БИ БАИ ОТЕКА
МИРОВОЙ

АИТЕ РАТУ Р Ы
ДЛЯ ДЕТ Е Й



БИБЛИОТЕКА
МИРОВОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
ДЛЯ
ДЕТЕЙ

ВАЛЬТЕР СКОТТ

ЙВЕНГО

е алллшьыама-’

ШАРЛЬ де КОСТЕР
£/^ЕГЕНДА
об Уленшпигеле
и Ламме Гудзаке

И ОБ ИХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ
ОТВАЖНЫХ, ЗАБАВНЫХ
И ДОСТОСЛАВНЫХ
во Фландрии
и иных

СТРАНАХ



МОСКВА

«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА"
и

С 44

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ
«БИБЛИОТЕКИ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ»

Алексеев С. П.
Алексин А. Г.
Барабаш Ю. Я.
Барто А. Л.
Благой Д. Д.
Верейский О. Г.
Виноградов А. А.
Гамзатов Расул
Гончар Олесь

Дехтерев Б. А.

Думбадзе Н. В.

Коржев Г. М.

Леонов Л. М.

Лихачев Д. С.

Ломунов К. Н.

Марков Г. М.

Межелайтис Э. Б.
Миршакар Мирсаид
Михалков С. В.

Мотяшов И. П.
Мустай Карим
Новожилова 3. Г
Пешеходова Г. К.
Прилежаева М. П.
Свиридов Н. В.
Столетов В. Н.
Стукалин Б. И.
Танк Максим
Шолохов М. А.

Вступительные статьи

Н. МИХАЛЬСКОЙ, К. ПАУСТОВСКОГО, С. СКАЗКИНА

Оформление серии

Б. А. ДЕХТЕРЕВА

Оформление тома и иллюстрации
И. С. КУСКОВА

70803—380 п
---------—Поди. изд.

М101 (03)80

©Состав. Вступительные статьи. Комментарии. Оформление. Иллюстрации.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1980 г.
ВАЛЬТЕР СКОТТ

ЙВЕНГО
WALTER SCOTT

JVANHOE

1820

Перевод E. БЕКЕТОВОЙ
ВАЛЬТЕР СКОТТ
И ЕГО РОМАН «АЙВЕНГО»

Роман «Айвенго» — одно из лучших произведений знамени-
того английского писателя Вальтера Скотта (1771—1832). Этот
роман был создан более ста пятидесяти лет назад (1820), а собы-
тия, о которых в нем рассказано, происходили в XII столетии.
Однако и в наши дни «Айвенго» вызывает живой интерес у
читателей многих стран мира. Роман написан с большим художе-
ственным мастерством, но причина его успеха кроется не только
в этом: он знакомит нас с историей, помогает понять особенности
жизни и нравов людей в далекие от нас времена. Как создатель
исторического романа Вальтер Скотт и вошел в мировую литера-
туру.

Романами Скотта зачитывались его современники, их высоко
оценили писатели и критики XIX столетия. О Вальтере Скотте
с восхищением отзывался Байрон. Пушкин сравнивал Скотта
с Шекспиром. Бальзак считал его своим учителем. Белинский
писал об авторе «Айвенго» как о Колумбе в сфере искусства, как
о великом гении и гордости XIX века.

Какие же художественные открытия совершил Вальтер Скотт
и в чем состоит значение его творчества? Ответ на эти вопросы
мы находим в статьях В. Г. Белинского. Русский критик одним
из первых отметил, что именно Вальтер Скотт дал «историческое
и социальное направление новейшему европейскому искусству»1,
сумел «гениально угадать тайну современной жизни», увидев ее
в переходном характере эпохи.

Вальтер Скотт жил на рубеже XVIII—XIX веков, когда
феодальные отношения сменялись буржуазными. Он был совре-
менником Французской революции 1789—1794 гг., наполеонов-
ских войн и мощного сопротивления им народов Европы, разгро-
ма армии Наполеона в России, подъема национально-освободи-
тельного движения и усиления борьбы за независимость. Во вре-
мена Скотта в Англии бурно развивалась промышленность, фор-
мировался класс пролетариев, тяжелые испытания переживали
разорявшиеся крестьяне, вынужденные покидать родные места
и в поисках заработка переселяться в город.

Все эти события не могли не сказаться на творчестве Скотта.
Его произведения стали откликом на запросы времени: в них
проявился интерес к истории, стремление проникнуть в прошлое
с тем, чтобы лучше понять современность. Изучение истории и ее
философское осмысление автор «Айвенго» соединил с блестящим
мастерством романиста, создав новый тип романа, в котором
удивительные романтические приключения, а иногда и фанта-
стические события включены в сферу реальной действительности
и исторически мотивированы. История и художественный вымы-
сел соединяются в романах Скотта в единое целое; его произведе-
ния увлекательны, в них передано богатство жизни различных
стран и эпох от средних веков до конца XVIII столетия. Он
пишет о своей родной Шотландии и об Англии, о Франции
и Византии, переносит действие романов из Европы на Ближний
Восток. Читатель становится свидетелем удивительных событий,
перед его глазами проходят судьбы многих людей разных наци-
ональностей и различного образа жизни — крестьяне и феодалы,
рыцари-крестоносцы и разбойники, горожане и ремесленники,
монахи и ростовщики, предводители народных движений и
короли.

Умение показать неизбежность смены старого новым выде-
ляет Скотта среди других писателей его времени. В романе
«Айвенго» он обосновывает правомерность победы норманнов
над саксами в Англии конца XII века, в романе «Квентин Дор-
вард» — необходимость централизации королевской власти во
Франции XV века, в романах «Вудсток» и «Пуритане» показы-
вает победу буржуазных отношений над феодальными в Шот-
ландии и Англии в XVII столетии, в романе «Роб Рой» пишет

В. Г. Белинский. Поли. собр. соч. в 13-ти томах, т. VI. М., 1955,
с. 258.
о причинах народных восстаний в период складывающегося
в XVIII веке буржуазного общества.

Творчество Скотта явилось основой для развития историзма
в литературе, во многом определив пути развития реалистическо-
го романа XIX века. Уже никто из писателей последующих
поколений не мог не учитывать опыт Скотта, изображавшего
прошлое в его соотношении с настоящим. Обращаясь к старине,
Скотт ставил вопросы, связанные с современностью, показывал
столкновение социальных сил, поднимал проблемы общественной
справедливости и нравственности. Более глубоко, чем кто-либо
до него, раскрыл он роль социальных конфликтов в истории
человечества. Скотт описал народные движения и создал значи-
тельные народные характеры. Он раскрыл зависимость судьбы
человека от развития истории. Все это и позволяет нам говорить
о том, что Скотт создал исторический роман, до него не сущест-
вовавший.

Писатель тщательно изучал исторические памятники и доку-
менты, он сумел передать особенности быта людей, их обычаи
и нравы, смело вводил в поэтическое произведение простонарод-
ную речь, включал в повествование народные песни и баллады.
Стремясь как можно ярче передать историческую эпоху, писатель
умело использовал каждую деталь, в которой отразились осо-
бенности жизни людей определенной среды. Именно потому так
подробно описывал он убранство жилищ, своеобразие костюмов,
традиционных обычаев и обрядов. «Когда мы читаем Вальтера
Скотта,— писал В. Г. Белинский,— то как бы делаемся сами
современниками эпохи, гражданами стран, в которых совершает-
ся событие романа, и получаем о них в форме живого созерцания
более верное понятие, нежели какое могла бы нам дать о них
какая угодно история»1.

И все же главное в романах Скотта — не изображение быта
и нравов, а движение истории и человек в различные эпохи его
существования. От своих предшественников в литературе Скотт
отличается стремлением объяснить психологию и поведение
героев особенностями того исторического периода, в котором
они живут.

Условия жизни раннего средневековья — периода царствова-
ния Ричарда I, крестовых походов, напряженной борьбы норман-
нов с саксами — определили суровые нравы героев «Айвенго».
В романе «Пертская красавица» правдиво передана атмосфера
средневекового города XIV века с характерными для того време-
ни раздорами и распрями. Социальные и религиозные противо-
речия периода английской буржуазной революции XVII столе-
тия обусловили психологию англичан и шотландцев, изображен-

1 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч.. т. V, с. 42.
ных в романах «Вудсток», «Пуритане», «Легенда о Монтрозе».
Вольнолюбие и сила страстей поднявшихся на защиту своих прав
шотландских горцев, фанатизм пуритан, жестокость выступив-
ших против народного движения монархистов — все это обосно-
вано своеобразием эпохи.

Однако сколь бы ни было различным поведение средневеко-
вого английского рыцаря (романы «Граф Роберт Парижский»,
«Айвенго»), крестьянки («Эдинбургская темница»), ремесленни-
ка, горожанина («Пертская красавица»), французского придвор-
ного времен Людовика XI («Квентин Дорвард»), в их поступках
и чувствах Скотт выявляет и нечто общее, сближающее людей
различных эпох и национальностей. Писателя интересуют такие
страсти, «которые свойственны людям на всех ступенях общества
и одинаково волнуют человеческое сердце, бьется ли оно под
стальными латами пятнадцатого века, под парчовым кафтаном
восемнадцатого или под голубым фраком и канифасовым жиле-
том наших дней»1. Умение в конкретном и особенном видеть
общее и закономерное — необходимое условие для создания
исторического романа. Проникая в существо изображаемых им
явлений, Скотт раскрывает прошлое и помогает через него понять
настоящее.

Вальтер Скотт по происхождению шотландец. Он родился
в столице Шотландии Эдинбурге в семье адвоката. В раннем
детстве будущий писатель познакомился с историей своих дедов
и прадедов, с многочисленными семейными преданиями, пере-
ходившими от поколения к поколению. От окружающих его
людей он слышал рассказы о прошлом Шотландии, о героиче-
ских сражениях и борьбе за ее независимость.

С начала XVIII века Шотландия перестала быть самостоя-
тельным государством, она вошла в состав Соединенного коро-
левства Великобритании. Во времена Скотта и Эдинбург уже не
был политическим центром страны. Однако все в этом городе
хранило память о прошлом Шотландии: возвышающиеся на
холмах величественные замки, развалины древних укреплений,
галереи и башни, многие другие архитектурные памятники, среди
которых особенно выделялся своей суровой красотой знаменитый
Эдинбургский замок. В этом величественном строении отрази-
лась история страны и города. Его строительство началось в
XI веке — во времена правления Малькольма III, сына короля
Дункана, который, как об этом рассказывалось в легенде, был
убит Макбетом. Дворец отстраивался на протяжении нескольких

1 Вальтер Скотт. Собр. соч. в 20-ти томах, т. I, М.—Л., 1960, с. 70.
веков, а основные укрепления были сооружены в XVII столетии.
Замок подвергался нападениям англичан, но ни разу он не был
взят открытым штурмом: англичанам удавалось проникнуть на
его территорию только хитростью. С приходом к власти династии
Стюартов замок стал служить королевской резиденцией и
тюрьмой для непокорных феодалов. Так было в XIV—XV ве-
ках, вплоть до того времени, когда в начале XVI столетия
король Яков IV построил загородный дворец Холируд, принад-
лежавший впоследствии Марии Стюарт.

Прошлое родины вызывало живой интерес у Скотта. И хотя
по желанию отца он изучал юридические науки, некоторое время
работал секретарем эдинбургского суда, а затем шерифом одного
из округов Шотландии, его гораздо больше привлекали история,
фольклор, изучение памятников старины. Работу в суде и связан-
ные с нею разъезды по стране он совмещал с записью старинных
баллад, народных песен и преданий, с посещением мест истори-
ческих битв и сражений. В 1802—1803 годах Скотт издал три
тома «Песен шотландской границы». В два первых тома вошли
собранные им баллады и народные песни. В них звучал голос
народа Шотландии, отразились его мысли и чувства, его история.
Третий том «Песен шотландской границы» включает баллады,
удачно имитирующие произведения фольклора, но написанные
самим Скоттом. Особую известность получила баллада «Иванов
вечер» (1799), прекрасно переведенная на русский язык
В. А. Жуковским. В русском переводе эта баллада опубликована
в 1824 году под названием «Замок Смальгольм».

По словам Белинского, баллада Скотта «поэтически харак-
теризует мрачную и исполненную злодейств и преступлений
жизнь феодальных времен»1. В ней рассказано о том, как
Смальгольмский барон из ревности убивает рыцаря Ричарда
Кольдингама, согласившегося прийти на свидание к жене барона
в ночь пред Ивановым днем. Тень умершего рыцаря является
в замок Смальгольм, повергая в ужас и страх его обитателей,
приводя в смятение убийцу и его молодую жену.

Фольклор стал основным источником поэтического творче-
ства Вальтера Скотта. В его поэмах «Песнь последнего менестре-
ля» (1805), «Мармион» (1808), «Дева озера» (1810), «Рокби»
(1813), «Поле Ватерлоо» (1815), «Гарольд Бесстрашный»
(1817) и др. реальность переплетается с фантастикой, но свое-
образие и значение их состоит в художественном воплощении
исторических событий. Скотт создал жанр исторической поэмы.

В предисловии к поэме «Мармион» он писал о том, что хочет
«рассказать читателям о времени, когда происходит действие, и
познакомить их с нравами эпохи». В этой поэме речь идет о

1 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. VII, с. 178.
событиях начала XVI века, о битве при Флоддене, состоявшейся
в 1513 году между шотландцами и англичанами. Шотландцы
терпят в этой битве поражение; погибает и герой поэмы. В «Мар-
мионе» Скотт воспел доблесть воинов, защищающих свою родину
от завоевателей.

Поэма «Дева озера» посвящена Горной Шотландии. Изобра-
жая обычаи и нравы населявших ее кельтов, Скотт опирается
на документальные источники и бытовавшие в народе сказания.
В поэме действуют и исторические лица (король Иаков, высту-
пающий под именем Фиц-Джеймса), и персонажи кельтской
мифологии (сказочные феи и сатиры). Прекрасны созданные
Скоттом поэтические картины природы Шотландии.

Важным этапом в творчестве Скотта и в развитии английской
поэзии начала XIX века была поэма «Рокби». События, описан-
ные в ней, происходят уже не в средние века и не в Шотландии,
а в Англии XVII столетия, в эпоху гражданских войн, завершив-
шихся созданием в 1649 году буржуазной республики, возглав-
ляемой Оливером Кромвелем. В поэме упоминается сражение
при Морстон-Муре, происходившее в июле 1644 года. В этом
сражении республиканцы во главе с Кромвелем разбили коро-
левские войска. Однако среди героев «Рокби» мы не находим ни
одного исторического лица; на фоне военных и политических
событий рассказывается о взаимоотношениях вымышленных ге-
роев, среди которых на первый план выступают благородный
и отважный разбойник Бертрам Райзингем и лорд Мортам.
Герои поэмы — непреклонные и мужественные, гордые в своих
страданиях, презирающие смерть и бросающие вызов судьбе,—
имеют много общего с героями Байрона.

В то самое время, когда Скотт создавал свои поэмы, Байрон
начал работу над «Паломничеством Чайльд Гарольда» (две
первые песни этой поэмы были изданы в 1812 г.). В год выхода
«Рокби» увидели свет романтические поэмы Байрона «Гяур» и
«Абидосская невеста», а вслед за ними — в 1814 году — появи-
лись «Корсар» и «Лара». В истории английской поэзии Вальтер
Скотт выступил предшественником Байрона. В творчестве самого
Скотта его поэмы подготовили появление исторических романов.

Первый роман Скотта «Уэверли, или Шестьдесят лет назад»
появился в 1814 году, он сразу же привлек к себе внимание и
был встречен с восторгом. За свою жизнь Скотт написал 26 рима-
нов, несколько повестей и ряд исторических трудов («История
Шотландии», 1830 г. и др.). Многие из романов Вальтера Скотта
посвящены прошлому Шотландии. Помимо «Уэверли», к «шот-
ландским романам» принадлежат «Гай Маннеринг» (1815),
«Антикварий» (1816), «Пуритане» (1816), «Роб Рой» (1818),
«Легенда о Монтрозе» (1819). В этих романах история Шотлан-
дии показана в ее важнейших моментах.
В романе «Легенда о Монтрозе» события происходят в сере-
дине XVII века; они связаны с междоусобной борьбой двух

крупных феодалов — Аргайла и Монтроза — и с судьбой племе-
ни Сыны Тумана, находившегося в кровной вражде с другими
шотландскими кланами. Начало этой вражды лежит в далеком

прошлом, когда Сыны Тумана поднялись на защиту патриар-

хально-родового строя и выступили против феодализации Горной

Шотландии. Понимая тяжелые последствия кровной вражды

кланов и смены родовых отношений феодальными, Вальтер Скотт

не может не восхищаться высокими моральными качествами
Сынов Тумана, их свободолюбием, честностью и бесстрашием.
Нравственные принципы людей этого горного племени выраже-
ны в предсмертных словах Рональда Мак-Ифа, с которыми он
обращается к своему внуку: «Храни незапятнанной свободу,
которую я завещаю тебе в наследство. Не променяй ее ни на
пышную одежду, ни на уставленный яствами стол, ни на пуховую
постель... Помни о тех, кто делал добро нашему племени, и плати
им за услугу собственной кровью... Живи свободным... Плати
добром за добро. Мсти врагам своего племени!»

В романе «Роб Рой» писатель знакомит нас с последствиями
тех процессов, которые описаны в «Легенде о Монтрозе». В на-
чале XVIII столетия Шотландия теряет свою независимость.
В 1707 году она была присоединена к Англии. В жизнь Горной
Страны проникают новые формы торгово-денежных отношений.
Скотт утверждает право шотландцев на борьбу с поработителями
и угнетателями. Черты народного мстителя он воплощает в обра-
зе Роб Роя.

Роб Рой — реально существовавший вожак шотландских гор-
цев, память о котором навсегда сохранилась в сердцах его сооте-
чественников. «Подобно Робину Гуду,— пишет о нем Вальтер
Скотт,— он был добрым и благородным грабителем и, отбирая
у богатых, щедро оделял бедняков». В романе передан дух гор-
ной шотландской вольницы, ее славный предводитель Роб Рой
изображен сильным и мужественным, суровым в минуты опасно-

сти, но приветливым и ясным в часы веселья, с круто вьющими-
ся рыжими волосами, в развевающемся на ветру пледе, с длин-
ным ружьем и ярким пером на шляпе.

История Англии воспроизведена Скоттом в романах «Мона-
стырь» (1820), «Кенилворт» (1821), «Вудсток» (1826) и др.
К этой группе романов принадлежит и «Айвенго», в котором
Скотт обращается к раннему средневековью. Историю Англии
он начинает с событий, описанных именно в этом романе.

Свои взгляды на задачи исторического романа Скотт изло-
жил в предпосланном «Айвенго» посвящении и в предисловии к
этому роману, которое было написано в 1830 году, то есть гораздо
позднее его первой публикации. Скотт считает, что романист
должен рассматривать историю с позиций человека своего време-
ни, а старые нравы он должен уметь «переложить на язык
современности». Совсем не обязательно для воспроизведения
прошлого пользоваться архаизированным языком и изображать
человеческие чувства примитивными. В «Айвенго» Скотт с успе-
хом реализовал свою теорию.

В этом романе он стремится «изобразить быт старой Англии»,
«возбудить интерес к ее преданиям и нравам». Источниками
сведений о событиях конца XII века для него служат старинные
летописи. Занимательное повествование Скотт строит, опираясь
на добытые им в результате длительных и кропотливых изыска-
ний исторические факты и подробности. Он сознательно «пере-
мешивает правду с вымыслом», стремясь сделать свой рассказ
увлекательным, но при этом справедливо полагает, что в рамках
исторического романа художественное воображение и смелый
полет фантазии не могут быть безграничными: «Писатель может
себе позволить обрисовать чувства и страсти своих героев гораздо
подробнее, чем это имеет место в старинных хрониках, которым
он подражает, но, как бы далеко он тут ни зашел, он не должен
вводить ничего не соответствующего нравам эпохи».

Период царствования Ричарда I, о котором идет речь в рома-
не, Скотт определяет как время, богатое героями, имена которых
способны привлечь общее внимание, и вместе с тем «отмеченное
резкими противоречиями между саксами, возделывавшими зем-
лю, и норманнами, которые владели этой землей в качестве
завоевателей и не желали ни смешиваться с побежденными, ни
признавать их людьми своей породы». Обращаясь к читателям,
Скотт прямо признается, что в воспроизведении прошлого он
допустил некоторые неточности и отнюдь не всегда и не во всем
следовал фактам истории: «Весьма возможно, что я смешал
нравы двух или трех столетий и приписал царствованию Ричар-
да I явления, имевшие место либо гораздо раньше, либо значи-
тельно позже изображенного мною времени». В историческом
романе такого рода отклонения допустимы, они не нарушают
целостности художественной панорамы эпохи.

«Айвенго» — роман о далеком прошлом. Все то, о чем рас-
сказано в нем, происходило в XII веке, точнее — в 1190-е годы,
на которые приходится окончание царствования Ричарда Льви-
ное Сердце. Со времени битвы при Гастингсе (1066), в результа-
те которой норманнский герцог Вильгельм Завоеватель одержал
победу над англосаксонскими войсками и королем Гарольдом,
прошло уже сто тридцать лет. Норманны завладели Англией,
но вражда между ними и саксами не прекратилась. Националь-
ные противоречия усложнялись социальными — между крепост-
ными крестьянами и феодалами. В стране происходила борьба
за централизацию королевской власти: это было необходимо
для усмирения феодалов, прекращения распрей между землевла-
дельцами, для достижения единства страны. Все эти сложные
процессы и изображены Вальтером Скоттом.

Королю Ричарду приходится вести борьбу против непокор-
ных баронов, герцогов и графов. На его стороне выступают
горожане, заинтересованные в развитии торговли и ремесел, его
поддерживают крестьяне, страдающие от междоусобных раздо-
ров, в войско короля приходят и люди, подобные Айвенго,—
малоземельные или лишенные наследства феодалы.

Обстановка в стране еще более усложняется, когда Ричард
покидает Англию, приняв участие в Третьем крестовом походе
(1189—1192). В отсутствие короля его брат принц Джон
(в истории он известен под именем Иоанна Безземельного) и
поддерживаемая им норманнская знать бесчинствуют, притесня-
ют и унижают саксов, вызывая ненависть к себе у всего населе-
ния — и у саксонских феодалов, и у крестьян.

На страницах романа обрисованы все слои средневековой
Англии: и саксонская знать (Ательстан, Седрик, его сын Айвен-
го и находящаяся под опекой Седрика леди Ровена), и нор-
маннские рыцари Фрон де Беф, де Мальвуазен, де Браси, де Буа-
гильбер, и духовенство (аббат Эймер и борющийся на стороне
крестьян монах Тук), и крестьяне (рабы Седрика Вамба и Гурт,
а также вольные стрелки, возглавляемые отважным Локсли),
и ростовщик Исаак из Йорка, претерпевающий вместе со своей
дочерью Ревеккой преследования и гонения, и король Ричард
Львиное Сердце. Все они включены в общую панораму событий,
и каждый из них описан подробно и выразительно.

Эпоха раннего средневековья показана в «Айвенго» во всей
ее суровости. Рассказано о безграничном произволе феодалов,
о превращении рыцарских замков в разбойничьи притоны, о
бесправии и нищете крестьян. С большой впечатляющей силой
изображает Скотт жестокость служителей католической церкви,
грабежи и насилия, чинимые рыцарями-крестоносцами. Изувер
Лука Бомануар чинит суд над Ревеккой, которую объявляют
«ведьмой» и хотят предать сожжению. На любое преступление
готов крестоносец Буагильбер и его приспешники.

Уже в самом начале повествования Вальтер Скотт подчерки-
вает контраст между красотой природы «веселой Англии» и
условиями жизни народов. Красивейшие холмы и долины, об-
ширные леса, где собирались ватаги отважных разбойников, вос-
петых в народных песнях, и крестьяне-рабы, обреченные на
жалкое существование. На шеи рабов Гурта и Вамбы надеты
металлические кольца с надписями: «Гурт, сын Беовульфа, при-
рожденный раб Седрика Ротервудского», «Вамба, сын Безмозг-
лого, раб Седрика Ротервудского». Крестьяне ведут разговор
о положении дел в стране: «Нам остался только воздух, чтобы
дышать, да и его не отняли только потому, что иначе мы не
выполнили бы работу, наваленную на наши плечи... Лучшие и
храбрейшие из нас должны служить в войсках под началом
чужеземцев и устилать своими костями дальние страны, а здесь
мало кто остается, да и у тех нет ни сил, ни желания защищать
несчастных саксов». В глазах рабов вспыхивает огонь, говоря-
щий о «сознании своей угнетенности и о стремлении к сопротив-
лению».

Каждому из героев романа Скотт дает мГногогранную харак-
теристику, подробно описывает его внешность, жилище, передает
свойственную ему манеру говорить. Он использует любую деталь
для того, чтобы четко и ярко передать своеобразие историче-
ской эпохи.

Именно так описан Седрик Ротервудский. Этот богатый
дворянин гордится своим саксонским происхождением и ненави-
дит завоевателей. Он называет норманнов «разбойниками» и
«проходимцами», а Вильгельма Завоевателя величает «ублюд-
ком». Все свои силы Седрик готов отдать освобождению Англии.
«Если Седрик Сакс не в силах спасти Англию,— говорит он о
себе,— то он готов умереть за нее». Простой и прямодушный,
гордый и вспыльчивый, ревнивый и раздражительный, он не
терпит непослушания. Он изгоняет из дома и лишает наследства
своего единственного сына Айвенго за то, что тот встает на
сторону норманнского короля Ричарда.

Конфликт между отцом и сыном выходит далеко за пределы
семейной ссоры. Если Седрик выступает сторонником уходящей
в прошлое феодальной раздробленности, тормозящей развитие
Англии, то Айвенго, оказываясь с теми, кто ведет борьбу за
централизацию королевской власти, поддерживает тем самым
передовые тенденции эпохи.

Страницы, посвященные Седрику, позволяют представить
уклад жизни англосаксонского феодала, убранство его жилища,
установленные в нем обычаи и порядки. Дом Седрика — это
средневековая крепость, окруженная глубоким рвом с водой,
двойным частоколом из заостренных бревен, с несколькими
внутренними дворами, сообщающимися подземными ходами. Мы
видим огромный камин, грубые лавки, тяжелые столы. Даже
угощение, поданное гостям, описано во всех подробностях. Все
это, вместе взятое, помогает писателю передать колорит эпохи,
особенности средневекового быта.

С не меньшей обстоятельностью повествует Скотт и о других
героях романа. Писатель объективен в своих оценках: он пока-
зывает и сильные и слабые стороны людей, их достоинства и их
недостатки. Говоря о жестокости де Браси, он отмечает прису-
щую ему рыцарскую доблесть; перечисляя достоинства Седрика,
он не забывает вместе с тем упомянуть о его ограниченности;
восхищаясь величественной осанкой Ательстана, говорит о его
пассивности, обжорстве и лени. Неукротимый и бесстрашный
Бриан де Буагильбер, самонадеянный и необузданный принц
Джон, униженная и неукротимая в своей мстительности Ульрика,
гонимый и расчетливый Исаак, бесшабашный и смелый монах
Тук — все они обрисованы живо и выразительно. Мастерство
создания характеров героев роднит Скотта с его великим пред-
шественником Шекспиром.

Один за другим проходят перед нами норманны и саксы,
рыцари и монахи, феодалы и крестьяне. У каждого своя судьба,
и все вовлечены в общий поток событий.

Вальтер Скотт — большой мастер создания массовых сцен, в
которых принимает участие множество людей. В романе «Айвен-
го»— это рыцарский турнир и штурм Торкилстонского замка.

Описание турнира великолепно. Со всеми подробностями
воспроизводит Скотт ритуал рыцарских состязаний, перечисляет
правила, которым должны следовать участники турнира, знако-
мит читателей с тем, каким образом размещаются зрители на
галереях: каждый присутствующий занимает место, соответ-
ствующее его общественному положению,— на почетных местах
разостланы ковры для знатных зрителей, «что же касается про-
стонародья, то оно должно было размещаться на дерновых
скамьях, устроенных на склонах ближайших холмов». Таким
образом, в размещении присутствующих на турнире отражена
социальная структура средневековой Англии.

В народных сценах и народных характерах отчетливо прояв-
ляется связь творчества Скотта с фольклором. Прежде всего это
чувствуется в образе Локсли, созданном на основе народных
преданий о Робине Гуде.

Баллады и песни о легендарном Робине Гуде пользовались
особой популярностью в народной среде. В образе отважного,
сильного, благородного и честного Робина отразились социаль-
ные симпатии простых людей Англии, их мечты о свободе и
независимости. Робин Гуд — вольный крестьянин, йомен, живу-
щий в «веселом зеленом лесу» вместе со своей дружиной, состоя-
щей из таких же, как и он, находящихся вне закона разоренных
крестьян. Робин Гуд неразлучен со своими друзьями — огром-
ным силачом, прозванным «Маленьким Джоном», и весельчаком
и балагуром монахом Туком. Защитник обездоленных и угне-
тенных, Робин Гуд непримирим к богачам-феодалам. Все награб-
ленное он отдает беднякам, сиротам и вдовам.

В романе «Айвенго» образ Локсли тождествен образу
Робина Гуда. Этот «благородный разбойник» возглавляет сак-
сов, не пожелавших покориться норманнам и скрывающихся в
лесу. Он принимает участие в состязании стрелков из лука и
выходит из него победителем. Принц Джон восхищается искус-
ством «дерзкого йомена» и предлагает ему место телохранителя
в своей свите. «Еще никогда и ни у кого не было такой сильной
руки и верного глаза, как у тебя»,— говорит он ему. Но «победо-
носный йомен» отказывается от предложения принца. Только
королю Ричарду готов он служить и вместе с ним ведет свою
дружину на штурм замка Торкилстон, принадлежащего Реджи-
нальду Фрон де Бефу. А когда это «гнездо тиранов» разрушено,
то вольные лесные стрелки вместе с Черным Рыцарем, под
шлемом которого скрывается король Ричард Львиное Сердце,
торжествуют победу под ветвями могучего дуба, возвышающего-
ся на склоне Оленьего холма.

Крушение Торкилстонского замка — этого оплота насилия и
жестокости норманнских баронов — имеет принципиально важ-
ное значение и для разрешения сюжетных коллизий романа (ре-
шаются судьбы Айвенго, Ровены, Ревекки, в пламени пожара
погибают Фрон де Беф и Ульрика), и для понимания взглядов
Скотта на особенности развития средневековой Англии. Всей
логикой развития действия писатель обосновывает необходи-
мость объединения страны, централизации королевской власти.
Ведь не случайно Ричард Львиное Сердце — норманн по проис-
хождению— штурмует замок Торкилстон вместе с саксонскими
йоменами, возглавляемыми народным героем Локсли — Робином
Гудом. В данном случае Ричард выступает как король всей
Англии, поддерживаемый народом. Крестьяне-саксы не только
спасают Ричарда, но и содействуют восстановлению его власти.

Скотт создал идеализированный образ короля Ричарда.
В его изображении — это благородный и отважный рыцарь,
доблестный воин, совершающий чудеса храбрости. Он возглав-
ляет атаку на замок Фрон де Бефа. Его бесстрашие и боевой
опыт вызывают восторг и уважение у всех, кто наблюдает за
ним в бою. По его приказу сооружают плавучий мост, по кото-
рому осаждающие перебираются через ров и захватывают кре-
пость. Черный Рыцарь на руках выносит из горящего замка
Айвенго, он спасает Ровену и Седрика, он же примиряет Айвен-
го с отцом. Таков король Ричард в романе Вальтера Скотта.

История знает другого Ричарда — грубого, коварного и жес-
токого притеснителя. Реальному Ричарду не были свойственны
ни обаяние, ни доблесть, ни доброта Черного Рыцаря. Нарушая
правду истории, Скотт руководствовался вполне определенным
замыслом: показать историческую необходимость централизации
королевской власти, которая положит конец внутренним рас-
прям «в стране войн и кровопролитий». Выразителем идеи
централизованной власти и становится в романе король Ричард.
В широком плане конфликт эпохи и его разрешение в условиях
средневековой Англии показаны Скоттом в соответствии с прав-
дой истории.
В связи с образом Ричарда в «Айвенго» нельзя не вспомнить
о том, что к изображению этого короля-рыцаря Вальтер Скотт
вновь обратился через несколько лет в романе «Талисман»
(1825). Рассказывая об участии Ричарда в Третьем крестовом
походе, Скотт противопоставляет доблестного английского коро-
ля жестоким и корыстолюбивым военачальникам крестоносцев—
гроссмейстеру ордена тамплиеров Жилю Амори, австрийскому
эрцгерцогу Леопольду и Конраду Монсерратскому. По своим
нравственным качествам Ричард, в изображении Скотта, превос-
ходит и германского императора Фридриха Барбароссу, и фран-
цузского короля Филиппа II Августа. В «Талисмане» Ричард
показан не только добрым и отзывчивым, но и способным за-
быть о своих личных интересах ради освобождения Иерусалима
от захвативших его мусульман. Он предан идее крестового похода
и не помышляет ни о захвате новых владений, ни о грабеже
мирного населения. Скотт идеализирует не только Ричарда, но
и арабского полководца Саладина. Вместе с тем в романе
«Талисман» развивается идея равенства всех людей, вне зависи-
мости от цвета их кожи, и высказывается мысль о значении
и ценности как западной, так и восточной цивилизации. Прогрес-
сивность такой точки зрения очевидна.

В «Айвенго», как и в других своих романах, Скотт соединяет
описание личных судеб с историческими событиями, рассказы-
вает о необычайных приключениях и реальных фактах истории.
С большим художественным мастерством он воспроизводит ха-
рактерные особенности средневековой Англии: нравы, поступки
и представления людей далекой от нас эпохи. Роман Скотта
помогает многое узнать, понять и почувствовать историю.

На родине писателя, в самом центре Эдинбурга, на Прин-
сесстрит стоит памятник Вальтеру Скотту. Он был создан
В 1840-х годах архитектором Джорджем Кемпом и скульптором
Джоном Стилом. Это величественное сооружение состоит из
напоминающей готические соборы устремленной ввысь стрело-
видной башни 60-метровой высоты. Под ее сводами, на поста-
менте, к которому ведут ступени, помещена выполненная из
белого мрамора статуя Вальтера Скотта. Писатель изображен
сидящим с книгой в руках. Рядом с ним его любимая собака,
преданно устремившая свой взор на хозяина. В нишах башни —
фигуры героев из книг Вальтера Скотта. Этот памятник —
одна из главных достопримечательностей Эдинбурга. К нему
приходят все, кто приезжает в столицу Шотландии. Но жизнь
Скотта продолжается не столько в этом белом мраморе, сколько
в его замечательных произведениях, среди которых «Айвенго» —
одно из лучших.

Н. Михальская
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

До сих пор автор «Уэверли» неизменно пользовался успе-
хом у читателей и в избранной им области литературы мог по
праву считаться баловнем судьбы. Однако было ясно, что,
слишком часто появляясь в печати, он в конце концов должен
был бы исчерпать благосклонность публики, если бы не изо-
брел способа придать видимость новизны своим последующим
произведениям. Прежде для оживления повествования автор
обращался к шотландским нравам, шотландскому говору и
шотландским характерам, которые были ему ближе всего зна-
комы. Но такая односторонность несомненно должна была
привести его к некоторому однообразию и повторениям и за-
ставила бы наконец читателя заговорить языком Эдвина из
«Повести» Парнелла:

Кричит он: «Прекрати рассказ!
Уже довольно! Хватит с нас!
Брось фокусы свои!»1

Для славы человека искусства нет ничего опаснее предпо-
ложения, что он может достигнуть успеха только в ограничен-
ных пределах определенной области творчества. Вообще говоря,

1 Стихотворные переводы, кроме особо оговоренных, выполнены В. Ива-
новым.
публика склонна считать, что автор, создавший в каком-нибудь
одном роде творчества произведения, которые заслужили ее
одобрение, именно благодаря своеобразию своего дарования не
способен взяться за другие темы. Публика недоброжелательно
относится к тем, кто ее развлекает, когда они пробуют разно-
образить используемые ими средства; это проявляется в отри-
цательных суждениях, высказываемых обычно по поводу актеров
или художников, которые осмелились испробовать свои силы в
новой области, для того чтобы расширить возможности своего
искусства. В этом мнении есть доля правды, как и во всех
общепринятых суждениях. В театре часто бывает, что актер,
обладающий всеми внешними данными, необходимыми для
совершенного исполнения комедийных ролей, лишен из-за этого
возможности надеяться на успех в трагедии. Равным образом и
в живописи и в литературе художник или поэт часто владеет
лишь определенными изобразительными средствами и способами
передачи некоторых настроений, что ограничивает его в выборе
предметов для изображения. Но гораздо чаще способности,
доставившие человеку искусства популярность в одной области,
обеспечивают ему успех и в других. Это в значительно большей
степени относится к литературе, чем к театру или живописи,
потому что здесь автор в своих исканиях не ограничен ни особен-
ностями своих черт лица, ни телосложением, ни навыками в
использовании кисти, соответствующими лишь известному роду
сюжетов.

Быть может, эти рассуждения и неправильны, но, во вся-
ком случае, автор чувствовал, что, если бы он ограничился
исключительно шотландскими темами, он не только должен
был бы надоесть читателям, но и чрезвычайно сузил бы воз-
можности, которыми располагал для доставления им удоволь-
ствия.

В высокопросвещенной стране, где столько талантов еже-
месячно занято развлечением публики, свежая тема, на которую
автору посчастливилось натолкнуться, подобна источнику в
пустыне:

Хваля судьбу, в нем люди видят счастье.

Но, когда люди, лошади, верблюды и рогатый скот заму-
тят этот источник, его вода становится противной тем, кто
только что пил ее с наслаждением, а тот, кому принадлежит
заслуга открытия этого источника, должен найти новые род-
ники и тем самым обнаружить свой талант, если он хочет со-
хранить уважение своих соотечественников.

Если писатель, творчество которого ограничено кругом
определенных тем, пытается поддержать свою репутацию, под-
новляя сюжеты, которые уже доставили ему успех, его, без
сомнения, ожидает неудача. Если он в точности подражает
прозаическим произведениям, которые прежде ему удавались,
он обречен «удивляться тому, что они больше не имеют успеха».

Если он пробует по-новому подойти к прежним темам, он
скоро понимает, что уже не может писать ясно, естественно и
изящно, и он вынужден прибегнуть к карикатурам, для того
чтобы добиться необходимого очарования новизны. Таким об-
разом, желая избежать повторений, он лишается естественности.

Быть может, нет необходимости перечислять все причины,
по которым автор шотландских романов попытался написать
роман на английскую тему.

Автор избрал для описания эпоху царствования Ричарда I;
это время богато героями, имена которых способны привлечь
общее внимание, и вместе с тем отмечено резкими противоречия-
ми между саксами, возделывавшими землю, и норманнами, кото-
рые владели этой землей в качестве завоевателей и не желали
ни смешиваться с побежденными, ни признавать их людьми
своей породы. Мысль об этом противопоставлении была взята
из трагедии талантливого и несчастного Логана «Руннемед»,
посвященной тому же периоду истории; в этой пьесе автор
увидел изображение вражды саксонских и норманнских баронов.
Однако, сколько помнится, в этой трагедии не было сделано
попытки противопоставить чувства и обычаи обоих этих племен;
к тому же было очевидно, что изображение саксов как еще не
истребленной воинственной и высокомерной знати было грубым
насилием над исторической правдой.

Ведь саксы уцелели именно как простой народ; правда, не-
которые старые саксонские роды обладали богатством и властью,
но они были редкими исключениями по сравнению с униженным
положением племени в целом.

Автору казалось, что, если бы он выполнил свою задачу,
читатель мог бы заинтересоваться изображением одновременного
существования в одной стране двух племен: побежденных, отли-
чавшихся простыми, грубыми и прямыми нравами и духом
вольности, и победителей, замечательных стремлением к воин-
ской славе, к личным подвигам — ко всему, что могло сделать
их цветом рыцарства.

Тот эпизод романа, который имел успех у многих читателей,
непосредственно заимствован из сокровищницы старинных
баллад. Я имею в виду встречу короля с монахом Туком в келье
этого веселого отшельника. Краткий пересказ отрывка из старин-
ной баллады «Король и отшельник» покажет, насколько она
похожа на описание встречи короля Ричарда с монахом Туком.

Король Эдуард отправился со всем своим двором на славную
охоту в Шервудские леса, где, как это часто случается с королями
в балладах, он напал на след необычайно большого и быстрого
оленя; король преследовал его до тех пор, пока не потерял из
виду свою свиту и не замучил своих собак и коня. С приближе-
нием ночи король очутился один в сумраке огромного леса.
Охваченный беспокойством, естественным в таком положении,
король вспомнил рассказы о том, что бедняки, которые боятся
остаться ночью без крова, молятся святому Юлиану, считающе-
муся, согласно католическому календарю, главным квартирмей-
стером, доставляющим убежище всем сбившимся с дороги пут-
никам, которые почитают его должным образом. Эдуард помо-
лился и, очевидно благодаря заступничеству этого святого,
набрел на узкую тропу, которая привела его к келье отшельника,
стоящей у лесной часовни. Король услышал, как благочестивый
муж вместе с товарищем, разделявшим его одиночество, пере-
бирал в келье четки, и смиренно попросил у них приюта на ночь.

«Мое жилище не подходит для такого господина, как вы,—
сказал отшельник.— Я живу здесь в глуши, питаясь корнями
и корой, и не могу принять у себя даже самого жалкого бро-
дягу, разве что речь шла бы о спасении его жизни».

Король осведомился о том, как ему попасть в ближайший
город. Когда он понял, что дорогу туда он мог бы найти толь-
ко с большим трудом, он заявил: как отшельнику угодно, а он,
король, решил стать его гостем на эту ночь.

Отшельник согласился, намекнув, однако, что, если бы он
не был в монашеском одеянии, он не обратил бы внимания на
угрозы и что уступил он не из страха, а просто чтобы не
допустить бесчинства.

Короля впустили в келью. Ему дали две охапки соломы,
чтобы он мог устроиться поудобнее. Он утешался тем, что те-
перь у него есть кров и что

Наступит скоро день.

Но в госте пробуждаются новые желания. Он требует ужина,
говоря:

Прошу вас помнить об одном:
Что б ни было со мною днем,
Всегда я веселился ночью.

Но, хотя он и сказал, что знает толк в хорошей еде, а так-
же объяснил, что он придворный, заблудившийся во время
большой королевской охоты, ему не удалось вытянуть у скупого
отшельника ничего, кроме хлеба и сыра, которые не возбудили
в нем аппетита; еще менее приемлемым показался ему «трезвый
напиток».
Наконец король стал требовать от хозяина, чтобы тот
ответил на вопрос, который гость несколько раз безуспешно
задавал ему:

— Дичь ты не умеешь бить?
Этого не может быть!

В славных ты живешь местах:
Как уйдет лесничий спать,
Можешь вволю дичь стрелять.
Здесь олени есть в лесах.
Я б с тобой поспорить мог,
Что отличный ты стрелок,
Хоть, конечно, ты монах.

В ответ на это отшельник выражает опасение, не хочет ли
гость вырвать у него признание в том, что он нарушал лесные
законы; а если бы такое признание дошло до короля, оно могло
бы стоить монаху жизни. Эдуард уверяет отшельника, что он
сохранит тайну, и снова требует, чтобы тот достал оленину.

Отшельник возражает ему, ссылаясь на свои монашеские
обеты, и продолжает отвергать подобные подозрения:

Я питаюсь молоком,

А с охотой незнаком,

Хоть живу здесь много дней.

Грейся перед очагом,
Тихо спи себе потом,
Рясою укрыт моей.

По-видимому, рукопись здесь неисправна, потому что
нельзя понять, что же, в конце концов, побуждает несговорчи-
вого монаха удовлетворить желание короля. Но, признав, что
его гость — на редкость «славный малый», святой отец выта-
скивает все лучшее, что припрятано в его келье. На столе по-
являются две свечи, освещающие белый хлеб и пироги; кроме
того, подается соленая и свежая оленина, от которой они от-
резают лакомые куски.

«Мне пришлось бы есть хлеб всухомятку,— сказал ко-
роль,— если бы я не выпросил у тебя твоей охотничьей добы-
чи. А теперь я бы поужинал по-царски, если бы только у нас
нашлось что выпить».

Гостеприимный отшельник соглашается и на это и прика-
зывает служке извлечь из тайника подле его постели бочонок
в четыре галлона, после чего все трое приступают к основа-
тельной выпивке. Этой попойкой руководит отшельник, который
следит за тем, чтобы особо торжественные слова повторялись
всеми участниками пирушки по очереди перед каждым стаканом;
с помощью этих веселых восклицаний они упорядочивали свои
возлияния, подобно тому как в новое время это стали делать с
помощью тостов.

В этих забавах проходит ночь. Наутро, расставаясь со своим
почтенным хозяином, король приглашает его ко двору, обещая
отблагодарить за гостеприимство и выражая полное удовлетво-
рение оказанным ему приемом. Веселый монах соглашается
явиться ко двору и спросить Джека Флетчера (этим именем
назвался король). После того как отшельник показал королю
свое искусство в стрельбе из лука, веселые приятели расстаются.
Король отправляется домой и по дороге находит свою свиту.

Баллада дошла до нас без окончания, и поэтому мы не знаем,
как раскрывается истинное положение вещей; по всей вероятно-
сти, это происходит так же, как и в других произведениях сход-
ного содержания: хозяин ждет казни за вольное обращение с
монархом, скрывшим свое имя, и приятно поражен, когда полу-
чает почести и награды.

Таково предание, послужившее основой этого эпизода романа;
отождествление беспутного отшельника с братом Туком из
баллад о Робине Г уде было вполне естественным.

Имя Айвенго было подсказано автору старинным стихотво-
рением, где упоминались названия трех поместий, отнятых у
предка знаменитого Хемпдена в наказание за то, что он ударил
Черного принца ракеткой, поссорившись с ним во время игры в
мяч:

Тогда был в наказанье взят
У Хемпдена поместий ряд:
Тринг, Винг, Айвенго. Был он рад
Спастись ценой таких утрат.

Это имя соответствовало замыслу автора в двух отношениях:
во-первых, оно звучит на староанглийский лад; во-вторых, в нем
нет никаких указаний относительно характера произведения.
Последнему обстоятельству автор придавал большое значение.
Так называемые «захватывающие» заглавия прежде всего
служат интересам книгопродавцев или издателей, которые с
помощью этих заглавий продают книгу прежде, чем она вышла
из печати. Но автор, допустивший, чтобы к его еще не изданному
произведению было искусственно привлечено внимание публики,
ставит себя в затруднительное положение: если, возбудив
всеобщие ожидания, он не сумеет их удовлетворить, это может
стать роковым для его литературной славы. Кроме того, встречая
такое заглавие, как «Пороховой заговор», или какое-нибудь
другое, связанное со всемирной историей, всякий читатель еще
до того, как он увидит книгу, составляет себе определенное
представление о том, как должно развиваться повествование
и какое удовольствие оно ему доставит. По всей вероят-
ности, читатель будет обманут в своих ожиданиях, и в таком
случае он осудит автора или его произведение, причинив-
шее ему разочарование. В этом случае писателя осуждают не за
'го что он не попал в намеченную им самим цель, а за то, что
он не пустил стрелу в направлении, о котором он и не помышлял.

«Айвенго» имел большой успех при появлении и, можно
сказать, дал автору право самому предписывать себе законы, так
как с этих пор ему позволяется изображать в создаваемых им
сочинениях как Англию, так и Шотландию.

Образ прекрасной еврейки возбудил сочувствие некоторых
читательниц, которые обвинили автора в том, что, определяя
судьбу своих героев, он предназначил руку Уилфреда не Ревек-
ке, а менее привлекательной Ровене. Но, не говоря уже о том,
что предрассудки той эпохи делали подобный брак почти не-
возможным, автор позволяет себе попутно заметить, что времен-
ное благополучие не возвышает, а унижает людей, исполненных
истинной добродетели и высокого благородства. Ведь созерцание
великой картины жизни показывает, что самоотречение и по-
жертвование своими страстями во имя долга редко бывают
вознаграждены и что внутреннее сознание исполненных обязан-
ностей дает человеку подлинную награду — душевный покой,
который никто не может ни отнять, ни дать.

Эбботсфорд, 7 сентября 1830 года
ГЛАВА I

Они беседовали той порой,
Когда стада с полей брели домой,
Когда, наевшись, но не присмирев,
Шли свиньи с визгом нехотя в свой хлев.

Поп, «Одиссея»

В той живописной местности веселой Англии, которая оро-
шается рекою Дон, в давние времена простирались обширные
леса, покрывавшие холмы и долины между Шеффилдом и
Донкастером. Остатки этих величавых лесов и поныне видны
вокруг дворянских замков Уэнтвор, Уорнклифф-Парк и близ
Ротерхема. По преданию, некогда здесь обитал сказочный
уонтлейский дракон; здесь происходили ожесточенные битвы
во время междоусобных войн Белой и Алой Розы; и здесь же
в старину собирались ватаги тех отважных разбойников, подвиги
и деяния которых прославлены в народных песнях.
Таково место действия нашей повести. Описываемые в ней
события происходят в конце царствования Ричарда I*, в то
время, когда возвращение короля из долгого плена казалось
желанным, но уже невозможным событием отчаявшимся под-
данным, которые подвергались в отсутствие короля бесконечным
притеснениям знати.

Феодалы, получившие непомерную власть в царствование
Стефана, но вынужденные благодаря мудрости Генриха II*
хотя бы отчасти подчиниться королю, теперь снова бесчин-
ствовали, как в прежние времена; пренебрегая слабыми по-
пытками английского государственного совета ограничить их
произвол, они укрепляли свои замки и увеличивали число сво-
их вассалов, превращая в таковых всех своих соседей; каждый
феодал стремился во что бы то ни стало собрать такое войско,
которое сделало бы его влиятельным лицом во время прибли-
жавшихся государственных потрясений.

Чрезвычайно непрочным стало в ту пору положение мелко-
поместных дворян, или, как их тогда называли, Франклинов.
Франклины могли обеспечить себе на некоторое время спокойное
существование, если они, как это большей частью и случалось,
прибегали к покровительству одного из влиятельных вельмож их
округи, или входили в его свиту, или же обязывались, по согла-
шениям о взаимной помощи и защите, поддерживать феодала
в его военных предприятиях; но в этом случае они должны были
жертвовать своей свободой и подвергались опасности оказаться
вовлеченными в любую опрометчивую затею их честолюбивого
покровителя. С другой стороны, знатные бароны, располагавшие
могущественными и разнообразными средствами притеснения и
угнетения, всегда находили предлог для того, чтобы травить,
преследовать и довести до полного разорения любого из своих
менее сильных соседей, который пытался освободиться от их
власти.

Усилению тирании феодалов и усугублению страданий
низших сословий способствовали последствия завоевания Англии
норманнским герцогом Вильгельмом. После битвы при Гастинг-
се* власть полностью перешла в руки норманнских дворян,
которые отнюдь не отличались умеренностью. Почти вся саксон-
ская знать была либо истреблена, либо лишена своих владений;
невелико было и число мелких саксонских собственников, за
которыми сохранились земли их отцов. Короли непрестанно
стремились законными и противозаконными мерами ослабить
ту часть населения, которая испытывала врожденную ненависть
к завоевателям. Все монархи норманнского происхождения ока-
зывали явное предпочтение своим соплеменникам; охотничьи

* Объяснения слов, помеченных звездочкой, смотри в конце книги.
законы и другие предписания, отсутствовавшие в менее строгом
саксонском уложении, были навязаны побежденным и увеличи-
вали тяжесть феодального гнета.

Я счел необходимым сообщить читателю эти сведения, чтобы
напомнить ему, что, хотя история англосаксонского народа после
царствования Вильгельма II не отмечена никакими значительны-
ми событиями вроде войн или мятежей, все же раны, нанесенные
завоеванием, не заживали вплоть до царствования Эдуарда III.
Воспоминания о прошлом и мысли о настоящем бередили эти
раны и способствовали сохранению непреодолимой границы
между потомками победоносных норманнов и побежденных сак-
сов.

Солнце садилось за одной из покрытых густою травою
просек леса, упомянутого в начале этой главы. Сотни разве-
систых дубов, которые, быть может, были свидетелями вели-
чественного похода древнеримского войска, простирали свои
узловатые ветви над мягким ковром великолепного зеленого
дерна. Кое-где к дубам примешивались бук, остролист и под-
лесок из разнообразных кустарников, разросшихся так густо,
что они не пропускали низких лучей заходящего солнца; местами
же деревья расступались, образуя длинные, убегающие вдаль
аллеи, в глубине которых теряется восхищенный взгляд. Пурпур-
ные лучи заходящего солнца прорывались сквозь листву, озаряя
ветви и мшистые стволы деревьев, или же ложились яркими
полосами на дерн.

По-видимому, в прежние времена на поляне посреди этой
просеки друиды* совершали свои обряды. Здесь возвышался
холм такой правильной формы, что казался насыпанным чело-
веческими руками. На вершине его можно было увидеть располо-
женные полукругом огромные необделанные камни. Семь из них
стояли стоймя, остальные были свалены руками какого-нибудь
усердного приверженца христианства и лежали частью поблизо-
сти от прежнего места, частью по склону холма. Только один
огромный камень скатился до самого низа; преградив течение
небольшого ручья, пробиравшегося у подножия холма, он застав-
лял чуть слышно рокотать его тихие струи.

Два человека оживляли эту картину; они принадлежали,
судя по одежде и их внешности, к числу простолюдинов, на-
селявших в те далекие времена лесной округ западного Йорк-
шира. Старший из них был человек угрюмого, дикого вида. Он
носил одежду самого простого покроя. Эта одежда состояла из
одной кожаной куртки, сшитой из дубленой шкуры какого-то
зверя, мехом вверх; от времени этот мех до такой степени вытер-
ся, что по немногим оставшимся клочкам невозможно было
определить, какому животному он принадлежал. Куртка наде-
валась через голову, как наши рубашки или старинная кольчуга.
Чтобы куртка плотнее прилегала к телу, она была перетянута
широким кожаным поясом с медной застежкой. К этому поясу
была привешена с одной стороны сумка, с другой — бараний рог
с дудочкой. За поясом торчал длинный широкий нож с роговой
рукояткой, такие ножи выделывались тут же, по соседству, и
были известны под названием шеффилдских. На ногах у этого
человека были башмаки, похожие на сандалии с ремнями из
медвежьей шкуры. На голове у него не было ничего, кроме его
собственных густых темно-рыжих спутанных волос. Нам остается
только отметить одну очень любопытную принадлежность его
наряда: медное кольцо вроде собачьего ошейника, наглухо
запаянное на его шее. Оно было достаточно широко, для того
чтобы не мешать дыханию, но в то же время настолько узко,
что снять его было возможно, только распилив пополам. На
этом своеобразном воротнике было начертано саксонскими бук-
вами:

«Гурт, сын Беовульфа, прирожденный раб Седрика Ротер-
вудского».

Возле свинопаса (ибо таково было занятие Гурта) на одном
из поваленных камней друидов сидел человек, который выглядел
лет на десять моложе первого. Наряд его напоминал одежду
свинопаса, но отличался причудливостью и был сшит из лучшего
материала. Его куртка была выкрашена в ярко-пурпурный цвет,
и на ней намалеваны какие-то пестрые узоры. Поверх куртки
был накинут короткий и широкий плащ из малинового сукна,
изрядно перепачканного, но отороченного ярко-желтой каймой.
На руках у этого человека были серебряные браслеты, а на шее—
серебряный ошейник с надписью: «Вамба, сын Безмозглого, раб
Седрика Ротервудского». К его шапке были прикреплены коло-
кольчики величиной не более тех, которые подвязывают охот-
ничьим соколам: каждый раз, как он поворачивал голову, они
звенели, а так как он почти ни одной минуты не оставался в
покое, то звон был почти непрерывный. Твердый кожаный око-
лыш этой шапки был вырезан по верхнему краю зубцами и
сквозным узором, что придавало ему сходство с короной пэра;
изнутри к околышу был пришит длинный мешок, кончик которо-
го свешивался на одно плечо. По этой шапке, а также по придур-
коватому и в то же время хитрому выражению лица Вамбы
можно было догадаться, что он один из тех шутов, которых
богатые люди держали в своих домах для развлечения в часы
скуки и безделья.

Подобно своему товарищу, он носил на поясе сумку; но ни
рога, ни ножа у него не было, так как предполагалось, вероятно,
что он принадлежит к тому разряду человеческих существ,
которым опасно давать в руки колющее или режущее оружие.
Взамен всего этого у него была деревянная шпага наподобие той,
которой арлекин на современной сцене производит свои чудо-
действенные фокусы.

Выражение лица и поведение этих людей было не менее
различно, чем их одежда. Лицо раба или крепостного было
угрюмо и печально; судя по его понурому виду, можно было
бы подумать, что мрачность делает его ко всему равнодушным,
если бы огонь, иногда загоравшийся в его глазах, не говорил о
таившемся в нем сознании своей угнетенности и о стремлении
к сопротивлению. Наружность Вамбы, напротив того, обличала
присущее людям этого рода рассеянное любопытство, крайнюю
непоседливость и подвижность, а также полное довольство
своим положением.

— Святой Витольд, прокляни ты этих чертовых свиней! —
проворчал свинопас после тщетных попыток собрать свое
непослушное стадо громкими звуками рога.

Свиньи отвечали на его призыв не менее мелодичным хрю-
каньем, однако нисколько не спешили расстаться с роскошным
угощением из буковых орехов и желудей или покинуть топкие
берега ручья, где часть стада, зарывшись в грязь, лежала
врастяжку, не обращая внимания на окрик своего пастуха.

— Разрази, святой Витольд, и их и меня!—сказал Гурт.—
Наверняка сегодня к ночи некоторые из них попадутся в лапы
какому-нибудь двуногому волку... Сюда, Фанге! Эй, Фанге! —
закричал он во весь голос мохнатой собаке, которая, прихрамы-
вая, бегала кругом и, казалось, хотела помочь своему хозяину
собрать непокорную скотину.

Но то ли не понимая знаков, подаваемых свинопасом, то
ли по злому умыслу, пес разгонял свиней в разные стороны,
тем самым увеличивая беду, которую он как будто намеревался
исправить.

— А, чтоб тебе черт вышиб зубы!—ворчал Гурт.— Про-
валиться бы этому лесничему, что стрижет когти нашим собакам
и делает их негодными к делу!.. Вамба, встань, помоги мне, будь
другом! Обойди холм с наветренной стороны. Как пугнешь их
оттуда, так они и пойдут домой, смирно, будто невинные овечки.

— Послушай,— сказал Вамба, не трогаясь с места,— я уже
посоветовался по этому поводу со своими ногами, и они того
мнения, что таскать мой красивый наряд в таких лужах было
бы оскорбительно для моей царственной особы и для 'моего
королевского одеяния. А потому, Гурт, вот что я скажу тебе:
покличь-ка Фангса, а стадо предоставь его судьбе. Не все ли
равно, повстречаются ли твои свиньи с отрядом солдат, или с
шайкой разбойников, или со странствующими богомольцами!
Ведь им не миновать превратиться к утру в норманнов, и притом
к твоему же собственному удовольствию и облегчению.
— Как же так — свиньи, к моему удовольствию, превра-
тятся в норманнов?—сказал Гурт.— Объясни мне это, Вам-
ба, а то я сейчас не в состоянии отгадывать загадки.

— Ну, как называются эти хрюкающие твари, что разбе-
гаются от тебя во все стороны?—спросил Вамба.

— Суайн, дурак, суайн! — отвечал пастух.— Это всякому
дураку известно.

— «Суайн» — слово саксонское,— сказал шут.— Ну, а как
же ты назовешь свинью, когда она зарезана, ободрана, рассечена
на части и повешена за ноги, как изменник?

— Порк,— отвечал свинопас.

— Очень рад, что и это известно всякому дураку,— заметил
Вамба.— А «порк», кажется, французско-норманнское слово.
Значит, пока свинья жива и за ней смотрит саксонский раб, то
зовут ее по-саксонски; но она становится норманном и ее назы-
вают «порк», как только она попадает в господский замок и
является на пир знатных особ. Что ты об этом думаешь, друг
мой Гурт?

— Что правда, то правда, друг Вамба. Не знаю только,
как эта правда попала в твою дурацкую башку.

— А ты послушай, что я тебе скажу еще,— продолжал
Вамба в том же духе.— Вот, например, старый наш олдер-
мен* бык: покуда его пасут такие рабы, как ты, он продолжает
носить свою саксонскую кличку «оке», когда же он оказывается
перед высокородным ртом, который призван его отведать, он
становится пылким и любезным французским рыцарем Беф.
Таким же образом и теленок из «каф» делается мосье де Во:
пока за ним нужно присматривать, он сакс, но, когда он нужен
для наслаждения, ему дают норманнское имя.

— Клянусь святым Дунстаном,— отвечал Гурт,— ты гово-
ришь печальную истину! У нас остался только воздух, которым
мы дышим; да и его у нас не отняли потому только, что ина-
че мы не были бы способны выполнять работу, наваленную на
наши плечи. Что повкусней да пожирнее, то к их столу; женщин
покрасивее — на их ложе; самые храбрые из нас должны слу-
жить в войсках под началом чужеземцев и устилать своими
костями дальние страны, а здесь остаются лишь немногие, да и
у тех нет ни сил, ни желания защищать несчастных саксов. Дай
бог здоровья нашему хозяину Седрику за то, что он постоял за
нас, как подобает мужественному воину; только вот на днях
прибудет в нашу сторону Реджинальд Фрон де Беф, тогда и
увидим, чего стоят все хлопоты Седрика... Сюда, сюда! — крик-
нул он вдруг, снова возвышая голос.— Вот так, хорошенько их,
Фанге! Молодец, всех собрал в кучу.

— Гурт,— сказал шут,— по всему видно, что ты считаешь
меня дураком, иначе ты не стал бы совать свою голову в мою
глотку. Ведь стоит мне намекнуть Реджинальду Фрон де Бефу
или Филиппу де Мальвуазену, что ты ругаешь норманнов, и
вмиг тебя вздернут на одно из этих деревьев для острастки
всем, кто вздумает поносить знатных господ.

— Пес! Неужели ты способен меня выдать? Сам же ты
вызвал меня на такие слова!—воскликнул Гурт.

— Выдать тебя? Нет,— сказал шут,— так поступают только
умные люди, где уж мне, дураку... Но тише... Кто это к нам
едет? —прервал он сам себя, прислушиваясь к конскому топоту,
который раздавался уже довольно явственно.

— Не все ли тебе равно, кто там едет?—сказал Гурт,
успевший тем временем собрать все свое стадо и гнавший его
с помощью Фангса вдоль одной из сумрачных просек.

— Нет, я должен увидеть этих всадников,— отвечал Бам-
ба.— Может быть, они едут из волшебного царства с поручением
от короля Оберона...*

— Замолчи!—перебил его свинопас.— Охота тебе говорить
об этом, когда тут под боком от нас разразилась страшная гроза
с громом и молнией. Послушай, какие раскаты. А дождь-то!
Я в жизни не видывал летом таких крупных капель. Посмотри,
ветра нет, а дубы трещат и стонут, словно возвещая бурю.
Помолчи-ка лучше, да поспешим домой, прежде чем налетит
гроза! Ночь будет страшной.

Бамба, по-видимому, почувствовал всю силу этих доводов
и последовал за своим товарищем, который взял длинный посох
и двинулся вперед, подгоняя пронзительно хрюкающее стадо.

ГЛАВА II

Монах был монастырский ревизор.
Наездник страстный, он любил охоту
И богомолье — только не работу.
И хоть таких аббатов и корят,
Но превосходный был бы он аббат:
Его конюшню вся округа знала,
Его уздечка пряжками бренчала,
Как колокольчики часовни той,
Доход с которой тратил он, как свой1.

Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Конский топот

все приближался и, несмотря на увещевания

И

брань своего спутника, Бамба, которому не терпелось поскорее

увидеть всадников, то и дело останавливался под разными

1 Перевод И. А. Кашкина.
предлогами, поэтому всадники вскоре их настигли. Кавалькада
состояла из десяти человек. Двое, ехавшие впереди, были, не-
видимому, важные особы, а остальные — их слуги. Сословие и
звание одной из этих особ нетрудно было установить: это было
несомненно духовное лицо высокого ранга. На нем была одежда
монаха-цистерцианца*, сшитая из прекрасной материи, что
противоречило уставу этого ордена. Плащ с капюшоном из самого
лучшего фламандского сукна облегал его статную, хотя и немного
полную фигуру.

Его лицо так же мало говорило о смирении, как его одежда —
о презрении к мирской роскоши. Черты лица его были бы
приятны, если бы глаза не блестели из-под нависших век тем
лукавым эпикурейским огоньком, который изобличает осторож-
ного сластолюбца. Впрочем, его профессия и положение приучи-
ли его так владеть собой, что при желании он мог придать своему
лицу торжественность, хотя от природы оно выражало преиму-
щественно веселость и снисходительность. Вопреки монастырско-
му уставу, равно как и эдиктам* пап и церковных соборов,
одежда его была роскошна: рукава плаща у этого церковного
сановника были подбиты и оторочены дорогим мехом, а мантия
застегивалась золотой пряжкой.

Почтенный прелат ехал верхом на сытом муле, сбруя которого
была богато украшена, а уздечка, по тогдашней моде, увешана
серебряными колокольчиками. В посадке прелата не было замет-
но монашеской неуклюжести; напротив, она отличалась грацией
и уверенностью хорошего наездника. Казалось, что, как ни
приятна была спокойная иноходь мула, как ни роскошно его
убранство, все же щеголеватый монах пользовался таким
скромным средством передвижения только для переездов по
большой дороге. Один из служителей-мирян, составлявших его
свиту, вел в поводу превосходного испанского жеребца, на кото-
ром монах выезжал в торжественных случаях. Седло и сбруя
на этом великолепном коне были покрыты длинной попоной,
спускавшейся почти до самой земли и богато расшитой изобра-
жениями крестов и иных церковных эмблем. Другой служитель
вел в поводу вьючного мула, нагруженного, вероятно, поклажей
настоятеля; двое монахов того же ордена, но низших степеней
ехали позади всех, пересмеиваясь между собой и не обращая
никакого внимания на остальных всадников.

Спутником духовной особы был человек высокого роста,
старше сорока лет, худощавый, сильный и мускулистый. Его
атлетическая фигура вследствие постоянных упражнений, каза-
лось, состояла только из костей, мускулов и сухожилий; видно
было, что он перенес множество тяжелых испытаний и готов
перенести еще столько же. На нем была красная шапка с меховой
опушкой. На лице его ясно выражалось желание вызвать в
каждом встречном чувство боязливого почтения и страха. Лицо
его, нервное, с крупными и резкими чертами, ставшее под лучами
тропического солнца черным почти как у негра, казалось как
бы задремавшим после взрыва бурных страстей; но надувшиеся
жилы на лбу и подергивание верхней губы показывали, что буря
каждую минуту может снова разразиться. Во взгляде его смелых,
темных, проницательных глаз можно было прочесть рассказ о
препятствиях, им преодоленных, и опасностях, им испытанных.
Казалось, ему хотелось вызвать сопротивление своим жела-
ниям— только для того, чтобы смести противника с дороги,
проявив свою волю и мужество. Один его глаз, над которым
проходил шрам, немного косил, что придавало зловещее выраже-
ние его взгляду.

Этот всадник, так же как и его спутник, был одет в длин-
ный монашеский плащ, но красный цвет этого плаща показы-
вал, что всадник не принадлежит ни к одному из четырех
главных монашеских орденов*. На правом плече был нашит
белый суконный крест особой формы. Под плащом виднелась
кольчуга с рукавами и перчатками из мелких металлических
колец; она была сделана чрезвычайно искусно и так же плотно
и гибко прилегала к телу, как наши фуфайки, связанные из
мягкой шерсти. Насколько позволяли видеть складки плаща, его
бедра защищала такая же кольчуга; колени были покрыты тон-
кими стальными пластинками, а икры — металлическими коль-
чужными чулками. За пояс был заткнут большой обоюдоострый
кинжал — единственное бывшее при нем оружие.

Ехал он верхом на крепкой дорожной лошади, очевидно для
того, чтобы поберечь силы своего благородного боевого коня,
которого один из оруженосцев вел позади. На коне было полное
боевое вооружение: с одной стороны седла висел короткий бер-
дыш с богатой дамасской насечкой, с другой — украшенный
перьями шлем хозяина, его колпак из кольчуги и длинный
обоюдоострый меч. Другой оруженосец вез, подняв вверх, копье
своего хозяина; на острие копья развевался небольшой флаг с
изображением такого же креста, какой был нашит на плаще.
Тот же оруженосец держал небольшой треугольный щит. Щит
был в чехле из красного сукна, что мешало видеть начертанный
на нем девиз.

Вслед за этими двумя оруженосцами ехали еще двое слуг;
темные лица, белые тюрбаны и особый покрой одежды изобли-
чали в них уроженцев Востока. Вообще в наружности этого
воина и его свиты было что-то дикое и чужеземное. Одежда
его оруженосцев блистала роскошью, восточные слуги носили
сереб.ряные обручи на шеях и браслеты на полуобнаженных
смуглых руках и ногах. Их шелковые наряды, расшитые узорами,
указывали на знатность и богатство их господина и составляли
в то же время резкий контраст с простотой его собственной
военной одежды. Они были вооружены кривыми саблями с золо-
той насечкой на рукоятках и ножнах и турецкими кинжалами
еще более тонкой работы. У каждого торчал при седле пучок
дротиков фута в четыре длиною, с острыми стальными наконеч-
никами. Лошади, на которых ехали слуги, были арабской породы;
сухощавые, легкие, тонкогривые, они были совсем не похожи на
тех тяжелых и крупных жеребцов, которых разводили в Норман-
дии и Фландрии для воинов в полном боевом вооружении. Ря-
дом с этими громадными животными легкие арабские лошади
казались изящной, легкой тенью.

Необычный вид этой кавалькады возбудил любопытство
не только Вамбы, но и его менее легкомысленного товарища.
В монахе он тотчас узнал приора* аббатства Жорво, извест-
ного по всей округе за большого любителя охоты, веселых
пирушек, а также, если верить молве, и других мирских утех
еще менее совместимых с монашескими обетами.

Но в те времена не слишком строго относились к поведе-
нию монахов и священников, так что приор Эймер пользовался
доброй славой среди соседей своего аббатства. Его веселый
и вольный нрав и постоянная готовность даровать отпущение
грехов делали его любимцем всех местных дворян, со многими
из которых он был в родстве, так как принадлежал к именитой
норманнской фамилии. Дамы в особенности были расположены
относиться без излишней суровости к поведению человека,
который являлся не только неизменным поклонником прекрасно-
го пола, но и отличался умением прогонять смертельную скуку,
слишком часто одолевавшую их в старинных покоях феодальных
замков. Настоятель увлекался охотой, у него были лучшие
соколы и борзые во всей северной округе. Это обстоятельство
сильно возвышало его во мнении дворянской молодежи. Со
старшими он прикидывался совсем другим человеком, что отлич-
но ему удавалось, когда это было нужно. Его поверхностная
начитанность была достаточно велика, чтобы внушать окружаю-
щим невеждам почтение к его учености, а важная осанка и
возвышенные рассуждения об авторитете церкви и духовенства
поддерживали мнение о его святости. Даже простой народ,
который всех строже судит поведение высших сословий, отно-
сился снисходительно к легкомыслию приора Эймера. Дело в
том, что Эймер был очень щедр, а за милосердие, как известно,
отпускается множество грехов. Большая часть монастырских
доходов находилась в его полном распоряжении. Это давало ему
возможность не только много тратить на свои прихоти, но и
оказывать щедрую помощь соседним крестьянам. Если и случа-
лось приору Эймеру с излишней пылкостью скакать на охоте
или чересчур засиживаться на пиру, если приходилось видеть,

как на рассвете он пробирается через боковую калитку в стене
своего аббатства, возвращаясь домой после свидания, продолжав-
шегося целую ночь, люди только пожимали плечами и примиря-
лись с такими проступками настоятеля, вспоминая, что точно
так же грешили и многие из его собратий, не искупая сво-
их грехов теми качествами, какими отличался этот монах. Сло-
вом, приор Эймер был очень хорошо известен нашим саксам.
Они неуклюже поклонились ему и взамен получили его благосло-
вение.

Но диковинная внешность спутника Эймера и его свиты
настолько поразила свинопаса и Вамбу, что они едва расслышали
вопрос, с которым обратился к ним настоятель.

— Я вас спрашиваю, дети мои,— повторил настоятель, воз-
высив голос,— нет ли по соседству доброго человека, который
из любви к богу и по усердию к святой нашей матери-церкви
оказал бы на нынешнюю ночь гостеприимство и подкрепил бы
силы двух смиреннейших ее служителей и их спутников? —
Несмотря на внешнюю скромность этих слов, он произнес их
с большой важностью.

«Двое смиреннейших служителей матери-церкви! Хотел бы
я поглядеть, какие же у нее бывают дворецкие, кравчие и
иные старшие слуги»,— подумал про себя Вамба, однако же
остерегся произнести свою мысль вслух.

Он поднял глаза на приора и ответил:

— Если преподобным отцам угодны сытные трапезы и мяг-
кие постели, то в нескольких милях отсюда находится Бринкс-
вортское аббатство, где им, по их сану, окажут самый почетный
прием; если же они предпочтут провести вечер в покаянии, то
вон та лесная тропинка доведет их прямехонько до пустынной
хижины в урочище Копменхерст, где благочестивый отшельник
приютит их под своей крышей и разделит с ними вечерние
молитвы.

Но приор отрицательно покачал головой, выслушав оба
предложения.

— Мой добрый друг,— сказал он,— если бы звон твоих
бубенчиков не помутил твоего разума, ты бы знал, что
у нас, духовных лиц, не принято просить гостеприимства друг
у друга и мы обращаемся за этим к мирянам, чтобы дать им
лишний случай послужить богу, оказывая помощь его служи-
телям.

— Я всего лишь осел,— отвечал Вамба,— но тем не менее
я имею честь носить такие же колокольчики, как и мул вашего
преподобия. Все же я полагал, что доброта матери-церкви и
ее служителей проявляется, как и у всех прочих людей, прежде
всего к своей семье...

— Перестань грубить, нахал! — крикнул вооруженный всад-
ник, сурово перебивая болтовню шута.— И укажи нам, если
можешь, дорогу к замку... Как вы назвали этого франклина,
приор Эймер?

— Седрик,— отвечал приор,— Седрик Сакс... Скажи мне,
приятель, далеко ли мы от его жилья и можешь ли ты показать
нам дорогу?

— Найти дорогу будет трудновато,— объявил Гурт, в пер-
вый раз вступая в беседу,— притом у Седрика в доме рано
ложатся спать.

— Ну, не мели пустяков! — сказал воин.— Могут и встать,
чтобы принять таких путников, как мы. Мы не намерены
унижаться и просить гостеприимства там, где вправе его тре-
бовать.

— Уж не знаю,— угрюмо сказал Гурт,— следует ли мне
указывать дорогу к дому моего господина таким людям, которые
хотят требовать по праву то, что другие рады получить из
милости.

— Ты вздумал еще спорить со мной, раб! — воскликнул
воин.

С этими словами, он пришпорил свою лошадь, заставил ее
круто повернуть и поднял хлыст, собираясь наказать дерзкого
простолюдина.

Гурт метнул на него злобный и мстительный взгляд и с
угрозой, хотя и нерешительно, ухватился за рукоятку своего
ножа; но в ту же минуту приор Эймер двинул своего мула
вперед и, встав между воином и свинопасом, предупредил опас-
ное столкновение.

— Нет, брат Бриан, именем святой Марии прошу вас по-
мнить, что вы теперь не в Палестине, где владычествовали над
турецкими язычниками и сарацинами; здесь, на нашем острове,
мы не любим ударов и принимаем их только от святой церкви,
которая карает любя... Скажи мне, добрый человек,— продол-
жал он, обращаясь к Вамбе и подкрепляя свою речь небольшой
серебряной монетой,— как проехать к Седрику Саксу. Ты дол-
жен знать туда дорогу и обязан указать ее любому путнику, а
тем более духовным лицам вроде нас.

— Право же, честной отец,— отвечал шут,— я так испугался
сарацинской головы вашего преподобного спутника, что совсем
позабыл дорогу домой... Не знаю даже, попаду ли я сам туда
сегодня...

— Вздор!—сказал настоятель.— Коли захочешь, так вспо-
мнишь. Этот преподобный собрат мой всю жизнь сражался с
сарацинами за обладание гробом господним. Он принадлежит к
ордену рыцарей Храма, о которых ты, может быть, слышал: он
наполовину монах, наполовину воин.

— Когда он хоть наполовину монах,— сказал шут,— то ему
не пристало так неразумно обращаться с прохожими, если они
замедлят с ответом на вопросы, до которых им нет дела.

— Ну, я прощаю тебе эти штуки с тем условием, что ты
покажешь мне дорогу к дому Седрика,— сказал аббат.

— Ладно.— отвечал Вамба.— Извольте ехать по этой тро-
пинке до того места, где увидите вросший в землю крест; от
него едва одна верхушка виднеется, да и то не больше как на
локоть вышиной. От этого креста в разные стороны идут четыре
дороги. Но вы поверните влево, и надеюсь, что ваше преподобие
достигнет ночлега прежде, чем разразится гроза.

Аббат поблагодарил мудрого советчика, и вся кавалькада,
пришпорив коней, поскакала с той быстротой, с какой люди
спешат достигнуть ночлега, спасаясь от ночной бури. Ко-
гда топот копыт замер в отдалении, Гурт сказал своему това-
рищу:

— Если преподобные отцы последуют твоему умному совету,
вряд ли они доедут сегодня до Ротервуда.

— Да,— сказал шут ухмыляясь,— но зато они могут доехать
до Шеффилда, коли им посчастливится, а для них и то хорошо.
Не такой уж я плохой лесничий, чтоб указывать собакам, где
залегла дичь, если не хочу, чтобы они ее задрали.

— Это ты хорошо сделал,— сказал Гурт.— Плохо будет,
если Эймер увидит леди Ровену, а еще хуже, пожалуй, если
Седрик поссорится с этим монахом, чего, наверное, можно
ожидать от него. Но мы с тобой не станем болтать, а будем
только смотреть и слушать, как добрые слуги.

Возвратимся к обоим всадникам, которые вскоре оставили
рабов Седрика далеко позади.

— Чего хотели эти наглецы,— спросил рыцарь Храма у аб-
бата,— и почему вы не позволили мне наказать их?

— Но, брат Бриан,— отвечал приор,— один из них совсем
дурак, и странно было бы требовать у него ответа за его глу-
пости; что же касается другого грубияна, то он из породы тех
неукротимых, свирепых дикарей, которые, как я вам столько
раз говорил, все еще встречаются среди потомков покоренных
саксов: для них нет большего удовольствия, чем показывать
при каждом удобном случае свое отвращение к победителям.

— Ну, я бы живо вбил в них правила вежливости! — ответил
храмовник.— Я ведь привык иметь дело с подобными людьми.
Наши турецкие пленные в своей неукротимой ярости кажутся
страшнее самого Одина*; однако ж, пробыв два месяца у меня
в доме под руководством моего смотрителя за невольниками,
они становились смирными, послушными, услужливыми и даже
раболепными. Правда, сэр, с ними надо держать ухо востро и
постоянно остерегаться яда и кинжала, потому что они при каж-
дом удобном случае охотно пускают в ход и то и другое.

— Но ведь у всякого народа свои обычаи и нравы,— возра-
зил приор Эймер.— Прибей вы этого малого, мы так и не узнали
бы дороги к дому Седрика; кроме того, если бы нам самим и
удалось добраться туда, то Седрик непременно затеял бы с вами
ссору из-за побоев, нанесенных его рабам. Помните, что я вам
говорил: этот богатый франклин горд, вспыльчив, ревнив и
раздражителен, он настроен против нашего дворянства и в
ссоре даже со своими соседями — Реджинальдом Фрон де Бефом
и Филиппом Мальвуазеном, которые шутить не любят. Он так
крепко держится за права своего рода и так гордится тем, что
происходит по прямой линии от Херварда*, одного из знамени-
тых поборников семицарствия*, что его не называют иначе как
Седрик Сакс. Он похваляется своим кровным родством с тем
самым народом, от которого многие из его соплеменников охотно
отрекаются, чтобы избегнуть бедствий, выпадающих на долю
побежденному.

— Приор Эймер,— сказал храмовник,— вы большой любез-
ник, знаток женской красоты и не хуже трубадуров* знакомы
со всем, что касается уставов любви; но эта хваленая Ровена
должна быть поистине чудом красоты, чтобы вознаградить меня
за снисходительность и терпение, какими мне придется сниски-
вать расположение такого мужлана и мятежника, каков, по
вашим словам, ее отец Седрик.

— Седрик ей не отец, а только дальний родственник,—
сказал аббат.— Она происходит из более знатной семьи, чем он.
Он сам напросился ей в опекуны и привязан к ней так, что и
собственная дочь не была бы ему дороже. О красоте ее вы в
скором времени сможете судить сами. И пусть я буду еретиком,
а не истинным сыном церкви, если белизна ее лица и величест-
венное и вместе кроткое выражение голубых глаз не изгонят
из вашей памяти черноволосых дев Палестины.

— Ну, а если ваша прославленная красавица,— ска-
зал храмовник,— окажется не так хороша, вы помните ваш за-
клад?

— Моя золотая цепь,— отвечал аббат,— а ваш заклад —
десять бочек хиосского вина. Я могу считать их моими, словно
они уже стоят в монастырском подвале под ключом у старого
Дениса, моего келаря.

— Но вы предоставляете мне самому решение спора,— ска-
зал рыцарь Храма,— и я проиграю только в гем случае, если
сознаюсь, что с троицына дня прошедшего года не видывал
такой красивой девицы. Так ведь мы с вами уговорились? Ну,
приор,, прощайтесь со своей золотой цепью. Я надену ее поверх
своего нагрудника на ристалище в Ашби де ля Зуш.
— Если выиграете честно, то и носите на здоровье,— сказал
приор.— Я поверю вам на слово, как рыцарю и церковнику.
А все-таки, брат, примите мой совет и будьте повежливей: ведь
вы будете иметь дело не с пленными язычниками или восточными
рабами. Седрик Сакс такой человек, что если сочтет себя оскорб-
ленным— а он очень чувствителен к оскорблениям,— то не
обратит внимания на ваше рыцарство и мое высокое положение
и на наш священный сан и выгонит нас вон из своего дома, хотя
бы на дворе стояла полночь. И, кроме того, остерегайтесь слиш-
ком пристально смотреть на Ровену: он охраняет ее чрезвычайно
ревниво. Если мы дадим ему малейший повод к опасениям с
этой стороны, мы с вами пропали. Говорят, что он изгнал из
дому единственного сына только за то, что тот дерзнул поднять
влюбленные глаза на эту красавицу. По-видимому, ей можно
поклоняться только издали; приближаться же к ней разрешается
лишь с такими мыслями, с какими мы подходим к алтарю пресвя-
той девы.

— Ну, так и быть,— отвечал храмовник,— постараюсь сдер-
жаться и вести себя, как скромная девица. Во всяком случае, не
опасайтесь, что кто-нибудь посмеет выгнать нас из дому. Мы с
моими оруженосцами и слугами, Аметом и Абдаллой, достаточно
сильны, чтобы добиться хорошего приема.

— Ну, так далеко нам нельзя заходить...— отвечал приор.—
Но вот и вросший в землю крест, о котором говорил нам шут.
Однако ночь такая темная, что трудно различить дорогу. Он,
кажется, сказал, что нужно повернуть влево.

— Нет, вправо,— сказал Бриан,— мне помнится, что вправо.

— Налево, конечно, налево. Я помню, что он именно налево
указывал концом своей деревянной шпаги.

— Да, но шпагу-то он держал в левой руке и указывал
поперек своего тела в противоположную сторону,— сказал
храмовник.

Как это всегда бывает, каждый упрямо защищал свое мнение;
спросили слуг, но свита все время держалась поодаль и потому
не слыхала того, что говорил Вамба. Наконец Бриан, вглядывав-
шийся в темноту, заметил у подножия креста какую-то фигуру
и сказал:

— Тут кто-то лежит: либо спящий, либо мертвый. Гуго,
потрогай-ка его концом твоего копья.

Оруженосец не успел дотронуться до лежавшего, как тот
вскочил, воскликнув на чистом французском языке:

— Кто бы ты ни был, с твоей стороны очень невежливо пре-
рывать так мои размышления!

— Мы только хотели спросить тебя,— сказал приор,— как
проехать в Ротервуд, к жилищу Седрика Сакса.

— Я сам иду в Ротервуд,— сказал незнакомец.— Будь у
меня верховая лошадь, я бы проводил вас туда. Дорогу я знаю
отлично.

— Мой друг, мы тебя поблагодарим и вознаградим,— сказал
приор,— если ты проведешь нас к Седрику.

Аббат приказал одному из служителей уступить свою
лошадь незнакомцу, а самому пересесть на его испанского же-
ребца.

Проводник направился в сторону, как раз противоположную
той, которую указал Вамба. Тропинка скоро углубилась в самую
чащу леса, пересекая несколько ручьев с топкими берегами; пере-
правляться через них было довольно рискованно, но незнакомец,
казалось, чутьем выбирал самые сухие и безопасные места для-
переправы. Осторожно продвигаясь вперед, он вывел наконец
отряд на широкую просеку, в конце которой виднелось огромное,
неуклюжее здание.

Указав на него рукою, проводник сказал аббату:

— Вот Ротервуд, жилище Седрика Сакса.

Это известие особенно обрадовало Эймера, который обла-
дал не особенно крепкими нервами и во время переезда по топ-
ким низинам испытывал такой страх, что не имел ни малейшего
желания поговорить со своим проводником. Зато теперь его
любопытство пробудилось, и приор спросил проводника, кто он
такой и откуда.

— Я пилигрим и только что вернулся из Святой Земли,—
отвечал тот.

— Лучше бы вы там и оставались воевать за обладание свя-
тым гробом,— сказал рыцарь Храма.

— Вы правы, достопочтенный господин рыцарь,— ответил
пилигрим, которому наружность храмовника была, по-видимому,
хорошо знакома.— Но нечего удивляться, что простой поселя-
нин вроде меня вернулся домой, если даже те, кто клялся посвя-
тить всю жизнь освобождению святого города, путешествуют
вдали от мест, где они должны были бы сражаться согласно
своему обету.

Храмовник уже собрался дать гневный ответ на эти слова,
но аббат вмешался в разговор, выразив удивление, как это
проводник до сих пор еще так хорошо помнит все лесные тро-
пинки.

— Я здешний уроженец,— отвечал проводник.

И в ту же минуту они очутились перед жилищем Сед-
рика.

Это было огромное, неуклюжее здание с несколькими внут-
ренними дворами и оградами. Его размеры указывали на богат-
ство хозяина, однако оно резко отличалось от высоких замков
норманнских дворян, обнесенных каменными стенами и защищен-
ных зубчатыми башнями.
Впрочем, и Ротервуд был не совсем беззащитным. В те смут-
ные времена ни одно поместье не могло обойтись без укреплений,
иначе оно немедленно было бы разграблено и сожжено. Вокруг
всей усадьбы шел глубокий ров, наполненный водой из соседней
речки. По обеим сторонам этого рва проходил двойной частокол
из заостренных бревен. С западной стороны в наружной ограде
были сделаны ворота; подъемный мост вел от них к воротам
внутренней ограды. Особые выступы по бокам ворот давали воз-
можность обстреливать противника перекрестным огнем из луков
и пращей.

Остановившись перед воротами, храмовник громко и нетер-
пеливо затрубил в рог. Нужно было торопиться, так как дождь
полил в эту минуту как из ведра.

ГЛАВА III

Тогда — о горе! — доблестный Саксонец,
Золотокудрый и голубоглазый,
Пришел из края, где пустынный берег
Внимает реву Северного моря.

Томсон, «Свобода»

В просторном, но низком зале на большом дубовом столе,
сколоченном из грубых досок, приготовлена была вечерняя
трапеза Седрика Сакса.

В каждом конце зала пылало по огромному очагу, но трубы
были устроены так плохо, что большая часть дыма оставалась
в помещении. От постоянной копоти бревенчатые стропила под
крышей были густо покрыты сажей, как черным лаком. По сте-
нам висели различные принадлежности охоты и боевого воору-
жения, а по углам створчатые двери вели в другие комнаты об-
ширного дома.

Вся обстановка отличалась суровой саксонской простотой,
которой гордился Седрик. Пол был глинобитный, как в на-
ших амбарах. В одном конце зала он был немного припод-
нят; на этом месте, называвшемся «почетным помостом», могли
сидеть только старшие члены семейства и наиболее почетные го-
сти. Поперек помоста стоял стол, покрытый дорогой красной
скатертью; от середины его вдоль всего зала тянулся другой,
предназначенный для трапез домашней челяди и простолюдинов.

Такого рода обеденные столы, в форме буквы «Т», до сих
пор встречаются в старинных колледжах Оксфорда и Кембрид-
жа. Вокруг главного стола на помосте стояли крепкие стулья и
кресла из резного дуба. Над помостом был устроен суконный
балдахин, который до некоторой степени защищал сидевших там
важных лиц от дождя, пробивавшегося сквозь плохую крышу.

Возле помоста на стенах висели пестрые драпировки, а пол
был устлан узорным ковром. В остальной части зала не было
ни балдахина, ни драпировок на грубо выбеленных стенах, ни
ковра на глиняном полу; вместо стульев тянулись простые
скамьи.

В середине верхнего стола стояли два кресла повыше осталь-
ных, предназначавшиеся для хозяйки и хозяина. На одном из
этих кресел сидел сейчас Седрик Сакс, нетерпеливо ожидая
ужина. Хотя он был по своему званию не более как тан*, или,
как называли его норманны, франклин, однако всякое опоздание
обеда или ужина приводило его в не меньшее раздражение, чем
любого олдермена старого или нового времени.

По лицу Седрика было видно, что он человек прямодушный,
нетерпеливый и вспыльчивый. Среднего роста, широкоплечий,
с длинными руками, он обличался крепким телосложением че-
ловека, привыкшего переносить суровые лишения на войне или
усталость на охоте. Голова его была правильной формы, широ-
кое лицо с большими голубыми глазами дышало смелостью и
прямотой и выражало такую веселость, которая может часто
сменяться вспышками внезапного гнева. В его глазах блистала
гордость и постоянная настороженность, потому что этот чело-
век всю жизнь отстаивал свои права, посягательства на которые
непрестанно повторялись. Длинные русые волосы Седрика были
расчесаны ровным пробором, шедшим от темени до лба, и падали
на плечи; седина едва пробивалась в них, хотя ему шел шести-
десятый год.

На нем был кафтан зеленого цвета, отделанный у ворота
и обшлагов серым беличьим мехом. Кафтан не был застегнут,
и под ним виднелась узкая, плотно прилегающая к телу курт-
ка из красного сукна. Штаны из такого же материала доходи-
ли лишь до колен, оставляя голени обнаженными. Его обувь
была той же формы, что и у его крестьян, но из лучшей кожи
и застегивалась спереди золотыми пряжками. На руках он носил
золотые браслеты, на шее — широкое ожерелье, вокруг талии —
пояс, богато выложенный драгоценными камнями; к поясу был
прикреплен короткий прямой двусторонний меч с сильно заост-
ренным концом. За его креслом висели длинный плащ из крас-
ного сукна, отороченный мехом, и шапка с нарядной вышивкой,
составлявшие обычный выходной костюм богатого землевла-
дельца. К спинке его кресла была прислонена короткая рогатина
с широкой блестящей стальной головкой, служившая ему во вре-
мя прогулок вместо трости или в качестве оружия.

Несколько слуг, одежда которых как бы составляла пере-
ходные ступени между роскошным костюмом хозяина и гру-
бой простотой одежды свинопаса Гурта, смотрели в глаза сво-
ему властелину и ожидали его приказаний. Из них двое или
трое старших стояли на помосте, за креслом Седрика, осталь-
ные держались в нижней части зала. Были тут слуги и другой
породы: три мохнатые борзые собаки, несколько огромных
поджарых гончих и две маленькие собачки, которых теперь
называют терьерами. Они с нетерпением ожидали ужина, но,
чувствуя, что хозяин не в духе, не решались нарушить его
угрюмое молчание; быть может, они побаивались и белой ду-
бинки, лежавшей возле его прибора и предназначенной для
того, чтобы предупреждать назойливость четвероногих слуг.
Один только старый волкодав с развязностью избалованного
любимца подсел поближе к почетному креслу и время от вре-
мени отваживался обратить на себя внимание хозяина, то кла-
дя ему на колени свою большую лохматую голову, то тыча
носом в его ладонь. Но Седрик и его отстранял суровым окри-
ком: «Прочь, Болдер, прочь! Не до тебя теперь!»

Дело в том, что Седрик, как мы уже заметили, был в дурном
настроении. Леди Ровена, ездившая к вечерне в какую-то
отдаленную церковь, только что вернулась домой и замешка-
лась у себя, меняя платье, промокшее под дождем. О Гурте
не было ни слуху ни духу, хотя давно уже следовало пригнать
стадо домой. Между тем времена стояли тревожные, и можно
было опасаться, что стадо задержалось из-за встречи с раз-
бойниками или из-за нападения какого-нибудь соседнего
барона, достаточно сильного, чтобы пренебречь правом собст-
венности. А так как бо'льшая часть богатств саксонских поме-
щиков заключалась именно в многочисленных стадах свиней,
особенно в лесистых местностях, где эти животные легко нахо-
дили корм, то у Седрика были основательные причины для
беспокойства. Вдобавок ко всему этому наш саксонский тан
соскучился по любимому шуту Вамбе, который своими шутками
приправлял вечернюю трапезу хозяина и придавал особый
вкус вину и элю. Обычный час ужина Седрика давно мино-
вал, а он ничего не ел с самого полудня. Он выражал свое неудо-
вольствие отрывочными восклицаниями; он то бормотал их про
себя, то обращался к слугам, чаще всего к своему кравчему,
подносившему ему для успокоения время от времени серебря-
ный стаканчик с вином.

— Почему леди Ровена так замешкалась?

— Она сейчас придет, только переменит головной убор,—
отвечала одна из служанок с той развязностью, с какой лю-
бимая служанка госпожи обыкновенно разговаривает с гла-
вою семейства.— Вы же сами не захотите, чтобы она явилась
к столу в одном чепце и в юбке, а уж ни одна дама в околотке
не одевается скорее нашей леди Ровены.
Такой неопровержимый довод как будто удовлетворил
Сакса, который в ответ промычал что-то нечленораздельное
и затем заметил:

— В следующий раз, как она поедет в церковь Святого
Иоанна, дай бог, чтобы погода была ясная. Однако,— продол-
жал он, обращаясь к кравчему и внезапно повышая голос,
словно обрадовавшись случаю сорвать свою досаду, не опа-
саясь возражений,— какого черта Гурт до сих пор торчит в
поле? Того и гляди, дождемся плохих вестей о нашем стаде.
А ведь прежде он был таким верным и осмотрительным слу-
гой! Я уже подумывал дать ему лучшую должность — может
статься, назначил бы его в число своих телохранителей.

Тут кравчий Освальд скромно осмелился заметить, что еще
не очень поздно, так как сигнал к тушению огней был подан
не более часа тому назад. Это заступничество было малоудач-
ным, потому что кравчий произнес слово, невыносимое для
слуха Сакса.

— Дьявол бы побрал этот сигнальный колокол,— восклик-
нул Седрик,— и того мучителя, который его выдумал, да и
безголового раба, который смеет говорить о нем по-саксонски
саксонским же ушам!.. Сигнальный колокол,— продолжал он
помолчав,— как же... сигнальный колокол заставляет поря-
дочных людей гасить у себя огонь, чтобы воры и разбойники
могли в темноте легче грабить. Да, сигнальный колокол! Ред-
жинальд Фрон де Беф и Филипп де Мальвуазен знают пользу
сигнального колокола не хуже самого Вильгельма Ублюдка
и всех прочих норманнских проходимцев, сражавшихся под
Гастингсом. Того и гляди, услыщу, что мое имущество отобра-
но, чтобы спасти от голодной смерти разбойничью шайку, ко-
торую они могут содержать только грабежами. Мой верный
раб убит, мое добро украдено, а Вамба... Где Вамба? Кажется,
кто-то говорил, что и он ушел с Гуртом?

Освальд ответил утвердительно.

— Ну вот, час от часу не легче! Стало быть, и саксонского
дурака тоже забрали служить норманнскому лорду. Да и
правда: все мы дураки, коли соглашаемся им служить; будь
мы от рождения полоумными, и то у них было бы меньше
оснований издеваться над нами. Но я отомщу! — воскликнул
он, вскакивая с кресла и хватаясь за рогатину при одной мыс-
ли о воображаемой обиде.— Я подам жалобу в Главный совет —
у меня есть друзья, есть и сторонники. Я вызову норманна на
честный бой, как подобает мужчине. Пускай выступит в пан-
цире, в кольчуге, во всех доспехах, придающих трусу отвагу.
Мне случалось вот таким же дротиком пробивать ограды втрое
толще их боевых щитов. Может, они считают меня стариком,
но я им покажу, что, хотя я и одинок и бездетен, все-таки в
жилах Седрика течет кровь Херварда! О Уилфред, Уил-
фред,— произнес он горестно,— если бы ты мог победить свою
безрассудную страсть, твой отец не оставался бы на старости
лет, как одинокий дуб, простирающий свои поломанные и ого-
ленные ветви навстречу налетающей буре!

Эти мысли, по-видимому, превратили его гнев в тихую пе-
чаль. Он отложил в сторону дротик, сел на прежнее место,
понурил голову и глубоко задумался. Его размышления были
прерваны громким звуком рога, в ответ на который все собаки
в зале подняли оглушительный лай и визг. Белой дубинке и
слугам пришлось немало потрудиться, пока удалось утихоми-
рить псов.

— Эй, слуги, ступайте же к воротам!—сказал Седрик,
как только в зале поутихло и прислуга могла расслышать его
слова.— Узнайте, какие вести принес нам этот рог, посмот-
рим, какие бесчинства и хищения учинены в моих владениях.

Минуты через три возвратившийся слуга доложил, что при-
ор Эймер из аббатства Жорво и добрый рыцарь Бриан де
Буагильбер, командор* доблестного и досточтимого ордена
храмовников, с небольшою свитой просят оказать им госте-
приимство и дать ночлег на пути к месту турнира, назначен-
ного неподалеку от Ашби де ля Зуш на послезавтра.

— Эймер? Приор Эймер? И Бриан де Буагильбер?—бор-
мотал Седрик.— Оба норманны... Но это все равно, норманны
они или саксы, Ротервуд не должен отказать им в гостепри-
имстве. Добро пожаловать, раз пожелали здесь ночевать. При-
ятнее было бы, если б они проехали дальше. Впрочем, я на-
деюсь, что в качестве гостей и норманны будут держать себя
поскромнее. Ступай, Гундиберт,— прибавил он, обращаясь к
дворецкому, стоявшему за его креслом с белым жезлом в ру-
ке.— Возьми с собой полдюжины слуг и проводи приезжих
в помещение для гостей, позаботься об их лошадях и мулах и
смотри, чтобы никто из их свиты ни в чем не терпел недостат-
ка. Дай им переодеться, если пожелают, разведи огонь, подай
воды для омовенья, поднеси вина и эля. Поварам скажи, что-
бы поскорее прибавили что-нибудь к нашему ужину, и вели
подавать на стол, как только гости будут готовы. Скажи им,
Гундиберт, что Седрик и сам бы вышел приветствовать их, но
не может, потому что дал обет не отходить дальше трех шагов
от своего помоста навстречу гостям, если они не принадлежат
к саксонскому королевскому дому. Иди. Смотри, чтобы все
было- как следует: пусть эти гордецы не говорят потом, что
грубиян Сакс показал себя жалким скупцом.

Дворецкий и несколько слуг ушли исполнять приказания
хозяина, а Седрик обратился к кравчему Освальду и сказал:

— Приор Эймер... ведь это, если не ошибаюсь, родной брат
того самого Жиля де Мольверера, который ныне стал лордом
Миддлгемом.

Освальд почтительно наклонил голову в знак согласия.

— Его брат занял замок и отнял земли, принадлежавшие
гораздо более высокому роду — роду Ульфгора Миддлгемско-
го. Но все норманнские лорды поступают так же. Этот приор,
говорят, довольно веселый поп и предпочитает кубок с вином
и охотничий рог колокольному звону и требнику. Ну, да ладно.
Пускай войдет, я приму его с честью. А как ты назвал того,
храмовника?

— Бриан де Буагильбер.

— Буагильбер?—повторил в раздумье, как бы споря с
кем-то, Седрик, который постоянно был окружен слугами и
поэтому в разговоре привык скорее обращаться к себе самому,
чем к другим.— Буагильбер?.. Это имя известное. Много гово-
рят о нем и доброго и худого. По слухам, это один из храбрей-
ших рыцарей ордена Храма, но он погряз в обычных для них
пороках: горд, дерзок, злобен и сластолюбив. Говорят, что это
человек жестокосердный, что он не боится никого ни на земле,
ни на небе. Так, по крайней мере, отзываются о нем те немно-
гие воины, что воротились из Палестины. А впрочем, ведь он
переночует у меня только одну ночь; ничего, милости просим
и его... Освальд, начни бочку самого старого вина; подай к
столу лучшего меду, самого крепкого эля, самого душистого
мората, шипучего сидра, пряного пигмента и налей самые
большие кубки. Храмовники и аббаты любят добрые вина и
большие кубки... Эльгита, доложи леди Ровене, что мы не ста-
нем сегодня ожидать ее прихода в зал, если только на то не
будет ее особого желания.

— Но сегодня, конечно, у нее будет особое желание,— от-
вечала Эльгита без запинки,— потому что ей всегда хочется
узнать последние новости из Палестины.

Седрик метнул на бойкую служанку гневный взор. Одна-
ко леди Ровена и все, кто ей прислуживал, пользовались осо-
быми правами и были защищены от его гнева. Он сказал
только:

— Придержи язык! Иди передай твоей госпоже мое пору-
чение, и пусть она поступает, как ей угодно. Здесь, по край-
ней мере, внучка Альфреда может повелевать, как королева.

Эльгита ушла из залы.

— Палестина! — проговорил Сакс.— Палестина... Сколько
ушей жадно прислушивается к басням, которые распутные
крестоносцы и лицемерные пилигримы приносят из этой ро-
ковой страны! И я бы мог спорить, и я бы мог осведомиться
и с замирающим сердцем слушать сказки, при помощи кото-
рых эти хитрые бродяги втираются в наши дома и пользуются
нашим гостеприимством... Но нет, сын, который меня ослушал-
ся, не сын мне, и я не более забочусь о его судьбе, чем об уча-
сти самого недостойного из тех людишек, которые пришивают
себе на плечо крест, предаются распутству и убийствам да
еще уверяют, будто так богу угодно.

Нахмурив брови, он опустил глаза и минуту сидел в таком
положении. Когда же он снова поднял взгляд, створчатые
двери в противоположном конце зала распахнулись настежь,
и, предшествуемые дворецким с жезлом и четырьмя слугами
с пылающими факелами, поздние гости вошли в зал.

ГЛАВА IV

Свиней, козлов, баранов кровь текла;

На мрамор туша брошена вола;
Вот мясо делят, жарят на огне,
И свет играет в розовом вине.

Без почестей Улисс на пир пришел:
Его в сторонке за треногий стол
Царь усадил...

Поп, «Одиссея»

Аббат Эймер воспользовался удобным случаем, чтобы сме-
нить костюм для верховой езды на еще более великолепный
вечерний, поверх которого надел затейливо вышитую мантию.
Кроме массивного золотого перстня, являвшегося знаком его
сана, он носил еще множество колец с драгоценными камня-
ми, хотя это и запрещалось монастырским уставом; обувь его
была из тончайшего испанского сафьяна, борода подстриже-
на коротко, а выбритое темя было прикрыто алой шапочкой
с нарядной вышивкой.

Храмовник тоже переоделся. Он скинул свою кольчугу и
вместо нее надел тунику из темно-красной шелковой материи,
опушенную мехом, а сверх нее — длинный белоснежный плащ,
ниспадавший крупными складками. Восьмиконечный крест его
ордена, вырезанный из черного бархата, был нашит на его
белой мантии. Он снял свою высокую дорогую шапку; густые,
черные как смоль кудри, под стать смуглой коже, красиво
обрамляли его лоб. Осанка и поступь, полные величавой гра-
ции, были бы очень привлекательны, если бы не надменное
выражение лица, говорившее о привычке к неограниченной
власти.

Вслед за почетными гостями вошли их слуги, а за ними
смиренно вступил в зал и проводник, на котором была обыч-
ная одежда пилигрима. Он с ног до головы был закутан в про-
сторный плащ из черной саржи. Грубые сандалии, прикреп-
ленные ремнями к обнаженным ногам, широкополая шляпа,
обшитая по краям раковинами, окованный железом длинный
посох с привязанной к верхнему концу пальмовой ветвью до-
полняли костюм паломника. Он скромно вошел позади всех
и, видя, что у нижнего стола едва найдется место для прислу-
ги Седрика и свиты его гостей, отошел к очагу и сел на ска-
мейку под его навесом. Там он стал сушить свое платье, тер-
пеливо дожидаясь, когда у стола случайно очистится для него
место или дворецкий даст ему чего-нибудь поесть тут же у
очага.

Седрик с величавой приветливостью встал навстречу гос-
тям, сошел с почетного помоста и, ступив три шага им навстре-
чу, остановился.

— Сожалею,— сказал он,— достопочтенный приор, что
данный мною обет воспрещает мне двинуться далее навстречу
даже таким гостям, как ваше преподобие и этот доблестный
рыцарь-храмовник. Но мой дворецкий должен был объяснить
вам причину моей кажущейся невежливости.

— Обеты,— сказал аббат,— следует соблюдать, почтенный
франклин, или, если позволите так выразиться, почтенный тан,
хотя этот титул уже несколько устарел. Обеты суть те узы, ко-
торые связуют нас с небесами, а потому, как я уже сказал, их
следует держать и сохранять нерушимо, если только не отме-
нит их святая наша мать-церковь.

Седрик движением руки пригласил гостей сесть в кресла,
пониже его собственного, но рядом с собою, после чего велел
подавать кушанья.

В это время он увидел свинопаса Гурта и его спутника
Вамбу, которые только что вошли в зал.

— Позвать сюда этих бездельников! — нетерпеливо крик-
нул Седрик.

Когда провинившиеся рабы подошли к помосту, он спросил:
— Это что значит, негодяи? Почему ты, Гурт, сегодня так
замешкался? Что ж, пригнал ты свое стадо домой, мошенник,
или бросил его на поживу бродягам и разбойникам?

— Стадо все цело, как угодно вашей милости,— ответил
Гурт.

— Но мне вовсе не угодно, мерзавец,— сказал Седрик,—
целых два часа проводить в тревоге, представляя себе разные
несчастья, и придумывать месть соседям за те обиды, кото-
рых они мне не причиняли! Помни, что в другой раз колодки
и тюрьма будут тебе наказанием за подобный проступок.

Зная вспыльчивый нрав хозяина, Гурт и не пытался оправ-
дываться; но шут, которому многое прощалось, мог рассчиты-
вать на большую терпимость со стороны Седрика и поэтому
решился ответить за себя и за товарища:

— Поистине, дядюшка Седрик, ты сегодня совсем не дело
говоришь.

— Что такое?—отозвался хозяин.— Я тебя пошлю в сто-
рожку и прикажу выдрать, если ты будешь давать волю сво-
ему дурацкому языку!

— А ты сперва ответь мне, мудрый человек,— сказал Вам-
ба,— справедливо и разумно ли наказывать одного за провин-
ности другого?

— Конечно, нет, дурак.

— Так что же ты грозишься заковать в кандалы бедного
Гурта, дядюшка, за грехи его собаки Фангса? Я готов хоть
сейчас присягнуть, что мы ни единой минуты не замешкались
в дороге, как только собрали стадо, а Фанге покончил с этим
делом только к тому времени, когда мы услышали звон к ве-
черне.

— Стало быть, Фангса и повесить,— поспешно объявил
Седрик, обращаясь к Гурту,— он виноват. А себе возьми дру-
гую собаку.

— Постой, постой, дядюшка,— сказал шут,— ведь и такое
решение, выходит, не совсем справедливо: чем же виноват
Фанге, коли он хромает и не мог сразу собрать стадо? Это
вина того, кто вырвал ему когти на передних лапах; если б
Фангса спросили, так, верно, бедняга не согласился бы на эту
операцию.

— Кто же осмелился так изувечить собаку, принадлежав-
шую моему рабу?—спросил Сакс, мигом приходя в ярость.

— Да вот старый Губерт ее изувечил,— отвечал Вамба,—
начальник охоты у сэра Филиппа Мальвуазена. Он поймал
Фангса в лесу и заявил, будто тот гонялся за оленем. А это,
видишь ли, запрещено хозяином. А сам он лесной сторож, так
вот...

— Черт бы побрал это Мальвуазена да и его сторожа! —
воскликнул Седрик.— Я им докажу, что этот лес не входит
в число охотничьих заповедников, установленных великой лес-
ной хартией!.. Но довольно об этом. Ступай, плут, садись на
свое место. А ты, Гурт, достань себе другую собаку, и, если
этот сторож осмелится тронуть ее, я его отучу стрелять из лу-
ка. Будь я проклят, как трус, если не отрублю ему большого
пальца на правой руке! Тогда он перестанет стрелять... Про-
шу извинить, почтенные гости. Мои соседи не лучше ваших
язычников в Святой Земле, сэр рыцарь. Однако ваша скром-
ная трапеза уже перед вами. Прошу откушать, и пусть добрые
пожелания, с какими предлагаются вам эти яства, вознагра-
дят вас за их скромность.
Угощение, расставленное на столах, не нуждалось, однако,
в извинениях хозяина дома. На нижний стол было подано сви-
ное мясо, приготовленное на несколько ладов, а также множе-
ство кушаний из домашней птицы, оленины, козлятины, зай-
цев и различной рыбы, не говоря уже о больших караваях хлеба,
печенья и различных сластях, варенных из ягод и меду» Мелкие
сорта дичи подавались не на блюдах, а на деревянных спицах,
или вертелах. Пажй и прислуга предлагали их каждому из гостей
по порядку; гости уже сами брали себе столько, сколько им хо-
телось. Возле каждого почетного гостя стоял серебряный кубок;
на нижнем столе пили из больших рогов.

Только что собрались приняться за еду, как дворецкий под-
нял жезл и громко произнес:

— Прошу прощения — место леди Ровене!

Позади почетного стола, в верхнем конце зала, отворилась
боковая дверь, и на помост взошла леди Ровена в сопровожде-
нии четырех прислужниц.

Седрик был удивлен и недоволен тем, что его воспитанница
появилась на людях при таких обстоятельствах. Тем не менее
он поспешил ей навстречу и, взяв за руку, с почтительной тор-
жественностью подвел к креслу на возвышении по правую
руку от своего места. Все встали при ее появлении. Ответив
безмолвным поклоном на эту любезность, она грациозно про-
следовала к своему месту за столом. Но не успела она сесть,
как храмовник шепнул аббату:

— Не носить мне вашей золотой цепи на турнире, а хиос-
ское вино принадлежит вам!

— А что я вам говорил? — ответил аббат.— Но умерьте
свои восторги — франклин наблюдает за вами.

Бриан де Буагильбер, привыкший считаться только со сво-
ими желаниями, не обратил внимания на это предостережение
и впился глазами в саксонскую красавицу, которая, вероятно,
тем более поразила его, что была совсем не похожа на восточ-
ных цариц.

Ровена была прекрасно сложена и высока ростом, но не
настолько высока, однако ж, чтобы это бросалось в глаза.
Цвет ее кожи отличался ослепительной белизной. Ясные голу-
бые глаза смотрели из-под тонких бровей каштанового цвета.
Казалось, они были способны как воспламенять, так и умиро-
творять, как повелевать, так и умолять. Кроткое выражение
больше всего шло к ее лицу. Однако привычка ко всеобщему
поклонению и к власти над окружающими придала этой сак-
сонской девушке особую величавость. Густые волосы светло-
русого оттенка были завиты изящными локонами, в которые
были вплетены драгоценные камни и свободно падали на пле-
чи, что в то время было признаком благородного происхожде-
ния. На шее у нее висела золотая цепочка с подвешенным к ней
маленьким золотым ковчегом. На обнаженных руках сверка-
ли браслеты. Поверх ее шелкового платья цвета морской во-
ды было накинуто другое, длинное и просторное, ниспадавшее
до самой земли, с очень широкими рукавами, доходившими
только до локтей. Это платье пунцового цвета было соткано
из самой тонкой шерсти. К нему была прикреплена легкая
шелковая вуаль с золотым узором. Эту вуаль при жела-
нии можно было накинуть на лицо и грудь или набросить на
плечи.

Когда Ровена заметила устремленные на нее глаза хра-
мовника с загоревшимися в них, словно искры на углях, огонь-
ками, она с чувством собственного достоинства опустила по-
крывало на лицо в знак того, что столь пристальный взгляд
ей неприятен. Седрик увидел ее движение и угадал его при-
чину.

— Сэр рыцарь,— сказал он,— лица наших саксонских де-
вушек видят так мало солнечных лучей, что не могут выдер-
жать пристального взгляда крестоносца.

— Если я провинился,— отвечал сэр Бриан,— прошу у вас
прощения, то есть прошу леди Ровену простить меня; далее
этого не может идти мое смирение.

— Леди Ровена,— сказал аббат,— желая покарать сме-
лость моего друга, наказала всех нас. Надеюсь, что она не бу-
дет столь жестока к тому блестящему обществу, которое мы
встретим на турнире.

— Я еще не знаю, отправимся ли мы на турнир,— сказал
Седрик.— Я не охотник до этих суетных забав, которые были
неизвестны моим предкам в ту пору, когда Англия была сво-
бодна.

— Тем не менее,— сказал приор,— позвольте нам надеять-
ся, что в сопровождении нашего отряда вы решитесь туда от-
правиться. Когда дороги так небезопасны, не следует прене-
брегать присутствием сэра Бриана де Буагильбера.

— Сэр приор,— отвечал Сакс,— где бы я ни путешество-
вал в этой стране, до сих пор я не нуждался ни в чьей защите
помимо собственного доброго меча и верной прислуги. К тому
же, если мы надумаем поехать в Ашби де ля Зуш, нас будет
сопровождать мой благородный сосед Ательстан Конингсбург-
ский с такою свитой, что нам не придется бояться ни разбой-
ников, ни врагов — феодалов. Поднимаю этот бокал за ваше
здоровье, сэр приор,— надеюсь, что вино мое вам по вкусу,—
и благодарю вас за любезность. Если же вы так строго при-
держиваетесь монастырского устава,— прибавил он,— что
предпочитаете пить кислое молоко, надеюсь, что вы не будете
стесняться и не станете пить вино из одной только вежливости.
— Нет,— возразил приор, рассмеявшись,— мы ведь только
в стенах монастыря довольствуемся свежим или кислым моло-
ком, на миру же мы поступаем как миряне; поэтому я отвечу
на ваш любезный тост, подняв кубок этого честного вина, а
менее крепкие напитки предоставлю моему послушнику.

— А я,— сказал храмовник, наполняя свой бокал,— пью за
здоровье прекрасной Ровены. С того достопамятного дня, как
ваша тезка вступила в пределы Англии, эта страна не знала
женщины, более достойной поклонения. Клянусь небом, я по-
нимаю теперь несчастного Вортингерна! Будь перед ним хо-
тя бы бледное подобие той красоты, которую мы видим, и то
этого было бы достаточно, чтобы забыть о своей чести и цар-
стве.

— Я не хотела бы, чтобы вы расточали столько любезно-
стей, сэр рыцарь,— сказала Ровена с достоинством и не под-
нимая покрывала,— лучше я воспользуюсь вашей учтивостью,
чтобы попросить вас сообщить нам последние новости о Па-
лестине, так как это предмет более приятный для нашего анг-
лийского слуха, нежели все комплименты, внушаемые вам
вашим французским воспитанием.

— Не много могу сообщить вам интересного, леди,— отве-
чал Бриан де Буагильбер.— Могу лишь подтвердить слухи
о том, что с Саладином* заключено перемирие.

Его речь была прервана Вамбой. Шут пристроился позади
кресла хозяина, который время от времени бросал ему подач-
ки со своей тарелки. Он сидел перед маленьким столиком на
особом стуле с вырезанными на спинке ослиными ушами. Вам-
ба так втянул свои щеки, что его челюсти стали похожи на
щипцы для орехов, и наполовину зажмурил глаза. Однако он
был все время настороже, чтобы не упустить случая совершить
одну из тех проделок, которые ему разрешались.

— Уж эти мне перемирия!—воскликнул он.— Они меня
совсем состарили!

— Как, плут? Что это значит?—сказал Седрик, с явным
удовольствием ожидая, какую шутку выкинет шут.

— А то как же,— отвечал Вамба,— на моем веку было уже
три таких перемирия, и каждое на пятьдесят лет. Стало быть,
выходит, что мне лет полтораста.

— Ну, я ручаюсь, что ты умрешь не от старости,— сказал
храмовник, узнавший в нем своего лесного знакомца.— Тебе
на роду написано умереть насильственной смертью, если ты
будешь так показывать дорогу проезжим, как сегодня приору
и мне.

— Как так, мошенник?—воскликнул Седрик.— Сбивать с
дороги проезжих! Надо будет тебя постегать: ты, значит, та-
кой же плут, как и дурак.
— Сделай милость, дядюшка,— сказал шут,— на этот раз
позволь моей глупости заступиться за мое плутовство. Я толь-
ко тем и провинился, что перепутал, которая у меня правая
рука, а которая левая. А тому, кто за советом и указанием
обращается к дураку, следует быть снисходительнее.

Тут разговор был прерван появлением слуги, которого при-
вратник прислал доложить, что у ворот стоит странник и умо-
ляет впустить его на ночлег.

— Впустить его,— сказал Седрик,— кто бы он ни был, все
равно. В такую ночь, когда гроза бушует на дворе, даже дикие
звери жмутся к стадам и ищут покровительства у своего смер-
тельного врага человека, лишь бы не погибнуть от расходив-
шихся стихий. Дайте ему все, в чем он нуждается... Освальд,
присмотри за этим хорошенько.

Кравчий тотчас вышел из зала и отправился исполнять
приказания хозяина.

ГЛАВА V

Разве у еврея нет глаз? Разве у еврея
нет рук, нет тела, нет сердца, разве у еврея
нет чувств, склонностей, страстей? Разве
он ест другую пи1цу, разве его ранит дру-
гое оружие, разве он болеет другими бо-
лезнями, разве зима не так заставляет его
мерзнуть, а лето не так его греет, как хри-
стианина?

Шекспир, «Венецианский купец»

Освальд воротился и, наклонившись к уху своего хозяина,
прошептал:

— Это еврей, он назвал себя Исааком из Йорка. Хорошо
ли будет, если я приведу его прямо сюда?

— Пускай Гурт исполняет на этот раз твои обязанности,
Освальд,— сказал Вамба.— Свинопас как раз подходит для
того, чтобы ввести в зал еврея.

— Пресвятая Мария,— молвил аббат, осеняя себя крест-
ным знамением,— допускать еврея в такое общество!

— Как! — отозвался храмовник.— Собаку еврея поместить
в одной комнате с защитником святого гроба?!

— Вишь ты,— сказал Вамба,— значит, храмовники любят
только еврейские денежки, а компании их не любят!

— Что делать, почтенные гости,— сказал Седрик,— я не
могу нарушать законы гостеприимства, чтобы угодить вам.
Если господь бог терпит долгие века целый народ упорных
еретиков, можно и нам потерпеть одного еврея в течение не-
скольких часов. Но я никого не стану принуждать общаться
с ним. Дайте ему отдельный столик и покормите особо. А впро-
чем,— прибавил он улыбаясь,— быть может, вон те чужезем-
цы в чалмах примут его в свою компанию?

— Сэр франклин,— отвечал храмовник,— мои сарацинские
невольники — добрые мусульмане и презирают евреев ничуть
не меньше, чем христиане.

— Клянусь, уж я не знаю,— вмешался Вамба,— чем по-
клонники Махмуда и Термаганта* лучше этого народа, когда-
то избранного самим богом!

— Ну, пусть он сядет рядом с тобой, Вамба,— сказал Сед-
рик.— Дурак и плут — хорошая пара.

— А дурак сумеет по-своему оградиться от плута,— ска-
зал Вамба, потрясая в воздухе костью от свиного окорока.

— Тсс!.. Вот он идет,— сказал Седрик.

Впущенный без всяких церемоний в зал, боязливой и не-
решительной поступью вошел худощавый старик высокого
роста, на каждом шагу отвешивая смиренные поклоны. Он так
привык держаться в согбенном положении, что казался ниже,
чем был на самом деле. Черты его лица были тонкие и пра-
вильные; орлиный нос, проницательные черные глаза, высо-
кий лоб, изборожденный морщинами, длинные седые волосы
и большая борода могли бы производить благоприятное впе-
чатление, если бы не так резко изобличали его принадлеж-
ность к племени, которое в те темные века было предметом
отвращения для суеверных и невежественных простолюдинов,
а со стороны корыстного и жадного дворянства подвергалось
самому лютому преследованию.

Одежда еврея состояла из простого бурого плаща и темно-
красного хитона. На нем были большие сапоги, отороченные
мехом, и широкий пояс, за который были заткнуты ножик и
коробка с письменными принадлежностями. На. голове у него
была высокая четырехугольная желтая шапка особого фасо-
на: закон повелевал евреям носить ее в знак отличия от хри-
стиан. При входе в зал он смиренно снял ее.

Прием, оказанный этому человеку под кровом Седрика
Сакса, удовлетворил бы требованиям самого ярого противни-
ка израильского племени. Сам Седрик в ответ на многократ-
ные поклоны еврея только кивнул головой и указал ему на
нижний конец стола. Однако там никто не потеснился, чтобы
дать ему место. Когда он проходил вдоль стола, бросая роб-
кие и умоляющие взгляды на каждого из сидевших, слуги-сак-
сы нарочно расставляли локти и, приподняв плечи, продолжа-
ли поглощать свой ужин, не обращая ни малейшего внимания
на нового гостя. Монастырская прислуга крестилась, огляды-
ваясь на него с благочестивым ужасом; даже сарацины, когда
Исаак проходил мимо них, начали гневно крутить усы и хва-
таться за кинжалы, как бы готовясь самыми отчаянными ме-
рами предотвратить его приближение. Очень вероятно, что по
тем же причинам, которые побудили Седрика принять под свой
кров потомка отверженного народа, он настоял бы и на том,
чтобы его люди обошлись с Исааком учтивее, но как раз в ту
пору аббат завел с ним такой интересный разговор о его лю-
бимых собаках, что Седрик никогда не прервал бы его и ради
более важного дела, чем вопрос о том, пойдет ли еврей спать
без ужина.

Исаак стоял в стороне от всех, тщетно ожидая, не найдет-
ся ли для него местечка, где бы он мог присесть и отдохнуть.
Наконец пилигрим, сидевший на скамье у камина, сжалился
над ним, встал с места и сказал:

— Старик, моя одежда просохла, я уже сыт, а ты промок
и голоден.

Сказав это, он сгреб на середину широкого очага разбро-
санные и потухавшие поленья и раздул яркое пламя; потом
пошел к столу, взял чашку горячей похлебки с вареным коз-
ленком, отнес ее на столик, у которого сам ужинал, и, не до-
жидаясь изъявлений благодарности со стороны еврея, напра-
вился в противоположный конец зала: быть может, он не же-
лал общаться с тем, кому услужил, а может быть, ему просто
захотелось стать поближе к почетному помосту.

Если бы в те времена существовали живописцы, способные
передать подобный сюжет, фигура этого еврея, склонившегося
перед огнем и согревающего над ним свои окоченевшие и дро-
жащие руки, могла бы послужить им хорошим олицетворением
зимнего времени года. Несколько отогревшись, он с жадно-
стью принялся за дымящуюся похлебку и ел так поспешно и
с таким явным наслаждением, словно давно не отведывал
пищи.

Тем временем аббат продолжал разговаривать с Седриком
об охоте; леди Ровена углубилась в беседу с одной из своих
прислужниц, а надменный рыцарь Храма, поглядывая то на
еврея, то на саксонскую красавицу, задумался о чем-то, не-
видимому очень для него интересном.

— Дивлюсь я вам, достопочтенный Седрик,— говорил аб-
бат.— Неужели же у вас не хватает мужества признать пре-
восходство французско-норманнского языка во всем, что ка-
сается охотничьего искусства? Ведь ни в одном языке не найти
такого обилия специальных выражений как для полевой, так
и для лесной охоты.

— Добрейший отец Эймер,— возразил Седрик,— да будет
вам известно, что я вовсе не гонюсь за всеми этими заморски-
ми тонкостями; я и без них очень приятно провожу время в ле-
сах. Трубить в рог я умею, умею натравить собак на зверя,
знаю, как лучше содрать с него шкуру и как его распластать,
и отлично обхожусь без этого модного жаргона и всякой бол-
товни в духе сказочного сэра Тристрама*.

— Французский язык,— сказал храмовник, надменно по-
вышая голос,— единственный приличный не только на охоте,
но и в любви и на войне. На этом языке следует завоевывать
сердца дам и побеждать врагов.

— Выпьем-ка с вами по стакану вина, сэр рыцарь,— ска-
зал Седрик,— да кстати и аббату налейте! А я тем временем
расскажу вам о том, что было лет тридцать тому назад. Тогда
простая английская речь Седрика Сакса была приятна для
слуха красавиц, хотя она обходилась без украшений, заимст-
вуемых у французских трубадуров. Когда мы сражались на
полях Норталлертона*, боевой клич сакса был слышен в ря-
дах шотландского войска не хуже cri de guerre1 храбрей-
шего из норманнских баронов. Помянем бокалом вина до-
блестных бойцов, бившихся там. Выпейте вместе со мною, мои
гости.

Он выпил свой стакан разом и продолжал с возрастающим
увлечением:

— То-то было порублено щитов в этот день! Сотни знамен
развевались над головами храбрецов. Кровь лилась рекой, а
смерть казалась всем краше бегства. Саксонский бард про-
звал этот день праздником мечей. Он пел о том, как стая орлов
слетелась на добычу, крепкими клювами ударяя по шлемам
и щитам врагов; боевые клики казались певцу веселее свадеб-
ных песен. Но у нас нет больше бардов. Наши подвиги стерты
деяниями другого народа, наш язык, самые наши имена ско-
ро будут преданы забвению. И никто не пожалеет об этом,
кроме меня, одинокого старика... Кравчий, бездельник, напол-
няй кубки! За здоровье храбрых в бою, сэр рыцарь, к какому
бы племени они ни принадлежали, на каком бы языке ни го-
ворили! За тех, кто доблестнее всех воюет в Палестине в рядах
защитников креста!

— Я сам ношу знамение креста, и мне не пристало говорить
об этом,— сказал Бриан де Буагильбер,— но кому же другому
отдать пальму первенства среди крестоносцев, как не рыцарям
Храма — верным стражам гроба господня!

— Иоаннитам*,— сказал аббат.— Мой брат вступил в этот
орден.

— Я и не думаю оспаривать их славу,— сказал храмов-
ник,— но...

1 Cri de guerre — боевой клич.
— А знаешь, дядюшка Седрик,— вмешался Вамба,— если
бы Ричард Львиное Сердце был поумнее да послушался меня,
дурака, сидел бы он лучше дома со своими веселыми англи-
чанами, а Иерусалим предоставил освобождать тем самым
рыцарям, которые его сдали.

— Разве в английском войске никого не было,— сказала
вдруг леди Ровена,— чье имя было бы достойно стать наряду
с именами рыцарей Храма и иоаннитов?

— Простите меня, леди,— отвечал де Буагильбер,— анг-
лийский король привел с собой в Палестину толпу храбрых
воинов, которые уступали в доблести только тем, кто своей
грудью все время защищал Святую Землю.

— Никому они не уступали,— сказал пилигрим, который
стоял поблизости и все время с заметным нетерпением при-
слушивался к разговору.

Все взоры обратились в ту сторону, откуда раздалось это
неожиданное утверждение.

— Я говорю,— продолжал пилигрим твердым и сильным
голосом,— что английские рыцари не уступали никому из об-
наживших меч на защиту Святой Земли. Кроме того, скажу,
что сам король Ричард и пятеро из его рыцарей после взятия
крепости Сен Жан д’Акр* дали турнир и вызвали на бой всех
желающих. Я сам видел это, потому и говорю. В тот день каж-
дый из рыцарей трижды выезжал на арену и всякий раз одер-
живал победу. Прибавлю, что из числа их противников семеро
принадлежали к ордену рыцарей Храма. Сэру Бриану де Буа-
гильберу это очень хорошо известно, и он может подтвердить
мои слова.

Бешеный гнев мгновенно вспыхнул на потемневшем лице
смуглого храмовника. В крайнем волнении он схватился дро-
жащими пальцами за рукоятку меча и, вероятно, только по-
тому не обнажил его, что сознавал, как опасно отдаться буй-
ной вспышке в таком месте и при таких свидетелях. Но про-
стой и прямодушный Седрик, который не мог одновремен-
но думать о разных вещах, так обрадовался известиям о
доблести соплеменников, что не заметил возмущения своего
гостя.

— Я бы охотно отдал тебе этот золотой браслет, пили-
грим,— сказал он,— если бы ты перечислил имена тех рыца-
рей, которые так благородно поддержали славу нашей весе-
лой Англии.

— С радостью назову их по именам,— отвечал пилигрим,—
и никакого подарка мне не надо: я дал обет некоторое время
не прикасаться к золоту.

— Хочешь, друг пилигрим, я за тебя буду носить этот
браслет?—сказал Вамба.
— Первым по доблести и воинскому искусству,— начал
пилигрим,— был храбрый Ричард, король Англии.

— Я его прощаю! — воскликнул Седрик.— Прощаю то, что
он потомок тирана, герцога Вильгельма.

— Вторым был граф Лестер,— продолжал пилигрим,— а
третьим — сэр Томас Малтон из Гилсленда.

— О, это сакс!—с восхищением сказал Седрик.

— Четвертый — сэр Фолк Дойли,— молвил пилигрим.

— Тоже сакс, по крайней мере с материнской стороны,—
сказал Седрик, с величайшей жадностью ловивший каждое
его слово. Охваченный восторгом по случаю победы англий-
ского короля и сородичей-островитян, он почти забыл свою
ненависть к норманнам.— Ну, а кто же был пятый? — спро-
сил он.

— Пятый был сэр Эдвин Торнхем.

— Чистокровный сакс, клянусь душой Хенгиста! — крик-
нул Седрик.— А шестой? Как звали шестого?

— Шестой,— отвечал пилигрим, немного помолчав и как
бы собираясь с мыслями,— был совсем юный рыцарь, мало
известный и менее знатный; его приняли в это почетное това-
рищество не столько ради его доблести, сколько для круглого
счета. Имя его стерлось из моей памяти.

— Сэр пилигрим,— сказал Бриан де Буагильбер с прене-
брежением,— такая притворная забывчивость после того, как
вы успели припомнить так много, не достигнет цели. Я сам на-
зову имя рыцаря, которому из-за несчастной случайности —
по вине моей лошади — удалось выбить меня из седла. Его
звали рыцарь Айвенго; ни один из его соратников, несмотря
на молодость Айвенго, не превзошел его в искусстве владеть
оружием. Но все-таки я громко, при всех, заявляю, что, будь
он в Англии и пожелай он на предстоящем турнире повторить
тот вызов, который послал мне в Сен Жан д’Акре, я готов
сразиться с ним, предоставив ему выбор оружия. При том
коне и вооружении, которыми я теперь располагаю, я отвечаю
за исход поединка.

— Ваш вызов был бы немедленно принят,— отвечал пили-
грим,— если бы ваш противник здесь присутствовал. А при
настоящих обстоятельствах не подобает нарушать покой это-
го мирного дома, похваляясь победою в поединке, который
едва ли может состояться. Но, если Айвенго когда-либо вер-
нется из Палестины, я вам ручаюсь, что он будет драться с
вами.

— Хороша порука! — возразил храмовник.— А какой за-
лог вы мне можете предложить?

— Этот ковчег,— сказал пилигрим, вынув из-под плаща
маленький ящик из слоновой кости и творя крестное знаме-
ние.— В нем хранится частица настоящего креста господня,
привезенная из Монт-Кармельского монастыря.

Приор из аббатства Жорво тоже перекрестился и набожно
стал читать вслух «Отче наш». Все последовали его примеру,
за исключением еврея, мусульман и храмовника. Не обнару-
живая никакого почтения к святым мощам, храмовник отстег-
нул с шеи золотую цепь, швырнул ее на стол и сказал:

— Прошу аббата Эймера принять на хранение мой залог
и залог этого безыменного странника в знак того, что, когда
рыцарь Айвенго вступит на землю, омываемую четырьмя мо-
рями Британии, он будет вызван на бой с Брианом де Буагиль-
бером. Если же означенный рыцарь не ответит на этот вызов,
он будет провозглашен мною трусом с высоты стен каждо-
го из существующих в Европе командорств ордена храмовни-
ков.

— Этого не случится,— вмешалась леди Ровена, прерывая
свое продолжительное молчание.— Пускай мой голос раздаст-
ся в защиту отсутствующего Айвенго, если никто в этом доме
не желает за него заступиться. Я заявляю, что он примет лю-
бой вызов на честный бой. Если бы моя слабая порука могла
повысить значение бесценного залога, представленного этим
праведным странником, я бы поручилась своим именем и доб-
рой славой, что Айвенго даст этому гордому рыцарю желае-
мое удовлетворение.

В душе Седрика поднялся такой вихрь противоречивых
чувств, что он не в состоянии был проронить ни слова во вре-
мя этого спора. Радостная гордость, гнев, смущение сменялись
на его открытом и честном лице, точно тени от облаков, про-
бегающих над полем. Домашняя прислуга, на которую имя
Айвенго произвело впечатление электрической искры, затаив
дыхание ждала, что будет дальше, не спуская глаз с хозяина.
Но когда заговорила Ровена, ее голос как будто заставил
Седрика очнуться и прервать молчание.

— Леди Ровена,— сказал он,— это излишне. Если бы по-
надобился еще залог, я сам, несмотря на то что Айвенго же-
стоко оскорбил меня, готов своей собственной честью поручить-
ся за его честь. Но, кажется, предложенных залогов и так
достаточно — даже по прихотливому уставу норманнского ры-
царства. Так ли я говорю, отец Эймер?

— Совершенно верно,— подтвердил приор,— ковчег со свя-
тыней и эту богатую цепь я отвезу в наш монастырь и буду
хранить в ризнице до тех пор, пока это дело не получит долж-
ного исхода.

Он еще несколько раз перекрестился, бормоча молитвы и
совершая многократные коленопреклонения, и передал ковчег
в руки сопровождавшего его монаха — брата Амвросия; по-
том уже без всякой церемонии, но, может быть, с не меньшим
удовольствием сгреб со стола золотую цепь и опустил ее в
надушенную сафьяновую сумку, висевшую у него на поясе.

— Ну, сэр Седрик,— сказал аббат,— ваше доброе вино так
крепко, что у меня в ушах уже звонят к вечерне. Позвольте
нам еще раз выпить за здоровье леди Ровены да и отпустите
нас на отдых.

— Клянусь бромхольским крестом,— сказал Сакс,— вы
плохо поддерживаете свою добрую славу, сэр приор. Молва
отзывается о вас, как об исправном монахе: говорят, будто
вы только тогда отрываетесь от доброго вина, когда зазвонят
к заутрене, и я на старости лет боялся осрамиться, состязаясь
с вами. Клянусь честью, в мое время двенадцатилетний сак-
сонский мальчишка больше вашего просидел бы за столом.

Однако у приора были причины настойчиво придерживать-
ся на этот раз правил умеренности. Он не только по своему
званию был присяжным миротворцем, но и на деле терпеть
не мог всяких ссор и столкновений. Он опасался вспыльчиво-
сти старого сакса и предвидел, что запальчивое высокомерие
храмовника, уже не раз прорывавшееся наружу, в конце кон-
цов вызовет очень неприятную ссору. Поэтому он стал рас-
пространяться о том, что по части выпивки ни один народ не
может сравниться с крепкоголовыми выносливыми саксами,
намекнул даже, как бы мимоходом, на святость своего сана
и закончил настойчивой просьбой позволить им удалиться на
покой.

Вслед за тем прощальный кубок обошел круг. Гости, низко
поклонившись хозяину и леди Ровене, встали и разбрелись
по залу, а хозяева в сопровождении ближайших слуг удали-
лись в свои комнаты.

— Нечестивый пес,— сказал храмовник еврею Исааку, про-
ходя мимо него,— так ты тоже пробираешься на турнир?

— Да, собираюсь,— отвечал Исаак, смиренно кланяясь,—
если угодно будет вашей досточтимой доблести.

— Как же,— сказал рыцарь,— затем и идешь, чтобы своим
лихоимством вытянуть все жилы из дворян, а женщин и маль-
чишек разорять красивыми безделушками. Готов поручиться,
что твой кошелек битком набит шекелями.

— Ни одного шекеля, ни единого серебряного пенни, ни
полушки нет, клянусь богом Авраама! — сказал еврей, всплес-
нув руками.— Я иду просить помощи у собратий для уплаты
налога, который взыскивает с меня палата еврейского казна-
чейства. Да ниспошлет мне удачу праотец Иаков. Я совсем
разорился. Даже плащ, что я ношу, ссудил мне Рейбен из
Тадкастера.

Храмовник кисло усмехнулся и проговорил:
— Проклятый лгун!

С этими словами он отошел от еврея и, обратившись к сво-
им мусульманским невольникам, сказал им что-то на языке,
не известном никому из присутствующих.

Бедный старик был так ошеломлен словами воинственного
монаха, что тот успел уже отойти на другой конец зала, преж-
де чем бедняга решился поднять голову и изменить свою уни-
женную позу. Когда же он, наконец, выпрямился и оглянул-
ся, лицо его выражало изумление человека, ослепленного мол-
нией и оглушенного громом.

Вслед за этим храмовник и аббат отправились в отведен-
ные им спальни. Провожали их дворецкий и кравчий. При
каждом из них шло по два прислужника с факелами, а еще
двое несли на подносах прохладительные напитки; в то же
время другие слуги указывали свите храмовника и приора
и остальным гостям места, где для них был приготовлен ночлег.

ГЛАВА VI

С ним подружусь, чтобы войти в доверье:
Получится — прекрасно, нет — прощай.
Но я прошу, меня не обессудь!

Шекспир, «Венецианский купец»

Когда пилигрим, сопровождаемый слугою с факелом, про-
ходил по запутанным переходам этого огромного дома, его
нагнал кравчий и сказал ему на ухо, что если он ничего не
имеет против кружки доброго меда, то в его комнате уже со-
бралось много домочадцев, которым хотелось бы послушать
рассказы про Святую Землю, а в особенности про рыцаря Ай-
венго. Вслед за кравчим с той же просьбой явился Вамба,
уверяя, будто один стакан вина после полуночи стоит трех
после сигнала к тушению огней.

Не оспаривая этого утверждения, исходившего от такого
сведущего лица, пилигрим поблагодарил обоих за любезное
приглашение, но сказал, что данный им обет воспрещает ему
беседовать на кухне о том, о чем нельзя говорить за барским
столом.

— Ну, такой обет,— сказал Вамба, обращаясь к кравче-
му,— едва ли подходит слуге.

— Я было собирался дать ему комнату на чердаке,— ска-
зал кравчий,— но раз он не хочет водить компанию с добрыми
христианами, пускай ночует рядом с Исааком... Энвольд,—
продолжал он, обращаясь к факельщику,— проводи пилигри-
ма в южную келью. Спокойной ночи, сэр пилигрим. Не могу
вас поблагодарить за ваше не слишком любезное поведение.

— Спокойной ночи, и награди вас пресвятая дева,— невоз-
мутимо отвечал пилигрим и последовал за своим провожатым.

В конце коридора, откуда несколько дверей вели в разные
стороны, их остановила горничная леди Ровены, которая по-
велительным тоном объявила, что ее госпожа желает погово-
рить с пилигримом. Затем, взяв факел из рук Энвольда и ве-
лев ему подождать своего возвращения, она подала знак пи-
лигриму следовать за ней. По-видимому, пилигрим считал не-
приличным отклонить это приглашение, как отклонил преды-
дущее; по крайней мере, он повиновался без всяких возра-
жений.

Небольшой коридор и лестница, сложенная из толстых ду-
бовых бревен, привели его в комнату Ровены, грубое вели-
колепие которой соответствовало почтительному отношению
к ней хозяина дома. Все стены были завешаны вышивками,
на которых разноцветными шелками с примесью золотых и
серебряных нитей были изображены различные эпизоды псо-
вой и соколиной охоты. Постель под пурпурным пологом была
накрыта богато вышитым покрывалом. На стульях лежали
цветные подушки; перед одним стулом, более высоким, чем
все остальные, стояла скамеечка из слоновой кости с затей-
ливой резьбой.

Комната освещалась четырьмя восковыми факелами в се-
ребряных подсвечниках. Однако напрасно современная кра-
савица стала бы завидовать роскошной обстановке саксон-
ской принцессы. Стены комнаты были так плохо проконопа-
чены и в них были такие щели, что великолепные драпировки
вздувались от ночного ветра. Жалкое подобие ширм защища-
ло факелы от сквозняка, но, несмотря на это, их пламя по-
стоянно колебалось от ветра. Конечно, в убранстве комнаты
чувствовалось богатство и даже некоторое изящество, но ком-
форта не было, а так как в те времена о нем не имели пред-
ставления, то и отсутствие его не ощущалось.

Три горничные, стоя за спиной леди Ровены, убирали на
ночь ее волосы. Сама она сидела на высоком, похожем на трон
стуле. Казалось, она для того и родилась на свет, чтобы все
ей поклонялись. Пилигрим сразу признал ее права на это,
склонив перед ней колени.

— Встань, странник,— сказала она приветливо,— заступ-
ник отсутствующих имеет право на ласковый прием со сторо-
ны каждого, кто дорожит истиной и чтит мужество.

Потом, обратясь к своей свите, она сказала:

— Отойдите все, кроме Эльгиты. Я желаю побеседовать
со святым пилигримом.
Горничные отошли в другой конец комнаты и сели на уз-
кую скамью у самой стены.

Леди Ровена помолчала с минуту, как бы не зная, с чего
начать, потом сказала:

— Пилигрим, сегодня вечером вы произнесли одно имя.
Я хочу сказать,— продолжала она с усилием,— имя Айвенго,
которое по законам природы и родства должно было бы встре-
тить более теплый и благосклонный отклик в здешнем доме;
но таковы странные превратности судьбы, что хотя у многих
сердце дрогнуло при этом имени, но только я решаюсь вас
спросить, где и в каких условиях оставили вы того, о ком упо-
мянули. Мы слышали, что он задержался в Палестине из-за
болезни и что после ухода оттуда английского войска он
подвергся преследованиям со стороны французской партии,
а нам известно, что к этой же партии принадлежат и хра-
мовники.

— Я мало знаю о рыцаре Айвенго,— смущенно ответил пи-
лигрим,— но я хотел бы знать больше, раз вы интересуетесь
его судьбой. Кажется, он избавился от преследований своих
врагов в Палестине и собирался возвратиться в Англию. Вам,
леди, должно быть известно лучше, чем мне, есть ли у него
здесь надежда на счастье.

Леди Ровена глубоко вздохнула и спросила, не может ли
пилигрим сказать, когда именно следует ожидать возвраще-
ния рыцаря Айвенго на родину, а также не встретит ли он
больших опасностей в пути.

Пилигрим ничего не мог сказать относительно времени
возвращения Айвенго; что же касается второго вопроса леди
Ровены, пилигрим уверил ее, что путешествие может быть бе-
зопасным, если ехать через Венецию и Геную, а оттуда — че-
рез Францию в Англию.

— Айвенго,— сказал он,— так хорошо знает язык и обы-
чаи французов, что ему ничто не может угрожать во время
этого путешествия.

— Дай бог,— сказала леди Ровена,— чтобы он доехал бла-
гополучно и был в состоянии принять участие в предстоящем
турнире, где все рыцарство здешней страны собирается пока-
зать свое искусство и отвагу. Если приз достанется Ательста-
ну Конингсбургскому, Айвенго может услышать недобрые ве-
сти по возвращении в Англию. Скажите мне, странник, как
он выглядел, когда вы его видели в последний раз? Не умень-
шил ли недуг его телесные силы и красоту?

— Он похудел и стал смуглее с тех пор, как прибыл в
Палестину с острова Кипра в свите Ричарда Львиное Сердце.
Мне казалось, что лицо его омрачено глубокой печалью. Но
я не подходил к нему, потому что незнаком с ним.
— Боюсь,— молвила леди Ровена,— то, что он увидит на
родине, не сгонит с его чела мрачной тени... Благодарю, до-
брый пилигрим, за вести о друге моего детства... Девушки,—
обратилась она к служанкам,— подайте этому святому чело-
веку вечерний кубок. Пора дать ему покой, я не хочу его за-
держивать долее.

Одна из девушек принесла серебряный кубок горячего ви-
на с пряностями, к которому Ровена едва прикоснулась губа-
ми, после чего его подали пилигриму. Он низко поклонился и
отпил немного.

— Прими милостыню, друг,— продолжала леди Ровена,
подавая ему золотую монету.— Это знак моего уважения к
твоим тяжким трудам и к святыням, которые ты посетил.

Пилигрим принял дар, еще раз низко поклонился и вслед
за Эльгитой покинул комнату.

В коридоре его ждал слуга Энвольд. Взяв факел из рук
служанки, Энвольд поспешно повел гостя в пристройку, где
целый ряд чуланов служил для ночлега низшему разряду
слуг и гостям простого звания.

— Где тут ночует еврей?—спросил пилигрим.

— Нечестивый пес проведет ночь рядом с вашим препо-
добием,— отвечал Энвольд.

— А где спит Гурт, свинопас? —осведомился странник.

— Гурт,— отвечал слуга,— спит в чулане, что по правую
руку от вас, а еврей — по левую. Вам бы дали более почетное
помещение, если бы вы приняли приглашение Освальда.

— Ничего, мне и здесь будет хорошо,— сказал пили-
грим.

С этими словами он вошел в отведенный ему чулан и, при-
няв факел из рук слуги, поблагодарил его и пожелал спокойной
ночи. Притворив дверь своей кельи, он воткнул факел в дере-
вянный подсвечник и окинул взглядом свою убогую спальню.
Колченогий стул да заменявший кровать плоский деревянный
ящик, наполненный чистой соломой, составляли всю ее обста-
новку.

Пилигрим потушил факел, не раздеваясь, растянулся на
этом грубом ложе и уснул или, по крайней мере, лежал непо-
движно до тех пор, пока первые лучи восходящего солнца не за-
глянули в маленькое решетчатое окошко. Тогда он встал, про-
читал утренние молитвы, поправил на себе одежду и, осторожно
отворив дверь, вошел к еврею.

Исаак тревожно спал на такой же точно постели, на ка-
кой провел ночь пилигрим. Лицо еврея выражало мучитель-
ное беспокойство; руки судорожно подергивались, как бы
отбиваясь от страшного призрака; он бормотал какие-то вос-
клицания на еврейском языке, перемешивая их с целыми фраза-
ми на местном наречии; среди них можно было разобрать следую-
щее: «Ради бога Авраамова, пощадите несчастного старика!»

Пилигрим не стал дожидаться пробуждения Исаака и слегка
дотронулся до него концом своего посоха. Это прикосновение,
вероятно, связалось в сознании спящего с его грезами. Старик
вскочил, волосы его поднялись дыбом, острый взгляд его черных
глаз впился в стоящего перед ним странника, выражая дикий
испуг и изумление.

— Не бойся меня, Исаак,— сказал пилигрим,— я пришел
к тебе с дружескими намерениями.

— Награди вас бог Израиля,— сказал еврей, успокоив-
шись.— Мне приснилось.I. Но, будь благословен праотец Ав-
раам, то был сон.— Потом, очнувшись, он спросил обычным
своим голосом:—А что же угодно вашей милости от бедного
еврея в такой ранний час?

— Я хотел тебе сказать,— отвечал пилигрим,— что если
ты сию же минуту не уйдешь из этого дома и не постараешься
убраться как можно дальше и как можно скорее, с тобой может
приключиться в пути большая беда.

— Святой отец,— воскликнул Исаак,— да кто захочет на-
пасть на такого ничтожного бедняка, как я?

— Это тебе виднее,— сказал пилигрим,— но знай, что,
когда рыцарь Храма вчера вечером проходил через зал, он
обратился к своим мусульманским невольникам на сарацин-
ском языке, который я хорошо знаю, и приказал им сегодня
поутру следить за тем, куда поедет еврей, схватить его, когда
он подальше отъедет от здешней усадьбы, и отвести в замок
Филиппа де Мальвуазена или Реджинальда Фрон де Бефа.

Невозможно описать ужас, овладевший евреем при этом
известии. Руки его бессильно повисли, голова поникла на грудь,
ноги подкосились. Он опустился к ногам пилигрима не как чело-
век, преклоняющий колена, но словно под действием невидимых
сил, придавивших его к земле.

— Бог Авраама!—воскликнул он. Не подымая седой го-
ловы с полу, он сложил свои морщинистые руки и воздел их
вверх.— О Моисей! О блаженный Аарон! Недаром приснился
мне такой сон! Я уже чувствую, как они клещами тянут из меня
жилы. Чувствую зубчатые колеса по всему телу... как острые
пилы, как бороны, как секиры железные, что полосовали обита-
телей Раббы и чад Аммоновых.

:— Встань, Исаак, и выслушай, что я тебе скажу,— сказал
пилигрим, с сочувствием глядя на его муки.— Мне понятен
твой страх: ведь принцы и дворяне безжалостно расправляют-
ся с твоими собратьями, когда хотят выжать из них деньги. Но
встань, я тебя научу, как избавиться от беды. Уходи из этого
дома сию же минуту, пока не проснулись слуги — они крепко
спят после вчерашней попойки. Я провожу тебя тайными тропин-
ками через лес, который мне так же хорошо известен, как и лю-
бому из лесных сторожей.

По мере того как Исаак слушал эти слова, он постепенно
подымался с пола. Откинув назад свои длинные седые волосы и
расправив бороду, он устремил пытливые черные глаза на пили-
грима. В его взгляде отразились страх, и надежда, и подозрение.

Внезапно подозрительность опять взяла верх над остальными
его чувствами, и он воскликнул:

— Ради бога, молодой человек, не выдавай меня! Ради
общего небесного отца, всех нас создавшего, евреев и языч-
ников, сынов Израиля и сынов Измаила, не предавай меня!

При этих словах он с пламенной мольбой ухватился за
плащ пилигрима.

— Успокойся,— сказал странник.— Зачем мне обижать
тебя? Впрочем, не думай, что я навязываю тебе свое общество,
оставайся здесь, если хочешь. Седрик Сакс может оказать тебе
покровительство.

— Увы, нет! — воскликнул еврей.— Не позволит он мне
ехать в своей свите. Сакс и норманн одинаково презирают
бедного еврея. А одному проехать по угодьям Филиппа де
Мальвуазена или Реджинальда Фрон де Бефа... нет!.. Добрый
юноша, я поеду с тобой. Поспешим! Вот твой посох... Да ну
же, скорее, чего ты медлишь!

— Я не медлю,— сказал пилигрим,— но мне надо прежде
всего найти средство отсюда выбраться. Следуй за мной!

Он вошел в соседнюю каморку, где, как уже известно чи-
тателю, спал Гурт.

— Вставай, Гурт,— сказал пилигрим,— вставай скорее.
Отопри калитку у задних ворот и выпусти нас отсюда.

Гурту, обязанности которого в те времена пользовались в
Англии большим почетом, показалось обидно, что пилигрим
заговорил с ним в таком повелительном тоне.

— Еврей уезжает из Ротервуда,— надменно молвил он,
приподнявшись на одном локте и не двигаясь с места,— и пи-
лигрим собрался с ним за компанию.

— Я бы скорее подумал,— сказал Вамба, заглянувший в
эту минуту в чулан,— что еврей улизнет из усадьбы, стащив
на кухне окорок ветчины.

— Как бы то ни было,— сказал Гурт, снова опуская голо-
ву на деревянный обрубок, служивший ему вместо подуш-
ки,— и еврей и странник пускай подождут, пока растворят
главные ворота. У нас не полагается, чтобы гости уезжали
тайком, да еще в такой ранний час.

— Как бы то ни было,— сказал пилигрим повелительно,—
я думаю, что ты не откажешь мне в этом.
С этими словами он нагнулся к лежавшему свинопасу и
прошептал ему что-то на ухо по-саксонски. Гурт мгновенно
вскочил на ноги, а пилигрим, подняв палец в знак того, что
надо соблюдать осторожность, прибавил:

— Гурт, осторожнее! Ты всегда был осмотрителен. Слы-
шишь, отопри калитку. Остальное скажу после.

Гурт повиновался с необычайным проворством, а Вамба и
еврей пошли вслед за ним, удивляясь внезапной перемене в
поведении свинопаса.

— Мой мул! Где же мой мул? — воскликнул еврей, как
только они вышли из калитки.

— Приведи сюда его мула,— сказал пилигрим,— да и мне
достань тоже мула, я поеду с ним рядом, пока не выберемся
из здешних мест. После я доставлю мула в целости кому-ни-
будь из свиты Седрика в Ашби. А ты сам...— Остальное пили-
грим сказал Гурту на ухо.

— С величайшей радостью все исполню,— отвечал Гурт
и убежал исполнять поручение.

— Желал бы я знать,— сказал Вамба, когда ушел его то-
варищ,— чему вас, пилигримов, учат в Святой Земле.

— Читать молитвы, дурак,— отвечал пилигрим,— а еще
каяться в грехах и умерщвлять свою плоть постом и долгой
молитвой.

— Нет, должно быть, чему-нибудь покрепче этого,— ска-
зал шут.— Виданное ли дело, чтобы покаяние и молитвы за-
ставили Гурта сделать одолжение, а за пост и воздержание
он дал бы кому-нибудь мула! Думаю, что ты мог бы с таким
же успехом толковать о воздержании и молитвах его любимому
черному борову.

— Эх, ты! — молвил пилигрим.— Сейчас видно, что ты
саксонский дурак, и больше ничего.

В эту минуту на противоположном берегу рва показался
Гурт с двумя мулами. Путешественники перешли через ров
по узкому подъемному мосту. Как только они достигли того
берега, еврей, невзирая на свои преклонные годы, проворно
взобрался на седло.

Пилигрим, в свою очередь, сел на мула и, уезжая, протя-
нул Гурту руку, которую тот поцеловал с величайшим почте-
нием. Свинопас стоял, глядя вслед путешественникам, пока
они не скрылись в глубине леса. Наконец голос Вамбы вывел
его из задумчивости.

— Знаешь ли, друг мой Гурт,— сказал шут,— ты сегодня
выказал удивительную учтивость и необычайное благоче-
стие. Хотелось бы мне быть аббатом или босоногим пилигри-
мом, чтобы воспользоваться твоим рвением и усердием. Но
конечно, я бы захотел большего, чем поцелуй руки.

— Ты неглупо рассудил, Вамба,— отвечал Гурт,— только
ты судишь по наружности; впрочем, и умнейшие люди делают
то же Самое... Однако ж мне пора приглядеть за стадом.

С этими словами он воротился в усадьбу, а за ним поплелся
и шут.

Тем временем путешественники мчались вперед с такой
скоростью, которая выдавала крайний испуг еврея: в его го-
ды люди обычно не любят скорой езды. Пилигрим, ехавший
впереди, по-видимому, отлично знал все лесные тропинки и
нарочно держался окольных путей, так что подозрительный
Исаак не раз подумывал, уж не собирается ли паломник во-
влечь его в какую-нибудь вражескую ловушку.

Впрочем, его опасения были довольно понятны, если при-
нять во внимание, что в те времена не было на земле ни одной
породы живых существ, которая подвергалась бы такому все-
общему, непрерывному и безжалостному преследованию, как
еврейское племя. Норманны, саксы, датчане, британцы, как
бы враждебно ни относились они друг к другу, сходились на
общем чувстве ненависти к евреям и считали прямой религи-
озной обязанностью всячески унижать их, притеснять и гра-
бить.

Короли норманнской династии и подражавшая им знать,
движимые самыми корыстными побуждениями, неустанно тес-
нили и преследовали этот народ. Всем известен рассказ о том,
что король Джон, заключив одного богатого еврея в своем зам-
ке, приказал каждый день вырывать у него по зубу. Это про-
должалось до тех пор, пока несчастный израильтянин не
лишился половины своих зубов, и только тогда он согласился
уплатить громадную сумму, которую король стремился у
него вытянуть. Дворянство не стеснялось следовать примеру
своего монарха, вымогая у евреев деньги всеми мерами при-
нуждения, не исключая даже пыток.

Таковы были те условия, под влиянием которых склады-
вался характер евреев: осторожный, подозрительный, бояз-
ливый, но в то же время упорный и изворотливый.

Путники долго ехали молча окольными тропинками, на-
конец пилигрим прервал молчание.

— Видишь старый, засохший дуб?—сказал он.— Это гра-
ница владений Фрон де Бефа. Мы давно уже миновали земли
Мальвуазена. Теперь тебе нечего опасаться погони.

— Да сокрушатся колеса их колесниц,— сказал еврей,—
подобно тому как сокрушились они у колесниц фараоновых!
Но не покидай меня, добрый пилигрим. Вспомни о свирепом
храмовнике и его сарацинских рабах. Они не посмотрят ни
на границы, ни на усадьбы, ни на звание владельца.

— С этого места наши дороги должны разойтись. Не по-
добает человеку моего звания ехать рядом с тобой дальше,
чем этого требует прямая необходимость. К тому же какой
помощи ты ждешь от меня, мирного богомольца, против двух
вооруженных язычников?

— О добрый юноша! — воскликнул еврей.— Ты можешь
заступиться за меня, и я знаю, что заступишься. Как я ни бе-
ден, я сумею наградить тебя.

— Я уже сказал тебе,— прервал его пилигрим,— что ни
денег, ни наград твоих мне не нужно. Проводить тебя я могу.
Даже сумею защитить тебя, так как оказать покровительство
еврею против сарацин едва ли запрещается христианину. А по-
тому я провожу тебя до места, где ты можешь добыть себе
подходящих защитников. Мы теперь недалеко от города Шеф-
филда. Там ты без труда отыщешь многих соплеменников и
найдешь у них приют.

— Да будет над тобой благословение Иакова, добрый
юноша! — сказал еврей.— В Шеффилде я найду пристанище
у моего родственника Зарета, а там поищу способ безопасно
проехать дальше.

— Хорошо,— молвил пилигрим.— Значит, в Шеффилде
мы расстанемся. Через полчаса мы подъедем к этому го-
роду.

В течение этого получаса оба не произнесли ни одного
слова; пилигрим, быть может, считал для себя унизительным
разговаривать с евреем, когда в этом не было необходимости,
а тот не смел навязываться с беседой человеку, который со-
вершил странствие к святому гробу и, следовательно, был от-
мечен некоторой святостью. Остановившись на вершине отло-
гого холма, пилигрим указал на город Шеффилд, раскинув-
шийся у его подножия, и сказал:

— Вот где мы расстанемся.

— Но не прежде, чем бедный еврей выразит вам свою при-
знательность,— сказа/t Исаак.

— Я уже говорил тебе,— сказал пилигрим,— что никакой
награды не нужно.

— Стой, погоди! — воскликнул Исаак, хватая его за по-
лу.— Богу известно, как я беден... Да, Исаак — нищий среди
своих соплеменников. Но прости, если я возьмусь угадать то,
что в настоящую минуту для тебя всего нужнее.

— Если бы ты и угадал, что мне всего нужнее,— сказал
пилигрим,— ты все равно не мог бы достать мне это.

— Ты ошибаешься,— возразил Исаак.— Я знаю, в чем ты
нуждаешься, и, быть может, сумею достать тебе это. Сейчас
ты больше всего хочешь иметь коня и вооружение.

Пилигрим невольно вздрогнул и, внезапно обернувшись
к нему, торопливо спросил:
— Как ты угадал?

— Все равно, как бы я ни угадал, лишь бы догадка моя
была верна. Но раз я знаю, что тебе нужно, я все достану.

— Прими же во внимание мое звание, мою одежду, мои
обеты...

— Знаю я вас, христиан,— ответил еврей.— Знаю и то, что
даже самые знатные среди вас берут иногда страннический
посох и пешком идут в дальние страны поклониться могилам
умерших.

— Не кощунствуй! — сурово остановил его странник.

— Прости,— сказал Исаак.— Я выразился необдуманно.
Но вчера вечером, да и сегодня поутру ты проронил несколь-
ко слов, которые, подобно искрам, высекаемым кремнем, оза-
рили для меня твое сердце. Кроме того, под твоим странниче-
ским одеянием спрятаны рыцарская цепь и золотые шпоры.
Они блеснули, когда ты наклонился к моей постели сегодня
утром.

Пилигрим не мог удержаться от улыбки и сказал:

— А что, если бы и в твои одежды заглянуть такими же
зоркими глазами, Исаак? Думаю, что и у тебя нашлось бы
немало интересного.

— Что об этом толковать! — сказал еврей, меняясь в
лице.

Поспешно вынув из сумки свои письменные принадлеж-
ности, он поставил на седло свою желтую шапку и, распра-
вив на ней листок бумаги, начал писать. Дописав письмо, он
вручил его пилигриму, говоря:

— В городе Лестере всем известен богатый еврей Кирд-
жат Джайрам из Ломбардии. Передай ему это письмо. У не-
го есть теперь на продажу шесть рыцарских доспехов милан-
ской работы, худший из них годится и для царской особы;
есть у него и десять жеребцов, на худшем из них не стыдно
выехать и самому королю. По этой записке он даст тебе на
выбор любые доспехи и боевого коня. Кроме того, он снабдит
тебя всем нужным для предстоящего турнира. Когда минует
надобность, возврати ему в целости товар или же, если смо-
жешь, уплати сполна его стоимость.

— Разве ты не знаешь, Исаак,— сказал пилигрим улыба-
ясь,— что если рыцаря вышибут из седла во время турнира, то
его конь и вооружение делаются собственностью победителя?
Такое несчастье и со мной может случиться, а уплатить за коня
и доспехи я не могу.

— Нет, нет, нет. Это невозможно,— сказал еврей,— я и
слышать не хочу об этом. Благословение отца нашего будет
с тобою... И копье твое будет одарено такою же мощной си-
лой, как жезл Моисеев.
Сказав это, он поворотил мула в сторону, но тут пили-
грим сам поймал его за плащ и придержал:

— Нет, постой, Исаак, ты еще не знаешь, чем рискуешь.
Может случиться, что коня убьют, а панцирь изрубят, потому
что я не буду щадить ни лошади, ни человека. К тому же сы-
ны твоего племени ничего не делают даром. Чем-нибудь же
придется заплатить за утрату имущества.

— Нужды нет,— сказал Исаак,— все равно. Пусти меня.
Если случатся убытки, ты за них не будешь отвечать. Кир-
джат Джайрам простит тебе этот долг ради Исаака, своего
родственника. Прощай и будь здоров. Однако послушай, добрый
юноша,— продолжал он, еще раз обернувшись,— не суйся ты
слишком вперед, когда начнется сумятица. Я это не с тем гово-
рю, чтобы ты берег лошадь и панцирь, но единственно ради
сохранения твоей жизни и ради целости твоего тела.

— Спасибо за попечение обо мне,— отвечал пилигрим улы-
баясь,— я воспользуюсь твоей любезностью и во что бы то ни
стало постараюсь вознаградить тебя.

Они расстались и разными дорогами направились в город
Шеффилд.

ГЛ АВ А VII

Идет со свитой рыцарей отряд,
На каждом — пестрый щегольской наряд.

Несет один оруженосец щит,
Со шлемом — этот, тот — с копьем спешит;

Нетерпеливый конь копытом бьет
И золотые удила грызет;

В руках напильники и молотки

У оружейников — они ловки:
Щиты они починят и древки.

Толпа богатых йоменов идет,
С дубинками в руках валит простой народ.

Драйден, «Паламон и Арсита»

В ту пору английский народ находился в довольно печаль-
ном положении. Ричард Львиное Сердце был в плену у ковар-
ного и жестокого герцога Австрийского. Даже место заклю-
чения Ричарда было неизвестно; большинство его подданных,
подвергавшихся в его отсутствие тяжелому угнетению, ничего
не знало о судьбе короля.

Принц Джон, который был в союзе с французским коро-
лем Филиппом — злейшим врагом Ричарда, использовал все
свое влияние на герцога Австрийского, чтобы тот как можно
дольше держал в плену его брата.

Тем временем Джон вербовал себе сторонников, намере-
ваясь в случае смерти Ричарда оспаривать престол у закон-
ного наследника — своего племянника Артура, герцога Бри-
танского, сына его старшего брата Джефри Плантагенета. Лов-
кий интриган и кутила, принц Джон без труда привлек на
свою сторону не только тех, кто имел причины опасаться гне-
ва Ричарда за преступления, совершенные во время его от-
сутствия, но и многочисленную ватагу «отчаянных беззакон-
ников» — бывших участников крестовых походов. Эти люди
вернулись на родину, обогатившись всеми пороками Востока,
но без копейки денег, и теперь только ждали междоусобной
войны, чтобы поправить свои дела.

К числу причин, вызывавших общее беспокойство и тре-
вогу, нужно отнести также и то обстоятельство, что множество
крестьян, доведенных до отчаяния притеснениями фёодалов и
беспощадным применением законов об охране лесов, объединя-
лись в большие отряды, которые хозяйничали в лесах и пусто-
шах, ничуть не боясь местных властей. Дворяне, желавшие
разыгрывать роль самодержавных властелинов, собирали вокруг
себя целые банды, мало чем отличавшиеся от разбойничьих шаек.

Английский народ испытывал великие бедствия в настоя-
щем и имел все основания опасаться еще худших в будущем.
В довершение всех зол по всей стране распространилась ка-
кая-то опасная заразная болезнь. Найдя для себя благоприят-
ную почву в тяжелых условиях жизни низших слоев общества,
она унесла множество жертв, а оставшиеся в живых нередко
завидовали покойникам, избавленным от надвигавшихся бед.

Но, несмотря на эти несчастья, все — богатые и бедные,
простолюдины и дворяне — с такой же страстью относились к
предстоящему турниру, как нищий житель Мадрида — к бою
быков.

Этот турнир между прославленными рыцарями, да еще
в присутствии самого принца Джона, привлек всеобщее вни-
мание, и бесчисленное множество людей всех званий и сосло-
вий собралось в назначенный день к месту состязания.

Место турнира было чрезвычайно живописно. У опушки
большого леса, в расстоянии одной мили от города Ашби,
расстилалась обширная поляна, окаймленная с одной сторо-
ны густым лесом, а с другой — редкими старыми дубами. От-
логие склоны ее образовывали в середине широкую и ровную
площадку, обнесенную крепкой оградой. Ограда имела форму
четырехугольника с закругленными для удобства зрителей
углами.

Для въезда бойцов на арену в северной и в южной стенах
ограды были устроены ворота, настолько широкие, что двое
всадников могли проехать в них рядом. У каждых ворот стоя-
ли два герольда, шесть трубачей и шесть вестников и, кроме
того, сильный отряд солдат для поддержания порядка. Ге-
рольды обязаны были проверять звание рыцарей, желавших
принять участие в турнире.

С наружной стороны южных ворот на небольшом возвы-
шении стояло пять великолепных шатров, украшенных фла-
гами коричневого и черного цветов: таковы были цвета, вы-
бранные рыцарями — устроителями турнира. Шнуры на всех
пяти шатрах были тех же цветов. Перед каждым шатром был
вывешен щит рыцаря, которому принадлежал шатер, а рядом
со щитом стоял оруженосец, наряженный дикарем, или фав-
ном, или каким-нибудь другим сказочным существом.

Средний шатер, самый почетный, был предоставлен Бриа-
ну де Буагильберу. Молва о его необычайном искусстве во всех
рыцарских упражнениях побудила устроителей турнира не
только принять его в свою среду, но даже избрать своим пред-
водителем. Рядом с его шатром с одной стороны были рас-
положены палатки Реджинальда Фрон де Бефа и Филиппа
де Мальвуазена, а с другой — Гуго де Гранмениля, знатного
барона, один из предков которого был лордом-сенешалом Анг-
лии во времена Вильгельма Завоевателя и его сына Вильгель-
ма Рыжего. Пятый шатер принадлежал иоанниту Ральфу де
Випонту, крупному землевладельцу из местечка Гэсер, рас-
положенного неподалеку от Ашби де ля Зуш. Площадка с шат-
рами была обнесена крепким частоколом и соединялась с аре-
ной широким и отлогим спуском, также огороженным. Вдоль
частокола стояла стража. За северными воротами арены на
такой же огороженной площадке помещалась палатка, пред-
назначенная для рыцарей, которые пожелали бы выступить
против зачинщиков турнира. Здесь были приготовлены все-
возможные яства и напитки; а рядом расположились кузнецы,
оружейники и иные мастера и прислужники, готовые во вся-
кую минуту оказать бойцам надлежащие услуги.

Вдоль ограды были устроены особые галереи. Эти галереи
были увешаны драпировками и устланы коврами. На коврах
были разбросаны подушки, чтобы знатные зрители могли здесь
расположиться с возможно большими удобствами. Узкое про-
странство между этими галереями и оградой было предостав-
лено мелкопоместным фермерам, так называемым йоменам.
Что же касается простонародья, то оно должно было раз-
мещаться на дерновых скамьях, устроенных на склонах бли-
жайших холмов. Кроме того, несколько сот человек уселось
на ветвях деревьев, окаймлявших поляну, даже колокольня
ближайшей сельской церкви была унизана зрителями.
По самой середине восточной галереи, как раз против цент-
ра арены, было устроено возвышение, где под балдахином с
королевским гербом стояло высокое кресло вроде трона. Во-
круг этой почетной ложи толпились пажи, оруженосцы, стра-
жа в богатой одежде, и по всему было видно, что она пред-
назначалась для принца Джона и его свиты. Напротив коро-
левской ложи, в центре западной галереи, возвышался другой
помост, украшенный еще пестрее, хотя не так роскошно. Там
также был трон, обитый алой и зеленой тканью, он был окру-
жен множеством пажей и молодых девушек, самых красивых,
каких могли подобрать, разодетых в фантастические костюмы
зеленого и алого цветов. Ложа была убрана флагами и знаме-
нами, на которых были изображены пронзенные сердца, пы-
лающие сердца, истекающие кровью сердца, луки, колчаны
со стрелами и тому подобные эмблемы. Тут же красовалась
пышная надпись, гласившая, что этот почетный трон пред-
назначен для королевы любви и красоты. Но, кто будет этой
королевой, было неизвестно.

Между тем зрители разных званий толпами направлялись
к арене. Уже немало было ссор из-за того, что многие пыта-
лись занять не подобающие им места. В большинстве случаев
споры довольно бесцеремонно разрешались стражей, которая
пускала в ход рукоятки своих мечей и древки секир. Когда же
препирательства из-за мест происходили между более важ-
ными лицами, их претензии решались двумя маршалами рат-
ного поля: Уильямом де Вивилем и Стивеном де Мартивалем.
Эти маршалы, вооруженные с головы до ног, разъезжали взад
и вперед по арене, поддерживая среди публики строгий по-
рядок.

Мало-помалу галереи наполнились рыцарями и дворяна-
ми; их длинные мантии темных цветов составляли приятный
контраст с более светлыми и веселыми нарядами дам, которых
здесь было еще больше, чем мужчин. Нижние галереи и про-
ходы вскоре оказались битком набиты зажиточными йомена-
ми и мелкими дворянами, которые по бедности или незначи-
тельному положению в свете не решались занять более почет-
ные места. Само собою разумеется, что именно в этой части
публики чаще всего происходили недоразумения из-за прав
на первенство.

— Нечестивый пес! — говорил пожилой человек, потертая
одежда которого изобличала бедность, а меч на боку, кинжал
за поясом и золотая цепь на шее показывали претензии на
знатность.— Волчий ублюдок! Как ты смеешь толкать христиа-
нина, да еще и норманна из благородной дворянской фамилии
Мондидье!

Эти резкие слова были обращены к нашему знакомому,
Исааку, который, на этот раз богато разодетый, в великолеп-
ном плаще, протискивался сквозь толпу, стараясь найти место
в переднем ряду нижней галереи для своей дочери, красавицы
Ревекки. Она приехала к нему в Ашби и теперь, уцепившись
за его руку, тревожно оглядывалась кругом, испуганная об-
щим недовольством, вызванным, по-видимому, поведением ее
отца. Но Исаак знал, что здесь ему бояться нечего. При таком
стечении народа ни один из самых корыстных и злобных его
притеснителей не решился бы его обидеть. На подобных сбо-
рищах евреи находились под защитой общих законов, а если
этого было недостаточно, в толпе дворян всегда оказывалось
несколько знатных баронов, которые из личных выгод были
готовы за них вступиться. Кроме того, Исааку было хорошо
известно, что принц Джон хлопочет о том, чтобы занять у бо-
гатых евреев в Йорке крупную сумму денег под залог драго-
ценностей и земельных угодий. Исаак сам имел близкое от-
ношение к этому делу и отлично знал, как хотелось прин-
цу поскорее его уладить. И он был уверен, что в случае неприят-
ных столкновений принц непременно заступится за него.

Поэтому Исаак смело протискивался вперед и неосторож-
но толкнул норманнского дворянина. Однако жалобы старика
возбудили негодование окружающих. Рослый йомен, в зеле-
ном суконном платье, с дюжиной стрел за поясом, с серебря-
ным значком на груди и шестифутовым луком в руке, резко
повернулся, лицо его вспыхнуло гневом. Его угрозы, резкий
голос и суровый взгляд заставили еврея попятиться. Очень
вероятно, что Исаак и убрался бы подальше от столь опасного
соседства, если бы в эту минуту общее внимание не было от-
влечено появлением на арене принца Джона и его многочис-
ленной и веселой свиты. Свита эта состояла частью из свет-
ских, частью из духовных лиц, столь же нарядно одетых и дер-
жавших себя не менее развязно, чем их сотоварищи-миряне.
В числе духовных был и приор из Жорво, в самом изящном
костюме, какой по своему сану он мог себе позволить. Этот ко-
стюм был богато расшит золотом и оторочен мехом, а носки
его сапог были загнуты так высоко, что перещеголяли и без
того нелепую тогдашнюю моду. Они были такой величины, что
подвязывались не к коленям, а к поясу, мешая всаднику вста-
вить ногу в стремя. Впрочем, это не смущало галантного аб-
бата. Быть может, он даже рад был случаю выказать в при-
сутствии такой многочисленной публики и в особенности дам
свое искусство держаться на коне, обходясь без стремян.
Остальная свита принца Джона состояла из его любимцев —
предводителей наемного войска, нескольких баронов, рас-
путной шайки придворных и рыцарей ордена Храма и иоан-
нитов.
Здесь не лишним будет заметить, что рыцари этих двух
орденов считались врагами Ричарда: во время бесконечных
распрей в Палестине между Филиппом французским и анг-
лийским королем они приняли сторону Филиппа. Всем было
известно, что именно благодаря этим распрям все победы Ри-
чарда над сарацинами оказались бесплодными, а его попытки
взять Иерусалим закончились неудачей. По тем же политиче-
ским соображениям, которые руководили их собратьями в Свя-
той Земле, храмовники и иоанниты, жившие в Англии и Нор-
мандии, пристали к партии принца Джона, не имея причин
желать ни возвращения Ричарда в Англию, ни воцарения его
законного наследника, принца Артура.

Со своей стороны, принц Джон ненавидел и презирал уце-
левшую саксонскую знать и старался всячески ее унизить. Он
понимал, что саксонские феодалы вместе с остальным саксон-
ским населением Англии враждебно относятся к его проискам,
опасаясь дальнейшего ограничения своих старинных прав,
особенно со стороны такого необузданного тирана, каким был
принц Джон.

Окруженный своими приближенными, принц Джон выехал
на арену верхом на резвом коне серой масти. На нем был ве-
ликолепный пурпурный с золотом костюм, а на голове — рос-
кошная меховая шапочка, украшенная драгоценными каменья-
ми. Он ехал впереди, громко разговаривая и пересмеиваясь с
окружающими, с царственной дерзостью рассматривал краса-
виц, украшавших своим присутствием верхние галереи.

Лицо принца выражало крайнее высокомерие и полное
равнодушие к чувствам других людей, но в его обращении
была та особая простота и естественность, которые кажутся
проявлением прямого и простодушного характера, тогда как
под ними чаще всего скрываются беспечное равнодушие и рас-
пущенность человека, сознающего себя, независимо от своих
душевных качеств, стоящим выше других по знатности ли
происхождения, или по богатству, или благодаря каким-ни-
будь иным случайным преимуществам.

Однако большинство зрителей не вдавалось в такие глу-
бокие размышления. Для них достаточно было увидеть вели-
колепную меховую шапочку принца Джона, его пышную ман-
тию, отороченную дорогими соболями, его сафьяновые сапож-
ки с золотыми шпорами и, наконец, ту грацию, с какой он
управлял своим конем, чтобы прийти в восторг и приветство-
вать его громкими кликами.

Принц весело гарцевал вокруг арены. Внезапно внима-
ние его было привлечено продолжавшейся суматохой, вызван-
ной притязаниями Исаака на лучшее место. Зоркий взгляд
Джона мигом разглядел еврея, но гораздо более приятное

впечатление произвела на него красивая дочь Сиона, бояз-
ливо прильнувшая к руке своего старого отца.

И в самом деле, даже на взгляд такого строгого ценителя,
каким был Джон, прекрасная Ревекка могла с честью выдер-
жать сравнение с самыми знаменитыми английскими красави-
цами. Она была удивительно стройна; ее восточный наряд был
ей очень к лицу. Желтый шелковый тюрбан шел к смуглому
оттенку ее кожи; глаза блестели, тонкие брови выгибались
горделивой дугой, белые зубы сверкали, как жемчуг, а густые
черные косы рассыпались по груди и плечам, прикрытым длин-
ной симаррой* из пурпурного персидского шелка с выткан-
ными по нему цветами. Все это производило такое дивное впе-
чатление, что Ревекка могла соперничать с любой из прелест-
нейших девушек, сидевших вокруг. Ее платье было застегнуто
жемчужными запонками; три верхние запонки были расстегнуты,
так как день был жаркий, и на открытой шее было хорошо
видно брильянтовое ожерелье с подвесками огромной ценности;
страусовое перо, прикрепленное к тюрбану алмазным агра-
фом, также сразу бросалось в глаза, и, хотя горделивые дамы,
сидевшие на верхней галерее, презрительно поглядывали на
прелестную еврейку, втайне они завидовали ее красоте и богат-
ству.

— Клянусь лысиной Авраама,— сказал принц Джон,— эта
еврейка должна быть собранием тех совершенств, что сводили
с ума мудрейшего из царей. Как ты думаешь, приор Эймер?
Клянусь тем храмом мудрого Соломона, которого наш еще
более мудрый братец Ричард никак не может взять, она хоро-
ша, как сама невеста в Песне Песней.

— Роза Сарона и Лилия Долин,— отвечал приор.— Одна-
ко, ваша светлость, вы не должны забывать, что она не более
как еврейка.

— Эге! — молвил принц, не обратив никакого внимания
на его слова.— А вот и мой нечестивый толстосум... Маркиз
червонцев и барон сребреников препирается из-за почетного
места с оборванцами, у которых в карманах, наверно, не
водится ни одного пенни. Клянусь святым Марком, мой
денежный вельможа и его хорошенькая еврейка сейчас полу-
чат места на верхней галерее... Эй, Исаак, это кто такая? Кто
она тебе, жена или дочь? Что это за восточная гурия, кото-
рую ты держишь под мышкой, точно это шкатулка с твоей каз-
ной?

— Это дочь моя Ревекка, ваша светлость,— отвечал еврей
с низким поклоном, нимало не смутившись приветствием прин-
ца, в котором сочетались насмешка и любезность.

— Ну, ты мудрец! — сказал принц с громким хохотом, ко-
торому тотчас начали подобострастно вторить его спутники.—
Но все равно, дочь ли она тебе или жена, ее следует чество-
вать, как то подобает ее красоте и твоим заслугам... Эй, кто
там сидит наверху? — продолжал он, окинув взглядом гале-
рею.— Саксонские мужланы... Ишь как развалились! Пускай
потеснятся и дадут место моему князю ростовщиков и его пре-
красной дочери. Я покажу этим неучам, что лучшие места в
синагоге они обязаны делить с теми, кому синагога принадле-
жит по праву!

Зрители, к которым была обращена эта грубая и оскорби-
тельная речь, были Седрик Сакс со своими домашними и его
союзник и родственник Ательстан Конингсбургский, который,
как потомок последнего короля саксонской династии, пользо-
вался величайшим почетом со стороны всех саксов, урожен-
цев северной Англии. Но вместе с царственной кровью своих
предков Ательстан унаследовал и многие из их слабостей. Он
был высокого роста, крепкого телосложения, в цвете лет, но его
красивое лицо было так вяло, глаза смотрели так тупо и сон-
но, движения были так ленивы, что его прозвали Ательстаном
Неповоротливым. Его многочисленные друзья утверждали, что
эта вялость объяснялась не недостатком мужества, а только
нерешительностью. По мнению других, пьянство, бывшее его
наследственным пороком, было причиной того, что он утратил
все свои лучшие качества, за исключением храбрости и вяло-
го добродушия.

И вот именно к нему обратился принц Джон с приказа-
нием посторониться и очистить место для Исаака и Ревекки.

Ательстан, ошеломленный таким требованием, которое, по
тогдашнему времени и понятиям, было неслыханно оскорби-
тельным, не был расположен повиноваться принцу. Однако
он не знал, как ему ответить на подобный приказ.

Он только смотрел на принца с выражением самого смеш-
ного изумления.

Но нетерпеливому Джону было не до смеха.

— Этот саксонский свинопас или спит, или не понимает
меня!—сказал он.— Де Браси, пощекочи его копьем,— про-
должал Джон, обратившись к ехавшему рядом с ним рыцарю,
предводителю служивших ему наемников.

Даже в свите принца послышался ропот. Но де Браси,
чуждый по своей профессии всякой щепетильности, протянул
длинное копье и, вероятно, исполнил бы приказание принца
прежде, чем Ательстан Неповоротливый успел увернуться от
оружия, если бы Седрик с быстротою молнии не выхватил свой
короткий меч и одним ударом не отсек стальной наконечник
копья.

Кровь бросилась в лицо принцу Джону. Он злобно выругал-
ся и хотел было разразиться не менее сильной угрозой, но
замолчал, отчасти потому, что свита принялась всячески
его уговаривать и успокаивать, отчасти потому, что толпа
приветствовала поступок Седрика громкими возгласами одо-
брения.

Принц с негодованием обвел глазами зрителей, как бы вы-
бирая более беззащитную жертву для своего гнева. Взгляд
его случайно упал на того самого стрелка в зеленом кафтане,
который только что грозил Исааку. Увидев, что этот человек
громко и вызывающе выражает свое одобрение Седрику, принц
спросил его, почему он так крйчит.

— А я всегда кричу «ура»,— отвечал йомен,— когда вижу
удачный прицел или смелый удар.

— Вот как! — молвил принц.— Пожалуй, ты и сам ловко
попадаешь в цель?

— Да не хуже любого лесничего,— сказал йомен.

— А если поставить ему мишень Уата Тирреля, он и за сто
шагов не промахнется,— произнес чей-то голос из задних рядов,
но чей именно — разобрать было нельзя.

Этот намек на судьбу его дяди, Вильгельма Рыжего, одно-
временно рассердил и испугал принца Джона.

Однако он ограничился тем, что приказал страже присматри-
вать за этим хвастуном йоменом.

— Клянусь святой Гризельдой,— прибавил он,— мы испы-
таем искусство этого поклонника чужих подвигов.

— Я не против такого испытания,— сказал йомен со свой-
ственным ему хладнокровием.

— Что же вы не встаете, саксонские мужланы? — восклик-
нул раздосадованный принц.— Клянусь небом, раз я сказал —
еврей будет сидеть рядом с вами!

— Как же можно? С позволения вашей светлости, нам со-
всем не подобает сидеть рядом с важными господами,— сказал
Исаак.

Хотя он и поспорил из-за места с захудалым и разоренным
представителем фамилии Мондидье, но не простирал своего че-
столюбия до нарушения прав зажиточных саксов.

— Полезай, нечестивый пес! — крикнул принц Джон.—
Не то я велю содрать с тебя кожу и выдубить ее на конскую
сбрую.

Услышав такое приглашение, Исаак начал взбираться по
узкой и крутой лесенке на верхнюю галерею.

— Посмотрим, кто осмелится его остановить,— сказал принц,
пристально глядя на Седрика, который явно намеревался сбро-
сить еврея вниз головой.

Но шут Вамба предотвратил несчастье неожиданным вмеша-
тельством: он выскочил вперед и, став между своим хозяином
и Исааком, воскликнул:
— /л ну-ка, я попрооую’—V, этими словами он выхватил
из-под полы плаща большой кусок свинины и поднес ее к са-
мому носу Исаака.

Без сомнения, он захватил с собой этот запас продовольст-
вия на случай, если турнир затянется дольше, чем в состоянии
выдержать его аппетит.

Увидав перед собой этот омерзительный для него предмет
и заметив, что шут занес над его головой свою деревянную шпа-
гу, Исаак внезапно попятился назад, оступился и упал с лест-
ницы.

Зрители так и покатились со смеху, да и сам принц Джон
со всей свитой расхохотался от души.

— Ну-ка, брат принц, давай мне приз,— сказал Вамба.—
Я победил врага в честном бою: мечом и щитом,— прибавил
он, размахивая шпагой в одной руке и куском свинины —
в другой.

— Кто ты такой и откуда взялся, благородный боец? —ска-
зал принц Джон, продолжая смеяться.

— Я дурак по праву рождения,— отвечал шут,— зовут ме-
ня Вамба.

— Ну, очистите место еврею в переднем ряду нижней гале-
реи,— сказал принц Джон, быть может радуясь случаю отме-
нить свое первоначальное распоряжение.— Нельзя же сажать
побежденного с победителем! Это противоречит правилам ры-
царства.

— Все лучше, чем сажать мошенника рядом с дураком, а
еврея — рядом со свиньей.

— Спасибо, приятель,— воскликнул принц Джон,— ты ме-
ня потешил! Эй, Исаак, дай-ка мне взаймы пригоршню чер-
вонцев!

Озадаченный этой просьбой, Исаак долго шарил рукой в ме-
ховой сумке, висевшей у его пояса. Вдруг принц нагнулся, вы-
рвал из рук еврея сумку, вынул оттуда пару золотых монет,
бросил их Вамбе и поскакал дальше вдоль края ристалища.
Зрители начали осыпать насмешками еврея, а принца наградили
такими одобрительными возгласами, как будто он совершил
честный и благородный поступок.
ГЛАВА VIII

Труба зачинщика надменный вызов шлет,
И рыцаря труба в ответ поет,
Поляна вторит им и небосвод.

Забрала опустили седоки,

И к панцирям прикреплены древки;

Вот кони понеслись, и наконец

С бойцом вплотную съехался боец.

Драйден, «Паламон и Арсита»

Во время дальнейшего объезда арены принц Джон внезапно
остановил коня и, обращаясь к аббату Эймеру, заявил, что со-
всем было позабыл о главной заботе этого дня.

— Святые угодники,— сказал он,— знаете ли, сэр приор,
что мы позабыли назначить королеву любви и красоты, которая
своей белой рукой будет раздавать награды! Что касается меня,
я подам голос за черноокую Ревекку. У меня нет предрассуд-
ков.

— Пресвятая дева,— сказал приор, с ужасом подняв глаза
к небу,— за еврейку!.. После этого нас непременно побьют кам-
нями и выгонят с турнира, а я еще не так стар, чтобы принять
мученический венец. К тому же, клянусь моим святым заступ-
ником, Ревекка далеко уступает в красоте прелестной саксонке
Ровене.

— Не все ли равно,— отвечал принц,— саксонка или еврей-
ка, собака или свинья! Какое это имеет значение? Право, избе-
рем Ревекку хотя бы для того, чтобы хорошенько подразнить
саксонских мужланов.

Тут даже свита принца зароптала.

— Это уж не шутка, милорд,— сказал де Браси,— ни один
рыцарь не поднимет копья, если нанести такую обиду здешнему
собранию.

— К тому же это очень неосторожно,— сказал один из ста-
рейших и наиболее влиятельных вельмож в свите принца по
имени Вальдемар Фиц-Урс.— Такая выходка может помешать
осуществлению намерений вашей светлости.

— Сэр,— молвил принц надменно, придержав свою лошадь
и оборачиваясь к нему,— я вас пригласил состоять в моей свите,
а не давать мне советы.

— Всякий, кто следует за вашей светлостью по тем путям,
которые вы изволили избрать,— сказал Вальдемар, понизив го-
лос,— получает право подавать вам советы, потому что ваши
интересы и безопасность неразрывно связаны с нашими собст-
венными.
Это было сказано таким тоном, что принц счел себя вынуж-
денным уступить своим приближенным.

— Я пошутил,— сказал он,— а вы уж напали на меня, как
гадюки! Черт возьми, выбирайте кого хотите!

— Нет-нет,— сказал де Браси,— оставьте трон незанятым,
и пусть тот, кто выйдет победителем, сам изберет прекрасную
королеву. Это увеличит прелесть победы и научит прекрасных
дам еще более ценить любовь доблестных рыцарей.

— Если победителем окажется Бриан де Буагильбер,— ска-
зал приор,— я уже заранее знаю, кто будет королевой любви
и красоты.

— Буагильбер,— сказал де Браси,— хороший боец, но здесь
немало рыцарей, сэр приор, которые не побоятся помериться
с ним силами.

— Замолчите, господа,— сказал Вальдемар,— и пускай
принц займет свое место. И зрители и бойцы приходят в нетер-
пение — время позднее, давно пора начинать турнир.

Хотя принц Джон и не был еще монархом, но благодаря
Вальдемару Фиц-Урсу уже терпел все неудобства, сопряжен-
ные с существованием любимого первого министра, который
согласен служить своему повелителю, но не иначе, как на свой
собственный лад. Принц был склонен к упрямству в мелочах,
но на этот раз уступил. Он сел в свое кресло и, когда свита
собралась вокруг него, подал знак герольдам провозгласить
правила турнира. Эти правила были таковы.

Пять рыцарей-зачинщиков вызывают на бой всех желающих.

Каждый рыцарь, желающий принять участие в турнире, име-
ет право выбрать себе противника из числа пяти зачинщиков.
Для этого он должен только прикоснуться копьем к его щиту.
Прикосновение тупым концом означает, что рыцарь желает со-
стязаться тупым оружием, то есть копьями с плоскими деревян-
ными наконечниками. Но если бы рыцарь прикоснулся к щиту
острием копья, это значило бы, что он желает биться насмерть,
как в настоящих сражениях.

После того как каждый из участников турнира преломит
копье по пяти раз, принц объявит, кто из них является победи-
телем, и прикажет выдать ему приз — боевого коня изумитель-
ной красоты и несравненной силы. Вдобавок к этой награде по-
бедителю предоставлялась особая честь самому избрать коро-
леву любви и красоты.

В заключение объявлялось, что на другой день состоится
всеобщий турнир; в нем смогут принять участие все присут-
ствующие рыцари. Их разделят на две равные партии, и они
будут честно и мужественно биться, пока принц Джон не по-
даст сигнал к окончанию состязания. Вслед за тем избранная
накануне королева любви и красоты увенчает золотым венком
рыцаря, которого принц признает наиболее доблестным из всех.
На третий день были назначены состязания в стрельбе из луков,
бой быков и другие развлечения для простого народа. Подоб-
ным праздником принц Джон думал приобрести расположение
тех самых людей, чувства которых он непрерывно оскорблял
своими заносчивыми выходками.

Герольды закончили чтение этих правил обычными возгла-
сами: «Щедрость, щедрость, доблестные рыцари!» В ответ на их
призыв со всех галерей посыпались золотые и серебряные моне-
ты. Герольды вели летописи турниров, и рыцари не жалели
денег для историков своих подвигов. В благодарность за полу-
ченные дары герольды восклицали: «Любовь к дамам! Смерть
противникам! Честь великодушному! Слава храброму!» Зрители
попроще присоединяли к этим возгласам свои радостные клики,
между тем как трубачи оглашали воздух воинственными зву-
ками своих инструментов. Когда стих весь этот шум, герольды
блистательной вереницей покинули арену. Одни лишь маршалы,
в полном боевом вооружении, верхом на закованных в панцири
конях, неподвижно, как статуи, стояли у ворот по обоим концам
поля.

К этому времени все огороженное пространство у северного
входа на арену наполнилось толпой рыцарей, изъявивших жела-
ние принять участие в состязании с зачинщиками. С верхних
галерей казалось, что там целое море колышущихся перьев,
сверкающих шлемов и длинных копий.

Наконец ворота открыли, и пять рыцарей, выбранных по
жребию, медленно въехали на арену: один впереди, остальные
за ним попарно. Все они были великолепно вооружены, и сак-
сонский летописец, рассказ которого служит для меня перво-
источником, чрезвычайно подробно описывает их девизы, цве-
та, даже вышивки на чепраках их коней. Но нам нет надобности
распространяться обо всем этом. Говоря словами одного из
современных поэтов,

Рыцарей нет,

На оружии — ржавчины след,
Души воинов этот покинули свет.

Их гербы без следа исчезли со стен замков, да и сами зам-
ки превратились в зеленые холмы и жалкие развалины. С тех
пор уже много поколений сменилось в том краю, где когда-то
царили эти могущественные феодальные владыки. Какое же
дело читателю до их имен и рыцарских девизов!

Бойцы выехали на арену; из-за южных шатров, где были
скрыты музыканты, грянула дикая, варварская музыка. Этот
обычай был восточного происхождения: он был вывезен рыца-
рями из Палестины. Оркестр состоял из цимбал и колоколов и
производил такое впечатление, словно зачинщики посылали
одновременно и привет и вызов рыцарям, которые к ним при-
ближались. На глазах у зрителей пятеро рыцарей проехали
арену, поднялись на пригорок, где стояли шатры зачинщиков,
разъехались в разные стороны, и каждый слегка ткнул тупым
концом копья щит того, с кем желал сразиться. Зрители попро-
ще, да, впрочем, и многие знатные особы и даже, как говорят,
некоторые дамы, были несколько разочарованы тем, что рыцари
пожелали биться тупым оружием.

Затем рыцари отъехали в другой конец арены и выстроились
в ряд. Тогда зачинщики вышли из своих шатров, сели на коней
и под предводительством Бриана де Буагильбера, спустившись
с пригорка, также стали рядом, каждый против того рыцаря,
который дотронулся до его щита.

Заиграли трубы и рожки, и противники помчались друг на
друга. Схватка продолжалась недолго: искусство и счастье за-
чинщиков было таково, что противники Буагильбера, Мальвуа-
зена и Фрон де Бефа разом свалились с лошадей на землю.
Противник Гранмениля, вместо того чтобы направить копье в
шлем или в щит врага, переломил его о туловище рыцаря, что
считалось более позорным, чем просто свалиться с лошади:
последнее можно было приписать случайности, тогда как первое
доказывало неловкость и даже неумение обращаться со своим
оружием. Один лишь пятый рыцарь поддержал честь рыцарей:
он схватился с иоаннитом, оба переломили копья и расстались,
причем ни один из них не добился преимущества. Крики зрите-
лей, возгласы герольдов и звуки труб возвестили торжество
победителей и поражение побежденных. Победители возврати-
лись в свои шатры, а побежденные, кое-как поднявшись с земли,
со стыдом удалились с арены; им предстояло теперь вступить
со своими победителями в переговоры о выкупе своих доспехов
и коней, которые, по законам турниров, стали добычею победив-
ших. Только пятого рыцаря зрители проводили рукоплеска-
ниями, что, без сомнения, способствовало унижению его сорат-
ников.

Вслед за первой вторая и третья партии рыцарей выезжали
на арену попытать свое боевое счастье. Однако победа решитель-
но оставалась на стороне зачинщиков. Ни один из них не был
вышиблен из седла и не сделал постыдного промаха копьем,
тогда как подобные неудачи постоянно случались у их против-
ников. Поэтому та часть зрителей, которая не сочувствовала за-
чинщикам, значительно приуныла, видя их неизменный успех.
В четвертую очередь выехало только три рыцаря; они обошли
щиты Буагильбера и Фрон де Бефа и вызвали на состязание
только троих остальных — тех, которые выказали меньшую лов-
кость и силу. Но такая осторожность ни к чему не привела.
Зачинщики по-прежнему имели полный успех. Один из про-
тивников вылетел из седла, а два других промахнулись.

После четвертого состязания наступил довольно долгий пере-
рыв. Среди зрителей начался ропот; дело в том, что из числа
пяти зачинщиков Мальвуазен и Фрон де Беф не пользовались
расположением народа за свою жестокость, а остальных, за
исключением Гранмениля, не любили, потому что они были
чужестранцы.

Никто не был так огорчен исходом турнира, как Седрик
Сакс, который в каждом успехе норманнских рыцарей видел
новое оскорбление для чести Англии. Сам он смолоду не был
обучен искусному обращению с рыцарским оружием, хотя и
не раз показывал свою храбрость и твердость в бою. Теперь
он вопросительно поглядывал на Ательстана, который в свое
время учился этому модному искусству. Седрик, казалось, хо-
тел, чтобы Ательстан попытался вырвать победу из рук хра-
мовника и его товарищей. Но, несмотря на свою силу и храб-
рость, Ательстан был так ленив и настолько лишен честолюбия,
что не мог совершить подвиг, которого, по-видимому, ожидал
от него Седрик.

— Не посчастливилось сегодня Англии, милорд,— сказал
Седрик многозначительно.— Не соблазняет ли это вас взяться
за копье?

— Я собираюсь побиться завтра,— отвечал Ательстан.—
Не стоит уж сегодня надевать ратные доспехи.

В этом ответе сказалось равнодушие Ательстана к чести
своей родины. Но так как это говорил человек, к которому
Седрик питал глубокое почтение, он не позволил себе осуждать
решение Ательстана. Впрочем, ему и некогда было это сделать,
так как Вамба поспешил вставить свое словечко.

— Куда лучше! — сказал он.— Хоть оно и труднее, зато
куда почетнее быть первым из ста человек, чем первым из
двух.

Ательстан принял эти слова за похвалу, сказанную всерьез,
но Седрик, понявший затаенную мысль шута, бросил на него
суровый и угрожающий взгляд. К счастью для Вамбы, время
и обстоятельства не позволили хозяину расправиться с ним.

Состязание все еще не возобновлялось; были слышны только
голоса герольдов, восклицавших:

— Вас ждет любовь дам! Преломляйте копья в их честь!
Выступайте, храбрые рыцари! Прекрасные очи взирают на ваши
подвиги!

Время от времени музыканты оглашали воздух дикими зву-
ками фанфар, выражавшими торжество победы и вызов на бой.
В толпе ворчали, что вот наконец выдался праздничный денек,
да и то ничего хорошего не увидишь, старые рыцари и пожилые
дворяне шепотом делились между собой замечаниями, вспоми-
нали триумфы своей молодости, жаловались на то, что совсем
вымирает воинственный дух, но, впрочем, соглашались, что
ныне нет уже больше таких ослепительных красавиц, какие в
старые годы воодушевляли бойцов. Принц Джон со своими
приближенными начал толковать о приготовлении пиршества и о
присуждении приза Бриану де Буагильберу, который одним
и тем же копьем сбросил двух противников с седел, а третьего
победил.

Наконец, после того как сарацинские музыканты еще раз
сыграли какой-то продолжительный марш, на северном конце
арены из-за ограды послышался звук одинокой трубы, означав-
ший вызов.

Все взоры обратились в ту сторону, чтобы посмотреть, что за
новый рыцарь возвещает о своем прибытии. Ворота поспешили
отпереть, и он въехал на ристалище.

Насколько можно было судить о человеке, закованном в
боевые доспехи, новый боец был немногим выше среднего роста
и казался скорее хрупкого, чем крепкого телосложения. На нем
был стальной панцирь с богатой золотой насечкой; девиз на его
щите изображал молодой дуб, вырванный с корнем; под ним
была надпись на испанском языке: «Дездичадо», что означает
«Лишенный Наследства». Ехал он на превосходном вороном ко-
не. Проезжая вдоль галереи, он изящным движением склонил
копье, приветствуя принца и дам. Ловкость, с которой он управ-
лял конем, и юношеская грация его движений сразу расположили
к нему сердца большинства зрителей, и из толпы раздались
крики:

— Тронь копьем щит Ральфа де Випонта! Вызывай иоан-
нита: он не так крепок в седле и с ним легче будет сла-
дить!

Сопутствуемый такими благосклонными советами, рыцарь
поднялся на пригорок и, к изумлению всех зрителей, прибли-
зившись к среднему шатру, с силой ударил острым концом
своего копья в щит Бриана де Буагильбера. Все были крайне
удивлены такой смелостью, но больше всех удивился сам гроз-
ный рыцарь, получивший вызов на смертный бой. Нисколько
не ожидая столь решительного нападения, он в самой непри-
нужденной позе стоял в ту минуту у двери своего шатра.

— Были ли вы сегодня у исповеди, братец? — сказал он.—
Сходили ли к обедне, раз так отважно рискуете своей жизнью?

— Я лучше тебя приготовился к смерти,— отвечал рыцарь
Лишенный Наследства, который под этим именем и был зане-
сен в список участников турнира.

— Так ступай, становись на свое место на арене,— сказал
де Буагильбер,— да в последний раз полюбуйся на солнце, по-
тому что нынче же вечером ты попадешь в рай.

— Благодарю за предупреждение,— ответил рыцарь Лишен-
ный Наследства.— Прими же и от меня добрый совет: садись
на свежую лошадь и бери новое копье, потому что, клянусь
честью, они тебе понадобятся.

Сказав это, он заставил свою лошадь задом спуститься с
холма и пятиться через всю арену вплоть до северных ворот.
Тут он остановился как вкопанный в ожидании своего против-
ника. Удивительное искусство, с которым он управлял конем,
снова вызвало громкие похвалы большинства зрителей.

Как ни досадно было де Буагильберу выслушивать советы
от своего противника, тем не менее он последовал им в точности:
его честь зависела от исхода предстоявшей борьбы, и поэтому
он не мог пренебречь ничем, что могло содействовать его успеху.
Он приказал подать себе свежую лошадь, выбрал новое крепкое
копье и переменил щит, поврежденный в прежних схваткахх На
первом щите у него была обычная эмблема храмовников: двое
рыцарей, едущих на одной лошади, что служило символом сми-
рения и бедности. В действительности вместо этих качеств, счи-
тавшихся первоначально необходимыми для храмовников, рыца-
ри Храма отличались надменностью и корыстолюбием. На новом
щите де Буагильбера изображен был летящий ворон, держащий
в когтях череп, а под ним надпись:- «Берегись ворона».

Когда оба противника стали друг против друга на противо-
положных концах арены, тревожное ожидание зрителей достигло
высшего предела. Не многие полагали, что состязание могло
окончиться благополучно для рыцаря Лишенного Наследства,
но его отвага и смелость расположили большинство зрителей
в его пользу.

Как только трубы подали сигнал, оба противника с быстро-
тою молнии ринулись на середину арены и сшиблись с силой
громового удара. Их копья разлетелись обломками по самые
рукоятки, и несколько секунд казалось, что оба рыцаря упали,
потому что кони под ними взвились на дыбы и попятились назад.
Однако искусные седоки справились с лошадьми, пустив в ход
и шпоры и удила. С минуту они смотрели друг на друга в упор;
казалось, взоры их мечут пламя сквозь забрала шлемов; потом,
поворотив коней, они поехали каждый в свою сторону и у ворот
получили новые копья из рук своих оруженосцев.

Г ромкие возгласы многочисленной толпы доказывали, с
каким интересом все следили за состязанием; в тот день впер-
вые выехали на арену бойцы, столь равные по силе и ловкости.
Но как только они снова стали друг против друга, крики и ру-
коплескания смолкли, и настала такая глубокая тишина, как
будто зрители боялись перевести дыхание.
Дав лошадям и всадникам отдохнуть несколько минут, принц
Джон подал знак трубачам играть сигнал к бою. Во второй
раз противники помчались на середину ристалища и снова
сшиблись с прежней быстротой, силой и ловкостью.

На этот раз храмовник метил в самую середину щита своего
противника и ударил в него так метко и сильно, что копье раз-
летелось вдребезги, а рыцарь Лишенный Наследства покачнулся
в седле. В свою очередь, этот рыцарь, вначале также метивший
в щит Буагильбера, в последний момент переменил намерение
и нацелился в шлем противника. Это было гораздо труднее,
но при удаче удар был почти неотразим. И действительно, ры-
царь Лишенный Наследства ударил норманна в самое забрало,
острием своего копья задев перехват его стальной решетки. Одна-
ко храмовник и тут не потерял присутствия духа и поддержал
свою славу. Если б подпруга его седла случайно не лопнула,
быть может, он и не упал бы. Но вышло так, что седло, конь
и всадник рухнули на землю и скрылись в столбе пыли. Выпу-
таться из стремян, вылезть из-под* упавшей лошади и вскочить
на ноги было для храмовника делом одной минуты. Вне себя
от ярости, которая увеличивалась от громких и радостных кри-
ков зрителей, приветствовавших его падение, он выхватил меч
и замахнулся им на своего победителя. Рыцарь Лишенный
Наследства соскочил с коня и также обнажил меч. Но маршалы,
пришпорив своих коней, подскакали к ним и напомнили бойцам,
что по законам турнира они не имеют права затевать подобный
поединок.

— Мы еще встретимся,— сказал храмовник, метнув гнев-
ный взгляд на своего противника,— и притом в таком месте, где
нам никто не помешает.

— Если не встретимся, в том будет не моя вина,— отвечал
рыцарь Лишенный Наследства.— Пешим или на коне, копьем
ли, секирой или мечом — я всегда готов сразиться с тобой.

Они бы, вероятно, еще долго обменивались гневными речами,
если бы маршалы, скрестив копья, не принудили их разойтись.
Рыцарь Лишенный Наследства возвратился на свое прежнее
место, а Бриан де Буагильбер — в свою палатку, где провел весь
остальной день в отчаянии.

Не слезая с коня, победитель потребовал кубок вина и, от-
стегнув нижнюю часть забрала, провозгласил, что пьет «за
здоровье всех честных английских сердец и на погибель ино-
земным тиранам!» После этого он приказал своему трубачу
протрубить вызов зачинщикам и попросил герольда передать
им, что не хочет никого выбирать, но готов сразиться с каждым
из них в том порядке, какой они сами установят.

Первым выехал на ристалище Фрон де Беф, громадный
богатырь в черной броне и с белым щитом, на котором была
нарисована черная бычья голова с хвастливым девизом: «Бе-
регись, вот я». Над этим противником рыцарь Лишенный
Наследства одержал легкую, но решительную победу: у обоих
рыцарей копья переломились, но при этом Фрон де Беф поте-
рял стремя, и судьи решили, что он проиграл.

Третья стычка незнакомца произошла с сэром Филиппом
де Мальвуазеном и была столь же успешна: он с такой силой
ударил барона копьем в шлем, что завязки лопнули, шлем сва-
лился, и только благодаря этому сам Мальвуазен не упал с ло-
шади, однако был объявлен побежденным.

Четвертая схватка была с Гранменилем. Тут рыцарь Ли-
шенный Наследства выказал столько же любезности, сколько
до сих пор выказывал мужества и ловкости. У Гранмениля ло-
шадь была молодая и слишком горячая; во время стычки она
так шарахнулась в сторону, что всадник не мог попасть в цель,
противник же его, вместо того чтобы воспользоваться таким
преимуществом, поднял копье и проехал мимо. Вслед за тем
он воротился на свое место в конце арены и через герольда
предложил Гранменилю еще раз помериться силами. Но тот
отказался, признав себя побежденным не только искусством,
но и любезностью своего противника.

Ральф де Випонт дополнил список побед незнакомца, с такой
силой грохнувшись оземь, что кровь хлынула у него носом и
ртом, и его замертво унесли с ристалища.

Тысячи радостных голосов приветствовали единодушное
решение принца и маршалов, присудивших приз этого дня ры-
царю Лишенному Наследства.

ГЛАВА IX

...Другими девами окружена,
Стояла, как владычица, она —
Царицей быть могла она одна.

Там не было красавиц, равных ей,
Ее убор был всех одежд милей.

Ее венец и праздничный наряд

Красив без пышности, без роскоши богат;

И вербы ветвь в руке ее бела —
Она ее в знак власти подняла.

Д райден, «Цветок и лист»

Уильям де Вивиль и Стивен де Мартиваль, маршалы турнира,
первые поздравили победителя.

Они попросили его поднять шлем или поднять забрало,
прежде чем он предстанет перед принцем Джоном, для того
чтобы получить из его рук приз. Однако рыцарь Лишенный
Наследства с изысканной вежливостью отклонил их просьбу,
говоря, что на этот раз не может предстать с открытым лицом
по причинам, которые объяснил герольдам перед выступлени-
ем на арене. Маршалы вполне удовлетворились этим ответом,
тем более что в те времена рыцари часто произносили самые
странные обеты и нередко давали клятву на известный срок
хранить полное инкогнито. Поэтому они не стали доискивать-
ся причин, по которым победитель желает оставаться неизве-
стным, а просто доложили о том принцу Джону и попросили
разрешения у его светлости представить ему рыцаря, чтобы
принц лично вручил ему награду за доблесть.

Любопытство Джона было сильно возбуждено этой таин-
ственностью. Он и так был недоволен исходом турнира, во
время которого зачинщики, бывшие его любимцами, потерпели
поражение от руки одного и того же рыцаря. Поэтому он высо-
комерно отвечал маршалам:

— Клянусь пресвятой девой, этот рыцарь, очевидно, лишен
не только наследства, но и вежливости, раз он желает пред-
стать перед нами с закрытым лицом! Как вы думаете, госпо-
да,— обратился он к своей свите,— кто этот храбрец?

