Новый мир № 10 1928

1. Артем ВЕСЕЛЫЙ. — Жар-птица, из романа «Россия, кровью умытая»

2. Леонид ЗАВАДОВСКИЙ.—Фантастические мечты, рассказ

3. В. САЯНОВ.—О литературном герое, стихотворение

4. Мих. ГЕРАСИМОВ.—На покосе, стихотворение

5. Б. ЛИПАТОВ.—Письмо в Америку, рассказ

8. Н. ОГНЕВ.—Дневник Кости Рябцева, повесть, продолжение

9. Н. УШАКОВ.—Легкая погода хороша, стихотворение

11. А. ВОРОНСКИЙ.—За живой и мертвой водой, продолжение

13. Н. ВОЛКОВ.—30 лет Художественного театра

14. А. ВИШНЕВСКИЙ.—Как начинался МХАТ, из воспоминаний

ДОМА И ЗА ГРАНИЦЕЙ
15. Д. ГОРБОВ.—Леонид Леонов

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Б. ГОРЕВ.—Ник. Морозов «Как я стал революционером»

П. КИТАЙГОРОДСКИЙ.—А. Н. Гуковский «Французская интервенция на юге России»
А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ — А. Н. Вознесенский «Москва в 1917 г.»

Р. КОВНАТОР.—3. Боярская «Женщина под гнетом капитала»

