дневниковые записи и воспоминания советской девушки, насильственно угнанной во время Второй мировой войны на принудительные работы в Германию
Издание второе, исправленное
Ростов-на-Дону
Альтаир
2018


ББК 94(47) У 47
У 47
Дневник, дневниковые записи и воспоминания советской девушки, насильственно угнанной во время Второй мировой войны на принудительные работы в Германию. Издание второе, исправленное / [автор-составитель Т. Е. Улановская]. - Ростов-на-Дону: ООО «Альтаир», 2018. - 244 с., илл.
Основной ценностью книги являются лагерный дневник и лагерные дневниковые записи, которые вела Антонина Емельяновна Улановская, находясь в лагерном заключении в фашистском плену.
ISBN 978-5-91951-495-4
© Улановская Т.Е., 2018 © Оформление «Альтаир», 2018


На память потомкам моих сестёр Тони и Лены, проведших около трёх лет своей жизни в гитлеровских лагерях и узнавших там почём фунт лиха. Дети, внуки и правнуки Тони и Лены, я обращаюсь к вам. Вы представители современного продвинутого и успешного поколения, которое освоило все блага сегодняшней цивилизации, научилось приспосабливать их под свои нужды. Чтение или даже просмотр предлагаемой вам в подарок книги может показаться скучным для вас занятием, а её авторы - наивными, примитивными и слишком простыми людьми, чтобы быть кому-либо интересными. Мой вам совет: переломите себя и отбросьте своё высокомерие. Попытайтесь осознать, что у этих людей не было возможности прийти в наш мир другими. Они родились и выросли в России с сохой, т. е. в той России, какой её принял Сталин, - отсталой, с безграмотным и нищим населением, уродливыми представлениями о добре и зле. Однако более поздняя Россия - с атомной бомбой и полётами человека в космос - создавалась с помощью именно их труда. Зарубите себе на носу, что ваше благополучие и обеспеченность - это результат не только лично вашей трудовой деятельности. В значительной мере они оплачены усилиями, страданиями и жертвами ваших предков и испытывать по отношению к ним чувство превосходства - значит заплатить им за добро чёрной неблагодарностью. Не забывайте фундаментальное правило общечеловеческой морали: от того, как вы сегодня обойдётесь с вашим вчера, будет зависеть ваше завтра. Думаю, что для вас было бы не лишним также поразмышлять над вопросами: какое наследство вы оставите своим потомкам, какие достижения России поставите себе в заслугу, при жизни вашего поколения Россия шагнула вперёд и вверх или назад и вниз?
Т.Е. Улановская
3


ПРЕДИСЛОВИЕ
Автором книги “Дневник, дневниковые записи и воспоминания советской девушки, насильственно угнанной во время Второй мировой войны на принудительные работы в Германию” была моя родная сестра Тоня (Антонина Емельяновна Улановская, 14.01.1927 - 14.06.1994). До войны она жила на Украине, в посёлке при железнодорожной станции Штеровка Луганской области, была отличницей в школе и страстно мечтала стать врачом. Вместо этого в начале октября 1942 года Тоня, которой тогда исполнилось 15 лет, и другая моя родная сестра Лена (Елена Емельяновна Улановская, 22.10.1925 - 22.04.2000) оказались узниками лагеря №23 при гигантском военном заводе города Weener в северо- западной части Германии. Как рабочие завода, который назывался по имени его хозяина фабрикой Klatte, они получили регистрационные номера: 8161 - Тоня, 8169 - Лена. Жили обе в бараках, территория расположения которых была огорожена в несколько рядов колючей проволокой и охранялась вооружёнными немцами с овчарками. Рядом протекала река Эмс и проходила железная дорога, соединявшая Германию с Голландией.
Дневник Тоня начала писать уже в товарном вагоне №51 поезда, который в течение 14 дней, начиная с 20 сентября 1942 года, вёз её вместе с сестрой и их земляками через Украину и Польшу в Германию. Последняя запись в дневнике предположительно сделана 10марта 1944 года и заканчивается словом “всё”. Оно обозначает, что бумага, привезённая из дома, закончилась и больше писать не на чем. В дневнике описаны: оккупация немцами станции Штеровка в августе 1942 года, обстоятельства включения Тони и сестры Лены в число угоняемых в Германию, сборы, прощание с родными и отъезд, долгая дорога с множеством пересадок в её конце, оформление германской “прописки ”, обустройство в бараке, знакомство с заводом и специфика работы на нём, лагерный быт, повседневные заботы и способы выживания узников в условиях сильного голода, их искалечивание заводскими машинами, характеры и поведение немецких надзирателей, систематические бомбёжки прилегающих к заводу и лагерю территорий, приведено множество подлинных имён, кличек и адресов. Из дневника мы узнаём, что ели, на чём спали, где мылись и стирали, как лечились, боролись с клопами, изыскивали средства для латания ветхой, расползающейся одежды, мёрзли, воровали еду и уголь, обманывали и дразнили надзирателей и стражу, дурачили заводских мастеров, умудрялись поиздеваться даже над хозяином - господином Klatte, пытались бастовать, занимались вредительством на заводе, чем развлекались, о чём плакали и мечтали, чему радовались жившие скученно узники лагеря и о многом другом. На многих страницах дневника речь идёт о немецком полицае по кличке “хроп- ко ” - глупом, но исполнительном человеке, всё время мотавшемся по лагерю с плёткой и лупцевавшем ослушников. Вместе с тем в его поступках иногда улавливаются и намёки на благородство. Например, когда лагерь готовился отметить национальный праздник - десятилетие действий Гитлера, -у “хропка ” возникло побуждение украсить стены двумя портретами - самого Гитлера и Сталина.
4


Одновременно с дневником Тоня вела альбомы, в которых записывала некоторые воспоминания и большое количество певшихся тогда песен и частушек, а также стихи, заговоры и молитвы. Устный лагерный фольклор в виде сочинений с незамысловатыми текстами был драгоценной отдушиной для людей, попавших в экстремальную обстановку немецкой неволи.
Вторую половину периода пребывания в Германии Тоня отразила крайне скупо и только пунктирно. Подробно ею описаны лишь единичные эпизоды. В основном же об отдельных происшествиях, сценах, фактах, мыслях, сказанных кем-либо словах, встретившихся людях она только упоминала (то в более, то в менее краткой форме и часто без точных дат) на отдельных клочках бумаги, случайно находимых обрывках газет. Об однажды найденном карандаше она написала: богом и людьми забытый карандаш лучше золота. Из этих памяток, дополненных воспоминаниями первых послевоенных лет, а также информацией, запечатлённой либо на фотографиях, либо в открытках и письмах военного времени, всё же складывается хотя бы в самых общих чертах представление о том, что происходило в дальнейшем. Появление в лагере (весной 1944 года?) власовцев; пригон в лагерь (тогда же?) 180 военнопленных, позже расстрелянных; героическая гибель Гриши из Макеевки, который не склонил головы перед врагами и, истекая кровью, до последней своей минуты плевал им в лицо; встреча с обитателем таинственного шалаша в окрестностях лагеря - Костей из Житомира, который бежал из концлагеря, скитался по Германии в поисках спасения и ел трупы людей, чтобы выжить. Эти изложенные несколькими словами или несколькими фразами события относятся к последним проведённым в лагере месяцам.
16 октября 1944 года судьба Тони круто изменилась. В этот день рассерженные и разозлённые немцы разлучали её с сестрой и в составе большой группы неблагонадёжных, подозрительных и провинившихся лагерников гнали в концлагерь города Leer. Тоня шла с несколькими немецкими монетами в кармане, которые дала ей сестра при расставании. В руках она несла школьный портфельчик с уложенными в него альбомами, письмами и открытками, а также самодельный котелок, когда-то изготовленный из подручных материалов на фабрике Klatte. Дневник и фотографии она спрятала за пазуху.
Работа на новом месте - грузчиком на льняной фабрике Коппетапп(а) города Leer - была физически очень тяжёлой, а обращение там с узниками -ужасающе жестоким. Их морили смертельным голодом, изуверски били, держали в грязи и непроветриваемых помещениях с вонючим воздухом, над ними проводили медицинские опыты; тех, кто ронял тюк при погрузке, прокалывали вилами. Тоня и её товарищи вскоре превратились в скелеты и не узнавали друг друга. В декабре 1944 года Тоню какое-то время возили на работу на Pudding-Fabrick, фабриканту которой её на какой-то срок проиграли в карты. В январе 1945 года за кражу угля ей назначили смертную казнь, избежать которую помог случай. Немного позже она совершила побег из концлагеря, но добровольно вернулась назад, уплатив штраф в 100 марок. Деньги выслала сестра, которая собрала их на фабрике Klatte.
7 февраля 1945 года Тоня, стоя у молотилки и кидая в неё тюки соломы, потеряла сознание и упала. Её оттащили в сторону. Там она была подобрана немкой Анной Маер и увезена в Голландию в Westraudenfeld. Работая в хозяйстве бауэра (семьи Маер, имевшей пятерых детей), Тоня два с половиной месяца спустя начала наедаться. До этого чувство сытости от еды не наступало.
27 апреля 1945 года - день освобождения Тони от немецкого рабства английскими и американскими войсками. После этого на северо-западе Германии ещё продолжались ожесточённые бои и воздушные бомбардировки авиацией антигитлеровской коалиции. Немцы всё ещё оказывали сопротивление, расставляли котлы с отравленной пищей с целью навредить противнику. Но для Тони уже началась дорога домой, оказавшаяся долгой, - через лагерь города Дельменхорст, в котором среди 34 тысяч народу она отыскала сестру
5


Лену, и госпиталь города Барт, в котором обеим пришлось задержаться. На последнем этапе пути сёстры ехали поездом, минуя Варшаву, от которой остались “одни камни ”, сожжённую и разрушенную Белоруссию и превращённый в груды железа и бетона донбасский город Макеевку. Первым человеком, встретившим сестёр на Родине после пересечения советской границы, был белорусский старик с серпом в руке, который, увидев едущих в поезде с запада людей, улыбнулся им и поклонился. Осенью 1945 года (27 октября?) сёстры наконец прыгнули из товарного вагона поезда на землю родной Штеровки.
Потребовались годы, прежде чем Тоня отошла от пережитых страданий, залечила физические и душевные травмы. Приходить в себя, как и перестраивать в соответствии с реальностью свои жизненные планы, ей пришлось в условиях послевоенной разрухи, нищеты, опять же голода и в статусе предателя Родины, в каковые попал всякий, кто во время войны вольно или невольно служил врагу. Понятие же Родины тогда было священным в отличие от теперешнего. Она не дожила ни до повышенной пенсии ветерана и инвалида войны, ни до компенсационных денежных выплат из Германии. Опыт пребывания на принудительных работах на чужбине оставил в сознании Тони гнетущий след, который не стёрся до конца жизни.
В 80-х годах Тоня собралась с духом и занялась делом, задуманным давно: попыталась на основании всех записей военных и первых послевоенных лет составить единое последовательное описание всего германского периода своей жизни. Начало лагерного дневника, который долго странствовал по тернистым дорогам войны, а потом содержался в неблагоприятной домашней обстановке, к тому моменту не сохранилось - истёрлось, истлело, порвалось, превратилось в крошку. Тоня скрупулёзно собирала и складывала мелкие клочочки истрепавшейся части дневника и, привлекая в помощники собственную память, восстановила её. Но всю работу в целом она не успела закончить и продолжила её, как могла, уже я. При этом мной был использован архив Тони, который сохранили её сыновья - Татаренко Анатолий Яковлевич и Николай Яковлевич.
Попавший в мои руки разрозненный материал (включавший и сохранившиеся 70 страниц подлинника дневника) я упорядочила, рассортировала, расположила в хронологической последовательности. Мной также немного поправлена орфография, уточнена пунктуация, придана структура всей рукописи, придуманы почти все заголовки и подзаголовки, приложены фотографии.
Занимаясь рукописью, я ставила перед собой задачу: ни крупицы не исказить и ни крупицы не потерять из написанного Тоней.
Книга, издаваемая на основе подготовленной рукописи, рассчитана на чтение потомками нашей семьи, которые должны знать, как жили их предки. Возможно, отдельные страницы книги представят интерес для историков.
Главные герои книги - украинцы и немцы, многие её страницы посвящены русским, голландцам и полякам; иногда упоминаются белорусы, евреи, бельгийцы, румыны, итальянцы, французы, англичане, американцы, сербы и люди других национальностей.
Автор текста (частей I и II) - А.Е. Улановская. Предисловие и послесловие, а также примечания, пояснения и дополнения к тексту, выделенные курсивам, написаны мной - Т.Е. Улановской.
6


Охватывает интервал времени от предвоенных лет до 10 марта 1944 года включительно. Представляет собой лагерный дневник, дополненный воспоминаниями и лагерным фольклором. Последний изначально записывался в альбомы, которые составлялись в Германии, но отдельно от дневника. Воспоминания были записаны (в дневнике, альбомах и на отдельных листочках бумаги) частично в Германии, а частично дома, в Советском Союзе, в первые послевоенные годы.
Меш тринадцятий минало,
Я пас ягнята за селом.
Чи то так сонечко аяло,
Чи так меш чогось було?
Т. Г. Шевченко
* * *
Пишу только то, что видела, фамилии и имена настоящие. Выдуманного ничего здесь нет. Это дневник и воспоминания.
* * *
1.1. 	Моя Штеровка.
Кончалось лето 1942 года. Осени ещё не было видно. Голубое и тёплое небо, кое-где тучки белые. Тихо на нашей станции Штеровка и пусто. Всё попряталось. Не слышно лая собак, людского говора. Мы ничейные. Наши отступили, немцы ещё не пришли. Жутко становилось на душе: где-то совсем рядом была война. Тишину раздирали падающие со смертельным свистом бомбы и снаряды.
Высоко в небе показался самолёт. Будто бы игрушка. Слышу рёв и гул. Уже их два. Они стреляют друг в друга. Прошли считанные секунды, один миг, только успеваю заметить, что один самолёт размером побольше. “Один наш, другой фашистский”, - говорит мой брат Витя, который сидел на дереве. Мама тащила его за ноги. “Злазь, кажу! Отшибуть голову”.
Хорошо видно огонь и дым. “Лётчик идёт на таран”, - сказал Витя. “Это наш “ястребок” или “чайка”. Ура!!! Наша взяла!” - кричит он, сползая вниз с вишни. Самолёт летел вниз, пуская тучу серого дыма...
Приближение фронта чувствовалось ещё с весны 1942 года. Всё чаще падали бомбы. Мы учились. Когда началась война в 1941 году, мне было 14 лет, брату Виктору 13, сестре Лене шёл 16-й, младшей сестрёнке Тамаре было два годика. В школе перекосились рамы окон, без конца вылетали стёкла. Двери плотно не закрывались. Школа работала. Немецкий язык нам преподавал пожилой учитель с огромным животом. “Учите, дети, немецкий язык, он когда-нибудь вам пригодится”. Но немецкий язык нам плохо давался. “Guten Tag. Es lebe Genosse Stalin”. Вскоре учитель умер от водянки. Шёл мелкий дождик, когда его хоронили. Шли за гробом с чёрными зонтами. Слова его остались в памяти.
7


Отец наш работал сначала кочегаром, затем машинистом паровоза, возил в товарных вагонах уголь. Их бригаду знали все - маленький паровозик “кукушку” под номером 3936. В просторечии произносили так: “Тридцать девять тридцать шесть - Мацегора ку-ку-ку”. Мацегора - это напарник отца. В чёрном из жести сундучке отец нам приносил хлеб от зайчика. Вечерами он рисовал нам чайнички, чашечки. Пел нам: “Петя, петя, петушок, золотой гребешок. Что ты рано устаешь?...”
Бомбы падали, образовывались глубокие воронки. Все боялись. Напротив нашего дома, через улицу, соседи вырыли траншею посреди огорода, замаскировали. Я смотрю - разнесло ихнюю траншею. Валяются рваные ватные одеяла. Кто жив, кто мёртв - неизвестно.
Отец продолжал работать. Фронт подходил всё ближе и ближе. В нашем доме во всех комнатах находились наши бойцы. Одни уезжали на фронт, другие прибывали. Мама с отцом как могли им помогали. Отец чинил им обувь. Мама стирала, штопала, пекла пышки, заваривала чай. Пели песни при свете керосиновых ламп, которые были в каждой комнате, а их было - четыре комнаты, пятая кухня, или играли в карты.
Я стояла у двери или плиты и слушала разговоры бойцов. Какие они все молодые и красивые!
“Лучше нашего Крыма нет, - говорил один из них. - Я грек”. “Юра, что там хорошего в твоём Крыму? Небось, одни камни. Вот я из Сибири”, - говорил Станислав. “Как так? Да ведь Крым это золотое дно. У нас и поля, и леса, горы и море. Грецкий орех, виноград, яблоки. Ты понимаешь, что такое яблоко сары-синап? Нет? А какие грибы у нас в лесах и на полянах! Ты белый гриб видел? А ты рюмочки ел? Ты видел наши мелководные реки, которые проходят через сёла и вблизи гор? Слышал как куёт кукушка, летают низко по-над водой ласточки? А птицу дрофу, разноцветную, огромную, видел?” “Ты лучше послушай за Сибирь”, - не унимался Станислав.
Днём приносили патефон или баян. Бойцов собиралось много, негде было пройти. Я наблюдала, что по несколько раз проигрывали одну и ту же пластинку: “Что ж ты опустила глаза? Или я неправду сказал?” Другая песня “В парке Чаир” наполняла воздух нашего дома сказочной весенней мелодией. Бойцы молчали. Кто они? Любили ли девушек? Оставили ли жён, детей, родных? Но было ясно одно: им хотелось, чтобы цвели розы “тысяч кустов”, как в парке Чаир. Сидит боец на стуле, растягивает баян, переставив вновь иглу патефона, и поёт: “В парке Чаир голубеют фиалки. В парке Чаир - сотни тысяч кустов”. “Я живу сейчас у Долгоненковых”, - сказал он.
В поисках колосьев или початков кукурузы мы, дети, часто бродили по пустым полям. “Мам, мы пойдём на поле в сторону Ивановской больницы”. “1дпъ, тшьки не довго”. Лена взяла два мешка в подмышку. Витя и я побежали вслед за ней, напрямик, мимо дома Долгоненковых. Село Ивановку с дороги видно, как на ладони. Оно от нас в 2 км, на холме, а вокруг овраги. Хорошо видно Ивановскую больницу. Их много зданий больницы. Все они утопают в зелени высоких фруктовых и лиственных деревьев. Больница будто бы отделилась от местечка Ивановка и стоит как “Таинственный остров” слева от дороги. По правую сторону от дороги за пустырём располагаются деревенские избы. Они все в зелени. Сереют соломенные крыши, рядом находятся хатки с разноцветными крышами из жести. Почти посредине села стоит церковь, высокая, огромная, белая, с зелёными куполами, кажется богатым храмом. Она стоит неподвижно, гордо. А на самом деле внутри неё пусто, лишь ветер воет зловеще. Говорят, что ночью страшно ходить мимо церкви. Немного дальше виднеется двухэтажный беленький домик. Это десятилетка. Немного выше на холме - партком, исполком, семилетка, мельница, пекарня. И ещё много, много домов. Все они мне знакомы. За десятилеткой виднеется овраг, который огибает Ивановку полукругом. Чтобы попасть со станции Штеровка, где мы живём, в Ивановку, надо перейти через большой мост. Внизу под мостом в овраге весело журчит ручеёк. По обе стороны от него - высокая трава.
8


кустарники. Вот растут вербы, дубы, клёны, а вот на дне оврага криничка. Вода в ней близко, прозрачная. Говорят: “холодная и мокрая”. На дне видна монета. По правую сторону от кринички маленький мостик. Идти по нему надо осторожно, он полуразрушенный, можно упасть в воду ручья. Вот уж за мостиком начинается “круча”. Внизу много камня. Здесь рвут камни динамитом. По камню растут колючие кустарники: глёд, шиповник, тёрн и другие. Пока взберёшься на “кручу” уморишься. Сядешь, отдохнёшь. Смотришь: перед тобою внизу Ивановка. Видно, как расположены улицы, идут торопливо женщины... Отсюда видно и станцию Штеровку. Она тянется по горизонту на целых три километра. Вся в зелени. Высятся резервуар, двухэтажная станция, трубы депо.
Было не очень жарко. Небо было не чистое, всё покрытое тучками. Мы бежим по низенькой затоптанной полусухой траве. Вот и кукурузное поле. Оно находится на склоне оврага ниже Ивановской больницы. Стояли поникшие, поломанные стебли кукурузы. Мы старались найти хотя бы несколько початков. “Вот мама пышек нажарит”, - говорит Витя, заранее радуясь, как он будет молоть подсушенное зерно на ручной мельнице, сделанной отцом. Сделанной очень просто. Основными её частями являлись лавка или узкий, длиной 1 м, табурет, воронка на ней, куда засыпалось зерно, ручка, которой очень тяжело крутить. Мука сыпалась очень медленно в миску или кастрюльку.
Вдруг мы увидели высоко в голубом небе серо-чёрного бомбардировщика. Он сделал круг над нашей станцией, скрывался в белом облаке и выныривал из него. С самолёта стали выпадать бомбы, как если бы с ведра кто-то сыпал картофель. Падая, бомбы шли под углом, увеличивались, удлинялись. Ужасно свистели. И-и-и жах! Мы лежали в междурядьях кукурузы, перепуганные до смерти. Самолёт кружится над кукурузным полем. Раздались сильные взрывы - один за другим. Когда рассеивался дым, мы глазами искали наш дом с голубятней на крыше. “Наш дом целый”.
Не помня себя, мы бежали домой. На краю наших огородов, в переулочке я заметила, что не хватает одного дома. Совершенно было пустое место и яма. У обочины дороги, вдоль огородов, загороженных колючей проволокой, мы увидели что-то... Нельзя поверить своим глазам... Измазанная грязью вместе с бедром человеческая нога. И совсем рядом человеческая по локоть рука. Она посинела. Пальцы были синие, растопыренные, с посиневшими ногтями. Рука лежала на листьях дикой ромашки, которая давно уже отцвела, а рядом был кустик дикого цикория.
У меня в середине что-то начало дрожать. Сделалось холодно. Зубы стучали. Прибежав во двор своего дома, мы увидели заплаканную мать. Дом перекосился, стёкол не было в рамах. Позже я узнала, что убило двоих. Бабушку одну разорвало вместе с домом, находившимся рядом с домом Долгоненковых. И убило бойца, который жил у Долгоненковых. Он вышел как раз из дома... Гвозди повылетали из досок крыльца и Наде Долгоненковой, нашей подружке, в ноги и спину угодили. Рае Грин, моей подруге, с которой я училась в одном классе, отбило мясо от кости на ноге. Жаль мне, очень жаль того бойца. Осколок попал ему в голову и он рухнул на землю.
С тех пор не стал у нас играть баян и патефон. Уже больше не слышала я двух последних песен.
Я начинаю понимать, что такое жизнь и смерть. Легко можно лишиться жизни. Ночами я думала про неизвестного мне бойца. Вот она какая война.
Быстро бойцы уезжали на фронт. К нам поселился штаб. Шли тяжёлые дни, часы, минуты, секунды. Что будет дальше? Хотя бы скорее окончилась война, хотя бы не пришли немцы!
Я ходила в 8-й класс, Лена в 9-й, Виктор в 6-й. Томочка, наша сестрёнка, была совсем маленькая. Мы все любили её. Приходя из школы, мы дрались за неё. Нам мама установила график. Мы с радостью брались за дела: кому мыть пол, кому идти в магазин или нян¬


чить Томочку. Ещё в 1939 году, когда родилась Томочка, Витя говорил: “Томочка пойдёт в 1-й класс, я буду уже в 10-м, Тоня будет на Н-м курсе мединститута, Лена на III-м, Рая в 8-м классе”. (Рая родилась в 1930 году). Мама радовалась: “Как хорошо будет. Рая - учительница, Тоня - врач, ты, Витя, - лётчиком или моряком, капитаном корабля. А кто же будет зубным врачом? У меня ведь зубы портятся”. Мы долго спорили, выбирали профессии...
Сегодня что-то много наших бойцов во дворе. В руках у них топоры. Они рубили у нас во дворе чайную розу, терновки, вишни. Я стою около калитки с портфелем. Что я вижу! Моя мама, которая была активисткой, садила в конце нашей улицы сад-парк, была тоже заодно с ними. Мама вместе с ними тащила деревянную изгородь, пилила сливу Викторию, плоды которой большие, светло-фиолетовые, черешню, которая давала жёлтые, прозрачные плоды. Мама с отцом трусились над каждым плодом, оберегая их от нас и скворцов. А теперь рубят!
На уроках я уже ничего не понимала, механически записывала задание в дневник. Прийдя однажды со школы домой, я увидела, что и “калированный” абрикос тоже спилен. Вокруг кипела работа. Копали ямы, привозили на машинах и разгружали кирпичи, строили в ямах печи (пять или шесть). Натягивали палатки, сгружали мешки с мукой и заносили в палатки. Во дворе, если это ещё можно было назвать двором, поставили часовых, которые менялись. Днём и ночью они находились на посту.
И вот я стою в одной из пустых теперь комнат. Из окон видно: прибыла железнодорожная часть и конница. У нас поместился ПАХ, а вернее хлебопекарня. Две комнаты и веранду с парадным крыльцом занимали ПАХовцы. Нам оставались ещё две комнаты и кухня с отдельным выходом через маленький коридорчик во двор. Места всем хватило.
Цветы, которые я садила под окнами, все затоптали. Были прижатыми к земле астры, майоры, гвоздики. Я стояла около окна и ревела. В комнатах было пусто и тихо. Жаль мне чайную розу, жаль моих петушков.
Около нашего дома находится колодезь и по-над домом растёт ряд высоких раскидистых белых украинских тополей. Говорят, что здесь очень удобно, - есть вода и маскировка.
В комнатах сеяли муку, месили тесто. Сформированные буханочки подавались на досках из окон дома в печь. Хлеб пекли быстро, днём и ночью. Пустые грузовики подходили и увозили горячий пахучий хлеб. Нас часовые знали и пропускали в дом. Когда не было керосина, лампы не зажигали. Горел фитилёк на масле. Когда не было масла, дрова подкла- дывали всё время в плиту, которая давала свет. Хлеб пекли круглосуточно. Хлеб был нужен фронту.
В школу я пошла в 1933 г., когда мне было шесть лет. Был голод. Играясь под кроватью с пуговицами, пустыми деревянными каточками от ниток, баночками из-под крема “метаморфозы”, стеклянными пузырьками, я заметила, что Лену, старшую сестру, собирают в школу в 1-й класс. Я тоже решила идти в школу. Надоела мне детская площадка, куда нас водила мама. Там был один лишь песок, в котором мы ковырялись целыми днями. Да ещё были красивые тарелки с грушами во время обеда.
1-го сентября 1933 года я вскочила рано с постели, натаскивала на себя платье, повязывала платочек-косыночку. “Ти куди?” - закричала мама. “В школу”. “Одурша дитина”. Я плакала, выбежав из дому, шла следом. Мама меня отвела назад домой. На следующий день я заблудилась, но продолжала ходить. Один раз, собираясь в школу, я с вечера обула ботинки. Ночью мама заставила меня их снять. Наконец мама меня повела за руку в школу. “Делайте, что хотите, посадите её за парту, посидит - посидит, надоест, сама бросит”. “А ты сиди, - говорила она. - Не шевелись. И слушай учительницу Нину Григорьевну”. Меня зачислили в 0 (нулевой) класс, Лену в 1-й. “Она у нас лучшая ученица, теперь мы её не отпустим”, — говорили немного позже учителя.
10


Учились мы на украинском языке. Изучали также русский и немецкий. Книги носили в сумочках, сшитых из тёмной хлопчатобумажной ткани, чернильницу - в маленькой вязанной сумочке с длинным шнурком. Вспоминаю, как я иду в школу и размахиваю шнурком, а чернильница ходит вокруг меня. Я так увлеклась, что потеряла дорогой сумку с тетрадями и книгами. Однажды в раздевалке хотела снять пальто, но на мне не оказалось платья, была ночная сорочка с бретельками. Я тогда сидела за партой в пальто. Я ещё мало что соображала.
Волос горит? “Дай мне твой гребень на минуту”, - сказала я маме. Вырвав волосок у себя в голове, я положила его на гребень, зажгла спичку. Уронив горящий факел на пол, я полезла под кровать его искать. “Неси гребешок”, - слышу шаги матери, которая придерживает затылок рукой. “Сейчас”, - отвечаю. Ищу, а гребня нет. Я помню, как была совсем маленькой и держалась за подол юбки мамы. Мы шли в Ивановку, на руках она несла Витю. Я плакала и жаловалась, что у меня болят ноги. “Доченька, посмотри, горит ли печка?” Я подхожу к плите, касаюсь её подбородком и обжигаюсь. Мне четыре года.
Я много читала. Все ночи напролёт читала всё подряд, что было в нашей штеровской библиотеке. Если не было света, я лежала и мечтала, парила в разных приключениях, мысленно общалась с литературными героями, придумывала для них разные истории. Очень любила сказки. Слушать и читать. Донимала отца, просила рассказать сказку.
1938 год. Все шёпотом говорили у колодца: “Посадили Вахлая1, он вредитель или шпион”. “Неужели шпион? Он пьяница, нализался и тогда, когда все слушали доклад Калинина из репродуктора2”. Народу в тот раз собралось много. А он, как свинья, подошёл к репродуктору и говорит: “Шо ти там брешеш?” Вот и всё его вредительство. Ночью за ним пришли и его увели. Осталась у него жена и дети. Сын Борис и дочь Лида, с которыми мы вместе учились. А сам Вахлай - как в воду канул.
1940 год. У нас горе - умерла наша сестрёнка Рая в возрасте десяти лет от дизентерии. Не было от неё лекарства. Вскоре заболела Лена и не очень тяжело Витя. Мама моталась. Их не отдала в больницу, как Раю, а лечила сама. Очень помогли травы: тысячелистник или попросту деревш. А также рисовый отвар. У гроба Раи сфотографировались - вся наша семья и родственники (есть фото). Мама хоронила второго ребёнка. Первой хоронила девочку Верочку рождения 1924 года, которая ещё не ходила, только ползала и опрокинула на себя вскипевший чайник. Отец не донёс её до больницы. Дорогой она скончалась. Верочка была черноглазая, кучерявая.
В 1940 году у нас на огороде осенью зацвела вишня. Лепестки были словно из воска. Белые с синевой. Венчики из пяти лепестков смотрели прямо: вот, мол, полюбуйтесь, мы цветём. Цветки сидели на длинных цветоножках, были собраны по 2 - 3 - 4 в зонтиковидные соцветия. Некоторые поникли, сплюснулись и смотрели вниз: “Ну что ж, мы извиняемся”. Бабы судачили у колодца: “Это не к добру”. Ещё мама говорила, что в зале на комоде перед войной сама по себе лопнула ваза для цветов. А в 1941 году ей приснился сон: она видела у себя на горле дырку. Всё это тоже предвещало беду.
Фронт приближался. Мост, разъединявший Ивановку и Штеровку, взорван. Рвут пути, жгут скирды, горит хлеб, гонят скот, ревут коровы, блекочут овцы. Когда враг стал подходить, всё уничтожали, чтобы ему ничего не досталось. Что можно - грузили и увозили.
1 Пересказ этой истории я слышала в Штеровке многократно. Но о ком шла речь? О Вахлае или о другом человеке по фамилии Лягуша? Я не исключаю, что о Лягуше, а фамилия Вахлая названа здесь ошибочно (?). Дома Лягуши и Вахлая находшисъ рядом. Я помню их жён - Вахлайку (добропорядочную женщину, с тонкими чертами лица, умелую, даже искусную, хозяйку, имевшую пониженный слух, но державшуюся с достоинством) и Лягушиху, (простоватую, с грубоватым лицом).
2 Громкоговоритель был установлен на улице около клуба.
11


Люди с немецкой слободы, которая была в Штеровке за железной дорогой, нам сказали, чтобы мы шли получать зерно - пшеницу, так как мы там работали целый сезон - вся наша семья. Скирдовали снопы, веяли пшеницу. Но получать и принимать урожай в государстве было некому и некогда. Пшеницу и другое зерно народ не дал сжечь. Все бросились на элеватор (или склад?), который находился у железнодорожных путей. Его не успели вывезти. И весь люд носил пшеницу мешками домой. Больные и здоровые тащили зерно день и ночь. Мы тоже ходили всей семьёй и носили всё подряд - ячмень, овёс, просо. И вот едет наша конница: “У вас есть зерно? Именем советской власти...”. Мама говорит: “Лезьте на чердак и забирайте”. Наступила мёртвая тишина. Зерно у нас забрали.
Незадолго до этого отец отправился в эвакуацию. Он прибежал домой и сказал: “Ма- руся, собирайся с детьми, будем эвакуироваться”. Мама заголосила, показывая на нас: “Куда я с детворой?” Мама в спешке собирала ему узелок, бельё на перемену, пышки.
На душе становилось всё тревожнее. Один раз Витя рассказал маме, что видел в общественном саду, как кого-то закопали, при этом плохо присыпали землёй, выглядывали ноги. Рядом стояла ранняя яблоня. Он заметил яблоко, сорвал и съел. Мама его ругала. Говорила, что это добром не кончится. Не надо туда ходить и там околачиваться.
Был август 1942 года. Итак, повторяюсь, мы ничейные. Не шептались взрослые у колодца. Магазина уже не было. Вывезли или растащили? На дороге к магазину я нашла маленькую, костяную брошечку. Видно, ночью уронили.
В Ивановке кипел бой пять дней и ночей, рвались снаряды, не стихал пулемётный огонь. Стук русского пулемёта отличался от лая немецкого, напоминающего скрип трамвайных тормозов. Расходовалось огромное количество боеприпасов. Были видны танки и грузовики, винтовки со стволами.
Мы сидели в подвале. Были “голодные и холодные”. Особенно было жаль смотреть на маленькую Томочку, которая ничего не понимала и просила куклу. В подвале было темно, сыро и холодно. Мама изредка выходила по ступенькам из подвала, за ней шёл Витя, как мужчина. “Вылазьте, - сказал он. - На дворе солнце”.
Мы стояли во дворе около парадного крыльца. Бежит мама от калитки к нам. “Румыны!” - закричала она. Мы выбежали со двора. По улице ехали мотоциклисты в касках с перьями. Мы все дрожали, забежали во двор, подпёрли калитку камнями. Я бегала по двору, не зная, что делать. “Вот она война, сейчас обыск, расстрел”. Я побежала в погреб, достала свои альбомы с песнями, стихами, рисунками и вырезками. Что с ними делать? Открылась калитка, камни разлетелись. Я увидела сапог, наступивший на куклу, которую мы сшили своей маленькой сестрёнке и которую Тамара уронила в суматохе у калитки. Я стояла около плиты летней кухни. Горели и трескали дрова. На плите стояла всеми позабытая кастрюля с вскипевшей водой. Я прижимала к себе огромную пачку альбомов и смотрела на куклу. Сапог не растоптал куклы. Она вновь выпрямилась, улыбаясь размалёванной цветными карандашами рожицей, будто живая, только вымазанная. На первой странице одного из альбомов я читаю: “Меш тринадцятий минало”. Широкими шагами немцы-солдаты идут к нам. Весь пакет альбомов я сунула в горящий огонь. Лена мне помогала проталкивать туда всё. Вот осталась только кучка красного, выстроенного в какой-то сказочный холмик, пепла.
Маленькая Тамара стояла около матери, держась её подола. Лена, Виктор и я подбежали тоже к маме. Вся защита в ней. Немец дулом автомата потрогал нос Тамары. Тамара молчала, только ручки нервно дёргались и чуть перекосился ротик, но она не заплакала. Немцы подбежали к погребу. “Партизан! Шнель!” - кричали они. Как хорошо, что отец уехал, отступил с паровозами и нагружёнными вагонами, а то бы его сейчас расстреляли.
Немцы, а их было двое, бегали то к погребу, то в сарай, разгоняя кур и крича: “Партизан, партизан!” Один из них начал доставать с гнёзд яйца, тут же бил их об гнездо и пил,
12


вытираясь рукавом. Второй побежал в дом, ворвался в кухню. “Мило, мило ховай, - кричала мама. - Бо знову буде як у 18-му рощ!” Рука немца полезла в шкаф, потом она стала шарить по углам кухонного стола. Оттуда немец достал два куска хозяйственного мыла. Взгляд его - “хищная птица”. Будто он сроду не видел ничего лучшего, чем кусок русского мыла. Он подскочил и диким голосом заорал: “Мило, мило русь!” “Тисячу кшометрпв перся за куском мила! Ч1м же я буду спрати?” - бурчала мама и хотела отнять мыло, но он оттолкнул её. “Тысяча - это много или мало?” - подумала я и представила, как будет он (немец) посылать посылку своей матери с русским мылом. Затем немец наставил ружьё на кур. И вот уже осталась только одна квочка с махонькими, пушистыми цыплятами. Немец наставил автомат на квочку. Мама показывала руками, что, мол, детки будут плакать. “Никс!” - закричал он и начал топтать цыплят ногами. Три дня от роду, цыплята не могли себя защитить и ложились раздавленными друг за дружкой. Два цыплёнка выскочили из под его ног и ринулись в щель калитки, которая вела на огород. Убитая квочка перестала дрыгать ногами, лежала на спине. Сделалась ещё пышнее и величавей. Немец схватил квочку за ноги и они оба ушли. “Да разве квочек едят?”
Пришли другие немцы. Нас выгнали из дома, сказали, чтобы мы не заходили в дом. Мы жили в подвале.
Втащили во двор походную кухню, живых поросят, бычка. Поросят привязали за одну ногу верёвочкой к дереву. Они продолжали хрюкать и пофыркивать. На них была длинная ворсина, кожа не переливалась холодцом, а была опущенной. Поросята были тощие, носами рыли землю. Мясо разделывали во дворе. Варили не по-нашему. Кости жарили, а из мяса варили “suppe”. Кости грызли, заедая кашей. Хлеба у них не было на обед.
Мы сидели в подвале. Через трубу-отдушину подвала мы слышали крик молодой женщины Дроздовской (соседки, жившей через один дом), которую немцы насиловали. Потом я наблюдала, как у колодца собрались женщины и обсуждали это. “Ты говоришь, что её раком?” “Да, стояла очередь”. “А она не заразилась?” “Она говорит, что они чуть-чуть”. “Ну а она?” “Она шла по улице, обвила рукой вокруг себя и пальцем показывала в пространство. Говорила, что когда придёт Алёша, пусть полюбуется. Будет знать, как бросать жену! И она опустила платок цветастый с головы на плечи и пошагала”. Она невестка Дроздовских. Как её звать? Лена, возможно, помнит.
Перед приходом немцев мама закапывала кувшины с жиром-смальцем. “Кто останется жив, пусть откопает”. Вечером мы пробирались в эти места, где должны были быть закопанные кувшины, но их там не было. Не оказалось кувшина и в подвале. “Тоня, покажи, где я закапывала кувшин?” “Здесь”, - говорю я маме. Разобрали кирпичи, но кувшина не было. Что за колдовство?
Прошло около месяца. Как ни горько, а жить надо было. Приходили к колодцу по воду, ходили по огородам, по полям. Искали, чем прокормиться. Приходили чужие люди с других сёл, предлагали одежду и разные вещи на обмен за продукты.
Солдаты что-то кричат, забегали по двору, показывая на меня и Лену. Один солдат подошёл ко мне и Лене и дулом автомата хотел нас повернуть со двора. Между нами и немцами встала наша мать. Мы с Леной бросились бежать в дом. Мы в спальне. Солдат не отставал. Мы забились в угол за этажеркой, на которой ещё оставалось несколько учебников. Немецкий солдат кричал: “Доброволец Дойчлянд!” Я ничего не понимаю, чувствую что-то недоброе. Пришёл староста Коваленко с нашим русским полицаем Н. Нам объяснили, что мы должны ехать в Германию. Нашу мать нельзя было узнать. 44-летняя она выглядела старше. Тёмная коса распалась, в голубых глазах сверкал огонь львиный. Лицо то белело, то краснело. Я только сейчас замечаю, что у неё брови и веки тёмные. Она кричала на немца, широко расставив руки: “Гад!! Не вщдам! 1ш ти який, чого захоДв. Що скажет собаки прийшли сюди, розпоряджаются!” Она рванула у него автомат, повалила немца на пол, размахнулась
13


автоматом. Сейчас убьёт, думаю. Немец, на четвереньках, дёрнул автомат. Мама прижала его голову ногами, а руками шлёпала его по заду (заднице). Прибежали в спальню ещё трое немцев. Нас вытолкали вместе с мамой из спальни. Из дома не выгнали.
“От гадша!” - кричала наша мать, показывая в окно. Я посмотрела в окно и увидела, как наш русский полицай Н. нёс через улицу жёлтую перину с одеялом и подушками, сгибаясь в три погибели, еле переступая под тяжёлой ношей. Перина была похожа на нашу. Я посмотрела на кровать - кровать стояла голая. Староста Коваленко объяснил: и не вздумайте гнаться. Спалят дом и всех оставшихся расстреляют.
Проходим комиссию. Не знали мы, как вести себя и что говорить комиссии. Мои подруги и троюродные сёстры Нюся и Валя Щебетовские оказались больными, глухими и бог знает какими припадочными. Нам мать не догадалась сказать и нас научить. Мы с Леной должны были ехать в Германию. Утром следующего дня нам надо было пешком идти 14 километров в город Красный Луч на митинг. Долгой, очень долгой была дорога. Хотелось пить. Шли многие. Вот показались домики. Значит подходим к городу. Идут нам навстречу девушки и парни и говорят: “Вертайтесь. Всё кончилось. Через три дня за нами прибудет состав вагонов”. Здесь, в Красном Луче, мы зашли в “Фото”. Сфотографировались на память. Есть фото - мы с Леной по отдельности и вдвоём.
Дома я посмотрела на вазу, которая треснула. Зелёная, стеклянная ваза, в которой были сухие бессмертники, действительно треснула сверху донизу. Я поставила вазу на место, поправила сухие фиолетовые цветы с серыми длинными тонкими стебельками. Почему эти цветы называют бессмертниками? Потрогала цветы - они будто бы из бумаги, не осыпающиеся. Лепесточков было по двенадцать, таких узеньких и неодинаковых, похожих на колокольчики. Раньше я их не замечала.
Надо сбегать ещё к ставкам, где мы купались летними днями. Их два - старая и новая водокачки. Они находятся близко одна от другой. Старая водокачка - это пруд, вдоль берегов заросший камышом. По нему плавают утки и гуси. Водокачка новая больше размером. Это продолжение оврага, отделяющего Штеровку от Ивановки, который перегорожен плотиной. Полукругом по берегам водокачки растёт небольшой лес. У того её края, где находится плотина, леса нет. Вода в водокачке чистая-чистая. Я побежала мимо сада-парка по дороге с 1 км. Не доходя до пруда, увидела поле со стеблями кукурузы. В ней шёл солдат- немец. Дома во дворе я слышала, что немцы кричат иногда слово “сакрамент”. Я возьми да и скажи этому немцу в кукурузе: “Сакрамент”. Его лицо покраснело. И он ринулся на меня. Я отскочила и побежала назад в посёлок. Пробежала метров 100, оглянулась: он продолжал бежать за мной по кукурузе. Я очень испугалась. Возможно, это слово ругня. Затем он выскочил на дорогу. Я бегу, дух захватывает. Уже сил-мочи нет. Показался сад-парк. Я в сад, между кустов сирени, жасмина. Здесь он уже не мог меня найти. Я понеслась домой. Так я распрощалась со своими водокачками.
Вечером мы, вся семья, собрались в подвале. Немцы сидели во дворе с автоматами.
Пришла моя подруга Рая Грин, поздоровалась и протягивает мне открыточку. “Зачем?” - спрашиваю я. “На память”. Мне никто раньше не дарил открытки. Я посмотрела на открытку. На ней были изображены мужчины и женщины. На обороте надписи не было. Смотрю на Раю - она плачет. “Ты чего?” “Тоня, наша семья уезжает, мы все едем”. “Куда? Зачем?” “Я сама не знаю, куда. Я пришла попрощаться. Возможно, больше не увидимся. Я еврейка”.
Проклиная Гитлера, немцев, вспоминая 1918 год, мама металась с угла в угол, собирала нас в Германию. Она голосила. Был чистый ад. “Идите, дети, в Ивановку, - говорила она. - Пусть бабушка вас благословит. Идите оврагом, моста нет. Я с полицаями договорилась. Туда и обратно”. “Прямо сейчас идти?” - спрашиваю. “Пойдёте завтра утром, а сейчас надо собраться”. Мы ходили друг за дружкой, брали в руки вещи, складывали на кучу.
14


“Что мы будем делать в Германии? Что брать с собой?” “Самое главное, - слышу голос мамы, - берите ручки, карандаши, тетради, чернило. Это всегда пригодится. И, чтобы не замёрзли, вот два рядна”. Это одеяла, связанные крючком из разноцветных мотузков или лоскутков. “Берите одеяло байковое, ботинки, свитера два. Пальто можно брать осенние. Думаю, что до зимы вернётесь домой”.
Впервые мне купили портфель, когда я была в 8-м классе. Небольшого размера, чёрного цвета, он был вместителен. В него я вложила все письменные принадлежности. Мыло, зубные щётки, зубной порошок, полотенца, швейные иглы, нитки разных сортов - всё было уложено.
Пришла моя подруга Женя Соловей. Симпатичная, с чёрными глазами, чёрным волосом, тонкими бровями, розовыми тонкими губами, она поддавала мне духу. Говорила, что очень я бледная.
“Помнишь, как мы готовились к экзамену по русскому языку?” “Как же не помнить?” Я вспомнила, как Женя принесла тетрадь и дала мне прочесть. Она ходила на подготовительные уроки и то, что учитель диктовал, записывала. Этот текст, чуть изменённый, мы нашли в “хрестоматии”. Мы были в комнатах дома, где жила Женя. Мать её нам никогда не мешала, наоборот, угощала. Давала нам деревянные ложки, по куску хлеба и мы ели вкусную шурпу. В зале в углу висела большая икона. Вокруг неё - вышитые рушники. Женя принесла табурет, стала на него, чтобы дотронуться до иконы, и произнесла: “Господи, отче наш, и пресвятая дева - богородица! Помоги нам сдать экзамен, сделай, чтобы нам диктовали этот отрывок... Тоня! Ты кланяйся, кланяйся...”. Мы стояли на коленках и кланялись до самого пола...
Пришли троюродные сёстры Щебетовские - Нюся, Валя и Лида. Пришла двоюродная сестра Нина Мезеря... И многие девчата, жители нашего посёлка.
Немцы занимались своими делами. Торопясь, всё бегом и с криками. Вот мимо нашего дома забегали немцы. В начале улицы показалась колонна наших пленных бойцов. Шли они, опустив головы. В запылённых, защитного цвета пилотках и гимнастёрках, обгоревшие, некоторые босые. Дорога была пыльная, ноги проваливались в пыль. Одежда была рваной. Они держались друг за дружку. Которые не могли идти - их почти несли товарищи. Немцы кричали: “Шнель! Шнель!” Женщины и дети подбегали к ним. Давали хлеб, пышки, узелки с харчами. Немцы отнимали еду и топтали её ногами. Били бедных наших солдат.
Я стою у колодца, смотрю в лица проходящих. Возможно, будут знакомые или родственники. Лица их выточенные из мрамора, брови сдвинуты, волосы блестят. Один боец сравнялся со мной и крикнул, показывая на наш дом: “Глядите, ведь это наш ПАХ!” Его ударил немец. Кровь потекла по его лицу, а он всё шевелил губами и показывал на нас. “Узнал!” - кричу я. Прошла колонна. Осталась измятая пыль дороги. Вечерело. Всё было серое. Серое небо, серые тучи, серые листья на деревьях, серая выгоревшая трава, серые лица. Наступила осень. В душе грусть и пустота.
Утром следующего дня я, Лена и Виктор идём в село Ивановку. Тамару у нас мама отняла.
Шли по оврагу. Слышно было шелест травы да иногда птица взлетит из-под ног или с ближнего кустарника. Лето прошло. Осень не торопилась, особенно здесь на дне оврага. Начинались капустники. Вот уж внизу, на самом дне оврага, бабушкин капустник! Посреди него стоит единственное грушевое дерево. Каждый год оно давало огромные вкусные плоды!!! А вокруг вербы. Вот копанки с водой, из которых вручную, вёдрами, поливали капусту, помидоры и огурцы.
Вспомнила время, когда ещё была жива Рая. Витя идёт впереди. Всё же мужчина среди нас. А мы несём на руках маленькую Томочку и пробираемся по зарослям, ярам, балкам, мостиками переходим ручейки, бредём по камням. Витя кидает камни - лягушки прыгают в воду. Руками он ловит ужей и нас пугает. Мы убегаем от него. Рая бежит за цветами. Со¬
15


бирает крупную ромашку, жёлтые лютики. “Любит, не любит, - гадает она. - К сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт”. Тамара лепечет: “Хочу до бабы, до деда, хочу бабуськиного пила- жечка”. За каменным забором начинался огород.
А вот показался и сад! Дедушкин сад! Хороший, с ухоженными деревьями и кустарниками. Сначала густой колючий тёрн, затем вишни, сливы, терновки, кислицы, груши- баргамоты. Вот красавица шелковица. Яблони. Дальше абрикос. Около кустов крыжовника скамеечки, вделанные в землю. Запомнились мелкие райские яблочки. Входишь во двор через калитку со стороны огорода и сада. Во дворе большая трава. Стоят амбары, отжившие свой век. Они без крыш, без окон, без дверей. Только каменная кладка. В углу амбара - веялка с облезшей краской, когда-то веявшая зерно. В другом углу - замысловатые колёса, железные прутья. Во двор есть ещё и другой вход - с улицы. У края двора находится дом, обмазанный глиной. Дедушка говорил: “Видите, на других домах соломенные крыши. Наш дом несколько раз горел, потому и крыша у него железная, крашенная”.
С тех пор незаметно прошло два года. Всё осталось по-прежнему. Вот только нет черноглазой Раи.
Мы все очень любили бабушку с дедушкой. Нам было очень приятно открывать калитку и заходить во двор, несмотря на войну, немцев. Бабушка с дедушкой расспрашивали за всё, что творилось в Штеровке. Они видели, как падал горящий самолёт, как бомбили нас, да и самим им досталось. Обычно нас садили за хорошо вымытый, некрашенный стол без скатерти. Бабушка выносила узвар из фруктов и свёклы, пироги с фасолью, паски, просвирки и угощала нас. Дедушка доставал груши-баргамоты. Мы рассматривали огромный самовар, чай в котором закипал от углей дров, смотрели иконы, множество фотографий и картин на стенах дома. Дедушка читал нам Библию или Евангелию. Про Адама и Еву - как они были в раю и попали в ад. Как Иуда во время тайной вечери продал Иисуса Христа, умокая хлеб в солонку с солью. Здесь на вечере присутствовали Христос и его 12 учеников. Как его распяли. Родился он от Марии девы в яслях. Его искали по всему Иерусалиму, но не нашли... Про огненное озеро, Ноев ковчег... Заканчивал он любое чтение своим рассказом: “Придут люди с востока и победит звезда...”. Я никак не могу понять, почему японцы или китайцы, а ведь они на востоке, придут к нам. Дедушка серьёзно отвечал: “Писание не зря писано, поймут”.
Через сенцы заходим в кухню. В кухне находилась большая русская печь, в которой в горшках тушили вкусные щи, каши, пекли караваи, паски. Сверху на печи спали. От печи вдоль стенки тянулись деревянные полати, которые были застелены кожухами и полушубками. Около другой стены, смотревшей в сад и огород, стоял длинный, деревянный стол, чисто вымытый, “драенный” ножом. Вокруг стола стояли лавки. В углу к стенам была прикреплена средней величины икона тёмно-красного цвета, перед которой висела лампада на трёх цепочках. Каждый вечер зажигали лампаду с тонкой свечой или фитильком, плавающим в масле. Молились богу: “Отче наш”, - шептала бабушка, стоя на коленках, низко кланяясь и ударяясь об пол. Пол был глиняный, чисто и аккуратно вымазанный глиной. Запах был особый в кухне - запах ладана, тающего воска, сгоревших дров, глины.
Бабушка небольшого роста, кругленькая, моложавая, с маленьким носиком бежала нам навстречу. “В Германию? О, пресвятая дева, и ты, святой дух, как же можно такое допустить? Куда ехать? Зачем? На чужбину? Мои вы внучата! Становитесь на коленки, наклоните книзу головы, я благословлю вас”.
Она шептала, она умоляла, отгоняла злых духов. “Аминь”, - потушила лампаду.
Дедушка был высокий, прямой, тонкий. Лицо часто покрыто морщинками. Мама, бывало, говорила, что дедушка ел всё из одной миски. Он хотел, чтобы вся еда была у него в одной миске. Если это мёд, то его должна быть полная миска и там же покрошенный хлеб.
16


“Чай пил с самовара по 20 стаканов. Вот и была у него силища. Не то, что ты, Тоня. Ничего не ешь и ходишь дохлая. Он на мельнице мешки подкидывал одним мизинцем”.
Дверь из кухни вела в маленькую комнату без окон - каморку. Здесь стояла каменная плита с грубой в светлицу. Плиту топили зимой. Кроватью был настил из досок, покрытый кожухами и шкурами. Здесь дедушка спал или отдыхал.
В светлице было светло и нарядно. Окна выходили на улицу и во двор. В углу стояла деревянная кровать с окрашенными в тёмно-красный цвет спинками. На кровати - взбитые большие пуховые подушки, шерстяное одеяло. Рядом - небольшой деревянный сундук, в котором хранились два узелка на смерть да чистая парадная одежда для церкви. Ещё из мебели были стол со скатертью, швейная ножная машинка (зингерская). На полу в больших ящиках росли цветы: фикусы, китайская роза до самого потолка. На стенках, в застеклённых рамках - множество фотографий. В двух углах было много икон, больших и малых, светлых и тёмных тонов. Иконы были в золочёных узких и широких рамках. Одни были тонкие, сплюснутые, другие - в широких рамах, украшенных внутри цветами разных тонов, сделанными из бумаги.
Каждая икона для дедушки была особой: “Отец святой, святой дух, это пресвятая дева, это образ божьей матери с сыном...”.
Из светлицы возвращаемся в кухню и выходим из кухни в сенцы. Витя останавливается, показывает на потолок. “Видите ляду, там за ней чердак. На чердаке стоит новый деревянный гроб. Дедушка сам для себя сделал. Я видел”.
“До свидания, бабушка Лиза, до свидания, дедушка Федя”. Провожали нас через порог на крыльцо. Было видно: на огороде сидело смешное чучело.
На улице бабушка что-то вспомнила, вернулась лёгкой походкой в дом и вышла к нам, протягивая большую икону3. “Несите икону и вас никто не тронет. По дороге не идите, а идите по обочине”.
На длинных улицах Ивановки никого не было видно. Домики-хатки поглядывали на нас маленькими окошечками. Домики были, как в шапках-париках из житной, серой, потемневшей, засмоктанной соломы. Виднелись обмолоченные колоски, тоже серые, потемневшие от копоти, дыма, ветра и пыли. Вот пустырь. За ним глубокий овраг. На склоне оврага много камней и фундамент бывшего дома. В нём жили дед и прадед по линии отца. Один иконы рисовал, потому по уличному - мы маляры, другой - писарь. Здесь была нищета страшная, земля не родила. Дом горел несколько раз. От искры дыма загоралась солома на крыше. Мама пошла замуж за Омелька из этой семьи. Тогда рассуждали так: “Хоть за курицу, только на своей улице”.
Слышен маршевой распев и крики немцев. “Хайли, хайло-хайли-хайла”, - пел также и Витя, уже держа икону вниз головой и прижимая её поближе к себе. “Тебе быть не лётчиком, а артистом, — говорит Лена. - У тебя и лицо белое, и зубы ровные, и носик красивый”. Разбитый мост. Идут немцы-солдаты. Поют. Руки у нас дрожат. Дрожат ноги. Идём по обочине. Идём глядя в серую землю. Пыльную землю, просившую дождя. Проскочили. Бежим. Вот уже мы и дома. И радостно и, боже мой, надо ехать, какое горе.
Пришёл наш полицай4, староста и солдаты-немцы. Вытолкали нас из дома. На перроне все были заплаканные, как на похоронах. Нас провожали будто на тот свет. Витя передаёт мне наволочку с караваем хлеба и солью. Мама поучает: “Держаться, не красть, не огрызаться, попусту не смеяться, на парней не заглядать”. Подходим к товарному составу. Идём мимо товарных тёмно-красных вагонов. Вагон №51. На тёмно-красных досках вагона мелом написано: “Добровольцы”. Сердце ёкнуло. Оглядываюсь: не туда попали?
3 Икона была кисти нашего дедушки Ивана.
4 Лена, возможно, помнит фамилию полицая Н. (первая буква Н, а дальше - Назаров, Нар...?).
17


Немцы втолкнули нас в вагон, который уже был битком набит. Подбежал Витя, сунул мне картонную коробочку, где он хранил рыболовные крючки, леску, грузило и всякие мудрости для мальчишек. “Меня тоже хотят забрать в Германию, мама ругалась. Ей сказали - либо меня в Германию, либо 50 розг она получит при народе”, - говорил повзрослевший Витя. Ему четырнадцать лет.
Поезд тихо отходит от перрона. На перроне много народу. Паровоз давал сигналы- гудки. Гудки были протяжные. В вагоне тесно и душно. Единственное окошечко много раз перекручено колючей проволокой. Два немца-солдата - это охранники с автоматами у дверей. С Леной проталкиваемся к окошечку. Мама и сестричка Тамара бегут за поездом. Мы с Леной через проволоку машем руками. Машут и другие девушки, кому посчастливилось добраться до окошка. Мама бежит со всех сил, держа Тамару за руку. Тамара висела рядом с мамой. На Тамаре оранжевое пальтишко, сшитое со старого трикотажного жакета. У мамы сдвинуты брови, морщина залегла меж бровей, голубые глаза сузились. Она что-то нам кричит, показывая, что, мол, туда и назад. Тамара отделилась от матери и всё равно бежит. Вдруг мама споткнулась и упала. Она подняла голову - значит живая. Тамара подбежала к ней.
Всё меньше становятся две фигурки. И вдруг всё исчезло. Новое мелькает перед глазами. Бегут печальные чёрные телеграфные столбы без птиц на проводах, бегут белые домики, окрашенные мелом, бегут запылённые деревья. Было 20 сентября 1942 года.
1.2. 	Дорога в Германию.
В наш вагон втолкали очень много Штеровских5 девушек. На меня смотрят молчаливые лица, выражающие испуг. Проехали станции Петровеньки, Фащевку, Чернухино, Де- бальцево. Как далеко я уехала! 50 км от Штеровки.
К обеду доставали харчи из своих котомок. Спали все вповалку на полу товарного вагона. Тишина. Все молчат. Прислушиваюсь к стуку колёс вагона. Они имеют свой ритм, шум. Шипят, подъезжая к какой-то станции. Быстро стучат - значит далеко до остановки. Дают толчки, указывая, что они без рессор. Что-то захотелось хлеба с маслом.
Почему я перебирала харчами? Аппетита у меня не было. Сливочное масло и сметану я не ела. Завидовала, что в школе дети едят кислицы. Мама приносила из леса дичку яблок. Плоды были очень терпкие и кислые. Мама их мочила. Я их брала в школу. Была я худая, как щепка, похожая на мальчика.
Помню голод 1933 года. Ждали мамы. Она доставала кусочек хлеба и разрезала тоненькими ломтиками.
Утром я съёжилась от холода. В окошко выглянуло серое небо, тёмные тучи ползли по нему. Сердце сжималось: куда мы едем и зачем?
В такие дни, особенно дождливые, мы шили куклы и игрались с ними. Шили платьица, трусики, шапочки куклам. Я любила рисовать. Мечтала играть на гитаре.
Я чувствую, как отделяюсь от своей Штеровки. И чем дальше еду, тем роднее она мне кажется. Вспоминаю старую и новую водокачку. Каждая тропинка, вытоптанная босыми ногами, каждое деревцо - остались позади.
Колёса стучат и стучат. Таня Езерская запела песню. Голос у неё ровный, звучный. Вагон превратился в улей с пчёлами. Все говорили, все пели, некому было слушать. Песни звучали так, что, казалось, разорвут стены вагона.
5 Узников лагеря дечши на группы по “географическому ” признаку (в зависимости от местожительства на родине) - Штеровские, Днепропетровские, Ворошшовградские и др. Сохранено авторское написание этих слов с большой буквы.
18


Расшумелся ковыль, голубая трава,
Голубая трава бирюза,
Ой геройская быль не забыта, жива,
Хоть давно прогремела гроза.
Немцы молчали. Я села на корточки, лечь было негде. Было темно. Света в вагоне не было. Спали - лёжа друг на дружке. Не поймёшь, чьи руки, чьи ноги. Битком набитый вагон.
Тише, тише стучат колёса. Светит луна на тёмно-синем небе. В маленькое окошечко вагона она даёт частицу света. Я смотрю на спящих девушек, свет отражается на ихних лицах вместе с колючей проволокой.
Проехали Горловку, Краматорск, Славянск, Лозовое, Полтаву. Зачем мы едем? Зачем нас охраняют? Мы преступники? Я не хочу больше ехать. Вспомнила “Полтаву” А.С. Пушкина:
Мария, бедная Мария!
Краса черкасских дочерей!
Не знаешь ты, какого змия Ласкаешь на груди своей.
Перед глазами Пётр I, шведы, Мазепа.
Проехали Миргород и Лубны. “О, если бы я был живописец, я бы чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит Миргород, как неподвижно глядят на него бесчисленные звёзды, как видимая тишина оглашается близким и далёким лаем собак”. Это
Н.В. Гоголь.
Как быстро можно побывать то в одном, то в другом месте. Слышно глухой гудок паровоза. Дремлют наши конвоиры. В окошке на колючей проволоке зацепилась кем-то выброшенная бумага с крохами еды. На ней что-то шевелится. Воробей! Самый настоящий. В серой шапочке. Сам коричневенький с серым, на спине и крыльях-углом замысловатый узор. Он стоит на колючей проволоке. Раз, два клюнет в бумажку, поднимет голову, посмотрит в сторону и ножки переставит. И опять клюв, клюв и подымет голову. Полетела бумага наружу. За ней воробей - с серой грудочкой, серым животиком, серыми ножками, серым пятном на лбу и голове-шапочке.
С думки не выходит: как убежать? Тошно и противно. Болят все косточки. Остановят поезд и вдруг в нашем вагоне - никого. Все убежали. Но куда? Вокруг немцы, слышно рёв скота - молодняка, телят, бычков. Их гонят вслед за нами, видать к станции.
Вспомнила, как по нашей улице гнали таких же бычков, телят. Пастухи размахивали кнутами и скот бежал, задрав головы и хвосты. Животные будто чуяли, что по пятам идёт фронт. За молодняком неслось стадо овец. Дошли ли они до Дона? Или, может быть, ещё дальше их погнали?
Почему нас, девочек, отстраняли от военного дела? Занимались мы только физкультурой. На военное дело приглашали одних мальчиков.
Немцы не просыпаются. Их всего два несчастных немца, а нас много, битком набитый вагон. Подойти и задушить их? У меня перехватило дыхание. А как душить? Вырвать автоматы? А как стрелять? Как остановить вагон? Или прыгать из вагона на ходу? Не умею я стрелять, хотя и окончила 8 классов. Да и как быть дальше? Что делать дальше? Ведь вокруг степь. А есть ли здесь где-нибудь лес?
Вспоминаю урок географии: степь, лесостепь, лес. Как-то учительница вызывала меня два урока подряд. Две пятёрки подряд поставила. На третий раз мы допоздна катались на лыжах в лесу. До географии не дошла очередь. Что нам задавали, что расска¬
19


зывала учительница - ничего не знаю. Уроки были монотонными, неинтересными. Слышу: “Улановская, к доске”. Иду медленно, надеюсь на чудо. На стене висит карта - Союз Советских Социалистических Республик. Беру указку за толстый конец. Прижимаю металлический зажим пионерского галстука. “Наша страна огромная. Сколько гор и равнин! Светло-коричневые пятна - это возвышенности до 500 м высотой, темнее - до 2-х - 4-х км, сильно тёмные - до 6000 м. Мы видим реки, озёра, моря, океаны. Светло-голубые участки - глубина от 0 до 200 м, голубые - до 2000 м, а тёмно-синие ещё глубже. Моя Родина, наша Родина очень богата...”. Всё, что было на карте, я читала: Ледовитый океан, тундра, Урал, реки Лена и Енисей, Каспийское море. Я рассказывала за тайгу, о загадочном озере Байкал. Какая там чистая вода! И как оно глубоко! Я так увлеклась, казалось, захлёбываясь говорила, спешила, чтобы всё успеть сказать. “Лес, лесостепь, степь...”. На лице учительницы не глаза, а шары. Весь класс занемел. Все разинули рты. Зазвенел звонок. “Садись, пять!” “Интересно, что же нам задавали?” - подумала я, листая дневник.
Очень хотелось есть. Мой дом, моя Штеровка, мои любимые сестричка Тома, брат Витя, моя мама всё время стоят перед глазами. Что с ними будет дальше? Жив ли отец? Уехал ли он на Кавказ или разбомбили? Без конца думаю о моих дорогих бабушке и дедушке.
По рассказам бабушка в молодости была красивая. Однажды, когда Лизе исполнилось 15 лет, она шла в церковь, которая стояла посреди села. Было воскресенье. Щёки её румянились, тонкие брови, будто крылья, собирались взлететь. Впервые она надела новую, кружевную, длинную, до самых щиколоток, сшдничку (юбочку). Тонкую талию опоясывал широкий пояс. Сверху на ней была голубая шёлковая блузка с чуть зауженными длинными рукавами и мелкими, обшитыми материей, пуговками. Она надеялась увидеть Федю, красивого молодого батрака одного богатого помещика. Вдруг она услышала конский топот. В одноколке сидел толстяк с важными кручёными усами - хозяин Феди. Он давно был влюблён в Лизу. Быстро соскочив с подножки, он левой рукой схватил Лизу за руку. “Приходи ко мне”, - сказал он. Но её рука выскользнула из-под его белой, как пампушка, руки. Рукав на блузке треснул и Лиза побежала. Она устремилась в сторону, противоположную церкви. Барин повернул лошадь и скакал за Лизой. Вот дорожка в овраг, где густые тёрны, высокие тополи. Она просидела там до вечера, а вечером стала тихо, не дыша, пробираться к себе домой. И только лишь открыла калитку, как почувствовала опять мягкую медвежью лапу. Она потеряла сознание. Очнулась в барских покоях. Три долгих томительных года Лиза жила у барина. Всё стерпелось. Боль начала затихать. Старалась жить.
Однажды, когда она несла воду в двух вёдрах на крашенном, с чёрными рисунками, коромысле, мелко семеня маленькими ножками в туфельках, ей встретился Федя. Он стоял около нагружённой мешками брички, в которую была запряжена пара ухоженных лошадей. Он легко и ловко брал мешки с зерном, подбрасывал их на плечи и носил в мельницу. Он давно уже работал мельником у барина. На обратном пути он вдруг увидел Лизу. Лицо его сделалось белым. Голубые глаза стали почти синие, в них показался ужас. Тёмные веки и брови застыли: “Лиза, я убью его”.
Но случилось так, что барин влюбился уже в другую девушку - четырнадцатилетнюю черноокую цыганочку. И он прогнал Лизу. Лиза бежала, ничего перед собой не видя. Она хотела утопиться. Но копанки в овраге и ручейки такие были мелкие! Она сидела, сложа руки на коленах, снимала кольца, бусы, туфли и всё бросала в воду. Босая шла по пыльной дороге, не зная, что её давно ищет Федя. С Федей они жили дружно. Фамилия их была Шейко. Своих детей - три дочери и пять сыновей. Старшая дочь Наташа, моложе неё - Мария (моя мать) и Прасковья. Сыны - Андрюша, Василий, Пётр, Иван, Григорий. Да чужих пятеро смотрели и воспитали. Всего тринадцать.
Бабушка никогда не рассказывала о своём прошлом. Но вот однажды взяла и рассказала. В доме барина были пирушки, клоуны и придворные развеселяли пьяную публику.
20


Барин приказал однажды одному из слуг распороть живот. Потом его заставили бегать вокруг столба, к которому привязали за пупок. Потерпевшему было очень лоскотно и он сильно смеялся, разматывая кишки. Волосы его растрепались, пена шла изо рта, а он всё смеялся. Затем он упал мёртвый.
Мама моя, Мария Фёдоровна, была средней среди девочек. Окончила 2 класса, работала прислугой и на конфетной фабрике, где вручную заворачивали конфеты и всё пели. По-уличному маму звали “Веселёк”. Работая прислугой, она однажды перестаралась. У пана были гости. Мария подавала гостям на стол. Разогрев котлеты, она очень спешила, когда складывала их на поднос. Потом, неся поднос, она бежала с ним из летней кухни через двор в покои. Внезапно выскочила откуда-то собачка Жучка и кинулась под ноги. “Маня! Скоро ты?” - кричали. “Иду!” - отвечала Маня, лёжа посреди песка с пустым подносом. Котлеты валялись в песке и грязи. Вдруг она быстро поднялась, собрала котлеты, побежала назад в кухню. Выложила все котлеты в большую кастрюлю и, налив в неё холодной воды, начала их осторожно обмывать и складывать в дуршлаг. Потом она лила воду на котлеты с поливалки. Большие сковороды уже стояли на плите. Котлеты вновь были обжарены. Расхваливала их пьяная публика: “Такие вкусные, отродясь вкусней не ели”.
Много лет спустя, когда к нам приехала в гости старшая мамина сестра Наташа с мужем и они с ней жарили котлеты, мама и рассказала историю про котлеты на подносе и как она зацепилась за цепь Жучки. И так они этими воспоминаниями заморочили себе головы, что совсем запутались. Они стояли вдвоём около каменной плиты, я - около двери. Вдруг тётя Наташа, показывая на блузку мамы, говорит: “Хто To6i оцю кофту тк?” Мама спокойно отвечает: “Мати (значит моя бабушка Лиза) кро'ша, а я варила”. Посмотрев друг на друга с минуту, начали смеяться. Так смеялись, что животы болели. Уже котлеты горели на плите. Пришли из сада мой папа Емельян Иванович с дядей Митей, мужем тёти Наташи. Они не могли понять, что случилось и почему такой смех. Лишь часа через два со слезами сёстры объяснили, в чём дело. И я, перебирая это в голове и позабыв, что еду в вагоне, куда неизвестно, улыбалась...
Поезд остановился: “Киев”. Я продвигаюсь к окошку. Ночь. Сколько видно взору - всё вагоны, паровозы. На небе звёзды. Прохладный ветерок. Вот и весь Киев. Сидят проснувшиеся немцы. Чуть отодвинули дверь. Свежий воздух ворвался в вагон с запахом масла, угля и пара. Запах такой же, как на нашей станции. Вспоминаю лицо своей матери. “Растёшь, как бурьян, - говорила она. - Баран-бараном”. Как бы она сейчас поступила? Да она бы поступила так: “Шоб тебе лихачка взяла, шоб ти здох!” И она бы турнула конвоиров в эту щель открытых дверей. Не побоялась бы что Киев.
Слышу и вижу, как мама ногой качает люльку, где спала малышка. Руками быстро и красиво лепит вареники, раскладывая их по столу ровными рядами, и поёт:
Hinoro не робе, тшьки п'е, (2 раза)
А прийде додому, а додому прийде - жшку б'е.
Не бий мене, милий, не карай! (2 раза)
Бо покину дгги, бо покину др1бш, (2 раза)
А сама тиду за Дунай!
Ой, як я на лодочку сщала, (2 раза)
Я биюю ручкою i бшим платочком махала.
Ой, вернися, жшко, додому, (2 раза)
Бо ложки не митц а чашки побитц Горе меш жити самому.
Ой, як я додому верталась, (2 раза)
А чашки побитц а ложки не митц А дйгочки плачуть, 'юти хотять.
21


Отец наш никогда ничего не пил и не курил. Он всегда при деле, с молотком в руках или сидит нам обувь починяет.
Дорогой нас не кормили. По кусочку мы с Леной щипали хлеб, присыпая солью.
Куда нас везут - никто в вагоне не знал. “Проклятая неизвестность” говорили. Сколько нас в этом составе? И кто едет? Мелькают равнины, холмы, леса. Пашни? Поля? Но они не вспаханные... Не видать тракторов. Забыли люди за землю. Занялись войной. Слышно запах гари, сгоревшей соломы, сена, снопов необмолоченных. Что же дальше с тобой, о Родина моя, будет?
Город Львов. Ничего подобного я раньше не видела. Когда проезжали Украиной, было много разрушенных городов, воронки от бомб и снарядов. Деревья поломанные, побитые, ободранные... А здесь будто бы сказка. Город разноцветный, с башнями, архитектурными ансамблями, шпилями соборов. Всё скрылось быстро. Поля, поля... Стучат колёса поезда. Казалось, поезд наш мчался, как угорелый. Все семафоры были открыты. Перед городом Львов мы ночью проехали Житомир и Шепетовку. Ночью долго стояли. Слышны были толчки всех вагонов. Говор наш и немецкий. Я вспомнила Павку Корчагина. Нас не бомбили. Ничего не было слышно о войне. Будто бы её и вовсе не было.
Вспомнила старосту Коваленко: жил ведь на нашей улице. Брал воду с нашего колодца. Ничем не отличался. А пришли немцы - стал у них старостой. Затаил на нашу семью злость.
Отец наш тихим был человеком. Являлся членом коммунистической партии большевиков. Он не был похож ни на Чапаева, ни на Щорса. Не был всадником. Он простой труженик. Ходил на собрания, на субботники, читал газеты. В чистоте и порядке держал свой паровоз. Ездил с паровозом “на промывку”. Тогда его долго не было дома. Мать беспокоилась. Ходил с мамой полоть посадки молодых деревьев (акаций и др.), садить общественный сад, потом в междурядьях его деревьев овощи - сладкий перец, помидоры, огурцы, капусту. Площадь сада, кажется, 6 гектаров (?). Держали корову и поросёнка. Мешками носили всё лето траву на корм, сушили её на зиму. Осенью у нас во дворе варили повидло из яблок и сдавали в “кооперацию”.
Почему в “ежовщину” посадили пьяницу Вахлая? Тогда ведь за каждую мелочь сажали. Нечаянно разбил портрет Сталина - тюрьма 5 лет, частушку пропел про то, какие у нас дела с налогами, - 5 лет. А этих затаившихся не заметили. Долго они ждали своего часу и теперь выплыли.
Икона у нас в углу не стояла. Отец сказал: “Коммунистам нельзя вешать икону”. “Нельзя так нельзя”, - согласилась мама. Положила её, завёрнутую в тряпицу, в сундучок с бельём.
В нашем вагоне немцы менялись по очереди. Одни уходили. На их место приходили другие. Они разглядывали нас, как дикарей. Некоторые, глядя в потолок вагона, насвистывали. Иногда они были возбужденные. Друг друга они называли Ёган, Курт, Франц, Вилли.
На одной из остановок немец-солдат показал пальцами (шагал по ладони): “Хауст капут”. Я поняла, что Хаустов бежал и его застрелили. Значит везут и ребят. У Хаусто- вых была большая семья. Отец пьяница. Мать ихняя полезла на крышу дома, чтобы её починить, и упала с неё. Она долго лежала дома и сейчас лежит с разбитым позвоночником. Дети сами росли, жили, учились. Их называли бедными. Тося Хаустова - девочка, ехала вместе с нами.
Лена сидит в кругу девчат. Надоело плакать и чертыхаться. Разучивают песенку новую - “Катюшу”. Сказали, что её сочинили в Штеровке и кто именно сочинил. Я стою у окошка и всё смотрю. Луна видна на небе не только вечером. Она видна высоко на небосклоне и утром. Она разная. Полная - круглая, потом через несколько дней один её конец как бы тает, половина её становится потрёпанной. На чёрном небе хорошо видно Малую
22


Медведицу, Млечный путь. Кто путешествует, имеет от этого удовлетворение. Ведь много людей новых, много разных сёл, городов. По улицам ходят люди. В лесу видны хвойные деревья. Сосна или ель? На обочине дороги растёт чертополох или татарник колючий. Листья и стебель у него колючие. Вниз от железнодорожной насыпи тропинка. Растёт пырей, полынь, ромашка, лопух. Все эти дикорастущие травы у нас на Донбассе есть тоже. Вот нет там елей, нет сосен. Поэтому я не отличу ель от сосны.
Видать, здесь тоже пути были взорваны. Их восстановили или восстанавливали. Поезда ходили. Навстречу нам, мимо нас проезжали поезда - и пассажирские, и товарные. Немецкие войска, танки, машины ехали к нам на восток. Ехали убивать. Чего им не сидится в “культурной” Германии?
В небе тьма тьмущая птиц - галки или чёрные вороны? Голодные птицы рыщут по пустым, мёртвым полям. Никто не сеял, никто не убирал. Птицы опустились на поляну около леса. Там есть ещё еда, там есть семена диких трав: “Кря-а-а”.
Поезд едет дальше. Девчата уже разучили песню, поют. Поёт Лена, Валя Щебетовская (однофамилица наших сестёр Щебетовских).
Итак послушайте мою вы песенку,
Она из жизни влюблённых пар.
Она работала телефонисткою,
А он примерный был кочегар...
Тишина. Немцы затихли. Казалось, слушают.
Желаю быть тебе в бою смелее всех,
Ты вспоминай меня порой,
Желаю преданным быть нашей Родине,
Вернуться счастливо тебе домой.
И так рассталися Катюша с Ванею,
И он уехал в далёкий край.
Катюша бережно хранит честь девичью,
А Ваня Родину и вольный край...
Музыкой был стук колёс.
И так кончаю петь свою я песенку,
А вам, товарищи, даю совет,
Советую вам быть таким, как Ванечка,
А вам, красавицам, как Катя цвет.
Проехали всю Украину. Едем Польшей (? или по Польше). Красивый строгий Краков, чистый, не разбитый. Марши немецких войск. Выкрики: “Хальт!” Едем по германской земле. Осень и здесь.
На некоторых остановках нас выводили “essen” - кушать. Становилась очередь. Народу уйма, много. Нам ни разу не досталась еда. Один раз видела, как давали в чайных фарфоровых чашках кофе, второй раз видела, как одна девушка не из нашего вагона, получившая кусок чёрного хлеба, показывала всем, что хлеб сделан из песка и отжимок свеклы. Мне так хотелось убежать! Ведь можно, стоя в очереди за едой, незаметно отойти в сторону и скрыться. Смотрю - вокруг лужи с грязной водой, немцы-солдаты с овчарками. Догонят.
23


Поезд наш тронулся. Хотелось есть. Едем уже больше десяти дней. Немецкие строения отличаются от наших. Сделанные аккуратно из кирпича, с аккуратными двориками, в которых цветы, розы, яблони, вишни. Церкви. Ратуши. И здесь же рядом казармы и бараки, сделанные из досок и огороженные в несколько рядов колючей проволокой. В них пленные. Работают всюду - грузят, роют, перетаскивают.
Заключённые в полосатых (синяя с белой полоски) пижамах, шапочках, похожих на морские бескозырки. Только без лент и с простой ткани, с жёлтыми звёздочками. Замученные люди. На груди дощечка. По обе стороны дощечки дырочки, вдетая в них верёвочка надета на шею. На дощечке написано: “Я еврей”. Идут друг за другом, неся брёвна или мешки.
Один из них, тащивший бревно, остановился, глядя в нашу сторону. Лицо его было бледное, волосы чёрные, прилипшие от пота, на голове кругленькая шапочка. Немец толкнул его так, что тот повалился и покатился как пушинка меж камнями, глиной и щебнем, по ступенькам.
Поезд шёл всё дальше и дальше по Германии. Встречались незнакомые города, незнакомые посёлки, очень аккуратные, с домами из красного кирпича. Надписи я не могла читать. В школе мы изучали немецкий язык, а шрифт был латинский. А здесь написано по-немецки.
Берлин. Везут нас в столицу свою, или через неё, или по её окраине. Здесь ихний центр. Здесь ихнее логово. Здесь, возможно, в нескольких метрах сам канцлер. Было тихо. Двери вагона закрыты. Немцы-конвоиры заняли окошечко, никого не пускают к нему. Всё же подхожу к окошку. Ругаются. Наступила кому-то на ногу. Увидела серый дом, мимо которого проезжали. Немцы отогнали меня от окошка. В вагоне шептались: “Берлин, Берлин, что за город? Видать, много войск в нём, раз не дают посмотреть”.
По всей Украине много разрушенных заводов, мостов, станций, разбитых вагонов, развороченных путей. Развалины. Камень и железо лежат на кучах. Идут люди, колонны людей с мешками, котомками, детьми, колясками детскими, тачками, нагружёнными домашним скарбом. Детей несли на себе либо вели за руку. Этому вина всему Берлин - Гитлер. Сколько смертей, крови, кладбищ: русских, польских, чешских, немецких. Всё та же вина. Один человек командует - слепые выполняют приказы. И пошло, как по конвейеру: сеять не хлеб, сеять смерть. Слепые, глухие не слышат стонов. Знай своё - они маршируют, поднимая руку: “Хальт!” Едут танки, крытые брезентом машины. Машины везут немецких солдат и офицеров. Видно, что много войск.
Поезд едет дальше, покинув Берлин. Боюсь, что ничего не запомню, а записать некуда. В вагоне яблоку негде упасть.
На одной из остановок достаю небольшую тетрадь-блокнот в клеточку. У меня две таких тетради. Увидела коробочку, которую дал Витя. На коробочке он написал: “Нас много, а Родина одна”. Открываю коробочку: кусок свечи из воска, три коробочки спичек, несколько перьев для ручки, пуговицы, английские булавки, гребень. “Ну и Витя! Предусмотрительный”.
Можно зажечь свечу и кое-что написать.
3 октября 1942 года.
На одной из остановок все выгрузились из вагонов. Как нас много! Говорят, что нас больше, чем две тысячи. Было утро. Прохладно. Воздух сырой, но дождя нет. Построились мы в шеренги человек по 4 - 5. Разделили нас по группам в 20, 30, 40, 50 человек. Колонна получилась очень длинная. На одной стороне от колонны стояли немцы и немки. Стояли хозяева и фабриканты. Стояли худые и толстые, низенькие и как фитили высокие. Каждый отсчитывал себе сколько надо и уводил.
24