— Не могу догадаться,— отвечал де Браси.— Вот уж не
думал, чтобы в пределах четырех морей, омывающих Англию,
нашелся боец, способный в один и тот же день победить этих
пятерых рыцарей! Клянусь честью, мне не забыть, как он сбил
де Випонта! Бедняга иоаннит выскочил из седла, точно камень
из пращи.

— Ну, об этом нечего особенно распространяться,— сказал
один из рыцарей иоаннитского ордена,— храмовнику также
порядком досталось. Я сам видел, как ваш знаменитый Буагиль-
бер трижды перевернулся на земле, каждый раз захватывая це-
лые пригоршни песку.

Де Браси, который был в дружеских отношениях с храмов-
никами, собирался возразить иоанниту, но принц Джон остано-
вил его.

— Молчите, господа! — сказал он.— Что вы спорите по-
пусту?

— Победитель, — молвил маршал де Вивиль, — все еще
ожидает решения вашей светлости.

— Нам угодно,— отвечал Джон,— чтобы он дожидался,
пока не найдется кто-нибудь, кто мог бы угадать его имя и
звание. Даже если бы ему пришлось простоять в ожидании до
ночи, он все равно не озябнет после такой горячей работы.

— Плохо же вы изволите чествовать победителя!—сказал
Вальдемар Фиц-Урс.— Вы хотите заставить его ждать до тех
пор, пока мы не скажем вашей светлости того, о чем мы поня-
тия не имеем. Я, по крайней мере, ума не приложу. Разве что
это один из тех доблестных воинов, которые вслед за королем
Ричардом ушли в Палестину, а теперь пробираются домой из
Святой Земли?

— Может быть, это граф Солсбери?—сказал де Браси.—
Он примерно его роста.

— Скорее, сэр Томас де Мальтой, рыцарь Гилслендский,—
заметил Фиц-Урс.— Солсбери шире в кости.

И вдруг в свите пошел смутный говор:

— Уж не король ли это? Быть может, это сам Ричард
Львиное Сердце?

— Помилуй бог! — сказал принц Джон, побледнев как
смерть и попятившись назад, как будто рядом ударила мол-
ния.— Вальдемар!.. Де Браси... И все вы, храбрые рыцари и
джентльмены, не забывайте своих обещаний, будьте моими
верными сторонниками!

— Бояться нечего! — сказал Вальдемар Фиц-Урс.— Неуже-
ли вы так плохо помните богатырское сложение сына вашего
отца, что подумали, будто он мог бы уместиться в панцире это-
го бойца? Де Вивиль и Мартиваль, вы окажете наилучшую
услугу принцу, если сию же минуту приведете победителя к
подножию трона и положите конец сомнениям, от которых у его
светлости не осталось ни кровинки в лице! Всмотритесь в него
хорошенько,— продолжал Вальдемар, обращаясь к принцу,—
и вы увидите, что он на три дюйма ниже короля Ричарда и вдвое
уже в плечах. И лошадь под ним не такая, чтобы могла выдер-
жать тяжесть короля Ричарда.

Во время его речи маршалы подвели рыцаря Лишенного
Наследства к подножию деревянной лестницы, подымавшейся
с арены к трону принца. Джон был чрезвычайно расстроен
мыслью, что его царственный брат, которому он был так много
обязан и которого столько раз оскорблял, внезапно появился в
пределах своего королевства, и даже все доводы Фиц-Урса не
могли окончательно рассеять его подозрения. Прерывающимся
голосом принц сказал несколько слов в похвалу доблести рыцаря
Лишенного Наследства и велел подвести боевого коня, приготов-
ленного в награду победителю, сам же он все время тревожно
ждал, не раздастся ли из-под опущенного забрала этого покры-
того стальными доспехами рыцаря низкий и грозный голос Ри-
чарда Львиное Сердце!

Но рыцарь Лишенный Наследства ни слова не сказал в от-
вет на приветствие принца, а только низко поклонился.

Двое богато одетых конюхов вывели на арену великолепного
коня в полном боевом снаряжении самой тонкой работы. Упер-
шись одной рукой в седло, рыцарь Лишенный Наследства вско-
чил на коня, не дотронувшись до стремян, и, подняв копье,
дважды объехал арену, заставляя лошадь менять аллюр и
выделывать разные штуки.

При других обстоятельствах можно было бы подумать, что
им руководит простое тщеславие. Но теперь все усмотрели в
этом лишь вполне естественное желание получше ознакомиться
со всеми достоинствами полученного в дар коня, и зрители снова
приветствовали рыцаря хвалебными криками.

Между тем неугомонный аббат Эймер шепотом напомнил
принцу, что теперь настало время, когда победитель должен
дать доказательство уже не доблести, а своего изящного вкуса,
избрав среди прелестных дам, украшавших галереи, ту, которая
займет престол королевы любви и красоты и вручит приз победи-
телю на завтрашнем турнире. Поэтому принц Джон поднял
жезл, как только рыцарь, во второй раз объезжая арену, по-
равнялся с его ложей. Рыцарь тотчас повернул лошадь и, став
перед троном, опустил копье почти до самой земли и замер,
как бы ожидая дальнейших приказаний принца. Все были восхи-
щены искусством, с которым седок мгновенно справился с раз-
горяченным конем и заставил его застыть, как изваяние.

— Сэр рыцарь Лишенный Наследства,— сказал принц
Джон,— вам предстоит теперь почетная обязанность избрать
прекрасную даму, которая займет трон королевы любви и кра-
соты и будет главенствовать на завтрашнем празднике. Если вы,
как чужестранец, затрудняетесь сделать выбор и пожелаете
прислушаться к советам другого лица, мы можем только заме-
тить, что леди Алисия, дочь доблестного рыцаря Вальдемара
Фиц-Урса, давно считается при нашем дворе первой красавицей.
Тем не менее вам предоставляется полное право вручить этот
венец, кому вам будет угодно. Та дама, которой вы его переда-
дите, и будет провозглашена королевой завтрашнего турнира.
Поднимите ваше копье.

Рыцарь повиновался, и принц Джон надел на конец копья
венец из зеленого атласа, который был окружен золотым об-
ручем, украшенным зубцами в виде сердец и наконечников
стрел.

Говоря рыцарю о дочери Вальдемара Фиц-Урса, принц
Джон думал одновременно достигнуть нескольких целей. Во-
первых, ему хотелось изгладить из памяти свиты неуместную
шутку по поводу Ревекки, а во-вторых — расположить к себе
отца Алисии, Вальдемара, которого он побаивался. Да и к самой
Алисии он не прочь был войти в милость. Кроме того, он мог
создать рыцарю Лишенному Наследства (к которому он уже
чувствовал сильнейшее нерасположение) могущественного врага
в лице Вальдемара Фиц-Урса, который был бы оскорблен,
если бы его дочь обошли выбором, что весьма вероятно.

Именно так и случилось. Рыцарь Лишенный Наследства
миновал ложу леди Алисии и медленно проехал дальше вдоль
арены, пользуясь своим правом пристально разглядывать мно-
гочисленных красавиц, украшавших это блистательное собра-
ние.

Любопытно было наблюдать, как различно они себя вели
в то время, когда рыцарь объезжал арену: одни краснели, дру-
гие старались принять гордый и неприступный вид; иные смот-
рели прямо перед собой, притворяясь, что не замечают ничего.
Многие откидывались назад с несколько деланным испугом,
тогда как их подруги с трудом удерживались от улыбки; две
или три смеялись. Были и такие, что поспешили скрыть свои
прелести под покрывалом; но, по свидетельству саксонской
летописи, это были красавицы, уже лет десять известные в све-
те. Возможно, что мирская суета несколько им наскучила и они
добровольно отказывались от своих прав, уступая место более
молодым.

Наконец рыцарь остановился перед балконом, где сидела
леди Ровена, и ожидание зрителей достигло высшей степени
напряжения.

Должно сознаться, что именно в этой части галереи осо-
бенно горячо принимали к сердцу успехи рыцаря Лишенного
Наследства. Седрик Сакс, восхищенный поражением храмов-
ника, а еще более неудачей, постигшей обоих его злокознен-
ных соседей — Фрон де Бефа и Мальвуазена,— перегнувшись
через перила балкона, с величайшим волнением и сочувствием
следил за подвигами победителя. Леди Ровена не меньше его
была захвачена событиями дня, хотя она ничем не выдавала
своего волнения. Даже невозмутимый Ательстан как будто
вышел из своей обычной апатии: он потребовал большую круж-
ку мускатного вина и объявил, что пьет за здоровье рыцаря
Лишенного Наследства.

Другая группа, помещавшаяся как раз под галереей, заня-
той саксами, не меньше их интересовалась исходом турнира.

— Праотец Авраам! — говорил Исаак из Йорка в ту мину-
ту, как происходило первое столкновение между храмовником
и рыцарем Лишенным Наследства.— Как прытко скачет этот
христианин! Доброго коня привезли издалека, из самой Бер-
берии, а он с ним так обходится, как будто это простой осленок!
А великолепные доспехи, которые так дорого обошлись Иосифу
Перейра, оружейнику в Милане! Он совсем не бережет их, слов-
но нашел их на большой дороге!

— Но если рыцарь рискует собственной жизнью и телом,
отец,— сказала Ревекка,— можно ли ожидать, что он будет
заботиться о целости коня и доспехов в такой страшной битве!

— Дитя,— возразил Исаак с раздражением,— ты сама не
знаешь, что говоришь! Его тело и жизнь принадлежат ему
самому, тогда как конь и вооружение... Впрочем, он хороший
юноша. Смотри, Ревекка, смотри! Он опять собирается вступить
в бой с филистимлянином. Бог отцов моих! Он победил! Нече-
стивый филистимлянин пал от его копья. Ну, теперь он отберет
их золото и серебро, их боевых коней и доспехи. Все ему доста-
нется, все его добыча!

То ли по нерешительности, то ли в силу каких-либо других
причин победитель с минуту стоял неподвижно. Зрители с без-
молвным и напряженным вниманием следили за каждым его
движением. Потом он медленно и грациозно склонил копье и
положил венец к ногам прекрасной Ровены. В ту же минуту
заиграли трубы, а герольды провозгласили леди Ровену коро-
левой любви и красоты, угрожая покарать всякого, кто дерз-
нет оказать ей неповиновение. Затем они повторили свой обыч-
ный призыв к щедрости, и Седрик в порыве сердечного востор-
га вручил им крупную сумму, да и Ательстан, хотя и не так
быстро, прибавил со своей стороны солидную подачку.

Среди норманнских девиц, так же мало привыкших к тому,
чтобы им предпочитали саксонок, как норманнские рыцари
не привыкли к поражениям в рыцарских играх, послышался
смутный ропот. Но эти выражения неудовольствия потонули
в громких криках зрителей: «Да здравствует леди Ровена —
королева любви и красотыЬ> А из толпы простого народа слы-
шались восклицания: «Да здравствует саксонская королевна!
Да здравствует род бессмертного Альфреда!»

Как ни неприятно было принцу Джону слышать такие воз-
гласы, тем не менее он был вынужден признать выбор, сде-
ланный победителем, вполне законным. Приказав подавать
лошадей, ок сошел с трона, сел на своего скакуна и в сопро-
вождении свиты вновь выехал на арену. Приостановившись на
минуту у галереи, где сидела леди Алисия, принц Джон при-
ветствовал ее с большой любезностью и сказал, обращаясь к
окружающим:

— Клянусь святыми угодниками, господа, хотя подвиги
этого рыцаря показали нам сегодня крепость его мышц и кос-
тей, надо сознаться, что, судя по его выбору, глаза у него не
слишком зоркие.

Но на этот раз, как и в течение всей своей жизни, принц
Джон, к несчастью для себя, не мог угадать характера тех, кого
стремился задобрить. Вальдеглар Фиц-Урс скорее обиделся,
нежели почувствовал себя польщенным тем, что принц так явно
подчеркнул пренебрежение, оказанное его дочери.

— Я не знаю ни одного правила рыцарства,— сказал Фиц-
Урс,— которое было бы так драгоценно для каждого свобод-
ного рыцаря, как право самостоятельно избрать себе даму. Моя
дочь не ищет ничьего предпочтения; в своем кругу она, конечно,
всегда будет получать ту долю поклонения, которой она до-
стойна.

Принц Джон на это ничего не сказал, но так пришпорил
своего коня, как будто хотел сорвать на нем свою .досаду. Ло-
шадь рванулась с места и вмиг очутилась подле той галереи,
где сидела леди Ровена, у ног которой все еще лежал ве-
нец.

— Прекрасная леди,— сказал принц,— примите эмблему
вашей царственной власти, которой никто не подчинится более
искренне, чем Джоя, принц Анжуйский. Не будет ли вам угодно
вместе с вашим благородным родителем и друзьями украсить
своим присутствием наш сегодняшний пир в замке Ашби, чтобы
дать нам возможность познакомиться с королевой, служению
которой мы посвящаем завтрашний день?

Ровена осталась безмолвной, а Седрик отвечал за нее на
своем родном наречии.

— Леди Ровена,— сказал он,— не знает того языка, на ко-
тором должна была бы ответить на вашу любезность, поэтому
же она не может принять участия в вашем празднестве. Также
и я и благородный Ательстан Копингсбургский говорим только
на языке наших предков и следуем их обычаям. Поэтому мы
с благодарностью отклоняем любезное приглашение вашего высо-
чества. А завтра леди Ровена примет на себя обязанности того
звания, к которому призвал ее добровольный выбор победившего
рыцаря, утвержденный одобрением народа.

С этими словами он поднял с полу венец и возложил его
на голову Ровены в знак того, что она принимает временную
власть.

— Что он говорит? — сказал принц Джон, притворяясь, что
не знает по-саксонски, тогда как на самом деле отлично знал
этот язык.

Ему передали смысл речи Седрика по-французски.

— Хорошо,— сказал он,— завтра мы сами проводим эту
безмолвную королеву к ее почетному месту. Но, по крайней
мере, вы, сэр рыцарь,— прибавил он, обрахцаясь к победите-
лю, все еще стоявшему перед галереей,— сегодня разделите
с нами трапезу?

Тут рыцарь впервые заговорил. Ссылаясь на усталость и
на то, что ему необходимо сделать некоторые приготовления
к предстоящему завтра состязанию, он тихим голосом принес
свои извинения принцу.

— Хорошо,— сказал принц Джон высокомерно,— хотя мы
и не привыкли к подобным отказам, однако постараемся как-
нибудь переварить свой обед, несмотря на то что его не желают
удостоить своим присутствием ни рыцарь, наиболее отличивший-
ся в бою, ни избранная им королева красоты.
Сказав это, он собрался покинуть ристалище и повернул
коня назад, что было сигналом к окончанию турнира.

Но уязвленная гордость бывает злопамятна, особенно при
остром сознании неудачи. Джон не успел отъехать и трех ша-
гов, как, оглянувшись, бросил гневный взгляд на того йомена,
который так рассердил его поутру, и, обратясь к страже, ска-
зал повелительно:

— Вы мне отвечаете головой, если этот молодец ускользнет.

Йомен спокойно и твердо выдержал суровый взгляд прин-
ца и сказал с улыбкой:

— Я и не намерен уезжать из Ашби до послезавтра. Хочет-
ся посмотреть, хорошо ли стаффордширские и лестерские ребята
стреляют из лука. В лесгкх Нидвуда и Чарнвуда должны водить-
ся хорошие стрелки.

Не обращаясь прямо к йомену, принц Джон сказал своим
приближенным:

— Вог мы посмотрим, как он сам стреляет, и горе ему,
если его искусство не оправдает его дерзости.

— Давно пора,— сказал де Браси,— примерно наказать
кого-нибудь из этих мужиков. Они становятся чересчур на-
хальны.

Вальдемар Фиц-Урс только пожал плечами и ничего не ска-
зал. Про себя он, вероятно, подумал, что его патрон избрал не
тот путь, который ведет к популярности. Принц Джон двинулся
вперед и покинул арену. Вслед за ним и все зрители повалили
вон из ограды.

Бо'льшая часть зрителей устремилась в Ашби, где многие
знатные гости проживали в замке, а другие нашли себе при-
станище в самом городе. В число их входило и большинство
рыцарей, участвовавших в турнире или собиравшихся принять
участие в завтрашнем состязании. Они медленно ехали вер-
хом, толкуя между собой о происшествиях этого дня, а шед-
ший мимо народ приветствовал их громкими кликами. Такими же
кликами проводили и принца Джона, хотя эти приветствия
скорее были вызваны пышностью одежды и великолепием
блестящей свиты, чем его собственными достоинствами.

Гораздо более искренними и единодушными возгласами был
встречен победитель. Но ему так хотелось поскорее уклониться
от этих знаков всеобщего внимания, что он с благодарностью
принял любезное предложение маршалов ратного поля занять
одну из палаток, раскинутых у дальнего конца ограды. Как
только он удалился в свой шатер, разошлась и толпа народа,
собравшаяся поглазеть на него и обменяться на его счет раз-
личными соображениями и догадками.

Шум и движение, неразлучные с многолюдным сборище.м,
мало-помалу затихли. Некоторое время доносился говор лю-
деи, расходившихся в разные стороны, но вскоре и он замолк
в отдалении. Теперь слышались только голоса слуг, убиравших
на ночь ковры и подушки, да раздавались их споры и брань
из-за недопитых бутылок вина и остатков различных закусок,
которые разносили зрителям в течение дня.

На лугу, вне ограды, во многих местах расположились куз-
нецы. По мере того как сумерки сгущались, огни их костров
разгорались все ярче и ярче; это говорило о том, что оружей-
ники всю ночь проведут за работой, занимаясь починкой или
переделкой оружия, которое понадобится назавтра.

Сильный отряд вооруженной стражи, сменявшийся через
каждые два часа, окружал ристалище и охранял его всю ночь.

ГЛАВА X

Как вещий ворон — прорицатель жуткий —
Летит во мраке молчаливой ночи,
Когда больному предрекает гибель,
Заразу сея с черных крыл своих,
Так в ужасе бежит Варрава бедный,
Навеки проклиная христиан.

Марло, «Мальтийский еврей»

Едва рыцарь Лишенный Наследства вошел в свой шатер,
как явились оруженосцы, пажи и иные приспешники, прося
позволения помочь ему снять доспехи и предлагая свежее белье
и освежительное омовение. За их любезностью скрывалось,
вероятно, желание узнать, кто этот рыцарь, стяжавший в один
день столько лавров и не соглашавшийся ни поднять забрала,
ни сказать своего настоящего имени, несмотря на приказание
самого принца Джона. Но их назойливое любопытство не полу-
чило удовлетворения. Рыцарь Лишенный Наследства наотрез
отказался от всяких услуг, говоря, что у него есть свой оруже-
носец. Этот мужиковатый на вид слуга был облачен в широкий
плащ из темного войлока; на голове у него была черная нор-
маннская меховая шапка. Опасаясь, по-видимому, как бы его
не узнали, он надвинул ее на самый лоб. Выпроводив всех
посторонних из палатки, слуга снял с рыцаря тяжелые доспехи
и поставил перед ним еду и вино, что было далеко не лишним
после тяжких трудов этого дня.

Рыцарь едва успел наскоро поесть, как слуга доложил, что
его спрашивают пятеро незнакомых людей, каждый из которых
привел на поводу коня в полном боевом снаряжении. На рыца-
ре была длинная мантия, которую он накинул, когда снял доспе-
хи. У этой мантии имелся большой капюшон, под которым можно
было почти так же хорошо скрыть свое лицо, как под забралом
шлема. Однако сумерки уже настолько сгустились, что в такой
маскировке не было надобности: рыцаря мог бы узнать только
очень близкий знакомый.

Поэтому рыцарь Лишенный Наследства смело вышел из
шатра и увидел перед своей дверью оруженосцев всех пятерых
зачинщиков турнира: он узнал их по коричнево-черным кафта-
нам и по тому, что каждый из них держал в поводу лошадь
своего хозяина, навьюченную его доспехами.

— По правилам рыцарства,— сказал первый оруженосец,—
я, Балдуин де Ойлей, оруженосец грозного рыцаря Бриана де
Буагильбера, явился от его имени передать вам, ныне именую-
щему себя рыцарем Лишенным Наследства, того коня и то
оружие, которые служили упомянутому Бриану де Буагильберу
во время турнира, происходившего сегодня. Вам предоставляется
право удержать их при себе или взять за них выкуп. Таков
закон ратного поля.

Четверо остальных оруженосцев повторили почти то же самое
и выстроились в ряд, ожидая решения рыцаря Лишенного На-
следства.

— Вам четверым, господа,— отвечал рыцарь,— равно как
и вашим почтенным и доблестным хозяевам, я отвечу одина-
ково: передайте благородным рыцарям мой привет и скажите,
что я бы дурно поступил, лишни их оружия и коней, которые
никогда не найдут себе более храбрых и достойных наездни-
ков. К сожалению, я не могу ограничиться таким заявлением.
Я не только по имени, но и на деле лишен наследства и при-
нужден сознаться, что господа рыцари весьма обяжут меня, если
выкупят своих коней и оружие.

— Нам поручено,— сказал оруженосец Реджинальда Фрон
де Бефа,— предложить вам по сто цехинов выкупа за ка?кдого
коня вместе с вооружением.

— Этого вполне достаточно,— сказал рыцарь Лишенный
Наследства.— Обстоятельства вынуждают меня принять по-
ловину этой суммы. Из остающихся денег прошу вас, господа
оруженосцы, половину разделить между собой, а другую раз-
дать герольдам, вестникам, менестрелям и слугам.

Оруженосцы сняли шапки и с низкими поклонами стали
выражать глубочайшую признательность за такую исключи-
тельную щедрость. Затем рыцарь обратился к Балдуину, оруже-
носцу Бриана де Буагильбера, и сказал ему:

— От вашего хозяина я не принимаю ни доспехов, ни вы-
купа. Скажите ему от моего имени, что наш бой не кончен и
не кончится до тех пор, пока мы не сразимся и мечами и копья-
ми, пешие и конные. Он сам вызвал меня на смертельный бой,
и я этого никогда не забуду. Пусть он знает, что я отношусь
к нему не так, как к его товарищам, с которыми мне приятно
обмениваться любезностями, но как к человеку, которого я
считаю своим смертельным врагом.

— Мой господин,— отвечал Балдуин,— умеет на презрение
отвечать презрением, за удары платить ударами, а за любез-
ность — любезностью. Если вы не хотите принять от него хотя
бы часть того выкупа, который назначили за доспехи других
рыцарей, я должен оставить здесь его оружие и коня. Я уверен,
что он никогда не снизойдет до того, чтобы снова сесть на эту
лошадь или надеть эти доспехи.

— Отлично сказано, добрый оруженосец!—сказал рыцарь
Лишенный Наследства.— Ваша речь обличает смелость и го-
рячность, подобающие тому, кто отвечает за отсутствующего
хозяина. И все же не оставляйте мне ни коня, ни оружия и
возвратите их хозяину. А если он не пожелает взять их обратно,
возьмите их себе, друг мой, и владейте ими сами. Раз я имею
право ими распоряжаться, охотно дарю их вам.

Балдуин низко поклонился и ушел вместе с остальными, а
рыцарь Лишенный Наследства возвратился в шатер.

— До сих пор, Гурт,— сказал он своему служителю,— честь
английского рыцарства не пострадала в моих руках.

— А я,— подхватил Гурт,— для саксонского свинопаса не-
дурно сыграл роль норманнского оруженосца.

— Это правда,— отвечал рыцарь Лишенный Наследства.—
А все-таки я все время был в тревоге, как бы твоя неуклюжая
фигура не выдала тебя.

— Ну, вот этого,— сказал Гурт,— я нисколько нс боюсь!
Если кто может меня узнать, то разве только шут Вамба, на-
счет которого я до сих пор не знаю в точности, дурак он или
плут... Ох, и трудно мне было удержаться от смеха, когда ста-
рый мой хозяин проходил так близко от меня, воображая, что
Гурт пасет его свиней за много миль отсюда, среди кустов
и болот Ротервуда! Если меня узнают...

— Ну, довольно об этом,— прервал его рыцарь.— Ты зна-
ешь, что я обещал тебе.

— Об этом не стоит говорить!—сказал Гурт.— Я никогда
не предам друга из страха перед наказанием. Шкура у меня
толстая, выдержит и розги и скребки не хуже любого борова
из моего стада.

— Поверь, я вознагражу тебя за те опасности, которым
ты подвергаешься из любви ко мне, Гурт,— сказал рыцарь.—
А пока что возьми, пожалуйста, десять золотых монет.

— Я теперь богаче,— сказал Гурт, пряча деньги в сумку,—
чем любой раб или свинопас.

— А вот этот мешок с золотом,— продолжал его хозяин,—
снеси в Ашби. Разыщи там Исаака из Йорка. Пускай он из
этих денег возьмет себе то, что следует за коня и доспехи, ко-
торые он достал мне в долг.

— Нет, клянусь святым Дунстаном, этого я не сделаю! —
воскликнул Гурт.

— Как не сделаешь, плут? —спросил рыцарь.— Как же ты
смеешь не исполнять моих приказаний?

— Всегда исполняю, коли то, что вы приказываете, чест-
но и разумно и по-христиански,— отвечал Гурт.— А это что ж
таксе! Предоставить еврею платить самому себе — нечестно, так
как это все равно, что надуть своего хозяина, да и неразумно,
ибо это значит остаться в дураках.

— По крайней мере, уплати ему как следует, упрямец! —
сказал рыцарь Лишенный Наследства.

— Это я исполню,— ответил Гурт, сунув мешок под плащ.

Но, выйдя из шатра, он проворчал себе под нос:

— Не я буду, коли не заставлю Исаака удовлетвориться
половиной той суммы, которую он запросит!

С этими словами он ушел, предоставив рыцарю Лишенному
Наследства углубиться в размышления о своих личных делах.

По многим причинам, которых мы пока не можем разъ-
яснить читателю, эти размышления были самого тяжелого и
печального свойства.

Теперь мы должны перенестись мысленно в селение Ашби
или, скорее, в усадьбу, стоявшую в его окрестностях и принад-
лежавшую богатому еврею, у которого поселился на это время
Исаак со своей дочерью. В небольшой, но роскошно убранной
в восточном вкусе комнате на вышитых подушках сидела Ревекка.
Она с тревогой и дочерней нежностью следила за движениями
своего отца, который взволнованно шагал взад и вперед. По
временам он всплескивал руками и возводил глаза к потолку, как
человек, удрученный великим горем.

— О Иаков,— восклицал он,— о вы, праведные праотцы
всех двенадцати колен нашего племени! Я ли не выполнял всех
заветов и малейших правил Моисеева закона! За что же на
меня такая жестокая напасть? Пятьдесят цехинов сразу вырваны
у меня когтями тирана!

— Мне показалось, отец,— сказала Ревекка,— что ты охот-
но отдал принцу Джону золото.

— Охотно? Чтоб на него напала язва египетская! Ты гово-
ришь — охотно? Так же охотно, как когда-то В Лионском зали-
ве собственными руками швырял в море товары, чтобы облег-
чить корабль во время бури. Я одел тогда кипящие волны в
свои лучшие шелка, умастил их пенистые гребни миррой и
алоэ, украсил подводные пещеры золотыми и серебряными из-
делиями! То был час неизреченной скорби, хоть я и собствен-
ными руками приносил такую жертву!
— Но эта жертва была угодна богу ради спасения нашей
жизни,— сказала Ревекка,— и разве с тех пор бог отцов на-
ших не благословил твою торговлю, не приумножил твоих бо-
гатств?

— Положим, что так,— отвечал Исаак,— а что, если тиран
вздумает наложить на них свою руку да еще заставит меня
улыбаться, пока он будет меня грабить? О дочь моя, ведь мы
с тобой обездоленные, бесприютные скитальцы! Самое худшее
для нашего племени в том и заключается, что, когда нас
оскорбляют и грабят, все кругом только смеются, а мы обяза-
ны глотать обиды и смиренно улыбаться.

— Полно, отец,— воскликнула Ревекка,— и мы имеем не-
которые преимущества! Правда, эти язычники жестоко притес-
няют нас, однако они до некоторой степени зависят от детей
Сиона, рассеянных по лицу земли, преследуемых и презираемых.
Если бы не наши богатства, они были бы не в состоянии ни
содержать войско во время войны, ни давать пиров после побед.
А ведь все золото, что мы им даем, с лихвою возвращается
снова в наши же сундуки. Мы подобны той траве, которая
растет тем пышнее, чем больше ее топчут. Даже сегодняшний
блестящий турнир не обошелся без помощи презираемого еврея
и только по его милости мог состояться.

— Дочь моя,— сказал Исаак,— ты затронула еще одну
струну моей печали! Тот добрый конь и богатые доспехи, что
составляют весь чистый барыш моей сделки с Кирджат Джай-
рамом в Лестере, пропали. Да, пропали, поглотив заработок
целой недели. Впрочем, еще посмотрим, может быть, это дело
будет иметь лучший конец. Он, кажется, в самом деле добрый
юноша!

— Но ведь ты,— возразила Ревекка,— наверно, не рас-
каиваешься в том, что отплатил этому рыцарю за его добрую
услугу.

— Это так, дочь моя,— сказал Исаак,— но у меня так же
мало надежды на то, что даже лучший из христиан добро-
вольно уплатит свой долг, как и на то, что я своими глазами
увижу стены и башни Нового храма.

Сказав это, он снова зашагал по комнате с недовольным
видом, а Ревекка, видя, что ее попытки утешить отца только
заставляют его жаловаться на новые и новые беды и усили-
вают мрачное настроение, решила воздержаться от дальнейших
замечаний.

Между тем совсем стемнело, и вошедший слуга поставил
на стол две серебряные лампы, горящие фитили которых были
погружены в благовонное масло; другой слуга принес драго-
ценные вина и тончайшие яства и расставил их на небольшом
столе из черного дерева, выложенном серебром. В то же вре-
мя он доложил Исааку, что с ним желает поговорить наза-
реянин (так евреи называли христиан). Кто живет торговлей,
тот обязан во всякое время отдавать себя в распоряжение каж-
дого посетителя. Исаак поспешно поставил обратно на стол едва
пригубленный кубок с греческим вином, сказал дочери: «Ревек-
ка, опусти покрывало» — и приказал слуге позвать пришедшего.

Едва Ревекка успела опустить на свое прекрасное лицо
длинную фату из серебряной вуали, как дверь отворилась и
вошел Гурт. Наружность его скорее внушала подозрение, чем
располагала к доверию, тем более что, входя, он не снял шап-
ки, а еще ниже надвинул ее на хмурый лоб.

— Ты ли Исаак из Йорка?—сказал Гурт.

— Да, это я,— отвечал Исаак.— А ты кто такой? *

— До этого тебе нет дела,— сказал Гурт.

— Столько же, сколько и тебе до моего имени,— сказал
Исаак.— Как же я стану с тобой разговаривать, если не буду
знать, кто ты такой.

— Очень просто,— отвечал Гурт,— платя деньги, я должен
знать, тому ли лицу я плачу, а тебе, я думаю, совершенно все
равно, из чьих рук ты их получишь.

— О-о,— сказал еврей,— ты принес мне деньги? Ну, это
совсем другое дело. От кого же эти деньги?

— От рыцаря Лишенного Наследства,— сказал Гурт.— Он
вышел победителем на сегодняшнем турнире, а деньги шлет
тебе за боевые доспехи, которые по твоей записке доставил
ему Кирджат Джайрам из Лестера. Лошадь уже стоит в твоей
конюшне; теперь я хочу знать, сколько следует уплатить за
доспехи.

— Я говорил, что он добрый юноша!—воскликнул Исаак
в порыве радостного волнения.— Стакан вина не повредит те-
бе,— прибавил он, подавая свинопасу бокал такого чудесного
напитка, какого Гурт сроду еще не пробовал.— А сколько же
ты принес денег?

— Сколько я принес денег?—ответил Гурт.— Да неболь-
шую сумму, однако для тебя будет довольно. Подумай, Исаак,
надо же и совесть иметь.

— Как же так,— сказал Исаак,— твой хозяин завоевал себе
добрым копьем отличных коней и богатые доспехи. Но, я знаю,
он хороший юноша. Я возьму доспехи и коней в уплату долга,
а что останется сверх того, верну ему деньгами.

— Мой хозяин уже сбыл с рук весь этот товар,— сказал
Г урт.

— Ну, это напрасно! — сказал еврей.— Никто из здешних
христиан не в состоянии скупить в одни руки столько лошадей
и доспехов. Но у тебя есть сотня цехинов в этом мешке,— про-
должал Исаак, заглядывая под плащ Гурта — он тяжелый.
— У меня там наконечники для стрел,— соврал Гурт без
запинки.

— Ну хорошо,— сказал Исаак, колеблясь между страстью
к наживе и внезапным желанием выказать великодушие.—
Коли я скажу, что за доброго коня и за богатые доспехи возь-
му только восемьдесят цехинов, тут уж мне ни, одного гульдена
барыша не придется. Найдется у тебя столько денег, чтобы
расплатиться со мной?

— Только-только наберется такая сумма,— сказал Гурт,
хотя еврей запросил гораздо меньше, чем он ожидал.

— Налей-ка себе еще стакан вина,— сказал Исаак.— Ну,
а лошадь — не получила ли она каких-нибудь повреждений?
Ох, какая жестокая и опасная была эта схватка!

— Конь совершенно цел и здоров,— возразил Гурт,— ты
сам можешь осмотреть его.

Гурт выложил на стол восемьдесят цехинов, а Исаак, мед-
ленно пересчитав деньги, выдал ему расписку в получении об-
ратно коня и денег за доспехи.

Гурт бережно спрятал ее в свою шапку и заметил:

— Только смотри у меня, коли ты расписку написал не-
правильно, я тебе бороду выщиплю.

С этими словами, не дожидаясь приглашения, он налил себе
третий стакан вина, выпил его и вышел не прощаясь.

— Ревекка,— сказал еврей,— я рад, что рыцарь добыл себе
золото и серебро, и все благодаря быстроте своего коня и кре-
пости своего копья, которое, подобно копью Голиафа, могло
соперничать в быстроте с ткацким челноком.

Он обернулся, ожидая ответа от дочери, но оказалось, что
ее нет в комнате: она ушла, пока он торговался с Гуртом.

Между тем Гурт, выйдя в темные сени, оглядывался по
сторонам, соображая, где же тут выход. Вдруг он увидел жен-
щину в белом платье с серебряной лампой в руке. Она подала
ему знак следовать за ней в боковую комнату. Гурт сначала
попятился назад. Во всех случаях, когда ему угрожала опасность
со стороны материальной силы, он был груб и бесстрашен, как
кабан, но он был боязлив во всем, что касалось леших, домовых,
белых женщин и прочих саксонских суеверий. Однако же после
минутного колебания он повиновался знакам, подаваемым при-
видением. Последовав за ним в комнату, он был приятно
изумлен, увидев, что это привидение оказалось той самой краси-
вой еврейкой, которую он только что видел в комнате ее отца
и еще днем заметил на турнире.

Ревекка спросила его, каким образом рассчитался он с
Исааком, и Гурт передал ей все подробности дела.

— Мой отец только подшутил над тобой, добрый человек,—
сказала Ревекка,— он задолжал твоему хозяину несравненно
больше, чем могут стоить какие-нибудь боевые доспехи и конь.
Сколько ты заплатил сейчас моему отцу?

— Восемьдесят цехинов,— отвечал Гурт, удивляясь такому
вопросу.

— В этом кошельке,— сказала Ревекка,— ты найдешь сотню
цехинов. Возврати своему хозяину то, что ему следует, а осталь-
ное возьми себе. Ступай! Уходи скорее! Не трать времени на
благодарность! Да берегись: когда пойдешь через город, легко
можешь потерять не только кошелек, но и жизнь... Рейбен,—
позвала она слугу, хлопнув в ладоши,— посвети гостю, проводи
его из дому и запри за ним двери!

Рейбен взял факел, отпер наружную дверь дома и, проведя
Гурта через мощеный двор, выпустил его в калитку у главных
ворот. Вслед за тем он запер калитку и задвинул ворота такими
засовами и цепями, какие годились бы и для тюрьмы.

— Клянусь святым Дунстаном,— говорил Гурт, спотыкаясь
в темноте и ощупью отыскивая дорогу,— это не еврейка, а про-
сто ангел небесный! Десять цехинов я получил от моего слав-
ного молодого хозяина да еще двадцать от этой жемчужины
Сиона. О, счастливый мне выдался денек! Еще бы один такой,
и тогда конец твоей неволе, Гурт! Внесешь выкуп и будешь
свободен, как любой дворянин! Ну, тогда прощай мой пастуший
рожок и посох — не стану больше пасти свиней. Возьму добрый
меч да щит и пойду служить моему молодому хозяину, не скры-
вая больше ни своего лица, ни имени.

ГЛАВА XI

Первый разбойник. Остановитесь! Все
отдайте нам! Не то в карманах ваших станем ша-
рить.

Спид. Сэр, мы пропали! Это те мерзавцы, ко-
торые на всех наводят страх.

Валентин. Друзья мои...

Первый разбойник. Нет, сэр, мы вам
враги.

Второй разбойник. Постой, послушаем
его.

Третий разбойник. Конечно! Он по серд-
цу мне.

Шекспир, «Два веронца»

Ночные приключения Гурта этим не кончились. Он и сам
начал так думать, когда, миновав одну или две усадьбы, рас-
положенные на окраине селения, очутился в глубокой лощине.
Оба склона ее густо заросли орешником и остролистом; места-
ми низкорослые дубы простирали ветви над тропинкой. Вся эта
растительность была так густа, что сюда вовсе не проникал
слабый свет луны.

Из селения доносился отдаленный шум гулянья — взрывы
громкого смеха, крики, отголоски дикой музыки. Все» эти звуки
стали внушать Гурту некоторое беспокойство.

«Еврейка-то была права,— думал он про себя.— Помоги мне
бог и святой Дунстан благополучно добраться до дому со своей
казной! Здесь такое сборище не то чтобы записных воров, а
странствующих рыцарей, странствующих оруженосцев, странст-
вующих монахов да музыкантов, странствующих шутов да фо-
кусников, что любому человеку с одной монеткой в кармане
станет страшновато, а уж про свинопаса с целым мешком
цехинов и говорить нечего. Скорее бы миновать эти пооклятые
кусты! Тогда, по крайней мере, заметишь этих чертей раньше,
чем они вскочат тебе на плечи».

Гурт ускорил шаги, чтобы выйти из оврага на открытую
поляну. Однако это ему не удалось. В самом конце оврага, где
чаща была всего гуще, на него накинулись четыре человека, по
двое с каждой стороны, и схватили его за руки.

— Давай свою ношу,— сказал один из них,— мы подносчики
чужого добра, всех избавляем от лишнего груза.

— Не так-то легко было бы вам избавить меня от груза,—
угрюмо пробормотал честный Гурт, который не мог смириться
даже перед непосредственной опасностью,— кабы я поспел хоть
три раза стукнуть вас по шее.

— Посмотрим,— сказал разбойник.— Тащите его в лес,—
обратился он к товарищам.— Как видно, этому парню хочется,
чтобы ему и голову проломили, и кошелек отрезали.

Гурта довольно бесцеремонно поволокли по откосу оврага
в густую рощу, отделявшую долину от открытой поляны. Он
поневоле должен был следовать за своими свирепыми прово-
жатыми в самые густые заросли. Вдруг они неожиданно оста-
новились на открытой лужайке, залитой светом луны. Здесь
к ним присоединились еще двое людей, по-видимому из той
же шайки. У них были короткие мечи на боку, а в руках —
увесистые дубины. Гурт только теперь заметил, что все шестеро
были в масках.

— Сколько при тебе денег, парень?—спросил один.

— Тридцать цехинов моих собственных денег,— угрюмо
ответил Гурт.

— Отобрать, отобрать! — закричали разбойники.— У сакса
за душой тридцать цехинов, а он возвращается из села в трез-
вом виде! Тут не о чем и толковать! Отобрать у него все без
остатка! Отобрать непременно!

— Я их копил, чтобы внести выкуп и освободиться,— ска
зал Гурт.
— Вот и видно, что ты осел! —возразил один из разбойни-
ков.— Выпил бы кварту доброго эля и стал бы так же свобо-
ден, как и твой хозяин, а может быть, даже свободнее его, ко-
ли он такой же сакс, как ты.

— Это горькая правда,— отвечал Гурт,— но, если этими
тридцатью цехинами я могу от вас откупиться, отпустите мне
руки, я вам их сейчас же отсчитаю.

— Стой! — сказал другой, по виду начальник.— У тебя тут
мешок. Я его нащупал под твоим плащом и чую, что там го-
раздо больше денег, чем ты сознался.

— То деньги моего хозяина, доброго рыцаря,— сказал
Гурт.— Я бы про них и не заикнулся, если бы вы удовольство-
вались тем, что принадлежит мне лично.

— Ишь какой честный слуга! — сказал разбойник.— Это хо-
рошо. Ну, а мы не так уж преданы дьяволу, чтобы польститься
на твои тридцать цехинов. Только расскажи нам все по чистой
правде. А пока давай сюда мешок.

С этими словами он вытащил у Гурта из-за пазухи кожа-
ный мешок, внутри которого вместе с оставшимися цехинами
лежал и кошелек, данный Ревеккой. Затем допрос возобновился.

— Кто твой хозяин?

— Рыцарь Лишенный Наследства,— ответил Гурт.

— Это тот, кто своим добрым копьем выиграл приз на ны-
нешнем турнире?—сказал разбойник.— Ну-ка скажи, как его
зовут и из какого он рода?

— Ему угодно скрывать это,— отвечал Гурт,— и, уж конеч-
но, не мне выдавать его тайну.

— А тебя самого как зовут?

— Коли я скажу вам свое имя, вы, пожалуй, отгадаете имя
хозяина,— сказал Гурт.

— Однако ты изрядный нахал!—сказал разбойник.— Но
об этом после. Ну, а как это золото попало к твоему хозяину?
По наследству он его получил или сам раздобыл?

— Добыл своим добрым копьем,— отвечал Гурт.— В этих
мешках лежит выкуп за четырех добрых коней и за полное во-
оружение четырех рыцарей.

— Сколько же тут всего?

— Двести цехинов.

— Только двести цехинов!—сказал разбойник.— Твой хо-
зяин великодушно поступил с побежденными и взял слишком
мало выкупа. Назови по именам, от кого он получил это зо-
лото.

Гурт перечислил имена рыцарей.

— А как же доспехи и конь храмовника Бриана де Буа
гильбера? Сколько же он за них назначил? Ты видишь, что
меня нельзя надуть.
— Мой хозяин,— отвечал Гурт,— ничего не захотел взять
с храмовника, потому что жаждет только его крови. Они в
смертельной вражде, и потому между ними не может быть
мира.

— Вот как! — молвил разбойник и слегка задумался.— А что
же ты делал теперь в Ашби, имея на своем попечении такую
казну?

— Я ходил платить Исааку, еврею из Йорка, за доспехи,
которые он доставил моему хозяину к этому турниру.

— Сколько же ты уплатил Исааку? Судя по весу этого
мешка, мне сдается, что там всё еще есть двести цехинов.

— Я уплатил Исааку восемьдесят цехинов,— сказал Гурт,—
а он взамен дал мне сто.

— Как! Что! — воскликнули все разбойники разом.— Уж
не вздумал ли ты подшутить над нами?

— Все, что я говорю,— сказал Гурт,— такая же святая прав-
да, как то, что месяц светит на небе. Можете сами проверить:
ровно сто цехинов в шелковом кошельке лежат в этом мешке
отдельно от остальных.

— Раздуйте огонь сию же минуту,— сказал старший раз-
бойник.— Я посмотрю, что у него там в мешке. Если этот па-
рень сказал правду, щедрость еврея поистине такое же чудо,
как та вода, которую его предки иссекли из камня в пустыне.

Мигом добыли огня, и разбойник принялся осматривать
мешок. Остальные столпились вокруг; даже те двое, что дер-
жали Гурта, увлеченные общим примером, перестали обращать
внимание на пленника. Гурт воспользовался их рассеянностью,
внезапным усилием стряхнул их с себя и мог бы бежать, если бы
решился бросить хозяйские деньги на произвол судьбы. Но он
был далек от этого. Выхватив дубину у одного из разбойников,
он хватил атамана по голове как раз в ту минуту, когда этот
последний меньше всего ожидал подобного нападения. Еще
немного, и Гурт схватил бы свой мешок. Однако разбойники
воврехмя спохватились и снова овладели как мешком, так и вер-
ным оруженосцем.

— Ах ты мошенник!—сказал атаман, вставая.— Ведь ты
мог мне голову проломить! Попадись ты в руки другим людям,
которые промышляют тем же, чем мы, плохо бы тебе пришлось
за такую дерзость ! Но ты сейчас узнаешь свою участь. Пого-
ворим сначала о твоем хозяине: рыцарю подобает идти впереди
своего оруженосца, таков уж закон рыцарства. Стой смирно!
Если ты только шелохнешься, мы тебя успокоим на всю жизнь.
Друзья мои,— продолжал он, обращаясь к своей шайке,— коше-
лек вышит еврейскими письменами, и я думаю, что этот йомен
сказал правду. Хозяин его — странствующий рыцарь и похож
на нас самих, пусть пройдет через наши руки без пошлины:
ведь и собаки не грызутся между собой в таких местах, где
водится много лисиц и волков.

— Чем же он похож на нас?—спросил один из разбойни-
ков.— Желал бы я послушать, как это можно доказать!

— Глупый ты человек! — сказал атаман.— Да разве этот
рыцарь не такой же обездоленный бедняк, как мы? Разве он не
добывает себе хлеб насущный острым мечом? Не он ли побил
Фрон де Бефа и Мальвуазена точно так, как и нам хотелось бы
побить? И не он ли объявил смертельную вражду Бриану
де Буагильберу, которого мы сами опасаемся по множеству при-
чин? Так неужели же у кас меньше совести, чем ее оказалось
у нечестивого еврея?

— Нет, это было бы стыдно! — проворчал другой.— Однако,
когда я служил в шайке старого крепыша Ганделина, мы в такие
тонкости не входили... А как же быть с этим наглецом? Неужто
так и отпустить его не проучивши?

— Попробуй-ка сам его проучить,— ответил атаман.— Эй,
слушай! — продолжал он, обращаясь к Гурту.— Коли ты с та-
кой охотой ухватился за дубину, может быть, ты умеешь ею
орудовать?

— Про то тебе лучше знать,— сказал Гупт.

— Да, признаться, ты знатно меня хватил,— сказал ата-
ман.— Постарайся этому парню нанести такой же удар, тогда
и ступай на все четыре стороны; а коли не сладишь с ним...
Нечего делать, ты такой славный малый, что я, кажется, сам
внесу за тебя выкуп. Ну-ка, Мельник, бери свою дубину и бе-
реги голову, а вы, ребята, отпустите пленника и дайте ему та-
кую же дубинку. Здесь теперь света довольно, и они смогут
отлично оттузить друг друга.

Вооруженные одинаковыми дубинками, бойцы выступили
на освещенную середину лужайки, а разбойники расположились
вокруг. Мельник, ухватив дубину по самой середке и быстро вер-
тя ее над головой, хвастливо вызывал Гурта на поединок:

— Ну-ка, деревенщина, выходи! Только сунься, я тебе по-
кажу, каково попадаться мне под руку!

— Коли ты и вправду мельник,— отвечал Гурт, с таким же
проворством вертя свою дубинку,— значит, ты вдвойне граби-
тель, и я, как честный человек, вызываю тебя на бой!

После этого оба противника сошлись и в течение нескольких
минут с одинаковой силой и храбростью отражали и наносили
друг другу удары. Это делалось с такой ловкостью и быстротой,
что по поляне шел непрерывный треск и издали могло показать-
ся, что здесь дерутся по крайней мере шесть человек. Менее
упорные и менее опасные побоища не раз бывали описаны в
звучных стихах. Но бой Мельника с Гуртом так и останется
невоспетым за неимением поэта, который сумел бы вдохновиться
им. Все же, хотя бой на дубинках уже вышел из моды, мы
постараемся если не в стихах, то в прозе отдать дань справедли-
вости этим отважным бойцам.

Долго они сражались с равным успехом. Наконец Мельник,
встретив такое упорное сопротивление и слыша хохот своих то-
варищей, потерял всякое терпение. Такое состояние духа очень
неблагоприятно для этой благородной забавы, где выигрывает
наиболее хладнокровный. Это обстоятельство дало решительный
перевес Гурту, который с редким мастерством сумел восполь-
зоваться ошибками своего противника.

Мельник яростно наступал, нанося удары обеими концами
своей дубины и стараясь подойти поближе. Гурт только защи-
щался, вытянув руки и быстро вращая палкой. В этой оборо-
нительной нозс он держался до тех пор, пока не заметил, что
противник начинает выдыхаться. Тогда он наотмашь занес ду-
бину. Мельник только что собрался отпарировать этот удар,
как Гурт перехватил дубину в правую руку и изо всей силы
треснул его по голове. Мельник тут же растянулся на траве.

— Молодец, честно побил! — закричали разбойники.— Мно-
гие лета доброй потехе и старой Англии! Сакс унесет в целости
и казну, и свою собственную шкуру, а Мельник-то сплоховал
перед ним.

— Ну, друг мой, можешь идти своей дорогой,— сказал Гур-
ту атаман.— Я дам тебе в провожатые двух товарищей. Они
тебя доведут кратчайшим путем до шатра твоего хозяина и
в случае чего защитят от ночных бродяг, у которых совесть
не такая чуткая, как у нас. Нынешней ночью много их шатается
по здешним местам. Берегись, однако,— прибавил он сурово.—
Ты ведь не сказал нам своего имени, так и наших имен не спра-
шивай и не пытайся узнать, кто мы и откуда. Если же будешь
пытаться, пеняй на себя — с тобой случится нечто похуже, чем
сегодня.

Гурт поблагодарил атамана за любезность и обещал следо-
вать его советам. Двое разбойников взяли свои дубинки и по-
вели Гурта окольной тропинкой через чащу вниз, к оврагу.
На опушке им навстречу вышли двое людей. Они обменялись
несколькими словами с проводниками и опять скрылись в глу-
бине леса. Отсюда Гурт заключил, что шайка большая и сбор-
ное место охраняется зорко.

Выйдя на открытую равнину, поросшую вереском, Гурт не
знал бы, куда ему направить свои шаги, если бы разбойники
не повели его прямо на вершину холма. Оттуда был виден
частокол, окружавший ристалище, шатры, раскинутые у обоих
его концов, знамена, развивавшиеся над ними. Гурт мог даже
расслышать напев песни, которую распевали часовые, стоявшие
на ночной страже.
Разбойники остановились.

— Дальше мы не пойдем,— сказал один из них,— иначе нам
самим несдобровать. Помни, что тебе сказано: помалкивай о том,
что с тобой приключилось сегодня, и увидишь, что все будет
хорошо. Но если позабудешь наши советы, то не убережешься
от мщения, хотя бы ты спрятался в Тауэре.

— Спокойной ночи, милостивые господа,— сказал Гурт,—
я ваших приказаний не забуду и надеюсь, что вы не примете
за обиду, коли я пожелаю вам заняться более безопасным и
честным ремеслом.

На этом они расстались. Разбойники повернули обратно, а
Гурт направился к шатру своего хозяина и, невзирая на толь-
ко что выслушанные увещевания, не замедлил рассказать ему
все свои приключения.

Рыцарь Лишенный Наследства был удивлен щедростью
Ревекки не менее, чем великодушием разбойников. Впрочем, он
недолго размышлял об этих странных событиях, потому что
хотел поскорее лечь спать. Ему было необходимо как следует
отдохнуть, чтобы набраться сил для завтрашнего состязания.

Итак, рыцарь лег на роскошную постель, приготовленную в
его шатре, а верный Гурт растянулся на полу, покрытом вместо
ковра медвежьими шкурами, у самого входа, чтобы никто не мог
проникнуть к ним, не разбудив его.

ГЛАВА XII

Герольды уж не ездят взад-вперед,
Гремит труба, и в бой рожок зовет.
Вот в западной дружине и в восточной
Втыкаются древки в упоры прочно,
Вонзился шип преострый в конский бок.
Тут видно, кто боец и кто ездок.
О толстый щит ломается копье,
Боец под грудью чует острие.

На двадцать футов бьют обломки ввысь...
Вот, серебра светлей, мечи взвились,
Шишак в куски раздроблен и расшит,
Потоком красным грозно кровь бежит1.

Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Настало безоблачное, великолепное утро. Солнце только что
показалось на горизонте, и зрители уже потянулись с разных
сторон к зеленому лугу, к ристалищу, чтобы пораньше занять
самые удобные места. Вслед за ними явились маршалы со своими

1 Перевод О. Б. Румера.
прислужниками и герольды. Они должны были составить списки
участников общего турнира; каждый рыцарь обязан был указать,
на чьей стороне он собирался выступать. Подобная предосторож-
ность была нужна для того, чтобы равномерно распределить
сражающихся и не давать численного перевеса ни той, ни другой
партии.

В соответствии с обычаями турниров рыцарь Лишенный На-
следства был признан главой первой партии; Бриан де Буагиль-
бер, как лучший после него боец предыдущего дня, назначен был
главой второй. К нему примкнули, конечно, все зачинщики тур-
нира, за исключением Ральфа де Випонта, который все еще не
оправился после своего вчерашнего падения.

Несмотря на то что общие турниры были гораздо опаснее
одиночных состязаний, они всегда пользовались большим успе-
хом среди рыцарей. Многие рыцари, которые не отваживались
на единоборство с прославленными бойцами из числа зачинщи-
ков, охотно выступали в общем турнире, где могли выбрать себе
равного по силам противника. Так и на этот раз: в каждую
партию записалось по пятидесяти рыцарей, и маршалы, к вели-
кой досаде опоздавших, объявили, что больше никого не могут
принять.

К десяти часам утра все поле было усеяно всадниками и
пешеходами, спешившими на турнир. Вскоре затем затрубили
трубы, возвещавшие прибытие принца Джона и его свиты.

К этому времени приехал и Седрик Сакс с леди Ровеной,
но без Ательстана, который облекся в боевой панцирь и заявил,
что станет в ряды бойцов. К немалому удивлению Седрика, он
записался в партию Бриана де Буагильбера.

Седрик решительно возражал против неблагоразумного
выбора своего друга, но Ательстан своим ответом показал ему
как свое упорство, так и неумение оправдать свой поступок.

У него была особая причина присоединиться к партии хра-
мовников, но он умолчал о ней из осторожности. Хотя по вя-
лости характера он ничем не проявил своей особой преданности
леди Ровене, тем не менее он был далеко не равнодушен к ее
красоте. Ательстан считал, что его брак с Ровеной дело решен-
ное, так как Седрик и другие родственники красавицы выразили
свое согласие. Поэтому гордый властитель Конингсбурга с за-
таенным неудовольствием смотрел на то, как герой вчерашнего
дня по праву победителя избрал Ровену королевой праздника.
Ательстан вознамерился наказать его за такое дерзновенное
посягательство. Уверенный в своей несокрушимой силе, он ре-
шился не только отказать рыцарю Лишенному Наследства в
содействии, но и обрушиться на него при случае всею тяжестью
своей боевой секиры.

Так как принц Джон намекнул, что ему хотелось бы обеспе-
чить победу партии зачинщиков, де Браси и другие приближен-
ные к принцу рыцари записались в их партию. С другой стороны,
много славных рыцарей саксонского и норманнского происхожде-
ния записалось в противную партию, желая выступить под
началом такого превосходного бойца, каким оказался рыцарь
Лишенный Наследства.

Как только принц Джон заметил, что избранная королева
турнира подъехала к ристалищу, он с самым любезным видом
поскакал к ней навстречу и сам помог ей сойти с лошади, а вся
его свита обнажила головы, и один из важнейших сановников
спешился и взял ее лошадь под уздцы.

— Как видите,— сказал принц Джон,— мы первые подаем
пример верноподданнических чувств королеве любви и красоты
и сами возведем ее на трон... Благородные дамы,— обратился
он к галерее,— извольте следовать за вашей повелительницей,
если желаете, в свою очередь, удостоиться таких же почестей.

С этими словами принц провел леди Ровену к тронной ложе,
а самые красивые и знатные из присутствующих дам поспешили
вслед за нею, стараясь сесть как можно ближе к своей времен-
ной королеве.

Как только леди Ровена заняла свое место, раздалась тор-
жественная музыка, наполовину заглушаемая приветственными
криками толпы. Блестящее оружие и доспехи рыцарей ослепи-
тельно сверкали на солнце; бойцы толпились по обоим концам
ристалища и с жаром обсуждали расположение своих сил.

Герольды призвали к молчанию на время чтения правил
турнира. Правила эти были введены для того, чтобы, по возмож-
ности, уменьшить опасность состязания, во время которого рыца-
ри должны были сражаться отточенными мечами и заостренными
копьями.

Бойцам воспрещалось колоть мечами, а позволено было толь-
ко рубить. Им предоставлялось право пустить в ход палицу или
секиру, но отнюдь не кинжал. Упавший с коня мог продолжать
бой только с пешим противником. Всадникам же воспрещалось
нападать на пешего. Если рыцарю удалось загнать противника
на противоположный конец ристалища, где он сам или его
оругкие коснулось бы внешней ограды, противник был бы обязан
признать себя побежденным и предоставить своего коня и доспе-
хи в распоряжение победителя. Если выбитый из седла не в
состоянии был подняться сам, его оруженосец или паж имел
право войти на арену и помочь своему хозяину выбраться из
свалки, но в таком случае рыцарь считался побежденным и про-
игрывал своего коня и оружие. Бой должен был прекратиться,
как только принц Джоя бросит на арену свой жезл или трость.
Это была мера предосторожности на случай, если состязание
окажется слишком кровопролитным и долгим. Каждый рыцарь,
нарушивший правила турнира или как-нибудь иначе погре-
шивший против законов рыцарства, подвергался лишению до-
спехов; вслед за тем ему на руку надевали щит, перевернутый
нижним концом вверх, и сажали верхом на ограду на общее
осмеяние.

Возвестив громким голосом все эти правила, герольды стали
на свои места. Рыцари двинулись длинными вереницами с обоих
концов арены и выстроились друг против друга двойными ряда-
ми. Предводитель каждой партии занимал место в центре перед-
него ряда.

Красивое и вместе устрашающее зрелище представляли эти
рыцари, молодцевато сидевшие на конях, в богатых доспехах,
готовые устремиться в ужасный бой. Словно железные изваяния,
возвышались они в боевых седлах и с таким же нетерпением
ожидали сигнала к битве, как и их резвые кони, которые звонким
ржанием и топотом выражали свое желание двинуться вперед.

Рыцари подняли свои длинные копья, на их отточенных
остриях засверкало солнце, а плюмажи и вымпелы заколебались
над их шлемами. Так они стояли, пока маршалы проверяли ряды
обеих партий, желая убедиться, что в каждой из них равное
число бойцов. Счет оказался вполне верен. Тогда маршалы
удалились с ристалища, и Уильям де Вивиль громовым голосом
воскликнул:

— Пусть едут!

Трубы трубили, копья разом склонились на упоры, шпоры
вонзились в бока коней, передние ряды обеих партий полным
галопом понеслись друг на друга и сшиблись посреди арены
с такой силой, что гул был слышен за целую милю.

Вслед за тем на поддержку своим двинулись вперед и вто-
рые ряды.

Об исходе схватки сразу нельзя было сказать, так как под-
нялось густое облако пыли. Только через минуту взволнован-
ные зрители получили возможность увидеть, что происходит
на поле битвы. Оказалось, что добрая половина рыцарей обеих
партий выбита из седла. Одни упали от ловкого удара копьем,
другие были смяты непомерной силой и тяжестью противника;
иные лежали на арене, не имея сил подняться; иные успели вско-
чить на ноги и вступить в рукопашный бой с теми из врагов,
которых постигла та же участь; третьи, получившие тяжелые
раны, шарфами зажимали льющуюся кровь и пытались выбрать-
ся из толпы.

Оставшиеся всадники, лишившись копий, сломанных в ярост-
ной схватке, снова сомкнулись и, обнажив мечи, с боевыми кли-
ками обменивались такими ударами, как будто от исхода этого
боя зависела их честь и самая жизнь.

Сумятица увеличилась еще более, когда к месту схватки подо-
спели вторые ряды, бросившиеся на помощь своим товарищам.
Сторонники Бриана де Буагильбера кричали: «Босеан, Босеан!
За Храм, за Храм!» А противники их отвечали на это криками
«Дездичадо! Дездичадо!», превратив девиз, начертанный на
щите их вождя, в свой боевой клич. Битва продолжалась с пере-
менным успехом. Лязг оружия, возгласы сражающихся и звуки
труб сливались в ужасающий шум, заглушая стоны раненых,
беспомощно распростертых на арене. Великолепные доспехи ры-
царей покрывались пылью и кровью, давая трещины при каждом
ударе меча или секиры. Пышные перья, сорванные с шлемов,
падали, как снежные хлопья. Вид рыцарского войска утратил
воинское великолепие и пышность и мог внушать только ужас
или сострадание.

Но такова сила привычки, что даже знатные дамы, напол-
нявшие галереи, смотрели не отрываясь на побоище с захва-
тывающим интересом. Правда, иные прелестные щечки блед-
нели; по временам, когда чей-нибудь возлюбленный, брат или
муж внезапно падал с лошади, раздавались испуганные воз-
гласы. Но большинство дам поощряли бойцов рукоплескания-
ми, махали платками и шарфами и восклицали: «Молодецкое
копье! Добрый меч!» — когда замечали ловкий удар.

Если даже прекрасный пол принимал такое живое участие
в кровавой потехе, можно себе представить, с каким азартом
следили за ней мужчины. Их волнение выражалось громкими
кликами при каждом новом повороте боя; взоры всех были
прикованы к происходящему на арене; глядя на зрителей, можно
было подумать, что они сами раздают или получают удары.
В минуты затишья слышались громкие восклицания герольдов:

— Сражайтесь, храбрые рыцари! Человек умирает, а сла-
ва живет! Сражайтесь! Смерть лучше поражения! Сражайтесь,
храбрые рыцари, ибо прекрасные очи взирают на ваши подвиги!

Битва шла с переменным успехом. Каждый из зрителей
старался отыскать глазами предводителей, державшихся в самой
гуще сражения и ободрявших товарищей восклицаниями и собст-
венным примером. Оба совершали славные подвиги, оба не на-
ходили среди всех остальных рыцарей равных противников. По-
буждаемые взаимной враждой, прекрасно понимая, что падение
одного из них равносильно решительной победе другого, они
все время искали встречи. Но сумятица и беспорядок в начале
боя были таковы, что все их старания ни к чему не приводили:
их постоянно разлучали другие участники турнира, в свою оче-
редь стремившиеся помериться силами с предводителем враж-
дебной партии.

Но мало-помалу ряды сражавшихся стали редеть: одни при-
знали себя побежденными, других прижали к ограде в конце
арены, третьи лежали на земле раненные, и храмовник с рыцарем
Лишенным Наследства сошлись наконец лицом к лицу. Сопер-
ники схватились со всей яростью смертельной вражды. Искусст-
во, с каким они наносили и отражали удары, было таково, что
у зрителей невольно вырывались единодушные возгласы востор-
га и одобрения.

Но именно в эту минуту партия рыцаря Лишенного Наслед-
ства оказалась в очень трудном положении: на одном фланге
его сторонников теснила богатырская рука Реджинальда Фрон
де Бефа, на другом — могучий Ательстан опрокидывал и рас-
сеивал всех попадавшихся ему на пути. Наконец оба эти ры-
царя одолели всех своих противников и, торопясь оказать по-
мощь храмовнику, разом повернули коней и помчались на
рыцаря Лишенного Наследства.

— Берегись, берегись, сэр Лишенный Наследства!—кри-
чали ему зрители со всех сторон, так что рыцарь вовремя за-
метил новых противников.

Изо всей силы ударив храмовника, он осадил свою лошадь
назад и увернулся от натиска Ательстана и Реджинальда Фрон
де Бефа. Оба эти рыцаря едва не столкнулись друг с другом
и, не удержав вовремя своих лошадей, промчались между сопер-
никами. Однако они тотчас исправили свой промах и вместе
с Брианом де Буагильбером втроем напали на рыцаря Лишенного
Наследства. Ничто не могло бы спасти его, если бы не удивитель-
ная сила и резвость благородного коня, доставшегося ему нака-
нуне после победы.

Это его выручило, тем более что лошадь Буагильбера была
ранена, а кони Ательстана и Реджинальда Фрон де Бефа изне-
могали под тяжестью своих гигантских хозяев, закованных в
тяжелые доспехи. Рыцарь Лишенный Наследства с таким
искусством управлял своим конем, а благородное животное так
быстро ему повиновалось, что в течение нескольких минут он
мог отбиваться сразу от трех противников. С быстротою сокола
увертывался он от врагов, бросаясь то на одного, то на другого,
на лету ударяя мечом и тотчас отскакивая назад.

Все зрители бешено рукоплескали его искусству, однако было
ясно, что он все-таки должен пасть под напором троих против-
ников. Тогда вся знать, окружавшая принца Джона, стала
единодушно упрашивать его поскорее бросить жезл на арену,
чтобы спасти доблестного рыцаря от бесславного поражения,
вызванного численным превосходством противников.

— Ну нет, клянусь небом,— ответил принц Джон,— этот
выскочка, скрывающий свое имя да еще пренебрегающий на-
шим хлебосольством, уже получил приз, пускай теперь выигры-
вают другие.

Едва он произнес эти слова, как неожиданный случай решил
судьбу турнира.
В числе сторонников Дездичадо был один рыцарь в черных
доспехах, верхом на вороной лошади, по-видимому такой же
крепкой и мощной, как и сам всадник. У этого рыцаря на щите
не было никакого девиза, и он не принимал до сих пор почти
никакого участия в битве, ограничиваясь отражением случай-
ных противников. Это обстоятельство подало зрителям повод
назвать его Черным Лентяем. Теперь этот рыцарь словно про-
снулся. Видя, как яростно теснят предводителя его партии, он
вонзил шпоры в бока своей лошади и как молния помчался на
помощь товарищу, зычным голосом крикнув:

— Дездичадо! Иду на выручку!

И пора было выручать его. В то время как рыцарь Лишен-
ный Наследства бился с храмовником, Фрон де Беф занес над
ним меч. Однако, прежде чем Фрон де Беф успел нанести удар,
черный всадник хватил его по голове. Скользнув по гладкому
шлему, меч со страшной силой обрушился на броню коня, и
Фрон де Беф рухнул на землю вместе с лошадью. Тогда Чер-
ный Лентяй обернулся к Ательстану Конингсбургскому. Бро-
сив сломавшийся в схватке с Фрон де Бефом меч, он выхва-
тил из рук увальня-сакса тяжелую секиру и так ударил его
по гребню шлема, что Ательстан без чувств растянулся на
земле. Совершив эти два подвига, Черный Рыцарь, казалось,
снова впал в состояние вялого безучастия и спокойно отъехал
в северный конец ристалища, предоставляя своему предводителю
самому расправиться с Брианом де Буагильбером. Теперь это
было уже не такой трудной задачей, как раньше. Потеряв много
крови, лошадь храмовника не выдержала последнего столкнове-
ния с рыцарем Лишенным Наследства и свалилась. Бриан
де Буагильбер скатился на землю, запутавшись ногой в стремени.
Его противник мигом соскочил с коня и, занеся роковой меч
над головой поверженного врага, велел ему сдаваться. Тогда
принц Джон, взволнованный опасностью, в какой находился
рыцарь Храма, избавил Буагильбера от унижения признать себя
побежденным, принц бросил на арену свой жезл и тем положил
конец состязанию.

Впрочем, последние вспышки битвы догорали сами собой,
так как большинство рыцарей, остававшихся еще на поле битвьь
как бы по взаимному соглашению воздерживались от дальней-
шей борьбы, предоставив предводителям самим решать судьбу
партии.

Оруженосцы, благоразумно избегавшие подавать помощь
своим хозяевам во время битвы, толпой устремились на арену,
чтобы подобрать раненых.

Так кончилась достопамятная ратная потеха при Ашби де ля
Зуш — один из самых блестящих турниров того времени. Прав-
да, только четыре рыцаря встретили смерть на ристалище, а
один из них просто задохнулся от жары в своем панцире, однако
более тридцати получили тяжкие раны и увечья, от которых
четверо или пятеро вскоре также умерли, а многие на всю жизнь
остались калеками. А потому в старинных летописях этот тур-
нир именуется «благородным и веселым ратным игрищем при
Ашби».

Теперь принцу Джону предстояло рассудить, кто из ры-
царей наиболее отличился в бою, и он решил отдать пальму
первенства тому рыцарю, которого народная молва окрестила
Черным Лентяем.

Некоторые из присутствовавших возражали принцу, ука-
зывая, что честь победы на турнире принадлежала рыцарю
Лишенному Наследства: он один одолел шестерых противни-
ков и выбил из седла и поверг на землю предводителя против-
ной партии. Но принц Джон стоял на своем, утверждая, что
рыцарь Лишенный Наследства и его сторонники непременно бы
проиграли состязание, если бы не подоспел на выручку могучий
рыцарь в черных доспехах, а потому ему и следует присудить
приз.

Однако, к удивлению всех присутствующих, Черного Рыцаря
нигде не могли отыскать. В ту минуту, как кончилось состяза-
ние, он покинул ристалище, и некоторые из зрителей видели,
что он медленно и спокойно углубился в соседний лес. Тщетно
дважды трубили трубы и герольды громким голосом вызывали
его вперед — он не явился. Принцу Джону пришлось снова ре-
шать, кому следует вручить приз. Теперь уже нельзя было долее
откладывать признание прав рыцаря Лишенного Наследства;
потому он и был провозглашен героем дня.

По залитому кровью, усеянному обломками оружия и тру-
пами лошадей полю маршалы повели победителя к подножию
трона принца Джона.

— Рыцарь Лишенный Наследства,— сказал принц Джон,—
если вы все еще не согласны объявить нам свое настоящее имя,
мы под этим титулом вторично признаём вас победителем на
турнире и заявляем, что вы имеете право получить из рук коро-
левы любви и красоты почетный венец, который вы своею
доблестью вполне заслужили.

Рыцарь почтительно и изящно поклонился, но не произнес
ни слова в ответ.

Опять зазвучали трубы, и герольды громогласно провоз-
гласили честь храбрым и славу победителю. Дамы замахали
своими шелковыми платками и вышитыми покрывалами. Зри-
тели всех сословий единодушно изъявляли свой восторг, а мар-
шалы проводили рыцаря к подножию почетного трона, где
сидела леди Ровена.

Победителя поставили на колени на нижней ступени под-
ножия трона. Казалось, что с той минуты, как прекратилась
битва, он двигался и действовал уже не по собственной воле,
а по указке окружавших его людей. Некоторые заметили, что,
когда его вторично вели через ристалище, он шатался. Ровена
величавой поступью сошла с возвышения и только хотела воз-
ложить венец, который она держала в руках, на шлем рыцаря,
как все маршалы воскликнули в один голос:

— Так нельзя. Нужно, чтоб он обнажил голову.

Рыцарь слабым голосом пробормотал несколько слов, кото-
рые глухо и неясно прозвучали из-под забрала.

Только и можно было разобрать, что он просит не снимать

с него шлема.

Но маршалы — из желания ли соблюсти все формальности
или из любопытства — не обратили внимания на его заявление
и, разрезав завязки шлема, расстегнув латный нашейник, об-
нажили его голову. Перед взором присутствующих предстало
красивое, обрамленное светлыми волосами лицо юноши лет
двадцати пяти от роду. Это лицо было бледно как смерть, и в
одном или двух местах запятнано кровью.

Как только Ровена его увидела, из груди ее вырвался сла-
бый крик. Однако она овладела собой и, вся дрожа от сдержи-
ваемого волнения, принудила себя выдержать роль до конца.
Она возложила на склоненную перед ней голову рыцаря вели-
колепный венок, назначенный в награду победителю, и произ-

несла внятно и раздельно следующие слова:

— Жалую тебе этот венец, сэр рыцарь, как награду, пред-

назначенную доблестному победителю на сегодняшнем турни-
ре.— Тут она замолкла на несколько секунд, но потом приба-
вила с твердостью:—И никогда венец рыцарства не был воз-
ложен на более достойное чело.

Рыцарь склонил голову и поцеловал руку прекрасной ко-
ролевы, вручившей ему награду за храбрость, потом внезапно

подался вперед и упал у ее ног.

Произошло всеобщее смятение. Седрик, онемевший от изум-
ления при внезапном появлении своего изгнанного сына, бро-
сился было вперед, словно желая разлучить его с Ровеной.
Но маршалы успели предупредить его: угадав причину об-
морока Айвенго, они поспешили расстегнуть его панцирь и
увидели, что у него в боку зияет рана, нанесенная ударом

копья.
ГЛАВА XIII

«Пусть каждый, кто искусством знаменит,
Ко мне приблизится,— сказал Атрпд.—
Пускай ко мне герои подойдут,
Которым строгий наш не страшен суд,
И тучного быка получит тот,
Кто всех стрелков уменьем превзойдет».

Поп, «Илиада»

Как только было произнесено имя Айвенго, оно стало пере-
даваться из уст в уста и очень скоро достигло слуха принца
Джона и его приближенных.

В первое мгновение принц недовольно нахмурился, затем
он оглянулся вокруг и сказал с пренебрежительным видом:

— Что вы думаете, господа, а в особенности вы, сэр приор,
о рассуждениях ученых относительно врожденных симпатий
и антипатий? Недаром я сразу почувствовал неприязнь к это-
му молодцу, хотя и не подозревал, что под его доспехами скры-
вается любимчик моего брата.

— Фрон де Беф, пожалуй, должен будет возвратить свое
поместье Айвенго,— сказал де Браси, который, с честью вы-
полнив свои обязанности на турнире, успел снять щит и шлем
и присоединился к свите принца.

— Да,— молвил Вальдемар Фиц-Урс,— этот воин, вероятно,
потребует обратно замок и усадьбу, пожалованные ему Ричар-
дом, а с тех пор благодаря великодушию вашего высочества
перешедшие во владение Фрон де Бефа.

— Фрон де Беф,— возразил принц Джон,— скорее спосо-
бен поглотить еще три таких поместья, как поместье Айвенго,
чем вернуть обратно хоть одно. Впрочем, я полагаю, что никто
из вас не станет отрицать моего права раздавать ленные по-
местья тем верным слугам, которые сомкнулись вокруг меня
и готовы служить, как подобает воинам, не то что бродяги, ски-
тающиеся по чужим странам и не способные ни охранять оте-
чество, ни показать нам свою преданность.

Окружающие были настолько лично заинтересованы в этом
вопросе, что никто и не подумал оспаривать мнимые права
принца.

— Щедрый принц! Вот истинно благородный властелин:
он принимает на себя труд вознаграждать своих преданных
сторонников!

Таковы были слова, раздавшиеся среди приближенных
принца: каждый из них, в свою очередь, сам надеялся пожи-
виться за счет любимцев и сторонников короля Ричарда, а
многие уже успели в этом.
Вальдемар, ходивший из любопытства взглянуть на Айвен-
го, воротился в ложу принца.

— Этот храбрец,— сказал он,— вряд ли наделает хлопот
вашему высочеству, а Фрон де Беф может спокойно владеть
своими поместьями: рыцарь очень серьезно ранен.

— Какова бы ни была его судьба, он все-таки победитель
нынешнего дня,— сказал принц Джон,— и будь он самым опас-
ным из наших врагов или самым верным из друзей нашего
брата — что почти одно и то же,— следует залечить его раны:
наш собственный врач подаст ему помощь.

При этих словах коварная улыбка появилась на губах
принца.

Вальдемар поспешил ответить, что Айвенго уже унесен с
ристалища и находится на попечении друзей.

— Мне было грустно смотреть,— продолжал он,— на пе-
чаль королевы любви и красоты: ей предстояло царствовать
всего один день, да и тот по милости этого происшествия пре-
вратился в день скорби. Я вообще не такой человек, чтобы
женская печаль могла меня растрогать, но эта леди Ровена
с таким достоинством сдерживала свою скорбь, что о ней мож-
но было догадываться только по ее стиснутым рукам и сухим
глазам, смотревшим на бездыханное тело у ее ног.

— Кто эта леди Ровена, о которой столько говорят? —
спросил принц Джон.

— Она богатейшая наследница знатного саксонского ро-
да,— отвечал аббат Эймер,— роза красоты и бесценная жем-
чужина, прекраснейшая из тысячи, зерно ладана, благовонная
мирра.

— Мы утешим ее скорбь,— сказал принц Джон,— и заодно
улучшим ее род, выдав замуж за норманна. Она, должно быть,
несовершеннолетняя, а следовательно, мы имеем королевское
право располагать ее рукой. Что ты на это скажешь, де Бра-
си? Не желаешь ли получить землю и доходы, сочетавшись
браком с саксонкой?

— Если земли окажутся мне по вкусу, невеста мне навер-
няка понравится, и я буду крайне признателен вашему высо-
честву за это доброе дело,— отвечал де Браси.— Оно с избыт-
ком покроет все обещания, данные вашему верному слуге и
вассалу.

— Мы этого не забудем,— сказал принц Джон.— А чтобы
не терять даром времени, вели нашему сенешалу распорядить-
ся, чтобы на сегодняшнем вечернем пиру была эта леди Ровена.
Пригласите также и мужлана — ее опекуна, да и того сак-
сонского быка, которого Черный Рыцарь свалил нынче на
турнире. Де Бигот,— продолжал принц, обращаясь к своему
сенешалу,— постарайся передать им наше вторичное пригла-
шение в такой учтивой форме, чтобы польстить их саксонской
спеси и лишить их возможности отказать нам еще раз. Хотя,
клянусь костями Бикета, оказывать им любезность — все равно
что метать бисер перед свиньями!

Сказав это, принц Джон собрался уже подать сигнал к от-
бытию с ристалища, когда ему вручили маленькую записку.

— Откуда? — спросил принц, оглянувшись на подателя.

— Из-за границы, государь, но не знаю откуда,— отвечал
слуга,— это письмо привез сюда француз, который говорит,
что скакал день и ночь, с тем чтобы вручить его вашему вы-
сочеству.

Принц Джон внимательно посмотрел на адрес, потом на
печать, скреплявшую шелковинку, которой обмотана была свер-
нутая записка: на печати были изображены три лилии. Принц
с явным волнением развернул письмо. Пробежав его, он встре-
вожился еще сильнее. Записка гласила:

«Будьте осторожны — дьявол спущен с цепи».

Принц побледнел как смерть, сначала потупился, потом
поднял глаза к небу, как человек, только что узнавший, что
он приговорен к смерти. Оправившись от первого потрясения,
он отвел в сторону Вальдемара Фиц-Урса и де Браси и дал
им поочередно прочесть записку.

— Это значит,— сказал он упавшим голосом,— что брат
мой Ричард получил свободу.

— Быть может, это ложная тревога или поддельное пись-
мо?— спросил де Браси.

— Нет, это подлинный почерк и печать самого короля
Франции,— возразил принц Джон.

— В таком случае,— предложил Фиц-Урс,— пора нашей пар-
тии сосредоточиться в каком-нибудь сборном месте, например
в Йорке. Через несколько дней, наверно, будет уже слишком
поздно. Вашему высочеству следует прекратить эти забавы.

— Однако,— сказал де Браси,— нельзя допустить, чтобы
простолюдины и йомены разошлись недовольными из-за того,
что им не дали принять участие в увеселениях.

— Ну что ж,— сказал Вальдемар,— еще далеко до ночи,
пускай стрелки выпустят в цель несколько десятков стрел, а
потом можно присудить приз. Тогда все, что принц обещал
этому стаду саксонских рабов, будет выполнено с избытком.

— Спасибо, Вальдемар,— сказал принц.— Между прочим,
ты мне напомнил, что я должен еще отплатить тому дерзкому
простолюдину, который осмелился вчера оскорбить нашу осо-
бу. Пускай и вечерний пир пройдет своим чередом, как было
назначено сначала. Даже если это последний час моей власти,
я посвящу его мщению и удовольствиям: пусть новые заботы
приходят завтра.
Вскоре звуки труб вновь собрали зрителей, начавших было
расходиться. Вслед за тем было объявлено, что принц Джон
ввиду неотложных дел вынужден отменить завтрашний празд-
ник. Тем не менее ему не хотелось отпускать добрых йоменов,
не испытав их искусства и ловкости. Поэтому он соблаговолил
распорядиться, чтобы назначенное на завтра состязание в
стрельбе из луков состоялось теперь же, до захода солнца.
Наилучшему стрелку полагается приз: рог в'серебряной опра-
ве и шелковая перевязь с великолепной вышивкой и медальоном
святого Губерта, покровителя охоты.

Сначала более тридцати йоменов явились на состязание.
Среди них были и королевские лесничие из Нидвуда и Чарн-
вуда. Но когда стрелки поняли, с кем им придется мериться
силами, человек двадцать сразу же отказались от своего на-
мерения, так как никому не хотелось идти на заведомый про-
игрыш. В те времена каждый искусный стрелок был хорошо
известен во всей округе, и все состязавшиеся знали, чего они
могут ждать друг от друга.

Однако и после этого в списке соперников значилось восемь
йоменов.

Желая поближе рассмотреть этих отборных стрелков, принц
Джон спустился на арену. Удовлетворив свое любопытство, он
стал озираться кругом, отыскивая ненавистного ему йомена.
Оказалось, что тот спокойно стоит там же, где вчера.

— Эй, молодец!—сказал принц Джон.— Я так и ду-
мал, что ты только нахальный хвастун, а не настоящий
стрелок! Я вижу, ты не решаешься выступить рядом с теми
ребятами.

— Прошу извинить, сэр,— отвечал йомен,— у меня есть
другая причина, чтобы воздержаться от стрельбы, а не боязнь
поражения.

— Какая же именно? — осведомился принц Джон.

Сам не зная почему, он испытывал мучительный интерес
к этому человеку.

— Я не знаю,— отвечал йомен,— привыкли ли эти стрелки
метить в такие мишени, к каким привык я сам? И еще потому,
что сомневаюсь, будет ли приятно вашей светлости, если и
третий приз достанется человеку, невольно заслужившему ваше
неудовольствие.

Принц Джон покраснел и спросил:

— Как тебя зовут?

— Локсли,— отвечал йомен.

— Ну, Локсли,— продолжал принц,— ты непременно при-
мешь участие в состязании, после того как эти йомены пока-
жут свое искусство. Если выиграешь приз, я надбавлю тебе
двадцать червонцев, но, если проиграешь, с тебя сдерут твой
зеленый кафтан и прогонят с арены кнутом, как наглого хвас-
туна.

— А что, если я не захочу стрелять на таких условиях? —
сказал йомен.— Ваша милость — человек могущественный, что и
говорить! У вас большая стража, так что содрать с меня одежду
и отстегать легко, но принудить меня натянуть лук и выстрелить
нельзя.

— Если ты откажешься от моего предложения, начальник
стражи сломает твой лук и стрелы и выгонит тебя отсюда, как
малодушного труса.

— Вы не очень-то честно со мной поступаете, гордый
принц,— сказал йомен.— Вы принуждаете меня к соперничеству
с лучшими стрелками Лестера и Стаффордшира, а в случае
неудачи грозите мне таким позором. Но все же я повинуюсь
вашему желанию.

— Воины, присматривать за ним хорошенько! — сказал
принц Джон.— Он уже струсил, а я никак не хочу, чтобы он
уклонился от испытания... А вы, друзья, стреляйте смелее.
Жареный олень и бочонок вина приготовлены для вас вон в той
палатке. После вручения приза вы можете подкрепить свои
силы.

Мишень установили в верхнем конце южного проезда на
ристалище. Участники состязания должны были поочередно
становиться на нижнем конце проезда. Очередь устанавлива-
лась по жребию, каждый стрелок должен был выпустить по
три стрелы. Состязанием заведовал старшина низшего звания,
так как маршалы турнира считали для себя унизительным ру-
ководить забавами йоменов.

Выступая один за другим, стрелки уверенно посылали в цель
свои стрелы.

Из двадцати четырех стрел десять вонзились в мишень, а
остальные расположились так близко от нее, что попадание
можно было считать хорошим. Из десяти стрел, попавших
в мишень, две вонзились во внутренний круг, и обе принадле-
жали Губерту, лесничему, состоявшему на службе у Мальвуа-
зена. Его и признали победителем.

— Ну, что же, Локсли?—со злой усмешкой сказал принц
Джон, обращаясь к смелому йомену.— Хочешь ты помериться с
Губертом или предпочитаешь сразу отдать свой лук и колчан?

— Коли иначе нельзя,— сказал Локсли,— я не прочь попы-
тать счастья. Только с одним условием: если я дважды попаду
в цель Губерта, он должен будет стрелять в ту цель, которую
я выберу.

— Это справедливое требование,— сказал принц Джон,—
и мы на него согласны... Губерт, если ты побьешь этого хвас-
туна, я насыплю тебе полный рог серебра.
— Человек может сделать только то, что в его силах,—
отвечал Губерт.— Мой дедушка отлично стрелял из лука
в битве при Гастингсе, и я надеюсь, что не посрамлю его па-
мяти.

Первую мишень сняли и поставили другую такую же. Гу-
берт, как победивший на предварительном состязании, стре-
лял первым. Он долго целился, держа лук натянутым. Нако-
нец он ступил шаг вперед, поднял лук и оттянул тетиву. Стре-
ла засвистела в воздухе и вонзилась в круг, но не в центр ми-
шени.

— Вы не взяли в расчет ветра, Губерт,— сказал его сопер-
ник, натягивая свой лук,— а то вы попали бы еще лучше.

С этими словами Локсли стал на назначенное место и спус-
тил стрелу с беспечным видом, почти не целясь. Его стрела
вонзилась в мишень на два дюйма ближе к центру, чем у Гу-
берта.

— Клянусь небом,— сказал принц Джон Губерту,— тебя
стоит повесить, если ты потерпишь, чтобы этот негодяй тебя
превзошел!

Но у Губерта на все случаи был только один ответ.

— Да хоть повесьте меня, ваше высочество,— сказал он,—
человек может сделать только то, что в его силах. А бот мой
дедушка важно стрелял из лука...

— Черт побери твоего деда и все его потомство! — прервал
его принц Джои.— Стреляй, бездельник, да хорошенько, а не
то тебе будет плохо!

Понукаемый таким образом, Губерт снова стал на место и,
помня совет своего соперника, принял в расчет только что под-
нявшийся слабый ветерок, прицелился и выстрелил так удач-
но, что попал в самую середину мишени.

— Ай да Губерт! Ай да Губерт! — заорала толпа, которая
гораздо более сочувствовала известному ей стрелку, чем не-
знакомцу.— В самую середку! В самую середку! Да здрав-
ствует Губерт!

— Лучше этого выстрела тебе не удастся сделать, Локс-
ли,— сказал принц со злорадной улыбкой.

— Ну-ка, я подшибу его стрелу,— отвечал Локсли и, при-
целившись, расщепил торчащую в мишени стрелу Губерта.

— Это, должно быть, не человек, а дьявол! — шептали
друг другу йомены.— Такого стрелка не видывали с тех пор,
как в Англии завелся лук!

— Теперь,— сказал Локсли,— разрешите мне, ваша ми-
лость, поставить такую мишень, какая в обычае у нас в се-
верной области. Пускай попробует попасть в нее каждый
доблестный йомен, желающий заслужить улыбку своей кра-
сотки.
С этими словами он направился за пределы ограды, но,
оглянувшись, прибавил:

— Если угодно, пошлите со мной стражу. Мне нужно сре-
зать ветку с ближайшей ивы.

Принц Джон подал было знак сторожам следовать за ним.
Но со всех сторон раздались крики: «Позор, позор!» — и прин-
цу пришлось отменить свое оскорбительное распоряжение.

Через минуту Локсли воротился и принес прямой прут тол-
щиной в палец и футов шесть длиной. Он принялся сдирать с
•него кору, говоря, что предлагать хорошему охотнику стрелять
в такую мишень, какая была поставлена,— значит насмехаться
над ним. У него на родине всякий сказал бы, что тогда уж
лучше сделать мишенью круглый стол короля Артура*, вокруг
которого умещалось шестьдесят человек.

— У нас,— говорил он,— семилетний ребенок попадает тупой
стрелой в такую мишень.

Потом он степенным шагом перешел на противоположный
конец ристалища, воткнул ивовый прут отвесно в землю и
сказал:

— А вот если кто попадет в эту палку за сто ярдов, того
я назову достойным носить лук и стрелы в присутствии короля,
будь это сам славный Ричард.

— Мой дед,— сказал Губерт,— изрядно стрелял из лука в
битве при Гастингсе, но в такие мишени не стреливал, да и я
не стану. Коли этот йомен подшибет такую тростинку, я охот-
но уступлю первенство ему, или, скорее, тому бесу, что носит
его куртку, потому что человек не может так стрелять. Чело-
век может сделать только то, что в его силах. Я не стану стре-
лять, раз сам знаю, что наверняка промахнусь. Ведь это все
равно, что стрелять в острие складного ножа, или в соломинку,
или в солнечный луч... Эта белая черточка так тонка, что я и
разглядеть-то ее не могу.

— Трусливый пес!—воскликнул принц Джон.— Ну, Локс-
ли, плут, стреляй хоть ты, и, если попадешь в такую цель, я
скажу, что ты первый человек, которому это удалось. Я не
потерплю, чтобы ты хвастался своим превосходством, пока
оно не подтверждено делом.

— Я сделаю то, что в моих силах,— отвечал Локсли.—
У человека нельзя требовать большего, как говорит Губерт.

Сказав это, он снова взялся за лук, но предварительно пе-
ременил тетиву, находя, что она недостаточно туга и успела
немного перетереться от двух предыдущих выстрелов. На этот
раз он прицеливался гораздо тщательнее, и толпа народа затаив
дыхание ждала, что будет. Стрелок оправдал общую уверен-
ность в его искусстве: стрела расщепила ивовый прут, в который
была направлена. Последовал взрыв восторженных восклица-
ний. Сам принц Джон позабыл на минуту свою неприязнь к
Локсли, так он был поражен его ловкостью.

— Вот тебе двадцать золотых,— сказал принц,— и охотни-
чий рог. Ты честно заслужил приз. Мы дадим тебе пятьдесят
золотых, если ты согласишься носить нашу форму и поступить
к нам на службу телохранителем. Еще никогда ни у кого не
было такой сильной руки и верного глаза, как у тебя.

— Простите меня, благородный принц,— сказал Локсли.—
Я дал обет, что если когда-либо поступлю на службу, то не
иначе, как к царственному брату вашего высочества, королю
Ричарду. Эти двадцать золотых я предоставляю Губерту: он
сегодня стрелял из лука ничуть не хуже, чем его покойный
дед в битве при Гастингсе. Если бы Губерт из скромности
не отказался от состязания, он бы так же попал в прутик,
как и я.

Губерт покачал головой и неохотно принял щедрый пода-
рок назнакомца. Вслед за тем Локсли, желая поскорее избег-
нуть общего внимания, смешался с толпой и больше не пока-
зывался.

Быть может, победоносный стрелок не ускользнул бы так
легко от принца, если бы принц Джон не был в эту минуту
занят гораздо более важными и тревожными мыслями. Подав
знак к окончанию состязаний, он подозвал своего камергера
и приказал ему немедленно скакать в Ашби и разыскать там
еврея Исаака.

— Скажи этой собаке,— сказал он,— чтобы он сегодня же,
до солнечного заката, непременно прислал мне две тысячи
крон. Он знает, какое я дам обеспечение, но ты все-таки по-
кажи ему этот перстень, чтобы он не сомневался, что ты от
меня. Остальную сумму пусть он доставит мне в Йорк не позже
чем через шесть дней. Если он не исполнит этого, я с него
голову сниму. Поглядывай повнимательнее, не пропусти его
невзначай по дороге — этот поганый нечестивец еще сегодня
щеголял перед нами своими крадеными нарядами.

Сказав это, принц сел на коня и поехал в Ашби, а после
этого стали расходиться и все остальные зрители.
ГЛАВА XIV

Была одета пышно рать,
И было рыцарям под стать
Великолепье их забав,
Когда, бывало, всех собрав —
И дам и воинов — в кружок,
Звучал в старинном замке рог.

Уортон

Принц Джон давал роскошный пир в замке Ашби.

В ту пору замок и поместье Ашби принадлежали Роджеру
де Квияси, графу Уинчестеру, который отправился вместе с
Ричардом в Палестину. Принц Джон занял его замок и без
зазрения совести распоряжался его имуществом. Желая осле-
пить всех своим хлебосольством и великолепием, он приказал
приготовить пиршество как можно роскошней.

Поставщики принца, присвоившие себе королевские пол-
номочия, опустошили всю округу. Приглашено было множество
гостей. Принц Джон, сознавая необходимость снискать популяр-
ность среди местного населения, пригласил также несколько
знатных семейств саксонского и датского происхождения. Много-
численность презираемых и угнетаемых саксов должна была
сделать их грозной силой во время приближавшейся смуты, и
поэтому, по политическим соображениям, необходимо было за-
ручиться поддержкой их вождей.

В связи с этим принц намеревался обойтись со своими го-
стями-саксами с непривычной любезностью. Не было человека,
который мог бы с такой готовностью подчинять свои чувства
корыстным интересам, но свойственные принцу Джону легко-
мыслие и вспыльчивость постоянно разрушали и сводили на нет
все, что успевало завоевать его лицемерие.

В этом смысле особенно показательно было его поведение
в Ирландии, куда послал его отец, Генрих II, с целью завое-
вать симпатии жителей этой страны, только что присоединен-
ной к Англии. Вместо того чтобы любезно отнестись к встре-
тившим его ирландским вождям, принц Джон и его свита не
могли удержаться от искушения подергать их за длинные бо-
роды. Подобное поведение, разумеется, жестоко оскорбило име-
нитых представителей Ирландии и роковым образом повлияло
на отношение этой страны к английскому владычеству. Нужно
помнить об этой непоследовательности, свойственной принцу
Джону, для того чтобы понять его поведение на пиру.

Следуя решению, принятому в более хладнокровные мину-
ты, принц Джон встретил Седрика и Ательстана с отменной
вежливостью и выразил только сожаление, а не гнев, когда
Седрик извинился, говоря, что леди Ровена по нездоровью не
могла принять его любезное приглашение.

Седрик и Ательстан были в старинной саксонской одежде.
Их костюмы, сшитые из дорогой материи, вовсе не были безо-
бразны. Хотя по своему покрою они так отличались от нарядов
остальных гостей, что принц и Вальдемар Фиц-Урс насилу
смогли удержаться от смеха при виде этих двух фигур. Одна-
ко, с точки зрения здравого смысла, короткая и плотно при-
легающая к телу туника и длинный плащ саксов были краси-
вее и удобнее, чем костюм норманнов, состоявший из широко-
го и длинного камзола, поверх которого надевался короткий
плащ. Плащ этот не защищал ни от дождя, ни от холода и
только на то и годился, чтобы на него нашивали столько до-
рогих мехов, кружев и драгоценных камней, сколько удава-
лось уместить здесь портному. Карл Великий, в царствование
которого эти плащи впервые вошли в употребление, был по-
ражен их нелепостью. «Скажите, ради бога,— говорил он,— к
чему эти кургузые плащи? В постели они вас не прикроют, на
коне не защитят от ветра и дождя, а в сидячем положении не
предохранят ног от сырости или мороза».

Тем не менее короткие плащи всё еще были в моде в то
время, в особенности при дворах принцев из дома Анжу. Они
были широко распространены и среди свиты принца Джона.
Понятно, что длинные мантии, составлявшие верхнюю одежду
саксов, казались тут очень смешными.

Гости сидели за столом, ломившимся под бременем вкус-
ных яств. Сопровождавшие принца многочисленные повара,
стремясь как можно больше разнообразить блюда, подавае-
мые на стол, ухитрялись так приготовлять кушанья, что они
приобретали необычайный вид. Помимо блюд домашнего из-
готовления, тут было немало яств, привезенных из чужих краев.
Пир увенчивался наилучшими винами, как иностранными, так
и местными.

Норманны считали обжорство и пьянство отличительными
качествами побежденных саксов. Однако принц Джон и его
приспешники, подражавшие его слабостям, сами были склон-
ны к излишествам в этом отношении. Как известно, принц
Джон оттого и умер, что объелся персиками, запивая их мо-
лодым пивом.

С лукавой важностью, лишь изредка подавая друг другу
таинственные знаки, норманнские рыцари и дворяне взирали
на бесхитростное поведение Седрика и Ательстана, не при-
выкших к подобным пирам. Эти необразованные саксы не-
сколько раз погрешили против условных правил, установлен-
ных для хорошего общества. Седрик после мытья рук обтер
их полотенцем, вместо того чтобы обсушить их, изящно пома-
хав ими в воздухе. Это показалось присутствующим гораздо
смешнее того, что Ательстан один уничтожил огромный пирог,
начиненный, самой изысканной заморской дичью и носивший
в то время название карум-пай. Но когда после перекрестного
допроса выяснилось, что конингсбургский тан не имел никакого
понятия о том, что он проглотил, и принимал начинку карум-пая
за мясо жаворонков и голубей, тогда как на самом деле это
были винноягодники и соловьи, его невежество вызвало гораздо
больше насмешек, чем проявленная им прожорливость.

Долгий пир наконец кончился. За круговой чашей гости
разговорились о подвигах прошедшего турнира, о неизвестном
победителе в стрельбе из лука, о Черном Рыцаре, отказавшем-
ся от заслуженной славы, и о доблестном Айвенго, купившем
победу столь дорогой ценой. Обо всем говорилось с военной
прямотой, шутки и смех звучали по всему залу. Один принц
Джон сидел, угрюмо нахмурясь; видно было, что какая-то
тяжкая забота легла на его душу. Только иногда под влияни-
ем своих приближенных он на минуту принуждал себя заин-
тересоваться окружающими. Вздрогнув, он хватал со стола бокал
с вином, выпивал его залпом и вмешивался в общий разговор,
нередко невпопад.

— Этот бокал,— сказал он,— мы поднимаем за здоровье
Уилфреда Айвенго, героя нынешнего турнира. Мы сожалеем,
что рана препятствует ему участвовать в нашем пире. Пускай
все выпьют за его здоровье. В особенности же Седрик Ротер-
вудский, почтенный отец столь многообещающего сына.

— Нет, государь,— возразил Седрик, вставая и ставя
обратно на стол невыпитый бокал,— я не считаю больше сыном
непокорного юношу, который ослушался моих приказаний и
отрекся от нравов и обычаев предков.

— Не может быть!—воскликнул принц Джон с хорошо
разыгранным изумлением.— Возможно ли, чтобы столь доб-
лестный рыцарь был непокорным и недостойным сыном?

— Да, государь,— отвечал Седрик,— таков Уилфред. Он
покинул отчий дом и присоединился к легкомысленным дворя-
нам, составляющим двор вашего брата. Там он и научился
наездническим фокусам, которые вы так дорого цените.
Он покинул меня вопреки моему запрещению. Во дни короля
Альфреда такой поступок назывался бы непослушанием,
а это считалось преступлением, которое наказывалось очень
строго.

— Увы!—молвил принц Джон с глубоким вздохом при-
творного сочувствия.— Уж если ваш сын связался с моим не-
счастным братом, так нечего спрашивать, где и от кого он на-
учился неуважению к родителям.

И это говорил принц Джон, намеренно забывая, что из всех
сыновей Генриха II именно он больше всех отличался своим
непокорным нравом и неблагодарностью по отношению к отцу.

— Мне кажется,— сказал он, помолчав,— что мой брат
намеревался даровать своему любимцу богатое поместье.

— Он так и сделал,— отвечал Седрик.— Одной из главных
причин моей ссоры с сыном и послужило его согласие принять
на правах вассала именно те поместья, которыми его предки
владели по праву, независимо ни от чьей воли.

— Стало быть, вы не будете возражать, добрый Седрик,—
сказал принц Джон,— если мы закрепим это поместье за ли-
цом, которому не .будет обидно принять землю в подарок от
британской короны. Сэр Реджинальд Фрон де Беф,— продол-
жал он, обращаясь к барону,— надеюсь, вы сумеете удержать
за собой доброе баронское поместье Айвенго. Тогда сэр Уил-
фред не навлечет на себя вторично родительского гнева, сно-
ва вступив во владение им.

— Клянусь святым Антонием,— отвечал чернобровый бога-
тырь,— я согласен, чтобы ваше высочество зачислили меня в
саксы, если Седрик, или Уилфред, или даже самый родовитый
англичанин сумеет отнять у меня имение, которое вы изволили
мне пожаловать!

— Ну, сэр барон,— молвил Седрик, обиженный этими сло-
вами,— если бы кому вздумалось назвать тебя саксом, это была
бы для тебя большая и незаслуженная честь.

Фрон де Беф хотел было возразить, но принц Джон со свой-
ственным ему легкомыслием и грубостью перебил его.

— Разумеется, господа,— сказал он,— благородный Седрик
вполне прав: их порода первенствует над нашей как длиною
родословных списков, так и длиною плащей.

— Ив ратном поле они тоже бегут впереди нас,— заметил
Мальвуазен,— как олень, преследуемый собаками.

— Им и следует идти впереди нас,— сказал приор Эймер.—
Не забудьте их превосходство в манерах и знании приличий.

— А также их умеренность в пище и трезвое поведение,—
прибавил де Браси, позабыв, что ему обещали саксонскую не-
весту.

— И мужество, которым они отличались при Гастингсе и в
других местах,— заметил Бриан де Буагильбер.

Пока придворные с любезной улыбкой наперебой изощря-
лись в насмешках, лицо Седрика багровело от гнева, и он с
яростью переводил взгляд с одного обидчика на другого. Слов-
но затравленный бык, окруженный своими мучителями, он,
казалось, не мог сразу решить, на ком из них сорвать свою
злобу.

Наконец, задыхаясь от бешенства, он обратился к принцу
Джону.
— Каковы бы ни были недостатки и пороки нашего пле-
мени,— сказал он,— каждый сакс счел бы себя опозоренным,
если бы в своем доме допустил такое обращение с безобидным
гостем, какое ваше высочество изволили допустить сегодня.
А кроме того, каковы бы ни были неудачи, испытанные наши-
ми предками в битве при Гастингсе, лучше бы об этом не вспо-
минали те (тут он взглянул на Фрон де Бефа и храмовника),
кто за последние часы не раз был выбит из седла копьем сакса.

— Клянусь богом, ядовитая шутка! — сказал принц Джон.—
Как вам это нравится, господа? Наши саксонские подданные
совершенствуются в остроумии и храбрости. Вот какие настали
времена! Что скажете, милорды? Клянусь солнцем, уж не лучше
ли нам сесть на суда да вовремя убраться назад в Нормандию?

— Это со страху перед саксами! — подхватил де Браси со
смехом.— Нам не надо иного оружия, кроме охотничьих рога-
тин, чтобы загнать этих кабанов.

— Полноте шутить, господа рыцари,— сказал Фиц-Урс.—
А вашему высочеству пора уверить почтенного Седрика, что
в подобных шутках никакой обиды для него не заключается,
хотя наше зубоскальство и может показаться обидным непри-
вычному человеку.

— Обиды?—повторил принц Джон, снова становясь чрез-
вычайно вежливым.— Надеюсь, никто не может подумать, что
я позволю в своем присутствии нанести обиду гостю. Ну вот,
я снова наполняю свой кубок и пью за здоровье самого Седри-
ка, раз он отказывается пить за здоровье своего сына.

И снова пошла кругом заздравная чаша, сопровождаемая
лицемерными речами придворных, которые, однако, не произ-
вели на Седрика желаемого действия. Хотя от природы он не
был особенно сметлив, но все же обладал достаточной чутко-
стью, чтобы не поддаться на все эти любезности. Он молча
выслушал следующий тост принца, провозглашенный «за здра-
вие сэра Ательстана Конингсбургского», и выпил вместе со
всеми.

Сам Ательстан только поклонился и в ответ на оказанную
ему честь разом осушил огромный кубок.

— Ну, господа,— сказал принц Джон, у которого от выпи-
того вина начинало шуметь в голове,— мы оказали должную
честь нашим саксам. Теперь их очередь отплатить нам любез-
ностью... Почтенный тан,— продолжал он, обратясь к Седри-
ку,— не соблаговолите ли вы назвать нам такого норманна,
имя которого наименее вам неприятно. Если оно все-таки оста-
вит после себя неприятный вкус на ваших губах, то вы заглу-
шите его добрым стаканом вина.

Фиц-Урс встал со своего места и, остановившись за креслом
Седрика, шепнул ему, что он не должен упускать удобного слу-
чая восстановить доброе согласие между обоими племенами,
назвав имя принца Джона.

Сакс ничего не ответил на это дипломатическое замечание,
встал со своего места и, налив полную чашу вина, обратился
к принцу с такой речью:

— Ваше высочество выразили желание, чтобы я назвал
имя норманна, достойного упоминания на нашем пиру. Для
меня это довольно тяжелая задача: все равно, что рабу вос-
петь своего властелина или побежденному, переживающему
все бедственные последствия завоевания, восхвалять своего
победителя. Однако я хочу назвать такого норманна — первого
среди храбрых и высшего по званию, лучшего и благородней-
шего представителя своего рода. Если же кто-нибудь откажется
признать со мною его вполне заслуженную славу, я назову того
лжецом и бесчестным человеком и готов ответить за это моей
собственной жизнью. Подымаю мой кубок за Ричарда Львиное
Сердце!

Принц Джон, ожидавший, что сакс закончит свою речь
провозглашением его имени, вздрогнул, услышав имя оскорблен-
ного им брата. Он машинально поднес к губам кубок с вином,
но тотчас поставил его на стол, желая посмотреть, как будут
вести себя при этом неожиданном тосте его гости. Не поддер-
жать тост было, пожалуй, так же опасно, как и присоединиться
к нему. Иные из придворных, постарше и опытнее других,
поступили точно так же, как принц, то есть поднесли кубок к гу-
бам и поставили его обратно. Другие, одушевляемые более благо-
родными чувствами, воскликнули: «Да здравствует король Ри-
чард! За его скорейшее возвращение к нам!» Некоторые, в том
числе Фрон де Беф и храмовник, вовсе не притронулись к своим
кубкам, причем лица их выражали угрюмое презрение. Однако
никто не дерзнул открыто возразить против тоста в честь закон-
ного короля.

Насладившись своим торжеством, Седрик обратился к своему
спутнику.

— Пойдем, благородный Ательстан,— сказал он.— Мы про-
были здесь достаточно долго, отплатив за любезность принца
Джона, пригласившего нас на свой гостеприимный пир. Кому
угодно ближе ознакомиться с нашими простыми саксонскими
обычаями, тот пускай приходит к нам, под кров наших отцов.
На королевское пиршество мы довольно насмотрелись. Довольно
с нас норманнских учтивостей.

С этими словами он встал и вышел из зала, а за ним после-
довали Ательстан и некоторые другие гости-саксы, которые так-
же сочли себя оскорбленными издевательством принца Джона
и его приближенных.

— Клянусь костями святого Фомы,— сказал принц Джон,
когда они ушли — эти саксонские чурбаны сегодня отличились
на турнире и с пира ушли победителями!

— Ну,— сказал приор Эймер,— выпили мы довольно, по-
кричали вдоволь — пора оставить наши кубки в покое.

— Должно быть, монах собирается исповедовать на ночь
какую-нибудь красавицу, что так спешит выйти из-за стола,—
сказал де Браси.

— Нет, ошибаетесь, сэр рыцарь,— отвечал аббат,— мне не-
обходимо сегодня же отправиться домой.

— Начинают разбегаться,— шепотом сказал принц, обра-
щаясь к Фиц-Урсу.— Заранее струсили! И этот подлый приор
первый отрекается от меня.

— Не опасайтесь, государь,— сказал Вальдемар,— я при-
веду ему такие доводы, что он сам осознает необходимость
примкнуть к нам, когда мы соберемся в Йорке... Сэр приор,
мне нужно побеседовать с вами наедине, перед тем как вы сядете
на коня.

Между тем остальные гости быстро разъезжались. Остались
только лица, принадлежавшие к партии принца, и его слуги.

— Вот результат ваших советов,— сказал принц, гневно
обратившись к Фиц-Урсу,— за моим собственным столом меня
одурачил пьяный саксонский болван, и при одном имени моего
брата люди разбегаются от меня, как от прокаженного!

— Потерпите, государь,— сказал советчик,— я бы мог воз-
разить на ваше обвинение, сославшись на то, что ваше собст-
венное легкомыслие разрушило мои планы и увлекло вас за
пределы благоразумной осторожности. Но теперь не время
попрекать друг друга. Де Браси и я тотчас отправимся к этим
нерешительным трусам и постараемся доказать им, что они уж
слишком далеко зашли, чтобы отступать.

— Напрасно,— сказал принц Джон, в сильном возбужде-
нии шагая по комнате,— ничего из этого не выйдет. Они уже
видели на стене начертанные письмена; заметили на песке следы
львиной лапы; слышали львиный рев, потрясавший лес. Теперь
ничто не воскресит их мужества.

— Дай бог, чтобы сам-то он не струсил,— шепнул Фиц-
Урс, обращаясь к де Браси.— От одного имени брата его трясет
как в лихорадке! Плохо быть советчиком принца, которому не
хватает твердости и постоянства как в добрых, так и в худых
делах.
ГЛАВА XV

Смешно! Он думает, что я — всего лишь
Его орудие, его слуга.

Ну что /к, пускай. Но в путанице бед,
Его коварством низким порожденных,
Я проложу дорогу к высшим целям,
И кто меня осудит?

«Базиль», трагедия

Никогда паук не затрачивал столько усилий на восстанов-
ление своей разорванной паутины, сколько затратил Вальдемар
Фиц-Урс, чтобы собрать разбежавшихся сторонников клики
принца Джона. Фиц-Урсу приходилось напоминать им о преиму-
ществах, которыми они пользовались, и сулить им новые вы-
годы.

Распутных молодых дворян он прельщал картинами необуз-
данного разгула; честолюбивым он обещал власть, корыстным —
богатство и увеличение их поместий. Вожаки наемных отрядов
получили денежные подарки. Было сделано все, для того чтобы
положить конец колебаниям сомневающихся и ободрить мало-
душных.

Сообщники Фиц-Урса больше всего боялись возвращения
Ричарда; поэтому Фиц-Урс принялся убеждать их в том, что
это событие не должно изменить их расчеты.

— Ричард вернется один, без друзей и последователей,—
говорил Фиц-Урс.— Пески Палестины усыпаны костями его
рыцарского войска, а те из его сторонников, которые вернулись
на родину, стали нищими бродягами вроде Уилфреда Айвен-
го... К чему вы говорите о правах Ричарда на престол? — про-
должал Фиц-Урс, возражая тем, кого смущала эта сторона
дела.— Разве герцог Роберт, старший сын Вильгельма Завое-
вателя, не имел таких же прав? Между тем престол заняли его
младшие братья, а сам он умер пленником в Кардиффском замке.
Мы вправе,— говорил Фиц-Урс,— выбрать из числа принцев
королевской крови того, кто в качестве короля может быть более
полезен для дворян, чем остальные. Возможно, что Ричард
превосходит принца Джона своими личными достоинствами.
Но когда мы примем во внимание, что Ричард вернется с мечом
мстителя, тогда как Джон обеспечит нам награды, льготы, права,
богатства и почести, мы поймем, кого из них должно поддержи-
вал ь дворянство.

Подобные доводы произвели нужное впечатление на дворян,
примыкавших к партии принца Джона. Большинство из них
согласилось явиться в Йорк, где они должны были условиться
относительно подготовки к коронованию принца Джона.
Поздним вечером Вальдемар Фиц-Урс, измученный всеми
этими хлопотами, хотя и довольный результатами своих трудов,
возвратился в замок Ашби. При входе в один из залов он
встретился с де Браси, который сменил свой нарядный костюм
на зеленый короткий камзол и штаны того же цвета, надел
кожаную шапочку, привесил сбоку короткий меч, перекинул
через плечо охотничий рог, заткнул за пояс пучок стрел, а в
руках держал длинный лук. Если бы Фиц-Урс встретил его в
передней, он принял бы его за простого стражника. Но тут он
присмотрелся внимательнее и под одеждой английского йомена
узнал норманнского рыцаря.

— Что за шутовство, де Браси?—сказал Фиц-Урс с доса-
дой.— Время ли рядиться, как на святках, теперь, когда ре-
шается участь нашего вождя, принца Джона! Почему ты вме-
сте со мной не пошел к этим малодушным трусам, которые от
одного имени короля Ричарда приходят в ужас, как дети от
слова «сарацин»?

— Я занимался своими делами,— отвечал де Браси спокой-
но,— так же, как и вы, Фиц-Урс, занимались вашими.

— Это я-то занимался своими делами! — воскликнул Валь-
демар.— Нет, я улаживал дела принца Джона, нашего общего
патрона.

— Но разве при этом ты думал о чем-нибудь другом,— ска-
зал де Браси,— кроме своего личного блага? Полно, Фиц-Урс,
мы с тобой отлично знаем друг друга. Тобой руководит често-
любие — я стремлюсь к наслаждению. А о принце Джоне мы
одного мнения. Он слишком слабый человек, чтобы стать ре-
шительным монархом, слишком деспотичен, чтобы быть при-
ятным монархом, слишком самонадеян и дерзок, чтобы быть
популярным монархом, и слишком неустойчив и труслив, чтобы
стать монархом на долгое время, Но это тот монарх, в царство-
вание которого Фиц-Урс и де Браси надеются возвыситься и
процветать; а потому вы помогайте ему своей политикой, а я
поддержу его с помощью добрых копий моих вольных дружин-
ников.

— Хорош союзник! —молвил Фиц-Урс нетерпеливо.— В са-
мый решительный час разыгрывает из себя шута! Скажи, по-
жалуйста, с какой целью ты в такое серьезное время вздумал
затевать этот нелепый маскарад?

— Чтобы добыть себе жену,— хладнокровно отвечал де
Браси.

— Добыть жену? — повторил Фиц-Урс.— Что это зна-
чит?

— Это значит,— ответил де Браси,— что в этом самом на-
ряде я намерен напасть на стадо саксонских быков, уехавших
сегодня из Ашби, и отнять у них красавицу Ровену.
— Да ты с ума сошел, де Браси! — сказал Фиц-Урс.— По-
думай, ведь эти люди, хотя они и саксы, богаты и влиятель-
ны. Они пользуются уважением среди своих соплеменников:
ведь немного уже осталось знатных саксов.

— А нужно, чтобы ни одного не осталось,— сказал де Бра-
си.— Следует довершить дело завоевания.

— Во всяком случае, теперь не время заниматься этим,—
сказал Фиц-Урс.— Близится смута. Нам необходимо заручиться
сочувствием народа. Имей в виду, что принцу Джону придется
покарать всякого, кто обидит народных любимцев.

— Посмотрим, пусть только он посмеет! — сказал де Бра-
си.— Тогда он узнает разницу между поддержкой таких слав-
ных молодцов, как мои, и этого сброда саксонских чурбанов.
Впрочем, я и не думаю сразу объявлять свое имя и звание.
Разве я в этой одежде не похож на смелого охотника из тех,
что весело трубят в рожок? Во всем будут винить разбойни-
ков из йоркширских лесов. У меня верные лазутчики, и я знаю,
как и куда поедут саксы. Сегодня они ночуют в монастыре
святого Витольда в Бертоне на Тренте. А завтра они доберут-
ся как раз до нашей засады, и мы, как соколы, налетим на них.
Тут я вдруг предстану в своем обычном наряде, разыграю роль
любезного рыцаря и освобожу несчастную красавицу из рук
грубых похитителей. Я провожу ее в замок Фрон де Бефа или
увезу в Нормандию, коли понадобится, и до тех пор не покажу
родственникам, пока она не превратится в законную супру-
гу Мориса де Браси.

— Нечего сказать, план хоть куда,— сказал Фиц-Урс.—
Я даже думаю, что ты не сам его придумал. Слушай, де Бра-
си, скажи откровенно, кто тебе его подсказал и кто взялся тебе
содействовать? Ведь твоя собственная дружина, кажется, далеко
отсюда, чуть ли не в Йорке?

— Если тебе непременно хочется это знать, изволь,— ска-
зал де Браси,— это предприятие задумал Бриан де Буагильбер.
Буагильбер поможет мне совершить нападение; он со своими
людьми будет изображать разбойников, а я потом, переменив
платье, отобью у них красавицу.

— Клянусь моим спасением,— сказал Фиц-Урс,— вот план,
достойный ваших умных голов! Твоя осторожность, де Браси,
особенно ярко проявляется в том, что ты намерен оставить
красотку в руках своего почтенного союзника. Возможно, что
тебе посчастливится отнять ее у саксов, но гораздо менее ве-
роятно, чтобы тебе удалось вырвать ее из когтей Буагильбера.
Это такой сокол, который привык сам хватать куропаток и умеет
крепко держать свою добычу.

— Да ведь он храмовник,— сказал де Браси.— Стало быть,
ему нельзя жениться на этой саксонской наследнице. Значит,
он не может быть мне соперником. Ну, а если бы он попытался
нанести бесчестье будущей моей невесте, клянусь небом, даже
если бы за него стоял весь его орден, и тогда он не посмел бы
нанести мне такое оскорбление!

— Ну, я вижу, что все мои речи ни к чему не ведут,— ска-
зал Фиц-Урс.— Мне хорошо известно твое упрямство. Я толь-
ко прошу тебя: не теряй времени даром, пусть эта глупая и
неуместная затея кончится как можно скорее.

— Уверяю тебя,— отвечал де Браси,— что через несколько
часов все будет кончено. Я вовремя попаду в Йорк со своими
молодцами и поддержу любой твой смелый замысел... Но,
должно быть, мои товарищи уже собрались. Я слышу топот
и ржание их коней на заднем дворе. Прощай. Как истый ры-
царь, я лечу заслужить улыбку красоты.

— «Как истый рыцарь»! — повторил Фиц-Урс, глядя ему
вслед.— Вернее сказать — как глупец, как дитя, способное бро-
сить важное дело, чтобы ловить пушинку, летящую мимо. Да,
вот с какими людьми предстоит мне действовать, и ради кого?
Чтобы добыть корону этому легкомысленному и развратному
принцу, который, наверно, окажется таким же неблагодарным
монархом, каким был непокорным сыном и бессердечным братом.
Но ведь и он не более, как орудие в моих руках. Сколько бы
он ни гордился своей знатностью, вздумай он поступить напере
кор моим желаниям, он тотчас же узнает, чем это ему грозит.

Тут размышления этого государственного мужа были пре-
рваны голосом принца, послышавшимся из внутренних покоев:

— Благородный Вальдемар Фиц-Урс!

И, сняв с головы шапочку, будущий канцлер, ибо таково
было звание, к которому стремился этот хитрый норманн, по-
спешил на зов будущего монарха.

ГЛАВА XVI

В глуши, от суеты мирской вдали,
Отшельника святые дни текли;

Он спал на мху, в пещере жизнь влача,
Он ел плоды, пил воду из ключа,
О боге думал, избегал людей
И лишь молитвой занят был своей.

Парнелл

Читатель, вероятно, не забыл, что исход турнира был решен
вмешательством неизвестного рыцаря, того самого, кто за свое
равнодушие и безучастность получил сначала прозвище Черного
Лентяя. Оказав помощь Айвенго, рыцарь тотчас покинул арену,
и герольды нигде не могли его отыскать, чтобы вручить награду
за доблесть.

Пока шли эти поиски, рыцарь давно уже углубился в лес,
держа путь к северу, избегая торных дорог. Он остановился на
ночлег в маленькой харчевне, стоявшей в стороне от большой
дороги. Там он узнал от странствующего менестреля, чем кон-
чился турнир.

На другой день рыцарь выехал рано, предполагая совершить
длинный переезд; накануне он так заботливо берег силы своего
коня, что теперь имел полную возможность ехать без остановки.
Но чрезвычайно запутанные тропинки помешали ему выполнить
свое намерение. К наступлению сумерек он достиг лишь западной
границы Йоркшира. А между тем ночь надвигалась быстро.
Всадник и его лошадь были крайне утомлены. Необходимо было
подумать о ночлеге.

Казалось, в местах, где очутился к тому времени рыцарь,
негде было найти кров для ночлега и ужин. По-видимому, ему
оставалось одно: пустить свою лошадь пастись, а самому лечь
под дубом.

До сих пор рыцарь держал свой путь по солнцу; ко оно уже
скрылось за Дербиширскими холмами, и рыцарь легко мог
сбиться с дороги. Тщетно пробовал он выбирать торные тропы
в надежде наткнуться на пастушеский шалаш или домик лес-
ного сторожа. Все было напрасно. Тогда, не надеясь больше на
себя, рыцарь решился положиться на чутье своего коня. По
собственному опыту он хорошо знал, что эти животные нередко
обладают удивительной способностью находить нужное направ-
ление.

Как только добрый конь, изнемогавший под тяжелым седо-
ком, закованным в боевые доспехи, почувствовал по ослаблен-
ным поводьям, что он предоставлен собственной воле, силы его
словно удвоились. До сих пор он только жалобным ржанием
отзывался на понукания и пришпоривание. Теперь же, словно
гордясь оказанным ему доверием, он насторожил уши и пошел
гораздо быстрее. Выбранная им тропинка круто сворачивала
в сторону от прежнего пути. Но, видя, с какой уверенностью
его конь двинулся по новой дороге, рыцарь не противился ему.

Конь оправдал такое доверие. Тропинка стала шире, а слабый
звон небольшого колокола указывал на то, что где-то поблизости
есть часовня или хижина отшельника.

Вскоре рыцарь выехал на открытую поляну; на другой сто-
роне ее возвышался огромный утес с крутыми, изъеденными
ветром серыми склонами. Утес был покрыт густым плющом;
кое-где на нем росли дубы и кусты остролиста, придававшие
отпечаток изящества этому суровому виду, подобно султану
над стальным шлемом воина. У подножия скалы стояла хижи-
на, сложенная из нетесаных бревен, добытых в соседнем лесу.
Перед дверью воткнуто было в землю очищенное от ветвей
молодое сосновое деревцо с перекладиной наверху, служившее
бесхитростной эмблемой креста. Немного правее из расселины
утеса выбивалась прозрачная струя воды, падавшая на широкий
камень, выдолбленный наподобие чаши.

Возле источника видны были развалины маленькой часов-
ни с обвалившейся крышей. Низкий вход в эту старинную мо-
лельню был украшен высеченными из камня зубцами. Над
порталом на четырех небольших колоннах возвышалась коло-
кольня, где висел позеленевший от времени и непогод колокол.
Его слабый звон и слышал в лесу Черный Рыцарь.

Эга мирная и спокойная картина открылась взорам пут-
ника в полумраке сгустившихся сумерек, внушая ему твердую
надежду на пристанище, так как одной из непременных обя-
занностей отшельников, удалявшихся на житье в леса, было
оказание гостеприимства запоздавшим или сбившимся с дороги
путникам.

Соскочив с коня, рыцарь поблагодарил святого Юлиана,
покровителя путешественников, за ниспослание ему надежного
ночлега. Вслед за тем он древком копья постучал в дверь хи-
жины.

Довольно долго никто не отзывался. Наконец изнутри по-
слышался низкий, сиплый голос:

— Проходи мимо, нс мешай служителю господа и святого
Дунстана читать вечерние молитвы.

— Преподобный отец,— сказал рыцарь,— я бедный стран-
ник, заблудившийся в этих лесах; воспользуйся случаем про-
явить милосердие и гостеприимство.

— Добрый брат мой,— отвечал обитатель хижины,— пре-
святой деве и святому Дунстану угодно было, чтобы я сам
нуждался в милосердии, а не то чтоб оказывал его. Моя пища
такова, что и собака от нее отвернется, а любая лошадь из
барской конюшни откажется от моей постели. Проходи своей
дорогой, бог тебе поможет.

— Как же мне искать дорогу,— возразил рыцарь,— в такой
глуши, да еще темной ночью? Прошу тебя, честной отец, если
ты христианин, отопри дверь и укажи мне, по крайней мере,
в какую сторону ехать.

— А я тебя прошу, брат мой во Христе, не приставай ко
мне, сделай милость! — сказал пустынник.— Ты и так заставил
меня пропустить молитвы, которые я, окаянный грешник, дол-
жен был, согласно своему обету, прочитать до восхода луны.

— Дорогу! Укажи мне дорогу! — заорал рыцарь.— Хоть
дорогу-то укажи, если ничего больше от тебя не дождешься!

— Дорогу,— отвечал отшельник,— указать нетрудно. Как
выйдешь по тропинке из лесу, тут тебе будет болото, а за ним —
река. Дождей на этих днях не было, так через нее, пожалуй,
можно переправиться. Когда переправишься через брод, ступай
по левому берегу. Только смотри не оборвись, потому что
берег-то крут. Да еще я слышал, что тропинка в некоторых
местах осыпалась.

— Что же это — и тропинка осыпалась, и крутизна, и брод,
да еще и болото! — прервал его рыцарь.— Ну, сэр отшельник,
будь ты хоть рассвятой, не заставишь ты меня пуститься ночью
по такой дороге. Я тебе толком говорю... Ты живешь подаянием
соседей и не имеешь права отказать в ночлеге заблудившемуся
путнику. Скорей отпирай дверь, не то, клянусь небом, я ее
выломаю!

— Ах, друг мой,— сказал отшельник,— перестань надоедать
мне! Если ты принудишь меня защищаться мирским оружием,
тебе же будет хуже.

В этот момент отдаленное ворчанье и тявканье собак, которое
путник слышал уже давно, превратилось в яростный лай. Рыцарь
догадался, что отшельник, испуганный его угрозой ворваться
насильно, кликнул на помощь собак, находившихся внутри оби-
тели. Взбешенный этими приготовлениями отшельника, рыцарь
ударил в дверь ногой с такой силой, что стены и столбы хижины
дрогнули.

Пустынник, как видно не желая вторично подвергать дверь
такому удару, громким голосом закричал:

— Имей же терпение! Подожди, добрый странник, сейчас
я сам отопру тебе дверь, хотя не ручаюсь, что этим доставлю
тебе удовольствие.

Дверь распахнулась, и перед рыцарем предстал отшельник,
человек высокого роста, крепкого телосложения, в длинной
власянице, подпоясанной соломенным жгутом. В одной руке он
держал зажженный факел, а в другой — толстую и увесистую
дубинку. Две большие мохнатые собаки стояли по сторонам хо-
зяина, готовые по первому знаку броситься на непрошеного гостя.
Но когда при свете факела сверкнул высокий шлем и золотые
шпоры рыцаря, отшельник изменил свое первоначальное наме-
рение. Он усмирил своих разъяренных псов и вежливо пригласил
рыцаря войти, объяснив свой отказ отпереть дверь боязнью
воров и разбойников, которые не почитают ни пресвятую бого-
родицу, ни святого Дунстана, а потому не щадят и святых от-
шельников.

— Однако, мой отец,— сказал рыцарь, рассматривая жалкую
обстановку хижины, где не было ничего, кроме кучи сухих
листьев, служивших постелью, деревянного распятия, молитвен-
ника, стола и двух скамеек самой простой работы,— вы так
бедны, что могли бы, кажется, не бояться грабителей; к тому же
ваши собаки так сильны, что, по-моему, могут свалить и оленя,
а не то что человека.

— Это добрый лесной сторож привел мне собак,— сказал
отшельник,— чтобы они охраняли мое одиночество до тех пор,
пока не наступят более спокойные времена.

Говоря это, он воткнул факел в согнутую полосу железа,
заменявшую подсвечник, поставил трехногий дубовый стол по-
ближе к очагу, подбросил на угасавшие уголья несколько сухих
поленьев, придвинул скамью к столу и движением руки пригла-
сил рыцаря сесть напротив.

Они уселись и некоторое время внимательно смотрели друг
на друга. Каждый из них думал, что редко ему случалось
встречать более крепкого человека, чем тот, который в эту
минуту сидел перед ним.

— Преподобный отшельник,— сказал рыцарь, долго и при-
стально смотревший на хозяина,— позволь еще раз прервать
твои благочестивые размышления. Мне бы хотелось спросить
вашу святость о трех вещах: во-первых, куда мне поставить
коня, во-вторых, чем мне поужинать и, в-третьих, где я могу лечь
на ночь?

— Я тебе отвечу жестом,— сказал пустынник,— потому что
я придерживаюсь правила не употреблять слова, когда можно
объясниться знаками.— Сказав это, он указал на два противо-
положных угла хижины и добавил:—Вот тебе конюшня, а вот
постель, а вот и ужин,— закончил он, сняв с полки деревянную
тарелку, на которой было горсти две сушеного гороха, и поставив
ее на стол.

Рыцарь, пожав плечами, вышел из хижины, ввел свою ло-
шадь, которую оставил привязанной к дереву, заботливо рас-
седлал ее и покрыл собственным плащом.

На отшельника, видимо, произвело впечатление то, с какой
заботой и ловкостью незнакомец обращался с конем. Пробор-
мотав что-то насчет корма, оставшегося после лошади лесни-
чего, он вытащил откуда-то охапку сена и разложил ее перед
рыцарским конем, потом принес сухого папоротника и бросил
его в том углу, где должен был спать рыцарь. Рыцарь учтиво
поблагодарил его за любезность. Сделав все это, оба снова
присели к столу, на котором стояла тарелка с горохом. От-
шельник произнес длинную молитву, по окончании которой
он показал гостю пример, скромно положив себе в рот с белы-
ми и крепкими зубами, похожими на кабаньи клыки, три или
четыре горошины — слишком жалкий помол для такой большой
и благоустроенной мельницы.

Желая последовать этому похвальному примеру, гость снял
шлем, панцирь и большую часть доспехов. Перед пустынником
предстал статный воин с густыми курчавыми светлорусыми
волосами, орлиным носом, голубыми глазами, сверкавшими умом
и живостью, и красиво очерченным ртом, оттененным усами
более темного цвета, чем волосы; вся его осанка изобличала
смелого и предприимчивого человека»

Отшельник, как бы желая ответить доверием на доверчи-
вость гостя, тоже откинул на спину капюшон и обнажил круг-
лую, как шар, голову. Его бритая макушка была окружена
венцом жестких черных волос, что придавало ей сходство с
приходским загоном для овец, обнесенным высокой живой
изгородью. Черты его лица не обличали ни монашеской суро-
вости, ни аскетического воздержания. Напротив, у него было
открытое свежее лицо с черными бровями, хорошо очерченным
лбом и полными, румяными щеками, обросшими черной курча-
вой бородой. Такое лицо, точно так же как и могучее сложение
отшельника, говорило скорее о сочных кусках мяса и окороках,
нежели о горохе и бобах. Эта несообразность не ускользнула от
внимания гостя.

После того как он с большим трудом прожевал горсть сухого
гороха, он был вынужден просить благочестивого хозяина дать
ему запить эту еду. Тогда отшельник поставил перед ним боль-
шую кружку чистейшей родниковой воды.

— Это из купели святого Дунстана,— сказал он.— В один
день, от восхода до заката солнца, он окрестил там пятьсот
язычников — датчан и британцев.

С этими словами он приник своей черной бородой к кружке
и отпил маленький глоточек.

— Мне кажется, преподобный отче,— сказал рыцарь,— что
твоя скудная пища и священная, но безвкусная влага, которой
ты утоляешь свою жажду, отлично идут тебе впрок. Глядя на
тебя, можно подумать, что ты более приспособлен драться на
кулачках или дубинках, чем жить в пустыне, читать молитвен-
ник да питаться сухим горохом и холодной водой.

— Ах, сэр рыцарь,— отвечал пустынник,— мысли у вас,
как и у всех невежественных мирян, заняты плотью. Влады-
чице нашей богородице и моему святому покровителю угодно
было благословить мою скудную пищу.

— Святой отец,— сказал рыцарь,— поистине бог творит
чудеса над тобой, а потому дозволь грешному мирянину узнать
твое имя.

— Можешь звать меня,— отвечал отшельник,— причетни-
ком из Копменхерста, ибо так меня прозвали в здешнем краю.
Правда, прибавляют еще к этому имени прозвище святого, но
на этом я не настаиваю, не считая себя достойным такого ти-
тула. Ну, а ты, доблестный рыцарь, не скажешь ли, как мне
называть моего почтенного гостя?

— Видишь ли, святой причетник из Копменхерста,— сказал
рыцарь,— в здешнем краю меня зовут Черным Рыцарем; мно-
гие прибавляют к этому титул Лентяй, но я тоже не гонюсь
за таким прозвищем.

Отшельник едва мог скрыть улыбку, услыхав такой ответ.

— Вижу, сэр Ленивый Рыцарь, что ты человек осмотри-
тельный и разумный,— сказал он,— и вижу, кроме того, что
моя бедная монашеская пища тебе не по нутру. Быть может,
ты привык к роскоши придворной жизни, избалован городски-
ми излишествами... Помнится мне, сэр Лентяй, что, когда здеш-
ний лесной сторож привел мне этих собак и сложил у часовни
корм для своей лошади, он как будто оставил здесь кое-какие
съестные припасы. Так как они для меня непригодны, то я едва
не позабыл о них.

— Клянусь, что это именно так!—сказал рыцарь.— С той
минуты, как ты откинул свой капюшон, святой причетник, я
убедился, что у тебя в келье водится пища получше гороха.
Сдается мне, что твой сторож — добрый малый и весельчак.
Да и всякий, кто видел, как твои крепкие зубы грызут этот
горох, а твое горло глотает такую пресную жидкость, не мог
бы оставить тебя на этом лошадином корме и захотел бы снаб-
дить чем-нибудь посытнее. Ну-ка, доставай скорее, что там
принес тебе сторож.

Отшельник внимательно посмотрел на рыцаря. Видно было,
что он колеблется, не зная, благоразумно ли откровенничать
с гостем. Но у рыцаря было открытое и смелое лицо, а усмехнул-
ся он так добродушно и забавно, что поневоле внушил хозяину
доверие и симпатию.

Обменявшись с ним молчаливыми взглядами, отшельник
пошел в дальний конец хижины и открыл потайной чулан, из
которого он вытащил громадный, запеченный в оловянном
блюде пирог. Это кушанье он поставил на стол, и гость, не
теряя времени, своим кинжалом разрезал корку, чтобы позна-
комиться с начинкой.

— Как давно приходил сюда добрый сторож?—спросил
рыцарь у хозяина, проглотив несколько кусков этого блюда.

— Месяца два назад,— отвечал отшельник.

— Клянусь истинным богом,— сказал рыцарь,— в твоей хи-
жине то и дело натыкаешься на чудеса! Я готов поклясться, что
жирный олень, послуживший начинкой этому пирогу, еще на
днях бегал по лесу.

Отшельник смутился; он сидел с довольно жалким видом,
глядя, как быстро убывает пирог, на который гость набросил-
ся с таким рвением. После всего, что он наговорил о своем
воздержании, ему было неловко последовать примеру гостя.

— Я был в Палестине, сэр причетник,— сказал рыцарь, вне-
запно переставая есть,— и я вспоминаю, что, по тамошним обы-
чаям, каждый хозяин, угощая гостя, должен сам принимать
участие в трапезе, чтобы не подумали, что в пище есть отрава.
Я, конечно, не дерзаю заподозрить святого человека в преда-
тельстве, однако буду тебе премного благодарен, если ты после-
дуешь этому восточному обычаю.

— Чтобы рассеять ваши неуместные опасения, сэр рыцарь,
я согласен на этот раз отступить от своих правил,— отвечал
отшельник, и, так как в те времена еще не были в употреблении
вилки, он немедленно погрузил пальцы во внутренность пирога.

Когда таким образом лед был сломан и церемонии отбро-
шены в сторону, гость и хозяин начали состязаться в том, кто

из них окажется лучшим едоком; но хоть гость, вероятно, по-
стился дольше, отшельник съел гораздо более его.

— Святой причетник,— сказал рыцарь, утолив голод,— я

готов прозакладывать своего коня против цехина, что тот чест-
ный сторож, которому мы обязаны этой отличной дичью, оста-

вил здесь и бутыль с вином, или бочонок Канарского, или что-
нибудь в этом роде, чтобы достойно запить этот чудеснейший
пирог. Конечно, это такой пустяк, что он не мог удержаться
в памяти старого постника. Но я думаю, что если ты хоро-
шенько поищешь в той норе, то убедишься, что я не ошибаюсь.

Вместо ответа отшельник только ухмыльнулся и вытащил

из своего сундука кожаную бутыль вместимостью в полведра.
Потом он принес два больших кубка из буйволового рога в се-

ребряной оправе; полагая, что теперь уже можно не стесняться,
он налил их до краев и, сказав: «Твое здоровье, сэр Ленивый

разом осушил свой кубок.

Рыцарь»,

— Твое здоровье, святой причетник из Копменхерста,— от-

ветил рыцарь и также осушил свой кубок.

— А знаешь ли, святой причетник,— сказал затем прише-
лец,— я никак не могу понять, почему это такой здоровенный

молодец и мастер покушать, как ты, задумал жить один в этой
глуши. По-моему, тебе приличнее было бы жить в замке, есть

жирно, пить крепко, а не то чтобы питаться стручками и водой
или хотя бы подачками какого-то сторожа... Будь я на твоем
месте, я бы нашел себе и забаву и пропитание, охотясь за ко-
ролевской дичью. Мало ли добрых стад в этих лесах, и никто
не подумает хватиться того оленя, который пойдет на пользу
служителю святого Дунстана.

— Сэр Ленивый Рыцарь,— отвечал причетник,— это опас-
ные слова, прошу: не произноси их. Я поистине отшельник пе-
ред королем и законом. Если бы я вздумал пользоваться дичью
моего владыки, не миновать бы мне тюрьмы, а может, и висе-

лицы.

— А все-таки,— сказал рыцарь,— будь я на твоем месте,
я бы выходил в лунные ночи, когда лесники и сторожа зава-
лятся спать, и, бормоча молитвы, нет-нет да и пустил бы стре-
лу, в стадо бурых оленей, что пасутся на зеленых лужайках...
Разреши ты мои сомнения, святой причетник: неужели ты ни-
когда не занимался такими делами?

— Друг Лентяй,— отвечал отшельник,— ты знаешь о моем
хозяйстве все, что тебе нужно, и даже больше того, что заслу-
живает непрошеный гость, врывающийся силою. Поверь мне,
пользуйся добром, которое посылает тебе бог, и не допыты-
вайся, откуда что берется. Наливай себе кубок на здоровье,
но, пожалуйста, не задавай мне больше дерзких вопросов. Не
то я тебе докажу, что, кабы не моя добрая воля, ты бы не
нашел здесь пристанища.

— Клянусь честью, это еще больше разжигает мое любо-
пытство!— сказал рыцарь.— Ты самый таинственный отшель-
ник, какого я когда-либо встречал. Мне хочется, прежде чем
мы расстанемся хорошенько с тобой познакомиться. А что
до твоих угроз, знай, святой человек, что мое ремесло в том
и состоит, чтобы выискивать опасности всюду, где они водятся.

— Сэр Ленивый Рыцарь, пью за твое здоровье,— сказал
пустынник.— Я высоко ценю твою доблесть, но довольно низ-
кого мнения о твоей скромности. Если хочешь сразиться со
мной равным оружием, я тебя по-приятельски и по братской
любви так отделаю, что на целых двенадцать месяцев отучу от
греха излишнего любопытства.

Рыцарь выпил с ним и попросил назначить род оружия.

— Да нет такого оружия,— отвечал отшельник,— с кото-
рым я не был бы тебе под пару... Но раз уж ты предоставля-
ешь мне выбор оружия, что ты скажешь, друг мой, о таких
безделках?

С этими словами он отпер другой чулан и вынул оттуда два
палаша и два щита, какие обычно носили йомены. Рыцарь, сле-
дивший за его движениями, заметил во втором потайном чу-
лане два или три отличных лука, арбалет, связку прицелов для
него и шесть колчанов со стрелами. Между прочими предметами,
далеко не приличествующими духовному лицу, в глубине тем-
ного чулана бросилась ему в глаза арфа.

— Ну, брат причетник, обещаю тебе, что не стану больше
приставать с обидными расспросами,— сказал рыцарь.— То,
что я вижу в этом чулане, отвечает на все мои недоумения.
Кроме того, я заметил там одну вещицу,— тут он наклонился
и сам вытащил арфу,— на которой буду состязаться с тобой
гораздо охотнее, чем на мечах.

— Думается мне, сэр рыцарь,— сказал отшельник,— что
тебя понапрасну прозвали Лентяем. Признаюсь, ты кажешься
мне очень подозрительным молодцом. Тем не менее ты у меня
в гостях, и я не стану испытывать твое мужество иначе, как
iio твоему собственному желанию. Садись, наполни свой ку-
бок, будем пить, петь и веселиться. Коли знаешь хорошую
песню, всегда будешь приятным гостем в Копменхерсте, пока
я состою настоятелем при часовне святого Дунстана, а это,
бог даст, продлится до тех пор, пока вместо серой рясы не
покроют меня зеленым дерном. Ну, что же ты не пьешь? На-

ливай чашу полнее, потому что эту арфу теперь не скоро на-
строишь. А ничто так не прочищает голос и не обостряет слух,
как стакан доброго вина. Что до меня, я люблю, чтобы винцо
пробрало меня до кончиков пальцев,— только тогда я могу
ловко перебирать струны.

ГЛАВА XVII

Я вечером в углу своем
Читаю книгу перед сном —
Немало в книгах есть моих
Рассказов о делах святых;
И, затушив свечу свою,
Церковный мерный гимн пою.

Кто не уйдет от всех забав,
Отшельнический посох взяв,
И кто не предпочтет покой
Безумной суете мирской?

Уортон

Гость исполнил в точности совет гостеприимного отшель-
ника, однако довольно долго возился с арфой, прежде чем ее
настроил.

— Мне кажется, святой отец,— сказал он,— что тут не хва-
тает одной струны, да и остальные в плохом виде.

— Ага, так ты заметил это? —сказал отшельник.— Значит,
ты мастер своего дела. Вино и яблочная настойка...— прибавил
он, с важностью подняв глаза к небу.— Вся беда от вина и
яблочной настойки. Я уж говорил Аллену из Лощины, север-
ному менестрелю, что после седьмой кружки лучше не трогать
арфы, не то непременно ее сломаешь. Но он ужасно упрям, с
ним не сговоришься... Друг, пью за успех твоего исполнения.

Сказав это, он с важным видом опорожнил свой кубок, все
время покачивая головой при воспоминании о неумеренности
шотландского певца.

1 ем временем рыцарь кое-как привел струны в порядок
и после краткой прелюдии спросил хозяина, что ему больше
нравится: спеть ли сирвенту по-провансальски, или виреле
по-французски, или же просто английскую балладу?
— Балладу, балладу,— сказал отшельник.— Я чистейший
англичанин, сэр рыцарь, такой же англичанин, каким был мой
заступник, святой Дунстан. У меня в келье допускаются только
английские песни.

— Ну хорошо,— согласился рыцарь,— я попробую припом-
нить балладу, сочиненную одним саксом, которого я знал в
Святой Земле.

Оказалось, что если рыцарь и не был вполне искусным ме-
нестрелем, то, по крайней мере, его вкус образовался под
влиянием лучших наставников. Голос его, который от природы
был грубоват и обладал небольшим диапазоном, был хорошо
поставлен. Поэтому он пел очень недурно и мог бы удовлет-
ворить и более взыскательного критика, чем наш отшельник.

ВОЗВРАЩЕНИЕ КРЕСТОНОСЦА

Из Палестины прибыл он,
Военной славой осенен.

Он через вихри битв и гроз
Крест на плечах своих пронес.

В боях рубцами был покрыт
Его победоносный щит.

Когда темнеет небосвод,
Любимой песню он поет:

«Возлюбленная! Рыцарь твой
Вернулся из страны чужой;
Добыча не досталась мне:
Богатство все мое — в коне,
В моем копье, в мече моем,
Которым я сражусь с врагом,
Пусть воина вознаградят
Твоя улыбка и твой взгляд.

Возлюбленная! Я тобой
Подвигнут был на славный бой.
Ты будешь при дворе одна
Вниманием окружена;

Глашатай скажет и певец:
«Она — владычица сердец,
В турнирах билось за нее
Непобедимое копье,
И ею меч был вдохновлен,
Сразивший мужа стольких жен:
Пришел султану смертный час —
Его и Магомет не спас;

Сияет золотая прядь,
Числа волос не сосчитать,—
Так нет язычникам числа,
Которых гибель унесла.

Возлюбленная! Честь побед
Тебе дарю; мне — славы нет.
Скорее дверь свою открой!
Оделся сад ночной росой!
Зной Сирии мне был знаком,
Мне холодно под ветерком.
Покои отопри свои —
Принес я славу в дар любви».

Пока продолжалось пение, отшельник вел себя, словно при-
сяжный критик нашего времени, присутствующий на первом
представлении новой оперы. Он откинулся на спинку сиденья,
зажмурился и то слегка вертел пальцами, то разводил руками
или тихо помахивал ими в такт музыке. При некоторых пере-
ходах мелодии, когда его искушенному вкусу казалось, что голос
рыцаря недостаточно высок для исполнения хитрых ритурнелей,
он сам приходил ему на помощь. Когда баллада была пропета
до конца, пустынник решительно заявил, что песня хороша и
спета отлично.

— Только вот что я тебе скажу,— сказал он,— по моему
мнению, мои земляки-саксы слишком долго водились с нор-
маннами и стали сочинять заунывные песенки на норманнский
лад. Ну к чему добрый рыцарь уезжал из дому? Неужто он
думал, что возлюбленная в его отсутствие не выйдет замуж
за его соперника? А впрочем, сэр рыцарь, пью за твое здоровье
и за успех всех верных любовников. Боюсь, что ты не из их
числа,— прибавил он, видя, что рыцарь, начинавший чувство-
вать шум в голове от беспрестанных возлияний, наполнил свою
чашу не вином, а водой из кружки.

— Как же,— сказал рыцарь,— не ты ли мне говорил, что
это вода из благословенного источника твоего покровителя, свя-
того Дунстана?

— Так-то так,— отвечал отшельник,— он крестил в нем
язычников целыми сотнями. Только я никогда не слыхивал,
чтобы он сам пил эту воду. В’сему свое место и свое назначе-
ние в этом мире. Святой Дунстан, верно, не хуже нашего знал
привилегии веселого монаха.
С этими словами он взял арфу и позабавил гостя следующей
примечательной песенкой.

БОСОНОГИЙ МОНАХ

Ты можешь объехать за несколько лет
Испанию и Византию — весь свет;

Кого 6 ты ни встретил в заморских краях,
Счастливее всех босоногий монах.

В честь дамы отправится рыцарь в поход,
А вечером раненный насмерть придет;
Его причащу; если ж дама в слезах,
Утешит ее босоногий монах.

Цари своих мантий величье не раз
Меняли на скромность монашеских ряс.
Но вдруг захотеть оказаться в царях
Не мог ни один босоногий монах.

Привольное лишь у монаха житье:
Чужое добро он сочтет за свое,
Монаха во всех принимают домах,
Везде отдохнет босоногий монах.

Ведь лакомства, что для него берегут,
Бывают обычно вкуснее всех блюд;
Всегда он обедает славно в гостях —
Почетнейший гость, босоногий монах.

За ужином пьет он отменнейший эль,
И мягкую стелют монаху постель:
Хозяина выгонят вон впопыхах,
Но сладко поспит босоногий монах.

Да здравствует бедность одежды моей,
Власть римского папы и вера в чертей!
Рвать розы, не думать совсем о шипах
Могу только я, босоногий монах.

— Поистине,— сказал рыцарь,— спел ты хорошо и весело
и прославил свое звание как следует. А кстати о черте, святой
причетник: неужели ты не боишься, что он когда-нибудь по-
жалует к тебе как раз во время этих мирских развлечений?

— Мирских? — возмутился отшельник.— Разве я пренебре-
гаю своими обязанностями? Я служу в своей часовне верой и
правдой две обедни каждый божий день, утреню и вечерню,
часы, кануны, повечерия.
— За исключением только лунных ночей, когда удобно по-
охотиться за дичью,— заметил гость.

— Exceptis excipiendis1,— отвечал отшельник,— как наш
старый аббат научил меня отвечать, в случае если дерзновенный
мирянин вздумает расспрашивать, все ли канонические правила
я исполняю в точности.

— Это так, святой отец,— сказал рыцарь,— но черт подсте-
регает нас именно за исключительными занятиями. Ты сам
знаешь, что он всюду бродит, аки лев рыкающий.

— Пускай себе рычит, коли посмеет,— сказал монах.— От
моей веревки он завизжит, как визжал от кочерги святого Дун-
стана. Я сроду не боялся ни одного человека — не боюсь и чер-
та с его приспешниками. Молитвами святого Дунстана, святого
Дубрика, святых Винибальда и Винифреда, святых Суиберта
и Уиллика, а также святого Фомы Кентского, не считая моих
собственных малых заслуг перед богом, я ни во что не ставлю
чертей, как хвостатых, так и бесхвостых. Но по секрету скажу
вам, друг мой, что никогда не упоминаю о таких предметах
до утренней молитвы.

Он переменил тему разговора, и попойка продолжалась на
славу. Уже много песен было спето обоими, как вдруг веселое
препровождение времени нарушилось сильнейшим стуком в
дверь лачуги.

Чем была вызвана эта помеха, мы сможем объяснить только
тогда, когда возвратимся к другим действующим лицам нашего
рассказа.

ГЛАВА XVIII

Вперед! Пойдем мы долом и лощиной,
Где молодой олень бежит за ланью,
Где дуб широкий крепкими ветвями
Свет не пускает в просеку лесную.

Вперед! Ведь хорошо идти по тропам,
Пока на троне радостное солнце;

Путь станет мрачным и небезопасным
В обманчивом мерцании Дианы.

«Эттрикский лес»

Когда Седрик Сакс увидел, как сын его упал без чувств на
ристалище в Ашби, первым его побуждением было послать
своих людей позаботиться о нем, но эти слова застряли у него

1 Exceptis excipiendis
должно быть исключено.

(лат.) — за исключением того, что
в горле. В присутствии такого общества он не мог заставить
себя признать сына, которого изгнал из дому и лишил наслед-
ства. Однако он приказал Освальду не выпускать его из виду
и с помощью двух крепостных слуг перенести в Ашби, как
только толпа разойдется. Но Освальд опоздал с исполнением
этого распоряжения: толпа разошлась, а рыцаря уже нигде
не было видно.

Напрасно кравчий Седрика озирался по сторонам, отыскивая,
куда девался его молодой хозяин; он видел кровавое пятно на
том месте, где лежал юный рыцарь, но самого рыцаря не видел:
словно волшебницы унесли его куда-то. Может быть, Освальд
именно так и объяснил бы себе исчезновение Айвенго (потому
что саксы были крайне суеверны), если бы случайно не броси-
лась ему в глаза фигура человека, одетого оруженосцем, в ко-
тором он признал своего товарища, Гурта. В отчаянии от вне-
запного исчезновения своего хозяина бывший свинопас разыски-
вал его повсюду, позабыв всякую осторожность и подвергая себя
нешуточной опасности. Освальд счел своим долгом задержать
Гурта как беглого раба.

Кравчий продолжал расспрашивать всех встречных, не знает
ли кто, куда делся Айвенго. В конце концов ему удалось узнать,
что несколько хорошо одетых слуг бережно положили раненого
рыцаря на носилки, принадлежавшие одной из присутствовавших
на турнире дам, и немедленно унесли за ограду. Получив эти
сведения, Освальд решился воротиться к своему хозяину за
дальнейшими приказаниями и увел с собой Гурта, считая его
беглецом.

Седрик Сакс очень тревожился за сына. Любовь к своему
племени боролась в нем с отцовскими чувствами. Но природа
все-таки взяла свое. Однако стоило ему узнать, что Айвенго,
по-видимому, находится на попечении друзей, как чувства
оскорбленной гордости и негодования снова взяли верх над
родительской привязанностью.

— Пускай идет своей дорогой,— сказал он.— Пусть те и
лечат его раны, ради кого он их получил. Ему больше подхо-
дит проделывать фокусы, выдуманные норманнскими рыцарями,
чем поддерживать честь и славу своих английских предков мечом
и секирой — добрым старым оружием нашей родины.

— Если для поддержания чести и славы своих предков,—
сказала Ровена, присутствовавшая здесь же,— достаточно быть
мудрым в делах совета и храбрым в бою, если достаточно быть
отважнейшим из отважных и благороднейшим из благородных,
то кто же, кроме его отца, станет отрицать...

— Молчите, леди Ровена! Я не хочу вас слушать! Приго-
товьтесь к вечернему собранию у принца. На сей раз нас при-
глашают с таким небывалым почетом и любезностью, о каких
< иксы и не слышали с рокового дня битвы при Гастингсе. Я от-
правлюсь туда немедленно, хотя бы для того, чтобы показать
гордым норманнам, как мало меня волнует участь сына, даром
что он победил сегодня их храбрейших воинов.

— А я,— сказала леди Ровена,— туда не поеду и прошу вас
аметить, что те качества, которые вы считаете твердостью
п мужеством, можно назвать просто жестокосердием.

— Так оставайся же дома, неблагодарная! — отвечал Сед-
рик.— Это у тебя жестокое сердце, если ты жертвуешь благом
несчастного, притесняемого народа в угоду своему пустому и
легкомысленному чувству! Я пойду к благородному Ательстану
и с ним отправлюсь на пир к принцу Джону Анжуйскому.

И он поехал на этот пир, главные события которого мы
описали выше. После возвращения из замка саксонские таны
в сопровождении всей своей свиты сели на лошадей. Тут-то
в суматохе отъезда беглый Гурт в первый раз и попался на
глаза Седрику. Мы уже знаем, что благородный сакс возвра-
тился с пиршества отнюдь не в мягком настроении и ему нужен
был повод, чтобы выместить на ком-нибудь свой гнев.

— В кандалы его! В кандалы! — закричал он.— Освальд!
Гундиберт! Подлые псы! Почему этого плута до сих пор не
заковали?

Не смея противоречить, товарищи Гурта связали его ремен-
ным поводом, то есть первым, что попалось под руку. Гурт
подчинился этому без сопротивления, но укоризненно взглянул
на хозяина и сказал только:

— Вот что значит любить вашу плоть и кровь больше своей
собственной!

— На коней — и вперед! — крикнул Седрик.

— И давно пора,— сказал высокородный Ательстан.—
Боюсь, что, если мы не поторопимся, у достопочтенного
аббата Вальтоффа испортятся все кушанья, приготовленные
к ужину.

Однако путешественники ехали так быстро, что достигли
монастыря святого Витольда прежде, чем случилось то, чего
опасался Ательстан. Настоятель, родом из старинной саксон-
ской фамилии, принял знатных саксонских гостей с таким ши-
роким гостеприимством, что они просидели за ужином до поздней
ночи, или, вернее, до раннего утра. На другой день они только
после роскошного завтрака смогли покинуть кров своего госте-
приимного хозяина.

В ту минуту, как кавалькада выезжала с монастырского
двора, произошел случай, несколько встревоживший саксов.
Из всех народов, населявших в то время Европу, ни один с та-
ким вниманием не следил за приметами, как саксы.
В данном случае предсказание об угрожающей беде исхо-
дило от такого малопочтенного пророка, каким являлась ог-
ромная тощая черная собака, сидевшая на дворе. Она подняла
жалобный вой в ту минуту, когда передовые всадники выехали
из ворот, потом вдруг громко залаяла и, бросаясь из стороны
в сторону, очевидно, намеревалась присоединиться к отъез-
жающим.

— Не люблю я этой музыки, отец Седрик,— сказал Атель-
стан, называвший его таким титулом в знак почтения.

— Ия тоже не люблю, дядюшка,— сказал Вамба.— Боюсь,
как бы нам йе пришлось расплачиваться за нее.

— По-моему,— сказал Ательстан, в памяти которого эль
настоятеля оставил благоприятное впечатление,— по-моему,
лучше бы воротиться и погостить у аббата до обеда. Не сле-
дует трогаться в путь, если через дорогу перешел монах, или
перебежал заяц, или завыла собака. Лучше переждать до тех
пор, пока не минует следующая трапеза.

— Пустяки!—сказал Седрик нетерпеливо.— Мы и то по-
теряли слишком много времени. А собаку эту я знаю. Это пес,
принадлежащий моему беглому рабу Гурту,— такой же бес-
полезный дармоед, как и его хозяин.

С этими словами Седрик приподнялся на стременах и пустил
дротик в бедного Фангса, так как это действительно был Фанге,
повсюду сопровождавший своего хозяина. Дротик задел плечо
собаки и едва не пригвоздил ее к земле. Бедный пес взвыл еще
пуще прежнего и опрометью кинулся прочь с дороги разгневан-
ного тана.

У Гурта сердце облилось кровью при этом зрелище: Сед-
рик хотел убить его верного друга и помощника, и это заде-
ло его гораздо больше, чем то жестокое наказание, которое он
сам только что вынес. Он тщетно старался вытереть себе гла-
за и наконец сказал Вамбе, который, видя своего господи-
на не в духе, счел более безопасным держаться подальше от
него:

— Сделай милость, пожалуйста, вытри мне глаза полой
твоего плаща: их совсем разъела пыль, а ремни не дают поднять
руки.

Вамба выполнил требуемую услугу, и некоторое время они
молча ехали рядом. Гурт был угрюм и безмолвен. Наконец он
не выдержал и отвел свою душу такой речью.

— Друг Вамба,— сказал он,— из всех дураков, находящих-
ся в услужении у Седрика, ты один настолько ловок, что мо-
жешь угождать ему своей глупостью. А потому ступай и ска-
жи ему, что Гурт ни из любви, ни из страха не станет больше
служить ему. Он может снять с меня голову, может отстегать
меня плетьми, может заковать в цепи, но отныне я ему больше
не слуга. Поди скажи ему, что Гурт, сын Беовульфа, отказы-
вается ему служить.

— Хоть я и дурак,— отвечал Вамба,— но таких дурацких
речей и не подумаю передавать ему. У Седрика за поясом еще
довольно осталось дротиков, и ты знаешь, что иной раз он
очень метко попадает в цель.

— А мне все равно,— сказал Гурт,— пускай хоть сейчас
убьет меня. Вчера он оставил валяться в крови на арене моего
молодого хозяина Уилфреда, сегодня хотел убить единствен-
ную живую тварь, которая была ко мне привязана. Призываю
в свидетели святого Эдмунда, святого Дунстана, святого Ви-
тольда, святого Эдуарда Исповедника и всех святых саксон-
ского календаря (надо заметить, что Седрик никогда не призы-
вал имен тех святых, которые были не саксонского происхожде-
ния, и все его домочадцы также урезывали свои святцы),—
я никогда ему этого не прощу!

— А по-моему,— возразил Вамба, нередко выступавший
в роли миротворца,— Седрик вовсе не собирался убивать Фанг-
са, а хотел только попугать его. Ты заметил, что он привстал
на стременах, словно думал пустить дротик через голову соба-
ки, но, на беду, Фанге в эту самую минуту подпрыгнул. Вот
он и получил эту царапину, которую я берусь залечить комочком
дегтя.

— Если бы так,— сказал Гурт,— если бы я мог так думать!..
Да нет! Я видел, как метко он целился, слышал, как дротик
зажужжал в воздухе, а потом, воткнувшись в землю, все еще
дрожал, как будто с досады, что не попал в цель. Так бросить
можно только со злым умыслом. Нет, клянусь любимой свиньей
святого Антония, не стану я ему служить!

И возмущенный свинопас снова погрузился в мрачное мол-
чание, из которого шут не мог его вывести.

Между тем Седрик и Ательстан, ехавшие впереди, беседо-
вали о состоянии страны, о несогласиях в королевской фами-
лии, о распрях ’и вражде среди норманнских дворян; они
обсуждали вероятие того, что саксы смогут избавиться от нор-
маннского ига во время приближавшейся междоусобной вой-
ны. Говоря о подобных предметах, Седрик всегда оживлялся.
Восстановление независимости саксов было кумиром его ду-
ши, и этому кумиру он добровольно принес в жертву свое се-
мейное счастье и судьбу своего сына. Но, для того чтобы осу-
ществить этот великий переворот в пользу коренных англичан,
необходимо было объединиться и действовать под предводи-
тельством единого вождя, и этот вождь должен был происхо-
дить из древнего королевского рода. Это требование выдвигали
те, кому Седрик поверял свои тайные замыслы и надежды.
Ательстан удовлетворял этому условию. Правда, он не отли-
чался большим умом и не блистал никакими талантами, одна-
ко у него была довольно представительная фигура, он был не
трус, искусен во всяких военных упражнениях и, казалось,
охотно прислушивался к советам людей поумнее себя. Сверх
того, было известно, что он человек щедрый, гостеприимный
и добрый. Но, каковы бы ни были достоинства Ательстана,
многие из саксов склонны были признавать первенство за леди
Ровеной. Она происходила от короля Альфреда, а ее отец
настолько прославился своей мудростью, отвагой и благород-
ным нравом, что память его высоко чтили все его соотечест-
венники.

Если бы Седрик захотел, ему бы ничего не стоило стать во
главе третьей партии, не менее могущественной, чем две дру-
гие. За Ательстана и леди Ровену говорило их королевское
происхождение, но он мог противопоставить им свою храб-
рость, деятельный нрав и, главное, ту страстную преданность
делу, которая заставила земляков прозвать его Саксом. А по
рождению он сам был так знатен, что в этом смысле никому
не уступал, за исключением Ательстана и своей питомицы. Но
даже тень тщеславного себялюбия была чужда Седрику. Вме-
сто того чтобы еще более разъединить свой и без того слабый
народ созданием собственной партии, Седрик стремился слить
воедино все партии, выдав леди Ровену замуж за Ательстана.
То была его любимая мечта. Препятствием к ее осущест-
влению послужила взаимная привязанность леди Ровены и его
сына. Это и явилось главной причиной изгнания Уилфреда из
родительского дома.

Седрик прибегнул к этой суровой мере в надежде, что в
отсутствие Уилфреда Ровена изменит свои чувства. Но он
ошибся: Ровена оказалась непреклонной, что объяснялось от-
части характером ее воспитания. В глазах Седрика Альфред
был чегл-то вроде божества. Поэтому он относился к последней
представительнице его рода с исключительным почтением.
В его доме каждое желание Ровены считалось законом, и сам
Седрик гордился тем, что подчинялся ей, как первый из ее
подданных.

Таким образом, Ровена с детства привыкла поступать по
собственной воле и могла оказать упорное сопротивление вся-
кой попытке Седрика распоряжаться ее судьбой. На все его
уговоры она отвечала решительным отказом, и бедный опекун,
привыкший рабски исполнять все ее желания, не знал, что ему
предпринять.

Тщетно пытался он пленять ее воображение картиной бу-
дущей королевской власти. Ровена, одаренная большим здра-
вым смыслом, считала планы Седрика совершенно неосущест-
вимыми, а для себя лично нежелательными. Ровена и не ду-
мала скрывать предпочтение, которое оказывала Уилфреду
Айвенго. Более того, она неоднократно заявляла, что скорее
пойдет в монастырь, чем согласится разделить трон с Атель-
станом.

Она всегда питала презрение к Конингсбургскому тану, а
теперь после стольких неприятностей, перенесенных из-за него,
чувствовала к нему нечто вроде отвращения.

Тем не менее Седрик, не очень-то веривший в женское по-
стоянство, всемерно хлопотал о том, чтобы устроить этот брак,
полагая, что этим оказывает важную услугу делу борьбы за
независимость саксов. Внезапное появление сына на турнире
в Ашби не без основания показалось ему смертельным уда-
ром для всех его надежд. Правда, родительская любовь на ми-
нуту взяла верх над гордостью и преданностью делу саксов.
Однако вслед за тем оба эти чувства снова возобладали в его
душе, и он решил приложить все усилия к скорейшему соеди-
нению Ательстана с Ровеной.

Теперь он беседовал с Ательстаном о саксонских делах.
Надо признаться, что в течение этой беседы Седрику, подобно
Хотсперу*, не раз пришлось пожалеть, что он должен побу-
ждать такую «крынку снятого молока» на столь великие дела.
Правда, Ательстан был не чужд тщеславия, ему было прият-
но выслушивать речи о своем высоком происхождении и о том,
что он по праву рождения должен пользоваться почетом и вла-
стью. Но его мелкое тщеславие вполне удовлетворялось тем
почетом, который оказывали ему домочадцы и все окружавшие
его саксы. Ательстан встречал опасность без боязни, но был
слишком ленив, чтобы добровольно искать ее. Он был вполне
согласен с Седриком в том, что саксам следовало бы отвоевать
себе независимость. Еще охотнее соглашался он царствовать
над ними, когда эта независимость будет достигнута. Но лишь
только начинали обсуждать планы, как возвести его на коро-
левский престол,— тут он оказывался все тем же Ательстаном
Неповоротливым, туповатым, нерешительным, непредприимчи-
вым. Страстные и пылкие речи Седрика так же мало дейст-
вовали на его вялый нрав, как раскаленное ядро — на холод-
ную воду: несколько мгновений оно шипит и дымится, а затем
остывает.

Видя, что убеждать Ательстана почти все равно, что при-
шпоривать усталую клячу или ковать холодное железо, Сед-
рик подъехал ближе к своей питомице, но разговор с ней
оказался для него едва ли более приятным. Так как его по-
явление прервало беседу леди Ровены с ее любимой прислуж-
ницей о доблестном Уилфреде и его судьбе, Эльджита в от-
местку за это тотчас начала припоминать, как Ательстан, вы-
битый из седла, валялся на ристалище, а между тем для Сед-
рика всякое упоминание об этом плачевном событии было
чрезвычайно неприятно. Таким образом, для честного сакса
это путешествие было исполнено всевозможных неприятностей
и огорчений. Не раз он принимался мысленно проклинать тур-
нир и того, кто его выдумал, да и себя самого за то, что имел
неосторожность туда поехать.

В полдень, по желанию Ательстана, остановились в роще,
возле родника, чтобы дать отдых лошадям, а самим подкре-
питься провизией, которой снабдил их на дорогу хлебосольный
аббат.

Трапеза затянулась надолго, а так как и других помех
в пути было много, они потеряли надежду засветло добраться
до Ротервуда. Это обстоятельство заставило их поторопиться
и ехать гораздо быстрее, чем раньше.

ГЛАВА XIX

Те воины, что в свите состоят
Какой-то знатной дамы (как узнал
Я из подслушанного разговора),
Находятся уже вблизи от замка
И в нем намерены заночевать.

«Орра», трагедия

Путешественники должны были теперь углубиться в леса,
которые в то время считались крайне опасными из-за множе-
ства разбойников. Доведенные до отчаяния притеснениями и
нищетой, крестьяне скрывались в лесах и объединялись в та-
кие многочисленные ватаги, что местная стража ничего не
могла с ними поделать. Впрочем, несмотря на позднее время,
Седрик и Ательстан, имея при себе десять человек хорошо
вооруженных слуг, не очень опасались нападения этих разбой-
ников. К тому же они полагались и на то, что разбойники были
большей частью йомены и крестьяне саксонского происхожде-
ния, вынужденные вести такую отчаянную бродячую жизнь
из-за жестоких лесных и охотничьих законов; они обычно не
трогали своих соплеменников.

Вдруг наши путешественники услышали громкие крики.
Подъехав к тому месту, откуда раздавались голоса, они с удив-
лением увидели валявшиеся на земле конные носилки. Рядом
с ними на траве сидела молодая женщина в роскошном еврей-
ском костюме, а немного подальше метался старик, который,
судя по его желтой шапке, тоже был евреем.





К стр. 128
Сначала на все расспросы Ательстана и Седрика старый
еврей только и мог отвечать библейскими проклятиями. Нако-
нец, придя в себя, Исаак из Йорка (ибо это был наш старый
приятель) кое-как объяснил, что в Ашби он нанял шесть чело-
век вооруженной стражи и конные носилки для перевозки
больного друга; нанятые люди взялись проводить его до Дон-
кастера. До сих пор они ехали вполне благополучно, но встреч-
ный дровосек сказал им, что тут, в лесу, засела большая шай-
ка разбойников. Наемные слуги так испугались, что выпрягли
лошадей и бежали, покинув Исаака с дочерью на произвол
судьбы.

— Если бы угодно было вашей вельможной милости,— го-
ворил Исаак тоном глубочайшего смирения,— дозволить нам
продолжать путь код вашей охраной, клянусь скрижалями
нашего закона, мы небывало щедро отплатили бы за такую
милость.

— Ах ты собака! — сказал Ательстан, который особенно
хорошо помнил всякие мелкие обиды.— Я еще не забыл, как
ты дерзко держал себя в галерее на ристалище! Хочешь — за-
щищайся, хочешь — беги либо откупись от разбойников, но не
ожидай от нас помощи. Если бы разбойники грабили только
вас, всесветных грабителей, я бы считал, что они честнейшие
люди!

Но Седрик не согласился с таким суровым решением
Ательстана.

— Мы лучше вот что сделаем,— сказал он,— дадим им дво-
их людей из нашей свиты и лошадей — пускай проводят нх
до ближнего селения. Мы от этого не много потеряем, а с по-
мощью вашего доброго меча, благородный Ательстан, и ос-
тальных слуг нам не трудно будет справиться хотя бы с двумя
десятками бродяг.

Ровена, несмотря на страх перед разбойниками, горячо
поддержала предложение своего опекуна. Но тут Ревекка,
до сих пор сидевшая безучастно, встала, пробралась сквозь
толпу слуг к лошади Ровены, преклонила колена и, по восточ-
ному обычаю, поцеловала край одежды саксонской леди. По-
том она поднялась, откинула с лица покрывало и стала умо-
лять ее во имя великого бога, которому они обе поклоняются,
сжалиться над ними и позволить им ехать под охраной их
отряда.

— Я не для себя молю вас о такой милости,— говорила Ре-
векка,— и даже не ради этого несчастного старика. Я знаю,
что обижать и обирать наш народ считается у христиан малым
грехом, чуть ли не заслугой. Но я обращаюсь к вам ради того,
кем и вы дорожите, и умоляю вас ради этого больного человека
позволить нам продолжать путь под вашим покровительством.
Если с ним приключится беда, вы всю жизнь будете жалеть
об этом.

Торжественный тон этих слов произвел сильное впечатление
на саксонскую красавицу.

— Этот старик так слаб и беспомощен,— сказала Ровена
своему опекуну,— а девушка так молода и привлекательна...
Притом с ними опасно больной. Хоть они и евреи, но мы, как
христиане, не должны бросать их в такую минуту. Прикажите
снять вьюки с двух мулов. Мулов можно впрячь в носилки, а
старику и его дочери можно предоставить пару запасных вер-
ховых лошадей.

Седрик охотно согласился на ото предложение, а Ательстан
потребовал, чтобы евреи ехали позади всех в сопровождении
Вамбы с его щитом из свинины.

— Я свей щит оставил на ристалище,— отвечал шут.— Та-
ков же был удел и многих дру. их рыцарей почище меня.

Ательстан густо покраснел, ибо его самого постигла такая
участь на второй день турнира. Между тем леди Ровена, желая
загладить грубую шутку своего неуклюжего поклонника, по-
просила Ревекку ехать рядом с пей.

— Мне бы не следовало зюго делать,— сказала Ревекка с
гордым смирением.— Мое общество может оказаться унизи-
тельным для моей покровительницы.

Перемещение вьюков совершилось очень быстро. Одного
слуха, что поблизости есть разбойники, было достаточно, что-
бы заставить слуг спешить, тем белее что приближались су-
мерки. Во время суматохи Гурта сняли с лошади, и он восполь-
зовался этой минутой, чтобы попросить шута ослабить верев-
ки, которыми были связаны его руки. Вамба исполнил его прось-
бу и, быть может, намеренно так небрежно зазязал новые узлы,
что Гурт без особого труда высвободил руки и юркнул в кусты.
Никто не обратил внимания на его бегство.

Между тем тропа, по которой ехали путники, становилась
настолько узкой, что нельзя было проехать по ней более чем
двоим всадникам в ряд. Эта тропа спускалась в лощину, по
которой протекал ручей с обрывистыми и топкими берегами.
Седрик и Ательстан, ехавшие впереди, поняли, насколько
опасно нападение в этом темном проходе. Однако ни тот, ни
другой не имели достаточного боевого опыта. Они решили, что
лучше всего как можно скорее проскочить через лощину. Не
соблюдая никакого порядка, отряд помчался вперед. Но едва
предводители с частью своих спутников перебрались через ручей,
как разбойники набросились на них с такой стремительностью,
что всякое сопротивление оказалось невозможным. Со всех
сторон раздавались крики саксонских разбойников, которых
изображали нападающие:
— Белый Дракон! Белый Дракон!* Святой Георгий посто-
ит за старую Англию!

Враги появились так неожиданно, бросились на путешест-
венников так отважно и расправились с ними так быстро, что
казалось, их было вдвое больше, чем на самом деле.

Оба саксонских вождя попали в плен одновременно. Завидев
первого врага, Седрик метнул в него дротиком и попал на
этот раз так метко, что пригвоздил противника к дубу, возле
которого тот находился. Справившись с одним, он выхватил
меч и кинулся навстречу другому. Однако Седрик размахнул-
ся мечом с такой запальчивостью, что задел за толстую ветвь
соседнего дерева и обезоружил себя этим неловким ударом.
Два или три разбойника бросились на него, стащили с лошади
и взяли в плен. Ательстан был задержан почти одновременно
с Седриком. Он еще не успел приготовиться к защите, как его
стащили с седла и связали.

Из всего отряда одному только Вамбе удалось спастись.
Он выказал при этом гораздо более мужества, чем те, кто счи-
тался умнее его. Он завладел мечом одного из слуг и, размахи-
вая им, заставил нападавших отступить, а затем сделал сме-
лую, но безуспешную попытку пробиться на помощь Седрику.
Убедившись, что это невозможно, Вамба улучил удобную ми-
нуту, спрыгнул с лошади и скрылся в кустах.

Впрочем, очутившись в безопасности, храбрый шут несколько
раз останавливался в нерешимости, раздумывая, не лучше ли
воротиться и разделить участь своего господина, к которому
он был искренне привязан.

— Слыхал я, как люди восхваляли свободу,— пробормотал
он,— а вот теперь мне хотелось бы, чтобы какой-нибудь мудрец
надоумил меня, что делать с этой свободой!

Он произнес эти слова довольно громко и вдруг услыхал
очень близко от себя голос, осторожно и тихо проговоривший:

. «Вамба!» В ту же минуту черная собака, в которой он сраз^
узнал Фангса, бросилась к нему.

— Гурт! —ответил Вамба тем же осторожным шепотом.

И свинопас тотчас предстал перед ним.

— Что это значит? —спросил Гурт поспешно.— Что там за
крики и стук мечей?

— Обычная история,— отвечал Вамба,— всех забрали в
плен.

— Кого забрали?—воскликнул Гурт нетерпеливо.

— Нашего господина, и леди Ровену, и Ательстана, и Гун-
диберта, и Освальда... всех!

— Господи помилуй! — воскликнул Гурт.— Как же они по-
пали в плен и к кому?

— Наш хозяин сразу вступил в драку,— продолжал шут.—

I
Ательстан не поспел, а остальные и подавно. А забрали нх
люди в черных масках и зеленых кафтанах. Теперь все они
лежат связанные, словно дикие яблоки, вроде тех, что ты трясешь
в лесу на корм своим свиньям. Даже смешно!—сказал чест-
ный шут.— Я бы смеялся, кабы не слезы! — И он расплакался.

На лице Гурта отразилось сильное волнение.

— Вамба,— сказал он,— у тебя есть оружие, а храбрости
у тебя оказалось больше, чем ума: нас с тобой только двое, но
внезапное нападение смелых людей может изменить многое.
Пойдем!

— Куда и зачем? — спросил шут.

— Выручать Седрика.

— Не ты ли недавно отказывался служить ему?

все по-другому,— возразил Гурт,— теперь он в
беде... Пойдем!

Только что шут собрался повиноваться, как перед ними по-
явился какой-то человек, приказавший им остановиться. По
одежде и вооружению Вамба сначала принял его за одного
из разбойников, взявших в плен Седрика. Однако по роскош-
ной перевязи с великолепным охотничьим рогом, спокойным
манерам, повелительной осанке и голосу Вамба тотчас узнал
в нем того самого йомена, по имени Локсли, который одержал
победу на состязании стрелков.

— Что значит этот шум?—спросил он.— Кто осмеливает-
ся чинить грабеж и насилие в этих лесах?

— Погляди на их кафтаны,— отвечал Вамба,— не принад-
лежат ли они твоим детям: уж очень похожи они на твой соб-
ственный, как два зеленых стручка гороха друг на друга.

— Это я сейчас узнаю,— сказал Локсли,— а пока запре-
щаю вам трогаться с места. Оставайтесь тут, пока я не вернусь.
И вам и вашим господам будет лучше, если вы послушаетесь
меня. Однако постойте: сперва надо привести себя в такой
вид, чтобы походить на этих грабителей.

Говоря это, он снял с себя перевязь с рогом, сорвал перо
со своей шапки и все это передал Вамбе. Потом вынул из
сумки маску, надел ее и, повторив приказание не трогаться

с места, пошел на разведку.

— Будем, что ли, ждать его,— спросил Вамба,— или по-
пробуем дать тягу? Уж слишком у него наготове все разбой-
ничье снаряжение, чтобы он был честным человеком.

— А хоть бы он оказался самим чертом, пусть его,— сказал
Гурт.— Нам не будет хуже оттого, что мы его подождем. Если
он из той же шайки, он теперь успел их предупредить, и нам
не удастся ни напасть на них, ни убежать. К тому же я убедился
за последнее время, что настоящие разбойники не самые плохие
люди.
Через несколько минут йомен вернулся.

— Друг мой Гурт,— сказал он,— я сейчас побывал у тех
молодцов и теперь знаю, что это за люди и куда направляются.
Я думаю, что они не собираются убивать своих пленников. На-
падать на них втроем было бы чистейшим безумием: это на-
стоящие воины, и, как люди опытные, они расставили часовых,
которые при первой попытке подойти к ним тотчас поднимут
тревогу. Но я надеюсь собрать такую дружину, которая сможет
их одолеть, несмотря ни на какие предосторожности. Вы оба
слуги, и, как мне кажется, преданные слуги Седрика Сакса —
защитника английских вольностей. Найдется немало англий-
ских рук, чтобы выручить его из беды. Идите за мной.

С этими словами он быстро пошел вперед, а свинопас и шут
безмолвно последовали за ним. Однако Вамба не мог долго
молчать.

— Сдается мне,— сказал он,— разглядывая перевязь и рог,
которые он все еще держал в руках,— что я сам видел, как
летела стрела, выигравшая этот славный приз, и было это
совсем недавно.

— А я,— сказал Гурт,— готов поклясться своим спасением,
что слышал голос того доброго йомена, который выиграл приз,
и слышал я его и днем, и в ночную пору, и месяц состарился
с тех пор никак не больше чем на три дня.

— Любезные друзья мои,— обратился к ним йомен,— теперь
не время допытываться, кто я и откуда. Если мне удастся
выручить вашего хозяина, вы по справедливости будете считать
меня своим лучшим другом. А как меня зовут, и точно ли я
умею стрелять из лука получше пастуха, и когда я люблю
гулять, днем или ночью,— это все вас не касается, а потому
вы лучше не ломайте себе голову.

— Ну, попали мы в львиную пасть! — шепотом сказал
Вамба своему товарищу.— Что теперь делать?

— Тсс! Замолчи, ради бога!—сказал Гурт.— Только не
рассерди его своей дурацкой болтовней и увидишь, что все
кончится благополучно.
Осекний вечер мра«ен был,
Угрюмый лес темнел вокруг,
Был путнику ночному мил
Отшельнической песни звук.

Казалось, так душа поет,
Расправив звучные крыла,

И птицей, славящей восход,
Та песня к небесам плыла.

«Отшельник у ручья
Св. Климентия»

Слуги Седрика, следуя за сбоим таинственным проводником,
часа через три достигли небольшой поляны среди леса, в центре
ес огромный дуб простирал во все стороны свои мощные ветви.
Под деревом на траве лежало четверо или пятеро йоменов.
Часовой медленно расхаживал возле.

Заслышав приближение шагов, он тотчас поднял тревогу;
спящие мигом проснулись и вскочили на ноги, и все разом
натянули луки.

Шест?э стрел легли на тетиву и направились в ту сторочу,
откуда слышался шорох, но, как только стрелки завидели и
узнали проводника, они приветствовали его с глубоким почте-
нием.

— Где Мельник?—было его первым вопросом.

— На дороге к Ротергему.

— Сколько при нем людей?—спросил предводитель, ибо
таково было, пс-видимому, его звание.

— Шесть человек, и есть надежда на хорошую поживу, коли
поможет Николай-угодник.

— Благочестиво сказано*—сказал Локсли.— А где Аллен
из Лощины?

— Пошел на дорогу к Уотлингу — подстеречь приора из
Жорво.

— И это хорошо придумано,— сказал предводитель.—
А где монах?

— У себя в келье.

— Туда я пойду сам,— сказал Локсли,— а вы ступайте в
разные стороны и соберите всех товарищей. Старайтесь собрать
как можно больше народу, потому что есть на примете крупная
дичь, которую трудно выслеживать, притом она кусается. На
рассвете все приходите сюда, я буду тут... Постойте,— прибавил
он.— Я чуть было не забыл самого главного. Пусть двое из
вас отправятся поскорее к Торкильстсну, замку Фрон де Бефа.
Отряд переодетых молодцов, нарядившихся совершенно так же,
как и мы, везет туда нескольких пленных. Наблюдайте за ними
неотступно. Даже в том случае, если они доберутся до замка,
прежде чем мы успеем собраться с силами, честь обязывает
нас покарать их. Поэтому следите за ними хорошенько, и пусть
самый проворный из вас принесет мне весть о том, что у них
делается.

Стрелки обещали все исполнить в точности и быстро ра-
зошлись в разные стороны. Тем временем их предводитель и
слуги Седрика, глядевшие на него теперь с величайшим почте-
нием и некоторой боязнью, продолжали свой путь к часовне
урочища Копменхерст.

Когда они достигли освещенной луной поляны и увидели
полуразрушенные остатки часовни, а рядом с нею бедное жи-
лище отшельника, вполне соответствующее строгому благоче-
стию его обитателя, Вамба прошептал на ухо Г у рту:

— Коли тут точно живет вор, стало быть правду говорит
пословица: «Чем ближе к церкви, тем дальше от господа бога».
Я готов прозакладывать свою шапку, что это так и есть. По-
слушай-ка, что за песнопение в этой келье пустынника.

В эту минуту отшельник и его гость во все горло распевали
старинную застольную песенку с таким припевом:

Эх, давай-ка чашу, начнем веселье наше,
Милый мой, милый мой!

Эх, давай-ка чашу, начнем веселье наше,
Ты, Дженкин, пьешь неплохо — ты плут и выпивоха!
Эх, давай-ка чашу, начнем веселье наше.

— Недурно поют, право слово! — сказал Вамба, пробуя
подтянуть припев.— Но, скажите на милость, кто бы мог ожи-
дать услышать такое пение в глухую полночь в келье отшель-
ника!

— Что же тут удивительного?—сказал Гурт.— Всем изве-
стно, что здешний причетник — превеселый парень; он убивает
добрую половину всей дичи, какая пропадает в этих местах.
Говорят, будто лесной сторож жаловался на него своему на-
чальнику, и, если отшельник не образумится, с него сорвут и
рясу и скуфью.

Пока они разговаривали, Локсли так сильно стучался в дверь,
что отшельник и его гость наконец услыхали этот стук.

— Клянусь святыми четками,— молвил отшельник, внезап-
но оборвав свои звонкие рулады,— кто-то стучится! Ради моего
клобука, я не хотел бы, чтобы они застали нас за таким прият-
ным занятием. У всякого человека есть недоброжелатели, по-
чтеннейший Лентяй; чего доброго, найдутся злые сплетники,
которые гостеприимство, с каким я принял усталого путника
ту песню, которую я сейчас запою. Ту

и провел с ним часа три ночного времени, назовут распут-
ством и пьянством.

— Вот ведь какая низкая клевета! — сказал рыцарь.— Мне
хотелось бы проучить их как следует. Однако это правда, свя-
той причетник, что у всякого человека есть враги. В здешнем
краю есть такие люди, с которыми я сам охотнее стал бы разго-
варивать сквозь решетку забрала, чем с открытым лицом.

— Так надевай скорее н^ голову твой железный горшок,
друг Лентяй, и поспешай, как только можешь. А я тем временем
уберу эти оловянные фляги. То, что в них было налито, булты-
хается теперь в моей башке. А чтобы не слышно было звяканья
посуды, потому что у меня немного руки трясутся, подтяни
т дело не в словах. Я и сам-

то не больно твердо их помню.

Сказав это, он громовым голосом затянул псалом: «Из
бездны воззвал...» — и принялся уничтожать следы пиршества.
Рыцарь, смеясь от души, продолжал облекаться в свои боевые
доспехи, усердно подтягивая хозяину всякий раз, как успевал
подавить душивший его хохот.

— Что у вас за чертова заутреня в такой поздний час? —
послышался голос из-за двери.

— Прости вам боже, сэр странник,— отвечал отшельник,
из-за поднятого шума, а может быть, и спьяну не узнавший
голоса, который, однако, был ему очень хорошо знаком.— Сту-
пайте своей дорогой, ради бога и святого Дунстана, и не ме-
шайте мне и праведному собрату моему читать молитвы.

— Не с ума ли ты сошел, монах? — отвечал голос снару-
жи.— Отопри, это я, Локсли!

— A-а! Ну ладно, все в порядке! — сказал отшельник, об-
ращаясь к гостю.

— Это кто же такой?—спросил Черный Рыцарь.— Мне
нужно знать это.

— Кто такой? Я же говорю тебе, что друг,— отвечал от-
шельник.

— Какой такой друг? — настаивал рыцарь.— Может быть,
он тебе друг, а мне враг?

— Какой друг-то?—сказал отшельник.— Это, знаешь ли,
такой вопрос, который легче задать, чем ответить на него.
Какой друг? Да вот, коли хорошенько сообразишь, это тот
самый добряк, честный сторож, о котором я тебе давеча го-
ворил.

— Понимаю,— молвил рыцарь,— значит, он такой же че-
стный сторож, как ты благочестивый монах. Отвори же ему
дверь, не то он ее выломает.

Между тем собаки, сначала поднявшие отчаянный лай,
теперь будто узнали по голосу того, кто стоял за дверью.
Они перестали лаять, начали царапаться в дверь и повиз-
гивать, требуя, чтобы пришедшего скорее впустили. Отшель-
ник снял с двери засовы и впустил Локсли и обоих его спут-
ников.

— Слушай-ка, отче,— спросил йомен, войдя и увидев рыца-
ря,— что это у тебя за собутыльник?

— Это монах нашего ордена,— отвечал отшельник, пока-
чивая головой,— мы с ним всю ночь молитвы читали.

— Должно быть, он служитель воинствующей церкви,—
сказал Локсли,— эта братия теперь повсюду встречается. Я тебе
говорю, монах, отложи свои четки в сторону и берись за дубину.
Нам теперь каждый человек дорог, все равно духовного он
звания или светского. Да ты, кажется, помутился в рассудке,—
прибавил Локсли, отведя отшельника в сторону и понижая
голос.— Как же можно принимать совсем неизвестного рыцаря?
Разве ты позабыл наши правила?

— Как — неизвестного? — смело ответил монах.— Я его
знаю не хуже, чем нищий знает свою чашку.

— Как же его зовут? — спросил Локсли.

— Как его зовут-то? — повторил отшельник.— А зовут его
сэр Энтони Скрэблстон. Вот еще! Стану я пить с человеком,
не зная, как его зовут!

— Ты слишком много пил сегодня, братец,— сказал йо-
мен,— и, того и гляди, слишком много наболтал.

— Друг йомен,— сказал рыцарь, подходя к ним,— не сер-
дись на веселого хозяина. Он оказал мне гостеприимство, это
правда, но, если бы он не согласился принять меня, я бы за-
ставил его это сделать.

— Ты бы заставил?—сказал отшельник.— Вот погоди,
сейчас я сменю свою серую хламиду на зеленый камзол, и
пусть я не буду ни честным монахом, ни хорошим лесником,
если не разобью тебе башку своей дубиной!

С этими словами он сбросил с себя широкую рясу и мигом
облекся в зеленый кафтан и штаны того же цвета.

— Помоги мне, пожалуйста, зашнуровать все петли,— ска-
зал он, обращаясь к Вамбе,— за труды я тебе поднесу чарку
крепкого вина.

— Спасибо на ласковом слове,— отвечал Вамба,— только
не грех ли мне будет помогать тебе превращаться из святого
отшельника в грешного бродягу?

— Не бойся,— сказал отшельник.— Стоит исповедать грехи
моего зеленого кафтана моему же серому балахону, и все будет
ладно.

— Аминь!—сказал шут.— Суконному грешнику подобает
иметь дело с холщовым духовником, так что заодно пускай уж
твой балахон даст отпущение грехов и моей куртке.
Говоря это, он помог монаху продеть шнурки в бесчисленные
петли, соединявшие штаны с курткой.

Пока они занимались этим, Локсли отвел рыцаря в сторону

и сказал ему:

— Не отрицайте, сэр рыцарь, вы тот самый витязь, благо-
даря которому победа осталась за англичанами на второй день
турнира в Ашби.

— Что ж из того, если ты угадал, друг йомен?—спросил
рыцарь.

— В таком случае,— отвечал йомен,— я могу считать вас
сторонником слабейшей партии.

— Такова прямая обязанность каждого истинного рыца-
ря,— сказал Черный Рыцарь,— и мне было бы прискорбно, если
бы обо мне подумали иначе.

— Но для моих целей,— сказал йомен,— мало того, что ты
добрый рыцарь. Надо, чтобы ты был и добрым англичанином.
То, о чем я хочу поговорить с тобой, является долгом всякого
честного человека, но в особенности оно обязательно для каж-
дого честного сына этой страны.

— Едва ли найдется человек,— отвечал рыцарь,— которому
Англия и жизнь каждого англичанина была бы дороже, чем мне.

— Охотно этому поверю,— сказал йомен.— Никогда еще
наша страна не нуждалась так в помощи тех, кто ее любит.
Послушай, я тебе расскажу об одном предприятии. В нем ты
сможешь принять почетное участие, если ты действительно
таков, каким мне кажешься. Шайка негодяев, переодетых в
платья людей, которые гораздо лучше их самих, захватила в
плен одного знатного англичанина, по имени Седрик Сакс,
а также его воспитанницу и его друга, Ательстана Конингс-
бургского. Их увезли в один из соседних замков, под названием
Торкилстон. Скажи мне, как добрый рыцарь и добрый анг-
личанин: хочешь помочь нам выручить их?

— Произнесенный обет вменяет мне в обязанность это сде-
лать,— отвечал рыцарь,— но я хотел бы знать, кто же просит

меня помочь им.

— Я,— сказал йомен,— человек без имени, но друг своей
родины и тех, кто любит ее. Удовольствуйтесь пока этими
сведениями о моей личности, тем более что и сами вы желаете
оставаться неизвестным. Знайте, однако, что ?лое честное слово

так же верно, как если бы я носил золотые шпоры.

— Этому я охотно поверю,— сказал рыцарь.— Твое

лицо

говорит о честности и твердой воле. Поэтому я больше не буду

ни о чем тебя расспрашивать, а просто помогу тебе освобо-
дить этих несчастных пленников. А там, надеюсь, мы с тобой

познакомимся поближе и, расставаясь, будем довольны друг

другом.
Между тем отшельник уже переоделся, а Вамба перешел
в другой угол хижины и случайно расслышал конец разговора»

— Вот как,— шепнул он Гурту,— у нас, значит, будет но-
вый союзник? Будем надеяться, что доблесть этого рыцаря
окажется не такой фальшивой монетой, как благочестие отшель-
ника и честность йомена. Этот Локсли кажется мне прирож-
денным охотником за чужой дичью, а поп — гуляка к ли-
цемер.

— Придержи язык, Вамба, сделай милость!—сказал
Гурт.— Оно, может быть, и так, но, явись сейчас хоть сам ро-
гатый черт и предложи нам свои услуги, чтобы вызволить из
беды Седрика и леди Ровену, боюсь, у меня недостало бы
набожности отказаться от его помощи.

Тем временем отшельник вооружился, как настоящий йо-
мен, мечом, щитом, луком и колчаном со стрелами, а через
плечо перекинул тяжелый бердыш. Он первым вышел из хи-
жины, а потом тщательно запер дверь и засунул ключ под по-
рог»

— Ну что, брат, годишься ты теперь в дело,— спросил
Локсли,— или хмель все еще бродит у тебя в голове?

— Чтобы прогнать его,— отвечал монах,— будет довольно
глотка воды из купели святого Дунстана. В голове, правда,
жужжит что-то и ноги меня не слушаются, но все это мигом
пройдет.

С этими словами он подошел к каменному бассейну, при-
пал к нему ртом и пил так долго, как будто задумал осушить
источник.

— Случалось ли тебе раньше выпивать столько воды, свя-
той причетник из Копменхерста?—спросил Черный Ры-
царь.

— Только один раз: когда мой бочонок с вином рассохся и
вино утекло незаконным путем. 1 огда мне нечего было пить,
кроме воды,— отвечал монах.

Тут он погрузил руки в воду, а потом окунул голову и смыл
таким образом все следы полночной попойки.

Протрезвившись окончательно, веселый отшельник ухватил
свой тяжелый бердыш тремя пальцами и, вертя его над голо-
вой, как тростнику, закричал:

— Где они, подлые грабители, что похищают девушек?
Черт меня побери, коли я не справлюсь с целой дюжиной таких
мерзавцев!

— Ты и ругаться умеешь, святой причетник?—спросил
Черный Рыцарь.

— Полно меня к причетникам причислять!—возразил ему
преобразившийся монах.— Клянусь святым Георгием и его
драконом, я только до тех пор и монах, пока у меня ряса
на плечах... А как надену зеленый кафтан, так могу пьянство-
вать, ругаться и ухаживать за девчонками не хуже любого
лесника.

— Ступай вперед, балагур,— сказал Локсли,— да помолчи
немного; ты сегодня шумишь, как целая толпа монахов в со-
чельник, когда отец игумен уснул... Пойдемте, друзья, медлить
нечего. Надо поскорее собрать людей, и все же у нас мало
будет народу, чтобы взять приступом замок Реджинальда
Фрон де Бефа.

— Что? — воскликнул Черный Рыцарь.— Так это Фрон де
Беф выходит нынче на большую дорогу и берет в плен верно-
подданных короля? Разве он стал вором и притеснителем?

— Притеснителем он всегда был,— сказал Локсли.

— А что до воровства,— подхватил монах,— то хорошо,
если бы он хоть вполовину был так честен, как многие из
знакомых мне воров.

— Иди, иди, монах, и помалкивай!—сказал йомен.— Луч-
ше бы ты попроворнее провел нас на сборное место и не болтал,
о чем следует помалкивать как из приличия, так и ради осто-
рожности!

ГЛАВА XXI

Увы, прошло так много дней и лет

С тех пор, как тут за стол са/^ились люди,
Мерцанием свечей озарены!

Но в сумраке высоких этих сводов

Мне слышится времен далеких шепот,
Как будто медлящие голоса

Тех, кто давно в своих могилах спит.

«Орра», трагедия

Пока принимались все эти меры для освобождения Седрика
и его спутников, вооруженный отряд, взявший их в плен, спешил
к укрепленному замку, где предполагалось держать их в заклю-
чении. Но вскоре наступила полная темнота, а лесные тропинки
были, очевидно, малознакомы похитителям. Несколько раз они
останавливались и раза два поневоле возвращались назад. Лет-
няя заря занялась прежде, чем они попали на верную дорогу, но
зато теперь отряд подвигался вперед очень быстро. В это время
между двумя предводителями происходил разговор.

— Тебе пора уезжать от нас, сэр Морис,— говорил храмов-
ник рыцарю де Браси.— Тебе нужно разыграть роль освобо-
дителя.

— Нет, я передумал,— сказал де Браси.— Я до тех пор не
расстанусь с тобой, пока добыча не будет доставлена в замок
Фрон де Бефа. Тогда я предстану перед леди Ровеной в моем
настоящем виде и надеюсь уверить ее, что моя пылкая страсть
была невольной причиной совершенного над нею насилия.

— А что заставило тебя изменить первоначальный план,
де Браси?—спросил храмовник.

— Это тебя не касается,— отвечал его спутник.

— Надеюсь, однако, сэр рыцарь,— сказал храмовник,— что
такая перемена произошла не оттого, что ты заподозрил меня
в бесчестных намерениях?

— Что я думаю, то пусть остается при мне,— отвечал де
Браси.— Говорят, что черти радуются, когда один вор обокра-
дет другого. Но всем известно, что никакие черти не в силах
помешать рыцарю Храма поступить по-своему.

— А вождю вольных наемников,— подхватил храмовник,—
ничто не мешает опасаться со стороны друга тех обид, которые
он сам чинит всем на свете.

— Не будем без пользы упрекать друг друга,— отвечал де
Браси.— Довольно того, что я имею понятие о нравственности
рыцарей, принадлежащих к ордену храмовников, и не хочу
дать тебе возможность отбить у меня красавицу, ради которой
я пошел на такой риск.

— Пустяки! —молвил храмовник.— Чего тебе бояться? Ведь
ты знаешь, какие обеты налагает наш орден!

— Еще бы!—сказал де Браси.— Но я знаю также, как эти
обеты выполняются. Полно, сэр рыцарь. Все знают, что в
Палестине законы служения дамам подвергаются очень ши-
рокому толкованию. Говорю прямо: в этом деле я не положусь
на твою совесть.

— Так знай же,— сказал храмовник,— что я нисколько не
интересуюсь твоей голубоглазой красавицей. В одном отряде
с ней есть другая, которая мне гораздо больше нравится.

— Неужели ты говоришь о прелестной еврейке?—сказал
де Браси.

— А если и так,— сказал Буагильбер,— кто может мне по-
мешать в этом?

— Насколько мне известно, никто,— отвечав де Браси,—
разве что данный тобою обет безбрачия. Или просто совесть
не позволит завести интригу с еврейкой.

— Что касается обета,— сказал храмовник,— наш гросс-
мейстер освободит от него, а что касается совести, то человек,
который собственноручно убил до трехсот сарацин, может и не
помнить о своих мелких грешках. Ведь я не деревенская де-
вушка, в первый раз идущая к исповеди в страстной четверг.

— Тебе лучше знать, как далеко простираются твои при-
вилегии,— сказал де Браси,— однако, я готов был поклясться,
что денежные мешки старого ростовщика пленяют теоя гораздо
больше, чем черные очи его дочери.

— То и другое привлекательно,— отвечал храмовник.—
Впрочем, старый еврей лишь наполовину моя добыча. Ее при-
дется делить с Реджинальдом Фрон де Бефом. Ведь он не
позволит нам даром расположиться в своем замке. Я хочу
получить свою долю, и я решил, что прелестная еврейка будет
моей нераздельной добычей. Ну, теперь ты знаешь мои намере-
ния, значит, можешь придерживаться первоначального плана.
Сам видишь, что тебе нечего опасаться моего вмешательства.

— Нет,— сказал де Браси,— я все-таки останусь поближе
к своей добыче. Все, что ты говоришь, вполне справедливо, но
меня беспокоит разрешение гроссмейстера да и те особые при-
вилегии, которые дает тебе убийство трехсот сарацин. Ты так
уверен, что тебе простится, что не станешь церемониться из-за
пустяков.

Пока между рыцарями происходил этот разговор, Седрик
всячески старался выпытать от окружавшей его стражи, что
они за люди и с какой целью совершили нападение.

— С виду вы англичане,— говорил он,— а между тем на-
кинулись на своих земляков, словно настоящие норманны. Если
вы мне соседи — значит, мои приятели: кто же из моих англий-
ских соседей когда-либо враждовал со мной? Говорю вам,
йомрны: даже те из вас, которые запятнали себя разбоем,
пользовались моим покровительством; я жалел их за нищету,
и вместе с ними проклинал их притеснителей, бессовестны^
дворян. Что же вам нужно от меня? Зачем вы подвергаете меня
насилию? Вы поступаете хуже, чем дикие звери. Неужели же
вы хотите уподобиться бессловесным скотам?

Но все эти речи были напрасны. У его стражи было много
важных причин не нарушать молчания, а потому он не мог
донять их ни гневом, ни уговорами. Они продолжали все так же
быстро везти его вперед, пока наконец в конце широкой аллеи
не возник впереди Тоокилстон — древний замок, принадлежав-
ший тогда Реджинальду Фрон де Бефу. Этот замок представлял
собою высокую четырехугольную башню, окруженную более
низкими постройками и обнесенную снаружи крепкой стеной.
Вокруг этой стены тянулся глубокий ров, наполненный водой.
Фрон де Беф нередко враждовал со своими соседями, а потому
позаботился прочнее укрепить замок, построив во всех углах
внешней стены еще по одной башне. Вход в замок, как во всех
укреплениях того времени, находился под сводчатым выступом
в стене, защищенным с обеих сторон маленькими башенками.

Как только Седрик завидел очертания поросших мхом зуб-
чатых серых стен замка, высившихся над окружавшими их
лесами, ему все сразу стало понятно.
— Понапрасну я обидел воров и разбойников здешних ле-
сов,— сказал он,— подумав, что эти бандиты могут принадле-
жать к их ватаге... Это все равно, что приравнять лисиц наших
лесов к хищным волкам Франции. Говорите, подлые собаки,
чего добивается ваш хозяин: моей смерти или моего богат-
ства? Должно быть, ему обидно, что еще осталось двое саксов:
я да благородный Ательстан, владеющих земельными угодьями
в этой пране. Так убейте же нас и завершите свое злодейство.
Вы отняли наши вольности, отнимите и жизнь. Если Седрик
Сакс не d силах спасти Англию, он готов умереть за нее.
Скажите вашему бесчеловечному хозяину, что я лишь умоляю
его отпустить без всякой обиды леди Ровену. Она женщина:
ему нечего бояться ее, а с нами умрут последние бойцы, ко-
торые дерзают за нее заступаться.

Стража на эту речь отвечала безмолвием; к этому времени
они остановились перед воротами замка. Де Браси трижды
протрубил в рог. Тогда стрелки, вксыпйзшиё на стены при их
приближении, поспешили сойти вниз, опустить подъемный мост
и впустите отряд в замок. Стража застагаила пленников сойти
с лошадей и - отвела их в зал, где им был предложен завтрак;
но никто, кроме Ательстана, не притронулся к нему. Впрочем,
потомку короля-исповедника тоже не дали времени основательно
заняться поданными яствами, так как стража сообщила ему
и Седрику, что их поместят отдельно от леди Ровены. Сопро-
тивляться было бесполезно. Их заставили пройти в большую
комнату, сводчатый потолок которой, опиравшийся на неуклю-
жие саксонские колонны, “придавал ей сходство с трапезными
залами, какие и теперь еще можно встретить в наиболее древних
из наших монастырей.

Потом леди Ровену разлучили с ее служанками и проводили,
очень вежливо, но не спросив о ее желании, в отдельную
комнату. Такой же сомнительный почет был оказан и Ревекке,
невзирая на мольбы ее отца. Старик в отчаянии предлагал
даже деньги, лишь бы дочери дозволено было оставаться при
нем.

— Нечестивец,— ответил ему один из стражей,— когда ты
увидишь, какая берлога тебе приготовлена, так сам не захо-
чешь, чтобы дочь оставалась с тобой!

И без дальнейших разговоров старого Исаака потащили в
другую сторону от остальных пленных. Всех слуг тщательно
обыскали, обезоружили и заперли в особом помещении. Леди
Ровену лишили даже услуг ее горничной Эльгиты.

Комната, куда заключили обоих саксонских вождей, в то
время служила чем-то вроде караульного помещения, хотя в
старину это был главный зал. Владелец замка построил себе
украшенный норманнским орнаментом новый великолепный зал,
сводчатый потолок которого поддерживался легкими и изящ-
ными колоннами.

Исполненный гнева, Седрик взволнованно шагал взад и
вперед по комнате; между тем Ательстан, которому природная
апатия заменяла терпение и философскую твердость духа, равно-
душно относился ко всему, кроме мелких лишений. Но и они
так мало его тревожили, что он большей частью молчал, лишь
изредка отзываясь на возбужденные и пылкие речи Седрика.

— Да,— говорил Седрик, рассуждая сам с собой, но в то же
время обращаясь и к Ательстану,— в этом самом зале пировал
мой дед с Торкилем Вольфгангером, который угощал здесь
доблестного и несчастного Гарольда. Гарольд шел тогда воевать
с норвежцами, ополчившимися против него под предводитель-
ством мятежника Тости*. В этом самом зале Гарольд принял
посла своего восставшего брата. Сколько раз, бывало, отец
с восторгом рассказывал мне об этом событии! Посланец от
Гости был введен в зал, переполненный именитыми саксон-
скими вождями, которые распивали красное вино, собравшись
вокруг своего монарха.

— Я надеюсь,— сказал Ательстан, заинтересованный этой
подробностью,— что в полдень они не забудут прислать нам
вина и какой-нибудь еды. Поутру мы едва успели дотронуться
до завтрака. Притом же пища не идет мне впрок, если я за
нее принимаюсь тотчас после верховой езды, хотя лекаря и
уверяют, что это очень полезно.

Седрик не обратил внимания на эти замечания и продолжал
свой рассказ:

— Посланец от Тости прошел через весь зал, не боясь хму-
рых взоров, устремленных на него со всех сторон, и, остановив-
шись перед троном короля Гарольда, отвесил ему поклон.

«Поведай, государь,— сказал посланец,— на какие условия
может надеяться брат твой Тости, если сложит оружие и будет
просить у тебя мира?»

«На мою братскую любовь,— воскликнул великодушный
Гарольд,— и на доброе графство Нортумберлендское в при-
дачу!»

«А если Тости примет такие условия,— продолжал посла-
нец,— какие земельные угодья даруешь ты его верному союз-
нику Хардраду, королю норвежскому?»

«Семь футов английской земли! — отвечал Гарольд, пылая
гневом.— А если правда, что этот Хардрад такого богатырского
роста, мы можем прибавить еще двенадцать дюймов».

Весь зал огласился восторженными кликами, кубки и рога
наполнились вином; вожди пили за то, чтобы норвежец как
можно скорее вступил во владение своей «английской землей».

— Ия бы с величайшим удовольствием выпил с ними,—
сказал Ательстан,— потому что у меня положительно пересохло
во рту.

— Смущенный посланец,— продолжал Седрик с большим
воодушевлением, хотя слушатель не проявлял никакого инте-
реса к рассказу,— ушел довести до сведения Тости и его союз-
ника зловещий ответ его оскорбленного брата. И вот тогда
башни Йорка и обагренные кровью струи Дервента сделались
свидетелями лютой схватки, во время которой, показав чудеса
храбрости, пали и король норвежский и Тости, а с ними десять
тысяч лучшего их войска. И кто бы подумал, что в тот самый
день, когда одержана была эта великая победа, тот самый ветер,
что развевал победные саксонские знамена, надувал и норманн-
ские паруса, направляя суда к роковым берегам Сассекса! Кто
бы подумал, что через несколько дней сам Гарольд лишится
своего королевства и получит взамен столько английской земли,
сколько назначил в удел своему врагу — норвежскому королю!
И кто бы подумал, что ты, благородный Ательстан, ты, потомок
доблестного Гарольда, и я, сын одного из храбрейших защит-
ников саксонской короны, попадем в плен к подлому норманну
и что нас будут держать под стражей в том самом зале, где
наши отцы задавали столь блестящие и торжественные пиры!

— Да, это довольно печально,— отозвался Ательстан.—
Надеюсь, однако, что они назначат умеренный выкуп. Во всяком
случае, едва ли они имеют в виду морить нас голодом. Однако
полдень уже, наверно, настал, а я не вижу никаких приготов-
лений к обеду. Посмотрите в окно, благородный Седрик, и
постарайтесь угадать по направлению солнечных лучей, близко
ли к полудню.

— Может быть, и близко,— отвечал Седрик,— но, глядя
на эти расписные окна, я думаю совсем о другом, а не о наших
мелких лишениях. Когда пробивали это окно, благородный
друг мой, нашим доблестным предкам было неизвестно искусство
выделывать стекла, а тем более их окрашивать. Гордый отец
Вольфгангера вызвал из Нормандии художника, дабы украсить
этот зал новыми стеклами, которые золотистый свет божьего
дня окрашивал всякими причудливыми цветами. Чужестранец
явился сюда нищим бедняком, низкопоклонным и угодливым
холопом, готовым ломать шапку перед худшим из всей челяди.
А уехал он отсюда разжиревший и важный и рассказал своим
корыстным соотечественникам о великих богатствах и просто-
душии саксонских дворян. Это была великая ошибка, Атель-
стан,— ошибка, издавна предвиденная теми потомками Хенгиста
и его храбрых дружин, которые преднамеренно хранили и под-
держивали простоту старинных нравов. Мы принимали этих
чужестранцев с распростертыми объятиями. Они нам были
и друзья и доверенные слуги, мы учились у них ремеслам,
приглашали их мастеров. В конце концов мы стали относиться
с пренебрежением к честной простоте наших славных предков;
норманнское искусство изнежило нас гораздо раньше, чем
норманнское оружие нас покорило. Лучше было бы нам жить
мирно и свободно питаться домашними яствами, чем привыкать
к заморским лакомствам.

— Мне теперь и самая простая пища показалась бы ла-
комством,— сказал Ательстан.— Я удивляюсь, благородный
Седрик, как это вы так хорошо помните прошлое и в то же
время забываете, что пора обедать!

— Только понапрасну теряешь время,— пробормотал про
себя Седрик с раздражением,— если говоришь ему о чем-ли-
бо, кроме еды! Как видно, душа Хардиканута вселилась в не-
го. Он только и думает, как бы попить да поесть. Увы,— про-
должал он, с сожалением глядя на Ательстана,— как жаль, что
такой вялый дух обитает в этой величественной оболочке! И надо
же, чтобы столь великое дело, как возрождение Англии, зависело
от работы такого скверного рычага! Если он женится на Ровене,
ее возвышенный дух еще может пробудить в нем лучшие стороны
его натуры... Но какая тут свадьба, когда все мы — и Ровена,
и Ательстан, да и сам я — находимся в плену у этого грубого
разбойника!