Д. ГОРБОВ.—«Печать и Революция», № 6 за 1928 г

B. ГОЛЬЦЕВ.—Л. Пасынков «Атаман Серьга»
М. РУДЕРМАН.—Дм. Четвериков «Заиграй овражки»

Теги: журнал новый мир

Год: 1928

Похожие

Новый мир № 10 1930

Новый мир №10 за 1935 год

Новый мир № 8 1928

Новый мир № 11 1928

Текст

Иван Иванович
СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ
скончался 8 октября 1928 г.
о в ы
МИР
ЛИТЕРАТурН0Хр,0ЯСЕС1НЕЕННЫН
И
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ
Ж. у р И А Л
JL И ‘И Т А
А ® С Л Т А JRC
О Т Л К Т 4>
МОСК В А
1 • 9 • 2 • 8
Москва. Глазлит X A 2183G.
25.000 экз.
Типография „Известий ПИК СССР и ВЦИК“, Страстная площ., Б. Путинковский пер., 5.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
1. Артем ВЕСЕЛЫЙ. — Жар-птица, из романа «Россия,
кровью умытая»......... . . ... 5
2. Леонид ЗАВАДОВСКИЙ.—Фантастические мечты, рассказ. . 43
3. В. САЯНОВ.—О литературном герое, стихотворение . . 76
4. Мих. ГЕРАСИМОВ.—На покосе, стихотворение.........78
5. Б. ЛИПАТОВ.—Письмо в Америку, рассказ ..... 79
6. Евсей ЭРКИН. — Поэт, стихотворение ..............96
7. Вл. ЛИДИН.—Ледники, рассказ ... 97
8. Н. ОГНЕВ.—Дневник Кости Рябцева, повесть, продолжение. 104
9. Н УШАКОВ.—Легкая погода хороша, стихотворение. 132
10. П. ДРУЖИНИН.—Ветер, стихотворение. . .. 133
11. А ВОРОВСКИЙ.—За живой и мертвой водой, продолжение. . 134
12. OUTSIDER.—Пакт Келлога.........................166
13. Н. ВОЛКОВ.— 30 лет Художественного театра. ..... 192
14 А. ВИШНЕВСКИЙ.—Как начинался МХАТ, из воспоминаний. 200
ДОМА И ЗА ГРАНИЦЕЙ
15. Д. ГОРБОВ.—Леонид Леонов. . ... 212
16. И. МАШБИЦ-ВЕРОВ. Михаил Шолохов. .... 225
17. Я. ТУГЕНДХОЛЬД.—Парижская школа. . ... 236
18. Я. ФРИД.—Романизированные биографии. ..........249
19. Фрол СКОБЕЕВ.—Литературный ларек ..............251
20. Г. САНДОМИРСКИЙ.—Неугомонный Радич.............254
Стр.
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Б. ГОРЕВ.—Ник. Морозов «Как я стал революционером» . . . 266
П. КИТАЙГОРОДСКИЙ.—А. Н. Гуковский «Французская интер
венция на юге России»....................... 267
А. ДИВИЛЬКОВСКИЙ.—А. Н. Вознесенский «Москва в 1917 г.». . 267
Р. КОВНАТОР.—3. Боярская «Женщина под гнетом капитала». 26S
Д. ГОРБОВ.—«Печать и Резолюция», № 6 за 192S г. . 269
Б. АНИБАЛ.—Н. Баршев «Большие Пузырьки» . . .... 270
А. ШАФИР.—Д. Стонов «Люди и вещи»............ ... 271
В. ГОЛЬЦЕВ.—Л. Пасынков «Атаман Серьга»...........272
М. РУДЕРМАН.—Дм. Четвериков «Заиграй овражки».....272
Жар-птица
(Из рсмзна „Россия, кровью умытая-')
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
В России революция, вся - ю Расеюшка
огнем да кровью подплыли.
Офицер Корниловского полка Николай Кулагин вторую неделю
лежал, точно прикованный к больничному матрацу, сквозь
дыры которого сыпалась соломенная труха. Под головой —
вещевой мешок с наганом и бельем, под боком — винтовка, к которой
он успел так привыкнуть, что мигом отыскивал ее в темноте среди
десятка чужих. Укрыт он был тяжелой, волглой еще после фронта
кавалерийской шинелью. Греться приходилось кипятком и — привитая
армией иллюзия — куревом.
Грязная, плохо отапливаемая палата была переполнена ране-
ными и обмороженными в последних боях за Новочеркасском.
Койка Николая помещалась около окна. Из щелей пепромазанпых
рам тянуло гнилой февральской сыростью. Приподнявшись на локтях,
он подолгу смотрел на улицу. Там, размахивая связками книг, бежали
ученики; плелись сутулые извозчики; иногда, сотрясая стены домов,
прокатывал полный вооруженных людей грузовик. Утомившись гля-
деть в окно, Николай откидывался на сбитую в блин соломенную
подушку и в полузабытье закрывал глаза. Вялые, в черных облу-
пинах уши его обвисали, как тряпки, а обмороженные, мокнувшие под
бинтом, ноги воняли тошнотной вонью. Ломота в костях не давала
покоя ни днем, ни ночью.
Ростов доплясывал последние пляски. В городской думе кадеты,
демократы и казачьи генералы договаривали громовые речи. Вечерние
улицы кишели хохочущими офицерами, беззаботными чистяками и
породистыми, благородных кровей, щеголихами. В источающих сия-
ние ресторанах гуляли денежные тузы и столичная знать. Меж ними
озабоченно шныряли, вынюхивая, где жареным пахнет, политические
деляги. Вертелись тут, козыряя громкими именами, и члены госу-
6
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
дарственной думы, и разжалованные министры, и заправилы времен-
ного правительства, и прославленные террористы в роде Савинкова,
и сиятельные владыки разгромленных департаментов, и мелкопо-
местные дворяне, и сановное духовенство, и шулера закрытых игор-
ных притонов. Все они набежали на Дон после октябрьского поворота,
намереваясь отсидеться за пиками казаков. Знатоки смрадных тайп
охранки, и провидцы чудес господних, и умудренные в науках про-
фессора, и, наконец, социалисты, до тонкости изучившие теории
всяческих движений и брожений, наперебой предсказывали близкую
и неизбежную гибель большевиков. На залитых вином столах писа-
лись декларации будущих правительств, вырабатывались смелые
планы восстановления России, распределялись министерские порт-
фели, заслуженные генералы получали назначения губернаторов
в области, которые только еще намечались к очищению от мятежни-
ков. Пройдохи и себялюбцы паутиной плутовства оплетали глубоко
преданных своим замыслам вождей—Алексеева и Корнилова... Тем вре-
менем неоправдавшие надежд казачьи полки расходились по хуторам
и станицам, в донских степях истекала кровью и вымерзала белая
Добровольческая армия и с севера—в грохоте пушек, в митинговых
криках, с плясками и свистом -накатывались отряды фронтовиков,
матросов и рабочие дружины.
На веселящийся город напускалась гроза грозная.
Лазарет охраняли гимназисты под начальством дряхлого
полковника, которому больные дали прозвище «Это Самое».
Старик, сменяя караулы, как добрый дух, обходил палаты и
разносил утешительные вести. Ему хотя и не верили, но прихода
его ждали с нетерпением.
Ранним утром лазаретники были разбужены раскатами недалеких
пушечных выстрелов. Всех охватила тревога. Кто поздоровее, собрался-
было уже задавать лататы, когда в дверях появился полковник Об-
дернув ветхий мундир, он раздельно и торжественно произнес:
— Господа, это самое, поздравляю.
Головы повернулись в его сторону. Тяжело раненые перестали
стонать. Сосед Николая, усатый фельдфебель Крылов, замер с недо
чищенным сапогом на одной руке и со щеткой в другой. Старик,
выждав томительную минуту, с важностью проговорил
— Свежие новости... На Таганрогском и Черкасском участках
фронта красные разбиты, это самое, вдребезги. Захвачены в плен
четыре полка в полном составе, множество снаряжения ..
— Ура! — слабым детским голосом крикнул стопавший ночи
напролет семнадцатилетний кадет Юрий Чернявский.
Все поддались радостному настроению. Одни сели в постелях,
другие спрыгнули с коек.
— Точны ли сведения, господин полковник?
— Почему молчат газеты?
— Что за стрельба слышалась на рассвете?
ЖАР-ПТИЦА
7
— Экое дело стрельба, — хитро улыбнулся полковник. — Вос-
стали, батенька мой, станицы нижних округов. Казачки, это самое,
за ум взялись, громят большевиков и пробиваются на соединение
с нашими частями... По городу дезертиров ловим, бандитов бьем, вот
вам и стрельба, хе-хе... Верьте мне, старику, я, это самое, приукра-
шивать не стану. — Шаркая стоптанными сапогами, он прошел в сосед-
нюю палату.
— Ага! — заговорил, прыгая на костылях, подпоручик Лебе
дев, — а я что вчера говорил?
— Умерьте пыл, подпоручик, — угрюмо сказал нагонявший на
всех уныние своей мрачностью жандармский ротмистр Топтыгин: —
вполне разделяя ваш патриотический восторг, я все же должен ска-
зать, что ликовать нам, по меньшей мере, преждевременно.
— Почему, позвольте узнать?
— Анархия, не забывайте, молодой человек, вовлекла в свой
дьявольский круговорот- миллионы потерявших человеческий образ,
осатаневших людей, а идея национального освобождения, как бы она
ни была прекрасна, вряд ли найдет в наше подлое время много сторон-
ников, готовых рискнуть головами...Вешать супостатов без милости.
Лебедев, подхватив костыли, подсел к ротмистру и с пылом
принялся развивать перед ним своп взгляды на спасение родины.
Топтыгин слушал ею, покручивая пушистый ус. Изредка он ввер-
тывал полные житейской мудрости замечания, от которых палата
покатывалась с хохоту.
За общим столом, отодвинув игральную доску, спорили заядлые
шахматисты — пехотный прапорщик Сагайдаров и завитой, наду-
шенный корнет Поплавский. Все уже знали, что прапорщик убеж-
денный эсер. Его проповеди и сам он всем давно надоел. Поплавский
и играл-то с ним только потому, что не было другого партнера. Кроме
того, ущемляя прапорщичье самолюбие, корнет развлекался. За неделю
беспрерывных сражений Сагайдаров не взял ни одной партии, хотя
победа, как ему казалось, не раз клонилась на его сторону, но в
последний момент ускользала из-за какого-нибудь досадного промаха.
Оба они обличались отменным красноречием.
Поплавский, не поднимая глаз от носка лакированного сапога
и будучи уверенным, что его слушает вся благомыслящая Россия,
говорил:
— ...Наша революция, заметьте, глубоко национальна, хотя бы
по одному тому, что ко всему мы приходим задним умом, да-с, задним
умом... Большевизм необходимо было задушить в зародыше, и теперь
русские корпуса маршировали бы через Германию, но момент был
упущен.
— Кем упущен? — спросил Сагайдаров, подаваясь вперед.
— Вами, разумеется. Пока ваш социалистический Бонапарт декла-
мировал, большевизм распространился, как зараза, фронт рухнул, мы
дожили до позора, когда всякий трус и негодяй, прикрываясь дема-
8
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
гогическими лозунгами, считает законным свое шкурничество... Да-с,
драгоценный момент упущен.
Прапорщик, считая нестоющим занятием агитировать одного
корнета, обращался ко всей палате:
— Поверьте, господа, оздоэовление близко! Даю честное слово.
Я знаю, я верю в мудрую душу русского народа и в его светлый ум.
Лучший отбор солдат будет с нами. Казачество, в силу своих вековых
традиций, тоже пойдет за нами. Рабочий класс и трудовое кресть-
янство, рано или поздно, но непременно, я подчеркиваю, непременно
откачнутся от большевиков. И, наконец, не следует забывать носи-
тельницу лучших идеалов человечества, самоотверженную русскую
интеллигенцию.
— Ох, уж эти мне ваши интеллигенты, — ввязался в разговор
ротмистр, — мало я их вешал.
— To-есть, позвольте, как это вешал?
— Очень просто, сударь, за шею веревкой.—Он поднялся с койки
и скрестил на увешанной медалями груди пухлые белые руки. — Где
ваши земские деятели, защитники порядка и отечестваКуда поде-
вались вольнодумствующие юристы и чиновники разных рангов
Стервецы! Вчера еще одни из них пресмыкались перед престолом,
другие шептали под нос крамольщину, и все в два горла жрали куски
правительственного пирога.
— Позвольте...
— Нет, уж вы, молодой человек, позвольте... Плохой у нас
был император или хороший, — история рассудит, но ни один сукин
сын не поднял руки в его защиту, ровно все они родились
революционерами.
— Извиняюсь, — сказал прапорщик, — это вопрос принципи-
альный. Всенародное учредительное собрание, когда оно...
— Очень хорошо, — перебил его ротмистр, — миллионы своих
голосов вы подали за учредительное собрание? Оно разогнано!
Почему же ваша самоотверженная интеллигенция и светлоумный
народ безмолвствуют? Разве родина не в пасти сатаны? Разве не
грозит нам большевистское иго, еще более мрачное, чем татарщина,
ежели вы, молодой человек, изволили изучать русскую историю? Не
вы ли писали книги и целые десятилетия болтали о принципах? Грош
цена и вам и принципам вашим! Вы — пыль!
— Странные, однако, у вас'понятия, честное благородное слово.
— Все надоело, — сказал, зевая, Поплавский, — продолжать
войну немыслимо. Россию может спасти или чудо, или хороший кнут,
способный восстановить правопорядок. Вашей, прапорщик, народной
мудрости пока хватает лишь на поджоги, разбой и разорение куль-
турных очагов Взять, к примеру, моего отца, — оживляясь, заго
ворил корнет. — Полный генерал, после японской войны вышел
в- отставку, никуда не выезжал, никого не задевал, спокойно доживал
век в своем имении, и ничто, решительно ничто, кроме цветов, не
ЖАР-ПТИЦА
9
интересовало старика... Но, голубчик, какие он разводил розы, скажу
я вам, уму непостижимо! Шотландские махровые, мускусные светло-
голубые, белые, как пена кипящего молока, черные, как чорт знает
что, и всех возможнейших и невозможнейших цветов. О нашей оран-
жерее даже в заграничных журналах писали...
Усатый гимназист Петрикеев, обрадовавшись случаю блеснуть
познаниями, крикнул из угла:
— Древний греческий поэт Анакреон сказал: «Розы — это
радость и наслаждение богов и людей».
— Совершенно верно, — повернулся к гимназисту Поплавский,
и, не обращая внимания на то, что многие засмеялись, он продолжал
рассказывать, как мужики вырубили парк, разорили оранжерею и
выгнали из родных палестин отца. — Скажите, кому мешали цветы?
Я согласен с вами, ротмистр, лишь кнут и петля способны унять разы-
гравшиеся страсти черни... Пусть с этим кнутом придут немцы, зуавы,
кто угодно... Да-с, кто угодно.
— О, нет, — подскочил Сагайдаров, заливаясь румянцем, —
русский народ выстрадал свою свободу и никому ее не отдаст. На
позоре военных неудач России не возродить. Немцы питают к нам
не только культурное, но и расовое отвращение. К тому же, в случае
бесславной сдачи, мы лишимся поддержки европейской и американской
демократии. Кайзер заставит нас чистить свои сапоги, честное слово.
Нет и нет! Во имя всего святого мы должны поднять меч, может быть,
в последний раз!
— Чушь, — ответил корнет, — России нужна, в крайнем случае,
конституционная монархия, а всю вашу азиатскую свободу смести
к чорту огнем и мечом.
— Ах, так? Вы — русский офицер? Стыдитесь!
— Не кричите, прапорщик, это показывает ваше дурное воспи-
тание. — Корнет повернулся и, насвистывая, отошел к окну.
— Перестаньте, господа, довольно политики, — крикнул Лебе-
дев, — скоро всем нам придется не здесь, а там, в чистом поле, разре-
шать более непосредственные задачи.
Поплавский среди разношерстной лазаретной публики чувствовал
себя одиноким. Войну он прослужил в Персии при штабе экспедицион-
ного корпуса генерала Баратова. Революция забросила его в чужой
город, где не было ни связей, ни пристанища. Не торопясь попасть на
фронт гражданской войны, жалуясь на головные боли и на старые где-
то и когда-то полученные контузии, он кочевал из лазарета в лазарет.
С кем был Николай Кулагин?
Барбосистый ротмистр в счет не шел. Некоторые мысли Сагай-
дарова казались Николаю здравыми, но он не мог перебороть в себе
неприязни к прапорщику, дубоватое лицо которого было полно скры
того лукавства, а мигающие, в белых ресницах, глаза не смотрели на
человека прямо. Возмущали и наглый тон, и беспринципность Поплав-
ского. Николай вообще недолюбливал штабных ловчил. Разве можно
10
АРТЕМ 13ЕСЕЛЫЙ
было забыть Могилев?.. Пятнадцатый год, патриотический под'ем
всей великой страны, стоверстные позиции под Варшавой, окопы,
доверху заваленные изуродованными трупами... Лучшие кадровые
корпуса безропотно гибнут в Августовских лесах и своими костями
мостят болота... В полку весь низший и командный состав выбит на
90 процентов. («Вечная память», — шепчет Николай, и поблекшие
образы соратников, как в дыму, проплывают перед ним.) С жалкими
остатками полка, оборванный и очумевший от потрясений, Николай
пробирается в тыл на переформирование, и вот, в Могилеве впервые
довелось увидеть штабных офицеров большого штаба, — они были
затянуты в корсеты, накрашены и завиты, как проститутки. И сейчас,
взглядывая на румяное, холеное лицо корнета, он улавливал в нем
какое-то сходство с могилевскими фазанами
Николай, как и большинство кадровых офицеров, плохо разби-
рался в политике и гордился тем, что в свое время его учили воевать,
а не рассуждать. Тяготы позиционной жизни он переносил муже-
ственно: в голову была, крепко вколочена мысль о необходимости
страшной войны, успешное завершение которой выводило Россию на
блистательный путь могущества, цивилизации’ и культуры. Революция
опрокинула все понятия об отечестве и долге. Из подброшенной ему
в землянку газетки Николай вычитал, что солдатам война не нужна,
а начальники являются врагами народа и защитниками интересов бур-
жуазии и отрекшегося царя. Первая весна резолюции пролетела в угаре
митинговщины и все возрастающего озлобления. Вколоченная палками
в спину безответного русского солдата дисциплина рухнула сразу.
Командир со страхом и омерзением наблюдал своих солдат и не узна-
вал полка. После провала июльского наступления армия начала распы-
ляться. Николай бежит в тыл и по дороге — вновь надежды
воспрянули — пристает к корпусу генерала Крымова, который дви-
гался на Петроград свергать временное правительство. Но... «в силу
создавшихся обстоятельств» корпусной застрелился, а офицеры, при-
быв в Петроград, встали на защиту временного правительства- от
большевиков. Дни, прожитые Николаем в семье, промелькнули, как
хороший сон: слезы, поцелуи, бесконечные расспросы, ватрушки
с любимым клубничным вареньем, опять слезы и расспросы. Буря —
с грозой и ливнем — разворачивалась во-всю. Увлеченный товари-
щами по службе, Николай с жаром бросается в битву, участвует
в защите юнкерского Владимирского училища, потом мчится в Москву,
дерется на кремлевских баррикадах и, после поражения, с пушечным
гулом в ушах, скатывается на Дон...
— Чорт побери, — сияя глазами, говорит кадет Чернявский, —
как я хотел бы сегодня же выздороветь, быть в походе со своим отря-
дом, а то проваляешься тут, ничего не увидишь, тем временем и война
может окончиться... Господин капитан,—обратился он к Николаю, пре-
рывая его раздумье, — как, по - вашему, пасху встречать будем
у себя?
ЖАР-ПТИЦА
11
— Да, да, Юдин, разговляться будем дома... Куличи свяченые,
пасха... С барышнями христоваться пойдем, яиц крашеных нам с тобой
надарят.
— Каникулы, — мечтательно прошептал цадет, перебирая в па-
мяти былые радости, — на каникулы я уезжал к тете на пчельник
в Смоленскую губернию... Там такие чудесные леса... Иногда старший
брат водил меня с собою на охоту.
— У тебя и брат есть?
— Был брат... И папа был... Б Киеве убили, — глухо ответил
кадет и отвернулся к степе.
Окодо двери на койке, подобрав под себя ноги, сидел студент
Васильченко. Точно кудахтая, он истерически выкрикивал:
— Немо лево... фланг. фланг... фланг...
Васильченко был ранен в голову шрапнельной пулей. Оп никого не
узнавал, забыл все слова. Иногда на него находило оцепенение, целыми
часами сидел без движения и молчал, как бы что-то обдумывая..
Иногда начинал исступленно кружиться на месте...
— Немо лево... лево... лево... фланг!.. — это были обрывки
последней команды, слышанной им перед ранением. Боясь испугать,
его осторожно валили в постелц и держали, пока не кончался
припадок.
Санитары внесли в палату и уложили на свободную койку
молодого добровольца с университетским значком на гимнастерке.
Его мгновенно обступили.
— Откуда? Какой части?
— Не знаете ли случайно, где находится 2-й батальон?
— Далеко ли фронт?
— Тише, тише, господа.
— Я — чернецовец, — через силу ответил прибывший, — наш
отряд разгромлен, командир зарублен, все гибнет.
.— Боже, правда ли?
— А казаки?
— Слухи...
— Конечно, неправда, — крикнул Поплавский, — вздорные слухи!
— Слухи распространяют бабы и мерзавцы, — вполголоса, чтоб
не слышал раненый, сказал Поплавскому Топтыгин. — Стрелять
их всех поголовно, вешать, не жалея веревок.
— Помилуйте, ротмистр, я допускаю возможность перестрелять
и перевешать всех мерзавцев, но... баб, баб?
— Вы меня не поняли, я — ха-ха-ха! — сам не против баб!
— Нет, не слухи, — с трудом проговорил чернецовец, — красные
наступают по всему фронту.. Кутеповым оставлен Матвеев курган..
Забастовщики захватили Таганрог. Части генерала Черепова и Кор-
ниловский полк отходят от Синявской и не нынче — завтра будут
в городе. Потери огромны... Лучшие гибнут, сволочь дезертирует...
Дезертирами .переполнены штабы, улицы, кафе, биллиардные... —
12
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
Он закашлялся, схватился за грудь и выхаркнул шматок загу-
стевшей черной крови
Все, притихнув, разошлись.
— Если это правда, — сказал волнуясь Поплавский, — то един-
ственный выход — забаррикадировать двери и защищаться до послед-
ней возможности.
Ему никто не ответил.
Стремительная мысль Николая захлестывалась на вопросах:
«Гибель? Отступление? Куда отступать? Успеют вывезти или в спешке
забудут? Нет, лучше своя пуля из своего нагана».
Ночью опять слышалась орудийная пальба. По темным улицам,
тревожно завывая, мыкались храпящие автомобили, и, точно пересмеи-
ваясь, цокали о камни мостовой подковы. Никто не сомкнул глаз.
Каждый про себя выискивал пути к спасению. Убежал из лазарета
гимназист Петрикеев. Поплавский, бросив свою щегольскую и под-
цепив чью-то рваную шинелишку, тоже скрылся. К утру, выкрикивая
в бреду имя сестры, любовницы или невесты, умер чернецозец. Заспан-
ные санитары уволокли окоченевшее тело. Над пустой койкой на
гвозде осталась забытая папаха.
За мутным стеклом светлело небо.
Николай подтянулся на локтях к окну. Восходящее солнце розо-
ватым холодным светом касалось церковных куполов и мотавшихся на
ветру голых, точно черной судорогой сведенных, ветвей одинокой
березы. Притихший город лежал серой немой громадой... Неожиданно
из-за угла вывернулся отряд Николай сразу узнал своих корниловцев.
Они шли быстрым шагом, почти бежали. Их было так мало, что у него
сжалось сердце: «Господи, неужели это все, что осталось от полка?»—
подумал он и, высадив кулаком стекло, высунулся наружу:
— Казик! Володя!
Головы вскинулись, его узнали и, приветствуя, замахали рука-
вичками, фуражками.
Через минуту, гремя тяжелыми сапогами и прикладами, в палату
вбежали двое—румяный Володя и закадычный друг Николая, Казимир,
с которым судьба свела его еще на германском фронте. Оба расцелова-
лись с Николаем, после чего, повернувшись ко всем, Казимир крикнул:
— Господа, прошу не волноваться. Сложившаяся обстановка
вынуждает нас покинуть город, но вы забыты не будете. Тех, кто
может ходить, заберем с собой, остальные будут размещены в городе
по надежным квартирам.
Тягостное молчание, растерянные лица...
— Но куда, куда отступать?
— Здоровые всем были нужны, а теперь, как бездомных собак,
на улицу...
— Даете ли вы слово, поручик?
Казимир составил каблуки, поднял голову и, четко рубя слова,
сказал:
ЖАР-ПТИЦА
13
— Да1 Если о вас забудет начальство, то мы сами, ваши това-
рищи, сделаем все, что нужно. Даю слово русского офицера. — Он
сдернул перчатку и торжественно принял под козырек.
Затем, отвечая на-ходу и на все стороны, они убежали.
Николая била нервная дрожь... «Уши, чорт с ними, но вот ноги,
подведут или нет? Неужели нельзя .будет притвориться выздоравли-
вающим? Уж если и умереть, так в походе, в кругу друзей».
Дохнула паника.
Тяжело больные заметались и застонали. Ротмистр, сопя, затягивал
ремни огромного чемодана. Иные рылись в мешках и переодевались
по-дорогрному; иные, сбившись у окон, обсуждали ход военных дей-
ствий и спорили, не слушая друг друга. Сагайдаров критиковал тактику
командования, порицал политику донского правительства и все
надежды возлагал на близкое отрезвление крестьянства.
Не смеющий вмешиваться в разговоры начальства фельдфебель
Крылов набрался храбрости и спросил:
— Ваше благородие, господин прапорщик, а правду ли болтают,
будто Корнилов с Алексеевым никак не могут поладить?
— Правда.
— Понять невозможно, — сказал фельдфебель, — первеющие
головы и на тебе...
Прапорщик хотя и сам слышал о размолвке вождей краем уха,
но с готовностью принялся об’яснять:
— Дело простое, каждый из генералов метит в главнокоман-
дующие. С одной стороны, Алексеев считает, что он имеет больше
законных оснований: он — любимец и правая рука царя, он и в чинах
старше, у него и опыт обширнее; с другой стороны...
— Не слушай его, Крылов, — вступился Николай, — прапорщик
сам ни бельмеса не понимает. Оба генерала желают России только
счастья. Ни тот, ни другой власти лично для себя не домогается. Но
пути к восстановлению порядка у них разны, вот тут-то и загвоздка.
Около Алексеева вьются высшие чины штаба, от’явленные староре-
жимники и гвардейская аристократия С ними он намерен сломить
революцию. Наш Корнилов не таков. Он возлагает надежды на
кадровое офицерство, на верных долгу солдат, на казачество. Мы
любим командующего за то, что в бою он всегда с нами, на дневке
одинаково внимателен к нуждам каждого из нас, строг, но справедлив
в требованиях и, потом, у него блестящее прошлое.
— Однако прошлое остается прошлым,—заметил Сагайдаров,—
а настоящее более, чем плачевно...
— Будь вы, прапорщик, на месте командующего, мы не сомне-
ваемся, что все сложилось бы иначе, — с’язвил Топтыгин и, ухватив-
шись за бока, злобно захохотал.
Кадет, с головой закрывшись одеялом, плакал. Около него
суетились.
14
АРТЕМ ВЕСЁЛЫЙ
— Юринька, как не стыдно? Ну, голубчик, успокойся... Разве ж
мы тебя бросим? Скоро пригонят подводы, всех нас заберут и увезут
отсюда.
Кто-то поднес кадету разбавленного спирта. После недолГогО ко-
лебания он залпом опорожнил кружку, задохнулся, закашлялся И, вы
терев кулаком слезы, понемногу успокоился.
Стрельба в городе усиливалась. Среди лазаретпиков росло бес-
покойство. Многие уже оделись и сидели на мешках с винтовками в.
руках.
Николай поднялся... Суставы ног разнимало ломотою, в самых
костях мозг и тот мозжал. Превозмогая боль, как на рассохах, он про-
шел по палате, потом пристроился на койку и занялся перевязкой.
Сагайдаров посоветовал присыпать мокнущее мясо сахарным песком,
что, по его уверениям, способствовало более быстрому нарощению но-
вой шкуры. Корниловец, сцепив зубы, сорвал с лоскутками кожи заско-
рузлые бинты, развязал вещевой мешок, выбрал из белья, что поветше,
и, надрав длинных лент, накрепко обмотал ноги.
— Едут! — крикнул в палату дежуривший на лестнице подпору-
чик Лебедев.
Все засуетились.
В дверях с узелком в руке появился запыхавшийся полковник:
— Господа, это самое, пора... пора!
У под’езда мобилизованные извозчики ругались с конвойными.
Робеющие гимназистки жались поближе к выходу. Они держали перед
собой, как свечи, букетики первых ландышей и фиалок. На ступеньках
сидела, приложив к глазам платок, и ждала кого-то старушка—кру-
жевная наколка ее с’ехала на сторону, а седая голова сотрясалась от
рыданий.
Зарывшись на возу в солому, убаюканный скрипом колес, Ни-
колай проспал весь ночной переезд и не слышал ни стрельбы, ни взры-
вов бомб, сбрасываемых с большевистского аэроплана. Разбудил его
собачий брех. Обоз втягивался в станицу Ольгинскую.
В глаза прянуло солнце.
Унавоженные дороги еще крепко лежали в снегах, хотя колдо-
боины уже были налиты, точно зыбким пламенем, росгопельной водой.
С крыш разорванной серебряной ниткой сверкала частая капель. Со-
сульки блестели под солнцем, как штыки. Отовсюду сочилась и дышала
благодатью доблестная весна.
Воз, на котором сидел Николай, свернул во двор. В воротах, встре-
чая гостей, стоял на вытяжку одетый в парадную форму пожилой казак.
— Здорово, хозяин!
— Здравия желаем, ваш-бродь! — увидев полковничьи погоны,
гаркнул он с таким старанием, что лошади шарахнулись, а па базу
загоготали гуси.
Позади самого на дистанцию в три шага кланялись и скороговор-
кой сыпали приветствия принаряженные бабы.
ЖАР-ПТИЦА
15
В чистой, по-городскому обставленной хате грудастая казачка
угощала офицеров варениками и жареными в сметане карасями. Хо-
зяин, из почтения к гостям, стоял у порога. Для порядка он покрики-
вал на бабу и, перехватывая из руки в руку шапку, выспрашивал, кто
такие кадеты ‘), за кого они воюют и куда изволят отступать.
Ротмистр, избегая иностранных выражений и упирая больше на
попущение господне, терпеливо раз’яснял политические премудрости.
Растолковав вкратце программу какой-нибудь партии, он добавлял,
как припев к песне: «Вешать супостатов, вешать, не жалея веревок».
Николай побрился, умылся снеговой водой и, держась за стены,
вышел на крыльцо.
Широкая улица и площадь были заставлены войсками. Щеголь-
ской сапог месил слякоть рядом с опорком. Донские партизаны, выпу-
стив из-под собачьих малахаев чубы, топтались вперемежку с оборван-
ными офицерами. Возмужавшие в походах гимназисты выпячивали
груди и с полным сознанием превосходства косили глаза в сторону
очкастых, сутулящихся студентов. Не достающие носами до штыков
кадеты досрочных выпусков подтягивались и соперничали выправкой
со старшими. Щебечущие ласточки гроздьями обвешивали телеграф-
ную проволоку. Скакали готовые разорваться от усердия ординарцы.
Перегоняемые с места на место люди в лад отбивали ногу и размахи-
вали руками вперед до пряжки и назад до отказу.
— Ать, два, три... Ать, два, три...
Через дорогу, подобрав полы, перебежал Казимир.
— Здравствуй, Коля. Увидел тебя и на минутку, с разрешения
взводного, отлучился из строя. Как твои дела?
— Да так, — улыбнулся Николай, — на солнышке греюсь и почти
улыбаюсь.
— Мы с Володькой утром искали тебя, но не нашли. Сыт?
— Напоен, накормлен и обласкан. Где Володя?
— Ушел в заставу.
— Знаешь, Казик, раздобудь-ка мне костыли... Ноги маячить на-
чинают Через неделю думаю в строй.
- — Браво.
— Когда выступаем?
— Как-будто завтра. В штабе уже решено пустить авангардом
марковцев и арьергардом нас. Закупаем продукты и строевых лоша-
дей. Канальи казаки дерут за своих кляч втридорога, и ничего не по-
делаешь, приходится платить. Командование, дабы -не ссориться со
станичниками, строжайше запретило реквизиции.
— Тяжелая, но совершенно необходимая мера, — сказал Нико-
лай, — будем надеяться, что через этот камень большевики спотык-
нутся и восстановят против себя и казаков, и крестьян.
— Эврика, чуть не забыл!.. Вчера у захваченного солдата отобран
протокол собрания какой-то захудалой команды. «Хорошо обсудин
последний декрет совета народных комиссаров, мы считаем таковой
’) Кадетами, как известно, по всему югу России звали белых.