Нас пока никто ещё не взял. Идём дальше. Несём вещи на себе. Жарко и тяжело. Мы, Штеровские, стараемся держаться друг друга.
В этот город не все вагоны прибыли. Первые двадцать пять вагонов отцепили раньше. Наш вагон №51 был сзади. За нами ещё были вагоны. Теперь мы все покинули эти товарные вагоны и пришли на вокзал. Шли долго. Дорога была выложенная из камня. Вокруг кишмя кишело людом. Они говорили на разных языках. Здесь были пленные - наши солдаты-бойцы, были и другие военные, в другой форме. Я не знаю ихнюю форму и поэтому не могу сказать, кто они. Они тоже заключённые. Их охраняли немцы.
Стоим на площадке около вокзала. “Покровители” или “служащие” кидают в нашу сторону небольшие буханочки хлеба. Белокурая, с чёрными бровями, Полина уловила хлеб. Она сильная, она ловила, как волейбольный мяч. Мужчины также уловили. А мы остались так.
Нам так хотелось есть. Вблизи вокзала стоял особняк, загороженный, с калитками. На его огороде росли деревья - груши, яблони. Плоды были спелые, краснобокие, как из воска сделанные. Мы побежали, хотели нарвать груш и яблок, но нас прогнали.
Шли группами наши пленные с конвоирами-немцами. Пленные либо работали, либо их грузили в вагоны или машины и они уезжали.
В 2 часа дня подошёл пассажирский поезд. Мимо него идут пленные. Мы спрашиваем: “Где мы?” Ответ: “В Гамбурге”. Ну и ну! Вот те на! Я, девчонка из Донбасса, стою на вокзале Гамбурга! Ну что бы сказали мои подруги? Они бы просто сказали, что “это тебе приснилось!”
А что бы сказала бабушка? “О, рятуйте, добр1 люди, xi6a можно подумати...”.
А мама: “О, скажет собаки, куди завезли moYx д1тей”.
Гамбург большой город. Но и это не остановка. Садимся в пассажирский поезд и едем километров сто.
Город Бремен (на вокзале табличка “Bremen”). Опять сидим на широкой площадке вокзала. Нам сказали, что нас будут продавать. Но купили из Штеровских только Таню Езерскую, Марию Орлову, Лиду Денисенко и некоторых других. Их отделили и увели от нас. Из двух с лишним тысяч нас осталось сорок восемь. Подошёл другой поезд. Нас опять везут. Проехали, казалось, 50 км, встали. Пересели в другой поезд. Проехали ещё 50 км. Ночью выгрузились. Идём, нас ведут по городу.
Было очень темно и ничего непонятно. Нам страшно и странно. В потёмках нас ведут через загадочное заграждение. Совсем нет сил идти, вещи не можем уже нести. Нас немцы подгоняют. Шнель, шнель!
Раз, два, три... восемь! Их куда-то повели.
Осталось нас сорок. Подвели к зданию. Повели нас на второй этаж. В комнате стояли трёхъярусные деревянные нары, на них - матрацы, набитые соломой.
Голод давал себя знать. Ещё с утра раздавали суп и хлеб по 200 граммов. Супу нам не хватило. 200 граммов хлеба мы делили по крохам на целый день (когда шли и ехали поездами). Когда ехали, перед окнами мелькали сады с яблоневыми и грушевыми деревьями. Плоды были налитые соком. У нас слюнки бежали изо рта. Неужели в богатой стране мы будем помирать с голоду?
Голодными мы переночевали в здании, которое называли школой.
И так прошло 3-е октября 1942 года. Ночью потушили свет. Я спала на нарах на 3-м этаже.
4 октября 1942 года. Пишу в 9 часов утра.
Утром поднялся большой шум и крик. Это Шура Парамонова, черноглазая, с чёрными кудрявыми подстригнутыми волосами, провалилась на нарах.
25


Сегодня нам сказали, что в сутки будут давать по 200 граммов хлеба. На хлебе был кусочек масла или маргарина (без запаха). Кружочек колбасы. Этот паёк нам дали утром на завтрак.
4 октября 1942 года. Вечер.
Мы сидели на втором этаже здания. Выходить нам на свежий воздух запрещалось. Мы, 40 человек, ждали. Сидели и ждали. Ждали, плакали и смотрели друг на друга. Разговаривали. Я сижу и на коленках пишу.
“Кто болеет раком, того здесь не держат, а отправляют быстро домой”. “Сегодня будут уезжать домой две больные девочки”. Одна из Житомирской области, а другая не пойму откуда. Не то с Харьковской, не то с Каменец-Подольской. В общем из этих областей. Девушки плачут и говорят по-разному. (Наверное, в одной области родились, а в другой проживают). Ведь у них спросили: “Откуда вы родом?” Уже месяц они ждут состава с больными, который будет ехать домой и их увезёт. У одной болит живот. Говорит: “Катар желудка”. Другая сказала: “Экзема”.
Они уже три месяца, как из дома. Ничего не знают про дом. Неужели и мы будем здесь три месяца? Так долго! И неужели мы не будем из дома получать писем? Страшно подумать. Ведь можно сойти с ума.
Нам сказали, что тех восемь человек, которых отделили от нас, забрали на ткацкую фабрику. Там очень много пыли, но кормят на фабрике лучше, чем здесь. Там дают два раза в день по тарелке или миске супа...
Открываем дверь своей “комнаты”. Вниз ведут ступеньки. Спускаемся вниз. Там кран с водой оказался. Постирали кое-что под краном. Я иду дальше. Посмотреть. Ведь мы сюда шли ночью. Видели загадочное заграждение. Ну а что там дальше?... Но внизу стоял немецкий мужчина “манн”. Он сказал, что выходить запрещено, идите, мол, наверх.
В обед здесь на втором этаже большим половником раздавали “баланду” - так её называли ранее здесь поселившиеся и живущие сейчас. Суп состоял из чёрной гнилой картошки и воды. Без соли, без масла, без мяса, без лука. Внизу жило много ребят. Они сказали, что работают на заводе. Харчи им выдают на неделю сразу. Например, они на неделю получают стакан масла. А какого? “Нас кормят лучше, чем девчат. Нам дают харчей больше”.
И так мы провели кое-как время до ужина. Дали нам, как и говорили: хлеб, кроху масла и кружочек колбасы. Наелись. Легли спать.
5 октября 1942 года.
Было очень темно. Утром рано, часов в 5, нас разбудили. Рядами пошли мы с вещами по городу. Говорят, что этот город называется Леер (Leer). Куда и зачем - никто не знает. Идём. Пришли. Стоим, ждём.
Подъехала машина грузовая. Сели, поехали. Ехали всё время по городу, значит Лееру. Остановились. Выгрузились.
“Биржа Азербайджан” - вывеска. Здесь нас каждого в отдельности фотографировали. Мы очень плакали. Просились домой. Мы говорили: “Здесь много взрослых, а мы рождения 1927 - 1928 годов, нам по 14 - 15 лет”. “Пожалуйста, отпустите нас домой!” Но нас никто не слушал. Никому мы были не нужны. Нас, как скот, перегоняли из одного места в другое. Могли и не кормить. Но видать, боялись, чтобы мы не умерли. Мы им были нужны для каких-то коварных замыслов.
Взяли у нас отпечатки пальцев. Выдали каждому документ с фотокарточкой. По всему видно было, что нас прописали в Германии. Где-то на севере Германии.
26


Дул прохладный влажный ветер. Садимся в машину и опять едем. Было часов 12 дня. Хлеб, который выдали нам вчера (200 граммов), мы вчера же и съели. А сегодня мы без завтрака. Уже и обед подходит, но нас не кормят.
Стоим в очереди. Говорят, что нас поведут в баню. Долго стоим по 3 - 4 человека в ряду. Кроме нас были здесь и другие люди. Мы за ними стояли в очереди. Медленно продвигались. Лена, как и я, опустила тяжелый, казавшийся уже неподъёмным, мешок с ряднами. Они то и тянули вес. Мама положила, надо было их беречь. Пригодятся. Они были ровно и красиво сотканы из разных по цвету лоскутков. Длиной по 2 метра и шириной по 1,5 метра.
Наконец мы достигли двери и то, что я увидела, на миг меня обрадовало: стоял в предбаннике наш русский боец. На нём защитная гимнастёрка, брюки галифе и такого же цвета пилотка. “Раздевайтесь!” - сказал он и замолчал. Я смотрю ему в глаза, догадываюсь, что ему приказано, что он пленный, что над ним издеваются, что ему неловко. Волосы у него светлые, глаза голубые, опущенные, лицо бледное. Мы все топчемся на месте. “Где мы находимся?” “В каком городе?” Боец молчал, не отвечал.
“Раздевайтесь догола!” Мы ещё топтались. Подбежал немецкий солдат, пинком толкнул нашего бойца и тот стал стаскивать с нас одежду. Мы раздеваемся догола. Наш боец складывает бельё. Мы крутимся возле него голые, помогая ему каждый складывать свои вещи. Нижнее бельё - в отдельный рыхлый узелок. Верхнюю одежду - пальто, пиджаки и т. д., а также все вещи с мешками - мы носим в другое место, куда-то запихиваем. Все толкаемся голые. Нас направляют в другую комнату. “Смазывайте этой мазью”, - показывая на ведро, нам говорят. Мы смазываемся под мышками и в других местах.
Переводят нас ещё в одну комнату. Стены в ней были холодные, а также пол холодный кафельный. Нас обливают со шланга. Сначала был на конце распылитель. Вдруг этот распылитель соскочил и упал на пол. Стали нас обливать прямо струёй холодной воды с головы до ног. Мы посинели и дрожали. Открывают дверь. Мы переходим в другую комнату - парилку. Здесь очень жарко. Окна закрыты. Дышать было нечем. Еле выдержали высокую температуру.
Переходим дальше. Это сушилка. Здесь нас сушат под струями горячего воздуха.
Стоим по-над стеной. В дверях появились немцы-офицеры. Они в кителях и офицерских фуражках, на рукавах кресты. Мы прижались к стене. Все сбились в кучу. Немцы смеялись. У них были фотоаппараты. Они нас поворачивали в разные стороны и фотографировали. Рядом со мной стояла девушка. Чёрные глаза, короткие подстриженные волосы (та, что провалилась на нарах, - Шура Парамонова). Глядя на неё сбоку, я увидела весь ужас. У неё шла менструация. Всем нам стыдно было. Все закрывались руками, как могли. Ждали свою одежду.
Наконец оделись. Верхнюю одежду и вещи нам не выдали. День был на исходе. Вечерело. Но ещё достаточно было видно вокруг. Здания города были сделаны с серого камня. Дорога выложена также с камня. Дул небольшой влажный холодный ветерок. Идём по сырым кварталам города. Дождь ещё совсем не прошёл. Нехотя изредка капал. Капли приносил ветер. Плакали.
Как только отошли от бани, мы увидели постриженную наголо девушку. Она заговорила нашим языком. Рассказала, что она работает на ткацкой фабрике. Говорила она немного и по-немецки. Мы же ни одного слова не понимали.
Неподалёку за изгородью стоял в саду молодой человек и рвал груши или собирал упавшие с деревьев и складывал в плетёную из лозы столбушку. Мы попросили. Шура, стриженная, стояла около бани. Она перевела и он сказал: “Камеи, камса”. Подошла к нему низенькая, толстая (от земли вершок) женщина. Взяла три груши, краснобоких, жёлтых,
27


прозрачных, и кинула нам через ограду. Разделив их на меленькие кусочки по пол сантиметра, мы не почувствовали ни запаха, ни вкуса плодов.
Ноги наши казались пудовыми гирями. Шура отошла, села на свою машину и уехала на свою фабрику. Зачем она сюда приезжала? Мы так и не поняли.
Лена стала рыться в наволочке. Нашла крохи домашнего хлеба, смешанные с солью, и подала мне. Я языком снимала их с ладошки, вспоминая запах хлеба хлебопекарни. До чего же хотелось есть. Представить никто не может. Это надо только испытать. Четырнадцать дней, когда мы ехали в вагоне, почти ничего не ели, не пили. И опять такая участь.
Шептались: “Вещи наши станут ржавыми после дезинфекции, сварятся, собьются”. “Видите, какое нам бельё выдали! Оно было не похоже на наше”. Да мы с трудом разобрали, где чьё бельё! Мокрое, грязное, жёлтое. Я беспокоилась вслух за своим пальто. “Моё пальто чёрное, плюшевое, новое, на нём видны будут все пятна и оно подгорит от жары”, - говорила Валя Щебетовская, наша Штеровская девушка. Она годами была поменьше меня и казалась маленькой девочкой. Белые волосы, светлые голубые глаза, ровные зубы, лицо было белое. Она выглядела миленькой. Там, ещё в Штеровке, когда мы шли в Ивановку, иногда к ней заходили. Она жила на той улице, которая вела в Ивановку. У неё был брат годами поменьше, отец и мать...
Плачем опять. Повели нас в какое-то здание. Наверное это была школа, потому что мы дремали за партами. “Хочется пить”. “Попалят наши вещи”. “Ты кто такая?” “Я, Галя из Ростова, вернее, Ростовской области”. Все смеялись. Галя держала свою шапку и не знала, что с ней делать. Она после дезинфекции не налазила даже на кулак.
Подошла машина и мы поехали. Не знаю, куда нас привезли. Ехали мы недолго с Леера. Позади, кроме Леера, остались немецкие города - Берлин, Гамбург, Бремен, Эмден. Это был другой неизвестный нам город, в котором мы и остались. Здесь тоже осень, ходят деловые люди, заняты чем-то. Город был Weener - Веенер. Мы едем по шоссе, едем под мостом. Смотрим - большое здание. “Это наша фабрика”. “Здесь наша остановка”. Из фабрики идут девушки: “Откуда?” А мы их спрашиваем: “Хорошо ли здесь?” Они смеются и отвечают: “Ничего, как-нибудь привыкнете и вы!!!”
Привели нас в здание. В нём 25 штук двухъярусных кроватей и несколько шкафов. Шкаф один на двоих. Вошли в другие двери рядом - умывальня, круглый большой умывальник диаметром 2 - 2,5 метра и вокруг много кранов. Немного дальше ещё дверь в уборную. Полы везде цементированные. Матрацы на постелях из войлока, подушки тоже такие. По два новых одеяла на каждого. Нам это показалось хорошо - ведь мы уже не можем держаться на ногах. Здесь нет такой вони, как в бараках города Леер.
Итак, целый день мы не евши. Надо записать что-то важное, но я путёвое не знаю, как писать. Я только вижу, что делается впереди носа. Ещё помню, что в палисаднике около бани растут розы. Они уже отцвели, роз на кустах нет. Одни стебли с крючковидными шипами. Листья тёмно-зелёные, будто сделанные с бумаги и покрыты воском. Где же я видела такие листья? О, да! В бабушкиных иконах, только там листочки бледней. Да, отцвели розы, а чашечки остались.
Вечером в столовой, которая напротив нашего общежития, нам дали густой суп из капусты и картофеля, по два ломтика хлеба и чёрный кофе без сахара. 1 скибочка хлеба - 1 см. Пришли мы со столовой в свой барак. Настроение во всех приподнятое. “Слава богу, наелись за пятнадцать дней!!!” “Постели чистые, и в комнате чисто!” “Лежали в вонючих вагонах, в гнилой соломе, один на одном лежали”. “Тоня, расскажи содержание книг, ведь ты всё читала в вагоне. “Наши знакомые” и “Повйо”. Да и “Приключения Гека Финна” тоже”.
Мы ждали своих вещей из дезинфекции. Наконец нам ночью их привезли. Вещи не узнать. Всё было обсмалено, грязное, в ржавчине. Мы легли спать. Кое-где горел свет. Окна не маскировали. (Рис.1.)
28


Рис. 1. Географическая карта северо-запада Германии.
Предположительное месторасположение лагеря №23 при фабрике Klatte (около г. Веенер);
Железная дорога, которая была видна из лагерного барака
1.3. 	Лагерь №23 города Weener. Фабрика Klatte.
6 октября 1942 года.
В столовой эмалированные большие кружки тёмно-красного, даже чуть коричневого, цвета. Наполняются за завтраком чёрным кофе. Так называют его. Я никогда не пила чёрного кофе. Только одно напишу, что запаха в нём нет никакого. Обыкновенная коричневая бурда. Ни горечи, ни сладости. И три тонюсеньких ломтика хлеба. Это и весь завтрак в 9 часов утра.
В 12 часов обед. Странный суп или борщ. Нельзя назвать. Содержимое - вода, морковь, брюква, картофель и синяя краснокочанная капуста. Все эти овощи пропущены через мясорубку. Вкус - олова и свинца. Вечером опять такой же суп, два ломтика хлеба и кофе опять не сладкий. Миски для супа под цвет кружек. Также из жести, покрытые эмалью. Кое-где отскочила эмаль и видна ржавчина. В мисках после супа на дне песок.
Сегодня нам выдали брюки и жакеты - называют “спецовка”. Вверху жакета карманчик. В брюках тоже карманы. “Спецовка” из хлопчатобумажной ткани, синей, тёмной, даже чуть похожей на чернила, которыми пишу. Выдали каждому лоскуток квадратный, голубой. На нём белым написано “OST” (произносится как “ост”). Каждый должен пришить его на карманчик жакета и ходить с ним постоянно. В переводе означает, что мы из востока.
29


В нашем бараке жили одни только Ворошиловградские6. Где-то за фабрикой в новых бараках жили Харьковские, Черниговские и Днепропетровские. Наш барак называли “баней”. У нас в бане, там, где был умывальник (бани на самом деле не было), в больших чанах или баках, похожих на кастрюли, стоял чищенный картофель с водой. Сюда без конца забегали девочки и быстро убегали. Они не из нашего барака - “чужие”. Они хватали из воды чищенный картофель и уносили.
Завтра нас поведут на фабрику. Мы должны примерить и подогнать к себе хлопчатобумажные костюмы. Хорошо, что иглы и нитки мы взяли с собой.
7 октября 1942 года.
Вспомнила отца. Он говорил, что в ручной мельнице не главное скамейка, не главное ручка. “Главное это жернова, которые мелют зерно. Выбирай в жизни главное”.
Сегодня утром нас сортировали. Одних определили в цех, других - к хозяевам в прислуги (бауэрам), третьих - уборщицами и т. д.
Нас с Леной зачислили в цех и сразу повели первый раз работать на фабрику Klatte. Сердце билось при подходе к фабрике. Ведь за всю свою жизнь (а мне исполнилось пятнадцать лет) я впервые подхожу к фабрике. Да ещё и в чужой стране, с людьми с незнакомым языком.
Я не люблю, когда сильно шумят. Люблю тишину. И чтобы был свет, чтобы всё видно было. И вот открываются двери и... боже мой! Звон, стук молотков, дребезжание железа, шипение газа, жужжание машин. Адский шум. Изрыгающее искры пламя.
Мы стоим около двери, закрыв руками уши. Плачем, тянемся назад и даже отбежали от двери и побежали назад. На нас кричат, как могут кричать, произносить звуки, рассерженные звери. Мы ничего не понимали, не слышали. Воздух раздирали вопли падающих листов железа. Гигантское предприятие. И всюду, всюду множество людей, мужчин и женщин. Все в спецовках. Непонятно, кто они. Все заняты своим делом. Мы идём и шепчемся, даже кричим друг дружке. Ничего не слышно - где шум железа, где крик наших сопрово- жатых. Мы мимикой и руками показываем: “Мукают, грюкают, шипят. Что дальше будет?” “Какая же это фабрика? Ведь похожа на завод”.
В цеху много машин, металлических столиков, станков, деталей, больших и малых. Под ногами железная стружка. Пластинки кучами лежат.
Нас вели всё дальше и дальше этого длинного и широкого цеха. Меня остановили у столика. Здесь за столиком должна была сидеть одна девушка, или парень, или вообще один человек. В руках автоген. Это резиновая трубка, на конце - медный крючочек, похожий на клюв птицы. В этом клюве дырочка, из которой выходит газ, когда её открываешь. Запаливается газ фаицаем.
Автоген берёшь правой рукой. В левой - проволока медная. На глазах защитные очки тёмно-синие7. Проволокой надо было делать всё время мелкие круговые движения, а иначе сразу появлялась дыра насквозь на металле детали.
17 октября 1942 года.
Нас с Леной посадили сваривать (сварщиками на сварочный аппарат). Я училась девять дней. Учили сваривать детали, толкали и били в лоб и в лицо. Я выполняла всё механически. Не зная, зачем нужны эти трубы. Если на вёдра? Так зачем они такие длинные?
6 Ворошиловградом одно время (или даже дважды с перерывом?) назывался Луганск.
7 Почему я записала тёмно-синие очки? Мне сейчас ясно видится, что очки были зелёные, а тёмно-синими пользовались рядом, когда сваривали алюминий. И проволока у них была не медная, а белая, вроде бы алюминиевая. И баня, кажется, была в Гамбурге, а я почему-то пишу в Леере?
(Запись этого примечания была сделана Тоней много лет спустя.)
30


И всё думаю о родных, как они там?
Книгу “Приключения Гека Финна” я прочла и она ушла по рукам... Сюда бы книги! Где я видела много, много книг? Да, в Штеровке. Рвались снаряды, оставляя воронки. Взрывались бомбы - тоже воронки. Выворачивалась снизу глина. Я смотрю на дно воронок. Они все разные, не одинаковые. Бегу к одной и вижу на дне глубокой воронки книги. Их много, их, наверное, тысяча. Кто же высыпал книги? Библиотечные или школьные? Ведь в школе тоже была библиотека. Вскоре проехала мимо меня лошадь, запряжённая в бидарку (? не могу выразиться, бричку?), - с двумя колёсами. В ней сидел один наш мужчина. Его немцы послали, чтобы он проверил дорогу, нет ли там мин.
Взрыв! Сильный! Упала замертво лошадь, упал и мужчина. Их не разнесло на куски. Я побежала от тех книг скорее домой.
Ежедневно в бараках плачут. И кто-то ругается, матерщинится. Это я ещё заметила в вагоне. Кто-то из женщин или девушек ругается по-настоящему, за каждым словом. Проклинали, не зная куда едем, сейчас проклинают еду, работу, немцев, Гитлера. И тут же смеются.
На десятый день меня перевели в самый угол цеха, до мастера - рыжего парня.
И так потекли тяжёлые минуты. Я только боялась, чтобы Лену, сестру старшую, от меня подальше не забрали.
* * *
Шли часы и дни. Нам не разрешали разговаривать, особенно когда мы спрашивали: “Что мы делаем?” Ничего мы не знали за Украину. Почему здесь много украинцев? Я разделила всех на наших, украинцев, и чужих, немцев. Это были для меня два лагеря. Мы разговариваем по-своему, они по-своему.
Постепенно привыкла к шуму цеха. Казалось, что где-то далеко шумят. А потом и вовсе не стало слышно шума. За шумом раньше не было слышно, что говорил сосед. Потом стало слышно не только говор, но и как дышит сосед по работе.
Замечаю, сколько хороших людей вокруг среди украинцев, красивых девушек. Черниговцы отличаются своей красотой особенно: чёрными бровями, белоснежным лицом с румянцем. А глаза их невозможно описать. Они не просто чёрные или карие. В них блеск и волны океана. Была бы я парнем, обязательно бы влюбилась. И украинская речь у них особая. Харьковские - с чёрными и русыми бровями и ресницами. Много среди них голубоглазых. Многие девушки были умными и держали честь и марку своей Родины.
Мне кажется, что лучших сыновей и дочерей забрали сюда в Германию в рабство, чтобы сломить их волю и дух.
На Донбассе у нас был свой особенный говор - ни по-русски, ни по-украински. Например, слово по-русски “что”, по-украински это “що”, мы же говорили “шо”. Ударения смешались, неправильно произносились слова.
Дни были мучительные. Бумаги здесь не достать. Небольшие две общие тетради, которые мы привезли из дома, - и это всё. Вокруг наших одноэтажных бараков колючая проволока в несколько рядов, затем одна и вторая канавы с водой или грязью. Да стража немецкая с овчарками. Да обыски каждый миг в наших шкафах, подушках, матрацах. Некуда спрятать записи. Ничего особенного нельзя писать, важные детали надо запоминать. Я остро понимаю, что расту как бурьян (сорняк). Не хватает духовной жизни.
Работать и молчать. Нельзя общаться с людьми, собираться группами. Нас поставили в такое положение, хуже скота. Посадили на траву. Еда - одни грязные овощи, без мяса, без жиров. Притупляется мысль, сил хватает только отработать смену и дойти до барака, лечь на матрац с клопами и чувствовать, как помалу отмирают клетки тела.
31


Но умирать не хотелось никому. И началось выживание, у каждого своё.
Сестра Лена работала около меня. Её тоже посадили на сварку, но у неё разбились очки. Пришёл мастер, высокий, лет 30, в очках. Мы его прозвали “очкарь”. Лене он что-то сказал, вернее прокричал. Я слышу, как он орёт. Руками показал - от стола и на дверь. Я поняла, что Лена растерялась и не знает, что ей делать. “Сиди”. В цеху появились переводчики. Надя с Харькова перевела слова мастера: “Он сказал, чтобы ты шла работать на кухню”. Лена ушла. Она на кухне проработала три дня. Затем её поставили работать слесарем - отбивать какие-то трубочки.
Время шло очень медленно. Мы бросали работать и убегали в уборную. Там собирались толпами. Было много разных личностей, судеб. Каждый рассказывал про себя и родных. Некоторые так умели красиво рассказывать и русская речь их была чисто русской. Украинцы, казалось, рубили каждое слово.
Немцы выталкивали нас из уборной. В течение дня через каждые пять минут они прибегали и выталкивали всех в шею.
С утра и до вечера мы только и думали за еду.
У Лены появилась подруга - Шура Морозова. Они вместе работали. Суп варили такой, что есть его не было никакой возможности. Гнилые, тёмные овощи и даже попадались черви. Ложкой поболтаем и не евши уходим. Этот суп сольют назад в котёл, подогреют и дают нам на ужин. Договорились: кто не хочет есть суп, будет выливать его в канаву. Мы выносили суп в мисках во двор и видели, как за канавой ходили жирные, белые с серым, вольные гуси. Гуси были высокие, высоко держали голову, смотрели на нас. При этом они вытягивали шею, боком ставили голову и переставали шипеть и гагакать. Становилось до боли обидно, что гуси накормлены, а мы голодные.
Чуть дальше стояли теплицы. Через стеклянные стены-окна были видны растения: помидоры с красными и бурыми плодами. Стебли были старательно подвязаны. Растения были высокими, до потолка теплиц. Плодов было много, располагались они часто. Листья были зелёными. На верхушках и по бокам каждого растения были жёлтые цветочки. Они давали и давали урожай. Его собирали и отправляли на немецкую кухню и в столовую, которая была рядом с фабрикой. Здесь мы видели низкого, чуть сгорбленного немца. Мы прозвали его “куриный бог”. Цех, в котором мы работали, был старый, видать, давно построенный. Этот цех мы называли “маленький” цех. Здесь при цехе была своя контора.
Лена работала три дня на нашей русской кухне, которая была там же, где и все бараки с русскими. Подошёл Кёпа, повёл Лену и Шуру Морозову в контору “маленького” цеха. Из конторы они шли с одним носатым парнем, который чем-то смазывал волосы. Волосы у него были прилизанные. Он повёл Лену и Шуру в другой, очень высокий и просторный, “большой” цех или, как его называли, новый цех.
Текли мучительные дни. Я сваривала, Лена - слесарем. В 9 часов утра у немцев был перерыв. Гудел гудок. Тогда половина цеха выключалась. Выключался свет, но только на тех участках, где работали немцы. Затихали машины. Остальная часть цеха работала бесперебойно. Иногда я подбегала к Лене и мы с ней убегали во двор. Мы смотрели и видели, что за канавой была решётка железная. Там кучами лежали морковь и сваренная в кожуре картошка. Иногда картошка была сырая. Гуси ели всякую.
Вечером, лёжа на своих кроватях, хныкали девчата. Я закрываю глаза и думаю: хотя бы во сне приснился мой край.
Сны снятся часто или редко. Одни сны забываются быстро. Чуть только вставши с постели и особенно, если возьмёшься за голову, сразу забудешь, что тебе приснилось. Другие сны запоминаешь. Я часто думаю за необыкновенный сон, который мне приснился в Ште- ровке, там, далеко, на Донбассе. Сон ли это?
32


Мне было лет восемь. В нашем доме в спальне стоял большой сундук. “Постели мне на сундуке, - сказала я маме, - буду на нём спать”. Прошло несколько ночей, всё было нормально. Мне нравилось спать на сундуке. Но вот однажды чувствую: сундук будто бы танцует, затем поехал. Сундук стоял в углу (рис. 2). За стеной был зал, с другой стороны - окно, которое выходило на улицу. Когда я ложилась спать, я могла потрогать рукой стену и подоконник.
Протягиваю руку - стены нет, протягиваю в другую сторону - пространство. Сколько есть сил и мочи в четыре стороны протягиваю руки. Вокруг меня пространство. Боюсь упасть с сундука. Темень, хоть глаз выколи. Сундук шатается. Хочу вскрик- Рис. 2. Угол нашей спальни нуть - голоса нет. Сижу на сундуке и дрожу.
Надо кричать, кто-нибудь проснётся. Открываю рот. И, о боже мой, что-то вскочило мне в рот и так глубоко! Будто бы держу в зубах, как кот держит мышь, “что-то” - холодное, скользкое. Рукой хватаю изо рта это “что-то”. Не знаю, что именно я держу в руках. Но такой страх, что я должна была его бросить. Кричать не могу. Перехватило дыхание. Мелькнула мысль: остаётся одно - сильно бросить об пол это “что-то”, чтобы оно разбилось. А утром, развиднется, посмотрю. Так и сделала. Слышу, как брошенное сильно шлёпнулось об пол, словно переспевший помидор или
сильно мёрзлое, а затем оттаявшее и сгнившее яблоко. Укрываюсь с головой. Лежу. Сундук опять трясёт. Протягиваю руку: есть стена, над головой есть подоконник. Меня тошнит. Плюю на пол, наклоняясь из сундука. Утром вскакиваю, ищу “что-то”. По всей комнате, шарю по полу, но ничего нет, даже того, что я сплёвывала.
Вечером собрались соседи около нашего дома. Вместо лавки около нашего двора было бревно, напоминающее букву У или, вернее, рогатину (Y). Взрослые соседи говорят: “Это домовой с тобой пошутил, возил тебя в сарай”. “Вам ничего, а мне каково?”
Не было дня, чтобы я не вспоминала про свой сон, если только можно назвать его сном. Прошло уже много лет, но я всё живу со своим сном. Иногда забываю. Но потом опять вспоминаю. Сначала было очень страшно. Потом привыкла. На сундуке больше не спала.
В бараке пели жалобные песни. Пели и плакали. Запишу одну песню полностью, так как мы её разучили и пели долго, каждый день.
Молодая жизнь
Где девались молодые лета,
Где девалось молодое время,
И не знала и не ведала я.
Пролетело, как по ветру семя.
Я забыла про дом и про волю,
Я забыла про край свой родной,
Я забыла про счастье и долю,
Но мне в сердце залёг край родной.
33


Ох зачем я родилась в ту пору,
Когда степи и лес зеленел?
Я родилась на муки и горе,
Когда весело пел соловей.
Эта жизнь моя очень уныла,
Эта жизнь мне в груди залегла,
Моя жизнь проходит уныло,
Юных лет и не видела я.
Ты не пой соловей у садочку,
Не неси мне тоску и печаль,
Я утру свои слёзы платочком,
Молодой жизни очень мне жаль.
Ах! Когда же наступит то время?
Ах! Когда же наступит тот час?
Ах! Когда же нужды уж не будет И вернётся тот радостный час?
Я б поехала к маме родной,
Свою жизнь рассказала бы ей,
Как жилось в краю мне далёком,
И жила бы я весело с ней.
Но я эту песню декламировала. Читала и плакала.
Однажды пришли в наш барак парень и девушка. Они были ряженые, с размалёванными лицами, рот намалёванный кверху вот так, как на рис. 3.
Рис. 3. Форма намалёванного рта у ряженых
Казалось, что они всё время улыбались. “Хватит плакать. Кто что знает смешное - выходи и выкладывай”. Концерт начинается. Тут и началось. Смешные истории, стихи, песни. Ходили на руках. Все смеялись.
Две недели
В понедельник я родился,
Весь я вторник прострадал.
В среду я в любви признался,
А в четверг письмо послал.
В пятницу пришло решенье,
Что в субботу под венец,
В воскресенье перевенчались,
Тут пришёл любви конец.
В понедельник сын родился,
А во вторник бог убрал.
В среду я с женой подрался,
А в четверг её прогнал.
34


В пятницу пришло решенье,
Что в субботу будет суд.
В воскресенье рано утром Мне разводную несут.
Как готовить чай
Раз прислал мне барин чаю И велел его сварить.
Я же отроду не знаю,
Как проклятый чай варить.
Взял я чай на скору руку,
Весь я высыпал в горшок.
На приправку - перец, луку И петрушки корешок.
Чай мой вышел - объеденье,
Раза три прокипятил,
А потом для украшенья Сверху маслицем полил.
Чай готов, уж можно кушать.
Снял я барину пальто.
“Молодец, всегда так слушай,
Я хвалю тебя за то.
Если будешь аккуратен И всегда так исполнять,
То на праздничек получишь Ты всегда рублишек пять”.
Пять рублей! Уж денег много!
С ними можно погулять.
И Акулька дорогая Меня будет уважать.
Слышу барин расходился,
Меня в горницу позвал,
В волоса мои вцепился И давай меня таскать.
Долго думал, удивлялся.
Чем я мог не угодить?
Наконец я догадался.
Что забыл я посолить.
Когда очередь дошла до меня, я спросила: “А частушки можно?” “Вали!”
Ой куда я залетела,
Куда меня чёрт занёс,
Только видно из окошка,
Быстро едет паровоз.
На столе стоит чернилка,
А в чернилке два пера,
Расскажи, подруга Вера,
С кем проводишь вечера.
35


И Вера Чумакова с Красного Луча продолжала:
Дорога подруга Тоня,
Я и рада рассказать,
Забилося моё сердце,
Не могу слова сказать.
Не кукуй кукушка громко,
Не своди меня с ума,
Я сама, кукушка, знаю,
Что чужая сторона.
Лена пела:
Тише, тише, товарищи,
Начинаю говорить.
Кто не хочет меня слушать,
Пожалуйста, уходить.
Паровоз пары пускает,
По дороженьке бежит.
Собирайтеся, девчата,
У Германии служить.
Ежедневно голод давал о себе знать. Поешь баланды с моркови и брюквы, не наешься, хотя живот полный. Только аппетит нагоняешь. Только гудок загудит, бежим с фабрики в столовую и кто сколько захватит - две, три миски. То же самое и на ужин. Другим не хватает. Стали считать людей и миски.
Старший повар бил девчат, отнимал миски. А ребят не трогал. Видно, боялся.
В субботу и воскресенье обычно везли на подводах морковку, брюкву, картошку в сторону столовой. Мы следили и всё хватали с подвод. За каждую морковину или брюкву нас били и крепко.
Жили по-прежнему в старом бараке. Ночью боялись спать. Кто-то ходил по цементному полу. Здание было очень высокое. Внутри барака ляда на чердак. Вход на чердак не закрывался ни днём, ни ночью. Полицай не разрешал закрыть: “Пусть выходит плохой воздух”.
Старшие девчата пугали меньших. Говорили, что оттуда вылазит домовой. Придвигая двухъярусные кровати друг к другу, мы спали вшестером. Один на одном. Когда просыпались ночью, было очень жутко. Капала в бане (умывальне) вода. Ветер во дворе выл зловеще. А ещё страшнее становилось, когда была тревога и выла сирена.
На работе смотришь на часы, молишь бога, чтобы быстрее двигались стрелки. Но они как будто бы стояли на месте.
Работали в понедельник, вторник и четверг до 7-ми часов вечера, в среду и пятницу до 6-ти часов вечера. В субботу до 1 часа дня, в воскресенье до 12 часов дня, а потом до
2-х часов дня.
Слухи идут, что должны привезти новеньких девушек и ребят. Мы ждали. Возможно, из наших кого-нибудь привезут. Ходили на работу “холодные” и голодные. Идём на работу - темно и приходим - темно. Когда идём на работу, то руки вперёд протягиваем, чтобы не упасть в канаву или с кем-нибудь не стукнуться. Шли дожди.
Суп нам варят либо сырой, либо переваривал повар. Брюква хрумчала под зубами. Часто, даже очень часто, всё перемалывали на спец. машине. Супу нам часто не хватало. “Кто смел, тот два съел”. Больше уходили со столовой “не солоно хлебавши”. В еде попадались
36


большие черви. Но мы успокаивали себя: “Не те черви, что мы едим, а те, что едят нас”. За тарелкой супа была давка. Друг друга толкали. Ростовских было 30 человек. Они опережали всех.
Привезли к столовой брюкву. Девчата все побежали ночью воровать брюкву, похожую на кормовую свёклу, только корнеплод у неё круглый. Мы с большим аппетитом ели сочную, с желтоватой мякотью сырую брюкву.
Ростовских сразу невзлюбили. Говорили: “Блатные Ростовские”. Но ничего подобного. Они только когда приехали, говорили, что у нас там идут жестокие бои, рассказывали нам за фронт.
Мне здесь в Германии приснился сон. И я всё думаю об этом сне. Когда ветер ночью выл и на чердаке барака что-то шелестело, мне снился дом. Идём будто мы в Ивановку мимо Ивановской больницы. Шумят деревья, наклоняются до самой земли. Мы идём прямо по дороге на Ивановское кладбище. Кладбище было одно на два посёлка - Штеровку и Ивановку. Вокруг травка зеленеет, в основном пырей. Кресты на могилах. Вижу - могила открытая. Или не была она закиданная землёй? Вот будто сейчас вижу, как пырей разросся и тонкими стеблями и пучками висит над ямой. В яме стоит моя умершая сестра Рая, протягивает вверх руки и что-то шепчет. Я не слышу. Пробираюсь поближе. У могилы стоят Лена, Тамара - сёстры. Виктор стоит около меня. Рая говорит:
“Лена, иди ко мне!”
“Нет, не пойду!”
“Тамара, иди ко мне!”
“Нет”, - говорит Тамара и прячется за Лену.
“Тоня, иди ко мне!”
“Нет, нет”, - говорю я. А сама думаю: ведь она мёртвая...
“Витя, Витя! Иди ко мне!”
“Иду!” - кричит Виктор и прыгает в могилу.
Проснулась. Ужас какой! На дворе шумит дождь. Прижимаюсь к девчатам. Темно. Жду утра. Рассказываю сон Лене и своим подружкам. Говорят по-разному. Одни успокаивают: “Что думаешь, то и снится!” “Умрёт Виктор”, - говорят другие.
На работе и в бараке я пыталась сочинять стихи. Но ничего не получилось. О чём, например, выстукивали колёса, когда нас везли в Германию.
Шёл тяжёлый 1942 год.
Как во сне стучали колёса,
Кто умер на Родине, счастлив тот,
Шептал чей-то тихий голос...
Без конца мы посылали письма домой. Кто бы ни ехал - передавали. Или, увидев почтовый ящик, бросали туда письма. Часто приезжали с машинами и железом русские. Или от хозяевов сюда в воскресенье приезжали. Мы всегда брали адреса, а этому человеку давали уйму писем, других адресов. И так наши письма летели по всей Германии, дошли до Австрии.
* * *
Еле дошла с работы в барак. Уже темно. Не знаю ни числа, ни сколько времени. Упала горячая, красная от жара деталь мне на руку. Так спалило, что видно кость. Умираю от боли. Выше чуть от большого пальца на кисти руки. Нельзя разжать пальцы.
37


* * *
27 марта 1943 года. Воскресенье, 9 часов вечера.
Еле ношу ноги. Сил нет. На душе неспокойно. Хочется выть и плакать.
29 марта 1943 года.
Пишу мало. Руки обожгла на сварке. Детали горячие падают на брюки и руки. От искр брюки не загораются, а загораются от горячих, красных деталей. Ведь я их нагреваю докрасна.
Март, конец месяца. 1943 год.
Всё думаю о доме, о сестричке Тамаре, о маме, папе, Викторе. Хотя бы остались живы. И дедушка с бабушкой. Лишь бы живы. Фронт где-то там. Чувствую, что там ад.
* * *
27 марта 1943 года8 я получила первое фото и письмо из Австрии от Нади Лютой. Мы с ней вместе учились в школе. В письме стихи.
Эх! Вспомнила штеровские леса,
Чудный день, весёлый смех.
Лыжи, санки - как в сказке чудеса.
Щиплет мороз за щёчку, скрипит снег.
Лыжи, лыжи без конца,
Наш класс всегда был “А”.
Женя, Надя, Варя - друзья до конца И после. Из Австрии писала Надя...
Надя часто писала мне письма из Австрии. В них иногда были стихи.
Писал поэт, ему 16 лет,
Писала луна, ищи, где она,
Год и число снегом занесло.
Надю Лютую мы долго искали и наконец нашли. Вначале я не знала, что она тоже в Германии. Я, с тех пор, как получила первое письмо, всё жду от неё весточки9.
* * *
Я живу в печали и горе И не знаю, вернусь ли домой,
Если кончится срок приговора,
Распрощаюсь с проклятой страной,
И в поездке, хотя бы в товарном вагоне,
Поскорее вернусь я домой.
8 Или 1 июня 1943 года?
4 В дальнейшем со многими жителями Штеровки, оказавшимися на чужбине, была налажена почтовая связь. В письмах все делились друг с другом всякой крупицей добытой информации о родине, о земляках.
38


* * *
4 сентября 1943 года. Писала в обед.
Нам построили новые бараки. Мы должны были туда переходить. Мы облюбовали себе комнату. Приготовили койки, матрацы. В окно - “Восход солнца”. Но туда повели Ростовских. Был вечер. Они разместились в наших комнатах. Мы очень жалели. Ведь там у нас и печка хорошая. В старых бараках печки не было. Ещё жалели о том, что нас, Штеров- ских, всего было 14 человек девушек, а в комнату помещалось 12 человек.
Разместились так. В первую комнату поселились 12 человек Штеровских:
1. Мария Мещерякова,
2. Мария Ворошилова,
3. Галя Савченко,
4. Лора Носко,
5. Оля Безродная,
6. Валя Щебетовская,
7. Тося Хаустова,
8. Нина Раганова,
9. Настя Долгоненко,
10. Рая Медведева,
11. Шура Трофимова,
12. Люда Задорожная.
Во второй комнате были девушки из десятой шахты (шахта №10, Десятовские):
1. Тётя Поля Морозова,
2. Её дочь Тамара,
3. Шура - племянница тёти Поли Морозовой
4. Тоня Голикова,
5. Катя Короткова,
6. Зина Тихонова,
7. Нина и Люба, двое сестёр,
8. Катя Галушко и другие.
В нашей третьей комнате барака проживания сначала расположилось 10 человек:
1. Я, Тоня Улановская,
2. Моя сестра Лена Улановская,
3. Таня Старых (шахта №21),
4. Вера Голошубова (шахта №10),
5. Вера Чумакова (г. Красный Луч),
6. Клава Кочукова (шахта №21),
7. Поля Парамонова,
8. Её сестра Шура Парамонова,
9. Валя Молчанова (шахта 4-7 Bis, Боково-Антрацитовского района),
10. Лида Баламутова (шахта 7-7 Bis, Боково-Антрацитовского района).
Одна двухъярусная металлическая койка была порожняя. Двухэтажной койка получается благодаря тому, что две койки вставляются друг в друга. 2-го декабря 1942 года в нашу комнату привезли и поселили ещё 2-х девушек10.
10 Следует обратить внимание на то, что новых девушек поселили в новом бараке 2-го декабря 1942 года. Тоня на тот момент уже жила в этом бараке какое-то время. Объявлять в лагере тревогу (воем сирен) начали ещё в период проживания Тони в старом бараке. В первой половине октября 1942 года окна старого барака ещё не маскировали - в этом не было нужды. Значит можно предположить, что бомбардировки горо¬
39


Это:
1. Ульяна Кисиль,
2. Федора (Феня) Булым.
Они из Харьковской области. Позже к нам была поселена Поля Кутя (Харьковская область).
Перешли мы в новый барак, кажется, в ноябре 1942 года. Уже забыла, когда точно.
Наш адрес: Weener ad. Ems,
Lager Landsburg (23),
Kreis Leer,
Ostfrisland,
Barake II, Zimmer III.
Веенер на Эмсе,
Лагерь №23,
Район Леер,
Лагерь восточных,
Барак II, комната III.
Заводские регистрационные номера (фабрики Klatte):
8161 - Тони Улановской,
8169 - Лены Улановской.
Выдали нам на ноги шуги - это деревянные колодки.
Здесь в новых бараках нам стало лучше. На кухне работают только наши русские. Суп стали расстанавливать на столах в мисках. Столовая длинная и широкая. Длинные деревянные столы, без клеёнки. Приходим и все миски уже стоят с супом. Каждый знал свой стол. Но всё равно кушать хотелось. Даже больше, чем тогда.
И так работали мы, а под сердцем сосало. Хотелось очень кушать и кружилась голова.
Жили мы, ничего не зная. Только мечтали: скоро ли это кончится? Скоро ли этому конец?
Вспомнила: ехали как-то домой больные. Они из Львова. Мы передали с ними письмо. И ещё в старом бараке передали письмо с одной Соней.
В нашем бараке тоже жили больные. Между ними попала и Лора Носко - Штеров- ская. Их собирались отправить домой. Среди них была Нюся Комиссарова, а также Нина, Любина сестра из шахты №10.
4 сентября 1943 года. Суббота, вечером".
Почти год! Год будет 20-го сентября, через 16 дней, как мы выехали из дома. Ничего я не написала про нашу жизнь. Была большая причина. Сейчас кратко опишу прошедшее, а потом буду снова “свою жизнь германскую” описывать.
Сегодня работали до 1 часу дня. Затем втроём - я, Кисиль Уляна и Валя Молчанова - мыли полы в коридоре. Коридор очень длинный, по обе его стороны - комнаты, значит двери, двери без конца.
Затем прятались в своих шкафах, так как “хропко” (так прозвали полицая немецкого в гражданской одежде по бараку) и “куриный бог” гоняли всех нас чистить фасоль. Ежедневно, после работы на фабрике, мы должны были работать всюду: в бараке, на кухне, на полях, складах и т. д. Сварили нам баландишку из сырой капусты. Поковыряли, поковыряли и
да Weener и его окрестностей начались примерно в конце октября или ноябре 1942 года.
11 Этой части рукописи автор дал название “Голод и песни”. В ней к сентябрьским дневниковым записям 1943 года присовокуплены августовские и сентябрьские этого же года, но делавшиеся отдельно - в альбоме для песен.
40


забрали с собой, не оставляя на столе. Выливаем. Миски заносим и ставим на раздаточную доску, которая прибита у окошка кухни.
Кто улыбался немцам, того не любили. Лучше описать песней, которая появилась.
Современная песня
Молодые девушки немцам улыбаются,
Позабыли жёны о своих мужьях.
Только лишь родителям горя прибавляется.
Плачут только бедные о своих детях.
Молодые девушки, скоро позабыли вы,
Что, когда за Родину грянул жаркий бой,
То за этих девушек в первом же сражении Кровь пролил горячую парень молодой.
Пускай там, у берега, за широкой Волгою,
Был убит за Родину парень молодой.
Только ветры буйные развевают волосы,
Будто их любимая теребит рукой.
Вымоет старательно дождик кости белые И засыпет медленно мать-сыра земля.
Так погибли юные, так погибли смелые,
Что дрались за Родину, жизни не щадя.
Лейтенантов, лётчиков, девушки, любили вы,
Со слезами крупными вы им поклялись,
А теперь, в тяжёлый час, соколов забыли вы И за пайку хлеба немцам продались.
Под немецких куколок вы причёски сделали,
Красками намазались, кружитесь юлой,
Но не нужно соколу краска, пудра, локоны.
И пройдёт с презрением парень молодой.
Кроме немцев работали на фабрике рабочие других национальностей: голландцы12, бельгийцы. У них мы покупали открытки и дарили друг другу.
Руки у меня были такие обожжённые, что я не могла писать. Чья-то добрая душа обмазала мне руки керосином. И там, где волдыри не вскочили, - это благодаря керосину. Раны на руке заживали быстро, особенно после вторичных смазываний. Появились синие пятна. Они синели ещё больше от холода или от жары. Я также посещала нашу бараков- скую амбулаторию, где была медсестрой (или мы её даже называли “доктором”) наша добрая Женя. Белокурая, кучерявая, голубоглазая. На лице мелкие морщинки. Губы маленькие, зубы ровные. Говорила она чисто по-русски. Но был у неё особый акцент.
Ещё 10 августа 1943 года меня перевели работать со сварки в красильный цех. Сильный запах лака врезался в лёгкие. Было сильно жарко и воздух был с паром, как в парилке в бане. Там была не одна комната, а несколько. В каждой делали отдельные операции. Особенно было дурно в сушилке.
12 В тексте автор употребляет три разных названия этой нации - голландцы, голланды, голланцы. Последнее было убрано при редактировании.
41


Здесь я познакомилась с другими девушками и парнями. Я почувствовала силу молодости благодаря песням, которые они пели, когда термически обрабатывали детали, покрывали их чёрным лаком или сушили. Чтобы покрыть деталь лаком, её обмакивали в лак.
Пели песни “О Джене” (Я на подвиг тебя провожала...), “О студентах” (Окончив вуз и по прямым дорогам...), “Казачка”, “Расшумелся ковыль, голубая трава”. Очень много песен пели на мотив советских песен, но с другими словами.
В красильном цехе меня заставили сортировать детали. Брак полагалось относить назад в цех. Так я узнала, что в красильне есть несколько отделов. Я же была только сортировщицей.
Я сортировала детали, мастер это видел. Но как он только отлучался - я бегом в цех. Там я сама окунала брак в чёрный лак. Здесь были видны одни силуэты, за паром в воздухе ничего не было видно, не было видно лиц. Я сама себе радовалась, что закрасятся дефекты, краска быстро разрушится и то, что мы изготавливаем, не долетит до цели.
Уже через неделю я получила благодарность за эти испорченные детали. “Барзо дзянь- кую!” - мне послышались слова поляка, который пожал мне руку. Я умокала как раз детали в краску и брала из его рук бракованные детали, которые он сам принёс из цеха. Он говорил мне шёпотом. Барзо дзянькую - очень благодарю по-польски.
Дружила я в это время с Валей Щебетовской. Она жила в 1-й комнате вместе со своими Штеровскими. Выглядела всегда аккуратной. Ей шла спецодежда - синяя, чуть фиолетовая. Она гармонировала с её большими голубыми глазами и голубым платочком на голове. Она также работала в цеху, но так далеко от меня, что я никогда её не видела за станком. Мы только встречались в бараке или столовой. У неё, казалось, была своя совсем другая жизнь. Она никогда не рассказывала за свою работу, никогда не жаловалась. Для меня она была загадкой. После работы мы старались убежать с ней далеко, далеко за бараки, за нашу фабрику, ближе к реке Эмс, которая протекала около нашего лагеря. Река была широкой, вода в ней была чистой. По-над рекой не было колючей проволоки. По-над рекой была шоссейная дорога, по которой ездили разные машины гружёные. На завод везли железо в листах. Остановилась машина, с большим лязгом выгружают металлические листы и носят их в цех. Листы были широкие и длинные. Но один мужчина-узник мог, конечно, их подымать и, выгружая, доносить до цеха.
По этой шоссейной дороге мы боялись ходить. Здесь был “патруль”. Стояла деревянная, окрашенная в светлый тон, будка (фанерный домик). Немцы-солдаты с овчарками.
Что я любила в Вале, так это её песни. Ну и голос!!! Звонкий! Я никогда не слыхала такого голоса и такого пения и не мастерица его описать. “Ты не разговаривай, - говорила я, - а пой, пой!” Когда Валя пела, всё вокруг затихало. Затихали кузнечики в траве. Даже ворона, собиравшаяся взлететь, почему-то вытянула голову и, чуть растопырив крылья, сидела на ветке. И в такой позе она и осталась сидеть. У вороны был длинный клюв, она была тощая, как и мы. Как она здесь очутилась? Ведь здесь съестного ничего нет? А отходы около кухни, думаю я. А песня летит по-над Эмсом, летит высоко в небо. Небо такое голубое и чистое. Небо гармонирует с Валей.
Быстро скрылось времечко,
Улетело птицею,
И уехал в Армию Парень молодой.
На границе северной И в разлуке с милою Он ночами тёмными Борется с тоской.
42


Часто пишет письма ей,
Но на них ответа нет.
И не жди, не будет их,
Парень молодой.
Валя облизывает губы, чертит что-то на земле, держа в руке сухой стебелёк либо палочку. Она заканчивает песню.
Ведь такая девушка Не достойна звания Быть подругой верною,
Парень молодой.
Однажды вечером мы пришли с Валей в нашу комнату. Это было 12 августа 1943 года. В комнате было шумно и весело. Ещё не дойдя до комнаты, мы шли по коридору и слышали, как пели песни в нашей комнате и звонко смеялись.
Тамара, дерзкая подруга,
Отбила друга от меня.
Так отбивай же, шут с тобою.
Не погонюсь за этим я.
Счастлива буду, выйду замуж.
Подруг на свадьбу позову,
Тамару, дерзкую подругу,
С собой я рядом посажу.
Родится сын - любить я буду,
На память Колей назову,
Родится дочь - любить не буду,
Назло Тамарой назову...
“Валя, напиши мне на память в альбом свою любимую песню”, - говорю я. “Как же я тебе напишу, когда я люблю все советские песни, особенно про Москву. Придёт “хропун” или переводчицы и порвут твой альбом”.
Я вспомнила “хропуна”, его поставили следить за всеми нашими русскими бараками. Он был высокий, средней упитанности, в плечах шире, чем в талии и намного. Когда шёл или бежал по коридорам длинных бараков, руки почти всегда были согнуты, как крылья опущенные и он напоминал хищную птицу. Из груди у него раздавался какой-то шум (клокот). Что он кричал, никто не мог понять. Даже слова: авштейн (вставай), цурюк (назад), шнель (быстро) - он выговаривал так, как будто бы ему мешали зубы. Это был “ястребъ” с чуть заметными бровями, голубыми, но почти светлыми, бледными глазами. Он набрасывался на жертву, хохотал, подстрыбывал, бил плёткой, на конце которой была привязана резинка или кусочек свинца.
“А ты ей напиши песню про любовь, про цветы”, - сказала Поля Парамонова, которая пришла с работы и умывалась с большой чашки. Она очень полная, всё время работает на немецкой кухне. У неё белые волосы. Койка двухъярусная её и её сестры Шуры стояла почти у самой железной печки, которая находилась в углу комнаты.
Валя недолго думала. Запела одну песню, сказала “нет”, потом другую. “Я тебе напишу песню из двенадцати куплетов”.
43


Васильки
Всё васильки васильки Сколько вас выросло в поле Помню у самой реки Мы собирали для Оли
Оля сорвёт василёк Низко головку наклонит Милый смотри василёк Мой поплывёт не утонет Оля любила реку Ночью на ней не боялась Даже вечерней порой С Милым на лодке каталась Вот раз гуляли они Он попросил покататься Оля не против была
Рис. 4. Кляксы, как их перерисовала Тоня
при переписывании песни из альбома
Валя посадила две большие кляксы (рис. 4), когда обмакивала ручку с пером в пузырёчек с чернилами. На кончике пера появились капли. Они и упали на листок. Валя продолжала писать без всех знаков препинания, запятых и точек. Слово “Милым” она написала с большой буквы. А точек нигде не было потому, что не было конца песни в её душе. И Валя продолжала.
Милый помог ей взобраться Он её на руки брал В глазки смотрел голубые И без конца целовал Бледные щёчки худые
Милый звезда далеко Лодка сама туда плыла Тихо всё было кругом Оле опасность грозила Оля веночек плела Веночек плела васильковый Милый на Олю глядел Взгляд его был невесёлый
Милый тут вынул кинжал Над Олей низко склонился Оля закрыла глаза Веночек из рук покатился Утром нашли рыбаки Тело её у залива Подпись была на груди Олю любовь погубила
44


Оля лежит на столе Олечки скоро не будет Оля голубка моя Оля любить перестала Ах! Как короткие дни И безобразные ночи Всё васильки,
Она поставила запятую, подумала и дописала:
васильки Снятся мне среди ночи.
Поставила точку. Я подумала, что это конец песни. Но оказалось, что есть ещё куплет.
Всё васильки,васильки Белые, синие всюду
Олю за самые (почему не самый?) цветок Я никогда не забуду (точки не было)
Ниже Валя написала: “% Конец%
На память Тоне У. от Вали Щ.
Германия, г. “Веенер”, 12 /VIII-1943 г.”
Валя ушла в свою комнату. Я же долго, до самой ночи, пока был свет, а свет ночью всегда выключали, сидела со своим дневником и альбомом, с той толстой тетрадью, которую привезла с собой из Штеровки. И всё думала. Необходимо строго экономить каждый листочек. Тетради в клеточку, вверху каждого листка пробиты точки, так что я легко вырываю листы, например, для писем. А это очень важно. Мы разыскиваем в разных городах Германии близких, друзей или просто знакомых. Любой человек из России нам родной. Для меня есть немцы и русские. Сюда, к русским, я отношу западноукраинцев, украинцев, белорусов, русских. Спать не хотелось.
Пишу в альбом.
Тома!
Люблю тебя, любить я буду,
Любовь моя к тебе верна.
Любить тогда тебя не буду,
Когда живой не буду я.
Эта страница альбома Предскажет тебе о том,
Что для милой Томочки Написан весь альбом.
Вспомни санки, вспомни санки,
Вспомни, как каталися,
Вспоминай, сестрица Тома,
Как мы с тобой рассталися.
Подчёркиваю последнюю строчку и продолжаю.
45


Вашу просьбу исполняю,
Еду завтра на Донбасс,
Розу алую срываю,
А затем целую вас.
В этот же вечер 12 августа 1943 года пели песню на мотив “Синенький платочек”.
Песенка
Кончилось мирное время,
Нам расставаться пора,
Я уезжаю, быть обещаю Верным тебе до конца.
А ты, смотри,
С чувством моим не шути.
Выйди подруга к поезду друга,
Друга на фронт проводи.
Стукнут колёса состава,
Поезд промчится стрелой,
Я с эшелона, ты из перрона Грустно помашем рукой.
Пройдут года,
Снова я встречу тебя,
Ты улыбнёшься, к сердцу прижмёшься,
Я расцелую тебя.
Держу альбом в руках. Записываю в него 14 августа 1943 года. Суббота.
Будь скалой среди бушующего моря,
Будь пловцом отважным среди бурь и гроз,
Смейся над бедой, над стоном ветра в поле,
И не бойся жизненных угроз.
Молодость, как змейка,
Молодость, как цвет,
Пробежит украдкой,
Процветёт и нет.
Опять достаю дневник. В соседней комнате поют. Всё слышно через перегородки из досок. Слышу, как закончили песню “Мой костёр”.
Мой костёр в тумане светит,
Искры гаснут на лету,
Догорай костёр скорее,
Любить больше не могу.
46


Начали петь песню:
Смерть моряка
В камере мрачной, сырой и холодной Спит на соломе сырой Приговорённый к расстрелу и казни Бедный моряк молодой...
Вот уж виднеется яма позорная, Сердце сумел он унять.
Гордо смотрел на врагов озверелых, Не дал глаза завязать.
Грянули залпы и тело матроса В яму свалилось, как сноп.
Слёзы блеснули из глаз конвоира,
Только спокойный был поп.
Зимняя ночь уж близка до рассвета, Слышен был гул канонад.
Красная Армия шла в наступление. Город был приступом взят.
Ещё одна песня.
Свгге мш ясний,
Як би я соловйом став,
Про любов до тебе Я б над хатою засшвав.
I ти прийшла, я чекав так довго,
Твою любов, як з1рку, я 6epir,
Хоч на дунп було, як шч - тривога,
I на годинника я глянути не Mir.
Уже совсем поздно приходит Мария Ворошилова (Штеровская): “Ну их, охрипнешь. Что это у тебя? Альбом? Давай запишу тебе песню”.
Я отдаю ей альбом, а сама достаю портфель и сортирую всё своё богатство.
Мария ушла. На прощание она сказала: “Сегодня 14-е число, я тебе 14 куплетов написала”.
Я пробегаю глазами песню “К-о-ч-е-г-а-р!” (Раскинулось море широко...). Есть куплеты мне незнакомые.
Лицо его, плечи, остылая грудь.
А пот струится градом.
Ах! Если бы кто мог туда заглянуть,
Назвал кочегарку бы адом.
Котлы паровые зловеще гудят,
От силы паров содрогаясь.
Термометр поднялся на 750,
Без воздуха вся кочегарка.
47


Дальше десятый куплет.
В чёрном саване, на доске большой Холодное тело скользнуло,
Скользнуло и скрылось в пучине морской,
Навеки оно утонуло.
“На долгую и добрую память подруге Улановской Тоне от Ворошиловой Муси. В дни проживания в Германии, в городе Weener, Ems, фабрика Klatte. 14/VIII—1943 года, суббота”.
Мария Ворошилова часто заходила к нам в комнату. Она была не по годам развита. Много знала, смеялась. Была весёлой. Она ещё не раз писала в альбом. Куплеты мне нравились.
Несчастье и горе навеки умчатся,
И ясное солнце засветит для нас.
Мы снова вернёмся к тебе, Украина,
К тебе, наш любимый, далёкий Донбасс.
14 августа 1943 года я записала в альбом ещё несколько стихов и песен.
“Пожарный вальс” (Он пожарник толковый и ярый).
“Ответ пожарника” (Если б вы, моя милая, в каске Постояли часок во дворе...).
“Золушка” (В старой сказке говорится про волшебные дела...).
15 августа 1943 года, в воскресенье, в обед и вечером я продолжила пополнять альбом стихами и песнями.
“Письмо”, “Ночь светла”, “Любовь”, “Коломбина”, “Осень”, “Цыганский романс”, “Наташа”, “Волга” - страдания, “Дом кирпичный”, “В далёкой чужой стороне”, “О работе у Klatte”, “Ухабы Леера”, “О капусте”, “Русская девушка из газеты”, “За косы”.
Муся Ворошилова пишет в альбом 19 августа 1943 года.
Юность - пора золотая,
Больше играй, веселись,
Юности больше не будет,
Как ты за ней не гонись.
Если в сердце ты ранена смертельно,
Если слёзы текут ручьём,
Если горе твоё беспредельно,
Пусть никто не узнает о нём.
- Лето уж скоро промчится,
- Юность скажет, что люблю.
- Больше писать я не буду.
- Лишь поставлю букву -Ю.
Вижу горы и равнины,
Вижу реки и моря,
Это русская сторонка,
Это русская земля.
48


Слышу пенье хоровода,
Слышу топот трепака,
Это русское веселье,
Это радость для села.
Если сон смыкает тебе веки В дальней и чужой стороне,
Если мы рассталися навеки,
Помни обо мне.
“На память Тоне У. от Муси В.”
29 августа 1943 года Муся Ворошилова пишет в альбом.
Не жалей, что розы вянут.
Они вновь расцветут.
А жаль, что юные годы бегут.
Их нам больше не вернуть.
На долгую, вечную память А может на несколько дней,
Всё это будет зависеть От жизни твоей и моей.
6 сентября 1943 года. Воскресенье, вечером.
Сегодня утром дали по ложке сахара и тоненькие 3 кусочка хлеба. Работали до 12 часов дня. Нам дают зарплату очень маленькую. На неё нельзя купить что-нибудь путёвое, кроме пива, которое я здесь впервые попробовала и даже увидела. Хотелось кушать очень и мы с Леной, как и другие, стояли в очереди за пивом. Мы набивали животы всем, чем придётся. Когда подошла очередь, впереди стоял парень. Он цокнулся с нами {так в оригинале) и продекламировал:
В бокалах пиво надо пить,
Пока оно играет,
Пока живётся, надо жить.
Две жизни не бывает.
Пиво не имело никакого вкуса. Просто коричневая вода.
В обед дали несколько картошек в мундире и здесь же рядом в миске была ложка подливы. Пиво продают по 30 пфеннигов за кружку. Выпили по одной кружке пива и по две кружки лимонаду - по 25 пфеннигов за кружку.
С Верой Чумаковой сидели на койке внизу. В комнате стояло шесть двухъярусных (двухэтажных) коек. Вспоминали и рассказывали прошлое, детство домашнее и куклы. Разучивали песню “Дворянская дочь”. Вчера опустила домой письмо на адрес Илюхина. В ужин - мучной суп (вода, чуть заваренная мукой). После картошки, которую ели ещё в обед, тошнило. После супа вырвало.
Делала я себе немецкую причёску, но ничего не получилось.
После ужина пришла к нам в комнату Ростовская Нина. У неё сейчас больная нога. Пришла ещё одна девочка, совсем маленькая, она мне по плечо, и сказала: “Я Маня Лаке- ева”. Её прозвали “маненька”. Маня жила в нашем бараке. Комната её была напротив нашей. Была здесь и её мама. Их называли Ростовские. Мы втроём пошли гулять к ближай¬
49


шим кустам у реки. Там были большие заросли. По дороге я заметила высаженную картофель. Руками мы все втроём рыли картофель из лунки (кубаха). Две картошинки средних размеров лежали в моём кармане. На реке я уловила руками маленькую рыбку. Когда мы пришли в барак, Лена очень обрадовалась. Она спекла в печке две эти картошинки и спекла также рыбку.
Сейчас из комнаты все разбежались. Тихо. Пошли работать в столовую Вера Ч. и Вера Г., Таня С. и Поля П. Остальные легли спать. Я сажусь за стол. Я вспоминаю 1942 год. Решила: сейчас буду писать воспоминания.
Но тут поднялся в коридоре такой шум, что я невольно выскочила. Каждая комната пела свои песни. Соревновались: кто кого перекричит. Я иду по коридору и слушаю. Поют “Дворянскую дочь”.
...Я всю жизнь погубил За девицу-красу,
За девицу-красу,
За дворянскую дочь...
Иду дальше - из кинофильма “Свинарка и пастух”.
До восточного синего моря Светят яркие звёзды в Кремле,
Как встречаются реки с морями,
Так встречаются люди в Москве...
Иду дальше.
Шумлять верби в кшщ гребл1,
Що я й насадила.
Нема того козаченька,
Що я й полюбила...
В следующей комнате поют “Камыш”.
...А я платком глаза закрыла И горько плакать начала.
Пойду я в море утоплюся,
Пускай зальёт меня волна.
“Из далёкого Колымского края”.
...Я живу близь Охотского моря,
Где кончается Дальний Восток,
Я живу без нужды и без горя,
Строю новый стране городок...
50


“Степь”.
...И затих ямщик,
Слёзы катятся.
А вокруг него Бури носятся...
“Тайга”.
...Умру, в чужой земле зароют,
Заплачет вся моя семья,
Жена найдёт себе другого,
А мать сыночка никогда.
“Сулико”.
...Розу по пути встретил я,
От неё ушёл далеко,
Роза, пожалей, утешь меня,
Нет ли у тебя Сулико...
“Воскресенье”.
Воскресенье, мать старушка К воротам тюрьмы пришла,
Своему родному сыну Передачу принесла...
“Чорна хмара в'еться”.
Чорна хмара в'еться,
Др1бен дощ ще.
Козак до д1вчини Щовечора йде...
И так дальше. Я возвращаюсь в комнату. Вместо “Воспоминаний” пишу песню, потому что и наша комната запела.
Беленький платочек (на мотив “Синенький платочек”)
Беленький с кромкой платочек,
Девичья нежность в тебе.
Белый платочек, с вышитой строчкой,
Страстно зовущий к борьбе.
51


Герой, родной,
Возвращайся с Победой домой.
Взор мой ласкает, кровь обжигает Пламя строки огневой.
Край белоснежного поля Жаркой каймой обвела.
Девушка знала, что посылала Воину искры тепла.
Порой ночной
Ты сидела с проворной иглой.
Думы роились и уносились К братской семье фронтовой.
Алые нити сплелися В пламенный, сердечный привет.
Кто ты, родная, тебя я не знаю.
Выполню твой я завет.
Так в бой, за мной.
Мы с Победой вернёмся домой.
Девушкам нашим дружно помашем Белым платочком с каймой.
Разохотилась Лена и говорит: “Давай я запишу песни на память”. “Давай”.
Ответ девушек
Молодые девушки немцам не улыбаются,
Не забыли девушки о своих парнях,
Далеко в Германии горем убиваются.
И тоскуют с плачем о родных краях.
Дорогие соколы, за вас не забыли мы,
Знаем, что за Родину длится жаркий бой,
Что за нас, за девушек, в первом же сражении, Кровь пролил горячую парень молодой.
Грустно там у берега - за широкой Волгою Был убит за Родину парень молодой.
Но и здесь в Германии девушки повешены,
Те, что начиняли снаряды песком.
Лейтенантов, лётчиков мы то не забыли же И за пайку хлеба мы не продались.
Дорогие соколы, ведь вы сдали Родину,
Заставили девушек в Германии служить.
Кудри в нас не чёсаны, глаза не промытые,
С тощими желудками не кружимся юлой.
Дорогие соколы, нам не нужны локоны.
Грусть, тоска по Родине. Нам хочется домой.
Но вернутся соколы, прилетят, как ласточки,
Как родных мы выйдем соколов встречать.
Не торговали ласками, не торговали чувствами. Девушки сумеют себя оправдать.
52


Память от Лены.
Песня о Германии
Раскинулись рельсы широко,
На них эшелоны спешат.
Они с Украины вывозят В Германию наших девчат.
Как вспомню слова те прощальные, Так слёзы блеснут на глазах, Последние наши объятия,
Последнее слово - прощай!
Прощай же родной городишко,
Прощай же родная земля,
Прощай, черноглазый мальчишка,
И ты, мне родная семья.
Прощайте зелёные парки,
Мне больше по ним не гулять.
Я буду в Германии хмурой Свой век молодой доживать.
Не забуду я слов материнских И пасмурных лиц отцов,
Которые нас провожали,
Как будто живых мертвецов.
Быть может вернётся с Победой Мой брат - пограничник, герой,
То вы ему всё расскажите О сестрёнке его боевой.
Быть может вернётся с Победой Отец - медработник, герой,
То вы ему всё расскажите О дочке его боевой.
Напрасно мамаша ждать будет домой, Надеждой лишь будет томиться,
И письма мои будет жадно читать,
Но правды из них не добиться.
Писала Лена.
Привет вам, девочки с востока
Привет вам, девочки с востока,
Маруся, Галя черноока,
Надежда, Женя и Раиса.
Все вы сюда собралися.
Уже скоро пройдёт один годок,
Как вы оставили восток,
Забыли родные города,
Теперь вы стали господа.
53


Причёски модные сделали,
Часы на руки поцепили И забыли о войне,
И о том, что родные в огне.
Любить голландов, немцев стали. Случайно пленных повстречали И стали там в рог трубить,
Кого лучше из них любить.
Ну что ж, от пленных лишь привет,
А от голланда есть пакет,
И может подарить колечко,
И сказать горячее словечко.
Пишет Лена. 22ЛХ-1943 г.
Эта песня была прислана нам с Австрии летом 1943 года.
Моя жизнь в Австрии
Уже 4 часа прозвенело,
Слышно старосты голос “Подъём”. “Подымайтесь, девчата, за чаем,
А потом на работу пойдём”.
Неохота вставать из постели,
У бараке темно и холодно. Зеленеют в горах сосны и ели,
Да луч месяца светит в окно.
Хоть охота, хотя неохота,
Подыматься девчатам пора.
И попивши чаю без хлеба,
Начинаем идти со двора.
У ворот разов 10 считают,
А затем ведут на завод.
И так дни за днями минают,
И так живёт русский народ.
На завод приводят нас в пол шестого. Каждый должен свой номер отбить,
И когда нам в звонок позвонят,
Мы должны все к работе приступить.
На заводе работы, ой, много. Научились патроны выбирать.
А если работы не хватает, Начинаем в цеху убирать.
И проходят дни за днями,
С нетерпеньем ждём 2 часа,
Чтобы снова вернуться в лагерь,
Где уже ждёт нас баланда.
Простояв за баландой до пол ночи, Возвращаемся снова в барак,
А в бараке темно и невесело, Начинаем мы горько рыдать.
54


Девочкам, когда они приехали в Австрию, хлеб давали только вечером на завтра, а они его тут же съедали. Утром шли на работу голодные. И ждали 2 часов дня, когда приходили в барак и получали баланду.
А теперь я возвращаюсь к воспоминаниям о 1942 годе, которые начинаю записывать сегодня, 6 сентября 1943 года. Вспоминаю также начало 1943 года.
На сварке у меня заболели глаза. Болели сильно. Не могла смотреть. Думала ослепну. 15 дней была в бараке. На работу не ходила. Ходила на промысел - караулить, когда везли брюкву, моркву или картошку.
Валя Щебетовская последние дни не приходила. Не знаю, куда она делась. Дружила я в эти дни с Лорой Носко. Их скоро, не сегодня завтра, будут отправлять домой. Мы с Леной написали письмо домой, большое, 5 листов и с Лорой Носко отправляем.
К нам на фабрику прибыло пополнение. Привезли десять человек девушек. Пишу фабрика, но давно знаю, что работаю на заводе. Хотя я никогда не видела раньше ни завода, ни фабрики. Так как одна двухъярусная железная кровать была свободна, к нам в комнату поселили двоих. Девчата из Харькова - Кисиль Уляна и Федора Булым. Я была одна в комнате, познакомилась с ними. Угощала их брюквой. Они рассказывали, что приехали в Германию давно. Работали у хозяина (бауэра). Они подарили мне по открытке, которые подписали.
“2/ХИ—42 г. На довгу й незабутню пам'ять Тош вщ Феш. Тоня! Як поглянеш на квпочок, то згадаеш ти мене, пока до побачення, цшую тебе. Ой у noni три топол1, ix вггер колише. Згадай, Тоня, хто оцю вщкритку пише?!”
“2/XII-42 г. На пам'ять Тош вщ Уляпй.
Когда ты вырастешь большая,
Забудешь Германию и меня.
Но вспомни, вспомни, дорогая,
Кто так любил тебя, как я.
Харювська обл., Богодух1вського р-ну, ст. Гути, с. Губар1вка. Юсшь Уляна”.
Пришла Лида Баламутова с работы. Она наша спасительница. Она убирала на проходной фабрики.
Через неделю уехали больные домой. Мы им завидовали.
У меня на руке в подмышке было “сучье вымя”. Очень болела рука. Женя, доктор, сказала, что это неправильный обмен веществ. Я часто ночью не спала от боли и думала: какой и из чего может быть обмен веществ?
Из фабрики в бараки было две дороги. Одна напрямик, а другая вкруговую, по-над рекой. Иногда мы ходили по-над рекой. Особенно, когда было солнышко. Сначала я ничего не замечала вокруг. Но вот однажды вижу, как впереди меня идёт одна девушка или женщина. В спецовке. На груди “OST”. Вдруг она повернула и ходом в казарму к немцам-солдатам. Оборачиваюсь. Они открывают ей дверь.
С тех пор, как иду мимо, всегда смотрю. Вот видно через незанавешенные окна, как сидит она и из ихнего котелка доедает суп. Ещё видела, как они с неё снимали одежду. Сняли куртку, брюки. Стоит она в розовой сорочке. Вот и сорочку сняли. Ростом она маленькая, полненькая. Когда снимали одежду, она поднимала руки кверху, как поднимают маленькие дети, когда их раздевают. Один раз так засмотрелась, что не увидела, как подошёл ихний патруль и сказал: “Кошт”. Я так перепугалась, побежала догонять своих.
Вскоре мне Лена сказала: “Я тебе принесла песню, это сюрприз”. И она записала.
55


Песенка “Маркиза”
Всё хорошо, прекрасная подруга,
Добыча была так легка.
За 3 французских пакунка Я прожила б четыре дня.
Так в чём же дело, моя подруга,
Тебя понять я не могу,
Пакунков нет и ты дрожишь в испуге.
Сейчас за доктором пойду.
О, ерунда, пустое дело,
Подай воды скорей стакан,
И я скажу, как счастье улетело И как попала я в капкан.
Юзефа знаешь? Чёрного француза,
В него я очень влюблена,
И под покровом ночи тёмной Я на свидание пошла.
Он очень славно так смеялся,
Меня маркизой называл.
Одной рукой он обнимался,
В другой пакунки он держал.
Жузе-бузе, не понимаю,
Но говорю: ферштейн всё я,
Забор колючий мешал нам очень,
Но он сильней прижал меня.
Но тут откуда ни возьмися Сам лагер-фюрер появился.
Француз от проволоки бегом,
Но зацепился сапогом.
Упал у лужу и лежит.
А тут народ ещё бежит.
И я от проволоки бежать,
Но она меня держать.
Я все пакунки разбросала И юбку очень разорвала.
Печальный вышел результат,
Пол юбки тоже не пустяк.
А в остальном, моя подруга,
Всё хорошо, всё хорошо.
Незаметно прошла осень, с ветрами и дождями. Подошло Рожество13. Не работали три дня. Дали нам по большому куску торта. Некоторые всё равно работали.
1 января 1943 года. Новый год! И опять мы дома три дня. Какая радость! Что он нам принесёт? Гадали на воду, на карты, палили бумагу. Все говорили, что скоро поедем домой - через 1, или 1,5, или 2 месяца.
13 Здесь и далее употребляется название праздника на донбасском диалекте украинского языка.
56


Долго получку не получали. Но вот получили. Я - двенадцать марок, Лена - 14. Следующие месяца получали 13, 11, 16 марок. Купили с Леной бусы, две колоды карт. Лена посоветовала: “Будем собирать деньги на ткань”.
Была у нас переводчица мадам Muller (Мюллер). У неё были советские деньги - 560 рублей. Она поменяла их на немецкие марки. Получила 44 марки.
Я замечаю, что бесконечно пишу за еду. Хотелось сильно есть до изнемогания и если за несколько дней удавалось проглотнуть что-то путёвое, то это событие. Во-вторых, надо маскировать свои записи. Их вырывали с рук вместе с записанными листочками. Про еду, мне казалось, можно было писать. Нам только говорили: “Есть не проси”.
И так тянулась наша жизнь. Утром неохота вставать, в обед не наедались, вечером тоже. Одна мечта: только бы что-то в рот положить. Схватить и положить. Независимо от того, как оно лежит. Можно его брать или нет, нет - значит украсть. Мы все были голодные. Ходили, как звери. Еле тянули ноги. Суп - одна вода. Вечером мы играли всё время в карты. Началась кража. То у Лиды Б. пропало 5 скибочек хлеба, украла Клава Кочукова. Одну съела, а остальные спрятала в пустую комнату. У Веры Чумаковой пропала косынка, трусы и сорочка. У Веры Голошубовой пропало 2 банки крема для лица, пакет хамсы и отсыпана соль. Покупать хамсу по 4,5 марок за 1 кг удавалось редко. Соль было очень трудно достать. У Веры Чумаковой потом ещё пропало 2 пары чулок. Все напали и стали кричать на Таню Старых. Хотели выгнать с комнаты обеих - Таню С. и Клаву К. Постепенно всё затихло и до сих пор не знаем, кто у кого крал. Ведь у Клавы Кочуковой тоже пропали карты, которые она выменяла у Киселёвой Марии за 10 ломтиков хлеба. Значит и у неё крали. Девчата всё же заметили Клаву К., обстригли её наголо и выгнали с комнаты. Она жила в 5-й комнате, туда она ходила ночевать до Лёни “беззаботного”.
Клава была рождения 1923 года. В 1943 году ей шёл 20-й год. Я наблюдала, как она работала на сварке. Она побила много очков, теряла и губила инструменты. Никого не слушала. Её часто били. Она сейчас жила в 5-й комнате с людьми, которые были не лучше неё.
Судить обо всём было трудно. Комнаты никогда не замыкались. Уходили на работу - мог каждый зайти. И пойми, кто прав, кто виноват. На работе Клава делала правильно, что теряла и ломала всё. Она много терпела и молчала.
Вдруг письмо от Лоры Носко! Которая уехала домой! Дрожащими руками отпечатываем. Пишет она, что домой не попала. Оказалась она в 23 лагере (возможно, в 28-м, я после узнала, что наш лагерь №23). Там она видела Шуру Самарченко. Он был ранен в ногу. Рассказывал, что они все бежали и по ним стреляли14. Они все разделились на группы и он не знает, где Веня Задорожный (брат Люды Задорожной из Штеровки), не знает, где Апка- деров, не знает, где Шуры Трофимовой брат. У Толи Юрицына был третий приступ аппендицита. А Мещеряковы все бежали или нет - ничего не пишет. Им там в лагере было очень плохо. Они чуть не посдыхали. Лора дала ему свой адрес. У Шуры С. очень разболелась нога и его забрали в лазарет, а Лору вывезли на посудную фабрику. Об остальных больных, с которыми ехала, ничего не знала и не знает. После мы с Леной узнали, что все те больные уже дома. И Шура Самарченко тоже.
У Лоры не было документов, что она едет домой. Она нам писала, чтобы мадам Miiller выслала ей документы. Так она и осталась на посудной фабрике. Мы с ней переписывались.
Я сваривала всё время трубы. Всего бывало. Не нужно и писать. “Ничего, что бьют и ругают за брак. Нет родной матери - никто не пожалеет”. В душе радовалась, что брак удался.
14 Побег, возможно, был совершён из товарного вагона по дороге в Германию?
57


В нашем бараке появились девчата из Западной Украины. Вернее сказать, настоящие украинцы. Они приехали 12-го декабря 1942 года, с ними приехали и ребята - поляки. Немного раньше их приехали русские. Их называли “кацапы”. Они приходили к нам в барак, пели песни и играли в карты.
К нам в комнату тоже приходили ребята “кацапы” - так называла их Поля Парамонова: Федька, Колька, Лёнька и др. Они были симпатичными ребятами. Полина, видать, в кого-то из них влюбилась. Но она была одинаково приветлива со всеми и поэтому я не знаю в кого. Ребята рассказывали много историй.
24-го марта 1943 года - я не забываю этот день. Моего мастера голланда не было на работе. Я попросилась у Кёпы, чтобы меня перевели в ночную смену в “маленький” цех, так как уже надоело быть на сварке, глотать газ, который запахом напоминал простоквашу, и дышать горячим воздухом. И притом я со своим мастером голландом была в ссоре.
Меня и Тоню Голикову (Десятовскую, с шахты №10, я тогда с ней дружила) перевели в ночную смену. Лену раньше перевели в тот цех в ночную. Я жалела, что будем не вместе, потому я туда и попросилась. Нам ночью давали суп, который был очень плохой. Мастера звали Гани, он был плохой и злой. Злился и бил. Один раз он побил Клару Харченко и она тяжело заболела. Днём нас не кормили, только ночью. В цеху ночью было очень холодно. Однажды нам дали суп три раза - утром, в обед и вечером. Пустая вода. Мы не наелись. Мы остались голодными. Очень хотелось ночью спать и есть. Ночью работали, а днём спали. Мы не чаяли, когда пойдём опять в дневную смену. Мы не видели белого света.
Прошло 1-е Мая 1943 года, а мы всё в ночь. Не дали ни одного выходного дня. На 1-е Мая было очень грустно и скучно. Мы испытывали весь ужас ночной смены. Работа с 7-ми, а иногда и раньше, вечера и до 7-ми утра. А затем уборка рабочего места.
Как там родные дома? Мы за них не забывали ни на одну минуту. Всё думали и мечтали. Немцы над ними, наверное, знущаются. Появились у нас новые песни про нашу жизнь: “Я у карты не гуляю”, “Лампада” и другие.
Наконец завтра идти нам в дневную смену. Хорошо что перевели, но почему-то становилось страшно. Вдруг опять ночью спать не будем. Ведь мы уже привыкли к такому режиму. А днём будем кунять. Да ещё с немками.
Кажется, 11-го мая пошли в день. Много девчат перевели тогда в “большой” цех, также и Лену. Меня оставили в “маленьком” цеху.
8-го Марта немцы тоже не праздновали. Я вспомнила маму на 8-е Марта на сцене штеровского клуба, где она пела частушки в пышной украинской блузе с красными вышитыми цветами по белому и сарафане. Ей было тогда тридцать пять лет. Или около этого.
Они поют “Яблочко”. Я сижу под скамейкой штеровского клуба. Всех детей выгнали. Уже поздний час. Со сцены доносится:
Наши яблочки наливаются,
Наши недруги убиваются.
Ой яблочко - на четыре части,
Хорошо нам живётся при советской власти.
Мама весёлая. Не зря она по-уличному и среди соседей “Веселёк”.
9 сентября 1943 года. Четверг.
Сегодня утром было холодно на дворе и в цеху. Над рекою Эмс был такой туман, что ничего не было видно. В обед стало жарко, даже очень. Девчата зовут эту пору года “бабье лето”. Вечером я помыла голову и искупалась в тазике в комнате. Работы в цеху очень много. Я сижу за станком. Что делаю, не знаю. Мастер как оглашенный куда-то сбежал. Я без
58


