м3027209(д)
Рональд Фирбенк
Искусственна
принцесс

МИТИН ЖУРНАЛ
KOLONNA PUBLICATIONS

СЕРИЯ
Creme de la Creme
ЯВЛЯЕТСЯ
СОВМЕСТНЫМ ПРОЕКТОМ ИЗДАТЕЛЬСТВ
Kolonna Publications и Митин Журнал
ББК 84.4(Вл)
В оформлении обложки использован рисунок
Альберто Варгаса
редактор: Дмитрий Волчек
дизайн обложки: ИВАН БОГДАНОВ
верстка: ЕЛЕНА АНТОНОВА
рукоюдсгво изданием: ДМИТРИЙ ЮЧЕНКОВ
ISBN 5-98144-023-6
©Виктор Куперман, 2004
©Митин Журнал, 2004
©Kolonna Publications, 2004

Рональд Фирбенк
ИСКУССТВЕННАЯ ПРИНЦЕССА
перевод Виктора Купермана

О ПРИЧУДАХ КАРДИНАЛА ПИРЕЛЛИ
I
Примятый толпой, неповоротливый в ризе из
расшитого золотом шелка, он озирался по сторонам. Общество
многолюдно стягивалось в храм. Готовилось крещение - не
ребенка.
Ему редко приходилось наблюдать пред купелью столь
много блистательных особ. Будь крещен наследник Дан-
Эденов (а не эта тварь Божия), и тогда обряд не привлек бы
в храм более примечательного собрания.
Монсеньор Силекс переместил палец ото лба к
подбородку и от уха к уху. Новые выходки герцогини Дан-Эден
определенно будут стоить Кардиналу митры.
И в плеске источников сердце мое упокой, - просил
Небеса юный мальчишеский голос с клироса.
- Митры! - воскликнул монсеньор Силекс, щурясь на
незапамятную купель из черного макельского мрамора, что
издревле побуждала к крику бесчисленных бледных
младенцев.
В ней крестили святых, королей, царственных инфант и
сладчайших поэтов, от чьих высоких имен трепетало сердце.
Монсеньор Силекс перекрестил грудь. Он должен взять
себя в руки и оглядеться по сторонам. Составить подробное
донесение. Понтифик в далекой Италии будет полагаться на
его точность.
5

На троне, под величественным балдахином или, иначе,
Великой Ксаймакой, восседал Его Высокопреосвященство,
испытуемый взорами дюжины грандесс. Среди них - Аль-
тамиссалы, Вийярасы (одобрительные взгляды грандов
почти затмевали кокетство их супруг) и Катерина, графиня де
Константин, - притча во языцех всего королевства,
красавица, похожая на дикое чадо Астарты в маленькой, мятой,
круглой как чепец шляпке-тореадор с шелковыми
помпонами. Рядом с Катериной дородная, печальная и
чрезвычайно влиятельная дама заботливо нянчила предмет всеобщего
живейшего интереса.
Игриво склонив голову, скрывая в темных кружевах
изящные руки, герцогиня крепко удерживала в складках
платья добермана семи дней от роду.
- Кто мамочкин песик? - проворковала она, когда
властное создание прошлось языком по ослепительной
неопределенности ее подбородка.
Длинное живое лицо монсеньора Силекса помрачнело.
Что если щенок, - вкралось тревожное сомнение, - все-
таки отпрыск ее светлости? - Хвала Небесам, он был примерно
неискушен в промыслах натуры, но на одном старом аналое
довелось ему читать о юной даме, которая произвела на свет
дрозда через носовую протоку. Во время оно это вызвало
шумный скандал, будьте благонадежны: в итоге Святая
Инквизиция приговорила нечестивицу и блудницу к эшафоту.
- Так бы с ними управляться, - пробубнил Силекс и
окинул собрание недобрым взглядом. Присутствие мадам
Сан-Симур его удивило; она обыкновенно такая
отрешенная, такая набожная! И мадам ла Уренк тоже здесь, распу-
6

щенно гукает четырехлапому папаше: «Нет, моя капризуль-
ка, нет, не сейчас!... Уже скоро, вот косточка».
От этих слов пасть предвкушающего родителя
наполнилась теплой слюной.
Пес со взведенным хвостом и оголенными статями (от
чего жеманно конфузилась инфанта Эвлалия-Ирена)
припадал к земле и с тоской взирал на рыльце своего сына.
Ах, счастливая горячка первого отцовства!
Восхитительная гордыня! Какой кладкой скрепляет она от века тех,
кто сумел здесь, на земле, учредить насущные узы
семейного права? Даже скромный ризничий, навытяжку у купели,
ощущал в своих членах превосходство над одним
неплодным вельможей из королевского дома, который на днях
подвергался лечению ослиным молоком в ближних горах, -
все втуне!
Но вот, поддерживаемый приором Картухи, Кардинал
поднялся, чтобы преподать таинство Крещения.
Необычайно элегантный, многое сохранивший от
былого внешнего совершенства, Кардинал был обожаем и
преследуем дамами не меньше иного матадора.
- Очистив крещальной водой, сим нарекаю тебя Хрусти
- обратился он к пленной ноше герцогини.
Хвост приторочен к лапкам хозяйскими
подштанниками, уши торчком, язык вислый...
- Кто мамочкин пупсик!
- Ох, поберегитесь, дражайшая, он слижет ваши румяна.
- Что?
- Боюсь, щенок испортил ваши розы, - хихикнула
графиня де Константин.
7

Хватка герцогини ослабла. Оказаться на виду у света в
такой неавантажной позиции!
- Обе? - смятенно спросила она, забыв о бунтаре, и тот
спрыгнул с хозяйской груди с резким спортивным лаем.
Какой восторг, какая свобода!
- Misericordia! - вскрикнул потрясенный монсеньор
Силекс. Звериная лапа бездумно попирала памятную доску
в честь вдовой герцогини Хароны - дамы, раздавшей
беднякам три миллиона песо!
Ave Maria purissima! Какими вызывающими всхрапами,
какой обстоятельной мистерией обернулась многотрудная
встреча отца и сына; ужели некому воспрепятствовать их
кровосмесительным шалостям?
Возбужденный монсеньор Силекс искал крепости духа
в верхних витражах, что сияли в янтарном свете храма, как
лучезарные требники.
Сегодня был канун Святой Евфрасии Египетской1,
хрупкой единички во главе процессии из Одиннадцати
тысяч дев: но кто она? Незрелая, неопытная, неспособная внять
молитве школьница средь святых, лишенная силы и
природной проницательности бесподобной Терезы. •
Да, Божественного вмешательства между отцом и
сыном не ожидалось, а Евфрасия (Египтянка) подводила и
прежде...
1 Св Евфрасия (Ефрасия) Египетская (380 - ок 410) День ев Ефрасии в
католической традиции - 13 марта. Одиннадцать тысяч дев - христианские мученицы из
Кельна во главе со св Урсулой, умервщленные за веру во время римского владычества,
предположительно в начале IV в. (Здесь и далее примечания переводчика)
8

Монсеньор Силекс слегка содрогнулся, когда с подку-
польного возвышения мальчик-певчий пустил вниз
маленький белый плевок.
Милое дитя, как будто этим разлучишь резвящихся
бестий!
- Пусть события развиваются естественным образом, -
заключил он и принялся следить за экзотическими утехами
восстановленной семьи.
Те неслись по лазуритовой глади пола вон, на простор,
и всхрапывали сдавленно, как одержимые.
- Он порвет мужнины кальсоны! - сетовала герцогиня.
- Ноги герцога. О, бедная Децима, - инфанта тихо
опустилась на колени. - Укрепи... дай ему ослиного... -
задвигались монаршие губы. - Как герцогиня мужественна, -
прошептала инфанта, изящно подымаясь.
Но герцогиня Дан-Эден уже удалялась восстановить
нарушенные румяна и из непроглядности ближней
исповедальни приказывала щенку:
- Ко мне, Хрусть!
Эхо взметнулось к мавро-испанским стропилам.
- Хрусть, Хрусть, Хрусть, Хрусть...
II
С калле де ла Пасьон, из-под выложенного голубой
плиткой балкона в стене сада, доносился мягкий
раздумчивый звук сегидильи. Стояли сумерки, назначенные для
обольщения, непреклонности и согласия. На многих эти
лунные ночи навевали печаль.
9

Кардинал мерил шагами монастырскую дорожку,
обремененную ароматом истомленных от зноя цветов. Он не
мог не приметить в воздухе колыхания блазнящих струй.
Созвучные колокола Encarnacion и Непорочного зачатия
взялись было вызванивать Angelus\ но сбились на такой
полусвадебный тон, что рождал у юных аристократических
пансионерок смутные желания, а у кого и внезапные слезы.
- По родителям и дочери - истинно монастырское
воспитание, - вздохнул Кардинал.
В Непорочном зачатии, иронично прозванном
Королевой «школой для шлюшек», юная инфанта Мария-Паз,
должно быть, тоскует сейчас по Маме и по двору, и по
лиловому месиву корриды; в столь же вольготном плену верно
горячатся проказливые ninas сластолюбивой герцогини Сар-
менто - девочки, чья эллинская этика не раз доводила до
приступов добрую Аббатису.
- Нравственность. Уравновешенность! Ибо вне
умеренности и баланса... - Кардинал остановился.
Но рдяные камелии и сладкий ночной жасмин не дали
пищи его мысли; молчала в неверном свете и фигурка
садового Эроса, белизной проступая в потемках.
- Ибо не будь равновесия... - отсутствующе
проговорил Кардинал, любуясь ускользающими оттенками
закатного света на полных ляжках Купидона.
О них однажды размозжила палочки веера его пассия,
бушуя.
1 Католическая молитва, читается трижды в день, сопровождается особым
колокольным боем.
10

- Ах, когда бы все союзы разбивались так легко! -
молитвенно прорек Его Высокопреосвященство и продолжил
легкую прогулку в размышлении о том, каким
отталкивающим бывает постоянство. Ох уж эти обволакивающие
женщины вроде Луны Зайнц; что избавит от их плаксивых и
бестактных притязаний? «Мой» Спаситель, «мой»
любовник, «мой» зонт... и даже «моя» добродетель...
- Бедная милашка.
Кардинал улыбнулся.
Ему вовсе не претила привилегия изредка видеть ее, -
отчего не нанести ей короткий визит в такую ночь? - Дон
Альваро Наркисо Хернандо Пирелли,
кардинал-архиепископ Клеменцы, улыбнулся опять.
Там в сумраке, среди высоких зарослей лавра и
цветущего мирта... Ведь в конце концов, нельзя отрицать, что она
оснащена всем необходимым, благослови ее Господи.
- Всем, чем полагается, бедная душа! - подумал он и
обернулся на странный звук вроде конского ржания.
- Монсеньор...
С серебряной накидкой и биреттой1 в руках
достопочтенная управляющая мадам Поко выступила из
лиственного заточения, где неприметно соглядатайствовала. В
голубом свете луны ее лицо походило на череп с
бакенбардами.
- Ах, дон Альваро! Подите сюда.
- Чума! - не без резкости ответил Его
Высокопреосвященство.
1 Головной убор католического священника.
11

- Ах, дон, дон... - и в грациозном движении, как
треножащий быка торреро, она обернула шею прелата
искристой материей.
- В такие ночи далеко ли до лихорадки, дон Альваро;
этот воздух - сама пагуба.
- Пагуба?
- А в иных городских кварталах прямо не воздух, а
ведовской промысел.
- Что еще?
- В Encarnacion одни недомогания. У сестры Энграсии
ветрянка, у матери Кларидад - зуд; а еще я слышала, в
Коллеже благородных девиц дочь Хосе Иескаса из пустого
каприза подожгла свою фамильную корону.
- Подожгла что?
- А как объяснить постоянную стрельбу в Кортесе, дон
Альваро, сердце мое? Ах, sangre mio, в какие времена мы
живем!
Задумчиво ступая бок о бок, они шли под лунным
сиянием. Наступал час, когда просыпающиеся светляки
перелетают с цветка на цветок подобно атомам розового
пламени.
- Времена исключительные, определенно, - ответил
Кардинал и замер, чтобы полюбоваться прозрачной, белой
красотой воды, сочащейся из бурливого фонтана.
- И в плеске источников сердце мое упокой - трам-
пам-пам, - вывел он. - Я надеюсь, мадам, все певчие
здоровы?
- Ах, нет, дон Альваро!
-?!
12

- Нет, мой господин, - пролепетала мадам Поко,
принимая тысячи золотых поз.
- Как, отчего?
- Немногие теперь увлекаются чехардой или «царем
горы», а когда мальчик не имеет желания играть в чехарду
или в «царя горы»...
- Именно, - кивнул Его Высокопреосвященство.
- Я слышала, эти львята давно уже не разыгрывали
туристов! Хотя только сегодня вечером Рамон Рагатта явился
со рвотой после того, как показывал чужеземцам движения
приалтарных танцев; это отучит его богохульствовать. А
псаломщики, дон Альваро... не меньше половины
прикованы к койкам в покоях фисташковых братьев!
- Завтра, если все будет благополучно, я принесу им
дынь.
- Ах, дон, дон!
- И, возможно, огурец, - добавил Кардинал и
прощально повернулся спиной к собеседнице.
Звуки сегидильи окрепли, соловьи с лягушками
подняли гам в отдаленных тайниках сада.
Просто поразительно, как тяжело ему переносить
заточение. Но оставить Дворец ради Плазы - значит опуститься
до побега.
Вооружившись семейной гордостью Пирелли,
изобретательно и сокровенно он уговаривал свое сердце:
лукавство есть унижение, но унижение есть Добродетель, - а ему,
Кардиналу, нежной фиалке на венце Божьей Матери,
добродетель пристала весьма... Этот проблеск мимолетного
озарения неопровержимо утвердил его в решении. Ведь и
13

прежде многие уколы в беседе, многие проницательные
выпады, проповеданные им ex cathedra1 среди глухих
всхлипов обоих полов, возбуждались в нем порывом, который
враги, вероятно, нарекли бы «шалостью». Так прочь угрызения!
На улице, в светском платье, сколь пустыми кажутся они.
Любезная улица. Восхитительные авениды.
Подстегивающее возбуждение толпы: воистину это радостно -
привольно сливаться с многолюдьем!
В наряде заезжего кабальеро или в платье матроны (не
чураясь воинственной бравады юбок), он умел сочетать
философию с упоением.
Прогулка на Тринидадах развлекала безотказно,
особенно когда плясала коричневая Беттита из Ортиза! 01ё9 -
качнул он накидку. «Аргентина» с Бланкой Санчес была не
меньшим увеселением. Ее дразнящая песенка «Мадрид
лежит на Манзанарес2», с бесконечно растянутым «-арес»,
разумеется, не обошла его Резиденцию стороной.
Требовательно перебирая в памяти многочисленных
актрис из паствы, он слегка отклонился от тропинки,
обставленной кадками с бергамотом.
А какой это восторг - услаждать себя стаканом
старого золотого шерри, сидя на насесте в баре!
- Ах, Господи, - обратился он к танцующему
небесному свету.
Мурлыкая и часто останавливаясь, он экстатическими
шажками правил путь к балкону в садовой стене.
1 С кафедры (лат.)
2 Манзанарес - река в Мадриде.
14

Пусть это и постыдно, но ему следует помнить, что
опасно выходить из Резиденции в слишком уж залихватском
виде. Остерегайся внимания. Однажды суетность чуть не
оказалась роковой.
- Я помню вечер, когда на мне были браслеты;
мужчины обращались ко мне: «моя королева».
С мимолетной улыбкой он припомнил настойчивого
офицера, которому хватило бесстыдства изводить
разряженного прелата.
- Гнался за мной по всей Авеню Изадора! - Это было
уроком. - Лучше одеться посерее, - думал он, поворачивая
ключ в двери садовой башни.
Башня, выстроенная во времена Реформы в женских
монастырях, возвышалась над множеством уединенных
сонных патио.
- Я вижу, у инфанты начались Вторники! -
невозмутимо отметил он, охватывая взглядом панораму.
Вид был восхитителен.
Город покоился точно огромная гитара, оцепленный
эфирной снежной Сьеррой.
- Ах, легкомысленная глупышка, - пробурчал
Кардинал, когда его взгляд упал на оставленный Луной зонтик из
сапфирового шифона: «мой зонтик!» - он повернул
хрустальную дверную ручку.
- Все-то она забывает, благослови ее Господи, -
вздохнул он, переводя взор на переросшие башню цветущие купы
магнолий, к которым храм Святой Девы примешал свою
лазурь. Взвешенные в чудотворстве лунного света, изящные
купола Святой Девы парили в зените.
15

- Мадрид на Манзана-а-арес, - пропел он.
Но, конечно, его Клеменца - в белой Андалусии.
III
После табачной фабрики и вокзала оживленнейшим
местом в городе была ризница кафедрального храма. В
промежутках между службами ее брал осадой люд; нередко
доходило и до потасовок. Аристократы и попрошайки,
родители псаломщиков, - у всех было дело в этой длинной
комнате с высоким потолком. Здесь секретарь капитула,
коренастый крепыш, трезвый ценитель женщин и быков,
консультировал паству gratis* - преимущественно, пока
дневной зной не достигал пика. Расположившись под
хмурым этюдом с изображением Магдалины, поджидающей
Спасителя (эту томную работу приписывали Вальдесу Леа-
лу2), секретарь с тактичной любезностью отвечал всем, кто
справлялся о свободных часах или числах для торжеств и
случайных празднеств. Индульгенции, новенны3, сроки для
треб - вам с цветами и музыкой? Желаете простую службу?
Плата разная. Крещальные ходатайства: настоятельно
рекомендовалось подавать их заранее. Иные матери заказывали
крещение впрок, еще не родив, - ох уж эти маленькие
Хуаны и Хуаниты, ангелические младенцы! А приготовления к
1 Бесплатно (лат)
2 Хуан де Вальдес Леал (Leal, 1622-1690), испанский художник эпохи
барокко
3 Новенны - девятидневные моления
16

панихидам для усопших? - Предоставьте их мне! - Эти и
прочие занятия поступали в ведение секретаря.
Впрочем, его конторка была лишь частицей огромной
комнаты с закрытыми ставнями. Истинные aficianados1
обрядов, как правило, предпочитали собираться «в ожидании
отца» у старых языческих саркофагов, за дверью ризницы.
Стояло утро праздника святого Антолина Пантикосий-
ского, утро такое сладостное, голубое и лучистое, что
очередь скопилась изрядная.
- Чудно, сколько времени занимает у мужчины
облачиться, - произнесла сквозь веер прачка базилики донья
Консоласьон.
- Но вы-то поднялись, как только доставили ризы? -
ответил ей Томаз, церковный сторож.
- Да, к стихарям у меня особый подход!
- Темперамент себя окажет, донья Консоласьон; его не
спрячешь.
Прачка просияла.
- У меня - французский.
- Какому темпераменту ни быть, на все воля Божия.
- Французский, - пролепетала она и оглядела
серебряные кольца на своих медово-смуглых пальцах. Весь облик
доньи, особенно темно-матовые локоны за ушами, был
апофеозом торжествующей плоти.
Процессия монсеньоров из ризницы прервала
разговоры. Тишину смущало лишь бормотание колокольчиков на
мулах напротив храма.
1 Поборники (исп)
17

Тинга-линг, тинга-линг: лесной звук колокольцев,
памятный зерном и урожаем, приблизился и удалился.
Донья Консоласьон захлопнула веер.
Со своей просьбой она подождет до Богородичной
мессы.
Вся семья сгрудилась вокруг отправившего службу
священника; юноша выглядел по-детски счастливым в
первой своей вышитой ризе и не раз склонял добродушную
главу, чтобы маленькие братья и сестры полюбовались его
тонзурой.
- Она как маленькая-премаленькая звездочка.
- Да нет, как perra gordax.
- Нет, звездочка, - пищали они, пока несгибаемая
бабушка, то плача, то смеясь, рвалась оттиснуть поцелуем
древний «христианский» символ.
- Если доживет, то станет Папой! - всхлипывала она
восторженно.
- Ну уж нет. Куда ему, здоровому быку, - бросила мать
Гарсия из Общества Иисусова в сторону доньи Консоласьон
с медоточивым смешком.
Она только что заявилась с Рынка, с букетом
подсолнухов и корзиной яиц.
- Кто знает, милочка? - донья Консоласьон вернулась
к разговору и вперила взор в эпитафию, венчавшую склеп
под ее ногами. - «Он был еще мальчиком, и она ослепила
его». Ого! Ого-го... Да, что я говорю...
- Фу! Хотела бы я его видеть в папской тиаре.
1 Монета в десять сантимов.
18

- Все дело случая. Я хорошо помню Его
Высокопреосвященство, когда он начинал заштатным викарием, -
заявила донья Консоласьон и обернулась, чтобы восхититься
драгоценными инкрустациями в ушах директрисы Коллежа
благородных девиц.
- Фи, - сплюнула мать Гарсия.
- Все дело случая.
- Случай случаю рознь, - вставил сторож. Однажды он
- по несчастливой оплошности - заточил в храмовых
подвалах некую даму и лишь много дней спустя обрел ее кости
и дневник. Дневник, запечатлевший самые деликатные фазы
одиночества и уединения, ее «Женское Приношение в
Науку», увидел свет; а нерадивость лишила сторожа-старика
надежд на повышение.
- У одних карьеры не такие гладкие, как у других, -
воскликнула мать Гарсия, завидев округлый силуэт монсеньора
Силекса, который стремительно покидал книгохранилище.
Известно было, что Силекс не прочь отведать
горячительного даже в ярком сиянии утра.
- У него дурной глаз, дорогая моя, дурной глаз, - прожур-
чала донья Консоласьон и отвела взгляд. Над нею висел
мрачный Рибейра в раме с искусной и почерневшей позолотой.
- Ах, что вы, я этого не боюсь, - ответила товарка
Иисуса, пропуская в комнату смуглую дородную красотку в
косынке и шали.
- Кто-нибудь видел Хосито, моего маленького Хосе?
Мать Гарсия взмахнула букетом в сторону соседнего
входа, где в холодной степенности возвышался изрядный
мраморный крест цвета лаванды.
19

- Думаю, он там.
- В храме?
- Как славно вы выглядите, милочка, а какая пестрая шаль!
- Чистый шелк.
- Не сомневаюсь!
Однако редкая женщина устоит перед обаянием
Богородичной мессы, и через мгновение во всей ризнице не
осталось ни души.
Секретарь за конторкой огляделся вокруг: без las
mujares1 атмосфера несколько тяжелела; и все же в этот
Великий праздник добрая россыпь мальчиков, юных
служителей, которых он величал иногда «меньшими усладами»,
разряжала строгость рабочего места.
Лучи солнца пронизывали геральдические витражи,
забранные от жары соломенными циновками, и
татуировали пикантными веснушками изнеженные лица певчих.
Просьба взглянуть на прославленные монастырские
Оранжереи прервала полуденные грезы секретаря.
Стайка певчих, подобно роскошным лебедям на
туманной лужайке, ждала своей очереди: малые мессы, скупость,
да экономия - как мальчики презирали их, и как потешались
они над скаредами, которые норовили задуть свечи поскорее.
- Почему Церковь берет за короткий Magnificat2
дороже, чем за долгую Miserere? - спросил обладатель ранних
усиков и вздернутого, хотя и выразительного, носа.
1 Женщин (исп)
2 Magnificat - величальная молитва на основе песни Марии (Лука 1- 46-55)
Miserere - покаянный псалом
20

- Потому что счастье делает людей щедрыми, дурачок,
и они чаще расточительствуют и кутят, а вот беда
порождает расчетливость. Они жадничают потратиться на свечной
огрызок, даже если он и часу не горит.
- А страдать хору.
- Одна нажива... в этом капитуле... - пронесся
разнобой голосов.
- Тишина! - худой, изжелта-бледный отрок поднял
протестующую руку. Это был Феликс Ганай, балованный и
превознесенный священноначалием юнец, главный певчий
и танцор в кафедральном храме Клеменцы. - Разве эти дети
не ужасны? - обратился он к мальчику с лощеной
маленькой головкой. Водя пальцем по нотам, Феликс
обыкновенно вел сольную партию в мессе Палестрины и вид имел
слегка ошалелый, как котенок, которого посещают видения.
- После мессы на мне сухой нитки нет, - пробормотал
он и бросил взгляд на секретаря, потерянно
гримасничающего перед образом Магдалины.
Живой спор (быстро набирающий пронзительность)
разделил псаломщиков и певчих.
- Тини и Тиби, довольно! - вмешался полногласный
Кристобаль, пятнадцатилетний юноша с мягкими
персиковыми щеками, всегда готовыми к улыбке и насмешке. Он
был одним из шести избранных мальчиков-танцоров и имел
славу соглашателя.
- Тишина! - вновь приказал Феликс. Он чутко
оборонял свои права, и вмешательство коллеги ему заметно
досадило. Кристобаль, того и гляди, умыкнет его место при
алтаре! В самом деле, не скандал ли, как этот выскочка тщится
21

привлечь к себе внимание, стоит ему оказаться на виду: то
излишней волнистостью чресл, а то и крепкими
египетскими ароматами и маслами, которые будоражат пурпурную
Литургию часов. Сам он, Феликс, был верен Королевской
Флориде или даже простому eau-de-Cologne, и медленным
мозарабским1 движениям, которые единственно
приличествуют Церкви.
- Не суйся в чужие дела, Кристобаль! - бросил Феликс и
обернулся к крупному серьезному меланхолическому юнцу,
который расхваливал портсигар, подаренный за пение на
свадьбе. Песня называлась «Пусть эдельвейс мне скажет».
- Кто скажет? - пискнул дружелюбный паренек,
обладатель ласковых влажных глаз и язычка клюквенного
цвета - такого яркого. Приятель всем сластям и лакомствам, он
почитал день святого Антолина особо - все больше за
сладкие бисквиты из сахара и яичного белка.
- И ты тоже, Цыпленок. Займись-ка своим делом, -
прикрикнул Феликс. Он не без испуга разглядел в комнате
большую вкрадчивую даму, которая надвигалась на стол
секретаря медленной, но решительной поступью.
Амалия Бермудез, модная актриса и управляющая
театром «Виктория Эугения», держала в страхе весь
капитул Клеменцы. Каждое утро с упорством Судьбы она брала
на абордаж столбенеющего секретаря с просьбой, чтобы
Церковь сделала из ее голубой чау-чау «маленькую
1 Мозарабика - редкий вид католической литургии, сложившийся в
христианских общинах мавританских доминионов Испании и сохранившийся в нескольких
храмах Толедо. Также, мозарабский - вымерший романский язык с заметным
влиянием арабского.
22

христианку». Покуда обряд не совершен, бедной собачке
недоставало шика. Быть шикарной и опережать моду:
помимо Театра, в этом была вся жизнь Амалии. Потому, после
необычного крещения у Дан-Эденов, увертливые отказы
капитула ее невероятно огорчали.
- Если уж доберман, почему не чау-чау? - домогалась
она. - Что такого в моей маленькой Виски? Чертенок, да и
только. Поверьте, отче, ей это так необходимо; она,
кажется, повздорила с моим старым псом Победителем! ... А вы
ее не хотите принять? О, это бессердечно. Мужчины так
жестоки...
- Вот она! Амалия... Бермудез, - разошелся шепоток и
прервал только что начатую проказливым Рамоном
историю о черном епископе земли бечуанов.
Во внезапной тишине один лишь Тини продолжал
верещать дискантом: «...и испугал меня не меньше нашего
падре: помнишь, падре бросился на меня в темноте прямо
как лев и ну целовать». Его реплика утонула во встречном
взрыве кашля.
Но этим утром чистый легкий смех комедиантки
звенел радостью.
- Нет, нет, hombre, - пропела она, лукаво потрепав
секретаря по щеке веером, - не надо, не смотрите на меня так,
не пугайте же меня! Я всего лишь хочу заказать особую
хоральную мессу, чтобы Церковь переменила свое решение.
И когда полуденная пушка ударила с белой крепости
на далекой реке, Амалия все еще раздумывала над
музыкальной программой из Россини и Чимарозы и над цветом
облачений, которые предстоит надеть священникам.
23

IV
В сезон, когда олеандры исполнены совершенства,
усыпанные отборным цветом, Понтифик новаторски
устанавливал телеграфный аппарат в длинной лоджии Апостольского
дворца, которая от успения Иннокентия XVI прозябала без
пользы. Привычный к свежему воздуху, Папа Терций II не
отказывался от неаполитанских обыкновений и предпочитал
голубое небо золотым потолкам - пристрастие, осуждаемое
многими. Служа компромиссом между парадными
приемными и скромными покоями Его Святейшества, эти лоджии, все
в лучистых фресках Луки Синьорелли1, нередко становились
ареной для частных Аудиенций, которыми Папа жаловал
после обременительной рутины дневных приемов.
Однажды вечером, после наполненного и
утомительного дня, одинокий Понтифик задумчиво прогуливался. В
отрешении от мирских радостей ему все же умилительно
было временами улавливать отдаленный звук Рима:
складный грохот вагонов и экипажей и переплеск больших
фонтанов-близнецов у дворца Святого Дамаскина.
Ровный взгляд и складка поджатых губ выдавали
мрачную сосредоточеность Его Святейшества. Папа Терций II
мерил шагами лоджию: изредка он поднимал руку - изящной
лепки, хотя и волосатую - и этим жестом благословения
словно освобождал себя от неугодных мыслей. Назначение
двух кардинальских вакансий, аннулирование брака
бывшей наследной великой герцогини и «скандалы Клеменцы»
1 Лука Синьорелли (Signorelli, ок. 1445-1450 - 1523), итальянский живописец.
24

в равной мере притязали на его внимание и смущали его
безмятежность.
У Папы была голова пожилой камеристки, а выражение
лица скрывалось под слоями деликатной осторожности.
- Отчего все они не могут вести себя прилично? -
воскликнул он жалобно, завидев, как Лукреция, его светлая
белка, скользит навстречу.
Лукреция была подарком архиепископа Трапезундско-
го; тот нашел белку в окрестностях Цельского холма.
- Проныра, вот проныра, - воскликнул папа Терций,
когда зверек ускользнул из-под его рук. Невероятно, с
какой живостью она перепрыгивала со статуи на статую;
наблюдение за ее полетами и скольжениями развлекало бы
наместника Христа еще больше, не внушай игра глубоких
нравственных метафор, применимых к Церкви. -
Осторожно, осторожно, - наказывал Папа; как-то раз в своей возне
белка стянула фиговый лист с Моисея.
- Да, отчего все они не могут вести себя прилично? -
промурлыкал он и вперился в далекую бледную синеву.
Он застыл на короткий миг в оцепенении, будто в
молитве, не замечая перешептывания двоих дворецких.
Сегодня при исполнении находились барон Ошац,
мужчина обворожительных, утонченных манер, и граф Куэнка,
человек с навеки испуганным лицом.
Дворецкие установили несколько дагерротипов
Понтифика, ожидающих святейшего автографа, там, где Папа
не мог их не заметить, и чинно удалились.
Этот день был отмечен бесчисленными (и
небезынтересными) Аудиенциями...
25

Умножение католической паствы среди англичан было
решительно многообещающим и подкрепляло сибильи
предсказания их великой и прозорливой властительницы,
покойной королевы Виктории.
- Дражайшая santissima, - Понтифик вздохнул; он
испытывал искренний, хотя и прогорклый энтузиазм в
отношении этой дамы, которая протяженно вела
переписку со Святейшим престолом под именем Графини Замо-
рья.
- Англикане...? Сплошь огне- и солнцепоклонники, -
выводила она своей повелительной рукой, - и Ваше
Святейшество может поверить нам, - добавляла она, - что прежде
прочих мы разумеем наших возлюбленных Скоттов.
- Я не буду чересчур удивлен, если так и окажется, -
заметил Папа. В полузакрытом дверном проеме он уловил
проблеск лиловых чулок.
Эти старые драные рейтузы могли принадлежать
только кардиналу Робину.
Заседание Чрезвычайного совета Церкви только что
завершилось, и, встречаясь с Папой, кардинал еще не успел
стереть с лица интриганскую гримасу.
Он походил на каракатицу с просительным голосом. С
его склонностью к жестикуляции, сколько же миль
пришлось преодолеть его рукам во время проповедей!
Почтительно поприветствовав верховного Понтифика,
кардинал прямо перешел к делу:
- По вопросу ереси в Испании...
- Она не выходит у меня из головы, - признался Его
Святейшество.
26

- С такими пастырями, как Пирелли, «пиреллести» в
Церкви не избежать, - заявил кардинал с коротким
грозным смешком.
- Он считает, что мы вернулись во времена Ваала и
Молоха? - спросил Папа, прикладывая беспокойную руку к
темени. Неаполитанец из Неаполя (О, Неаполитанский
залив! Увидеть Везувий и умереть) - он был увит курчавым
волосом, который отрастал на глазах; каждые несколько
часов его тонзуре грозило исчезновение.
Кардинал легко сдвинул брови вверх.
- Если мне позволено будет изложить рекомендации
тайной Консистории, - сказал он, - Вашему Святейшеству
следует прибегнуть к прослушиванию.
- С какой целью?
- Один только раз заслышать рычание, лай, визг из
купели, и этого будет достаточно, чтобы осудить...
- PerBaccd. Я же приму эти крики за детские!
- Осудить, - настаивал кардинал, - этого Пирелли как
maleficus pastor2. В каковом случае, лишить его сана, и чем
поспешнее, тем лучше...
Понтифик вздохнул.
Блистательный кардинал утомлял его не хуже миссии
из Солт-Лейк-Сити.
- Само собой, - пробурчал Папа, обнаружив
крысиные следы среди папирусов вдоль долгой дорожки внизу.
1 Итальянское ругательство.
2 Нечестивый пастырь (лат).
27

- Крысы поднимаются от самого Тибра! - воскликнул
он и ловко повел кардинала к пролету стоптанных
ступеней, ведущих ко дворцу Браманте1.
- Досадно, что здесь нет лифта! - заметил он (эта
реплика была ватиканским клише), и отпустил кардинала с
благословением.
- Мучительная беседа, - подумал Святой Отец,
обращаясь к закатному небу. Вечер был розов и лучист...
Печально обернувшись, Папа увидел графа Куэнку.
По слухам тот, племянник декана Святейшего
коллежа, питал страсть к последним излишествам пред-адамичес-
ких2 султанов, которым излишествам и предавался в своем
доме над Фраскати.
-Двенадцать благословений двенадцати девственницам
- а посланы были лишь одиннадцать, - рассеянно бормотал
Папа. Ему целый день было не по себе: он с утра
разволновался из-за сущего вздора, и все благодаря женщине,
американке, которая заявилась на Аудиенцию в шляпе,
отороченной белыми и желтыми лилиями. Папская гвардия сумела
ее оттеснить, но визит оставил неприятное впечатление.
- Как это возможно? - спросил наместник Христа: ему
нравилось дразнить дворецких, особенно графа Куэнку.
Граф побледнел.
1 Донато д'Аньоло Браманте (Bramante, 1444-15H), итальянский архитектор
Выдающийся представитель стиля раннего Возрождения Среди его работ, церковь
Санта Мария делле Грацие в Милане, в Риме - собор св. Петра, здание папской
канцелярии, палаццо Жиро-Торлонио, Бельведер в Ватикане.
2 Адамиты -религиозные христианские секты, проповедующие обнажение
человеческого тела, общность жен и имущества и др
28

« - », - ответил он неслышно, таращась на юркую
Лукрецию.
Барон Ошац его оставил; а на что годен один
дворецкий без другого?
- Фотографии вашего Святейшества рядом с бюстом
Бернини1, - пролепетал он, дипломатически отступая.
Папа Терций II обратился к своей белке.
- Маленькая проныра, - сказал он. - Когда я в
одиночестве, я часто смеюсь.
V
Перед белым фасадом дворца Дан-Эденов, что нависал
над протяженной, осененной пальмами Пасео де Виолон,
замер в ожидании строй колясок и лимузинов; пока одни
гости, словно рой сверкающих бабочек, проходили оживленной
чередой под портик, с каждой минутой прибывали все
новые. После дона Педро Жестокого дворец стал на время
резиденцией знаменитой княгини Урсинской, от которой
дому передалась часть веселости и обаяния. Но навряд ли
soirees изобильной княгини затмевали приемы не менее
хлебосольной герцогини Дан-Эден. Этот вечер (с щедрым
эпическим привкусом) был устроен в честь исцеления
нескольких гранд-дам от приступов бохеары, новомодной
эпидемии, диагносцируемои лекарским сословием как
«сверхчувствительность с осложнениями». Отмечалось
1 Джованни (Джан) Лоренцо Бернини (Bernini, 1598 - 1680), великий
итальянский архитектор и скульптор. Автор знаменитых строений в Ватикане и Риме.
29