Пока Сакс предавался таким печальным размышлениям,
дверь их тюрьмы распахнулась и вошел дворецкий с белым
жезлом в руке. Этот важный слуга торжественным шагом
вступил в зал, а за ним четверо служителей внесли стол, устав-
ленный кушаньями, вид и запах которых мгновенно изгладили
в душе Ательстана все предыдущие впечатления. Слуги, при-
несшие обед, были в масках и в плащах.

— Это что за маскарад?—сказал Седрик.— Не вообра-
жаете ли вы, что мы не знаем, кто забрал нас в плен, раз мы
находимся в замке вашего хозяина? Передайте Реджинальду
Фрон де Бефу,— продолжал он, пользуясь случаем начать пе-
реговоры,— что единственной причиной совершенного над нами
насилия мы считаем беззаконное желание обогатиться на наш
счет. Скажите ему, что мы готовы так же удовлетворить его
корыстолюбие, как мы поступили бы, если бы имели дело
в подобных обстоятельствах с заправским разбойником. Пусть
он назначит выкуп за наше освобождение, и, если цифра не
превысит наших средств, мы ему заплатим.

Дворецкий вместо ответа только кивнул головой.

— И еще скажите Реджинальду Фрон де Бефу,— сказал
Ательстан,— что я посылаю ему вызов на смертный бой и пред-
лагаю биться через восемь дней после нашего освобождения.
Если он настоящий рыцарь, то не дерзнет отложить поединок
или отказаться дать мне удовлетворение.
— Передам рыцарю ваш вызов,— отвечал дворецкий,— а
пока предлагаю вам откушать.

Вызов, посланный Ательстаном, произнесен был недоста-
точно внушительно: большой кусок, который он усердно про-
жевывал в это время, усиливал его природное заикание и зна-
чительно ослаблял впечатление от его гордой речи. Тем не
менее Седрик приветствовал ее как несомненный признак про-
буждения воинственного духа в своем спутнике.

В знак полного одобрения он принялся от всей души по-
жимать ему руку, но немного огорчился, когда Ательстан ска-
зал, что «готов сразиться хоть с дюжиной таких молодцов, как
Фрон де Беф, лишь бы поскорее выбраться из этого замка, где
кладут в похлебку так много чесноку».

Не обратив внимания на то, что Ательстан вернулся к
прежнеглу безучастию и обжорству, Седрик занял место против
него и вскоре доказал, что хотя и мог ради помыслов о бед-
ствиях родины забывать о еде, ио за столом с яствами проявлял
отличный аппетит, унаследованный им от саксонских предков.

Не успели пленники хорошенько насладиться завтраком,
как внимание их было отвлечено от этого важного занятия
звуками рога, раздавшимися перед воротами замка. Звуки эти
повторились трижды, и притом с такой силой, как будто тру-
бивший в рог был сказочный рыцарь, остановившийся перед
заколдованным замком и желавший снять с него заклятие,
чтобы стены, башни, зубцы и бойницы исчезли подобно утрен-
нему туману.

Саксы встрепенулись, вскочили с мест и поспешили к окну,
но ничего не увидели, потому что окна выходили во двор замка.
Однако, судя по тому, что в ту же минуту в замке поднялась
порядочная суматоха, было ясно, что произошло какое-то важное
событие.

ГЛАВА XXII

О дочь моя! Мои дукаты! Дочь!

Дукаты христианские мои!

Где суд? Закон? О дочь моя... дукаты!

Шекспир, «Венецианский купец»

Предоставим саксонским вождям возвратиться к прерван-
ному завтраку и посмотрим на ыце более несчастного плен-
ника — Исаака из Йорка. Бедного еврея запрятали в тюремный
подвал замка, находившийся глубоко под землей. Свет проходил
туда лишь через одно или два небольших отверстия, до которых
пленник не мог достать рукой. Даже в яркий полдень эти дыры
пропускали очень мало света, так что в подвале становилось
темно задолго до захода солнца. Цепи и кандалы, оставшиеся
от прежних узников, висели по стенам темницы. В кольцах
одних кандалов торчали две полуразрушенные кости челове-
ческой ноги, словно здесь один из заключенных успел не только
умереть, но и превратиться в скелет.

В одном конце этого зловещего подземелья находился ши-
рокий очаг, над которым была укреплена заржавевшая железная
решетка.

Зловещий вид темницы мог привести в трепет и более храб-
рого человека, чем Исаак. Однако теперь, перед лицом дей-
ствительной опасности, он был гораздо спокойнее, нежели
раньше, когда находился во власти воображаемых ужасов. К тому
же Исааку не раз приходилось бывать в подобных переделках.
Он был уже довольно опытен и надеялся, что и теперь ему
удастся вывернуться из беды.

Закутавшись в плащ, чтобы защититься от сырости, Исаак
сидел в одном из углов подземелья. Его сложенные руки, рас-
трепанные волосы и борода, меховой плащ и высокая шапка
при тусклом и рассеянном свете могли бы послужить отличной
моделью для Рембрандта. Так, не меняя позы, просидел Исаак
часа три сряду. Вдруг на лестнице, ведшей в подземелье, по-
слышались шаги. Заскрипели отодвигаемые засовы, завизжали
ржавые петли, низкая дверь отворилась, и в темницу вошел
Реджинальд Фрон де Беф в сопровождении двух сарацинских
невольников Буагильбера.

Фрон де Беф был человеком высокого роста и крепкого
телосложения. Вся жизнь его проходила на войне или в рас-
прях с соседями — он не останавливался ни перед чем ради
расширения своего феодального могущества; черты его лица
вполне соответствовали его характеру, выражая преимущественно
жестокость и злобу. Многочисленные шрамы от ран делали
еще более свирепым выражение его лица и увеличивали ужас,
который оно внушало. Грозный барон был облачен в плотно
прилегавшую к его телу кожаную куртку, которая была вся
исчерчена царапинами и ржавыми пятнами от его панциря.
У него не было иного оружия, кроме кинжала за поясом,
уравновешивавшего связку тяжелых ключей, висевших с правой
стороны.

Чернокожие невольники, пришедшие вместе с бароном,
были в одних длинных рубашках и штанах из грубого холста.
Рукава у них были засучены выше локтей, как у мясников,
когда они принимаются за дело на бойне. Оба держали в руках
по корзинке. Войдя в темницу, они стали по обеим сторонам
двери, которую Фрон де Беф собственноручно накрепко запер.
Приняв такие меры предосторожности, он медленной поступью
прошел черев весь подвал к Исааку, пристально глядя на него.
Этим взглядом он словно желал отнять у еврея волю. И точно,
можно было подумать, что глаза барона имеют подобную силу
над несчастным пленником. Исаак сидел неподвижно, раскрыв
рот, и с таким глубоким ужасом глядел на свирепого рыцаря,
что все тело его съеживалось под влиянием упорного, зловещего
взгляда лютого норманна. Несчастный Исаак был не в состоянии
не только встать и поклониться — он не мог даже снять шапку
или выговорить хотя бы слово мольбы: он был убежден в том,
что сейчас начнутся пытки и, быть может, его умертвят.

Рыцарь остановился в трех шагах от угла, где несчастный
еврей съежился в комочек, и движением руки подозвал одного
из невольников.

Чернокожий прислужник подошел, вынул из своей корзинки
большие весы и несколько гирь, положил их к ногам Фрон
де Бефа и снова отошел к двери.

Фрон де Беф начал с того, что обратился к злополучному
пленнику с такой речью.

— Ты, проклятый пес!—сказал он, пробуждая своим низ-
ким и угрюмым голосом суровые отголоски под сводами под-
земелья.— Видишь ты эти весы?

Несчастный Исаак только опустил голову.

— На этих самых весах,— сказал беспощадный барон,—
ты отвесишь мне тысячу фунтов серебра по точному счету
и весу, определенному королевской счетной палатой в Лон-
доне.

— Праотец Авраам! — воскликнул еврей.— Слыханное ли
дело назначать такую сумму? Даже и в песнях менестрелей
не поется о тысяче фунтов серебра... Видели ли когда-нибудь
глаза человеческие такое сокровище? Да в целом городе Йорке,
обыщи хоть весь мой дом и дома всех моих соплеменников, не
найдется и десятой доли того серебра, которое ты с меня
требуешь!

— Я человек разумный,— отвечал Фрон де Беф,— и, если
у тебя недостанет серебра, удовольствуюсь золотом. Считая
по одной монете золотом за каждые шесть фунтов серебра, мо-
жешь выкупить свою нечестивую шкуру от такого наказания,
какое тебе еще и не снилось.

— Смилуйся надо мною, благородный рыцарь!—восклик-
нул Исаак.— Я стар, беден и беспомощен! Победа надо мной
не принесет славы. Невелика заслуга раздавить червяка.

— Что ты стар, это верно,— ответил рыцарь.— Что ты слаб,
это также, быть может, справедливо. Но что ты богат, это
известно всем.

— Клянусь вам, благородный рыцарь,— сказал Исаак,—
клянусь всем, во что я верю, и тем, во что мы с вами одина-
ково веруем...

— Не произноси лживых клятв,— прервал его норманн,—
и своим упорством не предрешай своей участи, а прежде узнай
и зрело обдумай ожидающую тебя судьбу. Не думай, Исаак,
что я хочу только запугать тебя и воспользоваться твоей подлой
трусостью. Клянусь тем, во что ты не веришь,— тем еван-
гелием, которое проповедует наша церковь, теми ключами, ко-
торые даны ей, чтобы вязать и разрешать, что намерения мои
тверды и непреложны. Это подземелье — не место для шуток.
Здесь бывали узники в десять тысяч раз поважнее тебя, и они
умирали тут, и никто об этом нс узнавал никогда. Но тебе
предстоит смерть медленная и тяжелая — по сравнению с ней
они умирали легко.

Он снова движением руки подозвал невольников и сказал
им что-то вполголоса на их языке: Фрон де Беф побывал в
Палестине и, быть может, именно там научился столь варвар-
ской жестокости. Сарацины достали из своих корзин немного
древесного угля, мехи и бутыль с маслом. Один из них высек
огонь, а другой разложил угли на широком очаге, о котором
мы говорили выше, и до тех пор раздувал мехи, пока уголья
не разгорелись докрасна.

— Видишь, Исаак, эту железную решетку над раскален-
ными угольями?—спросил Фрон де Беф.— Тебя положат на
эту теплую постель, раздев догола. Один из этих невольников
будет поддерживать огонь под тобой, а другой станет поливать
тебя маслом, чтобы жаркое не подгорело. Выбирай, что лучше:
ложиться на горячую постель или уплатить мне тысячу фунтов
серебра? Клянусь головой отца моего, иного выбора у тебя нет.

— Невозможно!—воскликнул несчастный еврей.— Не мо-
жет быть, чтобы таково было действительное ваше намерение!
Милосердный творец не создавал сердца, способного на такую
жестокость!

— Напрасно ты так думаешь, Исаак,— сказал Фрон де
Беф,— это роковая ошибка с твоей стороны. Неужели ты вооб-
ражаешь, что я, видевший, как целые города предавали раз-
граблению, как тысячи моих собратий-христиан погибали от
меча, огня и потопа, способен отступить от своих намерений
из-за криков какого-то еврея?.. Образумься, старик, расстань-
ся с частью своих сокровищ. Если слишком отощает от этого
твой кошелек, ты сумеешь снова его наполнить. Но нет того
лекаря и того целебного снадобья, которое залечило бы твою
обгорелую шкуру и мясо, после того как ты полежишь на этой
решетке. Соглашайся скорее на выкуп и радуйся, что так легко
вырвался из этой темницы, откуда редко кто выходит живым.
Не стану больше тратить слов с тобою. Выбирай, что тебе
дороже: твое золото или твоя плоть и кровь. Как сам решишь,
так и будет.

— Так пусть же придут мне на помощь Авраам, Иаков и
все отцы нашего племени,— сказал Исаак.— Не могу я выби-
рать, ибо у меня нет возможности удовлетворить ваши непо-
мерные требования.

— Хватайте его, рабы,— приказал рыцарь,— и пускай отцы
его племени помогают ему, как знают!

Невольники подошли к Исааку, схватили несчастного, под-
няли с полу и, держа его под руки, смотрели на хозяина, до-
жидаясь дальнейших распоряжений. Бедный еврей переводил
глаза с лица барона на лица прислужников в надежде заметить
хоть искру жалости, но Фрон де Беф взирал на него с той же
холодной и угрюмой усмешкой, с которой начал свою жестокую
расправу, тогда как в свирепых взглядах сарацин, Сказалось,
чувствовалось радостное предвкушение предстоящего зрелища.
Тогда Исаак взглянул на раскаленный очаг, над которым со-
бирались растянуть его, и, убедившись, что его мучитель не-
умолим, потерял всю свою решимость.

— Я заплачу тысячу фунтов серебра,— сказал он и, не-
сколько помолчав, прибавил:—Разумеется, с помощью моих
собратий, потому что мне придется, как нищему, просить ми-
лостыню у дверей синагоги, чтобы собрать такую неслыханную
сумму. Когда и куда ее внести?

— Сюда,— отвечал Фрон де Беф,— вот здесь ты ее и вне-
сешь весом и счетом, вот на этом самом полу. Неужели ты
воображаешь, что я с тобой расстанусь прежде, чем получу
выкуп?

— А какое ручательство в том, что я получу свободу, когда
выкуп будет уплачен?—спросил Исаак.

— Довольно с тебя и слова норманнского дворянина, рос-
товщичья душа,— отвечал Фрон де Беф.— Честь норманнского
дворянина будет чище всего золота и серебра, каким владеет
твое племя.

— Прошу прощения, благородный рыцарь,— робко сказал
Исаак,— но почему же я должен полагаться на ваше слово,
когда вы сами ничуточки мне не доверяете?

— А потому, еврей, что тебе ничего другого не остается,—
отвечал рыцарь сурово.— Если бы ты был в эту минуту в своей
кладовой, в Йорке, а я бы пришел к тебе просить взаймы тво-
их шекелей, твое дело было бы назначать мне срок возврата
ссуды и условия обеспечения. Но здесь моя кладовая. Тут ты
в моей власти, и я не стану повторять условия, на которых
возвращу тебе свободу.

Исаак испустил глубокое стекание.

— Освобождая меня,— сказал он,— даруй свободу и тем,
которые были моими спутниками. Они презирали меня как
еврея, но сжалились над моей беспомощностью, из-за меня
замешкались в пути, а потому и разделили со мной постигшее
меня бедствие; кроме того, они могут взять на себя часть мо-
его выкупа.

— Если ты разумеешь тех саксонских болванов, то знай,
что за них потребуют иной выкуп, чем за тебя,— возразил
Фрон де Беф.— Знай свое дело, а в чужие дела не ввязывайся.

— Стало быть,— сказал Исаак,— ты отпускаешь на свободу
только меня да моего раненого друга?

— Неужели,— воскликнул Фрон де Беф,— я должен два
раза повторять сыну Израиля, чтобы он знал свое дело, а в чу-
жие не вмешивался? Твой выбор сделан, тебе остается лишь
уплатить выкуп, да поскорее.

— Послушай,— обратился к нему еврей,— ради того, чтобы
добыть этот самый выкуп, который ты с меня требуешь, во-
преки своей...

Тут он запнулся, опасаясь раздражить сердитого норман-
на. Но Фрон де Беф рассмеялся и сам подсказал ему пропу-
щенное слово.

— Вопреки моей совести, хотел ты сказать, Исаак? Что же
ты запнулся? Я тебе говорил, что я человек рассудительный
и легко переношу упреки проигравшей стороны, даже если
проигравший — еврей. А ты не был так терпелив, Исаак, в ту
пору, как подавал жалобу на Жака Фиц-Доттреля за то, что
обозвал тебя кровопийцей и ростовщиком, когда ты довел его
до полного разорения.

— Клянусь талмудом,— вскричал еврей,— ваша милость
заблуждается: Фиц-Доттрель замахнулся на меня кинжалом в
моей собственной комнате за то, что я попросил его возвратить
мне занятые у меня деньги. Срок уплаты долга наступил еще
на пасхе.

— Ну, это мне все равно,— сказал Фрон де Беф,— для меня
интереснее узнать, когда я получу свое серебро. Когда ты мне
доставишь шекели, Исаак?

— Пусть дочь моя Ревекка поедет в Йорк,— отвечал
Исаак,— под охраной ваших служителей, благородный рыцарь,
и так скоро, как только всаднику возможно воротиться оттуда
обратно, деньги будут доставлены сюда, и вы сможете взвесить
и смерить их вот тут, на полу.

— Твоя дочь? — молвил Фрон де Беф, как будто с удивле-
нием.— Клянусь, Исаак, жаль, что я этого не знал. Я думал,
что эта чернобровая девушка — твоя наложница, и приставил
ее служанкой к сэру Бриану де Буагильберу.

Вопль, вырвавшийся из груди Исаака при этих словах ры-
царя, отозвался во всех углах свода и так изумил обоих сара-
цин, что они невольно выпустили из рук несчастного еврея. Он
воспользовался этим, бросился на пол и обхватил колени Ред-
жинальда Фрон де Бефа.

— Сэр рыцарь,— сказал он,— бери все, что потребовал, бе-
ри вдесятеро больше, разори меня, доведи до нищеты. Порази
меня своим кинжалом, изжарь на этом огне, но только пощади
дочь мою, отпусти ее с честью, без обиды. Заклинаю тебя тою
женщиной, от которой ты рожден, пощади честь беззащитной
девушки! Она живой портрет умершей Рахили. Не лишай
одинокого вдовца его единственной отрады. Неужели ты хочешь,
чтобы родной отец пожалел, что единственная дочь его не лежит
рядом с матерью в склепе наших предков?

— Жаль,— молвил норманн, в самом деле как будто тро-
нутый,— жаль, что я не знал об этом прежде. Я думал, что ваше
племя ничего не любит, кроме своих мешков с деньгами.

— Не думай о нас так низко, хоть мы и евреи,— сказал
Исаак, спеша воспользоваться минутой кажущегося сочувст-
вия.— Ведь и загнанная лисица, и замученная дикая кошка
любят своих детенышей, так же и притесненные, презираемые
потомки Авраамовы любят детей своих.

— Положим, что и так,— сказал Фрон де Беф,— вперед я
буду знать это, Исаак, ради тебя. Но теперь уже поздно. Я не
могу изменить того, что случилось или должно случиться.
Я уже дал слово своему товарищу по оружию, а слову своему
я не изменю и для десяти евреев с десятью еврейками в при-
дачу. К тому же почему ты думаешь, что с девушкой приклю-
чится беда, если она достанется Буагильберу?

— Неминуемо приключится! — воскликнул Исаак, ломая се-
бе руки в смертельной тоске.— Чего же иного ждать от храмов-
ника, как не жестокости к мужчинам и бесчестья для женщин?

— Нечестивый пес,— сказал Фрон де Беф, сверкнув глаза-
ми, быть может радуясь найти предлог для гнева,— не смей
оскорблять священный орден рыцарей Сионского Храма! При-
думывай способ уплатить мне обещанный выкуп, не то... я су-
мею заткнуть твою глотку!

— Разбойник, негодяй! — вскричал еврей.— Ничего тебе не
дам! Ни одного серебряного пенни не увидишь от меня, пока
не возвратишь мне дочь честно и без обиды!

— В уме ли ты, еврей?—сурово сказал норманн.— Или
твоя плоть и кровь заколдованы против каленого железа и
кипящего масла?

— Мне все равно! — воскликнул еврей, доведенный до отчая-
ния поруганным чувством родительской любви.— Делай со мной
что хочешь. Моя дочь — поистине кровь и плоть моя, она мне
в тысячу раз дороже моего тела, которое ты угрожаешь истерзать.
Не видать тебе моего серебра! Ни одной серебряной монетки не
дам тебе, хотя бы от этого зависело спасение твоей окаянной
души, осужденной на гибель за преступления. Бери мою жизнь,
коли хочешь, а потом рассказывай, как еврей, невзирая ни на
какие пытки, сумел досадить христианину.

— А вот посмотрим,— сказал Фрон де Беф.— Клянусь бла-
гословенным крестом, которого гнушается твое проклятое племя,
ты у меня отведаешь и огня и острой стали... Раздевайте его,
рабы, и привяжите цепями к решетке.

Несмотря на слабое сопротивление старика, сарацины сдер-
нули с него верхнее платье и только что собрались совсем раз-
деть его, как вдруг раздались звуки трубы, которые трижды
повторились так громко, что проникли даже в глубины подзе-
мелья. В ту же минуту послышались голоса, призывавшие сэра
Реджинальда Фрон де Бефа. Не желая, чтобы его застали за
таким бесовским занятием, свирепый барон дал знак невольни-
кам снова одеть еврея и вместе с прислужниками ушел из
темницы, предоставив Исааку или благодарить бога за свое
спасение, или же оплакивать судьбу своей дочери.

ГЛАВА XXIII

Но если трогательность нежных слов

Не может вас ко мне расположить,
Тогда — как воин, а не как влюбленный —
Любить меня вас я заставлю силой.

Шекспир, «Два верониа»

Комната, в которую привели леди Ровену, была убрана с
грубой претензией на роскошь. Помещая ее здесь, ей желали,
по-видимому, выказать особое уважение и внимание по срав-
нению с остальными пленниками. Но жена барона Фрон де
Бефа, жившая в этой комнате, умерла очень давно, и немногие
украшения, сделанные по ее вкусу, успели обветшать. Обивка
стен местами порвалась и висела клочьями, кое-где она поблекла
от солнца и истлела от времени. Но, как ни заброшенна была
эта комната, она была единственной, которую нашли подходящей
для саксонской наследницы. Тут и оставили ее размышлять
о своей судьбе, пока актеры, игравшие в этой зловещей драме,
готовились к исполнению своих ролей. Эти роли были распре-
делены на совещании, происходившем между Реджинальдом
Фрон де Бефом, де Браси и храмовником. Они долго и горячо
спорили о тех выгодах, которые каждый из них хотел извлечь
для себя из этого дерзкого набега, и наконец решили участь
своих несчастных пленников.
Около полудня де Браси, ради которого и был затеян набег,
явился выполнять задуманное намерение, то есть добиваться
руки и приданого леди Ровены.

Было видно, что он не все время потратил на совещание со
своими союзниками, так как успел нарядиться по последней
моде того времени. Зеленый кафтан и маска были отложены
в сторону. Длинные, густые волосы его обильными локонами
ниспадали на богатый плащ, обшитый мехом. Бороду он сбрил
начисто. Камзол его спускался ниже колен, а пояс с прицеп-
ленной к нему тяжелой саблей был вышит золотом и застегнут
золотей пряжкой. Мы уже имели случай упоминать о нелепой
модной обуви того времени, а носки башмаков Мориса де Бра-
си, загнутые вверх и скрученные наподобие бараньих рогов,
могли бы взять первый приз на состязании в нелепости костю-
ма. Таков был изысканный наряд тогдашнего щеголя. Впечат-
ление усиливалось красивой наружностью рыцаря, осанка и
манеры которого представляли смесь придворной любезности
с военной развязностью.

Он приветствовал Ровену, сняв перед ней свой бархатный
берет, украшенный золотым аграфом с изображением архан-
гела Михаила. В то же время он грациозным движением руки
пригласил ее сесть. Так как леди Ровена продолжала стоять,
рыцарь снял перчатку с правой руки и вознамерился сам под-
вести ее к креслу. Но она жестом отклонила эту любезность
и сказала:

— Если я нахожусь в присутствии моего тюремщика, сэр
рыцарь,— а обстоятельства таковы, что я не могу думать ина-
че,— то узнице приличнее стоя выслушать свой приговор.

— Увы, прелестная Ровена,— отвечал де Браси,— вы на-
ходитесь в присутствии не тюремщика, а вашего пленника.
Ваши прекрасные глаза должны произнести приговор самому
де Браси.

— Я не знаю вас, сэр,— заявила она, выпрямляясь с гор-
дым видом оскорбленной знатной красавицы,— я не знаю вас,
а дерзкая фамильярность, с которой вы обращаетесь ко мне
на жаргоне трубадуров, не оправдывает разбойничьего насилия.

— Твои прелести побудили меня совершить поступки, не-
достаточно почтительные по отношению к той, кого я избрал
владычицей моего сердца и путеводною звездою моих очей.

— Повторяю вам, сэр рыцарь, что я не знаю вас, и напо-
минаю вам, что ни один мужчина, носящий рыцарскую цепь
и шпоры, не должен позволять себе самовольно навязывать
свое общество беззащитной даме.

— Что я вам незнаком, в том действительно заключается
мое несчастье,— сказал де Браси,— однако позвольте надеять-
ся, что имя де Браси звучит иногда в песнях и речах мене-
досадой сказал де Браси, видя, что

стрелей и герольдов, восхваляющих рыцарские подвиги на тур-
нирах или на поле битв.

— Так и предоставь менестрелям и герольдам восхвалять
тебя, сэр рыцарь,— сказала Ровена.— Им это приличнее, чем
тебе самому. Скажи мне, кто из них увековечит в песне досто-
памятный подвиг нынешней ночи — победу, одержанную над
стариком и горстью робких слуг, а также и добычу, доставшуюся
победителю,— несчастную девушку, против воли увезенную в
разбойничий замок?

— Вы несправедливы, леди Ровена,— сказал рыцарь, сму-
тившись и принимая свой обычный суровый тон,— вы сами
бесстрастны и потому не находите оправдания страсти другого
человека, хотя бы она была вызвана вашей красотой.

— Прошу вас, сэр,— сказала Ровена,— прекратить эти речи!
Они приличны странствующим менестрелям, но вовсе не под-
ходят рыцарям и дворянам... Я в самом деле принуждена сесть,
потому что вы, по-видимому, никогда не кончите произносить
такие пошлости, которых и у всякого уличного певца хватит до
самых святок.

— Гордая девица,— с

на все его изысканные любезности она отвечает пренебреже-
нием,— гордая девица, я тебе докажу, что и моя гордость не
меньше твоей. Знай же, что я заявил претензии на твою руку
тем способом, какой наиболее соответствует твоему нраву. При
твоем характере тебя легче покорить с оружием в руках,
чем по общепринятым обычаям учтивыми речами.

— Когда учтивые слова прикрывают грубые поступки,—
сказала Ровена,— они похожи на рыцарский пояс на подлом
рабе. Я не удивляюсь, что сдержанность так трудна для вас.
Вам было бы лучше сохранить одежду и речь разбойника, чем
скрывать воровские дела под личиной деликатных манер и
любезных фраз.

— Твой совет хорош,— сказал норманн,— и на том смелом
языке, который оправдывает смелое дело, я скажу тебе: или
ты вовсе не выйдешь из этого замка, или выйдешь супругой
Мориса де Браси. Я не привык к неудачам в своих предприяти-
ях, а для норманнского дворянина нет надобности оправды-
ваться перед саксонской девицей, которой он делает честь,
предлагая ей свою руку. Ты горда, Ровена, но тем более ты
годишься мне в жены. И каким иным способом можешь ты
достигнуть высших почестей, как не союзом со мною? Как иначе
избавишься ты от жизни в жалком деревенском сарае, где
саксы спят вповалку со своими свиньями, составляющими все
их богатство? Как займешь иначе подобающее тебе почетное
положение среди того общества, в котором сосредоточилось все,
что есть в Англии могущественного и прекрасного?
— Сэр рыцарь,— отвечала Ровена,— тот сарай, о котором
вы упомянули с таким презрением, с младенчества служил мне
надежным приютом. Поверьте, что если я когда-нибудь его по-
кину, то не иначе, как под покровительством такого человека,
который не станет презрительно отзываться о жилище, где я
выросла и воспитывалась.

— Я угадываю вашу мысль, леди,— сказал де Браси,— хо-
тя вы, может быть, думаете, что выразились слишком неясно
для моего понимания. Но не воображайте, что Ричард Львиное
Сердце когда-либо воротится на свой трон. Еще менее то-
го вероятно, чтобы его любимчик Уилфред Айвенго подвел вас
к его трону и представил ему вас как свою супругу. На мое ре-
шение не может повлиять мысль об этой ребяческой и безна-
дежной страсти. Знайте, леди, что этот соперник находится в
моей власти. От меня зависит выдать тайну его пребывания в
этом замке Реджинальду Фрон де Бефу, а если барон узнает
об этом, его ревность будет иметь худшие последствия, чем
моя.

— Уилфред здесь?—молвила Ровена презрительно.— Это,
должно быть, так же справедливо, как то, что Фрон де Беф —
его соперник.

Де Браси с минуту пристально смотрел на нее.

— Ты в самом деле не знала об этом,— сказал он,— значит,
ты не знала, что в носилках Исаака везли Уилфреда Айвенго?
Нечего сказать, приличный способ передвижения для кресто-
носца, взявшегося завоевать своею доблестной рукой святой
гроб! — И он презрительно рассмеялся.

— Да если бы он и был здесь,— сказала Ровена, принуждая
себя говорить равнодушно, хотя вся дрожала от охвативших
ее мучительных опасений,— в чем же он может быть соперником
барону Фрон де Бефу? Чего ему бояться, помимо кратковре-
менного заключения в этом замке, а потом приличного выкупа,
как водится между рыцарями?

— Неужели же и ты, Ровена,— сказал де Браси,— подобно
всем женщинам, думаешь, что на свете не бывает иного сопер-
ничества, кроме как из-за ваших прелестей? Неужели ты не
знаешь, что честолюбие и корысть порождают не меньшую
ревность, чем любовь? Наш хозяин, Фрон де Беф, будет отста-
ивать свои права на богатое баронское поместье Айвенго с та-
ким же рвением, как если бы дело шло о любви какой-нибудь
голубоокой девицы. Но взгляни благосклонно на мое сватов-
ство, и раненому рыцарю нечего будет опасаться Реджинальда
Фрон де Бефа. В противном случае тебе придется его опла-
кивать, потому что он в руках человека, никогда не ведавшего
жалости.

— Спаси его ради господа бога! — молвила Ровена, теряя
всю свою твердость и холодея от ужаса при мысли об опасно-
сти, угрожающей ее возлюбленному.

— Это я могу сделать и сделаю,— сказал де Браси.— Когда
Ровена согласится стать женою де Браси, кто же осмелится
подвергнуть насилию ее родственника, сына ее опекуна, това-
рища ее детства? Но только твоя любовь может купить ему
мое покровительство. Я не такой глупец, чтобы спасать жизнь
или устраивать судьбу человека, который может стать моим
счастливым соперником. Употреби свое влияние на меня в его
пользу, и он будет спасен. Но, если ты не захочешь так посту-
пить, Уилфред умрет, а ты от этого не станешь свободнее.

— В холодной откровенности твоих речей,— сказала Рове-
на,— есть что-то, что не вяжется с их ужасным смыслом. Я не
верю, чтобы твои намерения были так жестоки или твое могу-
щество было так велико.

— Ну, льсти себя такой надеждой, пока не убедишься в
противном,— сказал де Браси.— Твой возлюбленный лежит
раненый в стенах этого замка. Он может оказаться помехой
для Фрон де Бефа в притязаниях на то, что для Фрон де Бефа
дороже чести и красоты. Что ему стоит одним ударом кинжа-
ла или дротика прикончить соперника? И, даже если бы Фрон
де Беф не решился на такое дело, стоит лекарю ошибиться
лекарством или служителю выдернуть подушку из-под головы
больного, и дело обойдется без кровопролития. Уилфред теперь
в таком положении, что и от этого может умереть. Седрик
тоже...

— И Седрик тоже...— повторила Ровена.— Мой благород-
ный, мой великодушный опекун! Я заслужила постигшее меня
несчастье, если могла позабыть о судьбе Седрика, думая о
его сыне!

— Судьба Седрика также зависит от твоего решения,—
сказал де Браси,— советую тебе хорошенько подумать об этом.

До сих пор Ровена выдерживала свою роль с непоколебимой
стойкостью, потому что не считала опасность ни серьезной, ни
неминуемой. От природы она была кротка и застенчива. Однако
благодаря условиям воспитания характер ее изменился. Под
влиянием всеобщего поклонения в ней развилась некоторая
самоуверенность. Она не представляла себе, как можно про-
тивиться ее воле или не исполнять ее просьб и желаний.

Но под ее величавой самоуверенностью скрывалась мягкая
и нежная душа. Поэтому, когда леди Ровену постигла беда,
угрожавшая ей самой и ее близким, когда ее воля столкнулась
с волей сильного, решительного и бесчестного человека, она
упала духом и растерялась.

Она обвела глазами вокруг себя, как бы ища помощи, из-
дала несколько прерывистых восклицаний, потом подняла сжа-
тые руки к небу и разразилась горькими слезами. Нельзя было
видеть горя этого прелестного создания и не тронуться таким
зрелищем. Де Браси и был тронут, хотя ощущал гораздо больше
смущения, чем сочувствия. Он ходил взад и вперед по комнате,
тщетно стараясь успокоить перепуганную девушку и разду-
мывая, что же ему теперь делать.

«Если,— думал он,— я позволю себе растрогаться слезами
этой девицы, как я возмещу себе утрату всех блестящих на-
дежд, ради которых я пошел на такой риск? Вдобавок будут
смеяться принц Джон и его веселые приспешники. И, однако,
я чувствую, что не гожусь для взятой на себя роли. Не могу
равнодушно смотреть на это прелестное лицо, искаженное стра-
данием, на чудесные глаза, утопающие в слезах. Лучше бы она
продолжала держаться все так же высокомерно, или лучше бы
мне позаимствовать у барона Фрон де Бефа хотя бы сотую
долю его выдержки и жестокосердия».

Волнуемый этими мыслями, он только и мог попытаться
утешить злополучную Ровену, указывая ей, что пока еще нет
никаких оснований для такого отчаяния. Но эти речи внезапно
были прерваны громкими звуками охотничьего рога. Де Браси
пришлось покинуть красавицу и поспешить в общий зал. Впро-
чем, он едва ли сожалел об этом, так как его беседа с леди
Ровеной приняла такой оборот, что ему было одинаково трудно
как продолжать настаивать на своем, так и отказаться от своих
намерений..

ГЛАВА XXIV

Как лев, я покорю свою невесту.

Дуглас

Пока описанные нами сцены происходили в различных ча-
стях замка, еврейка Ревекка ожидала решения своей участи,
запертая в дальней и уединенной башне. Сюда привели ее
двое замаскированных слуг. Здесь Ревекка очутилась лицом к
лицу со старой колдуньей, которая, сидя за пряжей, мурлыкала
себе под нос саксонскую песню в такт своему веретену, тан-
цевавшему по полу. При входе Ревекки старуха подняла голову
и уставилась на красивую еврейку с той злобной завистью,
с какой старость и безобразие, сочетающиеся с дьявольским
характером, взирают на юность и красоту.

— Убирайся прочь отсюда, старый сверчок! — сказал один
из спутников Ревекки.— Так приказал наш благородный хозяин.
Освободи эту комнату для красотки.
— Да,— проворчала старуха,— вот как нынче награждают
за службу. Было время, когда одного моего слова было доста-
точно, чтобы лучшего из вас ссадить с седла и прогнать со
службы. А теперь мне приходится убираться по приказу первого
попавшегося слуги!

— Нечего разговаривать, Урфрида,— сказал другой,— ухо-
ди, вот и все. Приказы господина надо исполнять проворно.
Были и у тебя светлые деньки, а теперь твое солнце закатилось.
Ты теперь все равно что старая боевая лошадь, пущенная
пастись на голый вереск. Хорошо скакала ты когда-то, а нынче
хоть рысцой труси, и то ладно. Ну-ну, пошевеливайся!

— Да преследуют вас всегда дурные предзнаменования! —
сказала старуха.— Чтоб вам обоим подохнуть, как псам в ко-
нурах!.. Разрази меня демон, если я уйду из своей собственной
комнаты прежде, чем допряду свою пряжу!

— На этот счет можешь сама объясняться с хозяином,
старая ведьма,— отвечал слуга и ушел вместе со своим това-
рищем, оставив Ревекку наедине со старухой.

— Какие еще бесовские дела они затеяли? — говорила стару-
ха, бормоча себе под нос и поглядывая искоса на Ревекку злыми
глазами.— Впрочем, догадаться нетрудно: красивые глазки,
черные кудри, кожа, как белая бумага. Да, легко угадать,
зачем ее привели в эту одинокую башню. Тут по соседству
с тобой живут одни совы, моя красавица. На твои крики обратят
внимания не больше, чем на их. Чужестранка, кажется,— про-
должала она, взглянув на костюм Ревекки.— Из какой страны?
Сарацинка или египтянка? Что же ты не отвечаешь? Коли
умеешь плакать, небось умеешь и говорить.

— Не сердись, матушка,— сказала Ревекка.

— Э, больше и спрашивать нечего,— молвила Урфрида.—
Еврейку и не глядя сразу узнаешь по говору.

— Сделай великую милость,— сказала Ревекка,— скажи,
чего мне еще ждать? Меня притащили сюда насильно,— может
быть, они собираются убить меня за то, что я исповедую ев-
рейскую веру? Коли так, я с радостью отдам за нее свою
жизнь.

— Твою жизнь, милашка! — отвечала старуха.— Что же им
за радость лишать тебя жизни? Нет, поверь моему слову, твоей
жизни не угрожает опасность. А поступят с тобой так, как
поступали и с родовитыми саксонскими девицами. Неужели же
для еврейки будет зазорно то, что считалось достаточно хоро-
шим для саксонки? Посмотри на меня: и я была молода и еще
вдвое краше тебя, когда Фрон де Беф, отец нынешнего Реджи-
нальда, со своими норманнами взял приступом этот замок. Мой
отец и его семь сыновей упорно защищали свое жилище. Не
было ни одной комнаты, ни одной ступени на лестницах, где бы
да?


К стр. 183
не стало скользко от пролитой ими крови. Они пали, умерли
все до единого, и не успели тела их остыть, не успела высохнуть
их кровь, как я стала презренной жертвой их победителя.

— Нельзя ли как-нибудь спастись? Разве нет способов
бежать отсюда? —сказала Ревекка.— Я бы щедро, о, как щедро
заплатила тебе за помощь!

— И не думай,— сказала старуха.— Уйти отсюда есть только
один способ — умереть; а смерть долго, долго не приходит,—
прибавила она, качая седой головой.— Но хоть то утешитель-
но, что после нашей смерти другие будут так же несчастны, как
были мы. Ну, прощай, еврейка! Что еврейка, что язычница —
все равно! Тебя постигнет та же участь, потому что ты попала
во власть людей, которые не ведают ни жалости, ни совести.
Прощай! Моя пряжа спрядена, а твоя еще только начинается.

— Постой, погоди, ради бога! — взмолилась Ревекка.—
Останься здесь! Брани меня, ругай, только не уходи! Твое
присутствие все-таки будет мне некоторой защитой.

— Присутствие самой матери божией не могло бы защитить
тебя,— отвечала старуха, указывая на стоявшее в углу изобра-
жение девы Марии.— Вот она стоит — посмотри, спасет ли она
тебя от твоей судьбы.

С этими словами она ушла, злорадно усмехаясь. Уходя, она
заперла за собой дверь, и Ревекка еще долго слышала, как
она бранилась, спускаясь по крутой лестнице.

Ревекке угрожала гораздо более ужасная участь, чем леди
Ровене. Если саксонская наследница могла рассчитывать на
некоторую вежливость в обращении, то еврейке не на что было
надеяться, кроме крайней грубости. Зато на ее стороне была
прирожденная сила воли. С раннего детства она отличалась
твердой волей, наблюдательностью и острым умом. Роскошь,
которой окружал ее отец и которую она видела в домах других
богатых евреев, не мешала ей ясно понимать, как ненадежны
были условия, в которых они жили. Подобно Дамоклу* на
знаменитом пиру, Ревекка непрестанно видела среди всей этой
пышности меч, висевший на волоске над головами ее соплемен-
ников. Такие размышления постепенно привели ее к трезвому
взгляду на жизнь и смягчили ее характер, который при иных
условиях мог бы сделаться надменным и упрямым.

Пример и наставления отца приучили Ревекку к ровному
и учтивому обхождению со всеми. Правда, Ревекка была не
в силах подражать его угодливости и низкопоклонству, потому
что трусость была чужда ее душе. Она держала себя с горде-
ливой скромностью, как бы подчиняясь неблагоприятным
обстоятельствам, в которые ставила ее принадлежность к пре-
зираемому племени, но в то же время она сознавала себя до-
стойной более высокого положения, чем то, на которое позво-

7 Скотт, Костер

193
лял ей надеяться деспотический гнет религиозных предрас-
судков.

Подготовленная таким образом ко всяким неожиданным бед-
ствиям, она не растерялась и в данном случае.

Прежде всего она тщательно осмотрела комнату и поняла,
что надеяться на спасение бегством было нечего. Комната не
имела никаких тайных дверей и, находясь в уединенной башне
с толстыми стенами, по-видимому, не сообщалась с другими
помещениями замка. Изнутри дверь не запиралась ни на ключ,
ни на задвижку. Единственное окно отворялось на огороженную
зубцами верхнюю площадку. Но эта площадка представляла
собою нечто вроде балкона, защищенного парапетом с амбра-
зурами, и была отделена от других наружных укреплений.

Таким образом, Ревекке оставалось только запастись терпе-
нием и мужеством.

Узница вздрогнула и побледнела, когда на лестнице по-
слышались шаги. Дверь тихо растворилась, и мужчина высо-
кого роста, одетый так же, как все бандиты, бывшие причиной
ее несчастья, медленной поступью вошел в комнату и закрыл
за собой дверь. Надвинутая на лоб шляпа скрывала верхнюю
часть его лица. Закутавшись в плащ, он молча стоял перед
испуганной Ревеккой. Казалось, он сам стыдился того, что на-
мерен был сделать, и не находил слов, чтоб объяснить цель
своего прихода. Наконец Ревекка сама решилась начать раз-
говор. Она протянула разбойнику два драгоценных браслета
и ожерелье, которые она сняла с себя еще раньше.

— Вот возьми, друг мой,— сказала она,— и, ради бога,
смилуйся надо мной и моим престарелым отцом! Это ценные
вещи, но они ничто в сравнении с тем, что отец даст тебе, если
ты отпустишь нас из этого замка без обиды.

— Прекрасный цветок Палестины,— отвечал разбойник,—
эти восточные перлы уступают белизне твоих зубов. Эти бри-
льянты сверкают, но им не сравниться с твоими глазами. Когда
я начал заниматься своим суровым ремеслом, я дал обет всегда
ценить красоту выше богатства.

— Не бери на душу такого греха,— сказала Ревекка,—
возьми выкуп и будь милосерд! Золото тебе доставит всякие
радости, а обидев нас, ты будешь испытывать муки совести.
Мой отец охотно даст тебе все, что ты попросишь. С помощью
денег ты снова займешь место среди честных людей, сможешь
добиться прощения за все прежние провинности и будешь из-
бавлен от необходимости грешить снова.

— Хорошо сказано! — молвил разбойник по-французски.—
ho знай, светлая лилия, что твои отец находится в руках ис-
куснейшего алхимика. Этот алхимик сумеет обратить в сереб-
ро и золото даже ржавую решетку тюремной печи. Почтенного
Исаака выпарят в таком перегонном кубе, который извлечет
из него все, что есть у него ценного, и без моих просьб или
твоих молений. Твой же выкуп должен быть выплачен красотой
и любовью. Иной расплаты я не признаю.

— Ты не разбойник,— сказала Ревекка также по-француз-
ски,— ни один разбойник не отказался бы от такого предло-
жения. Ни один разбойник в здешней стране не умеет говорить
на твоем языке. Ты не разбойник, а просто норманн, быть может,
благородного происхождения. О, будь же благороден на деле
и сбрось эту страшную маску жестокости и насилия!

— Ты так хорошо умеешь угадывать,— сказал Бриан де
Буагильбер, отнимая плащ от лица,— ты не простая дочь Из-
раиля. Я назвал бы тебя Аэндорской волшебницей, если бы ты
не была так молода и прекрасна. Да, я не разбойник, прелестная
роза Сарона. Я человек, который скорее способен увешать
твои руки и шею жемчугами и брильянтами, чем лишить тебя
этих украшений.

— Так чего ж тебе надо от меня,— сказала Ревекка,— если
не богатства? Между нами не может быть ничего общего: ты
христианин, я еврейка. Наш союз был бы одинаково беззаконен
в глазах вашей церкви и нашей синагоги.

— Совершенно справедливо,— отвечал храмовник, рас-
смеявшись.— Жениться на еврейке! О нет, хотя бы она была
царицей Савской! К тому же, да будет тебе известно, прекрас-
ная дочь Сиона, что, если бы христианнейший из королей пред-
ложил мне руку своей христианнейшей дочери и отдал бы
Лангедок в приданое, я и тогда не мог бы на ней жениться.
Я дал обет не связывать себя брачными узами, но я люблю
тебя. Я рыцарь Храма. Посмотри, вот и крест моего священного
ордена.

— И ты дерзаешь приводить его в свидетели в такую ми-
нуту! — воскликнула Ревекка.

— Если я это делаю,— сказал храмовник,— тебе-то какое
дело? Ведь ты не веришь в этот благословенный символ нашего

спасения.

— Я верю тому, чему меня учили,— возразила Ревекка,—
и да простит мне бог, если моя вера ошибочна. Но какова же
ваша вера, сэр рыцарь, если вы, собираясь преступить наибо-
лее торжественный из ваших обетов, ссылаетесь на свою ве-
личайшую святыню!

— Ты проповедуешь очень красноречиво, о дочь Сираха,—
сказал храмовник.— Но, мой прекрасный богослов, твои еврей-
ские предрассудки делают тебя слепой к нашим высоким при-
вилегиям. Брак был бы серьезным преступлением для рыцаря
Храма, но за мелкие грешки я мигом могу получить отпуще-
ние в ближайшей исповедальне нашего ордена. Защитники
Соломонова храма могут позволять себе утехи, воспетые вашим
мудрейшим царем Соломоном.

— Если ты только затем читаешь священное писание,—
сказала еврейка,— чтобы находить в нем оправдание своему
распутству и беззаконию, ты повинен в таком же преступле-
нии, как тот, кто извлекает яд из самых здоровых и полезных
трав.

Глаза храмовника сверкнули гневом, когда он выслушал
этот упрек.

— Слушай, Ревекка,— сказал он,— до сих пор я с тобой
обращался мягко. Теперь я буду говорить как победитель.
Я завоевал тебя моим луком и копьем, и, по законам всех
стран и народов, ты обязана мне повиноваться. Я не намерен
уступить ни пяди своих прав или отказаться взять силой то*
в чем ты отказываешь моим просьбам.

— Отойди,— сказала Ревекка,— отойди и выслушай меня,
прежде чем решиться на такой смертный грех. Конечно, ты
можешь меня одолеть, потому что бог сотворил женщину слабой,
поручив ее покровительству мужчины. Но я сделаю твою ни-
зость, храмовник, известной всей Европе. Суеверие твоих со-
братий сделает для меня то, чего я не добилась бы от их
сострадания. Каждый капитул твоего ордена узнает, что ты, как
еретик, согрешил с еврейкой. И те, которые не содрогнутся от
твоего преступления, все-таки обвинят тебя за то, что ты
обесчестил носимый тобою крест, связавшись с дочерью моего
племени.

— Как ты умна, Ревекка! — воскликнул храмовник, отлично
сознавая, что она говорит правду: в уставе его ордена дей-
ствительно существовали правила, запрещавшие под угрозой
суровых наказаний интриги вроде той, какую он затеял.— Ты
очень умна, но громко же придется тебе кричать, если хочешь,
чтобы твой голос был услышан за пределами этого замка. А в его
стенах ты можешь плакать, стонать, звать на помощь сколько
хочешь, и все равно тебя никто не услышит. Только одно
может спасти тебя, Ревекка: подчинись своей судьбе и прими
нашу веру. Тогда ты займешь такое положение, что многие
норманнские дамы позавидуют блеску и красоте возлюбленной
лучшего из храбрых защитников святого Храма.

— Подчиниться моей участи! — сказала Ревекка.— Принять
твою веру! Да что ж это за вера, если она покровительствует
такому негодяю? Как! Ты — лучший воин среди храмовников?
Ты — подлый рыцарь, монах-клятвопреступник и трус! Прези-
раю тебя, гнушаюсь тобою! Бог Авраама открыл мне средство
к спасению даже из этой пучины позора!

С этими словами она распахнула решетчатое окно* вед-
шее на верхнюю площадку башни, вспрыгнула на парапет и

остановилась на самом краю, над бездной. Не ожидая такого
отчаянного поступка, Буагильбер не успел задержать ее. Он
попытался броситься к ней, но она воскликнула:

— Оставайся на месте, гордый рыцарь, или подойди, если
хочешь ! Но один шаг вперед — и я брошусь вниз. Мое тело
разобьется о камни этого двора прежде, чем я стану жертвой
твоих грубых страстей.

Говоря это, она подняла к небу свои сжатые руки, как бы
моля о помиловании своей души. Храмовник заколебался. Его
решительность, никогда не отступавшая ни перед чьей скорбью
и не ведавшая жалости, сменилась восхищением перед ее твер-
достью.

— Сойди,— сказал он,— сойди вниз, безумная девушка.
Клянусь землей, морем и небесами, я не нанесу тебе никакой
обиды!

— Я тебе не верю, храмовник,— сказала Ревекка,— ты на-
учил меня ценить по достоинству добродетели твоего ордена.
В ближайшей исповедальне тебе могут отпустить и это клят-
вопреступление — ведь оно касается чести только презренной
еврейской девушки.

— Ты несправедлива ко мне! — воскликнул храмовник с го-
рячностью.— Клянусь тебе именем, которое ношу, крестом на
груди, мечом, дворянским гербом моих предков! Клянусь, что
я не оскорблю тебя! Если не для себя, то хоть ради отца твоего
сойди вниз. Я буду ему другом, а здесь, в этом замке, ему ну-
жен могущественный защитник.

— Увы,— сказала Ревекка,— это я знаю. Но можно ли на
тебя положиться?

— Пускай мой герб перевернут наизнанку, пускай публично
опозорят мое имя,— сказал Бриан де Буагильбер,— если я подам
тебе повод на меня жаловаться. Я преступал многие законы,
нарушал заповеди, но своему слову не изменял никогда.

— Ну хорошо, я тебе верю,— сказала Ревекка, спрыгнув
с парапета и остановившись у одной из амбразур.— Тут я и буду
стоять,— продолжала она,— а ты оставайся там, где стоишь. Но,
если ты сделаешь хоть один шаг ко мне, ты увидишь, что
еврейка скорее поручит свою душу богу, чем свою честь —
храмовнику.

Пока Ревекка говорила, возвышенная и мужественная реши-
мость придавала ее осанке, голосу и взгляду столько благород-
ства, что она казалась почти неземным существом. Во взоре ее
не было растерянности, и щеки не побледнели, напротив —
сознание, что теперь она сама госпожа своей судьбы, вызва-
ло яркий румянец на ее смуглом лице и придало блеск ее
глазам.

Буагильбер, человек гордый и мужественный, подумал, что
никогда еще не видывал такой вдохновенной и величественной
красоты.

— Помиримся, Ревекка,— сказал он.

— Помиримся, если хочешь,— отвечала она,— помиримся,
но только на таком расстоянии.

— Тебе нечего больше бояться меня,— сказал Буагильбер.

— Я и не боюсь тебя,— сказала она.— По милости того,
кто построил эту башню так высоко, по милости его и бога
Израилева... я тебя не боюсь.

— Ты несправедлива ко мне,— сказал храмовник.— Клянусь
землей, морехм и небесами, ты ко мне несправедлива! Я от приро-
ды совсем не таков, каким ты меня видишь — жестоким, себя-
любивым, беспощадным. Женщина научила меня жестокосердию,
а потому я и мстил всегда женщинам, но не таким, как ты.
Выслушай меня, Ревекка. Ни один рыцарь не брался за боевое
копье с сердцем, более преданным своей даме, чем я был предан
той, которую любил. Она была дочь мелкопоместного барона.
Все их достояние заключалось в полуразрушенной башне, в бес-
плодном винограднике да в нескольких акрах тощей земли в
окрестностях Бордо. Но имя ее стало известнее, чем имена
многих девиц, за которыми сулили в приданое целые графства.
Да,— продолжал он, в волнении шагая взад и вперед по узкой
площадке и как бы позабыв о присутствии Ревекки,— да, мои
подвиги, перенесенные мной опасности, пролитая кровь просла-
вили имя Аделаиды де Монтемар от Кастилии вплоть до Визан-
тии. А как она мне отплатила за это? Когда я воротился к ней с
почестями, купленными ценой собственной крови и трудов,
оказалось, что она замужем за мелким гасконским дворянином.
Я искренне любил ее, но жестоко отомстил за свою поруганную
верность. Однако моя месть обошлась всего дороже мне самому.
С того дня я отказался от жизни и всех ее привязанностей.
Никогда я не буду знать семейного очага. В старости не будет
у меня своего теплого угла. Схоронят меня одиноко. После меня
не останется наследника, чтобы продолжать старинный род
Буагильберов. У ног моего настоятеля я сложил все права на
самостоятельность и отказался от своей независимости. Храмов-
ник только по имени не раб, а в сущности он живет, действует
и дышит по воле и приказаниям другого лица.

— Увы,— сказала Ревекка,— какие же преимущества могут
возместить такое полное отречение?

— А возможность мести, Ревекка,— возразил храмовник,—
и огромный простор для честолюбивых замыслов.

— Плохая награда,— сказала Ревекка,— за отречение от
всех благ, наиболее драгоценных для человека.

— Не говори этого! — воскликнул храмовник.— Нет, мщение
есть радость богов. И если правда, как уверяют священники,
что боги приберегают это право для себя самих, значит, они его
считают слишком драгоценным преимуществом, чтобы предо-
ставлять его простым смертным. А честолюбие! Это такое
искушение, которое способно тревожить человеческую душу даже
среди небесного блаженства.

Он помолчал с минуту, затем продолжал:

— Клянусь богом, Ревекка, та, которая предпочла смерть
бесчестию, должна иметь гордую и сильную душу. Ты должна
стать моей. Нет, не пугайся,— прибавил он,— я разумею моей,
но добровольно, по собственному желанию. Ты должна согла-
ситься разделить со мною надежды более высокие, чем те, что
открываются с высоты царского престола. Выслушай меня,
прежде чем ответишь, и подумай, прежде чем отказываться.
Рыцарь Храма теряет, как ты справедливо сказала, все свои
общественные права и всякую возможность самостоятельной
деятельности. Но зато становится членом такой могучей корпо-
рации, перед которой даже троны начинают трепетать. А я дале-
ко не из последних членов этого мощного ордена. Я состою в нем
одним из главных командоров и могу надеяться со временем
получить жезл гроссмейстера. Рыцари Храма не довольствуются
тем, что могут стать пятой на шею распростертого монарха. Это
доступно всякому монаху, носящему веревочные туфли. Нет,
наши тяжелые стопы поднимутся по ступеням тронов, и наши
железные перчатки будут вырывать скипетры из рук венценос-
цев. Даже в царствование вашего тщетно ожидаемого мессии
рассеянным коленам вашего племени не видать такого могущест-
ва, к какому стремится мое честолюбие. Я искал лишь родствен-
ную мне душу, с кем бы мог разделить свои мечты, и в тебе
я обрел такую душу.

— И это говоришь ты женщине моего племени! — восклик-
нула Ревекка.— Одумайся!

— Не ссылайся,— прервал ее храмовник,— на различие
наших верований. На тайных совещаниях нашего ордена мы
смеемся над этими детскими сказками. Не думай, чтобы мы
долго оставались слепы к бессмысленной глупости наших осно-
вателей, которые предписали нам отказаться от всех наслаж-
дений жизни во имя радости принять мученичество. У нашего
ордена более смелые и широкие взгляды на жизнь. Наши гро-
мадные поместья во всех королевствах Европы, наша военная
слава, гремящая во всех странах и привлекающая в нашу сре-
ду цвет рыцарства всего христианского мира,— все это слу-
жит целям, которые и не снились нашим благочестивым осно-
вателям. Но я не стану больше разоблачать перед тобой наши
тайны. Я слышу звуки трубы. Быть может, мое присутствие
необходимо. Подумай о том, что я сказал тебе. Прощай! Не
прошу прощения за то, что угрожал тебе насилием. Благодаря
Этому я узнал твою душу. Только на пробном камне узнаётся
чистое золото. Я скоро вернусь, и мы еще поговорим.

Он прошел через комнату и стал спускаться по лестнице,
оставив Ревекку одну.

Даже перед лицом страшной смерти, которой она собиралась
себя подвергнуть, не испытывала она такого ужаса, какой ощуща-
ла при виде яростного честолюбия отважного злодея, во власть
которого попала. Когда она возвратилась в башенную комнату,
первым ее делом было возблагодарить бога за оказанное ей
покровительство, моля его и далее простереть свой покров над
нею и ее отцом. Еще одно имя проскользнуло в ее молитве:
то было имя раненого христианина, которого судьба предала
в руки кровожадных людей, личных врагов его. Правда, совесть
упрекала ее за то, что, даже обращаясь к божеству, она в на-
божной молитве вспоминала о человеке, с которым ей никогда
не суждено было соединиться, о назареянине и враге ее веры.
Но молитва была уже произнесена, и Ревекке вовсе не хотелось
от нее отказываться.

ГЛАВА XXV

В жизни своей не видал я таких
омерзительных каракулей! Тут черт
ногу сломит!

Голдсмит, «Ночь ошибок»

Войдя в большой зал замка, храмовник застал там де Браси.

— Ваши любовные похождения,— сказал де Браси,— ве-
роятно, были прерваны, как и мои, этими оглушительными зву-
ками. Но вы пришли позднее меня и с явной неохотой, из чего
я заключаю, что ваше свидание было гораздо приятнее, чем

мое.

— Значит, вы безуспешно сватались к саксонской наслед-
нице?— спросил храмовник.

— Клянусь костями Фомы Бекета,— отвечал де Браси,—
эта леди Ровена, наверно, слышала, что я не выношу женских
слез.

— Вот тебе раз! — молвил храмовник.— Предводитель воль-
ной дружины обращает внимание на женские слезы? Удиви-
тельно! Если несколько капель и упадет на факел любви, пламя
разгорится еще ярче.

— Спасибо за несколько капель!—возразил де Браси.—
Эта девица пролила столько слез, что потушила бы целый кос-
тер. Такой скорби, таких потоков слез не видано со времен
святой Ниобы*, о которой нам рассказывал приор Эймер. Точно
сам водяной бес вселился в прекрасную саксонку.

— Ав мою еврейку вселился, должно быть, целый легион
бесов,— сказал храмовник,— потому что едва ли один бес, будь
он хоть сам Аполлион*, мог бы внушить ей столько неукротимой
гордости, столько решимости. Но где же Фрон де Беф? Этот
рог трубит все громче и пронзительнее.

— Он, вероятно, занялся Исааком,— хладнокровно сказал
де Браси.— Возможно, что вопли Исаака заглушают рев этого
рога. Однако пора послать за хозяином.

Вскоре подоспел к ним и Фрон де Беф, потревоженный в
своих жестоких занятиях. Он слегка замешкался на пути в зал,
раздавая необходимые приказания слугам.

— Посмотрим, что за причина такого дьявольского шума,—
сказал он.— Вот письмо. Если не ошибаюсь, оно написано по-
саксонски.

Он смотрел на письмо, вертя его в руках, словно надеясь
таким путем добраться до его смысла. Наконец он передал его
Морису де Браси.

— Не знаю, что это за магические знаки,— сказал де Бра-
си. Подобно большинству рыцарей того времени, он был негра-
мотен.— Наш капеллан пробовал учить меня писать,— продол-
жал он,— но у меня вместо букв выходили наконечники копий
или лезвия мечей, так что старый священник махнул на меня
рукой.

— Дайте мне письмо,— сказал храмовник,— мы хоть тем
похожи на монахов, что немножко учимся.

— Так мы воспользуемся вашими почтенными позна-
ниями,— сказал де Браси.— Ну, что же говорится в этом
свитке?

— Это письмо — формальный вызов на бой,— отвечал хра-
мовник.— Но, клянусь вифлеемской богородицей, это самый
диковинный вызов, какой когда-либо посылался через подъем-
ный мост баронского замка, если только это не глупая шутка.

— «Шутка»!—воскликнул Фрон де Беф.— Желал бы я
знать, кто отважился со мной пошутить таким образом. Прочти,
сэр Бриан.

Храмовник начал читать вслух:

— «Я, Вамба, сын Безмозглого, шут в доме благородного
и знатного дворянина Седрика Ротервудского, по прозванию
Сакс, и я, Гурт, сын Беовульфа, свинопас...»

— Ты с ума сошел!—прервал его Фрон де Беф.

— Клянусь святым Лукой, здесь так написано,— отвечал
храмовник и продолжал: — «...я, Гурт, сын Беовульфа, свино-
пас при поместье вышеозначенного Седрика, при содействии
наших союзников и единомышленников, состоящих с нами за-
одно в этом деле, а именно: храброго рыцаря, именуемого Чер-
ный Лентяй, и доброго йомена Роберта Локсли, по прозвищу
Меткий Стрелок, объявляем вам, Реджинальд Фрон де Беф,
и всем, какие есть при вас сообщники и союзники, что вы без
всякого повода и без объявления вражды, хитростью и лукав-
ством захватили в плен нашего хозяина и властелина, означенно-
го Седрика, а также высокорожденную девицу леди Ровену из
Харгостанстида, а также благородного дворянина Ательстана
Конингсбургского, а также и нескольких человек свободно рож-
денных людей, находящихся у них в услужении, равно как и
нескольких их рабов, также некоего еврея Исаака из Йорка с
дочерью, а также завладели лошадьми и мулами; указанные
высокорожденные особы, со своими слугами и рабами, лошадьми
и мулами, а равно и означенные еврей с еврейкой ничем не
провинились перед его величеством, а мирно проезжали королев-
ской дорогой, как подобает верным подданным короля; а потому
мы просим и требуем, дабы означенные благородные особы,
сиречь Седрик Ротервудский, Ровена из Харгостанстида и
Ательстан Конингсбургский со своими слугами, рабами, лошадь-
ми, мулами, евреем с еврейкою, а также все их добро и пожитки
были не позже как через час по получении сего выданы нам или
кому мы прикажем принять их в целости и сохранности, не
поврежденными ни телесно, ни в рассуждении имущества их.
В противном случае объявляем вам, что считаем вас изменниками
и разбойниками, намереваемся драться с вами, донимать осадой,
приступом или иначе и чинить вам всякую досаду и разорение.
Чего ради и молим бога помиловать вас. Писано накануне празд-
ника Витольда, под большим Сборным Дубом на Оленьем
Холме; а писал те слова праведный человек, служитель господа,
богоматери и святого Дунстана, причетник лесной часовни, что
в Копменхерсте».

Внизу документа был нацарапан сначала грубый рисунок,
изображавший петушиную голову со стоячим гребешком и
подписью, что такова печать Вамбы, сына Безмозглого. Крест,
начертанный ниже этой почетной эмблемы, обозначал подпись
Гурта, сына Беовульфа; затем следовали четко и крупно на-
писанные слова: «Черный Лентяй»; а еще ниже довольно удач-
ное изображение стрелы служило подписью йомена Локсли.

Рыцари выслушали до конца этот необыкновенный доку-
мент и в недоумении переглянулись, не понимая, что это значит.
Де Браси первый нарушил молчание взрывом неудержимого
хохота, храмовник последовал его примеру. Но Фрон де Беф,
казалось, был недоволен их несвоевременной смешливостью.

— Предупреждаю вас, господа,— сказал он,— что при
настоящих обстоятельствах нам следует серьезно подумать, что
предпринять, а не предаваться легкомысленному веселью.
— чмрон де оеф все еще не может опомниться с тех пор, как
его свалили с лошади,— сказал де Браси.— Его коробит при
одном упоминании о вызове, хотя бы этот вызов шел от шута
и от свинопаса.

— Клянусь святым Михаилом,— отвечал Фрон де Беф,—
было бы гораздо лучше, если бы ты один отвечал за эту затею,
де Браси! Эти людишки не дерзнули бы обращаться ко мне
так нахально, если бы им на подмогу не подоспели сильные
разбойничьи шайки. В этом лесу множество бродяг. Все они
на меня злы за то, что я строго охраняю дичь. Я только раз
захватил на месте преступления одного парня — у него еще
и руки были в крови — и велел его привязать к рогам дикого
оленя. Правда, тот в пять минут разорвал его в клочья. Так
вот, с тех пор столько раз стреляли в меня из лука, точно я та
мишень, что стояла на днях в Ашби... Эй, молодец,— крикнул
он одному из слуг,— посылал ли ты узнать, сколько их там
собралось?

— В лесу по крайней мере двести человек,— отвечал слуга.

— Прекрасно! — сказал Фрон де Беф.— Вот что значит
предоставить свой замок в распоряжение людей, которые не
умеют втихомолку выполнить свое предприятие! Очень нужно
было дразнить этот осиный рой!

— Осиный рой?—сказал де Браси.— Просто трутни, у ко-
торых и жала пет. Ведь все они обленившиеся рабы, которые
бегут в леса и промышляют грабежом, чтобы не работать.

— Жала нет?—возразил Фрон де Беф.— Стрела с раз-
двоенным концом в три фута длиной, что попадает7 в мелкую
французскую монету,— хорошее жало.

— Стыдитесь, сэр рыцарь! — воскликнул храмовник.— Со-
берем своих людей и сделаем против них вылазку. Один рыцарь
и даже один вооруженный воин стоят двадцати таких мужиков.

— Еще бы!—сказал де Браси.— Мне совестно выехать на
них с копьем.

— Это было бы верно,— сказал Фрон де Беф,— будь это
турки или мавры, сэр храмовник, или трусливые французские
крестьяне, доблестный де Браси, но тут речь идет об англий-
ских йоменах. Единственное наше преимущество — рыцарское
вооружение и боевые кони. Но на лесных тропинках от них
проку мало. Ты говоришь, сделаем вылазку. Да ведь у нас
так мало народу, что едва хватит на защиту замка! Лучшие из
моих людей в Йорке; твоя дружина вся целиком там же, де
Браси. В замке едва наберется человек двадцать, не считая
той горсти людей, которые принимали участие в вашей безумной
затее.

— Ты боишься,— спросил храмовник,— что их собралось
достаточно, чтобы пойти на приступ замка?
— лет, сэр ориан,— ответил и>рон де пеф,— у этих раз-
бойников, правда, очень отважный начальник, но без осадных
машин, без составных лестниц и без опытных руководителей
они ничего не поделают с моим замком.

— Разошли гонцов к соседям,— сказал храмовник,— пускай
поторопятся на выручку к трем рыцарям, осаждаемым шутом
и свинопасом в баронском замке Реджинальда Фрон де Бефа.

— Вы шутите, сэр рыцарь!—отвечал барон.— К кому же
послать? Мальвуаэен, наверно, успел уже отправиться в Йорк
со своими людьми, остальные мои союзники — тоже. Да и мне
самому следовало бы быть там, если бы нс эта проклятая
затея.

— Так пошли в Йорк отозвать наших людей обратно,—
сказал де Браси.— Если эти бродяги не разбегутся, завидя
мое знамя и моих стрелков, я скажу, что они храбрейшие из
разбойников, когда-либо пускавших стрелы в зеленых лесах.

— А кто отвезет такое письмо? — сказал Фрон де Беф.—
Они устроят засады на каждой тропинке, поймают гонца и вы-
тащат у него из-за пазухи письмо... Вот что я надумал,— при-
бавил он, помолчав немного.— Сэр храмовник, ты умеешь не
только читать, но и писать... Лишь бы нам отыскать письменные
принадлежности моего капеллана, умершего в прошлом году
в разгаре святочного веселья.

— Осмелюсь доложить,— вмешался оруженосец, все еще
стоявший перед хозяином,— старая Урфрида, кажется, хранит
их у себя на память о своем духовнике.

— Так ступай и принеси, что нужно, Энгельред,— сказал
Фрон де Беф,— а ты, сэр храмовник, напиши ответ на их дерз-
кий вызов.

— Я бы предпочел отвечать им мечом, а не пером,— сказал
Буагильбер,— но как хотите — будь по-вашему.

Он сел к столу и на французском языке сочинил письмо
такого содержания:

«Сэр Реджинальд Фрон де Беф и благородные рыцари, его
единомышленники и союзники, не принимают вызова со стороны
рабов, крепостных и беглых людей. Если лицо, именующее себя
Черным Рыцарем, действительно имеет честь принадлежать
к рыцарскому сословию, ему должно быть известно, что он
унизил себя подобным союзом и не имеет права требовать
уважения со стороны знатных особ благородного происхождения.
Что касается пленных, то мы, соблюдая христианское милосер-
дие, просим вас прислать какое-либо духовное лицо, чтобы
исповедовать их и примирить с богом, ибо мы порешили казнить
их сегодня до полудня и выставить их головы на стенах замка,
чтобы показать всем, как мало мы обращаем внимания на тех,
кто взялся выручать их. А потому, как уже сказано, просим
прислать священника, дабы приготовить их к смерти. Исполне-
нием нашей просьбы вы окажете им последнюю услугу в земной
их жизни».

Сложив это письмо, Фрон де Беф отдал его слуге для вру-
чения гонцу, дожидавшемуся у ворот ответа на принесенное
им послание.

Йомен, исполнявший это поручение, возвратился в главную
квартиру союзников, расположенную под старым, развесистым
дубом, на расстоянии трех выстрелов из лука от замка. Здесь
Вамба, Гурт, Черный Рыцарь и Локсли, а»также веселый от-
шельник с нетерпением ожидали ответа на свой вызов. Немного
дальше виднелось немало отважных йоменов, зеленая одежда
и загорелые лица которых показывали, какого рода ремеслом они
промышляли. Их собралось уже более двухсот человек, к ним
непрестанно присоединялись все новые и новые отряды.

Помимо этих ватаг, на подмогу сходились саксы из ближай-
ших местечек, а также крепостные люди и слуги из обширных
поместий Седрика, явившиеся выручать своего хозяина. Они
были вооружены по преимуществу вилами, косами, цепами и
другими хозяйственными орудиями. Норманны, придерживаясь
обычной политики завоевателей, не позволяли побежденным
саксам владеть мечами и копьями. По этой причине саксы были
далеко не так страшны для осажденных, как могли бы оказаться,
если принять в расчет их крепкое телосложение, их многочис-
ленность, а также и чрезвычайное усердие, воодушевлявшее их
на правое дело. Предводителям этого пестрого войска и было
вручено письмо храмовника.

Прежде всего отдали его отшельнику, прося прочесть, что
там написано.

— Клянусь посохом святого Дунстана,— сказал этот почтен-
ный монах,— а этим посохом он собрал такую паству, как ни
один святой в раю,— клянусь, что не только не могу прочитать
вам то, о чем тут сказано, но не скажу даже, по-французски
оно написано или по-арабски.

С этими словами он передал письмо Гурту, который угрюмо
мотнул головой и отдал его Вамбе. Хитро ухмыляясь, шут
осмотрел все четыре угла бумаги, потом подпрыгнул и отдал
письмо Роберту Локсли.

— Кабы длинные буквы были луки, а короткие — стрелы,
я бы что-нибудь разобрал,— сказал честный йомен.

— Придется уж мне послужить вам чтецом,— сказал Чер-
ный Рыцарь и, взяв письмо из рук Локсли, прочел его сначала
про себя, а потом по-саксонски изложил его содержание своим
союзникам.

— Казнить благородного Седрика!—воскликнул Вамба.—
Клянусь крестом, ты, должно быть, ошибся, сэр рыцарь.
— Нет, мой почтенный друг,— отвечал рыцарь,— я вам в
точности передал то, что тут написано.

— В таком случае,— сказал Гурт,— клянусь святым Фомой,
надо взять замок, хотя бы пришлось голыми руками разобрать
его по камешку.

— Нам с тобой больше и нечем орудовать,— сказал Вамба,—
только мои руки вряд ли годятся на это.

— Это они так говорят, чтобы выиграть время,— сказал
Локсли.— Они не решатся на дело, за которое нм придется
отвечать своей головой.

— Было бы хорошо,— сказал Черный Рыцарь,— если бы
кто-нибудь из нас ухитрился проникнуть в замок, чтобы раз-
узнать, как там обстоят дела. Они просят прислать священника
для принятия исповеди; по-моему, наш святой отшельник мог
бы исполнить эту благочестивую обязанность, заодно он доста-
вил бы нужные сведения.

— А черт бы тебя побрал с твоими советами! — воскликнул
святой пустынник.— Я уж тебе говорил, сэр Лентяй, что, когда
я сбрасываю рясу, вместе с ней снимаю и мой духовный сан,
так что вся моя святость и даже латынь пропадают. Одевшись
в зеленый кафтан, я скорее способен подстрелить двадцать
оленей, чем исповедать одного христианина.

— Боюсь,— сказал Черный Рыцарь,— что здесь никого не
найдется, кю бы годился на роль отца-исповедника.

Все переглядывались между собой и молчали.

— Ну, я вижу,— сказал Вамба после короткой паузы,—
что дураку на роду написано оставаться в дураках и совать
шею в такое ярмо, от которого умные люди отказываются. Да
будет вам известно, дорогие братья и земляки, что до шутовского
колпака я носил рясу и готовился к пострижению в монахи, но
рассудок мой помутился, и у меня только и осталось ума, чтобы
стать дураком. Вот я и думаю, что с помощью той святости,
благочестия и латинской учености, которые зашиты в капюшоне
доброго отшельника, я сумею доставить как мирское, так и
духовное утешение нашему хозяину, благородному Седрику,
а также и его товарищам по несчастью.

— Как ты думаешь, годится он на это?—спросил у Гурта
Черный Рыцарь.

— Уж, право, не знаю,— отвечал Гурт.— Если окажется
негодным, то это будет первый случай, когда его ум не подоспеет
на выручку его глупости.

— Так надевай рясу, добрый человек,— сказал Черный
Рыцарь,— и пускай твой хозяин через тебя пришлет нам весть
о том, как обстоят дела у них в замке. Там, должно быть, мало
народу, так что внезапное и смелое нападение может увенчаться
полным успехом. Однако время не терпит, иди скорее.
— А мы между тем,— сказал Локсли,— так тесно обложим
все стены кругом, что ни одна муха оттуда не вылетит без на-
шего ведома. Ты скажи этим злодеям, друг мой,— продолжал
он, обращаясь к Вамбе,— что за всякое насилие, учиненное над
пленниками, мы с них самих взыщем вдесятеро.

— Pax vobiscum!1—сказал Вамба, успевший напялить на
себя полное монашеское облачение.

Произнося эти слова, он принял степенную и торжественную
осанку и чинною поступью отправился выполнять свою миссию.

ГЛАВА XXVI

Конь вдруг начнет плестись рысцой,
А клячи вскачь пойдут;

Так станет вдруг шутом святой,
Монахом станет шут.

Старинная песня

Когда шут, облаченный в рясу отшельника и перепоясанный
узловатою веревкою, явился перед воротами замка Реджинальда
Фрон де Бефа, привратник спросил, как его зовут и зачем он
пришел.

— Pax vobiscum!— отвечал шут.— Я, смиренный монах
францисканского ордена, пришел преподать утешение несчаст-
ным узникам, находящимся в стенах этого замка.

— Храбрый же ты монах,— сказал привратник,— коли от-
важился прийти в такое место, где, за исключением нашего
пьяного капеллана, уже двадцать лет не бывало таких певчих
птиц, как ты.

— Уж, пожалуйста, сделай милость,— сказал мнимый мо-
нах,— доложи обо мне хозяину замка. Поверь, что он меня
примет охотно. А петух так громко закукарекает, что по всему
замку будет слышно.

— Вот за это спасибо! — сказал привратник.— Но, если мне
достанется за то, что я покинул мою сторожку ради твоего
поручения, я не посмотрю, что ты монах, а пристрелю тебя
на месте.

С этими словами привратник вышел из башни и отправился
в большой зал замка с небывалым известием, что у ворот стоит
святой монах и просит позволения немедленно войти. К немало-
му его удивлению, хозяин приказал тотчас впустить святого
человека, и привратник, поставив часовых охранять ворота, без
дальнейших рассуждений отправился исполнять полученное
приказание.

1 Pax vobiscum! (лат.) —Мир вам!
Всей храбрости и находчивости Вамбы едва хватило на то,
чтобы не растеряться в присутствии такого человека, каким был
страшный Фрон де Беф. Бедный шут произнес свое «рах
vobiscum» дрожащим и слабым голосом. Но Фрон де Беф при-
вык, чтобы люди всякого сословия трепетали перед ним, так
что робость мнимого монаха не возбудила в нем никаких по-
дозрений.

— Кто ты, монах, и откуда?—спросил он.

— Pax vobiscum! — повторил шут.— Я бедный служитель
святого Франциска, шел через эти леса и попал в руки разбой-
ников, которые послали меня в этот замок исполнить священ-
ную обязанность при двух особах, осужденных вашим досточти-
мым правосудием на смерть.

— Так, так...— молвил Фрон де Беф.— А не можешь • ли
ты мне сказать, святой отец, много ли там этих бандитов?

— Доблестный господин,— отвечал Вамба,— имя им ле-
гион.

— Ты мне просто скажи, сколько их, монах, не то ни твоя
ряса, ни твоя веревка не защитят тебя.

— Увы,— сказал мнимый монах,— я чуть не умер со стра-
ху. Но сдается мне, что всех, и йоменов и мужиков, там наберется
по крайней мере пятьсот человек.

— Как!—воскликнул храмовник, в эту минуту вошедший
в зал.— Неужели этих ос слетелось так много? Значит, пора
передавить их зловредный рой.

Он отвел хозяина в сторону и спросил его:

— Знаешь ты этого монаха?

— Нет,— отвечал Фрон де Беф,— он не здешний, из даль-
него монастыря, и я его не знаю.

— В таком случае, не передавай ему на словах того, что
ты хотел поручить,— сказал храмовник.— Пускай он отнесет
письмо от имени де Браси с приказанием его вольной дружине
поспешить сюда. А тем временем, чтобы этот монах не догадался,
в чем дело, дозволь ему выполнить свою задачу и приготовить
саксонских свиней к бойне.

— Хорошо, пусть так и будет,— отвечал Фрон де Беф и
велел одному из слуг проводить Вамбу в ту комнату, где содер-
жались Седрик и Ательстан.

Между тем нетерпение Седрика все росло и росло. Он
расхаживал по залу с видом человека, идущего в атаку или
лезущего напролом при штурме крепости. Он то издавал какие-
то восклицания, то взывал к Ательстану, который со стоическим
хладнокровием ожидал исхода приключения, преспокойно пере-
варивая весьма сытный обед. По-видимому, вопрос, долго ли
продлится их тюремное заключение, мало его тревожил.

— Pax vobiscum! — молвил шут, войдя к ним.— Да будет
над вами благословение святого Дунстана, святого Дениса,
святого Дютока и всех святых!

— Войди, милости просим,— сказал Седрик мнимому мона-
ху.— Ради чего ты явился к нам?

— Я пришел приготовить вас к смерти,— отвечал шут.

— Не может быть! — воскликнул Седрик.— Как они ни
злобны, как ни бессердечны, они не осмелятся учинить такую
жестокую и несправедливую расправу.

— Увы,— сказал шут,— взывать к их человеколюбию было
бы столь же напрасно, как удерживать взбесившуюся лошадь на
шелковой уздечке. А потому подумай хорошенько, благородный
Седрик, а также и вы, доблестный Ательстан, какие прегрешения
совершили вы во плоти, ибо сегодня же будете призваны к ответу
пред высшее судилище.

— Я готов,— сказал Ательстан,— претерплю все, что может
придумать их злоба, и пойду на смерть так же спокойно, как
пошел бы обедать.

— Так приступим к святому таинству, отец мой,— сказал
Седрик.

— Погоди минутку, дядюшка,— сказал шут своим обыкно-
венным голосом,— что это ты больно скоро собрался? Лучше
осмотрись хорошенько, прежде чем прыгать в тьму кромешную.

— Право,— сказал Седрик,— его голос мне знаком.

— То голос вашего верного раба и шута,— отвечал Вамба,
сбрасывая с головы капюшон.— Если бы вы раньше послуша-
лись моего дурацкого совета, вы бы сюда не попали. Последуйте
же хоть теперь совету дурака, и вы недолго тут останетесь.

— То есть как же это, плут?—спросил Седрик.

— А вот как,— отвечал Вамба.— Возьми эту рясу и веревку,
только в них ведь и заключается мой священный сан, и преспо-
койно уходи из замка, а мне оставь свой плащ и пояс, чтобы
я мог занять твое место и прыгнуть за тебя, куда придется.

— Тебе занять мое место?—сказал Седрик, удивленный
таким предложением.— Но ведь они тебя повесят, бедный мой
дурень!

— Пусть делают что хотят,— отвечал Вамба.— Я надеюсь,
что Вамба, сын Безмозглого, может висеть на цепи так же важно,
как цепь висела на шее у его предка, олдермена.

— Ну, Вамба, я согласен принять твое предложение, только
с одним условием,— сказал Седрик,— поменяйся платьем не со
мной, а с лордом Ательстаном.

— Э, нет, клянусь святым Дунстаном,— отвечал Вамба,—
это для меня не подходит! Сын Безмозглого согласен постра-
дать, спасая жизнь сыну Херварда, но какая же мне корысть
помирать из-за человека, отец которого не был знаком с моим
отцом?
— Негодяй,— сказал Седрик,— предки Ательстана были
владыками Англии!

— Мне все равно, кем бы они ни были,— возразил Вам-
ба,— ко я не желаю, чтобы мне свернули голову ради его пред-
ков. А потому, мой добрый хозяин, соглашайтесь скорее на
мое предложение либо позвольте мне уйти из этой башни.

— Предоставь старому дереву засохнуть,— продолжал
Седрик,— спаси благородного Ательстана, мой верный Вамба.
Каждый, в ком течет саксонская кровь, обязан это сделать. Мы
с тобой вместе отдадим себя в жертву ярости жестоких притесни-
телей. А он, освободившись из плена, пробудит дух мести в на-
ших соплеменниках и отплатит за нас врагам.

— Ну нет, батюшка,— сказал Ательстан, пожимая ему
руку.— Я скорее соглашусь целую неделю просидеть в этом
зале на хлебе и воде, чем воспользоваться теми средствами к
спасению, которые преданность слуги измыслила для его хо-
зяина.

— Вот вы называетесь умными людьми, господа,— сказал
шут,— а я слыву дураком. Однако, дядюшка Седрик и братец
Ательстан, дурак-то и вынесет решение и тем положит конец
всем вашим спорам. Я — все равно что Джонова кобыла, ко-
торая никому не дает на себя садиться, кроме Джона. Я при-
шел затем, чтобы спасти своего хозяина. Если он откажется
от моей помощи, ну что же — уйду домой, и дело с концом.
Я согласен висеть, но не иначе, как вместо моего родового
властелина.

— Уходите, благородный Седрик,— сказал Ательстан,— не
упускайте такого случая. Ваше присутствие там, вне стен этого
замка, воодушевит наших друзей и ускорит наше спасение,
а если вы останетесь здесь, все мы пропали.

— А разве там, за стенами, есть надежда на выручку? —
спросил Седрик, взглянув на шута.

— И еще какая надежда! — воскликнул Вамба.— Да будет
вам известно, что, надев мой балахон, вы облекаетесь в мундир
полководца. Пятьсот человек собралось под стенами этого замка,
и сегодня я был одним из главных предводителей. Моя дурацкая
шапка сошла за каску, а погремушка — за маршальский жезл.
Вот увидим, много ли они выиграют, сменив дурака на умного
человека. Право, я боюсь, как бы они, разжившись премудро-
стью, не потеряли храбрости. Итак, прощай, хозяин, будь
милостивее к бедному Гурту и сжалься над его собакой Фанг-
сом, а мой колпак повесь на стену в Ротервуде в память того,
что я отдал свою жизнь за хозяина, как верный... дурак.

Последнее слово он произнес как-то двусмысленно — не то
серьезно, не то в шутку. Слезы выступили на глазах у Седрика.

— Память о тебе будет жить,— сказал он,— пока верность
и любовь будут в чести в этом мире. Если бы я не думал, что
найду средства спасти Ровену и тебя, Ательстан, да и тебя
тоже, мой бедный Вамба, я бы не дал уговорить себя на такое
дело.

Они переменились платьем, но тут у Седрика возникло
новое затруднение.

— Я никаких языков не знаю, кроме своего родного наре-
чия да нескольких фраз по-норманнски; как же я буду выдавать
себя за настоящего монаха?

— Вся штука в двух словах,— сказал Вамба.— Что бы ни
говорили тебе, отвечай: «Pax vobiscum!» При встрече или про-
щаясь, благословляя или проклиная, повторяй: «Pax vobiscum!»—
и все тут. Для монаха эти словечки так же необходимы, как
помело для ведьмы или жезл для чародея. Произноси только
низким голосом и с важностью: «Pax vobiscum!» — и против
этого никто не устоит. Стража ли, привратник, рыцарь или
оруженосец, пеший или конный — безразлично: эти слова на
всех действуют, как заклинание. Если поведут меня завтра
вешать (что еще очень сомнительно), я непременно испытаю
силу этих слов на палаче.

— Коли так,— сказал Седрик,— я мигом превращусь в мо-
наха. Pax vobiscum! Надеюсь, что запомню этот пароль. Благо-
родный Ательстан, прощай... Прощай и ты, мой бедняга. Сердце
у тебя такое, что стоит любой здоровой головы. Я вас выручу
либо возвращусь и умру вместе с вами. Державная кровь сак-
сонских королей не прольется, пока моя собственная кровь течет
еще в жилах. Не дам волосу упасть с твоей головы, мой добрый
слуга, хотя бы пришлось ради этого пожертвовать своей жиз-
нью. Прощай.

— Прощайте, благородный Седрик! — сказал Ательстан.—
Помните, что монахи никогда не отказываются закусить, если
им предложат подкрепить силы.

— Прощай, дядюшка! — прибавил Вамба.— Не забывай
pax vobiscum.

С такими напутствиями Седрик отправился в путь. Ему
очень скоро пришлось испробовать силу магических слов, кото-
рым научил его шут. Пробираясь низким сводчатым коридо-
ром к большому залу, он вдруг увидел перед собой женскую
фигуру.

— Pax vobiscum! — сказал мнимый монах, пытаясь поскорее
пройти мимо.

— Et vobis pater reverendissime!1—ответил ему нежный
женский голос.

1 Et vobis pater reverendissime! (лат.) —И вам также, преподобный
отец!
— Я немножко глух,— ответил Седрик по-саксонски и про-
ворчал себе под нос: —Вот научил, проклятый дурак! В первый
раз выстрелил — и сразу же промахнулся.

Однако в те времена довольно часто случалось, что духовные
лица плохо разумели по-латыни, и собеседница Седрика отлично
знала это.

— Прошу вас, преподобный отец,— продолжала она уже
по-саксонски,— будьте милосердны, навестите раненого пленника
и преподайте ему утешение. За это доброе дело ваш монастырь
получит щедрое подаяние, какого еще никогда не получал.

— Дочь моя,— отвечал Седрик в великом смущении,— мне
нельзя оставаться в этом замке и терять время на исполнение
обычных моих обязанностей. Я должен уйти как можно скорее.
Жизнь и смерть многих зависит от этого.

— Отец мой, молю вас во имя обетов, которые вы на себя
приняли, не покиньте несчастного, не откажите ему в своих
советах и помощи! — продолжала просительница.

— Чтоб меня черт побрал и засадил в Ифрин заодно с ду-
шами Одина и Тора! —проговорил с раздражением Седрик.

Он, вероятно, произнес бы еще несколько фраз в том же
духе, как вдруг беседа была прервана грубым голосом Урф-
риды — той старухи, что жила в уединенной башенке.

— Что это значит, милочка? —обратилась она к собеседнице
Седрика.— Так-то ты платишь мне за мою доброту, за то, что
я позволила тебе выйти из темницы? Святого человека довела
до того, что он начал ругаться, чтобы избавиться от пристава-
ний еврейки!

— Еврейки!—воскликнул Седрик, придираясь к случаю,
чтобы как-нибудь улизнуть от обеих.— Пусти, женщина! Дай
мне пройти и не задерживай меня. Я только что исполнил святой
долг и не хочу оскверняться.

— Иди сюда, отец мой,— сказала старуха.— Ты не здешний
и без провожатого не выберешься из замка. Поди сюда, мне
хочется с тобой поговорить. А ты ступай к больному и ухаживай
за ним, пока я не ворочусь. И горе тебе, если осмелишься еще
раз уйти оттуда без моего разрешения!

Ревекка скрылась. Урфрида, уступая ее мольбам, позволила
ей уйти из башни, а затем приставила ее ухаживать за раненым
Айвенго. Ревекка хорошо понимала, какая опасность угрожает
пленным, и не упускала ни малейшего случая что-нибудь сделать
для их спасения. Услышав, что в этот безбожный замок попал
священник, она надеялась через него чего-нибудь добиться.
С этой целью она и поджидала в коридоре мнимого монаха. Но
мы видели, что попытка ее кончилась неудачей.
ГЛАВА XXVII

«Во всем, что ты б сказать могла,
Должны быть грусть, позор и стыд.
Известны все твои дела...»
Но что ж преступница молчит?
• •••••«*•««
«Я стала жертвой новых бед —
От них душа еще мрачней;

А у меня и друга нет —

Кто б мог внимать тоске моей;

Но выслушай — и дай ответ
На исповедь моих страстей».

Крабб, «Дворец правосудия»

Прогнав Ревекку обратно в комнату больного, Урфрида
насильно потащила за собой Седрика в отдельную каморку и,
войдя туда, крепко заперла дверь. После этого она достала с
полки флягу с вином и два стакана, поставила их на стол и
сказала:

— Ты сакс, отец мой? Не спорь, не спорь,— продолжала
она, заметив, что Седрик не торопится опровергать ее,— звуки
родного языка сладки для моих ушей, хотя и редко я их слы-
шу, разве только из уст жалких и приниженных рабов. А ты
сакс, отец, и хотя служитель божий, а все-таки свободный чело-
век. Приятно мне слушать твои речи.

— Разве священники из саксов не заходят сюда?—спросил
Седрик.— Мне кажется, их долг — утешать отверженных и угне-
тенных детей нашей земли.

— Нет, не заходят,— отвечала Урфрида,— а если и заходят,
то предпочитают пировать за столом завоевателей, а не слушать
жалобы своих земляков. Так, по крайней мере, говорят о них,
сама-то я мало кого вижу. Вот уже десять лет, как в этом
замке не бывало ни одного священника, исключая того распут-
ного норманна, который был здесь капелланом и по ночам
пьянствовал вместе с Реджинальдом Фрон де Бефом. Но и он
давно отправился на тот свет давать богу отчет в своей пастыр-
ской деятельности. А ты сакс, да еще саксонский священник,
и мне нужно задать тебе один вопрос.

— Да, я сакс,— отвечал Седрик,— но недостоин звания
священника. Отпусти меня, пожалуйста! Клянусь, что я вернусь
сюда или пришлю к тебе другого духовника, более меня достой-
ного выслушать твою исповедь.

— Погоди еще немного,— сказала Урфрида,— скоро голос,
который ты слышишь, замолкнет в сырой земле. Но я не хочу
уходить туда без исповеди в своих грехах. Так пусть вино даст
мне силы поведать тебе все ужасы моей жизни.
Она налила себе стакан и с жадностью осушила его до дна,
как бы опасаясь проронить хоть одну каплю. Выпив вино, она
подняла глаза вверх и проговорила:

— Оно одурманивает, но ободрить уже не может. Выпей
и ты, отец мой, иначе не выдержишь и упадешь на пол от того,
что я собираюсь рассказать тебе.

Седрик охотно отказался бы от такого зловещего пригла-
шения, но ее жест выражал такое нетерпение и отчаяние, что
он уступил ее просьбе и отпил большой глоток вина. Словно
успокоенная его согласием, она начала свой рассказ.

— Родилась я,— сказала она,— совсем не такой жалкой
тварью, какой ты видишь меня теперь, отец мой. Я была сво-
бодна, счастлива, уважаема, любима и сама любила. Теперь
я раба, несчастная и приниженная. Пока я была красива, я
была игрушкой страстей своих хозяев, а с тех пор как красота
моя увяла, я стала предметом их ненависти и презрения. Раз-
ве удивительно, отец мой, что я возненавидела род человеческий
и больше всего то племя, которому я была обязана такой пере-
меной в моей судьбе? Разве хилая и сморщенная старуха, изли-
вающая свою злобу в бессильных проклятиях, может забыть,
что когда-то она была дочерью благородного тана Торкилстон-
ского, перед которым трепетали тысячи вассалов?

— Ты дочь Торкиля Вольфгангера! —сказал Седрик, пятясь
от нее.— Ты... ты родная дочь благородного сакса, друга моего
отца и его ратного товарища?

— Друг твоего отца!—воскликнула Урфрида.— Стало
быть, передо мной Седрик, по прозвищу Сакс, потому что у
благородного Херварда Ротервудского только и был один сын,
и его имя гремит среди его соплеменников. Но, если точно ты
Седрик из Ротервуда, что означает твое монашеское платье?
Неужели и ты отчаялся спасти свою родину и в стенах мона-
стыря обрел пристанище от притеснений?

— Все равно, кто бы я ни был,— сказал Седрик.— Продол-
жай, несчастная, свой рассказ об ужасах и преступлениях.
Я знаю, ты преступница. Ведь даже то, что ты осталась в жи-
вых,— преступление.

— Да, я преступница,— отвечала несчастная старуха.—
Страшные, черные, проклятые преступления тяжким камнем
давят мне грудь, их не в силах искупить даже огни посмертных
мучений. Да, в этих самых комнатах, запятнанных чистой кро-
вью моего отца и моих братьев, в этом доме я жила любовни-
цей их убийцы, рабой его прихотей, участницей его наслажде-
ний. Каждое мое дыхание, каждое мгновение моей жизни было
преступлением.

— Несчастная женщина! — воскликнул Седрик.— Стало
быть, в то время, когда друзья твоего отца, молясь об упокое-
нии души его и всех его сыновей, не забывали в своих молит-
вах помянуть имя убиенной Ульрики, пока все мы оплакивали
умерших и чтили их память, ты жила! Жила в союзе любви
с подлым тираном, умертвившим всех, кто был тебе всего ближе
и дороже, с тираном, пролившим кровь младенцев, чтобы не
оставить в живых ни одного отпрыска славного и благородного
рода Торкиля Вольфгангера!

— В беззаконном союзе — да, но не в любви,— возразила
старуха,— скорее в аду есть место для любви, чем под этими
нечестивыми сводами. Нет, в этом я не могу упрекнуть себя.
Не было минуты, чтобы я не ненавидела Фрон де Бефа и всю
его породу.

— Ненавидела его, а все-таки жила!—воскликнул Сед-
рик.— Несчастная! Разве у тебя под рукой не было ни кинжала,
ни ножа, ни стилета? Счастье твое, что тайны норманнского
замка все равно что могильные тайны! Если бы я только пред-
ставил себе, что дочь Торкиля живет в гнусном союзе с убийцей
своего отца, меч истого сакса разыскал бы тебя и в объятиях
твоего любовника!

— Неужели действительно ты заступился бы за честь рода
Торкиля?—сказала Ульрика, ибо теперь мы можем отбросить
ее второе имя — Урфрида.— Значит, правда, что ты настоящий
сакс, каким прославила тебя молва? Потому что даже в этих
проклятых стенах звучало имя Седрика, и я, жалкая и уни-
женная тварь, радовалась при мысли о том, что жив еще на
свете хоть один мститель за наше несчастное племя. У меня
тоже бывали часы мщения. Я подстрекала наших врагов к ссорам
и во время их пьяного разгула возбуждала среди них смертель-
ную вражду. Я видела, как лилась их кровь, слышала их
предсмертные стоны! Взгляни на меня, Седрик,— не осталось ли
на моем увядшем и гнусном лице каких-нибудь черт, напоминаю-
щих Торкиля?

— Не спрашивай об этом, Ульрика,— отвечал Седрик с
тоской и отвращением.— Так мертвец, напоминает живого, когда
бес, вселяясь в бездыханный труп, вызывает его из могилы.

— Пусть будет так,— ответила Ульрика,— а между тем это
бесовское лицо могло когда-то посеять вражду между старшим
Фрон де Бефом и его сыном Реджинальдом. То, что потом
случилось, следовало бы навеки скрыть под покровом адской
тьмы; но я подниму завесу и на мгновение покажу тебе то, от
чего мертвецы встают из гроба и громко вопиют. Долго раз-
горалась глухая вражда между тираном-отцом и его свирепым
сыном. Долго я тайно раздувала эту противоестественную
ненависть. Она вспыхнула в час пьяного разгула, и за своим
собственным столом мой обидчик пал от руки родного сына...
Вот какие тайны прячутся под этим кровом. Раздайтесь же,
проклятые своды,— продолжала она, подняв глаза вверх,—
рухните, стены, и задавите всех, кому известна эта чудовищная
тайна!

— А ты, преступная и несчастная,— сказал Седрик,— что
же сталось с тобой после смерти твоего любовника?

— Угадывай, но не спрашивай. Я осталась здесь и жила,
пока преждевременная старость не обезобразила мое лицо.
Тогда все стали презирать и оскорблять меня. Я была вынуж-
дена ограничить мою месть мелкими кознями раздраженной
служанки или пустой бранью беспомощной старухи.

— Ульрика,— сказал Седрик,— мне кажется, что в глубине
сердца ты все еще не перестала сожалеть об утрате тех радостен,
которые ты покупала ценою злодеяний; как же ты дерзаешь
обратиться к человеку, облеченному в эти священные одежды?
Подумай, несчастная, если бы сам святой Эдуард явился сюда
во плоти, что мог бы он сделать для тебя?

— Погоди, суровый прорицатель! — воскликнула она.—
Скажи, что значат новые и страшные чувства, которые с недав-
них пор стали одолевать меня в моем одиночестве? Почему
давно минувшие дела встают передо мною, внушая неодолимый
ужас? Какая участь постигнет за гробом ту, которой бог судил
пережить на земле столько зол и страданий? Не лучше ли мне
обратиться к божествам наших некрещеных предков, чем пере-
носить те страшные видения, которые терзают меня и наяву
и во сне?

— Я не священник,— сказал Седрик, с отвращением отша-
тываясь от нее,— я не священник, хотя и надел монашеское
платье.

— Монах ты или мирянин, мне все равно,— ответила Уль-
рика.— За последние двадцать лет я, кроме тебя, не видала
никого, кто бы боялся бога и уважал человека. Скажи, неужели
мне нет надежды на спасение?

— Я думаю, что тебе пора покаяться,— сказал Седрик.—
Прибегни к молитве и покаянию, и дай тебе боже обрести про-
щение. Но я не могу и не хочу оставаться дольше с тобой.

— Постой еще минуту,— сказала Ульрика,— не покидай
меня теперь, сын друга моего отца. Иначе тот демон, что управ-
лял моей жизнью, может ввести меня во искушение отомстить
тебе за твое жестокосердное презрение. Как ты думаешь, долго
ли пришлось бы тебе прожить на свете, если бы Фрон де Беф
застал Седрика Сакса в своем 'замке и в такой одежде? Он и так
уже поглядывал на тебя, как хищный сокол на добычу.

— Что ж, пускай,— сказал Седрик.— Пусть он и клювом
и когтями растерзает меня, и все-таки мой язык не произнесет
ни единого слова лжи. Я умру саксом, правдивым в речах и
честным на деле. Отойди прочь! Не прикасайся ко мне и не
задерживай меня. Сам Реджинальд Фрон де Беф не так омерзи-
телен для моих глаз, как ты, низкое и развратное существо.

— Ну, будь по-твоему,— сказала Ульрика.— Ступай своей
дорогой и позабудь в своем высокомерии, что стоящая перед
тобой старуха была дочерью друга твоего отца. Иди своим
путем. Я останусь одна. Зато и мое мщение будет делом только
моих рук. Никто не станет мне помогать, но все услышат о том
деянии, на которое я отважусь. Прощай! 7вое презрение обор-
вало последнюю связь мою с миром. Ведь я надеялась, что
мои несчастья смогут пробудить сострадание в моих соплемен-
никах.

— Ульрика,— сказал Седрик, тронутый ее словами,— ты так
много вынесла и претерпела в этой жизни, так неужели ты
будешь предаваться отчаянию именно теперь, когда глаза твои
узрели твои преступления и покаяние должно стать твоим глав-
ным делом?

— Седрик,— отвечала Ульрика,— ты мало знаком с чело-
веческим сердцем. Чтобы жить так, как я жила, нужно носить
в своей душе безумную жажду наслаждений и мести. Напиток
слишком ядовитый для человеческого сердца, но отказаться
от него нет силы. Старость не дает наслаждений, морщинистое
лицо перестает пленять, а мстительность выдыхается, размени-
ваясь на бессильные проклятия. Тогда-то возникают угрызения
совести, а с ними — бесплодные сожаления о прошлом и безна-
дежность в будущем. Но для раскаяния здесь нет места... Одна-
ко твои речи пробудили во мне новую душу. Правду ты сказал:
те, кому не страшна смерть, способны на все. Ты указал мне
средства к отмщению, и будь уверен, что я ими воспользуюсь.
Доселе в моей иссохшей груди наряду с мщением боролись еще
другие страсти, отныне оно одно воцарится в ней. Ты сам ска-
жешь потом, что, какова бы ни была жизнь Ульрики, ее смерть
была достойна дочери благородного Торкиля. Перед стенами
этого проклятого замка собралась боевая дружина — ступай, веди
их скорее в атаку. Когда же увидишь красный флаг на боковой
башне, в восточном углу крепости, наступай смелее — норманнам
будет довольно дела и внутри замка, так что вы сможете про-
рваться, невзирая на их стрелы и пращи. Иди, прошу тебя.
Выполняй свое назначение, а меня предоставь моей судьбе.

Седрик охотно расспросил бы ее подробнее насчет ее планов,
но в эту минуту раздался суровый голос Реджинальда Фрон
де Бефа:

— Куда девался этот бездельник монах? Клянусь богом, я
сделаю из него мученика, если он вздумает сеять предательство
среди моей челяди!

— Какое верное чутье у нечистой совести! — молвила Уль-
рика.— Но ты не обращай на него внимания, уходи скорее
к своим. Возгласи боевой клич саксов, и пусть они запоют свою
воинственную песнь. Моя месть послужит им припевом.

Сказав это, она исчезла в боковую дверь, а Реджинальд
Фрон де Беф вошел в комнату. Седрик не без труда принудил
себя отвесить гордому барону смиренный поклон, на который
тот отвечал небрежным кивком.

— Долго же тебя задержали кающиеся грешники, мой
отец! Впрочем, тем лучше для них, потому что это их последняя
исповедь. Ты приготовил их к смерти?

— Я нашел их,— сказал Седрик, кое-как стараясь изъяс-
няться по-французски,— готовыми к самому худшему исходу,
так как они знают, кто их хозяин.

— Это что же такое, монах? Твоя речь смахивает на саксон-
ское произношение!—сказал Фрон де Беф.

— Я воспитывался в обители святого Витольда, что в Бер-
тоне,— отвечал Седрик.

— Вот как,— молвил барон.— Было бы лучше, если бы ты
был норманном. Но нечего делать — других гонцов нет. Этот
Витольдов монастырь в Бертоне просто совиное гнездо. Давно
пора разорить его до основания. Скоро настанет такое время,
что ни ряса, ни кольчуга не спасут сакса.

— Да будет воля божия,— проговорил Седрик голосом,
дрожавшим от сдержанной ярости.

Но Фрон де Беф принял это за проявление страха.

— Вижу,— сказал он,— что у тебя душа ушла в пятки и
ты уже вообразил себе, что наши воины ворвались в вашу
трапезную и хозяйничают в ваших погребах. Но окажи мне
сегодня услугу, и, что бы ни случилось с остальной братией,
обещаю тебе, что ты сможешь жить так же безопасно, как
улитка в раковине.

— Извольте приказывать,— сказал Седрик, подавляя вол-
нение.

— Так иди за мной, я тебя провожу в боковую калитку.

Фрон де Беф крупным шагом пошел вперед и по пути стал
наставлять мнимого монаха, шедшего за ним следом, как он
должен вести себя.

— Ты видишь, монах, это стадо саксонских свиней, которые
дерзнули окружить мой замок Торкилстон? Наговори им чего
хочешь насчет непрочности этой твердыни или вообще скажи
что вздумается, лишь бы они еще сутки простояли под стенами.
А ты между тем снеси это письмо. Однако постой. Скажи, ты
умеешь читать?

— Нисколько,— отвечал Седрик,— я умею читать только
свой требник. Да и то потому, что я знаю наизусть службу гос-
подню милостью богородицы и святого Витольда...

— Ну, тем лучше. Итак, отнеси это письмо в замок Филип-
па де Мальвуазена. Скажи, что письмо от меня, а писал его
храмовник Бриан де Буагильбер и что я прошу его как можно
скорее отослать это письмо в Йорк. Впрочем, скажи ему, чтобы
он не очень беспокоился за нашу судьбу. Стыдно подумать, что
мы вынуждены прятаться от горсточки негодяев, которые обычно
пускаются бежать, едва заслышат топот наших коней. Я тебе
говорю, монах, ухитрись выдумать какой-нибудь предлог, чтобы
удержать на месте этих мерзавцев, пока не подоспеют наши
сторонники. Моя мстительность пробудилась, а это такой сокол,
который не уснет, пока не насытится добычей.

— Клянусь моим святым покровителем,— сказал Седрик
с такой силой, какой нельзя было ожидать от смиренного мо-
наха,— клянусь и всеми остальными святыми угодниками, жи-
выми и умершими в Англии, ваши приказания будут исполнены!
Ни один сакс не уйдет из-под этих стен, если мое влияние будет
в силах удержать их здесь.

— Эге, монах,— сказал Фрон де Беф,— ты переменил тон и
сразу так приободрился, словно всей душой жаждешь истреб-
ления саксонского стада, а между тем ведь эти свиньи тебе
сродни!

Седрик не был мастер притворяться и от души пожалел,
что с ним нет Вамбы, который, наверно, подсказал бы ему под-
ходящий ответ. Но нужда изощряет ум, а потому он пробормо-
тал, что если люди разбойничают, то церковь предает их отлу-
чению, а государство ставит вне закона.

— Клянусь богом,— сказал Фрон де Беф,— ты говоришь
сущую правду! Я и забыл, что негодяи способны ободрать до-
нага жирного аббата ничуть не хуже своих французских со-
братьев. Ведь это они, кажется, поймали настоятеля Сент-Ив-
ского аббатства, привязали его к дубу и заставили петь обедню,
пока шарили в его сундуках и сумках? Ах, нет, клянусь святой
девой, эту штуку проделал Готье из Миддлтона, один из наших
соратников. Но те, что ограбили часовню Сент-Би и утащили
оттуда чашу, дароносицу и подсвечник, были саксы, не правда ли?

— Это были безбожники,— отвечал Седрик.

— Да еще выпили все вино и пиво, заготовленное для ваших
тайных пирушек. Знаешь, ведь твое дело — отомстить за такое
святотатство.

— Я и то поклялся отомстить,— проворчал Седрик.— Свя-
той Витольд будет свидетелем моей клятвы.

Между тем Фрон де Беф вывел его через калитку ко рву,
поперек которого была перекинута одна доска. Перейдя через
ров, они очутились в небольшом выступе наружной стены, от-
куда шел подземный ход в открытое поле.

— Теперь ступай скорее,— сказал Фрон де Беф.— Только
исполни мое поручение, и ты увидишь, что мясо саксов будет
здесь так же дешево, как бывает свинина на бойнях в Шеф-
филде. Да, вот что: ты, кажется, довольно веселый поп, так
приходи после побоища, я тебе выставлю столько мальвазии,
что хватит напоить допьяна весь ваш монастырь.

— Разумеется, мы еще встретимся,— ответил Седрик.

— А пока вот тебе,— прибавил норманн у последней двери,
сунув в руку Седрика золотую монету.— Но помни: если не
выполнишь моего поручения, я с тебя сдеру и рясу и твою
собственную шкуру.

— Предоставляю тебе и то и другое,— отвечал Седрик,
выйдя из подземного хода и радостно шагая по чистому по-
лю,— можешь казнить меня, если в следующий раз, когда мы
встретимся, не заслужу от тебя ничего лучшего.

Тут он обернулся в сторону замка, швырнул золотую монету
и проговорил:

— Провалиться бы тебе вместе со своими деньгами, веро-
ломный норманн!

Фрон де Беф не расслышал этих слов, но видел сопровож-
давшее их движение, которое показалось ему подозрительным.

— Эй, стрелки,— крикнул он часовым, стоявшим на страже
у наружного бастиона,— пустите-ка стрелу вдогонку этому мона-
ху! А впрочем, нет, стойте,— прибавил он, видя, что они уже
натягивают луки.— Не нужно стрелять. Ведь другого гонца
нет — приходится верить этому. Я думаю, что он не посмеет
меня обмануть. В худшем случае придется заключить договор
с теми саксонскими псами, что сидят у меня на цепи. Эй, Жиль-
тюремщик, распорядись, чтобы привели ко мне Седрика Ротер-
вудского и другого болвана, его товарища, Конингсбургского...
Как его звать, Ательстаном, что ли? У них такие имена, что
норманнскому рыцарю и выговорить трудно и во рту остается
от них привкус ветчины. Дай-ка мне вина — прополоскать рот
после этих имен, как говорит веселый принц Джон. Подай вино
в оружейную и туда же приведи пленных.

Приказание было исполнено. Войдя в зал, увешанный мно-
жеством оружия, добытого как им самим, так и его отцом,
Фрон де Беф застал там обоих пленных саксов. Вино уже стояло
на массивном дубовом столе. Фрон де Беф сначала выпил боль-
шой глоток вина, а потом обратился к пленным.

Надвинутая на самые глаза шапка Вамбы, его новая одеж-
да и тусклый мерцающий свет в зале помешали грозному барону
заметить, что главного то из пленных не было налицо.

— Ну, саксонские храбрецы,— сказал Фрон де Беф,— как
вам нравится гостить в Торкилстоне? Поняли ли вы теперь,
что значит брезговать гостеприимством принца из дома Анжу?
Помните, как вы отплатили за любезный прием нашему царствен-
ному принцу Джону? Клянусь богом и святым Денисом, если
вы не заплатите знатного выкупа, я повешу вас за ноги на
железной решетке вот этих самых окон, и вы будете там висеть,
покуда коршуны и вороны не превратят вас в скелеты... Гово-
рите, саксонские псы, много ли вы дадите за спасение своей
подлой жизни? Что скажете вы, Ротервудский?

— Я-то ни копейки не дам,— отвечал бедный Вамба,— а
что касается вашего обещания повесить меня за ноги, так это,
пожалуй, недурно. У меня, говорят, мозги перевернулись вверх
ногами с той минуты, как на меня надели колпак. Так если
меня повесят головой вниз — может, мозги-то и станут опять на
место.

— Пресвятая Женевьева,— воскликнул Фрон де Беф,—
кто это со мной говорит?

Он сшиб шапку Седрика с головы шута и при этом заметил
на его шее роковой знак рабства — серебряный ошейник.

— Жиль! Климент! Псы окаянные! — крикнул разъяренный
норманн.— Кого вы мне привели?

— На это, кажется, я могу ответить,— сказал де Браси,
только что вошедший в зал.— Это потешный дурак Седрика,
тот самый, что так мужественно вступил в состязание с Исаа-
ком из Йорка на турнире.

— Ну и прекрасно,— сказал Фрон де Беф,— я повешу их
на одной виселице, и пускай висят рядом, если его хозяин и
этот боров из Конингсбурга не выкупят их жизнь дорогой ценой.
Но одним выкупом они от меня не отделаются: пусть дадут
обязательство увести с собой толпы бродяг, окруживших
замок, подпишут отречение от своих прав и вольностей и призна-
ют себя нашими вассалами. Пусть они будут счастливы, если при
новом положении в стране, которое скоро наступит, мы оставим
за ними право дышать... Ступайте,— обратился он к двоим из
прислужников,— приведите мне настоящего Седрика. На этот
раз я не стану взыскивать с вас за ошибку, потому что в самом
деле трудно отличить простого дурака от саксонского франклина.

— Но ваша рыцарская светлость скоро узнает, что среди нас
дураков осталось гораздо больше, чем Франклинов,— сказал
Вамба.

— Что за вздор болтает этот плут? —сказал Фрон де Беф,
глядя на слуг, которые, переминаясь с ноги на ногу, робко на-
мекнули, что если это не Седрик, то они не знают, куда он
девался.

— Господи помилуй!—воскликнул де Браси.— Должно
быть, он бежал, переодевшись монахом!

— Кой черт! — крикнул Фрон де Беф.— Стало быть, я сам
проводил ротервудского борова до калитки и своими руками
выпустил его из замка! А ты,— обратился он к Вамбе,— своим
дурачеством перехитривший идиотов, еще более безмозглых, чем
ты,— я тебя посвящу в монашеский сан! Я тебе велю обрить
макушку по всем правилам. Эй, кто там! Содрать ему кожу с
головы и выбросить его с башни за стену!.. Ну, шут, посмотрим,
как ты дальше будешь шутить!

— Что ж, благородный рыцарь, ваши поступки лучше ваших
слов,— захныкал бедный Вамба, который по привычке острил
даже перед смертью.— Коли точно нарядите меня в красную
шапочку, значит, из простого монаха я стану кардиналом.

— Бедняга,— молвил де Браси,— он, кажется, решил до
конца быть верным своей профессии! Фрон де Беф, не казните
его, а подарите мне. Пусть он забавляет мою вольную дружину.
Что ты на это скажешь, плут? Согласен ты собраться с духом
и отправиться со мной на войну?

— Пожалуй, только надо у хозяина спроситься, потому
что, видишь ли,— сказал Вамба, указывая на свой ошейник,—
мне нельзя снимать этой штуки без его позволения.

— Э, норманнская пила мигом распилит саксонский ошей-
ник,— сказал де Браси.

— Еще бы, ваша милость,— сказал Вамба,— оттого, должно
быть, и пошла у нас пословица:

Английский дуб норманн спилил
И Англию поработил;

Теперь английский суп он ест,
Норманн — хозяин наших мест;
Пока царит в стране норманн,
Нет радости у англичан.

— Хорош же ты, де Браси,— сказал Фрон де Беф,— стоишь
и потешаешься дурацкими россказнями, когда нам угрожает
серьезное бедствие! Разве ты не видишь, что они нас перехитри-
ли? Ведь по милости того самого шута, с которым ты вздумал
любезничать, нам не удалось снестись с нашими союзниками.
Чего же нам ждать, кроме близкого штурма?

— Так пойдем к бойницам,— сказал де Браси.— Когда же
ты видел, чтобы я был мрачен перед битвой? Позови храмов-
ника, пусть он хоть вполовину так же храбро защищает свою
жизнь, как бился во славу своего ордена. Да и ты сам взбирайся
на стену. Ручаюсь тебе, что саксонским разбойникам так же не
удастся влезть на стены Торкилстона, как если бы они вздумали
залезть на облака. А если предпочитаешь вступить в переговоры
с бандитами, почему бы не воспользоваться посредничеством
этого почтенного франклина, который так углубился в созерцание
бутылки с вином? Эй, сакс,— продолжал он, обращаясь к
Ательстану и протягивая ему кружку,— промочи себе глотку
этим благородным напитком, соберись с духом и скажи, что ты
нам посулишь за свое освобождение?
— То, что я в силах уплатить,— отвечал Ательстан,— лишь
бы это не было противно чести и мужеству. Отпусти меня на
свободу вместе со всеми моими спутниками, и я дам тысячу
золотых выкупа.

— И, кроме того, отвечаешь нам за немедленное отступле-
ние этого сброда, что толпится вокруг замка, нарушая мир
божеский и королевский?—сказал Фрон де Беф.

— Насколько это будет в моей власти,— отвечал Атель-
стан,— постараюсь удалить их и не сомневаюсь, что названый
отец мой, Седрик, поможет мне в этом.

— Стало быть, дело улажено,— сказал Фрон де Беф.— Те-
бя и твоих спутников мы отпустим с миром, а ты за это упла-
тишь нам тысячу золотых. Сумма довольно незначительная, и
ты должен быть нам благодарен, сакс, за то, что мы согласились
принять такую безделицу в обмен за ваши особы. Только вот
что: эта сделка не касается еврея Исаака.

— Ни его дочери,— сказал храмовник, вошедший в зал во
время переговоров.

— Да они и не принадлежат к компании этого сакса,— ска-
зал Фрон де Беф.

— Если бы они были из нашей компании,— сказал Атель-
стан,— я бы постыдился назваться христианином. Делайте что
хотите с этими нечестивцами.

— Вопрос о выкупе не касается также и леди Ровены,—
сказал де Браси.— Пусть никто не скажет, что я отказался
от такой добычи, не успев хорошенько подраться из-за нее.

— Наш договор,— вмешался Фрон де Беф,— не касается
также и этого проклятого шута. Я оставляю его за собой и
намерен показать на нем, каково со мной шутки шутить.

— Леди Ровена,— ответил Ательстан с невозмутимым спо-
койствием,— моя нареченная невеста. Лучше я дам разорвать
себя на клочья, чем соглашусь расстаться с нею. А невольник
Вамба пожертвовал собою для спасения жизни моего названого
отца, Седрика. Поэтому я скорее сам погибну, чем дозволю
нанести ему хотя бы малейшую обиду.

— Твоя нареченная невеста? Леди Ровена просватана за
такого вассала, как ты?—сказал де Браси.— Ты, кажется,
вообразил, сакс, что вернулись времена вашего семицарствия!
Знай же, что принцы из дома Анжу не выдают опекаемых ими
невест за людей такого низкого происхождения, как твое.

— Мой род, гордый норманн,— отвечал Ательстан,— го-
раздо древнее и чище, чем у какого-нибудь французика, кото-
рый только тем и живет, что торгует кровью воров и бродяг,
набирая их целыми отрядами под свое бесславное знамя. Мои
предки были королями: сильные в бою, мудрые в совете, они
всякий день угощали за своим столом больше народу, чем ты
водишь за собой. Имена их воспеты менестрелями, законы их
были закреплены советом старейшин. Кости их погребались
под пение молитв святыми угодниками, над прахом их воздви-
гнуты соборы.

— Что, де Браси, попало тебе?—сказал Фрон де Беф, ра-
дуясь отповеди, полученной его приятелем.— Сакс отделал тебя
довольно метко.

— Да, насколько пленник способен попадать в цель,— от-
вечал де Браси с притворной беззаботностью.— У кого руки
связаны, тот и дает волю своему языку. Но, хотя ты и боек на
язык, дружок,— продолжал он, обращаясь к Ательстану,— ле-
ди Ровена от этого не станет свободнее.

Ательстан, только что произнесший небывало длинную для
него речь, ничего не ответил на это замечание. Но тут разговор
был прерван приходом слуги, который доложил, что у ворот
стоит монах и умоляет впустить его.

— Ради святого Беннета, покровителя этой нищей братии,—
сказал Фрон де Беф,— желал бы я знать, настоящий ли это
монах или опять переодетый обманщик! Обыщите его, рабы, и,
если окажется, что вас опять надули, я велю вырвать вам глаза,
а в раны набить горячих углей.

— Я соглашаюсь подвергнуться вашему гневу, милорд, если
этот монах не настоящий,— сказал Жиль.— Ваш оруженосец
Джослин узнал его и готов поручиться, что это не кто иной, как
отец Амвросий — монах, служащий приору из Жорво.

— Впусти его! — приказал Фрон де Беф.— По всей вероят-
ности, он принес нам вести от своего веселого хозяина. Должно
быть, ныне у черта праздник и монахи на время освобождены
от своих трудов, судя по тому, что так свободно разгуливают
по всему краю. Уведите обратно пленных. А ты, сакс, хорошень-
ко подумай о том, что здесь слышал.

— Я требую,— сказал Ательстан,— чтобы меня держали в
заключении с почетом и чтобы заботились как следует о моей
пище и ночлеге согласно правилам обхождения с лицами,
подлежащими выкупу. Я заявляю, что тот из вас, кто считает
себя старшим, лично ответит мне за посягательство на мою
свободу. Я уже посылал тебе вызов через твоего дворецкого,
стало быть ты знаешь, чего я требую, и обязан ответить мне.
Вот моя перчатка.

— Я не отвечаю на вызов своего пленника,— сказал Фрон
де Беф,— и ты также не должен отвечать, Морис де Браси.
Жиль,— продолжал он,— повесь перчатку франклина на один
из оленьих рогов там, на стене. Пусть она и висит там до тех
пор, пока ее владелец не будет выпущен на свободу. А тогда,
если он вздумает требовать ее обратно или скажет, что я проти-
возаконно взял ее в плен, клянусь поясом святого Христофора,
он будет иметь дело с человеком, который никогда еще не отка-
зывался идти навстречу врагу.

Пленных саксов увели прочь и в ту же минуту впустили мо-
наха Амвросия, находившегося в полном смятении.

— Вот это настоящий pax vobiscum! — сказал Вамба, про-
ходя мимо духовного лица.— А все остальные были фальшивые.

— Мать пресвятая,— сказал монах, озираясь на собравшихся
рыцарей,— наконец-то я в безопасности и среди настоящих
христиан!

— В безопасности, это верно,— сказал де Браси,— а что
до настоящих христиан, то вот тебе могущественный барон Ред-
жинальд Фрон де Беф, который чувствует глубочайшее омерзе-
ние ко всем евреям. А это добрый рыцарь Храма, Бриан де
Буагильбер, беспощадный истребитель сарацин. Коли это плохие
христиане — уж не знаю, каких тебе еще надо!

— Вы друзья и союзники преподобного отца нашего во
Христе, приора Эймера из аббатства Жорво,— сказал монах,
не замечая иронии в ответе де Браси,— и по рыцарскому обе-
ту, и по христианскому милосердию ваш долг — выручить его,
ибо, как говорит блаженный Августин...

— К черту все это!—прервал Фрон де Беф.— Скорее ска-
жи, в чем дело, монах! Нам некогда слушать тексты из писаний
святых отцов.

— Святая Мария! — воскликнул отец Амвросий.— Как бы-
стро эти грешные миряне приходят в раздражение! Но да бу-
дет вам известно, храбрые рыцари, что некие лютые злодеи,
позабывшие страх божий и уважение к церкви и не убоявшиеся
велений святого папского престола...

— Слушай-ка, отче,— сказал храмовник,— все это мы сами
знаем или наперед угадываем. Скажи-ка лучше прямо, что
сталось с твоим хозяином: не в плену ли он и у кого?

— Конечно,— отвечал Амвросий,— он теперь в руках бесов-
ских слуг. Ими полны здешние леса, и они знать не хотят,
что в писании сказано: «Не прикасайся к помазаннику моему и
пророкам моим не учиняй никакого зла».

— Вот еще новая работа для наших мечей, господа,— сказал
Фрон де Беф своим товарищам.— Итак, вместо того чтобы
прислать нам людей на подмогу, приор Эймер от нас же ожидает
помощи! Но говори же, монах, скажи толком: чего хочет от нас
твой хозяин?

— Извольте выслушать,— сказал Амвросий.— Учинив
дерзновенными руками насилие над нашим преподобным на-
стоятелем, эти бесовские исчадия ограбили все его сундуки и
сумки, отняли у него двести монет чистейшего золота и теперь
требуют еще большую сумму денег. Без этого они не соглашаются
выпустить его из своих нечестивых рук. А потому преподобный
наш отец обращается к вам — к своим друзьям — с просьбой
выручить его, то есть уплатить за него требуемый выкуп или
же отбить его у неприятеля силой оружия.

— Черт бы побрал твоего приора! — сказал Фрон де Беф.—
Должно быть, он сегодня, натощак хлебнул через край. Где же
это видано, чтобы норманнский барон раскошеливался в пользу
какого-то духовного лица, когда всем известно, что у него денег
вдесятеро больше, чем у нас? И что можем мы предпринять для
его освобождения силой оружия, когда нас окружает толпа
врагов и мы с минуты на минуту ожидаем приступа?

— Я и об этом хотел доложить вам,— сказал монах,— да вы
так спешите, что не даете мне договорить. Но, господи помилуй,
я уж стар, а эти богопротивные драки совсем сбили меня с толку.
Дело в том, что они обложили замок кругом и подвигаются к
его стенам.

— Так пойдем же на стены,— вскричал де Браси,— посмот-
рим, что делают эти негодяи!

Он распахнул решетчатое окно, которое выходило на пло-
щадку одного из выступов, и тотчас крикнул оттуда тем, кто
оставался в зале:

— Клянусь святым Денисом, старый монах говорит правду!
Они несут большие щиты, а стрелки их на опушке леса темнеют,
словно грозовая туча.

Реджинальд Фрон де Беф также взглянул на поле, схватил
свой рог, громко затрубил и приказал своим людям становиться
по местам.

— Де Браси, охраняй восточную сторону, где стены пониже
остальных. Благородный Буагильбер, ты опытен в науке нападе-
ния и обороны — возьми на себя присмотр за западной стеной.
Я сам стану у наружных укреплений. Но прошу вас, доблестные
друзья мои, не ограничиваться обороною одной лишь точки.
Сегодня мы должны поспевать всюду, помогать всем, кому
приходится туго. Нас очень немного, но храбростью и провор-
ством можно возместить этот недостаток. Не забывайте, что мы
имеем дело с простыми мужиками!

— Благородные рыцари! — вопил отец Амвросий среди под-
нявшейся суматохи.— Неужели никто из вас не выслушает
поручения преподобного отца, приора Эймера из Жорво? Закли-
наю тебя, благородный сэр Реджинальд, выслушай меня!

— Отстань! Ступай бормочи свои заклинания небесам,—
отвечал разгоряченный норманн,— а нам, на земле, некогда их
слушать... Эй, Ансельм, распорядись, чтобы кипятили смолу
и масло,— мы выльем их на головы этим наглецам! Смотри, что-
бы у самострелов было побольше стрел. Поднять на башне мое
знамя! То, старое, на котором бычья голова. Мерзавцы скоро
узнают, с кем им придется иметь дело.
— Доблестный господин,— приставал к нему отец Амвро-
сий,— я дал обет послушания, должен же я исполнить волю
моего настоятеля. Дозволь доложить тебе...

— Уберите этого болтуна! — крикнул Фрон де Беф.— За-
прите его в часовню, пускай перебирает свои четки, пока не
кончится побоище. Для святых Торкилстона будет новостью
услышать молитвы да акафисты. Такой чести им не оказывали,
пожалуй, с тех пор, как изваяли их из камня.

— Не оскорбляй святых, сэр Реджинальд,— сказал де Бра-
си,— нам может понадобиться их помощь прежде, чем мы раз-
гоним этот сброд.

— Ну, я не жду от них никакой помощи,— отвечал Фрон де
Беф.— Вот разве притащить их к бойницам да свалить на головы
осаждающим. Там есть святой Христофор, такой огромный да
тяжелый, что он один может придавить целый отряд.

Между тем храмовник наблюдал за движением неприятеля
гораздо внимательнее, нежели грубый Фрон де Беф или его
легкомысленный собеседник.

— Клянусь честью моего ордена,— сказал он,— эти люди
наступают в таком образцовом порядке, какого трудно было
ожидать от них. Посмотрите, как искусно они пользуются каж-
дым деревом или кустарником и как успешно укрываются от
наших самострелов. Я не вижу у них ни знамен, ни знаков, но
готов прозакладывать свою золотую цепь, что ими предводи-
тельствует какой-нибудь рыцарь или благородный дворянин,
опытный в военном деле.

— Я вижу его,— сказал де Браси.— Вот мелькают перья
рыцарского шлема и блестит панцирь. Видите высокого человека
в черной кольчуге? Он ведет вон тот дальний отряд мошенни-
ков-йоменов. Клянусь святым Денисом, это, наверно, тот самый
рыцарь, которого мы прозвали Черным Лентяем. Помнишь,
Фрон де Беф, он вышиб тебя из седла на турнире в Ашби?

— Тем лучше,— сказал Фрон де Беф,— значит, он сам
напрашивается на мою месть. Это, должно быть, какой-нибудь
трус. Недаром он побоялся остаться на ристалище и не решился
взять приз, который достался ему случайно. Мне бы, конечно,
никогда не удалось встретить его среди дворян и настоящих
рыцарей, и я очень рад, что он все-таки попался мне в окружении
подлых йоменов.

Тут разговор прервался, так как неприятель решительно
двинулся на приступ.

Каждый из рыцарей отправился на свой пост и в сопровожде-
нии тех немногих людей, которых удалось собрать для защиты
замка, стал в холодной решимости ждать грозившего им нападе-
ния.
ГЛАВА XXVIII

Бродячее отверженное племя
Таинственные знанья сохранило;
Они в пустынях, чащах и морях
Подспудные сокровища находят,
И в их руках полны волшебной силы
Обыкновенные цветы и травы.

Марло, «Малътийский еврей»

Мы принуждены сделать небольшое отступление, чтобы
сообщить читателю некоторые сведения, необходимые для пони-
мания последующего рассказа. Впрочем, читатель и сам, конечно,
догадался, что Ревекка упросила своего отца подобрать Айвенго,
оставленного без помощи на арене, и увезти его в занимаемый
Исааком дом на окраине города Ашби.

При других обстоятельствах ничего не стоило бы уговорить
Исаака согласиться на это. От природы человек он был добрый
и неспособный забыть оказанные ему благодеяния. Но над ним
тяготели вековые предрассудки его гонимого племени.

— Праведный Авраам! — воскликнул еврей.— Он хороший
юноша, и у меня сердце болит, глядя, как кровь сочится сквозь
его вышитую куртку и течет по панцирю, который не дешево
обошелся... Но взять его к нам в дом... Подумай хорошенько,
что ты говоришь! Ведь он христианин, а по нашему закону нам
разрешается вступать в сношение с иноверцами и язычниками
только по торговым делам.

— Не говори так, дорогой отец! — возразила Ревекка.—
Правда, нам не следует участвовать в их играх и веселье, но,
когда язычник ранен и в несчастье, он становится братом еврея.

— Ах, жаль, что я не знаю, что сказал бы на этот счет рав-
вин Иаков Бен-Тудель! — сказал Исаак.— Однако как бы этот
добрый юноша до смерти не истек кровью! Позови Сифа и Рей-
бена, пускай несут его в Ашби.

— Нет,— сказала Ревекка,— пускай его положат на мои
носилки, а я поеду на одной из верховых лошадей.

— Но тогда на тебя будут глазеть эти нечестивые псы! —
прошептал Исаак, подозрительно оглядывая толпу рыцарей и
оруженосцев.

Ревекка, занятая различными распоряжениями, уже не
слушалд его, но Исаак схватил ее за рукав и вполголоса с ужасом
сказал:

— Праведный Аарон! А что, если юноша не выживет? Если
он умрет под нашим кровом, нас обвинят в его смерти, и толпа
разорвет нас на части.

— Не умрет он, батюшка,— отвечала Ревекка, осторожно
высвободив свой рукав из пальцев отца.— Он останется жив,
если мы подберем его, но если мы этого не сделаем, то поистине
будем отвечать за его гибель перед богом и перед людьми.

— Ох,— молвил Исаак,— мне нестерпимо жалко глядеть на
кровь, сочащуюся из его ран. И мне ли не знать, что праведная
Мириам, дочь раввина Манассии из Византии, научила тебя
искусству врачевания и ты отлично знаешь свойства зелий и
силу эликсиров. А потому поступай как хочешь. Ты у меня
хорошая девушка, ты мне ниспослана как благословение божие,
как радостная песнь, и мне самому, и дому моему, и всему народу
израильскому...

Однако опасения Исаака не были напрасны. Благородный
великодушный поступок Ревекки на обратном пути в Ашби
привлек к ней внимание хищного Бриана де Буагильбера. Хра-
мовник дважды поворачивал коня, чтобы еще и еще раз полю-
боваться на прекрасную еврейку.

Ревекка, не теряя времени, проводила больного в дом своего
отца и собственными руками омыла и перевязала его раны. В те
времена женщины были знакомы с тайнами врачебной науки,
и нередко случалось, что за ранеными рыцарями ухаживали
красавицы, чьи взоры наносили сердцам воинов неизлечимые
раны.

Но евреи были особенно сведущи в медицине, и в случаях
тяжких ран или болезней тогдашние монархи и могущественные
бароны нередко обращались к ним за врачебной помощью. Быть
может, еврейские ученые действительно обладали исключитель-
ными познаниями в области медицины и под великим секретом
передавали их друг другу по наследству.

Прекрасная Ревекка основательно обучалась всему, чему
могли научить ее соплеменники. Сведения по медицине и вра-
чебному искусству она получила от пожилой женщины, по имени
Мириам, дочери одного из знаменитейших еврейских раввинов
и докторов. Мириам любила Ревекку, как собственную дочь.
Ходили слухи, что она передала Ревекке все тайные познания,
которые получила от своего мудрого отца. Мириам стала жертвой
суеверия и изуверства тех времен. Но ее врачебные секреты
перешли по наследству даровитой ученице. Ревекка, обладавшая
не только красотой, но и обширными познаниями, пользовалась
чрезвычайным уважением среди своего народа. Даже обожавший
ее отец нередко подчинялся ей и предоставлял дочери гораздо
большую свободу, чем это было в обычае среди его соплеменни-
ков.

Когда Айвенго перенесли в жилище Исаака, он все еще был
в бессознательном состоянии, так как потерял много крови. Ре-
векка, осмотрев раны и приложив к ним свои лекарства, сказала
отцу, что если у больного не будет лихорадки, а бальзам старой
Мириам не утратил своей целебной силы, то нечего опасаться
за жизнь их гостя и он может завтра же отправиться с ними в
Йорк. Исаак немного смутился при таком известии. Его милосер-
дие не простиралось дальше Ашби. Он охотно оставил бы здесь
раненого христианина, поручив его уходу тех евреев, у которых
он остановился. Но Ревекка решительно высказалась против
этого, приведя целый ряд веских возражений. Прежде всего она
наотрез отказалась передать в другие руки склянку с драгоцен-
ным бальзамом из опасения, что таким образом откроется важная
врачебная тайна. Кроме того, она напомнила отцу, что Айвенго—
любимец Ричарда Львиное Сердце. А между тем в случае
возвращения Ричарда в Англию Исаак, снабжавший мятежного
принца Джона деньгами, будет сильно нуждаться в могуществен-
ном заступнике перед королем.

— Ты права, Ревекка,— в раздумье произнес Исаак.— Было
бы грешно раскрывать секреты блаженной Мириам. А что
касается Ричарда Львиное Сердце, мне лучше попасть в лапы
идумейского льва, чем в его руки, если только он узнает о моих
денежных сделках с его братом. Поэтому я послушаюсь твоего
совета и возьму этого юношу в Йорк. Пусть наш дом будет его
домом, пока он не излечится от ран своих. И, когда тот, кто
прозывается Львиным Сердцем, возвратится в Англию, о чем
уже ходят слухи, тогда Уилфред Айвенго послужит мне каменной
стеной, чтобы укрыться от королевского гнева. Он добрый юноша
и хороший человек: соблюдает назначенный срок и возвращает
то, что занял. Он оказывает помощь израильтянину; защитил
даже сына отца моего, когда тот был окружен разбойниками и
исчадиями дьявола.

Вечер уже подходил к концу, когда Айвенго пришел в себя
и начал сознавать окружающее. Некоторое время он не был
способен сколько-нибудь связно представить себе происшествия
вчерашнего дня. Он чувствовал большую слабость и боль от ран.
В его уме беспорядочно теснились смутные воспоминания об
ударах мечей и копий, о жестоких схватках и нападениях, а в
ушах звучали боевые возгласы и бряцание оружия. Наконец с
большим усилием ему удалось отдернуть полог своей постели.

К своему удивлению, он увидел, что находится в комнате,
великолепно убранной в восточном вкусе, так что ему в первую
минуту показалось, что он перенесен во время сна обратно в Па-
лестину. Это впечатление еще усилилось, когда тяжелая драпи-
ровка приподнялась и в комнату проскользнула женщина в бога-
том восточном одеянии. Вслед за нею вошел смуглый прислуж-
ник.

Раненый рыцарь собрался было обратиться с вопросом к
этому прелестному видению, но она, приложив тонкий пальчик
к рубиновым устам, приказала ему молчать. Слуга, подойдя к
кровати, раскрыл раненого, и прекрасная еврейка проверила, не
сползла ли с места перевязка и в порядке ли рана. Она выполни-
ла это с такой грацией, так просто и скромно, что даже самый
строгий блюститель нравов не нашел бы здесь ничего оскорби-
тельного для женского достоинства. Самая мысль о том, что
юная и красивая девушка ухаживает за мужчиной и собственно-
ручно перевязывает ему рану, совершенно заслонялась при виде
этого благодетельного существа, явившегося на помощь тяжело-
больному, чтобы облегчить его страдания и спасти от смерти.
Ревекка сделала несколько указаний старому слуге, который
часто помогал ей в уходе за больными; тот быстро и ловко
повиновался ей.

Ревекка говорила по-еврейски, и звуки незнакомого языка
произвели на Айвенго такое чарующее впечатление, словно это
были магические заклинания какой-нибудь доброй волшебницы.
Они были непонятны для слуха, но мягкость голоса и кроткое
выражение лица говорившей ласкали и трогали сердце слушате-
ля. Не пытаясь возобновить вопросы, Айвенго безмолвно под-
чинился всему, что она считала нужным сделать для него. Но,
когда все было кончено и красавица, ставшая его врачом, собра-
лась уходить, он был не в силах противиться овладевшему им
любопытству и сказал, обращаясь к ней по-арабски (этот язык
он изучил во время своих странствований на Востоке и думал,
что он лучше других подходит для стоявшей перед ним девицы
в тюрбане и восточном одеянии):

— Прошу вас, любезная девица, будьте так добры...

Но тут она прервала его речь с невольной улыбкой, которая
на мгновение озарила ее лицо, обычно задумчивое и грустное.

— Я живу в Англии, сэр рыцарь,— сказала она,— и говорю
по-английски, хотя по одежде и происхождению принадлежу к
другой стране.

— Благородная девица...— начал Айвенго.

Но Ревекка снова поспешила его прервать.

— Сэр рыцарь,— сказала она,— не величайте меня титулом
благородной. Лучше сразу узнайте, что ваша служанка — не
более как бедная еврейка, дочь того самого Исаака из Йорка,
которому вы недавно оказали покровительство. А потому и он
и все его домочадцы обязаны вас окружить самым заботливым
уходом и попечениями.

Не знаю, довольна ли была бы прекрасная Ровена, если бы
узнала, с каким чувством ее верный рыцарь взирал вначале на
красивые черты и блестящие глаза прекрасной Ревекки; блеск
этих глаз был так смягчен и как бы затенен густой бахромой
шелковистых ресниц, что какой-нибудь менестрель, наверно,
сравнил бы их с вечерней звездой, сверкающей из-за перепле-
тающихся ветвей жасмина... Но Айвенго был слишком искренним
католиком, чтобы сохранить те же чувства к еврейке. Ревекка
сама предвидела это, почему и поспешила назвать имя своего
отца. Однако прекрасная и мудрая дочь Исаака была не лишена
женских слабостей. Поэтому она грустно вздохнула, видя, как
быстро у Айвенго почтительное восхищение и даже нежность
уступили место холодному и не очень глубокому чувству призна-
тельности за неожиданную помощь. Правда, и раньше в обхожде-
нии Айвенго не было заметно ничего, кроме естественного для
каждого юноши поклонения перед красотой. Но все же что-то
глубоко обидное было в той быстроте, с какой одно слово, подоб-
но магическому заклинанию, сразу лишило бедную Ревекку
рыцарского преклонения.

Впрочем, Ревекка и не подумала винить Айвенго в том, что
он разделял общие предрассудки того времени и своего веро-
исповедания, как ни больно было ей видеть, что он относится
к ней как к представительнице отверженного племени. Напротив,
прекрасная еврейка продолжала с тем же терпением и предан-
ностью ухаживать за ним. Она сообщила ему, что им необходимо
спешить с отъездом в Йорк и что Исаак решил й его захватить
с собою и до тех пор заботиться о нем, пока его здоровье не
будет окончательно восстановлено. Айвенго решительно воспро-
тивился этому плану, ссылаясь на то, что вовсе не желает достав-
лять своим благодетелям дальнейшие хлопоты.

— Разве нет в Ашби,— сказал он,— или где-нибудь в окрест-
ностях какого-нибудь франклина или хотя бы богатого крестьяни-
на, который согласился бы взять на свое попечение раненого
земляка, пока он не будет в состоянии снова носить оружие?
Неужели нет поблизости саксонского монастыря, куда бы меня
приняли?.. Нельзя ли, по крайней мере, перенести меня в Бертон,
где мне, наверно, окажет гостеприимство наш родственник, на-
стоятель аббатства святого Витольда?

— Бесспорно,— отвечала Ревекка с печальной улыбкой,—
и худший из перечисленных вами приютов был бы для вас
более приличным жилищем, нежели дом презренного еврея.
Однако, сэр рыцарь, если вы не желаете лишиться своего врача,
вам надо ехать с нами. Как вам известно, евреи умеют лечить
раны, хоть и не наносят их. А в нашем семействе к тому же
еще со времен царя Соломона хранятся некоторые врачебные
секреты. Целебную силу одного из этих средств вы испытали.
Ни один назареянин... простите, я обмолвилась, сэр рыцарь...
ни один христианский лекарь в пределах четырех британских
морей не в силах поставить вас на ноги скорее чем через месяц.

— А как скоро ты можешь сделать это? —спросил с нетер-
пением Айвенго.

— Через восемь дней, если будешь терпеливо и послушно
исполнять мои предписания,— отвечала Ревекка.
— Клянусь пречистой девой,— сказал Уилфред,— коли не
грех произносить ее святое имя в таком месте, теперь ни мне,
ни другому рыцарю не время валяться в постели. Если ты вы-
полнишь свое обещание, девица, я тебе заплачу. Уж где-нибудь
добуду денег и насыплю тебе целый шлем серебряных монет!

— Я свое обещание выполню,— сказала Ревекка,— и ты
на восьмой день от настоящего часа облачишься в свои ратные
доспехи, если согласишься даровать мне только одну великую
милость взамен обещанного серебра.

— Если в моей власти исполнить твое желание,— отвечал
Айвенго,— и если честь дозволяет христианскому рыцарю сде-
лать это для особы твоего племени, я с радостью и с благодар-
ностью готов удовлетворить тебя.

— Так вот,— сказала Ревекка,— я только о том и хочу про-
сить, чтобы ты впредь верил, что еврей способен оказать хри-
стианину добрую услугу, ничего не желая получить взамен, кро-
ме благословения великого отца нашего, одинаково сотворившего
и евреев и христиан.

— Грешно мне было бы сомневаться в этом,— ответил
Айвенго.— Я без дальнейших колебаний и вопросов вверяюсь
твоему искусству, твердо надеясь, что благодаря тебе на восьмой
день надену свой панцирь. А теперь, мой добрый врач, скажи
мне, не знаешь ли ты чего нового о благородном саксе Седрике,
о его домочадцах? О той красивой даме...— Он запнулся, как бы
не решаясь выговорить имя Ровены в доме еврея.— О той,
что была избрана королевой турнира?

— О той, которую вы же избрали, сэр рыцарь,— сказала
Ревекка.— Ваш выбор заслужил не меньшее одобрение, чем ваша
доблесть.

Несмотря на то что Айвенго потерял очень много крови, лицо
его вспыхнуло ярким румянцем при мысли, что, пытаясь скрыть
свои настоящие чувства к Ровене, он только яснее их обнару-
жил.

— Я хотел говорить не о ней, а о принце Джоне,— сказал
он.— Кроме того, мне хотелось бы знать, куда девался мой
верный оруженосец и почему он теперь не при мне.

— А я воспользуюсь своей властью врача и прикажу вам
молчать,— сказала Ревекка.— Пожалуйста, избегайте всяких
тревожных мыслей, я постараюсь сообщить вам все, что вы
желаете знать. Принц Джон прервал турнир и поспешно отпра-
вился в Йорковместе со своими дворянами, рыцарями и прела-
тами, правдой и неправдой собрав порядочно денег с тех, кто
слывет в здешней стране богачами. Говорят, что он намеревается
завладеть короной своего брата.

— Ну, это ему не удастся без борьбы,— молвил Айвенго,
приподнявшись на постели,— если хоть один верноподданный
найдется в Англии. Я буду драться за Ричарда с храбрейшими
из его противников.

— Но для того, чтобы вы были в состоянии это сделать,—
сказала Ревекка, дотронувшись до него,— вы должны прежде
всего слушаться меня и лежать смирно.

— Правда, правда,— сказал Айвенго,— так смирно, как
будет возможно в эти беспокойные времена... Ну, так что же
Седрик и его домочадцы?

— Только что был у нас его дворецкий,— сказала еврейка.—
Прибежал запыхавшись к моему отцу за деньгами, которые отец
должен Седрику за шерсть. От этого человека я узнала, что
Седрик и Ательстан Конингсбургский ушли из дома принца
Джона в великом гневе и тотчас собрались уезжать домой.

— А была ли с ними какая-нибудь дама на этом пиру? —
спросил Уилфред.

— Леди Ровена,— отвечала Ревекка с большей определен-
ностью, чем был поставлен вопрос,— леди Ровена не поехала
на пир к принцу и теперь, по словам того же дворецкого, от-
правилась в Ротервуд вместе со своим опекуном. Что же касается
вашего верного оруженосца Гурта...

— Ах! — воскликнул рыцарь.— Ты знаешь его имя?.. Да
и как тебе не знать,— прибавил он тотчас,— когда еще вчера
он получил от тебя сотню цехинов.

— Не говори об этом! — сказала Ревекка, сильно покрас-
нев.— Я сама вижу, как язык легко обнаруживает тайны, кото-
рые сердце предпочло бы скрыть!

— Но что касается этих денег,— сказал серьезно Айвенго,—
честь обязывает меня возвратить их твоему отцу.

— Делай, как тебе угодно,— сказала Ревекка,— но дождись,
чтобы миновало восемь дней, а до тех пор не думай и не говори
ни о чем таком, что могло бы затруднить твое выздоровление.

— Хорошо, добрая девушка,— сказал Айвенго,— с моей
стороны было бы неблагодарностью сопротивляться твоим веле-
ниям... Еще слово о судьбе бедного Гурта, и больше я ни о чем
не буду тебя спрашивать.

— К сожалению, я должна тебе сказать, сэр рыцарь, что он
взят под стражу по приказанию Седрика,— отвечала еврейка.
Но, заметив, что это известие произвело на Уилфреда удручаю-
щее впечатление, она тотчас прибавила: — Впрочем, кравчий
Освальд говорил мне, что если Гурт ничем не навлечет на себя
хозяйского гнева, то Седрик простит его, потому что Гурт —
верный слуга, всегда был на лучшем счету и теперь только тем
и провинился, что доказал свою преданность сыну Седрика.
К тому же он добавил, что если слуги заметят, что Седрик
продолжает гневаться на Гурта, то все они, особенно шут Вамба,
помогут Гурту бежать с дороги.
— Дай бог, чтобы это удалось им! —сказал Айвенго.— Мне
как будто на роду написано приносить несчастье всякому, кто
привяжется ко мне. Мой король почтил меня своей привязан-
ностью, приблизил к себе — и вот, как видишь, родной брат,
всем ему обязанный, поднимает оружие против него и хочет
завладеть его короной. Моя преданность навлекла гонения на
прекраснейшую из женщин. А теперь мой отец, того и гляди,
убьет бедного раба единственно за его любовь ко мне. Ты видишь
сама, какого носителя злой судьбы вздумалось тебе врачевать
и спасать. Образумься, отпусти меня, прежде чем несчастия,
следующие за мной по пятам, как гончие псы, не настигнут и
тебя.

— Нет,— сказала Ревекка,— ты слишком ослабел, сэр ры-
царь, и так печально настроен, что неправильно толкуешь волю
провидения. Ты возвратился к себе на родину в такое время,
когда она всего более нуждается в содействии сильной руки и
верного сердца. Ты смирил гордость твоих врагов и брата твоего
короля в ту минуту, когда они особенно кичились своим пре-
восходством. Правда, ты тяжко пострадал при этом, но разве
ты не видишь, что бог послал тебе и помощь и врача, хотя
избрал его из среды презреннейшего племени. А потому не
падай духом и верь, что провидение сохранило тебя для какого-
нибудь чудесного подвига. Прощай! Прими лекарство, которое
я тебе пришлю через Рейбена, и после того постарайся хорошень-
ко уснуть, чтобы набраться сил для предстоящего тебе завтра
переезда.

Айвенго уступил этим доводам и подчинился распоряжению
Ревекки. Успокоительное питье, которое принес Рейбен, помогло
ему уснуть крепким и освежающим сном. Поутру приветливый
врач увидел, что больной вполне избавился от всяких признаков
лихорадки и способен перенести тяготы любого путешествия.

Айвенго положили на конные носилки, в которых его привез-
ли с турнира. Ревекка приложила все старания, чтобы ему было
удобно и спокойно. Только в одном отношении даже ее мольбы
не могли обеспечить достаточное внимание к удобствам раненого
рыцаря. Исааку всюду чудились воры и грабители. Зная, что и
буйные норманнские дворяне, и отважные саксонские разбойники
были бы очень рады поживиться на его счет, он боялся их как
огня. Поэтому он всю дорогу гнал лошадей во весь опор, останав-
ливался только на самое короткое время и сокращал трапезы.
В конце концов ему удалось перегнать Седрика и Ательстана,
которые выехали на несколько часов раньше, но задержались в
пути благодаря долгому пиру в аббатстве святого Витольда. Но
такова была целебная сила бальзама старой Мириам или так
крепко было телосложение Айвенго, что он не пострадал от
быстрой езды.
Но все же чрезмерная торопливость Исаака возымела роко-
вые последствия. Его настойчивые требования ехать быстрее
вызвали недовольство проводников. Эти нанятые для охраны
саксы были далеко не чужды свойственному их национальности
пристрастию к покою и сытной еде, за что норманны и прозвали
их лентяями и обжорами. Согласившись сопровождать Исаака в
надежде пображничать на его счет, они были в высшей степени
разочарованы, когда оказалось, что тот нигде не позволяет
останавливаться. Сначала они пробовали возражать ему, ссыла-
ясь на усталость лошадей. В конце концов Исаак совсем поссо-
рился с ними из-за количества вина и пива, которое они погло-
щали при каждой трапезе. Таким образом, когда действительно
наступила тревожная минута и опасения Исаака, казалось, нача-
ли сбываться, он был покинут недовольными наемниками, на
которых он полагался, не позабОтясь расположить их в свою
пользу.

Именно в это время, как уже известно читателю, Исаака
догнал Седрик, а вслед за тем они все вместе попали в руки
де Браси и его товарищей. Сначала никто не обратил внимания
на конные носилки. Однако де Браси в поисках леди Ровены
вздумалось заглянуть в них. Каково же было его удивление,
когда вместо леди Ровены там оказался раненый рыцарь! Думая,
что он взят в плен саксонскими разбойниками, и надеясь на
популярность своего имени среди саксов, Айвенго поспешил
назвать себя.

Строгие понятия о рыцарской чести, никогда окончательно
не покидавшие де Браси, несмотря на все его легкомыслие и
распущенность, запрещали ему совершить какое-либо насилие
над рыцарем, находившимся в беспомощном состоянии. Точно
так же он не мог предать его во власть Фрон де Бефа, зная,
что тот не задумается при первом удобном случае умертвить
человека, имевшего право на его поместье. Но в то же время
у де Браси не хватило великодушия отпустить на волю своего
соперника. Тем более, что и по поведению леди Ровены на
турнире и еще раньше, по слухам об изгнании Седриком сына
из дома, он знал о предпочтении, оказываемом леди Ровеной
Айвенго.

Итак, де Браси оказался способным лишь к чему-то среднему
между добром и злом. Он приказал двум из своих слуг ехать
по обеим сторонам носилок и никого не подпускать к ним. Если
к ним будут приставать с расспросами, хозяин велел им говорить,
что это пустые носилки леди Ровены, в которые положили одного
из их товарищей, раненного во время свалки. По приезде в
Торкилстон, пока храмовник и Фрон де Беф были поглощены
своими делами, один — устремив свое внимание на деньги Исаа-
ка, а другой — на его дочь, слуги Мориса де Браси отнесли
Айвенго, продолжая называть его раненым товарищем, в одну
из отдаленных комнат замка. То же объяснение дали они и
хозяину дома, когда он потребовал, чтобы они шли на стены и
приняли участие в защите замка.

— Раненый товарищ! —воскликнул барон в великом изумле-
нии и гневе.— Неудивительно, что мужики и йомены отважи-
ваются осаждать баронские замки, а шуты и свинопасы дерзают
присылать дворянам вызовы, коли воины превращаются в сиде-
лок при больных, а бойцы из вольной дружины нанимаются
стеречь умирающего в ту минуту, когда замок в осаде! Ступайте
на стены, проклятые лентяи! — крикнул он таким громовым
голосом, что грозное эхо прокатилось под сводчатым потолком.—
Я вам говорю, по местам! Не то я все кости вам переломаю!

Слуги угрюмо отвечали, что и сами рады идти на стены,
лишь бы Фрон де Беф взялся оправдать их перед хозяином,
который приказал им ухаживать за умирающим.

— За умирающим, негодяи!—кричал Фрон де Беф.— Го-
ворю вам: мы все превратимся в умирающих, если не примемся
за дело как следует! Я сейчас пришлю вам смену — приставлю
другую сиделку к вашему презренному товарищу... Эй, Урфрида!
Проклятая старуха! Эй, саксонская ведьма! Не слышишь, что
ли? Ступай ухаживай за раненым негодяем, раз за ним непремен-
но нужен уход, а эти плуты пусть возьмутся за оружие! Вот
вам два арбалета, молодцы, и к ним вороты и стрелы. Станови-
тесь у бойницы и смотрите, чтобы каждый выстрел попадал в
саксонскую башку!

Слуги де Браси, скучавшие в бездействии, с радостью отпра-
вились на свои посты, а забота о раненом Айвенго была возло-
жена на Урфриду, или Ульрику. Но она в это время терзалась
такими жгучими воспоминаниями, была так поглощена созна-
нием пережитых обид и надеждой на мщение, что очень охотно
передала Ревекке обязанность присматривать за раненым.

ГЛАВА XXIX

О воин доблестный, взойди на башню,
Взгляни на поле, расскажи о битве.

Шиллер, «Орлеанская дева»

Минуты серьезной опасности нередко совпадают с минутами
сердечной откровенности. Душевное волнение заставляет нас
забыть об осторожности, и мы обнаруживаем такие чувства,
которые в более спокойное время постарались бы скрыть. Очу-
тившись опять у постели Айвенго, Ревекка сама удивилась той
острой радости, которую ощутила при этом, несмотря на всю
опасность их положения. Слушая его пульс и осведомляясь
о здоровье, она дотрагивалась до него так нежно и говорила так
ласково, что невольно обнаружила гораздо более горячее участие,
чем сама того хотела. Голос ее прерывался, и рука ее дрожала,
и только холодный вопрос Айвенго: «Ах, это вы, любезная
девица?» — заставил ее прийти в себя и вспомнить, что испыты-
ваемое ею чувство никогда не может стать взаимным. Чуть
слышный вздох вырвался из ее груди. Однако дальнейшие во-
просы о его здоровье она задавала уже тоном спокойной дружбы.

Айвенго поспешил ответить, что чувствует себя прекрасно,
гораздо лучше, чем мог ожидать.

— И все благодаря твоему искусству, милая Ревекка! —
прибавил он.

«Он назвал меня милой Ревеккой,— подумала про себя
девушка,— но каким равнодушным и небрежным тоном произнес
он это слово! Сейчас видно, что его боевой конь или охотничья
собака для него дороже презренной еврейки!»

— Видишь ли, добрая девушка,— продолжал Айвенго,—
мой дух страждет от тревоги гораздо сильнее, нежели тело
мучится от боли. Из того, что при мне говорили здесь мои быв-
шие сторожа, я догадался, что нахожусь в плену. А судя по
грубому голосу того, кто только что прогнал их отсюда, я за-
ключаю, что мы в замке Фрон де Бефа. Если так, то чем же
это может кончиться и каким образом могу я защитить Ровену
и моего отца?

«А о еврее и о еврейке он не упоминает,— подумала опять
Ревекка.— Да и что ему за дело до нас? И как справедливо
наказывает меня бог за то, что я позволила себе так много
думать о нем».

Осудив таким образом самое себя, она поспешила сообщить
Айвенго все сведения, какие успела собрать. Но их было очень
немного. Ревекка сообщила ему, что в замке всем распоряжаются
храмовник Буагильбер и барон Фрон де Беф, что снаружи
замок осаждают, но кто — неизвестно. Она сказала ему еще,
что в настоящую минуту в замке находится христианский свя-
щенник, который, быть может, знает больше.

— Священник! — радостно воскликнул Айвенго.— Позови
его сюда, Ревекка, если можно! Скажи, что больной просит его
духовного утешения. Скажи ему что хочешь, только приведи
сюда. Должен же я предпринять что-нибудь! Но как я могу
действовать, не зная, как обстоит дело?

Согласно этому желанию Айвенго, Ревекка попыталась при-
вести Седрика в комнату раненого рыцаря. Но мы видели, что
ей это не удалось из-за вмешательства Урфриды, также под-
стерегавшей мнимого монаха. Ревекка возвратилась к Айвенго
сообщить ему о своей неудаче.

Но едва они начали придумывать новый план действий,
как глухой шум, уже давно раздававшийся в замке, превратился
в отчаянный грохот и гам.

Наверху, вдоль зубчатых стен, равно как и по узким и изви-
листым лестницам и коридорам, ведущим к бойницам и другим
защитным пунктам, раздавались тяжелые и торопливые шаги
вооруженных слуг. Слышны были голоса рыцарей, воодушев-
лявших своих подчиненных и распоряжавшихся обороной. Их
возгласы заглушались звоном оружия и громкими кликами тех, к
кому они обращались. Как ни тревожны были эти звуки, гово-
рившие о чем-то еще более ужасном, в них было все же что-то
торжественное, и благородная душа Ревекки не могла не почувст-
вовать этого даже в минуту страшной опасности. Глаза ее загоре-
лись, хотя вся кровь отхлынула от щек, и она, трепеща от ужаса,
смешанного с восторгом, шепотом повторяла не то про себя, не
то обращаясь к своему собеседнику слова из священного писа-
ния: «Колчан грохочет, копье и щит сверкают... раздаются голо-
са начальников и возгласы воинов...»

Но Айвенго, подобно боевому коню, описанному там же,
сгорал от нетерпения и всей душой стремился принять участие
в бою, который предвещали все эти воинственные звуки.

— Если бы мне доползти хотя бы до того окошка,— гово-
рил он,— хотя бы поглядеть, как произойдет эта битва! Если
бы мне добыть лук и пустить стрелу или хоть раз ударить
секирой ради нашего освобождения! Но все напрасно, все на-
прасно— я бессилен и безоружен!

— Не волнуйся, благородный рыцарь,— сказала Ревекка.—
Слышишь, как все вдруг смолкло? Может быть, и не будет
битвы.

— Ничего ты не понимаешь! — нетерпеливо сказал Уил-
фред.— Это затишье означает только, что все воины заняли
свои места на стенах и сейчас ждут нападения. То, что мы
слышали, было лишь отдаленным предвестником штурма. Через
несколько минут услышишь, как он разразится во всей сво-
ей ярости... Ах, если бы мне доползти как-нибудь до того
окна!

— Такая попытка будет тебе во вред, благородный ры-
царь,— заметила Ревекка, но, видя его крайнее волнение, при-
бавила: — Я сама стану у окна и, как умею, буду описывать
тебе, что там происходит.

— Нет, не надо, не надо! — воскликнул Айвенго.— Каждое
окно, каждое малейшее отверстие в стенах послужит целью для
стрелков. Какая-нибудь шальная стрела...

«Вот было бы хорошо!» — пробормотала Ревекка про себя,
твердой поступью взойдя на две или три ступени, которые
вели к окну.

— Ревекка, милая Ревекка!—воскликнул Айвенго.— Это
совсем не женское дело. Не подвергай себя опасности быть
раненной или убитой, не то я всю жизнь буду мучиться созна-
нием, что я тому причиной. По крайней мере, возьми тот старый
щит, прикройся им и постарайся как можно меньше высовывать-
ся из-за оконной решетки.

Ревекка сейчас же последовала его указаниям и, загородив
нижнюю часть окна старым щитом, так ловко укрылась под
его защитой, что почти с полной безопасностью для себя могла
видеть все происходившее за стенами замка и сообщать Айвен-
го, как осаждающие готовились к штурму. Место, занятое ею,
было особенно пригодно для этой цели, потому что оно находи-
лось на углу главного здания, и Ревекка могла видеть не только
то, что происходило вне замка, но и передовое укрепление, на
которое, по-видимому, намеревались прежде всего напасть
осаждающие. Это была небольшая башня, предназначенная для
того, чтобы защищать ту самую калитку, через которую Фрон
де Беф выпустил Седрика. Она отделялась от остальной крепо-
сти глубоким рвом, и, убрав дощатый мостик, легко было пре-
рвать сообщение между этим укреплением и замком. Внутри
передового укрепления были ворота против калитки в стене
самого замка, и все оно было обнесено крепким частоколом. По
числу людей, отряженных на защиту этого форта, Ревекка могла
заключить, что осажденные особенно опасались нападения с
этой стороны. Да и сами осаждающие сосредоточили против
него свои главные силы, считая его самым слабым из всех
укреплений замка.

Она поспешила сообщить Айвенго эти подробности, при-
бавив:

— На опушке леса сплошной стеной стоят стрелки, но
они в тени под деревьями, очень немногие вышли в открытое
поле.

— А под каким они знаменем? — спросил Айвенго.

— Я не вижу ни знамен, ни флагов,— отвечала Ревекка.

— Это странно! — пробормотал рыцарь.— Идти на штурм
такой крепости — и не развернуть ни знамени, ни флагов! Не
видно ли, по крайней мере, кто их вожди?

— Всех заметнее рыцарь в черных доспехах,— сказала ев-
рейка.— Он один из всех вооружен с головы до ног и, по-види-
мому, всем распоряжается.

— Какой девиз на его щите?—спросил Айвенго.

— Что-то вроде железной полосы поперек щита и на черном
поле — висячий замок голубого цвета.

— Оковы и скрепы лазурные,— поправил ее Айвенго.— Не
знаю, у кого бы мог быть такой девиз, хотя чувствую, что в
эту минуту он был бы вполне пригоден для меня самого! А что
написано на щите?

— На такохМ расстоянии,— отвечала Ревекка,— я едва могу
рассмотреть девиз, и то тогда только, когда солнце ударяет
в него.

— А других вождей незаметно? — продолжал расспраши-
вать раненый.

— Отсюда я никого не вижу,— сказала Ревекка,— но нет
сомнения, что на замок наступают и с других сторон. Кажется,
они теперь двинулись вперед. Приближаются... Боже, помилуй
нас! Какое страшное зрелище! Те, что идут впереди, несут
огромные щиты и дощатые заграждения. Остальные следуют
за ними, на ходу натягивая луки. Вот они подняли луки... Бог
Моисеев, прости сотворенных тобою!

Ее описания были внезапно прерваны сигналом к приступу.
Осаждающие пронзительно затрубили в рог, а со стен зазвучали
норманнские трубы и литавры, задорно отвечавшие на вызов
неприятеля. Оглушительный шум усиливался яростными крика-
ми осаждающих и осажденных.

Однако не одними криками надеялись обе стороны решить
судьбу этого дня. Яростный натиск осаждающих встретил от-
чаянный отпор со стороны осажденных. Стрелки, привыкшие
в своих скитаниях по лесам мастерски управляться с луком
и стрелами, действовали так «единокупно», по старинному выра-
жению, что ни один пункт, в котором защитники замка хоть на
минуту показывались наружу, не ускользнул от метких стрел
длиною в целый ярд. Стрельба была такая частая и ровная,
что стрелы падали, как град, хотя каждая из них имела свою
особую цель. Они десятками влетали в каждую бойницу или
амбразуру, в каждое окно, где мог случайно находиться кто-ни-
будь из защитников, и в самом скором времени двое или трое
защитников были убиты и несколько человек ранено. Сторонни-
ки Реджинальда Фрон де Бефа и его союзники, вполне полагаясь
на свое отличное вооружение и неприступность замка, обнару-
жили упорство в защите, равное ярости осаждающих. На бес-
прерывно сыпавшуюся на них тучу стрел они отвечали выстре-
лами из своих арбалетов, луков и пращей. Осаждающие пользо-
вались очень слабым прикрытием и поэтому несли гораздо
большие потери, чем осажденные. Свист стрел и метательных
снарядов сопровождался громкими возгласами, отмечавшими
всякую значительную удачу с той или другой стороны.

— А я должен тут лежать недвижимо, точно расслабленный
монах,— восклицал Айвенго,— пока другие ведут игру, от кото-
рой зависит моя свобода или смерть! Посмотри опять в окно,
добрая девушка, только осторожно, чтобы стрелки тебя не
приметили! Выгляни и скажи мне, идут ли они на приступ?

Подкрепленная безмолвной молитвой, Ревекка терпеливо
и смело заняла опять свое место у окна, прикрывшись щитом
так, чтобы снизу нельзя было ее увидеть.

— Что ты видишь, Ревекка?—снова спросил раненый ры-
царь.

— Только тучу летящих стрел. Они мелькают так часто,
что у меня рябит в глазах и я не могу рассмотреть самих
стрелков.

— Это не может продолжаться долго,— сказал Айвенго.—
Не многого достигнешь с помощью одних луков да стрел против
каменных стен и башен. Посмотри, прекрасная Ревекка, где
теперь Черный Рыцарь и как он себя ведет, потому что каков
предводитель, такова будет и его дружина.

— Я что-то не вижу его,— отвечала Ревекка.

— Подлый трус! —воскликнул Айвенго.— Неужели он бро-
сил руль, когда буря разыгралась?

— Нет, он не отступает, не отступает!—сказала Ревекка.—
Вот он, я его вижу: он ведет отряд к внешней ограде передовой
башни. Они валят столбы и частоколы, рубят ограду топорами.
Высокие черные перья развеваются на его шлеме над толпой,
словно ворон над ратным полем. Они прорубили брешь в огра-
де... ворвались... Их оттеснили назад. Во главе защитников —
барон Фрон де Беф. Его громадная фигура высится среди тол-
пы... Опять бросились на брешь и дерутся врукопашную... Бог
Иакова! Точно два бешеных потока встретились и смешались!
Два океана, движимых противными ветрами!

Она отвернулась от окна, как бы не в силах более выносить
столь страшное зрелище.

— Выгляни опять, Ревекка,— сказал Айвенго, превратно
поняв причину ее движения,— стрельба из луков теперь, навер-
но, стала реже, раз они вступили в рукопашный бой. Посмотри
еще, теперь не так опасно стоять у окна.

Ревекка снова выглянула и почти тотчас воскликнула:

— Святые пророки! Фрон де Беф схватился с Черным Ры-
царем! Они дерутся один на один в проломе, а остальные только
смотрят на них и кричат. Боже праведный, заступись за угне-
тенных и пленных!—Тут она воскликнула:—Он упал!

— Кто упал?—спросил Айвенго.— Ради пресвятой девы,
скажи, кто упал?

— Черный Рыцарь,— отвечала Ревекка чуть слышно, но
вслед за тем с радостным возгласом прибавила:—Нет, нет,
благодарение богу битв! Он опять вскочил на ноги и дерется
так, как будто в одной его руке таится сила двадцати человек.
У него меч переломился надвое... Он выхватил топор у одного
из йоменов... Он теснит барона Фрон де Бефа удар за ударом.
Богатырь клонится и содрогается, словно дуб под топором дро-
восека. Упал!.. Упал!

— Кто? Фрон де Беф? — вскричал Айвенго.

— Да, Фрон де Беф!—отвечала еврейка.— Его люди бро-
сились ему на помощь. Во главе их стал гордый храмовник.
Общими силами они вынуждают рыцаря остановиться. Теперь
потащили барона во внутренний двор замка.

— Осаждающие ведь прорвались за ограду?—спросил
Айвенго.

— Да, да, овладели! — воскликнула Ревекка.— Прижали
защитников к наружной стене! Иные приставляют лестницы,
другие вьются, как пчелы; стремясь взобраться, вскакивают
на плечи друг другу. На них валят камни, бревна, древесные
стволы летят им на головы. Раненых оттаскивают прочь, и тот-
час же на их место становятся новые бойцы. Боже великий,
не затем же ты сотворил человека по твоему образу и подобию,
чтобы его так жестоко обезображивали руки его братьев!

— Ты не думай об этом,— сказал Айвенго,— теперь не вре-
мя предаваться таким мыслям... Скажи лучше, которая сторона
уступает? Кто одолевает?

— Лестницы повалены,— отвечала Ревекка, содрогаясь,—
воины лежат под ними, распростертые, как раздавленные чер-
ви!.. Осажденные взяли верх!

— Помоги нам, святой Георгий! — воскликнул рыцарь.—
Неужели эти предатели йомены отступают?

— Нет,— сказала Ревекка,— они ведут себя молодцами. Вот
теперь Черный Рыцарь со своей огромной секирой подступил
к воротам, рубит их. Гул от наносимых им ударов можно услы-
шать сквозь шум и крики битвы. Ему на голову валят со стен
камни и бревна. Но отважный рыцарь не обращает на них
никакого внимания, словно это пух или перья!

— Клянусь святым Иоанном,— сказал Айвенго, радостно
приподнявшись на локте,— я думал, что во всей Англии только
один человек способен на такое дело!

— Ворота дрогнули! — продолжала Ревекка.— Вот они
трещат, распадаются под его ударами... Они бросились через
пролом, взяли башню! О боже, хватают защитников и бросают
в ров с водою! О люди, если в вас есть что-либо человеческое,
пощадите же тех, кто более не может вам сопротивляться!

— А мостик? Мостик, соединяющий башню с замком? Они
и им овладели?—добивался Айвенго.

— Нет,— отвечала Ревекка,— храмовник уничтожил доску,
по которой они перешли через ров. Немногие из защитников
спаслись с ним в стенах замка. Слышишь эти вопли и крики?
Они возвещают тебе, какая участь постигла остальных. Увы,
теперь я знаю, что зрелище победы еще ужаснее зрелища битвы!
— Что они теперь делают?—сказал Айвенго.— Посмотри
опять! Теперь не время падать в обморок при виде кровопро-
лития.

— Затихли на время,— отвечала Ревекка.— Наши друзья
укрепляются в завоеванной башне. Она так хорошо укрывает
их от выстрелов неприятеля, что осажденные лишь изредка
посылают туда свои стрелы, и то больше ради того, чтобы тре-
вожить их, а не наносить действительный вред.

— Наши друзья,— сказал Уилфред,— наверно, не откажут-
ся от предприятия, которое так доблестно начали приводить
в исполнение. Они уже многого достигли. О нет! Я возлагаю все
мои надежды на доброго рыцаря, своей секирой проломившего
дубовые ворота и железные скрепы... Странно,— продолжал
он бормотать себе под нос,— неужели есть на свете еще один,
способный на такую безумную отвагу? Оковы и скрепы на
черном поле... Что бы это могло означать?.. Ревекка, ты не
видишь других знаков, по которым можно бы узнать этого
Черного Рыцаря?

— Нет,— отвечала еврейка,— все на нем черно, как вороново
крыло. Ничего не вижу, никаких знаков. Но, после того как
я была свидетельницей его мощи и доблести в бою, мне кажется,
что я его узнаю и отличу среди тысячи других воинов. Он
бросается в битву, точно на веселый пир! Не одна сила мышц
управляет его ударами — кажется, будто он всю свою душу
вкладывает в каждый удар, наносимый врагу. Отпусти ему,
боже, грех кровопролития! Страшно смотреть, а все-таки велико-
лепен вид человека, способного восторжествовать над сотнями
других людей!..

— Ревекка,— сказал Айвенго,— ты описываешь настоящего
героя. Если они бездействуют, то, вероятно, лишь потому, что
собираются с силами либо придумывают способ переправиться
через ров. Здесь не может быть ни малодушных опасений, ни
хладнокровного промедления, ни отказа от смелого предприятия,
ибо чем больше препятствий и затруднений, тем больше славы
впереди. Клянусь честью моего дома! Клянусь светлым именем
той, которую люблю! Я отдал бы десять лет жизни — согласился
бы провести их в неволе — за один день битвы рядом с этим
доблестным рыцарем и за такое же правое дело!

— Увы! — сказала Ревекка, покидая свое место у окна и
подходя к постели раненого рыцаря.— Такая нетерпеливая
жажда деятельности, такая борьба с одолевающей тебя слабо-
стью непременно задержат твое выздоровление! Как ты можешь
надеяться наносить раны другим людям, прежде чем заживет
твоя собственная рана?

— Ах, Ревекка,— отвечал он,— ты не можешь себе предста-
вить, как трудно человеку, искушенному в рыцарских подвигах,
оставаться в бездействии подобно какому-нибудь монаху или
женщине, в то время как вокруг него другие совершают доблест-
ные подвиги! Ведь бой — наш хлеб насущный, дым сражения —
тот воздух, которым мы дышим! Мы не живем и не хотим жить
иначе, как окруженные ореолом победы и славы! Таковы законы
рыцарства, мы связаны клятвой, обязующей нас повиноваться
им, и жертвуем ради них всем, что нам дорого в жизни.

— Увы, доблестный рыцарь,— молвила прекрасная еврей-
ка,— что же это, как не жертвоприношение демону тщеславия
и самосожжение перед Молохом? Что останется вам в награду
за всю кровь, которую вы пролили, за все труды и лишения,
которые вы вынесли, за те слезы, которые вы вызвали, когда
смерть переломит ваши копья и опередит самого быстрого из
ваших боевых коней?

— Что останется?—воскликнул Айвенго.— Как что? Сла-
ва, слава! Она позлатит наши могилы и увековечит наше имя!

— Слава? — повторила Ревекка.— Неужели та ржавая коль-
чуга, что висит в виде траурного герба над темным и сырым
склепом рыцаря, или то полустертое изваяние с надписью,
которую невежественный монах с трудом может прочесть в на-
зидание страннику,— неужели это считается достаточной награ-
дой за отречение от всех нежных привязанностей, за целую
жизнь, проведенную в бедствиях ради того, чтобы причинять
бедствия другим? Или есть сила и прелесть в грубых стихах
какого-нибудь странствующего барда, что можно добровольно
отказаться от семейного очага, от домашних радостей, от мирной
и счастливой жизни, лишь бы попасть в герои баллад, которые
бродячие менестрели распевают по вечерам перед толпой подвы-
пивших мужиков?

— Клянусь душою Херварда,— нетерпеливо сказал ры-
царь,— ты говоришь о том, чего не можешь знать! Тебе хоте-
лось бы потушить чистый светильник рыцарства, который только
и помогает нам распознавать, что благородно, а что низко.
Рыцарский дух отличает доблестного воителя от простого мужи-
ка и дикаря, он учит нас ценить свою жизнь несравненно ниже
чести, торжествовать над всякими лишениями, заботами и стра-
даниями, не страшиться ничего, кроме бесславия. Ты не христи-
анка, Ревекка, оттого и не ведаешь тех возвышенных чувств,
которые волнуют душу благородной девушки, когда ее возлюб-
ленный совершает высокий подвиг, свидетельствующий о силе
его любви. Рыцарство!.. Да знаешь ли ты, девушка, что оно
источник чистейших и благороднейших привязанностей, опо-
ра угнетенных, защита обиженных, оплот против произвола вла-
стителей! Без него дворянская честь была бы пустым звуком.
И свобода находит лучших покровителей в рыцарских копьях
и мечах!
— Правда,— сказала Ревекка,— я происхожу из такого
племени, которое отличалось храбростью только при защите
собственного отечества и даже в те времена, когда оно еще было
единым народом, не воевало иначе, как по велению божества
или ради защиты страны от угнетения. Звуки труб больше не
оглашают Иудею, и ее униженные сыны стали беспомощными
жертвами гонения. Правду ты сказал, сэр рыцарь: доколе бог
Иакова не воздвигнет из среды своего избранного народа нового
Гедеона или Маккавея, не подобает еврейской девушке толковать
о сражениях и о войне.

Гордая девушка произнесла последние слова таким печаль-
ным тоном, который ясно показывал, как глубоко она чувствует
унижение своего народа. Быть может, к этому чувству примеши-
валось еще горькое сознание, что Айвенго считает ее чуждой
вопросам чести и неспособной ни питать в своей душе, ни выска-
зывать высоких чувств.

«Как мало он меня знает,— подумала про себя Ревекка,—
если воображает, что в моей душе живут лишь трусость и низость,
раз я себе позволила неодобрительно отозваться о рыцарстве
назареян! Как бы я была счастлива, если бы богу было угодно
источить всю мою кровь по капле ради освобождения из плена
колена Иудина! Да что я говорю! Хотя бы этой ценой господь
позволил мне выкупить моего отца и его благодетеля из оков
притеснителя. Пускай бы эти высокомерные христиане увидели
тогда, что дочь избранного богом народа умеет умирать так же
храбро, как и любая из суетных назарейских девушек, хвастаю-
щихся происхождением от какого-нибудь мелкого вождя с дико-
го, холодного севера!»

Она посмотрела на раненого рыцаря и подумала:

«Он спит! Истомленный ранами и душевной тревогой, вос-
пользовался минутой затишья, чтобы погрузиться в сон. Ах,
неужелц грешно мне любоваться им? Ведь, может быть, я де-
лаю это в последний раз! Кто знает, быть может, пройдет не-
много времени, и эти красивые черты не будут бо;?ее оживлены
тем смелым и предприимчивым духом, который не покидает их
даже и во сне? Лицо осунется, уста раскроются, глаза нальются
кровью и остановятся. И тогда каждый подлый трус из прокля-
того замка волен будет попирать ногами этого гордого и благо-
родного рыцаря, а он и не шелохнется... А отец мой? О мой
отец! Плохая же дочь у тебя, если позабыла о твоих седи-
нах, заглядевшись на золотистые кудри юности! Почем знать,
не за то ли покарал меня Иегова, что я думаю о пленном чуже-
странце больше, чем о своем отце, забываю о бедствиях Иудеи и
любуюсь красотой иноверца? Но нет, эту слабость я вырву
из своего сердца, хотя бы оно порвалось на части и истекло
кровью!»
Она плотнее закуталась в покрывало и, отвернувшись от
постели раненого рыцаря, села к нему спиной, укрепляя (или,
по крайней мере, стараясь укрепить) свой дух не только против
внешних зол, но и против тех предательских чувств, которые
бушевали в ней самой.

ГЛАВА XXX

Взгляни на ложе смертное его.

Совсем не так, на крыльях слез и вздохов,
Безгрешная душа взлетает ввысь,
Как жаворонок, что взмывает к небу
На утренней росе, под ветерком,—
Ансельм иначе умирает.

Старинная пьеса

Пока осаждающие укреплялись на завоеванных позициях,
а осажденные готовились к обороне, храмовник и Морис де
Браси сошлись в большом зале замка.

— Где Фрон де Беф?—спросил де Браси, который ведал
обороной замка с противоположной стороны.— Правду ли гово-
рят, будто он убит?

— Нет, жив,— отвечал храмовник хладнокровно,— жив по-
ка; но будь у него на плечах та же бычья голова, что нарисо-
вана у него на щите, и будь она закована хоть в десять слоев
железа, ему бы все-таки не удалось устоять против этой роко-
вой секиры. Еще несколько часов, и Фрон де Беф отправится
к праотцам. Мощного соратника лишился в его лице принц
Джон.

— Зато сатане большая прибыль,— заметил де Браси.—
Вот что значит кощунствовать над ангелами и святыми угод-
никами и приказывать валить их изображения и статуи на голо-
вы этим мерзавцам йоменам!

пости!—возразил храмовник.— Твое суеверие равно

безбожию Реджинальда Фрон де Бефа. Оба вы одинаково
безрассудны: один в своей вере, другой в своем неверии.

— Помилуй бог, сэр рыцарь!—сказал де Браси.— Прошу,
не давай воли своему языку. Клянусь царицей небесной, я луч-
ший христианин, чем ты и члены твоего братства. Недаром по-
говаривают, что в лоне святейшего ордена рыцарей Сионского
Храма водится немало еретиков и сэр Бриан де Буагильбер из
их числа.

— Теперь нам не до молитвы,— сказал храмовник,— поду-
маем лучше о том, как бы нам отстоять замок... Ну, что ты
скажешь об этих подлых йоменах?
— Дерутся, как сущие дьяволы,— отвечал де Браси.— Они
плотной толпой подступили к стенам под предводительством
чуть ли не того самого плута, который выиграл приз в стрель-
бе из лука,— я узнал его рог и перевязь. Вот результат хваленой
политики старого Фиц-Урса — ведь это он подзадоривал этих
проклятых рабов бунтовать против нас. Если бы на мне не было
непробиваемой брони, этот негодяй семь раз подстрелил бы
меня так же хладнокровно, как матерого оленя. В каждую
спайку моего панциря он попадал длиннейшей стрелой. Не носи
я под панцирем испанской кольчуги, мне бы несдобровать.

— Но вы все-таки удержали за собой позицию?—спросил
храмовник.— Мы свою башню потеряли.

— Это серьезная потеря!—сказал де Браси.— Под при-
крытием башни негодяи подступили к замку гораздо ближе.
Если не смотреть за ними в оба, того и гляди, они проберутся
в какой-нибудь незащищенный угол или в забытое окошко и
застанут нас врасплох. Нас так мало, что нет возможности
оборонять каждый пункт. Люди и без того жалуются, что, чуть
только высунешься из-за стены, сейчас на тебя посыплется
столько стрел, сколько не попадает в приходскую мишень под
праздник. Вот и Фрон де Беф при смерти; стало быть, нечего
ждать помощи от его бычьей головы и звериной силы. Как вы
полагаете, сэр Бриан, не покориться ли необходимости, не по-
мириться ли с этими мерзавцами, выдав им пленников?

— Что? — воскликнул храмовник.— Выдать наших пленни-
ков и стать всеобщим посмешищем? Какие доблестные вояки:
сумели ночной порой напасть на беззащитных проезжих и
взять их в плен, а среди бела дня не сумели защитить крепкий
замок против скопища каких-то бродяг и воров под предводи-
тельством свинопасов и шутов! Стыдись подавать подобные
советы, Морис де Браси. Пусть этот замок обрушится на меня
прежде, чем я соглашусь на такую бесславную сделку.

— Так пойдем защищать стены,— молвил де Браси беспеч-
но,— еще не родился тот человек, будь он хоть турок или хра-
мовник, который бы меньше меня ценил жизнь. Но, надеюсь,
ничего нет позорного в том, что мне бы хотелось иметь теперь
под рукой человек сорок бойцов из моей храброй дружины.
О мои бравые копьеносцы! Если бы вы знали, как туго при-
ходится сегодня вашему начальнику, я бы скоро увидел свое
знамя над вашими пиками! И тогда мы мигом бы справились
с этими подлыми бунтовщиками!

— Мечтать можешь о чем угодно,— сказал храмовник,—
но подумай, как бы получше наладить оборону с помощью тех
воинов, которые у нас налицо. Это большею частью слуги ба-
рона Фрон де Бефа, заслужившие ненависть местного населе-
ния тысячью дерзких поступков.
— Тем лучше,— сказал де Браси,— значит, эти рабы будут
защищаться до последней капли крови, лишь бы ускользнуть
от мщения крестьян. Идем же и будем драться, Бриан де Буа-
гильбер. Останусь я жив или умру — увидишь, что Морис де
Браси поведет себя сегодня так, как прилично родовитому и
благородному дворянину.

— По местам!—ответил храмовник.

И оба пошли на стены, чтобы сделать все возможное для
обороны крепости. Они были согласны с тем, что наиболее
опасным пунктом были ворота напротив той передовой башни,
которой успел овладеть неприятель. Правда, эта башня отде-
лялась от самого замка глубоким рвом, наполненным водою,
и осаждающим нельзя было иначе подступиться к стенам и
атаковать ворота, как преодолев это препятствие. Тем не менее
и храмовник и де Браси полагали, что, если осаждающие будут
следовать тому плану, который, по-видимому, с самого начала
был начертан их предводителем, они при помощи отчаянного
натиска постараются привлечь к этому пункту главные силы
защитников замка и тем временем принять все меры, чтобы
использовать малейшую оплошность обороняющихся в других
местах. Ввиду малочисленности защитников замка рыцари
могли только расставить по всем стенам часовых, чтобы они
в случае неожиданного нападения немедленно подняли тревогу.
Было решено, что де Браси займется обороной ворот против
передовой башни, а храмовник наберет человек двадцать и будет
наготове, для того чтобы защитить любое другое место замка,
которое окажется под угрозой нападения.

Утрата передовой башни ухудшила положение осажденных
еще и потому, что, хотя стены замка были гораздо выше этой
башни, осажденные не могли так отчетливо, как прежде, опре-
делить движение неприятеля. Разбросанные по лугу деревья
и кустарники так близко подходили к башне, что осаждающие
имели возможность незаметно для противника провести туда
сколько угодно людей. Поэтому де Браси и храмовник не могли
предвидеть, где именно развернется главное наступление, и их
воины, несмотря на свою отвагу, все время находились под
гнетом тревожной неизвестности.

Между тем властелин осажденного замка лежал на смертном
одре, испытывая телесные и душевные муки. У него не было
обычного утешения всех ханжей того суеверного времени, на-
деявшихся искупить свои грехи щедрыми пожертвованиями на
церковь. Среди всех пороков Фрон де Бефа, человека грубого
и алчного, корыстолюбие занимало наиболее видное место: он
предпочитал пренебрегать церковью и ее служителями, нежели
покупать себе отпущение грехов ценой золота и земельных
угодий. Храмовник, безбожник совсем иного порядка, неправиль-
но понимал своего приятеля, говоря, что Фрон де Беф не в
состоянии разумно объяснить причины своего неверия и презре-
ния к установленным обрядам, ибо барон мог ответить на это,
что церковь слишком дорого продает свои товары, что духовную
свободу, которую она пустила в продажу, можно было купить
подобно должности старшего начальника Иерусалимского орде-
на, и Фрон де Беф отрицал действительность этой медицины,
чтобы не платить врачу.

Но вот настала такая минута, когда все земные сокровища
начали утрачивать свои прелести, и сердце жестокого барона,
которое было не мягче мельничного жернова, исполнилось стра-
ха. Лихорадочное состояние его тела еще более усиливало мучи-
тельную тревогу души. Его предсмертные часы проходили в
борьбе проснувшегося ужаса с привычным упорством непреклон-
ного нрава.

— Куда запропастились эти священники,— ворчал барон,—
эти монахи, что за такую дорогую цену устраивают свои духов-
ные представления! Где теперь все босоногие кармелиты, для
которых старый Фрон де Беф основал монастырь святой Анны,
ограбил в их пользу своего наследника, отобрав у него столько
хороших угодий, тучных нив и выгонов? Где теперь эти жадные
собаки? Небось пьянствуют где-нибудь, попивают эль либо
показывают свои фокусы у постели какого-нибудь подлого мужи-
ка!.. А меня, наследника их благодетеля, меня, за кого они
обязаны молиться по распоряжению дарственной грамоты, эти
неблагодарные подлецы допускают умирать без исповеди и при-
чащения, точно бездомную собаку, что шляется по полю! Позо-
вите мне храмовника: он ведь тоже духовное лицо и может
что-нибудь сделать. Но нет: я лучше черту исповедуюсь, чем
Бриану де Буагильберу, которому ни до рая, ни до ада нет дела.
Слыхал я, что старые люди сами за себя молятся,— таким не
надо ни просить, ни подкупать лицемерных священников. Но я
не смею.

— Вот как, Фрон де Беф сам сознается, что чего-то не сме-
ет? — произнес внезапно у его -постели чей-то пронзительный
голос.

У Фрон де Бефа были так расстроены нервы и совесть его
была настолько нечиста, что, когда раздался этот вопрос, ему
почудилось, будто он слышит голос одного из тех бесов, ко-
торые, по суеверным понятиям того времени, обступают уми-
рающего человека, стараясь рассеять и отвлечь его от бла-
гочестивых размышлений, могущих повести к вечному спасе-
нию.

Он содрогнулся, но, тотчас призвав на помощь обычную
свою решимость, воскликнул:

— Кто там? Кто ты, дерзающий отзываться на мои речи
голосом, похожим на карканье ночного ворона? Стань перед
моей постелью, чтобы я мог видеть тебя.

— Я твой злой дух, Реджинальд Фрон де Беф,— отвечал
голос.

— Так покажись мне в своем телесном образе, коли ты
настоящий бес,— сказал умирающий рыцарь.— Не думай, что
я испугаюсь тебя. Клянусь Страшным судом, если бы можно
было бороться с ужасами, обступившими меня теперь, как преж-
де я всегда боролся с земными опасностями, и рай и ад могли
бы засвидетельствовать, что я не отступаю от борьбы.

— Думай о своих грехах, Реджинальд Фрон де Беф,— ска-
зал странный, почти сверхъестественный голос,— о своем бун-
тарстве, о корыстолюбии, об убийствах! Кто подстрекал рас-
путного Джона против седого отца, против великодушного брата?

— Кто бы ты ни был, бес, монах или черт, ты изрыгаешь
ложь!—воскликнул Фрон де Беф.— Не я подстрекал Джона
к восстанию, не я один. Нас было до пятидесяти рыцарей и
баронов, цвет всех графств средней Англии. Лучше нас не было
бойцов в государстве. И неужели я должен отвечать за грех,
совершенный полсотней таких людей? Лживый бес, я презираю
тебя! Уходи и не смей больше являться. Если ты смертный —
дай мне умереть спокойно; если сатана — твой час еще не настал.

— Нет, я не дам тебе умереть спокойно,— повторил тот же
голос.— Умирая, ты будешь думать о своих злодеяниях, о сто-
нах, раздававшихся в этих стенах, о крови, впитавшейся в пол
твоего замка.

— Твоя низкая злоба меня не собьет с толку! — возразил
Фрон де Беф с мрачным и натянутым смехом.— Что касается
нечестивого еврея, то мой поступок с ним был богоугодным де-
лом. За что же тогда люди, обагряющие свои руки кровью
сарацин, почитаются святыми? Саксонские свиньи, которых
я уничтожил, были врагами моей родины, моего рода и моего
феодального повелителя. Ха-ха! Как видишь, не удалось тебе
меня поддеть. Что, убежал? Я заставил тебя молчать.

— Нет, гнусный отцеубийца, не заставил! — отвечал го-
лос.— Подумай о своем отце! Припомни его смерть! Вспомни,
как в зале пиршества пол был залит его кровью, пролитой ру-
кой его собственного сына.

— Ага,— произнес барон после довольно продолжительного
молчания,— ты знаешь это! Поистине ты дух зла, всеведущий,
как говорят монахи. Я считал эту тайну погребенною в моей
груди и в груди той, которая была искусительницей и участни-
цей моего преступления. Уйди, бес, оставь меня! Отыщи саксон-
скую колдунью Ульрику. Она одна могла бы поведать тебе то,
чему мы с ней были единственными свидетелями. Иди к ней,
говорю я: она омыла его раны и придала убитому вид умершего
естественной смертью. Иди к ней: она соблазнила меня, она
уговорила меня на это гнусное дело, она же и отплатила мне за
него еще более гнусной наградой. Пускай же и она отведает той
муки, которой я теперь мучаюсь,— хуже этого не будет и в аду.

— Она и так уже отведала этой муки,— сказала Ульрика,
подходя к постели барона Фрон де Бефа.— Она давно пила
из этой горькой чаши, но ее горечь смягчилась теперь, когда и
тебе приходится отведать из нее. Напрасно ты скрежещешь
зубами, Реджинальд, и поводишь глазами, нечего сжимать кулак
и угрожать им. Еще недавно твоя рука, подобно руке знамени-
того предка, передавшего тебе свое имя, могла одним ударом
свалить быка, а теперь она так же слаба и беспомощна, как моя.

— Подлая, лютая ведьма! — проговорил Фрон де Беф.—
Зловещая сова! Так это ты пришла издеваться над человеком,
которого сама же погубила?

— Да, Реджинальд Фрон де Беф,— ответила она,— это я,
Ульрика, дочь убитого Торкиля Вольфгангера, сестра его заре-
занных сыновей. Это я пришла требовать отчета у тебя и всего
твоего рода: что сталось с моим отцом и семьей, с моим име-
нем, с честью, со всем, что отнял у меня проклятый род Фрон
де Бефов? Подумай о перенесенных мною обидах и скажи:
правду ли я говорю? Ты был моим злым духом, а я хочу быть
твоим. Я тебя буду мучить и преследовать до последнего твоего
издыхания.

— Отвратительная фурия,— воскликнул Фрон де Беф,— ты
не будешь свидетельницей моего конца! Эй, Жиль, Климент,
Юстес, Сен-Мор, Стивен! Схватите эту проклятую ведьму
и сбросьте ее с высоты стен! Она предала нас саксам! Эй,
Сен-Мор, Климент, подлые трусы, рабы, куда вы запропасти-
лись?

— Ну-ка, позови их еще, доблестный барон,— молвила ста-
руха со злобной усмешкой,— созывай своих вассалов, пригрози
им за промедление кнутом и тюрьмой. Но знай, могучий вождь,
что отныне не будет тебе ни ответа, ни помощи, ни повинове-
ния. Слышишь ты эти страшные звуки? — продолжала она,
внезапно меняя тон, между тем как вокруг замка опять раздался
оглушительный шум вновь разгоревшейся битвы.— Эти крики
возвещают падение твоего дома. Скрепленное потоками крови,
могущество баронов Фрон де Бефов потрясено до самых основ
руками тех врагов, которых ты наиболее презирал. Ведь там
саксы, Реджинальд! Презренные саксы берут приступом стены
твоего замка ! Что же ты лежишь тут, как избитый холоп, пока
саксы овладевают твоей твердыней?

— Боги и бесы!—кричал раненый рыцарь.— О, если бы
хоть на минуту воротилась моя прежняя сила, чтобы дотащиться
до места боя и умереть, как подобает рыцарю!
— И не думай об этом, храбрый воин! — возразила она.—
Ты умрешь не как честный воин, а как лисица в своей норе,
когда крестьяне поджигают хворост вокруг ее логова.

— Врешь, ненавистная старуха!—воскликнул Фрон де
Беф.— Мои слуги — отважные молодцы, мои стены крепки и
высоки! Мои ратные товарищи не побоятся и целого полчища
саксов, хотя бы их вождями были сам Хенгист и Хорса! Боевой
клич храмовника и людей вольной дружины покрывает шум
битвы. Клянусь честью, когда мы одержим победу и на радостях
зажжем потешный костер, ты сгоришь в нем — и тело и кости
твои сгорят! А я доживу до того времени, когда буду знать,
что ты из земного огня попала в адское пламя, в то сатанинское
царство, которое никогда еще не порождало худшего беса,
чем ты.

— Думай что хочешь,— отвечала Ульрика,— пока сам не
убедишься в другом... Да нет,— сказала она, прерывая самое
себя,— можешь и сейчас узнать свою участь, которую ты не
можешь предотвратить, несмотря на все твое могущество, силу
и отвагу, хотя твоя судьба подготовлена моими слабыми руками.
Взгляни на дым, который черными клубами ходит по комнате.
Ты, может быть, думаешь, что у тебя в глазах темнеет и начи-
нается предсмертное удушье? Нет, Реджинальд, тому иная при-
чина. Ты помнишь про хворост и дрова, что сложены внизу,
под этими комнатами?

— Женщина!—воскликнул Фрон де Беф вне себя от яро-
сти.— Неужели ты подожгла его? Так и есть — замок объят
пламенем!

— Да, пожар разгорается быстро,— сказала Ульрика с
устрашающим хладнокровием.— Вскоре я подам сигнал осаж-
дающим, чтобы они смелее теснили тех, кто бросится тушить
пожар. Прощай, Фрон де Беф! Пускай Миста, Скогула и Зер-
небок, божества древних саксов, или бесы, как зовут их ны-
нешние монахи, займут место утешителей у твоего смертного
одра. Ульрика покидает тебя. Но знай, если это может тебя
утешить, знай, что Ульрика пойдет с тобой одной дорогой и
разделит твою кару, как делила твои злодеяния. Прощай, отце-
убийца, прощай навсегда! И пусть каждый камень этих сводов
обретет язык и повторяет: «Отцеубийца!»

С этими словами она вышла из комнаты, и Фрон де Беф
расслышал, как заскрипел громадный ключ, два раза повер-
нувшийся в дверном замке. Ульрика заперла его наглухо, лишив
малейшей надежды на спасение.

В исступлении и тревоге он стал изо всех сил звать на по-
мощь своих слуг и союзников:

— Стивен и Сен-Мор! Климент и Жиль! Помогите, помо-
гите! Храбрый Буагильбер, отважный де Браси! Это я, Фрон
де Беф, призываю вас! Это я, ваш хозяин, предатели вассалы!
Ваш союзник, соратник, вероломные рыцари-обманщики! Пусть
проклятия разразятся над вашими малодушными головами за то,
что вы бросили меня на погибель!.. Но они не слышат, не могут
слышать: мой голос заглушается грохотом битвы. А дым все
гуще, все чернее, огонь пробивается уже сквозь пол. О, хоть бы
раз дохнуть вольным воздухом!

В безумном припадке отчаяния и тоски несчастный то отдавал
какие-то боевые приказания, то бормотал невнятные речи, про-
клиная себя самого, и род человеческий, и самые небеса.

— Вон показались красные языки пламени сквозь густой
дым! — восклицал он.— Сатана идет против меня под знаменем
своей стихии. Прочь, злой дух! Я не пойду за тобой без моих
товарищей! Все, все тебе предназначены, все защитники этих
стен. Ты думаешь, Фрон де Беф согласится пойти к тебе один?
Нет! И безбожный храмовник, и распутный де Браси, и Ульри-
ка, гнусная развратница, и слуги, что помогали мне во всем,
и саксонские псы, и проклятые евреи, мои пленники,— все, все
пойдут со мной... Славная компания по дороге в ад! Ха-ха-ха! —
Он бешено расхохотался, и смех его гулко отдался под сводчатым
потолком.— Кто здесь хохочет?—воскликнул Фрон де Беф
изменившимся голосом, ибо шум битвы не мог заглушить отзвуки
его безумного смеха.— Кто смеялся? Ульрика, это ты? Отвечай
же, ведьма! Скажи хоть слово, и я прощу тебя. Только ты могла
смеяться в такую минуту, а если не ты, то разве сам сатана!
Прочь! Прочь!..

Но мы не будем останавливаться на тяжелой картине смерти
безбожного отцеубийцы.

ГЛАВА XXXI

Вперед, мои друзья! В брешь, напролом!
Закроем брешь стеной английских тел!

...Вы, йомены мои,

Вы англичане родом — покажите,
Что от природы и по воспитанью
Вы храбрецы...

Шекспир, «Король Генрих V»

Хотя Седрик не слишком полагался на слова Ульрики, все
же он поспешил сообщить Черному Рыцарю и йомену Локсли
о данном ею обещании. Они были рады узнать, что в осажден-
ной крепости у них есть союзница, которая в случае нужды
облегчит им доступ в замок. И Черный Рыцарь и Локсли были
вполне согласны с саксом, что во что бы то ни стало следует
попытаться взять стены приступом, так как это единственное
средство выручить пленных, попавших в руки жестокого барона
Фрон де Бефа.

— Потомок короля Альфреда в опасности,— сказал Седрик.

— Честь благородной дамы в опасности,— прибавил Черный
Рыцарь.

— Клянусь образом святого Христофора, что у меня на
перевязи,— воскликнул бравый йомен,— если бы дело шло хоть
только о спасении верного слуги, бедняги Вамбы, я бы не пожа-
лел своей руки или ноги, лишь бы ни один волос не упал с его
головы!

— Ия также,— сказал отшельник.— Для дурака, то есть
для такого дурака, который мог бы назваться настоящим масте-
ром своего дела и умел бы придать особый вкус и прелесть
каждой рюмке вина не хуже, чем это может сделать хороший
ломоть ветчины,— для такого дурака, братцы, говорю я, всегда
найдется умный монах, готовый и помолиться и подраться за
него. Я стану ему служить, пока не забуду, как читать молитвы
или орудовать бердышом!—С этими словами он завертел над
головой своей тяжелой дубиной, словно это был легкий пасту-
шеский посох.

— Дело говоришь, святой причетник! — воскликнул Черный
Рыцарь.— Это так же верно, как если бы это говорил не ты,
а сам святой Дунстан. Ну, добрый мой Локсли, не пора ли
благородному Седрику принять на себя начальство и вести
нас на приступ?

— Нет, я не возьмусь,— возразил Седрик.— Я не обучен
ни искусству осады, ни обороны таких твердынь. Драться я
готов в первых рядах. Но мои честные соседи знают, что я не
солдат и не обучен воинскому искусству вести штурм крепостей.

— Коли так, благородный Седрик,— сказал Локсли,— я с
охотой возьмусь командовать стрелками и даю вам право пове-
сить меня на том дубе, под которым собирался мой отряд, если
хоть один из защитников, показавшийся из-за стен, не будет
осыпан таким множеством стрел, сколько бывает чесноку в рож-
дественском окороке.

— Хорошо сказано, бравый йомен! — отвечал Черный Ры-
царь.— Если найдется среди этих смелых молодцов достаточно
народу, готового идти за настоящим английским рыцарем, каким
я смело могу считать себя, я с радостью предлагаю свое искусство
и боевую опытность и поведу атаку на стены замка.

Распределив таким образом роли, вожди пошли на приступ,
исход которого уже известен читателю.

Когда передовая башня была завоевана, Черный Рыцарь
послал эту радостную весть йомену Локсли; в то же время он
просил Локсли как можно внимательнее наблюдать за осажден-
ными и не дать им времени сосредоточить свои силы, чтобы
снова отбить взятое у них укрепление. Для рыцаря было особен-
но важно помешать неприятелю произвести вылазку: он знал,
что плохо вооруженные и вовсе не обученные добровольцы, кото-
рыми он командовал, не будут в состоянии выдержать натиск
опытных воинов, составлявших свиту норманнских рыцарей, так
как те не только превосходили осаждающих своим вооружением,
но и обладали спокойной самоуверенностью, возникающей под
влиянием правильной дисциплины и долгих военных упражне-
ний.

Рыцарь воспользовался временем затишья, приказав соору-
дить длинный плот, с помощью которого он надеялся перебрать-
ся через ров. Устройство такого плота задерживало дальнейшее
наступление, но предводители не очень жалели об этом промедле-
нии, тем более что оно давало возможность Ульрике оказать
осаждающим обещанную помощь.

Когда плот был готов, Черный Рыцарь обратился к осаж-
дающим с такой речью:

— Больше ждать нечего, друзья мои. Солнце склоняется
к западу, а у меня есть такое дело, которое не дозволит мне
провести с вами еще один день. К тому же будет чудо, если
из Йорка не подоспеет на помощь противнику конница. Нам
надо торопиться. Один из вас пойдет к Локсли и скажет ему,
чтобы он начинал стрельбу из луков с противоположной стороны
замка и постепенно подвигался вперед, как бы на приступ.
А вы, стойкие английские молодцы, останьтесь со мной и при-
готовьтесь спустить па воду плот. Смело идите за мной по
доскам и помогите мне разбить вон те ворота в главной стене
крепости. Те из вас, кто не желает участвовать в этом деле
или у кого нет подходящего оружия, пусть заберутся на вершину
передовой башни, хорошенько натянут луки и стреляют в каждо-
го, кто покажется на противоположной стене... Благородный
Седрик, ты возьмешь на себя распоряжаться остающимися?

— О нет! Клянусь душой Херварда,— отвечал сакс,— рас-
поряжаться я не умею! Но пусть потомство проклянет меня и
в могиле, если я не стану биться в первом ряду, куда бы ты
ни повел нас. Ведь это мое кровное дело, и потому мне прилично
идти впереди всех.

— Подумай, однако, благородный сакс,— возразил ры-
царь,— на тебе нет ни панциря, ни кольчуги; ты в одном легком
шлеме, а вместо ратных доспехов у тебя только щит да меч.

— Тем лучше,— отвечал Седрик.— Тем легче мне будет
лезть на эту стену. И — не сочти за похвальбу, сэр рыцарь,—
я тебе покажу сегодня, что сакс с обнаженной грудью так же
смело идет в бой, как норманн в стальном панцире.
— Ну, так с богом! — сказал Черный Рыцарь.— Растворяй-
те ворота и спускайте на воду плавучий мост.

Ворота, которые вели из передовой башни ко рву и прихо-
дились напротив входа в замок, внезапно распахнулись. Плот
столкнули на воду. Вполне сознавая, как важно захватить
неприятеля врасплох, Черный Рыцарь, а за ним и Седрик
спрыгнули на плавучий мост и быстро перебрались на другой
берег. Тут рыцарь принялся наносить громовые удары секирой
по воротам замка. От сыпавшихся сверху стрел и камней он
был отчасти защищен остатками подъемного моста, уничтожен-
ного храмовником во врегля отступления из передовой башни.
Часть настилки этого моста вместе с подъемными блоками так
и осталась прикрепленной к верхнему выступу портала. Люди,
перешедшие по плавучему мосту вслед за рыцарем, были лишены
этого прикрытия. Двое, пронзенные стрелами, были убиты
наповал, двое других упали в ров, остальные поспешно скрылись
в башне.

Положение Седрика и Черного Рыцаря было поистине опасно.
Оно было бы еще опаснее, если бы не дружная помощь стрелков,
засевших в передовой башне: они не переставали осыпать стре-
лами бойницы на стенах, отвлекая внимание защитников замка.
Тем не менее грозившая Черному Рыцарю опасность увеличива-
лась с каждой минутой.

— Не стыдно ли вам! — кричал де Браси своим солдатам.—
Как вы можете называться стрелками, если допускаете этих
псов хозяйничать под самыми стенами замка! Сворачивайте
зубцы с вершины стены и валите их вниз! Достаньте ломы,
рычаги и своротите вот этот зубец! — Он указал на тяжелый
каменный выступ, выдававшийся над парапетом.

В эту минуту осаждающие увидели красный флаг, выстав-
ленный из окна угловой башни, о которой Ульрика говорила
Седрику. Бравый йомен Локсли, пробираясь в передовое укреп-
ление, чтобы узнать, как идет осада, первый заметил этот
сигнал.

— Георгий-победоносец! — крикнул он.— Святой Георгий
за Англию! Вперед, смелые йомены! Что же вы оставили рыцаря
и благородного Седрика? Вдвоем, что ли, они будут штурмовать
крепость? Эй, монах, шальная голова, покажи, как ты умеешь
драться за свои четки! Вперед, отважные йомены! Замок наш,
у нас есть союзники внутри крепости. Видите красный флаг?
Это условный сигнал. Замок Торкилстон наш! Подумайте
О чести, о добыче! Еще одно усилие — и мы возьмем кре-
пость!

С этими словами он натянул лук и пронзил стрелой грудь
одного из воинов, который по приказу де Браси принялся
сдвигать огромный камень со стены, собираясь обрушить его
на головы Седрика и Черного Рыцаря. Другой воин выхватил
из рук умирающего железный лом, которым тот орудовал, под-
сунул его под каменный зубец, но меткая стрела вонзилась в
его шлем, и он мертвый упал через парапет в ров. Остальные
бойцы совсем растерялись, видя, что никакие доспехи не могут
устоять против страшного стрелка.

— Струсили, подлецы?—сказал де Браси.— Подайте мне
рычаг!

Он схватил лом и начал подсовывать под камень, который
был так велик и тяжел, что если бы упал вниз, то, наверно,
сломал бы упоры подъемного моста, служившие прикрытием
для осаждающих, и, кроме того, потопил бы плот, по которому
они переправились через ров. Все увидели опасность, и даже
храбрейшие (в том числе и отважный отшельник) не решались
спуститься на плот. Локсли трижды стрелял в де Браси, и всякий
раз стрела отскакивала от его непроницаемой брони.

— Черт бы побрал твои испанские доспехи!—ворчал Лок-
сли.— Будь они сработаны английским кузнецом, мои стрелы
давно бы прокололи их насквозь, как шелк или холстину.—
И он закричал во весь голос: — Эй, товарищи! Друзья! Благо-
родный Седрик! Идите назад! Дайте свалить глыбу!

Ио они не слышали его голоса, так как грохот, производи-
мый секирой рыцаря, разбивавшего ворота, мог бы заглушить
даже двадцать боевых труб. Правда, верный Гурт спрыгнул на
мостик и побежал предупредить Седрика об угрожавшей опа-
сности или разделить его участь. Но предупреждение пришло
бы слишком поздно, потому что громадный камень начинал
уже колебаться и де Браси в конце концов свалил бы его вниз,
если бы у самого его уха не раздался голос храмовника:

— Все пропало, де Браси: замок горит.

— Да ты с ума сошел! — воскликнул рыцарь.

— Вся западная сторона охвачена пламенем. Я пробовал
тушить, но все было тщетно.

Бриан де Буагильбер сообщил эту ужасную новость с суро-
вым спокойствием, составлявшим основную черту его характера;
но не так принял это известие его изумленный товарищ.

— Святые угодники! — сказал де Браси.— Что делать?
Обещаю поставить святому Николаю в Лиможе подсвечник
из чистого золота...

— Не торопись со своими обетами и выслушай меня,—
прервал его храмовник.— Веди своих людей вниз, будто бы на
вылазку, раствори ворота. Там на плоту только два человека,
опрокинь их в ров, а сам со своими людьми бросайся к пере-
довой башне. Тем временем я подоспею к наружным воротам
и буду атаковать башню с той стороны. Если нам удастся снова
овладеть этим пунктом, будь уверен, что мы сумеем защищаться
до тех пор, пока не придут к нам на выручку, или, по крайней
мере, сдадимся на выгодных условиях.

— Это хорошая мысль,— сказал де Браси.— Я свою задачу
выполню... А ты, храмовник, меня не выдашь?

— Вот тебе моя рука и перчатка, не выдам,— отвечал Буа-
гильбер.— Но надо спешить! Скорее, ради бога!

Де Браси наскоро собрал своих людей и бросился вниз,
к выходным воротам, которые приказал распахнуть настежь.
Как только это было исполнено, чудовищная сила Черного
Рыцаря позволила ему ворваться внутрь, невзирая на сопротив-
ление де Браси и его воинов. Двое передовых тотчас упали
мертвыми, а остальные были оттеснены назад, как ни старался
их начальник остановить отступавших.

— Скоты! — кричал де Браси.— Неужели вы дадите двоим
овладеть нашим единственным средством к спасению?