работы. При обилии работы в цеху, для меня работы нет. После обеда я не садилась за свой станочек. Плёткой гоняли всех на фасоль - чистить её после работы. Мы с Леной спрятались.
Из далёкой Штеровки доносились крохи через Австрию и мы кое-что узнали. Поезд отца разбомбило во время немецкой бомбёжки. Отца ранило в нескольких местах. Осколок попал в плечо. Раненого его подобрала старушка в Краснодарском крае или на юге Ростовской области. Никто толком не знает. Женщина его отходила и он вернулся домой.
Сегодня новости: “Италия покончила войну с Америкой”. В уборной такой шум, что немцам тошно. Девчата стоят в уборной по 25 - 30 минут. Никого и ничего не боятся. Роза Рахимова говорит: “Полжизни прибавилось”. Вчера мы получили письмо из Австрии от своей двоюродной сестры Клавы Улановской, жившей в Красном Луче. Мы её нечаянно увидели и узнали на фотографии, где она была снята с группой. Написали, сделали запрос. Оказалось правда - Клава. Клава пишет, что питание улучшилось. А писем из дома не ждать, “так что из города немцы выезжают” и эти слова подчёркнуты. Я поняла: немцы отходят.
Да, ещё сегодня новость: нельзя никому домой писать письма. Много писем вернулось. Какие там письма, когда идут бои, всё кругом разбито - дороги, почты и т. д. Где быть письмам?
Ещё говорят, не знаю, правда ли, что Харьков и Киев у русских, а Ворошиловград и в том числе и ст. Штеровка в кольце. А также Минск. Это нам пишут ребята с Германии. Ещё пишут Мещеряковы, что в Штеровке кто не хочет идти на работу - расстреливают. Новости на каждом шагу.
Недавно получила письмо из дому Рая Медведева. Она жила на нашей улице. А также Надя Д. получила по записочке. Пишут Валя и Зина - ихние сёстры. Всё по-старому в Штеровке. Ночью бомбили. На нашей улице бомба попала в дом Холошенко. Убило Мару- сю Холошенко, её ребёнка и корову. Снаряды и бомбы часто падают. Бывают жуткие минуты. Пишет Валя Рае уже 6-е письмо, но Рая получила только первое. Ещё Валя напомнила про какой-то случай с Алочкой, Раиной племянничкой. И как вообще дошло письмо? Через фронт?
Появилась у нас в бараке газета. Написано по-русски, что “через 2 года будут давать отпуск для поездки домой на две недели, дорогу не будут считать. Но только тем, кто это заслуживает преданностью”. А нам быть в Германии 3-4 года. Ехать домой разрешат только тогда, когда:
1. Найдут тебе на Родине работу в военной промышленности.
2. Если найдёшь родственника, который работал бы за тебя в Германии.
Но и это всё будет зависеть от военного положения. Этот приказ входит в силу с 1 /VIII—1943 года. Но никто этому не верит. За 6-е сентября 1943 года читали газету “Труд”. “Несмотря на военное положение, возврата пленных и работающих с востока на Родину не будет”. Но это понятно, к чему они клонят. Все об этом везде и сразу говорят - в цеху, в уборной, по дороге, в столовой, в бараке. Слухи за слухами.
Русских гоняют из одного места в другое, из нового цеха перевели в старый. Говорят, что будут отправлять на новую фабрику. Уже 10 человек ребят записали: Романа, Костю, Макаря, Васю, Мишку, который дружит с Харьковской Любой, Гришаку и других. С каждым днём всё больше новых слухов и новостей.
Домой послали два письма на один адрес, который взяли девчата у Максименко Моти. У них стоял один немец на квартире в ст. Штеровке. Вот его и был этот адрес. В первое письмо положили 2 фото - моё и Лены. А два письма ещё послали на адрес Владимира Илюшина. А сколько послали открыток по почте - не пересчитать. Без конца не переставали высылать.
59


Переводчица мадам Muller (Мюллер или Миллер) теперь уже не у нас. Она сама русская, замужем была за немцем. Мужа её убило на фронте весной. Он был военным, кажется, майором. У неё девочка лет 15-16. Прощаясь с нами, она чуть не плакала. Она уже привыкла к нам. Работает она теперь на бирже переводчицей. Теперь вместо неё пока у нас переводчицей Шура из 1-й комнаты - Харьковская, кучерявая, толстенькая, косая. Она же и староста. А потом ещё не знаю кто будет. Наверное, “гончая сучка”. А наш старший полицай “хропко” (мы его ещё звали “хропко фон-дер-лянд”) не хочет, чтобы эта сучка была. Говорит, что тогда он бросит здесь работать. Он почему-то для нас стал теперь хорошим. Идёт, храпит, в грудях клокочет, берёт когда-нибудь за шею и гладит по голове. Как медведь, лапой водит. А глаза становятся белыми и слюна изо рта плещет.
Сегодня он опять зол. Сегодня он чёрт, нет - чёрт никогда людям плохого не делал, не бил плёткой никогда. Он был дьявол, рычал, был разъярённый. Слова его были непонятны. Он бежал по коридору пустому. И, о, горе тому, кто попадётся ему под руку. Порол всех. Треск и грохот. Сегодня он был львом и тигром. Сегодня он получил похоронку о смерти своего сына. Его убили русские, там, далеко, на русской земле, на фронте. Все, кто в бараках, его враги, он должен их растоптать...
Сегодня все работали до 7-ми вечера на фабрике в дневную смену. Пришли в барак, а “хропка” уже нет. Он уехал домой. Сегодня некому было гонять на фасоль. Мы рады, мы все дома.
Каждый день нас продолжают выгонять из бараков до 10-ти, до 11-ти вечера или ночи на работы, связанные с сельским хозяйством.
У нас в лагере есть муж и жена. Его наш “хропко” назвал “комиссар”. Теперь их все так зовут - “комиссар и комиссарша”. Он (комиссар) говорит, что жене 29 лет, но я бы дала ему 60, а ей 65 лет. Так и все здесь вообще-то выглядят старыми. Она очень ревнивая. Я таких ревнивых людей встречаю в жизни первый раз.
Я сижу и пишу, мне никто не мешает. Сейчас у нас в комнате находятся два полицая. Они нам сказали время: 25 минут 11-го ночи. Один из полицаев - Herr Willi. Его мы всё время зовём “пузатый”, другого зовём “баба в шляпе”. Он тоже пузатый. Его ещё зовём Herr Зениткин. Есть ещё третий. Сегодня его нет в нашей комнате. Это Zimmermann - комнатный человек. Сейчас полицаи уже ушли. Писать я заканчиваю. Тоня Улановская.
Halb И (пол 11).
Schlafen (шляфен - спать).
10 сентября 1943 года.
Пишу в альбом песню из кинофильма “Свинарка и пастух”.
11 сентября 1943 года.
Пишу в альбом песню “Шумлять верби в кшщ греблГ’.
12 сентября 1943 года.
Песню “Камыш” я начала писать в альбом, Лена окончила.
16 сентября 1943 года. Четверг.
Утром очень холодно. Наступила осень. Ветер пронизывает косточки, клонит ветви деревьев и людей. Все идут, держась друг за друга, прикрывая грудь, потому что дует ветер и рвёт одежду. Зубы стучат. С утра и до вечера холодно.
Вспоминаю осень нашу русскую. Поспевают сливы, яблоки, груши. А за железнодорожным вокзалом и путями, за немецкой слободой тянется лес, как бы опоясывая Ште- ровку. Длинная улица на немецкой слободе. Дома стоят не близко друг от друга, а поодаль.
60


Много земли. Хатёнки разные, покрытые шапками соломы, или черепицей, или листами железа. Дома какие-то простые. И люди в немецкой слободе простые, приветливые. Меня встречает Марта, моя подруга. Она немка. Мы с ней вместе учимся в одном классе. Она чуть старше меня. Но не только Марта. Я была по возрасту меньше всех, а по росту, кажется, выше всех, за исключением некоторых.
Бежим мы с Мартою в лес весной за подснежниками, пролисками, летом за земляникой и щавелем. Осенью под дубовыми деревьями собираем жёлуди. В лесу есть большие поляны. Их распахали. Там наши огороды, там все сажали арбузы. Весь наш посёлок. Сторож был один, всё охранял. Идём домой, несём в мешках арбузы. Они очень тяжёлые. Чтобы было легче нести, съедаем один, затем другой...
Лес осенью красивый, разноцветный. Издали кажется, что кто-то уронил красный платок. Подбегаем, а это листья конского щавеля - широкие, окрашенные в красный цвет. В лесу каждая тропинка была знакомой...
Где ты, Марта? Куда вас увезли или вы сами уехали перед войной, или даже во время войны? Я начинаю забывать твой голос и твой говор. Ты говорила наполовину по-немецки. И так все смеялись. Мешала падежи и слова множественного числа.
На работе очень весело мне с Маней Лакеевой - “маненькой”. В 9 часов утра, во время перерыва для немцев, мы побежали с Маней к немецкой кухне, нахватали луку, а после обеда - моркови. Около моего станка много деталей, но нет к ним маленьких пластиночек. Мы сидим за столом с Маней и Пашей Усик. Делаем вид, что работаем. Паша очень хороший рассказчик. Перед вечером она разохотилась, рассказывала много интересного про свой дом, свою родину. Про своих соседей. Говорила без конца. Она рождения 1924 года, а Маня - с 1927 года. Я с Маней сейчас дружу. Сначала идём на работу. Темно, в цехе полумрак. Развидняется. Высоко на стенке цеха висят большие круглые часы. Мы с Маней, как брат с сестрой. Я брат, Маня - сестра.
Ежедневно в 9 часов утра на 15 минут затихает цех. Сколько много немок и немцев! Они идут в немецкую столовую. Там ждёт их завтрак. Они идут толпой, все в синих спецовках, в пиджаках и брюках. Движется синяя волна. Только по головам можно различить, где мужчины, а где женщины. Ибо большинство немок тощие, безгрудые, похожие на мальчишек.
Вот уж опустели станки, столы, остановились и токарные станки, оставлявшие металлическую блескучую или стальную закрученную стружку.
Цех в это время напоминает опустевший класс с пустыми партами. Остаются одинокие фигуры русских, украинцев, поляков, бельгийцев, голландцев и бог знает каких ещё наций. Иностранцы достают пакеты - бутерброды: хлеб с маслом сливочным, с колбасой либо ветчиной. В термосах кофе с молоком.
Мы с Маней не унываем, хотя голодные, как волки. Решаем - нечего сидеть и зря рыскать по цеху. Пока за нами не следят, спотыкаясь о кучи металла и стружки, мы бросаемся к пластинкам, набиваем ими карманы и пазухи и бежим к уборной. Там мы высыпаем всё в канаву с водой. Потом бежим, чтобы ещё успеть. За нами бежит Паша Усик. Выскакиваем во двор, перед кухней - огромная куча лука. Схватив по несколько луковиц, мы уже у своих столов. Сосём горький лук, раздвигаем шелуху лука, чтобы горький вкус немного улетучился. Приходят немцы. И всё завертелось. В 12 часов идут немцы на обед. Иностранцы достают широкие разноцветные термоса в виде кастрюлек с ручками (рис. 5). То там, то тут виднеются и хорошо смотрятся синие, голубые, зелёные, жёлтые термоса. Глотая слюнки, мы бежим к немецкой кухне. Оттуда доносится запах молока и мяса. Около кухни ничего не лежит. Бежим дальше. Морковка и другие овощи были выкинуты гусям на съедение. Ворота к гусям закрыты на замок. Гуси дремали. Гуси грелись на солнце. Когда удавалось взять ихнего корма, мы прятали его в цеху в кучи железа.
61


Рис. 5. Термос в виде кастрюльки с дужкой или как у ведёрочек
Нас солнце ослепляло. Мы привыкли быть в полумраке, без солнца.
Воздух был свежий. Он, казалось, подкармливал наши желудки. И мы принимались за работу.
Я смотрю на Маню: она почти ребёнок. Она здесь со своей мамой. В одной комнате живут с другими Ростовскими. У Мани белые волосы, глаза выделяются, чуть наружу выходят, большие, всегда доверчиво смотрят на меня. Брови чуть видны. В ушах у неё маленькие серьги - серёжки.
В прошедшее воскресенье что-то в лесу сдохло - нам дали хороший обед. Это было 12-го сентября 1943 года. Утром дали по ложке сахара, в обед - густой суп из бобов и даже давали добавок. В ужин - хороший суп мучной. Выпили по 3 кружки пива. Гуляли, бегали в воскресенье. За всё время первое воскресенье не работали. Утром выспались.
Варили с Верой Чумаковой (мы с ней одногодки) суп с картофелем и фасолью, приправ и соли больше не было никаких. Супу получилось мало, мы делили по несколько ложек каждому. Вера Чумакова пекла в печке три маленьких картошечки, которые чуть не сгорели и были почти пустые.
Мы, как козы, бегали около бараков. За нашим бараком в железной кадушке горел огонь. “Комиссарша” грела воду, стирала и вываривала бельё. Их звали тётя Киля и дядя Стёпа. Они сидели около кадушки и грелись. Их признали больными. Вчера их вывезли в лагерь безработных. А также увезли Галю Черниговскую. У неё болит горло. 15/IX—1943 г. собирали пожертвования для больных.
На дверях коридора вывесили объявление вчера: “Чергування поломоек”.
После работы нас ежедневно гоняют на немецкую кухню. Вчера плакали над луком (цыбулей). Мы находились в помещении, в котором было много разных машин или механизированных аппаратов. И вокруг лук и лук. Тоннами его лежало. Наша задача - его чистить, снимать кожуру. Всё остальное делали электрические машины. Мыли, резали на кусочки, сушили, упаковывали, готовили в зиму. Мы обмакивали ножи в холодную воду без конца. Были открыты окна и двери. Делали сквозняк. Лук разъедал глаза.
Сегодня в обед получила я письмо, которое написала Наде Лютой ещё 2/VIII-43 г. Оно вернулось обратно. Я написала неправильный адрес. А также Лена получила письмо от Тани Манец из Вены. Таня пишет, что Люся Журавлёва и Оля Власенко уже в Днепропетровске. И ещё пишет, что девочки с Ивановки (нашей) получили письмо из дому, которое писано 29/VIII—43 г. Пишут, что 30/VIII—43 г. в 5 часов утра должны всех жителей эвакуировать - из Штеровки, Ивановки и других посёлков и сёл. В Штеровке оставляют только 175 человек служащих. На одну подводу, если они только будут, погрузят 2-3 семьи. Так что нельзя взять много вещей. Но и те, которые останутся, будут отступать вместе с немцами. Их будут гнать в сторону Германии. Ещё пишет, что Хрустальная шахта 5-7 (она за шахтой 7-8) провалилась. Ещё, что Красный Луч тоже провалился. Ведь это всё подрыто шахтами. Многие девочки расстроились - в нашей комнате Вера Чумакова и из 4-й комнаты тётя Надя, Роза и другие.
Сейчас девки пришли с работы. Валя Молчанова и Поля Парамонова жрут виноград. В руках у них по кисточке винограда. Откуда он взялся? Вера Г. пишет письма. Поля Кутя
62


юбку шьёт. Таня Старых меряет платье, которое купила. Девчата смеются и рассказывают свои истории. Я же всё думаю: откуда у немцев виноград? Вера Ч. лежит и о чём-то думает. Уляна и Федора спят уже.
Вчера на работе меня наш мастер “баба Кузя” ругал и чуть не бил. Но я не поняла, за что. Не знаю, что ему было надо. Он маленького роста. Кричал, ругался. Схватил меня за рукав, дёрнул, оттолкнул от станочка. Прогнав меня, сел за станочек сам. Пыхтел, пыхтел. Кричал: “Шнель, шнель” (быстро). Явно хотел показать, как быстро надо работать. Но, хоть и окуляры свои надел, ничего не помогло. В конце концов он удрал. Его долго не было.
Перед вечером я засмотрелась на дерево, которое растёт около моего окна. И думаю себе: какое оно красивое, толстое, высокое, молодое, в соку. Но вот бы нам сказали всем, что когда оно сгниёт, тогда бы мы поехали домой. Мы бы шли (каждый) и щипали бы его, чтобы оно скорее... Вдруг меня кто-то толкнул в спину. Сама не знаю почему в голове у меня пронеслось: “Лось”. Глядь - “баба Кузя”.
Мы здесь уже давно фотографируемся. И отдаём голландцам фото, чтобы они немного их увеличивали. Наконец мы свои фото, которые сдавали, получили. “Аппарат спортил- ся и бумага плохая”. Карточки, которые мы ждали 2 месяца, вышли очень плохие.
В субботу я получила два письма от Нади Лютой - одно мне, другое Лене. И мне открытки. И от Люси Яковлевой открытку и её фото. Обе они писали 7/IX-43 г. Пишут, что одна девочка у них засыпала на три дня. И описывают её сон.
Да, ещё недавно, кажется, позавчера, уехали в (Бремен) Bremen 10 человек ребят. Четверо из них маленькие: Вася, другой Вася, Коля и Кузя. И постарше - Роман, Володя, Адам, Иосиф и др. Сегодня записали 10 девчат - тоже будут отправлять.
Машины работают по 8 часов. Уже много вывезли машин и голландов.
Таню Старых перевели на другие машины. Они работают каждый день по 12 часов.
Новости висят в воздухе - что фронт приближается к нашей западной границе. Из Харькова вернулись письма назад. “Красные захватили Белую церковь”. Лена ещё раньше получила письмо от Тани Манец. Она пишет: “Со Штеровки забрали в концлагерь в Германию Вову Омельченко, Вову Давыдова (нашего соседа через дом), Митю Руденко, Петю Плужника, Бориса Науменко с отцом, Соню и Нюсю Мелиховых, Марию Сулиму и других. Староста на станции Штеровка по-прежнему Коваленко”.
Из далёкой Штеровки несутся весточки. Вова Омельченко - наш родственник, троюродный нам с Леной брат. Отец его - Игнат Омельченко - до войны всё пил. Во время войны у них в доме стоял наш “штаб” и ещё наши военные. Каким-то образом у них в коридоре оказалась бочка со спиртным. С этой бочки вручную качали и со шланга лилась алкогольная жидкость. Спирт или водка? Я не понимала. Однажды послали Игната накачать этой жидкости. Ждут, ждут, а его всё нет. Пошли посмотреть и увидели: он лежит около бочки, шланг у него во рту, а он всё качает, только теперь языком. Непонятные слова. Непонятные движения. А жидкость льётся по полу...
Перед войной к нам пришла Омельчиха и шепталась с нашей матерью. Рассказывала, что им гадала цыганка-сербиянка. Вот она что нагадала: “У Омельчихи муж рано, вскоре, помрёт”. “Чтобы быстрее он сдох!” - говорит Омельчиха. “Погоди, он тогда помрёт, когда тебе нужен будет! А дочь твоя пусть остерегается воды, она утонет”. Маме нашей гадали (вспомнила - это было в 1939 году), что у нас будет гроб. “Это Тоня у нас умрёт. Она такая хилая, болезненная”, - говорила мама. Тёте Наташе, маминой сестре, гадали: “У тебя помрёт старшая дочь, когда выйдет замуж”. И за сына Павлика - что он погибнет.
Началась война. Приближались немцы. Игната Омельченко забрали в партизаны. И ещё кое-кого с нашей Штеровки. Нет, не забрали - они ушли партизанить добровольно. Сразу перед приходом немцев и ушли. Два сына Игната Степан и Алексей и дочери Мария и Надежда ушли в Армию. Остался один Владимир и того значит забрали. А ведь цыганка
63


ещё добавила: “И жить тебе при Владимире”. Осталась одна Омельчиха (как её звать - забыла).
Письма всё идут и идут из Австрии. “В Штеровке в общественном саду (который мама садила) открыли большое, красивое, немецкое кладбище. Убило много людей ште- ровских. Разбило хату Денисенко, а родители остались живы. Попала бомба в дом Холо- шенко. Тех в Чистяково всех расстреляли”. Это пишут за партизан и за Омельченко Игната. Их партизанский отряд базировался в Чистяково. “Дома все казённые в Штеровке разбиты, за исключением школы”. Той школы, где мы учились в последнее время. Из прежней перешли. Она вся перекосилась во время войны. В последней школе стоят немцы - железнодорожники. Где был телеграф - там сейчас лазарет. Обо всём этом мы читаем в письмах.
В общем дела дома неважные.
“Попала бомба в станцию и от Бориса Вахлая осталось полторы ноги”.
Убило и нашего Витичку...
Но вот получают письма от Зотовой Тоси (она со Штеровки): “Погибло два лётчика, два Бориса, - Вахлай и Святошенко”. Письмо из Австрии от Нади и Любы Н. В нём пишут: “Борис с отцом дома, а также Давыдов Владимир. Они работают на старых местах”.
Так убито Виктора или нет? Мы старались внушить себе, что это ошибка. Ведь и Вахлая убито, а в следующем письме - что он дома с отцом. А ведь его отца посадили ещё до войны? Нам ничего не понятно... И спросить не у кого.
В письмах нам сообщают и много других новостей.
Люда Задорожная разыскала брата Веню. Он здесь, в Германии, у бауэра. Таня Манец (она в Австрии) получила письмо от Курбатова. “Днепропетровск у Красных”. “Красные расстреливают женщин, которые стирали немцам бельё”.
А ещё пишут: “Гитлер и Сталин были на съезде, а ворона там была и нам всё передала”. “Сталин сказал, что после окончания войны ни один человек из тех, кто уехал в Германию, не должен ступить на землю Родины”.
Никто не верил за Сталина, что Сталин нас может бросить в беде. Для нас Родина и Сталин было едино. С нулевого класса мы учили: “В. Ленин сказал: учиться, учиться и ещё раз учиться”. “И. Сталин - наш вождь и друг”. А что на съезде заседают, так это нужно для политики.
Продолжаю описывать воспоминания.
Вспоминаю мою работу на сварке. Там работал один голландец. Ему лет 40. Он иногда хотел что-то рассказать. Но я ничего не понимала. На этом участке мы все работали сварщиками. Когда выдавалась свободная минута, он иногда шёпотом что-то говорил. Я не хотела его обидеть и поддакивала: я, я (да, да). До него дошло, что я его не понимала. И однажды он пришёл и сказал: “Интернационал. Эрнст Тельман”. Вот тут я его поняла. Лицо моё оживилось, я покраснела. А он продолжал мимикой показывать в сторону (т. е. значит у них в Голландии): там есть подпольная организация. Есть своя газета или листовки, так как он показывал мимикой и писал на руке будто бы ручкой. Такой танец-мимику, как у этого голландца, я увидела в первый раз. Голландца звали Михи.
Теперь я поняла, что не все здесь за Гитлера. С тех пор начала наблюдать не только за русскими, но и за иностранцами. Знала, что этот голландец нас не выдаст.
И когда наш мастер “очкарь” (или ещё его звали “селёдка”) кричал, чтобы мы всю работу доделывали и уходил, я бросалась к мелким деталям - этим “винтикам” в большом деле. Я прятала их под кучи мусора. Этот мусор уже был сложен, как негодный, приготовленный на выброс. Его грузили на тачки и вывозили из цеха. Вместе с ним вывозили и детали.
Было лето 1943 года. Я работала на русской кухне. Пришёл на кухню “куриный бог”. Его имя - Франц, оно, возможно, настоящее. Он отсчитал нас человек 12. Махнул рукой и
64


покатился шариком. Мы поняли: “Братва, за мной!” Неровными ногами он так быстро улепётывал! Мы же за ним просто бежали. Остановился он около будки, дал нам ящички в виде сит с дырочками для воздуха. Затем показал на землю вниз. О, фортуна! Мы стояли посредине поля клубники. Она была высажена строго ровными рядами. Ширина междурядий - сантиметров 60. Мы начали собирать клубнику величиной с куриное яйцо. Ходили по узким бороздкам между рядами, стараясь не наступить на клубнику. “Куриный бог” нам показал, какие ягоды следует собирать: красные, розовые и жёлтые краснобокие. Зелёные оставлять. Он крикнул: “Ахтунг! Ахтунг! (Внимание! Внимание!). Пойте песни!” Он кричал слова “singen” или “sang”.
Мы запели песни. Он шёл задом впереди нас, повернувшись лицом к нам. Он был роста маленького, заглядывал нам в рот. Боялся, чтобы никто из нас не съел клубники.
Раздвигая крупные, чуть лощёные листья клубники, мы видели: кистями лежала и висела ягода. Мы доставали только спелую и полуспелую. Рвали с хвостиками. Краснели листья. Но большинство листьев было зелёных. Мелкие семена клубники так аппетитно просвечивались, нельзя было её не съесть. Вот он толкнул одну девушку. “Почему не поёшь?”
- кричит он по-немецки. Мы относили полные сита, брали пустые. Стоя на рядках, мы все не поместились бы в одну шеренгу, а потому одни шли впереди, другие сзади. Я наблюдаю за девчатами: некоторые глотают ягоды целиком, прячась за юбки своих подруг. Беру ягоду
- крупную, красную и не в сито, а в рот. Получила палкой по голове. Вторую хотела взять Лене, но так и не удалось.
Прибежала сюда немка Кретя, она же “гончая сучка”, она же “ведьма”. Вид у неё - ведьмы. Белокурые кучерявые её волосы были вечно лохматыми и спадали на плечи. Головного убора она не носила. Иногда во время холода или ветра косынка, сложенная вчетверо, или шарф на лбу и внизу под волосами завязывались. Не ходила, а бегала она. Всё время в голубой или синей спецовке - брюках и жакете. Худая.
Нас не держали на одном месте, гоняли без конца. Работала я в дневную смену в “маленьком” цехе. Попадались хорошие немки, давали нам по ломтику хлеба. Скибочки были такие тоненькие, как папиросная бумага. Как они умудрялись так его резать? Что ли у них тоже не хватало хлеба? Обедали они без хлеба. А на завтрак зато был хлеб. Бутерброд (хлеб с маслом, бутер - масло, брод - хлеб) и сверху много колбасы или ветчины. Больше, чем хлеба.
Работа у нас была лёгкая и главное было весело. Лену перевели на огород. Она умудрялась и приносила мне по две, даже по три клубнички. Вот тут я и напробовалась этой ценной ягоды. Однажды Лена пришла и сказала, что она работает на горохе. Потом Лену перевели в “маленький” цех, меня - на огород. Вместе с Леной не удавалось работать. И всё это делала “гончая сучка”. Сама бегала и нас толкала взад и вперёд.
Мария Ворошилова и Тося Хаустова бегали за Кретей. Она их водила во все закоулки с вениками-метёлками на плечах. Мария и Тося убирали. Они убирали на кухне, в конторах, в туалетах. Всё бегали с вёдрами и тряпками. В конце концов Кретя добралась до меня. Всучила мне веник из лозы и длинной палки и показала, где надо мести. Я мету с одного края в другой. Кретя бьёт меня по голове. Через неделю я уже хорошо мела, мыла, носила воду, полоскала рваные мешки. “Kommen Sie” (Комен зи - Пойдёмте), - кричит Кретя.
В “большом” цехе так же, как и в “маленьком”, была контора. Кретя показала рукой, что, мол, надо идти убирать контору. Шли по ступенькам. Контора была на втором этаже. В это время на душе у нас было очень тяжело. В бараках было сумно. Немцы всё говорили: “Русиш капут”. Писем не получали. Неужели наших разбили? Неужели нам здесь капут? Немцы на работе упорно работали. Говорили между собой шёпотом. Да мы и не понимали, о чём они говорят. Они поглядывали на нас. Мы знали: разговор у них идёт о России,
65


о нас. Головы наши были как пустые бочки. И нам пальцами показывали, какую работу делать. Мы её тут же и делали. Ни на шаг дальше.
Кретя осталась внизу. На кого-то орала. Мария привычно открывает дверь. Заходим. Передо мной большое, высокое окно, шириной на всю комнату. Видно весь цех, как на ладони. Ровными рядами выстроились токарные станки, пресс-станки. Между рядами машин длинные ровные проходы. Как по линейке. Смотреть больше нельзя. Приближается Кретя. Она ещё внизу. Осматриваю контору. Большой письменный стол. Окна на противоположной стене. Большие окна, по бокам тяжёлые тёмно-розовые, чуть с кирпичным оттенком шторы. Сбоку окон шторы подвязаны (бантиком) узенькими розовыми ленточками (рис.6).
Рис. 6. Так примерно могла выглядеть контора “большого” цеха (?)
Поворачиваюсь от окна к другому окну, смотрящему в цех. На большой тумбочке около него стоит радиоприёмник (или просто приёмник?). У нас дома не было приёмника. Но как я догадалась! По латыни разные города. “Moskau”. Ищу переключатель. Кретя внизу. Кретя идёт по ступенькам. Я только слышу её шаги. Я забыла про Марию и Тосю. Я не знаю, что они делают. Переключаю. Ловлю Москву. Москва говорит!!!! Я забываю и за Кретю. Сердце стучит. Я слышу Москву. Я слышу бой Московских Курантов. Я слышу голос Юрия Борисовича Левитана. “От советского информбюро (это слово надо уточнить). Говорит Москва, говорит Москва! Поражённые войска противника успешно отходят...”. За спиной Кретя нервно дышит. Я слышу её свист. Я выключаю приёмник. Я смотрю Крете в глаза. Мы два врага встретились. Далеко, очень далеко, за несколько тысяч километров от Москвы. У нас нет оружия. Было бы у Крети оружие, допустим пистолет, она бы меня застрелила. Была бы у меня сабля, я бы ей голову отрубила... Я подхожу к окнам со шторами. Кретя молчит. Она даже меня не ударила. Я беру ленточку с бантиком и кручу себе на палец. Одна штора подвязана, вторая теперь уже нет. Она опускается, висит прямо, чуть сморщена, чуть закрыла окно. У меня дёргаются пальцы. “Вэк!” - кричит Кретя. Это слово я хорошо знаю. Это значит: пошла вон!
Я бегу по ступенькам вниз. Кретя кричит вдогонку: “На кухню!”
Девочкам на токарных станках я сказала: “Я включила Москву, Москва жива. Говорил Левитан”. Я прохожу через весь цех и всем говорю, что: “Москва наша, немцы бегут”. Работая на кухне немецкой, в комнате в бараке - рассказываю всем. Лена меня слушает. Все спрашивают: “А потом что он сказал?”
Это случилось на второй день. Иду на кухню работать. В кармане ленточка. Я про неё забыла. Я хотела её порвать на кусочки. Но она крепкая, не рвётся. Со всего маху я бросаю
66


её в лужу и топчу своими колодками-шугами: “Ишь бантики вздумали вязать! Того не знают, что на этих бантиках надо их вешать!”. Тьфу! Я плюю.
На кухне работы много. Управляются немки. Нас русских трое - тётя Ксеня (или Киля?), Паша Усик и я. Носим воду, чистим и моем котлы. Скоро обед. Немки не управляются. Одна немецкая девушка даёт мне поднос с тарелками с густой молочной кашей и я бегу в столовую и расстанавливаю их по столикам. Здесь так красиво! Столики квадратные. В вазах цветы. Мы бегом бегаем, разносим мясо, картофель. Вдруг вбегает Кретя. Она не забыла за меня. Она кричит на немецкую девушку: “Des Hass” (ненавидеть). Она её толкает кулаком в шею. Показывает на меня. Что, мол, русским не место в немецкой столовой. Она кричит на неё, что будет жаловаться самому Klatte (хозяину фабрики). Немецкая девушка плачет и бежит к подносам. Я беру швабру и мою пол на кухне. Кретя шепчется с немками. Они её угощают. Она сидит здесь, около котлов, и ест, запихивает в рот большие куски мяса. На девушку кричит, мол, утри слёзы! (“Taranen”). “Ich danke schon” (благодарю вас). Кретя уходит.
В два часа дня мы должны были идти в русскую столовую. Нам немки сказали, чтобы мы остались здесь. Они нам дали по тарелке супа и по стакану кофе чёрного. Я отпила кофе со своего стакана - глотка два-три. На кухне было очень жарко. Доели суп. Немка сказала, что, если мы хотим добавки, она показала на меня, то чтобы я несла три пустые тарелки. Я их поставила на поднос. Она налила по половнику супа и мы стали есть. Я беру свой стакан и глотаю кофе. О! Боже мой! Как я всего не выпила! Там оказался яд или отрава. Они подменили мне стакан. Такой же чёрный. Во рту я всё обожгла и в середине до самых кишок. В голове у меня помутилось, в глазах потемнело. Я чуть не упала здесь в кухне.
Немки вывели меня из кухни и пихнули на помои, которые выливали. Я же сама сюда выносила кожуру из картофеля, листья гнилые от белокочанной капусты, очистки со свёклы столовой, моркови. Я поскользнулась и вниз головой полетела вниз. Было темно. Я не знаю, в самом деле было темно или у меня было такое состояние. Что-то загудело. Слышу голос немок. Говорят, что будет дождь, что сейчас гром и молния. “Dormer der Blitz” и ещё что-то. Затем закрыли двери и всё стало тихо. Я почувствовала, что умираю. Старалась подняться, но голова моя падала. Боль была страшная. Где-то в животе или желудке. Чувствую, кто-то наклоняется надо мной и шепчет: “Ешь листья с капусты и рыгай, рыгай”. И удалился.
Молния озаряет на миг тьму, вижу её свет, но капусты не вижу. Я ощупью руками вожу. Нахожу листья, шкорки - всё подряд и ем. Затем пальцы в рот и блюю. И так час, два. Не помню сколько. Потому что я теряла сознание и опять приходила в себя. Утром, когда стало сереть, я очень замёрзла. Находила листья с капусты и блевала без конца. В карманы и пазуху я напихиваю листьев и ползу в бараки. Подымаюсь, скрючиваюсь, но иду либо ползу. Боялась, чтобы меня вместе с мусором не вывезли свиньям.
Подальше, подальше от кухни, от немцев, от Крети. Недаром её “сучкой” прозвали. Видно, ещё кому-нибудь гадость сделала. Заменили стакан, когда я шла за добавкой. Что они могли туда налить: уксуса либо уксусной эссенции? Что ещё могло быть на кухне? Об этом я не знала.
Утром я на работу не пошла. Валялась дня четыре. Лена приносила мне баланду и листья с капусты. Я стою бледная, как привидение. Но уже хожу по комнате. Писать не писала в свой дневник. Ещё очень была слабая. Вот теперь записала. Но это только тысячная часть моего переживания и страха перед смертью, когда я полетела вниз головой в яму или небольшой овраг, куда выливалось всё и выкидывалось всё, в том числе и я. Перед глазами стоит Кретя, “ведьма”. Вид у неё ведьмы. Все были на работе. Я пытаюсь встать и помалу ходить.
67


В коридоре видела Валю Щебетовскую. “Валя, где ты так долго была? Чего к нам не заходишь?” “Лежала в больнице барачной, теперь выписали на работу”. Она не знала, почему она лежала в больнице. У неё ничего не болит. Она продолжала работать. Её голубые глаза блестели.
Немного позже, когда я уже работала, Валя, я и Маня Лакеева убегали вечером гулять по окраинам лагеря. Мы всё забывали. Обида уходила от нас. Вспоминали своё счастливое детство. Я рассказывала, что мы наконец зажили. Отец работал машинистом. Мать ходила тяпать или полоть посадки, в которых росли молодые деревца. Осенью мы брали тачку и возили во двор всё, что мама садила в этих посадках: свёклу, подсолнухи, кукурузу, тыкву. Выкармливали поросят. Держали корову, кур было полный двор. Молоко хранили в глэчи- ках в холодном подвале, в том самом, куда мы поселились, когда пришли немцы. Ежегодно в большой чёрной кадушке солили арбузы. Далее стояли кадушки с квашеной капустой, кадушки с солениями - с помидорами, с огурцами. Лук и чеснок вязали в косы.
Валя говорила, что она хочет стать певицей. Маня только моргала своими невинными глазами и говорила, что она окончила мало классов, кажется, четыре.
Мы пробирались по зарослям в высоту с человека по-над берегом реки. Иной раз присаживались на камушки и кидали мелкие камни в воду. Кто дальше всех забросит.
Валя часто пела. Как звоночек. Валины песни были неотделимы от неё самой. Когда она пела, то казалось, что она сама песня. В каждой песне она старалась петь всё по порядку, куплет за куплетом. И припев - сколько раз положено, столько и повторяла. В песнях были наши города, поля, тайга, Москва, Днепр и Дон, Волга и Енисей.
После гороха Лену перевели в “маленький” цех. “Гончая сучка” постаралась. Я работала на огороде. Однажды нас собрали - нескольких девчат и ребят - и повезли к немецкому хозяину - бауэру. Там нам было уже тем хорошо, что жена и дочь хозяина, которого не было дома, он был на фронте, кормили нас. Мы делали там всё. Садили картофель, вырывали сорняки с огорода. А огород был в несколько гектаров.
Как-то утром нам сказали, что мы сегодня едем в Голландию. Оказывается Голландия совсем близко от нас. Нас погрузили на открытые машины. Я сидела рядом с Клавой из Ростова или вернее из “ростовской” комнаты. Она прижималась ко мне. Мы горланили песни. Ехали не больше 5-20 минут. Вот и Голландия. Поле гороха до самого горизонта. Нам сказали, что когда будем собирать горох, чтобы много не ели. Здесь работали голландские женщины. Они рассказали, что вчера здесь горох собирали пленные. Один из них так был голоден, что поел очень много гороха, его раздуло, они при этом показывали на живот, и он скончался. Его погрузили на машину и увезли. Он не был русским, не был голландом и французом. Вот поляк или итальянец. Женщины объяснялись по-немецки с нами. Мы испугались и поели гороха немножечко.
Небо было над нами голубое-голубое. Кое-где тучки белые. Как дым с паровоза. Высоко в небе летела чёрная птица. Сначала медленно, затем всё быстрее. Быстро-быстро машет крылами. Вот её уже не видно. Она скрылась за тучкой.
Работаем при фабрике на огороде. Собираем горох, пропалываем, мотыгами тяпаем лук, клубнику. Как-то раз днём отработали и нам сказали, что надо идти прямо в ночь на сварку. В ночную работала на сварке восемь суток подряд.
Ночные смены по-прежнему были мучительные. Надо было терпеть голодные и холодные ночи. Притом хотелось ещё и спать. Мастер, видать, где-то спал или грелся. Ходил по ступенькам наверх. Стрелки на часах совсем не двигались. Ночью окна на фабрике были завешены. Свет горел тусклый и только понизу, у рабочих мест. Я набивала карманы мелкими пластинками и подходила к двери. На улице была темень. Не было даже и луны. Страшно было идти с пластинками. Я подходила к туалету, около которого была канава с водой.
68


Детали летели в канаву. Я следила, чтобы мастер не видел. И так несколько раз за ночь все 8 ночей.
Утром совсем было худо. Трясло от холода, ныло сердце, сосало под ложечкой, хотелось есть. А потом становилось противно. И голод уже так не мучил. Запах газа напоминал запах сметаны или ряженки. Выходя на улицу после работы утром, особенно осенью и зимой, мы держались друг за друга, чтобы не упасть и бог знает куда не угодить. Ничего не было видно. Кружилась голова.
Затем нас опять посылают на огород с одной девушкой. Она назвала себя Варкой. Мне с ней было очень весело. Я этот период описала в письме к Наде Лютой. Письмо вернулось. Теперь пусть останется и будет память. Мне Вера Голошубова вручила то письмо. Я так обрадовалась ему, а потом поняла, что произошло. Она мне ещё частушку пропела:
По дороженьке я шла,
Три письма катилися,
Не мои ли слезовые Назад воротилися.
С огорода снова послали на немецкую кухню, ту, где меня отравили. Думаю, это ещё лучше, чем на огороде.
Как-то сидим с Пашей Усик, чистим картофель. Пришла дама одна в сопровождении других дам. Полная, по-немецки повязана, расфуфырена, накрашена, на шее шарфик шёлковый. Говорили, что это инженерова жена. Тётя Киля убирает кухню, всё вылизала вокруг. И стены обмела. Эта дама давай придираться. Это не так и то не так. Немки трясутся. Подходит она к нам. Картофеля мы начистили очень много. Полный чан. С воды выглядают белые картошины. Она кричит, что плохо чистим. Я ей жменю подаю картофеля из чана. Она проверяет каждую картошину. Собираю весь запас немецких слов. Я ей говорю: “Надо поучиться у русских чистить картофель”. “Weg! Sofort!” (Sofort - немедленно, сейчас). И добавила обычное: “Русиш швайнэ райнэ!” Нас вытолкали с кухни вместе с Пашей Усик. Послали работать в “маленький” цех. А тётя Киля осталась на кухне.
Некоторые ребята и девушки пробирались в город через проволоку. Как им удавалось? Наша вся комната задумывалась. Однажды мы узнали, что в дальнем углу нашей изгороди земля под колючей проволокой рыхлая. Её можно подкопать, как копают норы лисы или ещё какие-нибудь зверюшки. Худым легко можно было пролезть под проволокой. Одетой под немку, нетрудно пройти через канаву и выйти в поле на дорогу. И отсюда совсем недалеко город Веенер с магазинами. Если мы получим получку, то сможем купить себе еду.
Так и начали делать. Отправлялись в город по два человека, чтобы было незаметно. А двое или трое шли к патрулям, которые охраняли лагерь. И начинали приставать к ним с разными вопросами. Обычно ходили в воскресенье после обеда или в субботу после обеда, когда не работали на фабрике.
На огороды гоняли нас и в субботу, и в воскресенье. Никто не вёл никакого учёта. Лишь бы на глаза не попадались. Тех, кто попадался, гоняли на огороды, кухни, они убирали в бараках и около, по всей территории лагеря.
Подошла очередь ко мне и к Лене. Нас тщательно одевали. Одежда была со всей комнаты. У одних брали блузку или платье, у других берет или шарф, туфли, пальто или жакет. Собирали деньги. Друг у друга занимали.
Отодвинули камень от норы. Сердце чуть из груди не выскакивает. Мы бежим с Леной. Уже идём по улицам, выложенным камнем. У одной изгороди на дороге валялись яблоки. От ветра попадали. За изгородью стояла яблоня. Мы даже побоялись нагнуться. Переступили через яблоки и почти бегом помчались дальше по улицам. Вокруг стояли симпа¬
69


тичные каменные домики. Мы не знали, что это: магазины или мастерские. Наткнёмся, думаем, сейчас на стражу и заберут нас в концлагерь. Решили открыть одну дверь. Попали мы в фотографию. Фотограф-немец, уже немолодой. Видать, привыкший, что к нему заходит кто угодно. Мимикой показал на множество фото. Они стоили марки. Мы показали - по пояс. Дешевле. По пояс так по пояс.
Мы сняли шарфы, которыми были повязаны по-немецки. Распустили косы. Сфотографировались и, взяв квитанции, быстро пошли назад, чтобы не заблудиться. И затем мы побежали в наш лагерь. Вот уже и канава. И по эту сторону заветный камень. Отодвинули.
С тех пор мы с Леной, а иногда я с кем-нибудь другим, либо Лена с кем-нибудь другим (потому что надо было друг у друга учиться) ходили в город. Покупали бусы, лимонад, мороженое. А чтобы купить что-то путёвое, у нас спрашивали карточки и мы должны были их предъявить. Значит была карточная система. Находили магазины, где продавали винегрет или хамсу.
Но это было очень редко. Проходила иногда неделя, вторая, месяц. Невозможно было пройти через проволоку. Да и не было у нас марок немецких. Но всё же мы пытались. И немцы в конце концов поняли: не удержать силу. И мы проходили через проволоку и назад вертались.
6-го мая 1943 года мы получили фото, на котором сфотографированы с Леной с небольшими распущенными косами и с “ОСТами” на груди. Про OST мы пели песню.
OST (ОСТ)
(на мотив “Синий платочек”)
Ласковой, нежной улыбкой Ты повстречала меня,
В чёрном жакете, в синем берете,
OST на груди у тебя.
Помню, как ты улыбалась И говорила шутя:
OST оторвётся, память сотрётся,
Ты позабудешь меня.
Порой ночной Мы повстречались с тобой,
Но не забыть мне нежной улыбки Девушки русской с остом.
Может быть, встретимся снова,
Ведь время у нас впереди.
В чёрном жакете, в синем берете,
Но без OSTa на груди.
16 сентября 1943 года. Ночью.
Поляки уехали домой на две недели в отпуск. Работаю с Галей с Днепропетровска. Её от меня сейчас забрали на немецкую кухню. Фамилия её Баштанова.
По-прежнему гоняют с места на место. Из цеха меня перевели в красильню. Дней пять заступала в день, затем в ночь. Ночью я почти ничего не делала. Нашу красильню из “маленького” цеха перевели в “большой” - перевозили. Но нас туда не допустили.
Я работаю сейчас в “маленьком” цехе на станке. В бараке выглядываю в коридор. Шум и крик. Вере Голошубовой оторвало мизинец на руке. Вера плачет. Рука у неё забинтована.
70


Марию15 ударило током, она потеряла сознание. Фросе из Ростова закрутило и вырвало волосы на голове и два ногтя на пальцах. Случаев очень много у нас на фабрике.
Недалеко от моего станка в ночную смену работала Катя с Днепропетровска с красивыми, длинными, русыми косами. Волосы были волнистыми и пушистыми. Катя работает. Глаза у неё блестят. В неё влюбился один парень. Он часто к ней подходил. Брал локоны со лба, гладил ей шею и щёки. Они вдвоём смеялись, шутили. Я иду в ихнюю сторону за деталями, которые вырезают из железных листов, и несу их к своему станку. Проходит ночь. Ихние станки впереди от меня. Уже светает. Слышу страшный крик. Кто поблизости работал, туда сбежались. Катю поволокли с цеха. Говорили в столовой, в коридоре: “Парень заговорил ей зубы, а когда случилось горе, сбежал, как последний трус. Не приходил и в больницу проведать. Обе кисти рук попали под пресс. Косточки раздробило, пальцы висели на одной коже. В больнице ей отрезали пальцы. “Плохие дела. Что теперь она будет делать? Три пальца потеряла на левой руке, три на правой”. Я всё время думала, как она будет расчёсывать волосы на голове? Я долго её не вижу. Где она работает? Или ещё в больнице?
Долго мы не знали, кто ехал после нас в Германию со Штеровки. Всё разыскиваем, ведём переписку, расспрашиваем, подаём розыски. Никак не можем найти Таню Езерскую. Я часто вспоминаю, как мы ехали в вагоне, а Таня заводила первая песню. Не знаем, где Лида Д., Мария Орёл и Сима Ломакина. Нашли трёх Мещеряковых, двух Плетнёвых, Баника, Талона. Даже узнали, что те восемь человек, которые отделились от нас в Леере в школе, они сейчас на ткацкой фабрике в Леере. Уже они несколько раз приезжали сюда к нам.
Надю, переводчицу в цеху, забрали от нас. Её не было. Когда у неё спросили: “Куда ты едешь?” (потому что она выходила с вещами), она ответила: “В концлагерь”. Теперь она уже вернулась. “Надя теперь учёная”, - слышу о ней говорят. “Она знает теперь семь языков, из них пять иностранных”. Надя на это отвечает: “Приеду домой, всё расскажу, что было, а сейчас молчу”.
Клавы Кочуковой сейчас нет в лагере. Её заставили подметать в цеху. Она кричала, бросила метлу и показала немцам “рожу”, да ещё и плюнула. Её за это забрали в концлагерь. До сих пор нет. “Не захотела в цеху подметать”. Кровать в нашей комнате, где спала Клава, не пустая. Вместо неё поселили к нам Кутю Полю. Её сразу прозвали “козулька”16.
Письма из Австрии шли четыре дня. Я проверила по письму Нади Лютой, которое она написала и послала из Вены (Wien) 1 июня 1943 года. Наша Штеровская Люся Яковлева тоже писала из Австрии, но она в другом городе - г. Hirtenberg. Люся Я. писала, что она долго искала сестру Ираиду, наконец нашла. Она в Мюнхене. Надя Лютая прислала мне открытку и пишет тоже - город Hirtenberg. А на фото Вена. Возможно, Вена у них как у нас Леер.
Пока всё. Уже, наверное, первый час ночи. Свет не выключили. Забыли? Ела сегодня виноград - 2-3 ягодки. Давала Валя Молчанова, что в нашей комнате. Значит есть в Германии виноград.
28 сентября 1943 года.
Дождь лил, лил. Холодный дождь. Большие капли ударяли по стеклу. Вода быстро стекала по стёклам вниз. Её догоняли новые капли и струи. Смотрю в окно. Идут поезда, постукивая колёсами и указывая нам время. Поезда ходят по графику. Едут на работу и с работы на велосипедах немцы, голландцы. И опять мы знаем время. Потому что время начала и конца смены одно и то же. Выйдя из цеха время определяли по живым и неживым предметам.
15 Ворошилову или Лакееву?
16 Прозвище Поли Кути в тексте пишется по-разному - “козулька ” и “кузулька ". Как было в действительности - неизвестно. При редактировании второй вариант исправлен на первый.
71


В цеху на стене висят настоящие часы. Они идут себе и идут. А сколько глаз смотрят на них! Тысячи. Смотрят все и даже немцы. По-видимому, им тоже опротивело стучать молотками, резать и бросать железо.
В комнате тихо. Все ушли на работу. Я лежу на койке. Моя койка внизу. Вверху место Лены. Кап, кап - дождик. И я уже мысленно в Штеровке. Бежит Нюся Щебетовская со своей сестрой Лидой. Мои подруги. И одновременно мои троюродные сёстры. “Ты была в кино?” - спрашивает меня Нюся. “Когда?” - тоже спрашиваю я. “Вчера”. Я стараюсь вспомнить, почему я не была в кино. “Ведь кино уже не немое, а звуковое”. “Как это звуковое?” - спрашиваю. “А так вот, на экране почти ничего не написано и слышно, как бусинки падают”. “С чего бусинки?” “Разорвалось у девушки намисто и слышно, как они падают: стук, стук...”. Это бусинки стук, стук... или дождик по стеклу кап, кап...?
Просыпаюсь. Уже светло. На улице холодный осенний дождик с ветерком. Холодно. Жуть как холодно. Не согреться. Стучу зубами. В комнате ещё не топится. Не разрешают.
На столе моя порция хлеба и кружка чёрного кофе. Лена принесла, не стала меня будить.
Только вечером в 5 часов я собралась писать. Смотрю - идут голланды. Значит 5 часов.
Я сейчас дома. И кто бы мог подумать? 16-го я писала в дневник. Всё было нормально.
Это случилось 17-го сентября. В цеху стоит высокий одинокий станок. Его называют пресс. Ходит поршень вверх и вниз. В цеху “маленьком”. Я бы его называла цех “старенький”. Новый построили и к нему этот прилепили. Детали здесь поменьше размером. Не то, что в “большом” цехе. Там детали иногда больше человеческого роста. Народу много и много разных станков. В “маленьком” цехе народу меньше.
В новом цехе каждое рабочее место выделено. Работающий на нём строго поставлен определённым образом. И, когда работали там или стояли, все смотрели вперёд. Высоко в стену вделаны большие окна. Там горел свет и видно, как ходили фигуры по конторе. Окна без штор. Так специально сделали. Оттуда из конторы наблюдали с высоты и видели, когда рабочее место пустовало, кто стоит без работы, а кто куда-то пошёл. Весь цех как на ладони. В “маленьком” цехе не было этих зловещих окон.
Итак, стоит пустой пресс-станок. Я хожу мимо него, ношу детали. Детали в масле, в стружках металлических. Мои руки вечно в масле, чёрные, с прилипшими мелкими металлическими стружками. Вдруг подбегает ко мне мастер, тянет за руку к станку. Кричит: здесь будешь работать. Металлические, чуть продолговатые пластинки надо было подкла- дывать под пресс, нажимать ногой. Когда ногу убираешь, поршень меняет положение. Он опускался и подымался без конца. Надо было быстро вставить лист железа, а на следующий раз, когда он подымется, вынуть это железо. Только это уже не железо, не кусок его, а вогнутая форма. И так без конца: ногами и руками, руками и ногами. Успеть ровно положить лист, если неровно - поправить. Иначе формы не будет. А будет пол или четверть формы, т. е. брак. И тогда палка по голове.
Я сопротивлялась, как могла. Не хотела садиться за станок. Работа в ночную. Очень хотелось спать. А надо руками и ногами двигать...
Так проходят ночи. Бесконечные, холодные ночи, когда у тебя в душе и души нет. В сердце холодит. И ты сам уже не человек, а превращаешься в камень, в железо. Ты не отделим от машин. Ты создаёшь шум машин. И слушаешь их песню. Песню войны и железа.
Не хотелось ни петь, ни разговаривать. Эти чугунные машины тебя преследуют и в бараке. Сливаешься с ними. Нет никому дела до тебя. У каждого своё дело, свои заботы. Друг у друга не спрашиваем, что мы делаем. Я смотрю на худую Лену, с провалившимися глазами. Смотрю на девчат. Все они посинели. Себя я не вижу.
Боже, хотя бы не заснуть...
72


И вот я в Штеровке. Бежим мы всем классом, даже школой по лесу. У каждого в руке палка. Или дубина. Мы гоняем сусликов из леса. Они сделали какой-то вред. Толком нам не объяснили какой. А что, если суслик попадётся, его убивать?
Мы бежим впереди учителей. Бежим и бьём палками по кустам, по стволам деревьев, по траве.
И вдруг я увидела суслика. Он сидел перепуганный под кустом молодых дубочков, которые росли под большими дубами. Большие дубы их затеняли. Вокруг была уже почти сухая трава. Из травы было видно его мордочку с чёрными бусинками глаз. Он так дрожал, встав на задние лапки. Я, на какой-то миг растерялась. Не бью суслика. Зачем его бить? Он и так дрожит. Я, не очень раздумывая, хватаю его правой рукой за спину. Он затрепетал. Вырывается из моих рук. Показал свои острые, белые с чернотой зубы и вцепился за мой большой средний палец. Я кричу, машу рукой. Суслик отцепился. Суслик бежит. У меня шрам на пальце на всю жизнь...
Я очнулась. Сбежались люди, а вернее рабочие цеха, которые работали поблизости. Мастер выключил пресс, а меня с окровавленной рукой повели в поликлинику. Здесь при заводе. Врач дремавший и ожидавший в белом халате, обмыл под краном мою правую руку. Сказал: “Зэр гут”. И тут я увидела свой указательный палец на правой руке. Это не был палец. Он раскололся впродоль пополам. Насквозь пробило кость. Палец напоминал открытый клюв цапли. Выше первой косточки палец раздвоился, был перебит. Ноготь также был разбит, разрублен на две части.
Вот мне теперь с этой болью, с этим клювом предстоит работать, писать, ждать конца войны.
Врач был пожилой мужчина. Быстро достал вату, заложил между костями или в клюв. Перевязал бинтом и сказал: “Иди”. Ничем не мазал. Через марлю просочилась кровь. Я закрываю дверь этой горе-поликлиники и не знаю, куда мне идти. Дрожу. Идти не в цех же? По-прежнему гудели станки. До меня не было никому дела. Я вошла в тёмный мрак и на ощупь пошла напрямик в барак по знакомой тропинке и дороге. Была строгая маскировка. Не видно ни цеха, ни бараков. Левой рукой я нащупываю утоптанную траву, камни. Значит я не сбилась. Дорога была шириной больше двух метров и я старалась идти по середине. Если я заходила на траву, то это грозило опасностью. Где-то здесь поблизости была огромная яма, вырытая людьми. Для чего - не понятно. Яма была очень глубокая. Когда глянешь туда вниз, голова кружилась и становилось страшно. На дне ямы была жидкая известь. Не белая, а розоватого оттенка. Видать, хлорная известь. Вокруг ямы трава. Если упадёшь в известь, утонешь.
Добираюсь до барака. И падаю в свою постель. На соломенный матрац.
11 дней уже я болею с пальцем. Меня всю трясёт, тошнит...
Получила три письма - от Нади Лютой, Любы Нелюбовой и Люси Яковлевой. И вскоре - от сестры двоюродной Клавы Улановской. Бедная Клава! Она заботилась, чтобы мы с Леной ходили не оборванные. Она прислала нам с Австрии нитки разных цветов, чтобы мы штопали свою одежду. Мы хорошо научились переплетать ниточки и в одежде получалась сплошная латочка. Спасибо ей. И так у нас вся одежда была не рваная. Всё было чисто, постирано, зашито.
Клава пишет, что Красный Луч осел на 1 м, а в некоторых местах на 1,5 м. И что много жертв. Я только вчера (27/IX—43 г.) дала ответ Наде Лютой и выслала фото Наде и Люсе, на котором мы вдвоём с Леной.
Я не могла писать. Пробовала писать левой рукой. Не умею. Вот и пишу правой рукой. Палец очень болит. Я его не трогаю. Стараюсь его держать кверху. Остальными пальцами пишу.
73


Палец и не думает заживать. Я не знаю, когда пойду на работу. На моей машине работает Клара Харченко. Сейчас дома, не работает, Нина Голикова. У неё болят ноги уже 4 месяца. Она еле передвигается с палкой.
Вера Чумакова уже болеет с пальцем месяц. Она тоже его прибила на машине. Палец у Веры завязан. Они с Ниной утром уходят. У них свои дела.
Я остаюсь в комнате одна. Я вою потихоньку, как волчонок. Чтобы отвлечься, я достаю пиджак спецовки, разглаживаю выведенный белым OST на карманчике на левом боку. Без ОСТов нельзя было нигде появляться. Если, не дай бог, кто хотя бы по коридору пройдёт без OSTa, например, идя на работу, того ждёт концлагерь.
Я смотрю на свою запись. Получается ничего. Только буквы чуть покруглей.
Сегодня мы, все больные, в 11 часов ходили регистрироваться в контору “большого” цеха. Нас вызвали ещё 24-го сентября, в пятницу. Сказали, чтобы мы приготовились к проверке 25/IX - в субботу. Но комиссии почему-то не было.
В воскресенье 26-го сентября девчата не работали. Всех разбудили чуть свет. На улице темно. Наш барак 2-й, средний. Мы все выбегаем из нашей третьей комнаты и несёмся посмотреть, что делается в первом бараке, что делают полицаи и стража. Везде была стража - на путях, в столовой, за бараками. Стояли немцы-солдаты. Они проверяли не чистоту, о которой нам говорили (“чей лагерь будет наичистейший, тому дадут премию в виде одежды и обуви”). Они что-то искали в бумагах и чемоданах. У девчат не так строго проверяли, как у ребят. У ребят проверяли всё до ниточки. И в карманах, и в ботинках. Мы увидели, что проверяют, и ринулись в свою комнату. Каждый перебрал свои бумаги, письма, альбомы. Всё решили попрятать “на чердак”. Кто-то закричал: “Ну какой же это чердак?” В нашей комнате потолок был из картона. Во многих местах картон поотклеился и мы туда в щели просунули свои альбомы и письма.
Мария Ворошилова получила письмо от Вити Жолоса. Он сейчас раненый в шею. Но операции делать не будет, чтобы вытянуть осколок, потому что он не мешает жизни. А застрял осколок в глотке. Но шрама на шее не видно. Пишет, что в Штеровке большевики и просит, чтобы разыскали его сестру Нюсю. Она тоже в Германии. Он написал Марии, в каком городе. Мне Мария сказала, но я забыла его название и не пишу. Он сейчас находится в лазарете в Житомире и написал адрес военный на лазарет, а также и просто свой военный адрес - своей части. Почему он военный, не знаем.
Прислали девочки с Австрии адрес Тани Езерской, который они получили из дому. Они его еле разобрали. А сейчас пишут, что фронт от Польши сорок километров. Но поляки, которые ездили домой на отдых, уже вернулись. Это уже ездила вторая партия - Стасик, Герик и другие.
Вчера 27/IX—43 г. Лена получила письмо от своей подруги Тани Манец, с которой вместе училась. Таня пишет: “Ходим за грушами”. Получила письмо и фото от нас, где мы с Леной сняты. Пишет, что от Лены Шушмаковой из Леера она не получает письма. А получила от Тони Ковалёвой, которая пишет, что ихний лагерь и завод разбомбили. “Не знаю, как мы остались живы?” Люся Яковлева и Тося Зотова получили от Тани Езерской письмо и фото. На фото она очень красивая и полная. Живёт очень хорошо. Пишет: “Спешу написать письмо, потому что должна встретить гостей”.
Вчера 27/1Х-^43 г. нас проведали гости. Сначала одна тревога, а потом тревога повторилась много раз. Это значит нападение, приближение врага.
Всё произошло перед обедом. В небе поднялся такой гул и рёв самолётов, что мы не могли сидеть в комнате и выбежали во двор.
Боже мой! Я сколько живу на свете ещё не видела столько самолётов. Они летели партиями, косяками, рядами друг за дружкой. Если бы не их могучий рёв, то можно было бы назвать их игрушечными. “Это американские самолёты”, - слышу. По ним стали бить
74


зенитки немецкие. Тут они и дождались сигнала, куда сбросить свои гостинцы - бомбы. Успокоили зенитки бомбами и полетели дальше. Они летели высоко над нами. Я уже знала, что бомбы, если их спустят прямо над головой, никогда в нас не попадут. Говорят: “Самолётов около тысячи!” Самолёты летели партиями по 53 — 59 штук. “Я насчитала около 400 штук! Возможно, ошиблась”, - говорю я. Было очень страшно. Стоял то гвалт, то воцарялась смертельная тишина. Девчата и ребята пришли в четыре часа дня, не доработали смену. То всё время сидели в подвале. А когда стали работать, оказалось, что нет току, а также нигде нет света и воды. “Где-то разбило подстанцию”. В нашем лагере тоже не было ни света, ни воды. И в ночную смену никто не пошёл. Все с “маленького “ цеха чистили лук (цыбулю) на кухне. Лена принесла луку. Сейчас уже шесть часов вечера, а я всё пишу. Лида Баламутова собирается на работу в ночную. Вера Чумакова стирает одной рукой. Я наблюдаю, учусь, как надо управляться одной рукой. Пока бросаю писать. Пойду в первую комнату к Ростовским будить Феню Булым. Она там легла у них и спит после работы. Она просила, чтобы я её разбудила перед ужином.
Сегодня ночью тоже что-то бахнуло. И ночью была тревога тринадцать раз. Тревога - это раздирающая душу сирена.
Завтра у Тани Старых и Нины Голиковой день рождения, именины. У Поли Парамоновой были именины 25/IX—43 г. В тот день мы наелись головок варёных из рыбы, которые она принесла из кухни.
Про дом, про родных, друзей, про свою Родину мы никогда не забываем. Вспоминаем “сто раз в минуту”. И в голове скользит мысль: “Что было, никогда не вернётся”.
У нас в лагере завелась любовь. Пришла любовь так, как и надо. Шура Трофимова со Штеровки дружит с мальчиком Филей. Мария Ворошилова разошлась было с рябым Стёпкой. Сейчас опять она с ним дружит.
29 сентября 1943 года. Среда.
Очень скучно и сумно. Палец болит по-прежнему. Что хочешь, то и делай с ним. Лена сама получает хлеб и мне приносит с тех пор, как я начала сидеть дома с пальцем. А затем бежит на работу. Я сплю как попало. Ночью могу не спать. Палец дёргает. Терплю, чтобы не орать, не разбудить никого. Лена у нас молодец. Она не только мне, но и Вере Чумаковой получает. Знает, какая там давка и толкотня за хлебом и что точно заденут палец. И тогда будет ещё хуже и больней. Утром я встала с постели, съела свою кроху хлеба, стараясь есть медленно. Хлеб был вкусней шоколада. Не перебив голоду, но всё же, чтобы не умереть, я съела хлеб.
Просыпаюсь. Вера Чумакова сидит на кровати, мучается и корчится от боли, поджала ноги и смотрит в окно своими голубыми светлыми глазами. “Вера, ви шпет ис эст?” “Не понимаю”. “Вера, сколько время? Ты должна это выражение запомнить”. “Ты ведь восемь классов окончила, а я шесть”. “Ум то у нас один, ведь мы с тобой одногодки”. Вера повторяет: “Wie schpet ist es?” Потом она говорит: “Пол одиннадцатого утра”.
Без стука врывается в комнату Ростовская девочка Мотя. “Который час?” “Пол одиннадцатого”, - отвечаю я. Вера Чумакова уже куда-то побежала. “Не правда”, - говорит Мотя. Мы здесь, все больные, околачиваемся в бараке и ждём с нетерпением обеда. Вбегает Вера Чумакова и говорит: “Тоня, смотри прозеваешь обед”. Она бегала узнать насчёт обеда. Ничего себе! Обед в 2 часа дня. И я так долго спала! Мы обрадовались. Сходили на обед. Особенного ничего в нём не было. С работы бежали всегда все бегом. Садились за свои столы длиннючей столовой-барака, построенной также из досточек и покрытой на скорую руку фанерой. Не капает и ладно. Хлебали похлёбку и уходили. Вот и весь обед.
Моё пальто совсем разорвалось. Я сижу после обеда и латаю своё пальто. Уже три дня латаю, но всё ещё никак не дам ему рахубы. Значит толку. Тут пишу рахубы, потому что не
75


стала думать. Когда пишу, то всё время с украинского перевожу на русский. Ведь я училась на украинском языке. И постоянно слышу украинскую речь. Когда летели самолёты, все кричали: “Гудуть лггаки. Вони не перестають густи”.
Развязываю свой палец. Оказывается ноготь идёт далеко под кожу, а не заканчивается только той частью, которую мы видим снаружи. Под кожей ноготь тоже лопнул.
Пишу я сейчас всё время двумя пальцами. И штопаю, латаю пальто тоже двумя пальцами.
Вчера после ужина слышала: “Того парня, что дружил с Катей покалеченной, зовут Гришка западноукраинец”. Он приходил в нашу комнату оказывается, а я и не знала.
Ещё вчера вечером горланили частушки в нашей комнате. Горланили по очереди, вкруговую. Были только свои. Из чужих был один Гришка. Почему-то его прозвали “сапожник”. А из девчат - незнакомая молоденькая девушка. Её называли “Надя семнадцатилетняя”. Веры Голошубовой “соперница”. Оказывается у Веры Г. тоже был жених и его уже отбили. А я и не знала.
У Поли Парамоновой на правой руке чиряк. Они уже все работают на кухне - Вера Ч., Поля П. и с ними Нина Голикова.
Скоро и я пойду на кухню. Мне очень скучно и досадно. Сижу сама. Лида (пишу и без конца ошибаюсь, ведь написала Лиёа) Баламутова и Феня Булым работали в ночную и сейчас спят.
Сегодня с самого утра устанавливают печки. На обратной стороне коридора у всех уже установили - железные, как бочоночки, печки и к ним прикрепляют металлические трубы. К нам теперь пришли и тоже устанавливают. Не закончили и ушли.
Вера Чумакова написала мне в альбом песню из кинофильма “Богатая невеста” и заглавие ей “Молодость”. А начинается “Молодость” так.
Много славных девчат в коллективе,
Но ведь влюбишься только в одну...
А вторая песня из того же кинофильма.
Синие ночи Чтобы сияли,
Чтоб не спали, а гуляли Молодые очи...
Внизу она пишет так.
Тоничка!
Вот на этом я листочке Напишу четыре строчки И для памяти святой Ставлю точку с запятой.,
Если точка та сотрётся,
Наша дружба разойдётся.
Вот тебе для уверенья Нашей дружбы и любви Я пишу стихотворенье:
“Береги его, не рви”.
76


“На память Тоничке от Веры Чумаковой в г. Веенере, во время болезни в Германии. 23/IX-43 г.”
Перелистываю альбом. Вера Чумакова в другом месте альбома пишет:
Оторвут мне там руки и ноги,
В лазарет на носилках снесут,
А за эту тяжёлую рану Золотую медаль мне дадут...
Я хочу записать немного частушек, а пели их так много! В альбом я записала 160 частушек. Здесь приведу лишь некоторые.
Частушки
Начинаю песни петь,
Прошу не смеяться.
Мои серые глазёнки Совести боятся.
Выхожу я танцевать.
Дайте больше кругу,
Вызываю танцевать Верочку подругу.
Начинаю, запеваю Самую начальную,
Я хочу развеселить Подруженьку печальную.
Молода девчоночка Родила ребёночка,
На ножки поставила,
Танцевать заставила.
А я буду одеваться,
А ты, детка, примечай,
Жёлта кофточка разлука,
Чёрна юбочка печаль.
Меня сватали сваты На рябой кобыле,
Всё приданое забрали,
А меня забыли.
Сватайте меня, сваты,
Я теперь богатая,
Две подушки с половиной И рядно порватое.
Соловей кукушку сватал,
Чёрный ворон раскорил,
Не ходи, кукушка, замуж,
Он в лесу живёт один.
77


На горе стоит корова И подсолнухи грызёт,
Отморозила копыта,
Никто замуж не берёт.
Не ходите девки в лес,
Не ломайте клёну,
Не любите немчуров,
Они для сезону.
С неба звёздочка упала Прямо на нос петуху.
Петуху обидно стало Закричал: “Кукареку”.
Между небом и землёй Поросёнок вился,
Он нечаянно хвостом,
К небу прицепился.
Меня вчера сватали И в чугун запрятали,
Крышкою прихлопнули,
Чуть глаза не лопнули.
Меня сватали сваты, Просили телушку,
А мне мама приказала:
“С погреба лягушку”.
Меня сватал конопатый,
А рябой на перебой.
Конопатый ровный с хатой,
А рябой ровный с трубой.
Мой милёнок, как телёнок, Только веники ломать, Проводил меня до дому,
Не сумел поцеловать. Милый курит папиросу,
Дым пускает на меня,
Обернётся, засмеётся,
Думает, что дура я.
Мой милёночек раззява, Мой платочек перервал. Вытирайся половиной,
Я другой тебе не дам. Румянилась кирпичём,
Белилася свечкой.
Приходи ко мне, милой,
Я живу за речкой.
На окошке сидит кошка С серыми котятами,
Как не стыдно вам, ребята, Бегать за девчатами.
78


На дубу сидит ворона,
Кормит воронёночка,
У какой-нибудь разини Отобью милёночка.
Хорошо тебе смеяться,
Ты стоишь на том боку,
А мне трудно перебраться Через быструю реку.
Мене милый изменил,
На четыре годика,
А я его изменила До самого гробика.
Я на личко не красива,
Дорогой мой Ванечка,
Красота моя в аптеке:
“Рубль сорок” баночка.
Извини меня, подруга,
Что я с песни сбилася,
Я на курсах не была,
Песен не училася.
Скоро, скоро я уеду Скоро я отправлюсь,
Я на личко не красива,
Никому не нравлюсь.
Соловей, попутничек,
Полетай на рудничек,
Сядь на ветку, на уклон,
Передай родным поклон.
Чёрна юбочка да-да,
Ще й оборочка да-да,
Продадакала милого Да й зосталася одна.
4 октября 1943 года. Понедельник.
На дворе прохладно. Прохладно и в комнате. Сейчас 9 часов утра. Часы подвели назад на один час. Осенью здесь всегда подводят часы. Там у нас в России нет. Все ушли на работу - Вера Чумакова, Полина Парамонова и другие. Но прибавилась в нашей комнате больная - Кисиль Уляна. Сидит на кровати и смотрит на меня. Я сижу и пишу за столом. Я благодарна всем за то, что они не посмеиваются над моим писательством. А ведь могли бы. И тогда мне пришлось бы писать на улице. Никто не трогает мою писанину. Уляна ждёт, когда я передохну и гляну на неё.
Я отодвигаю тетрадь. “Что с тобой? - спрашиваю. - Почему ты больная?” Уляша сбивается, краснеет: “Так, получилось не гаразд. И хто б подумав. Ти подивись на руку, на ладонь”. Я смотрю на ладонь её правой руки. Вся ладонь опухшая и рука до локтя красная. “Була гуска на ладош. Меш посовпували, мол, вижп кюлотой. От я и вижигала. Вццнжуть руку. Боюсь йти до дохтора. Поговорю з фельдшерицею Женьою”17. Её ещё в субботу от¬
17 Говору многих восточноукраинцев такой - к украинским словам примешиваются русские, которые произносятся на украинский лад.
79


пустили с работы. И вот она сидит на кровати и всё. Ничего не предпринимает. “Тоня, ти глянь. Клслота прощае м'ясо до костН” Уляша упала на кровать и положила подушку на голову.
Меня морозит. Холодно. Набросить бы на плечи пальто. Но в нём ещё находится игла с ниткой. Я пришиваю новые, крепкие карманы, которые от пластинок порвались, провалились.
Я не помню, на чём я остановилась. У меня болит указательный палец на правой руке. Своё состояние я не могу описать. Последние дни я и не писала. Ходила к немецкому врачу, который работает при фабрике.
Чистая больница. Белые занавески, кушетка. Пол чистый. Шторы из белых простыней разделяют комнату, перегораживают её. Небольшой столик. На нём почти ничего нет. Сидит врач на стуле, другой стул свободный. Значит, я сажусь. Я радуюсь, что кругом чистота, что он мне поможет.
Врач развязал мой палец. Палец стал большой, распух. Но всё же начал зарастать. Из средины пока ещё “канавки” выглядывала вся в сукровице вата. Врач был какой-то быстрый. Он сказал, что палец надо отрезать, что он не заживёт. И показал мне метку, где надо резать: “Здесь не надо. Вот здесь пониже. Ближе к здоровой кости”. Он так уверенно сказал: “Вот здесь”. Говорил он по-немецки. И ушёл быстрыми шагами в другую комнату.
Зачем он ушёл? У меня бьётся сердце. Меня тошнит. Кружится голова. За пилой или топором? О, только бы не упасть! Я никогда в жизни не видела, как отрезают пальцы. И никому не советую смотреть. Я вожу глазами и ищу дверь, в которую вошла. Вокруг шторы, на дверях тоже. И всё вокруг белое. Вот я уже за дверью, закрываю её потихоньку и бегу. Бегу не оглядываясь. Где взялись силы? Бегу что есть духу в бараки, будто бы кто-то за мной гнался. Я ни разу не оглянулась.
“Была у доктора?” “Была”, - отвечаю я всем, всем, кто меня спрашивает. Я ведь хотела стать врачом, успокаиваю я себя. Только врачом. Собиралась лечить других. “Какой же из тебя врач, когда ты не можешь простой пальчик излечить?” - шептал кто-то мне изнутри. Кто-то сидел во мне. Кто-то подсказывал мне. Или издевался? Врач не спросил мою фамилию. Это уже хорошо.
Чтобы отвлечься от своего пальца, я смотрю на пальто. Это пальто было когда-то новым. Коричнево-зелёный цвет, чуть видны чёрные клеточки. Оно осеннее. Родители мне купили к этому пальто мальчишеский капелюх и я ходила в нём зимой в школу. Стою как-то в магазине в очереди, прикидываю, смогу ли купить печенье. Оно стоит четыре рубля десять копеек. Сколько у меня денег? Сколько граммов попросить? Шоколадные конфеты? Нет, будет мало денег.
Подходит одна женщина и говорит матери: “Мар1я, це хто у тебе - хлопець 4i д1вчина?” Мне неловко в своём наряде. Но я продолжаю стоять. В чёрном кожаном капелюхе или шапке-ушанке с чёрным мехом. Назад завязанные шнурочки.
Вот теперь это пальто порвалось. Я латаю своё пальто, кладу заплаты. Я даю ему жизнь. И оно опять пальто.
Переношусь на палец. Сделать всё, что можно! Подчистить, крепко завязать. И пусть как знает: зарастает или нет.
Напротив нашей комнаты остановилась Нина Голикова. Она моет пол.
С сегодняшнего дня станки работают в две смены по 12 часов. 12 - смена в день, 12 - в ночь. С шести утра до шести вечера и потом с шести вечера до шести утра. Станки нельзя выключать. По такому расписанию Феня Булым пошла первый раз. Таня Старых и Вера Чумакова сейчас в ночь на немецкой кухне.
Печка у нас уже есть в комнате. Поставили в четверг 30/IX-43 г. Но топить ещё не разрешают.
80


“Хропко” очень бешеный. Всех поразгонял, посуду кидает на пол, вёдра перекидывает, бьёт девчат. А почему? Вот почему сегодня льётся вода по комнатному полу.
Вывесили объявление - что национальный праздник. Слышу говорят: “Исполняется десятилетие действий Гитлера”. Принесли разных бумажных украшений сплетённых, а также ёлок и т. д. и украсили ими столовую. На столах кружки с песком, куда повтыкали камыш. В субботу ещё принесли флажков бумажных разного цвета. На окна вырезали гардины.
“Хропко” очень весёлый. Носит кружки, поправляет флажки. Говорит, что нужно повесить два “Bild” (портрета). Один Гитлера, другой Сталина. Но про кухонных рабочих сказали, что они сердятся (бёзе). А он на это ответил: “Ну тогда повесим Кретю (“гончую сучку”) и Фишу (главного мастера “большого” цеха)”.
Все эти дни ходит комиссия. Говорят, что на самом деле это не комиссия, что они покупают у Клатте билеты и ходят смотреть на русских вроде как в зверинец.
Вот пришёл сам Клатте (владелец, хозяин фабрики) и Резунталь (главный инженер). Два карапуза. Клатте переваливается, как гуска. Идёт впереди, за ним инженер. Но всё было убрано и чисто. Когда зашли в столовую, говорят: “Что это? Не троица ли? Что вы по- цепили зелёные ветки? И почему на столах камыш?”
Тогда всё убрали. Привезли цветов в маленьких горшочках. Когда убирали камыш, кто-то пел:
Шумел камыш, деревья гнулись, А ночка тёмная была...
У нас в столовой стояли так столы, как показано на рисунке (рис. 7).
На больших столах поставили по два, на маленьких столах по 1 цветку. В столовой хорошо и красиво. Вокруг - переплетённые бумажные фигурки красивого цвета. Нужен был клей либо липучка. Поэтому девчата, работая на немецкой кухне, крали липучую бумагу у Франца (“куриного бога”). Он заявил Клатте. В столовой объявили: кто украл бумагу, пусть возвратит назад. Иначе всех заставят работать до 11 ночи. Стали друг на друга указывать, доносить. Доказали, что украла наша “козулька” (Поля Кутя). А другой клубок липучки сразу не нашли. Долго добивались, свернули на Штеровских. И они отдали таки.
Рис. 7. Столовая
Казалось, всё шло спокойно. Никакой беды никто не предчувствовал.
В субботу я и Лена работали на нашей кухне - с обеда до вечера. Заработали по жмень- ке хлебных крошек. Потом нас прогнали, не приняли. “Уходите, без вас справимся!” “Меж¬
81


ду прочим, Лена, оставайся чистить варёные бураки (столовую свёклу)”. Потом, когда мы уже вышли, ещё некоторых задних задержали - Надю Долгоненко, Люду Задорожную, Раю Медведеву и др. Остальные, и я в их числе, ушли домой.
В воскресенье никто не работал. Сами кухонные рабочие сказали, что хлеба вам, мол, положено по 200 грамм в день, но вы его не получаете, потому что делают лишние порции. Боятся, что всем не хватит. Поэтому утром мы с Леной смухлевали одну порцию хлеба с сахаром сверх нормы. В обед дали бобовый суп и варёный красный бурак - кусочек. На ужин был мучной суп - вода, заваренная мукой. Но он нам показался вкусным. Выпили в субботу по 3, в воскресенье по 2 кружки пива. В одну кружку входит два стакана.
Всё было хорошо. Ещё с утра устроили игры. Скакали в мешках, прыгали. Вот бегут ребята. Кто быстрее? Кто был “быстрее”, тому давали по две папиросы. Парень одну брал себе, другую отдавал другому парню, тому, который за ним гнался. Они пожимали друг другу руки, обнимались, улыбались.
В столовой сдвинули столы, танцевали. Хлопали в ладоши и пели песни на мотив танго, фокстрота или вальса. Приведу для примера.
Чёрная стрелка (фокстрот)
Здравствуй дорога, а милая прощай,
Чаще и больше писать мне обещай.
Я не забуду и ты не забывай,
И всюду, всюду, всюду: мне весточку давай.
Письма летели, встречались на пути,
Было их на день сначала по шести,
По три и по два, потом по одному,
И вот уж месяц, месяц - и нет письма ему.
Чёрная стрелка проходит циферблат.
Быстро, как белка, колёсики стучат.
Идут, идут минуты среди забот и дел.
Бегут, бегут секунды и год уж пролетел.
Ветку колышет зелёная весна,
Милый не пишет, не пишет и она.
Время разбило непрочное стекло.
И всё что было, было, былью поросло.
После ужина начали выигрывать цветошники. Три - четыре выиграли, остальные кинулись сами хватать со столов и бежать с ними в бараки. Клара Харченко схватила три штуки и бежит по коридору.
Тут “хропко” и взбесился. Начал гоняться, отнимать, бить, турять. Он, когда взбесится, бог знает, что делает. Навеки преданный своему внутреннему я, он хотел сделать теперь большое зло другим: “В честь национального праздника!” Вскочил в первый барак, выключил полностью свет в комнатах и коридоре. В нашем бараке он выключил только в коридоре и побежал в третий барак. По-видимому, он забыл выключить свет в комнатах нашего барака. Смотрим, бежит по коридору. Схватил фонарь и начал в потёмках делать обыски, начиная с первого барака. Но вместо цветков он находил в шкафах казённые ложки и миски. Это его ещё больше злило. Он выливал суп на столы, со шкафов всё выгребал на пол, с кроватей стаскивал матрацы... Наконец, довольно измотавшись, мокрый, он уехал на велосипеде домой. А вслед ему опять: “Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмная была”.
82