возвращение в дружелюбный свет нескольких
вдовствующих деспотесс, из которых ни одна, случись ей расстаться с
жизнью, не была бы оплакана или помянута. В
уважительном согласии с интимностью повода, заботливая хозяйка
посчитала, что Тертулия (взаимный обмен затертыми или
заумными идеями) потребует меньшего от рук и ног, чем бал;
в ход пойдут лишь разум и губы... надо разве что умело
закруглить беседу здесь, подтолкнуть там, сгладить
шероховатости, пустить пробные шары; да, этот вечер будет
отдан развитию интриг, скандалов, романов - все под
жадными взорами считанных девиц, допускаемых изредка к тихим
приемам.
Теребя складчатый наплечник под ветренной аркой,
матушка-настоятельница Святой Марии и Ангелов
испрашивала у Господа Его волю. Должна ли она ждать Глорию и
Клайт (а ведь они могут и задержаться), или ей следует
вернуться в монастырь и зайти за ними в полночь? - Милые
девочки сейчас с матерью, - известила она Создателя и
почтительно склонилась перед принцессой Авророй Астурийской,
которая прибыла сию минуту с двумя пузатыми бородачами.
В надежде разглядеть какого-нибудь союзника,
настоятельница порывисто прошла несколько шагов следом за
принцессой. Известно, что сам монсеньор
кардинал-архиепископ зван на этот вечер, и ведь нередко явление одного
церковника открывает врата другому.
Алая зала с разрозненными группками стульев весело
заполнялась.
Поскольку общество переменяло состав лишь изредка,
большинство гостей уже встречались сегодня: в Цирке, или
30

Arena Amanda, где состоялось выступление в пользу
благотворительности и где нынче представлял неотразимый комик.
- Только подумать, как он..! - взвизгнула жена
Министра народного образования и разразилась сиплым хохотом.
- Какая мощь, какой гений, какое..! - молодая жена
Инспектора рек и лесов чувствовала себя потерянно.
Супруга одного из красивейших, но и скучнейших мужчин,
пылкая и экзальтированная Марвилья де лас Эспинафре
держала в трепете свою половину; она часто ревновала к лесам
(преимущественно, кустарникам), наблюдать которые ее
муж был призван по служебной обязанности. - Не лги мне.
Я знаю! Ты был в лесах. - А после инспекции
ароматических рощ Лограно даже яростная Федра, рвущая подушку
зубами, спасовала бы перед Марвильей. - Отчего, мой
дорогой? Оттого, что ты пасся среди мир f. - такое объяснение ей
было угодно дать натянутым супружеским связям.
- Витторио запрещает посещать цирк из-за бактерий, -
весомо проговорила жена президента Национального
совета по общественной нравственности.
- В самом деле, посреди этой чудовищной бохеары я
вовсе не расстроюсь, когда настанет время отбыть в милый
Сантандер1, - воскликнула дама со щеками цвета
шиповника, дымчатыми глазами и морщинистыми веками. Она
томно остановила взгляд на Кардинале. - Он прелестен сегодня!
- Слегка потерт. Однако, на мой взгляд, техникой не
уступит никакому любовнику, - заявила герцогиня де
Сарменто.
1 Испанский курортный город на берегу Бискайского залива
31

- Что? Любовнику? Его Высокопреосвященство..??
Герцогиня хихикнула.
- Отчего нет? Думаю, и у Кардинала есть малышка,
которая не прочь его разоблачить, - промурлыкала она и
обернулась, чтобы полюбоваться на чудесную «Мадонну на
мельнице с мулами», приписываемую Мурильо1.
Прямо под картиной на диване сидела увенчанная
цветами и эгретом маркиза Конча де Макарнудо.
-Que taP?
- Моей joie de vivre3 пришел конец; поразительно, как
я еще держусь! - ответила маркиза, уступая герцогине
уголок. Она была знакома с «дражайшей Луизой» с того
самого лета, когда солнце расплавило колокола на звоннице и с
ними вместе растаяли их женские, шалые, беспутные,
нежные сердца. Но это случилось не вчера; нет; ведь маркиза
уже была бабушкой.
- Конча, Конча; видно, что ты влюблена.
- Он из Авилы, моя дорогая, - лакей.
-Что!
- Ничего классического - но, ох!
- Свежий блондин? Я его видела.
-А какой...
- Сантьяго, спаси и помилуй!
Маркиза де Макарнудо сложила веер.
1 Бартоломе Эстебан Мурильо (Murillo, ок. 1618 - 1682), испанский
живописец.
2 Как дела? (исп)
3 Радость жизни (фр)
32

- Наши руки впервые встретились за столом... да,
дорогая. Но как я всегда говорю, одна искра - и снаряд
разрывается. - Она с восторженным вздохом посмотрела на свои
пальцы, припудренные, холеные и убранные кольцами. -
Наши руки впервые встретились за столом, - повторила
маркиза.
- А... а остальное? - задохнулась герцогиня.
- Иногда мне хочется больше походить на сестру; ее
волновали лишь влюбчивые, «утонченные» мужчины -
эдакие Клоды. Но уж что есть, то и есть! И, кроме того, дорогая
моя, - маркиза понизила голос, - он не дает мне слишком
задумываться о моем маленьком внуке. Представь, Луиза...
Внуку пятнадцать, он весь - белая, пылкая розочка, а его
иссиня-черные волосы... - и маркиза подняла удлиненные,
подведенные глаза вверх, в сторону всемирно известной
пиеты1. - Царица небесная, оборони слабую женщину от
искушение. - заклинала она.
Удивленная и заметно подбодренная видом
молящейся вдовицы, матушка решилась войти. Прелестный
самовольный осел (или мул?), которым помыкала дева Мария, -
он казался осязаемым; еще немного и заслышится его крик...
Настоятельница едва не рассмеялась. Но мысль о
присутствии королевской особы укрепила ее.
Особа удалялась за розовые приспущенные портьеры,
эскортируемая хозяйкой дома. На принцессе было черное
1 Пиета (от итал pieta - милосердие, благочестие), в живописи и скульптуре -
изображение сцены оплакивания Христа Марией.
33

платье с тяжелыми золотыми розами и несколько больших
парадных бриллиантов.
- Мне нравится ваш англо-мавританский уют, Децима,
и еще мне нравится... - принцесса Аврора начала бредить.
- Не угодно ли впрыскивание?., взбитое яйцо? -
заботливо спросила хозяйка.
- Per caridad! - взвизгнула принцесса и склонилась,
чтобы исследовать чувственную терракоту, изображающую
утехи двух гермафродитов.
После необычно резкого касания бохеары она
выглядела как призрак из балета Жислена; сорок восемь часов в
постели и, как утверждали сплетни, не в одиночку.
- Коньяк?... Creme de Chile?...
- Ничего, ничего, - небрежно отвечала принцесса,
заметая пол длинным шлейфом цвета примулы.
Будуар заполонили Винтерхальтеры2 и Изабеи:
некогда послужившие к вящей славе коллекции Радзивилловны,
они - после десятилетий полузабвения - возвращались в
моду и в фавор.
- И мне нравятся... - она осеклась, едва не
споткнувшись о старую слепую спаниелиху, что устроилась в
корзине под «возможным подлинником» Лесбии Лиссипа3.
1 Здесь: Боже милосердный (исп.).
2 Франц Ксавьер Винтерхальтер (Winterhalter, 1805-1873), знаменитый
немецкий портретист и литограф. Южен Изабей (Isabey, 1803 - 1886), французский
художник
3 Лисипп (Lysippus, IV в до н.э), древнегреческий скульптор, виднейший
представитель поздней классики Был придворным художником Александра
Македонского
34

- Шлепка, Шлепка! - укорила ее хозяйка. Собака,
подаренная дорогим и некогда близким другом, будто
нарочно пережила свой век и теперь обратилась обузой.
Увы, бедная морщинистая Шлепка! Милая, беззубая
сука. Возвращайся к прерванной дремоте и мечтай вновь о
лиственных парках, о стародавних уютных выездах и
эскападах. Какие виды открывались тебе, пока ты была
зрячей: фонтаны, коленопреклоненные короли и угрюмые
попрошайки у храмовой паперти (те, у Святого Эвсебио,
были гаже всех). А укромные курорты у игристого моря: Сан-
тандер! А темные адюльтеры и туманные, ночные леса!
- И мне нравятся ваши Винтерхальтеры!
Под одним холстом, подобно красной герани,
обретался кардинал Пирелли.
- О, ваше Высокопреосвященство, вы - само
одиночество среди Общества!.. К тому же (о Господи!) - быть
единственным в городе интеллектуалом... - горестно взывала
маленькая умудренная дама, которую нередко путали с
жокеем Бобом Фойем.
- Вероятно, - кивнул Монсеньор. В своей горностаевой
мантии со старинными изысканными кружевами он весьма
походил на Ришелье.
- Прискорбно наблюдать, как в наши дни устраивают
развлечения. Год от года все мельчает. Прежде на балах Дан-
Эденов можно было твердо рассчитывать на ужин. Сегодня
же нет ничего, кроме жалкого буфета, да и там угощения
мухами засижены; я пробовала шампанское, гм, уверяю ваше
Высокопреосвященство, на вкус это скорее тухлая
цветочная вода, чем «Мамм».
35

- Бесстыдство, - обронил Кардинал, учтиво и
достойно уступая руку губам бледного юнца с заметным платком
и талией.
Эти поцелуи молодых людей, похищенные у алчной
королевской особы, сообщали тонкий аромат.
Единственный Интеллектуал косо усмехнулся.
- На руках вашего Высокопреосвященства уже немало
бальзама от благоговейных лобзаний, - пискнула
собеседница и прикрыла лицо веером.
- Поверьте, не все эти оттиски оставлены мужчинами!
Единственный Интеллектуал отвел взгляд.
- Бедная принцесса. Я спрашиваю вас, есть ли у
человека право иметь столь умирающий вид?
- Вероятно, нет, - ответил Кардинал, глядя на
эфемерное перемещение королевны.
Людской прилив спал, и вскоре доступ в будуар был
закрыт. Опоздавшим пришлось потом оправдываться
приступом «изжоги».
Однако несколько сирен только что явились.
Среди них выделялась Катерина (беззаботная
идеалистка и богоискательница), графиня де Константин, героиня
столичной аристократии: она была обворожительно
полунага и оживлена. С незначительными способностями к
беседе она редко блистала на Тертулиях и обедах: однако,
именно ей посчастливилось отчеканить меткую фразу: «С
мужчиной одиночество переносится легче».
Графиня слегка прихрамывала; нога была растянута,
когда Катерина крутила задние сальто под негритянский
оркестр в черной бальной зале инфанты Эвлалии-Ирены.
36

Однако ее возвращение после несчастливого происшествия
стало триумфом.
- Бедная Китти: жаль нельзя ее пригласить, сегодня ведь
не бал! - воскликнул Инспектор рек и лесов, потрепывая
седые ветви усищ.
Но если не музыканты, то Муза была под рукой.
Сжимая в руках большой букет американских роз,
поэтесса Диана Бейра Байха сдерживала осаду поклонников,
моливших «что-то исполнить, хоть что-нибудь! Все что
угодно из своего!» Замужняя дама, она возвеличила белым
стихом законную любовь: шептали, будто она сочинила пеан
известному органу своего мужа. Пеан начинался «О ты,
прославленное чудо!» и считался слишком супружеским и
интимным для публичного оглашения.
- Говорят, что я возглашаю зов плоти в веках, -
промолвила она и лениво опустила свободную руку на сирене-
во-золотой лакированный столик.
Вдовствующая княгиня де Визеу чопорно распустила веер.
- С тех пор, как моя служанка подожгла сетку от
комаров, я вся комок истерик, - объявила она собеседнице.
Но просьбы становились все настойчивей, и Муза уже
было поддалась им, как вдруг, обуянная первыми
тревожными симптомами бохеары, скользнула на пол с
протяжным стоном.
VI
Латая обширные проймы на ризе, мадам Поко,
достопочтенный Суперинтендант дворца, размышляла за работой
о положении Шпиона в обществе. Не без мимолетных
37

сомнений преступила она ту пограничную полосу, которой
простое любопытство отделено от профессиональной
бдительности; но раз уступив выгодным предложениям
известных монсеньеров, мадам Поко следила за своим предметом
с зоркостью тигрицы на охоте.
- Ох и утомительную жизнь ты задал мне, дон Альва-
ро, но я доберусь до тебя! - цедила она, продергивая нитку.
В самом деле, сверхлюбопытство обременительно;
слишком часто покушается оно на часы сна и отдыха.
- Наушничать приходится не столько у дверей, -
резонерствовала она, - сколько в саду, а когда Кардинал у
женщин, то и на калле Навуходоносор.
Мадам Поко восседала у раскрытого окна с видом на
патио и ворота.
- Vamos, vamosx\ - вздохнула мадам Поко. Ее мысли
повернули в другую колею - величие понтифика Терция II;
ведь она теперь представляла себя не иначе, как рядом с
Папой: его верная Феба, его милая девочка. - Мне так
грустно, так грустно.
Забыв об игле, она участливо изучала свой образ в
зеркале на соседней стене. С приятным чувством новизны Поко
осязала под своей мантильей банкноты - первую долю подкупа.
- Все заработано, каждая регга gorda заработана! -
вскричала она, возбужденно встала перед зеркалом и
обернулась в пируэте.
Став фавориткой капитула, мадам Поко обзавелась
привычкой забавляться наедине с зеркалом: принимать
1 Пойдем, пойдем (исп.).
38

надменные или томные позы, импровизировать движения
оккультных, полусакральных танцев - по образцу
выступлений Феликса Ганая на Белой Пасхе, посреди цветущей
весны. Церемониальные позы с витражей и старых пиет в
церквях (позы Далилы или Суламифи, смотря по случаю)
доставляли ей особенное наслаждение; из них она и
сложила зловещий «Танец обвинения».
Поко грозно приближалась к призраку Кардинала,
вознося в шагу колени как истая Саломея, и простирала
недвижный перст: «Сим я обвиняю тебя!», или «Я осуждаю
тебя, дон Альваро...» и так далее.
- Далила! Ах ты, старая смутьянка, - хихикала она,
пожирая глазами свое отражение в зеленоватой толще
высокого, травленного временем стекла.
Пунш и поздний час давали о себе знать.
- Портвейн и еще бодрящие пилюли от сна, от них у
всякой женщины печень расшалится, - заметила мадам Поко
и критически исследовала свой язык.
Наступил вечер воскресной корриды. Близился
праздник Тела Христова. Через широко открытое окно донесся
недалекий перезвон колоколов.
Мадам Поко перекрестила сердце; еще раз.
Звонила Паула, колокол, в чей металл по слухам влит
один из тридцати сребреников Искариота, вырученных за
предательство Спасителя.
- А в те дни недорого запрашивали, - подумала мадам
Поко и вернулась к работе.
Она решила пустить вознаграждение на службы во свое
здравие, а также за упокой и «высвобождение» (из Чисти-
39

лища) души ее мужа. Все оставшееся пойдет на украшения
для любимой племянницы, маленькой Леоноры, отбывшей
в далекие Америки.
Мадам Поко раздумчиво простегивала ризу.
Ее все больше тяготили физические требования,
которые сверхлюбопытство предъявляло уже изрядно
подержанной конституции, и нужда в помощнике вновь и вновь
заставляла ее с сожалением вспоминать о племяннице. Не раз
мадам Поко была близка к тому, чтобы просить о помощи
Шарлотту Шимси, горничную герцогини де Визеу. Именно
Шарлотта подожгла полог у кровати герцогини,
рассчитывая поймать хозяйку в романтическом пылу.
Но разве не поразительно, какие улики собрала мадам
Поко, - хотя бы и в одиночку, без сторонней помощи. Она
улыбнулась, за стежком, последней добыче - носовому
платку Луны Зайнц.
- Как только этих крашеных коров на исповедь
пускают!.. - Она усмехнулась скептически. Ведь в свое время у
мадам Поко был некоторый опыт с мужчинами - о, эти
смуглые плуты, прелестные в своей нежности. - Бедная
душа. У него были красивейшие зубы, - прощебетала она,
безнадежно выискивая в памяти лицо своего мужа. Он
много лет служил кучером у праведной графини де Триана и
любил рассказывать истории о том, как однажды его
набожная хозяйка обратила в огненный цветок крысу,
мародерствующую на задах магазина готовой одежды. А в
другой раз она превратила пригоршню болотной жижи в
прелестные плитки шоколада; на каждой еще был оттиск
графского вензеля и образ Креста.
40

- Но моего мужа она не изменила! - сухо процедила
мадам Поко, приподняв крышку корзины с рукоделием.
Сокрытый среди иных предметов, там лежал
экземпляр шалых и занимательных «Мемуаров мадемуазель Эммы
Кранч», более известной как Кора Перл; конфискованная
книга некогда принадлежала кардиналу-архиепископу.
- Пс! Пс! - зашипела она, любовно нащупывая ножницы
под роскошными остатками старого церковного бархата и
парчи, которые так приятно поглаживать и теребить. - Пс.
Она слегка подновляла ризу, что была на Кардинале,
когда он крестил голубоглазого щенка герцогини Дан-Эден.
- Срам один, - вздохнула мадам Поко.
Не всякий знал, что пес принял таинство в мятной
настойке...
- Липкая жижа, - зудела она, - этот ликер мне всегда
был не по душе. С анисовым бренди сложно тягаться,
особенно старым. Пожалуй, манзанилла бывает неплоха.
Удивительно, как сильно я хмелею от стакана-другого.
Она на мгновение застыла в праздной мечтательности
над блестящими образцами вышивки в своей корзине.
Обрезки отборной, расшитой цветами парчи, пестрые,
неподдельно увядшие шелка времен Терезы де Ахумада1,
изысканные клочья, повествующие о благородном прошлом
базилики - как они ублажали взор. Какой сад Гранады явит
цвет лучший, чем у этой розы; чье небо отливает синевой
прозрачнее, чем эта лазурная Пресвятая Дева.
1 Св. Тереза Авильская, Тереза де Ахумада (1515 -1582), в католической
традиции одна из Учителей церкви, богослов, покровительница Испании.
41

- Vamos, - воскликнула она, поднимаясь, - пора
указать мальчишке его место.
Последний раз она видела Кардинала, когда тот покидал
цитрусовую рощу вместе с каким-то танцовщиком и отцом
Фадрике: у последнего на щеке рдел след от дамского веера.
Все еще думая о мужчинах (о, эти божественные
плуты), мадам Поко покинула здание.
Когда она пересекала белостенный коридор с ризой в
руках, собственная тень, высвеченная славой закатного
солнца, слегка испугала ее.
Облачения хранились в крыле, выстроенном в годы
тревожного царствования Альфонсо Андрогина. Юркнув мимо
обветшалой древней картины, изобразившей «Вельзевула в
своих чертогах», она медленно прошла сквозь маленький
чулан, куда по слухам захаживали призраки давно усопших
грешников. Прямо за ним находилась ризница, весело
украшенная голубыми плитками azulejod поразительной яркости.
Теперь зазвучал Маттео, маленький колокол со
страстным голосом.
- Любимчик! - мадам Поко остановилась послушать.
У нее были любимчики среди колоколов, и Маттео не
оставлял ее равнодушной. Пассиафлора тоже - но вот Анна,
легкий колоколец, изворотливый «как истеричная
горничная», оскорбляла ее слух отсутствием тона; Себастьян -
колокол жалобный, возбудимый - был немногим лучше:
«капризный любовник»! Она предпочитала старую Ванду,
погребальный колокол, слегка монотонный и возможно
1 Изразец (исп.).
42

фанатичный, но «интересный»: Ванда раскрывала иные дали
и побуждала к вдумчивым размышлениям.
Подняв четки с постельного короба, мадам Поко
уложила ризу. В это время года она, как правило, обновляла
мешочки с бергамотом, которыми перекладывались
кардинальские мантии.
- Ничего-то не успеть бедной женщине из-за этого
шпионства, - пояснила она Тобиту, ризничьему коту.
Черный как дьявол, лоснящийся зверек уселся на
карнизе исповедальни и принялся вылизывать живот.
Это был «карниз забытых вееров», куда избранные
грешницы еженедельно приносили на покаяние Кардиналу
свои истории тщеславия, измен и жестокосердия.
- Управляться с полудюжиной герцогинь -
напряженное дело! - рассудила мадам Поко, подобрала забытую
митру и отсутствующе примерила ее на себя.
С плюмажем на боку или с гроздью помпонов этот убор
был бы весьма примечательным, решила она и бросила
беспокойный взгляд в сторону двери, на высеченный в мраморе
образ одного из бледнолицых отпрысков семейства Кесада.
- Caramba! Я решила, это Кардинал: перепугалась, -
промурлыкала она и легко продолжила путь.
Раз сегодня вечер воскресной корриды, Кардинал
наверняка в своем гнезде, наслаждается видом красоток,
возвращающихся с боя.
О, мандолины Юга, горячие глотки, и окрыленные,
окрыляющие песни...
Миновав затемненный коридор с высокими, плотно
зарешеченными окнами, мадам Поко достигла крытой
43

галереи. Проход оканчивался фреской Богородицы,
возносящейся к небесам в неистовстве красок.
- Эти мокрые знамена меня в могилу сведут, -
пожаловалась она самой себе и повернула к саду.
Наступление синих теней уже выманивало из-под
монастырских крыш унылых сов. И несколько летучих
мышей кружились над длинными абрикосовыми трубами
Дворца, который на закате выглядел как заколдованный замок
спящей принцессы.
- Вредители, - прогудела Поко и свернула на
неприметную аллею из изогнутых лавров. Над аллеей господствовал
плещущий фонтан с изваянием насморочного Купидона.
Мадам Поко все брела, оберегая себя от кротов и вероломных
корней; она видела впереди изменчивую белизну
персидского павлина; а вот намерения козодоя ей были подозрительны.
Поко обогнула уединенную скамейку под старым кипарисом
- не кора, а сгустки благовоний - и замерла.
Преклонив колена перед алтарем Пречистой Девы,
кардинал Пирелли был погружен в молитву.
«Salve. Salve Regina...» Птица пела над верхушками
деревьев.
VII
Коллеж благородных девиц на калле Санта Фе
пребывал в смятении. Наступил день Основания, -торжество,
отмечаемое ежегодно не без фанфаронады и eclat1. Заложенный
1 Шумиха (фр)
44

в годы междоусобных войн Средневековья, Коллеж, судя
по ранним записям, пережил нападение в первый свой день.
Едва только пожитки последней наставницы отослали в
комнаты наверху, как группа военных объявилась у ворот
пансиона и «с мужской категоричностью» потребовала
размещения на постой. «Я в одиночку, - говорила Аббатиса,
простодушно описывая пикантное приключение в
неопубликованном дневнике, - я в одиночку исполнила все, на что
была способна, чтобы уберечь наставниц от вторжения; за
это они (наставницы) еще и упрекнули меня в
"ненасытности"». И предвосхищая современный социализм с его
презрением к титулам, Аббатиса добавила, что предпочла
«штабс-офицеров фельдмаршалу»: что же до прапорщиков,
то, по ее оценкам, «один стоил многих».
Изящно полируя нежные ноготки, директриса
Коллежа, степенная бледная дама с павлиньим носом,
вспоминала пестрое прошлое. Она надеялась, что, обращаясь с речью
к девочкам перед раздачей призов, Его
Высокопреосвященство коснется давнего происшествия с нужным тактом.
- Только подумать, какие кошмарные шутки отпускал
престарелый маркиз де Иескас в прошлом году, -
прошептала она и одарила вымученной улыбкой
проходящую ученицу.
Директриса скрывалась в тяжеловесном кресле,
накрытом узорчатым бархатом, под несравненным
потолком из azulejos в Концертном зале. И кресло, и бархат
предназначались для округлого тыла королевской особы.
Директриса ожидала возвращения английской гувернантки,
мадам Олвез Алемтехо, от печатников на Площади Иисуса.
45

Маленькие, набранные серебром программки, похожие на
свадебные приглашения, по обыкновению запаздывали.
- В следующем году отпечатаем их на машинке, -
решила она. Ее слух оскорбил страстный тон юной девицы,
которая неподалеку репетировала арию из новой оперы
«Леда».
Ах, не смотрите так на лебеде-е-ей!
- Живее, дитя мое. Четче. Без педалирования, -
приказала директриса, поднимая руки к бриллиантам,
качающимся у тяжелых, свинцово-белых щек.
Прямая наследница семейства Арройоло,
свойственница благородного дома Сальватерра, директриса в миру
звалась вдовствующей маркизой Пеннисфлорес.
- Nosotros\ как вы знаете, не готовим кандидатов для
сцены! Помните о морали, - попросила она певицу,
задержавшись взглядом на ее платье из серого жоржета.
Слово «мораль» часто слетало с губ директрисы и
обретало в ее речи собственный интимный оттенок, некую
самостоятельную чувственность. Временами директриса
придавала этому слову органическую весомость, тайное
достоинство, уместное скорее для конфиденциальных
признаний, какие делают в беседе с врачом или священником
Строгость моей морали. Престиж моей морали.
Совершенство моей морали. У нее нет моральных достоинств.
Ничто не может навредить чистоте ее морали. Моральные
затруднения. Мой моральный этикет. Величие моей мора-
1 Мы (исп.).
46

ли, и так далее. Все это, покинув уста директрисы,
предоставило бы пытливому уму необычные психологические
данные.
- Остерегайтесь поверхностной морали! - добавила она
в адрес аккомпаниатора, молодой монахини с лицом, будто
высеченным из странного белого камня. После того, как
одним праздным днем ее растлил демон, эта монахиня
любила напустить на себя бывалый вид.
- А, мадам Олвез, - директриса поплыла навстречу
англичанке.
Британская подданная родом из феерического
Лиссабона, мадам Олвез Алемтёхо, казалось, смирилась с тем,
чтобы жить и умереть на службе в чужой стране.
- Задержка случилась из-за забастовки у печатников,
- объявила она. Площадь вся наводнена: там девушки с
табачной фабрики, да еще всякий сброд и шваль, от Алькаса-
бы до Пуерта-дель-Мар, тоже вышли в знак согласия, а...
- А пироги?
- Скоро прибудут из Шамонта.
У директрисы был обычай поверять все свои невзгоды
Nostra Senora de los Remedios, божественной заступнице
Коллежа: с ее милосердным образом директриса была на
короткой ноге.
Советуясь с заступницей о концертной программе,
директриса вспомнила, что так и не нашла способа помочь
сеньорите Виолетте де лас Кубас. Та выбросила
обручальное кольцо в место, столь же необходимое, сколь и неудо-
босказуемое, и отказалась выуживать обратно.
1 Англичанка (исп).
47

- Сапфиры, мои любимые камни, - подумала
директриса. - Не уговорить ли la Inglese восстановить предмет с
помощью щипцов для спаржи?
Несколько novios\ горя увидеть вновь своих novias, уже
стояли на площадке перед крылом Наследниц и
будоражили своей свежестью ценительниц мужской красоты.
- Это всегда видно по бровям, - заметила
тринадцатилетняя барышня, чья женственность только зарождалась.
- Que barbaridad.
- Прошлым летом в Сантандере я и Мария-Мануэла
купались с ним рядом. Однажды утром море дико
бушевало, и волны были просто ужасные, и тогда мы обе заметили
наверняка.
- Не могу объяснить отчего, но эту его розоватость я
обожаю.
- Манолито я предпочитаю Гонзалито, хотя никто меня
так не бередит, как тореадор Танкос.
С помощью фройляйн Паппенгейм и Мали, черной
горничной директрисы, девицы последними штрихами
довершали свои девственные наряды.
- Мужчины мне положительно гадки, - заявила
цветущая девушка изумительной красоты, напитывая свои
преждевременно сложившиеся контуры Parfum cruel из флакона.
- Ну-ну, синьорита, - пробубнила Мали. - У других-то
ума побольше вашего будет.
- Ну и к дьяволу их!
1 Novios - женихи, кавалеры, novias - невесты, барышни (исп)
2 Какое варварство (исп).
48

- Adios, Карло. Actios, Хуан. Мы спустимся к вам через
минуту. - Негритянка беспечно засмеялась.
- Мали, Мали, - с упреком сказала фройляйн.
- А что она говорит чудеса всякие?
В восторге от ласковых свирепостей Афродиты, Мали
всегда была готова объединить novio с novia. Для заокон-
ных вигилий (где все решает мастерство рук) мало кто мог
смастерить более остроумный веер из свежих
обезглавленных цветов, в котором туберозы оттенены пьянящим
жасмином. Жасмин - как возлюблен он на Востоке темными
детьми солнца! За голубым, прекрасным Кадизом, в
заморском, подпоясанном пальмами Марракеше, она овладела и
другими уменьями, помимо...
- С тех пор, как я увидела Питера Прекрасногубого на
экране, испанский тип для меня не существует, - заметила
сеньорита Соледад, дочь маркиза де Беллуги, цитрусового
монарха Полуострова.
- Как это низко. Она не аристократка.
- Я - аристократка!
- О нет, только не ты.
- Перестаньте пререкаться, - воскликнула фройляйн. -
И вам довольно, - резко добавила она в адрес миниатюрной
девицы, которая осталась без novio и выглядела чарующе
порочной, грубо пытаясь соблазнить кавалера подруги.
Маленькая Обдулия унаследовала живой темперамент своей
бабки, Кончи, маркизы де Макарнудо, и ее впечатлительная,
весьма влюбчивая натура давала гувернантке основания для
тревоги. Однажды в почтовом отделении девочка
приметила, как молодой человек лижет марку. Его розоватый язык
49

покорил девицу. Теперь она и ее соученица Милагрос
«собирали пестики» вместе. И - к вящему замешательству
окружающих - они часто восклицали, у мессы ли, на улице:
«Скорей, скорей, ты видела?» - «Нет», - «Santissima\ Я видела!»
- Малявка. Как будто Жерардо на нее посмотрит! -
фыркнула novia. - Но запомни, девочка, - она обернулась к
сжавшейся Обдулии, - что общественный остракизм, а в
некоторых случаях даже (она ударила и ущипнула Обду-
лию) смерть ожидает тех, кто крадет чужих любовников или
встревает в чужие дела! И фройляйн поправит меня, если я
преувеличиваю.
Фройляйн Паппенгейм была маленькой женщиной,
которая уже отплывала к далеким сорокалетним берегам,
не испытав сладостных страданий, какие причиняются
мужчинами: лишь изредка она жаловалась на желудочную боль
в области головы.
- Это точно, - нравоучительно перебила Мали. - Была
как-то одна женщина в Фесе...
Но капеллан Коллежа, отец Дамиен Формент,
известный как «Мокронос», уже призывал с площадки наследниц
присоединиться к родственникам в гостиной зале. С той
кровавой поры в христианстве, что совпала с основанием
учебного заведения на калле Санта-Фе, каких только
перемен в юбках и брюках не видел свет! Неизменными
остаются единственно притязания женщин и желания мужчин.
- Милый ребенок... Она принимает его... но
несколько а contre-cceur1, - сообщала директриса маркизе де лас
1 Через силу, против воли (фр.)
50

Кубас, обнищавшей светской красавице, которая иногда
отказывала себе в хлебе ради помад и румян.
- Если б сбыть Виолетту с рук... Ах, будь Сесилио
истинным casada1.
- Я иногда вижусь с мальчиками в своем саду. Окна
наследниц открываются цветам и деревьям... Этому юноше
пойдут спортивные блузы. Форменная одежда привлекает
девушек, - шептала директриса. Она обернулась и с
вежливой улыбкой пожелала здравия герцогине Дан-Эден.
Герцогиня была в платье из черной шерсти, с
эмблемой Пола Орны; наряд украшали гроздья
розово-коричневых орхидей, формой похожие на бараньи почки, и
огромная шляпа с пером.
- Я пришла за своей крестной, Глорией, - пропела она
и кротко осмотрелась.
Непостижимо, отчего эта крепкая богатая женщина не
произвела на свет Божий ни одного наследника, тогда как
злосчастная маркиза, обездоленная, слабая телом,
призрачная, не знала, что с ними делать!
Директриса вздохнула.
Она была бы готова принять щенка от бездетной
герцогини. Сучку, разумеется... Но только добермана, или
пуделя! Собачка жила бы с девочками. Свое помещение в
крыле Наследниц. Коль скоро нет нужды в уроках танца, или
рисования, или belli arti2, то можно условиться о
некотором снижении платы...
1 Casada (исп) - здесь-, дворянин.
2 Изящные искусства (итал.)
51

- Мы бы обучили животное манерам... Выразительные
движения хвостом, дисциплина и мораль, а также почтение
к домашним подстилкам и коврам. - Директриса решила
вскоре продумать детали этого предложения.
- Ваша крестная - одна из самых многообещающих
художниц, - воскликнула она, указывая веером на
несколько акварелей, вывешенных на стенах.
- У ее матери мания к рисованию, - заявила герцогиня,
критически занося лорнет перед портретом лесбиянки с
умирающими, сказочными глазами.
- Вот как?
- Истинная страсть, - ответила герцогиня и быстро,
оценивающе взглянула на портрет ню, изображающий
напудренный тыл Святой.
- Я и не догадывалась, - проурчала директриса,
отвлекая внимание гостьи на серебряный уличный пейзаж.
- Это Рамбла1, позади храма Столпа Богородицы!
Рисовать Ее было редким удовольствием, особенно из-за
pirapos^ прохожих, - объяснила подошедшая художница.
- Милый ребенок, я предвижу, что очень скоро она
будет окружена поклонением, - пробормотала директриса
и направила укоряющий взор в сторону юной ученицы,
которая забрасывала вопросами мальчишку-священника. -
Есть ли на Луне светские львицы? Как их зовут? У них там
есть автомобили? А Опера есть? А быки?
1 Одна из знаменитых прогулочных улиц Барселоны
2 Pirapos - искаж piropos (исп), ухаживания.
52

Расспросы девицы остановил всезнающий взгляд дамы
в платье со светлыми гвадальмединскими кружевами и в
шляпе, увенчанной черными петушиными перьями.
Лишенная иллюзий, маркиза де Макарнудо долго и без
уныния служила Храму любви (все мужчины - никчемные
животные, как одинаковы они в своем себялюбии,
изменчивости и лжи) и ее таинственный вид (женщины -
беспринципные распутницы, как одинаковы они в своей
мелочности, суетности и ...!) интриговал слишком сильно, чтобы
маркизу можно было не заметить.
- Та малышка в розовых бутонах, не Мари Доротея? -
спросила маркиза внучку, дразнящую своего брата за
ранние усы.
- Чтоб усы твои росли, их должна массировать какая-
нибудь novla, - пропела внучка, и маркиза невольно сделала
нервное движение. Измотанная сопротивлением запретному
влечению, испанская дама все чаще подвергалась внезапным
приступам. Временами она сбегала в своем авто к мужским
купальням в Понте Дельгадо, а однажды утром после бала,
не сняв даже тиары с кабошонами1, стояла у дороги в Кадиз и
разглядывала выпуклые стати у нагих погонщиков мулов:
черны, как молодые индусы, описала она их позднее.
- Моя сладкая бабочка! Что же теперь? - вскрикнула
она, завидев Обдулию, чье едва уловимое сходство с братом
волновало необычайно.
Она перевела туманный взгляд на Марвилью де лас
Эспинафре. Та, обнимая удочеренную девочку, провозг-
1 Кабошон - способ огранки камней; камень, ограненный таким способом
53

лашала непатриотичные взгляды на контроль
рождаемости. - Определенно нет, решительно - нет! Я просто готова
кричать! - разглагольствовала она, когда грянувшая из
концертной залы увертюра начала рассеивать толпу.
- Это настоящее национальное бедствие, - заявила
маркиза своему внуку, - сколько женщин в наши дни
уклоняется от своего долга!
- Де лас Кубас во всяком случае не уклоняется, -
возразил он.
- Бедняжка. Говорят, она задает работы своим мулам,
- пробормотала маркиза и обменялась поклоном с
проходящей мимо Директрисой.
Что-то заметно поколебало равновесие ее морали.
- Какое разочарование, Матерь Божия! - воскликнула
директриса. - Кажется, Монсеньор меня оставил.
- Право, как неловко!
- Я боюсь, его капитулу придется еще хуже.
- Он не болен?
- Кардинал Пирелли бежал из столицы!
VIII
Среди садов страданий и восторгов стоит одинокий и,
sic transit, медленно ветшающий монастырь Дезиерто. Со
дней Луиджи, мистика из Гранады, это место - прекрасное,
как рай, гнетущее, как Эдемский сад - было отменно
оборудовано для размышления и уединения. Здесь, в покойном
кипарисовом дворе, под снежными вершинами Санта
Мария ла Бланка, Тереза из Авилы - разбитая и немощная, но
54