— Да ведь это сам черт!—сказал один старый воин, сто-
ронясь от ударов Черного Рыцаря.

— А хоть бы и черт! — возразил де Браси.— В ад вы, что
ли, хотите от него бежать? Замок горит, негодяи! Пусть отчая-
ние придаст вам храбрости, или пустите меня вперед — я сам
разделаюсь с этим рыцарем!

И вправду, в этот день де Браси постоял за свою рыцарскую
честь и показал, что он достоин славы, завоеванной им в междо-
усобных войнах этого ужасного времени. Сводчатый проход в
стене, куда вели ворота, стал ареной рукопашной схватки двух
бойцов.

Гулко отдавались под каменными сводами яростные удары,
которые наносили они друг другу — де Браси мечом, а Черный
Рыцарь тяжелой секирой. Наконец де Браси получил такой
удар, отчасти отраженный щитом, что во весь рост растянулся
на каменном полу.

— Сдавайся, де Браси,— сказал Черный Рыцарь, склонив-
шись над ним и занеся над решеткой его забрала роковой кин-
жал, которым рыцари приканчивали поверженных врагов (ору-
жие это называлось кинжалом милосердия),— сдавайся, Морис
де Браси, покорись без оглядки, не то сейчас тебе конец!

— Не хочу сдаваться неизвестному победителю,— отвечал
де Браси слабым голосом,— скажи мне свое имя или прикончи
меня... Пусть никто не сможет сказать, что Морис де Браси
сдался в плен безымянному простолюдину.

Черный Рыцарь прошептал несколько слов на ухо повер-
женному противнику.

— Сдаюсь в плен,— отвечал норманн, переходя от упрямого
и вызывающего тона к полной, хотя и мрачной покорности.

— Ступай в передовую башню,— сказал победитель власт-
но,— и там ожидай моих приказаний.

— Сначала позволь доложить тебе,— сказал де Браси,—
что Уилфред Айвенго, раненный и плененный, погибнет в горя-
щем замке, если не подать ему немедленно помощи.

— Уилфред Айвенго,— воскликнул Черный Рыцарь,— в
плену и погибает! Если хоть один волос на его голове опалит
огнем, все население замка ответит мне за это жизнью. Укажи
мне, в которой он комнате.

— Вот там витая лестница,— сказал де Браси.— Взойди
наверх, она ведет в его комнату... Если угодно, я провожу те-
бя,— прибавил он покорным голосом.

— Нет, иди в передовую башню и жди моих распоряжений.
Я тебе не доверяю, де Браси.

В продолжение этой схватки и последовавшего за ней крат-
кого разговора Седрик во главе отряда, среди которого особенно
видное место занимал отшельник, оттеснил растерявшихся и
впавших в отчаяние воинов де Браси; одни из них просили
пощады, другие тщетно пытались сопротивляться, а большая
часть бросилась бежать ко внутреннему двору. Сам де Браси
поднялся с полу и печальным взглядом проводил своего победи-
теля.

— Он мне не доверяет! — прошептал де Браси.— Но разве
я заслужил его доверие?

Он поднял меч, валявшийся на полу, снял шлем в знак по-
корности и, перейдя через ров, отдал свой меч йомену Локсли.

Пожар между тем разгорался все сильнее; отсветы его по-
степенно проникли в ту комнату, где Ревекка ухаживала за
раненым Айвенго. Шум возобновившейся битвы пробудил его
от короткого сна. По его настоятельной просьбе заботливая
сиделка снова заняла место у окна, с тем чтобы наблюдать за
ходом борьбы и сообщить ему, что делается под стенами; но
некоторое время она ничего не могла разобрать, так как все
заволокло каким-то смрадным туманом. Наконец дым черными
клубами ворвался в комнату; затем, невзирая на оглушительный
шум сражения, послышались крики: «Воды, воды!» — и они
поняли, что им угрожает новая опасность.

— Замок горит! — сказала Ревекка.— Пожар! Как нам
спастись?

— Беги, Ревекка, спасай свою жизнь,— сказал Айвенго,—
а мне уже нет спасения.

— Я не уйду от тебя,— отвечала Ревекка.— Вместе спасемся
или погибнем. Но, великий боже, мой отец, отец! Какая судьба
его постигнет?

В эту минуту дверь распахнулась настежь, на пороге по-
явился храмовник, но в каком ужасном виде! Золоченые доспе-
хи на нем были проломлены и залиты кровью, а перья на шлеме
частью были сорваны, частью обгорели.
— Наконец-то я нашел тебя, Ревекка!—сказал он.— Ты
увидишь теперь, как я сдержу свое обещание делить с тобой
и горе и радости. Нам остался один только путь к спасению.
Я преодолел десятки препятствий, чтобы указать тебе этот
путь,— вставай и немедля иди за мной.

— Одна я не пойду,— сказала Ревекка.— Если ты рожден
от женщины, если есть в тебе хоть капля милосердия, если
твое сердце не так жестко, как твоя железная броня,— спаси
моего старого отца, спаси этого раненого рыцаря.

— Рыцарь,— отвечал храмовник со свойственным ему спо-
койствием,— всякий рыцарь, Ревекка, должен покоряться сво-
ей участи, хотя бы ему пришлось погибнуть от меча или огня.
И какое мне дело до того, что станет с евреем?

— Свирепый воин,— воскликнула Ревекка,— я скорее погиб-
ну в пламени, чем приму спасение от тебя!

— Тебе не придется выбирать, Ревекка,— один раз ты за-
ставила меня отступить, но ни один смертный не добьется от
меня этого дважды.

С этими словами он схватил испуганно кричавшую девуш-
ку и унес ее вон из комнаты, невзирая на ее отчаянные крики
и на угрозы и проклятия, которые посылал ему вслед Айвенго.

— Храмовник, подлый пес, позор своего ордена! Отпусти
сейчас эту девицу! Предатель Буагильбер! Это я, Айвенго, те-
бе приказываю! Негодяй! Ты заплатишь мне за это своей
кровью!

— Я бы, пожалуй, не нашел тебя, Уилфред, если бы не
услышал твои крики,— сказал Черный Рыцарь, входя в эту
минуту в комнату.

— Если ты настоящий рыцарь,— отвечал Уилфред,— не за-
боться обо мне, а беги за тем похитителем, спаси леди Ровену
и благородного Седрика.

— Все по порядку,— сказал Рыцарь Висячего Замка',— но
твоя очередь первая.

И, схватив на руки Айвенго, он унес его так же легко,! как
храмовник унес Ревекку, добежал с ним до ворот и, поручив
свою ношу заботам двух йоменов, сам бросился обратно в за-
мок выручать остальных пленных.

Одна башня была вся объята пламенем; огонь стремитель-
но вырывался изо всех окон и бойниц. Но в других частях
замка толщина стен и сводчатых потолков еще противилась
действию огня, и тут бушевала человеческая ярость, едва ли
не более страшная и разрушительная, чем пламя пожара.
Осаждающие преследовали защитников замка из одной ком-
наты в другую и, проливая их кровь, удовлетворяли ту жажду
мести, которая давно уже накопилась у них против свирепых
воинов тирана Фрон де Бефа. Большинство защищалось до
последнего издыхания; немногие просили пощады, но никто не
получил ее. Воздух был наполнен стонами и звоном оружия,
на полу было скользко от крови умирающих и раненых.

Среди этого смятения Седрик бегал по всему замку, отыски-
вая Ровену, а верный Гурт следовал за ним, поминутно рискуя
жизнью, чтобы отвратить удары, направленные на его хозяина.
Благородному саксу посчастливилось достигнуть комнаты
его питомицы в ту минуту, когда она уже совершенно отчаялась
в возможности спасения и, крепко прижимая к груди распятие,
сидела в ожидании неминуемой смерти. Седрик поручил Ровену
попечениям Гурта, приказав проводить ее до передовой башни,
куда путь был уже очищен от врагов и еще не был прегражден
пожаром. Покончив с этим делом, честный Седрик поспешил
на выручку своему другу Ательстану, твердо решившись любой
ценой спасти последнего отпрыска саксонской королевской
фамилии. Но, прежде чем он дошел до старинного зала, где
сначала сам содержался в плену, находчивость Вамбы уже обес-
печила свободу ему самому и его товарищу по злоключениям.

Когда шум битвы возвестил, что сражение в самом разгаре,
Вамба принялся кричать изо всех сил: «Святой Георгий-побе-
доносец! Батюшка святой Георгий, постой за родную Англию!
Ура, наша взяла!» Чтобы эти крики были страшнее, он стал
грохотать ржавым оружием, находившимся в зале, где они
были заключены.

Часовой, стоявший в смежной комнате, испугался шума,
производимого Вамбой, и, растворив настежь наружную дверь,
побежал доложить храмовнику, что неприятель ворйался в ста-
рый зал. Между тем пленники без всяких затруднений вышли
в эту смежную комнату, а оттуда пробрались во двор замка,
где разыгрывалась последняя схватка.

Тут был высокомерный Буагильбер, верхом на коне, окру-
женный горстью конных и пеших защитников замка, сплотив-
шихся вокруг своего знаменитого вождя. Подъемный мост был
по его распоряжению спущен, но осаждающие уже успели
занять его. Стрелки, которые до сих пор только издали обстре-
ливали своими стрелами эту часть замка, кинулись теперь к
воротам, чтобы помешать бегству защитников и обеспечить
себе долю добычи, прежде чем замок успеет сгореть.

В то же время часть осаждающих, прорвавшаяся со сторо-
ны передового укрепления, только что проникла во двор и
яростно напала на уцелевших защитников, которые, таким
образом, подверглись нападению и спереди и с тыла.

Одушевленные отчаянием и обрадованные примером сво-
его бесстрашного вождя, оставшиеся защитники замка дра-
лись с величайшим мужеством; их было немного, но они были
так хорошо вооружены, что им удалось несколько раз оттеснить
напиравшую на них толпу осаждающих. Ревекка, посаженная
на лошадь одного из сарацинских невольников Буагильбера,
находилась в самой середине его маленького отряда, и храмов-
ник, невзирая на царившее кругом смятение, все время заботил-
ся о ее безопасности. Он беспрестанно возвращался к ней и, не
заботясь о том, как защитить самого себя, держал перед ней
свой треугольный, выложенный сталью щит. Время от времени
он покидал ее, выскакивал вперед, выкрикивая боевой клич,
опрокидывал на землю несколько передовых бойцов из числа
нападавших и тотчас снова возвращался к Ревекке.

Ательстан, который, как известно читателю, был великий
лентяй, но не трус, увидев на коне женскую фигуру, так рев-
ностно охраняемую рыцарем Храма, вообразил, что это леди
Ровена и что Буагильбер задумал ее похитить, несмотря на ее
отчаянное сопротивление.

— Клянусь душой святого Эдуарда,— воскликнул он,— я
отниму ее у этого зазнавшегося рыцаря, и он умрет от моей
руки!

— Что вы делаете?:—закричал Вамба.— Погодите! Поспе-
шить — людей насмешить. Клянусь, что это вовсе не леди Ро-
вена. Вы посмотрите, какие у нее длинные черные косы. Ну,
раз вы не умеете отличать черного от белого, можете сами
расправляться, я за вами не последую. Не дам ломать себе
костей неведомо ради кого. Да на вас и панциря нет. Подумай-
те, шелковая шапка никогда не устоит против стального меча.
Ну, повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сло-
мить! Deus vobiscum1, доблестный Ательстан! — заключил он
свою речь, выпустив полу камзола, за которую старался удер-
жать сакса.

Ательстан мигом схватил с земли палицу, выпавшую из рук
умирающего бойца, и, размахивая ею направо и налево, ки-
нулся к отряду храмовника, каждым ударом сбивая с ног то
того, то другого из защитников замка, что при его мощной си-
ле, разжигаемой внезапным припадком ярости, было нетруд-
но. Очутившись вскоре в двух шагах от Буагильбера, он гром-
ко крикнул ему:

— Поворачивай назад, вероломный храмовник! Отдавай
сейчас ту, которой ты недостоин коснуться! Поворачивай, го-
ворят тебе, ты, разбойник и лицемер из разбойничьего ордена!

— Пес! — произнес Буагильбер, заскрежетав зубами.—
Я покажу тебе, что значит богохульствовать против священ-
ного ордена рыцарей Сионского Храма!

С этими словами он повернул коня и, заставив его взвить-
ся на дыбы, приподнялся на стременах, а в то мгновение, ко-

1 Deus vobiscum (лат.) — господь с вами.
гда лошадь опускалась на передние ноги, использовал си-
лу ее падения и нанес Ательстану ужасный удар мечом по
голове.

Правду говорил Вамба, что шелковая шапка не защитит
от стального меча. Напрасно Ательстан попытался парировать
удар своей окованной железом палицей. Острый меч храмов-
ника разрубил ее, как тростинку, и обрушился на голову зло-
получного сакса, который замертво упал на землю.

— А! Босеан! — воскликнул Буагильбер.— Так-то мы рас-
правляемся с теми, кто оскорбляет рыцарей Храма. Кто хочет
спастись, за мной!

И, устремившись через подъемный мост, он рассеял стрел-
ков, пытавшихся остановить его. За ним поскакали его сара-
цины и человек пять-шесть воинов, успевших вскочить на ко-
ней. Отступление храмовника было тем более опасно, что це-
лая туча стрел понеслась вслед за ним и его отрядом. Ему
удалось доскакать до передовой башни в надежде, что Мо-
рису де Браси, быть может, удалось овладеть ею, согласно их
первоначальному плану.

— Де Браси! — закричал он.— Де Браси, здесь ли ты?

— Здесь,— отозвался де Браси,— но я пленный.

— Могу я выручить тебя? — продолжал Буагильбер.

— Нет,— отвечал де Браси,— я сдался в плен на милость
победителя и сдержу свое слово. Спасайся сам. Сокол приле-
тел. Уходи из Англии за море. Больше ничего не смею тебе
сказать.

— Ладно,— сказал храмовник,— оставайся, коли хочешь,
но помни, что и я сдержал свое слово. Какие бы соколы ни
прилетали, полагаю, что от них можно укрыться в прецепто-
рии* Темплстоу,— это убежище надежное, туда я и отправ-
люсь, как цапля в свое гнездо.

Сказав это, он поскакал дальше, а за ним его свита.

После отъезда храмовника те из защитников замка, кото-
рым не удалось бежать с ним, продолжали оказывать отчаян-
ное сопротивление осаждавшим, так как не надеялись на по-
щаду. Огонь быстро распространялся по всему зданию. Вдруг
Ульрика, виновница пожара, появилась наверху одной из бо-
ковых башен, словно какая-то древняя фурия, и громко запела
боевую песню, похожую на те, какие во времена язычества сак-
сонские скальды распевали на полях сражения. Ее растрепан-
ные волосы длинными прядями развевались вокруг головы,
безумное упоение местью сверкало в ее глазах, она размахи-
вала в воздухе своей прялкой, точно одна из роковых сестер,
по воле которых прядется и прекращается нить человеческой
жизни. Предание сохранило несколько строф того варварского
гимна, который она пела среди окруженного огнем побоища:
Точите мечи,
Дракона сыны!
Факел зажги,
Хенгиста дочь!

Мы не на пиршестве мясо разрежем
Крепким, широким и острым ножом,
Факел не к мирному ложу невесты
Пламенем синим нам путь осветит.
Точите мечи — ворон кричит!

Факел зажги — ревет Зернебок!

Точите мечи, Дракона сыны!
Факел зажги, Хенгиста дочь!

Тучею черною замок окутан,
Как всадник — на туче летящий орел.
Наездник заоблачный, ты не тревожься —
Пир твой готов.

Девы Валгаллы, ждите гостей —
Хенгиста племя вам их пошлет.
О чернокудрые девы Валгаллы,
Радостно в бубны бейте свои!
Множество воинов гордых придет
К вам во дворец.

Вот темнота опустилась на замок,
Тучи вокруг собрались.

Скоро они заалеют, как кровь!

Красная грива того, кто леса разрушает,

взметнется над ними!

Это он, сжигающий замки,

Пылающим знаменем машет,

Знамя его багровеет

Над полем, где храбрые бьются.

Рад он звону мечей и щитов,

Любит лизать он шипящую кровь, что из раны течет.

Все погибает, все погибает!

Меч разбивает шлемы,

Копье пронзает доспехи,

Княжьи хоромы огонь пожирает.

Удары таранов разрушат ограду.

Все погибает! Все погибает!

Хенгиста род угас,

Имя Хорсы забыто!

Не бойтесь судьбы своей, дети мечей!

Пусть кинжалы пьют кровь, как вино!
Угощайтесь на пиршестве битвы,
Озаряют вас стены в огне!
Крепко держите мечи, пока горяча ваша кровь.
Ни пощады, ни страха не знайте!

Мщения время пройдет,
Ненависть скоро угаснет,
Скоро сама я погибну!

Неудержимое пламя победило теперь все препятствия и
поднялось к вечерним небесам одним громадным огненным
столбом, который был виден издалека. Одна за другой обру-
шивались высокие башни; горящие крыши и балки летели
вниз; сражающиеся были вытеснены со двора замка. Немно-
гие из побежденных, оставшиеся в живых, разбежались по со-
седним лесам. Победители с изумлением и даже со страхом
взирали на пожар, отблески которого окрашивали багровым
цветом их самих и их оружие. Исступленная фигура саксонки
Ульрики еще долго виднелась на верхушке избранного ею
пьедестала. Она с воплями дикого торжества взмахивала ру-
ками, словно владычица пожарища, ею зажженного. Наконец
и эта башня с ужасающим треском рухнула, и Ульрика по-
гибла в пламени, уничтожившем ее врага и тирана. Ужас ско-
вал язык всем бойцам, и в течение нескольких минут они не
шелохнулись, только осеняли себя крестным знамением. По-
том раздался голос Локсли:

— Радуйтесь, йомены: гнездо тиранов разрушено! Тащите
добычу на сборное место к заветному дубу у Оленьего холма:
на рассвете мы честно разделим все между собою и нашими
достойными союзниками, которые помогли нам выполнить это
великое дело мщения.

ГЛАВА XXXII

Есть в каждом государстве свой порядок:
Уставы городов, царей указы,
И даже у разбойников лесных
Гражданственности видим мы подобье.
Гак повелось не со времен Адама:
Законы были созданы позднее,
Чтобы тесней объединить людей.

Старинная пьеса

Утреннее солнце озарило лужайки дубового леса. Зеленые
ветви засверкали каплями жемчужной росы. Лань вывела де-
теныша из чащи на открытую поляну, и не было поблизости
ни одного охотника, чтобы выследить и облюбовать стройного
оленя, который величавой поступью расхаживал во главе сво-
его стада.

Разбойники собрались вокруг заветного дуба у Оленьего
холма. Они провели ночь, подкрепляя свои силы после вче-
рашней осады — одни вином, другие сном, а многие слушали
или сами рассказывали различные происшествия боя или же
подсчитывали добычу.

Добыча эта была очень значительна. Несмотря на то что
многое сгорело во время пожара, отважные молодцы все-таки
награбили множество серебряной посуды, дорогого оружия
и великолепного платья. Однако никто из них не пытался са-
мовольно присвоить себе хотя бы малейшую часть добычи,
в ожидании дележа сваленной в общую кучу.

Место сборища было у старого дуба. Но это было не то
дерево, к которому Локсли привел в первый раз Гурта и Вам-
бу. Этот дуб стоял среди лесной котловины на расстоянии
полумили от разрушенного замка Торкилстон. Локсли занял
свое место — трон из дерна, воздвигнутый под сплетенными
ветвями громадного дерева, а его лесные подданные столпи-
лись кругом. Он указал Черному Рыцарю место по правую
руку от себя, а слева посадил Седрика.

— Простите меня за мою смелость, благородные гости,—
сказал он,— но в этих дебрях я повелитель — это мое царство;
и мои отважные вассалы возымели бы низкое понятие о моем
могуществе, если бы я вздумал в пределах своих владений усту-
пить власть кому-нибудь другому... Но где же наш капеллан?
Куда девался куцый монах? Христианам прилично начать де-
ловой день с утренней молитвы.

Оказалось, что никто не видел причетника из Копмен-
херста.

— Помилуй бог!—сказал вождь разбойников.— Надеюсь,
что нашего веселого монаха только потому нет, что он чуточ-
ку пересидел, беседуя с флягою вина. Кто его видел после взя-
тия замка?

— Я,— отозвался Мельник.— Я видел, как он возился у
дверей одного подвала и клялся всеми святыми, что отведает,
какие у барона Фрон де Бефа водились гасконские вина.

— Ну,— сказал Локсли,— пусть же святые, сколько их ни
есть, охранят его от искушения там напиться. Как бы он не по-
гиб под развалинами замка. Мельник, возьми с собой отряд
людей и ступай туда, где ты его приметил в последний раз.
Накачайте воды изо рва, полейте накалившиеся камни. Я го-
тов разобрать все развалины по камешку, лишь бы не лишить-
ся моего куцего монаха.

Несмотря на то что каждому хотелось присутствовать при
дележе добычи, охотников исполнить поручение предводителя
нашлось очень много. Это показывало, насколько шайка была
привязана к своему духовному отцу.

— А мы тем временем приступим к делу,— сказал Локс-
ли.— Как только пройдет молва о нашем смелом подвиге, от-
ряды де Браси, Мальвуазена и других союзников барона Фрон
де Бефа пустятся нас разыскивать, и нам лучше поскорее
убраться из здешних мест... Благородный Седрик,— продол-
жал он, обращаясь к саксу,— добыча разделена, как видишь,
на две кучи: выбирай, что тебе понравится, для себя и для твоих
слуг, участников нашего общего предприятия.

— Добрый йомен,— сказа/t Седрик,— сердце мое подавле-
но печалью. Нет более благородного Ательстана Конингсбург-
ского, последнего отпрыска блаженного Эдуарда Исповедника.
С ним погибли такие надежды, которым никогда более не
сбыться. Его кровь погасила такую искру, которую больше не
раздуть человеческим дыханием. Мои слуги, за исключением
немногих, состоящих при мне, только и ждут моего возвраще-
ния, чтобы перевезти его высокочтимые останки к их послед-
нему жилищу. Леди Ровена пожелала воротиться в Ротервуд,
и необходимо проводить ее с достаточным отрядом вооружен-
ных слуг. Так что мне бы следовало еще раньше отбыть из этих
мест. Но я ждал не добычи — не г, клянусь богом и святым Ви-
тольдом, ни я, ни кто-либо из моих людей не притронется к
ней! Я ждал только возможности принести мою благодарность
тебе и твоим храбрым товарищам за сохранение нашей жизни
и чести.

— Как же так,— сказал Локсли,— мы сделали самое боль-
шее только половину дела. Если тебе самому ничего не нуж-
но, то возьми хоть что-нибудь для твоих соседей и сторонни-
ков.

— Я достаточно богат, чтобы наградить их из своей каз-
ны,— отвечал Седрик.

— А иные,— сказал Вамба,— были настолько умны, что
сами себя наградили. Не с пустыми руками ушли. Не все ведь
ходят в дурацких колпаках.

— И хорошо сделали,— сказал Локсли.— Наши уставы
обязательны только для нас самих.

— А ты, мой бедняга,— сказал Седрик, обернувшись и об-
няв своего шута,— как мне наградить тебя, не побоявшегося
предать свое тело оковам и смерти ради моего спасения? Все
меня покинули, один бедный шут остался мне верен.

Слеза повисла на ресницах сурового тана, пока он произ-
носил эти слова. Он не был так растроган даже в ту минуту,
когда пал Ательстан. А в беззаветной привязанности шута
было нечто такое, что взволновало Седрика гораздо глубже,
чем печаль по убитому.
— Что же это такое?—сказал шут, вырываясь из объятий
своего хозяина.— Ты платишь за мои услуги одной соленой
водой? Как бы и я не расплакался! И тогда как же я буду
исполнять свои обязанности? Слушай-ка, дядюшка, если в са-
мом деле хочешь доставить мне удовольствие, прости, пожа-
луйста, моего приятеля Гурта за то, что он украл одну не-
дельку службы у тебя и отдал ее твоему сыну.

— Простить его!—воскликнул Седрик.— Не только про-
щаю, но и награжу его. Гурт, становись на колени!

Свинопас мгновенно повиновался.

— Ты больше не раб и не невольник,— промолвил Седрик,
дотронувшись до него жезлом,— отныне ты свободный человек
и волен проживать в городах и вне городов, в лесах и в чистом
поле. Дарую тебе участок земли в моем Уолбругемском вла-
дении, прими его от меня и моей семьи в пользу твою и твоей
семьи отныне и навсегда, и пусть бог покарает всякого, кто
будет тому противиться.

Уже не раб, а свободный человек и земледелец, Гурт вскочил
на ноги и дважды высоко подпрыгнул.

— Кузнеца бы мне, пилу!—воскликнул он.— Поскорее
снять ошейник с вольного человека! Благородный господин
мой, ваш щедрый дар удвоил мою силу, и я отныне буду вдвое
успешнее биться за вас. Свободная душа в моей груди. Со-
всем другой человек стал — и для себя и для других... Что,
Фанге,— продолжал он, обращаясь к верному псу, который,
заметив восторг своего хозяина, принялся в знак сочувствия
скакать около него,— узнаешь ли ты своего хозяина?

— Как же,— сказал Вамба,— мы с Фангсом все еще при-
знаем тебя, Гурт, даром что сами не избавились от ошейни-
ка; лишь бы ты нас не забывал теперь, да и сам не слишком
бы забывался.

— Скорее я себя самого забуду, чем тебя, мой верный друг
и товарищ,— сказал Гурт,— а если бы свобода тебе подходи-
ла, Вамба, хозяин, наверно, дал бы волю и тебе.

— Нет, братец Гурт,— сказал Вамба,— не подумай, что я
тебе завидую: раб-то сидит себе у теплой печки, а вольный
человек сражается. Сам знаешь, что говорил Олдхелм из Мом-
сбери: дураку за обедом лучше, чем умному в драке.

Послышался топот коней, и появилась леди Ровена в со-
провождении нескольких всадников и большого отряда пе-
ших слуг. Они весело потрясали своими пиками и стучали
алебардами, радуясь ее освобождению. Сама она, в богатом
одеянии, верхом на гнедом коне, вновь обрела свою прежнюю
величавую осанку. Только необычайная бледность ее лица
напоминала об испытанных страданиях. Ее прелестное лицо
было грустно, но в глазах светились вновь пробудившиеся на-
дежды на будущее и признательность за избавление от минув-
ших зол. Она знала, что Айвенго жив, и знала, что Ательстан
умер. Первое наполняло ее сердце искренним восторгом, и,
хотя нельзя сказать, чтобы она радовалась второму, однако
чувствовала невольное (и довольно простительное) облегчение
от сознания, что теперь ей больше не будут надоедать приста-
ваниями по поводу единственного предмета, в отношении ко-
торого ее желания расходились с замыслами ее опекуна Сед-
рика.

Когда Ровена приблизилась к тому месту, где сидел Лок-
сли, храбрый йомен и все его сподвижники встали и пошли ей
навстречу. Щеки ее окрасились румянцем, она приветствовала
их рукой и, наклонившись так низко, что ее великолепные
распущенные косы на минуту смешались с развевающейся
гривой коня, в немногих, но достойных словах выразила са-
мому Локсли и его товарищам свою признательность за все,
чем она была им обязана.

— Да благословит вас бог!—сказала она в заключение.—
Молю бога и его пречистую матерь наградить вас, храбрые
мужи, за то, что вы с опасностью для своей жизни заступи-
лись за угнетенных. Кто из вас будет голоден, помните, что у
Ровены есть чем накормить вас, для жаждущих у нее доволь-
но вина и пива. А если бы норманны вытеснили вас из здеш-
них мест, знайте, что у Ровены есть свои лесные угодья, где ее
спасители могут бродить, сколько им вздумается, и ни один
сторож не посмеет спрашивать, чья стрела поразила оленя.

— Благодарю, благородная леди,— отвечал Локсли,— бла-
годарю за себя и за товарищей. Но ваше спасение само яв-
ляется для нас наградой. Скитаясь по зеленым лесам, мы со-
вершаем немало прегрешений, так пусть же избавление леди
Ровены зачтется нам во искупление грехов.

Ровена еще раз низко поклонилась и повернула коня, но не
отъехала, дожидаясь, пока Седрик прощался с Локсли и его
сподвижниками. Но тут совершенно неожиданно она очути-
лась лицом к лицу с пленным де Браси. Он стоял под деревом
в глубоком раздумье, скрестив руки на груди, и Ровена надея-
лась, что он ее не заметит.

Но де Браси поднял голову, и при виде Ровены яркая краска
стыда залила его красивое лицо. С минуту он стоял нерешитель-
но, потом шагнул вперед, взял ее лошадь под уздцы и опустился
на колени:

— Удостоит ли леди Ровена бросить хоть один взгляд на
пленного рыцаря, опозоренного воина?

— Сэр рыцарь,— отвечала Ровена,— в предприятиях, по-
добных вашему, настоящий позор не в поражении, а в успехе.

— Побеца должна смягчать сердца,— продолжал ры-
царь.— Лишь бы мне знать, что леди Ровена прощает оскорб-
ление, нанесенное ей под влиянием несчастной страсти, и она
вскоре увидит, что де Браси сумеет служить ей и более благо-
родным образом.

— Прощаю вас, сэр рыцарь,— сказала Ровена,— прощаю...
как христианка.

— Это значит, что она вовсе и не думает его прощать,—
сказал Вамба.

— Но я никогда не прощу тех зол и бедствий, которые бы-
ли последствиями вашего безумия,— продолжала Ровена.

— Отпусти уздечку, не держи коня этой дамы!—сказал
Седрик, подходя.— Клянусь ясным солнцем, если бы ты не
был пленником, я бы пригвоздил тебя к земле моим дротиком.
Но будь уверен, Морис де Браси, что ты еще ответишь мне за
свое участие в этом гнусном деле.

— Пленному угрожать легко,— сказал де Браси.— Впро-
чем, какой же вежливости можно ждать от сакса!

Он отступил на два шага и пропустил Ровену вперед.

Перед отъездом Седрик горячо благодарил Черного Рыца-
ря и приглашал его с собой в Ротервуд.

— Я знаю,— говорил он,— что у вас, странствующих ры-
царей, все счастье — на острие копья. Вам не нужны ни богат-
ства, ни земли. Но удача в войне переменчива, подчас захо-
чется тихого уголка и тому, кто всю жизнь воевал да странст-
вовал. Ты себе заработал такой приют в Ротервуде, благород-
ный рыцарь. Седрик так богат, что легко может поправить твое
состояние, и все, что имеет, он с радостью предлагает тебе.
Поэтому приезжай в Ротервуд и будь там не гостем, а сыном
или братом.

— Я и то разбогател от знакомства с Седриком,— отвечал
рыцарь.— Он научил меня ценить саксонскую добродетель.
Я приеду в Ротервуд, честный сакс, скоро приеду, но в настоя-
щее время неотложные и важные дела мешают мне воспользо-
ваться твоим приглашением. А может случиться, что, приехав,
я потребую такую награду, которая подвергнет испытанию да-
же твою щедрость.

— Заранее на все согласен,— молвил Седрик, с готовно-
стью хлопнув ладонью по протянутой ему руке в железной пер-
чатке.— Бери что хочешь, хотя бы половину всего, что я имею.

— Ну, смотри не расточай своих обещаний с такой легко-
стью,— сказал Рыцарь Висячего Замка.— Впрочем, я все же
надеюсь получить желаемую награду. А пока прощай!

— Я должен предупредить тебя,— прибавил сакс,— что, по-
ка будут продолжаться похороны благородного Ательстана, я
буду жить в его замке, Конингсбурге. Залы замка будут все
время открыты для всякого, кто пожелает участвовать в по-
гребальной тризне. Я говорю от имени благородной Эдит, ма-
тери покойного принца: двери этого замка всегда будут откры-
ты для того, кто так храбро, хотя и безуспешно, потрудился
ради избавления Ательстана от норманнских оков и от нор-
маннского меча.

— Да, да,— молвил Вамба, занявший свое обычное место
возле хозяина,— там будет превеликое кормление. Жалко, что
благородному Ательстану нельзя покушать на своих собствен-
ных похоронах. Но,— прибавил шут с серьезным видом, под-
няв глаза к небу,— он, вероятно, теперь ужинает в раю, и, без
сомнения, с аппетитом.

— Перестань и поезжай вперед!—сказал Седрик. Воспо-
минания об услуге, недавно оказанной Вамбой, смягчили его
гнев, вызванный неуместной шуткой дурака.

Ровена послала рукой грациозный привет Черному Рына
рю. Сакс пожелал ему доброго пути, и они отправились в пучь
по широкой лесной просеке.

Едва они отъехали, как из чащи показалась другая про-
цессия и, обогнув опушку леса, направилась вслед за Седри-
ком, Ровеной и их свитой. То были монахи соседнего монасты-
ря, привлеченные известием, что Седрик сулит богатые по-
жертвования на «помин души». Они сопровождали носилки с
телом Ательстана и пели псалмы, пока вассалы покойного пе-
чально и медленно несли его на плечах в замок Конингсбург.
Там его должны были схоронить в усыпальнице Хенгиста, от
которого Ательстан вел свою длинную родословную. Молва о
его кончине привлекла сюда многих вассалов, и они в печали
следовали за носилками. Разбойники снова встали, по-своему
воздавая честь и оказывая почтение смерти, как перед тем пре-
клонились перед красотой. Тихое пение и мерное шествие
монахов напомнили им вдруг тех ратных сотоварищей, кото-
рые пали накануне во время сражения. Но подобные воспоми-
нания недолго держатся в умах людей, проводящих жизнь
среди опасностей и смелых предприятий: не успели замереть
вдали последние отголоски похоронных песнопений, как раз-
бойники снова занялись дележом добычи.

— Доблестный рыцарь,— сказал Локсли Черному Рыца-
рю,— без вашего мужества и могучей руки нас неминуемо по-
стигла бы неудача, а потому не угодно ли вам выбрать из этой
кучи добра, что вам понравится, на память о заветном дубе?

— Принимаю ваше предложение так же искренне, как вы
его сделали,— отвечал рыцарь,— и прошу вас отдать в мое
распоряжение сэра Мориса де Браси.

— Он и так твой,— сказал Локсли,— и это для него боль-
шое счастье. Иначе висеть бы ему на самой верхней ветви это-
го дуба. Мы изловили бы как можно больше его вольных то-
варищей и украсили бы ими все ветки вокруг него. Но он твой
пленник, и потому я его не трону, даже если бы он перед этим
убил моего отца.

— Де Браси,— сказал Черный Рыцарь,— ты свободен!
Ступай! Тот, кто взял тебя в плен, гнушается мстить за про-
шлое. Но будь осторожен, берегись, как бы не постигла тебя
худшая участь. Говорю тебе, Морис де Браси, берегись!

Де Браси молча поклонился и собрался уйти, как вдруг
все йомены разразились насмешливыми и презрительными
криками. Гордый рыцарь остановился, повернулся к ним
лицом, скрестил руки, выпрямился во весь рост и восклик-
нул:

— Молчать, собаки! Теперь небось залаяли, а когда трави-
ли оленя, так не решались подойти! Де Браси презирает ваше
осуждение и не ищет ваших похвал. Убирайтесь назад в свои
норы и трущобы, подлые грабители, и не смейте возвышать го-
лос, когда благородное рыцарское дело творится поблизости
от ваших лисьих логовищ!

Если бы предводитель йоменов не поспешил вмешаться,
эта неуместная выходка могла бы навлечь на Мориса де Браси
целую тучу стрел. Между тем де Браси схватил за повод одно-
го из оседланных коней, выведенных из конюшен барона Фрон
де Бефа и составлявших едва ли не самую ценную часть на-
грабленной добычи, мигом вскочил на него и ускакал в лес.

Когда сумятица, вызванная этим происшествием, несколь-
ко улеглась, предводитель разбойников снял со своей шеи бо-
гатый рог и перевязь, недавно доставшиеся ему на состязании
стрелков в Ашби.

— Благородный рыцарь,— сказал он Черному Рыцарю,—
если не побрезгаете принять в подарок охотничий рог, побы-
вавший в употреблении у английского йомена, прошу вас но-
сить его в память о доблестных ваших подвигах. А если есть
у вас на уме какая-нибудь затея и если, как нередко случается
с храбрыми рыцарями, понадобится вам дружеская помощь
в лесах между Трентом и Тисом, вы только протрубите в этот
рог вот так: «Уо-хо-хо-о!» — и очень может быть, что тотчас
явится вам подмога.

Тут он несколько раз кряду протрубил сигнал, пока ры-
царь не заучил его наизусть.

— Большое спасибо за подарок, отважный йомен! — ска-
зал рыцарь.— Лучших помощников, чем ты и твои товарищи,
я и искать не стану, как бы круто мне ни пришлось.

Он взял рог и, в свою очередь, затрубил тот же сигнал, так
что по всему лесу пошли отголоски.

— Славно ты трубишь, очень чисто у тебя выходит,— ска-
зал йомен.— Провалиться мне на этом месте, коли ты не та-
кой же знатный охотник, как знатный воин. Бьюсь об заклад,
что ты на своем веку пострелял довольно дичи. Друзья, хоро-
шенько запомните этот призыв: он будет сигналом Рыцаря
Висячего Замка. Всякого, кто его услышит и не поспешит на
помощь, я велю гнать из нашей шайки тетивой от его собствен-
ного лука.

— Слава нашему предводителю! — закричали йомены.—
Да здравствует Черный Рыцарь Висячего Замка! Пусть ско-
рее нас позовет, мы докажем, что рады служить ему!

Наконец Локсли приступил к дележу добычи и проделал
это с похвальным беспристрастием. Десятую долю всего добра
отчислили в пользу церкви и на богоугодные дела; еще од-
ну часть отделили в своеобразную общественную казну; дру-
гую часть — на долю вдов и сирот убитых, а также на панихиды
за упокой души тех, которые не оставили после себя семьи.
Остальное поделили между всеми членами шайки согласно их
положению и заслугам. Во всех сомнительных случаях на-
чальник шайки находил удачное решение, и ему подчинялись
беспрекословно. Черный Рыцарь немало удивлялся тому, как
эти люди, стоявшие вне закона, сумели установить в своей сре-
де такой справедливый и строгий порядок, и все, что он ви-
дел, подтверждало его высокое мнение о беспристрастности и
проницательности их предводителя.

Каждый отобрал свою долю добычи; казначей с четырьмя
рослыми йоменами перетаскал все предназначенное в общую
казну в какое-то потайное место; но все добро, отчисленное
на церковь, оставалось нетронутым.

— Хотелось бы мне узнать,— сказал Локсли,— что сталось
с нашим веселым капелланом. Прежде никогда не случалось,
чтобы он отлучался, когда надо было благословить трапезу
или делить добычу. Это его дело — распорядиться десятой
долей нашей добычи. Быть может, это зачтется ему во искупле-
ние некоторых нарушений монашеского устава. Кроме того,
есть у меня тут поблизости пленный, тоже духовного звания,
так мне бы хотелось, чтобы наш монах помог мне с ним обой-
тись как следует... Боюсь, не видеть нам больше нашего
весельчака.

— Я бы искренне пожалел об этом,— сказал Черный Ры-
царь.— Я у него в долгу за его гостеприимство и за веселую
ночь, проведенную в его келье. Пойдем назад, к развалинам
замка; быть может, там что-нибудь узнаем о нем.

Только он произнес эти слова, как громкие возгласы йоме-
нов возвестили приближение того, о. ком они беспокоились. Его
богатырский голос был слышен еще издали.

— Расступитесь, дети мои!—кричал он.— Шире дорогу
вашему духовному отцу и его пленнику! Ну-ка, еще раз! Здо-
ровайтесь погромче! А я, мой благородный вождь, иду, как
орел с добычей в когтях.

И, прокладывая дорогу сквозь толпу при всеобщем хохоте,
от торжественно приблизился к дубу. В одной руке он дер-
жал тяжелый бердыш, а в другой — уздечку, конец которой
был обмотан вокруг шеи несчастного Исаака.

— Где же Аллен-менестрель,— кричал монах,— чтобы во-
спеть мои подвиги в балладе или хоть присказку сочинить?
Ей-богу, этот шут гороховый всегда путается под ногами, ко-
гда ему нечего делать, а вот когда в нем нуждаются для про-
славления доблести, его и нет!

— Куцый монах,— сказал предводитель,— ты, кажется, с
раннего утра промочил себе горло? Скажи на милость, кого
это ты подцепил?

— Собственным мечом и копьем добыл себе пленника,
благородный начальник,— отвечал причетник из Копменхер-
ста,— или, лучше сказать, луком и алебардой. А главное — я
его избавил от худшего плена. Говори, еврей, не я ли тебя
вырвал из власти сатаны? Разве я тебя не выучил читать
«Верую», и «Отче наш», и «Богородицу»? Не я ли всю ночь
напролет пил за твое здоровье и излагал тебе таинства на-
шей веры?

— Ради бога,— воскликнул бедный еврей,— отвяжите ме-
ня от этого сумасшедшего!

— Как так, еврей?—сказал отшельник, принимая гроз-
ный вид.— Ты опять отступаешь от веры? Смотри у меня, ес-
ли вздумаешь снова впасть в беззаконие! Хоть ты и не слиш-
ком жирен, все-таки тебя можно поджарить. Слушай хоро-
шенько, Исаак, и повторяй за мной: «Богородица...»

— Нет, шальной монах, кощунствовать не дозволяется,—
сказал Локсли.— Расскажи лучше: где и как ты нашел своего
пленника?

— Клянусь святым Дунстаном,— сказал отшельник,— на-
шел я его в таком месте, где думал найти кое-что получше.
Я спустился в подвалы посмотреть, нельзя ли что-нибудь спа-
сти, потому что хоть и правда, что стакан горячего вина, вски-
пяченного со специями, годится и для императора, однако за-
чем же сразу кипятить его так много? Вот ухватил я бочонок
испанского вина и пошел созвать на помощь побольше наро-
ду. Но где же разыщешь этих лентяев? Известно, их никогда
нельзя найти, если нужно сделать доброе дело. Вдруг заме-
чаю крепкую дверь. Ага, подумал я, вот, значит, где самые-то
отборные вина — они в отдельном тайнике. А перепуганный
виночерпий, видно, сбежал, оставив ключ в замке. Я вошел в
тайник, а там ровно ничего нет. Только ржавые цепи валяются
да еще вот этот еврей-собака, который сдался мне в плен —
на милость победителя. Я едва успел пропустить один стакан-
чик вина для подкрепления сил после возни с нечестивцем и
собирался вместе с пленником вылезать из подвала, как вдруг
раздался страшнейший треск, точно от громового удара. Это
обрушилась одна из крайних башен — черт бы побрал того,
кто ее так худо выстроил! — и обломками завалило выход из
подвала. Тут с грохотом стали валиться одна башня за дру-
гой, и я подумал — не жить мне больше на свете. Я рассудил,
что в моем звании непристойно отправляться на тот свет в об-
ществе еврея, и замахнулся алебардой, чтобы раскроить ему
череп, да жалко стало его седых волос. Я отложил боевое ору-
жие и взялся за духовные увещания, считая, что еще лучше
будет обратить еврея в христианскую веру. И точно, с благо-
словения святого Дунстана, семя попало на добрую почву. Всю
ночь напролет объяснял я ему значение таинств и совсем обес-
силел, потому что если я и прихлебывал изредка по глоточку
вина для подкрепления, так это не идет в счет. Вот Гилберт и
Виббальд — свидетели. Они скажут, в каком виде меня за-
стали,— я совсем обессилен.

— Как же,— сказал Гилберт,— мы и вправду свидетели.
Когда мы разгребли щебень и с помощью святого Дунстана
отыскали ход в подвал, бочонок с вином оказался наполови-
ну пуст, еврей полумертв, а монах почти совсем обессилен, как
он говорит.

— Вот и врешь, негодяй!—возразил обиженный монах.—
Это ты сам со своими товарищами и выпил весь бочонок, го-
воря, что это ваша утренняя порция. А я — будь я еретик, коли
не берег этого вина для нашего начальника! Но это не беда.
Главное — что я обратил еврея, и он понимает все, что я ему
говорил, почти так же хорошо, как я сам, коли не лучше.

— Слушай-ка, еврей,— сказал Локсли,— правда это? Точ-
но ли ты отказался от своей веры?

— Пощадите меня, милосердный господин!—сказал ев-
рей.— Я ни словечка не расслышал из всего, что почтенный
прелат говорил мне в течение этой ужасной ночи! Увы, я так
терзался и страхом, и печалью, и горем, что, если бы сам свя-
той праотец Авраам пришел поучать меня, я бы и то оставался
глух к его голосу.

— Врешь, еврей, ведь сам знаешь, что врешь!—сказал мо-
нах.— Я тебе напомню только одно словечко из всего нашего
разговора: помнишь, как ты обещался отдать все твое состоя-
ние нашему святому ордену?

— Клянусь богом, милостивые господа,— воскликнул Иса-
ак, встревоженный еще больше прежнего,— никогда мои уста
не произносили такого обета! Я бедный, нищий старик. Сжаль-
тесь надо мной, отпустите меня!

— Нет,— подхватил отшельник,— если ты отказываешься
от обещания, данного в пользу святой церкви, ты подлежишь
строжайшему наказанию.

Сказав это, он поднял алебарду и собирался рукояткой хо-
рошенько стукнуть несчастного еврея, но Черный Рыцарь за-
ступился за еврея и тем самым обратил гнев святого отца на
собственную особу.

— Клянусь святым Фомой из Кента,— закричал причет-
ник,— я тебя отучу соваться не в свое дело, сэр Лентяй, да-
ром что ты спрятался в железный ящик!

— Ну-ну,— сказал рыцарь,— зачем же на меня гневаться?
Ведь ты знаешь, что я тебе всегда друг и приятель.

— Ничего такого я не знаю,— отвечал монах,— а хочу с
тобой подраться, потому что ты пустомеля и нахал.

— Как же так,— возразил рыцарь, которому, по-видимому,

нравилось поддразнивать своего недавнего хозяина,— неуже-
ли ты забыл, что ради меня ты добровольно нарушил свой обет
воздержания и поста?

— Знаешь ли, друг,— молвил отшельник, сжимая свой здо-
ровый кулак,— я хвачу тебя по уху!

— Таких подарков я не принимаю,— сказал рыцарь.— Зато
могу взять у тебя пощечину взаймы. Изволь, только я тебе
отплачу с такими процентами, каких и пленник твой никогда

не видывал.

— А вот посмотрим,— сказал монах.

— Стой! — закричал Локсли.— Что ты это затеял, шальной
монах? Ссориться под нашим заветным деревом?

— Это не ссора,— успокоил его рыцарь,— а просто дру-
жеский обмен любезностями. Ну, монах, ударь, как умеешь.
Я устою на месте. Посмотрим, устоишь ли ты.

— Тебе хорошо говорить, имея на голове этот железный
горшок,— сказал монах,— но все равно, я тебя свалю с ног,
будь ты хоть сам Голиаф*в медном шлеме.

Отшельник обнажил свою жилистую руку по самый локоть
и со всей силы ударил рыцаря кулаком. Такая затрещина мог-
ла бы свалить здорового быка, но противник его остался не-
движим, как утес. Громкий крик одобрения вырвался из уст
йоменов, стоявших кругом: кулак причетника вошел в посло-
вицу между ними, и большинство на опыте узнало его мощь —
кто в шуточных потасовках, а кто и в серьезных.

— Видишь, монах,— сказал рыцарь, снимая свою желез-
ную перчатку,— хотя на голове у меня и было прикрытие, но
на руке ничего не будет. Становись же крепче!

— Подставляю щеку меня ударяющему,— сказал монах,—
и я наперед говорю тебе: коли ты сдвинешь меня с места, я
дарю тебе выкуп с еврея полностью.
Так говорил монах, принимая гордый и вызывающий вид.
Но от судьбы не уйдешь. От могучего удара рыцаря монах ку-
барем полетел на землю, к великому изумлению всех зрите-
лей. Однако он встал и не выказал ни гнева, ни уныния.

— Знаешь, братец,— сказал он рыцарю,— надо быть осто-
рожнее, обладая такой силой. Как я буду теперь обедню слу-
жить, коли ты мне челюсть свернул? Ведь и на дудке нельзя
играть, не имея нижних зубов. Однако вот тебе моя рука, как
дружеский залог того, что обмениваться с тобой пощечинами
я больше не буду: это мне невыгодно. Стало быть, конец вся-
кому недоброжелательству. Давай возьмем с еврея выкуп,
потому что как горбатого только могила исправит, так и еврей
всегда останется евреем.

— Монах-то не так уверен в обращении еврея с тех пор,
как получил по уху,— сказал Мельник.

— Отстань, бездельник! Что ты там болтаешь насчет об-
ращения? Что же это такое? Никто меня не уважает! Все ста-
ли хозяевами, а слуг нет! Говорю тебе, парень: я немножко
нетверд был на ногах, когда добрый рыцарь меня ударил, а то
я непременно устоял бы. Если же ты желаешь еще потолко-
вать на этот счет, так давай я тебе докажу, что умею дать
сдачи.

— Будет вам, перестаньте!—сказал Локсли.— А ты, еврей,
подумай о своем выкупе. Ты понимаешь, что мы добрые хри-
стиане и не можем терпеть, чтобы ты оставался среди нас. Вот
ты и подумай на досуге, какой выкуп в силах предложить, а я
пока займусь допросом другого пленного.

— А много ли удалось захватить людей барона Фрон де
Бефа? — спросил Черный Рыцарь.

— Ни одного такого, который мог бы дать за себя выкуп,—
ответил Локсли.— Было несколько трусливых подлецов, да мы
их отпустили на волю — пускай ищут других хозяев. Для мще-
ния и ради выгоды и так было довольно сделано, а эта кучка
народу и вся-то не стоила медной монеты. Тот пленный, о ко-
тором я упомянул, более ценная добыча: это щеголь монах,
ехавший в гости к своей возлюбленной, судя по его франтов-
ской одежде и по убранству его коня. Да вот и он!

Тут двое йоменов привели под руки и поставили перед зе-
леным троном начальника нашего старого знакомого — приора
Эймера из аббатства Жорво.
ГЛАВА XXXIII

...Цвет воинства, а что ж наш Тит Ларций?

М а р ц и й. Он занят составлением указов:
Велит одних казнить, других изгнать,
Те выкуп дать должны, а этих он щадит.

Шекспир, «Кориолан»

Черты лица и осанка пленного аббата изобличали за-
бавную смесь оскорбленной гордости, растерянности и
страха.

— Что это значит, господа?—заговорил он таким тоном,
в котором разом отразились все эти три чувства.— Что за по-
рядки у вас, скажите на милость? Турки вы или христиане, что
так обращаетесь с духовными лицами? Знаете ли вы, что зна-
чит наложить руку на слуг господа? Вы разграбили мои сун-
дуки, разорвали мой кружевной воротник тончайшей работы,
который и кардиналу было бы не стыдно надеть. Другой на
моем месте попросту отлучил бы вас от церкви, но я не зло-
памятен, и, если вы сейчас велите подать моих лошадей, от-
пустите мою братию, возвратите в целости мою поклажу, вне-
сете сотню крон на обедни в аббатстве Жорво и дадите обе-
щание не вкушать дичи до будущей троицы, тогда я, может
быть, постараюсь как-нибудь замять эту безумную проделку,
и о ней больше речи не будет.

— Преподобный отец,— сказал главарь разбойников,— мне
прискорбно думать, что кто-либо из моих товарищей мог так
обойтись с вами, чтобы вызвать с вашей стороны надобность
в таком отеческом наставлении.

— Какое там обхождение! — возразил аббат, ободренный
мягким обращением Локсли.— Так нельзя обходиться и с по-
родистой собакой, не только с христианином, а тем более с ду-
ховным лицом, да еще приором аббатства Жорво! Какой-то
пьяный менестрель, по имени Аллен из Лощины, осмелился
грозить мне телесным наказанием и даже смертью, если я не
уплачу четырехсот крон выкупа, помимо всего, что он у меня
награбил, а там было одних золотых цепочек и перстней с са-
моцветными камнями на несметную сумму. Да, кроме того,
они переломали и попортили своими неумелыми руками мно-
го ценных вещиц, как-то: ящичек с духами, серебряные щип-
чики для завивки волос...

— Может ли быть, чтобы Аллен из Лощины поступил так
невежливо с особой вашего священного звания!—сказал пред-
водитель.

— Все это такая же истина, как евангелие от святого Ни-
кодима,— отвечал приор.— При этом он ругался на своем гру-
бом северном наречии и поклялся повесить меня на самом вы-
соком дереве в этом лесу.

— Да неужели клялся? В таком случае, преподобный отец,
по-моему, вам следует удовлетворить его требования. Потому
что, видите ли, Аллен из Лощины такой человек, что коли раз
сказал, то непременно сдержит свое слово.

— Вы всё шутите,— сказал растерявшийся приор с натя-
нутым смехом.— Я и сам большой охотник до удачной шутки.
Однако эта шутка продолжается уже целую ночь напролет,
так что пора бы ее прекратить.

— Я теперь так же серьезен, как монах в исповедальне,—
отвечал Локсли.— Вам придется уплатить порядочный выкуп,
сэр приор, иначе вашей братии предстоит избирать себе ново-
го настоятеля, потому что вы уже не воротитесь к своей пастве.

— Да что вы — христиане или нет? Как вы осмеливаетесь
держать такие речи, обращаясь к духовному лицу? — сказал
приор.

— Как же, мы христиане, и даже держим своего капелла-
на,— отвечал разбойник.— Позовите нашего веселого монаха,
пусть выступит вперед и приведет почтенному аббату тексты,
подходящие к настоящему случаю.

Отшельник, немного протрезвившийся, напялил монаше-
ский балахон поверх своего зеленого кафтана, наскреб в своей
памяти несколько латинских фраз, когда-то заученных на-
изусть, и, выйдя из толпы, сказал:

— Преподобный отец, deus faciat salvam benignitatem
vestram!1 Добро пожаловать в наши леса!

— Это что за нечестивый маскарад?!—сказал приор.—
Друг мой, если ты действительно духовное лицо, ты бы лучше
научил меня, как избавиться от этих людей, чем кривляться
да гримасничать передо мной, словно ярмарочный плясун.

— Поистине, преподобный отец,— отвечал монах,— я толь-
ко и знаю один способ, которым ты можешь освободиться. Мы
празднуем сегодня Андрея Первозванного — стало быть, соби-
раем десятину.

— Только не с церкви, надеюсь, добрый брат мой?—ска-
зал приор.

— Ис церкви и с мирян,— отвечал отшельник,— а потому,
сэр приор, вступай в дружбу с маммоною беззакония, иначе
никакая другая дружба тебе не поможет.

— Люблю веселых охотников, всем сердцем люблю! — ска-
зал приор, смягчая голос.— Ну полно, к чему эти строгости!
Я ведь и сам большой мастер охотничьего дела и умею тру-

1 Deus faciat salvam benignitatem vestram! (лат.)—
Да пошлет господь спасение вашей милости!
бить в рог так зычно и чисто, что каждый дуб мне отзывается.
Со мной можно бы и помягче обойтись.

— Дайте ему рог,— сказал Локсли,— пускай покажет свое
хваленое искусство.

Приор Эймер протрубил сигнал. Предводитель только го-
ловой покачал.

— Сэр приор,— сказал он,— трубить-то ты умеешь, но этим
от нас не отделаешься. Мы не можем отпустить тебя на волю
за одну музыку. К тому же я вижу, что ты один из тех, кото-
рые вводят у нас разные французские завитушки и этим только
портят старинные английские роговые лады. Нет, приор, за
это ты заплатишь еще пятьдесят крон штрафа сверх выкупа, и
поделом: не искажай старинных напевов псовой охоты.

— Ну, друг,— промолвил аббат недовольным тоном,— тебе,
я вижу, трудно угодить. Прошу тебя, будь посговорчивее на-
счет моего выкупа. Раз уж мне придется послужить дьяволу,
скажи напрямик: сколько ты желаешь с меня взять, чтобы от-
пустить на все четыре стороны без десятка сторожей?

— Предводитель,— шепнул начальнику шайки его помощ-
ник,— не предоставить ли аббату назначить выкуп с еврея,
а еврей пусть назначит, сколько взять с аббата?

— Ты хоть и безмозглый парень, а выдумал отличную шту-
ку! — отвечал Локсли.— Эй, еврей, поди сюда! Посмотри, вот
преподобный отец Эймер, приор богатого аббатства в Жорво.
Скажи, много ли можно взять с него выкупа? Я поручусь, что
ты до тонкости знаешь, каковы доходы их монастыря.

— О, еще бы мне не знать,— сказал Исаак.— Я постоянно
веду торговые дела с преподобными отцами, покупаю у них и
пшеницу, и ячмень, и разные плоды земные, а также много
шерсти. О, это богатейшая обитель, и святые отцы у себя в
Жорво кушают сытно и пьют сладкие вина. Ах, если бы у та-
кого отверженного бедняка, как я, было такое пристанище да
еще такие ежегодные и ежемесячные доходы, я бы дал много
золота и серебра в награду за свое освобождение из плена!

— Ах ты собака! — воскликнул приор.— Тебе, я думаю,
всех лучше известно, что мы до сих пор в долгу за недостроен-
ный придел к храму...

— И за доставку в ваши погреба обычных запасов гаскон-
ского вина в прошлом году,— перебил его еврей,— но это пу-
стяки.

— Что он там за вздор говорит, нечестивый пес! — сказал
приор.— Послушать его только, так подумаешь, что наша свя-
тая братия задолжала за вино, которое разрешено нам пить
в случаях необходимости и в защиту от холода. Подлый еврей
богохульствует против святой церкви, а христиане слушают
и не остановят его!
— Это все пустые слова,— сказал Локсли.— Исаак, ре-
ши, сколько с него взять, чтобы целиком не содрать с него
шкуры.

— Шестьсот крон,— сказал Исаак.— Эту сумму почтенный
приор вполне может уплатить вашей доблестной милости. От
этого он не разорится.

— Шестьсот крон,— повторил начальник с важностью.—
Ну хорошо, я доволен. Ты справедливо решил, Исаак. Так,
значит, шестьсот крон. Таково решение, сэр приор.

— Решено, решено! — заголосила вся шайка.— Сам Соло-
мон не мог бы лучше рассудить.

— Ты слышал приговор, приор? —сказал начальник.

— С ума вы сошли, господа!—сказал приор.— Где же я
возьму такую сумму? Если я продам и дароносицу и подсвеч-
ники с алтаря, я и то выручу едва половину этих денег! А для
этого все-таки нужно мне самому поехать в Жорво. Впрочем,
можете оставить у себя заложниками моих двух монахов.

— Ну, на это нельзя полагаться,— сказал начальник.— Луч-
ше ты у нас оставайся, а их пошли за своим выкупом. Мы го-
лодом тебя морить не станем: стакан вина и ломоть запечен-
ной дичи всегда к твоим услугам, а если ты в самом деле на-
стоящий охотник, мы тебе покажем такую охоту, какой ты и
не видывал.

— А не то, коли вашей милости угодно,— вмешался Исаак,
желавший заслужить милость разбойников,— я могу послать
в Йорк за шестью сотнями крон, взяв их заимообразно из до-
веренного мне капитала, лишь бы его высокопреподобие гос-
подин приор согласился выдать мне расписку.

— Расписку он тебе даст какую хочешь, Исаак,— сказал
Локсли,— и ты сразу заплатишь выкуп и за приора Эймера,
и за себя.

— За себя! Ах, доблестные господа,— сказал еврей,— я со-
всем разоренный человек! Что я могу заплатить за себя?

— Ну, это пускай рассудит приор,— возразил начальник.—
Отец Эймер, как вы полагаете, может ли этот еврей дать за
себя хороший выкуп?

— Может ли он? — подхватил приор.— Да ведь это Исаак
из Йорка, такой богач, что мог бы выкупить из ассирийского
плена все десять колен израильских! Я лично с ним очень
мало знаком, но наш келарь и казначей ведут с ним дела,
и они говорят, что дом этой гадины в Йорке полон золота и се-
ребра.

— Погодите, отец,— сказал еврей,— умерьте свой гнев.
Прошу ваше преподобие помнить, что я никому не навязываю
своих денег. Когда же духовные лица или миряне, принцы и
аббаты, рыцари и монахи приходят к Исааку, стучатся в его
двери и занимают у него шекели, они говорят с ним совсем не
так грубо. Тогда только и слышишь: «Друг Исаак, сделай та-
кое одолжение. Я заплачу тебе в срок — покарай меня бог, ко-
ли пропущу хоть один день», или: «Добрейший Исаак, если
тебе когда-либо случалось помочь человеку, то будь мне дру-
гом в беде». А когда наступает срок расплаты и я прихожу
получать долг, тогда иное дело — тогда я «проклятый еврей».
Тогда накликают все казни египетские на наше племя и делают
все возможное, дабы восстановить грубую чернь против нас,
бедных чужестранцев.

— Слушай-ка, приор,— сказал Локсли,— хоть он и еврей,
а на этот раз говорит правду. Поэтому перестань браниться
и назначь ему выкуп, как он тебе назначил.

— Надо быть latro famosus1 (это латинское выражение, но
я его объясню когда-нибудь впоследствии),— сказал приор,—
чтобы поставить на одну доску христианского прелата и не-
крещеного еврея. А впрочем, если вы меня просите назначить
выкуп с этого подлеца, я прямо говорю, что вы останетесь
внакладе, взяв с него меньше тысячи крон.

— Решено! Решено! — сказал вождь разбойников.

— Решено! — подхватили его сподвижники.— Христианин
доказал, что он человек воспитанный, и поусердствовал в на-
шу пользу лучше еврея.

— Боже отцоз моих, помоги мне! — взмолился Исаак.— Вы
хотите вконец погубить меня, несчастного! Я лишился сейчас
дочери, а вы хотите отнять у меня и последние средства к про-
питанию?

— Коли ты бездетен, еврей, тем лучше для тебя: не для
кого копить деньги,— сказал Эймер.

— Увы, милорд,— сказал Исаак,— ваши законы воспреща-
ют вам иметь семью, а потому вы не знаете, как близко род-
ное детище родительскому сердцу... О Ревекка, дочь моей воз-
любленной Рахили! Если бы каждый листок этого дерева был
цехином и все эти цехины были моей собственностью, я бы
отдал все эти сокровища, чтобы только знать, что ты жива
и спаслась от рук назареянина.

— А что, у твоей дочери черные волосы?—спросил один
из разбойников.— Не было ли на ней шелкового покрывала,
вышитого серебром?

— Да! Да!—сказал старик, дрожа от нетерпения, как
прежде трепетал от страха.— Благословение Иакова да будет
с тобою! Не можешь ли сказать мне что-нибудь о ней?

— Ну, так, значит, ее тащил гордый храмовник, когда про-
бивался через наш отряд вчера вечером,— сказал йомен.—

1 Latro famosus (лат.) — сущий разбойник.
Я хотел было послать ему вслед стрелу, уж и лук натянул,
да побоялся нечаянно попасть в девушку, так и не выстрелил.

— Ох,— отвечал еврей,— лучше бы ты выстрелил! Лучше
бы твоя стрела пронзила ее грудь! Лучше ей лежать в моги-
ле своих предков, чем быть во власти лютого храмовника! Го-
ре мне, горе — пропала честь моего дома!

— Друзья,— сказал предводитель разбойников,— хоть он
и еврей, но горе его растрогало меня. Скажи честно, Исаак:
уплатив нам тысячу крон, ты в самом деле останешься без
гроша?

Этот вопрос Локсли заставил Исаака побледнеть, и он про-
бормотал, что, «может быть, все-таки останутся кое-какие
крохи».

— Ну ладно,— сказал Локсли,— торговаться мы не станем.
Без денег тебе так же мало надежды спасти свое дитя из ког-
тей сэра Бриана де Буагильбера, как тупой стрелой убить ма-
терого оленя. Мы возьмем с тебя такой же выкуп, как с приора
Эймера, или еще на сто крон дешевле. Эта сотня составила бы
мою долю, и я от нее отказываюсь в твою пользу, не затра-
гивая выгод нашей почтенной братии. Таким образом, мы из-
бегаем еще одного ужасного греха: не оценим еврейского куп-
ца так же высоко, как христианского прелата, а у тебя в кар-
мане останется пятьсот крон на выкуп дочери. Храмовники
любят блеск серебряных шекелей не меньше, чем блеск чер-
ных очей. Поспеши пленить Буагильбера звоном монет, не то
может случиться большая беда. Судя по тому, что нам донес-
ли лазутчики, ты его застанешь в ближайшей прецептории
ордена. Так ли я решил, лихие мои товарищи?

Йомены, по обыкновению, выразили свое полное согласие
с мнением вождя. А Исаак, утешенный вестью, что его дочь
жива и можно попытаться ее выкупить, бросился к ногам ве-
ликодушного разбойника.

Локсли попятился назад и воскликнул:

— Ну, вставай скорее! Я англичанин и не охотник до та-
ких восточных церемоний. Кланяйся богу, а не такому бедно-
му грешнику, как я.

— Да, Исаак,— сказал приор Эймер,— преклони колени
перед богом в лице его служителя, и, кто знает, быть может,
искреннее твое раскаяние и добрые пожертвования на храм
святого Роберта доставят неожиданную благодать и тебе и тво-
ей дочери Ревекке. Я скорблю об участи этой девицы, ибо она
весьма красива и привлекательна. Я ее видел на турнире в
Ашби. Что же касается Бриана де Буагильбера, то на него
я имею большое влияние. Подумай же хорошенько, чем ты
можешь заслужить мое благословение, дабы я ему замолвил за
тебя доброе слово.
Тут Локсли отвел Исаака в сторону и сказал ему:

— Обдумай хорошенько, Исаак, как тебе действовать в
этом случае. Мой совет — постарайся задобрить этого священ-
ника. Он человек тщеславный и алчный и, кроме того, сильно
нуждается в деньгах на удовлетворение своих прихотей, так
что тебе легко ему угодить. Не думай, что я хоть на минуту
поверил твоим уверениям, будто бы ты очень беден. Я прекрас-
но знаю железный сундук, в котором ты держишь мешки с
деньгами. Да это еще что! Я знаю и тот большой камень под
яблоней, что скрывает потайной ход в сводчатый подвал под
твоим садом в Йорке.

Исаак побледнел.

— Но ты не опасайся меня,— продолжал йомен,— потому
что мы с тобой ведь старые приятели. Помнишь ты больного
йомена, которого дочь твоя Ревекка выкупила из Йоркской
тюрьмы и держала у себя в доме, пока он совсем не выздоро-
вел? Когда же он поправился и собрался уходить от вас, ты
дал ему серебряную монету на дорогу. Хоть ты и ростовщик,
а никогда еще не помещал своего капитала так выгодно, как
в тот раз, когда подарил мне эту серебряную монету: она сбе-
регла тебе сегодня целых пятьсот крон.

— Стало быть, ты тот самый человек, кого мы звали Дик
Самострел?—сказал Исаак.— Мне и то казалось, как будто
твой голос мне знаком.

— Да, я Дик Самострел,— отвечал главарь,— а также
Локсли. И поверь, что я искренне печалюсь о судьбе твоей до-
чери. Но помочь делу не могу. В открытом поле мои стрелы
бессильны против копий храмовника: он мигом сотрет меня
в порошок. Если бы я знал, что с Буагильбером была Ревекка,
я бы попытался тогда ее освободить. А теперь одно средство:
действуй хитростью. Ну, хочешь, я за тебя войду в сделку с
приором?

— С богом, Дик, делай как знаешь, только помоги мне вы-
ручить мое родное детище.

Локсли пошел к Эймеру, Исаак последовал за ним.

— Приор Эймер,— сказал Локсли,— говорят, будто ты
больше любишь доброе вино и приятное женское общество, чем
это подобает твоему званию, сэр аббат. Но до этого мне нет
дела. Еще говорят, что ты любишь породистых собак и рез-
вых лошадей. Но я никогда не слышал, чтобы ты любил про-
извол угнетателя и жестокость. Ну, так вот: Исаак не прочь
доставить тебе кошелек с сотнею марок серебра, если ты уго-
воришь своего приятеля храмовника, чтобы он отпустил на
свободу дочь Исаака.

— Это дело довольно сложное,— отвечал приор,— с одной
стороны, это доброе дело, а с другой — оно на пользу еврею
и потому противно моей совести. Впрочем, если еврей пожерт-
вует сверх того что-нибудь на церковные нужды, например на
пристройку общей спальни для братий, я, пожалуй, возьму
грех на душу и помогу ему выручить его дочь.

— Мы не станем спорить с вами из-за каких-нибудь два-
дцати марок серебра на спальню или из-за пары серебряных
подсвечников для алтаря,— сказал главарь.

— А кто поручится мне за исполнение этих обещаний? —
спросил Приор.

— Когда Исаак воротится домой, успешно выполнив свое
предприятие благодаря вашему посредничеству,— ответил гла-
варь,— клянусь святым Губертом, он честно разочтется с вами
звонкой монетой. Я сам присмотрю за этим.

— Ну хорошо, Исаак,— сказал Эймер,— давай сюда свои
письменные принадлежности. А впрочем, нет. Я скорее оста-
нусь целые сутки без пищи, чем возьму в руки твое перо, Одна-
ко где же мне взять другое?

— Если ваше преподобие не побрезгает воспользоваться
чернильницей еврея, перо я вам сейчас достану,— предложил
Локсли.

Он натянул лук и выстрелил в дикого гуся, летевшего в вы-
шине над их головами впереди целой стаи, которая направля-
лась к уединенным болотам далекого Холдернесса. Пронзен-
ная птица, слегка взмахивая крыльями, упала на землю.

— Смогрите-ка, приор,— сказал Локсли,— тут вам такое
множество гусиных перьев, что всему аббатству в Жорво на
сто лет хватит, благо ваши монахи не занимаются составлением
летописей.

Приор уселся и не спеша сочинил послание к Бриану де
Буагилоберу. Потом тщательно запечатал письмо и вручил его
еврею, говоря:

— Это будет тебе охранной грамотой и поможет не только
найти доступ в прецепторию Темплстоу, но и добиться осво-
бождения дочери. Только смотри предложи хороший выкуп
за нее, потому что, поверь мне, добрый рыцарь Буагильбер
принадлежит к числу тех людей, которые ничего не делают
даром.

— Ну, приор,— сказал главарь,— дольше я тебя задер-
живать не- стану. Напиши только расписку Исааку на те
шестьсот крон, которые назначены за твой выкуп. Я сам по-
лучу их с него, но, если я услышу, что ты вздумаешь торговать-
ся с ним или оттягивать уплату, клянусь пресвятой Марией,
я сожгу твое аббатство с тобой вместе, хотя бы мне приш-
лось за это быть повешенным десятью годами раньше, чем
следует.

Приор гораздо менее охотно принялся писать расписку, но
все-таки написал, что взятые заимообразно у Исаака из Йорка
шестьсот крон он обязуется возвратить ему в такой-то срок
честно и непременно.

— А теперь,— сказал приор Эймер,— я попрошу возвра-
тить мне мулов и лошадей, отпустить на свободу сопровождав-
ших меня преподобных отцов, а также выдать мне обратно
драгоценные перстни, брильянты, равно как и дорогое платье,
отобранное у меня.

— Что касается ваших монахов, сэр приор,— сказал Локс-
ли,— мы их, конечно, тотчас отпустим, потому что было бы
несправедливо их задерживать. Лошадей и мулов также от-
дадут вам, дадим и немного денег, чтобы вы могли благопо-
лучно доехать до Йорка. Было бы жестоко лишать вас средств
для этого путешествия. Но что до перстней, цепочек, запонок
и прочего, вы должны понять, что у нас очень чуткая совесть
и мы нс решимся подвергать ваше преподобие искушению
праздного тщеславия. Ведь вы давали обет отказаться от мир-
ской суеты и от всех мирских соблазнов, так зачем же мы бу-
дем искушать вас, возвращая вам перстни, цепочки и иные
светские украшения?

— Подумайте хорошенько, господа.— сказал приор,— что
вы затеваете! Ведь это значит налагать руку на церковное иму-
щество. Эти предметы священны, и я не знаю, какие бедствия
могут вас постигнуть за то, что вы, миряне, прикасаетесь к ним
своими руками.

— Об этом я позабочусь, ваше преподобие,— вмешался от-
шельник из Копменхерста,— я сам буду носить эти вещи.

— Друг или брат мой,— сказал приор в ответ на такое не-
ожиданное разрешение своих сомнений,— если ты действитель-
но принадлежишь к духовному сословию, прошу тебя серьезно
подумать об ответственности, какую ты понесешь перед своим
епархиальным начальством за участие в событиях нынешнего
дня.

— Э, друг приор,— возразил отшельник,— надо тебе знать,
что я принадлежу к очень маленькой епархии. В ней я сам
себе начальник и не боюсь ни епископа Йоркского, ни абба-
тов, ни приора из Жорво.

— Стало быть, ты не настоящий священник,— сказал при-
ор,— а просто один из тех самозванцев, которые беззаконно
присваивают себе священное звание и кощунствуют над бого-
служением!

— Нет,— сказал отшельник,— только я не хотел ломать
себе голову над латынью, а что касается того, чтобы избавить
свет от твоего тщеславия и франтовства, отобрав у тебя пер-
стеньки и прочую нарядную дрянь, так я нахожу, что это впол-
не законное дело.
— А я нахожу, что ты наглый самозванец! — воскликнул
приор вне себя от гнева.— Отлучаю тебя от церкви!

— Сам ты вор и еретик! — заорал отшельник, также взбе-
шенный.— Я не намерен переносить твои оскорбления, да еще
в присутствии моих прихожан! Как не стыдно тебе порочить
меня, своего собрата? Я тебе все кости переломаю!

— Ого! — воскликнул Локсли.— Вот до чего договорились
преподобные отцы! Ну, монах, перестань. А ты, приор, сам
знаешь, что не все свои грехи замолил перед богом, так не при-
ставай больше к нашему отшельнику... Слушай, отшельник,
отпусти с миром преподобного аббата — ведь он уже заплатил
выкуп.

Йомены кое-как разняли разгорячившихся монахов, кото-
рые продолжали перебраниваться на плохом латинском языке.
Приор выражался более гладко и свободно, а отшельник пре-
восходил. его силой и выразительностью своей речи. Наконец
приор опомнился и сообразил, что роняет свое достоинство,
вступая в споры с разбойничьим капелланом. Он позвал своих
спутников, и они вместе отправились в путь.

/коксли оставалось получить у еврея какое-нибудь обяза-
тельство в том, что он уплатит выкуп за себя и за приора.
Исаак выдал за своей подписью вексель в тысячу сто крон на
имя одного из своих собратий в Йорке.

— Ну, прощай, Дик,— сказал он затем.— Не могу назвать
тебя добрым, но не смею, да и не хочу считать злым.

Вслед за тем он отправился в путь в сопровождении двух
рослых лесников, которые взялись проводить его через лес
и в то же время служить ему охраной.

Черный Рыцарь, все время с величайшим интересом сле-
дивший за всем, что тут происходило, в свою очередь начал
прощаться с разбойниками. Ом не мог не выразить своего удив-
ления по поводу того порядка, какой он видел в среде людей,
стоящих вне закона.

— Да, сэр рыцарь,— отвечал йомен,— случается, что и
плохое дерево дает добрые плоды, а плохие времена порож-
дают не одно лишь зло. В числе людей, сказавшихся вне
закона, без сомнение есть такие, которые пользуются своими
вольностями с умеренностью, а иные, быть может, даже
жалеют, что обстоятельства принудили их приняться за такое
ремесло.

— И, по всей вероятности,— спросил рыцарь,— я теперь
беседую с одним из их числа?

— Сэр рыцарь,— ответил разбойник,— у каждого из нас
свой секрет. Предоставляю ва?и судить обо мне, как вам угод-
но. Я сам имею на ваш счет кое-какие догадки, но очень воз-
можно, что ни вы, пи я не попадаем в цель. Но так как я не
прошу вас открыть мне вашу тайну, не обижайтесь, коли и я
вам своей не открою.

— Прости меня, бравый йомен,— сказал рыцарь,— твой
упрек справедлив. Но может случиться, что мы еще встретим-
ся и тогда не станем друг от друга скрываться. А теперь, на-
деюсь, мы расстанемся друзьями?

— Вот вам моя рука в знак дружбы,— сказал Локсли,— и
я смело могу сказать, что это рука честного англичанина, хотя
сейчас я и разбойник.

— А вот тебе моя рука,— сказал рыцарь,— и знай, что я
почитаю за честь пожать твою руку. Ибо, • кто творит добро,
имея неограниченную возможность делать зло, тот достоин
похвалы не только за содеянное добро, но и за все то зло, ко-
торого он не делает. До свиданья, храбрый разбойник!

Так расстались эти славные боевые товарищи. Рыцарь Ви-
сячего Замка сел на своего крепкого боевого коня и поехал
через лес.

ГЛАВА XXXIV

Король Иоанн

Мой друг, послушан, что тебе скажу я:
Он, как змея, мне преграждает путь.

Куда я ни ступлю — повсюду он.
Я выразился, кажется, понятно?

«Король Иоанн»

Принц Джон давал в Йоркском замке большой пир. Он
пригласил к себе в гости трех дворян и церковников, с помо-
щью которых надеялся завладеть престолом своего брата.
Вальдемар Фиц-Урс, его хитрый и ловкий пособник, тайно ору-
довал среди гостей, стараясь поднять их на открытое выступ-
ление. Но дело задерживалось из-за отсутствия нескольких
главных заговорщиков. Для успешного выполнения такого за-
мысла нельзя было обойтись без суровой настойчивости и от-
чаянной храбрости барона Фрон де Бефа, без отваги и задора
Мориса де Браси, без боевой опытности Бриана де Буагнль-
бера. Принц Джон и его любимый советчик втайне прокли-
нали их безрассудное поведение, но не решались действовать
без них. Еврей Исаак также куда-то скрылся, а с ним исчезла
и надежда на порядочную сумму денег, которую принц хотел
занять у местных евреев через его посредство. В такую крити-
ческую минуту недостаток в денежных средствах мог оказать-
ся гибельным.

Поутру на другой день после падения замка Торкилстон в
городе Йорке распространился слух, будто де Браси, Буагиль-
бер и союзник их Фрон де Беф взяты в плен или убиты. Фиц-
Урс сам сообщил принцу об этом слухе, прибавив, что считает
его очень правдоподобным, так как у рыцарей был совсем не-
большой отряд, с которым они собирались напасть на Седрика
и его спутников.

В другое время принц счел бы подобную затею очень за-
бавной, но на этот раз такой поступок задерживал выполне-
ние его собственных замыслов, а потому он стал порицать ее
участников. Он горячо толковал о соблюдении законов и не-
прикосновенности частной собственности, словно его устами
говорил сам король Альфред.

— Своевольные грабители! — кричал принц.— Если я ко-
гда-нибудь буду английским королем, я стану вешать таких
ослушников на подъемных мостах их собственных замков!

— Но для того чтобы сделаться английским королем,—
хладнокровно сказал присяжный советчик принца,— необхо-
димо, чтобы ваша светлость не только терпеливо переносили
своеволие этих грабителей, но оказывали бы им покровитель-
ство, несмотря на то что они то и дело нарушают законы, ко-
торые мы намерены охранять с таким похвальным усердием.
Нечего сказать, велика была бы для вас выгода, если бы не-
отесанные саксы осуществили намерения вашей светлости и
превратили подъемные мосты феодальных замков в виселицы!
А этот Седрик как раз такой человек, которому подобные мыс-
ли могут прийти в голову. Вам известно, что нам было бы
опасно начать выступление, не имея в своих рядах барона
Фрон де Бефа, де Браси и храмовника. А между тем мы зашли
слишком далеко, чтобы отступать.

Принц Джон с раздражением хлопнул себя ладонью но
лбу и начал крупными шагами расхаживать по комнате.

— Подлецы,— сказал он,— предатели! Покинули меня в
такую важную минуту!

— Скорее можно их назвать повесами,— сказал Вальде-
мар,— потому что они занимаются пустяками вместо серьезно-
го дела.

— Что же делать?—спросил принц.

— Все необходимые распоряжения мной уже сделаны,— от-
вечал Фиц-Урс.— Я не пришел бы к вашей светлости говорить
о такой неудаче, если бы не сделал до этого все, что было в
моих силах, чтобы помочь делу.

— Ты всегда был моим добрым гением, Вальдемар,— ска-
зал принц.— Если у меня всегда будет такой канцлер, мое
царствование будет прославлено в летописях этой страны. Ну,
как же именно ты распорядился?

— Я приказал Луи Винкельбранду, старшему помощнику
Мориса де Браси, трубить сбор дружины, сесть на коней, раз-
вернуть знамя и скакать к замку барона Фрон де Бефа на вы-
ручку нашим друзьям.

Принц Джон покраснел, как своенравный и балованный ре-
бенок, воображающий, что его оскорбляют.

— Клянусь ликом господним,— сказал он,— не слишком
ли много ты на себя берешь, Вальдемар Фиц-Урс? Какова дер-
зость! Велит и в трубы трубить, и знамя распускать, тогда как
мы сами здесь присутствуем и никаких приказаний на этот
счет не отдавамИ

— Простите, ваше высочество,— сказал Фиц-Урс. в душе
проклиная пустое тщеславие своего патрона,— но медлить бы-
ло нельзя — каждая минута дорога, а потому я и признал воз-
можным распорядиться лично.

— Я тебя прощаю, Фиц-Урс,— промолвил принц с важно-
стью.— Доброе намерение иск’ паст твою необдуманную по-
спешность... Но кого я вижу? Клянусь крестом, это сам де Бра-
си! И в каком странном виде он является перед нами!

И точно, это был де Браси. Его лицо разгорелось от беше-
ной скачки, шпоры были окровавлены. Все его вооружение но-
сило явные следы недавней упорной битвы: оно было пролом-
лено, измято, во многих местах обагрено кровью, забрызгано
грязью, а пыль густым слоем покрывала рыцаря с головы до
ног. Отстегнув шлем, он поставил его на стол и с минуту стоял
безмолвно, словно не решаясь объявить привезенные вести.

— Де Браси,— спросил принц Джон,— что это значит? Го-
вори, я тебе приказываю. Саксы, что ли, возмутились?

— Говори, де Браси,— сказал Фиц-Урс почти в одно слово
с принцем.— Ты всегда был мужественным человеком. Где
храмовник? Где Фрон де Беф?

— Храмовник бежал,— ответил де Браси,— а барона Фрон
де Бефа вы больше не увидите: он погиб в раскаленной моги-
ле, среди пылающих развалин своего замка. Я один спасся и
пришел поведать вам об этом.

— Озноб пробирает от таких вестей,— сказал Вальдемар,—
хоть ты и говоришь о пожаре и пламени!

— Худшая весть впереди,— сказал де Браси и, подойдя
ближе к принцу, проговорил тихим и выразительным голо-
сом: — Ричард здесь, в Англии. Я его видел и говорил с ним.

Принц Джон побледнел, зашатался и ухватился за спинку
дубовой скамьи, чтобы не упасть, как человек, простреленный
в грудь.

— Ты бредишь, де Браси,— воскликнул Фиц-Урс,— этого
не может быть!

— Это чистейшая правда,— сказал де Браси.— Я был его
пленником, он говорил со мной.
— Ты говорил с Ричардом Плантагенетом?—продолжал
допрашивать Фиц-Урс.

— Да, с Ричардом Плантагенетом,— отвечал де Бра-
си,— с Ричардом Львиное Сердце, с Ричардом, королем англий-
ским.

— И ты был его пленником? —спросил Вальдемар.— Стало
быть, он идет во главе сильного войска?

— Нет, он был лишь с горстью вольных йоменов. Я слы-
шал, как он выражал намерение расстаться с ними. Он при-
соединился к ним только для того, чтобы помочь им взять замок
Торкилстон.

— Так, так,— молвил Фиц-Урс,— в этом виден весь Ри-
чард. Настоящий странствующий рыцарь, всегда готовый на
всякие приключения в надежде на свою силу и ловкость.
А важные государственные дела между тем запущены, и даже
жизнь его в опасности. Что же ты намерен делать, де Браси?

— Я? Я предлагал Ричарду услуги моей вольной дружи-
ны, но он отказался. Отведу своих людей в Гулль, посажу на
суда и уеду с ними во Фландрию. В смутные времена военно-
му человеку везде найдется дело. А ты, Вальдемар? Не пора ли
тебе отложить политику в сторону, взяться за копье и отпра-
виться вместе со мною?

— Для этого я слишком стар, Морис. К тому же у меня
дочь,— отвечал Вальдемар.

— Отдай ее за меня, Фиц-Урс. С помощью меча я сумею
доставить ей все, что подобает ее высокому происхождению,—
сказал де Браси.

— Her,— отвечал Фиц-Урс,— я думаю укрыться в здеш-
нем храме святого Петра. Видишь ли, архиепископ приходит-
ся мне близким родственником.

Пока они беседовали, принц Джон очнулся от оцепенения,
в которое повергла его неожиданная весть. Он внимательно
прислушивался к разговору своих сторонников.

«Они от меня отступаются,— думал он.— Рассеялись, как
сухие листья при первом порыве ветра. Силы бесовские! Не-
ужели ничего нельзя будет предпринять, когда эти подлецы
покинут меня?»

Он помолчал, потом разразился натянутым смехом, при-
давшим поистине дьявольское выражение его лицу и голосу,
и наконец прервал их разговор:

— Ха-ха-ха, друзья мои! Ей-богу, я считал вас умными
людьми и храбрецами. И что же! Вы отказываетесь от богат-
ства, от почестей, от радостей жизни — словом, он всего, что
нам сулила благородная затея. Отказываетесь в такую мину-
ту, когда стоит лишь сделать один смелый шаг — и мы одер-
жим победу.
— Не понимаю, на что вы рассчитываете,— сказал де Ера-
си.— Как только разнесется слух, что Ричард воротился, око-
ло него мигом соберется целая армия, и тогда нам конец. Я бы
вам посоветовал, милорд, бежать во Францию либо искать
покровительства королевы-матери.

— Я ни у кого не ищу защиты! — надменно отвечал принц
Джон.— Мне стоит сказать одно слово брату, и безопасность
моя обеспечена. Но, хотя вы оба, и ты, де Браси, и ты, Валь-
демар Фиц-Урс, не задумываясь отступаетесь от меня, мне бы-
ло бы не очень приятно смотреть, как ваши отрубленные голо-
вы торчат над Клиффордскими воротами. Ты, кажется, вооб-
ражаешь, Вальдемар, что хитрый архиепископ не выдаст тебя,
если такое предательство поможет ему выслужиться перед Ри-
чардом. А ты, де Браси, должно быть, позабыл, что на пути
отсюда в Гулль стоит лагерем Роберт Эстотвил и граф Эссскс
созвал туда своих приверженцев. Поверь мне, у одного Эстот-
•вила достаточно войска, чтобы потопить тебя со всей твоей
вольной дружиной в водах Хамбера.

Фиц-Урс и де Браси в раздумье переглянулись.

— Нам остается одно средство,— продолжал принц, и ли-
цо его омрачилось, как темная ночь.— Тот, кого мы страшимся,
странствует в одиночку. Надо где-нибудь настигнуть его.

— Я за это не возьмусь,— поспешно отвечал де Браси.— Он
взял меня в плен и помиловал. Я не согласен повредить хотя
бы одно перо на его шлеме.

— Да кто же тебе велит наносить ему вред?—молвил
принц Джон с резким смехом.— Ты, пожалуй, еще будешь рас-
сказывать, что я тебя подговариваю его убить. Нет, тюрьма
лучше всего. А где он будет заключен, в Австрии или в Анг-
лии, не все ли равно? Он очутится в том самом положении,
в каком был, когда мы начинали свое предприятие. Ведь мы
затеяли все дело в надежде, что Ричард останется в плену в
Германии. Известно, что дядя наш Роберт жил и умер в замке
Кардифф.

— Так-то так,— сказал Вальдемар,— но ваш предок Ген-
рих гораздо крепче сидел на престоле, чем это возможно для
вашей светлости. По-моему, самая лучшая тюрьма та, от ко-
торой ключ хранится у пономаря. Что лучше подземного скле-
па под церковью? Больше мне нечего сказать.

— Тюрьма ли, могила ли, это меня не касается,— сказал
де Браси.— Я умываю руки.

— Негодяй!—сказал принц Джон.— Надеюсь, ты не до-
несешь ему о нашем совещании?

— Я еще никогда не был доносчиком,— надменно сказал
де Браси,— и не привык, чтобы меня называли негодяем.

— Полно, полно, сэр рыцарь,— вмешался Вальдемар.—
А вы, государь, простите доблестного де Браси. Я надеюсь его
уговорить.

— Даром потратишь свое красноречие, Фиц-Урс,— возра-
зил де Браси.

— Ну, полно, мой добрый сэр Морис,— продолжал хитрый
дипломат.— Не кидайтесь в сторону, точно испуганный конь.
Чего вам бояться? Этот Ричард... Не далее как третьего дня ты
был бы в высшей степени доволен, если бы встретился с ним
лицом к лицу на ратном поле. Я сто раз слышал, как ты меч-
тал об этом.

— Ну да,— молвил де Браси,— лицом к лицу в открытом
бою. А когда же я говорил, что желал бы напасть на него в
глухом лесу?

— Какой же ты рыцарь, если это тебя пугает?—сказал
Вальдемар.— Разве Ланселот де Лак и сэр Тристрам* стяжа-
ли свою славу в сражениях? Они именно тем и прославились,
что нападали на богатырей и великанов в глубине диких, неиз-
веданных лесов.

— Да,— сказал де Браси,— только ручаюсь, что ни Трист-
рам, ни Ланселот не справились бы в рукопашной схватке с
Ричардом Плантагенетом. А отправляться вдвоем против од-
ного человека у них было не в обычае.

— Тыс ума сошел, де Браси! —сказал Фиц-Урс.— Ведь ты
наемный начальник вольной дружины, за деньги взявшейся
служить принцу Джону. Тебе известно, где находится наш
враг, и ты колеблешься, тогда как судьба твоего хозяина,
участь твоих товарищей, собственная жизнь твоя и честь каж-
дого из нас поставлены на карту!

— Я вам говорю,— угрюмо сказал де Браси,— что он даро-
вал мне жизнь. Правда, он прогнал меня с глаз долой, отка-
зался от моих услуг. Стало быть, я не обязан ему ни повино-
вением, ни преданностью. Но я не могу поднять на него руку.

— Да этого и не требуется. Пошли Луи Винкельбранда с
двумя десятками твоих копейщиков.

— У вас довольно и своих мерзавцев,— сказал де Браси,—
из моих ни один не пойдет на это дело.

— И упрям же ты, де Браси! — сказал принц Джон.— Не-
ужели ты меня покинешь после всех твоих уверений в предан-
ности и усердии?

— Я не хочу вас покидать,— сказал де Браси.— Я готов
служить вам, как подобает рыцарскому званию, на турнирах
и в ратном поле. Но эти разбойничьи затеи противны произ-
несенным мною обетам.

— Вальдемар, подойди ко мне поближе,— сказал принц
Джон.— Какой я несчастный принц! Вот у отца моего, короля
Генриха, были верные слуги: стоило ему сказать, что ему на-
доел такой-то бунтарь из духовного звания, и кровь Фомы
Бекета пролилась на ступени алтаря, у которого он служил.
Эх, Траси, Морвил, Брито, отважные и преданные слуги! Ис-
чезли ваши имена, и нет подобных вам по доблести! Хоть у
Реджинальда Фиц-Урса и остался сын, но он не унаследовал
ни верности, ни отваги своего отца.

— Нет, у него нет недостатка ни в том, ни в другом! —ска-
зал Вальдемар Фиц-Урс.— Если больше некому выполнить
это опасное дело, я беру его на себя. Отец мой дорого попла-
тился за свою славу усердного приверженца, но все-таки он
доказал свою преданность более легким способом, нежели тот,
что предстоит мне. Для меня легче было бы напасть на целую
вереницу святых, чем поднять копье против Львиного Сердца.
Де Браси, поручаю тебе поддерживать бодрое настроение сре-
ди наших союзников. Будь личным телохранителем принца.
Если мне удастся прислать вам благоприятную весть, успех
нашего предприятия обеспечен. Эй. паж, беги ко мне домой
и скажи оружейнику, чтобы ждал меня в полной готовности!
Передай Стивену Ветролю, дюжему Торсону и братьям Спир-
сам, чтобы немедленно явились ко мне. И пускай позовут Гуга
Бардона, разведчика... Прощай, государь, до свиданья!

Сказав это, он вышел из комнаты.

— Отправляется брать в плен моего брага,— сказал принц
Джон Морису де Браси,— и чувствует при этом так же мало
угрызений совести, как будто дело идет о лишении свободы
какого-нибудь саксонского Франклина. Надеюсь, что он строго
выполнит наши предписания и с должным почтением отнесется
к особе нашего любезного Ричарда.

Де Браси вместо ответа только усмехнулся.

— Клянусь пресвятой девой,— продолжал принц,— мы да-
ли ему точнейшие указания. Только ты, может быть, не слы-

хал нашего разговора, потому что мы с ним стояли в нише
окна. Я строго приказал ему беречь Ричарда, и горе Вальде-
мару, если он преступит мою волю!

— Не лучше ли мне сходить к нему,— сказал де Браси,—

и еще раз повторить повеления вашей светлости?

Если я не-

слыхал ваших слов, так, может быть, и Вальдемар их не рас-
слышал ?

— Нет-нет! — сказал принц раздраженно.— Он расслышал,
поверь мне. К тому же мне нужно с тобой потолковать. Подойди
сюда, Морис, дай мне опереться на твое' плечо.

В этой дружеской позе они обошли всю залу, и принц завел
приятельскую беседу в таком тоне:

— Какого ты мнения об этом Вальдемаре Фиц-Урсе, мой
милый де Браси? Он надеется быть при мне канцлером. Но мы

хорошенько подумаем, прежде чем поручить такую важную
должность человеку, который не слишком-то уважает нашу
семью, судя по тому, с какой охотой он взялся захватить Ри-
чарда. Ты, может быть, думаешь, что несколько потерял в на-
шем мнении из-за того, что так смело отказался от этого непри-
ятного поручения? Нет, Морис. Мое уважение к тебе скорее
усилилось при виде твоей честности и твердости. Случается,
что нам оказывают большие услуги, а мы все-таки не в силах
ни любить, ни уважать тех, кто их оказывает. Бывает также,
что нам не хотят служить, а мы еще больше уважаем этих
ослушников. Я нахожу, что арестовать моего несчастного брата —
не такая великая заслуга, чтобы за нее награждать титулом
канцлера. Но зато ты своим рыцарским отказом заслуживаешь
жезл главного маршала. Подумай-ка об этом, де Браси, и поди
исполняй свое дело.

— Капризный тиран!—бормотал про себя де Браси, вый-
дя от принца.— Плохо будет тому, кто тебе доверится. Канц-
лер! Скажите -пожалуйста! Нелегкую задачу возьмет на себя
тот, кто попытается руководить твоей совестью. Но главный
маршал Англии...— проговорил он, простирая руку вперед, как
бы желая схватить этот жезл, и принимая величавую осанку,—
это действительно такое звание, из-за которого стоит потру-
диться.

Как только де Браси вышел из его покоев, принц Джон
позвал слугу и сказал ему:

— Скажи Хью Бардону, нашему старшему разведчику, что-
бы пришел ко мне тотчас после того, как поговорит с Вальде-
маром Фиц-Урсом.

Через самое короткое время, в течение которого принц тре-
вожными, быстрыми шагами прохаживался по комнате, старший
разведчик явился к нему.

— Бардон,— сказал принц,— что тебе приказывал Валь-
демар?

— Прислать ему двух отважных людей, хорошо знакомых
с северными лесными трущобами и умеющих разыскивать следы
человека и лошади.

— И ты можешь достать таких людей?

— Будьте спокойны, государь,— отвечал глава шпионов.—
Один — из Хексамшира; он так же ловко выслеживает тайн-
дельских и тевиотдельских воров, как гончая собака чует след
раненого оленя. Другой из Йоркшира; он на своем веку по-
стрелял немало дичи в Шервудских лесах; он знает каждую
тропинку, каждый брод, каждую полянку и овраг отсюда вплоть
до Ричмонда.

— Ну хорошо,— молвил принц.— А сам Вальдемар тоже
едет с ним?

— Так точно, государь,— сказал Бардон.
— А кто еще при нем?—спросил принц Джон беспечным
тоном.

— С ним поедет дюжий Торсби и Уезерол, которого за его
жестокость прозвали Стивен Стальное Сердце, и еще трое се-
верян из бывшего отряда Ральфа Миддлтона; их зовут братья
Спирсы из Спайнгау.

— Хорошо,— сказал принц Джон и, помолчав с минуту,
прибавил: — Бардон, необходимо, чтобы ты установил строгий
надзор за Морисом де Браси, но только так, чтобы он об этом
не проведал. Время от времени доноси нам, как он себя дер-
жит, с кем беседует, что затевает. Постарайся все узнать в
точности, так как ответственность падает на тебя.

Хью Бардон поклонился и вышел.

— Если Морис мне изменит,— сказал принц Джон,— если
он меня предаст, как того можно ожидать, судя по его пове-
дению, я с него голову сниму, хотя бы в эту минуту сам Ричард
был у ворот города Йорка.

ГЛАВА XXXV

В пустыне дикой тигра разбудить,
У льва голодного отнять добычу —
Все лучше, чем расшевелить огонь
Слепого изуверства.

Неизвестный автор

Возвратимся теперь к Исааку из Йорка. Усевшись верхом
на мула, подаренного ему разбойником, он в сопровождении
двух йоменов отправился в прецепторию Темплстоу вести пе-
реговоры о выкупе своей дочери. Прецептория находилась на
расстоянии одного дня пути от разрушенного замка Торкил-
стон, и он надеялся засветло добраться туда. Поэтому, как
только лес кончился, он отпустил проводников, наградив их
за труды серебряной монетой, и стал погонять своего мула с
таким усердием, какое дозволяли его слабые силы и крайняя
усталость. Но, не доезжая четырех миль до Темплстоу, он по-
чувствовал себя дурно. Лишь с большим трудом дотащился
он до небольшого торгового местечка, где проживал еврейский
раввин, известный своими медицинскими познаниями.

Натан Бен-Израиль принял своего страждущего собрата с тем
радушием, которое предписывается еврейскими законами. Он
тотчас уложил его в постель и заставил принять лекарство про-
тив лихорадки, начавшейся у бедного старика под влиянием
испытанных им ужасов, утомления, побоев и горя.
На другой день поутру Исаак собрался встать и продол-
жать свой путь, но Натан воспротивился этому не только как
гостеприимный хозяин, но и как врач, утверждая, что такая
неосторожность может стоить ему жизни.

Исаак возразил на это, что от его поездки в Темплстоу
зависит больше, чем его жизнь и смерть.

— В Темплстоу? — повторил Натан с удивлением. Он еще
раз пощупал пульс Исаака и пробормотал себе под нос: —
Лихорадки как будто нет, однако бредит... или слегка поме-
шался.

— Отчего же мне не ехать в Темплстоу? — сказал Исаак.—
Я с тобою he стану спорить, Натан, что это жилище людей,
которые ненавидят евреев. Однако тебе известно, что по важ-
ным торговым делам мы иногда вынуждены сноситься с кро-
вожадными назарейскими воинами и бывать в прецепториях
храмовников так же, как в командорствах иоаннитских рыцарей.

— Знаю, знаю,— сказал Натан,— но известно ли тебе,
что там теперь Лука Бомануар, начальник ордена, или гроссмей-
стер?

— Этого я не знал! — сказал Исаак.— По последним изве-
стиям, какие я имел от наших соплеменников из Парижа, Бома-
нуар был в столице Франции и умолял Филиппа ополчиться
против султана Саладина.

— После этого он прибыл в Англию неожиданно для своих
собратий,— продолжал Бен-Израиль.— Он явился с поднятой
рукой, готовый карать и преследовать. Лицо его пылает гневом
против нарушителей обетов, произносимых при вступлении в их
орден, и сыны бесовские трепещут перед ним. Ты, вероятно,
и прежде слыхал его имя?

— Да, оно мне очень знакомо,— отвечал Исаак.— Язычники
говорят, что этот Лука Бомануар любит казнить смертью за
каждый проступок против назарейского закона. Наши братья
прозвали его яростным истребителем сарацин и жестоким тира-
ном сынов израильских.

— Хорошее прозвище! — заметил Натан-целитель.— Дру-
гих храмовников удается смягчить, посулив им наслаждения
или золото, но Бомануар совсем не таков: он ненавидит сла-
дострастие, презирает богатство и стремится всей душой
к тому, что у них называется венцом мученика. Бог Иакова да
ниспошлет скорее этот венец ему и всем его сподвижникам!
Этот гордый человек простер свою железную руку против сы-
нов Иудеи, считая убиение еврея столь же угодным богу, как
и смерть сарацина. Он воздвигает хулу и поношение даже на
целебность наших врачебных средств, приписывая им сатанин-
ское происхождение. Покарай его бог за это!

— А все-таки,— сказал Исаак,— я должен ехать в Темпл-
стоу, хотя бы лик Бомануара пылал, как горнило огненное,
семь раз раскаленное...

Тут он наконец объяснил Натану, почему он так спешит.
Раввин внимательно выслушал Исаака и высказал ему свое
сочувствие.

— Ты видишь,— сказал ему Исаак,— почему мне невоз-
можно медлить. Быть может, присутствие этого Луки Бома-
нуара, их главного начальника, отвлечет Бриана де Буагиль-
бера от задуманного злодеяния. Быть может, он еще отдаст мне
мою возлюбленную дочь Ревекку.

— Так поезжай,— сказал Натан Бен-Израиль,— и будь
благоразумен. Однако, если окажется возможным, постарай-
ся не попадаться на глаза гроссмейстеру, ибо и утром и вече-
ром любимое занятие его — предавать гнусному посмеянию
нашу братию. Может быть, всего лучше было бы тебе с глазу
на глаз объясниться с Буагильбером, ибо носятся слухи, буд-
то среди этих окаянных назареян нет полного единодушия...
Но ты, брат, возвратись ко мне, словно в дом отца твоего, и
дай мне знать о своих делах. Я твердо надеюсь, что привезешь
с собою и Ревекку, ученицу премудрой Мириам, оклеветанной
назареянами, приписавшими целебное действие ее лекарств
влиянию нечистой силы.

Исаак распростился с приятелем и через час езды подъехал
к прецептории Темплстоу.

Обитель рыцарей Храма была расположена среди тучных
лугов и пастбищ, дарованных ордену усердием прежнего на-
стоятеля. Постройки были прочные. Прецептория была тща-
тельно укреплена. В тогдашние беспокойные времена это
было не лишним. Двое часовых в черных одеяниях и с алебар-
дами на плечах стояли на страже у подъемного моста. Дру-
гие такие же мрачные фигуры мерным шагом прохаживались
взад и вперед по степам, напоминая скорее привидения, чем
живых воинов. Все младшие чины этого ордена носили платье
черного цвета. Время от времени по двору преходил кто-ни-
будь из рыцарей в длинной белой мантии, со склоненной
головой и сложенными на груди руками. При встречах друг
с другом они молча обменивались медленными и торжествен-
ными поклонами. Молчание было одним из правил их устава,
основывающегося на библейских текстах. Под влиянием
Бомануара суровая, аскетическая строгость устава, давно сменив-
шаяся распутной и вольной жизнью, снова вступила в свои
права.

Исаак остановился у ворот, раздумывая, как ему лучше всего
пробраться в ограду обители. Он отлично понимал, что вновь
пробужденный фанатизм храмовников не менее опасен для его
несчастного племени, чем их распущенность. Вся разница заклю-
чалась в том, что теперь источником ненависти и преследования
могло стать изуверство братии, а раньше он подвергся бы обидам
и вымогательствам из-за своего богатства.

В это время Лука Бомануар прогуливался в садике прецепто-
рии и вел задушевную и печальную беседу с одним из членов
своего ордена, вместе с ним приехавшим из Палестины.

Гроссмейстер был человек преклонных лет. Его длинная бо-
рода и густые щетинистые брови давно уже поседели. Но глаза
сверкали таким огнем, который и годы не в состоянии были
потушить. Когда-то он был грозным воином, и суровые черты
его худощавого лица сохраняли выражение воинственной с ви'ре*
пости. Вместе с тем во внешности этого изувера аскетическая
изможденность сочеталась с самодовольством святоши. Тем не
менее в его осанке и лице было нечто величественное. Сразу
было видно, что он привык играть важную роль при дворах
монархов различных стран и повелевать знатными рыцарями,
отовсюду стекавшимися под знамя его ордена. Он был высок
ростом, статен и, невзирая на старость, держался прямо. Его
мантия из грубого белого сукна с красным восьмиконечным кре-
стом на левом плече была сшита со строгим соблюдением всех
правил орденского устава. На ней не было никакой меховой
опушки. Из уважения к преклонному возрасту гроссмейстера его
камзол был подбит мягчайшей овчиной, что допускалось и уста-
вом ордена. Большей роскоши он себе не мог позволить. В руке
он держал ту странную абаку, или трость, с которой обыкновенно
изображают храмовников. Всесто набалдашника у нее был пло-
ский кружок с выгравированным на нем кольцом, в середине
которого был начертан восьмиконечный крест ордена. Собесед-
ник великого сановника носил такую же одежду. Однако крайнее
подобострастие в его обращении с начальником показывало, что,
за исключением одежды, между ними не было равенства. Пре-
цептор (ибо таково было звание этого лица) шел даже не рядом
с гроссмейстером, но несколько позади, на таком расстоянии,
чтобы тот мог с ним разговаривать не оборачиваясь.

— Конрад,— говорил гроссмейстер,— дорогой товарищ мо-
их ратных успехов и трудов, тебе одному могу я поверить свои
печали. Тебе одному могу сказать, как часто с той поры, как
я вступил в эту страну, томлюсь я желанием смерти и как
стремлюсь успокоиться в лоне праведников. Ни разу не при-
шлось мне увидеть в Англии ничего такого, на чем глаз мог бы
остановиться с удовольствием, кроме гробниц наших братий
под тяжелой кровлей нашего соборного храма в здешней гор-
дой столице. «О доблестный Роберт де Рос!—воскликнул я
в душе, созерцая изваяния этих добрых воинов-крестоносцев.—
О почтенный Уильям де Маршал! Раскройте свои мраморные
кельи и примите на вечный покой усталого брата, который
охотнее взялся бы бороться с сотней тысяч язычников, чем быть
свидетелем падения своего священного ордена!»

— Совершенно справедливо,— отвечал Конрад Монт-Фит-
чет,— все это святая истина. Наши английские братья ведут
жизнь еще более неправедную, нежели французские.

— Потому что здешние богаче,— сказал гроссмейстер.—
Прости мне, брат, если я несколько похвалюсь перед тобой.
Ты знаешь, как я проводил свою жизнь, как соблюдал каж-
дую статью нашего устава, как боролся с бесами, как пора-
жал рыкающего льва, который бродит вокруг нас, ища, кого
поглотить. Всюду, где он встречался мне, я его побивал имен-
но так, как блаженной памяти святой Бернард предписал мне.
И, клянусь святым Храмом, мое ревностное усердие пожирало
мое существо, мое бытие, даже мышцы и самый мозг в кос-
тях моих. Клянусь святым Храмом, кроме тебя и очень немно-
гих соблюдающих строгий устав нашего ордена, не вижу я
таких людей, которым в глубине души мог бы дать священ-
ный титул брата. Что сказано в нашем законе и как они ис-
полняют его? Сказано — не носить суетных украшений, не
иметь перьев на шлеме, ни золотых шпор, ни раззолоченных
уздечек. А между тем кто сейчас самые большие щеголи, как
не наши воины Храма? Устав воспрещает им употреблять одну
птицу для ловли другой, воспрещает убивать животных из
лука или арбалета, возбраняет трубить в охотничьи рога и даже
пришпоривать коня в погоне за дичью. И что же? Кто, как не
храмовники, выезжает на охоту с соколами, занимается
стрельбой, травлей по лесам и другими суетными забавами!
Им воспрещено читать что-либо без особого разрешения
настоятеля, воспрещено и слушать чтение каких бы то ни бы-
ло книг, кроме тех, которые читаются вслух во время общей
трапезы. А между тем они преклоняют слух к пению празд-
ных менестрелей и зачитываются пустыми россказнями. Им
предписано искоренять колдовство и ересь, а они, по слухам,
изучают окаянные каббалистические знаки* евреев и волхво-
вания язычников — сарацин. Устав велит игл быть умеренны-
ми в пище, питаться кореньями, похлебкой, кашей, есть мясо
не более трех раз в неделю, а посмотришь — столы их ломят-
ся от изысканных яств. Им следует пить одну воду, а между
тем среди веселых гуляк сложилась уже пословица: пить, как
храмовник. Взять хотя бы этот сад, наполненный диковинны-
ми цветами из дальних стран Востока. Он гораздо более по-
хож на сад, окружающий гарем какого-нибудь мусульманско-
го владыки, чем на скромный участок земли, на котором хрис-
тианские монахи разводят необходимые им овощи. Ах, Конрад,
если бы только этим ограничивались отступления от нашего
устава! Тебе известно, что нам воспрещалось общение с теми
благочестивыми женщинами, которые вначале были сопричис-
лены к нашему ордену в качестве сестер. Воспрещалось на
том основании, что, как сказано в главе сорок шестой устава,
исконный враг человечества при помощи женщин многих со-
вращал с пути к царствию небесному. А в последней главе,
служащей как бы краеугольным камнем чистого и непороч-
ного учения, преподанного нам блаженным основателем орде-
на, нам возбраняется даже родным сестрам и матерям нашим
воздавать лобзание. Но мне стыдно говорить, стыдно даже по-
думать, какие темные пороки гнездятся ныне в нашем ордене!
Души благочестивых основателей ордена Гуго де Пайена, Гот-
фрида де Сент-Омера и тех семерых, которые прежде других
заключили союз, посзятив себя на служение Храму,— их души
и в раю не знают себе покоя. Я созерцал их, Конрад, в ноч-
ном видении. Святые очи их источали слезы о грехах и заблуж-
дениях своих собратий, о гнусном и постыдном сладострастии,
в коем они погрязли. «Бомануар,— говорили они,— ты спишь!
Проснись! В стенах храма завелась гнилая плесень. Воины
креста, которые должны бы избегать взгляда женских очей,
как змеиного жала, открыто живут во грехе не только с жен-
щинами своего племени, но и с дочерьми проклятых язычни-
ков и еще более проклятых евреев. Бомануар, ты спишь! Встань
же и отомсти за правое дело! Умертви грешников обоего по-
ла! Вооружись мечом Финеаса!» Видение рассеялось, Конрад,
но, проснувшись, я все еще слышал бряцание их кольчуг и ви-
дел, как развевались полы их белоснежных мантий. И я
поступлю так, как они повелели мне: я очищу стены Храма
от плесени, а нечистые камни, рассадник проказы, я выброшу
вон.

— Подумай, преподобный отец,— сказал Монт-Фитчет,—
ведь эта плесень благодаря времени и привычке въелась глу-
боко. Твои преобразования будут праведны и мудры, но не
лучше ли приступить к ним осторожнее?

— Нет, Монт-Фитчет,— отвечал суровый старик.— Это
нужно сделать резко и неожиданно. Наш орден в очень тяже-
лом положении, вся его будущность зависит от настоящей ми-
нуты. Трезвость, самоотречение, благочестие наших предшест-
венников повсюду создали нам могущественных привержен-
цев. Наша надменность, наши богатства и роскошное житье
восстановили против нас сильных врагов. Мы должны выбро-
сить накопленные сокровища, потому что они только соблаз-
няют великих мира сего. Мы должны отбросить всякую само-
надеянность и надменность, потому что она обидна для других.
Мы должны искоренить распущенность, которая опозорила
нас на весь мир. Иначе, попомни мое слово, орден рыцарей
Храма исчезнет с лица земли, и наши потомки не найдут его
следов.

— Боже, сохрани и помилуй от такого бедствия! — молвил
прецептор.

— Аминь! — произнес гроссмейстер торжественным то-
ном.— Но мы должны заслужить помощь божию. Говорю те-
бе, Конрад, ни силы небесные, ни земные владыки не могут
более терпеть порочности нынешнего поколения. Почва, на
которой мы строим свое здание, колеблется,— чем более мы
стремимся возвеличиться, тем скорее обрушимся в бездну.
Нужно вернуться назад, доказать, что мы, верные защитники
креста, жертвуем не только своими похотями и порочными
склонностями, но и всеми удобствами, всеми утехами жизни,
даже семейными привязанностями. Надо твердо помнить, что
многие радости, вполне законные для других людей, незакон-
ны и непростительны воинам, посвятившим себя защите свя-
того Храма.

В эту минуту на дорожке сада появился оруженосец в по-
ношенном платье (новички, поступавшие на искус в этот мо-
нашеский орден, обязаны были одеваться в обноски старших
рыцарей). Он почтительно поклонился гроссмейстеру и молча
остановился перед ним, ожидая позволения говорить.

— Ну вот,— сказал гроссмейстер,— не приличнее ли вы-
глядит Дамиан, облаченный в ризы христианского смирения,
в почтительном безмолвии перед своим начальником, чем два
дня тому назад, когда я застал его прыгающим в пестром на-
ряде, словно попугай! Говори, зачем ты пришел?

— Благородный и преподобный отец,— отвечал оружено-
сец,— у ворот стоит еврей и просит дозволения переговорить
с братом Брианом де Буагильбером.

— Ты хорошо сделал, что пришел доложить мне об этом,—
сказал гроссмейстер.— В нашем присутствии каждый прецеп-
тор — такой же член ордена, как и остальная братия, и не
должен иметь своей воли, но обязан исполнять волю своего
начальника. А что касается этого Буагильбера, то нам особенно
важно знать о его делах,— прибавил гроссмейстер, обращаясь
к своему спутнику.

— По слухам, это храбрый и доблестный рыцарь,— сказал
Конрад.

— Этот слух справедливый,— сказал гроссмейстер.— В до-
блести мы еще не уступаем нашим предшественникам, героям
креста. Но, когда брат Бриан вступал в наш орден, он казался
мне человеком угрюмым и разочарованным. Казалось, что,
произнося обеты и отказываясь от мира, он поступал не по
искреннему влечению, а скорее с досады на какую-то неудачу,
заставившую его искать утешения в покаянии. С тех пор он

превратился в деятельного и пылкого мятежника. Он ропщет,
строит козни; он стал во главе тех, кто оспаривает наши пра-
ва. Он забыл, что власть наша знаменуется все тем же сим-
волом креста, состоящего из двух пересекающихся жезлов:
один жезл дан нам как опора для слабых, а другой — для на-
казания виновных... Дамиан,— продолжал он, обратившись к
послушнику,— приведи сюда еврея.

Оруженосец, низко поклонившись, вышел и через несколь-
ко минут возвратился в сопровождении Исаака из Йорка.

Ни один невольник, призванный пред очи могучего власте-
лина, не мог бы с большим почтением и ужасом приближать-
ся к его трону, чем Исаак подходил к гроссмейстеру. Когда
он очутился на расстоянии трех ярдов от него, Бомануар ма-
новением своей трости приказал ему не подходить ближе. То-
гда еврей стал на колени, поцеловал землю, потом поднялся
на ноги и, сложив руки на груди, остановился пред хра-
мовником с поникшей головой, в покорной позе восточного
раба.

— Дамиан,— сказал гроссмейстер,— распорядись, чтобы
сторож был готов явиться по первому нашему зову. Никого
не впускать в сад, пока мы не уйдем отсюда.

Оруженосец отвесил низкий поклон и удалился.

— Еврей,— продолжал надменный старик,— слушай вни-
мательно. В нашем звании не подобает вести с тобою продол-
жительные разговоры, притом мы ни на кого не любим тра-
тить время и слова. Отвечай как можно короче на вопросы,
которые я буду предлагать тебе. Но смотри говори правду.
Если же твой язык будет лукавить передо мною, я прикажу
вырвать его из твоих нечестивых уст.

Исаак хотел что-то ответить, но гроссмейстер продол-
жал:

— Молчать, нечестивец, пока тебя не спрашивают! Гово-
ри, зачем тебе нужно видеть нашего брата Бриана де Буа-
гильбера?

У Исаака дух занялся от ужаса и смущения. Он не знал,
что ему делать. Если рассказать все, как было, это могут
признать клеветой на орден. Если не говорить, то как же ина-
че выручить Ревекку? Бомануар заметил его смертельный страх
и снизошел до того, что слегка успокоил его.

— Не бойся за себя, несчастный еврей,— сказал он,— го-
вори прямо и откровенно. Еще раз спрашиваю: какое у тебя
дело к Бриану де Буагильберу?

— У меня к нему письмо,— пролепетал еврей,— смею
доложить вашему доблестному преподобию, письмо к сэру
благородному рыцарю от приора Эймера из аббатства в
Жорво.
— Вот в какие времена мы с тобой живем, Конрад!—ска-
зал гроссмейстер.— Аббат-цистерцианец посылает письмо воину
святого Храма и не может найти лучшего посланца, чем этот
безбожник еврей! Подай сюда письмо!

Еврей дрожащими руками распутал складки своей шапки,
куда для большей сохранности спрятал письмо, и хотел при-
близиться, намереваясь вручить его самому гроссмейстеру.
Но Бомануар грозно крикнул:

— Назад, собака! Я не дотрагиваюсь до неверных иначе,
как мечом. Конрад, возьми у него письмо и дай мне.

Приняв таким способом в свои руки послание приора, Бо-
мануар тщательно осмотрел его сб всех сторон и начал рас-
путывать нитку, которой оно было обмотано.

— Преподобный отец,— сказал Конрад опасливо, хотя в
высшей степени почтительно,— ты и печать сломаешь?

— А почему же не сломать?—молвил Бомануар, нахму-
рив брови.— Разве не сказано в сорок второй главе нашего
устава, что рыцарь Храма не должен получать письма даже
от родного отца без ведома гроссмейстера и обязан читать их
не иначе, как в его присутствии?

Он сначала бегло прочел письмо про себя, причем на лице
его изобразились удивление и ужас; затем перечитал его вторич-
но и наконец, протянув Конраду, ударил рукой но исписанным
листкам и воскликнул:

— Нечего сказать, хорошая тема для письма от одного хри-
стианского мужа к другому! Особенно, если оба довольно видные
духовные лица. Когда же,— спросил он, торжественно возведя
глаза к небу,— когда же, господи, снизойдешь ты на ниву и
отвеешь плевелы от зерна доброго?

Монт-Фитчет взял письмо и стал читать.

— Читай вслух, Конрад,— сказал гроссмейстер,— а ты,—
он обратился к Исааку,— слушай внимательно, ибо мы учиним
тебе допрос.

Конрад прочел вслух следующее:

— «Эймер, милостию божиею приор цистерцианского мо-
настыря святой Марии в Жорво, сэру Бриану де Буагильбе-
ру, рыцарю священного ордена храмовников, с пожеланием
доброго здоровья и обильных даров кавалера Бахуса и дамы
Венеры. Что до нас лично, дорогой брат, мы в настоящую
минуту находимся в плену у неких беззаконных и безбожных
людей, не побоявшихся задержать нашу особу и назначить
с нас выкуп. При этом случае узнали мы и о несчастии, по-
стигшем барона Фрон де Бефа, и о твоем бегстве с прекрас-
ной еврейской чародейкой, которая околдовала тебя своими
черными очами. Сердечно порадовались мы твоему спасению
от плена. Но тем не менее просим тебя: будь как можно осто-
рожнее с этой новой Эндорской волшебницей. Ибо частным
образом нам удалось узнать, что ваш гроссмейстер, который
ничего не смыслит ни в черных очах, ни в алых ланитах, едет
к вам из Нормандии, чтобы помешать вам веселиться и пре-
кратить ваши прегрешения. А потому усердно советуем вам
соблюдать осторожность. А так как отец Ревекки, богатый
еврей Исаак из Йорка, просит у меня, чтобы я замолвил за
него словечко перед тобою, то я и поручаю ему сие послание
и притом серьезно советую и даже умоляю непременно взять
за эту девицу выкуп, так как он отвалит за нее столько де-
нег, что на них можно будет достать полсотни девиц на менее
опасных условиях. Подожди только, когда мы снова будем
вместе. Тогда повеселимся, как подобает истинным братьям,
причем не забудем и винной чаши. Ибо в писании сказано:
«Вино веселит сердце человека», а также «Царь утешится кра-
сотой твоей».

В ожидании столь приятного свидания желаю тебе доброго
здоровья. Писано в вертепе разбойников, в часы утренней
молитвы.

Эймер, приор аббатства святой Марии, что в Жорво.

Post scriptum1. А твоя золотая цепь недолго у меня погос-
тила: она досталась ворам и отныне будет красоваться на шее
одного из разбойников. Он повесит на нее свой охотничий
свисток, которым сзывает собак».

— Что ты на это скажешь, Конрад? — спросил гроссмейс-
тер.— Вертеп разбойников! Для такого приора это и есть са-
мое подходящее жилище. Нечего дивиться, что десница божья
поднялась на нас и в Святой Земле мы теряем один город за
другим, что неверные отбивают у нас землю пядь за пядью,
если завелись среди нас такие духовные сановники, как этот
Эймер. Только желал бы я знать, что он разумеет под именем
«новой Эндорской волшебницы»?—обратился он вполголоса
к своему наперснику.

Конрад гораздо лучше настоятеля бы знаком с условным
языком тогдашних любезников, быть может, даже сам когда-
нибудь пользовался им. Он объяснил слова, поставившие в
тупик гроссмейстера, заметив, что многие светские люди упо-
требляют подобные выражения, говоря о своих любовницах.
Но это объяснение не удовлетворило упрямого фанатика.

— Нет, Конрад, тут кроется нечто более серьезное. В про-
стоте души ты и не подозреваешь, что это может быть целая
пучина беззакония. Ревекка из Йорка, должно быть, воспи-
танница той самой Мириам, о которой ты, наверно, слыхал.
Увидишь, что еврей сам сознается в этом.— И, повернувшись

1 Post scriptum (лат.) — приписка к письму.
к Исааку, он громко спросил: —Так, значит, твоя дочь — плен*
ница Бриана де Буагильбера?

— Точно так, ваше доблестное преподобие,— проговорил
трепещущий Исаак.— Какой потребуется выкуп с бедного че-
ловека, я готов...

— Молчать!—сказал гроссмейстер.— Дочь твоя занима-
лась врачеванием или нет?

— Как же, милостивый господин,— отвечал Исаак гораздо
смелее,— и рыцари, и йомены, и оруженосцы, и вассалы бла-
гословляют счастливый дар, ниспосланный ей от бога. Многие
могут засвидетельствовать, что она своим искусством исцели-
ла их, когда все другие средства не могли помочь им. Бог
Израилев благословляет ее труды.

Бомануар с горькой усмешкой взглянул на Конрада.

— Видишь, брат,— сказал он,— каковы ухищрения врага
человеческого! Бот какие приманки закидывает он для улов-
ления душ, давая им жалкое продление земной жизни взамен
вечного блаженства за гробом. Недаром говорится в нашем
святом уставе: «Неустанно поражайте льва рыкающего». Вос-
станем на льва! Ополчимся на губителя!—воскликнул он, по-
трясая в воздухе своим посохом и как бы угрожая нечистой
силе. Потом, обращаясь к еврею, он спросил:—Твоя дочь ле-
чит, конечно, нашептыванием, заклинаниями, талисманами и
прочими каббалистическими средствами?

— Ах нет, преподобный и храбрый рыцарь,— отвечал Иса-
ак,— лечит она бальзамом, обладающим чудесными свойст-
вами.

— А откуда она достала секрет этого состава?—спросил
Бомануар.

— Ее научила премудрая Мириам,— сказал Исаак с за-
пинкой.

— Ага, лукавый еврей! — воскликнул гроссмейстер, осеняя
себя крестным знамением.— Это, должно быть, та самая Ми-
риам, о колдовских кознях которой знает весь мир христиан-
ский. Ее тело было сожжено у позорного столба и пепел рас-
сеян на четыре стороны. И пусть то же будет со мною и с
моим орденом, если я не поступлю так же с ученицей этой
ведьмы. Я отучу ее колдовать и своими чарами привлекать
воинов святого Храма! Дамиан, гони этого еврея вон, за воро-
та! Если он вздумает упираться или возвращаться назад, убей
его па месте. А с дочерью его мы поступим так, как предписы-
вает христианский закон и как прилично нашему высокому
сану.

Бедного Исаака схватили за шиворот и вытолкали вон из
прецептории, невзирая на его мольбы и щедрые посулы. Ему
ничего не оставалось делать, как возвратиться в дом равви-
на и постараться через него получить хоть какие-нибудь све-
дения об участи дочери. До сих пор он страшился за ее честь,
теперь он трепетал за ее жизнь.

Между тем гроссмейстер приказал позвать к себе прецеп-
тора обители Темплстоу.

ГЛАВА XXXVI

Я не мошенник. Все живут притворством.
Благодаря притворству нищий жив,
А у придворного есть чин и земли.

С притворством воинство и духовенство
Равно знакомы. Все с ним неразлучны;
Ведь в церкви, в лагере и в государстве
Добиться ничего нельзя одной
Правдивостью. На этом мир стоит.

Старинная пьеса

Альберт Мальвуазен, настоятель, или прецептор, обители
Темплстоу, был родным братом уже известного нам Филиппа
Мальвуазена. Подобно своему брату, он был в большой друж-
бе с Брианом де Буагильбером.

Среди развратных и бессовестных людей, которых немало
числилось в ордене Храма, Альберт из Темплстоу по праву
занимал одно из первых мест, но, в отличие от смелого Буа-
гильбера, он умел скрывать свои пороки и честолюбивые за-
мыслы под личиной лицемерного благочестия и пылкого фа-
натизма. Если бы гроссмейстер не приехал так неожиданно, он
не нашел бы в Темплстоу никаких упущений. Но даже и теперь,
когда его застали врасплох, Альберт Мальвуазен так подобо-
страстно и с таким сокрушением выслушал упреки своего взы-
скательного начальника и так усердно принялся водворять
аскетическое благочестие в своей обители, где еще накануне
царила полная распущенность, что Лука Бомануар возымел
теперь гораздо более высокое мнение о нравственности местного
^рецептора, чем в первые дни по приезде.

Но благоприятное мнение гроссмейстера резко изменилось,
когда он узнал, что Альберт Мальвуазен принял в стены своей
обители пленную еврейку, по всей вероятности бывшую в лю-
бовной связи с одним из братьев ордена. И, когда Альберт
явился на зов, гроссмейстер встретил его с необычайной су-
ровостью.

— В здешней обители ордена рыцарей святого Храма,—
строго сказал Бомануар,— находится женщина еврейского пле-
мени, привезенная сюда одним из наших братьев во Христе и
водворенная здесь с вашего разрешения, сэр прецептор.
Альберт Мальвуазен был крайне смущен. Злосчастная Ре-
векка была помещена в одной из самых отдаленных потайных
частей здания. Были приняты всевозможные меры предосто-
рожности, дабы ее присутствие осталось неизвестным. Во
взгляде гроссмейстера прецептор прочел гибель и себе и Буа-
гильберу в случае, если он не сумеет предотвратить надвинув-
шуюся бурю.

— Что же вы молчите? —продолжал гроссмейстер.

— Дозволяется ли мне отвечать?—произнес Мальвуазен
тоном глубочайшего смирения, хотя, в сущности, своим во-
просом хотел только выиграть время, чтобы собраться с мыс-
лями.

— Говори,— сказал гроссмейстер.— Говори, знаешь ли ты
главу нашего святого устава, воспрещающую сношения рьшарей
Храма с женщинами?

— Конечно, высокопреподобный отец,— отвечал прецеп-
тор,— как бы я мог достигнуть столь высокой степени в нашем
ордене, если бы не знал важнейших статей его устава.

— В таком случае, еще раз спрашиваю тебя, как могло
случиться, что ты допустил осквернить священные стены сей
обители, позволив одному из братьев привезти сюда любов-
ницу, да еще колдунью?

— Колдунью? — повторил Альберт Мальвуазен.— С нами
крестная сила!

— Да, да, брат, колдунью,— строго произнес гроссмей-
стер.— Именно так. Посмеешь ли ты отрицать, что эта Ревек-
ка, дочь подлого ростовщика Исаака из Йорка и ученица
гнусной колдуньи Мириам, в настоящую минуту находится в
стенах твоей прсцепторин?

— Благодаря вашей мудрости, преподобный отец,— сказал
прецептор,— темная завеса спала с глаз моих. Я никак не мог
понять, почему такой доблестный рыцарь, как Бриан де Буа-
гильбер, мог так увлечься прелестями этой женщины. Я при-
нял ее в обитель, собственно, с той целью, чтобы помешать их
дальнейшему сближению, ибо в противном случае наш храб-
рый и почтенный брат во Христе подвергался опасности впасть
в великий грех.

— Стало быть, до сих пор между ними не было ничего
такого, что было бы нарушением обетов?—спросил гроссмей-
стер.

— Как. под нашим кровом! — с ужасом произнес прецеп-
тор, осеняя себя крестным знамением.— Сохрани нас святая
Магдалина и десять тысяч праведных дев! Нет! Если я и по-
грешил, приняв ее в нашу обитель, то лишь потому, что на-
деялся искоренить безрассудную привязанность нашего бра-
та к этой еврейке. Его страсть к ней казалась мне до того
странной и противоестественном, что я невольно приписывал
ее припадку умопомешательства и думал, что легче излечить
его состраданием, нежели попреками. Но раз ваша высокочти-
мая мудрость обнаружила, что эта распутная еврейка занимается
колдовством, быть, может, этим и объясняется его непонятное
и безумное увлечение.

— Так и есть! Так и есть! — воскликнул Бомануар.— Вот
видишь, брат Конрад, как опасно бывает поддаваться лука-
вым ухищрениям сатаны. Смотришь на женщину только для
того, чтобы усладить свое зрение и полюбоваться тем, что на-
зывается ее красотой, а враг-то, лев-то рыкающий, и овла-
девает нами в это время. А какой-нибудь талисман или иное
волхвование довершает дело, начатое от праздности и по лег-
комыслию. Весьма возможно, что в настоящем случае брат
Бриан заслуживает скорее жалости, чем строгой кары, более
нуждается в поддержке, нежели в наказании лозою. Быть мо-
жет, наши увещания и молитвы отвратят его от этого безумия
и вернут заблудшего в ряды братии.

— Было бы достойно сожаления,— сказа.4 Конрад Монт-
Фитчет,— если бы орден потерял одного из лучших воинов
именно тогда, когда наша святая община особенно нуждается
в помощи своих сынов. Бриан де Буагильбер собственноручно
уничтожил до трехсот сарацин.

— Кровь этих окаянных псов,— сказал гроссмейстер,— бу-
дет угодным и приятным приношением святым и ангелам. С их
святой помощью мы постараемся рассеять чары, в которых
запутался наш брат. Он расторгнет узы этой новой Далилы,
как древний Самсон разорвал веревки, которыми связали его
филистимляне, и опять будет умерщвлять полчища неверных.
Что же касается гнусной волшебницы, околдовавшей рыцаря
святого Храма, то ее, несомненно, следует предать смертной
казни.

— Но английские законы...— начал было прецептор, об-
радованный тем, что гроссмейстер перенес на других свой гнев
против него и Буагильбера. Он все же опасался, как бы Бома-
нуар не зашел слишком далеко.

— Английские законы,— прервал его гроссмейстер,— до-
зволяют и предписывают каждому судье чинить суд и распра-
ву в пределах, на которые простирается его правосудие. Вся-
кий барон имеет право задержать, судить и приговорить к каз-
ни колдунью, которая была обнаружена в его владениях. Так
неужели же гроссмейстеру ордена храмовников откажут в
этом праве в пределах одной из прецепторий его ордена? Нет!
Мы будем ее судить и осудим. Колдунья исчезнет с лица земли,
и бог простит причиненное ею зло. Приготовьте большой зал для
суда над колдуньей.
Альберт Мальвуазен поклонился и вышел, но, прежде чем
распорядиться приготовить зал для суда, он отправился искать
Бриана де Буагильбера, чтобы сообщить ему о вероятном исходе
дела.

Он застал Бриана в бешенстве от отпора, который он снова
только что получил от прекрасной еврейки.

— Какое безрассудство! — воскликнул он.— Какая небла-
годарность отвергать человека, который среди потоков крови
и пламени рисковал собственной жизнью ради ее спасения!
Клянусь богом, Мальвуазен, пока я искал се, вокруг меня ва-
лились и трещали горящие потолки и перекладины. Я служил
мишенью для сотен стрел; они стучали о мой панцирь, точно
град об оконные ставни, но, не заботясь о себе, я прикрывал
моим щитом ее. Все это претерпел я ради нее; а теперь
эта своенравная девушка меня же упрекает, зачем я не дал
ей там погибнуть, и не только не выказывает никакой при-
знательности, но не подает ни малейшей надежды на взаим-
ность. Словно в нее вселился бес, одаривший ее племя упор-
ством!

— А по-моему, вы оба одержимы дьяволом,— сказал пре-
цептор.— Сколько раз я вам советовал соблюдать осторож-
ность, если не воздержание! Не я ли вам повторял, что на све-
те многое множество христианских девиц, которые сочтут гре-
хом для себя отказать такому храброму рыцарю в знаках сво-
ей привязанности. Так нет же, вам непременно понадобилось
обратить вашу привязанность на эту упрямую и своенравную
еврейку! Я начинаю думать, что старый Лука Бомануар прав
в своем предположении, что она вас околдовала.

— Лука Бомануар! — воскликнул Буагильбер с укориз-
ной.— Так-то ты соблюдаешь предосторожность, Мальвуазен!
Как же ты мог допустить, чтобы этот старый сумасброд узнал
о присутствии Ревекки в прецептории?

— А что же мне было делать? —сказал прецептор.— Я не
пренебрегал ни одной мелочью, чтобы сохранить дело в тай-
не, но кто-то пронюхал и донес, и если это сам черт, то ему
одному про то известно. Но я, как умел, постарался выгоро-
дить тебя. Ты не пострадаешь. Лишь бы ты отрекся от Ревек-
ки. Тебя жалеют... считают тебя жертвою волхвований, а она
колдунья и должна понести кару за это.

— Ну нет, клянусь богом, я этого не допущу!—сказал
Буагильбер.

— А я клянусь богом, что так должно быть и так бу-
дет!— сказал Мальвуазен.— Ни ты, ни кто другой не в силах
ее спасти. Лука Бомануар заранее решил, что казнь еврейки
послужит очистительной жертвой за все любовные грехи ры-
царей Храма. А тебе известно, какова его власть, и он, конеч-
но, воспользуется ею для осуществления столь премудрого и
благочестивого намерения.

— Наши потомки никогда не поверят, чтобы могло суще-
ствовать такое бессмысленное изуверство!—сказал Буагиль-
бер, в волнении расхаживая взад и вперед по комнате.

— Чему они поверят или не поверят, я не знаю,— спокойно
сказал Мальвуазен,— но я отлично знаю, что в наше время
и духовенство и миряне, по крайности девяносто девять чело-
век на каждую сотню, провозгласят аминь на решение нашего
гроссмейстера.

— Знаешь, что я придумал?—сказал Буагильбер.— Ты
ведь мне друг, Альберт, помоги мне. Устрой так, чтобы она
могла бежать. А я увезу ее куда-нибудь подальше, в безопас-
ное и потаенное место.

— Не могу, если бы и хотел,— возразил прецептор.— Весь
дом полон прислужниками гроссмейстера или его привержен-
цами. Притом, откровенно говоря, я не хотел бы впутываться
в эту историю, даже имея надежду выйти сухим из воды.
Я уже довольно рисковал для тебя, и мне вовсе неохота поте-
рять место прецептора из-за прекрасных глаз какой-то еврей-
ки. Послушайся моего сосста: брось эту нелепую затею, зай-
мись чем-нибудь другим. Подумай, Буагильбер: твое тепереш-
нее положение, твое будущее — все зависит от того места, ка-
кое ты занимаешь в ордене. Если ты заупрямишься и не
откажешься от своей страсти к этой Ревекке, помни, что ты тем
самым дашь право Бомануару исключить тебя из ордена. Бо-
мануар, конечно, не упустит такого случая. Он ревниво охра-
няет верховный жезл в своей старческой руке и очень хорошо
знает, что ты стремишься получить этот жезл. Он тебя погубит
непременно, особенно если ты ему доставишь такой прекрас-
ный предлог, как заступничество за еврейскую колдунью.
Лучше уступи ему на этот раз, потому что помешать все равно
не можешь. Вот когда его жезл перейдет в твои собственные
твердые руки, тогда можешь сколько угодно ласкать иудей-
ских девиц или сжигать их на костре, как тебе вздумается.

— Мальвуазен,— сказал Буагильбер,— какой же ты хлад-
нокровный...

— ...друг,— подсказал прецептор, поспешно прерывая его
фразу из опасения, чтобы Буагильбер не сказал чего-нибудь
похуже.— Да, я хладнокровный друг, а потому и могу подать
тебе разумный совет. Еще раз повторяю, что спасти Ревекку
невозможно. Еще раз говорю тебе, что ты и себя погубишь
вместе с ней. Идя лучше покайся гроссмейстеру: пади к его но-
гам и скажи ему...

— Только не к его ногам! Нет, я просто пойду к старому
ханже и все открыто скажу ему.
— Ну хорошо.— продолжал Мальвуазен спокойно,— объ-
яви ему, что ты страстно любишь эту пленную еврейку. Чем
больше ты будешь распространяться о своей пламенной стра-
сти, тем скорее он поспешит положить ей конец, казнив твою
прелестную чародейку. Между тем, сознавшись в нарушении
обетов, не жди уж никакой пощады со стороны братии; тогда
тебе придется променять то могущество и высокое положение,
на которые ты надеешься в будущем, на судьбу наемного вои-
на, участвующего в мелких столкновениях между Фландрией
и Бургундией.

— Ты говоришь правду, Мальвуазен,— сказал Бриан де
Буагильбер после минутного размышления.— Я не дам старо-
му изуверу такого сильного оружия против себя. Ревекка не
заслужила того, чтобы из-за нее я жертвовал своей честью и
будущим. Я отрекусь от нее. Да, я ее предоставлю на волю
судьбы, если только...

— Не ставь никаких условий, раз ты уже принял такое
разумное решение,— сказал Мальвуазен.— Что такое женщи-
на, как не игрушка, забавляющая нас в часы досуга? На
стоящая цель жизни — в удовлетворении честолюбия. Пускай
погибают сотни таких хрупких существ, как эта еврейка, лишь
бы ты смело подвигался вперед на пути к славе и почестям...
Ну, а теперь я покину тебя: не следует, чтобы нас видели за
дружеской беседой. Пойду распорядиться, чтобы приготовили
зал к предстоящему судилищу.

— Как! — воскликнул Буагильбер.— Так скоро!

— О да,— отвечал прецептор,— суд всегда совершается
очень быстро, если судья заранее вынес приговор.

Оставшись один, Буагильбер прошептал:

— Дорого ты обойдешься мне, Ревекка! Но почему я не в
силах покинуть тебя, как советует этот бездушный лицемер?
Я сделаю еще одно усилие ради твоего спасения. Но бере-
гись! Если ты опять отвергнешь меня, мое мщение будет так
же сильно, как и моя любовь. Буагильбер нс может жертво-
вать своей жизнью и честью, если ему платят за это только
попреками и презрением.

Прецептор едва успел отдать необходимые приказания, как
к нему пришел Конрад Монт-Фитчет и заявил, что гросс-
мейстер предполагает немедленно судить еврейку по обвинению
в колдовстве.

— Это обвинение, несомненно, не соответствует действитель-
ности.— сказал прецептор.— Мало ли у нас врачей из евреев,
и никто не считает их колдунами, хотя они и достигают удиви-
тельных успехов в деле исцеления больных.

— Гроссмейстер другого мнения,— сказал Монт-Фитчет.—
Вот что, Альберт, я с тобой буду вполне откровенен. Колдунья
ли она или нет, все равно: пусть лучше погибнет какая-то
еврейка, чем допустить, чтобы Бриан де Буагильбер погиб для
нашего дела или чтобы наш орден был потрясен внутренни-
ми раздорами. Ты знаешь, какого он знатного происхождения
и как прославился в битвах. Знаешь, с каким почтением отно-
сятся к нему многие из братии. Но все это не поможет, если
гроссмейстер усмотрит в нем не жертву, а сообщника этой
еврейки.

— Я только сейчас убеждал его отказаться от нее,— ска-
зал Мальвуазен.— Однако имеются ли налицо достаточные
поводы к осуждению этой Ревекки за колдовство? Быть мо-
жет, гроссмейстер еще изменит свое намерение, когда убедит-

ся, что доказательства слишком шатки.

— Нужно подкрепить их, Альберт,— возразил Монт-Фит-
чет.— Нужно найти подтверждения... Понимаешь?

— Понимаю,— ответил прецептор.— Я сам готов всеми ме-
рами служить преуспеянию нашего ордена. Но у нас так мало
времени! Где же мы найдем подходящих свидетелей?

— Мальвуазен, я 7 ебе говорю, что их нужно найти,— по-
вторил Конрад.— Это послужит на пользу и ордена и тебе са-
мому. Здешняя обитель Темплстоу — небогатая прецептория.
Обитель по имени «Божий дом» вдвое богаче. Тебе известно,
что я пользуюсь некоторым влиянием на нашего старого вла-
дыку. Отыщи людей, склонных помочь нам в этом деле, и ты
будешь прецептором «Божьего дома» в плодородной области
Кента. Что ты на это скажешь?

— Видишь ли,— сказал Мальвуазен,— в числе прислуги,
прибывшей сюда вместе с Буагильбером, есть два молодца,
которых я давно знаю. Они прежде служили у моего брата,
Филиппа де Мальвуазена, а от него перешли на службу к ба-
рону Фрон де Бефу. Быть может, им известно что-нибудь о
колдовстве этой женщины.

— Так иди скорее, отыщи их. И слушай, Альберт, если по-
надобится освежить их память при помощи нескольких золо-
тых, ты денег не жалей.

— Они за один цехин готовы будут присягнуть, что у них
родная мать была колдунья,— сказал прецептор.

— Так поторопись,— сказал Монт-Фитчет,— в полдень надо
приступить к делу. С тех пор как наш владыка присудил к сож-
жению Амета Аль фаги, мусульманина, который крестился, а
потом опять перешел в ислам, я ни разу еще не видел его
таким деятельным.

Тяжелый колокол на башне замка пробил полдень, когда
Ревекка услышала шаги на потайной лестнице, которая вела
к месту ее заключения. Судя по топоту, было ясно, что подни-
мается несколько человек, и это обстоятельство обрадовало
ее, так как она больше всего боялась поселений свирепого и
страстного Буагильбера. Дверь отворилась, и Конрад Монт-
Фитчет и прецептор Мальвуазен вошли в комнату в сопровож-
дении стражи в черном одеянии и с алебардами.

— Дочь проклятого племени,— сказал прецептор,— встань
и следуй за нами!

— Куда и зачем? — спросила Ревекка.

— Дезица,— отвечал Конрад,— твое дело не спрашивать,
а повиноваться! Однако знай, что тебя ведут в судилище, и ты
предстанешь перед лицом гроссмейстера нашего святого ордена
и там дашь ответ в своих преступлениях.

— Хвала богу Авраамову,— сказала Ревекка, благоговей-
но сложив руки.— Один титул судьи, хотя бы враждебного
моему племени, подает мне надежду на покровительство. Я пойду
за вами с величайшей охотой. Позволь мне только накинуть на
голову покрывало.

Медленным и торжественным шагом спустились они по
лестнице, прошли длинную галерею и через двустворчатые двери
вступили в обширный зал, где должен был совершиться суд.

Нижняя часть просторного зала была битком набита оруже-
носцами и йоменами, так что Ревекка и ее спутники насилу
могли пробраться сквозь толпу. Проходя к назначенному ей
месту с поникшей головой и со скрещенными на груди руками,
Ревекка не заметила, как кто-то из толпы сунул ей в руку об-
рывок пергамента. Она почти бессознательно взяла его и про-
должала держать, ни разу не взглянув на него. Однако уве-
ренность, что в этом страшном собрании у нее есть какой-то
доброжелатель, придала ей смелость. Подняв голову, сна уви-
дела картину, которую мы попытаемся описать в следующей
главе.

ГЛАВА XXXVII

Жесток закон, что запрещает горе
И о людском не даст грустить позоре;

Жесток закон, что запрещает смех
При виде милых, радостных утех;
Жесток закон: людей карая строго,
Тирана власть зовет он властью бога.

«С редневековье»

Трибунал, перед которым должна была предстать несчаст-
ная и ни в чем не повинная Ревекка, помещался на помосте
в верхнем конце зала.

На высоком кресле, прямо перед подсудимой, восседал
гроссмейстер ордена храмовников в пышном белом одеянии.
В руке он держал посох, увенчанный крестом ордена. У ног
его стоял стол, за которым сидели два капеллана, на обязан-
ности которых лежало вести протокол процесса. Их черные
одеяния, бритые макушки и смиренная осанка составляли пря-
мую противоположность воинственному виду присутствовав-
ших рыцарей — как постоянных обитателей прецептории, так
и приехавших приветствовать своего гроссмейстера. Четверо
прецепторов занимали места позади кресла гроссмейстера; еще
дальше на простых скамьях сидели рядовые члены ордена, а за
ними на том же возвышении стояли оруженосцы в белоснежных
одеяниях.

Картина была чрезвычайно торжественной. В присутствии
гроссмейстера рыцари старались изобразить на своих лицах,
обычно выражавших воинскую отвагу, важность, которая по-
добает людям духовного звания.

По всему залу стояла стража, вооруженная бердышами, и
толпилось множество народа, собравшегося поглазеть на гросс-
мейстера и на колдунью-еврейку. Впрочем, большинство зри-
телей принадлежало к обитателям Темплстоу и потому носило
черные одежды. Соседним крестьянам также был открыт доступ
в зал суда. Бомануар желал, чтобы как можно больше народу
присутствовало при столь назидательном зрелище. Большие
голубые глаза гроссмейстера блестели, и на лице его отражалось
сознание величия принятой на себя роли.

Заседание открылось пением псалма. Раздались торжествен-
ные звуки: «Придите, восхвалите господа». Этот псалом храмов-
ники часто пели, вступая в битву с земными врагами, и Лука
Бомануар счел его наиболее уместным в данном случае, так как
был уверен, что ополчается против духа тьмы и непременно во-
сторжествует над ним. Глубокие звуки сотни мужских голосов
вознеслись под своды подобно грохоту мощного водопада.

Когда пение смолкло, гроссмейстер медленно обвел глазами
все собрание и заметил, что место одного из прецепторов было
свободно. Место это принадлежало Бриану де Буагильберу,
стоявшему около одной из скамей, занятых рыцарями. Левой
рукой он приподнял свой палец, словно желая скрыть лицо, в
правой держал меч, задумчиво рисуя его острием какие-то знаки
на дубовом полу.

— Несчастный,— проговорил вполголоса гроссмейстер, удо-
стоив его сострадательным взглядом.— Вот до чего при содейст-
вии нечистой силы может довести храброго и почтенною воина
легкомысленный взгляд женщины! Видишь, он не в силах смот-
реть на нас. И на нее не в силах взглянуть. Как знать, не бес
ли его мучит в эту минуту, что он с таким упорством выводит
на полу эти каббалистические знаки. Не замышляет ли он поку-
шение на нашу жизнь и на спасение души нашей? Но нам не
страшны дьявольские козни, и мы не боимся врага рода чело-
веческого!

Эти замечания, произнесенные шепотом, были обращены к од-
ному лишь наперснику владыки — Конраду Монт-Фитч.ету. За-
тем гроссмейстер возвысил голос и обратился ко всему собранию:

— Преподобные и храбрые мужи, рыцари, прецепторы,
друзья нашего святого ордена, братья и дети мои! И вы так-
же, родовитые и благочестивые оруженосцы, соискатели чест-
ного креста! Также и вы, наши братья во Христе, люди вся-
кого звания! Да будет известно вам, что не по недостатку лич-
ной нашей власти созвали мы настоящее собрание: ибо я,
смиренный раб божий, силою сего врученного мне жезла об-
лечен правом чинить суд и расправу во всем, касающемся
блага нашего святого ордена. Преподобный отец наш святой
Бернард, составивший устав нашей рыцарской и святой общи-
ны, упомянул в пятьдесят девятой главе оного, что братья мо-
гут собираться на совет не иначе, как по воле и приказанию
своего настоятеля, а нам и другим достойным отцам, пред-
шественникам нашим в сем священном сане, предоставил су-
дить, по какому поводу, в какое время и в каком месте дол-
жен собираться капитул нашего ордена. При этом вменяется
нам в обязанность выслушать мнение братии, но поступить
согласно собственному убеждению. Однако, когда бешеный
волк забрался в стадо и унес одного ягненка, добрый пастырь
обязан созвать всех своих товарищей, дабы они луками и пра-
щами помогли ему истребить врага, согласно всем известной
статье нашего устава: «Всемерно и во всякое время предавать
льва избиению». А посему призвали мы сюда еврейскую жен-
щину, по имени Ревекка, дочь Исаака из Йорка,— женщину,
известную своим колдовством и гнусными волхвованиями.
Этим колдовством возмутила она кровь и повредила рас-
судок не простого человека, а рыцаря. Не мирянина, а рыца-
ря, посвятившего себя на служение святому Храму, и не ря-
дового рыцаря, а прецептора нашего ордена, старшего по зна-
чению и почету. Собрат наш Бриан де Буагильбер известен
не только нам, но и всем здесь присутствующим как храбрый
и усердный защитник креста, совершивший множество доб-
лестных подвигов в Святой Земле. Не менее, чем своей храб-
ростью и воинскими заслугами, прославился он среди братии
и мудростью своей, так что рыцари нашего ордена привыкли
видеть в нем собрата, к которому перейдет сей жезл, когда
господу угодно будет избавить нас от тягости владеть им.
Когда же мы услышали, что этот благородный рыцарь вне-
запно изменил уставу нашего Храма и, вопреки произнесен-
ным обетам, невзирая на товарищей, презрев открывающуюся
ему будущность, связался с еврейской девицей, рисковал ра-
ди нее собственной жизнью и наконец привез ее и водворил
в одну из прецепторий нашего ордена,— чему мы могли при-
писать все это, как не дьявольскому наваждению или волшеб-
ным чарам? Если бы мы могли думать иначе, ни высокий сан
его, ни личная доблесть, ни его слава не помешали бы нам
подвергнуть его строгому наказанию, дабы искоренить зло.
Ибо в этой прискорбной истории мы находим целый ряд пре-
ступлений против нашего святого устава. Во-первых, рыцарь
действовал самовольно. Во-вторых, вступил в сношения с осо-
бой, отлученной от церкви, а следовательно, обрек себя про-
клятию. В-третьих, он знался с чужеземными женщинами. За
все эти богомерзкие прегрешения Бриана де Буагильбера сле-
довало бы исторгнуть из нашей среды, хотя бы он был правой
рукой и правым глазом нашего ордена.

Гроссмейстер замолчал. По всему собранию прошел тихий
ропот. Иные из молодых людей начинали было посмеиваться,
слушая рассуждения гроссмейстера, но теперь и они присми-
рели и с замиранием сердца ждали, что он еще скажет.

— Такова,— сказал он,— была бы тяжелая кара, которой
подлежал бы рыцарь Храма, если бы нарушил столько важ-
нейших статей нашего устава по собственной воле. Если же
с помощью колдовства и волхвований рыцарь подпал под
власть сатаны лишь потому, что легкомысленно взглянул на
девичью красу, то мы вправе скорее скорбеть о его грехах,
нежели карать за них; нам подобает, наложив на него нака-
зание, которое поможет ему очиститься от беззакония, всю
тяжесть нашего гнева обратить на сосуд дьявольский, едва не
послуживший к его окончательной гибели. А потому высту-
пайте вперед все, кто был свидетелем этих деяний, дабы мы
могли выяснить, может ли правосудие наше удовлетвориться
наказанием нечестивой женщины, или же нам подлежит с
сокрушенным сердцем покарать также и нашего брата.

Вызвано было несколько человек, которые показали, что
они сами видели, как Буагильбер рисковал своей жизнью, спа-
сая Ревекку из пылающего здания. Подробности этого про-
исшествия описывались с теми преувеличениями, которые
свойственны простым людям, когда их воображение поражено
каким-нибудь необычайным событием. К тому же склонность
ко всему чудесному усиливалась здесь приятным сознанием,
что их показания доставляют видимое удовольствие важному
сановнику. Благодаря этому опасности, которым подвергался
Буагильбер, приобрели в их рассказах чудовищные размеры.
Пылкая отвага, проявленная рыцарем ради спасения Ревек-
ки, выходила, судя по этим показаниям, за пределы не только
простого благоразумия, но и величайших подвигов рыцарской
преданности. А его почтительное отношение к жестким, пол-
ным упреков речам красавицы изображалось в таких красках,

что для человека, прославившегося гордостью и надменным
нравом, подобное раболепие казалось прямо сверхъестественным.

Затем был вызван прецептор обители Темплстоу, расска-
завший о приезде Буагильбера с Ревеккой в прецепторию.
Мальвуазен давал показания очень осмотрительно. Казалось,
он всячески старается пощадить чувства Буагильбера, однако
по временам он вставлял в свой рассказ такие намеки, кото-
рые показывали, что он считает рыцаря впавшим в какое-то
безумие. С тяжким вздохом прецептор покаялся в том, что
сам принял Ревекку и ее любовника в свою обитель.

— Все, что я мог сказать в оправдание моего поступка,—

сказал он в заключение,— уже сказано мною
перед высокопреподобным отцом гроссмейстером.

на исповеди
Ему извест-

но, что я сделал это не из дурных побуждений, хотя поступил
неправильно. Я с радостью готов подвергнуться всякому на-

казанию, какое ему угодно будет наложить на меня.

— Ты хорошо сказал, брат Альберт,— сказал Бомануар.—
Т вой побуждения не были дурны, так как ты рассудил за бла-
го остановить заблудшего брата на пути к погибели, но пове-
дение твое было ошибочно. Ты поступил, как человек, кото-
рый, желая остановить коня, хватает его за стремя, вместо
того чтобы поймать за узду. Так можно только повредить
себе и не достигнуть цели. Наш благочестивый основатель по-
велел нам читать «Отче наш» тринадцать раз на заутрене и
девять раз за вечерней, а ты читай вдвое против положенно-
го. Храмовнику трижды в неделю дозволяется кушать мясо,
но ты постись во все семь дней. Такое послушание назначается

тебе на шесть недель.

С лицемерным видом глубочайшей покорности прецептор
Темплстоу поклонился владыке до земли и занял свое место.

— Теперь, братия,— сказал гроссмейстер,— будет уместно
углубиться в прошлое этой женщины и проверить, способна ли
она колдовать и наводить порчу на людей. Судя по всему,
что мы здесь слышали, приходится думать, что заблудший брат
наш действовал под влиянием бесовского наваждения и волшеб-

ных чар.

Герман Гудольрик был четвертым из прецепторов, присут-
ствовавших на суде. Трое остальных были Конрад Монт-Фит-
чет, Альберт Мальвуазен и сам Бриан де Буагильбер. Герман,
пожилой человек воинственной наружности, с лицом, покры-
тым шрамами от мусульманских сабель, пользовался большим
почетом и уважением среди своих собратий. Он встал и покло-
нился гроссмейстеру, который тотчас дозволил ему говорить.

— Я желал бы узнать, высокопреподобный отец, из уст
самого брата нашего, доблестного Бриана де Буагильбера, что
он сам думает обо всех этих удивительных обвинениях и о своей
злосчастной страсти к этой девице.

— Бриан де Буагильбер,— сказал гроссмейстер,— ты слы-
шал вопрос нашего брата Гудольрика? Повелеваю тебе ответить
ему!

Буагильбер повернул голову в сторону гроссмейстера, но про-
должал безмолвствовать.

— Он одержим бесом молчания,— сказал гроссмейстер.—
Сгинь, сатана! Говори, Бриан де Буагильбер, заклинаю тебя
крестом, этим символом нашего святого ордена!

Буагильбер с величайшим усилием подавил возрастающее
негодование и презрение, зная, что, обнаружив их, он ничего
не выиграет.

— Бриан де Буагильбер,— отвечал он,— не может отвечать,
высокопреподобный отец, на такие дикие и нелепые обвинения.
Но, если затронут его честь, он будет защищать ее своим телом
и вот этим мечом, который нередко сражался на пользу хри-
стианства.

— Мы тебе прощаем, брат Бриан,— сказал гроссмейстер,—
хоть ты и согрешил перед нами, похваляясь своими боевыми
подвигами, ибо восхваление собственных заслуг идет от дьяво-
ла. Но мы даруем тебе прощение, видя, что ты говоришь не
сам от себя, а по наущению того, кого мы, с божьей помощью,
изгоним из среды нашей.

Бриан де Буагильбер бросил на гроссмейстера гневный и
презрительный взор, но сдержался и ничего не ответил.

— Ну вот,— продолжал гроссмейстер,— хотя на вопрос
нашего брата Гудольрика и не было дано прямого ответа,
но мы будем продолжать наше расследование, братия. С бла-
гословения нашего святого покровителя мы до конца раскроем
тайну злого зла. Пусть те, кому что-либо известно о жизни и
поступках этой женщины, выступят вперед и свидетельствуют
о том перед нами.

В дальнем конце зала послышался какой-то шум и возня.
На вопрос гроссмейстера, что там происходит, ему отвечали,
что в толпе есть калека, которому подсудимая возвратила
возможность двигаться, излечив его чудодейственным баль-
замом.

Из толпы вытолкнули вперед бедного крестьянина, сакса
родом. Он был в смертельном страхе, ожидая наказания за то,
что его вылечила от паралича еврейка. Однако это излечение
не было полным: бедняга до сих пор мог передвигаться только
на костылях.

Крайне неохотно, с горькими слезами рассказал он, что
два года тому назад, когда он проживал в Иорке и работал
столяром у богатого еврея Исаака, он внезапно заболел и слёг
в постель; тогда Ревекка стала лечить его каким-то бальза-
мом, пахнувшим пряностями, который вернул ему способность
двигаться. А когда он немного поправился, она дала ему с
собой баночку этой драгоценной мази и денег на возвраще-
ние домой, к отцу, живущему вблизи обители Темплстоу.

— И дозвольте доложить вашей преподобной милости,—
закончил свидетель,— не может того быть, чтобы эта девица
имела на меня злой умысел, хотя и правда, на ее беду, что она
еврейка. Однако, когда я мазался ее зельем, я всякий раз чи-
тал про себя «Отче наш» и «Верую», а снадобье оттого дей-
ствовало не хуже.

— Молчи, раб,— сказал гроссмейстер,— и ступай прочь!
Таким скотам, как ты, только и пристало лечиться у дьяволь-
ских знахарей да работать на пользу исчадий сатаны! Я тебе
говорю, враг рода человеческого затем и насылает болезнь,
чтобы ее вылечить и тем ввести во всеобщее употребление ка-
кое-нибудь дьявольское врачевание. У тебя еще осталась та
мазь, о которой ты говоришь?

Крестьянин дрожащей рукой полез себе за пазуху и выта-
щил оттуда маленькую баночку с крышкой, на которой было
написано несколько слов еврейскими буквами. Для большин-
ства присутствующих это было явным доказательством, что
сам дьявол стряпал снадобье. Бомануар перекрестился, взял
в руки баночку и, хорошо зная восточные языки, без труда
прочел надпись: «Лев из колена Иуды победил».

— Удивительная власть сатаны! — молвил гроссмейстер.—
Ведь сумел же он обратить священное писание в орудие бого-
хульства, смешав отраву с необходимою нам цищей! Нет ли
здесь лекаря, который бы мог нам сказать, из чего приготов-
лена эта волшебная мазь?

Двое медиков, как они себя величали — один монах, а дру-
гой цирюльник,— выступили вперед и, рассмотрев бальзам,
объявили, что, хотя они хорошо знакомы со всеми медицин-
скими средствами, допускаемыми христианской верой, однако
состав этой мази им совершенно неизвестен, поэтому они
полагают, что она сделана из каких-нибудь таинственных,
колдовских зелий. По окончании этой врачебной экспертизы
сакс смиренно попросил, чтобы ему возвратили мазь, приносив-
шую ему облегчение, но гроссмейстер нахмурился и спросил
его:

— Как тебя зовут?

— Хигг, сын Снелля,— отвечал крестьянин.

— Так слушай же, Хигг, сын Снелля,— сказал Бомануар,—
лучше быть калекой, чем исцелиться, принимая целебные сна-
добья нечестивых еретиков. И лучше также вооруженной ру-
кой отнять у еврея его сокровища, нежели принимать от него
подарки или работать на него за деньги. Ступай и делай, как
я приказываю.

— Ох,— сказал крестьянин,— как угодно вашей преподоб-
ной милости! Для меня-то уж поздно последовать вашему
поучению — я ведь калека,— но у меня есть два брата, они
служат у богатого раввина Натана Бен-Самуэля, так я пере-
дам им слова вашего преподобия, что лучше ограбить еврея,
чем служить ему честно и усердно.

— Что за вздор болтает этот негодяй! Гоните его вон! —
сказал Бомануар, не зная, как опровергнуть этот практический
вывод из своего наставления.

Хигг, сын Спелля, смешался с толпой, но не ушел, ожидая
решения участи своей благодетельницы. Он остался послушать,
чем кончится ее дело, хотя и рисковал при этом снова встре-
титься с суровым взглядом хмурого судьи, перед которым тре-
петало от ужаса все его существо.

В эту минуту гроссмейстер приказал Ревекке снять покры-
вало. Она впервые прервала молчание и сказала со смирен-
ным достоинством, что для дочерей ее племени непривычно
открывать лицо в присутствии «чужих». Ее нежный голос и
кроткий ответ пробудили в присутствующих чувство жалости.
Но Бомануар, считавший особой заслугой подавлять в себе
всякие чувства, когда речь шла об исполнении того, что он
считал своим долгом, повторил свое требование. Стража бро-
силась вперед, намереваясь сорвать с нее покрывало, но она
встала и сказала:

— Нет, заклинаю вас любовью к вашим дочерям... Увы,
я позабыла, что у вас не может быть дочерей! Ну, хотя бы
в память ваших матерей, из любви к вашим сестрам, ради
соблюдения благопристойности, не дозволяйте так обращать-
ся со мною в вашем присутствии! Но я повинуюсь вам,—
прибавила она с такой печальной покорностью в голосе,
что сердце самого Бомануара дрогнуло,— вы старейшины, и
по вашему приказанию я сама покажу вам лицо несчастной де-
вушки.

Она сняла покрывало и застенчиво, но в то же время гор-
деливо взглянула на них. Ее удивительная красота вызвала
общее изумление, и те из рыцарей, которые были помоложе,
молча переглянулись между собой. Эти взгляды, казалось, го-
ворили, что необычайная красота Ревекки гораздо лучше объ-
ясняет безумную страсть Буагильбера, чем ее мнимое колдов-
ство. Но особенно сильное впечатление произвело выражение
ее лица на Хигга, сына Спелля.

— Пустите меня, пустите! — закричал он, обращаясь к
страже, охранявшей выходную дверь.— Дайте мне уйти от-
сюда, не то я умру с горя, ведь я свидетельствовал против нее!
— Полно, бедняга, успокойся,— сказала Ревекка, услышав-
шая его восклицание,— ты не сделал мне вреда, сказав правду,
и не можешь помочь мне слезами и сожалением. Перестань,
прошу тебя, иди домой и позаботься о себе.

Стража сжалилась над Хиггом и, опасаясь, что его гром-
кие причитания навлекут на них гнев начальства, решила вы-
проводить его из зала. Но он обещал молчать, и ему позволили
остаться.

Вызвали двух наемников, которых Альберт Мальвуазен
заранее научил, что им показывать. Хотя они оба были бес-
сердечными негодяями, однако даже их поразила дивная кра-
сота пленницы. В первую минуту оба как будто растерялись.
Однако Мальвуазен бросил на них такой выразительный
взгляд, что они опомнились и снова приняли уверенный вид.
С точностью, которая могла бы показаться подозрительной
менее пристрастным судьям, они дали целый ряд показаний.
Иные из этих показаний были целиком вымышлены. Другие
касались простых, естественных вещей. Но обо всем этом рас-
сказывалось в таком таинственном тоне и с такими подроб-
ностями, что даже самые безобидные происшествия принима-
ли какую-то зловещую окраску. В наше время подобные сви-
детельские показания были бы разделены на два разряда,
а именно — на несущественные и на невероятные. Но в те не-
вежественные и суеверные времена все показания принимались
за доказательства виновности.

Гак, например, свидетели говорили о том, что иногда Ре-
векка что-то бормочет про себя на непонятном языке, а поет
так сладко, что у слушателей начинает звенеть в ушах и бьет-
ся сердце; что по временам она разговаривает сама с собою
и поднимает глаза кверху, словно в ожидании ответа; что по-
крой ее одежды странен и таинствен — не такой, как у обык-
новенной честной женщины; что у нее на перстнях есть таин-
ственные знаки, а покрывало вышито какими-то диковинными
узорами.

Все эти рассказы об обыкновенных вещах были выслуша-
ны с глубочайшей серьезностью и зачислены в разряд если не
прямых доказательств, то косвенных улик, подтверждающих
сношения Ревекки с нечистой силой.

Но были и другие показания, более важные, хотя и явно
вымышленные. Тем не менее невежественные слушатели от-
неслись к ним с полным доверием. Один из солдат видел, как
Ревекка излечила раненого человека, вместе с ними прибыв-
шего в Торкилстон. По его словам, она начертила какие-то
знаки на его ране, произнося при этом таинственные слова
(которых он слава, богу, не понял), и вдруг из раны вышла
железная головка стрелы, кровотечение остановилось, рана
зажила, и умирающий человек спустя четверть часа сам вы-
шел на крепостную стену и стал помогать свидетелю устанав-
ливать машину для метания камней в неприятеля. Эта выдум-
ка сложилась, вероятно, под впечатлением того, что Ревекка
ухаживала за раненым Айвенго, привезенным в Торкилстон.
В заключение свидетель подтвердил свое показание, выта-
щив из сумки тот самый наконечник, который, по его увере-
нию, так чудесно вышел из раны. А так как эта железная шту-
ка оказалась весом с целую унцию, то не оставалось никаких
сомнений в достоверности рассказа, каким бы чудесным он
ни казался.

Товарищ его видел, как Ревекка во время разговора с
Буагильбером вскочила на парапет и собиралась броситься
с башни. Чтобы не отстать от собрата, этот молодец расска-
зал, что, став на край парапета, Ревекка обернулась бело-
снежным лебедем, трижды облетела кругом замка Торкилстон,
потом снова опустилась на башню и приняла вид женщины.

И половины этих веских показаний было бы достаточно,
чтобы уличить в колдовстве бедную безобразную старуху. Но
даже молодость и дивная красота Ревекки не могли перевесить
всей тяжести этих улик, усугубляемых тем, что обвиняемая
была еврейкой.

Гроссмейстер собрал мнения своих советчиков и торжественно
спросил Ревекку, что она может сказать против смертного при-
говора, который он намерен сейчас произнести.

— Взывать к вашему состраданию,— сказала прекрасная
еврейка голосом, дрогнувшим от волнения,— было бы, как я
вижу, напрасно и унизительно. Объяснять вам, что лечить
больных и раненых не может быть неугодно богу, в которого
все мы верим, было бы тщетно. Доказывать, что многое из
сказанного здесь против меня явная ложь, было бы бесполез-
но: по-видимому, вы верите всему, что говорили эти люди.
Точно так же бессмысленно оправдываться в том, что моя
одежда, мой язык и мои привычки чужды вам, ибо свойствен-
ны моему народу — я чуть не сказала: моей родине, но, увы,
у нас нет отечества. В свое оправдание я не стану даже разоб-
лачать моего притеснителя, который стоит здесь и слышит,
как на меня возводят лживое обвинение, а его из тирана пре-
вращают в жертву. Пусть бог рассудит меня с ним. Но мне
легче перенести любую казнь, чем выслушивать предложения,
которыми этот воплощенный дьявол преследовал меня, свою
пленницу, беззащитную и беспомощную девушку. Но он одной
с вами веры, а потому малейшее его слово имеет в ваших
глазах большую цену, чем торжественные клятвы несчастной
еврейки. Стало быть, бесполезно было бы пытаться обратить
против него возведенные на меня обвинения. Но я спрашиваю
его: Бриан де Буагильбер, скажи, разве все эти обвинения
не ложны? Разве все это не самая чудовищная клевета, столь
же нелепая, как и смертоносная?

Наступило молчание. Взоры всех устремились на Бриана
де Буагильбера. Он молчал.

— Говори же,— продолжала она,— если ты мужчина, если
ты христианин! Говори! Заклинаю тебя одеяньем, которое ты
носишь, именем, доставшимся тебе в наследие от предков, рыцар-
ством, которым ты похваляешься. Честью твоей матери, могилой
и прахом твоего отца! Молю тебя, скажи: правда ли все, что
здесь было сказано?

— Отвечай ей, брат,— сказал гроссмейстер,— если только
враг рода человеческого, с которым ты борешься, не одолел
тебя.

Буагильбер молчал, обуреваемый противоречивыми стра-
стями; лицо его исказилось судорогой. Наконец с величайшим
усилием он произнес, обращаясь к Ревекке:

— Письмена, письмена...

— Вот,— молвил Бомануар,— вот это поистине неоспори-
мое свидетельство. Жертва ее колдовства только и могла
сослаться на роковые письмена, то есть, вероятно, на тали-
сман с начертанными на нем письменами, которые и вынуж-
дают его молчать.

Но Ревекка иначе истолковала эти слова. Мельком взгля-
нув на обрывок пергамента, который она продолжала держать
в руке, она прочла: «Проси защитника».

Гул, прошедший по всему собранию после странного отве-
та Буагильбера, дал время Ревекке не только незаметно про-
честь, но и уничтожить этот клочок бумаги. Когда шепот за-
молк, гроссмейстер возвысил голос.

— Ревекка,— сказал он,— никакой пользы не принесло тебе
свидетельство этого несчастного рыцаря, который, видимо, все
еще находится во власти сатаны. Что ты имеешь еще сказать?

— Согласно вашим жестоким законам мне остается только
одно средство к спасению,— сказала Ревекка.— Правда, жизнь
была очень тяжела для меня, по крайней мере в по-
следнее время, но я не хочу отказываться от божьего дара, раз
господь дарует мне хоть слабую надежду на спасение. Я отри-
цаю все ваши обвинения, объявляю себя невиновной, а ваши
показания ложными. Требую назначения божьего суда. Пусть
мой защитник подтвердит мою правоту.

— Но кто же, Ревекка,— сказал гроссмейстер,— согласится
выступить защитником еврейки, да еще колдуньи?

— Бог даст мне защитника,— ответила Ревекка.— Не может
быть, чтобы во всей славной Англии, стране гостеприимства,
великодушия и свободы, где так много людей всегда готовы
рисковать жизнью из-за чести, не нашлось человека, который
не захотел бы выступить за справедливость. Я требую назначе-
ния поединка. Вот мой вызов.

Она сняла со своей руки вышитую перчатку и бросила ее
к ногам гроссмейстера с такой простотой и с таким чувством
собственного достоинства, которые вызвали общее изумление
и восхищение.

ГЛАВА XXXVIII

...Тебе бросаю вызов

И храбрость воинскую покажу
В единоборстве нашем.

Шекспир, «Ричард 11 >

Красота и выражение лица Ревекки произвели глубокое
впечатление даже на самого Луку Бомануара. От природы
он не был ни жестоким, ни даже строгим человеком. Но он
всегда был человеком бесстрастным, с возвышенными, хотя
и ошибочными, представлениями о долге, и сердце его посте-
пенно ожесточилось благодаря его аскетической жизни и могу-
щественной власти, которой он пользовался, а также вследст-
вие его уверенности в том, что на нем лежит обязанность унич-
тожать язычников и еретиков. Суровые черты его лица как буд-
то смягчились, пока он смотрел на стоявшую перед ним пре-
красную девушку, такую одинокую, беспомощную и, однако,
защищавшуюся с удивительным присутствием духа и редкой
отвагой. Он дважды осенил себя крестным знамением, как бы
усомнившись, откуда явилась такая необычайная мягкость в
его душе, отличавшейся всегда твердостью несокрушимой стали.
Наконец он заговорил.

— Девица,— сказал он,— если та жалость, которую я чув-
ствую к тебе, есть порождение злых чар, наведенных на меня
твоим лукавством, то велик твой грех перед богом. Но мне
кажется, что чувства мои скорее можно приписать естествен-
ной скорби сердца, сетующего, что столь красивый сосуд за-
ключает в себе гибельную отраву. Покайся, дочь моя, сознай-
ся, что ты колдунья, отрекись от своей неправой веры, обло-
бызай эту святую эмблему спасения, и все будет хорошо для
тебя — ив этой жизни и в будущей. Поступи в одну из жен-
ских обителей строжайшего ордена, и там будет тебе время
замолить свои грехи и подвергнуться достойному покаянию.
Сделай это — и живи. Чем тебе так дорог закон Моисеев, что
ты готова умереть за него?

— Это закон отцов моих,— отвечала Ревекка,— он снизо-
шел на землю при громе и молнии на вершине горы Синай-
ской из огненной тучи. Если вы христиане, то и вы этому ве-
рите. Но, по-вашему, этот закон сменился новым, а мои на-
ставники учили меня не так.

— Пусть наш капеллан выступит вперед,— сказал Бома-
нуар,— и внушит этой нечестивой упрямице...

— Простите, если я вас прерву,— кротко промолвила Ре-
векка,— но я девушка и не умею вести религиозные споры.
Однако я сумею умереть за свою веру, если на то будет воля
божия. Прошу вас ответить на мою просьбу о назначении суда
божьего.

— Подайте мне ее перчатку,— сказал Бомануар.— Вот по-
истине слабый и малый залог столь важного дела,— продол-
жал он, глядя на тонкую ткань узенькой перчатки.— Видишь,
Ревекка, как непрочна и мала твоя перчатка по сравнению с
нашими тяжелыми стальными рукавицами,— таково и твое дело
по сравнению с делом Сионского Храма, ибо вызов брошен всему
нашему ордену.

— Брось на ту же чашу весов мою невиновность,— отвечала
Ревекка,— и шелковая перчатка перетянет железную рукавицу.

— Стало быть, ты отказываешься признать свою вину и
все-таки повторяешь свой смелый вызов?

— Повторяю, благородный сэр,— отвечала Ревекка.

— Ну, да будет так, во имя божие,— сказал гроссмейстер,—
и пускай господь обнаружит истину!

— Аминь! — произнесли все прецепторы, а за ними и все
собрание хором повторило то же слово.

— Братья,— сказал Бомануар,— вам известно, что мы имели
полное право отказать этой женщине в испытании божьим
судом. Но, хоть она и еврейка и некрещеная, все-таки она су-
щество одинокое и беззащитное. Она прибегла к покровительству
наших мягких законов, и мы не можем ответить ей отказом.
Кроме того, мы не только духовные лица, но рыцари и воины,
а потому для нас было бы позорно уклоняться от поединка.
Следовательно, дело обстоит так: Ревекка, дочь Исаака из
Йорка, на основании многочисленных веских улик обвиняется
в том, что околдовала одного из благородных рыцарей нашего
ордена, а в оправдание свое вызвала нас на бой — по суду
божию. Как, no-вашему, преподобные братья, кому следует
вручить этот залог, назначив его в то же время защитником
нашей стороны в предстоящей битве?

— Бриану де Буагильберу,— сказал прецептор Гудольрик,—
тем более что ему лучше всех известно, на чьей стороне правда.

— Однако,— сказал гроссмейстер,— как же быть, если наш
брат Бриан все еще находится под влиянием чар или талисмана?
Впрочем, мы сделали эту оговорку лишь ради предосторожности,
ибо ничьей доблестной руке из всего нашего ордена не доверили
бы мы с большею готовностью как это, так и любое другое
важное дело.

— Преподобный отец,— отвечал прецептор Гудольрик,—
никакой талисман не в силах одолеть рыцаря, который выступает
на бой за правое дело на божьем суде.

— Ты рассудил правильно, брат...— согласился гроссмей-
стер.— Альберт Мальвуазен, вручи этот залог Бриану де Буа-
гильберу. Тебе, брат Бриан, поручаем мы это дело, дабы ты
мужественно вступил в бой, не сомневаясь в том, что победа
достанется правому. А тебе, Ревекка, мы даем два дня срока,
чтобы найти себе защитника.

— Не много же вы даете мне времени,— сказала Ревекка.—
Я чужестранка и не вашей веры, так что нелегко мне будет най-
ти человека, который рискнул бы своей жизнью и честью ради
меня, да еще в бою против рыцаря, слывущего знаменитым
бойцом.

— Более мы не можем откладывать,— отвечал гроссмей-
стер,— битва должна состояться в нашем присутствии, а важ-
ные дела заставляют нас отбыть отсюда не позже как через три
дня.

— Да будет воля божья,— молвила Ревекка.— Возлагаю на
него все мое упование, а господу все равно, что одно мгновение,
что целый век.

— Это ты хорошо сказала, девица,— заметил гроссмей-
стер,— но нам отлично известно, кто умеет принимать на себя
ангельский образ. Значит, остается лишь назначить место, при-
личное для битвы, а также, если понадобится, то и для казни.
Где прецептор здешней обители?

Альберт Мальвуазен, все еще державший в руке перчатку
Ревекки, стоял возле Буагильбера и что-то горячо ему доказывал
вполголоса.

— Как,— сказал гроссмейстер,— он не хочет принимать за-
лог?

— Нет, он хочет, он принял залог, высокопреподобный
отец,— отвечал Мальвуазен, проворно сунув перчатку под свою
мантию.— Что же касается места для поединка, то, по моему
мнению, для этой цели всего пригоднее ристалище святого Геор-
гия, близ нашей прецептории.

— Хорошо,— сказал гроссмейстер.— Ревекка, на это ри-
сталище ты должна представить своего защитника. Если же ты
не исполнишь этого или если твой защитник будет побежден
на суде божьем, ты умрешь как колдунья, согласно приговору.
Пусть наш суд и решение будут записаны и это решение прочи-
тано во всеуслышание, дабы никто не мог отговориться незнани-
ем нашего постановления.
Один из капелланов, исправлявших должность писца,
внес протокол заседания в огромную книгу, куда записывались
все деяния рыцарей Храма, собиравшихся ради подобных целей.
Когда он кончил, другой капеллан громко прочитал вслух приго-
вор гроссмейстера:

«Ревекка, еврейка, дочь Исаака из Йорка, будучи обличаема
в колдовстве, обольщении и иных пагубных деяниях против
одного из рыцарей святейшего ордена Сионского Храма, не
признала себя виновною; она утверждает, что свидетельские
показания, в сей день данные против нее, лживы, злостны и
недобросовестны. Посредством законного отвода собственной
особы, как непригодной для ратного дела, она предлагает выста-
вить себе защитника, дабы решить дело божьим судом, и ручает-
ся, что оный ее защитник сразится за нее по всем правилам
истинных рыцарских законов и обычаев, в чем представила свой
залог, приняв на себя ответственность за все расходы и убытки.
Оный залог ее вручен благородному дворянину и рыцарю Бриану
де Буагильберу, члену святого ордена Храма, и рыцарь этот
должен биться в помянутом поединке от имени своего ордена
и ради собственной защиты, так как лично пострадал от порчи
и вредоносных волхвований просительницы. А посему высоко-
преподобный отец и могущественный господин Лука, маркиз
Бомануар, изволил удовлетворить означенное прошение и согла-
ситься на замещение ее личности посредством полномочного
заступника и назначил поединок на третий день от сего дня,
а местом оного избрал ристалище в ограде святого Георгия, близ
прецептории Темплстоу. Сверх того, гроссмейстер повелевает
жалобщице явиться на поединок в лице своего заступника, в
противном же случае она подвергнется казни, установленной
законом за колдовство и волхвования. Равно повелевает он
явиться в назначенный срок на ристалище и защитнику ордена,
угрожая провозгласить его в противном случае подлым преда-
телем. При сем оный благородный лорд и высокопреподобный
отец назначил помянутой битве состояться в его личном присут-
ствии, с соблюдением всех правил и обычаев, пристойных для
настоящего случая. И да поможет бог правому делу».

— Аминь! — произнес гроссмейстер, а за ним повторили
все присутствующие.

Ревекка ничего не сказала, но, сложив руки, устремила глаза
к небу. Потом скромно напомнила гроссмейстеру, что следует
дозволить ей снестись со своими друзьями, дабы известить их
о том положении, в котором она находится, и просить их отыскать
защитника, который может за нее сразиться.

— Это законно и справедливо,— сказал гроссмейстер.—
Избери сама посыльного, которому могла бы довериться, и мы
дозволим ему свободный доступ в ту келью, где ты содержишься.
— Нет ли здесь кого-нибудь,— сказала Ревекка,— кто из
любви к справедливости или за щедрое вознаграждение согласил-
ся бы исполнить поручение несчастной девушки?

Все молчали. В присутствии гроссмейстера никто не решался
выказать участие к оклеветанной пленнице из опасения, что
его могут заподозрить в сочувствии к евреям. Этот страх был
так силен, что пересиливал даже охоту получить обещанную
награду, а о чувстве сострадания нечего было и говорить. Не-
сколько минут Ревекка в невыразимой тревоге ждала ответа и
наконец воскликнула:

— Да неужели в такой стране, как Англия, я буду лишена
последнего, жалкого способа спасти свою жизнь из-за того, что
никто не хочет оказать мне милости, в которой не отказывают
и худшему из преступников!

Хигг, сын Снелля, наконец подал голос. Он сказал:

— Хотя я калека, но все же кое-как могу двигаться благодаря
ее милосердной помощи. Я исполню твое поручение,— продол-
жал он, обращаясь к Ревекке,— я постараюсь поспешить, на-
сколько могу при моем убожестве. Уж как бы я был рад, если
бы мои ноги были так быстры, чтобы исправить зло, какое наде-
лал тебе мой язык! Ох, когда я поминал о твоем милосердии,
не думал я, что тебе же от того будет хуже.

— Все в руках божьих,— сказала Ревекка.— А для выполне-
ния его предначертаний и улитка годится не хуже сокола. Отыщи
Исаака из Йорка. Вот тебе деньги, тут их довольно для уплаты
за лошадь и за посыльного. Доставь ему письмо от меня. Не
знаю, быть может, само небо внушает мне это чувство, а только
я убеждена, что не этой смертью мне суждено умереть и что
найдется для меня заступник. Прощай. Жизнь и смерть зависят
от твоего проворства.

Крестьянин принял из ее рук письмо, заключавшее лишь
несколько строк на еврейском языке. Многие в толпе уговаривали
его не прикасаться к нечестивой записке. Но Хигг твердо решил
оказать услугу своей благодетельнице. Она, по его словам,
спасла ему тело, и он был уверен, что она не захочет погубить
его душу.

— Я достану себе,— сказал он,— добрую лошадь у соседа
Батана и на ней поскачу в Йорк.

Но, по счастью, за четверть мили от ворот прецептории
ему навстречу попались два всадника, которых он по их одежде
и высоким желтым шапкам тотчас принял за евреев. Поравняв-
шись с ними, он увидел, что один из них был его преж-
ний хозяин — Исаак из Йорка, а другой — раввин Бен-Самуэль.
Они прослышали, что в прецептории собрался капитул
ордена храмовников под председательством гроссмейстера и
что там происходит суд над колдуньей. Поэтому они и на-
правились к прецептории, но держались несколько поодаль от
нее.

— Брат Бен-Самуэль,— говорил Исаак,— не знаю отчего,
но моя душа неспокойна. Обвинения в колдовстве часто воз-
водят на людей нашего племени и такой клеветой прикрывают
злодейства, учиняемые над евреями.

— Будь спокоен, брат,— отвечал лекарь,— ты имеешь воз-
можность всегда поладить с назареянами, потому что богат, а
следовательно, во всякое время можешь купить себе у них всякие
льготы. Деньги имеют такую же власть над грубыми умами этих
нечестивцев, как в древности печать Соломона над злыми духа-
ми... Но что за жалкий калека идет к нам по дороге, подпираясь
костылями? Он, верно, хочет со мной посоветоваться. Друг
мой,— продолжал он, обращаясь к Хиггу, сыну Снелля,— я не
откажу тебе во врачебной помощи, но я никогда не даю нищим,
просящим милостыню на большой дороге. Ступай прочь. Что
это? У тебя, кажется, паралич? Но ты можешь все-таки зарабо-
тать себе пропитание при помощи рук. Правда, на посылки ты
не годишься и хорошим пастухом тоже не будешь, и в солдаты
тебя не примут, и к расторопному хозяину на службу лучше не
поступай, но все-таки есть такие занятия... Брат, что с тобой? —
воскликнул он, внезапно прервав свою речь и повернувшись
к Исааку, который, пробежав письмо, поданное Хиггом, испу-
стил глубокий стон и без чувств повалился со своего мула на
землю.

В великом смятении раввин соскочил с седла и поспешил
пустить в ход все средства, чтобы привести в чувство своего
друга. Он достал даже из кармана инструмент для пускания кро-
ви, как вдруг предмет его заботливых попечений ожил, сорвал
с себя шапку и, захватив горсть дорожной пыли, осыпал ею
голову.

— Дитя моей печали! — воскликнул он.— Неужели же
кому-нибудь надо, чтобы твоя смерть свела мои седины в могилу
и чтобы я в отчаянии скорбящего сердца, умирая, проклинал
бога?

— Что это, брат,— сказал изумленный раввин,— к чему ты
произносишь такие слова? Ведь дочь твоя, надеюсь, еще жива?

— Жива,— ответил Исаак,— но она в плену у этих дьяволов,
и они обрекли ее на жестокую казнь, не пощадив ни юности ее,
ни дивной красоты! А она ли не была венцом пальмовым,
украшавшим свежей зеленью мою седую голову... И она должна
увянуть в одну ночь! Дитя любви моей! Дитя моих преклонных
лет! О Ревекка, дочь Рахили! Смерть уже покрыла тебя своей
мрачной тенью!

— Да ты прочти письмо,— сказал раввин,— быть может,
мы еще найдем средство спасти ее.
— Читай лучше сам, брат,— отвечал Исаак,— мои глаза
обратились в источники слез.

Лекарь взял письмо и прочел вслух по-еврейски:

— «Исааку, сыну Адоникама, иноверцами называемому
Исааком из Йорка, привет. Да будет с тобой мир и благослове-
ние. Обетование да умножится тебе на многие годы. Отец мой,
я обречена на казнь за то, чего не ведала душа моя,— за кол-
довство и волхвование. Отец мой, если можно, найди сильного
человека, который бы ради меня сразился мечом и копьем, по
обычаю назареян, на ристалище близ Темплстоу на третий день
от сего дня. Быть может, бог отцов наших даст ему силу защитить
неповинную, заступиться за беззащитную. Если же это будет
невозможно, пусть девушки нашего племени оплачут меня, как
погибшую, ибо я погибну, как олень, пораженный рукою охотни-
ка, и как цветок, срезанный косой земледельца. А потому поду-
май, что можно сделать и есть ли возможность меня спасти.
Есть один такой воин из назареян, который мог бы взяться за
оружие в мою защиту. Это Уилфред, сын Седрика, у иноверцев
именуемый Айвенго. Но он в настоящее время еще не в силах
облечься в ратные доспехи. Тем не менее дай ему знать об этом,
ибо он пользуется любовью и почетом среди могучих сынов
своего племени и был в плену вместе с нами, а потому может
найти мне защитника. И скажи ему, Уилфреду, сыну Седрика,
что, останется ли Ревекка в живых или умрет, она и в жизни
и в смерти неповинна в том грехе, в котором ее обвиняют. И, если
такова будет воля божия, что ты лишишься своей дочери, не
оставайся, отец, в этой стране кровопролитий и жестокостей,
но отправляйся в Кордову, где брат твой проживает в безопас-
ности, под покровительством трона, занимаемого Боабдилем,
сарацином, ибо жестокость мавританского народа к сынам Иако-
ва далеко не столь ужасна, как жестокость английских назареян».

Исаак довольно спокойно выслушал чтение письма, но, как
только Бен-Самуэль окончил его, он снова начал выражать
свою скорбь, раздирая на себе одежды, посыпая голову пылью
и восклицая:

— О дочь моя, дочь моя! Плоть от плоти моей! Кость от
костей моих!

— Ободрись,— сказал раввин,— печалью ничему не по-
можешь. Ступай отыскивать этого Уилфреда, сына Седрика.
Может быть, он окажет тебе помощь, если не личной доблестью,
то хоть советом, ибо этот юноша весьма угоден Ричарду, про-
званному у назареян Львиным Сердцем, а по стране все упорнее
распространяются слухи, что он воротился. Может быть, юноша
выпросит у него грамоту за его подписью и печатью с повелением
остановить злодеяние кровожадных людей, которые осмелились
присвоить святое имя Храма своему ордену.
— Я отыщу его,— сказал Исаак,— отыщу, ибо он хороший
юноша и питает сострадание к гонимым сынам Иакова. Но он не
в силах владеть оружием, а какой же другой христианин захочет
сразиться за угнетенную дочь Сиона?

— Ах,— сказал раввин,— ты говоришь, как будто вовсе не
знаком с христианами! У тебя есть золото, ты купишь их доб-
лесть точно так же, как ценою золота покупаешь себе безопас-
ность. Ободрись, соберись с духом и поезжай разыскивать
Уилфреда Айвенго. Я тоже не буду сидеть сложа руки, ибо
великий грех покинуть тебя в твоем несчастье. Я отправлюсь
в город Йорк, где теперь собрались многие воины и сильные
мужи, и, без сомнения, найду среди них охотника сразиться за
твою дочь. Ибо золото — их божество, и они готовы из-за денег
во всякое время прозакладывать свою жизнь, как закладывают
земельные угодья... Слушай, брат мой, ведь ты не отступишься
от обещаний, какие мне придется, быть может, предложить им
от твоего имени?

— О конечно, брат! — отвечал Исаак.— И благодарю созда-
теля, давшего мне утешителя в моей скорби. Поступай, как
тебе угодно, ибо я совсем потерял голову, и к чему мне будет
все мое золото, если погибнет дитя любви моей?

— Прощай,— сказал раввин,— и да сбудется все, как того
желает твое сердце.

Они обнялись на прощание и разъехались в разные стороны.
Калека остался на дороге и некоторое время смотрел им вслед.

— Эти собаки,— сказал он,— не обратили на меня внимания,
как если бы я был раб или турок, или такой же еврей, как они
сами, а я, слава богу, вольный человек и цеховой мастер. Могли
бы, кажется, бросить мне хоть серебряную монетку. Я не обязан
разносить их скверные каракули да еще рисковать, что и меня
заворожат, как добрые люди мне предсказывали. Много ли мне
прибыли от того червонца, что дала мне девчонка, если придется
на пасхе идти на исповедь и поп так меня застращает, что я ему
вдвое больше заплачу за отпущение. Того и гляди, назовут меня
еврейской почтой, и с этой кличкой я останусь на всю жизнь.
Должно быть, эта девушка и в самом деле околдовала меня. Да к
со всеми так было, кто имел с ней дело, все равно, еврей или
христианин,— все ее слушали. Но вот как подумаю о ней, кажет-
ся, отдал бы и лавку свою, и все имущество, лишь бы спасти
ее жизнь.
ГЛАВА XXXIX

О дева, ты неумолимо бесстрастна,
Я ж гордостью спорю с тобою.

Сьюард

Под вечер того дня, когда происходил суд над Ревеккой
(если только это можно назвать судом), кто-то тихо-тихо по-
стучал в дверь ее темницы. Но она не обратила никакого внима-
ния на это, потому что была занята чтением вечерних молитв, ко-
торые закончила пением гимна:

Когда несчастный твой народ
Из рабства шел, бежав от бед,
Он знал: его господь ведет,
Ужасным пламенем одет;

Над изумленною землей
Столб дыма шел, как туча, днем,
А ночью отблеск огневой
Скользил за пламенным столбом.

Тогда раздался гимн похвал
Великой мудрости твоей,
И воин пел, и хор звучал
Сиона гордых дочерей.

Нам в нашей горестной судьбе
Нет больше знамений твоих:
Забыли предки о тебе,
И ты, господь, забыл о них!

Теперь невидим ты для нас,
Но, если светит яркий день,
В обманчиво счастливый час
Нас облаком своим одень;

И в темной грозовой ночи,
Когда вокруг лишь мгла и дым,
Ты нас терпенью научи
И светом озари своим.

Нет арф у нас. Разрушен храм.
Мы столько вынесли обид!

Наш не курится фимиам,
И звучный тамбурин молчит.
Но ты сказал нам, наш отец:
«От вас я жертвы не приму;
Смирение своих сердец
Несите к храму моему!»

Когда звуки этого гимна замерли, у дверей опять раздался
осторожный стук.

— Войди,— отозвалась Ревекка,— коли друг ты мне, а если
недруг — не в моей воле запретить тебе войти.

— Это я,— сказал Бриан де Буагильбер, входя,— а друг
ли я или недруг, это будет зависеть от того, чем кончится на-
ше свидание.

Встревоженная появлением человека, неудержимую страсть
которого она считала главной причиной своих бедствий, Ревек-
ка попятилась назад с взволнованным и недоверчивым, но да-
леко не робким видом, показывавшим, что она решила дер-
жаться от него как можно дальше и ни за что не сдаваться.
Она выпрямилась, глядя на него с твердостью, но без всякого
вызова, видимо не желая раздражать его, но обнаруживая на-
мерение в случае нужды защищаться до последней возможно-
сти.

— У тебя нет причин бояться меня, Ревекка,— сказал хра-
мовник,— или, вернее, тебе нечего бояться меня теперь.

— Я и не боюсь, сэр рьщарь,— ответила Ревекка, хотя
учащенное дыхание не соответствовало героизму этих слов.—
Сера моя крепка, и я вас не боюсь.

— Да и чего тебе опасаться?—подтвердил Буагильбер
серьезно.— Мои прежние безумные порывы теперь были бы
неуместны. За дверью стоит стража, над которой я не властен.
Им предстоит вести тебя на казнь, Ревекка. Но до тех пор они
никому не позволят обидеть тебя, даже мне, если бы мое безу-
мие — потому что ведь это чистое безумие — еще раз побудило
меня к этому.

— Слава моему богу,— сказала еврейка.— Смерть меньше
всего страшит меня в этом жилище злобы.

— Да, пожалуй,— согласился храмовник,— мысль о смерти
не должна страшить твердую душу, когда путь к ней открывается
внезапно. Для меня ничего бы не значило получить удар копья
или меча, а для тебя, кажется, не трудно броситься с высоты
башни или поразить себя острым кинжалом. Для нас с тобой
это все пустяки по сравнению с тем, что каждый из нас считает
позором. Заметь, что я говорю о нас обоих. Очень может быть,
эти мои понятия о чести так же нелепы, как и твои, Ревекка,
но зато мы оба сумеем умереть за них.

— Несчастный ты человек!—воскликнула Ревекка.— Не-
ужели ты обречен рисковать жизнью из-за верований, которых
не признает твой здравый смысл? Ведь это все равно, что отда-
вать свои сокровища за то, что не может заменить хлеба. Но
обо мне ты так не думай. Твоя решимость зыблется на перемен-
чивых волнах людского мнения, а моя держится на скалах веч-
ности.

— Перестань,— сказал храмовник,— сейчас нечего преда-
ваться подобным рассуждениям. Ты обречена умереть не той
быстрой и легкой смертью, которую добровольно избирает
скорбь и радостно приветствует отчаяние, но медленной и
ужасной, присуждаемой за то, что дьявольское ханжество этих
людей называет твоим преступлением.

— А кому же,— возразила Ревекка,— если такова будет
моя участь, кому я ею обязана? Конечно, тому, кто из эгоистич-
ных, низких побуждений насильно притащил меня сюда, а те-
перь — уж и не знаю, ради каких целей,— пришел запугивать
меня, преувеличивая ужасы той горькой участи, которую сам же
мне уготовил.

— Не думай,— сказал храмовник,— не думай, чтобы я был
виновен в этом. Я так же охотно собственной грудью оборонил
бы тебя от этой опасности, как защищал тебя от стрел.

— Если бы ты это делал с честным намерением оказать
покровительство невиновной,— сказала Ревекка,— я бы сказала
спасибо за это. Но ты с тех пор столько раз ставил себе в
заслугу этот поступок, что мне противна стала жизнь, сохранен-
ная ценою позора, которого ты требуешь себе в награду.

— Оставь свои упреки, Ревекка,— сказал храмовник,— у
меня довольно и своего горя, не усугубляй его своими напад-
ками.

— Так чего же ты хочешь, сэр рыцарь?—спросила еврей-
ка.— Говори короче. Если ты пришел не для того, чтобы
полюбоваться причиненным тобою несчастием, говори. А потом,
сделай милость, оставь меня. Переход от времени к вечности
короток, но страшен, а мне остается так мало часов на приго-
товление к нему.

— Я вижу, Ревекка,— сказал Буагильбер,— что ты продол-
жаешь считать меня виновником тех страданий, от которых я
хотел бы тебя избавить.

— Сэр рыцарь, я не желаю попрекать тебя. Но разве не
твоей страсти я обязана своей ужасной участью?

— Ты заблуждаешься. Это неправда,— поспешно возразил
храмовник.— Ты приписываешь мне то, чего я не мог предвидеть
и что случилось помимо моей воли. Мог ли я угадать неожидан-
ный приезд сюда полоумного старика, который благодаря не-
скольким вспышкам безумной отваги и благоговению глупцов
перед бессмысленными самоистязаниями возвеличен превыше
своих заслуг и теперь царит над здравым смыслом, надо мной и
над сотнями членов нашего ордена, которые и думают и чувству-
ют, как люди, свободные от его нелепых предрассудков.

— Однако,— сказала Ревекка,— и ты был в числе судей;
и, хотя ты знал, отлично знал, что я вполне невиновна, ты не
протестовал против моего осуждения и даже, насколько я по-
нимаю, сам выступишь на поединке суда божьего, чтобы дока-
зать мою преступность и подтвердить мой приговор.

— Терпение, Ревекка!—сказал храмовник.— Ведь ни один
народ не обладает таким терпением и покорностью судьбе, как
люди твоего племени.

— В недобрый час научился Израиль такому печальному
искусству,— молвила Ревекка.— Но человеческое сердце под
влиянием несчастий делается покорным, как твердая сталь под
действием огня, а тот, кто перестал быть свободным граждани-
ном родной страны, поневоле должен гнуть шею перед инозем-
цами. Таково проклятие, тяготеющее над нами, сэр рыцарь. Оно
вызвано, без сомнения, нашими прегрешениями и грехами отцов
наших. Но вы, гордящиеся своей знатностью и наследственными
вольностями, насколько же глубже ваш позор, когда вы, вопреки
вашим собственным убеждениям, унижаетесь до потворства
чужим предрассудкам!

— В твоих словах есть горькая правда, Ревекка,— сказал
Буагильбер, в волнении шагая взад и вперед по комнате,— но я
пришел не за тем, чтобы обмениваться с тобой упреками. Знай,
что Буагильбер никому в мире не уступает, хотя, смотря по
обстоятельствам, иногда меняет свои планы. Воля его подобна
горному потоку: если на пути его встречается утес, он может на
некоторое время уклониться от прямого пути в своем течении, но
непременно пробьется вперед и найдет дорогу к океану. Ты
помнишь обрывок пергамента, на котором был написан совет
потребовать заступника? Как ты думаешь, кто это написал, если
не Буагильбер? В ком ином могла ты пробудить такое участие?

— Короткая отсрочка смертной казни, и ничего больше,—
отвечала Ревекка.— Не много пользы мне от этого, и неужели
ничего другого ты не мог сделать для той, на голову которой
обрушил столько горя и которую наконец привел на край мо-
гилы?

— Нет, это далеко не все, что я намерен был сделать для
тебя,— сказал Буагильбер.— Если бы не проклятое вмешатель-
ство того старого изувера и глупца Гудольрика, роль бойца за
честь ордена поручили бы не прецептору, а одному из рядовых
рыцарей. Тогда бы я сам при первом призыве боевой трубы
явился на ристалище — конечно, под видом странствующего
рыцаря, искателя приключений — и с оружием в руках объявил
бы себя твоим заступником. И, если бы Бомануар выставил
против меня не одного, а двоих или троих из присутствующих
братьев, не сомневаюсь, что я каждого поочередно вышиб бы из
седла одним и тем же копьем. Вот как я намерен был поступить,
Ревекка. Я отстоял бы твою невиновность и от тебя самой
надеялся бы получить награду за свою победу.

— Все это пустая похвальба, сэр рыцарь,— сказала Ревек-
ка,— ты хвастаешься тем, что мог бы совершить; однако ты счел
более удобным действовать совсем по-иному. Ты принял мою
перчатку. Значит, мой защитник — если только для такого оди-
нокого существа, как я, найдется защитник,— явившись на риста-
лище, будет обязан сразиться с тобой. А ты все еще представля-
ешься моим другом и покровителем.

— Я и хочу быть твоим другом и покровителем,— отвечал
храмовник,— но, сама посуди, чем я при этом рискую или, лучше
сказать, какому бесславию неминуемо подвергнусь. Так не
осуждай же меня, если я поставлю некоторые условия, прежде
чем ради твоего спасения пожертвую всем, что для меня было
дорого.

— Говори,— сказала Ревекка,— я не понимаю тебя.

— Ну хорошо,— сказал Буагильбер,— я буду откровенен,
как грешник, пришедший на исповедь к своему духовному отцу.
Если я не явлюсь на ристалище, Ревекка, я лишусь своего сана
и доброго имени — потеряю все, чем дышал до сих пор, то есть
уважение моих товарищей и надежду унаследовать то могуще-
ство, ту власть, которой теперь пользуется старый изувер Лука
де Бомануар и которой я воспользовался бы иначе. Таков будет
мой удел, если я не явлюсь сразиться с твоим заступником. Черт
бы побрал этого Гудольоика, устроившего мне такую дьяволь-
скую западню! И да будет проклят Альберт Мальвуазен, оста-
новивший меня, когда я хотел бросить твою перчатку в лицо
выжившему из ума изуверу, который мог поверить нелепой
клевете на существо, столь возвышенное и прекрасное, как ты.

— К чему теперь все эти напыщенные, льстивые слова! —
сказала Ревекка.— Тебе предстоял выбор: пролить кровь непо-
винной женщины или рискнуть своими земными выгодами и
надеждами. Что же об этом толковать? Твой выбор сделан.

— Нет, Ревекка,— сказал рыцарь более мягким голосом,
подойдя к ней поближе,— мой выбор еще не сделан. Нет.
И знай — тебе самой предстоит сделать выбор. Если я появлюсь
на ристалище, я обязан поддержать свою боевую славу. И тогда,
будет ли у тебя защитник или не будет, все равно ты умрешь
на костре, привязанная к столбу, ибо не родился еще тот рыцарь,
который был бы мне равен в бою или одолел меня, разве только
Ричард Львиное Сердце да его любимец Уилфред Айвенго. Но,
как тебе известно, Айвенго еще не в силах носить панцирь, а
Ричард далеко, в чужеземной тюрьме. Итак, если я выеду на
состязание, ты умрешь, хотя бы твоя красота и побудила
какого-нибудь пылкого юношу выступить в роли твоего заступ-
ника.

— К чему ты столько раз повторяешь одно и то же?

— Для того, чтоб ты яснее могла представить себе ожи-
дающую тебя участь,— ответил храмовник.

— Так переверни ее другой стороной,— сказала еврейка,—
посмотрим, что тогда будет.

— Если я выеду,— продолжал Буагильбер,— и покажусь на
роковом ристалище, ты умрешь медленной и мучительной
смертью, в такой пытке, какая предназначена для грешников.
Если же я не явлюсь, меня лишат рыцарского звания, я буду
опозорен, обвинен в колдовстве, в общении с неверными. Знат-
ное имя, еще более прославленное моими подвигами, станет мне
укором и посмешищем. Я утрачу свою славу, свою честь, ли-
шусь надежды на такое величие и могущество, какого достигали
немногие из императоров. Пожертвую честолюбивыми замысла-
ми, разрушу планы столь же высокие, как те горы, по которым
язычники чуть не взобрались на небеса, если верить их сказа-
ниям, а между тем, Ревекка, всем этим я готов пожертвовать,—
прибавил он, бросаясь к ее ногам,— откажусь и от славы, и от
величия, и от власти, хотя она уже почти в моих руках,— все
брошу, лишь бы ты сказала: «Буагильбер, будь моим возлюблен-
ным».

— Не думай о таких глупостях, сэр рыцарь,— отвечала Ре-
векка,— лучше скорей поезжай к регенту, к королеве-матери, к
принцу Джону. Из уважения к английской короне они не могут
позволить вашему гроссмейстеру так своевольничать. Этим ты
можен!Ь оказать мне действительно покровительство, без всяких
жертв с своей стороны и не требуя от меня никаких наград.

— Я не хочу иметь с ними дела,— продолжал он, хватаясь
за полу ее платья,— я обращаюсь только к тебе. Что же за-
ставляет тебя делать такой выбор? Подумай, будь я хоть сам
сатана,— ведь смерть еще хуже сатаны, а мой соперник —
смерть.

— Я не взвешиваю этих зол,— сказала Ревекка, опасаясь
слишком прогневить необузданного рыцаря, но преисполненная
твердой решимости не только не принимать его предложений, но
и не прикидываться благосклонной к нему.— Будь же мужчиной,
призови на помощь свою веру. Если правда, что ваша вера учит
милосердию, которого у вас больше на словах, чем на деле,
избавь меня от страшной смерти, не требуя вознаграждения,
которое превратило бы твое великодушие в низкий торг.

— Нет! — воскликнул надменный храмовник, вскакивая.—
Этим ты меня не обманешь! Если я откажусь от добытой сла-
вы и от будущих почестей, я сделаю это только ради тебя, и
мы спасемся нс иначе, как вместе. Слушай, Ревекка,— продолжал
он снова, понизив голос,— Англия, Европа — ведь это не весь
мир. Есть и другие страны, где мы можем жить, и там я
найду простор для своего честолюбия. Поедем в Палестину. Там
живет мой друг Конрад — маркиз де Монсеррат,— человек, по-
добный мне, свободный от глупых предрассудков, которые дер-
жат в оковах наш прирожденный здравый смысл. Скорее можно
вступить в союз с Саладином, чем терпеть пренебрежение этих
изуверов, которых мы презираем. Я проложу новые пути к
величию,— продолжал он, расхаживая крупными шагами по
комнате.— Европа еще услышит звонкую поступь того, кого
изгнала из числа сынов своих. Сколько бы миллионов народу ни
посылала она во имя защиты Палестины, сколько бы десятков
тысяч сарацинских сабель ни давали им отпор, никто не сумеет
пробиться так глубоко в эту страну, из-за которой состязаются
все народы, никто не сможет основаться там так прочно, как я и
те мои товарищи, которые пойдут за мной и в огонь и в воду,
что там ни делай, что ни говори этот старый ханжа. И ты будешь
царицей, Ревекка. На горе Кармель создадим мы тот престол,
который я тебе завоюю своей доблестью, и вместо гроссмейстер-
ского жезла у меня в руке будет царский скипетр.

— Мечты,— молвила Ревекка,— одни мечты и грезы! Но,
если бы и осуществились они наяву, мне до этого нет никакого
дела. Какого бы могущества ты ни достиг, я его не смогу
разделять с тобою. А любовь к отечеству и твердость в вере
так много значат для меня, что я не могу уважать человека,
если он охотно отрекается от родины, разрывает связь с орде-
ном, которому клялся служить, и все это только для того, что-
бы удовлетворить беспутную страсть к женщине чуждого ему
племени. Не назначай платы за мое избавление, сэр рыцарь,
не продавай великодушного подвига — окажи покровительство
несчастию из одного милосердия, а не из личных выгод. Обра-
тись к английскому престолу. Ричард преклонит слух к моим
молениям и освободит меня от жестокости моих мучителей.

— Ни за что!—отвечал храмовник с яростью.— Уж если
я отрекусь от моего ордена, то только ради тебя! Но если ты
отвергнешь мою любовь, у меня останутся лишь мои честолю-
бивые замыслы. Я не позволю одурачить себя! Ты хочешь, чтобы
я поклонился Ричарду? Испрашивал милости у этого гордого
сердца? Никогда этого не будет, Ревекка! Орден Храма в моем
лице не падет к ногам Ричарда! Я могу отказаться от ордена,
но унизить или предать его — никогда.

— Вся моя надежда на милость божию,— сказала Ревек-
ка,— от людей, как видно, нечего мне ждать помощи.

— Так знай,— отвечал храмовник,— ты очень горда, но и я
тоже горд. Если я появлюсь на ристалище в полном боевом
вооружении, никакие земные помыслы не помешают мне
пустить в ход всю мою силу, все мое искусство. Подумай же, ка-
кова будет тогда твоя участь! Ты умрешь в страшной пытке,
сгоришь на пылающем костре — ничего не сохранится от этого
прекрасного образа, даже тех жалких останков, о которых можно
было б сказать: вот это недавно жило, двигалось... Нет, Ревекка,
женщине не перенести мысли о такой участи. Ты еще уступишь
моим желаниям!

— Буагильбер,— отвечала еврейка,— ты не знаешь женского
сердца или видел только таких женщин, которые утеряли лучшие
женские достоинства. Могу тебя уверить, гордый рыцарь, что
ни в одном из самых страшных сражений не обнаруживал ты
такого мужества, какое проявляет женщина, когда долг или
привязанность призывает ее к страданию. Я сама женщина,
избалованная воспитанием, от природы робкая и с трудом пере-
носящая телесные страдания. Но, когда мы с тобой явимся на
роковое ристалище, ты — сражаться, а я — на казнь, я твердо
уверена, что моя отвага будет много выше твоей... Прощай, я
не хочу больше терять слов с тобою. То время, которое осталось
дочери Израиля провести на земле, нужно употребить иначе:
она должна обратиться к утешителю, который отвратил лицо свое
от ее народа, но никогда не бывает глух к воплям человека,
искренне взывающего к нему.