На дежурство заступили другие полицаи. Они засветили нам свет, но свет всё время замыкался. Вдруг тревога шестнадцать раз подряд. Совсем близко летели самолёты. Тот раз, о котором я ранее писала, самолёты летели днём. А теперь ночью. Опять бьют зенитки.
Не обращая ни на что внимания, мы все сидим, выключив свет. Все вспоминали свои прошедшие дни молодости. Мы никуда не прятались. Рассказывала Феня Булым, Вера Чумакова, Таня Старых. Вспоминали народные приметы. Если дождь идёт с утра, то быстро перестаёт, а если после обеда начинается, то будет лить всю ночь. Сова кричит на холод, сыч - к покойнику. Покрова 14 сентября18, Михайло будет 21 ноября. Если дымоход не тянет - это природа поворачивает к весне. Рассказывали долго и много - про собак, волков, лисиц. Про крыс - если они убегают с корабля, то он потонет или сгорит. Ему конец. Если собака воет и голову поворачивает в какую-то сторону - быть в той стороне покойнику. Уже поздно ночью дали отбой на тревогу.
Всё это случилось в воскресенье. Пишу я в понедельник. Итак, сегодня “хропко” после вчерашнего по-прежнему не даёт никому покоя. Хотя нигде он цветошников не нашёл. Все как в воду канули. Даже те, которые выиграли. Больше нигде, никто не видел ни одного цветошника.
“Больные! За работу! Подметать коридор!” - кричал он по-немецки. И вытолкал до единого всех больных. Прачкам тыкал в морду бельё, в столовой перекинул всё, что было в вёдрах, чанах. Даже свой велосипед, на котором ездил на работу, швырнул и тот лежал боком.
Продолжаю о пальце. Думаю сама лечить палец. От доктора сбежала. Во-первых, зачем эта вата? И как палец сможет зарастать? Ищу острый ножичек. Мне его точат на фабрике. Делаю два разреза впродоль по пальцу. Так как трещина была насквозь, то образовывалось два рубца. И они стали затягиваться быстро. Надо было их разрезать, обчищать живую кость и живое мясо. Делаю, чтобы никто не видел, когда нет никого в комнате. Чтобы никто не слыхал, как буду орать. А орать пришлось. Бегу по лагерю навстречу ветру. Бегу к Эмсу. Раздвигаю ножичком кость на пальце. Зубами тащу вату. Я стонала, орала, но вату тащила. Лежала на койке чуть живая. Дурно. Почти теряю сознание. Проходит не один день. Проходит неделя, а я всё вынимаю и выскребаю от кости вату, которая прилипла. Уже всю вату сверху вытаскала. Надо было и немного кости раздвигать, чтобы её тянуть из промежутка между костями. Все те дни я только и делала, что вытаскивала вату.
Девчата с нашей комнаты говорят: “Сделай дезинфекцию мочой”. Другого выхода не было. Затем кости на пальце крепко сжимаем и девчата мне помогают перевязать палец разными тряпочками. Бинта не было.
Продолжаю писать двумя пальцами - большим и средним, большим пальцем, который имеет тоже метку укуса суслика. Почерк в записях почти не отличается, чуть-чуть заметно.
Я думаю, что вот если бы ничего больше не делать, а только бы писать. То можно было бы здесь писать и писать, все дни и ночи напролёт. Только одно событие проходит, уже и второе позади. А я не успеваю записать.
В нашей комнате 29/IX-1943 года случился скандал. Я решаю его записать. Наша койка - моя и Лены - стояла от холодной стенки, около окна. Когда ставят печки, “хропун” заранее нам говорит, что мы должны переставить койки по-старому, т. е. так, как они раньше стояли. Мы тоже не против того, чтобы переставить. Это значит от стенки поставить шкафы, а нашу койку перенести на место шкафов. Ведь стены сделаны из тонких досточек.
Пришли девчата с работы: Лена, Таня Старых, Вера Чумакова, Феня Булым. Лена и Феня стали думать, как лучше поставить койки. Феня предложила, как их разместить, чтобы вместился ещё один шкаф. Так и сделали. Но Вере Чумаковой эта перестановка не по¬
18 Сентябрь здесь написан ошибочно, его следует заменить октябрём.
83


нравилась. Вера Ч. в это время позычила (заняла) Поле П. десять марок до получки. Поля П. не была вредной, но она драла за Веру Ч. горло потому, что была ей должна. “Вера, ты не горюй, - говорила. - Будет всё по-твоему. Завтра всё переставим”. Они обе были на кухне (работали). Когда зашли в комнату, койки уже были на новых местах. Вера Ч. всё ходила по комнате, психовала и нервничала. В комнате крик и скандал. Поля П. всё успокаивала Веру Ч. “Ничего, Вера, переспи только одну ночь”.
Все сидят на своих койках. Молчат. А потом стали кричать: “Мы не перестанавливали!” Т. е. все отказались. Мы с Леной молчим. Мы поняли, что никто за нас не заступится. Перестанавливали все. А мы одни виноваты. Мы с Леной вдвоём значит передвинули все койки и шкафы! Я кричу: “Как я могу двигать с больным пальцем?!” Вера Ч. на это отвечает: “Не ты, так под твоим руководством!”
На второй день нам поставили печку. Я работала на кухне. Прихожу - уже тягают по комнате койки и шкафы. Ничего не понятно. Одни таскают в одну сторону, другие в другую. Уже кровать около двери - нельзя дверь открыть, шкаф закрывает окно и тогда днём будет темно. Это наш шкаф. Уже его тянут в другую сторону. От этого нашего шкафа оторвали ножку. Ножка валяется в стороне, а наш шкаф не хочет стоять на трёх ножках. Он падает на кровать... Меня такое зло взяло и я себе думаю: “Я бы эту Верку повесила на Польке!” Потом успокаиваюсь. Не хочу подавать виду и брать на сердце. “Ладно, - говорю. - Что хотите, то и делайте!” Они ремонтируют шкаф, прибивают ножку камнем. Нашу койку убрали от двери и поставили в уголок, где стояла также и койка “козульки”. Из её кровати лезут блохи, вши. Противно и гадко. А “козулька” теперь трусит монатками над нашей кроватью.
На второй день Лена говорит Вере Ч.: “Ну что, тебе полегшало?” Лена дружила с Верой Ч. Это были закадычные друзья. Ещё 20/1-1943 г. Вера Ч. подарила мне открытку. И пишет на ней свой адрес: Донбасс, г. Красный Луч, улица Кропоткина, дом №60. 2/VI-43 г. Вера Ч. мне дарит своё фото. Мы друзья. А теперь мы вдруг враги.
Неожиданно Вера Ч. начала плакать. Схватило сердце. Она ёкнула и упала без сознания. Все бросились её спасать. “Врача поз-ва-ть!” - кричат. “Умрёт, ой, боже, ра-ди бо-га, Хрис-та ра-ди!” Я и Таня Старых бежим, ноги трусятся. Хотя бы успеть! “Бежим целый километр!” - кричит запыхавшись Таня. Её белые волосы стали мокрыми. Острый носик стал ещё острее. Губами она говорит, а зубы кажутся сплющенными. Бежим из нашего коридора в коридор первого барака, бежим до конца. Женя пришла спокойная. Вере Ч. она погладила лоб, шею, руки. Дала выпить валерьянки. Вера Ч. сидит на кровати бледная. Мы все перепуганные. Она говорит: “Дома со мной такого не было”. Это с ней, я замечаю, происходит уже второй раз такое. “Да и здесь я прожила один год. И ничего. А теперь вдруг тебе на!” - всхлипывает Вера Ч. Нам всем её жалко. Мы смотрим на неё, как на именинницу.
Все девчата с нашей комнаты ходят больные. Ни у кого нет менструации. Всё прекратилось.
Я всё занимаюсь своим пальцем. И что бы я ни делала, я его обязательно стукну. Встаю с постели - уже его задела. Одеваюсь - опять задела. Свет включаю - опять и опять я его потревожила. Наконец я крепко привязываю к пальцу узенькую досточку, которую нашла около немецкой кухни. В виде гипса. Досточка чуть длиннее пальца. Завязываю постиранным бинтом. Теперь палец в покое, его охраняет досточка. Можно терпеть. Так и хожу постоянно с этой дощечкой.
Поля П. сейчас всё время грызётся со своей родной сестрой Шурой. Да и нам это видно. Слышу их скандал за деньги. Поля купила себе три пары туфель, два платья. А Шуре - одни порванные туфли и платье. Но Шура больше получает денег. Только она несмелая. Лишь заплачет и больше ничего.
Я вспоминаю, когда ещё 12/V-43 г. Шура П. мне дарила своё фото. Она Лену заставила подписать его. Возможно, она и неграмотная.
84


Свои деньги, всю свою получку я отдавала Лене. Лена была старшая. Она деньги старательно распределяла - на продукты и на одежду. “Самое главное не умереть нам здесь от голода. Будем тратить деньги на продукты и не ходить голыми”, - говорила Лена. Ситцу и байки здесь нет. Принесли в цех чёрный крепдешин. Лена купила 4 метра за 60 марок. И ещё 3 метра голубого шёлка за 35 марок, 2 шёлковые сорочки. Одна из них - 15 марок, вторая - 17 марок. Взяли также одни чулки, одно платье за 70 марок, одни рабочие ботинки - 30 марок, туфли - 40 марок и разную мелочь. Это всё мы купили за один год. Другого не продавали.
Мы должны встречать зиму. Одежда вся разлазилась. Мы штопали и латали её.
Вечерами перебираю свой клад.
Ещё 21 января 1943 г. Таня С. мне дарит открытку и просит, чтобы я сама подписала. Таня диктует: “Во время нечаянной встречи в Германии в г. Веенере на фабрике. Тоня, береги память от меня. Шахта №21, совхоз Хрустальный, ул. Пищанского, №13 (или 23?). Старых Таня”. Я подумала: “Она не умеет писать”.
4/VI—43 г. Таня Старых подарила мне ещё одну открытку. Она диктовала мне на украинском языке подпись. Я спрашиваю: “Таня, почему ты сама не пишешь?” Она невнятно мямлила. Я так ничего и не добилась. “На довгу й незабутню згадку Тош вщ Таш Старих шд час перебування у Германн, з шахти №21. Веенер”.
26/VIII-43 г. опять открытка от Тани С. Здесь я окончательно убеждаюсь, что Таня С. неграмотная.
Где сейчас Клава Кочукова? 22N\\-A?> г. она подарила мне открытку. Написала свой адрес: “Ворошиловградская обл., Ивановский р-н, шахта №21, дом № (непонятно), ул. Комсомольская. К.К.И.” Она сама подписала открытку. И сказала мне: “Поверь хоть ты мне. Я дома такая не была. Меня в такую превратила война. По-видимому, я жила у Христа за пазухой”. Где она? И что там с ней в концлагере?
Поля Кутя (“козулька”) тоже понимала и уважала меня. 21/11—43 г., даря мне открытку, она сама подписала её. Я тоже ей подарила. Её адрес: “Харювська обл., Богодух1вський р-н, ст. Гути, село Полкова Миктвка, Реевський (видать, переулок?), Поля Кутя”.
Сейчас (4/Х-43 г.) пол 11 дня.
Другие фото и открытки.
28/1—43 г. Открытка с фото маленького мальчика от Тони Голиковой. На фото надпись (мастер голландец перевёл): “Почему я полный? Потому, что всегда голодный”.
19/1—43 г. я подписала открытку сестре Тамаре. Но выслать что-то помешало. Много мы послали домой писем. Получили ли там хотя бы одно. Мы не знаем. Открытка разорвалась. Я её сшила ниткой.
27/111-43 г. Надя Лютая высылает фото. Она сидит в кресле.
25/IV-43 г. “На память Тоне от Тони Голиковой. В день Пасхи”.
6/V-43 г. Моё фото в дни работы в старом цеху.
12/V-43 г. Фото сестры Лены. Во время работы в старом цеху, где мы проработали почти 2 месяца (с 21/III по 11/V—43 г.).
11/V—43 г. Моё фото. Когда мы переодевались, то ОСТ от одной одежды отрывали, а к другой пришивали. Пришивали, конечно, в комнате. №8161 - номер заводской ф-ки Клатте.
12/VI-43 г. Открытка: Тоне от Клавы.
15/VIII—43 г. Открытка: Тоне от Любы.
2/VIII-43 г. Фото. Отдавали 2 карточки размером поменьше. Лена и я - свои в отдельности. А голландец уже их привозил в другом виде: мы были вместе, рядом с Леной и я.
85


Косы мы собирались отрезать. Подпись такая. “Память Германии - когда мы ещё не отрезали кос. Память тяжёлой жизни в лагере, во втором бараке, в III комнате. Лена работает в старом цеху, а я у Крети на огороде. Фотографировались 2/VIII-1943 г.”
3/VIII—43 г. Фото Веры Голошубовой. Она была маленького роста. Видно: одежда не с её плеча. Мы с Верой дружили и учились танцевать.
11/VIII—43 г. Моё фото, которое я подписала для Люси. Но потом, раздумав, подарила другое, а это осталось для Т.Е.У.
1/VII—43 г. От Нади Лютой - открытка. “Тоня!!! Пишу рукой своей небрежной, чтоб через много, много лет из жизни юной и весёлой какой-нибудь остался след.
Храни открытку. Быть может, когда-то будем дома. Так вспомним тогда нашу жизнь за границей. 1/VII—43 г., г. Hirtenbem19”.
10/VII-43 г. Фото Нади Лютой. Она в белой блузке с бантом. “Память г. Вена”.
2/VIII-43 г. Фото моё, когда я жила в Германии, совсем недалеко от Голландии, 200 км от Бремена и 1000 км от Вены, а от родного Донбасса 5 тысяч километров.
Weener ad. Ems. Lager Landsburg (23).
Kreis Leer. Ostfrisland.
Barake II, Zimmer III.
В дни работы на огороде у известной всем русским девушкам Крети. И когда я однажды в субботу убежала в 1 час дня и пошла в город, где сфотографировалась. Летом. У.А.Е.
Фото увеличено. Маленькие карточки здесь в цехе мы давали голландцам, которые возили их в город и там увеличивали.
5/IX-43 г. Фото Люси Яковлевой во время проживания за границей. Фотографировалась она в Вене (Австрия).
20/IX—43 г. Открытка от Тани Старых. В день годовщины, когда исполнилось 1 год, как мы проживаем в Германии.
20/IX—43 г. Открытка от Вали во время переживания в Германии, когда исполнился 1 год, как мы выехали из дома.
20/IX—43 г. От Нины. Открытка в дни нашей годовщины. “Тоня, взгляни на открытку и вспомни меня и похмурую нашу жизнь в Германии, г. Веенер (Эмс)”.
20/1Х-^13 г. Открытка от Лакеевой Марии Ивановны. “На долгую память многоуважаемой подруге Тоне от её подруги Мани Лакеевой во время пребывания в Германии, когда мне сравнялся 1 год, как из дому. Г. Ростов н/Д, Северный посёлок, Фурманская улица, Многопольный переулок, дом №91. Лакеева Мария Ивановна”.
Их другой адрес: “Краснодарский край, станица Лабинская, колхоз 7-го Октября”.
20/IX-43 г. Открытка с видом г. Веенер (дом около больницы).
25/IX-43 г. От Клавы Григорьевны Улановской (отец её и мой отец - родные братья). Из Австрии.
11/Х-43 г. От Клавы. Австрия, г. Wien. (Вписано из более поздней записи.)
(Дата неизвестна.) “Желаю, Тоня, тебе вернуца домой. Галя”.
5 октября 1943 года. Вторник.
На дворе моросит мелкий дождик, почему-то тёплый. Не очень холодно на дворе и в бараке. Вспоминаю, как собирали клубнику. У нас в Штеровке ни винограда, ни клубники я не видела. Не знала, что существуют теплицы. Не видела тумана над рекой. Сквозь туман видны огоньки. То плывут корабли или баржи. Напротив нашей комнаты Нина Голикова затопила у себя печку. И там на печке пекут блины из мучного супа. Мы с Уляной туда ходим греться.
19 Hirtenbem или Hirtenberg - название города подлежит уточнению.
86


Сегодня утром входит к нам в комнату Ростовская девочка из первой комнаты (которая напротив комнаты Штеровских) и говорит, спрашивая: “У вас кто работает на машинах?” “Да. Таня С. и Вера Г.” Она продолжает: “Не знаю, кому-то из них оторвало руку”.
Мы так и ахнули. Так расстроились! “Боже мой! Какое несчастье!” Ведь у Кати из Днепропетровска оторвало по три пальца обеих рук, начиная с мизинцев. А указательные и большие пальцы целы. Всё же по два пальца есть. И то как она мучается! Отрезала косы, работает на кухне, моет посуду. А как же совсем без руки?
Мы всё бросаем и бежим по коридорам в столовую. Там все новости узнают сразу. Уляна крестится: “ Отведи, отведи...”.
Оказывается, это Ростовской Лиде Могилка (напротив, из 3-й от нас комнаты) распи- ляло руку. Она очень плакала.
Сегодня я помыла голову впервые за три недели. Не было щёлоку. А мыла здесь купили кусочек, а оно не мылится. Оно сделано из глины. Вот почему у нас немец-солдат на кухне искал мыло и забрал. Как сейчас помню: мыло было хозяйственное, хорошего качества. Хоть стирай, хоть мойся - одна пена.
Переложила и убрала всё в шкафу. Все письма берегу для памяти. Постирала косынку, носки, рабочий жакет.
На обед был капустный суп. В столовой мне Люда Задорожная дала записку от Люси Яковлевой, из Австрии. Пишет: “Бомбили. Разбито два дома. Убило одну немку и четверых детей. Разбило зенитный барак. Сбито три американских самолёта. Тревога длилась с полпервого до полпятого. Было жутко. Справляли годовщину того дня, как приехали в Австрию. Принесли ведро пива, танцевали, ходили в кино. На второй день все плакали”. Я вспоминаю, как мы встретили и справляли свою годовщину. Пришлась она на понедельник. Год, как выехали из дома. Подарили друг другу открытки. И это всё.
А сегодня исполняется один год с того дня, как мы приехали на эту проклятую фабрику. Да! Это верно. Год.
У нас не было печки и мы картофель не брали. А сегодня мы шли в барак с Уляной со столовой и впервые украли она четыре, а я шесть картошек. Туда дальше спечём, когда будем топить печку.
Сегодня я латала свой ещё домашний мешок. Мама в него положила 2 рядна, пальто.
Скоро должен приехать доктор. Он всегда бывает во вторник и четверг.
У меня заживает палец. Скоро пойду на работу. Как вспомню, так и становится страшно. Давно я уже дома сижу. Уже отвыкла от этой проклятой работы. Сегодня я уже 19-й день сижу. Хожу работать только на кухню, но не на фабрику.
Вчера Штеровские девчата - Галя Савченко и Мария Ворошилова - получили посылки от Баника и Гапона: намисто (бусы), брошки, дзеркала (зеркала), пудру, клей.
Вчера у тёти Поли (живёт во второй комнате) пропало 20 марок. Она плакала и говорила, что то не её деньги. А Валька уборщица, которая вешаться собиралась, украла у одного голланда рубашку. Так её били и забрали у неё барахло, которое она купила здесь в Германии.
Мы с Леной вчера получили письмо от Клавы Улановской, а также моточек беленьких ниток и две хорошеньких открытки.
Вера Ч. тоже получила письмо от своей двоюродной сестры Клавы Приходько, которую она узнала у нас на фото. Я написала Клаве У. об этом. И вот уже Вере Ч. пришёл ответ. Это правда её сестра.
Феня Булым особенная. Она поёт всё украинские песни и плачет. Когда-нибудь я запишу эти песни. Феня Булым получила письмо из г. Hanover. Пишет подруга Галя. Она без ума от этой подруги. Вот так подруга она! Они и дома с ней дружили, что сёстры. И здесь она её не забывает. Феня пишет ей, а та Фене. И Феня плачет и смеётся. “Хоть мало, но бог
87


дав меш щастя в подрузГ’. Феня плачет и читает вслух письмо от Гали. Что она осталась гола и боса. Их разбомбили и бараки погорели. 7 бараков сгорело, а 3 спасли хлопцы. Они чуть не попеклись, спасая своё барахло. А бомбили 27/IX-43 г., когда летело 1000 самолётов через наш город. Феня говорит, что поможет подруге, чем сможет. Будет ей высылать посылку.
Я замечаю, что человек без дела не может сидеть. Как только попали в вагон, который вёз локомотив (по-немецки это паровоз - das Lokomotiv), и только этот локомотив задвигал рычагами, люди уже копошились в вагоне, как муравьи в муравейнике. Они доставали свои пожитки, в них рылись, расчёсывали косы, обнимались, толкали друг друга, плакали, голосили, проклинали, чертыхались. И сейчас, прийдя с работы, они не падали замертво на постели, хотя мертвецки были уставшие.
Вот предо мною Лида Баламутова. Она пришла со смены. Лицо в чёрных, масляных пятнах. Особенно грязно под носом. Она шмыгает носом, разводит руками, улыбается. Сейчас она будет умываться, расчёсываться, а потом заниматься своими бюстгалтерами. “Ничего не поделаешь, такую уродили, ни в один номер не лезут груди - ни в 12, ни в 14”. Она сама себе шьёт, примеряет и улыбается, а нет, так смеётся.
Вера Голошубова идёт с работы - руки в брюки. Сама маленькая, костюм ей велик, и брюки длинные, и рукава. Она достаёт с кармана лист бумаги и читает:
Жизнь - это бурное море,
Жизнь - это родник любви,
Жизнь - это страшное горе,
Жизнь - это пламя крови.
Жизнь - это бури и грозы,
Жизнь - это злой ураган,
Жизнь - это вечные слёзы,
Жизнь - это фалып и обман.
“Ой девчата, девчата, у меня болит голова. Ну вас, пройдусь ещё по коридору”.
Валя Молчанова - чёрненькая, с кучерявыми или волнистыми волосами. Смеётся - чуть слышно, будто бы заикаясь, выдавливает из себя слова. “Подожди, не уходи...”. И немного погодя: “Вот у меня ещё”. И она достаёт свой листок:
Любовь - это бурное море,
Любовь - это злой ураган,
Любовь - это счастье и горе,
Любовь - это ложь и обман.
Да! Я же теперь без кос. Это было вчера, 4 октября 1943 года. Лена подходит с ножницами. “Приготовляйсь. Раз нет мыла, нечего тут и думать”. Я расчёсываю косы, Лена подходит ближе. “Подожди. Час...”. “Что?!” “Частуш...” - я заикаюсь, все смеются. Я опять выпаливаю: “Частушку спою”. Я становлюсь на стул, волосы распущены:
Мой батистовый платок На головке дуется,
Моя русая коса Последний год красуется.
88


“Теперь режь”. Лена режет волосы. Она отрезает, заплетает их в одну косу: “На, держи!” - и подаёт мне, как в магазине подают селёдку.
“Теперь давай я тебе”. Все смеются. “Нет, так не выйдет, только даёшь куплет!!!” Лена тоже смеётся и начинает:
Лезу, лезу на берёзу,
Ох какая высота,
Гляну, гляну я на Тоню,
Ох какая красота.
Подбегает Таня С. “Давай я. У меня ровно получается!”
Косы жалко было. Они у меня последнее время выросли и стали длинными. У меня волос густой, не вьётся, жёсткий. Девчата говорят: “У кого волос жёсткий, тот смирный и не злой. У кого волос мягкий, тот злюка, вспыльчив”. Так оно и есть.
Я бегу по коридору, но не вперёд, в первый, а в третий барак. Выскакиваю из коридора третьего барака. Болотная мелкая трава. Молодые деревца. Вот молодая ёлочка напротив барака. Быстро можно запомнить. Если надо будет, откопаю. Говорят, что волос не гниёт. Я рою небольшую ямку и зарываю в неё волосы. Они мне ни к чему.
Что-то рано темнеет. Ещё обед или вскоре после обеда, а уже издали совсем не видно судов, плывущих по реке. Небо заволокло тучами.
Тоня.
5 октября 1943 года. 3 часа дня.
Идёт быстро по коридору Поля П. Она спешит. Она улыбается, она смеётся чуть глухим голосом. “Девчаточки! Новость в первую комнату Штеровским. Но я сообщу сначала в нашу в комнату!” Она достаёт полоску, оторванную по краю газеты, оттуда, где чистая кайма. На ней карандашом написано: “Филька передаёт Шуре Трофимовой из I комнаты II барака - разлуку”.
6 октября 1943 года. Среда.
В комнате тепло. Вчера вечером затопили печку. И сейчас плита горит. Я грею воду, буду стирать брюки. Готовлюсь идти на работу. После обеда думаю пойти поработать на кухню.
Вера Г. и Таня С. пришли с ночной и сейчас работают на кухне. Они ещё не пришли. Значит ещё нет полдесятого утра. Скучно. Уляна легла спать. Она ещё больная. Нина Г. пошла стирать наволочку.
Пока я писала, появилось несколько мух. Откуда они взялись? Серые мухи с прозрачными крылышками. Летают и летают. Садятся на стекло окна. Говорят, что такие мухи безвредные. Они никакого вреда не приносят. Они проснулись, видно, от тепла. И я решила их подушить. Быстро управилась. Осталась одна муха. Она отлетела от окна. Я только сажусь писать, она ползёт у меня по голове и лбу. Я отмахиваюсь. Она взлетает и вновь садится мне на голову. Я хотела её задушить или прихлопнуть - она улетает в дальний угол комнаты. Я сажусь, она опять у меня на голове. Я кричу, машу косынкой, полотенцем. Муха уже не молчит. Она жужжит очень звонко, даёт круг по комнате и снова садится мне на голову. Веду с ней войну. Мне уже самой стало не по себе. Муха подлетит к окну, не хочет садиться на стекло, а звенит и воет у меня над головой. Пришли Вера Г. и Таня С. с кухни. Мы все втроём гоняемся за мухой. “Ну прямо, что Гитлер, пристала окаянная!” - кричит Таня С. “Гитлер - значит ей надо капут”, - заявляет Вера Г. Здесь муха сделала крутой поворот, садится на головы девчат. То подлетит к одной из них, то по стеклу поползёт, потом опять и
89


опять по стеклу. “Просит, чтобы её задушили. Она не хочет жить без своих компаньонок”. Наконец муха успокоилась. Она лежала мёртвая.
Тоня+Тома.
6 октября 1943 года. После обеда.
Получила письмо от Клавы У. Она писала какой-то Лиде в другой лагерь. Помешала адреса и письмо пришло нам. Я написала Клаве У. письмо, куда кладу и то пришедшее от неё письмо вместе с открыткой и фото, которые она тоже хотела выслать той самой Лиде.
Всё время ходим на кухню и крадём чищенную картошку. Печём её перед обедом.
Пришла к нам в комнату Женя (медичка) записывать больных. Потом она пошла дальше по бараку. На обратном пути опять к нам зашла и говорит: “Как у вас тепло в комнате”. Увидела, что мы едим картошку и сказала: “Ничего, не ховайтесь. Я сама всё знаю. Правильно делаете. Чево ж сидеть голодными? Только, чтоб не видела Анька. Очень она за- страдалась за Гришкой. Он её бросил”. Анька - главный повар. Маленькая, худенькая.
На кухню я не пошла. Нина пошла. Уляна сейчас спит. Я сейчас пойду достираю брюки, которые намочила. А потом буду будить Уляшу печь картофель.
Тоня + никогда незабываемая сестричка Томочка.
6 октября 1943 года. 2 часа дня.
Смотрю в окно. Идёт состав товарных вагонов. Большинство открытых платформ нагружены тюками соломы. Обыкновенной желтоватой соломой. Тюки перевязанные не то проволокой, не то шпагатом. Состав идёт с Голландии. Мимо наших бараков, дальше - по мосту через реку. А дальше куда? И зачем везут в военное время солому? Не иначе, как что- то замаскировано в соломе. Так думает мой ещё не развившийся ум.
7 октября 1943 года. Четверг, вечером.
До обеда спала. Доктор сказал, что завтра идти на работу. Печка не топится.
Феня Б. такая грустная. Жутко. Она плачет и поёт. Утирает слёзы: “Шченька, господи, мюячна, зоряна”.
Потом она поёт другую песню: “Oni, ви oni”.
Писала, торопилась. Пишу без указательного пальца, который держу приподнятым вверх.
10 октября 1943 года. Воскресенье, вечером.
Сейчас все ложатся спать. Я села писать песню “Жульман” в альбом. Эту песню мы полюбили и поём. Не только мы, а весь лагерь.
Течёт речечка по песочку,
Бережочки мочит.
Молодой жульман, молодой жульман
Начальничка просит...
Перед песней “Жульман” я написала “Здравствуй, мать”.
Здравствуй, мать, прийми привет от дочки.
Это пишет дочь издалека.
Что я жива, но жизнь моя разбита,
Одинока, неженская, горька.
90


Я знаю, мама, что ты за мною плачешь.
Я знаю, мама, что ты за мной грустишь.
Но что ж поделаешь, родная мама,
Разлучила нас германская жизнь.
Вспомни, мама, как была я дома,
Веселила я всю свою семью,
И ты часто, часто вечерами Всё ругала доченьку свою.
Вспомни, мама, как училась в школе,
Веселила папу и тебя.
А теперь сижу я за станочком,
Одинока, несчастна сирота.
Вспомни, мама, как я выступала,
Веселила весь Штеровский народ,
И ты часто и поздно вечерами Ожидала дочку у ворот.
И гулять здесь не хожу нигде я.
Вот поверь же ты мне навсегда,
Что я честно открыла свою тайну И желаю любить крепко тебя.
8/Х-43 г. в пятницу пошла на работу. Сначала было страшно. Прогуляла три недели. Но потом страх прошёл. Как будто всё время работала.
Сидим мы за столом. Я, Маня Лакеева, Лена и Паша Усик. Ничего не делаем. В этот же день сидели в подвале - от без 15 минут три до без 15 минут пять. Два часа просидели.
После работы помогала на нашей кухне. Заработала жменю крошек. Когда режут хлеб, образуются мелкие крошки. Как мука коричневая. Лена напекла картошки. В эти дни мы всё время крадём картошку, приносим её в карманах и печём в печке.
В субботу 9/Х-43 г. работали до 4-х часов дня. С часу до 4-х я не отвинтила ни одного винтика. С 4-х до 10 вечера работали на кухне - я, Лена и Маня Лакеева.
Сегодня, в воскресенье, работали с 6-ти утра до 9 часов на фабрике, в цеху. С 9-ти до 10 часов 33 минут - на огороде. Собирали палки из-под подсолнухов. Нажрались кольраби и зелёных помидоров. Ещё продолжали работать, но мы отбились от всех и пошли напрямик на бараки. И потом до обеда (до 2-х часов дня) поработали на нашей кухне. Пообедали бобовым супом (из воды и бобов) и варёным красным бураком (дали по кусочку). Поели и опять работали до без 10 минут четыре вечера (или дня). Заработали на кухне по 4 намазанных патокой кусочка хлеба и по 4 не намазанных (сухих), а также миску бобового супа. Это всё мы с Леной заработали. Сначала чистили картофель, затем брюкву и моркву, убирали со столов, мыли посуду и полы. Кусочки хлеба были очень тонкие, светились насквозь. В восьми кусочках - не знаю, было ли там 200 граммов.
Воды в пятницу, субботу и воскресенье в бараках не было. Трубы полопались. Ходят по воду очень далеко, к реке.
Тревога бывает часто и сегодня также была. В цеху мы сегодня делали алюминиевые пуговицы. Дружу я сейчас с Марией Лакеевой. Пришла с кухни - воды нет. Вернулась на кухню, взяла чёрного кофию, умылась в нём по пояс, помыла ноги, переоделась. Вот и вся баня. Тут ужин подоспел - мучной суп. Выпили с Леной по кружке пива. Потом Валя Пе- рунина - её прозвали “соушка”, живёт напротив нашей комнаты, - делала мне причёску. С Верой Голошубовой я всё время училась танцевать. Хочешь - не хочешь, она вытаскивает
91


меня и говорит: “Веди”. Мы танцевали “яблочко”, “польскую поличку”, “польский танец”, “вальс”, “фокстрот”, “танго”, “синенький платочек”. Уже поздно. Все ложатся спать.
Сегодня в цехе подошла к тому голландцу, который работает на сварке. Это он мне говорил про “интернационал”. Я его и спрашиваю: “Что мы делаем?” Он огляделся и говорит что-то быстро, быстро. Я ничего не поняла. Тогда он показал рукой на землю и на небо. Я догадалась, что мы делаем либо танки, либо самолёты. И хотя в цехе не было ни танков, ни самолётов, до меня дошло, что мы делаем худое дело. Стало так противно и тошно. Думала, что силы покинут меня. Упала бы на землю и кричала бы. Лечь бы и не проснуться. Все мы здесь предатели. Помогаем Гитлеру бить наших. Пусть я делаю мало. Но ведь нас здесь миллионы по всей Германии. Ведь до нашего лагеря есть ещё 22, наш ведь 23. А есть и лагерь 28. Да сколько же нас?
Вспомнила бабушку с дедушкой, их детей - восемь своих и пятеро чужих, ими воспитанных. Не сосчитать, сколько же солдат дала бабушка для спасения Родины. Ведь у детей уже есть дети, которые воюют. Так, у тёти Наташи сыновья Павлик и Виктор на фронте. Дядя Ваня был инженером в Москве. На него наложили бронь. Но он добровольно ушёл в ополченческую дивизию защищать Москву. Дядя Гриша борется в осаждённом Ленинграде, дядя Петя трудится на Челябинском заводе. А ихние “непорядочные племянницы” угодили на блюдечке в Германию.
Но всё же жить надо. Я вспомнила, как на Штеровской водокачке полз муравей. Кто- то оторвал ему туловище. Считай осталась одна голова с лапками. И он жил и боролся. Когда мы тоненьким прутиком его дразнили, он перегрыз этот прутик. И всё жил и жил. И дрыгал передними лапками.
Мы всё время спали с Леной на нижней, моей кровати вдвоём. А вчера Лена постелилась на верхней, отдельно, спасаясь от клопов.
От клопов - что мы только не делали. Ставили ножки кроватей в банки с водой, спали на столе, сами намазывались керосином или мазутой. Делали столько раз дезинфекцию от клопов. Но ничего не помогало. Клопы всё равно были тут как тут и сильно кусали. Выпивали последнюю кровь. Колюще-сосущий ротовой аппарат клещей не давал покоя. Днями мы их давили пальцами. На цвет красноватые, они напивались нашей крови и стаями ползали. Когда я спала с Леной, то Лена говорила, что все клопы до единого переползали через меня на неё и только её кусали. А меня не кусали. Вот она и убежала на верхнюю полку, чтобы разделить клопов. Мои пусть мне остаются, а что положено пусть будет ей. Всё же Лена и ночью кричала, что все клопы ринулись с пола и кроватей по стене на потолок и оттуда упали на свою жертву. У неё всё тело было искусано.
Я положила печь картошку. Вчера вечером бобы жарили. Бобы жарили, если удавалось принести 5-8 штук.
Получила получку 22 марки, Лена 25 марок. Сейчас ложусь спать.
Завтра неохота вставать на работу. Вокруг поют песни. В четвёртой комнате справляют Розе и Шуре именины. Уже идёт по коридору “авштейн”. Бросаю писать. Часов 10 вечера? Когда б не больше.
Никогда не забуду: сегодня в кухне я чуть не заплакала, увидев, как тётя Оля (кухонная рабочая) ласкает и нежит своих дочек, а особенно Зольду, полную, высокую. И Людмилу тоже - немного пониже и худую.
Тоня+Тома+мама.
11 октября 1943 года. Понедельник.
Иногда заходила Валя Щ. Я часто слыхала через стенку, как она пела. Однажды она мне говорит: “Что ты написала в “Студенческой песне” всего 4 куплета?” Я отвечаю: “А что, ты знаешь больше? Тогда диктуй”. Удалось нам однажды пойти к Эмсу вдвоём. Я си¬
92


дела на камушке. С собой взяла лист бумаги, пузырёк с чернилом и ручку. Валя пела медленно, по несколько раз. Я записывала песню на листок.
15 октября 1943 года. Пятница.
Утром на дворе холодно. На траве иней и подмерзает. У нас с Леной, кроме косынок, на голову ничего нет.
Утром всегда неохота вставать на работу. Когда уже прийдёт то время, чтобы не вставать без 15 минут шесть. Но я в эти дни (после болезни) никогда не слышу, как нас будит тётя Вера.
Утром съела 5 кусочков хлеба. (Оставили по 2 вечерешних, да три, которые утром получила.)
Вчера работала на кухне, заработала чашку картошки и жменю хлебных крошек. Лена мыла голову и напекла картошки, когда я пришла с кухни. Картошка попадается всё больше гнилая и пахнет сыростью. Может быть потому, что дождь.
Верка Ч. уже нашу кровать переставила, как и должно быть, т. е. в угоду нам. Сделала это, когда нас с Леной не было.
Мы сейчас в ссоре с Веркой Г. и Полей П. Но Вера Г., невзирая на это, сегодня в уборной дала мне две морковки.
У Лены и Уляны получилась перебранка. Лена сама не знает почему. “Уляна!” - сказала Лена, собираясь что-то спросить. “Не гавкай до мене”, - по-украински сказала Уляна.
Феня Б., Лида Б. и Вера Ч. сейчас в ночную. Утром в 6 часов идём по дороге друг другу навстречу, здоровкаемся. Вера Ч. мне улыбается. Ну ладно, решили мы с Леной: что бы ни говорили Вера Г. и Полина П., не будем отвечать, чтобы не загрызаться. И чтобы опять не было скандалу. Будем молчать.
У меня до сих пор болит палец. Немного гной течёт из раны. Когда выбросила палку, что была привязана к пальцу, палец стал сам как палка, не сгинается. Вверху палец, когда его ущипну, я не чувствую.
Всё же хотят ругаться. Девчата - Верка Г. и Полька П. - сегодня начинают. Они заставляли меня мыть пол с больным пальцем ещё позавчера. Но я сказала: “Лучше пойду по уголь”. Это 13/Х-43 г. вечером было. И мы с Полей Кутей припёрли полный чувал угля на печку.
Сегодня я пошла на работу в туфлях и жакете, взяли с собой также документы и фотографии. Говорят, что будет налёт на нашу фабрику, на Weener, Papenburg, Emden, Miinchen и другие города. Так мы одеваемся потеплей. Готовим себя на случай, если погорят наши бараки и это всё, что я пишу, тоже сгорит.
На днях сыпали с самолёта листовки. Всё небо ими было усеяно. И вокруг летали удлинённые листочки. Большинство упало в реку. После этих листовок стали говорить, чтобы переписали своё барахло. Но никто не стал переписывать. Сказали, что это одна муть.
Писем больше ни от кого не получаем мы с Леной. И другие мало получают. Везде бомбят. Вот недавно получила Рая Медведева от Зотовой Тоси. Пишет, что их бомбили. Но девчата в это время “бомбили” вино и виноград. Никого не повредило. Ещё пишет, что к ним привезли новых девчат. Рассказывают, что там действуют партизаны20. Везде дела жуткие. Привезли также туда людей из Орловской области России - семьи, отцов и матерей с детьми. Дети разных возрастов - от грудных и до 7 - 8 лет. Когда ведут их в столовую, то дети разбегаются, как зверьки. Но их обманывают. Им говорят, что это в детсад дорога. Тогда они сбегаются и кричат: “Братва! Сюда!” И смех и плач глядеть на этих несчастных детей.
20 Непонятно, рассказывают ли о действии партизан в России или в Австрии, откуда пришло письмо.
93


Я три дня подряд - во вторник, среду и четверг до обеда - работала у Франца. Резали цыбулю (плакали над ней) и на огороде тяпали цветы, кольраби и цыбулю. Потом пололи капусту. Она очень заросла сурепкой. Роса и глина. Полно грязи в наших деревянных колодках. Так я удрала после обеда в цех.
Сегодня пришла с работы в 645 часов вечера. Принесли с починки обувь. Лене туфли, мне ботинки. Я их почистила, умылась, постирала косынку (одну единственную, ещё домашнюю) и села писать.
Валя Молчанова сидит и пишет письмо Наташе в Леер, Уляна чистит ботинки, Лена латает носки, Вера Г. уже спит. Таня С. зачем-то роется в шкафу. Шура Парамонова и Поля Кутя на кухне работают. Поля Парамонова где-то у Черниговских шьёт Наде Выскребцовой сарафан и себе юбку в складках. А остальные трое - в ночь. В комнате прохладно. В соседних комнатах смех и крик.
Сейчас 10 часов вечера. Тоня Е. У.
Все девчата худые. У Уляши лицо чуть узкое, худое. В это время вечера она напоминает статую, вымазанную синькой. Чёрные её глаза блестят, как угольки.
17 октября 1943 года. Воскресенье.
Феня колдовала около плиты, собираясь купаться и стираться. Она ходила около плиты, маленькая, аккуратненькая. Казалось, что она всю жизнь, век, только и знала, что стояла около плиты. Она быстро и ловко умудрилась вычистить плиту от золы, обтереть её тряпочкой. Плита железная, похожая на бочку железную с малым диаметром. Феня принесла охапку сухой травы, которую нарвала около бараков. Ходила подальше. Вблизи уже ничего не было. Нашла несколько сухих палочек. Вот уже горят трава и палочки. Боясь, как бы не затушить, она сначала кладёт несколько комочков угля. Наливает воду в большой металлический кувшин. Кувшин с водой ставит на плиту. Достаёт щёлок в завёрнутой тряпочке, мочалку. Засыпает в плиту уголь, выливает горячую воду в тазик и вновь бежит по воду. Ставит воду на плиту.
Всё время поёт жалобную песню. Одну, затем вторую.
Я наблюдаю за Феней. Я уже знаю, что у Фени был жених. Они любили друг друга. Вместе их забрали в Германию. Здесь их разлучили. И что Фенина подруга встречается с её женихом. Они вместе работают. Вот у них и любовь.
Руки у неё не очень были грязные. Но она их обмывает над ведром отдельно. И начинает купаться. Уляна моет ей спину.
Утром, когда нам дали две тоненькие скибочки хлеба с патокой и одну с маслом, я спросила у поваров: “Почему называют хлеб с патокой, хлеб с маслом? Ведь нет ни масла, ни повидла?” Хлеб был спрессованный, сухой и сырой одновременно. Он резался ровно. Толщину скибочек умели делать очень малой и если бы единица измерения была меньше миллиметра, то хлеб резался бы ещё потоньше. На кусочке хлеба была чуть заметная ржавчина неопределённого вкуса. Кухонные ответили: “Это такая жидкость, патока, со свёклы”. Как они действовали - умокали хлеб в патоку или вытирали нож об хлеб, что он оставлял след? Этого я не знаю. Масла, конечно, не давали. Давали дешёвый маргарин. Когда маргарином намазывали хлеб, он быстро таял. А ещё сыпали сахар сверху, потому что сахар полагался по рациону. Сахар тоже быстро таял. Вот так со слов кухонных всё происходило и всё было понятно: всё растаяло - и патока, и масло, и сахар. И всё впиталось в хлеб. Когда выдавали хлеб, все три его кусочка лежали вместе друг на друге. Наверху была небольшая горка сахара-песка - всего одна капля. И толщина хлеба всё таяла. И мы все были худые, как щепки. А тётя Оля еле влазит в дверь. И дочки тоже такие. И вся ихняя комната. А там ещё прилипают переводчики, земляки, знакомые...
94


Нам ничего не оставалось, как самим брать. Ведь они оставляли чищенную картошку не на кухне, а тащили её в баню и т. д. Чтобы знакомые разбирали. Мы же вслед ходили, как голодные псы, воровали, если удавалось. На мусорниках искали пропитание, чтобы не умереть с голоду.
Бегала Шурка по коридору, вскакивала в комнаты, гнала работать всех, кого ловила, на кухню. Лену тоже погнала. Мне удалось спрятаться. Наши шкафы высокие (до 2 м) и достаточны, чтобы в них можно было влезть и спрятаться. Хотя и не особенно широкие. Шкаф разделён на две половины. В каждом шкафе - по две узкие дверцы. Вверху имеется полочка для разной мелочи. Ниже вбиты гвозди для того, чтобы повесить одежду. Внизу ставим обувь чистую. Колодки, когда их снимаем, несём в руках через комнату и ставим под кровать. Колодки деревянные. Видно, их вытачивали на машине. Они сверху гладкие. В средине они тоже гладко выдолблены. Они похожи на глубокие галоши, только чуть пониже, с косточкой. Их привозили на машине, высыпали в кучи. Возможно, где-то они были связанными. Но к нам их привозили уже смешавшимися. Каждый сам себе выбирал по размеру на ноги. Размера на них не было указано. Меряли. Трудно было понять, где левый, где правый. К этой куче допускалось 8-10 человек, не больше. Партиями.
В колодках ходят только русские. Возможно, ходят и немцы. Однажды я видела Кре- тю (“гончую”), как она бегала по огороду в колодках. Видно, туфли свои берегла.
С Уляной сегодня я принесла уголь. Вчера в субботу мы с Леной работали на кухне с 1 часу до 5 часов вечера.
Получили письмо из Австрии от Клавы У. и фотографию.
В комнате сейчас тепло и чисто. Прошёл поезд. Он идёт в 12-м часу. Скоро обед. Кто- то идёт, тяжело ступая, по коридору. Мы все - Уляна, Феня и я - спрятались в своих шкафах. Собираюсь essen - кушать. Начало 12-го дня. Тоня.
Пела Феня.
Шсня (печальная)
За горами сонце юходе,
За горами сонце горить,
Далеко, далеко мш милий,
Як здумаю, серце болить.
Далеко, далеко, далеко,
Далеко чужа сторона,
Не забувай, милий, про мене,
Бо я зостаюся сама.
Ой раз у недшю раненько,
Як соловей шсню сшвав,
Заходжу я в хату тихенько,
Як свекор листочка читав.
1ди, щи, доню, до столу,
Послухай, що милий написав,
В1н пише, що мае другую,
To6i написав: “Забувай”.
Шчого йому не сказала,
Ну тшьки сказала одно:
I я його забула б,
Так маю дитину його.
95


Ой лкш, ой лкмн, ой лкии, Маленьке дитя, лягай спать, Бо треба засюти до столу, Батьков1 листа написать. Писала, писала, писала,
Та й треба на чомусь кшчать. Пршжджай, мш милий, додому Мене молодую ховать”.
Уже на четвергу недшю,
Як свекор невютку зховав,
А милий листа получае Та й каже: “Ума вив1ряв”. Болить те козацькее серце, Хвилюеться козацькая кров,
Як здумаю жшку й дитину,
Так згадаю першу любов.
Поёт Феня другую песню.
Ori, ви 04i
1. Сонце заходить,
Мюяць гсходить,
Тихо по pinpi Човен пливе.
Щось за д1вчина Шсню заводить,
А в козаченька Серденько мре.
2. Шсня та гарна,
П1сня та мила,
А у Tift nicHi Грае любов,
Колись любились,
Та й розшшлися,
Тепер з1йшлися,
Зшшлися знов.
3. Oni, ви oni,
Oni д1вочи,
Де ви навчились Зводить з ума?
Чи вам циганка Наворожила?
Чи вам вор1жка 4apie дала?
96


4. 	Hi, нам циганка Не ворожила I не вор1жка Hapie дала.
Це все природа Насотворила,
I для д1вчат0к Все вщцала.
Ещё одна песня Фени.
Шсня
Як би була знала,
Що гиду вщ мами,
Була б не садила Рожу пщ в1кнами.
Я рожу садила,
Рожа ця приймалась, А я сво1Й мам1 Жалю наробила. Бувайте здоров1,
Moi рщш тато й мамо, Нащо мене дали В ту глибоку шахту? Бувайте здоров1 Moi рцци сестри,
Хто ж вам тепер буде Руси коси плести? Бувайте здоров1 Святи образи,
Я вас витирала На день по три рази. Бувайте здоров i Ясни вжонця,
Я ж вас вщкривала Ще й до сходу сонця. Бувайте здоров^
Moi' рщш браття,
Чи я вам не прала Щомюяця жмаття?
Бувай же здорова, Святая земелька,
Я тебе лшила В суботу зраненька. Бувайте здоров1 CocHoei пороги,
Куди проходжали Moi б ini ноги.
97


Куди проходжали, Ходите не будуть, Кого eipHO люблю, Повш не забуду. Cina на машину, Платочком махала,
Моя рщна мата За мною вмл1вала.
Звщки тебе, доню, Буду выглядати?
Ой не плачте, мамо, Не треба плаката.
Я в чужому кра’1 Буду привикати,
У чужш хатинщ Н1чку ночувати.
Не труби, машина, Не додавай жалю, Хай серце HiMie У чужому кра'1.
А хоч воно й чуе,
Тшьки рано й eenip
слщочки цшуе.
(Последний куплет Феня пела сквозь слёзы. Очень сильно она плакала, я не могла записать и сама начинала плакать.)
23 октября 1943 года. Суббота. 9 часов вечера, после ужина.
Они бы нас совсем не кормили и закапывали бы живьём в землю. Но им нужны были рабочие, чтобы делать своё чёрное дело.
Работали с 6-ти до 1300 дня. 21/Х-43 г. сразу же после того, как немцы позавтракали, повели нас опять до “очкаря” в “большой” цех. Со мной шла Мура Попова и Ольга Вол- новская (кривая). Вела Нюра Шеховцова. Мы все плакали, когда уходили с “маленького” цеха, прощались. Я тоже не могла сдержаться и дорогой заплакала. “Очкарь” на Ольгу кричал: ‘TJiese Menschen viel schlafen” и отослал её. Он говорил по-немецки. А вечером, когда я пришла в барак, вспомнила и записала его слова: “Эти люди много спят”. Как плохо я знаю немецкий язык. Нас с Муркой - двоих русских - оставили на участке. На этом участке работает ещё Ёсыф, который с Шурой Морозовой встречается. Работа стоячая. Целый день стоять. Обрезаю детали.
22/Х—43 г. были у Лены именины. Я подарила ей 2 открытки. Вера Чумакова и Таня Старых также подарили ей по открытке.
Сегодня получила письмо от Лоры Носко. 18/Х-43 г. получила письмо от Илюхина21. Пущено оно 1/Х-1943 г.
21 Жившие в лагере №23 Штеровские активно переписывались со своими земляками (из Штеровки), разбросанными войной по разным местам. На многих страницах рукописи фигурируют их имена и фамилии. Но вот кто такой Илюхин (в записи за 9 сентября 1943 года он назван Илюшиным) не ясно. Этот человек был посредником, через которого Тоня пыталась наладить переписку с родными в Штеровке, но, по-видимому, всё же не штеровцем. Я не помню людей в Штеровке с такой фамилией.
98


В комнате сейчас жарко. Спала я эту неделю с Леной на кровати Тани С. Сегодня не знаю с кем лягу, потому что Таня С. тогда была в ночную, а теперь нет. Лена ушла на кухню чистить бураки. Завтра нам не работать. А там ещё неизвестно. Буду писать песни. Девчата в соседней комнате поют.
По Дону гуляет
По Дону гуляет (3 раза)
Казак молодой. (2 раза)
Сидит дева плачет (3 раза)
Над быстрой рекой. (2 раза и т. д.)
О чём, дева, плачешь?
О чём слёзы льёшь?
Ах, как мне не плакать,
Слёз горьких не лить?
Цыганка гадала,
За ручку брала.
За рученьку взявши,
Несчастной звала.
Несчастна ты, дева,
Несчастной помрёшь,
Погибнешь ты, дева,
В день свадьбы своей.
Казак утешает Казачку свою.
Не верь, дивчинонько,
Не верь никому.
Поверь, дивчинонько,
Только мне одному.
Казак утешает Казачку свою.
Не плачь, моя радость,
Я выстрою мост,
Мост длинный, чугунный,
На тысячу вёрст.
Вперёд вышлю роту И две по бокам.
Отец мой богатый,
Он выстроит мост.
Ой развевайся, дубе,
Невесту везут.
Споткнулсь конь вороный На правой ноге.
Вот движется поезд И рухнулся мост.
Невеста упала Во Дон, во реку.
Невеста кричала - Спасите меня.
99


Она не спасёна,
И нет под венцом.
Не жаль мне колёса,
Не жаль мне коня,
А жаль мне дивчину Венчального дня.
О дайте гитару,
Я песню спою.
Прославлю цыганку За правду её.
Перелистываю свой альбом, проверяю на случай, если отберут. Нет ли здесь подозрительных песен. Читаю то, что записано 24/IX-43 г.
Казацкая дума
Собирались казаченьки,
Собирались на заре,
Думу думали большую На колхозном на дворе.
Если б нам теперь ребята В гости Сталина позвать,
Чтобы Сталину родному Все богатства показать,
Показать бы, похвалиться Нашей хваткой боевой.
Приезжай, товарищ Сталин,
Приезжай, отец родной.
Будешь ехать через поле,
Полюбуйся чистотой,
Как хлеба в душистом мае Умываются росой.
Будешь ехать, сам увидишь На колхозном на дворе,
Расцветают наши дети Алым маком на заре.
Мы дадим тебе навстречу Всех стахановцев полей,
Мы пошлём тебе навстречу Самых лучших лошадей.
От высокого Казбека До Каспийских берегов Льётся жизнь, тобой согрета,
Жизнь советских казаков.
Мы очень любили песню и часто пели.
100


Цыганка
1. В эту тёмную ночь Разбудил стон меня,
Предо мною цыганка стояла
И просила меня, чтобы я ей помог,
У костра её дочь умирала.
2. Я спешил вслед за ней,
Холодна и бледна
На лохмотьях цыганка лежала.
Я такой красоты не видал никогда И, наверно, уж больше не увижу.
3. Ты не плачь, моя мать,
Говорила она,
Не залечишь глубокие раны,
Я любила его, подлеца,
И обманутой быть не схотела.
4. Я любила его, он ушёл далеко,
Он ушёл в Оренбургские степи,
Но цыганская кровь
Молода и горда,
Не наденешь позорные цепи.
5. И закрыла глаза, перестала дышать. На востоке заря загоралась.
И по-прежнему плакала бедная мать, Где широкая степь расстилалась.
Между Маньчжурией и Китаем (пели)
Между Маньчжурией и Китаем,
Там была родина моя,
Отец мой был природный пахарь,
А я работал вместе с ним.
На нас напали злые банды,
К селу родному подошли,
Отца убили с первой пули,
А мать живьём в костре сожгли. Сестру родную в плен забрали,
Она недолго там была,
Три дня, три ночки я не спал же, Сестру родную выручал.
А на четвёрту тёмну ночку Сестру красавицу украл,
101


Вдвоём садились мы на лодку И быстрой речушкой плыли.
И вдруг кусты зашевелились,
Раздался выстрел боевой,
Злодей пустил злодейску пулю И вбил красавицу сестру.
Она упала мне на лодку,
А я наплакался над ней.
10 часов ночи.
30 октября 1943 года. Суббота. После ужина, 9 часов вечера.
На ужин дали суп - вода и морква. По половине мисочки. Работали до 1 часу. Как обычно работаем на кухне с 1300 до 1720. Чистим картошку. За работу получили по пригоршне крошек хлебных. Полные карманы набили картошкой. Я - 24 штуки, Лена - свыше 10 и 4 принесла из фабрики.
Сейчас очередь Лены убирать комнату, она моет пол. Она - в блузке и брюках. Шура П. шьёт себе блузку руками. Уляна шьёт юбку. Я пеку 9 штук картошек. Валя Молчанова ругается за колодки. Кто-то без спроса вынул их из-под кровати, надевал и поставил около порога.
Вере Ч. и Тане С. пошили новые платья. Дали одинаковые. Давали только тому, у кого не было ничего из одежды. Сейчас шьют Фене. А Уляну записали. Уляна всё время психует. Говорит, что 8 человек записали, а потом вычеркнули.
Получила письма от Нади Л., Клавы У. и от Вити П. - открытку. Даю ответ. Я Клаве написала новое стихотворение. (Его прислали из Днепропетровска, в сумочке с пшеном, девушке Варе.)
Привгг з Укра'ши
Привгг з Укра'ши я шлю в чужий край,
Привгг посилаю я в пекло i рай.
Нехай облггае увесь бший св1т,
Украшщв знайде i крикне “ПривН!”
Привгг з Укра'ши, i3 рщного краю,
ПривН укра'шцям вщ ваших батьюв,
ПривН вам вщ вашо‘1 рщно'1 хати,
Де з вами прощалася рщная мати,
Де батько старенький на стш похилився,
BiH, мабудь, недаром тод1 вже журився,
I сльози котились i3 його очей,
Багато не спав вш тих ясних ночей.
Привгг з Укра'ши, з плодкшх сад1в,
Вщ сестр1в любимих, вщ рщних брапв.
Вщ Bcix украшщв, що дома живуть,
Що вас не забудуть, поки i помруть.
Привгг з того краю, де сонечко сходе,
Де пташки сшвають, де хл1б плодороде,
Де вас yci знають
I Bci вам вщ серця привгг посилають.
102


Так хай же проклята шмеччина знае,
Що вам з Украши привгг посилають.
Нехай пролунае на весь бший свгг - 1з рщного краю ми шлем вам привп-.
Клава У. нам выслала 20 мотков ниток и 2 открытки. Мы Клавино фото сдали увеличить, а также фото себя, Тани Манец, Нади Лютой, Лены с Таней на пару сдали увеличить.
Работаю в новом “большом” цеху, на новых деталях. Работа стоячая. Пиляла, обтачивала. Очень воняет газ. Так надышишься газом, что когда вечером ешь, так еда назад вернёт. Скучаю я очень за Маней Лакеевой. С Муркой я не дружу. Ей 30 лет, а мне только семнадцатый. Она всё время думает и “стреляет” за кавалерами. А мне стыдно. Она ничего не понимает по-немецки. Подбежит до голланда и: “Ян - Ян”, а потом ко мне: “Переведи”. А мне не хочется с ней разговаривать.
27/Х-43 г. я работаю. Подходит в пол 9-го утра ко мне “очкарь”, главный мастер, и о чём-то говорит с мастером нашего участка. Я не поняла всего, но только поняла, что речь идёт обо мне и моей работе. При нём я стала стараться работать. Боялась, что он будет меня ругать. Мастер даёт мне мою карточку и говорит, чтобы я шла до другого мастера работать. И повёл меня “очкарь” по цеху. Подвёл до немки и говорит, чтобы она меня учила. А она сказала, что у меня, мол, болит палец. Она меня знала. Я показала “очкарю” палец. Тогда он сказал, чтобы я шла в барак или на кухню работать. Но потом, видно, раздумал. Спросил мою фамилию, номер и написал записку, которую отдал мне. Там было написано: alta Halle. Значит - в старый цех. Какая радость. Я с радости чуть не умерла. Ведь там работает Маня Лакеева с матерью.
В этом цеху гоняют из уборной, куда мы набиваемся по 50 и более человек. Там интересно всё послушать. Есть такие грамотные и культурные девчата, что век бы их слушал. Я открываю рот, чтобы ничего не прозевать. Даже какие у кого глаза, зубы, как они красиво держатся, как ухаживают за собой - всё интересно. Брюки во многих выглажены, белые блузки видны из-под жакетов или шарфики. Достают зеркальце и пудрятся, расчёсками брови ровняют. Идут русские и все на них смотрят. “Молодцы, красавцы”.
Заскакивает “очкарь”, Кретя, Герман и др. мастера и всех толкают.
На этом участке я часто наблюдаю за одной парой - Кларой X. и голландом по прозвищу “красивые глазки” Яном Фишом, а также соперницей Клары Нилкой и Мишей, который раньше встречался с Кларой и подарил ей платье. Теперь он поёт: “Отак Мишка торговал кирпичом и остался ни причём”. А он как раз тогда и правда торговал, но перчатками. Кларка набила морду Нилке за Яна. И сейчас, когда идут они через цех, так все тюкают и гавкают им вслед на весь цех. За них пока всё.
Сейчас мода пошла на утюги. В нашей комнате уже 2 утюга. Сделали из реек.
Костюмы новые у нас дали только Вале М. и Фене Б. Старые костюмы все в дырках, видны голые ноги, руки и животы. Особенно сзади совсем расползлись.
Как цыган меняет кобылу, так и нам меняли одно место работы на другое. 27-го/Х-43 г. меня перевели к Мане JI. А 28/Х—43 г. уже Маню от меня вместе с её матерью перевели в “большой” цех. И я опять осталась одна. Вокруг много рабочих, но они не русские. И я целый день молчу, даже не пою. Если мы с кем-нибудь вдвоём, то мы и поём потихоньку или куда-нибудь сбежим. Вдвоём не так страшно. Работаю с Пашей У. Она в дальнем углу от меня.
На дворе сейчас прохладно. Падают листья. Начинается осень. Сегодня вечером договорились с Маней сбегать к Эмсу - реке.
Немного поели картошки. Но есть хочется ещё больше. Хотя бы шкурочку от сала. Или шкурку из-под колбасы. Как вспомню, как у нас мама делала колбасы, когда зарежем,
103


бывало, поросёнка! А сколько котлет, пельменей! А пирожков пекла всегда много, целую выварку, и относила их в холодный погреб, чтобы они были мягкими всё время. И какие пирожки! С начинкой из риса и яичек, с печёнкой, с капустой. Или жарила на сковороде широкие тонкие пирожки с картошкой и ели их со сметаной.
Ложусь спать. Возможно, 11-й час. Завтра на работу не идти. Всё.
Катюша (пишет Лена мне в альбом)
Отцветали яблони и груши,
Уходили соколы на фронт.
Поклялась Катюша - до могилы Не забуду тебя, милый мой.
Уходили соколы бороться За свободну Родину свою.
А прошу тебя, моя Катюша,
Вспоминай меня ты у бою.
Только скрылся сокол за ворота,
Оседлал он быстрого коня И уехал жестоко сражаться,
Чтобы разбить жестокого врага.
Бился он с врагом жестоко,
Чтобы была свободная страна,
Но пришлось отступить далёко,
Пропустить ему своего врага.
Здесь забыла сокола Катюша,
И всю душу немцам отдала,
Полюбила унтер-офицера,
Позабыла Красного бойца.
Сокол бьётся, сокол всё страдает И врага стремится он разбить,
Чтобы увидеть здесь свою Катюшу И свободными обоим им быть.
Полюбила Катя офицера.
Сокол стал Катюше нипочём.
Ты не нужна унтер-офицеру,
Но и мне ты больше ни причём.
Уходи, Катюша, поскорее,
Не позорь героя ты бойца.
Будем бить мужнее и жестоко,
Но врага мы всё же разобьём.
3 ноября 1943 года. Четверг22, вечером, после ужина.
На дворе темно и прохладно. Лист осыпается. Сегодня после обеда сразу была тревога. “Хропко” не выпускал нас из столовой. Уже 15 минут 3-его пошли на фабрику. Ещё не было 5-ти вечера, как не стало току и света. Мы не работали. Вдруг бежит по цеху “баба Кузя” и кричит: “Нахауз”. Штемпель не дал отбить. (Мы, когда приходили на фабри¬
22 Видимо, это ошибка и на самом деле была среда.
104


ку утром, должны были отбить карточку и там на ней отмечались часы прихода, в 6 часов утра, и вечером часы ухода.) Мы забрали в карманы картофель и морковь, которые накрали у “куриного бога” в перерыв в 9 часов утра (в обед нам не разрешают ходить в бараки) и пошли. Около нашей столовой сгружали картошку. Я ещё схватила 6 маленьких, как грецкий орех, картошин и пошла в барак. (Сгружали картофель наши русские или поляки.)
5 ноября 1943 года. Пятница. Вечером, после ужина.
Сегодня меня и Лену перевели в “большой” цех. 8 человек с “маленького” цеха сюда перевели. Работаю с Маней Л. и её мамой. Сегодня работали до 5 часов вечера, а потом до самого ужина парились в бане (за сколько времени!). Я, Вера Чумакова, Шура Парамонова и Валя Молчанова. Лена работает на кухне после цеха. Я положила печь картошку в плиту, прямо в уголь. Кормить стали хуже. Много уже пухлых - кому не удаётся найти картофель. Многие падают в обморок. Вода и морковь. Сегодня в обед суп: вода и свёкла. Соли нет. Ребята к нам сейчас ходят часто. Все 4 “кацапа” (так их называет Поля П.). Они обычно сидят, как всегда, на полу. Играют в карты и ведут мужской разговор. Ходит Гриша из Западной Украины, Мишка, что ходил с Кларкой и др.
Уляна сейчас моет пол горячей водой. Сейчас буду писать песни в альбом. Вчера сделала книжечку для немецких слов. Всё. Посадила кляксу (рис. 8).
8 часов вечера.
Рис. 8. Это клякса от ручки с пером
Через 2 дня Октябрьский праздник.
Записала в альбом песню “Землянка” (Бьётся в тесной печурке огонь...).
Ребята сидят голодные. Лица-не узнать. Не такие, как прежде. Они говорят, что можно открыть замок в кладовой, закрыть туда одну девчонку, пусть наберёт огромный мешок брюквы. В это время другие девчата должны разговаривать с полицаями. А ребята будут за углом. Потом они открывают кладовую, берут мешок и бегут. И вслед за ними уходят девчата. А делать это надо только ночью. После 11-ти. Когда погаснет свет кругом, чтобы делать втёмную. Все боятся. И решили, что первой пойду я. Итак, с богом!
9 ноября 1943 года. Вторник. 103ф вечера.
Скоро “авштейн” потушит свет. На ужин был суп очень плохой - одна морква “жидко” плавала. Попалась мисочка - чуть на дне. Лена печёт картошку. Таня С. пишет своей сестре Марии письмо. Она сейчас больная. Лежит в г. Вена уже 2 месяца. У неё кровотечение. Пишет, что худая, как скелет. Так как Таня Старых сама не пишет (неграмотная), то ей пишет письмо Валя Перунина. Вера Чумакова уже спит на моей кровати. Валя Молчанова тоже спит. Был и сегодня Гришка из Западной Украины. Он взял у Веры Ч. фото и не отдаёт. Его сегодня выгнал Вилли на работу и Валя М. поэтому говорила: “Не повезло сегодня”. Лида Б. и Феня Б. в ночную. Они сегодня принесли уголь.
Уляна сейчас спит. Она работала на кухне. Что-то злая. Я сегодня с ней утром поссорилась. И вчера вечером тоже. Она выкинула из печки мою сырую картошку. Она подлизалась до Шуры, старосты. И та её записала на примерку платья. Завтра будут шить. Уляну записала, а Марию Демьяненко, её землячку, вычеркнула. Так они поссорились. Вера Г. спит на её кровати с Ниной Голиковой, что из 8-й комнаты, напротив нашей. Уже 2-й день. Шура П. помыла голову и выкладывает волосы в причёску. Они у неё волнистые, чёрные. И глаза тоже чёрные. Поля П. пишет Наташе (своей подруге, которая находится недалеко от Леера) про
105


своё несчастье - объясняет, почему она к ней не поехала: порвали пропуск. А Наташа пишет, что приедет и привезёт подарки.
Сегодня Мария Ворошилова получила письмо от Вити Жолоса. Пишет, что они выехали со Штеровки. Около Сталино23 он был ранен и попал в лазарет. А сейчас он обратно вернулся в свою часть и находится, не доезжая до Штеровки 340 км. Написал в Штеровку, чтобы его ждали туда в отпуск, он скоро приедет. Со Штеровки всех жителей эвакуировали. Но родители Марии Ворошиловой и Вали Щебетовской остались дома, потому что собираться и ехать надо было быстро и они не успели.
В это воскресенье выступали в столовой. Ставили маленькую пьеску девочки из 4-й комнаты (Ворошиловградские, из этой области, - Тамара, Мария Сукачёва, Паша) и парень - Стёпа рябый и кучерявый. Вчера 8/XI—43 г. вернулась Клава “сопливая” из концлагеря. Забирали её 30/VI-43 г.
А сегодня в уборной Шура Черниговская, которая гуляет (дружит) с русским Алексеем и голландом Александром, читала письмо. Пишет сестра Алексею, что Гитлер просил у Сталина мир, но Сталин ответил так: “Когда вывезешь на Украину назад всех людей, тогда соглашусь”. И в этом месяце начнут вывозить. Но тётя Лакеева, Мариина мама, говорит, что “Слыхала звон, да не знает где он. Китай с Японией заключили мир. Семь лет воевали. А теперь мир”.
Поля Кутя получила от бабушки с Леера открытку. В ней бабушка ей обещает выслать посылку: пальто, чулки, туфли, кофточку, платье и просит, чтобы Поля ей выслала деньги. Но девчата давай её поучать: бабушка хочет её обдурить. Пока всё. 11 часов ночи. Тоня Улановская.
10 ноября 1943 года. Среда.
“Через полгода поедем домой. Если нет, то заплюёте мне глаза”, - говорит одна женщина нашей Уляне, а Уляна нам. Полгода - это значит с 10/XI—43 г. до 10/V—44 г.
Сегодня был тяжёлый день. Сначала как-будто бы понравилось работать на новых деталях. Но я делала много брака и мастер, а также мастерица, ругали меня. Сегодня все говорят (также и наш мастер, который был у нас в том цеху, Франц и немка Клара), что через 2 недели мы пойдём в “маленький” цех снова, что каждый из “маленького” цеха должен отработать на новых деталях 14 дней. Хотя бы скорей. А сегодня прошло только 5 дней. Ещё остаётся 9. Как долго! Но “маненьке” будет в пятницу уже 2 недели.
Уляне нашей платье не пошили. Шура, староста, проверяла её барахло и Марии Демьяненко тоже.
Кретя “давала” нам сегодня костюмы. Давала, давала в шею, из конторы до фабрики, насилу ноги унесли.
Сейчас в комнате Валя наша завесила нижнюю кровать одеялами и лежит на ней с Гришкой из Западной Украины на пару.
11 ноября 1943 года. Четверг.
Сейчас модная песня “Матросёнок”. Все её поют.
Матросёнок
1. 	Из песка вода бежит,
А из речки льётся,
Любит девушку матрос,
А потом смеётся.
23 Теперь это г. Донецк (первоначальное название населённого пункта - Юзовка).
106


2. Ой по морю, по морям Моряки гуляют.
Они поздним вечерком Девок приглашают.
3. Ой матросы, моряки,
А где ваши шлюпки? Разрешите целовать Ваши алы губки!
4. Если хочешь быть женой, Поезжай-ка с нами.
Так пойду же попрошу Совета у мамы.
5. Мать такой совет дала:
Не гуляй с матросом. Матрос замуж не возьмёт, Только насмеётся.
6. Не послушаю тебя,
Твоего совета.
Я с матросом улечу В край белого света.
7. Жила годик, жила два, Горечка не знала,
А о маменьке родной День и ночь мечтала.
8. Смотрит маменька в окно, Идёт дочь уныла,
На руках она несёт Матросёнка сына.
9. Прими, маменька родна, Семья небольшая, Матросёнок будет звать: Бабушка родная.
10. Иди, дочь, иди туда,
С кем совет имела, Моего совета ты Слушать не схотела.
11. Идём, сын, идём туда, Нас здесь не приймают. Чёрно море глубоко,
Нас там ожидают.
107


12. Близко к морю подошла,
Головой качала,
Крепко сына обняла
И поцеловала.
13. И однажды пароход Шёл по морю тихо,
А на волнах понесло Девушку и сына.
14 ноября 1943 года. Воскресенье.
Ходили мы ночью за брюквой. Как договорились, так и сделали. Подхожу я к тёмному амбару. Ступнула ногой, когда открыли дверь, и упала с мешком на брюкву. За мной двери закрыли. Темень, ничего не видать. А сердце вот-вот выскочит из груди. Скольжу руками, а брюква скользкая, её одной рукой не ухватишь. Надо брать только двумя руками. Казалось прошла вечность. Слышу за дверью шаги и не дышу - не знаю, это свои или немцы. Как-будто бы огонёк вижу через щель двери, затем говор немецкий. Притаилась, не дышу. Слышу, шаги отдаляются, затем топот. Фу... Да это же стучит сердце24. И опять щупаю. Вот уже мешок полный. Завязки нет, в карманах брюк тоже нет завязки. Ну ладно. Пусть будет так, не завязано. Опять тихие шаги, чуть слышно.
Наконец слышу шёпот: “Набрала?” “Да”, - говорю тихо. Щёлкнул замок. Подаю мешок, еле с места сдвигаю. Ребята хватают и бегут. Я за ними. Бежим по коридору. “Федя, Федя, а дверь закрыли?” “Нет”, - кричит ребячий голос. Кто-то из ребят бежит мне навстречу. Побежал закрывать кладовую с брюквой. Его долго нет, потом слышу: “Закрыл”. Я уже в комнате и девчата тоже. Все запыхавшись. Подкочегарили печку, чтобы был огонь. В тазу мыли брюкву. Сидели все на полу. Ребята достали ножики. Обчищали брюкву и угощали в первую очередь девчат. Разошлись.
На второй день после ужина почему-то ребята не пришли, а пришли 11-го и 12-го. Нельзя забыть этих вечеров. В комнате чисто и тепло. Брюкву вымыли, почистили, нарезали кусками. Ели и играли в карты. Пели. Рассказывали разные истории. Я ещё подумала: “Вот и женихи развеселились”.
16 ноября 1943 года. Вторник, вечер.
После работы умылась. Написала Наде Лютой письмо. Вчера я от неё получила. Письмо ей написала ещё вчера, а сегодня дописала песню “Берлин”. Завтра утром брошу письмо на проходной. Я ей написала, как мы провели великий праздник Октябрьской Революции 7-го ноября. 6-го ноября получали у Крети костюмы. Но она долго нас мариновала - то курила папиросы, то звонила по телефону. Наконец открыла кладовую и вывалила целую корзину рваных костюмов. И дала один костюм одной девочке. А та сказала, что он маленький. Так она тогда нас всех попёрла. И сказала, что от неё мы не получим никаких костюмов. Мы пошли. Тут девки стали перекривлять её (“гончую сучку”) в спину, “ставить морду,” выбивать барыню и кланяться ей. Но нас попёр мастер из “маленького” цеха “барышник”. А ходили мы в ту контору, которая в “маленьком” цеху. Но оттуда мы бежали без оглядки. Боялись, чтобы ещё не “добавили” нам костюмов. И, вернувшись, получили обед уже в 3 часа дня. И деньги получили: я 8-50, а Лена 22 марки. Потом пошли с Леной работать на кухню.
24 Сбоку страницы в этом месте записано: О езесь матка бозька.
108


На праздник у нас были хлебные крошки. А праздник 7-го ноября мы встретили в боях с клопами. Спали до 10 часов утра. Было воскресенье. А потом давай душить клопов. Девчата смеются: “Себе дичь на большой праздник заготавливаем”. От клопов не помогают никакие дезинфекции. Клопы открыли “второй фронт”.
Потом я ещё Наде писала про Клаву “сопливую”, которая приехала с концлагеря и говорит, что там лучше было, чем здесь. Там давали по 500 г хлеба в день и 2 раза “приварок”, а в воскресенье - большую булку. Но она всё, конечно, брешет. Правда, похудела. Говорит, что работала на консервном заводе, резала варёное мясо. Если бы было так, тогда бы каждый туда ехал на откормление.
Потом я ещё Наде J1. писала за забастовку, которая у нас была в субботу 13/XI—43 г. Узнала я за забастовку ещё утром. Собралось много девчат. Сговорились. Главные девчата очень интересные, учили всех: “Будем идти в обед, петь песни, зайдём в столовую, сядем за столы. И если будет опять плохой суп, не станем его есть. Чтобы все встали и ушли на фабрику не евши”.
Должны были работать до часу. Но вдруг в пол 12-го тревога. Просидели мы в подвале до 1 часу. Сказали, что будем работать до 4-х часов дня. После подвала пошли все в столовую. Друг друга ждали. Нас было очень много. Растянулась колонна на целые полкилометра. Все в спецовках. Суп ужасно был плохой и холодный. Все поставили миски на стол. Никто не ел. Кроме “мотани”, “комиссарши” и Дуньки. И начали опять идти на фабрику. Сначала “хропко” не пускал. Но всё же пошли. Шли маршем и пели “Интернационал”. Но так ничего из забастовки и не получилось. На ужин нам дали обеденный суп. Мы работали голодные, немцы и голландцы до 4-х, русские 6 человек до 6-ти. Двое с нашего участка остались дальше работать, а мы ушли.
Писала я ещё на отдельном листке воспоминания о лучших друзьях школьной жизни.
Сегодня у нас в комнате был один Гришка, который с нашей Валей дружит. Но что-то рано ушёл. Лена сидит пишет письмо Тане Манец. Я пеку картошку.
На кухне уже вторую неделю не работаем. До поздна остаёмся на фабрике. Сегодня заставляли на участке работать до 10 или 12-ти ночи. Согласились только Валя Велимов- ская, Тамара и Надя Днепропетровские. Мастер кричал на меня и Лену. Требовал, чтобы завтра оставались работать до ночи. Марии Лакеевой и её маме ничего не сказали. Но не знаем, как оно будет.
Лене пошили кофту. Мне сняли мерку. Таня выслала нам по открытке на память.
“Да! Действительно, влюблённая пара друг друга стесняется”. Эти слова Кости залегли мне в душу. Это о Любе из шахты №10 и Владике из Западной Украины. Мы наблюдали за ними, когда они стояли в коридоре.
10 часов вечера. Ещё свет не тушили. Все спят, кроме Лены, “козульки” и Поли и Шуры Парамоновых. Таня С. и Вера Голошубова в ночную.
Берлин
(на мотив песни из кинофильма “Заключённые север - север”)
Берлин, Берлин, ты город суровый,
Берлин, Берлин, большие дела,
Ах зачем ты Берлин суровый Берёшь молодые лета?
Не скрываю, я маму любила,
Не скрываю, я папу люблю,
Второй год, как с родного я дома Первый раз я попала в тюрьму.
109


Кто не слыхал про Берлин суровый,
Кто в нём никогда не бывал,
Тот себя называет счастливым,
Тот и горя в жизни не знал.
Перебиты, поломаны крылья,
Дайте, крылья, добраться к гнезду.
Я девчонка на вид молодая Первый раз я попала в тюрьму.
Не забуду восточного солнца,
Как светило оно мне всегда,
Не забуду германской я жизни,
Так она для меня тяжела.
Эту песню привезла с концлагеря Клава. Я её записала 11/XI—43 г.
18 ноября 1943 года. Четверг, вечером.
Всё вспоминаю большие воронки от бомбёжек в Штеровке. Много книг в одной из них. Не просто много, а очень много. Их туда высыпали. Вот бы эти книги сюда! Как я тоскую по книгам!
Погода что-то всё время неважная. Когда же будет наконец голубое небо и светлая луна? Небо всё время тёмное, облака почти чёрные.
Какие мы здесь несчастные - нельзя описать. Так и ходит каждый со своим горем. А ведь живут и карабкаются. Смотрят на всё, терпят и поют. Но уже не так поют. Всё меньше слышно пение по дороге на работу. Только колодки стучат, особенно когда идут по цеху.
У станков, особенно ночью, даже стоя начинаешь засыпать. Что-то томит внутри. И что ещё держит нас на ногах?
Уже и газ не тем пахнет в цеху. Чувствуется совсем другой запах. Масла, что ли?
Да, варвары с грязными руками. Что они сделали с нами?
Что-то вспомнила мою Штеровскую подругу Раю Грин. Куда уехала из Штеровки Рая и вся их еврейская семья после того, как началась война? Проезжая через Германию, я видела много узников в полосатых пижамах и с дощечками на грудях. К дощечкам привязаны верёвочки и на них надпись: “Я еврей”. У других узников не было дощечек. Видела полосатую арестантскую куртку с жёлтой звездой (значит еврей). Для меня во всём этом много непонятного.
Ребята, когда собираются в нашей комнате, говорят о пушках, танках, автоматах, машинах. Какие марки, кто производитель.
Недавно случай был один. И я его не описала. Было не до писанины.
Пришли ребята в комнату к нам. Шепчутся с Полей П. Она у них - как-будто бы за главного. Пригласили играть в карты. Шестеро село за карты, другие так сидели. “Надо идти по брюкву”. “Ну что ж, надо, так надо”, - отвечали девчата.
Было видно по лицам, что все голодные. Девчата и ребята синие, тощие, с худой впалой грудью. И опять остановились на мне. Я и боялась, и не показывала виду, что боюсь. Согласилась. Кому же идти? Поля П. никогда не пойдёт. Она только уговорить может. Шура П. - эта тоже нет. Валя Молчанова согласилась заговаривать зубы полицаю.
Я опять, как и тогда, взяла полосатый мешок, не забыла про завязки и ночью мы двинулись в путь. Всё было честь по чести. Открыли замок ребята. Света нигде не было. Отворили дверь и я шагнула в пропасть вместе с мешком. Дверь за мной закрыли. Слышу шёпот: “Набирай”. И затихли шаги.
110


Летела я не очень долго. Яма была, возможно, метров шесть. Или больше, или меньше. Страшно было. Темно. Я стала ощупывать дно ямы. Но она была пустая. Я всё же надеялась что-то найти. Но бесполезно.
Вдруг чувствую, что-то ползёт по руке. Крыса или мышь? Я стала отмахиваться мешком, как угорелая. Я махала мешком, кружилась по яме, ударяясь о зацементированные стенки.
Долго я здесь буду сидеть? Вдруг не удастся меня освободить? Но шаги приближались и удалялись. А я не знаю, чьи это шаги. И куда мне смотреть: вверх - чернота, вниз - чернота.
У меня спина стала почему-то мокрая, голова зачесалась, зубами я стучала. В яме было страсть как холодно. Наконец открыли чуть дверь. Определяю только по звуку. Свои или немцы? Притаилась и не дышу. Слышу: “Набрала?” “Я в яме, брюквы здесь нет”. “Тогда выходи”. “Я не вылезу, высоко”. “Сиди, побегу за верёвкой”. И опять замок закрывается.
Где-то я читала и когда? Но хорошо помню, что героя съели крысы. Никак не могу вспомнить, когда это было и где? Мне кажется, что сижу я в яме много ночей.
Открываются двери: “Цепляйся, простыней связали много”. “Я не достану”. “Прыгай вверх. Подожди. Я нагнусь пониже, а ты прыгай вверх”. Я по весу очень лёгкая. Не взвешивалась, но 30 кг во мне есть. Руки и ноги длинные. И я прыгнула вверх, туда, откуда доносился голос. Мешок я повесила на шею, руками взмахнула, как крыльями, и вцепилась за простыню.
Бежим по коридорам. Слышу топот девчат, тихий и глухой. Они были босые и я тоже. В колодках нельзя. Слышно звонкий топот. Пришлось долго морочиться с Herr Willi. Он, как вкопанный, стоял около кладовой.
Уже скоро рассвет. Ребята ушли и девчата легли спать.
21 ноября 1943 года. Воскресенье.
Сегодня не работали. На дворе морозец. Я вчера намочила, а сегодня постирала и вывесила на дворе бельё.
Утром - 2 скибочки хлеба с патокой и одна с маслом, которого не видно на хлебе. А кусочки светятся. И небольшая кучка сахару. Говорят, по 1 столовой ложке, а дали по половине чайной ложки. Или мне так показалось, что очень мало. Я заглянула в широкое окно кухни. В этом окне была шириной сантиметров в 30 полка, на которую девчата, работающие на кухне, клали порции хлеба или суп подавали, а дежурные потом носили его на столы. На кухне стояло много высоких чугунных или из другого металла котлов - выше роста человека. Котлы были окрашены в красноватый цвет. Я не пойму, как в них варят еду? Машинка для резки хлеба стояла неподалёку. В углу кухни - водопроводный кран.
На кухне было тесно. В столовой столпилось столько народу! Сотни людей. Друг друга толкают. И вот, не доходя до плиты, которая стояла в столовой, я упустила весь хлеб. Бежавшая толпа всё замяла, затоптала. И ничего не осталось.
Я шла и плакала. Белого света не видела. Я получила хлеб на себя и Лену. И хлеб и сахар. Лена меня ругала. Ждали обеда. Никуда не хотелось идти и разговаривать.
В обед дали очень плохой суп. Вода в нём была тёмная, картошка пахла сыростью и плесенью, чуть была видна морква. Есть хотелось очень. Я выпила кружку пива, но есть хотелось ещё больше. Лена была бледная и задумчивая. Она что-то искала в шкафу, но, ничего не найдя, с пустыми руками ходила по комнате. Потом заглянула под кровать, достала узелок в тряпочке. Там была картошка. Лена допекла в плите последнюю картошку. По несколько штучек. Без соли мы её ели со шкорками.
Я сидела и шила себе жилетку, нашивала на ткань блескучие бусинки, которые продают пакетиками.
111