16
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
декрет справедливым, о чем и постановляем известить срочной теле-
граммой Ленина и Троцкого».
Оба рассмеялись.
Успевши!! всюду побывать Казимир с жаром принялся рассказы-
вать штабные и полковые новости.
— Велика ли у нас армия? — спросил Николай.
— Свыше четырех тысяч штыков и сабель. Пехота сведена в пол-
ки— Корниловский, Марковский и Партизанский. В особые единицы
выделен инженерный батальон, морская рота жидочка Баткина и мел-
кие воинствующие отряды, ультимативно заявившие о своей... авто
номности.
Николай выругался.
— Увы, — продолжал Казимир, — разговоры о прекрасном оста-
ются разговорами, а игра мелких самолюбий в полном разгаре. Зараза
самостийности проникла и в наши ряды. Откуда что берется. Подумай
только, юнкера и студенты противились об’единению и едва не пере-
пороли друг друга штыками.
— Удивительно... Чего не могут поделить наши мушкетеры?
— Юнкера ругают студентов социалистами, а студенты юнкеров—
монархистами. Те и другие домогались иметь своего начальника, свой
отдел снабжения, свой обоз, и, наконец, чорт побери, каждый из
юнцов не прочь бы прикомандировать себе по милосердной сестричке,
которых и так мало. Нам самим ухаживать не за кем.
— Скажи, есть интересные?
— О-о! Я познакомился с одной толстушкой, так это, доложу я
тебе, штучка! Правда, она не красавица, но...
— Погоняй ее с недельку на корде — станет красавицей.
— Кроме шуток, замечательная девушка... Ручки, ножки, щечки,
и через каждые два-три слова носом шмыгает.
— Ха-ха-ха. Я восхищен твоими описаниями... Познакомишь?
— С удовольствием. Сегодня же приглашу сделать тебе пере-
вязку.
— Отлично.
— Да, так вот я и говорю, каковы негодяи... Социалисты, монар-
хисты, нашли время политикой заниматься.
— Пустяки, какие они политики. В походе сживутся.
— Возмутителен сам факт. В иной обстановке Корнилов попро-
сту приказал бы кое-кого посадить в карцер, кое-кого выпороть и дело
с концом, а тут, извольте, митинг открыли.—На исхудавшем, обветрен-
ном лице Казимира глаза сверкали гневом. Фуражка со сломанным ла-
ковым козырьком сбилась на затылок.
— Гражданская война, — задумчиво сказал Николай, — полна не-
лепостей и чудес. У красных сапожники командуют армиями, а у нас
на взводах стоят полковники и генералы.
— За богом молитва, за родиной служба не пропадет. Погоди,
развернемся. Сегодня Лавр Георгиевич перед строем произнес блестя-
ЖАР-ПТИЦА
17
щую речь. «Нас разбили на Дону,—сказал он,—но игра еще не про-
играна. Большевики с’едят сами себя. Нам необходимо продержаться
до наступления отрезвления, и Россия еще услышит о наших делах».
Мы были в бешеном восторге и до хрипоты кричали «ура». . Ну, я, ка-
жется, заболтался с тобой, побегу...
— Нс забудь костыли и... толстушку.
Будь покоен. — Он подвернул полы шинели и по сверкающим
лужам зашагал к своей роте.
На листах курительной бумаги Николай написал в Петроград два
письма:
Милая мамочка.
Прошу прощения, что так долго не давал знать о себе.
В октябре, уезжая в Москву, я обещал скоро вернуться и не
сдержал обещания. Подумай, мог ли я укрыться под твоим кры-
лышком, когда кругом творится столько мерзостей?
Я жив, здоров.
Был немного простужен, повалялся в лазарете, вчера выпи-
сался и вернулся в полк. Пишу из станицы, из-под Ростова. Боев
пока нет. Большевики грабят по железным дорогам, а к нам в
степи и носу боятся показывать.
Обо мне, мамуся, не беспокойся. Летом всей семьей отпра-
вимся отдыхать куда-нибудь к чухонцам в деревню.
Все это, разумеется, очень тяжело... Лучше бы вот сейчас
сидеть мне с тобой и с Ириночкой за чайным столом и слушать,
как за окном бушуют метельные февральские ветра.
Поймешь ли и простишь ли ты меня, мама, за все причиняе-
мые тебе страдания?
Вся Россия несет возложенный на нее судьбою крест Пятый
год воюем. Под каждой крышей — горе, и почти в каждой рус-
ской семье — покойник. Со мной в лазарете лежал раненый
кадет. Большевики убили у него брата и отца. Участь мальчика
особенно трогала меня. Сколько их, еще совсем детей, погибло
с нами в донских степях, сколько затоптано безвестных могил.
Ты подумай, мамочка, как прекрасно сказал генерал
Алексеев в Новочеркасске на похоронах кадетов: «Я поставил бы
им памятник—разоренное орлиное гнездо, и в нем трупы
птенцов, — на памятнике написал бы: «Орлята умерли, защи-
щая родное гнездо, где же были орлы?».
Крепко целую и обнимаю
Николай.
Р. S. Следующее письмо напишу при первой возможности,
но не огорчайся, если долго не получишь ёго. Установить живую
связь чрезвычайно трудно, о почте и думать нечего.
Будь здорова, мамуся, и надейся на всеблагого, — без его
воли ни один волос не упадет с моей головы.
«Новый Мир», 10 2
18
АРТЕМ ЗЕСЕЛЫЙ
Здравствуй, Ириночка.
Здравствуй, милый мой хохленок, целую твою русую
головку и голубые глаза.
Сижу на резном крыльце, жмурюсь на солнце, мечтаю
о тебе и о маме...
Тоска косматой лапой сжимает сердце... Какая злая сила
исковеркала жизнь и разметала нас?
На фронте я простудился и обморозился. Думал, что схва-
тил воспаление легких. Опасность миновала, я возвращаюсь
в полк.
Начистоту говоря, положение наше весьма затруднительно.
Два месяца мы отбивались от солдатчины и матросов и теперь
вынуждены отстуйать. Причин тому множество. Наши тылы бес-
прерывно тревожили рабочие восстания, надежды на всенародное
ополчение не оправдались, атаманы потеряли власть над казачьей
массой точно так же, как мы потеряли власть над солдатами.
Уходим за Дон, в степи.
Щади маму, она ничего не должна знать. Милая мамочка...
На ее глазах, должно быть, не высыхают слезы... В своей полу-
темной комнатке перед старыми иконами она вымаливает мне
жизнь.
Уходим в неведомое.
Мы одиноки.
Россия гибнет. Народ, обуреваемый низменными инстинкта-
ми, воспринял революцию, как захват чужого добра и всеобщий
раздел. Буржуазия дрожит за свою шкуру, и, боже, как слепы
денежные воротилы! В Ростове они пожертвовали на доброволь-
ческую армию гроши, а на смену нам в город пришли больше-
вики и, вероятно, загребли их миллионы. Социалисты травят
нас, как врагов народа.
Каково наше политическое credo?
Никто ни черта не понимает, и все обозлены. Ярко прогля-
дывает лишь полный отрыв от общероссийских идей.
На Дону мы, русские офицеры, защищаем самостоягель
ность края и пытаемся не допустить его разорения, а само каза-
чество и не чешется. Много наших офицеров служит в украин-
ских национальных частях, уже тем самым поддерживая нелепую
и дикую самостийность. Или чего стоит Кубань, куда мы, вероят-
нее всего, пойдем? В Екатеринодаре главные силы штабс-капитана
Покровского составляет русское офицерство. Покровский же
потворствует низменным проискам самостийной рады.
Все, чем жив человек, растоптано и заплевано.
Россия представляется мне горящим ярмарочным балага-
ном, или, вернее, об’ятым пламенем сумасшедшим домом, в кото-
ром вопли гибнущих мешаются с диким свистом и безумным
хохотом бесноратых.
ЖАР-ПТИЦА
19
Повторяю, никто ничего не понимает.
Мы не политики, а всего-на-всего лишь сыны своего отече-
ства и солдаты черного лихолетья... Жизнь, видимо, заставит разо-
браться кое в чем, но учиться придется уже под огнем.
Мы одиноки... Призрак России, светлый, как утренняя заря,
витает над нами и укрепляет твердость сердец наших.
Верим в помощь бога и в светлый ум вождей!
Целую и обнимаю
Брат.
Курганы первыми освободились из белого плена. Одряхлевшие
снега, заливаясь мертвенной синевой, сползали в овраги, где и гибли,
сраженные гремучими ручьями. На обсохшие головы курганов все
чаще и чаще опускались отдыхать жаворонки — отважные разведчики
грядущего тепла. На межах в трепете распрямлялись голые былинки.
Зверюшки, вырвавшись из черной неволи, грелись около нор.
Зимобойные ветра ватагами отправлялись в дальние походы.
Зима, напрягая силы, еще оборонялась. По ночам она облетала
повитую тревожными снами землю и строила козни: где морозный
узор наведет на окно, где подсушит лужицу, где закует во льды
зажорину, где частым инеем усыпет поле, тут заметет снегом крепко
уснувшую собаку, там студеным дыханием остановит бег ручья... Но
лишь проблеснет заря, едва только брызнут искры рассвета, как седо-
власая злодейка без оглядки пускается в бегство, а вдогонку ей несутся
птичьи высвисты, горланят петухи, и солнце мечет блещущие копья.
Когда же над преющей землею, сияя, взвились цветы, когда, сбро-
сив ледяные шкуры, дрогнули иод первой рябью реки, — зима отсту-
пила в горы на корённое становище... Взметывая стужу со дна ущелий,
срывая сверкающие снега с заоблачных высот, окруженная предан-
ными полчищами мутных воющих метелей, зима бросалась в битву
па равнины, и тут, под ударами ветров-зимогонов, бесславно гибла
разорванная в клочья и пену хладная сила.
Жирноземная красавица-степь, покорно раскинувшись, ждала
пахаря. Над степью, охраняя ее покой, мчались, подобны голубею-
щему потоку, ветра-зимоломы.
Первые сто верст армия покрыла в неделю. Быстрому передви-
жению мешали распутица и большой обоз- с беженцами и ранеными
Вымотанные лошади, утопая в грязи по брюхо, вытягивались
в нитку. Телеги и брички плыли но жиже, как лодки. Люди, расстроив
всякий порядок, брели молча. Слышались только устрашающие крики
ездовых и свист кнутов. Кадеты и гимназисты перегибались под
тяжестью винтовок, но старались не выказывать друг перед другом
утомления. Престарелые полковники шагали в строю, бодро разгребая
ногами море жидкой грязи. Молодая женщина, потеряв в чавкающей
грязи туфли и высоко подобрав юбки, шла в одних чулках. Светлые
2*
20
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
волосы ее были спутаны и падали па глаза, а раскрасневшееся, запла-
канное лицо жалостливо улыбалось. Пугаясь орудийных выстрелов,
она обращалась к неотступно следующему за ней верхом ротмистру
Топтыгину:
— Скажите, мы разобьем их?
— Всенепременнейше, сударыня,—улыбался ротмистр, крутил ус
и, перегнувшись из седла, что-то об’яснял женщине.
В высоком фаэтоне ехал с сыном седой генерал Алексеев, еше не-
давно управлявший судьбами пятнадцатимиллионной русской армии.
Форменная фуражка его была нахлобучена по самые уши, из-под
захватанного козырька строго поблескивали очки, от резких толчков
на иссохшей старческой шее моталась голова.
Обочиной дороги, подбадривая войска, проносился на кабардин-
ском скакуне Корнилов. Калмыковатое лицо его было сурово. Повели-
тельный с хрипотцой голос и приветствия выкрикивал, как приказа-
ния. Вскинутую голову крыЛа текинская черная папаха. Одет он был
в заношенный нагольный полушубок. На командующего устремлялись
восторженные глаза, и вослед ему гремело надсадное «ура».
Отряды красных уклонялись от решительного боя и лишь нале-
тами беспокоили противника.
В обозе ползали обильно питаемые паникой разжиревшие слухи.
Частой ружейной трескотне внимали трепетные беженцы, из которых
каждый был знаменитостью или состоял в близком родстве со знаме-
нитостью. Социалисты разных толков восседали на чемоданах и вели
нескончаемые споры. Председатель государственной думы Родзянко
суковатой палкой колотил по костлявому заду взмыленную лоша-
денку и делился с любезными слушателями воспоминаниями. Закутан-
ные в меха барыньки стрекотали, как сороки. Профессора коротали
досуг в тихих беседах, полных горестных размышлений. Над раскры-
тьями ларцами со снедью сидели, не смыкая чавкающих ртов, отощав-
шие помещики: всей своей требухой чуя еще большие невзгоды, они
торопились насытиться про запас, чтоб в крутую ’минуту было чем
и прожитую жизнь вспомнить. Доверенный царя небесного, затканный
седым пухом, преподобный о. Серафим взирал на все творящееся, как
сыч на солнце. Весьма известный журналист Борис Суворин не терял
времени попусту и заносил в дневник дорожные впечатления, подслу-
шанные разговоры, заметки о казачьем, быте и все эго обильно
уснащал рассуждениями, полными бурных огорчений.
Сердца знаменитых стыли в страхе за свою и за Россиину судьбу.
В Ставрополье, под селом Лежанкой, произошло первое крупное
столкновение. Белые, потеряз в бою троих убитых и семнадцать ране-
ных, ворвались в село, где и расказнили до шестисот человек.
Расправу чинили все желающие, а таковых нашлось немало.
Казаки воспользовались случаем и свели с мужиками старые счеты.
Офицеры мстили за поруганное звание, за честь мундира и за анархию,
бессильными свидетелями которой они являлись уже целый год. Раз-
ЖАР-ПТИЦА
21
горяченные боем, разрумянившиеся юноши были уверены, что, рас-
стреливая и вешая людей в кожухах и солдатских шинелях, они
спасают родину. Одним хотелось испробовать действие новеньких, еще
не пристрелянных винтовок; другие иод руководством туземцев на
поставленных на колени жертвах практиковались в рубке, побывавшие
в донских степях были рады легкости победы, — вернувшись домой,
будет что порассказать...
Николай в сражении не участвовал. Ноги его обрастали новой
розоватой кожицей, костыли он бросил, но ходил еще плохо.
На квартире за ужином Казимир с восторгом рассказывал о под-
робностях боя — кто где наступал, какие части отличились, кто и к
каким представлен наградам.
Внимательно слушая его, Николай невольно выпалил:
— Какая гадость...
Офицер замолк на полуслове и с удивлением посмотрел на друга.
— Казнить, — продолжал Николай, — такую массу пленных,
к тому же еще они и русские. Неужели невозможно было ограничиться
расстрелом главарей, агитаторов или, наконец, каждого десятого?
— Чорта с два, братику! Попробуй разберись, кто у них началь-
ник и кто подчиненный. Все нечесаные, распоясанные, босая команда
какая-то. Сегодня он кашевар, а завтра командир. Для верности мы их
и стреляли под ряд, как вальдшнепов.
— Знаете, господа, — боясь, что его не будут слушать, торопливо
заговорил Сагайдаров,— у них каким-то фронтом командует бывший
казачий фельдшер Сорокин, честное слово. Каково? Или вчера под
Егорлыкской лично я сам, своими руками, захватил комиссара, кото-
рый оказался самым настоящим каторжником, честное благородное
слово!
— Не в каторжниках дело, прапорщик, — оборвал его Николай,—
вы городите вздор!
Поднялся захмелевший Володя и, бессмысленно улыбаясь, потя-
нулся чокаться.
— Перестань, Коля, сентиментальничать и не горячись попусту...
К матери в штаны всю философию... Будем уничтожать хамов! Они
нам мешают жить, лишают нас возможности любить женщин и славить
солнце... Меня в Саратове невеста ждет.., Ну и должен жр кто-
нибудь спасать Россию? Время слов минуло, настала пора великих
дел. Выпьем за поэзию и за мою невесту...
— Я понимаю, — волнуясь, проговорил Николай, — но нужно ни
капельки не любить страну, чтобы клеймить весь народ клеймом
каторжника.
— Понимаешь, а канючишь, — сердито отозвался Казимир, —
что ж, прикажешь их с собой возить или, выпоров, отпустить, чтобы
завтра опять с ними встретиться? Ты забыл о самосудах, чинимых над
офицерами? Забыл об издевательствах, которые каждому из нас при-
ходилось переносить на фронте? А наши близкие, оставшиеся в Рос-
22
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
сии? Резне комиссары будут с ними церемониться? Попадись мы
с тобой к ним в лапы, думаешь, они пощадят нас? Ты забыл станицу
Каменскую, где матросы предали наших разведчиков лютой и ужасной
казни — им прибили погоны к плечам вершковыми гвоздями. Пощады
нет, мы идем ва-банк!
Подавленный Николай молчал, а офицеры наперебой начали
вспоминать недавние, один кошмарнее другого, факты.
— Перестаньте,—попросил он, содрогаясь, и закурил папиросу.
Руки его дрожали. — Ну, а что же командование?
— Командование сделало вид, что ничего не замечает.
— Да, — энергично сказал Казимир, наполняя рюмку конь-
яком, — верхушка дворянства и буржуазия своей преступной бездея-
тельностью предали Корнилова во время августовского выступления.
Верным России осталось лишь кадровое офицерство. На нас история
ставит главную ставку. И потом,—он повернулся в угол, где сидели,
навострив уши, кадеты,—эта молодежь! Ее нужно воспитать в нашем
духе. Худшие из них пошли на сделку с совестью и малодушно оста-
лись наслаждаться теплом и уютом. Лучшие закалятся в боях и пой-
дут с нами до ксщечной цели. Выпьемте, господа офицеры, за торже-
ство нашего правого дела, за молодежь и, пожалуй, за твою, Володя,
невесту!
Ужин продолжался.
Николай вышел.
Весенняя ночь сияла особенным теплым сиянием, сладко пахло
прелым навозом; в саду на голых тополях табором располагались на
ночлег грачи.
Над селом стлалась тревожная тишина, нарушаемая сонным
ржанием лошади, эхом выстрела или глухим, словно из-под земли
рвущимся, рыданием солдатки, оплакивающей мужа.
У ворот на бревне сидел, опираясь подбородком о палку, обо-
рванный мужик.
Николай подсел и предложил папиросу.
— Благодарствую, не потребляем.
Долго молчали.
— Ты казак или иногородний? — спросил офицер, желая завя
зать разговор.
— В работниках.
На все вопросы он отвечал с неохотой. Николаю стало скучно,
он поднялся, чтобы итти, когда тот неожиданно спросил:
— Та-ак, значит, за царя воюете?
Застигнутый врасплох, Николай не знал, что ответить...
С образом государя неразрывно было связано понятие о величии
отечества, но монархистом Николай, как и большинство неаристокра-
тического офицерства, никогда не был, что, впрочем, не мешало этим
вольномыслам в силу дисциплины выступать на подавление крамольни-
ков. Слабый царь, загнавший страну в тупик поражений, голода и анар-
ЖАР-ПТИЦА
23
хии, с некоторых пор в глазах офицерства начал терять свое
обаяние.
— Нет, не за царя,—твердо ответил он.
— А чего у вас порядки старые?. Флаг царский носите?
— Старое знамя дорого нам, как символ единой мощной Рос-
сии,— заученно сказал офицер и, спохватившись, захотел попра-
виться,— старое знамя дорого, как имя, данное при крещении, как
материнское благословение... Понимаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты, дядя, не понимаешь,— с горечью закричал он
и вскочил, — скажу проще, если бы к вам в деревню забежал волк,
вы бы стали его бить?
— Обязательно.
— Ну, вот, а большевики — те же волки.
— Постой, ваше благородие, какие мы волки, мы народ
смирный.
— Я не про крестьян говорю, а про большевиков, которые
на митингах горланят, на разбой подзуживают.
— Вышло хомут да дышло.—Мужик зло рассмеялся и сказал:—
Целите в коршуньев, да бьете серых ворон.
— Не подвертывайся.
— Как тут упасешься, такая кругом смута.—Работник покосился
на собеседника и нерешительно спросил: — Наши хуторские именьишко
тут растащили и землишку бросовую запахали, — судом теперь судить
их будете или как?
— Никак. Нагрянут вот немцы и заберут нас всех со всем —
с землею, со вшами, с лаптями
— На што мы им нужны?
— Воду на нас, дураках, возить будут.
— Эээ... Мы, ваше благородие, хлеба сожрем больше, чем
наработаем. Расея, она вона какая... чудная.
Николай рассмеялся, а мужик рассказал:
— Отец мой, покойник, коновалом первеющей статьи слыл
и к винцу слабость имел. Сгорели мы раз, сгорели два, хозяйство
порушилось, матушка, царство ей небесное, преставилась в одночасье.
Надел батя сумку через плечо, меня, мальчонку по восьмому годику,
за руку взял, и побрели мы потихоньку, кормясь где Христовым именем,
где работенкой. Так, без скрывища, без бывища, и пробродяжпичал
я до парней, пока батюшку на Иркутской ярманке купцы не опоили.
Проводил я отцов гроб, не одну сиротску слезу глотнул, утерся и по-
шел, куда глаза манили. Может, тыщу городов прошел, деревень —
несчетно, народов сколько перевидал, и кругом тебе Расея, и кругом
тебе, не обессудь на моем глупом слове, один пашет, а семеро ему
шею гложут. Нонче, ваше благородие, не только немец, сам нечистый
из-под мужика землю не выдерет, мы в нее по саму бороду вросли.
Придут немцы—возврату им не будет, по одному передушим, мы им...
24
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
— Погоди. У тебя у самого-то ведь никакой земли нет?
— Дадут, — убежденно сказал мужик, — и наша копейка не
щербата. Общество обещает вырезать полный надел. Я тут невдалеке
на хуторе и вдову себе высмотрел. Пожили по-старинке, почудили,
нонче хочется.пожить по-новинке. Может, еще чуднее будет, а все-таки
хочется. — Он помолчал и вздохнул. — Ваш генерал, с вот такими
печеньями на плечах, перед сходом высказывал: «-Воюем, мол, за веру,
за отечество, за счастье» Какое там счастье, простой народ бьете,
вон висят...
На площади, в неверном лунном свете, подобны бледным теням,
серели повешенные.
Проговорили за полночь. Офицер чувствовал себя перед мужиком
в чем-то виноватым, но не хотел даже сам себе в этом сознаться и ушел,
томимый тоской.
В хате было душно.
На печи возилась и стонала старуха-хозяйка. В лунном луче,
падающем в маленькое слуховое оконце, ее плачущие глаза вспыхи-
вали зеленым огнем. При ней во дворе были расстреляны два ее сына-
солдата. Снох не было дома, они разыскивали за селом на навозных
кучах тела мужей. Николая пугал шопот старухи. «Что опа, молится
или проклинает?».
В окнах забрезжил рассвет. На улице горнист заиграл зорю.
Партизанский отряд матроса Рогачева замирил восставших
казаков Ейского отдела и возвращался ко дворам. Дотошные развед-
чики пронюхали, что в недалекой станице, в старой казенке хранятся
запасы водки.
Весть мигом облетела ночевавший в степи отряд.
Самовольно собрался митинг.
Рогачев, гарцуя на копе в гуще партизан, кричал:
— Ребята, контрики подсовывают нам отраву! Долой бело-
копытых! Напьемся—быть нам перебитыми! Не напьемся — завтра
будем дома! Кто за бутылку готов продать совесть и свою драгоцен-
ную жизнь? Долой прихлебывателей царизма! Я, ваш выборный коман-
дир, приказываю не поддаваться на провокацию! Казенку надо сжечь,
водку выпустить в речку!
— Правильно, — подпрыгнул корноухий вихрастый мальчишка
и завертелся на одной ноге.
— Неправильно,—отозвался другой партизан,—чего же ее жечь,
не керосин.
— Спалить, таку-сяку мать! — взвизгнул пулеметчик Титька.
— Жалко, братцы.
— Яд, — убежденно сказал подслеповатый старичишка Евсей.—
Сорок лет пью и чувствую — яд.
— Ха-ха-ха... Поднести тебе, поди не откажешься?
— И не погляжу, голубь. Время не такое, эдака кругом страсть.
ЖАР-ПТИЦА 3
О 25
— Комиссары сами пьянствуют, а нас одерживают. Суки!
— Верно. Ты, Рогач, на себя оглянись!
Рогачев, происходивший из крестьян, станицы Старо-Щербинов-
ской, действительно прославился по всей Тамани не только беспри-
мерной храбростью, но и разгулом.
— Братцы, — обрадовавшись догадке, заговорил рассудительный
печник Нестеренко, — как мы с победой и как мы сознательные,
то должны, ее, эту треклятую зелью, разбавить водой, шюб не так
в голову ударяла, и с криком «ура» выпить всю до капли.
— Совесть ваша, дядечка, серая, — с сожалением глядя на Несте-
ренко, сказал вихрастый мальчишка.
Приподнятый над кучкой хуторян рябоватый матрос Васька
Галаган махнул шапкой:
— Уважаемые, и чего такое вы раскудахтались? Дело яснее
плеши. Забрать водку — раз, выдать по бутылке на рыло — два,
остатки продать и разделить деньги поровну... Тут и всей нашей
смуте крышка. Прошу поднять руки...
Предложение показалось настолько пленительным, что сразу
вскинулись сотни три тяжелых, неразгибающихся рук.
Командиру удалось настоять лишь на том, чтоб не ходить в ста-
ницу всем табуном. Были поданы подводы. Выбранные от рот деле-
гаты, возглавляемые каптенармусом, двинулись в поход.
В томительном ожидании прошел и час, и два — посылы не
возвращались На выручку была послана конная разведка. Разведчики,
божась страшными божбами, ускакали и тоже пропали.
Солнце покатилось за полдень.
Партизаны загалдели:
— Делегаты называются... Выглохтят все сами.
— Известно, темный народ.
— Товарищи, а не пахнет ли тут изменой? Может быть, их там
перебили давно, а мы тут ворожим?
К возу Рогачева подходили все новые и новые партии, требуя
отправки.
Трубач проиграл сбор.
Отряд построился и, выставив охранение, в полном боевом
порядке двинулся к станице.
В станице перед казенкой гудела тысячная толпа. В помещении
перепившиеся делегаты горланили песни и плясали гопака. Из рас-
пахнутых на улицу окон производилась дешевая распродажа водки.
Партизаны всю дорогу уговаривались бить своих выборных, но,
дорвавшись до цели, забыли уговор и, сшибая друг друга, кинулись
к ящикам.
Гульнули на славу.
... Горе подружило Максима с Васькой Галаганом.
Проснулся Максим первым — его испугала тишина, — схватился
за пояс: кобуры с наганом не было. Он огляделся... Просторная гор-
26
I АРТЕМ ЗЕСЕЛЫЙ
ница, в окнах зелень и солнце, на столе острыми огнями искрился
пустой графин. Рядом, локоть в локоть, спал матрос.
— Э, слышь-ка, — принялся он его расталкивать, — слышь-ка,
морячок!
— А! — открыл тот затекшие мутные глаза и сел. — Ты че”о?
— Где мы?
— Где ж нам быть, как не у попа?
— У меня наган сперли.
— А? Какой наган? — Матрос цоп, лап: кольта не было.—
О, курвы, и у меня срезали!
Дверь скрипнула. В горницу заглянул поп.
— Самоварчик прикажете?
— Где наши? — грозно спросил моряк, спрыгнув с постели
й встав в боевую позу.
— Ушли.
— Почему не доложил, лярва?
•— Будил, не добудился.
— Давно выступили?
— На заре.
— Куда затырил наши самопалы?
— Не ведаю.
— Врешь! Вынь да выложь. — Васька уцепил его за
бороду. — А также где мой карабин?
— Не ведаю, — еще смиреннее ответил поп, стараясь высвобо-
дить бороду. — Вы вчера пришли ко мне пеши и безоружны, из
карманов одни бутылки торчали.
— Это хохлы хапнули, больше некому, — сказал Максим. —
Они тут свой отряд собирают, а оружия нехваток. Беда, с голыми
руками остались, пропадем ни за понюх табаку.
Васька выдернул из-за голенища бомбу:
— Есть одна.
— Мало.
— Мало? — матрос свистнул. — Да я тебе с этой самой штукой
любой кубанский город зазоюю. Лошади есть? — повернулся он
к попу. — За лошадей мы заплатим.
— И рад бы услужить, да нету. Жена с работником на хутор за
рассадой уехала.
Босая девка внесла кипящий самовар.
— Долой! — приказал матрос — Некогда чайничать. Прощай,
батя, молись угодникам за доброту нашу.
Безоружные партизаны прошли из конца в конец всю улицу
в поисках подводы, но подводы им никто не дал. Изрыгая складную,
как псалмы, ругань, они покурили за околицей, переобулись, и бодро
зашагали по пыльной дороге.
Под солнцем курилась степь, свистали суслики, дремали курганы,
омываемые полынными ветрами.
ЖАР-ПТИЦА И
27
— Переложил, — поморщился моряк, — брюхо крутит и крутит.
— С перепою, — знающе сказал Максим. — На кружку кипятку
намешай горсть золы и выпей, первое средство.
— Надо попробовать, а то несет меня, как волка. Вскакиваю
ночью, сортир не знаю где, забегаю в чулан, вижу на гвозде поповы
праздничные сапоги висят... Ну, в один я напорол с верхом, а в другой
не хватило.
Оба заржали так, что пахавший за версту сохарь остановил ло-
шадь и перекрестился.
Подошли, поздоровались.
— Будь добрым человеком, дай воды.
— Угорели? Пойдемте на стан, угощу.
Черные земляные волны катились по распаханной полосе. Кося
умным глазом, важно расхаживали грачи и выклевывали из борозды
жирных червей. На стану, спрятавшись от жары под телегу, пуская
сладкую слюну, спала дряхлая репьястая собака.
— Што за люди будете и далече ль путь держите? — спросил
мужик, оглядывая гостей.
— От полка отстали, — сказал Максим. — Не видал, не про-
езжали?
— Какой, дозвольте узнать, партии будете? По разговору,
похоже, свои — кубанцы?
— Мы — свои в доску, — ответил матрос. — У меня отец куба-
нец, дед кубанец, и сам я тут в окрестностях безвыездно сорок
лет живу.
— Та-ак... Полка не видал, а банда у нас гуляет.
— Где?
— Вон, хуторок. Вторую неделю стоят.
— Чья банда?
— Шут их разберет. Хохлы какие-то полтавские... И с белыми
дерутся, и красным спуску не дают.
Васька, скроив престрашную рожу, пропел с пригнуской:
Ох ты, яблочко,
Ананасное,
К ногтю белого,
К ногтю красного...
— Так, что ли? — спросил он.
— Во, во! — обрадованно просветлел мужик. — В станице
потребиловку расчудесили... Сахар, мыло, свечи, керосин, все народу
даром роздали, себе только топоры да хомуты забрали. Хорошая
банда, народ ублаготворяет.
Распрощались с мужиком и по распаханному полю напрямик
поперли к маячившим вдали тополям. За разговорами и не заметили,
как вышли к полотну железной дороги. Совсем рядом, около будки,
увидали лакированный с желто-голубым флажком автомобиль.
28
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
— Стоп! — зашипел матрос. — Ложись... Штаб ихний, или раз-
ведка.
Залегли и, после короткого совещания, прикрываясь насыпью,
поползли вперед.
В Максиме кровь стыла, ноги путались, в груди билось большое—
в пуд — сердце.
— Вася...
— Чшш...
— Вася, погибель наша...
— Отдала родная? — обернул матрос перекошенное злобой
лицо. — Замри.
Подлезли еще ближе.
Васька осмотрел бомбу, вскочил и, подбежав к будке, метнул
бомбу в окошко.
Взрыв
треск
пламя
из окна клубами повалил густой дым.
Матрос кинулся к радиатору.
Застучал’ мотор.
— Вались! — крикнул он Максиму, сам вскочил за руль
Машина рванула, п.онеслась в горячем вихре, з кипящей пыли.
Максим от страху и удивления долго не мог ничего выговорить,
потом нахлобучил шапку, откинулся на мягком сидении и захохотал:
— Почихают... Друг, угостил! Почихают!
Васька, припав к рулю, зорко смотрел на летящую встречь
бешеную дорогу. Автомобиль шел ходко, виляя со стороны
на сторону.
— Разобьемся?
— Никогда сроду.
— Чего она вихляется? Приструнь ты ее.
— Машина с капризами... Гоночная, фиат.
— Жми.
— Жму... Торопимся, как черти на свадьбу. Почихают, говоришь?
— Шарахнул, до горячего, поди, достало!
Догнали старуху. Она сбежала с дороги и нырнула было
в канаву, Матрос затормозил, лихо остановил своего трепещущего
катуна.
— Бабка, сюда.
Старуха подошла, кланяясь.
— Куда, бабуня, топаешь?
— Молочка зятю на пашню несу..
— Молоко? — спррсил Максим. — Давай.
Он отпил, сколько хотел, матрос докончил и, прищурив лукавый
глаз, с напускной строгостью спросил старуху:
— Сколько тебе?
ЖАР-ПТИЦА
29
— Да ничего, сынок, кушай на здоровье.
— Ну, на горшок.
Начали расспрашивать ее про дорогу. Она, заплетаясь с пере-
пугу, принялась растолковывать.
— Дорожка ваша, родимые, прямым-прямешенька. Будет вам
.мост, за мостом Левченков юрт, то-бишь, не юрт, а греческа план-