и величественная в смехе, изысканная в красоте - сочинила
часть своего Пути к Совершенству, и здесь же, в мирном
царстве, что свысока обозревает отдаленный город Клемен-
цу и изобильные поля Андалусии, кардинал Пирелли в
полуденный час позднего лета лениво обдумывал свою
Защиту. - Apologia1! Нет, просто защита, - размышлял он. -
Просто, - он стряхнул пепельный нарост с сигары, -
защита! Я защищаю себя, и только!..
С его губ сорвался вздох.
Когда ты отделен безмятежными виноградниками и
апельсиновыми рощами от людской злобы и
мстительности, сложно испытывать к людям что-либо, кроме прощения
и любви.
- Придите, милые, лобызайте меня, - бормотал он,
согласно закрывая глаза.
Наступил полуденный час забытья, когда Геспер
жалует свой излюбленный Полуостров даром сна.
- Как славно он дремлет, бедный старик, - мадам Поко
взглянула на хозяина. /
Одинокая и неприютная в строгом разоренном доме,
она приглядывала за Кардиналом ради компании, как и ради
выгоды.
Его лицо, как всегда пригожее и элегантное,
обнаруживало в покое тысячи странных линий, волнующих
черточек, которые перемешивались с менее таинственными
знаками тревоги и заботы.
- У него загнанный вид, - отметила она и бросила
быстрый взгляд на книги рядом с Кардиналом: Суд над доном
1 Апология, оправдание (лат.).
55

Фернандо де ла Серде, епископом Барселоны, лишенным
сана за нечестивое сообщение с молодыми людьми; трактат
о Ценности улыбок; старый томик «Песен» Са де Миранда1;
Жития пяти черных святых, откуда выпала закладка -
фигурка танцовщицы в манто.
- Все здесь, кроме его дневника, - отметила мадам Поко.
Сквозь старую, увитую цветами ограду она заметила силуэт
в сутане.
Сожалея о том, что ее муаровое платье с фижмами
экономно отложено на время ссылки, мадам Поко сбежала,
чтобы нарядиться, и оставила посетителя самого
докладывать о своем визите.
Падре из храма Богородицы в долине, бедный падре из
Богородицы, как же примас узнает о твоем приходе? О,
каждая пичуга, каждая роза нашепчет ему: падре из храма
Богородицы несет голубую форель из ясных вод озера Оренсе
на ужин Его Высокопреосвященству.
Уважая покой примаса, отец Фелиситас, ибо так его
звали, осторожно присел в ожидании пробуждения.
В том, что Кардинал сейчас при нем и так близко,
падре чувствовал редкое наслаждение. В городе Кардинала
окружали слишком плотно. Не то, чтоб отец Фелиситас часто
навещал город, нет; он недолюбливал уличную сутолоку, и
даже слава благословенных базилик не заменяла ему тихий
приют родных холмов.
А благословенные базилики хорошо видны и отсюда.
Вот флюгер Святой Ксарифы и две августейшие башни
1 Франческо де Са де Миранда (Sa de Miranda, 1481-1558), португальский
писатель.
56

кафедрального собора, и изразцовый купол Святого Эвсе-
био, который был раньше мечетью язычников; а что до
Пресвятых Марий - Мария кармелиток, Мария братства св.
Розария, Мария Одинокая, Мария Скорбящая, Мария Снежная
- мало городов в целом свете насчитают поболее храмов.
- Верно, верно, - воскликнул он отсутствующе и
поднял глаза к облачку, неспешно насевшему на высокий шпиль
Пико дель Медиодия. - Верно, - добавил он, с трудом
различая внизу звонницу своего храма Богородицы в долине.
Но не успел падре разыскать ее, полузакрытую
деревьями, как его одернул звук тягучего любовного воя,
извлеченного прямо из утробы певца, - парня, оставленного у
ворот сторожить посох пастыря.
На мосту в Алькантару...
Голос, напитанный мукой малагеньи, ностальгически
разрушал покой затяжными каденциями и скорбными,
напрасными интервалами.
Господня воля, этого хватило, чтобы разбудить
примаса. Не все одобряли малагенью, погребальную мелодию,
зародившуюся и ставшую известной в стране давным-давно,
- говорят, еще под мавританским гнетом.
Отец Фелиситас едва не впадал в грех зависти, когда
думал о безупречном хоре и благородном, триумфальном
органе в кафедральном соборе внизу.
. Без прочих инструментов в своем распоряжении,
Богородица в долине целиком полагалась на скромную
гитару. Не то, что благословенная гитара с ее способностью к
чувству была недостойна усладить ухо Господне, да только
57

Пепе, парень, отряженный управлять инструментом, все
больше сбивался на хоты, танго и кубинские хабаньеры,
разученные в придорожных корчмах и на ярмарках.
Однажды, отец Фелиситас не сомневался, у храма будет орган; орган
с трубами. Он так часто молился об этом, так часто; как-то
раз, в последнем свете сумерек, ему показалось, что он
видит Ее в церкви. Она стояла там, где Ей отведено место. И
исходила от Нее слепящая белизна.
- Слепящая белизна, - повторил он, мелко подрагивая
от воспоминания о сиятельном видении.
Наперерез сонного двора розово-красная бабочка
гналась за голубой.
- Я думаю, что мир - это любовь, но никто этого не
понимает, - размышлял он, вдумчиво созерцая сверкающие
несжатые поля, пропитанные теплым сладостным солнцем.
- Я бесконечно сожалею! - заговорил Кардинал.
Посетитель был редкостью в эти дни, и теперь, когда его
власть пришла в упадок или, во всяком случае, пошатнулась,
удивительно, сколь сильное участие Кардинал принимал в
заботах своей епархии. Уровень рождаемости, уровень
смертности и прирост, который заботил в связи с Кортесом...
Проплыв через двор в муаровом наряде, мадам Поко
приблизилась с хересом и манзанией, прямо из укромного
ледника-ниеверии.
- Я только что опустила туда бутылку шампанского,
на случай, если Его Высокопреосвященство пожелает
шампанского, - объявила она и непреклонно удалилась.
- Вот душа, всегда преданная мне, и верная моим
интересам, - воскликнул тронутый примас.
58

- Господи благослови!
- Восхитительное создание, - добавил Кардинал,
присматриваясь к серой дороге за воротами, где двое
мальчиков тесно тряслись на ослиной спине.
- Андалусийцы, хотя и другого прихода.
- Я очень хотел бы вновь навестить свою епархию; я
долго откладывал поездку, - заметил Кардинал и наполнил
бокал падре.
- В Содре вы найдете много перемен.
- А что, в Посада де ла Мелодия прислуживает все та
же маленькая горничная?
- Карменсита?
- Лакомая штучка.
- Она отправилась на тот свет в месяце Марии.
- В Америку? Все они туда уезжают.
- Во смерти она была прелестна.
-Ах.
Умерла и донья Беатрис; в марте или мае. Это она
пекла хлеб по старому греческому способу, и хотя ее
наследники обыскали все, никто не нашел рецепта.
Кардинал выразил удовлетворение.
- Bestemmia\ - выдохнул он, - я думаю, что и не
отыщут. На праздник Обрезания она неизменно подносила к
храмовому алтарю хлеб особой формы, к смущению паствы.
- И алькальд Айамонте, дон Дениз, скончался
накануне холостяцкой пирушки, которую исстари задавал по
случаю сбривания зимней бороды.
1 Богохульство (исп)
59

-Ах, эта смерть...
- Да, и коль скоро яства, заказанные покойным,
остались невостребованы, их разделили среди христарадников.
Вновь оказавшись в одиночестве, кардинал Пирелли
неохотно вернулся к Защите.
Едва ли не половина его епархии переправилась «на тот
свет», а остальные отдыхали в Биаррице или Сантандере...
- Славные времена! - шептал он, удрученный
кипарисовыми рядами. Среди их голубых острых теней лишь
несколько кроваво-рубиновых олеандров взывали к теплоте
краткой жизни и земным желаниям.
- Славные времена, - повторил он, поднялся и вошел в
покои.
Запущенное великолепие огромных закрытых аркад
почти прославляло увядание культа. Так и закат Аполлона,
Дианы, Изиды - совокупно с постепенным падением их
святилищ - предвещался рассеянием жрецов. Казалось, будто
матушка Церковь, подобно Венере или Диане, в свой черед
уступала дорогу грядущим верам: «и мы вновь начнем с
нетерпимости, с мучеников и обращенных», - мыслил
Кардинал. Он остановился перед старинной фреской с
изображением одиннадцати тысяч дев... вернее, дев было столько,
на скольких художнику хватило стены.
О картину одиноко стучал мячом неуважительный
Цыпленок.
- Маленький вандал, - упрекнул его Кардинал, лаская
солнечные локоны юного псаломщика.
- Монсеньор?..
- Ладно, беги, дитя; скажи за меня благоуханную молитву.
60

Кардинал отвел ставень, накрепко закрытый от
солнца, и безбрежный обзор с балкона его клетки напомнил о
королевском Эскориале. Белые разбросанные террасы вилл
в глубоких сенях дерев, высокие пальмы, сосны, такие
тенистые, и - почти неразличимый - белый прочерк моря,
незаметного компаньона ссыльного примаса. Одетый по
случаю «летней ссылки» в легкий тускло-алый креп, кардинал
Пирелли ощущал себя гораздо менее угнетенным.
- Мадрид - на Манзанарес, - выпевал он, когда увидел
дилижанс из Содре. Часто с дилижансом приезжал
почтальон Фраскито - крупный смуглый парень, который всегда
был не прочь провести денек в лесах с ружьем и гитарой.
- Почтовый мешок никогда не доставляют вовремя, -
посетовал Кардинал и прикрепил несколько темно-красных,
почти черных роз, к поясу. Одной из прихотей кардинала
Пирелли в ссылке было носить митру и шествовать с
посохом в руке, как на воинствующей заре Церкви.
- Когда короли были кардиналами, - тихо
пробормотал он, покидая комнату.
В конце дня он любил побродить у мавританского сада
с прудами и, как иной адепт, искал распознать в спокойных
глубоких заводях отраженную музыку небес.
Неужели все тщетно? Эти острые звезды и призрачные
наклонные башни, эта митра, драгоценное кольцо, эти
дрожащие руки, эти сладостные отраженные цвета, белизна
нарцисса и золото розы? Неужели все тщетно?
Он кружил по извилистым дорожкам как мятежная
бескрылая птица, пока перезвон колокольчиков не призвал
его в трапезную.
61

Стол для вечери был заботливо накрыт в темной,
сумрачной зале, лишенной всякой роскоши, кроме дюжины
старых Сурбаранов1, парусящих в рамах.
И у мессы и за столом прислуживал шаловливый
Цыпленок. С щелчком развернув салфетку (он позаимствовал
жест у mozoe в маленькой ресторации «Как в старой
Андалусии», куда захаживали молодые тореадоры и aficionados
корриды), Цыпленок проводил примаса к креслу.
Пообещав шеф-повару Хосе индульгенцию, отпустив
ему грех двоеженства и увеличив жалованье, кардинал Пи-
релли - разборчивый в гастрономических материях - сумел
бросить вызов духовным основам монастыря на горе.
Среди всех поклепов, предъявленных примасу
клеветниками, вероятно, самым необоснованным было обвинение,
что за едой Кардинал сотворяет крестное знамение левой
ногой: на деле он искал подставку для ног.
Кратко освятив трапезу гармоничной латынью, Его
Высокопреосвященство сел за стол с непонятным вздохом.
Побеги винограда томно льнули к подсвечникам,
вздымаясь из клумбы с мушмулой, тюльпанами и дикими
орхидеями, известными под именем «дьявольские шары».
Цыпленок, если судить по его цветочным капризам,
обладал разумом, не лишенным амбиции и не чуждым
излишества.
- Я подумал, что вы устали от жасмина, а
апельсиновый цвет уже подходит, - прощебетал мальчик и поднес
1 Франсиско Сурбаран (Zurbaran, 1598-1664), испанский живописец
2 Здесь: официанты (исп.).
62

чашу холодного, прозрачного консоме из сердец,
гребешков и кусочков вермишели в виде букв.
- Я устал, дитя мое, это правда. Но не от жасмина, -
парировал примас. Он наблюдал за тем, в какое
затруднение попало мясное подобие короны маркиза, как утонуло
оно в веселом окружении маленьких «О».
- Надеюсь, вы довольны, мой господин.
- Да, в высшей степени. Передай это Хосе.
- Мне принести форель, мой господин?
- Ступай, дитя, - предложил ему Кардинал, открывая
том на пюпитре в форме сатира, что расчувствовался над
персями лесной нимфы.
В изгнании он завел причуду читать за ужином какое-
нибудь из душеспасительных писаний: ведь их так часто
поощряют или позволяют правоверные. Одной из этих
драгоценных сказок он даже завоевал прозелитку. Бедная
женщина. Что с нею сталось? Ее пыл, все ли он прежний?
Когда-то она была очень страстной. Жгучей! «Наставления»
выматывали их обоих. Святая Ксарифа, под конец дней...
осенняя история! Хризантемы; большие коричневые
завитки. Миссис. Мандарин Дав. Американка. Девяносто
миллионов фунтов стерлингов. Надменность на людях и смирение
в вере, как я их примирил? Эти дамы из Чикаго. Боже!!! Моя
маленькая падчерица... Ее отец, по счастью... Да, ваше
Высокопреосвященство, он скончался. О, как я рад. Наверное,
это безнравственно? А потом ее фотография a la Мария
Магдалина: волосы не убраны, декольте с дюжиной длинных
жемчужных низок. «Вечно покаянно Ваша, Стелла
Мандарин Дав».
63

- Лучше мне было сойтись с блондинкой. Она еще
служила послом при дворе святого Иакова1, - думал он,
забавляясь с изящным старинным бокалом. Досадная щербинка
на колокольчиковой чаше вызвала неудовольствие и
цитату из Кассиодора о «грубых» манерах мальчиков.
Цыпленок вращался в строгом кресле, которое
больше напоминало гроб о шести ножках, и, казалось, был
поглощен неким вопросом.
- Я слышал, на небесах говорят на древнееврейском.
На испанском только изредка, - воскликнул он ангельским
голосом.
- Что такое? Кто сказал тебе, мальчик мой? -
удивился примас, блуждая меланхоличным взглядом по комнате,
эфемерно освещенной белейшей из лун. Кардинал заметил,
что свет падает на длинное бесполое лицо с большими ли-
ловатыми мощными губами в увядающей раме из плоти; на
голубощекого, апашеподобного Христа.
- Кто? Господин, которому я служил проводником.
Кардинал понимающе усмехнулся.
- Я предполагаю, дитя мое, тебе мало что нашлось
показать.
- Отчего же, мой господин, разве нет здесь склепа? Или
могилы прекрасной принцессы Эболи, возлюбленной
Филиппа Второго?
- Драгоценный мальчик. Сущее лакомство. -
Кардинал поднял бокал.
1 Во дворце Св. Иакова располагались резиденция монарха Великобритании и
британский королевский двор
64

- А колокола, мой господин? Вчера ночью мне
показалось, что старая Ванда бьет на ветру.
- Старая Ванда?
- Она звонит по покойникам, мой господин.
- Чушь, дитя мое, твои маленькие уши не умеют
слышать так далеко, - ответил Кардинал. Он раздумывал,
можно ли доверить хенную ванну пареньку такой сметки и
проницательности: снять полотенца, пока волосы не стали
слишком рыжими, легко. Сложно наложить хну повсюду
равномерно, по справедливости, не подыгрывая правой
стороне против левой; золотая середина для каждого седого
волоса. Безучастность и пропорция! - Иначе все погибло, -
резонерствовал Кардинал.
- Изволите куропатку сейчас?
- Куропатку, куропатку? Принеси dulces\ мальчик мой,
- промолвил Его Высокопреосвященство. Он рассеянно
наблюдал через окно мерцание огней в далекой Клеменце.
Милые манящие огни, зовущие; огни театров, синема,
кабаре, баров и дансингов; огни железнодорожных вокзалов и
залитых светом отелей, о1ё вам, огни моей чаровницы.
- И наконец, дорогие мои, если и совершил я
названные деяния, - выдохнул Кардинал, намечая десертной
вилкой карикатуру Его Святейшества на скатерти. (- Что
я, разумеется, отрицаю...), - думал он, оставляя
вниманием тающее апельсиновое мороженое a la маркиза де Ма-
карнудо.
- Вы выиграли в последней Лотерее, мой господин?
1 Сласти (исп)
65

- Займись своими делами, мальчик, и убери это
бесстыдство, - отрезал примас.
Именно после трапезы, за отборным вином, он чаще
всего разрабатывал план своей Защиты. Чтобы избежать
гневных рогов папского быка1 (умри, тупой зверь), он
предполагал опереться на «привилегию Павла», неоспоримое и
подкрепленное папой Сикстом Пятым в 1590 году от
Рождества Христова убежище для потертого наследия
Возрождения. - С изяществом и сноровкой, - промолвил он, -
матадора.
- Имею честь пожелать вам доброй и приятной ночи,
мой господин.
- Спасибо, мой мальчик.
- И если я вам понадоблюсь... - юный псаломщик
обладал даром произносить непроизносимое.
- Если??. Скажи за меня благоуханную молитву, дитя,
- велел Кардинал.
Утвердив локоть среди мушмулы и тюльпанов - по-
рассветному розовые, они чутко просыпались в сиянии
свечей - дон Альваро задумчиво наполнил свой бокал.
- Над всеми промысел Божий, - сказал он себе,
мечтательно изучая полный плодами рог изобилия. Милостивая
Осень только наступила, и сладкая золотая слива «дон Хаи-
ме Кастильский» достигла совершенства. Этот год был
необыкновенно урожайным для южных садов. Никогда еще не
видали здесь столь радостно румяных персиков, столь
бархатно гладких вишен, столь непомерных виноградин.
1 В оригинале игра слов, bull (англ.) - бык, а также папская булла.
66

Прелестно угнездившийся среди длинных дольчатых
листьев фанат (плод удовольствия) привлек руку Кардинала.
Гранатовые зерна, круглые и крепкие как кастаньеты,
напомнили об Ортиз.
- Ах, Йезус-Мария. В тот вечер она повела грудью в мою
сторону! - вздохнул он, пытаясь разглядеть далекие огни
театра на Тринидадах. Переиначивая мир Господень своими
проказливыми ручками и голосом, Ортиз была поистине
чарующей в Поясе Венеры. Ее вальсовый припев «Зеленый
колдовской абсент» (с полным набором хористок в трико) стал в
театральном (если не светском) отношении гвоздем сезона.
- Нас разделяют олеандры, - размышлял он. Его
растревожила любовная жалоба сладкогласой летней птички.
- Поразительно, как я одинок, милые мои! -
воскликнул он, обращаясь к старым Сурбаранам, что строго
хлопали в своих рамах.
Архиепископ Архидоны, несмотря на помпезный вид,
смотрел на Кардинала не без симпатии, да и маленькая дама
с нимбом бросала на пастыря нежные взгляды сквозь
спицы мистического колеса.
- Поразительно! Вы будете удивлены, - промолвил он
и лениво наполнил чашу.
Иногда, после пятого или шестого бокала, сама великая
Тереза впархивала в комнату из сада. Уже давно ее лучезарный
дух «посещал» Дезиерто, как предполагали, в поисках
утерянной рукописи «Пути к Совершенству». Но только после
седьмого или восьмого бокала примас заметил, что он не одинок.
Она стояла у окна в дрожащем лунном свете и держала
пучок беловатых гелиотропов.
67

- Мати?
Сам Иоанн Креститель не произнес бы Имя с более
страстным восторгом.
Разбитая и немощная, но и величественная в смехе,
изысканная в нежности, Она подступила к нему.
- Что, сыне?..
- Научи, научи меня, Мати, Пути к Совершенству.
К
Сидя за обычной конторкой, секретарь капитула дон
Москоско принимал прихожан: сверял даты, поправлял
список с храмовыми расценками. Утраченная было мода
лихорадочно возвращалась к церкви после пастырского
кризиса, и трудовое напряжение стало чудовищным. Дело редко
спорилось лучше, чем в эти дни, и приделы
резервировались для треб так же охотно, как ложи перед оперной
премьерой или приморские виллы в сезон.
- Если мальчики расстараются, мы можем поработать
и в приделе Иосифа, - раздумывал он и изучал свой Тариф и
план, плотно сомкнув губы, - хотя смешивать разные
службы я не рискну.
В отличие от comperes\ этот смуглый низкорослый
человек никогда не допускал двойной аренды: он был
искусный организатор и не забывал, что благополучие и престиж
капитула нераздельны с его собственной выгодой. Прежде
чем выделить придел на особую мессу, он взял за правило
1 Собратья (фр)
68

изучать и классифицировать «чистоту намерений» у
молящихся (и набавлял пять процентов, если интенции были
невразумительны или не вполне благочинны).
- Не вижу никакого затруднения, - бормотал он,
оценивая пару гранд-дам голубейшей испанской крови, что
заказывали службы во здравие тореадора-фаворита в
приближающейся корриде.
- На круг пятьсот свечей, не меньше, -
пренебрежительно сплюнул секретарь.
Стоял двадцать первый день сентября (праздник
святого Фермина), и ризница, набитая накидками и плащами,
напоминала огромный подвижный настил из садовых
цветов. Только лишь мать Мария из Святого Лика и мать
Гарсия из Общества Христова стояли неколебимо: они слегка
повздорили. В честь святого Фермина Врата прощения,
закрытые по полгода, были распахнуты; из базилики
доносился аромат курящегося фимиама и брачные напевы.
- Многие ли из гостей на свадьбе знают, что в соседнем
приделе гроб? - любопытствовал секретарь,
приподнимаясь в галантном приветствии к следующей просительнице.
На ней не было шляпы, но лицо и волосы покрывала
свободная злато-пурпурная вуаль.
- Я боюсь за него!
- Полно, полно. Что вы?
- Боюсь за него, - ночи сладкой любви, мужчина и
звезды, цвет олеандра наполнили мольбой ее голос.
По огромным ободьям серег, больших как амулеты,
секретарь узнал в посетительнице Адониру, любовницу
тореадора Танкоса.
69

- Приходите ко мне после пятничной Miserere, -
возразил секретарь. - Я назначу вам время.
- Нет. Сейчас.
-Однако...
- Я хочу мессу.
- С каким намерением?
- Во здравие.
-Чье?
- Моего возлюбленного.
- Но, сеньорита, это уже заказано! Все уже заказано,
моя госпожа, - увещевание так и напрашивалось. Но дон
Москоско олицетворял верх рыцарства с las mujares, да и
был деловым человеком, поэтому лишь промолвил:
- Сколько изволите свечей?
- Две. Только для него и для меня.
- Скажите, в каком виде вы их предпочитаете? -
воскликнул он, странно косясь на полотно с образом Магдалины.
- В каком виде... - запнулась она, и веер затрепетал в
ее ярких, утомленных любовью руках.
- Вы ведь хотите свечи длинные и, осмелюсь
предположить, массивные?
- Лучшие, - выдохнула она, словно сомлев от зыбкого
сладостного видения.
- Предоставьте это мне, - ответил дон Москоско.
Выразительно понизив голос, он добавил: - Будет вам,
сеньорита: отчего бы нам с вами не назначить число?
- С вами? Число?
- Ах-ах, маленькие Хуаны и Хуаниты; чарующие
херувимчики, - лукаво рассмеялся секретарь.
70

Но Адонира оставила его без ответа и рассеяно удалилась.
- Два огрызка! Два. Сколько у быка рогов.
Удивительно, до чего иные барышни сквалыжны, - размышлял он
слегка уязвленно.
Брачная церемония закончилась. С верхушки гираль-
ды трепещущие колокола удар за ударом возвещали
народившееся супружество.
- Все прошло так быстро; я надеюсь, их брак теперь в
силе? - заглянула спросить мадам да Хорра, мать невесты.
Ее лицо украшали родинки, розовая и клубничная: не зря
мужчины (эти восхитительные чудовища) считали ее
крайне привлекательной.
- Разве мы торопились; разве мы сократили церемонию!
-Ах.
- Разве наш храм - Сан Эвсебио или Пилар!
- Простите меня, я только зашла... Я... я... я...
кажется, я плакала. Первые весенние цветы так прекрасны.
- Это слезы материнской любви, а, может быть, она
плачет от раскаяния в собственных прегрешениях, -
поразмыслил секретарь. - Я сбавлю ей пять процентов.
Погруженный в медлительные думы, дон Москоско
наблюдал за сборищем у занавешенной camarirf Святой
Девы, где чистили и меняли наряды Пресвятого изваяния.
На праздник Фермина Она обыкновенно надевала
шляпу с перьями и надушенные кордовские перчатки, и несла в
руках веер с золотыми кружевами из Гвадальмедины.
Завсегдатаи ризницы всегда дивились, насколько меняют Ее
1 Ниша для статуй святых, комнатка (исп).
71

наряды. Иногда она представала миниатюрной, утонченной
француженкой; в другой раз напоминала роскошных
женщин Аргентины и Нового света, и тогда aficionados
принимались оплакивать волшебный остров Кубу в далеком
Карибском море.
Дон Москоско заметил, как герцогиня Дан-Эден
властно рассекает толпу.
Несмотря на газетный оптимизм, похоже было, что
верхушка впрямь пошатнулась: вот и герцогиня до срока
возвратилась из своей деревенской quintal
- Я к вам с просьбой, - начала она, благодарно осев в
кресло.
- И она будет с восторгом удовлетворена.
- Я полагаю, вы не помните мою старую спаниелиху,
Шлепку?
- Ах, пожалуйста, без собак!
- Она умирает, моя бедняжка; и если бы Церковь
согласилась уделить ей малость от своих щедрот...
- Невозможно.
- Она будет первым хвостом на моем кладбище!
- Совершенно исключено.
- Бедное животное, - вскричала неустрашимая
герцогиня, - некогда она делила со мной самые сокровенные
тайны. Она - примета всех ранних воспоминаний. В какие
прогулки мы с ней пускались по Сантандеру, давным-давно! Дон
Москоско, представьте, я помню Сантандер, когда в нем еще
и отеля не было! Маленькая рыбацкая деревня, такая тихая,
1 Дача, вилла (исп)
72

такая тихая; ах, тогда Сантандер был гораздо прекраснее,
удаленнее и изысканней...
- Без сомнения.
- Вы знаете, моя старая, слепая и преданная подружка
- это подарок Короля. Сегодня утром я сказала ей:
«Шлепка! Шлепка!». Я сказала: «Где Карлос? Кар-лос?» И клянусь
вам, она оживилась.
Дон Москоско слегка распрямился:
- Значит, это королевский дар?
- Он также подарил мне Флирта!
- Может быть, короткую службу...
- О моя бедняжка: вы ведь проведете тихую, темную
мессу?
- Не будем называть мессу Темной.
-О?
- Всему должны быть границы! - заявил дон Москоско.
Его взгляд упал на ризничего, который управлялся с
компанией потрепанных дорогами туристов: тем не терпелось
взглянуть на раку, хранящую перо из крыла архангела Гавриила.
- Я знаю ваш изобретательный вкус! Я полагаюсь на
вас, - герцогиня поднялась.
И все же за храмовой рутиной атмосфера нагнеталась.
Противоборство пирелльянцев и анти-пирелльянцев
образовало два непримиримых лагеря, и каждая партия все
множила сторонников. Немало храмовых служителей остались
верны Его Высокопреосвященству, а матушка Луч,
поденщица, которую вызывали во Дворец на разовые работы,
научила своего младенца кричать: «Да здравствует Испания и
кардинал Пирелли!»
73

По наветам крайних анти-пирелльянцев, одного этого
было достаточно, чтобы испортить ей молоко.
- Мне сказали, что Папа наконец встретился с ним, -
заметила прачка базилики, донья Консоласьон, в разговоре
с сестрой Юнией из Скорбного пути.
- Право, право. Лучше об этом не думать.
- Кто-то помнит ту девчонку из Бильбао, которая
однажды приезжала к Кардиналу? Будто бы его племянница?
- Та самая, охочая до усов? Конечно.
- Феба Поко все отрицает.
- Что ж, немного донжуанства не вредит, - ответила
прачка и вздохнула.
- Поко утверждает...
- Она всегда несет правдоподобную чушь!
- Как вам угодно, но он, бесспорно, становится все чу-
даковатее. В воскресенье вечером он развлекал своего
адвоката и после merienda1 распорядился подать кофе в двух
ночных горшках.
- Какой срам! Ведь его годы уже на закате! -
прокомментировала матушка Мария из Святого Лика. С ней вместе
вошел Томаз, церковный сторож.
- Я не удивлюсь, - заявил он, сонно потряхивая
тяжелым пучком ключей, - если нить его жизни вот-вот
оборвется.
- Hombre... - встревожилась прачка.
- Я частенько взбираюсь на башню перед Angelus, и
слышу, как колокол Ирод разговаривает со старой Вандой в
1 Легкий завтрак, полдник (исп.)
74

вышине. И-ииииии! И-ииииии! Страшные вещи они говорят.
Страшные вещи они говорят.
- Чепуха, - вскрикнула донья Консоласьон и одарила
улыбкой монсеньора Куксу. Каким хрупким казался этот
ветхий старик рядом с отцом Фадрике; однако,
великолепной нарядности его облачения позавидовала бы любая
женщина.
- За ним прислали из Рима; ах, sangremio, хотела бы я,
чтобы кто-то послал за мной, - романтично вздохнула
девушка с розой, живописно заколотой в волосах.
- Довольно с тебя Испании, милочка, и помни, что
никакая страна не сравнится с нашей! - возразила донья Гене-
роза, тетушка одного из кафедральных танцоров (она
получала небольшую пенсию как вдова старшины клакеров из
оперного театра).
- Я никогда не путешествовала, - мягко призналась
донья Консоласьон, - но смею предположить, что вы не
можете судить о Египте по декорациям «Аиды».
- Ах, не могу! - фыркнула донья Генероза, когда отец
одного из псаломщиков повысил голос.
- Испания! - воскликнул он в экзальтации и бросил
воздушный поцелуй: - Испания! Славнейшая страна на всем
Божьем свете, Его признанный шедевр, Его самоцвет, Его...
- он осекся. Красноречие прервала печальная музыка
геморроидального монсеньора Куксы.
Близилась служба в часовне Распятия и рассеянных
работников призывали на места.
Мавританская служанка из Коллежа благородных
девиц топталась у ящика для пожертвований душам, попавшим
75

в Аид. Ее отрядили сюда с поручением, древним как мир, и
она начинала уставать от снующих людей.
- Верно я разминулась с ним под деревьями на
рыночной площади, - печалилась она, поправляя на голове
тюрбан с вплетенными цветами.
Ей поручили передать послание от Обдулии и Милаг-
рос некоему блистательному юнцу, чьими губами обе
юницы так идиллически (и распутно) наслаждались.
- Теперь наследницы точно рассорятся, - раздумывала
мавританка, несколько подавленная окружением.
Ей ли, женщине восточных кровей, забывать, что
большая базилика Клеменцы не что иное, как оскверненная мечеть.
Ее теплое африканское сердце обливалось кровью,
когда она смотрела на храм, замышленный ради ислама.
Только б вернуть его в девственный вид, только б
заслышался крик муэдзина, призывающий мужей к дому
Магомета! Да, возвращение кафедрального собора Аллаху было
заветной мечтой Мали, и в дни ностальгии ей бывало
утешительно творить молитву перед оскверненным миграбом
и обращаться лицом к Африке, к обнесенному пальмами
заморскому Марракешу.
- Как хочется сбежать в кафе Гойя через улицу, -
выдохнула она и отстранилась от шаркающего псаломщика,
что нес распятие на подносе.
Ведомая благочестивыми сестрами из благородного
ордена Пламенных Клобуков, Дева возвращалась в свою нишу.
Она была убрана как для корриды, покровами из
павлиньего шелка и черной кружевной мантильей.
- Santissima!
76

- Elegantissima! - набожные сестры в восхищении
распростерлись на полу.
Одна африканка стояла прямо.
- Мой Магомет, долго ль еще? - вздохнула она и
обратила молящий взгляд на каббалистические письмена и
сарацинские следы изразцовых арабесок.
X
Колокольня вызвонила полночь, и утихла последняя
сегидилья. Свежий как роза и невероятно моложавый в
своих серебряно-алых пижамах (княгиня Виттория де Визеу,
наряжала в те же цвета своих скакунов), Кардинал не
торопился почивать.
Ему хотелось лености, и он безразлично изучал
приготовленные к отъезду вещи, разложенные под эль-грековс-
ким Христом с нежными раскинутыми руками.
- Эти на таможню. Эти в поезд, - громко приказал он
вымышленному носильщику.
Среди личных вещей были: паспорт с изображением
его персоны в митре, образом умилительным до слез, но и
чрезвычайно ортодоксальным; фляжка бренди «Наполеон»,
которую предстояло «декларировать», если не потребить,
прежде чем покинуть Полуостров; роман «Сущность
самости», с закладкой уже на указателе или где-то неподалеку.
- Вот монета, дитя мое, и подними вещи на верхнюю
полку, - попросил Кардинал у призрака. В окне мерцали
далекие блистательные звезды.
Ритмичный шелест плаксивого фонтана заполнял
ночную тишь.
77

Его стенания напомнили о всхлипах Цыпленка.
- Господи, ошибся ли я, наказав его? Не поспешил ли?
- спрашивал примас, направляясь к распятию из слоновой
кости работы Кано1, - ведь Ты знаешь, я обожаю мальчика!
Он на миг остановился, откровенность чувства
поразила его.
- Меня направляла любовь, - улыбнулся он и
восстановил эпизод в памяти. Определенно, его отпор не был
предуготовленным и напрямую вытекал из действий
мальчишки, который нарушил редкой остроты церемонию.
Вот примерно как это случилось.
Сегодня вечером, после часа, когда закрывается
базилика, Кардинал отправлял сугубо частную «прощальную»
службу, в присутствии одного только певчего, Цыпленка,
который, пропуская ответы, устремился через весь храм за
мышью; за что Кардинал, чувствительно уязвленный
небрежностью и легкомыслием паренька, затворил его в
темной комнате наедине с мышами.
- Будь то Мигуэлито или Хоакин, их интерес к мышам
меня не озаботил бы ни на йоту! Но этот мальчик... -
Кардинал вздохнул.
Он подтянул пояс и во вздорном настроении
повернулся к окну.
Стояла ночь, похожая на множество прежних ночей.
Над головой Уран, Венера, Сатурн казали свой
обыденный свет, а в истомленных солнцем галереях, промокших в
яркой лунной синеве, уже сошло великолепие олеандров
1 Алонсо Кано (Сапо, ок. 1601 - 1667), испанский скульптор и живописец.
78

(как быстротекуща земная жизнь!), и взамен воцарились бу-
генвилли.
- Вот в чем дело... - промолвил Кардинал, улыбаясь
башням кафедрального собора.
Бедный упрямец. Церковные мыши: неужели гонять их
так занимательно?
- Я, пожалуй, навещу тебя, мальчик; воистину, мне
хочется шалостей! - сказал он себе, подбирая внезапным
рывком тяжелую мантию из расшитого золотом бархата.
- Ту-ит, ту-ху, - две зловещие совы перекликались
через беспокойный сад.
- Воистину, мне хочется... - он нащупал рукой сердце;
отчего-то оно зачастило! - Бремя паствы, - вздохнул он и
оглядел себя в трюмо времен королевы Изабеллы
Насмешливой.
- Дворец может потакать Паулю Орне, но, по-моему,
никто не сравнится с линиями Джоуи Пакен1; я бы хотел,
чтобы она шила для нашей Мадонны; сейчас Она одета
дороже и хуже всех святых в мире, - заметил Его
Высокопреосвященство, собирая на манер тоги послушные складки
вокруг стройного тела.
Вид его безошибочно взывал к золотому Риму кесарей-
императоров, не к скучному папству.
Повторяя звучную строку из Макробия2, Кардинал
отмерил себе бокал бренди.
1 Жанна Пакен (Paquin, 1869-1936), парижский модельер, владелица
знаменитого ателье
2 Амвросий Феодосии Макробий (Ambrosius Theodosius Macrobius), римский
• грамматик 5 века н э
79