Собираясь на обед или ужин, мы тщательно наводили марафет, гладили. Я в этот раз надела свои новые туфли, которые Лена купила у одной немки. На небольшом каблучке. И пошли мы ужинать. Нам дали суп, заправленный мукой, очень плохой, воняющий свинячим пойлом. Я взяла и съела две миски.
После ужина в 8 часов вечера была постановка - пьеса в столовой “Беда с нежным сердцем”.
Написала письмо Люсе Я. и Любе Н. Послала в одном конверте. Писала я про свою жизнь. “Работа пыльная, но чистая”. Ещё бы было ничего, если бы был хороший мастер и если бы не норма. Была сначала норма 3-4 детали (а одна деталь - в рост человека), потом установили норму 10 деталей, в эту неделю - по 20 штук.
Сами немцы работают день и ночь. На 2 часа в сутки только ходят спать. И нас тоже замучили. Отработаем мы 12 часов до 7-ми вечера, поужинаем и опять идём на работу до 11-ти или до 12-ти ночи. На нашем участке только 7 человек русских, а то всё немцы.
В пятницу работали до 17 минут 11-го ночи. Шли на ужин - было темно. Ничего не было видно. Мы шли с Леной. Потеряли дорогу, забрались вдвоём в какие-то рельсы и банки. И никак не могли выплутаться. Я плакала. Кричу Лене: “Не шевелись. Здесь где-то глубокая яма с известью”. В ней гасили известь. Когда смотришь вниз, то теряешь равновесие. Зачем такая яма? Или, возможно, когда ещё строили завод, да выкопали эту яму. Яма была широкая. На дне была известь и много воды. Ведро валялось около ямы пустое. Я когда одной ногой ступнула, то кочка, на которой я стояла, зашаталась. Вторую ногу я не успела поставить. Я не знала, куда её ставить. И где эта яма? Я стояла на одной правой ноге, а вторую, левую ногу, старалась ставить сверху на правую ногу. Руки держала разведенными в стороны. Уже и плакать перестала. Иногда я просовывала вторую ногу в бок, намереваясь опереться, но там была пустота. И сердце моё замирало. Один только шаг и в воду с известью с головой нырнёшь, и тебя засосёт. Я не знала, где дорога и где Лена. Ничего не было видно. Слышим - разговор ребячий. Лена им крикнула. Ребята шли с фабрики в бараки. Они присветили нам фонариком. Мы так и ахнули. Ещё бы шаг и мы бы утонули.
Какая наша жизнь!
Я нашла у себя в голове, когда смотрела в зеркало, седую волосинку.
В субботу мы работали до 6-ти часов вечера. Поужинали. Суп плохой. С каждым днём всё хуже. Вечером я ждала, пока все покупаются. Когда я переждала всех, было часов 10 ночи. Поставила воду греть, помыла голову, искупалась, кое-что постирала и намочила. Закончила уже в 12 часов ночи.
Пришла Таня Старых, они работали до 12-ти часов ночи. Тогда она начала купаться, голову мыть и кучери наводить. Я не спала. Напекла картошки. Встала Лена и мы поели. Было около 3-х часов ночи, когда я легла спать. Вдруг я просыпаюсь от какого-то глухого стука в ушах. Я не могла понять, что это такое. Стояла около печки и плакала. Проснулись девчата и говорят: “Это клоп влез в ухо”. Налили мне в ухо воды. Тогда перестало стучать. Я легла. А тут уже “awschtein”. Я так и не спала тогда. А теперь ложусь спать. Уже идут тушить свет.
Вчера, т. е. 20/XI-1943 года нам было 1 год и 2 месяца - как мы выехали из дома. Пели песни и плакали.
Катюша
Сидит Катя за решёткой,
Смотрит Катичка в окно,
Что все люди по воле гуляют,
А я бедна здесь сижу.
112


Лежит Катя у больнице,
Надзор с книжечкой пришёл,
Собирайся, молода Катюша,
Мы вдвоём на суд пойдём.
Вышла Катя за решётку,
Стали Катичку судить.
А суд Кате, Кате присуждает 20 выстрелов у грудь.
Ой, вы люди, злые люди,
Зачем судите меня?
Вы хотите молоду Катюшу С белым светом разлучить.
Вышла Катя за решётку,
Стали Катичку судить.
19 мимо пролетело,
А 20-ая прямо в грудь.
Ой, ты ворон, чёрный ворон,
Зачем вьёшься надо мной?
Передайте папе, родной маме,
Что Катюши нет живой.
Что Катюшу расстреляли Под Одесскою тюрьмой.
Когда Кате приговор читали,
Слёзы лилися рекой.
Прощай Киев, прощай Харьков,
Ще й Одесская тюрьма.
Бо я больше, больше не увижу,
Закрываются глаза.
Песню записала 11 /XI—43 г., в четверг.
22 ноября 1943 года. Понедельник.
Сейчас вечер. Идёт дождь и дует ветер. И объявлена тревога. Свет потушили ещё когда мы были в цеху. И только часов в 10 вечера засветили. Я на тёмную умылась. А сейчас, вот-вот , только что, зашли к нам в комнату два “кацапа”. Коля и Вася “бременские”. Они говорят по-особому - на “а” и на “ить”. Симпатичные, аккуратные ребята. Вот уже они и ушли.
Валя тоскует: “Гриша не пришёл”. Сейчас у нас в комнате находится Шура Морозова: “Говорят, что привезут к нам каких-то новых людей”. “Наш второй барак весь полностью должен переходить в первый”. А первый куда? “В комнатах будут всплошную ставить кровати, уплотнять”.
Сегодня я сплю сама. Вера Ч. сегодня пошла в ночную, поэтому я одна на кровати. Также Лида Б. и Феня ушли в ночную. Я слышала, как Феня шушукалась с Уляной: “Вони лежать друг на дружщ i сопуть”. За кого она говорила - за Валю или ещё о том, что было в ихнем селе?
Самолёт летит над нашим лагерем. Слышно, как он гудит. В комнате тепло. Горит плита. Ветер помогает и слышно, как он гудит в плите и трубе. Ветер и дождь не стихают. Гнутся деревья до самого низа.
Мне пошили кофту и я в воскресенье была в ней и сарафане, который у меня ещё из дому.
113


Работали сегодня до 7-ми вечера. Работы было не очень много. Но работали всё равно целый день без обеда. Сделали 10 штук деталей.
Сейчас мне уже хочется кушать. Но нужно закрыть свой желудок на замок.
Сейчас думаю писать письмо Вите Жолосу. По крупицам собираем весточки из дома.
... И всё же Виктора нашего убило...
11 часов вечера. Тоня+Томочка.
24 ноября 1943 года. Среда.
После забастовки стали ходить почти всё время по дороге, которая шла мимо речки, мимо казармы с немецкими солдатами. Когда доходили до солдат, особенно громко пели песни. Один раз говорим: “Давайте про Сталина петь, чтобы позлить солдат”. И вот запели песню “Казацкая дума”.
Но солдаты смотрели на нас и не реагировали. За каждым разом - они всё смотрят, а мы всё поём. Кто-то сказал: “Девчата! Это не те песни. Пусть пока так. Но я подумаю, какую песню петь. Вот они у нас запляшут”.
Девчонка та по-прежнему забегала к солдатам. Один раз я слыхала, как она сказала: “Ем, ем! И никак не наемся”.
Сегодня пришли с работы - свет был. В понедельник и вторник была тревога и не было света до 11 часов ночи. Вчера нам дали ужин в 15 минут 10-го. Сегодня мы с Леной смухлевали супу по миске. Вчера я тоже смухлевала и взяла лишнюю миску. Суп плохой. Сладкий, из свежей капусты. Сегодня очень большой ветер. В обед получила письмо от Гали Лютой, старшей сестры Нади Лютой. Она выслала своё фото и денег 3 марки, чтобы я перефотографировала. Сегодня написала письмо Клаве У. и выслала ей её увеличительные 2 фото. Одно оставили себе. Вите Жолос написала письмо только сегодня. Завтра брошу в почтовый ящик. Сегодня я убирала и мыла в комнате пол. Лена ходила за углём. Сейчас она латает носки. Я окончила писать письма. Сейчас постелюсь, поем суп и лягу спать.
11 часов ночи. Пришли “авштеены”.
Тоня+мамочка+Томочка.
28 ноября 1943 года. Воскресенье. Вечером. Пол 11-го ночи.
Очень болит голова. Вспомнила 1935 год. Мне 8 лет. У меня болит голова. Мне дают путёвку в Евпаторию в Крым. Там “одевают” над головой колпак блестящий. Включают ток. Лечат. После этого до 8-го класса у меня голова не болела. Евпатория - серый город. Евпатория запомнилась на всю жизнь. Когда подъезжали к ней, моросил дождик. По левую сторону море. У берега оно зеленоватое, а дальше - синее, синее. Шли мимо церкви, потом - к морю. Море было у наших ног. Маленькие волны с чуть слышным шумом бьются о берег. Вот уж море тёмное, почти чёрное!
Итак, когда я закрываю глаза, предо мною Чёрное море, в нём плавают медузы, морские свинки. В море видны люди, лодки. Под камнями ползают крабы. Плывут по морю 4 больших военных корабля. С тех пор прошло немало лет. И чем дальше, тем более море для меня загадочно. В хорошую солнечную погоду видны горы Турции... Правда это было?
В одном из магазинчиков Евпатории я купила маленький сундучок или коробочку, покрытую черепашками. А напротив этого магазина стоит большой дом двухэтажный...
Какая сейчас Евпатория? Какое море? Наверное, без морских свинок, да и где там крабы? Медузы, возможно, остались...
Как хорошо мне было на море! Как я люблю тебя, морская даль! До обеда тишина, потом волны. И воды твои как хрусталь! И сколько там плавающего люду, полного веселья.
Сегодня не работали. На дворе целый день холодный дождь. Кормят также. Утром 3 ломтика хлеба, сверху на хлебе небольшая кучка сахара (говорят, ложка, столовая или
114


чайная, - но ни то, ни другое - меньше). И несладкий чёрный кофе - одно название. В обед суп из картофеля и моркови. Пьём по кружке пива - оно, что вода. Но пьём, потому что хотим есть. До ужина я нашиваю на жилетку бусинки, блескучие кружочки. В ужин мучной суп (заболтанный мукой). После ужина сразу не стало света. В потёмках у Штеровских в комнате и в I-й комнате у Ростовских танцы.
Я очень люблю музыку. Это переживание людей. В музыке мне слышится голос людей. Звучание инструментов похоже на голос человека. Музыка изображает и гнев, и радость.
Я первый раз выхожу танцевать с Верой Голошубовой. В ушах я слышу баян, скрипку, гитару..., чего здесь нет. До этого мы репетировали только в нашей комнате. Вдруг засветился свет и мы... удрали. Мы бежим в свою комнату. Потом опять тухнет свет. И мы снова идём танцевать. С каждой минутой танцуем всё уверенней. А то мы всё стесняемся.
Сегодня наконец появился в нашей комнате долгожданный Гриша. Валя сегодня сияет. И от бауэра пришёл Ваня.
Валя черноглазая, чернобровая, выше среднего роста. Волосы тёмные, волнистые. И душа у неё на виду.
Но каков Гриша? Мне кажется, что и он неплохой. Но почему-то напоминает оторванный листок, например, дуба, который упал в воду и плывёт по течению, гонимый ветром, сам не зная куда. Какая это любовь? Случайная или слепая.
Вера Голошубова тоже любила. У неё смеялись глаза, когда Полина П. показывала: “Вон твоя соперница Надя”. Вера не подавала виду. Она держалась. И вдруг она расплакалась. И плакала долго. Её успокаивали, но она ещё больше плакала. У неё спрашивали: “Это у тебя первая любовь?” Она в ответ молчала. Казалось, она нас не понимала. Потом она сказала: “Да, да! Комедия в моей жизни! Нет, трагедия!”
Она мне показывает фотокарточку. Слёзы всё время катятся из её глаз. Я только сидела и слушала. Она посмотрела на меня и сказала: “Тоня! Какое выражение в твоих глазах, сколько в них сочувствия ко мне!” Дальше. “А всё же он мой! Мой миленький, родненький. Сумел завлечь двоих. Ты на меня не сердишься? (Смотрит на фото.) О, не надо. Я знаю, ты меня любишь и я твоя!”
В этот четверг мы работали до пол 11-го ночи. 5 человек: я, Лена, Валя В., Тамара А. и Надя Днепропетровская. Полчаса сидели в подвале.
В пятницу мы все, семь человек (из нашего участка - русских), и Мария Лакеева и её мать, работали до 12 часов ночи. Поели на немецкой кухне варёную кислую капусту с картошкой. Шли и говорили: “Ну и варёная кислая капуста!” Затем Валя В., Надя и Тамара остались работать до утра. Сидели снова в подвале с начала 11-го до 35 минут 12-го. Больше чем час. В подвале было очень весело. Голланды весёлые. Особенно один кучерявый из нашего участка. Из девчат нашей комнаты были Лида Б., Феня Б. и Вера Ч. В субботу те трое, что оставались до утра, не работали. Мы же в субботу (четверо, вместе с мастерами) закончили 60 штук деталей в пол 12-го ночи. Поубирали в цеху и в 1 час ночи пошли домой. Мы купались, стирались и мыли головы допоздна.
Да! Ещё сегодня я полоскала в бане костюм и накрала кофейник картошки. Но тётя Дуся у меня её отобрала и закинула в кладовую в картошку, затем закрыла. Я плакала и просила, чтобы она отдала мне “порожний кофейник, а то меня “хропун” убьёт завтра”. Девчата уговорили её и она со злостью отдала.
Сейчас в комнате очень жарко и хочется воды. Эту воду, которая есть, нельзя пить. В ней много ржавчины и она сильно воняет. Мы пьём кофе. Но сейчас его нет. А ведь кофе варят из той же воды.
Что же делать с картошкой? Где её брать? Как же выжить? Не могу уснуть. Надо бороться за жизнь. Кончается борьба - кончается жизнь. Нужно искать пропитание.
115


Всё время думаю за яму, в которую мы чуть не упали. Зачем её выкопали - глубокую и широкую? Смотришь вниз - жутко. Если для гашения извести? То известь никаким путём достать оттуда нельзя. Разве что только на вертолёте. А если к верёвке привязать ведро и опустить? Вода сверху отстоялась. Зачерпнётся только вода. Опять вопрос. Зачем же эта яма оказалась в местах нашего лагеря..., где много узников?
Идут тушить свет. Феня с Уляной всё время поют напару грустные песни. 11 часов ночи.
29 ноября 1943 года. Понедельник. Без 15 минут 11 ночи.
Зашёл Herr Willi (гер Вилли) и сказал время. (Возможно, раньше неправильно писала его имя. Тогда надо исправить. Здесь написано правильно.)
Сегодня почти до обеда не было работы. После обеда сидели в подвале до без 20 минут 4 часа дня. Работали до 7-ми часов вечера. Суп плохой, по полмисочки. Хочется кушать. Латала свой костюм и носки.
Зашли в нашу комнату рябый Стёпа, Филька и Мария Ворошилова, Рая Медведева, Клава Кочукова. Сели все на кровати нашей “козульки” и играли в карты.
Валя М. подчепурилась, причесалась, подрумянилась, накрасила губы. Вся чистая и блестящая. Всё поглядает на двери и выглядывает в коридор. Поля П. : “Хи - хи - хи, ха - ха - ха!” “Да!” “Ой, я умру!” Затихнет и опять: “Бывают в жизни огорченья, вместо хлеба дают печенье”. Смеётся над ней. Валя М.: “Почему так мир устроен и так много неверного в нём?”
Те пятеро и Поля К. шестая режутся в карты, кричат: “Не подглядывать!” “Трефа - козырь”. “Теперь бубна козырь”. “Ставлю погоны - шестаки”. “Крой королями”. “Их нет, они вышли”.
Гриша так и не пришёл. Валя: “Поль, слышь, я его буду бросать”.
Сегодня, после обеда в г. Weener сбросили 2-3 бомбы. После ужина тоже была тревога.
Никак не напишу ответ Гале Лютой. Александр не приносит те фото, что поздавали, и новые не принимает.
Поля П. сейчас сидит и шьёт себе блузку. Она всё же симпатичная. Передние редкие зубы (верхние) придают ей особенную улыбку. Лицо у неё белое. А чёрными бровями и веками она умеет подмигивать. Глаза карие, волосы белые, чисто вымытые.
Шура П., её сестра, гладит шарф, Феня с Уляной напелись песен и спят.
В карты компания наигралась. Все ушли. “Козулька” достала что-то из тряпок и сидит шьёт. Конец нитки закручивает в узелочек, при этом плюёт на пальцы перед тем, как взять нить. Она уже штопает. Весёлая. Вчера она ревела, дралась с Феней и получила от неё бубней.
Валя М. уже легла на кровать и торохтит всё за Гришу: “Поля, скажешь ему, ладно? Я его нагоню”. Поля: “Та ладно, молчи”.
Таня С. и Вера Г. сейчас в ночную. Вера Ч. сидит около плиты и печёт картошку. Лида Б. раздевается, чтобы лечь спать. У неё очень большие груди и она с ними мучается. Лена сидит, ничего не делает. Всё. Ложусь спать, 11 часов ночи.
Вспомнила: надо дописать, что было на работе. Сидела на работе и перебирала разные песни, вставляла в них другие слова и получались другие песни. Вот, например, куплет.
Пускай Германия, пускай сам Гитлер злится,
И мастера берут свои права,
Но всё равно не буду подчиняться,
Чтоб мирным сном спала моя страна.
116


Рядом работала симпатичная немочка. Я её тоже научила. Она интересно пела по- русски. Я не заметила Тамары А. и хотела ещё петь. Вдруг меня толкает немочка. Пальцем показывает, чтобы я замолчала, потому что пришла Тамара А. Она не любила Тамару А.
Вот уже не 11 часов ночи, а двенадцатый час. Я усмехаюсь и ложусь спать. Ночью мне снится моя немочка. Интересно, как её звать? Надо спросить.
30 ноября 1943 года. Вторник.
Я люблю наблюдать, где бы ни была. В бараке, в цехе, по дороге. Смотрю в окно, кто идёт. Вот идут на работу только немки. Я за ними наблюдаю. Их очень много. Они молодые, тонкие. У них длинные ноги, длинные руки, шеи вытянутые. Когда идут в платьях, особенно заметно: на груди без грудей. Они безгрудые. Я их сравниваю с рощей. Двигается роща. Я нигде не видела таких высоких людей. Или они только здесь, на севере Германии, растут такие? Некоторые выше, чем по 2 метра. Они держатся друг за дружку и шатаются. Когда дует ветер, так тонкие деревья качаются то в одну сторону, то в другую. Они ещё похожи на волны в поле пшеничном. Но есть и низенькие. Вот одну примечаю низенькую, полную, с маленьким носиком, кнопку.
Где-то в будках оставляют велосипеды, когда направляются на работу. Я вижу в окно, как они идут через проходную, затем в цех. Уже переодетые в костюмы - спецовки. Разговаривают. После работы я опять вижу, как идёт роща через проходную. Садятся на велосипеды и уезжают в Weener.
Сегодня написала письмо Гале Лютой. Сейчас у нас в комнате был Вася “кацап” бременский. Но ушёл. Я за ними не наблюдаю. Возможно, парни приходят и вызывают наших девчат.
Гриша с Валей опять на кровати. Помогла значит Поля. Закрывают в виде штор одеялами кровать. А где же Вале принимать Гришу? Им надо прятаться от всех.
На дворе идёт дождь. Работали сегодня до семи. Работы мало. Но целый день работали всё же. Вечером на наш участок пришли Таня С. и Вера Г. и дали нам морковки. Тревоги сегодня не было. Я вечером смухлевала лишнюю миску супа (все так берут).
В письмах нам пишут, что в Берлине убило 6 тысяч людей: русских, немцев, поляков и других наций. Ещё пишут, что разбомбило Клаттовскую фабрику. Значит она не одна у него.
В цеху есть объявление. Написано по-немецки, что в первых числах декабря будут сильные налёты на Германию.
Суп нам стали давать очень плохой, ещё хуже на вкус, чем был. Дела плохие и с клопами. Сильно кусаются. Вере Г. тоже залез клоп в ухо. Но она быстро его вытащила.
В Австрии тоже стали кормить плохо. Суп варят с нечищеной картошкой. И тоже замучили клопы. Спят на полу.
Один мужчина есть в ихнем лагере. В том месяце был на Украине. Был в Штеровке, Красном Луче, Ворошиловграде, Дебальцево. Когда служил в наших войсках, его послали в разведку к немцам. Он там остался и поехал в Германию. Он рассказывает, что из Донбасса немцы не успели вывезти всех людей. Живут там помаленьку. Работают в Ворошиловграде некоторые заводы и маленькие шахты.
Очень хочется кушать. Такая апатия нападает. Все ходят, как недобитые волки.
Мне в ушах всё время слышится зов с Родины. Крик прямо - не могу описать. Это началось с весны 1943 года - с апреля, мая. Вот то затухает, то вновь нарастает. Идём на работу. Дует ветер, завывает. А мне слышится либо стон, либо плач. Поворачиваюсь - нигде, никого. Идут. Молчат. Руками держат косынки, чтобы ветром не унесло. Ходят нагнувшись - так ветер меньше дует в грудь. Почему здесь в Германии такой ветер печальный? А небо серое.
Сегодня шли на обед мимо немецких солдат. Пели песню “Воскресенье”.
117


Воскресенье, мать - старушка К воротам тюрьмы пришла,
Своему родному сыну Передачу принесла.
Передайте передачу,
А то люди говорят,
Что в тюрьме здесь заключённых Сильно голодом морят.
А привратник усмехнулся,
Твоего сыночка нет.
Его судьи расстреляли У тюременной стены.
Когда приговор читали,
Знали звёздочки одни.
Мать старушка зарыдала,
От ворот тюрьмы пошла,
У привратника невольно Покатилася слеза.
Передайте заключённым На помин его души,
Я купила передачу За последние гроши.
Мы сравнялись с бараками немцев-солдат. И вот кто-то затянул песню. И её подхватили все. Казалось, раздвинулись тучи на хмуром небе, притаились и застыли птицы в камышах реки Эмса. И сами немцы перестали чистить свои автоматы, разинув рты. А песня звенела:
Кипучая, могучая,
Никем непобедимая,
Страна моя, Москва моя,
Ты самая любимая...
Немцы выскочили на дорогу с автоматами и стали из них по нас строчить. Мы, ужас, как перепугались. Вместо того, чтобы повернуть по-над железной дорогой к лагерю, к баракам нашим, мы все попадали и ползём по насыпи вверх, к железной дороге. Я ползу на коленках. Рядом, совсем рядом, в нескольких сантиметрах от меня, свистят и бьются об камень пули. Настоящие пули! Я даже хотела схватить их в руки. Не могу их описать. Кажется, они чуть больше в длину, чем 2 см, а в ширину полсантиметра. Цветом серые. С одной стороны отрезаны прямо, а с другой закруглены. Я побоялась взять их в руки. Хватит, что суслика ухватила, который меня укусил. Пули ложились в сантиметре от нас, но ни одна не задела. (Рис. 9.)
Рис. 9. Пуля
118


Оглядываюсь вокруг - все ползут. И вдруг немцы перестали стрелять. Мы сползли с насыпи и бежим в бараки. Кто-то ещё смог говорить: “Они не решились ещё стрелять в нас потому, что побоялись, чтобы мы не перескочили через железную дорогу и не убежали”. “Интересно, все ли живы?” “Не убило ли кого?” Но никто не оглядывался. Боялись показывать своё лицо, чтобы не заметили, не запомнили, не опознали потом. Концлагеря тогда не миновать.
Мне кажется, что этот день, кто остался жив, запомнит.
15 минут 11-го ночи.
1 декабря 1943 года. Среда.
Уже зима! Страшно. Сколько прожили! Когда же придёт тот час и та минута?...
Сейчас 9 часов вечера. На дворе темно. Не очень холодно. Нет ветра и дождя. Но стоят калюжи (как по-русски?) с водой. Работали сегодня до 7-ми вечера. Всегда утром на работе я говорю себе, что наступит вечер и я сразу лягу спать. Но придёшь, ничего не сделаешь и уже 11 часов ночи.
В 9 часов утра мы с Марией Лакеевой бегали в “маленький” цех по моркву. Но там был “баба” и мы вернулись ни с чем. В кладовочке, здесь у нас, была куча гнилой и совсем мелкой моркови. Мы понавыбирали себе и пошли в цех.
Лена сегодня не вышла на работу, у неё болит горло.
Я работала с Валей Велимовской. Одно мучение. Меня мастер ругал. Пугал, что оставит до 10 часов вечера работать.
У меня все дни, как перешла на большие детали, болит сердце и как-то по-особому. Будто бы сжалось и не может расслабиться. Под горлом комок. Если бы заплакать, стало бы легче. Или с кем-нибудь поругаться? Наверное, пришёл такой час, когда порабощённые нападают на своих мучителей. Если бы как-то сплотиться, напасть на них! Но что бы мы сделали? Без оружия, без навыков? Нас бы в три счёта прихлопнули и всё. Поэтому все только огрызаются.
Сегодня двум участкам (за изготовление больших деталей) давали премию. Немцам по 50 марок, а русским по 25 марок. Слышу говорят: “Заплатили за сверхурочные часы, которые мы отработали”. Всем дали, только мне, Лене и Ёсыфу не дали. У меня так сердце и не может расслабиться. Сердце закаменело. Ёсыф говорит: “Обидно, мастера повзъеда- лись”, “Не знаю что и делать?”
Он не знает. А я видела, как он маскировал брак, даже на заклёпках. Сначала их перерубит, а затем клепает в детали, чтобы они сразу выскакивали. И при этом мне подмигивал. Я кивала ему.
Я хочу заплакать и не могу. Тяжело было на сердце. Душит горло и всё. Я думала, что здесь упаду, посреди цеха, и меня поволокут на свалку.
Что только я не вспоминала, чтобы заплакать. Но ничего не встревожило моего закаменелого сердца.
Возможно, я расстроилась за премию. Ведь мама любила, чтобы её дети всегда были первыми. Когда мы учили уроки, она всегда нам подсказывала, хотя окончила всего лишь два класса. А за стихотворения и писать нечего. Она знала все наизусть. А что делаю я? Я скорее пишу вечером в дневник.
А, может, этой самой деталью, с этого самолёта, убьют моих маму, папу и сестричку? А, может, моим же сотворением, моими трубами, что я паяла зимой, убило единственного братика Витичку? Так для чего же плакать за деньги? Может быть, это даже хорошо, что мы с Леной хуже всех работали? Это всё чепуха: мастер, деньги и работа. Но горло всё равно душит. Мне почему-то стыдно плакать. Но всё же я хочу. Но как? Как мне расколоть своё сердце?
119


Вдруг я вспоминаю маленькое, беленькое личико, красненькие губки, маленький ротик с малюсенькими зубиками, беленькими, как снег. И чёрные терновочки глазёнок. Маленькие, горячие ручки, которые обнимают мою шею. И я слышу сквозь жужжание машин, стук молотков и всякий шум: “Тоничка, моя ж сестлычка”. И мне становится легче. Я улыбаюсь и плачу. У меня катятся слёзы по щекам.
Так прошёл день, пройдёт второй, третий. Наступит Рожество и.... долго ль так мучиться? (Я записала 4 точки, сама не знаю почему?)
Сейчас Валя моет пол. Гриша был, Гриша уже ушёл.
Поели картошку. Лена накрала. Феня с Уляшей всё плачут и поют. Девчата часто плачут. Идут на работу - плачут. И на работе плачут. Сидят - плачут. Ложатся спать - плачут.
Я стараюсь узнать, сколько же нас здесь работает и живёт в бараках? И сколько немцев? Но у кого спросить? Никто ничего не знает. Шумят и гудят. Как пчёлы в улье. Особенно, когда идут через проходную. Откуда только берутся? Толпой ведь идут.
Спрашиваю у голландца на участке: “Сколько рабочих?” Он тычет мне в грудь рукой: если вас 1000 человек (пишет пальцем на пыльном столе цифру 1000, а затем обводит весь цех пальцем и пишет цифру 10 000), то значит всего десять тысяч. Вот и пойми его и пойми его арифметику.
Появилась новая для меня песня.
Зеленый дубочок
Зелений дубочок На яр похилився,
Молодий козаченько,
Чого й зажурився?
Ой час, пора, мати,
Мене ожинити,
Прийде шчка темна - Hi с ким говорити.
Ой, дам To6i, сину,
Рубля золотого,
Купи co6i, сину,
Коня вороного,
Постав у станочок,
Говори до нього.
Мш кшь не говорить,
Ншвоньку клонить.
Ой чого ти, коню,
Та й не говориш,
До сиро! земл1 Пшвоньку клониш?
4i я To6i важкий,
4i я To6i тяжкий,
4i важка тяжкая Золотая збруя25?
25 Слово произносилось именно так. Оно представляет собой мешанину из двух слов -украинского "зброя ” и русского “сбруя”.
120


Ти меш не важкий,
Ти меш не тяжкий,
Не важка тяжкая Золотая збруя.
Сумш меш TBoi,
Tboi вечорнищ,
Tboi вечорнищ,
Ще й полюбовнищ.
Як eenip приходить,
Ти мене сщлаеш,
Ти мене сщлаеш,
Та не напуваеш,
Як на гору 1деш,
Нагайкою криеш,
А з гори зТжджаеш,
Ногами стискаеш.
Як в село пршдеш,
До стовба прив'яжеш,
1деш до д1вчини,
Цшу шч гуляеш.
1деш до д1вчини,
Цшу шч гуляеш,
А мене ти вороного Зовс1м забуваеш.
Всегда пишу быстро, никогда не читая, ни разу не читая написанного. Думать и писать. Но пишу, не успевая думать. Что там творится за колючей проволокой - мне не видать и не понять. Что вижу, то и пишу.
Часто вижу маму во сне. Вот она месит тесто. Как у неё красиво получается! Со школы приходим - обед готов. Какой чудесный запах котлет или пирога в духовке.
Наблюдаю за девчатами. Зубы почти во всех крепкие. Зубы мы все чистим каждый день теми щёточками, что из дому взяли. Порошка зубного нет. Чистим солью, мылом, одной водой.
Работа стоячая. Очень умариваемся. На ногах целый день. Не хочется разговаривать. Во время работы начала замечать, что Тамара А. (из Красного Луча) меня тоже стала ругать вместе с мастером. Она, когда мы ночью работаем, уходит с мастером на два-три часа наверх по ступенькам. А мне работы надают и она и мастер! Я беру большие детали алюминиевые и склёпываю на машинке. Ноги мои деревянеют. Я не могу их переставить. Вверху в цехе темнота. Окна маскируют, завешивают. Только внизу свет. Приходят мастер с Тамарой и кричат на меня, толкают. Один раз пихнули так, что я упала и еле поднялась. Они после этого ещё хуже грызут, что, мол, надо работать побыстрей и не делать брака.
Мне сны снятся в стоячем положении. Я часто сплю стоя. Затем в 3 - 4 часа утра становится холодно. Костюм рваный. Ничего не греет. Добираюсь к своему бараку и своей постели в полуобморочном состоянии. Спать, спать. Сплю до вечера. Не евши. И опять подъём и на работу.
Я не знаю, как я пишу в таком состоянии и что пишу. Но писать меня тянет. Внутренний голос подсказывает: “Умойся холодной водой и пиши”.
121


6 декабря 1943 года. Понедельник. Вечером, после ужина.
Какой ты сильный, когда ты тонешь, а тебя тянут, и какой ты слабый, когда тебя топят.
Проходят дни, оставляя думы и печаль в сердце. Я стала мёрзнуть. Чтобы согреться, ложусь в постель. Хорошо, если Вера Ч. рядом, вместе нам теплей.
Жизнь так сложно построена, что часто приходится думать и обычно заходишь в тупик. Да было ли бы всё по-другому? Да будет ли это другое? Ребята говорят: “На фронте не мёд. Упадёшь - тебя убьют, поэтому ты вставай и беги”. Дома мы не задумываясь могли сказать: “Что с тобой говорить? Если бы ты была русским человеком...”. Здесь такие слова не говорили, так как могли обидеться. Ведь были среди нас не русские в самом деле. Некоторые любят шутить над другими, но не любят шуток над собой. И поэтому отношения становятся натянутыми.
Мне кажется, что вокруг всё не живёт той чарующей жизнью, которой природа должна жить. Деревья здесь похожие на наши. Видно, везде одинаковые породы деревьев. Но вот только поломаны. Их ломают ночью и кладут в плиту под уголь. Ведь уголь без дров не загорается.
А какие же здесь животные? В лагере нет ни кошек, ни собак. Птиц тоже почти не видно. Если летят, то либо вдали, либо высоко. Будто бы у них есть умы и они боятся, чтобы их здесь не съели. Пишу, как обычно, вечером, после ужина. Когда будто бы всё с делами покончено.
Суп сегодня был плохой - морковка и брюква. Картофеля совсем мало, хлеба - один ломтик серого, второй тёмного. Но так мало, что проглотишь и не почувствуешь.
Сейчас в комнате тепло. Валя М. с Леной выпросили угля без книжки. А на книжку можно брать только завтра. Полька - “козулька” - одно ведро принесла из цеху и Уляна одно ведро прихватила. Так что зажили.
Лида Б., Феня Б. и Вера Ч. сейчас в ночную. Мне сегодня спать одной, нет Веры. Уляна сейчас дома, у неё болит палец. У Веры Г. под рукой “сучье вымя”, она тоже дома. Лена 4 дм тоже сидела дома - с горлом. Сейчас ребят нет в комнате. Девчата варят картошку. Лена зашивает туфли, которые я купила ей в субботу за 25 марок. Правда, уже старые, но ходить в них можно. На дворе сегодня мороз. Вода позамёрзла.
Работали сегодня до 6-ти вечера. Сегодня Александр (голландец) принёс увеличительные фото - Лену с Таней С.
Вчера получили получку - я 20, Лена 22 марки, Мария Лакеева 22 марки, её мать не то 41, не то 42 марки, Тамара А. с Красного Луча - 37 марок, Валя Велимовская 25, а Надя -41 марку.
Сегодня Марию и её мать отпустил мастер в 5 часов. Почему - не знаем. Мастер такой вредный и взъелся на нас с Леной так, что не знаю, куда бы и делся.
Сегодня ходили по цеху немка Экка с ящичком и немец - те, которые в конторе работают. Ходили они по цеху и собирали милостыню.
Лена с Надей Днепропетровской вечером бегали в тот (“маленький”) цех по моркву. В эту пятницу мы работали до пол 6-го вечера. В субботу - до часу. А потом не было струму (току) нигде в цехе. А у нас в лагере был. Это потому, что в цеху устанавливали новые включатели.
Воскресенье провели хорошо. В субботу все покупались, постирали. Потёрли пол. В воскресенье утром мухлевали хлеб. В комнате 12 человек, а получили 20 порций. Мы втрёх - я, Лена и Вера Ч. - взяли 5 порций (по пять скибочек каждому), а также сахар тоже поровну разделили. Картошка была. Накрали в бане. В обед был суп хороший - много картошки.
Были у нас гости. От бауэра (хозяина) Гриша и ещё какая-то дивчина. Вечером был хороший суп (мучной - затирка или запаренная мука, без жира) и постановка в столовой. Ставили много маленьких пьес, наряжались, кто во что. Артисты были сильно накрашен¬
122


ные. Танцевали и пели песни. Участвовали и Мария Ворошилова, и Мария Мещерякова. “Дунька к Ваньке спешит” или наоборот называлась одна из пьес.
Вечером был Гришка Валькин (М.) и Колька “кацап”. Девчата - Валя М. и Вера Г. - не вытерпели и задрались при хлопцах. И те вскоре ушли. Гриша всё хочет спать. Сегодня, когда он только зашёл в комнату, сразу зевнул и говорит: “О, як хочггься спати”.
10 часов вечера. Тоня+Тома.
Ещё забыла - на днях нас, весь лагерь, возили в город на машинах. Нас предупредили с вечера. И утром увезли. Стояли долго в очереди. Вызывали по несколько человек.
Я здесь наблюдала за немками и немцами. Они обыкновенные люди. Правда, громко кричат. Думают, что русские глухие. А так - все деловые люди. Шмыгают взад и вперёд. Зря не ходят, не ходят попусту. Везде с расчётом.
Нас так было здесь много! И всё возили и возили. Наша очередь так тихо подвигалась. Ещё впереди было человек 500. Мы - кто стоял, кто сидел на скамейках в сквере. Находились около больницы. “Проверяют, ищут вши”. “Давайте играть в цветы!” Начали. Организовался круг. Каждый должен назвать название цветка, но так, чтобы он не повторялся. Если кто промолчит, значит он становится посреди круга. И что прикажут, то и должен делать. Вот пошли: ромашка, тюльпан, хризантема, гвоздика, ландыш, душистый табак, майор, фиалка, анютины глазки, дубок. Стоп! Дубок и хризантема - одно и то же.
“Пой фазаном!”
“Помилуйте, я фазана не видел и не знаю...”.
“Кукарекай, как петух, вот тебе и фазан!”
“Лучше я на руках пройдусь!”
Все смеются: “Давай! Это ещё лучше. Будешь клоун!” Парнишка становится вверх ногами, вниз головой и идёт на руках. “Ох! Як гарно, як ловко!”
Очередь стала быстрее двигаться. Сказали, чтобы здесь снимали пиджаки и прямо на улице каждому смотрели в лицо, в голове, перебирали пальцами волосы, завёртывали на изнанку майки, сорочки. Вшей ни у кого не находили. Немцы были удивлены, показывая на стрелки брюк и на чистое бельё. Не думали, что русские такие чистые. Они ожидали худшее - встретить русских грязных, “з лепом”.
Я ещё заметила, когда идут русские по цеху, немки ревнуют наших девчат или, лучше сказать, завидуют им. Русские всегда аккуратные, за собой следят, ухаживают, волосы уложены. Пусть старая, но всегда заштопанная, залатанная, выглаженная одежда. У русских и фигурки хорошие. Все любуются. Да и лица не грязные, правда, от голода бледные. Но не даром покупают румяна и помаду.
Суп дают всё так же без мяса и жира. Мы ходим голодные, несмотря на то, что много едим. Но думаем только о еде.
Однажды я ночью проснулась и почувствовала - до чего хочется есть! Ну прямо руку свою бы откусил и съел. Я только скреплю зубами.
От овощных супов ещё больше хочется есть. Ведро бы полное съел и не наелся бы. Всё вода. Пиво пьём - от него ни разу не пьянели. Возможно, это и не пиво, а разбавленный водой квас! Но называют ведь “пиво”. Пьём, чтобы в живот что-то бросить.
С Марией Лакеевой однажды шли по берегу реки. Не в сторону фабрики, а в сторону моста. По-над берегом были большие заросли камыша и осоки. А мы всё шли и шли. Сколько раз мы с ней тонули в вязкой земле, друг другу подавали руку, вытаскивали друг друга (рис. 10). Вдруг увидели тропинку, пошли по ней. Увидели затухший костёр. Значит здесь кто-то варит себе еду. Или печёт картофель. Дальше стоял шалаш. Но нигде никого не было. Костёр здесь был не один. Руками потрогали пепел - он был остывший. Да и долго ли ему остыть!
Здесь по-над рекой свежо! И становится намного прохладнее, когда заходит солнце.
123


10 часов вечера.
Девчата носят кочерыжки мёрзлые с капусты, которую срезали ещё осенью. А кочерыжки не срубили и землю ещё не вспахали. Кочерыжки очищают от грязи и грызут. Я тоже ходила. Поле недалеко. Здесь кочерыжек мало, но я почти мешок приволокла. Кочерыжки трудно рвать, они имеют корни, которые крепко держатся в земле, а особенно по морозу. Но всё равно удалось их собрать. Высыпала я мешок около плиты, были дома Полина П., Шура П. и др. девчата. Им кочерыжки понравились. Мы сидели все и ели их.
Рис. 10. Расположение лагеря
12 декабря 1943 года. Воскресенье.
До чего всё вокруг противно в этом непонятном, чужом мире! Что нового тебе даст завтрашний день? Какую долю счастья получишь завтра, засыпая сегодня несчастным... Вот сейчас я просто не могу собраться с мыслями и не знаю, что писать, с чего начать.
Вот только вчера разговор завели в столовой: “Кто видел море?” И одна девушка говорила: “Я была на море. Были очень большие волны - до 1,5-2 м высотой. Купаться было трудно, моя косынка ушла в море. Но всё же я люблю море! Только возле моря ты чувствуешь, что ты есть, что ты бодр. В эту минуту ты готов на всё. Ты готов сюда идти пешком каждый день! Вода в море солёная, её цвет какой-то седой, а вдали зелёный. Вот оно какое Чёрное море!”
А сегодня я вспомнила Марко Вовчка, как она в своём произведении писала, что барыня всем дала работу. Калеки тоже не сидели без дела. Они отгоняли птиц от посевов.
На дворе холодно. Вода позамерзала. В комнате горит печка. Но всё равно холодно, хоть собак гоняй. Бараки сделаны из тонких досточек, а потолок бумажный, картонный.
Утром дали по ложке сахара и по 3 скибочки хлеба. Затем всех подряд Шура, староста, выгоняла на работу. Не уходила, пока все ни покидали комнату. Она по всему бараку выгнала всех - и с больными руками, и кто плохо ходил (с больными ногами), кто чхал и у кого болела голова. Всех, всех. Она кричала: “Не уйду, пока все не пойдёте!” “Идите все к столовой, там вам дадут работу!” После неё, будто бы ей не доверяя, ходили Zimmermann и “хропко”. Никого не осталось в комнате.
Феню Б. не тронули, так как она работала день и ночь до 4-х утра. Валя М. схоронилась в шкафу и дрожала там: “Пан либо пропал”. Меня Вера Чумакова схватила за руку и мы побежали к уборной. И там мы простояли, пока всё ни затихло. Затем пробрались в комнату и легли спать. Я спала до 11 часов утра. От холодной стенки у меня остыли ноги. Как схватила судорога за ногу! Я соскочила и давай прыгать по комнате.
124


Пошли на обед. Суп очень плохой. Первый раз после лета (летом не варили) наварили с брюквой, морквой и зеленью (зелёные кочерыжки). И немного добавили маленьких кусочков картошки. После обеда пришли с работы Лена, Таня С., Вера Г. Принесли по жмень- ке белых хлебных крошек. А Лена ещё и три картошины. Я их спекла. Всё это поели. Но всё равно хочется есть. До умопомрачения.
Сейчас я села, написала Наде Лютой двойную открытку. Написала, чтобы она давала ответ, тогда я ей вышлю увеличительное фото - её и Тани Манец. А то говорят, что их вывезли в другой лагерь.
Сейчас в наш лагерь приехала в гости с Леера Шура. Я за неё в начале писала. Она была тогда стриженая. Мы с ней познакомились на бирже. Она сейчас очень полная. И ещё маленькая девочка приехала с ней. Тоже живёт в ихнем лагере. Но она мала и нигде ещё не работает. А её мать сейчас лежит в больнице г. Weener.
Сейчас к нам в комнату пришёл Гриша Валин, умылся.
Сейчас в нашей комнате Вера Г., Таня С. и Поля П., накрутившие было кучери, их раскручивают.
У хлопцев сегодня в бараке дезинфекция. Откроют их барак в 3 часа. И выдадут им новые койки и матрацы.
У нас на этой неделе тоже была дезинфекция - в четверг и пятницу. Ночевали мы в первом бараке. Вера Ч., Лида Б. и Феня Б. тогда были в ночную. Пришли мы в 7 часов вечера с работы. Ночевать негде. Наш барак закрыт. Умыться негде. Повела нас Шура, староста, по бараку. Куда ни зайдём, все говорят: “Уже полно”. Так, привела она нас в 3-ю комнату, где живёт тётя Оля с дочками - Зольдой и Людмилой. Полячки Фанда (или Ванда), Геня, западноукраинка Роза и двое из Днепропетровской области - Варя и Тамара - тоже там живут. Я смотрю на Зольду и Людмилу - две полных, красивых, высоких девушки. Но они живут здесь воображулями, мамиными дочечками. И вся комната такая. Как начали: та не может спать вдвоём, той жарко, та боится, не привыкла. Торгуются. Говорят между собой по-немецки. Думают, что мы не понимаем.
Кое-как умылись. Потом Таня С. и я не вытерпели, вышли из комнаты и нашли себе ночлег во второй комнате - у Харьковских, где живут Ала, тётя Нюра, Полина, Мария кучерявая и др. Такие они хорошие девочки. Мы только зашли, встретила нас тётя Нюра - низенькая, маленькая женщина. Глазки, как у котёнка, сверкают. Улыбка и зубы неповторимы, русские: “Заходите, приветствуем!”- говорила тётя Нюра. Она продолжала: “Садитесь. Ресторан открыт! Сейчас я вам подам. Я в этом ресторане официантка”. И она несёт миску, накрытую полотенцем. “Садитесь все за стол. Руки вымыли?” Все смеются. Открывает миску, а там кочерыжки с корнями от срезанной капусты. “Вот нож, ну за работу”.
Мы ели кочерыжки и были счастливы. Мне Рая (одна из этой комнаты) дала свою кровать. Принесли мне три одеяла, простынь и подушечку. Таня спала с Валей (синей, что работает на ихних машинах). Потом девчата пели частушки и танцевали. Тётя Нюра была в центре внимания.
Через сад, виноград,
Зелёные ветки,
Хорошо того любить,
Кто носит конфетки.
Люблю сани с подрезами,
А коня за высоту.
Умный любит за характер,
А дурак за красоту.
125


Я лечу, лечу туда,
Где зелёная труба,
Полюбила кари очи И всё манится туда.
Чайник новый, чайник новый,
В нём бурдовая вода,
Давай, детка, разойдёмся,
Всё равно теперь война.
Через 33 казармы,
Через тёмненький лесок Слышу милого гармошку И злодейки голосок.
Запою, как соловей,
Заплачу, как телёнок,
Ты вернись, вернись, любовь,
Одумайся милёнок.
Помнишь, милый, тот кусточек,
Где меня ты целовал,
А теперь же тот кусточек - Листья пали и завял.
Если б не было войны,
Бураны б не буранили,
Если б не было войны,
Не были б мы в Германии.
Это пела тётя Нюра из Харькова в четверг вечером 9/XII—1943 г., когда я с ней познакомилась.
Песня тёти Нюры
Как в саду при долине Громко пел соловей,
А я мальчик на чужбине Позабыл всех друзей.
Позабыл, позабросил С молодых юных лет,
Сам остался сиротою На заре юных лет.
Ой, куда я не поеду,
Ой, куда не пойду,
Золотого уголочка Для себя я не найду.
Ой, нашёл я уголочек,
Да и тот же сырой,
И оттуда меня гонят,
Говорят, что я чужой.
Ой, не раз приходилось Под открытым небом спать,
126


Ой, не раз приходилось Хлеб с слезами глотать.
Ой, умру я, умру я,
Похоронят меня И никто не узнает,
Где могила моя.
Ой, никто не узнает,
Ой, никто не придёт,
Только раннею весною Соловей запоёт.
Соловей, соловьишко,
Что так рано поёшь,
Ты мне парню молодому,
Всё покоя не даёшь.
Клопов всё равно не уничтожили. Лазят и кусают ещё больше. Вчера в субботу в 35 минут 12-го дня началась тревога. В 2 часа мы вылезли из подвала. Пообедали. Я мыла потом голову, купалась, стирала. Чуть не прозевали ужин. Валя (“соушка”), Ростовская, ко- тороя живёт напротив нашей комнаты, выкроила из нашей простыни 2-е мне и Лене одни штаны. Сейчас будем шить. Из одной простыни получается 4-ро штанов. Лена себе одни уже раньше пошила. Сейчас 2 часа дня.
Песни поём по памяти. Нет ни песенников, ни радио, ни кино. Когда танцуем, поём и хлопаем в ладоши.
Песни.
В дни войны
В дни войны, когда снаряды рвутся,
Всюду дым и зарево огня,
Даёшь ты слово боевое Не грустить, товарищ, без меня.
Припев. Грустить не надо, мой дорогой,
Всем сердцем я рада быть с тобой.
Мы дни военные переживём,
И счастье прошлое своё найдём.
Зимний стон и северные вьюги,
Где идёт жестокая борьба,
Вспоминай любовь своей подруги,
Озорные серые глаза.
Припев.
Мы с тобой на разных параллелях,
Знаю, юг далёко от меня,
Оба мы на фронте и в шинелях,
Не грусти, товарищ, без меня.
Припев.
И герою с северного фронта,
Где идут жестокие бои,
Шлёт тебе подруга фронтовая Нежное признание в любви.
127


Прощальная
Далёкий мой! Пора моя настала,
В последний раз я карандаш беру,
Кому б моя записка ни попала,
Она тебе писалась одному.
Прости, прощай! Любимую “веснянку” Нам не певать в весёлый месяц май, Споём теперь, как девушку-смолянку Берут в неволю в чужедальний край. Споём теперь, как завтра утром, рано, Пошлют её по скорбному пути,
Прощай, родной, забудь свою Татьяну,
Не жди её, но только отомсти.
Прости, прощай! Что может дать рабыне Чугунная немецкая земля?
Наверное, на какой-нибудь осине Уже готова для меня петля.
А, может, мне валяться под откосом С разбитой грудью у чужих дорог?
И по моим, по шелковистым косам Пройдёт немецкий кованный сапог?
Прости родной! Забудь про эти косы, Они мертвы, им больше не расти,
Забудь калину, на калине росы,
Забудь про всё, но только отомсти.
Ты звал меня своею наречённой,
Весёлой свадьбы ожидала я.
Теперь меня назвали обречённой,
Лихое лихо дали мне в мужья.
Пусть не убьют меня, не искалечат, Пусть доживу до солнечного дня,
Но и тогда не выходи навстречу,
Ты не узнаешь всё равно меня.
Всё, что цвело, затоптано, завяло.
И я сама себя не узнаю.
Забудь и ты, что так любил, бывало,
Но отомсти за молодость мою.
Услышь меня, за тёмными лесами Убей врага, мучителя убей.
Письмо тебе писала я слезами,
Печалью запечатала своей.
Настенька
Лесами, полями, дорогой степной Парень идёт на побывку домой,
Ранили парня, ну что ж за беда,
Сердце волнуется, кровь молода.
128


К свадьбе залечатся раны твои,
С шуткой его проводили бойцы. Скоро ты будешь в отцовском дому. Выйдут навстречу родные ему. Выйдет встречать и та у ворот,
Та, о которой он песню поёт.
Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой.
Ближе подходит, нигде, никого, Горькое слово терзает его.
Горькое слово, жестокий удел,
Только скворечник один уцелел. Чёрные трупы с-под снега глядят,
Чёрные птицы над ними кружат,
Только висит над колодцем ботва.
Где ты деревня родная моя?
Из темноты показалася мать.
Где же, сыночек, тебя принимать? Чем же тебя накормить, напоить?
Где же постель тебе постелить?
Всё поразбито и хату сожгли,
Настю - невесту - с собой увезли. Крутится, вертится шар голубой.
Крутится, вертится над головой.
В тусклой землянке погас огонёк, Парень на сене там тихо прилёг, Выспаться надо - ему не до сна, Сердце волнуется, кровь молода.
Из темноты озывается мать - Разве могу я тебя удержать?
Вижу и слышу, как сердце томит.
Делай, как знаешь, как сердце велит.
Крутится, вертится махорочный дым. Парень уходит к друзьям боевым, Крепко затянут на парне ремень, Мать извещает на парневу тень. Дальше и дальше, в родные края. Настенька! Настя! Невеста моя, Встретимся вместе там мы с тобой. Крутится, вертится шар голубой.
У далекш чужш сторош
Як не хочеться тут помирати У далекш чужш сторош.
Крикнуть так, щоб Вкра'ша почула:
Ох, як хочеться жити меш!
Хай Вкраша почуе i взнають,
Як тяжко тут жити меш,
129


I невже це прийдеться вмирати У далекш чужш сторон1?
Там, де сонечко рщнее сяе,
Солов*! так щебечуть в садах,
Украша, як мак, процвггае,
А я бщна живу тут в сльозах.
Там, де сонечко свггить так ясно, Хоч би ще раз меш там побуть, Подивитись ще раз на Украшу I тод1 вже навжи заснуть.
Студенческая
Окончив ВУЗ и по глухим селеньям Нас разошлют в далёкие края.
Ты уедешь к северным оленям,
В жаркий Туркестан уеду я.
И не пройдёт с улыбкою задорной Караван у тенистых берёз,
И шутливый ветер у калитки Не развеет пепельных волос.
Я тебе с предутренней зарёю Поцелуй последний передам,
А затем любовь и эту нежность Уложу в дорожный чемодан.
С тихим скрипом тронутся колёса, Мимо окон пробежит вокзал,
Буду я на каждом перегоне Вспоминать про карие глаза.
И так с тобой мы разойдёмся оба,
А потом, под тяжесть долгих лет,
Я полюблю красивую узбечку,
А тебя полюбит самоед.
Милый друг, тебя я не ругаю, Бурных чувств не стану огорчать, Пусть тебе понравится другая, Сердце я заставлю замолчать. Знаю я, ведь, милая, ну что же,
Скинь скорей нахмуренную бровь, Наше дело общее дороже,
Чем такая крепкая любовь.
И, наверное, чувство разольётся, Мне тебя захочется обнять.
Только нет лирической поклажи, Чемодан не стану открывать.
130


Молодость за границей
Раскинулись горы далёко,
В ущельях бараки стоят,
В бараках огромных, холодных Рабочие с востока сидят.
Не слышно там песен весёлых, Лишь слышно страданье людей, Которых пригнали работать С широких любимых полей. Родные мои, дорогие,
Я здесь уже годы живу,
Работаю в тёмных ущельях И жадно на волю гляжу.
Я знаю, на Родине нашей Цветут, зеленеют сады,
И светит там ясное солнце,
И громко поют соловьи.
Ах, мама родная, мамаша,
Я хлеба здесь вволю не ем,
Питаюсь одной баландою И силы теряю совсем.
Живём за границей уж год мы, Живём мы житухой плохой И снова мы будем счастливы, Когда возвратимся домой.
Ах, жизнь моя молодая,
Пройдут за границей года.
И юность моя пропадает,
Не вернётся она никогда.
Дворянская дочь
Не бывал я в лесу В непроглядную ночь,
Не лежал я во рву В непроглядную ночь.
Я всю жизнь погубил За девичью красу,
За девичью красу,
За дворянскую дочь.
Как то раз по весне Я работал в лесу,
Разгребаю сучки,
А сам песню пою.
Вдруг стоит предо мной Неземная краса И любуется мной,
Смотрит прямо в глаза.
131


Ты постой, молодец,
Дай мне грабли свои,
А сам сядь, посиди,
На меня погляди.
У ней были глаза Крыл вороньих черней, Ниже талии коса,
Сама снега белей.
Вот подходит она С нежной речью ко мне,
Вот подходит она,
Говорит она мне.
Когда с ней я сидел Меж сирени густой, Всё просила меня,
Чтоб я песни ей пел.
Я ей пел про цветы,
Про дремучи леса И не знаю, как вдруг Слились наши уста.
Это был поцелуй Роковой для меня И за тот поцелуй Жизнь пропала моя.
Я её полюбил,
Что всю жизнь бы отдал.
И к отцу я ходил,
Её руку просил.
Но сказал мне отец,
Что дурак ты и хам,
Что я дочку свою Бедняку не отдам.
Когда полный сундук Ты мне злата набьёшь,
Тогда дочку мою Себе в жёны возьмёшь.
Я простился с отцом. Взял булатный я нож, Пошёл грабить купцов В непроглядную ночь. Всяк боялся потом Повстречаться со мной И все звали меня Огородник лихой.
Сундук злата достал И любовь доказал.
Но он старый уж пёс Мне её не отдал.
132


Тут она, как стрела,
Вырвав нож у меня,
И весь нож до конца Прямо в сердце отца.
Тут второй поцелуй Вырвал я у нея И за тот поцелуй Взял вину на себя.
Тут меня молодца Заковали в цепи,
А потом молодца Прям на суд повели.
А потом молодца Посадили в тюрьму,
Я в тюрьме помирал,
Про неё вспоминал.
Пишу по-прежнему без указательного пальца, который у меня, как палка, торчит кверху, верх пальца я не чувствую.
Жульман
Течёт речечка по песочку,
Бережочки мочит,
Молодой жульман, молодой жульман Начальничка просит.
Ты, начальник, злой начальник,
Отпусти на волю,
Больно скучилась, больно смучилась Девушка за мною.
Отпустил бы тебя, жульман,
Воровать ты будешь,
Ты напейся воды холодной - Про любовь забудешь.
Пил я водку, пил холодну,
Пил я, напивался.
Любил жульман ту девчоночку,
Век бы с ней шатался.
Умер жульман, умер жульман,
Умерла надежда.
Лишь остался конь ретивый - Збруя золотая.
Ой, вы збрую золотую Брату вы отдайте,
А конягу вороную В саду расстреляйте.
Вот ведут конячку к саду,
Конь головку клонит,
Молодая дивчинонька Жульмана хоронит.
133


Сейчас я разрабатываю палец. Палец должен сгибаться, но не должен быть палкой на
руке.
Все болячки нападают на меня. Как только мы приехали в лагерь, вскоре, зимой, у меня в подмышке руки образовалось “сучье вымя”. Это множество чирьев. Сначала были плотные узелки ярко-красного цвета. Боль всё усиливалась. Лечения никакого. Кто что посоветует. Пекли лук на плите или жевали хлеб с солью и прикладывали. Особенно по ночам боль давала себя знать. Повышалась температура. Я не могла уснуть. Затем на каждом чирье, а их было много, появились головки с гноем. Затем друг за другом стали прорываться и появились стержни. Наконец всё зажило и появились рубцы. И так с болями и прошла зима.
В город Weener совсем стали ходить редко. Гоняли полицаи, не выпускали из лагеря. Те, которым удавалось пройти через проволоку колючую или ворота, иногда возвращались ни с чем.
Я однажды ушла одна в город. Пролезла через отверстие, заложенное камнем. По- немецки завязала шарф на голове, надела туфли. Немного побродила по тихим и чистым улочкам. Я решила пойти по другим улицам и переулкам, мне ещё незнакомым. Выше окон или дверей были надписи, но я совершенно ничего не понимала.
Открыла одну дверь и увидела на стене фотографии, но какие-то чудные. Были полуобнажённые девушки или женщины, а дальше и вовсе голые. Никого не было. Одна фотография почему-то меня привлекла. Да, точно! Это немецкая девушка, которую я видела в цехе и назвала “кнопкой”.
Эта зима (с 1943 на 1944 год) голодная зима. Иногда не удаётся ничего достать. Все ходят злые и заглядывают в окно кухни, которое выходит прямо в столовую и не застеклено. У этого окна есть полочка. Все подходили к этой полочке и кухонные, наверное, видели и знали, что по второму разу идут, но подавали и подавали, покуда котлы ни становились пустыми. Я часто видела, как делали мучной суп, заваривая муку кипятком и доливая сырую воду.
Утром, когда полагалось давать нам по ложке сахара, кухонные брали сахар на кончик ложки (т. е. пятую часть ложки) и высыпали посреди кусочка хлеба. Я однажды поругалась с ними. Говорю: “Потому вы такие и толстые здесь, как пышки. И вся комната ваша в двери не влазит”. Но тётя Оля делала своё дело. Только огрызалась либо молчала и не давала вообще ничего. А “хропун” нас отгонял. Была одна шайка. Варили ли они себе отдельно - я не видела.
Зимним вечером я решила опять сходить по кочерыжки от капусты. Авось успею до темноты. Несколько девчат шли вместе со мною. Это бодрило. Кочерыжек не было и мы шли всё дальше и дальше. Попадались арыки, на них были деревянные кладки. Высокая сухая трава была вокруг. Темнело. Наконец нашли поле, где была капуста. С трудом удалось вырвать кочерыгу из земли. Я тянулась за второй. Девчата разговаривали где-то поблизости. Стемнело вдруг сразу. И я не сразу поняла, что остаюсь одна. Где же девчата? Стала звать, но ответа не было. И я решила идти через канавы, стала искать кладки деревянные, чтобы перейти по другую сторону арыка и двигаться к баракам. Но кладок не было. На ощупь я перебралась через арык. Он оказался не очень глубоким, мне по колено.
Была маскировка. Нигде не было света. Я шла то в одну сторону, то в другую. Промокла. Грязь смешивалась со снегом. Из колодок я не успевала выливать воду, как вновь набиралась грязь с водой. Мороз усиливался вместе с ветром. Время я не ощущала. Прошёл час или три? Я всё брела, не зная куда. Всё время меняла направление движения. Остановилась. Выхода не было никакого. И вдруг, о счастье! Я увидела мигающий огонёк, который то потухал, то загорался. Я с радостью бросилась на этот огонёк. Под ноги уже не смотрела. Тонула по пояс, лезла на четвереньках, потеряла мешок свой, но упорно приближалась к огоньку. Я не знала, чей это огонёк. Но была уверена: этот огонёк спасительный. Ещё про¬
134


шёл, возможно, час. Я всё бежала, чтобы не опоздать к моменту, когда потушат свет. Рыла руками под проволокой и наконец попала в лагерный двор. Потом в дверь Ш-го барака. Там стояла заплаканная Лена. Девчата пришли и Лена догадалась, что я заблудилась. Она подавала мне световые сигналы с коридора Ш-го барака.
15 декабря 1943 года. Среда. После ужина, 8 часов вечера.
В комнате ещё прохладно. Печка не разгоралась. Девчата грызутся. Голод настаёт. Но у нас есть картошка. Сегодня с работы убежали в 20 минут 6-го. А вчера - в 5 часов вечера. Голландец нам говорил, что ругался мастер. Но нам он ничего не сказал.
В понедельник мы детали похоронили, а сказали, что нет работы и ушли в 6 часов. По пути набрали с Леной картошки в карманы. Лена ушла брать воду. Жду, жду, а её всё нет. Уже надо идти на ужин. Вдруг Мария Лакеева тревожно подзывает меня и, запыхавшись, говорит мне на ухо: “Никому не говори - мы нашли мешочек картошки”. “ Да? Как быть? Куда её деть? “Хропун” найдёт, если положить её в шкаф, и тогда пропали все косточки!” Пошли на ужин. Скорей поели и ещё никто не вышел из столовой, а мы уже побежали смотреть этот мешочек. Лена и Мария схватили мешочек и мы понесли его за барак, где висело бельё, простыни. Бежали по-над проволокой, за которой была канава и насыпь железнодорожная в виде бугра. Добежали почти до высокого дерева. Было очень холодно. Мы очень боялись, чтобы никто нас не застукал. Положили мешочек на лёд, между сухой травой, и побежали назад в барак. Решили: как только поедет “хропко” домой, тогда пойдём и заберём. Была тёмная ночь. Мы и не пошли. Наварили картошки, наелись. Остальная осталась лежать там на льду. На дворе мороз. Неужели до завтрашнего дня замёрзнет? Ладно. Что будет, то и будет.
У нас в шкафчике появились замки. Девчата напугали, что “хропун” будет ломать замки.
На второй день, во вторник, пришли мы в 5 часов вечера. А целый день мы были неспокойные. Растаял лёд, бежала вода. Значит наша картошка потонула. Вечером побежали туда. Но на льду её нету. Какая-то добрая душа её перенесла на рядом находившийся бугорок. Мы взяли её. Переделили ещё вчера. Забрали и хоронили около барака. Перед ужином втащили в шкаф в комнату. Наварили, наелись.
Работали мы уже вторую неделю на новой работе. Здесь лучше. Обтачиваем напильником детали. “Кацапы” все 4 - Павлик, Стёпа, Вася и Коля - уехали в Bremen ещё перед дезинфекцией.
Сегодня Клаттовы именины. Ему сегодня ровно 60 лет. А нашему Альберту “хропку” 63 года. Говорят, что Herr Виллия заберут в армию, а у нас отберут простыни. Уже Кретя переписала. Костюмы новые не дают.
Из Австрии уже 2-й месяц нет писем. Лора Н. прислала Гале С. фото. Не узнать её. Вчера приехали от бауэра новая дивчина и поляк. Вчера же приехал из Бремена и Колька “кацап”, долго сидел в нашей комнате. Лене подарил открытку.
В комнате становится очень плохо. Грязно. Девчата грызутся за разную чепуху. Все злятся. Говорят, что русские отступают. Ничего не купишь.
Пошили мы с Валей Перуниной мне 2 штанов. Я ей вчера дала котелок картошки. Немного дала и Вере Чумаковой.
Таня С. и Вера Г. сейчас в ночную. Валя М. лежит сейчас с Гришкой. Хихикаются, закрытые одеялами. Поля Кутя моет пол. Лена латает костюм. Шура П. и Катя Галушка сидят около печки. Поля П., Феня и Уляна легли спать.
Феня сегодня сказала, что она всё знает про девок из нашей комнаты, - что Тоня пишет дневник и что в комнате у нас только две девушки. Вот то новость!
Наша картошка никак не закипит. Что делать? Пойду посмотрю.
135


Комната наша сейчас напоминает тюремную камеру с тюремщиками. Такие мы видели в кино. 10 часов вечера.
Вспомнила песенку, которую я только одна знаю. Я её сочинила, когда ещё прибила себе палец.
Узник
(на мотив “Узник” из Пушкина А.С.)
Сижу за станком я, кругом всё темно,
Лишь блещет железо, смотрю я в окно,
И вижу я там - всё сады, города,
Но всё то чужое - польётся слеза!
О слёзы, вы слёзы! Не лейтесь рекой.
А бедное сердце, забейся сильней,
Созови всех рабов с немецкой земли,
Запой же, запой же им песни таки.
Мы вольные птицы, пора, вже пора!!!
Туда, где за Эмсом восходит заря,
Туда, где проходит кровава война,
Туда, где нас ждут там и брат и сестра.
Всё. 10 минут 11-го вечера. Скоро Рожество. Тоня Е.У.
17 декабря 1943 года. Четверг26.
Мало остаётся листов чистых. Бумагу не купить. Удаётся втридорога покупать небольшие листы бумаги на письма. Пишу мелко. Экономлю каждую строчку.
Утром мороз. На работе на нашем участке сейчас работает глухой мастер. Вредный. Только пришёл на работу и набросился на Валю Перунину. Говорит, что она была полчаса в уборной. После обеда примерно час мы сидели в подвале.
Сегодня у меня очень болят ноги. Работа стоячая, присесть нельзя и негде. Скоро переведут на старую работу. Опять наступят тяжёлые дни. Уже сегодня некоторые там начали работать. А до этого никто не работал на том участке. Там на наших машинах вырабатывают детали. Раньше заготовки для этих деталей делали в Бремене27. Но сейчас эту фабрику в Бремене разбомбило и тот наш участок оставался без работы 2 недели. Как будет дальше я не знаю.
Сегодня в обед получила письмо от Нади Лютой, от Люси Я. - письмо и открытку, от Любы Н. - письмо. Пишут, что работают по 12 часов. Стало плохо насчёт харчей, но ещё есть развлечение (разговоры у них). Пишут, что где-то в Польше высадили десант. Нейштат разбили. Можно вычеркнуть из карты. Много жертв. Люся пишет про “Варенички”. Каждый восточный рабочий думает: “Эх, как бы побыстрее вернуться домой да покушать вареников”. Но им советуют: “Не думайте об этом. Вы сможете вернуться тогда домой, когда будет победа за немцами. А если придут русские, то вас ждёт сослание в Сибирь, потому что вы работаете против них”.
26 Видимо, это всё же была пятница. Неточности в обозначении дня недели имеются и в других местах.
27 Смысл этой фразы в оригинале дневника не совсем понятен, поэтому при редактировании она была немного видоизменена, что снизило её достоверность. Но основной смысл абзаца в целом от этого не пострадал: на одном из участков фабрики Klatte был двухнедельный простой из-за того, что разбомбило фабрику в Бремене.
136


Зина Рюмина идёт до бауэра завтра. Она харкает кровью. Клара X. не хочет28. Дивчина от бауэра уже уехала. Домой сегодня ушли в 15 минут 7-го вечера. Не стало свету в цеху.
Сейчас пишу Наде JL, Люсе Я. и Любе Н. письма (эти девочки все со Штеровки). Высылаю Надины фото и им всем открытки.
На Эмден налетело много самолётов. Как рассыпанное пшено по небу. Одного самолёта сбили. Самолёт сгорел, а парашютист спустился.
Его на земле сразу подхватили. За это тех, кто подхватил, премировали.
Сегодня у нас в комнате нет ребят. Тихо. Мы спекли картошки.
Шла по цеху немочка “кнопка”. Я спросила у знакомой немки, почему её фото в городе. Она ответила очень быстро и очень серьёзно, что “кнопка” там работает - после работы в цеху каждый день по 2 часа. И платят ей по 4 марки (за один час или за два - я не поняла, а спрашивать уже было нельзя, так как подошёл мастер). Значит есть такой дом терпимости. И, оказывается, туда ходят не только немцы, а ходили и поляки, и русские.
От г. Wien до Weener -1000 км. Приблизительно так, говорил наш мастер и голландец. Я удивилась. Я думала 300 - 400 км.
25 декабря 1943 года. Суббота. 10эв вечера29.
Сегодня великий праздник - Рожество. Мы отдыхаем 3 дня (пятница, суббота и воскресенье, 24 - 25 - 26/XII-43 г.).
Получили письма от Клавы У. и Тани М. Дали с Леной им ответ, поздравили с Рожеством.
18/XII—43 г. в пятницу мы работали до 7-ми вечера. После обеда сидели в подвале. Лену забрали на тот (старый) участок, где работали раньше. Я была как раз в уборной. Прихожу - мне Валя Перунина об этом говорит. Я прямо не верю.
В уборной я поссорилась с Марией Лакеевой. Я стала плохо к ней относиться. Наш мастер говорит, что завтра нас обеих заберёт другой мастер. Лена в субботу 19/XII—43 г. не вышла на работу, а меня никуда не забрали. Я так и осталась работать у глухого. Оппилива- ем алюминиевые большие детали. На душе очень противно и досадно.
Да, вот ещё про 18/XII - пятницу. Пришла в тот день Тамара (с Красного Луча) и говорит мне: “Пойдём туда работать”. И она показала рукой, куда идти. Я ответила: “Не пойду”.
Все девчата были злые и я тоже не отстала от них. Замечаю, что и Лена такая стала. Даже не знаю, почему я злилась на Маню (она плакала даже). Я бы бросилась на Тамару- предательницу и когтями разорвала бы её прекрасное личико. Что зря ей кричала: “Почему я пойду туда работать? Не пойду. Мастер взъелся. Всем дал деньги, нам нет. Пугает и угрожает. Смотрит, как зверь”. Тамара ответила: “Ну и не надо” и пошла. Вскоре приходит назад с рабочим из Бремена. Низеньким, белым, кривоногим и лупатым. (Как только в него все влюбляются? Например, Нюра Шеховцова, которая с Богданом дружит). Лупатый указал на Лену. Но Тамара говорит, что она, мол, не умеет и указала на меня. Он грозно посмотрел на меня: “Кошт”. Я пошла. Иду и плачу. Он на меня смотрит. Ему кажется всё это глупостью (чем-то чудным). Остановилась я на участке. Все смотрят на меня и бурчат. Нет, не немцы и не мастера! (Они стояли в кучке и просто смеялись над тем, как русские поступают со своими же, с русскими.) А Тамарка разрывалась и кричала, туряла рукой меня. Дала мне железную палку: “Работай! Долго ты будешь играть у меня на нервах? А то я тоже могу взяться за тебя!” Говорила немкам и немцам чего не следует. Мне было очень обидно. И я плакала. Немцы говорили, что я хочу только спать в бараке и не работать. Я отвечала, что, мол, где угодно буду работать, только не здесь. “Почему?” - добивался лупатый. Я говорю:
28 Непонятно, чего конкретно не хочет Клара X., возможно, идти к бауэру.
29 В этот день описывались события предыдущей недели. При этом были, видимо, допущены ошибки в их датировке. Дни недели, скорее всего, названы точно.
137


“Здесь все ругаются”. На шум пришла Надя - переводчица - и стала на моё место. А там был один брак и меня отправили обратно.
В нашей комнате Лида Б. с Полей П. уже около 2-х месяцев не разговаривают. Один на одного что только не говорят.
Объявили, что в воскресенье у нас будут делать дезинфекцию.
20/XII-43 г. воскресенье, мы не работали. Утром встали - в 630 нас разбудили. Сказали: вытрусить солому из матрацов за барак. На дворе был дождь. Мы поскладали одеяла. Оделись. Я взяла с собой расчёску, зеркало, 2 платочка (у меня был большой насморк) и свои продукты. Ложку сахара, 2 ломтика тонких хлеба и 2 чуть потолще. Вчерашние. На дворе было ещё темно.
Дед (“хропун”) подпалил солому. Мы сидели в столовой и играли в карты. Мария Ворошилова и Галя Савченко писали письма. Вдруг подали в городе тревогу. Приехала пожарная команда. Поднялся шум и гам. Заливали и тушили огонь. Ветер дул на наш барак. На бугре железнодорожной насыпи стояли немцы. Они подумали, что горит наш барак. Пожарники ругали нашего “хропуна”. “А если бы появился самолёт, а огнём освещена фабрика и лагерь? И оштрафовали бы на 50 марок”.
Подходит обед. В нашем бараке уже сделали дезинфекцию. Был очень большой ветер. Шли девчата с фабрики. Так у Нюры Шеховцовой выхватило зонтик и унесло на другую сторону.
После обеда в 3 часа дня привезли из города наши матрацы. Мы в бараке в комнате мыли кипятком стены, кровати, шкафы и пол.
Я с Феней хотела поставить трубу в печку, как вдруг ударила свой палец. Как мне было больно! Господи! Зачем ты только даёшь такую боль?
Лена напихивала соломой матрацы. Пошла я ей помогать. Взяла подушку и вместе с соломой набрала картошки. Матрацы у нас оказались чужие. Пошли искать свои. Ольга кривая не отдавала. Варька Суббота отдала. Я взяла этот матрац на свою кровать. Вечером привезли одеяла. Но я своего так и не нашла.
Гришка до Вальки не пришёл. Всё с ним покончено.
Тося Хаустова ходит с Филькой. Он такой грязный! Нина бегает за Андреем - поляком.
В комнате у нас были ребята. Воскресенье прошло нормально.
Я когда пишу, всё время остерегаюсь, чтобы никто не видел. Как услышу шаги, так и прячу свою писанину. Думать некогда. Писать надо много, а времени мало. Того и гляди выключат свет. Почти не думаю, что пишу. И никогда, ни разу не читала написанное.
Привезли 4 чувала (мешка) семечек на кухню. Сказали, что будут давать на Рожество.
Сейчас Поля П. танцует с чёрным Юзефом. Он за ней, по её словам, стрёмает. Катька его уже пришла с операции. Наташа Черниговская тоже мучается с аппендицитом. В понедельник Лена опять не пошла на работу. У неё болят ноги.
Нам дали по кружке семечек.
Сейчас я работаю с Тамарой из комнаты тёти Оли (кухарки). Работали мы до четверга до 7-ми вечера, а в четверг до 5-ти. Затем все (станковые) пошли получать костюмы. Из нашей комнаты получили только две Веры и Таня С. В тот день я принесла полный пакет картошки.
Итак, наступили праздники. Заходили ребята (и с ними Гриша). Вера Г. ждёт своего Ваню, а Таня С. своего Ваню.
Я искупалась, помыла голову, постирала одеяло, простынь, платье, кофту и т. д. Наварили картошки в мундирах. Это было вчера. Подходит сам праздник. Пятница - уже мы не работали. Убрали в комнате. Над каждой кроватью висят открытки и фото. На столе поставлена, хотя и плохая, ёлка. Чистые простыни. Сегодня суббота.
138


Да, вспомнила. Вчера приходили ребята. Верын (Г.) парень принёс ей 2 яблока. Она нам дала по кусочку. Сегодня утром мы почти все смухлевали по 2 порции сахара и хлеба. Хлеб - по 2 толстой скибки. Я спала часов до 11.
Приехали сегодня к нам из Леера хлопец Гриша и ещё какая-то тётка. Гуляли у нас до 4-х дня. В 5 часов уехали. Лиде Б. (Гриша?) привёз подарков - рубашку, брошку, бусы, печенье, иглы швейные, кнопки, шампунь, мыло, мазь для рук и другое. Нам Лида дала по кусочку яблока и по кусочку печенья.
Поля П. с Лидой Б. помирились в то воскресенье, а сегодня обратно надулись.
Сегодня нам давали по кружке семечек30. В обед - суп гороховый, вечером - мучной. У нас - лишняя миска.
Я красила сегодня платье.
Часто до нас стал приходить Алексей. Пришёл сегодня и сразу до Тани. Она в красном платье. У неё белые волосы, голубые глаза. Платье ей сегодня перешили и она в нём кружится по комнате.
До Веры Ч. тоже пришёл парень. Она его нагнала.
У Фени сегодня именины. Я и Лена подарили ей открытки и фото. В четвёртой комнате было много поляков и танцы. Мы тоже ходили смотреть.
Я долго не писала. Немного струсила. Говорят, одну девушку в Берлине казнили. Нашли песни про Германию. И одного парня казнили. Он зарезал бауэра и его семью.
Сегодня свет будут тушить в 12 часов ночи. Herr Вилли обещал не говорить Herr Альберту, что свет потушат позже. Всё время танцевали.
В последнее время стали гулять по комнатам, справлять и отмечать именины. Сегодня у Любы и Лиды Харьковских с 1-й комнаты гулянье. Наши бараки представляют собой муравейник. 1500 человек нас здесь в 3-х бараках.
Дед “хропко” бегает, подскакивая, и хропит. Всунул нам всем (ходил по всем комнатам) по 2 конфеты и по брошке - подарок к Новому Году от хозяина фабрики.
Я смотрю часто на деда и думаю: жил бы он у нас в России, как бы он там себя вёл? Он любит свою Германию. А если был бы русским, любил бы свою родину Россию? Что-то у меня не укладывается всё это в голове. Не могу вообразить, что бы он делал у нас на Родине?
В конце праздника ворвались к нам немцы с автоматами. Кричали, заглядывали под кровати, под матрацы, в шкафы. Бегали по всем комнатам. Выяснилось, что кто-то разобрал Клаттову машину по всем правилам. Свернули на русских - Фильку и Сашу. Хотели их забрать в концлагерь.
Сейчас к нам пришёл Herr Willi. 12 часов ночи.
27 декабря 1943 года. Понедельник. Вечер.
Прошло Рожество. Сегодня надо было работать. Лена ещё болеет, не может ступать на ноги.
У меня по-прежнему болит палец. Пишу или что-нибудь делаю - палец не участвует, он мне мешает. Стараюсь его сгинать, но никак не поддаётся. Бежит гной.
Сегодня была на работе. На ужин суп был очень плохой. Картофеля почти не было. Мне вообще ничего не попадалось. Одна вода.
Сегодня давали по одному ломтику хлеба и чуть-чуть сладкого сыра, граммов 5.
Таня С. и Вера Г. ушли в ночь. Бедные. Таня С. очень простая и всё улыбается, а Вера Г. громко смеётся, маленькая ростом. Смеётся так, как будто бы и нет войны. Днём Таня С. и Вера Г. ходили в город, но магазины все были закрыты и они ничего не купили.
30 Неясно, по кружке семечек дали один раз или дважды.
139


Сегодня у Лиды Б. пропали семечки. Она забирает у Польки Кути свой замок. Поля П., её сестра Шура П. и Валя М. работают на сварке. В комнате тихо и спокойно. Буду ложиться спать. Я никогда не высыпаюсь. Вечерами пишу или иду наблюдать по коридорам.
Вера Ч. получила письмо и фото от своей двоюродной сестры из г. Вена.
В это воскресенье сахара не было. В обед и ужин суп - вода и капуста. И больше ничего. Мы едим всё подряд. Теперь уже ничего не выливаем. Пьём много, но ещё больше хочется кушать.
Зачем так мучают людей? Или мало земли, чтобы насадить всего и вырастить? Люди бы не голодали. Голод на воле это одно, голод за колючей проволокой это совсем другое. Здесь он тяжелее. После ужина мы побежали сразу пить пиво. Выпили по 2 кружки (по 1 л). Одной из кружек Феня угостила в честь именин.
Я так ничего и не пишу за Алексея. Нашу комнату стал он часто посещать. Высокий, худой и бледный, белобрысый. И всё нам за бога говорит, читает проповеди, приносит Евангелию и разные церковные книжки. Откуда он приехал? Ведь его не было. И вдруг появился. Вчера мы гадали свою судьбу на Евангелию. Его иногда просто зовут Лёнька - богомольный.
Вчера я поссорилась с Таней С. Она поломала наши иголки швейные и не призналась. К вечеру я с ней помирилась.
Пришёл Гришка Валькин. Поссорился с нами. Говорит, что мы у него украли фото его. Зачем оно нам? Был также у Тани С. Ваня от бауэра. Но скоро вышел и стоял с Надей Ростовской в коридоре.
Вера Г. бросила своего Ивана и вчера сидела с новым кавалером от бауэра Ёсыфом. Меня она пригласила сесть возле себя, а потом прогнала. Долго не спали они (Таня С. и Вера Г.). Всё говорили про кавалеров, шептались, чтобы мы не слыхали.
Всё. 9 часов вечера. Тоня.
1 января 1944 года. Суббота. Часа 3 дня.
На дворе был дождь. И сейчас моросит. В комнате чисто. Пол вчера вытерли. Тепло. На столе стоит убранная ёлка в моём котелке с песком. Вчера после ужина мы с Таней С. ходили и украли её за столовой. Ёлка, как резиновая. Насилу сломали. Старую выкинули. И эту и ту больше я убирала. С ваты я сделала Деда Мороза и посадила в ёлку. Много бус (намиста), брошек, лент, колечек из разноцветной бумаги, коробочек, ваты, открыток, конфет из золотистой бумаги и т. д.
Сейчас мы варим картошку. Лена шьёт юбку из простыни. На стенках у нас открытки, фото и ветки из ёлок.
Девчата все сидят и думают погулять на мой день рождения на Старый Новый год 14 января. Сегодня вечером будут гулять Ростовские - 4-я комната в нашем бараке. Там будет Мария Ворошилова со Степаном. Тося Хаустова с Филей пошли уже на именины до бауэра к Яшке, который играет на гармошке (губной).
Нам всё время дают по 200 грамм хлеба - с того момента, как приехали. Только я перевожу его в скибочки, нарезанные на машинке. 200 грамм в сутки. И его делят на утро и вечер.
Сегодня нам дали по 2 чайных ложки сахара и 2 толстеньких кусочка хлеба. Хлеб здесь - маленькие длинненькие (как кирпич) буханочки. Спрессованный, серый. 1 булка -1 кг. Как они умудряются его тонко резать? Только чёрствый хлеб можно разрезать тонкими ски- бочками. В обед - суп гороховый, а на ужин будет мучной.
Спали мы сегодня долго, часов до 10 утра. Вчера в пятницу мы работали до 12 часов дня. После я мыла голову, купалась, стирала.
Мыло немецкое сделано из глины. Им не помоешь ни руки, ни голову.
140