— Значит, мы расстаемся,— проговорил храмовник после
минутного молчания.— И зачем бог допустил нас встретиться
в этом мире? Почему ты не родилась от благородных родителей
и в христианской вере? Нет, клянусь небесами, когда я смотрю
на тебя и думаю, где и при каких обстоятельствах суждено нам
увидеться снова, я начинаю жалеть, что не принадлежу я к
твоему отверженному племени. Пускай бы рука моя рылась
в сундуках с шекелями, не ведая ни копья, ни щита, гнул бы я
спину перед мелкой знатью и наводил бы страх на одних
лишь должников!.. Вот до чего я дошел, Ревекка, вот чего бы
желал, чтобы только быть ближе к тебе в жизни, чтобы укло-
ниться от той страшной роли, какую должен сыграть в твоей
смерти.

— Ты говоришь о евреях, какими сделали их преследования
людей, тебе подобных,— сказала Ревекка.— Гнев божий
изгнал евреев из отечества, но трудолюбие открыло им един-
ственный путь к власти и могуществу, и на этом одном пути
они не встретили преград и притеснений. Вспомни древнюю
историю израильского народа и скажи: разве те люди, через
которых Иегова творил такие чудеса среди народов, были торга-
ши и ростовщики? Знай же, гордый рыцарь, что среди нас
немало есть знатных имен, по сравнению с которыми ваши хва-
леные дворянские фамилии все равно, что тыква перед
кедром.
Щеки Ревекки загорелись румянцем, пока она говорила о
древней славе своего племени, но снова побледнели, когда она
добавила со вздохом:

— Да, таковы были князья иудейские, ныне исчезнувшие.
Слава их попрана, как скошенная трава, и смешана с дорож-
ной грязью. Но есть еще потомки великого рода, есть и такие,
что не посрамят своего высокого происхождения, и в числе их
будет дочь Исаака, сына Адоникама. Прощай! Я не завидую
почестям, добытым ценою крови человеческой, не завидую
твоему варварскому роду, происшедшему от северных язычников,
не завидую и вере твоей, которая вечно у тебя на языке, но
которой нет ни в твоем сердце, ни в поступках.

— Я околдован, клянусь небесами! — сказал Буагильбер.—-
Мне начинает казаться, что выживший из ума скелет был
прав. Мне так невыразимо трудно расстаться с тобой, что в
этом кроется что-то сверхъестественное. Прелестное создание! —
продолжал он, подходя к ней ближе, но с великим почтением.—
Так молода, так хороша, так бесстрашна перед лицом смерти!
И однако, обречена умереть в позоре и в мучениях. Кто может
не плакать над тобой? Двадцать лет слезы не навертывались на
мои глаза, а теперь я плачу, глядя на тебя. Но этому суждено
свершиться. Ничто не может спасти тебя. Мы с тобой оба —
слепые орудия судьбы, неудержимо влекущей нас по предначер-
танному пути, как два корабля, которые несутся по бурным
волнам, а бешеный ветер сталкивает их между собой на общую
погибель. Прости меня — и расстанемся по крайней мере как
друзья. Тщетно старался я поколебать твою решимость, но и
сам остаюсь тверд и непреклонен, как сама несокрушимая судьба.

— Люди нередко сваливают на судьбу последствия своих
собственных буйных страстей,— сказала Ревекка.— Но я про-
щаю тебя, Буагильбер, тебя, виновника моей безвременной
смерти. У тебя сильная душа; иногда в ней вспыхивают бла-
городные и великие порывы. Но она — как запущенный сад,
принадлежащий нерадивому хозяину: сорные травы разрослись
в ней и заглушили здоровые ростки.

— Да, Ревекка,— сказал храмовник,— я именно таков, как
ты говоришь: неукротимый, своевольный, но гордый тем, что
среди толпы пустоголовых глупцов и ловких ханжей я сохранил
силу, возвышающую меня над ними. Я с юности приучался к
воинским подвигам, стремился к высоким целям и преследовал
их упорно и непоколебимо. Таким я и останусь: гордым, непре-
клонным, неизменным. Мир увидит это, я покаж)' ему себя...
Но ты прощаешь меня, Ревекка?

— Так искренне, как только может жертва простить своего
палача.

— Прощай,— сказал храмовник и вышел из комнаты.
Прецептор Альберт Мальвуазен с нетерпением ожидал в
соседнем зале возвращения Буагильбера.

— Как ты замешкался! — сказал Альберт.— Я был вне се-
бя от беспокойства. Что, если бы гроссмейстер или Конрад, его
шпион, вздумали зайти сюда? Дорого бы я поплатился за свое
снисхождение!.. Но что с тобою, брат? Ты еле держишься на
ногах, и лицо твое мрачно как ночь. Здоров ли ты, Буагильбер?

— Здоров,— отвечал храмовник,— здоров, как несчастный,
который знает, что через час его казнят. Да нет, впрочем,
вдвое хуже, потому что иные из приговоренных к смерти рас-
стаются с жизнью, как с негодным старым платьем. Клянусь
небесами, Мальвуазен, эта девушка превратила меня в тряпку!
Я почти решился идти к гроссмейстеру, бросить ему в лицо
отречение от ордена и отказаться от той роли, какую мне навя-
зало его жестокое своеволие.

— Ты с ума сошел! — сказал Мальвуазен.— Таким поступ-
ком ты погубишь себя, но не спасешь еврейку, которая, по-ви-
дймому, так дорога тебе. Бомануар выберет вместо тебя кого-
нибудь другого на защиту ордена, и осужденная все равно
погибнет.

— Вздор! Я сам выступлю на ее защиту,— отвечал хра-
мовник надменно,— и тебе, Мальвуазен, я думаю, известно,
что во всем ордене не найдется бойца, способного выдержать
удар моего копья.

— Эх,— сказал лукавый советчик,— ты совсем упускаешь
из виду, что тебе не дадут ни случая, ни досуга выполнить
твой безумный план. Попробуй пойди к Луке Бомануару, объ-
яви ему о своем отречении от клятвы послушания и посмотри,
долго ли после этого своевольный старик оставит тебя на свободе.
Ты едва успеешь произнести эти слова, как очутишься на сто
футов под землей, в темнице под тюремной башней прецептории,
где будешь ждать суда, а судить тебя будут как подлого рыцаря.
Если же решат, что все-таки ты околдован, тебя закуют в цепи,
отвезут в какой-нибудь отдаленный монастырь, запрут в уеди-
ненную келью, и ты будешь валяться там на соломе, в темноте,
одуревший от заклинаний и насквозь промокший от святой воды,
которой будут тебя усердно поливать, чтобы изгнать из тебя
беса. Нет, ты должен явиться на ристалище, Бриан, иначе ты
погиб!

— Я вырвусь отсюда и убегу! — сказал Буагильбер.— Убегу
в какую-нибудь дальнюю страну, куда еще не проникли чело-
веческая глупость и изуверство. По крайней мере, ни одна капля
крови этой прекрасной девушки не прольется при моем участии.

— Тебе не удастся бежать,— сказал Мальвуазен,— твои
безумства возбудили подозрения, и тебя не выпустят из стен
прецептории. Пойди попытайся. Подойди к воротам, прикажи
спустить подъемный мост, и ты увидишь, послушаются ли те-
бя. Ты удивлен, обижен? Но для тебя же лучше, что это так.
Твое бегство ни к чему не поведет. Ты обесславишь своих
предков и сам будешь изгнан из ордена. Подумай хорошенько:
куда деваться от стыда твоим ратным товарищам, когда Бриа-
на де Буагильбера, лучшего бойца в рядах храмовников, пуб-
лично провозгласят предателем и собравшиеся освищут твое
имя? Каково будет горе французского двора! С какой радо-
стью надменный Ричард узнает, что тот самый рыцарь, кото-
рый доставил ему немало хлопот в Палестине и едва не омра-
чил его всесветную славу, сам потерял честь и доброе имя из-
за еврейки и все-таки не смог спасти ее, даже ценой такой
великой жертвы.

— Мальвуазен,— сказал рыцарь,— благодарю тебя. Ты за-
тронул ту струну, которая сильнее всего волнует мою душу.
Будь что будет, но слово «изменник» никогда не станет рядом
с именем Буагильбера. Дай бог, чтобы сам Ричард или один из
его хваленых любимчиков выехал против меня на ристалище.
Но нет, никого там не будет. Никто не захочет рискнуть жизнью
за неповинную, за одинокую...

— Тем лучше для тебя, если дело этим кончится,— сказал
прецептор.— Если ее заступник не явится, не ты будешь пови-
нен в смерти злосчастной девицы, а гроссмейстер, приговорив-
ший ее к казни. На нем и будет лежать ответственность за это
дело, и он его поставит себе не в вину, а в заслугу, достойную
всяких похвал.

— Это правда,— сказал Буагильбер,— если не будет у нее
заступника, я буду лишь частью пышного зрелища, то есть
появлюсь верхом на коне в полном вооружении, но не приму
никакого участия в том, что последует дальше.

— Разумеется! — подхватил Мальвуазен.— Будешь играть
такую же роль, как статуя Георгия Победоносца, которую носят
в церковной процессии.

— Что ж, пусть будет так, как я решил прежде,— сказал
надменный храмовник.— Она меня отвергла и унизила, пре-
небрегла мною. Для чего я стану жертвовать ей своей славой
и уважением других людей? Мальвуазен, я выеду на ристалище.

Сказав эти слова, он поспешно вышел из зала, а прецептор
последовал за ним, дабы присмотреть и поддержать его в при-
нятом решении, ибо он сам был сильно заинтересован в успехах
Буагильбера, ожидая для себя больших выгод в случае, если
тот со временем станет во главе ордена. Оспаривая лучшие
побуждения в душе своего друга, Мальвуазен имел над ним все
преимущества хитрого и хладнокровного себялюбца в борьбе с
человеком, одержимым пылкими и противоречивыми страстями.
Тем не менее потребовалось все его искусство, чтобы заставить
Буагильбера следовать принятому решению. Он должен был
неотступно наблюдать за своим другом, чтобы тот опять не
вздумал бежать, и предупреждать возможность его встречи с
гроссмейстером. Кроме того, Альберт должен был снова и снова
приводить различные доводы в пользу того, что Бриан обязан
явиться на ристалище, так как на судьбу Ревекки это не может
оказать никакого влияния, а для него самого является единствен-
ным способом спастись от бесславия и позора.

ГЛАВА XL

Вновь Ричард стал самим собой.

Прочь, тени!

Шекспир, .'«Ричард.’ III»

Но возвратимся к приключениям Черного Рыцаря. Отъехав
от заветного дуба великодушного разбойника, он направил
свой путь к соседнему монастырю, скромному и небогатому,
носившему название аббатства святого Ботольфа, куда после
падения замка Торкилстон перевезли раненого Айвенго под
надзором верного Гурта и великодушного Вамбы. Мы не станем
пока говорить о том, что произошло между Уилфредом и его
избавителем. Довольно сказать, что после долгой и важной бесе-
ды аббат разослал гонцов в разные стороны, а на другой день
поутру Черный Рыцарь собрался уезжать из монастыря, взяв
с собой в проводники шута Вамбу. Перед отъездом рыцарь обра-
тился к Айвенго и сказал ему:

— Мы с тобой увидимся в Конингсбурге, замке покойного
Ательстана, куда отправился твой отец Седрик справлять по-
минки по своему благородному родственнику. Я посмотрю там
на твою саксонскую родню, сэр Уилфред, и познакомлюсь с ними
покороче. И ты туда приезжай, я берусь примирить тебя с отцом.

Сказав это, Черный Рыцарь ласково простился с Айвенго,
который выразил пламенное желание проводить своего спасите-
ля. Но об этом Черный Рыцарь и слышать не хотел.

— Сегодня отдыхай хорошенько,— сказал он.— Пожалуй,
и завтра ты еще не в силах будешь пуститься в дорогу. Мне
не нужно иного проводника, кроме честного Вамбы; он будет
играть при мне роль монаха или шута, смотря по моему на-
строению.

— А я,— сказал Вамба,— готов служить вам от всего сер-
дца. Хотелось бы мне также присутствовать на поминках
Ательстана, потому что, коли еда не будет очень сытная, он
непременно восстанет из мертвых и станет взыскивать с поваров,
прислуги и кравчего. А это такое зрелище, что стоит посмотреть.
Я уж надеюсь, сэр рыцарь, на ваше доблестное заступничество
перед моим хозяином Седриком, если моего остроумия окажется
мало.

— Но на что может пригодиться моя доблесть, шут, там,
где бессильно твое остроумие? Разреши-ка мне эту загадку.

— Видите ли, сэр рыцарь,— отвечал Вамба,— шутка может
много сделать. Услужливый и наблюдательный плут сразу под-
мечает, которым глазом сосед его хуже видит, и с этой стороны
держится, когда тот разгорячится и даст волю своим страстям.
А доблесть — это дюжий малый, который идет напролом. Ему
нипочем и прилив и бурные ветры, знай себе гребет веслом и в
конце концов причалит к берегу. А потому, добрый сэр рыцарь,
я буду пользоваться только ясной погодой в душе моего благо-
родного хозяина, а в бурное время, уж надеюсь, вы потрудитесь
меня выручать.

— Сэр Рыцарь Висячего Замка, раз уж вам угодно так на-
зывать себя,— сказал Айвенго,— боюсь, что вы изволили из-
брать себе в проводники чересчур болтливого и назойливого
шута. Но он знает каждую тропинку в лесу не хуже любого
охотника; притом, как вы сами видели, бедняга верен и на-
дежен, как булат.

— Ничего,— молвил рыцарь,— лишь бы он сумел указать
мне дорогу. Что за беда, если он захочет позабавить меня в
пути. Ну, прощай, Уилфред, выздоравливай, друг мой. Но
смотри, я тебе запрещаю выезжать по крайней мере до завтра.

С этими словами он протянул руку Уилфреду, который ее
поцеловал, простился с аббатом, сел на коня и поехал в сопро-
вождении одного Вамбы.

Айвенго проводил их взглядом, пока они не скрылись в ча-
ще окружающих лесов, потом воротился в монастырь.

Но вскоре после ранней обедни он послал сказать аббату,
что желает его видеть. Старик прибежал в испуге и с беспо-
койством осведомился, как он себя чувствует.

— Лучше,— отвечал он,— гораздо лучше, нежели мог на-
деяться вначале: или моя рана была не так серьезна, как я
думал, судя по множеству потерянной крови, или целебный
бальзам оказал на нее чудесное действие, но я себя так чув-
ствую, что, пожалуй, могу надеть панцирь. Это большое счастье,
потому что мне всё такие мысли приходят на ум, что я не могу
больше оставаться здесь в бездействии.

— Сохрани бог,— сказал аббат,— чтобы сын Седрика Сак-
са покинул нашу обитель прежде, чем зажили его раны. Стыдно
нам будет, если мы допустим это!

— Я и сам не покинул бы вашу гостеприимную обитель,
святой отец,— сказал Айвенго,— если бы не чувствовал себя
способным пуститься в дорогу и если бы не был к тому вынуж-
ден.

— А что же вынуждает тебя к такому внезапному отъез-
ду?— допрашивал аббат.

— Разве никогда вам не случалось, святой отец, томиться
зловещим предчувствием, ожидать какой-то беды, тщетно до-
искиваясь, какая бы могла быть тому причина?—сказал ры-
царь.— Разве никогда не омрачалась ваша душа, словно зеленый
луг в солнечный день, над которым вдруг проходит черная туча,
предвестница грозы? Разве ты не думаешь, что такие пред-
чувствия достойны нашего внимания, что, быть может, это
ангелы-хранители подают нам весть о близкой опасности?

— Не отрицаю,— сказал аббат, осеняя себя крестным зна-
мением,— такие вещи случаются, и они бывают от бога. Но
подобные внушения приходят недаром и клонятся к пользе и
преуспеванию. А ты, раненый и немощный, на что ты можешь
пригодиться тому, за кем желаешь следовать? Ведь в случае
нападения ты не в силах будешь защищать его.

— Ты ошибаешься, приор,— сказал Айвенго,— сил у меня
довольно, и я отлично могу выдержать бой со всяким, кго за-
хочет со мной помериться. Но если бы это и не было нужно,
разве я не могу быть ему полезен иными способами, кроме ору-
жия? Слишком хорошо известно, что саксы не любят норманнов.
Как знать, что может случиться, если он вдруг явится среди них
в такую минуту, когда сердца их раздражены смертью Атель-
стана, а головы отуманены чрезмерным употреблением вина.
Сдается мне, что его появление в такое время может иметь в
высшей степени опасные последствия. Вот я и решился или
предупредить беду, или разделить его участь. А для того чтобы
я мог исполнить свое намерение, прошу тебя: достань мне верхо-
вую лошадь, у которой шаг был бы помягче, чем у моего боевого
коня.

— Что ж,— отвечал почтенный аббат,— я тебе уступлю мою
испанскую кобылу: она ходит иноходью, жаль только, что все-
таки не так спокойна, как лошадка у приора Сент-Альбанской
обители. Могу, однако ж, поручиться, что моя Метла — так
зову я своего иноходца — самая смирная, самая послушная ло-
шадь. Пожалуй, только у проезжего фокусника найдется скотина
еще послушнее моей. Но ведь та даже умеет плясать меж разло-
женных яиц. А едучи на Метле, я сочинял целые пропове-
ди, и хорошие выходили проповеди, одинаково поучительные
как для монастырской братии, так и для многих христианских
душ.

— Так, пожалуйста, преподобный отец, прикажите сейчас
же оседлать Метлу и велите Гурту принести сюда мое воору-
жение.
— Однако ж, любезный сэр,— сказал аббат,— я прошу вас
принять в соображение, что Метла так же неопытна по части
оружия, как и ее хозяин. Я не ручаюсь за то, что может про-
изойти, когда она увидит ваши доспехи, а в особенности, когда
почует их тяжесть на себе. О, Метла, я вам скажу, животное
преумное и не потерпит на себе никакой излишней тяжести.
Один раз случилось, что я у соседнего священника захватил
взаймы только один том латинского сочинения, так моя лошадь
до тех пор не соглашалась выйти за ворота, пока я не заменил
увесистую книжицу обычным своим малым требником.

— Поверьте, святой отец,— сказал Айвенго,— я не стану
беспокоить вашу лошадь излишней тяжестью, а если она за-
упрямится, так ей же будет хуже.

Эти слова были произнесены в ту минуту, когда Гурт при-
креплял к сапогам рыцаря пару больших позолоченных шпор,
способных убедить любую упрямую лошадь, что для нее выгод-
нее всего повиноваться воле ездока.

Острые колесики, торчавшие на сапогах Айвенго, произве-
ли на аббата такое впечатление, что он начал раскаиваться,
зачем так любезно предложил свою лошадь.

— Позвольте, любезный сэр! — воскликнул он.— Моя Мет-
ла совсем не выносит шпор. Я было и позабыл об этом. Лучше
подождите немного, я пошлю за кобылой моего эконома — он
живет тут поблизости, на ферме. Вам придется подождать
какой-нибудь час, а уж эта лошадь, наверно, будет спокойна,
так как на ней возят дрова, а овса никогда ей не дают.

— Благодарю вас, преподобный отец, я предпочитаю вос-
пользоваться первоначальным вашим предложением, тем более
что, как я вижу, вашу Метлу уже подвели к воротам. Гурт
повезет мое вооружение, а что касается остального, будьте спо-
койны: так как я не навалю ей на спину лишней тяжести, то
надеюсь, что и она не выведет меня из терпения. А теперь
прощайте.

И Айвенго быстро и легко сбежал с крыльца. Он вскочил
на лошадь, желая избежать приставаний аббата, который по-
спешил за ним так проворно, как только позволяли ему туч-
ность и преклонный возраст, все время восхваляя свою Метлу
и умоляя рыцаря обращаться с ней осторожнее.

Но Уилфред был слишком озабочен, чтобы выслушивать
важные советы аббата и его забавные шутки. Поэтому, сев
на кобылу и приказав Гурту не отставать, он направился в лес
по следам Черного Рыцаря, между тем как аббат восклицал,
стоя у ворот монастыря и глядя ему вслед:

— Пресвятая дева! И зачем я ему доверил свою Метлу!
Если с ней случится недоброе, как я без нее обойдусь при мо-
ей простудной ломоте? А все-таки,— продолжал он рассуждать,

К стр. 368
спохватившись,— как я не пожалел бы собственных старых и
увечных костей для блага старой Англии, так и моя Метла
пускай послужит тому же правому делу. Может статься, они
сочтут нашу бедную обитель достойной какого-нибудь богатого
вклада. А если они этого не сделают, потому что великие
мира сего легко забывают услуги маленьких людей, и то ничего:
я найду себе награду в сознании того, что поступил правильно.
А теперь, кажется, самое время созвать братию к завтраку в
трапезную. Только, сдается мне, что на этот зов они сходятся
гораздо охотнее, чем на зов к заутрене и к обедне!

И настоятель аббатства святого Ботольфа побрел назад в
трапезную занять председательское место за столом, на ко-
торый только что подали вяленую треску и пиво на завтрак
монахам. Отдуваясь, с важным видом уселся он за стол и на-
чал делать туманные намеки насчет того, что монастырь вправе
ожидать теперь щедрых даров. В другое время подобные речи
возбудили бы всеобщее любопытство. Но так как треска была
очень соленая, а пиво довольно крепкое, братия слишком усердно
работала челюстями и не могла как следует навострить уши.
Летописи упоминают лишь об одном лице, обратившем внима-
ние на таинственные слова настоятеля,— об отце Диггори.
У него была сильная зубная боль, так что он мог жевать лишь
на одной стороне, поэтому он кое-что расслышал и даже заду-
мался над слышанным.

Тем временем Черный Рыцарь и его проводник не спеша
подвигались вперед сквозь лесную чащу. Бравый рыцарь то
напевал себе под нос песни влюбленных трубадуров, то зада-
вал своему спутнику забавные вопросы. Благодаря этому их
беседа была пересыпана прибаутками и песнями. Нам хотелось
бы дать читателю хоть приблизительное понятие об их раз-
говоре.

Итак, вообразите себе рыцаря высокого роста, плотного
телосложения, широкоплечего, могучего, верхом на крупном
вороном коне, как бы нарочно созданном для такого тяжело-
го седока. Верх забрала на шлеме всадника был поднят, чтобы
легче было дышать, наусткик же оставался застегнутым, так
что черты лица было трудно разобрать. Всего лучше были
видны его загорелые скулы, покрытые здоровым румянцем,
и большие голубые глаза, блестевшие из-под поднятого забра-
ла. Осанка и манеры рыцаря выражали беззаботное веселье
и беззаветную удаль, изобличая ум, неспособный предвидеть
опасность, но всегда готовый отразить ее. Сразу было видно,
что опасные приключения занимали немалое место в его жизни.

Шут был в обычном своем пестром одеянии, но события
последнего времени заставили его заменить деревянный меч
острым палашом и продолговатым щитом. При штурме Тор-
килстона выяснилось, что он очень недурно владеет этим ору-
жием, хотя такое искусство было необязательно для его ре-
месла. В сущности, болезненное состояние Вамбы выражалось
лишь в том, что он был одержим какой-то нервной непоседли-
востью, ни в каком положении не мог оставаться спокойным и
ни одно рассуждение не мог вести последовательно. Однако
он был проворен и ловок и, если дело не требовало большой
Выдержки и постоянства, мог толково выполнить задачу. Сидя
верхом на лошади, он ни минуты не оставался в покое: то и
дело поворачивался в седле, сползал то на шею лошади, то
на самый круп, то обе ноги свешивал на один бок, то садился
лицом к хвосту, кривлялся, гримасничал, как настоящая обе-
зьяна, и наконец так надоел лошади, что она сбросила его,
и он во весь рост растянулся на зеленой траве. Этот случай
сильно позабавил рыцаря, но спутник его после этого стал
спокойнее.

В ту минуту, когда мы настигли их в пути, эта веселая па-
ра распевала старинную песню. Рыцарь Висячего Замка' пел
довольно искусно, а шут только подтягивал приятным басом.
Содержание песни было следующее:

Рыцарь

Анна-Мария, солнце взошло,
Анна, любимая, стало светло,
Туман разошелся, и птицы запели.
Анна, мой друг, подымайся с постели!
Анна, вставай! Озарился восток,
Слышишь охотничий радостный рог?
Вторят ему и деревья и скалы.
Анна-Мария, вставай — солнце встало!

Вамба

О Тибальт, мой милый, совсем еще рано;

Мне спится так сладко! Я, Тибальт, не встану!

И что наяву может радовать нас

В сравнении с тем, что я вижу сейчас?

Пусть охотник трубит в свой рожок все чудесней

И птицы встречают зарю своей песней,—

Счастливее их я бываю во сне,

Но, Тибальт, не думай, что ты снишься мне.

— Славная песня,— сказал Вамба, когда оба закончили
припев.— Клянусь моей дурацкой шапкой, и нравоучение пре-
красное. Мы ее часто певали с Гуртом. Когда-то мы с ним
вместе росли и были товарищами, а теперь он, по милости
божией и по господской воле, сам себе господин и вольный
человек. А однажды нам с ним изрядно досталось из-за этой
самой песни: мы так увлеклись музыкой, что два часа лиш-
них провалялись в постели, распевая ее сквозь сон. С тех пор
как вспомню этот напев, так у меня кости и заноют. Однако
я все-таки спел партию Анны-Марии в угоду вам, сэр.

После этого шут сам затянул другую песню, а рыцарь под-
хватил мотив и стал ему вторить.

Рыцарь и Вамба

Приехали славные весельчаки —

Об этом есть в песенке старой рассказ,—
У вдовушки Викомба просят руки,
И может ли вдовушка дать им отказ?

Был рыцарь из Тиндаля первый средь них —
Об этом есть в песенке старой рассказ,—
Кичился он славою предков своих.

Вдовы был, конечно, немыслим отказ.

«Мой дядя был сквайром и лордом — отец»,—
Так начал он свой горделивый рассказ,
Ушел восвояси хвастливый храбрец,
Услышал он вдовушки смелый отказ.

Вамба

«Я родом из .Уэлса!» — второй говорит —
Об этом есть в песенке старой рассказ.—
Он кровно поклялся, что он родовит.
Вдовы был, конечно, немыслим отказ.

«Я Морган ап Гриффит ап Хью, я Давид

Ап Тюдор ап Рейс»,— свой повел он рассказ;
Вдова же в ответ: «Меня это страшит;

Как выйти мне замуж за стольких зараз?»

А третий был йомен, что в Кенте живет,—
Об этом есть в песенке старой рассказ,—
И вдовушке он описал свой доход,
А йомену дать невозможно отказ.

Оба

Отвергнут один и другой дворянин,
О йомене слышим зато мы рассказ:
Он в Кенте живет, получает доход,
И йомену дать невозможно отказ.
— Хотел бы я,— сказал рыцарь,— чтобы наш гостепри-
имный хозяин из-под заветного дуба или его капеллан — весе-
лый монах — услышали твою песню во славу йоменов.

— Ну, я этого не хотел бы,— сказал Вамба,— разве что
ради того рожка, который висит у вас на перевязи.

— Э,— молвил рыцарь,— это знак дружеского расположе-
ния со стороны Локсли, но вряд ли мне когда-нибудь понадо-
бится употребить его в дело. Впрочем, я уверен, что в случае
нужды стоит только затрубить в него, как тотчас явится на
выручку целая шайка этих славных йоменов.

— Я бы сказал: боже упаси,— возразил шут,— кабы не
знал, что по милости этого рожка они во всякое время пропус-
тят нас без всякой обиды.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил рыцарь.— Или
ты думаешь, что, если бы не этот залог приязни, они бы на нас
напали?

— Я ничего не говорю,— сказал Вамба,— потому что и у
зеленых ветвей бывают уши, не у одних каменных стен... Но
разгадай мне загадку, сэр рыцарь: когда иметь пустую винную
бутыль лучше, чем полную, и пустой кошелек лучше, чем туго
набитый ?

— Да никогда, я думаю,— отвечал рыцарь.

— Ну, за такой ответ тебе не стоило бы давать ни полной
бутылки, ни набитого кошелька. Знай же, что опорожнить
бутыль следует перед тем, как передать ее саксу, а деньги
высыпать и оставить дома перед тем, как пускаться в лес.

— Стало быть, ты считаешь наших приятелей за настоя-
щих грабителей?—сказал Рыцарь Висячего Замка'.

— Эх, милостивый господин, разве я это говорил?—воз-
разил Вамба.— Если человек пускается в дальний путь, его
лошади легче будет, когда с нее снимут мешок, а ему самому
легче будет спасти свою душу, коли у него отберут то, что
есть корень всякого зла. Поэтому я не назову бранным словом
людей, могущих оказывать подобные услуги. Только дорож-
ный мешок свой лучше оставлю дома, да и кошелек спрячу
в домашний сундук, чтобы избавить добрых людей от лишнего
труда.

— Однако мы обязаны молиться за них, друг мой, невзирая
на то, что ты так отзываешься о них.

— Молиться-то за них я готов от всего сердца,— сказал
Вамба,— только лучше в городе, а не здесь. Не то и нам при-
шлось бы так же туго, как тому аббату, которого они заставили
петь обедню, посадив его в дубовое дупло вместо кафедры.

— Говори что угодно, Вамба,— сказал рыцарь,— а все-таки
эти йомены сослужили верную службу твоему хозяину Седрику
в Торкилстоне.
— Это правда,— отвечал Вамба,— но и тут они поработали
на том же основании, на каком ведут свои счеты с господом
богом.

— Какие же это счеты, Вамба? Ну-ка, расскажи,— попро-
сил его спутник.

— А вот какие,— ответил шут.— С богом они ведут двойной
счет, как, бывало, наш старый эконом называл свои запи-
си. Он состоит в том, чтобы давать поменьше, а получать как
можно больше. Вероятно, они рассчитывают при этом полу-
чать полной мерой, согласно тексту священного писания, обе-
щающего такую мзду за всякое благое даяние.

— Поясни примером, Вамба, а то я не мастер считать и в
цифрах ничего не смыслю,— сказал рыцарь.

— Ну, коли вы такой недогадливый,— отвечал Вамба,—
так я поясню вашей милости, что эти честные молодцы соблю-
дают ровный счет и на каждое доброе дело у них приходится
другое, менее похвальное. Подадут, например, нищему монаху
одну серебряную монету, а у жирного аббата стащат сотню
золотых... или окажут пособие бедной вдове, а в лесу расце-
луют пригожую девицу...

— Какое же из этих дел доброе, а какое нет? —прервал его
рыцарь.

— Вот так загадка! — воскликнул Вамба.— Сразу видно,
что в умной компании мозги-то становятся поворотливее. Я готов
побожиться, сэр рыцарь, что лучше этого вы ничего не гово-
рили, даже когда служили пьяную всенощную с толстым от-
шельником... Но возвратимся к нашему разговору. Наши лесные
приятели иной раз построят домишко бедняку, а соседний
замок сожгут; починят крышу над церковью, а ризницу ограбят;
бедного колодника выручат из тюрьмы, а гордого судью
укокошат или, выражаясь начистоту, освободят саксонского
Франклина и для этого сожгут живьем норманнского барона. Что
и говорить, добрые они воры и самые любезные грабители, но
выгоднее повстречаться с ними в такое время, когда у них
на душе побольше грехов.

— Как так, Вамба?—спросил рыцарь.

— Да потому, что в это время у них совесть просыпается
и они не прочь свести счеты с господом богом. Но когда они
с небом в ладу, упаси бог того, кому они сами открывают
счет. После того как они так похвально отличились при Тор-
килстоне, плохо будет тому путешественнику, который попа-
дется им под руку... А все-таки,— прибавил Вамба, понизив
голос и подъехав поближе к рыцарю,— есть такие молодцы,
которые для проезжих гораздо опаснее, чем наши разбойники.

— Кто же это такие? Ведь ни волков, ни медведей у нас
не водится,— сказал рыцарь.
— Зато у нас водится вооруженная челядь Мальвуазена,—
сказал Вамба,— и я могу вас уверить, что в пору междоусо-
бий полдюжины таких молодцов стоит целой стаи добрых
волков! Теперь они выехали на добычу, да с ними же рыщут
и солдаты, бежавшие из Торкилстона. Так что, если бы мы
с ними повстречались, дорого пришлось бы нам поплатиться
за наши подвиги. А что, сэр рыцарь, если бы, к примеру, попа-
лась нам пара таких молодцов, чтобы вы сделали?

— Пригвоздил бы мерзавцев к земле моим копьем, Вамба,
в случае, если бы они вздумали преградить нам дорогу.

— А если бы они оказались вчетвером?

— И тех угостил бы тем же,— отвечал рыцарь.

— А если бы их было шестеро, а нас с вами двое, вот как
теперь,— продолжал Вамба,— неужели вы не вспомнили бы о
роге Локсли?

— Что?.. Звать на помощь против подобной своры,— вос-
кликнул рыцарь,— когда один путный рыцарь может разогнать
их, как осенний ветер гонит сухую листву?!

— Так, так, я у вас попрошу позволения рассмотреть по-
ближе этот самый рог, издающий такие мощные звуки,— сказал
Вамба.

Рыцарь отстегнул застежку своей перевязи и удовлетворил
любопытство своего спутника, передав ему рог. Вамба сию же
минуту надел его себе на шею.

а-ли-ра-ля!—пропел шут.—
трубить сигнал не хуже кого другого.

— Ах вот как, плут! — сказал рыцарь.— Отдай рог обратно!

— Будьте спокойны, сэр рыцарь, он будет у меня в сохран-
ности. Когда доблесть путешествует рядом с глупостью, рог
следует надевать на глупость, потому что она умеет лучше
трубить.

— Берегись, мошенник,— сказал Черный Рыцарь,— ты
слишком много себе позволяешь! Смотри не выводи меня из тер-
пения!

— А вы лучше не грозите мне, сэр рыцарь,— отвечал шут,
отъехав на почтительное расстояние от раздраженного рыца-
ря,— иначе глупость даст тягу и предоставит доблести самой
искать себе дорогу в лесу.

— На этом ты меня поймал, это верно,— сказал рыцарь,—
притом, по правде говоря, недосуг мне с тобой браниться.
Пожалуй, оставь рог при себе, только поедем скорее.

— А вы не станете меня обижать?—спросил Вамба.

— Я тебе говорю, что не стану, плут ты этакий!

— Нет, вы прежде дайте мне в том свое рыцарское сло-
во,— продолжал Вамба, с опаской приближаясь к Рыцарю Ви-
сячего Замка'.

Теперь и я сумею про-
— Ну, даю тебе рыцарское слово, а теперь не мешкай и
указывай дорогу.

— Ладно,— сказал шут, с готовностью подъезжая к ры-
царю.— Значит, доблесть с глупостью опять по-приятельски по-
ехали рядом. Дело в том, что я в самом деле не охотник до
таких затрещин, какую вы тогда закатили отшельнику. И по-
катился его преподобие на траву, словно кегля от удачного
удара! Ну, раз глупость овладела рожком, пускай доблесть
маленько расправит свои члены да взмахнет гривой. Если не
ошибаюсь, вон в том кустарнике нас поджидает теплая ком-
пания. Засаду нам устроили.

— С чего это ты взял?—спросил рыцарь.

Вамба пояснил:

— С того и взял, что раза два или три видел, как среди
зелени мелькали шишаки. Будь они честные люди, они бы выеха-
ли на открытую тропинку. Но эта чаща — как раз подходящее
место для таких переделок.

— Клянусь честью, на этот раз ты прав! — ответил рыцарь,
опуская забрало.

И хорошо, что он успел это сделать, потому что в ту же
секунду из придорожных кустов вылетели три стрелы, пущен-
ные ему в голову и в грудь, и первая из них, наверно, пронзила
бы ему мозг, если бы не отскочила от стального забрала. Две
остальные попали в нагрудник и в щит, висевший у него на
шее.

— Спасибо оружейнику, прочно сработал мои доспехи! —
сказал рыцарь.— Вамба, вперед! Схватимся с ними!

С этими словами он направил коня на кусты. Навстречу ему
выскочили из чащи шесть или семь вооруженных всадников
и во весь опор понеслись па него с копьями наперевес. Три
копья, ударившись о него, разлетелись вдребезги, как будто
уткнулись в стальную башню. Глаза Черного Рыцаря сверкнули
гневом сквозь узкие глазницы забрала. Он величаво приподнялся
на стременах и крикнул:

— Что это значит?

Вместо ответа воины выхватили мечи и напали на него со
всех сторон, восклицая:

— Умри, тиран!

— Ага! Вот тебе, вот тебе! — говорил Черный Рыцарь, с
каждым возгласом сшибая на землю по человеку.— Так у нас
здесь изменники завелись?

Как ни были храбры его противники, однако они попяти-
лись назад от могучей руки, каждый взмах которой сулил им
смерть. Казалось, что он один одолеет всех врагов. Но тут
подоспел рыцарь в синем вооружении, до сих пор державшийся
поодаль; он пришпорил своего коня и, направив копье не на
всадника, а на лошадь, смертельно ранил это благородное
животное.

— Это предательский удар! — воскликнул Черный Рыцарь,
когда его конь повалился набок, увлекая его за собою.

В ту же минуту Вамба затрубил в рог: все совершилось
с такой быстротой, что он не успел сделать этого раньше.
Внезапный звук рога заставил убийц снова попятиться назад, а
Вамба, невзирая на то, что был плохо вооружен, не задумываясь
ринулся вперед и помог Черному Рыцарю встать.

— Не стыдно ли вам, подлые трусы! — воскликнул рыцарь
в синем панцире, казавшийся предводителем.— Неужели
вы побежите от простого рожка, на котором вздумал поиграть
шут?

Ободренные этими словами, они снова напали на Черного
Рыцаря, который прислонился к стволу толстого дуба и от-
бивался одним мечом. Вероломный рыцарь вооружился между
тем другим копьем и, выждав минуту, когда его могучий
противник вынужден был отбиваться со всех сторон, помчал-
ся на него с намерением пригвоздить его копьем к дереву. Но
Вамба помешал и на этот раз. Не обладая большой силой,
но отличаясь ловкостью, шут воспользовался тем, что бойцы
не обращали на него внимания, и успел предотвратить напа-
дение Синего Рыцаря, покалечив ноги его лошади ударом
палаша.

Конь и всадник покатились на землю. Однако положение
Черного Рыцаря оставалось крайне опасным, так как его со
всех сторон теснили воины, вооруженные с головы до ног. Он
непрерывно оборонялся мечом от нападающих и уже начал
изнемогать от усталости, как вдруг меткая стрела положила
на месте одного из самых рослых его противников. В ту же
минуту на поляну высыпала толпа йоменов под предводи-
тельством Локсли и веселого отшельника. Они немедля приняли
участие в борьбе, и вскоре негодяи все до одного полегли
мертвые или смертельно раненные.

Черный Рыцарь поблагодарил своих избавителей с таким
величавым достоинством, какого они раньше не замечали в
нем, принимая его скорее за отважного воина, чем за знатную
особу.

— Прежде чем выразить признательность моим преданным
и усердным друзьям,— сказал он,— для меня чрезвычайно важ-
но узнать, кто такие эти неожиданные враги. Вамба, подними
забрало Синего Рыцаря. Он, кажется, начальник шайки.

Шут подбежал к предводителю убийц, который лежал, при-
давленный своим конем, и так сильно расшибся, что был не
в состоянии ни бежать, ни сопротивляться.

— Ну-ка, храбрый воин,— сказал Вамба,— дай я тебе по-
служу оруженосцем, как послужил конюхом. Я тебя с лошади
снял, я же с тебя и шлем сниму.

С этими словами он довольно бесцеремонно снял шлем с
головы Синего Рыцаря, и глазам зрителей представились се-
дые кудри и лицо, которое Черный Рыцарь никак не ожидал
встретить при подобных обстоятельствах.

— Вальдемар Фиц-Урс!—воскликнул он в изумлении.—
Что могло побудить человека твоего звания и с твоей доброй
славой взяться за такое гнусное дело?

— Ричард,— отвечал пленный рыцарь, подняв на него гла-
за,— плохо же ты разбираешься в людях, если не знаешь, до
чего могут довести честолюбие и мстительность.

— Мстительность? — повторил Черный Рыцарь.— Но я ни-
когда не обижал тебя. За что же ты мне мстишь?

— За мою дочь, Ричард, на которой ты не захотел же-
ниться. Разве это не достаточная обида для норманна такого же
знатного рода, как и ты?

— Твоя дочь?—спросил Черный Рыцарь.— Вот странный
предлог для вражды, дошедшей до кровавой расправы! Отой-
дите прочь, господа, мне нужно поговорить с ним наедине. Ну,
Вальдемар Фиц-Урс, теперь говори чистую правду: сознавайся,
кто тебя подбил на это предательство?

— Сын твоего отца,— отвечал Вальдемар.— Как видишь,
он карает тебя за то лишь, что ты был непокорным сыном
своего отца.

Глаза Ричарда сверкнули негодованием, но лучшие чувства
пересилили в нем гнев.

Он провел рукой по лбу и с минуту стоял, глядя в лицо
поверженному барону, в чертах которого гордость боролась со
стыдом.

— Ты не просишь по^цады, Вальдемар?—сказал король.

— Кто попал в лапы льва, тот знает, что это было бы
бесполезно,— отвечал Фиц-Урс.

— Так бери ее, непрошеную,— сказал Ричард,—лев не
питается падалью. Дарю тебе жизнь, но с тем условием, что
в течение трех дней ты покинешь Англию, поедешь укрыть
свой позор в своем норманнском замке и никогда не дерзнешь
упоминать имени Джона Анжуйского в связи с этим веролом-
ным предприятием. Если окажешься на английской земле позд-
нее положенного мною срока, то умрешь, а если малейшим на-
меком набросишь тень на честь моего дома, клянусь святым
Георгием, не уйдешь от меня и даже в церкви от меня не спа-
сешься! Я тебя повешу на башне твоего собственного замка
на пшцу воронам... Локсли, я вижу, что ваши йомены успели
уже переловить разбежавшихся коней. Дайте одну лошадь этому
рыцарю и отпустите его с миром!
— Если бы я не думал, что слышу голос, которому должен
повиноваться беспрекословно,— отвечал йомен,— я бы с охотой
послал вслед этому подлецу добрую стрелу, чтобы избавить
его от длинного путешествия.

— У тебя английская душа, Локсли,— сказал Черный Ры-
царь,— и ты чутьем угадал, что обязан мне повиноваться.
Я — Ричард Английский!

При этих словах, произнесенных с величием, подобающим
высокому положению и возвышенному характеру Ричарда
Львиное Сердце, все йомены, как один человек, преклонили
колени, почтительно выразили свои верноподданнические чув-
ства и просили прощения в своих провинностях.

— Встаньте, друзья мои,— милостиво сказал Ричард, глядя
на них с веселой приветливостью, успевшей сменить на его
лице выражение внезапного гнева.— Встаньте, друзья мои!
Ваши бесчинства как в лесах, так и в чистом поле искупаются
верной службой, которую вы сослужили моим несчастным под-
данным под стенами Торкилстона, а также и тем, что сегодня
выручили из беды вашего короля. Встаньте, мои вассалы,
и будьте мне впредь добрыми подданными. А ты, храбрый
Локсли...

— Не зовите меня более Локсли, государь, и узнайте то
имя, которое получило столь широкую известность, что, быть
может, достигло даже и вашего царственного слуха... Я — Ро-
бин Гуд из Шервудского леса.

— Стало быть, король разбойников и глава добрых мо-
лодцов?— сказал король.— Кто же не знает твоего имени!
Оно прогремело до самой Палестины! Но будь уверен, мой
славный разбойник, ни одно дело, совершенное в мое отсут-
ствие и в порожденные им смутные времена, не будет вменено
тебе в преступление.

— Вот уж правду говорит пословица,— вмешался тут Вам-
ба, несколько менее развязно, чем обычно,—

Когда уходит кот,
Нет у мышей забот.

— Как, Вамба, и ты здесь!—сказал Ричард.— Я так давно
не слышал твоего голоса, что думал — ты спасся бегством.

— Это я-то спасся бегством? Как бы не так! — сказал Вам-
ба.— Когда же видано, чтобы глупость добровольно расста-
валась с доблестью? Вон лежит жертва моего меча — славный
серый мерин. Я бы предпочел, чтобы он стоял в добром здо-
ровье, а на его месте валялся его хозяин. Сначала я немного
сплоховал, это верно, потому что пестрая куртка — не такая
хорошая защита от острых копий, как стальной панцирь. Но,
хоть я и не все время сражался мечом, согласитесь, что я первый
протрубил сбор.

— И очень кстати, честный Вамба,— сказал король.— Я не
забуду твоей верной услуги.

— Confiteor! Confiteor!1 — раздался смиренный голос по-
близости от короля.— Ох, остальная латынь вся из головы вы-
летела! Но я сам исповедуюсь в смертном грехе и прошу только,
чтобы простились мне мои прегрешения перед тем, как меня
поведут на казнь!

Ричард оглянулся и увидел веселого отшельника, который,
стоя на коленях, перебирал четки, а дубинка его, изрядно по-
работавшая во время недавней свалки, лежала на траве рядом
с ним. Он состроил такую рожу, которая, по его мнению, должна
была выражать глубочайшее сокрушение: глаза закатил, а углы
рта опустил книзу, словно шнурки у кошелька, по выражению
Вамбы. Однако все эти признаки величайшего раскаяния не
внушали особого доверия, так как на лице отшельника прогля-
дывало сильное желание расхохотаться, а глаза его так блестели,
что и страх и покаяние были, очевидно, притворны.

— Ты с чего приуныл, шальной монах? —сказал Ричард.—
Ты боишься, что твой епископ узнает, как усердно служишь
молебны богородице и святому Дунстану?.. Не бойся, брат,—
Ричард, король Англии, никогда не выдаст тех секретов, кото-
рые узнает за бутылкой.

— Нет, премилостивейший государь,— отвечал отшельник
(всем любителям народных баллад про Робина Гуда известный
под именем брата Тука),— мне страшен не посох епископа,
а царский скипетр. Подумать страшно, что мой святотатствен-
ный кулак дерзнул коснуться уха помазанника божия!

— Ха-ха! — рассмеялся Ричард.— Вот откуда ветер дует!
А я и позабыл о твоем тумаке, хотя после того у меня весь
день в ухе звенело. Правда, затрещина была знатная, но я
сошлюсь на свидетельство этих добрых людей: разве я не отпла-
тил тебе той же монетой? Впрочем, если считаешь, что я у тебя
в долгу, я готов сию же минуту...

— Ох, нет,— отвечал монах,— я свое получил сполна, да
еще с лихвой! Дай бог вашему величеству все свои долги пла-
тить так же аккуратно.

— Е.сли бы можно было всегда расплачиваться тумаками,
мои кредиторы не жаловались бы на пустую казну,— сказал
король.

— А все же,— сказал отшельник, снова состроив плачевную
гримасу,— я не знаю, какое будет на меня наложено наказание
за этот богопротивный удар.

1 Confiteor! (лат.) — Исповедуюсь!
— Об этом, брат, и говорить не стоит,— сказал король.—
Мне столько доставалось ударов от руки всяких язычников
и неверных, что нет причины сетовать на одну-единственную
пощечину от такого святого человека, каков причетник из
Копменхерста. А не лучше ли ^удет, друг мой, и для тебя и
для святой церкви, если я добуду тебе позволение сложить
с себя духовный сан и возьму тебя в число своей стражи, дабы
ты столь же усердно охранял нашу особу, как прежде охранял
алтарь святого Дунстана?

— Ах, государь,— сказал монах,— смиренно прошу ваше
величество простить меня и уволить от такой милости! Если
бы вы знали, до чего я изленился! Святой Дунстан (да пред-
стательствует он за нас перед господом!) стоит себе преспо-
койно в своей нише, хотя я и забываю иногда помолиться ему
в погоне за каким-нибудь оленем. И по ночам иногда отлучаюсь
из кельи, занимаясь пустяками, а святой Дунстан — ни гугу!
Самый спокойный хозяин, уж поистине миротворец, хоть и вы-
резан из дерева. Если же я буду йоменом и телохранителем при
особе моего государя — это, конечно, большая честь, но стоит
мне маленько отвлечься в сторону пострелять дичи в лесу,—
так и пойдут розыски: «Куда девался этот монах, вражий пес!»
Или: «Кто знает, где запропастился проклятый Тук?» А лесные
сторожа станут говорить: «Один этот расстрига уничтожает
больше дичи, чем все остальные охотники!» Короче говоря, госу-
дарь мой милостивый, оставьте вы меня на прежнем месте.
А если будет такая ваша милость, что пожелаете оказать мне,
бедному служителю святого Дунстана в Копменхерсте, какое-
нибудь благодеяние, то всякий дар я приму с великой благо-
дарностью.

— Понимаю! — молвил король.— И дарую тебе, благочести-
вому служителю церкви, право охоты в моих Уорнклиффских
лесах. Смотри, однако ж, я тебе разрешаю убивать не более
трех матерых оленей на каждое время года. Но готов прозакла-
дывать свое звание христианского рыцаря и английского короля,
что ты воспользуешься этим правом иначе и будешь бить по
тридцати штук.

— Уж это как водится, ваше величество,— сказал отшель-
ник.— Молитвами святого Дунстана я найду способ приумно-
жить ваше щедрое даяние.

— Я в этом не сомневаюсь, братец. А так как дичь не так
вкусна всухомятку, Нашему эконому дан будет приказ доставлять
тебе ежегодно бочку испанского вина, бочонок мальвазии да три
бочки эля первейшего сорта. Если и этим ты не утолишь свою
жажду, приходи ко двору и сведи знакомство с моим дворец-
ким.

— А что же для самого святого Дунстана? — сказал монах.
— Получишь еще камилавку, стихарь и покров для алта-
ря,— продолжал король, осеняя себя крестным знамением.— Но
не будем балагурить на этот счет, чтобы не прогневить бога тем,
что больше думаем о своих забавах, чем о молитве и о про-
славлении его имени.

— За своего покровителя я ручаюсь! — радостно подхватил
монах.

— Ты отвечай лучше за самого себя,— молвил король суро-
во, но тотчас же протянул руку смущенному отшельнику, кото-
рый еще раз преклонил колено и поцеловал ее.

— Моей разжатой руке ты оказываешь меньшее уважение,
чем сжатому кулаку,— сказал король Ричард,— перед ней только
на колени стал, а перед кулаком растянулся плашмя.

Но отшельник побоялся продолжать беседу в таком шутливом
тоне, видя, что это не всегда выходит удачно,— предосторож-
ность, далеко не лишняя для тех, кому случается разговаривать
с монархами. Поэтому вместо ответа он низко поклонился коро-
лю и отступил назад.

В эту минуту появилось на сцене еще два новых лица.

ГЛАВА XLI

Привет вам, о доблестные господа!
Бедны мы, зато веселы мы всегда!
Вас зовем без стыда

Туда, где оленей пасутся стада.
Пожалуйста, милости просим сюда!

Макдоналд

Новоприбывшие были Уилфред Айвенго, верхом на кобыле
ботольфского аббата, и Гурт на боевом коне, принадлежавшем
самому рыцарю. Велико было изумление Уилфреда, когда он
увидел своего монарха забрызганным кровью, а на поляне вокруг
него шесть или семь мертвых тел. Не менее удивило его и то,
что Ричард был окружен таким множеством людей, по ви-
ду похожих на вольных лесных йоменов, то есть на разбойни-
ков, которые не могли не казаться довольно опасной свитой
для короля. Он не знал, как ему следует обращаться с Ри-
чардом: как с королем или как со странствующим Черным
Рыцарем.

Король вывел его из затруднения.

— Ничего не опасайся, Уилфред,— сказал он,— здесь мо-
жешь признавать меня Ричардом Плантагенетом, потому что,
как видишь, я окружен верными английскими сердцами, хотя
они немножко и сбились с прямого пути по милости своей горя-
чей английской крови.

•— Сэр Уилфред Айвенго,— сказал отважный вождь разбой-
ников, выступая вперед,— я ничего не могу прибавить к словам
его величества. Но все-таки с гордостью скажу, что из числа
людей, пострадавших за последнее время, нет у короля слуг
более верных и преданных, чем мы!

— Я в этом не сомневаюсь, раз ты из их числа, добрый
йомен,— сказал Уилфред.— Но что означает это зловещее зре-
лище? Что тут за мертвые тела и почему панцирь моего государя
обрызган кровью?

— На нас напали изменники, Айвенго,— сказал король,—
и только благодаря этим отважным молодцам измена получила
•законную кару. А впрочем, мне только сейчас пришло в голову,
что ты тоже изменник,— прибавил Ричард улыбаясь,— и самый
непокорный изменник. Не мы ли решительно запретили тебе
уезжать из Сен-Ботольфского аббатства, пока не заживет твоя
рана?

— Она зажила,— сказал Айвенго,— осталась одна царапина.
Но зачем, о зачем, благородный государь, сокрушаете вы сердца
верных слуг и подвергаете опасности жизнь вашу, предпринимая
одинокие поездки и ввязываясь в приключения, словно ваша
жизнь не имеет большей цены, чем жизнь простого странствую-
щего рыцаря, который ценит только то, что может добыть мечом
и копьем!

— А Ричард Плантагенет и не ищет иной славы,— отвечал
король,— ему всего дороже та слава, которую он добывает
своим мечом и копьем. Да, Ричард Плантагенет больше гордится
победой, одержанной в одиночку с помощью доброго меча, чем
завоеванной во главе стотысячного войска.

— Но подумайте о вашем королевстве, государь,— сказал
Айвенго,— вашему королевству грозит междоусобная война,
а вашим подданным угрожают тысячи зол, если они лишатся
своего монарха по милости одной из тех стычек, в которые
вам угодно вмешиваться каждый божий день!

— Мое королевство, мои подданные? — нетерпеливо спро-
сил Ричард.— Могу сказать, сэр Уилфред, что если я делаю
глупости, то они мне за это платят тем же. Например, есть у
меня вернейший слуга Уилфред Айвенго, который не слушается
моих приказаний, но позволяет себе делать выговоры своему
королю за то, что король поступает не совсем согласно его
советам. Кто из нас имеет больше поводов укорять другого?
Ну, прости меня, мой верный Уилфред. Я недаром скрывал свое
пребывание. Я еще некоторое время обязан оставаться в без-
вестности, как уже объяснил тебе вчера в аббатстве святого
Ботольфа. Это необходимо для того, чтобы дать время моим
друзьям и верным вассалам собрать свои дружины. Ибо к тому
времени, когда всем станет известно, что Ричард вернулся, он
должен собрать такое войско, чтобы сразу устрашить врагов
и подавить задуманный мятеж, не обнажив меча. Пройдут еще
сутки, прежде чем Эстотвил и Бохун наберут достаточно сил,
чтобы двинуться на Йорк. Сперва нужно получить вести с
юга — от Солсбери, да от Бошана из графства Уорикшир, а по-
том еще с севера — от Малтона и Перси. Тем временем лорд-
канцлер должен заручиться содействием Лондона. Внезапное
мое появление может подвергнуть меня таким опасностям, от
которых не защитит меня мой собственный добрый меч, даже
в союзе с меткими стрелами отважного Робина, дубинкой брата
Тука и охотничьим рогом моего мудрого Вамбы.

Уилфред поклонился с покорным видом. Он знал, что было
совершенно бесполезно бороться с тем духом удалого рыцар-
ства, которым был одержим его король.

Поэтому юный рыцарь вздохнул и промолчал, а Ричард,
очень довольный, что заставил его замолчать, хотя и чувствовал
в душе справедливость его укоров, завел разговор с Робином
Г удом.

— А что, разбойничий король,— сказал Ричард,— не най-
дется ли у вас чего-нибудь перекусить твоему брату королю,
ибо эти предатели заставили меня потрудиться, и я проголо-
дался.

— По правде сказать,— отвечал Робин Гуд,— а лгать ва-
шему величеству я не стану,— наши съестные припасы состоят
главным образом из...— Он замялся и, видимо, находился в
затруднении.

— Из дичи, вероятно?—весело подсказал Ричард.— Что
же лучше такого кушанья? Притом, если королю не сидится
дома и он сам своей дичи не стреляет, нечего ему слишком
громко жаловаться, когда она попадает к нему убитой.

— В таком случае,— сказал Робин,— если ваше величество
еще раз удостоит своим присутствием одно из сборных мест
дружины Робина Гуда, в дичи недостатка не будет. Найдутся
и кружка доброго эля, и кубок довольно порядочного вина на
приправу.

Разбойник пошел вперед, указывая дорогу, а веселый король
последовал за ним и, вероятно, был несравненно более рад этой
случайней трапезе с Робином Гудом и его лесными товарищами,
чем пышному пиру за королевским столом среди блестящей
свиты. Ричард Львиное Сердце ничего так не любил, как заво-
дить новые знакомства и пускаться в неожиданные приключения.
А если при этом встречались серьезные опасности, для него
было высшим наслаждением преодолевать их. Королгз, наделен-
ный львиным сердцем, был образцом рыцаря, совершающего
блестящие, но бесполезные подвиги, описываемые в романах того
времени. Слава, приобретенная собственной доблестью, была для
него гораздо дороже той, какую мудрая политика могла бы при-
дать его правлению. Поэтому его царствование было подобно
полету стремительного и сверкающего метеора, который, проно-
сясь по небу, распространяет ненужный и ослепительный свет,
а затем исчезает, погружаясь во тьму. Его рыцарские подвиги
послужили темой для бесчисленных песен бардов и менестрелей,
но как король он не совершил никаких плодотворных деяний
из числа тех, о которых любят повествовать историки, ставя их
в пример потомству.

Зато теперь, в компании случайных спутников, Ричард
выказал себя с самой лучшей стороны. Он был весел, благо-
душен и приветлив к людям любого звания и положения.

В тени огромного дуба наскоро приготовлена была неза-
тейливая трапеза для английского короля, окруженного людь-
ми, нарушавшими законы его государства, но в эту минуту
служившими ему телохранителями и придворной свитой. Ко-
гда пошла в ход бутыль с вином, грубые дети лесов быстро
утратили всякую боязнь перед королем. Начались песни, шут-
ки, хвастливые рассказы об удачных разбойничьих подвигах;
собутыльники так увлекались ими, что никто и не вспоминал,
что все это говорится перед лицом законного властелина. Ве-
селый монах, не более остальных собутыльников заботивший-
ся о поддержании своего достоинства, смеялся и шу-
тил. Врожденный здравый смысл Робина Гуда внушил ему
желание поскорее покончить с этой пирушкой, тем более
что он видел, как начинал хмуриться и волноваться Уилфред
Айвенго.

— Нам очень лестно,— сказал Робин вполголоса Уилфре-
ду,— находиться в обществе нашего доблестного монарха, но
я не хотел бы, чтобы он терял среди нас время, которое при
данных обстоятельствах так дорого для государства.

— Ты правильно рассудил, славный Робин Гуд,— сказал
Уилфред так же тихо.— К тому же надо тебе знать, что шу-
тить с королями, хотя бы под самую веселую руку, все равно,
что заигрывать со львенком, который каждую минуту может
неожиданно выпустить когти и показать клыки.

— Этого-то я и боюсь,— сказал Робин Гуд.— У меня народ
грубый и по природе и по занятиям, а король благодушен, но
вспыльчив. Нельзя даже предвидеть, чем можно ему не уго-
дить и как мои молодцы примут его гнев. Пора бы как-ни-
будь прекратить эту пирушку.

— Так придумай, как это сделать,— сказал Айвенго,—
потому что все мои намеки побуждают его только затяги-
вать ее.
— Значит, мне предстоит рисковать только что приобре-
тенным прощением и милостью короля,— задумчиво произнес
Робин Гуд.— Но, клянусь святым Христофором, будь что бу-
дет. Я бы не стоил его милостей, если б не рисковал потерять
их для его же пользы... Эй, Скетлок, поди стань вон там, за
кустами, и протруби мне норманнский сигнал. Да проворнее
у меня, иначе берегись!

Скетлок повиновался распоряжению своего предводителя,
и не прошло пяти минут, как пирующие были подняты со сво-
их мест звуком его рожка.

— Это сигнал Мальвуазена,— сказал Мельник, встрепе-
нувшись и хватаясь за свой лук.

Отшельник уронил бутыль и взялся за дубину. Вамба по-
перхнулся на какой-то прибаутке и стал разыскивать свой меч
и щит. Все остальные тоже взялись за оружие.

Людям, ведущим жизнь, полную опасностей, нередко слу-
чается сразу переходить от обеда к битве, а для Ричарда та-
кой переход только усиливал удовольствие. Он крикнул, что-
бы ему подали его шлем и те доспехи, которые он было снял
перед обедом, и, пока Гурт помогал ему надеть их, он усердно
уговаривал Уилфреда под страхом своего гнева не принимать
участия в побоище, которое считал неизбежным.

— Ты за меня сто раз сражался, Уилфред, я сам был тому
свидетелем. Сделай мне удовольствие сегодня, сиди смирно
и смотри, как Ричард будет биться ради своего друга и вас-
сала.

Между тем Робин Гуд разослал людей в разные стороны,
будто бы на разведки, и, когда убедился, что собеседники
разошлись и трапеза окончена, подошел к Ричарду, успевше-
му вооружиться с головы до ног, и, преклонив перед ним ко-
лено, попросил короля простить его.

— За что еще?—с раздражением спросил Ричард.— Ка-
жется, мы уже объявили тебе прощение за все прошлые про-
винности. Или ты думаешь, что наше слово все равно что пе-
ро, летящее по ветру? Ведь ты, надеюсь, с тех пор еще не
успел ни в чем провиниться?

— В том-то и дело, что успел,— отвечал йомен,— если счи-
тать за грех то, что я обманул своего государя для его же
пользы. Тот рог, который мы слышали, принадлежал совсем
не Мальвуазену: это я сам велел трубить с целью прекратить
пиршество, так как думал, что оно отнимает у вас драгоцен-
ные часы, нужные для иных, более важных дел.

Сказав это, Робин поднялся на ноги, сложил руки на гру-
ди и с выражением скорее почтительным, чем покорным, ждал,
что скажет ему король. Видно было, что он сознает свою ви-
ну, но все-таки убежден в чистоте своих побуждений. Краска
гнева залила щеки Ричарда, но это была лишь минутная
вспышка, и чувство справедливости одержало верх над нею.

— Шервудский король пожалел своей дичи и вина для
короля Англии,— сказал Ричард.— Ну ладно, смелый Робин!
Когда приедешь ко мне в гости в веселый Лондон, надеюсь,
я окажусь менее скупым хозяином. А впрочем, ты прав. Ну,
так на коней и в путь! Уилфред и то уж целый час в нетерпе-
нии. Скажи-ка мне, добрый Робин, бывал ли у тебя в шайке
такой друг, который мало того, что подает советы, но еще хо-
чет руководить каждым твоим движением и прикидывается
несчастным всякий раз, как ты вздумаешь поступить по-сво-
ему?

— Как же, есть у меня помощник,— отвечал Робин,— по
прозвищу Маленький Джон. Его теперь нет с нами: он отпра-
вился в дальнюю экспедицию, на границу Шотландии. Я при-
знаюсь вашему величеству, что настойчивость его советов ча-
сто меня тяготит. Однако по зрелом размышлении я не могу
на него сердиться, зная, что он в своем чрезмерном усердии
думает только о пользе своего хозяина.

— А ты прав, честный йомен,— сказал Ричард.— Будь при
мне с одной стороны Айвенго, который подает важные советы
и поддерживает их своим хмурым и печальным видом, а с
другой стороны — ты, надувающий меня ради моей же пользы,
я был бы так же мало свободен в своих поступках, как и
всякий король христианской или языческой страны... Ну что ж,
господа, в путь! Отправимся же с легким сердцем в Конинг-
сбург, а об этом поминать не будем.

Робин Гуд сказал Ричарду, что послал в ту сторону отряд,
который сейчас же предупредит их, если по дороге окажется
какая-либо засада. Но, по всей вероятности, путь туда вполне
безопасен. В противном случае они вовремя будут оповещены
об опасности и смогут отступить на соединение с сильным от-
рядом стрелков, во главе которых он сам решил двинуться
в том же направлении.

Такое внимание к его безопасности тронуло Ричарда и рас-
сеяло последние следы досады на хитрость, которой предводи-
тель разбойников заставил его тронуться в путь. Он еще раз
протянул руку Робину Гуду, подтвердил уверения в полном
прощении за прошлое и в своем благоволении в будущем,
а также выразил твердую решимость ограничить произвол
в применении лесных законов, под давлением которых так
много английских йоменов превратилось в бунтовщиков.

Но благие намерения Ричарда не успели осуществиться
из-за его безвременной кончины. Новый устав об охране ле-
сов и охоты был насильно вытребован от короля Джона, когда
он вступил на престол после смерти своего брата-героя.
Что до Робина Гуда, его дальнейшей судьбы и смерти от
руки предателя, рассказ обо всем этом можно найти в тех ста-
ринных песенках, отпечатанных готическими буквами, кото-
рые когда-то продавались по полупенни за штуку.

Теперь дороже золота они.

Предсказание разбойника сбылось: король в сопровожде-
нии Айвенго, Гурта и Вамбы без всякой помехи проехал по
намеченной дороге и еще засветло достиг замка Конинге -
бурга.

Мало есть в Англии местностей более красивых, чем окрест-
ности этой древней твердыни. Среди холмов, расположенных
амфитеатром, протекает дивная тихая река Дон, обрамленная
лесами вперемежку с возделанными нивами. На горе, над
самой рекой, возвышается окруженный крепкими стенами и
глубокими рвами древний замок, саксонское название которого
показывает, что до завоевания норманнами здесь была рези-
денция английских королей. Наружные крепостные стены, по
всей вероятности, были выстроены норманнами, но главное
здание носит следы глубокой древности. Оно стоит на холме
в одном из углов внутреннего двора. Стены его чрезвычайно
толсты и подперты, или защищены, с внешней стороны шестью
громадными устоями. Эти массивные устои, широкие у основа-
ния, суживаются вверху; у вершины они образуют своего рода
башенки, сообщающиеся с главными строениями.

Во времена Ричарда вокруг этого неуклюжего, но величе-
ственного здания еще не было каменных стен. По-видимому,
саксонский зодчий израсходовал все свое искусство на защиту
главной твердыни, но не позаботился о наружных стенах,
так как вместо них был устроен простой частокол.

Большой черный флаг, вывешенный на вершине главной
башни, возвещал о том, что похоронные торжества все еще
продолжаются и тело хозяина дома еще не предано земле. На
этом флаге не было никаких эмблем, указывающих на про-
исхождение и звание покойного. В то время гербы едва начи-
нали входить в употребление среди норманнов, а саксы и во-
все не знали о них. Но над воротами висел другой флаг —
с изображением белой лошади, что служило указанием ^на
национальность и знатное происхождение умершего, так как
было знаменем Хенгиста и его саксонских воинов.

Вокруг замка царило необычайное оживление. Похорон-
ные торжества сопровождались тогда щедрым угощением не
только близких покойного и его вассалов, но и всех случайных
прохожих. На поминках богатого и знатного Ательстана это
хлебосольство развернулось особенно широко.
Поэтому толпы народа непрерывно спускались и подни-
мались по горе, на которой стоял замок. Когда же король и
его спутники въехали через растворенные настежь ворота во
двор замка, глазам их представилась картина, которая совсем
не вязалась с мрачным похоронным обрядом. В одном углу
ограды повара жарили быков и жирных овец; в другом при-
слуга открывала бочки с пивом, предоставляя их в полное
распоряжение прохожих. Всюду виднелись кучки людей вся-
кого звания, пожиравших обильное угощение. Тут толпились
и полунагие саксонские рабы, голодавшие полгода подряд и
пришедшие хоть один денек попить и поесть до отвала. Там
зажиточные горожане и цеховые мастера угощались с боль-
шим разбором, степенно обсуждая количество затраченных
припасов и искусство пивовара. Кое-где виднелись и бедные
дворяне норманнского происхождения. Они отличались от про-
чих бритыми подбородками, короткими плащами, а также
тем, что держались особняком и с величайшим презрением
смотрели на все окружающее, не упуская в то же время слу-
чая угоститься за счет щедрых хозяев.

Само собою разумеется, что нищие сновали по всему дво-
ру, чередуясь с солдатами, воротившимися, по их словам, из
Палестины. Разносчики раскладывали здесь свои товары;
бродячие мастеровые расспрашивали о работе; тут же разные
странники, богомольцы, самозванные монахи, саксонские ме-
нестрели и уэльские барды бормотали молитвы и извлекали
нестройные звуки из своих арф, шестиструнных скрипок и ги-
тар. Один прославлял Ательстана в горестном похвальном
слове, другой пел песню о его родословной, перечисляя труд-
ные имена его благородных предков. Не было недостатка в
фокусниках и скоморохах; их представления в таком месте и
по такому поводу никому не казались неуместными или пре-
досудительными. В этом отношении взгляды саксов отлича-
лись крайней простотой. Если человек с горя захотел есть —
вот ему пища, если захотел пить — вот питье, а если его бра-
ла тоска — вот и развлечения. И гости всем этим пользова-
лись без малейшего стеснения. Но время от времени, как бы
вспоминая, по какому случаю они сюда явились, все мужчи-
ны принимались стонать, а женщины (их тоже было немало)
начинали вопить и причитать во весь голос.

Таково было зрелище, представшее глазам Ричарда и его
спутников при входе в ограду замка Конингсбурга. Дворец-
кий, или сенешал, не удостаивал вниманием беспрестанно
приходивших и уходивших гостей низшего звания, вмешива-
ясь в дело лишь в тех случаях, когда надо было наводить по-
рядок. Однако он был невольно поражен наружностью коро-
ля и Айвенго, лицо которого показалось ему хорошо знако-
мым. К тому же появление рыцарей было довольно редким
случаем на саксонских торжествах и считалось большой че-
стью для покойника и его семейства. Поэтому важный санов-
ник в траурном одеянии и с белым жезлом в руке выступил
вперед и расчистил дорогу среди разношерстной толпы для
Ричарда и Айвенго ко входу в башню.

Гурт и Вамба остались на дворе, где они тотчас повстре-
чали приятелей. Они не осмелились сами пойти дальше, а дожи-
дались, пока их позовут.

ГЛАВА XLII

Я видел: одевали труп Марчелло,

И слышалось торжественное пенье;

Вокруг и плакали и голосили;

Обычно так поют и причитают
Старухи, что проводят ночь у гроба.

Старинная пьеса

Вход в главную башню Конингсбурга очень своеобразен и
свидетельствует о грубой простоте той эпохи, в которую был
выстроен этот замок. Несколько очень крутых ступенек ведут
в низкий проход в южной стене башни, сквозь который мож-
но проникнуть внутрь замка и по узенькой лестнице, высечен-
ной в толще самой стены, подняться на третий этаж.

Два нижних этажа не имели самостоятельных входов: про-
никнуть туда можно было только через третий при помощи
переносной деревянной лестницы. Сообщение с четвертым
поддерживалось через ходы в устоях замка.

Такими-то сложными путями и повели доброго короля
Ричарда и его верного Айвенго в круглый зал, занимавший
весь третий этаж. Пока они медленно подвигались по крутым
лестницам, Уилфред постарался так закутаться в плащ, чтобы
скрыть свое лицо. Он считал неуместным показываться отцу,
пока король не подаст ему знака.

В зале вокруг большого дубового стола сидело человек
двенадцать знатных саксов, собравшихся из всех соседних
округов. Все это были люди пожилые, ибо молодое поколение,
к великому неудовольствию старших, последовало примеру
Уилфреда Айвенго, нарушив многие из преград, полвека от-
делявших покоренных саксов от победивших норманнов. Уны-
лый и печальный вид этих почтенных людей, их безмолвие и
грустные позы составляли разительную противоположность
веселью и оживлению, царившим под стенами замка. Их рас-
пущенные по плечам седые волосы, длинные и окладистые
бороды, куртки старинного покроя и широкие черные плащи
придавали им вид древних поклонников Одина, оживших лишь
для того, чтобы оплакивать былое величие своего племени.

Седрик занимал место рядом с остальными, но, по общему
молчаливому соглашению, был главным лицом в этом зале.
Когда вошел Ричард (известный ему лишь как храбрый Ры-
царь Висячего Замка), Седрик важно встал с места и, подняв
кубок, произнес приветствие: «Добро пожаловать!» Король,
уже освоившийся с обычаями своих саксонских подданных,
ответил: «За ваше здоровье!» — и выпил кубок, поданный ему
прислужником. Та же любезность оказана была Уилфреду, но
он только поклонился в ответ, боясь, как бы его не узнали по
голосу.

Когда эта предварительная церемония была кончена, Сед-
рик опять встал и, подав руку Ричарду, повел его в тесную
и бедную капеллу, как бы выдолбленную в толще одного из
устоев крепости. Так как вместо окон здесь была одна узкая
бойница, то внутри помещения царила почти полная темнота.
Только два дымных факела бросали слабый красноватый свет
на сводчатый потолок, голые стены и грубый каменный алтарь
с распятием.

Перед этим алтарем установлен был гроб, а по обеим сто-
ронам его по три монаха, стоя на коленях, с благочестивым
видом перебирали четки и бормотали молитвы. За эту цере-
монию мать покойного Ательстана внесла богатейший вклад
на помин души в монастырь святого Эдмунда. Для того чтобы
в полной мере заслужить ее приношение, вся братия (за ис-
ключением одного только хромого пономаря) переселилась на
время в Конингсбург, где по шести человек одновременно вы-
полняли богослужение при гробе Ательстана, а остальные
угощались всеми яствами, какие в ту пору предлагались в
замке. При отправлении богослужения благочестивые мона-
хи пуще всего заботились о том, чтобы духовные песнопения
вокруг гроба не прекращались ни на одну секунду, из опасе-
ния, как бы Зернобок, этот Аполлион древних саксов, не на-
ложил своих когтей на покойника. Не менее заботливо охра-
няли они от прикосновения мирян погребальный покров на
гробе, так как этот покров употреблялся при похоронах свя-
того Эдмунда и, следовательно, мог подвергнуться оскверне-
нию, если бы до него коснулась рука непосвященного. Если
верить, что все эти заботы могли принести какую-нибудь пользу
покойнику, то надо сознаться, что он имел полное право на
это со стороны монастырской братии святого Эдмунда, пото-
му что, помимо ста золотых марок, внесенных когда-то самим
Ательстаном на помин его души, мать покойного уже объяви-
ла о своем намерении пожертвовать обители большую часть
земель и угодий, принадлежавших ее сыну, на вечное поми-
новение его души и души ее мужа.

Ричард и Уилфред вошли за Седриком в часовню и, когда
он торжественно указал им на гроб безвременно почившего
Ательстана, набожно перекрестились и пробормотали краткую
молитву об упокоении его души.

Исполнив этот благочестивый обряд, Седрик, бесшумно
скользя по каменному полу, повел их дальше. Поднявшись
на несколько ступеней, он с величайшей осторожностью отво-
рил дверь небольшой молельни рядом с часовней. Это была
квадратная комнатка не больше восьми футов в длину и ши-
рину, уместившаяся, так же как и капелла, в толще стены;
узкая бойница, служившая вместо окна и обращенная на за-
пад, сильно расширялась внутри комнаты.

Проникая сквозь эту бойницу, лучи заходящего солнца оза-
ряли величавую женскую фигуру, сохранявшую следы былой
красоты. Длинное траурное платье и покрывало из черного
крепа оттеняли белизну ее кожи и пышность распущенных
светло-русых волос. Лицо ее выражало самую глубокую пе-
чаль, какая только может быть совместима с христианской
покорностью.

На каменном столе перед нею стояло распятие из слоновой
кости и возле него — раскрытый молитвенник с богато раскра-
шенными заглавными буквами на страницах в золотых
рамках.

— Благородная Эдит,— сказал Седрик, с минуту постояв
в молчании, дабы дать время Ричарду и Уилфреду рассмот-
реть хозяйку дома,— я привел к тебе почтенных незнакомых
людей. Они пришли разделить твою печаль. Вот это — доблест-
ный рыцарь, так храбро сражавшийся ради освобождения из
плена того, кого мы ныне оплакиваем.

— Благодарю его за доблестный подвиг,— отвечала леди
Эдит,— хотя богу не угодно было, чтобы этот подвиг увенчал-
ся успехом. Благодарю также за любезность, побудившую его
и его спутника прийти сюда, чтобы увидеть вдову Аделинга,
мать Ательстана, в часы ее тяжелого горя. Вашим попечени-
ям, мой добрый родственник, поручаю я наших достойных го-
стей и уверена, что они не испытают недостатка в гостеприим-
стве, пока оно существует в этих печальных стенах.

Гости отвесили глубокий поклон опечаленной матери и
удалились вслед за своим гостеприимным проводником.

Другая винтовая лестница привела их наверх, в зал точ-
но таких же размеров, как тот, в который они вошли с самого
начала. Этот зал занимал четвертый этаж здания. Когда дверь
комнаты приоткрылась, послышалось унылое хоровое пение.
Войдя, они застали там собрание почтенных матрон и девиц
из знатных саксонских семейств. Четыре девушки, с Ровеной
во главе, пели гимн в честь умершего:

У бренных тел
Один удел —

В прах превратится плоть.
Всему взамен —
Распад и тлен.

Его не побороть.

Оставив нас,
Ты в этот час
Летишь в обитель зла,
Чтоб в вышине,
Горя в огне,
Душа спастись могла.

От муки той
Слова святой
Тебя освободят.
Петь будем мы
Свои псалмы —
И ты покинешь ад.

Пока певицы тихо и протяжно пели эту похоронную песнь,
остальные занимались вышиванием большого шелкового по-
крова на гроб Ательстана или выбирали из расставленных
перед ними корзин цветы и плели венки. Девицы держали
себя скромно, хотя и незаметно было, чтобы они особенно го-
ревали. Иные украдкой перешептывались или улыбались, что
всякий раз вызывало выговор со стороны более пожилых дам.
Было также заметно, что некоторые из девиц гораздо больше
думали о том, идет ли к ним траурный наряд, чем о печаль-
ной церемонии. Нужно сознаться, что появление двух незнако-
мых рыцарей еще более усилило это внимание девиц к своей
внешности.

Девушки стали оглядываться, шептаться и подталкивать
друг друга. Одна Ровена, слишком гордая, чтобы быть тще-
славной, поклонилась своему избавителю с любезной грацией.
Она была серьезна, но не печальна, и нельзя было решить, чем
был вызван ее озабоченный вид — отсутствием известий о
судьбе Айвенго или же кончиной ее родственника.

Седрик, как мы уже не раз имели случай заметить, не от-
личался особой проницательностью, и уныние его питомицы
казалось ему столь глубоким и естественным, что он счел при-
личным объяснить его гостям, шепнув им на ухо: «Она была
нареченной невестой благородного Ательстана». Вряд ли это
сообщение могло побудить Уилфреда особенно грустить о кон-
чине конингсбургского тана.

Обойдя с гостями все покои замка, где происходили по-
гребальные торжества, Седрик провел их в небольшую ком-
нату, предназначенную, по его словам, для почетных гостей,
которые были не так близко знакомы с покойным, а потому,
быть может, не желали проводить все время с теми, для кого
эта скорбь была особенно чувствительна. Сказав, что им
немедленно будет доставлено все, что они пожелают,
он уже собрался уходить, но Черный Рыцарь удержал его за
руку.

— Позвольте вам напомнить, благородный тан,— сказал
он,— что, когда мы с вами в последний раз расставались, вы
обещали за те услуги, которые мне удалось оказать вам, со
своей стороны сделать мне подарок.

— Все, что угодно, благородный рыцарь,— сказал Сед-
рик,— но в такую печальную минуту...

— Я и об этом подумал,— прервал его король,— но у меня
мало времени. К тому же мне кажется, что в тот час, когда
мы опустим в могилу благородного Ательстана, было бы при-
лично похоронить вместе с его останками некоторые предрас-
судки и несправедливые суждения...

— Сэр Рыцарь Висячего Замка',— сказал Седрик, покрас-
нев и, в свою очередь, прерывая гостя,— я надеюсь, что пода-
рок, которого вы просите, касается только вашей собственной
особы. Во все, что относится к чести моего дома, посторонне-
му человеку не подобает вмешиваться.

— Я и не желаю вмешиваться,— сказал король мягко,—
до тех пор, по крайней мере, пока вы не признаете, что я на
это имею некоторое право. До сих пор вы меня знали под име-
нем Черного Рыцаря Висячего Замка'. Знайте же, что я Ри-
чард Плантагенет.

— Ричард Анжуйский! — воскликнул Седрик, отступив в
величайшем изумлении.

— Нет, благородный Седрик, я Ричард, король англий-
ский, и сильнейшее мое желание состоит в том, чтобы все
сыны Англии жили между собою в мире и согласии... Что же,
почтенный тан, ты и не думаешь преклонить колено пред тво-
им государем?

— Перед норманнской кровью оно никогда не преклоня-
лось,— сказал Седрик.

— Тогда воздержись от присяги,— сказал король,— пока
не убедишься, что я одинаково покровительствую и норман-
нам и саксам.
— Государь,— отвечал Седрик,— я всегда отдавал спра-
ведливость твоей храбрости и достоинствам. Знаю также, на
чем основаны твои права на корону: ты потомок Матильды,
а она была племянницей Эдгара Атлинга и дочерью шотланд-
ского короля Малькольма. Но Матильда, хоть и королевской
саксонской крови, не была наследницей престола.

— Я не буду спорить с тобой о моих правах, благород-
ный тан,— сказал Ричард спокойно,— но попрошу тебя огля-
нуться вокруг и сказать, кого же ты теперь можешь выставить
мне соперником.

— И ты явился сюда только затем, чтобы сказать мне об
этом?—сказал Седрик.— Пришел укорять меня в гибели мо-
его племени, когда еще не засыпана могила последнего от-
прыска саксонских королей!—При этих словах лицо его
омрачилось гневом.— Нечего сказать, отважный шаг! Это смело
и довольно опрометчиво!

— Нисколько, клянусь святым крестом! — возразил ко-
роль.— Я поступил так в полной уверенности, что один храб-
рый человек может положиться на другого, ничего не опа-
саясь.

— Ты хорошо сказал, государь, и я принужден сознаться,
что ты сейчас король Англии и будешь им впредь, невзирая
на мое слабое сопротивление. Не смею прибегнуть к един-
ственному средству, которое могло бы этому помешать, хоть
ты и ввел меня в сильное искушение.

— А теперь вернемся к моей просьбе,— сказал король,—
и я ее выскажу так же прямо и откровенно, как ты отказался
признать во мне законного короля. Итак, на основании дан-
ного тобою слова и под страхом обвинения в вероломстве и
клятвопреступлении прошу, чтобы ты простил доброго рыцаря
Уилфреда Айвенго и снова даровал ему свою родительскую
любовь. Согласись, что в этом примирении и я лично заинте-
ресован, так как оно касается счастья моего друга и должно
прекратить распри среди моих верных подданных.

— Это Уилфред? —спросил Седрик, указывая на сына.

— Отец, отец! — воскликнул Айвенго, бросаясь к его но-
гам.— Даруй мне твое прощение!

— Дарую, сын мой,— сказал Седрик, поднимая его с по-
лу.— Потомок Херварда знает, как держать свое слово, даже
если оно дано норманну. Но ты должен носить одежду наших
предков — чтобы не было в моем доме куцых плащей, пестрых
шапок и перьев! Если хочешь быть сыном Седрика, то и дер-
жись как потомок саксонского рода. Ты, я вижу, хочешь что-
то сказать,— продолжал он сурово,— и я заранее знаю, о чем
будет речь. Знай, что леди Ровена два года будет ходить в
трауре по своему нареченному. Все наши саксонские предки
отказались бы от нас, если бы мы вздумали хлопотать о дру-
гом союзе, еще не успев опустить в могилу того, с кем она
должна была соединиться,— кто и знатностью и родом своим
был несравненно достойнее ее руки, нежели ты. Сам Атель-
стан порвал бы свои гробовые пелены, и призрак его пред-
стал бы перед нами, дабы воспретить такое оскорбление его
памяти.

Казалось, будто этими словами Седрик действительно вы-
звал призрак. Только он успел их произнести, как дверь рас-
пахнулась и на пороге явился Ательстан — в длинном саване,
бледный, худой, похожий на выходца с того света.

Его появление произвело на всех потрясающее впечатле-
ние. Седрик попятился к стене, прислонился к ней, словно был
не в силах держаться на ногах, и, широко разинув рот, уста-
вился на своего друга неподвижным взглядом. Айвенго кре-
стился, произнося молитву. А Ричард то произносил: «Госпо-
ди, помилуй», то восклицал: «Черт побери!»

Между тем в нижнем этаже слышался ужаснейший шум
и раздавались крики: «Держи их, монахов-предателей! Упря-
тать их в подземелье! Швырнуть их с высочайшей башни!»

— Именем божьим заклинаю тебя,— сказал Седрик, обра-
щаясь к тому, кого он принимал за призрак своего умершего
друга,— если ты смертный — говори! Если же ты бесплотный
дух, скажи, зачем ты снова явился среди нас и что я могу сде-
лать для упокоения твоей души? Живой или мертвый, благо-
родный Ательстан, откройся Седрику!

— Погоди,— отвечал призрак очень спокойно,— дай. спер-
ва перевести дух и отдохнуть немного. Ты спрашиваешь, жив
ли я. Вот уж именно чуть жив — как человек, три дня питав-
шийся только хлебом и водой,— три дня, но они мне показа-
лись тремя веками. Да, отец Седрик, хлебом и водой. Кля-
нусь небесами и всеми святыми, иной пищи у меня не было
целых трое суток, и только по воле бога случилось так, что
я опять здесь и могу рассказать об этом.

— Как же так, благородный Ательстан,— сказал Черный
Рыцарь,— я сам видел, как вы пали от руки бешеного хра-
мовника в Торкилстоне. Я думал, да и Вамба нам говорил,
что вам прорубили череп до самых зубов.

— Вы ошиблись, сэр рыцарь, а Вамба просто соврал,—
сказал Ательстан.— Зубы у меня все целы, и я докажу это
сегодня за ужином. Впрочем, за это нечего благодарить хра-
мовника: просто меч перевернулся в его руке и удар пришелся
плашмя благодаря доброй палице, с помощью которой я во-
время парировал его. Будь у меня на голове стальной шишак,
я бы и не заметил этого удара и сумел бы ответить Буагиль-
беру. А тут я действительно свалился оглушенный, но, в сущ-
ности, невредимый. Очнувшись, я увидел, что лежу в гробу,
по счастью незаколоченном, а гроб стоит перед алтарем в
монастырской церкви святого Эдмунда. Я несколько раз чи-
хал, стонал, наконец пришел в себя и уже. хотел встать, но
на шум прибежали пономарь с аббатом. Они, конечно, удиви-
лись, но совсем не обрадовались, увидев живым человека, на-
следством которого надеялись попользоваться. Я попросил у
них вина. Они дали мне выпить, но, должно быть, подсыпали
в вино снотворного, потому что я уснул крепче прежнего и
проспал очень долго. Проснувшись, я увидел, что руки у меня
связаны, а ноги стянуты так крепко, что до сих пор щиколот-
ки ноют при одном воспоминании об этом. В помещении был
полный мрак. Судя по душному и смрадному запаху и по
сырости, я полагаю, что это был монастырский склеп. Пока
я никак не мог сообразить, что же это со мной происходит,
дверь скрипнула и вошли два негодяя-монаха. Они хотели
меня уверить, что я в чистилище, но я отлично узнал отца-на-
стоятеля по его голосу и одышке.

— Погодите, благородный Ательстан,— сказал король,—
переведите дух и рассказывайте спокойнее. Будь я проклят,
но ваш рассказ так же интересен, как любой роман!

— Ну,— сказал Ательстан,— клянусь бромхольским кре-
стом, это было совсем не похоже на роман! Краюха ячмен-
ного хлеба да кувшин воды — вот все, что давали мне эти
скаредные негодяи; а ведь мой отец да и я сам осыпали их бо-
гатыми дарами в ту пору, когда все доходы монастыря заклю-
чались в бараньих лопатках да в мерках зерна, которые они
вымогали у рабов и крепостных за свои молитвы. Нет, это ка-
кое-то гнездо гнусных, неблагодарных гадов.

— Именем пресвятой девы, благородный Ательстан,— ска-
зал Седрик, хватая его за руку,— скажи, как же ты избавил-
ся от неминуемой опасности? Смягчились ли их сердца?

— Их-то сердца смягчились! — воскликнул Ательстан.—
Ну нет, скорее скалы растают от солнца. Я бы и до сих пор
оставался там, если бы весь этот проклятый рой не отправил-
ся целой процессией сюда — хорошенько поесть на моих по-
минках. Я сам слышал, как они пели погребальные псалмы,
но мне и в голову не приходило, что это поминки по моей ду-
ше. Наконец они ушли, и я долго ждал пищи. И не диво:
хромой пономарь слишком усердно занялся собственным уго-
щением, чтобы подумать обо мне. Наконец он явился. Долж-
но быть, хорошая еда расположила его к милосердию, пото-
му что вместо обычной пищи он принес мне кусок пирога и
флягу вина. Я поел, выпил, подкрепился. На мое счастье, по-
номарь был так пьян, что не мог исправно исполнять обязан-
ности тюремщика. Уходя, он повернул ключ, но дверь не за-
хлопнул, так что она приоткрылась. От света, сытной еды
и вина в голове у меня прояснилось. Железная скоба, к кото-
рой были прикреплены мои цепи, совсем перержавела...

— Вы бы отдохнули, благородный Ательстан,— сказал Ри-
чард,— вам следует чем-нибудь подкрепиться, прежде чем до-
сказывать эти ужасы.

— Подкрепиться?—молвил Ательстан.— Я сегодня уже
раз пять поел, а впрочем, не лишне будет отведать вот этой
сочной ветчины. Прошу вас, любезный сэр, выпить со мной
кружку вина.

Гости, все еще не опомнившиеся от удивления, выпили за
здоровье воскресшего хозяина дома, и он продолжил свой рас-
сказ. Теперь слушателей у него было гораздо больше. Сама
леди Эдит, сделав все нужные распоряжения, последовала за
своим восставшим из гроба сыном. Вслед за ней набралось
столько любопытных, сколько могла вместить тесная комна-
та; остальные же столпились в дверях и на лестнице. Они
подхватывали на лету то, что успевали услышать из рассказа
Ательстана, и передавали дальше. Переходя из уст в уста,
история окончательно искажалась и доходила до ушей тол-
пы, собравшейся на дворе замка, в неузнаваемом виде. Между
тем Ательстан продолжал рассказ о своем освобождении:

— Кое-как вывернув железную скобу, я с трудом вылез
из подвала. Долго я бродил наугад, но наконец, привлечен-
ный звуками веселой песни, направился в то помещение, где
почтенный пономарь служил молебен черту с каким-то широ-
коплечим монахом в сером балахоне с капюшоном. Мой са-
ван вместе со звоном цепей делал меня похожим на выход-
ца с того света. Оба остолбенели, но, когда я кулаком сшиб
с ног пономаря, его собутыльник замахнулся на меня тяжелой
дубиной.

— Бьюсь об заклад, что это был наш отшельник!—сказал
Ричард Уилфреду Айвенго.

— А хоть бы сам черт, мне все равно,— сказал Атель-
стан.— По счастью, он промахнулся, а когда я подступил к
нему, он в испуге бросился бежать. В связке ключей, что ви-
сели у пономаря на поясе, я нашел один, которым отомкнул
кандалы, и освободился от цепей. Думал было той же связ-
кой вышибить мозги у этого мерзавца, да вспомнил, что он
усладил мою неволю куском пирога и флягой вина, и пожа-
лел. Захватив кусок жареного мяса и кожаную флягу с вином,
которым угощались преподобные отцы, я поспешил в конюш-
ню. Там я нашел моего лучшего скакуна, очевидно припрятан-
ного почтеннейшим аббатом для себя, и помчался сюда со
всей быстротой, на какую была способна лошадь. Народ в
ужасе разбегался при моем появлении, принимая меня за при-
видение. Здесь, должно быть, вообразили, что я состою по-
мощником при фокуснике, который потешает народ на дворе,
и потому пропустили меня в замок. Я явился к матушке и на-
скоро закусил, а потом и отправился искать вас, мой благо-
родный друг.

— И застаешь меня,— сказал Седрик,— готовым немед-
ленно взяться за осуществление наших замыслов, касающих-
ся завоевания чести и свободы. Говорю тебе, еще ни одна
утренняя заря не была так благоприятна для освобождения
саксонского племени, как заря завтрашнего дня.

— Пожалуйста, не толкуй мне о том, что кого-то нужно
освобождать,— сказал Ательстан.— Спасибо, что хоть сам-то
я освободился. Для меня теперь важнее всего хорошенько на-
казать подлеца аббата. Повешу его на самой верхушке ко-
нингсбургской башни как есть — в стихаре и в епитрахили,
а если его жирное брюхо не пролезет по лестнице, велю вта-
щить его по наружной стене.

— Но, сын мой,— сказала леди Эдит,— подумай о его
священном сане!

— Я думаю о своем трехдневном посте,— отвечал Атель-
стан,— и жажду крови каждого из них. Фрон де Беф сгорел
живьем, а виноват был меньше их, потому что кормил своих
пленников вполне сносно, если не считать, что в последний раз
в похлебку положили слишком много чесноку. А эти лицеме-
ры, неблагодарные рабы! Сколько раз сами напрашивались
ко мне на обед, а мне даже не дали пустой похлебки и голов-
ки чесноку! Всех казню, клянусь душой Хенгиста!

— Но римский папа, мой благородный друг...— начал
Седрик.

— А хоть бы сам сатана, мой благородный друг,— пере-
бил его Ательстан.— Казню, да и только! Будь они самые
лучшие монахи на земле, мир обойдется и без них.

— Стыдись, благородный Ательстан!—сказал Седрик.—
Стоит ли заниматься такими ничтожными людишками, когда
перед тобой открыто поприще славы! Скажи вот этому нор-
маннскому принцу, Ричарду Анжуйскому*, что хоть у него и
львиное сердце, но он не вступит без борьбы на престол Аль-
фреда, пока жив потомок святого Исповедника, имеющий
право его оспаривать.

— Как! — воскликнул Ательстан.— Разве это благород-
ный король Ричард?

— Это Ричард Плантагенет,— отвечал Седрик,— и едва ли
следует напоминать тебе, что он добровольно приехал сюда
в гости,— следовательно, нельзя ни обидеть его, ни задержать
в плену. Ты сам хорошо знаешь свои обязанности по отноше-
нию к гостям.
— Еще бы мне не знать! — сказал Ательстан.— А также
и обязанности верноподданного: от всего сердца свидетель-
ствую ему свою верность и готовность служить.

— Сын мой,— воскликнула леди Эдит,— подумай о твоих
королевских правах!

— Подумай об английских вольностях, отступник!—ска-
зал Седрик.

— Матушка и вы, друг мой, оставьте ваши попреки,—
сказал Ательстан.— Хлеб, вода и тюрьма — великолепные укро-
тители честолюбия. Я встал из могилы гораздо более разум-
ным человеком, чем сошел в нее. Добрую половину этих глу-
постей напел мне в уши не кто иной, как тот же вероломный
аббат Вольфрам, а вы теперь сами можете судить, что он за
советчик. С тех пор как начались эти планы и переговоры,
я только и знал, что спешные поездки, плохое пищеварение,
драки да синяки, плен и голодовку. К тому же я знаю, что
все это кончится избиением нескольких тысяч невинных лю-
дей. Говорю вам: я хочу быть королем только в своих соб-
ственных владениях! И первым делом моего правления будет
повесить аббата.

— А как же Ровена? — спросил Седрик.— Надеюсь, ты не
намерен ее покинуть?

— Эх, отец Седрик, будь же благоразумен!—сказал
Ательстан.— Леди Ровена ко мне совсем не расположена. Для
нее один мизинец перчатки моего родственника Уилфреда
дороже всей моей особы. Вот она сама тут и может подтвер-
дить справедливость моих слов. Нечего краснеть, Ровена: нет
ничего зазорного в том, что ты любишь пригожего и учтиво-
го рыцаря больше, чем деревенского увальня-франклина.
И смеяться тоже нечего, Ровена, потому что исхудалое лицо
и могильный саван вовсе не заслуживают смеха. Лучше дай
мне руку! Ну вот, Уилфред Айвенго, объявляю, что я отказы-
ваюсь... Эге, клянусь святым Дунстаном, Уилфред исчез. Не-
ужто у меня от изнурения все еще в глазах рябит? Мне ка-
залось, что он сию минуту стоял тут.

Начали искать Айвенго, но его нигде не было. Узнали на-
конец, что за ним приходил какой-то еврей и что после корот-
кого разговора с ним Уилфред позвал Гурта, потребовал свой
панцирь и вооружение и уехал из замка.

— Любезная родственница,— сказал Ательстан Ровене,—
я не сомневаюсь, что только особо важное дело могло заста-
вить Уилфреда отлучиться. Иначе я сам с величайшим удо-
вольствием возобновил бы...

Но в ту минуту, как, озадаченный отсутствием Уилфреда,
он выпустил руку Ровены, она тотчас ускользнула из комнаты,
находя, вероятно, свое положение слишком затруднительным.
— Ну,— сказал Ательстан,— из всех живущих на земле
менее всего можно полагаться на женщину да на монахов и
аббатов. Ей-богу, я думал, что она, по крайности, скажет мне
спасибо да еще поцелует в придачу. Как видно, могильные
пелены тому причиной, что все бегут от меня, как от чу-
мы... Обращаюсь теперь к вам, благородный король Ричард,
и повторяю свою клятву в верности, как подобает поддан-
ному.

Но король тоже скрылся, и никто не знал куда. Потом
уже узнали, что он поспешно сошел во двор, позвал того еврея,
с которым разговаривал Айвенго, и после минутной беседы
с ним закричал, чтобы ему как можно скорее подали коня, сам
вскочил в седло, заставил еврея сесть на другую лошадь и по-
мчался во весь опор.

— Клянусь святыми угодниками,— сказал Ательстан,—
должно быть, за время моего отсутствия Зернебок овладел
замком. Я воротился в могильном саване, можно сказать —
восстал из гроба, и с кем ни заговорю, тот исчезает, заслы-
шав мой голос! Но лучше об этом не толковать. Что же, дру-
зья мои, те из вас, которые остались тут, пойдемте в столо-
вую, поужинаем, пока еще кто-нибудь не исчез. Надеюсь, что
еще довольно осталось съестного, как подобает на поминках
саксонского дворянина знатного рода. Коли слишком замеш-
каемся— кто знает, не унесет ли черт наш ужин?

ГЛАВА ХЕШ

Пусть Мовбрея грехи крестец сломают
Его разгоряченному коню,
И на ристалище он упадет,
Презренный трус!

Шекспир, «Ричард II»

Возвратимся теперь к стенам прецептории Темплстоу в
час, когда кровавый жребий должен был решить, жить или
умереть Ревекке. Вокруг стен было очень людно и оживленно.
Все окрестные жители сбежались сюда, словно на сельскую
ярмарку или храмовой праздник.

Еш,е больше народу окружало ристалище прецептории. То
была гладкая поляна, прилегавшая к стенам обители и тща-
тельно выровненная для военных и рыцарских упражнений
членов ордена.

Она была обнесена прочным частоколом, а так как хра-
мовники охотно приглашали желающих полюбоваться их

К стр. 402
искусством и рыцарскими подвигами, то вокруг арены было
настроено множество галерей и наставлено скамеек для зри-
телей.

Для гроссмейстера в восточном конце ристалища был
устроен трон, окруженный почетными сиденьями для прецепто-
ров и рыцарей ордена. Над троном развевалось священное
знамя храмовников, называвшееся Босеан.

На противоположном конце ристалища стоял врытый в
землю столб; вокруг него лежали дрова, между которыми
оставался проход в роковой круг для жертвы, предназначен-
ной к сожжению. К столбу были привинчены и цепи, которыми
должны были ее привязать. Возле этого ужасного сооружения
стояло четверо чернокожих невольников. Их черные лица, в
те времена мало знакомые английскому населению, наводили
ужас на толпу, смотревшую на них как на чертей, собравшихся
исполнять свое дьявольское дело.

В толпе перешептывались, рассказывая друг другу о том,
что' за последнее смутное время успел натворить сатана.

— Слыхали вы, дядюшка Деннет,— говорил один крестья-
нин другому, пожилому человеку,— слыхали вы, что черт унес
знатного саксонского тана Ательстана из Конингсбурга?

— Знаю. Но ведь он сам же принес его назад, по милости
божией и молитвами святого Дунстана.

— Как так?—спросил молодцеватый юноша в зеленом
кафтане с золотым шитьем.

За ним шел здоровенный подросток с арфой за плечами,
что указывало на их профессию. Менестрель казался не про-
стого звания: па нем была богато вышитая нижняя куртка,
а на шее висела серебряная цепь с ключом для натягивания
струн на арфе. На правой руке, повыше локтя, была надета се-
ребряная пластинка, но вместо обычного изображения герба
того барона, к домашней челяди которого принадлежал мене-
стрель, на пластинке было выгравировано одно только слово:
«Шервуд».

— О чем вы тут толкуете?—спросил молодцеватый мене-
стрель, вмешиваясь в беседу крестьян.— Я пришел сюда ис-
кать тему для песни, но, клянусь святой девой, вместо одной
напал, кажется, на две!

— Достоверно известно,— сказал пожилой крестьянин,—
что после того, как четыре недели Ательстан Конингсбургский
был мертв...

— Это выдумка,— прервал его менестрель,— я сам видел
его живым и здоровым на турнире в Ашби де ля Зуш.

— Однако ж он умер, это верно,— сказал молодой крестья-
нин,— или был похищен из здешнего мира. Я сам слышал,
как монахи в обители святого Эдмунда пели по нем панихи-
ду. А в Конингсбурге были богатые поминки. Я было хотел
туда сходить, да Мейбл Перкинс...

— Да-да, умер Ательстан,— сказал старик, покачивая го-
ловой,— и такая это жалость, потому что немного уже остает-
ся старинной саксонской крови...

— Да что же случилось, господа честные? Расскажите,
пожалуйста,— прервал менестрель довольно нетерпеливо.

— Да-да, расскажите, как было дело,— вступился дюжий
монах, стоявший возле них, опершись на толстую палку, более
похожую на дубину, чем на посох богомольца, и, вероятно,
исполнявшую обе должности, смотря по надобности.— Да рас-
сказывай покороче,— прибавил он,— потому что времени
остается немного.

— Извольте видеть, преподобный отец,— сказал старый
Деннет,— к noHO?viapK) в обители святого Эдмунда пришел в
гости одни пьяный поп...

— Я и слушать не хочу, что бывают на свете такие живот-
ные, как пьяные попы,— возразил на это монах,— а если и бы-
вают, то недопустимо, чтобы мирянин так отзывался о ду:<ов-
ном лице! Соблюдай приличия, друг мой, и скажи, что святой
человек бы/, погружен в размышления, а от этого нередко
бывает, что голова кружится и ноги дрожат, словно желу-
док переполнен молодым вином. Я на себе испытал такое со-
стояние.

— Ну ладно,— отвечал Деннет.— Так вот, к пономарю у
святого Эдмунда пришел в гости святой брат; монах этот —
так себе, забулдыга: из всей дичи, что пропадает в лесу, по-
ловина убита его руками; звон оловянной кружки для него
куда приятнее церковного колокола, а один ломоть ветчины
ему милее десяти листов его требника. Однако ж он славный
парень, весельчак, мастер и на дубинках подраться, и из лука
стрелять, и поплясать — не хуже любого молодца в Йорк-
шире.

— Последние твои слоза, Деннет,— сказал менестрель,—
спасли тебе пару ребер.

— Полно, я не боюсь его,— сказал Деннет.— Конечно, я
теперь немного состарился и не так уже поворотлив, как преж-
де. А. посмотрел бы ты, как я, бывало, дрался на ярмарке в
Донкастере...

— Исторню-то расскажите мне, историю!—снова пристал
менестрель.

— Вся история в том и заключается, что Ательстана Ко-
нингсбургского похоронили в обители святого Эдмунда.

— Эго ложь,— сказал монах,— я собственными глазами
видел, как его понесли в замок Конингсбург.

— Ну, так сами и рассказывайте, коли так! — сказал
Деннет, раздосадованный тем, что его непрестанно преры-
вают.

Его товарищу и менестрелю стоило немалого труда угово-
рить старика продолжать свое повествование. Наконец он
сказал:

— И вот эти двое трезвых монахов, раз его преподобие не-
пременно хочет, чтобы они были трезвыми, целый летний день
пили себе добрый эль и вино и всякую всячину, как вдруг
услышали протяжный стон, потом звяканье цепей; на пороге
комнаты появился покойный Ательстан да и говорит: «А, нера-
дивые пастыри!..»

— Вздор! — поспешно перебил монах.— Он ни одного сло-
ва не сказал.

— Вот как! — сказал менестрель, отводя монаха прочь от
крестьян.— У тебя опять новое приключение, брат Тук.

— Тебе я скажу, Аллен из Лощины,— сказал отшель-
ник.— Я видел Ательстана так же ясно, как живой может ви-
деть живого. И саван на нем, и тяжелый запах, как из могилы.
Целой бочкой вина не смыть мне этого воспоминания!

— Ну вот,— сказал менестрель,— ты надо мной просто
смеешься!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь,— продолжал мо-
нах,— я его хватил дубиной так, что от моего удара и бык
свалился бы, но дубина моя прошла через него, точно сквозь
столб дыма.

— Клянусь святым Губертом,— сказал менестрель,— это
презанятная история и стоит того, чтобы переложить ее в сти-
хи на мотив старинной песни «Приключилася с монахом пре-
великая беда...».

— Ладно, смейся, коли тебе охота,— отвечал Тук.— Пусть
любое привидение или сам черт утащит меня с собой в пре-
исподнюю, если застанет меня за исполнением такой песни.
Нет, нет! Я тут же решил потрудиться ради спасения души —
подсобить сжечь колдунью, подраться за правое дело или что-
нибудь в этом роде. За тем и пришел сюда.

Внезапно удар большого колокола церкви святого Михаи-
ла в Темплстоу, старинного здания, возвышавшегося среди
поселка на некотором расстоянии от прецептории, прервал их
беседу. Один за другим зазвучали мощные удары, возвещав-
шие начало церемонии; они заставили содрогнуться сердца
присутствующих; все взоры с благоговейным ужасом обрати-
лись к стенам прецептории в ожидании выхода гроссмейстера
и преступницы.

Наконец подъемный мост опустили, ворота распахнулись,
и выехали сначала рыцарь со знаменем ордена, предшествуе-
мый шестью трубачами, за ними прецепторы, по два в ряд,
потом гроссмейстер верхом на великолепном лошади в самом
простом убранстве, за ним Бриан де Буагильбер в блестящих
боевых доспехах, но без копья, щита и меча, которые несли
за ним оруженосцы. Лицо его, отчасти скрытое длинным пе-
ром, спускавшимся с его шапочки, носило следы сильных
страстей и жестокой внутренней борьбы. Он был бледен как
смерть, словно не спал несколько ночей сряду. Однако он
управлял ретивым конем привычной рукой искусного наездни-
ка и лучшего бойца ордена храмовников. Осанка его была ве-
личава и повелительна, но, вглядываясь пристальнее в вы-
ражение его мрачного лица, люди читали на нем нечто такое,
что заставляло их отворачиваться.

По обеим сторонам его ехали Конрад Монт-Фитчет и Аль-
берт де Мальвуазен, исполнявшие роль поручителей боевого
рыцаря. Они были в длинных белых одеждах, которые члены
ордена носили в мирное время. За ними ехали другие рыца-
ри Храма и длинная вереница оруженосцев и пажей, одетых
в черное; это были послушники, добивавшиеся чести посвя-
щения в рыцари ордена. За ними шел отряд пешей стражи,
также в черных одеждах, а в середине виднелась бледная фи-
гура подсудимой, тихими, но твердыми шагами подвигавшей-
ся к месту, где должна была решиться ее судьба.

С нее сняли все украшения, боясь, как бы среди них не
оказалось амулетов, которыми, как тогда считалось, сатана
снабжает свою жертву, чтобы помешать ей покаяться даже
на пытке. Вместо ярких восточных тканей на ней была белая
одежда из самого грубого полотна. По на ее лице запечат-
лелось такое трогательное выражение смелости и покорности
судьбе, что даже в этой одежде, без всяких украшений, кроме
распущенных длинных черных кос, она внушала всем глубо-
кое сострадание. Самые закоснелые ханжи жалели, что такое
прекрасное создание превращено в сосуд злобы и стало пре-
данной рабой сатаны.

Вслед за жертвой шла толпа низших чинов, служителей
прецептории. Они двигались в величайшем порядке, сложа
руки на груди и потупив глаза в землю.

Процессия медленно поднялась на отлогий пригорок, на
вершине которого расположено было ристалище, проникла
внутрь ограды, обошла ее кругом справа налево и, достигнув
снова тех же ворот, остановилась. Тут произошла небольшая
задержка, так как гроссмейстер и все остальные всадники,
кроме Буагильбера и его поручителей, сошли с коней, кото-
рых немедленно увели за ограду состоявшие при рыцарях ко-
нюхи и оруженосцы.

Несчастную Ревекку подвели к черному стулу, поставлен-
ному рядом с костром. При первом взгляде на страшное мес-
то казни, такой же ужасной для воображения, как и мучи-
тельной для тела, она вздрогнула, затем закрыла глаза и, ве-
роятно, молилась про себя. Через минуту она открыла глаза,
пристально посмотрела на костер, как бы желая мысленно
освоиться с предстоящей участью, потом медленно отвела свой
взор.

Между тем гроссмейстер занял свое место, п, когда все
рыцари разместились вокруг него и за его спиной, в строгом
соответствии со званием каждого из них, раздались громкие и
протяжные звуки труб, возвестившие, что суд собрался и
приступает к действиям.

Мальвуазен в качестве поручителя за Буагильбера высту-
пил вперед и положил к ногам гроссмейстера перчатку еврей-
ки, служившую залогом предстоящей битвы.

— Доблестный государь и преподобный отец,— сказал
Мальвуазен,— вот стоит добрый рыцарь Бриан дс Буагильбер,
прецептор ордена храмовников, который, приняв залог по-
единка, ныне положенный мною у ног вашего преподобия,
тем самым обязался исполнить долг чести в состязании ны-
нешнего дня для подтверждения того, что сия еврейская де-
вица, по имени Ревекка, по справедливости заслуживает
осуждения на смертную казнь за колдовство. И вот здесь
стоит этот рыцарь, готовый честно и благородно сразиться,
если ваше преподобие изъявит на то свое высокочтимое и мудрое
согласие.

— А присягал ли он в том, что будет биться за честное и
правое дело?—спросил гроссмейстер.— Подайте сюда распя-
тие и аналой.

— Государь и высокопреподобный отец,— с готовностью
отвечал Мальвуазен,— брат наш, здесь стоящий, принес уже
клятву в правоте обвинения в присутствии храброго рыцаря
Конрада Монт-Фитчета. Здесь же присягать е?яу не подобает,
принимая во внимание, что противница его не христианка и,
следовательно, не может принести присягу.

Это объяснение показалось удовлетворительным, к вели-
кой радости Мальвуазена: хитрец заранее предвидел, как
трудно и, пожалуй, даже невозможно будет уговорить Бриа-
на дс Буагильбера публично произнести такую клятву, а по-
тому выдумал отговорку, чтобы избавить его от этого.

Выслушав объяснения Альберта Мальвуазена, гроссмей-
стер приказал герольду выступить вперед и выполнить свою
обязанность. Снова зазвучали трубы, и герольд, выйдя на

арену, воскликнул громким голосом:

сэр

— Слушайте! Слушайте
Бриан де Буагильбер,

! Слушайте! Вот храбрый рыцарь
готовый сразиться со всяким сво-

боднорожденным рыцарем, который захочет выступить на за-
щиту еврейки Ревекки как ее заместитель на поединке. Тако-
вому ее заступнику преподобный и доблестный владыка гросс-
мейстер, здесь присутствующий, дозволяет биться на равных
правах, предоставляя ему одинаковые условия в отношении
места, направления солнца и ветра и всего прочего, до сего
доброго поединка относящегося.

Опять зазвучали трубы, и затем наступила тишина, длив-
шаяся довольно долго.

— Никто не желает выступить защитником?—сказал
гроссмейстер.— Герольд, ступай к подсудимой и спроси ее,
ожидает ли она кого-нибудь, кто захочет биться за нее в на-
стоящем деле.

Герольд пошел к месту, где сидела Ревекка. В ту же мину-
ту Буагильбер внезапно повернул свою лошадь и, невзирая
на все попытки Мальвуазена и Монт-Фитчета удержать его,
поскакал на другой конец ристалища и очутился перед Ре-
веккой одновременно с герольдом.

— Правильно ли это и допускается ли уставами поедин-
ка?— сказал Мальвуазен, обращаясь к гроссмейстеру.

— Да, Альберт -Мальвуазен, допускается.— отвечал Бома-
нуар,— ибо в настоящем случае мы взываем к суду божьему
и не должны препятствовать сторонам сноситься между со-
бою, дабы не помешать торжеству правды.

Тем временем герольд говорил Ревекке следующее:

— Девз-ща, благородный и преподобный владыка гросс-
мейстер приказал спросить: есть ли у тебя заступник, же-
лающий сразиться в сей день от твоего имени, или ты при-
знаешь себя справедливо осужденной на заслуженную казнь?

— Скажите гроссмейстеру,— отвечала Ревекка,— что я
настаиваю на своей невиновности, не признаю, что я заслужи-
ваю осуждения, и не хочу сама быть повинна в пролитии соб-
ственной крови. Скажите ему, что я требую отсрочки, насколь-
ко то допускается их законами, и подожду, не пошлет ли мне
заступника милосеодный бог, к которому взываю в час моей
крайней скорби. Но если по прошествии назначенного срока
не будет мне защитника, то да свершится святая воля божия!

Герольд воротился к гроссмейстеру и передал ответ Ре-
векки.

— Сохрани боже,— сказал Лука Бомануар,— чтобы кто-ни>
будь мог пожаловаться на нашу несправедливость, будь то
еврей или язычник! Пока вечерние тени не протянутся с за-
пада на восток, мы подождем, не явится ли заступник этой
несчастной женщины. Когда же солнце будет клониться к за-
кату, пусть она готовится к смерти.

Герольд сообщил Ревекке эти слова гроссмейстера. Она
покорно кивнула головой, сложила руки на груди и подняла
глаза к небу, как будто искала там той помощи, на которую
едва ли могла рассчитывать на земле. В эту минуту до слуха
ее достиг голос Буагильбера. Он говорил шепотом, но она
вздрогнула, и его речь вызвала в ней гораздо большую трево-
гу, чем слова герольда.

— Ревекка,— сказал храмовник,— ты слышишь меня?

— Мне до тебя нет дела, жестокосердный,— отвечала не-
счастная девушка. ।

— Да, но ты понимаешь, что я говорю?—продолжал хра-
мовник.— Я сам пугаюсь звуков своего голоса и не вполне
понимаю, где мы находимся и для какой цели очутились здесь.
Эта ограда, ристалище, стул, на котором ты сидишь, эти вя-
занки хвороста... Я знаю, к чему все это клонится, но такое
зрелище кажется мне до того несбыточным, что проходит пе-
ред глазами, как страшное видение. Оно наполняет воображе-
ние чудовищными образами, но рассудок не допускает их воз-
можности.

— Мой рассудок и все мои чувства,— сказала Ревекка,—
убеждают меня, что этот костер предназначен для сожжения
моего тела и открывает мне мучительный, но короткий переход
в лучший мир.

— Это все призраки, Ревекка, и видения, отвергаемые уче-
нием ваших же саддукейских мудрецов. Слушай, Ревекка,—
заговорил Буагильбер с возрастающим одушевлением,— у те-
бя есть такая возможность спасти жизнь и свободу, о которой
и не помышляют все эти негодяи и ханжи. Садись скорей ко
мне за спину, на моего Замора, благородного коня, еще ни
разу нс изменившего своему седоку. Я его выиграл в едино-
борстве против султана трапезундского. Садись, говорю я, ко
мне за спину, и через час мы оставим далеко позади всякую
погоню. Тебе откроется новый мир радости, а мне — новое по-
прище для славы. Пускай произносят надо мной какие им
угодно приговоры — я презираю их! Пускай вычеркивают имя
Буагильбера из списка своих монастырских рабов — я омою
кровью всякое пятно, каким они дерзнут замарать мой родо-
вой герб!

— Искуситель,— сказала Ревекка,— уйди прочь! Даже и в
эту минуту ты не в силах ни на волос поколебать мое решение.
Вокруг меня только враги, но тебя я считаю самым страшным
из них. Уйди, ради бога!

Альберт Мальвуазен, встревоженный и обеспокоенный их
слишком продолжительным совещанием, подъехал в эту ми-
нуту, чтобы прервать беседу.

— Созналась она в своем преступлении,— спросил он у
Буагильбера,— или все еще упорствует в отрицании?

— Именно упорствует и отрекается,— сказал Буагильбер.
— В таком случае, благородный брат наш,— сказал Маль-
вуазен,— тебе остается лишь занять твое прежнее место и по-
дождать до истечения срока. Смотри, тени уже начали удли-
няться. Пойдем, храбрый Буагильбер, надежда на украшение
нашего священного ордена и будущий наш владыка.

Произнося эти слова примирительным тоном, он протянул
руку к уздечке его коня, как бы с намерением увести его об-
ратно на противоположный конец ристалища.

— Лицемерный негодяй! Как ты смеешь налагать руку на
мои поводья?—гневно воскликнул Буагильбер, оттолкнув
Мальвуаэена, и сам поскакал назад к своему месту.

— Нет, в нем еще довольно пылкости,— сказал Мальвуа-
зен вполголоса Конраду Монт-Фитчету,— нужно только напра-
вить ее как следует; она, как греческий огонь, сжигает все, до
чего ни коснется.

Два часа просидели судьи перед ристалищем, тщетно ожи-
дая появления заступника.

— Да оно и понятно,— говорил отшельник Тук,— потому
что она еврейка. Клянусь моим орденом, жалко, право, что
такая молодая и красивая девушка погибнет из-за того, что
некому за нее подраться. Будь она хоть десять раз колдунья,
да только христианской веры, моя дубинка отзвонила бы пол-
день на стальном шлеме свирепого храмовника.

Общее мнение склонилось к тому, что никто не вступится
за еврейку, да еще обвиняемую в колдовстве, и рыцари, под-
стрекаемые Мальвуазеном, начали перешептываться, что по-
ра бы объявить залог Ревекки проигранным. Но в эту минуту
на поле показался рыцарь, скакавший во весь опор по направ-
лению к арене. Сотни голосов закричали: «Заступник, заступ-
ник!»— и, невзирая на суеверный страх перед колдуньей, тол-
па громкими кликами приветствовала въезд рыцаря в ограду
ристалища. Но, увидев его вблизи, зрители были разочаро-
ваны. Лошадь его, проскакавшая многие мили во весь дух,
казалось, падала от усталости, да и сам всадник, так отважно
примчавшийся на арену, еле держался в седле от слабости, или
от усталости, или от того и другого.

На требование герольда объявить свое имя, звание и цель
своего прибытия рыцарь ответил смело и с готовностью:

— Я, добрый рыцарь дворянского рода, приехал оправдать
мечом и копьем девицу Ревекку, дочь Исаака из Йорка, до-
казать, что приговор, против нее произнесенный, несправедлив
и лишен основания, объявить сэра Бриана де Буагильбера
предателем, убийцей и лжецом, в подтверждение чего готов
сразиться с ним на сем ристалище и победить с помощью бо-
жией, заступничеством богоматери и святого Георгия.

— Прежде всего,— сказал Мальвуазен,— приезжий обязан
доказать, что он настоящий рыцарь и почетной фамилии. Наш
орден не дозволяет своим защитникам выступать против безы-
мянных людей.

— Мое имя,— сказал рыцарь, открывая забрало своего
шлема,— более известно, чем твое, Мальвуазен, да и род мой
постарше твоего. Я Уилфред Айвенго.

— Я сейчас не стану с тобой драться,— сказал храмовник
глухим, изменившимся голосом.— Залечи сперва свои раны,
достань лучшего коня, и тогда, быть может, я сочту достой-
ным себя выбить из твоей головы этот дух ребяческого удаль-
ства.

— Вот как, надменный храмовник,— сказал Айвенго,—
ты уже забыл, что дважды был сражен моим копьем? Вспомни
ристалище в Акре, вспомни турнир в Ашби! Припомни, как
ты похвалялся в столовой зале Ротервуда и выложил свою
золотую цепь против моего креста с мощами в залог того, что
будешь драться с Уилфредом Айвенго ради восстановления
твоей потерянной чести. Клянусь моим крестом и святыней,
что хранится в нем, если ты сию же минуту не сразишься со
мной, я тебя обесславлю как труса при всех дворах Европы
и в каждой прецептории твоего ордена!

Буагильбер в нерешительности взглянул на Ревекку, по-
том с яростью воскликнул, обращаясь к Айвенго:

— Саксонский пес, бери свое копье и готовься к смерти,
которую сам на себя накликал!

— Дозволяет ли мне гроссмейстер участвовать в сем по-
единке?— сказал Айвенго.

— Не могу оспаривать твои права,— сказал гроссмейстер,—
только спроси девицу, желает ли она признать тебя своим за-
ступ пиком. Желал бы и я, чтобы ты был в состоянии, более
подходящем для сражения. Хотя ты всегда был врагом нашего
ордена, я все-таки хотел бы обойтись с тобой честно.

— Нет, пусть будет так, как есть,— сказал Айвенго,— ведь
это суд божий, его милости я и поручаю себя... Ревекка,— про-
должал он, подъехав к месту, где она сидела,— признаешь ли
ты меня своим заступником?

— Признаю...— отвечала она с таким волнением, какого
нс возбуждал в ней и страх смерти.— Признаю, что ты защит-
ник, посланный мне провидением. Однако ж нет, нет! Твои
раны еще не зажили. Не бейся с этим надменным человеком.
Зачем же и тебе погибать?

Но Айвенго уж поскакал на свое место, опустил забрало и
взялся за копье. То же сделал и Буагильбер. Его оруженосец,
застегивая забрало шлема у храмовника, заметил, что блед-
ное лицо Буагильбера теперь вдруг покрылось багровым ру-
мянцем.
Когда оба бойца встали на места, герольд громким голо-
сом трижды провозгласил:

— Исполняйте свой долг, доблестные рыцари!

После третьего раза он отошел к ограде и еще раз провоз-
гласил, чтобы никто, под страхом немедленной смерти, не
дерзнул ни словом, ни движением препятствовать или вмеши-
ваться в этот добрый поединок. Гроссмейстер, все время дер-
жавший в руке перчатку Ревекки, наконец бросил ее на ри-
сталище и произнес роковые слова:

— Начинайте!

Зазвучали трубы, и рыцари понеслись друг на друга во
весь опор. Как все и ожидали, измученная лошадь Айвенго
и сам усталый всадник упали, не выдержав удара меткого
копья храмовника и напора его могучего коня. Все предвиде-
ли такой исход состязания. Но несмотря на то что копье Уил-
фреда едва коснулось щита его противника, к общему удив-
лению всех присутствующих, Буагильбер покачнулся в седле,
потерял стремена и упал на арену.

Айвенго высвободил ногу из-под лошади и быстро поднялся,
стремясь попытать счастья с мечом в руках. Но противник
его не вставал. Айвенго наступил ногой ему на грудь, приста-
вил конец меча к его горлу и велел ему сдаваться, угрожая
иначе нехмедленной смертью. Буагильбер не отвечал.

— Не убивай его, сэр рыцарь! — воскликнул гроссмей-
стер.— Дай ему исповедаться и получить отпущение грехов,
не губи и душу и тело. Мы признаем его побежденным.

Гроссмейстер сам сошел на ристалище и приказал снять
шлем с побежденного витязя. Его глаза были закрыты, и лицо
пылало все тем же багровым румянцем. Пока они с удивле-
нием смотрели на него, глаза его раскрылись, но взор остано-
вился и потускнел. Румянец сошел с лица и сменился мерт-
венной бледностью. Не тронутый копьем своего противника,
он умер жертвой собственных необузданных страстей.

— Вот поистине суд божий,— промолвил гроссмейстер, под-
няв глаза к небу.— Да будет воля твоя!
ГЛАВА XLIV

Как сплетня кумушки, рассказ окончен.

Уэбстер

Когда общее изумление несколько улеглось, Уилфред Ай-
венго спросил у гроссмейстера, как верховного судьи настоя-
щего поединка, так ли мужественно и правильно выполнил он
свои обязанности, как требовалось уставом состязания.

— Мужественно и правильно,— отвечал гроссмейстер.—
Объявляю девицу свободной и неповинной! Оружие, доспехи
и тело умершего рыцаря принадлежат его победителю.

— Я равно не хочу и пользоваться его доспехами, и пре-
давать его тело на позор,— сказал рыцарь Айвенго.— Он сра-
жался за веру христианскую. А ныне он пал не от руки чело-
веческой, а по воле божией. Но пусть его похоронят тихо и
скромно, как подобает погибшему за неправое дело. Что ка-
сается девушки...

Его прервал конский топот. Всадников было так много
и скакали они так быстро, что земля задрожала. На ристали-
ще примчался Черный Рыцарь, а за ним — многочисленный
отряд конных воинов и несколько рыцарей в полном воору-
жении.

— Я опоздал,— сказал он, озираясь вокруг,— Буагильбер
должен был умереть от мсей руки... Айвенго, хорошо ли было
с твоей стороны брать на себя такое дело, тогда как сам ты
едва держишься в седле?

— Сам бог, государь, покарал этого надменного человека,—
отвечал Айвенго.— Ему не суждена была честь умереть той
смертью, которую вы предназначили ему.

— Мир ему,— молвил Ричард, пристально вглядываясь в
лицо умершего.— Он был храбрый рыцарь и умер в стальной
броне, как подобает рыцарю. Но нечего понапрасну терять
время... Бохун, исполняй свою обязанность!

Из среды королевской свиты выступил рыцарь и, положив
руку на плечо Альберта Мальвуазена, сказал:

— Я должен арестовать тебя, как государственного измен-
ника!

До сих пор гроссмейстер молча дивился внезапному появ-
лению такого множества воинов. Теперь он заговорил:

— Кто смеет арестовать рыцаря Сионского Храма в пре-
делах его прецептории и в присутствии гроссмейстера? И по
чьему повелению наносится ему столь дерзкая обида?

— Я арестую его,— отвечал рыцарь,— я, Генри Бохун, граф
Эссекс, лорд — главнокомандующий войсками Англии.
— И арестует он Мальвуазена,— сказал король, открывая
забрало своего шлема,— по приказанию Ричарда Плантагене-
та. здесь присутствующего, Конрад Монт-Фитчет, счастье твое,
что ты родился не моим подданным... Что до тебя, Мальвуа-
зен, ты и брат твой Филипп подлежите смертной казни до
истечения этой недели.

— Я воспротивлюсь твоему приговору,— сказал гроссмей-
стер.

— Гордый храмовник, ты не в силах этого сделать,— воз-
разил король.— Взгляни на башни своего замка, и ты увидишь,
что там вместо вашего орденского флага раззевается коро-
левское знамя Англии. Будь благоразумен, Бомануар, и не
оказывай бесполезного сопротивления. Твоя рука теперь в пасти
льва.

— Я подам на тебя жалобу в Рим,— сказал гроссмейстер.—
Обвиняю тебя в нарушении неприкосновенности и вольностей
нашего ордена.

— Делай что хочешь,— отвечал король,— но ради твоей
собственной безопасности сейчас лучше не толкуй о нарушении
прав. Распусти членов капитула и поезжай со своими последо-
вателями в другую прецепторню, если только найдется такая,
которая не стала оплотом изменнического заговора против короля
Англии. Впрочем, если хочешь, оставайся. Воспользуйся на-
шим гостеприимством и посмотри, как мы будем вершить право-
судие.

— Как! Мне быть гостем там, где я должен быть повели-
телем?— воскликнул гроссмейстер.— Никогда этого не будет!
Капелланы, возгласите псалом «Почему взволновались наро-
ды»! Рыцари, оруженосцы и служители святого Храма, сле-
дуйте за знаменем нашего ордена Босеан!

Гроссмейстер говорил с таким достоинством, которое не
уступало самому королю Англии и вдохнуло мужество в сердца
его оторопевших и озадаченных приверженцев. Они собрались
вокруг него, как стадо овец толпится вокруг сторожевой собаки,
когда заслышит завывание волка. Но в осанке их не было
робости, свойственной овечьему стаду, напротив — лица у хра-
мовников были хмурые и вызывающие, а взгляды выражали ту
вражду, которую они не смели высказать словами. Они сомкну-
лись в ряд, и копья их образовали темную полосу, сквозь
которую белые мантии рыцарей рисовались на фоне черных
одеяний свиты подобно серебристой окраине черной тучи. Толпа
простонародья, поднявшая было против них громкий крик,
притихла и в молчании взирала на грозный строй испытанных
воинов. Многие даже попятились назад.

Граф Эссекс, видя, что храмовники выстроились в боевом
порядке, дал шпоры своему коню и помчался вдоль рядов своих
воинов, воодушевляя их на битву против такого опасного врага.
Один Ричард, искренне наслаждавшийся испытываемой опас-
ностью, медленно проезжал мимо фронта храмовников, воскли-
цая громким голосом:

— Что же, господа, неужели ни один из вас не решится
сломить копье с Ричардом? Эй, господа храмовники! Ваши
дамы, должно быть, уж очень смуглы, коли ни одна не стоит
осколка копья, сломанного в честь ее!

— Слуги святого Храма,— возразил гроссмейстер, выез-
жая вперед,— не сражаются по таким пустым и суетным по-
водам. А с тобой, Ричард Английский, ни один храмовник не
переломит копья в моем присутствии. Пускай папа и монархи
Европы рассудят нас с тобой.

С этими словами, не ожидая ответа, гроссмейстер подал
знак к отбытию. Трубы заиграли дикий восточный марш, слу-
живший обычно сигналом к выступлению храмовников в поход.
Они переменили строй и, выстроившись колонной, двинулись
вперед так тихо, как только позволял шаг их коней, словно
хотели показать, что удаляются лишь по повелению своего
гроссмейстера, а никак не из страха перед выставленными против
них силами.

Во время суматохи, сопровождавшей отъезд храмовников,
Ревекка ничего не видела и не слышала. Она лежала в объя-
тиях своего престарелого отца, ошеломленная и почти бесчув-
ственная от множества пережитых впечатлений. Но вдруг от
одного слова, произнесенного Исааком, она встрепенулась и
опомнилась.

— Пойдем,— говорил он,— пойдем, дорогая дочь моя, бес-
ценное мое сокровище, бросимся к ногам доброго юноши!

— Нет, нет, - сказала Ревекка.— О нет, не теперь! В эту
минуту я не решусь заговорить с ним! Увы! Ведь если бы я
заговорила с ним, я должна была бы сказать больше, чем...
Нет, отец! Скорее оставим это зловещее место.

— Но как же, дочь моя,— сказал Исаак,— как можно не
поблагодарить мужественного человека, который, рискуя соб-
ственной жизнью, отважно выступил с копьем и щитом, чтобы
освободить тебя из плена? Это такая услуга, за которую надо
быть признательным.

— О да, о да! Признательным и благодарным свыше всякой
меры,— сказала Ревекка,— но только не теперь. Ради твоей
возлюбленной Рахили молю тебя, исполни мою просьбу — не
теперь.

— Нельзя же так,— настаивал Исаак,— не то они скажут,
что мы неблагодарнее всякой собаки.

— Но разве ты не видишь, дорогой мой отец, что здесь
сам король Ричард, и, стало быть...
— Правда, правда, мол умница, моя премудрая Ревекка!
Пойдем отсюда, пойдем скорее. Я имел дело с принцем Джоном,
и лучше мне пока не попадаться на глаза королю.

И, в свою очередь увлекая Ревекку, он поспешно увел ее
с ристалища к приготовленным носилкам и благополучно прибыл
с нею в дом раввина Натана Беи-Израиля.

Таким образом, еврейка, судьба которой в этот день пред-
ставляла для всех наибольший интерес, скрылась, никем не
замеченная, и всеобщее внимание устремилось теперь на Чер-
ного Рыцаря. Толпа громко и усердно кричала: «Многая лета
Ричарду Львиное Сердце! Долой храмовников!»

— Несмотря на эти громогласные заявления верноподдан-
нических чувств,— сказал Айвенго, обращаясь к графу Эссек-
су,— хорошо все же, что король предусмотрительно захватил
тебя с собой, благородный граф, да и отряд твоих воинов.

Граф Эссекс улыбнулся и тряхнул головой.

— Доблестный Айвенго,— сказал Эссекс,— ты так хорошо
знаешь нашего государя, и все же ты заподозрил его в мудрой
предосторожности! Я просто направлялся к Йорку, где, по
слухам, принц Джон сосредоточил свои силы, и совершенно
случайно встретился с королем. Как настоящий странствующий
рыцарь, наш Ричард мчался сюда, желая самолично решить
судьбу поединка и тем самым завершить эту историю еврейки
и храмовника. Я с моим отрядом последовал за ним почти
против его воли.

— А какие вести из Йорка, храбрый граф? — спросил Ай-
венго.— Мятежники ждут нас там?

— Не более, чем декабрьские снега поджидают июльское
солнце,— отвечал граф.— Они разбежались! И как ты дума-
ешь, кто поспешил привезти нам эти вести? Сам принц Джон,
своею собственной персоной.

— Предатель! Неблагодарный, дерзкий изменник! — ска-
зал Айвенго.— Что же, Ричард приказал посадить его в
тюрьму?

— О, он его так принял, как будто встретился с ним после
охоты!—сказал граф.— Указал на меня и на наших воинов
и говорит ему: «Вот видишь, брат, со мной тут сердитые мо-
лодцы, так ты поезжай лучше к матушке, передай ей мою сы-
новнюю любовь и почтение и оставайся при ней, пока не уста-
новится в умах более мирное настроение».

— И это все?—спросил Айвенго.— Как не сказать, что
таким милостивым обхождением король сам напрашивается на
предательство.

— Именно,— отвечал Эссекс.— Но можно ведь сказать и
то, что человек сам напрашивается на смерть, пускаясь в битву,
когда у него еще не зажила опасная рана.
— Прощаю тебе насмешку, граф,— сказал Айвенго,— но
помни, что я рисковал лишь собственной жизнью, а Ричард —
благом целого королевства.

— Тот, кто легкомысленно относится к своему благу, редко
отличается заботливостью о других,— возразил Эссекс.—
Однако поедем скорее в замок, потому что Ричард задумал
примерно наказать некоторых второстепенных членов загово-
ра, даром что простил самого главного зачинщика.

Из последовавшего затем судебного следствия, занесенного
в рукописную летопись, явствует, что Морис де Браси бежал
за море и поступил на службу к Филиппу, королю Франции,
что Филипп де Мальвуазен и его брат Альберт, прецептор в
Темплстоу, были казнены, что Вальдемар Фиц-Урс, бывший
душою заговора, отделался изгнанием из Англии, а принц
Джон, из-за которого затевалось все предприятие, не получил
даже выговора от своего добродушного брата. Впрочем, никто
не пожалел об участи обоих Мальвуазенов: они понесли вполне
заслуженную кару, потому что многократно проявляли двое-
душие, жестокость и деспотизм.

Вскоре после поединка в Темплстоу Седрик Сакс был при-
глашен ко двору Ричарда; своим местопребыванием король
сделал в это время город Йорк, чтобы лично содействовать
усмирению провинций, где сильнее всего сказались происки
его брата Джона.

Получив приглашение, Седрик сначала ворчал и злился,
однако повиновался. В сущности, возвращение Ричарда по-
ложило конец всякой надежде на восстановление саксонской
династии па английском престоле.

Кроме того, даже Седрик с неохотой вынужден был при-
знать, что его проект всеобщего объединения саксов посред-
ством брака Ровены с Ательстаном окончательно рухнул вслед-
ствии решительного несогласия обеих заинтересованных сторон.
Он совершенно не ожидал подобной развязки — даже тогда,
когда жених и невеста ясно и откровенно высказались против
этого союза. Он, впрочем, попробовал еще раз произвести
решительный натиск на Ательстана. Но, приехав к нему, Седрик
застал этого воскресшего потомка саксонских королей занятым
войной с местным духовенством.

После всех ужасов и казней, какими он угрожал аббату
святого Эдмунда, дух мстительности, по-видимому, оставил
А-тельстана. Потому ли, что он сам был по природе слишком
ленив и благодушен или же уступая просьбам своей матери
леди Эдит, но он ограничился трехдневным заключением аббата
и всей монастырской братии в подвальных помещениях замка
К.онингсбурга на самой скудной пище. За такую жестокость
аббат пригрозил ему отлучением от церкви.
Седрик застал своего друга Ательстана до такой степени
поглощенным этими препирательствами и изобретением средств
к обороне против преследований духовенства, что ни о чем
ином он и думать не хотел. Когда же произнесено было имя
Ровены, благородный Ательстан попросил позволения опорож-
нить за ее здоровье полный кубок и выразил пожелание, чтобы
она скорее сочеталась браком с его родственником Уилфредом.
Очевидно, с Ательстаном ничего нельзя было поделать.

Итак, к достижению той цели, к которой стремились влюб-
ленные, оставалось лишь два препятствия: упрямство Седрика
и его предубеждение против норманнской династии. Первое из
этих чувств постепенно смягчилось под влиянием ласк его пи-
томицы и той гордости, которую он не мог не испытывать,
видя славу своего сына. К тому же ему лестно было пород-
ниться с домом Альфреда, раз потомок Эдуарда Исповедника
решительно отказался от этой чести. Отвращение Седрика к
королям норманнской крови также начинало ослабевать. С одной
стороны, он ясно видел, что избавить Англию от новой династии
не было никакой возможности. С другой стороны, король
Ричард выказывал ему лично большое внимание, искренне
наслаждался резким юмором Седрика и сумел так очаровать
благородного сакса, что не прошло и одной недели со дня его
приезда ко двору, как он дал согласие на брак своей питомицы
леди Ровены с сыном своим Уилфредом Айвенго.

Свадьба нашего героя совершилась в самом ве;\ичественном
кз храмов — кафедральном соборе города Йорка. Сам король
присутствовал на бракосочетании, и, судя по вниманию, какое
он оказал в этом и во многих других случаях дотоле притесняе-
мым и униженным саксам, они увидели, что мирными средствами
могли добиться гораздо больших успехов, чем в результате
кровавой междоусобной войны.

Церемония бракосочетания была исполнена со всем тем
великолепием, какое римские прелаты умеют придавать своим
торжествам. Гурт, нарядно одетый, исполнял должность ору-
женосца при молодом хозяине. Тут же был и самоотверженный
Вамба, в новом колпаке с великолепным набором серебряных
колокольчиков. Гурт и Вамба вместе с Уилфредом переносили
бедствия и опасности, а потому имели полное право разделять
с ним его благополучие и счастье.

Кроме близких, на этой блестящей свадьбе присутствовало
множество знатных саксов и норманнов. Голпы простого народа
восторженно приветствовали молодую чету.

Прошло два дня после счастливого бракосочетания, и леди
Ровена сидела в своей комнате, когда Эльгита доложила ей, что
какая-то девица просит позволения поговорить с ней без сви-
детелей. Ровена удивилась, подумала, поколебалась, но любо-
пытство пересилило, и она кончила тем, что приказала просить
девицу к себе.

Вошла девушка высокого роста и благородной наружности.
Длинное белое покрывало скорее оттеняло, чем скрывало изя-
щество ее фигуры и величавую осанку. Манеры ее были почти-
тельны, но без всякой примеси страха и без желания снискать
расположение. Ровена встала и хотела взять гостью за руку
и подвести ее к креслу, но та оглянулась на Эльгиту и еще
раз попросила о разрешении побеседовать с леди Ровеной
наедине. Как только Эльгита ушла, ее миловидная посетитель-
ница, к великому удивлению леди Айвенго, преклонил'’ колено,
прижала обе руки к своему лбу и, склонившись до пола,
поцеловала край вышитой одежды Ровены, невзирая на ее
сопротивление.

— Что это значит?—сказала удивленная новобрачная.—
Почему вы мне оказываете столь необычное почтение?

— Потому что вам, леди Айвенго, я могу законно и до-
стойно отдать дань благодарности, которой обязана Уилфреду
Айвенго,— сказала Ревекка, вставая и снова приняв обычную
свою осанку, исполненную достоинства и спокойствия.— Прос-
тите, что я осмелилась оказать вам знаки почтения, принятые
у моего народа. Я — та несчастная еврейка, из-за которой ваш
супруг рисковал жизнью на поединке с таким ужасным про-
тивником на ристалище у Темплстоу.

— Любезная девица,— сказала Ровена,— в тот день Уил-
фред Айвенго лишь в слабой мере отплатил вам за неусыпный
уход и врачевание его рая. Скажите, не можем ли мы еще чем-
нибудь быть вам полезны?

— Нет,— спокойно отвечала Ревекка,— я лишь попрошу вас
передать ему на прощанье выражение моей признательности
и мои наилучшие пожелания.

— Разве вы уезжаете из Англии?—спросила Ровена, все
еще не вполне опомнившись от удивления, возбужденного таким
необыкновенным посещением.

— Уезжаю, миледи, еще до конца этого месяца. У моего
отца есть брат, пользующийся особым расположением Мохам-
меда Боабдиля, короля гранадского. 1 уда мы и отправимся
и будем жить спокойно и без обиды, заплатив дань, которую
мусульмане всегда взимают с людей нашего племени.

— Разве в Англии вы не пользуетесь такой безопасно-
стью?— сказала Ровена.— Мой муж в милости у короля, да и
сам король — человек справедливый и великодушный.

— В этом я не сомневаюсь, леди.— сказала Ревекка,— но
англичане — жестокое племя. Они вечно воюют с соседями и
между собою и всегда готовы пронзить друг друга мечом. Не-
безопасно жить среди них детям нашего племени. Не в этой
стране войн и кровопролитий, окруженной враждебными соседя-
ми и раздираемой внутренними распрями, может надеяться на
отдых и покой странствующий Израиль.

— Но вы,— сказала Ровена,— вы сами, без сомнения, ничего
не должны опасаться. Ты, что бодрствовала у одра раненого
Уилфреда Айвенго,— продолжала она с возрастающей горяч-
ностью,— тебе нечего бояться в А.нглии, где и саксы и норманны
наперерыв будут воздавать тебе почести.

— Твои речи, леди, хороши,— сказала Ревекка,— а твои
намерения еще лучше. Но этого не может быть: бездонная
пропасть пролегает между нами. Наше воспитание, наши веро-
вания ни вам, ни нам не дозволяют перешагнуть через эту
пропасть. Прощай, но прежде чем я уйду, окажи мне одну ми-
лость. Твое лицо закрыто брачной фатой. Дай мне увидеть
черты, столь прославленные молвой.

— Они едва ли таковы, чтобы стоило на них смотреть,—
сказала Ровена,— но в надежде, что и ты сделаешь то же, я
откину фату.

Она сняла покрывало и то ли от сознания своей красоты, то
ли от застенчивости покраснела так сильно, что щеки, лоб, шея
и грудь покрылись краской. Ревекка также вспыхнула, но
лишь на мгновение. Через минуту она справилась со своими
чувствами, и краска сбежала с ее лица, как меняет цвет алое
облако, когда солнце скрылось за горизонтом.

— Леди,— сказала она,— ваше лицо, которое вы соблаго-
волили мне показать, долго будет жить в моей памяти. 3 нем
есть и кротость и доброта. Долго буду я вспоминать ваше
лицо и благодарить бога за то, что покидаю моего благородного
избавителя в союзе с той...

1 лаза ее наполнились слезами, и опа умолкла, пото1м по-
спешно отерла и на тревожные расспросы Ровены отвечала:

— Нет, я здорова, леди, совсем здорова. Но мое сердце
переполняется горестью при воспоминании о Торкилстоне и
ристалище в Темплстоу. Прощайте! Я не исполнила еще одной,
самой незначительной части своего долга. Примите этот ларец
и не удивляйтесь тому, что найдете в нем.

Ровена открыла небольшой ящичек в серебряной оправе и
увидела ожерелье и серьги из брильянтов, очевидно несметной
ценности.

— Это невозможно,— сказала она, отдавая Ревекке лар-
чик.— Я не смею принять такой драгоценный подарок.

— Оставьте его у себя, леди,— сказала Ревекка.— Вы об-
ладаете властью, знатностью, влиянием — у нас только и есть
богатство, источник нашей силы, а также и нашей слабости.
Ценою этих погремушек не купишь и половины того, чего вы
достигнете, молвив одно слово. Стало быть, для вас это подарок
не особенно ценный, а для меня и подавно. Позвольте мне
думать, что вы не такого ужасного мнения о моем народе, как
ваши простолюдины. Неужели вы полагаете, что я ценю эти
сверкающие камешки больше, чем свою свободу? Или что мой
отец считает их дороже чести своей единственной дочери?
Возьмите их, леди. Мне они совсем не нужны. Я никогда
больше не буду носить драгоценностей.

— Значит, вы несчастны?—сказала Ровена, пораженная
тоном, каким Ревекка произнесла последние слоча.— О, оста-
вайтесь у нас! Праведные наставники сумеют убедить вас от-
казаться от вашей ложной веры, а я буду вам вместо сестры.

— Нет, леди,— отвечала Ревекка с той же спокойной
грустью,— это невозможно. Не могу я менять веру отцов моих,
как меняю платье в зависимости от климата той страны, где
собираюсь поселиться. А несчастна я не буду. Тот, кому я
посвящу остаток своей жизни, будет мне утешителем, если
я исполню его волю.

— Стало быть, и у вас есть монастырь, и вы хотите укрыться
в одном из них?—спросила Ровена.

— Нет, леди,— отвечала еврейка,— но в нашем народе со
времен Авраама и до наших дней всегда были женщины, по-
свящавшие свои мысли богу, а дела — подвигам любви к людям.
Они ухаживают за больными, кормят голодных, помогают бед-
ным. И Ревекка будет делать то же. Скажи это твоему власте-
лину, если случится, что он спросит о судьбе той, которую он
спас от смерти.

Голос Ревекки невольно дрогнул, и в нем послышалась такая
нежность, которая обнаружила нечто большее, чем она думала
выразить. Девушка поспешила проститься с Ровеной.

— Прощайте,— сказала Ревекка,— пусть тот, кто сотворил
и евреев и христиан, осыплет вас всеми благами жизни. Ко-
рабль, на котором мы отплываем отсюда, подымет якорь, как
только мы доберемся до гавани.

Она тихо выскользнула из комнаты, оставив Ровену в таком
удивлении, как будто ей являлся какой-то призрак. Прекрасная
саксонка не преминула рассказать об этой необычной посети-
тельнице своему мужу, на которого рассказ ее произвел глубо-
кое впечатление.

Айвенго долго и счастливо жил с Ровеной. Они любили
друг друга еще более оттого, что испытали столько препят-
ствий к своему соединению. Но было бы рискованным слишком
подробно допытываться, не приходило ли ему на ум воспоми-
нание о красоте и великодушии Ревекки гораздо чаще, чем то
могло понравиться прекрасной наследнице Альфреда.

Айвенго успешно служил при Ричарде и по-прежнему поль-
зовался милостью короля. Вероятно, он достиг бы самых выс-
ших почестей, если бы этому не помешала преждевременная
смерть Львиного Сердца, павшего у замка Шалю, близ Лиможа.
С кончиной этого великодушного, но опрометчивого и романти-
ческого монарха погибли все честолюбивые мечты и стремления
Уилфреда Айвенго. А к самому Ричарду можно применить те
стихи, которые сложил Джонсон о шведском короле Карле
Двенадцатом*:

Рукой презренной он сражен в бою

У замка дальнего, в чужом краю;
И в грозном имени его для нас
Урок и назидательный рассказ.
ШАРЛЬ де КОСТЕР
(У^БГЕНДА
об Уленшпигеле
И Ламме Гудзаке

И ОБ ИХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ
ОТВАЖНЫХ, ЗАБАВНЫХ
И ДОСТОСЛАВНЫХ
во Фландрии
и иных
СТРАНАХ
CHARLS DE COSTER

LA LEGENDE ET LES A VENTURES
HERO I QUES, JOUYEUSES ET GLORIEUSES
D’ ULENSPIEGEL ET DE LAMME
GOEDZAK AU PAYS DE FLANDRES
ET AILLEURS

1867

Сокращенный перевод А. ГОРНФЕЛЬДА
БЕССМЕРТНЫЙ ТИЛЬ

Старинная Фландрия. Родина Тиля Уленшпигеля. Веселая
и богатая страна. Страна румяных и шутливых людей, тучных
пастбищ, маленьких городов, дремлющих под треньканье над-
треснутых колоколов, и других городов — многолюдных,
огромных.

Эти города сотни лет копили богатства. Они были обшир-
ными кладовыми Европы. «Смотри,— сказал Уленшпигель Лам-
ме, когда они подошли к Антверпену,— вот громадный город,
который вселенная сделала средоточием своих сокровищ. Здесь
золото, серебро, пряности, золоченая кожа, гобелены, ковры,
занавеси, бархат, шерсть и шелк; здесь бобы, горох, зерно, мясо,
мука, кожи; здесь вина отовсюду».

Расцвет Фландрии начался еще в средние века. Неуклюжие
корабли всех стран со своими разноцветными парусами отража-
лись в воде фландрских гаваней и веселили человеческий глаз.
Из погребов сочился сладковатый запах. В погребах был заперт
вместе с товарами воздух тропических островов, далекой и таин-
ственной Явы. Высушенные летучие рыбы висели на стенах около
распятий в низких комнатах, освещенных огнем каминов. Люди
Фландрии трудились, как пчелы, собирая мед и жатву, строя
корабли, прорывая каналы, вспахивая поля, закидывая в реки
и морские заливы рыбачьи сети, вертя жужжащие веретена с
куделью. Такой мы представляли себе старинную Фландрию.

Но такой она казалась только при поверхностном знакомстве.
Углубляясь в историю этой страны, мы узнавали о народных
вольностях, о жестоких войнах с Испанией за независимость, о
казнях, кострах, осадах, гуле «Борксторма» — набатного коло-
кола, о черных тучах пожара, застилавших зеленые польдеры,—
обо всем, что рассказал Шарль де Костер в своей замечательной
книге.

Шарль де Костер, скромный ученый и литератор прошлого
века, светловолосый высокий фламандец, собрал легенды о на-
родном герое Фландрии Тиле Уленшпигеле, соединил их разроз-
ненные части и создал эту бессмертную книгу.

Жизнь Шарля де Костера, этого мягкого и молчаливого чело-
века, была полна лишений, горя и труда.

Костер был служащим бельгийского государственного архива.
Через его руки прошло множество древних рукописей. Нужны
были величайший талант и юношеская свежесть воображения,
чтобы за полустертыми строчками манускриптов, за громоздкими
фразами средневековых документов с их зачастую темным и
запутанным содержанием увидеть во всем могучем размахе вели-
кое народное движение, возникшее в старой Фландрии,— вос-
стание «гёзов» (в переводе — «рвани») против испанцев, чтобы
воссоздать немеркнущий образ весельчака и мстителя Тиля
Уленшпигеля и всю резкую по краскам и точную по рисунку
героическую эпоху из истории своей страны.

«Тиль Уленшпигель» при жизни Шарля де Костера не поль-
зовался успехом. Социальное его содержание, гнев, ненависть
к сильным мира сего — все это отпугивало от книги Костера
современных ему боязливых критиков. В то время в Бельгии уже
зарождалось так называемое «внесоциальное» и расплывчатое
литературное течение символистов, во главе которого стал Морис
Метерлинк — мистический поэт с туманными глазами и туман-
ными мыслями.

А Костер был резок, груб, неспокоен. Он говорил о прошлом
Фландрии, но в голосе его звучало негодование против неспра-
ведливостей своего времени. Костер был не ко двору в благопри-
стойной Бельгии конца XIX века. Поэтому и слава пришла к
нему после смерти.

Где и когда родился в недрах Фландрии образ бродяги и на-
родного героя Тиля Уленшпигеля, сказать трудно. Это древний
образ, переходивший из века в век, близкий романским народам.
Средневековые устные рассказы — фаблио — сохранили нам
воспоминания о якобы беззаботных плутах, носивших в сердце
бесстрашие и любовь к своему народу.

У Тиля Уленшпигеля много предков, но создатель Уленшпи-
геля — один. Это народ Фландрии. Шарль де Костер — только
представитель этого народа, талантливый, терпеливый и скром-
ный писатель, закрепивший легенду на бумаге.
Как обычно, вес герои легенды об Уленшпигеле олицетворяют
те или иные свойства народа.

Тиль — это вольнолюбивый, стойкий и лукавый дух Флан-
дрии. Его верная спутница Неле — это любовь. Ламме Гудзак —
это «брюхо», плоть Фландрии, законченное выражение необык-
новенной фламандской полнокровности и жизнерадостности..

Этот простак окружен в легенде звоном бутылок, шипеньем
мяса на вертеле, треском разрываемых руками кровяных колбас.
Он весь лоснится от благодушия, лени и жира, слизанного с та-
релок, откуда с невероятной быстротой исчезают у него в желуд-
ке ароматные жареные дрозды. С редкой выразительной силой
описывает Костер заезжие дворы и таверны с их грудами хрустя-
щих пирожков, сала, белого хлеба, гентскнх сосисок, лувенского
сыра, жареной рыбы, жирной ветчины, с песнями, драками и
болтовней посетителей, в чьи глотки крепкое пиво низвергается
точно водопад, несущийся с горной вершины.

Но вокруг харчевен вьются ласточки в синем небе, дуют теп-
лые ветры, качаются цветущие кусты, колосится пшеница и
живет другая Фландрия — ласковая, улыбающаяся и нежная,
как девушка Неле.

Шарля де Костера привлекла полная трагических событий
и героизма нидерландская революция XVI века, восстание стра-
ны против испанцев, народное движение «великой рвани» —
гёзов.

Веселый Тиль, бродяга и затейник, беспечно слоняющийся
по дорогам Нидерландов с песнями, плутнями и шутками, стано-
вится упорным борцом за лучшую участь своего народа, беспо-
щадным мстителем за его поруганную свободу.

Бродяжничество Уленшпигеля приобретает иной характер:
«Благословенны скитания ради освобождения родины». Теперь
Тиль бродит по стране как разведчик, как неуловимый собира-
тель народных сил. Всюду, у каждого порога, где живут угнетен-
ные, на его условный крик жаворонка люди, готовые к восстанию,
отвечают криком петуха.

Так он проходит по всей стране, и люди поднимаются вслед
за ним. Набатные колокола гудят над кровлями деревень и горо-
дов, сзывая на борьбу с инквизицией.

Великолепны страницы в книге Шарля де Костера, посвящен-
ные портретам угнетателей Фландрии — зловещих испанских
королей Карла Пятого и Филиппа Второго. Не многие книги
в мировой литературе проникнуты такой яростной и уничто-
жающей силой ненависти. Особенно беспощаден Костер в тех
местах, где он пишет о жестоком выродке — короле Филиппе
Втором:

«В этот день король Филипп объелся пирожными и потому
был еще более мрачен, чем обычно. Он играл на своем живом
клавесине — ящике, где были заперты кошки, головы которых
торчали из круглых дыр над клавишами. Когда король ударял
по клавише, она, в свою очередь, ударяла иглой по кошке, и жи-
вотное жалобно мяукало от боли.

Но Филипп не смеялся».

Отрекшийся от престола Карл Пятый учит своего сына Фи-
липпа основам вероломного управления народами. «Надо ли-
зать,— говорит он,— пока не пришло время укусить».

Отец Тиля Уленшпигеля Клаас погибает на костре инквизи-
ции. Тиль зашивает в мешочек пепел его сердца, всю жизнь
носит его у себя на груди, и этот пепел Клааса становится симво-
лом неутолимой народной мести. Как грозный припев проходят
через всю легенду слова Тиля: «Пепел Клааса стучит в мое
сердце!»

«Пепел Клааса стучит в мое сердце,— говорит Тиль.—
Смерть властвует над Фландрией и во имя папы косит сильней-
ших мужчин и прекраснейших девушек. Права Фландрии попра-
ны, ее вольности отобраны, голод грызет страну... Если Флан-
дрии не прийти на помощь, она погибнет».

Народный гений в легенде об Уленшпигеле сплавил воедино,
как это бывает и в жизни, смех и страдание, шутку и угрозу,
любовь и ненависть. Голос народа звучит со страниц книги Шар-
ля де Костера. Сила простых ее слов, скупого, лишенного всяких
украшений рассказа неотразима. Только благодаря могучей силе
народного языка, меткого и точного, стало возможно в одной
и той же легенде дать мрачные картины сожжений и пыток,
как бы написанные запекшейся человеческой кровью, и тут же
рядом наполнись целые страницы запахом цветущих лугов,
пением птиц, шумом летних дождей, любовью, плясками, бьющей
через край жизнерадостностью.

Легенда об Уленшпигеле — выражение сущности народа.
Народ бессмертен. Поэтому бессмертен и Уленшпигель. Он мо-
жет уснуть, но никогда не может умереть.

Легенду об Уленшпигеле можно назвать вещей книгой — в
хорошем значении этого слова. Она предвещает победу челове-
ческого разума и справедливости и неизбежную гибель всего, что
является на земле носителем тьмы, жестокости, корысти и наси-
лия. Она предвещает дни народных побед, ликований, осмыслен-
ного и радостного труда.

К. Паустовский
НИДЕРЛАНДСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Легенда рассказывает, что народный герой Фландрии Тиль
Уленшпигель родился в один год с Филиппом Вторым.

Отец Филиппа, Карл Пятый, император Священной Римской
империи, король Испании и Нидерландов, государь еще неизве-
данных стран Нового Света, только недавно открытых Колумбом
и завоеванных испанскими дворянами, в год рождения сына
(1527) напал на Рим. Он хотел отомстить римскому папе, не
желавшему подчиняться ему, великому императору, в государ-
стве которого, как тогда говорили, «никогда не заходит солнце».
Испанские и немецкие солдаты разграбили древний город, убили
тысячи ни в чем не повинных людей; они глумились над стари-
ками и детьми, варварски разрушали великие произведения
искусства.

Так было ознаменовано вступление в жизнь будущего короля
Испании и Нидерландов Филиппа Второго.

Карл Пятый хотел подчинить себе всю Европу, он мечтал
о всемирной монархии. В этой монархии должны были действо-
вать один закон, одна вера, старая католическая вера, под кото-
рую давно уже подкапывались многочисленные «еретики»-рефор-
маторы — 7\ютер, Цвингли, Кальвин и другие.

Императора преследовали неудачи. В самом большом из под-
чиненных ему государств, в Германии, «ересь» пустила особенно
глубокие корни. Князья Германии, ее вольные города не обра-
щали внимания на требования императора вернуться в лоно като-
лической церкви. Они знали, что на владения Карла с юго-восто-
ка наседают турки, что в союз с турками против императора
вступает самый сильный его соперник — французский король.

Не лучше шли дела императора и в Нидерландах, самом
богатом его владении. Зажиточные горожане и ремесленники —
ткачи вольных городов Фландрии и Брабанта,— именитые купцы
всемирно известного торгового города Антверпена, судовладель-
цы Амстердама и других морских городов Голландии и Зеландии
готовы были время от времени пополнять вечно пустующую
испанскую казну. Но они заявляли при этом, что желают жить
и управляться по своим старым, свободным обычаям.

«Ересь» быстро распространялась и в Нидерландах. Карл
начал жестоко преследовать «еретиков». Он издал против них
ряд указов («плакатов»). Особенно жестоким был указ 1550 го-
да. Тысячи людей были сожжены на кострах, обезглавлены, по-
гребены заживо. Имущество «еретиков» шло в пользу казны,
часть его отдавали доносчикам.

Но чем больше свирепствовал император, тем больше шири-
лась «ересь». Новая вера стала знаменчем борьбы за освобождение
от испанского гнета.

В 1556 году Карла Пятого сменил на испанском престоле
Филипп. Этот изувер-фанатик, мечтавший, как и отец, о неогра-
ниченной власти, заявил, что предпочитает видеть страну нидер-
ландскую разоренной, но покорной богу, чем процветающей, но
еретической. Он стал беспощадно преследовать «еретиков». По
всей стране запылали костры.

В короткий срок Филипп восстановил против себя всех. Все
лучшие должности он отдавал испанцам, не допускал нидерланд-
ских дворян дазке в свою армию.

Чтобы искоренить «ересь», он решил ввести в Нидерландах
новое церковное управление, увеличить число епископов и инкви-
зиторов.

Он хотел добиться права устанавливать налоги без согласия
жителей, что шло вразрез со старинными привилегиями Нидер-
ландов, с интересами растущей нидерландской буржуазии.

И дворяне и генеральные штаты Нидерландов не раз обра-
щались к королю с просьбой щадить и уважать обычаи и воль-
ности страны, но Филипп оставался глух к их просьбам. Намест-
ница Филиппа, его сестра Маргарита Пармская, доносила коро-
лю, что в Нидерландах неспокойно. Филипп не обращал внима-
ния на эти предостережения.

В стране начались народные волнения. Осенью 1565 года
стали беспокоиться даже нидерландские дворяне. Они боялись,
что недовольный испанскими вымогательствами и жестокостями
народ Нидерландов обратится и против них самих. Дворяне
заключили «союз» фламандского дворянства против испанской
инквизиции, или, как они его назвали, «компромисс». Сторон-
ники «компромисса» поклялись, что будут всеми силами бороться
против инквизиции. Они решили требовать, чтобы король вывел
испанские войска из Нидерландов, прекратил преследование
«еретиков» и не смел облагать страну налогами без согласия
генеральных штатов. В апреле 1566 года дворяне устроили демон-
страцию. Они двинулись большой толпой к дворцу наместницы
и предъявили ей свои требования. Когда Маргарита в испуге
спросила своих приближенных, не восстание ли это, один из них,
желая ее успокоить, сказал пренебрежительно, что это просто
толпа гсзов, то есть нищих, оборванцев.

С этого времени все те, кто был недоволен испанским влады-
чеством, стали называть себя гёзами.

Движение, начатое народом и поддержанное даже дворянами,
скоро разлилось по всей стране. В Нидерландах вспыхнула бур-
жуазная революция против -феодальной Испании. Осенью
1566 года произошло восстание в крупных промышленных горо-
дах. Толпы народа, вдохновляемые протестантскими проповед-
никами, врывались в католические церкви, разбивали иконы
и статуи, изгоняли испанских чиновников.

Филипп решил покончить с «мятежом» одним ударом.
В 1567 году он отправил в Нидерланды герцога Альбу с испан-
скими войсками. Альба, тупой и жестокий солдат, учредил в
Нидерландах «совет по делам о мятежах», то есть чрезвычайный
суд по делам «ереси» и государственной измены, прозванный
«кровавым советом».

За пять лет своего пребывания в Нидерландах Альба отпра-
вил на костер и эшафот свыше восьми тысяч человек. Он ввел
налоги, разорявшие страну.

Спасаясь от жестокостей испанцев, от разорения и голода,
жители Нидерландов стали покидать родину. Зажиточные купцы
и ремесленники бежали в Англию, в Германию. Нидерландские
дворяне и их вождь крупный вельможа Вильгельм Оранский
тоже готовы были сражаться с испанцами, но, боясь народных
восстаний, они рассчитывали на наемные войска, на помощь
иностранных государств. Однако наемные войска грабили страну,
а помощь со стороны других государств не приходила. И только
беззаветная храбрость народа обеспечила в конечном счете осво-
бождение страны от испанского ига. Свободолюбивый народ
Нидерландов, доведенный до отчаяния, организовал партизан-
ские отряды в лесах и оттуда наносил чувствительные удары по
испанским войскам.

«Лесные гезы», как называли себя эти партизаны, причинили
немалый ущерб испанцам, но так как лесов в Нидерландах мало,
Альбе удалось на первых порах как будто справиться с ними.
Зато он ничего не мог сделать с партизанами на море. Искусные
мореходы, нидерландцы рыскали вдоль берегов на своих быстро-
ходных судах и топили испанские корабли. Морские гёзы стали
первыми освободителями страны от испанского ига. В 1572 году
они захватили небольшой городок Бриль, на одном из островов
Зеландии. Сюда стали прибывать эмигранты из Англии, Герма-
нии и Франции — все те, кто готов был пожертвовать жизнью за
свободу родины. Ремесленники и матросы из Голландии, Зелан-
дии и других нидерландских провинций присоединялись к мор-
ским гёзам, нанося ненавистным испанцам удар за ударом.

Альба попал в трудное положение. Содержание войск стоило
дорого, захваченные у нидерландцев богатства скоро иссякли,
а сопротивление в стране росло с каждым днем. Восемь месяцев
пришлось Альбе осаждать небольшой город Гарлем, и он потерял
при этой осаде двенадцать тысяч солдат. Даже Филипп Второй
понял, что жестокость Альбы только укрепляет защитников
нидерландской свободы, и отозвал Альбу, но дел своих этим не
поправил. Дважды осаждали испанцы Лейден. У осажденных
истощился запас продовольствия. Тогда гёзы прорвали плотины,
которыми Лейден был защищен от моря. Море ринулось в низи-
ны и затопило берега. Гёзы подвезли к городу продовольствие
и спасли жителей от голода и испанской расправы. Спасаясь от
наводнения, испанские войска принуждены были снять осаду.
Стало ясно, что испанцам не удастся сломить сопротивление
народа.

Понял это наконец и Филипп, но поздно. Борьба еще про-
должалась. Однако даже политикой уступок Филиппу удалось
сохранить за собой только южную часть Нидерландов. Северные
провинции в 1579 году провозгласили себя независимыми, а в
1581 году объявили короля Филиппа низложенным и перестали
признавать его своим государем.

Героическая борьба гёзов, любовь народа к свободе, его му-
жество, его великая духовная сила воплощены в легендарном
образе бессмертного гёза Тиля Уленшпигеля.

С. С казкин
КНИГА ПЕРВАЯ

В городе Дамме, во Фландрии*1, в день, когда май раскры-
вает венчики боярышника, родился Уленшпигель, сын Клааса.

Повитуха, кума Катлина, завернула его в теплые пеленки,
присмотрелась к его головке и показала на прикрытую пленкой
макушку.

— В сорочке родился, под счастливой звездой!—сказала
она радостно.

Но вдруг жалобно застонала и показала на черное пятнышко
на плече ребенка.

1 Объяснения слов, помеченных звездочкой, смотри в конце книги.
— Ax!—вздохнула она.— Это черная отметина чертова
когтя.

— Стало быть,— сказал Клаас,— господин сатана изволил
очень рано подняться, если он уже удосужился отметить моего
сына.

— Он еще и не ложился,— ответила Катлина,— ведь петух
только начинает будить кур.

И, положив ребенка на руки Клаасу, она вышла.

Тут заря пробилась сквозь ночные облака, ласточки с криком
зареяли над лугами, и солнце в багровом блеске показало на
востоке свой ослепительный лик.

Клаас распахнул окно и сказал Уленшпигелю:

— Сынок мой, в сорочке рожденный! Вон там его милость
солнце встает с приветом над землею фландрской. Смотри на
него почаще, когда сможешь; и если когда-нибудь, мучимый
сомнениями, ты не будешь знать, что делать, чтобы поступить,
как должно, спроси у него совета: в нем свет и тепло; будь серд-
цем чист, как оно светло, и будь добр, как оно тепло.

— Клаас, муженек, что ты проповедуешь глухому! —сказала
Сооткин.— Пойдем, попей, сынок.

И мать принялась кормить новорожденного.

II

Пока Уленшпигель сосал, прильнув к ней, проснулись все
птички в поле.

Клаас вязал хворост на продажу и смотрел, как жена кормит
Уленшпигеля.

— Жена,— сказал он,— а достаточный у тебя запас этого
славного молочка?

— Молочка полно,— ответила она,— но радость моя не
полна.

— Не очень ты весело говоришь о столь возвышенном часе.

— Я думаю о том, что вон тот кошель на стене уж давно не
видал ни денежки.

Клаас взял кошель в руки, но напрасно он тряс его: не звяк-
нуло в нем ни грошика. Это смутило Клааса. Все же он хотел
подбодрить жену.

— Чего ты тревожишься?—сказал он.— Разве нет у нас
в хлебном ларе лепешки, что вчера принесла Катлина? И не
лежит ли там добрый кус говядины, который по меньшей мере
на три дня даст мальчику доброго молочка? Голодовку, что ли,
пророчит этот мешок бобов, улегшийся в углу, а? А этот горшок
с масло.м — мое наваждение разве? А яблочки, точно солдатики
в шеренгах, рядышком дюж инками разложенные на чердаке,
привиделись мне, что ли? Ну, а там что — не бочонок ли доброго
пивца из Брюгге? Он хранит освежительный напиток в своем
толстом брюшке.

— Чтобы окрестить ребенка,— ответила Сооткин,— надо два
патара для священника и флорин* на крестины.

Тут вошла Катлина с пучком трав и сказала:

— Приношу в сорочке рожденному траву дягиль, что хранит
человека от греха, укроп, к которому не смеет приблизиться
сатана...

— А траву, что привлекает флорины, не принесла?—пре-
рвал ее Клаас.

— Нет,— ответила она.

— Ну, пойду погляжу, не найду ли ее в канале.

Он взял удочку и сеть и вышел, уверенный, что в такую рань
никого не встретит.

III

Подойдя к Брюггскому каналу, недалеко от моря, Клаас на-
живил удочку, забросил ее и закинул сеть. На другом берегу
канала лежал на ракушках хорошо одетый мальчик и крепко
спал.

Шум, произведенный Клаасом, разбудил его, и он вскочил,
испугавшись, что это подошел общинный стражник, чтобы под-
нять его с ложа и отвести как бродягу к старшине.

Но страх его исчез, когда он узнал Клааса, который крикнул
ему:

— Хочешь заработать шесть лиаров?* Гони рыбу ко мне!

Мальчик, с уже заметным брюшком, полез в воду и, воору-
жившись пушистым стеблем тростника, стал гнать рыбу по на-
правлению к Клаасу.

Покончив с ловлей, Клаас собрал сеть и удочку, перешел
через шлюз к мальчику и спросил его:

— Послушай, ты ведь зовешься во святом крещении Ламме,
прозван Гудзаком* за свое благодушие и живешь на Цаплиной
улице, за собором богоматери. Так как же это вышло, что такой
нарядный мальчик спит на улице?

— Ах, господин угольщик,— ответил мальчик,— дома у меня
такая сестра... хоть на год моложе, но, чуть повздорим, колотит
меня, а я не смею отдать ее спине то, что получил сам: боюсь
сделать ей больно, господин угольщик. Вчера за ужином я был
очень голоден и немножко повозился пальцами в блюде тушеного
мяса с бобами. Она захотела, чтобы я с ней поделился, а там ведь
и для меня одного было мало. Как она увидела, что я облизал
губы, потому что мне очень понравилась подлива, она точно
взбесилась: набросилась на меня и таких плюх надавала, что я
еле живой удрал из дому.

Клаас полюбопытствовал, что же делали во время этой
потасовки отец и мать.

— Отец похлопал меня по одному плечу, мать — по другому,
и оба сказали: «Дай ей сдачи, трусишка». Но я не хотел бить
девочку и убежал.

Вдруг Ламме побледнел и задрожал всем телом.

Клаас увидел, что к ним приближается высокая женщина,
а с ней худая девочка со злобным лицом.

— Ой! — заныл Ламме и ухватился за штаны Клааса.—
Это мать и сестра ищут меня. Спасите меня, господин угольщик!

— Погоди,— сказал Клаас,— получи сперва свои семь лиа-
ров за работу, и пойдем без страха к ним навстречу.

Увидав Ламме, мать и сестра набросились на него с побоями:
мать — потому, что очень беспокоилась о нем, сестра — потому,
что уж так привыкла.

Ламме спрятался за Клааса и кричал:

— Я заработал семь лиаров, я заработал семь лиаров, не
бейте меня!

Но мать уже обнимала его, а девочка старалась разжать его
кулак и отнять деньги. Ламме кричал: «Это мое, не дам!» —
и крепко сжимал кулаки.

А Клаас за уши оттащил от него девочку и сказал:

— Если ты еще хоть раз подерешься с братом — он ведь
добр и кроток, как ягненок,— то я тебя посажу в черную уголь-
ную яму. Но там не я тебя буду держать за уши, а придет крас-
ный черт из ада и разорвет тебя своими когтями и зубами, длин-
ными, как вилы.

От ужаса девочка не могла поднять глаза на Клааса и подойти
к Ламме и спряталась в юбки матери. Но, войдя в город, она
повсюду кричала:

— Угольщик побил меня! У него в погребе черт!

Однако с тех пор она не била Ламме; вместо этого она застав-
ляла его работать на себя. И добродушный простак исполнял
охотно всякую работу.

А Клаас занес по дороге улов в одну усадьбу, где у него
всегда покупали рыбу. И дома сказал жене:

— Смотри, что я нашел в брюхе у четырех щук, девяти кар-
пов и в полной корзине угрей.

При этом он бросил на стол два флорина и патар.

— Почему ты каждый день не ходишь на рыбную ловлю? —
спросила Сооткин.

— А чтобы самому не попасть в сети к общинным стражни-
кам,— ответил Клаас.
Клаас, отец Уленшпигеля, продавал уголь. У него были чер-
ные волосы, блестящие глаза и кожа такого же цвета, как и его
товар, за исключением лишь праздничных и воскресных дней,
когда в домике у него было в большом ходу мыло. Был он при-
земистый, коренастый, крепкий и всегда весело улыбался.

Когда день кончался и спускался вечер, он шел в какую-
нибудь таверну по дороге в Брюгге, чтобы промыть свою углем
забитую глотку добрым пивцом. И все женщины по пути, вышед-
шие на порог, чтобы подышать свежим воздухом, встречали его
дружеским приветом:

— Добрый вечер и светлого пива, угольщик!

— Добрый вечер и бдительного мужа! — отвечал Клаас.

Девушки, возвращаясь толпами с полей, становились в ряд,
загораживая ему дорогу, и требовали выкупа:

— Что дашь за пропуск: красную ленту или золотые серьги,
бархатные сапожки или флорин в кошелек?

Но Клаас обхватывал какую-нибудь из них руками и целовал
ее в щеку.

И девушки разбегались с хохотом.

Дети узнавали Клааса по его звонкому голосу и топоту сапог.
Они бежали к нему навстречу с криками:

— Добрый вечер, угольщик!

— Благослови вас господь, ангелочки,— говорил он,— только
близко не подходите, не то превратитесь в арапчат.

Однако малыши, народ отважный, подходили; тогда Клаас
хватал смельчака за куртку, проводил своей черной пятерней
по его свежей мордочке и так отпускал его. Но тот только смеял-
ся, и все кругом хохотали.

Сооткин, жена Клааса, была хорошая хозяйка; она вставала
с солнцем и суетилась, как муравей.

Вместе с Клаасом она обрабатывала поле, и оба впрягались
в плуг, точно волы. Плуг был тяжел, а еще тяжелее была борона,
когда приходилось деревянными зубьями разрыхлять твердую
землю. Но они работали радостно и пели при этом‘какую-нибудь
старинную песню.

И как ни тверда была земля, как ни палило солнце самыми
жгучими своими лучами и к каким бы жестоким усилиям, напря-
женно сгибая колени, они ни принуждали свое тело при боронь-
бе,— если случалось остановиться для передышки, Сооткин под-
нимала к Клаасу свое кроткое лицо, а Клаас целовал это зеркало
нежной души,— они забывали о своей великой усталости.
Накануне у дверей ратуши* выкликали, что государыня,
супруга императора Карла Пятого, ныне обретается в добром
ожидании и что посему надлежит возносить молитвы о благопо-
лучном ее разрешении от бремени.

Катлина, вся дрожа, вошла в дом Клааса.

— Что с тобой, кума?—спросил он.

— Ах! — сказала Катлина.— Двое детей родилось: в Испа-
нии инфант* Филипп, другой во Фландрии, сын Клааса, кото-
рого позже прозовут Уленшпигелем. Филипп будет палачом, ибо
он порождение Карла Пятого, палача нашей страны. Уленшпи-
гель будет великим мастером на веселые шутки и детские прока-
зы и будет отличаться добрым сердцем, ибо отец его Клаас —
славный работник, который честно и незлобиво умеет добыть
свой хлеб. Император Карл и король Филипп пройдут через
жизнь, сея зло битвами, вымогательствами и всякими преступле-
ниями. Клаас будет без устали работать и всю жизнь проживет
по праву и закону, не плача над своей тяжелой работой, но всегда
смеясь, и останется примером честного фламандского труженика.
Уленшпигель будет вечно молод, никогда не умрет и пройдет
через всю жизнь, нигде не оседая. Он будет крестьянином, дворя-
нином, живописцем, ваятелем — всем вместе. Он станет странст-
вовать по всем странам, восхваляя все правое и прекрасное, изде-
ваясь во всю глотку над глупостью. Клаас — твое мужество, о
благородный народ Фландрии; Сооткин — твоя доблестная мать;
Уленшпигель — твой дух; нежное, милое создание, спутница
Уленшпигеля, подобно ему бессмертная,— твое сердце, а толсто-
пузый простак Ламме Гудзак — твое брюхо. Вверху будут крово-
пийцы народные, внизу — жертвы; вверху — грабители, шершни,
внизу — работящие пчелы; а в небесах будут кровью истекать
раны Христовы.

И, сказав все это, добрая колдунья Катлина уснула.

VI

Понесли крестить Уленшпигеля; вдруг полил проливной
дождь, промочивший его основательно. Так он был окрещен в
первый раз.

Когда он был уже в церкви, церковный служка, он же школь-
ный учитель, предложил куму с кумою и отцу с матерью стать
вокруг купели.

Но в своде над купелью была дыра, которую проделал камен-
щик, чтобы закрепить лампаду под звездой из вызолоченного
дерева. Увидев сверху крестных, чинно стоящих вокруг прикры-
той еще купели, озорник вылил из-под свода на крышку купели
ведро воды, которая обрызгала всех, а больше всего Уленшпи-
геля. Так он был крещен во второй раз.

Пришел священник; все стали жаловаться, но он приказал
им не мешкать и сказал, что это случайность. Уленшпигель все
корчился, потому что был мокрый. Священник, окрестив его
водой и солью, дал ему имя «Тильберт», что значит «подвиж-
ный». Так он был крещен в третий раз.

Выйдя из церкви, они пошли по Долгой улице, ведущей к
таверне. Здесь они выпили семнадцать с лишним пинт пива, ибо
во Фландрии это общепринятый способ сушить промокших:
зажечь в брюхе пивной костер. Так Уленшпигель был крещен
в четвертый раз.

Когда они возвращались, покачиваясь, их головы были тяже-
лее их тел. Так добрались они до мостков через лужи. Катлина,
которая как кума несла ребенка, оступилась и упала с ним в
лужу. Так он был крещен в пятый раз. Его вытащили и дома
обмыли теплой водой. Это было его шестым крещением.

VII

В этот день его святейшее величество император Карл Пятый
решил устроить празднество, чтобы ознаменовать рождение
своего сына. Как и Клаас, он решил поудить, только не в канале,
а в копилках и кошельках своих подданных. Ибо там обычно
государи выуживают рыбок под названием «червонцы», «дука-
ты», «талеры»*, все эти чудесные рыбы имеют свойство по жела-
нию рыбака обращаться в бархатные платья, драгоценности,
тончайшие вина, изысканные яства. Ибо самые рыбные реки —
не самые многоводные.

Обсудив дело совместно со своими советниками, так решил
император обставить эту рыбную ловлю.

Между девятью и десятью часами понесут к обряду крещения
его высочество инфанта; обыватели Вальядолида*, чтобы пока-
зать великую свою радость, всю ночь будут веселиться, на свой
счет пировать и праздновать и на Большой площади будут швы-
рять свои деньги беднякам.

На пяти перекрестках пять больших фонтанов будут вплоть
до зари за счет города бить вином. На других пяти перекрестках
на деревянных помостах будут развешаны всякие колбасы,
телячьи и бараньи, кровяные и мясные, икра, бычьи языки и
иная снедь — тоже за счет города.

Граждане Вальядолида — на свои же деньги — воздвигнут
по пути шествия многочисленные триумфальные арки, на коих
представлены будут образы Мира, Благоденствия, Изобилия,
Процветания и прочих даров небесных, которыми щедро осчаст-
ливило их правление его святейшего величества.

Наконец, кроме этих мирных триумфальных арок, будет
сооружено еще несколько других, на коих, также яркими крас-
ками, должны быть изображены несколько менее снисходитель-
ные знаки власти — орлы, львы, копья, алебарды*, дротики с
пламеобразными наконечниками, пушки, аркебузы*, фалько-
неты*, широкожерлые мортиры* и прочие орудия, наглядно
живописующие воинскую мощь и непобедимость его величества.

Для освещения храма всемилостивейше разрешено свечной
гильдии пожертвовать двадцать с лишним тысяч восковых све-
чей, коих непотребленные огарки переданы будут собору.

Что касается прочих расходов, то император охотно берет их
на себя, проявляя таким образом очевидное желание оградить
свой народ от обременительных поборов.

Когда община приготовилась уже исполнить сие повеление,
пришли из Рима прискорбнейшие вести. Императорские воена-
чальники вторглись в святой город, разграбили и разрушили там
церкви, часовни и дома, не щадя при этом никого — ни священ-
ников, ни монахов, ни женщин, ни детей. Святой отец в заточе-
нии. Вот уже неделя, как длится грабеж, рейтары* и ландскнех-
ты* неистовствуют в Риме, объедаются и опиваются, шатаются
по улицам, размахивая оружием и разыскивая кардиналов*, что-
бы учинить расправу над ними. Некоторые улицы превратились
в кровавые потоки, загроможденные ограбленными трупами.

Утверждали, что император, имея нужду в деньгах, хотел
нажиться на крови духовенства. Приняв к сведению договор,
к заключению которого его военачальники принудили взятого
в плен папу, он еще потребовал, чтобы папа передал ему все
крепости в своих владениях, уплатил ему четыреста тысяч дука-
тов и оставался в заключении, пока эти условия не будут вы-
полнены.

Однако печаль его величества была безмерна. Император
отменил все торжества, празднества, увеселения и повелел всем
кавалерам и дамам своего двора одеться в траур.

И инфант был крещен в белых пеленах — знак император-
ского траура. Придворные кавалеры и дамы истолковали это как
зловещее предзнаменование.

На крестинах ее милость госпожа кормилица представила
инфанта придворным кавалерам и дамам, дабы они, по искон-
ному обычаю, могли принести новорожденному свои пожелания
и подарки.

Госпожа де ла Сена повесила ему на шею предохраняющий
от яда черный камень величиной с орешек, в золотой скорлупе.
Госпожа де Шоффад повязала ему на живот шелковинку и под-
весила к ней лесной орешек, что содействует хорошему пищева-
рению. Господин ван дер Стин из Фландрии преподнес ему гент-
скую колбасу в пять локтей длиной и в пол-локтя толщиной,
всепреданнейше пожелав его высочеству, чтобы один запах этой
колбасы возбуждал в нем желание выпить доброго гентского
пива, ибо, сказал он, кто любит пиво из какого-нибудь города,
тот уж не может ненавидеть тамошних пивоваров. Господин
конюший Хаиме-Христофор Кастильский просил господина ин-
фанта носить на своих прекрасных ножках камешки зеленой
яшмы, которые сообщают легкость и быстроту бегу. Ян де Папе,
шут, присутствовавший при этом, заметил, однако:

— Сударь! Поднесите ему лучше трубу Иисуса Навина*,
при звуке которой бежали бы перед ним все города, чтобы унести
куда-нибудь свое добро вместе со всеми обитателями — мужчи-
нами, женщинами и детьми. Ибо его высочеству нет нужды
учиться бегать, а надо других обращать в бегство.

А ребенок ревел, как бычок...

В это время Клаас сплел из прутьев сыну погремушку с
бубенцами и подбрасывал Уленшпигеля на руке, приговаривая
в лад:

— Бом-бом-дилинь-бом! Будь всегда с бубенцом, будь весе-
лым молодцом! Шутники живали господами в старое доброе
время!

И Уленшпигель смеялся.

VIII

Отнятый от груди Уленшпигель рос, как молодой тополек.

Клаас уже не так часто целовал сына, но, любя его, делал
суровое лицо, чтобы не избаловать мальчика.

Когда Уленшпигель приходил домой и жаловался, что потер-
пел в товарищеской потасовке, Клаас давал ему подзатыльники
за то, что он сам не вздул других, и при таком воспитании Улен-
шпигель стал смел, как львенок.

Если отца не было дома, Уленшпигель клянчил лиар у матери
на игру. Сооткин сердилась и говорила:

— Что там за игры! Сидел бы лучше дома да вязал хворост!

Уленшпигель, видя, что он ничего не получит, поднимал
страшный крик, но Сооткин гремела своими кастрюлями и ми-
сками, которые мыла в лохани, и делала вид, что ничего не слы-
шит. Уленшпигель начинал реветь, и тогда мать оставляла свое
притворное жестокосердие, гладила его по головке и говорила:
«Довольно с тебя денье?» А надо вам знать, что в денье шесть
лиаров.

Так проявляла она свою чрезмерную любовь, и когда Клаас
уходил куда-нибудь, Уленшпигель царил в доме.
Однажды утром Сооткин увидела, что Клаас шагает по кухне
с понурой головой, совершенно поглощенный какими-то мыслями.

— Чем огорчен ты, милый?—спросила она.— Ты бледен,
раздражен и рассеян.

Клаас тихо ответил:

— Опять собираются восстановить эти свирепые император-
ские указы. Снова смерть пойдет гулять по Фландрии. Донос-
чики получают половину имущества своих жертв, если все
имущество не превышает ста флоринов.

— Мы-то бедны,— заметила она.

— Недостаточно бедны. Есть мерзавцы, коршуны и воро-
ны, живущие стервятиной, которые и на нас рады донести, чтобы
разделить с его святейшим величеством мешок угольев, точно
мешок червонцев. Много ли было у несчастной Таннекен, вдовы
портного Сейса, которую в Гейсте живою закопали в землю?
Латинская библия, три золотых да немножко утвари из англий-
ского олова, которая приглянулась ее соседке. Иоанну Мартенс
сожгли, как ведьму, после того как ее бросили в воду: она, ви-
дишь ли, не тонула,— и в этом было все ее преступление. У нее
было два-три колченогих стула и семь золотых в чулке; доносчик
захотел получить половину. О, я мог бы так рассказывать тебе
до утра! Но надо убираться, милая: после этих указов невозмож-
но жить во Фландрии. Скоро каждую ночь будет ездить по горо-
ду возок смерти, и мы услышим, как стучит в нем ее сухой
костяк.

— Не пугай меня, милый муж! — ответила Сооткин.— Импе-
ратор — отец Фландрии и Брабанта и, как отец, полон терпения
и сострадания, милосердия и снисхождения.

— Это ему очень невыгодно,— ответил Клаас,— ибо он на-
следует конфискованное имущество.

Вдруг затрубила труба, прогремели литавры городского
глашатая. Клаас и Сооткин, поочередно передавая Уленшпигеля
друг другу на руки, бросились вслед за толпой народа.

Перед городской ратушей они увидели конных глашатаев,
которые трубили в трубы и били в барабаны, профоса* с судей-
ским жезлом и верхом на коне, общинного прокурора, который
обеими руками держал императорский указ, готовясь прочитать
его толпе.

И тут услышал Клаас, что отныне всем вообще и каждому
в отдельности воспрещается печатать, читать, хранить и распро-
странять все писания, книги и учения Мартина Лютера*, Иоанна
Виклефа, Яна Гуса*, Ульриха Цвингли и других еретиков.

«Равным образом воспрещается неподобающе рисовать, или
изображать, или заказывать рисунки с неподобающими изобра-
жениями господа бога, пресвятой девы Марии или святых угод-
ников, равно как разбивать, рвать или стирать изображения или
изваяния, служащие к прославлению, поминовению, чествованию
господа бога, пресвятой девы Марии или святых угодников, при-
знанных церковью.

Вообще да не дерзнет никто, какого бы он ни был звания и
состояния, рассуждать или препираться о священном писании,
даже о сомнительных речениях такового, если только он не
какой-нибудь известный и признанный богослов, получивший
утверждение от какого-либо знаменитого университета».

Среди прочих наказаний, установленных его святейшим вели-
чеством, определялось, что лица, оставленные под подозрением,
лишаются навсегда права заниматься честным промыслом. Упор-
ствующие в заблуждении или вновь впавшие в него подвергаются
сожжению на медленном или сильном огне — на соломенном
костре или у столба — по усмотрению судьи. Прочие подвергают-
ся казни мечом, если они дворяне или почтенные граждане;
крестьяне — повешению, женщины — погребению заживо. Голо-
вы казненных как предостерегающий пример будут выставлены
на столбе. Имущество всех казненных преступников переходит
в собственность императора.

Его святейшее величество предоставляет доносчикам поло-
вину всего имущества, принадлежащего осужденным, если стои-
мость его не превышает ста срландрских червонцев. Все достав-
шееся на его долю император передает на цели благотворения
и благочестия.

И Клаас, удрученный, ушел с площади вместе с Сооткин
и Уленшпигелем.

Год был удачный. Клаас купил за семь флоринов осла и де-
вять мерок гороха. Однажды утром он собрался в дорогу на своем
осле. Уленшпигель сидел сзади, держась за отца. Так отправи-
лись они в путь, в гости к дяде Уленшпигеля, старшему брату
Клааса — Иосту, который жил неподалеку от Мейборга, в немец-
кой земле.

Некогда, в цвете лет, Пост был добродушен и мягкосерд.
Но потом, испытав много несправедливостей, он озлобился. Его
кровь почернела от желчи, и он, возненавидев людей, жил в
одиночестве.
Проезжая Мейборгскую округу, Клаас должен был пересечь
маленький лесок. Осел по дороге кормился колючками. Уленшпи-
гель бросал шапкой в бабочек и тут же ловил ее, не слезая со
своего места на спине осла. Клаас жевал ломоть хлеба, мечтая
оросить его пивом в ближайшей таверне. Вдруг издали послы-
шался звон колокола и шум, похожий на говор целой толпы.

— Верно, богомольцы,— сказал он,— и, должно быть, их
целая толпа. Держись, сынок, крепче на ослике, чтобы не сва-
литься. Посмотрим. Вперед, серячок, живее!

И осел пустился рысью.

Выехав из леска, они спустились к полю, с запада окаймлен-
ному рекой. С другой стороны виднелась часовня, на крыше кото-
рой возвышалось изваяние божьей матери. На ступенях часовни
стоял отшельник, с хохотом звонивший в колокол, а вокруг него
с полсотни прислужников — каждый с зажженной свечой в руке,
потом звонари, барабанщики, трубачи, свирельщики, дудочники,
волынщики; все пока были неподвижны и безмолвны.

По дороге тесными рядами, по семи в ряд, двигались пять
или более тысяч богомольцев, все в шлемах и с палками. Иногда
со стороны появлялись новые, тоже в шлемах и с палками; они
с шумом присоединялись к остальным. Так проходили они по
семь человек в ряд мимо часовни, где подносили свои палки под
благословение, получали из рук прислужников по свече и за это
уплачивали отшельнику по полфлорина.

И шествие их было так длинно, что у первых уже давно дого-
рели свечи, когда у последних они едва загорались от избытка
сала.

Клаас, Уленшпигель и осел смотрели на них с изумлением.

Вдруг загремели, завизжали, затрещали, загудели, забараба-
нили колокола, волынки, дудки, литавры.

Богомольцы, видимо, ожидали этого грохота — они сразу же
повернулись, став рядами друг против друга, и стали жечь друг
другу свечами лица. Поднялось чихание, заговорили палки.
Богомольцы колотили друг друга ногами, головами, каблуками,
чем попало. Одни, надвинув шлемы до плеч, бросались головами
на своих противников, точно бараны, и в ослеплении натыкались
на такую же семерку разъяренных богомольцев, которые отве-
чали им тем же. Другие — плаксы и трусы — скулили от коло-
тушек, но пока они жалостно выли: «Помилуй, господи», две
дерущиеся семерки богомольцев молнией набрасывались на них,
мяли, валили и безжалостно шли дальше, топча поверженных
на землю плакс.

А отшельник смеялся.

Другие семерки, сплетясь, точно виноградные гроздья, кати-
лись вниз по откосу в речку и там продолжали с остервенением
драться, не охладив своей ярости.

Между тем Клаас приблизился к отшельнику.

— Отец,— спросил Клаас,— чем согрешили эти бедняки, что
вынуждены так жестоко колотить друг друга?

Но отшельник не слушал его и кричал:

— Бездельники! Не падать духом! Если изнемогли ваши
кулаки, то разве устали ноги? На то ли даны вам ноги, чтобы
удирать?!

И доблестные богомольцы продолжали обрабатывать друг
друга руками, ногами и головами. Вдруг отшельник зазвонил
в колокол. Барабанщики, дудочники, трубачи, волынщики пре-
кратили свой шум. Это был знак мира.

Богомольцы подбирали своих раненых. Труднее всего было
тем, кому так надвинули шлемы на головы, что они не могли их
оттуда высвободить. Они трясли головами, но шлемы спадали
не легче, чем зеленые сливы с ветки.

Тогда отшельник воззвал:

— Теперь каждый пропойте «Ave»1 и идите с миром!

И они с криком, гамом и пением ринулись в город.

А Клаас стал расспрашивать отшельника, какую божествен-
ную милость надеялись снискать эти люди столь суровым
искусом.

Отшельник, смеясь, ответил:

— По одному давнему преданию, если паломники со свечою
в руках вот так подерутся между собой у этой часовни, то у их
бездетных жен родятся дети сильные, смелые, живые — словом,
хорошие солдаты. Зная об этом предании, я купил за хорошие
деньги у его святейшества разрешение и поселился здесь...—
Вдруг отшельник взглянул на Клааса.— Узнаешь ты меня?

— Да,— сказал тот,— ты брат мой Пост.

— Верно,— ответил отшельник.— Но что это за малыш,
который там строит мне рожи?

— Это твой племянник,— сказал Клаас.

— А как велика, по-твоему, разница между мной и импера-
тором Карлом?

— Очень велика,— ответил Клаас.

— Нет, очень невелика,— возразил Иост.— Он заставляет
людей убивать друг друга, а я их заставляю только драться; и
оба мы делаем это для нашей пользы и удовольствия.

Затем он повел их в свою хижину, и там они угощались и
пировали одиннадцать дней без перерыва.

«А v е» — название католической молитвы.
Расставшись с братом, Клаас уселся опять на осла и посадил
Уленшпигеля сзади.

Проезжая через Льеж, Клаас узнал, что в приречной области
обыватели страдают от голода и подчинены суду, состоящему из
лиц духовного звания. Они восстали, чтобы добиться хлеба
и светских судей. Одних повесили, другим отрубили головы,

третьи пошли в изгнание.

Клаас видел по дороге изгнанников, бежавших из тихой
льежской стороны, и на деревьях под городом видел трупы лю-
дей, повешенных за то, что они голодали.

И он заплакал над ними.

XIII

Приехав на своем осле домой, Клаас привез с собой полный
мешок денег, полученных от брата Поста вместе с кружкой из
английского олова. Теперь в доме не прекращались воскресные
угощения и ежедневные пиршества — изо дня в день здесь ели
мясо и бобы.

Клаас часто наполнял свою большую кружку из английского
олова добрым пивом и выпивал ее до дна.

Уленшпигель ел за троих и возился в миске, точно воробей
в куче зерна.

— Смотри,— говорил Клаас,— он, чего доброго, и солонку
съест.

— Если солонка сделана, как наша, из хлебной корки,—
отвечал Уленшпигель,— то ее и надо почаще съедать, а то в ней
черви заведутся.

В это время Клаас хватил изрядный глоток пива из своей
кружки.

— Отчего у тебя такая большая кружка, а у меня такой
маленький стаканчик?—спросил Уленшпигель.

— Оттого, что я твой отец и хозяин дома,— ответил Клаас.

Но Уленшпигель не соглашался:

— Ты пьешь уже сорок лет, а я только девять. Твое время
пить уже проходит, а мое только начинается. Стало быть, мне
полагается кружка, а тебе стаканчик.

— Сын мой,— поучал его Клаас,— кто хочет влить бочку
в бутыль, тот прольет свое пиво в канаву.

— Вот и лей твою бутыль в мою бочку: я ведь больше твоей
кружки,— отвечал Уленшпигель.

И Клаас, довольный, дал ему выпить свою кружку.
Сооткин предстояло вновь стать матерью. Катлина также
ожидала ребенка. Вскоре они родили: первая — мальчика, вто-
рая— девочку. Сын Сооткин был назван Гансом и скоро умер.
Дочь Катлины получила имя Неле и была здоровенькая.

XV

Как-то утром, сидя дома и скучая, Уленшпигель ковырял
отцовский башмак, мастеря из него себе кораблик. Он уже вотк-
нул в подошву грот-мачту и продырявил носок, чтобы закрепить
там бушприт, как вдруг в двери показались верхняя часть тела
всадника и голова лошади.

— Есть здесь кто-нибудь?—спросил всадник.

— Есть,— отвечал Уленшпигель,— полтора человека и лоша-
диная голова.

— Как это?—спросил тот.

— Да вот как: целый человек — это я; половина другого
человека — это ты; а лошадиная голова — у твоего коня.

— Где твои отец и мать?

— Мой отец работает: роет яму ближнему, а мать старается
принести нам стыд или вред.

— Говори яснее,— сказал проезжий.

Уленшпигель ответил:

— Отец в поле, копает ямы, чтобы охотники, которые топчут
наш посев, попали туда. Мать ходит и ищет, где бы занять денег:
если она возвратит слишком мало, будет нам стыдно; если отдаст
слишком много, будет нам вредно.

Всадник спросил его, где дорога.

— Там, где ходят гуси,— ответил Уленшпигель.

Проезжий скрылся, но, когда Уленшпигель из второго башма-
ка Клааса соорудил гребную галеру, явился вновь.

— Ты обманул меня,— сказал он,— там, куда ты послал
меня, нет ничего, кроме грязи и навоза, в котором копошатся
гуси.

Уленшпигель ответил:

— Я послал тебя не туда, где гуси «копошатся», а туда, где
они «ходят».

— Ну, покажи наконец дорогу, которая идет в Гейст.

— Во Фландрии ходят люди, а не дороги,— ответил Улен-
шпигель.
Как-то Сооткин говорит Клаасу.

— Послушай, муж, я истерзалась от беспокойства: вот уже
три дня, как Тиля нет дома. Не знаешь, где он?

— Он там, где бродят бездомные собаки,— печально ответил
Клаас,— где-нибудь на большой дороге шляется с такими же,
как он, бездельниками. Жестоко наказал нас господь этим сыном.
Когда он родился, я думал: он будет нам утешением на старо-
сти лет и работником в доме. Я думал, что сделаю из него доб-
рого ремесленника, а злая судьба делает из него лентяя и про-
ходимца.

— Не будь так строг,— ответила Сооткин.— Нашему сыну
едва минуло девять лет: он и дурит, как ребенок. Ведь и дерево
теряет чешуйки, прежде чем оденется в зелёный убор, который
дает ему честь и красоту. Знаю, длинный у него язык. Но что же,
может быть, если он его употребит не на глупые шутки, а на
честное дело, и это пойдет ему на пользу. Он любит посмеяться
над ближним, но и это потом будет не так плохо в кругу веселых
товарищей. Он смеется без устали, но лицо, скисшее до зрело-
сти,— дурное предзнаменование для юности. Много бегает — ну,
будет расти лучше; не работает — так ведь в этом возрасте он и
не может понять, что труд — наш долг; а если он подчас дни
и ночи проводит бог весть где, то ведь он не знает, как огорчает
нас этим; у него доброе сердце, и он любит нас.

Клаас покачал головой, но ничего не ответил. И Сооткин тихо
плакала, когда он уснул. К утру ей уже казалось, что сын ее
валяется больной в каком-нибудь закоулке. Поэтому она подо-
шла к двери посмотреть, не вернулся ли он, но ничего не было
видно, и она села у окна и глядела на улицу. И часто вздрагивало
ее сердце при звуке легких шагов какого-нибудь мальчика. Но он
пробегал мимо — это был не Уленшпигель,— и опять плакала
бедная мать.

А Уленшпигель со своими негодными приятелями был на
рынке в Брюгге; там по субботам базарный день.

Были здесь башмачники и латальщики в отдельных рядах,
старьевщики, птицеловы из Антверпена, по ночам ловящие с
совами синиц, торговцы птицей, бродяги, подбирающие собак,
кошатники с кошачьими шкурками для перчаток, нагрудников
и оторочек, горожане и горожанки, прислуга, работники, пекари,
повара, кухарки — все вперемешку, продавцы и покупатели,
с криком и бранью одни выхваляя, другие охаивая товар.

В одном углу рынка была разбита на четырех шестах краси-
вая парусиновая палатка. У входа ее стоял, крестьянин с двумя
монахами, занятыми сбором приношений, и показывал за патар
кружку благочестивых созерцателей осколок ключицы святой
Марии Египетской. Надорванным голосом прославлял он добро-
детели святой.

И монахи утвердительными кивками подтверждали, что он
говорит правду. Подле него рыжая толстуха дула что есть силы
в гнусавую волынку, а рядом с ней, точно пеночка, заливалась
песней хорошенькая девочка. Но никто не слушал их. Над входом
в палатку висела на двух шестах бадья с чудотворной водой из
Рима. Так говорила рыжая толстуха, а монахи кивками под-
тверждали, что это правда. Уленшпигель посмотрел на бадью
и задумался.

К одному из шестов палатки был привязан осел, который,
видно, привык питаться больше соломой, чем овсом. Свесив голо-
ву, он уперся в землю, очевидно без всякой надежды найти на
ней колючку чертополоха.

— Ребята! — сказал Уленшпигель и показал товарищам на
толстуху, монахов и унылого осла.— Хозяева поют хорошо; надо,
чтобы серяк потанцевал.

Сказав это, он побежал в соседнюю лавчонку, купил перцу
и насыпал ослу под хвост. Почуяв жжение и решив, что его под-
жаривает какой-то дьявол, осел рванулся и дернул недоуздок.
Шест покачнулся, бадья перевернулась, и вся чудотворная вода
вылилась на палатку и на тех, кто был в ней.

Свалилась и парусина и мокрым покровом окутала всех, кто
слушал историю святой Марии Египетской. Уленшпигель с
друзьями, столпившись у палатки, слышали несшиеся оттуда
вопли и брань, ибо благочестивые души, сбившиеся там в кучу,
пришли в дикую ярость, обвиняя друг друга в несчастии, и беше-
но колотили кого придется.

Уже это было восхитительно, но еще лучше стало, когда
испуганный всеобщей свалкой осел бросился бежать и потащил
за собой парусину, бадью и шесты, между тем как хозяин палат-
ки, его жена и дочь хватались за свои пожитки.

А благочестивые слушатели продолжали свою возню; монахи,
не обращая на них внимания, ползали, собирая деньги, упавшие
с тарелок, и Уленшпигель благоговейно помогал им — не без
выгоды для себя.

XVII

Пока негодный сын угольщика подрастал таким образом в
веселых проказах, жалкий отпрыск царственного властелина
прозябал в тоскливой угрюмости. Дамы и кавалеры видели, как
ковыляет он по покоям и переходам замка Вальядолида на
неустойчивых ногах, едва несущих тяжесть безобразно большой
головы, косматой и белобрысой. Неизменно выискивал он темные
проходы во дворце и садился в уголке, вытянув ноги. Так он
сидел часами, ожидая, что какой-нибудь слуга, по невниманию,
споткнется о его ноги. Слугу секли за это, и принц радовался,
слыша его крики под ударами. Но он никогда не смеялся.

На другой день он устраивал такую же ловушку, усевшись
с вытянутыми ногами в другом проходе. Фрейлины, придворные
и пажи, второпях пробегавшие мимо него, цеплялись, падали,
ушибались.

Это было ему приятно, но он не смеялся.

Если кто-нибудь натыкался на него и не падал, он вскрики-
вал, точно его бьют, и ужас испуганного человека веселил его.
Но он никогда не смеялся.

Его святейшему величеству было доложено о поведении сына;
последовал приказ не обращать на инфанта внимания. «Ибо,—
сказал император,— если инфант не хочет, чтобы ему наступали
на пальцы, то пусть не вытягивает их там, где ступают чужие
ноги».

Это не понравилось Филиппу, но он не сказал ничего, и с
тех пор его видели лишь изредка, когда он в теплый летний день
грел, на солнце свое зябкое тело.

Однажды, возвратившись из похода и застав сына в обычной
тоске, Карл обратился к нему:

— Сын мой, как мало похож ты на меня! Когда я был в
твоем возрасте, я влезал на деревья и ловил белок; я спускался
на канате с отвесной скалы и разорял орлиные гнезда. Я мог в
этой игре сложить кости, но они стали крепче от этого. На охоте
дикие звери убегали в чащу, увидев меня с моим добрым
мушкетом.

— О, у меня болит живот, отец! — стонал инфант.

— Паксаретское вино — превосходное лекарство от желуд-
ка,— отвечал Карл.

— Я не люблю вина. У меня голова болит.

— Сын мой, ты должен бегать, прыгать, лазить, как все
мальчики в твоем возрасте.

— У меня сводит ноги, отец.

— Еще бы их не свело! — отвечал Карл.— Их сводит оттого,
что ты ими не пользуешься, точно они деревянные. Я прикажу
привязать тебя к быстрому коню.

Инфант расплакался:

— О, только не привязывайте никуда, у меня болит пояс-
ница!

— Но у тебя, кажется, нет ничего, что бы не болело.

— Ничего у меня не будет болеть, если меня оставят в покое.

— Что же, ты думаешь промечтать всю свою королевскую
жизнь, точно какой-нибудь писец? — нетерпеливо воскликнул
император.— Покой, уединение и раздумье пристойны тем, кто
только и знает, что пачкать чернилами пергамент. Тебе. сыну
меча, пристала огненная кровь, глаза рыси, хитрость лисы, мощь
Геркулеса*. Чего ты крестишься? Раны господни! Не пристало
львенку подражать старым бабам, помешанным на молитвах!

— Звонят к вечерне, государь,— отвечал инфант.

XVIII

Май и июнь в том году были поистине месяцами расцвета.
Никогда во Фландрии не видали столь упоительного цветения
боярышника, никогда не было такого множества роз, жасмина
и жимолости в садах. Когда дул западный ветер и нес благоуха-
ние этой расцветшей страны к востоку, все, особенно в Антвер-
пене, поднимали носы и весело замечали:

— Чувствуете, какой приятный запах доносится из Флан-
дрии?

И трудолюбивые пчелы собирали мед в цветах, делали воск
и клали яички в ульях, не вмещавших уже их роев. Как разно-
силась трудовая музыка под голубым небосклоном, лучезарно
обнимавшим эту богатую землю!

Делали ульи из тростника, соломы, ивовых прутьев, из травы.
Корзинщики, столяры, бочары затупили на этой работе свой
инструмент. Не хватало корытников.

Насчитывали в роях до тридцати тысяч пчел и двух тысяч
семисот трутней. Соты были так великолепны, что каноник* го-
рода Дамме послал одиннадцать штук императору Карлу в бла-
годарность за то, что он своими новейшими указами вернул
святой инквизиции ее надлежащую силу. Филипп съел мед, но
это не пошло ему на пользу.

Нищие, бродяги, босяки и вся орава всевозможных бездель-
ников, шатающихся по большим дорогам и любой работе предпо-
читающих хоть виселицу, почуяв сладостный запах меда, явились
за своей долей, волоча с собой свою лень. И по ночам они толпа-
ми шатались вокруг.

Клаас тоже наделал ульев, чтобы собрать в них рои. Некото-
рые были уже полны, другие ждали пчелиного народа. По ночам
Клаас сторожил свое сладкое добро. Утомившись, он поручал это
дело Уленшпигелю. Тот охотно соглашался.

Вот однажды ночью, почувствовав холод, Уленшпигель за-
брался в пустой улей и, съежившись там, смотрел в дырочки —
их было две. Он уже засыпал, как вдруг слышит: хворост на
плетне шуршит; слышны и голоса двух человек — верно, воры.
Он посмотрел в дырочку и увидел, что у обоих — бороды и длин-
ные волосы, хотя бороды тогда носили только дворяне.

Переходя от улья к улью, они подошли к нему, подняли его
улей и сказали:
— Возьмем этот, он самый тяжелый.

Потом продели в него свои палки и понесли.

Уленшпигелю этот переезд в улье не доставлял никакого
удовольствия. Ночь была ясная, и воры сперва двигались молча.
Каждые полсотни шагов они останавливались, переводили дыха-
ние и опять пускались в путь. Передний бешено ругался сквозь
зубы, что ноша слишком тяжела, а задний только жалоб-
но всхлипывал. Ибо на этом свете два сорта бездельников:
одних всякая работа приводит в бешенство, другие от нее только
скулят.

Не зная, что предпринять, Уленшпигель, высунув руки, схва-
тил переднего вора за волосы, заднего за бороду и драл их до тех
пор, пока наконец сердитый не закричал слезливому:

— Перестань дергать меня за волосы, а не то я так тресну
тебя по башке, что она провалится тебе в грудную клетку и ты
будешь смотреть сквозь ребра, как вор сквозь тюремную
решетку!

— Как бы я посмел, дружище, дергать тебя! — ответил слез-
ливый.— Ведь это ты вырвал мне бороду.

— Ну, стану я ловить насекомых в твоей шерсти!

— Ой, не качай так улей — мои бедные руки не выдержат! —
взмолился слезливый.

— Сейчас совсем оторву их! — закричал сердитый.

И, сбросив ремень, он поставил улей на землю и кинулся на
своего спутника. Пока они колотили друг друга, Уленшпигель
под проклятия одного и мольбы другого вылез из улья, затащил
его в соседний лес, спрятал так, чтобы можно было опять найти,
и вернулся домой.

Так извлекает хитрец выгоду из чужой распри.

XIX

Уленшпигелю было пятнадцать лет, когда он в Дамме соору-
дил как-то на четырех шестах маленькую палатку и, сидя в ней,
выкликал, что здесь каждый может видеть в соломенной раме
свой образ, настоящий и будущий.

Горделиво и напыщенно подходил надутый ученый законник.
Уленшпигель высовывал голову из рамы, строил обезьянью рожу
и говорил:

— Старикашка, не цвести тебе, а догнивать. Ну что, не выли-
тый я ваш портрет, господин доктор?

Жирному, толстогубому монаху, просившему тоже показать
ему его образ, настоящий и будущий, Уленшпигель отвечал:

— Теперь ты ларь с ветчиной — это твое настоящее, а потом
станешь пивным погребом — это твое будущее, ибо соленое
требует выпивки, не так ли? Дай патар — ведь я сказал тебе
правду.