Бедный Ясноглазик, один впотьмах. Поговаривали, что
по храму бродит черный дервиш - завсегдатай бывшей
Мечети.
- Не мальчик, а сокровище, - мурлыкал Кардинал,
укрепляя на голове митру, словно диковинную горчичницу.
Omnia vanitasx\ слова эти очевидно предназначались
святому Петру.
- Ту-ит, ту-ху!
Кардинал схватил епископский посох и почти по-пас-
тушьи мягко открыл дверь.
Привет тебе, Стикс!
В свете одних только Урана, Венеры и Сатурна
виртуозные гобелены - Благовещение, Непорочное зачатие,
Рождество, Введение во храм, Посещение Елизаветы, Сретение
и Вознесение Пресвятой Девы - были желанными вехами на
его пути.
- ...Сретение, Вознесение, - на предпоследнем шаге
примас остановился.
У лестничного пролета рядом с белой панелью
Непорочного зачатия ему почудилась зыбкая тень, будто кто-то
шел за ним следом.
Он озабоченно продолжил спуск и достиг бокового
входа. У двери громоздилось несколько ящиков, прочно
перехваченных веревками перед путешествием.
- Его Святейшество, рискну предсказать, оценит
превосходство наших апельсинов, не сравненных с плодами
других земель, - пропел примас, удаляясь вглубь сада.
1 Все суета (лат.)
80

О, чудесная ночь! О, чудесная ночь! Он растерялся от
восторга и стоял, опершись на жезл.
- Кек-кек-кекс.
В старой свинцовой бочке жабы-сплетницы
обсуждали рогатые и зобатые отношения.
- И все как одна кричат!
- Кек-кек-кекс.
- Los toros\ воистину! Благословенный климат... -
примас продолжил путь.
Обнаженная белизна фасада нарушалась лишь
контуром двери, да причудливыми тенями деревьев. Он плавно
вставил ключ в уста одинокой маленькой дверки, похожей
на врата усыпальницы.
Привет тебе, Стикс!
Поначалу ничего нельзя было разглядеть, кроме
бледной расщепленной фигурки, что просвечивала сквозь
гигантскую тройчатку алтарных окон.
- Солнышко, Солнышко? - токовал Кардинал и
продвигался робко, словно опасаясь встретить забытое
служанкой ведро.
Жизнь подготовила его и к таким сюрпризам.
С помощью посоха он преодолел призрачный проход и
ринулся к нефу.
Окруженный приделами Распятия, Богородицы,
старшего Сына Господня и многих прочих, неф был светел как днем.
Может быть, Торопышка слишком сконфужен, чтобы
ответить, слишком напуган... - Если я правильно припоми-
1 Быки (исп.)
81

наю, в последний раз я проповедовал на тему Бичевания, -
задумался примас, разглядывая в лунном свете профиль
экстатического факира, вырезанного на одном из карнизов.
- Эту проповедь я намереваюсь опубликовать, - решил
он и заглянул в придел святой Лючии. Похоже, что придел
готовили к бракосочетанию, везде стояли статные пальмы и
вощеные персиковые ветви. - Тираж, возможно, арестуют,
- подумал примас. Его привлек непреклонный шум
настойчивой мыши, вгрызающейся в ящик со свечами.
- Замечательный пример упорства! - отметил он в уме,
мигая от мерцающего розоватого света в лампадах святилища.
Философствуя, он проник за чеканные серебряные
ворота, отделяющие придел Магдалины.
Придел этот редко пустовал; вот и сегодня не обошлось
без гроба.
После погребения блистательной принцессы Эболи,
мода на придел Магдалины не убывала.
Кроме триумфального памятника возлюбленной
Филиппа II (удачного, хотя и не удачнейшего, достижения Ха-
синто Бискерта), здесь громоздились настенные плиты
герцогини Пампелуну (в девичестве Маттосинхос), Полонио (в
девичестве Харона), и Сарменто (в девичестве Тиззи-Азза).
Урна и прах маркизы де Оркаситас (в девичестве Айви Гар-
рис) тоже покоились в приделе, вдали от суеты и спешки
родного Нью-Йорка.
- Misericordia! Ты здесь, мальчик? - спросил
Кардинал, отвлеченно взирая на двойню кариатид, что несли
хрупкий белоснежный ларь с останками принцессы,
всеобщей любимицы.
82

Там он увидел лакомо спящего паренька.
Будить его казалось кощунством - его, манящего как
Эрос, в свободном стихаре.
- И не введи нас во искушение, - пробормотал примас
и склонился, чтобы разглядеть мальчика.
Возраст расцвета и быстротечного простодушия,
Яблочко мое!
Нависая над мальчиком с благословением, Кардинал
был почти готов усыновить его: выучить в Саламанке или
дальше, в Оксфорде, и возможно (каким-нибудь
ошеломительным указом) назвать его своим наследником.
- Как тебе понравится мой Веласкес, мальчик?.. - Его
Высокопреосвященство изобразил в воздухе жест ласки. -
А, дитя? Или мое Распятие Кано?.. Я знаю не одну вислоно-
сую вдовицу, которая думает, что Распятие достанется ей!..
Ты видел мое венецианское стекло, а, Эндимион?
Отборнейшее во всей Испании...
На минуту установилась поющая тишина, только
таинственный сизоватый свет то разгорался, то притухал.
Разбуженный тишиной вернее, чем рукой примаса,
мальчик вскочил на ноги с криком ужаса.
-Ой!
- Привет тебе, мальчик.
Паника казалась обоюдной.
- Офарелла! - прыжком молодого фавна мальчик
вознесся к урнам и фризам.
Сердце болезненно забунтовало, и примас упал в кресло.
Неужто они никогда не покончат с этими охами,
приветствиями и офареллами? Фебе Поко, бубнящей Отче наш,
83

казалось, что никогда. Выследив хозяина, она вопрошала:
«Старый огр, пускай поторопится со своими делишками и
отпустит бедную женщину спать».
Так иногда эгоизм полностью затмевает нравственность.
- И всегда будь послушен, мой мальчик, это одно из
пяти правил, которые значат в жизни больше всего.
- А другие?
- Что другие, дитя?
- Как же, другие четыре правила!
- Оставь их. Спускайся.
- О, тра-ла-ла. - Хохоча как дикий дух, юноша
перепрыгнул (мой Смельчак, - задрожал примас) с края
«Добродетельной жены и матери» (в девичестве Тиззи-Азза) к
урне Айви, американской маркизы.
- Если бы я тебе нравился, ты бы так не поступал со
мной, - щеки Кардинала побледнели.
- Но вы мне нравитесь! Очень. То нравитесь, то нет,
знаете, как бывает?
- Так я тебе небезразличен, дитя?
- Совсем нет!..
Цыпленок шагнул с урны Айви и прозрачно засмеялся
в воздухе.
- Повтори еще разок, - умолял примас. Чей-то
монастырский колокол неподалеку начал созывать на заутреню.
Звезды угасали за большими окнами.
- Сегодня они разыгрывают Лотерею.
- Ну так что ж: в этой у меня нет ни билета.
- Мой номер 00050.
Кардинал перевел дыхание.
84

- Кто это? - он указал на похоронные носилки.
- Один поэт.
- Поэт?
- Имя выскочило из головы...
- Тогда неважно.
- Где сейчас его душа?
- Оставь это, мальчик; иди сюда.
- На том свете я хотел бы встретить Сида и Христофора
Колумба!
- Вот сломай себе шею, мальчишка, и сразу встретишь.
- И Пабло Педразу.
- Кто это, дитя?
- Однажды он был цветком корриды; он был даже
лучше Танкоса; может, вы помните, его сбили и разорвали на
Ронде; в свое время газеты о нем одном и писали.
- Какие газеты, мой милый юноша, при чем здесь
газеты, - примас почти застонал, но приглушенный чих из
придела Сына Господня остановил его.
Он был близок к тому, чтобы поверить в легенду, что
старый Сулейман тоскует по мечети и иногда крадется вдоль
церковных рядов.
Кардинал вызывающе развернул посох - Библия
против Корана; семейный разлад; спор религий-кузин; обе - с
Востока, обе еще не стары, и обе часто превосходят
двусмысленностью и экстравагантностью даже вечнолюбимую
«Тысячу и одну ночь». - Если бы только восточная
литература меньше разбрасывалась, была бы гуще. Ей следует
пестовать свои розы, - говорил он себе, испытующе
вглядываясь в неф.
85

Мягкий и глубоко безликий неф был полон странных
намеков. Пересеченные колонные галереи арок с
трепещущими знаменами так и манили в Бесконечность.
- Вы едете с пересадкой, или прямо?
- Прямо, мой мальчик.
- А когда станете пересекать границу, они, наверное,
захотят узнать, что вы декларируете.
- У меня ничего нет, дитя мое, кроме самого себя.
- Если 00050 выиграет, то я тоже хотел бы
путешествовать - Индия, Персия, Перу!! Ах, это будет настоящее
Эльдорадо.
- Эльдорадо, мальчик мой, - Кардинал решился на
неосторожный бросок.
- О, тра-ла-ла, - отрок, быстрый как Купидон,
ускользнул от него на крыльях смеха; короткий беспощадный
смешок, острый и глумливый, возбудил примаса как удар
плети.
Отпрыск старинного рода воителей, он всегда почитал
непослушание (в других) за неизвинительный проступок. Что
бы случилось в Пиренейскую войну у валов Сарагосы, Вая-
долида, Леона, Бургоса, когда бы люди Ипполито Пирелли
отказались подчиняться своему командиру? Неповиновение
юнца, молокососа разожгло в венах Кардинала
потомственные древние инстинкты.
- Не раздражай меня, мальчик!
Однако из-за колонного укрытия юный Умник
хорошо видел, как договориться о сделке.
- Вы ведь не обидите меня, не сделаете дурного?
-А?
86

- Отцы дают нам только тексты; вы удивитесь, ваша
светлость, какими скаредами они бывают.
-?!
- Вы ведь не как они; вы дадите мне что-то
посущественней.
- Я сейчас дам тебе туфлей, мальчишка, если не
спустишься ко мне! - предупредил Его Высокопреосвященство.
-Офарелла...
Последовавший танец казался полу-мифической
полусарабандой. Обойдя примаса на дюжину насмешливых
шагов, Быстроножка кинулся в сторону нефа. В рассветной мгле
казалось, что неф поджидает торопливое зарево дня,
словно негритянка в белой вуали.
- 01ё9 ваше Пурпурство!
Мужчины (вечные охотники, искатели новизны,
ненасытные существа), мужчины в своей жизни гонятся за
реальным не меньше, чем за идеальным - и волшебная магия
детства нередко сочетает эти качества.
-01ё.
Забыв о спадающей мантии, примас бросился
вдогонку.
Вверх и вниз, внутрь и наружу, кругами вокруг Девы,
вдоль по истоптанной мостовой из могильных плит, через
Святого Иосифа, под паутинными знаменами, от барокко до
сугубого мавританства, к раннему Филиппу и обратно к Ту-
ран-шаху.
- Не серди меня, мальчик! - вдоль приподнятых кафедр
певчих и звучного клироса. Большой храм, в конечном
счете, был всего лишь клеткой; Божьей клеткой; клеткой Бога!..
87

Новый день проступал сквозь алтарные витражи, как
по весне распускаются олеандры.
Лишенный всего, кроме изумительной митры, примас
был наг и изначален, как Адам.
- Как видишь, кроме себя, мне нечего декларировать,
- обратился он к неясному призрачному образу в воздухе.
С наступлением дня Жаворонок, он же Ясноглазик, он
же Искуситель, видно ухитрился покинуть собор.
Кафедральный храм стал средоточием покоя и тишины.
- Одного себя. - Он упал перед иконой старого грека
Доминика Теотокопули1. Полотно изображало страсти
Христовы.
Выжидающе выглядывая из-за шелковых раздвоенных
шторок исповедальни, Феба Поко задержала дыхание.
Немало смущенная открывшимся ей видом, она
удерживала спокойствие лишь памятью о своем положении.
- Я - честная вдова; знаю, как устроены мужчины,
благослови их Господи! Она взбудоражено прибавила из своих
романтических воспоминаний. - Бедная душа, у него были
красивейшие зубы.
Подогретая глубинным любопытством, дама осмелела
и постепенно приблизилась. Так что, ему, стало быть,
конец? Похоже, Его Высокопреосвященство был уже гораздо
дальше Рима.
- Помилуй тебя Господи, дон Альваро, душа моя.
Она стояла потерянно: все резоны смешались. Теперь
никакому утреннему благовесту не разбудить его.
1 Доменико Теотокопули, эль Греко (Theotocopuli, ок. 1545 - 1614), великий
испанский художник
88

- Так, - она остановилась уложить на нем свои
вересковые четки, чтобы он выглядел менее раскрытым. -
Удивительно, как многое мы, женщины, можем сделать с одной
ниткой бус, но джентльмену этим не помочь.
Теперь, когда жизненная боль с ее горячками,
страстями, сомнениями, с ее обыденностью, пошлостью и скукой
прошла, на его ясное, безоблачное лицо было отрадно
взглянуть. Лицо овевала слава и сладость, вкупе с благородством
и любовью, усиленными и соединенными.
- Adios, дон Альваро, душа моя, - вздохнула она и
повернула к маленькой, настежь раскрытой двери в сад.
Через тройные окна алтаря виднелось ясное и голубое
небо - голубое как люпины. Над Альваро, в нефе,
колыхались тронутые ветром знамена.
89

ИСКУССТВЕННАЯ ПРИНЦЕССА
Глава I,
в которой одна дама умоляет другую об услуге
- Вы сядете в белый омнибус на Площади, - мурлыкала
Принцесса, - но не забудьте пересесть на ультрамариновый у
Цветочного рынка, иначе окажетесь на Скотобойнях. В
другой день я отрядила бы с вами стеклянную карету,
инкогнито, - ту самую, в которой моя бедная сестра сбежала с юным
хористом. Но, увы, я приказала, чтобы этот день, день моего
рождения, королевские лошади провели лежа. Вечером их
выведут полюбоваться фейерверком и, быть может,
звездами. .. Баронесса, вы совершенно не притронулись к этим
изысканным сладостям - вот та, лиловая, выглядит неотразимо.
Мне кажется, это орхидея в сахаре; или вот вам розовая
малютка - это, я думаю, шиповник. Несмотря на Революцию,
милый Президент никогда не забывает о моих юбилеях.
Баронесса Рудлиб отказалась, а затем согласилась; в ее
привычках было поступать непоследовательно... Восседая
за фортепиано, она сопровождала указания Принцессы
блистательной рапсодией Листа. Ее взгляд театрально
остановился на украшавшем потолок плафоне с Коронацией Девы.
Баронесса в молчании поглотила обе сладости и лишь затем
выдала свое смятение вздохом.
Экономия Принцессы просто смехотворна. Белый
омнибус! А потом вульгарный голубой! Чистой воды
унижение, но жестокость была в характере Принцессы.
- Арендованное ландо, - осмелилась намекнуть
Баронесса, - выглядело бы менее приметным...
90

Принцесса слегка повела плечами.
- Нет, дорогая, я думаю, в омнибусе вам будет лучше.
Сквозь мед и патоку ее голоса, не склонного, впрочем,
сластить пилюлю, проступила твердость.
При Дворе Принцесса считалась девицей изысканной,
типичной фигуранткой Ларжильера1... но Королева, ее мать,
нисколько не сомневалась в том, что типаж дочери скорее
принадлежит Кокотти.
- Мы никогда не слышали о таком художнике, -
говорили фрейлины, приседая в реверансе и распахивая глаза.
Но обергофмейстерина, прославленная интеллектуалка (она
сочинила несколько томов, обеливающих знаменитых
грешников, и экстраваганцу, которую представят сегодня
вечером в честь Принцессы), не раз заявляла, что Принцесса
обладает такой утонченностью выражений и блеском красок,
какую сыщешь разве только у позднего Кокотти.
- Я знаю, я люблю его картины, они так изысканно
нереальны, - обычно соглашалась Королева. - Я восхищаюсь
фантастическим великолепием его задних планов, его
отведенными портьерами и высокими грозовыми облаками. - Она
была первой царствующей Королевой-циником за многие
столетия. На деле Королева, возможно, и вообще была первым
циником при дворе, поскольку о ее предшественнице
оставалось судить лишь по маскарадным позам, вышитым на
средневековых гобеленах, где древняя владычица представала то в
виде Семирамиды, царицы Вавилонской, то в собственном
убранстве. Как следствие, Королева часто оставалась непонятой;
1 Никола Ларжильер (Largilliere, 1656-1746), французский живописец.
91

многие считали ее крайне недалекой. - Впрочем, -
злословили они, - ум редко водится за золотым ободком короны.
Принцессе было семнадцать; кроме тех дней, когда она
отправлялась в казино играть в маджонг. При таких
оказиях она пудрила волосы спереди, надевала бриллиантовые
серьги и объявляла себя двадцатидвухлетней.
- Какая чарующая дерзость! - дружелюбные
красавицы, завсегдатаи заведения, обожали ее.
Люди либо восторгались Принцессой беспредельно,
либо не восторгались нисколько. Как и Богоматери на
требнике, ее фигуре немного не хватало до полного
совершенства: чувственной притягательности.
- Мой высокорослый мальчишка, - так величала ее
мать в корреспонденции с соседними Королевами.
Принцесса полностью осознавала недостатки
чрезмерной утонченности, поэтому ее выбор платьев почти всегда
был опрометчив; по счастью, безрассудные туалеты шли ей.
Сегодня злюка надела ворохи кружев, собранных
изгибами ленты, но отказалась от рукавов. Ее узкие руки, как
цветочные стебли, истончались к острым кончикам
пальцев, а те будто испарялись и терялись в эфире.
Разумеется, Принцесса вовсе не выглядела пресной; она
имела вид блистательной марионетки.
Баронесса же была дамой худой и изнуренной, с видом
passeex Мадонны. Ее отличал бледный чахоточный цвет
кожи, которому так поклоняются знатоки, и нервные
мистические руки, как у святой Эль Греко. Нос ее, слегка на
1 Здесь- пожилая (фр)
92

сторону, намекал на склонность хозяйки к подвоху и
обману. В свое время, говорят, она разжигала великие страсти;
известно было также, что в серебряной шкатулке на туалетном
столике она хранит любовные письма на трех языках. Как и
положено женщине, чья притягательность столь
повсеместна, столь любезно свободна от политик, ее шарм был
естественным и эфемерным. Вероятно, тайна попросту крылась в
ее неопрятности. Баронесса превратила ее в науку, у нее
неопрятность стала изящным искусством. Вольная прядь волос...
беспомощный загиб шляпки, и - для пущей выразительности
- россыпи мелких клееных пуговиц в абсурдных уголках ее
платьев. Они так и умоляли, чтоб их застегнули. Беспорядок
сообщал Баронессе оттенок безответственности, который
придворные помоложе находили пленительным.
Ее сверхчувствительной, изысканно впечатлительной
натуре свойственно было подчиняться новому влиянию не
реже, чем каждую четверть часа. Она умела привадить к себе
и присвоить красоту чужого лица. Преходящие чудеса
заката подолгу отражались в свечении ее черт, да и иные
лунные эффекты красили Баронессу. К несчастью, она была
равно чувствительна к уродству, и завела немало врагов
среди заурядных придворных своей почти телеграфической,
непомерно саднящей отрывистостью. Часто отмечали, что
после болтовни с Королем или обеда с Премьер-министром
ее краса неизменно идет на убыль.
«Она так грандиозно женственна, - любили сказать о
ней Придворные. - Какая разборчивая joie de vivrex\»
1 Радость жизни (фр)
93

«Кобра она», - думала о Баронессе служанка,
изучившая хозяйку в совершенстве.
В это утро, в честь дня рождения Принцессы,
Баронесса надела тканный наряд с новым и таинственным
силуэтом, прихотливо расшитым ярко розовыми цветами
олеандра. Лукавый короткий шлейф, весь в рюшах, по-змеиному
сворачивался у ее каблуков а 1а Луи XV
Сидя на краю ветхого табурета, она смотрелась
изящно и выгодно; ее неопределенный профиль померк на фоне
вкрадчивых шедевров на стенах. Она механически
возмущала воздух тяжелым черным веером. На крышке
фортепиано окруженный ирисами идол в профессиональной позе
мерил ее взглядом, исполненным золотой
снисходительности; в жизни только лишь дипломаты умеют внушать так
много своим видом и подразумевать так мало.
Принцесса сонно подняла взгляд на овальный портрет
королевы-прародительницы, известной истории под именем Бе-
рил Злая. Королева со звездой в волосах, облаченная во
французское вечернее платье, вела на поводьях из ломкого вьюнка
важного боевого коня. Портрет принадлежал кисти Натье1.
- Сейчас два часа дня, - отметила Принцесса, - в городе
- сиеста, час потаённее полуночи, - она легко вздрогнула.
- Вы забываете о Королеве, моя дорогая, - вздохнула
Баронесса. (Баронесса пользовалась привилегией называть
Принцессу «моя дорогая», когда ей вздумается) - Она
выехала на авто всего лишь час назад. Будет так неловко, если я
встречусь с ней!
1 Жан-Марк Натье (Nattier, 1685-1766), французский художник
94

- Мама слишком занята собой, - парировала
Принцесса, - чтобы представлять опасность. Кроме того, вы можете
открыть парасоль, когда заметите ее приближение.
Королева питала страсть к автомобильному спорту. Она
могла управлять авто часами, не снимая короны; ее
положительно нельзя было спутать ни с кем другим... она была
предметом восхищения иностранцев, и особенно
американцев, приезжающих в ее Столицу постигать искусства.
- По правде говоря, милочка, - начала Баронесса, - у
меня жестокая головная боль. Я заметила ее еще утром, едва
проснувшись. Я полагаю, сегодня нас ждет гроза. - Уронив
свой веер и сняв несколько колец, она завела
меланхолическую фугу.
- Гроза! - передразнила ее Принцесса, зажгла сигарету
и чуть приподняла жалюзи (сидеть при ярком свете было
против всех ее принципов). - Увы! Не грядет ничего такого
уж интересного, но если вам непременно нужно играть,
дорогая моя, не могли бы вы обойтись чем-то менее
зловещим. - И она добавила загадочно, - если желаете, можете
сыграть мне, когда он умрет.
Снаружи, под окнами дворца, солнце светило на
кроткие ветви лимонных деревьев, помавающие над зеленым
прудом, где беззаботно бурлил Дельфин, и согревало клумбы и
бессменно растительные ограды причудливых форм, которые,
протканные по траве, намечали узоры, словно на восточной
шали. Кое-где через прорехи в листве виднелась тронутая
синькой Велленская гряда, холм за холмом. По дорожным
венам проносились авто. Небо над головой было бледнейшим,
словно припорошенным рисовой пудрой. Аромат лимонного
95

цвета дуновением вошел в раскрытые окна, наполнил
долгую проходную комнату, где Принцесса сидела в окружении
увядающей царственной мебели, и отрадно примешался к
любимому дымному запаху чайных сигарет из Китая.
Какой изящный вид! Какая обманчивая ширь! Кто
угадал бы, что за качающимся занавесом дерев стоят низкие
литые ворота и хищные часовые в веселых шляпах с
плюмажем; а за воротами - белый город, с бесчисленными
шпилями и златокупольной Оперой, с театрами и просторными
улицами, с кафе, откуда иногда, тихими ночами, слышится звук
скрипок, стелющийся по ветру прихотливой лентой. Кто
догадается об этой роскоши, посматривая из дворцовых окон
на мирного Дельфина, пока тот бурлит беззаботно среди
камыша и лилий? Взгляните хотя бы на стекла королевских
окон, безразличные к плясовой круговерти бабочек и к
случайному прыжку карпа... Какой изящный вид! Какая
обманчивая ширь! Заключить столь многое в столь малом: словно
пейзаж этот деликатно выписан на фарфоровой чашке или
блюдце, а то и на шелковой лопасти веера.
- Ваша сигарета... мои нервы... такой час... -
заикалась Баронесса, прижав несмелые пальцы против сердца.
- Вздор, Тереза! - ответила Принцесса весьма резко. -
Я не держала вас за эдакую трусиху. Смотрите! Вот письмо.
Возьмите его, оно безопасно. Содержание темно, как вторая
часть «Фауста», да пожалуй, гораздо темнее.
Конверт, сиреневый, надушенный нарциссами, был
адресован:
Св. Иоанну Пелегрину,
Вилла Монтони.
96

- Вилла Монтони! - Баронесса смиренно закатила
глаза к барочному потолку, тем временем пристраивая конверт
за складкой своего платья. - Конечно, - проговорила она, -
милочка, вы вольны поступать, как заблагорассудится, я
никому не даю советов, но будь я на вашем месте, я даже
мечтать бы не смела...
- Вилла в двух милях за городом, - продолжила
Принцесса, устраивая голову глубоко в подушке невероятной
формы, - но трамвай проходит у самых ворот. Вилла окружена
низкой стеной, которая облеплена малохудожественными
изъявлениями самого чудовищного вкуса. По обе стороны
двери - гранатовые деревья, такие величавые; кроме них,
Святой держит животных. Милые пухлые голуби
принимают его письма и доставляют его милостыню прямо с небес.
Только вчера ночью я заметила, как две его птицы пролетали
над Дворцом с парой чулок. Сад, по слухам, полон
тропическими цветами даже зимой, и, говорят, клубника там
поспевает круглый год. Не забудьте взять с собой корзину, а также -
от избытка чувств - насладиться фруктами.
Баронесса остановила взгляд на иконе Распятия
работы какого-то из учеников Фелисьена Ропса1, - бледная
женщина с пурпурной Розой в напудренных волосах
распласталась на Кресте в серебряном вечернем платье;
жемчуга на горле еще сильней привязали ее к распятию, а
восхитительное кружево задрапировало кровоточащие руки и
ноги. У подножия Креста лежал веер, письмо и платок,
измученный узлами до того, что казался белым цветком. За
1 Фелисьен Ропс (Rops, 1833-1898), бельгийский график и живописец.
97

женщиной простирались небеса, серые и пепельные,
изрезанные пламенем, и еще капли дождя падали, медленно,
медленно, будто просеивались сквозь пальцы... На секунду
показалось, что Баронесса теряется в мыслях, представляя
себе любовника этой мученицы.
- Он верно был очень молод, иначе откуда такая
жестокость, - сказала она себе. - Я не удивлюсь, если он был
совсем мальчик. Она могла быть любого возраста, пропуд-
ренный парик так обманчив. Какие скрытные глаза! Мне не
нравится ее взгляд! - Любопытно... - произнесла Баронесса
протяжно, после паузы, которой хватило бы Ангелу
пролететь на медленных крылах, - что же мне надеть. Я надеюсь,
этот мужчина скромен и неразвязен. Представьте, дорогая,
что если он станет домогаться меня! Не могу забыть судьбы
бедной Гилды, в ветхой опере, что мы видели вчера.
- Полно! - воскликнула Принцесса, и сделала
чувственный глубокий вдох - это дыхательное упражнение они с
Баронессой знали не понаслышке и прозвали между собой
«душевным трепетом», - вы забываете, что он - Святой! Если
и этого недостаточно, то знайте, что его матушка была, мне
кажется, итальянской графиней!
Баронесса выглядела теперь менее подозрительной. Ее
утешила мысль, что это существо родилось не акробатом и
не с шарманкой в руках. Она почти воодушевилась.
- Стоит ли мне, - спросила она, - надеть маленькое
платье, в котором я была на похоронах бедной Эвлалии, или
набраться смелости на другой небесный наряд - сцены из
Декамерона на расписном шифоне и огромное сомбреро с
серебряными завязками?
98

- Все едино, что вы наденете, - отвечала Принцесса, -
но, Тереза, что бы вы ни надели, не возвращайтесь без его
обещания, ох, прийти ко мне на прием сегодня вечером. Как
бы я хотела стать новой Саломеей! И почему, скажите, мне
не стать ей? Воистину, положение, в которое я помещена
Судьбой, совпадает в точности. Давайте заново рассмотрим
ситуацию, и вы увидите - все, что мне необходимо, это
выработать собственный стиль.
Принцесса любила расцвечивать свои воспоминания.
Она готова была заниматься этим всечасно, прилюдно,
забывая, что долготерпеливая Баронесса практически
неизменно была свидетелем подлинного события.
- Когда милый папа умер в Монтре, семь лет назад, -
начала она, - а умер он, держа в руках бутыль с абсентом,
мама водрузила в его память фигурку ангела
приземленного вида и приняла приглашение его брата, Короля, оплакать
остаток жизни при Дворе. Как прелестно выглядела мама в
роли вдовы - эти тонкие нарумяненные щеки и черное боа с
перьями! А как ужасно волновали ее розовые жемчужные
серьги, чьи защелки отказывались открываться. За этими
тревогами она, к счастью, забыла бедного-бедного папу.
Каким безрадостным было это путешествие. Маму
одолевали предчувствия. Стоило скатиться на пол корзине с
арумами, орхидеями и гипсофилиями, которую презентовал ей
начальник станции Монтре, как мама вскрикивала и
уверяла, что ее наверняка лишат жизни не позднее, чем через год;
что, естественно, напоминало ей о роковом гала-концерте,
данном в честь бедной тети Каролины - requiescat in расе.
1 Покойся с миром (искаж. лат.)
99

«Вам доводилось слышать о герцогине Амальфи?» -
таинственно спросила тогда моя гувернантка тоном, который
остановил ток нашей крови, и без предупреждения начала
декламировать: «Не все ль равно? А если перережут
алмазом драгоценным горло мне? Иль ароматом кассии удушат?
Жемчужинами расстреляют насмерть?1». Лично я была
почти парализована мыслью о том, что по прибытии нам
предстоит долгий проезд в открытом ландо по запруженным
улицам, и что меня увидят в уродливой креповой шляпе с
креповыми лютиками по краям и с волосами, убранными в
узел, как косица у китайца. Стоял прекрасный июньский
вечер. Синий и красный цвета на закатном небе слились в
изысканную лиловость. Позже небо окрасилось более
решительным лиловым, который, стоило прийти ночи,
обернулся приглушенным фиолетовым. Мы проезжали через
поля белого клевера, обрамленные каналами с багровой
водой; там торопились мельницы, вертелись и вертелись в
сумерках как подвижные распятия. Белый скот по дороге с
полей был омыт фиолетовым светом, и розовая пудра на
кончике носа моей гувернантки тоже приобрела фиолетовый
оттенок. По мере приближения к Столице мама страшно
ослабела и принялась неумеренно хохотать.
Король встретил нас на вокзале, увенчанный короной.
Завидев его, бедная мама потеряла контроль над собой и
смеялась, пока не зарыдала: «Он выглядит как фигурка на
шахматной доске! - задыхалась она. - Как это дивно!»
1 «Герцогиня Амальфи», пьеса английского драматурга Джона Вебстера (1580-
1625) Цит по пер П Мелковой // Современники Шекспира. Сб пьес. В 2 т М..
Искусство, 1959. Т 2. С 235.
100

Поезд опоздал, и Король был уже раздражен.
- Киска, успокой свою мать, ради всего святого и
коробки шоколада, - прошептал Король мне и, повернувшись
к маме, сказал: - Публика стоит на ногах с восхода, чтобы
мельком увидеть вас. Многие же пошли на расходы, чтобы
наблюдать за процессией с балконов. Они определенно
разочаруются, если вы не будете выглядеть убитой или
решите не проливать публичных слез; вообще - если не
покажете крайнего огорчения.
- Вы не видите, что я огорчена? - прорыдала мама. -
Но право слово, овация? Как очаровательно! Нет,
разумеется, я не разочарую их. Прямо ли сидит моя шляпа?
Правильно ли спадает вуаль? - И всю дорогу ко Дворцу она
металась среди бури сочувствующих рукоплесканий. В тот вечер
она спустилась к обеду в прелестном черном кашемире,
прошитом искристыми лилиями. Бриллиантовая диадема в
виде кобры покоилась в ее волосах словно крыло. Я стояла
у окна, когда она вошла, и смотрела, как часовые медленно
вышагивают из стороны в сторону. Ночь была такой тихой,
что мне слышны были их сквернословия. Луна, висящая над
деревьями, казалась изделием из майолики, и я помню, что
мне в новинку были светляки, мельтешащие в нижнем саду.
Видите ли, папа никогда не останавливался в городе, если
там не было казино; он любил мишурную игорную жизнь и
находил поэзию в прохладных занавешенных комнатах, пока
солнце забрасывало море своими луидорами. После
полудня мы с мамой в кружевных нарядах обыкновенно
отправлялись пить чай в салоны и слушать венские оркестры. Даже
в те дни мама держала при себе небольшой веселый двор.
101

Она часто бранила меня за то, что я выгляжу старше своих
лет, говоря, что хорошая девочка не должна выглядеть
старше, чем на восемь. И покуда мне не исполнилось
четырнадцать, она никуда не брала меня с собой без глупой, набитой
шерстью овечки.
Это глупо с моей стороны, но я должна признаться, что
чувствовала себя слегка одиноко тем первым вечером,
когда, стоя у окна, вспоминала все. Каким мрачным казался
Дворец! Я тосковала по чарам, по ощущению близкого
приключения, которое настигает тебя в сумерки в большом
отеле; ведь нередко (мама знает) я умела найти хотя бы одного
мальчика, который питал бы ко мне почтительную любовь.
То был час, когда мы привыкли слушать музыку, когда я
тешила себя тем, что пряталась за занавесью или цветочной
вазой и наблюдала за людьми, спускающимися к обеду.
Часто доносился звук морских волн, он тянулся как зеленая
шагрень; а когда дверь открывалась, то волны становились
видны, распластанные вдоль жалюзи, как полоска
плотного шелка.
Каким мрачным казался Дворец! Каким покойным!
Знаете, дорогая моя, стоило нам приехать, как они
поместили меня отдельно, в жуткой башне, в тех же апартаментах,
которые занимала бедная королева Берил, покуда ее не
выволокли на казнь.
- Как глупо, что мы приехали жить в эти казармы, -
воскликнула я горько. Хотя мама всегда ворчала на обеды в
ресторанах и называла такое питание «непоставленным», я
знала, что оно ей по душе. Вдруг я услышала за спиной
шорох маминого платья.
102

Едва я завидела ее миниатюрный наряд, мне стало
понятно, зачем мы приехали. Мама прочла мои мысли,
прижала палец к губам, указала веером на небеса и выбежала
из комнаты, не сказав и слова.
Шесть месяцев спустя камни в оправе короны были
переставлены, и мама стала королевой. Она выходила замуж
весьма скромно, в углу бальной залы... перед ампирным
столом, без подружек, без единого цветка. Над их головами
пробубнили молитву Господу в ключе «си» и главу из Писания,
которая будто вышла из-под пера Жана Кокто или Мориса
Ростана! Я ни за что не хотела поверить, что их союз считался
теперь законным. Мне казалось, что и Король сомневался. Я
спросила маму, отчего она не заключила государственный
брак в кафедральном соборе, но она велела мне не задавать
вопросов и намекнула, что все дело в кровле.
- Поразительная искренность! - сказала я, - но меня
вы не обманете; вы желали избежать процессии.
В ответ она изобразила досаду, вскрикнула: «Impudent!»
по-французски1 и предрекла, что однажды я совершу
мезальянс. Поэтому я обручилась с тем ужасным-ужасным
кронпринцем, но уж конечно, ничто-ничто-ничто не заставит
меня выйти за него.
Баронесса усмехнулась, скривив рот на манер Таксей-
ры в роли больной... о, монотонность ее дневных вспышек!
- Сходство и впрямь примечательное, - согласилась она
тактично, - ваша мать, как Иродиада, вышла за своего
деверя, но я никак не представляла их вместе. Не знаю отчего!
1 Наглый, бесстыдный (фр).
103

- О, вы все себе представите, - заявила Принцесса, -
когда он начнет обвинять ее. Более того, в облике мамы есть
что-то от Иродиады, особенно по вечерам, когда она
надевает меха. Вам не узнать, Тереза, как я скучаю, как томлюсь
по малейшему развлечению, и теперь, когда, кажется,
появился бледный шанс развлечься, с вашей стороны было бы
жестоко лишить меня пустячной забавы, которую милый
Дьявол подкинул на моем пути. Милашка Святой! Он
избегает нашего двора с тех пор, как фройляйн Анна Швайдлер
неуважительно хихикнула на Черной мессе. Она
приписывает свой смех нервозности, но вы ведь знаете Анну! Ей не
следовало туда приходить.
- В конце концов, - промолвила Баронесса
успокоительно, - есть прелесть в неподвижности. Возбуждение,
особенно дьявольское, оказывает себя. Не то, чтобы жизнь была
в самом деле так бесцветна...
- Естественно, - парировала Принцесса с известной
недружелюбностью, - когда стареешь, хочется покоя, - и с
необоснованным видом Ифигении усевшись на колючий,
оборванный и богато украшенный трон, она начала
мурлыкать какую-то мелодию из Штрауса.
Брошенные троны были приметой Дворца. Как только
трон ветшал или шелк начинал лосниться, престол
выставляли в свободную спальню в гостевом крыле и
использовали в качестве кресла. Сколько бы ни навещала дворец
великая княгиня, она неизменно опаздывала к обеду:
усаживалась в царственной позе перед туалетным столиком
и укладывала прическу ел соигоппе, забывая о времени,
нраве королевы и остывшем супе - и мечтала, мечтала...
104