Лена работала на кухне до ужина. Принесла перед ужином хлеба, поели, а масло с хлеба содрали. Вместе с крошками вышло чуть на чайной ложке масла. Мы будем сегодня заправлять им картошку. В ужин я взяла 2 миски супа и 2 порции хлеба - свою и Лены, т. к. Лена работала на кухне.
Сегодня собираются гулять Штеровские и Морозовы. I и II комнаты. А из нашей - Таня С. и Вера Г. Сейчас они собираются, готовятся. Купили масла постного на 40 марок - 1 литр, картошки на 10 марок. Достали муки, набрали лимонаду, пива, крахмалу. Сложились по 2 куска хлеба, по 2 ложки сахара. Сахара насобирали 2Ч2 кружки. И каждый дал по 5 марок. Около 20 человек. Будут одни девчата.
Сегодня Уляна К., Валя М., Шура П. и Поля Кутя работали до обеда на кухне, заработали по миске горохового супа и по 3 кусочка хлеба.
Не работаем на Новый год 2 '/2 дня. Завтра воскресенье. Но на прессах, наверное, будут работать.
Новый год! Страшно.
31/XII—43 г. первый раз за время нашего пребывания в Германии выпал снег. И все нерусские кричали, что мы им привезли зиму. Снег пошёл сначала мелкий. Ветра почти не было. И снежинки кружились то в одну, то в другую сторону. Им навстречу летели другие снежинки, как в вальсе, и редко падали на землю. Все выскочили и смотрели на зиму, которая дарила привет с востока. Снег быстро растаял. Грязь. Называется зима. На работу идёшь, правда, холодно в порваных костюмах. Я здесь немного подросла: вижу, что в костюме я, как подстрелена, видны голые ноги и руки.
Ребят всех заставили работать на Новый год. И они работали вчера и сегодня.
Говорили, что будут давать подарки на Новый год - чулки, кофты и жакеты. Но “хропун” разозлился и ничего не дал. Почему - не знаю.
Из Австрии нет писем. Купили соли у голланда на 75 пфеннигов стакана 2. Позычили денег на пиво. У нас с Леной было 40 марок. Мы заняли их Рае Медведевой (Штеровской девочке, которая жила в Штеровке на нашей улице Переверзевой).
Очень сегодня скучно. Поели картошки, выпили пива по кружке. От праздника Рожества до Нового года, каждый день, все 4 дня мы работали почти до 5 часов вечера. Голланда в очках эту неделю не было. Голланды к нам относились хорошо, как могли разговаривали. И мы с ними смеялись, но чтобы не видели немцы. С двумя голландами мы все дни шу- харили. Работы у нас было мало. Если не успевали её делать до 5 часов, то прятали детали под стол в стружки, в мусор. А здесь уйма железа. Говорили мастеру, что нет работы и уходили домой. Когда пошёл снег, нам всем русским сделалось так весело, будто бы получили весточку с Родины. Вчера снежками натирали лица немцам и голландам.
Сейчас я в цеху делаю себе с алюминия котелок. Нашла кусок алюминия, вымеряла. Поля уборщица (“козулька”) отрезала. Таня С. в ночную скачала в клубок. Рая Медведева спаяла. Ещё нужно сделать дно, ручку и сварить его в кислоте, чтобы был белый.
Только что зашёл в комнату “хропко”, просопел и вышел. За ним вошла Вера (Днепропетровская), которая работает на кухне, начала собирать посуду. Спрашиваем: “Вера, когда будут давать подарки?” “Не знаю, у него не допросишься, но говорят привезли носки, байковые кофты и жакеты защитного цвета и будут давать, кому ещё не шили”.
Сегодня все поздравляют с Новым годом. Перед обедом Мария (“Африка”), которая работает на кухне, ходила по всем комнатам, поздравляла. Вчера мы не спали до 12 часов ночи. Приходил Herr Willi и поздравлял с Новым годом (среднего роста мужчина, толстый, краснощёкий).
Девчата палили бумагу над плитой, загадывали сны. Я подбежала под двери одной комнаты: “Как жениха звать?” Мне отвечают: “Мыкыта”. В другую комнату: “Колька”. По- шухарили. Бегали с Марией Лакеевой. У нас с ней особые секреты.
4 часа дня. Тоня Улановская.
141


3 января 1944 года. Понедельник. Часов 9 вечера.
На дворе моросит дождик. Лена сегодня тоже не пошла на работу. До обеда работала на кухне, а до вечера шила юбку и сейчас шьёт. Я пришла с работы в 5 часов вечера. Умылась, полагала чулки. Угля нет. Печка вытухает. Но пришла Поля Кутя. Она украла на фабрике угля и принесла. Лида Б., Феня Б. и Вера Ч. ушли в ночную. Сегодня они ходили в город и купили винегрету и лимонаду. Уляна получила сегодня новый костюм. Вера Г. сидит на кровати и читает песню на всю комнату (на мотив “Узник”), которую я сочинила. Таня С. вставляет на стенку другие открытки. Валя М. колотится - как она будет танцевать в воскресенье. Поля П. мечтает: “Хотя бы скорее наступила среда. Возможно, Петро принесёт пакуночек”. Поля написала письмо в Leer Наташе, которая обварилась. Хозяин говорит, что холодно, и повторил это несколько раз. И она натопила батареи свыше 70°. Тогда хозяин говорит: “Жарко”. Она хотела затушить печку и ведро воды на неё линула. Пламя вскочило и ей в лицо.
Вчера в воскресенье были танцы, много хлопцев. Таня С. была с Ёсыфом. А мы с Верой Г. пошли танцевать первый раз в столовую. В субботу было много поляков и западно- украинцев. Поля П. познакомилась с Петром. Валя М. начинает закручивать со вчерашнего дня с Колькой “кацапом”.
Суп вчера был с травой. Сегодня тоже очень плохой. Есть очень хочется. Все девчата психуют. Какая досада! Мария Ворошилова говорит: “Как плакать хочется!” А Степан: “Ну, ну, Мария!” И взял посадил её себе на руки. У Штеровских в I-й комнате тоже досада. Ольга Безродная хотела отравиться. Попросила ртути. Наша Поля П. понесла ей ртути. А потом: “Нет, нет, Оля”.
Сегодня на работе Вера Г. всё время до меня подходила и веселила меня. В обед я получила от Любы Нелюбовой письмо и вечером писала ей ответ. Я её поздравила с нашим (русским) праздником Рожеством (7-го января) и с Старым Новым годом (14-го января).
Живём мы пока по-старому, как все-все живут с востока. Особенно сейчас. Подходит зима. И становится всё хуже с продуктами. Суп плохой. Как есть такой суп? Наливают по полмисочки. Вода, гнилая морковка противная и зелёная трава. Картошки совсем мало. Трава, то есть такая капуста, у которой высокие палки. Варёная, она похожа на щирицю31. Даже запах такой. Её у нас дома варили свиньям. Эта трава, сваленная в кучу, лежит между столовой и бараком. И когда 31/XII—43г. здесь впервые выпал снег, то его отгорнули лопатами и доставали вонючую траву.
Кофточки, чулки, жакеты, говорит “хропун”, будут давать на второй год. Значит в 1945 году. Он, наверное, сдурел или умом помешался.
Сегодня ночью два раза была тревога. Рвались недалеко бомбы. Днём мы узнали, что одна русская женщина и двое мужчин (или шпионы и диверсанты, или уж им допекло) взяли все окна и двери пооткрывали ночью. Налетели самолёты и разбили склад. Он в 7 км от Бунды. Женщину и мужчин расстреляли. А в другом месте русские обобрали кухню.
Валя, толстая (синяя), отрезала себе сегодня пучку с ногтем. Заспешила, побоялась мастера и упустила пластинки. А потом за них зачепилась.
Катя Короткова сейчас лежит при смерти. Ей сделали операцию - аппендицит. Её что- то душило. И снилось ей, что её мать забрала к себе. У неё мать уже умерла. И письмо из дому прислали, что умер и отец. Дом растащили соседи.
Манашку бил Герман в уборной. Полю П. тоже недавно бил. 2 раза ударил так по щеке, что искры засверкали. И его же собственные очки отлетели на 10 метров.
Сейчас все говорят про еду. Зашёл Herr Willi. Мы у него выпросили угля без книжки. И вдвоём с Шурой П. принесли. Там мы увидели “бабу Зениткина” - чудного немца. Мы
31 Украинское название травы, а как по-русски?
142


с ним пошухарили. Ложусь спать. Уже 11 часов ночи. Все уже легли спать. Вставать в пол 6-го. Улановская Т.
4 января 1944 года. Вторник. 15 минут 7-го вечера.
Пришла Уляна с работы. Мы работали до 5-ти вечера. Мастер ушёл на собрание. А мы детали попрятали и сами удрали напрямую. С фабрики была ещё и другая дорога к нам в барак (рис. 11).
Рис. 11. План-схема расположения лагеря и фабрики (слева рисунок - подлинник, справа - трактовка рисунка мной, Т. У.)
Иногда ходили в бараки по шоссейной дороге. Вся территория лагеря огорожена колючей проволокой и в середине этой территории находится несколько длинных бараков, ещё раз огороженных в несколько рядов колючей проволокой. Есть будки для немецкой стражи.
Очень холодно сегодня. Падал снег и большой ветер.
Лена работает на кухне. Принесла мне кусочек брюквы, я съела. Растопили печку. Я принесла воды в кофейнике (с одно ведро). Нагрела, умылась. И поставила воду греть девчатам.
Суп в обед ещё кое-как, а вечером!? Один ужас.
Сегодня была тревога на работе. От без 20 минут 12 до 10 минут 2-го дня сидели в Кели32 (в подвале бомбоубежища), затем пошли на обед. На нашем участке в цеху в уголке строят вроде кладовую. “Хропун” сказал, что завтра повыгоняет на работу всех больных.
Шли мы домой с работы, встретили Катьку (которая встречается с чёрным Юзефом). Она шкандыбала домой, как старушка. У неё очень болит живот после операции. Мастер отпустил её. Она говорит, что завтра не пойдёт на работу. Поля (Днепропетровская) тоже отпросилась домой. Она сегодня вышла на работу первый раз после операции.
32 Возможно, имеется в виду Keller (подвал)?
143


В подвале я сегодня спала 1 час, около холодной стены. Сейчас почему-то болит голова. Положила печь 6 картошин. Иду посмотрю. 630 вечера. Скоро ужин.
Тоня+Томочка=сестрички.
5 января 1944 года. Среда.
Пришли с работы в 5 часов вечера. Умылась и поставила воду греть на пол. Сегодня в
9 часов вечера должен прийти от бауэра до Поли П. жених. Сидели в подвале (Кели) от без
10 минут 11 до без 15 минут 1 час дня.
Суп в обед - вода, брюква и немного картошки. Очень хочется есть.
На дворе снег. Но земля чернеет. Очень холодно. Вчера я и Вера Г. утром смухлевали хлеба на двоих порцию. В ужин я взяла два раза хлеб и суп. Так что не была голодна. А сегодня утром и в обед не удалось.
И вчера, и сегодня было немцам собрание с 4-х до 5-ти вечера. Вчера выписали угля у Herr (гер) Виллия. Дал 3 ведра. В комнате был Гришка (Валькин М.) долго. Дратовал Вальку и смеялся над ней. Баловался с Тамарой Морозовой.
Приходила Вера Ч. в 9 часов на перерыв. Я сплю сама. Прикладываю бутылку с горячей водой до живота. У меня болит живот в левом боку. Завтра надену на работу свой джемпер. Возможно, чуть согреюсь. Положила печь 5 картошек. Скоро ужин.
630 вечера. Тоня.
Вспоминаю.
Идёт 1944 год. Мы все худые очень. Одежда не греет. Зимней и шерстяной одежды нет. Чтобы согреться, спим вдвоём. Клопы по-прежнему кусают всю ночь. Вигоневый джемпер, ещё из дому привезённый, светло-синего цвета, с рисунком в виде маленьких кубиков - не спасает от холода.
9 января 1944 года. Воскресенье. 3 часа дня.
В четверг и пятницу работали до 5 часов вечера. Котелок сделала, но он в одном ме¬
сте лопнул и течёт. Завтра я его обратно понесу в цех. В субботу вчера в цеху работали до
1 часу дня.
Получила я от Нади JI. письмо. Сегодня давала ответ.
Говорят, нас обратно хотят перевести в “маленький” цех. Как неохота.
В субботу говорил наш мастер (голландец), подозвав Кретю и указывая на меня, что¬
бы Кретя дала мне новый костюм. Я хожу в таком костюме на работу, что никто из нищих
всего мира не ходил в таких заплатах, наверное. Рабочим неудобно на меня смотреть. Они
шепчутся и кивают головой. Но Кретя только странно крикнула и делала “рожицы”.
Вчера Валя Перунина забежала в нашу комнату, притащила старую шинель. (Бог зна¬
ет, где она её достала или купила.) Она сказала: “Тоня, ты ходишь полуголая”, - и стала кро¬
ить мне жакет из шинели. Вчера же она покроила жакет. Сегодня она опять в нашей комна¬
те. Пинцетом вырывает (выщипывает) брови девчатам.
Чепурятся девчата, красятся. Я тоже крашусь. Накладываю румянец на бледные щёки,
расчёской выравниваю брови. Их я не щипаю.
Утром сегодня нам давали 2 скибки хлеба и чуть (щепотку) сахару. В обед был суп -
почти одна брюква, заболтанная крупой. На ужин, наверное, будет мучной суп. Спекли картошки с Леной. Сейчас Лена будет красить. Я и Лена спали до 10 часов утра.
Шура П. и Поля П. вчера работали до 6-ти вечера. Сегодня Шура П. работала до 12 ча¬
сов дня - убирала в конторе Klatte, которая находится наверху. Контора Klatte смотрит сте¬
клянной стеной в цех. И длинный цех - как на ладони. Окна в конторе не занавешены. Всё
видно, особенно, когда там горит свет. Видно, что там кто-то ходит. Феня в ночную - с 7-ми
144


вечера до 7-ми утра, в пятницу и субботу - с 4-х часов дня до 4-х часов утра. Лида Б. и Вера
Ч. 	в субботу - с 1 часу дня до 10 часов вечера. И утром, несмотря на воскресенье, тоже мастер вызвал и работали до 12 часов , а Лида до 10 часов утра. Таня С. тоже до 12. Валю Щ. мастер отослал домой в барак. Вера Г. не пошла вчера и сегодня - как будто больная. Валя (синяя) - с пальцем сидит дома.
Вчера давали получку. Я получила 23 марки, Лена 16, ВераЧ. 17,50, Лида 26, Феня 32, Валя М. 11, Поля и Шура 32 - 35, Поля К. - 26. Вчера мы Лене купили платье за 80 марок. Позычили у Веры Г. 3 марки. Вчера купили пива и денег больше нет. Девчата собирались гулять на мой день рождения, сходить в город, купить харчей. Но всё понапрасну. Справить день рождения не на что.
Тане С. пишет сестра Мария из Вены. Мы ей читаем. Сестра должна приехать к нам после 10 января в гости на неделю.
Идут слухи, что в другие страны нельзя писать письма, а по Германии - одни открытки.
Андрей (западноукраинец), который на прессах работает, побил немку Дору. Она на него кинула деталь за то, что он спросил: почему она часто бегает в уборную? Она пожаловалась своему брату. Брат схватил его за грудки и хотел душу вытряхнуть. Андрей вырвался, побежал по цеху к мастеру. Мастер доложил Резунталю и вызвал брата в контору, а там побил.
Установили радио, но только в столовой. Когда идём кушать, слушаем, если говорят по-русски. По радио передали, что сдали Бродичи и Кировоград с большими потерями для немцев и большевиков.
“Хропко” очень злой. Ребята ходили до Klatte. Он говорит, что выдавал конфет по 8 штук, шампунь, соду, мыло, костюмы, по 2 м материи какой-то, чулки, носки, трусы, майки и жакеты. И продуктов тоже вполне. Тогда дед “хропун” сварил лучшего супа и сказал, что будет выдавать барахло и соду. Но его разозлили. Приехал от бауэра жених Шуры Черниговской. Его дед не пустил в барак. Тот пошёл до Klatte. Klatte разрешил (на 3 дня), сказав: “Что у нас концлагерь или что?!” Борис пришёл в барак. Но когда шеф (Klatte) уехал, дед опять его выгнал. И кричал, что ничего давать не будет. Хлопцы, приехавшие от бауэ- ров, сейчас у поляков. И также приехали из Леера с баяном, но дед “хропко” их не пускает.
Вчера мы тёрли пол в коридоре длиннючего барака и слыхали разговор. Полякам пишут, что фронт перешёл через польскую границу в Польшу. Ребята думают идти обратно до Klatte требовать карточек на руки.
Сейчас в комнате скучно. Вчера был большой ветер и дождь. Зима теперь холоднее, чем та. Но снегу нет.
Я такая раздражённая. Весь мир мне противен. Ни с кем не хочется разговаривать. Я хочу есть! Не знаю, я наемся ли когда-нибудь. “Сытый голодному не пара”. А здесь все голодные, тощие, синие.
Пришла Мария Л. (Лакеева). Мария до меня разговаривает. Но она мне почему-то противная. Пришла она и говорит: “Дай мне альбом”. Я отвечаю: “Читай и списуй здесь, в нашей комнате”. Она садится за стол и пишет стихи и песни себе в тетрадь. Я злая, как собака. Я легла на кровать и грызу пальцы. Мария меняется на лице.
Я часто смотрю на Лиду Б. (Баламутову). Она ростом мала. Волосы белые и брови аккуратно выщипанные. Груди большие. Она деловая. Что зря не говорит, умеет держаться. Приходит с работы - лицо в масле, в стружках. Она на токарном станке работает.
Вспоминаю.
145


Ветры здесь бывают сильные. Я писала как-то, что при сильном ветре у кого-то унесло зонтик. Таких ветров у нас на Донбассе я не помню. Когда же это было? В 1943 году? Я тогда не записала. Был сильный ветер. Прямо ураган, смерч. Сырой, холодный ветер набросился на нас. Мы ещё не знали, что страшная сила есть у ветра. На ногах нельзя было удержаться. Все хватали друг друга за руки и, пригнув голову поближе к земле, старались противиться ветру, сантиметр за сантиметром продвигаться от фабрики к баракам. Шли напрямик. Меня откинуло, отшвырнуло и покатило. Мысль молнией пронеслась в моём мозгу, ужас охватил меня всю: что если грохочущий, голосистый ветер меня бросит в ту яму, в которую когда-то мы с Леной чуть не упали. Кочки тогда шатались у нас под ногами. Я уцепилась обеими руками за ветки ближайшего дерева. Ноги мои швыряло во все стороны. И вдруг страшный вой и дерево вырвало с корнем и понесло. Я отцепилась от дерева и меня покатило, как клубок курая, набивая мне шишки на лице и на голове, царапая и в куски разнося мою ненадёжную одежду - костюм, если можно было назвать его костюмом.
Наконец мы добрались до бараков, в столовую. Увидели неприглядную картину. Крыши в столовой не было. Её унесло. Под открытым небом стояли столы с мисками с супом.
Где же ещё я слышала такой силы вой? И вспомнилось мне, где. Там, ещё на Донбассе, на кукурузном поле. Летящие самолёты отделяли от себя серые длинные бомбы, которые пикировали вниз со смертельным воем.
11 января 1944 года. Вторник.
Работали с 6-ти утра до 7-ми вечера. Сегодня Лена вышла 1-й день после болезни. На дворе тепло. Суп в ужин хороший: картошка, капуста и крупа. Работы в цехе сейчас много. Мастер гоняет на другие работы. Больше носить детали. Голландец в очках вчера после обеда пришёл (3 недели его не было). Сейчас появилось много нового народу на нашем участке в цеху. И в бараках тоже. Все комнаты позанимали. Людей уплотняли. Из ребят особенно заметный Сергей - он нас смешит. Работает Поля (Днепропетровская). Валя П. не работает. Ей завтра в 9 часов утра будут разрезать палец.
Вчера Лена позычила денег у Веры - ещё 6 марок. Сфотографировалась, купила 3 пачечки мелкого намиста, 8 открыток, 2 фунта винегрету и бутылку лимонаду (2 марки+60 пфен.+80 пфен.+160 пфен.+80 пфен.). Вечером я пришла, наелись. Картошка печёная, лимонад и винегрет были очень вкусны.
Вера Ч. вчера поругалась с Лидой Б. и плакала - за ночную смену. Все-таки Вера пошла в ночь, а Лида осталась. Вера Г. заболела и не пошла в ночную (у неё болит живот).
Сегодня давали тем, кто ещё ничего не получил, - штаны и носки, или кофты и носки, или рубашки и носки. Получили Лида Б., Поля П., а Вера Ч. завтра получит.
Воскресенье было скучное. Вечером были хлопцы. Алексей, Сергей с Раей, Гриша (западноукраинец), Ёсыф и новый от бауэра. Ёсыф, что от бауэра, был с Таней. Он пришёл первый, опосля пришёл Ваня и Таня с ним ушла, а тот остался ни причём. Приставал до Веры Г., но она не схотела с ним проводить время.
Мы 2 танца станцевали в столовой с Верой Г. А потом до меня подошёл Павло (что дружит с Лидкой - швачкой) и предложил танцевать. Но я сказала: “Нет”. “Почему?” Я застыдилась: “Не умею”. И убежала из столовой. Играли в карты. А Валя наша (М.) с Ольгой кривой танцевала.
Сегодня получила письмо от Люси Я. В нём был листок для Люды 3. В их комнате сейчас тоска и скука, какая - напишут в следующем письме.
У нас все немцы и голланды (всего цеха) будут целую неделю работать до 7-ми вечера. Немцы как одурелые работают и заставили голландцев работать так же. Каждый день у них собрание. Что они там решают? Собрание у них длится с 4-х до 5-ти вечера ежедневно.
146


Сегодня я ходила до доктора, который приехал в барак в 3 часа дня (болит живот в левом боку). Прогуляла 1 час 25 минут. Пришла домой в комнату. Вера Ч. стирает наперник из подушки. Перья в узелке над печкой повесила. Вера Г. и Таня С. спят. На столе лежат чьи-то письма. Я читаю. Тане С. пишет сестра Мария: “Здравствуй, дорогая сестричка Таничка, и до свидания. Напишу кратко: Ты мне не хочешь писать писем и я решаюсь жизни. Ты у меня единственная сестричка, родненькая, и не хочешь иметь со мной переписку. Передай всем девочкам вечный привет. И от меня писем не жди. Может, вернёшься домой, передай привет маме, папе и всем. А я утоплюсь в море. Пускай меня ловят сетью. Может, уловят в Чёрном море. До свидания. Твоя сестричка Маруся”.
Потом на втором листке ещё страничка: “Таня, я тоже имела кавалера кубанского - нашего соседа на Кубани Васю П Он у нас артистом. Я с ним познакомилась, как только узнала его. Он тебе тоже передаёт привет. Я с ним теперь тоже распрощаюсь. До свидания. Маруся”. Это письмо меня как громом поразило. Какая девчонка: 1928 года рождения, в грязной косыночке, с тоненькими ножками, очень длинной ступнёй - до носа Люды 3. (Задорожной), как она сама, Люда, рассказывала. И столько в ней чувств бушует.
Сейчас я пишу К1аве (Клаве Улановской) открытку. Вот, написала немецкую букву.
Вспоминаю.
Часто приходит к нам в комнату Алексей. Высокий, худой, бледный, под глазами синеет. Но симпатичный. Он ходит не только в нашу комнату, а везде. Проповедует про бога: “Надо молиться”. “Молитва поможет вернуться домой, на Родину”. “Надо только молиться каждый день”.
Он учит нас молитве: “Отче наш”. И мы все, кто есть в комнате, становимся на колени и молимся. Феня припадает к полу, я вспоминаю, как молилась моя бабушка Лиза: “Иже еси на небеси, да святится имя Твоё, да прийдёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя. Яко на небеси и на земле. Хлеб наш насущный даждь нам днес и остави нам долги наши. Яко же и мы оставляем должником нашим и не введи нас во искушение, но избави нас от Лукавого. Яко твоё есть царство и сила и слава Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!”
Это была наша соломинка в море. С тех пор, пока я была в Веенере, я каждый вечер молилась, боялась пропустить даже одного дня. Молились Феня, Уляна. Они крестились, потом ложились спать.
Ребята спорили: как поют скворцы, как воробьи и другие птицы. Я ничего о птицах не знала, хотя у нас были птицы - там на Украине. И кто же не знает воробья, галку, скворца?
“Птицы понимают, зовут друг друга и просто поют, когда им весело”. “Скворцы: Пш чии чиррр. Пш, пш, и”. “Голуби: Гху - ку - ыы. Гхуку - ыы.„”. “А что ты знаешь про серую ворону? Ведь она не просто серая. Голова, крылья и хвост у этих птиц чёрные”. “Да ведь клюв и ноги у неё тоже чёрные. Я бы её назвал чёрно-серая ворона”. “А я бы, если был бы учёный, составил бы словарь птичьего языка и проверил бы по всем странам, одинаково ли они пищат?” “Пищит, вот отгадай, кто. Скворцы и воробьи сидели вместе на дереве и пищали, как цыплята от курицы. Кто из них пищал?”
Слышу голос Сергея: “Кшеяя, кшеяя!” “Какая это птица?” “Да это же ворона!”
Хочется кушать. Хотя бы косточки пососать. Вспомнила, как у нас дома в Штеровке была корова. А мы не знали, что покушать. Мама сказала: “Полезайте в погреб и возьмите по кувшину молока”. Мы ели прямо из кувшинов ложками сметану с хлебом.
А потом эту последнюю корову, когда нас бомбили и шесть месяцев стоял фронт на месте, некому и негде было пасти. Корова медленно подыхала, привязанная около двора, а мы сидели в погребе.
147


“Чем подыхать корове, у неё ведь остались только шкура да кости, - сказала мать отцу, - лучше зарежь её”. И отец зарезал и понёс кожу и кости продавать на базар, какой ещё был при бомбёжке! После обеда он был уже дома. Вошёл в дом, поставил мешок у порога. “Вот, Маруся...” - показал он кивком головы на мешок. Мать побледнела. Оттопыренный мешок стоял, был хуже бомбы. Тихо. Слышно, как дешёвые ходики стучат на стене. Никто не подходит к мешку. Все молчат. Боятся. Мы, дети, крадёмся к мешку. “Деньги!” “Пол мешка денег!” Мама говорит: “Зачем эти бумажки? Лучше бы хлеба...”. Отец, ничего не говоря, взял мешок и ушёл со двора. Через некоторое время он принёс 10 буханок хлеба. “Вот - 150 руб. за буханку”. Немного оставшихся денег он высыпал с мешка в ящик, в котором хранились сапожные гвозди, деревянные шпильки, дратва. И ногой задвинул его под кровать.
13 января 1944 года. Четверг.
На работу не пошла. Почему-то напухла нога. И я ходила до врача, говорила, что болит живот в левом боку. Он освободил меня от работы.
Иду по коридору барака и слышу разговор про заговоры.
Заговор от лихорадки
Когда лихорадка начинает трясти, почитать и положить в пазуху, а потом утерять записку. Прочитать 12 раз Отче наш. Идёт святой Иссак со своими сыновьями, к нему напротив 77 иродовых дочек. Вот святой Иссак и спрашивает: “Где вы идёте, иродовы дочки?” “Идём к православным христианам кровь палить”. Святой Иссак говорит своим сыновьям: “Берите их, бейте их и по болотам рассылайте”. “Не бейте нас, не гоните нас, мы не пойдём в христианскую православную веру, не будем мы ни палить, ни сушить, ни ломить.
Аминь, аминь, аминь”.
Заговор от зубов
12 раз Отче наш (читать при полном месяце). Месяц на небе, окунь у море, дуб у поле, вол у поле. Когда эти четыре брата сойдутся до места гуляты, тогда у раба божьего (назвать своё имя), молитвенной, крещённой, нарождённой, будут зубы бунту ваты. В четверг из страстей принести горящую свечу из церкви. И кругом дома обойти 3 раза и прочитать три раза Отче наш и читать: “Зори, вы зорницы. Вас три сестрицы, высоко летаете, все города знаете, замкните моим врагам речи, чтобы они очей не вытаращали, зубов не выска- ляли. Иисус Христос впереди, Матер божая посредине, раба божая позади (своё имя), что Иисусу, то и мени”.
Чтобы быть богатым, надо носить монету, ждать, когда прокукуёт кукушка 3 раза, потом можно выбросить.
Сегодня сдыхал “хропун”. Его тошнило, рвало и брало на судороги. Он ревел. Насилу отвезли в больницу. А он не хотел ехать.
В крала сегодня 1'/2 котелка картошки. Писала письмо Люсе Я. Часов до 10 спала. Просыпается Таня С. и спрашивает: “Исдох “хропун”?” А Вера Ч. отвечает: “Его и колом не добьёшь”.
Вера Г. сейчас больная - с животом. Вчера вечером был Гришка “сапожник”. Был разговор за Марию Ворошилову, как она иссохла за Степаном рябым.
148


Писала я Люсе Я. о том, что ходят слухи (чутки) о фронте - русские заняли Эстонию, Литву и Латвию, половину Польши и перешли Румынскую границу. Кавалер от бауэра Шуры Морозовой поехал домой и вернулся, не доехав. Гитлер говорит, что при втором налёте русские сдадутся. Ещё писала, что в нашем городе одна русская родила. Ей не дали ничего. Так она скинула юбку, загорнула ребёнка и понесла к бауэру. Её кавалер лежит в больнице. Ему сказали, а он говорит: “Я её знать не знаю”.
2 дня вечером суп хороший - пополам с крупой.
5 часов вечера.
16 января 1944 года. Воскресенье. Вечером.
Написала письмо Клаве У. Высылаем с Леной ей по открытке. На работу не ходила 4 дня. Завтра думаю идти. Может быть, выдадут костюм.
Новый год 14/1—44 г. прошёл скучно. Мы писали записки и клали под головы, а ночью вытягивали. “Скоро война кончится”, “Жить долго”, “Я увижу мать” и т. д. В пятницу 14/1 я помыла голову, скупалась и всё перестирала. А в субботу постирала жакет и платье. Девчата работали до 1 часу дня. Потом мы вдвоём с Полей П. пошли в город без пропуска. Хотели пойти напрямую, через проволоку и канавы. Но там мы не могли перейти вторую канаву в туфлях - было уже сыро и грязно. Мы пошли через ворота. Но ехал на велосипеде из фабрики “хропко” и крикнул на нас. Мы и вернулись. Потом наша Лида Б. с Дуней (Черниговской) стали его просить. Он махнул рукой, мы и прошли.
На днях мы с Полей П. ходили уже в город и нам повезло. Купили винегрету, сфотографировались (1,60+2 марки), купили пачечку сыру (40 пф.). И одна немка дала нам пункт на 1 кг хлеба. Мы заплатили 60 пф. за маленькую буханочку. Поля ещё взяла 2 бутылки лимонаду по 80 пф. Теперь мы с ней шли второй раз. Здесь, - я никогда не забуду, как я хотела вкрасть кусочек сала, а Поля отняла.
Суп вечером давали хороший, с крупой. Но без зажарки, жиров и мяса, как всегда. Сегодня утром - сахар и 2 скибки хлеба, в обед суп с капусты и картошки. Я гладила. Девчата всё ховались - кто за шкаф, кто в шкаф, кто под кровать.
Herr Willi бил Шуру П. - родную сестру Поли П.
Приехали из Леера 2 девочки до Фени и Уляны. Были до 4-х часов вечера. Я нанизывала намисто. Потом собралась на ужин. Сегодня Лена доварила последнюю картошку. После ужина зашёл до нас Сергей с Симой, Ольга Б. (Безродняя), Валя Щ. (Щебетовская), Надя Д. (Долгоненкова) - девочки со Штеровки. До Тани С. пришёл Ваня. Она и две Веры
- Ч. и Г. - дали ему свои фото. Вера Г. подлазит до Иосифа (бременского), что-то ему прошептала и дала ему своё фото. Пришёл Колька “кацап”. Пришла Поля П. с какой-то девочкой от бауэра, которая вскоре ушла. Потом сам Ваня дал Поле от Петра фото. “Он - говорит,
- сейчас больной”. Своё фото Ваня дал Тане С. Сейчас происходит беседа за Петра и т. д.
Валя Щ. стала петь новую песню. Мы с ней сидели у меня на кровати. Но охоты у неё не было петь. Она только начала петь и замолкла.
Вспоминаю.
В город мы с Полей П. ходили не один раз. Были удачи и неудачи. Я описывала только удачи. Крупинка еды - это целая история. Собираясь, мы одевались, как немки. С мешка, который я взяла на фабрике и распустила, получился клубок капронового шпагата. Я спицами связала шарфик. Ещё Лена в нём сфотографировалась. Этим шарфиком я покрыла голову по-немецки, обула туфли. Поля была старше от меня года на 4. Она была разумнее, бойкая и всёвидящая. Она шагала впереди, я шла, как телёнок, сзади и во всём соглашалась.
149


Поля П. водит меня по городу, наши каблуки стучат о камень, выложенный по улицам. Уже болят и ноют ноги с непривычки ходить в туфлях. Мы ведь ходим в деревянных колодках.
Нам встречались военные и другие люди. Мы молчали, чтобы не заметили, что мы русские. “Вот здесь магазин с винегретом”. Открываем дверь, а это цветочный магазин. Магазин с винегретом мы не нашли.
Вот хлебный магазин. Широкий прилавок. Маленький, даже очень маленький магазинчик. По-над стеной полки с хлебом - кирпичиками. На прилавке стоит ручная машинка для резки хлеба, лежат куски и булки хлеба. Мы попросили продать хлеба. Продавщица, молодая немка, очень тонкая и аккуратная, сказала, что сейчас пойдёт спросит. Мы стоим минут 10-15. Пришла она и сказала, что продать хлеба не может, только по карточкам. В магазине было пусто. Никаких покупателей не было. Мы и ушли. Уже изрядно набили ноги, но ничего из еды купить не смогли. Смотрели в магазинах и киосках на открытки, бусы, шнурки, резинки. Но этого покупать нам не хотелось. Несём поллитровые, завёрнутые, красные кружки, взятые со столовой.
Поля П. рванула ручку двери помещения и мы оказались в мясной лавке. Около порога я, следуя за ней, поскользила ногой по полу и чуть не упала, замахала руками, как лебедь крыльями. Но удержалась. Продавец засмеялась. Поля показывает на меня, я перевожу кое-как, чтобы нам продали мяса. Продавец сказала, что сейчас пойдёт спросит. Я смотрю, как она удаляется по очень узкому длинному проходу куда-то вниз. На крючках висело по сортам мясо. Большая туша свиньи лежала на прилавке. Вокруг лежало мясо и сало отдельными кусками. Продавщицы не было и порядком долго. Я всё уже рассмотрела и повернулась к двери, но вдруг я увидела кусочек грязного сала на полу, грамм 50. Сало было тёмное от грязи, его топтали у входа. И вдруг я вспомнила Женю Соловей, как мы у них там ещё на Донбассе ели шурпу. Мать её (толстенькая) всё нам подливала. И запах разнёсся по магазину. Я быстро нагибаюсь, отдираю от пола и кладу этот грязный кусочек сала себе в пазуху. В бараке я отмою сало, сварю шурпы целый кофейник на 10 литров, на всю комнату. Вот будет праздник!
Вдруг ощущаю прыжок. Поля П. прыгает на меня, я падаю на пол. И мы боремся, барахтаемся на полу. Она лезет рукой ко мне в пазуху. Я не отдаю. Она так рассердилась, что я думала: она задушит меня. И всё же она отняла у меня сало. Непонятно почему сама она напугалась, что оно оказалось у меня. Поля была сильней меня. Она победила.
Продавщица смотрела на нас с недоумением. Поля шлёпнула кусочек сала грязного на прилавок. Продавщица рукой смахнула его обратно на пол зала магазинчика. Он упал, не издав при этом ни малейшего звука, влип в пол. Я не наступила на этот кусочек. Пусть его топчут другие.
Со стыда я выбежала из магазина и бегу по улицам. Лишь бы найти дорогу домой. Поля не отставала, бежала сзади и что-то говорила, лепетала, причитала. Я видела её передние, ровные, редкие зубы, красивую улыбку, но ничего не понимала. Мне не хотелось ни разговаривать, ни слушать её. Если бы я умела свистеть, я бы свистела, как птички. Как гадко мы обе барахтались на полу магазина. Я представила, что нас ждут Лена, Вера, Таня. Что мы им принесём, какие гостинцы?
Слышу: “Тоня, ты не переживай, сейчас мы купим мороженого. Ведь у нас не было на грудях “ОСТов” и немка не знает, какой мы национальности”.
Только сейчас я очнулась и меня успокоило, что немецкая продавщица не расскажет всего, что видела. Мороженое было развесное, пригодились наши кружки. Съев по порции, мы купили мороженого ещё и несли его в кружках в бараки.
150


19 января 1944 года. Среда. 6 часов вечера.
Работали до 5 часов вечера. Узники сгружали картошку около нашей кухни. Как ни следил “хропун”, всё ж таки украли немного - десятка полтора картошин. Феня и Лида уже собирались в ночь на работу, когда я пришла. По пути встретила Валю Щ. Она сегодня ходила в город, купила лимонаду, винегрету и кровяной колбасы.
Сегодня был сносный день. Ничего не огорчало. Иногда и впрямь таки было весело. В обед был суп, заболтанный крупой. Вера Г. получила от Вани (домашнего кавалера) 2 фото, открытку и 2 письма. Были хлопцы, гитара, Штеровские. Приходили Степан, Филька, Сергей - из ребят. Я сидела в комнате и нанизывала чёрное намисто.
Вчера в 3 часа дня я пошла до доктора в бараке. Он только выслушивает и всё. Лечения никакого. Медикаментов для русских нет, лекарств не прописывают. Вот только что- нибудь отрезать - на это они мастера. У доктора была очередь. На работу я пошла в 5. А там уже и файрам - домой.
Сегодня Валя П. вышла на работу. Она, я, Лена и Поля Кутя (и сзади кралась за нами Настенька - “матаня”) пошли в контору за костюмами. На дворе зима, а мы ходим полураздетые, дрожим от холода, видно голое тело. Машина Klatte стояла около фабрики, значит он приехал. Но посреди дороги встретили прислугу Klatte Фриду. Она ехала на велосипеде. “Мойн, ви гейс”, - сказала она на ходу. Мы ей ответили, куда идём, и также поздоровались. Здесь я никогда не слышу “Guten Tag”, как учили в школе. Мойн - это значит здравствуй. Фрида закричала, что в конторе нет Klatte, что он в “большом” цеху, что у него много гостей. И тут к нам подбежал Фиш. Он начал кричать, всех разгонять, на меня замахнулся и ударил меня в потылицу. И всё - мы после этого побежали назад в цех, заливаясь от смеха. Поля П. ходила просить после работы, но ей сказали, что нет костюмов.
Вечером я получила от Лоры Носко открытку. И даю ей ответ. Высылаю увеличительное фото. Лена варит картошку. Поедим и будем ложиться спать.
“Полдесятого”, - сказала Вера Ч. - прошёл поезд. Она писала письмо своей Клаве. Вчера вечером Вера Ч. порвала 2 свои фото в разных позах. Непонятно зачем. Она почему- то нервничала, сидела надутая, как мыльный пузырь.
Вспоминаю.
Алексей “божий человек”. Читает церковные книги. Нам рассказывал, что 7-го января Рожество, а сегодня, 19-го - Крещение, 1-го марта - Великий пост, 22-го марта - 40 Святых, 7 апреля - Благовещение.
Алексей рассказывал, какие ещё есть праздники церковные. Их очень много. Они меняются каждый год, числа не сходятся. Допустим Вербная, на следующее воскресенье Пасха, затем Преполовение, Вознесенье, Тройца. Крещение Руси было в 988 г.
22.V Св. Николая,
14. VI Петров пост,
7.VII Купала,
12.VII Петра и Павла,
21.VII Казанская,
2.VIII Илья,
14.VIII Успенский пост,
19.VIII Спас,
28.VIII 18 Пречистая,
11 .IX 2 Пречистая,
27. IX Воздвижение,
30/9 Вера и Любовь,
151


14/10 Покрова,
6/11 Всех скорбящих,
8/11 Дмитрия,
21/11 Св. Михайла,
28/11 Рождественный пост,
4/12 Храм благов,
10/12 Знамение,
17/12 Варвара,
19/12 Св. Николая.
Алексей хочет прожить у бога за дверьми. Но это ему не удаётся. Сам худой. Есть тоже хочет и дрожит от холода.
“Слушающий слово моё и верующий в пославшего меня имеет жизнь вечную и не предстанет пред судом. Истинно, истинно говорю вам: придёт час, и он пришёл уже, когда мёртвые услышат глас сына божьего и те, кто внемлет ему, будет жить”. “Смерть, ад, чертей нет”.
Девчата говорят, что муж похоронил жену голую, когда она умерла. Он её только завернул в рогожку. “Вона савила, та варварила, на Tift ceiT гола вщправилась”.
С самого детства я мечтала играть на гитаре. Но гитары не было и я не умела на ней играть. Все ночи напролёт я думала про гитару. Так мне хотелось иметь гитару!
У Вали Перуниной особые глаза - неподвижные, бесцветные. Она любит сидеть, молчать и думать. Глаза вытаращит, морщины сдвигает на лоб, головой крутит. Поэтому её называют “соушкой”. Не знаю, возможно, и нас как-то называют и меня тоже, но нам об этом неизвестно.
Феня часто плачет за своим парнем.
Мы с Маней Лакеевой по-прежнему дружим. У нас с ней серьёзные разговоры. Она вся светлая, волосы светлые, также и брови белые. Ростом мала. По возрасту на 1 год моложе меня.
25 января 1944 года. Вторник.
Почему-то тревожно бьётся сердце. Прочитала первое письмо от Нади Лютой. Сразу мне вспомнился наш выезд. Наше прощание. Как всё это было давно. Ведь оно теперь нам кажется чудным сном, волшебной сказкой. Эти знакомые имена, лица. Я их никогда не забуду: Женя Соловей, Катя Брагина, Нюся Щебетовская, Валя Сухомлинова, Мария Сулима, Надя Далёких, Варя Перцева, Рая Грин, Надя Бучко, Лиза Нарыкова, Юля Зайцева и ещё много, много других. Эти лица встали у меня перед глазами в яве. Да!!! Дивный сон!!!
Моя милая крошечка сестричка Томочка! Неужели я её больше не увижу? 10/III ей будет 5 лет. А я вот сейчас ясно помню, как её принесли с больницы. Витя совал ей куклу, мама смеялась, радовалась нами. А теперь пора настала быть в разлуке нам с тобой (1 год 5 месяцев). Каждый день мечтаю, Тома (и мама), когда встречусь я с вами! Из такого тёплого уголка своей Родины - ст. Штеровка, ул. Переверзинская, №7 - нас (с Леной) унесли эти холодные, вонючие товарные вагоны за 5 тысяч км через всю Украину, Польшу, Германию. Эти большие города - Берлин, Гамбург, Бремен, Эмден, Леер... остались у нас позади. И вот мы здесь. Недалеко (6 км) богатая Голландия (Нидерланды). Холодные, пронизывающие всё тело до косточек, ветры, сырой климат, болота. Weener - захолустье, небольшая деревушка. Бараки. Перед окнами шмыгают поезда за поездами, вывозящие последнее бо¬
152


гатство и жидов (?)33 богатой страны. Дальше 2 моста железных. Под ними протекает река Ems (Эмс). Проходят большие пароходы, баржи, моторные лодки и т. д. Чистая, очень чистая вода в реке. Откуда-то взялся одинокий листок и плывёт по течению.
И вот 3 часа дня. Я сижу в своём П-м длиннючем бараке, в 3-й по правую сторону комнате. Сижу за столом и пишу. Справа от меня на столе большая пачка писем (от Нади J1., Любы Н., Люси Я., Люси Ж.34, Тани Манец, Лоры Носко и т. д.). По левую сторону - портфель с открытками, бумагой, картами (2 колоды), альбомом, фотокарточками, документами, карандашами и т. д. В комнате тихо. Сидит Оля Безродная (она больная гриппом) около печки (печёт картошку) и читает мой альбом. Таня С., Вера Ч. и Г., работавшие в ночную, сейчас спят. Поля П. тоже не пошла на работу - спит. Вера Ч. подстриглась - отрезала косы. Нечем мыть голову.
Вчера Лена не ходила на работу. Работала до обеда на кухне. Накрала картошки, спекла и мне дала в обед.
Ходили с Леной в город, но только купили 2 литра ситра и в нагрузку минеральную воду - 2 бутылочки.
Вчера до 10 часов вечера сидел у нас Ваня от бауэра. Таня не знала об этом. Потом мы сварили 6 картошин в мундирах.
Сегодня я не пошла на работу. Боялась при этом всё время, как бы не позвонил мастер “хропуну”. А то вчера у нас заступил новый, бременский. Он целый день прокричал. У меня вчера очень болела голова и ноги. Сегодня я украла балон, а Поля белый тазик картошки. Натёрли крахмалу. Я с одной литры сварила кисель. Понесла Лене на обед картошки. Сидела у нас и Тамара Астафьева (у неё на шее чиряк). Оля пошла от нас с картошкой и моим альбомом.
Сегодня доктора не будет. Он делает операции.
В I комнате у Штеровских на Новый год 14/1-44 г. трое из 8-ми человек поругались и сейчас не разговаривают - Валя Щ., Оля Б. и Надя Д. с остальными. Люду 3. называют пре- дателькой. Вспоминают её отца, дядю, мать и Веньку. Их вину. (Дядя её - в церкви священником, отец учит певчих в Николаевской обл.)35.
От Таниной сестры писем не слышно. На Германовом участке нет работы и его разогнали на месяц. Шура П. работает в “маленьком” цеху. Шура, староста, с нашей Полей в хороших отношениях.
Вчера я поругалась с Полькой (“козулькой”) и набила ей морду её костюмом. Потому что вчера утром не было свету. А она сняла мой костюм, и я его не могла найти.
Вилли бил Шуру Морозову в воскресенье. Она хотела итти до Клатте показать 7 роз- гов на спине. Он (Вилли) плакал, просил прощения и говорил, что больше не будет брать в руки плётку. В воскресенье приезжала до Лиды тётя Маруся.
Т.Г. Шевченко (Написано 25/1—44 г. по памяти.)
Чи то недоля та неволя,
Чи то лгга Ti, летячи,
33 Так написана эта фраза в дневнике. Что обозначает употреблённое в ней слово “жидов ", имеющее оттенок неуважительности к еврейской нации, неясно. Могу лишь предположить, что кто-то в лагере произнёс эту фразу вслух и Тоня её механически записала, особо не вдумываясь в смысл. Ни в нашей семье, ни в Штеровке, ни вообще в стране до конца советского времени антисемитизма на бытовом уровне не было. Слово ‘‘жид ” использовали редко и только для выражения чего-то абстрактного, например, в анекдотах. Вопросительный знак поставила сама Тоня в 80-х годах, когда вернулась к дневнику и другим своим материалам времени войны.
34 Предположительно Ж. - это Жолос.
35 Служить церкви тогда считалось предосудительным.
153


Розбили душу? Чи школи Й не жив я з нею, живучи?
3 людьми в паскуд1 опаскудив I душу чистую? А люде!
(Звичайно, люде, смночись,)
Зовуть п i молодою,
I непорочною, святою,
I ще якоюсь... Вороги!!
I л куп! ЛютН Ви ж украли,
В багно погане заховали Алмаз мш чистий, дорогий,
Мою колись святую душу!
Та й см1стесь. Не християне!
Чи не меж вами ж я, погаш,
Так опоганивсь, що й не знать,
Чи й був я чистим коли-небудь,
Бо ви мене з святого неба Взяли меж себе - i писать Погаш eipini научили.
Ви тяжкий камшь положили Посеред шляху... i розбили Об його... бога боячись!
Мое малее та убоге Те серце праведне колись!
Тепер щу я без дороги,
Без шляху битого... а ви!
Дивуетесь, що спотикаюсь,
Що вас i долю проклинаю,
I плачу тяжко, i як ви...
Дупл убого!' цураюсь,
Свое! rpiniHoi дупл!
Шевченко Тарас Григорьевич! Какая у него была душа и как он много знал и умел выразить в стихах! А ведь писал про меня немного.
В это воскресенье не было света. Сидели у нас в комнате не только Алексей, но и Колька “кацап” (с Валей М.). Зима есть зима. Надо топить плиту и мы с Алексеем (!!!) пошли красть уголь. Дорогой молчали и потихоньку подкрадались к куче угля. Руками набирали в мешок. Я вся вымазалась. Алексей посмотрел на меня, достал платочек, вытер мне лицо и мы побежали в барак с углём.
Алексей стал говорить: если загадать желание и каждый день молиться, то обязательно исполнится. “А бог ведь русский и немецкий. Немецкий пустит ли русского бога в свои небеса”. “Пустит. Ведь бог это дух. А дух никто не видел и не увидит”.
Ребята и девушки рассказывают за жизнь свою у хозяевов (бауэров). Ни минуты отдыха. От темна и до ночи. Встают - темно и в 12-м часу ночи ложатся спать. Очень много работы.
Поля пашут лошадьми, руками выбирают корешки сорных трав, пасут коров, кормят свиней, чистят скот и выносят навоз.
154


Картофель копают тоже лошадьми. Такое приспособление есть. И идёшь за плугом и вся картошка на поверхности земли, всю из земли вытаскивает.
А гусей живыми скубут. Голову кладут между ног и щипают пух. Большие перья не трогают. И под крылышком не трогают. Выпускают голых гусей и они пасутся совсем голые. И опять набирают пух. И шьют с того пуха одеяла.
Вспоминаю.
Палец указательный уже зажил, но не сгибался. Каждый день делаю лечебный массаж. Разгибаю палец, но он не гнётся. Всё равно разгибаю по капле. Болит мизинец, его разорвало деталью.
Здесь укажу, что Веенер город настоящий, живёт своей жизнью. Пишу Веенер - захолустье потому, что адрес - г. Веенер. А захолустье это наш лагерь, который находится недалеко от города.
Картошку воровали мы с Полей Парамоновой, с которой тогда в мясной лавке барахтались на грязном полу.
Тамара Астафьева. Это, кажется, та (ведь столько лет прошло, там я всё время писала Тамара А.), которая была предательницей, заставляла нас работать и толкала меня. Она из Красного Луча.
За Полю Кутю. Я с ней поругалась. Мы всё время работали с 6-ти утра. В 545 часов утра нам выдавали хлеб и чёрный кофе. Если опоздаешь, ничего не получишь. Одевались на тёмную. Да ещё полицаи с фонариками светили нам и выгоняли нас. Голым не побежишь. Костюм рваный, видно голое тело, но всё же не голый. Ведь не было нижнего белья. А она куда-то мой костюм задевала тогда.
Писала я, делая ошибки. Иногда мутилось сознание, дрожала от холода. Сколько хватит сил - не знала. Сам воздух был противен и не мил. Не слышно стало песен в бараках. Но тогда ещё разговаривали.
28 января 1944 года. Пятница.
Погода хорошая. Дождя нет. Ветер. Но не очень холодно. На дворе солнышко. В комнате прохладно. Печка не топится. Угля мало. И нет дров. Таня С. нашла чурпалку. Затоплю после обеда. Утром Таня получила мне хлеб. “Хропка” не было. Набирали картошку. Я не ходила. Тоне и Вере Г. тётя Оля дала по 4 - 5 картошек. Валя М. пошла на работу. Шура П. осталась. У неё болит живот. Она всё время лежит. Сейчас прошёл поезд - это обозначает, что без 10 минут 12. Утром пришла Шура, староста, и погнала Веру Г., Таню С., Нину Г. и Люду 3. мыть полы у хлопцев. Вера Ч. не схотела. Она тёрла картошку на крахмал. Но ничего не получалось. Процидювала через крашеный платочек, залёпалась сама и на пол брызкало. Взяла другую тряпку, но та дуже толстая. И она психовала. Говорила: “Не высплюсь. Девки хотя бы заработают супу”. Прибежала Таня, взяла туфли. Говорит, договорилась: Филька (сейчас он с Тосей X. гуляет, прибил на машине палец, а сегодня в 3 часа ночи Шуре Морозовой ногу прибило) починет. Тосю все девчата ругают. Он, как блатной. Взял у Тоси деньги - 30 марок, чтоб купить ей туфли, а сам проиграл их в карты. Вера Ч. всё бросила и легла спать.
Пришли Таня С. и Вера Г. Принесли по мыске картошки и по скибке хлеба. Они сделали крахмал, просили, чтоб из жмаков я напекла лепёшек и нагрела воды умыться. Рассказывали, что Вера Ч. стрёмает за Андреем (блатным). Он всё ходил с Шурой Резановой (Харьковская, из I барака I комнаты). Положились спать.
Я рисовала в альбоме. Шура встала и сейчас заметает. Пойдём на обед.
Вчера мы с Валей были дома, набрали картошки. Я всю свою посушила, потом шила жакет.
155


Пришли до врача наша “козулька” и Валя П. Но его всё не было. Пришла в комнату Шура, выгнала меня и разбудила Валю М., послала на кухню.
Пошли до врача. Он мне долго давил живот. Девочка Роза (уборщица) сомлела. У Варки (соперницы Вали нашей) признали больное сердце. Её отправят или на кухню, или в госпиталь. Дед сказал: полдня будет убирать у хлопцев, а полдня работать на кухне.
После ужина была тревога. Свету не было. Когда дед уехал, на кухне вкрали картошки и дочистили бочки. Я вкрала штук 10 картошин. Принесла полмиски супу жирного из картошки. И крошек тарелку. Поели.
Лена рассказала: Мария Ворошилова получила от Вити Жолос письмо. Он пишет, что моё письмо получил. И даёт сразу ответ. Пишет, что хлопцы - Борис Вахлай, наш Виктор и другие - работали в Штеровке на путях. Сидели в станции (новой, я её не знаю) и играли в карты. А станция была вся заминирована. Стали бомбить. Первая бомба попала туда. И их разнесло всех на куски. От Бориса Вахлая нашли только одну ногу. Лена всё время плакала на работе. Я насилу заснула. За думками можно умом помешаться. И сейчас я бросаю - не вижу, где писать.
30 января 1944 года. Воскресенье, вечером.
Написала письмо Люсе Я. и Клаве У. Выслала им фото, на котором я и Лена. Написала им про нашего Витю.
Были танцы, много народу от бауэров. Таня зажурилась. Её Ваня был в другом бараке - с Черниговскими. Я не стала есть картошку с Верами. Пришла от бауэра Ида до Поли П. с пакунком, но они уже поссорились из-за Тадика. Варили кисель, картошку. Я, наконец, поменяла себе костюм. Завтра иду на работу.
10 февраля 1944 года. Четверг. Вечером. После ужина. 9 часов.
Пришли на перерыв с ночной Таня С. и Вера Г. Вера Ч. и Феня Б. тоже в ночной. Таня С. с Шурой Морозовой разговаривают с её (Шуры) кавалером, поляком. Лена и Поля П. уже третий день больные - с чесоткой. Лида Б. второй день с больной ногой дома. Лена и Таня выкинули решётку с угля в коридор, а Лида разбила об неё ногу. Недавно вся комната поругалась с Полей и Шурой П. Шура сказала, что у Лиды как гниют ноги, так и будут гнить.
Валя М. сейчас спит. Лида шьёт Наташе лифчик. В это воскресенье были Гриша и Катя. Поля П. ходила до Иры, а вечером была с поляком Тадиком.
Вчера не было света до 11 часов вечера (с пол 9-го). Суп сейчас плохой, с брюквой. В понедельник в обед был гороховый, завтра в обед тоже будет такой. Я вчера и сегодня голодная. Денег не дают. Наверное, в эту субботу будут давать. Уляна К. купила себе шубку. Вчера дали по 2 ложки щёлоку.
Одна или две недели для меня были особые на работе. Мастер наш, наверное, поляк. Работал с нами, кроме старых рабочих (очкатого, уроды), ещё один голландец. Он мне давал 2 раза хлеба. В ту субботу я не взяла и он рассердился. Вчера его не было на работе. Сегодня как-будто отношения налаживаются. Сегодня мы уже вместе сидели.
Валя, Галя и я работаем у другого мастера - толстого. Участок около часов. Сначала мастер был вредный и нас рассадил по одному. А сегодня мы все вместе снова пиляли детали. Время прошло весело. Время прошло быстро. Мы с Валей П. влюбились в двух голландцев и до одного из них ревнуем Варьку (Днепропетровскую).
Таня стоит с Ваней. От её сестры Марии письмо было уже давно. И Таня дала ответ. Мария просит извинения.
Сейчас у нас сидит Колька “кацап” и также вошёл Ваня. Сегодня у меня м... Уже 3-й раз. Таня пошла на работу. Ложусь спать. Вчера хотела помыть пол, но не стало свету. А сегодня Лида помыла.
10 часов вечера.
156


13 февраля 1944 года. Воскресенье.
Небольшой мороз. На дворе очень хорошо. Пол 12-п> дня. Очень досадно. Болит горло, насморк и кашель. Болит живот в левом боку. Вчера в субботу работали до часу. Суп в обед очень плохой: брюква и картошка. Потом дед никого не пускал в барак, а всех гнал на фабрику, так как Резунталь позвонил и приказал, чтоб все русские работали до 4-х дня. Одних машинистов пускал в барак. Меня тоже пустил. Я работаю на бормашине. Мастер всё кричит на меня: будешь, говорит, работать в субботу до 10, то до 7, то до 4. Я чуть не плакала.
Шура П. сейчас в больнице. Лена и Поля П. пришли с города. Купили чесноку. Это было в пятницу. А вчера Лена с Уляной ходили в город, купили винегрету и чесноку. Я ходила до Ems(a), набрала воды, помыла голову, скупалась, постирала, помыла пол.
Получили получку: я 23, Лена 15,50, Лида 56 марок, Таня тоже 56, Вера Г. 23, Шура и Поля вдвоём больше чем 95, Поля Кутя 48, Валя М. 18. Кто сколько. Валя П., Нила, Галя, Ольга кривая и др. работали в субботу до 4-х. А меня мастер хотел вернуть, позвонил и очень ругал. Но не знаю, как-то обошлось. Сегодня пришли на фабрику, мастер всех отпустил, а я у чёрного мастера в машинном здании убирала до 10 часов утра.
Утром давали сахару по маленькой чашечке. В обед будет бобовый суп. Сейчас Поля рада, весёлая. Вчера она работала на кухне, заработала хлеба, накрала много картошки. Феня с Уляной сидят едят сейчас бобовый суп. Уляна накрала бобу у “куриного бога”. Валя тоже накрала картошки. Она ещё остаётся работать до 12. Веры Г. и Ч. и Таня сейчас едят камсу с печёной картошкой. Кутя П. печёт. Мне очень хочется есть.
Вчера получила письмо от Клавы У. Она прислала фото. Сестра Мария Тане тоже прислала ниток, иголок, фото. Про то письмо она пишет, что не знает ничего. Девочки предполагают, что она была пьяная и написала его. И просит, чтоб Таня прислала денег на дорогу, так как она приедет 2/II-44 г.
Собираются на обед. После обеда постираю костюм.
16 февраля 1944 года. Среда.
Лежу на койке и пишу карандашом. Поля К. моет пол. Я уже умылась. Девчата умываются. В обед был бобовый суп, а вечером - брюква, картошка, боб, мука. Работаем около часов, работа старая. Мастер у меня новый - пузатый Вилли. Тот голландец до меня не разговаривает. Целый день мы шухарили с немцем (уродой) и очкатым голландом. Сегодня не надевали пальто, потому что мастер сказал, чтоб на прессах их не клали.
Получила от Лоры Носко письмо. Она имеет кавалера от бауэра, который её снабжает всем питанием и мылом.
В понедельник очень на меня мастер кричал, чтоб я скорее работу закончила. Тогда я догадалась и давай жменями набирать маленькие детали и раскидывать за уборную и в мусорные ящики. И другие девчата помогали - Вера Г., Нина Г., Поля К., Люда 3., Шура Т., Валя П. и др. Но всё ж к вечеру я не закончила. Мастер сказал что-то Крете и она записала меня. А потом до пол 9-го заметали в цеху. 12 человек - Поля П., Поля К., я, Клара X., Шура Резанова, Нюра Шеховцова, Дуся - прачка, Настенька (“матаня”), Мария Суханова, Валя (“хмурая”) Ростовская, Тоня Голикова и Дуся (Днепропетровская). До пол 7-го я всё время плакала. Гришку (западноукраинца) бил инженер, а также и других ребят бил.
Вчера я ходила до врача, у меня ангина. Таня С. получила письмо от Марии и фото - одно ей, а другое Вале П. И ещё одну фотографию от хлопца - “отца” Марии. Таня начинает закручивать с Мишкой. Отбила его у Днепропетровских. Валька (синяя) получила письмо от “кобылячой головы”. Наши девчата письмо перехватили и им его прочитал Мишка и перевёл.
Вчера я легла спать рано. Были у нас в комнате Миша и Манашка, Ян. До Морозовых каждый день ходит Яшка с мандалиной. Он сейчас гуляет с Тамарой М. Поле П. “повезло”
157


- в воскресенье её вдарил “хропун”, в понедельник Кретя, во вторник Гришка “сапожник”. Тадик был пьяный и наделал бучи у Морозовых, гармошку бросил в помойное ведро. Мария Ворошилова бросила Степана рябого, а сейчас дружит с Фишом (голландом). Сегодня водили хлопцев до Резунталя и сказали, что, если они не будут хорошо работать, то их заберут в концлагерь - Гришку (западноукраинца), Манашку, Макаря, Стасика и др. Полину Харьковскую предупредили, чтоб она не ходила в город и не молилась. Сегодня была комиссия - и в цеху, и в бараке. Был Klatte с “людьми”. Сейчас ложусь спать.
22 февраля 1944 года. Вторник. Вечером.
Печка не горит. Я одна. Работали до 5 часов - и вчера, и сегодня. Лена с Галей пошли в город. Ночные - Вера Ч., Вера Г., Таня С. и Феня Б. пошли уже кушать. 15 минут 7-го. Я подмела в комнате, закрыла окна. Умылась холодной водой. Угля нет. Вчера Лена с Полей К. украли угля. А сегодня наша с Леной очередь выписывать.
В эту субботу наш мастер уезжал домой. Работали до часу. Я с Шурой ходила в город. Купила винегрету себе, Вере Ч. и Уляне. А также Поле К. масла на талон, который она нашла в цеху. Познакомились с Шурой в городе с Петром (его маленькие голубые глазёнки до сих пор мерещатся мне).
Дед был до 9-ти, потом уехал. В воскресенье - не работать. Спали до 10-ти. Сахару не было. Приехала Наташа с Митей.
Суп был из капусты. Выпили с Леной 7 кружек пива. Есть хотелось. Вечером мучной суп. Я рисовала, потом обшивала жилетку. Дед уехал в 10 часов. Потом пришли хлопцы. Таня была с Мишкой. Потом с Ваней. Поля П. с Тадиком. Я никуда не ходила. Пришла Лена. Принесла печенья и ниток. Вчера купили крему, сегодня шампуня и пасты. Голландец дал кусочек мыла. Я позычила 10 марок у Уляны.
В цеху беда. Детали наши не нужны. Ту фабрику, куда их увозили, разбомбило. Всех алюминщиков разогнали. Куда завтра поставят - не знаю. Сегодня пока работали на старом месте - я, Лена и Галя. Уроду перевели на машины. Очкатого до Пауля. Ольгу и Шуру Ште- ровских - до Германа. Человек 10 в ночную отправили. Сегодня ночным отдали хлеб и за завтрашний день. Всего по 3 скибки. Скоро ужин. Буду собираться. Суп с брюквы и чем-то заболтанный.
24 февраля 1944 года. Четверг. Пол 7-го вечера.
Работали до 5. На дворе был тёплый солнечный февральский день. Вчера ходили в город даром. Полька П. давала пункт на хлеб, чтоб я ей купила. Но нам Лида сказала, что Полька П. с Валькой М. тягали у нас картошку из шкафа, когда мы работали до 12 и до 10 ночи на новых деталях. Мы вчера из-за этого поругались. И утром сегодня тоже была драка. Билась Лена с Полькой и Шуркой. Шурка говорит, что Лена переменила хлеб. А Полька говорит, что нас Штеровские не принимают и что они рассказывали, как мы жили дома, ни с кем не дружили и т. д. Я на работе спрашивала у Раи М., Оли Б., Шуры Т., Гали С. и Марии В. Но они ничего не знают.
Была драка и в 4-й комнате, рядом. Тётя Ксеня и Валька (уборщица) дрались. У Морозовых тоже. Ольга, прачка, выдала “богу” Яшку в шкафу. А было уже больше, чем 11. А его теперь заберут как-будто в концлагерь.
С Австрии пишут, что у них больно много беременных. Свет - бардак и люди б... Сегодня Лена хотела итти в город, но дед не пустил. Я расшуровала плиту, нагрела воды, мы умылись, помыли ноги. Я вынесла ведро, жужельницу, принесла воды. Лена поставила греть девкам. Сейчас она прибирает в шкафу.
158


27 февраля 1944 года. Воскресенье.
Написала письмо Наде JI. Погода хорошая, тепло. Сегодня ночью замучили клопы. Мы ночью перебрались на мою койку. Суп был в обед с капусты. Вечером будет постанова “Щастя Оксани”. Сейчас богомольные поют песни. Записалась туда и Тоня Голикова. Володя богомольный приехал с Бремена. Вчера выпили по 5 кружек лимонаду, сегодня - по 3 кружки пива. Вчера работали до часу, а целую неделю до 5-ти. В пятницу я скупалась, вчера из Эмса воды принесла, помыла голову, постирала. Сегодня спала до обеда. Сейчас буду гладить.
28 февраля 1944 года. Понедельник. Вечер. После ужина.
Работали до 7-ми. 2 часа я работала в красилке. Мыла детали. Валя П. - сегодня до 10-ти. Мастер всё кричит. Суп плохой. И в обед, и в ужин. С брюквы и картошки. Вчера написала Наде JI. письмо. Ответа ждала и не дождалась. И опять написала. И забыла кинуть сегодня. Высылаю ей своё фото и 2 открытки. Сегодня получила письмо от Лоры и от Клавы. 4 конверта и фото “Выступление казаков”. Сейчас Поля П. помыла пол. Я напишу Лоре письмо. Клава пишет, что приедет к нам в гости в мае. Там у них сейчас сугробы и метель. А у нас обыкновенная осень, только без дождя.
8 часов. Тоня.
1 марта 1944 года. Среда. Вечером.
Суп плохой - с брюквы и картошки. Написала Клаве У. письмо. Вчера была тревога от без 10 минут 11 и до 20 минут первого. Сидели в подвале. Весело было. Девчата и ребята поют. Сегодня с обеда и до вечера работала в красилке. Мыла бензином детали. Разговаривала с немцами. С одним из них я ещё когда-то работала на сварке. Он дал мне хлеба. Скибочки тонкие, как бумажки.
Сегодня работали до 6-ти. Уляна мыла пол. Вера Ч. читала вслух газету. Теперь мы получаем в среду или вторник две газеты - “Труд” и “Украшець”. Хлеб теперь получает всегда на всю комнату Поля П. Мы его всегда жарим на печке.
Сегодня Вера Г. поссорилась с Шурой М. из-за того, что они с Таней С. стрёмают за Мишкой и её вмешивают. Уговаривают бить морду Варьке (Днепропетровской) за Мишку. Но Шура и Таня сказали, что они ничего не знают. Яшка как-будто уже не ходит до Тамары М. Мария Ворошилова вчера эвакуировалась во II комнату до Морозовых. Поля П. сейчас больная, чиряк на ж... Крадёт картошку и зарабатывает хлеб на кухне. Лида сейчас в ночной, я вчера купила соды Лиде и себе по 1,80 марок. Вера Ч. сердится, но я не могу больше достать. Погода сейчас - как осень. Холодно, но снегу нет.
10 часов вечера.
2 марта 1944 года. Четверг.
Сегодня спала ночь хорошо. В комнате печка горит целую ночь. Вышли утром на работу. На дворе метель. О, прима! Украинская зима. Ишёл дед и говорит: “Руслянд”. Работала я с утра до пол 2-го дня в красилке. Тепло. Тётя Нюра, Богдан, Борька немчурёнок - все шухар- ные. Я протягивала работу. Потом в цеху сделала детали - 2 штуки и в 5 часов файрам.
Около уборной пленные грузят на машину железо (брак). Бедные, ведь они немцы, а так мучаются. Среди них один из Киевской области Украины, а другой поляк. Они совсем без фуражки, а на дворе снег и мороз. Я шла в уборную и наблюдала, что они все так жалко смотрят. Я сказала поляку: “Зимно”. Но здесь же стоит полицай с винтовкой, нельзя разговаривать.
Взяла я порошок “Пудин” за 80 пф. Вера Г. и Лена с Ольгой (кривой) пошли в город. Я сейчас пойду на кухню до Поли П. Может, украду картошки.
159


6 марта 1944 года. Понедельник. Вечером.
Лида моет пол. Лена штопает носки. “Хропун” уже уехал. Часов 8. Таня, 2 Веры и Феня в ночь. Уляна сидит на койке и говорит: “Сегодня нам исполняется год и 7 месяцев, как мы из дому”. Боже мой! Только забьётся сердце, но слёз нет на глазах.
В пятницу работали до 5-ти. В субботу до часу. Нила ушла с работы в пол 11-го. Она поехала в Эмден, а приехала в воскресенье вечером. Мастер наш уехал в пятницу в 4 часа. Я скупалась, а Лена помыла голову и скупалась в пятницу. В субботу мы с Верой Ч. ходили за баню к канаве, далеко, брали воду на голову. Позже я начала латать трусы и носки.
В ужин дали по толстой и тоненькой скибке хлеба. Положились спать. В воскресенье давали сахар, ложки по 2 - 24г Мы варили сахар, пудинг, жарили хлеб. Потом я легла и проспала до обеда. Все были дома и Таня С. тоже. Только Вера Г. и Вера Ч. работали до обеда. В обед суп с капусты, очень плохой. Потом я снова латала, Лена тоже.
В ужин суп мучной, хороший, но я не наелась. Потом я начала шить жакет. Лена помогала, и Феня тоже, но ничего не получалось. Валя П. выкроила его неправильно.
Поля П., Валя Катункова (синяя) и Мария Резинкина удрали через чёрный ход. Дед взял и забил те двери. Потом пришла Поля, не знаю, что она принесла. Картошки у них сейчас много, чемодан полный. Она работала на кухне и накрала. А принесла она ясно что. Я видала, как они варили и ели яички, в кружках растапливали жир, утром ели хлеб с колбасой, салом и маслом и сейчас варят суп с крупой. И там на кухне, как она говорит, 4 кружки молока, наливки, жиров, хлеба съела. Была она также у Ирки и Тадика. Принесла фото от него.
Богдан с Гришкой Анькиным сами поссорились у Кели и всех взбунтовали. Дед было уехал, но опять вернулся. А нашло вчера поляков уйма, да с ножами. Чтоб биться с ребятами русскими. Вот бежат по коридору и кричат: “Дед пшиехал”. Бежат на тот, чёрный, ход, а там забито. Они назад. А там дед уже лупит. Тогда они рванулись и прорвали забитые было двери. Потом дед уехал.
Я стала примерять жакет на Таню. Стучит кто-то. Можно? Входит Ваня Танин. А Таня уже успела спрятаться под стол, Поля в шкаф, Вера Ч. подошла до печки. Тогда я Тане подала пальто. Она с ним вышла в коридор и долго была. Мы положились спать. Потушили свет. Заснули. Не видали, когда Таня пришла.
В понедельник я сразу встала, хотя было неохота. На дворе мороз и немного снегу. Погода хорошая. Только ... Эх бы!...
7 марта 1944 года. Вторник.
Мороз. Сухо. Работали до 7-ми. Суп в обед бобовый. Вечером - с брюквы, очень плохой. На работе мастер всё кричит. Ноги и руки болят. Есть хочется. Из Австрии писем нет. Только получила Мария Мещерякова от Пети Батюкова. Пишет, что Лёля Янков у бауэра. Прислал его адрес. Потом ещё пишет, что Боря Трофимов, Апкадеров Миша и Толя Журавлёв (не правда, оказывается, что он убит) работают в зенитной батарее. Но это всё тайна. Писем нельзя туда слать. Им живётся хорошо. Потом Люда получила письмо от Тани Езерской. Пишет, что её подруга Валя тягается и спит с кавалером, с которым гуляла год. Но он её уже бросил, сказав, что он таких, как она, видел... Хорошо, что она сделала аборт. Потом про Марию В. То, что она гуляет, неудивительно. Спрашивает про Нину Р., не вышла ли она второй раз замуж. Пишет про себя, что она одна и Люде не советует торопиться. Что с того, что Омельяненко в Австрии вышла замуж. Кавалер поедет в одну сторону, а она с ребёнком в другую. Радость матери.
Маненькина мать сейчас дома. У неё на руке большой палец болит - гниёт пучка. В комнате сейчас холодно. Почему - не знаю. У Морозовых сейчас Мария В. поёт.
9 часов вечера.
160


9 марта 1944 года. Четверг.
Работали до 5-ти. Суп в обед хороший, из картошки и капусты. В ужин был с брюквы, плохой. В обед давали добавок. Вчера в обед я смухлевала мыску супу. Вчера Лена, Варя (Днепропетровская) и Тамара Морозова работали до 5-ти.
Сегодня была тревога, сидели в подвале 30 минут, второй раз 45 минут. Писем нет с Австрии. Позавчера Поля П. написала письмо Тадо и читала нам, а также Тамаре Астафьевой вслух. Сегодня она получила от него письмо. Они с Шурой каждый день варят картошку или суп с крупой.
Погода на дворе хорошая. Снегу нет. Только небольшой холодный ветер.
Завтра будет бобовый суп. Вчера Женя принесла нам 2 газеты - “Труд” и “Украшець”. Но их противно читать. Феня Б. завтра идёт на операцию, а Лида (швачка) должна с операции прийти. Вера Г. пойдёт, когда придёт Идка (швачка). У неё плохие дела. Рана гниёт. Доктор вытянул из раны червяка.
Сегодня привезли крупный уголь. Но пока ещё прохладно в комнате. Марию В. вся “Штеровка” ненавидит. Валя П. рубала дрова и разрезала палец.
8 часов вечера.
Предположительно 10 марта 1944 года. Пятница. (?)
Суп в обед с брюквы, в ужин тоже. Таня С. пришла сейчас и говорит, что тревога. Работала я часов до 3-х на пилке с Адамом. Валю П. мастер отпустил в 5, а нас в 6 часов. Пришли до нас работать Оля Безродная и Тамара М. Завтра голландец в очках принесёт крем и шампунь, а на другой неделе - камсы. Сегодня пришли 4 новых голланда в цех работать. Вчера Поля П. купила 2 пункта на хлеб - на 2 кг. Валя П. купила туфли сегодня за 40 марок.
Сегодня в цеху с утра настоящая буча. Дед, очкарь, инженер собрались, приехали полицаи. Вызывали в цех всех поляков. Стасика, Нечая, чёрного Юзефа, Богдана, Тади- ка, Стефана, маленького Юзика, Гришаку и др. И русских тоже - Капитана, Павлика и др. Филька и Васька-“бутылка” (дурачок) ездили с полицаями делать обыск до поляков. Стасик говорит, что ножи делал Стефан. Стефана набили, разов 7 ударили, выбили ему зуб. Дед говорит, что они хотели его зарезать. И “Зениткина” тоже. Тадика, Стасика и Гришаку забрали. Но неизвестно, куда отправят. Говорят, что даже выше, чем в концлагерь. Теперь объявили, что если застанут хлопца у девчат или наоборот, то сразу дорога в концлагерь. Но только дед уехал и у Морозовых уже полно хлопцев. Андрей (чёрный) о чём-то спорит с Полей П. Девкам запрещено выходить из лагеря на 2 недели. Многих девок из нашего лагеря уловил полицай без “ОСТов” - в городе и по бауэрам.
Мария В. получила письмо Вити Жолос. Он приедет в отпуск месяца через 2-3. Мария спорит и ссорится со своими девчатами через стенку. Они её как только не дражнют: голландка, восьмичасовая, кусочница, кобылой обнюхана и т. д.
Сегодня после обеда ехал товарный поезд и по нему строчили с пулемёта. Он остановился. Мы очень все попугались. В цеху настала паника. Всё приостановилось, все сбежались до окон. Побило крышу на уборной и в “маленьком” цеху. Особенно показали себя паникёрами: мастера, Фиш, немцы и некоторые голланды. Фиш хотел подавать тревогу, но ему не дали: не передавали ж по телефону.
Всё, буду ложиться спать.
Вчера тётя Оля плакала: опозорили её Людку. Вообще, русские ребята стали подрывать “полячок” - русских девушек, задруживших с поляками. Особенно в столовой - в обед и ужин.
Бедные ребята: виновные остались, а невинных забрали. И главных зачинщиков - Нечая и Богдана - не тронули.
161


Вчера приезжала из Леера Надя (что говорит по-немецкому ещё из дому). Чулки у них 30 - 35 марок, а у нас 25 - 30. Туфли у нас сегодня были в цеху по 100 марок. У них с понедельника будут только раз в день, в обед, давать кушать. Хождение разрешат до 8 часов. Много девочек уже заплатили по 20 марок за еду.
Всё36.
36 Этим словом, написанным в правом нижнем уголке последней страницы, заканчивается рукопись дневника. Оно обозначает, что бумага закончилась и больше писать не на чем. Точная дата этой последней записи не сохранилась.
162


(Ho/Oto/b II
Охватывает интервал времени от 11 марта 1944 года до конца войны и послевоенные годы. Регулярное ведение дневника было уже прекращено. Открытки, письма и фотографии периода войны, записи на покупавшихся втридорога маленьких листочках бумаги и подбиравшихся на земле обрывках газет - это те скромные средства, благодаря которым сохранились хотя бы краткие и отрывочные сведения о событиях, происходивших после середины марта 1944 года. Лишь кое-какие эпизоды описаны подробно. К этим материалам присовокуплены воспоминания послевоенных лет.
Названия разделов придуманы мной. Иногда они пространные и содержат пояснения, в том числе и такие, информация для которых черпалась мной из моей же памяти, сохранившей что-то из рассказывавшегося мне сёстрами. Мне принадлежат также некоторые замечания, комментарии и описания отдельных эпизодов.
2.1. Лагерь №23 города Weener. Фабрика Klatte. Последние месяцы заточения. 11.03.1944 -16.10.1944 г.
2.1.1. Текущая жизнь в лагере.
Не був би в ceiTi юродивим,
Людей (i бога б) не прокляв!
Т. Г. Шевченко
Я так люблю слушать песни! Радости и муки - всё там.
VI—44 год.
Был прекрасный вечер, было свежо, зелено - это только можно ожидать в начале июня. Рождался месяц. Душа полна поэзии. Хочется говорить без конца, мечтать, вспоминать и жить! Но жить не так...
Веенер: “Хуже быть не может и не могло. Жизнью назвать нельзя”.
Тётя Нюра Князева: было не то - прошло, пройдёт и это. Говоря об этом, кисти рук складывала: мизинец к мизинцу и так все другие пальцы.
1944. Бьют беги. Дают бери.
Лягушки. Пение птиц. Фабричная сирена.
Делали кольца из пфеннигов.
Weener. 8/VII—1944 г. 3 месяца уборщицей работала у одного глухого мастера польского и Вилли.
Сейчас Валя работает на новых бременских деталях.
2.1.2. Встреча с Костей из Житомира - узником концлагеря, бежавшим из него и укрывавшимся в зарослях берега реки Эмс, вблизи лагеря при фабрике Klatte (см. запись в части I за 6 декабря 1943 года). С Костей лицом к лицу столкнулась Лена во время одной из своих прогулок37. Была ли при этом рядом Тоня - об этом информации нет. Тоня, нашедшая вместе с подругой Маней Л. следы длительного пребывания Кости в окрестностях города Weener, могла встретить его и позже в городе Leer(?). Дальнейшая судьба Кости неизвестна, как неизвестен и точный маршрут его скитаний вообще.
37 Вернувшись домой, Лена не раз рассказывала об этой встрече, которая её поразила.
163


Веенер. Из-за куста. Из-под бледной кожи лица выпирались кости.
“Беги, Костя, беги отсюда!!”
“Куда?”
Леер. Я - Костя из Житомира. Я не умер. Я жив. Но я не человек. Я ел мёртвых людей. Я не человек. Расскажи. Ты всем расскажи. Я бежал. Да, это я бежал. Переплыл Эмс, оставив там карты. У меня больше ничего не было. Меня ловили с собаками. Нас было много там, в концлагере. Больше мёртвых, чем живых. Я месяц ничего не ел. Я хотел жить.
2.1.3. Появление в лагере людей, которых тогда считали дезертирами и предателями (власовцев). Появление в лагере 180 пленных, в дальнейшем расстрелянных. Героическая гибель Гриши из Макеевки.
Weener. Дезертир и предатель.
Сидел предатель около радио. Власовцы.
Обзываются, беготня, суета.
Ограда из колючей проволоки. Звенящая колючая проволока. Колючая проволока, внутри - пленные.
Немецкие стражники сторожили пленных, нельзя было о чём-либо спросить. Их 180 человек было.
180 пленных расстреляли, а 1000 сделали горе. Они будут плакать.
Расстрел.
Weener. Замедляю шаги. Вижу: пленный бегает вокруг барака. Гриша из Макеевки. Жилы набухли около шеи, лицо покраснело.
Weener. Мужчина плакал. Гриша из Макеевки. Нет, он не плакал. Была последняя схватка. Он плевал им в лицо. Скрипел зубами.
Молилась.
2.1.4. Смерть певуньи Вали Щебетовской от туберкулёза. Незадолго до конца она жаловалась на “летание чёрных мушек перед глазами ”. Сожжение её трупа в крематории (но где он находился, в Веенере?).
Валя: “Солнце сейчас низко над горизонтом. Я знаю, что скоро, скоро оно уйдёт от меня”.
Валя - труп.
Валя. Фургон грузовой, пропахший бензином. Дверца захлопнулась и машина тронулась в путь.
Из кухонного барака поднимался лёгкий синий дымок, а из крематория тяжёлыми клубами валил чёрный дым. Труба крематория выталкивала густые облака жирной копоти.
2.1.5. О металлических пластинках, выносившихся из цеха узниками и выбрасывавшихся с подрывной целью. Разоблачение саботажа и, как следствие, принятие решения о наказании - отправке виноватых в концлагерь.
Сколько верёвочке ни виться...
Нас вловили с пластинками...
164


Weener. “Разве мы можем вступить в борьбу с государственной властью, со столь рьяным нацистским аппаратом?”
2.1.6. 	Отправка группы лагерников в концлагерь города Leer. Расставание с сестрой Леной, остававшейся на фабрике Klatte. Середина октября 1944 г.
1944.
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.
Сказал и в тёмный лес ягнёнка уволок.
Так немцы были злы на русских, когда нас забирали в концлагерь!
Неблагонадёжных, подозрительных. Родственников разлучали.
16/Х-44 г. Всех разлучали: сестёр, мать и дочь и т. д.
В концлагерь я не боялась идти - нас было очень много. Там освободили места для нас.
Нас везли в концлагерь. “Что бы не случилось, добирайся домой”, - старалась внушить, говорила Лена и дала мне несколько немецких марок. Мало ли что. Снегом не наешься.
Мольба.
Когда уезжали из г. Weener пели весёлые и грустные песни: “Маркиза”; про пленных; про варежки, что на фронт высылали; “Когда возьму гитару лишь порою, она струнами тихо так звенит...”.
2.2. 	Концлагерь города Leer. Льняная фабрика Коппетапп(а). 16.10.1944 - 7.02.1945г.
2.2.1. 	Голод. Работа с полькой Мартой. Находки обрывков газет и карандаша, позволяющих продолжать записи. Поездки на работу (из Леера, в два этапа) на кондитерскую фабрику города Weener (фабриканту которой 13 - 14 узников были проиграны в карты). Назначение казни за кражу угля. Заключение в камеру на одну ночь перед казнью. Внезапная смерть от сердечного приступа в эту же ночь немца-надзирателя, принимавшего решение о казни и неуспевшего его реализовать. Вызволение из камеры утром благодаря лжи, удачно придуманной приговорёнными (в январе 1945 г.).
Концлагерь. Из пекла в полымя.
Меня разлучили с сестрой Леной и отправили в Леер на льняную фабрику “Konnemann(a)” (Конемана).
С 16/Х-44 г. в г. Леер.
Здесь было тысячами узников. Это был ад. Давали в день по 1 половнику супа и всё. Больше ничего. Умирали многие. Без конца выносили трупы. Это был концлагерь.
Сумасшедший голод терзал, готов проглотить всё.
Рези от голода в животе, сушило язык.
Леер. Душно. Свет солнца не проходит, тошно.
Не проветривались помещения. Затхлый запах соломы.
Смотрела на вывозивших трупы из лагеря военнопленных.
Леер. Капусту дал один парень. Ели сырую капусту.
Одного поляка били, держа за ноги. И били его голым об землю.
Леер. 1. Грузила солому.
2. Встреча с полькой Мартой.
3. Нашла карандаш.
165