— Сын мой,— отвечал монах,— мы не носим при себе денег.

— Деньги вас носят,— возражал Уленшпигель.— Я знаю,
у тебя деньги в подошвах сандалий. Дай мне твои сандалии.

— Сын мой, это достояние обители. Но, так и быть, вытащу.
Вот тебе два патара за труды.

Монах подал, и Уленшпигель почтительно принял лепту.

Так показывал он жителям их изображения в Дамме, Брюгге,
Бланкенберге и даже Остенде.

И вместо того чтобы сказать по-фламандски: «Ik ben ulieden
Spiegel», то есть: «Я ваше зеркало», он произносил коротко:
«Ik ben ulen Spiegel», как говорят в восточной и западной
Фландрии.

Отсюда и произошло его прозвище «Уленшпигель».

Когда он подрос, его лучшим удовольствием стало слоняться
по рынкам и ярмаркам. Увидев дудочника, скрипача или волын-
щика, он непременно старался за патар научиться играть на его
инструменте. Особенно хорошо он играл на «роммель-пот» —
инструменте, состоящем из горшка, обтянутого свиным пузырем,
и длинной камышинки. Уленшпигель со своим хрипящим горш-
ком, подчас ворчавшим словно цепной пес, с громким пением
ходил славить Христа по домам, а за ним — толпа ребятишек,
носивших под крещение блестящую бумажную звезду.

Когда в Дамме приезжал живописец, чтобы изобразить на
полотне коленопреклоненными почтенных членов какой-нибудь
гильдии, Уленшпигель пристраивался к нему растирать краски,
чтобы видеть, как тот работает. Потому он и платы брал только
ломоть хлеба, три лиара и кружку пива.

Растирая краски, он не отрывал глаз от мастера. Когда тот
отлучался, он пробовал тоже рисовать, но злоупотреблял красной
краской. Так пробовал он изобразить Клааса и Сооткин, Кат-
лину и Неле, а также горшки и кружки. Клаас, глядя на его
картины, пророчил ему, что он грудами будет загребать флори-
ны, если станет рисовать надписи на фургонах бродячих акро-
батов.

Он научился также вырезать вещицы из камня и дерева у
каменщика, который взялся сделать в соборе богоматери для
каноника, уже престарелого, такое сиденье, чтобы тот мог, когда
захочется, сесть, но казался стоящим.

Таким образом, Уленшпигель был первым, украсившим резь-
бой ручку ножа, какие и теперь в ходу в Зеландии. Он придал
ей форму клетки, внутри которой был череп, а сверху лежала
собака. Это должно было означать: «Клинок, верный до смерти».

Так начало сбываться предсказание Катлины: Уленшпигель
был живописец, ваятель, крестьянин и дворянин, ибо из рода в
род Клаасы имели герб: три серебряные кружки на пивном фоне.

Но ни на одном ремесле не мог остановиться Уленшпигель,
и Клаас заявил ему, что, если так будет продолжаться, он его
вышвырнет из дому.

XXI

Возвратившись однажды из похода, император спросил, поче-
му не вышел к нему навстречу сын его Филипп с должным при-
ветом.

Архиепископ, воспитатель инфанта, ответил, что принц не
захотел выйти, объявив, что любит только книги и одиночество.

Император осведомился, где находится инфант.

Воспитатель полагал, что принца надо искать в каком-нибудь
темном закоулке; так они и сделали.

Они прошли длинную вереницу комнат, пока не набрели
наконец на какой-то чулан, освещаемый только слуховым окном.
Здесь они увидели вбитый в землю столб, на котором подвешена
была маленькая обезьянка; она была прислана из Индии в пода-
рок его высочеству, дабы позабавить его своими ужимками.
Внизу дымились еще тлеющие дрова, и в чулане стоял отврати-
тельный запах жженого волоса.

Зверек так страдал, издыхая на огне, что его маленькое тель-
це ничем не напоминало живое существо, а скорее походило на
какой-то искривленный, шишковатый корешок.

Пасть, широко открытая точно в последнем крике предсмерт-
ной агонии, была полна кровавой пены, и крупные слезы зали-
вали мордочку.

— Кто сделал это?—спросил император.

Воспитатель не посмел ответить, и оба стояли в молчании,
мрачном и гневном.

Вдруг в этой тишине из темного уголка позади них послы-
шался тихий звук, точно кашель. Император обернулся и увидел
инфанта.

Филипп был в темной одежде и сосал лимон.

— Дон Филипп,— сказал отец,— подойди и поздоровайся
со мной.

Инфант не шевельнулся и смотрел на отца трусливыми гла-
зами, в которых не было любви.

— Это ты сжег зверька?

Инфант опустил голову.
— Если ты был достаточно жесток, чтобы сделать это, то
будь же достаточно смел, чтобы признаться,— сказал император.

Инфант не ответил ни слова.

Тогда император вырвал лимон из рук сына, бросил его на
землю и собрался было поколотить Филиппа. Архиепископ
удержал его величество, шепнув ему на ухо:

— Его высочество прославится сожжением еретиков.

Император улыбнулся, и они вышли, оставив инфанта с его
обезьяной.

А впоследствии другие существа, уже не обезьяны, тоже на-
шли свою смерть на костре.

XXII

Пришел ноябрь с его морозами, когда человечество услаж-
дается музыкой кашля. Ребятишки носятся толпами по свекло-
вичным полям, грабя что можно, к великой ярости крестьян,
которые напрасно гоняются за ними с палками и вилами.

Однажды утром Уленшпигель, возвращаясь с такого набега,
услышал где-то под забором жалобный визг. Он наклонился и
увидел лежащую на камнях собаку.

— О бедняга, что ты тут так поздно делаешь?

Погладив собаку рукой, он почувствовал, что спина у нее
совершенно мокрая, и подумал, что, верно, ее хотели утопить.
Он взял собаку на руки, чтобы согреть. Придя домой, он спросил:

— Я принес раненого. Что с ним делать?

— Перевязать,— ответил Клаас.

Уленшпигель положил собаку на стол, и тут, при свете лампы,
он, Сооткин и Клаас увидели рыженького люксембургского
шпица и обнаружили на его спине рану. Сооткин промыла рану,
намазала мазью и перевязала тряпочкой. Потом Уленшпигель
уложил собачку в свою постель, хотя мать хотела взять ее к
себе. «Потому,— говорила она,— что Уленшпигель ночью мечет-
ся, как черт в священной воде, чего доброго, придушит собачку
во сне».

Но Уленшпигель настоял на своем и так усердно ухаживал
за песиком, что через шесть дней тот уже бегал с удалью настоя-
щего дворняги.

И школьный учитель назвал его Титус Бибулус Шнуффиус:
Титус — в память известного своей добротой римского импера-
тора, который тоже любил подбирать бродячих собак; Бибулус —
то есть пьяница, потому что пес очень любил темное пиво, и
Шнуффиус — то есть нюхало, потому что он, неустанно что-то
вынюхивая, тыкал свой нос в каждую крысиную или кротовью
нору.
XXIII

В конце соборной улицы по краям глубокого пруда стояли
две вербы, одна против другой.

Уленшпигель натянул между ними канат и однажды в воскре-
сенье после вечерни плясал на нем, забавляя толпу зевак, которая
рукоплесканиями и криками выражала ему свое одобрение.
Потом он слез и стал обходить толпу с тарелкой, вскоре напол-
нившейся. Он высыпал все деньги в передник матери, а себе взял
только одиннадцать лиаров.

В следующее воскресенье он опять собрался плясать на кана-
те, но нашлись пакостники-мальчишки, которые, завидуя его
ловкости, подрезали канат; после нескольких прыжков канат
лопнул, и Уленшпигель свалился в воду.

В то время как он подплывал к берегу, мальчишки кричали
ему:

— Как твое драгоценное здоровье, Уленшпигель? Собрался
ли ты учить карпов тоже плясать на канате, плясун несрав-
ненный?

Уленшпигель вылез из воды, отряхнулся и, так как мальчиш-
ки в страхе, что он бросится на них, шарахнулись в стороны,
крикнул им:

— Бояться нечего! Вот приходите в то воскресенье — я пока-
жу новые штуки на канате, а выручкой поделюсь с вами.

В воскресенье эти молодцы уже не подрезали канат —
наоборот, они смотрели, чтобы кто другой не повредил его,
потому что народу собралось множество.

Уленшпигель обратился к ним:

— Дайте мне каждый по одному башмаку, и — хотите биться
об заклад?—они у меня — большие ли, малые ли — запляшут
на канате.

— А какой заклад?

— Я ставлю сорок кружек пива,— отвечал Уленшпигель,—
а если я выиграю, вы платите три патара.

— Идет! — ответили они.

И каждый дал ему по башмаку. Уленшпигель сложил их все
в передник, влез на канат и хоть с трудом, но плясал на нем
с этой ношей.

Молодежь кричала снизу:

— Ты говорил, что башмаки будут танцевать, а ты их но-
сишь! Обуйся в них или заплати проигрыш!

— Да я и не говорил, что надену их,— ответил Уленшпи-
гель,— а только что буду плясать с ними... Вот я и пляшу, и они
пляшут со мною в моем переднике. Что уставились, точно лягуш-
ки? Платите-ка мои три патара.

Они кричали, требуя, чтобы он им отдал их башмаки.

Он стал бросать в толпу один башмак за другим; все броси-
лись разбирать их, произошла свалка, и никто не мог добраться
в куче до своего башмака.

XXIV

Инфанту было пятнадцать лет; бесцельно, как всегда, слонял-
ся он по переходам, лестницам и залам замка. Чаще всего его
видели у дамских покоев, где он затевал ссоры с пажами. Ибо
пажи тоже всегда были там. Некоторые из них оставались во
дворе и, подняв носы кверху, пели нежные песни.

Услышав пение, инфант вдруг показывался в окне, и бедные
пажи пугались, увидев эту бледную образину вместо чудных
очей своих милых.

Среди придворных дам была одна прелестная фламандка из
Дюдзееле, подле Дамме, восхитительно красивая: с зелеными
глазами и вьющимися золотистыми волосами. Веселая, она часто
встречалась с одним из придворных кавалеров, и об этом узнал
Филипп.

Он сел на скамье у окна и подстерег ее; со сверкающими гла-
зами, шурша золотым парчовым платьем, она мелькнула мимо
него по пути с купанья. Не поднимаясь со скамейки, инфант
остановил ее:

— Синьора, свободны ли вы на минутку?

Она ответила:

— Ваше высочество, здесь в замке всякая женщина подчи-
няется вашей царственной воле.

— Сядьте подле меня,— сказал он и, посмотрев на нее хит-
рым взглядом, продолжал:—Скажите мне «Отче наш» по-фла-
мандски. Я знал когда-то, но забыл.

Бедняжка читала ему «Отче наш», а он все просил ее читать
как можно медленнее. Так она много раз читала ему молитву,
а во дворе ее тщетно ждал кавалер.

XXV

Юная красавица покинула Вальядолид и отправилась в свой
замок Дюдзееле, во Фландрии.

Проезжая в сопровождении своего толстого управляющего
через город Дамме, она увидела юношу лет пятнадцати, который,
сидя у стены маленького домика, играл на волынке. Перед ним
стоял рыжий пес и жалобно выл, очевидно не одобряя этой музы-
ки. Солнце светило ярко. Подле юноши стояла хорошенькая
девочка, которая громко хохотала всякий раз, как собака прини-
малась жалобно выть.
Прекрасная дама и толстый управляющий, проезжая мимо
домика, увидели, как дудит на волынке Уленшпигель, хохочет
Неле и воет Титус Бибулус Шнуффиус.

— Злой мальчишка!—сказала дама.— Зачем ты дразнишь
бедного пса?

Но Уленшпигель, услышав это, загудел еще громче, Бибулус
завыл еще жалостнее, Неле захохотала еще веселее.

Управляющий пришел в бешенство и, показывая на Улен-
шпигеля, предложил даме:

— А не потеребить ли мне его ножнами шпаги? Может быть,
он тогда прекратит свой непристойный визг.

Уленшпигель взглянул на управляющего, пробормотал:
«Молчи, толстопузый!» — и продолжал играть. Управляющий
подошел к нему и погрозил кулаком. Но Титус Бибулус бросил-
ся на него и схватил за ногу. Управляющий упал на землю и за-
орал:

— Спасите!

Дама засмеялась и спросила Уленшпигеля:

— Скажи, дудочник, не знаешь ли ты, дорога из Дамме в
Дюдзееле все та же, что и прежде?

Уленшпигель утвердительно кивнул головой и продолжал
играть, не отрывая глаз от дамы.

— Я спрашиваю тебя, не изменилась ли дорога из Дамме
в Дюдзееле?—повторила она.

— Она потеряла свою зелень с тех пор, как вы лишили
ее возможности носить вас на себе,— ответил Уленшпигель.

— Проводи меня,— попросила она.

Уленшпигель встал и направился к дому.

— Куда же ты?—спросила она.

— Приодеться,— ответил он.

— Иди,— сказала она.

Она села на скамейку у входа, и управляющий рядом с ней.
Она хотела поболтать с Неле, но Неле не отвечала ей: девочка
ревновала.

Уленшпигель вернулся вымытый, в плисовой куртке. В вос-
кресном наряде он выглядел очень важно, каналья.

— Ты в самом деле пойдешь с этой красивой дамой? —
спросила Неле.

— Я сейчас вернусь,— ответил Уленшпигель.

— Не пойти ли мне вместо тебя? — предложила Неле.

— Нет, очень грязно по дороге.

— Почему...— спросила дама гневно,— почему ты, девочка,
не даешь ему пойти со мной?

Неле ничего не ответила, но крупные слезы показались в ее
глазах, и она сердито и тоскливо посмотрела на даму.

Так они и отправились вчетвером: дама, точно королева,
сидевшая на своем белом коне, покрытом черной бархатной попо-
ной; управляющий, толстое брюхо которого вздрагивало при
каждом шаге; Уленшпигель, который вел белого коня под уздцы,
и рядом с ним Титус Бибулус с гордо поднятым хвостом.

— Веди нас прямо в Дюдзееле,— обратилась дама к Улен-
шпигелю,— и скажи мне, как тебя зовут.

— Мой патрон — святой Тильберт, и имя его значит: прыт-
кий в погоне за прекрасными вещами. Имя отца моего Клаас, а
прозвище мое — Уленшпигель: ваше зеркало. Если ваша милость
взглянет в это зеркало, вы увидите, что во всей Фландрии нет
цветка, равного прелестью вашей благоуханной красоте.

Дама покраснела от удовольствия и не рассердилась на Улен-
шпигеля.

А Сооткин и Неле проплакали все время его отсутствия.

XXVI

Вернувшись из Дюдзееле, Уленшпигель при входе в город
прежде всего увидел Неле. Прислонившись к стене, она щипала
гроздь черного винограда, и ягоды, конечно, освежали и услажда-
ли ее, но это удовольствие не проявлялось ни в чем. Наоборот,
она, видимо, была рассержена и гневно отрывала виноградинки
одну за другой. Так явно было ее страдание, и на личике ее напи-
сана была такая забота и печаль, что Уленшпигель, объятый
ласковым состраданием, приблизился к девочке сзади и нежно
поцеловал ее.

Но в ответ он получил яростную оплеуху.

—• И все-таки я ничего не понимаю,— сказал Уленшпигель.
Она залилась слезами.

— Хочешь изобразить фонтан у входа в деревню, Неле? —
сказал он.

— Убирайся! — крикнула она.

— Не могу убраться, пока ты так плачешь, девочка.

— Я не девочка, и я не плачу.

— О нет, ты не плачешь, только вода льется из твоих глаз.

— Уйди от меня!

--Не уйду.

И дрожащими ручками она теребила мокрый передник, па
который градом падали слезы.

— Неле,— спросил Уленшпигель,— скоро перемена погоды?

И он с нежной улыбкой смотрел на нее.

— Не все ли тебе равно?

— Значит, не все равно: в сухую погоду нет дождя.

— Убирайся к госпоже в парче!

На это он запел:
Милая когда смеется,
Точно медом кормит нас.
А слезами как зальется —
Жемчуг сыплется из глаз.

Улыбнись, голубка Неле,
От меня не прячь лица!
Чтоб глаза грустить не смели,
Выпьем доброго винца!1

— Низкий человек!—сказала она.— Еще смеешься надо
мной!

— Неле,— ответил он,— я человек, но не низкий: наш по-
чтенный род, род старшин, имеет в гербе три серебряные кружки
на пивном фоне. Скажи, Неле, неужто так заведено во Фландрии,
что сеешь поцелуи, а жнешь оплеухи?

— Яс тобой не разговариваю!

— Однако открываешь рот, чтоб сказать мне это.

— Я зла, зла, зла на тебя!

Уленшпигель легонько толкнул ее в бок и сказал:

— Целуешь злючку — она дерется, побьешь ее — она сдает-
ся. Ну, сдавайся, девочка,— я ведь побил тебя.

Неле обернулась. Он протянул руки, она бросилась ему на
шею всхлипывая.

Он сжал бледные дрожащие пальчики Неле и старался губа-
ми осушить горячие слезы, которые крупными каплями пролив-
ного дождя лились из ее глаз.

XXVII

В эти дни благородный Гент отказался платить чрезвычай-
ную подать, наложенную на него его сыном, императором Кар-
лом*. Город не мог платить, ибо был уже совершенно разорен
Карлом. Это было тяжкое преступление, и Карл решил лично
наказать Гент.

Ибо сыновний бич больнее спине матери, чем всякий иной.

Его враг Франциск Длинноносый* предложил ему двинуться
через Францию. Карл принял предложение, и его приветство-
вали и окружили царскими почестями, вместо того чтобы запе-
реть. Неизменно царит между государями согласие, когда им
надо поддержать друг Друга против их народов.

Карл долго оставался в Валансьене, не показывая своего
гнева. Город Гент жил беззаботно, в спокойной надежде, что

1 Песни в тек'сте даны в свободном переводе Г. Оболдуева.
император, сын его, простит своей родине то, что она поступила
по праву и закону,

Карл явился под стены города с четырьмя тысячами всад-
ников. Простой народ и ремесленники хотели помешать этому
сыновнему посещению и навербовали для этой цели восемьдесят
тысяч горожан и крестьян. Но зажиревшие купцы воспротиви-
лись, испугавшись, что в случае успеха простонародье получит
слишком большое значение. А между тем город Гент мог искро-
шить в мелкие кусочки своего сына и его четыре тысячи всадни-
ков. Но город любил его, и даже к ремесленникам вновь верну-
лись надежды.

Карл отвечал на эту любовь взаимностью: за гентские день-
ги, которые он держал в своих сундуках и которых ему было
мало. Овладев городом, он расставил повсюду часовых; дозоры
день и ночь обходили Гент. Затем с большой торжественностью
он объявил свой приговор.

Знатнейшие граждане обязаны были с веревкой на шее явить-
ся перед его престолом и уплатить соответственную пеню. Гент
был обвинен в самых выгодных для императора преступлениях:
измене, непокорности, вероломстве, восстании, мятеже, оскорбле-
нии величества.

Император объявил недействительными все права и преиму-
щества, вольности и обычаи и, предвосхищая будущее, постано-
вил, словно он был господом богом, что ртныне его преемники
при вступлении на престол будут приносить клятву, что не
сделают городу больше никаких уступок.

Как любящий сын, торопливо завладевающий наследством,
он конфисковал все имущество и доходы Гента, дома, оружие,
пушки и военные припасы.

Найдя, что оборона города слишком хороша, он срыл вокруг
него все укрепления, все башни, ворота, украшенные изваяниями
и тонкой резьбой.

Когда впоследствии в Гент попадали иностранцы, они с удив-
лением спрашивали друг друга:

— Что же это за чудеса рассказывали об этом городе? Он
такой обыкновенный и скучный.

И граждане гентские отвечали:

— Император Карл лишил город его драгоценного пояса.

И, говоря это, они были исполнены гнева и стыда.

Император хотел дотла разорить Гент, чтобы трудолюбие,
промышленность и богатство города не препятствовали его гор-
деливым замыслам. Поэтому он присудил город к уплате невне-
сенной дани в четыреста тысяч флоринов и, кроме того, к уплате
ста шестидесяти тысяч дукатов, а затем еще к вечному ежегод-
ному налогу в шесть тысяч. Гент дал ему некогда денег взаймы,
и он должен был платить городу ежегодно сто пятьдесят фунтов
серебра. Он отобрал свои долговые обязательства и обогатился
посредством этого способа платить долги.

Гент любил его и не раз поддерживал, но император вонзил
ему кинжал в грудь и пил его кровь.

Потом «Роланд», прекрасный колокол, обратил на себя вни-
мание Карла, и он приказал на языке его повесить того, кто
ударил в набат, призывая город к защите своих прав. Он не
сжалился над «Роландом», языком своей матери, языком, взы-
вавшим к Фландрии.

Найдя, что язык его матери говорит слишком громко, Карл
убрал колокол. И люди в округе говорили, что Гент умер потому,
что сын вырвал у него язык железными клещами.

XXVIII

Сменялись ясные, свежие дни весны, земля дышала любовью.
Сооткин болтала с кем-то у открытого окна, Клаас мурлыкал
песню, а Уленшпигель смастерил судейскую шапочку и надел ее
на Титуса. Пес важно поднимал лапу, точно изрекая приговор,
но он делал этот только для того, чтобы избавиться от шапочки.

Вдруг Уленшпигель захлопнул окно, заметался по комнате,
вскакивая на столы и стулья и поднимая руки к потолку. Соот-
кин и Клаас увидели, что он хочет поймать прелестную малень-
кую птичку, которая, вся дрожа, пищала от ужаса и прижималась
к балке в уголке потолка.

Только Уленшпигель хотел схватить ее, как Клаас вдруг
сказал ему:

— Что ты мечешься?

— Чтобы поймать ее,— ответил Уленшпигель,— посадить в
клетку, кормить зерном и слушать, как она будет петь.

Птичка опять вспорхнула с жалобным писком, проносясь из
угла в угол и ударяясь головкой о стекла.

Уленшпигель все прыгал за нею, но Клаас опустил свою тяже-
лую руку на его плечо и сказал:

— Поймай се, посади в клетку, чтобы она тебе пела. А я
тоже посажу тебя в клетку, запертую доброй железной решеткой,
и заставлю тебя петь. Ты любишь бегать — и не сможешь; ты
будешь сидеть в тени, когда тебе будет холодно, и на солнце,
когда тебе станет жарко. А то как-нибудь в воскресенье мы
уйдем, забыв дать тебе поесть, и вернемся лишь в четверг, и
когда придем домой, мы найдем Тиля умершим от голода, холод-
ным и неподвижным.

Сооткин заплакала. Уленшпигель вскочил.

— Что ты делаешь?—спросил Клаас.

— Отворяю окно для нее,— ответил Уленшпигель.
И щегленок порхнул к окну, издал радостный писк, поднялся
стрелою вверх, потом уселся на соседнюю яблоню, чистя перыш-
ки и осыпая на своем птичьем языке яростными ругательствами
Тиля.

И Клаас сказал:

— Сын мой, никогда не лишай человека или животное сво-
боды — величайшего блага на земле. Дай каждому греться на
солнце, когда ему холодно, и прохлаждаться в тени, когда ему
жарко. И пусть господь судит его величество императора Карла,
заковавшего в цепи свободную вер}' во Фландрии и заключив-
шего в клетку рабства благородный Гент.

XXIX

Филипп женился на Марии Португальской, земли которой
присоединил к испанской державе. От нее имел он дон Карлоса*,
злого безумца. Но он не любил своей жены.

Королева болела после тяжелых родов. Она лежала в постели,
окруженная придворными дамами.

Филипп часто покидал ее, чтобы присутствовать при сожже-
нии еретиков. Все дамы и кавалеры следовали его примеру.

Инквизиция осудила в это время одного фламандского
скульптора, католика по вере: какой-то монах, заказав ему выре-
зать из дерева изваяние божьей матери, не уплатил ему, сколько
было условлено; тогда художник исковеркал резцом лицо статуи,
ибо, сказал он, лучше уничтожить свою работу, чем отдать ее за
позорную цену.

Обвиненный по доносу монаха в кощунстве, он был подверг-
нут страшной пытке и присужден к сожжению.

Во время пытки ему сожгли' подошвы, и по пути от тюрьмы
к костру он все время кричал:

— Отрубите ноги! Отрубите ноги!

И Филипп издали с наслаждением слушал эти исступленные
крики. Но он не смеялся.

Придворные дамы королевы Марии покинули ее, чтобы по-
смотреть на казнь. И королева осталась одна.

Филипп и весь его двор — князья и графы, кавалеры и да-
мы — все смотрели, как приковали фламандского скульптора
длинной цепью к столбу, окруженному пучками соломы и связ-
ками хвороста, так что осужденный мог держаться подальше от
жара и таким образом гореть на медленном огне.

С любопытством смотрели все, как он напрягал свои душев-
ные силы для борьбы с огнем.

Как раз в это время королеве Марии на ее ложе очень захо-
телось пить. Половина арбуза лежала на блюде. Роженица при-
поднялась, потащилась с постели через комнату, взяла арбуз и
съела без остатка.

Ее начало знобить; покрытая холодным потом, она упала
и лежала на полу без движения.

— О,— стонала она,— я бы согрелась, если бы меня пере-
несли в постель!

Тут донесся до нее крик несчастного скульптора:

— Отрубите ноги!

— О,— вздыхала она,— кто это там воет — уж не собака ли
предрекает мне смерть?

В это мгновение скульптор видел вокруг себя лишь враждеб-
ные испанские лица. Он подумал о Фландрии, стране мужества
и силы, скрестил руки, потянул за собой цепь во всю ее длину,
выпрямившись, стал на горящие связки соломы и хвороста и
воскликнул:

— Так умирают фламандцы перед своими испанскими пала-
чами! Не мне, а им рубите ноги, чтобы они не могли больше
заниматься убийствами! Да здравствует Фландрия! Фландрия
во веки веков!

И дамы рукоплескали ему и, видя его гордое поведение, про-
сили смилостивиться над ним.

И он умер.

Королева Мария дрожала всем телом и рыдала; зубы ее коло-
тились от потрясавшего ее предсмертного озноба, и она вытяги-
вала ноги и руки с криком:

— Положите меня в постель, согрейте меня!

И она умерла.

Так, по предсказанию Катлины, доброй колдуньи, сеял Фи-
липп всюду кровь, смерть и слезы.

XXX

А Уленшпигель и Неле нежно любили друг друга.

Пришел конец апреля. Все деревья стояли в цвету, все расте-
ния, полные соков, ждали мая, который нисходит на землю, мно-
гоцветный, как павлин, и благоухающий, как букет, и соловьи
распевали, заливаясь, на деревьях. Часто Уленшпигель и Неле
бродили вдвоем по безлюдным тропам. Неле опиралась на него,
и руки их были сплетены. Уленшпигель, упиваясь этой радостью,
часто обнимал рукой ее стан — чтобы поддержать ее, говорил он.
И она была счастлива, но не говорила ничего.

Ветер мягко проносил по дорогам ароматы лугов.

Море шумело вдали, словно нежась под лучами солнца.
Уленшпигель был горд, как молодой сатаненок; Неле наслажда-
лась своим счастьем стыдливо, точно маленькая святая в раю.
Так проходили часы. Их мучила жажда; они заходили к

крестьянину и пили у него молоко.

Они сидели на траве у обрыва. Неле была бледна и задум-
чива. Уленшпигель тревожно смотрел на нее.

— Ты грустен?—спросила она.

— Да,— ответил он.

— Почему?

— Я не знаю... но эти яблони и вишни в цвету, этот теплый

воздух, точно пронизанный молниями, эти маргаритки, раскры-
вающиеся на лугах, боярышник, белеющий на изгородях... Кто

скажет мне, отчего я так взволнован и не то готов умереть, не то
уснуть? И сердце мое бьется так сильно, когда я слышу, как

проснулись в ветвях птички, когда я вижу, что прилетели ласточ-
ки. Мне хочется нестись куда-то дальше солнца и месяца... То
мне жарко, то холодно... Ах, Неле! Я хотел бы оторваться от
этой земли... или нет... я хотел бы дать тысячу жизней той, кото-
рая меня будет любить...

А Неле ничего не говорила, радостно смеялась и смотрела
на Уленшпигеля.

XXXI

В день поминовения усопших Уленшпигель вместе с несколь-
кими озорниками вышел из собора богоматери; среди них был
и Ламме Гудзак — точно ягненок в стае волков.

Ламме щедро угостил всех доброй выпивкой, так как по
праздникам и воскресеньям получал от матери три патара.

Всей компанией отправились в «Красный щит» к Яну ван
Либеке, у которого нашли доброе пиво.

Выпивка развеселила их; они говорили о церковной службе,
и Уленшпигель заявил, что панихиды приносят пользу только
попам.

Но был в их компании Иуда, который донес на Уленшпигеля.
Несмотря на слезы Сооткин и доводы Клааса, Уленшпигель был
взят по обвинению в ереси и заключен в тюрьму. Месяц и три
дня сидел он в подвале за решеткой, не видя живой души. Тю-
ремщик съедал три четверти положенной заключенному еды.
В это время наводили справки о доброй и дурной славе Улен-
шпигеля. Оказалось, что он только злой проказник, вечно насме-
хающийся над своими ближними, но никогда не изрекавший
хулы на господа бога, деву Марию или святых угодников. Поэто-
му и приговор был мягок; ему могли ведь наложить на лоб
клеймо раскаленным железом или бичевать его до крови.

Принимая во внимание его юность, судьи постановили: в
одной рубахе, с обнаженной головой и босиком, со свечой в руке,

К стр. 463
он будет шествовать вслед за священниками в первом крестном
ходе, который выйдет из церкви.

Это было в день вознесенья.

На обратном пути Уленшпигель остановился в дверях собора
и возгласил:

— Благодарю тебя, господи Иисусе! Благодарю господ свя-
щеннослужителей! Молитвы их сладостны, а то и прохладитель-
ны для душ, страдающих в огне чистилища. Ибо каждое «Ave»
есть ведро воды, изливающееся на их спины, а каждое «Pa-
ter»1— целый чан!

Народ слушал все это с благоговением, но не без усмешки.

В духов день Уленшпигель также должен был идти за крест-
ным ходом, в рубахе, босиком, с обнаженной головой и со свечой
в руке. На обратном пути он остановился на паперти, благопочти-
тельно держа свечу — причем, однако, корчил рожи,— и про-
возгласил громко и звучно:

— Если молитвы христианские — великое облегчение для
душ, томящихся в чистилище, то молитвы каноника собора бого-
родицы, святого человека, преуспевающего во всяческих доброде-
телях, так успешно гасят огонь чистилища, что все пламя его
мгновенно превращается в лимонад! Но чертям, терзающим там
грешников, не достается лимонада ни капельки.

И народ снова внимал с великим благоговением. Но про себя
он смеялся, а каноник пастырски улыбался.

Затем Уленшпигель был изгнан на три года из Фландрии,
с тем чтобы за это время он совершил паломничество в Рим и
принес оттуда прощение папы.

За приговор этот Клаас уплатил три флорина, да еще на
дорогу дал сыну флорин и паломническое облачение.

В час разлуки, обнимая Клааса и Сооткин, бедную рыдаю-
щую мать, Уленшпигель был очень удручен. Они провожали его
далеко за город вместе со многими горожанами и горожанками.

Вернувшись домой, Клаас обратился к жене:

— Знаешь, жена, это, по-моему, очень жестоко — так сурово
наказать за несколько глупых слов такого мальчика.

— Ты плачешь, муж,— сказала она,— ты любишь сына
больше, чем это кажется, ибо рыдания сильного человека подобны
стенанию льва.

Но он не ответил ей.

Неле спряталась на чердаке, чтобы никто не видел, что и она
плачет об Уленшпигеле. Издали шла она за Сооткин и Клаасом
с их спутниками.

Увидев, что Уленшпигель остался один, она бросилась бежать
за ним, догнала и кинулась ему на шею.

1 Pater (лат.) — молитва «Отче наш».

t5 Скотт, Костер

449
Долго шли они вместе. Уленшпигель был погружен в глубо-
кое раздумье и только иногда приговаривал:

— Заплатят они мне за свои панихиды!

— Какие панихиды и кто за них заплатит? — спросила Неле.

— Все каноники, причетники, пономари — словом, все цер-
ковники, высокопоставленные или мелкие сошки, которые пич-
кают нас всякой чушью. Если бы я был прилежный труженик,
они этим паломничеством лишили бы меня плодов трехлетней
работы. Теперь поплатится бедный Клаас. Сторицей заплатят
они мне за эти три года, и я по-ихнему пропою по ним панихиды.

— Ой, Тиль, будь осторожен,—предупреждала Неле,— они
сожгут тебя живьем.

— Я не сгораю,— ответил Уленшпигель.

И они расстались: она — рыдая, он — удрученный и сер-
дитый.

XXXII

На пути он встретил Генриха Маришаля, нищего, который
был уже раз повешен в кастелянстве Ипрском. Следы веревки
еще виднелись у него на шее. Он рассказывал, что был спасен от
смерти, уже вися на веревке, просто тем, что вознес моления
галльской богородице. Когда суд и должностные лица удали-
лись, он спасся чудом: веревка, уже не душившая его, разорва-
лась, и он, упав на землю, освободился.

Но вскоре Уленшпигель узнал, что этот спасенный от веревки
проходимец совсем не Генрих Маришаль и что ему разрешили
шататься повсюду и распространять эту ложь лишь потому, что
у него есть пергамент от настоятеля галльского собора. Ибо след-
ствием распространяемого нищим рассказа было то, что люди,
которые чуяли более или менее близко подле себя виселицу,
толпами стекались к галльской богоматери и много жертвовали.

И долго еще божья матерь галльская носила название бого-
родицы висельников»

XXXIII

Вторично предстали в это время инквизиторы и богословы
перед императором Карлом и заявили ему: церковь гибнет, зна-
чение ее падает; если Карл одержал столько славных побед, то
ими обязан он молитвам католиков. Этими молитвами и держит-
ся ца высотах трона его императорское величество.

Один испанский архиепископ потребовал, чтобы император
отрубил шесть тысяч голов и сжег шесть тысяч тел и искоренил
таким образом в Нидерландах злую Лютерову ересь. Его святей-
шему величеству это показалось недостаточным.
И куда ни приходил бедный Уленшпигель, везде, исполнен-
ный ужаса, он видел головы, торчащие на шестах, девушек, бро-
саемых в мешках в реку, голых мужчин, распятых на колесе и
избиваемых железными палками. Женщин бросали в ямы, засы-
пали землей, и палачи плясали сверху на их телах. Духовники
тех, кто заблаговременно покаялся, получали за каждого раскаяв-
шегося по двенадцати су.

В Лувене он видел, как палачи сожгли сразу тридцать люте-
ран, и костер был зажжен пушечным порохом. В Лимбурге он
видел, как целая семья с пением псалмов взошла на эшафот.
Старик кричал, когда пламя отхватило его.

И, полный ужаса и боли, брел дальше Уленшпигель по этой
злосчастной земле.

XXXIV

В полях Уленшпигель отряхивался, как птица, как спущенная
с цепи собака, и сердце его вновь становилось крепким при виде
деревьев, лугов и ясного солнца.

После трехдневного пути пришел он в Брюссельскую округу,
в богатую деревню Уккле. Проходя мимо таверны «Труба», он
почуял сладостный запах жаркого. К маленькому нищему, кото-
рый, подняв нос, наслаждался этим благоуханием, обратился он
с вопросом, в честь кого воздымается к небу этот праздничный
фимиам. Тот ответил, что это братья ордена Благодушной Обра-
зины собираются здесь нынче в час вечерней трапезы, чтобы
отпраздновать освобождение общины женщинами и девушками
в незапамятные времена.

Издали увидел Уленшпигель шест, на котором высилось чу-
чело попугая, а вокруг шеста женщин, вооруженных луками.

На его вопрос, с каких это пор бабы стали стрелками, нищий,
вновь втянув в себя аромат соуса, ответил, что в давно прошед-
шие времена эти самые луки в руках женщин общины Уккле
стоили жизни более чем сотне разбойников.

Уленшпигель хотел знать подробности. Но нищий сказал, что
он голоден и не ответит ему ни слова, пока не получит патар
на пропитание и выпивку. Из жалости Уленшпигель подал ему
милостыню.

Получив патар, нищий юркнул в таверну, точно лиса в ку-
рятник, и победоносно явился оттуда с половиной колбасы и
здоровенным ломтем хлеба в руках.

Вдруг послышались милые звуки бубен и скрипок; толпа
женщин подошла с пляской к таверне, и среди них — одна, при-
гожая, с золотой цепочкой на шее.

Нищий, блаженно улыбавшийся с тех пор, как насытился,
объяснил Уленшпигелю, что молодая красавица — королева
стрельбы из лука, что зовут ее Миэтье и что она жена госпо-
дина Ренонкеля, общинного старшины. Затем он попросил у
Уленшпигеля шесть лиаров на выпивку. Получив их, поев и вы-
пив, он сел на солнце и стал ковырять пальцем в зубах.

Увидев Уленшпигеля в паломническом одеянии, женщины
окружили его хороводом и закричали:

— Здравствуй, хорошенький богомолец! Откуда ты, моло-
денький богомолец?

Уленшпигель ответил:

— Я иду из Фландрии, прекрасной страны, столь богатой
милыми девушками.

И он с грустью подумал о Неле.

— В чем твое прегрешение?—спросили они, перестав кру-
житься вокруг него.

— Ах, прегрешение мое,— сказал он,— так велико, что я не
могу назвать его!

Они стали расспрашивать, почему это он в самом деле идет
с посохом паломника и нищенской сумой.

— Я сказал,— ответил он, немного покривив душой,— что
панихиды выгодны для священников.

— Они, конечно, получают чистоганом за молитвы,— сказа-
ли женщины,— но молитвы спасают грешные души в чистилище.

— Я там не был,— сказал Уленшпигель.

— Хочешь закусить с нами, паломник?—спросила самая
хорошенькая.

— Конечно! —с радостью согласился Уленшпигель.

Они повели его во двор таверны, и ему было так приятно
видеть вокруг себя эти свежие лица. Вдруг с трубой и дудкой,
с бубном и знаменем торжественно ввалилась во двор процессия
братьев ордена Благодушной Образины, являвшихся веселым и
наглядным воплощением названия их братства. Мужчины с не-
доумением смотрели на Уленшпигеля, но женщины объяснили,
что нашли его на улице, и, решив, что у него такая же благо-
душная образина, как у их мужей и женихов, пригласили его при-
нять участие в торжестве.

Эти доводы были приняты мужчинами, и один из них громко
спросил:

— Странствующий богомолец, не совершишь ли странствие
через соусы и жаркие?

— В сапогах-скороходах,— отвечал Уленшпигель.

Но по пути в зал, где приготовлено было пиршество, он
увидел дюжину слепых, тащившихся по Парижской дороге со
стенаниями и жалобами на голод и жажду.

При виде их Уленшпигель сказал себе, что он должен сегодня
накормить этих нищих царским ужином за счет каноника в Уккле
и в память панихид.
Он пошел к ним и сказал:

— Вот девять флоринов, пойдем закусим. Слышите запах
жаркого?

— Увы, за полмили слышим,— ответили они,— только без
всякой надежды.

— Ничего, будет что поесть,— сказал он,— вот девять фло-
ринов.

Но в руки он им ничего не дал.

— Благослови тебя господь!—ответили они.

И Уленшпигель усадил их вокруг маленького стола, между
тем как за большим столом рассаживались братья Благодушной
Образины со своими женами и дочерьми.

Слепые, гордые девятью флоринами, заказывали хозяину:

— Ты дашь нам лучшее, что у тебя есть из еды и питья.

Хозяин слышал разговоры о девяти флоринах и, убежденный,
что деньги лежат в их карманах, спросил, что угодно им зака-
зать.

Они заговорили все разом:

— Дашь гороха с салом; дашь крошеного мясца — воловь-
его, телячьего, бараньего, куриного. Для кого сосиски-то — для
собак, что ли?

— Кто, проходя, чуял запах колбас кровяных, колбас бе-
лых— и не схватил их за шиворот? Видал я их, видал, бедняга,
не раз, когда глаза мои светили мне!

— А пирожки, поджаристые такие, в масле! Они поют на
сковороде, такие сочные, хрустящие, и пить хотят, пить, пить!
Яичницу с ветчиной мне или ветчину с. яичницей — ну уж
объеденье!.. А где ты, небесное рагу—такие гордые мясные
великаны среди всяких почек, петушьих гребешков, бараньих
ножек, и приправа, приправа: лучок, перчик, гвоздика, мускат —
все это тушеное разом — и три кружки белого вина для соуса...
О, дождусь ли я тебя, божественная свиная колбаса, такая доб-
рая, что ты слова не вымолвишь, когда тебя пожирают! Прямым
путем из «Царства объедал» приходишь ты, из далекой страны
блаженных бездельников и сластен! Где вы, сухие листочки
минувшей осени?.. Мне баранины с бобами!.. Мне свиных
ушей!..

Хозяин не шевельнулся, а затем сказал:

— Вы получите яичницу из шести десятков яиц; путеводны-
ми вехами для ваших ложек будут полсотни черных колбас, ко-
торые, дымясь, увенчают эту гору еды. На выпивку будет целая
река доброго пива.

У бедных слепых потекли слюнки изо рта, и они кричали:

— Давай скорей и гору, и вехи, и реку! Давай!

И братья Благодушной Образины, уже сидевшие с Уленшпи-
гелем за столом, говорили между собой, что сегодня для сле-
пых — день пира, но, увы, незримого, и потому бедные слепые
потеряют половину удовольствия.

Когда яичница, украшенная гирляндами петрушки и укропа,
была внесена в столовую хозяином и четырьмя поварами, слепые
набросились на нее и стали было копаться в сковороде, но хо-
зяин, хоть и не без труда, разделил все и каждому положил на
тарелку его долю.

Женщины расчувствовались, видя, как жадно, причмокивая,
едят бедняки: они были страшно голодны и глотали колбасы,
точно устриц. Пиво низвергалось в их желудки подобно водо-
паду, несущемуся с горной вершины.

Когда прошли эти сладостные часы, явился хозяин.

— Ну, поели, попили,— сказал он.— Следует с вас семь
флоринов.

Каждый клялся, что деньги не у него, и отсылал хозяина к
другому.

Тот разъярился, стал их обыскивать, но нашел у всех вместе
лишь старый нарамник, семь лиаров, три пуговицы и у каждо-
го — четки.

Он хотел было запереть их на хлеб и воду в свиной хлев
и держать там, пока не получит с них за все.

— Хочешь,— сказал Уленшпигель,— я поручусь за них?

— Хорошо,— ответил хозяин,— если кто-нибудь поручится
за тебя.

Вызвались братья, но Уленшпигель отклонил это и сказал:

— За меня поручится каноник — я пойду к нему.

Памятуя о панихидах, Уленшпигель отправился к местному
священнику и рассказал ему, что хозяин «Трубы», будучи одер-
жим бесом, говорит только о слепых и свиньях: то ли свиньи
съели слепых, то ли слепые съели свиней во всяческих безбож-
ных видах и блюдах. И во время припадка он разгромил все
свое заведение; так просят, мол, священника прийти и освобо-
дить беднягу от наваждения.

Священник обещал прийти, но сказал, что сейчас не может:
он сводит счеты по причту и старается при этом выгадать что-
нибудь для себя.

Видя, что священнику теперь не до него, Уленшпигель ска-
зал, что придет с женой хозяина таверны,— пусть он поговорит
с ней.

— Приходите вдвоем,— сказал священник.

Вернувшись от него, Уленшпигель сообщил хозяину таверны:

— Я говорил с каноником, он готов поручиться за слепых.
Ты присмотри тут за ними, а хозяйка пусть пойдет со мной к
священнику; он подтвердит то, что я сказал.

— Пойди, жена,— сказал хозяин.

Хозяйка пошла с Уленшпигелем к священнику, который все

еще был погружен в расчеты, как бы выгадать что-нибудь в свою
пользу.

Когда она и Уленшпигель вошли к нему, он нетерпеливо мах-
нул рукой и только сказал:

— Не беспокойся, через два-три дня я помогу твоему мужу.

И, вернувшись в таверну, Уленшпигель сказал себе:

«Уж он уплатит эти семь флоринов, и это будет моя первая
панихида».

И он удрал, и слепые за ним.

XXXV

Встретив на следующий день на большой дороге толпу бого-
мольцев, Уленшпигель пошел с ними и узнал, что сегодня бого-
молье в Альзенберге.

Он видел бедных старух, шедших босиком по дороге задом
наперед: они пятились так потому, что подрядились за флорин
искупить грехи нескольких знатных барынь. По обочинам дороги
расположились богомольцы, сладко закусывая и попивая пиво
под звуки дудок, скрипок и волынок. И дальше на дороге раз-
давались стенания богомольцев, звуки скрипок, дудок, рожков
и волынок, и, точно чистый фимиам, поднимался к небу запах
жаркого.

XXXVI

Клаас, Сооткин и Неле сидели кружком у очага и разгова-
ривали о странствующем богомольце.

— Девочка,— сказала Сооткин,— отчего ты не могла силой
чар своей молодости удержать его навсегда у нас?

—- Увы,— отвечала Неле,— не смогла.

— Потому,— сказал Клаас,— что есть какие-то другие чары,
заставляющие его вечно носиться с места на место, если только
не занята его глотка.

— Злой, противный!-—вздохнула Неле.

— Злой — согласна,— сказала Сооткин,— но противный —
нет. Может быть, сын мой Уленшпигель и не римский или гре-
ческий красавец, но это ведь еще не беда. Ибо у него быстрые
фландрские ноги, острые карие глаза, а нос и рот — точно их
сделали две лисы, отлично постигшие искусства ваяния и лу-
кавства.

— А кто,— спросил Клаас,— кто создал его праздные руки
и ноги, которые слишком охочи бегать за развлечениями?

— Их создало его не в меру юное сердце,— ответила Со-
откин.
XXXVII

Катлина травами вылечила у Спильмана быка, свинью и трех
баранов. Но корову Яна Бэлуна ей не удалось вылечить. Он
обвинил ее в колдовстве. Он утверждал, что она околдовала ко-
рову, потому что поглаживала ее, когда давала ей снадобье, и
разговаривала с ней — конечно, на бесовском наречии. Ибо чест-
ный христианин не умеет разговаривать с бессловесной тварью.

Вышеупомянутый Ян Бэлун присовокупил, что он сосед
Спильмана и что у последнего Катлина вылечила быка, свинью
и баранов. И убила она его корову, конечно, по наущению Спиль-
мана, который позавидовал, что его, Бэлуна, поля возделаны
лучше и приносят больше дохода.

По свидетельству Питера Мелемистера, человека почтенного
и известного, и вышеупомянутого Яна Бэлуна, заверивших, что
Катлина известна в Дамме как колдунья и, несомненно, убила
корову, Катлина была задержана и присуждена к допросу под
пыткой, которая должна была длиться до тех пор, пока она не
сознается в своих злодействах и преступлениях.

Ее допрашивал судья, вечно раздраженный, так как целый

день пил водку.

Палач сбрил ей волосы, раздел ее, осмотрел, чтобы убедить-
ся, не скрывает ли она какого-либо чародейства, и привязал
веревками к скамье. Он покрыл ей мокрым полотном грудь,
живот и ноги и потом, подняв за один край скамью, стал вли-
вать в Катлину горячую воду — так много, что вся она точно
распухла; потом он поставил скамью.

Судья спросил, сознаётся ли она в преступлении. Она отве-
тила знаком, что нет. В нее влили еще горячей воды, но Кат-
лина извергла все обратно.

Затем, по указанию лекаря, ее развязали. Она не говорила
ничего и только била себя в грудь, чтобы показать, что горячая
вода обожгла ее.

Увидев, что она оправилась от пытки, судья обратился к ней:

— Сознайся, что ты ведьма и околдовала корову.

— Не могу в этом сознаться,— отвечала она.— Я люблю всех
животных, сколько могу своим слабым сердцем, и я скорее при-
чинила бы зло себе, чем им, ибо они беззащитны. Я употребляла
для лечения подходящие травы.

Но судья сказал:

— Ты давала отраву, так как корова издохла.

— Господин судья,— возразила она,— вот я перед вами и
вся в вашей власти, и все же я решаюсь сказать вам, что живот-
ное, так же как человек, может умереть от болезни, несмотря
на помощь костоправа и лекаря. И я клянусь господом нашим
Иисусом Христом, пострадавшим на кресте за грехи наши, что
я не хотела сделать корове ничего дурного и лечила ее домаш-
ними средствами.

Судья пришел в бешенство:

— Эта проклятая баба отучится у меня запираться! При-
ступить ко второй пытке!

И он выпил большой стакан водки.

Палач посадил Катлину на крышку дубового гроба, стоявшего
на козлах. Крышка сходилась кверху острым ребром, точно лез-
вие ножа. В печи горел жаркий огонь, так как на дворе стоял
ноябрь.

Катлине, сидевшей на остром ребре гроба, надели на ноги
тесные сапоги из свежей кожи и так пододвинули к огню. Когда
острие ребра стало впиваться в ее тело, а от жара нагрелась и
сжалась кожа сапог, сдавивших ей ноги, она закричала:

— Ой, больно, больно! Кто даст мне яду?

— Пододвиньте ближе к огню,— сказал судья.

И он стал допрашивать Катлину:

— Как часто садилась ты на помело и летала на шабаш?
Как часто губила хлеб на корню, плоды на дереве? Как часто
делала ты двух братьев заклятыми врагами, двух сестер — злоб-
ными соперницами?

Катлина хотела ответить, но не могла и лишь шевельнула
рукой, точно желая сказать: нет.

На это судья сказал:

— Она заговорит, когда почувствует, как тает ее бесовский
жир. Пододвиньте ее еще ближе к огню.

Катлина кричала.

— Попроси сатану, пусть он прохладит тебя,— сказал
судья.

Она сделала движение, чтобы сбросить сапоги, дымившиеся
от жара.

— Проси сатану: пусть он разует тебя,— сказал судья.

Пробило десять часов: это было время завтрака взбесивше-
гося злодея. Он вышел с палачом и судебным писцом, оставив
Катлину перед огнем в застенке.

В одиннадцать они возвратились и застали Катлину окоче-
невшей и неподвижной.

— Кажется, она умерла,— сказал писец.

Судья приказал палачу снять ее с гроба и разуть. Но это
было невозможно — пришлось разрезать сапоги: ноги Катлины
были залиты кровью.

Катлину отвели обратно в тюрьму. Через три дня собрался
суд старшин, и по рассмотрении дела Катлина была присуждена
к наказанию огнем.

Палач с помощниками привели ее на Большую площадь в
Дамме, где уже устроен был помост.
На помост возвели Катлину; там же заняли места профос,
глашатай и судьи.

Трижды прозвучала труба городского глашатая. Затем он
обратился к народу и провозгласил:

— Власти города Дамме сжалились над осужденной Катли-
ной и избавили ее от наказания, которому она подлежала!
Но чтобы показать, что она все-таки ведьма, будут сожжены ее
волосы на голове, она уплатит двадцать червонцев штрафа и
будет изгнана на три года из города Дамме и его округи под
страхом отсечения руки.

И народ приветствовал эту жестокую милость.

Затем палач привязал Катлину к столбу, положил кусок
пакли на ее выбритую голову и зажег. Пакля медленно горела,
а Катлина плакала и кричала.

Потом ее отвязали и вывезли за пределы общины Дамме
в тележке. Ибо ноги ее были обожжены.

XXXVIII

Уленшпигель дошел уже до Герцогенбоша, в Брабанте. Отцы
города хотели сделать его местным шутом, но он отклонил эту
честь.

— Странствующему богомольцу,— сказал он,— не подоба-
ет быть шутом оседлым, он шутит только в корчмах и по до-
рогам.

В это время Филипп прибыл обозревать свое будущее насле-
дие— Фландрию, Брабант, Геннегау, Голландию и Зеландию.
Ему шел двадцать девятый год; в его сероватых глазах затаились
редкая тоска, злобное притворство и жестокая непреклонность.
Холодно было его лицо, вытянута голова, покрытая рыжими во-
лосами, неподвижны худое тело и тонкие ноги. Медлительна и
невнятна была его речь, точно рот у него был набит шерстью.

Между турнирами, играми и празднествами он осматривал
веселое герцогство Брабантское, богатое графство Фландрское
и прочие свои владения. Повсюду он приносил присягу соблю-
дать права и вольности стран.

Затем он отправился в Антверпен, где к его прибытию были
сооружены двадцать три триумфальные арки. Город издержал
двести восемьдесят семь тысяч флоринов на эти арки и на ко-
стюмы для тысячи восьмисот семидесяти девяти купцов, которые
были одеты в алый бархат, а также на богатую одежду для че-
тырехсот шестнадцати лакеев и блестящее шелковое одеяние для
четырех тысяч одинаково одетых граждан. Школьники из всех,
или почти всех, нидерландских городов принимали участие в
торжественных представлениях.
Компания шутов и шутих забавляла людей всякой невинной
бессмыслицей, но король остался суров и тосклив.

В тот же вечер маркграф антверпенский, бургомистры, на-
чальство и духовенство собрались на совещание, чтобы выдумать
такую игру, которая рассмешила бы короля Филиппа.

— Слышали ли вы,— сказал маркграф,— о Пьеркине Якоб-
сене, шуте города Герцогенбоша, который так прославился свои-
ми шутками?

— Да,— отвечали они.

— Пошлем за ним — пусть выкинет какую-нибудь ловкую
штуку. У нашего шута точно свинцовые ноги.

— Что ж, пошлем за ним,— решили все.

Когда гонец антверпенский прибыл в Герцогенбош, ему со-
общили, что шут Пьеркин лопнул со смеху, но что у них есть
проезжий шут, по имени Уленшпигель. Гонец нашел его в та-
верне, где он ел рагу из ракушек.

Уленшпигель был очень польщен тем, что посланный антвер-
пенской общины явился за ним, и не только сам прискакал на
прекрасном коне, но и другого привел с собой.

Не слезая с коня, гонец спросил Уленшпигеля, может ли он
выдумать такую штуку, от которой засмеялся бы король Фи-
липп.

— У меня их целые залежи под волосами,— отвечал Уленш-
пигель.

И они поскакали. Кони, неся на себе гонца и Уленшпигеля
в Антверпен, летели, закусив удила.

Уленшпигель явился перед маркграфом, обоими бургомист-
рами и общинными старшинами.

— Что собираешься делать?—спросил маркграф.

— Буду летать.

— Как же ты это сделаешь?

— А знаете, что стоит меньше, чем лопнувший пузырь?

— Нет, не знаю,— сказал маркграф.

— Разоблаченная тайна,— ответил Уленшпигель.

Праздничные герольды уже красовались на своих великолеп-
ных конях в алой бархатной упряжи и разъезжали по всем боль-
шим улицам, площадям и перекресткам города. Трубя в трубы
и барабаня в литавры, они объявляли всем, что Уленшпигель,
шут из Дамме, будет на набережной летать по воздуху и что
при этом на помосте будут восседать король Филипп со своею
высокородной, знатной и достославной свитой.

Перед помостом был дом, выстроенный по итальянскому об-
разцу; вдоль крыши его тянулся желоб. На желоб выходило
чердачное окошко.

В день представления Уленшпигель проехал на осле по го-
роду; скороход бежал рядом с ним. Уленшпигель был в алом
шелковом платье, данном ему городским управлением. Его
головной убор состоял из такого же алого колпака с двумя осли-
ными ушами, на кончиках которых болтались бубенчики. На шее
у него была цепь из медных блях, на которых выдавлен был
герб города Антверпена. На рукавах платья у локтей висели
бубенчики. Носки вызолоченных башмаков тоже кончались бу-
бенчиками.

Его осел был в алой шелковой попоне; по обе стороны крупа
красовался на попоне вышитый золотом герб города Антверпена.

Слуга Уленшпигеля размахивал ослиным черепом и прутом,
на конце которого мотался коровий колокольчик.

Уленшпигель оставил на улице слугу и осла и влез на дож-
девой желоб.

Он загремел своими бубенчиками, широко расставил руки,
как будто хотел полететь, потом наклонился к королю Филиппу
и сказал:

— Я думал, что я единственный дурак в Антверпене, но ви-
жу, что этот город кишит дураками. Если бы вы все сказали
мне, что собираетесь лететь, я бы вам не поверил. А приходит
дурак, объявляет, что полетит, и вы верите. Каким же образом
я могу полететь, когда у меня нет крыльев?

Одни смеялись, другие бранились, но все говорили:

— Как-никак, а дурак говорит правду.

Но король Филипп был неподвижен, точно каменная ста-
туя.

Общинные власти говорили между собой:

— Поистине, не стоило устраивать такие празднества для
этой кислой образины!

И они уплатили Уленшпигелю три флорина, с которыми он
и отправился в путь, после тщетной попытки оставить себе алое
шелковое платье.

— Что такое три флорина в кармане молодого человека, как
не снежинка в пламени, как не полная бутылка перед глоткой
пьяницы? Три флорина! Листья падают с деревьев и вновь вы-
растают, но флорины, выскользнув из кармана, уже не возвра-
щаются в него.— Так бормотал Уленшпигель, внимательно рас-
сматривая свои три флорина.— Какой гордый здесь вид у импе-
ратора Карла в панцире и шлеме, с мечом в одной руке, а в
другой с державой, этим изображением нашей бедной земли!
Божьей милостью он император римский, король испанский и
прочая, и прочая. Ах, если бы я был императором Карлом, я бы
для всех людей начеканил флоринов, все были бы богаты и
никто бы не работал.

Но сколько ни любовался Уленшпигель своими красивыми
монетками, все они отправились в страну расточения под звон
бутылок и дребезжание кружек.
XXXIX

Когда Уленшпигель в своем алом шелковом костюме пока-
зался на дождевом желобе, он не видел Неле, которая, смеясь,
смотрела на него из толпы. Она жила в это время в Боргергауте,
под Антверпеном, и сказала себе: «Если какой-то шут собирается
летать перед королем Филиппом, то это может быть только
Уленшпигель».

Он задумчиво шел по дороге и не слышал поспешных шагов
за собой, но вдруг почувствовал, как чьи-то руки легли на его
глаза. Он догадался, что это Неле, и спросил:

— Это ты?

— Да,— отвечала она,— бегу за тобой с тех пор, как ты
вышел из города. Пойдём со мной!

— Где же Катлина?

— О, ты не знаешь, что ее пытали — выдумали, будто она
ведьма, и на три года выгнали из Дамме,— что ей жгли ноги
и паклю на голове. Я говорю это тебе, чтобы ты не испугался,
когда увидишь ее: она сошла с ума, не вынесши страданий.
Я думаю, что когда жгли паклю у нее на голове, ей и мозги
сожгли.

Удрученные мыслями о Катлине, они дошли до дома и уви-
дели ее на освещенной солнцем скамье под стенкой.

— Узнаешь ты меня?—спросил Уленшпигель.— Я сын
Клааса и Сооткин.

Катлина подняла голову и узнала его. Показав на свою
обожженную голову, она сказала:

— Больно мне! Они забрали мой ум. Слышишь: голова зве-
нит, как колокол,— это моя душа стучит в дверь, рвется нару-
жу, потому что кругом горит. Все стучит моя душа, и так боль-
но, больно! Верно, умру... да...

И она, изнемогая, застонала.

И крестьяне, возвращавшиеся с полей, потому что вечерний
колокол уже звал их домой, проходя мимо Катлины, говорили:

— Вон дурочка.

И крестились при этом.

Неле и Уленшпигель плакали. И Уленшпигелю пришлось
идти дальше.

XL

Скитаясь, он поступил на службу к одному человеку, по
имени Иоос, по прозванью Квабаккер, то есть сердитый булоч-
ник,— такая у него была злобная рожа.

Каждую неделю Уленшпигель получал от хозяина три черст-
вых хлеба, а жилищем ему служил чердак под крышей, где
здорово сквозило и лило.

В отместку за столь дурное обращение Уленшпигель устраи-
вал хозяину всякие пакости. Вот одна из них. Если собираются
печь хлеб рано утром, то просеивать муку надо ночью. Однажды
в лунную ночь Уленшпигель попросил свечу, чтоб было видно,
как сеять.

Хозяин и говорит:

— Сей муку на лунном свете.

Уленшпигель исполнил приказание: стал сыпать муку на
землю, освещенную лунным светом.

Утром пришел хозяин посмотреть работу Уленшпигеля и
видит, что тот все еще сеет.

— Что такое! — закричал он.— Или мука ничего не стоит,
что ты ее на землю сыплешь?

— Я сеял на лунный свет, как вы приказали,— ответил
Уленшпигель.

— Осел ты безмозглый, где же твое сито?

— Я думал, что у вас луна — новоизобретенное сито. Но беда
невелика — я соберу муку.

— Да ведь уж поздно месить тесто и печь хлеб.

— Хозяин,— сказал Уленшпигель,— у соседа на мельнице
готовое тесто: сбегаю и принесу.

— Убирайся на виселицу, поищи чего-нибудь там!

— Иду,— сказал Уленшпигель.

Он побежал к месту казней, нашел там высохшую кисть руки
казненного и принес хозяину со словами:

— Вот тебе заколдованная рука, она делает невидимой вся-
кого, кто ее при себе носит. Вот ты и скроешь свою злость.

— Я пожалуюсь на тебя в общину, и ты увидишь, что зна-
чит нарушать права хозяина.

Когда оба они стояли перед бургомистром и булочник хотел
уже начать перечисление множества злодеяний Уленшпигеля, он
вдруг увидел, что тот необыкновенно широко раскрыл гла-
за. Он пришел в такую ярость, что' прервал свои жалобы кри-
ком:

— Да чего тебе надо?

— Ты сказал мне, что я увижу, как тебя не слушаться. Вот
я и хочу увидеть.

— Долой с моих глаз! — закричал булочник.

— Если бы я был на твоих глазах, я бы с них мог сойти,
когда они у тебя закрыты, только через твои ноздри.

Увидев, что тяжущиеся плетут какую-то чепуху, бургомистр
отказался слушать их дальше.

Вместе они вышли на улицу. Булочник поднял палку, но
Уленшпигель увернулся и сказал:
— Хозяин, ты хочешь колотушками сеять мою муку: оставь
себе отруби — это твоя злость; я возьму себе муку — это мое
веселье.

XLI

Уленшпигель направился наугад в Оденард, где стоял фла-
мандский гарнизон, охранявший город от французских банд,
опустошавших страну, как саранча.

Начальствовал над фламандскими рейтарами капитан, по
имени Корнюин. Они тоже рыскали по окрестностям и грабили
население, которое, как это обычно бывает, обдирали обе сто-
роны.

Все им годилось — куры, цыплята, утки, голуби, телята,
свиньи. Однажды, когда они возвращались, нагруженные добы-
чей, капитан и его офицеры увидели на дороге Уленшпигеля,
спавшего под деревом. Ему снилось тушеное мясо.

— Ты чем промышляешь?—спросил капитан.

— Умираю с голоду,— отвечал Уленшпигель.

— Но твое занятие?

— Богомолец за свои прегрешения, созерцатель чужой ра-
боты, плясун по канату, изобразитель милых личиков, резчик
ножовых черенков, игрок на роммель-пот и трубач.

Трубачом назвал себя так смело Уленшпигель потому, что
слышал, будто бы за смертью последнего стражника, состарив-
шегося на этом месте, должность трубача в замке Одснарда
свободна.

— Будешь городским трубачом,— сказал капитан.

Уленшпигель отправился с ним и был водворен на самой вы-
сокой башне городских укреплений. Его помещение продувало
со всех четырех сторон: только южный ветер веял при этом од-
ним крылом.

Он получил приказ трубить в трубу, как только увидит не-
приятеля, а так как голова для этого должна быть свободна и
глаза открыты, ему давали не слишком много есть и пить.

Капитан и его наемники сидели в башне и целыми днями об-
жирались за счет округи. Здесь убили и слопали не одного кап-
луна, единственным преступлением которого был его жир. Об
Уленшпигеле вечно забывали, он питался пустой похлебкой, и
запах яств, поднимавшийся к нему в башню, совсем не утешал
его. Налетели французы и захватили много скота. Уленшпи-
гель не трубил.

Капитан поднялся к нему наверх.

— Почему ты не трубил?—спросил он.

— От плохой кормежки не хватило духу,— отвечал Уленш-
пигель.
На другой день капитан и его наемники устроили большое
пиршество, но об Уленшпигеле опять никто не вспомнил. Пир
шел горой, когда Уленшпигель вдруг затрубил.

Убежденные, что идут французы, капитан с солдатами бро-
сили еду и вино, вскочили на коней и помчались за город. Но они
не нашли там ничего, кроме вола, который жевал свою жвачку,
лежа на солнце, и забрали его.

А Уленшпигель в это время набил себе брюхо мясом и ви-
ном. Капитан по возвращении застал его у дверей столовой; он
покачивался на ногах и насмешливо улыбался.

— Это предательство — трубить тревогу, когда нет никакого
врага, и не трубить, когда он перед тобой! — закричал капитан.

— Господин капитан,— ответил Уленшпигель,— в башне так
дует, что ветер унес бы меня, как пузырь, если бы я не вытру-
бил дух. А хотите — повесьте меня хоть теперь или в другой
раз, когда вам понадобится ослиная шкура для барабана.

Капитан вышел, не сказав ни слова.

Между тем пришло известие, что высокомилостивый импе-
ратор Карл со своей высокородной свитой собирается прибыть
в Оденард. По этому случаю городские власти снабдили Улен-
шпигеля очками, дабы он издали видел приближение его свя-
тейшего величества. Условились, что, как только Уленшпигель
увидит, что император в четверти мили от главных ворот, он
трижды протрубит в свой рог. Это даст обывателям возможность
вовремя зазвонить в колокола, приготовить фейерверк, поставить
мясо на огонь и откупорить бочки.

Однажды около полудня ветер задул со стороны Брабанта,
небо было ясно. Уленшпигель увидел на дороге толпу всадников
на играющих конях. На горделиво поднятой голове всадника,
ехавшего впереди, была парчовая шляпа с длинными перьями.
Он был в коричневом бархате с золотым шитьем.

Уленшпигель надел очки и увидел, что это император Карл
Пятый, который милостиво разрешил обывателям Оденарда по-
потчевать его отборнейшими винами и изысканнейшими яствами.

Всадники медленно подвигались вперед, вдыхая свежий воз-
дух, порождающий у человека голод. Но Уленшпигель сказал
себе, что они и так жрут обильно и не умрут, если попостятся
один раз. И он спокойно смотрел на их приближение и не трубил.

Они гарцевали, смеясь и болтая, и мысль его величества
обращалась к желудку с думой, достаточно ли осталось >там ме-
ста для пиршества в Оденарде.

Император был удивлен и недоволен, что ни один колокол
не возвещает о его прибытии.

Вдруг в городские ворота ворвался крестьянин с криком, что
он видел, как к городу приближается отряд французов, чтобы все
сожрать и разграбить. Немедленно сторож запер ворота и послал
общинного слугу сказать, чтобы заперли и все остальные во-
рота. Но рейтары кутили, ни о чем не догадываясь.

Чем ближе подъезжал император, тем больше он гневался, что
колокола не трезвонят, пушки не стреляют, аркебузы не салю-
туют. Напрасно напрягал он слух: он не услышал ничего, кроме
получасового боя часов. Так подъехал он к воротам, нашел их
запертыми и постучал кулаком, чтобы ему открыли.

Свитские кавалеры, недовольные, как и его величество, сер-
дито ворчали. Дозорный с крепостного вала закричал, что, если
они там не перестанут безобразничать, он охладит их нетерпенье
картечью.

Разъяренный император закричал:

— Слепая свинья, ты не узнаешь своего императора?

Дозорный ответил:

— Золоченая свинья ничуть не лучше, чем первая встречная.
Пока что известно, что господа французы большие шутники: все
знают, что император Карл ведет войну в Италии, и потому он
не может стоять у ворот Оденарда.

На это Карл и его свита закричали еще громче:

— Если ты не откроешь, то будешь изжарен на копье, как
на вертеле! А перед этим проглотишь свои ключи!

На шум прибежал из арсенала старый солдат, высунул нос
из-за стены и заорал:

— Дозорный, ты ошибся! Это наш император — я узнал его,
хотя он сильно состарился.

От ужаса привратник упал на землю замертво. Солдат взял
ключи и побежал отворять ворота.

Император спросил, почему его так долго заставили ждать.
Выслушав объяснения солдата, его величество приказал опять
запереть ворота и вызвать солдат Корнюина. Он повелел им
открыть шествие с дудками и барабанами.

Вскоре один за другим проснулись и колокола и подня-
ли трезвон. И его величество с царственной помпой прибыл
на Большой рынок. Бургомистры и старшины были на заседа-
нии; старшина Ян Гигелер выбежал на шум и возвратился
с криком:

— Император Карл здесь!

Испуганные этой вестью, бургомистры, советники и старши-
ны поспешили из зала на улицу, чтобы в полном составе при-
ветствовать императора, а слуги побежали по городу с приказом
готовить потешные огни, палить из мортир, жарить птицу, от-
крывать бочки.

Му:кчины, женщины и дети бегали повсюду с криками:

— Император Карл на Большом рынке!

Собралась огромная толпа.

Пришедший в неистовство император спросил обоих бурго-
мистров, не достойны ли они виселицы за такое невнимание
к своему повелителю.

Бургомистры ответили, что, конечно, достойны, но башенный
трубач Уленшпигель заслужил ее еще более, ибо вслед за слухом
о прибытии его величества Уленшпигеля, снабженного очками,
посадили на башню и настойчиво втолковали ему, что он дол-
жен трижды протрубить, как только заметит приближение импе-
ратора. Но он этого не исполнил.

Император не смягчился и велел привести Уленшпигеля.

— Почему,— спросил он,— ты, несмотря на очки, не трубил
при моем приближении?

Говоря это, он прикрыл глаза рукой от солнца и смотрел на
Уленшпигеля сквозь пальцы. Уленшпигель тоже прикрыл глаза
рукою и ответил, что с тех пор как он увидел, что его вели-
чество смотрит сквозь пальцы, он не хотел пользоваться оч-
ками.

На это император сказал, что он будет повешен, и городской
привратник ответил, что так и следует. Бургомистры были так
потрясены этим приговором, что не сказали ни слова ни «за»,
ни «против».

Явились палач и помощники с лестницей и новой веревкой,
взяли Уленшпигеля за шиворот, и так шел он мимо сотни солдат
Корнюина, не сопротивляясь и бормоча про себя молитвы. А они
зло издевались над ним. Сбежавшийся народ говорил:

— Какая жестокость! За такой ничтожный проступок осу-
дить на смерть несчастного юношу!

Была здесь толпа ткачей, они были вооружены и кричали:

— Не позволим повесить Уленшпигеля: это против законов
Оденарда!

Так дошли, однако, до поля Виселиц. Уленшпигеля взвели на
лестницу, и палач надел ему петлю на шею. Ткачи толпились
у виселицы. Верхом на коне высился профос, упирая в плечо
лошади судейский жезл, которым он должен был по приказанию
императора подать знак к исполнению казни.

Народ кричал:

— Милосердие! Помилуйте Уленшпигеля!

Уленшпигель, стоя на лестнице, крикнул:

— Помилуйте, ваше величество!

Император поднял руку и сказал:

— Если этот негодяй попросит меня о чем-нибудь, чего я не
смогу исполнить, он будет помилован.

— Говори, Уленшпигель! — закричал народ.

Женщины плакали и говорили:

— Ничего такого он попросить не сможет, бедняга, потому
что ведь император всемогущ.

И все кричали:
— Говори, Уленшпигель!

— Ваше величество,— сказал он,— я не прошу ни денег, ни
поместий, ни даже жизни, но прошу об одной вещи, за которую,
однако, если я ее назову, обещайте не колесовать и не бичевать
меня, пока я сам не отойду к вечному блаженству.

— Обещаю,— сказал император.

— Прошу, ваше величество, прежде чем я буду повешен,
приблизиться ко мне и поцеловать в те уста, которыми я не
говорю по-фламандски.

Император и весь народ расхохотались.

— Эту просьбу я не могу исполнить, и, стало быть, ты не
будешь повешен, Уленшпигель.

Но бургомистра и старейшин император присудил в течение
шести месяцев носить на затылке очки. «Ибо,— сказал он,—
если оденардцы не умеют смотреть передом, то пусть смотрят
задом». И по указу императорскому до сих пор эти очки кра-
суются в гербе города.

А Уленшпигель потихоньку убрался с мешочком золота,
собранного для него среди женщин.

XLII

В Льеже, на рыбном рынке, Уленшпигель увидел толстяка,
который в каждой руке держал по кошелке: правая кошелка была
полна всякой птицы, левую он наполнял форелями, угрями, щу-
ками, камбалами. Уленшпигель узнал Ламме Гудзака.

— Что ты здесь делаешь, Ламме?—спросил он.

— Ты знаешь, как здесь, в милом Льеже, любят нас, фла-
мандцев. Следую за моей любовью. А ты?

— Ищу хозяина, который дал бы мне хлеба за службу.

— Сухая еда,— ответил Ламме.— Лучше бы ты отправил
в свою глотку жаворонков с дроздом.

— Ты богат? — спросил его Уленшпигель.

— Я потерял отца, мать и младшую сестру, которая так меня
била,— отвечал Ламме.— Я их наследник и живу с одноглазой
старухой, великим профессором кухонного искусства.

— Давай я понесу твою рыбу и птицу.

— Возьми.

И они пошли по рынку.

— Знаешь, почему ты настоящий дурак? — вдруг сказал
Ламме.

— Почему?

— Носишь рыбу и дичь не в желудке, а в руках.

— Это верно, Ламме. Но с тех пор как у меня нет хлеба,
и дрозды на меня не хотят смотреть.
— Наешься вволю дроздов, Уленшпигель, и будешь служить
у меня, если моя стряпуха позволит.

По пути им встретилась очень хорошенькая и милая дедушка
в шелковом платье, которая посмотрела своими кроткими глаз-
ками на Ламме. Он указал на нее Уленшпигелю.

Вслед за девушкой шел старик, ее отец, и нес две корзины —
одну с дичью, другую с рыбой.

— Вот кого я выбрал себе в жены,— сказал Ламме.

— Да,— ответил Уленшпигель,— я знаю ее: она фламандка
из Цоттегема, живет на улице Винав д’Иль; соседи говорят, что
мать вместо нее подметает улицу перед домом, а отец гладит
рубашки.

— Она взглянула на меня! — вдруг обрадовавшись, сказал
Ламме, не обращая внимания на слова Уленшпигеля.

Они подошли к дому Ламме и постучали в дверь. Им откры-
ла кривая служанка. Уленшпигель увидел, что она стара, длинна,
сухопара и сварлива.

— Ла-Санжин,— обратился к ней Ламме,— возьмешь этого
парня в помощники? Попробуй. Пусть он узнает лакомства твоей
кухни.

Ла-Санжин подала на стол три черные кровяные колбасы,
кружку пива, большой ломоть хлеба.

Пока Уленшпигель ел, Ламме выбрал и для себя колбасу.

— Знаешь,— сказал он,— где живет наша душа?

— Нет, Ламме.

— В нашем животе: это она неустанно опустошает его, что-
бы обновлять в нашем теле жизненную силу. Кто лучший спут-
ник нашей жизни? Хорошая еда, особенно если она полита
добрым маасским вином.

— Да,— сказал Уленшпигель,— колбаса — приятное общест-
во для одинокой души.

— Он хочет еще,— сказал Ламме.— Дай ему еще чего-ни-
будь, Ла-Санжин.

Она подала на этот раз белые колбасы.

Жадно глотая, Ламме впал в задумчивость и сказал:

— Когда я умру, мой желудок умрет вместе со мной, а там,
в чистилище, придется поститься, и буду я таскать с собой
пустое, обвислое брюхо.

— Черные были вкуснее,— заметил Уленшпигель.

— Шесть штук съел, довольно с тебя,— заявила Ла-Санжин.

— Тебе тут будет неплохо,— сказал Ламме,— есть ты бу-
дешь то же, что и я.

— Буду иметь в виду,— сказал Уленшпигель.

Все это привело его в хорошее настроение. Поглощенные
колбасы вдохнули в него такое мужество, что он вычистил все
котлы, сковороды и горшки, и они горели у него, как жар.
Жил он в этом доме привольно, часто наведывался в кухню
и погреб, предоставив кошкам чердак.

Однажды Ла-Санжин, жаря двух цыплят, приставила его
вертеть вертел, пока она сходит на рынок за кореньями для
приправы. Когда цыплята изжарились, Уленшпигель съел одно-
го из них.

Войдя в кухню, Ла-Санжин закричала:

— Здесь была пара цыплят! Где другой?

— Посмотри своим другим глазом,— ответил Уленшпигель,—
увидишь обоих.

В бешенстве бросилась она к Ламме с жалобой. Тот сошел
в кухню и обратился к Уленшпигелю:

— Что ж ты издеваешься над моей служанкой? Была ведь
пара цыплят.

— Верно, Ламме. Но когда я поступал к тебе, ты сказал,
что я буду есть то же, что и ты. Здесь была пара цыплят —
одного съел я, другого съешь ты. Мое удовольствие уже прошло,
твое еще предстоит тебе. Разве тебе не лучше, чем мне?

— Да,— ответил Ламме смеясь,— делай только все так, как
Ла-Санжин прикажет: тогда придется тебе делать только поло-
вину работы.

— Постараюсь, Ламме,— ответил Уленшпигель.

И всякий раз, как Ла-Санжин что-нибудь ему приказывала,
он исполнял только половину. Посылала она его принести два
ведра воды — он приносил одно. Шел он в погреб взять из
бочки кружку пива — он выливал по дороге полкружки в свою
глотку, и так далее.

Наконец это надоело Ла-Санжин, и она заявила Ламме, что
если этот бездельник останется в доме, она бросит службу.

Ламме спустился к Уленшпигелю.

— Придется тебе уйти, сын мой,— сказал он,— хотя ты
здесь и порядочно подкормился. Слышишь, петух кричит: два
часа дня — значит, будет дождь. Не хочется мне выгонять тебя
из дому в такую погоду, но подумай, сын мой: благодаря своим
жарким Ла-Санжин — страж моего бытия. Я не могу расстаться
с нею, не рискуя жизнью. Ради создателя, сын мой, уходи.
Возьми эти три флорина и эту связку колбасок, чтобы облегчить
себе трудный путь.

И Уленшпигель пошел удрученный и с раскаянием думал
о Ламме и о его кухне.
XLIII

Стоял ноябрь в Дамме, как и везде, но зимы не было: ни
снега, ни дождя, ни мороза.

Ничем не омраченное солнце сияло с утра до вечера. Дети
катались в пыли по улицам и переулкам. После ужина лавочни-
ки, купцы, золотых дел мастера, кузнецы и прочие ремесленни-
ки выходили в час отдыха на крылечко и глядели на вечно
синий небосклон, на деревья, еще покрытые зеленью, на аистов
на крышах и на ласточек, все не отлетавших. Розы отцвели в
третий раз, и в четвертый раз на них появились почки; ночи
были теплы, и соловьи заливались без устали.

Жители Дамме говорили:

— Зима умерла, сожжем зиму.

И они соорудили громадное чучело с медвежьей мордой,
длинной бородой из стружек и косматой гривой из льна, одели
чучело в белое платье и торжественно сожгли его.

Клаас хмурился по этому случаю и не радовался ни синему
небу, ни ласточкам, ни собиравшимся улетать птицам. Ибо нико-
му в Дамме не нужен был уголь — разве только для кухни, для
которой были у всех запасы, и никто не покупал у Клааса,
истратившего все свои сбережения на покупку угля.

Так стоял он у своего порога, и когда свежий ветерок холодил
кончик его носа, угольщик говорил:

— Ну, вот пришел мой заработок.

Но свежий ветерок стихал, небо оставалось синим, листья не
хотели падать.

И Клаас не согласился уступить за полцены свой уголь ску-
пому Грейпстюверу, старшине рыбников. И вскоре в его домике
стало не хватать хлеба.

XLIV

А король Филипп не страдал от голода и объедался печеньем
подле своей супруги Марии Кровавой*, из королевского дома
Тюдоров.

Он не любил ее, однако надеялся, сочетавшись с этой хилой
женщиной, дать английскому народу государя-испанца.

На горе себе заключил он этот брак, ибо королева была
бесплодна и не было между ними согласия. В одном лишь они
всегда были согласны — в истреблении несчастных реформатов:
они их жгли и топили сотнями.
В народе шел слух, что император Карл собирается отобрать
у монахов принадлежавшее им право наследования после тех,
кто умер в монастыре, и что папа чрезвычайно недоволен* этим
намерением.

Уленшпигель в это время скитался по берегам Мааса и думал
о том, как это император из всего извлекает себе выгоду: ведь
если нет других наследников, наследником является он.

Уленшпигель сидел на берегу, забросив свои удочки с доброй
приманкой, жевал черствую корку черного хлеба и жалел, что
нет бургундского оросить эту сухую закуску.

Но не все наши желания сбываются! Это он знал хорошо.

И, однако, он бросал кусочки хлеба в воду, полагая, что кто
не разделяет своей пищи с ближним, тот вовсе недостоин еды.

К крошкам хлеба подплыл пескарь; сперва стал их обнюхи-
вать, потом коснулся их кончиком морды и наконец широко
раскрыл свою невинную пасть, точно в надежде, что хлеб сам
влезет туда. Но пока он смотрел вверх, вдруг стрелой налетела
коварная щука и разом проглотила его.

Так же поступила она с карпом, который, не думая об опасно-
сти, ловил на лету мошек. Наевшись досыта, щука неподвижно
остановилась в реке, не обращая внимания на рыбью мелюзгу,
которая, завидев ее, стремглав разлетелась во все стороны. Но ее
спокойная важность была нарушена: вдруг с разинутой пастью
бросилась на нее другая щука, голодная и прожорливая. Закипел
яростный бой, страшны были раны с обеих сторон, и вода вокруг
покраснела от крови. Поевшая щука не могла справиться с го-
лодной, которая все отскакивала, разбегалась и, точно пуля,
бросалась на противницу. Та разинула пасть, захватила полови-
ну головы врага, хотела высвободиться — и не смогла: зубы у нее
были загнуты внутрь. И обе бессильно отбивались друг от друга.

В своей возне они не заметили привязанного к шелковой
леске крючка, который вцепился в плавник сытой щуки, захва-
тил ее, потянул вместе с врагом из воды и без всякого почтения
выбросил на траву обеих.

Потроша их, Уленшпигель сказал:

— Милые мои щучки, вы вроде как император и папа, кото-
рые стараются слопать друг друга, а я — народ, который среди
их свары в час, какой угодно будет назначить господу богу,
подцепит обоих крючком.
Катлина все еще жила в Боргергауте и скиталась по окрест-
ностям, приговаривая:

— Пробейте мне голову, чтобы душа могла вырваться нару-
жу! Ах, она стучится там, и каждый удар — точно нож острый!

И Неле ухаживала за матерью и, сидя подле нее, думала с
тоской о своем друге Уленшпигеле.

А Клаас в Дамме по-прежнему собирал хворост, продавал
уголь и часто погружался в глубокую печаль, когда вспоминал
о том, что Уленшпигель в изгнании и не скоро еще вернется
домой.

Сооткин все сидела у окна и смотрела, не покажется ли ее
сын.

XLVII

Неле все еще тосковала о своей судьбе и о своей безумной
матери.

Уленшпигель служил в это время у портного, который всегда
говорил ему: «Когда делаешь шов, шей плотно, чтобы ничего не
было видно».

Уленшпигель сел в бочку и принялся за шитье.

— Для чего это? — вскричал портной.

— Уж когда шьешь, сидя в бочке, наверное ничего не будет
видно.

— Садись-ка за стол и делай маленькие стежки, один подле
другого,— понял теперь? И сделаешь из этого сукна волка.

«Волком» в тех местах назывался крестьянский кафтан.

Уленшпигель взял сукно, разрезал его на куски и сделал из
них фигуру волка.

Увидев это, портной закричал:

— Что ты наделал?

— Волка сделал,— ответил Уленшпигель.

— Каналья! Я тебе приказал, правда, сделать волка, но ведь
ты отлично знаешь, что волк — это крестьянский кафтан.

Спустя некоторое время хозяин приказал ему:

— Перед сном подкинешь, парень, рукава к этой куртке.

Уленшпигель повесил куртку на стену и целую ночь бросал
в нее рукавами.

На шум пришел наконец портной:

— Негодяй, что за новые штуки ты тут выкидываешь?

— Какие же штуки? Подкидываю рукава, как вы приказали,
да они все не пристают к куртке.

— В этом нет ничего удивительного, и потому убирайся сей-
час же из дому. Посмотрим, будет ли тебе лучше на улице.
XLVIII

Время от времени Неле, поручив Катлину присмотру добрых
соседей, сама уходила далеко-далеко: до Антверпена. Она бро-
дила по берегам Шельды и все искала на барках и по пыльным
дорогам своего милого друга Уленшпигеля.

А тот в это время был уже в Гамбурге.

XLIX

Один обыватель в Дамме не мог уплатить Клаасу за уголь и
потому оставил ему в залог свое лучшее добро: самострел с
двенадцатью отлично выстроганными стрелами, чтоб уж бить
без промаха.

В часы досуга Клаас постреливал; не один заяц был им
загублен и обращен в жаркое за чрезмерное пристрастие к
капусте.

Клаас ел в таких случаях с жадностью, но Сооткин смотрела
на безлюдную улицу и говорила:

— Тиль, сын мой, вдыхаешь ли и ты запах подливы? На-
верно, голодает где-нибудь.

И, погруженная в свои мысли, она готова была оставить для
него вкусный кусочек.

— Если он голоден,— отвечал Клаас,— сам виноват: пусть
вернется — будет есть, как мы.

Клаас держал голубей. Кроме того, он любил щеглят, сквор-
цов, коноплянок и прочих пискунов и визгунов, их щебетанье
и возню; и он охотно стрелял кобчиков и ястребов, истребляю-
щих эту певчую братию.

Однажды, когда он во дворе отмеривал уголь, вдруг при-
бежала Сооткин и показала ему на большую птицу, кружившую
над голубятней.

Клаас схватил самострел со словами:

— Ну, пусть теперь черт спасет господина ястреба!

Он заложил стрелу в колодку самострела и стал следить за
движениями птицы. Спускались сумерки, и Клаас мог различить
в небе только темную точку. Наконец он выстрелил; во двор
упал аист.

Это очень смутило Клааса, а Сооткин была огорчена и кри-
чала ему:

— Злой человек, ты убил божью птицу!

Она подняла аиста, увидела, что тот только ранен в крыло,
смазала и перевязала ему рану и сказала:

— Милый аист, нехорошо, что ты, наш любимец, вздумал
парить по поднебесью, точно ястреб, наш враг; так не одну
стрелу выпустит народ в ложную цель. Болит у тебя крылышко,
аист милый? Как терпеливо ты переносишь мои заботы! Видно,
ты знаешь, что наши руки — руки друга?

Аист оправился и стал получать еду по своему вкусу; осо-
бенно любил он рыбу, которую Клаас ловил для него в канале.
И всякий раз, когда божья птица видела его возвращение, она
широко разевала свой клюв.

Аист бегал за Клаасом, как собачонка, но еще больше любил
оставаться на кухне; он грелся у огня и колотил Сооткин, хлопо-
тавшую у печи, по животу, как бы спрашивая: «Нет ли чего
для меня?»

И было так забавно видеть, как важно расхаживает по до-
мику на своих длинных ногах этот посланец счастья.

L

Но вновь вернулись тяжелые дни; печально и одиноко рабо-
тал Клаас в поле, ибо для двоих там не было работы. Сидя дома
одна, Сооткин плакала и, чтобы еда не опротивела мужу, стара-
лась разными способами готовить бобы, которые приходилось
есть изо дня в день. При муже она пела и смеялась, чтобы он
не огорчался ее тоской. И аист оставался подле нее, стоя на
одной ноге и уткнув голову под крыло.

Перед домом остановился всадник; он был в черной одежде,
очень худ; лицо его было чрезвычайно мрачно.

— Есть здесь кто-нибудь в доме? — спросил он.

— Бог да благословит вашу мрачную милость,— отвечала
Сооткин.— Что ж я — призрак, что ли, что вы, видя меня здесь,
спрашиваете, есть ли кто в доме?

— Где твой отец?—спросил всадник.

— Если это моего отца зовут Клаасом, то он там, сеет хлеб;
спустись и найдешь его.

Всадник уехал. И Сооткин печально пошла за хлебом, чтобы
шестой уже раз взять у булочника в долг. Вернувшись с пустыми
руками, она была изумлена, увидев, что Клаас едет с поля с
победоносным, сияющим лицом на коне черного человека, а тот
идет с ним рядом и ведет коня под уздцы. Клаас гордо прижи-
мал к бедру кожаную, видимо туго набитую сумку.

Сойдя с коня, он стал обнимать черного человека, похлопы-
вать его по плечу и встряхивать сумку, восклицая:

— Да здравствует мой брат Иост, добрый отшельник! Сохра-
ни его господь в радости, в сытости, в веселье и здоровье! Иост
благословенный, Иост щедрый, Иост, сытно питающий! Аист
не солгал!

И он положил сумку на стол. На это Сооткин сказала:
— Муж, у нас сегодня есть нечего: булочник не дал в долг
хлеба.

— Хлеба? — воскликнул Клаас, раскрывая сумку, из кото-
рой хлынуло на стол золото.— Хлеба? Вот тебе хлеб, вот масло,
мясо, вино, пиво! Вот ветчина, мозговые кости, дрозды, каплу-
ны, паштеты из цапли, лакомства, как у самых важных господ,
вот бочки пива, вот бочонки вина! Где булочник, который нам
откажет в хлебе? Болван! Ведь мы ничего не будем покупать
у него.

— Но, милый...— сказала ошеломленная Сооткин.

— Ну, слушай и радуйся,— продолжал Клаас.— Катлина не
осталась в Антверпене ждать, пока кончится срок ее изгнания.
Неле перебралась с ней в Мейборг; весь путь они сделали пеш-
ком. Здесь Неле рассказала моему брату Иосту, что, несмотря
на нашу тяжелую работу, мы часто живем впроголодь. Как мне
сообщил этот почтенный посланец,— и Клаас указал на черного
всадника,— Иост отошел от святой римской церкви и предался
Лютеровой ереси.

— Еретики — это те, которые служат римской церкви,—
возразил человек в черном.

— Ах, господин,— воскликнула Сооткин,— не говорите так
громко: по вашей вине сожгут всех нас!

— Итак,— продолжал Клаас,— Иост поручил этому почтен-
ному посланцу передать нам, что вступает в войско Фридриха
Саксонского*, набрав и вооружив для него пятьдесят солдат.
Так как он идет на войну, то ему не нужно много денег, кото-
рые, в случае неудачи, попадут только в руки какого-нибудь
негодного ландскнехта. Поэтому он приказал: отвези брату мое-
му Клаасу эти семьсот червонцев вместе с моим благословени-
ем; передай ему — пусть живет во благе и думает о спасении
души.

— Да,— сказал посланный Иоста,— для этого настало вре-
мя, ибо господь будет судить каждого и воздаст ему по делам
его.

— Конечно, сударь,— сказал Клаас,— но пока что могу ж я
порадоваться доброй вести. Прошу вас побыть у меня. Мы
отпразднуем эту радость, поглотив великолепные потроха, жар-
кие, окорока, которые так заманчиво и привлекательно — я,
проходя, видел — висели у мясника, что у меня от жадности
зубы изо рта вылезли.

— Увы, безумные,— сказал черный человек,— они предают-
ся наслаждениям, между тем как око господне следит за их
путями!

— Слушай, посланец,— сказал Клаас,— ты хочешь или не
хочешь выпить и закусить с нами?

Посланец ответил:
— Когда падет римская церковь, тогда настанет для верных
пора предаваться земным радостям.

Сооткин и Клаас при этом перекрестились; он же повернул-
ся, чтоб ехать. Тогда Клаас сказал:

— Если уж ты непременно хочешь так нелюбезно расстать-
ся с нами, то передай моему брату Иосту дружеский поцелуй
и охраняй его в бою.

— Исполню,— ответил посланец.

И он уехал. Сооткин же отправилась за покупками, чтобы
как следует отпраздновать неожиданное счастье; и аист получил
в этот день к ужину двух пескарей и тресковую голову.

Вскоре распространилась по Дамме весть, что бедный Клаас
благодаря дару своего брата Иоста сделался богатым, и священ-
ник выразил мнение, что это, конечно, Катлина околдовала Иос-
та. Ибо Клаас явно получил от него большие деньги, а между
тем и юбчонки не пожертвовал святой деве.

Клаас и Сооткин были счастливы; Клаас работал в поле или
продавал уголь, а Сооткин хлопотала в доме по хозяйству.

Но глаза ее по-прежнему неустанно искали по дорогам сына
Уленшпигеля.

И все наслаждались счастьем, дарованным им от господа
бога, и ждали, что дадут им люди.

LI

Император Карл в этот день получил от своего сына из
Англии письмо, которое гласило:

«Господин и отец мой!

Мне неприятно жить в этой стране, где проклятые еретики
кишат, точно блохи, черви и саранча. Меча и пламени недоста-
точно, чтобы очистить от их скверны ствол мощного древа живо-
творящего, коим есть и пребудет наша мать, святая церковь.
И словно мало для меня этой печали,— я должен еще терпеть,
что меня здесь не признают королем, а лишь мужем их королевы,
не пользующимся никаким уважением. Они издеваются надо мной
и в ядовитых листках, составители которых так же неуловимы,
как издатели, рассказывают, что папа римский подкупил меня,
чтобы я безбожными виселицами и кострами довел это королев-
ство до смуты и конечной гибели. Когда мне бывает нужно
провести спешный налог — ибо часто они злоумышленно остав-
ляют меня совсем без денег,— они насмешливо указывают мне
в своих ядовитых листках, что мне стоит только обратиться
к сатане, которому я служу. Господа из парламента, правда,
извиняются и из страха, что и я могу укусить, изгибают спины,
но денег не дают.

А стены лондонских домов покрыты позорящими меня паск-
вилями, где я изображен как отцеубийца, готовящий покушение
на жизнь вашего величества, чтобы вступить на ваш престол.

Но вы сами, государь и отец мой, знаете, что, несмотря на
законное честолюбие и гордость, я желаю вашему величеству
долгого и славного царствования.

Они распространяют по городу преискусно вырезанную на
меди гравюру, где изображено, как я заставляю кошек играть
на клавесине. Кошки заперты в ящике, их хвосты торчат из
круглых дырок и закреплены железными полосками. Человек —
это я — прижигает им хвосты раскаленным железом, тогда они
наступают на клавиши и яростно мяукают. Я нарисован здесь
в таком гнусном образе, что не в силах смотреть на себя. Да
еще изобразили меня смеющимся. Но вы знаете сами, господин
мой и отец, предавался ли я когда-либо этому низкому удоволь-
ствию. Правда, я пытался найти развлечение в том, что застав-
лял иногда помяукать кошек, но я никогда не смеюсь. На их
бунтовщическом языке они называют это «новый страшный
клавесин» и говорят, что это преступление; но ведь у зверей
нет души, и всякий человек, а тем более отпрыск королевского
рода, вправе пользоваться ими для своего развлечения, хотя бы
они и дохли от этого. Но здесь, в Англии, они так влюблены
в скотов, что лучше обходятся с ними, чем со своими слугами.
Конюшни и псарни здесь — настоящие дворцы.

Кроме того, королева, моя благородная супруга, бесплодна,
ревнива и вспыльчива. Отец и господин мой, ежечасно молю
я господа охранять меня и надеюсь на другой престол, хотя бы
в Турции. В ожидании престола, на который призывает меня
честь быть сыном вашего во веки веков прославленного и побе-
доносно сияющего величества».

Подписано: «Фил.».

Император ответил на это письмо:

«Господин и сын мой!

Не спорю, враги наши многочисленны, но постарайтесь, не
раздражаясь чрезмерно, несколько продлить ваше ожидание
более высокой короны. Многим лицам я уже не раз говорил
о моем намерении отречься от престола нидерландского и других,
ибо я стар и хвор — и знаю, что не смогу противостоять Генриху
Второму, королю французскому*. Ибо Фортуна* за молодых
людей. Поразмыслите и о том, что вы, будучи повелителем Анг-
лии, своим могуществом вредите Франции, нашему врагу.
Под Мецом я потерпел позорное поражение и потерял сорок
тысяч человек. От саксонцев пришлось бежать. Если господь
в божественном его благопопечении не вернет мне одним разом
мою былую силу и крепость, тогда, сын мой, я предполагаю
отречься от моего королевского сана и передать его вам.

Вооружитесь посему терпением и до поры до времени испол-
няйте ваш долг по отношению к еретикам, не щадя никого —
ни мужчин, ни женщин, ни девушек, ни детей,— ибо я не без
великого прискорбия уверился, что королева, супруга ваша,
слишком часто оказывала им снисхождение.

Ваш любящий отец»
Подписано: «Карл».

LII

Долог был путь Уленшпигеля, и кровью начали сочиться его
ноги. К счастью, в майнцском епископстве он попал в повозку
с богомольцами и в ней доехал до Рима.

Прибыв в город и сойдя с повозки, он увидел на пороге
гостиницы хорошенькую женщину, которая на его взгляд отве-
тила улыбкой.

Обнадеженный этим приветом, он обратился к ней:

— Хозяйка, не дашь ли приют богомольцу?

— Мы даем приют всем, кто платит.

— Сто дукатов в моем кошельке,— ответил Уленшпигель
(хотя у него был один дукат),— и первый из них я истрачу
с тобой за бутылкой старого римского вина.

— Вино недорого в этой святой стране,— отвечала она.—
Войди — напьешься и на один сольдо*.

За бутылкой вина хозяйка спросила Уленшпигеля:

— Красивый богомолец, скажи, зачем ты приехал в Рим?

— Поговорить с папой,— ответил Уленшпигель.

— О!—воскликнула она, сложив руки.— Поговорить с па-
пой! Я здешняя — и то не могла добиться этой милости.

— А я добьюсь,— отвечал Уленшпигель.

— Но разве ты знаешь, где он пребывает, какой он, какие
у него привычки и требования?

— Мне по дороге рассказывали, что зовут его Юлий Тре-
тий*, что живет он весело, что он умелый и бойкий собеседник.
Говорят еще, что однажды вечером, когда ему не подали холод-
ного павлина, которого он приказал оставить для себя, он бра-
нился, как солдат, и говорил при этом: «Я, наместник божий,
могу ругаться из-за павлина — рассердился же мой повелитель
на Адама из-за яблока!» Видишь, милая, я знаю папу и знаю,
кто он.
— Ах, только с другими не говори об этом! Все-таки ты его
не увидишь.

— Я буду с ним говорить.

— Сто флоринов, если добьешься!

— Я уже выиграл.

На другой день, несмотря на свою усталость, он все ходил
по городу и узнал, что сегодня папа будет служить обедню в
соборе св. Иоанна Латеранского. Отправившись туда, Уленшпи-
гель расположился как можно ближе к папе и на виду. Всякий
раз, как папа возносил святую чашу или святые дары, Уленшпи-
гель поворачивался к алтарю спиной.

Рядом с папой стоял кардинал с смуглым, толстым и злым
лицом и давал народу причастие. Он обратил внимание папы на
поведение Уленшпигеля, и после обедни его взяли четыре важ-
ных солдата, какими славится эта воинственная страна.

— Какой ты веры?—спросил его папа.

— Ваше святейшество,— ответил Уленшпигель,— я той са-
мой веры, что и моя хозяйка.

Привели хозяйку.

— Какой ты веры?—спросил ее папа.

— Той самой, что и ваше святейшество,— ответила она.

— Я тоже,— сказал Уленшпигель.

Тогда папа спросил его, почему же он отворачивался от
святых даров.

— Я считал, что недостоин смотреть на них.

— Ты богомолец?

— Я пришел из Фландрии вымолить отпущение моих
грехов.

Папа благословил его. Уленшпигель удалился со своей хо-
зяйкой, и она отсчитала ему сто флоринов. С этим приятным
грузом он покинул Рим, чтобы возвратиться на родину.

Но за пергаментное свидетельство об отпущении грехов ему
пришлось уплатить семь дукатов.

LIII

Два монаха прибыли в это время в Дамме продавать индуль-
генции*. Поверх монашеских одеяний на них были надеты кру-
жевные рубахи.

В хорошую погоду они торговали на паперти, в дождь — в
притворе. Здесь была прибита их такса. Они продавали отпу-
щение грехов за шесть лиаров, за патар, за пол-ливра париж-
ского, за семь и за двенадцать флоринов, за дукат — на сто,
двести, триста, четыреста лет, а также, смотря по цене, полное
загробное блаженство или половину его и отпущение самых
5 w	—

< •^#	w^k'

ii	ihJLe^i r ? i	• I i1 1H.






К стр. 490
страшных грехов. Но это стоило целых семнадцать флори-
нов.

Уплатившим сполна покупателям они вручали кусочки пер-
гамента, на которых указано было число оплаченных лет. Под
числом значилось изречение:

Коль хочешь избежать страдания
В чистилище на сотни лет,
Помысли о беде заранее,
Исполни нзш благой совет:
Купи скорей грехам прощение,
Посильно лепту принеси...

За дар твой малый, тем не менее,
Господь воздаст на небеси.

И покупатели стекались за десять миль отовсюду.

Один из монахов часто читал народу проповеди. У него была
цветущая рожа, тройной подбородок и порядочное брюшко,
нимало его не смущавшее.

— Несчастный!—говорил он, вперяя взор в кого-либо из
своих слушателей.— Несчастный! Взгляни — вот ты в адском
огне! Жестоко жжет тебя пламя. Тебя варят в котле кипящего
масла. Вот где льются неподдельные слезы, вот где подлинно
скрежещут зубы! Господи, помилуй, господи, помилуй! Да, вижу,
вижу тебя в аду, бедный грешник, вижу твои мучения! Один
лишь грош, уплаченный за тебя,— и уже легче твоей правой
руке; еще один — обе твои руки вышли из пламени. А остальное
тело? Флорин всего — и низверглось на тебя благостной росою
отпущение грехов. О, сладостная прохлада! И так — десять
дней, сто дней, тысяча лет, смотря по взносу: ты уже не жаркое,
пе оладья, кипящая в масле. И если не для тебя это, грешник,
то разве мало в сокровенных глубинах этого пламени других
страждущих душ: твоих родных, твоей любимой жены?

При этих словах другой монах благоговейно потряс серебря-
ным блюдом, призывая к жертвованиям.

— И разве,— продолжал монах,— разве в этом страшном
пламени нет у тебя любимого сына, дочери? Они кричат, плачут,
они взывают к тебе! Неужто ты глух к этим жалостным стена-
ниям? Нет, невозможно. Твое ледяное сердце тает — и это стоит
тебе грош. И посмотри же: при звуке этого гроша, падающего
на эту жалкую медь (здесь другой монах вновь потряс своим
блюдом), ты видишь вдруг просвет в пламени: одна бедная душа
поднялась из жерла вулкана. И вот она на свободе, она на чис-
том воздухе! Где ее муки? Холодное море перед нею, она броси-
лась в него, она барахтается в нем, плавает на спине, перевора-
чивается па волнах, ныряет. Слышишь, она издает радостные
крики! Видишь, она кувыркается в воде! Ангелы глядят на нее
и ликуют. Они ждут ее, но она не может оторваться от наслажде-
ния. Ей хотелось бы стать рыбой! Она не знает, что там, наверху,
ее ждут прохладительные водоемы, полные душистой, сладост-
ной, нежной влаги, в которой, точно холодные льдины, плавают
громадные горы из белого леденца. Вот подплыла акула, но
душа не боится ее; она садится чудовищу на спину, но оно не
чувствует этого. Она ныряет с ним в глубь морскую, она привет-
ствует морских ангелов, которые едят рыбные яства из коралло-
вых чаш и свежие устрицы на перламутровых тарелках. И как
встречают ее здесь, каким уходом, приветом и вниманием она
окружена! Ангелы в вышине призывают ее к себе. И вот нако-
нец, возрожденная, блаженная, она возносится на небеса, звеня
жаворонком; взлетает туда, ввысь, где во всем великолепии парит
на престоле господь бог. Там находит она всех своих земных
родных и друзей, кроме тех, которые не купили своевременно
индульгенции, презрели отпущение грехов, даруемое святой на-
шей матерью — католической церковью, и жарятся в недрах
адовых. И так вечно, вечно, вечно, впредь, во веки веков в огне
непреходящих страданий! А прощенная душа — та в чертогах гос-
подних наслаждается благоуханной влагой и сладостью леденца...
Покупайте индульгенции, братья! Есть на всякие цены: за
крузат, за червонец, за английский соверен. Принимаем и мелкие
деньги. Покупайте! Покупайте! Здесь священная торговля: здесь
есть товары для всякого — для бедного и богатого! Но в долг,
братья, к великому горю, мы давать не можем, ибо покупать
прощение и не платить за него наличными — преступление в
глазах создателя.

Монах, собиравший деньги, молча потряс блюдом. Флорины,
крузаты, патары, дукатоны, денье и су сыпались градом.

Клаас считал себя богатым, поэтому уплатил флорин, полу-
чив за него отпущение на десять тысяч лет. В подтверждение
монахи выдали ему кусок пергамента. Вскоре они увидели, что
в Дамме всего несколько закоренелых скупцов не купили себе
индульгенции. Тогда оба перебрались в Гейст.

LIV

В хламиде богомольца и с отпущенными грехами покинул
Уленшпигель Рим. Бодро шел он вперед и так пришел в Бамберг,
известный лучшими овощами в мире.

В таверне, куда он направился, приветливая хозяйка спроси-
ла его:

— Молодой мастер, хочешь поесть за деньги?

— Конечно,— ответил Уленшпигель.— А за какие же деньги
у вас едят?
— За шесть флоринов на господском столе, за четыре — на
купеческом, за два — на общем.

— Чем дороже, тем лучше для меня,— отвечал Уленшпигель
и сел за господский стол.

Наевшись досыта и запив еду рейнским, он обратился к хо-
зяйке:

— Что ж, кума, я съел на шесть флоринов: плати, стало
быть.

— Смеешься, что ли?—ответила хозяйка.— Заплати за
обед.

— Прелестная хозяйка,— возразил Уленшпигель,— не видно
по вашему лицу, чтобы вы были неисправным должником,—
нет, наоборот, я вижу, что честность ваша так велика, любовь
к ближнему так необъятна, что вы готовы заплатить мне восемна-
дцать флоринов, не то что шесть, которые должны мне за еду.

— Знать ничего не хочу — плати деньги и уходи!

— Что? Уйти?! Хозяйка, красотка хозяйка, я не привык
обедать за шесть флоринов, я бедный бродяжка, пешком прошед-
ший горы и долы. Я наелся досыта, так что вот-вот высуну
язык, как сытый пес. Заплатите же мне за тяжкие труды моих
челюстей — я заработал мои шесть флоринов. Позвольте полу-
чить.

— Да что ты, в самом деле!

— Я не буду суровым кредитором. Дай пока хоть один фло-
рин залить жажду.

— Возьми, каналья,— ответила она, расхохотавшись,— да
уходи, а то возьму палку!

Ему пришлось уйти.

LV

Ламме Гудзак переселился обратно в Дамме, так как в Льеже
стало неспокойно из-за еретиков. Его жена была рада этому,
потому что льежцы, искони известные как злые насмешники,
трунили над добродушием ее мужа.

Ламме часто заходил к Клаасу, который, получив наследство,
охотно проводил время в таверне, где всегда был готовый стол
для него и для его собутыльников. За соседним столом обычно
сидел Иост Грейпстювер, скаредный старшина рыбных торгов-
цев; скупой и мелочный, он выпивал не больше полкружки,
питался одной соленой селедкой и думал о своих деньгах больше,
чем о спасении души. А у Клааса в кошельке лежал кусочек
пергамента, на котором обозначены были десять тысяч лет
отпущения грехов.

Сидели они как-то в таверне — Клаас, и Ламме, и Ян ван
Розебеке, и Матейс ван Асхе; пришел и Иост Грейпстювер.
По сему случаю Клаас пил кружку за кружкой, и Ян ван
Роэебеке заметил ему:

— Эта кружка уж лишняя! Грех!

— За одну лишнюю кружку,— ответил Клаас,— полагается
гореть в аду всего полдня, а у меня в кошельке отпущение на
десять тысяч лет. Кто желает получить из них сотню — тогда
пей без счета, пока не лопнешь!

— А почем продаешь? — кричали приятели.

— За кружку пива,— ответил Клаас.— А за ломоть солони-
ны отдам полтораста!

Одни из собутыльников поднесли Клаасу по кружке пива,
другие — по ломтику ветчины, и он для них отрезал узенькую
полоску пергамента. Конечно, Клаас не один потребил всю эту
плату натурой: ему помогал Ламме Гудзак, который так набил
брюхо, что просто распух. А Клаас все расхаживал по таверне,
предлагая всем свой товар.

— И десять дней продашь?—спросил рыбник, обращая к
нему свою кислую рожу.

— Нет,— ответил Клаас,— такой кусочек трудно отрезать.
Все расхохотались, а рыбнику пришлось проглотить пилюлю.
И Ламме с Клаасом направились домой, но шли они медлен-
но, точно ноги у них были из пакли.

LVI

К концу третьего года своего изгнания Катлина вернулась
в свой дом в Дамме. Без устали твердила она: «Горит голова,
стучит душа, пробейте дыру, выпустите душу». Сидит, бывало,
на скамеечке под липой за домом, трясет головой и смотрит на
проходящих, не узнавая их. И жители Дамме говорили:

— Вон сидит дурочка.

А Уленшпигель бродил по градам и весям. Как-то на большой
дороге видит он: стоит осел в роскошной упряжи с медным набо-
ром; голова вся убрана кисточками и подвесками из красной
шерсти.

Вокруг осла — несколько старых баб, все одновременно гово-
рят, перебивая друг друга.

— Не трогайте его, не трогайте, страшно ведь, не подходите!
Это заклятый осел страшного колдуна, которого сожгли живьем
за то, что он восьмерых своих детей обрек сатане. А осел бежал
так быстро, что его нельзя было поймать — сам дьявол его охра-
нял. Потому что, видишь ли, кумушка, когда он выбился из сил
и стал на дороге и стражники подошли к нему, чтобы схватить,
он стал биться и выть так, что все разбежались... И не ослиный
это крик был, а прямо чертов вой,— вот и оставили его щипать

колючки, вместо того чтобы представить на суд и тоже сжечь
за колдовство. Трусы эти мужчины!

Несмотря на эти храбрые разговоры, бабы с криком разбега-
лись, как только осел поднимал кончики ушей или хлопал себя
хвостом по бедрам. Потом они вновь собирались, и кричали,
и стрекотали, и при каждом движении осла повторялась та же
сцена.

Уленшпигель, взглянув на ослика, подумал:

«А ведь этот колдун — добрая рабочая скотинка, и рысь у
него, верно, не тряская. Смогу разъезжать на нем или продать».

Не сказав ни слова, он отошел в сторону, сорвал охапку овса
и дал ослу, потом разом вскочил на него, схватил поводья и по-
скакал, посылая рукой благословения изумленным бабам. Те от
ужаса чуть не попадали в обморок и бухнулись на колени.

Вечером того же дня обыватели рассказывали друг другу,
как спустился с небес ангел в войлочной шляпе с фазаньим пе-
ром, как он благословил всех и, по особой милости божьей, унес
с собой заклятого осла.

А Уленшпигель ехал дальше по тучным лугам, где прыгали
на свободе жеребята, лениво паслись, лежа на солнце, коровы
и телята. И он дал ослу кличку: Иеф. Осел остановился, на-
слаждаясь чертополохом. Иногда только он вздрагивал всем
телом и колотил по бедрам хвостом, отгоняя жадных оводов,
которые, подобно ему, тоже хотели пообедать — но его мясом.

Желудок Уленшпигеля вопиял от голода, и он скорбно раз-
мышлял:

— Как счастлив был бы ты, серый, если бы никто не мешал
тебе наслаждаться колючками и не являлся напомнить, что ты
смертен, то есть рожден, чтобы терпеть всякие пакости! И у
папы есть свой овод — это господин Лютер. (При этом Улен-
шпигель сдавил осла коленями.) И у его величества,— продол-
жал он,— у императора Карла тоже есть овод — это благород-
ный Франциск Первый, король французский, с его очень длин-
ным носом и еще более длинным мечом. Вот и мне, бедняге,
блуждающему, точно вечный жид, тоже выпал на долю мой
овод. Так-то, любезнейший серячок! Ах, дырявы все мои кар-
маны, и из дырок разлетелись все мои дукаты, флорины и тале-
ры, точно стая мышей, разбежавшаяся перед кошачьей пастью!
Просто не знаю, что деньги имеют против меня, который их так
любит! Уж что ни говори — Фортуна, наверно, не женщина,
ведь она любит только скупцов, которые все копят да копят и
под замок прячут и денежки берегут, не позволяя им даже кон-
чик золотого носика высунуть наружу. Вот он, мой овод, кото-
рый вечно и жалит, и колет, и щекочет меня, не смеша, однако,
нисколько... Да ты не слушаешь, серячок: все думаешь, как бы
еще попастись. Ах ты, брюхан, набивающий свое брюхо, твои
длинные уши глухи к возгласу пустого желудка! Да слушай же,
каналья!

И он пребольно стегнул его. Осел заревел.

— Ну, поел, теперь в путь!

Но осел был неподвижен, как пограничный столб, и, види
мо, намеревался съесть все придорожные колючки. А их было
немало.

Увидев это, Уленшпигель спрыгнул с осла, нарезал охапку
чертополоха, снова вскочил на седло и протянул колючки перед
мордой осла, так что тот потянулся за ними. И так они ехали до
земли ландграфа гессенского.

— Ах, серый! — сказал Уленшпигель.— Вот ты бежишь за
охапкой колючек, не получая их, а позади оставил прекрасную
дорогу, обросшую этим лакомством. Так ведь и люди делают.
Одни гонятся за лаврами, которые судьба проносит мимо их
носа, другие — за цветущими предприятиями, третьи — за цве-
тами любви. В конце пути они, как и ты, видят, что гнались за
пустяком и что оставили позади все стоящее: здоровье, труд,
покой, домашний уют.

Так, болтая со своим ослом, Уленшпигель подъехал к замку
ландграфа.

На ступеньках подъезда два стрелковых офицера играли в
кости.

Один из них, рыжий великан, заметил Уленшпигеля, который,
подъехав на Иефе, почтительно остановился и смотрел на них.

— Чего тебе, голодный святоша?—сказал офицер.

— А ведь правда,— сказал Уленшпигель,— и голоден я и
богомольствую не по своей воле.

— Ты голоден? Так накорми свою шею веревкой: вот она
висит на виселице, приготовленной для бродяг.

— Господин капитан,— ответил У леншпигель,— если вы мне
дадите золотой шнурок с вашей шляпы, то я, пожалуй, пове-
шусь, вцепившись зубами в ветчину, что вон там висит у колбас-
ника.

— Откуда ты?—спросил стрелок.

— Из Фландрии.

— Чего тебе надо?

— Я хочу представить его высочеству господину ландграфу
картину моей работы.

— Если ты живописец из Фландрии, то войди: я отведу тебя
к графу.

Представ перед ландграфом, Уленшпигель отвесил трое-
кратный и даже многократный поклон.

— Прошу прощения у вашего высочества за смелость,—
начал он.— Осмеливаюсь повергнуть к благородным стопам ва-
шим написанную для вас картину. Я имел честь изобразить на
ней пресвятую богоматерь во всем ее царственном величии. Быть
может, картина эта понравится вашему высочеству, и в этом
случае,— продолжал он,— я не удержусь от преувеличенного
мнения о своем искусстве и позволю себе надеяться, что когда-
либо и я смогу занять это красное бархатное кресло, в котором
при жизни сидел во веки веков незаменимый художник вашего
великодушия.

Ландграф обозрел картину и, найдя ее прекрасной, произнес:

— Ты будешь нашим живописцем. Сядь в то кресло.

При этом он весело поцеловал его в обе щеки. Уленшпигель
уселся.

— Ты отощал,— сказал граф, глядя на него.

— Да, ваше высочество,— ответил Уленшпигель.— Иеф...
это мой осел... пообедал колючками, а я вот уже три дня лице-
зрел только голод и питался исключительно дымом надежды.

— Сейчас получишь говядину — это питательнее,— ответил
ландграф.— Но где твой осел?

— Я оставил его на площади,— отвечал Уленшпигель,—
перед дворцом вашей милости. Как счастлив буду я, когда Иеф
получит на ночь пристанище, подстилку и корм!

И ландграф тотчас приказал одному из слуг содержать осла
Уленшпигеля так же, как его собственных ослов.

Подошло время ужина, который был роскошен, как торжест-
венное пиршество. Дымящееся мясо и ароматное вино катились
вниз по глоткам. Уленшпигель и ландграф были оба красны,
как раскаленная жаровня. Уленшпигель был весел, граф задум-
чив.

— Послушай, художник,— вдруг сказал он,— мне нужен мой
портрет: утешительно ведь для смертного государя оставить по-
томству воспоминание о своем образе.

— Ваше высочество, ваша воля —- закон, но недостойному
рабу вашему представляется, что вашей милости не так будет
приятно быть переданным грядущим столетиям в одиночестве.
Вам следует красоваться на картине с госпожой ландграфиней,
вашей благородной супругой, с ее дамами и кавалерами, с воена-
чальниками и храбрейшими офицерами. И среди всего этого
блеска, точно два солнца среди фонарей,— ваша милость с су-
пругой.

— Правильно, господин живописец,— сказал ландграф.—
А что будет стоить эта великая работа?

— Сто флоринов вперед или потом.

— Возьми вперед,— ответил ландграф.

— Милостивый господин!—воскликнул Уленшпигель.—
Вы наливаете масло в мою лампу, и она будет сиять, прославляя
вашу честь.

На другой день он просил графа представить ему всех тех,
кто удостоится изображения на картине. Первым был герцог
люнебургский, командовавший графскими наемниками. Это был
громадный мужчина, с трудом влачивший свое сытое брюхо.
Приблизившись к Уленшпигелю, он шепнул ему на ухо:

— Если ты на своей картине не снимешь с меня половину
жира, мои солдаты повесят тебя.

И герцог вышел.

Затем явилась высокая дама с горбом на спине.

— Господин художник,— сказала она,— если ты на картине
не уберешь мне выпуклость на спине, ты будешь четвертован.

И дама вышла.

Следующей была молоденькая, хорошенькая, изящная фрей-
лина, у которой недоставало впереди трех верхних зубов.

— Господин художник,— сказала она,— если ты не нарису-
ешь меня с улыбкой, открывающей все тридцать два зуба, то
вот этот мой поклонник изрубит тебя на куски.

И она показала на капитана стрелков, того самого, который
играл в кости на ступеньках подъезда, и вышла.

И так один за другим. Наконец Уленшпигель остался вдвоем
с ландграфом.

— Если ты, себе на горе, вздумаешь лукавить,— сказал
ландграф,— и нарисовать хоть черточку в чьем-нибудь лице не
так, как есть, я прикажу отрубить тебе голову, как цыпленку.

«Плаха или колесо, топор или по меньшей мере виселица,—
подумал Уленшпигель.— Лучше просто никого не рисовать. Ну,
посмотрим».

— Где зал, который я должен украсить всей этой живопи-
сью?— спросил он ландграфа.

— Пойдем,— ответил тот.

И он привел его в огромную комнату с голыми стенами.

— Вот,— сказал он.

— Было бы удобно,— сказал Уленшпигель,— чтобы все сте-
ны были завешены большими занавесами — это предохранит
мою работу от мух и пыли.

— Хорошо,— сказал граф.

Занавесы были повешены. Уленшпигель потребовал трех по-
мощников: растирать краски, сказал он.

В течение тридцати дней Уленшпигель и его помощники
занимались только едой и выпивкой.

Сам ландграф заботился о том, чтобы им доставлялись луч-
шие яства и вина.

Но на тридцать первый день он просунул нос в дверную
щелку: Уленшпигель строго запретил кому бы то ни было
входить в комнату.

— Ну, Тиль, как картина?

— Еще далеко до конца.
— Можно посмотреть?

— Нет еще.

На тридцать шестой день ландграф опять просунул нос в
щелку:

— Ну, Тиль?

— Кончаем, господин ландграф.

На шестидесятый день ландграф рассердился и влетел в зал
с криком:

— Покажешь ты мне, наконец, картину, нахал?

— Сейчас, сейчас, господин грозный государь. Благоволите
только разрешить не поднимать занавес, пока не сойдутся все
придворные дамы и кавалеры.

— Хорошо.

И по приказу государя все собрались в зале.

Уленшпигель стоял перед опущенным занавесом и говорил:
— Господин ландграф и вы, госпожа ландграфиня, и вы,
господин герцог люнебургский, и прочие прекрасные дамы и
доблестные кавалеры: я изобразил за этим занавесом ваши пре-
лестные или мужественные лица так, как только мог. Каждый
из вас легко узнает свое изображение. Вам хочется скорее взгля-
нуть на себя, и это нетерпение вполне понятно. Но благоволите
потерпеть еще немного и выслушайте одно словечко или полдю-
жины таковых. Прекрасные дамы, доблестные воители, вы все,
у кого в жилах течет благороднейшая дворянская кровь, сможете
видеть мою картину. Но если бы кто-нибудь в вашей среде ока-
зался низкого происхождения, он не увидит ничего, кроме белой
стены. Благоволите раскрыть ваши благородные глаза.

Уленшпигель открыл занавес и продолжал:

— Лишь высокорожденные видят, лишь благородные дамы
и кавалеры. Теперь все будут говорить: он слеп к живописи,
как мужик, или он понимает в картинах — вот подлинный дво-
рянин!

Все смотрели в упор, все притворялись, что видят, показы-
вали друг другу портреты, узнавали, обсуждали. Но на самом
деле они видели только голые стены и были очень удручены
этим.

Вдруг шут, бывший при этом, подпрыгнул на три фута вверх,
загремел бубенчиками и закричал:

— Пусть я буду самый низкий, низость унижающий мужик,
но я буду кричать и с трубами и барабанами твердить одно:
«Не вижу ничего, кроме голых, белых, пустых, гладких стен!
Так да поможет мне господь бог и все святые!»

— Там, где вмешиваются дураки, умным надо уходить,—
сказал Уленшпигель.

Он уже выходил из замка, когда его удержал сам ландграф.
— Дурачок, дурачок! — сказал он.— Бродишь по свету,

восхваляешь во всю глотку высокое, издеваешься над глу-
постью. Перед такими важными дамами и знатными вельможами
ты, по народному обычаю, решил посмеяться над дворянским
чванством и высокомерием. Повесят тебя когда-нибудь за твой
длинный язык.

— Если веревка будет золотая,— ответил Уленшпигель,—
то при одном моем взгляде она рассыплется в куски от страха.

— Вот тебе первый кусок,— ответил ландграф, протягивая
ему пятнадцать флоринов.

— Благодарю от души вашу милость,— сказал Уленшпи-
гель.— Каждая таверна по дороге получит по ниточке — по ни-
точке чистого золота.

И, гордо надев набекрень шляпенку с торчащим пером, он
весело вскочил на осла и умчался.

LVII

Листья желтели на деревьях, и иногда проносился осенний
ветер. Случалось, что час-другой Катлина была совсем в добром
разуме, и Клаас говорил тогда, что это дух божий, в благостном
милосердии, навещает ее. В такое время она чародейством
заставляла Неле видеть за сотни миль вещи, которые происходи-
ли на площадях, на улицах и даже в домах.

И в этот день Катлина была в ясном уме и обедала с Клаасом,
Сооткин и Неле оладьями, обильно политыми пивом.

— Сегодня отрекается от престола его величество император
Карл Пятый*,— сказал Клаас.— Неле, милая, не смогла бы ты
увидеть, что делается теперь в Брюсселе?

— Увижу, если Катлина захочет,— отвечала Неле.

Катлина приказала ей сесть на скамью, и под властью ее
слов и движений, действовавших как волшебство, Неле тихо
погрузилась в глубокий сон.

— Войди,— приказала ей Катлина,— в маленький домик в
парке, столь любимый императором Карлом Пятым.

— Вот я в маленьком зеленом зале,— говорила Неле тихо,—
здесь сидит человек, ему около пятидесяти четырех лет, он седой,
лысый, с русой бородой и выдавшимся вперед подбородком. Его
серые глаза полны хитрости, жестокости и притворного доброду-
шия. Этот человек зовется его святейшим величеством. Он про-
стужен и кашляет. Подле него стоит другой человек, молодой,
несуразный, уродливый, как обезьяна, голова непомерная. Я ви-
дела его в Антверпене — это король Филипп.

Его величество кашляет и выпивает несколько глотков горя-
чего вина.

«Теперь,— говорит он Филиппу,— ты увидишь генеральные
штаты — епископов, дворян и горожан, всегда молчаливого
Вильгельма Оранского, тщеславного Эгмонта*, не любимого
народом Горна*, отважного, как лев, Бредероде*. Ты увидишь
сотни суетных людей, которые дадут себе отрезать нос, чтобы
носить его на золотой цепи на груди — в знак высшей знат-
ности».

Потом он меняет тон и жалобно говорит королю Филиппу:
«Ты знаешь, сын мой, я отрекаюсь в твою пользу; я дам миру
величавое зрелище и буду говорить перед толпой, хотя я кашляю
и икаю,— потому что я слишком много ел всю жизнь, сын мой.
Железное у тебя сердце должно быть, если ты после моей речи
не прольешь нескольких слезинок».

«Я буду плакать, батюшка»,— отвечает король Филипп.

Потом его величество говорит своему слуге:

«Накапай мне мадеры на кусочек сахара: у меня икота. Хоть
бы она не напала на меня, когда надо будет говорить перед
людьми. Этот вчерашний гусь, кажется, просто не хочет уйти
из моего живота. Не выпить ли стакан орлеанского? Или лучше
не надо — оно такое терпкое. Или сардинку съесть? Нет, жирно.
Дай бургундского».

Слуга подает ему вино, потом одевает его в пурпурный бар-
хат, накидывает ему на плечи парчовую мантию, опоясывает
мечом, вкладывает ему в руки скипетр и державу и надевает
ему на голову корону.

Его величество выходит из павильона, садится на маленького
мула, за ним идут король Филипп и несколько придворных. Так
направляются они к большому зданию, которое называют двор-
цом; в одной из комнат дворца они встречают высокого, строй-
ного человека в богатой одежде и обращаются к нему, именуя
его Оранским.

«Как ты меня находишь, Вильгельм?» — спрашивает его ве-
личество.

Но тот не отвечает.

Не то смеясь, не то сердито говорит его величество:

«Что ж ты, онемел навеки? Даже тогда, когда надо старым
мощам сказать правду? Царствовать мне или отречься? Скажи,
Молчаливый».

«Ваше святейшее величество,— говорит высокий,— когда
приходит зима, самый могучий дуб стряхивает с себя листья».

Бьет три часа.

«Дай, Молчаливый, обопрусь на твое плечо».

И с ним и со своей свитой его величество вступает в большой
зал и садится на помосте под балдахином, где все вокруг покры-
то шелком и пурпурными коврами.

Три сиденья устроены здесь: среднее — для его величества;
оно убрано роскошнее, и над ним водружена императорская коро-
на. Король Филипп сидит на другом сиденье; третье, левое,
предназначено для женщины — конечно, для королевы. Слева
и справа на покрытых коврами скамьях сидят господа в красном.
За ними стоит множество господ — все, видно, князья и высокие
особы. Напротив и у подножия помоста на скамьях, ничем не
покрытых, сидят люди в суконных одеждах. Я слышу, они гово-
рят, будто так скромно одеты и стоят там потому, что все рас-
ходы падают на них. Все поднимаются с мест при появлении
его величества, но император садится и знаком приказывает всем
сесть.

Потом медленно и долго говорит один старик; потом дама,
судя по виду — королева, подает его величеству пергаментный
свиток, на котором написано много чего-то, и император, кашляя,
читает глухим, тихим голосом и потом говорит о себе:

«Много странствовал я по Испании, по Италии, по Нидер-
ландам, Англии и Африке, и все странствия эти были ко сла-
ве господа бога, к мощи нашего оружия, ко благу моих наро-
дов».

Потом он долго говорит еще и объявляет, что он немощен и
устал и вознамерился вручить сыну корону Испании, равно как
и все принадлежащие ей герцогства, графства и баронства.

И он плачет, и все плачут вместе с ним.

Король Филипп поднимается с места, бросается на колени
и говорит:

«Ваше величество, как могу я осмелиться принять корону из
ваших рук, когда вы еще в силах носить ее!»

Тогда император на ухо повелевает ему обратиться с благо-
склонной речью к господам, сидящим на покрытых коврами
скамьях.

Филипп садится и, обращаясь к ним, говорит кислым тоном:
«Я знаю французский язык настолько, чтобы понимать его,
но не настолько, чтобы говорить на нем. Поэтому выслушайте,
что вместо меня скажет епископ Аррасский, кардинал Гран-
велла»*.

«Плохая речь, сын мой»,— говорит его величество.

И в самом деле поднимается ропот среди собравшихся, видя-
щих, как надменен и высокомерен молодой король. Потом гово-
рит королева, вознося государю хвалу, затем один престарелый
доктор, и когда он кончает, его величество мановением руки
благодарит его. После того как покончены все формальности, его
величество объявляет своих подданных свободными от присяги
ему, подписывает утверждающие это документы, потом подни-
мается с трона и уступает сыну свое место.

И все в зале плачут. И император с приближенными удаляет-
ся в домик в парке.

Здесь, оставшись одни, они запираются в зеленом зале, и
император, захлебываясь от хохота, обращается к королю Филип-
пу, который не смеется:

«Видишь ты, как мало надо, чтобы растрогать этих человеч-
ков? Какой потоп слез! Да и ты как будто был растроган, но
недостаточно. Вот настоящее зрелище, каким надо потчевать
народ! Чем больше мы с него дерем, тем больше он нас любит.
В Германии я терпел Реформацию, в Нидерландах сурово пресле-
довал ее. Если бы немецкие государи остались католиками, я
перешел бы в лютеранство, чтобы конфисковать их владения.
Они верят в мою преданность римско-католической вере и жале-
ют, что я покидаю их. Я погубил в Нидерландах пятьдесят тысяч
человек — самых достойных мужчин и самых прекрасных жен-
щин— все за ересь. Теперь я покидаю престол — они хнычут.
Не считая конфискаций, я добыл оттуда денег больше, чем могли
бы дать Индия или Перу,— они огорчены, что теряют меня.
Я задушил Гент, я уничтожил все, что могло мне помешать;
вольности, права, преимущества — все подчинено власти королев-
ских чиновников, а эти добрые люди считают себя свободными,
потому что им разрешено стрелять из луков и носить в процес-
сиях их цеховые знамена. Они почувствовали руку властелина:
благодушествуют в клетке, поют и оплакивают меня. Сын мой,
будь с ними, как я: милостив на словах, суров на деле. Надо
лизать, пока не пришло время укусить. Непрестанно клянись
блюсти все вольности, права и преимущества. Но, увидев, что
они опасны, растопчи их. Не касайся их робкой рукой: тогда
они — железные; но они оказываются из стекла, когда ты дро-
бишь их тяжелым кулаком. Не потому уничтожай еретиков, что
они отвергли католическую веру, а потому, что они могут подо-
рвать наше положение в Нидерландах. Сделай, как я, из свободы
совести оскорбление величества, влекущее за собой конфискацию
имущества, и всю жизнь, как я, будешь получать наследства.
И когда настанет день, ты отречешься или умрешь, они скажут:
«Ах, добрый был государь!» — и заплачут».

— Дальше ничего не слышу,— сказала Неле.— Его святей-
шее величество лежит на кровати и спит, а король Филипп,
надменный и гордый, смотрит на него без любви.

После этих слов Катлина разбудила ее.

И Клаас в раздумье смотрел на огонь, пылавший в глубине
печи.

LVIII

Покинув ландграфа гессенского, Уленшпигель ехал через
площадь перед замком; замеченные им сердитые лица придвор-
ных кавалеров и дам мало тронули его.
Во владениях герцога люнебургского он встретил компанию
веселых фламандцев из Слейса, которые каждую субботу откла-
дывали немножко денег, чтобы раз в год съездить в Германию.

С пением совершали они свой путь, сидя в открытой телеге,
которую здоровенный конь шутя тащил по проселкам и болотам
люнебургского герцогства. Некоторые из них играли на скрипках,
дудках, лютнях, волынках, производя страшный шум. Подле
телеги шел пешком толстяк, игравший на роммель-пот,— видно,
в надежде, что ходьба снимет с него немного жира.

У них уж приходил к концу последний флорин, когда они
увидели Уленшпигеля с звонкой монетой в кармане. Затащив его
в корчму, они угостили его там, чему Уленшпигель не противил-
ся. Но когда он заметил, что ребята перемигиваются и подсмеи-
ваются, подливая в его кружку, ои догадался, что они замышля-
ют что-то против него, вышел за дверь и стал подслушивать,
что они там говорят. И вот он слышит:

— Это живописец ландграфа,— говорил толстяк,— он полу-
чил там больше тысячи флоринов за картину. Угостим его хоро-
шенько: получим вдвойне.

— Аминь,— ответили прочие.

Уленшпигель отвел своего оседланного осла на ферму, шагов
за тысячу, дал там девушке два патара, чтобы она за ним при-
смотрела, вернулся к своей компании и молча сел за стол. Они
всё подливали ему и платили за него. Уленшпигель, позванивая
графскими золотыми в кармане, сказал, что продал только что
мужику своего осла за семнадцать серебряных талеров.

Так, угощаясь по пути, они двинулись дальше под звуки
дудок и волынок.

Здоровенный конь примчал их телегу к таверне под вывеской
«Котел». У этой таверны они остановились: очень уж вкусно
пахло оттуда. Приблизившись к хозяину, толстяк указал пальцем
на Уленшпигеля и сказал:

— Это графский живописец: он платит за все.

Тот, посмотрев на Уленшпигеля, был удовлетворен осмотром.
Услышав звяканье флоринов и талеров, он уставил стол яствами
и питиями. Уленшпигель ничего не пропустил. И всё звенели
в его кармане монетки. Кроме того, он похлопывал себя по шап-
ке, приговаривая, что там хранится самое большое сокровище.
Так длилось пиршество два дня и ночь, пока, наконец, компания
не обратилась к Уленшпигелю:

— Пора расплатиться и ехать дальше.

— Разве крыса, сидя в сыре, думает уйти?—сказал Улен-
шпигель.

— Нет.

— А когда человек отлично ест и пьет, тянет его к уличной
пыли и к воде из лужи, полной пиявок?
— Нет.

— Ну, и будем здесь сидеть, пока мои флорины и талеры
служат воронкой, через которую льется в наши глотки веселящий
душу напиток.

И он приказал хозяину таверны подать еще вина и колбасы.

— Я плачу, ибо теперь я ландграф,— сказал Уленшпигель
за едой,— но когда мои карманы опустеют, что вы будете делать,
друзья? Приметесь за мою шапку, в которой везде, и в тулье
и в полях, зашиты червонцы.

— Дай пощупать! — закричали они.

И, захлебываясь от удовольствия, они нащупывали пальцами
монеты геличиной с червонец. Но один щупал так настойчиво,
что Уленшпигель отобрал у него шапку со Словакии:

— Погоди, пламенный доильщик, еще не настала пора для
доения.

— Дай мне половину твоей шапки,— попросил тот.

— Нет, а то у тебя будет дурацкая голова: в одной половине
свет, в другой потемки.

И, передав хозяину шапку, он сказал:

— Побереги ее у себя, пока жарко. Я выйду во двор.

Хозяин взял шапку, а Уленшпигель, очутившись на улице,
перебежал туда, где был осел, вскочил на него и доброй рысью
помчался в Эмден.

Увидев, что он не возвращается, собутыльники подняли крик:

— Он удрал! Кто будет платить?

Хозяин испугался и разрезал ножом оставленную ему шапку.
Но между войлоком и подкладкой вместо червонцев оказались
медяки. Тогда вся ярость его обратилась на товарищей Уленшпи-

геля, и он кричал им:

— Мошенники, проходимцы, снимайте с себя платья, иначе
не выпущу!

Так они и расплатились своей одеждой и ехали в одном белье
по горам и долинам: с конем и телегой они все-таки не захотели
расстаться.

И путники, встречая их в столь жалком виде, подавали им
хлеб, пиЬо, иногда и мясо.

Так они и вернулись в Слейс в одном белье, но они плясали
при этом в своей телеге и играли на роммель-пот.

LIX

А Уленшпигель в это время мотался на спине Иефа по низи-
нам и болотам герцогства люнебургского. Фламандцы называют
люнебургского герцога Водяным господином — очень уж сыро
в его стране.
Иеф слушался Уленшпигеля, как собака. Он пил пиво, танце-
вал под музыку лучше венгерского скомороха, прикидывался
мертвым и ложился на спину по малейшему знаку хозяина.

Уленшпигель знал, что герцог люнебургский взбешен и раз-
гневан за то, что он так жестоко посмеялся над ним в присут-
ствии ландграфа гессенского; виселица грозила Уленшпигелю за
пребывание в его владениях.

И вдруг он видит, что герцог собственной особой прибли-
жается к нему. Он знал, что герцог жестокий насильник, и по-
рядком струхнул.

В страхе заговорил он с ослом:

— Видишь, Иеф, там приближается благородный герцог лю-
небургский. У меня что-то уже щекочет шею, точно веревка.
Надеюсь, не палач почешет мне ее: почесать — это одно, а пове-
сить — другое. Подумай, Иеф, мы с тобой точно братья: оба
терпим голод и носим длинные уши. Подумай еще, какого добро-
го друга ты лишился бы, потеряв меня.

И Уленшпигель вытер глаза, а Иеф заревел.

— Жили мы вместе, деля дружно горе и радость, как при-
дется— йомнишь, Иеф?—продолжал Уленшпигель. (Осел про-
должал реветь, так как был голоден.) — И ты никогда не забу-
дешь своего хозяина, не правда ли, ибо ничто так не скрепляет
дружбу, как общие печали и общие радости. Иеф, ложись на
спину!

Осел повиновался, и герцог увидел торчащие вверх четыре
ослиных копыта. Уленшпигель сидел уже на животе осла.

— Что ты здесь делаешь?—закричал герцог приблизив-
шись.— Разве ты не знаешь, что моим последним приказом тебе
под страхом виселицы запрещено ступать твоей грязной ногой
на мою землю!

— Помилуйте, господин,— ответил Уленшпигель,— сжаль-
тесь надо мной! — И, указав на осла, он сказал: — Вы ведь
знаете, что, по праву и закону, кто живет меж своих четырех
столбов, тот свободен*.

— Убирайся из моих владений,— ответил герцог,— не то бу-
дешь повешен!

— О, благородный повелитель, как стремительно вылетел
бы я из этой земли, если бы был окрылен одним-двумя золо-
тыми!

— Негодяй!—ответил герцог.— Мало тебе непослушания:
ты осмеливаешься еще денег у меня просить?

— Что делать, ваша милость: не могу у вас отнять, прихо-
дится просить.

Герцог бросил ему флорин, и Уленшпигель обратился к ослу:

— Встань, Иеф, и приветствуй господина герцога.

Осел вскочил и заревел; затем оба скрылись.
LX

Сооткин и Неле сидели у окна хижины и смотрели на улицу.

— Что, милая,— спросила Сооткин,— не идет ли мой сын
Уленшпигель?

— Нет,— ответила Неле.— Мы уже больше не увидим этого
дрянного бродягу.

— Не сердись на него, Неле,— сказала Сооткин,— а пожа-
лей его: он ведь бродит где-то без приюта, бедный мальчик.

— Наверно, приютился где-нибудь в доме побогаче родного,
у какой-нибудь пригожей дамы.

— Я порадовалась бы за него,— сказала Сооткин.— Может
быть, сидит и ест жареных дроздов.

— Камнями накормить бы его, обжору, тогда бы вернулся
домой! — закричала Неле.

Сооткин расхохоталась:

— Откуда такая ярость, дитя мое?

Клаас, в раздумье связывавший дровишки, отозвался из
угла:

— Не видишь, что ли, что она по уши влюблена в него?

— Ах, скверная, хитрая девчонка!—закричала Сооткин.—
Ни звуком не выдала! Скажи, девочка, это правда, что он тебе
по душе?

— Пустяки,— ответила Неле.

— Хорошего мужа получишь ты,— заметил Клаас,— с ши-
рокой пастью, пустым брюхом и длинным языком; мастер из
флорина делать гроши; в жизни не заработал копейки честным
трудом, шатается по дорогам, точно бродяга.

Но Неле вдруг раскраснелась и сердито возразила:

— А почему вы ничего лучшего из него не сделали?

— Видишь, до слез довел девочку,— сказала Сооткин.—
Помолчи, муженек.

LXI

Добравшись до Нюрнберга, Уленшпигель выдал себя здесь
за великого врача, исцелителя всех немощных, достославного
очистителя желудка, знаменитого укротителя лихорадки, всем
известного освободителя от чумы и победителя чесотки.

В больнице лежало столько больных, что не знали, куда их
девать. Узнав о прибытии Уленшпигеля, смотритель больницы
прибежал к нему узнать, верно ли, что он излечивает все бо-
лезни.

— Все, кроме самой последней,— ответил Уленшпигель.—
Но обещайте мне двести флоринов за излечение всех прочих
болезней, и я не возьму с вас ни гроша, пока все ваши больные
не заявят, что они совершенно здоровы и уходят из больницы.

На следующий день с важным, ученым и самоуверенным
видом он явился в больницу.

Обходя в палатах больных, он наклонялся к каждому и го-
ворил ему на ухо:

— Поклянись, что не расскажешь никому о том, что услы-
шишь от меня. Чем ты болен?

Больной отвечал ему и клялся не выдавать.

— Дело вот в чем,— говорил Уленшпигель.— Я должен
одного из вас сжечь, из пепла его сделать чудодейственное ле-
карство и дать всем остальным. Сожжен будет тот, кто не смо-
жет выйти сам из больницы. Завтра я приду со смотрителем,
стану на улице перед больницей и закричу всем вам: «Кто не
болен, забирай пожитки и выходи на улицу!»

На другое утро Уленшпигель так и сделал.

Все больные — хромые, ревматики, чахоточные, горячеч-
ные — разом ринулись на улицу, даже те, которые уже десять
лет не покидали постели.

Смотритель спросил их, верно что они здоровы и могут
бегать.

— Да, да! — кричали они, в уверенности, что кто-нибудь
остался и что его уже жгут во дворе.

— Плати,— сказал Уленшпигель.— Вот они все на улице
и объявляют себя здоровыми.

И, получив двести флоринов, он поспешил убраться.

Но на другой день больные, еще в худшем состоянии, стали
возвращаться в больницу — кроме одного, который от чистого
воздуха выздоровел. Этот напился и бегал пьяный по улице
с криком: «Да здравствует великий доктор Уленшпигель!»

LXII

К тому времени, как и эти двести флоринов разбежались во
все стороны, Уленшпигель добрался до Вены, где поступил к
каретнику, который очень сурово обращался с рабочими, так как
они плохо управлялись с мехом в кузнице.

— Поспевай, поспевай!—кричал он вечно.— Догоняй с
мехом!

Однажды, когда хозяин был в саду, Уленшпигель снял один
мех, взвалил его на плечи и стал носить вслед за хозяином. Тот
удивился, увидев его с этой необычайной ношей, но Уленшпи-
гель объяснил ему:

— Вы же мне приказали, хозяин, догонять вас с мехом.
Прикажете положить этот и пойти за другим?
— Нет, любезный, не так я тебе сказал. Пойди и поставь
мех на место.

Чтобы отомстить за эту насмешку, хозяин стал подниматься
в полночь и будить подмастерьев на работу.

— Чего ты нас будишь среди ночи, хозяин?—спрашивали
подмастерья.

— Такая уж у меня привычка: первую неделю мои рабочие
должны проводить в постели лишь половину ночи.

Когда хозяин явился будить Уленшпигеля, тот взвалил себе
тюфяк на плечи и явился в кузницу.

— Тыс ума сошел! —закричал хозяин.— Зачем ты тащишь
постель с собой?

— Такая уж у меня привычка,— отвечал Уленшпигель,—
первую неделю я сплю на постели, вторую — под постелью.

— Хорошо,— сказал хозяин,— только у меня есть еще одна
привычка: нахальных работников я выбрасываю за дверь —
пусть первую неделю спят на земле, вторую — под землей.

— Чудесно, хозяин,— сказал Уленшпигель.— Значит, в тво-
ем погребе, подле пивных бочек?

LXIII

Пришел апрель. Сперва стояла мягкая погода, потом ударил
мороз, и небо было пасмурное, как в поминальный день. Давно
уже кончился третий год изгнания Уленшпигеля, и Неле со дня
на день ждала своего друга.

— Ах,— говорила она.— погубят заморозки и цветущую гру-
шу, и жасмин, к все бедные растения, которые, доверившись
теплу преждевременной весны, распустили свои цветочки! Уже
падают снежинки на дорогу; снегом засыпано и мое сердце...
Где ясные лучи светлого солнышка, озарявшие веселые лица,
делавшие красные крыши еще краснее, а оконные стекла еще
ослепительнее? Где они, согревавшие небо и землю, птичек и
жучков? Ах, знобит меня днем и ночью от тоски и ожидания!
Где ты, друг мой Уленшпигель?

LXIV

А Уленшпигель, голодный и холодный, добрался уже до Ренэ
во Фландрии; но он не скулил, а старался рассмешить других,
чтобы они накорхмили его. Но это плохо удавалось ему, и люди
шли мимо, ничего не подав ему.

Холодно было: то снег, то дождь, то град падали на спину
путника. Шел он по деревне — слюнки текли у него изо рта,
когда он видел где-нибудь в углу собаку, грызущую кость. Он
охотко раздобыл бы флорин, но не знал, как заманить его в свой
кошелек.

Он искал наверху; там голуби, сидя на крыше голубятни,
роняли вниз белые кружочки, но это были не флорины. Он
искал на улице, но флорины не растут на мостовой.

Поискав направо, он увидел преподлую тучу, которая нес-
лась по небу, точно громадная лейка, но он знал, что если что
и польется из этой тучи, то вовсе не дождь флоринов. Поискав
налево, он увидел здоровенный и никому не нужный дикий
каштан, стоявший без дела.

— Эх,— сказал он,— почему это .есть каштановые деревья
и нет флориновых? Приятные были бы деревца!

Вдруг разверзлась громадная туча, и из нее посыпался на
спину Уленшпигеля град, твердый как камень.

— Увы,— сказал он,— знаю, что камнями швыряют только
в бездомных собак.

И, бросившись бежать, приговаривал на бегу:

— Не моя вина, что у меня нет ни дворца, ни даже шалаша,
чтобы приютить мое тощее тело. О, злые градины — они твер-
ды, как ядра ! Не моя вина, что я влачу по миру свое рубище.
Зачем я не император! Эти градины врываются в мои уши,
точно злые слова.

И он бежал дальше.

— Бедный мой нос,— приговаривал он,— вот сейчас ты бу-
дешь как решето и сможешь служить перечницей на пиршест-
вах сильных мира сего, где не бьет град.— И, потрогав свои
щеки, он сказал:—Они пригодились бы в качестве шумовок
поварам, которым жарко подле их очагов. О, далекие воспоми-
нания о былых соусах! Я голоден. Не жалуйся, пустое брюхо;
не урчите, тоскующие кишки. Где ты скрылась, добрая судьба?
Поведи меня к своему пастбищу...

Во время этих разглагольствований небо понемногу проясни-
лось, солнце засверкало, град прекратился, и Уленшпигель
сказал:

— Здравствуй, солнце, мой единственный друг! Пришло
меня высушить?

Но холод гнал его, и он стремительно бежал вперед. Вдруг
он увидел, что по дороге громадными прыжками мчится прямо
на него белая с подпалинами собака; язык ее торчал из пасти,
и глаза были выпучены.

«Наверно, бешеная»,— подумал Уленшпигель, схватил с до-
роги камень и полез на дерево; едва он добрался до первой
ветки, как собака была уже внизу. Он швырнул камень и рас-
кроил ей череп. Она остановилась, тоскливо и судорожно попы-
талась прыгнуть на дерево и укусить Уленшпигеля, но не смогла,
упала и издохла.
Спустившись с дерева, Уленшпигель увидел, что у собаки
морда совсем не сухая, как всегда бывает у бешеных собак.

Шкурка собаки понравилась ему, и он решил, что ее можно
продать. Ободрав собаку, он вымыл шкурку, высушил на солнце,
повесил на верхний конец своего посоха, а потом уложил в свой
мешок.

Голод и жажда всё мучили его. Он проходил мимо крестьян-
ских дворов, но боялся предложить там купить шкурку: ведь
собака могла быть собственностью одного из крестьян. Он про-
сил хлеба, но безуспешно. Настала ночь. Он зашел в маленькую
гостиницу; старуха хозяйка сидела, поглаживая старую собаку,
непрестанно кашлявшую и очень похожую на убитую Уленшпи-
гелем.

— Откуда идешь, путник?—спросила старуха.

— Из Рима,— ответил Уленшпигель.— Я вылечил там пап-
скую собаку от простуды, которая ее очень тяготила.

— Ты, значит, видел святого отца? —спросила она и налила
ему кружку пива.

— О,— ответил Уленшпигель, выпивая,— он позволил мне
только приложиться к своей благословенной ноге и священной
туфле.

Между тем старая собака все кашляла.

— Когда это было? — спросила старуха.

— В прошлом месяце. Меня ждали; я подошел к двери и
постучался. «Кто там?» — спросил архикардинал, чрезвычайно
тайный и таинственный камергер его святейшего святейшества.
«Это я, ваше высокопреосвященство,— ответил я.— Я спешно
прибыл из Фландрии, чтобы приложиться к папской ноге и
вылечить папскую собаку от простуды».— «А, это ты, Уленшпи-
гель!— закричал папа из-за маленькой боковой двери.— Я был
бы очень рад повидать тебя, но никак невозможно. Мне, видишь
ли, воспрещено показывать посторонним мое лицо, когда по нему
ходит священная бритва».— «О, какое несчастье! — ответил я.—
Я ведь прибыл из такой дали, чтобы приложиться к ноге вашего
святейшества и вылечить вашу собачку. Неужто мне так и воз-
вращаться, ничего не свершив?» — «Нет»,— ответил святой отец.
И я услышал его зов: «Эй, архикамергер, придвинь мое кресло
и открой внизу дверцу». Дверца распахнулась, и я увидел в от-
верстии ногу в золотой туфле и услышал голос, подобный грому:
«Вот всемогущая нога царя царей, короля королей, императора
императоров! Целуй ее, христианин, целуй священную туфлю!»
И я приложился к священной туфле, и мой нос был пронизан
небесным благоуханием, струившимся от нее. Затем дверца за-
хлопнулась, и тот же громовой голос приказал мне ждать. Снова
распахнулась дверца, и оттуда вылезла, с позволения сказать,
скотина: паршивый, раздутый как бурдюк, хрипящий, кисло-
глазый пес; распухшее брюхо позволяло ему тащиться, только
широко расставив кривые ноги. Тогда вновь изволил заговорить
со мной святой отец. «Уленшпигель,— сказал он,— вот моя
собачка. Она страдает кашлем и иными хворостями оттого, что
грызла перебитые кости еретиков. Излечи ее, сын мой, ты не
пожалеешь об этом...»

— Пей же,— прервала его старуха.

— Налей,— ответил Уленшпигель и продолжал рассказ: —
Я дал собачке чудодейственное слабительное своего приготов-
ления. Три дня и три ночи ее несло без остановки, и она
выздоровела.

— Иисус и Мария! — воскликнула старуха.— И мою собач-
ку ты тоже можешь вылечить?

— Дай мне несколько добрых кусков жареного мяса, пару
колбас и пива — и голос твоей собаки очистится так, что она
сможет петь «Ave» в соборном хоре.

— О, если бы ты сдержал обещание,— ныла старуха,— ты
получил бы от меня флорин!

— Конечно, сдержу, только после ужина.

Она подала ему все, что он потребовал.

Во время ужина подошла старухина собака и положила ему
лапы на колени, прося косточку. Он дал ей несколько костей
и спросил хозяйку:

— Если бы кто у тебя наелся и не заплатил, что бы ты
с ним сделала?

— Отобрала бы у такого прохвоста его лучшее платье.

— Хорошо,— ответил Уленшпигель и, взяв собаку под мыш-
ку, вышел с ней в сарай. Здесь он запер ее, дал ей косточ-
ку и, вынув из мешка шкуру убитой собаки, вернулся к старухе.

— Значит, кто не заплатит, с того лучшее платье долой? —
спросил он.

— Разумеется.

— Отлично. Твоя собака ела у меня и не заплатила. Вот
я по-твоему и сделал: содрал с нее лучшее и единственное
платье.

И он показал ей шкурку.

— Ой,— завыла старуха,— какой ты жестокий, господин
доктор! Бедная собачка! Для меня, старой вдовы, это не со-
бачка была, а дитя родное! Зачем ты лишил меня моего един-
ственного на свете друга? Теперь мне один путь — в могилу.

— Я воскрешу ее,— ответил Уленшпигель.

— Воскресишь? И она будет опять ласкаться ко мне, и
смотреть, и бегать, и вертеться, вот как вертится теперь ее
бедный мертвый хвостик? Спасите ее, господин доктор, и,
сколько бы вы ни съели, все будет бесплатно, да еще уплачу
вам флорин.
— Я воскрешу ее. Но мне нужна горячая вода, патока, чтобы
замазать швы, иголка, нитки и подлива от жаркого. И я должен
остаться один.

Старуха подада все, что он требовал. Он взял шкурку и
вышел в сарай. Здесь он помазал морду запертой собаке
мясной подливой, что та приняла с большим удовольствием,
потом провел по ее брюху полосу патокой, лапы тоже смазал
патокой, а хвост — подливой.

Затем трижды издал крик и возгласил:

— Встань, встань! Слушай приказ, собака: воскресни!

Быстро спрятав шкурку убитой собаки в мешок, он ударом
ноги вышвырнул живую из сарая прямо в гостиницу.

Собака виляла хвостом и вертелась вокруг старухи, которая,
увидев ее живой, бросилась было ее целовать, но Уленшпигель
не позволил:

— Не ласкай своей собачки, прежде чем она не слижет язы-
ком всю патоку, которой обмазана: тогда швы на коже заживут
так, что не будут заметны. А теперь плати десять флоринов.

— Речь была об одном,— возразила старуха.

— Флорин за операцию и девять за воскрешение,— сказал
Уленшпигель.

И, получив плату, он удалился, бросив на прощанье посреди
гостиницы собачью шкурку со словами:

— Вот тебе ее старая шкурка: сможешь ею залатать новую,
если прорвется.

LXV

В это воскресенье в Брюгге на празднике крови господней
был крестный ход. Клаас предложил жене и Неле пойти
посмотреть: может быть, встретят Уленшпигеля. Сам он оста-
нется стеречь дом и будет ждать, не вернется ли их богомолец.

Женщины вдвоем ушли. Клаас, оставшись один в Дамме,
уселся на пороге. Городок точно вымер. Не слышно было ничего,
кроме ясных ударов деревенского колокола, да из Брюгге вре-
менами доносились звуки то соборного перезвона, то громовых
залпов из фальконетов, то потешных огней, устроенных в честь
праздника святой крови.

В раздумье Клаас искал глазами сына, но перед ним не
было ничего, кроме синего небосклона в его безоблачном вели-
колепии, нескольких собак, лежавших с высунутыми языками
на солнце, воробьев, с. чириканьем купавшихся в песке, кота,
подкрадывавшегося к ним, и лучей солнца, ласково заглядывав-
ших в окна домов и сверкавших в медных кастрюлях и оловян-
ных кружках на полке.

Но среди всего этого ликования Клаас оставался печален
и все старался в сизой дымке лугового тумана разглядеть сына
или услышать его голос в веселом шелесте листьев и радостном
пении птиц. Вдруг на дороге выросла высокая фигура человека;
но это, очевидно, не был Уленшпигель. Человек остановился
у края поля и, надергав моркови, с жадностью ел ее.

«Здорово проголодался»,— подумал Клаас.

На мгновение он потерял его из виду, потом снова увидел
на углу Цаплиной улицы — и тогда узнал того посланца своего
брата, который привез ему семьсот червонцев. Бросившись к
нему навстречу, он приветствовал его словами:

— Добро пожаловать!

— Благословенны приемлющие бесприютных путников,—
ответил тот.

Снаружи на подоконнике рассыпаны были крошки хлеба,
которые Сооткин бросала птицам. Зимой они прилетали сюда
в поисках корма. Человек подобрал несколько крошек и жадно
жевал их.

— Ты голоден?—сказал Клаас.

— Неделю тому назад меня обобрали грабители,— ответил
тот,— с тех пор я питаюсь морковью с полей да корешками
в лесу.

— Самое время, стало быть, подкрепиться. Вот...— Клаас
открыл шкаф,— вот миска гороха, яйца, колбаса, ветчина, гент-
ские сосиски, холодная рыба. В погребе внизу спит лувенское
вино, красное и светлое, вроде бургундского,— ждет только,
чтобы стаканы проснулись. Затем — полено в печь,— слышишь,
как шипят колбасы на сковородке? Это песня доброй закуски.

Клаас хлопотал, переворачивая колбасу, и расспрашивал:
— А сына моего Уленшпигеля ты нигде не встречал?

— Нет,— отвечал тот.

— А что ты знаешь о брате моем Посте?

И Клаас поставил на стол яичницу с жирной ветчиной,
жареную колбасу, сыр, большие рюмки и красное лувенское
вино, сверкавшее в бутылке.

И он услышал в ответ:

— Твоего брата четвертовали под Аахеном за то, что он
как еретик воевал с императором.

Клаас почти потерял сознание. Дрожа всем телом от гнева, он
повторял только:

— О проклятые палачи! Ах, Иост, бедный мой брат!

Но гость сурово заявил:

— Наши радости и горести не от мира сего,— и принялся
за еду.

Затем он продолжал:

— Я был у твоего брата в темнице, куда пробрался, выдав
себя за его родича. Я пришел сюда потому, что он повелел
мне: «Если ты не умрешь, подобно мне, за правую веру, пойди
к брату моему Клаасу; прикажи ему жить в мире господнем,
отдаться делам благотворения, втайне учить сына вере Христо-
вой. Деньги, полученные им от меня, отобраны у бедного, не-
вежественного народа; пусть употребит их на то, чтобы взрастить
Тиля в познании господа и слова его».

При этих словах посланец облобызал Клааса. А Клаас со
стоном повторял:

— Умер на колесе! Бедный мой брат!

И он не мог прийти в себя от душевной боли. Однако, видя,
что гость хочет пить, он налил ему вина. Но сам он ел и пил
без удовольствия.

Сооткин и Неле пробыли в Брюгге целую неделю. Все это
время посланный Иоста прожил у Клааса.

По ночам в доме слышались вопли Катлины:

— Огонь, огонь! Пробейте дыру! Душа хочет наружу!

И Клаас шел к ней, успокаивал ее ласковыми словами
и возвращался в свой домик.

К вечеру седьмого дня гость ушел и не захотел взять
у Клааса больше двух червонцев на еду и приют в дороге.

LXVI

Неле и Сооткин возвратились из Брюгге. Как-то утром
Клаас, усевшись в кухне на полу, точно портной, пришивал
пуговицы к старым штанам. Подле него Неле науськивала
Титуса на аиста. Титус Бибулус Шнуффиус бешено лаял, прыгал
к птице и снова отскакивал. Аист, стоя на одной ноге, сосредо-
точенно и важно смотрел на собаку и, изогнув длинную шею,
чистил клювом перышки на животе. Видя, как он важен и
невозмутим, Титус Бибулус лаял еще бешенее. Но вдруг эта му-

зыка надоела птице, и она, точно стрела, впилась клювом в спину
собаки, которая с визгом «Спасите!» обратилась в бегство.

Клаас хохотал, Неле вторила ему, только Сооткин не отрыва-
ла глаз от улицы — не покажется ли где Уленшпигель.

Вдруг она сказала:

— Идет профос с четырьмя стражниками. Не к нам, конеч-
но... Двое стали у нашего дома.

Клаас поднял голову.

— А двое обходят.

Клаас встал.

— Кого это они могут подстерегать на нашей улице? Господи
Иисусе! Клаас, они идут к нам!

Клаас выскочил из кухни в сад, Неле за ним. Он успел
шепнуть ей:
— Спрячь червонцы, они за печной вьюшкой.

Неле поняла. Но, увидев, как он прыгнул через забор, и
как стражники схватили его за шиворот, и как он отбивается, она
закричала:

— Он невиновен, он невиновен! Не обижайте его! Не бейте
Клааса!.. Уленшпигель, где ты? Ты бы убил их...

И она бросилась на одного из стражников и вцепилась ему
ногтями в лицо. Затем с криком «Они убьют его!» она бросилась
на траву и стала кататься по ней, точно безумная.

На шум прибежала Катлина; выпрямившись, точно окамене-
лая, она смотрела на то, что делалось перед ней, потом затрясла
головой, твердя:

— Огонь, огонь! Пробейте дыру! Душе надо наружу!

Сооткин смотрела в другую сторону и, ничего этого не
видя, обратилась к двум стражникам, вошедшим в дом:

— Что вы, господа, ищете в нашем бедном доме? Моего
сына? Он далеко! Не угонитесь, ноги у вас коротки.

И она была довольна, что так отделала их.

В это мгновение до нее донесся крик Неле. Бросившись
в сад, Сооткин увидела, что муж ее, схваченный стражниками,
отбивается от них у забора!

— Бей их! — кричала она.— Бей!.. Уленшпигель, где ты?

И она рванулась к мужу на помощь. Но один из стражников
схватил ее и крепко держал, не без опасности для себя.

Клаас дрался и отбивался так успешно, что вырвался бы из
их рук, если бы на помощь к ним не прибежали те стражники,
которые возились с Сооткин.

Со связанными руками привели они его в кухню, где зали-
вались слезами Сооткин и Неле.

— Господин профос,— говорила Сооткин,— что же сделал
мой муж, что вы его так вяжете веревками?

— Он еретик,— отвечал один из стражников.

— Еретик?!—вскричала Сооткин.— Ты еретик? Врет этот
дьявол!

— Милость господня да будет со мной,—-отвечал Клаас.

Они вышли. Неле и Сооткин с плачем шли следом, думая,
что и их поведут к судье. Собрались соседи и друзья. Узнав,
что Клааса ведут связанным потому, что он заподозрен в
ереси, они все страшно перепугались и, разбежавшись по домам,
крепко заперли за собой все двери. Лишь несколько девочек
набрались храбрости и, приблизившись к Клаасу, спросили его:

— Угольщик, куда ты идешь связанный?

— Милости господней предаю себя, детки,— отвечал Клаас.

Его отвели в общинную тюрьму. Сооткин и Неле сели на
пороге ее. Но к вечеру Сооткин просила Неле пойти и по-
смотреть, не вернулся ли домой Уленшпигель.

LXVII

И вскоре по всем окрестным деревням разнеслась весть, что
в Дамме бросили в тюрьму человека за ересь. В это время
Уленшпигель шел по направлению к Дамме.

Спускался свежий вечер. Уленшпигель ускорил шаг: ему
хотелось уже быть дома. Он представлял себе, как сидит и шьет
Неле, Сооткин готовит ужин, Клаас связывает дрова, а Титус
грызет кость.

— Куда спешишь?—спросил его встречный разносчик.

— Домой в Дамме.

— В Дамме небезопасно,— заметил пешеход,— там хватают
реформатов.

И пошел. дальше. Дойдя по дороге до таверны «Красный
щит», Уленшпигель зашел выпить кружку пива.

— Ты не сын ли Клааса?—спросил хозяин.

— Так спеши домой: над отцом беда стряслась.

Уленшпигель спросил было, в чем дело, но тот ответил,
что, когда он ни узнает, все будет слишком рано.

И Уленшпигель побежал дальше.

Он вбежал в город, и собаки, лежавшие у дверей, бросились
на него с лаем, хватая за ноги. Женщины выбежали на шум
и, крича все разом, говорили:

— Откуда ты теперь? Что с отцом? Где твоя мать? Она
тоже в тюрьме? Ох, хоть бы дело не дошло до костра!

Уленшпигель бежал еще быстрее.

И он увидел Неле, которая встретила его словами:

— Тиль, не ходи домой. Стража устроила там засаду именем
его величества.

Тут Уленшпигель остановился и спросил:

— Неле, правда это, что отец в тюрьме?

— Да, правда, и Сооткин плачет, сидя на ее пороге.

Тут переполнилось скорбью сердце блудного сына, и он
сказал только:

— Я пойду к ним.

— Нет, не делай этого; слушайся отца, который сказал мне,
когда его схватили: «Спаси червонцы, они за печной вьюшкой».
Вот ты и спаси их, потому что они — достояние матери, бедной
Сооткин.

Но Уленшпигель не послушал ее и бросился к тюрьме, на
пороге которой сидела Сооткин. С рыданиями обняла она его,
и так они плакали вместе.

Народ собрался вокруг них и стоял у тюрьмы. Тогда
явились стражники и приказали Уленшпигелю и Сооткин сей-
час же убраться оттуда.
Мать с сыном пошли к дому Неле, который стоял рядом
с их домом. У дверей угольщика был поставлен один из ланд-
скнехтов, которых вызвали из Брюгге, опасаясь беспорядков во
время суда и расправы, ибо жители Дамме очень любили Клааса.

Ландскнехт сидел на крыльце и тянул из фляжки водку.
Высосав все до дна, он швырнул фляжку, вытащил палаш и стал,
развлекаясь, ковырять им мостовую.

Сооткин, плача, пошла к Катлине.

И Катлина кивнула головой и сказала:

— Огонь, огонь! Пробейте дыру! Душа хочет наружу!

LXVIII

Колокол, который называли «Боркстром» — «Градская бу-
ря >> звал судей на заседание. Они собирались в четыре часа под
сенью липы.

Привели Клааса, и он увидел перед собой под балдахином
бальи* города Дамме, а по бокам его и напротив — бургомистра,
старшин и судебного писца.

При звуке колокола толпами сбегался народ. Многие гово-

рили:

— Не для того собрались судьи, чтобы творить правосудие,
но чтобы подслужиться к императору.

Писец объявил, что суд, собравшийся здесь же под липой,
в предварительном заседании постановил: ввиду и по причине
донесений и свидетельств о Клаасе, угольщике, родившемся
в Дамме, и муже Сооткин, урожденной Иостенс, взять его под
следствие и подвергнуть личному задержанию. Теперь, прибавил
ок, суд слушает свидетельские показания. Первым давал пока-
зания цирюльник Ганс, сосед Клааса. Принеся присягу, он

заявил:

— Спасением моей души клянусь и заверяю, что Клаас,

стоящий здесь перед судом, известен мне около семнадцати
лет, что жил он как достопочтенный человек, по законам матери
нашей, святой католической церкви, что никогда он не говорил
о ней оскорбительно, не давал, сколько мне известно, приюта
еретикам, не прятал у себя Лютеровых книг и не говорил

о таковых и не совершал ничего, что позволяло бы подозревать,
что он нарушает законы государства и постановления властей.
Так да поможет мне господь бог и все святые!

Затем предстал перед судом Ян ван Розебеке, показавший,
что в отсутствие Сооткин, жены Клааса, он не раз слышал
доносившиеся из дома обвиняемого два мужских голоса, и не

раз после вечерни он видел, как беседовали там, в клетушке
на чердаке, при свете свечи два человека, из коих один был
Клаас. Был ли другой еретиком или нет, он не знает, так как
смотрел на все это издали.

— Что касается Клааса,— прибавил он,— то следует по
совести заверить, что он постился, как должно, по большим
праздникам причащался святых тайн, а по воскресеньям бывал
у обедни, за исключением, однако, недавнего праздника святой
крови господней и следующих за ним воскресных дней. Больше
ничего не имею сказать. Так да поможет мне господь бог и все
святые!

Спрошенный, не присутствовал ли он в таверне «Синяя
башня» при том, как Клаас распродавал там индульгенцию,
издеваясь над чистилищем, Ян ван Розебеке ответил, что Клаас
действительно продавал свое отпущение грехов, но не выражал
при этом пренебрежения или насмешки и что он, Ян ван Розе-
беке, купил кусочек индульгенции, хотел купить также и Иост
ван Грейпстювер, старшина рыбников, вон там стоящий в толпе.

Вслед за тем председатель суда сообщил, что теперь он
объявит те проступки и действия Клааса, за которые он предан
суду.

— Обвинитель, донесший все суду,— сказал он,— остался
случайно в Дамме, так как не хотел расточать свои деньги на
попойки и беспутства в Брюгге, что часто бывает во время
церковных торжеств. Трезвый, он сидел у дверей своего дома
и дышал свежим воздухом. Вот тут-то он и увидел человека,
который шел по направлению к жилищу Клааса; Клаас также
заметил этого человека, пошел к нему навстречу и поздоровался
с ним. Человек был в черной одежде; он вошел в дом Клааса,
и дверь осталась полуоткрытой. Любопытствуя узнать, что это
за человек, обвинитель прокрался в сени и подслушал там, о чем
Клаас говорил в кухне с пришельцем: они разговаривали о
некоем Иосте, брате Клааса, который был захвачен в плен
в протестантских войсках и за это четвертован под Аахеном.
Посетитель говорил Клаасу, что деньги, полученные им, отобра-
ны у бедного, невежественного народа и потому должны пойти
на воспитание его сына в реформатской вере. Он уговаривал
также Клааса покинуть лоно нашей матери, святой католической
церкви, и произносил при этом другие безбожные слова, на
что Клаас отвечал только: «О, жестокие палачи! Бедный мой
брат!» ТакИлМ образом, обвиняемый поносил святого отца на-
шего, папу, и его королевское величество, называя их жестоко-
сердыми, ибо ведь они по праву карали ересь как оскорбление
величества, божеского и человеческого. Когда посетитель поел,
обвинитель слышал, как Клаас сказал: «Бедный Иост, успокоен-
ный ныне в лоне господнем, как жестоко они поступили с тобой!»
Таким образом, он обвинил самого господа бога в безбожии,
выразив, что господь бог приемлет в лоно свое еретиков.
«Ах, господин,— сказал Клаас,— скажите мне, когда же
воцарится такая власть, при которой смогут спокойно жить на
земле мирные люди?»

«Никогда,— ответил посетитель,— пока длится царствие ан-
тихриста, он же папа римский и враг истины».

«Ах,— сказал Клаас,— вы говорите неуважительно о нашем
святом отце! Он, наверно, ничего не знает о бесчеловечных
наказаниях, коим подвергают бедных реформатов».

Посетитель ответил:

«Он знает обо всем очень хорошо, ибо он изрекает приговоры,
а император — и теперь король — приказывает их исполнять,
получая при этом выгоду от конфискаций, наследуя имущество
казненных. Оттого так охотно преследуют богатых за ересь...»

Клаас ответил:

«Так рассказывают во Фландрии, и приходится верить;
плоть человеческая слаба, даже если это плоть королевская.
Ах, бедный мой Иост!»

Таким образом, Клаас выразил, что его величество пресле-
дует еретиков из гнусного сребролюбия. Посетитель собирался
еще разглагольствовать, но Клаас заметил:

«Пожалуйста, господин, не держите при мне таких речей,
ибо если их кто услышит, это навлечет на меня беду».

Затем Клаас поднялся и пошел в погреб, откуда вернулся
с кружкой пива. «Запру дверь»,— сказал он, и дальше обвини-
тель уже ничего не слышал, так как ему пришлось выбежать
из дома.

Когда спустилась ночь, дверь опять была отперта. Посетитель
вышел, но вскоре, однако, вернулся, постучался и сказал:

«Клаас, мне холодно, я не знаю, где переночевать. Приюти
меня. Никто не видит, что я вошел к тебе: город точно вымер».

Клаас впустил его, зажег фонарь, и видно было, как он
ведет еретика по лестнице на чердак, в клетушку, окно которой
выходит в поле...

— Кто мог все это так донести?—воскликнул Клаас.—
Это, конечно, ты, негодяй рыбник! Я видел, как ты в воскресенье
столбом стоял перед своим домом и притворялся, что смотришь
на полет ласточек.

И Клаас пальцем показал на Иоста Грейпстювера, старшину
рыбников, гнусная рожа которого высовывалась из толпы.

Рыбник злобно засмеялся, услышав, как Клаас выдал себя.
И все люди — мужчины, женщины, девушки — говорили между
собой: «Бедняга, эти слова будут ему стоить жизни!»

Но писец продолжал:

— В эту ночь еретик и Клаас долго беседовали друг с дру-
гом, а также следующие шесть ночей, и видно было во время
этих бесед, как посетитель делает какие-то жесты — то угрожаю-
щие, то как бы благословляющие. Он воздымал также руки
к небесам, как обычно делают еретики, и Клаас, очевидно,
одобрял все это. В течение этих дней, вечеров и ночей они,
конечно, поносили святую мессу*, исповедь, индульгенции и его
королевское величество...

— Никто этого не слышал!—закричал Клаас.— Нельзя
меня так обвинять без доказательств!

Писец ответил:

— Слышали другое. На седьмой день, уже в десятом часу,
когда совсем стемнело, пришелец покинул твой дом. Ты прово-
жал его до межи поля Катлины; здесь он спросил,— при этом
судья перекрестился,— что сделал ты со своими скверными
идолами, имея в виду образа божьей матери, святого Николая
и святого Мартина. Ты ответил, что изрубил их и выбросил
в колодец. Там они и были найдены прошлой ночью, и обломки
находятся в застенке.

При этих словах Клаас чуть не лишился сознания. Его спро-
сили, может ли он возразить что-нибудь на это, и Клаас отри-
цательно покачал головой.

Судья спросил его, не отрекается ли он от преступного недо-
мыслия, по коему он уничтожил священные изображения, и не
отказывается ли от безбожных заблуждений, по коим он произ-
носил оскорбительные выражения против его божественного
величества и его королевского величества.

Клаас ответил, что тело его во власти его королевского вели-
чества, но совесть служит Христу, завету которого он следует.
Судья спросил, есть ли это завет матери нашей, святой римской
церкви. Клаас ответил:

— Это завет святого евангелия.

Спрошенный, признает ли он папу наместником господа на
земле, он ответил:

— Нет!

Спрошенный, отвергает ли он служение образам пресвятой
девы и святых угодников, он ответил, что считает это идоло-
поклонством. Спрошенный, признает ли он, что в тайной испо-
веди благо и спасение, он ответил:

— Христос сказал: «Исповедуйтесь друг перед другом».

И, мужественно давая свои ответы, он в глубине своего
сердца казался потрясенным и испуганным.

Когда пробило восемь часов и спустился вечер, судьи уда-
лились, отложив произнесение окончательного прйговора на
завтра.
LXIX

В домике Катлины, обезумев от скорби, рыдала Сооткин,
неустанно твердя только:

— Мой муж! Мой бедный муж!

Уленшпигель и Неле обнимали и утешали ее с бесконечной
нежностью. И она прижимала их обоих к себе и только тихо
всхлипывала. Потом она знаком приказала им оставить ее
одну. И Неле сказала Уленшпигелю:

— Уйдем, если она так хочет. Спасем червонцы.

Они вышли, а Катлина пробралась к Сооткин и повторяла:

— Пробейте дыру! Душа рвется наружу!

И Сооткин смотрела на нее неподвижным взглядом, не
видя ее.

Дома Клааса и Катлины стояли рядом; перед домом Клааса
был палисадник, а перед домом Катлины — засаженный бобами
огород, выходивший на улицу. Огород был окружен живой
изгородью, в которой Уленшпигель, чтобы ходить к Неле, и
Неле, чтобы ходить к Уленшпигелю, еще в детстве проделали
дыру.

Выйдя в огород, они увидели на крыльце солдата, постав-
ленного для охраны. Голова его тряслась, и когда он плюнул,
плевок упал ему на камзол. Перед ним на дороге лежала опле-
тенная фляжка.

— Неле,— тихо сказал Уленшпигель,— этот пьяный солдат
вынесет еще глоток, а если выпьет больше, тогда мы гозяева.
Возьмем фляжку.

Услышав шепот, ландскнехт повернул к ним свою тяжелую
голову, поискал фляжку и, не найдя ее, продолжал плевать,
стараясь разглядеть при лунном свете свои плевки.

— Нализался до чертиков,— сказал Уленшпигель.— Слы-
шишь, с каким трудом он отплевывается?

Наплевавшись вдосталь, солдат снова протянул руку к
фляжке. Он нашел ее, припал ртом к горлышку, откинул голову
назад, перелил содержимое в глотку, похлопал пальцами по
донышку, чтобы добыть последние капли, и прильнул к фляжке,
как дитя к материнской груди. Не найдя ничего, он примирился
с неизбежным, поставил фляжку подле себя, громко выругался
по-немецки, снова плюнул, покачал головой и заснул, несвязно
бормоча «Отче наш».

Уленшпигель, зная, что этот сон непродолжителен и что надо
его углубить, пролез в дыру, взял фляжку и передал Неле,
которая наполнила ее водкой. Солдат все храпел. Уленшпигель
вернулся, поставил полную фляжку между его ног, опять
скользнул в огород Катлины и ждал, стоя с Неле у изгороди,
что будет дальше.
Холод вновь наполненной фляжки разбудил солдата, и пер-
вым его движением было пощупать, что это такое холодит ему
ноги сквозь штаны. По пьяному вдохновению, он решил, что
фляжка полна, и взялся за нее. Уленшпигель и Неле видели при
лунном свете, как он встряхивал фляжку, чтобы увериться, что
в ней что-то есть, как он усмехнулся, удивился, сперва попро-
бовал чуточку, потом хватил чудовищный глоток, поставил
фляжку, потом опять взял и стал пить.

Потягивая из фляжки и напевая, он стал засыпать. И он уже
не мог ни слышать, как Неле проговорила: «Они в горшке за
вьюшкой», ни видеть, как Уленшпигель пробрался через сарай
в кухню, отодвинул вьюшку, нашел горшок с червонцами, возвра-
тился во двор Катлины и засунул деньги в стенку колодца,
потому что знал, что искать их будут не во дворе, а в доме.

Потом они вернулись к Сооткин и застали несчастную жен-
щину в слезах.

— Мой муж, мой бедный муж!—вздыхала она.

И они провели подле нее без сна всю ночь до утра.

LXX

На следующее утро колокол звонкими ударами созвал судей
на заседание суда.

Усевшись на четырех скамьях вокруг липы и возобновив
допрос, они спросили Клааса, отрекается ли он от своих за-
блуждений.

Клаас поднял руки к небу и сказал:

— Христос, господь мой, взирает на меня с высоты. Я узрел
свет его, когда сын мой Уленшпигель... где он теперь, бродяга?.,
родился на свет божий. И ты, Сооткин, кроткая подруга моя...
найдешь ли ты силу бороться с горем?

И, взглянув на липу, под сеныо которой собрался суд, он
сказал, проклиная ее:

— Солнце жаркое и ветер могучий! Лучше бы вы засушили
все деревья в стране наших отцов, чем смотреть, как под их
сенью кладут на плаху свободу совести! Где ты, сын мой
Уленшпигель? Я был суров с тобой. Господа судьи, сжальтесь,
судите меня милостиво, как судил бы господь бог наш в своей
благости!

И все, слышавшие это, плакали, кроме судей.

Потом он спросил, не простят ли его:

— Всю жизнь я много работал и мало зарабатывал; я был
добр к беднякам и ласков со всеми. Я покинул римскую церковь,
повинуясь благодати господней, возгласившей ко мне. И об
одной милости молю я: заменить сожжение пожизненным изгна-
нием из Фландрии, ибо и это наказание достаточно тяжело для
меня.

— Сжальтесь, господа судьи!—кричал народ.— Помилуйте
его!

Только Иост Грейпстювер среди всех присутствующих мол-
чал.

Судья знаком приказал всем умолкнуть и заявил, что указы
ясно воспрещают просить о помиловании еретиков; если же
Клаас согласен отречься от своих заблуждений, то сожжение
может быть заменено повешением.

Народ, однако, говорил:

— Костер или веревка — все равно смерть.

И женщины плакали, а мужчины глухо роптали. Но Клаас

сказал:

— Я ни от чего не буду отрекаться. Делайте с моим телом
то, что вам подскажет ваше милосердие.

Призванный еще раз отречься от заблуждений, он ответил:

— Не могу!

И Клаас, на основании указов, был признан виновным в
ереси и укрывательстве еретиков и ввиду этого присужден к
пребыванию на костре до тех пор, пока не последует смерть.
Казнь совершена будет перед дверьми ратуши. Тело его будет
в течение двух дней выставлено у позорного столба, служа
устрашающим примером, а затем будет погребено там, где всегда
хоронят казненных.

Суд присудил доносчику Иосту Грейпстюверу, имя которого,
однако, не было названо, пятьдесят флоринов из ста первых
флоринов наследства и по десяти флоринов из каждой сле-
дующей сотни.

Выслушав этот приговор, Клаас обратился к рыбнику:

— Ты умрешь когда-нибудь нехорошей смертью, злодей, за
грош делающий вдову из счастливой жены и сироту из веселого
сына!

Судьи не мешали Клаасу говорить, ибо и они все отнеслись
с безмерным презрением к доносу старшины рыбников. Тот
позеленел от стыда и злобы. А Клааса отвели обратно в
тюрьму.

LXXI

На следующий день, накануне казни Клааса, о приговоре
узнали Неле, Уленшпигель у Сооткин. Они просили у судей
позволения пройти в тюрьму, и это было позволено Уленшпи-
гелю и Сооткин.

Войдя, они увидели, что Клаас прикован длинной цепью
к стене. Так как было сыро, то в печи горел огонек, ибо
закон фландрский предписывает обращаться хорошо с при-
сужденными к смерти, доставлять им хлеб, мясо или сыр и вино.
Но жадные тюремщики часто нарушают закон, и многие из них
съедают большую и лучшую долю еды, предназначенной для
бедных узников.

Со стенаниями обнял Клаас жену и сына, но он первый
пересилил себя, и глаза его стали сухи, как и пристойно было
ему, мужу и главе семьи. Сооткин рыдала, а Уленшпигель
воскликнул:

— Разобью эти проклятые оковы!

И, все плача, Сооткин сказала:

— Я пойду к королю Филиппу, он помилует тебя.

Но Клаас ответил:

— Король получает наследство после мучеников.— И он
добавил:—Милая моя жена, дорогой сын! В муке и тоске
я покину этот мир. Не говоря уже о том, что я боюсь страда-
ний, предстоящих моему телу,— меня удручает мысль о том,
что, когда меня не станет, вы останетесь нищими, ибо король
все заберет себе.

Уленшпигель ответил шепотом:

— Вчера мы с Неле всё спрятали.

— Очень рад этому,— сказал Клаас,— доносчик не сможет
издеваться над моим прахом.

— Чтоб он подох!—сказала Сооткин, и взгляд ее сухих
глаз был исполнен, ненависти.

Но Клаас все думал о червонцах.

— Молодец, мой мальчик!—сказал он.— Значит, не при-
дется на старости лет голодать вдове моей Сооткин.

И Клаас поцеловал ее, крепко прижав к груди, и она зали-
лась слезами при мысли, что вскоре лишится его любовной
поддержки.

Обратившись к Уленшпигелю, Клаас сказал:

— Сын мой, ты много грешил, шатаясь, подобно скверным
мальчишкам, по большим дорогам. Больше не делай этого, мой
мальчик, не оставляй одну дома эту согбенную вдову. Ты —
мужчина и должен быть ей опорой и защитой.

— Буду, отец,— сказал Уленшпигель.

— О, бедный мой муж,— рыдала Сооткин в его объятиях,—
чем мы так согрешили? Мы жили мирно, честно, дружно,— ты,
господи, видишь. Мы вставали до рассвета, чтобы трудиться, и
вечером ели хлеб наш насущный, вознося тебе благодарность.
Я пойду к королю и разорву его своими ногтями! О, господи,
поистине мы ни в чем не провинились!

Но вошел тюремщик и сказал, что пора уходить.

Сооткин просила позволения остаться. Клаас чувствовал, как
горит ее бледное лицо у его лица, он чувствовал, как по его
щекам катятся градом ее слезы и как дрожит и трепещет в его
руках ее бедное тело. И он тоже просил оставить ее с ним. Но
тюремщик вторично приказал им уйти и вырвал Сооткин из
объятий Клааса.

— Береги ее,— сказал Клаас сыну.

Тот обещал; Сооткин с Уленшпигелем вышли, и сын под-
держивал мать.

LXXII

Наутро, в день казни, соседи из сострадания заперли Улен-
шпигеля, Сооткин и Неле в доме Катлины. Но они не подумали,
что те могут слышать вопли страдальца и из окон видеть
пламя костра.

Катлина бродила по городу, качала головой и приговаривала:

— Пробейте дыру! Душа рвется наружу!

В девять часов утра Клаас, в рубахе, со связанными назад
руками, был выведен из тюрьмы. Согласно приговору, костер
был устроен на улице Богоматери, у столба, прямо против входа
в ратушу. Палач с помощниками еще не кончили укладывать
поленья.

Клаас, окруженный стражей, ждал терпеливо, пока они
кончат эту работу, а профос верхом на коне, стражники и девять
вызванных из Брюгге ландскнехтов с трудом удерживали вол-
нующуюся толпу.

Все кричали, что бесчеловечно и несправедливо убивать на
старости лет такого кроткого, доброго, трудолюбивого и честного
человека.

И вдруг все упали на колени и начали молиться: с колокольни
собора богоматери раздался первый удар погребального звона.

Катлина тоже стояла в толпе, в первом ряду, совершенно
обезумевшая, смотрела на Клааса и костер и вскрикивала:

— Огонь, огонь! Пробейте дыру!

Услышав колокольный звон, Сооткин и Неле стали крестить-
ся, но Уленшпигель объявил, что не будет больше поклоняться
господу богу по образцу этих палачей. Он метался по дому,
пытаясь взломать двери или выскочить из окна, но все было
накрепко заперто. Вдруг Сооткин вскрикнула и уткнула лицо
в передник:

— Дым!

И действительно, несчастные увидели большое черное облако
дыма, вздымающееся к небу. Оно поднималось от поленницы,
на которой стоял Клаас, привязанный к столбу; палач поджег
дрова с трех сторон во имя бога-отца, бога-сына и бога — духа
святого.
Клаас посмотрел вокруг, и когда он не обнаружил в толпе
ни Сооткин, ни Уленшпигеля, ему стало легче на душе оттого,
что они не увидят его страданий. И слышно было только, как
молится Клаас и трещит горящее дерево, как ропщут мужчины
и всхлипывают женщины. Катлина вскрикивала:

— Уберите огонь! Пробейте дыру! Душа рвется наружу!

И с колокольни разносился погребальный перезвон.

Вдруг Сооткин стала белее снега, затряслась всем телом
и, уже не плача, пальцем показала на небо. Длинный, тонкий
язык пламени вырвался из костра, временами поднимаясь над
крышами низких домов. И Клаас страдал невыносимо, ибо этот
огненный язык, по прихоти ветерка, то обвивался вокруг его
ног, то лизал его дымящуюся бороду, то поджигал волосы на
голове.

Уленшпигель охватил мать руками, стараясь оторвать ее
от окна. Они услышали пронзительный крик — это кричал
Клаас, тело которого горело с одной только стороны. Потом он
умолк, и слезы лились из его глаз и залили всю грудь.

Потом Сооткин и Уленшпигель услышали громкий крик
толпы. Это граждане — женщины и дети — кричали:

— Клаас присужден к сожжению на большом огне, а не на
медленном! Палач, раздуй костер!

Палач послушался, но пламя все было жидко.

— Задуши его! — кричали они.

И в профоса полетели камни.

— Огонь, огонь! — вскрикнула Сооткин.

И действительно, большое пламя поднялось среди дыма
к небу.

— Теперь он умирает,— говорила вдова.— Господи боже,
прими эту невинную душу в милосердии твоем... Где король?
Я бы ногтями вырвала у него сердце!

С колокольни несся погребальный звон.

Сооткин слышала еще страшный крик Клааса, но она не
видела, как от муки скорчилось его тело, как исказилось его
лицо, как билась во все стороны его голова, ударяясь о столб.
А народ все кричал и свистел, женщины и дети бросали камни;
вдруг вспыхнул разом весь костер, и все услышали из дыма
и пламени голос Клааса:

— Сооткин, Тиль!

И голова его тяжело, точно свинцовый слиток, упала на
грудь.

И жалобный крик донесся из домика Катлины — и все
смолкло; только бедная сумасшедшая качала головой и приго-
варивала:

— Душа рвется наружу!

Клаас умер. Выгоревший костер рассыпался, тлея у подножия
столба, на котором скорчилось обугленное тело, привязанное
за шею.

С колокольни собора богоматери несся погребальный звон.

LXXIII

В доме Катлины, выпрямившись у стены, неподвижно стояла,
опустив голову, Сооткин; не говоря ни слова, не плача, она
обхватила руками Уленшпигеля.

И он молчал. Он с ужасом чувствовал, каким лихорадочным
огнем горит тело матери.

Пришли соседи с места казни и рассказали, что Клаас
скончался.

— Он отошел к праведникам,— сказала Сооткин.

— Молись!—сказала Неле Уленшпигелю.

И она дала ему свои четки, но он отверг их потому, сказал
он, что они освящены папой.

Пришла ночь.

— Мать,— сказал Уленшпигель,— ляг в постель, я буду
сидеть подле тебя.

— Незачем тебе сидеть. Молодым людям нужен сон.

Неле постлала обоим в кухне и ушла.

Они остались вдвоем; в печи тлели дрова.

Сооткин легла, Уленшпигель тоже; но он слышал, как она
плачет под одеялом.

На дворе в ночном молчании шумели деревья у канала,
точно волны морские, и порывистый ветер, предвестник осени,
бился в окно. Уленшпигелю привиделось, будто кто-то ходит.
Он слышал в кухне звук шагов — посмотрел, но уже никого
не было. Он прислушался, но услышал только, как ветер гудит
в трубе и Сооткин всхлипывает под одеялом.

Вдруг бурный порыв ветра распахнул дверь и наполнил
комнату пылью. И Уленшпигель и Сооткин услышали: вдали
каркали во'роны.

Они вышли вместе и пришли к костру.

Ночь стояла темная. Лишь изредка облака, стремительно,
точно олени, гонимые порывистым северным ветром по небу,
вдруг открывали на мгновение звездочку.

У костра ходил стражник. Уленшпигель и Сооткин слышали
его шаги и крики ворона, который, должно быть, звал других,
потому что издали отвечало ему карканье.

Когда Уленшпигель и Сооткин подошли к костру, ворон
опустился на плечо Клааса; и они слушали стук его клюва
о кости трупа. Тут прилетело и остальное вороньё. Уленшпигель
кинулся было разогнать вороньё, но стражник остановил его:

— Эй, колдун, ты ищешь руки казненного? Но ведь руки
сожженного не делают невидимкой; невидимкой делают только
руки повешенного, каким и ты будешь когда-нибудь.

— Господин стражник,— ответил Уленшпигель,— я не кол-
дун, а осиротевший сын того, кто там висит на столбе, а эта
женщина — его вдова. Мы хотим приложиться к его телу и взять
на память частицу его праха. Разрешите нам это. Вы ведь не
чужестранный наемник, а сын этой страны.

— Будь по-твоему,— ответил стражник.

Сирота и вдова поднялись по обугленным поленьям к трупу
и, рыдая, целовали лицо Клааса.

И там, где на месте сердца пламя выжгло большую дыру,
сын взял немножко пепла. Потом, став на колени, они молились.
Когда бледная заря рассвета показалась на небе, они были еще
у костра; но теперь стражник прогнал их, боясь, как бы ему
не досталось за его снисходительность.

Дома Сооткин взяла лоскутик черного и лоскутик красного
шелка, сшила мешочек и всыпала в него пепел. К мешочку
пришила она две ленточки, чтобы Уленшпигель мог его носить
на шее. И, надев на него, она сказала:

— Пусть этот пепел, который был сердцем моего мужа, в
красном, подобно его крови, и в черном, подобно нашей скорби,
будет вечно на твоей груди, как пламя мести его палачам.

— Да будет так,— сказал Уленшпигель.

И вдова поцеловала сироту, и взошло солнце.

LXXIV

На другой день пришли общинные стражники и глашатай
к дому Клааса — вынести его имущество на улицу и продать
с молотка. Из дома Катлины видела Сооткин, как выносят же-
лезную колыбель с медными украшениями, в которой младенцем
спал несчастный мученик, а потом и Уленшпигель. Затем они
вынесли ее кровать. За кроватью последовали ларь для хлеба,
горшок, в котором в доброе время бывало мясо, потом сковороды,
кастрюли и прочая утварь. Все это уже не блестело, как в
счастливые времена, а потемнело, заброшенное, и покрылось
пылью. И Сооткин вспомнила о семейных пиршествах, на запах
которых сходились соседи.

Затем последовали бочонок и полубочонок пива и корзина
с тремя по меньшей мере десятками бутылок вина.

Все это было вытащено на улицу, все до последнего гвоздя,
который — и это слышала бедная вдова — с треском вытащили
из стены.
Без слез и стонов сидела она и в отчаянии смотрела, как
уносят ее скромное богатство. Глашатай зажег свечу и стал
распродавать мебель. Прежде чем догорела свеча, все за бесценок
купил старшина рыбников, чтобы дальше пустить в продажу.

Он, видимо, упивался всем этим, точно ласка, высасывающая
куриный мозг.

«Погоди, недолго ты будешь смеяться, убийца!» — говорил
про себя Уленшпигель.

Торги, однако, кончились. Общинные стражники перерыли
весь дом, но червонцев не нашли.

Рыбник кричал:

— Вы плохо ищете! Я наверное знаю, что у Клааса полгода
назад было их семьсот.

«Не получишь, убийца!» — говорил про себя Уленшпигель.

Вдруг Сооткин обернулась к нему и сказала:

— Доносчик! — и пальцем указала на рыбника.

— Знаю.

— Потерпишь ты, чтобы он унаследовал кровь твоего отца?

— Я готов лучше целый день страдать в застенке,— ответил
Уленшпигель.

— Я тоже. Но не выдай меня из сострадания, в каких бы
муках ты меня не видел.

— Ты женщина,— сказал он.

— Дурачок,— ответила она,— я родила тебя и умею стра-
дать. Но если я увижу твои муки...— она побледнела,— я буду
молиться деве Марии, которая видела своего сына на кресте.

Она плакала и ласкала Уленшпигеля.

Так заключили они союз ненависти и силы.

LXXV

Рыбник заплатил за вещи половину — другая половина зачте-
на была ему за донос,— а деньгами он должен был получить,
когда найдут семьсот червонцев, которые толкнули его на эту
подлость.

Сооткин проводила ночи в слезах, а днем работала по дому.
Часто слышал Уленшпигель, как она разговаривает сама с
собой:

— Если деньги достанутся ему, я покончу с собой.

Уленшпигель и Неле видели, что она сделает так, как го-
ворит, поэтому они всеми способами старались заставить ее
переехать на Вальхерен, где у нее были родственники. Но она
отвечала, что ей незачем убегать от червей, которые скоро будут
глодать ее кости.

Между тем рыбник опять отправился к судье и сообщил, что
покойник всего несколько месяцев назад получил семьсот чер-
вонцев, что был он скуп, тратил мало и потому не мог издержать
столь большую сумму и, конечно, где-нибудь спрятал ее.

Судья спросил, что' ему сделали Уленшпигель и Сооткин, что
он отнял у сына отца, у жены мужа и теперь так злобно пре-
следует их.

Рыбник ответил, что он как почтенный гражданин города
Дамме желает заставить уважать законы государства и таким
образом хочет заслужить милость его величества. При этом он
подал письменный донос, где указал свидетелей, и они, сообразно
истине, хотя и против воли, удостоверяли, что он не лжет.

Суд старшин выслушал эти показания и признал, что собран-
ные улики в полной мере оправдывают применение пытки. Посе-
му они приказали произвести вторичный обыск в доме обвиняе-
мых, а равно заключить последних в городскую тюрьму. Здесь
мать и сын должны были ждать прибытия спешно вызванного
из Брюгге палача.

Когда Уленшпигель и Сооткин шли через город со связан-
ными назад руками, рыбник стоял на пороге своего дома и
смотрел на них. И обыватели Дамме тоже стояли у своих
дверей. Матиссен, ближайший сосед рыбника, слышал, как
Уленшпигель, проходя, сказал доносчику:

— Проклянет тебя господь, вдовий палач!

А Сооткин прибавила:

— Ты умрешь нехорошей смертью, грабитель сирот!

Увидев, что вдову и ее сына ведут в тюрьму по новому
доносу Грейпстювера, обыватели накинулись на него с яростными
криками и вечером выбили стекла в его доме. А дверь его
вымазали навозом.

И он не смел выйти из дому.

LXXVI

К десяти часам утра Уленшпигеля и Сооткин привели в
застенок. Здесь были судья, писец, старшины, палач из Брюгге
с помощником и лекарь.

Судья спросил Сооткин, не утаила ли она какого-либо иму-
щества, принадлежащего императору. Она ответила, что у нее
нет ничего и что она ничего не могла утаить.

— А ты? — спросил судья Уленшпигеля.

— Семь месяцев назад,— ответил он,— мы получили по
наследству семьсот червонцев. Часть мы издержали; где нахо-
дятся остальные, я не знаю. Думаю, что прохожий, на наше
несчастье посетивший наш дом, унес остальные.

Судья спросил, настаивают ли они оба на том, что они
невиновны. Они ответили, что не прятали никаких денег, при-
надлежавших императору.

Тогда судья сказал печально и сурово:

— Улики против вас очень сильны, обвинение представ-
ляется основательным. Если вы не сознаетесь, вам придется
претерпеть пытку.

— Не трогайте вдову!—вскричал Уленшпигель.— Рыбник
купил все, что было.

— Дурачок,— сказала Сооткин,— мужчины не умеют сно-
сить муки, как может снести женщина.

И, увидев, что Уленшпигель, боясь за нее, побледнел, как
труп, она шепнула ему:

— У меня есть сила и ненависть.

— Не трогайте вдову,— сказал Уленшпигель.

— Возьмите меня вместо него! — крикнула Сооткин.

Судья спросил палача, принес ли он все снаряды для изы-
скания истины.

— Все готово,— ответил палач.

Судьи посоветовались и решили, что для раскрытия правды
надо начать с матери.

— Ибо,— сказал один из них,— нет сына столь жестоко-
сердого, чтобы он, видя страдания своей матери, не сознался
в преступлении ради ее избавления. То же сделает ради своего
дитяти мать, хотя бы у нее было сердце тигрицы.

— Посади женщину,— приказал судья палачу,— и вложи
ее руки и ноги в тиски.

Палач повиновался.

— О, не надо, господа судьи!—взмолился Уленшпигель.—
Возьмите меня вместо нее, раздробите мне кости рук и ног, но
отпустите вдову!

— Помни о рыбнике!—сказала Сооткин.— Меня не поки-
нула сила и ненависть!

Уленшпигель побледнел и смолк, дрожа от возбуждения.

Тиски состояли из маленьких деревянных палочек, которые
вкладывались между пальцами и были так соединены хитро-
умной механикой из веревочек, что палач мог по требованию
судей сдавить разом все пальцы, сорвать мясо с косто-
чек и раздробить их или же причинить жертве лишь слабую
боль.

Он вложил руки и ноги Сооткин в тиски.

— Дави! — сказал судья.

Он сдавил очень сильно.

Тогда, обратившись к Сооткин, судья сказал:

— Укажи место, где спрятаны червонцы.

— Не знаю,— простонала она.

— Сдави сильней! — приказал он.


Уленшпигель дергал связанными на спине руками, стараясь
разорвать веревку и прийти матери на помощь.

— Не давите, господа судьи!—говорил он.— Это косточки
женщины, нежные и хрупкие. Птица может сломать их своим
клювом. Не давите! Господин палач, я говорю не с вами, потому
что вы ведь обязаны исполнять приказы судей. Но сжальтесь,
не давите!

— Рыбник!—сказала Сооткин.

И Уленшпигель умолк. Но, увидев, что палач все сильнее
закручивает тиски, он не выдержал:

— Сжальтесь, сжальтесь, господа судьи! Вы раздавите паль-
цы вдове, которой ведь надо работать! Ой, ноги! Ведь она
и ходить не сможет! Помилуйте, господа судьи!

— Ты умрешь нехорошей смертью, рыбник!—вскричала
Сооткин.

И кости ее трещали, и кровь капала с ее ног на землю.

На все это смотрел Уленшпигель, и, дрожа от муки и гнева,
он говорил:

— Женские кости, господа судьи, не сломайте их!

— Рыбник! — простонала Сооткин.

И голос ее был тих и сдавлен, точно речь призрака, и Улен-
шпигель дрожал и кричал:

— Что же это, господа судьи, ведь кровь льется из ее рук
и ног! Переломали кости вдове!

Лекарь дотронулся пальцем, и Сооткин издала страшный
крик.

— Признайся за нее,— обратился судья к Уленшпигелю.

Но Сооткин смотрела на него своими широко раскрытыми,
точно у покойника, глазами. И он понял, что должен молчать,
и тихо плакал.

— Так как эта женщина одарена твердостью мужчины,—
сказал судья,— то надо испытать ее упорство пыткой ее сына.

Сооткин не слышала, ибо от невероятной боли потеряла
сознание.

При помощи уксуса ее привели в себя. Затем Уленшпигеля
раздели догола, и так он стоял, обнаженный, перед матерью.
Палач заметил у него на плече черное родимое пятно. Много
раз втыкал он в пятно длинную иглу, но так как из проколов
потекла кровь, он убедился, что оно не имеет колдовской
силы. По приказанию судьи руки Уленшпигеля были привязаны
к веревкам и перекинуты через блок, привешенный к потолку;
это приспособление позволяло палачу по указанию судей вздер-
гивать, встряхивать и подбрасывать вверх и вниз обвиняемого.
Девять раз проделал он это, между тем как к обеим ногам
Уленшпигеля было привязано по гире в двадцать пять фунтов
каждая.
При девятой встряске лопнула кожа на лодыжках и кистях,
и берцовые кости начали выходить из суставов.

— Сознайся,— сказал судья.

— Нет ,— ответил Уленшпигель.

Сооткин смотрела на сына, но сил кричать или говорить
у нее не было. Она только вытянула руки и шевелила окровав-
ленными пальцами, точно желая сказать, что от этой пытки ее
должны избавить. Палач еще раз поднял и сбросил Уленшпи-
геля. И кожа на кистях и лодыжках разорвалась еще сильнее,
и еще дальше вытянулись кости ног из суставов; но он не
кричал. Сооткин рыдала и потрясала окровавленными руками.

— Укажи, где спрятал деньги,— сказал судья,— и ты бу-
дешь прощен.

— Пусть рыбник просит о прощении,— ответил Уленшпи-
гель.

— Ты смеешься над судьями?—спросил один из старшин.

— Увы! До смеха ли мне! — ответил Уленшпигель.— Это
вам показалось, честное слово!

Затем Сооткин увидела, как палач по приказу судьи разжег
в жаровне уголь, а его помощник принес две свечи.

Она хотела подняться на своих истерзанных ногах, но упала
снова на скамью и только кричала:

— Уберите угли! Господа судьи, пожалейте бедного маль-
чика, уберите угли!

— Рыбник!—крикнул Уленшпигель, увидев, что она сла-
беет.

— Подымите его на локоть от пола,— сказал судья,— по-
ставьте жаровню ему под ноги и держите свечи у него под
мышками.

Палач повиновался. И волосы под мышками у Уленшпигеля
трещали и чадили от огня.

Он кричал, а мать всхлипывала:

— Уберите огонь!

— Укажи, где деньги, и ты будешь освобожден,— сказал
судья.— Мать, сознайся за него!

— А кто ввергнет рыбника в геенну огненную?—сказал
Уленшпигель.

Сооткин покачала головой в знак того, что ей сказать не-
чего. Уленшпигель скрежетал зубами, и Сооткин смотрела на
него растерянными, заплаканными глазами. Но когда палач
потушил свечи и пододвинул жаровню под ноги Уленшпигелю,
она закричала:

— Господа судьи, пожалейте же его! Он не знает, что
говорит!

-— Почему же он не знает, что говорит?—коварно спросил
судья.
— Не спрашивайте ее дальше, господа судьи, вы же видите,
что она обезумела от боли,— сказал Уленшпигель.— Рыбник
солгал.

— И ты утверждаешь то же самое, женщина?—спросил
судья.

Сооткин сделала головой утвердительный знак.

— Сожгите рыбника!—крикнул Уленшпигель.

Сооткин молча подняла к небу сжатый кулак, точно про-
клиная кого-то. Но в это время вспыхнули пламенем угли в
жаровне под ногами ее сына, и она закричала:

— Господи боже, пресвятая дева на небесах, прекрати эти
мучения! Сжальтесь! Уберите жаровню!

— Рыбник!—прохрипел Уленшпигель.

Кровь хлынула у него изо рта и носа, голова его упала, и так
он висел без движения над жаровней.

И Сооткин закричала:

— Умер! Умер мой бедный сиротка! Убили его! Его тоже!
Уберите жаровню, господа судьи! Дайте мне обнять его, дайте
умереть вместе с ним! Вы же знаете, что я не могу убежать
на своих переломанных ногах.

— Отдайте ей сына!—сказал судья.

Началось совещание.

Палач развязал Уленшпигеля и, голого и окровавленного,
положил на колени Сооткин, а лекарь вправлял ему выворочен-
ные суставы. Мать целовала Уленшпигеля и приговаривала:

— Бедный мой мальчик, бедный мученик! Если господа
судьи позволят, я уж тебя вылечу. Но очнись же, Тиль, сын
мой!.. Если вы убили его, господа судьи, я пойду к его вели-
честву, ибо это противозаконно, и вы увидите тогда, что' может
сделать бедная женщина против злых людей. Но вы отпустите
нас, господа судьи. Ибо нет никого и ничего на свете у нас,
бедняков, на которых так тяжко легла десница господня.

На совещании судьи вынесли следующий приговор:

«Принимая во внимание, что вы, Сооткин, вдова Клааса,
и вы, Тиль, сын Клааса, по прозванию Уленшпигель, обвинены
были в утайке имущества, которое, невзирая на все права соб-
ственности, принадлежало на основании конфискации его коро-
левскому величеству, однако, несмотря на жестокие пытки и
достодолжное испытание, не признались ни в чем, суд признает
улики недостаточными и объявляет вас, женщина, ввиду жалост-
ного состояния ваших рук и ног, и вас, мужчина, ввиду тяжких
мук, перенесенных вами, свободными и разрешает вам селиться
здесь или там, где угодно, в городе, у всякого обывателя, ко-
торый, невзирая на вашу бедность, примет вас к себе на житель-
ство. Дано в Дамме октября двадцать третьего дня 1558 года
от рождества господа нашего Иисуса Христа».
— Бог вознаградит вас за милость, господа судьи! — сказала
Сооткин.

— Рыбник! — простонал Уленшпигель.

И мать с сыном отвезли на телеге в дом Катлины.

LXXVII

В том же году — пятьдесят восьмом году столетия — как-то
пришла Катлина к Сооткин и рассказала следующее:

— Прошедшей ночью, намазавшись волшебной мазью, я по-
летела на колокольню собора богоматери; здесь увидела духов,
которые несли людские молитвы ангелам, а те переносили их
дальше, на небеса, к подножию престола господня. И небо было
покрыто сверкающими звездами. Вдруг с одного костра подня-
лась снизу как бы тень черная, взлетела и села рядом со мной
на колокольне. И я узнала — это был Клаас, такой самый,
каким он был при жизни, в одежде угольщика. И он спрашивает
меня: «Что ты делаешь на колокольне?» — «А ты? —спрашиваю
я.— Чего ты летаешь, как птица, по воздуху? Куда летишь?» —
«На суд,— говорит.— Разве ты не слышала трубы архангела?»
Я стояла подле него и чувствовала, что его тело не плотное,
как у живого человека, но такое воздушное, что я, приблизив-
шись, вошла в него, как в теплое облако пара. У ног моих,
разбросанные по всей Фландрии, мигали огоньки, и я сказала
себе: «Люди, которые так рано встают и поздно трудятся,
благословенны господом».

И всю ночь я слышала трубу архангела. Потом явился предо
мной другой призрак, прилетевший и*з Испании. Он был стар
и дряхл, с выдавшимся, точно туфля, подбородком и обсахарен-
ными губами. На нем была горностаевая мантия, покрытая
пурпурным бархатом, на голове императорская корона, в одной
руке сардинка, а в другой — кружка пива.

Приблизившись, он, видимо усталый, тоже спустился на
колокольню. Я упала перед ним на колени и говорю: «Ваше
величество, припадаю к стопам вашим, но не знаю, кто вы.
Откуда вы и что вы делаете на земле?» — «Я из монастыря
святого Юста в Эстремадуре*,— ответил он,— я был император
Карл Пятый».— «Но куда,— спросила я,— куда вы направ-
ляетесь в эту ночь, среди этих градовых туч?» — «На суд,—
ответил он,— на суд». Только что император собрался съесть
свою сардинку и запить ее пивом, как раздалась труба архан-
гела, и он поднялся, недовольно бурча, что ему помешали
поужинать, и полетел. Он летел, тяжело вздыхая, икая, иногда
даже со рвотой, от усталости и одышки, ибо смертный час
захватил его во время расстройства пищеварения.
Неудержимо неслись мы, точно стрелы, выпущенные из
лука. Звезды мелькали мимо нас, чертя сверкающие линии по
небу, и мы видели, как они отрывались от него и падали. Труба
архангела все гремела. Какой потрясающий, всепроникающий
гром! При каждом звуке толща воздуха разрывалась, точно
через нее пронесся ураган,— и так раскрывался перед нами наш
путь. Пролетев тысячи и тысячи миль, мы увидели перед собой
Иисуса Христа во всей его славе на звездном престоле. Справа
от него был ангел, заносящий на бронзовую скрижаль все дела
людские, а слева — его мать, пресвятая дева, неустанно моля-
щаяся за грешников.

Клаас и император Карл бросились на колени перед престо-
лом.

Ангел сбросил с головы Карла корону и сказал:

«Здесь один царь — Христос!»