тация... Мост, сыночки, в позапрошлом году от грозы сгорел, нету
там никакого моста... Стоит при дороге хата казака нашего Петра
Кошкина, сам он еще в холерный год помер, а -сыны, толсты лбы,
казакуют... Будет вам колодец при дороге...
— Вижу, бабуха, ты врать здорова,— перебил Васька. — Садись
с нами, будешь дорогу показывать.
— Помилосердствуй, касатик. Мати пречистая, зять на пашне
дожидается.
— Брось сопеть, — он сгреб старуху в охапку и подал ее
Максиму. — Держи!
Машина, прыгая по ухабам, помчалась. Васька знай подкачивал,
развивая скорость. Ветер плющил ноздрю, шумел в ушах. По сторонам
подобно играющей реке стлалась степь. Пыль буйствовала за ними,
как дым.пожарища
Далеко впереди оба увидали чумацкий обоз и не успели еще
ничего сообразить, как испуганные взвившиеся на дыбы лошади про
мелькнули рядом и скрылись в крутящейся пыли.
За бугром блеснул церковный крест.
— Станица, крой мимо.
Васька к рулю — руль отказал Васька к скоростям — скорости
сорваны.
Хаты
улица
куры и утки — в стороны.
Максим крепко держался за борта. Старуха сползла с сиденья
на дно кузова и беспрестанно крестилась. Так, на удивление жителям,
прокатили они через станицу.
Матрос крутил руль, рвал рычаги, но машина не слушалась
и стлалась, как птица в стремительном лете.
— Стой, дура голова,—взмолился сомлевший от страху Максим.—
Лучше пешком пойдем!
— Ты не беспокойся
Дорога вильнула.
Машина, мотнувшись, чиркнула лакированным крылом о столб
и покатились мимо дороги прямо по степи.
— Останови, пожалуйста.
— Чорт ее остановит, не кобыла! — Выказывая полную невоз
мутимость духа, Васька выпустил испорченный руль, закурил
и повернулся лицом к Максиму.—Горючий выкачается, сама встанет.
30
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
В стороне показался и пропал хутор, немного погодя.— другой.
Машину валяло с боку на бок, из-под колес выметывались комья
черствой земли.
Пересекли распаханное поле. На меже, упустив лошадей, стоял
босой старик. От удивления он не в силах был поднять руки, чтоб
перекреститься.
С большого разгона, ухнув, в широком веере брызг перелетели
мелкую речушку. По глазам хмыстнули метелки камыша.
Донесся разорванный собачий лай. Впереди качнулся курган, за
курганом шарахнулась потревоженная отара, и навстречу, вырастая
в угрозу, начала быстро надвигаться новая станица.
Машина, сбочившись, промызгнула по косогору. Невдалеке, рас-
кинув сухие руки, проплыли кладбищенские кресты. Под напором
силы прущей рушились жердяные изгороди. Плетень был повален
с сухим треском. В передних шинах спустили камеры. Автомобиль,
оставляя рубчатый след на глубоких грядах огорода, замедлил ход,
уткнулся мордой в глиняную стену хаты: от резкого толчка из на-
весной рамы вылетело зеркальное стекло, с Васьки слетела фуражка.
Выпрыгнули оба враз. Нехлыстанные ветром лица их были
черны, а глаза полны дикого блеска.
— Номер! — скрипуче засмеялся матрос.
Максим облегченно выругался.
Из двора в огород заглянула девчонка, и, взвизгнув, пропала.
Потом появился косматый мужик с винтовкой в руках. Увидав авто-
мобиль, он стал в оцепенении.
— Здравствуй, дядя, — миролюбиво сказал Васька.
— Вы, товарищи, или как вас. . чего тута?
— Извиняюсь, — сказал Васька и пошел-было к хозяину.
— Я тебе, туды-т твою, пальну вот в бритый лоб, сразу всю
дурь выбью, — он принял на-изготовку и передернул затвором.
— Нс смей, — крикнул Максим и вытянул перед собой руки,
точно защищаясь. — Мы не с худом...
— Пошто хату тревожите?
— Извиняюсь, — повторил матрос тоном, полным сожаления,—
я сам своей голове не рад. Приключился с нами полный оборот хаоса.
Ты и сам виноват, зачем хату близко к дороге поставил3 За нас,
между прочим, ты можешь жестоко ответить. Завтра придут полчане
и поставят тебя к стенке, а шкурой твоей, ежели догадаются, обтянут
барабан.
Максим, видя, что перебранка грозит им бедою, плечом отодви-
нул речистого друга и, стараясь придать словам мягкость, обратился
к хозяину:
— Почтенный, какое вашей станице название будет?
— А вы сами откуда? — попятился тот.
— Мы из города Кокуя,—сказал , матрос и разразился похабной
приговоркой, такой кудреватой да складной, что по угрюмой роже
ЖАР-ПТИЦА
31
мужика скользнуло подобие усмешки. Только сейчас он заметил, что
гости безоружны, и опустил винтовку.
— Какая у вас, позвольте, в станице власть будет, кадетская или
большевистская?
— Мы сами по себе.
— А все-таки?
— Я из-под Эрзерума недавно возвернулся и порядков здешних
не знаю.
— Какой части?
Фронтовик затверженно назвал номер корпуса, дивизии и своего
полка.
— 132-го Стрелкового? — обрадовался Максим. — Да-к, боже ж
ты мой, я сам солдат турецких фронтов... Под Мамахутуном полк ваш,
ежели помните, резервом к нашему стоял, потом к левому флангу
примкнул... Да-к я ж и комитетского председателя вашего, ну его
к чорту, дай бог памяти... Серомаха знавал.
Мужик перехватил винтовку з левую руку, а правую — жесткую
и корявую, как скребница—протянул сперва Максиму, 'потом Ваське.
— Честь имею.. Лука Варенюк.
Тем временем на огород со всего курмыша набежали люди.
Первыми прискакали востроглазые мальчишки, за ними — лускаюшие
подсолнушки бабы, приплелся поглазеть на диво и старый казак
Дыркач.
Васька отжал хозяина в сторону и, играя карим с веселой искрой
глазом, сказал:
— Купи.
— Кого?
— Автомобиль.
— Шутишь?
— Никак нет.
— На што он мне?
— На базар ездить будешь, в гости к своякам, а когда взду-
маешь, и бабу покатаешь
— Ты его откуда добыл?
— Угадай.
— У комиссара угнал?
—- Никак нет, у гайдамаков отвоевал.
— Ей, эдакой чертовиной, править надо уметь!—усмехнулся
Варенюк и почесал поясницу.
— А мы, ты думаешь, умеем? Да ведь доехали! Плохо ли, хорошо
ли, а доехали!.. — Увлекшись своей мимолетной выдумкой, матрос
подвел его к машине. — Хитрости тут, доложу я тебе, мало. Гляди,
вот эту штуковину подвернуть, этот рычажок поддернуть — и пошла-
поехала.
На Ваську во все глаза смотрели бабы и понимающе качали
головами. Дыркач подогом поколотил по шине и сказал:
32
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
а
— Колеса одни чего стоят, чистая резина... Эдаки колеса да под
бричку, картина...
— Картина первый сорт, — подтвердил матрос.
— А чего же вы, товарищи или как вас там, не по дороге
ехали?
— Мы-то? Мы, милый человек, сами с злого похмелья. Нас
тетка везла, она и напутала. Э, мать, жива?
Из-под сидений раком выползла и, озираясь, поднялась старуха.
Мальчишки запрыгали от удовольствия, бабы ахнули и теснее
обступили машину.
— Господи Ису се, — закрестилась старуха. — Где я?
— Купи, — рассмеялся Васька, — совсем и со старухой. Задешево
отдам!
— Ратуйте, православные! — завопила та, и, задрав юбки, полезла
через борт. — Продает, как мешок кукурузы.
— Мешок, не мешок, а полмешка стоишь.
— Штоб у тебя, у беса, язык отсох... Православные, далеко ль до
станицы Деревянковской?
Толпа развеселилась:
— Слыхом не слыхали.
— Куда тебя занесло, матушка?
— До Деревянковской, — усмехнулся в бороду Дыркач, — до
Деревянковской, баба, верстов сто с гаком наберется.
— Батюшки, царица небесная, завезли окаянные... Зять-то меня
на пашне заждался
— Не кричи, — строго сказал Васька. — Куда тебе торопиться?
Дойдешь потихоньку.
— Кобель полосатый, — наступала она, распустив когти. — Зенки
твои бесстыжие выдеру.
Оробевший Васька пятился... Потом он протянул старухе пучагу
мятых керенок:
— Получай за храбрость. Купи козу, садись верхом и скачи
домой.
Восхищенные матросским острословием завизжали мальчишки,
закатывая под лоб глаза, довольным смехом рассмеялись бабы,
и старый казак Дыркач залился кудахтающим смешком, точно мучи-
тельной икотой...
Варенюк обошел машину, пощупал кожаные подушки сиденья,
поковырял ногтем шину и пригласил гостей в хату, а остальные
сказал:
— Разойдись, добрые соседушки... Люди притомились с дороги,
пора им отдых дать.
— Сколько хотите взять? — спросил Варенюк, останавливаясь
перед входом в хату.
— А сколько тебе, односум, не жалко? — в свою очередь спросил
Максим, принимавший весь торг за шутку.
ЖАР-ПТИЦА
33
— Нет, — шагнул хозяин через порог, — вы скажите свою цену.
Оставшись ненадолго наедине, Максим с Васькой схлестнулись
спорить. Максим домогался поскорее пробираться в город, заявить об
автомобиле совету, разыскать свой отряд. Васька настаивал на том,
чтобы задержаться в станице на несколько дней, — ему хотелось
отдохнуть, погулять и вволю выспаться.
Варенюк возвратился с самогонкой. За столом, уставленным
закусками, он долго еще рядился с моряком и, наконец, срядился.
За автомобиль хозяин брался поить обоих гостей допьяна и кормить
доотвала столько времени, сколько они пожелают, после чего обещался
отвезти их на станцию, до которой было верст пятнадцать.
Ударили по рукам.
Хозяин заколол поросенка, засадил в баню за самогонный аппарат
дочь Парасю, сыну Паньку приказал подтаскивать сестре ржаную муку,
жена растопила печь и занялась стряпней.
В задушевной беседе они скоротали остаток дня, а когда наступил
вечер—ярко запылала лампа-молния, на столе появилось жареное и ва-
реное, по настоянию Васьки хозяин пригласил двух вдовушек, закрыл
уличные ставни на железные болты, запер ворота, и веселье началось.
Васька краснословил без умолку. Шутки-прибаутки сыпались из
него, как искры из пышущего горна. Максим с Варенюком пустились
в воспоминания фронтовой жизни. Вдовушки на приволье разошлись
ьо-всю. Подперев разгасившиеся щеки могучими руками, пронзи-
тельными голосами они распевали песни о радостях и горестях любви.
Моряк, не переносящий бабьего визга, затыкал певуньям рты то
кусками жареной поросятины, то поцелуями. В танцах он завертел,
умаял вдовушек до упаду, потом вручил одной гребешок, другой —
сковороду:
— Играй, бабы! Сыпь, молодки! Без музыки в меня пища
не лезет.
Давно спала задавленная ночью станица; давно хозяйка, выметав
из печи все до последнего коржа, забрала ребятишек и ушла в чулан
спать; давно угоревшую от самогонного чада Параську сменила
сестра Ганка; давно заморился таскать мешки Панько, и давно уже,
сунув шапку под голову, спал на лавке Максим, а Васька все еще
пожирал поросятину, бросая кости грызущимся у порога собакам; все
еще плясал, выкомаривая замысловатые коленца; все еще глохтил,
расплескивая по волосатой груди, самогонку — аппарат не поспевал
за ним: за ночь хозяин, проклиная белый свет, два раза разматывал
гаманок и посылал Панька в шинок. Бабы осипли от смеху—матрос
или лапал их за самые нежные места, или рассказывал что-нибудь
потешное. И только под утро, высосав досуха последнюю бутылку,
изжевав и расплевав последнюю ногу полупудового поросенка, Васька
в последний раз на выплясе топнул с такой удалью, что из лопнувшего
щиблета выщелкнулись сразу все пять обросших грязными ногтями
пальцев...
«Новый Мир>, № II
3
34 я
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
— Баста! Спать, старухи!
Пьяненькие вдовушки набросили на головы ковровые полу-
шалки...
— Куда? — спросил матрос, сыто рыгнув,
— Спасибо за компанию, пора и честь знать.
— Ах, оставьте. Ети песни соловьиные слыхал я однажды в. тихую
зимнюю ночь.
— Нет уж мы, пожалуй, лучше пойдем, — сказала одна, огляды-
вая себя через плечо в зеркало.
— Пойдем, Груняшка, — как эхо отозвалась другая —Все муж-
чины подлецы.
— Птички, — нежно глядя на них, сказал Васька. — Серый волк
вас там сгребет, и достанутся мне одни горькие рыданья... А я по при-
роде парень веселый и плакать не желаю! — Он привернул в лампе
свет, втолкнул за перегородку в комнатушку сперва одну, потом дру-
гую, зашел за ними сам и, прихлопнув жиденькую дверку, защелкнул
крючок.
... Солнце через окно так нагрело Максиму голову, что ему начал
сниться какой-то путаный, дурной сон. Бежал будто он по горячей
земле, под ногами с жарким треском лопались раскаленные камни.
Он поднялся на лавке и, стряхнув сонную одурь, стал прислушиваться...
Далеко и близко на разные голоса пересмеивались петухи, зал’ивисто
лаяли собаки, над неприбранным столом жужжали мухи. Полон смут-
ной тревоги, он накинул шинель и вышел во двор но нужде.
В вышине разо} валась шрапнель. Бродившие по двору куры,
распластав крылья, кинулись под сени. На улице послышался
топог. Невдалеке кто-то закричал благим матом. Железным боем
заклекотал пулемет.
Максим выглянул за ворота.
По улице, точно бурей гонимые, бежали и скакали люди в одном
нижнем белье. У иного в руках была винтовка, у иного — седло, за
иным волочилась шинель, надетая в один рукав.
Страх сорвал Максима с места.
Он ударился вдоль плетней с такой резвостью, что вскоре начал
обгонять других.
Два офицера выкатили из-за угла каменного дома пулемет
и, припав за щиток, начали засыпать бегущих смертью.
Улицу вмиг будто выдуло.
На дороге остались убитые и подстреленные.
Максим плечом высадил калитку... Пометавшись по пустынному
двору, нырнул в конюшню и зарылся под сено, в колоду.
Скоро послышались резкие, ровно лающие, голоса и звяканье
шпор
Максим чихнул от попавшей в ноздрю сенины, его выволокли
из конюшни.
Сизым острым огнем переблестнули штыки.
ЖАР-ПТИЦА
35
— Я не здешний! — крикнул Максим, хватаясь за штыки.
Прапорщик Сагайдаров саданул его прикладом в грудь и сказал:
— Сволочь, я тебе покажу...
Максим упал. Это и спасло его — колоть лежачего было и не
удобно, и неприятно.
Пленных набрали большую партию и повели расстреливать.
По улице в исключительно беспомощных, присущих только
мертвым позах валялись убитые. Раненые расползались под заборы.
Кровью было смочено их заношенное белье, сверкающая кровь сверты-
валась в пыли.
В станицу вступал обоз.
На рессорной бричке, вольно распахнув светло-серую шинель,
сидел ссутулившись седой полковник, пепельное лицо которого
показалось Максиму знакомым... Еще не припомнив, где его мог
видеть, он разорвал кольцо конвоя и кинулся к старику:
— Ваше... заступитесь!
Неожиданность испугала полковника. Он откинулся на сиденьи
и крякнул, как селезень:
— Ак? Что такое?
— Ваше высоко...
Кучер остановил.
— Что такое? — старик запрокинул голову и оглядел солдата.—
Откуда ты меня, это самое, знаешь?
— Так точно, признаю, ваше высокоблагородие, господин
полковник.
— Кто такой?
— К Тифлису в одном поезде и в одном вагоне ехали... Я еще
вашему высокоблагородию чулки шерстяные подарил.
Старик опустил голову и задумался.
Максим стоял, вцепившись в передок брички. Штык справа
и штык слева касались его ребер.
Полковник так долго думал,,что Сагайдаров осмелился и нетер-
пеливо кашлянул:
— Прикажите вести?
— Ак?.. Вспомнил, вспомнил каналью... Старший по конвою!
Оставьте солдата мне, я его, это самое, лично допрошу. Захвачен
с оружием? Нет? Отлично.
Кучер хлестнул по лошадям. Максим, держась одной рукой за
крыло брички, побежал вслед.
Остановились перед зданием школы.
Максим с большой расторопностью принялся распрягать лоша-
дей, при чем каждую из них награждал такими ласковыми именами,
которые не часто доводилось слышать от него и жене Васене. Потом
он поставил лошадей под навес, навалил им сена, перетаскал с возов
в дом чемоданы и, покончив все дела, явился к полковнику, который
сидел в классной комнате за партой и разбирал бумаги.
36
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
— Большевик, сукин сын? С нами, это самое, воюешь?
— Никак нет, ваше высоблагородие, я не здешний.
— Как же сюда попал? Большевик, каналья?
— Никак нет, ваше-ство, корозу приехал покупать.
Полковник наклонил голову так низко, что нос его почти касался
исписанных лиловыми чернилами ведомостей. Он вздохнул, пожевал
серыми и тонкими, как бечева, губами:
— Помню твою услугу, помню... Солдатики, суконные рыла,
насолили мне тогда крепко... Пожалуй, они меня и укокошили бы? А?
— Так точно, ваше высокоблагородие, разбалованный народ.
— Как пить дать, укокошили бы, мерзавцы.—Он смахнул слезинку,
высморкался .на пол и взглянул солдату в глаза. — Ты, братец, желаешь,
это самое, послужить родине?
— Рад стараться, ваше-ство, службу люблю.
— Отлично. С сего числа зачисляю тебя на довольствие и при-
командировываю ездовым в обоз второго разряда. Разыщи на дворе
подхорунжего Трофимова и с моего разрешения попроси у него
шинель с погонами и ефрейторские нашивки.
— Слушаю, ваше...
— Да, это самое, раздобудь-ка мне кислого молока... Здесь
покушать и с собой в дорогу возьмем.
— Рад стараться, ваше высокоблагородие, доставлю!
Старик дал ему на молоко керенку и отпустил, оставшись весьма
довольным молодцеватой выправкой старого солдата.
Максим нашел во дворе подхорунжего, наскоро переоделся и со
всех ног бросился по улице, держа направление к знакомой хате.
В воротах его встретила плачущая хозяйка и ахнула1
— Батюшки, в погонах?
— У нас это просто, — весело отозвался он и покосился на окна.—
Я тут знакомого генерала встретил. А к вам заехал кто-нибудь?
— Бог милозал.
Максим смело вошел во двор.
Варенюк под сараем забрасывал автомобиль соломой. Увидав
гостя, он бросил вилы и подошел:
— Беда... Не дай бог...Комиссар, скажут, спалят.
— Ты бы заступился, милостивец, — зашептала баба. — Куда ее
девать, под подол не спрячешь...
— Будьте спокойны, — ответил Максим. — Скоро выступаем.
Где мой товарищ?
— Забери ты его, матершинника, Христа ради. — Баба вошла
в хату и остановидась перед печью. — Найдут его кадеты и нас на дым
пустят.
— Будет тебе вопить,—прикрикнул на нее сам.—Придержи язык.
— Где он? — спросил Максим в недоумении, оглядывая пустую
хату.
— В трубу, сердешный, забился.
ЖАР-ПТИЦА
37
— Куда?
— Вона куда,—показала хозяйка.
Максим, изогнувшись, заглянул под чело печки, но ничего не
увидел.
— Вася, — зашипел он. — Где ты, друг?
— Братишка... (Матюк.) Отогнали белокопытых? (Матюк.) —
Глухо, как из могилы, отозвался Васька, и в густом потоке сажи на
шесток опустились его босые ноги.
— Лезь назад, — сказал Максим.--Я в плен попался и бегаю
вот, ищу кислого молока, но ты, Вася, во мне не сомневайся.
— Какого молока? (Матюк.)
— Лезь выше, Христом-богом прошу, лезь выше. Скоро вы-
ступаем. До свиданья. — Он потряс друга за пятку и выбежал из хаты.
Возвращался Максим, обняв горшки, и, боясь упасть, вышагивал,
как журавль, высоко поднимая ноги.
Строевые части, передохнув и закусив, уходили на станицу,
з просторы степей. В' полдень выступил обоз. Максим сидел на возу
на горячих хлебах, во всю глотку орал на лошадей и нещадно нахле-
стывал их витым кнутом.
Армия втянулась в поход.
О России и об идеях говорили только штабные да обозники.
Строевые части были целиком поглощены мелочами боевой жизни:
кто пойдет в голове, кто в хвосте; когда и где удастся отдохнуть
и выстирать белье, будет ли на привале горячая пища; по скольку
выдадут патронов? Самые беспечные умудрялись заводить романы
с беженками, сестрами или с молодицами на коротких стоянках.
Николай уже командовал взводом. Его возвращение в строй
было скромно отпраздновано в тесном кругу соратников.
Корниловский полк был молод и хотя историю свою вел с импе-
риалистической войны, но по-настоящему сформировался только на
Лону под большевистским огнем: выведенный с австрийского фронта
кадровый состав полка почти целиком погиб при переходе через
Украину и в боях за Ростов и Новочеркасск. Ставленник и любимец
Корнилова—молодой полковник Неженцев—за самое короткое время
сумел подобрать себе образцовый комсостав, при содействии которого
полк и был сколочен в железный кулак. Всем, от мала до велика, было
внушено, что Корниловский полк—лучший полк. В этом духе воспиты-
вались и пополнения. Новичок за какую-нибудь неделю службы
настолько сживался со «старичками», что его невозможно было сма-
нить в другую часть даже обещанием повышения в чине. В армии был
привит и всеми мерами раздувался дух соперничества. I-й офицерский
полк с завистью следил за молодецкими действиями юнкеров, студенты
соревновались в ратных доблестях с гимназистами, марковцы упорно
оспаривали первенство у корниловцев. За выполнением каждой боевой
задачи следили не только прямые начальники, но и все добровольные
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
соискатели славы: сохрани бог, ежели дружный хор этих строгих кри-
тиков уличал кого в том, что они «петрушку показывают».
Полку на выучку были приданы несколько юнцов. Они
несли главным образом разведывательную и сторожевую службу,
хотя не уклонялись и от боев. Во взвод Николая достался рас-
торопный гимназист Щеглов и оправившийся после ранения кадет
Юрий Чернявский. Последний особенно привязался к своему командиру
и не отходил от него ни на шаг. Он перенял от офицера манеру носить
фуражку, щурить глаз на дым папиросы, старался подражать ему
в походке и разговоре; на досуге с налетцем удальства посвящал
взводного в свои сердечные дела или упрашивал рассказать о по
двигах. Николай любил его слушать, потому что видел в нем себя
в более счастливую пору жизни.
Они сдружились.
Чернявский, левофланговый первой шеренги, Шагал в ногу со
взводным и негромко расспрашивал:
— Николай Александрович, возможно ли так отличиться, чтоб
сразу получить Георгии всех степеней?
— А тебе очень хочется отличиться?1
— Ну да.
— Какой же подвиг свершить ты намерен?
— Не знаю... Горю желанием доказать свою любовь России
и заслужить вашу похвалу. Ну, я могу первым броситься на штурм
большевистской крепости, или, если представится случай, — клянусь!—
не пожалею взорвать целый поезд с комиссарами.
Николай смеялся и рассказывал об уставе наград.
Кадет хмурился:
— Мало в нашем походе героического... Грязная работа, вши,
недоеданье, недосыпанье, да что там, у меня ноги посбились до
мослов... Я не такою представлял войну, совершенно не такою.
Он говорил правду.
В боевой страде было мало разнообразия... Серая степь, курганы,
по горизонту маячили охранительные раз’езды. Потом — стрельба,
в частях — движение, в обозе — паника. Навстречу колоннам, при-
шпоривая к©ней, мчалась разведка, к свите командующего подлетал
конник.
— Ваше превосходительство... Станица... Два полка противника...
Легкая батарея...
Хмурый Корнилов, не поднимая глаз, перебивал:
— Выбить.
Скакали картинйые ординарцы. Командиры, откозыряв, бежали
строить полки для атаки.
Станица встречала освободителей хлебом-солью и колокольным
звоном. Бабы разводили по хатам и отпаивали молоком раскраснев-
шихся от волнения людей На площади кто-нибудь из начальства, чаще
всего Корнилов или Алексеев, говорили станичникам краткую речь,
ЖАР-ПТИЦА
39
после чего тут же, перед общим сбором, бородатые казаки пороли
провинившихся сыновей и внуков, потом победители наскоро под
музыку хоронили своих убитых и, переночевав, выступали.
Опять степь, курганы, пыль, духота.
— Ваше превосходительство, впереди станица, справа хутор,
замечено скопление большевиков...
— Выбить.
Прямая цель была близка. До Екатеринодара оставалось не
больше четырех переходов — там отдых и подготовка к дальнейшей
борьбе. К начальствующему над войсками Кубанской рады, штабс-
капитану Покровскому, была выслана разведка с приказом командую-
щего: «Держать город».
Армия сбивала по пути плохо организованные отряды против-
ника и решительно продвигалась вперед.
Под станицей Кореновской победное шествие неожиданно затор-
мозилось.
Красное командование выставило на защиту станицы отборные
отряды фронтовиков и горящую отвагой молодежь.
Бой загрохотал с раннего утра.
Фронт развернулся от станицы на обе стороны. Пальба сливалась
в сплошной гул, заглушала крики команды. Тысячи людей летели в
круг смерти, как щепки в пламя. В строю никто не осознавал беспре-
рывности огневой линии,—человек ловил на -мушку человека, рота
выглядывала перед собой противную роту и, сосредоточивая на ней
все внимание, стремилась с предельной скоростью уничтожить ее.
Корниловцы цепями двигались вдоль полотна железной дороги,
имея справа от себя юнкеров и слева — офицерский Марковский полк.
Марковцы, пользуясь неровностями поля, дружно наступали, заламы-
вая фланг красных. Казалось, еще момент и — решительный удар во
фланг, выход в тыл красным... Бронепоезда во-время заметили опас-
ность и перекинули на офицеров ураганный огонь.
Марковский и Корниловский полки дрогнули, начали пятиться...
Тогда на бугре показался, четко вырисовываясь на фоне синего неба,
командующий, окруженный штабными генералами и конвоем текин-
цев. Отступавшие быстро оправились и—в рост, не сгибаясь — пошли
вперед
Стреляя беспрерывно, цепи сблизились саженей па сорок и за-
легли. Бронепоезда вынуждены были прекратить огень.
Николай со взводом лежал в передовой цепи. Вдавив грудь
8 землю и спрятав голову за кочку, он вдыхал горячий приторный
запах полыни. Встречный пулемет широким веером сыпал на сухую
землю крепкий град: глаза запорашивало пылью, за отторбученный
ворот гимнастерки брызгал песок, точно кто стоял впереди и поплевы-
вал колючими плевками. Бок-о-бок со взводным лежал кадет и не-
много подальше — Казимир. Низко, как тень, промелькнул — или
Николаю показалось, что промелькнул — снаряд: вихрем взметнуло
волосы на голове, он догадался, что фуражка потеряна.
40
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
Казимир охнул.
Николай, не поднимая головы, скосил глаза в его сторону и уви-
дел, как тонкие слабеющие пальцы распрямлялись на прикладе.
— Убит? — окликнул он.
— Нет, в плечо, — еле слышно пошевелил Казимир побелевшими
губами и выругался.
От больших перебежек и волнения люди задыхались, а потому,
когда была подана команда: —
— Приготовсь к атаке...
И с другой стороны:
— Цепь, вперед!
— цепи поднялись молча в один и тот же миг
Стрельба захлебнулась.
С винтовками на-неревес, на ходу подравниваясь для удара, цепи
сближались в холодном блеске штыков.
Николай видел перед собой парней в городских пиджаках, сол-
дат в распахнутых шинелях, на открытых грудях моряков различал
густую татуировку. Глаза у всех были круглы, зубы оскалены, немые
рты сведены судорогой.
Минута равновесия...
В штыковой атаке секрет победы — кто лучше сумеет показать
штык.
Офицеры показали штык тверже.
Красные откачнулись, побежали.. Лишь матросня и немногие
старые солдаты приняли удар.
Все перемешались, как стая грызущихся собак. У кого не было
штыка, тот глушил прикладом. Блистали вспышки револьверных
выстрелов. Короткие вскрики мешались с рычанием и отрывистыми
словами ругательств. Низенький коренастый матрос, поддевая на штык,
кидал офицеров через себя, точно снопы.
Николай участвовал в рукопашной в первый раз, но с задачей
справлялся хорошо: колол в два приема, как когда-то на ученье соло-
менные чучела. Скоро, выбившись из сил, бросил осопливевшую от
крови винтовку и принялся стрелять из маузера в согнутые спины,
в волосатые затылки.
Издалека покатились, нарастая, крики:
— Кавалерия!.. Давай, дава-а-ай!..
С пригорка, развернувшись и оставляя за собой завесу пыли,
карьером спускалась сотня Кочубея. Кони, приложив уши и распла-
ставшись, летели, точно не касаясь земли. Всадники лежали на шеях,
коней, полы черкесок бились над ними, как черные крылья, а выкину-
тые над головами шашки сверкали, подобны гневу.
— Огонь!.. По кавалерии!..
Молодой Кочубей, повернувшись к своим казакам, пронзительным
голосом завизжал
— Рубай с намёту!
ЖАР-ПТИЦА
-13
— И первым ворвался в гущу офицеров, работая тяже-
лой дедовской шашкой.
Глухое:
— Ура...
ааа-аа...
Хлёст и хряск, стон и взвизг стали, скользнувшей по кости.
Роты офицерские, построившись ежиком,-поспешно отбегали, рас-
стреливая последние патроны, теряя раненых и убитых. Один отбив-
шийся взвод марковцев был затоптан конями и вырублен начисто.
Сражение перекинулось в центр.
Из-за станицы в разрывах ветра доносился слитный барабанный
бой и хватающие за сердце резкие рожки горнистов, играю-
щих а т а к у. • Юнкера дважды врывались в улицу, но оба раза
были с треском выставлены, и лишь после полудня об’единенным уда-
ром станица была взята.
По степи—разметаны расстрелянные гильзы, патронташи, осколки
стали, грязные портянки, окровавленные тряпки и скрюченные остыв-
шие трупы.
В станице несколько домов были переполнены ранеными.
В раскрытые окна неслись крики и рыдания наспех без хлороформа опе-
рируемых. Врачей и сестер не хватало.
Николай разыскал друга. Переодетый в чистое белье, Казимир
лежал, утопая в перине. У изголовья плакала, надвинув на глаза белую
косынку, Варюша.
— В кость? В МЯКОТЬ?
— Пустяки, не беспокойся, — прошептал раненый и скривил
губы в усмешке.
Николай поклонился Варюше.
— Пуля попала ниже ключицы, — с скорбной улыбкой сказала
опа, — задела верхушку легкого и вышла под лопатку.
— Вчера — я, сегодня — он, мы поменялись ролями.
Два казака внесли и положили на пол храпящего в беспамятстве
есаула. Одно его ухо вместе с лоскутом щеки было ссечено, из обрывка
рукава торчала сочащаяся алой кровью, отхваченная выше локтя, рука:
от линии обруба кожа вздернулась на полвершка, осколки белой кости
были обнажены. Варюша оправила косынку и, подойдя к искалечен
ному есаулу, принялась его перевязывать.
Николай рассказал о заключительных сцепах. атаки.
— Значительны ли наши потери? — спросил раненый.
— Весьма. Еще несколько таких боев, и от армии останутся
рожки да ножки. Нелепость положения в том, что, связанные обозом,
мы лишены возможности маневрировать. У нас нет тыла. Мы во что
бы то ни стало должны все время побеждать,—даже один единствен-
ный проигранный бой явится для всех нас гибелью, поголовным
уничтожением.
— Дурная игра...
42
АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
— Да, шансы на выигрыш призрачны... Но что же делать? Необ-
ходимость толкает продолжать игру до последнего патрона. Судьбе, ви-
димо, угодно за горе и позор России расплатиться нашими головами...
Долго молчали.
Желая развлечь друга, Николай сноза возвратился к описанию
атаки:
— Летит, понимаешь, и прямо на меня. Борода—во! Пасть—во!
Глаза по кулаку, через щеку рубец... Я ему прямо в морду щелк, щелк...
Что за чорт, думаю, осечка? Щелк, щелк, ну — пропал, конец...
И только уже после боя сообразил, что в маузере-го у меня ни одного
патрона не оставалось. Спасибо этому моему Санчо-Панчо Черняв-
скому, ссаднл разбойника, а то бы...— Свистнул, и радостная дрожь
брызнула по спине.
Казимир спал, сжав поблекшие губы.
Подошел молодой врач. Дряблое лицо его было мокро от пота.