4. Пудинг-фабрик.
5. Перекрёсток. Штраф. Метрическая. - Деньги.
6. Уголь и казнь.
Полька Марта. Человечество должно жить в ладах само с собой. Пшишла (возможно, слово неправильно прочитано, тишина?) мила на могиле.
Газета про Сталина.
Леер. Находила обрывки от газет и писала.
Нашла жёлтый карандаш. Богом и людьми забытый карандаш лучше золота.
Из Леера мы ездили в Веенер на фабрику пудинг-фабрик. Недели две. В вагоне мне оторвало пучку вместе с ногтем на левой руке среднем пальце.
Пудинг-фабрик. Нас её фабриканту проиграли в карты. Работала по инерции. Носила сахар, заворачивала конфеты, клеила конверты.
С 1 /XII—1944 г. - на “Pudding-Fabrick”, г. Weener. Потом ещё раз на “Pudding-Fabrick”.
С 1 Л-1945 г. опять вернулись на льняную фабрику в Leer.
14Л-1945 г. - день рождения, 18 лет. Леер.
Горе держало на ногах.
Леер. Казнь. Ум работал чётко и ясно. Внутри холодное сердце. Не болит, не колет. Оно как-будто замерзает. Мысль усиленно работает. Вспомнились те половина комарика и двое цыплят в Штеровке. Удалось ли им спастись?38
Леер. Они были у...ые (слово не прочитано) и не рассказывали.
Январь. Утром. Небо серое. Нет ни месяца, ни звёзд, ни солнца. В одном месте светлеет небо. Видно, там солнце должно взойти.
Костенеет умерший. Труп оледенелый. Никто панихиду не пел.
Длинные узловатые плётки. Голодные глаза. Лагерь смерти.
Разные национальности. Нино - Италия; Леонора, Антуан - французы; Майкл, Тони - англичане; Фриц, Томас, Курт, Клара, Ильза, Эмма, Зифрид, Фридрих - ?
Поляки, литовцы - католики; белорусы и русские - православные; немцы, латыши, эстонцы, финлянды - протестанты. Евреи с магометанами.
2.2.2. 	Побег из концлагеря города Leer в город Weener к сестре Лене. Добровольное возвращение назад. Помощь доброй немки в пути к городу Leer. Штраф, выписанный немцами (видимо, по документу, называвшемуся метрика) за нарушение германского законодательства. Оплата штрафа. Примерно вторая половина января 1945 года.
Перекрёсток. Немка пустила нас вдвоём. Долго мы искали дверь входную, т. к. было в дом 2 двери. Плита ещё была тепла и хозяйка с заботой сушила наши чулки капроновые, которые стали рваться. Она дала нам кофе, долго объясняла, где Леер. Собаки овчарки, лужи воды. Я не знала, идёт Шура или нет, но я шла мимо собак. На дороге немец ехал на мотоцикле.
38 Подробный рассказ Тони о том, как её с подругой заперли в камере и как они в ней в течение одной ночи ожидали смертную казнь, я услышала в детстве. Узниц спасла неожиданная смерть этой же ночью того немца, который утром должен был стать их палачом. Меня этот рассказ потряс и запомнился навсегда.
166


Леер - нарастающий сухой треск мотора, мотоцикл. Машина замедляла ход и остановилась. Не выключая мотора. С коляской.
Эсэсовская фуражка, череп на фуражке. Череп на эсэсовской каске.
Штраф 20, 50, а потом крикнула: “Фрау - 100 марок”. И била меня по щекам. Лена выслала.
Собирали в лагере фабрики Klatte деньги 100 марок. Лена и выслала в Леер - штраф.
2.2.3. Встреча с двадцатитрёхлетней “старухой”, у которой помутился рассудок. Зима 1944 -1945 годов. Но где?- В концлагере города Leer?
Убивать не спешил.
Сидела старуха на кровати, свесив ноги к полу. И руки у неё были как верёвки. Она грызла сырой картофель. “Сколько тебе лет?” “23”, - ответила она. “Я принесу угля”.
Воробьи купались в луже.
“Они забрали моего ребёнка. Я слышу его плач. Ты слышишь?” Я хотела кое-как её успокоить. Поэтому я отвечаю: “Слышу”. “Слава богу. А я то думала, что его нет в живых”. И она целовала мои руки.
Закопала неживого ребёнка соседка.
2.2.4. Условия жизни и работы в концлагере города Leer. Медицинские опыты. Удар по лицу; приведший к вывиху челюсти (последствия чего сохранились до конца жизни). Потеря сознания от голода и прекращение работы.
Работа с 7-ми вечера до 7-ми утра. Нас здесь не кормили ночью. Давали в сутки днём 1 половник супа. Хлеба не давали. Пухли руки. Врач проделал на руке отверстие и шприцом вносил в руку гной, который был в стакане. На следующий день он брал у меня гной и выливал в стакан. Затем вносил гной с сукровицей чуть ниже раны.
Работала грузчиком. Носили тяжёлые тюки. Кто упускал тюк, того прокалывали вилами.
Здесь была назначена мне казнь, которая не состоялась. Здесь вывихнули мне челюсть на лице.
Я бежала с подругой отсюда, но назад возвратилась.
Мы стояли около молотилки и кидали вилами тюки соломы в неё. Все в пыли, в грязи. Здесь не купались. Ложились спать на каких-то кушетках. Я никого не узнавала. Все были скелеты. Я потеряла сознание. Меня накрыли соломой, оттащив от молотилки.
Меня судьба кидала в разные стороны. Доводила до смерти и спасала.
Из того, что происходило в Леере, имеется неописанный эпизод, но сохранившийся в моей памяти по рассказам. Над Тоней нависла какая-то угроза. Но спасла фамилия - Улановская. Тоня сказала, что эта фамилия - от деда поляка (хотя на самом деле от прадеда). Этого оказалось достаточно, чтобы освободить Тоню от назначенного ей наказания за какое-то прегрешение. Поляки немцам были милее русских.
Подобравшая Тоню у молотилки немка увезла её в Голландию.
2.3. 	Работа у немецкого бауэра в Голландии. Хозяйка и её семья. Посещение церкви и врача, вручение трудовой книжки. Молитвы. Постижение науки работы по хозяйству. Разновидности работ. Возможность отъесться после голода и трудности общения из-за незнания языка. Постепенное
167


обучение языку. Отопление торфом. Продолжение дружбы с тётей Нюрой (см. Часть I), работавшей у другого бауэра этой же деревни. Канал с чистой прозрачной водой, пригодной и использовавшейся для питья и приготовления пищи. Приезд в гости сестры Лены. Встреча с пленными сербами. Приглашение хозяйки к работе после войны. Покушение на жизнь (из револьвера, со стороны мужчины, спрятавшегося в шкафу). Спасение. Обращение к стихам Т.Г. Шевченко. 7.02 (возможно, 10.02.?) - 27.04.1945 года.
Хозяйка. Начало 7/И-1945 г.
Моцарт. Где музыка, там любовь.
20/11-1945 г. Анна Маер - хозяйка,
Рихард Маер - хозяин.
Дети: Рихард - мальчик 3 месяца,
Эрна Маер,
Вильгельм,
Бернат,
Берта.
Westraudenfeld.
Хозяйка повела в церковь - Kirche.
“Тома Сойера” вспомнила, когда были у врача.
Трудовую книжку дала хозяйка.
Когда кушали, молитву читали. Читали “Мойцайт”. Зеркало висело в кухне. Фото двух девчурок висело с подписью: 1945 г. Была жизнь политики и обыденная.
Выживание. У хозяйки со скоростью ветра постигала науку ведения домашнего хозяйства: пшено мыть 3 раза горячей водой; варя кашу, на 2 пальца выше крупы наливать воды. Только не теряться. Делала молозиво, варила вареники, тефтели. Кормила кур, навоз возила. Хлев. Коровы. Я тянула за дойки, чтобы выжить. Я не хотела умирать. Мычание коров. Запах пенистого молока. Шорох метлы. Щётка из щетины. Комод.
Хозяйка. Брикеты торфа. Лучины на растопку.
По хозяйству надо бегать, быть худым, нагибаться, разгибаться, приседать. Всё делать быстро и очень быстро.
Бегло читала свой альбом. Пела. Месяца через два с половиной я уже наедалась.
Посёлок словно вымер. Слова не были в ходу и я молчала.
Пока деревня не заснула, приходила тётя Нюра (там, в лагере она жила в 1-м бараке, II комнате). Рассказывала за свою корову, подушку и грабли.
Каждая у своих кастрюль. Святая святых.
Каналы в деревне.
Хозяйка. Наречие или ласкательное - “мути”, вместо “мутер”. Слово: “глядите...” как сказать? Говорят: “Копать картофель”, а я режу её.
Эс лэбэ гэносэ Сталин.
Хозяйка: “Леме, кляйне, лейне, клеме, т. е. клепе”. Я взяла со стены лейку и подала ей. Она говорит: “Я буду ду-ду, а ты танцен, танцен”.
Хозяйка. Лена спросила: “О чём они говорят?” Я ответила: “О свиньях”.
Был бы словарь, я бы быстро научилась говорить. Хозяйка мне говорит: “Дык, дык”. Но я не знала, как перевести это слово. И только улыбалась. Потом хозяйка улыбалась.
168


Хозяйка обыскивала в нашей с Леной постели. Лене она ничего с собой не дала. Она не знала, что такое голод. Только знала - война.
Хозяйка. Туалет. Подходя, я услышала, как там, в средине, что-то треснуло и оборвалось. Пленные сербы.
Поцелуй.
Он протянул руки, смотря прямо в мою сторону, затем в небо. А у меня звучало в ушах: “Я серб, я серб”.
Хозяйка затаила в душе злобу, когда меня пленные везли на плоту. Взмокли, попали под проливной дождь. Она дала пленному чистую сухую одежду, так как он весь с головы до ног промок. Я ему подала руку.
Кети Эрна и Вильгельм бегали в шерстяных носках, чулках. Я им штопала. Я полюбила этих детей.
Вильгельм - мальчик немецкий. Борхарт? 15 лет. Бернгарт - 15 лет.
Конфирмация - юноша перед конфирмацией слегка накрашенный.
Поездка к Наташе в гости.
Пистолет? (маленький).
Хозяйка. Револьвер. Шкаф, просверлил в нём отверстие.
Хозяйка, когда жарила картошку, не солила её.
“Тони, что будешь делать ты, когда кончится война?” Сама она держала сковороду с жареной картошкой.
“Я уеду домой, в Россию”. И тут хозяйка упустила сковороду на пол. “Если плохо будет, возвращайся к нам. Мы тебя примем, возьмём”.
Хозяйка.
I ми, жартуючи, погнали
Чуж1 ягнята до води.
Меш так любо, любо стало.
Неначе в бога.
Уже прокликали до паю,
А я co6i в бур'яш Молюся богу... I не знаю...
Обернувся я на хату -
Нема в мене хати!
Не дав меш бог шчого!
I хлинули сльози.
Стоял тихий апрельский день, средина апреля. Воздух был прозрачный. Небо было измазано синими полосами и пятнами по светло-голубому полотну. Деревья стояли неподвижные. Птиц не видно было, не слышно букашек, кузнечиков. От свежего воздуха можно опьянеть.
Не записанный эпизод, но запомнившийся мне по рассказу. Тоня украла у хозяйки кусочек сала для сестры Лены. Долго его перепрятывала из одного места в другое (в хлев, стог сена и т. д.), то и дело попадая в ситуацию, чреватую разоблачением. Слушая рассказ, я
169


так сопереживала Тоне и так обрадовалась, что её так таки и не уличили в этой краже, что не удосужилась запомнить концовку всего происшествия: увезла ли Лена этот кусочек сала с собой в Weener или он вернулся на стол хозяйки. В доме хозяйки её звали Тони.
2.4. 	Освобождение. Восток Голландии, апрель 1945 г.
2.4.1. Бои (но где они происходили — на востоке Голландии или, может быть, на северо-западе Германии и не до 27 апреля 1945 года, а немного позже?).
Разорвались гранаты. Пули проносились быстро, точно скользили одна за другой. Пулемёт бил, вырвалось огромное остроконечное пламя. Воздух огласили душераздирающие крики. Взрыв! Сильно! Ноги словно парализовало. Самолёты бомбили днём и ночью. С воем пролетело несколько снарядов, разорвались они где-то совсем близко. Нервы напряжены до предела. Вся местность была изрыта снарядами. Осколки с визгом разлетались. Воздух..., луг...
Солдаты немецкие в касках. Колонна. Орудия. Их тянут машины.
2.4.2. Приход в голландскую деревню освободителей - союзных войск антигитлеровской коалиции. Полное освобождение от плена. Ликование. Плывущее по воде разорванное знамя со свастикой. Видимо, 27 апреля 1945 года.
Комендантский час - на улицу выходить нельзя. Показался первый танк. За его башней виднелись серые фигурки английских солдат. Мы прижались к земле. Танк двигался медленно. Его пушка то поднималась, то опускалась, как-будто бы искала цель.
Англичане. Они сидели на броневой плите.
Татакал пулемёт. Ползли. Дуло автомата. Англичане с винтовками.
Развалины. Каменная ограда. Ночь, озарённая холодным лунным светом. Наискосок лопух-репейник.
Колонна танков, самоходных орудий и транспортёров.
Наступила радость. Сердце часто забилось. Мне сделалось дурно.
Никто не суетился. Исковерканные орудия. Уберечься от бомбёжки. Благим матом орали раненые. Листовки.
Военнопленные. Бессонная ночь. Ломали ветки. Оживлённая болтовня.
Англичане в касках. Американцы хохочут. Нытьё. Жестяная миска, американские пожертвования.
Американцы. Молитвенно сложить руки и читать из Библии.
Хозяйка. Я боялся, что задохнусь от вони, пламени и гари, от жара и едкого запаха. (Видимо, чей-то рассказ?).
Играли на губной гармошке. Знамя со свастикой. Трещал пулемёт: тик-так. Звуки военной музыки. В здании вылетели стёкла.
“Знамя со свастикой”.
Поляки, переодетые в американскую форму.
Немецкие солдаты, сдавшиеся в плен и ждавшие отправки в лагерь. Они отправляли свои естественные надобности. Мальчики, одетые в нацистскую коричневую форму - они маленькие германцы (17 - 18 лет).
170


2.4.3. 	Участие в разграблении магазина. Уход от бауэра (в Голландии) на торфяную фабрику (в Германии). Начало долгой дороги домой. Конец апреля 1945 г.
Хозяйка. Грабили магазин.
Тётя Нюра пришла и сказала: “Тоня, пойдём грабить”. Я была удивлена и потрясена. “Кого?” “Потом увидишь”.
Она схватила мою руку и мы побежали по улице вдоль канала. Перебравшись по разрушенному мостику по другую сторону канала, мы бежали дальше.
Вошли в большое здание. Это, как я поняла, был магазин. Народ шёл в магазин и выходил, нагружённый узлами и мешками, с колясками. Выкатывались бочки, их грузили на подводы, тачки...
В зале магазина, который выходил окнами в сторону канала, сновали люди. Они захватывали с полок всё подряд: банки, пакеты, коробочки. На полу был рассыпан сахар. Его топтали.
В следующем помещении, по-видимому, продовольственной подсобке, хватали мешки с крупой и мукой и выносили. Стоял галдёж на немецком языке. Здесь были разные немцы: молодые девушки и женщины, старики и дети.
Боковая дверь, когда мы вошли в неё и спустились по ступенькам вниз, оказалось, вела в подсобку промышленных товаров. Здесь было бельё, швейные изделия: пальто, платья, плащи, мужские сорочки, детское платье. Впереди нас бежали и очищали всё подряд.
Я подумала, что, если хозяйка заберёт платье, которое я ношу, возникнет вопрос: в чём же мне ехать? И я стала искать себе платье. Но они мне не подходили. Открыла шкафчик и вытащила длинное розовое платье. Я начала его разглядывать с изумлением. Платье было бумажное, лощёное. Я догадалась: в шкафчике были вещи для погребального обряда, для усопших. Нашла тётю Нюру, которая рассматривала очень большие катушки с нитками. Катушки были длиной сантиметров 20 - 25, деревянные и на них ровными рядами были намотаны нитки, как и на наших маленьких катушечках. “Тётя Нюра, идём, я покажу тебе платье бумажное с рюшечками и оборочками”.
Пробрались к шкафчикам, но они были уже пусты. Один пожилой мужчина складывал в котомку всё это, а также бумажные кружевные шарфики на голову. Я сказала тёте Нюре: “Пошли, посмотрим”. И мы подошли к мужчине и стали просить, чтобы он показал нам платье. Он засмеялся, открыл корзину, долго копался в ней и подал мне платье светло- коричневого цвета из искусственной пряжи, плащ женский, размер 44, и парусиновые туфли, размер 41. Он уложил в мои руки всё это, подхватил корзину и котомку (в виде рюкзака) и скрылся в людском потоке.
Я всё завернула в плащ. Подходим к катушкам. Тётя Нюра говорит: “Бери по одной разных цветом, а то будет много”. Мы выбрали красную, зелёную, голубую, серую и жёлтую. В следующей подсобочке стояла бочка с повидлом и на аккуратных полочках, застеленных клеёнкой, были уложены рядами квадратные кирпичики хлеба - серого, аппетитного. “Когда будем ехать домой, а ведь дорога займёт 15 дней, что будем есть?” И мы завязали горловину платья, набрали хлеба, сколько влезло.
Тётя Нюра посадила меня около бочки с повидлом, пальцем взяла немного повидла: “На, попробуй”. Повидло было и правда вкусное, по-видимому, из яблок. “Сиди, а я пойду искать ведро”. И она скрылась. Немцы и сюда заходили. Уже забрали весь хлеб. Увидев, что я сижу чуть ли не в бочке, они не стали брать повидло.
Минут через 20 появилась тётя Нюра. Она принесла маленькую бочечку, сделанную из прессованной бумаги. Что было в ней, она всё высыпала. Дула в неё и из неё выносилась белая пыль. Возможно, в ней был крахмал. Нечем было набирать. Она набирала руками повидло и прихлопывала кистью руки. Оно было светло-коричневого цвета и колыха¬
171


лось в бочоночке, как холодец. Ноша была тяжёлая. Идя около канала, мы обнаружили, что нет моста...
Хозяйка.... ступенек мы мчались вниз по лестнице...
Когда мы выезжали от хозяйки, дорогу спрашивали. Проехав со своей тачечкой километра 4, мы позвали девушку (оказалось, русская, которая остаётся здесь, домой не едет). Она нам показала дорогу к торфяной фабрике.
Мы беспокоились: а вдруг уйдёт корабль на Ленинград. Надо торопиться. Как на грех поломалась тачечка, у колёсика раскололась резьба и оно отпало. Надо было тащить тачку чуть ли не на себе - на трёх маленьких, диаметром 15 см, колёсиках.
“Снять баласт”, - скомандовала тётя Нюра. Я ничего не поняла. “Когда корабль тонет, выбрасывают лишний груз”. Мы стали выбрасывать катушки. Я клала их прямо на дороге. “Подальше кидай, в кусты”. “Не собирается ли тётя Нюра за ними приехать?” - подумала я и бросала катушки подальше от дороги.
Затем полетели туфли парусиновые, несмотря на то, что тётя Нюра жаловалась, что она почти босая. Размер ноги у неё 36 - 37, а у меня 38. Туфли были велики - 41 размер. Но, конечно, можно было их обуть, в носки, например, положить ваты. Через 1 - 2 км полетели ещё кое-какие вещи и мы почти бегом бежали на торфяную фабрику, неся с собой хлеб, повидло.
Прошли мимо заброшенных театров и церквей, запущенных кафе.
“Рухнул третий рейх и чужеземные солдаты вступили на германскую землю”.
Будучи в плену дорога длинна до дома.
2.5. 	Лагерь города Дельменхорст, видимо, собиравший освобождённых узников из разных районов Германии и Голландии для дальнейшей отправки их на родину (?). Может быть, здесь находилась и торфяная фабрика (?). Продолжающееся противостояние двух армий - немецкой и союзников. Стрельба и (здесь или где-то поблизости на северо-западе Германии?) воздушные бомбардировки с самолётов союзников. Расставленные котлы с отравленной пищей - последний акт сопротивления немцев. Встреча с освобождёнными узниками концлагерей. Встреча со Стёпой (кто он?). Встреча с бывшими однолагерниками, товарищами и друзьями по лагерю города Weener. Отыскание среди 34 тысяч обитателей лагеря сестры Лены. Клава, вдруг забывшая (после пережитых психологических стрессов) своё имя (видимо, Кочукова). Определение каждым своей дальнейшей судьбы. Решение отдельных штеровцев не возвращаться на родину (включая Симу Ломакину). Ожидание в течение двух месяцев продолжения дороги домой. Конец апреля - июнь 1945 года.
Стреляли в Дельменхорсте, визжали женщины. Котлы с отравленной пищей. Иглы в кукурузе.
Дельменхорст. Котлы с отравленной пищей - хотели отравить. Немцы хотят только сами жить.
Дельменхорст. Стреляли. Сила сверху была огромная и немцы сами боялись этой
силы.
Вынырнули самолёты, были серебряными - бомбардировщик в чётком строю.
Самолёты пикировали на нас, надрывной свист бомб. Треск автомата.
Самолёт жужжит, идёт наискосок.
Застучал пулемёт - чад стоял в ночи, шипело пламя. Дымный воздух. Вот в жару человеку хочется пить и пить.
Небо смешалось с землёй. Днём был мрак. Взрывная волна подхватила...
172


Выстрелы.
Крысы.
Дельменхорст. Я - освобождённый узник. Он стоял около ворот. Мужчина средних лет, пухлый. Кроваво-красная пена на губах. Он еле волочил ноги. Одышка. Учащённо дыша. Виной сердце.
Скелеты глядели на ребят, мертвецы глядели на них. Заключённые. С глубокими глазными впадинами. Трясущиеся, измождённые. С иссечённой розгами кожей.
Как Стёпа посмотрел, он ударил взглядом. О езесь матка.
Стёпа. Его руки были холодные. Два незажжённые сердца. Оба холодные.
Стёпа - ненормальный.
Дельменхорст. Улетели в Америку Стёпа, Сима Ломакина.
Сима Ломакина уехала в Америку.
Сима улетела в Америку.
Мария Лакеева подарила мне фото. Мария пела песню: “Прости - прощай” - о русских рабочих.
Адольф, агрессор, Гитлер. Ева - германская женщина-нацистка, навеки преданная фюреру.
Дельменхорст. Скажут только, что Гитлер убит - пусть не мне это говорят. Я не верю.
Освобождение. Гитлера мало казнить. Его надо посадить в клетку, как Емельяна Пугачёва, давать по 84 г хлеба в день и суп из брюквы и морковки. И возить по всем странам.
Добился своего, так получай, что хотел. А захочет увидеть свой Берлин - дать выпить ему стакан уксусной эссенции, смешанной с чёрным кофе.
Германия - кузнечики. Гимн Германии. Профессия - война.
Ребята заводили разговор о родных местах (готовясь к возвращению домой с наступлением мира).
Замкнутая, ко всему безразличная “козулька”. Попробуй, подбери ключ к каждому.
Шлёс - замок.
Любовь к Родине - инстинкт?
Клава - провал в памяти: “Девочки, я не сплю из полночи, боюсь вас разбудить. Как меня звать?” “Неужели не знаешь?” Нам было смешно.
2.6. 	Отплытие (предположительно, в конце июня 1945 года?) на судне- пароме (видимо, по Северному и Балтийскому морям?) в город Барт. Ожидание в Барте отправки на родину. Разбор сестрой Леной куч накопленных за три года открыток и фото. Беда, случившаяся с сестрой Леной, - перелом ноги. Помещение её в госпиталь. Отказ присоединиться к отъезжавшим на родину в Советский Союз товарищам и друзьям и разлука с ними. Решение остаться с сестрой Леной. Работа в госпитале санитаркой в период до её выздоровления (видимо, это было именно в Барте). Планирование будущего, мечты об учёбе. Завязавшийся роман с Лёней из Белоруссии. Появление претендента на руку и сердце сестры Лены - поляка, настойчиво уговаривавшего её уехать с ним для совместной жизни в Польшу. Категорическое отклонение предложения поляка, несмотря на испытывавшиеся к нему симпатии. Гадание. Лето 1945 года.
Судно паром. Эмс - гладь воды.
Барт - кучи писем, фото. Лена разделила открытки и фото.
Переростки. Реабилитировать.
173


Начинать с азов. Доучиться.
Нет, ещё не всё потеряно. Ещё расцветёт наша Родина, расцветут сады, зацветут цветы, поплывут корабли, понесутся спуст... (слово не прочитано). А мы поможем, сколько есть сил.
Разлука.
Любовь не отторжима от душ. Руки стали мягче и теплее.
Познавание в любви. Что она такое - любовь? Недаром девчата шушукались, передавая друг другу особые мысли, особые речи.
Лёня: “Твои волосы пахнут весной”. Я слышу его дыхание, биение сердца.
Барт. Гадал за Лёню. Что я больше его не увижу, что у меня будет один сын, другой, что буду болеть.
Гадали в Барте, что будет муж чёрный. “Нет, ты его больше не увидишь. Будет у тебя один сын, затем другой”. И дальше.
1944 г. В Нормандии была высадка десанта американского. Нидерланды оккупированы в 1940 г.
11 апреля - день освобождения узников концлагерей. 18 миллионов человек оказались в концлагеря угнанными.
2.7. 	Отъезд из Барта (возможно, в сентябре 1945 года). Возобновление движения по направлению к дому в поезде. Пересечение Польши и её столицы Варшавы, превращённой в груды камней. Картина разрушенной Белоруссии - в вагонном окне. Поклон едущим с запада от старика на белорусской земле - как символ долгожданной встречи с Родиной. Колёса поезда катятся через разрушенную Макеевку - донбасский город. Наконец прыжок из товарного вагона на землю любимой Штеровки (видимо, 27 октября 1945 года). Первые встречи дома после возвращения. Осень 1945 года.
Развалины. Исчезли города.
Когда ехали, минули столицу Польши - одни камни.
Моя Мадонна черниговская. Краше Родины нет.
Освобождение. Переехали границу (Советского Союза со стороны запада).
Тебе, родимая земля, кладу поклон земной от имени всех 18 миллионов узников - живых и павших.
“И потускнши oni у моей людини”.
Проезжали Белоруссию. Сожжённые дома, сёла, разрушенные города. Стоял босой старик в латаной сорочке. Рукава закатаны по локоть. В руках он держал мешок и серп. Была осень. Что он собирался жать? Лицо его было загорелое, брови, усы и борода - всё сливалось, было обожжено солнцем. Румянец выступил у него на щеке. Он улыбнулся и поклонился нам. Мы машем ему руками, смеёмся, мы рады. Нас встретили.
Возвращение. Отец и мать стояли по очереди на железнодорожных путях, ожидая нас. Проехали Макеевку - груды железа и бетона. Белоруссия - сожжённые дома, старичок в лаптях (или босой?), но это была родная земля.
Оля (возможно, Безродная, вернувшаяся из Германии раньше) и парень с девушкой были на насыпи ж. д. Они шли пешком по железнодорожной насыпи, галька сыпалась из- под ног, они спотыкались о шпалы.
Ст. Штеровка, с. Ивановка.
Крик Валиной мамы. (Вали Щебетовской, умершей в Германии.)
174


2.8. 	Происходившие в Штеровке во второй половине войны события, о которых в Германию доходили слухи: какими они увиделись после возвращения домой в конце 1945 года.
2.8.1. Эвакуация, ранение, возвращение домой и кратковременное пребывание в немецком лагере отца. Гибель брата Виктора. 1942 -1943 годы (см. Часть I).
Отец вернулся. Ихний Поезд разбило во время немецкой бомбёжки. Отца ранило в нескольких местах. Осколки попали в плечо. Раненого его подобрала старушка где-то в Краснодарском крае. Она посмотрела его документы и решила их закопать в надёжном месте. Потому что она увидела его партбилет и сказала: “Вокруг немцы. С таким документом, комиссар, я тебя не поволоку”. Она несколько раз говорила отцу: “Запомни, место приметное. Видишь, вот кустик. Я завернула документы в тряпочку. Я кладу камень сверху. Хочешь, вот ещё и второй камень и даже третий положу. Совсем получилось приметное место. Напротив луна всходит. Быстро можно найти. Потом откопаешь”. Он был в полусознательном состоянии, согласился. Старушка сняла с отца пиджак, привязала его к хворосту, положила на эту постилку отца и волоком его тянула несколько километров в свою хату. Она прикладывала к ранам травы - тысячелистник, зверобой, - делала примочки. Отхаживала отца, пряча от немцев. Когда он мало-мальски окреп, она проводила его, говоря: “Иди с богом, пока немцы не заметили”. У отца отросла большая борода. И он пошёл к Азовскому морю в Таганрог, зная адрес Андрея - родного брата своей жены, а нашей матери. Подходя к двору дяди Андрея, он увидел печальную картину. Дядю Андрюшу немцы вели на расстрел. Дядя узнал отца, кивком головы и чуть рукой дал понять: “В дом не заходи, это опасно для него самого, жены39 и детей”. Отец понял и стал продвигаться ночами к Донбассу. Днём лежал в овражках, лесочках.
Страшная смерть Виктора отца настигла, когда он был уже дома. Они вместе с мамой собирали останки пятнадцатилетнего Виктора. Ноги нашли, узнав их по ботинкам. Сложили всё в простынь и в ящике на саночках увезли на кладбище в Ивановку. Тогда как раз опять выпал снег. Похоронили рядом с тётей Пашей - родной сестрой мамы, которая умерла, будучи барышней. И мама нам всё говорила: “Не бегайте в одних галошах. А то видите - Паша мыла полы в одних галошах на босу ногу, и так ходила по снегу. Поэтому она простудилась и умерла. У неё очень ломило ноги”.
Вскоре отца забрали немцы в концлагерь, который находился на окраине Красного Луча. Недалеко был лес, обрыв...
Хижняк, наш земляк (Штеровский), писал нам ещё в Германию о том, как наша мама бежала с отцом лесом, уводила его из немецкого лагеря под прикрытием леса.
2.8.2. Мама, сломленная непомерным горем. 1943 год.
Мама сошла с ума. Она хватала маленькую Тамару, крича: “Всех убили, пусть и нас убьют”, и кидалась под бомбы и снаряды. Находились добрые немцы - давали ей таблетки. И она надолго засыпала. Тамара ходила сама по Штеровке в поисках пищи или, стоя ча¬
39 Допущена неточность. Жены дяди Андрея уже не было в живых. Она умерла раньше. Дети, включая маленького сына Бориса, остались без попечения взрослых. Дядя Андрей, находившийся в эвакуации вместе со своим предприятием на востоке, зная об этом, не выдержал и рванулся к детям в оккупированный Таганрог, пренебрегая опасностью. Шёл в Таганрог по льду Азовского моря. Здесь его выдал немцам сосед по улице. Немцы дядю Андрея расстреляли.
175


сами около колодца с пустым бидончиком, ждала, когда кто-то придёт по воду и ей нальёт воды. Она поила чистой холодной водой маму.
Мать, обезумевшая от горя, погрузила на тачку швейную машинку и Тамару и шла со всеми беженцами. (Во время эвакуации жителей станции Штеровка на юг в верховья реки Миус примерно в конце августа - начале сентября 1943 года.)
2.9. 	Жизнь после войны и возвращения из Германии в Советский Союз (1945 год и позже).
2.9.1. Включение советской властью вернувшихся из Германии в категорию “предатели родины ” и связанные с этим первые разочарования. Начало разрушения идеализированного образа родины, вылепленного в сознании во время пребывания на чужбине.
Когда возвратились - нас будто обдали сверху донизу помоями.
Самое большое горе было у нас, что мы, горячо любившие Родину, были теперь предателями. Когда пели песни, казалось, из наших уст вырывался крик: “Ведь вы сдали Родину и заставили девушек в Германии служить!”
Психологический кризис.
1937 - 1938 годы. В школе: “Guten Tag”. “Ежовщина”. Гибнет цвет нашей страны - лучшие люди, которых обвинили в предательстве. Уничтожались квалифицированные кадры нашей страны. Страх в душах. Вахлай.
Кому какая выпала доля - в ней он и должен находить счастье. Почему люди ненавидят друг друга?
“На всю оставшуюся жизнь нам хватит горя и печали”.
2.9.2. Вынашивавшаяся долгие годы мечта и начало её реализации дома в Ште- ровке. Начало работы по восстановлению своего сада и преобразованию палисадника. Использование для этого “образца для подражания ”, привезенного из Германии. Весна 1946 года.
Шёл 1942, 43, 44 и 45 год! Я не знаю, для кого или чего жила. Но у меня была мечта. Эту мечту я несла через все трудности: страх, взрывы, холод и голод.
Во-первых, мечта: вернуться на Родину, встретить всех родных и Томочку, встретить друга...
Во-вторых, учиться, учиться! Стать медиком! И ещё иметь такой палисадник, сад и балкон, какой был у Dokotra40 из Westraudenfeld(a).
2.9.3. Работа в “Гособеспечении” села Ивановка. 1946 год.
“Гособеспечение”. Раздавали американские подарки, которые посреди комнаты лежали вперемешку. Люди шли их получать. Мой дедушка шёл тоже сюда. Я увидела его в окно из “Гособеспечения”. “Что тебе, дедушка, нужно?” Дед, потерявший всех пятерых сыновей во время войны и свою жену, мою бабушку Елизавету, сказал: “Как вроде ничего не нужно, сорочка и штаны есть”. Он стоял, высокий, весь сморщенный, с целыми, но истёртыми, пожелтевшими зубами, приглаживая седые волосы. “А мы тебе, дедушка, головной убор сейчас найдём”. И ему подали фетровую, тёмно-зелёную шляпу. Он взял её, напялил
40 Скорее всего, ошибка. Видимо, имеется в виду Doktor из деревни Westraudenfeld, у которого работала тётя Нюра.
176


на голову и медленно пошёл прочь от “Гособеспечения”. Мне про него вспомнилось слово: “Пасечник”.
Здесь по отношению к сыновьям дедушки Фёдора допущена ошибка, в связи с чем ниже приведены разъяснения. Они все были образованные.
Василий действительно пропал во время войны и считался погибшим. Но после войны нашёлся. Жил в Средней Азии, позже - в городе Сочи и приезжал к нам на мамины похороны в 1970 г.
Андрей был расстрелян немцами в Таганроге.
Иван, работавший в Москве в Совете министров на высоком посту, погиб в народном ополчении под Москвой. Война также унесла всю его семью. Никого не осталось. Воевать ушёл добровольцем. От брони отказался.
Григорий был ещё молод и не женат. Погиб на фронте. Какое-то время их воинская часть стояла в Кашире. Затем, возможно, воевал в Ленинграде(?).
Пётр с приближением фронта эвакуировался вместе со своим заводом за Урал в Челябинск. Там провёл зиму с её лютыми морозами в лёгких туфельках, простудился и вернулся после отступления немцев (в город Алчевск, Украина) с сильно больными лёгкими. Болезнь перешла в туберкулёз и вскоре он умер. Из двоих его детей единственный сын Борис погиб на фронте.
Самой старшей из детей дедушки была дочь Наталья. Все четверо её детей были участниками войны. Вернулись сын Виктор и дочь Лидия. Дочь Валентина умерла где-то на дорогах войны, сын Павел на фронте пропал без вести. Многие годы его ожидали, искали. Воевал в Донбассе.
Павла последней видела его сестра Лидия. Он служил в 699 полку Шахтёрской дивизии, которая располагалась в 1941 году в Славяногорске (Донбасс). Лидия ездила туда его проведать 21 сентября 1941 года. Передала ему тёплое бельё, которому он обрадовался. Ведь приближалась зима. Там Лидия осталась ночевать. Утром она надеялась встретиться с Павлом ещё раз. Но ночью его подняли по тревоге и срочно увезли в какое-то место, где ожидались бои. Больше его никто никогда не видел и известий о нём не получил. Не так давно в газетах разъяснялось, как и почему погибших в боях заносили в списки пропавших без вести: их вдавливали в землю бульдозерами с последующей зачисткой места захоронения, что позволяло государству экономить в дальнейшем на выплатах пенсий родным. Пенсия ведь полагалась только за погибших. Помимо мёртвых, закатанными в землю, бывало, оказывались и раненые.
Лидия потеряла в войну также и своего жениха Юрия. Он ушёл на фронт сразу после начала войны и погиб в конце апреля 1945 года. Похоронен в польском городе Щецин. Лидия плачет о нём до сих пор, особенно после того, как несколько лет назад похоронила своего мужа Андрея. Хранит пачку его фронтовых писем. Ниже привожу часть письма Лидии, написанного 28.02.2008 г.
“За Юрку. Есть новая версия. Когда из Киева передали по радио, мол, кто знает что- либо о Юрии Давыдове, сообщите, я написала и мне ответили. Написали, что он не погиб, а его самолёт обнаружил сапёрный батальон на берегу реки Одер. В самолёте пилота не было, а его дневник и письма сохранились. Меня только удивляет этот командир батальона. Почему столько времени молчал? Ведь через передачу “Жди меня” можно было бы разыскать, кто подобрал этого лётчика и похоронил на кладбище г. Щецин. Поисковая группа, которая занимается поиском солдат, обещала выслать мне документы. Те, которые у них есть. Но что-то не высылают. Я должна их переслать в Киев в Музей. Я подготовила все его фронтовые письма, фотографии и жду документы от поисковой группы, чтобы всё вместе переслать. Но они что-то не высылают. Я, наверное, не дождусь”.
177


Сама Наталья была внешне красивым и внутренне ярким человеком. От природы умная (хоть и с образованием - лишь первые классы школы) она в молодости работала прислугой у богатой французской семьи и научилась там хорошим манерам и культурному поведению. Возвращаясь во Францию и навсегда покидая Россию, французы звали Наталью с собой. Но она, предварительно посоветовавшись со своей матерью (бабушкой Елизаветой), отказалась от приглашения. В своём большом, добротном и ухоженном кирпичном доме (в г. Ясиноватая, Украина) Наталья была образцовой хозяйкой; в комнатах, дворе, погребе, сарае - повсюду поддерживались безукоризненная чистота и порядок. Все виды домашней работы - приготовление еды, стирка, обшивание семьи, уборка, уход за садом, огородом и собакой и т. д. - выполнялись ею только на отлично. В любом деле и мероприятии проявлялись её ответственность, организованность, человечность, превосходный вкус. Имела весёлый жизнеутверждающий характер. Всякое горе переносила с достоинством, без утраты душевного равновесия. Никакие трудности не могли её сломить, повергнуть в отчаяние. Её решения по жизненным коллизиям отличались мудростью и взвешенностью. Среди родных она славилась своим хлебосольством, радушием и щедростью. Одинаково красиво умела принять гостей и сама съездить в гости - с подарками, гостинцами и приветливым словом. Наделяя Наталью достоинствами, природа в общем не поскупилась.
С мужем Дмитрием Наталья жила душа в душу. Дмитрий был родом с Урала, работал машинистом паровоза и крепко дружил со своим коллегой - моим отцом. Встретившись во время пребывания друг у друга в гостях, они любили уединиться вдвоём, побродить, например, по саду, задушевно поговорить на разные темы. Дмитрий воплощал в себе множество положительных качеств. Тихий, спокойный, рассудительный и улыбчивый, он весь как будто светился приветливостью и доброжелательностью к людям. Известен только один случай, когда он отклонился от жизненной дороги абсолютного праведника и увлёкся другой женщиной - своей помощницей по работе на паровозе. Наталья не стала делать из этого трагедию. Она нашла способ быстро и без лишнего шума пресечь разгоревшийся роман и повернула дело так, что вся история была воспринята их детьми как небольшое приключение, произошедшее с отцом и лишь украсившее его образ.
Бабушка Елизавета была убита осколком снаряда 23 февраля (в День Красной Армии) 1943 года. Ей было 72 года. Этот же снаряд разрушил половину её дома. Как-то перед смертью она прилегла днём на кровать и задремала. Ией приснился собственный двор, заросший травой лебедой, а разбудило - громко выкрикнутое одно слово: “Збирайсь!”. Рассказывая об этом, она предположила, что этот сон вещий. Разговаривала она только на одном языке - чистейшем украинском. Мы же, её потомки, говорили на языке суржик. Дедушка отремонтировал сохранившуюся половину дома и в ней дожил свой век.
В старину в украинских сёлах каждой семье присваивали “второе имя ” - по-уличному, т. е. прозвище. Нашего дедушку Фёдора по-уличному звали Процько - от слова “простой ”, так как он был бесхитростен. Дедушка имел свою пасеку. Он умер весной 1947 года. Полежал немного на ещё сырой и не прогревшейся земле, простудился и заболел воспалением лёгких. Болел всего 2-3 дня. Ему было 96лет. В стране тогда был жестокий голод. На его поминки мама сварила простенький постный суп и купила по бешеной цене несколько скибочек хлеба.
2.9.4. 	Реализация мечты об учёбе. Вынужденный отказ от курса на получение медицинской профессии и поступление в ближайшее к Штеровке доступное среднее учебное заведение - Энерготехникум города Зуйгрэс в Донбассе (1 сентября 1946 года). Учёба. Голодная жизнь в общежитии, полная материальных лишений в обстановке послевоенной разрухи. Частые поездки домой в Штеровку. Неотступные болезни. На¬
178


вязчивое преследование воспоминаниями о мытарствах, пережитых в немецком рабстве. Душевная депрессия. Переписка и встречи со старыми друзьями по германской жизни, образы двух замечательных подруг - тёти Клавы и тёти Нюры. Сочинение стихов. Непереносимость смога, висящего над Зуйгрэсом. Переориентировка на другую профессию, обеспечивающую жизнь вдали от загрязнённой атмосферы.
Я приехала домой умирать. Я лежала и не подымалась с постели. Мама говорит: “Возможно, ты хочешь учиться?” Да, надо вставать. И я вставала, и падала.
После операции аппендицита мне не полегчало, а стало здоровье ещё хуже.
3 поколения пострадало, раньше срока умерли. Мы больные и дети наши будут больные, а внуки?
1945 год. Я была необразованна, не воспитанна. Речи не было. Был язык - смесь русского, украинского, западноукраинского, белорусского, немецкого, польского.
Я забыла всё. Начинаю с азов. Я поставила задачу: достигнуть цели, учиться. Но я забыла всё по русскому языку, не знаю, где ставится запятая, где тире. И это лишь потому, что... Мороз ходит по телу. Я вспоминаю пощёчины, резиновую плеть, голод и холод. 15-летняя девчонка, худая, с впавшими глубоко глазами. Почти дитя, непонимающее, куда его везут, что от него хотят. Бежишь - стреляют, идёшь - бьют, сядешь - гонят, спишь - ав- штейн. Рассказать некому было о своём горе, о своей “жизни”. Рана на сердце. Рана эта с 21-го сентября 1942 года.
14 декабря 1946 года. Учусь в Зуйгрэсе. Томочка просит маленький блокнотик. Томочка просит железных стружек.
Часто вспоминаю госпиталь и всех. Насилу уснула в 2 часа ночи. Такая тоска и досада. Уже было 2 часа ночи, а я всё не спала. Болит желудок.
Я мечтала окончить 10 классов и учиться на врача. А теперь с этим здоровьем я не проучусь и 2-х лет, как брошу. Что-то надо предпринимать. Кто виноват, что 15-летнюю девочку отослали за 6 тыс. км от дома и подвергали таким издевательствам? И не год, и не два. Кто в этом виноват? Не знаю. Судьба? От судьбы не уйдёшь?
16 декабря 1946 года. Понедельник.
Вспоминаю я завод Klatte. Почему тяжело на душе? Пятно на душе. И чем дальше, тем больше оно растёт. Оно не смоется.
Мне почти 20 лет, а я только на 1-м курсе техникума. Но, может быть, ничего, ведь Ломоносову хуже было, наверное.
Мне 19 лет. Идёт 20-й. Я буду вступать в комсомол. Я не могу понять смысл жизни. Была я на открытом комсомольском собрании, вступал один мальчик в комсомол. Он тоже был в Германии (рождения 1925 г.). Он понял: ещё не поздно. Но чего же я медлю?
20 лет. Что такое счастье? Не могу вообразить даже во сне.
1945 г. летом. Это были дни самого большого счастья. Любовь - это счастье. Жизнь была открыта. Казалось, всё трудное позади.
Я часто вспоминаю госпиталь, чёрные глаза и Лёню.
Барт. У Лёни глаза большие, чёрные и брови сросшиеся. А улыбка! А черты лица! И разговор! Что я наделала - погубила жизнь свою и его? Не знаю. Письма все сожгла, а последнее даже не прочла. Адрес выбросила в мусор. А по приезде сюда в Штеровку он опять оказался при мне. Его открытки лежат в комоде с другими письмами...
21 декабря 1946 года. Сегодня день рождения Сталина И.В.
25 декабря 1946 года. Пишу письма Марии Лакеевой, Ксене Шеховцовой, тёте Клаве и Вере Чумаковой. Получила письмо от Ксени Шеховцовой. Она работает. Пишет, что Таня Старых тоже работает.
179


Так и осталась жизнь моя на колёсах. (Имеются в виду постоянные поездки из Штеровки в расположенный в нескольких часах езды от неё Зуйгрэс и назад.)
Еду в Штеровку со стороны Дебальцево. Проезжаю последовательно Примыкание, Сторожевую будку, школу. Отъезд в Германию происходил мимо этой школы, где проходили школьные годы.
За стёклами этой школы я мечтала о медицинском институте. Пропала мечта, с пропавшей бесследно школой. Только колодец остался и около него большая, сделанная из камня, выкрашенная белым ваза, где садили цветы. Это памятник на могиле нашей школы, уничтоженной варварами. А деревья! Они стояли по-прежнему высокие, пышные. На деревьях был иней и при свете лампочек и месяца деревья казались сказочными, таинственными.
13 января 1947 года. Гитара - моя мечта с детства, но её у меня так и нет.
Вчера получила письмо от тёти Клавы Образцовой. Вспомнила она нашу германскую житуху. Пишет: “Два раза перечитывала твою открытку”. Бедная тётя Клава! Замечательная женщина, подруга в жизни. Она меня любила три года материнской любовью. Не только меня, а всем была добрая. Шутила, рассказывала истории из жизни. Просит у меня германских песен.
Вместе с ней мы попали из военного завода на льняную фабрику, потом на пудинг- фабрик, вместе работали грузчиками на баржах (шифах). К хозяину она попала позже меня. Мы встретились уже после освобождения. Но в Барте снова разошлись. Сейчас она в Ростове, работает счетоводом. Получает 450 руб. в месяц (на новые деньги 45 руб.). Живёт впроголодь. (Что деньги значат в этот тяжёлый год! Если, возможно, у неё нет ни кола, ни двора. Она об этом ничего не пишет.)
Ещё ясно вспомнилась тётя Нюра. Сама она Харьковская (Харьков, Кузнечная, 28). У неё сынок, тогда (в 1942 г.) было ему 7 лет. Муж в армии. Она о нём ничего не знала. Немцы угнали её в Германию. Ребёнок остался у сестры. Дом разбило. Ей было 32 года. Она очень была интересная. За три года я не видела, чтобы она плакала. Смеялась каждый день. Смеялась всегда: смерти глядя в глаза, над холодом (с танцами), над голодом (с весёлыми припевками и частушками):
Ой спасибо тебе, мама,
Что весёлу родила.
Хоть горе, хоть беда,
Я весёлая всегда.
Делала вред немцам тоже с улыбкой. И когда её били немцы, она чуть сердилась, набегали морщинки на лбу и переносице, но глаза смеялись. Они знали, что мы дождёмся наших. Она нас успокаивала. Я сейчас её вспоминаю смеющуюся. Как ни стараюсь припомнить её печальную, огорчённую тётю Нюру, о нет, она всегда передо мною весёлая, живая.
Она со мной прошла весь путь. Была со мной на заводе. Вместе работали, попали вместе в Голландию к хозяевам, вместе в Leer (пустой город) на льняную фабрику, вместе на пудинг-фабрик. Опять потом вместе работали с концлагерниками. Попали в одно село к хо- зяинам. Она работала у доктора. Ходила ко мне, а я к ним в гости. Вместе нас освободили американцы. Лену я утеряла, т. к. её оставили на заводе.
Вместе со своей мамочкой шла пешком на торфяную фабрику. Там жили 2 месяца. Я была её доченька. Она ухаживала за мной, готовила кушать, целовала меня. Она берег¬
180


ла меня, как зеницу ока. Я везде была с ней. Вместе ходили гулять в театр (при освобождении). Но вот в одном лагере я встретила Лену. (Было нас там 34 тысячи). Тётя Нюра уезжала, звала меня, но я не покинула Лены. И вот теперь она в Харькове со своим сыном и племянницей Раей, которая 1925 или 1926 г. рождения, была в Германии вместе с Леной почти всё время.
Про тётю Нюру - я только при освобождении узнала, что она на один глаз не видит. Я заметила, что у неё один глаз нормальный, а другой - со зрачком неподвижным, маленький.
23 января 1947 года. Вспоминаю 8 класс. Надю Лютую. Она теперь горда! Она гордится, да я не знаю чем. Пусть бы её сестра Галя - она учится в институте во Львове. Варя Перцева меня не забыла, пишет также иногда Женя Соловей и другие. Но на моё письмо к Наде ответа не будет. Это ясно. На неё глубоко повлияла заграница и поэтому при смехе она любит закрывать глаза и отбрасывать головку и свои кучери назад.
8 февраля 1947 года. Суббота. Получила от Веры Ч. письмо. Одинока, грустно. Работала зав. личным столом. Но рассчиталась, потому что далеко ходить. Получала 500 руб. (50 руб.). А теперь, говорит, куда я со своим образованием. Я ей советую ходить в вечернюю школу, а потом поступить в техникум. Ведь она окончила 6 классов. А учиться никогда не поздно. Думала ли я, что в 20 лет буду на I курсе техникума. Я счастлива, что учусь. Я в учёбе забываю душевную боль и горе.
Такой тот край, где я жила,
Перенесла плоды мучений,
Где я рабынею была,
С открытыми глазами не видя света.
Детство прошло на Донбассе,
Мечтала быть я врачом.
Я дочь машиниста паровоза.
Школьную жизнь сравнила с ручьём.
Ведь быстро бежит он, не замедляясь,
С шумом смывая песок.
Под грохот зениток закаляясь Прошёл школьный 1942 годок.
Потом что-то страшное:
Колёса вагонов, конвой,
Полтава, Миргород, Киев,
Шепетовка, Бердичев и Львов.
Заграница. Военный завод,
Льняная фабрика, концлагерь.
Шёл тяжёлый 1944 год.
Кондитерская фабрика. Побег.
Сёла Голландии, хозяева - немцы,
Освобождение. Американцы.
Французы, поляки, итальянцы И пленные другие иностранцы.
Февраль 1947 год. Наступает весна. Как-будто слышится далёкий голос. Никогда не будет лета 1945 г. Вернулась ли бы я в госпиталь? Но это меня не радует.
Уже прошёл 1946 год. Но я всё помнила, что происходило с 20 сентября 1942 года по 27 октября 1945 года, перебирала в памяти. Как мы с Леной, вернувшись в Штеровку из
181


Германии, прыгнули с товарного вагона и увидели отца. Как плакала мама. Томочку мы не узнали.
14 марта 1947 года. От Лакеевой М. получила письмо.
29 марта 1947 года. Очень тяжело на сердце. Воспоминание - это самое дорогое, что осталось у меня, а всё остальное утеряно. Утеряно всё. Погибших не воскресить, разрушенного счастья не вернуть.
Учились при лампе керосиновой.
Учились мы днём, а некоторые вечернюю школу кончали тут же.
12 апреля 1947 года. Суббота. Пишет Мария Лакеева: “Николай ростом, как и ты. Он очень умный, грамотный парень, талантливый. Но у него передние зубы вставлены. Своих зубов у него нет. Кроме этого у него полязыка оторвано. Вообще он сильно контуженный (понятно). Но он, Тонечка, мне очень понравился. Он очень хорошо танцует и т. д. Вообще парень неплохой”. Бедная тётя Клава, почему она мне ничего не писала об этом.
13 апреля 1947 года. Лена привезла молока.
Какая-то внутренняя грусть, печаль, тоска. Хочу увидеть Лёню.
Я училась. Сестра Лена приезжала ко мне и привозила из Штеровки еду.
Мама, казалось, сама училась вместе со мной.
Я купила маме кошелёк, видя, как в тряпочке она хранит деньги, папе - бумажник, за что получила взбучку.
1947 год. (О событиях 1946 г.)
Когда училась в Зуйгрэсе, я ехала домой ночью с 6-го на 7-е ноября. Подходит ко мне одна женщина, похожая на цыганку, и начинает говорить и улыбаться. Я думаю, что ей надо от меня? А, между прочим, лицо знакомо. Где я могла видеть эту не то женщину, не то девушку? “Наташа! - вдруг вырвалось у меня. - Это ты!” “Я, - сказала та. - Ты меня, я знаю, не сразу узнала”. Она была закутанная в простыню, видно было, как лицо у неё опухло.
Наташа рассказала мне о своей жизни. Она замужем за артистом. Ехала в гости к сестре и нечаянно уснула и проехала свою станцию Сердитую. И вот полночи ждёт поезда обратно.
Встретились впервые мы с Наташей уже давно. Ещё в 1944 году, когда Ольга Безродная попала к бауэру и я приехала в гости к ней. Мне очень понравилась жизнь и Ольги, и Наташи, а также Юзефа, Гриши и других. То был для меня... (порвано). Я стремилась попасть туда... Прошло время. Никогда не забуду день 10 февраля 1945 года, когда поезд мчал меня (порвано)... вглубь Н... страны, захолуст... (порвано). Ещё порвано 5 строчек.
Вспомнила всё. Мы с Наташей одногодки.
Наташа рассказывала за Полину Парамонову и её сестру Шуру. Полина имела ребёнка, который умер. А с Харькова пишет Феня, всё добивается узнать за Полину. Она хочет сообщить о ней Васе Бондаренко. Вася Б. бросил Полину. От него был ребёнок у неё. Он даже не знает, родился ли ребёнок, мальчик или девочка.
Феня тоже жалуется на свою судьбу, убивается за Ваней, иссохла. А он на неё даже и не смотрит, т. к. она первая ему изменила. А теперь опомнилась, но поздно. Ну что же! Мы девки все такие, кусаем локти, да поздно.
Наташа попала в другой вагон. Так больше и не пришлось увидеться. Я еду дальше. Проезжаю станции Дебальцево, Чернухино, Фащевка, Петровеньки, и вот Штеровка. На перроне уже ожидают меня отец, Лена, Валя и Лида Щебетовские.
Мария Лакеева живёт в Краснодарском крае. Если бы я имела крылья, я бы полетела к Марии и мы бы вспомнили всё: и быструю реку, и высокие заросли в рост человека, где мы нашли следы бежавших военнопленных, карты, соль, печку, сделанную из ведра, кор¬
182


ки, мостик из веток, чтобы не провалиться в болото. (См. 2.1.2. о Косте из Житомира.) И многое, многое другое...
Я была бы рада, чтобы меня оставили в покое с моими думками.
“Думи мо'1, думи моТ, лихо меш з вами, чом ви стали на nanepi сумними рядами?” (Шевченко).
Я бьюсь, как рыба об лёд. Как жить дальше, я не знаю. Адское настроение у одних, у меня даже нет адского. Мне кажется, что я скоро умру. Немцы забрали моё здоровье. Нужно поддержаться, но чем? Болит желудок, сердце.
Немцы... Под этим именем я понимаю не какой-то народ, а вижу конкретных людей
- Гитлера, Штольца, Вилли, Конемана, Кретю, “куриного бога”, “селёдку” - Фиша и деда “хропуна” - Альберта. Это мои личные враги. Они забрали всё, что есть и было у меня. Забрали здоровье у матери, отца, меня самой, Томочки. Осталась Томочка перепуганная. Не забыть январской ночи 1947 г., когда всколыхнулся весь наш дом. Думали Томочка кончится. А она шептала: “Я ничого не хочу, меш тшьки дихнути”. А ей перехватило дыхание.
Зачем мне идти на танцы? Болит в боку.
Ацетилен? Это искусственно получаемый газ, применяется для сварки и резки металлов. Это ненасыщенный углеводород. (Возможно, именно этот газ использовался на заводе Klatte?)
Я задыхаюсь в этой атмосфере. Я жду изменений во всём. Хочу забыть медицину.
Я часто смотрю на открытки с видами природы и думаю: “Если бы мне попасть в такую атмосферу. Возможно, я поправлюсь”. Я училась в Зуйгрэсе - 12 км от Харцызска, задыхалась от копоти, дыма и чувствовала, что не выдержу.
Вспоминаю постоянные жалобы Тони на чадный воздух Зуйгрэса. Её жизни там сопутствовал также голод. Был случай, когда Тоня должна была жарить картошку на двоих - себя и подружку по общежитию. Подружка, куда-то уходя на период жарки, поучала Тоню, как нужно подливать на сковородку маленькими порциями воду, так как жира почти не было. Но неожиданно в комнату пришёл преподаватель техникума. Тоня застеснялась и в его присутствии воду не подливала. В результате картошка сгорела, по поводу чего подружка устроила скандал. С Зуйгрэсом также связана пропажа жилетки, обшитой бусами и блёстками. Её привезли из Германии вместе с другими германскими подарками - двумя шарфиками из жёлтого плюша, несколькими ниточками бус, моточками ниток. Я, пристававшая к Тоне с бесконечными просьбами, уговорила её (в письме) прислать мне жилетку в посылке к Новому году (для выступления на празднике школьной ёлки). Посылка до нас не дошла. Она пропала на почте.
2.9.5. 	Выбор профессии агронома, перевод в Плодо-овощной техникум Чеботар- ки (город Саки, Крым). Приезд с отцом в Чеботарку, оформление документов, начало учёбы на II курсе 1 сентября 1947 года. Сопутствующие жизни голод и болезни. Упадок сил и отказ от продолжения дружбы с друзьями по Германии. Память о 27 апреля
- дне освобождения от германского рабства. Попытки осмысления своей жизни в 80-х годах 20-го века. Начало работы над рукописями военного и послевоенного времени.
Чеботарка. Отец привёз меня в Чеботарку. Я легла на траву (больная). Отец ходил до директора и сделал мне выговор: “Когда ты разговариваешь - улыбаешься, будь посерьёзнее”. Есть было нечего. Он уговаривал, чтобы я вернулась домой. Он будет работать, я буду дома.
Он нёс мои книги и пожитки и тот портфельчик (который ездил в Германию).
183


... Я знаю, что у меня есть болезнь, которая преследует меня без конца.
Солнце заходит, становится прохладнее.
... Аромат цветов наполнял воздух. Я чувствовала себя очень плохо.
18 октября 1947 года. Вера Ч. просит писать почаще.
Хлеба нам дают в Чеботарке по 700 - 800 г.
28 марта 1948 г. Надо написать распорядок дня.
3 апреля 1948 года. Компенсированный порок сердца.
Энерготехникум я поменяла на Плодо-овощной техникум. Учусь. Из меня выйдет агроном-инвалид. Стала изучать народную медицину.
Прощайте подруги и все друзья, у меня нет сил вам отвечать на письма. Учитель зашёл в комнату, а я не смогла подняться и его поприветствовать.
27 апреля 1948 года. Вторник.
Этот день для меня памятен. В этот день почему-то сердце сжимается и хочется плакать. Но слёз никогда нет. И зачем они? Они были на протяжении двух лет 7-ми месяцев и недели. А в этот день мы были с тётей Нюрой одни у моей хозяйки. И вдруг: танки с белыми звёздочками. Невольно катились слёзы. “Это наши!” Они освободили нас. Но они были не русские.
Сейчас передо мною эта картина. Улица, канал посреди улицы. Мы по эту сторону канала, солдаты-поляки по ту. По воде плывёт фашистское разорванное знамя, а на том берегу портрет Гитлера, в которого стреляют солдаты и стараются попасть прямо в глаз...
Эта сказка останется для внуков.
Теперь я ясно поняла смысл слов Долорес Ибаррури: “Лучше умереть стоя, чем жить на коленях”. Она считает: лучше погибнуть за свою Родину, пусть тебя примет своя родная земля, чем жить в рабстве.
22 октября 1948 года.
Всё пусто - в саду и в душе.
Мне хочется жить только в сказке.
* * *
С тех пор много, много воды убежало. Остались одни слёзы на глазах у мамы, её волосы стали ещё седей. Заметно постарел и папа, завёл большие усы.
Убило бабушку, Витю, умерла Рая, умер дедушка, когда я была на 1 курсе энерготехникума.
* * *
40 лет перестанавливаю этот пузырёк (который ездил в Германию в виде чернильницы).
Вечерами начала писать воспоминания о прежней жизни. Писать очень трудно. Разрывается сердце на части. Больше 1 - 2 часов нельзя писать. Надо переключаться на другую работу. Так как самочувствие сильно ухудшается. Особенно болят и колят кончики пальцев и прежние шрамы.
Я на пенсии. Надо торопиться, чтобы успеть написать.
184


Память! Когда строчили мелкие длинные пули и сейчас это вижу. Или когда я чуть не шагнула в цементную яму. {Имеется в виду яма с известью.) И даже помню, как в амбаре думала, что я заживо могла здесь быть погребённой, если бы привезли брюкву.
Но не всё откладывается в памяти. Пиво - пишу по записи. Не могу вспомнить ни одного раза, как пили пиво.
Я знаю, что человеку свойственно всё забывать. Но стоит взглянуть на запись, как всё вспомнишь.
Этапы пребывания на принудительных работах в Германии (остарбайтером).
1. Лагерь №23 Weener. 7/Х-1942 г. первый раз повели работать на завод Klatte.
2. Концлагерь Леер.
3. Пудинг-фабрик.
4. Бауэр.
5. Освобождение.
По рисункам 12 и 13 можно получить представление о том, как выглядит рукопись.
2.10. Выдержки из писем Тони ко мне, начиная с середины 80-х годов 20-го века. Дата письма, фрагмент которого приведен первым, неизвестна.
Если только есть время, прочти внимательно за рукопись.
1942, 1943, 1944, 1945 - про эти годы надо вкратце написать обстановку на фронте (2 раза в году, допустим, весной и осенью) - где стояли войска в России, в Голландии, Франции, Польше и т. д., потому что в войне участвует вся Европа. Например: “В сентябре 1943 г. наши войска ворвались в Дебальцево. 13 сентября Донбасс был полностью очищен от фашистских захватчиков”. Вот и всё. Ясно и понятно. Песни, которые я записала, - надо взять лишь по несколько строчек из этих песен. Следует остановиться на песне “Васильки”, которую пела Валя Щ., и привести её всю, потому что Валю сожгут в крематории.
И писала мне в альбом Муся Ворошилова ( “Если мы расстанемся навеки, помни обо мне”). Так и вышло. Она после окончания войны уехала с поляком в Польшу.
Привезли к нам в лагерь много пленных в 1944 году. В то время казнили Тельмана. Случилось так, что я была свидетелем зарождения личности Гриши. (Ещё в 1-ю мировую войну казнили русского Гришу. О нём несколько книг толстых написано.) Я видела второго Гришу - во Второй мировой войне. Ему сделали 9 ран штыками, гоняли голого. Если падал - отливают водой. Я стояла, как вкопанная и смотрела на него. И он сказал: “Скажите - я Гриша из Макеевки”.
180 пленных было на нашей фабрике. Все - русские, украинцы и т. д.
Мы расстаёмся с Леной. Она меня провожает. Немцы нас гонют. Из портфеля я вытащила и в пазуху спрятала дневник и фото. Портфель и котелок несу в руке. Лена дала несколько немецких монет. И чётко помню её слова: “Что бы не случилось, добирайся до- мои .
Нас в поезде проиграли в карты - человек 13-14. Выиграл фабрикант кондитерской фабрики.
Нас везут в концлагерь Леер. Работаем грузчиками в порту, затем на кондитерской фабрике, снова концлагерь Леер. Работаю с полячкой Мартой. Потом снова ещё раз кондитерская, затем опять Леер.
185


Рис. 12. Страница из оригинала дневника
Здесь меня и ещё одну девушку назначили казнить, поймав за кражей угля. Всю ночь не спали. Утром должна была состояться казнь. Но случай помог. (?) Через дней 10 бежим из концлагеря назад в город Weener к Лене, а оттуда назад добровольно возвращаемся в концлагерь. Назначили штраф 100 марок. Лена собрала по всей фабрике Klatte эти деньги.
От голода я умираю. Меня выбросили и закрыли соломой. Подобрала немка. Я у неё работаю. Затем целая история.
Наконец лагерь Дельменхорст, где я встретилась с Леной. И опять история. Лена поломала ногу, её отвезла скорая. В эту ночь отправляли всех на родину. Был 1945 год. Я отка¬
186


зываюсь ехать со всеми и иду искать Лену. Нашла в госпитале. В нём работаю санитаркой. Там полюбила Алёшу. И т. д. По приезде домой я потеряла память - отключилась. Мать об этом на знала. Потом долго приходила в себя.
Ещё: тех 180 человек пленных расстреляли.
В концлагере Леер были все национальности. Поляки, французы, итальянцы и т. д.
У хозяйки меня хотели убить выстрелом из револьвера, спасла тётя Нюра из Харькова. Вот пока всё.
Рис. 13. Из таких записочек составлялась часть IIрукописи
14.04.86 	г. Рукописью я занялась только один раз... Я ходила в украинскую школу. Русский был как предмет. И всё же я писала на русском. Первые листы, самые интересные, в крошку превратились. Не знаю, соберу ли их... Попрошу, чтобы ты написала, в каком месяце приедешь, чтобы я смогла хотя бы что-нибудь написать из рукописи.
22.05.86 	г. Я по-прежнему работаю. Машина нас везёт в 715 утра и в 7 часов вечера привозит. Рвали табачную рассаду, садили на машине табак. Всё помёрзло, сажаем наново. Вручную лунки набиваем и подсаживаем помидоры. Где совсем пропало - дискуют, перепахивают. Затем сажаем на машине - 9 человек... В лес ещё не ходила и за рукопись не бралась. Когда окончится посадка и пойдёт прополка, мы будем работать гораздо меньше. Тогда возьмусь за перо.
187


14.02.87 г. Рукописи немного прочитала. Писала как 10-летняя. Ума не было. И боялась описывать всё. Но кое-что есть. Начала нет. И вот пишу начало. Очень потихоньку. Люди мешают. Скоро дойду до того места, когда сели в вагон и уехали в Германию.
2.03.87 г. Мои записи на время прекратились. Хотя надо писать понемногу.
19.03.87 г. Я мучаюсь с рукописью... По всем углам, в шкафах перебираю письма, фото и куски рукописи, сортирую всё в конверты. Уже написала 5 тетрадей. Хотя бы быстрей написать. Не знаю, уместится ли в ещё 5 тетрадей. А пока неразбериха. Раскладываю на столе, на полу - фото, открытки. Потому что на них основные даты, надписи городов, мест и т. д. Они хорошо помогают. Остальные открытки и фото у Лены. Не знаю, как их присовокупить. Решила так: напишу от и до, что помню и как получится. А потом уже будем решать, сможет ли Лена дополнить хотя бы одним, двумя, тремя эпизодами. Она должна больше знать и помнить.
20.04.87 г. Написала 11 тетрадей рукописи. Нечаянно прочла свои записи периода учёбы в техникуме. Теперь всё надо наново переписывать, так как я кое-что вспоминала за 1942 - 1945 г. в записях 1947 - 1950 годов. Очень мало, конечно. Но я всё собираю по крупицам. По потёртым кусочкам восстанавливаю фразы. Так что читать тебе ещё нечего. А после надо будет каждую строку обрабатывать. Пишу сейчас только то, что записано фактически. А записано ведь неграмотно, украинский и русский языки смешаны, т. к. я училась на украинском языке и жила среди украинцев. Если бы Лена на время отдала или переписала бы записи на своих фото и открытках. Там есть кое-какие даты и места. Мне не хватает книги описания городов, животных, климата, растительности Северной Германии. Мне нужна карта городов Леера, Веенера, Бремена, Гамбурга, Северного моря, Голландии. Так что ещё не дошла до конца. Пишу сейчас начало 1944 г. Без точек, запятых, всё подряд. Становится очень дурно, особенно с сердцем. Берегу силы.
11.01.1988г. После твоего ответа я сразу же вышлю тебе одну 1 -ю тетрадь. По своему усмотрению перестанавливай и уточняй слова, что-то выбрасывай. Я не окончила все тетради и начала вновь переписывать. В тетради 18 листов. Это начало. Самое главное - надо торопиться.
2.03.88 г. Если ты получила от меня 7 тетрадей, вышлю ещё.
6.03.88 г. Приготовила восьмую, заканчиваю девятую тетрадь.
1.04.88 г. Ещё три тетради выслала.
? 88 г. Экономлю время на всём. Рукописи пока не высылай. Мне они пока не нужны.
3. 	10.88 г. За рукописи - не притрагивалась. И не знаю, когда продолжу.
Осень 88 г.? Рукопись не пишу. Во многих журналах читаю объявления - просят высылать рукописи. Те, которые не писатели написали, а “самодеятельные”. Вышлю тебе адрес. Но это потом. Сейчас надо поправляться после болезни.
4.12.88 г. В журнале “Молодь” есть повесть про Германию. Как попали туда двое. Но сразу видно, что автор писал понаслышке. Ни точных адресов, ни городов. Были в концла¬
188


гере за колючей проволокой. Описываются их переживания, любовь... А что если ты будешь всё писать от своего имени? Ты и гонорар заработаешь. Мне ничего не надо. Только чтобы меня не беспокоили.
7.04.89 г. Это гораздо проще - переписать, что есть, из дневника и несколько слов - воспоминания. А вот фото надо вставить в тетрадь. Так что, по-видимому, ты вышли назад все 10 тетрадей. И я буду писать наново. Конечно, времени нет.
5.08.89 г. Получила твоё письмо, а также тетради. Я писала неправильно в этих тетрадях. Ты бы сидела год и ничего бы не сделала. Надо бы просто открывать кавычки и переписывать всё как есть. Я же к дословно переписанному приплюсовывала воспоминания. И поэтому всё перемешалось. Если я дословно перепишу (ведь тогда наш лексикон выглядел именно так), тебе не надо будет долго над ними сидеть и ты можешь отдать или сдать их любому хоть даром. За Светлану Алексиевич41 - у меня дома столько работы! Я справляюсь еле-еле. К рукописям вернусь только зимой.
1.11.89 г. Рукописи пока не трогаю. Очень мало времени.
7.03.90 г. Начала писать очередную (11-ую) тетрадь. Переписываю только дневник.
6.05.90 г. Когда приедешь, я покажу тебе дневник 42 - 44 годов. Суть в том, что нигде в печати я не встречала описание истинной жизни в лагере. И самое главное: язык, которым написан этот дневник, - там ничего нельзя изменять и исправлять. Ведь писан он был школьницей.
26.06.90 г. Времени на рукопись нет. В доме всё рушится.
31.10. 	90 г. Целую неделю мучаюсь со своими записями. Пишу письмо в Москву. Говорят, что будут давать компенсацию тем, кто был в Германии. Тороплюсь, пишу, но на месте пока. Надо описать точное место нахождения и даты отбытия (куда, как и где), свидетелей, имя фабрикантов и т. д. Хорошо, что эти записи есть. От пота вся мокрая. Меняюсь и стираю бельё без конца. Когда прибыли из Германии - пока нет даты. Перебираю фото, открытки. Дневники - ты их не видела - и фото - в основном тоже нет, а видела мою теперешнюю писанину. Там много кусочков. Их надо разбирать и склеивать.
30.08.91 г. Здоровье на тройку с плюсом. За рукописи: закончу лечение - надо привести в порядок себя и дом. Ведь я болею с января. В шифоньере много вещей “поцвело”, надо чистить. Седая - не покрасилась. За рукописи ещё напишу.
29.08.92 г. Когда жизнь прожита, начинаю понимать, сколько ошибок сделано. Вот и решила бросить свой дом. Там жить невозможно. Пол совсем проломился. Полдома не отапливается. Носить и рубить дрова, носить уголь и воду! Зимой весь дом замело. В доме лопаты, кирки - гололёд! Обрабатывать участок! Пока не продаю. Трава выше деревьев. Я ездила с Толиком за пенсией и заехали в дом. Всё “поцвело” и ничего не видно. На цементе трава и бурьян. Они (сын Толик и его жена Таня) ездят туда, косят траву и копают картофель. Я в ихней комнате сижу. Мебель так и не привезли. Но я и не претендую.... Пройдёт время и, когда будешь на пенсии, отдам тебе настоящие дневники и записи и ты их про¬
41 Я предлагала передать рукопись писательнице Светлане Алексиевич.
189


дашь, будет хотя бы на хлеб. Узнавай, где их принимают, возможно, в музеях. Я тогда раньше смогу выслать. Юля не хочет ходить в дет. садик, поэтому я ничего не достаю из мешка. Потому что она не одна, с подружками, которые ей ровесники и поменьше её. Они тянут всё подряд. Я всё позавязывала. Дети ко мне приходят и играются... Документы за Германию ещё не пришли. А сообщение получила о том, что их выслали из Луганска 7.07.92 г.
11.09.92 г. Здоровья нет. То одно, то другое прицепится. Уже никуда не дойду. Хорошо, что перешла (жить в дом к сыну). Работы по дому много. Юля не хочет ходить в садик. Вот мы и дома. Мои документы за Германию уже пришли в Бахчисарай. Теперь надо фотографироваться, чтобы получить удостоверение.
3.12.92 г. Я никуда не ходила уже два месяца. Не могу ступнуть на ногу. А если ноги не болят, так ещё что-нибудь приключается. Хожу по двору, почту вынимаю из ящика, себе подогреваю еду, купаюсь, стираю, смотрю кур - пасу или кормлю. Сейчас всё воруют, так я их считаю без конца. Сегодня Юлю отвели в садик. Перебираю бумажки, а их 3 мешка: письма, фото, газеты и т. д.
11.04.93 г. Хожу по двору, а в магазин и на почту ещё не хожу. Сначала хотелось выть по лесу. Что я не могу ходить туда даже по дрова. Но сейчас привыкаю. Напротив через дорогу мечеть, там склад. Сейчас вот туда хожу и собираю щепки, варю на улице на костре мёрзлую картошку курам. Сегодня сварила 5 вёдер.
16.07.93 г. Рукописи лежат недвижимо.
1.05.94 г. С 3-го мая мне забронировали место в районной Бахчисарайской больнице. Ложусь туда (на стационар) для лечения. Затем - в Симферополь на ВТЭК, который определит мне группу инвалидности. Это очень важно. Мне дали справку - удостоверение (временное) инвалида Великой Отечественной Войны III-ей группы. Если дадут вторую группу, то пенсия повысится в 3 раза. (Это письмо было последним.)
190


ПОСЛЕСЛОВИЕ
От себя я тоже кое-что добавлю к сказанному о Второй мировой войне.
Мы родом из крепостных. О наших прадедах мне мало что известно. Знаю лишь, что один из прадедов по отцу был поляк с рыжим цветом волос. Он дал нам свою фамилию. Одна из прабабок по матери была крепостной и имела крутой характер. Парня в мужья она выбрала себе сама. Но тот любил другую девушку и поэтому засопротивлялся. Тогда она обратилась за помощью к пану. Пан всыпал упрямцу 50 ударов розгами, после чего тот сдался и состоялась его женитьба на моей прабабушке. Говорили, что она прожила 120 лет. Умерла между 1920 и 1930 годами, видимо, в конце 20-х.
Родители отца умерли до моего рождения. Из них дедушка Иван был знаменитым в наших местах художником (маляром) -рисовал иконы. Бабушку Лизу и дедушку Федю, родителей матери, хорошо помню.
Мы жили в посёлке железнодорожной станции Штеровка, которая была узловой (рис. 14). Его не следует путать с селом Штеровка, находившимся далеко от нас. Мне шёл третий год, когда началась война. В моей памяти она сохранилась в виде цепочки отдельных эпизодов. Их смысл доходил до меня не сразу, а даты установлены позже.
Рис. 14. Карта населённых пунктов
План-схема (рис. 15) даёт примерное представление о том, какой была Штеровка в середине 20-го века. Самым бойким местом в Штеровке был перрон. Туда ходили гулять, встречать и провожать поезда, опускать письма в почтовые ящики, находившиеся прямо в вагонах. На перроне в киоске продавались газеты. На рисунке показано местожительство многих штеровцев, о которых идёт речь в части I. К кое-какой информации о жизни некоторых из этих людей после войны (она приведена в подписях и пояснениях к рисунку)
191


добавлю пару слов о Лизе Нарыковой. После войны она работала в штеровской школе пионервожатой. Устраивала для детей праздники ёлки, последнего костра, водила с ними хороводы и т. д. Проявила себя на этой работе очень талантливо, дарила детям прямо чудеса. Но потом спилась. Её часто видели лежащей под каким-нибудь забором. Когда к ней обращались, она отвечала: “Оставьте меня, у меня праздник ”.
Война ворвалась в дом почти каждого. Принесла горе, испытания, потери. Я коснулась только некоторых семей, знакомых мне наиболее близко.
Наш дом бомбы и снаряды пощадили (рис. 16 и 17), а бабушкин, как и саму бабушку, нет (рис. 18).
Летний день. Мама, склонившаяся над грядкой. Я кручусь рядом. К нам подбегает мой брат Витя и что-то взволнованно говорит. Мама выпрямляется, отряхивает руки, идёт в дом. Потом она сидит на табуретке, печально смотрит вниз и молчит. Это начало войны - 22 июня 1941 года.
Рис. 15. Штеровка. Центр. А также южный край Ивановки (план-схема, 1942 -1956 годы).
1-14 - дома на нашей улице Садовая (так она называлась после войны):
1 - Коваленко (Староста при немцах. После войны сидел в тюрьме, но был выпущен благодаря заступившемуся за него населению, которое давало свидетельские показания о том, что он особо не зверствовал. В общем, как-то ему всё же удалось отмыться, хотя трепали его основательно. Его старшую дочь от первого брака очень добрую Тосю в семье притесняли, младшая дочь после войны сидела в тюрьме, вернулась больная и сразу умерла. Дом построили после войны на месте другого, разрушенного бомбой.); 2 -Дроздовские
192


(Невестку которых насиловали немцы. Они были поляки.); 3 - Акименко (Единственные баптисты на нашей улице. Их дочь Лидия была на фронте, привезла оттуда крошечную дочь Люду, позже вышла замуж, построила себе во дворе новый дом, в связи с чем изменился номер нашего дома.); 4 - Улановские, наш дом; 5 - наша усадьба; 6 - кусок земли, отобранный у нас советской властью; 7 - Мезеря (Тётя Поля -родная сестра нашего отца и её дети. Её муж умер до войны. Вспоминаются проклятия тёти Поли по адресу того немца, который спал ночью на кровати в её доме и, ленясь вставать и выходить на улицу, мочился в стоявший под кроватью ящик с зерном. Сын Владимир вернулся с фронта весь в орденах, но вскоре сел в тюрьму. Освободившись по амнистии, признал, что попал в тюрьму из-за водки. После того никогда не притронулся к спиртному.); 8 - Давыдовы; 9 - Ще- бетовские (Наши родственники. Их дочери Валя и Нюся, проходя комиссию, притворились глухими и помешанными, благодаря чему избежали угона в Германию, дочь Лида была ещё мала.); 10 - Плетнёвы (которым мы подарили икону после смерти мамы); 11 - Медведевы (одна из дочерей которых Рая была в Германии на фабрике Klatte); 12 - Макеевы (Их сын или, возможно, сыновья? после войны сидели в тюрьме.); 13 - Наливай (Их сын, над которым издевались в немецком плену, вернулся домой с войны тяжело больным и вскоре умер.); 14 - Пинчуки (Одна из их дочерей, Надежда, погибла на фронте. Вторая - добрейшая и святая тётя Вера - работала бухгалтером в МТС, потом в лесничестве. Её мучил недуг - тяга к спиртному - и она без конца пыталась избавиться от этой напасти. Её дочь Нелля была близкой подругой моего детства. Она страдала тяжелейшим врождённым пороком сердца, безуспешно лечилась у знаменитого хирурга Н.М. Амосова, пролежав в его клинике в Киеве в общей сложности 2 года. Делать ей операцию он не взялся. Она ходила очень медленно, после нескольких шагов синела и присаживалась на корточки отдохнуть. Но всё же одолела школу и заочно культ-просветучилище. Хотя перед этим выкарабкалась из одной болезни, кажется, какой-то формы туберкулёза(?). Месяц лежала без сознания. Тётя Вера приготовила всё необходимое для похорон, о чём рассказала мне по секрету от самой Нелли после её выздоровления. Работала Нелля библиотекарем в школе. В неё долгие годы был влюблён директор школы - старый человек, имевший детей и внуков. Дарил ей цветы, часами сидел в библиотеке и смотрел на неё восторженным взглядом.). 15-26 - дома на Комсомольской улице: 15 - Пешковы (Их дочь Витуся была моей школьной подругой. Именно она зашла ко мне рано утром по дороге в школу 5-го марта 1953 года и сообщила о смерти Сталина. Все люди в те дни плакали. Около репродуктора, висевшего на столбе возле клуба и вещавшего на похоронную тему, всё время стояла толпа людей в слезах. Я спросила у учителя украинского языка Михаила Лукича: “Кто теперь будет у нас вождём?” “Никто. Будем жить без вождя”, - был ответ. Класс, сидевший на уроке, загалдел: “Как это без вождя? ” “Разве можно жить на свете без вождя? ”); 16 - дом, принадлежавший татарской семье (имевшей девочку Туею, с которой я общалась); 17 -Омельченко (Наши дальние родственники. У Степановны - так мы звали хозяйку - ушло на фронт четверо детей. Сын Алексей погиб в бою. Сын Степан вернулся, но вскоре утонул в пруду. Вернулись также дочери Мария и Надежда, последняя - с лицом, изуродованным осколками. Пятого сына Владимира забрали в Германию, откуда он вернулся больным туберкулёзом и вскоре умер. Муж Игнат погиб в партизанах.); 18, 19 - где-то здесь жили Долгоненковы, Вахлай и Лягуша - три семьи (Возможно, в части Iрукописи при прослеживании судеб штеровцев допускалась путаница, относящаяся к двум последним фамилиям. Вахлайка - так её звали по-уличному - после войны жила одна. Она похоронила сына Бориса, который погиб вместе с моим братом Витей, и дочь Лидию, которая подорвалась на мине, работая на путях.); 20 - Клюевы, наши родственники (К ним в дом попала девочка из Латвии - результат сложного переплетения людских судеб во время войны. Так она у них и жила.); 21 - Пацюк; 22 - Щебетовские (дочь которых певунья Валя умерла в Герма¬
193