Это, видимо, рассердило его святейшее величество, все же
он смиренно ответил:

«Не позволено ли будет мне докончить эту сардинку и
пиво, ибо я проголодался от долгого пути?»

«Ты всю жизнь голодал,— возразил ангел.— Впрочем, все
равно, ешь и пей».

Император пожевал сардинку и запил ее пивом.

Тогда заговорил Христос и сказал:

«С чистым ли сердцем предстаешь ты перед судом?»

«Надеюсь, что да, господь мой милостивый, ибо в свое время
исповедался».

«А ты, Клаас? —спросил Христос.— Ты не трепещешь, как
этот император?»

«Господь мой и спаситель,— ответил Клаас,— нет души,
чистой перед тобою, и потому нет во мне страха. Ибо ты —
великая милость и ты — великое правосудие. И все-таки страшно,
потому что много за мной грехов».

«Говори, падаль!» — сказал ангел императору.

«Я, господи,— отвечал Карл смущенным голосом,— перстами
твоих священнослужителей был помазан на царство, их благо-
словением и молитвами был освящен, как король кастильский
и римский, император германский.

Неустанна была моя забота и мечом и веревкой сохранить
власть, полученную мною от тебя, огнем и могилой карал я
посягнувших на нее реформатов...»

Но ангел прервал его:

«Ты хочешь обмануть нас, лжец! В Германии ты терпел
реформатов, потому что боялся их. В Нидерландах ты их вешал,
жег, зарывал живьем в землю, рубил им головы, потому что
здесь у тебя была одна забота: собрать побольше с этих трудо-
любивых пчел. Сто тысяч душ приняли кончину по твоей вине
не потому, что ты возлюбил Христа, моего господа, но потому,
что ты был деспот, тиран, вымогатель, любил лишь одного
себя, а затем — рыбу, мясо, вино и пиво, ибо ты был прожор-
лив, как собака, и жаден, как губка».

«Теперь говори ты, Клаас»,— сказал Христос.

Но ангел поднялся и сказал:

«Этому не о чем говорить. Он был добр и трудолюбив, как
бедный народ фландрский, охотно работал и охотно смеялся,
соблюдал верность своим государям, которою был им обязан,
и думал, что и государи соблюдают верность, которою обязаны
ему. Он имел деньги, был обвинен и сожжен на костре, так
как приютил у себя реформата».

«О бедный мученик,— сказала пресвятая дева,— зато теперь
ты на небесах, где текут свежие ручейки и где бьют фонтаны
молоком и вином. Пойдем, угольщик, я отведу тебя».

И вновь зазвучала труба архангела, и я увидела, как из
глубины пропасти вынырнул человек в железной короне, обна-
женный и такой красивый, а на ободке короны было написано:
«В тоске до страшного суда». Он приблизился к престолу
и сказал Иисусу Христу, указывая на императора:

«Что прикажешь с ним сделать?»

Христос ответил:

«Ты отведешь этого на царство венчанного червя в комнату,
где соберешь все орудия пытки, бывшие в употреблении в его
царствование. Всякий раз, когда несчастный невинный человек
будет подвергаться пытке водой, которая вздувает людей, как
пузырь, или пытке огнем, который жжет им пятки, или пытке
тисками, раздробляющими пальцы, или казни четвертованием,
всякий раз, когда свободный человек испустит дух на костре,—
шаг за шагом пусть и он пройдет через все эти мучения, дабы
он узнал, сколько страданий может причинить несправедливый
человек, властвующий над миллионами других людей. Пусть
он гниет в темницах, умирает на плахе, чахнет в изгнании,
тоскует по родине; пусть подвергнется он позорным наказа-
ниям, бесчестию и бичеванию; пусть он будет богат и потом
ограблен казной; пусть станет жертвой доносов, пусть разорят
его конфискации.

Обрати его в осла, чтобы он научился послушно работать,
получать побои и питаться отбросами; сделай нищим, чтобы он
просил подаяние и получал в ответ брань; сделай его рабочим,
чтобы он через силу трудился и ел мало. Когда он достаточно
настрадается душой и телом в образе человеческом, обрати его
в собаку, которая за свою преданность получает только побои;
и когда, таким образом, в течение трехсот лет все муки, все
горести будут исчерпаны, сделай его свободным человеком.
И если тогда он будет добротой подобен Клаасу, то дай его
телу клочок земли под сенью прекрасного дерева, покрытый
ковром зелени, в полдень охлаждаемый тенью, утром озаряе-
мый солнцем: клочок земли для вечного успокоения. И друзья
его придут на его могилу пролить горькие слезы и посадить
на ней фиалки — цветы воспоминания».

«Смилуйся, сын мой! — воскликнула пресвятая дева.—
Он не знал, что творит, ибо власть порождает жестокосер-
дие».

«Здесь нет милости»,— ответил Христос.

«О,— вскричал император,— нельзя ли мне хоть стакан
андалузского вина?»

«Пойдем,— сказал сатана.— Прошло время вина, мяса и
фазанов».

И он потащил в мрачнейшие недра преисподней бедную
душу его величества, еще жевавшую свой кусочек сардинки.

Из жалости сатана дал ему дожевать еду. Потом я увидела,
как пресвятая богородица возносит душу Клааса вверх, к небе-
сам, где звезды пышными гроздьями свешиваются с небосвода.
Здесь, омытый ангелами, он стал такой юный и красивый.
И они подали ему всевозможные лакомства, и он ел серебряной
ложкой. И небеса закрылись.

— Он в царствии небесном,— сказала вдова.

— Пепел стучит в мое сердце,— сказал Уленшпигель.

LXXVIII

Всякий раз, когда приходилось рассчитываться с Катлиной
за общие расходы, Уленшпигель вынимал ночью камень, которым
была закрыта дыра, проделанная у колодца, и доставал оттуда
червонец. Однажды вечером все три женщины пряли. Улен-
шпигель сидел с ними и работал над ящиком, заказанным ему
бальи города Дамме. Он искусно вырезывал ножом целую охоту:
свору геннегауских собак, критских овчарок, известных своей
свирепостью, брабантских гончих, бегущих всегда парами, и
всевозможных других псов всяких видов и пород.

После полуночи жалобный лай Бибулуса, скоро, однако,
прекратившийся, разбудил Сооткин. Она решила, что Бибулус
залаял по ошибке, и опять заснула.

Сооткин и Уленшпигель поднялись рано утром. Но они не
нашли в кухне Катлины; огонь не был разведен, молоко не
кипело на очаге. Удивленные, они выглянули наружу, не в саду
ли она, и увидели, что она стоит под дождем.

— Что ты ищешь под дождем?—спросил, подойдя к ней,
Уленшпигель.

— Ах,— ответила она,— посмотри...
И она указала на окоченелый труп собаки, кем-то удавлен-
ной.

Прибежала Сооткин, стала расспрашивать, что случилось.

Уленшпигель показал ей удавленную собаку и пустую дыру,
где были деньги. Сооткин побледнела и сказала:

— Тяжелы твои удары, господи! Бедные мои ноги!

Так сказала она, напоминая о муках и пытках, которые она
напрасно претерпела ради этих червонцев. Увидев, как спокойно
принимает Сооткин весть о несчастье, Неле разрыдалась.

LXXIX

Сооткин уже не работала: сгорбившись и кашляя, она сидела
перед огнем. Неле поила ее целебнейшими и благовоннейшими
травами. Но никакое лекарство не помогало ей. Уленшпигель
не выходил из дому: боялся, что мать может умереть в его
отсутствие.

Понемногу дошло до того, что она уже не могла ни есть, ни
пить: все извергалось рвотой. Пришел лекарь и пустил кровь,
но потеря крови так ослабила ее, что она уже не вставала.
Однажды вечером, истерзанная страданиями, она проговорила:

— Клаас, муж мой! Тиль, сын мой! Благодарю тебя, господи,
что ты берешь меня к себе!

Потом вздохнула и умерла.

Уленшпигель и Неле оставались всю ночь у праха усопшей,
молясь за нее.

На заре в открытое окно влетела ласточка.

— Птичка — душа усопшей,— сказала Неле.— Хороший
знак: Сооткин уже в небесах.

Ласточка трижды облетела всю комнату и с криком вылете-
ла наружу. За ней влетела другая ласточка, больше и чернее,
чем первая. Эта кружила вокруг Уленшпигеля, и он сказал:

— Отец и мать! Пепел стучит в мое сердце. Я сделаю то,
чего вы требуете.

И вторая ласточка, точь-в-точь как первая, улетела с криком.
Почти совсем рассвело, и Уленшпигель увидел тысячи ласто-
чек, реющих над лугами. И солнце взошло над землей.

И Сооткин похоронили на кладбище для бедных.

LXXX

По смерти Сооткин Уленшпигель впал в глубокое раздумье,
тоску и раздражение; все метался по кухне, не слышал, что ему
говорят; ел и пил, не замечая даже, что ему дают.
Напрасно кроткий голос Неле убеждал его не терять бод-
рости, напрасно уверяла его Катлина, что ей хорошо известно,
что Сооткин в раю. Уленшпигель на все отвечал:

— Пепел стучит.

Он точно лишился разума, и Неле проливала слезы, видя
его таким.

Между тем рыбник оставался в своем доме взаперти, оди-
нокий, точно отцеубийца, и лишь по вечерам осмеливался
выйти из дому, ибо мужчины и женщины осыпали его при
встрече оскорблениями и называли убийцей, и маленькие дети
бежали от него, потому что им сказали, что это палач. Так
бродил он, всеми избегаемый, не смея войти ни в одну из трех
таверн в Дамме. Ибо на него указывали там пальцами, и, как
только он появлялся, все посетители уходили.

Поэтому в тавернах не хотели такого гостя и запирали перед
ним двери. На униженные просьбы рыбника хозяева отвечали,
что продавать — это их право, а не обязанность.

Истомленный этой борьбой, рыбник тащился за вечерним
глотком пива в «Красный сокол», жалкую таверну за городом
у Слейского канала. Здесь ему, правда, продавали пиво, ибо
хозяева были бедные люди, которые радовались всякому зара-
ботку. Но и хозяин «Красного сокола.», так же как жена его, не
разговаривал с ним. Была там собака и двое детей; если рыбник
хотел приласкать детей, они бросались бежать от него; звал
он собаку — она набрасывалась на него с лаем.

Как-то вечером Уленшпигель стоял у порога. Увидев его
в этой вечной задумчивости, Матиссен, бочар, говорит ему:

— Возьмись за работу — ты забудешь этот тяжкий удар.

— Пепел Клааса стучит в мое сердце,—ответил Уленшпи-
гель.

— Ну, жизнь несчастного рыбника хуже твоей,— заметил
Матиссен.— Никто с ним не разговаривает, все избегают его.
Ему приходится тащиться к «Красному соколу», чтобы хоть там
в одиночестве выпить свою кружку пива. Тяжелое наказание!

— Пепел стучит в мое сердце,— повторил Уленшпигель.

В тот же вечер, когда на колокольне пробило девять часов,
Уленшпигель направился к «Красному соколу». Увидев, что
рыбника там нет, он стал прохаживаться по берегу канала под
деревьями. Месяц светил ярко. И вот он увидел злодея. Он
увидел его совершенно ясно, когда тот проходил мимо него,
и услышал, как он громко — как делают одиноко живущие
люди — говорил сам с собой:

— Куда они запрятали червонцы?

— Туда, где вор их нашел! — крикнул в ответ Уленшпигель
и ударил его кулаком.

— Ай! — закричал рыбник.— Я узнал тебя, ты — сын. По-
жалей меня, я стар и хил. То, что я сделал, я сделал не по
злобе, но верой и правдой служа его величеству. Прости, сделай
милость. Я верну тебе все ваше добро, что я купил, и ни гроша
с тебя не потребую. Мало этого разве? Я купил все за семь
флоринов. Ты получишь еще полфлорина, потому что ведь я
небогат, не верь россказням.

И он уже падал на колени перед Уленшпигелем.

Видя его перед собой, такого жалкого, гнусного, трусливого,
Уленшпигель схватил его и бросил в канал. И пошел домой.

LXXXI

На кострах дымился прах жертв. Уленшпигель думал о
Клаасе и Сооткин, плакал в одиночестве и говорил:

— Пепел Клааса стучит в мое сердце. Смерть властвует
над Фландрией и во имя папы косит сильнейших мужчин и
прекраснейших девушек. Права Фландрии попраны, ее вольности
отобраны, голод грызет страну; ткачи и суконщики покинули
ее и ищут свободного труда на чужбине. Если Фландрии не
прийти на помощь, она погибнет.
КНИГА ВТОРАЯ

I

Ранним сентябрьским утром, захватив свою палку, три фло-
рина, полученные на дорогу от Катлины, кусок свиной печенки и
краюху хлеба, отправился в путь Уленшпигель, по направлению
к Антверпену. Неле еще спала.

По пути увязалась за ним собака, почуявшая°печенку, и ни
за что не хотела отставать от него.

Уленшпигель прогонял ее, но, видя, что она упорно бежит
за ним, обратился к ней:

— Собачка милая, нехорошо ты это выдумала: покинуть свой
дом, где ждут тебя добрые яства — отличные объедки и мозго-
вые косточки, чтобы искать приключений с неведомым стран-
ником, у которого подчас и кореньев не будет, чтобы накормить
тебя. Послушайся меня, глупая собачка, и вернись к своему
хозяину. Беги от дождя, снега, града, пыльного ветра, тумана,
гололедицы и прочих сомнительных закусок, выпадающих на
долю путника. Сиди спокойно у домашнего очага, грейся, свер-
нувшись клубочком, у веселого огонька. А я пойду один своей
дорогой по грязи и пыли, в холод и в жару: сегодня — пекло,
завтра — мороз; в пятницу — сытый, в воскресенье — голодный.
Вернись туда, откуда пришла,— это будет самое разумное с
твоей стороны, о неопытная собачка!

Но песик не слушал Уленшпигеля. Он вертел хвостом,
прыгал, ластился и лаял от жадности. Уленшпигель думал, что
все это выражает дружбу, но он забыл о печенке, лежавшей в
его сумке.

Он шел, собака бежала за ним.

Пройдя около мили, вдруг увидели они на дороге повозку;
запряженный в нее осел стоял, понурив голову. На откосе у
дороги сидел меж двух кустиков чертополоха толстяк, обглады-
вающий баранью ногу, которую он держал в одной руке; в
другой у него была бутылка, из которой он знай себе потягивал;
а когда переставал есть и пить, то начинал стонать и всхлипы-
вать.

Уленшпигель остановился, собака тоже. Раздражаемая запа-
хом бараньей ноги и печенки, она бросилась вверх по откосу,
присела подле толстяка и стала теребить его за куртку, требуя
своей доли, но тот оттолкнул ее локтем и с жалобными стенания-
ми поднял вверх баранью ногу. Изголодавшаяся собака подвы-
вала ему. Осел, запряженный в повозку и потому напрасно
тянувшийся к колючкам, обозлился и заревел.

— Чего тебе, Ян?—обратился толстяк к ослу.

— Ничего,— ответил Уленшпигель,— он просто хотел бы
позавтракать колючками, которые расцвели вокруг вас. Конечно,
собачка была бы не прочь вцепиться в баранью кость. Пока что
покормлю ее свиной печенкой.

Когда собака съела печенку, толстяк поглядел на кость,
обгрыз оставшееся на ней мясо и лишь тогда, совершенно обгло-
данную, бросил собаке. Та накинулась на кость и стала ее
грызть, придерживая лапами в траве.

Тогда толстяк поднял голову к Уленшпигелю, и тот узнал
Ламме Гудзака из Дамме.

— Ламме,— сказал он,— что ты тут делаешь за едой, питьем
и стенаниями? Не надрал ли тебе без всякого почтения уши
какой-нибудь солдат?

— О жена, жена моя! — простонал Ламме.

И он прильнул было к бутылке, но Уленшпигель дотронулся
до его руки.
— Не пей,— сказал он,— торопливое питье только почкам
полезно. Лучше отдай свой напиток тому, у кого совсем бутылки
нет.

— Говоришь хорошо,— сказал Ламме,— а вот как выпьешь?

И он протянул ему бутылку.

Уленшпигель опрокинул ее над глоткой и, возвращая, сказал:
— Зови меня испанцем, если там осталось столько, чтобы
напоить воробья.

Ламме посмотрел на бутылку, жалобно вздохнул, порылся
в своем мешке, вытащил еще одну бутылку и кусок колбасы и,
разрезав ее на ломтики, начал жевать так же мрачно.

— Что ж ты, всегда ешь без остановки?—спросил Улен-
шпигель.

— Часто, сын мой,— ответил Ламме,— но только для того,
чтобы разогнать печальные мысли. Где ты, жена моя? —просто-
нал он, вытирая слезы и нарезая десять ломтиков колбасы.

— Ламме,— сказал Уленшпигель,— не ешь так быстро и не
будь безжалостен к бедному путнику.

С плачем протянул ему Ламме четыре толстых кружочка, и
Уленшпигель ел, умиляясь их чудесному вкусу. Но Ламме, не
переставая есть, скулил, приговаривая:

— Жена моя, хорошая моя жена! Какая она была нежная и
милая, легкая, как бабочка, быстрая, как молния! Она пела, как
жаворонок. Только наряды любила очень. И шло же ей все!
Но и цветы хороши в наряде. Если бы ты видел, сын мой, ее
маленькие ручки, ты не позволил бы ей коснуться сковороды или
горшка. От кухонного огня потемнела бы ее белоснежная кожа.
А глаза! При одном взгляде на них я таял от умиления... Выпей
глоточек, я после тебя... Ах, лучше бы она умерла! Знаешь,
Тиль, у нас в доме все заботы я взял на себя, чтобы она не
знала ни малейшего труда. Я подметал комнаты, мыл посуду,
белье стирал, даже сам гладил... Еще, Тиль, это гентская колба-
са... Часто она приходила с прогулки слишком поздно, к ужи-
ну, но я так радовался при виде ее, что не смел ее упрекнуть.
Все, все потерял я!.. Пей, это брюссельское на манер бургунд-
ского.

— Почему же она сбежала?—спросил Уленшпигель.

— Разве я знаю? —отвечал Ламме.— Где то время, когда я
еще ухаживал за ней в надежде жениться, а она бежала от меня,
любящая и робкая?.. Взгляни, Тиль, нет ли там в сумке вет-
чины?

— Пол-окорока,— ответил Тиль, и Ламме проглотил все
целиком.

Уленшпигель посмотрел на него и сказал:

— Эта ветчина очень полезна для моего желудка.

— И для моего тоже,— ответил Ламме, ковыряя пальцами в
зубах.— Но я не увижу больше моей красавицы: она убежала из
Дамме. Хочешь, поедем вместе искать ее?

— Едем.

— Ав бутылке ничего не осталось?

— Ничего,— ответил Уленшпигель.

Они сели в повозку, и осел с прощальным жалобным криком
потащил их вперед.

А собака, наевшись досыта, убежала, не сказав ни слова.

II

Повозка тряслась по плотине, отделявшей канал от пруда.
Уленшпигель задумчиво поглаживал ладанку с пеплом Клааса,
висевшую у него на груди. Он спрашивал себя, как ему спасти
землю своих отцов.

Они оставили за собой уже добрую часть пути, когда впере-
ди послышался скрип шагов по песку и голос, напевавший
песню:

Вам, скажите, не встречался ль
Мой любимый средь дорог?
Он уехал, затерялся,
Милый мой дружок...

Всадники и пешеходы,
Я, искавши, сбилась с ног:
Молодой он, безбородый,
Милый мой дружок!

Может, он проехал мимо?

Может, отдохнуть прилег?
Где мой Тиль? Где мой любимый,
Милый мой дружок?

Люди, если б захотели,
Каждый бы помочь мне смог...
Ищет, плачет, стонет Неле:
Где ты, мой дружок?

Уленшпигель похлопал Ламме по животу и приказал:

— Не сопи так, толстопузый.

— Ах,— вздохнул Ламме.— Это нелегко для человека моего
объема.

Но Уленшпигель уже не слушал его, а спрятал голову за
полотнищем повозки и хриплым голосом едва очухавшегося
пьяницы запел:
Как же Неле невдомёк,
Что не так уж он далёк?
С ним пузатый толстячок...
Здесь он, твой дружок!

— Тиль,— сказал Ламме,— сегодня у тебя злой язык.

Уленшпигель, по-прежнему не слушая его, высунул голову
из-под полотнища и сказал:

— Неле, узнаешь?

Она вздрогнула от неожиданности, разом рассмеялась и рас-
плакалась и сквозь слезы крикнула:

— Вижу тебя, негодный!

— Неле,— сказал Уленшпигель,— если вам угодно меня
побить, то у меня есть здесь палка, достаточно увесистая, чтобы
почувствовать ее удары, и достаточно суковатая, чтобы
память от нее осталась надолго.

— Тиль,— спросила Неле,— ты ушел спасать землю отцов?

— Да,— ответил он.

Неле несла туго набитую сумку. Протянув ее Уленшпигелю,
она сказала:

— Тиль, я подумала, что нехорошо человеку пускаться в
странствие, не имея в запасе жирного гуся, окорока, гентских
колбас. Закуси на память обо мне.

Так как Уленшпигель смотрел на Неле, не собираясь взять
ее сумку, Ламме высунул голову с другой стороны полотнища
и сказал:

— Предусмотрительная девица, если он не возьмет, то это
только по рассеянности. Давай сюда и окорок и гуся, пожалуй
мне и ту колбасу: я их сберегу для него.

— Что это за добродушная рожа? — спросила Неле.

— Это жертва супружеской жизни,— ответил Уленшпи-
гель.— Истерзанный страданиями, он высох бы, как яблоко в
печи, если бы не восстанавливал свои силы непрерывным пото-
ком пищи°.

— Воистину так, сын мой,— вздохнул Ламме.

Солнце палило своими жаркими лучами голову Неле. Она
накрылась передником. Уленшпигель хотел остаться с ней вдво-
ем, и он показал Ламме:

— Смотри, смотри, вон женщина на лугу.

— Ну, вижу.

— Не узнаешь, что ли?

— О,— вздохнул Ламме,— разве это моя? Она и одета не
как горожанка.

— Ты еще сомневаешься, слепой крот?

— А если это не она?—сказал Ламме.

— Тогда тоже ничего не теряешь: там левее, к северу, каба-
чок, где найдешь отличное пиво. Мы там и встретимся с тобой.
Кстати, захвати с собой этот окорок, чтобы подстегнуть естест-
венную жажду.

Ламме выскочил из повозки и размашистыми прыжками по-
бежал к женщине, переходившей через лужайку.

— Влезай же,— сказал Уленшпигель Неле.

Он помог ей взобраться, усадил рядом с собой, снял передник
с ее головы.

Потом, покрывая поцелуями, спросил:

— Куда ты шла, голубка?

Она не отвечала, замирая от счастья. Уленшпигель тоже не
помнил себя от радости.

— Вот ты здесь! — говорил он.— Цветы шиповника в живых
изгородях грубее твоей свежей кожи. Ты не королева, но дай я
возложу на тебя венец поцелуев.

И солнце светило сквозь белое полотнище повозки, и жаво-
ронок пел, трепеща над полями, и голова Неле лежала на плече
Уленшпигеля.

III

Между тем, запыхавшись, покрытый крупными каплями пота,
явился Ламме, фыркая, как дельфин.

— Ах,— говорил он,— я родился под несчастной звездой!
Бежал изо всех сил, нагнал наконец женщину — и увидел, что
это не она. По лицу ее видно, что ей добрых сорок пять лет,
а по повязке — что она никогда не была замужем. Спрашивает
меня так сердито, чего я тут с моим пузом ищу в клевере.
«Ищу,— говорю ей вежливо,— мою жену, которая меня бросила,
а так как мне показалось, что это она, я и побежал к вам». На
это пожилая девица ответила мне, чтобы я поскорее убирался
туда, откуда пришел. И что если меня бросила моя жена, то от-
лично сделала, так как все мужчины еретики, обманщики и отра-
вители. И что если я немедленно не уберусь, то она натравит на
меня свою собаку. Я и послушался, не без трепета, однако, так
как у ног ее лежал, ворча, громадный пес. Перебравшись через
межу, я присел между двумя полосками клевера и для отдыха
стал закусывать кусочком твоей ветчины. Вдруг слышу позади
шорох, обернулся, а там пес старой девицы, но тут он уж не
ворчал на меня, а вертел хвостом и смотрел ласково и проси-
тельно: захотелось ему моей ветчинки. Ну, бросил ему кусочек-
другой. Вдруг бежит его хозяйка с криком: «Куси, куси, сынок!»
Тут я помчался что есть духу, а на штанах моих повис пес и
вырвал из них кусок с моим мясом! Я от боли пришел в ярость,
обернулся и так треснул его палкой по передним ногам, что по
крайней мере одну из них перешиб пополам. Он свалился, за-
кричал по-собачьи: «Смилуйся!» — и я помиловал его. А хозяйка
его тем временем, за отсутствием камней, швырнула в меня кус-
ком земли; я бежал что было мочи. Ну, не гадко ли, не позорно
ли, что девушка, не найдя себе мужа, вымещает это на таком
невинном и несчастном человеке, как я! Вот, удрученный, напра-
вился я к таверне, которую ты мне указал, и хотел спросить для
утешения кружку пива. Но и тут разочарование: только я
переступил порог, вижу — дерутся мужчина и женщина. Я спра-
шиваю, не угодно ли им будет прекратить этот бой, чтобы дать
мне кружку темного пива вместительностью в одну или шесть
пинт. На это баба яростно отвечает, что если я не уберусь в
мгновение ока, то она угостит меня тем самым деревянным баш-
маком, которым она обрабатывает голову своего мужа. И вот
я вернулся, вспотел, хоть выжми, а устал до смерти. Поесть
ничего нет?

— Найдется,— ответил Уленшпигель.

— Наконец-то! — вздохнул Ламме.

IV

Так в компании продолжали они свой путь. Осел, откинув
уши назад, тащил повозку.

— Смотри, Ламме,— сказал Уленшпигель,— какие хорошие
мы четверо: осел, верная тварь господня, пощипывает себе ко-
лючки; ты, толстячок, разыскиваешь ту, которая тебя покинула;
а эта кроткая девушка с нежным сердцем нашла возлюбленного,
ее недостойного, то есть меня. Что ж, бодрее, дети мои! Листья
желтеют, и небо становится все ярче. Скоро уляжется солнышко
в перину осенних туч, придет зима, образ смерти, и покроет
снежной пеленой тех, кто покоится под нашими ногами, а я
пойду в путь искать спасения земле отцов. Бедные усопшие —
ты, Сооткин, умершая от горя, и Клаас, претерпевший смерть
на костре! Я, ваш отпрыск, тяжко скорблю, и я отомщу за тебя,
прах, что стучит в мое сердце!

— Не следует оплакивать тех, кто умер за правду,— сказал
Ламме.

Но Уленшпигель продолжал задумчиво:

— Пришел час разлуки — и надолго, Неле: может быть,
никогда мне не видеть больше твоего милого личика.

— Только не сейчас! — вскричала Неле и плакала и сквозь
слезы улыбалась своему другу.

Увидев это, Уленшпигель сказал:

— Ламме, у тебя в повозке полный мешок еды: ты, стало
быть, не умрешь с голоду, если и без меня доедешь вон до
той церкви, где я догоню тебя. В одиночестве ты там лучше
разведаешь, в какую сторону направиться на поиски твоей жены.
Слушай и замечай! Вот так шажком проедешь до церкви, кото-
рая, как, впрочем, и многие другие, обвевается ветрами со всех
четырех сторон. На колокольне ее есть флюгер в виде петуха,
который вертится на ржавых петлях во все стороны. Его скрип
возвещает бедным мужчинам, потерявшим своих возлюбленных,
на каком пути их разыскивать. Только надо раньше ударить
ореховым прутиком семь раз по каждой стене. Скрипят петли
под северным ветром — иди на север, но осторожно, ибо север-
ный ветер — ветер войны. Дует с юга — вперед на крыльях, ибо
это ветер любви. Веет восточный — спеши рысью: там свет и
радость. Подул западный — иди потихоньку: это ветер дождя
и слез. Поезжай, Ламме, к церкви и жди меня там.

— Еду,— ответил Ламме и двинулся в путь.

Пока он приближался к церкви, теплый, но сильный ветер
нагнал серые тучи, которые неслись толпами по небу, точно
стадо овец; и деревья сердито шумели, как волны бушующего
моря. Уленшпигель и Неле ушли в лес. Уленшпигель проголо-
дался, и Неле разыскивала сладкие коренья, но нашла только
желуди.

Уленшпигель поставил силки и насвистывал, чтобы заманить
птицу: он рассчитывал на жаркое. Соловей сел в листву подле
Неле, но она не схватила его, так как хотела послушать его
пение. Прилетела коноплянка, но Неле пожалела веселую и
гордую птичку; потом слетел жаворонок, но Неле посоветовала
ему, чем вертеться на смертоубийственном острие вертела, лучше
подняться к высотам небесным и оттуда воспеть хвалебную песнь
природе.

И она говорила правду, так как Уленшпигель вырезал острый
прутик, развел яркий костер и ждал своих жертв. Но птицы не
слетали, только несколько злобных воронов каркали над их
головами.

Уленшпигелю не пришлось поесть.

Между тем пришло время Неле вернуться к Катлине.
Рыдая, пошла она вперед, и Уленшпигель смотрел ей вслед.
Но она вернулась и кинулась ему на шею, причитая:
— Ухожу!

Сделала несколько шагов, вернулась и снова сказала:

— Ухожу!

И так подряд раз двадцать и более.

Наконец она в самом деле ушла, и Уленшпигель остался один
и двинулся в путь за Ламме.

Он нашел друга у подножия колокольни. Ламме сидел, рас-
ставив ноги, между которыми стояла большая кружка пива, и
мрачно грыз ореховый прутик.
— Тиль,— сказал он,— ты, кажется, послал меня сюда лишь
затем, чтобы остаться с Неле. Как ты сказал мне, я семь раз
постучал ореховым прутиком по каждой стене колокольни, но
хотя ветер дует, как дьявол, петли не скрипели.

— Верно, их маслом смазали,— ответил Уленшпигель.

И они направились в герцогство Брабантское.

V

Мрачно и неустанно целые дни, а то и ночи строчил король
Филипп бумаги и исписывал пергаменты. Им вверял он думы
своего черствого сердца. Так как он никого на свете не любил
и знал, что и его никто не любит, он хотел сам нести бремя
своей необъятной власти. Но вял и раздражителен был он, и
непосильная работа истощала его слабое тело. Невыносимо для
него было всякое радостное лицо, и более всего ненавидел он
Фландрию за ее веселье; ненавидел наших купцов за их богат-
ство и роскошь; ненавидел наше дворянство за его свободный
дух, за его независимость, за огонь его веселого, мужественного
права. Он знал, что в нашей стране негодование против папы
и римской церкви кипело во всех головах, как вода в закрытом
котле.

Упрямый, как мул, он был убежден, что воля его должна
тяготеть над всем миром подобно воле божьей. Он хотел, чтобы
наша страна, отвыкшая от подчинения, склонилась под старым
ярмом, не добившись никаких перемен. Он хотел видеть свою
святейшую мать, римско-католическую церковь, нераздельной
и вселенской, без ограничений и преобразований, хотел, не
имея к тому никакого разумного основания, кроме того, что так
он хотел. И он упорствовал в этом, как глупая баба, и под
гнетом своих нелепых мыслей метался ночью в постели, точно
на терновом ложе.

— Да, святой Филипп, да, господи боже! Хоть бы мне при-
шлось обратить все Нидерланды в одну большую могилу и
бросить в нее всех жителей страны, они возвратятся к тебе,
святой покровитель, к тебе, пресвятая дева, к вам, святители
небесные!

И он старался поступать по слову своему и стал более рим-
ским, чем папа, более католическим, чем вселенские соборы.

И Уленшпигель, и Ламме, и весь народ фландрский с ужасом
представляли себе, как там, в мрачной твердыне Эскуриала*,
сидит этот коронованный паук с длинными ногами и разверстой
пастью и плетет паутину, чтобы запутать их и высосать кровь
их сердца.

Несмотря на то что папская инквизиция за время правления
Карла загубила сотни тысяч христиан на костре, на плахе и на
виселице и достояние казненных мучеников перелилось в казну
императора и короля, точно дождь в сточную канаву,— все же
королю Филиппу этого казалось мало. Он навязал стране новых
епископов и решил ввести здесь испанскую инквизицию.

И городские глашатаи при звуке труб и литавр читали указы,
грозившие всем еретикам — мужчинам, женщинам и девушкам —
смертью на костре, если они не отрекутся от своих заблуждений,
и только виселицей в том случае, если они отрекутся. Женщинам
и девушкам грозило погребение заживо, причем палач будет
плясать по их телу. И пламя мятежа занялось по всей стране.

VI

Пятого апреля, перед пасхой, явились дворяне: граф Людвиг
Нассауский*, Куленбург* и Бредероде, этот геркулес-гуляка, и
с ним триста прочих дворян, ко дворцу правительницы, герцоги-
ни Пармской, в Брюсселе. По четыре в ряд шествовали они
вверх по дворцовой лестнице.

Войдя в зал, они подали правительнице прошение, где была
изложена их просьба побудить короля Филиппа отменить указы,
касающиеся веры и введения испанской инквизиции, ибо, заяв-
ляли они, следствием всего этого в нашей недовольной стране
могут быть только волнения, разорение и всеобщее обнищание.

И прошение это получило название «Компромисс».

Берлемон*, впоследствии так предательски и так бесчеловеч-
но действовавший в стране своих отцов, стоял подле ее высочест-
ва; издеваясь над бедностью некоторых дворян, явившихся с
прошением, он сказал герцогине:

— Ваше высочество, не бойтесь этих гёзов.

Он хотел сказать, что эти дворяне разорились на королевской
службе или что они пытались соперничать с пышностью испан-
ских придворных.

Чтобы выразить свое презрение к словам господина де Бер-
лемона, дворяне в дальнейшем заявили, что «считают честью,
что за службу королю и для блага страны их признают и назы-
вают нищими (гёзами)».

Они повесили себе на шею золотые медали, на одной стороне
которых было вычеканено изображение короля, а на другой —
две руки, сплетенные над нищенской сумой, и надпись вокруг:
«Верны королю вплоть до нищенской сумы». И на шлемах и
шапках они носили золотые изображения нищенских мисок и
шляп.

А Ламме тем временем, влача свое пузо, разыскивал по
всему городу свою жену и не находил ее.
VII

Однажды утром Уленшпигель сказал Ламме:

— Пойдем со мной, засвидетельствуем почтение одной высо-
копоставленной и высокородной, могущественной и грозной
особе.

— Она скажет мне, где моя жена?

— Если знает, то скажет.

И они отправились к Бредероде, геркулесу-гуляке.

Он был во дворе своего замка.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он Уленшпигеля.

— Поговорить с вами, ваша милость.

— Говори.

— Вы сильный, прекрасный, храбрый рыцарь,— начал Улен-
шпигель,— однажды вы раздавили француза в панцире, как
слизняка в ракушке. Но вы не только сильны и храбры — вы
ведь и умны. Почему же, скажите, носите вы эту медаль с
надписью: «Верны королю вплоть до нищенской сумы»?

— Да, почему, ваша милость?—спросил также Ламме.

Но Бредероде не отвечал и смотрел на Уленшпигеля. А тот
продолжал:

— Почему вы, высокие господа, хотите оставаться верными
королю вплоть до нищенской сумы? Потому, что он к вам
особенно милостив? Потому, что расположен к вам? Почему,
вместо того чтобы хранить верность этому палачу, вы не стара-
етесь отобрать у него его владения, чтобы он сам был верен
Нищенской суме?

И Ламме кивал головой в знак согласия.

Бредероде посмотрел на Уленшпигеля своими живыми гла-
зами и улыбнулся, увидев его добродушное лицо.

— Если ты не шпион короля Филиппа,— сказал он,— то ты
добрый фламандец, и я тебя награжу на всякий случай за то и
за другое.

Он повел его в буфетную, и Ламме следовал за ним.

Здесь Бредероде дернул Уленшпигеля за ухо так, что кровь
пошла, и сказал:

— Это шпиону.

Уленшпигель не крикнул.

— Подай ему чашу с глинтвейном,— сказал Бредероде слуге.

Тот принес и налил в бокал теплого вина, ароматом которого
наполнился воздух.

— Пей,— сказал Бредероде Уленшпигелю,— это доброму
фламандцу.

— Ах, добрый фламандец,— вскричал Уленшпигель,—
каким прекрасным, ароматным языком говоришь ты! Язык,
которым говорят святые, много хуже твоего.
Он выпил кубок до половины и передал его Ламме.

— А это что за пузан, который получает награду, ничего не
свершив?—спросил Бредероде.

— Это мой друг Ламме, который всякий раз, как пьет
теплое вино, радуется, что найдет опять свою жену.

— Да,— сказал Ламме, умильно припав к вину.

— Куда вы теперь держите путь? —спросил Бредероде.

— Идем на поиски тех, кто спасет честь Фландрии,— ответил
Уленшпигель.

— А кто они такие?

— Когда я найду их, тогда скажу.

А Ламме, пришедший в возбуждение от вина, задал Улен
шпигелю вопрос:

— А что, Тиль, не поискать ли нам мою жену на луне?

— Прикажи поставить лестницу, — ответил Уленшпигель.

Это было в мае, в зеленом месяце мае.

— Вот и май на дворе,— сказал Уленшпигель Ламме.— Ах,
синеют небеса, носятся веселые ласточки! Смотри, как краснеют
от сока ветви дерев. Земля полна любви. Самое настоящее время
вешать и сжигать людей за их веру. Здесь они, мои миленькие
инквизиторчики. Какие благородные лица! Им дана вся власть
исправлять, наказывать, уничтожать, предавать светскому суду...
ах, какой чудный май!., бросать в темницы, вести процессы, не
соблюдая законов, сжигать, вешать, рубить головы, закапывать
живьем женщин и девушек в безвременную могилу... Щеглята
поют на деревьях!.. Все внимание сосредоточили добрые инкви-
зиторы на людях богатых: король — наследник их достояния.
Бегите в луга, девушки, пляшите там под музыку волынок и
свирелей! О, чудный месяц май!

И пепел Клааса стучал в груди Уленшпигеля.

— Ну, пора в путь! — сказал он Ламме.— Счастлив, кто в
предстоящие черные дни будет держать высоко свою бодрость
и свой меч.

VIII

Как-то в августе шел Уленшпигель по Фландрской улице
в Брюсселе мимо дома Яна Сапермильмента, по ремеслу выши-
вальщика. Так как Ян оглох и ослеп от пьянства, то его жена,
старая баба со злобной рожей, вышивала вместо него, укра-
шая своей работой платья, плащи, башмаки и камзолы господ.
И ее хорошенькая дочка помогала ей в этой прибыльной
работе.

Проходя мимо их дома перед вечером, Уленшпигель увидел
у окна девушку и услышал, как она взывает:
Август, август, милый месяц,
Кто, скажи мне, мой жених?
Расскажи мне, милый август...

— Вот он я, если угодно,— сказал Уленшпигель.

— Ты?—ответила она.— Подойди-ка поближе — посмотрю.

— Но как это,— спросил он,— ты в августе поешь о том, о
чем брабантские девушки спрашивают накануне марта?

— У них там только один месяц дарует мужей, а у меня
все двенадцать. И вот накануне каждого — только не в полночь,
а за шесть часов до полуночи — я вскакиваю с постели, делаю,
пятясь назад, три шага к окошку и говорю то, что ты слышал.
Потом я поворачиваюсь, делаю, опять пятясь назад, три шага
к постели, а в полночь ложусь, засыпаю, и мне должен приснить-
ся мой жених. Но месяцы, добрые месяцы,— они злые насмеш-
ники, и вот мне снится не один, а двенадцать женихов. Если
хочешь, будь тринадцатым.

Что-то заподозрил Уленшпигель и опять подумал о том, что
брабантские девушки только накануне марта взывают о муже, а
не в дни жатвы.

— Кто ты?—спросила девушка.— Чем занимаешься? Бога-
тый или нищий?

— Я нищ, но с тобой я богат.

— Не об этом я спрашиваю. К мессе ходишь? Ты добрый
католик? Где ты живешь? Или не побоишься признаться, что ты
особенный нищий — «гёз»,— который против королевских ука-
зов и инквизиции?

Пепел Клааса застучал в сердце Уленшпигеля.

— Да, я гёз,— сказал он,— червям и смерти хочу я предать
угнетателей нидерландских. Ты с ужасом смотришь на меня...
Пламя мести тлеет в моем сердце. Оно станет мечом и пожаром,
веревкой, опустошением, войной и гибелью для палачей.

— Ты красивый,— печально сказала она,— но молчи, молчи!

— Почему ты плачешь?—спросил он.

— Здесь и везде, где бы ты ни был, будь осторожен.

— Есть уши у этих стен?

— Никаких, кроме моих.

— В чем же дело? Что ты скажешь мне?..

— Слушай,— прервала она его нетерпеливо,— идет моя мать.
Молчи, особенно при ней...

Вошла старуха Сапермильмент.

При одном взгляде на нее Уленшпигель подумал:

«У, продувная рожа! Продырявлена, точно шумовка. Глаза
лживые, рот смеется и гримасничает... Любопытно все это».

— Господь да хранит вас, господин, во веки веков! —сказала
старуха.— Ну, дочка, хорошо заплатил господин граф Эгмонт,
которому я отнесла плащ — тот, знаешь, на котором я вышила
по его заказу дурацкий колпак... Да, сударь мой, дурацкий
колпак назло Красной собаке.

— Кардиналу Гранвелле?—спросил Уленшпигель.

— Да,— ответила старуха,— Красной собаке. Говорят, он
доносит королю все об их замыслах. Они и хотят его сжить со
свету. Правильно, а?

Уленшпигель не ответил ни слова.

— Вы, вы, верно, видели: они ходят теперь по улицам в про-
стонародных камзолах и плащах с длинными рукавами и мона-
шескими капюшонами; и на этих потешных одеяниях вышиты
дурацкие колпаки. Я уже вышила по меньшей мере двадцать семь
таких дурацких колпаков, а дочь моя штук пятнадцать. Красная
собака приходит в бешенство при виде этих колпаков.

И она стала шептать Уленшпигелю на ухо:

— Я знаю, они решили заменить дурацкий колпак снопом
колосьев — знаком единения. Да-да, они задумали бороться
против короля и инквизиции. Это их дело, не так ли, господин?

Уленшпигель нс ответил ни слова.

— Господин приезжий, видно, огорчен,— сказала старуха,—
точно воды в рот вдруг набрал.

Уленшпигель, не сказав ни слова, вышел из дому.

По дороге была таверна с музыкой; он зашел туда. Таверна
была полна посетителей, которые без всяких предосторожностей
громко разговаривали о короле, о ненавистных указах, об инкви-
зиции и Красной собаке, которую надо выкинуть из страны.
И здесь Уленшпигель опять увидел старуху: она в лохмотьях
сидела за стаканом водки, притворяясь спящей. Так она сидела
долго, потом вынула из кармана тарелочку и стала обходить
гостей, прося милостыню, особенно у тех, которые были наиболее
несдержанными в разговоре.

И простаки, не скупясь, бросали ей флорины, денье и патары.

В надежде выпытать у девушки то, что ему не сказала старая
Сапермильмент, Уленшпигель отправился опять к ее дому.

Вдруг за ним оказалась старуха.

При виде ее Уленшпигель пришел в ярость и бросился бе-
жать, точно олень, по переулку с криком: «Пожар, пожар!» Так
он добежал до дома булочника Якоба Питерсена. В доме этом
были окна, застекленные по немецкому образцу, и отражение
заходящего солнца горело в них, а из печи валил густой дым
от пылающего хвороста. Уленшпигель бежал мимо дома Якоба
Питерсена, крича: «Пожар, пожар!» Сбежалась толпа и, видя
багровый отблеск в стеклах и густой дым, тоже закричала:
«Пожар, пожар!» Сторож на соборной колокольне затрубил в
рог, а звонарь яростно ударил в набат. Детвора — мальчики и
девочки — сбегались толпами со свистом и пением.
Гудели колокола, гремела труба. Старая Сапермильмент
мигом сорвалась и выбежала из дому. Уленшпигель следил за
ней. Когда она отошла далеко, он вошел в ес дом.

— Ты здесь?—удивилась девушка.— Ведь там внизу по-
жар!

— Внизу? Никакого пожара.

— Чего же звонит колокол так жалобно?

— Сам не знает, что делает.

— А вой трубы, толпа народа?

— Дуракам нет числа на свете.

Она бросила на него лукавый и грустный взгляд. Вдруг она
сказала:

— Больше не приходи сюда. Ты гёз, враг папы, не приходи
сюда..

— Твоя мать...

— Да,— ответила она, покраснев.— Знаешь, где она теперь?
Подслушивает на пожаре. Знаешь, куда она пойдет потом?
К Красной собаке. Расскажет все, что узнала. Беги, Уленшпи-
гель, беги! Я спасу тебя, беги!

Уленшпигель бежал, как она приказала, изо всех сил вплоть
до таверны «Старый петух»; здесь он нашел Ламме, печально
жующего колбасу и кончающего седьмую кружку пива. И, не-
смотря на его брюхо, Уленшпигель заставил Ламме бежать за
собой.

IX

По дороге Уленшпигель нашел злобный подметный листок
против Бредероде. Прямо к нему он и направился с листком.

— Я, господин граф, тот добрый фламандец и королевский
соглядатай, которому вы так хорошо надрали уши и поднесли
вина. Вот вам славненький пасквилек, где вас, между прочим,
обвиняют в том, что вы именуете себя, как король, графом
Голландским. Листок свеженький, только что сработан в печатне
Ивана Наврала, проживающего подле Воровской набережной,
в Негодяйском тупике.

Смеясь, Бредероде ответил:

— Два часа подряд тебя будут сечь, если ты не скажешь

настоящее имя сочинителя.

— Господин граф,— ответил Уленшпигель,— стегайте хоть
два года подряд, но вы тем не заставите мою спину сказать то,
чего не знает мой рот.

И с тем он удалился, не без флорина в кармане, полученного
за труды.
С июня, месяца роз, начались в земле Фландрской проповеди.
И апостолы восстановления первоначальной христианской

церкви произносили свои проповеди повсюду: в полях, и садах,
на холмах, где ищут животные убежища во время наводнения,
и по рекам на судах.

Они окапывались на суше, точно на поле битвы, и останав-
ливались укрепленным лагерем, окружая его обозом. На реках
и в портах их охраняла цепь лодок с вооруженными людьми.

И в лагерях мушкетеры и аркебузьеры стояли на дозоре,

ожидая врага.

Вот так раздавалось слово свободы повсюду в земле наших
отцов.

XI

Прибыв в Брюгге, Уленшпигель и Ламме оставили повозку
в одном пригородном дворе, а сами отправились не в таверну,
ибо в их кошельке не слышно было веселого звяканья монет, а

в храм спасителя.

Патер Корнелис Адриансен, грязный визгливый проповед-
ник, яростно бранясь, возвещал в этот день истину.

Фанатичные прихожанки толпились вокруг кафедры.

— Ах, господи Иисусе,— кричал патер,— какие проклятия
ниспосылаешь ты на эту землю! Благословенная дева Мария!
О, если бы жив был почивший император Карл и видел гнусное
деяние этих дворянских заговорщиков, осмелившихся подать
правительнице прошение против инквизиции и указов, благо-
мысленно составленных и изданных для дела благого, после
размышлений разумных, зрелых и долгих, дабы уничтожить
всякие секты и ереси!

Ах, нам, бедным католикам, ничего не остается, как покинуть
Нидерланды, где можно безнаказанно орать: «Да здравствуют
гёзы! Да здравствуют гёзы!» Что за проклятый жернов свалился
на голову этого околдованного и одураченного народа? Христос-
спаситель! Все кругом: богатые и бедные, дворяне и простона-
родье, молодые и старые, мужчины и женщины,— все орут: «Да
здравствуют гёзы!»

Да, войте, ослы вы, войте: «Да здравствуют гёзы!» Я буду
вашим пророком: все проклятия, все кары небесные, все не-
счастья, чума, лихорадка, разорение, пожары, отчаяние, рак,
черная оспа и горячка — всё падет на Нидерланды! Да! Так
отомстит господь бог за ваш подлый вой: «Да здравствуют
гёзы!» Камня на камне от ваших домов не останется! Так оно
да будет, да будет, да будет во веки веков! Аминь!
— Пойдем, сын мой! — сказал Уленшпигель.

— Сейчас,— ответил Ламме.

И он среди молодых и пригожих прихожанок, с благогове-
нием слушавших проповеди, поискал, но не нашел своей жены.

XII

Сидя однажды на берегу маленькой речки, Уленшпигель и
Ламме смотрели на зелень, осенявшую их, точно низкий свод,
на толпу, проходившую мимо них; мужчины и женщины, парни
и девушки, украшенные цветами, гуляли рука об руку, глядя
друг другу в глаза с такой нежностью, точно ничего, кроме них,
нет на этом белом свете.

Вспомнил о Неле, глядя на них, Уленшпигель и грустно

сказал:

— Пойдем выпьем!

Но Ламме, не слушая Уленшпигеля, сказал:

— Так когда-то и мы, я и жена моя, гуляли перед носом у
тех, кто, подобно нам с тобой, сидит одиноко, без жены, на
бережку.

— Пойдем выпьем — верно, она держит где-нибудь та-

верну.

— Это ты раздражен от жажды,— сказал Ламме.

— Может быть,— продолжал Уленшпигель,— у нее уже
готово для бедных путников блюдо чудесной тушеной говядины,
запахом которой пропитан воздух, нежирной, сочной, нежной,
точно розовые лепестки; как рыба во вторник на масленой, пла-
вает мясо среди гвоздик, муската, петушьих гребешков, печено-
чек и прочих небесных лакомств.

— Злюка, ты в могилу хочешь меня свести! Забыл ты, что
ли, что мы вот уже два дня живем черствым хлебом да жидким
пивом!

— Это ты раздражен от голода. Ты ревешь от голода: стало
быть, пойдем закусим и выпьем. Вот полфлорина — есть на что

покутить.

Ламме засмеялся. Быстро нашли они свою повозку и про-
ехали через весь город, отыскивая лучшую таверну. Но, глядя
на недружелюбные лица содержателей таверн и на безжалостных
хозяек, они колесили дальше, говоря себе, что кислая рожа —
плохая вывеска для хорошей кухни.

Так доехали они до Субботнего рынка и здесь вошли в
гостиницу под названием «Синий фонарь»: у хозяина ее было
более приветливое лицо.

Поставив повозку под навес, а осла в конюшню и дав ему в
товарищи добрую торбу овса, они заказали себе ужин, наелись
досыта, выспались и встали, чтобы опять есть. Ламме просто
лопался от удовольствия и приговаривал:

— Я слышу в моем желудке божественную музыку.

Когда пришло время платить, хозяин подошел к Ламме.

— С вас десять патаров.

— Получите,— отвечал Ламме и указал на Уленшпигеля.

— У меня нет,— сказал тот.

— А твои полфлорина?—спросил Ламме.

— Нет,— ответил Уленшпигель.

— Хорошо,— сказал хозяин,— тогда я сниму с вас обоих
куртки и рубахи.

Вдруг Ламме, набравшись пьяной отваги, сказал:

— А если мне захотелось поесть-попить, да, есть-пить захо-
телось, хоть на двадцать семь флоринов — взял и поел, да! Ты
взгляни на это брюхо — это поважнее флоринов! Благодарение
создателю! Никогда ты такого не будешь носить под своим
засаленным кожаным поясом. Ибо ты носишь свой жир на ворот-
нике своей куртки и никогда не будешь носить его сладостное
бремя на животе.

Содержатель таверны неистовствовал от ярости. Он и так
был от природы заика, а тут хотел говорить быстро и чем
больше спешил, тем сильнее фыркал, точно собака, вылезающая
из воды. Ламме, придя в азарт, уже кричал:

— Да, у меня есть чем заплатить и за твоих трех дохлых
кур, и за четырех паршивых цыплят, и за дурацкого павлина,
что тащит свой ?свост по навозу птичьего двора! Смотри-ка на эту
птицу: из-за полфлорина вздумал отбирать у нас одежду! Скажи,
что стоит все твое платье,— я дам тебе три гроша за него!

Хозяин был вне себя от ярости и пыхтел все неистовее.

Ламме ревел, как лев:

— Скажи, пожалуйста, сколько, по-твоему, стоит великолеп-
ный осел с тонкой мордой, длинными ушами, широкой грудью и
стальными поджилками? Восемнадцать флоринов по меньшей
мере, не так ли, несчастный? А сколько старых гвоздей накопил
ты в своих сундуках, чтобы заплатить за такую превосходную
скотину?

Хозяин пыхтел все сильнее, но не смел пикнуть.

Ламме продолжал:

— А отличная ясеневая повозка, выкрашенная в красный
цвет, с навесом из парусины, защитой от дождя и солнца,—
сколько, по-твоему, стоит, а? Двадцать четыре флорина, не
меньше, не так ли? Ну-С, сколько флоринов это будет — восем-
надцать да двадцать четыре? Да отвечай ты, безграмотный
балбес^ И так как сейчас базарный день и в твоем жалком
заезжем дворе остановились мужики, то вот сейчас и сбуду им
все!
Так он и сделал, ибо все знали Ламме. Он и в самом деле
получил за своего осла и повозку сорок четыре флорина и
десять патаров.

И он позванивал под носом хозяина деньгами и говорил:

— Чувствуешь запах будущих пирушек?

— Да,— ответил хозяин. И тихо прибавил:—Если ты про-
дашь свою кожу, то дам тебе грош за нее — сделаю из нее ладан-,
ку против расточительности.

А в глубине двора красивая молодая женщина смотрела
в окно на Ламме и пряталась всякий раз, когда он поворачивал-
ся и мог видеть ее милое личико.

Подвыпивший Ламме очень хотел спать, поскорее улегся и
уснул.

На следующее утро он отправился с Тилем в Гент.

XIII

Здесь он искал свою жену по всем тавернам, гостиницам,
заезжим дворам. Вечером он встретился с Уленшпигелем в
таверне «Поющий лебедь». Уленшпигель ходил по городу, сея
тревогу и возбуждая людей против палачей отечества.

На Пятничном рынке Уленшпигель вдруг распластался
животом на земле.

— Что ты делаешь?—спросил проходивший мимо угольщик.

— Мочу нос, чтобы узнать, откуда ветер вест.

Проходил столяр:

— Что ты перину из мостовой сделал?

— Скоро она станет для многих покрывалом.

Монах, проходя, остановился:

— Что этот балбес тут делает?

— Молит, лежа на брюхе, о вашем благословении, отче!
Монах благословил его и пошел дальше.

Зат'ем Уленшпигель приложил ухо к земле.

— Что ты там слышишь?—спросил проходивший крестья-
нин.

— Слышу, как растут деревья, которые порубят на костры
для несчастных еретиков.

— А больше ничего не слышишь?—спросил общинный
стражник.

— Слышу, как идут испанские жандармы. Если у тебя
есть что спрятать, зарой в землю: скоро в городах житья не
будет от воров.

— Он с ума сошел,— сказал общинный стражник.

— Он с ума сошел,— повторяли горожане.
XIV

Между тем Ламме ничего не ел и все думал о своей жене.
Сердце влекло его в Брюгге, и Уленшпигель должен был силком
тащить его в Антверпен, где он продолжал свои безуспешные
поиски. Сидя в какой-нибудь таверне среди примкнувших к
реформатам фламандцев, а то и католиков, друзей свободы,
Уленшпигель говорил:

— Герцог Альба надвигается на нас. Фламандцы, море
вздымается, море мести! Бедные женщины и девушки, бегите, вас
зароют живьем! Бедные мужчины, бегите от виселицы, костра
и меча! Филипп собирается закончить кровавое дело Карла.
Отец сеял смерть и изгнание, а сын поклялся, что лучше будет
королем на кладбище, чем над еретиками. Бегите: палач и
могильщики близко!

Народ слушал, и сотни семейств покидали города, и проез-
жие дороги были запружены телегами с их имуществом.

И Уленшпигель ходил повсюду с печальным Ламме, разыски-
вавшим свою милую.

А в Дамме лила слезы Неле подле безумной Катлины.

XV

В месяце ячменя, то есть в октябре, будучи в Генте, Уленшпи-
гель встретил Эгмонта. Граф задумчиво опустил поводья, и
лошадь шла шагом. Вдруг он заметил человека с зажженным
фонарем, идущего с ним рядом.

— Чего тебе?—спросил Эгмонт

— Ничего, хочу только осветить вам путь.

— Пошел прочь!

— Не пойду.

— Хлыста захотел?

— Хоть десять хлыстов, лишь бы зажечь в вашей голове
такой фонарь, чтобы вы видели ясно все вплоть до Эскуриала.

— Убирайся со своим фонарем и с Эскуриалом!

— Нет, не уйду, я должен сказать вам, что я думаю.

Он взял лошадь графа под уздцы и продолжал:

— Граф, подумайте о том, что вы легко гарцуете на коне,
а голова ваша тоже легко гарцует на ваших плечах. Но, говорят,
король собирается положить конец этим пляскам, оставит вам
тело и, сняв с ваших плеч голову, пошлет ее плясать в далекие
страны, откуда вы ее не получите. Дайте флорин, я его заслужил.

— Хлыста я тебе дам, если не уберешься, дрянной советник!

— Граф, я Уленшпигель, сын Клааса, сожженного за веру,
и сын Сооткин, умершей от горя. Их пепел стучит в мою грудь
и говорит мне, что Эгмонт, доблестный вождь, может со своими
солдатами противопоставить Альбе войско втрое более сильное.

— Поди прочь, я не предатель!

— Спаси родину! Никто, кроме тебя, не спасет ее!—вскри-
чал Уленшпигель.

Граф хотел ударить его хлыстом, но Уленшпигель не дожи-
дался этого, отскочил в сторону и крикнул:

— Смотрите яснее, граф! Спасите родину!

В другой раз граф Эгмонт остановился напиться у таверны.

Привстав на стременах, граф крикнул:

— Пить!

Уленшпигель вышел с оловянным бокалом в одной руке и
бутылкой красного вина — в другой. Увидев его, граф сказал:

— А, это ты со своими черными пророчествами?

— Господин граф,— ответил Уленшпигель,— если мои про-
рочества черны, то это потому, что не вымыты. А вы скажите
мне, что краснее: вино ли, льющееся вниз по глотке, или кровь,
хлещущая вверх из шеи? Вот о чем спрашивал мой фонарь.

Граф ничего не ответил, выпил, расплатился и ускакал.

XVI

Теперь Уленшпигель и Ламме разъезжали верхом на
ослах, полученных от Симона Симонсена, одного из приближен-
ных принца Оранского. Так ездили они повсюду, предупреждая
граждан о мрачных замыслах кровавого короля и разведывая, что
слышно из Испании.

XVII

Однажды, переодетый богомольцем, без денег и без прови-
зии, Уленшпигель спешил предупредить граждан Герцогенбоша,
что на их город хочет напасть конный отряд.

По дороге Уленшпигель рассчитывал получить лошадь у
Иеронима Прата, брата Симона, к которому он имел письмо
от принца, и оттуда во весь опор кратчайшим путем домчаться
до Герцогенбоша.

Пересекая большую дорогу, Уленшпигель наткнулся на
отряд солдат. Он очень испугался за письмо. Однако, решив
вести свою игру, он, стоя, подождал войско и, бормоча «Отче
наш», пропустил его мимо себя. Когда войско прошло, он присое-
динился к нему и узнал, что отряд направляется в Герцогенбош.

Движение открывал батальон валлонов* во главе с капита-
ном; затем шел знаменщик, далее профос, его стражники и два

сыщика, начальник караула, начальник оооза, палач с помощ-
ником и, наконец, свирельщики с барабанщиками, производив-
шие большой шум.

Затем шел батальон фламандцев — двести человек со своим
капитаном и знаменщиком. Они были разделены на две сотни,
а сотни делились на взводы. Профос и его прислужники шли
также в сопровождении свистевших и бивших в барабаны сви-
рельщиков и литаврщиков.

В хламиде богомольца Уленшпигель шел в ногу с войском,
точно шлюпка рядом с кораблем, и бормотал молитвы.

Вдруг капитан батальона валлонов спросил его:

— Ты куда идешь, богомолец?

— Ах, господин капитан,— ответил Уленшпигель, порядком
проголодавшийся,— некогда совершил я великий грех и был
присужден пешком отправиться в Рим и там получить от святого
отца отпущение. Прощенный и просветленный, нынче я возвра-
щаюсь в родную землю, но с условием: везде, где я встречу
по пути солдат, проповедовать им слово божие. А за пропо-
веди мои я буду получать от них хлеб и мясо. Разрешите мне
на ближайшем привале исполнить мой обет?

— Можешь,— ответил капитан.

И Уленшпигель вмешался в ряды фламандцев и валлонов,
все нащупывая, лежит ли письмо в сохранности под его курткой.

Начальник фламандцев приказал сделать привал у дуба,
ветви которого были срублены, кроме самой большой, обломан-
ной до половины: на ней в прошлом месяце был повешен один
еретик.

Солдаты стали лагерем; явились маркитанты, предлагая хлеб,
вино, пиво и всякое мясо. При виде всего этого голод Уленшпи-
геля стал невыносимым.

Вдруг с ловкостью обезьяны он взобрался на дерево, сел
верхом на сук на высоте семи футов от земли и начал бичевать
себя веревкой. Солдаты собрались вокруг него, и он говорил:

— Во имя отца и сына и святого духа, аминь! Сказано есть:
кто подает неимущему, тот подает господу богу. Воины, подайте
господу богу, то есть, значит, подайте мне. Подайте хлеба, мяса,
вина, пива, всего, что угодно, хоть и пирожков, и господь бог,
он же богат и щедр, оплатит вам за это кучами жареных
жаворонков, ручьями мускатного вина, горами леденцов, рыбных
яств, которые вы будете есть в раю серебряными ложками.—
И жалобно продолжал:—Разве вы не видите, каким тяжелым
путем послушания должен я искупать мои грехи? Неужто мои
муки от бичевания, изранившего мою спину и окровавившего
плечи, не смягчили вас?

— Что это за юродивый?—спрашивали солдаты.

— Друзья мои,— говорил Уленшпигель,— я не юродивый,
я голоден и каюсь. Ибо, пока дух мой оплакивает мои грехи,
тело мое плачет от голода. Благословенные воины, я вижу у вас
там жирную ветчину, гусятину, колбасы, вино, пиво, пирожки.
Неужто не поделитесь с бедным богомольцем?

— На, бери!—кричали фламандские солдаты.— У него
рожа добродушная, у проповедника.

И все бросали ему куски еды, словно мячики. И он ел,
сидя верхом на ветке и приговаривая:

— Жестоковыйным делает человека голод и неспособным
к молитве, но кусок ветчины мигом меняет настроение.

— Берегись, голову снесу!— крикнул один солдат, бросая
ему недопитую бутылку.

Уленшпигель поймал ее на лету и, выпивая, продолжал:

— Если острый, неистовый голод — пагуба для бедного
тела человеческого, то есть другая вещь, куда губительнее,—
это страх бедного богомольца, которому щедрые господа солдаты
бросают то кусочек ветчины, то бутылку пива,— страх напиться,
ибо ведь богомолец всегда трезв, и если он будет пить, то ведь
так он может напиться допьяна...

И, поймав при этих словах на лету гусиную ногу, он продол-
жал:

— Что за чудесное дело ловить в воздухе полевых рыб!
Но эта вот уже исчезла с кожей и костями! Что жаднее сухого
песка? Голодное брюхо.

Вдруг он почувствовал укол алебарды и услышал:

— С каких пор богомольцы отвергают баранью ногу?

И он увидел на кончике алебарды баранью ногу. Схватив
се, он продолжал:

— Я сделаю флейту из этой кости и на ней воспою тебе
славу, милосердный алебардщик. Но что за обед без закуски? —
продолжал он.— Что такое сочнейшая баранья лопатка в мире,
если за ней бедный паломник не узрит благословенного образа
сладенького пирожка?

При этих словах он схватился за лицо, ибо из толпы поле-
тело разом два пирожка и один шлепнулся ему в глаз, другой
в щеку.

Вдруг загремели барабаны, засвистели свирели, и солдаты
снова двинулись в путь.

Капитан фламандцев приказал Уленшпигелю слезть с дере-
ва и идти с отрядом. Он же предпочел бы быть за сто миль
отсюда, ибо из слов некоторых не особенно доброжелательных
солдат почуял, что его считают подозрительным и вот-вот
схватят, как шпиона, обыщут и, найдя письмо, повесят.

И, свалившись с дороги в канаву, он поднял крик:

— Сжальтесь, господа солдаты, я сломал ногу, не могу
идти!
Некоторые солдаты поверили, что он в самом деле сломал
ногу, и так как он был веселый парень, пожалели Уленшпигеля
и оставили ему вина и мяса дня на два.

Когда войско скрылось из виду, он вскочил и побежал.

Купив по пути лошадь, он помчался по дорогам и тропин-
кам в Герцогенбош. Узнав, что войско идет на город, восемьсот
граждан вооружились, выбрали предводителей и отправили
Уленшпигеля, переодетого угольщиком, в Антверпен к Геркуле-
су-гуляке Бредероде просить о помощи.

И войско не вошло в Герцогенбош, ибо город был настороже
и приготовился к стойкой защите.

XVIII

Однажды Симон обратился к Уленшпигелю:

— Послушай, брат мой, достаточно ли у тебя мужества?

— Достаточно для того, чтобы колотить испанца до тех пор,
пока он не издохнет, чтобы убить убийцу, чтобы расправиться
с злодеем.

— Сумел бы ты забраться в каминную трубу и там сидеть
тихо, чтобы подслушать, что будут говорить в комнате?

— Благодарение господу, у меня здоровый хребет и гибкие
икры, и я могу держаться в трубе, как кошка, сколько угодно.

— А довольно у тебя терпенья и памяти?

— Пепел Клааса стучит в мое сердце.

— Так слушай,— сказал Симон.— Возьми эту сложенную
игральную карту, отправляйся в Дендермонде и постучи два
раза громко и один раз тихо в двери дома, который вот здесь
нарисован. Тебе откроют и спросят, не трубочист ли ты; ты
ответишь, что ты худ и карты не потерял. И покажешь ее.
А потом, Тиль, исполни свой долг. Великие бедствия нависли
над землею фландрской. Тебе укажут камин, который уже напе-
ред будет приготовлен и вычищен. В трубе его ты найдешь
опоры для ног и дощечку, прибитую для сиденья. Если тот,
кто тебе откроет, скажет, что ты должен влезть туда, повинуйся
и сиди не шелохнувшись. Важные господа соберутся в комнате
у камина: Вильгельм Молчаливый, принц Оранский, графы
Эгмонт, Горн, Гохстратен* и Людвиг Нассауский, доблестный
брат Вильгельма. Мы, реформаты, хотим знать, что замышляют
и предпринимают эти знатные господа для того, чтобы спасти
родину.

И вот, первого апреля, исполнив все, что ему было прика-
зано, Уленшпигель сидел в каминной трубе. Приятно было, что
огонь не был разведен, и Уленшпигель говорил себе, что, не про-
копченный, он будет лучше слышать.
Вскоре дверь зала распахнулась, и порыв ветра пронизал
Уленшпигеля.

Но и это принял он терпеливо, сказав себе, что ветер осве-
жит его внимание.

Затем он слышал, как в зал вошли принц Оранский, Эгмонт
и прочие. Они начали говорить о своих опасениях, о гневе
короля и о дурном управлении финансами и налогами*. Один
из них говорил резко, высокомерно и отчетливо — это был
Эгмонт. По этому Уленшпигель и узнал его, равно как Гохст-
ратена — по хриплому голосу, Горна — по громкой речи, Людви-
га Нассауского — по его крепкому солдатскому языку и Мол-
чаливого — по тому, что он каждое свое слово произносил так
медленно, точно раньше взвешивал его на весах.

— Страна в опасности,— сказал Оранский,— надо защи-
щаться от вражеского нашествия.

Эгмонт ответил, что ему кажется странным, зачем это король,
их повелитель, считает нужным посылать войско, когда в стране,
благодаря дворянам и особенно благодаря его, Эгмонта, благо-
попечению, царит спокойствие.

На это ответил Молчаливый:

— У Филиппа в Нидерландах четырнадцать корпусов,
солдаты которых все до одного преданы тому, кто командовал
ими при Гравелине и Сен-Кантене.

— Не понимаю,— сказал Эгмонт.

— Больше я ничего не скажу,— ответил принц,— но прежде
всего вам, граф, и всем вам, господа, прочтут письма, написан-
ные несчастным схваченным Монтиньи*.

В этих письмах Монтиньи писал: «Король чрезвычайно
разгневан тем, что произошло в Нидерландах, и, когда придет
час, накажет попустителей».

т граф Эгмонт заметил, что ему холодно и что следовало
бы развести в камине огонь. Так и сделали, пока двое вельмож
говорили о письмах.

Так как труба была заткнута, огонь не разгорался как сле-
дует, и комната наполнилась дымом.

Затем Гохстратен, кашляя, прочитал перехваченные письма
испанского посланника в Париже Алавы к правительнице.

— Посланник сообщает, что виной всех беспорядков в Нидер-
ландах три человека: Оранский, Эгмонт и Горн. Необходимо,
пишет он далее, выказывать им благосклонность и выражать
уверенность государя, что только благодаря их услугам страна
сохраняет покорность. Что касается двух остальных, то есть
Монтиньи и Берга, то они там, где им быть надлежит.

«Ах,— сказал про себя Уленшпигель,— я предпочитаю дым-
ный камин во Фландрии прохладной тюрьме в Испании! Ибо
там на сырых стенах растут петли».
— Посланник пишет далее, что король, будучи в Мадриде,
сказал: «Все происходящее в Нидерландах подрывает нашу
королевскую власть и оскорбляет святыню богослужения, и мы
лучше подвергнем опасности прочие наши земли, чем оставим
безнаказанным мятеж. Мы решили лично прибыть в Нидерлан-
ды и призвать к содействию папу и императора. Под нынешним
злом скрыто грядущее благо. Мы принудим Нидерланды к
безусловному повиновению и, сообразно нашей воле, преобра-
зуем там власть, веру и управление».

«Ах, король Филипп,— сказал Уленшпигель про себя,—
если бы я мог сообразно моей воле решать твою участь, под
моей фламандской дубиной претерпели бы значительное преобра-
зование твои бока, руки и ноги!»

Подали вино. Гохстратен встал и провозгласил:

— Пью за наши страны!

Все присоединились к нему. Он выпил свой кубок, поставил
его на стол и сказал:

— Настал роковой час для бельгийского дворянства. Надо
думать о путях и способах обороны.

И в ожидании ответа он устремил взгляд на Эгмонта, кото-
рый не ответил ни слова. Но Молчаливый сказал:

— Мы отстоим себя, если Эгмонт, перед которым дважды,
при Сен-Кантене и Гравелине, содрогнулась Франция и влияние
которого на фламандских солдат безгранично, придет к нам на
помощь и не допустит испанского вторжения.

На это граф Эгмонт ответил:

— Я слишком высокого мнения о короле, чтобы думать,
что мы должны стать мятежниками. Пусть удалятся те, кто
боится его гнева. Я останусь, ибо я не имею возможности жить
без его помощи.

— Филипп может свирепо отомстить,— сказал Оранский.

— Я доверяю ему во всем,— ответил Эгмонт.

— Вплоть до головы?—спросил Людвиг Нассауский.

— Вплоть до головы, тела и верности: все это принадлежит
ему.

— Яс тобой, друг и союзник,— сказал Горн.

— Надо предвидеть, а не выжидать,— повторил Оранский.

— Я повесил в Граммоне двадцать двух реформатов!—
возбужденно воскликнул Эгмонт.— Если прекратятся их про-
поведи, гнев короля смягчится.

— Бывают неосновательные надежды,— ответил Оранский.

— Вооружимся доверием,— сказал Эгмонт.

— Вооружимся доверием,— сказал Горн.

— Мечами надо вооружиться, а не доверием,— возразил
Гохстратен.

При этом Оранский сделал знак, что уходит.
— Прощайте, принц без земли,— сказал Эгмонт.

— Прощайте, граф без головы,— ответил Оранский.

«Кровь жертв пусть падет на голову придворного подлипа-
лы!»— сказал про себя Уленшпигель.

Собравшиеся разошлись.

Тогда Уленшпигель вылез из камина и бросился со своими
известиями к Симону.

— Эгмонт — изменник,— сказал тот.— Господь на стороне
принца.

А герцог Альба? Герцог уже в Брюсселе!
КНИГА ТРЕТЬЯ

I

Он уходит, Молчаливый*; господь — его руководитель. Уже
схвачены оба графа* Альба обещал Молчаливому милость и
прощение, если он явится. При этом известии Уленшпигель
обращается к Ламме.

— Черт побери!— восклицает он.— Герцог приглашает прин-
ца Оранского, его брата Людвига, Гохстратена, Бредероде и
прочих друзей принца в течение шести недель явиться на суд,
обещая им правосудие и милосердие... Слушай, Ламме, как-то
один амстердамский еврей, увидев с улицы в окне верхнего
этажа какого-то своего врага, стал звать его сойти на улицу
«Сойди вниз!—кричал он.— Я тресну тебя по башке так, что
она влезет тебе в грудную клетку и будет смотреть на божий
свет сквозь ребра, как вор сквозь тюремную решетку».—«Ну,—
ответил тот,— обещай мне хоть во сто раз больше колотушек,
и то я не сойду!» Так пусть и ответят принц Оранский и его
друзья. Да так они и сделали: ведь они отказались явиться.
Эгмонт и Горн поступили иначе. И суд божий покарает эту
слабость в исполнении долга.

II

Много знатных дворян было в это время казнено на Конном
рынке в Брюсселе за попытку внезапным нападением овладеть
Амстердамом.

Когда все они с пением гимнов шествовали к месту казни,
всю дорогу позади них и перед ними шли барабанщики и
громко били в барабаны.

И испанские солдаты, окружавшие их, обжигали их факелами
то с той, то с другой стороны. И когда они корчились от боли,
солдаты издевались над ними:

— Что, господа лютеране, больно, что вас жгут до времени?
И они умерли мужественно.

И наследство после них получил король.

III

— Вот он прошел — видел?—спросил переодетый дровосе-
ком Уленшпигель, обращаясь к Ламме, который был в таком же
наряде.— Видел ты грязную образину, этого герцога, его плоский
лоб, низкий, как у орла, и бороду, напоминающую конец
веревки на виселице? Удуши его господь! Видел ты этого
паука с длинными мохнатыми ногами? Пойдем, Ламме, пойдем
набросаем камней в его паутину...

— Ах,— вздохнул Ламме,— нас сожгут живьем!

Этот разговор происходил в яме, вырытой среди чащи;
выглянув сквозь листву, точно из барсучьей норы, друзья
увидели красные и желтые мундиры шедших по лесу герцогских
солдат, оружие которых сверкало на солнце.

— Нас предали,— сказал Уленшпигель.

Когда солдаты прошли, он спешно бросился к гёзам; солда-
ты пропустили его, так как он был в одежде дровосека и на
спине нес вязанку дров. Узнав, что в лесу войско герцога,
гёзы рассеялись и ускользнули.
IV

В светлый, теплый июльский день в Брюсселе, на площади
перед ратушей, воздвигли эшафот, обитый черным сукном;
по бокам высились два столба с железными остриями.

На эшафоте были две черные подушки и столик, на котором
стояло серебряное распятие.

Благородные графы Эгмонт и Горн были обезглавлены
мечом на этом эшафоте.

И посланник Франциска Первого сказал об Эгмонте:

— Я видел только что, как отрубили голову тому, перед
кем дважды трепетала Франция.

И головы графов были воткнуты на железные острия.

И Уленшпигель сказал Ламме:

— Тела и кровь покрыты черным покровом. Благословенны
те, кто пребудет с мужественным сердцем и обнаженным мечом
в ожидании предстоящих черных дней.

Молчаливый набрал войско и с трех сторон вторгся в Нидер-
ланды.

В собрании «диких гёзов» так говорил Уленшпигель:

— По совету господ инквизиторов, король Филипп объявил,
что всякий и каждый обыватель нидерландский, оскорбивший
его величество, причастный ереси или обвиненный в том, что не
оказал ей должного противодействия, считается отныне винов-
ным и присуждается, без различия пола и возраста, за исключе-
нием лишь особо поименованных лиц, к наказаниям, соответст-
вующим сим чудовищным преступлениям, и притом без всякой
надежды на помилование.

Наследство получает король.

Смерть косит в нашей стране, богатой и обширной; смерть
косит на пространстве в триста сорок миль в двухстах укреплен-
ных городах и множестве местечек, поселков, деревень, хуторов.

А наследник — король.

Едва хватает для этого дела одиннадцати тысяч палачей,
которых Альба называет солдатами. А родина стала кладбищем,
покинута промышленниками, ремесленниками, художниками,
купцами, обогащающими чужбину, которая дает им возможность
молиться богу их свободной совести. Смерть и разорение соби-
рают свою жатву.

А наследник — король.

Кровь и слезы! Смерть косит повсюду: на кострах; на
деревьях вдоль большой дороги, ставших виселицами; в могилах,
куда бросают живыми бедных девушек; в темничных колодцах,

где топят заключенных; на грудах горящих дров, где на медлен-
ном огне тлеют жертвы; в пылающих соломенных хижинах,
в дыму и пламени которых гибнут несчастные.

Их наследник — король.

Но есть в стране мужественные люди, которые не дадут
перебить себя, как баранов. Среди бежавших есть вооруженные,
пока скрывающиеся в лесах.

Они не дают покоя королевским солдатам, убивают их,
грабят и опять скрываются в своих логовищах. Днем и ночью
в перелесках вспыхивает то там, то сям огонек, гаснет и вновь
вспыхивает в другом месте. Это огоньки наших пиршеств. Наша
добыча — всякая дичь, пернатая и косматая. Мы — господа.
Крестьяне, когда надо, снабжают нас хлебом и салом. При-
смотрись-ка, Ламме: в отрепьях, одичалые, решительные, с от-
вагой во взоре, со своими топорами, мечами, шпагами, пиками,
копьями, луками, аркебузами бродят они по лесам, ибо всякое
оружие им годно и они не хотят ходить ровными рядами,
точно солдаты. Да здравствуют гёзы!

И все чокались, восклицая:

— Да здравствуют гёзы!

И Уленшпигель пил из вызолоченного монашеского кубка
и гордо смотрел на• мужественные лица «диких гёзов».

— Дикие!—говорил он.— Вы волки, тигры, львы. Пожрите
же собак кровавого короля!

— Да здравствуют гёзы!—восклицали они.

VI

Уленшпигель вербовал в Ипре солдат для принца; скрываясь
от преследований герцогских сыщиков, он поступил на службу
причетником к приору* аббатства* святого Мартина. Товарищем
его по службе был звонарь, по имени Помпилиус Нюман,
здоровенный парень, но трусишка, ночью принимавший свою
тень за черта, а свою рубашку за привидение.

Приор был толст и упитан, как пулярка, выкормленная
для вертела. Уленшпигель скоро заметил, на каких лугах пасется
его преподобие, копя свой жирок. Как он узнал от звонаря и
как сам видел своими глазами, приор завтракал в девять
часов утра, обедал в четыре. Утром до половины девятого он
спал, потом перед едой отправлялся в церковь посмотреть,
каков кружечный сбор в пользу бедных. Половину сбора он
пересыпал в свой кошелек. В девять часов, как сказано, он
завтракал: съедал тарелку молочного супа, половину бараньей
ноги, пирог с начинкой из цапли и выпивал пять рюмок брюс-
сельского вина. В десять часов утра он высасывал несколько
слив, орошая их орлеанским вином и моля при этом господа
бога не дать ему впасть в чревоугодие. В полдень для препро-
вождения времени он обгрызал какую-нибудь птичью гузку,
присоединяя к ней и крылышко. В час он начинал думать о
своем обеде и сообразно с этим вливал в себя добрый стакан
испанского вина. Затем он ложился в постель и освежал себя
непродолжительным сном.

Проснувшись, он начинал, для возбуждения аппетита, с
соленой лососины, к которой присоединялась большая кружка
крепкого антверпенского пива. Затем он переходил в кухню и
располагался здесь перед очагом, где весело трещали дрова.
Внимательно следил он за тем, как жарится для монахов аббат-
ства здоровенный теленок или подрумянивается на вертеле
ошпаренный поросенок, который казался ему много предпочти-
тельнее ломтя сухого хлеба. Но настоящий аппетит еще не
назревал вполне, и приор рассматривал хитрую механику вер-
тела, который как бы чудом вращался сам собой. Приор запла-
тил за этот вертел пятнадцать парижских ливров.

Затем он опять ложился в постель, вытягивался там вслед-
ствие усталости, в два пробуждался, проглатывал немного
свиного студня, запивал его бургундским, которое покупал по
двести сорок флоринов за бочку. В три часа он съедал цыплен-
ка в мадере и запивал его двумя стаканами мальвазии по семна-
дцати флоринов за бочонок. В половине четвертого он закусывал
полубанкой варенья, запивая его медом. От этого всего он
становился бодр духом, брал одну из своих ног в руки и покоил-
ся сосредоточенно до четырех часов.

В четыре наступало время обеда — и в этот сладостный
час его часто навещал священник церкви святого Иоанна. Не
раз бились они при этом об заклад, кто из них съест больше
рыбы, дичи, птицы, мяса. Кто первый отставал—должен был
угостить другого блюдом рубленой говядины с тремя сортами
гретого вина, четырьмя приправами и семью гарнирами из зе-
лени.

Так пили они и ели, ведя совместную беседу о еретиках, при-
чем были в полном согласии, что сколько их ни перебить, все
будет мало. И никогда не возникало между ними ни малейшего
спора, кроме того случая, когда им приходилось препираться
о тридцати девяти способах, коими изготовляется добрый пив-
ной суп.

Затем они склоняли свои достопочтенные головы на препо-
добные пуза и храпели. Случалось, кто-нибудь из них открывал
на мгновение глаза и бормотал при этом, что жизнь на этом
свете — сладостная штука и что люди неимущие напрасно жа-
луются на нее.

При этом святом муже состоял причетником Уленшпигель.
Он отлично прислуживал ему при мессе, только чашу всегда
наполнял трижды: два раза для себя и раз для приора. И зво-
нарь Помпилиус Нюман помогал ему при этом. Видя его цвету-
щее здоровье, красные щеки и толстое брюшко, Уленшпигель
задал ему вопрос, здесь ли, на службе у приора, он накопил
столь завидные достоинства?

— Конечно, сын мой,— ответил Помпилиус.— Закрой толь-
ко дверь, чтобы нас никто не слышал.

И он шепотом рассказал ему:

— Ты ведь знаешь, как нежно наш господин приор любит
всякие вина и пиво, всякое мясо и птицу. Он запирает мясо
в кладовке, вино в погребе и всегда носит ключи в кармане.
И когда спит, не отнимает рук от них. Ночью, когда он уснет,
я пробираюсь к нему и не без опаски снимаю ключи с его
брюшка, потом кладу назад. Не без опаски: ибо, сын мой,
если он узнает о моем преступлении, он меня сварит живьем.

— Незачем так затрудняться, Помпилиус,— сказал Улен-
шпигель,— достаточно стащить ключи один раз. Я сделаю по
их образцу новые; а старые пусть себе лежат на пузе добрей-
шего отца приора.

— Сделай, сын мой,— сказал Помпилиус.

И Уленшпигель сделал ключи. Часам к восьми вечера,
когда он и Помпилиус решали, что благодушный приор уснул,
они спускались вниз и добывали себе мяса и вина, сколько
было душе угодно. Уленшпигель нес бутылки, Помпилиус еду,
ибо он дрожал, как осиновый лист, а окорока и бараньи лопатки
не разбиваются, когда падают на пол. Не раз забирали они
также птицу, прежде чем ее зажарят, в чем обвинены были
многие кошки по соседству и претерпели казнь за свое преступ-
ление.

Но однажды утром после еды приор позвал их обоих.
С грозным лицом он яростно сосал мозговую кость из супа.

Помпилиус дрожал, и брюхо его содрогалось от страха.
Уленшпигель был совершенно спокоен и лишь весело ощупывал
ключи от погреба в своих карманах.

— Кто-то пьет мое вино и ест мою птицу,— сказал ему
приор.— Не ты ли это, чадо мое?

— Нет,— ответил Уленшпигель.

— А этот звонарь,— и он указал при этом на Помпилиуса,—
не приложил ли он руку к этому делу? Он бледен, как покой-
ник. Видно, краденое вино действует на него, как яд.

— Ах, ваше преподобие,— ответил Уленшпигель,— вы
несправедливы, обвиняя звонаря. Ибо если он бледен, то не
оттого, что пил ваше вино, но оттого, что нанюхался духа его;
он чахнет день ото дня.
— Есть бедные люди на земле!—вздохнул приор и хватил
здоровенный глоток вина из стоявшего перед ним стакана.—
Но скажи, чадо мое,— у тебя ведь рысьи глаза: ты никакого
вора не заметил?

— Я буду следить, ваше преподобие,— ответил Уленшпи-
гель.

— Господь да утешит вас своей милостью, чада мои,—
сказал приор.— Живите в трезвости, ибо от невоздержанно-
сти проистекают все бедствия в сей юдоли слез. Идите с ми-
ром.

И, благословив их, он высосал еще одну мозговую кость
из супа и выпил еще большой стакан вина.

Уленшпигель и Помпилиус вышли.

— Этот гнусный скаред не дал тебе ни капли вина,—
сказал Уленшпигель.— Поистине благословен хлеб, который
крадут у него.

Между тем подходил день святого Мартина; церковь была
украшена для праздника. Ночью Уленшпигель и Помпилиус
вошли в нее, заперли за собой двери, зажгли все свечи, взяли
лютню и волынку и играли с увлечением. И свечи сияли,
как солнце. Но это было далеко не все. Устроив все как должно,
они отправились к приору, которого, несмотря на поздний
час, застали еще на ногах.

Он жевал жареного дрозда, запивая его рейнским, и широко
раскрыл глаза, когда увидел освещение в окнах церкви.

— Ваше преподобие,— сказал Уленшпигель,— хотите знать,
кто ест ваше мясо и пьет ваше вино?

— Что за освещение!— воскликнул приор, указывая на
окна церкви.— Господи боже, неужто это с твоего соизволения
святой Мартин жжет по ночам свечи бедных монахов, ничего
не платя за них?

— Он и не то еще делает,— сказал Уленшпигель.— Пожа-
луйте с нами, отец приор.

Тот взял посох, и они вошли в церковь.

Здесь посреди храма он увидел всех святых; выйдя из своих
ниш, изваяния собрались в кружок. И святой Мартин являлся
как бы начальником, ибо он головой был выше всех; в руке,
протянутой для благословения, он держал жареную индейку.
У других угодников были во рту или в руках куски гусятины
или курятины, колбасы, ветчина, рыба сырая и вареная, между
прочим щука в добрых четырнадцать фунтов весом. И в ногах
у каждого стояло по бутылке вина.

При виде всего этого приор чуть не лишился чувств от ярости;
он так покраснел и лицо его так вздулось, что Помпилиус
и Уленшпигель испугались, как бы он тут же не лопнул. Но
приор, не обращая на них внимания, грозно подошел к святому
Мартину, которого он, очевидно, считал ответственным за зло-
умышления всех прочих, вырвал у него из рук индейку и осыпал
святого такими ударами, что разбил ему руку, нос, посох и
митру.

Не помиловал он и других, и не один из святителей потерял
под его ударами руки, ноги, митру, посох, косу, секиру, решетку,
пилу и иные знаки своего достоинства и своей мученической
кончины. Затем приор с бешеной быстротой стал, с трясущимся
брюхом, задувать все свечи.

Все окорока, птицу’и колбасу, сколько мог собрать, он взял
с собой и, согнувшись под этой ношей, возвратился в свою келью.
Но он был так разъярен и удручен, что вынужден был выпить
одну за другой три большие бутылки вина.

Уленшпигель подождал, пока приор уснул, и тогда унес все,
что тот отобрал у святых, а также то, что осталось в церкви,
полакомившись предварительно лучшими кусочками. Объедки
они с Помпилиусом сложили у ног святых.

На другой день, пока Помпилиус звонил к заутрене, Улен-
шпигель вошел к приору в опочивальню и опять пригласил
его пойти в церковь. Здесь, указав на объедки и на святых,
он сказал:

— Что ж, ваше преподобие, ничто не помогло: они все-таки
все съели.

— Да,— ответил приор,— даже в мою опочивальню, как
воры, пробрались и утащили все, что я спас. Так, господа
святые? Вот я пожалуюсь на вас его святейшеству.

— Так-то так,— сказал Уленшпигель,— только вот завтра
крестный ход, скоро в церковь придут рабочие. Увидят они
эти разбитые статуи — как бы вас, отец приор, не обвинили
в кощунстве!

— О святой Мартин,— простонал приор,— спаси меня от
костра! Я не знал, что делаю!

Затем, обратившись к Уленшпигелю, меж тем как трусливый
Помпилиус звонил в колокола, приор сказал:

— К воскресенью никак не успеют починить святого Марти-
на. Что делать? Что скажет народ?

— Ваше преподобие,— сказал Уленшпигель,— надо упо-
требить невинную хитрость. Мы приклеим Помпилиусу бороду—
вид у него всегда мрачный и потому очень почтенный,— наденем
на него митру, стихарь, облачение и весь убор святителя. Он
будет спокойно стоять на своем подножии, и народ примет его
за деревянного святого Мартина.

Приор поднялся к Помпилиусу, который все еще звонил
в колокола, и обратился к нему:

— Перестань звонить и слушай: хочешь заработать пятна-
дцать дукатов? В воскресенье во время крестного хода ты будешь
изображать святого Мартина. Уленшпигель тебя оденет как
надо; но если ты, в то время как тебя будут нести четыре
носильщика, пикнешь или шевельнешь пальцем, я прикажу
сварить тебя в кипящем масле в котле, который, по заказу
палача, только что обмуровали на Рыночной площади. Пови-
нуйся!

— Повинуюсь, ваше преподобие,— жалобно ответил Пом-
пилиус.

VII

На следующий день при ярком солнечном сиянии крестный
ход вышел из церкви. Уленшпигель по возможности починил
двенадцать угодников, которые колыхались теперь на своих
носилках среди цеховых знамен. За ними двигалась статуя
пресвятой девы, затем, прославляя ее песнопениями, шла ее
почетная свита из девиц в белых платьях; за ними выступали
стрелки с луками и самострелами и, наконец, подле балдахина —
Помпилиус, качавшийся на носилках еще более, чем другие,
и скорчившийся под бременем убранства святого Мартина.

Уленшпигель раздобыл порошок, причиняющий зуд. Он
сам одел Помпилиуса в епископское облачение, дал ему перчатки
и посох и показал, как благословлять народ по латинскому
обряду. Он помогал одеваться и священникам. Он метался по
церкви, здесь разглаживая складки камзола, там — штанов.
Он расхваливал начищенные самострелы и страшные луки
братства стрелков. И каждому он насыпал за воротник на спину
или в рукав своего порошка. Больше всех получили кано-
ник и четыре носильщика святого Мартина. Только девушек
из свиты пресвятой девы он не тронул — ради их нежной кра-
соты.

С развевающимися хоругвями и распростертыми знаменами
в чинном порядке вышла торжественная процессия из храма.
Прохожие — мужчины и женщины — крестились при встрече.
Солнце палило.

Каноник прежде всех почувствовал действие порошка и поче-
сал за ухом. За ним стали чесаться все — духовенство и стрелки;
они чесали себе шею, ноги, руки, стараясь, однако, не показать
этого. Почесывалась и четверка, несшая святого Мартина, но зво-
нарь, страдавший больше всех, так как лучи солнца припекали его
более других, нс смел шевельнуться из страха, что его сварят
живьем. Он дергал носом, корчил чудовищные рожи и трясся
на своих дрожащих ногах, так как каждый раз, когда какой-
либо из его носильщиков чесался, он чуть не падал со своей
высоты.
Духовенство величало пресвятую деву:

Si de сое... сое... Io descenderes,

О, sane... ta... ta... ta... Ma... Ma... ria...*—

ибо от зуда, ставшего невыносимым, дрожали их голоса; однако
они старались чесаться незаметно. Каноник же и четверка
носильщиков истерзали себе шею и руки. Помпилиус стоял
выпрямившись, дрожа на злосчастных своих ногах, страдавших
больше всего.

Но вдруг стрелки, дьяконы, священники, каноник и несшие
святого Мартина — все остановились и начали чесаться. От
порошка у Помпилиуса невыносимо чесались пятки, но он не
шевелился, боясь упасть.

И в толпе говорили, что святой Мартин дико вращает гла-
зами и показывает бедному люду очень сердитое лицо.

Затем, по знаку каноника, крестный ход опять двинулся в
путь.

Но вскоре палящие лучи солнца, падавшие на спины и
животы участников процессии, сделали действие порошка не-
стерпимым.

И тут духовенство, стрелки, дьяконы, каноник остановились
и, точно стадо обезьян, начали чесаться без всякого стыда.

Девушки пели гимны, и свежие голоса, звонко возносясь
к небу, звучали, как ангельские хоры.

И наконец все разбежались кто куда. Каноник, все почесы-
ваясь, спас святые дары; благоговейный народ унес святые
мощи обратно в церковь; четверка, несшая святого Мартина,
попросту бросила Помпилиуса на землю. Злополучный звонарь
лежал, не смея ни почесаться, ни пошевельнуться, ни промол-
вить слово, и лишь молитвенно закрыл глаза.

Два мальчика решили было понести его, но он показался
им слишком тяжелым, и они поставили его, прислонив к стене.
И слезы градом лились из его глаз.

Народ собрался вокруг него. Своими белыми полотняными
носовыми платками женщины отирали ему лицо, чтобы собрать
его слезы, как священную реликвию, и говорили при этом:

— Как вам жарко, ваша святость!

Звонарь жалостно смотрел на них и против воли неудер-
жимо дергал носом.

Слезы вновь хлынули ручьями из его глаз, и женщины
говорили:

— О святой Мартин, вы плачете о прегрешениях города
Ипра? Отчего так подергивается ваш благородный нос? Ах,
какие крупные слезы — настоящие жемчужины! Вот где наше
спасение!
И вдруг поднялся крик:

— Вот идет причетник!

Уленшпигель подошел, взял Помпилиуса в охапку, взвалил
его себе на плечи и понес. И верующая толпа благоговейно
следовала за ним.

— Ох,— сказал ему на ухо несчастный звонарь,— я изды-
хаю от зуда, сын мой!

— Держись прямо,— ответил Уленшпигель.— Забыл ты,
что ли, что ты деревянная статуя?

Он быстро шагал и принес звонаря к приору. Тот уже исца-
рапал себя ногтями до крови.

— Звонарь,— сказал приор,— чесался ты так, как я?

— Нет, ваше преподобие.

— Говорил ты или шевелился?

— Нет, ваше преподобие!

— Ну, получишь свои пятнадцать дукатов. Иди и чешись
сколько угодно.

VIII

На другой день народ, узнав от Уленшпигеля, что, собствен-
но, произошло, говорил, что над ним зло подшутили, заставив
всех поклоняться вместо святого плаксе.

И многие стали еретиками, покинули город со всем своим
достоянием и перешли в войско принца.

Уленшпигель возвратился в Льеж.

Задумчиво сидел он здесь как-то в лесу, размышляя. Он
смотрел на ясное небо и говорил себе:

«Все война да война: испанцы избивают народ, грабят;
расхищается наше добро, ручьями течет наша кровь».

Так размышляя, вдруг увидел он, как мимо него проносится
стадо оленей.

Здесь были большие старые самцы, гордо несшие свои
девятиконечные рога; рядом с ними, точно телохранители, бежа-
ли стройные двухлетки, как бы готовые поддержать их своими
острыми рожками.

Уленшпигель не знал, куда они бегут, но подумал, что они
возвращаются в свое логовище.

— Ах,— сказал он,— старые самцы и молодые олени, вы
гордо и весело несетесь в глубине леса к своему пристанищу,
объедаете молодые побеги, вдыхаете сладостные благоухания
и наслаждаетесь бытием, пока не придет ваш палач — охотник!
Так и мы живем, благородные олени!

И пепел Клааса стучал в грудь Уленшпигеля.
В сентябре, в дни, когда перестают кусать комары, Оранский
с шестью полевыми пушками и четырьмя тяжелыми орудиями,
говорившими от его имени, а также с четырнадцатью тысячами
фламандцев, валлонов и немцев переправился через Рейн у
Санкт-Фейта.

Под желтыми и красными знаменами шли, под начальством
Альбы, кровавого герцога, двадцать шесть тысяч пятьсот чело-
век, катились семнадцать полевых пушек и девять тяжелых
орудий.

Но этот поход не принес больших успехов Молчаливому,
так как Альба упорно уклонялся от сражения.

И брат Оранского, Людвиг, заняв несколько городов и
взяв выкуп со многих судов на Рейне, столкнулся в сражении
при Эммингеме в Фрисландии с сыном герцога и потерял здесь
шестнадцать пушек, полторы тысячи лошадей и двадцать зна-
мен, по милости продажных наемников, потребовавших платы
перед самым боем.

И в этом разгроме, в этой крови и в этих слезах тщетно
искал Уленшпигель спасения родины.

И палачи по всей стране вешали, рубили головы, сжигали
невинные жертвы. И наследство получал король.

Странствуя по стране валлонской, Уленшпигель убедился,
что принцу нечего рассчитывать здесь на какую-либо помощь.
Так добрался он до окрестностей города Бульона.

По пути стали ему попадаться горбуны всякого возраста,
пола и состояния. Все были с большими четками, которые
они перебирали с благоговением. И молитвословия их звучали,
как кваканья лягушек в пруду в теплый вечер.

Были здесь горбатые матери с уродливыми ребятишками
на руках. Горбуны были на холмах и на полях. И повсюду
видел Уленшпигель их острые очертания, вырезающиеся на
ясном небосклоне.

Подойдя к одному из них, он спросил:

— Куда направляются все эти несчастные люди — мужчины,
женщины и дети?

Тот ответил:

— Мы идем к усыпальнице святого Ремакля — вымолить
у него то, о чем мечтает наше сердце, а именно: чтобы он убрал
с наших спин этот унизительный груз.

— А не мог бы святой Ремакль,— спросил Уленшпигель,—
милостиво даровать и мне то, чего жаждет мое сердце, а именно:
убрать со спины бедных общин кровавого герцога, тяготеющего
над ними, точно свинцовый горб?

— Святому Ремаклю не дано снимать горбы, ниспосланные
в наказание,— был ответ богомольца.

— А другие он снимал?—спросил Уленшпигель.

— Да, если они не застарелые. Тогда свершается чудо
исцеления, и мы справляем веселые празднества всем городом.
И каждый богомолец жертвует серебряную монету — а иногда
целый золотой флорин — исцеленному, который уже стал святым
от чудесного исцеления и молитва которого за других скорее
доходит до неба.

— Почему же,— спросил Уленшпигель,— богатый господин
Рсмакль взимает плату за свои лекарства, точно какой-нибудь
нищий аптекарь?

— Безбожный путник, он покарает тебя за такое кощун-
ство!— ответил богомолец, яростно потрясая своим горбом.

— Ой!—простонал Уленшпигель и, скорчившись в три
погибели, упал под деревом.

— Святой Ремакль если карает, то карает жестоко,— сказал
богомолец, глядя на Уленшпигеля.

Тот извивался, скреб себе спину и стонал:

— О преславный угодник, сжалься надо мной! Это наказа-
ние! Я чувствую адскую боль между лопатками. Ой, ой, прости,
святой Ремакль! Уйди, богомолец, уйди! Дай мне здесь в одино-
честве выплакать мою вину и покаяться, как отцеубийце!

Но богомолец уже бежал оттуда вплоть до Большой площади
города Бульона, где было сборище всех горбатых.

Здесь, дрожа от ужаса, он прерывающимся голосом расска-
зал:

— Встретил богомольца... стройный был, как тополь...
хулил святого, сразу опухоль на спине, горб с воспалением!..

При этом известии богомольцы подняли восторженные
крики:

— Святой Ремакль, если ты можешь давать горбы, то мо-
жешь, значит, и снимать их! Сними же наши горбы, святитель
Ремакль!

Между тем Уленшпигель убрался из-под своего дерева.
Проходя по опустевшему предместью, он увидел, что у входа
одного кабачка болтаются на палке два свиных пузыря.

Взяв один из пузырей, Уленшпигель подобрал лежавший
на земле позвоночник сушеной камбалы, надрезал себе кожу
и, напустив крови в пузырь, надул его и завязал. Привязав
пузырь себе на спину, он прикрепил к нему кости камбалы.
Украсившись таким образом, он сгорбился и, тряся головой,
точь-в-точь старый горбун, явился на площадь.
Богомолец, бывший свидетелем его падения, увидев его,
закричал:

— Вот он, богохульник!— и указал на него пальцем.

И все сбежались посмотреть на несчастного.

Уленшпигель жалостно тряс головой и говорил:

— Ах, я недостоин ни милости, ни сострадания! Убейте
меня, как бешеную собаку...

И горбатые радостно потирали руки, говоря:

— Нашего полку прибыло!

— Отплачу я вам за это, злопыхатели!—бормотал сквозь
зубы Уленшпигель, но с виду терпел все покорно и говорил: —
Не буду ни есть, ни пить,— хотя бы от этого мой горб все
сильнее твердел,— пока святитель Ремакль не исцелит меня
так же, как покарал.

И слух о чуде дошел до каноника. Это был человек большой,
пузатый, осанистый. Высоко подняв нос, он, точно корабль,
прорезал толпу горбатых.

Ему указали Уленшпигеля, и он обратился к нему:

— Итак, это тебя, любезный, поразил бич святого Ремакля?

— Так точно, ваше преподобие,— ответил Уленшпигель,—
именно меня, и я хочу как смиреннейший богомолец вымолить
у него, чтобы он избавил меня, если ему угодно, от этого свежего
горба.

Почуяв в этих словах какую-то хитрость, каноник сказал:

— Дай пощупать твой горб.

— Пощупайте, ваше преподобие,— ответил Уленшпигель.
Сделав это, каноник сказал:

— Он совершенно свеж и еще влажен. Надеюсь, однако,
что святой Ремакль будет милостив к тебе. Следуй за мной.

Уленшпигель пошел за каноником и вошел с ним в церковь.
Следом за ними бежали горбатые, крича:

— Вот он, проклятый! Вот богохульник! Сколько весит
твой свежий горб? Сделаешь из него ранец, чтобы собирать
гроши? Всю жизнь ты издевался над нами, потому что был
прямым! Теперь наш черед. Слава святому Ремаклю!

Уленшпигель, не произнося ни слова, шел, склонив голову,
за каноником. Они вошли в маленькую часовню, в которой
стояла мраморная гробница, покрытая большой мраморной
плитой. Расстояние между гробницей и стеной часовни было
не более двух ладоней. Толпа горбатых богомольцев проходила
вереницей между надгробием и стеной, притискивая горбы к
мраморной плите. Они верили, что этим способом избавятся от
горбов, и те, которым удалось потереть свой горб о мрамор,
не пускали следующих. И они дрались, но бесшумно, ибо,
по святости места, они решались лишь исподтишка обмениваться
толчками.
Каноник приказал Уленшпигелю стать на мраморное надгро-
бие, чтобы его видели все богомольцы. Уленшпигель ответил:

— Я один не смогу.

Каноник подсадил его, стал рядом с ним и приказал ему
опуститься на колени. Уленшпигель так и сделал и оставался
так, склонив голову.

Каноник же вдохновился и звучным голосом начал пропо-
ведь:

— Дети и братья во Христе! У ног моих вы видите безбож-
нейшего, гнуснейшего богохульника, которого покарал святитель
Ремакль своим гневом.

И Уленшпигель, ударив себя в грудь, сказал:

— Confiteor!1

— Некогда,— продолжал каноник,— он был прям, как
древко алебарды, и хвастался этим. Вот он теперь — сгорблен
и согбен под ударом небесного проклятия.

— Confiteor! —сказал Уленшпигель.— Спаси меня от горба!

— Да,— продолжал каноник,— да, великий чудотворец,
святой Ремакль, ты, сотворивший со времени твоей преславной
кончины тридцать девять чудес, сними с этих плеч бремя,
тяготеющее над ними! Дай нам за такое исцеление возгласить
тебе хвалу во веки веков! И мир на земле тем горбатым, которые
покорны!

И хором возгласили горбуны:

— Да, мир на земле тем горбатым, которые покорны! Мир
горбатым, передышка от уродства, свобода от оскорблений!
Сними с нас горбы, святитель Ремакль!

Каноник приказал Уленшпигелю спуститься с гробницы
и потереть горб о край надгробия.

И Уленшпигель исполнил это, неустанно повторяя:

— Меа culpa!1 2 Confiteor! Избавь меня от горба!—И у всех
на глазах он терся горбом.

— Смотрите на горб — он треснул! Смотрите — подается!
Справа он тает! Нет, он влезает обратно в грудь. Горбы не
тают, они входят обратно во внутренности, из которых вылезли!

— Нет, они втягиваются в желудок и в течение восьмидесяти
дней служат там пищей... Это подарок, который святитель
жалует исцеленным... А куда деваются старые горбы?

Вдруг все горбатые издали разом страшный крик. Ибо Улен-
шпигель изо всех сил уперся в край надгробия, и пузырь лопнул.
Кровь, бывшая в нем, текла сквозь рубашку на пол. И, выпря-
мившись и вытянув руку, он кричал:

— Исцелен!

1 Confiteor (лат.) —каюсь.

2 Меа culpa (лат.) —моя вина, мой грех.
И все горбатые кричали разом:

— Святой Ремакль благословил его! К нему он милостив,
к нам суров... О святитель, избавь нас от горбов!.. Жертвую тебе
теленка!.. А я семь баранов!.. А я охотничью добычу за целый
год!.. Я шесть окороков!.. Я отдаю свой домик церкви!.. Избавь
нас от горбов, святитель Ремакль!

И они смотрели на Уленшпигеля с завистью и почтением.

Один из них хотел пощупать, что у него там под курткой,
но каноник сказал:

— Там рана, которую нельзя выставлять на свет

— Я буду молиться за вас,— сказал Уленшпигель.

— Да, богомолец,— заговорили все горбатые разом,—
да, вновь выпрямленный господом, мы насмехались над тобой:
прости нас, мы не ведали, что творили. Христос простил на
кресте — прости и ты нас.

— Прощаю,— милостиво сказал Уленшпигель.

— Ну, возьми, вот патар, вот флорин.. Примите, ваша
прямая милость, вот реал... Вот дукат, ваша стройность. Не
откажитесь принять этот крузат... Взять рукой эти монеты..

— Уберите ваши дукаты,— потихоньку сказал им Уленшпи-
гель,— дабы ваша левая рука не знала, что творит правая.

Он говорил так из-за каноника, который жадными глазами
смотрел на деньги горбатых, не разбирая, что там — золото
или серебро.

— Благодать над тобой, о благословенный!— говорили
горбатые Уленшпигелю.

И он гордо принимал от них подарки, точно чудотворец.
А скупые всё терли свои горбы о гробницу, не говоря ни слова.

Вечером Уленшпигель отправился в таверну и устроил там
хорошую попойку.

Однако, прежде чем лечь спать, он вспомнил, что, наверно,
каноник явится забрать свою часть добычи, если не всю ее.

Он пересчитал полученное и нашел бол ьшезолота, чем
серебра, ибо тут было не меньше трехсот монет Заметив в
цветочном горшке засохший лавровый куст, онвытащил расте-
ние с корнями и землей и положил на дно все свое золото.

Полуфлорины же, патары и мелочь он рассыпал перед собой
по столу.

Каноник явился в корчму и поднялся наверх к Уленшпигелю
При виде священника тот вскочил

— Господин каноник, чего ради вы явились к моей недо-
стойной особе?

— Единственно ради твоего добра, сын мой ответил кано-
ник.

— Ох,— вздохнул Уленшпигель,— вы о том добре, что
лежит на столе?
— Именно,— ответил каноник.

И, протянув руки, он сгреб все деньги со стола в мешок,
который принес для этой цели. Один флорин, однако, он дал
Уленшпигелю, который, для видимости, жалостно стонал.

И каноник сйросил его, каким способом он устроил чудо.

Уленшпигель показал ему свиной пузырь и кости камбалы.
Все это забрал каноник под крики и стоны Уленшпигеля,
молившего дать ему еще сколько-нибудь, так как путь от Бульона
до Дамме очень далек для него, несчастного пешехода, и он,
наверно, умрет по дороге с голоду.

Каноник ушел, не сказав ни слова. Оставшись один, Улен-
шпигель уснул, поглядывая на лавровый куст.

На рассвете он забрал свою добычу и, выйдя из Бульона,
поспешил в лагерь Оранского. Здесь он передал принцу все
деньги и рассказал ему свою историю, пояснив, что это настоя-
щий способ налагать на врага контрибуцию.

Принц дал ему десять флоринов.

Что касается позвоночника камбалы, то он был заключен
в хрустальный ларец и прикреплен в середине распятия в алтаре
Бульонского собора.

И всякий в городе знает, что в распятии этом заключен
горб выпрямленного богохульника.

Молчаливый, готовясь к переходу через Маас, передвигал
свои отряды в окрестностях Льежа, стараясь запутанными
переходами обмануть бдительность Альбы.

Уленшпигель исполнял свои воинские обязанности: умело
орудовал аркебузом и внимательно следил за окружающим.

В лагерь прибыли фламандские и брабантские дворяне,
жившие в согласии с офицерами и важными господами из
свиты Молчаливого.

Вскоре, однако, образовались две партии, неустанно враждо-
вавшие друг с другом, ибо одни говорили: «Принц — предатель»,
а другие отвечали, что говорят это клеветники и что они уж
заткнут им их лживые глотки. Недоверие росло, как жирное
пятно. Доходило до рукопашной; дрались кучками по семи,
восьми, двенадцати человек холодным оружием и даже стреля-
ли из аркебузов.

Однажды на шум явился сам принц и прошел между враж-
дующими сторонами. Пуля сорвала у него шпагу. Он приказал
прекратить бой и обошел весь лагерь, чтобы все его видели и
никто не мог говорить: «Убит Молчаливый, убита война!»

На другой день около полуночи, в тумане, только что
Уленшпигель собрался выйти из дому, он вдруг у двери сосед-
него домика услышал повторившееся три раза подряд карканье
ворона. И таким же тройным карканьем ответил кто-то снаружи.
На порог домика вышел крестьянин. Уленшпигель услышал
шаги на дороге.

Два человека, разговаривавшие по-испански, подошли к
крестьянину, который обратился к ним на том же языке:

— Ну, что вы сделали?

— Добрую работу сделали,— ответили они,— врали во
имя короля. Благодаря нашей работе теперь офицеры и солдаты
в лагере толкуют недоверчиво: «Принц только из скверного
честолюбия сопротивляется королю; он добивается, чтобы его
боялись, и тогда в качестве залога удержит в своих руках
города и области; за пятьсот тысяч флоринов он готов покинуть
доблестное дворянство, сражающееся за родину. Герцог предло-
жил ему полное помилование и торжественно поклялся и обещал,
что вернет ему и всем высшим военачальникам их владения,
если они вновь покорятся королю. Оранский единолично заклю-
чит с ним соглашение». А приверженцы Молчаливого возражают
нам: «Предложение герцога — предательская ловушка, в которую
не даст себя заманить Оранский, памятуя об Эгмонте и Горне».
Им хорошо известно, что кардинал Гранвелла, когда схватили
графов, сказал в Риме: «Пескарей ловят, а щуку упускают».
Пока Оранский на свободе, еще ничего не сделано.

— А велик раскол в лагере?—спросил крестьянин.

— Велик и с каждым днем становится сильнее... Где писыла?

Они вошли в домик и засветили фонарь. В оконце Уленшпи-

гель увидел, как они распечатали два письма, жадно читали их,
пили мед и поспешно удалились, сказав на прощанье крестья-
нину по-испански:

— Если лагерь распадется, Оранский в наших руках. Штука
будет важная.

«Ну, с этими надо покончить»,— сказал себе Уленшпигель.

Они вышли в густогл тумане, и Уленшпигель видел, как
крестьянин вынес им фонарь, который они взяли с собой.

Свет мелькал, часто скрываемый черной тенью, из чего
Уленшпигель заключил, что они идут гуськом.

Он зарядил свой аркебуз и выстрелил в черную фигуру.
Фонарь стал подниматься и опускаться, и Уленшпигель понял,
что один упал, а другой старается рассмотреть его рану. Он
снова зарядил аркебуз. Но фонарь, колеблясь, стал быстро
удаляться по направлению к лагерю. Уленшпигель выстрелил
еще раз. Фонарь покачнулся, упал и погас. Стало темно.

Бросившись к лагерю, Уленшпигель встретил профоса и толпу
солдат, разбуженных выстрелами. Уленшпигель обратился к
ним:
— Я охотник, подите принесите дичь.

— Веселый флагландец,— сказал ему профос,— ты разго-
вариваешь не только языком.

— Слова языка — ветер. Слова свинцовые остаются в теле
предателей. Пойдемте.

И при свете фонарей он привел их к месту, где лежали
оба: один мертвый, другой — хрипя в агонии; рука его была
прижата к груди, и здесь они нашли письмо, которое он скомкал
последним усилием воли.

Они понесли трупы, по одеждам которых было ясно, что
это дворяне, и направились при свете фонаря прямо к принцу.

В сопровождении ландскнехтов и рейтаров они толпой
подошли к палатке Оранского и с криком потребовали, чтобы их
выслушали.

Принц вышел. Профос откашлялся, чтобы начать обвинитель-
ную речь против Уленшпигеля, но тот перебил его:

— Ваша милость, вместо ворон я убил двух предателей-
дворян из вашей свиты.

И он рассказал, что видел, слышал и сделал.

Оранский не произнес ни слова. Перед ним, принцем Оран-
ским, Вильгельмом Молчаливым, перед офицерами, солдатами и
Ламме Гудзаком, который дрожал всем телогл от испуга, были
обысканы оба трупа. При убитых нашли письма, которые пове-
левали им сеять раздор среди приближенных принца, чтобы
таким образом ослабить его силы, принудить к уступкам и
выдать герцогу, который, сообразно его заслугам, отрубит ему
голову. «Следует,— говорилось в письмах,— действовать осто-
рожно, смутными намеками, чтобы в войсках думали, что Оран-
ский ради личной выгоды заключил с герцогогл особое соглаше-
ние. Тогда приближенные и солдаты в негодовании сами схватят
его. В уплату за эту работу уже передано им по пятисот дукатов
на каждого. Они получат следующую тысячу, как только ожи-
даемые из Испании четыреста тысяч прибудут в Зеландию».

Когда предательство, таким образогл, стало очевидным,
принц молча обернулся к своим приближенным, офицерам и
солдатам, среди которых было много не доверявших ему. Молча
указал он на трупы, упрекая этим жестом окружающих в недове-
рии. В великом сглятении возгласили все присутствующие:

— Да здравствует Оранский! Оранский верен родине!

Исполненные презрения, они хотели бросить трупы собакам,
но принц сказал:

— Не тела надо выбросить собакам, а дух слабости, рождаю-
щий недоверие к чистым помыслам.

И солдаты и офицеры кричали:

— Да здравствует, принц! Да здравствует Оранский, друг
родины!
И голоса их звучали, как гром, грозящий несправедливости.

Указывая на трупы, принц сказал:

— Похороните их по-христиански.

— А я?—сказал Уленшпигель.— Что сделают с моим вер-
ным скелетом? Если я поступил неправильно, пусть меня высе-
кут; если я сделал что надо, пусть меня наградят.

На это Молчаливый сказал:

— Этот аркебузьер получит пятьдесят ударов зелеными
палками в моем присутствии за то, что, не получив приказа и
тем самым тяжко нарушив дисциплину, убил двух офицеров.
Затем он получит тридцать флоринов за то, что хорошо смотрел
и хорошо слушал.

— Ваше высочество,— ответил Уленшпигель,— если бы мне
раньше дали тридцать флоринов, я бы терпеливее выдержал
палки.

— Да-да,— вздохнул Ламме Гудзак,— дайте ему сперва
тридцать флоринов — он покорно вынесет остальное.

— И затем,— продолжал Уленшпигель,— так как душа
моя чиста, то нет нужды ни мыть ее дубиной, ни полоскать
ее осиной.

— Да,— вздыхал Ламме Гудзак,— не надо мыть Уленшпи-
геля дубиной или полоскать осиной. У него душа чистая. Не
мойте его, господа офицеры, не мойте его!

Когда Уленшпигель получил свои тридцать флоринов, профос
приказал взяться за него.

— Взгляните, господа, какой у него жалостный вид! —
кричал Ламме.— Никакого дерева не любит мой друг Уленшпи-
гель.

— Нет,— отвечал Уленшпигель,— я люблю раскидистый
ясень, который простирает свою сочную листву навстречу солнцу,
но я терпеть не могу эти палки, которые еще влажны от сока
и без листьев и ветвей имеют столь дикий вид и производят
столь жестокое впечатление.

— Ты готов?—спросил профос.

— Готов?—повторил Уленшпигель.— К чему готов? К пал-
кам? Нет, не готов и не собираюсь быть готовым. У вас рыжая
борода и грозное лицо, но я убежден, что у вас мягкое сердце
и что вы совсем не любите увечить таких бедняг, как я. О себе
скажу, что я этого не люблю ни делать, ни видеть. Ибо спина
христианина — священный храм, подобный груди, объемлющей
легкие, коими мы вдыхаем воздух божий.

— Живей, живей! — сказал профос.

— Ах, к чему такая спешка, ваше высочество! Право, не
к чему спешить. Сперва надо высушить палку, а то, говорят,
сырое дерево, проникая в живое мясо, заражает его смертель-
ным ядом. Неужто вы, ваше высочество, хотите, чтоб я погиб
такой гадкой смертью? Верной службой служит вам и так моя
спина, ваше высочество. Пусть секут ее розгами, пусть бичуют
ремнем, только этими зелеными палками не надо, прошу вас!

И Ламме приговаривал:

— Ваше высочество, ваше высочество, помилуйте его! Зеле-
ное дерево — чистый яд.

— Прощаю,— сказал принц.

И Уленшпигель многократно прыгал, колотил Ламме по
животу, тащил его плясать и говорил:

— Восхваляй вместе со мной благородного принца, который
спас меня от зеленых палок!

Ламме попытался плясать, но из-за брюха не мог.

И Уленшпигель угостил его хорошей выпивкой и закуской.

XII

Уклоняясь от сражения, герцог непрестанно старался исто-
щить Оранского при его передвижениях между Юлихом и
Маасом. Повсюду обследовали, по указанию принца, реку, но
везде дно ее было усеяно колышками, которые при переправе
причиняли раны людям и лошадям. В одном месте брод оказался
свободным. Принц приказал перейти реку. Кавалерия, перейдя
Маас, сосредоточилась по ту сторону в боевом порядке, прикры-
вая переправу. Затем от берега до берега поперек реки выстрои-
лись в десять рядов стрелки и аркебузьеры, задерживая таким
образом течение. Среди них был Уленшпигель. Вода доходила
ему до бедер, и не раз предательская волна поднимала его
вверх вместе с лошадью.

Мимо него шла пехота, привязав пороховницы к шляпам и
держа аркебузы высоко в воздухе. За ней двигались обоз,
охранные отряды, саперы, фейерверкеры, бомбарды, фальконе-
ты, большие и малые кулеврины, мортиры, пушки. За артилле-
рией шел арьергард — ландскнехты и фламандская конница.

Уленшпигель искал, где бы хватить глоток согревающего
напитка. Стрелок Ризенкрафт, немец из южной Германии, то-
щий, громадный, жестокий парень, храпел подле него на коне;
от него разило водкой. Уленшпигель поискал, где его фляжка,
нашел ее, разрезал бечевку, на которой она висела, и весело
приложился к фляжке Соседи-стрелки кричали:

— Дай и нам!

Так он и сделал. Когда фляжка была пуста, он связал бечевку
и хотел повесить фляжку на грудь солдату Однако он задел при
этом Ризенкрафта; тот проснулся и прежде всего потянулся за
своей фляжкой, чтобы, как всегда, подоить свою коровушку. Но,
не найдя молока, он пришел в ярость и закричал:
— Мерзавец, куда ты дел мою водку?

— Выпил,—отвечал Уленшпигель.—У промокших солдат
водка — общее добро, а скаред — дурной товарищ.

— Завтра в поединке изрублю тебя на куски!—сказал Ри-
зенкрафт.

— Валяй! Станем рубить друг другу головы, руки, ноги и
все прочее.

Они уговорились встретиться на другой день на конях при
любом снаряжении, чтобы отрубить друг другу короткими шпа-
гами лишнее сало. Уленшпигель просил разрешения заменить
шпагу палкой — и получил согласие.

Между тем войско перешло реку, и по приказанию офицеров
десять шеренг стрелков также двинулись к другому берегу.

И принц сказал:

— Вперед, на Льеж!

Объятый радостью Уленшпигель закричал вместе с фламанд-
цами:

— Да здравствует Оранский! Вперед, на Льеж!

Но наемники, особенно немцы, нашли, что они слишком про-
мокли для наступления. Напрасно уверял их принц, что они
идут навстречу верной победе, что город на их стороне. Они
знать ничего не хотели; разложили большие костры и грелись
подле них со своими расседланными лошадьми.

Нападение на город было отложено до следующего дня. Аль-
ба был очень испуган отважной переправой, а тут шпионы до-
несли ему, что наемники Молчаливого не готовы к нападению.

Поэтому он пригрозил Льежу и его округе, что уничтожит
все огнем, если тамошние сторонники принца шелохнутся. Так
принц из-за немцев пришел слишком поздно.

XIII

Уленшпигель и Ризенкрафт взяли секундантов, которые ре-
шили, что противники будут драться пешими, и, если угодно
будет победителю, вплоть до смертельного исхода: так потребо-
вал Ризенкрафт.

Местом боя была выбрана маленькая поляна, поросшая
вереском.

С утра Ризенкрафт надел свое стрелковое снаряжение. На
нем были шлем с нагрудником без забрала и кольчуга без ру-
кавов. Рубаху, разорванную в клочья, он запихал в шлем, чтобы
употребить, в случае нужды, лоскутья для перевязки. Он взял
свой самострел из доброго дерева, колчан с тридцатью стрелами
и длинный кинжал, но не взял двуручного меча, какими обычно
вооружены стрелки. Он прибыл на место поединка на своем

боевом коне и сидел в седле, так же прикрытом броней, как и лоб
лошади, украшенный перьями.

Вооружение у Уленшпигеля было барское. Он восседал на
осле; седлогл ему служила юбка; на морду осла была надета
ивовая плетенка, над которой развевались стружки. Грудь осла
вместо панциря покрывал кусок сала, так как, объяснил Улен-
шпигель, железо дорого, к- стали не приступиться, а меди в
последнее время столько уходит на пушки, что и для кролика не
из чего выковать оружие. Как шлемом, прикрылся он салатным
листом, еще не объеденным улитками. В середину он вотк-
нул лебединое перо — для последней песни, если плохо при-
дется.

Легкой, тонкой шпагой служила ему длинная толстая сосно-
вая жердь, к концу которой была привязана метелочка из вето-
чек того же дерева. Слева у седла висел у него нож, тоже
деревянный, справа — палица: стебель бузины с воткнутой на
него брюквой. Панцирем его были лохмотья.

Когда он в этом наряде появился на месте боя, свидетели
Ризенкрафта разразились хохотом, но немец угрюмо сохранял
кислое выражение лица.

Секунданты Уленшпигеля потребовали, чтобы немец снял
свою стальную кольчугу, так как на Уленшпигеле нет ничего,
кроме тряпок. Ризенкрафт согласился. Тогда его секунданты
спросили, почему это Уленшпигель вооружен метлой.

— Палку вы мне сами разрешили. Можно же ее украсить
зеленью!

— Делай, как знаешь,— сказали четыре секунданта.

Ризенкрафт не произнес ни слова и лишь сбивал короткими
ударами шпаги тощие стебельки вереска.

Секунданты потребовали, чтобы он заменил свой меч метлой,
как у Уленшпигеля.

Он ответил:

— Если этот проходимец по своей воле выбрал столь не-
обычное оружие, то он, очевидно, надеется защитить им свою
жизнь.

Уленшпигель, со своей стороны, повторил, что ему довольно
метлы, и секунданты объявили, что все в порядке.

Противники стали друг против друга: Ризенкрафт — на своем
коне; Уленшпигель — на осле, прикрытом куском сала.

Выехав на середину поляны, Уленшпигель взял метлу на-
перевес, как копье, и сказал:

— По мне^ гнуснее чумы, проказы и смерти эта смердящая
погань, которая в лагере храбрых и добрых товарищей не знает
иной заботы, как совать повсюду свою кислую злопыхательскую
рожу. Где появится такой поганец ? немеет смех и сглолкает
песня. Всегда такой негодяй с кем-нибудь дерется или ругается и,
таким образом, рядом с честным боем за родину, затевает пое-
динки, от которых разруха в армии и радость врагу. В разное
время Ризенкрафт, здесь стоящий передо мною, убил двадцать
одного человека за пустячные слова, никогда, ни в одном сраже-
нии или стычке не дав доказательств своей храбрости, не заслу-
жив ни единой награды. Поэтому мне очень приятно почесать
сегодня эту шелудивую собаку против ее облезлой шерсти.

Ризенкрафт ответил:

— Этот пьяница вообразил, что поединок — забава. С ра-
достью расколю ему сейчас за это череп, чтобы всякий видел,
что там нет ничего, кроме соломы!

По приказанию секундантов оба спешились, причем с головы
Уленшпигеля упал салатный лист, немедленно пожранный его
ослом. Но один из секундантов дал ослу пинка ногой и выгнал
за изгородь. Таким же образом отвели коня, и оба поплелись,
пощипывая траву.

Затем секунданты с метлой (это были секунданты Уленшпи-
геля) и секунданты с мечом (это были секунданты Ризенкрафта)
подали свистом знак к бою.

Ризенкрафт и Уленшпигель яростно бросились друг на друга.
Ризенкрафт рубил шпагой, Уленшпигель отбивался метлой.
Ризенкрафт клялся всеми дьяволами, Уленшпигель увертывался,
бегал по поляне вдоль и поперек, туда и сюда, показывал Ризен-
крафту язык, корчил рожи, и тот задыхался и, как сумасшедший,
махал по воздуху своей шпагой. Вдруг, когда он подбежал совсем
близко к Уленшпигелю, тот мигом обернулся и ткнул его своей
метлой изо всех сил в нос. Ризенкрафт упал на землю, растопы-
рив руки и ноги, точно издыхающая лягушка.

Уленшпигель бросился к нему и возил без всякого милосер-
дия метлой по его лицу взад и вперед, повторяя:

— Проси пощады, не то всю метлу слопаешь!

И он тер и тер его без устали, к великому смеху присутствую-
щих, и все приговаривал:

— Кайся, не то слопаешь всю метлу!

Но Ризенкрафт не мог ничего ответить, так как от черной
ярости умер.

— Господь да успокоит твою душу, бедный злюка! —сказал
Уленшпигель.

И ушел огорченный.

XIV

Октябрь шел к концу. У принца кончились деньги, и войско
его страдало от голода. Солдаты роптали. Он подвигался по
направлению к Франции и старался вступить в бой с герцогом,
но тот уклонялся.
Он встретил отряд из десяти немецких и восьми испанских
батальонов и трех эскадронов легкой конницы под командой
сына герцога Альбы.

Завязался бой, и сын герцога Альбы среди схватки восклик-
нул по-испански:

— Бей, бей! Не давай пощады! Да здравствует папа!

Оказавшись в это мгновение против отряда стрелков, где
Уленшпигель был взводным, он бросился со своими людьми на
них. Тогда Уленшпигель сказал своему начальнику:

— Отсеку этому палачу язык!

— Отсеки,— ответил тог.

И Уленшпигель меткой пулей раздробил челюсть и разорвал
язык сыну герцога.

Батальоны и эскадроны потерпели поражение.

После этой победы Уленшпигель искал в лагере своего друга
Ламме, но не нашел его.

— Ах,— говорил он,— скрылся друг глой Ламме, мой тол-
стый друг! Видно, полный воинской отваги, он забыл о тяжести
своего брюха и вздумал преследовать бегущих испанцев. И ко-
нечно, запыхавшись, он упал, как мешок, на дороге; они его
захватили и увели с собой в надежде на выкуп — выкуп христи-
анского сала. Друг мой Ламме, где ты застрял? Где ты, милый
толстячок?

И Уленшпигель искал его повсюду, но нигде не мог найти и
был огорчен этим.

XV

В ноябре, месяце снежных метелей, принц вызвал к себе
Уленшпигеля. Он сидел, грызя шнурок своего панциря.

— Слушай и запомни,— сказал он.

— Мои уши как двери темницы,— ответил Уленшпигель.—
Легко войти, но выйти — дело трудное.

Молчаливый сказал:

— Обойди Фландрию, Геннегау, Северный Брабант, Ант-
верпен, Южный Брабант, Северную Голландию и повсюду гово-
ри следующее: если судьба изменит нашему святому христиан-
скому делу на суше, то борьба с подлым насилием будет про-
должаться на море. В удаче и в неудаче милость господня правит
этим делом. Прибыв в Амстердам, отдай отчет во всех твоих
шагах и действиях Паулю Бейсу, мне преданному. Вот три
паспорта, подписанные самим Альбой и найденные на трупах
убитых. Мой секретарь вписал в них имена. Быть может, ты
найдешь по дороге подходящего попутчика, которому сможешь
довериться. Кто на пение жаворонка ответит боевым криком
петуха, тог верный человек. Вот тебе пятьдесят флоринов. Будь
мужествен и тверд.

— Пепел стучит в мое сердце,— ответил Уленшпигель.

И он отправился в путь.

XVI

Пропуск от имени короля и герцога давал ему право носить
при себе какое угодно оружие. Он взял свой добрый аркебуз,
сухой порох и пули. Затем он надел изодранный плащ, истаскан-
ный камзол и штаны испанского покроя, нахлобучил шляпенку
с торчащим пером, опоясался саблей и, покинув войско у фран-
цузской границы, направился в Мастрихт.

Крапивники, вестники мороза, порхали вокруг жилья и
просили приюта. Третий день шел снег.

Часто по дороге приходилось Уленшпигелю предъявлять свой
паспорт. Его пропускали. Так шел он к Льежу.

Вскоре он дошел до большой равнины; ветер хлестал хлопья-
ми снега его лицо. В ослепительной белизне расстилалась перед
ним равнина, и снежная метель, гонимая вихрем, неслась над
нею. Три волка шли по его пятам, но когда он свалил одного из
них выстрелом, прочие бросились на раненого и убежали, каждый
с кускогл мяса, в лес.

Избавившись от волков и осматриваясь, не бегает ли по полю
еще стая, он увидел позади, далеко на равнине, серые изваяния,
которые двигались, как пятна, в снежной метели; за ними видны
были черные очертания всадников. Он влез на дерево. Ветер
донес до него издали жалобные звуки.

«Быть может, это богомольцы в белых плащах,— подумал
он,— ибо лишь с трудом я отличаю их от снега».

Но тут он увидел, что это бегут голые люди, а позади два
рейтара на высоких конях, в черном вооружении гонят эту жал-
кую толпу неистовыми ударами бичей. Он зарядил аркебуз.
Среди несчастных он видел молодых людей и стариков. Иззяб-
шие, окоченелые, съежившись под бичами солдат, бежали они
вперед, чтобы увернуться от ударов. А рейтары, тепло оде-
тые, красные от водки, сытые, забавлялись тем, что хлестали
голых людей, заставляя их бежать быстрее.

«Я отомщу за тебя, пепел Клааса»,— сказал Уленшпигель и
выстрелил в одного рейтара, который упал с коня, пораженный
пулей в лицо. Другой, не понимая, откуда принеслась эта неж-
данная пуля, перепугался и рёшил, что в лесу засел в засаде
неприятель. Он вздумал спасаться бегством вместе с лошадью
своего спутника и схватил ее за узду, но, сойдя с коня, чтобы
обобрать убитого, был поражен второй пулей в затылок и упал
замертво.
Голые люди, решив, что это ангел в образе стрелка, бьющего
без промаха, явился с небес к ним на помощь, упали на колени.
Уленшпигель слез с дерева, и его узнали некоторые из несчаст-
ных, служившие с ним вместе в армии принца. И они объяснили
ему:

— Видишь, Уленшпигель, мы из Франции; за то, что мы не
могли заплатить выкуп, нас в этом ужасном виде отправили, как
мятежников и военнопленных, в Мастрихт, где имеет пребывание
герцог. И мы таким образом были уже заранее присуждены к
пытке, казни или к ссылке на королевские галеры, подобно
ворам и преступникам.

Уленшпигель отдал самому старому из толпы свой плащ и
сказал:

— Пойдемте, я отведу вас в Мезьер, но раньше надо забрать
все, что есть у этих солдат, и поймать их лошадей.

Снятые с солдат камзолы, штаны, сапоги, шапки и панцири
были распределены между самыми слабыми и больными, и
Уленшпигель сказал:

— Перейдем в лес — там тише и теплее. Бегом, братья!

Подвигаясь вперед по большой дороге, они встретили крестья-
нина, ехавшего в крытой повозке. Он сжалился над голыми
людьми и усадил их в свою повозку. Они зарылись в сено и
прикрылись пустыми мешками. Согревшись, они вознесли бла-
годарение господу. Уленшпигель ехал рядом на добытом коне
и вел другого в поводу.

В Мезьере они остановились; им принесли теплый суп, пиво,
хлеб, сыр, а старикам и женщинам — мясо. Их приютили и дали
им одежду и новое оружие за счет общины, и все благословляли
Уленшпигеля и обнимали его, и он радовался этой ласке.

Он продал рейтарских лошадей за сорок восемь флоринов, из
коих тридцать отдал французам.

Странствуя далее в одиночестве, он говорил себе: «Вот я
иду через кровь, и слезы, и бедствия, но не нахожу ничего. Где
Ламме? Где Неле? Где искать спасения родины?»

XVII

В марте Уленшпигель пришел в Намюр. Здесь он увидел
Ламме, который, став большим любителем маасской рыбы, осо-
бенно форели, нанял себе лодку и, с разрешения общины, за-
нялся рыбной ловлей. Но гильдии рыбаков он уплатил за это
пятьдесят флоринов. Он продавал и ел рыбу своего улова и
нажил на этом лишний слой жира на животе и мешочек монет

Увидев, как его друг и товарищ бродит по берегу Мааса в по-
исках способа перебраться на ту сторону, в город, обрадованный
Ламме причалил к берегу, тяжело взобрался по откосу и бросил-
ся к Уленшпигелю. Заикаясь от радости, он восклицал:

— Вот наконец опять ты со мной, сын мой, сын во господе!
Куда ты теперь? Что тебе нужно? Ты, значит, жив? Не видел
ты моей жены? Будешь есть маасскую рыбу? Это лучшее, что
найдется в этой юдоли. Здесь, брат, готовят такие соусы, что
пальчики проглотишь. Какой у тебя гордый и славный вид с тех
пор, как позолотило тебя пламя сражений! Вот ты здесь теперь,
сын мой, друг мой дорогой, Уленшпигель, веселый бродяга! —
И он заговорил тише:—А сколько испанцев ты положил? Не
встречал ты моей жены? И маасского вина выпьешь. Ты ранен,
сын мой. Останешься, стало быть, здесь и скоро будешь чув-
ствовать себя свежим, бодрым и здоровым, как молодой орел.
И угрей наешься тоже, и каких — без всякого запаха тины! Поце-
луй меня, толстячок. Слава богу, слава богу! Ух, как я рад!

И Ламме прыгал, плясал, фыркал и вертел вокруг себя
Уленшпигеля. Затем они отправились в город. У ворот Намюра
Уленшпигель предъявил свой паспорт, подписанный герцогом,
и Ламме повел его к себе.

Готовя обед, он слушал рассказ Уленшпигеля о его приключе-
ниях и рассказал о своих. Ламме покинул войско, последовав
за девушкой, которую принял за свою жену. Так он и ехал за
ней, пока не добрался до Намюра. И непрестанно он спрашивал:

— Ты ее не видал?

— Видал других, и очень пригожих,— отвечал Уленшпи-
гель,— особенно в этом городе.

И, вытащив из горшка форель, Ламме продолжал:

— Смотри, какая красивая, какая плотная! Завтра утром
уедем из Намюра. У меня мешочек полон флоринов — купим себе
по ослу и поедем верхом во Фландрию.

— Много денег будет стоить,— сказал Уленшпигель.

— Ничего, тянет мое сердце в Дамме: там любила она меня.
Может быть, она туда вернулась...

— Что ж, если хочешь, выедем завтра утром.

На следующий день они действительно выехали; каждый
сидел верхом на своем осле.

XVIII

Дул резкий ветер. Солнце, ясное с утра, как радостная
юность, потускнело, поседело, стало мрачно, как старик; хлестал
дождь с градом.

Когда дождь стих, Уленшпигель отряхнулся и сказал:

— Небо впитывает так много туманов, что должно же оно
иногда облегчиться.
Новые потоки дождя с более крупным градом, че?л раньше,
хлынули на путников.

Ламме ныл:

— Нас хорошо обмыло — чего теперь полоскать?

Солнце выглянуло снова, и они весело потрусили вперед.

Третий поток проливного дождя и града был такой убийст-
венный, что он, точно ураган острых ножей, срезал сухие ветки
дерев.

Ламме стонал:

— О, под крышу бы! Бедная жена моя! Где вы, жаркий
камелек, жирные супы?

И он плакал, бедный толстяк. Но Уленшпигель ответил:

— Нечего жаловаться. Разве виной всех напастей не мы
сами? Дождь льет на наши плечи, но этот декабрьский дождь
даст в мае добрую траву. И коровы замычат от радости. Мы
бесприютны — а почему мы не женимся? То есть я говорю о себе
и о маленькой Неле, такой красивой и доброй, которая теперь
приготовила бы отличное блюдо сушеного мяса с бобами. Мы
страдаем от жажды, несмотря на воду, льющуюся на нас, но
почему мы не остались при одном ремесле? Те, которые были
терпеливы, стали цеховыми мастерами, и их погреба полны
пивных бочек.

И пепел Клааса забил в его сердце, небо прояснилось, солнце
засияло, и Уленшпигель сказал:

— Солнышко светлое, спасибо тебе за то, что ты обогрело
нас, и тебе, пепел Клааса, за то, что ты согрел мое сердце и
говоришь мне, что благословенны скитающиеся ради освобожде-
ния родины!

XIX

Нога справа, нога слева — так подвигались они вперед на
ослах.

Ламме радостно впивал в себя свежий воздух.

А Уленшпигель раздумывал над тем, где он может набрать
побольше хороших солдат для борьбы против поработителей
страны, расстилавшейся перед ним.

XX

Одиноко и тоскливо жила Неле при Катлине, которая все
стонала:

— Уберите огонь! Душа рвется наружу! Пробейте дыру,
душа рвется наружу!
И она показывала то место на голове, где жгли паклю.

Катлина была очень бедна, но соседи помогали ей бобами,
хлебом, мясом, кто чем мог. Община помогала небольшими день-
гами. Неле шила на богатых горожанок, ходила гладить белье
и зарабатывала таким образом флорин в неделю.

И все твердила Катлина:

— Пробейте дыру, выпустите душу! Она стучится, чтобы ей
открыли!

И неле плакала, слушая ее.

XXI

Тем временем Уленшпигель и Ламме со своими паспортами
заехали в одну прислонившуюся к прибрежным скалам малень-
кую гостиницу. Вывеска гласила: «Гостиница Марлера».

Выпив несколько бутылок маасского вина, вкусом на манер
бургундского, и наевшись заливного из рыбы, они разговаривали
с хозяином, ярым папистом. Болтливый, как сорока, так как
хватил лишнего, он все ядовито подмигивал. Уленшпигель, за-
подозрив, что за этим подмигиваньем что-то кроется, все подпаи-
вал его, так что хозяин вскоре начал приплясывать и заливаться
смехом. Потом он опять сел к столу и провозгласил:

— Добрые католики, за ваше здоровье!

— За твое!—ответили Уленшпигель и Ламме.

— За искоренение всякой еретической и бунтовщической
чумы!

— Пьем за это! — ответили Уленшпигель и Ламме и все
подливали в стакан хозяина, который не мог видеть его полным.

— Вы добрые ребята,— сказал он,— пью за вашу щедрость,
ибо я ведь зарабатываю на вине, которое мы пьем вместе. Где
ваши паспорта?

— Вот,— сказал Уленшпигель.

— Подписано герцогом. За здоровье герцога!

— За здоровье герцога!—ответили Ламме и Уленшпигель.

Хозяин продолжал:

— Чем ловят крыс, мышей и кротов? Мышеловками, крысо-
ловками, капканами. Кто этот крот, все подрывающий? Это
еретик великий, это Оранский. С нами бог! Они придут. Ха-ха!
Пить! Налей! Я горю, я сгорел! Пить!.. Их трое... Славненькие,
миленькие реформатские проповеднички!.. Славненькие, храб-
ренькие солдатики, крепкие, что твой дубок... Пить!. Хотите
с ними пробраться в лагерь главного еретика? У меня есть
паспорта, им самим подписанные... Вы полюбуетесь их работой.

— Хорошо, пойдем и мы в лагерь,— сказал Уленшпигель.

— Они там управятся как следует. Ночью при случае,— и
хозяин, свистя, показал, как один убивает другого,— стальной
ветер помешает нассаускому дрозду* распевать свои песни. А те-
перь выпьем? Так?

— Веселый ты человек, хоть и женат,— сказал Уленшпигель.

— Не женат и не буду женат,— возразил хозяин.— Я ведь
храню государственные тайны — выпьем! — ведь жена их у меня
в постели выведает, чтобы отправить меня на виселицу и стать
вдовой раньше, чем угодно природе. Господи, благослови! Они
придут... Где мои новые паспорта? На моем христианском
сердце! Выпьем... Вон они, вон, триста шагов отсюда, по дороге,
у Мар-ле-Дам. Видите их? Выпьем!

— Пей,— говорил Уленшпигель,— пей! Я пью за короля, за
герцога, за проповедников, за «стальной ветер»! Пью за свое
здоровье, за твое здоровье, за вино, за бутылку! Да ты не пьешь
совсем!

И при каждой здравице Уленшпигель наполнял стакан хозяи-
на, и тот выпивал залпом.

Некоторое время Уленшпигель пристально смотрел на него,
потом встал и сказал.

— Он спит! Идем, Ламме.

Выйдя на дорогу, он сказал:

— У него нет жены, которая может выдать нас... Скоро
ночь... Ты слышал, что говорил этот негодяй, и знаешь, что это
за три проповедника?

— Да,— ответил Ламме.

— Ты знаешь, что они идут по берегу Мааса и что следует
перехватить их по пути, прежде чем подует «стальной ветер»?

- Да.

— Надо спасти жизнь принца!

- Да.

— Возьми мой аркебуз и засядь там, в кустах, между скал.
Заряди двумя пулями и, когда я каркну вороном, стреляй.

— Хорошо,— сказал Ламме.

И он исчез в кустах, и Уленшпигель услышал, как щелкнул
курок.

— Идут, видишь?—спросил он.

— Да, вижу. Их трое, в ногу идут, как солдаты; один из них
выше своих спутников на целую голову.

Уленшпигель, вытянув ноги, сел на их пути и бормотал
молитвы, перебирая четки, как делают нищие. Шляпа лежала у
него на коленях.

Когда три проповедника проходили мимо, Уленшпигель
протянул им шляпу, но они не подали ему ничего.

Тогда он привстал и жалобно произнес:

— Благодетели, подайте грошик рабочему человеку! Упал
недавно в каменоломню и совсем разбился. Здесь народ такой

жестокосердый, никто не подаст милостыни, чтобы смягчить мои
страдания. Ах, подайте грошик, буду за вас бога молить! Господь
дарует вам долгую и радостную жизнь, благодетели!

— Чадо мое,— сказал один из проповедников, высокий, ши-
рокоплечий человек,— не будет нам на этой земле радости, пока
властвуют на ней папа и инквизиция.

Уленшпигель тоже вздохнул и сказал:

— О, что вы говорите, благодетели? Молю вас, говорите
потише! Пожалуйте грошик бедняку!

— Чадо мое,— сказал низенький проповедник с воинствен-
ным лицом,— мы — бедные подвижники, и денег у нас ровно
столько, сколько необходимо на дорогу.

Уленшпигель опустился на колени.

— Так благословите меня,— сказал он.

Три проповедника простерли руки над головой Уленшпигеля,
без всякого, однако, благочестия.

Тут он заметил, что, несмотря на худобу, у них обширные
животы, и, вставая, он как бы оступился, ткнул головой в жи-
вот высокого проповедника и услышал там веселое звяканье
денег.

Тут он выпрямился, вытащил свою шпагу и сказал:

— Разлюбезные отцы, холодно на дворе. Вы одеты хорошо,
а я плохо. Пожалуйте-ка мне вашей шерсти — не выкрою ли из
нее плаща? Я ведь нищий, то есть гёз. Да здравствуют гёзы!

— Гёз носатый, ты задираешь нос слишком высоко; придется
нам отрубить его тебе,— ответил высокий проповедник.

— Отрубить! — крикнул Уленшпигель и сделал шаг назад.—
Смотрите, «стальной ветер» раньше подует на вас, чем на принца!
Я гёз, и да здравствуют гёзы!

Ошеломленные проповедники заговорили между собой:

— Откуда он знает? Нас выдали? Бей его! Да здравствует
папа!

И они вытащили из-под платья блестящие клинки.

Но Уленшпигель не ждал их и отбежал к кустам, где скры-
вался Ламме, и, когда проповедники приблизились к ним как раз
на выстрел, крикнул:

— Вороньё, черное вороньё, вот подует свинцовый ветер, а не
стальной! Спою вам заупокойную!

И он каркнул вороном.

Из кустов раздался выстрел — высокий упал ничком на зем-
лю. Второй выстрел положил другого.

Уленшпигель увидел в кустах добродушную рожу Ламме и
его поднятую руку, спешно заряжающую аркебуз.

Синеватый дымок вился над черными кустами.

Третий проповедник с яростью бросился на Уленшпигеля
который сказал:
— Стальной ветер или свинцовый — какой-нибудь уж пере-
несет тебя на тот свет, подлый убийца!

И он бросился на противника и стойко защищался.

Стоя друг против друга, они наносили и отражали удары.
Уленшпигель был уже весь в крови, так как противник его был
умелый боец и ранил его в ногу и голову. Но Уленшпигель
нападал и защищался, как лев. Кровь из раны на голове залива-
ла ему глаза и мешала видеть. Большим прыжком он отскочил
в сторону, чтобы получить маленькую передышку, и отер левой
рукой кровь. Но он чувствовал, что слабеет. И он был бы убит,
если бы Ламме новым выстрелом не уложил противника.

И Уленшпигель видел и слышал, как тот изрыгает кровь,
проклятия и предсмертную пену.

И в синеватом дымке, который поднимался над кустами,
вновь показалась добродушная рожа Ламме.

— Готово?—спросил он.

— Да, сын мой,— ответил Уленшпигель.— Но подойди-ка...

Выйдя из засады, Ламме увидел, что Уленшпигель весь в
крови. Несмотря на свое брюхо, он с быстротой оленя бросился
к Уленшпигелю, сидевшему на земле среди трупов.

— Милый друг мой ранен, ранен этим негодяем!—приго-
варивал Ламме.— Ты молчишь, Уленшпигель! Ты умираешь,
сын мой? Где бальзам? Ага, в корзине, под колбасами. Улен-
шпигель, ты не слышишь меня? Ах, нет теплой воды обмыть твои
раны и нет возможности добыть ее! Но пригодится и речная вода.
Говори, милый друг! Не так же ты тяжело ранен! Водички?
Холодная, не правда ли?.. О, он приходит в себя! Это я, сын
мой, твой друг. Все убиты, все!.. Полотна бы, полотна перевязать
ему раны! Нет! Ну, мою рубашку...— И он разделся и потом
продолжал: — На куски рубашку... Кровь остановилась. Не
умрет мой друг. Ой, как мерзнет голая спина на этом холоде!
Скорее одеться. Не умрет он, нет!.. Это я, Уленшпигель, твой
друг, Ламме! Смеется!.. Оберу убийц. У них животы полны зо-
лота. Золотые кишки — флорины, дукаты, талеры — и письма.
О, теперь мы богаты! Больше трехсот монет. И деньги заберем,
и оружие. «Стальной ветер» не коснется принца.

Уленшпигель встал, дрожа от холода.

— Вот ты на ногах,— сказал Ламме.

— Бальзам действует,— ответил Уленшпигель.

И, взяв трупы трех проповедников, он бросил их один за
другим в расщелину между скал вместе с их оружием и одеждой,
кроме плащей.

Вокруг них, чуя добычу, каркали в небе вороны.

И река, словно стальная, текла вдаль под серым небом.

И шел снег, смывая кровь.

И все же они оба были озабочены.
— Мне легче убить курицу, чем человека,— сказал Ламме.

И они сели на ослов.

Еще у ворот Гюи текла кровь у Уленшпигеля; они разыгра-
ли ссору: соскочили с ослов и с притворной яростью дрались на
шпагах.

Потом, покончив бой, они опять сели на ослов, предъявили
у ворот паспорта и въехали в город.

И женщины, видя кровавые раны Уленшпигеля и победонос-
но возвышавшегося на своем осле Ламме, исполнились сострада-
ния к побежденному и, грозя Ламме кулаками, говорили:

— Этот злодей изранил своего приятеля!

А Ламме только беспокойно искал, нет ли среди них его
жены.

Но все было тщетно, и он тосковал.

XXII

— Теперь куда?—спросил Ламме.

— В Мастрихт,— ответил Уленшпигель.

— Но там, сын мой, кругом войска Альбы и сам он, говорят,
в городе. Наших паспортов будет недостаточно. Если испанские
солдаты даже признают их пригодными, то нас все-таки задержат
в городе и будут допрашивать. Тут дойдет весть о гибели про-
поведников, и тогда мы пропали.

— Вороны, сычи и коршуны скоро расклюют их трупы.
Лица их, верно, уже неузнаваемы. Паспорта наши хоть и не
плохи, но ты, пожалуй, прав: когда узнают об убийстве, возьмут-
ся за нас. И все-таки нам надо пробраться через Ланден в
Мастрихт.

— Нас повесят,— сказал Ламме.

— Проберемся,— ответил Уленшпигель.

Так рассуждая, они добрались до таверны «Сорока», где
нашли добрую еду, приют и корм для ослов.

Наутро они выехали в Ланден.

Приблизившись к большой усадьбе под городом, Уленшпи-
гель засвистел жаворонком, и тотчас оттуда ответили боевым
петушиным криком. Фермер с добродушным лицом показался
у ворот и сказал:

— Так как вы вольные друзья, то да здравствуют гёзы!
Заходите.

— Кто это?—спросил Ламме.

— Томас Утенгове, мужественный реформат,— ответил
Уленшпигель.— Его работники, как и он, борются за свободу
совести.

— Вы от принца?—сказал Утенгове.— Поешьте, выпейте.
И ветчина зашипела на сковородке, и колбаса вместе с нею;
явилось вино и наполнило стаканы. И Ламме пил, как сухой
песок, и ел соответственно.

Батраки и служанки усадьбы поочередно совали нос в двер-
ную щелку и смотрели на его трудящиеся челюсти. И работники
говорили с завистью, что так и они не прочь потрудиться.

Накормив гостей, Томас Утенгове сказал:

— Сто крестьян на этой неделе отправятся отсюда якобы
чинить плотины в Брюгге и окрестностях. Они разделятся на
партии по пять-шесть человек и пойдут разными дорогами.
В Брюгге будут их ждать суда, которые перевезут их морем
в Эмден.

— Будут у них деньги и оружие?—спросил Уленшпигель.

— По десяти флоринов и большому ножу у каждого.

— Господь и принц вознаградят тебя,— сказал Уленшпигель.

— Яо награде не думаю,— ответил Томас Утенгове.

— Как это вы делаете...— спросил Ламме, дожевывая тол-
стую кровяную колбасу,— как это вы делаете, любезный хозяин,
что у вас это блюдо получается таким сочным, душистым и
нежным?

— Это оттого,— ответил хозяин,— что мы его заправляем
майораном и корицей.

— Нам надо проехать в Мастрихт,— сказал Уленшпигель.

— Это невозможно,— сказал хозяин,— войско герцога стоит
перед городом и в окрестностях.

Он повел их на чердак и оттуда показал вдали знамена и
значки пехоты и конницы, передвигавшихся в поле.

— Я проберусь,— ответил Уленшпигель,— если вы, благо-
даря вашему влиянию, добудете мне разрешение жениться.
Невеста должна быть хороша собой, мила и добра и должна
выразить желание выйти за меня если не совсем, то хотя бы
на неделю.

— Не делай этого, сын мой,— сказал, вздохнув, Ламме,—
она покинет тебя.

— Нет, надо,— сказал Уленшпигель.

И Ламме, не найдя больше ничего на столе, приуныл.

Однако вскоре он нашел на блюде какое-то печенье и мрачно
жевал его.

— Итак, выпьем,— сказал Уленшпигель Томасу Утенгове.—
Вы, стало быть, добудете мне жену, богатую или бедную. С нею
я пойду к священнику в церковь, чтобы он обвенчал нас. Он
выдаст мне брачное свидетельство, которое не имеет значения,
так как он папский инквизитор. Там будет сказано, что мы оба
добрые христиане, что мы исповедовались и причащались по
законам святой матери кашей, римской церкви, сжигающей
своих детей живьем согласно правилам апостольским, и таким
образом достойны благословения святого отца нашего, папы
римского, воинства земного и небесного, каноников, монахов,
наемников, шпионов и прочей мрази. С этим свидетельством
в руках мы будем готовиться к нашему свадебному путешествию.

— А невеста?—спросил Томас Утенгове.

— Невесту ты мне раздобудешь. Итак, я беру две повозки,
увитые ельником, остролистником, бумажными цветами, и сажаю
туда несколько человек, которых ты хотел бы отправить к
принцу.

— А невеста?

— Она здесь, вероятно. Итак, в одну повозку я впрягу пару
твоих лошадей, в другую — пару наших ослов. В первой усядем-
ся я, моя жена, мой друг Ламме и свидетели; в другой — дудоч-
ники, свирелыцики и барабанщики. Затем под звуки пения и
барабанов, среди весело развевающихся свадебных флагов,
с выпивкой помчимся мы по большой дороге, которая ведет
или на поле виселиц, или к свободе.

— Постараюсь помочь тебе,— сказал Томас Утенгове.—
Но ведь жены и дочери захотят поехать с мужчинами.

— Господь охранит нас,— вмешалась хорошенькая девушка,
просунувшая голову в дверь.

— Если надо, можно и четыре повозки собрать,— сказал
Томас Утенгове, -тогда мы отправим более двадцати пяти чело-
век.

— Альба остается в дураках!—воскликнул Уленшпигель.

— А флот принца получит несколькими добрыми воинами
больше,— ответил Томас Утенгове.

И, созвав колоколом своих батраков и девушек, он обратился
к ним:

— Послушайте, люди зеландские, мужчины и женщины, вы
видите перед собой фламандца Уленшпигеля, который собирается
проехать вместе с вами в свадебном поезде через войско гер-
цога.

И люди зеландские, мужчины и женщины, в один голос
вскричали:

— Без страха за жизнь! Мы готовы!

И мужчины переговаривались между собой:

— Вот радость! Мы сменим землю рабства на море свободы.
Если бог за нас, то кто против нас?

И женщины и девушки говорили:

—1 Пойдем за нашими мужьями и милыми. Зеландия —

наша родина — даст нам приют.

Уленшпигель заметил одну молоденькую,
девушку и шутливо обратился к ней:

— Пойдешь за меня?

Но она ответила, краснея:

славненькую
— Пойду, только повенчаемся в церкви.

Женщины говорили, смеясь:

— Сердце влечет ее к Гансу Утенгове, сыну хозяина. Верно,
и он едет.

— Еду,— сказал Ганс.

— Поезжай,— сказал отец.

И мужчины надели праздничную одежду: бархатные куртки
и штаны, а поверх всего длинные плащи и широкополые шляпы,
защищающие от солнца и дождя.

Женщины надели черные чулки и вырезанные башмаки; на
лбу у них были большие узорные золотые бляхи, которые
девушки носят слева, замужние женщины — справа; затем на
них были белые брыжи, нагрудники, вышитые золотом и пур-
пуром, черные суконные юбки с широкими бархатными нашивка-
ми того же цвета.

Чулки были шерстяные, а башмаки бархатные с серебряными
пряжками.

Затем Томас Утенгове отправился в церковь к патеру и
просил его незамедлительно обвенчать Тильберта, сына Клааса,
то есть Уленшпигеля, и Таннекен Питерс, на что патер выразил
согласие.

И так Уленшпигель во главе всего свадебного шествия
направился в церковь и обвенчался с Таннекен.

Около полудня, при светлом сиянии солнца и свежем
ветерке, с развевающимися флагами, под веселую музыку буб-
нов, свирелей, волынок и дудок, все двинулись в путь в повоз-
ках, увитых зеленью и цветами.

В лагере Альбы был другой праздник: разведчики и дозор-
ные трубили тревогу, прибегали один за другим, донося:

— Неприятель близко. Мы слышали бой барабанов и свист
свирелей и видели знамена. Сильный отряд конницы приближа-
ется, чтобы заманить нас в ловушку. Главные силы расположе-
ны, разумеется, подальше.

Немедленно герцог разослал известие командирам всех
частей, приказав выстроить войско в боевой порядок и разослать
отряды разведчиков.

И вдруг прямо на линию стрелков вынеслись четыре повозки.
Они были полны мужчин и женщин, которые плясали, разма-
хивали бутылками, дули в дудки, били в бубны, свистели в
свирели, гудели в гудки.

Свадебный поезд остановился; сам Альба вышел на шум и
на одной из четырех повозок увидел новобрачную; рядом с ней
был Уленшпигель, ее супруг, украшенный цветами.

Крестьяне и крестьянки сошли на землю и плясали и угоща-
ли солдат вином.

Альба и его свита были изумлены глупостью этого мужичья,
которое могло плясать и веселиться, когда все вокруг них ждали
боя.

Участники свадебного поезда роздали солдатам все свое
вино, и те славословили и поздравляли их.

Когда выпивка кончилась, крестьяне и крестьянки опять
уселись в повозки и без малейшей задержки унеслись под
звуки бубнов, дудок и волынок. И солдаты весело провожали
их, чествуя новобрачных залпами из аркебузов.

Так прибыли они в Мастрихт, где Уленшпигель снесся с
доверенным реформатов о доставке оружия и пушек кораблям
Оранского.

И так разъезжали они повсюду в крестьянских одеждах.

Герцог узнал об их проделке, и обо всем этом сложили и
переслали ему песенку.

И всякий раз, когда он делал какую-нибудь ошибку, солдаты
пели:

Злой герцог Альба очумел

И не находит места:

Ему среди кровавых дел

Все чудится невеста.

XXIII

А король Филипп пребывал в неизменной злобной тоске.

В бессильном честолюбии молил он господа даровать ему
силу победить Англию, покорить Францию, завоевать Милан,
Геную и Венецию, стать владыкой морей и царить над всей
Европой.

Но, и помышляя об этом торжестве, он не улыбался.

И вечно знобило его; не согревало его ни вино, ни пламя
душистого дерева, вечно горевшего в зале, где он находился. Он
сидел среди такого множества писем, что сто бочек можно было
бы ими наполнить, и писал неустанно, все думая о владычестве
над миром, какое принадлежало римским императорам. Ревнивая
ненависть к своему сыну, дон Карлосу, тоже точила ему сердце.
Дон Карлос хотел отправиться на смену герцогу Альбе в Ни-
дерланды. «Конечно, затем,— так думал король,— чтобы за-
хватить там власть». И он видел перед собой сына, уродливого,
отвратительного, беснующегося, злобного, и ненависть его
возрастала. Но он никому не говорил об этом.

Приближенные, служившие королю Филиппу и сыну его
дон Карлосу, не знали, кого из них бояться больше, сына
ли, насильника, который сам набрасывался на своих слуг,
чтобы искровенить им лицо ногтями, или трусливого, коварного
отца, который бил только чужими руками и, точно гиена, жил
трупами.
Слуги вздрагивали, когда видели, как они вьются один
вокруг другого.

И они говорили, что скоро в Эскуриале будет покойник.

И вот вскоре они узнали, что дон Карлос, обвиненный в
государственной измене, брошен в темницу.

Узнали они также, что мрачная тоска снедает его душу, что
он исковеркал себе лицо, когда протискивался сквозь прутья
тюремной решетки, пытаясь убежать из темницы, и что мать
его, Изабелла Французская*, исходит слезами.

Но король Филипп не плакал.

Прошел слух, будто дон Карлосу подали незрелых фиг
и будто на следующий день он скончался, точно уснул. Врачи
определили, что, после того как он поел фиг, сердце его пере-
стало биться.

Король Филипп прослушал мессу за упокой души дон Карло-
са, повелел похоронить его в часовне королевского замка и
прикрыть плитой его могилу, но не плакал.

Королева Изабелла, которая, по слухам, благоприятство-
вала замыслам дон Карлоса насчет Нидерландов, высохла и за-
чахла.

И она умерла. И Филипп не плакал.

XXIV

Женщины и девушки Дамме пришли в эти дни к Неле,
спрашивая ее, не хочет ли она стать «майской невестой», то
есть спрятаться в кустах с женихом, которого найдут для нее;
ибо, говорили они не без зависти, во всем Дамме и округе нет
молодого человека, который не был бы рад на ней жениться —
так она неизменно мила, свежа и умна. Все это, конечно, дар
колдуньи.

— Кумушки,— ответила Неле,— скажите молодым людям,
которые готовы посвататься ко мне, что сердце Неле не здесь,
а с тем, кто скитается вдали ради освобождения родины. А если
я, как вы говорите, свежа и молода, то этим я обязана не
волшебству, а своему здоровью.

— Все же Катлина на подозрении,— отвечали кумушки.

— Не верьте злым наговорам,— возразила Неле,— Катлина
не колдунья. Господа судьи жгли паклю на ее голове, а господь
бог поразил ее безумием.

И Катлина кивала головой из уголка, где она сидела, съежив-
шись, и говорила:

— Уберите огонь!

И женщины, по доброте душевной, подали Катлине несколько
серебряных монет.
И Неле плакала в одиноком домике, когда ушли кумушки.
Она думала об Уленшпигеле, который скитается где-то вдали, а
она не может быть с ним, и о Катлине, которая все вздыхает
и стонет: «Уберите огонь!» — и часто прижимает обе руки к
груди, показывая, как бушует в ее голове и во всем теле пламя
безумия.

Между тем «майская невеста» и ее жених спрятались в
кустах, и те, кто находил кого-нибудь из них, становились,
смотря по полу, королем или королевой празднества.

Неле слышала радостные возгласы парней и девушек, когда
«майская невеста» была найдена в овраге, скрытая зарослями.

И она плакала, вспоминая о той сладостной поре, когда
невесту искали она и Уленшпигель, ее милый.

XXV

В это время он и Ламме — нога слева, нога справа — ехали

верхом на своих ослах.

— Слушай, Ламме,— сказал Уленшпигель,— нидерландское
дворянство из зависти к Молчаливому изменило делу союзников,
предало священный союз, достославное соглашение, заключенное
ради спасения отечества. Эгмонт и Горн стали также предате-
лями, но это не много принесло им пользы; Бредероде умер,
и продолжать эту войну некому, кроме бедного простонародья
Фландрии и Брабанта, ожидающего честных вождей, чтобы
двинуться вперед, да еще островов... да, сын мой, островов
Зеландии... да еще Северной Голландии, правителем которой
состоит принц, и дальше, на море, Эмдена и восточной Фрис-
ландии.

— Увы,— сказал Ламме,— я вижу совершенно ясно, что мы
вертимся между костром, веревкой и плахой, умираем с голоду,
изнываем от жажды и не имеем никакой надежды на покой
и отдых.

— Это еще только начало,— ответил Уленшпигель.— Прими
благосклонно в соображение, что все это ведь пустяки для нас:
не мы ли избиваем наших врагов, не мы ли издеваемся над
ними, не наши ли кошельки полны ныне золота, не пресыщены
ли мы мясом, пивом, вином и водкой? Чего тебе еще, перина
ты ненасытная? Не продать ли наших ослов и не купить ли
лошадей?

— Сын мой,— ответил Ламме,— лошадиная рысь несколько
тряска для человека моего объема.

— Ну и сиди на своем осле, как делают мужики, и смеяться
над тобой никто не будет, пока ты одет мужиком и вооружен
не мечом, как я, а палкойо с наконечником.
— Сын мой,— сказал Ламме,— уверен ли ты, что наши
паспорта будут достаточны в маленьких местечках?

— У меня ведь в запасе еще брачное свидетельство с большой
церковной печатью красного сургуча, свисающей с пергамента
на двух хвостиках, да еще свидетельство об исповеди. С двумя
мужами, столь превосходно вооруженными, не сладить солдатам
и шпионам герцога. А черные четки, которыми мы торгуем? Оба
мы рейтары — ты фламандец, я немец — по особому приказу
герцога разъезжаем по стране, распространяя священные пред-
меты и привлекая еретиков к святой католической вере. Таким
образом, мы проникнем повсюду: и к знатным господам, и к жир-
ным аббатам, и везде встретит нас благоговейное гостеприимство.
И мы пронюхаем их тайны... Оближи свои губы, мой нежный
Друг.

— Сын мой,— сказал Ламме,— мы, стало быть, занимаемся
шпионством?

— По законам и обычаям войны,— отвечал Уленшпигель.

— Но если сюда дойдет история с тремя проповедниками,
нам несдобровать,— сказал Ламме.

В ответ Уленшпигель запел:

«Жить» — девиз мой! Отчего же
Я смотрю спокойно вдаль?

Шкура у меня из кожи,
Л под ней вторая — сталь.

Но Ламме стонал:

— О, у меня такая тонкая кожа, что малейшее прикосновение
кинжала разом продырявит ее! Лучше было бы заняться каким-
нибудь полезным промыслом, чем таскаться по городам и долам,
служа этим важным господам, которые ходят в бархатных штанах
и едят жирных дроздов на золотых блюдах. А нам достаются
за все только пинки, опасности, битвы, дождь, град, снег и
тощие бродяжьи похлебки... А у них — колбасы, жирные каплу-
ны, ароматные жаворонки, сочные пулярки...

— Слюнки текут, милый друг?—спросил Уленшпигель.

— Где вы, золотистые пирожки, свежее печенье, нежные
сливочные торты? И где ты, жена моя?

Уленшпигель ответил:

— Пепел стучит в мое сердце и влечет в бой. Ты же крот-
кий агнец, тебе не приходится мстить ни за смерть отца и
матери, ни за горе любимых людей, ни за бедность. Если тебя
пугают ужасы войны, пусти меня одного туда, куда меня зовет
долг.

— Одного?—спросил Ламме.

И он вдруг остановил своего осла, который тут же сорвал

20 Скотт, Костер

609
пучок колючек, густо росших у дороги. Осел Уленшпигеля
тоже остановился и стал кормиться.

— Одного? — повторил Ламме.— Но ты не оставишь меня
одного — это будет страшная жестокость. Я уже потерял жену,
теперь потерять еще друга — это слишком. Я не буду больше
жаловаться, обещаю тебе клятвенно. И раз так приходится,—
он гордо поднял голову,— я тоже пойду под град пуль! Да!
И в чащу мечей тоже пойду, да! Лицом к лицу с этими про-
клятыми наемниками, лакающими кровь, точно волки. И если
когда-нибудь, смертельно раненный, я упаду, истекая кровью,
к твоим ногам, похорони меня и, когда встретишь мою жену,
скажи ей, что я не мог жить, не будучи любим хоть кем-нибудь
на этом свете! Нет, я не мог бы, сын мой Уленшпигель!

И Ламме плакал, и Уленшпигель был растроган его кротким
мужеством.

XXVI

В это время Альба разделил свои силы на две армии, из
коих одну двинул в герцогство Люксембургское, другую — в
графство Намюрское.

— Видно, какой-то стратегический замысел, мне непонят-
ный,— сказал Уленшпигель.— Ну, мне все равно... Едем все-
таки в Мастрихт.

Когда они приближались к городу по берегу Мааса, Ламме
заметил, что Уленшпигель внимательно рассматривает все суда,
идущие по реке. И вдруг он остановился перед одним, на но-
су которого было изображение сирены. В руках у сирены
был щит, на черном поле которого вырисовывались золотые
буквы «Г. И. X.», означающие наименование господа Иисуса
Христа.

Подав знак Ламме остановиться, Уленшпигель весело за-
свистел жаворонком.

На палубе показался человек и крикнул петухом. На это
Уленшпигель сделал ему какой-то знак, заревел по-ослиному,
указывая при этом на толпу народа, кишевшего на берегу. Тот
ответил тоже могучим ослиным ревом: и-a! И ослы Уленшпигеля
и Ламме, насторожив уши, присоединились изо всех сил к этому
родному звуку.

Проходили женщины, проезжали мужчины верхом на- ло-
шадях, тащивших суда, и Уленшпигель обратился к Ламме:

— Этот судовщик насмехается над нами и нашими ослами.
Не отлупить ли нам его на его же барке?

— Пусть лучше он сюда придет,— ответил Ламме.

— Если вы,— посоветовала им проходящая женщина,— не
хотите вернуться с переломанными ногами и руками и изувечен-
ным лицом, то оставьте этого Стерке-Пира* реветь столько,
сколько его душе угодно.

— И-a, и-a, и-а!—ревел судовщик.

— Пусть ревет,— говорила женщина.— Он как-то на наших
глазах приподнял повозку, нагруженную тяжелыми пивными
бочонками, и остановил на ходу другую, запряженную здоро-
венной лошадью. Вон там,— она указала на таверну «Синяя
башня»,— он, бросив свой нож, на расстоянии двадцати
шагов пробил им дубовую доску в двенадцать дюймов тол-
щиной.

— И-a, и-a, и-а! — орал судовщик, и ему вторил мальчишка
лет двенадцати, тоже вылезавший на палубу.

— Не боимся мы твоего Петра Сильного. Пусть он так
зовется, этот Стерке-Пир! Мы посильнее его — и вот перед
тобой мой друг Ламме, который может пару таких слопать без
отрыжки.

— Что ты несешь, сын мой?—спросил Ламме.

— То, что есть,— ответил Уленшпигель.— Не противоречь
мне из скромности... Да, добрые люди, скоро вы увидите, как
разойдется его рука и как он обработает вашего знаменитого
Стерке-Пира.

— Да помолчи! — сказал Ламме.

— Известна твоя сила, не к чему ее скрывать,— говорил
Уленшпигель.

— И-а! — завывал судовщик.

— И-а! — вторил мальчик.

Вдруг Уленшпигель снова засвистел жаворонком. И мужчи-
ны, и женщины, и работники спрашивали в восхищении, где он
научился этому небесному пению.

— В раю,— ответил он.— Я ведь прямо оттуда.

И, обратившись к судовщику, который не переставая ревел
и насмешливо указывал на него пальцем, он закричал:

— Что же ты сидишь там на своей барке, бездельник?
Видно, на земле не смеешь насмехаться над нами и нашими
ослами?

— Ага, не смеешь! — повторил Ламме.

— И-а, и-а! — ревел тот.— Пожалуйте-ка сюда, на барку,
господа ослы с ослами!

— Делай, как я,— шепнул Уленшпигель Ламме. И он
закричал судовщику:—Если ты Стерке-Пир, то я Тиль Улен-
шпигель! А это вот наши ослы Иеф и Ян, которые ревут
по-ослиному лучше тебя, ибо это их природный язык. А на
твою расхлябанную посудину мы не пойдем. Это старое корыто
переворачивается от первой волны, да и плавает-то бочком,
по-крабьи.
— Ну да, по-крабьи, ну да!—кричал Ламме.

— Ты что там ворчишь сквозь зубы, кусок сала! — крикнул
судовщик Ламме.

Тут Ламме пришел в ярость.

— Ты, плохой христианин, коришь меня моей немощью! —
кричал он.— Но знай, что это сало — мое сало, от моего доброго
питания. А ты, старый ржавый гвоздь, жил всю жизнь прокис-
шими селедками, свечными фитилями и тресковой кожей, сколько
можно судить по твоей худобе!

— Ну и потасовка будет! — говорили прохожие, полные
радостного любопытства.

— И-a, и-а! — кричали с барки.

Ламме хотел сойти с осла, набрать камней и швырять в
судовщика.

— Камнями не бросай,— сказал Уленшпигель.

Судовщик что-то пошептал на ухо мальчику, который вместе
с ним ревел по-ослиному. Тот отвязал от барки шлюпку и, умело
орудуя багром, приблизился к берегу. Подъехав совсем близко,
он гордо выпрямился и сказал:

— Мой хозяин спрашивает вас, решаетесь ли вы переехать
на его судно и там помериться с ним силами в кулачном бою?
Эти люди и вот женщины будут свидетелями.

— Мы готовы! — ответил Уленшпигель с достоинством.

— Мы принимаем бой! — гордо повторил Ламме.

Было время обеда. Рабочие с плотин и верфей, мостов-
щики, женщины, принесшие горшки с едой для мужей, дети,
пришедшие смотреть, как их отцы будут подкрепляться бобами
и вареным мясом,— все смеялись и били в ладоши при мысли
о предстоящем состязании, в приятной надежде, что тот или
другой из борцов окажется с разбитой головой или, к общему
удовольствию, свалится в реку.

— Сын мой,— сказал Ламме потихоньку,— он бросит нас
в воду.

— А ты не давайся,— ответил Уленшпигель.

— Толстяк струсил,— говорили в толпе рабочих.

Ламме, все еще сидевший на своем осле, обернулся и бросил
на них сердитый взгляд, но они смеялись над ним.

— Едем на барку,— сказал Ламме,— там видно будет, стру-
сил ли я.

Ответом на эти слова был новый взрыв насмешек, и Улен-
шпигель сказал:

— Едем.

Они сошли со своих ослов и бросили поводья мальчику,
который ласково потрепал серяков и повел их туда, где виднелись
колючки.

Уленшпигель взял багор, дал Ламме войти в лодку, направил

ее к барке и вслед за пыхтящим, потным Ламме поднялся на
нее по веревке.

Ступив на палубу, Уленшпигель наклонился, как бы для
того, чтобы завязать башмак, и прошептал при этом несколько
слов судовщику, который весело посмотрел на Ламме. Но затем
он осыпал его тысячами оскорблений, называя его бездельником,
распухшим от позорного ожирения, тюремным завсегдатаем,
объедалой и так далее.

— Сколько бочек ворвани выйдет из тебя, рыба-кит, если
тебе открыть жилу?

Вдруг Ламме, не говоря в ответ ни слова, бросился на него,
как бешеный бык, и начал неистово колотить его, нанося удары
со всех сторон и изо всех сил; очень больно он не мог сделать
ему, так как от полноты был довольно-таки слаб. Судовщик
делал вид, что сопротивляется, и спокойно давал ему коло-
тить себя сколько угодно. Уленшпигель же приговаривал при
этом:

— Этот бродяга поставит нам выпивку.

И женщины, и дети, и рабочие, смотревшие с берега, гово-

рили:

— Кто мог думать, что этот толстяк такой неистовый?

И они хлопали в ладоши. Ламме наскакивал, как глухой,
между тем как его противник старался только прикрыть свое
лицо. Вдруг все увидели, что Ламме упирается коленом в грудь
Стерке-Пира, одной рукой схватил его за горло, а другую занес
для удара.

— Проси пощады! — яростно кричал он.— Или ты про-
летишь у меня сквозь клепки твоего корыта!

Стерке-Пир крякнул, чтобы показать, что он не может
говорить, и знаком руки попросил пощады.

И Ламме великодушно поднял врага. Тот встал и, обер-
нувшись к зрителям спиной, высунул Уленшпигелю язык.
Уленшпигель хохотал, как безумный, смотря, как Ламме, гордо
потрясая пером своего берета, победоносно ходит взад и вперед
по палубе.

И женщины и мужчины, мальчики и девочки на берегу
хлопали в ладоши изо всех сил и кричали:

— Слава победителю Стерке-Пира! Это железный человек.
Видели вы, как он лупил его кулаками и как ударом головы
опрокинул его на спину?! Теперь они выпьют вместе, чтобы
заключить мир. Стерке-Пир полез в трюм и несет оттуда вино
и колбасу.

И в самом деле, Стерке-Пир принес два стакана и большую
кружку белого маасского вина, и Ламме заключил с ним мир.
Ламме был в восторге от своей победы, от вина и колбасы
и, указав на железную трубу на палубе, из которой валил
густой, черный дым, спросил Стерке-Пира, какое это жаркое
жарится в его трюме.

— Боевая закуска,— ответил тот со смехом.

Толпа рабочих, женщин и детей разошлась — кто по домам,
кто на работу, и вскоре из уст в уста полетела молва, что тут
ездит на осле один толстяк, в сопровождении маленького бого-
мольца, тоже на осле, и он сильнее Самсона*, так что надо
беречься, как бы не задеть его.

Ламме пил и победоносно смотрел на судовщика.

Вдруг тот сказал:

— Ваши ослы соскучились там на берегу.

И, подтянув барку к берегу, он вышел, взял одного осла
за передние и за задние ноги и понес его, как ягненка, на
палубу. То же сделал он, совершенно не запыхавшись, с другим
ослом и тогда сказал:

— Выпьем.

Мальчик прыгнул на палубу.

И они выпили. Ламме был нем и никак не мог сообразить, он
ли это, Гудзак, победил такого богатыря. Он только украдкой
и уж вовсе не с таким победоносным видом посматривал на
него, опасаясь, что тому вдруг придет в голову взять и его, как
осла, поднять вот так и бросить в Маас, чтобы отомстить за
поражение.

Но Стерке-Пир весело угощал его, и Ламме оправился от
своего страха и снова смотрел на него с горделивой самоуверен-
ностью.

И Стерке-Пир и Уленшпигель смеялись.

Между тем ослы, очень смущенные тем, что стоят на полу,
который, однако, ничем не напоминает конюшню, опустили уши
и от страха не могли пить. Тогда Стерке-Пир принес им два
мешка с овсом, который был запасен у него для лошадей,
тянущих барку, и который он купил, чтобы с него не содрали
за корм погонщики.

Увидев торбы с овсом, ослы пробормотали молитву, тоскливо
посмотрели на палубу и из боязни свалиться не смели сделать
ни шагу вперед.

— Теперь сойдем в кухню,— сказал судовщик Уленшпигелю
и Ламме,— правда, боевую кухню, но ты, мой победитель,
можешь спуститься туда без страха.

— Я не боюсь и иду за тобой,— сказал Ламме.

Мальчик стал у руля.

Сойдя вниз, они увидели везде полные мешки с зерном,
бобами, горохом, свеклой и всякими овощами.

Затем судовщик открыл дверь в маленькую кузницу и
сказал.

— Так как вы смелые люди, знаете свист вольного жаворон-
ка, воинственный крик петуха и рев покорно трудящегося осла, то
я вам покажу мою боевую кухню. Такая маленькая кузница
есть почти на всех судах, плавающих по Маасу. Она не внушает
подозрений, так как нужна для починок на барке. Но не на
всех судах есть такие прекрасные овощи, какие припасены у
меня в трюме.

И, сдвинув несколько камней на полу трюма, он поднял
половицу и вытащил оттуда связку мушкетных стволов, поднял
ее вверх, как перышко, уложил обратно и стал показывать им
наконечники для копий и алебард, клинки мечей, пороховницы,
сумки для пуль

— Да здравствуют гёзы!—воскликнул он.— Вот бобы и
подлива к ним! Приклады наши — бараньи бока, наконечники
для алебард — салат, а эти стволы—бычьи ребра для похлебки
освобождения! Да здравствуют гёзы!.. Куда доставить это про-
довольствие?— спросил он Уленшпигеля.

— В Нимвеген, где ты заберешь еще припасы — настоящие
овощи, которые принесут тебе крестьяне. И они будут свистеть
вольными жаворонками, а ты им ответишь боевым петушиным
криком. Ты зайдешь к доктору Понтусу, который живет под
Ньюве-Ваалем, и скажешь ему, что приехал в город с овощами,
но боишься сухости. Пока крестьяне пойдут на рынок и будут
там продавать свои овощи так дорого, что их никто не купит, он
тебе скажет, что делать с твоим оружием. Я все же думаю, что
он, несмотря на опасность, прикажет тебе спуститься по Ваалю,
Маасу и Рейну и там выменять овощи на сети, чтобы иметь
случай обращаться среди гарлингенских рыбачьих судов, на
которых много моряков, знающих пение жаворонков; дальше
придется плыть вдоль берега мимо отмелей, пока не доберешься
до залива Лауэрзее. Здесь выменяешь сети на железо и свинец,
переоденешь крестьян в другую одежду, чтобы они казались
уроженцами островов Флиланда, Амеланда, Маркена, и будешь
ловить у берегов рыбу и солить ее впрок, но не продавать,
ибо «для выпивки свежее, для войны соленое» — старое пра-
вило.

— Стало быть, выпьем,— сказал судовщик.

И они опять поднялись на палубу.

Но Ламме был грустен и вдруг сказал:

— В вашей кузнице такой жаркий огонь — можно, на нем
сварить сочное рагу. Моя глотка жаждет супа.

— Сейчас освежу ее,— сказал судовщик.

И вскоре он поставил перед ним жирную похлебку, в которой
плавал толстый ломоть солонины.

Однако, проглотив несколько ложек, Ламме сказал:

— Моя глотка шелушится, язык горит: это не то, что рагу
из свежего мяса.
— Сказано есть: «Свежее — для выпивки, соленое — для
войны»,— сказал Уленшпигель.

И судовщик снова наполнил стаканы и провозгласил:

— Пью за жаворонка, птичку свободы!

— Пью за петуха, боевого трубача! — сказал Уленшпигель.

— Пью за мою жену! Пусть она никогда не знает жажды,
дорогая моя! — сказал Ламме.

— Ты поедешь через Северное море в Эмден: это наше
убежище,— сказал Уленшпигель судовщику.

— Море велико,— ответил тот.

— Велико для боя.

— С нами бог!—сказал судовщик.

— Кто тогда против нас?—подхватил Уленшпигель.

— Когда вы едете?—спросил судовщик.

— Сейчас.

— Доброго пути и попутного ветра! Вот вам порох и пули.

И он расцеловался с ними, снес обоих ослов на спине, как
ягнят, на землю и проводил Ламме и Уленшпигеля.

Сев на ослов, они поехали по направлению к Льежу.

— Сын мой,— сказал по пути Ламме,— зачем этот сильный
человек позволил, чтобы я так исколотил его?

— А это для того, чтобы страх предшествовал тебе повсюду,
куда мы придем. Это охранит нас лучше, чем двадцать ланд-
скнехтов. Кто осмелится напасть на могучего, победоносного
Ламме, Ламме, который, подобно быку, одним ударом, у всех
на виду, опрокинул Стерке-Пира, того самого Петра Сильного,
который переносит ослов, точно барашков, и поднимает плечом
телегу с пивными бочками? Тебя уже знает здесь всякий, ты —
Ламме Грозный, ты — Ламме Непобедимый, и я живу в тени
твоей охраны. Всякий на нашем пути будет нас знать, никто
не осмелится косо взглянуть на тебя, и ввиду всеобщего мужества
рода человеческого ты повсюду будешь встречать лишь любез-
ность и почтение, привет и покорность, приносимые в дань
грозной силе твоего страшного кулака.

— Ты говоришь хорошо,— сказал Ламме и выпрямился
в седле.

— И говорю истину. Видишь, там любопытные лица выгля-
дывают из первых домов деревни? Показывают на Ламме,
грозного победителя. Видишь, как завистливо смотрят на тебя
мужчины и, хилые трусишки, снимают перед тобой шляпу?
Кланяйся в ответ, Ламме, не презирай слабой толпы. Слышишь,
дети знают твое имя и в страхе повторяют его?

И Ламме гордо ехал вперед и кланялся направо и налево, как
король. И слух о его доблести переходил из деревни в деревню,
из города в город, вплоть до Льежа и Намюра. Но в Намюр
они не заехали из-за трех проповедников.
Так путешествовали они вдоль рек, каналов и протоков.
И повсюду крик петуха отвечал на песню жаворонка. И повсюду
ковали, точили, лили оружие для борьбы за свободу и пере-
носили его на суда, плывшие мимо. А от таможенного дозора
его укрывали в бочках, ящиках, корзинах.

И везде оказывались добрые люди, принимавшие его на
хранение и прятавшие в надежных местах вместе с порохом
и пулями, впредь до часа, назначенного господом.

И Ламме был с Уленшпигелем, и везде ему предшествовал
слух о его непобедимости. Так что в конце концов он сам
уверовал в свою могучую силу, стал горд и воинствен и отпустил
бороду. И Уленшпигель называл его Ламме-Лев.

Но Ламме не утвердился в своем намерении, так как щетина
его щекотала, и на четвертый день выбрил у цирюльника свое
победоносное лицо. И снова предстал он перед Уленшпигелем,
круглый и сияющий, как упитанное солнышко.

Так они добрались до Стокема.

XXVII

С наступлением ночи они оставили ослов в Стокеме и прошли
в Антверпен.

Здесь Уленшпигель обратился к Ламме:

— Смотри, вот громадный город, который вселенная сделала
средоточием своих сокровищ. Здесь золото, серебро, пряности,
золоченая кожа, гобелены, ковры, занавеси, бархат, шерсть
и шелк; здесь бобы, горох, зерно, мясо, мука, кожи; здесь
вина отовсюду И набережные сплошь покрыты товарными
складами.

Было это к концу лета, когда от солнца уже краснеют листья
каштана, птички распевают на деревьях и самый крошечный
жучок жужжит от наслаждения — так тепло ему в траве.

Рядом с Уленшпигелем бродил по антверпенским улицам
Ламме, опустив голову и так медленно, точно не свое тело
ему приходилось носить, а целый дом.

— Ламме,— сказал Уленшпигель,— ты все хандришь. Разве
ты не знаешь, что нет ничего вреднее для кожи? Если так
пойдет, она лезет клочьями. И хорошо будет, когда о тебе
станут говорить: Ламме Облупленный?

— Я голоден.

— Пойдем закусим.

И они пошли в таверну на Старом Спуске, ели там оладьи
и пили крепкое пиво.

И Ламме перестал ныть.

— Благословенно доброе пиво, так просветляющее твою
душу! Ты смеешься и потрясаешь своим пузом. Люблю я, когда
внутри все кишки пляшут от радости,— сказал Уленшпигель.

— Сын мой, не так еще заплясали бы, если бы мне посчаст-
ливилось найти мою жену,— ответил Ламме.

— Что ж, пойдем на поиски.

XXVIII

Они направились в Гент и на рассвете приехали в Локерен.
Кругом земля была покрыта росой; белый свежий туман несся
над лугами.

Проходя мимо какой-то кузницы, Уленшпигель запел. жаво-
ронком, и тотчас седая косматая голова показалась у двери
кузницы и слабый голос воспроизвел боевой крик петуха.

— Это Вастеле — кузнец,— сказал Уленшпигель Ламме.—
Он по целым дням кует лопаты, лемехи для плугов, мотыги, а то
и прекрасные церковные решетки; ночью же иногда изготовляет
оружие для борцов за свободу совести. Крепкого здоровья он
этим не нажил, ибо он бледен, как привидение, мрачен, как
осужденный, и худ — одна кожа да кости. Еще не спит —
верно, всю ночь напролет работал.

— Войдите,— сказал Вастеле,— а ослов отведите на лужайку
за домом.

Когда, исполнив это, Уленшпигель и Ламме вошли в кузницу,
Вастеле перенес в погреб все мечи, которые он наковал, и
наконечники, которые отлил за ночь, потом приготовил дневную
работу для своих подмастерьев.

Смотря выцветшими глазами на Уленшпигеля, он спросил
его:

— Какие принес ты известия от принца?

— Принц.со своим войском вытеснен из Нидерландов из-за
подлости его наемников, которые кричат: «Денег, денег!», когда
приходит время сражаться. Вместе со своими верными солдатами
он поспешил во Францию на помощь гугенотам* и королю
Наваррскому. Оттуда он прошел в Германию, где войско его
пополнилось многочисленными беженцами из Нидерландов. Ты
перешлешь ему оружие и деньги, собранные тобой, а мы будем
бороться на море за дело свободы.

— Я сделаю, что надо,— сказал Вастеле.— У меня есть
оружие и девять тысяч флоринов... Однако вы ведь приехали
на ослах?

- Да-

— А вы ничего не слышали по пути о трех проповедниках,
которые убиты, ограблены и брошены в расщелину скалы у
Мааса?
— Да,— с чрезвычайным спокойствием сказал Уленшпи-
гель,— эти три проповедника были герцогские шпионы и наем-
ные убийцы, которые должны были отправить на тот свет
принца. Мы вдвоем, я и Ламме, покончили с ними. Их деньги
у нас и их бумаги тоже. Мы возьмем из них столько, сколько
надо на дорогу, а остальное пойдет принцу.

И Уленшпигель распахнул куртки, свою и Ламме, и достал
оттуда бумаги. Прочитав их, Вастеле сказал:

— Здесь планы сражений и заговоров. Я перешлю их
принцу, и он узнает, что Уленшпигель и Ламме Гудзак, верные
бродяги, спасли его благородную жизнь. Я продам ослов, чтобы
по ним не узнали вас.

— Разве намюрские власти уже послали сыщиков следить
за нами?—спросил Уленшпигель.

— Я расскажу вам, что знаю,— ответил Вастеле.— Недавно
из Намюра приезжал сюда один кузнец, добрый реформат.
Ему рассказывал писец суда старшин, что там уже собирались
по этому делу и допрашивали одного, который живет неподалеку
от места убийства. На вопрос, видел ли он убийц или людей,
которые показались ему подозрительными, он ответил: «Я видел
проезжавших на ослах крестьян и крестьянок, которые пропуска-
ли стаканчик-другой моего вина, не слезая при этом со своих
ослов; другие сходили и пили в комнате: мужчины — пиво,
женщины и девушки — мед. Как-то заехали два крестьянина —
порядочные, видно, люди — и говорили о том, что хорошо бы
укоротить на локоть господина Оранского». При этих словах
он свистнул и сделал движение, как будто втыкает кому-то
нож в горло. «Насчет «стального ветра»,— продолжал он,—
я расскажу вам по секрету, ибо я кое-что тут знаю». Сняв
с него допрос, его отпустили. После этого судьи, разумеется,
разослали своим подчиненным приказы. Хозяин сказал, что
видел только крестьян и крестьянок на ослах. Из этого следует,
что хватать будут тех, кого увидят верхом на осле. А вы нужны
принцу, дети мои.

— Продай ослов,— сказал Уленшпигель,— а деньги сохрани
для военной казны принца.

Ослы были проданы.

— Теперь,— сказал Вастеле,— каждый из вас должен быть
вольным, не цеховым мастером. Умеешь ты делать птичьи
клетки и мышеловки?

— Делал когда-то,— ответил Уленшпигель.

— А ты? —обратился Вастеле к Ламме.

— Я буду продавать пышки и оладьи, жаренные в масле.

— Пойдемте. Вот здесь готовые клетки и мышеловки, ин-
струмент и медная проволока; возьмите сколько надо материала,
чтобы чинить старые и делать новые. Мне принес все это один
из моих сыщиков. Вот на твою долю, Уленшпигель. Что
до тебя, Ламме, то возьми вот эту маленькую жаровню и
мех; я дам и муки и масла, чтобы ты мог жарить пышки и
оладьи.

— Он сам все слопает,— сказал Уленшпигель.

— Когда начнем?—спросил Ламме.

Вастеле ответил:

— Ночь или две вы мне будете помогать — мне одному не
справиться с большой работой.

— Я голоден,— сказал Ламме.— Здесь можно поесть?

— Есть хлеб и сыр,— ответил Вастеле.

— Без масла? — спросил Ламме.

— Без масла,— ответил Вастеле.

— Есть у тебя пиво или вино?—спросил Уленшпигель.

— Я не употребляю,— ответил он,— но я пойду в таверну
«Пеликан» и принесу вам, если хотите.

— Да, и ветчины тоже,— сказал Ламме.

— Как вам будет угодно,— сказал Вастеле и взглянул на
Ламме с великим презрением.

Однако он принес пива и ветчины. И Ламме радостно ел
за пятерых.

— Когда же приступим к работе?—спросил он.

— Этой ночью,— сказал Вастеле.— Но ты оставайся в кузни-
це и не бойся моих работников. Они такие же реформаты, как
и ты.

— Это хорошо,— ответил Ламме.

Ночью, когда прозвонил вечерний колокол и заперли двери,
Вастеле при помощи Уленшпигеля и Ламме перетащил из
погреба в кузницу большие связки оружия и сказал:

— Надо вот починить двадцать аркебузов, перековать три-
дцать наконечников для копий, отлить полторы тысячи пуль.
Вот и помогайте.

— Обеими руками,— ответил Уленшпигель.— Зачем их не
четыре у меня?

— А Ламме на что? — сказал Вастеле.

— Разумеется,— ответил жалобно Ламме, осоловевший от
чрезмерной еды и питья.

— Ты будешь лить пули,— сказал Уленшпигель.

— Буду лить пули,— повторил Ламме.

И Ламме плавил свинец и лил пули и злыми глазами
смотрел на кузнеца Вастеле, который принудил его остаться
на ногах, когда он чуть не падал от усталости. И он лил пули
с безмолвным бешенством, хотя ему очень хотелось вылить
жидкий свинец на голову Вастеле. Но он сдержался.

К полуночи, однако, пока Вастеле и Уленшпигель терпеливо
чистили стволы и наконечники, ярость Ламме вместе с невыно-
симой усталостью возросла до последней степени, и он шипящим
голосом стал держать такую речь:

— Вот ты теперь и хил, и худ, и бледен, потому что веришь
в благие намерения князей и великих мира сего; в чрезмерной
ревности пренебрегая своим телом, даешь этому благородному
телу чахнуть в нищете и презрении. А ведь не для этого создал
его господь бог с госпожой природой. Знаешь ли ты, что душе
нашей — она же есть дух нашей жизни — нужны для дыхания
и мясо, и пиво, и бобы, и ветчина, и вино, и колбасы, и сосиски,
и покой? А ты — ты живешь хлебом, водой и бессонницей!

— Откуда у тебя это пышное красноречие? —спросил Улен-
шпигель.

— Сам не знает, что говорит,— грустно ответил Вастеле.

Но Ламме вскипел:

— Знаю лучше твоего! Я говорю, что мы дураки — и я, и ты,
и Уленшпигель тоже,— дураки, что мы лезем из кожи вон ради
всех этих знатных господ и князей мира сего, ради тех, кто
только смеется, когда мы на их глазах дохнем и чахнем от
усталости, потому что ковали для них ружья и лили пули.
Они в это время попивают из золотых кубков французское
вино и едят на английских оловянных тарелках немецких каплу-
нов и знать не хотят о том, что их враги рубят нам ноги
своими косами и бросают нас в могилы, пока мы ищем в воздухе
бога, милостью которого они сильны. И в это время сами они
не реформаты и не кальвинисты, не лютеране и не католики, им
все это безразлично или внушает только сомнения — они по-
купают за хорошие деньги или отвоевывают себе государства,
продают владения монахов, аббатов и монастырей и забирают
себе все. И из своих золотых кубков пьют они за свое неисчер-
паемое веселье, за нашу непроходимую глупость, тупость и
безрассудство и за все семь смертных грехов, которые они,
о кузнец Вастеле, совершают перед заострившимся носом твоего
возвышенного энтузиазма. Смотри. Вот на лугах и полях жатва
хлебная, фруктовые сады, скот, все это золото, растущее из
земли; в лесу — дикие звери, птицы в поднебесье, жирные
жаворонки, нежные дрозды, кабаньи головы, оленьи окорока —
все им; охота, рыбная ловля, земля и море — все им. А ты
сидишь на хлебе и воде, и мы здесь надрываемся, работая на
них без сна, без еды, без питья.

Уленшпигель смеялся, не говоря ни слова; Ламме пыхтел
от негодования.

Но Вастеле сказал кротко:

— Легкомысленны твои слова. Я живу не ради ветчины,
пива и дроздов, но ради торжества свободы совести. Принц
живет ради того же. Он жертвует своим достоянием, своим
покоем, своим счастьем, чтобы изгнать из Нидерландов палачей
и тиранов. Делай, как он, и старайся спустить с себя жир. Не
толстым брюхом спасают родину, а гордым мужеством и тем, что
без ропота несут тяготы наперекор смерти. А теперь, если ты
устал, иди спать.

Но /\амме не хотел, так как ему было стыдно.

И они ковали оружие и лили пули до рассвета. И так три
дня подряд.

Затем они ночью проехали в Гент, продавая по пути клетки,
мышеловки, пышки и оладьи.

Они поселились в Мелестее, городке, красные крыши которо-
го видны отовсюду, и сговорились весь день отдельно торговать
своим товаром, а перед вечерним колоколом сходиться в таверне
«Лебедь».

Ламме, увлеченный своим промыслом, ходил по гентским
улицам, продавал оладьи, разыскивал свою жену, осушал при
этом множество кружек и ел не переставая. Уленшпигель до-
ставил письма принца лекарю Якову Сколапу, портному Ливену
Смету, черепичнику Яну де Розе, и все они передавали ему
деньги, собранные ими для принца, и просили его побыть еще
несколько дней в Генте и его окрестностях — тогда они смогут
дать ему еще денег.

Впоследствии все эти люди были повешены за ересь, и тела
их были погребены за городом, у брюггских ворот, на поле
Виселиц.

XXIX

Между тем рыжий профос Спелле со своим красным судей-

ским жезлом разъезжал на тощем коне из города в город,
повсюду воздвигая эшафоты, зажигая костры, роя ямы, в ко-
торых живыми закапывали несчастных женщин и девушек.
И наследство получал король.

Однажды, вся в слезах, прибежала к Ламме и Уленшпигелю
знакомая девушка Боолкин.

— Профос Спелле в Мелестее,— рассказала она,— выпускает
за деньги разбойников и воров, а людей невинных обрекает
смерти. Среди замученных — мой брат Михиелькин. Вы —
мужчины и должны отомстить за него. Тот, кто отомстит за
моего дорогого брата палачу Спелле, навеки станет моим госпо-
дином, и я буду служить ему, как собака.

И пепел Клааса застучал в сердце Уленшпигеля, и он решил
привести убийцу Спелле на виселицу.

Уленшпигель пошел с Боолкин в дом Михиелькина. В одной
из комнат нижнего этажа он увидел портрет мужчины.

Боолкин сказала:

— Это мой брат.
Уленшпигель взял портрет и сказал:

— Спелле будет на виселице.

— Как же ты это сделаешь? — спросила она.

— Если ты будешь знать, то тебе не будет так приятно
видеть, когда это сбудется.

Боолкин покачала головой и сказала печально:

— Ты мне совсем не доверяешь.

— Как же не доверяю, если я тебе говорю: «Спелле будет
повешен». Ведь за одни эти слова ты можешь привести меня
к виселице раньше, чем я приведу его.

— И правда.

— Вот видишь... Итак, добудь мне хорошей глины, кружку
пива, чистой воды и несколько кусков говядины. Говядина будет
для меня, пиво — для говядины, вода — для глины, глина — для
изваяния.

За едой и выпивкой Уленшпигель все время мял глину,
причем иногда даже отправлял куски ее в рот, не замечая
этого, так как не отрываясь смотрел все время на портрет
Михиелькина. Размяв как следует глину, он вылепил из нее
маску, у которой рот, уши, нос, глаза — все было так похоже
на портрет Михиелькина, что Боолкин остолбенела.

Затем он положил маску в печь и, когда она высохла,
раскрасил ее под мертвеца, придав глазам неподвижное, а всему
лицу мрачное и искаженное выражение. Тут девушка, перестав
изумляться, как прикованная смотрела на маску. Побледнев
и почти лишившись сознания, она закрыла лицо руками и
воскликнула, содрогаясь от ужаса:

— Это он, мой бедный Михиелькин!

Затем Уленшпигель вылепил две окровавленные ноги.

Совладав с собой, Боолкин сказала:

— Благословен, кто предаст убийцу смерти!

Взяв маску и ноги, Уленшпигель сказал:

— Мне нужен помощник.

— Пойди в таверну «Синий гусь» и обратись к ее содержа-
телю Иоосу Лансаму из Ипра. Это был лучший друг и товарищ
моего брата. Скажи ему, что ты от Боолкин.

Зайдя в таверну к Иоосу Лансаму, Уленшпигель нашел его
за стойкой.

Уленшпигель вынул из кармана бутылочку водки и обра-
тился к нему:

— Боолкин продает две бочки этой водки.

— Пойдем в кухню,— сказал Иоос.

Он запер за собой кухонную дверь, пристально посмотрел
на Уленшпигеля и сказал:

— Ты не торгуешь водкой. Что значит твое подмигивание?
Кто ты такой?
•nil "7
— Я сын Клааса, сожженного в Дамме,— ответил Уленшпи-
гель.— Пепел его стучит в мое сердце: я хочу убить Спелле,
убийцу.

— Ты от Боолкин?

— Я от Боолкин. Я убью Спелле, а ты мне поможешь.

— Я готов. Что надо делать?

Уленшпигель ответил.:

— Пойди к священнику, доброму пастырю, врагу Спелле.
Собери своих друзей и будь с ними завтра после вечерни
неподалеку от дома Спелле, между таверной «Сокол», где он
постоянно бывает, и его до?дом. Скройтесь там в тени. Все
будьте в темной одежде. Ровно в десять часов ты увидишь, как
Спелле выходит из «Сокола», а с другой стороны подъезжает
повозка. Сегодня вечером ничего не говори своим друзьям: они
спят слишком близко от ушей своих жен. Сговорись с ними
завтра. Соберитесь, прислушайтесь, и всё помните.

— Всё будем помнить,— сказал Иоос. И он поднял стакан: —
Пью за веревку для Спелле!

— За веревку,— ответил Уленшпигель.

На следующий день Иоос Лансам и друзья Михиелькина
вышли из «Синего гуся», где они, по обыкновению, сидели за
кружкой. Чтобы скрыть свои намерения, они после вечернего
колокола пошли разными путями и сошлись на дороге у дома
Спелле. Было их семнадцать человек.

В десять часов Спелле вышел из «Сокола» и с ним его
сыщики. Лансам со своими спрятался в амбаре Самсона Боне,
который также был другом Михиелькина. Дверь амбара была
открыта настежь, но Спелле их не видел.

Они же видели, как он и сыщики шли пьяные, еле держась
на ногах.

И Спелле говорил сонным голосом, поминутно икая:

— Профосы! Профосы! Сладко им живется на этом свете!
Поддерживайте же меня, висельники, недаром живете моими
объедками!

Вдруг с поля послышался на дороге рев осла и щелканье
бича.

— Ага,— сказал Спелле,— упрямый осел не слушается веж-
ливого приглашения — и ни с места.

Тут раздался громкий стук колес и дребезжание повозки,
спускающейся по дороге.

— Остановить! — крикнул Спелле.

Когда повозка приблизилась к ним, Спелле и его помощники
бросились и схватили осла за морду.

— Повозка пуста,— сказал один из сыщиков.

— Болван! —возразил Спелле.— С каких это пор пустые по-
возки сами шатаются ночью по дорогам? Кто-нибудь, наверно,
спрятался в ней. Зажгите фонари! Да поднимите выше, я ничего
не вижу.

Фонари были зажжены, и Спелле со своим фонарем влез
на повозку. Но, заглянув в нее, он издал страшный крик и
упал назад со стоном:

— Михиелькин, Михиелькин! Помилуй, господи Иисусе!

И из глубины повозки показался человек, весь в белом, держа
в руках две окровавленные ноги.

На шум сбежались все бывшие в засаде и с ужасом смотрели
на поразительно схожий образ их покойного друга Михиелькина.

И призрак размахивал окровавленными ногами, и лицо его
было то самое круглое, полное лицо Михиелькина, но мертвенно-
бледное, грозное, желто-зеленое и у подбородка разъеденное
червями.

Всё размахивая кровавыми ногами, призрак обратился к
Спелле, который стонал, лежа на спине:

— Спелле! Профос Спелле! Очнись!

Но Спелле был неподвижен.

— Спелле,— повторил призрак,— профос Спелле! Очнись,
или я стащу тебя в пасть адскую!

Спелле поднялся; волосы у него от ужаса стояли дыбом, и он
жалобно молил:

— Михиелькин! Михиелькин! Смилуйтесь!

Между тем собрались горожане; но Спелле видел перед
собой только фонари, которые он, как сам рассказывал потом,
принял за глаза дьяволов.

— Спелле,— сказал призрак Михиелькина,— готов ты к
смерти?

— Нет,— кричал профос,— нет, господин Михиелькин, я
не готов к смерти! Я не хочу предстать перед господом, пока
душа моя черна от прегрешений.

— Узнаешь ты меня?—спросил призрак.

— Поддержи меня, господи! Да, я узнаю вас. Вы дух Ми-
хиелькина, пирожника, умершего невинна в своей постели от
последствий пытки, и эти две кровавые ноги — те самые, к
которым я приказал привесить по пятьдесят фунтов к каждой.
Ах, Михиелькин, простите меня!

— Ты хочешь покаяться?—спросил призрак.

— Да, господин, я во всем сознаюсь, во всем покаюсь и
принесу повинную. Но, ради бога, удалите раньше чертей,
которые хотят проглотить меня! Я все скажу. Уберите эти
горящие глаза! Я то же проделал в Турне с пятью горожанами,
в Брюгге — с четырьмя. Я теперь не помню их имен, но если
вы потребуете, я назову их. И в других местах я также грешил, и
по вине моей шестьдесят девять невинных лежат в могиле. Госпо-
дин Михиелькин, королю нужны деньги — так мне сказали. Но
и мне тоже нужны. Часть их закопана в Генте, в погребе у
старухи Гровельс, моей матери. Я все сказал, все! Молю о
милости и прощении! Уберите чертей! Господи боже, пресвятая
дева, Христос-спаситель, заступитесь за меня! Уберите адские
огни! Я все раздам бедным и покаюсь!

Увидев, что толпа горожан готова поддержать его, Уленшпи-
гель спрыгнул с повозки, схватил Спелле за горло и хотел
задушить его.

Но тут вступился священник.

— Оставь его,— сказал он.— Пусть лучше умрет па висе-
лице, чем от руки привидения.

— Что же, отец, вы хотите с ним сделать? —спросил Улен-
шпигель.

— Принести жалобу герцогу, и его повесят,— ответил свя-
щенник.— Но кто ты такой?

— Я в маске Михиелькина — бедная фламандская лисичка,
которая из страха перед испанскими охотниками снова скроется
в своей норе.

И Спелле был повешен, и имущество его конфисковано.
И наследство получил король.

XXX

На другой день Уленшпигель шел вдоль светлой речки Лей
по направлению к Кортрейку.

Ламме со стенаниями тащился за ним.

— Что ты все стонешь, тряпичная душа, о своей жене? —
сказал ему Уленшпигель.

— Сын мой, она всегда любила меня, как должно, а уж я ее
любил без меры, о господи Иисусе! И вдруг однажды, вернув-
шись вечером из Бланкенберга, где я получал аренду за ферму,
я нашел дом пустым. Очевидно, моя жена бежала. Где она
теперь?

И Ламме уселся на берегу речки Лей и смотрел в воду,
опустив голову.

— Ах,— вздыхал он,— подружка моя, какая нежненькая
ты была, какая стройненькая! Где ты?.. Да, где твои прежние
волны, река, весело струящая свои прохладные новые воды под
солнечными лучами?
XXXI

Дойдя до опушки леса. Ламме обратился к Уленшпигелю:
— Я изнемогаю от жары: отдохнем в тени.

— Хорошо,— ответил Уленшпигель.

Они уселись на траве в чаще и увидели оленей, бегущих
мимо них.

— Будь настороже, Ламме,— сказал Уленшпигель и зарядил
свой немецкий аркебуз.— Вон старые самцы, еще сохранившие
свои рога и гордо несущие свою девятиконечную красу; стройные
двухлетки, их оруженосцы, бегут рядом с ними, готовые под-
держать их своими острыми рожками. Они спешат к своему
становищу. Так, теперь взведи курок, как я. Пли! Старый
олень ранен. Молодому попало в бедро. За ним, за ним, пока не
свалится! Беги со мной, прыгай, несись, лети!

— Еще одна выдумка моего безумного друга,— говорил
Ламме,— гнаться за оленями. Не летай без крыльев, это бес-
плодные потуги. Не догонишь! Ах, что за жестокий товарищ!
Я ведь не так подвижен, как ты. Я весь в поту, сын мой...
я весь в поту и вот-вот растянусь... Если лесник тебя поймает,
быть тебе на виселице. Олени — королевская дичь. Пусть бегут,
сын мой,— тебе их не поймать.

— Идем,— говорит Уленшпигель.— Слышишь, как шуршат
его рога в листьях? Шумит, как вихрь. Видишь, вон сломанные
побеги и листья, усеявшие землю. Так, вот еще одна пуля —
в бедре на сей раз. Мы съедим его!

— Он еще не зажарен,— возразил Ламме.— Пусть бегут
себе бедные звери. Ой, как жалко! Вот наверняка упаду и уж
нс встану.

Вдруг со всех сторон выскочили оборванные и вооруженные
люди Собаки залаяли и понеслись по оленьему следу. Четыре
человека дикого вида окружили Уленшпигеля и Ламме и повели
их к поляне, совершенно укрытой в густой чаще; здесь среди
женщин и детей Уленшпигель и Ламме увидели множество
мужчин, вооруженных как попало: шпагами, самострелами,
аркебузами, копьями, дротиками, пистолетами.

При виде их Уленшпигель спросил*

— Кто вы? Не разбойники ли? Или «лесные братья»,
укрывающиеся здесь от преследований и живущие общи-
о "V
нои ?

— Мы «лесные братья»,— ответил старик, сидевший у огня
и жаривший на сковороде птицу.— А ты кто?