— Доктор, ради бога, как поручик?
— Ерунда, через две недели поставлю на ноги.
Николай крепко пожал ему клейкую от крови руку.
Еще накануне штаб имел тревожные сведения об Екатеринодаре.
В Кореновской было получено достоверное сообщение о том, что
Кубанская рада и ее ставленник Покровский без давления большеви-
ков покинули город и ушли за Кубань -в горы.
Ошеломляющая весть взбесила одних, угнетающе подействовала
на других. Рухнула надежда на отдых и на изменение общей обста-
новки в более благоприятную сторону. Продвижение вперед теряло
всякий смысл: если бы город и удалось захватить, то с имеющимися
силами его невозможно было удержать.
Гонимая страхом армия повернула на юг, прорвала кольцо
красных под Усть-Лабинской, проскочила через Кубань и сожгла за
собой все переправы.
(Продолжение следует)
Фантастические мечты
Рассказ
ЛЕОНИД ЗАВАДСВСКИЙ
Мартовское солнце каждый день выливало на белую реку и на
темную тайгу столько золотого огня, что, казалось, вот-вот
все вокруг растопится, польется, и зима исчезнет, как кусок
ледяшки в кипящем котле. Но это был обычный обман, к которому
Вилкин привык уже за три года своей жизни на Лене. Солнце льется,
дни сверкают, а снег твердеет и твердеет все пуще, и по ночам на синем
небе искрятся морозные зимние звезды. Хотелось весны настоящей,
с водой и зеленью, но ни за какие бы деньги он не согласился, чтобы
она наступила, миновав лучшую охотничью пору, когда наст, готовый
для лыж, облитый режущим глаза фаянсом, манит бежать по падям и
хребтам. Хозяин, чалдон Иннокентий, возится второй день под сараем:
раскалывает еловые плахи, тешет, строгает и, воткнув в щель меж
бревен сруба тоненькие дощечки — будущие лыжи, — подогревая за-
остренные концы пылающей лучиной, загибает ровно настолько,
чтобы они потом не лезли в снег, а плыли, как лодочки, поверху.
Собаки сделались безумными, то и дело выбегают на угор, катаются
на твердом снегу и с тоской вскидывают морды на каждого прохо-
дящего мимо. Ничего похожего на почтово-телеграфную контору со
столиками, испачканными синими и красными чернилами, заваленными
письмами, казенными пакетами, квитанционными книгами.
— Ну, как, Иннокентий, когда двинемся, — приставал Вилкин
к хозяину, — кажется, пора уже?
Наконец, чалдон, не отвечая прямо на вопрос, будто продолжая
давно начатый разговор, посмотрел равнодушно на заплот и сказал:
— Шучку свою, однако, паря, не бери, кобельков испортит на
следу, ходу имям не даст—И на вопросительный взгляд добавил:—
Гоняться хочет, осенись, поди, не гуляла, на привязке продержал или
в горнице. Свое хочет взясти, ты ей не хозяин в этом, повыше нас
есть, наблюдает за порядком. А то мы все по-своему ладим: то щенят
нам не надо, то ребят не надо.
44
Л. ЗАВАДОВСКИЙ
Вилкин удивился; Иннокентий как в воду глядел: Веста, черная
лайка, действительно жила с самых первых морозов с ним в комнатке,
даже спала на кровати, в ногах; и тоже правда: он не хотел, чтобы у
нее были щенята, не любил, когда собака волочит брюхо и теряет
свой ловкий поджарый вид. Да и некогда возиться со щенной сукой
занятому с утра до ночи человеку,—пусть кто-нибудь разводит псарню.
От простого охотничьего разговора Вилкин вдруг насупился,
в голове зашевелились мысли, которых он не хотел здесь в дере-
вушке, в месячном отпуску для отдыха, для точки над запутанной
историей с Мариной. Довольно! По крайней мере, хоть на месяц. Но
мысль уже зацепилась и пошла разматываться. Из-за чего все это
вышло? Смешно! Ито эта девчонка воображает о себе? Вихляется,
дергает плечами, остриглась, как мальчишка; кто это прозвал ее кра-
савицей?—Ничего подобного! Да, безусловно, она будет красива, когда
чуть пополнеет, оденется по-настоящему, ходить станет прямее, оста-
вит привычку размахивать руками, одним словом, — когда перестанет
задаваться. Не следовало бы, конечно, обращать внимание и портить
пустяками себе нервы, но ведь надо же когда-нибудь показать ей, что
не очень-то нуждаются в ней, пусть не налезает на ссору. В чем дело!
Взял собаку у жены завконта, своего непосредственного начальника,
что же в этом особенного? Не раз уже поднимался разговор об этой
собаке, вопрос исчерпан, и почему именно, когда приехал новый
начальник милиции, надо было снова поднять это глупое дело? Можно
было и без собаки, в чем дело, никто против не имеет. Прилепилась
к форменной шинели и воображает, что за ней побегут. Нет, ошиб-
лись, номер не прошел!
— Так, значит, вопрос решен, — сказал Вилкин, — завтра дви-
гаем в тайгу?
Иннокентий, не спеша, поставил распорку, чтоб лыжа не разогну-
лась, старательно затоптал в снег лучину, вынул трубку изо рта и
сплюнул.
— Стало-быть, так. Люди собираются, камас приходили спра-
шивали, мы от людей не отстанем.
Весь вечер Вилкин готовился в поход, заряжал в патроны
круглые пули, смазывал их салом и то и дело отрывался, искал для
хозяина то свинца, то картечи в своем деревянном, выкрашенном
масляной краской, красноармейском сундучке. Выходили вместе на
двор и глядели на небо: оно было прозрачным и звездным, таким,
каким и должно быть перед сохатиной охотой.
— Постоит, — говорил Вилкин, — погоняемся в свое удо-
вольствие.
Хозяин молчал, после каждого слова квартиранта тихонько спле-
вывал через правое плечо и спешил уйти в дом. В охотничьих делах
он был суеверен, как баба.
Рано утром, еще до свету, хозяйка достала из жарко истоплен-
ной печки пшеничные шаньги, намазала их топленым маслом, потом
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
45
сметаной, и целой горой подала на стол. После завтрака охотники
перебрали снова в понягах — все ли взяли, туго подтянули животы
ременными поясами и вышли па крыльцо. Собаки с вечера были при-
вязаны к заплоту, чтобы грехом не пришлось искать их утром; зави-
дев хозяина с ружьем, подняли такой брех и вой, точно их собрались
давить. Отпущенные с веревок, почувствовав на целую ночь отнятую
свободу, как угорелые, понеслись вперед, хватая на бегу снег. Из
деревни доносился отчаянный лай Весты, запертой в амбаре.
— Эх, глотка у шучки, как ревет, добрая собака, а взясти
нельзя, — сожалел Иннокентий. — Поштначальпика баба, Слыхал,
подарила? Из Якутского города привезла с собой, а вот не пожа-
лела. — Глаза его лукаво сощурились. — Поди поработал за собаку,
угрелся? Вы, паря, почтовые, всех баб у пас. переберете. Эпта тонень-
кая, стриженая, агропомова дочка, слыхал, Коське телеграфисту доста-
лась? Зимусь наши дехки и то за вас друг дружке волосья повы-
дергали. И чего делят, хватит на всех: получила и беги, ищи норю
для вывода.
— Это вопрос относительный об Коське, неизвестность фор
мальная. — Вплкин отстал от чалдона и, идя по его лыжнице, свел
разговор на охоту:—Долго следа что-то нету, видно, сразу табун целый
поднимем. Где-нибудь, сошлись, не иначе, ты как трактуешь по этому
вопросу?— Вплкин любил употребить малопонятное слово и привык
к этому настолько, что не мог выразить простой мысли без фокуса.—
Моя реализация—пойти вот прямо по распадку, не иначе в вершине
окопались. Мы бы их там враз оккупировали.
Наступила пора отмалчиваться Иннокентию. Он нахмурился,
старательно нажимал на лыжи, чтобы обкатать новый камас, и ворчал,
косясь недовольными глазами вдоль узкой пади с отвесными краями,
обнесенными зубчатыми стенами из сосняка
— Не заглядывай, паря, до ночи пробегать, проищешь, не токмо
сохатого — белки не увидишь. Бывало по-всякому, по неделе хажи-
вали — шерстинки не видали на снегу, его не привяжешь к сосне
длинным языком.
На остановке похлебали кирпичного, черного, как деготь, чаю
и снова зашуршали лыжами по снегу. Иннокентий ссутулился, катился
ровно, плазно, Словно лыжи его сами плыли под ним и без его
участия и старания огибали тонкие пригнутые снегом ветки, образо-
вавшие предательские петли, взносили па хребты, спускали в крутые
пади, а он лишь попыхивал трубкой, в которую то и дело досыпал
махорки, черпая прямо из кисета, как гарнцем из мешка. Вплкин,
длинный и прямой, по-солдатски раскачивал руками и казался не-
кстати забредшим в тайгу: парню прогуливаться бы по селу и драз-
нить. девах бобриковым пиджаком и двустволкой. Иннокентий в про-
шлом году охотился с ним и знал его ухватку лезть, как не надо,
на пролом в хребет и бросаться очертя голову по чаще вниз без
посошка, словно у него не одна, а две головы и обе крепче листвен-
46 ИШ
вжк
> Л, ЗАВАДОВСКИЙ
яичного комля. Так и ищет, обо что разгокать свой орех или поломать
ноги. В бритом молодом лице его Иннокентий улавливал признаки
постороннего беспокойства, никакого отношения не имеющего
к охоте: полчаса будет бежать возле следа — не заметит. Скосив
глаза на пузыристые синие галифе, на длинные ноги, швыряющие
лыжи на целую сажень вперед, он старался обуздать охотника.
— Не пори горячку, паря, не пори. Какой случай выйдет — не
дай бог — как тебя такого добывать из тайги,—ни на себе, ни на копе.
Мало пользы, что вперед уйдешь: не узнаешь, где охота ожидает,
может, от нее безыс.
Вечер наступал медленно, неохотно. Длинные тени деревьев,
будто бесчисленные синие тропы, протянулись в гору, лимонно-
холодное солнце поплыло по чаще, золотя черные ветви, небо вверху
стало зеленым и мерзлым. Иннокентий окликнул убежавшего далеко
Вилкина и, словно заканчивая свою давешнюю мысль, ни с того, ни
с сего проворчал:
— А если агрономовскую тоненькую хочес догнать, — не туда
гонишь, поворачивай взапятки, ее тут нету?
Тот со злостью сбросил поняжку с плеч и скинул с пог
лыжи.
— Ну, давай ночевать, я совершенно не имею масштаба в вашей
тайге, вот в своих местах, на степях я бы показал тебе, как за козами
ходить. — Пристально вгляделся в спокойное лицо чалдона, уди-
вляясь его прозорливости, и понял, что, действительно, бежит своими
мыслями не за лосями, а к девчонке, поэтому так торопятся ноги.
Поднял со снега понягу, всунул ноги в юкши и виновато сказал:
— А, может, удобнее в другом месте ночевать?—пойдем, я ничего
не имею.
На хребте выбрали ночлег около сухостоя, раскопали лыжами
широкую и глубокую яму в снегу, загородились зеленым заплотом из
кедровых ветвей; костер ярко запылал, освещая лица и тонкие лисьи
морды собак, присупувшихся на запах хлеба, разогретого на углях.
Ближние сосны покрылись инеем, нижние мохнатые ветви задумчиво
шевелились, тревожимые горячим воздухом, ноги приятно ныли от
трудной ходьбы. Иннокентий разулся, развесил портянки перед огнем
и, сидя на мягкой постели, выставил круглые, желтые, как репы, пятки.
Вилкин лежал, подперев голову руками, и беспокойно напевал: «Ста-
канчики граненые стояли на столе, иркутские мещане гуляли
в кабаке». Потом долго и однообразно тянул припев: «Нет, нет, ты
меня не любишь, нет, пет, жизнь мою погубишь».
— Чо, паря, не спишь, печка плохо топлена? Перед зарей вовсе
простынет хата, плясать пойдем с тобой.
— Хорошо на природном воздухе, вот и не спится.
— Не хвались, паря, хорошего не видать; вам, известно, от
скуки, а нам в пору бы и не ходить больше. Ноги короче делаются
от этой охоты.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ 1
4?
Костер разгорался пуще: желтые, зеленые и фиолетовые языки
ьзлизывали до самых ветвей и обдавали нестерпимым жаром. Инно-
кентий отодвинул постель и повернулся спиной.
— Да, — сказал Вилкин,— мы от жиру бесимся. А ты знаешь,
какую я тебе фактичность приведу: я, например, жениться не могу по
разряду своей ставки жалованья, а ты трактуешь!
— А зачем тебе жениться. Хозяйства нету, скотины нету, — на
ляд тебе заводиться.
— По современной идеализации брака совесть не позволяет
поступать.
Вилкин был готов продолжить разговор, чтобы опростаться от
напирающих мыслей, заворочался и разинул было рот, но услышал
ровное сопение мгновенно заснувшего чалдона. Попробовал улечься,
но сейчас же снова сел и свернул большущую цыгарку. Выкурил, по-
двинул в костер обгоревшие концы бревен и опять завернул. И больше
не пытался спать: не сопротивляясь, отдался воспоминаниям.
Однажды, в июне месяце, два с половиной года назад, к при-
стани подвалил почтовый пароход, по палубе, возле самого борта,
в тесноте меж пассажиров продиралась к трапу тоненькая барышня
в красной косынке с корзиной в руках. Вилкин подтолкнул приятеля,
телеграфиста Коську, под локоть, подмигнул и спросил: «Кто это
такая к нам на поживу приехала?» Тот, не сказав слова, бросился на
пароход и через минуту уже раскланивался с барышней. Отобрал у нее
из рук корзину, взвалил на плечи и пошел провожать до дому. Это и
была Марина. Абсолютная девчонка! Но тогда же на пароходе уже
видно было, что не очень-то девчонские у нее замашки: не прошло не-
дели, она не стесняясь разгуливала с Коськой по улице, раскатывал;
с ним на лодке, шлялась в лес, со стороны даже казалось, — не он обха-
живает ее, а она сама взялась заморочить ему голову. Стоило только
полюбоваться на нее: так и прижималась, так и держалась за его руку
и не сводила глаз. Коська, действительно, красивый парень, но не могла
же она не знать, какое у него убеждение о женской личности Так про-
должалось до самого августа. Видно уже было, — все природное давно
совершилось, и Коське больше ничего не надо. Как-то, выходя вместе
из конторы, он сказал; «Вилкин, хочешь, я тебя помирю с Маринкой, а
то ты с тех самых пор, как она приехала, ни разу слова с пей не сказал?
Она обижается на тебя. Помирись и вади: деваха ничего, а то мне на-
доело».—«Нос натянула, что ли?» Коська ухмыльнулся: «Вот погуляешь
с ней в лес, — увидишь, кто кому натянул». Вечером Коська с Мариной
зашли за ним, и втроем отправились в бор за черникой. Зачем его взяли
с собой — неизвестно. Как только вошли в лес — отстали, потом свер-
нули с дороги и пропали. Набрал полную корзинку ягоды и дурак-
дураком ждал на дороге. Хотел уже уйти один, как вдруг прибежала
Марина: в руках у нее была красная косынка, разодранная пополам,
половинки были связаны крепким узлом так. что получилась длинная
48
Л. ЗАЗАДОВСКИЙ
веревка. Хватала за руку и твердила; «-Пойдемте домой, пойдемте по
скорее». Стало досадно: из-за какого-то Коськи хотела повеситься.
Отнял руку и высказал недовольство: «Если бы я знал, что попаду на
драматическую пьесу с декоративным лесом, — ни за что бы не пошел.
До свидания». Марина осталась на дороге около невысокой сосны; но,
оглянувшись, увидел, как она, подняв голову, пристально глядит на ниж-
ний, очень, действительно, удобный сучок, вернулся и проводил
до дому.
Через два дня Марина зашла на почту сдать заказное письмо и,
получив квитанцию, наклонилась в окошко; «Вы рассердились на меня
третьего дня, да?»—«Ничего подобного».—«Пойдемте сегодня в лес, я
очень прошу вас».--«Хорошо, только без Коськи». Улыбнулась и ска-
зала, что с такими господами она больше не гуляет. Лишь вошли в лес,
схватила опять за руки—какая привычка—и начала гладить их, и впи-
лась в глаза: «Вы хороший человек?»—«Не знаю, как для кого».—«Нет,
вы хороший, иначе бы я к вам не обратилась». Руки даже горячие и
потные стали, а она все крепче тискает их: «Хороший, хороший, хоро-
ший. Я знаю, — вы любите меня больше, чем тот, ваш товарищ». Опа-
саясь какой-то просьбы, которая явно должна последовать за таким
вступлением, желая показать себя совершенно равнодушным и посто-
ронним человеком, он отвернулся. Но нельзя же было спрятать ушей,
а они, он чувствовал это, горели как после хорошей дерки. «Ну, вот,
видите, я узнала, я вас тоже, наверное, полюблю». — Оказалось, она
беременна и просит переговорить с Коськой. «Если он хочет и согласен
быть отцом ребенка, — ребенок будет, а если не согласен, то должен
помочь, он так же виноват, как и я».
С Косько!г опа больше не гуляла до самого от’езда в Иркутск. На
рождественские каникулы не приезжала. Приехала опять в июне ме-
сяце. Он ждал ее уже с первых чисел, встречал каждый пароход. И в
этот день ее приезда, завидев пароход с высокого угора, когда появи-
лась одна труба за мысом, в волнении шагал вокруг бочек, приготовлен-
ных к погрузке. В прошлом году Коська, а теперь он, Вилкин, взял кор-
зину из рук Марины и понес по сходням. Для посторонних, может быть,
никакой разницы и не виделось в том, что агрономовская Маринка теперь
гуляла с новым кавалером, но разница была большая. Конечно, в прош
лом году и Вилкин, наверное, не стал бы, как говорится, списываться
с ней, но теперь поступить так, как поступим Коська, он не мог. А слу-
чаи были, и не один за лето. Марина не скрывала своего расположения;
уж одного того было достаточно, что целые вечера, а в праздники весь
день с раннего утра проводили вместе. Не раз и в жаркий день и про-
хладным вечером она сидела около совсем готовая, вся, как на ладони,
вздрагивающая и побледневшая, — только прихлопнуть, как комара, но,
не решив серьезно вопроса, он не мог дотронуться до нее. Может быть,
от этого все недоразумение и произошло? За дурака или вареного рака,
наверное, посчитала, обиделась даже, может быть, на халатность—жен-
щины обидчивы на этот счет.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ мечты
49
Марина часто говорила: «Я ошиблась, ты не любишь меня ни-
сколько, разве любят так?». Отмалчивался, а однажды прямо решил
сказать, что жениться не может: «Из одного жалованья и посылать ма-
тери с сестрами, и содержать новую семью нет физической силы-воз-
можности, лучше поступить морально и не видаться».—«Глупый ты,
глупый,—ответила она,—мне вовсе не нужно твоей женитьбы, мне ни-
сколько не досадно на Коську, ведь я не маленькая и знала, зачем муж-
чина гуляет в лес с женщиной, но противно, что глаза у него стали
такими трусливыми, когда он узнал о моей беременности. Он как-будто
не знал и не слышал, что бывает у женщины, если она гуляет в лесу».
Пристально вгляделась в лицо и добавила: «Если ты такой же, то скажи
прямо». Принялся разуверять, но, заметив в глазах ее доверие и ра
дость, — испугался и попытался дать задний ход: «Все дело все-таки
в средствах, а то, конечно, почему же не так»...
В сентябре по протекции отца опа поступила практиканткой в кон-
тору, а в октябре, получив свое первое жалованье, там же в конторе,
показывая деньги, сказала: «Теперь у нас два жалованья, но ты можешь
не беспокоиться, мне ничего от вас не нужно больше» —«Позвольте, я
ничего подобного не понимаю сознательно»,—растерялся он, но Марина
села за столик и не взглянула. Коська слышал, подморгнул и поти
хоньку спросил: «Уже?» Выло совестно от людей, потому что все слы-
шали, как она обошлась с ним. При выходе Марина пыталась отстать,
но он подкараулил ее и скороговоркой выпалил: «Если я такой, по-
вашему, то о вас все село знаменитого мнения, каждый знает о вашей
свободной физической нравственности».
Январь, февраль, половину марта Вилкин с Мариной не сказали
слова. Даже в необходимых случаях по службе старались делать как-
нибудь через других.- Вся контора потешалась, но, раз на то пошло,—
он может выдержать марку! Правда, смешно было, не серьезно как-то;
по-мальчишески, были моменты, — вот-вот или она или он расхохо-
чутся, но повернулось всерьез. С этой собакой. Было возмутительно,—
неужели Марина серьезно допускала, что у него могло что-нибудь быть
с женой завконта, с этой накрашенной куклой! А если он заходил к ним
иногда, то неужели не понятно, что не пойти, когда приглашают на-
чальник с женой, неловко. А собаку отдали просто оттого, что им она
не нужна, некому за ней глядеть, вечно лижет детишек по губам.
Известно, как матери думают о собаках. Почему же он должен был
отказаться от такой знаменитой лайки? — Думая об этой последней
придирке Марины, Вилкин возмущался больше всего, засовывал руки
в карманы и долго искал кисет с табаком.
Наконец, Марина сдалась первая, как-то протянула руку и ска-
зала: «Мы оба виноваты, — мир». Дело было в декабре, на спектакле
р клубе. В третьем антракте прибежала из-за кулис без грима, одетая,
и пристала во что бы то ни стало пойти в бор сейчас же Странная
фантазия. А если она хотела испытать, насколько сильна ее красота,
io вполне ошиблась. Он спросил: «В такой мороз?» Она моментально
«Новый Мир», № 1Н
4
50
Л. ЗАВАДОЗСКИЙ
закусила губу и отвернулась. «Ну, хорошо, не надо, не надо, я кого-
нибудь другого попрошу пойти со мной». И нарочно, чтобы доказать
свое, прошла мимо с начальником милиции и кивнула головой: «А
мы в лес пошли, Вилкин, не хотите с нами в компанию?» Он торопливо
вскочил со скамьи и громко сказал вслед: «Да, сегодня лунное сияние
и ночь любви и откровений, только вдвоем, а не с посторонними
лицами!».
Костер перестал пылать, со всех сторон стало зябнуть тело, надо
было принести дров.
— Точка, так точка, ничего не имею, — проговорил Вилкин и, по-
шарив в карманах кисет, торопливо завернул огромную цыгарку. — Вот
сейчас мы притащим бревнышко, чтобы на всю ночь хватило, и за-
валимся спать...
Возня по колена в снегу и столб веселых искр, с треском подняв-
шихся высоко вверх, развлекли немного. Подождал, пока как следует
займутся дрова, и улегся спиной к огню. Но через минуту вскочил и
громко сплюнул: во всех мелочах вспомнил, как вез свой синий сун-
дучок на салазках, как встретившаяся на улице Марина насмешливо
поглядела на веревку, всю в мохнатых узлах, и спросила: «Неужели вы
не могли взять лошади, чтобы уехать подальше куда-нибудь, не боитесь,
что найду?»
Сна как не бывало. И совсем по-другому пошли наматываться
мысли, будто разгоревшийся костер по-иному, с другой стороны осве-
тил историю с Мариной. Она уж не оказывалась ни в чем виноватой,
один он был причиной ссор и всех недоразумений, и, казалось, —
трудно и невозможно теперь поправить дело.
2
В тайге было еще темно, хотя небо уже светлело, и на его фосфо-
рическом фоне все резче высекались причудливые силуэты ветвей.
Иннокентий разбудил только что задремавшего Вилкина.
— Эй, промысленник, вставай, кирпич давно буровит в котелке,
собаки нету ни одной, проспали собак!
Вилкин медленно и тяжело сел на своей постели, снял треуху и
уставился в огонь: от бессонницы и курения было мутно и тошно.
Чалдон нарезал оттаявшие шаньги на большие ломти и достал сало
из поняги.
— Вот, язви его в зылу, сильно озорной кобелишка один, он
и увел!
— По следу, значит, ушли?..
Но Иннокентий сплюнул в сторону и не отозвался на предполо-
жение Вилкина.
Тайга с каждой минутой светлела, стволы сосен в верхушках кра-
сились оранжевой краской, огонь побледнел и казался холодным. То-
ропливо пожевали и встали на лыжи. Следы собак мчались'1 вниз, в ши-
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
51
рокую падь. Легкие голубые завесы опускались на хребты из прогре-
того первыми лучами неба. Иннокентий озабоченно остановился, завер-
нул уши на шапке и прислушался. Вдруг, как регент, поднял руку и
замер из-за хребта донесся едва слышный лай.
— Гремят, — со скрытой радостью прошептал он, сорвался с
места и побежал с хребта широким шагом.
Лай становился явственней с каждой секундой. Охотники бежали
вверх на хребет, снова вставший на пути, к собачьим голосам. За
спешкой и за шорохом снега сразу нельзя было понять, заглушил ли
звуки лая высокий хребет или они прекратились.
— Стой, — сделал знак чалдон, на бегу обняв сосну; глаза его
тревожно суетились, в тайге было тихо, как в пустой церкви. Красно-
головый дятел заулюлюкал и застонал на вершине сухой лиственницы.
— Ушел, упустили, язви их в проклятые морды! — Глаза его жа-
лобно моргали. Он присел на корточки и достал трубку из рукавицы, —
Слушать теперь надо, может, он пойдет кругом, нечего зря тайгу мерять.
С поту сделалось холодно, Иннокентий развел маленький огонь,
поворачивался то боком, то спиной к теплу и жаловался на поясницу
и ноги.
— Вот она, охота наша...
Взошло солнце выше, и тайга изменилась: по розовому снегу
хлынули синие тени, все вокруг заискрилось золотой россыпью. Вил-
кин стоял в стороне и после озноба вдруг почувствовал жар в лице и
руках. Внимательными блестящими глазами впился в темные обгоре-
лые стволы деревьев и готов был по малейшему звуку броситься впе-
ред и мчаться, ломая поросли. Его охватило нетерпение и отчаяние,
что лоси уйдут совсем, и вот-вот покажутся из-за стволов сосен вино-
ватые морды собак, вернувшихся со следа. Ему и в голову не приходило,
что его отчаяние ведет начало от бессонной ночи, и не о лосях оно, а
о другом, более важном. Неподвижность была невыносима.
— Надо гнать, — сказал он вздрагивающим голосом, — тормозить
вопрос не приходится!
Иннокентий мрачно покосился от огня.
— Язык надо держать в тайге. Табун! Стабунил, язви те, нагово-
рил вчера утресь. Не в ту сторону гонишь, куда тебе надо!
Он не закончил своей ворчни: совсем близко одиноко и громко
взлаяла собака. Прошла напряженная минута, и, словно за запевалой,
по пади раскатился многоголосый хор. Вилкин рванулся, но Иннокен-
тий остановил его поднятой рукой и не тронулся с места: медленно,
утомительно долго выпрямляя ноги, поднимался, не сводя с него глаз.
— Не пори горячку, не пори, говорят. Три собаки гремят, а двух
нету.
В стороне, дальше, залился другой хор. Чалдон стянул с плеча
ружье, снял шапку, наскоро перекрестился и двинулся вниз. Глаза его
жадно метались: собаки остановили двух разделившихся в погоне
лосей. Внезапно потерял торжественность и двинулся вниз, приседая,
4*
52
Л. ЗЛВАДОВСНИЙ
пригибаясь, хотя до лая было не близко, суетливо осматривал пистон
на капсюле и то и дело ощупывал головку курка вздрагивающим
пальцем.
— Беги к дальнему, а я этого скраду. Близко не подходи, спо-
лошйшь, из-за деревины подходи, чтоб не видал глазами. Беги, —
отмахнулся он нетерпеливо.
Вилкин круто повернулся и мгновенно потерял способность сдер-
живаться. Как пущенные тугой пружиной, зачастили его лыжи. Перед
крутым спуском на секунду затормозился, кинул взгляд на подходя-
щую сосенку для посоха, без которого бросаться вниз было немыслимо,
но не остановился и, сознавая опасность, но как бы зажмурясь внутри
себя, толкнул лыжи со снежного гребня, навеянного ветрами из пади.
Перед широко раскрытыми от страха глазами торчали загнутые го-
ловки лыж, стволы мчались навстречу, чтобы расплющить безумца, но,
словно испуганные, расступались и уносились вверх. Внизу по низкоро-
слому кустарнику Вилкин долго мчался, пригибая тонкие ветви лы-
жами, не в силах сдержать разгона, и, когда, наконец, ткнулся головой
в снег, галифе его были располосованы в нескольких местах. Торопливо
оглядел, цело ли ружье, и побежал дальше Показалось, что лают не
две, а четыре собаки. Протискав лыжи сквозь тальник и камыш, скатил-
ся с крутого берега на речку. Собаки гремели на той стороне, за чащей.
На лыжах вдруг пошла нблипь, они отяжелели и остановились совсем.
Оглянулся назад — след налился водой, на несколько сажень протя-
нулась темная дорога. Дернулся, что было силы, но смог податься
лишь на полшага и почувствовал, как опускается в речку. Сначала ши-
рокие лыжи оказывали кое-какоё сопротивление, затем быстро, без
всякого уже препятствия, погрузился по грудь. Благодаря сильному
течению и мелкому дну, лед был совершенно с’еден под снегом. Лыжи
черкнули но гальке, их подхватило течением и загнуло под лед. Они
представляли собой водяные паруса и тащили тело за собой с не-
преодолимой силой. Снять с ног тугие сыромятные юкши нечего было
и думать. Багровый от напряженья, сгоряча несколько раз поднялся
над густым снежным киселем, но сейчас же грузно осел обратно. Со-
всем близко стояли тихие пихты, за ними надрывались собаки.
Вслед за минутным затишьем течение с какой-то злобой начи-
нало рвать лыжи снова, головки начинали судорожно колотиться о
крепкий лед, к которому протащило Вилкина сквозь густой кисель
Продолбив ружейными стволами дыру во льду, он засунул туда
двустволку по замки и ухватился за шейку ложа обеими руками. Под
берегом мелодично позванивали струи, холод сковывал тело, одна
рука отделилась от ружья и отодвигались все дальше, не могла уже
вновь дотянуться до него. Глаза испуганно глядели на беспомощную
руку*. — Сколько можно так продержаться? Нелепым чудачеством по-
казались самолюбие и гордыня перед человеком, которого любишь,
выдуманными — препятствия, которые не дали ни минуты покоя в та-
кой ясной и простой жизни. В первый раз он признался сам себе
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
53
искренно, без запутанных рассуждений. Притти и прямо сказать:
«Маринка, давай бросим дурака валять».—Едва не разжалась другая
рука; с ужасом завозился, еще раз поднялся над промоиной и сейчас
же опустился. Его поворачивало к течению боком, руку выверты-
вало, в плечевом суставе была невыносимая боль.
3
Деревушка готовилась к встрече пасхи. Иннокентьева баба, рас-
торопная хозяйка, по нескольку раз на дерь просила Вилкина из
комнаты и принималась то мыть полы, то перестилать половики и
дорожки. С рукой на перевязи из полотенца он осторожно накидывал
на себя куртку и брел зо двор. Наглядевшись на обтаявшие кучи ды-
мящегося навоза, выходил на улицу: с высокого обтаявшего угора
видна была неподвижная белая река. С краев налилась мутной водой
из всюду журчащих ручьев, выгнула лед, сделав его сухим, и, окаймлен-
ная зубчатыми лентами с обеих сторон, сверкала холодной посинев-
шей белизной.
В субботу начали готовиться в.'церковь. Во дворах слышались
громкие окрики на коней, их чистили деревянными скребницами, впле-
тали в косматые гривы разноцветные ленты и заботливо седлали под
новые потники. Чалдоны за весь год не вспоминали про церковь, ио
весенний праздник чтили и собирались в далекий путь,— в свою сель-
скую церковь попасть было невозможно из-за реки, которая ни за-
мерзала, ни проходила.
Вечер был тихий, по берегу ехали богомольцы: девахи в седлах
от необмятых нарядов казались толстыми и неуклюжими, парни в пид-
жаках на распашку горячили возле них своих лошадок, толкая в бока
новыми церками и ичигами. Звоны колокольцов и шорохи бубенцов
на лошадях замирали вдали за околицей. В раскрытых воротах Инно-
кентий никак не мог усадить свою хозяйку в седло: се новые черки
не просовывались в стремя. Проезжающие мимо приветливо кланялись
и советовали обтесать бабе ноги топором. Во всем было праздничное:
и одежды, и лица, и голоса здесь все были свои— знакомые и родные.