Принцесса разделяла ту же слабость. Откинувшись назад,
прижав указательный палец к щеке, Принцесса пытливо
смотрелась в зеркало и чувствовала себя замужней дамой.
- Увы! - воскликнула она, - Отчего сегодняшние грехи
так обыденны, так анемичны? Мирный священник в очках
может вытоптать их парой больших башмаков. Я
предпочла бы Пророка, который оскорбит меня! Тогда и месть
будет в радость. Я всегда подозревала в себе темперамент
Саломеи. Конечно, говорить о Короле откровенно - это почти
государственная измена, но он стал бы превосходным
Иродом. У него та же недоверчивая походка и неисцелимая
привычка протыкать портьеры и ожидать засады за каждым
углом. Как глупо с его стороны! Разочарование, да и
только. Он - милый старик и балует меня, но на деле у него
страшно слабый характер. Что-то скажет История? Но его это не
тревожит. По смерти его определенно превратят в оперу;
полагаю, что и я буду вовлечена в сюжет. Но сейчас, когда
Судьба устроила нас - ах, как умеют повторяться события -
Короля, Королеву, Принцессу, таких немыслимых людей,
как мы, - рядом с Пророком; когда весь Двор чахнет по
новизне, было бы истинной неблагодарностью не
воспользоваться случаем, не выковать железа, пока...
- Железо! - Баронесса напустила на себя скептический
вид. - Я боюсь, вы обманываетесь, дражайшая, на предмет
этого человека. Он совсем не таков, каким вы его
воображаете, я навела справки. Даже глуповатые люди считают его
глуповатым... Да опомнитесь, милочка, в самом деле, вы -
суженая этого юноши из Бухареста, кронпринца. Если
проделка попадет в газеты... ваш авантюризм может обернуться
105

ужасающим скандалом. Я не могу забыть старую максиму
моей матушки! «Пока ты жива, - говаривала она, -
осторожность тебе не повредит». Вспомните, каким ревнивцем
смотрел ваш жених в своем желтом мундире несколько дней
назад, на параде. Я уверена, что он страшен, когда зол.
- Не говорите о нем, я ненавижу его, я никогда не буду
его, я лучше умру, - драматически провозгласила Принцесса.
Она была воспитана на таких речах с младых ногтей.
Эти слова звучали в большинстве хрестоматийных пьес на
детских утренниках; героиня произносила свой монолог в
адрес невидимого собеседника снаружи - обыкновенно,
матери - то из кельи, куда ее позорно заточали, то через
замочную скважину в темнице. Пленница при этом
страшилась, как бы взбешенный хозяин не удивил ее запретным
соитием. Если пьесе случалось быть сюжетом оперы, то
такая сцена давала дивный простор для долгого дуэта.
- Я лучше умру, - повторила Принцесса.
- Представьте себя наедине с ним на пустынном
острове, - тускло посоветовала Баронесса после
нравоучительной паузы.
- Ах, оставьте, Тереза! Как вы можете быть такой
жестокой.
- Жестокой! Милая моя, это единственный способ
думать о мужчине. Представьте себе, что делала бы при
подобных обстоятельствах молодая родовитая девушка,
прямо из монастырской школы. В первый день на острове (если
только она из благородной семьи) она откажется говорить с
мужчиной и удалится в какой-нибудь оазис с книгой. На
второй день она обнаружит, что краешком глаза наблюдает
106

за ним, но все еще не признается себе в этом. А когда он
подскажет девушке, что пустынные ветры придали ей
бесконечно лучшую стать, чем ее замужней сестре, которая
далеко зашла за здоровые пределы, она вымучит усталую
недоверчивую улыбку и уйдет к морскому приливу писать
письма. Но в третий вечер, когда с десертом покончено и на
небе сверкает несколько звезд, она, наверное, ощутит
нервную дрожь, отчетливое смятение при его приближении.
Отчего? Просто оттого, что он - единственный мужчина, и
чем он безобразнее, тем кошмарнее его притягательность!
А притягательность скрепляет гораздо сильнее любви. Я
утверждаю, что пустынный остров - это верный способ
оценить всякого состоятельного мужчину; особенно, если он -
Принц. Все, что вам нужно, дорогая, это закрыть глаза на
остальных мужчин и сказать себе, что он - единственный, и
что вам посчастливилось заполучить его целиком. Тогда, с
небольшими самоуговорами, Любовь не замедлит прийти...
- и Баронесса с умудренным видом вынула кисть для пуд-
ренницы и принялась действовать ею с изяществом,
непревзойденным даже в цветочные времена Малого Трианона1.
- Дорогая Тереза, - воскликнула Принцесса. - Вы так
чудесны! Но у вас столько опыта. Я чувствую, что никогда не
смогу полюбить никого, если только он не бледен,
решительно бледен... а волосы у него волнистые и фиалковые, а глаза
голубые, голубые решительно, как майское небо, а еще чтоб
он мог похвастаться большим-большим, о! - Принцесса
внезапно оборвала речь. - Вы хоть раз любили такого, Тереза?
1 Дворец в Версале.
107

- Неоднажды, - безразлично ответила Баронесса. И
поскольку Принцесса желала подробностей, ей пришлось
подняться. Баронесса усвоила, что задушевные беседы, как
правило, приносят одно раскаяние.
С каминной полки донеслось внезапное дребезжание
беспечной севрской пастушки; кокетливое молчание, а за
ним напыщенный звон часов.
- Очень хорошо, дорогая моя, - сказала Баронесса, - если
таково ваше желание, и если только вы вменяете мне его в
обязанность, то я буду готова через час. Я лишь надеюсь, что
из этого предприятия не выйдет ничего порочащего. Я
надену все свои амулеты; мне нелегко причинить вред, когда на
мне, как сейчас, длинные серьги с крылатыми Никами.
- Благословляю вас, - промурлыкала Принцесса
трепетно, и медовым голоском добавила: - Помните, что перевязь с
камнями будет вашей, если вы расставите свои сети с тактом.
Баронесса моргнула, отступая.
- Сети? Увы! У меня их не осталось, но перевязь с
камнями... вы балуете меня, милая.
- Бедная Тереза, - подумала Принцесса, лениво
наигрывая на арфе с нефритовыми ладами и розово-красными
струнами, - она ужасающий лицемер, но я все равно в ней
души не чаю.
Вернувшаяся через час Баронесса была нервозна и
периста. Она имела ангельский вид в своем платье из трех
оттенков серого цвета, с серебряными вышивками,
импровизированными узлами и ниспадающими кисточками, которые
отчасти занавешивали «небесные акварели» из Декамерона,
что было кстати... Множество мелких расписных пуговиц
108

сбегали по наряду тут и там, бессмысленно, бесцельно; все
оставались расстегнуты. Как желтые бабочки, две
крылатые Ники порхали под ее ушами, а низка дымчатых камней,
очевидно, талисманов, тайно посматривала на мир, только
и ожидая, как вдруг зажить собственным разумением.
Баронесса имела вид бледный и необычно утомленный, под
огромной конструкцией из перьев и орхидей, что свесилась
на .сторону в художественном падении. В нежных эль-гре-
ковых руках, забранных жесткой белой лайкой перчаток,
она несла хрупчайшую плетеную корзину, а под локтем -
изощренный зонт цвета розовой герани.
- Вы очень мило выглядите, - сказала Принцесса,
целуя ее в обе щеки. - О! Какая хитроумная шляпа. И как
благоразумно с вашей стороны одеться в серое - это всегда
безопасно. Черный, если он хорош, выглядит всегда таким
жестким. Теперь не забудьте, дражайшая, принести мне в
этой корзине исполинскую дыню того сорта, что
выращивают в Палестине. Еще, если возможно, мне бы хотелось
светло-зеленую Розу. До сих пор я видела их только на
шляпках, где они похожи на капусту, или - редко - в газетных
кульках на базаре.
Баронесса была слишком поглощена опасностями своей
миссии, чтобы изъясняться внятно; душевный трепет был
единственным ее ответом. Она приняла объятие своей госпожи
с нервическим спокойствием, не поднимая взгляд выше
королевского ботинка. Когда, наконец, она исчезла, Принцесса
дала волю чувству облегчения и исполнила ритуальный вальс.
Она пронеслась по комнате, мимо знаменитых шедевров
(которые словно развесил искушенный в травном деле садов-
109

ник), мимо Мадонн и насупленных Королев, и Фавориток,
съежившихся на оттоманках в прозрачнейших батистах, мимо
«Нечаянных сюрпризов» и «Морских бурь», и мимо
огромных атласных картин с букетами цветов в лаковых рамах,
которые сочились золотой пылью. Устав от восторгов,
Принцесса собрала булавки и уселась на обыденный ампирный
стул, с обыденной книгой от обыденной тети, с обыденными
поздравлениями по случаю обыденного дня рождения.
Обыденная книга именовалась «Быт царицы Савской».
- Пока что, - говорила себе Принцесса, - быть
дебютанткой ничуть не занимательно. Мне почти хочется назад,
в учебную комнату к старой мисс Литтлклод, хотя в свое
время я и называла ее гнусной теткой.
Но что это за тяжелый, навязчивый аромат
вожделенно задержался в воздухе, ослабляя нравственность чувств,
отменяя добрые намерения (если таковые имелись)?
Принцесса принюхалась. Лимонный цвет? Нет. Запах акации?
Едва ли. Тубероза? Возможно. Она внезапно поднялась на
колени, ее разум переполнило страшное подозрение.
Неужели аромат источался тем, чего не терпела Королева, тем,
против чего возражал Король, тем, что сама Принцесса
ненавидела особенно, поскольку не могла применять?
Неужели это ... MyxiP.
- Да, так и есть, духи, и самого отталкивающего рода -
«Старая кокотка», - произнесла она. Женщина с
надушенным платком не может считаться достойной особой.
Расхаживая по комнате, она обдумывала происшествие.
Здесь затевалась какая-то тайна, раскрывалась некая интрига.
Тереза? Это было немыслимо.
ПО

- Кому, как не ей, известно, - бормотала Принцесса, -
о мамином отвращении ко всякой эссенции. Она не смела...
Но ошибки быть не могло; комната пропиталась едким
запахом. Это - «Старая кокотка»! Духи продавали в Казино
маленькими зелеными пузырьками с перевязями из веселых
бантов, в прелестном киоске, где поперек двери
красовалась надпись «Мадам Кармен». Сама мадам Кармен,
примечательная особа, сидела там целыми днями в глиняном
ожерелье и серьгах и улыбалась собственным мыслям. Лицо ее
было плотно напудрено, словно присыпано мукой. Но как
сумела Баронесса раздобыть преступное вещество? Сейчас,
пройдя по спирали несообразностей, Принцесса
припомнила. Вчера вечером в театре Баронесса попросила
разрешения удалиться во время антракта.
- Я люблю, - сказала она, - бродить по террасе ночью.
Город с его белыми домами, блестящей водой, арками
деревьев выглядит по-королевски. - И, получив позволение в
виде улыбки, она ретировалась.
- Артистическое существо! - заметил Король
довольно громко, когда она покинула ложу.
По возвращении Баронесса держалась странно -
тогда-то она, должно быть, и раздобыла духи.
Принцесса прошла через комнату к окнам и
распахнула их. Ей досаждал вид Дельфина внизу, бурлящего
беспредметно, с широко открытой пастью, как у человека,
совершившего ошибку. Под сенью деревьев люди водружали
пространный шатер и подносили угощения к балу.
Подносы, груженные сластями и бутылками шампанского,
опрометчиво раскинулись под солнцем (какими безответствен-
111

ными сделают гостей эти невозмутимые сосуды, когда
выступят звезды!), а заросли пустых бокалов, плотно
сомкнутых, как цветы на продажу, напоминали сады Голландии,
горящие всем разноцветьем редчайших тюльпанов. По
лужайке были рассредоточены величественные блюда и горы
тарелок, превосходящие вычурностью даже окружные
цветочные клумбы.
- Когда прибудут послы, - повелела Королева, -
выставьте вначале посуду. - Затем добавила: - Не включайте
фонтаны, пока не увидите первого гостя.
О! Какое разнообразие фарфора! Смотреть сверху на
посуду - все равно что заправлять костюмированным
балом. Вот дрезденский гала (который лишь подчеркивал
несовершенство их национального фаянса), и Краун Дерби, и
Бисквит, и Урбино, и Дельфт. Вот приборы японские и
приборы китайские, и целые роты таинственных горшков и
мисок, которые отказывались выдать свою марку, пока их
не перевернешь и не исследуешь. Для гармонии слуги
выставили гирлянды флагов и корзины с розами (белая мисс
Миссингэм и темно-красная миссис Стипл) прямо с родины
Короля в Велленской гряде. Едва заметными тролльими
башнями и зловещими минаретами Веллена пугали
непослушных детей в дольней Столице.
В своей балконной суете Принцесса увлеклась
картиной внизу. Было что-то изысканно восточное в этих
суетливых слугах, какое-то сходство с рабами.
- Боюсь, что закат меня подведет, - заметила она,
тревожно глядя на небо. Не успела она произнести эти слова, как
птица с атласным одеяльцем промелькнула над ее головой.
112

Боже милосердый! Принцесса смотрела, завороженная,
как одеяльце парит над деревьями. Его дар упадет на один
из тех уютных домиков как удар небесной молнии. Одним
только фламандским примитивистам под силу правдиво
изобразить эдакий сюрприз.
Такая сцена привела бы старшего Брейгеля в
восхищение... Забор, ряды косных роз, больная вянет в заточении,
дети катаются в пыли, отец занят копкой, нескромные
ухаживания во дворе, и - нежданное явление птицы над
низкой черепичной крышей.
Какой потрясающий этюд мог бы выйти! Какой простор
для удивления! Для воздевания рук! Только подумать, что все
это растрачено. Она вздохнула и обратила глаза к небесам.
Хотя Принцесса была дорого воспитана, она не
удержалась от крика. С нижнего этажа на нее, глаза в глаза,
смотрела бабка (старая дама, изжившая почти все, кроме проказ). В
своем чепце она выглядела жуткой горгульей. Не дурное ли
это предзнаменование? Король частенько говорил за
полуденной трапезой, что его мать привела страну к краху.
- Милая моя, - позвала старая леди узловатым
голосом, - ты заметила эту необычную птицу? Я боюсь, это
значит, что мы близимся к Войне.
Принцесса с неодобрительным ответом вернулась в
проходную комнату, но запах «Старой кокотки» не утешил
ее. Он нелепо задерживался, мешкал, в соответствии со
своим именем, и много времени прошло, прежде чем запах
решил отбыть и ускользнул в окно.
Для нее, горящей подозрениями, наступал теперь
период длительного ожидания.
ИЗ

Конечно! Она могла бы и догадаться. Баронесса
попытается ослепить Святого. В своем воображении она уже
видела, как Баронесса восседает на колене Святого, а ее
пылкая рука обвивает пророческую шею. Принцесса огляделась,
что бы разбить. Мария Лещинска1, в лилейных одеждах,
смотрела на нее из-за камина в холодном волнении.
Сжимая пальцы, расширяя зрачки, Принцесса
дотошно изучала себя в зеркале. Какая роковая красота! Какое
чудесная выразительность! Разумеется. Только унылые
родственники или глупые придворные могут не заметить
точнейшего сходства...
Десять минут спустя Дворец гудел. Принцесса
распорядилась о горячей ванне a la reine de Saba2, но прежде -
она пожелала говорить с Королем.
1 Мария Лещинска (Leszczinska, 1703-1768), французская королева, жена
Людовика XV Знаменитый портрет «Принцесса Мария» принадлежит кисти Ж -М. Натье.
2 На манер царицы Савской (фр.)
114

Глава II,
в ход которой вмешивается сам Дьявол
На Унтер-ден-Линден-Плац стоял белый омнибус,
впрочем, не такой белый, как ожидала Баронесса. Тесно
подобрав юбки, Баронесса уселась в отдаленнейший из углов и
загородилась от публичных взоров страницами «Дворцовой
газеты».
Как пчелы гудели над липовыми цветами, и как
скучно было прятаться за газетой! Несколько мгновений спустя
Баронесса проделала окно в бумаге - длинное, готическое -
и выглянула наружу.
Площадь казалась почти пустынной. На всем
покоилась невыразимая пополуденная атмосфера. Даже конная
статуя Короля, где лицо свирепо и меч обнажен,
склонилась немного под магией часа, а бронзовый скакун, такой
внушительный при лунном свете, выглядел почти нежным,
вздымаясь в бледно-голубую высь.
В тени лип несколько детей приглушенно играли в
национальную игру «Сбей масло», а неподалеку продавец
картин дремал у своего лотка.
Пролетали птицы и мешкали бабочки, и величавые
порядки городских цветов нежились в предписанных
границах. До всего этого рукой подать! Не было большого
риска в том, чтобы спуститься и пересесть на скамью
снаружи. .. но дважды маневрировать со шляпой через эту узкую
дверь... Нет! Лучше уж сидеть смирно и искать
удовольствий доступных. Кондуктор, он такой крепкий малый!..
Положительно, здесь было на что посмотреть.
115

За большими западными вратами храма (где Баронессе
случилось порвать свой наряд при коронации первой
Королевы), стояла дама, полная восторгов и путеводителей, и
восхищалась фасадом; тем временем садовник, слишком
молодой для лейки, деловито наблюдал за ней, смачивая себе
ноги; а за долгими трамвайными путями сидящий
художник в тенистой шляпе рисовал продавца картин.
Баронесса отдала бы хрустальные четки, чтобы только
узнать - позирует продавец картин или действительно спит.
«Этого мне не узнать никогда», - подумала она похоронно.
Едва ей почудилось легкое дрожание ресницы у продавца,
трамвай жестоко увез ее.
Она вышла на Цветочном рынке.
Это было прелестное местечко, с ленивым фонтаном,
словно взятым взаймы у ранней работы Вероккио1. Вокруг
источника, под чудовищными зонтами, рыночные
женщины грудились у своих благоуханных товаров - лениво
подремывали, или обманывали мужей, или позировали
иноземным живописцам за шиллинг в час. В средневековье, гласит
история, это прелестное местечко служило целям иным, чем
продажа цветов.
- Моя малютка-портниха живет совсем неподалеку, -
промурлыкала Баронесса, - а мне так хочется мишурную
розу... и несколько ярдов тюля с блестками. Я слышала, у
нее сейчас есть исключительно модная газовая ткань и
изощреннейшие плюмажи. Но, увы, кажется, на это нет времени.
1 Андреа дель Вероккио (Veroccio, 1435-1488), итальянский художник и
скульптор
116

- Все же она не удержалась от того, чтоб купить
прекрасный букет деревенских лилий. Она посчитала их
приличным подношением Святому.
Чарующая ласка платья, лилии, странный пополуден-
ный воздух вызывали в ней чувство совершенно
пленительное. Однако Баронесса ничуть не скользила по земле;
напротив, она ходила так, будто каблук одной туфли был
немного выше, чем у другой. Таков был стиль Баронессы.
Ловя отражение в витринах, она напоминала себе ангела
Благовещения у Карло Дольчи1.
Но время потакать своим дорожным впечатлениям еще
не пришло, и, надев лорнет, она взялась искать синий экипаж.
Вот и он; но какой броский синий!
- Право, милочка, - сказала она себе, - это чересчур
грубо. - У обергофмейстерины было вечернее платье точно
такого цвета.
- Внутри уже двое. Здесь слишком людно, - бормотала
она, заходя в вагон.
В углу вагона сидел священник и читал Книгу часов -
не ее милый, очаровательный, восхитительный монсеньор
Парр, а настоящий бука, вид которого подсказывал, что этот
патер, возможно, чуточку непреклонен к своим кающимся;
и хотя она чувствительно шуршала юбками и дважды
переменяла положение, он так и не оторвался от книги. Другим
пассажиром был впечатляющий молодой человек в синем
пиджаке, живописно залатанном в обычных местах... Он
обладал изобильной золотой шевелюрой и глазами,
твердыми как кремень.
1 Карло Дольчи (Dolci, 1616-1686), итальянский живописец.
117

- Он очарователен, - решила Баронесса. - Мне
кажется, он очень мил. - Потупив глаза под его настойчивым
взглядом, она начала долгий вояж по серебряным кружевам,
украшавшим ее туалет.
Она находилась в Фивах и собралась было в Тунис,
когда он внезапно прервал ее невинный досуг и спросил, как
называются цветы в ее шляпе.
Говорить о шифонах с особой такого сорта было
невозможно, поэтому она ответила несколько сухо.
- Простите, вы спросили, который час? Еще нет
половины четвертого. - Может быть, он сумасшедший,
подивилась она и с интересом разглядела юношу. В
психологическом плане нельзя презирать и имбецила.
- У него красивые глаза, - говорила себе Баронесса, - и
крепкий вид... но я не смею сейчас подвергнуть риску все
дело, переглядываясь с лунатиком. - И смерив златовласого
юнца уничтожающим взглядом, она покинула вагон и
взобралась на крышу.
Как же славно было на крыше!
Ветви каштанов вяло опускались на омнибус,
поглощенные летней дымкой. Тут и там городские голуби,
словно пухлые белые жемчужины, шествовали сквозь тяжелую
листву, капризно ворковали, прихорашиваясь, и роняли на
прохожих перья и банальное.
Государство обеспечивало голубей
неудовлетворительно, и они, наверное, давно вымерли бы, когда б не
милостивая помощь иноземных туристов. Голуби жили
фотографией, позировали для почтовых открыток и сувениров, парили,
как только могли, над головой или у ног всякого, кто бросит
им довольно зерен. Птицы - безразличные к гражданству,
118

как и к хозяину руки, которая бросает пищу, бессердечные
пуще meretrix\ что щеголяли перед голубями с
наступлением темноты. И те, и другие не были переборчивы, но
уставали от своей профессии. Они занимались делом по очереди,
пока - ради прокорма - буржуазный удел не заставлял всех
их выказать резвость и выставить напоказ подкладку
крыльев. Милые создания! Они никогда не видели Венеции.
Жить среди кремовых и розовых цветков каштана
прежде казалось Баронессе глупой мечтой. Вдруг
неожиданно мечта сбылась.
Теплый ветер, пролетев через Цветочный рынок,
приносил ритмическими волнами аромат нарциссов и фиалок,
а огромные ворсистые облака над головой висели низко,
будто собирались упасть. Баронесса открыла зонт и
огляделась, смутно ожидая увидеть Королеву.
Королева всегда настаивала на том, чтобы сменять
проколотые шины в одиночку; и нередко приходилось видеть,
как она сидит в пыли с короной на челе. Причины были
сложными: вероятно, она находила искреннее удовольствие
в том, чтобы измараться и запачкаться; впрочем, возможен
и более мещанский мотив - наставить подданных. Ее
именовали всяко, но никто не обвинял в гордыне; это было
предметом ее гордости...
Королевы не было видно. Вообще, никто приметный
не показался. Несколько благочестивых особ
прошествовали к храму, сутулые от эмоций. Школа девочек прошла мимо
с эскортом монашек, а над ними незримо чертили воздух
1 Блудница, проститутка (лат).
119

фантастические демоны (ох, эти летние дни, такие
утомительные... даже горячие молитвы, устав летать, клонятся к
земле). На углу Зеркальной улицы, над новым салоном
красоты, где, не чинясь, покупали всяческие товары,
прибивали королевский герб.
- Такие дела безусловно нужно обделывать ночью, -
думала Баронесса, глядя на качающуюся эмблему, но тут
чистый стук конских подков и благородный скрежет
тяжелого колеса разрушили апатию часа (такой величественный
шум, дорогой читатель, производят лишь большие деньги;
за таким шумом обыкновенно стоит шикарный дом, ворох
слуг и льстивых друзей, а также фамильный скелет.
Источник шума, впрочем, еще не показался), и обергофмейстери-
на с лязгом прокатила в крашеной карете. Она
отправлялась на последнюю репетицию своей пьесы и, видимо,
опаздывала так, что успела бы только увидеть, как ее
персонажи умирают на руках друг у друга.
К счастью для Баронессы гранд-дама не могла видеть
по сторонам, не повернув головы, поскольку ее профиль
целиком был скрыт огромной легорновской шляпой,
сбитой набок и задушенной иерихонскими розами и осенними
листьями. Непреклонным перпендикуляром она держала в
пухлых руках бессмысленно маленький зонт из закатного
шелка чудеснейшей формы. Двое черных пажей в
напудренных париках и ливреях couleur de rose,
демонстрировали свою сноровку тем, что с поразительной живостью
вцеплялись в шатучий щиток, пригибались и приседали самым
изобретательным образом, чтобы не запутаться в ячейках
гигантской вуали, струящейся позади кареты.
120

Проезжая мимо Баронессы, обергофмейстерина
внезапно позволила оконной занавеси упасть и, с известным
кокетством, протянула наружу порывистую руку, ладонью
внутрь. Она - как понял бы это движение всякий театрал -
будто отклоняла некоторое постыдное предложение
нескромной персоны, пусть невидимое для глаза, но
несомненно отталкивающе-порочное. Обергофмейстерина
наверняка суетилась над сценическим жестом для грядущей
пьесы.
- По-моему, она - невозможная особа, - решила
Баронесса. - Я боюсь задуматься, о чем она мыслит. Но я всегда
знала, что у нее ум уголовника.
После нескольких неудач - из-за абсурдных
личностей, которые норовили опоздать и дико жестикулировали,
развалисто подымаясь с громадными корзинами цветов и
овощей, - вагон тронулся, набрал ход, и теперь Баронесса
как могла сносила рывки поезда и неискушенную наивность
игривого ветерка.
- Такова жизнь, - повторяла она с каждым рывком, -
такова жизнь.
Но и случай, предоставленный одиночеством, нельзя
было упустить; Баронесса извлекла ридикюль и занялась
своей внешностью.
- Он может быть очень красив, - сказала она себе, - а
может быть старомоден; но мне все равно не помешает
предстать пред ним в лучшем виде.
Молодой человек, что подошел к ней и продал
грязноватый билет, выглядел душкой и почти искупил труды, на
которые пришлось пойти ей, чтобы разыскать кошелек. У
121

него были загорелые нежные руки, обильно усыпанные
светлой растительностью, и безрассудный взгляд.
- Весьма грациозен, - описала его Баронесса.
- Ворота Калек? - спросил он ее с чарующей улыбкой.
- Нет! Нет! Мне до Заставы, - и пока он прокалывал ее
билет со звонком, она не смогла удержаться и задала ему
тысячу вопросов. Кто живет в этом
большом-сером-уродливом доме? (Это был ее собственный дом.) Правда ли, что
Королева пользуется в народе любовью? Не становится ли
ему самую чуточку скучно от однообразной жизни в
вагоне? Почему же вагон выкрашен синим? Уж конечно,
гелиотроп или бледный янтарь привлекли бы больше
пассажиров? Что! Цвет не играет роли! Нет? Как странно! Она была
огорчена, когда ей пришло время выходить и прощаться с
кондуктором.
К смятению Баронессы обнаружилось, что Принцесса
пользовалась устаревшим расписанием, и теперь Баронессе
необходимо было пересесть в розовый омнибус. Это
чересчур утомительно; ей придется ждать некоторое время.
Но! Как чудесно опять быть за городом!
- Я хотела бы сидеть на тенистом берегу, - думала она,
- вплетать ромашки в волосы, а потом сбросить эту
тяжелую шляпу и утопить ее в пруду с лилиями. А прохожие
думали бы, что какая-то бедная, злосчастная женщина
носит эту шляпу, ходя по дну.
В этот момент Дьявол, раненный, умаленный,
уязвленный сегодняшними жалобами Принцессы, торопился ко
Дворцу инкогнито, в облике гладкой черной вороны.
Слегка удивленно узнав Баронессу, он стал кружить над ней в
122

глубокой задумчивости. Эта дама вызывала его интерес.
Дьявола восхищал ее томный стиль, ее манеры; более того,
его не однажды развлекали беседы Баронессы с монсеньо-
ром Парром... Дьявол был бы рад назначить ее очередной
вечной статс-дамой (с правом непреходящего старшинства
над Маркизой) в покоях при Адском дворе.
- Там, где она сейчас, - пробормотал он, - ее не ценят.
- Но, как он знал, Баронесса принадлежала к тому
увертливому типу, который - увы! - слишком часто выскальзывал
из его пальцев как лента. Сколь много прелестных существ
избавлялось от него в последний миг внезапным
движением. Этот случай нельзя упустить. Он несколько раз
пронесся над Баронессой, выдернул перо из груди и пожелал...
Прохаживающаяся взад-вперед Баронесса все более
нетерпеливо ожидала розового омнибуса внизу. Эта
непунктуальность просто скандальна! Чудовищно! Какая скука!
Солнце уже ныряло за холмы, и небо прошили нити
цвета чайной розы. Там, где пряталось солнце, все еще
медлило мягкое желтое свечение. Оно производило воскресный
эффект, который найдешь только на акварелях Тернера; она
немедленно подумала о Чепстоу1.
Баронесса повернулась на неожиданный шум
автомобиля за спиной - что если это Королева!
Быть обнаруженной на исходе дня в пути - это
потребует весомых объяснений, а ведь Баронесса сама не раз
заявляла (в следующих выражениях): «Мне всегда кажется, что люди
1 Джозеф Мэллорд Уильям Тернер (Turner, 1775-1851), английский живописец-
пейзажист. Чепстоу (Chepstow) - город и средневековый замок в Уэльсе.
123

перестают верить мне, как только я принимаюсь
объясняться». Она оглянулась. Скольких оживленных пересудов
удалось бы избежать, если б только ей скрыться немедля. Такое
приключение восхитит Принцессу; если его приукрасить, оно
даже составит пикантную историю. «Наступали сумерки,
поднималась луна, и, моя дорогая, я была в одиночестве»...
Баронесса немедленно стала преувеличивать: ее
миновало полдюжины автомобилей, и она обзавелась
интересными сведениями о каждом пассажире... - едва ли они
догадывались, нечестивцы, что здесь, моя дорогая, была я в
одиночестве...
Нельзя терять ни секунды. По счастью, идти недалеко.
Там, за серебряной сосной, она обретет безопасность.
Другое укрытие было еще ближе, но... - Нет! Нет! -
передернуло ее, - только не эта жуткая канава.
Подобрать вещи и слепо броситься навстречу
приближающемуся авто... только женской непоследовательностью,
из-за которой, в частности, Баронессу так обожали, можно
было объяснить ее выбор.
- Какая помеха этот ветер, - Баронесса задыхалась на
бегу, - особенно, когда он вцепляется вам в шляпку. И как
это возбуждающе - чувствовать себя преследуемой! О Боже,
разве мне нужно бежать не в другую сторону?
Прочь сомнения. Пронестись мимо автомобиля -
значит произвести впечатление человека глубоко виноватого.
Ей лучше всего было замереть теперь, принять оцепенелый
вид и изобразить единственную уцелевшую жертву
катастрофы. Она быстро встала в позу, нахлобучила лорнет и
вперилась в ограду с видом, будто все ее кости переломаны.
124

- Тереза! - сквозь тонкую дымку пыли ей улыбнулось
восхищенное и удивленное светлое лицо молодого
человека; человека, которого муж Баронессы частенько грозил
прикончить.
Хотя Барон и клялся отомстить обидчику, но
непрестанно угощал его сигарами и ссужал ему свою ложу в
Опере. Нелегко было взять в толк, каковы же все-таки
намерения Барона.
-Therese!
- Макс! - задохнулась она. - О! Милый! Нет, я не
ранена - только глубоко потрясена...
Он заботливо вел ее к машине.
- Милая бедняжка, она в оцепенении.
Манеры Макса были так очаровательны, что
Баронессе казалось почти грубостью сопротивляться ему. Кроме
того, сдаваться на милость Макса было так сладостно;
ничто не польстило бы ее вкусу больше, чем эта откровенно
себялюбивая эскапада. Но письмо... долг... Баронесса была
деморализована.
- Дорогой мой, - сказала она, осознав, что ее сейчас
похитят как Европу, по ее воле, против ли. - У меня есть
докучное поручение, доставить записку. Я не могу идти с
вами дальше ни одного ярда, - не успела Баронесса
выговорить эти слова, как огнем полыхнули бриллианты, и мимо
пронеслась Королева в облаке пыли. Она мелькнула как
кинокадр: мерцающие камни, волосы цвета бледной
мимозы и расширенные зрачки.
- Не стоит беспокойства, - воскликнул Макс. - Дайте
мне свою записку. Ее возьмет шофер. А мы улучим час...
один короткий часок.
125

Баронесса замялась и обратилась с советом к
домашней Святой (забытое на верхних полках создание, одно из
собственных открытий Баронессы: Св. Аврора Вовилье).
- О, милая святая Аврора, соблюди меня в моем
безрассудстве и сохрани от всякой клеветы. Аминь. - И раз уж
она взялась за молитву, то добавила несколько слов об
известной неторопливой сутане: «Доставь сегодня, дорогая
Святая» и т.д. Затем, нехотя уступая, она поправила
шляпку. - Я полагаю, ваш слуга сможет доставить записку так
же, как и я? - промурлыкала она. - А природа сегодня
вечером выглядит неотразимо.
Затем они завели быстрый диалог о времени и месте.
- Неважно куда, - сказала Баронесса. - Впрочем, мы
должны быть осторожны и избегать Романтической
долины. Половина двора отправилась туда на пикник. И нам
нужно избежать дороги в Малый форт. Как раз в этом часу
офицеры торопятся в столицу, один Бог знает зачем. И нам
нужно избежать... но в самом деле, неважно куда. В моем
теперешнем настроении мне все будет равно сладостно.
Макс предложил песчаные дюны, те, по дороге в Вер-
мионвиль. Морской берег...
Баронесса внезапно почувствовала дикий
романтический прилив.
- По дороге в Веллан есть старый трактир с
привидениями, - начала она, - приемная там завешана
раскачивающимися гобеленами, в передней зале - рисунок Вермеера, а
внизу чарующий сад со шток-розами и фруктовым цветом, и
ручейный поток... Мы можем отправиться туда на час; бал
во Дворце не начнут слишком рано, дожидаясь луны. Никто
126

меня не хватится. Судя по числу разосланных приглашений
на Банкет, там ожидается давка. В прошлом году это был ужас!
Они остановились у дорожного указателя, который
выглядел точно как тощий Пьеро. Указатель простирал белую
руку в обратном направлении, к Столице. Ветер унялся, и розы
на оградах недвижно повисли в сытой воздушной синеве,
будто позируя непришедшему художнику для натюрморта.
Вдоль плодородных Велланских холмов поля лежали как
растянутые шелка. Бледными полосами пробегал по полям
горицвет; маргаритки лежали волнистыми линиями; тут и там,
усталый от сладкого сока, раскидывал рябые гряды клевер, и
- раз или два - в них хрупко прорезывалась крапчатая
орхидея. Выше, в вечерней дымке вздымались высокие склоны и
принимали цвет выгоревшего угля там, где касались неба.
Пока Макс отдавал распоряжения слуге, Баронесса
раздумывала, как бы ей наполнить пустую корзину плодами
для Принцессы. Без сомнения, в трактире можно найти
вишни и дыню. - Глупышка, она никогда не отличит, -
подумала Баронесса. - Но вот зеленая роза - увы! - хихикнула она.
Впервые разглядев шофера, Баронесса была
удовлетворена его тупым выраженьем лица. Он имел вид
деревенского брадобрея-недоумка из комической оперы. Она так и
видела, как он отплясывает в сабо промеж двух мельниц,
пока примадонна лукаво болтает у освещенного окна и
оживленно заглядывает в ложи.
- Вот вам, - пробормотала она, протягивая шоферу
целый пучок изысканно бордовых банкнот, - за труды.
Смотрите, не потеряйте письмо и не замусольте конверт. Ответа
не будет, но скажите, что баронесса Рудлиб будет рада, если
127