нии от туберкулёза); 23 - Жолос; 24 - Безродные; 25 — Ворошиловы (Здесь жила невысокая, щупленькая Муся Ворошилова, которая вернулась из Польши, привезла с собой дочь и с ней жила. Видимо, это та самая Муся, о которой идёт речь в части I ?); 26 - здесь построила себе дом Валя Медведева (Ранее она жила на нашей улице. Ради неё у нас отрезали кусок земли.). 27 - здесь поселились приехавшие в Штеровку после войны люди народности коми. 28-Лютые. 29 - здесь жила единственная в Штеровке китайская семья (Отец, мать и две дочери, с которыми я училась в школе. Мать потом зарезало поездом, когда она переходила через путя. Железнодорожное полотно было широким, путей и разных стрелок было много. Вагоны, поезда, составы во множестве то стояли, то ехали, то трогались, то останавливались. Люди часто попадали под колёса.). 30 - здесь жила и росла девочка-еврейка, черноволосая и кудрявая (Во время расстрела евреев немцами нашлись люди, которые её спрятали. У них она и осталась. Других евреев в Штеровке я что-то и не припомню. Хотя до войны, по рассказам мамы, их в наших краях было много. В Ивановке была синагога. Недалеко от нас жила девочка Майя. Перед приходом в Штеровку немцев мать переименовала её в Галю. Боялась, что примут за еврейку. Нам, детям, тогда строго-настрого запретили называть её Майей.). 31 - маленький магазин, который называли железнодорожным. 32 - здесь построили большой магазин позже, в 50-х годах. 33 - вокзал, построенный на месте разрушенного бомбёжкой 1943 года. 34 - возможно, где-то здесь жили Езерские (? Таня Езерская в Германии вышла замуж и осталась жить в Бельгии. В 50-х годах, кажется, это была она, часто приезжала в гости к матери в Штеровку вдвоём с сыном. Говорила про него, что он рождён с большим физическим недостатком и поэтому она сама живёт в большой печали. Её никогда не называли в Штеровке по имени, а только говорили “бельгийка ”.). 35 - новая школа, построенная лет через 5 после окончания войны. 36-здесь в узком длинном одноэтажном здании располагалась школа в первые послевоенные годы. 37 - общественный сад. 38 - участок общественного сада, засаженный яблонями. 39 - заросли сирени и жасмина. 40 - немецкое кладбище в общественном саду с ровненькими рядочками могил в виде прямоугольных низеньких холмиков, сверху плоских (Не помню, были ли надгробия вначале, когда кладбище во время войны открывали. После войны их не было. Могилки всё больше обрастали травой, сглаживались и становились едва заметными и почти незаметными.). 41 - здесь после войны построили новую церковь (Сюда мы ходили на всенощную святить пасхи. Утром после бессонной ночи возвращались домой, разговлялись и ложились немного поспать. Роскошное двухэтажное здание старой церкви, от которого бомбёжки оставили только остов, постепенно восстанавливалось и приспосабливалось для хозяйственных нужд.). 42 - клуб (В нём размещалась поселковая библиотека и вообще кипела жизнь. Устраивались танцы, праздники ёлки, концерты и спектакли художественной самодеятельности и приезжавших на гастроли артистов, кукольного театра, проводились заседания суда и многое другое. В дни государственного траура в связи со смертью Жданова на клубе развевалось красное знамя с чёрной каймой. Во время войны в нём размещалась конюшня. Позже вблизи ж.-д. полотна на восточном краю Штеровки построили новый клуб, больший размером. Как-то в нём под траурную музыку штеровцы прощались с останками солдат, погибших в боях в Штеровке и её окрестностях. Мероприятие было красивое, торжественное и впечатляющее.). 43 - амбулатория. 44 - товарный вагон №51, в котором штеровцев увезли в Германию. 45 - маршрут, по которому шла вся наша семья провожать отъезжавших. 46-узкий квартал, прилегавший к ж.-д. полотну (В нём находились административные здания - узел телефонной связи, пакгауз, багажное отделение станции и т. д., - а также казённые жилые дома. Остальная часть Штеровки состояла в основном из частного сектора.). 47-водонапорная башня (вода в которую поступала из водокачек). 48 -улица, кажется, Привокзальная, но, возможно, центральная её часть, прилегающая к вокзалу, называлась Желез-
194


подорожной (? На северной стороне улицы, кроме магазина, находились чайная, почта и ещё кое-какие обслуживающие население учреждения. Около вокзала располагались прилавки базара.). 49-51 - наиболее запомнившиеся мне воронки от ударов бомб и снарядов: 49 - в усадьбе Лобовых, живших на Привокзальной улице (бомба разнесла сооружённый ими бункер); 50-в нашем огороде; 51 -ровное место и воронка, оставшиеся на месте уничтоженного дома. 52 - границей раздела между Штеровкой и Ивановкой народ считал яр, но официально административная граница проходила вдоль одной из улиц таким образом, что одна её сторона была штеровской, другая ивановской. 53 - старая водокачка. 54 - новая водокачка. 55 - плотина. 56 - большой мост, взорванный при приближении фронта. 57
- на этом голом каменистом месте когда-то располагался дом нашего дедушки Ивана. 58
- бабушкин капустник и криничка посреди. 59 - дом дедушки Феди и бабушки Лизы (Ходить к ним можно было двояко - по яру или по дороге, т. е. через село Ивановка. В последнем случае пересекали пустырь, раскинувшийся сразу за мостом, ивановскую улицу и ещё один яр, размером поменьше и с криничкой на дне.). 60 - кукурузное поле. 61 - несколько зданий больницы, утопающие в зелени. 62 - кладбище
В доме суета. Моих сестёр Тоню и Лену угоняют в Германию. Мама собирает их в дорогу. Потом идём их провожать на станцию всей семьёй. Точно помню, что с нами была и бабушка Лиза, которая пришла с Ивановки. Сёстры загружаются в товарный вагон. Он битком набит народом, который сидит прямо на полу. Поезд отправляется (см. рис. 15).
Рис. 16. Наша усадьба (15 соток).
В доме: 1 - зал; 4 - прихожая; 5 - коридор-веранда (эту часть дома занимали под кухню и ПАХ сначала наша армия, потом немецкая; после отката войны на запад здесь жили беженцы); 2 - спальня; 3 - общая комната; 8 - кухня; 9 - летняя кухня и сараи; 6 - крыльцо; 7 - вход в погреб. 10 - калитка; 11 - ограда (преграждавшая путь на огород курам); 12 - блиндаж, в котором жили немцы в 1943 г.; 13 - канава, вырытая немцами, по которой они курсировали (окоп, траншея)
195


Рис. 17. Общая комната нашего дома.
1 - печка кирпичная; 2 - дверь в спальню; 3 - дверь в прихожую второй половины дома; 4 - дверь в кухню; 5 - окно; 6 - второе окно, которое в 1943 г. почти всё время было закрыто ставнями; 7 - комод; 8 - треугольный шкафчик, на котором в уголке стояла икона; 9 - стол. Места, за которыми сидели немцы во время еды: 10 -молодой немец, 11 - низкорослый блондин, 12 - немец в коричневом свитере по имени Цоцман
Рис. 18. Похороны убитой бабушки Лизы.
I - комната, сохранившаяся при бомбёжке от разрушения; 2 - только одно окно не было закрыто ставнями; 3 - крохотная тёмная комнатушка - каморка (без окон); 4 - дверь; 5 - стол, на котором лежала мёртвая бабушка; 6 - здесь сидели мы с мамой; 7 - здесь стояли на коленях два немецких солдата и молились; 8 - кровать; 9 - сундучок; 10- печь;
II - груба (как по-русски?); 12 - разрушенная часть дома (кухня); 13 - здесь висела лампада на трёх цепочках, с фитильком (зацепившись каким-то образом за крупный обломок стены, лампада продолжала висеть и раскачиваться и тогда, когда кухня уже превратилась в руины)
196


Бомбёжки, взрывы, стрельба, вой катюши, лужи крови, окровавленные куски человеческих тел на земле, кишащий народом наш дом и наш двор, наше сидение в погребе под домом, везде ползающие вши (в голове, на лицах, в одежде) - это фон и суть нашей тогдашней жизни. Катюшу мы, дети, распознавали по звуку легко.
Вспоминаются некоторые картинки.
1. Общая комната нашего дома. На полу сплошь сидят бойцы, очень плотно. По поведению взрослых я чётко улавливаю некие сигналы: “Эти мужчины, среди которых я с трудом протискиваюсь, - наши, родные. Их следует любить ”.
2. В прихожей немцы разбирают печку и перекладывают по-своему. Говорят мне что-то наподобие: “Ты не Тома, ты Тома. Тома - это так неправильно тебя называют ”.
Мы с мамой оказываемся на улице далеко от дома. Вдруг в небе появляются самолёты. Слышу страшный гул и грохот взрывов где-то рядом. Мама кричит мне: “Лягай! ” и падает на землю. Я ложусь рядом, но задираю от любопытства голову и смотрю вокруг. Вижу, как по тропинке быстро бежит штеровская женщина-врач. Внезапно она падает. Потом мы узнаём, что она убита. Все о ней сильно горевали.
Я стою в доме у окна и с интересом наблюдаю. На улице какая-то кутерьма, кто-то куда-то бежит, крики, что-то бахает. Ко мне подскакивает мама, грубым рывком хватает меня за руку и оттаскивает от окна, крича: “Та eidmdu mu eid eima, padi бога! ” В следующую секунду в окно врывается крупный осколок и, разбив стёкла и продырявив раму, пролетает мимо моего носа сантиметрах в 5 от него.
По Штеровке разносится слух о том, что идут итальянцы и что у них принято встречающихся на пути детей брать за две ноги и раздирать на две части. Мама тревожится и учит меня прятаться. И вот я стою во дворе. Только что случилось происшествие: я шла в погреб, в котором мы жили, оступилась и кубарем прокатилась по лестничным ступенькам сверху вниз. Пот моя голова переваривала впечатления от этого полёта (а они были у меня яркими, я и теперь это помню), во двор вошли два итальянца - худощавые парни в одинаковой униформе (защитного с серым оттенком цвета?). Минут 5 с помощью слов и жестов миролюбиво поговорили с мамой и ушли. Наставления мамы о необходимости убегать я вспомнила только потом.
К нам в дом заходит женщина и говорит маме: “Мария, иди в Ивановку, твою мать убило ”. Мы с мамой приходим к бабушке Лизе. Половина её дома разрушена снарядом. Потом мы сидим в уцелевшей комнате (светлице) у изголовья бабушки, которая мёртвой лежит на столе. Я рассматриваю пятнышко запёкшейся крови на её виске, трогаю его пальцем. “Это - след убившего её осколка ”, - растолковывает мне мама. В ногах у бабушки на полу стоят рядышком на коленях два немецких солдата и молятся, осеняя себя крестом. Снаряд предназначался им, а попал в бабушку и они просят у неё за это прощения - так объяснила мне происходящее мама. Это было 23 февраля 1943 года (см. рис. 18).
24 марта 1943 года. Вечер. 14-летний брат Витя отправляется на службу в ночную смену в здание железнодорожного вокзала. Попрощался со мной и открыл мне один свой секрет, который просил никому не говорить. Мы укладываемся спать. Проснувшись утром, я обнаруживаю, что в доме никого нет. Одеваюсь и выхожу на улицу. Небо покрыто серыми тучами. Чья-то рука подхватывает меня и ведёт в сторону вокзала. Ночной бомбёжкой он превращён в большую кучу камней. Кругом валяются красные денежные ку-
197


пюры, (кажется, тридцатки?). Их носит ветер. Никто не обращает на них внимания. Множество людей разбирают кирпичи, так как убито 16 человек и каждый ищет своё тело. Наконец я вижу маму. Она поднимает с земли оторванную человеческую ногу, завёрнутую в портянку. “Це нога мого сина, бо на не! наша портянка ”, - говорит она. Брата хороним на следующий день (26 марта). Ночью выпал снег и всё кругом забелело. Во дворе на саночках лежит маленький деревянный ящик. В нём - куски тела брата, которые удалось собрать. Голову не нашли. Дом постепенно заполняется народом. Мама сидит на лавочке в общей комнате какая-то окаменевшая. Рядом устроились женщины - соседки. Я стою в кухне и громко плачу, даже кричу, абсолютно не понимая, что происходит. Позже немец-врач дал маме таблетки, от которых она всё время спала.
Брат служил на немцев. После войны об этом помалкивали. Нельзя было говорить: считалось преступлением или, по крайней мере, позором. Будто на оккупированной территории у людей был другой выход. Я так и живу на свете, никому не говоря секрет брата Вити.
Со временем наглости у немцев, видимо, поубавилось. Они занимали половину нашего дома под ПАХ, а мы вылезли из подвала и жили в другой половине. Немцы ночевали в огромном блиндаже, вырытом в нашем саду. Трое из них регулярно приходили к нам для приёма пищи (см. рис. 17). За столом у каждого было своё место, которое никогда не менялось. Наиболее молодой немец - худощавый, среднего роста, одет в военную форму, застёгнутую на все пуговицы, молчалив, замкнут, прямо в глаза не смотрит, отводит взгляд куда- то в сторону, никогда и ничем нас не угощает. Явно попал на войну как кур во щи. Самую последнюю свою трапезу почему-то провёл в одиночестве, без товарищей, и неожиданно в первый и последний раз протянул мне кусок хлеба, намазанный повидлом. Второй немец - низкорослый блондин со светлыми глазами, в светлой куртке нараспашку, ест всегда не как его товарищи из миски, а из котелка, вертлявый, какой-то нервозный. Товарищи над ним подтрунивают, на что он сердится. То, что он всё время находится в ссоре со своими товарищами, было заметно даже мне - ребёнку. Его образ ассоциируется в моей памяти с лапшой с изюмом, которой он нас иногда угощал. Третий немец - с круглым лицом, русыми, коротко стриженными, волосами, в коричневом свитере, с мягкой и спокойной манерой поведения. Это Цоцман. Моя детская душа к нему прямо прикипела, так как он постоянно давал нам продукты, включая деликатесы, приходившие ему в посылках из Германии. Запомнилась шоколадка в форме полудиска с концентрически-рифлёной поверхностью, которую он вручил мне персонально. Мама уговорила меня отложить наслаждение этим лакомством до утра, но ночью оно без остатка было съедено кошкой. Потом эти немцы ушли на восток. Предположительно всё это было в конце 1942 - начале 1943 года. Судя по одежде было холодно, не позже марта.
Отца с нами долго не было. Он был в эвакуации. Однажды, играя с подругами, я вижу его входящим во двор в коричневом пальто. Ожидаю радости встречи, но её нет. Мама, наоборот, набрасывается на него с криками: в Штеровке немцы, как он посмел об этом забыть? “Тебе лихачка сюди принесла”, - буквально вопит она. Отец понуро молчит, даже не пытаясь оправдаться. Вскоре его уводят немцы и помещают в лагерь на окраине Красного Луча, готовя к отправке в Германию. Мы с мамой идём туда пешком. Она оставляет меня около колючей проволоки, за которой прямо на земле сидят люди и среди них мой отец, сама же куда-то уходит. Только годы спустя я узнаю, куда она удалялась. Кроме золотого кольца, хранившегося нами после войны, у нас раньше, оказывает-
198


ся, были ещё и золотые серёжки - память маминой сестры тёти Паши. Мама несла с собой в Красный Луч оба эти украшения. Но оказалось достаточным дать взятку немецкому надзирателю лагеря только одними серёжками, чтобы он тайно выпустил отца. Кольцо осталось у мамы. Потом мы возвращались втроём в Штеровку, пробираясь по окраинам окаймляющего её с юга леса, чтобы остаться незамеченными немцами. Видимо, позже отца где-то прятали, в том числе и от меня, так как я могла проболтаться. Возможно, это было в марте 1943 г.(?). Или позже? Помню, сразу после гибели брата Вити (25.03.43 г.) мама поставила на окне стаканчик с водой, сказав, что ночью он будет прилетать и пить. Ночью Витя мне приснился сидящим в спальне на сундуке. Я соскакиваю с постели, ощупываю сундук, бегу в другую комнату к стаканчику с водой - брата нигде нет. Я поднимаю страшный крик и отец с матерью меня успокаивают. Значит отец тогда был дома.
Мы эвакуируемся, так как в районе Штеровки вроде бы должны проходить бои. Видимо, это происходило в конце августа - начале сентября 1943 г.(?). Немцев я не вижу, где они - не знаю. Вторую половину нашего дома занимают беженцы - семья Стаценко. У них две стареньких бабушки - худая и грузная. Худая сказала: ‘‘Хоть убейте, никуда не поеду ” и осталась. Мы же готовимся к отбытию. Мама вытряхивает перья из подушек и перин, заполняет ими сундук и ящики комода, запирает их на ключик. Наперники же, ручную швейную машинку “зингер ” и другое ещё сохранившееся к этому времени домашнее добро грузим на тачку (которую называли возик). Она небольшая, но поместилось всё. Тачку родители везут на себе, для детей же и стариков поданы подводы. Я сажусь на доску, лежащую поперёк повозки в виде лавочки и начинаю ныть, что мне тесно и что меня придавили с двух сторон. Сидящая рядом грузная бабушка Стаценко грубо обрывает меня, назвав коровой, которая расселась и никому не даёт покоя. Я замолкаю. Проезжаем мимо пасущихся двугорбых верблюдов, которых я вижу впервые. Наконец прибыли в Грабово - населённый пункт в верховьях реки Миус, впадающей в Азовское море. Река мне показалась (по сравнению с ивановским ручейком) широкой, быстрой и красивой. Берег зарос деревьями и кустарниками. Для ночлега нам выделили школу, но, войдя в неё, мы увидели, что она превращена в уборную и что весь пол в ней густо усеян кучами кала. В конце концов мы находим ночлегу каких-то приютивших нас людей.
В дни пребывания в эвакуации мы с мамой дважды (в течение одного дня или двух?) подходим к дороге, рассекающей степь, часами стоим на её обочине и наблюдаем за идущей по ней Красной Армией. Солдаты в защитной форме двигаются неширокой колонной, которая кажется нескончаемой. Чеканят шаг. Молчат. Только слышен топот множества ног: тук-тук-тук. Мама всматривается в серьёзные лица солдат. Она мечтает встретить среди них своего брата Ивана. Рассказывает мне, как он, приезжая из Москвы в Штеровку, привозил обычно головку сыра и требовал за неё тарелку настоящего украинского борща. Видимо, в это время она уже получила похоронку на брата Григория и ещё не получила на брата Ивана. Картина шагающей по дороге Красной Армии навсегда врубилась в мою память.
Вернувшись в Штеровку обнаруживаем наш дом целым. Во дворе сразу сталкиваемся с худой бабушкой Стаценко. Она как раз выходила из нашего огорода и в подоле несла картошку. “Делайте что хотите, но я всё время копала вашу картошку ”, - сказала она. Замки у нашей мебели были сломаны и по всему дому летали перья. Кто-то явно искал клады. Мама пожалела, что запирала замочки: “Треба було покинути ящики з тр'ями в1дкритими ”.
199


Вскоре после этого (думаю всё же, что это было именно тогда) в дом метеором вскакивает немец. Один взгляд на него и он мной узнан. Ура! Цоцман! Сидит с мамой за столом несколько минут. Всё время дергается. Спешит. Отдаёт ей посылку из Германии с вещами и бегом мчится прочь. Видимо, немцы в это время отступали и покидали наши края навсегда. Среди содержимого посылки присутствуют наручные часы прямоугольной формы на желтовато-коричневом ремешке. Они хранились у нас долго под названием ‘‘часы Цоцмана”. В марте 1956 года, когда у нас была особая нужда в деньгах, часы были проданы за 100 рублей в часовую мастерскую г. Луганск. Приёмщица в мастерской сказала: "Мы им поменяем морду и перепродадим ”. Ах! До чего же жаль! Память о Цоцмане надо было сохранить!
Война покатилась на запад. Осталась разруха и люди с исковерканными жизнями. У нас всё время живут беженцы. Поселяются, быстро строят себе для начала хотя бы землянку, съезжают, а на их месте появляются новые. Везде бродит народ, нуждающийся в получении крова, куска хлеба, хоть какой-то одежды. Мама никому не отказывает в помощи. Помню, зашла в дом женщина с потрескавшимися от мороза голыми ногами. Мама нашла в сундуке чулок, сделала из него пару носков и осчастливила ими женщину.
В 1944 г. на колхозной земле уже начали сажать овощи, сеять хлеб. После уборки урожая люди ходили по полю, собирали обронённые на землю колоски в сумочку, несли сдавать приёмщице. Она сидела в деревянной будке, на которой мелом было написано: "Всё для фронта, всё для победы! ” Не помню точно какую - не то каждую десятую, не то каждую двадцатую - сумочку можно было оставить себе. Я в этой работе тоже усердствовала, помогая маме. Читать и считать она меня уже научила. В деле приобщения меня к труду она была деспотом.
Я даже пошла собирать колоски первой, пристроившись к компании соседей. Вечером вернулась домой с наполненной маленькой сумочкой. “Мабуть трави нарвала? ” - спроста мама. "Нет, - ответта я, - здесь колоски ”. Это было событие. За первый в жизни заработок меня хвалти и с особой заботой кормти. Затем, вдохновлённая моим примером, к сбору колосков подключтась и мама.
На берегу старой водокачки у нас был капустник. Мне отец сделал из жести два маленьких ведёрочка и я вместе с мамой поливала капусту. Осенью мы срезали кочаны и на тачке отвезли домой. Сейчас подобное невозможно себе представить. Капустник был бы разворован ти вытоптан. Наша страна теперь заселена принципиально другим народом, другой генерацией людей.
Во время учёбы в школе, начиная с первого класса, нам, детям, вменялось в обязанность участвовать в общественных работах. Нас водили на прополку полей, в том числе пшеничных, мы собирали жёлуди, предназначавшиеся для борьбы с суховеями Поволжья с помощью посадок дубовых лесов, помогали строить школу: тёрли на тёрках мел, носили на носилках кирпичи, просеивали песок. Вокруг новой школы мы сажали деревья. Все школьные летние каникулы, начиная с 5-го класса, я провела в Крыму, где постоянно помогала колхозу и совхозу выполнять разные работы - пасти скот, собирать на плантации лепестки розы для производства розового масла, низать в табачном сарае табак и т. д. Мы, дети, вместе со взрослыми, хотя и по мере своих сил, несли на своих плечах тяжесть войны и поднимали страну из руин.
Запомнился один мужчина, который в эти годы много бродил по Штеровке. Его звали Гриша. Он был тихо помешанным - охотно вступал в разговор с многими встречавшимися на его пути людьми, задавал им нелепые вопросы, вообще говорил всякую несуразицу.
200


При этом тон его речи и манера поведения оставались удивительно доброжелательными. Все относились к нему не просто с терпением и милосердием, а с большой нежностью. Его даже слегка обожествляли. О нём рассказывали, что в гражданскую войну он был молодым, красивым, смелым и умным. Но попал в плен к противнику (не помню к кому - красным или белым) и там подвергался большим унижениям и издевательствам. Его привязывали к хвосту какого-то животного, которое тащило его волоком по земле. От этого его психика и сломилась. Хрупка человеческая психика.
На нас продолжали сыпаться несчастья. Мама купила (в конце 1943 или в 1944 году) козу. Зимой разгребала снег, доставала из-под него прошлогодние листья, которые коза ела. Появились козлята и молоко. Игры с козлятами - важнейшая составляющая моего детства. Одна козочка выросла и её продали одной женщине, которая покупку забрала вечером, а завтра утром должна была принести за неё деньги. Но в эту ночь она была убита утюгом у себя дома вместе с козочкой.
Весной 1944 г. нас ограбили. Виновницей была я, пустившая в дом в отсутствие родителей двух тёток. Они представились как наши родственники и попросили разрешения войти в общую комнату, чтобы маме написать записочку. Дёрнув ручку двери со стороны кухни, они обнаружили её запертой. Покрутившись в кухне в нерешительности, они чуть было не собрались уходить. Тут в дело вмешалась десятилетняя Маруся - дочь живших тогда у нас беженцев (Приваловых?). Она указала на гвозди, которыми была забита дверь, помогла тёткам их выдернуть. Далее для тёток уже не составило труда проникнуть в спальню, вытащить там из сундука узел с вещами, уложить их в свои чемоданы и удалиться. Вещи принадлежали маминому брату Петру, были привезены к нам (примерно в конце 1943 г. ?) и оставлены у нас на хранение. Маруся, конечно же, действовала без злого умысла, ею управляла просто наивность. Мной же строгий наказ мамы никого не пускать в дом был забыт. Отчаяние вернувшейся вечером с огородов мамы и узнавшей горькую новость невозможно описать. Она сказала нам: “Лягайте, а я не стану лягати. Я буду всю шч cudimu i плакати ”. Когда тяжело больной дядя Петя приехал за вещами, я должна была, согласно маминому наставлению, стать перед ним на колени и просить прощения. Вместо этого я забилась под стол и сидела там, пока не уснула. До извинений перед дядей я созрела лишь много лет спустя, когда его давно уже не было в живых и я могла ему их послать только мысленно. С годами, анализируя это горестное для нас событие, я догадалась, что тётки-воровки были знакомыми дочери дяди Пети - Нилы. Они явно приехали в Штеровку поездом, искали конкретно нас, были осведомлены о том, что у нас можно поживиться. Предварительно они обошли наших соседей, расспросили их о распорядке жизни нашей семьи. Знали наши имена, фамилию. Народ тогда находился в большом движении. В вагонах было душ - как селёдок в бочке. Крыши вагонов, включая пассажирские, никогда не были голыми - на них плотно усаживались и ехали пассажиры. Как сейчас помню лес торчащих над вагонами людских голов. Кто-то ест, кто-то курит махорку, кто-то заворачивает ногу в портянку. Все заняты делом. Цель поездки у каждого была своя.
Что оставалось делать в этой беспросветной черноте жизни? Только молиться. И мама заводит в доме ритуал: каждый вечер, когда подводится черта под дневными делами, она ставит меня на колени перед стоящей в углу на шкафчике-угольнике маленькой иконкой. Я произношу наизусть молитву “Отче наш... ”, которая всегда заканчивается фразой: “Боже! Верни моих сестричек из Германии, а братику и бабушке пошли царство небесное!”
201


Ни одного письма, ни единой открытки, ни единого устного, кем-либо переданного, сообщения и даже одного слова от сестёр из Германии мы за эти годы не получили. Они как-будто провалились в чёрную дыру. И вот весна 1945-го. Кажется, май. Родители в поле, сажают огороды. Я дома одна на хозяйстве. Почтальон вручает мне два письма - первая весточка оттуда, откуда мы её так горячо ждём. Вечером встречаю родителей, пританцовывая и напевая радостную новость: “Одно - от Лены, второе - от Тони ”. Мама, плача, вскрывает первое письмо и приступает к чтению. Тут же её плач переходит в рыдания, руки начинают беспорядочно вертеть письмо. Только минут через 20разобрались: это письмо предназначалось для передачи в Красный Луч по определённому адресу, в нём обращаются не к нам и пишут не о наших делах. И только второе письмо наше и оно снимает с нас гнёт неизвестности. Слава Богу! Живы! Неволя осталась позади! Едут домой.
9-го мая 1945-го. В клубе нам, детям, раздают подарки по случаю Победы - кулёчки жёлтеньких карамелек- ‘‘подушечек ". Я удивляюсь: ведь война окончилась давно! Мне растолковывают: здесь - давно, а там далеко в Германии - только сегодня.
Горстка карамелек граммов 50 весом воспринималась как впечатляющий подарок. Стоимость материальных ценностей тогда определялась по-другому. В памяти всплывает начало лета 1945 года. Мы, человека 4 детей, играли в районе сочленения нашей Садовой улицы с улицей Комсомольской. Со стороны станции шёл мужчина, который попросил нас помочь ему найти дорогу на Ивановку. Мы с радостью показали рукой, куда ему идти. Каждому из нас он вручил по одной шоколадной конфете ‘‘Лето ” в обёртке из белой с цветным рисунком бумаги и сказал: “Это ваша зарплата за выполненную работу”. Несоразмерность наших трудовых затрат (ничтожно малых, практически равных нулю) и вознаграждения за них (по понятиям того времени значительного) меня буквально ошеломила.
Летом 1945 года народ массово возвращался с фронта, прибывал на поезде в Штеровку, затем пешком шёл в Ивановку, откуда растекался по другим сёлам. Во время войны преобладающее направление движения было обратным: всё шагало, шло, ползло, ехало, скакало, мчалось по нашей улице от Ивановки в сторону переезда. Таким был путь громадного стада овец, которое в 1942 году угоняли из-под носа наступающего врага на восток. Овцы плотно заполнили всю улицу, беспрерывно блеяли, быстро бежали, спотыкаясь и стукаясь друг о друга. Еще одна картинка из воспоминаний о том же 1942 годе - вынырнувшая с Комсомольской улицы группа мотоциклистов на мотоциклах. Они неслись задорно, с удалью, гордо подняв головы в шлемах, макушки которых венчали высокие пучки перьев. Вокруг раздавались возгласы: “Румыны!”.
Осень 1945-го. Копаем картошку на огороде (или, возможно, просто копаем огород в зиму?). Уже вечереет. Слышим визг. Оборачиваемся. К нам бегут сёстры, вернувшиеся из Германии. Начинается вечер счастья, несмотря на горечь утрат.
Послевоенная жизнь начинается для нас с констатации прискорбного факта: мы в Штеровке достойным людям не ровня, мы худшие, мы низшая каста. Мы запятнали себя многими грехами: остались на оккупированной территории, члены нашей семьи уехали в Германию служить врагу, отец потерял главную свою ценность - билет члена коммунистической партии. В партии его не восстановили, паровоз ему больше не дали, на престижную работу не брали, а лишь предлагали вспомогательные должности типа подно- сильщика угля или сторожа. Т. е. отец столкнулся с запретом на профессию. Когда он ле¬
202


жал в больнице и лечил гноящиеся, в своё время недолеченные, раны на плече, говорить правду о их происхождении было нельзя: законными были только раны, полученные в бою, остальные - подозрительные. Вспоминаю себя, однажды онемевшую, с прилипшим к нёбу языком, когда учительница в школе стала допытываться в присутствии всего класса: откуда у моего отца взялись раны? Нам дали понять: да, при нашей вине — не тюрьма, не расстрел, но наказание в виде включения в чёрный список полагается. Нам больше не дают землю в поле под огороды, нам отказано в получении дешёвого угля. Шагу нельзя было ступить без анкеты с перечнем наших провинностей. Дискриминация не ослабевала долгие годы. Всё забылось нескоро.
Где же брать уголь? По спекулятивной цене он нам не по карману. Через Штеровку везут уголь эшелон за эшелоном. Вагоны открытые, а иногда и с дырами. То там, то сям просыпется. Эти валяющиеся на железнодорожных путях кусочки и кучки угля люди собирают, но только ночами. Открыто брать нельзя - это будет называться хищением. К темноте как-то приспосабливались - голь на выдумку хитра. На этот промысел ходит и мой отец. И вот однажды его заметили. За ним начинают гнаться. Он бежит с тяжёлым мешком, до половины наполненным углём. На его пути находится технический колодец. Отец решается в него погрузиться и оказывается по пояс в ледяной воде вместе с мешком. Ночная темень всё прикрыла и погоня пронеслась мимо, ничего не поняв. Отец вернулся домой мокрый, покрытый коркой льда и без мешка. Долго болел от простуды и сильно жалел о пропавшем мешке (чувале).
1947 год - один из самых страшных. Есть кое-какая одежда - сестра Тоня принесла “американские подарки ” из “Гособеспечения ”, но не во что обуться - мама шьёт мне тапочки из солдатской шинели, а в сырую погоду носит меня в школу на плечах. Но главное - голод. Питаемся макухой. Разные травки весной - “грицыки ”, “лапуцыки ”, “калачики ”, “козлики ”, цветки акации - лакомство. Однажды я наелась зёрен из прошлогодних косточек слив и отравилась ими, так как они были прелыми. Паёк хлеба (который был клейкий, по структуре напоминал мыло, его называли “глызевьш ”) - 250 г для взрослых, 350 г для детей. Но его не дают даже по карточкам.
“Ти дитина, mo6i дадуть ", - говорит мама. Она втискивает в мой кулачок деньги и карточки, приводит меня в магазин, ставит в очередь. В очереди давка сильнейшая, она двигается крайне медленно. Наконец я у прилавка, напротив продавщицы. Протягиваю ей то, что у меня в кулаке. Рядом стоит мужчина. Он регулировщик: даёт продавщице указание, кому отпустить хлеба, кому нет. С безучастным выражением лица он берёт меня за шиворот, оттаскивает метра на полтора от прилавка, поворачивает лицом к двери и слегка подтолкнув, отпускает. Никаких слов сказано не было. К прилавку уже не вернуться - там сомкнулась толпа. Я иду домой без хлеба, обливаясь слезами. Мне обидно — ведь меня в очереди чуть не раздавили, я столько страданий там натерпелась за часы ожидания! И ещё меня мучает вопрос: “Почему??? ” Мне непонятно.
“Американские подарки ” - ярчайшее явление послевоенного времени. Как бы мы ни не любили американцев сегодня нельзя не признать: тогда они спустили таки на нас манну небесную. Забыть ли мне, пропадавшей от голода, жестяные банки с потрясающе вкусной тушёнкой? А волшебно-ароматное сладкое повидло! А каким изумительно красивым было зелёное пальто из буклированной ткани! В карманчике лежали носовой платочек и крошечная деревянная игрушка, покрытая жёлтой краской, - привет от американской де¬
203


вочки. Среди убожества той жизни это было чудо. (Сейчас Америку есть за что не любить - за Вьетнам, Югославию, Афганистан и особенно Ирак. Страна - агрессор.)
Нищета впилась в нас клещом. Но при этом ещё и новым ударом судьбы нет конца. После смерти дедушки маме в наследство достаётся его домишко. Продаём домишко за 16 тысяч рублей, вечером получаем от покупателя деньги, а на следующее утро в стране объявлена денежная реформа. За одну ночь рубль внезапно упал в цене в 10 раз. На несчастные лица родителей страшно было смотреть. Их горю не было конца. “Грош! лясну- ли ”, - повторяла всё время мама.
В этот день между моими родителями из-за случившейся беды произошла самая страшная за всю их совместную жизнь ссора: один из них замахнулся на другого ножом. Не помню кто на кого. Блестящее лезвие, зависшее над головой в поднятой руке, внезапно охладило накал эмоций. Оба после этого замолчали и разошлись по разным углам дома.
Из вырученной за продажу домишка суммы мама выделила доли некоторым родственникам. Но сестра Наталья от своей доли добровольно отказалась.
В 1955 г. одна из дочерей Медведевых с нашей улицы - Валя - выхлопотала себе участок для строительства дома. Власти составляли этот участок из кусочков земли, отрезаемых у других. У нас тоже отбирали одну из наших 15 соток. Земля была величайшей ценностью. С неё кормились. Её катастрофически не хватало. Мы уже продали корову, отказались от поросят - чудовищные налоги (деньгами, молоком, мясом, яйцами и т. д.), а корм вырастить негде. И вот весенний солнечный день. Едет трактор и вспахивает эту сотку. Вспаханная земля становится уже не нашей. Стоит оцепеневшая мама. По её щекам текут ручейки слёз. Отца же я вижу таким впервые: он превращён в зверя. Падает под гусеницы трактора и кричит: “Не отдам. Живым я этого не допущу! Вместе с этой соткой режьте и меня! ” Трактор останавливается. Вышедший из него тракторист оттаскивает отца волоком в сторону. Возобновляет движение. Но отец уже снова под гусеницами. Всё это повторяется многократно. Но силы в этой борьбе неравны. Сотка наконец вспахана. Посредине неё лежит на животе отец, раскинув руки так, как будто бы обнимает эту уже чужую землю. Он весь в синяках и ссадинах, весь побитый. Из-за боли ему трудно встать сразу. В его глазах - смертная тоска и безнадёжность. Эта трагическая сцена осталась в моей душе кровоточащей раной. По моему отцу, святому человеку, хотя и с образованием - один класс школы, одинаково беспощадно били и Гитлер, и советская власть.
Безысходность вынуждала родителей искать выход. Они стали ходить к тем, у кого земли было много, чтобы её обрабатывать и что-то от этого всё же иметь. Но иллюзии скоро развеялись. Помню, как самоотверженно они ухаживали за необъятными огородами богатой семьи Быкадоровых, каким шикарным получился урожай! Весной и летом Быкадоровы взахлёб обещали не скупиться при расчёте, но осенью дали нам пол мешка кукурузы - и это всё. Ещё несколько подобных попыток тоже оказались тщетными.
Что не принесло нам ощутимых отрицательных последствий - так это ночеваль- ники. Много лет, пока ни построили новый железнодорожный вокзал, родители вечерами приводили с перрона пассажиров, у которых в Штеровке была пересадка и им негде было переночевать. Платили они нам за ночлег копейки, но всё же доход. Ни разу никто ничего у нас не украл и не причинил никакого другого вреда. Разве только насекомых заносили в
204


дом, с которыми мы постоянно боролись. Но люди того времени не были избалованы комфортом. Ради главного - еды - терпели всё.
Однажды ночевалъниками были три водителя громадного фургона, наполненного ящиками с американской тушёнкой. Ночью, пока водители спали, отец сидел в стоящем во дворе фургоне и сторожил его. Утром водители оценили весь комплекс услуг как превосходный и дали нам в качестве оплаты целую банку тушёнки. Это был праздник.
Удавались и ещё кое-какие приспособления к нищете. Например, вспоминаю, что отец без памяти любил читать газеты. Но покупать газету ежедневно - накладно. Поэтому, принося газету из киоска и читая её, отец обращался с ней чрезвычайно бережно и потом сдавал киоскёрше. Та возвращала ему полцены и продавала газету повторно. Эта договорённость с киоском действовала многие годы. Но подобные “находки ” радикально повлиять на обеспеченность семьи, конечно, не могли.
Так и запомнила я родителей барахтающимися без толку, униженными, измолачиваемыми судьбой со всех сторон. Отец умер 17.07.1965 г. От былой весёлости мамы после войны ничего не осталось. До самой своей смерти 17.05. 1970 г. она всегда была в трауре. Покрытая платочком склонённая голова, печальный взгляд, не знавшие ни отдыха, ни праздности руки - это её обычный облик. В доме у нас было принято её щадить, а поэтому запрещались веселье, задорный смех, торжества, у нас не было радио, телевизора, патефона. За две с половиной недели до смерти мама завершила весенние работы в саду и в огороде. Всё привела в идеальное состояние.
Дом после смерти родителей был продан. Сестра Тоня забрала себе знаменитый сундук, отправив его багажом в Крым. Но по дороге он развалился.
Сестра Лена почти всю жизнь проработала кассиром - выплачивала людям зарплату. В советские времена эту профессию уважали. Исключением были только первые послевоенные годы, в течение которых она работала швеёй швейной фабрики села Ивановка. Средством производства для Лены была её собственная ножная швейная машинка - наследство от бабушки Лизы. Сидящую за швейной машинкой у открытого окна на втором этаже красавицу Лену заприметил милиционер Андрей Калина. За него она вышла замуж. После женитьбы его тут же вызвали к начальству и поставили условие: либо жена с клеймом предателя Родины, либо милиция. Он выбрал жену и был уволен из милиции. Далее до пенсии работал шофёром. В молодости был разумным, весёлым и необыкновенно добрым, последнюю рубашку с себя снимет и отдаст нуждающемуся, отличался деликатностью в обхождении с людьми, сочувствием ко всякому страдальцу. Но затем спился, в конце жизни - до утраты человеческого облика. Лена терпела всё из жалости к нему. Говорила так: “Очень противно мне его пьянство и сильно хочется мне его выгнать, но некуда ”. Сыновья - Александр и Владимир - тоже жалели и любили отца, считали его заслуживающим снисхождения и сострадания. Заступались за него во время ссор. Перед смертью Лены в одну из редких минут протрезвления он сказал: “За 50 лет совместной жизни меня поразила чистота её души ”. Душевная чистота, отсутствие камня за пазухой против кого бы то ни было, уникальная честность, сочетающаяся с житейской практичностью и преданностью семье, огромное трудолюбие - эти черты Лены замечали многие, включая меня саму. Я не раз говорила ей, что она - Богу свечка и что, если бы человечество надумало учредить должность Министра Честности земного шара, то лучшей кандидатуры, чем она, не найти. О редчайшей человеческой порядочности Лены сказала у её
205


гроба одна из соседок по квартире Архиповна. Горя и трудностей в её жизни было предостаточно. За три года до своей смерти похоронила сына Владимира, который был сбит на дороге машиной.
Нельзя не упомянуть и о прекрасных, без каких-либо трений, взаимоотношениях Лены с большой семьёй мужа Андрея - матерью Зинаидой, отцом Кондратием, сёстрами Лидией и Раисой, братьями Иваном, Николаем и Анатолием. Они всегда и во всём помогали Лене, проявляли по отношению к ней много доброты. Из братьев самым несчастливым оказался младший - Анатолий. Он служил в армии в ракетных войсках, там подвергся какому-то опасному облучению, вернулся молодым и красивым, но больным, и вскоре умер.
Когда-то случившаяся встреча Лены с Костей из Житомира в окрестностях лагеря при заводе г. Weener произвела на неё очень сильное впечатление. Незадолго до смерти Лены мы прогуливались с ней поблизости от дома, в котором она жила. Тогда она была уже очень тяжело больна. Её сознание туманилось. Вдруг она вспомнила встречу с Костей. Её глаза заблестели, лицо оживилось. Она стала рассказывать подробности. Я очень сожалею, что не записала их тогда.
В уютном уголке Александровского кладбища на окраине города Луганска среди деревьев и кустарников компактно расположены, прислонившись одна к другой, три могилки -Лены, её мужа Андрея (25.03.1925 - 02.06.2004) и их сына. На могилке Лены поставлен железный крест, покрашенный в её любимый цвет - зелёный. Рядом находится кладка кладбищенской ограды из серого камня.
Сестра Тоня, вернувшись из Германии, с жаром принялась преобразовывать наш сад и палисадник: сажала сирень, жасмин, жимолость, цветы. Болезни её доканывали и чутьё подсказало ей правильное решение: главным и обязательным компонентом её среды обитания должен стать свежий воздух. Это предопределило выбор профессии агронома. На практику из Плодо-овощного техникума она ездила в село в Крымских горах. Там же в трёх селах, расположенных в 2 - 3-х километрах одно от другого, прошла и вся её остальная жизнь. Её мужем стал Яша Татаренко, работавший шофёром. Отец Яши (Зиновий), татарин по национальности, героически погиб в боях за Севастополь во Второй мировой войне. Мать (Лилия), украинка, была убита молнией в грозу. Троих детей воспитала бабушка - украинка. Хотя мне приходилось слышать, что среди её предков были и турки. Яша был человеком безграничного обаяния, обожаем и любим всеми женщинами подряд - от маленьких девочек до старух. Такие люди являются украшением жизни, но взять на свои плечи тяготы быта - это Яше не давалось. Поэтому жизнь Тони с Яшей была не сладкой. Яша умер внезапно и ещё совсем молодым по неизвестной причине. Двоих сыновей Тоня в основном растила сама и с помощью нашей мамы. Вначале Тоня жила в селе Аромат на берегу реки Голубая и работала в подсобном хозяйстве Ялтинского санатория Орион. Ей дали крошечную комнату при конторе - примерно 4 м2. Затем она переселилась в комнату 9 м2 в барачном глиняном доме. Из них примерно 1,5 м2 занимала печка. 2-е кровати, маленький столик, люлька для ребёнка - вот и вся мебель. Все вещи лежали в чемоданах под кроватями, там же-ящик с рукописями и др. бумагами. Крошечная зарплата позволяла покупать хлеб, постное масло, соль и сахар. С казённого поля в карманах приносились овощи и фрукты. В сумке носить было нельзя - за это тогда сажали. Одеждой была в основном всякая рвань. Помню дружбу Тони с многодетной семьёй Карачёвых. С матерью детей Любой у Тони была многие годы одна общая на двоих выходная чёрная юбка - для поездок в больницу, на сдачу отчёта по работе и т. д.
206


Затем семья переехала в село Отрадное (оно же позже Плотинное, при татарах Гаеры, служило местом практики Тони и её непродолжительного проживания после окончания техникума). В этом большом селе, расположенном в долине горной речки Бельбек, поселились в роскошном татарском двухэтажном доме из натурального камня, с несколькими комнатами, большим балконом и верандой. Каждый из многочисленных приезжавших в дом гостей сам подбирал себе подходящую для размещения комнату или угол. Появляться в Крыму бывшим его хозяевам татарам (после их высылки Сталиным во время войны) категорически запрещалось. Но потом (кажется, это было уже после смерти Сталина в 1953 г.) им разрешили приезжать на родину сначала не более чем на 3 дня, в течение которых их обязывали отмечаться в милиции. Помню первого гостя-татарина, молодого парня из Средней Азии. Он ходил по окрестностям Плотинного в сопровождении родни, восхищённо смотрел на горы, лес и речку, нежно гладил руками стволы деревьев и камни. Бережно сломив маленькую веточку шелковицы с зелёными листочками, он сказал, что повезёт её маме в качестве дорогого подарка. Шедшая рядом сестра Яши Нина, по характеру незлобивая и чрезвычайно доброжелательная, но всё же не склонная к сентиментальности, взяла веточку из рук гостя и небрежно, одним резким движением руки счесала с неё листочки, простодушно полагая, что они там ни к чему. Гость посмотрел на Нину очень жалобно и промолчал. Он явно привык терпеть людское непонимание. Та прогулка была для меня как бы уроком на тему о том, как татары тоскуют по Крыму.
После войны в Крыму ещё долго сохранялись какие-то элементы былой татарской культуры с её бережно-любовным отношением к природе. Носителями этой культуры являлись члены татарских семей не татарской национальности и их дети, которые не подлежали высылке и поэтому остались на месте. Позднее массово возвращавшиеся в Крым татары, успевшие забыть жизненный уклад своих предков, вели себя порой невежественно, например, вырубали лес.
До смерти Сталина закон о высланных народах соблюдался совершенно свирепо. В дальнейшем их рассортировали на более виноватых и менее виноватых. Например, во время моей учёбы в вузе в 1957 году на наш (второй) курс было зачислено три карачаевца, вернувшихся из ссылки в Казахстан. Чеченцам ещё долго не прощали “вину ” или, возможно, простили не всем(?). Вспоминаю такой эпизод. В сентябре 1959 года мы, две студентки, ехали поездом из Усть-Каменногорска в Москву после окончания производственной практики. Нашими соседями по купе была чеченская супружеская пара, ехавшая (почему-то тайно и незаконно) на родину в любимую Чечню (через Москву). Им было всего по 14 лет. Преодолев значительное расстояние по пустынным казахским степям, поезд замедлил ход, готовясь к первой остановке. Чеченец, вытащив из чемодана пачку денег и положив её в карман, засуетился и явно собрался выходить из вагона. На остановке в купе вошли два милиционера и увели чеченца. Перед отправлением поезда чеченец, как ни в чём не бывало, вернулся в купе с пустым карманом. Он был весел и жизнерадостен и протяжно напевал песенку, состоявшую всего из двух-трёх слов: “О-о-о! Куда ё-о-о-о-Ш ” Эта сцена повторилась на всех последующих остановках до самой Москвы. После каждой из них чемодан чеченцев легчал на одну (очередную) пачку денег. Общее число милиционеров, участвовавших в прибыльной эстафете, было обусловлено числом остановок. Чеченка из вагона не выходила и каждый раз терпеливо и без признаков беспокойства ожидала мужа. В конце пути (протяжённостью в 3-4 дня) она устроила сильнейший скандал, приревновав мужа к нам.
207


Хозяйкой татарского дома в Крыму была Яшина бабушка - сухонькая старенькая женщина с характерным высоким подбородком. Обычно она тихо и молчаливо сидела в каком-нибудь укромном местечке дома и отстранённо наблюдала за суетой остальных его обитателей. Больше всего на свете она любила чай и чей-либо подарок в виде его маленькой и дешёвой пачечки делал её счастливой. Самые сокровенные свои секреты бабушка доверяла только маленькому правнуку Толику, сыну Тони.
В доме было кое-что из татарской домашней утвари, в основном мебель и посуда. Например, помню комод, сундук, высокие медные кувшины с узким горлом и ручкой, предназначенные для носки воды.
Я только недавно узнала, что Яша, его отец и ещё многие знакомые мне уроженцы Крыма носили при татарах другие имена. Например, Яшу, по слухам, звали Ясыром или Якубом, его брат Роман (отслуживший в армии на флоте) был Ремзи, сестра Нина - На- зифе. Замену имён произвели во время эпопеи по искоренению в Крыму татарского духа. Этот факт тщательно скрывали.
Татарский дом достался Тоне в наследство. Но к ней пришёл брат Яши Роман и попросил отдать ему дом. В случае согласия обещал помогать ей в будущем. У Тони был мягкий уступчивый характер и она отказалась от дома в пользу Романа, о чём никогда не пожалела, так как навсегда приобрела в его лице очень доброго и надёжного друга. После этого она с большим трудом (так как не было средств) купила себе в Отрадном новый дом, но он оказался неправильно построенным и поэтому поражался грибком, в нём все вещи покрывались зелёной плесенью, зимой было очень холодно, печка плохо горела. В конце концов дом разрушился и последние два года она прожила в доме своего старшего сына Анатолия в селе Голубинка (метрах в 5 от русла реки Голубая).
Голод, нищета, иногда ужасающая, и холод оставались Тониными неизменными спутниками. Работа агрономом в колхозе села Отрадное, который выращивал преимущественно табак, была мучительной. Платой за труд являлись мифические трудодни и больше ничего. Н.С. Хрущёв тогда как раз издал указ о выплатах в течение 3-х лет ежемесячно 300 рулей тем агрономам, которые перешли на работу из производственных организаций в колхоз, чем выручили сельскохозяйственную отрасль страны. Тоня попала под этот указ. Но 3 года прошли и выплаты, являвшиеся большим подспорьем для семьи, прекратились. Иногда неделями она не могла позволить себе купить даже пачку соли за 5 копеек. Ради того, чтобы получать пусть даже крошечную, но ежемесячную, зарплату, она перешла на работу продавцом в магазин. Сначала он был маленьким и находился в старом доме. В новом и просторном здании магазина был коварный недостаток - в нём не было отопления и во время зимних холодов приходилось мёрзнуть весьма основательно. Работа была тяжёлая - с выездом на выходные дни (иногда более чем за 150 км от села) на уличную торговлю, с необходимостью погрузки на машину и дальнейшей разгрузки товара, с ненормированным рабочим днём и нередко без выходных и т. д. Выполнение жёсткого плана по выручке в бедном селе было трудной задачей. Иногда приходилось вечерами до глубокой ночи разносить мешки с товаром по домам и уговаривать сельчан хоть что-то купить. Тоня также активно рассылала посылки и бандероли с товаром родственникам и моим друзьям в Луганск, Донецк, Краснодар, Москву(!) и другие города; годами в условиях тотального советского дефицита обеспечивала всех нас одеждой, обувью, постельным бельём, посудой и т. д. С невероятным усердием каждому старалась угодить. Зарплата же была ничтожной. Когда младший сын Николай вернулся из армии и Тоня составляла список необходимых ему предметов одежды и обуви, её объял ужас: нужная для покупок сумма денег в разы превосходила ту, которая была в наличии. Снова и снова она пе¬
208


реходила на режим запредельной экономии и отказа себе во всём, порой в самом казалось бы обязательном. Сводить концы с концами помогал лишь участок земли при доме. Не покладая рук она обрабатывала тяжёлую жёлтую глинистую с большим количеством камней почву, выкапывала из неё сорные корешки, полола, поливала, выращивала огород и сад (который сама обрезала), убирала урожай. Нагрузка другой работы по дому была тоже колоссальной: уход за погребом и сараем, рубка дров, носка воды из колодца, ремонт дома и изгороди, заготовки на зиму угля, дров, овощей и фруктов и др. Сушила, солила, квасила, консервировала. Без конца чистила печку. Однажды выгребла из неё целых 6 вёдер сажи. Обычно держала также животных - кур, свиней, рвала траву на корм. Терпеливо преодолевала трудности. Вспоминаю, как вечерами длительное время Тоня загоняла кур в сарай, которые повадились ночевать на деревьях соседского сада и ни за что не хотели слазить и идти туда, куда положено. Затеяла строительство второго небольшого домика во дворе - запасного - и заметно в этой работе продвинулась. Построила во дворе баню и в дальнейшем её ремонтировала. Преодолевая убожество своей жизни, Тоня тянулась к культуре и знанию, стремилась расширить свой кругозор. Очень много внимания она уделяла внукам. Читала им, рисовала, возила на экскурсии по Крыму, нянчила их. На одну из организованных Тоней экскурсий (на археологические объекты Крыма) попала и я. После ухода из магазина Тоня самоотверженно работала какое-то время на колхозных полях, понимая, что кроме как пенсионерам колхозу больше некому помочь. И была она тогда уже не агрономом, а простой крестьянкой. Её рукам, "украшенным ” грубыми шрамами, которые она привезла из Германии, было неведомо безделье, так же как и перерывы и передышки в труде. Её награждали почётными грамотами, медалью, объявляли ей благодарности. Её, пенсионерку, хвалил и уважал председатель колхоза, хотя и не мог ей заплатить за труд больше, чем ничтожные копейки. Болел за успех колхозного дела он, видимо, по-настоящему. Но возможностей особых вознаградить труд у него не было.
Пятно в анкете Тони в связи с её пребыванием в Германии во время войны долго оставалось не смытым. Из-за него её сына Анатолия не приняли на работу в милицию г. Ялта.
Безусловно, целебный воздух Крымских гор способствовал укреплению здоровья Тони. Болезненное состояние послегерманского периода в какой-то мере было преодолено. Но богатырским здоровье не стало. А с годами болезни начали новое наступление. Работа в магазине становилась неподъёмной. Было в какой-то момент намерение поменять магазин на торговый ларёк, управляться с которым было бы легче. Но зимние холода в неотапливаемом ларьке - это то, что её испугало. Вот она и ушла на пенсию. Дети в это время уже стали на ноги. Появилась возможность выкраивать время (от домашних дел) для занятия, приносившего ей большое удовольствие: хождения в лес. Там она собирала грибы, орехи, кизил, шиповник, всем нам посылала посылки с этими дарами природы.
Если бы не ужесточившиеся болезни, годы жизни Тони у сына можно было бы назвать самыми счастливыми. Она была окружена вниманием и заботой детей, внуков и невесток. В письме она писала, что ещё никогда так вкусно не питалась. Печалилась лишь о том, что не получается завершить работу над рукописью.
Тоня умерла, не дождавшись милости от двух государств, когда-то в юности подрезавших крылья её мечте. В памяти родных и близких, всех тех, кто её хорошо знал, она осталась человеком, мужественно прошедшим через все посланные ей судьбой испытания и не ударившим лицом в грязь в выборе жизненного приоритета. Таковым для неё стал добросовестный труд. Как ни ломали обстоятельства её жизнь, какие преграды они ей ни ставили, она всё же нашла наилучшую из всех возможных дорогу служения добру. Мы, её
209


родные, изведали благотворность её доброты, деликатности и отзывчивости во всей полноте и низко ей за них кланяемся.
Две могилки - Тони и Яши - находятся рядом на кладбище села Плотинное вблизи от дороги, соединяющей его с соседним селом Аромат.
К сказанному не могу не добавить, что Тоня умерла тогда, когда Крым уже входил в состав “незалежнЫ” Украины, но его продолжали раздирать противоречия: среди населения было много недовольных таким поворотом в судьбе полуострова. По многим признакам чувствовалось, что страсти кипят и бурлят. Приведу пример. В июне 1994 года я, попрощавшись с Тоней на её могиле, возвращалась домой в Новочеркасск. Меня провожали Тонин сын Толик, невестка Таня и внучка Юля, посадили в поезд на станции Сюрень. Около Симферополя из окна поезда я видела очень длинную, протягиваюгцуюся параллельно железной дороге, белую стену. На ней крупными, высотой в человеческий рост, чёрными, каллиграфически правильными буквами было написано: “КРАВЧУК, УБИРАЙСЯ В СВОЮ СРАНУЮ ХОХЛЯНДИЮ ".
Архив Тони, хранившийся у её детей, мной не был разобран полностью. Предполагаю, что в нём имелись и материалы по германскому периоду жизни, не попавшие в настоящую книгу. Ими книга могла бы быть пополнена. Но большую часть архива забрали приезжавшие из Киева сотрудники “Нацюналъного музея icmopi'i Великоi ВтчизняноИ eirnu 1941—1945 роте ". Туда же был передан подлинник дневника.
Перечитав хранящиеся у меня сотни писем Тони, я поняла: они в своей совокупности являются историческим документом, так как представляют собой энциклопедию жизни простого советского человека, законопослушного, не перечившего властям и трудившегося всегда и везде с большим энтузиазмом, довольствуясь при этом малым.
Для той части нашего поколения, которая попала в жернова Второй мировой войны, она стала главным событием жизни. День Победы 9 мая - наш праздник номер один, наш Святой Праздник. Проходят десятилетия, но картинки жестокости тех варварских лет живут в памяти. Мы, дети, вышли из войны одичавшими, мало способными к обучению культурному и тактичному поведению. Боялись любой ерунды, цепенели от ужаса даже от незначительного изменения привычной обстановки. Испуг и страх были у нас преобладающими чувствами. В детстве мне долго снился один и тот же сон в разных вариациях: всё вокруг меня сделано из сырого мяса, по которому стекает кровь и капает на пол - мебель, посуда, игрушки. Во время застолий среди большого числа присутствующих я сразу распознаю тех, кто в жизни перенёс голод. Обычно они не заедались потом от изобилия.
Но всё же лето 1945 года - самая потрясающая страница в истории той страны, которая тогда называлась Советским Союзом. Нечеловеческие испытания, неимоверные лишения и потери были позади. В нашем распоряжении была самая великая в человеческой цивилизации Победа. Души людей переполняло огцущение небывалого счастья. Казалось, что впереди только один рай и прививка против войны сделана навеки. Никто и помыслить не мог, до чего же иллюзорными окажутся эти надежды.
Новочеркасск, Россия, июнь 2007, с небольшими добавлениями в 2014 г.
210


211


212


213


214


215


216


217


218


219


220


221


222


223


224


225


226


227


228


229


230


231


232


233


234


ПОДПИСИ К 96 ФОТОГРАФИЯМ
11 фотографий (от 2 до 12) сделано в Германии, остальные - на Украине (большей частью в Штеровке, Ивановке и Красном Луче ) и в России; фотографии 10 и 11, скорее всего, сделаны в конце 1943 г., а в подписях указана дата дарения; фотографии 2 и 39 были сильно повреждены и отреставрированы не наилучшим образом.
20-й век и начало 21-го
1. Слева - Тоня, справа - Лена. Подписи нет. Фото сделано в г. Красный Луч приблизительно 17.09.1942 г. непосредственно после окончания митинга, посвящённого угону штеров- цев на принудительные работы в Германию.
2. Тоня. Подпись: “На долгую и добрую память сестре Лене от Тони в дни переживания в Германии и работы в ночную в маленьком цеху. 20/1V—1943 г.”
3. Тоня. Подпись: “Фото с Германии, г. Веенер, под бараком, адрес - Lager Landsburg Weener a.d. Ems. Tonja U. Когда я сильно болела и первый день не вышла на работу. 22/V-1/VI. 22/V-1943 г.”
4. Лена. Подпись: “Фото с Германии, г. Веенер, под бараком, адрес - Lager Landsburg Weener a.d. Ems. Lena U. 22/V-1943 r.”
5. Слева-Лена, справа - Тоня. Подпись:
“Люсичка!!! Люблю сирень, люблю я розу,
Люблю фиалки от души,
Но лучше всех люблю я Люсю За то, что глазки хороши.
Вот на этой фотокарточке Напишу 10 строчек И для памяти святой Ставлю точку с запятой.,
Если точка та сотрётся,
Наша дружба разойдётся.
Вот тебе для уверенья Нашей дружбы и любви Я пишу стихотворенья,
Береги её не рви.
На долгую и добрую память Люсе от Тони Улановской в дни вашей годовщины. 27ЛХ-43 г. Тоня Улановская”. Фотографирование происходило 2.08.1943 г.
6. Тоня. Подпись: “На долгую и добрую память своей любимой сестричке Клавочке от Тони У. в дни великого праздника Рожества и Нового счастливого 1944 г. 25/XII-43 г. - 1/1-44 г. Улановская Тоня”. Фотографирование происходило, возможно, в сентябре 1943 г. (?). Клавоч- ка - дочь родного брата нашего отца Григория.
235


7. Лена. Подпись: “На долгую и добрую память родной сестре Тоне от Лены в дни жизни в Германии на ф-ке Klatte. 16/1—44 г.” Фотографирование происходшо, возможно, в октябре 1943 г. (?).
8. Кто слева - неизвестно, справа - Тоня, сфотографировавшаяся, возможно, в октябре 1943 г. (?). Подписи нет.
9. Тоня. Предположительно, её сфотографировали во время подготовки к отправке в концлагерь г. Leer в октябре 1944 г. Германия. Подписи нет.
10. Лена. Подпись: “На долгую и добрую память дорогой сестричке Клавочке от Лены во время переживания за границей. 6/XI-1944 г.”
11. Лена. Подпись: “На долгую и добрую память дорогой сестричке Клавочке от Лены в дни переживания за границей. 15/XII—1944 г.”
12. Лена. Подпись: “Германия”. Поставлена печать фотографии г. Веенер.
13. Тоня и я в конце 1945 года. Красный Луч. На мне бусы, привезённые из Германии, и платье из "американских подарков ”.
14. Тоня стоит справа. Подпись: “Поздравляю с днём 1-го Мая. Студенческие годы, счастливые дни. Как вешние воды промчатся они... На долгую память мамочке, папочке, Леночке и Томусику от Тони. Состав студентов 2-го курса (девочки бывшей нашей 10-й комнаты
- 7 чел.). Возле двери с гитарой Оля Лобач. Крым. Саки. Чеботарский с/х техникум. 1/V—48 г.”.
15. Тоня, окончившая техникум. Крым. Подпись: “Память Госэкзамена. 15/V-49 г. Техникум. А. Улановская”.
16. Тоня с мужем Яшей в селе Отрадное (Крым). Справа вдали - двухэтажный татарский дом, в котором Тоня позже жша, а затем он достался ей в наследство. Подпись: “На долгую память маме, папе, Лене, Андрею и Томочке от Тони и Яши. 4/XII - 50 г., с. Отрадное”.
17. Тоня и Яша на переднем плане. Яша в парусиновом костюме и парусиновых туфлях, которые с вечера намазывались болтушкой из воды и зубного порошка, благодаря чему по утрам выглядели почти празднично. Крым, лес вблизи с. Аромат. Подпись: “На долгую и добрую память маме и папе от Тони и Яши. В день гулянья - Воссоединение Украины с Россией. 23 мая 1954 г.” На лицевой стороне другого фото, сделанного в тот же день, в том же месте и на том же гулянье, белыми буквами написано: “Навши разом”.
18. Тоня и Яша (в середине) встречают гостей - татар, которые получили наконец право легально приезжать на родину. Подпись: “На память маме и папе от Тони и Яши. 13.09.1958 г. Крым, с. Отрадное”.
19. Тоня с сыном Колей на руках у гроба мужа Яши. Справа бабушка Яши. Справа от бабушки (в матроске) - Роман (брат Яши), слева от Тони (брюнетка со склонённой головой)
- Нина (сестра Яши). Левее от Тони и Нины (женщина в белом платке) - Яшина тётя Соня, жившая в г. Тула. Около неё (молодая женщина в платье в горошек) - дочь тёти Сони и двоюродная сестра Яши Ася. Лето 1959 года, с. Плотинное. Крым. Подписи нет.
20. Тоня с сыном Толиком на кладбище перед опусканием гроба Яши в могилу. Женщина в белом платочке справа - бабушка Яши. Подписи нет.
236


21. Тоня с сыновьями. Подпись: “На память Тамаре от сестры Тони, Толика и Коли. Фотографировались в Севастополе, летом. Купались в море. 8.11.1965 г.”
22. Тоня агроном. Фото готовилось не то для доски почёта, не то для публикации в газете. Дата? Крым. Куйбышевский район (с. Плотинное ?). Подписи нет.
23. Тоня достигла пенсионного возраста и её наградили путёвкой на отдых. Подпись: “На память сестре Тамаре от Тони. Крым. Ласточкино гнездо. IV-1982 г. Ехали морем, потом шли к Ласточкиному гнезду”.
24. Сыновья Тони вернулись из Армии, поженились и окончательно стали взрослыми: Коля (слева) и Толик; 70-е годы, Крым, с. Плотинное(?). Подписи нет.
25. Тонина внучка Юля, ставшая фармацевтом. Начало 21-го века. Село Голубинка в Крымских горах. Подписи нет.
26. Лена пионерка. Штеровка. 30-е годы. Подписи нет.
27. Лена швея швейной фабрики села Ивановка. Первые послевоенные годы. Подписи нет.
28. Лена с мужем Андреем и сыновьями - младшим Володей и старшим Сашей. Подпись: “1-е Мая 1953 г. Парк пос. им. Петровского.” Донбасс. Недалеко от Ивановки.
29. Лена (в верхнем ряду вторая справа) - кассир организации “Зеленстрой ” - со своими сослуживцами. Г. Луганск. Примерно начало 70-х годов. Подписи нет.
30. Лена радостно женит сына Сашу (он в шляпе). Луганск, 1973 г. Подписи нет.
31. Младший сын Лены Володя на службе в Советской армии. Туркмения. Подпись: “На память тёте Тамаре от Вовенского. ТССР, Гасан-Кули. 15.08.72.” Я называла его Вовенский. Когда произносила его имя как-либо иначе, он обижался. Трагически погиб в 1997 г. Работал фрезеровщиком на заводе Луганска.
32. Старший сын Лены Саша на службе в Советской армии в Венгрии. Подпись: “На память дорогой тёте от племянника. ВНР, 18.10.1970 г.”
33. Саша токарь на заводе КамАЗ. Г. Набережные Челны. Примерно 80-е годы. Подписи нет.
34. Семья Саши на отдыхе в Турции. Справа налево: старшая дочь Наташа, жена Ира, её сестра Оля, младшая дочь Маша. 2014 г. Фото прислано по e-mail.
35. Наташа с сыном Кирюшей (внуком Саши и правнуком Лены). Дача в окрестностях г. Набережные Челны. 2014 г. Фото прислано по e-mail.
36. Мама подросток (справа). Начало 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
37. Работники конфетной фабрики села Ивановка со своим хозяином и его детьми (в центре). Мама, работница фабрики (в верхнем ряду вторая справа), получилась неудачно, так как в момент фотографирования не соблюла выдержку и шевельнулась. Ивановка, дореволюционные годы. Подписи нет.
38. Мама со своим братом Петром. Начало 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
237


39. Мама (справа, с серёжками в ушах, теми, которые позже будут отданы немцу, надзирателю лагеря, в виде взятки) и её подруга. Примерно предреволюционные (Октябрьской революции) годы 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
40. Мама (сидит слева) с друзьями. Примерно тогда же и там же. Подписи нет.
41. Мама (справа) с подругой. Примерно революционные годы 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
42. Отец парубок. Время - начало 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
43. Отец на службе в царской армии (стоит второй слева). Время - предположительно незадолго до 1910 года, место - видимо, Одесса (где отец, по его рассказам, служил и посещал концерты Шаляпина). Подписи нет.
44. Отец с товарищами по службе в царской армии (сидит справа). Одесса (уг. Дериба- совск. и Екатерин. №19). Дата? (возможно, вскоре после 1910 года?). Подписи нет.
45. Оборотная сторона предыдущей фотографии.
46. Отец с товарищами по службе в царской армии (стоит справа) - сохранившийся фрагмент фото. Видимо, Одесса или Николаев (?). Начало 20-го века. Подписи нет.
47. Отец на коммунистическом субботнике (в пятерке людей, сидящих в правом верхнем углу, - крайний слева, сусами, выделяется чуть приподнятой и склонённой набок головой). Тридцатые годы. Штеровка. Подписи нет.
48. Отец, машинист, около своего паровоза (стоит внизу крайним слева). Предвоенные годы. Станция Штеровка. Подписи нет.
49. Отец на курорте (стоит крайним справа). Предвоенные годы. Возможно, Новый Афон (?). Черноморское побережье Кавказа. Подписи нет.
50. Отец в последние годы жизни. Штеровка. Подписи нет.
51. Мои сёстры и брат: Тоня (вверху слева), Лена (правее), маленькая Рая и Витя. Штеровка. Начало тридцатых годов. Подписи нет.
52. Витя пионер. Штеровка, 30-е годы. Подписи нет.
53. Фрагмент фото нашей семьи, стоящей у гроба Раи (слева направо): отец; бабушка Лиза, держащая меня на руках (убита осколком снаряда 23.02.1943 г.); Виктор (убит во время бомбёжки 25.03.1943 г.); мама; дедушка Фёдор; Лена; Григорий, брат отца; Тоня; Надежда, жена Григория. Подпись: “Штеровка. 11.06.1940 г.”
54. 55. Бабушка Лиза и дедушка Фёдор. Предвоенные годы. Ивановка. Подписи нет. При всей своей простоте дедушка выделялся среди своих земляков-ивановцев самобытностью. Старался сверять собственную жизнь и поступки с Писанием, которое без конца читал и перечитывал. В 1942 г. немцы забрали его, посадши в вагон и везли в Германию. Когда поезд сделал остановку на станции Ясиноватая, он уговорил немца-конвоира отпустить его. Объяснш, что у него здесь “киндер ”. Выйдя из вагона, дедушка добрался до своей дочери Натальи. Та посадила его обедать. Он ел борщ вприкуску с красным горьким перцем. Держал стручок в руке, откусывал от него крупные куски и жевал их, не скривясь и не поморщившись.
238


56. Моя бабушка по отцу (Пелагея?), брат отца Григорий, его жена Надежда, их сын Владимир и дочь Клава - та самая, которая во время войны находилась на принудительных работах в Вене и с которой Тоня вела переписку. 20-е годы. Красный Луч или Ивановка. Подписи нет.
57. Мамина сестра Паша, умершая молодой перед своей свадьбой от туберкулёза. На ней серёжки, позже доставшиеся немцу. Начало 20-го века. Ивановка. Подписи нет.
58. Мамин брат Пётр (справа). Начало 20-го века. Украина. Подписи нет.
59. Брат Пётр. Видимо, предреволюционные годы 20-го века. Ивановка. Подпись повреждена.
60. Брат Пётр красноармеец (крайний справа, в верхнем углу). Предположительно, 20-е годы, Донбасс. Подписи нет. В конце войны вернулся из эвакуации на Урал сильно простуженным и вскоре умер.
61. Жена Петра (Фрося) и его сын Борис, погибший на фронте. Фотография сделана в день отбытия Бориса на фронт. Украина. Подпись: “На добрую память Марусе от Фроси. 18.02.1944 г.”
62. Мамин брат Григорий. Погиб на фронте. Где погиб и где фотографировался? Предположительно, 30-е годы. Подписи нет.
63. Мамин брат Иван. В войну находшся в народном ополчении под Москвой и там погиб в бою. Донбасс. Подпись: “На долгую память сестре Марии Фёдоровне Улановской от брата Ивана Шейко. Студенческие годы. Лисичанский горный техникум. Сестра! Прошу, не забывай. На посланные письма ты также отвечай. 19-20. 08.1926 года”.
64. Мамин брат Андрей с дочерями (их звали, кажется, Шура и Клава?). Расстрелян немцами в 1943 году. Г. Таганрог. Подписи нет. На обороте снимка печать: “Фотография “Прогресс”, Таганрог,.. .?ский, 1”. С сыном Андрея Борисом я виделась последний раз в 1961 г.
65. Василий - единственный из маминых братьев, доживший до старости. Примерно 1925 г., пограничные войска (?), Дальний Восток (?). Подписи нет.
66. Брат Василий в преклонном возрасте. Г. Сочи (в котором он жил). Подпись: “Август 1958 г. В.Ф. Шейко ”.
67. Мамина сестра Наталья была красива и величественна даже в глубокой старости. Г. Ясиноватая (Донбасс), во дворе своего дома за поливкой цветов. На рубеже 60-х и 70-х годов. Подписи нет.
68. В облике Натальи было что-то царственное. В доме в г. Ясиноватая. Возможно, вторая половина или конец 60-х годов. Подписи нет.
69. Дети маминой сестры Натальи (слева направо) - Павел (пропал без вести на фронте), Лидия (участник войны, служившая в войсках ПВО), Валентина (умерла где-то на дорогах войны), Виктор (вернулся с войны живым). Фото, видимо, сделано перед войной. Сохранившаяся часть подписи: “Ст. Шадринск, Южно-Уральской ж. д., колхоз “Красные орлы”. Окончание подписи повреждено и не читаемо.
70. Наталья на пороге своего дома реагирует на шутки своих детей: Павла (впереди велосипеда), Валентины и Виктора. После войны дальние дома уже не были видны, так как за домом Натальи вырос роскошный сад. Г. Ясиноватая. Сохранившаяся часть подписи: “1939 г.”.
239


71. 	Мамина племянница Лидия (дочь Натальи) со своим женихом Юрой. Подпись повреждена. Часть подписи'. “23.04.1941 года, г. Ясиноватая (Донбасс)”. Юра ушёл на фронт лётчиком и погиб в конце апреля 1945 года. Его самолёт был подбит в небе над Польшей. Похоронен в г. Щецин.
12. Дети Натальи, вернувшиеся с фронта, - Лидия (врач) и Виктор (железнодорожник). Донецк. Предположительно 70-е годы. Подпись: “Томочка! Это тебе на память”.
73. В нашем семейном архиве имеется ещё много фотографий родственников, с которыми родители явно тесно общались, а мы, их дети, уже о них мало что знали или ничего не знали. По некоторым признакам предполагаю, что на помещаемой здесь фотографии её даритель (т. е., значит, наш близкий родственник) сидит справа. Подпись: “На добрую память дяде своему Емельяну Ивановичу от племянника А.В. Улановского. 5-го 1-го 1930 г., г. Коро- стень”.
74. Я, уже студентка геологической специальности вуза, со школьной подругой Любой Филиппочкиной, которой суждено было умереть в 24 года. Штеровка. 1957 г.
75. Мои студенческие годы проходили на Дону, г. Новочеркасск. 1958 г.
76. Преддипломная производственная практика в посёлке Билаг. Высокогорье, верховья реки Урух, притока Терека. Северная Осетия, Кавказ. I960 г.
11. 	Я с однокурсниками и друзьями Иваном Мельниковым и Лидой Кравченко у горного корпуса НПИ во время дипломного проектирования. Г. Новочеркасск. Апрель, 1961 г.
78. Моя школьная подруга Нелля Кабачкова, больная врождённым пороком сердца. Подпись: “Штеровка. 1962 г.”
79. В геологическом маршруте на хребте Танну-Ола, соединяющем Алтай и Саяны. Очень холодный весенний день, начавшие распускаться лиственницы и я, съёжившаяся от холода. 1963 г.
80. Тува, г. Кызыл, Каа-Хем. Зима 1964—1965 годов, камеральный сезон.
81. Описание керна на буровой. Таджикистан, отроги Тянь-Шаня. 1966 г.
82. Начало совмещения моей полевой работы (в геологических партиях) с работой преподавательской (в Криворожском горном техникуме). Украина, г. Кривой Рог, 1967 г.
83. В геологическом маршруте на Алтае. 1969 г.
84. Мы, геологи-однокашники (“Дети войны” - так нас теперь называют), встретились через 10 лет после окончания вуза. Слева направо: Т. Е. Улановская, Валя Козьменко (Борисенко), Коля Козьменко, Иван Мельников, Толик Воронов, Руфина Мезенцева, Миша Чернов, Юля Грицаюк (Филькина), Дима Алентьев, Валя Кулакова, Игорь Гриценко, Юра Мандрыкин. На 7 ноября 2017 года живы два человека. Судьба Руфины М. и Юли Г. неизвестна. Г. Новочеркасск. Октябрь, 1971 г.
85. Я готовлюсь к поступлению в аспирантуру. Г. Кривой Рог, Украина. 1973 г.
86. Моя подруга и коллега по геологической работе Галя с сыном Юрой (Нижник). В период детства Юры я называла его Кюрюлик и Юренич и это его веселило. Юра погиб молодым, в 1993 г., в боях за Абхазию, когда разносили в клочья Советский Союз. Похоронен под стеной
240


монастыря в Новом Афоне. Посмертно награждён абхазским Орденом Леона. Фото сделано в 70-х годах, видимо, в г. Элиста (?). Подписи нет.
87. Экскурсия в Палеонтологическом музее Новочеркасского политехнического института (НПИ). Начало 90-х годов, г. Новочеркасск.
88. Там же. 1997 г. Аммонит в моих руках также имеет отношение к войне. Он являлся экспонатом огромного роскошного геологического музея Берлина. Весной 1945 г. советские военные упаковали все сокровища музея в бумагу, уложили в большие деревянные ящики и отправили в Советский Союз в качестве военного трофея. Музей попал в НПИ, где его участь оказалась трагической: десятилетиями он беспощадно разворовывался, разбрасывался и разбазаривался прочими способами. По нему наносили удар за ударом, как если бы это было что-то никчёмное. Сейчас от музея мало что осталось и оно должным образом не хранится. Из этого следует, что мы умеем варварствовать не хуже немцев. Так немцы хотя бы одумались и раскаялись, мы же и в ус не дуем. Я участвовала в разборе коллекций музея в 1956 году. Навсегда запомнила, как перед моим взором плыло поражающее воображение сказочное каменное царство. Позже судьба ещё раз надолго свела меня с большим куском того немецкого музея. Довелось наблюдать, как его разоряли, а музейные ценности пускали на ветер и выбрасывали на помойку. В дальнейшем он был реорганизован в бесхозный и никем не контролируемый технический склад бывших экспонатов бывшего музея.
89. Кембрийская медуза (четырёхугольная). Из немецких коллекций. Г. Новочеркасск, 1997 г.
90. Девонская морская лилия. Из немецких коллекций. Г. Новочеркасск. 1997 г.
91. Я с помощницей Верой Николаевной за работой по определению микрофауны. Г. Новочеркасск, Палеонтологический музей НПИ, вторая половина 90-х годов.
92. Геолог Дима Шапошников, влюблённый в свою профессию, привёз на экскурсию в Палеонтологический музей НПИ своих дочерей. Но геологическая отрасль в России в это время, к великому огорчению Димы, умерщвлялась. Г. Новочеркасск. 1997 г.
93. Воскресный отдых на Дону с бывшими однокурсниками. Слева направо: Люда и Анатолий Вороновы, Владимир Евсеев, Т. Е. Улановская, Владимир и Эмма Волдохины. Фото Лёли Евсеевой. Вблизи г. Ростов-на-Дону. Весна 2006 г.
94. Мои однокурсники и друзья, геологи Приморья, отмечают свою золотую свадьбу. На их лицах - смех, но в душе они льют слёзы по уничтоженной в России геологической отрасли. Накормившей и обогатившей страну геологии не поставили памятник и геологов за их самоотверженный труд перевели в категорию отбросов. Подпись: “Дорогой Томочке от однокурсников-молодожёнов, которые ныне озолотились. 15.12.2010 г. Зана и Коля Настич”. Г. Владивосток.
95. В музее космонавтики ОКТБ "Орбита” г. Новочеркасск праздновался юбшей одной из сотрудниц. Я иду поздравлять юбшяршу. 2009 г.
96. На Всероссийском совещании по изучению четвертичного периода. Г. Ростов-на- Дону. 2013 г.
241


СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ 4
ЧАСТЫ
1.1. Моя Штеровка 7
1.2. Дорога в Германию 18
1.3. Лагерь №23 города Weener. Фабрика Klatte 29
ЧАСТЬ II
2.1. Лагерь №23 города Weener. Фабрика Klatte.
Последние месяцы заточения 163
2.1.1. Текущая жизнь в лагере 163
2.1.2. Встреча с Костей из Житомира-узником концлагеря,
бежавшим из него. 163
2.1.3. Появление в лагере людей, которых тогда считали дезертирами
и предателями (власовцев). Появление в лагере 180 пленных, в дальнейшем расстрелянных. Героическая гибель Гриши из Макеевки 164
2.1.4. Смерть певуньи Вали Щебетовской. 164
2.1.5. О металлических пластинках, выносившихся
из цеха узниками и выбрасывавшихся с подрывной целью.
Разоблачение саботажа. 164
2.1.6. Отправка группы лагерников в концлагерь 165
2.2. Концлагерь города Leer. Льняная фабрика Коппетапп(а) 165
2.2.1. Голод... Поездки на работу (из Леера в два этапа) на
кондитерскую фабрику... Назначение казни. 165
2.2.2. Побег из концлагеря... Добровольное возвращение назад... Штраф. 166
2.2.3. Встреча с двадцатитрёхлетней “старухой”, у которой
помутился рассудок. 167
2.2.4. Условия жизни и работы в концлагере города Leer.
Медицинские опыты 167
2.3. Работа у немецкого бауэра в Голландии. 167
2.4. Освобождение. 170
2.4.1. 	Бои. 170
242


2.4.2. Приход в голландскую деревню освободителей - союзных войск антигитлеровской коалиции... Ликование. 170
2.4.3. Участие в разграблении магазина... Начало долгой дороги домой. 171
2.5. Лагерь города Дельменхорст 172
2.6. Отплытие... на судне-пароме... в город Барт. Ожидание в Барте отправки на родину... Работа в госпитале санитаркой... Завязавшийся роман с Лёней из Белоруссии. 173
2.7. Отъезд из Барта... Первые встречи дома после возвращения 174
2.8. Происходившие в Штеровке во второй половине войны события 175
2.8.1. Эвакуация, ранение, возвращение домой и кратковременное пребывание в немецком лагере отца.
Гибель брата Виктора. 175
2.8.2. Мама, сломленная непомерным горем 175
2.9. Жизнь после войны и возвращения из Германии в Советский Союз..., 176
2.9.1. Включение советской властью вернувшихся
из Германии в категорию “предателиродины”. 176
2.9.2. Вынашивавшаяся долгие годы мечта и начало её реализации дома в Штеровке. Начало работы по
восстановлению своего сада и преобразованию палисадника. 176
2.9.3. Работа в “Гособеспечении”села Ивановка. 176
2.9.4. Реализация мечты об учёбе... Энерготехникум города
Зуйгрэсс в Донбассе... Неотступные болезни... Душевная депрессия 178
2.9.5. Выбор профессии агронома, перевод в Плодо-овощной техникум Чеботарки (город Саки, Крым)... Сопутствующие жизни голод и болезни. Упадок сил... Попытки осмысления своей
жизни в 80-х годах 20-го века. Начало работы над рукописями. 183
2.10. Выдержки из писем 185
ПОСЛЕСЛОВИЕ 191
ФОТОГРАФИИ 211
ПОДПИСИ К ФОТОГРАФИЯМ 235
243


Ч)м§к/и/1с,
дневниковые записи и воспоминания советской девушки, насильственно угнанной во время Второй мировой войны на принудительные работы в Германию
Издание второе, исправленное Автор-составитель Т. Е. Улановская
Издаётся в редакции Т. Е. Улановской
Сдано в набор 11.03.2016 г. Подписано к печати 02.11.2018 г. Формат 60x84/8. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 30,5. Тираж 100 экз.
Заказ № 1123.
Отпечатано в типографии ООО «Альтаир»: г. Ростов-на-Дону, ул. Вавилова, 55. Тел. (863)219-84-25.
E-mail: oooaltair_office@mail.ru.