Сделалось невыносимо тоскливо одному среди чужих людей; Вилкин
пристально вгляделся вдаль, за больной рекой наискосок от деревни
зажигались приветливые огни в селе. В досаде дернул плечом, прошел
в горницу, снял с гвоздя двустволку и снова вышел на улицу. Иннокен-
тий насмешливо прищурился и, тронув концом повода по крупу ры-
жего круглого конька, спросил:
— Промыслять? А мы богу молиться.
— Я тоже молиться, только своему богу, индивидуальному!
По узкой прибрежной дороге Вилкин прошел до песчаной косы,—
село было как раз напротив. Солнце давно село, весь противополож-
ный берег был черным. Опустился на песок и долго сидел, напряженно
прислушиваясь. В вечерней тишине каждый звук переносился из-за
54
Л. ЗАВАД^КСКИЙ
реки, словно там стоял огромный рупор: отрывки говора, кашель, то-
пот коней по мостку; показалось, „ли в самом деле — донесся сдер-
жанный смех Марины. Представилось, как она идет под руку с Коськой
или с начальником милиции по угору в клуб, где собирается молодежь
для устройства антирелигиозного шествия. Стало еще тоскливее, чем
давеча во дворе у хозяина. Лучше бы завалиться спать, и чорт с ними
со всеми! Поднялся на берег, хотел вернуться немедленно домой, но
остался ти снова глядел на огни на той стороне. В схваченных легким
морозцем лужах потрескивал ажурный лед, темной скалой стоял ело-
вый лес, хвост ковша Большой Медведицы зацепился за вершину ска-
лы и рассыпал по небу алмазный светящийся песок. Черную Весту пе
было видно, лишь по шороху угадывалось повиливание хвостом возле
ног; хотелось или приласкать ее, или ударить. Почувствовав теплый
язык на руке, вскочил и со всей силой пнул носком сапога.
— На кой чорт взял я тебя у этой крашеной куклы!
Уже шагал близко к дому, как по реке нагнал первый удар
колокола. Из тьмы взвилась ракета и рассыпалась разноцветными
угольками среди побледневших звезд.
У себя в комнате завесил окно одеялом, снял галифе и принялся
осматривать: они требовали новой основательной починки. Достал
иглу с катушкой из жестяной коробки из-под чая Высоцкого и К0,
вдел нитку, но долго пе прикасался к разложенным на коленях брю-
кам: и удары колокола, и ракета, и починка, и ламночца на .столе
напомнили семью: мать и двух сестер. Не спят теперь, верующие, и,
наверное, мать вздыхает. Вспомнились до единого слова письма, в ко-
тором описывал им свою невесту Марину всевозможными красками,
стало нехорошо, от лжи, зачем было врать, лучше бы пе писать вовсе.
И эта разница, та Марина, какой он хотел ее видеть, о какой востор-
женно сочинял в зимние вечера письма, и та, какая она на самом деле
есть, представилась, как глубокая непроходимая падь: застрял в ча-
ще,—ни вверх, ни вниз.
«Да что это за чертовщина за такая!». Вилкин суетливо попы-
тался сунуть руки в карманы, но ерзнул по тонким кальсонам и полез
в галифе. Цигарку завернул необыкновенно большую и, торопливо
затягиваясь, задымил комнатку. Снова было испорчено настроение.
И то, что взял отпуск в счет жалованья и не сможет послать обычных
десяти рублей матери с сестрами, и то, что сидит ночью, как дурак,
и не может выкинуть из головы какой-то девчонки, не стоящей лома-
ного гроша, и то, что едва пе замерз в речке благодаря все ей же —
раздосадовало и раздражило необыкновенно. Нет, теперь уж крышка,
точка! Он пошевелил губами ругательство и принялся за галифе. Кое-
как, с пятого па десятое, ковырнул иглой и улегся в постель по диаго-
нали, вытянув ноги мимо щитка'на подставленный табурет.
Проснулся поздно от прикосновения к плечу. Хозяин в празднич-
ном пиджаке, в жирно смазанных ичигах, в жилете на синей ситцевой
рубахе, с примасленной головой стоял возле кровати.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
55
— Вставай, паря, приела к тебе в гости агрономовская, в гор-
нице сидит у нас, дожидается. Будить не велела — жалеет. Иди, похри-
стосуйся с праздником. — Он подмигнул и потоптался у двери. —
Нарядная, бравая, вся как есть мокрая до коленок, поднимайся скорей,
промысленник, а то убезыт горносталь белый, где его Такого найдес?
Явная насмешка звучала в словах Иннокентия, презрение к де-
вушке, прибежавшей к холостому парню в первый день праздника, но
Вилкин не обратил внимания и, вздрагивая от неожиданного посе-
щения и нетерпения, наспех оделся. С силой вытянул из-под нодса
рубаху, чтобы прикрыть заплаты на галифе, и вышел на хозяйскую
половину.
Марина сидела на лавке у края стола, ноги — это видно было
сразу — старательно прятала и, может быть, поэтому, вскочив при
входе Вилкина, стояла за столом и не двигалась с места. За три недели
она удивительно переменилась: стала большой. Ростом как-будто и
такая же; конечно, не могла же вырасти, но совсем стала большой.
Остановился и он, перешагнув порог. Его остановил неожиданный,
новый облик Марины; он не мог быстро сообразить, лучше она стала
или хуже, и вдруг понял, что лучше. Марина словно ждала, чем кон-
чится его колебание, и, завидев в глазах его скрываемую радость, очу-
тилась возле и схватила за руку. Хозяйка тоже обрадовалась.
— Ну, вот, все-таки и свиделись, голубчики ненаглядные, а то и
ноги, поди, застыли стоять.
Марина не выпускала руку.
— Пойдем к тебе, здесь мы будем мешать, наверное, обедать
хозяева хотят.
За ней по полу отпечатывался мокрый след. Видя ее смущение,
он сказал:
— Ничего, не обращаю внимания, за это деньги плачу. Приса-
живайтесь в моем дворне труда и отдыха.
Марина села на стул возле двери и поставила мокрые ноги на
порог. Она быстро, с любопытством оглядела комнатку, и ей понра-
вилось все, что увидала: деревянная хозяйская кровать, сбоку которой
приставлена скамья для длинных ног, над кроватью маленький коврик
с вытканным- львом, на коврике, на гвозде двустволка и пояс с патрон-
ташами. Заметила — подушка хозяйская, наволочка — грязная. Вилкин
не спускал глаз с ботинок /Ларины, они были чем-то намазаны черным,
и теперь с них стекало это чёрное на пол вместе с водой, они были
старые, чиненые, с выкрашенной в чернила бечевой вместо шнурков.
— Не капиталистический дворец труда, а отдохнуть можно и
в гаком.
Марина улыбнулась с готовностью на его деревянную речь: хоть
как-нибудь начать беседу.
— Мне очень тоже нравится. Отдохнул, значит, использовал
отпуск на сто процентов. Доволен, что уехал из села?
— Не совсем, но могу сказать, что — да.
56
Л ЗаВаДОВСНИЙ
Вилкин сидел неподвижно, не желая показать заплат на галифе,
хотя понимал прекрасно, что надо бы пойти к хозяйке и заказать
самовар, согреть гостью. Хотелось подойти ближе и попросить, и по-
мочь даже снять с ног мокрые ботинки, и предложить свои шерстяные
чулки, но не ‘трогался с места и об’яснял себе свое сидение теми же
заплатами на галифе. Марина сияла на него глазами, но он делал
серьезное лицо и ни за что не хотел смягчиться.
— Ты продолжаешь сердиться? — спросила она. — Ну, довольно,
давай оставим глупости, бросим дураков из себя валять. Знаешь, мне
даже смешно, почему людям нужно мучить друг друга и самим мучить-
ся больше всего. Иногда такими глупыми кажутся мне наши капризы.
— Надо фактически доказать, а не голословно.
Марина залилась краской.
— Послушай, Вилкин, какие тебе еще доказательства? Вот я шла
сюда, провалилась в воду, ты что-то тут натворил, чуть не утонул, и
что же, в чем дело? Понимаешь, если даже с точки зрения целесооб-
разности посмотреть, для чего природа потратила энергию? Для чего-
нибудь ведь, а не так зря. А, впрочем, знаешь, что я хотела тебе ска-
зать: я тоже нс могу пока иметь семьи. Только мне хотелось бы хоть
одного, — не видеть, как люди боятся меня, когда я надену толстое
платье и кажусь пополневшей. Это ведь противно, ты сам понимаешь.
Принципиально.
Она поднялась с табурета и сделала шаг к Вилкину. Лицо ее,
минуту назад серьезное и даже сердитое, словно просило прощения
и как бы говорило: «ну, давай бросим умные разговоры, не за этим же
я шла сюда к тебе». Опа задорно вскинула голову и сказала:
— Принеси мне, во что бы можно переобуться, а то. правда,
неудобно, весь пол исслежу у тебя для праздника.
Вилкин неожиданно вскочил, позабыв и о заплатах, и о том, что
надо быть суровым.
— И самовар попрошу поставить, что ты возразишь на этот
предмет?
Она звонко захлопала в ладоши и подняла руки вверх.
— Голосую обеими руками, принято единогласно. Только вношу
добавление: не вспоминать ни о чем за чаем. Погоди, не уходи так
быстро, одну минуту. Что с тобой в самом деле стряслось? У нас в кон-
торе сплетни пошли, будто ты отморозил руки и ноги и лежишь
в постели, одним словом, — инвалид. Я не верила, но кто тебя знает,
ты таким бирюком встретился со мной, когда вез свои салазки.
— Если угодно, могу краткую информацию. Наши собаки с хо-
зяином поделились, он побежал на один лай, я на другой. К которым
бежал я, оказывается, соединились с чужими, ну вот, — провалился
и сидел по горло в речке, ждал, когда потеплеет и растает лед.
— Ну, оставь, не шути, пожалуйста, что у тебя с рукой? — Мари-
на подошла и потянулась, чтобы взять руку Вилкина, подвязанную на
полотенце. — Очень сильно болит?
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
57
В полынье, на лосиной охоте, она была такая же близкая, как
сейчас. Вилкин подал ей руку.
— Сейчас совсем ничего не чувствую, могу двигать в полном
смысле физкультуры.
— Но как же гы выбрался, расскажи?
— Чалдоны вытащили. Убили лося, ободрали с него экономи-
ческую базу, и тогда только услыхали мой голос. Стоят на берегу и
спорят, доставать меня или оставить до пасхи, чтоб не испортился. Не
хотели. Говорили, что я за чужим, то-есть за ихним лосем бежал. А я
совершенно был не в сознании и кричу им: вы сами, такие-сякие, за
моим бежали и убили. — Одним словом, все-таки нарубили жердей
и подсунули мне к носу, вылезай, как знаешь.
Марина, едва касаясь пальцами, осторожно поворачивала боль-
ную руку и, озабоченно наморщив лоб, разглядывала красные пятна
на помороженных местах.
— Зачем же так неосторожно... В этом я виновата, да?
Вилкин понял, что ей хочется быть виноватой. Он не стал раз-
уверять ее и молчанием согласился с ее виновностью; стало очень
радостно от ее желания быть близкой ему, совсем близкой. Марина
осторожно, но крепко обхватила пальцами сухое пястье его широкой
руки, другая рука сделала неловкое движение и легла несмело на
плечо. Они оба придержали дыхание и одновременно глянули в глаза
друг другу. Кроме молодости и вздрагивающего огня ничего не было
в их глазах, все другое — исчезло. Вилкин почувствовал тяжесть
в ногах и руках и оглянулся, словно ища места, куда бы сложить
с себя давящую ношу. В £ту минуту скрипнула дверь и в комнатку
просунулась черная заискивающая морда Весты. Марина гоже огля-
нулась, и Вилкин чувствовал, как дернулась ее рука и разжались
пальцы. И сама она попятилась к окну, словно перед ней был дикий
опасный зверь, а не добродушная лайка. Как завороженная, не сводила
взгляда с собаки, усевшейся на полу среди комнаты, лицо стало
бледным, вытянутым, похудевшим Медленно, едва слышно она
прошептала:
— Я совсем позабыла про эту вашу отвратительную собаку...
Вилкин насторожился и вз’ерошился, несколько мгновений молчал,
потом усмехнулся и, попав в свой обычный тон, вызывающе ответил.
— Ля совершенно, как вам известно, континентален к этому
вопросу. Никакого возрождения не может произойти, если вы опять
начинаете ставить свои глупые вопросы.
Марина внимательно посмотрела на свои ботинки и поправила
косынку.
— Ну, прощайте, а то меня ждет мой провожатый на той стороне
у забереги. Река очень плохая, как бы не застрять здесь на неделю.—
И, будто извиняясь, ласково добавила;—Я бы, конечно, не пошла, но
мы смотрели в бинокль и нам показалось, что на этой стороне нет
совсем воды.
58 иииввввввииввввиии л. здвлД'.ВСКИЙ
— С начальником милиции?
— Да. Л что? Он очень славный человек, напрасно вы о нем
плохо думаете.
— Я ни о ком не думаю, позвольте вам заметить!
— Это очень хорошо, что вы не думаете ни о ком. До свидания.
— Всех благ. Привет всем в учреждении.
Марина медленно вышла из комнаты, и так же медленно шла
по хозяйской чистой горнице к выходной двери в сенцы, так, что
если бы Вилкин захотел что-либо сказать, мог бы вполне успеть. Тихо
притворилась дверь. Мимо окна она прошла, не подняв головы, и
сейчас же спустилась к реке; ее не стало видно. Вилкин беспомощно
оглянулся на табурет, где минуту назад сидела Марина с веселыми
молодыми глазами, с забавными бровями, то и дело меняющими ее
лицо, в этой комнатке были ее топкие ласковые руки, от которых пере-
стало болеть плечо, всего минуту назад. Суетливо надел куртку, мор-
щась от боли, и левой рукой схватил со степы ружье. Зачем — ружье,
он сам не знал того. Хозяйка, встретившаяся во дворе, загородила ему
дорогу, растопырив руки.
— Не пущу, заморозишь ты ее в лесу, зачем пускал из горницы,
авось, диковина не большая — парень с девкой побудет. Куда ты ее
мокрую поведешь, жалости в тебе, нет нисколечка. И сам об нее весь
измочишься. Не лето красное.
— Я совсем не туда, куда вы думаете, гражданка. От
нечего делать хочу рябчиков поискать. Жареных очень предпо-
читаю.
— Живая рябчиха все, поди, лучше, — рассмеялась хозяйка. —
Беги, посогрей ее скорее! — И толкнула в спину.
Когда Вилкин поднялся на невысокий увал, начинающийся от
самого Иннокентьева огорода, Марина была уже далеко, краем забе-
реги бежала к косе. Догнать было уже невозможно, надо было кричать,
чтобы вернуть ее, но этого он, конечно, ни за что на свете не стал бы
делать; бегать, звать, махать руками, нет уж, благодарим покорно! На
той стороне на белом льду в ярком солнечном блеске копошилась
черная фигурка около лодки. Неровно дыша от волнения, он смотрел
через кусты, как Марина, подбежав к воде,- на минуту остановилась
в нерешительности,—вода сильно прибавила, пока она была в деревне—
и вдруг широко шагнула, балансируя руками. У края, видимо, лед уже
оторвало от дна и подняло, — она ухнула до живота и никак не могла
забраться на сухой лед. Протягивала руки, пыталась выползти и снова
стояла в воде. Наконец, отчаянно завозилась, высоко закинула одну
ногу и, судорожно дергая в воздухе другой, вскарабкалась на край и
па коленях отползла на несколько шагов; поднялась и побежала. На-
встречу ей, от лодки быстро подвигался человек в черной длинной
шинели, — это был начальник милиции. Вилкин дождался, пока они
встретились и, пробежав кусок белого поля, сели в лодку,—отвернулся
и отошел от куста под сосны.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
59
Редкие и прямые, как мачты, стволы величаво возвышались на
крутой спине увала; играли красные пятна, сочетаясь с темно-зеленой
хвоей, разбросанной густыми хлопьями по голубому небу. За ними,
вся в узорах теней ржавой прошлогодней хвои, молодой пробившейся
травы и лиловых самсонок, пестрым ковром лежала тихая поляна.
Вилкин с трудом разжал стиснутые зубы и крикнул:
— Re.cra, поди сюда!
Собака, обычно очень послушная, выскочила из-за деревьев, но
не подошла. Почуяла в голосе хозяина незаслуженную угрозу и трус-
ливо поджала хвост. Прижимала уши, ставила их вопросительно над
поднятой мордой, но не подвигалась ни на шаг ближе.
— Поди сюда, тебе говорят!
Собака опустила голову, затопталась на месте и поджала лапу;
лицо Вилкина исказилось злобой: «За тобой еще буду я бегать, про-
клятая тварь!». Он вскинул ружье к плечу и дернул курок. На земле
под деревом закрутился черный клубок с визгом и воем. Высоко взды-
мая грудь, побелевшими, вздрагивающими губами прошептал:
— Говорят, подойди, — значит, подойди!
4
Как всегда бывает перед реколомом, несколько ночей под ряд
шли не сильные, но спорые и теплые дожди. Вилкин, несмотря на свое
скверное настроение, все же не мог не поддаться весенней радости.
Выходил на крыльцо среди ночи и, подставив руку под мелкие ласко-
вые брызги, простаивал минуты, прислушиваясь к крикам перелетных
птиц. В совершенном мраке гуси и журавли куда-то двигались уве-
ренно и определенно, никакой тревоги в их голосах не было слышно.
И самому становилось покойнее. В черном весеннем просторе торо-
пятся ручьи, мчатся радостные птицы в ожидании утра с солнцем, за
которым разольется большой и широкий, как год, сверкающий день!
Однажды взглянул в окно и не увидел извилистой дороги на
белой реке, вьющейся к селу, не было и грязных занавоженных ско-
тиной прорубей: все это сдвинулось вместе со льдом вниз, за деревню,
и перемешалось. Короткие куски поломанной дороги попали в чистое
поле, темные дыры, огороженные Камышевыми и соломенными щи-
тами, выглядели ненужным выброшенным мусором. Ручьи с пением и
звоном опрометью мчались на помощь реке, в полдень раздались
раскаты, словно надвинулась грозовая туча. На ледяном поле извива-
лись зигзаги изломов, сверкающих алмазным мерцанием, и, как каж-
дую весну, стоящим на угоре людям показалось, будто деревня дви-
нулась и поплыла вверх против течения. Расталкивая друг друга,
поднимаясь на дыбы, тычась белыми тяжелыми мордами в берега,
скаля сверкающие клыки, глухо рокоча и скрежеща, поползли льдины
мимо черных берегов в одну сторону, в расплавленную даль. Празд-
ничные группы чалдонов спускались с угора, присев на корточки, чер-
60
Л. ЗАВАДОВСКИЙ
пали пригоршнями мутную первую воду и умывали лица: всем хотелось
помолодеть, покрасиветь и быть здоровым до следующей весны. Кое-
где по берегу вспухли сизые дымки из длинных ружей: в честь весны
прозвучали выстрелы.
На четвертый день по поднявшейся до краев реке плыли остатки
обкатанных и обсосанных льдин. Вилкин вместе с Иннокентием про-
брались на стружке вверх за деревню и, убрав его на берег, из-за вы-
брошенных огромных льдин- сторожили уток. Птица сплывала вниз
возле земляных берегов и питалась, не теряя времени и торопясь
дальше на север. Различные породы всевозможной окраски: гоголи
с зелеными головами и белыми ушами, кряквы в белых воротничках,
темные белозобые остроклювые крохали, красноголовые чернети,
маленькие проворные нырки — ежеминутно проплывали мимо. Одни
заботливо щекотали носами, другие весело плескались или, наевшись и
наигравшись, проплывали на льдинках, запрятав голову под крыло.
Стреляли весело на выбор, в самую крупную дичь. Когда курили, —
спокойно пропускали мимо, так ее было много.
На середине реки закричали гагары. От тревожных возгласов
Вилкину вдруг стало не по себе, он запахнул куртку и, словно в поиске
причины озноба, повел взглядом по противоположному берегу через
всплески играющих и дерущихся черных птиц: по гребню берега, на
фоне яркого линялого неба двигались две фигурки. Хотя и знал уже,
наверное, кто гам идет, но все же с надеждой, что ошибся, напряжен-
ными прищуренными глазами впился в фигурки сквозь разлившийся
по воде блеск. Сердце захолонуло, в горле защекотало: он больше не
взглянул на тот берег и два раза под ряд промазал в крохалей.
— Начальник милиции баржу повел, — сказал Иннокентий, —
на апечек, не миновать, посадит, вишь, воды поменело. Тепло, сухо —
добро...
Он было хотел подробнее рассказать, что еще сделает начальник
милиции со своей баржой, — вдруг упал животом в грязь, под изум-
рудную обтекающую льдину и кивком головы указал на воду. Только
глаз охотника мог что-либо увидеть среди мелкого крошева, ползу-
щего мимо берега.
•— Гуси, — прошептал он. — Жеребьем надо, дробью не достиг-
нешь. — Закатил в ствол кусок свинца и, не спуская глаз с птиц,
едва заметным движением принялся прогонять шомполом. — Не ше-
велься!
Гусак спокойно и важно плыл несколько впереди двух гусынь.
Вдруг остановился, повернулся боком и, подозревая опасность, скры-
тую за глыбами льда, закивал головой, готовый каждую секунду
подняться. Иннокентий прислонил свою длинную турку к льдине и
невыносимо долго прицеливался. Наконец, палец в скобе дернулся:
грохнул выстрел. Гусак словно поскользнулся, упал на бок.
— Готов, — крикнул Вилкин и вскочил. Но гусь справился и
в ореоле сверкающей водяной пыли от бьющих крыльев побежал по
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
61
реке. Тяжело отделился от воды и полетел вслед за гусынями. Инно-
кентий злобно уставился покрасневшими белками.
— Язык бы отсох у тебя в ту пору, язви те жилу!
Не в силах забрать высоту, раненая птица опустилась на самой
середине.
— Теперь чо будем думать? Добывать надо, зря пропадет, не
по-охотницки так делать. — Поймав беспокойный быстрый взгляд
Вилкина на ту сторону реки, он подсказал: — Плысти надо, ис, на-
чальник с агрономовской стоят, смотрят на охоту, — струг легкий,
как рыба.
И в Вилкине произошло то же, что и на лосиной охоте, он вдруг
загорелся весь и запылал. Схватился за струг, толкнул на воду, бегом
вскочил в него и пустился в погоню. Наплывающий то и дело лед
мешал держать струг против течения, трудно было разыскать в водя-
ном блеске, засоренном льдинами, раненого гуся, но он позабыл про
вывихнутую руку, про риск быть снесенным далеко за деревню, необы-
кновенно обостренным взглядом находил его, настигал и два раза
стрелял. Третьим выстрелом добил и за крыло втащил в лодку. Две
фигуры на берегу теперь были ближе и, — он чувствовал это спиной
и плечами, — остановились и глядят на его охоту. Никакая сила,
казалось ему, не заставит его оглянуться. Словно артист на сцене, на
которого смотрят сотни глаз, необыкновенно широко загребая веслом,
•стараясь ни на волос не упустить струг, медленно и твердо подвигался
вперед, против наступающей неумолимой воды. Плечо начало невы-
носимо болеть, но ни одним движением не хотел испортить своей
позы. С берега донесся звонкий голос:
— Браво, Вилкин, браво, плывите сюда, сюда плывите!
Он отгребся от солидной тупорылой льдины, надо было сделать
еще один удар, чтобы обойти следующую небольшую, но оглянулся
и прозевал. Нос стружка поднялся от неожиданного резкого толчка,
по дну прошелся корявый шорох, заделка в днище, вытолкнутая уда-
ром, поплыла к ногам вместе с бросившейся в дыру мутной водой.
С виду небольшая льдина оказалась сильной, — главным своим грузом
она шла под водой. Пока снялся — воды было по щиколку, попро-
бовал выхлестнуть и второпях выбросил вместе с водой и заделку.
Кинул шапку на пробоину, встал на нее коленом и, уж не заботясь
о красоте движений, принялся работать веслом. Течь стала меньше, но
для игрушечного струга прибывающей воды было достаточно, чтобы
потопить его в несколько минут. К деревне было все еще дальше, чем
к правому берегу, но он продолжал упрямо грести туда: пускай про-
гуливаются, пусть посадит на анечек, чего же дремать, если сама
навязывается!
Разница уровней воды в лодке и в реке стала меньше вершка
С берега донесся пронзительный крик. Вилкин крепко стиснул зубы.
Вслед за женским криком донесся спокойный мужской:
— Сюда гребите, эй, а то вытаскивать придется!
62
Л. ЗлВДДОВСНИЙ
Оглянулся и хотел показать кулак, но, не найдя женской фигурки
рядом с мужской, метнул глазами по берегу: Марина бежала следом за
стругом, сносимым быстрым течением. И дернул же чорт плыть за
этим гусем! — Потерял равновесие, качнулся, захлебнуло лодку, и
опустился вместе с нею в реку; холодная вода облепила тело рубахой,
трудно было поднять руку, чтобы схватиться за борт. Берега поплыли
быстро вверх против течения. Грудь сжимало холодом, дыхание запи-
рало, бестолково хватался, перехватывался и бормотал;
— Да, это то же самое: опять в воде. Опять в воде, в воде,
в воде-е-е, ччч-орт тебя возьми совсем!..
На моменты голова Вилкина смешивалась с льдинками, не видя
ее, Марина приостанавливалась, заламывала рук» в отчаянии, но, зави-
дев барахтающуюся руку или поднявшийся нос струга, снова пускалась
бежать, Вилкин видел все: как бежит Марина, как ломает руки, не
спускал глаза с нее, и на посиневшем лице его отражалось довольство.
Возле мелькающих коленок Марины вспыхивала белая нижняя юбка,
от этого становилось противно, но в то же время и жалко. Солнце было
очень теплое, но совсем не грело ни лица, ни рук — они коченели
Уплыла околица села, впереди разлилась блестящая, ширь. Фи-
гурка Марины оторвалась от последней бани на угоре и вдруг остано-
вилась. Вилкин поднял руку и замахал торопливо и испуганно, но
Марина не шевельнулась. Когда заметил, что она уходит, — готов был
закричать, чтоб не уходила.
Вдали из-под села выкатился шитик. Он показался огромным, как
корабль. Повернулся, сделался узким, с боков, как лапы, поднялись
оборванный, блеском тоненькие весла. Наклоняясь и выпрямляясь, на-
двигалась спина гребца, на корме с веслом стоял начальник милиции
без шинели, в одном мундире с красными нашивками на воротнике.
— Держись, — закричал гребец и поймал стружок. Гусь, пла-
вающий в стружке, словно воспользовавшись случаем, перевалился
через борт и поплыл все быстрее и быстрее. Гребец, надуваясь и сопя,
буксирил к берегу; начальник милиции не взглянул на Вилкина, пока
не пристали, и только тогда покосился и сказал:
— Как же это вы постарались, товарищ Вилкин?
Вилкин не ответил. Мокрый и от этого до смешного длинный,
он привставал на носки и вглядывался в приближающихся от села
чалдонов, но среди них Марины не было.
— Она, наверное, ушла домой, — сказал начальник милиции, —
сильно промокла, упала.
— Мне никого не надо, вы ошибаетесь, — грубо пробормотал
Вилкин. — Благодарю за спасение на водах. — Он обжал с груди и
с ног воду ладонями, неуклюжий, связанный облипшей одеждой,
нагнулся, достал со дна стружка двустволку и поднялся на угор.
Подошедших любопытных встретил недоумевающим взглядом и на-
правился вдоль по берегу, не оглядываясь назад. Шел до тех пор, пок$
не согрелся. Спустился в ямку, щедро залитую солнцем, уселся на
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
63
сухую прошлогоднюю траву, стащил с себя сапоги, снял все верхнее
и нижнее и выжал, скрученные жгуты расправил, растянул и развесил
на корягу, выброшенную половодьем. Он думал о Марине: насколько
же надо быть жестокой, чтобы не притти, не узнать, жив ли он, или,
может быть, шитик не успел его нагнать. Складывалась мстительная
мысль, как он, уволившись завтра же из конторы, будет уезжать
с первым низовым пароходом, — пусть не воображает о себе. На при-
греве совсем было бы хорошо, если бы была махорка. Высохнет все,
и тогда можно итти в село. Но рядом с этими мыслями тянулись и
другие, которых он не хотел в себе знать: насколько же надо быть
скверным и мстительным, чтобы не поднять даже руки, не показать
бегущей женщине, дрожащей за его жизнь, что держится еще на воде.
Он делал над собой усилия, чтобы не глядеть в сторону села, но спо-
хватывался лишь тогда, когда уже Bceii головой повернулся и не уви-
дел никого на берегу. Отворачивался и медлительно, как человек, ко-
торому некуда торопиться, тянулся к коряге, пробовал, не просохли ли
одежда и белье.
Несмотря на горячее солнце, тело покрылось разноцветными
пятнами и от времени до времени вдруг начинало трястись. Рисовалась
соблазнительная теплая комната, куда он сейчас же двинется, как
только можно будет одеться; если на улице в селе встретится эта особа
и будет приставать с расспросами, можно остановиться на минуту
и занести какую-нибудь околесицу в роде того, что, мол, никакой серь-
езности ему не угрожало, напрасно тблько обеспокоились и не пошли
дальше с начальником милиции, там дальше есть хорошие, совсем су-
хие места, теперь, мол, начальник обидеться может. Представлял, какое
у нее будет лицо, как она будет пристально всматриваться в глаза и
вздергивать острые плечи к самым ушам Потом можно будет, как ни
в чем не бывало, раскланяться: всего хорошего. Жаль, что уплыл гусь,
было бы красиво пронести его но селу.
Галифе, почти уже высохшие, тихо шевелили широкими пузы-
рями, чайки, обеспокоенные долгим гостем на берегу, носились над
головой и, не переставая, кричали противными рыдающими голосами.
5
Шла самая лучшая пора зеленой весны — июнь месяц. Днем село
горело в расплавленном золоте, а тайга кругом все темнела, налива-
лась зелеными соками. Марина щеголяла в легком, белом, без чулок,
показывая стройную фигурку и тоненькие, но надо отдать справедли-
вость, ловкие икры, сухую щиколку и крутой красивый под’ем. Вода
в реке упала, обнажились глубокие камни, и вытянулись песчаные косы,
словно журавлиные носы. Встанешь рано утром —журавли уже пьют
воду, идешь в контору — они пьют, идешь обратно домой, выйдешь
вечером — все не напились. На самой длинной косе каждое утро по-
являлась фигурка, нагибалась на мгновение, выпрямлялась неузпава-
64
Л. ЗАВАДОВСКИЙ
емая, совсем незнакомая, превращенная в русалку и, протянув руки,
вприпрыжку, то на одной ноге, то на другой, бежала к самому кончику
журавлиного носа и исчезала в брызгах. Почему-то Нилкину было
стыдно встретиться с Мариной, когда она идет с купанья с полотенцем,
еще мокрым от обтирания, в тоненьком платьице, местами налипшем
на влажное тело, и выходил из дома лишь тогда, когда она пройдет
мимо окна. Да и неприятно было встречаться: не кланяться — неловко,
а с какой стати ему ломать перед ней шапку. В конторе — там другое
дело: общий поклон и как хочешь, — можешь принять и на свой счет.
Л не хочешь — ваша добрая воля, навязываться мы не намерены. Во-
обще — кончен бал, погасли свечи. Точка! До таких глупостей никогда
он еще не доходил: нервы трепал на все сто процентов довоенного
времени, никогда такому риску не подвергал себя даже в граж-
данскую в отряде связи, как теперь из-за какой-то Маринки. Лежа
дома после обеда на деревянной кровати, скрестив ноги на щитке, он
доходил до выводов, что в сущности никакой разницы нет между
военным и мирным временем: там риск и борьба, и тут тс же самое.
Но в гражданской хоть было за что, а что тут он нашел? Там за сво-
боду человеческую' а тут за свою неволю.
Ему и в голову не приходило сравнить себя с Коськой или с на-
чальником милиции, он видел их несерьезное отношение к Марине,
сознавал все свое благородство и интеллигентность, но конкретно не
мог бы указать на какие-либо свои качества или поступки, за которые
она должна бы была отдать предпочтение именно ему. И часто каза-
лось, что только в своих глазах он такой замечательный, хороший че-
ловек, а тот факт, что Марина считает его хуже других, подавлял и