Святой протелефонирует ей с ответом... Я думаю, это все.
Не вступайте в разговоры со слугами, а когда покончите с
делом, отправляйтесь на холм смотреть за восходом луны.
Автомобиль унесся опрометью. «Неприличная
поспешность, постыдное задание», - подумал шофер. Тупоумное
лицо было его счастьем. Он осмотрел местность в поисках
ближайшей таверны - промочить горло. Гладкая черная
ворона последовала за авто с криком: «Кррах, кррах».
Какой беспомощной выглядела Баронесса в
торопливых сумерках! Неоконченный шедевр с намеком на
прелестные перспективы. Ее шляпка с плюмажем почти
соскальзывала с головы, а тяжелое кольцо каштановых волос
казалось свернутым так свободно, что всякий, кому
неведомо мастерство опытной камеристки, сказал бы, что
кольцу суждено упасть, как падают осенние листья. О
магическая неопрятность! О непобедимый шарм! «Она словно
монашка, которая возвысилась по воле случая, - думал
Макс, - видел ли кто такую красу под клобуком?»
Маленькая пустая корзина в ее усталых белых пальцах пронзила
его сердце. Баронесса оперлась на его руку с легкостью
мошки. Прекрасны были деревья, которые они миновали в
неверном закатном свете; а голубая цепь холмов расстилалась
перед ними так бесконечно, так мирно!
- Я очень понимаю, - размышляла она, - отчего
Святые сбегали в холмы. Однажды и я решусь на поступок; вслед
за святой Авророй.
И ее мысли обратились к деятельной истории Авроры
де Вовилье. Аврора до тридцати девяти лет была
прославленной куртизанкой, пока (по небесному произволению)
128

перевернувшийся экипаж и поврежденные конечности не
положили рубеж беспорядочному образу ее жизни. Аврора
дала обет (буде суждено ей вернуться к жизни)
исправиться и проделать покаянное паломничество в самую
Палестину (с обязательством собирать в памятных местах розы для
добрых монахинь из Форбоне и наполнить бутыли водой из
известных источников для милых монахов в Истре). Аврора
замыслила открыть торговлю... Одним тягучим летним
вечером Аврора отправилась в путь под парусом - с верной
служанкой и Книгой часов. Не проведя и недели в море, она
была пленена пиратами. Пережив несказанные ужасы, она
спаслась от них тем, что уплыла на одной доске,
переодевшись мужчиной. Аврору много дней бросало безжалостное
море. Наконец Аврору выбросило на пустынный берег, где
она пять лет вела Простую Жизнь. Затем Аврора вернулась
в родную Францию прекрасно седовласой, еще более
привлекательной, чем раньше. Аврора стала всеобщей
страстью, посещала модные собрания и, завершая турне по
туринским замкам, вполне прелестно испустила дух в канун
Всех Святых, в замке Лош.
Как часто Баронесса размышляла о жизни этого
обожаемого существа (описанной в сочувственной биографии
монсеньора Парра) и обнаруживала огромное
удовлетворение, сравнительно изучая собственную персону.
- В конце концов, - она извиняюще думала про себя, -
и у нас может случиться авария. Он так плохо ведет авто...
Баронесса откинулась на сиденье, лицо ее почти
посерело. На минуту все грехи и печали мира собрались в ее
усталых зеленых глазах.
129

Теплый воздух струился им навстречу. С полей
поднимался аромат цветов. Перепуганная корова стояла по
колено в высокой голубой траве, будто тварь с Ноева
ковчега, и смотрела на них взглядом мученицы, ожидая
молочных бидонов и очередного бесстыдства. В небе повисла
одинокая звезда. Какой отшельнический уклад! Ворона все
следовала за ними, крича «кррах, кррах». Эта птичья
фигурка на ясном фисташковом небе производила эффект
истинно японский. С опушки леса белый козел удирал в
чащобу.
- Стойте, стойте, - закричала Баронесса, - мне
кажется, я видела Пана. - За поворотом внезапно показался
Трактир с привидениями, шток-розы спали у двери. Как темно
было в доме. Вермеер (непорочная Сузанна) был в
затмении. Макс заказал шампанского в гобеленной приемной, и
они вышли в сад, пока хозяин посылал за вином.
Она преувеличила красоты сада. Он был полон тисами,
странными лишаистыми статуями, коричневыми совами...
над местом витал воздух колдовства. С узкого потока
поднимался редкий туман.
Баронесса ощутила беспокойство. Пройдя через
столько опасностей, она была почти напугана тем, что Макс
окажется туповат. Она поняла, что сумерки слишком
педалируют ее облик Мадонны; Макса требовалось подбодрить.
Она деланно содрогнулась и взяла его за руку.
- Здесь все так страшно, - заметила она, - так
нематериально при этом свете, - роза кажется черной.
Они медленно прогуливались по задумчивой дорожке,
которая петляла и кружила, как тропинки в сказках.
130

Сумрачно было под деревьями и тихо. Со стороны
Природы было крайне мило позволить одной лишь Баронессе
нарушать тишину шелковым перебором платья.
Статуи выглядели крайне чувственными во мгле, они
приникали друг к другу с бессмертной любовью. Какая
страсть: воистину существам живым абсурдно быть
холоднее, чем они. Темно! Земля пружинила под ногами и
отливала плотнейшим пурпуром, пурпуром с флуоресцирующим
просверком; по счастью, атмосфера не оставляла пятен на
наряде... как сказала бы Зелли. Баронесса чувствовала, что
и не приникая к Максу ближе, она сможет сподвигнуть его
на большее. Дорожка ее разочаровала. Вместо того чтобы
подвести к удобному летнему домику (на что она
определенно рассчитывала), дорога вскоре возвращалась туда,
откуда они начали путь. Через мгновение они вновь стояли
перед трактиром. Свет мигнул в окне приемной. Страсть
статуй, тем не менее, не ослабевала...
- Сумели ли мы воспользоваться всеми
возможностями? - с сомнением спросила себя Баронесса, когда они с
Максом вошли в дом.
Внутри все было в свечах и во мраке. В другое время и
с другим спутником приемная разочаровала бы ее: где же
гобелены? Но сейчас она отдавала должное бурлящему вину
и мягкому свету. В конце концов, нельзя наслаждаться
приключением, когда оно случается. Только потом, с дивана, в
воспоминаниях, под звуки фортепиано, оно кажется
восхитительным. Сейчас же она опасалась, что хозяин окажется
букой. Макс и так несносно медлит.
Усевшись на столе, она нетерпеливо забарабанила
пальцами.
131

- Какая жалость, - промолвила она безнадежно, - что
Гойя никогда не рисовал вееров.
Далеко, во Дворце, Принцесса заручилась словом
Короля, что за десертом сможет просить о чем угодно. Теперь
же она вышла из ванны и плясала перед зеркалом
тарантеллу в одном только браслете и жемчужной нитке.
132

Глава III,
Вальпургия (пристойная)
Обергофмейстерина выходила из себя. Прима-балерина
из Оперного театра, которой предназначалось место в экст-
раваганце al fresco1, отказалась танцевать в траве с росой.
- Не стану, - вот и все ее резоны.
- Упрямое создание, - бушевала гранд-дама. -
Дилетант! - дразнила она танцовщицу, но все напрасно.
Большего конфуза нельзя себе представить. Она была
на пороге провала, фантастического, дюреровского; озноб
пробирал до костей. В спектакле нет Балета... Балет не
может состояться.
О! все знали, как Король охоч до танцев, особенно
после банкета... подумать только, этой распутной негодяйке
позволяют отказываться от того, чтоб трясти своими
нескладными конечностями. Отсрочить пьесу за минуту до
занавеса, когда двойной трон, обитый гуммигутом, уже
щерился на сладчайшую из сцен, было невозможно.
Одни лишь Небеса могли разрешить это затруднение,
и, закатив глаза, придворная дама со страстью садовода
молила о дожде или нежданном урагане.
- Затяжного ливня, милый Иисус, - упрашивала она, -
второго Потопа!
Но к несчастью погода была изумительной; ночь
являла чудеса ясности, а воздух был чище кованого серебра.
Вокруг нее стояли деревья, бездвижные, как массивные
канделябры, увенчанные звездами.
1 На открытом воздухе (ит).
133

Заиграли увертюру. Обергофмейстерина была в
отчаянии. Стоило закрыть глаза, как ей мерещился скелет, что
выплясывает в лунном свете, стучит могильными костями и
выдает коленца неописуемо душераздирающие.
Неудивительно, что нервы дамы были основательно расшатаны.
Многие заметили, как, будучи в ажитации, она ошиблась,
цитируя за ужином Лукреция, и уронила веер в суп.
- Это напряжение будет ей стоить лишнего месяца в
Карлсбаде, - заслышался жалобный голос. - А я в этом году
не получу отпуска.
Обергофмейстерина стояла на травяных ступенях
(Король так уставал от мрамора!), ведущих в сады, и вела
опасно вежливую беседу с французским посланником,
натягивая длинные белые перчатки. Гранд-дама была средоточием
всеобщего внимания.
- Смешайте их с оливками и добавьте немного
коньяку, - говорила она посланнику. - Конечно, рецепт
секретный, но это мое любимое блюдо.
Покраснев до оттенка Мальмезона1, она выделялась
среди гостей. Платье с серебряным шитьем, бриллианты...
мерцающий шлейф растянулся на несколько ступеней и
покидал их с изысканной сдержанностью поэтического
водопада. Сверху, над фортификациями высокой тиары,
страусиное перо трепетало в ее волосах, как в цитадели. Что за
сияние! Мотыльки запутывались в ее короне и мягкими
крыльями бились о хрусталь платья. Она почувствовала их
холодную ласку на горле и груди и закричала.
1 Загородный замок Наполеона I и Жозефины около Парижа, знаменит
розовыми садами.
134

- Льстец, - выдохнула она, стараясь не шипеть, -
Магнетизм личности, какое там! Прелести напоказ? Помогите
мне, или я лишусь чувств, - и посланник галантно
склонившись над собеседницей, принялся удалять обидчиков
одного за другим.
- Какие вольности он себе позволяет с ней, перед всем
светом, - шептались те, кто не понял происшествия.
Она определенно была рубенсовским типом: обильная
фигура, румяный цвет кожи, легко прорисованные усики -
рубенсовская дама, на границе с Йордансом1 из-за чересчур
страстной симпатии к французской кухне и
расположенности ко сну. На все предложения, благодушные или не
слишком, она отвечала без разбора, - Очень мило с вашей
стороны. Но я сочинила эту пьесу и вам придется признать, что
мне лучше знать. - А на искренние предложения
чрезвычайно epanouie жены дворцового служащего «изобразить
небольшой мавританский танец», она ответила уклончиво:
- Благодарю вас, милочка, я и сама умею шаркать.
- Как это ядовито! - пробурчали те, кто стоял
достаточно близко, чтоб слышать разговор.
Она не могла сравниться популярностью с прежней
обходительной обергофмейстериной: даже когда той
говорили, что она злоупотребляет яркими цветами и
распространяет обо всех лживейшие слухи, она держалась как
истинный ангел и отвечала - Что ж, я вам гж благодарна, - и
действительно благодарила за любую шпильку.
1 Якоб Йордане (Jordaens, 1593-1678), фламандский живописец
2 Здесь: цветущая (фр.).
135

На террасе у Сада роз, где расположилась сцена,
стояла орда оперных служек: среди их ливрей нашелся бы
любой цвет из детской палитры, от белого до черного. Какими
значительными выглядели слуги! Беспокоились и
шептались, словно хор, ожидающий у собора примадонну. Они
так и выискивали, о ком бы позлословить. Надо всем
высился дворец, похожий на ярды и ярды пурпурного атласа,
притороченного к голубой ткани. Дуновение ветра, казалось,
наполнило бы все это здание как парус. Отсутствие
перспективы и ненужное множество звезд сообщали Дворцу вид
претенциозного задника. Позади слуг блестели глаза коней
Принцессы: их поведение во время фейерверка вызвало
неодобрение и удивление.
- Теперь на две недели они предадутся постыдному, -
сказал мрачный лорд-камергер, который только-то и имел в
виду, что лошади будут скакать, куда им вздумается. - Вот, -
добавил он с упреком в адрес лошадей, - где вы найдете
пример, - и мягкой белой рукой в прекрасных кольцах с
камеями указал в сторону. Там бронзовый конь легко несся в ночь
среди деревьев, неся на спине изящную Королеву,
украшенную ветреными складками и каменными розочками. В руках
у нее покоился веер и гигантский ключ. Ключ этот имел
такую фантастическую форму, что люди съезжались со всех
сторон света, чтобы взглянуть на него. Король был
вынужден пускать в свои сады по вторникам с двух до четырех. После
педантичных прений было решено, что ключ у всадницы не
открывал ничего более частного, нежели врата ее сердца.
В Саду роз росли розы, что было примечательным в
местности, где царил парадокс. С каждой розы свисал
136

китайский фонарик; среди них прогуливались фрейлины,
как пасхальные лилии. Фрейлины наслаждались обществом
друг друга и много хихикали, но никто не смеялся над
абсурдными кривляньями королевского карлика. Юноша с
усталым белым лицом прохаживался у оградных статуй и
розовых кустов, отвлеченно играя на скрипке. Ни одному
голосу было не достичь той серебряной области, где он
начинал. Звуки изысканно ускользали от слуха, пока не
испарялись неразличимо в тишине.
В светотени аллей дворцовая гадалка, укутанная в
разные оттенки лилового, предвкушала в свете звезд
всяческие злоключения. Верхом ее мечтаний было «выглядеть
зловеще», и этот облик удавался ей совершенно. В нем
заключался единственный секрет ее умения.
- Люди не подойдут к тому, кто одет в персиковый
крапчатый шермез, - часто жаловалась она. - Им требуется
лунный камень, вуали и адский крой юбки... это так
утомительно, не иметь возможности выйти на улицу в рабочей одежде.
Сегодня на ней была аметистовая цепь, высокий эгрет,
а лицо скрывала маска из розоватого атласа. Фрейлины
трепетали и спорили за очередь к ней. «Она не слишком точна
и путается в датах», - такой вердикт вынесли те, кто уже
говорил с ней.
Под дрожащими деталями лимонного дерева
беззаботно бурлил Дельфин. В лунной дымке он белел словно
крупная роза. Ночь была такой теплой, что беседы изнывали.
Многие принялись поклевывать сласти небесного цвета,
потягивать эликсир жизни, и помалкивать, пока не начнется
Экстраваганца. Но избранная группа матрон - матерей
137

фрейлин или пажей - отошла в сторону, чтобы
посплетничать с монсеньорами-священниками или, за веерами,
бесстрастно пошептаться о скандальных статуях.
На пожелание Принцессы, чтобы на празднество не
приглашали «слишком много стариков», Королева ответила, -
моя дорогая, они должны прийти!
Тут и там с ветвей свисали клетки с соловьями: ученые
птицы с профессиональными голосами и возвышенной
манерой округлять ноты чудесной трелью. Дикие соловьи, не
способные выразить свой сантимент с таким совершенством
концовки, почтительно молчали.
Громкий лязг фарфора и приглушенный вскрик за
парчовым занавесом подали сигнал к скорому началу Экстра-
ваганцы.
Закрыв глаза, обергофмейстерина увидела цветы из
алебастра и пламени и почувствовала, как земля задрожала
под ее ногами. Она ощутимо поскользнулась.
Король и Королева сидели порознь на возвышении -
Король с тусклым взглядом, Королева с видом строгим, но
любезным (все естественное должно быть несколько
окостеневшим). Они наблюдали за постоянным притоком
матерей и дебютанток, выступающим по двое из освещенного
шатра, как из Ковчега. Дебютантки склоняли беззаботное
колено, в то время как их матери кланялись и
наслаждались изящным гравием дорожки. Королева чувствовала, что
расцветает с каждой минутой. Ей утешительно быть
предметом поклонения. Жизнь с Королем и его утомительной
старой матерью была несладкой, и когда церемония
окончилась, Королева выглядела как нельзя лучше.
138

Принцесса грациозно склонилась у королевской пяты:
она была неподражаема в юбке Louis Quinze1 с
интереснейшим кринолином, корсажем позднего периода и пучком
проволочных гардений, на которых гирляндами нанизаны
жемчуга. Она носила ожерелья, как замужняя дама.
Наступила одна из ночей Инфанты. Все только и ждали, чтобы
она встала и показала свой наряд. Ее прическа, словно
башня в Пизе, склонялась на сторону, перехваченная
драгоценным стилетом, который излучал огонь. Время от времени
Принцесса поднимала свой розовый веер, расписанный Кон-
дером2, и рассекала ночь его косой плоскостью. Ей приятно
было смотреть, как целые планеты мерцают меж хрупких
пластинок. Она умела мечтать.
Лицо Королевы выражало отчетливое беспокойство.
- Мне любопытно, Теодор, - говорила она Королю, -
довольно ли всем угощения? Я не рассчитывала подавать
закуски, пока не окончится спектакль, а все к тому, что их
истребят еще до спектакля. Это унизительно - постоянно
быть вынужденной думать о тратах, торговаться... Но
сейчас вы увеличили Армию и сменили их лимонные и
серебряные мундиры на фиалковую расцветку. Придется
обходиться малым. Но знайте, душа моя, что я пойду с вами под
одним зонтиком до самого конца.
Короля, казалось, не задела ее вспышка; он скорее
выглядел раздосадованным.
- Завтра, - продолжала Королева, - мы начнем наши
экономии. Двору подадут на обед кроликов. И будет с них.
1 Людовик XV (фр.).
2 Чарльз Кондер (Conder, 1868-1909), англо-австралийский художник.
139

- Нонсенс! - рявкнул государь, который, выглядывая
из-под хитроумного устройства из драгоценных камней,
имел вид усталого викинга. - Думать о еде - буржуазно. Но
если вы размышляете над экономией, то оставьте в покое
кухню, мадам, мы запрещаем вам, - и с миной застывшего
ужаса он вперился в полость Луны и прошептал кролик
безумным голосом, будто имя заговора или яда.
Хотя Королева числилась командиром нескольких
лихих полков, выглядела она пугливой. Она рыдала и
смеялась с одинаковой сноровкой и находила равное
удовольствие в обоих занятиях. Если выбор оставался за ней, она
предпочитала рыдать; это утонченнее.
- Я знаю, что делаю все, что в моих силах, -
пробормотала она и осторожно, ради завитой шевелюры, откинулась
на троне, - и я устала от этого, устала. Невозможно больше
скрести наш маленький доход. Нам не хватает налогов, но
об этом и заикнуться нельзя. Мой бедный друг, вам все
равно не быть популярным, воспользуйтесь хотя бы тем, что
доступно. Если нет, то клянусь, скоро мне придется
заложить мои жемчуга! - И, расширив зрачки, она изнуренно
загляделась на высоченные окна Дворца, такие большие по
зиме, такие скучные по войне.
Королева любила устроить сцену на публике. Это было
средством к достижению цели.
Она жаждала занять место в вечности, стать символом.
Она желала, чтобы История говорила о ней с печалью,
как о «злосчастной», «невезучей», «жалкой» супруге
Тирана. Она искала теплых слез потомства, хотя бы и рискуя
прослыть черствой в своем поколении. Разжигать восторг,
140

оставить свой отсвет, - вот были ее амбиции. Когда б не боль,
она непрочь была подвергнуться казни.
- Моп DJeuf Que de cancans!- проговорила Принцесса,
опустила веер и затеребила букет цветов у сердца. -
Скажите, папа, не стали ли мои гардении коричневыми из-за
проволоки?
- Нет, киска, - ответил Король, дружелюбно
склонившись над ней.
- Боюсь, тут что-то... - подумала Королева и сказала
весьма холодно, - сколько раз должна я протестовать,
чтобы ребенка называли не иначе, как Мэри. Еще одно слово, и
я отдам девочку в монашки.
- Может быть, в кармелитки? - невозмутимо
поинтересовалась Принцесса, - или в общество святой Клары?
Скажите мне, мама, мне хочется знать.
Король бросил на Королеву взгляд полный
безразличия, и разговор на этом закончился. У Короля был
стеклянный глаз, и сложно было сказать, с какой именно стороны.
- У него только один глаз, и я никогда не знаю, каким
он смотрит на меня, - жаловалась иногда Королева. - Его
взгляд совсем как у Медузы; так неуютно. Ах! Если бы это
была меньшая из моих жалоб, я могла бы ее вынести. Но,
увы... - и Королева пускалась в плавание по тонкой
психологии своих обид.
В дворовых кругах мужчины чаще всего «жалели ее»
и считали, что она «слишком хороша» для Короля.
- Он становится сенильным, - говаривали они. - Какая
жалость, что ей присуще постоянство. Королева живет для
Истории - но Истории нечего будет сказать о ней.
141

Королева считалась очень милой, впрочем,
родственники первой жены Короля и особенно старорежимные
вдовицы никогда не переставали шептаться о стиле ее
нарядов.
Ходили слухи, что Королева спит в шляпе,
украшенной розами, сливами и жемчугами. - Ее стиль кажется
слегка эмансипе, - урчали старые дамы, - и от нее слишком уж
отдает «теми женщинами» или, в лучшем случае,
«примадонной». Ах, бедный король Тео! - и вдовицы вздыхали.
Сегодня Королева высилась как колонна в своем
белом бархатном вечернем платье с изящной спиралью
серебряных листьев, которые вились вверх по всему наряду к
прическе. За вычетом рук, Провидение было необычайно
благорасположено к Королеве. Но вот руки, большие как у
гладиатора, были ее слабым местом: бесполезно было
хоронить их в кольцах или вдавливать в перчатки; Королева была
приговорена к вечной муфте. Ее ноги... о них можно было
лишь догадываться. Поговаривали, что застенок был
уготован тому сапожнику, который выдаст ее размер.
Пьеса началась и постепенно болтовня угасла.
Все копировали выражение лица с Королевы. Оно было
простым: вялый интерес.
Под розовыми кустами, на земле, расположились
критики. Обергофмейстерина презентовала им бриллиантовые
заколки для шарфов сразу по приезде, чтобы критики не
сомневались, что именно им предстоит сказать. «В ее пьесе,
- писал один, - четыре персоны падают в обморок
одновременно. Какой экономией средств автор добивается
эффекта? - Простой телеграммой».
142

Несмотря на поздний час, Баронесса еще не явилась.
Когда бы Принцесса ни повернула голову ко Дворцу, она
видела, что окно Терезы залито светом и время от времени
улавливала движение теней за занавесями.
- Она, наверное, накладывает слишком много румян, -
думала Принцесса, - и рисует круги под глазами. Бедняжка!
Она всегда так экстравагантна в бальные ночи.
С мансарды, как и несколькими часами прежде,
склонялась ее бабушка, вылитая горгулья. Зажженная свеча за
ее подбородком посылала свет вверх, будто на картине Ге-
рарда Доу1. Обуянная восторгом от фейерверков, она
махала платком Римским свечам, Цветочным горшкам и Кате-
рининым колесам. Рядом с бабкой стоял попугай и верная
горничная. Размышления попугая, сведенные к фразам
«Чепуха!» и «О, как мило!» отчетливо слышались в нижнем саду.
Озадаченные актеры думали, что это критики вслух
сочиняют свои рецензии.
На сцене красотка-актриса в жемчужно-шелковом
вечернем платье и с оранжевой лентой в волосах диктовала
сама себе взволнованную телеграмму. Актриса пользовалась
большим успехом. Безусловно, она училась своему
искусству у фресок и гобеленов; ее позы напоминали фигуры на
лучших коврах.
- Роскошно, - соглашались все, - изумительно. - А
Король даже соблаговолил назвать ее «прелестной Нимфой».
Нескромный хохот заставил целый Двор обернуться.
Обергофмейстерина наслаждалась собственной пьесой.
1 Герард Доу (Dou, 1613-1675), голландский живописец.
143

- Это так остроумно! - кричала она. - Что за сатира!
Взгляните на героя-любовника за сценой. - И
облокотившись о юного атташе, она обрушилась ему на руки грудой
трепещущих бриллиантов.
Под деревьями одетый в индиго оркестр из одних цитр
завел серенаду. Тогда-то и вошла Баронесса, скользя между
украшающих траву китайских фонарей. Ее выход оказался
приметным; на внезапное молчание попугая все
повернулись в своих креслах, будто по сигналу. Женщины
выглядывали как злобные лебеди с изогнутыми длинными
шеями. Баронесса увидела, что целый Двор оборачивается к ней,
и решила, что пропала... непоправимо.
Она предвидела испытание и была готова его встретить.
Колебаться свечой на ветру было бы признаком
неопытности, поверхностной натуры. Слава святой Авроре, у нее
доставало сил и на большее. Баронесса знала, какую власть дает
надменность. Дуновение ветра не могло унять
электрической мощи, сгустка мечтаний, которыми истекала ее душа.
Вернувшись во Дворец, она спрыснула лицо розовым
настоем и прочла главу из «Пути к Совершенству» Терезы
Авильской. При настоящих обстоятельствах Баронесса
нашла святую Аврору слишком горячащей, но вот
возвышенная Тереза всегда умела восстановить в ней полный мир.
Прочтя слова, сотворенные из бледно-голубого огня,
Баронесса почувствовала, словно волны моря прокатились
по ней, стерли все следы страсти, укрепили ее, очистили до
глянца изящные раковины ее щек.
Лишь на секунду, убоявшись сверкания камней на
длинных шеях, пытливо изогнутых навстречу Баронессе, ее
144

душа смутилась, и сильнейшие чувства выпорхнули наружу
из-под продуманного выражения спокойствия, которое она
нанесла на свое лицо словно бы мастерком. На мгновение она
утратила маску, ее вина рябью плеснула наверх... и
отступила. Баронесса вдруг почувствовала себя мужчиной; как
будто на ней показались его губы, его глаза, его повадка...
Это вывело Баронессу из себя. Чтобы собраться, она
подумала о св. Урсуле Венецианской на картине Карпач-
чио1, об этой даме без следа выражения, с затуманенным
крепдешиновым взглядом Сфинкса. - Кто сказал, что у
Сфинкса был секрет? - поинтересовалась она. И с этой
чудесной мыслью Баронесса поднялась в сферы высших
спекуляций и была спасена.
Ее платье нельзя назвать ни голубым, ни зеленым, -
оно было похоже на яйцо дрозда. Прическу скреплял венок
из плоских серебряных виноградных листьев. В грациозных
пальцах, длинных как пучок лент, она держала букет
полных белых тюльпанов; на талии висел гигантский веер из
чаячьих перьев. Она шествовала очень медленно с
искусным спокойствием примадонны, которая безмятежно
прогуливается по лесу перед заполненным театром, пока за ней
шпионят бесчисленные злоумышленные взгляды.
- Неужели она опять влюблена? - прошептал
лорд-камергер.
- Невозможно! - вскрикнул дворцовый доктор, -
только вчера она объявила мне, что устала от любви.
1 Витторре Карпаччио (Carpaccio, ок 1470-1522), итальянский живописец
венецианской школы
145

- Устала от любви? - дворцовые матроны
положительно фыркнули.
- У нее теперь интерес только к статуям, - уточнила
фрейлина. - Она обручилась с мраморным Паном посреди
леса, так она сказала мне вчера.
- Она ужасающе накрашена, - пробормотала
фаворитка Короля.
- Ее глаза налиты белладонной, - заметила фаворитка
Королевы.
- Она стареет, - прошептали другие.
- В голубых сумерках сада все разрешено, -
улыбнулась Королева.
Принцесса отошла в сторону. Она не видела Терезу
после возвращения, хотя и послала ей тысячу записок.
Баронесса прокралась во Дворец через боковую
дверцу, обычно используемую королевской семьей в качестве
запасного выхода на случай Революции. Она прошла прямо
в свои комнаты, позвонила прислуге и закрылась.
Случилось так, что в ту минуту Принцесса с
полузаконченной прической сидела у окна в спальне и забавляла
себя тем, что пугала пролетающих нетопырей жемчужной
ниткой. Это занятие ей никогда не наскучивало.
Она была наряжена в китайский халат, украшенный
джонками, плывущими по морю цветов. Морская пена
превращалась в бутоны сливовых дерев и выплескивалась
прямо к открытым дверям пагод, которые зовуще
выглядывали из дымчатых облачков. Халат был подарком на день
рождения от кузена-моряка, мальчика с сиянием
чужедальних портов в глазах.
146

Ночь была полна летучих мышей и пурпурных
бабочек, они, колыхаясь, пролетали мимо мрачным потоком.
Она уже напугала нескольких тварей, как вдруг
шуршание шелковых юбок под окном возбудило ее девичье
любопытство.
- Неужели какая-то маргаритка торопится навстречу
своему року? Сколько же пришлось пережить ее сердцу, -
Принцесса подозрительно выглянула из окна; ее
любопытство было в высшей степени наследственным...
Деревья в саду сияли черненым изумрудом. Воздух был
словно промазан цветением.
Шаги неуверенно приблизились и остановились. Некто
с чудесной тенью (что за бравурность в этом наклоне
шляпки!) укрывался за статуей.
- Бедняжка, - проговорила Принцесса с серафической
улыбкой. - Поверь мне! Я с места не стронусь. - И, сложив
руки, она печально пропела слова придворного поэта.
Любовь отвращает меня.
В ней одно разочарование.
Моя природа жаждет вещей неуловимых.
Банальность страсти мне приелась.
Любовь отвращает меня.
Эта песенка не была особенно популярной у
вульгарных особ, но слышать, как Принцесса напевает ее, было
истинной привилегией. По тембру голоса Принцессу можно
было принять за шестилетнюю. Она остановилась и,
подобрав редкое издание «Неправдоподобных разговоров»,
швырнула его в ночь.
147

Послышалось движение.
- Тереза? - удивленно выкрикнула Принцесса.
Баронесса, ибо это была она, заколебалась, взглянула
наверх, рванула с места и исчезла, - вероятно, в будку часового.
Четверть часа спустя в дверь Принцессы нежно постучали.
- Сезам! - воскликнула Принцесса, которая в эту
минуту что-то смешивала в горшке, но вошла всего лишь
горничная с запиской, заполненной цветочным почерком
Баронессы, - одни петли, опадающие цветы да закрытые бутоны на
бледных стеблях. Разорвав пакет, Принцесса прочла:
«Терпение, моя дорогая, он капризен, но я полагаю, он придет».
К записке прилагалась корзина неспелых фруктов.
- Как Баронесса? - спросила Принцесса, - я надеюсь,
не слишком утомилась?
- Она спросила льда и горячей воды, - ответила
горничная, - и казалась очень встревоженной.
Эти слова горничной положили начало тысяче посланий.
- Я страшно опоздала? - проговорила Баронесса
поспешно, будто запыхавшись. - Я так торопилась, чтобы
поспеть вовремя, но услыхала, как неизвестное существо
занимается черной магией в кустарнике. Неужели она вправду
пользуется приемами Эндорских ведьм? О, та chere, где же
она? - И широко распахнув зеленые глаза, принялась
исследовать тени.
Принцесса привыкла к сложным темпераментам, таких
во Дворце было предостаточно. Она пропустила мимо ушей
реплики Баронессы и сказала холодным, но твердым тоном:
- Не утомляйте меня, Тереза, лучше подойдите и
расскажите о нем все.
148

Баронесса заметно содрогнулась от такой прямоты
речи.
Подойди и расскажи мне о нем все, - так одна
служанка могла велеть другой после выходного вечера. Впрочем,
стоило ли этому поражаться? Родословная Принцессы была
головокружительно запутанной.
- Дорогая моя, - пробурчала Баронесса самым
обыденным голосом. - Что вам еще сказать? Моя горничная
сносила до дыр ботинки, бегая с вашей загадочной
корреспонденцией. Как я и сказала вам, я решительно не способна
описать его, но, пожалуй, добавлю, что в ванне он был бы
похож на Донателло.
Принцесса выказала интерес.
- Мы должны подстрекать его к тому, чтобы он
говорил ужасные вещи о маме, - проворковала она. - Сегодня
она выглядит в точности как Иродиада! А как сверкает
стеклянный глаз отчима! Я уверена, сегодня свершится нечто
ужасное.
- Необязательно, - проговорила Баронесса с трудом,
цепляясь за чувственные листья болиголова. Ей казалось,
что она стоит в трясине; чтоб восстановить равновесие, она
представила себе Пико де ла Мирандолу1 за молитвой. Она
поместила его у окна с далеким видом на Флоренцию в
оконном переплете: башня Синьории, купол храма и верхушка
Санты Марии Новеллы проступали сквозь стебли высоких
белых лилий, росших на подоконнике. По тому, как она
осветила картину, выходил третий час пополудни.
1 Джованни Пико де ла Мирандола (Pico de la Mirandola, 1463-1494),
знаменитый итальянский ученый эпохи Возрождения.
149

- На нынешних пейзажах все небеса, - прошептала
Баронесса, невидимо отступая на шаг, чтобы полюбоваться
своей работой, - а здесь по-настоящему виден город.
- Как вам показалось, у него жесткие глаза? -
вопрошала Принцесса голосом ягненка, который позабавил бы
Королеву. Принцесса умела, как иной инвалид, искусно
играть на одной струне.
- II est bon, il est doux\ - прожурчала Баронесса, ища
убежища в Массне. - Смотрите, Его Величество изучает нас,
- и она добавила громко, чтобы быть услышанной всеми, -
скажите, милая моя, вам не кажется, что эта соловьиная
песня грустна?
На сцене пригожая актриса стояла у туалетного
столика, убранного как алтарь рядами мерцающих свечей, и
нежно покачивалась в сонном ветерке, который словно веял
из верескового букета в ее руках. Внезапно она стала
оживленнейшей из вдовиц и принялась швырять предметы в
обитый атласом кофр, собираясь немедленно ехать в Венецию с
героем-любовником.
Это была кульминация пьесы, и интерлюдия
Баронессы на тему соловьев была встречена громким шиканьем и
даже a la porte2 от одного незначительного пажа.
Под розами украшенные бриллиантовыми заколками
критики неутомимо писали.
«При помощи некоторого механического процесса
Природа способна извлечь росу, - строчил один, - но чтобы
извлечь слезы, требуется Искусство».
1 Хорош и нежен (фр.) Слова из арии Саломеи в опере Массне «Иродиада».
2 Здесь: вон (фр.).
150

Принцесса притянула к себе за руку Баронессу и
слегка отвела в сторону в надежде несколькими наивными
вопросами выведать правду. Но Баронессу провести не удалось.
Они уселись на низкой скамье перед японским садом.
Сад был вполне очаровательным.
Ни один цветок не рос на земле, но хранил целибат в
одном из плотно составленных китайских горшков, которые
симметрично разделялись регулярными тропинками из
фарфоровых плиток с розовыми и золотыми узорами. Посреди
сада миниатюрное озеро, испещренное священными
лилиями, окружало гладкие берега острова, над которым царила
богиня Каннон в тесных юбках и тесных же туфлях.
Богиня вечно стояла у ворот храма с закрытыми
ставнями, чьи ворота были слишком малы, чтоб впустить
хозяйку. Она смотрела на бесчувственные воды озера узкими
раскосыми глазами. Храм удобно располагался у подножия
искусственной горы со снежной шапкой.
По всему саду тускнели необычайно громадные
фонари, били необычайно высокие фонтаны, и косные цветы в
своих одиноких вместилищах пахли необычайно сладко.
О город цветов и огней!
Целые армии фантомов бесшумно колыхались над
фарфоровыми улицами.
- Какие пышные цветы, - проговорила Баронесса,
помахивая веером, - и какая томная ночь. Последний раз я
видела такую дерзкую луну еще в детстве.
Но Принцесса уже беспокойно смотрела на воздушные
движения Пажа, который нес ей записку на подушке,
задранной гораздо выше головы.
151

Он носил изысканные украшения, как на картинах Бе-
ноццо Гоццоли1. Пажу изрядно платили, чтоб он сохранял
сердитый вид и ходил по коридорам с надутыми губами. Это
выражение вполне естественно венчалось мрачной
угрюмостью характера.
- Спасибо, дорогой, - сказала Принцесса и взяла
записку. И пока мальчик медлил с ответом, Баронесса
изящно перевязала ему пояс.
- Я надеюсь, никаких дурных вестей? -
поинтересовалась она беззаботно, закончив с узлом.
- Это от бравадос2. Они бросили меня; кажется, у них
сейчас свои печали. Я велела им прогуливаться неподалеку
и быть, как это называют профессионалы, начеку.
Баронесса взяла руку Принцессы в свои руки и
сочувственно пожала.
- О, моя бедняжка! Как неловко! Но, осмелюсь сказать,
они ведь типажи Мейссонье3, и только.
В эту минуту варварский выдох труб, долгий,
насколько хватало дыхания у королевских герольдов, возвестил о
приходе позднего гостя.
Для персоны застенчивой такой прием был бы
чрезвычайно мучительным.
Баронесса приложила руку к сердцу. - Боже
милостивый! - воскликнула она, - это должен быть он! Помогите,
милочка: кажется, я теряю сознание.
1 Беноццо Гоццоли (Gozzoli, 1420-1497), итальянский живописец раннего
Возрождения.
2 Здесь: наемные охранники (исп.)
3 Жан-Луи-Эрнест Мейссонье (Messonier, 1815-1891), французский живописец-
баталист
152