— Я родом из прекрасной Фландрии,— ответил Уленшпи-
гель.— Я живописец, крестьянин, дворянин, ваятель — всё
вместе Я брожу по свету, восхваляю все высокое и прекрасное
и насмехаюсь во всю глотку над глупостью.
— Если ты видел так много стран,— сказал старик,— то
ты, конечно, сумеешь сказать Shild ende vriendt — «Щит и
друг» — так, как говорят гентские уроженцы. Если нет, то ты
поддельный фламандец и будешь убит.

— Shild ende vriendt,— сказал Уленшпигель.

— А ты, толстяк?—обратился старик к Ламме.— Ты чем
промышляешь ?

— Я пропиваю и проедаю свои земли, усадьбы, фермы,
хутора, разыскиваю свою жену и повсюду следую за другом
моим Уленшпигелем.

— Если ты так много странствуешь, то ты, конечно, знаешь,
какое прозвище у уроженцев Веерта в Лимбурге.

— Этого я не знаю,— ответил Ламме.— Но не можете ли вы
мне сказать, как зовут того подлого негодяя, который выгнал
мою жену из моего дома? Скажите мне его имя, и я убью его
на месте!

— Есть на этом свете,— ответил старик,— две вещи, которые
никогда не возвращаются: истраченные деньги и жены, сбе-
жавшие потому, что мы им надоели.

И он обратился к Уленшпигелю:

— А ты знаешь, какое прозвище у уроженцев Веерта в
Лимбурге?

— Заклинатели скатов, — ответил Уленшпигель. — Ибо
когда однажды живой скат свалился там с телеги рыбника,
старухи, видя его прыжки, приняли его за дьявола. «Идем за
священником, пусть выгонит беса из ската»,— говорили они.
Священник смирил заклинанием ската, взял его и хорошенько
пообедал им в честь веертских обывателей. Так да поступит
господь и с кровавым королем!

Между тем в лесу раздавался лай собак. Среди деревь-
ев бежали вооруженные люди и кричали, чтобы запугать
зверя.

— Это олени, в которых я стрелял,— сказал Уленшпигель.

— Мы съедим их,— сказал старик.— А как прозываются
уроженцы Эндховена в Лимбурге?

— Засовщики,— ответил Уленшпигель.— Однажды, когда
неприятель стоял перед их городом, они заперли городские
ворота засовом из моркови. Пришли гуси и, жадно колотя
клювом, расклевали морковь, и враги вторглись в Эндховен.
Железные клювы понадобятся для того, чтобы расклевать тюрем-
ные засовы, за которыми хотят сгноить в неволе свободу
совести.

— Если господь с нами, то кто против нас?—ответил ста-
рик.

— Этот лай собак, крики людей, треск ветвей — настоящая
буря в лесу,— сказал Уленшпигель.
— А что, оленье мясо вкусно? — спросил Ламме, смотря на
сковородку.

— Все ближе кричат загонщики,— говорил Уленшпигель
Ламме.— Собаки уже совсем близко. Какой шум! Олень, олень!
Берегись, сын мой!.. Ой, ой, подлый зверь! Опрокинул на
землю моего толстого друга среди сковородок, горшков, котел-
ков, кастрюль, кусков мяса! Вон женщины и девушки убегают,
обезумев от страха. Ты в крови, сын мой?

— Смеешься, мерзавец!—ответил Ламме.— Да, я в крови:
он ударил меня рогами в ляжку. Смотри, в каких лохмотьях
мои штаны и моя ляжка тоже. А там на земле — это прекрасное
жаркое! Ах, вся кровь вытечет из меня!

— О, этот олень предусмотрительный лекарь,— сказал Улен-
шпигель,— он спас тебя от удара.

— Стыдно, бессердечный ты негодяй!—сказал Ламме.—
Больше не стану ходить за тобой! Останусь здесь среди этих
добрых людей. Как можешь ты быть таким бессердечным?
А я, как собака, таскался за тобой в метель и мороз, в дождь,
град и ветер, да и в жару тоже, когда душа моя готова была
испариться!

— Твоя рана чепуха,— ответил Уленшпигель.— Положи на
рану оладью — сразу будет тебе и пластырь и жаркое. А знаешь,
как называют лувенцев?.. Вот видишь, не знаешь, бедный мой
Друг Ну, я тебе скажу, чтобы ты не скулил. Их называют
стрелками по коровам, так как в один прекрасный день они
были так глупы, что приняли коров за неприятельских солдат
и стали палить по ним. Мы же стреляли по испанским коз-
лам, у которых, правда, вонючее мясо, но кожа годится на ба-
рабаны.

— Оставь меня в покое! — сказал Ламме.— Плюю я на
твои россказни! Оставь меня в покое!

— Поберегись,— ответил Уленшпигель,— лай не прекра-
щается. Напротив, он все сильнее, собаки заливаются, рог
трубит. Берегись оленя! Бежит! Рог трубит!

— Сзывают на добычу,— сказал старик.— Вернись к своему
жаркому, Ламме: олень убит.

— Великолепный обед будет,— заметил Ламме,— и вы при-
гласите меня на пиршество — недаром я так потрудился ради
вас: птица в соку удалась отлично. Хрустит только на зубах
немножко — в этом песок виноват, в который все попадало,
когда этот проклятый олень разорвал мне камзол и ляжку.
А лесников вы не боитесь?

— Для этого нас слишком много,— ответил старик,— они
нас боятся и не смеют нас тронуть. Сыщики и судьи тоже.
А население нас любит, потому что мы никому зла не причи-
няем. Мы поживем еще некоторое время в мире, пока нас не
окружит испанское войско. А если этому суждено быть, то
все мы — мужчины и женщины, девушки и мальчики, старики
и дети — дорого продадим нашу жизнь и скорее перебьем друг
друга, чем сдадимся, чтобы терпеть тысячи мучений в руках
кровавого герцога.

Уленшпигель сказал:

— Прошла пора, когда мы на суше бились с палачом. Теперь
надо уничтожить его силу на море. Идите на Зеландские
острова через Брюгге, Гейст и Кнокке.

— У нас нет денег,— ответили они.

— Вот вам тысяча червонцев от принца,— сказал Улен-
шпигель.— Пробирайтесь вдоль водных путей — протоков, кана-
лов, рек. Вы увидите корабли с надписью «Г. И. X.»; тут пусть
кто-нибудь из вас засвистит жаворонком. Крик петуха ответит
ему — значит, вы среди друзей.

— Так и сделаем,— сказали они.

Явились охотники с собаками, таща за собой на веревках
убитого оленя. Затем все уселись вокруг костра. Всех их, муж-
чин, женщин и детей, было человек шестьдесят. Они вытащили
из своих мешков хлеб и ножи из ножен.

Олень был ободран, выпотрошен, разрублен и воткнут вместе
с мелкой дичью на вертел. И к концу трапезы можно было
видеть, как Ламме, прислонившись к дереву, храпит в глубоком
сне, опустив голову.

С наступлением вечера «лесные братья» укрылись в землян-
ках; то же сделали и Ламме с Уленшпигелем.

Вооруженная стража осталась стеречь лагерь. Уленшпигель
слышал, как хрустит сухая листва под шагами дозорных.

На другой день он двинулся в путь вместе с Ламме.

Оставшиеся в лагере говорили ему:

— Будь благословен! Мы пойдем к морю.

XXXII

В Гарлебеке Ламме обновил свой запас оладий, из коих съел
двадцать семь штук, а тридцать положил в корзину. Уленшпи-
гель нес в руке свои клетки. Вечером они добрались до Кортрей-
ка и остановились в гостинице «Пчела», у Жилиса ван ден Энде,
который появился на пороге, услышав песню жаворонка.

Здесь они катались как сыр в масле. Прочитав письма прин-
ца, хозяин вручил для него Уленшпигелю пятьсот червонцев и
не хотел взять ничего ни за индейку, которой он их угостил, ни
за доброе пиво, коим оросил ее. И он предупредил их, что в
Кортрейке сидят сыщики кровавого судилища и что поэтому на-
до держать язык на привязи.
— Мы их узнаем,— сказали Уленшпигель и Ламме.

И они вышли из «Пчелы».

Заходящее солнце золотило крыши домов; птицы заливались
в липах; женщины болтали, стоя на пороге своих домов; ребя-
тишки возились в пыли; Уленшпигель с Ламме бродили бесцель-

но по улицам.

— Я спрашивал ван ден Энде,— вдруг сказал Ламме,— не
видел ли он женщины, похожей на мою жену, и нарисовал ему ее
милый образ. На это он сказал, что у старухи Стевен в «Радуге»,
за городом, по дороге в Брюгге, он видел похожую женщину.
Я иду туда.

— Я тоже приду,— сказал Уленшпигель,— и мы встретим-
ся. Хочу осмотреть город. Если я где-нибудь встречу твою
жену, тотчас же пришлю ее к тебе. Ты слышал, ван ден Энде
посоветовал молчать, если тебе дорога твоя шкура.

— Я буду молчать,— ответил Ламме.

Уленшпигель весело бродил по городу. Солнце зашло, и
быстро стемнело.

Так он добрался до «Радуги». Тут несколько девушек в сит-
цевых нарядах прислуживали гостям. Вдруг он увидел Ламме,
который сидел в уголке за столиком перед свечой, окороком и
кружкой пива.

Увидев Уленшпигеля, Ламме встал, подпрыгнул на три локтя
вверх и крикнул:

— Слава богу, что возвращен мне мой друг Уленшпигель!
Пить, хозяйка!

Уленшпигель вытащил кошелек и закричал:

— Пить, пока здесь не станет пусто!

И зазвенел червонцами.

— Слава богу! — вскричал Ламме и ловко выхватил кошелек
из его рук.— Я плачу, а не ты: это мой кошелек.

Уленшпигель хотел вырвать кошелек у него, но Ламме дер-
жал его крепко и, пока они боролись, стал урывками шептать
Уленшпигелю:

— Слушай... сыщики в доме... четверо... Снаружи двое для
тебя... для меня... хотел выбраться... не удалось... Старуха Сте-
вен шпионка!..

Уленшпигель, внимательно слушая его, продолжал бороться
и кричал:

— Отдай кошелек, негодяй!

— Не получишь,— ответил Ламме.

И они обхватили друг друга и покатились по земле, между
тем как Ламме нашептывал Уленшпигелю свои сообщения.

Вдруг появился хозяин «Пчелы», с ним еще компания из семи
человек, однако он делал вид, что не знает их. Он закричал
петухом, а Уленшпигель запел в ответ жаворонком.
— Кто такие?—спросил хозяин «Пчелы» у старухи, указы-
вая на дерущихся.

— Два бездельника, которых лучше бы разнять, чем по-
зволять им безобразничать, пока они не попали на виселицу.

— Пусть же кто-нибудь посмеет разнять нас,— заорал
Уленшпигель,— он у меня булыжник с мостовой жрать бу-
дет!

— Да! Он у нас булыжник с мостовой жрать будет! — по-
вторил Ламме.

— Хозяин «Пчелы» спасет нас,— шепнул Уленшпигель Лам-
ме на ухо.

Хозяин смекнул, что это не простая потасовка, и мигом
тоже ввязался в драку. Ламме успел только шепотом спросить
его:

— Ты наш спаситель?.. Как?..

Хозяин «Пчелы» для отвода глаз тряс Уленшпигеля за ши-
ворот и потихоньку говорил при этом:

— Семерка для тебя... народ здоровенный... мясники... Я ухо-
жу... слишком известен в городе. Когда уйду, все разгромите...

— Так,— сказал Уленшпигель и, поднявшись, ударил его
ногой.

Тот ответил тем же.

— Крепко бьешь, толстяк,— сказал Уленшпигель.

— Как град,— ответил его мнимый противник, схватил ко-
шелек и передал Уленшпигелю.

— Мошенник,— сказал Ламме,— заплати же за мою вы-
пивку! Твои деньги теперь у тебя.

— Будет тебе выпивка, негодяй ты этакий! — ответил Улен-
шпигель.

— Какой нахал, однако! — сказала старуха.

Стевен было за шестьдесят, лицо у нее было сморщено, как
печеное яблоко, да еще желто от злости. Нос ее торчал вроде
совиного клюва. В глазах искрилась холодная жадность. Два
длинных клыка торчали из высохшего рта. На левой щеке рас-
ползлось громадное багровое родимое пятно.

Хозяин «Пчелы» выпил, расплатился и вышел. Мясники
корчили старухе и ее сыщикам рожи в знак согласия с ними.
Один из них жестом показал, что считает Уленшпигеля дура-
ком и подведет его как следует. Он высунул старухе язык; та
расхохоталась, показав при этом свои клыки. Но в это время он
шепнул Уленшпигелю на ухо: «Все разгромим!» И, указывая
на сыщиков, он продолжал громко:

— Любезный реформат, все мы на твоей стороне! Угости
нас закуской и выпивкой.

И старуха хохотала и, когда Уленшпигель поворачивался к
ней спиной, показывала ему язык.
И все сыщики, мясники и девушки показывали Уленшпигелю
язык, насмехались над ним. И с Ламме, красного от гнева,
как петуший гребень, градом катился пот, но он не говорил ни-
чего.

— Ну, угощай нас едой и выпивкой,— говорили мясники и
сыщики.

— Что! — обратился Уленшпигель к старухе и снова зазве-
нел. червонцами.— Дай нам вина и закуски, Стевен! Вина в зве-
нящих бокалах.

И снова расхохотались девушки, и снова показала старуха
свои клыки.

Однако она спустилась в погреб и в кухню и принесла отту-
да ветчины, сосисок, яичницу с кровяной колбасой и звенящие
бокалы: они назывались так потому, что стояли на ножках и при
толчке звенели, точно колокольчики.

И Уленшпигель сказал:

— Ешьте, кто голоден; у кого жажда — пейте.

Сыщики, девушки, мясники и старухи ответили на эту речь
одобрительным шепотом и рукоплесканиями. Потом все рассе-
лись: Уленшпигель, Ламме и семь мясников вокруг большого
почетного стола; сыщики — за двумя столами поменьше. С гром-
ким чмоканьем ела и пила компания; обоих сыщиков с улицы
тоже пригласили их товарищи принять участие в попойке. Видно
было, что из сумок у них торчат всрезки и цепи.

Старуха высунула язык и сказала с усмешкой:

— Не уплатив, никто не уйдет.

И она заперла все двери и положила ключи в карман.

— Что же,— спросила старуха,— теперь заплатите мне,
господин Уленшпигель, добывающий жирок из мяса проповед-
ников?

Ламме хотел было ответить, но Уленшпигель, знаком при-
казав ему молчать, ответил старухе:

— Мы не платим вперед.

— Получу из твоего наследства!

— Гиены живут трупами,— заметил. Уленшпигель.

— Да,— вскричал один из сыщиков,— эта парочка ограбила
проповедников — больше трехсот флоринов забрала!

— Выпьем,— сказали сыщики.

— Во славу господню! Выпьем!—сказала старуха.— Двери
нг1 замке, окна на запоре, птички в клетке... Выпьем!

— Выпьем! — сказал Уленшпигель.

— Выпьем! — сказал Ламме.

— Выпьем! — сказали семеро.

— Выпьем! — сказали сыщики.

— Выпьем, стало быть! — закричал Уленшпигель.— И для
увенчания пира — лучшего вина!
Старуха подала вина. Сыщики сидели, пили и ели. Уленшпи-
гель, Ламме и мясники пили за своим столом. Старуха смеялась,
обнажая зубы,, и указывала на сальные свечи, фунтовыми связ-
ками по пяти штук висевшие над стойкой.

— Когда идут на костер, в руках несут сальную свечу,— ска-
зала она Уленшпигелю.— Хочешь одну сейчас в подарок?

— Выпьем!—сказал Уленшпигель.

— Выпьем!—сказали семеро.

Вдруг Уленшпигель постучал ножкой своего бокала по столу
и похлопал руками по столу, как делает тюфячник, мерно разби-
вая шерсть для тюфяка, только потихоньку, и сказал:

— Время звенеть бокалами!

Так кричат во ©ландрин, когда гуляки недовольны.

И Уленшпигель выпил, звякнул своим бокалом о стол и ска-
зал:

— Время звенеть бокалами!

То же сделали за ним и мясники.

И все притихло: старуха увидела, что ошиблась. Сыщики
говорили:

— Разве эти семеро на вашей стороне?

Но мясники, подмигивая, успокаивали их и все громче и
громче твердили за Уленшпигелем:

— Время звенеть бокалами! Время звенеть бокалами!

Старуха пила, чтобы придать себе храбрости.

И Уленшпигель начал опять равномерно бить кулаком по
столу, как тюфячник. И мясники делали то же. Стаканы,
кружки, тарелки, бутылки, бокалы начали медленно плясать
по столу, падали, разбивались, подскакивали, чтобы вновь
упасть, и все грознее, мрачнее, наступательнее и равномернее
звучало:

— Время звенеть бокалами!

— Ой,— закричала старуха,— так они всё здесь перебьют!

И от страха оба ее клыка еще больше вылезли изо рта.

И бешеной яростью загорелась кровь в душе семерых, Улен-
шпигеля и Ламме.

Не прекращая своего однозвучного угрожающего напева,
они били равномерно бокалами по столу, пока не разбили их;
сели верхом на скамьи и вытащили свои длинные ножи. И пение
их стало уже таким громким, что дрожали все окна в доме. Как
яростные дьяволы, двигались они вокруг столов и вокруг всей
комнаты, твердя беспрерывно:

— Время звенеть бокалами!

Тут, дрожа от страха, встали сыщики и схватились за верев-
ки и цепи. Но мясники, Уленшпигель и Ламме вновь спрятали
ножи, схватились за скамьи и, размахивая ими, как дубинами,
носились по комнате и колотили направо и налево.
И они разбили всё: мебель, стекла, шкафы, кружки, тарелки,
стаканы, бокалы, бутылки, без сожаления отколотили сыщиков
и всё пели в такт:

— Время звенеть бокалами!

Мясники и Ламме говорили служанкам: «Мы вас не тро-
нем» — и при их помощи связали дрожащих сыщиков веревками
и цепями. И те не осмелились оказать ни малейшего сопротив-
ления, так как видели, что мясники — самые сильные, каких мог
отобрать хозяин «Пчелы»,— изрубили бы их на куски своими
ножами.

Уленшпигель, Ламме и семеро неустанно напевали все с
тою же мерностью:

— Время звенеть бокалами!

Затем Уленшпигель сделал им знак лишь тихо повторять
напев и под звуки его заявил сыщикам и прислуге:

— Если кто-нибудь закричит о помощи, он будет тотчас же
изрублен!

— Изрублен! — повторили мясники.

— Мы будем немы,— говорили девушки.— Не трогай нас,
Уленшпигель!

Мясники тихо и мерно повторяли:

— Время звенеть бокалами!

Старуха уверяла, что тоже будет молчать. То же обещали и
сыщики.

Уленшпигель продолжал:

— Вы в нашей власти. Ночь темна, близко река, где нетруд-
но и утонуть, если вас туда бросят. Ворота Кортрейка заперты.
Если ночная стража и слышала шум, она не двинется с места —
для этого она слишком ленива — и решит, что собрались добрые
фламандцы, распевающие за удалой выпивкой под веселые
звуки стаканов и бутылок. Поэтому не смейте пикнуть и молчите
перед вашими повелителями.

Затем он обратился к мясникам:

— Вы собираетесь на соединение с гёзами?

— Узнав, что ты явился, мы собрались в путь.

— Оттуда вы двинетесь к морю?

- Да.

— Нет ли среди сыщиков таких, которых можно выпустить,
чтобы они служили нам?

— Двое из них, Никлас и Иоос, никогда не преследовали
бедных реформатов.

— Мы люди верные,— заявили Никлас и Иоос.

— Вот вам двадцать флоринов,— сказал Уленшпигель,—
вдвое больше, чем вы получили бы за донос.

— Двадцать флоринов?—закричали прочие.— За двадцать
флоринов мы готовы служить принцу! Король платит скупо.
Дай каждому из нас половину, и мы покажем судье все, что ты
хочешь.

Мясники и Ламме глухо бормотали:

— Время звенеть бокалами! Время звенеть бокалами!

— Чтобы вы не болтали слишком много, вас связанными
доставят к гёзам. Вы получите по десять флоринов, когда будете
в море; а до тех пор, мы в этом уверены, походная кухня удер-
жит вас в верности хлебу и похлебке. Если вы окажетесь достой-
ными, вы получите долю в добыче. При попытке бежать вы бу-
дете повешены. Если вам удастся бежать, вы избегнете веревки,
но не уйдете от ножа.

— Мы служим тому, кто нам платит,— ответили они.

— Время звенеть бокалами! — повторяли Ламме и мясни-
ки, постукивая по столу осколками бокалов и черепками таре-
лок.

— Вы заберете старуху и служанок,— продолжал Уленшпи-
гель.

Мясники ушли, ведя за собой сыщиков, старуху и служанок,
и всё твердили по дороге:

— Время звенеть бокалами! Время звенеть бокалами!

На рассвете они пришли к лагерю, засвистели жаворонком,
и петуший крик ответил им. Девушки и сыщики были взяты
под строгий надзор. Старуха была повешена и зарыта в лесу.

Между тем оба сыщика, наставленные, как должно, Уленшпи-
гелем, отправились к кортрейкскому кастеляну, ибо бесчинства и
разгром в доме старухи Стевен подлежали суду. Рассказав ка-
стеляну все, что произошло, они заявили ему:

— Убийцами проповедников ни в коем случае не могут быть
Уленшпигель и его верный друг Ламме Гудзак, заходившие
для отдыха в «Радугу». У них паспорта от самого герцога, ко-
торые мы видели своими глазами. Настоящие виновники — два
гентских купца: один худощавый, другой очень толстый, бежав-
шие во Францию, после того как они разгромили дом старухи
Стевен. Мы бы схватили их, если бы на их сторону не стали
семь сильных мясников из их города. Они связали нас и от-
пустили лишь тогда, когда были уже далеко за французской
границей. Вот и следы веревок. Четыре сыщика следуют за ни-
ми по пятам и ожидают подкрепления, чтобы схватить их.

Кастелян дал каждому из них по два дуката и новую одежду
в награду за их честную службу.

Затем он написал верховному трибуналу Фландрии, суду
старшин в Кортрейке и прочим судам, уведомляя, что настоя-
щие убийцы найдены.

И он сообщил им подробности.

Это привело в трепет судей верховного трибунала и прочих
судов.
И высокую хвалу воздавали кастеляну за его проницатель-
ность.

А Уленшпигель с Ламме мирно подвигались вперед, в Гент,
вдоль по течению Лей. Они направлялись в Брюгге, где Ламме
надеялся найти свою жену, и в Дамме, куда Уленшпигель стре-
мился с блаженной мечтой увидеть Неле, которая жила печаль-
ной жизнью подле безумной Катлины.

XXXIII

Уже давно в Дамме и его окрестностях совершались чудо-
вищные злодеяния. Стоило девушке, мальчику или старику от-
правиться в Брюгге, Гент или другой город или местечко Фланд-
рии, имея при себе деньги, их непременно находили на пути
убитыми. Трупы были раздеты догола, и шеи их были проку-
шены столь длинными и острыми зубами, что у всех были пере-
ломаны шейные позвонки.

Врачи и цирюльники определили, что это зубы громадного
волка. «Разумеется,— говорили они,— потом явились воры и
ограбили жертву волка».

Однако, несмотря на все розыски, невозможно было поймать
воров, и волк был вскоре забыт.

Многие именитые граждане, самонадеянно выехавшие в до-
рогу без охраны, исчезли, так что невозможно было доискать-
ся, что с ними сталось; но бывало не раз, что крестьянин, споза-
ранку выезжая на работу, замечал волчьи следы на своем поле,
и его собака откапывала в земле труп, носивший на шее или за
ухом, а иногда и на ноге, всегда сзади, следы волчьих зубов.
И всегда шейные позвонки и ноги были перебиты.

Крестьянин в ужасе бежал к бальи со страшным известием,
тот выезжал с судебным писцом, двумя старшинами и двумя
лекарями на место, где найдено было тело убитого. Тщательно
тотчас же исследовав, а иногда — если лицо еще не было разъ-
едено червями — узнав также, какого убитый звания, а то и его
имя и прозвище, они приходили в изумление, не понимая, отчего
это волк, загрызающий людей с голоду, не съел ни кусочка
мяса убитого.

Обыватели Дамме были страшно напуганы, и никто из них не
решался выйти ночью без охраны.

Послали нескольких бесстрашных солдат искать волка днем
и ночью на дюнах и на морском берегу.

Как-то ночью солдаты были на больших дюнах неподалеку
от Гейста. Один из них, в надежде на свою силу, решил от-
делиться от прочих и в одиночку пойти на розыски с аркебу-
зом.
Прочие не противились, так как были уверены, что он, чело-
век смелый и хорошо вооруженный, конечно, убьет волка,

если встретит его.

Когда товарищ их удалился, они разложили костер, играли
в кости и пили водку из фляжки.

Время от времени они покрикивали ему:

— Вернись! Волк испугался! Иди, выпьем!

Но он не откликался.

Вдруг они услышали странный, как бы предсмертный крик
человека и бросились туда, где он прозвучал, подгоняя друг

друга:

— Держись! Мы бежим на помощь!

Но они не так скоро нашли товарища, так как одни говорили,
что крик слышался с поля, другие — что он донесся с вершины
дюны.

Наконец, обыскав с фонарями все поля и дюны, они нашли
тело товарища; сзади у него были искусаны руки и ноги, а шея
переломана, как и у прочих жертв.

Он лежал на спине и в судорожно сжатой руке держал шпа-
гу. Аркебуз лежал на песке. Подле него нашли три отрубленных
пальца, не принадлежавших ему; их взяли с собой. Сумка была
похищена.

Взвалив труп товарища на плечи, они взяли его доблестную
шпагу и честный аркебуз и скорбно и гневно понесли тело к го-
родскому замку.

В замке принял их бальи с писцом, двумя старшинами и
двумя лекарями.

Пальцы были исследованы и оказались принадлежащими
старику, который никогда не занимался ручным трудом, ибо
они были гладкие и ногти на них были длинные, точно они с
руки судейского или церковника.

На другой день бальи, старшины, писец, врачи и солдаты
отправились на то место, где был искусан покойный бедняга,
и увидели капли крови в траве и следы, которые вели к морю
и там исчезали.

XXXIV

На берегу Брюггского канала Уленшпигель и Ламме встре-
тили всадника с тремя петушьими перьями на мягкой шляпе,
во весь опор несущегося по направлению к Генту.

Уленшпигель запел жаворонком; всадник остановился и отве-
тил петушьим криком.

— Ты с известиями, стремительный всадник?—спросил
Уленшпигель.

К стр. 634
— С важными известиями,— ответил всадник.— По совету
французского адмирала де Шатильона, принц приказал: кроме
тех судов, которые стоят вооруженными в Эмдене и Восточной
Фрисландии, готовить еще военные корабли. Принц отдал на это
дело все свои деньги — более пятидесяти тысяч флоринов.

— Еще пятьсот у меня для него,— сказал Уленшпигель.

— Неси их к морю,— ответил всадник.

И он поскакал.

— Он отдал все свое достояние,— сказал Уленшпигель,—
мы можем отдать только нашу шкуру.

— Что ж, разве этого мало?—спросил Ламме.— И когда
же услышим мы о чем-нибудь другом, кроме разгромов и
убийств? Оранский повергнут во прах.

— Да, повергнут,— ответил Уленшпигель,— повергнут, как
дуб; но из этого дуба строят корабли свободы.

— К его выгоде,— сказал Ламме.— Ну, так как теперь в этом
нет опасности, купим-ка себе ослов. Я предпочитаю путешест-
вовать сидя.

— Хорошо, купим ослов,— ответил Уленшпигель.— Эту
животину опять сбыть нетрудно.

Они отправились на рынок, выбрали и купили пару отлич-
ных ослов со сбруей.

XXXV

По пути в Брюгге Уленшпигель обратился к Ламме:

— Много денег мы издержали: на вербовку солдат, на упла-
ты сыщикам, не говоря уже о многочисленных оладьях, которых
ты с радостью готов съесть хоть сотню, чем продать одну. Сле-
довательно, мы, невзирая на твое обжорство, должны постарать-
ся жить благопристойнее. Давай сюда твои деньги, я буду вести
общее хозяйство.

— Согласен,— сказал Ламме и отдал ему кошелек.— Только
не умори меня голодом, ибо не забывай: как я ни толст и объ-
емист, мне потребно сытное и обильное питание. Ты тощий и
дохлый, так тебе, может, и полезно целый день мотаться, есть
или не есть, как придется: словно мостки набережной, что жи-
вут воздухом и дождем. Во мне же воздух делает пустоты,
а дождь возбуждает голод: мне нужна другая трапеза.

— Получишь добродетельную постную еду. Ей и самое
упитанное брюхо противостоять не может: понемногу съежи-
вается, так что какой угодно толстяк становится сухопарым.
И скоро мой дражайший Ламме, освобожденный в надлежащей
степени от жира, будет бегать, как олень.

— О горе,— вскричал Ламме,— куда еще приведет меня моя
тощая судьба! Я голоден, сын мой! Пора ужинать.
Свечерело.

Предъявив у гентских ворот свои паспорта, они въехали в
Брюгге, причем должны были уплатить по полсу за себя и по
два за своих ослов.

Ламме впал в грустное раздумье по поводу слов Уленшпиге-
ля и сказал:

— Ужинать скоро будем?

— Да,— ответил Уленшпигель.

Они остановились в заезжем дворе «Сирена», каковая и кра-
совалась в виде вызолоченного флюгера на верхушке крыши.

Они поместили своих ослов в конюшне, и Уленшпигель за-
казал на ужин для себя и для Ламме хлеб, пиво и сыр.

Подавая это тощее угощение, хозяин насмешливо улыбнулся.
Ламме ел вя?о и тоскливо смотрел на Уленшпигеля, который
так обрабатывал своими челюстями слишком старый хлеб и
слишком молодой сыр, точно это были дрозды. И Ламме выпил
свое жиденькое пивцо без удовольствия. Уленшпигель смеялся,
видя его таким страдальцем. И еще кто-то смеялся, кто был
во дворе таверны и иногда заглядывал в окно. Уленшпигель
заметил, что это женщина, прячущая свое лицо. Он смотрел на
Ламме, такого бледного, жалкого и печального по случаю не-
удовлетворенных вожделений его желудка, что жалость овла-
дела им, и он уже хотел заказать для товарища яичницу с кол-
басой, или тушеное мясо с бобами, или другое горячее блюдо,
как вдруг в комнату вошел хозяин и, сняв шляпу, сказал:

— Если господам приезжим угодно получить лучшую еду,
то прошу заказать по выбору.

Ламме широко раскрыл глаза и еще шире разинул рот и так
смотрел на Уленшпигеля с трепетным волнением.

Тот ответил:

— Странствующие подмастерья небогаты.

— Однако бывает иногда,— сказал хозяин,— что они и сами
не знают своего богатства.— И, указывая на Ламме, он приба-
вил:— Одно такое добродушное лицо стоит двух иных. Итак,
что угодно господам приказать по части еды и выпивки? Яични-
цу с салом и ветчиной, а не то рагу — сегодня как раз свежее
сварили — или сластей, или каплуна, который тает во рту, или
жареного мяса с пряной подливкой? И пивца какого — антвер-
пенского или брюггского, или, может быть, вина лувенского на
манер бургундского? Платить не придется.

— Подай все разом,— сказал Ламме.

Стол немедленно был весь уставлен едой, и Уленшпигель с
удовольствием смотрел, как бедный Ламме, изголодавшийся бо-
лее чем когда-либо, набросился на яичницу, на каплуна, ветчину,
ломтики мяса и литрами лил в свою глотку и антверпенское, и
брюггское, и лувенское на манер бургундского.
Наевшись до отвала, он блаженно пыхтел и отдувался, как

кит, и все осматривался, не осталось ли еще на столе чего
подходящего для его зубов. И дожевывал крошки оставшихся
лакомств.

Ни он, ни Уленшпигель не видели прехорошенького личика,
которое, улыбаясь, заглядывало в окна и мелькало там и сям во
дворе. Хозяин принес горячего вина с корицей и сахаром, и они
продолжали пить. И песни пели.

После вечернего колокола хозяин спросил их, не угодно ли
им подняться в отведенную каждому большую, превосходную
комнату. Уленшпигель заметил было, что им бы довольно и
одной каморки на двоих. Но хозяин ответил:

— Каморок у меня нет. Вам отведены две комнаты бесплатно.

И в самом деле, он проводил их в покои, роскошно убранные
мебелью и коврами.

Уленшпигель выпил порядочно и еле держался на ногах от
усталости; поэтому он охотно отправил Ламме спать и сам по-
спешил завалиться.

Войдя на другой день в полдень в комнату Ламме, он застал
его еще храпящим в глубоком сне. Подле него лежала изящная
сумочка. Раскрыв ее, Уленшпигель увидел, что она набита золо-
том и серебром. Он встряхнул Ламме, чтобы разбудить его; тот
медленно пришел в себя, протер глаза.

— Это сумочка моей жены! Жена моя! Где моя жена?

И он упал на пол и обливал его горючими слезами. Затем он
вскочил, распахнул двери и в одной рубашке побежал через
таверну на улицу с криком:

— Моя жена! Где моя жена?

Но он не замедлил вернуться, так как озорные мальчишки
издевались над ним и бросали в него камнями.

И Уленшпигель заставил его одеться и сказал:

— Не будь так безутешен. Она явно любит тебя еще, и,
конечно, это она заплатила за наш ужин и за наши комнаты
и положила туго набитый кошелек в твою постель. Пепел на
моей груди говорит мне, что неверная жена так не поступает.
Не плачь, и вперед — в бой за родину!

— Останемся еще в Брюгге,— сказал Ламме.— Я обойду
весь город и найду ее.

— Ты не найдешь ее, потому что она прячется от тебя,—
сказал Уленшпигель.

Ламме требовал объяснений от хозяина, но тот ничего не
хотел сказать.

И они направились в Дамме.
XXXVI

В этот день король Филипп объелся пирожными и потому
был еще более мрачен, чем обычно. Он играл на своем живом
клавесине — ящике, где были заперты кошки, головы которых
торчали из круглых дыр над клавишами. Когда король уда-
рял по клавише, она, в свою очередь, ударяла иглой по кошке,
а животное жалобно мяукало от боли.

Но Филипп не смеялся.

Неустанно выискивал он в своем уме способы, как бы оси-
лить великую королеву Елизавету* и посадить вместо нее на
престол Англии Марию Стюарт*. Он писал об этом обнищавше-
му и задолжавшему папе римскому, и папа отвечал ему, что
для этого великого дела он охотно продал бы священные сосуды
храмов и сокровища Ватикана*.

Но Филипп не смеялся.

По приказанию короля кровавый герцог послал в Англию
убийц. И им удалось... попасть на виселицу.

И Филипп не смеялся.

Гак обманывал господь честолюбие этого вампира, который
воображал, что сможет вместе с папой властвовать над Англией.
И, видя, как велика и могущественна эта благородная страна,
убийца был исполнен раздражения. И не отрываясь смотрели на
нее его выцветшие глаза, и он все думал, как бы раздавить ее,
чтобы затем властвовать над всем миром, преследуя реформа-
тов, особенно богатых среди них, и наследуя достояние своих
жертв.

Но он не смеялся.

И перед ним ставили железный ящик с высокими стенками,
одна сторона которого была открыта; в ящике были мыши и
крысы. Он разводил под ящиком большой огонь и наслаждался,
слушая, как несчастные животные мечутся, визжат, стонут и
издыхают.

Но он не смеялся.

XXXVII

Стояли жаркие дни; со спокойного моря не доносилось ни
дуновения ветерка; едва шевелились листочки деревьев вдоль
канала в Дамме; стрекозы оставались на лугах. А в полях слуги
церквей и аббатства собирали тринадцатую долю урожая в поль-
зу патеров и аббатов. С темно-синей лазури раскаленного неба
солнце посылало земле пламенный жар. Карпы кувыркались
над водой канала, ловя комаров, которые гудели, как котелок
с кипятком; и длиннокрылые, быстролетные ласточки оспари-
вали у них добычу. От земли поднимался теплый пар, перели-
ваясь и трепеща в лучах света. Пономарь города Дамме уда-
рами колокола, звякавшего, как надтреснутая кастрюля, воз-
вещал, что настал полдень и, значит, пора обедать крестьянам,
трудящимся над жатвой. Женщины, приложив воронкой
руки ко рту, звали мужей, братьев, сыновей, выкликая их
имена: Ганс, Питер, Иоос; и над плетнями мелькали их красные
наколки.

Издалека увидели Ламме и Уленшпигель высокую и могучую
четырехугольную колокольню собора богородицы, и Ламме
сказал:

— Там, сын мой, твои горести и твоя любовь.

Но Уленшпигель ничего не ответил.

— Скоро,— продолжал Ламме,— я увижу мое старое жилье
и, может быть, также мою жену.

Но Уленшпигель ничего не ответил.

— Ты деревянный человек! — закричал Ламме.— Ты камен-
ное сердце! Неужто ко всему на свете ты бесчувствен, неужто
не трогают тебя ни близость мест, где ты провел юность, ни
дорогие тени бедного Клааса и несчастной Сооткин, этих двух
мучеников?.. Как! Ты не радостен, не печален? Кто же так за-
сушил твое сердце? Взгляни на меня, как я встревожен и обес-
покоен, как дрожит мой живот... Взгляни на меня...

Тут Ламме посмотрел на Уленшпигеля и увидел, что лицо
его бледно, голова опустилась на грудь, губы дрожат и что он
плачет, не говоря ни слова.

И Ламме умолк.

Так молча дошли они до Дамме и пошли по Цаплиной улице,
опустевшей из-за жары. Собаки зевали, свернувшись в клубок
у порогов и высунув язык. Ламме и Уленшпигель шли мимо го-
родской ратуши, напротив которой сожжен был Клаас, и губы
Уленшпигеля дрожали еще сильнее, и слезы его иссякли.
И, подойдя к дому Клааса, принадлежавшему теперь другому
угольщику, он вошел и спросил:

— Узнаешь ты меня? Я хочу побыть здесь.

— Я узнал тебя,— ответил угольщик.— Ты сын мученика.
Войди в дом и побудь сколько хочешь.

Уленшпигель вошел в кухню, потом в комнату Клааса и
Сооткин и плакал здесь.

Когда он спустился вниз, угольщик обратился к нему:

— Вот хлеб, сыр и пиво. Поешь, если ты голоден; напейся,
если хочешь пить.

Уленшпигель сделал знак рукой, что не чувствует ни голода,
ни жажды.

И он пошел дальше с Ламме, который ехал верхом на осле,
между тем как Уленшпигель вел своего за поводья.
Так пришли они к домику Катлины, привязали своих ослов
и вошли. Был час обеда. На столе стояло блюдо вареного гороха
в стручьях и белых бобов. Катлина ела; Неле стояла подле нее
и собиралась полить еду на тарелке Катлины уксусной подливой,
которую она только что сняла с очага.

Когда Уленшпигель вошел, Неле пришла в такое волнение,
что поставила в тарелку Катлины горшок с подливой, а Катлина
трясла головой, вылавливая ложкой бобы вокруг соусника, уда-
ряла себя по лбу и непрестанно твердила:

— Уберите огонь! Голова горит!

От запаха уксуса Ламме почувствовал голод.

Уленшпигель стоял и смотрел на Неле с нежной улыбкой,
пробившейся сквозь его великую печаль.

И Неле, не говоря ни слова, бросилась к нему на шею. Она
как будто тоже обезумела: она смеялась, плакала и, раскраснев-
шись от радости и великого блаженства, только повторяла:

— Тиль, Тиль...

Уленшпигель с восторгом смотрел на нее.

Потом она разняла руки, откинулась назад, бросила на него
радостный взгляд, снова бросилась к нему и обвила руками его
шею. И так — много раз подряд. И он, сияя радостью, держал
ее в объятиях и не мог оторваться от нее, пока она, истомленная
и как бы обезумевшая, не опустилась на скамью. И, не стыдясь,
твердила она:

— Тиль, Тиль! Мой любимый! Наконец ты вернулся!

Ламме стоял у дверей. Успокоившись, Неле указала на него
и спросила:

— Где я видела этого толстяка?

— Это мой друг,— ответил Уленшпигель,— он сопровож-
дает меня и разыскивает свою жену.

— Я знаю тебя,— обратилась Неле к Ламме,— ты жил на
Цаплиной улице. Ты ищешь свою жену, а я видела ее в Брюгге,
где она живет благочестиво и набожно. Когда я спросила, почему
она так жестоко покинула своего мужа, она ответила: «Такова
была святая воля господня и указание святого покаяния, но я
уж никогда не смогу вернуться к нему».

Выслушав это, Ламме омрачился и уставился на бобы и уксус.
И жаворонки с пением поднялись ввысь. И Катлина, тыкая лож-
кой вокруг горшка, подбирала белые бобы и зеленые горошины
с подливой.
XXXVIII

Около этого времени, среди бела дня, шла как-то пятнадцати-
летняя девочка через дюны из Гейста в Кнокке. Никто не боялся
за нее, так как все знали, что оборотни и души осужденных на
муку адскую нападают только по ночам.

Она несла в корзине сорок восемь серебряных су, то есть, на
золото, четыре флорина, которые ее мать, Тория Питерсон, про-
живавшая в Гейсте, задолжала за одну покупку ее дяде, Яну
Рапену, проживавшему в Кнокке. Девочка, по имени Беткин,
надела свое лучшее платье и весело пошла в путь.

К вечеру она не вернулась, и мать было встревожилась; но,
решив, что девочка осталась переночевать у дяди, успокоилась.

На другой день рыбаки, возвратившиеся с уловом с моря,
вытащили свою барку на берег и перегрузили рыбу на повозки,
чтобы продать ее гуртом с торгов на рынке в Гейсте. Поднима-
ясь по дороге, покрытой ракушками, они нашли на дюне труп
ограбленной девочки, лежащий в крови. Подойдя ближе, они
увидели на прокушенной шее девочки следы длинных, острых
зубов. Она лежала на спине; глаза ее были широко раскрыты
и устремлены в небо, изо рта ее, тоже раскрытого, как будто
вырывался предсмертный крик.

Покрыв тело девочки плащом, они понесли ее в Гейст, в об-
щинный дом. Здесь собрались старшины и подлекарь, который
объявил, что это не просто волчьи зубы, а зубы злого оборотня,
принявшего вид волка, и что надо молить господа, чтобы он из-
бавил землю фландрскую от этой напасти.

Во всем графстве, особенно в Дамме, Гейсте и Кнокке, были
установлены особые церковные службы и молитвы. И народ со
стенаниями наполнял церкви. И тело девочки было выставлено
в гейстской церкви, и мужчины и женщины рыдали при виде
бедной окровавленной и истерзанной шейки. И мать кричала в
церкви:

— Я пойду на этого оборотня и загрызу его своими зубами!

И женщины плакали и подбивали ее сделать это; но некото-
рые говорили:

— Ты не вернешься домой.

И она отправилась с мужем и двумя своими братьями. Все
были хорошо вооружены и разыскивали волка на берегу, на
дюнах и в долине. Но они не нашли волка.

И они вынуждены были отвести ее домой, так как в холод-
ные ночи она простудилась; они ухаживали за ней и чинили сети
для ближайшей ловли.

Бальи города Дамме, принимая в соображение, что оборотень
в виде волка — это зверь, живущий кровью, но не грабящий
мертвецов, заявил, что он, очевидно, привлекает по своим следам
бродяг, которые рыщут по дюнам, чтобы гнусно воспользоваться
добычей. Поэтому он созвал колоколом все население и повелел
всем и каждому запастись оружием и палками, преследовать
всех нищих и бродяг, забирать их и обыскивать, нет ли в их кар-
манах золотых дукатов или чего-нибудь из платья убитых. А за-
тем здоровых нищих и бродяг надлежит отправлять на королев-
ские галеры, старых же и больных отпускать на волю.

Но из поисков ничего не вышло.

Уленшпигель отправился к бальи и заявил ему:

— Я убью оборотня.

— Что дает тебе эту уверенность?—спросил тот.

— Пепел Клааса стучит в мое сердце,— ответил Уленшпи-
гель.— Дайте мне разрешение работать в общинной кузнице.

— Изволь,— сказал бальи.

Уленшпигель отправился в кузницу и, ни слова не говоря
никому, ни мужчинам, ни женщинам, о своем намерении, тай-
но выковал там отличный большой капкан для ловли диких зве-
рей.

Следующий день, суббота, был излюбленный день оборотня.
Уленшпигель вышел из Дамме. У него было с собой письмо
бальи к священнику в Гейсте, а под плащом он нес капкан; кроме
того, он захватил с собой хороший самострел и острый нож.
В Дамме он сказал:

— Пойду настреляю чаек и из пуха их сделаю подушку для
супруги бальи.

По пути в Гейст он вышел к берегу, где море грохотало, как
гром, ударяясь волнами о землю, и ветер, несясь из Англии,
завывал в снастях прижатых к берегу судов.

И один рыбак сказал ему:

— Погибель наша этот скверный ветер! Еще ночью море
было совершенно спокойно, но с рассвета оно вдруг разбушева-
лось. Нельзя выехать на ловлю.

Уленшпигель был доволен, так как теперь был уверен, что
ночью есть кому прийти к нему на помощь, если понадобится.

В Гейсте он направился к священнику и передал ему письмо.

Священник сказал ему:

— Ты — молодец; но знай, что всякого, кто отправлялся в
субботу ночью к дюнам, находили искусанным, мертвым на
песке. Рабочие по починке плотины и прочие ходят по нескольку
человек. Уже темнеет. Слышишь, как воет оборотень в своем
углу? Неужто он, как и накануне, провоет всю ночь так ужасно
на кладбище? Да благословит тебя господь, сын мой, но лучше
не ходи.

И священник перекрестился.

— Пепел стучит в мое сердце,— ответил Уленшпигель.

— Ну, если ты так исполнен мужества, я помогу тебе.
— Отец,— сказал Уленшпигель,— вы бы сотворили благое
дело и для меня и для бедной округи, доведенной до отчаяния,
если бы отправились к Тории, матери убитой девочки, и к ее
обоим братьям и сообщили им, что волк поблизости и что я
решил подстеречь и убить его.

Священник ответил:

— Если ты еще не знаешь, на какой дороге тебе его ждать,
то стань на той, которая ведет к кладбищу. Она проходит меж
двух живых изгородей. Два человека не могут на ней разойтись.

— Там и буду поджидать,— сказал Уленшпигель,— а вы,
отец, благородный сотрудник в деле освобождения, прикажите
матери девочки, ее мужу и братьям быть в церкви хорошо
вооруженными, прежде чем пробьет вечерний колокол. Если
они услышат, что я закричал чайкой, значит, я видел оборотня.
Тогда пусть они ударят в набат и прибегут ко мне на помощь.
Есть еще смелые люди?

— Нет, не найдется, сын мой,— сказал священник.— Рыба-
ки боятся оборотня больше, чем чумы и смерти. Ах, не ходи
туда!

Уленшпигель ответил:

— Пепел стучит в мое сердце.

— Я сделаю по-твоему, будь благословен!—сказал священ-
ник.— Хочешь пить или есть?

— И пить и есть,— ответил Уленшпигель.

Священник дал ему пива, хлеба и сыра. И Уленшпигель поел,
выпил и пошел.

И, идя своей дорогой и подняв глаза, он видел, как сидит
отец его Клаас в сиянии подле господа бога на небесах, озаренных
блеском месяца; он смотрел на море и тучи и слушал завывание
ветра, дувшего со стороны Англии, и говорил:

— О черные тучи, так стремительно несущиеся, повисните,
как месть, на ногах убийцы! Ты, грохочущее море, ты, небо,
омрачившееся, как пасть преисподней, вы, волны, скользящие
своими пламенными гребнями по мрачным водам и яростными
нетерпеливыми толчками сотрясающие друг друга! Ты, черное-
пречерное море, скорбью омраченное небо, придите все и
помогите мне справиться с оборотнем, злым убийцей девочки!
И ты, ветер, жалобно завывающий в чащах бурьяна на дюнах
и в корабельных снастях, ты — голос жертв, взывающий к госпо-
ду о мести, о том, чтобы он был мне помощником в моем
замысле!

И он спустился в долину и покачивался на ногах, точно
голова его была тяжела от выпивки, а желудок отяжелел от
капусты.

И он напевал, икая, и шел неровно, зевал, плевал, останав-
ливался, будто его рвет, а на самом деле зорко следил за всем
окружающим; услышав вдруг дикое завывание, он остановился
и при ярком свете луны увидел волка, подвигавшегося к клад-
бищу.

Он снова закачался и пошел по тропинке меж зарослей. Здесь
он как будто споткнулся и поставил капкан навстречу оборотню.
Затем он зарядил самострел, прошел десять шагов дальше и
здесь остановился, все качаясь, как пьяный, икая, крякая, но
на самом деле дух его был точно натянутая тетива и глаза и
уши напряженно внимательны.

И он не видел ничего, кроме черных туч, с безумной быстро-
той мчавшихся по небу, и приземистой, короткой, коренастой
черной фигуры, приближавшейся к нему; и не слышал ничего,
кроме жалобно завывающего ветра и бушующего моря и скрипа
усеянной ракушками тропинки под тяжелыми, неровными ша-
гами.

Он притворился, будто хочет сесть, и тяжело упал, точно
пьяный, на дорогу. И тут в двух шагах он услышал лязг железа,
потом удар захлопнувшегося капкана и крик человека.

— Оборотень попал передними лапами в ловушку,— сказал
он.— Вот он поднимается, старается сбросить капкан и убежать,
но он не уйдет от меня.

И он выстрелил из самострела и попал оборотню в ногу.

— Упал раненый,— сказал он и закричал чайкой.

Тотчас с колокольни понеслись звуки набата, и пронзитель-
ный голос мальчика закричал на все местечко:

— Вставайте, люди спящие, оборотень пойман!

— Слава богу!—сказал Уленшпигель.

Первые прибежали с фонарями Тория, мать убитой Веткин,
муж ее Лансам, ее братья Иост и Михиель.

— Пойман? — спрашивали они.

— Вот он на дороге,— сказал Уленшпигель.

— Слава богу! — вскричали они и перекрестились.

— Кто там звонит?—спросил Уленшпигель.

— Это мой старший сын,— ответил Лансам.— Младший
бегает по городу, стучит в дома и объявляет, что оборотень
пойман. Спасибо тебе!

— Пепел стучит в мое сердце,— ответил Уленшпигель.

Вдруг оборотень заговорил:

— Сжалься надо мной, Уленшпигель, помилуй!

— Волк заговорил! — изумились все и перекрестились.—
Это дьявол, он уже знает имя Уленшпигеля.

— Пожалейте,— продолжал голос,— помилуйте меня! Пусть
смолкнет колокол: он звонит за упокой души усопших. Я не
волк. Мои руки перебиты капканом, я стар и истекаю кровью.
Сжальтесь! Что за пронзительный детский голос, будящий весь
город? Сжальтесь!

— Я слышал когда-то твой голос! — крикнул Уленшпи-
гель.— Ты рыбник, убийца Клааса, вампир, загрызший девочку!
Земляки и землячки, не бойтесь. Это старшина рыбников, по
вине которого умерла Сооткин от страданий.

И одной рукой он схватил его за горло, другой вытащил свой
нож. Но Тория, мать убитой Беткин, удержала его.

— Возьмите его живьем! — закричала она.— Пусть запла-
тит!

— На медленном огне! Раскаленными клещами! Пусть за-
платит за все!

И она подняла лежавшую на дороге вафельницу с длинными
ручками. Взглянув на нее при свете факелов, она увидела, что
внутри пластинок, изрезанных, по брабантскому образцу, глу-
бокими бороздами, приделаны еще длинные, острые зубья, так
что эта вафельница напоминала железную пасть; когда ее рас-
крывали, она имела вид разверстого зева охотничьей собаки.

Между тем, услышав, что оборотень не дьявол, а человек,
подошли из Гейста все рыбаки и женщины. Некоторые были с
фонарями и горящими факелами. Все кричали:

— Подлый убийца! Где ты спрятал золото, которое награбил
у несчастных жертв? Пусть все отдаст назад!

— У меня нет ничего, сжальтесь! — отвечал рыбник.

И женщины бросали в него камнями и песком.

— Вот расплата, вот расплата! — кричала Тория.

— Помилуйте! — взывал он.— Пощадите!

Уленшпигель, высвободив руки рыбника из капкана, увидел,
что на правой руке у него не хватает трех пальцев.

Он приказал потуже связать его и положить в корзину для
рыбы. И мужчины, женщины и дети двинулись к Дамме, чтобы
искать там суда и расправы, и поочередно несли корзину. И они
несли также фонари и факелы.

И с тоской в душе смотрел Уленшпигель на яростно несущие-
ся по небу тучи, на море, где сталкивались огненные барашки, и
на озаренное светом фонарей и факелов бледное лицо рыбника,
который не отрывал от него своего злобного взгляда.

И пепел стучал в его сердце.

Четыре часа шли они таким образом, пока не пришли в Дам-
ме, где встретила их толпа народа, уже знавшего о том, что
произошло. Все хотели видеть рыбника, и толпы шли за рыбака-
ми с пением, пляской и криками: «Поймали оборотня! Поймали
убийцу! Слава Уленшпигелю! Да здравствует наш брат Улен-
шпигель!»

Это было точно народное восстание.

Когда они проходили мимо дома бальи, тот вышел на шум и
сказал:

— Ты победитель! Да здравствует Уленшпигель!
— Пепел Клааса стучал в мое сердце,— ответил Уленшпи-
гель.

— Ты получишь половину достояния убийцы,— сказал
бальи.

— Раздайте пострадавшим,— ответил Уленшпигель.

Явились Неле и Ламме. Неле смеялась и плакала от радости
и целовала своего милого Уленшпигеля; а Ламме косолапо плясал
вокруг него, шлепая его по животу, и говорил:

— Вот кто смел, и тверд, и верен! Это мой разлюбезный
товарищ! У вас нет таких, вы, люди с равнины!

Но рыбаки смеялись, издеваясь над рыбником.

XXXIX

Колокол, именуемый «Борксторм», зазвучал на другой день,
созывая судей, старшин и судебных писцов к четырем дерновым
скамьям под «древом справедливости» — прекрасной липой.
Народ стоял кругом. На допросе рыбник не хотел сознаться ни
в чем даже тогда, когда ему показали три пальца, недостающие
у него на правой руке и отрубленные солдатом. Он твердил
только:

— Я беден и стар: сжальтесь!

Но народ ревел и кричал:

— Ты старый волк, детоубийца! Не щадите его, господа
судьи!

Женщины кричали:

— Что уставился на нас своими ледяными глазами? Ты че-
ловек, а не дьявол: мы тебя не боимся! Жестокая ты тварь,
трусливее кошки, которая грызет птенцов в гнезде! Ты убивал
бедных девочек, которые хотели только честно прожить жизнь
свою!

— На медленном огне, раскаленными клещами — вот его
расплата!—кричала Тория.

А он хныкал:

— Я беден, отпустите меня!

Но все, даже судьи, насмехались над ним, слыша это. Он
проливал лицемерные слезы, чтобы растрогать людей. И жен-
шины смеялись.

Так как основания для пытки были очевидны, то было поста-
новлено пытать его до тех пор, пока он не сознается, как он
совершал убийства, откуда явился, где добыча, награбленная
им, и где спрятано золото.

В застенке на него надели тесные наножники из сырой кожи,
и судья спросил, как дьявол внушил ему эти злодейские замыслы
и чудовищные преступления.
— Будучи в Брабанте, я увидел тамошние щипцы для ва-
фель и подумал, что из этого вышла бы хорошая железная
пасть. О, почему я не могу схватить вас за горло, жестокие
тигры, злорадствующие, когда пытают старика! С большей
радостью кусал бы я вас, чем девочку или солдата!—сказал
рыбник.

На вопрос судьи, где он живет, рыбник ответил:

— В Рамскапелле. Оттуда я хожу в Бланкенберг, Гейст и
даже Кнокке. Меня никто не мог узнать, потому что днем я
чернил лицо и красил волосы в рыжий цвет. О волчьей шкуре,
в которую вы тычете вашим свирепым перстом, чтобы дознаться,
откуда она,— я скажу, потому что презираю вас: она от двух
волков, которых я убил в Равесхотском и Мальдегемском лесах.
Сшил только обе шкуры в одну — вот они меня всего и закрыли.
Я прятал их в ящике в гейстских дюнах. Там и одежда, которую
я награбил. Я рассчитывал как-нибудь продать ее по хорошей
цене.

— А где твои деньги?—спросил судья.

— Мое золото? Мой единственный друг на этом свете? Оно
лежит в моем погребе в Рамскапелле, в ящике... Оставьте его
мне! Смилуйтесь и пощадите, господа судьи!

— Когда нападал ты на свои бедные жертвы?—спросил
судья.

— Днем и ночью. Днем я бродил по дюнам и большим до-
рогам, нося с собой мое орудие, и высматривал, особенно по
субботам, когда в Брюгге большой базар. Если проходил мимо
меня мрачный крестьянин, я его не трогал: я знал, что его печаль
означает отлив в его кошельке. Если же он шел весело, я сле-
довал за ним и, неожиданно набросившись, прокусывал ему
затылок и отбирал у него кошелек. И так я делал не только на
дюнах, но и на равнине, по тропинкам й дорогам.

Судья сказал тогда:

— Покайся и молись господу богу.

Затем его отвели под судебную липу.

И он был присужден, как злодей убийца, грабитель и бого-
хульник, к тому, что язык его будет прободен раскаленным желе-
зом, правая рука отрублена, а сам он сожжен на медленнохм огне.
И казнь произойдет перед воротами ратуши.

И Тория кричала:

— Вот правосудие! Вот расплата!

И народ кричал:

— Да здравствуют господа судьи!

На другой день, едва забрезжил рассвет, рыбника повели
на казнь. Увидев у костра Уленшпигеля, он указал на него паль-
цем и закричал:

— Вот этот — убийца старика, он тоже подлежит казни!
Десять лет тому назад он в Дамме бросил меня в канал за то,
что я донес на его отца. Но это была моя верная служба его
католическому величеству.

С колокольни собора богоматери несся погребальный пере-
звон.

— И по тебе этот звон! — кричал рыбник Уленшпигелю.—
И тебя повесят, потому что ты убийца!

— Рыбник лжет! — кричал весь народ.— Лжет он, подлый
злодей!

И Тория, как безумная, бросала в него камнями, поранила
ему лоб и кричала:

— Если бы он утопил тебя, ты бы не жил больше и не за-
грыз бы мою бедную девочку, как проклятый кровопийца!

Уленшпигель не сказал ни слова.

— Разве кто-нибудь видел, как он бросил рыбника в ка-
нал?— спросил Ламме.

Уленшпигель молчал, а народ кричал:

— Нет, нет, он лжет, этот злодей!

— Я не лгу!—кричал рыбник.— Он бросил меня в канал,
когда я молил его пощадить меня, и я едва выбрался оттуда,
уцепившись за челнок, привязанный к берегу. Я промок насквозь
и весь дрожал, так что едва добрался до своего мрачного жили-
ща. Там я лежал в горячке, никто за мной не ходил, и я чуть
не умер.

— Врешь,— сказал Ламме,— никто этого не видел.

— Никто, никто этого не видел! — кричала Тория.—
В огонь злодея! Ему перед смертью нужна еще одна невинная
жертва! Пусть платит! Он врет! Если ты и сделал это, не созна-
вайся, Уленшпигель! У него нет свидетелей. На медленном огне,
под клещами он за все заплатит!

— Ты покушался на его жизнь? —спросил судья Уленшпи-
геля.

Уленшпигель ответил:

— Я бросил в воду предателя, убийцу Клааса. Пепел отца
стучал в мое сердце.

— Он сознался! — закричал рыбник.— Он тоже умрет! Где
виселица? Хочу взглянуть на нее. Где палач с мечом? И по тебе
звонят колокола, убийца старика!

Уленшпигель сказал:

— Я бросил тебя в воду, чтобы убить тебя: пепел стучал
в мое сердце.

Женщины из толпы говорили:

— Зачем ты сознаешься, Уленшпигель? Никто не видел. Те-
перь ты умрешь.

И рыбник хохотал, подпрыгивая от злорадства, и потрясал
связанными руками.
— Он умрет,— говорил он,— он пойдет в ад с веревкой на
шее, как вор или бродяга! Он умрет: бог правду видит.

— Нет, он не умрет,— сказал судья.— По истечении десяти
лет убийство во Фландрии не наказуемо. Уленшпигель совер-
шил преступление, но по сыновней любви. Уленшпигель не под-
лежит за это наказанию.

— Да здравствует закон! — закричала толпа.

С колокольни собора богоматери несся погребальный звон.
И рыбник, скрежеща зубами, опустил голову и уронил первую
свою слезу.

У него была отсечена рука и язык прободен раскаленным
железом. И он был сожжен на медленном огне перед ратушей.

Ламме и Уленшпигель снова сели на своих ослов.

И Неле-страдалица осталась подле Катлины, которая, не
умолкая, твердила:

— Уберите огонь! Голова горит!
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

I

В Гейсте с дюн видят Ламме и Уленшпигель, как идут во мно-
жестве из Остенде, Бланкенберга и Кнопке рыбачьи суда и,
полные вооруженных людей, направляются вслед зеландским
гёзам, несущим на шляпах серебряный полумесяц с надписью:
«Лучше служить султану, чем папе».

Уленшпигель весел и свистит жаворонком. Со всех сторон
отвечает ему воинственный крик петуха.

Суда плывут, ловят рыбу и продают ее и друг за другом при-
стают в Эмдене.

Уленшпигель и Ламме явились в Эмден в то время, как ко-
рабли гезов по приказу Трелона* ушли в море.
Эмдене, тосковал невыно-

Трелон, сидя одиннадцать недель в
симо. Он сходил с корабля на берег и возвращался с берега на
корабль, точно медведь на цепи.

Шатаясь по набережным, Уленшпигель и Ламме увидели
важного офицера с добродушным, однако несколько хмурым
лицом, который старался расковырять камни мостовой палкой
с железным наконечником. Его старания были мало успешны,
но он все-таки стремился довести до конца свой замысел, между
тем как позади него собака грызла кость.

Уленшпигель приблизился к собаке и сделал вид, что хочет
отнять у нее кость. Собака заворчала. Уленшпигель не отставал,
собака подняла бешеный лай.

Обернувшись на шум, офицер спросил Уленшпигеля:

— Чего ты допекаешь собаку?

— А чего вы, ваша милость, допекаете мостовую?

— Есть разница,— возразил тот.

— Разница невелика,— отвечал Уленшпигель,— если собака
цепляется за кость и не хочет расстаться с нею, то и мостовая
держится за набережную и хочет на ней остаться. И не важно,
что люди, вроде нас, возятся с собакой, если такой человек, как
вы, возится с мостовой.

Ламме оставался позади Уленшпигеля, не смея сказать ни
слова.

— Кто ты такой?—спросил господин.

— Я Тиль Уленшпигель, сын Клааса, умершего на костре
за веру.

И он засвистел жаворонком, а офицер запел петухом.

— Я адмирал Трелон,— сказал он.— Чего тебе от меня надо?

Уленшпигель рассказал ему о своих приключениях и передал
ему пятьсот червонцев.

— Кто этот толстяк?—спросил Трелон, указывая пальцем
на Ламме.

— Мой друг и товарищ,— ответил Уленшпигель.— Он хочет,
как я, петь на твоем корабле прекрасным ружейным голосом песню
освобождения родины.

— Вы оба молоды,— сказал Трелон,— я вас возьму на свой
корабль.

На дворе стоял февраль: ветер был пронзителен, мороз кре-
пок. Наконец, после трех недель тягостного ожидания, Трелон
покинул Эмден. Но, вынужденный пойти на Виринген, корабль
его застрял во льду.

Вокруг него развернулась веселая картина: юноши в бархат-
ных одеждах, девушки в отделанных парчой и бисером, сверкаю-
щих пурпуром и лазурью платьях катались на санях и коньках,
конькобежцы прибегали и убегали, хохотали, скользили гуськом
или парочками, напевая песни на льду, заходили выпить и за-
кусить в балаганы, украшенные флагами, угоститься водочкой,
апельсинами, фигами, камбалой, яйцами, вареными овощами.
А вокруг них раздавался скрип льда под полозьями салазок и
саней. Ламме, разыскивая свою жену, бегал на коньках, как вся
эта веселая гурьба, но часто падал.

Уленшпигель ходил выпить и поесть в недорогую таверну на
набережной; здесь он охотно болтал со старой хозяйкой.

Как-то в воскресенье около десяти часов он зашел туда по-
обедать.

— Однако,— сказал он хорошенькой женщине, подошедшей,
чтобы прислужить ему,— помолодевшая хозяюшка, куда делись
твои морщины? В твоем рту все твои белые и юные зубки, и
твои губы красны, как вишни.

— Куда ты дел этого красивого, видного и полного товарища,
которого я часто видела с тобой?

— Ламме?—сказал он.

— Куда ты дел его? — повторила она.

— Он ест в лавчонках крутые яйца, копченых угрей, соле-
ную рыбу и все, что может положить себе на зубы; и все это он
делает для того, чтобы найти свою жену.

— Твой толстый друг весельчак?

— Он весел, когда ест, печален, когда постится, и всегда
мечтает. А ты весела или грустна?

— Чаще грустна, чем весела,— ответила она.

— Видела ты когда-нибудь жену Ламме? — спросил Улен-
шпигель.

— Она за грехи присуждена к суровому покаянию,— отвеча-
ла женщина со вздохом.— Она знает, что он уходит в море ради
торжества ереси. Тяжело помыслить об этом сердцу христиан-
скому! Охраняй его, когда на него нападут; ухаживай за ним,
если он будет ранен. Его жена поручила мне просить тебя об
этом.

— Ламме мой брат и друг,— сказал Уленшпигель.

— Ах,— сказала она,— почему бы вам не возвратиться в
лоно нашей матери, святой католической церкви?

— Она пожирает своих детей,— ответил Уленшпигель и
вышел.

Как-то в мартовское утро, когда дул резкий ветер и лед во-
круг корабля Трелона становился все толще, не позволяя ему
выйти в море, моряки и солдаты развлекались катаньем на санях
и коньках.

Уленшпигель был в таверне, и хорошенькая прислужни-
ца, видимо удрученная и как бы не владея собой, вдруг прого-
ворила:

— Бедный Ламме! Бедный Уленшпигель!

— Почему так жалобно? — спросил он.
— О горе, горе! — сказала она.— Зачем вы не веруете в
мессу? Вы бы, конечно, попали в рай. И в этой жизни я тоже
могла бы спасти вас.

Видя, что она, насторожившись, слушает у дверей, Уленшпи-
гель сказал ей:

— Не подслушиваешь же ты, как снег падает?

— Нет.

— И не завывания ветра слушаешь?

— Нет,— повторила она.

— И не веселый шум наших смелых моряков в соседнем
кабачке?

— Смерть приходит, как вор,— сказала она.

— Смерть! — вскричал Уленшпигель.— Я не понимаю тебя:
войди и говори.

— Они там,— сказала она.

— Кто — они?

— Кто?—ответила она.— Солдаты герцога, которые вот-
вот бросятся на вас. Если за вами здесь так ухаживают, то это
все равно как с быками, которых готовят на убой. Ах! — вскри-
чала она, заливаясь слезами.— Зачем я это узнала только что?

— Не плачь и не кричи,— сказал Уленшпигель.— Оставайся
здесь.

— Не выдай меня,— сказала она.

Уленшпигель вышел, побежал по всем лавочкам и тавернам,
везде шепча на ухо морякам и солдатам:

— Идут испанцы.

Все бросились к кораблю и, наскоро изготовившись к бою,
ждали врага. Уленшпигель сказал Ламме:

— Видишь, там на набережной стоит стройная женщина в
черной юбке с красной оборкой, скрывшая свое лицо под белой
накидкой?

— Мне холодно, я хочу спать,— ответил Ламме, завернул
голову в свой плащ и точно оглох.

Тут Уленшпигель узнал женщину и крикнул ей с корабля:

— Хочешь с нами?

— Хоть в могилу,— ответила она,— но я не могу.

— А хорошо бы сделала,— сказал Уленшпигель.— Подумай,
однако, когда соловей остается в лесу, он счастливо распевает
там; но когда он покидает землю и летит навстречу опасностям
открытого моря и урагана на своих маленьких крылышках, они
ломаются, и он гибнет.

— Я пела дома и пела бы вне дома, если б могла.— И, при-
близившись к кораблю, она сказала: —Возьми это снадобье для
себя и твоего друга, который спит тогда, когда надо быть на
ногах.

И она убежала, крича:
— Ламме! Ламме! Сохрани тебя бог от всего дурного! Вер-
нись цел и невредим!

И она открыла лицо.

— Моя жена, моя жена! — закричал Ламме и хотел спрыг-
нуть на лед.

— Твоя верная жена! — отвечала она.

И побежала со всех ног.

Ламме уже чуть было не прыгнул с палубы на лед, но один
солдат удержал его, схватив за плащ.

Ламме кричал, плакал, умоляя, чтобы ему позволили уйти.

Но профос сказал:

— Если ты уйдешь с корабля, то будешь повешен.

Ламме все-таки хотел броситься на лед, но один старый гёз
удержал его, говоря:

— Сходни мокры, ты промочишь себе ноги.

И Ламме упал, плача безутешно и твердя:

— Моя жена, моя жена! Пустите меня к моей жене!

— Еще увидишься с ней,— сказал Уленшпигель.— Она лю-
бит тебя.

— Чертовка упрямая!—кричал Ламме.— Если она меня
любит, то зачем покидает?

— Можешь ты видеть дно в глубоком колодце?—спросил
Уленшпигель.

— Горе мне,— стонал Ламме,— я скоро умру!

И, бледный и возбужденный, он остался на палубе.

Между тем приблизились люди герцога с сильной артил-
лерией.

Они обстреливали корабль, который отвечал им. И ядра их
разбили весь лед кругом.

Вечером пошел теплый дождь.

Ветер дул с запада, море бурлило подо льдом и поднимало
огромные льдины, которые сталкивались, вставали, падали,
громоздились друг на друга; и это было небезопасно для кораб-
ля, который, едва заря разогнала ночные тучи, поднял свои полот-
няные крылья, как вольная птица, и поплыл навстречу откры-
тому морю.

Они присоединились в море к флоту господина Люме де ла
Марка*, адмирала Голландии и Зеландии, который как главно-
командующий нес фонарь на мачте своего корабля.

— Посмотри на него хорошенько, сын мой,— сказал Улен-
шпигель,— этот тебя не пощадит, если ты вздумаешь, вопреки
приказу, уйти с корабля. Слышишь — точно гром, гремит его
голос. Смотри, какой он громадный, широкоплечий. Обрати вни-
мание на его длинные руки с крючковатыми ногтями. Посмотри
на его глаза, круглые, холодные орлиные глаза; посмотри на его
длинную остроконечную бороду, которую он не будет стричь до
тех пор, пока не перевешает всех попов и монахов, чтобы ото-
мстить за обоих казненных графов. Смотри — он страшен и же-
сток; он без долгих слов повесит тебя, если ты будешь вечно
ныть и визжать: жена моя!

— Сын мой,— сказал Ламме,— бывает, что о веревке для
ближнего говорит тот, у кого шея уже обвита пеньковым ворот-
ником.

— Ты первый его наденешь: таково мое дружеское пожела-
ние,— сказал Уленшпигель.

— Я увижу, как ты, вися на веревке, высунешь на локоть из
пасти свой ядовитый язык.

И им обоим казалось, что они шутят.

В этот день корабль Трелона захватил бискайское судно,
груженное ртутью, золотым песком, винами и пряностями.

И оно было вышелушено и очищено от экипажа и груза, как
бычья кость под зубами льва.

В это же время герцог Альба наложил на Нидерланды гнус-
ные и жестокие налоги, обязав всех обывателей, продающих свое
движимое и недвижимое имущество, платить тысячу флоринов
с десяти тысяч. И налог этот стал постоянным. Все продавцы
и покупатели чего бы то ни было вынуждены были платить
королю десятую долю продажной цены. И в народе говорили, что
товар, перепроданный десять раз в течение недели, целиком до-
стается королю.

Так шли к гибели и разрушению торговля и промышленность.

И гёзы взяли Бриль — морскую крепость, которая была на-
звана рассадником свободы.

II

В первые дни мая под ясным небом гордо несся корабль по
волнам.

— Да, друзья и братцы,— говорил Уленшпигель матросам,—
да, они соорудили в Антверпене перед ратушей великолепный
помост, покрытый красным сукном; на нем, точно король, воссе-
дает герцог Альба на троне, окруженный своими солдатами и
челядью. Когда он хочет благосклонно улыбнуться, он делает
кислую рожу. Бей в барабан, зови на войну!

Вот он дарует милость и прощение: молчите и слушайте. Его
золоченый панцирь сверкает на солнце; главный профос верхом
на коне рядом с балдахином; вот глашатай со своими литаврщи-
ками; он читает: прощение всем, за кем нет греха; прочие будут
наказаны без пощады.

Слушайте, братцы: он читает указ, коим предписывается, под
страхом обвинения в мятеже, уплата десятины и двадцатины.
И Уленшпигель запел:

Отчизна милая была

Любой страны приютней:
Свирелью к отдыху звала,
Перекликалась лютней...

Теперь стал кладбищем Брабант,
Спит Фландрия в тумане.
Бей, барабан! Бей, барабан!
Скликай на поле брани.

Страдальцы родины моей,
Вас на мятеж подъемлю
За женщин, девушек, детей,
Живьем зарытых в землю!

Зову испанских трутней сместь,
Взываю: «Смерть злодеям!»
Когда девиз наш краток: «Месть!»,
Мы отомстить сумеем.

У Альбы вырвем мы язык,
С живого спустим кожу,—
Тогда посмотрим: злой старик
Какую скорчит рожу.

Ты, Фландрия, и ты, Брабант,
Слагайте тезам славу!

Меч обнажен! Бей, барабан!
Готовь врагам расправу!

И все солдаты и моряки с корабля Уленшпигеля и прочих
кораблей подхватили песню:

Меч обнажен! Бей, барабан!

Готовь врагам расправу!

И голоса их гремели, как гром освобождения.

III

На дворе стоял январь, жестокий месяц. Шел снег и тут же
смерзался. Мальчишки ловили на клей воробьев, искавших жал-
кой поживы под мерзлой корой снега, и таскали эту дичь домой.
На сером и ясном небосклоне четко вырезались неподвижные
костяки деревьев, ветки которых были покрыты снежными пухо-
виками. Снег лежал на хижинах и на верхушках заборов, усеян-
ных следами кошачьих лап, ибо и кошки тоже охотились на воро-
бьев по снегу. Луга вдали были покрыты этим чудным мехом,
оберегающим теплоту земли от резкого холода зимней поры.
Черным столбом поднимался к небу дым над домами и хижина-
ми, и не было слышно ни малейшего шума.

И Катлина с Неле сидели одни в своем жилище, и Катлина,
тряся головой, говорила:

— Больно мне! Душа рвется наружу!

IV

На зеландских шхунах, на бригах и корветах носится Тиль
Клаас Уленшпигель.

Свободное море мчит доблестные суда; на них по восьми,
десяти и двадцати чугунных пушек, извергающих смерть и гибель
на испанских палачей.

Стал умелым пушкарем Тиль Уленшпигель, сын Клааса.
Надо видеть, как он наводит, как целится, как пронизывает
борта злодейских кораблей, точно они из коровьего масла.

На шляпе у него серебряный полумесяц с надписью: «Лучше
служить султану, чем папе».

Моряки, видя, как он взбегает на их корабли, легкий, как
кошка, проворный, как белка, всегда с песенкой или с шуточ-
ками, спрашивают его:

— Почему это, молодец, у тебя такой юный вид? Ведь,
говорят, много времени прошло с тех пор, как ты родился
в Дамме.

— Я не тело, я дух,— отвечает он,— а Неле, моя возлюб-
ленная. подобна мне. Дух Фландрии, любовь Фландрии — мы не
умрем никогда!

— Однако кровь льется из тебя, когда тебя ранят.

— Это одна видимость,— отвечает Уленшпигель,— это вино,
а не кровь.

— Ты смеешься над нами.

— Слышит бой барабана тот, кто бьет в барабан.

И вышитые хоругви католических процессий развеваются на
мачтах кораблей. И одетые в бархат, парчу, шелк, золотые и
серебряные материи, в какие облачаются аббаты при торжествен-
ных богослужениях,— вот в каком виде стоят на часах гёзы на
кораблях.

И странно видеть, как из этих богатых одеяний вдруг высу-
нется грубая рука, привыкшая носить аркебуз или самострел,
алебарду или пику; странны эти люди с суровыми лицами, с
сверкающими на солнце пистолетами и ножами за поясом.

С пением и кликами: «Да здравствуют гёзы!» — они носятся
по океану и Шельде.

Гёзы, среди которых были Ламме и Уленшпигель, взяли в эти
дни Горкум. Начальником отряда был капитан Марин; в свое
время этот Марин был мостовщиком на плотине; теперь же он
подписал с Гаспаром Тюрком, защитником Горкума, капитуля-
цию, по которой Тюрк, монахи, горожане и солдаты, запершиеся
в крепости, получают право свободного выхода, с мушкетом на
плече и пулей в стволе, со всем, что они могут нести на себе;
только церковное имущество переходит к победителям.

Но капитан Марин, по приказу господина де Люме выпустив
солдат и горожан, задержал в плену тринадцать монахов.

И Уленшпигель сказал:

— Слово солдата должно быть золотым словом. Почему же
он не держит своего слова?

Старый гёз ответил Уленшпигелю:

— Монахи — дети сатаны, проказа народов, позор страны.
Со времени прибытия герцога Альбы они задрали нос в Горку-
ме. Есть среди них один — брат Николай, более чванный, чем
павлин, и более свирепый, чем тигр. Всякий раз, проходя по ули-
це со святыми дарами, он с исступлением смотрел на дома, откуда
женщины не вышли преклонить колени, и доносил судье на
всякого, кто не склонялся перед его идолищем из вызолоченной
меди и теста. Прочие монахи подражали ему. От этого произо-
шли многие великие бедствия — казни и жестокие расправы в
Горкуме. Капитан Марин хорошо сделал, задержав в плену мона-
хов, которые в противном случае отправились бы с им подобными
по деревням, замкам, городам и местечкам проповедовать против
нас, возмущая народ против несчастных реформатов. Псов дер-
жат на цепи, пока они не издохнут. На цепь монахов, на цепь
этих окровавленных псов герцога! В клетку палачей! Да здрав-
ствуют гёзы!

— Но принц Оранский, принц свободы,— сказал Уленшпи-
гель,— требует уважения к личному достоянию и свободной
совести сдавшихся.

— Адмирал этого не применяет к монахам,— отвечали ста-
рые гёзы,— он сам господин: он взял Бриль. В клетку длин-
нополых!

— Слово солдата — золотое слово; почему он его не дер-
жит? — возразил Уленшпигель.— Над монахами в тюрьме изде-
ваются безобразно.
— Пепел не стучит больше в твое сердце,— отвечали они.—
Сто тысяч семейств вследствие королевских указов понесли на
северо-запад, в Англию, ремесла, промышленность, богатство
нашей родины. А ты жалеешь тех, кто виновен в нашей гибели!
Под властью императора Карла Пятого, палача первого, и Фи-
липпа Кровавого, палача второго, сто восемнадцать тысяч чело-
век погибли в мучениях. Кто нес погребальный факел в этих
убийствах и горестях? Монахи и испанские солдаты. Неужто ты
не слышишь стенаний душ усопших?

— Пепел стучит в мое сердце,— возражал Уленшпигель.—
Слово солдата — золотое слово.

— Кто посредством отлучений от церкви хотел извергнуть
нашу родину из среды народов? Кто готов был, если бы мог,
вооружить против нас небо и землю, господа и дьявола и их
полчища святых? И все для того, чтобы сохранить свое богат-
ство, свою власть над идолопоклонниками, чтобы царить над
несчастной страной посредством крови, огня и разрушения!
В клетку волков, нападающих на народ! В клетку гиен! Да здрав-
ствуют гёзы!

— Слово солдата — золотое слово,— возражал Уленшпигель.

На другой день прибыл гонец от господина де Люме с при-
казом перевезти пленных монахов из Горкума в Бриль, где нахо-
дился адмирал.

— Они будут повешены,— сказал капитан Марин Улен-
шпигелю.

— Нет, пока я жив,— ответил тот.

— Сын мой,— говорил Ламме,— не разговаривай так с гос-
подином де Люме. Он человек необузданного нрава и без поща-
ды повесит тебя вместе с монахами.

— Я буду ему говорить правду,— ответил Уленшпигель.—
Слово солдата — золотое слово.

— Если ты можешь спасти их,— сказал Марин,— проводи
барку с ними в Бриль. Возьми с собой, если хочешь, рулевым
Рохуса и твоего друга Ламме.

— Хорошо,— ответил Уленшпигель.

Барка стояла у Зеленой набережной; монахи были посажены
на нее. Трусоватый Рохус взялся за руль. Уленшпигель и Ламме,
вооруженные, расположились на носу. Некоторые негодяи из
солдат, пробравшиеся в среду гёзов ради грабежа, стояли вокруг
монахов, которые страдали от голода. Уленшпигель напоил и
накормил их.

— Этот изменит!—говорили негодяи из солдат.

Монахи, сидевшие посередине, хранили ханжеский вид и
дрожали всем телом, хотя был июль, солнце сияло Ярко и тепло
и мягкий ветерок надувал паруса барки, грузно и тяжело проре-
завшей зеленые волны.
И патер Николай обратился к рулевому с вопросом:

— Рохус, неужто нас везут на поле Виселиц?—И, встав и
протянув руки по направлению к Горкуму, он воззвал: —О го-
род Горкум! Сколько несчастий суждено тебе! Проклят будешь
ты среди городов, ибо ты дал взрасти в стенах своих семенам
ереси! О город Горкум! Уже не будет ангел господень стоять
стражем у врат твоих. О город Горкум! Проклят ты, злопо-
лучный!

— Проклят, проклят! — ответил Уленшпигель.— Проклят,
как гребень, вычесавший испанских вшей! Проклят, как пес,
порвавший свою цепь, как гордый конь, сбросивший с себя жесто-
кого всадника! Сам ты будь проклят, пустоголовый болтун, кото-
рому не по душе, когда ломают палку, пусть хоть железную, на
спине тирана!

Монах умолк и, опустив глаза, как будто погрузился в свою
молитвенную злобу.

Бездельники, пробравшиеся в среду гёзов ради грабежа,
окружили монахов, вскоре почувствовавших голод. Уленшпигель
попросил для них у хозяина барки сухарей и сельдей.

Тот ответил:

— Пусть их бросят в Маас: там поедят свежих сельдей.

Тогда Уленшпигель отдал монахам весь запас хлеба и колбас,
который был у него и Ламме. Хозяин барки и негодяи-гёзы гово-
рили между собой:

— Вот предатель — кормит попов. Надо донести на него.

В Дордрехте барка остановилась в порту у Цветочной набе-
режной; женщины, мужчины, мальчики и девочки сбежались
толпой поглядеть на монахов и, показывая пальцами и грозя им
кулаками, говорили:

— Посмотрите на этих прохвостов, которые корчили из себя
святых и тащили людей на костер, а их души — в вечный огонь!
Посмотрите на этих ожиревших тигров и пузатых шакалов!

Монахи, опустив головы, не смели сказать ни слова. Улен-
шпигель видел, что они дрожат всем телом.

— Мы опять проголодались, добрый солдатик,— говорили
они.

Но хозяин барки кричал:

— Кто всегда жаден? Су

Монах.

Уленшпигель сходил в город и принес оттуда хлеба, ветчины
и большой жбан пива.

— Ешьте и пейте,— сказал он.— Вы наши пленники, но я
спасу вас, если смогу. Слово солдата — золотое слово.

— Почему ты кормишь их? —говорили негодяи-гёзы.— Они
не заплатят тебе.— И потихоньку переговаривались:—Он обе-
щал спасти их; надо смотреть за ним.
На рассвете они прибыли в Бриль. Ворота были открыты
перед ними, и скороход побежал сообщить господину де Люме
об их прибытии.

Получив известие, он, полуодетый, тотчас прискакал верхом,
окруженный несколькими всадниками и вооруженными пехотин-
цами.

И Уленшпигель снова увидел свирепого адмирала.

— Здравствуйте, господа монахи,— сказал тот.— Покажите-
ка руки. Где же кровь графов Эгмонта и Горна? Что вы мне
тычете белые лапы? Она ведь на вас.

Один монах, по имени Леонард, ответил:

— Делай с нами, что хочешь. Мы монахи, никто за нас не
заступится.

— Верно сказано,— вмешался Уленшпигель,— ибо монах
порвал со всем миром. Все-таки я попробую сделать это, ваша
милость. Капитан Марин, подписывая капитуляцию Горкума,
дал в ней обещание, что монахи получат свободу подобно всем
взятым в крепости и будут выпущены из нее. Между тем они без
всякой причины были задержаны в плену; я слышал, что их
собираются повесить. Ваша милость, почтительнейше обращаюсь
к вам, вступаясь за них, так как знаю, что слово солдата —
золотое слово.

— Кто ты такой? — спросил господин де Люме.

— Ваша милость,— ответил Уленшпигель,— я фламандец,
родом из прекрасной Фландрии, крестьянин, дворянин, всё
вместе; брожу по свету, восхваляя все высокое и прекрасное и
издеваясь над глупостью во всю глотку. И вас я буду прослав-
лять, если вы сдержите обещание, данное капитаном: слово сол-
дата — золотое слово.

Но негодяи-гёзы, бывшие на барке, заговорили:

— Ваша милость, это предатель: он обещал спасти их, он
давал им хлеб, ветчину, колбасу, пиво, а нам ничего.

Тогда господин де Люме сказал Уленшпигелю:

— Фламандский бродяга, кормилец монахов, ты будешь
вздернут вместе с ними!

— Не испугаюсь,— ответил Уленшпигель,— слово солда-
та — золотое слово.

— Распыжился, однако! — сказал де Люме.

— Пепел стучит в мое сердце,— ответил Уленшпигель.

Монахи были заперты в сарае, и Уленшпигель вместе с ними;
здесь они пытались богословскими доводами обратить его на
путь истины, но он заснул, слушая их.

Господин де Люме сидел за столом, уставленным вином и
яствами, когда из Горкума от капитана Марина прибыл курьер
с копией письма Молчаливого, принца Оранского, повелевавшего
всем губернаторам городов и иных местностей предоставить

духовенству такие же права, охрану и безопасность, как и про-
чему населению.

Курьер пожелал видеть самого адмирала де Люме, чтобы
передать ему в собственные руки копию письма.

— Где подлинник?—спросил де Люме.

— У моего господина,— ответил курьер.

— И этот мужик посылает мне копию! — вскричал де Лю-
ме.— Где твой паспорт?

— Вот, ваша милость.

Господин де Люме начал громко читать:

— «Его милость господин Марин Бранд сим приказывает
всем губернаторам, начальствующим и должностным лицам
республики чинить свободный пропуск...»

Де Люме стукнул кулаком по столу и разорвал паспорт на
куски.

— Кровь господня! — закричал он.— Чего тут мешается этот
сопляк, который до взятия Бриля рад был селедочной головке!
Он именует себя господином и капитаном и посылает мне —
мне! — свои приказы! Он повелевает, он приказывает! Скажи
его милости, твоему важному господину и повелителю, что имен-
но потому, что он такой важный господин и повелитель, монахи
будут сейчас же повешены и ты вместе с ними, если не уберешься
сию же минуту!

И ударом ноги он вышвырнул его из комнаты.

— Пить! — закричал он.— Какова наглость этого Марина!
Меня чуть не вырвало от злости! Повесить сейчас же этих мона-
хов в сарае и привести ко мне этого фламандского бродягу, после
того как он побывает при казни! Посмотрим, как он посмеет
сказать мне, что я поступил дурно. Кровь господня! На какого
черта здесь все эти горшки и бутылки?

И он с грохотом перебил всю утварь, тарелки и бокалы, и
никто не смел ему сказать ни слова. Слуги хотели подобрать
осколки, но он не позволил и, без конца вливая в себя одну
бутылку за другой, шагал по осколкам, бешено давя и дробя их.

Ввели Уленшпигеля.

— Ну,— сказал де Ламе,— что слышно новенького о твоих
друзьях-монахах?

— Они повешены,— ответил Уленшпигель.— Слово солдата
уже больше не золотое слово.

Де Люме затопал ногами по осколкам посуды.

— Ты дерзишь мне, червяк негодный! — закричал он.—
Но*ты тоже будешь повешен, только не в сарае, а на площади,
позорно, перед всем миром!

— Позор вам,— сказал Уленшпигель,— позор нам: слово
солдата уже не золотое слово.

— Замолчишь ты, медный лоб? — крикнул де Люме.
— Позор тебе,— ответил Уленшпигель,— слово солдата уже
не золотое слово.

Де Люме бросился к нему, подняв руку, чтобы ударить.

— Бей,— сказал Уленшпигель,— я твой пленник, но я не
боюсь тебя: слово солдата уже не золотое слово.

Де Люме выхватил шпагу и, наверно, убил бы Уленшпигеля,
если бы господин Трелон, схватив его за руку, не сказал:

— Помилуй его! Он храбрый молодец и не совершил ника-
кого преступления.

Де Люме опомнился и сказал:

— Пусть просит прощения.

Но Уленшпигель, выпрямившись, ответил:

— Не стану.

— Пусть по крайней мере скажет, что я поступил правиль-
но! — яростно закричал де Люме.

— Я не из тех, кто лижет сапоги господам,— сказал Улен-
шпигель.— Слово солдата уже не золотое слово.

— Поставьте виселицу и отведите его к ней: пусть услышит
там пеньковое слово,— сказал де Люме.

— Хорошо,— ответил Уленшпигель,— Я перед всем народом
буду тебе кричать: «Слово солдата уже не золотое слово!»

Виселица была воздвигнута на Большом рынке. Тотчас же
весь город обежала весть, что будут вешать Уленшпигеля, храб-
рого гёза. И народ, исполненный жалости и сострадания, сбежал-
ся толпой на Большой рынок; господин де Люме также прибыл
верхом на лошади, желая лично подать знак к исполнению казни.
Он сурово смотрел на Уленшпигеля, раздетого для казни, в руба-
хе, с привязанными к телу руками и веревкой на шее, стоявшего
на лестнице, и на палача, готового приступить к делу. Трелон
обратился к нему:

— Адмирал, пожалейте его: он не предатель, и никто не
видел еще, чтобы вешали человека за то, что он прямодушен
и жалостлив.

И народ — мужчины и женщины,— услышав это, кричали:

— Сжальтесь, ваша милость! Помилуйте Уленшпигеля!

— Этот медный лоб был дерзок со мной,— сказал де Лю-
ме.— Пусть покается и скажет, что я был прав.

— Согласен ты покаяться и сказать, что он был прав? —
спросил Трелон Уленшпигеля.

— Слово солдата уже не золотое слово,— ответил Улен-
шпигель.

— Тяни веревку! — сказал де Люме.

Палач уже чуть было не исполнил приказ, как вдруг молодая
девушка, вся в белом и с венком на голове, взбежала, как безум-
ная, по ступенькам эшафота, бросилась к Уленшпигелю на шею
и крикнула:
— Этот человек мой! Я беру его в мужья!

И народ рукоплескал ей, и женщины кричали:

— Молодец девушка! Спасла Уленшпигеля!

— Это что такое? —спросил де Люме.

— По правам и обычаям этой страны,— ответил Трелон,—
установлено как закон и право, что девушка спасает человека от
петли, если у подножия виселицы берет его себе в мужья.

— Бог за него,— сказал де Люме.— Развяжите его.

Проезжая затем мимо эшафота, адмирал увидел, что палач
не дает девушке разрезать веревки Уленшпигеля и борется с ней,
говоря:

— Если вы их разрежете, кто за них заплатит?

Но девушка не слушала его. Увидя ее миловидность, провор-
ство и нежность, де Люме смягчился.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Неле, его невеста. Я приехала за ним из Фландрии.

— Хорошо сделала,— надменно сказал он и удалился.

К ним подошел Трелон.

— Маленький фламандец,— спросил он,— ты, и женившись,
останешься солдатом на наших кораблях?

— Да, ваша милость,— ответил Уленшпигель.

— А ты, девочка, что будешь делать без мужа?

— Если позволите, ваша милость, я буду свирельщиком на
его корабле.

— Хорошо,— сказал Трелон.

И он дал ей два флорина на свадьбу.

И Ламме, плача и смеясь от радости, говорил:

— Вот еще три флорина. Все съедим: я плачу за все. Идем в
«Золотой гребешок». Ах, он жив остался, мой друг! Да здрав-
ствуют гёзы!

И народ бил в ладоши, и они отправились в «Золотой гребе-
шок», где было устроено великое пиршество, и Ламме бросал из
окна деньги народу. И Уленшпигель говорил Неле:

— Красавица моя дорогая, вот ты со мной! О радость! Она
здесь, моя милая подружка! О кроткие глазки, о пурпурные уста,
из которых вылетало только доброе слово! Она спасла мне
жизнь, моя нежная, моя любимая! Ты будешь играть на наших
кораблях песню освобождения. Помнишь?.. Нет, не надо... Наш
этот сладостный час, мое это личико, нежное, как июньский
цветок. Я в раю... Но ты плачешь?..

— Катлина умерла,— сказала Неле.

И, глядя друг другу в глаза, они плакали от любви и скорби.

И на пиру они ели и пили, и Ламме грустно смотрел на них,
приговаривая:

— О жена моя, где ты?

И явился священник и обвенчал Неле и Уленшпигеля.

К стр. 613
VI

Уленшпигель, Ламме и Неле, так же как их друзья и това-
рищи, отбирали у монастырей отнятое ими у народа посредством
ложных чудес и прочих римских проделок. Это было противно
повелению Молчаливого, принца свободы, но деньги шли на
военные расходы. Ламме Гудзак, не довольствуясь деньгами,
забирал в монастырях окорока, колбасы, бутылки пива и вина
и возвращался, обвешанный птицей, гусями, индейками, каплу-

нами, курами и цыплятами и ведя на веревке монастырских
телят и свиней.

— Это принадлежит нам по праву войны,— говорил он.

В восторге от каждого такого захвата, он приносил добычу

на корабль для пиршества и угощения, но жаловался всегда, что
корабельный повар — невежда в высокой науке соусов и жарких.

И гёзы пели на кораблях:

— Христос, воззри на войско твое! Господь, наточи наши
мечи! Да здравствуют гёзы!

И Неле, смеясь, дудела на своей свирели, и Ламме бил в

барабан.

И волны, ясные и свежие, мерно плескались вокруг корабля.

VII

Был жаркий и душный августовский день. Ламме тосковал.
Молчал и спал его веселый барабан, и палочки его торчали из
сумки. Уленшпигель и Неле, улыбаясь от удовольствия, грелись
на солнце. Дозорные, сидя на верхушке мачты, свистели или
пели, рыская глазами по морскому простору, не увидят ли на
горизонте какой добычи. Трелон спрашивал их, но они отвечали
только:

— Ничего.

И Ламме жалобно вздыхал, бледный и усталый. И Неле
спросила его:

— Отчего это, Ламме, ты такой грустный?

— Ты худеешь, сын мой,— сказал Уленшпигель.

— Да,— ответил ?\амме,— я тоскую и худею. Сердце мое
теряет свою веселость, а моя добродушная рожа — свою све-
жесть. Да, смейтесь надо мной — вы, нашедшие друг друга, не-
смотря на тысячи опасностей! Насмехайтесь над бедным Ламме,
который живет вдовцом, будучи женатым, тогда как вот она,—
он указал на Неле,— спасла своего мужа от лобзаний веревки,
которая была бы его последней возлюбленной! Она хорошо по-
ступила, да благословит ее господь! Но пусть она не смеется
надо мной. Да ты нс должна смеяться над бедным Ламме, друг
мой Неле. Моя жена смеется за десятерых. О женщины, как вы
жестоки к чужим страданиям! Да, тоскует мое сердце, поражен-
ное мечом разлуки, и ничто не исцелит его, кроме нее.

— Или куска доброго жаркого? — сказал Уленшпигель.

— Да,— ответил Ламме.— А где же мясо на этом унылом
корабле? На королевских судах в мясоед получают четыре раза
в неделю говядину и три раза рыбу. У них там есть и пиво, и
сыр, и суп, и выпивка. Да, у них есть все для радостей желудка:
сухари, ржаной хлеб, пиво, масло, солонина; да, все: вяленая
рыба, сыр, горчица, соль, бобы, горох, крупа, уксус, постное
масло, сало, дрова, уголь. А нам только что запретили забирать
скот чей бы то ни было — дворянский, мещанский или поповский.
Едим селедку и пьем жиденькое пиво. Ох-ох, всего, всего я ли-
шен! В чем здесь наши радости?

— Я сейчас скажу тебе, Ламме,— ответил Уленшпигель,—
око за око, зуб за зуб. В Париже в ночь святого Варфоломея*
они убили десять тысяч человек! Десять тысяч свободных сердец
в одном только Париже! Сам король стрелял в свой народ. Про-
снись, фламандец, схватись за свой топор, не зная жалости,—
вот наши радости! Бей врага — испанца и католика — везде, где
он попадется тебе! Забудь о еде! Они отвозили живыми и мерт-
выми свои жертвы к рекам и целыми повозками выбрасывали их
в воды. Мертвых и живых — слышишь ты, Ламме! Девять дней
была красна Сена, и вороньё тучами слеталось над городом. Ви-
дишь стаи пресыщенных собак, лежащих подле трупов? Их зубы
устали. Полет воронья тяжел, потому что брюхо их переполнено
мясом жертв. Слышишь, Ламме, голос жертв, вопиющих о мести
и жалости? Проснись, фламандец! Ты говоришь о жене. Я не
думаю, чтобы она тебе изменила; она влюблена в тебя, бедный
мой друг. Воспрянь духом, сын мой, несмотря на рыбу и жидкое
пиво!

— Больше я не буду жаловаться, сын мой,— сказал Ламме
вставая.— Для свободных сердец селедка — тот же дрозд, жид-
кое пиво — мальвазия.

VIII

Черной ночью грохотал гром в недрах грозовых туч. Улен-
шпигель сидел с Неле на палубе.

— Все наши огни погашены,— сказал он.— Мы лисицы, под-
стерегающие испанскую дичь: двадцать два богатых испанских
корабля, на которых мерцают фонари,— это их несчастные звез-
ды. И мы мчимся на них.

— Это колдовская ночь,— сказала Неле,— небо черно, как
пасть ада, зарницы вспыхивают, как улыбка сатаны, глухо грохо-
чет вдали буря; с резкими криками носятся вокруг чайки; море
катит свои светящиеся волны, точно серебряных ужей.

И Уленшпигель и Неле видели пред собой только черное не-
бо, бурное море, мрачные тучи, спускающиеся на светящиеся
волны, и — совсем близко — красные звездочки.

Это были фонари двадцати Двух кораблей. Глухо грохотали
море и гром.

И Уленшпигель тихо ударил тревогу в колокол и крикнул:

— Испанцы, испанцы! Держат на Флиссинген!

И крик этот был подхвачен всем флотом.

— Серый туман покрыл небо и море,— говорит Уленшпи-
гель.— Тускло мерцают фонари, встает заря, свежеет ветер, валы
взметают пену выше палубы, льет дождь и стихает, восходит
лучезарное солнце, золотя гребни волн: это твоя улыбка, Неле,
свежая, как утро, кроткая, как солнечный луч.

Проходят двадцать два корабля с богатым грузом; на судах
гёзов бьют барабаны, свистят свирели. Де Люме кричит:

— Во имя принца, в погоню!

И на всех кораблях кричат все капитаны:

— Во имя принца Оранского и господина адмирала!

— В погоню! Да здравствуют гёзы! — кричат солдаты и
моряки.

Корвет Трелона «Бриль», на котором находятся Ламме и
Уленшпигель, вместе с «Иоганной», «Лебедем» и «Гёзом» захва-
тили четыре корабля.

Гёзы бросают в воду все, что носит испанское имя, берут
в плен уроженцев Голландии, очищают корабли, точно яичную
скорлупу, от всего груза и бросают их носиться по взморью без
мачт и парусов. Затем они пускаются в погоню за остальными
восемнадцатью судами.

Порывистый ветер дует со стороны Антверпена, борты быст-
ролетных кораблей склоняются к воде под тяжестью парусов;
преследуемые корабли несутся быстро; гёзы под огнем укрепле-
ний преследуют их до Миддельбурга.

Здесь завязывается кровопролитный бой: гёзы с топорами
в руках бросаются на палубы вражеских кораблей.

Береговые укрепления осыпают гёзов выстрелами; они, не
обращая на это внимания, под крики «Да здравствуют гёзы!»
забирают на кораблях порох, пушки, свинец и пули; опустошив,
зажигают их и уносятся во Флиссинген, оставив их тлеть и дого-
рать на взморье. Отсюда они пошлют отряды пробивать плотины
Зеландии и Голландии, помогать сооружению новых судов,
особенно шхун в сто сорок тонн, несущих до двадцати чугунных
орудий.
IX

На корабли падает снег. Вся воздушная даль бела, и снежин-
ки неустанно падают, падают мягко в черную воду и тают.

Снег идет на земле; белы дороги, белы черные очертания
оголенных дерев. Ни звука; только далеко, в Гарлеме, бьет коло-
кол часов, и веселый приглушенный перезвон разносится в воз-
духе.

Не звоните, колокола, не наигрывайте своих напевов, простых
и мирных: приближается дон Фадрике*, кровавое отродье Аль-
бы. Он идет на тебя с тридцатью пятью батальонами испанцев,
твоих смертельных врагов, о Гарлем, город свободы! Двадцать
два батальона валлонов, восемнадцать батальонов немцев, во-
семьсот всадников, могучая артиллерия следуют за ним. Слы-
шишь ты лязг кровопролитных орудий на их колесах? Фалько-
неты, кулеврины, широкогорлые мортиры — это все для тебя,
Гарлем. Не звоните, колокбла, не разноси, веселый перезвон,
своих напевов, простых и мирных, в снежной завесе воздуха!

Будем звонить мы, колокола; я, перезвон, буду звенеть, бро-
сая смелые напевы в снежную пелену воздуха. Гарлем — город
отважных сердец и мужественных женщин. Без страха с высоты
своих колоколен смотрит он, как переливаются, подобно стаям
адских муравьев, черные орды палачей; Уленшпигель, Ламме и
сто морских гёзов — в его стенах. Их корабли плавают по Гар-
лемскому озеру.

— Пусть придут! — говорят горожане.— Мы ведь только
простые обыватели — рыбаки, моряки и женщины. Сын герцога
Альбы заявил, что для входа в наш город не хочет иных ключей,
кроме своих пушек. Пусть откроет, если может, эти хрупкие
ворота — он найдет за ними мужей. Звоните, колокола, шлите
свои веселые напевы в снежную пелену!

У нас слабые стены и старые рвы — больше ничего. Четыр-
надцать орудий извергают свои сорокашестифунтовые ядра в
крепостные ворота Грейспорт. Поставьте людей там, где не хва-
тает камней. Пришла ночь, все на работе — и словно никогда
сюда не падали ядра. По воротам Грейспорт он выпустил шесть-
сот восемьдесят ядер, по воротам святого Яна — шестьсот семь-
десят пять. Эти ключи не открывают, ибо вот за стенами вырос
новый вал. Звоните, колокола, бросай, перезвон, свои веселые
напевы!

Пушки неустанно громят и громят крепость, разлетаются
камни, рушится стена. Брешь достаточно широка для целого
батальона. Приступ! «Бей, бей!» — кричат они. Они карабкают-
ся, их десять тысяч; дайте им перебраться через рвы, пусть
тащат с собой мостки и лестницы. Наши орудия готовы. Отдайте
им честь, пушки, свободы! Они салютуют: ядра, смоляные обру-
чи, пылая, летят, свистят, разят, пробивают, зажигают, ослеп-
ляют строй наступающих, который ослабел и бежит в беспорядке.
Полторы тысячи трупов переполнили ров. Звоните, колокола,
неси, перезвон, свои бодрые напевы!

Еще раз на приступ! Не смеют. Принялись за обстрел, ведут
подкопы. Ну, мы тоже знаем минное дело. Под ними, под ними
зажгите фитиль! Сюда, народ, будет что посмотреть! Четыреста
испанцев взлетели на воздух. О, чудная пляска под серебряный
напев наших колоколов, под веселый их перезвон!

Они и не думают, что принц заботится о нас, что каждый
день по хорошо охраняемым путям к нам прокрадываются вере-
ницы саней с грузом хлеба и пороха: хлеб для нас, порох для
них. Где шестьсот их немцев, которых мы перебили и утопили
в гарлемском лесу? Где одиннадцать знамен, которые мы взяли
у них, шесть орудий и пятьдесят быков? Прежде у нас была
одна крепостная стена, теперь — две. Даже наши женщины
дерутся. Придите, палачи, вступите в наши улицы: наши дети
подрежут вам поджилки своими маленькими ножами. Звони-
те, колокола, и ты, перезвон, бросай в воздух свои веселые на-
певы!

Но судьба против нас. Эскадра гёзов разбита на Гарлемском
озере. Разбито войско Оранского, посланное нам на помощь.
Все мерзнет, все мерзнет... Нет помощи ниоткуда. И вот уже
шесть месяцев мы держимся — тысяча против десяти тысяч.
Надо сговориться как-нибудь с палачами. Еще захочет ли слу-
шать о каком-нибудь договоре отродье Альбы, после того как он
поклялся уничтожить нас? Пусть выйдут с оружием все солда-
ты: они прорвутся через неприятельские ряды. Но женщины
у ворот; они боятся, что их оставят одних охранять город.
Не звоните, колокола, не бросай своих напевов, веселый пере-
звон!

Вот июнь на дворе, пахнет сеном, жнивье золотится на солнце,
поют птички. Мы голодали пять месяцев, город в отчаянии. Мы
выйдем все из города: впереди стрелки, чтобы открыть путь,
потом женщины, дети, должностные лица под охраной пехоты,
стерегущей брешь. И вдруг письмо. Письмо от кровавого отродья
Альбы. Что возвещает оно — смерть? Нет, жизнь всему, что
осталось в городе. О, неожиданная пощада! А быть может,
ложь? Запоешь ли ты еще, веселый перезвон колоколов? Они
вступают в город.

Уленшпигель, Ламме и Неле переоделись немецкими наемни-
ками и вместе с ними — всего шестьсот человек — заперлись в
августинском монастыре.

— Мы умрем сегодня,— шепнул Уленшпигель Ламме.

И он прижал к груди нежное тело Неле, дрожащей от
страха.
— О жена моя, я не вижу ее! — вздохнул Ламме.— Но, мо-
жет быть, одежда немецких солдат спасет нам жизнь?

Уленшпигель покачал головой, чтобы показать, что он не
верит в пощаду.

— Я не слышу шума разгрома,— сказал Ламме.

— По договору,— ответил Уленшпигель,— горожане откупи-
лись от грабежа и резни за взнос в двести сорок тысяч флоринов.
Они должны уплатить в течение двадцати дней наличными сто
тысяч флоринов, а остальные — через три месяца. Женщинам
приказано укрыться в церквах. Убийства начнутся несомненно.
Слышишь, как сколачивают эшафоты и строят виселицы?

— Ах, пришел нам конец! —сказала Неле.— Я голодна.

— Да,— сказал потихоньку Ламме Уленшпигелю,— крова-
вый выродок герцогский сказал, что, изголодавшись, мы будем
покорнее, когда нас поведут на казнь.

— Я так голодна! — сказала Неле.

Вечером пришли солдаты и принесли по одному хлебу на
шестерых.

— Триста валлонских солдат повешены на рынке,— расска-
зывали они.— Скоро ваша очередь. Всегда так было, что гёз
венчался с виселицей.

На другой день они опять принесли по хлебу на шесть че-
ловек.

— Четырем важным обывателям отрубили голову,— рас-
сказывали они,— двести сорок девять солдат связаны попарно
и брошены в море. Жирны будут раки в этом году... Да, вы не
потолстели с седьмого июля, когда вас здесь заперли! Обжоры
и пьяницы все эти нидерландцы; нам вот, испанцам, довольно
двух фиг на ужин.

— Вот почему,— ответил Уленшпигель,— вы повсюду тре-
буете от обывателей, чтобы вас кормили четыре раза в день мя-
сом, птицей, сливками, вином и вареньем; вам нужно молоко
для омовения ваших усов и вино, чтобы мыть копыта ваших
лошадей.

Восемнадцатого июля Неле сказала:

— У меня мокро под ногами. Что это такое?

— Кровь,— ответил Уленшпигель.

Вечером солдаты опять принесли по хлебу на шестерых.

— Где недостаточно веревки, там справляется топор,— рас-
сказывали они.— Триста солдат и двадцать семь горожан, кото-
рые вздумали бежать, шествуют теперь в ад, неся свои головы
в руках.

На другой день кровь опять потекла в монастырь. Солдаты
пришли, но не принесли хлеба, а только смотрели на заключен-
ных и говорили:

— Пятьсот валлонов, англичан и шотландцев, которым вче-
ра отрубили голову, лучше выглядели, а эти изголодались, ко-
нечно. Но кому же и умирать с голоду, как не гёзу: гёз ведь
значит нищий.

И в самом деле, все, бледные, изможденные, дрожащие от
озноба, имели вид призраков.

Шестнадцатого августа, в пять часов вечера, пришли солдаты
и со смехом раздавали узникам хлеб, сыр, пиво.

— Это предсмертный пир,— сказал Ламме.

В десять часов пришло четыре батальона; командиры при-
казали открыть ворота монастыря и, поставив заключенных по
четыре человека в ряд, приказали им идти за барабанами и сви-
релями вплоть до места, где им сказано будет остановиться.

Некоторые улицы были красны; и так они шли по направ-
лению к полю Виселиц.

Здесь и там на лугах краснели лужицы крови; кровь была
кругом под стенами.

Тучами носилось повсюду вороньё; солнце заходило в тума-
не, небо было еще ясно, и в глубине его робко зажигались звез-
дочки.

Вдруг послышались жалобные завывания.

— Это кричат гёзы, запертые в форте Фейке, за городом,—
сказали солдаты.— Их приказано уморить голодом.

— И наш час пришел,— сказала Неле. И она заплакала.

— Пепел стучит в мое сердце,— сказал Уленшпигель.

— Ах...— сказал Ламме (он говорил по-фламандски, и кон-
войные солдаты не понимали этого гордого языка),— ах, если
бы я мог захватить кровавого герцога и заставить его глотать
все эти веревки, виселицы, плахи, гири, дыбы, тиски, глотать
до тех пор, пока он не лопнул бы! Если б я мог поить и поить его
пролитой им кровью! Тогда уж наверное, уйдя из этой жизни, он
попал бы в серное пекло, где дьявол все кормил бы его этой
закуской, и так во веки веков.

— Аминь! — сказали Уленшпигель и Неле.

— Не мы — другие освободят землю фландрскую,— про-
должал Уленшпигель.— Ночь темнеет, солдаты зажигают факе-
лы. Мы уже подле поля Виселиц. О, милая моя подруга, зачем
ты пошла за мной?.. Ты ничего не слышишь, Неле?

— Слышу,— ответила она,— в хлебах звякнуло оружие.
И там, над склоном, повыше дороги, по которой мы идем, блес-
нул на стали багровый отсвет факелов. Я вижу огненные кончи-
ки фитилей аркебузов. Спят наши конвойные или ослепли? Слы-
шишь громовой залп? Видишь, как падают испанцы под пулями?
Слышишь: «Да здравствуют гёзы!» Бегом вверх по тропинке
они поднимаются с копьями наперевес; они сбегают по склону
с топорами в руках. Да здравствуют гёзы!

— Да здравствуют гёзы! — кричали Ламме и Уленшпигель.
— Вот солдаты раздают нам оружие,— говорила Неле.—
Бери, Ламме, бери, дорогой! Да здравствуют гёзы!

— Да здравствуют гёзы!—кричит толпа пленников.

— Непрестанно палят аркебузы,— говорит Неле,— испанцы
падают, как мухи, потому что освещены факелами. Да здравст-
вуют гёзы!

— Да здравствуют гёзы! — кричит отряд спасителей.

— Да здравствуют гёзы! — кричат Уленшпигель и пленни-
ки.— Испанцы в железном кольце. Бей, бей! Уже нет ни одного
на ногах. Бей без пощады — война без жалости! А теперь соби-
рай пожитки — и бегом в Энкгейзен. Кому суконное и шелковое
платье палачей? Кому их оружие?

— Всем, всем!—кричат они.— Да здравствуют гёзы!

И в самом деле, они возвращаются на судне в Энкгейзен.

И Ламме, Неле и Уленшпигель вновь на своих кораблях.

И снова поют они в открытом море: «Да здравствуют гёзы!»

И крейсируют перед Флиссингеном.

Ламме снова повеселел. Он охотно сходил с корабля на зем-
лю и, точно на зайцев, оленей и дроздов, охотился на быков, ба-
ранов и домашнюю птицу.

И не в одиночестве занимался он этой охотой. Приятно было
смотреть, как возвращаются с добычи охотники с Ламме во гла-
ве, как ведут они за рога крупный скот и гонят перед собой
мелкий, как подгоняют хворостиной стада гусей и на баграх несут
кур, цыплят и каплунов, невзирая на запрет.

Пир горой на кораблях. И Ламме приговаривает:

—- Запах подливы возносится к небесам, услаждая господ
ангелочков, которые говорят: «Какое чудесное мясо!»

Так, разъезжая, они наткнулись на торговую флотилию из
Лиссабона, командир которой не знал, что Флиссинген уже в
руках гёзов. Ей приказывают бросить якорь, она окружена. Да
здравствуют гёзы! Барабаны и свирели зовут на абордаж. У куп-
цов есть пушки, пики, топоры, аркебузы.

Ядра и пули сыплются с кораблей гёзов. Их стрелки, сгру-
дившись за деревянными прикрытиями у гротмачт, стреляют
наверняка, не подвергаясь опасности. Купцы падают, как мухи.

— На помощь! — кричит Уленшпигель, обращаясь к 7\амме
и Неле.— Вперед! Вот пряности, драгоценности, дорогие това-
ры, сахар, мускат, гвоздика, имбирь, реалы, дукаты, блестящие
золотые барашки: их более пятисот тысяч штук. Испанцы опла-
тят военные расходы. Выпьем! Отслужим мессу гёзов: эта мес-
са — битва.
И Уленшпигель с Ламме носятся повсюду, точно львы. Неле
играет на свирели, прячась за деревянным прикрытием. Вся
флотилия захвачена.

После подсчета потерь оказалось, что у испанцев убита тыся-
ча человек, у гёзов — триста; среди последних был повар корвета
«Бриль».

Уленшпигель попросил позволения обратиться со словом к
Трелону и морякам, на что Трелон согласился очень охотно.
И Уленшпигель держал такую речь:

— Господин капитан и вы, братцы! Мы получили в наслед-
ство множество пряностей, а вот перед вами толстячок Ламме,
который находит, что наш бедный покойник — да возвеселит
господь его душу!—не был великим профессором по части
соусов. Так вот, поставим Ламме на его место — он уж накормит
нас небесными жаркими и райскими супами.

— Отлично,— ответил Трелон и прочие.— Ламме будет ко-
рабельным коком. Он будет носить большую деревянную шумов-
ку, чтобы снимать пену со своих соусов и отгонять от них кора-
бельных юнг.

— Господин командир, друзья и товарищи,— сказал Лам-
ме,— вы видите, что я плачу от радости, так как я совсем не
заслуживаю столь великой чести. Во всяком случае, раз уж> вы
удостаиваете прибегнуть к моему ничтожеству, я принимаю вы-
сокие обязанности мастера кухонного искусства на славном
корабле «Бриль», но покорнейше прошу вас при этом даровать
мне высшие права верховного начальства над кухней, дабы ваш
главный повар — это буду я — мог по силе, праву и закону вос-
препятствовать кому бы то ни было забирать и есть долю дру-
гого.

Трелон и прочие кричали:

— Молодец, Ламме! У тебя будет и право, и сила, и закон!

— Но я,— продолжал он,— приношу вам другое покорней-
шее прошение: человек я жирный, крупный и увесистый, глубо-
ко мое чрево, вместителен желудок; моя бедная жена — да воз-
вратит мне ее господь!—всегда давала мне две порции вместо
одной; соблаговолите и вы мне даровать то же снисхождение.

Трелон, Уленшпигель и матросы ответили:

— Хорошо, Ламме: ты будешь получать два пайка.

И Ламме вдруг снова впал в грусть и сказал:

— Жена моя, кроткая моя красавица, если что-нибудь может
меня примирить с твоим отсутствием, то разве только деятель-
ное воспоминание о твоей небесной кухне в нашем сладостном
уголке!

— Полагается принести присягу, сын мой,— сказал Улен-
шпигель.— Принесите большую деревянную ложку и большой
медный котел.
— Клянусь,— провозгласил Ламме,— клянусь господом,
помощь которого призываю, клянусь хранить верность господи-
ну принцу Оранскому, по прозванию Молчаливый, правящему
за короля областями Голландии и Зеландии! Клянусь соблю-
дать верность господину де Люме, адмиралу, командующему
нашим доблестным флотом, и господину Трелону, вице-адмиралу
и капитану корабля «Бриль»! Клянусь, по мере моих слабых
сил, согласно нравам и обычаям великих поваров древности,
оставивших после себя превосходные иллюстрированные труды
о великом искусстве стряпни, изготовлять мясо и птицу, какие
нам пошлет судьба, и питать оными яствами вышереченного
господина Трелона, капитана, его помощника, каковым состоит
друг мой Уленшпигель, и всех вас, боцманы, лоцманы, рулевые,
юнги, солдаты, пушкари, камбузные, лекарь, трубач, матросы
и все прочие! Если жаркое будет не дожарено, а птица не под-
румянится, как должно; если от супа будет идти тошнотворный
дух, пагубный для доброго пищеварения; если запах подливы
не заставит вас всех ринуться — с моего соизволения, конечно,—
в кухню; если я не сделаю вас веселыми, а лица ваши благодуш-
ными,— я откажусь от своих высоких обязанностей, считая себя
отныне неспособным занимать престол кухонный. Так да помо-
жет мне господь в этой жизни и в будущей!

— Да здравствует наш кок! — кричали они.— Король кухни,
император жарких! По воскресеньям он будет получать три
пайка вместо двух.

И Ламме сделался поваром на корабле «Бриль». И между
тем как душистые супы кипели в кастрюлях, он стоял у кухон-
ных дверей, гордо, точно скипетр, держа свою большую деревян-
ную шумовку. И по воскресеньям он получал тройной паек.

Когда гёзам случалось ввязаться в схватку с врагом, он охот-
но оставался в своей соусной лаборатории, однако иногда выхо-
дил на палубу, чтобы сделать несколько выстрелов, потом по-
спешно спускался к себе — присмотреть за своими соусами.

Будучи, таким образом, исправным поваром и доблестным
воином, он стал общим любимцем.

Но никто не имел права проникнуть в его кухню. Ибо тут
он приходил в ярость и, фехтуя своей деревянной шумовкой,
колотил без пощады.

И с тех пор он был прозван Ламме-Лев.

XI

По океану, по Шельде, под солнцем, дождем, снегом, гра-
дом — зимою и летом носятся корабли гёзов.

Подняты все паруса, точно лебеди — лебеди белой свободы.
Белый цвет — свобода, синий — величие, оранжевый —
принц Оранский: вот трехцветный флаг гордых кораблей.

Вперед на всех парусах! Вперед на всех парусах, славные ко-
рабли! Струи бьются о них, волны обливают их пеной.

Они несутся, они скользят, они летят по реке, накренив па-
руса до воды, быстрые, как облака под северным ветром,—
корабли гёзов.

Слышите, как носы их рассекают волны? Бог свободных
людей! Да здравствуют гёзы!

Шхуны, корветы, бриги и барки, быстрые подобно ветру,
чреватому бурей, подобно туче, чреватой молниями.

Шхуны, корветы, бриги скользят по реке. Волны, разрезан-
ные пополам, стонут, когда они несутся со смертоубийственным
жерлом длинной кулеврины на носу. Да здравствуют гёзы!

На всех парусах! На всех парусах, доблестные корабли!
Волны бьются о борта, обливая их пеной.

Ночью и днем, в дождь, снег и град — они плывут.

XII

Кровавый король получил известие об их победах. Смерть
уже глодала палача. Жалкий и свирепый, скитался он по пере-
ходам замка Вальядолида, влача свои распухшие ступни и
свинцом налитые икры. Он не пел никогда, жестокий тиран;
когда вставала заря, он не смеялся; и когда солнце заливало
его владения, он не ощущал в своем сердце ни малейшей радости.

Уленшпигель, Ламме и Неле пели, как птички, рискуя сво-
ей — если речь идет о Ламме и Уленшпигеле — шкурой, а если
говорится о Неле — нежной кожей. Они радовались тому, что
гёзам удалось погасить тот или иной костер, больше, чем чер-
ный король наслаждался пожаром целого города.

В эти дни Вильгельм Молчаливый, принц Оранский, лишил
адмиральского чина адмирала Люме де ла Марка за его непо-
мерную жестокость. Он обсуждал также возможность уплаты
крестьянам за хлеб, взятый у них гёзами, о возмещении нало-
женных на них контрибуций и предоставлении римским католи-
кам, равно как и всем прочим, свободного исповедания их веры,
без преследований и насилий.

XIII

Под сверкающим, небом, на светлых волнах, свистят на кораб-
лях гёзов свирели, гнусят волынки, булькают бутылки, звенят
бокалы, блестит сталь оружия.
— Ну вот,— говорит Уленшпигель,— бей в барабан славы,
бей в литавры радости! Да здравствуют гёзы! Побеждена Испа-
ния, скручен упырь проклятый. Море наше. Наш весь берег
Ньюпора, Остенде, Бланкенберг, острова Зеландские, устье
Шельды, устье Мааса, устье Рейна, вплоть до Гельдерна.
Да здравствуют гёзы!

Наши Дельфт и Дордрехт. Палачи оставили Роттердам. Мы
не взяли еще Амстердама. Но все достанется вовремя терпели-
вым клинкам. Да здравствуют гёзы!

Выпьем испанского вина! Мы двинемся через Зюдерзее по
рекам, протокам и каналам. Наша Голландия, северная и
южная, и Зеландия; мы возьмем Фрисландию, восточную и
западную. Бриль будет убежищем нашим кораблям, гнездом, где
вызреет свобода. Да здравствуют гёзы!

Слушайте, как разносится по Фландрии, дорогой родине,
крик мести! Куют оружие, точат мечи. Всё в движении — Ген-
негау, Брабант, Люксембург, Лимбург, Намюр, Льеж, свобод-
ный город. Все кипит. Кровь бродит. Жатва созрела для серпа.
Да здравствуют гёзы!

В нашей власти широкое Северное море. У нас отличные
пушки, гордые корабли, смелые отряды грозных моряков: ни-
щие, бродяги, попы, солдаты, дворяне, горожане, ремесленники,
бегущие от преследований. С нами все, кто за свободу. Да здрав-
ствуют гёзы!

Филипп, кровавый король, где ты! Альба, где ты? Бей в
барабан радости! Да здравствуют гёзы!

XIV

На дворе стоял волчий месяц — декабрь. Лил дождь, ко-
лючий, точно иглы.

Гёзы крейсировали в Зюдерзее. Звуками трубы господин
адмирал созвал на свой корабль командиров шхун и корветов и
вместе с ними вызвал Уленшпигеля.

— Вот,— обратился он прежде всего к нему,— в знак при-
знания твоей верной службы и важных заслуг принц назначает
тебя капитаном корабля «Бриль». Вручаю тебе назначение на
пергаменте.

— Примите мою благодарность, господин адмирал,— от-
ветил Уленшпигель.— Буду капитанствовать по мере моих сла-
бых сил и, так капитанствуя, твердо надеюсь, что если бог
поможет, раскапитаню Испанию и отделю от нее Фландрию и
Голландию.

— Прекрасно,— сказал адмирал.— А теперь,— прибавил
он, обращаясь ко всем,— сообщаю вам, что католический
Амстердам собирается осадить Энкгейзен; амстердамцы еще не
вышли из Ийского канала; будем крейсировать перед ним, чтобы
запереть их там, и бей всякий их корабль, который покажет в
Зюдерзее свой тиранский костяк!

— Продырявим его! — ответили они.— Да здравствуют
гёзы!

Возвратившись на свой корабль, Уленшпигель приказал ма-
тросам и солдатам собраться на палубе и сообщил им приказ
адмирала.

— У нас есть крылья — это наши паруса,— ответили они.—
Есть коньки: киль нашего корабля. Есть руки великанов: наши
абордажные крючья. Да здравствуют гёзы!

Флот вышел и разгуливал в море в миле от Амстердама, так
что без позволения гёзов никто не мог ни войти, ни выйти.

На пятый день дождь стих; при ясном небе ветер дул еще
резче; со стороны Амстердама не заметно было ни малейшего
движения.

Вдруг Уленшпигель увидел, что на палубу вбегает Ламме,
гоня перед собой размашистыми ударами своей деревянной
шумовки корабельного переводчика, молодого парня, бойкого
во французской и фламандской речи, но еще более бойкого в
науке широкой глотки.

— Негодяй! — говорил Ламме, шлепая его.— Так ты думал,
что можешь безнаказанно лакомиться до времени моим жарким?
Полезай-ка на верхушку мачты и посмотри, не копошится ли кто
на амстердамских судах. Сделаешь хорошее дело.

— А что дашь?—ответил переводчик.

— Еще ничего не сделал и уже хочешь платы?—вскричал
Ламме.— Ах ты мерзавец! Если не полезешь сейчас же, я при-
кажу тебя высечь. И твои французские разговоры не спасут
тебя.

Переводчик полез наверх.

— Эй, лентяй, что ты там видишь? —спросил Ламме.

— Ничего не вижу ни в городе, ни на кораблях.— И при-
бавил, спустившись:—Теперь плати.

— Оставь себе то, что стащил,— ответил Ламме,— но такое
добро впрок не идет: наверно, извергнешь его в рвоте.

Уленшпигель, отведя Ламме в сторону, сказал ему:

— Знаешь, сын мой, это чрезвычайное спокойствие Амстер-
дама меня пугает. Они что-то замышляют.

— Я уж думал об этом,— ответил Ламме.— Вода замерзла
в кувшинах, битая птица точно деревянная, колбасы покрыты
инеем, коровье масло твердо как камень, деревянное масло по-
белело, соль суха, как песок на солнце.

— Замерзнет и море,— сказал Уленшпигель.— Они придут
по льду и нападут на нас с артиллерией.
И он отправился на адмиральский корабль и рассказал о
своих опасениях адмиралу, который ответил:

— Ветер со стороны Англии; будет снег, а не мороз. Вернись
на свой корабль.

И Уленшпигель вернулся.

И ночью пошел сильный снег, но тотчас же задул ветер со
стороны Норвегии, море замерзло и стало как пол. Адмирал
видел все это.

Опасаясь, как бы амстердамцы не пришли по льду поджечь
корабли, он приказал солдатам приготовить коньки — на тот
случай, если им придется сражаться вокруг судов,— а пушкарям
при орудиях, железных и чугунных, держать наготове кучи
ядер подле лафетов, зарядить пушки и держать зажженными
фитили.

Но амстердамцы не явились.

И так тянулось семь дней.

К вечеру восьмого дня Уленшпигель приказал устроить
для матросов и солдат добрую попойку, чтобы это служило им
панцирем от резкого ветра, дувшего с моря.

Но Ламме ответил:

— Ничего не осталось, кроме сухарей и жидкого пива.

— Да здравствуют гёзы! — крикнули они.— Это будет пост-
ный кутеж в ожидании часа битвы.

— Который не скоро пробьет,— сказал Ламме.— Амстер-
дамцы придут поджечь наши корабли, но не в эту ночь. Им надо
еще предварительно собраться у очага да выпить по нескольку
кружек горячего винца с сахаром — пошли его и нам, господи! —
потом, поболтав до полуночи рассудительно, успокоительно и
упоительно, они решат, что можно завтра решить, нападут они
на нас на будущей неделе или нет. Завтра, снова выпив горячего
вина с сахаром — пошли и нам его, господи! — они опять будут
спокойно, рассудительно, за полными кружками, решать, не
следует ли им собраться на другой день, дабы решить, может
ли или не может лед выдержать тяжесть большого отряда.
И они произведут испытание льда с помощью ученых людей,
которые изложат свои заключения на пергаменте. Приняв оные
к сведению, они будут знать, что толщина льда две четверти и
что, стало быть, он достаточно крепок, чтобы выдержать несколь-
ко сот человек с пушками и полевыми орудиями. Затем они
соберутся на совещание еще раз, чтобы спокойно, рассудительно,
за многими кружками горячего вина, обсудить, не уместно ли
напасть на наши корабли, а то и сжечь их за сокровища, отобран-
ные нами у лиссабонцев.

Не без колебаний, но во благовремении они решат, однако,
что представлялось бы уместным захватить наши корабли, но
не сжигать их!

— Ты говоришь недурно,— сказал Уленшпигель,— но не
видишь ли ты, что вон в городе зажигаются огни и люди с фона-
рями суетливо бегают там?

— Это от холода,— ответил Ламме. И, вздыхая, приба-
вил: — Все съедено. Ни мяса, ни птицы, ни вина — увы, ни доб-
рого пива: ничего, кроме сухарей и жидкого пива. Кто меня
любит, за мной!

— Куда ты?—спросил Уленшпигель.— Никто не смеет от-
лучаться с корабля.

— Сын мой,— ответил Ламме,— ты теперь капитан и госпо-
дин на корабле. Если ты не позволяешь, я не пойду. Но собла-
говоли подумать, что третьего дня мы съели последнюю колбасу
и что в это суровое время кухонный очаг есть солнце для добрых
товарищей. Посему, господин капитан и верный друг, я решаюсь
сказать: я истосковался душой оттого, что ничего не ем; оттого,
что я, любящий только покой, охотно убивающий разве только
нежную гусыню, жирную курочку, сочную индейку, следуя за
тобой среди тягот и сражений. Посмотри-ка на огоньки на том
богатом хуторе, с его крупным и мелким скотом. Знаешь, кто
его хозяин? Один фрисландский судовщик, который предал и
привел в Энкгейзен, тогда еще занятый Альбой, восемнадцать
несчастных дворян; он повинен в том, что они казнены на Конном
рынке в Брюсселе. Этот предатель, по имени Дирик Слоссе,
получил от герцога за предательство две тысячи флоринов. На
эти кровавые деньги этот Иуда купил хутор, который ты видишь
перед собой, с крупным скотом и окрестными землями, и стал
богачом.

— Пепел стучит в мое сердце,— сказал Уленшпигель.— Ты
пробил, час господень!

— И час кормежки равным образом,— сказал Ламме.—
Дай мне два десятка добрых солдат и матросов, я пойду и за-
хвачу предателя.

— Я сам поведу их,— ответил Уленшпигель.— Кто любит
правду, пусть идет со мной. Не все, верные и дорогие мои: до-
статочно двадцати человек, а то кто же будет охранять корабль?
Бросьте костями жребий... Вас двадцать? Ну, идемте. Кости
показывают правильно. Привяжите коньки и скользите по на-
правлению к Венере — звезде, сверкающей над хутором преда-
теля. Идите по звезде, конькобежцы, все двадцать, скользя
по льду, с топором на плече.

Кто упал, вскакивайте тотчас же. Мы подходим к берегу: ни
человека на белом снегу, ни птицы в морозном воздухе. Скиньте
коньки.

Вот мы на земле, вот луга; опять наденьте коньки, затаив
дыхание мы окружили хутор.

Уленшпигель стучит в дверь: собаки лают. Он стучит
вторично; открывается окно, и хозяин, высунув голову, спраши-
вает:

— Кто ты такой?

Он видит только Уленшпигеля — остальные спрятались за
прачечной.

Уленшпигель отвечает:

— Господин де Буссю приказал, чтобы ты сейчас же явился
к нему в Амстердам.

— Где твой пропуск?—спросил тот, спускаясь и отворяя
дверь.

— Здесь,— ответил Уленшпигель, указывая ему на два-
дцать гёзов, которые бросились за ним в дверь.

И Уленшпигель сказал:

— Ты, судовщик Слоссе, предатель, заманивший в засаду
восемнадцать дворян. Где деньги, полученные тобой за чужую
кровь?

— Вы гёзы!—ответил тот дрожа.— Помилуйте меня! Я не
знал, что делаю. Теперь у меня нет денег... я все отдам...

— Темно,— сказал Ламме,— дай нам свечей, сальных и
восковых.

— Вон там висят сальные свечи,— сказал хозяин.

Зажгли свечу, и один из гёзов, стоявший у очага, сказал:

— Холодно, разведем огонь. Вот хорошее топливо.

И он указал на стоящие на полке цветочные горшки с высох-
шими растениями.

Взяв один из них за стебель, он тряхнул его; горшок упал,
и по полу рассыпались дукаты, флорины и реалы.

— Вот где деньги!—сказал он, указывая на цветочные
горшки.

И действительно, они нашли в них десять тысяч флоринов.

А хозяин кричал и плакал при виде всего этого.

На крик сбежались хуторские батраки и служанки в одних
рубахах. Мужчины, вздумавшие было вступиться за своего хо-
зяина, были перевязаны. Тут выступил Ламме.

— Предатель,— сказал он,— где ключи от кладовых, конюш-
ни, хлева и овчарни?

— Подлые грабители!—ответил хозяин.— Вы издохнете
на виселице!

— Пришел час божий,— сказал Уленшпигель.— Давай
ключи.

— Господь отомстит за меня!—сказал хозяин, отдавая
ключи.

Очистив хутор, гёзы двинулись в обратный путь, летя на
коньках к кораблям, легким убежищам свободы.

— Я корабельный кок,— говорил Ламме, направляя их,—
я корабельный кок! Толкайте ваши добрые салазки, нагружен-
ные вином и пивом; гоните или за рога тащите быков, лошадей,
свиней, баранов — все стадо, поющее природную песнь. Я кора-
бельный кок! Лед скрипит под сталью коньков. Мы на судах.
Завтра заиграет кухонная музыка. Подавай блоки; подвяжите
лошадей, коров, быков под брюхо. На лебедках они поднимаются
на суда. Вот так мясцо! Бросайте в трюм как попало кур,
гусей, уток, каплунов. Кто свернет им шею? Господин корабель-
ный кок. Дверь заперта, ключ в моем кармане. Хвала господу
на кухне! Да здравствуют гёзы!

Тут же Уленшпигель отправился на адмиральский корабль,
уведя с собой Дирика Слоссе и прочих пленников, стонавших
и рыдавших от страха перед веревкой.

На шум вышел адмирал; увидев Уленшпигеля и его спутни-
ков, озаренных красным пламенем факелов, он спросил:

— Чего тебе от нас надо?

— Этой ночью,— ответил Уленшпигель,— мы захватили
предателя Дирика Слоссе, заманившего в засаду восемнадцать
наших. Вот он. Прочие — батраки с его хутора и невинные слу-
жанки.

Затем, передавая адмиралу сумку с деньгами, он прибавил:
— Эти червонцы цвели в цветочных горшках в доме преда-
теля; всего десять тысяч.

— Вы поступили неправильно, отлучившись с корабля,—
сказал адмирал,— но ввиду успеха прощаю вас. И пленники и
мешок с червонцами нам очень кстати, а вы, молодцы, согласно
законам и обычаям морским, получите треть добычи. Другая
треть пойдет флоту, а третья — его высочеству принцу Оран-
скому. Немедленно повесьте предателя!

Исполнив это, гёзы прорубили во льду прорубь и бросили
туда тело Дирика Слоссе.

— Трава, что ли, выросла вокруг кораблей,— спросил адми-
рал,— что я слышу кудахтанье кур, блеянье овец, мычанье
быков и коров?

— Это кухоннопленные для глотки,— ответил Уленшпи-
гель.— Они заплатят выкуп в виде жарких. Самое вкусное
получите вы, господин адмирал. Что касается слуг, я их заберу
на свой корабль.

Так он и сделал и обратился к ним со следующей речью:
— Вот. парни и девушки, теперь вы на лучшем корабле,
какой есть на свете. Если вам угодно уйти, уплатите выкуп;
если хотите остаться, вы будете жить, как мы, работая и хорошо
кушая.

В этот день и в следующие шли на кораблях пиры с истреб-
лением вина, птицы и мяса. И Уленшпигель говорил:

— Да здравствуют гёзы! Дуйте, злые ветра: мы согреем
воздух нашим дыханием. Да здравствуют гёзы!
Неле тоже пила из золотого бокала и, раскрасневшись от
ветра, наигрывала на свирели. И, несмотря на холод, гёзы весело
ели и пили, сидя на палубе.

XV

Вдруг весь флот увидел на берегу черную толпу, среди кото-
рой блестели факелы и сверкало оружие; потом факелы погасли
и воцарился мрак.

По приказу адмирала на суда был передан сигнал быть
настороже; были погашены все огни; матросы и солдаты легли
ничком на палубе, держа наготове топоры. Отважные пушкари
с фитилями в руках стояли подле пушек, заряженных гранатами
и двойными ядрами. Как только адмирал и капитаны крикнут:
«Сто шагов!»— что обозначает расположение неприятеля,—
они должны палить с кормы, борта или носа, смотря по своему
положению на льду.

И слышен был голос адмирала:

— Смерть тому, кто громко скажет слово!

И капитаны повторили за ним:

— Смерть тому, кто громко скажет слово!

Ночь была звездная, без луны.

— Слышишь...— тихо, точно дуновение призрака, говорил
Уленшпигель Ламме,— слышишь голоса амстердамцев и свист
льда под их коньками? Бегут быстро, слышен их разговор.
Они говорят: «Бездельники гёзы спят. Наши теперь лиссабон-
ские сокровища». Зажигают факелы. Видишь их осадные лест-
ницы и их гнусные рожи и длинную полосу наступающего
отряда? Человек с тысячу, а то и больше.

— Сто шагов!—крикнул адмирал.

— Сто шагов!—крикнули капитаны.

Раздался грохот, точно гром с небес, и жалобные крики на
льду.

— Залп из восьмидесяти орудий сразу,— сказал Уленшпи-
гель.— Они бегут! Видишь, факелы удаляются?

— В погоню!— приказал адмирал.

— В погоню!— приказали капитаны.

Но погоня длилась недолго, так как беглецы имели сто шагов
в запасе и ноги перепуганных зайцев.

И на людях, кричавших и умиравших на льду, были найдены
драгоценности, золото и веревки, приготовленные для того,
чтобы взять гёзов.

И после этой победы гёзы говорили:

— Если бог с нами, то кто против нас? Да здравствуют
гёзы!
Между тем через, день наутро адмирал беспокойно ждал
нового нападения. Ламме выскочил на палубу и сказал Уленшпи-
гелю:

— Отведи меня к этому адмиралу, который не хотел тебя
слушать, когда ты предсказывал мороз.

— Иди без проводника,— сказал Уленшпигель.

Ламме отправился, заперев кухню на ключ. Адмирал стоял
на палубе, высматривая, нет ли какого движения со стороны
города. Ламме приблизился к нему.

— Господин адмирал,— сказал он,— смеет ли скромный
корабельный кок высказать вам свое мнение?

— Говори, сын мой,— сказал адмирал.

— Ваша милость,— сказал Ламме,— вода тает в кувшинах,
птица стала нежнее, с колбас сошел иней, коровье масло размяк-
ло, деревянное стало жидко, соль слезится. Дело к дождю, и
мы будем спасены, ваша милость.

— Кто ты такой?—спросил адмирал.

— Я Ламме Гудзак, повар на «Бриле»,— ответил он.—
И если великие ученые, объявляющие себя астрономами, читают
в звездах так же хорошо, как я в моих соусах, то они могли бы
нам сказать, что в эту ночь будет оттепель с бурей и градом. Но
оттепель продлится недолго.

И Ламме вернулся к Уленшпигелю, которому он сказал
около полудня:

— Я опять пророк: небо чернеет, ветер бушует, льет теп-
лый дождь — уже на четверть воды надо льдом.

Вечером он радостно закричал:

— Северное море поднялось! Час прилива настал! Высокие
волны, войдя в Зюдерзее, ломают лед, который трескается и
большими кусками падает на корабль; искры брызжут от него;
вот и град. Адмирал приказывает нам отойти от Амстердама,
а воды столько, что самый большой из наших кораблей уже
поплыл. Вот мы у входа в Энкгейзен. Снова замерзнет море.
Я — пророк, и это чудо господне.

И Уленшпигель сказал:

— Выпьем в честь господа, благословляющего нас! Прошла
зима, и наступило лето.

XVI

В середине августа Уленшпигель говорил солдатам и моря-
кам:

— Кровавый герцог, будучи в Утрехте, осмелился издать
благодетельный указ, милостиво обещающий, среди прочих да-
ров, голод, смерть, разорение тем жителям Нидерландов, которые
не хотят покориться. «Все, что еще держится, будет истребле-
но,— говорит он,— и его королевское величество населит страну
иноземцами». Кусай, герцог, кусай! О напильник ломаются зубы
ехидны. Мы — этот напильник. Да здравствуют гёзы!

Альба, ты пьян от крови! Неужто ты думаешь, что мы боимся
твоих угроз или верим в твое милосердие? Твои знаменитые
полки, которым ты пел хвалу во всем мире, твои «Непобедимые»,
твои «Бессмертные» вот уж семь месяцев бомбардируют Гарлем,
слабый город, защищаемый горожанами. Пришлось и им, как
всем простым смертным, поплясать в воздухе при взрывах
подкопов. Горожане облили их смолой; тогда они, в конце
концов, перешли к победоносным убийствам безоружных людей.
Слышишь, палач, час божий пробил!

Гарлем потерял своих лучших защитников, камни его слезят-
ся кровью. Он потерял и истратил за время осады миллион
двести восемьдесят тысяч флоринов. Власть епископа восстанов-
лена там. Радостной рукой и с веселым лицом он благословляет
церкви. И колокола звонят, и перезвон бросает в воздух свои
спокойные, певучие напевы, точно пение ангелов на кладбище.
Око за око! Зуб за зуб! Да здравствуют гёзы!

XVII

Гёзы были во Флиссингене, где Неле вдруг заболела горяч-
кой. Вынужденная покинуть корабль, она лежала у реформата
Питерса на Турвен-Кэ.

Уленшпигель, очень удрученный, все-таки был доволен,
думая о том, что в постели, где она, конечно, выздоровеет,
испанские пули не тронут ее.

И он постоянно сидел подле нее вместе с Ламме.

— Друг и товарищ,— сказал однажды Уленшпигель,— зна-
ешь новость?

— Нет, сын мой,— ответил Ламме.

— Видел корабль, который недавно присоединился к нашему
флоту? И знаешь, кто там каждый день играет на лютне?

— От недавних холодов я точно оглох на оба уха,— ответил
Ламме.— Почему ты смеешься, сын мой?

Но Уленшпигель продолжал:

— Однажды я слышал оттуда фламандскую песенку, и
голосок показался мне таким нежным.

— Увы,— сказал Ламме,— она тоже пела и играла на лютне!

— А знаешь другую новость?—продолжал Уленшпигель.

— Ничего не знаю, сын мой,— отвечал Ламме*.

— Мы получили приказ подняться с нашими кораблями по
Шельде до Антверпена и там захватить или сжечь неприятель-
ские суда. Что до людей — без пощады! Что ты думаешь об
этом, толстячок?

— Увы,— сказал Ламме,— неужто никогда в этой злосчаст-
ной стране мы не услышим ничего, кроме разговоров о сожжени-
ях, повешениях, утоплениях и прочих искоренениях рода
человеческого? Когда наконец придет вожделенный мир, чтобы
можно было без помехи жарить куропаток, кушать цыплят и
слушать пение колбасы среди яиц в печи! По мне, кровяная
лучше: белая слишком жирна.

— Это сладостное время вернется,— ответил Уленшпигель,—
когда на яблоках, сливах и вишнях Фландрии будет вместо
яблок, слив и вишен на каждой ветке висеть по испанцу.

— Ах,— говорил Ламме,— найти бы уж мне мою жену,
мою дорогую, милую, любимую, прелестную, кроткую, верную
жену!

— Оставим эти разговоры,— сказал Уленшпигель.— Слы-
шишь, адмирал кричит: «Поднять якоря!» И капитаны кричат
за ним то же. Надо сниматься.

— Почему ты уходишь так скоро?—спросила Неле Улен-
шпигеля.

— Иду на корабль,— ответил он.

— Без меня?—сказала она.

— Да,— ответил Уленшпигель.

— А ты не думаешь, что теперь я буду очень беспокоиться
о тебе?

— Милая,— сказал Уленшпигель,— у меня шкура железная.

— Ты смеешься надо мной!—ответила она.— Я вижу на
тебе твой камзол — он суконный, а не железный; под ним твое
тело — оно из костей и мяса, как и мое. Если тебя ранят, кто
будет ходить за тобой? Нет, я тоже иду на корабль.

— О,— сказал он,— если копья, пули, мечи, топоры, молот-
ки, пощадив меня, обрушатся на твое нежное тело, что буду
делать я, негодный, в этом мире без тебя?

— Я хочу быть с тобой. Ничего нет опасного,— говорила
Неле.— Я спрячусь за деревянным прикрытием, где сидят
стрелки.

— Если ты идешь, я остаюсь. И твоего Уленшпигеля назовут
трусом и предателем.

И он убежал, не забыв, однако, поцеловать трепещущие
губы и милые глазки Неле, которая дрожала от лихорадки,
смеялась, плакала — все вместе.

Гёзы в Антверпене; они захватили все суда Альбы вплоть
до стоявших в порту. Войдя в город среди бела дня, они осво-
бождают пленных.

— Сын адмирала задержан у каноника,— сказал Уленшпи-
гель Ламме,— надо освободить его.
Войдя в дом каноника, они нашли сына адмирала в обществе
толстопузого монаха, который яростно увещевал его вернуться
в лоно святой римско-католической церкви. Но молодой человек
никак не хотел и ушел вместе с Уленшпигелем. Тем временем
Ламме, схватив монаха за капюшон, гнал его перед собой по
улицам Антверпена, приговаривая:

— Сто флоринов — вот цена за твой выкуп! Подбирай но-
ги — и марш вперед! Живей, живей! Что у тебя, свинец, что ли,
в сандалиях? Вперед, кусок сала! Пошевеливайся!

— Я ведь иду, господин гёз, я иду, но, с разрешения вашего
почтенного аркебуза, позвольте сказать: вы такой же толстый,
грузный, пузатый человек, как и я.

— Что?— закричал Ламме, толкая его.— Как ты смеешь
сравнивать свой тунеядский, лентяйский, бесполезный монастыр-
ский жир с жиром фламандца, честно накопленным в трудах,
испытаниях и сражениях! Беги, или я тебя пришпорю носком!

Но монах не мог бежать и задыхался, да и Ламме тоже.
И так они добрались до корабля.

XVIII

Взяв Раммекенс, Гертруйденбург, Алькмар, гёзы возврати-
лись во Флиссинген. Выздоровевшая Неле ожидала Уленшпи-
геля в порту.

— Тиль,— говорила она, увидев его,— Тиль, дорогой мой,
ты не ранен?

— Ох,— стонал Ламме, волоча ногу,— пули, гранаты, ядра
дождем сыплются вокруг него, а он чувствует только ветер!
Ты, видно, дух, Уленшпигель, и ты, Неле, тоже, ибо когда на
вас ни посмотришь, вы всегда такие юные и легкие.

— Почему ты волочишь ногу?—спросила Неле.

— А потому, что я не дух и никогда не буду духом,— вот
и получил топором в бедро. Смотри, кровь льется. Ох, горе!
Почему некому здесь ухаживать за мной!

— Вот тебе бальзам,— сказала Неле,— я берегла его для
Уленшпигеля. Приложи к ране.

Перевязав свою рану, Ламме повеселел, так как от бальзама
исчезла мучительная боль.

И они поднялись втроем на корабль.

— Кто это такой?—спросила Неле, увидев монаха, ходив-
шего по палубе со связанными руками.— Я его где-то видела и
как будто узнаю.

— Его цена — сто флоринов выкупа,— ответил Ламме.
XIX

В этот день флот пировал.

Несмотря на резкий декабрьский ветер, несмотря на снег и
дождъ, гёзы флота пели на палубе, и серебряные полумесяцы
тускло светились на зеландских шляпах.

Не ворвался в Лейден герцог
Пес кровавый убежал...
Радость наполняет сердце,
Долгожданный час настал!

Альбу выгнали к чертям*—
Слава гёзам! Слава нам!

Звон раздался величавый,
Бей, веселый барабан!

Песня, разливайся славой!

Наполняй, вино, стакан!

Альбу выгнали к чертям —
Слава гёзам! Слава нам!
КНИГА ПЯТАЯ

I

Монах, взятый Ламме, увидев, что гёзы совсем не собирают-
ся его убивать, а только хотят получить выкуп, начал задирать
нос.

— Смотри пожалуйста...— говорил он, расхаживая по палу-
бе и яростно мотая головой,— смотри, в какую бездну подлых,
черных, поганых гнусностей попал я, ступив ногой на эту
лохань! Да если б я не сидел здесь, в этом корыте, господь
давным-давно поглотил бы вас, гёзы, в глубочайших безднах
морских и все ваше проклятое вооружение, ваши бесовы пушки,
вашего горлодера-капитана, ваши богохульные полумесяцы —
да!— все это было бы в глубинах глубин царства сатаны, где
вы не будете гореть в огне — о нет!—а мерзнуть, дрожать,
издыхать от холода в течение всей долгой, долгой вечности!
Да! И господь с небес угасит вашу безбожную ненависть к
кротчайшей матери нашей, римско-католической церкви, к
святым угодникам, к их преосвященствам господам епископам
и к благословенным указам, столь мягкосердечно и здравомыс-
ленно составленным, да! И я с высот райских увидел бы вас
замерзшими, синими, как свекла, или белыми от холода, как
репа. Так да будет, да будет, да будет!

Матросы, солдаты и юнги издевались над ним и стреляли
в него сухим горохом из трубочек. И он закрывал лицо руками
от этой пальбы.

II

По отъезде кровавого герцога новые правители страны обра-
щались с народом уже с меньшей жестокостью. Затем во главе
ее от имени короля стали Генеральные штаты.

Тем временем жители Зеландии и Голландии, которым
благоприятствовали море и плотины, их природные крепости
и окопы, воздвигли богу свободных людей свободные храмы;
и папистские палачи могли невообразимо распевать рядом с
ними свои гимны.

Страна бельгийская была разгромлена валлонами. Они гра-
били, захватывали тысячами быков и лошадей, выбирая лучших
в полях и лугах, уводили женщин и девушек, ели, не платя,
и сжигали в амбарах тех крестьян, которые, вооружившись,
говорили, что не позволят отнимать у них плоды их тяжелых
трудов.

И в народе говорили:

— Дон Жуан* явится со своими испанцами, и его высочест-
во* пожалует со своими французами — не с гугенотами, а с
папистами. И Молчаливый, желая мирно править Голландией,
Зеландией, Гельдерном, Утрехтом, Оверисселем, тайным догово-
ром уступил бельгийские области с тем, что королем их будет
принц Анжуйский.

И страна бельгийская была робка и раздражена, не находя
верных вождей, которые дали бы ей возможность сразиться
и одержать победу, между тем как все готовы были бороться
с врагом свободы.

И несчастное простонародье и измученные горожане —
все пребывали в ожидании этого отважного и верного вождя,
который повел бы их в бой за свободу.

— О горе!—говорили они.— Смотрите, вот теперь явился
дон Жуан, честолюбивый красавец, враг Филиппа, но еще более
враг своей родины. Он явился ради папы и ради себя. Дворянст-
во и духовенство предали нас.

III

Видя, что ему не мешают болтать, монах стал еще больше
задирать нос. И матросы и солдаты, чтобы подстрекнуть его
к разглагольствованиям, начинали хулить католических святых
и обряды римской церкви.

Он приходил в ярость и изрыгал на них бездну ругательств.

— Да,— кричал он,— да, вот я в гёзском вертепе! Да, вот
где они, эти проклятые вампиры нашей страны! Да! И после
этого смеют еще говорить, что инквизитор, святой муж, жег
их слишком много ! Нет, немало еще осталось этих червей!

В ответ на эти речи гёзы сказали:

— Зачем мы держим здесь этого бездельника, который
умеет только изрыгать ругательства? Повесим его лучше.

И они приступили к делу. Монах, увидев, что веревка
готова, лестница стоит у мачты и ему связывают руки, жалобно
взмолился:

— Помилуйте меня, господа гёзы! Это бес ярости говорил
в моем сердце, а не ваш покорный узник, бедный монах, имею-
щий одну лишь шею на этом свете! Милостивцы вы мои,
сжальтесь и пощадите! Если уж вам угодно, заткните мне
рот кляпом; это невкусная закуска, но все же лучше, чем висе-
лица.

Гёзы, не слушая, потащили его, несмотря на неистовое
сопротивление. Тогда он завизжал так пронзительно, что Ламме
сказал Уленшпигелю, который перевязывал ему рану в кухне:

— Сын мой, сын мой! Они утащили свинью из чулана
и удирают с нею! О разбойники, если б я мог встать с по-
стели!..

Уленшпигель поднялся на палубу, но увидел только монаха,
который, заметив его, бросился на колени, протягивая к нему
руки.

— Господин капитан,— кричал он,— капитан доблестных
гёзов, грозный на море и на суше, ваши солдаты хотят меня
вздернуть за то, что я согрешил языком! Это несправедливая
кара, господин капитан, ибо в таком случае пришлось бы надеть
пеньковый воротник на всех адвокатов, прокуроров, проповедни-
ков и женщин — и мир бы совсем обезлюдел. Ваша милость,
спасите меня от веревки, я буду молиться за вас господу, и
вечное осуждение не постигнет вас! Простите меня! Бес многогла-
голения увлек меня и заставил говорить без конца — это великое
несчастье. Моя бедная желчь вскипела и подстрекнула меня
наговорить тысячу вещей, которых я совсем не думаю. Пощадите,
господин капитан, и вы, господа, просите за меня!

Вдруг на палубе появился Ламме.

— Капитан и его друзья,— сказал он,— стало быть, это
визжала не свинья, а монах, чему я очень рад. Уленшпигель,
сын мой, у меня имеется насчет его благословения один важный
замысел. Подари ему жизнь, но не оставляй его на свободе, нс то
он выкинет на корабле какую-нибудь пакость. Лучше устрой
ему на палубе клетку, тесную, но чтобы в ней можно было ды-
шать, сидеть, спать. Я буду его откармливать, и если он не
будет есть столько, сколько я захочу, тогда — на виселицу.

— Если он не будет есть — на виселицу,— сказали Уленшпи-
гель и гёзы.

— Что же ты собираешься сделать со мной?— спросил монах.

— Увидишь,— ответил Ламме.

И Уленшпигель исполнил желание Ламме, и монах был поса-
жен в клетку, и каждый мог смотреть на него сколько угодно.

Ламме отправился на кухню; спустившись за ним, Уленшпи-
гель услышал его спор с Неле.

— Я не лягу,— говорил он,— нет, я не лягу, чтобы другие
там хозяйничали в моих соусах! Нет, я не стану лежать, как
теленок!

— Не сердись, Ламме,— уговаривала его Неле,— не то
твоя рана опять откроется, и ты умрешь.

— Ну и пусть умру!—отвечал он.— Мне надоело жить без
моей жены. Мало мне того, что я ее потерял, так ты еще
мешаешь мне, корабельному повару, лично заботиться о супах!
Или ты не знаешь, что запах соусов и жарких пропитан здо-
ровьем? Они питают даже мой дух и охраняют меня от несчастья.

— Ламме,— сказала Неле,— надо слушаться наших советов
и не мешать нам лечить тебя.

— Я сам хочу, чтобы вы меня вылечили,— отвечал Ламме,—
но чтобы кто-нибудь стал хозяйничать, чтобы какой-нибудь
невежественный бездельник явился царить на моем престоле
в сане корабельного повара и стал запускать свои поганые
пальцы в мои соусы — да я лучше убью его тут же своей дере-
вянной шумовкой, которая для этого случая станет железной!

— Во всяком случае, тебе нужен помощник,— сказал Улен-
шпигель,— ты ведь болен...

— Мне помощник!—закричал Ламме.— Мне нужен помощ-
ник? Ну не набит ли ты битком неблагодарностью, как колбаса
рубленым мясом? Помощник! И это говоришь своему другу
ты, сын мой, которого я так долго и так сытно кормил! Теперь
откроется моя рана. Нехороший друг! Кто же теперь будет
готовить такую еду, как я? Что же вы станете оба делать,
если я не буду подносить тебе, господин капитан, и тебе, Неле,
лакомых кусочков?

— Управимся сами в кухне,— сказал Уленшпигель.

— В кухне?—вскричал Ламме.— Ты можешь есть, пить,
нюхать то, что в ней приготовлено, но управиться в ней — нет!
Несчастный мой друг и господин капитан, да ведь я, с твоего
позволения, изрежу на полоски кожаную сумку, зажарю и подам
тебе, и ты это съешь, думая, что это жестковатые кишки. Уж
позволь мне, сын мой, остаться теперь поваром, не то я высохну,
как тычина.

— Ну, оставайся поваром,— сказал Уленшпигель.— Если ты
не выздоровеешь, я запру кухню, и мы будем питаться сухарями.

— Ах, сын мой,— говорил Ламме, плача от радости,— ты
добр, как божья матерь!

IV

Так или иначе, он как будто выздоровел. Каждую субботу
гёзы видели, как он длинным ремнем измеряет толщину монаха.

В первую субботу он сказал:

— Четыре фута.

И, измерив себя, прибавил:

— Четыре с половиной.

И имел при этом мрачный вид. Но, измерив монаха на вось-
мую субботу, он возликовал и сказал:

— Четыре и три четверти.

И по семь раз в день видели матросы и солдаты, как он
подходит с каким-нибудь новым блюдом к монаху и говорит:

— Вот тертые бобы на фландрском масле. Ел ты что-нибудь
подобное в своем монастыре? Чувствуешь, какие подушки сала
выросли у тебя на спине? Скоро тебе для спанья не нужно
будет никаких тюфяков.

При второй кормежке он говорил монаху:

— Ну, вот тебе ушки на манер брюссельских. Видишь, как
капает с них масло? Так будет и с твоим пузом.

— Я не голоден,— сказал монах.

— А съесть придется,— ответил Ламме.— Подумай, ведь
это не ржаные, это ушки крупитчатые, из чистой пшенички,
отец мой, отец во толстопузии, это цвет пшеничный, отец мой
о четырех подбородочках! Вижу, вижу — растет у тебя пятый,
и радуется сердце мое. Ешь!

— Оставь меня в покое, толстобрюхий!—сказал монах.

— Я господин над твоей жизнью!—закричал, вскипев,
Ламме.— Что ж, ты предпочитаешь веревку миске тертого гороха
с гренками, которую я тебе сейчас поднесу ?
И, явившись с миской, он говорил:

— Тертый горох любит доброе соседство, поэтому я приба-
вил к нему мучных катышков; их бросают в кипяток и так варят;
они тяжелы для желудка, но от них жиреют. Съешь, сколько
можешь; чем больше съешь, тем довольнее буду я. Не строй
из себя пресыщенного, не отдувайся, как будто объелся. Ешь.
Лучше поесть, чем быть повешенным.

Через час он опять возвращался к монаху.

— Вот,— говорил он,— девять голубей... Для тебя убили
этих невинных птичек, которые доверчиво летали над кораблями.
Не пренебрегай ими: я им в нутро положил кусочек масла,
хлебного мякиша, тертого муската, гвоздичек, истолченных в
медной ступке, блестящей, как твоя кожа. Сейчас принесу тебе
сладкой похлебочки из пива с мукой, с сахаром, с корицей.
Знаешь, для чего? Для того, чтобы твой жир стал прозрачным
и трепетал под кожей; он уже и теперь виден, когда ты вол-
нуешься... Но вот звонит вечерний колокол. Спи спокойно, не
заботясь о завтрашнем дне, в твердой уверенности, что завтра
ты вновь обретешь вкусную еду и своего друга Ламме, который
ее для тебя приготовит.

— Уходи и дай мне помолиться богу,— сказал монах.

— Молись...— отвечал Ламме,— молись под веселую музы-
ку храпа: от сна и пива нагуляешь еще доброго жирка. Я до-

волен.

И Ламме собрался спать.

— Чего ради,— спрашивали его солдаты и матросы,— ты
откармливаешь этого монаха, который тебя терпеть не может?

— Не мешайте мне,— отвечал Ламме,— я совершаю великое
дело.

V

В мае, когда фламандские крестьянки, чтобы предохранить
себя от болезни и смерти, бросают ночью через голову за спину
три черных боба, рана у Ламме опять открылась; его трясла
лихорадка, и он просил, чтобы его положили на палубе, против
клетки.

Уленшпигель согласился, но, боясь, как бы его друг в беспа-
мятстве не упал в море, приказал хорошенько привязать его
к кровати.

Во время светлых промежутков Ламме неустанно напоминал,
чтобы не забывали о монахе.

Мягко веял ветерок, тепло сияло солнце. Ламме в лихора-
дочном бреду казалось, что он в кухне, и он говорил:

— Печь сверкает сегодня. Сейчас дождем посыплются
дрозды. Жена, расставь силки в саду. Как ты красива! Кто
сварит соус из петушьих гребешков? Не так много муската:
от него лихорадка делается. Белый соус, тмин, лавровый лист.
Где желтки?—И, знаком приказав Уленшпигелю приблизить
ухо к его рту, он шепнул ему:—Сейчас дождем посыплется
дичь. Тебе дам на четыре дрозда больше, чем другим. Ты —
капитан, не выдавай меня.

И, услышав, как волна мягко бьется о борт корабля, он
сказал:

— Суп кипит, сын мой, суп кипит. Но как медленно нагре-
вается эта печь!

В один прекрасный день он потребовал, чтобы на палубе
поставили большие весы, на одну чашу посадили его, на другую
монаха. Но едва монах ступил на чашу, как Ламме стрелой
взлетел вверх и закричал в восторге:

— Вот так вес! Вот так вес! Я легкий дух в сравнении с
ним, я чуть было не вспорхнул, как птичка! Вот что: снимите
его, чтобы я мог сойти. Теперь положите гири, посадите его.
Сколько в нем?.. Триста девяносто фунтов. А во мне?.. Двести
семьдесят пять.

VI

Следующей ночью, в сумерках рассвета, Уленшпигеля разбу-
дили крики Ламме:

— Уленшпигель, Уленшпигель! На помощь! Не давай ей
уйти! Разрежь бечевки!

— Что ты кричишь?—спросил Уленшпигель, выйдя на па-
лубу.— Я ничего не вижу.

— Это она! — отвечал Ламме.— Она, жена моя, плавает в
шлюпке вокруг того корабля... да, того корабля, откуда слыша-
лись песни и лютня.

Неле вышла на палубу.

— Разрежь бечевки, друг мой,— обратился к ней Ламме.—
Разве ты не видишь — моя рана исцелена: нежная рука моей
жены перевязала ее. Она, да, это она! Видишь, вон она стоит в
шлюпке! Слышишь, она поет!.. Приди, моя дорогая, приди, не
убегай от твоего бедного Ламме, который без тебя так одинок
на свете!

Неле взяла его руку, коснулась его лица.

— Он еще в жару,— сказала она.

— Разрежьте бечевки,— говорил Ламме,— дайте мне шлюп-
ку! Я жив, я счастлив, я выздоровел!

Уленшпигель перерезал бечевки: освобожденный Ламме
соскочил с постели и начал сам спускать шлюпку.

— Смотри, у него руки дрожат от нетерпения,— сказала Не-
ле Уленшпигелю.
Шлюпка была готова, и Уленшпигель, Неле и Ламме сошли
в нее с гребцом и направились к кораблю, стоявшему в глубине
порта.

— Красавец корвет,— сказал Ламме, помогая гребцу.

На ясном небосклоне, озаренном лучами рассвета, точно зо-
лотистый хрусталь, выступали изящные очертания корабля и
его стройных мачт.

— Теперь расскажи нам, как ты ее нашел? —спросил Улен-
шпигель у гребущего Ламме.

— Мне было лучше... я спал,— прерывисто рассказывал
Ламме.— Вдруг глухой стук... Дерево ударилось о борт. Шлюп-
ка. Матрос бежит на шум: «Кто там?» Нежный голос ее, сын
мой, ее сладостный голос: «Друзья». И другой голос, грубее:
«Да здравствуют гёзы! От командира корвета «Иоганна» к Лам-
ме Гудзаку». Матрос бросает лесенку. При свете луны вижу —
на палубу поднимается человеческая фигура; чувствую — точно
роза раскрылась и коснулась моего лица: ее губы, сын мой.
И я слышу — она... понимаешь, она... говорит со мной. Покры-
вает меня поцелуями и слезами и говорит: «Я знаю, что поступаю
дурно, но я люблю тебя, муж мой. Я дала обет господу, но изме-
няю клятве, муж мой, мой бедный муж; я уже не раз приходи-
ла, но не смела приблизиться к тебе. Наконец матрос мне позво-
лил: я перевязывала твою рану, ты меня не узнавал, но я тебя
вылечила, не сердись, муж мой! Я пришла к тебе, но я боюсь:
он здесь, на вашем корабле. Пусти, я уйду; если он меня уви-
дит, он проклянет меня, и я буду гореть в вечном огне!» Плача
и радуясь, она поцеловала меня еще раз и ушла, несмотря на
мои слезы, против моей воли: ты связал меня по рукам и ногам,
но теперь...

И он сопровождал свою речь могучими взмахами весел, точ-
но натянутая тетива лука, посылающая вперед стремительную
стрелу.

Они подъезжали к кораблю, и Ламме говорил:

— Вон она стоит на палубе, играет на лютне, моя прелестная
жена с золотистыми волосами, с темными глазами. Лети, лодоч-
ка, по волнам!

Увидя подъезжающую шлюпку и на ней Ламме, гребущего,
как дьявол, капитан корвета приказал бросить с палубы лесенку.
Приблизившись к ней, Ламме прыгнул с шлюпки на лесенку,
чуть не упав при этом в море и отбросив шлюпку назад больше
чем на три сажени, и, вскарабкавшись, точно кошка, по лесенке,
бросился к своей жене, которая, не помня себя от радости, цело-
вала его и обнимала, говоря:

— Ламме, не забирай меня! Я дала обет господу, но я люблю
тебя. Ах, дорогой мой муж!

— Да это красавица Каллекен Гейбрехтс! — вскричала Неле.
— Да, это я,— ответила та,— но увы, полдень минул уже
для моей красоты.

И лицо ее омрачилось.

— Что ты сделала?—говорил Ламме.— Что с тобой ста-
лось? Почему ты теперь хочешь меня покинуть?

— Слушай,— сказала она,— не сердись. Я скажу тебе: зная,
что монахи — люди святые, я доверилась одному из них; его
имя брат Корнелис Адриансен.

— Что? — закричал Ламме, услышав это имя.— Это злоб-
ный ханжа, только и говоривший об избиении реформатов! Этот
проповедник инквизиции и указов! Так вот кто был этот него-
дяй!

— Не оскорбляй святого человека,— сказала Каллекен.

— «Святого человека»! —отвечал Ламме.— Знаю я его!

— Слушай же!

— Говори или не говори, мне все равно.

— Брат Адриансен имел славу хорошего проповедника,—
начала она,— я пошла его послушать. Он говорил, что духовный
сан и безбрачие выше всего прочего, ибо ими легче всего дости-
гает верное чадо райского блаженства. Его красноречие было
сильно и пламенно; оно глубоко взволновало многих честных
женщин — среди них и меня,— и особенно вдов и девушек. Так
как безбрачие и есть жизнь совершенная, то он советовал нам
пребывать в нем, и мы поклялись, что отныне отречемся от су-
пружеской жизни. Вдовы принесли ему клятву не вступать
больше в брак.

Ламме слушал, а Каллекен продолжала свой рассказ:

— Он говорил от имени господа и святой матери нашей
католической церкви. Могла ли я ослушаться его? Но я была сла-
ба, все-таки слаба. Помнишь гостиницу в Брюгге? Я была
у Калле, ты проехал мимо на осле вместе с Уленшпигелем. Я по-
шла за тобой следом; у меня были деньги — я ничего на себя не
тратила; я видела, что ты голоден; мое сердце потянулось к тебе,
я почувствовала жалость и любовь.

— Где он теперь?—спросил Уленшпигель.

Каллекен ответила:

— Мне говорили на корабле, что мой муж взял его в плен.

— Что?!—закричал Ламме.— Монах, которого я откармли-
ваю, это...

— Да,— ответила Каллекен.

— Топор! Топор! — кричал Ламме.— Скорее назад, на ко-
рабль! Шлюпку! Где шлюпка?

— Эта гнусная жестокость — убивать или ранить плен-
ника,— сказала Неле.

— Ты так зло на меня смотришь... Нс позволишь?—ска-
зал он.

23 Скотт, Костер

705
— Да, не позволю,— сказала Неле.

— Хорошо! Не причиню ему никакого зла; мне только
выпустить его из клетки. Шлюпка! Где шлюпка?

Они спустились в шлюпку. Ламме поспешно греб и в то же
время плакал.

— Ты удручен, муж мой?—сказала Каллекен.

— Нет, я весел: ты, конечно, меня никогда уж не покинешь?

— Никогда,— ответила она.

Так они вернулись на корабль. Получив у Уленшпигеля
ключи от клетки, Ламме отпер ее. Он хотел вытащить монаха
на палубу, но не мог; он попытался заставить его пролезть
боком, но тоже не мог.

— Придется все сломать,— сказал он,— разжирел.

Монах вышел, вращая отупевшими глазами и держа руки на
животе, и тут же упал, так как большая волна качнула корабль.

— Что, будешь называть меня толстопузым?—сказал Лам-
ме.— Вот ты толще меня. Кто кормил тебя по семь раз в день?
Я. Отчего это, крикун, ты стал теперь тише и мягче к бедным
гёзам? Если ты останешься еще на год в клетке, то уж не
сможешь выйти; при каждом движении твои щеки дрожат, как
свиной студень; ты уже не кричишь; скоро и сопеть не сможешь.

— Молчи, толстопузый!—ответил монах.

— «Толстопузый»! — закричал Ламме, придя в ярость.—
Я — Ламме Гудзак, то есть Ламме — мешок добра, а ты мешок
сала, мешок лжи, мешок обжорства. У тебя на четыре пальца
сала под кожей, уже глаз твоих не видно! — И он обратился
к гёзам: —Слушайте вы, солдаты и матросы: я ухожу от вас, от
ребя, Уленшпигель, и от тебя, Неле; я поселюсь во Флиссингене,
где у меня есть имущество, и буду жить там с моей вновь
обретенной женой. Вы когда-то поклялись мне, что исполните
все, что я потребую.

— Слово гёзов,— ответили они.

— Так вот,— продолжал Ламме,— постройте клетку пошире
и продолжайте откармливать его жирным и сладким.

— Мы откормим его,— сказали гёзы.

Затем, обнявшись и перецеловавшись со всеми, он обратился
к своей Каллекен:

— Пойдем, дорогая.

Лодка неслась по воде, унося Ламме и его возлюбленную,
а на корабле все матросы размахивали шапками и кричали:

— Прощай, друг и брат! Прощай, Ламме! Прощай, друг
и брат!

И Неле, снимая тонким пальчиком слезинку, повисшую в углу
глаза у Уленшпигеля, спросила его:

— Ты опечален, дорогой мой?

— Он был такой хороший,— ответил он.

— О!—сказала она.— Этой войне нет конца! Неужто мы
так и проведем всю жизнь в слезах и крови?

— Будем служить родной земле,— ответил Уленшпигель.—
Близок час освобождения.

Исполняя обещание, данное Ламме, гёзы продолжали от-
кармливать монаха. Когда, по уплате выкупа, он был выпущен
на свободу, в нем было триста девяносто фунтов и одиннадцать
унций фландрского веса. И он умер настоятелем своего мона-
стыря.

VII

В это время собрались господа чины Генеральных штатов
в Гааге судить Филиппа, короля Испании, графа Фландрии,
Голландии и прочая, согласно подтвержденным им хартиям и
привилегиям.

И секретарь собрания говорил:

— Известно всякому и каждому, что государь страны по-
ставлен господом богом как властелин и глава над подданными,
ради защиты и охраны их от всяких обид, притеснений и насилий,
подобно тому, как пастух должен быть стражем и защитником
своих овец. Известно также, что подданные не созданы госпо-
дом на потребу государю, ни для того чтобы покоряться ему
во всем, что он прикажет, будь оно благочестиво или греховно,
справедливо или несправедливо, ни для того, чтобы рабски
служить ему. Но государь для того есть государь над своими
подданными, без которых он не существует, чтобы править ими
согласно закону и разуму, чтобы охранять их и любить, как
отец любит детей, жертвуя жизнью для их защиты. Если он
этого не делает, то не государем должно его почитать, а тираном.
Король Филипп бросил на нас четыре иноземные армии. Какое
надлежит ему наказание по законам и обычаям страны?

— Да будет низложен! — отвечали господа чины Генераль-
ных штатов.

— Филипп преступил свои клятвы; он забыл об услугах,
которые мы ему оказали, о победах, которые мы помогли ему
одержать. Видя наше богатство, он обрек нас в жертву вымо-
гательствам и грабежам членов своего испанского совета.

— Да будет низложен как неблагодарный и разбойник! —
отвечали господа чины Генеральных штатов.

— Филипп поставил в важнейших городах страны новых
епископов, отдав им в удел владения богатейших аббатств;
с их помощью он ввел испанскую инквизицию.

— Да будет низложен как палач и расточитель чужого
достояния!—ответили господа чины Генеральных штатов.
— Дворянство страны, видя это насилие, вошло в 1566 году
с прошением, в котором умоляло государя смягчить свои суровые
указы, особенно относящиеся к инквизиции. Он отверг просьбу.

— Да будет низложен как тигр, неутолимый в своей жесто-
кости!— отвечали господа чины Генеральных штатов.

Секретарь продолжал:

— На Филиппа падает чрезвычайное подозрение в том, что
он, при посредстве членов своего испанского совета, был тайным
подстрекателем уничтожения икон и разгрома церквей с той
целью, чтобы под предлогом преступлений и беспорядков дви-
нуть на нас иноземные войска.

— Да будет низложен как орудие смерти! —отвечали госпо-
да чины Генеральных штатов.

— Он выпустил из страны всю кровь с помощью герцога
Альбы. Он объявил принца Оранского изгнанным из империй,
подкупив трех убийц, в ожидании, пока подкупит четвертого.
Покрыл страну крепостями и замками. Сжигал мужчин, закапы-
вал живьем женщин и девушек, получая после них наследство.
Задушил Монтиньи, Бергеса и прочих дворян, вопреки своему
королевскому слову. Убил своего сына Карлоса. Издал против
нас указ, коим объявил всех нас злодеями и изменниками,
потерявшими жизнь и имущество, и совершил неслыханное
в христианской стране преступление, смешав невинных и винов-
ных воедино.

— По всем законам, правам и привилегиям да будет низло-
жен!— отвечали господа чины Генеральных штатов.

И печати королевские были сломаны.

И солнце сияло над землей и морем, наливая золотые ко-
лосья, золотя виноград, разметывая по каждой волне жемчуга,
драгоценный убор невесты Нидерландов — Свободы. И вот
принц Оранский, будучи в Дельфте, поражен четвертым
убийцей тремя пулями в грудь*. И он умер, послушный своему
девизу: «Спокойный среди бурных волн». Враги его говорили,
что, с целью обойти короля Филиппа и не надеясь стать госу-
дарем южной и католической Голландии, он, по тайному дого-
вору, уступил ее герцогу Анжуйскому. Но последний не так
был создан, чтобы дать свободу Бельгии.

И Уленшпигель вместе с Неле покинули флот

И родина бельгийская стонала под ярмом, скованная зло-
деями.
VIII

Был месяц зрелой жатвы; воздух был удушлив, ветер го-
ряч; жнецы и жницы могли привольно собирать под свободным
небом на свободной земле хлеб, посеянный ими.

Северные Нидерланды были накануне освобождения от
испанского ярма. Мориц*, сын Молчаливого, продолжал войну.

Уленшпигель и Неле, сохраняя всю свою молодость, силу
и красоту — ибо любовь и дух Фландрии не стареют,— жили
вместе в башне Неере, в ожидании, что смогут после стольких
тяжких испытаний вдохнуть воздух свободы, когда он повеет
над бельгийской землей. Уленшпигель просил о назначении его
начальником и стражем башни на том основании, что, имея
орлиные глаза и заячий слух, он сможет увидеть, если испанцы
сделают попытку опять явиться в освободившуюся страну; тогда
он ударит в набат.

Магистрат исполнил его желание; в награду за его заслуги
ему определили жалованья флорин в день, две кружки пива,
бобов, сыра, сухарей и три фунта мяса в неделю.

Так превосходно жили вдвоем Уленшпигель и Неле, ра-
достно созерцая вдали свободные острова Зеландии, вблизи —
леса, замки и крепости и вооруженные корабли гёзов, охраняю-
щие побережье.

Часто ночью они поднимались на башню и, сидя здесь, на
верхней площадке, перебирали в памяти тяжелые испытания
и радости любви, прошедшие и предстоящие. Они видели отсюда
море, которое приливало и отливало у побережья, неся свои
волны, светящиеся в это жаркое время, и бросая их на острова,
точно пламенные видения. Но однажды Неле захотелось увидеть
поближе места, которые были полями сражений. Уленшпигель
попросил у магистрата, чтобы ему на смену был поставлен
зоркий и верный солдат стеречь башню.

И они с Неле направились к островам.

Проходя по лугам и плотинам, они видели маленькие зеле-
неющие островки, между которыми бурлили морские воды, а на
поросших травой холмах, доходивших до дюн,— большие стаи
чаек, гагар, буревестников; одни сидели неподвижно, покрывая
острова белой пеленой, другие тысячами носились в воздухе.
Земля под ногами была загромождена гнездами. Когда Улен-
шпигель наклонился, чтобы поднять скатившееся на дорогу
яйцо, на него с криком налетела чайка; на ее призыв прилетела
их сотня, тревожно крича, кружа над головой Уленшпигеля и над
соседними гнездами, но не решаясь приблизиться.

— Уленшпигель,— сказала Неле,— эти птички просят по-
щадить их яйца.— И, задрожав всем телом, она прибавила: —
Мне страшно: вот солнце заходит, небо побелело, звезды про-
снулись. Посмотри на землю отцов, где король-палач ради своего
жестокого честолюбия загубил такое множество людей!

— Пепел стучит в мое сердце,— сказал Уленшпигель.— Не
бойся ничего, Неле. Мы оба: ты, сердце Фландрии, я, дух
Фландрии,— дождемся времени, когда прах погибших за землю
отцов, рассеянный по ветру, осчастливит весь мир.

И они уснули.

IX

А наутро Неле протерла глаза и увидела перед собой солнце,
восходящее в золотистых туманах, верхушки трав, также залитые
золотом, и желтоватые под лучами восходящего солнца перья
уснувших чаек; однако чайки тут же проснулись.

Неле осмотрелась и, увидев спящего Уленшпигеля, тряхнула
его, но он не двигался — точно мертвец. Ужас охватил ее.

— Неужто,— сказала она,— мой друг умер? Я тоже хочу
умереть! О Тиль, проснись!.. Он холоден, как мрамор!

Уленшпигель не пробуждался. Прошли две ночи и день, и
Неле, дрожа в лихорадке от горя, не смыкала глаз подле
своего возлюбленного Уленшпигеля. Утром второго дня Неле
услышала звук колокольчика и увидела крестьянина, идущего
с лопатой; за ним со свечой в руке шли бургомистр и двое
старшин, священник из соседней деревни и причетник, держав-
ший над ним зонтик. Они остановились подле Неле, зали-
вавшейся слезами, и смотрели на тело Уленшпигеля, распро-
стертое на траве и покрытое его платьем. Неле стала на колени.

— Девушка,— сказал бургомистр,— что ты здесь делаешь?

Не смея поднять глаза, она отвечала:

— Молюсь за моего друга, который пал здесь, словно по-
раженный молнией. Теперь я осталась одна и тоже хочу умереть.

— Гёз Уленшпигель умер! — сказал патер, задыхаясь от
радости.— Слава богу! Мужик, копай живее могилу! Сними
с него одежду до погребения!

— Нет,— сказала Неле, вставая,— с него ничего не снимут,
не то ему будет холодно в земле.

— Копай могилу!—сказал патер крестьянину с лопатой.

— Хорошо,— сказала Неле, заливаясь слезами.— В этом
известковом песке нет червей, и он останется невредим и пре-
красен, мой возлюбленный!

И, обезумев от горя, она упала, рыдая, на тело Уленшпи-
геля.

Бургомистр, старшины и крестьянин были исполнены сожа-
ления, но патер не переставал весело твердить:

— Великий гёз умер! Слава богу!
Затем крестьянин вырыл яму, положил в нее Уленшпигеля
и засыпал песком. И патер произносил над могилой заупо-
койную молитву, и все кругом преклонили колени. Вдруг под
песком что-то закопошилось, и Уленшпигель вскочил и схватил
патера за горло.

— Инквизитор! — закричал он.— Ты меня хоронишь живьем
во время сна! Где Неле? Ее тоже похоронили? Кто ты такой?

— Великий гёз вернулся на этот свет! — закричал патер,—
господи владыко, спаси мою душу!

И он убежал, как олень от собак. Неле подошла к Уленшпи-
гелю.

— Поцелуй меня, голубка,— сказал он.

И он снова огляделся вокруг: крестьяне убежали вслед за
священником, бросив на землю, чтобы легче было бежать,
лопату, стул и зонтик; бургомистр и старшины, зажав от страха
уши, стонали^ распростертые на траве. Подойдя, Уленшпигель
встряхнул их.

— Разве возможно,— сказал он,— похоронить Уленшпиге-
ля— дух и Неле — сердце нашей матери Фландрии? И она
может уснуть, но умереть — никогда! Пойдем, Неле!

И он ушел с ней, распевая свою новую песню. Но никто
не знает, когда спел он последнюю.
ОММЕНТЛРИИ

ВАЛЬТЕР СКОТТ

Роман «Айвенго» (1820) относится к числу наиболее значительных про-
изведений В. Скотта. Писатель в этом романе показал английскую действи-
тельность XII века — эпоху, когда в истории Англии резко сказались и классо-
вые противоречия, и противоречия между двумя народами, еще не слившимися
в одну нацию. В XII веке остро ощущалась рознь между нормандцами (или
норманнами) — завоевателями Англии, завладевшими ею в конце XI века,
и англосаксами, которые владели Англией в течение нескольких веков и дали
ей новое название (до англосаксонского завоевания Англия называлась Бри-
танией—по кельтскому племени бриттов).

Однако к концу XII века борьба между англосаксами и нормандцами
затихла. Она заслонялась другими противоречиями, которые выдвигались на
первый план: прежде всего противоречиями между порабощенным крепостным
крестьянством и феодалами как англосаксонского, так и норманнского проис-
хождения, а кроме того, и раздорами в самом феодальном лагере.

Король, самый крупный феодал в Англии, уже стремился к тому, чтобы
подчинить себе всех остальных феодалов, более мелких, но составляющих в це-
лом большую силу. В течение всей второй половины XII века английские
короли упорно боролись со своими подданными — герцогами, графами и баро-
нами, создавая централизованную английскую феодальную монархию. Хотя
королевская власть преследовала в этой борьбе свои корыстные интересы,
однако в целом процесс централизации Англии был исторически прогрессив-
ным, двигал страну вперед, подготовлял предпосылки для создания английском
нации, а без этого невозможно было бы и дальнейшее развитие Англии.

«Айвенго» показывает эту эпоху переустройства Англии, превращавшейся
из страны разрозненных и враждующих между собою феодальных владений
в монолитное королевство, в страну, где из завоеванных и завоевателей мед-
ленно выплавлялась единая новая народность — не норманны и не англосаксы,
а англичане. В. Скотт дал в этом романе в целом правдивую картину описывае-
мого момента в истории Англии. В этом — познавательное значение «Айвенго»,
в этом — сила романа В. Скотта.

В романе «Айвенго» широко отразилось замечательное мастерство В. Скот-
та — рассказчика, знатока и ценителя множества оттенков английского
языка.

В хорошо выполненных русских переводах романов В. Скотта эта усилен-
ная забота о языке передается почти полностью. Читатель улавливает богатство
словаря В. Скотта в описательных главах романов и в своеобразии речи
действующих лиц.

В России творчество Вальтера Скотта было хорошо известно уже с 20-х го-
дов XIX века. Первый русский перевод «Айвенго» увидел свет в 1826 году
в Петербурге (правда, имя главного героя тогда писали иначе — Ивангое).
В течение XIX века выходило несколько переводов этого романа. А в 1866 году
было выпущено специальное издание в обработке для юношества. Разумеется,
роман «Айвенго» вошел в дореволюционное 18-томное собрание сочинений
В. Скотта.

После революции на русском языке роман В. Скотта «Айвенго» издавался
24 раза, общим тиражом свыше 1 миллиона экземпляров.

В 1960—1965 гг. вышло собрание сочинений В. Скотта в 20 томах.

В нашей стране вышло 8 изданий «Айвенго» на английском языке.

Выходил этот роман и в переводе на армянский язык, белорусский, гру-
зинский, еврейский, казахский, латышский, литовский, молдавский, эстонский
языки.

Стр. 26

Ричард I—Ричард Плантагенет, прозванный Ричардом Львиное Сердце,
король Англии (1157—1 199), деятельный участник третьего крестового похода
(1190—1193). Храбрый, но жестокий воин, Ричард I во время этого похода
укрепил свою репутацию завоеванием острова Кипр (1191) и взятием сирий-
ской крепости Сен Жан д’Акр (1191). За время отсутствия Ричарда его брат,
принц Джон, фактически завладел престолом Англии, опираясь на английских
феодалов, недовольных централизирующей политикой Ричарда, и благодаря
поддержке врага Ричарда — французского короля Филиппа-Августа. Узнав об
этом, Ричард поспешил в Англию, но на пути домой попал в руки своего
противника — австрийского герцога Леопольда VI. Ричарду удалось вернуться
на родину только в 1194 году. Восстановив свою власть в Англии, он начал
длительную войну против Филиппа-Августа. Погиб Ричард I при осаде замка
одного из французских феодалов, не желавших подчиниться его политике.

«Феодалы, получившие непомерную власть...» — Кровопролитные междо-
усобные войны англо-норманнских феодалов при короле Стефане (1094—1154)
способствовали усилению феодальной анархии в стране. В царствование его
наследника — Генриха II Плантагенета (1133—1189), пытавшегося создать
большое объединенное англо-французское государство (так называемую «Ан-
жуйскую империю»), мятежные феодалы, противники централиэирующей поли-
тики Генриха II, были разбиты и усмирены. Ричард I не смог продолжить
с твердой последовательностью политику своего отца, и в его царствование
феодальные смуты повторялись неоднократно.

«После битвы при Г астингсе...» — Битва при Гастингсе ( Ю66) —
решительное поражение англосаксов, разбитых после длительного и жестокого
сражения войском герцога Норманнского — Вильгельма Завоевателя,— пре-
тендента на английский престол.

Поражение англосаксов и гибель их короля Гарольда решили исход
экспедиции Вильгельма: в ближайшие после этой битвы годы он завоевал всю
Англию.

Стр. 21

Друиды — жрецы у кельтских племен, населявших Британию до англо-
саксонского завоевания. Среди памятников древней кельтской культуры, сохра-
нившихся в Англии, особенно характерны холмы и каменные сооружения —
места жертвоприношений.

Сгр. 30

Олдермен — правитель графства из местного знатного рода; назначал-
ся королем. Здесь слово употреблено в ироническом смысле.

Оберон — в средневековом западноевропейском эпосе карлик, повели-

тель лесных духов.
Стр. 32

Цистерцианцы — одно из монашеских братств (орденов) средне-
вековой Европы, владевшее огромными земельными угодьями и богат-
ствами.

Эдикт — указ, важнейшее постановление главы католической церкви
(папы).

Стр. 33

Ордена — церковные организации в средневековой Европе, монашеские
братства, служившие верным орудием в руках католической реакции, которая
посредством этих орденов закрепляла и контролировала свою власть.

В эпоху крестовых походов (XI—XIII веков) возникли рыцарские ордена
(тамплиеры — рыцари святого Храма, иоанниты — рыцари ордена
святого Иоанна, и т. п.). Рыцарские ордена совместно с другими стали орудием
феодальной агрессии в странах Востока и в самой Европе. Немецкие псы-рыца-
ри, разгромленные в 1242 году Александром Невским, принадлежали к одному
из этих орденов (к Немецкому ордену). Ордена обладали обширными землями
в Европе, вели самостоятельную политику, были союзниками разбойников-
феодалов, поддерживаемых папским Римом.

Стр. 34

Приор — настоятель монастыря, пользовавшийся по отношению к мона-
стырским поместьям всеми правами феодального сеньора.

Стр. 38

Один — верховное божество скандинавской мифологии. В. Скотт пола-
гал, что мифология англосаксов была тождественна с мифологией народов
древней Скандинавии.

Стр. 39

X е рв а р д, или Г е'р в а р д,— один из вождей англосаксонского повстан-
ческого движения, направленного против норманнских завоевателей. Был по-
пулярен в саксонских кругах XI—XII веков как борец за освобождение Англии
от ига чужеземцев.
Семицарствие — семь первых независимых саксонских королевств,
образовавшихся в южной Англии в середине VI века. Это время в народ-
ных преданиях считалось временем особого процветания англосаксов в
Англии.

Т рубадур — средневековый поэт, преимущественно феодал по про-
исхождению. Поэзия трубадуров сложилась в Провансе в XI—XII веках.
В дальнейшем провансальские трубадуры — постоянные участники придворной
жизни феодальной Европы, особенно в феодальных государствах — Франции,
Испании и Италии. В Англии провансальские трубадуры появились как при-
дворные англо-норманнских королей XI—XII веков.

Стр. 43

Тан — крупный землевладелец, представитель родовой знати сначала
у британских кельтов, затем у англосаксов.

Стр. 46

Командор — высшее звание в рыцарском ордене.

Стр. 53

Саладин — Саладин-Юсуф, султан Сирии и Египта (1171 —1193).
Возглавил в 80—90-х годах XII века борьбу народов Сирии и Египта против
западноевропейских феодалов-крестоносцев и успешно вел ее. Он нанес в
1187 году поражение крестоносцам в битве при Хиддине, от которого им уже
не удалось оправиться. Хотя война между народами Ближнего Востока и
западноевропейскими феодалами шла еще в течение целого столетия, начало
вытеснения крестоносцев было положено успешными действиями Саладина.
Его военные способности, личная храбрость и благородство вызывали к нему
уважение даже среди его врагов — крестоносцев.

Стр. 55

Махмуд и Термагант — с этими именами (Мухмуд-Магомет) в
средневековой западноевропейской литературе связывалось представление о ре-
лигиозных верованиях мусульман, вызывавших фанатическую ненависть хрис-
тиан-католиков.
Т р и с трам — легендарный рыцарь, герой средневековых рыцарских ро-
манов.

Норталлерто н.— Седрик вспоминает о том, что многие англосаксы,
не желая примириться с владычеством норманнов, ушли в Шотландию, тогда
самостоятельное королевство, и помогали шотландцам в их войнах против
английских королей — потомков Вильгельма Завоевателя. Битва при Нортал-
лертоне — один из эпизодов этой вековой англо-шотландской распри.

И о а н н и т.ы — рыцари ордена св. Иоанна, одного из крупных рыцарских
орденов феодальной; Западной Европы.

Стр. 58

Сен Жан д’Акр — крепость и город в Сирии, из-за которой в тече-
ние длительного времени боролись крестоносцы и Саладии. Сен Жан д’Акр
многократно переходила из рук в руки в течение XI—XIII веков, пока не
была окончательно отвоевана халифами Египта, возглавлявшими борьбу
народов Ближнего Востока против крестоносцев. В данном случае речь идет
о той осаде Сен Жан д’Акр, во время которой особенно отличились Ричард I и
его рыцари.

Стр. 80

Симарра — верхнее женское платье.

Стр. 128

Стол короля Артур а.— По старинному кельтскому преданию,
широко распространенному во всей средневековой Западной Европе, легендар-
ный король Британии Артур, правивший якобы еще до окончательного поко-
рения ее англосаксами, получил в приданое за своей женой волшебный круг-
лый стол. Отсюда и «рыцари Круглого Стола», воины короля Артура, чьи
подвиги описаны в многочисленных «романах Круглого Стола» — цикле ры-
царских романов и повестей XII—XIII веков.

Так как предания о короле Артуре родились на английской почве и
представляли собой воспоминания об историческом прошлом народов, боров-
шихся за обладание Англией, то они были особенно распространены на
территории Англии — в ее английских и кельтских землях (Южный Уэльс).
Стр. 159

Хотспер — «горячая шпора», прозвище Генри Перси, вождя феодалов-
мятежников в исторической драме Шекспира «Король Генрих IV».

Стр. 163

Белый Дракон! — старинный боевой клич англосаксов, сохранив-
шийся во времена, описываемые в романе, как пережиток язычества.

Стр. 176

Тости — это воспоминание о реальном историческом факте. Кароль
Гарольд перед поражением при Гастингсе был вынужден вести борьбу одно-
временно и против Вильгельма Норманнского и против претендентов на пре-
стол, вышедших из среды англосаксонской знати и пользовавшихся поддерж-
кой феодальной Норвегии. Гарольд разбил претендента Тости и его союзника —
короля норвежского Гарольда Га'рдрада, убитого в этом бою. Но ослабевшее
после сражений с норвежцами войско Гарольда уже не выдержало столкнове-
ния с многочисленной ратью Вильгельма Норманнского, разбившего Гарольда
в битве при Гастингсе. Об этих двух сражениях говорится в балладе А. К. Тол-
стого «Три побошца •.

Стр. 193

Дамоклов меч — символ постоянной опасности, которая угрожает
человеку. От имени Дамокла, над головой которого, согласно преданию, сира-
кузский тиран Дионисий повесил во время пира на конском волосе меч.

Стр. 202

Святая Н и о б а .— В. Скотт иронизирует по поводу наивности
средневековой литературы, осмысливавшей персонажи античной мифологии и
духе христианской легенды. Имеется в виду Ниобея некогда сч.кtaiiii.iм
мать многих детей, разгневавшая богов своей материю кой гордостью и плед
занная гибелью ее потомства.

А пол л ион — в пргд< т.н» miiiih к < |><'днг1и-1.<ию11 in рьонной литературы
один из бесов; очевидно, и< к.г.кгиног ими др<*н|н*гр« *п < i.oiо бога Аполлона.
Стр. 266

Прецептории — в данном случае укрепленный пункт тамплиеров в
Англии, резиденция местного управления делами ордена в Англии.

Стр. 280

Г олиаф — по библейскому преданию, великан, убитый юношей Давидом.

В средневековом фольклоре Голиаф — воплощение злой и грубой силы.

Стр. 297

Ланселот де Лак и сэр Тристрам — герои рыцарских ро-
манов, входящих в цикл так называемых «бретонских романов», или «романов
Круглого Стола». В. Скотт специально занимался изучением старинных анг-
лийских рыцарских романов и издал один из них — «Роман о Тристраме и
Изунде» (о Тристане и Изольде). Упоминаемый здесь сэр Тристрам — главное
действующее лицо романа.

Стр. 304

Каббалистические знаки. — Тамплиеры, хорошо знакомые с
жизнью Ближнего Востока, перенесли в Западную Европу некоторые восточ-
ные суеверия, слившиеся с суевериями католической религии. Изучая верования
Ближнего Востока, тамплиеры знали и «Каббалу» — еврейское мистическое
учение, располагавшее особой системой символов-знаков.

Стр. 382

«Скажи вот этому норманнскому принцу, Ричарду Анжуйскому...» —
Седрик называет Ричарда I «Ричардом Анжуйским», так как он видит в нем
не законного повелителя англичан, а потомка норманнских завоевателей, на-
следника герцогского норманнского дома д’Анжу. С точки зрения Седрика,
Ательстан, как потомок саксонской старинной знати, ведущий свой род от
короля саксов Эдуарда Исповедника (1002—1066), имеет больше прав на
престол, чем Ричард.
«...те стихи, которые сложил Джонсон о шведском короле Карле Двена-
дцатом...»— Шведский король Карл XII (1688—1718), разбитый Россией в
Северной войне, напал на Норвегию. При осаде крепости Фредериксгальд он
был убит. Параллель, которую В. Скотт проводит между смертью Ричарда I
и Карла XII, построена, видимо, на том обстоятельстве, что оба они, уцелев-
шие в стольких больших битвах, погибли случайно при осаде незначительных
укрепленных пунктов.

Р. Самарин
ШАРЛЬ ДЕ КОСТ ЕР

ЛЕГЕНДА ОБ УЛЕНШПИГЕЛЕ

Произведение Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гуд-
заке и об их приключениях отважных, забавных и достославных во Фландрии
и иных странах» вышло в свет в Бельгии впервые в 1867 году, в обстановке
усиления социальных противоречий и развития политической борьбы в стране,
а также нарастания общей революционной ситуации в Европе. Книга эта,
несомненно принадлежащая к числу наиболее замечательных произведений
мировой литературы, едва ли может быть отнесена к какому-либо определен-
ному жанру. Это книга-эпопея, книга-поэма, документированная легенда
о борьбе гёзов с папой и испанским королем Филиппом II. Для создания ее
писатель использовал свое знакомство со старинными хрониками («История
Нидерландов» Ван Метерена, 1599 и др.).

У советского читателя легенда об Уленшпигеле издавна пользуется боль-
шим успехом. Впервые была издана в России в 1915 году, а затем уже при
Советской власти, в 1919 году в переводе, с примечаниями и вступительной
статьей А. Г. Горнфельда («Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке»,
2 тома, издание «Всемирная литература», Москва — Петроград, 1919 год, со-
кращенный перевод). С тех пор «Легенда об Уленшпигеле» выдержала в нашей
стране множество изданий. Только на русском языке книга издавалась более
пятидесяти раз в разных переводах. Наиболее полным является перевод, выпол-
ненный Н. М. Любимовым.
Фландрия — одна из семнадцати провинций Нидерландов XVI века.

Стр. 417

П а т а р — старинная мелкая монета; флорин — золотая монета.

Л и а р — старинная мелкая монета.

Ламме — по-фламандски значит «ягнёнок», Г у д з а к — «мешок добра».

Стр. 420

Ратуша — здание, в котором помещается городское самоуправление.

Инфант (по-испански «дитя») — принц королевской фамилии.

Стр. 421

Дукат — старинная золотая монета; талер — крупная серебряная мо-
нета.

Вальядолид — город на севере Испании; в средние века — столица
Испании.

Стр. 422

Алебарда — старинное оружие; топор и копье на длинном древке.

Аркебуз — старинное фитильное ружье.

Фальконет — старинная пушка мелкого калибра.

Мортира — пушка с коротким < । ни юм
Рейтар — в средние века немецкий наемник-кавалерист.

Ландскнехт — в средние века немецкий наемник-пехотинец.

Кардинал — высшее духовное лицо римско-католической церкви; из
числа кардиналов избирались папы.

Стр. 423

Иисус Навин — легендарный библейский герой; от звука трубы Иису-
са Навина, по библейскому преданию, обрушились крепости стены Иерихона,
древнего города Палестины.

Стр. 424

Профос — начальник полиции.

Мартин Лютер (1483—1546) — основатель протестантской церкви
в Германии.

Я н Г у с (1369—1415) — национальный верой Чехии. Сожжен как еретик.

Стр. 433

Г еркулес — древние римляне так именовали героя древнегреческих
мифов Геракла.

Каноник — у католиков соборный священник.

Стр. 443

Карл Пятый родился в Генте. В 1540 году, после неудачного восста-
ния, жители Гента были жестоко наказаны императором.

«Его враг Франциск Длинноносый» — французский король Франциск

Первый (1515—1547).
Дон К ар л о с родился от брака Филиппа с Марией Португальской
в 1545 году; по приказу отца был заключен в тюрьму и убит.

Стр. 471

Мария Тюдор, прозванная Кровавой,— с 1553 до 1558 года королева
Англии; жестоко преследовала протестантов.

Стр. 476

Иоганн-Фридрих, курфюрст Саксонский,— с 1532 до
1547 года глава Союза протестантских князей и городов Германии. Карл
Пятый разбил войска Союза в 1547 году и взял в плен Фридриха Саксон-
ского.

Стр. 478

Генрих Второй — сын Франциска Первого, король Франции с

1547 до 1559 года.

Фортуна — у древних римлян богиня счастья.

Стр. 479

Сольдо — итальянская мелкая монета.

Юлий Т ретий — папа римский с 1550 до 1555 года.

Стр. 480

Индульгенция — папская грамота об отпущении грехов; индульген-
ции продавались католической церковью за деньги.

Стр. 492

Карл Пятый отрекся от престола 25 октября 1555 года в Брюсселе.
Граф Ла мораль Эгмонт — нидерландский аристократ; во время
войны Испании с Францией нанес поражение французским войскам при Сен-
Кантене (1557) и Гравелине (1558). Пятого июня 1568 года был казнен герцо-
гом Альбой по обвинению в государственной измене, хотя в 1567 году дал
особую присягу верности Филиппу Второму.

Граф Горн Филипп Монморанси — нидерландский аристо-
крат, казненный Альбой в один день с Эгмонтом.

Барон Генрих Бредероде — нидерландский аристократ, сто-
ронник Вильгельма Оранского.

Стр. 494

Епископ Аррасский, кардинал Гранвелл а,— главный
советник Маргариты Пармской, правительницы Нидерландов с 1559 до
1564 года. За жестокость был прозван народом по цвету кардинальской
шапочки ^Красной собакой».

Стр. 498

Уленшпигель ссылается на неприкосновенность частного жилища, по древ-
негерманскому праву.

Стр. 511

Бальи — судья.

Стр. 514

Месса — литургия, обедня у католиков.

Стр. 531

Монастырь святого Юста в Эстремадуре — испанский
монастырь, в котором после отречения от престола жил император Карл Пятый.
Эскуриал — знаменитый монастырь и место погребения испанских
королей неподалеку от Мадрида; мрачное здание из серого гранита с пышной
отделкой внутри.

Стр. 547

Граф Людвиг Нассауский — брат Вильгельма Оранского, один
из военных руководителей восставших Нидерландов, убит в бою в 1574 году.

Граф Куленбург — нидерландский аристократ, участник демон-
страции дворян, организованной в Брюсселе 5 апреля 1566 года. На банкете,
состоявшемся у него после демонстрации, впервые прозвучал лозунг: «Да
здравствуют гёзы!»

Барон Карл
Филиппа Второго.

Бер лемон — ревностный католик, приверженец

Стр. 558

Валлоны — жители южных и западных провинций Нидерландов; гово-
рят на французском языке и составляют с фламандцами основные группы
населения Бельгии.

Стр. 562

Граф Лален, Гохстратен — один из приверженцев Вильгельма
Оранского.

Стр. 563

Здесь описана встреча представителей нидерландской знати, состоявшаяся
3 октября 1566 года в городке Термонде, в восточной Фландрии.

Барон Флоран Монтиньи— < торонник недовольных нидер-
ландских дворян; вместе с маркизом Бернтом ььи направлен ими к Филиппу
Второму для переговоров и по прмка мппк»	убит в тюрьме.
11 апреля 1567 года Вильгельм Оранский уехал из Антверпена в графство
Нассау.

Эгмонт и Горн были арестованы Альбой 9 сентября 1567 года.

Стр. 569

Приор — у католиков глава монастыря.

Аббатство — католический монастырь с принадлежащими ему вла-
дениями.

Стр. 576

Если с неба сойдешь, о святая Мария... (лат.)

Стр. 598

Нассауский дрозд — намек на принца Вильгельма Оранского,
принадлежавшего к владетельной фамилии Нассау.

Стр. 607

Изабелла Французская (Елизавета Валуа) — мачеха дон
Карлоса.

Стр. 611

Стерке-Пир — по-фламандски значит Петр Сильный.

Стр. 615

Самсон — легендарный библейский герой, отличавшийся необычайной
силой.

Стр. 619

Г у те ноты — так назывались протестанты во Франции.
Елизавета Тюдор — английская королева с 1558 до 1603 года;
была протестанткой и помогала Нидерландам с целью ослабления Испании.

Мария Стюарт (1542—1587) — шотландская королева-католичка;
18 лет просидела в тюрьме за притязания на английский престол; казнена
после того, как было доказано, что она принимала участие в заговоре на
жизнь Елизаветы.

Ватикан — папский дворец в Риме.

Стр. 657

Адмирал Трелон — один из военных руководителей морских гёзов.

Стр. 661

Люме де ла Марк — военный руководитель морских гёзов, взяв-
ший 1 апреля 1572 года Бриль. Впоследствии за жестокость был смещен
Вильгельмом Оранским.

Стр. 674

Ночь святого Варфоломе я.— В ночь на 24 августа 1572 года,
то есть накануне дня святого Варфоломея, католическая партия организовала
в Париже и других городах Франции избиение гугенотов. Эта ночь резни была
названа Варфоломеевской.

Стр. 676

Дон Фадрике — сын герцога Альбы.

Стр. 696

Альба был отозван Филиппом Вторым из Нидерландов 18 декабря
1573 года.
Дон Жуан Австрийский — сын Карла Пятого, правитель Ни-
дерландов с 1576 до 1578 года.

Его высочество — Франциск Валуа, принц Анжуйский, брат
французского короля Генриха Третьего, претендент на нидерландский престол.

Стр. 709

Вильгельм Оранский был убит 10 июля 1584 юда.

Стр. 7/0

Мориц Нассау Оранский — сын Вильгельма Оранского, ни-
дерландский полководец.

С. Сказкин
СОДЕРЖАНИЕ

ВАЛЬТЕР СКОТТ

АЙВЕНГО. Роман. Перевод с английского Е. Бекетовой ...	3

Н. И ихалъская. Вальтер Скотт и его роман «Айвенго» ...	5

Предисловие автора....................................  .	.	18

Г л а в а I..........................................  25

Глава!!...............................31

Глава!!! .............................42

Глава IV..............................48

Г л а в а V...........................54

Глава VI..............................62

Глава VII ............................73

Глава VIII..........................  84

Глава IX .............................92

ГлаваХ................................100

Глава XI ............................107

Глава XII............................113

Г лаваХШ..............................122

Глава XIV............................130

Глава XV.............................137

Глава XVI............................140

Глава XVII.......................... 149

Глава XVIII..........................153

Глава XIX............................160

Глава XX.............................166

Глава XXI............................172

Глава XXII ..........................179

Глава XXIII..........................186

Глава XXIV...........................191

Глава XXV............................201

Глава XXVI...........................208

Глава XXVII..........................214

Глава XXVIII ........................229

Глава XXIX...........................238

Глава XXX ...........................248

Глава XXXI ..........................255

Глава XXXII..........................268

Глава XXXIII ........................282

Глава XXXIV..........................292

Глава XXXV...........................300
Глава	XXXVI...........................312

Глава	XXXVII..........................319

Глава	XXXVIII.........................330

Глава	XXXIX ..........................338

Глава	XL .............................349

Глава	XLI.............................365

Глава	XLII............................373

Глава	ХЕШ ............................384

Глава	XLIV ...........................395

ШАРЛЬ ДЕ КОСТЕР

ЛЕГЕНДА ОБ УЛЕНШПИГЕЛЕ. Перевод с французскою
А. Горнфельда........................405

К. Паустовский. Бессмертный Тиль..........407

С. С к а з к и н. Нидерландская революция..................411

Книга первая..............................................415

Книга вторая..............................................538

Книга третья..............................................566

Книга четвертая...........................................657

Книга пятая...............................................697

Комментарии

713
БИБЛИОТЕКА МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

(том 43)

Вальтер Скотт

АЙВЕНГО
Роман

*

Шарль де Костер

ЛЕГЕНДА ОБ УЛЕНШПИГЕЛЕ

*

ИБ № 3625

Ответственные редакторы

С. К. Беркман и Г. В. Языкова

Художественный редактор
М. Д. Суховцева
Технические редакторы

В. К. Егорова и Л. П. Костикова
Корректоры

Г С. М у к овозова и Г. В. Р у с а к о в а

Сдано в набор 01.11.79. Подписано к печати
23.06.80. Формат 60 X 901/16. Бум. типогр. № 1.
Шрифт академический. Печать высокая рот.
Усл. печ. л. 47,13. Уч.-изд. л. 47,33-{-9 вкл.=
47,94. Тираж 404 000 (200 001—404 000) экз.

Заказ № 441. Цена 2 р. 20 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издатель-
ство «Детская литература» Государственного
комитета РСФСР по делам издательств, полигра-
фии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Чер-
касский пер., 1. Ордена Трудового Красного Зна-
мени фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполи-
графпрома Государственного комитета РСФСР по
делам издательств, полиграфии и книжной торгов-
ли. Москва, Сущевский вал, 49.
Скотт В.

С44

Айвенго: Роман/ Пер. с англ. Е. Бекетовой;

Предисл. Н. Михальской; Комментарии Р. Самарина.
Рис. И. Кускова. Шарль де Костер. Легенда об
Уленшпигеле/ Пер. (в сокр.) с франц. А. Горнфельда;
Предисл. К. Паустовского, С. Сказкина; Комментарии
С. Сказкина; Рис. И. Кускова.— М.: Дет. лит., 1980.—
734 С., 9 л. ил. (Б-ка мировой литературы для детей,

Т. 43).

В пер.: 2 р. 20 к.

В том входят известные произведения мировой литературы: роман англий-

ского писателя-классика В. Скотта «Айвенго», посвященный историческим собы-
тиям в Англии XII века, и знаменитая книга бельгийского писателя Шарля
де Костера «Легенда об Уленшпигеле...» — вдохновенный рассказ о событиях Ни-
дерландской революции, с борьбе Фландрии против испанского владычества

(XVI В.)

70803—380

№101(03)80

Подо. изд.

И



2 pi’20 к

r	’► 	' ’• • ,‘ ,*M 1 '	' • • CSJv * ‘' 1 1 " J J? «*v *•••.'»,,.'* Я .' C ‘ T ' ! Л *2ж ’ 1 'v' k4 ‘:	 *4r ’' * ’

М3 MATE jfi CTB 0 . <<Д Й fcc КАЯ /. Я Й ТЕ P ДТУ^ А».