угнетал; но не только о себе заботился он, ему казалось обидным за
нее, как она не умеет разглядеть человека, связывается с людьми,
совсем к ней неподходящими, недостойными. А, в конце концов, какое
ему дело до всего этого? Пусть, это ее личное дело! Точка! Она узнает,
под какой удар поставит ее и этот новенький начальник милиции.
Будем считаться с фактами после!
На столике, покрытом газетой, вместо скатерти прислоненное
к коробке красной исцарапанной стороной стояло маленькое зер
кальце, в которое можно было разглядывать лицо только по частям.
Вилкин усаживался верхом на табурет и подводил итоги размышле-
ниям, нагнувшись над столом, пристально вглядываясь в тусклое
стекло: нос, взятый в отдельности, — как-будто ничего, прямой, не
оцень уж велик; губы — тонкие, можно сказать, красивые — Марина
сама даже не раз это говорила; глаза... да, глаза без бровей, но серь-
езные, пристальные, ничего от них не скроешь. Какое общее впечат-
ление от лица, — невозможно было увидеть, приходилось припоминать
оставшееся в памяти от большого зеркала худое и крупное лицо, ко-
торым он никогда сам не был доволен. Прежде, чем выйти на улицу
вечером, Вилкин, доверяя все таки больше , прежним зеркалам, чув-
ствовал неуверенность, ощупывал нос, особенно кончик, прижимал его
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
65
пальцем, проводил ладонью по стриженой голове, очень жесткой и
бесцветной, и всегда, шагая через порог, рассуждал на ту тему, что
для женщины в мужчине нужно что-то совсем другое, не то, что для
мужчины в женщине. Эту утешительную мысль он однажды услыхал
от матери и помнил с детства.
Вечера стояли тихие, теплые, — только в июне такие вечера. Под
нятая упавшим солнцем пурпуровая пыль наполняла огромный рас-
падок, окруженный со всех сторон хребтами, напоминающий в эти
минуты дымящуюся цветным паром чашу. По угору обыкновенно
гуляла вся интеллигенция: почтовики, исполкомцы, две учительницы,
ликвидатор, избач, фельдшер, два мальчика и три девочки, приехавшие
на каникулы из уезда, ячейка и кое-кто из чалдонов почище и посво-
бодней. .Марина гуляла с начальником милиции, как с мужем, под
руку, но трудно скрыть, голубушка, что за отношения у вас с ним!
Едва она отцепится от руки, как сейчас же расстояние между нею и
супругом начинает растягиваться, и приходится догонять его чуть ли
не рысью. Коська показывал на них глазами, подмаргивал Вилкину
и уверял шопотом, что за Маринкой можно начинать ухаживать
опять.
— Кому охота, конечно. Милиция будет только довольна.
— Это факт рациональный, — соглашался Вилкин. Чувство-
вал, что злорадство его дутое, что ему жаль Марину, но вслух ни за
что бы не сознался в этом. Небрежно пожимал плечами и в топ при-
ятелю острил:—За тремя зайцами охотилась, ни одного не поймала.
— Глупенькая, еще не ученая, а то бы кому-нибудь отдуваться
не миновать. А знаешь, — шептал Коська, — по-моему как бы милиция
не нарвалась па алимент, посмотри — она здорово потолстела, неужели
он не замечает? Я сразу вижу, знаю, какая она в обхвате.
— Может быть, давно видит, да сам хочет.
Коська громко рассмеялся и даже махнул рукой.
— Нашел чудака. Он говорит, все меры приму, вплоть до воору-
женной интервенции. Он ведь временно здесь у нас, не повезет же ее
с собой, — мало их на свете! — Меня хоть ты выручил, а его выручить
некому. Дело прошлое, а основательно я струсил, как она в лесу тогда
на меня наскочила: подавай ей отца для ребенка да и на. Нашла папу.
Вот нарвешься па 'такую, весь век не расплатишься: гони третью
часть, — сразу понизит разряд.
Коська совсем разошелся, видно, в самом деле чувствовал себя
очень хорошо, когда миновала опасность окончательно. Он подтолк-
нул локтем и подмигнул:
— А не за тебя милиция страдать будет, вот будут дела-то?
Вилкин неопределенно ухмыльнулся. Сознаться, что он не стро-
нул» Марину ни разу, не позволило самолюбие, он же сам не говорил
с Коськой никогда о делах с женщинами иначе, как в геройском ду-
хе, — чем оодьше, тем подвиг завиднее, словно о белых, уничтожен-
ных в бою, — но и подтвердить предположение не решился: кто его
«Новый Мир», № 10
5
66
Л. ЗАВАДСВСКИЙ
знает, дело серьезное, одному болтнет, другому, — отдувайся тогда за
чужого без всяких шуток.
— Да, это был бы номер,.— повторял Коська, все еще ожидая
от товарища признания, но тот внезапно насупился и начал шарить
в карманах кисет с табаком.
Марина с начальником повернули «навстречу. Вилкин сунул руку
Коське:
— Всего. Ну ее к чорту, встречаться противно. — И быстро заша-
гал в проулок.
6
Вечера, не угасая, вливались в светлую бледно-розовую ночь.
Уснуть было невозможно, Вилкин бродил по берегу и обдумывал, как
действительно, покончить свою неудачную историю с Мариной. Выход
был один—уехать. Но куда денешься в Иркутске, безработных и без
него сто пудов, хоть соли. Одним словом, — куга. Река раскидывалась
матовым полотнищем, будто широкая платиновая рыба спала на
берегу. За хребтом, на северо-востоке тлела жаровня с солнцем, спря
тайным па два-три часа, и казалось, вот-вот невидимая рука поднимет
ее, и снова протянутся журавлиные носы в реку, и опять начнется не-
имоверно длинный и утомительный день. Занятые целыми днями рабо-
той парии пользовались каждой минутой короткой ночи, торопливо,
беззвучно перелезали плетни и заплоты и, на мгновение исчезнув во
дворе или гумне, словно раздвоившись, уже бежали с угора к реке
на четырех ногах, вдвоем с девахой. Многое можно было увидеть за
два часа розовой ночи. Коська тоже не зевал: эту толстую Маньчу
Вилкин знал хорошо, она часто приходила к хозяйским девахам и
громче всех хохотала и ха’йлала песни. Как просто. Год назад мог так
ясе делать и он, прыгать через плетни и потом искать укромное ме-
стечко под угором. Становилось завидно и досадно, словно ему запре-
тили то, что другим можно. Однажды встретил и начальника милиции
под самое утро. Он шел хотя и один, но по лицу, по глазам — только
что расстался с кем-то за паскотиной. Кисейный матовый свет разо-
рвался, из-за хребта выглянул раскаленный кусок золота и брызнул
в распадок прохладное розовое утро. Пора убираться домой, хоть
два-три часа поспать попробовать. Но начальник милиции почему-то
вернулся и приложил руку к козырьку:
— Здравие желаю, товарищ Вилкин. Тоже не спится? Прокля-
тые ночи, ворочался, ворочался и, наконец, не выдержал, пошел осве-
житься.
— Да, ночи преимущественные весной, за всю зиму восстапа
вливают равновесие справедливости.
— Как ваше здоровье? Не сказывается тот случай на реке, не
простудились?
— Между сознанием и человеческой натурой — большая раз-
ница: я до сих пор не поздравил вас со спасением жизни.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
67
Начальник милиции удивленно расширил глаза.
— To-есть, я не понимаю немножко, я, кажется, никого не думал
спасать, вы ошибаетесь, та, о ком вы намекаете, без нашего спасения
не пропадет, наоборот, от нее того и гляди самому придется спасаться.
Вилкин извинился.
— Я не имел в виду совершенно. Я про спасение на водах. Изви-
няюсь, если неясность в выражении мысли. А это вы совершенно спра-
ведливо — женщина тянет книзу, хочет лежать или сидеть, а чтобы
мужчина бегал и работал, — старый быт.
— Ну, впрочем, быт-то тут не при чем. — Начальник внезапно,
словно в судороге, разинул рот и со всхлипом зевнул. — 3 эх, ведь
скоро вставать, шут подери, хоть часок бы уснуть. Да, ночи очень
маленькие... Насчет этого, — он сделал рукой бессмысленный, но
понятный жест, — самое жнитво сейчас, а отоспимся, видно, зимой.
Вилкин спросил с безразличным видом:
— .Маринку аттандэ, кто следующий?
— Ну ее, хорошенького понемножку, все всерьез, не сообра-
жает, что время не такое. — Начальник по-приятельски заглянул в
глаза. — Кажется, я попал. Хотя, конечно, в случае чего люди разбе-
рутся, что она и с Коськой воловодилась, и еще кое с кем, а прихо
дится все-таки думать, ну ее ко всем чертям. В чем дело, хочешь ку-
рятник заводить, заводи, никто тебе не мешает, зачем же других
топить в это грязное дело? Хотя она, кажется, не из таких, но все они
смирные, пока ничего не могут сделать.
— Девчонка с фантастической мечтой, — сказал Вилкин.
— Интересная, конечно, но лучше бы попроще. — Начальник
снова еще шире зевнул и даже схватился за щеку. — Я очень изви-
няюсь, что задержал вас, я хотел об одном деле поговорить, да, видно,
уж до другого раза: хотел попросить в случае чего подтвердить отно-
сительно Маринки. Может быть, и не придется, а так, на всякий слу-
чай. Извиняюсь. До свидания.
— Мое вам пожелание. — И Вилкин тоже почему-то козырнул
собеседнику.
Вилкин так и не ложился. Умылся, холодная колодезная вода
освежила лицо и грудь, поднялись хозяева, раздались голоса, — все
равно не уснешь. Может быть, от бессонной ночи жаль было ушедшей
весны, которая не повторится, жаль /Аарины, той, которая тоже ушла
навсегда; зеленая, прозрачная, как молодая лиственка в первой молоч-
но-бледной хвое. — Наступило лето — другая Марина, — уйдет и эта.
В первый раз пришло в голову, что его капризы и причуды похожи
на ломанье и нисколько не доходят до Марины, она не замечает их,
прошло время. Так напился и чаю, все думая о Марине. В конторе
тоже как-то было тихо в этот день, будто все задумались над тем ясе
важным и запутанным вопросом, Марина была особенно озабоченная,
с посетителями говорила тихо, коротко и, отпустив, сидела неподвиж-
но, с опушенными глазами. Он то и дело поворачивался в ее сторону,
5*
G8
Л. ЗАВЛДСВСКИЙ
чтобы видеть, не изменится ли выражение ее лица, и ругал себя за
глупость, которую сделал и сегодня, несмотря на такое настроение,
не поклонился ей, как всегда. И вдруг, заметив ее взгляд на себе,
быстро поднялся со стула и сказал, рассмешив всех:
— Здравствуйте, Марина Александровна.
Завконт взглянул на часы, — на них было одиннадцать.
— Что это вы, Вилкин, плохо спали, невидимому?
— Нет, я спал очень хорошо, вы ошибочно составляете убежде-
ние о человеке.
Марина очнулась, лицо ее просветлело, — он узнал в ней какой-то
кусочек прежней Марины, о которой все утро жалел: глаза округли-
лись, зрачки затеплились искорками, брови вскинулись, и даже под-
нялись плечи, как бывало.
— А я тоже думала, Вилкин, что белые ночи действуют одина-
ково на всех без исключения.
— Нет, Марина Александровна, вы тоже ошибаетесь.
— Может быть...
После занятий Марина догнала Вилкина на улице и взяла под
РУку.
— Погодите, не шагайте так быстро. — И ни с того, ни с сего
опять подняла старый вопрос. — Вилкин, вы очень жалеете свою со-
баку, наверное, никогда мне не простите за нее?
— Да, я не предсказал себе относительного вывода, иначе не
позволил бы сделать такой поступок с животным.
— Вы очень торопитесь? Если можно, идите потише, я не могу
за вами.
Марина совсем умерила шаг и так сильно дернула за рукав, что
Вилкин шагнул в сторону с тропинки, и совсем просто, как-будто они
давние, закадычные друзья, громко воскликнула:
— Хоть один раз можете вы позабыть свой деревянный язык и
говорить со мной по-человечески? — Она оборвалась и сразу загово.
рила тихо. — Знаете, у меня вышла крупная ссора с мужем сегодня
утром, могу я вас попросить об одном одолжении?
Мгновенно пришла мысль: наверное, что-нибудь опять в
роде той просьбы в лесу, после Иоськиной истории. Вилкин поры-
висто остановился и стал шарить по карманам, лицо изображало
испуг.
— Понимаете, ключ позабыл в конторе от своего ящика. Вот
будет дело, если сторож залезет в заказную корреспонденцию. Ах ты,
вот досада какая!
Избежал удивленного взгляда Марины и зашагал по улице.
Добросовестно дошел до конторы, потрогал запертый ящик и поку-
рил с Иоськой в телеграфной комнате, — он был дежурным.
— Ты что это вернулся?
— Да кисет оставил, а дома табаку нет ни крошки.
фантастические мечты
69
7
В откровенные минуты с самим собой Вилкин признавался себе,
что весь вопрос заключался не в чем ином, как в боязни связаться
семьей. Не мог представить, как это он, Вилкин, вдруг опростЬволо-
сится и даст себя оседлать. Так думал, да так и было. Но день за днем,
день за днем настолько свыкся мыслями с Мариной, что, казалось, она
ежеминутно, и днем и ночью, присутствует в комнате, и трудно было
уже другое: представить, что будет, если она вдруг исчезнет куда
нибудь. Казалось, ни одной минуты не сможет остаться здесь, на Лене.
^Закуканился», — определял он мысленно свое положение. После бег-
ства за придуманным ключом он почувствовал, как Марина измени-
лась к нему. Она отвечала на поклоны, которых он теперь не жалел
каждое утро отвешивать, отвечала и на вторые поклоны пять или де-
сять минут спустя, по его рассеянности, но чрезвычайно равнодушно,
«абсолютно» без внимания. Даже что-то в роде испуга мелькало у нее
в глазах. Ни словом не обмолвились о ключе, как-будто поверила. Уж
лучше бы обиделась. Теперь, казалось, все пути к ней и подходы будут
встречены молчанием и испугом в глазах. Вилкин потерялся и погру-
зился в ожидание чего-то. Сплошные дни, налитые светом и зноем,
утомляли, а ночи тревожили еще больше. Он чувствовал постоянную
занятость, постоянно было некогда, в то же время что-либо сделать
было для него большим трудом. Был наполнен мыслями о Марине,
для иного не хватало места. Некогда стало смотреться в зеркальце,
стал неряшливым, рассеянным, часто приходил в контору в расстег-
нутой сорочке до темных кустиков на груди. Была неловкость в работе,
от этого постоянное раздражение. А в довершение всего каждую ночь
завывала поселившаяся где-то поблизости сова. Никогда он не пред-
полагал в себе суеверности, всегда смеялся дома над матерью, если
она, уронив вилку, ждала гостя, а услыша вой собаки, — покойника
или пожара, но сам однажды поймал себя на гаданье: загадал о Ма
рине и старательно считал, сколько раз крикнет сова. Вышел нечет
— Где она, проклятая, кричит? — спросил он у хозяина.
— А где больше, как не на зароде где-нибудь. А я вот, паря,
ничего не слышу, день то намахаешься косой, никаких сычей не знаю.
Хозяин каждый вечер приезжал с покоса на двухкслеске, полной
душистого сена, и весь обрызганный зелеными листочками и распы-
ленным цветом, кидал вилами на поветь. Потом ужинал, и через ми
нуту начинал громко храпеть под навесом, в санях, на кошме.
,— А я вот слышу, что же в этом особенного, — сказал Вилкин
вызывающе, — ты физического труда работник, а я — умственного,
разбираться надо.
На следующий день Вилкин только что пообедал, по обыкнове-
нию залег на кровать и погрузился в свою странную лень, когда трудно
и некогда прочитать газету, но его поднял громкий стук в окно При
бежала хозяйская деваха, красная, как кирпич, и закричала:
70
Л. ЗАВДДОВСКИЙ
— Тятька велел скорее итти с ружьем — сова сидит недалече!
— А, черти бы вас взяли, что я, гоняться, что ли, буду за ней с
твоим тятькой!
Хотел залечь опять, но оживился, сунул в карман два патрона,
снял двустволку со стены и догнал деваху Она привела его на свой
покос в редких кустах и показала: на длинном колу разломанного
зарода сидела большая белая сова. Лень мгновенно соскочила. Вил-
кин согнулся в дугу и, высоко поднимая ноги, чтоб не задеть травы,
стал подкрадываться. Уже можно было разглядеть мохнатые лапы,
вцепившиеся в кол, пушистая ушастая голова внимательно повора-
чивалась кругом, как на стержне. Надо быЛо бы дураку стрелять, но
нет, дай подойду еще ближе — и сова полетела. Уселась на колу сле-
дующего зарода. Опять скрадывал и опять спугнул: чуткая птица
больше не подпустила на выстрел. Наконец, скрылась в густом ельнике
па болотах. Стиснул зубы и побежал следом. Помочи, не поднятые на
плечи, цеплялись за сучья, вправлял их на ходу в брюки, по они тот-
час же вьГлезали и снова цеплялись, с сухих ветвей сыпалась ржавая
колючка и прилипала к потной шее, колола на спине, хотелось бро-
сить ружье и послать все к чорту. Сова сгинула: в ельник не проникали
солнечные лучи, она хорошо видела и укрылась от преследования.
Надо было выбираться обратно. Низко пригибаясь, пошел по мягкой,
выбитой коровами тропе, завидев впереди свет, по охотничьей при-
вычке неслышно подкрался к небольшому болотцу, окруженному
сплошным высоким ельником. Оно напоминало колодезь, на дне кото
рого — небо. Солнце било в край и, отражаясь в воде зеркальным блес-
ком, резало глаза. Длинные извилистые струи, как змеи, извивались,
то вспыхивая, то угасая: кто-то живой шевелил воду в болотце. При-
выкнув к блеску, шарил глазами, но не нашел никого. Вдруг раздался
шум воды: с самой середины стремительно взлетела утка и, не под.
нявшись и до половины зеленого колодца, упала назад и исчезла в
воде. По освещенным елям скользнула темная молния — тень другой
птицы: пестрый огромный ястреб черкнул по воде крылом, взмыл
кверху и уселся на верхушку сухой, самой низкой ели. Сжался в ком,
весь подался вперед и замер. Вода колебалась спокойнее, было тихо
и уютно в зеленых тенях болотца, казалось, ничего не происходило
несколько секунд назад. Так же неожиданно с другого места, из-под
кустика осоки взлетела утка и мгновенно, не успев распустить как
следует крыльев, неуклюжим смятым комком упала обратно, коротко
крякнув, — протянутые из сверкающих перьев лапы едва не достали
ее кривыми когтями. Ястреб опять сидел на ели, беззвучно колебалась
вода. Вилкин приготовил ружье и ждал появления утки, чтобы вы-
стрелить. Но следующий взлет ее был неожидан настолько, — и для
хищника, и для охотника, — что ни тот, ни другой не успели сообра-
зить, — она чуть не вырвалась из колодца. Высоко над елями раз-
дался безумный крик, две птицы сблизились, и утка опять упала,
обдав брызгами болотце. В чаще затюлюкали утенята в страхе. Грох-
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
71
нул выстрел, как в бочке, — ястреб опрокинулся и закувыркался с су-
хой ели, вихляя изломанными крыльями. Минуту спустя, зеркальная
вода шевельнулась снова, совсем близко в осоке послышался осторож-
ный, призывный голос матери. Из травы под деревьями друг за друж-
кой, торопясь и путаясь лапками, появились утята, проворно скаты-
вались желтыми шариками в воду и, найдя мать, успокоенно затара-
торили. Не хотелось двигаться, чтобы не испугать выводок. Утка все
смелее подавала голос, выдйинулась на чистое место, на спине ее ехал
утенок и, теряя равновесие, балансировал коротенькими кры-
лышками.
«Природная борьба за размножение» — подумал Вилкин и бес-
шумно пополз от болота на четвереньках, ступая ладонями в рыхлую
землю на коровьей тропе. Он полз дольше, чем нужно, по белой
сорочке струились полосатые тени и золотые блики, полз и боялся
тронуть ветку, издать шорох. Голова была наполнена яркими пятнами
оборванных мыслей: прозвучали слова Иннокентия о Весте, которую
держал взаперти, боясь щенят, вспоминалась Марина в лесу с разо-
рванной косынкой, и опять мысли возвращались к утке: какой ужас
должна была цспытать она под когтями ястреба, если не слышала
даже выстрела, но ни на секунду не забыла о детях и, рискуя жизнью,
пыталась увести его прочь, отвлечь, спасти детей.
Когда вышел из ельника, вспомнил о сове: опять будет кричать
по ночам.
«А, между прочим, ерунда и бабьи мнения», — отмахнулся он,
После мрака в чаще на лугах показалось особенно просторно и не-
обыкновенно светло. И вверху в небе, и внизу на земле не было ни
души, только мошкара танцевала в неподвижном воздухе, словно
поднятая пыль. Солнце медленно склонялось над зеленой прохладной
постелью, в далях уже поднимались тонкие кисейные пологи и цвет-
ные одеяла — туманы, ширь, простор; золото пшеницы зачервонело
в голубой чаще хребтов, все изменялось с каждым мгновением, таяло,
струилось, красилось, загоралось и угасало.
-г- Эх, мать вашу за ногу, — вздохнул Вилкин, — неужели тесно:
волость па триста верст, одна деревня в десять дворов на двадцать
верст! — Белая сорочка на нем горела розовым огнем от последних
лучей и мгновенно сделалась синей; солнце село. «Хорошо, ну, пусть ей
нужны дети: один, два, три, в чем дело? Места, что ль, не хватит?».
Как и не раз уже, пришла снова мысль при первой дстрече
сказать Марине: «Эх, Маринка, давай бросим дурака валять».
«Крупная ссора с мужем...». Сейчас он не сомневался, что эта ссора
из-за ребенка.
Притаившиеся в траве кузнечики испуганно брызгали из-под ног,
прыгали навстречу, а некоторые, очумелые от страха, сидя на сорочке,
пачкались своим черным дегтем. Осторожно стряхивал их и приго-
варивал:
72
Л. ЗАВАДОВСКИЙ
— Спать, ребята, спать!
Навстречу надвигались кусты, на мочежинах, сейчас же за селом,
повеяло прохладой, Вилкин похлопал себя по обнаженной нотной
груди и позабыл все волнения, подсвистывал потихоньку неторопли
вому шагу и в эту минуту никакого насилия над собой! не чувствовал
в своем решении взять Марину с ее будущим ребенком. Она пред-
ставлялась совсем худенькой и слабенькой, — в ее любви к себе он
не сомневался сейчас нисколько. «Довольно, точка, секретарь, зафи-
ксируй».
Вдруг он приостановился и вгляделся в первые кусты в сторону
от дороги.
— Марина Александровна, это вы? Гуляете, эфирным простран-
ством подышать захотелось?
Кусты были низкие и не густые, Марина с непокрытой головой,
со сбившимися на глаза волосами стояла полусогнув спину и, когда
он, разгребая ногами ветки, сделал к ней несколько шагов, испуганно
попятилась, будто хотела бежать. Вдруг бросилась вперед и схватила
за руки: под ногами — едва не наступил грязным сапогом—лежала
коробка, зашитая белым новым полотном, похожая на почтовую
посылку.
— Чуть не наделал грехопаденья, не видал, извините. Что это
такое вы здесь совершаете?
Марина подняла руку, испачканную землей, и согнала с лица
комаров.
— Вилкин, уходите отсюда!
Возле куста темнелась ямка в поларшина глубиной, ровно выры-
тая, с правильно обрезанными краями, тут же валялся кухонный! нож
с налипшей землей и волосками травяных корешков.
— Вилкин, уходите отсюда! — повторила Марина. Лицо ее было
измученным и даже больным. Он пожал плечами и скривил губы.
— Ну, если такие соотношения и капризы...
— Уходите отсюда прочь,— закричала Марина и заломила паль-
цы. Он еще раз пожал плечами и пошел, не оглядываясь, к селу.
Нервно дергал плечами, ружье на ремне подпрыгивало и тыка-
лось в небо, было обидно после великодушных намерений получить
неожиданную и незаслуженную грубость. Какая-то еще неопределен-
ная, но очень злая мысль вилась вокруг головы, как комар, но вдруг
он остановился и оглянулся на темные кусты, оставленные далеко
позади. В его голове мгновенно соединились мысли, до этой минуты
разрозненные, раз’единенные: Марина два дня не «приходила на службу
в контору, ямка под кустом похожа на маленькую могилу, ящичек —
на игрушечный гроб. Что-то об этом хотела она сказать, когда он
бросил ее на улице под предлогом забытого ключа. Надо побежать
назад, что-то сделать, помочь, об’яснить, но не двинулся, только снял
картуз, поднял руку, положил ее на голову и медленно проводил по
волосам, будто гладил кого-то и успокаивал.
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
73
8
Ровно неделю .Марина не появлялась в контору. Два раза была
почта снизу и два раза сверху, пароходы гудели, бросали якорь, снова
гудели и уходили, — не появлялась она и на пристани ни разу. Вил-
кину пришлось заменять ее: продавать марки, принимать заказную
корреспонденцию и поспевать со своей работой. Он поставил свой
стул к ее окошку и нисколько не тяготился, наоборот, ему было
приятно что-то делать для нее, хотя бы и по распоряжению завконта.
Когда она явилась, старательно об’яснял ей, что и как сделано, про-
дано, раздобыл вместо табурета стул и много раз справлялся, отры-
ваясь от работы, удобно ли стоит столик и не низок ли стул.
— Под него можно доску положить, Марина Александровна.
— Да, что это с вами, Вилкин, вы что-то чересчур стараетесь,
спасибо, мне теперь гораздо удобнее, только я ведь не надолго, соби-
раюсь уволиться.
Вилкин недоверчиво повернулся к ней, но понял, что это правда,
по спокойной улыбке, с которой она глядела на него. Тогда он отодви-
нул от себя книги, поставил локти на стол и хотел обдумать эту новость,
но не мог. Оторвал клочок бумаги и быстро написал: «.Насчет увольне-
ния — невероятно, если это факт. Надо перенести с природы в жизнь
человека, получится сравнение, только человек не имеет здравого рас-
суждения и поэтому рискует своей жизнью и отчасти здоровьем. Мне
непременно надо поговорить с Вами лично, сегодня, необходимо». Под-
нялся, положил клочок на столик Марине и сел на свое место. Марина
прочитала, пожала плечами и вслух сказала:
— Ничего не понимаю, Вилкин, и, кажется, никогда не пойму.
Он едва просидел до конца занятий. Поднялся за пять минут, за-
пер ящик и нетерпеливо глядел на часы. Коська вынес квитанцию на те-
леграмму рассыльному вика и сказал:
— Ну, Вилкин, ты теперь не работник — охота началась. Сейчас
пообедаешь и на болота, наверно. Одни утки в голове.
— Да, но, может быть, и нет. Охотасерьезная философия,
может быть, она необходима для каждого, чтобы понять силу природы.
— Понес, — махнул Коська рукой и ушел в телеграфную.
Вилкин видел, как Марина неторопливо прибирала свой стол, во-
зилась в железном сундучке, пересчитывая листы марок, и досада начи-
нала закипать в нем: если не желают с ним разговаривать, то он во вся-
ком случае никого силой не заставляет. Засунул руки в карманы и боль-
шими шагами вышел из конторы, дав себе слово не оглядываться до
самого дома. Но Марина догнала на улице.
— Ну, Вилкин, говорите. У меня очень скверное настроение, по-
этому вы на меня не обижайтесь. Пойдемте по берегу.
Она пошла вперед; в ближнем переулке свернули и спустились к
самой воде. Горячие лица тронула прохлада от реки, от легкого течения
зеркало рябило, и камни на дне двигались и растягивались, точно жи-
вые. Вилкин решил сказать самое глазное.
74
Л. ЗАВАДОВСНИЙ
— Марина Александровна, у вас печальное настроение, но я тоже
не в веселом. Только надо пересоздать свой пессимизм на наши соотно-
шения.
— Вилкин, оставьте же хоть на одну секунду свой язык, не нужно
ничего пересоздавать вам, кроме одного вашего языка. Я не могу его
слышать. — Марина отвернулась и носком туфельки ковырнула в воду
камешек. — Говорите, я слышу!
— Я имею предложение, потому что понял вас и себя. — Вилкин
расхрабрился: подошел сзади и взял Марину под руку. — Я понимаю
все и ничего не буду иметь против.
Она отняла руку и отошла на шаг вперед, так что желтые туфли
оказались у самой воды, носки начали мокнуть и темнеть. Из белого
свободного воротника протягивалась тоненькая шея с золотистым пу-
хом, хотелось разглядеть, как закрутились волосы на маковке упрямым
вихорком, но плечи нервно вздернулись, и Марина резко повернулась
раскрасневшимся и сердитым липом:
— Вилкин, вы очень хороший человек, лучше вас я здесь никого
не встречала, но почему вы всегда опаздываете? И теперь — поздно.
Совсем поздно. Вы говорите мне о природе, а природа разве рас-
суждает, как вы? Она делает. Я гораздо ближе к природе, чем вы, хотя
вы и охотник и много говорите.
Марина замолчала и потупила глаза.
— Знаете, доктор сказал, что у меня никогда не будет больше
детей...
Показалось, — опа вот-вот заплачет. Она глотнула горлом и уж
свободно, как-будто ничего и не было, продолжала:
— И не надо, через месяц я уезжаю опять учиться, буду спецем.
Вот что, Вилкин, вышло из меня. И до свидания. — Она протянула
руку. — Проводить на пристань приходите непременно, у меня ведь
никого нет, с отцом отношения через все это очень неважные. — Улыб-
нулась.— Смотрите, только не опаздывайте. Не сердитесь, я ведь к вам
очень хорошо отношусь. Буду сидеть до от’езда, готовиться, а то все
перезабыла. Многому научилась, целый курс прошла, а много пропу-
стила. Идите, ведь вам на охоту надо.
Вилкин снял фуражку, погладил стриженую голову и поглядел на
мокрую ладонь.
— Я плохой охотник, Марина Александровна, больше не хожу.
Молча поднялись на угор.
— Вилкин, вы не сердитесь?
— На кого же мне сердиться? Я, может, тоже уеду к матери в Ир-
кутск, может, на одном пароходе придется, вы не будете иметь против
этого факта?
Марина посмотрела в глаза и серьезно сказала:
— Если сказать правду — буду иметь. Вы будете мешать мне, по-
тому что все-таки природы во мне больше, чем в вас, а я должна быть
спецем. Да, вы совсем плохой охотник, вам не стоит ходить на охоту...
ФАНТАСТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
75
Она еще раз пристально вгляделась а глаза и добавила как-
будто с досадой:
— Ив Иркутск вам незачем ездить.
Вилкина кольнуло, он затвердел мгновенно и вз’ерошился.
— У меня мать и сестры там, позвольте вам заметить.
— Может быть...
— Этот факт вам известный. И позвольте вам заявить, если вы
окончательно поставили вопрос ребром, ваши мечты тоже фантасти-
ческие.
Марина пожала плечами и, не взглянув, пошла по берегу. Вилкин
поднялся на угор и зашагал по улице. Губы его презрительно сдвину-
лись на сторону и чуть заметно дергались. «Пожалуйста, пароходов
хватит, можете не беспокоиться, никто навязываться не будет. И в Ир-
кутске хватит места разойтись при встрече,— в любую сторону!. ».
О литературном герое
ВИССАРИОН САЯНОВ
Привычка фамильярничать с героем,
Быть с ним на ты, и свысока
Глядеть на жизнь его, на мелкие забавы,
На самую любовь героя к героине —-
Уже давно вошла в литературу.
Конечно, не7' рецептов, по которым
Смогли бы мы живописать героя,
Как нет, понятно, точных указаний
На все детали в нашем ремесле.
Но слышишь, как классической повадкой
Над пйводком всех наших пресных рек,
Над полупресной бурей с Финского залива,
Над льдами в Северном Полярном море
Встает совсем особенный герой.
Когда в пятнадцатом столетии герцог Альба
Вошел с солдатами своими в Нидерланды,
В страну, где на горшке,
На пузыре свином,
На тонкой камышинкё
Наигрывали роковые песни
Столетиям, идущим под уклон, —
Один из тех полков, которые жестокость
Неистового герцога узнали, восстал
И перешел к врагам, чтобы сражаться
Под знаменем мятежных Нидерланд.
Спешило поздней ночью донесенье
Полковнику восставшего полка:
«Полковник! Вы и каждый из вашего отряда,
Попавшийся мне в руки,
Повешен будет палачом отменным
На первом подвернувшемся столбе».