- Продержитесь, милая, пока не начнутся события, -
взмолилась Принцесса и стрелой помчалась встречать гостя.
- Хорошо же, - ответила в спину подруге Баронесса, -
Я отложу обморок до конца ужина и выберу местечко
полюднее, - и, обвив руками диск солнечных часов, залитый
сейчас лунным светом, она облегчила душу интимным
монологом, чем возвысила диск до ранга Немого конфидента
из пронафталиненной пьесы.
- Будет странно, - раздумывала она, открывая веер,
усладу для чувств, - упасть в обморок, а потом сесть за
обильный ужин. После этого долгого дня я не могу больше
скрывать от себя, что медленно гибну. Как я корю себя за этот
вечер!., кошечка моя! Она вытянет правду из своего русого
Святого, прежде он успеет сказать «Спиноза». Болван!.,
святой этот, видимо, даже не живописен, иначе он жил бы в
пещере на прокаленной солнцем равнине и кутал свои чресла
звериными шкурами, как Иоканаан. У него нет ни малейшей
защиты против махинаций Принцессы. Она будет льстить; она
будет блеять; она даст почувствовать, будто он держит ее на
крючке, наконец, он попробует вытянуть леску - и тут,
внезапно обретя контральто, она совершит бросок.
Несколько напутствий из «Женских преступлений»
зашевелились в памяти Баронессы.
- Рассредоточьте блестки на нитях своей паутины.
Пусть они сверкают маняще, как освещенная фонарями
улица. Тщательно укройте памятник в конце улицы.
Развлеките свою жертву. А когда вы завели его далеко, неожиданно
повернитесь и разите!
Чу! Что это! Ветерок-дилетант принес голоса...
153

- Баронесса была очарована вашим садом; благодарю
вас за райские цветы.
Воздух повторил наивный взгляд ответного удивления;
упал первый осенний лист.
Баронесса задрожала. Она просто переутомилась.
- Моя голова горит, мои ноги как из бронзы, - сказала
она себе. - Разве что саламандра способна почувствовать,
что чувствую я. Небольшой ужин. Немного шампанского, -
подумала она, - и я почувствую себя не такой нервной. А
потом долгий, сладостный обморок в руках какого-нибудь
милого мужчины.
Она улыбнулась слабой нечестивой улыбкой и с
чарующим вздохом медленно удалилась, изучая обвод луны в
свой лорнет. Луна, как бестелесный дух, высилась над
кронами больших деревьев.
- По-моему, - пробурчала она, - я вижу лиловую
сутану монсеньора Парра.
Принцесса тем временем присыпала шею и руки
пудрой «Рашель» и пленила святого посреди лестницы с
травяными ступенями.
Она была удивлена, обнаружив - не без одобрения -
что у святого в петлице красуется гардения, а его волосы
тускло-золотого цвета заметно завиты.
- Он кажется умницей, - решила она, торопясь к
святому гостю.
Место для встречи было неудачным; на ступенях
коротали часы дуэньи, терпеливо ожидая первых просветов утра.
- Грифы! - пробурчала Принцесса и зашуршала
кринолином, но не отступила. - Получили ли вы мою записку?
- начала она умильно, когда святой целовал ей руку. - Как
154

восхитительно, что вы пришли. Это мой день рождения.
Разве не досадно быть дебютанткой? - И, заглянув в глаза
собеседника, Принцесса направила на него колдовской взгляд,
который должен был, впрочем, сойти за вдумчивый.
Она намеревалась начать с небольшой, ранее
подготовленной речи. Но события (о, почему?) редко складываются
так, как их замысливаешь... да и глазеющие дуэньи
решительно сбивали с толку.
- Где она подхватила такого? - спросил усталый
вдовец. - Кто это?
Не было и речи о том, чтобы Принцесса припомнила
свою речь, поэтому она продолжила торопливо:
- Не отведете ли вы меня к буфету? Мне, несомненно,
нужно освежиться, и я жажду льда. Когда я узнала, что вы
придете, я запросила телеграммой миног. Что такое
миноги? Право, не знаю, наверное, сорт акрид, - она окинула его
вопрошающим взглядом. - Но мы пойдем и посмотрим сами.
Пьеса окончилась. Все теперь окружали обергофмейсте-
рину, чтобы поздравить ее с успехом. Она стояла с жеманной
и уничижительной миной меж двух розовых кустов и
пыталась внушить горестной деланной улыбкой, что в ней есть
глубины побольше тех, что она раскрывает миру на обозрение.
- Я написала эту пьесу между обедом и молитвой, -
говорила она каждому и, гася улыбку, грустно смотрела на
Дворец, будто это лазарет.
- Ваши воззрения на смерть? - спросила мадам Сторы-
кофф, жена тайного советника, восходящей при дворе
звезды (мадам Сторыкофф состояла в штате четырех газет и
считалась «опасной»).
155

Гранд-дама взглянула на нее.
- Я думаю, что люди безнравственные, умирая,
превращаются в овец, - ответила она воздушно и слегка качнула бюстом
в сторону, тем выказывая журналистке свое неодобрение.
Английская посланница Мелисса, леди из Заморья,
степенно прошагала по сцене.
- Скажите, - туманно вопрошала она, - не видали ли
его здесь? Я повсюду ищу сэра Оливера Скотта.
В стороне Король награждал орденом Сигизмунда Второго
основных актеров труппы в «знак поощрения» их искусства.
Очень милая актриса в костюме амазонки и боа с
перьями довольно цедила шампанское и крайне воодушевленно
щебетала с Премьер-министром.
- Я надеюсь, лошади не понесут, - говорила она
несколько встревоженно, - и будут держаться прилично. Я так
подозрительна к четвероногим после шока, который мне
пришлось пережить на гастролях! Это случилось, когда я
играла «Даму с камелиями» в пустыне. Посреди великой
сцены - помните, я веду мучительный разговор с его отцом
- я заметила, как позади публики крадется гигантский лев.
Только представьте! Конечно, я не сказала ни слова; я
осталась верна своему автору.
- Лев прыгнул? - поинтересовался Премьер-министр.
- Конечно, прыгнул, - ответила актриса, - ну,
естественно.
И великий муж зачарованно слушал рассказ актрисы,
опершись о дерево и распахнув рот. Его жена наблюдала за
парой. Опасаясь пагубного влияния, - ей ли не знать
мужнину хрупкость, - она, наконец, подошла и вытянула
его из беседы.
156

Как раз в этот момент раскаты смеха и аплодисменты
из павильона проплыли по всему саду. Фаворитка Короля,
бесконечно пресная женщина весьма разбитного вида, и уже
заметно sur le retoui*, пела комические куплеты и
аккомпанировала себе на гитаре. Она относилась к тому типу
людей, которые в прежние времена закончили бы жизнь на
эшафоте или были отравлены; она всем была не по душе.
Среди величественных или кротких красавиц при Дворе
красота со временем стала утомительной, а невыразительность
Фаворитки - исключительной. Отсюда и опасность.
«Чудачка», «дикарка», «замарашка» - такими эпитетами
обыкновенно титуловали ее, а многие щадили свои извилины и
вместо того, чтоб искать ей описание, попросту объявляли ее
«вульгарной». С нее сталось бы, скажем, покачать бальной
туфелькой на краю утеса и спросить неотразимо льстивым
голосом, - мне продолжить? Ее серые щеки, тревожные
глаза и злой рот составляли явную противоположность
хрупкому типу весталки, которым восхищалась Королева.
- Она - единственная выдающаяся дама при Дворе, -
любил повторять Король. - У нее такой испанский тип.
В своих золотых длинных юбках Фаворитка совершала
пируэты посреди круга утконосых вдовиц, которые
подстрекали ее на все более дикие сумасбродства и, тем временем,
копили запас для разговоров, что после расцвечивают
многие сонные вечера.
- Она называет всех атташе «кисами», - восторженно
толковали они, обмахивали себя с поразительной частотой
и трепетали.
1 Здесь: на закате (фр)
157

Королева взглянула на Фаворитку с дистанции и, мило
улыбнувшись, отправилась в кустарный ералаш, чтобы
спросить у гадалки о дне и часе падения соперницы.
Тем временем в шатре с угощением Принцесса изучала
своего Святого. - Как аппетитны эти миноги, - говорила она
с чарующей гримасой. - Положите на них капельку меда,
не правда ли они приятнее акрид? - и, протянув белую от
пудры руку, попросила: - О, налейте мне еще шампанского.
Они пили шампанское из кувшинов с лиможской
эмалью, которые Жан Лиможский и Сюзанна Корт1 украсили
сценами из жизни Кастора и Поллукса.
Шампанское было совершенно гадким, но нежные
нагие фигуры в грохочущих колесницах смотрелись пьяняще
в искристом вине.
Из сада доносилась ленивая рябь струнных, словно
волны неуверенно разбивались о некий дымчатый берег, потом
пауза, тревожное затишье, и - в бесконечно отдаленной
тональности - неслышно, неумолимо скрипки затянули
мечтательный вальс.
Баронесса вглядывалась в проем шатра, отводя в
сторону массивную бахрому, как стебли жимолости. Она
искала спутника... На мгновение она застыла на пороге,
любуясь своей позой в неожиданном зеркале.
За ней угольно-черная полоска неба, отраженная в
стекле, нависала над безыскусной драпировкой. Еще глубже в
саду фрейлины порхали в ритме танца; то появлялись, то
исчезали в своих долгих белых платьях среди огромных
горшков с цветами.
1 Лиможские художники по эмали 16-го века.
158

Баронесса поспешно отпустила бахрому: такой фон
чуть не вскружил ей голову. Она имела крайне бледный вид.
Только что ей принесли новости о том, что записка не была
доставлена.
Когда дошло до вина, шофер оставил письмо в каком-
то трактире, чтоб его доставил один из конюших в любое
удобное время. Тот, в свою очередь, доверил послание
фургону, который проезжал мимо крыльца Святого в своих раз-
возках изделий из дома Грёза.
В замке жены лорда-казначея, графини Элассар,
фургон заставили повернуть обратно чуть ли не оружием, чтобы
доставить обещанные галуны, и возница был так взволнован
этим, что совершенно забыл про записку Принцессы. Теперь,
когда нераскрытое письмо жгло ей грудь, Баронесса
чувствовала, что все потеряно.
Чтобы защититься, думала Баронесса, ей лучше всего
самой предупредить Принцессу об ошибке. Но как?
Принцесса уже, кажется, начала благочестивый флирт.
- Когда я попросила ее описать вас, - слышала
Баронесса слова подруги, - она ответила: у него длинный
прямой нос, решительный подбородок, и при некотором
освещении он похож на Донателло.
- Что же мне делать? - полюбопытствовала Баронесса.
- Ничего, вероятно, пока я не поужинала. Уж конечно, пища
задушит меня, и я, разумеется, буду скучна. Пожалуй,
выйду к трапезе с другой женщиной, - и, перекинув шлейф
через руку, она назвала себя трусихой и покинула шатер в виде
более беспомощном, чем когда-либо.
Она тотчас попала в руки Короля и английской
посланницы, которые медленно прогуливались и вели разговоры.
159

Посланница жаловалась, по-французски, на мышей в
Посольстве, а Король рассказывал ей о некоторых чудесных
мышеловках вперемешку с историей королевского дома. Задержав
Баронессу, они заставили ее присоединиться к своей беседе.
Их несовместные тени на траве напоминали древнюю
абиссинскую живопись, «возвращение с охоты на льва». Музыка
долетала до них маленькими, странно тягучими
дуновеньями, учтиво миновала мириады пустот в ежевичных кустах,
облетала кругом спящие головки цветов, продувала
филармонические пальцы статуй. Скрипки, тяжелые, душные как
черный бархат, навевали на всех желание сесть.
Месмерическая палочка дирижера чувственно
колебалась вправо-влево, падала и взмывала, пока его руки не
наполнились звездами. Вальс окончился нежданно, занятным
диссонансом.
Танцоры потоком устремились в шатер, где подавали
скромный театральный ужин. Схватки за первенство у
зеркала иногда знаменовали начало пожизненной вражды.
Поднялся вавилон голосов.
- Такой красавчик! Я бы пошла, дорогая моя, если бы
могла пошевелить ногой.
- Наглость!
- .. .как будто я жена адъютантишки.
- Над мелочностью общества.
- Эти коктейли «Изольда» делают дам такими
влюбчивыми!
- Будьте так любезны, перестаньте задевать меня
своим веером.
- О! Осторожнее, графиня, здесь конские нечистоты.
160

- Я слышал, что моя жена и ваша жена... впрочем, мне
кажется, в этом нет ничего серьезного.
Принцесса повернулась к своему спутнику.
- Я боюсь, наша жизнь при Дворе должна казаться вам
устрашающе пустой.
- Вовсе нет, - отвечал собеседник, - я бесконечно
наслаждаюсь.
Принцесса запнулась. Возможно ли, чтобы характер
этого мужчины был самым обыкновенным. Она не хотела в
это поверить.
- Вы милое, чудное создание, - промурлыкала она,
касаясь его руки, - и вы думаете о нас чересчур хорошо. Если
бы вы видели нас в испытующем свете утра, вы осудили бы
нас пламенными словами. Вы должны прийти к обеду... Хотя
я рискну сказать, что и сейчас, осмотревшись, вы найдете у
нас взяточничество и разложение в самой сердцевине.
В урагане из серебра и раскачивающихся цепей,
степенно опираясь на руки двоих самых опасных критиков, обер-
гофмейстерина рдеющим триумфатором следовала к буфету.
По всей видимости, она поверяла сюжет следующей пьесы, -
в последнем акте героиня признается в своей вине, уезжает и,
пересекая шаткий деревянный мост, падает в реку и тонет.
- Милосердный конец, - выдохнула Баронесса,
вглядываясь в синеву ночи.
Теперь дело точно вышло из-под ее власти; Принцессе
предстоит самой узнать об ошибке.
- Этот Святой, как видно, закаленный оппортунист, -
подумала Баронесса и с изнуренным видом философа
опустилась в кресло.
161

Дикая гавайская мелодия, что напомнила об изобилии
и роскоши, обворожительным грузом обременила ее слух.
- Вы не танцуете, Баронесса? - завел учтивую беседу
пожилой джентльмен с щетинистыми усами и сапфировым
кольцом.
- Я? О, сэр Оливер, - вздрогнула Баронесса.
- Может быть, вы предпочитаете любоваться видами?
Баронесса кивнула, ее взгляд последовал за
несколькими падающими звездами, которые внезапно скользнули
позади Дворца.
- Конец, - заметила она, сидя с полузакрытыми
глазами, - Большой Медведице!
- Никогда! Вот же Медведица...
- Что? Это Медведица? - прошептала она, задаваясь
вопросом, будет ли ее собственное падение от
королевского фавора и благодати таким же стремительным.
Ей вполне определенно казалось, что для нее настала
пора немилости.
- Я оставлю дом и уеду заграницу, - грустила она и
одаривала мечтательно-печальной улыбкой свои кольца. -
Лондон! Париж! Мадрид! может и дальше! - Скажите, сэр
Оливер, - потребовала она, - вы бывали в Греции?
- Не раз, - сухо ответил сэр Оливер, - я даже был
женат etsecondesnoces1 на лесбиянке...
- Уроженке Лесбоса? Подумать только... - удивилась
Баронесса, оценивая попутно проходящую дебютантку,
девушку в платье из бледнейшего муслина.
1 Вторым браком (фр.).
162

- Девичья фамилия - Демитраки.
- Деми-что? - непонимающе прощебетала Баронесса и
моргнула от прерывистой молнии на небе.
-Чу!
- Что это?
- Всего лишь, - ответила Баронесса, поднимая лицо
навстречу мягкому наваждению прорезавшегося утра, - петух.
- Петух?
- Шантеклер, - обходительно добавила она ради
благозвучия. - Шанте...
* * *
-Ку-ка-ре-куууууууууууууууууууууууууууууууууууу
- (Кудах-кудах?)
-Кукареку...
163

ФИРБЕНКИАНА
(Коллекция воспоминаний
о Рональде Фирбенке)
Мой стиль должен причинять неудобство глупцам,
поскольку он агрессивен, остроумен и безжалостен.
Рональд Фирбенк (1886 -1926)
1.
Фирбенк был человеком неудобным, и это вполне
могло послужить причиной тому, что он подолгу оставался в
одиночестве. Неудобным в том смысле, что всякого, кто не
настроился на его лад и не приготовился принимать его
проказы, общество Фирбенка могло привести в смятение. Не один
я находил его поведение странным, не один я боялся, что,
показавшись в его компании, привлеку к себе чрезмерное
внимание. Лорд Бернерс1, знавший его гораздо лучше, чем я,
признался, что однажды - дабы избежать неудобств от
общения с Фирбенком на людях - он крикнул ему издалека: -
«Вы - мой любимый писатель!» - и поспешил удалиться.
Сьюэлл Стоукд
1 Джеральд Хью Тирвит-Уилсон, барон Бернерс (Lord Berners, 1883 - 1950),
английский композитор, писатель, дипломат
2 Сьюэлл Стоукс (Stokes, 1902 - 1979), английский драматург, биограф,
писатель
164

2.
Именно в том, оксфордском укладе привычного быта,
что так шел Фирбенку, мы впервые услышали великолепные
раскаты его глубокого, хриплого, беспомощного и
непрестанного хохота, которые резко отличались от его постоянно
напряженной речи. Фирбенк был настолько нервным, что
усилие, потребное для производства слов, колебало весь его
остов; а его голос, наконец посланный наружу, был
медленным, приглушенным и низким, но никогда не подчиненным
полностью воле хозяина. Фирбенк страдал, как мне кажется,
нервной болезнью горла, которая препятствовала приему
пищи. К этому несчастью следует отнести тот факт, что пил
он гораздо больше той малости, что ел. Однажды, например,
он отправился обедать с другом, который заказал в его честь
внушительную трапезу, но отказался съесть что бы то ни было,
кроме одной зеленой горошины!
Осберт Ситвел^
3.
Он как-то снял небольшую квартиру на Слоан-сквер и
поместил там те немногие предметы, которые словно были
утверждением и продолжением его самого. Свою пальму он
вновь водрузил высоко, как штандарт. Затем он условился
с цветочным магазином на площади присылать дважды в
день садовника, чтобы поливать эту пальму и достойно за
1 Сэр Осберт Ситвелл (Sitwell, 1892-1969), английский писатель, поэт,
критик.
165

ней ухаживать. Рональд был крайне доволен садовником,
поскольку тот носил передник из зеленого сукна и обладал
деревенской манерой речи, так что его приходы были «все
равно как поездка загород». В итоге, когда через неделю
Рональд решил переселиться в квартиру на Пиккадилли, он
настоял, чтобы тот же садовник приходил к нему дважды в
день поливать пальму, во сколько бы это ни обошлось.
Далее он определил в качестве условия работнику, чтобы в
недождливые дни тот пешком преодолевал весь путь в
своем переднике из зеленого сукна и нес бы миниатюрную
лейку, выкрашенную в зеленый цвет под стать одежде.
Владелец магазина не стал возражать, ведь к тому времени, как
он познакомился со своим покупателем, страсть
последнего к орхидеям уже осыпала торговца золотым дождем, да и
сам садовник находил Рональда «очень учтивым». С точки
зрения Фирбенка эта затея была стоящей, коль скоро она
добавляла серым улицам Лондона толику деревенского
шика. Мы по сей день вспоминаем, какой радостью было
наблюдать за торжественным, сознательным шествием
одиночки, проплывая на крыше открытого омнибуса по
уродливой пустоши Слоан-стрит, и осознавать, что знакомое,
фантастическое чувство юмора вновь заводит с нами игру.
Осберт Ситвелл
4.
Фирбенк никогда не играл в игры, хотя временами
являлся в спортивном костюме, по всей видимости, возвращаясь с
каких-то напряженных и, вероятно, совершенно надуманных
упражнений. Увидев его однажды в свитере и футбольных
166

шортах, я спросил его, чем это он таким занимался, - О, играл
в мяч, - ответил он. - Регби или футбол? - О, я не помню, -
раскат смеха. - А мяч был круглым или яйцевидным? - О, я
не приближался к мячу настолько, чтобы его разглядеть!
Вивиан ХолланА
5.
Однажды он позировал мне (если это можно было
назвать позированием) и из-за своей обычной нервозности
уронил маленькую египетскую богиню из ляписа, которой он
занимал руки. Вместо того чтоб чертыхнуться, как сделал бы
каждый, он взглянул на осколки на полу и произнес «Вот!»,
будто ожидал эту катастрофу, и удалился, чтобы опять
умыться и причесаться. В своей жизни, как и в книгах, он выпускал
скучные части и сосредотачивался на неуместном.
ОгастусДжон1
6.
Никто из нас не встречался с ним раньше, но его
импрессионистские повести расположили нас к тому, чтобы
ожидать весьма своеобразную персону, так что мы не были
удивлены, когда он принял нас в плотно занавешенной комнате,
освещенной многочисленными свечами и обильно
наполненной экзотическими цветами. Большой стол был прихотливо
1 Вивиан Бересфорд Холланд (Holland, 1886 - 1967), английский писатель,
биограф
2 Огастус Джон Qohn, 1878 - 1961), выдающийся английский
художник-модернист
167

накрыт для банкета богатыми кондитерскими сластями и
фруктами из теплиц. Фирбенк, чей вид был столь же
орхидейным, как и его литературные фантазии, вел себя так
странно, что все подступы к обычному разговору превращались в
фарс. Он бормотал реплики почти неслышно и был слишком
нервным, чтобы усидеть на месте дольше, чем полминуты
кряду. Единственной связной информацией, которую он
сообщил мне, был его ответ на мои настойчивые расспросы,
откуда прибыли его чудесные фрукты. - Бленхайм1, -
воскликнул он с истерическим смешком и затем ринулся прочь,
чтобы поправить картинную раму; я же остался дивиться тому,
как могли вырасти персики в Бленхайме посреди зимы.
Зигфрид Сассун2
7.
Ему чужда была идея, что нравственный долг каждого
- как это внушали нам - в том, чтобы каждый день делать
что-то неприятное. Он полагал, что его нравственный долг -
находить других, кто при всякой оказии исполнит
неприятное дело от его имени. Таким, например, был визит к мистеру
Огастусу Джону. Рассказывают, что, разрываясь между
желанием позировать для портрета этому художнику и
нервическим ожиданием встречи, где он мог бы сообщить
художнику о своей просьбе, Фирбенк ездил вокруг студии Джона в
кэбе и по дороге решил, что таксист должен представить его
великому человеку и объяснить суть дела. Бедный водитель
1 Родовой замок герцога Мальборо неподалеку от Оксфорда
2 Зигфрид Сассун (Sassoon, 1886-1967), английский поэт, писатель.
168

был вынужден таким образом сыграть роль Иоанна
Крестителя и испытать всю ту неловкость, которое вызвало бы
появление Фирбенка. Через некоторое время наш
притихший новеллист вышел из кэба и все было улажено.
Осберт Ситвелл
8.
Писать портрет Рональда Фирбенка было почти
невозможно, так сильно он интересовался тем, что я делаю. Он
хотел смотреть из-за моего плеча за тем, как я рисую его. Я
лишь заметил ему, что это невозможно.
П. ВшдхэмЛыоид
9.
Мне случалось видеть его время от времени в театре, где
я бывал в качестве критика. Он часто посещал премьеры,
несмотря на крайнюю застенчивость, которая превращала
присутствие других людей в муку для него. Иногда мука была
так сильна, что он выкидывал невероятные фортели, из-за
чего становился тем более заметным, и его неловкость еще
возрастала (например, он мог подняться в середине акта или
шарить по полу под своим креслом). Должно быть, он
извлекал из своих конфузов некоторое особенное, болезненное
наслаждение. Последний раз я видел его на свадьбе Роберта
Николса1. Мы сидели с разными прочими людьми в Кафе
1 Перси Виндхэм Льюис (Lewis, 1882-1957), знаменитый англо-канадский
художник-модернист, писатель
2 Роберт Николе (Nichols, 1893-1944), английский поэт.
169

Рояль. Стоило мне занять кресло за столиком напротив, как
Фирбенк состроил обычную мученическую гримасу
смущения и сказал, - Олдос, как всегда, ужасно видеть вас.
И такой, думаю, была его спонтанная реакция на
большинство людей, по меньшей мере, поначалу.
Олдос Хаксли
10.
Я боюсь, что Фирбенк так и не решил, по душе ли я
ему. Однажды он сказал мне, что собирался принести с
собой нефритового слона, которого очень любил и хотел
передать мне в качестве талисмана. Он пообещал, что в
следующий его визит слон будет моим. Теперь уж я нетерпеливо
ждал слона, а если он оказался бы нефритовым, тем лучше;
поэтому в следующий приход Фирбенка, я спросил его
насмешливо, помнит ли он о моем четвероногом. Он
скорчился; я никогда не видел его таким раздраженным. - Я очень
ухаживаю за вашим слоном. Вы непременно получите его. -
Больше я об этом деле не слышал.
Грант Ричарде?
11.
Он даже меня заставлял почувствовать себя чересчур
приземленным и прозаичным, а контакты с ним привносили
1 Олдос Хаксли (Huxley, 1894-1963), англо-американский писатель, философ.
2 Грант Ричарде (Richards, 1872-1948), английский издатель.
170

такой элемент неудобства, который можно было выносить
только в духе полу-собачьей преданности. В самом деле,
обрывочные выпады, которые он так часто направлял в
пустоту, я неизменно вынужден был встречать почти
по-человечески умным взглядом и благодарными взмахами
хвоста. Не то, чтоб он не хотел иногда быть «серьезным», но
необходимое для этого усилие было слишком велико, а
результат слишком рискован или даже скучен...
ОгастусДжон
12.
В театре Фирбенк не чувствовал себя в своей тарелке.
Атмосфера Русского балета особенно ударяла ему в голову,
и его поведение во время антрактов и даже по ходу
представления было фантастическим. В некоторой части
публики чувствовалось нарастающее беспокойство, и со
временем открывалось, что причиной этому были
необычайные выходки Рональда Фирбенка. Одна из его излюбленных
поз - сидеть так, чтобы голова почти касалась пола, а ноги
висели в воздухе.
Лорд Бернерс
13.
В те ранние годы (1906-9) Фирбенк имел привычку
записывать на длинных полосках бумаги случайные фразы,
которые особенно поражали его, и накапливал эти полоски
на своем столе. Их набралось уже несколько сот, когда мне
удалось впервые узнать их тайну. Полоскам суждено было
сойтись воедино, как в мозаике, и составить пьесу, однако
171

подводные камни сюжетостроения ставили его в тупик; это
ведь была «такая скука».
Колридж Кеннар^
14.
Я видел его в читальном зале, обложенного рядами
томов; он занимался изощренной и совершенно деятельной
пародией на учебу. Одну книгу он читал, потому что она
была самой тривиальной из тех, которые когда-либо
сочинялись на выбранную тему, а хрестоматийный труд
отталкивал прочь презрительным жестом. Он обращался с
неким итальянским томом так, будто испытывал
удовольствие от прикосновения к его кожаному переплету. Другая
книга лежала открытой перед ним час и больше, чтобы он
мог полностью оценить приятные пропорции ее страницы.
Третья была отринута по той серьезной причине, что
скучна, а четвертая, греческий Завет с драгоценным камнем на
обложке, занимала его постольку, поскольку напоминала о
Циклопах. Какое легкое презрение к трезвому знанию! И в
какой атмосфере! Эффект был сокрушительным.
Айфен Кирл Флетчер1
15.
Рональд Фирбенк был моим клиентом до войны. Он
обладал высокой и стройной фигурой; его конституция была
1 Сэр Колридж Кеннард (Kennard, 1885-1948), английский писатель
2 Айфен Кирл Флетчер (Fletcher, 1905-1969), английский филолог, биограф.
172

почти по-женски деликатной. У него была осиная талия,
излюбленная викторианскими денди. Его волосы были
черными, гладкими; он низко зачесывал их; глаза - голубые
или серо-голубые; форма лица - овальная, брови тонкие и
изогнутые, нос длинный, подбородок вялый; у него был
свежий цвет лица с нежным розовым румянцем на скулах. Он
всегда был чисто выбрит.
Фирбенк неизменно одевался в темный, хорошо
сидящий пиджачный костюм и носил черный котелок, который
он почти всегда сдвигал далеко на затылок. Фирбенк носил
перчатки и трость. Его руки были белыми и хорошо
ухоженными, ногти - длинными и лакированными, и - что
необычно для мужчины - он красил их в насыщенный
карминный цвет. Я могу заметить, что прежде, чем моя жена и я
узнали его имя, мы всегда говорили о нем, как о «мужчине
с красными ногтями».
Он всегда шел спокойной медленной походкой, как
будто время не имело на него прав. Все его суставы,
казалось, были закреплены свободно, как у марионетки, и
действительно, его движения напоминали марионетку, чьи
управляющие нити ослабли. Говоря кратко, он был глубоко
немощным представителем человечества.
Его вкусы в литературе скорее принадлежали к
девяностым годам, хотя он также интересовался французской
литературой восемнадцатого века самого фривольного
толка. Его типовой вопрос, заходя, - Есть ли у вас сегодня
нечто в моем вкусе, знаете, нечто мечтательное, нечто
173

отдохновенное? - Он очень почитал слово «отдохновенный»;
все книги, которые ему нравились, он нарекал «отдохно-
венными». Даже барочный этюд Бердслея «Венера и Тан-
гейзер» он нарек «отдохновенным», хотя обычный
мужчина, напротив, счел бы эту работу несомненно будоражащей.
СУ. Бомонт1
16.
Когда К.Р.У. Невинсон2 уезжал в Америку, в его честь
давали обед. Был приглашен и Фирбенк как друг Невинсо-
на. С обычной противоречивостью он изменил
собственному правилу отказываться от посещения суаре и банкетов и
занял место за главным столом. Во время обеда его
поведение было образцовым. Прощальный адрес провозглашал
один видный журналист, который воспользовался случаем,
чтобы отправиться в плавание по морю риторики. Период
обрушивался за периодом, продвигая речь к бравой
каденции прощания. Заслышались подавленные и
неопределенные звуки. Оратор безмятежно продолжал. Но звуки
становились все громче и приняли форму внезапного,
дребезжащего, неодолимого хохота. Все взгляды обратились
к Фирбенку. Вероятно, из-за своей нервозности, он еще
усилил шум тем, что втиснул себе в рот носовой платок, так
что звук стал похож на приглушенный рокот. Видный
1 Серил У. Бомонт (Beaumont, 1891-1976), английский писатель, переводчик,
критик и историк балета, издатель.
2 Кристофер Ричард Уинн Невинсон (Nevinson, 1889-1946), английский
художник, иллюстратор повести Р. Фирбенка «Негр-попрыгунчик».
174

журналист все еще желал знаменитому художнику
«Доброго пути!», но, очевидно, не без труда. Фирбенк же сотрясался
от неудержимого веселья. Наконец, он покинул комнату.
Айфен Кирл Флетчер
17.
Я забыл название ресторана, но знаю, что он был
напротив самой фешенебельной из римских церквей, святыни
католического шика, если можно так выразиться. Мы
сидели в задней комнате ресторана; как я вспоминаю, она была
позади двух или трех других комнат, а на стенах
красовались фрески с фруктами и цветами и, кажется, видами
Италии. Если память не изменяет мне, я прикладывал все
усилия, чтобы управиться с омлетом; но все, что заказывал
Фирбенк - это персики и шампанское. Да, я уверен, -
бесчисленные персики и бутылка или две шампанского.
Филип Меллф
18.
Дружба с Фирбенком никогда не была легкой.
Приходилось терпеть немало беспокойств. Кроме собственной
застенчивости, друзья вынуждены были преодолевать и его
смущение. Одна дама, которая была одной из первых его
подруг и почитательниц, рассказывала мне, что в своих
визитах к Фирбенку (по его же приглашению, речь не могла
идти о вторжении) она часто заставала его в состоянии такой
1 Филип Меллер (Moeller, 1880-1958), американский театральный и
кинорежиссер.
175

нервической робости, что вести беседу он был способен,
только стоя к ней спиной и глядя в окно.
Лорд Бернерс
19.
Его знания о спорте любого рода были пренебрежимо
малы. Если ему приходилось присутствовать при разговоре
о спорте, его разум совершенно удалялся, чтобы
странствовать в фантастических землях его воображения. Мы были
однажды званы на обед к монсеньору Барнсу, тогдашнему
католическому капеллану в Кембридже. Своей неотмени-
мостью приглашение от монсеньора Барнса было сродни
королевскому указу, и Фирбенк, который не терпел обедать
в гостях, чувствовал себя обязанным пойти. За столом
собралась дюжина юных студентов и вскоре после трапезы
беседа обратилась к хоккейному матчу, состоявшемуся в тот
день, вероятно, между Кембриджем и соперничающим
университетом. Разум Фирбенка витал далеко, как вдруг пауза
в дискуссии заставила его вспомнить об окружении, и он
сияюще улыбнулся студенту, что сидел напротив, нервно
надеясь, что его умственная отлучка прошла незамеченной.
Студент, смущенный неожиданным знаком
благорасположения, почувствовал, что от него чего-то ждут, и спросил
Фирбенка: - Вы были там сегодня днем? - Фирбенк густо
залился краской, прочистил горло и, сцепив руки, стал дико
озираться по сторонам за помощью. Он явно не имел ни
малейшего представления о том, где он мог быть, но,
увидев, что все взгляды обращены к нему (кроме, возможно,
моего; я знал, что этот инцидент не может закончиться
176

благополучно), наклонился вперед и ответил тоном,
дрожащим от наигранного интереса, - О, нет! Мне так жаль. Не
был. Но скажите, было ли это изумительно?
Так закончилась беседа о хоккее.
Вивиан Холланд
20.
Он был слишком разборчивым, чтобы быть дешевкой
- разве что считать дешевыми вечные попытки не быть
дешевкой! Никто не был так полон противоречий, как он -
один из тех людей, которые натурально искусственны и
искренне парадоксальны.
А.К. Ландсберг
21.
Было очевидно, даже с первого взгляда, что здоровье
Фирбенка далеко не крепко. Но его хрупкость, по крайней
мере, имела одно преимущество. Она защитила его от
необходимости тратить время в армии. Постоянные
повестки и медицинские осмотры, впрочем, еще сильнее
пошатнули его здоровье; как и он в свою очередь, должно быть,
несколько пошатнул здоровье различных военных чинов,
с которыми ему случалось общаться. Он рассказывал нам,
например, что после дюжины осмотров Военное
министерство окончательно отвергло его как полностью негодного
к службе (что любой другой мог бы определить с первого
взгляда), а затем, в своей обычной беспорядочной манере,
тотчас вызвало его вновь. Он ответил им через своего
177

адвоката и пригрозил судебным иском. Военное
министерство, в то время, когда оно правило миром, было так
ошеломлено этим простым случаем личной инициативы, что
немедленно послало ему нижайшие извинения.
Осберт Ситвелл
22.
Он читал великое множество французских романов, но,
едва закончив, отдавал их или выбрасывал. Большую часть
из его английских книг составляла поэзия, особенно, поэзия
девяностых. Он всегда восхищался этим периодом. Даусон
и Кондер, Артур Симоне1 и Бердслей были для него
первейшими удовольствиями. Он имел обыкновение читать стихи
очень медленно, часто декламировал, с длинными паузами,
чтобы дать словам и идеям погрузиться в его сознание. Для
чтения он предпочитал тонкие тома, которые ему легко было
держать в руке и - при любой помехе - класть в карман. Он
также любил вид тонких томов на своих полках.
Вивиан Холланд
23.
Однажды в Риме я ждал Рональда Фирбенка к обеду.
Это было вскоре после выхода в свет
«Негра-Попрыгунчика». Мне показалось, что я слышу, как Рональд подходит к
дому, и мной овладел внезапный импульс - надеть маску
нефа и застать гостя врасплох, встав у одного из окон.
1 Эрнест Даусон (Dowson, 1867-1900), английский поэт Артур Симоне (Symons,
1865-1945), английский поэт, переводчик, критик, искусствовед
178

Однако оказалось, что это не Рональд. Маленький
мальчик, проезжавший на велосипеде, взглянул наверх и был так
напуган, что упал и угодил под авто.
По счастью, он остался невредим, - но толпа собралась.
В этот момент прибыл сам Рональд. Когда я объяснил
ему, что произошло, он сказал: «Это научит мальчика впредь
сосредотачиваться».
Лорд Бернерс
24.
Невнимание критиков и читателей ничуть не
поощряло Фирбенка в его занятиях писательством. Надеясь,
вероятно, убедить критиков в том, что они ошибаются, он
позволил другу устроить обед, где Фирбенк должен был
встретить нескольких презираемых рецензентов. Замысел
была таков, что они обнаружат в нем любезного хозяина и
очаровательного собеседника и будут более ласковы к его
новой книге. Обед устраивали в «Савое». Фирбенк метался
в нервной горячке. Как только прибыли критики, он выпил
несколько бокалов шампанского и упал под стол. Критики
поглотили обед и остались в блаженном неведении на
предмет рекламной кампании, которую подготовили в их
честь.
Айфен Кирл Флетчер
25.
В Риме он снимал огромные и обыкновенно несколько
сумрачные апартаменты, где жил в абсолютном одиночестве.
179

Было условлено, что он не должен видеть слуг. Им
полагалось жить вне дома и приходить для исполнения
обязанностей - уборки и готовки - в определенные назначенные часы,
когда он отсутствовал.
Один мой знакомый, занимавший комнаты на
противоположной стороне двора в Палаццо, где жил Фирбенк,
рассказывал мне, что иногда в глубокой ночи он слышит
через раскрытые окна хохот и смех, исходящие от
одинокого жильца vis-a-vis. Подобно Папе в «Кардинале Пирелли»,
«в одиночестве он часто смеялся».
Лорд Бернерс
26.
Что касается смеха, который мы только что
упомянули, то он часто посещал Фирбенка, когда тот начинал
работу. Обычно Фирбенк писал свои романы на огромных
голубых открытках, которые, как мы замечали, накапливались
на его столе. Он писал на обеих прямоугольных сторонах,
хотя каждая пустая поверхность предоставляла достаточно
места лишь для нескольких - десяти, быть может, - слов,
так много места занимал его крупный размеренный почерк.
Потому, в моменты, когда он начинал усердно вписывать
лишнее слово на открытку, весь абсурд тщательно
созданной им ситуации одолевал его, и он вынужден был
откладывать работу до следующего дня.
Осберт Ситвелл
180

27.
Несколькими днями позже я пригласил его на чай; мне
было любопытно увидеть, каким он предстанет в свете дня и
вдали от своей «стилизованной» обстановки. К моему
удивлению, он принял приглашение. Желая достойно развлечь его,
я купил монументальную гроздь винограда и клейкий
шоколадный торт. Напудренный по моде девяностых и неодолимо
застенчивый, он сидел, отведя глаза от меня и моего
благонамеренного угощения. Самый разумный ответ Фирбенка моим
попыткам вывести его на разговор о литературе и искусстве
был таков: «Я обожаю курсив, а вы?» Его чашка чая осталась
нетронутой, и он спасовал, когда я привлек его внимание к
большой и уютной груде пышек. В качестве жеста
вежливости он медленно поглотил одну виноградную ягоду.
Зигфрид Сассун
28.
Я нахожу, что подытожить Фирбенка нелегко. Он
производил впечатление остроумца, не будучи остроумным. Это
скорее крылось в его манере, нежели в чем-либо другом.
То, что в нем было хорошего, неповторимо, но горизонты
его были крайне узки. И все же до известной степени он
был искренним, поскольку никогда не отклонялся от
своего курса. Его поздние книги показывают одно только
развитие того, что было в его книгах с самого начала.
Форрест РеЫ
1 Форрест Рейд (Reid, 1875-1947), английский писатель, критик,
коллекционер
181

29.
Вскоре после этих событий мы покинули Кембридж, и я
на несколько месяцев потерял Фирбенка из виду, пока тот не
пришел навестить меня и не попросил устроить встречу с Адой
Леверсон1, памятным Сфинксом Золотого века. Он все еще
был погружен в девяностые, и страстно желал встретить
«Сфинкса», в которой все еще мерцал, хоть и тускло,
звездный отсвет тех лет. Всякий, кому приходилось сидеть с Обри
Бердслеем на полу в полутени мастерской, наверняка может
рассказать о нем такие частности, которые остались
неведомы его обычным литературным друзьям. Итак, я позвонил
леди Сфинкс и рассказал ей о молодом человеке и его
интересе к ней. Леди Сфинкс, обладавшая и, разумеется, сейчас
обладающая неподдельным шармом, назначила наш прием
на следующее воскресенье, в четыре часа дня. В воскресенье,
в готовном ожидании, я обедал с Фирбенком. Для случая он
раздобыл шелковую шляпу парижских пропорций и самую
поразительную пару брюк из когда-либо существовавших.
Лейтмотив в них был, как я вспоминаю сегодня, розовато-
лиловым, а по ткани сбегали черные линии разной толщины.
Фирбенк был, скорее, «убран», в самом благородном смысле
слова, чем одет. По мере того, как мы ехали с Курзон-стрит к
Раднор-стрит, его возбуждение заразило и меня; я стал так
же нервничать, как он, при мысли о грядущем испытании.
Мы некоторое время звонили в дверь дома номер 12, прежде
чем дождались ответа, но полученный ответ принял форму
сокрушительных слов: «Нет дома».
1 Ада Леверсон (Leverson, 1865 - 1933), английский сатирист и романист.
182

Фирбенк повернулся без слова и покинул меня.
Прошло несколько дней прежде, чем я увидел его вновь и
услышал остаток истории. Ему явственно представилось,
что леди Сфинкс наблюдала за нами из окон наверху и не
смогла перенести вида его брюк, поэтому решила избежать
очевидной опасности познакомиться с Фирбенком.
Насколько я могу судить, это объяснение вполне могло
оказаться правдой. Фирбенк остановил первый проходящий
экипаж и отправился обратно на Курзон-стрит. Там он снял
брюки и порезал их на мелкие клочки, которые и
скармливал огню в очаге спальной до исхода того грустного
воскресного дня.
Вивиан Холланд
30.
Когда он не смог попасть в Куттс и шоу закончилось, я
повел его на вечеринку в Темпл. Он становился все
напряженнее и постоянно заявлял, что должен успеть на
оксфордский поезд в 6.05... При этом он не двигался с места. Я
остановил кэб и втолкнул туда Фирбенка. Однако, пока я
говорил водителю, куда ехать и просил поторопиться,
Фирбенк открыл дверь и вышел с другой стороны. Затем, глядя
на нас, он беспечно улыбнулся и заметил, что прекрасно
может о себе позаботиться и что он все равно передумал
насчет Оксфорда и пойдет заглянет в Сент-Пол. Это был
последний раз, когда я видел его.
Грант Ричарде
183

31.
Когда мы впервые встретили его в Оксфорде, Рональд
Фирбенк в течение двух лет не разговаривал ни с кем, кроме
своей горничной и служителя лондонского поезда (на той
ветке последний был заметной фигурой). Он чувствовал себя
совершенно не у дел во взбешенном войной, затянутом в хаки
мире, где не было ни музыки, ни веселья, в мире, где все
путешествия стали невозможны, кроме как по похоронным делам.
Ему не удалось вызвать в себе ни малейшего энтузиазма по
поводу «Великой» войны. Он протестовал, заявляя, что
всегда находил немцев «крайне вежливыми». На деле,
определение «эта ужасная травля» было одной из фраз, которой он
обыкновенно описывал войну в поздние годы. Война
заставила его стать еще большим отшельником и лишила всех
внешних интересов. Тоска принудила его написать книгу, о
которой он говорил столько лет. Эти тома, следовательно, были
продуктом войны гораздо вернее, чем все прочее,
написанное на английском языке. В самом лучшем, то есть, наименее
скучном смысле слова Фирбенк был военным писателем.
Осберт Ситвелл
32.
Многие из друзей уподобляли его бабочке. Я лично
всегда думал о нем, как о стрекозе, которая блистательно
парит над поверхностью вещей, скорее чем порхает с места на
место. Тем не менее, я помню, что однажды он говорил о
себе именно как о бабочке. Он пил тогда свой бесконечный
двойной бренди, а я сидел с обычным стаканом апельсино-
184

вого сока, на который, как часто повторял Фирбенк, ему
больно смотреть. Я рассказывал ему, как я воодушевлен тем,
что завтра встречусь с Зигфридом Сассуном. Фирбенк с
заметной печалью заключил, что имя Сассуна меня
впечатляет больше, чем его собственное.
- Зигфрид, - сказал он, - это Толстой в калошах, он
роет червей, глубоко, глубоко... Я же не больше, чем
бабочка, только и жду, как мне поймать гусениц, когда они
попадают с листьев.
Лорд Бернерс
33.
Несколькими годами позже, в Риме, я близко
познакомился с Фирбенком - вернее сказать, так близко, как
только можно было быть знакомым с этой странной,
орхидейной, бессвязной, фантастической личностью. Разговаривать
с ним было все равно, что играть на поле с чудаковатым
теннисистом. Никогда не знаешь, в каком направлении
полетят его мысли. Со временем приобреталась своего рода
техника. Так, бесполезно было задавать ему вопрос или, во
всяком случае, ожидать разумного ответа. Он словно
опасался, как бы его не пригвоздили к позитивному
утверждению даже самого простого свойства. - Где живет такой-то, -
спрашивали Фирбенка. - Почему всякий должен где-то
жить? - отвечал он и разражался громовым смехом,
который обычно заканчивался приступом кашля. Фраза
«Любопытно!» вечно не сходила с его губ и произносилась тоном,
185

который, казалось, вызывал к жизни все неразгаданные
загадки вселенной.
Зигфрид Сассун
34.
Он сел за столик ближний к моему, и на совершенно
правильном итальянском заказал бутылку «Монте Фиасконе».
Официант поклонился, исчез и через миг вернулся, но не
с бутылкой, как я ожидал, а в сопровождении владельца
ресторана. Тот обратился к новому посетителю с обаятельной
улыбкой и изысканной любезностью, за которой угадывались
жесткие черты, и сказал, - Мне очень жаль, сэр, но я не могу
подать вам одно лишь вино. Это заведение - ресторан, а не кафе.
Мой сосед, по-видимому, ничуть не был обескуражен.
Он ответил весьма просто, но с призвуком надменности, - В
таком случае принесите бутылку «Монте Фиасконе» и пару
жареных цыплят.
Владелец рассыпался в подобострастных
приветствиях, и ретировался, чтобы ублажить такой исключительный
аппетит. Бутылка была тотчас подана, и новичок уже цедил
вино маленькими глотками, закрыв глаза. Позже, когда он
был явственно удовлетворен, улыбка замерцала на его лице.
Что до двух массивных цыплят, поданных на стол
несколько позже, то он разместил одного по правую руку,
другого по левую, и полностью пренебрег ими.
Морис Сандод
1 Морис-Ив Сандос (Sandoz, 1892-1958), французский писатель, композитор,
коллекционер.
186

35.
Его рукописи были не длиннее свитка с нотами, ведь
все его повести коротки. Я однажды видел его с рукописью,
аккуратно завернутой в коричневую бумагу. Сверток
свисал с его пальца, покрытого перчаткой, на петле из бечевки.
- Я полагаю, вы думаете, - сказал он, приподняв сверток, -
что это мои покупки от Свана и Эдгара. - Затем,
отрицательно покачав головой, он добавил: - Нет, это шедевр - на
пути к машинистке.
Сьюэлл Стоукс
36.
Однажды или дважды мы обедали вместе в «Эйфеле-
вой башне». Он испытывал дикое возбуждение и бормотал
все быстрее и быстрее, а голос его становился все тише и
тише. Шампанское ударяло ему прямо в голову и, стоило
ему слегка опьянеть, как он терял чувство направления и
накладывал икру на нос, вместо того, чтобы отправить ее в
рот.
Как-то ночью я уложил его в такси и, закрывая дверь,
сказал: «Доброй ночи, Фирбенк».
Такси тронулось, но прежде, чем я успел сдвинуться с
места, послышался яростный треск и удары, и такси
остановилось. Фирбенк высунулся из окна и подозвал меня.
- Я хотел бы, - сказал он, - чтобы вы не звали меня
Фирбенком; от этого отдает галошами. - И он уехал к Рат-
бон-плейс.
К.Р.У. Невинсон
187

37.
Иногда, впрочем, он бывал зол, как, например, в тот
раз, когда внезапно объявил всем, будто я сказал, что
состояние Фирбенков зиждется на пуговицах для ботинок
(реплика, в которой я ничуть не повинен). Он был взбешен этим
и часами сиживал в Кафе Рояль, практикуясь в том, что он
скажет суду в ходе иска о клевете, который он намеревался
вчинить мне. Центральный момент, как он определил,
должен был наступить, когда он поднимет свои прекрасно
вылепленные руки, предмет его гордости, и скажет судье:
«Посмотрите на мои руки, милорд! Как мог мой отец
промышлять пуговицами для ботинок? Нет, никогда! Он
строил чудеснейшие железные дороги». Но через три
недели мы опять были лучшими друзьями.
Осберт Ситвелл
38.
Вернувшись в Лондон, он подвергся влиянию
мистицизма. Это подводное течение существовало всегда, но временами
пробивалось наружу, как поток, вздымающийся из
подземного мрака. На этот раз оно приняло форму суеверного
увлечения египетским предсказателем. Этот некромант занял
место не менее прочное, чем у дельфийского оракула. Он
высказывал мнения по любому вопросу, связанному с его
клиентом. В скором времени Фирбенк отказывался
принимать какое-либо решение без консультации с этим
человеком. Он обратился к некроманту за советом, когда пожелал
продать часть семейных поместий, включая каменоломню.
188

Мнение предсказателя было таково, что в каменоломне
таились пенные минералы и было бы великой ошибкой продать
землю, не заручившись советом экспертов. Фирбенк
услышал мнение местных, что каменоломня никчемна, но решил
лично навестить поместье в сопровождении ведущих
лондонских авторитетов. В день, назначенный для поездки, он
страдал от острого приступа носового катара. Во время
утомительной дороги на поезде он находил облегчение в том, что
тер свой лоб и нос бруском затвердевшего одеколона. Куда
бы он ни отправлялся в тот день, он забывал свой брусок, и
компания экспертов вынуждена была ждать на каждом углу,
пока он посылал за бруском курьеров. В крайнем
расстройстве, но и ободряясь пророчеством предсказателя, Фирбенк
привел экспертов к каменоломне. Он ждал в жадном
молчании, пока они изучали камень. А когда они отправились
обратно в город, он получил их вердикт, что каменоломня
совершенно никчемна.
Айфен Кирл Флетчер
39.
Когда я устал обмениваться нетленными идеями с
хозяином и сказал последнее критическое слово, я заметил,
уже собравшись откланяться, золотую рыбку, грустную и
одинокую, которая кружила в обычной чаше.
- Она опасна? - спросил я, натягивая пальто.
- При мне, нисколько, - ответил писатель довольно
серьезно, глядя с привязанностью на существо,
напоминающее морковь в банке с огурцами. - Я предпочитаю ее
189

канарейке. Она не так шумлива. Более того, - добавил он
доверительно и с таинственным придыханием, - это
животное никогда не пьет воды.
Я пораженно осведомился, что же она ест.
- Жемчужины. Она стоит мне состояния.
- Пробовали ли вы кормить ее искусственными
жемчугами? - продолжил я в тон нашей игре.
- Она их выплевывает, - ответил мой хозяин тоном
отчаяния. Я откланялся.
Морис Сандос
40.
В минуту несдержанности он предложил прочесть часть
своей последней книги лорду Бернерсу и прибыл с
рукописью в назначенный час. Фирбенк нервно свернулся в
кресле и взъерошил волосы длинной рукой. Наконец он взял
первую страницу и открыл рот, чтобы прочесть слова, но
вскочил на ноги, бормоча: «Нет! нет! я не могу это читать.
Это не окончено», - и выбежал вон.
Айфен Кирл Флетчер
41.
Мы зашли вовнутрь, нас провели к столику в центре
большой залы. Метрдотель предложил меню.
- Вы должны заказать, что вам по вкусу - все, что вам
по вкусу. Я закажу только клубнику и Шабли. Но я
настаиваю, чтобы вы заказали все, что захотите. Я не ем ничего,
кроме клубники.
190

- Шабли - это хорошо. Это я одобряю, мой дорогой
Фирбенк. Но боюсь, клубника не утолит мой голод. Видите,
я живу в деревне и завтракаю рано. - Я высмотрел в меню
обеденные блюда. - Я возьму копченого лосося и кебаб, а
потом уж клубнику.
Фирбенк был удовлетворен. Однако через минуту он
стал беспокоен и огляделся с видом, будто предчувствовал
сомнительное происшествие. - Вы не будете возражать, если
мы поменяем столик? Я не выношу этот стол. Я хочу сидеть
на балконе.
- Но мы заказали обед сюда...
- Все равно, я не могу оставаться здесь. Не могу. Не буду.
Официант должен отыскать нас. - И прежде, чем я успел
уведомить кого-либо о нашем намерении, мы уже пересекли зал
наполовину и через миг устроились на балконе за колонной.
Официант не мог найти нас, и вскоре Фирбенк брюзгливо
потребовал внимания... Наконец, клубок был распутан; но
когда каждый из нас выпил по двойному коктейлю, Фирбенк
обратился к официанту с яростью, - теперь я не хочу Шабли.
Вы испортили мне удовольствие думать о Шабли. Я не буду
Шабли. Отнесите. Подайте мне бутылку... - и он назвал
самый модный и дорогой сорт шампанского. К тому времени
мы привлекли немало постороннего внимания...
Грант Ричарде
42.
В августе 1922 Фирбенк уехал из Лондона на Гаити. Его
поездка, хотя и внезапная, не была неожиданностью.
Несколькими месяцами раньше он говорил Олдосу Хаксли о
191

своем плане отправиться в Вест-Индию, чтобы пожить
среди негров и собрать материал для романа о Мейфэре1.
Лйфен Кирл Флетчер
43.
Он повел за собой в гостиную, которая была слишком
внушительной, чтобы я мог ее описать, толкнул меня в
кресло, сам бросился на диван и сразу заговорил, - Я боюсь, что
сейчас у меня не найдется целых бокалов. Но если вы
заглянете под свое кресло, то, вероятно, найдете бутылку вполне
сносного «Монте Фиасконе».
Решив не удивляться ничему, я порыскал под бахромой
своего кресла и победно выудил бутылку «Монте Фиасконе»;
мой хозяин сделал то же самое. Мы оба тянули вкусное
бледное вино из слегка щербатых муранских кубков2.
Через минуту Фирбенк заговорил опять и принялся
объяснять остроумный метод, который он применял, чтобы
обходиться без слуг. - Тираны, вот они кто, сущие тираны,
- заявил он торжественно.
- Вот что я предпринимаю, чтобы от них избавиться. Я
снимаю дворец в Италии или другой стране: одного этажа,
как правило, достаточно, при условии, что в нем, по
меньшей мере, десять комнат, пригодных для ночлега.
Когда комната, в которой я провел несколько дней,
становится слишком противной, когда постель скомкана и
1 Один из центральных районов Лондона.
2 Мурано - остров к северу от Венеции.
192

общий вид вещей слишком уж хаотичен, я перебираюсь в
следующую. Перенести зубную щетку, пижамы и тапки
практически не занимает времени и требует минимальных
усилий. Когда последняя из комнат нуждается в
тщательной чистке, я ищу другой дом.
Это и есть свобода, точнее, было бы свободой, когда
бы не пыль, что просачивается повсюду. Пыль заставляет
меня временами открывать квартиру и впускать хор
древних женщин, вооруженных опахалами из перьев, которые
просто переносят пыль обратно на улицу.
Морис Сандос
44.
Я предложил Фирбенку, чтобы Ропс из «Вейнглори»1
был сменен в каждой из последующих книг
иллюстрациями таких же видных художников. Он согласился: в одном
случае в книге использовался рисунок Огастуса Джона;
потом ту же службу сослужили Альберт Разерстон, Альберт
Бюрер2 и К.Р.У. Невинсон. В случае с Невинсоном я
предложил - это было вскоре после эпизода в Кафе Рояль - чтобы
Фирбенк принес гранки с рассказом в студии Стила, раз уж
он знаком с Невинсоном, и обсудил бы свое дело с
художником. Фирбенк дал согласие, но ко времени, когда он
достиг паба сэра Ричарда Стила, весь его кураж испарился. Он
1 Вейнглори («Vainglory»), повесть Фирбенка (1915)
2 Альберт Разерстон (Rutherston, 1881-1953), английский художник,
иллюстратор повести Р Фирбенка «Склонности». Альберт Бюрер, псевдоним Адриан Бери -
английский художник-портретист, искусствовед, иллюстратор повести Р. Фирбенка
«Одетта».
193

слишком стеснялся позвонить в дверь. Наконец, он
швырнул свой пакет в открытое окно и удрал. Невинсон
рассказал мне, что нашел сверток на своей кровати.
Грант Ричарде
45.
Проезжая по Италии на север, я случайно натолкнулся
на него опять во Флоренции и Венеции. Однажды я нашел
его на каких-то ступенях, всклокоченного и уязвленного;
он посыпал себя розовыми лепестками. Он сказал, что его
обобрали до нитки и выбросили на улицу. Даже грязный и
оборванный, он выглядел элегантным. Одежда держалась
на нем, как кора, отстающая от дерева. Он был из тех
людей, кого всегда хочется защитить. Хотя у него не было
денег, у Фирбенка не было затруднений в том, чтобы взять в
долг на свои нужды. Он сказал мне однажды: - Я не богат. Я
не могу позволить себе яхту, или развлечения, или покупку
картин. Мне хватает только на себя.
Рейсли Мурсом*
46.
Более того, он слишком поддавался ворожеям,
гадалкам и продавцам египетских амулетов; а прорицатели, видя
его, вечно предрекали недоброе. Возможно, именно его
глубокий вкус и ощущение абсурдности современной жизни
заставляли его советоваться с ними. Но во многих смыслах,
1 Рейсли Мурсом (Moorsom, 1892-1981), английский литератор
194

мне кажется, он слишком приближался к вещам, которые
так прекрасно схватывал и пародировал; впрочем,
возможно, он был искренне суеверным. Как бы то ни было, в конце
каждого лета на протяжении пяти или шести лет он имел
привычку взволнованно навещать меня и моего брата и
прощаться. Каждый раз он говорил нам, что ему осталось лишь
несколько месяцев жизни. Эти скорбные вести ему
неизменно приносил то сирийский маг, то какой-нибудь
жалкий пьянчужка из Кафе Рояль. Беседуя с нами, он оставлял
кэб снаружи зловеще отстукивать пенсы и минуты, а затем
покидал нас с тем, чтобы попрощаться с другими своими
друзьями. Так много раз случались эти финальные сцены,
что когда он действительно пришел в наш дом с последним
прощанием, это мало значило для нас, было лишь частью
обыденной, заведенной процедуры.
Осберт Ситвелл
47.
Рональд Фирбенк умер. Он был настоящим habitue1 этой
увядшей, пресыщенной залы. В иные дни он сидел от
полудня до полуночи на своем привычном месте, справа от
вращающейся двери. Худой мужчина в черной фетровой
шляпе. Узкое тело, беспокойное - извивалось, как корзина
змей. Он вцеплялся в отворот своего пиджака, прятал
голову, как сконфуженная гувернантка. Всегда расплачивался
за напитки... - Дорогой мой, я сегодня видел дворника на
1 Завсегдатай (фр)
195

Слоан-стрит с глазами испуганного фавна!.. - Дорогой мой,
когда вы говорите таким голосом, у меня возникает
отчетливое впечатление плюша! - Именно он поведал мне
историю жизни служителя уборной в нашем Кафе, чьим детям
не рассказывали о занятии отца, пока они не достигли
шестнадцатилетия и, следовательно, выросли достаточно,
чтобы узнать правду жизни. В глазах студента, которой искал в
Кафе Рояль воплощение всего изысканного, свободного и
безнадежного, Фирбенк словно бы поддерживал - и своим
видом, и речью - дух девяностых. Он был дружелюбен, щедр
и терпим к студенческим разговорам. Из-за его обаяния,
странных, раздерганных движений и цветастой речи, по
меньшей мере один студент купил «Вальмаут»1 для чтения
в поезде.
Холт Марвелл*
48.
В последний раз я видел его на Бонд-стрит после
долгого перерыва. Я поприветствовал, надеюсь, не слишком
сердечно, элегантную наклонную фигуру с изысканно
заломленным котелком. Он встревоженно обернулся,
заслонил лицо своей прекрасной рукой, протестующе
воскликнул, что «не готов, чтобы его видели», и смущенно
вильнул в ближайшую лавку. Иногда я думаю: что, если б я
дерзко последовал за ним и, рискуя показаться слишком
напористым, вытянул бы его куда-нибудь пообедать. Серия
1 Вальмаут («Valmouth») - повесть Фирбенка (1919)
2 Холт Марвелл, псевдоним Эрика Машвица (1901-1969), английский
композитор.
196

коктейлей, ветка спаржи, бутылка-другая вина помогли бы
ему собраться, и глядишь, мы бы поладили с ним, как
обычно; «а возможно», как сказал бы дорогой Рональд, - «и нет».
ОгастусДжон
49.
Последнее письмо, написанное Фирбенком перед
смертью, было характерным. В нем он извиняется, что не может
принять друга в гостинице, но не по причине болезни, а
потому что обои в его спальне так ужасны.
Колридж Кеннард
50.
Последние слова Фирбенка ко мне пришли с его
письмом из Рима, незадолго до его смерти. - Забыли ли вы
известный смех? Теперь он звучит все реже и реже...
Сьюэлл Стоукс
197

СОДЕРЖАНИЕ
О причудах кардинала Пирелли 5
Искусственная принцесса 90
Фирбенкиана 165
199

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Андрей Башаримов
ИНКРУСТАТОР
В созданной им самим системе Башаримов достиг едва ли не виртуозного
совершенства... Башаримов строит не логичные отношения, но текстовой
аттракцион...
Русский Журнал
Читая его тексты, узнаешь: да, люди именно так нервничают, именно так
думают, расстраиваются, бредят спросонья, фантазируют, анализируют,
сравнивают. Именно подобную литературу следовало бы, наверное, назвать
реализмом...
НГ-Exlibris
Андрей Башаримов
ПУГОВКА
Проза Андрея Башаримова сигнализирует о том, что новый век уже
наступил. Кажется, это первый писатель нового тысячелетия - по подходам свои,
по мироощущению. Башаримов сильно отличается даже от своих
предшественников (нового романа, концептуальной парадигмы, Сорокина и Та-
рантино), из которых вроде бы органично вышел. Мы присутствуем сегодня
при вхождении в литературу совершенно нового типа высказывании,
которое требует пересмотра очень многих привычных для нас вещей.
Дмитрий Бавилъский
Андрей Башаримов, кажется, верит, что в русской литературе еще теплится
жизнь и с изощренным садизмом старается продлить ее агонию.
Маруся Климова

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Егорий Простоспичкин
РАЗГОВОРЫ С ДОННОЙ АННОЙ
Князь Егорий Простоспичкин является одним из признанных авторитетов
в области прикладной и теоретической демонологии, автором
многочисленных исследовательских статей по сравнительной истории религий и
индоевропеистике, активным членом ложи Свободных Каменщиков, при
посвящений в которую он получил титул Комедиум, одним из патриархов
древнего, как утверждается, Ордена РоСД(ТМ). Уважительно величаемый в
определенных кругах Сеньором, в данной книге он предстает и как
блестящий прозаик. Тонкое чувство юмора, удачные метафоры, элементы
эротики, по-настоящему мрачного колорита декорации, все это дает юзможность
по-новому взглянуть на суровую и таинственную фигуру князя.
Гарик Осипов
товар для ютаильдА
Гарик Осипов умудряется в небольшой эпизод вместить целую эпоху - с ее
слегка экзотическим ароматом, распробовать который под силу только
людям, поставившим себя над временем.
Jalouse
Гарик Осипов раздвинул границы банального, показал, как избежать
искушения превратить самодостаточность в безвкусицу.
Playboy
Граф Хортица демонстрирует самую правильную жизненную идею -
тотального и бесповоротного эгоизма в любых внешних условиях.
ОМ

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Шиш Брянский
СТИХОТВОРЕНИЯ
Творчество Шиша Брянского, как и само его имя-маска, очевидно значащее
партизанский кукиш захватчикам родной речи, порождены ощущением
отчаянья. В качестве «лирического субъекта» собственного стихотворчества
Шиш Брянский являет собой тип экзальтированного дебила, знающего и
восторженно любящего поэзию Клюева, Кузмина и Есенина.
Textonly
Шиш явил нам свой особый путь преодоления инерции современной
поэзии. За его стихи не стыдно, что они - стихи.
Вести

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Филип Ридли
СТРАХ ГИАЦИНТОВ
Филип Ридли (р. 1964) - один из самых ярких писателей британской ноюй
волны, драматург, художник и кинорежиссер. В своих романах, рассказах,
пьесах и фильмах (культовые ленты «Зеркальная кожа» и «Темный полдень»)
он создает мир, пронизанный черным юмором и эротическим символизмом,
где нежность переплетается с жестокостью, а страсть с апатией.
В кино, театре, прозе и акварелях Ридли обнажает темную сторону
человеческой природы, исследуя двусмысленность чудовищного и прекрасного.
Observer
Филип Ридли - писатель, которого можно назвать гением - создатель самых
любопытных, гротескных и заюраживающих британских пьес и фильмов
последних лет.
Time Out
203

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Гай Давенпорт
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПОЕЗД ХАЙЛЕ СЕЛАССИЕ
В литературной культуре, недостаточно знающей собственное прошлое,
переполненной банальными и затертыми представлениями, чрезмерно
увлеченной неосмысленным настоящим, отважная оригинальность Давенпорта,
его эрудиция и историческое воображение неизменно поражают и
вдохновляют.
Washington Post
Рассказы Давенпорта, полные интеллектуальных и эротичных, скрытых и
явных поворотов, блистают, точно солнце в ветреный безоблачный день.
New York Times
Он проклинает прогресс и защищает пользу вечного возвращения со
страстью, напоминающей Борхеса... Экзотично, эротично, потрясающе!
Los Angeles Times
Деликатесы Давенпорта - изысканные, элегантные, нежные - редчайшего
типа: это произведения, не имеющие никаких аналогов.
Village Voice

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Илья Масодов
КЛЮЧ ОТ БЕЗДНЫ
Масодов - это сегодня один из лучших русских писателей, даром что не
всем придется по вкусу его суровая педофильская готика с революционно-
эзотерическим уклоном. Такую книгу мог бы написать Платонов,
покусанный малолетними упырями.
Weekend
Владимир Сорокин отдыхает! Гной и сало не катят! Литературный
наследник Платонова и Мамлеева, патологический «русский космист» Илья
Масодов выступил с новой книгой, читать которую мы вам не рекомендуем, хотя
без нее картина современной русской литературы была бы не полной.
HT-Exlibris
Ужасы, описанные языком Платонова, скрещенного с Бажовым и
умноженным на Мамлеева, нагнетаются с сорокинским напором и мощью. Не
случайно «Мрак твоих глаз» - прошлая книга Масодова - получила
предупреждение от Минпечати России за многочисленные описания
«убийств, глумления над трупами, непристойных сцен, провоцирующих
низменные инстинкты».
Еженедельный Журнал

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Антонен Арто
МОНАХ
Переложение готического романа XVIII века, «Монах» Антонена Арто -
универсальное произведение, рассчитанное и на придирчивость
интеллектуала, и на потребительство масскульта. Основатель «Театра Жестокости»
обратился к сочинению Грегори Льюиса в период, когда главной его
задачей была аннигиляция всех моральных норм. Знаменитый «литературный
террорист» препарировал «Монаха», обнажил каркас текста, сорвал
покровы, скрывающие вход в лабиринты смерти, порока и ужаса. «Монаха»
можно воспринимать как образец «черной прозы», объединяющей сексуальную
одержимость с жестокостью и богохульством, и как сюрреалистическую
фантазию, - нагнетание событий, противоречащих законам логики.
Перевод романа издается впервые.
Грандиозный шедевр фантастической литературы... завораживает
читателя, переливаясь тысячами огней... дух сверхъестественного пронизывает эту
книгу до самой ее сердцевины.
Андре Бретон
Хроника чумы и смерти, миазмы потаенных глубин человеческой души,
обнаруживающей свое присутствие тончайшим переливом цветов,
чудесными преломлениями и радугами, волшебным блеском черной
жемчужины.
Жан Кокто

Издательства KOLONNA PUBLICATIONS
И МИТИН ЖУРНАЛ представляют
Кеннет Грант
ПРОТИВ СВЕТА
Кеннет Грант (р. 1924) - крупнейший британский оккультист, ученик Алис-
тера Кроули и Остина Османа Спейра. Основатель Ложи Новой Изиды и
Тифонианского Ордена Восточных Тамплиеров, - магических обществ,
работающих с темной стороной кабалистического Древа Жизни. Автор
девяти книг, объединенных в циклы «Тифонианских трилогий». В романе
«Против света» (1997) Грант изучает свою оккультную родословную,
восходящую к ведьме Аврид, казненной в 1588 году за сношения с дьяволом в
образе крокодила. Русский перевод книги публикуется впервые.
«Против света» - книга для отважных читателей, готовых бродить по
темным лабиринтам и разглядывать удивительные картинки в
сюрреалистическом калейдоскопе. Этот роман дышит мрачной роскошью болотного
царства, где твердую почву сменяет податливая трясина. Врата, которые
отыскал Кеннет Грант, отворены для всех, кто рискнет погрузиться в
ошеломительные извивы нелинейного повествования.
Иэн Фрайз

Книги издательств «МИГИН ЖУРНАЛ», «KOLONNA pubbcations» можно купить:
«Проект ОГИ», Потаповский пер , дом 8/12, стр 2
«Пироги на Дмитровке» ул Б Дмитровка, дом 12, стр.1
«Ад Маргинем», 1-й Новокузнецкий пер , 5/7
«Фаланстер» Б Козихинский пер , д 10
«Книжная лавка при Литинституте им А М Горького»,
Тверской бульвар, дом 25
«У Кентавра», ул Чаянова, дом 15
«Молодая гвардия», Москва, ул Б Полянка, дом 28
«Московский Дом Книги» ул Новый Арбат, дом 8
«БУКБЕРИ» Сеть книжных супермаркетов
Улица Пестеля, 23
Невский проспект, 13
Кирочная улица, 23
Московский проспект, 172
Лесной проспект, 61, корп 1
Литовский проспект, 4
Загородный проспект, 35
« О z о п »
«Межкнига»
www ozon ru
www mkniga ru
По вопросу оптовых продаж книг издательств
«МИТИН ЖУРНАЛ», «KOLONNA publications» обращаться в О О О
«БЕРРОУНЗ», телефон 095-104-68-36
Рональд Фирбенк ИСКУССТВЕННАЯ ПРИНЦЕССА
KOLONNAPubhcations РЬосия, 170024Тверь,а/я24О48
Формат 70 Х100/32, объем 6,5 пл,
подписано в печать 5 05 2004 г
Гарнитура Timess
Тираж 1000 экз Заказ № 5723
Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО
«Тверской попиграфкомбинат», г Тверь, пр-т Ленина, 5

i ональд - ир н
I «Человек, которому не нравится Рональд Фирбенк, может обладать
редкостными достоинствами, но общаться с ним я не желаю».
Уистен Хью Оден
Эдмунд Уилсон назвал Рональда Фирбенка (1886-1926) одним из лучших
английских писателей. Прозу Фирбенка обожали Олдос Хаксли и Ивлин
Во. В антологиях британского юмора его афоризмы соседствуют с
остротами Оскара Уайльда.
Фирбенк проводил свои дни в изысканной неге. Романы он сочинял на
почтовых открытках в украшенных цветами номерах отелей. Его
передвижения по миру были непредсказуемыми. «Завтра отправляюсь на
Гаити. ГЬворят, президент там Настоящий Душка!» — сообщала телеграмма,
которую получил от него приятель. На торжественном ужине, устроенном
в его честь, патологически пугливый писатель решился проглотить лишь
одну горошину. Он почитал слово «отдохновенный» и все книги, которые
ему нравились, называл отдохновенными.
В серии Сгёте de la Сгёте впервые по-русски: два романа Рональда
Фирбенка и Фирбенкиана — воспоминания друзей писателя о его
причудах.
__ ТИРАЖ ИЗДАНИЯ
ЮОО ЭКЗЕМПЛЯРОВ
ISBN 5-4fll44-DSa-«
^ЙЭДТКВЙ?!
remede aCreme