Полковник оглянулся;
Дорожные качалися столбы,
И от зеленых перекладин лип
Ложилась тень на узкую дорогу,
Но нар вставал от розовых подпалин
Замученных и пристальных коней,
А волонтер сидел на барабане,
Трактирщицу взыскательно обняв.
О ЛИТЕРАТУРНОМ ГЕРОЕ
77
И написал тогда в ответ полковник:
«Я облегчаю ваш непроходимый труд.
Любой солдат из нашего полка отныне будет
Носить с собой веревку, гвозди к ней,
И весь набор, потребный палачу
Для скорого свершенья приговора».
Полковник знал, что делал, — и ни один солдат
Не сдался в плен ‘живым, а большинство
Оставшихся в строю после конца войны
Носили на плече, как знак кромешной славы,
С веревкой крепкою два ржавые гвоздя.
должно быть, такова всегда судьба героев:
Узнав лицо беды, лицом к лицу
Смотреть на смерть и солнце,
Не отводя глаза
От черного слепительного света.
И мой герой — не малохольный мальчик,
Не меланхолик с тростью и плащом,
Не продувной гуляка, о котором
Кругом дурная песенка бежит.
Нет, человек обыденных примет,
Невзрачного геройства,
Не ради славы и жизнь саму приемлющий
И смерть,
Но делающий подвиг потому,
Что иначе он поступить не может, —
Единственный понятный мне герой.
Он за станком в тяжелой индустрии,
Он за кайлой на горных приисках,
Ок плуг ведет по всем полям Союза,
Он — кочегар, он — летчик, он проходит
Сквозь жаркие теснины океана,
Сквозь духоту всех четырех стихий.
Но мы пока в глуши
Блуждаем между четырех деревьев
И неумело создаем героев.
Они у нас приглажены. Наведен
На них известный лоск. Они решают
Вопросы пола, влюбляются, страдают
На фоне модной, несомненно, темы.
И пафос весь уходит на любозь.
И вот живет писчебумажный мир.
Героя в чернильный ад ввергают за грехи
И в картонажный рай за доблести возводят
Слепая ночь восходит над Европой,
Заря шумит над нашею страной.
Уже идет герой в литературу прозы,
Сквозь дым и гарь, сквозь корректуры,
Как через весь громоздкий этот мир.
На покосе
МИХ. ГЕРАСИМОВ
Ты глядишь украдкой
На меня, мой друг
Пеной клевер сладкий
Из-под крепких рук.
Вдруг глаза ты строго
Опускаешь вниз.
Пышет из-за стога
Шек твоих анис
Силу измеряют
Песни, голоса.
Молнией ныряет
Юркая коса.
От могучих взмахов
Затрепещет враг:
Красная рубаха
Плещет, словно флаг.
Мне изгибом милым
Только дрогнет бровь,
Непомерной силой
Закипает кровь.
Сталь звенящим жалом,
Ну, пошла нырять.
Ты в косынке алой
Села вечерять.
Глазки голубые
Светят за холмом.
Сосны и дубы я
Режу напролом.
Просеки за мною,
Стонет старый лес.
Вот махнул косою
В глубину небес.
— Хочешь, брызнут грозы
В тихой синеве,
И луну, как розу,
Срежу я в траве?
— Ах, какой ты глупый
И смешной до слез...
Под ногами трупы
Вязов и берез.
— Поцелуй, не мучай,
Больно ты строга!
Вот мечу я тучи
В копны и стога.
Все крепчают взлеты
Загорелых рук,
Облака в ометы
Наметал, мой друг.
Чтоб пленилась силой
Милая по гроб:
Солнце я на вилы
Вздену, словно сноп.
От могучих взмахов
Пусть трепещет враг:
За спиной рубаха
Плещет, словно флаг.
Письмо в Америку
Б. ЛИПАТОВ
МАРКУ нужно наклеивать в правом верхнем углу конверта.
Это облегчает контроль, делает возможным наложение
механического штемпеля — длинного и полосатого, —
ускоряет пересылку.
А ведь не так давно было время, когда по квартирам, загромож-
денным какими-то нарочитыми, ненужными вещами, в тень раздавлен-
ных буфетами столовых, в гостиные залы с гнилозубым паркетом, не
то в холод, не то в сырость, в запыление, скуку и страх входили, вле-
зали, втискивались плечом с прорыжыо от бывшего погона, с защети-
ненным лицом, с усталостью под скомканными веками, с прелостью дав-
но не снимавшихся сапог, и в шопоте, в грусти, в скучной серой обязан-
ности передавали прогнутое, промятое, слепленное в блин письмо.
От письма шарахались, не верили, что это от Павлика, потом на-
чинали не верить,-что Павлик в каком-то Александрополе, что Павлик
торгует газетами, и пересылка письма стоит 10 рублей и что расписку
подателю можно дать, так как Павлик все равно уплатил за расписку,
и она доставит ему радость и подтвердит, что получатели живы...
И эти сухие письмоносцы тенями, духами, призраками, страшные,
как телеграмма, как ордер, как конверт с черной каймой, ювелирно
пробирались по российским раздорам и просторам, вшивели, впопыхах
расстреливались, и тогда письма доставлялись уже не письмоносцами,
а с обременительной торжественностью, передвиганием мебели, пере-
тряхиванием матрацев, пачканьем полов массой валенок и сапог, ляз-
гом всяческого необыкновенного вооружения.
И за получением приглашали с собой так же триумфально и чо-
порно, и строчки письма вытягивались километрами стесненных дней.
Но эти подвижники как то быстро исчезли, словно за ненадоб-
ностью: не о чем и не о ком стало писать; молчаливые и скромные поч-
тальоны поняли опасность переноски красной и белой ненависти, ров-
но уложенной в конверты, так же строка к строке, как и родственные
поцелуи, и пожелания здоровья.
Память Стивы Рудакова хранит один такой оказионный конверт
с адресом, и в правом углу, верхнем, химическим карандашом слово
80
Б. ЛИПАТОВ
«Трударвосо». Непонятное и рассыпчатое слово, точно какая-нибудь
буссагирская марка, — и как раз на месте марки — в правом верхнем
углу.
«Трудовая артель бывших служащих военных сообщений»—вот
о чем говорило это слово и прорыжь от бывшего же погона на плече,
влезавшего во мглу резных буфетов, под сень развешенных пеленок,
в моменты слез, свадеб, родов и обысков или, что было проще и чаще
и о чем уже говорилось,—слышался лишь надрыв конверта, хрупкий
и неровный, и шинель падала на землю, как разорванный конверт, и
все плыло перед глазами, как недочитанное, мучительно интересное
письмо.
2
«...Я—Стива Рудаков, пусть,—хоть я давно уже Мстислав Романо-
вич Рудаков—помощник заведующего техническим отделом «Севвост-
хима», — принадлежу к числу ответственных работников. У меня, по-
видимому, ясная и быстрая голова—сокращения и передряги меня не
задевают. Работу люблю.
Постойте, Анечка, я пишу не о том. Собственно, для чего эти чи-
новничьи, почти анкетные строки. Я так много времени убил на то,
чтоб достать ваш адрес, и теперь... Вероятно, мне хочется обрамить
себя технической фуражкой, синевою выбритых щек, припухлым
портфелем и почтительностью рассыльных. Неужели бывший гимна-
зист прячется от себя? Мстислав Романович прячется от Стивы. Брось-
те! Или, как вы говорили (говорите?)—бьосьте!
Жестокая нелепость,—что мне надо через,—ну, да!—через девять
лет! Жестокий счет.
Анечка, сегодня на службе я передал пачку материалов на ис-
ходящий журнал. Журналист пожевал губами, посмотрел в стол, за-
думался. Строго позвал рассыльного, и долго шушукался с ним. Тот
сбегал за заведующим хозяйством. Все трое стоят и совещаются,—
какой нужен огромный пакет, ужас!—в лист. Нежели итти покупать?
Ведь, поди, дорого: копеек 12. Выписывать ордер! Посыльный гудит:—
можно веревочку... Кончили тем, что они втроем заклеили пакет в ста-
рую газету. Вся процедура украла у трех служащих по сорока минут.
Может, это они украли по сорока минут.
Анечка, простите. Что поделать: жанр. Это--режим экономии.
Вы,скажете—анекдот, фельетон... Анечка, я все время думаю, что лишу
интимное письмо. Интимное».
3
Этот человек был скульптором. В том городе, где он работал и
преподавал, можно видеть два-три бюста его работы. Плохонькие,
скучные.
ПИСЬМА L АМЕРИКУ
81
Владимиру Афанасьевичу было за сорок. Его лысина давно была
ристалищем шуток как словесных, так и в форме веселых рисунков
тушью и сангвиной в духе античных фресок на сосудах. Розовое по-
росячье лицо его казалось растопыренным от торчащих ушей, высоко
поднятых бровей, широко и вразбежку поставленных глаз, рассечен-
ного бороздкой кончика носа, растянутых вечной улыбкою губ, беле-
сыми, опять-таки враскидку усиками, сю смешком, слюнями, жиром
и икотой,—таков был Владимир Афанасьевич Хрусталев. Грязный, не-
ряшливый, близорукий, он вечно всех путал, хватал за плечи, хихикал
над своей ошибкой, поспешно вытирал потерпевшего платком и отбе
гал. Его любили в каком-то общем согласии и общей потребности. Он
знал это.
Владимир Афанасьевич был все же умен. Самым печальным в его
жизни было отсутствие больших встреч. Казалось невозможным, чтоб
художник не столкнулся хотя бы на короткое время с кем-либо из
крупных людей. Но так как-то вышло, не наскочил ни на что крупное.
Где-то под спудом у него была жена, блеклая, бесконечно доб-
рая, многодетная и любящая. Владимир Афанасьевич второпях, пуг-
ливо и бестолково изменял ей, отбрыкивался от сплетен и новых напа-
дений женщин, прятался и лепил бюсты по заказу городской
управы.
Когда красные подошли к городу, Владимир Афанасьевич ока-
зался г числе подлежащих эвакуации в Сибирь. В вагоне были оста-
влены места на всю его семью. Владимир Афанасьевич бегал, как
ошпаренный таракан, всех путал, кончил тем, что удрал от эшелона,
и через час вернулся, приведя па вокзал семнадцатилетнюю Таню
Версеневу, уступил ей свое место, мелко и дробно покрестил жену,
детей, Таню, хихикнул на прощанье и убежал. Когда Ольга Андреевна
стала утешать девушку, оторопевшую и взвинченную (при этом Ольга
Андреевна не знала сама, что она могла посулить этой чудной, го-
лубоглазой, страшно нежной Тане), — та вдруг метнулась ей па шею
и напрямик об’явила Ольге Андреевне, что она любит Владимира
Афанасьевича за все,'за все!.. Ольга Андреевна не удивилась, поцело-
вала Таню в лоб, вытерла ей слезы и сказала только. «Ну, и хорошо».
Когда дети легли спать, и Таня тоже свернулась в уголочке нар,
Ольга Андреевна, поджав губы, пересчитала своих детей и, не дрогнув,
один раз палец, помогавший счету, остановила на Тане.
А па другой день Владимир Афанасьевич схватил за плечи како-
го-то поручика, икнул, обдал его слюной, с чем-то непонятным и сер-
дитым согласился, — и немного погодя его видели за семафором.
Он ехал на платформе, сидя под стволом трехдюймовки, выбросив
вперед ноги в полосатых брюках и сандалиях. Полы визитки были
раскинуты в стороны, несвежее канотье лезло на нос. Владимир Афа-
насьевич доедал бутерброд с кетовой икрой—это было все, что он
догадался захватить. Впереди была сибирская магистраль, бегство,
неизвестность, чорт знает что.
«Новый Мир>, № 10
6
82
Б, ЛИПАТОВ
4
«...Вы будете, Анечка, возражать. Вы, может, не ответите мне
вообще, вы в этом шикарном Сан-Франциско, вероятно, отвыкли от
того, что зовется интимным. Глупо. Не зачеркиваю.
Уверяю, — в России хорошо А мне нехватает вас и вечно не бу-
дет хватать. Я чувствую ва& и посейчас, вы для меня вневременны
и обязательны.
Но ведь для меня-то все случившееся так ведь и остается тайной.
Я долгое время был подавлен догадками, теперь на смену им пришл»
бесстрастие. А, кажется, увидеть вас на минуту, обменяться двумя
словами, и—снова пойдут догадки и мучительства.
Ах, как быстро идет время, как мало его, неужели вы не ощу-
тили всей лирической бесполезности моего письма? Оно доходит до
вас состарившимся и блеклым, его сушат континенты, и дряблость
океанских туманов раз’ела его складки. В нем нет пафоса и мужества.
Почта уныло тащит его, — то ли дело то, ваше, письмо, полученное
мной по оказии... По временам были и письма. Трударвосо какое-то!..
Сейчас, конечно, сытость. Ваша АРА давно отчиталась в коли-
честве спасенных от голода душ Сейчас мы можем накормить две-
три Америки... Благодушие.
Одно: нехватает времени. У нас в конторе бухгалтер, человек
с пролысью, в очках и великий специалист. Над ним трунят, что он в
группе церковников какой-то староапостольской веры... Что-то в роде.
Услышал он это, побренчал на счетах, очки закатал на лоб и так, ни-
кому, сказал: «Вы говорите — староапостольская? Эх! Мудрено. Я-то
вот, если, разве что, послезавтра освобожусь, тогда только лишь в
бога-то верить буду. В свободное время».
Анекдот, Анечка, опять анекдот.. И все из конторской жизни...».
5
Вот что было тогда...
— Ваше имя?
— Мстислав.
— Полностью (раздраженно).
— Мстислав Романович Рудаков.
— Род занятий?
— Учащийся, гимназист.
— Призыву подлежите?
— Освобожден. Катарр горла.
— Зачем вам нужно в город Ишим?
— Это мой дом... Сюда я наездом, по торговым делам.
— Вы сказали, что вы — гимназист.
— Да, но сейчас, не забудьте, каникулярное время, — и я по-
могаю отцу.
ПИСЬМО В АМЕРИКУ
83
— Вы имеете отсюда товар; думаю, затруднительно будет дать
разрешение на перевозку...
— Увы, я порожняком. Я приезжал выкупать векселя.
Комендантский ад’ютант выписывает пропуск, хлопает печатью
и подает его молодому человеку. Тот кланяется и идет к двери
Ад’ютант звонко и резко щелкает шпорами. Гимназист остановился
и почувствовал на себе липнущий взгляд.
— Вы что-то сказали? — повернулся он к офицеру.
— Да, — ад’ютант трогает свои защитного цвета плотные англий-
ской работы аксельбанты,—как это у вас там насчет прокламаций?
— Простите, я не понял... — Гимназист идет обратно к столу.
— Ничего, ничего... Когда выйдете, — скажите за дверью, чтоб
шел следующий.
Мстислав Романович Рудаков стоит на крыльце комендантского
управления и рассматривает свой пропуск. Розовая бумажка с правом
проезда по железной дороге и водным путям до города Ишима.
Мстислав Романович теребит тонкими пальцами свои желтоватые,
перистые, ершистые усы. Сошел по ступенькам, купил газету — и про-
чел очевидное еще по предшествовавшим сводкам сообщение о сда-
че того города, откуда бежала Таня Берсенева.
Строгая, складочка,— крохотная, но выразительная, — где-то по
правому надбровию, вздрагивает, врезывается и снова исчезает, точно
ветры разровняли неглубокое русло высохшей речушки. Мстислав
Романович медленно идет за угол, шаги его не уложены в онределен-
ный ритм, он думает.
У мыслей витиеватый, разбросанный ход. Мысли отдаются в
шагах, они, как расплывчатая печать на пропуске, ползут через край,
срываются куда-то вниз, втаптываются в пыль. Стива пытается’ дать
им строгое обрамление, резкие прямоугольно обрубленные границы,—
законченность — и — кррр!.. с боковой левой стороны, как у пропуска,
же, зубчики отрыва от корешка.
Нет, конечно, дело не в этом, не в том, как согласиться с самим
собой, в какой загон затолкать все это беспокойство и вздор... (Стива
спотыкается и прикусывает щеку.)
Как добраться до Тани? Теперь постановка ясна — надо пере
бираться через фронт (рано или поздно, все равно нужно). Таня —
это личное, глубочайшее. Прокламации (о которых спрашивал комен-
дантский ад’ютант) тоже глубочайшее, но общественное, и все-таки—
ч у ж е в а т о е, не совсем свое, но глубочайшее, — теперь, правда, их
с собой нет (все!), — ио них не следует говорить (думать — да). Лич-
ное— Таня. Мобилизация здесь, — вокруг этого имени, голубоглазого,
страшно нежного воспоминания (работа, режим, схоластика и всякие
выкрутасы ужасно отдаляют),—задание тут не причем, хочется пле
чика, элементарного плечика, подпереть усталые, переполошенные
девятнадцать лет, и все это (агитацию, пропаганду, полевой суд в слу-
чае чего) сменять на голубоглазую нежность.
84
Б. ЛИПАТОВ
Но ведь пушки рявкают звонко и заливчато, как натруженные
борьбой волкодавы, в сердце Тани естественная робость и страх (не
классовая же ненависть!), — и она бежит сюда, в продолговатую
Сибирь, где за телеграфными столбами, в полосе отчуждения уже на-
чинается фронт, — в лучшем случае подразумевается, — кедровые сте-
ны пышут деревянными пушками партизан, не суйся! И это «не суй-
ся!» — оно не для Тани, а для...
В первую очередь па восток проехали люди в хаки, с толстыми,
короткодулыми, превосходными винтовками; они вывешивали из теп-
лушек ноги в безукоризненно навернутых обмотках, на фуражках
у них блесдели странные кокарды — велосипедное колесу увенчанное
короной, и со львом и единорогом по бокам; узкая ленточка француз-
ского девиза «Dieu est mon droit»—в целом батальон велосипедистов
ААайдльсекского полка его величества британского короля.
Солдаты скалили хорошо вычищенные зубы, ветер обдувал
гладко выбритые щеки и щеточки рыжеватых усов, медные, здоро-
вые, крепкие, как кэпстен, голоса гремели в такт колесам и отдавались
в тайге (сейчас же за телеграфными столбами, там, где уже был фронт).
Песня была кратка и выразительна:
Ceod—Ьу-уе!
Good-Ьу-уе!
Zook the silver lines in sky!
Good bye, Novonick,
Good-bye, bolsheviks,
— good-bye! !)
Пропев ее раз, они дружно и радостно хохотали, эти счастливые
наемники, уезжавшие от опасностей, и немедленно затягивали песню
вновь. Нет сомнения, что полковник Уорд, командир англичан, по
поводу этой песни получил соответственные представления от омско-
го правительства.
Выше сосен пузыриками, комариками тянутся облака вправо,
влево, вперед, назад, — беспартийными движениями порхают неуди-
вительные и непримечательные скопища паров. А поезд идет на запад,
и Стива чувствует себя белой вороной, что вот он едет на запад,
и контроль пузырится всякий раз, что это за билет у пассажира такой
дальний, — до самого фронта почти. Документы проверяют особо
бдительно, даже нюхают.
Через три дня начали тосковать: простояли на станции Тайшет
восемнадцать часов, — пропускали вперед военные грузы, безнадеж-
но и взрывчато пыхтели паровозы погремушистых бронепоездов
впереди и позади товарного, снарядного, амуниционного состава.
Стива слонялся по перрону (вся жизнь тогда была па перронах —
вдоль всей продолговатой Сибири), — покупал раков, семечки, арбу-
’) Прощай, прошай! Взгляни на небо в серебряных полосах.. Прощай. Но-
вониколаевск, прощайте, большевики, прощайте!
ПИСЬМО В АМЕРИКУ
85
зы — и сорил, как все. Было скучно, непритязательно и не особенно
беспокойно. На щите, где со времени германской войны еще зна-
чилось:
«Прейскурант для воинских чинов
по установленным ценам»
лепилось об’явление, писанное окурком, обмокнутым в чернила:
«Коллектив (зачеркнуто). Инициативная группа драмат.
ансамбля во вновь отстроенном помещении 1 и 2 кл.
даст спектакль Моина Вана Метерлинка второе действие
и дзе картины из леса Островского.
Доклад, (зачеркнуто).
Начало в 7 часов».
И рядом: «Информационное Агентство при Штабе Верховного
I лавнокомандующего. Документы измены большевиков Родине. Се-
рия 4-ая»
Стива со скукой рассматривает типографические воспроизведе-
ния и реденькие клише патриотической серии. Плакат огромный
и унылый. Весь в потугах. Кряжистые чалдоны искоса поглядывают
на громогласные сообщения о каких-то переводах денег от герман-
ского генерального штаба стокгольмскому большевистскому бюро,
обязательство, выданное большевиком Караханом некоему шведскому
подданному (конечно, — германскому агенту) Карлу Паульсену
в том, что он, Карахан, должен разрушить на российской территории
4.000 фабрик и заводов, принадлежащих русским. Обязательство
(сфотографированное и воспроизведенное на плакате) содержало
анонимный пункт — расписку Карахана в получении следуемого по
сему договору. Агентство Верховного Главнокомандующего воздевало
(в пояснениях к документу) возмущенные длани в виде пачки гро-
мадных вопросительных знаков и восклицало: «Какие Иудины деньги
получены этими разбойниками!». Плакат кончался анонсом (буквально).
«В скором времени ИНАГ выпустит серию № 5 и № 6 имеющихся в его
распоряжении компрометирующих документов».
Ясно, — все ходят, покупают раков, семечки, арбузы и сорят.
Скучища.
6
В стук колес можно уложить частушки, Вагнера и даже плач
Реденькое, пустотное всхлипыванье, горестный, безмолвный причет.
Слух машинален, — слезы не путают ритмического вздрагивания, —
вагон обширен и тяжел, человек, плачущий в темноте на колеблющих-
ся нарах, безвольно применяет свои рыдания к бродяжьей присказке
невольного жилья, далям и телеграфным столбам.
Эта ночь была темна, дождлива и тревожна. Безымянный, мно-
голикий вагон проносился по мокрым рельсам куда-то пятым, шестым,
пятнадцатым от паровоза,—закупоренный, неизвестный, ненужный и с
*6
Б. ЛИПАТОВ
ненужными людьми. И й дождь, секущий и холодный, с неотличимой!
гладкости и придавленности неба, может, даже так, просто продираясь
сквозь неподвижный камыш водяных струй,—мчалось гуськом безы-
мянное гремящее стадо. И была ли большая безнадежность в горестях
времен и народов, как обрубленный тупорылый бег теплушки, точно
отвисающей челюстью, клацающей буферами,—страх, ограниченность,
железные ставни, икота свечного огарка в болтающемся казематном
фонаре, храп, пеленки и стукающаяся об стенку и гудящая, нелепая,
невыносимая, с инкрустацией из перламутра и черепахи — чья-то
мандолина. И вот так в животный ужас, распорядок служб тяги и дви-
жения, в вой дождя (а может, в шелест камыша) проскакивает при-
прыжка колес, — полная частушек, Вагнера и плача.
Темно. Темно и тревожно. Лес, откосы, бесконечные стояния,
и опять вперед в спазмах и решимости несется эшелон. Лес, лес —
слитный, неумолимый. И люди в нем мшистые, трескучие, чертолом-
ные. Бороды с навязшими в них шишками. В вывороченных тулупах
эти люди, с дубинами в правых руках, и на левых — тяжелые толстые
рукавицы. Злые оголтелые волки идут напролом, и ловит звериный
фосфоресцирующий глаз мрачную насупленность, настороженность
и вызов с этого шерстистого лица. Волк прыгает с задохом в распя-
ленной глотке, воздух, — как комья, и зубы, мгновенно обсохшие и
жаркие, впиваются в мягкость и теплоту рукавицы. Но язык зверя не
чувствует клейкого аромата крови,—рукавица на левой руке непро-
ницаема,—и что же,—опять насупленные брови и дерзость шерсти-
стой морды человека, — рукавица жмет нижнюю челюсть, охватывает,
пригибает, а дубина уже положена на левое предплечье, скользит
вниз, и человек словно остругивает свою руку, — страшный удар, —
вот он душный вкус крови, который топорщит шерсть, подкашивает
ноги и, кажется, еще удар, от которого напрочь отрывается спина...
Точно так же столкнулись две беспощадности,—в войне и звер-
стве, и страхи прыгали на стыках рельс, слухи шелестели таежной
хвоей, — недаром блазнят такие мужики, — и‘ это будто бы партизан-
щина! А в ночи что? Вопли дождя, да шершавая темень. Пусть по-
крестит и поцелует на ночь скорбная Ольга Андреевна, — девичье
сердце не свечной огарок, не бездарная мандолина, — нет спокоя.
Вон колеса опять мотнулись и стали, — паровоз ходил за водой,
часа два пройдет, — опять поедет сквозь сторожкий лес и, может,
перед тем, как сыпаться под откос с развинченных рельс, послушаем,
так это частушки, Вагнер и плач укладываются в бесконечный бег.
Главное—плач: обильный, жаркий, безмолвный, невидимый,—отвер-
нувшись к стенке, и так в подкликанной усталости Таня засыпает.
7
Скучища. И ясно, что все ходят, покупают раков, семечки, ар-
бузы. и сорят.
ПИСЬМО в АМЕРИКУ
87
Пойти разве, воспользоваться случаем, на спектакль драмати-
ческого ансамбля? Где хоть он состоится и во сколько? Стива круто
поворачивается на каблуках, идет к щиту с надписью «Прейскурант
для воинских чинов по установленным цепам»: там он давеча видал
афишу.
Но на станционной двери виднеется лоскут бумаги, — может,
это тоже афиша, — зачем итти до бывшего воинского рынка. Сти-
ва проходит к станции и, — он немного поражен, он немного раздо-
садован, слегка смущен, — это даже весело!
Он подходит к плакату вплотную и, не понимая, что это, в чем
дело, читает аккуратные — крупными приметными буквами — от-
точенные строки:
«Верочка или Пузик!
Окончательно остановлюсь в Иркутске,
справьтесь в адресном столе. Рекомендую
подождать А. и С. Черных. Белье есть.
Ваш Николай № 10.000».
Стива прочел и ничего не понял. Плакат был прикреплен гвоз-
диками, пропущенными предварительно ч,ерез кусочки картона от па-
пиросной коробки (папиросы «Выдумка» фабрики Лопато, Харбин).
Видно — дело ставилось солидно, и Николай Десятитысячный мог не
бояться за свое творение: уж ветер-то не сорвет.
И, как нарочно, — третий звонок; так .и не поняв ничего, —
третий звонок выкидывает сухопутные мысли, — ничего не поняв,
Стива кидается в вагон чертовски глупого поезда, едущего и даже
кого-то везущего на запад в то время, когда все бегут на восток.
Неотвязно в памяти этот вздор гудит и колотится выдуманными
словами, и лезут Верочка и Пузик напролом к своему Десятитысячно-
му Николаю, побросав позади всех остальных. Даже смешно. А Ни-
колай Десятитысячный- серьезно сообщает, что у него есть белье...
Ба! Конечно! В белье вся сила и суть. Разве не бегут позади
остальные Николаи, остальные Владимиры, Алексеи, Иваны — с попу-
гаичьими клетками, арифмометрами, обязуя своего историка быть
зубоскалом и фельетонистом, — раз он обязан, фотографически обязан
упомянуть о канотье, визитке, полосатых брюках и сандалиях, о чело-
веке, который весь размах на будущее держит в руках в виде бутер-
брода с кетовой икрой, когда впереди — сибирская магистраль,
бегство, неизвестность, чорт знает что.
8
« ...Анечка, мое письмо становится апелляцией к вам, прошлому—
всему. Неужели все же недоразумение, которое мне так хочется устра-
нить,— в сущности лишь лирическая бесполезность, не правда ли?—
88
Б. ЛИПАТОВ
гак вот — недоразумение, — лишенный всякой ценности повод, — за-
ставляет меня писать вам.
Забыть. Но забыть — это не значит не вспомнить. Л если так,
то испытать то же напряжение, ту же огромную значимость отложен-
ной, ценной, до боли близкой вещи.
Поэтому я не поселил в себе длительного воспоминания и при-
вычки к нему. Да и не было времени. Теперь, конечно, катастрофа.
Я пишу вам.
Это так легко сравнить: ваше письмо ко мне в Пензу и мое.
Пришел стертый дорогой человек в солдатской шинели, подал мне
пакет трехнедельной давности. Я расписался' общество «Трударвосо»
ручалось в известной степени за добросовестность доставки.
В письме было, я помню: Приезжай. Приезжай. Это было в ок-
тябре восемнадцатого года.
Казалось бы, все. Я не приехал. Вы в Америке. Я в России.
И сейчас двадцать седьмой год. Ведь и так, по совести, все, Анечка!
Глупый, одинокий, неусловленный сигнал это письмо. Лирическая
бесполезность.
Порой надо смотреть на любовь так, как смотрит Густав. Вы
помните горбатого Густава, он был злобным и жестоким намеком
на человека? И поэтому его ощущения и чувства были тоже в свою
очередь намеком на чувства и ощущения. Женщина, которую он по-
любил, была терроризована. Мало того, что он докучал ей своим
обществом, — он утверждал во всех свои неоспоримые права на иеег
замыкал это в формулу уже свершенного, оконченного дела. Эта была
страсть, внушавшая беспомощную жалость, и эта жалость с ее стороны
была налицо. Горбатый Густав, казалось, жил своим темным, страш-
ным, притязательным чувством.
Время раз’единило их. Она полюбила такого, который был ей
назначен природой. Густав, узнав, не мучился... Он ждал и при этом
приговаривал, что девчонке нужно перебеситься.
Случай (фон — гражданская война) свел ту женщину и люби-
мого ею человека. Даю декорацию и действие. Лес, проливной дождь,
полушатер из веток, — где он лежит в лихорадке (что, как — неваж-
но). Нужен огонь, костер,—нужен во что бы то ни стало. И эта
женщина часами собирает мало-мальски сухой горючий материал,—
нужно поджечь — одна последняя спичка. Роман. Фильма. Робин-
зонство. Но я даю декорацию такую, как она есть, и я знаю, — и все
знают,— спичка была единственная. Тогда женщина снимает свою
кожаную шапочку, вынимает целлулоидные гребенки, на плечи рас-
сыпаются тяжелые волосы. Женщина берет тупой нож и на чурбане
пилит свои чудные косы. Гребни и пряди вспыхивают и горят, как
порох: спичка одна — костер должен загореться. Через час к боль-
ному склонилась обезображенная лохматая голова. Мужчина не обра-
тил на это внимания, — его клонило ко сну, было тепло, и на .зубах
не прыгал край жестяной закопченной кружки с горячим питьем.
ПИСЬМЭ Э АМЕРИКУ и
89
Густав узнал и об этом. Он ходит по улицам, встречает знако-
мых, хватает их за пуговицы своими длинными иссушенными паль-
цами. Обычно он рассказывает эту историю возмущенным саркасти-
ческим тоном. Ни для кого нет сомнений в том, что Густав идиот.
Обычно он восклицает, заканчивая; Ну, вот, видите, слава богу, что
меня отнесло от этой женщины».
Темная сентиментальная историйка. Вместо вас, Анечка, у меня
юлько историйки.
И все потому, что нам не удалось встретиться. Апелляция исто-
рийки. Лирическая бесполезность».
9
Сюжеты слагаются просто и невдумчиво. Жестокость времени
отучила удивляться. Загадки не мучительны, и случайности не при-
мечательны.
Владимир Афанасьевич попал в чрезвычайно медлительный эше-
лон. Ольга Андреевна, Таня, дети с каждым днем все более и более
удалялись от него, он же ехал в полной уверенности в том, что их,
как и при отправлении, разделял интервал в одни сутки. Но день за
днем в промежуток между ними вступали новые и новые эшелоны,—
железнодорожный график трещал, свинцовая пробка забивала маги-
страль.
Платформа была домом и дымом. Владимир Афанасьевич вряд
ли придумал бы, что ему делать, если б его ссадили с этой платформы
Четыре колеса на рельсах стали его фундаментом, а молчаливая трех-
дюймовка под брезентовым кожухом — обстановкой. Он спал между
ее колес, вытянув ноги под лафет и закрываясь визиткой. Бездумье
украшало это путешествие.
Однажды рано утром, перед самим отходом эшелона с какой-то
станции, на платформу залез новый пассажир. Высокий, тяжелый
лакированный ящик и сверток с провизией были его багажом. Чело-
век улыбнулся Владимиру Афанасьевичу, сел на пол, раскинув ноги,
и стал есть. Владимир Афанасьевич последовал его примеру,—
достал из-под пушки свое канотье, наполненное купленной накануне
красной смородиной, и с жадностью принялся обсасывать веточки.
Новый спутник внимательно посмотрел на него и покачал го-
ловой. Владимир Афанасьевич вопросительно насторожился.
— Что же это вы натощак с утра смородину едите? Заболеете.
— Ого! У меня желудок уже привык. Боевой желудок. Ого!
— По хозяину!..
— Ого. Хи-хи-хи...
Владимир Афанасьевич похлопал себя по похудевшим ляжкам.
Пропыленные полосатые брючки клубились от его ударов. Владимир
Афанасьевич потрогал щетину на щеках и уставился на незнакомца.
Тот снова улыбнулся.
Б. ЛИПАТ1.'.
— А как ваше боевое звание, господин проезжий?
— Хи-хи-хи!.. Я—скульптор. Скульптор Хрусталев. Слыхали?
— Про Носаря слыхал. Вы не Носарь?
— Что это за Носарь? Ах, да, — помню. Революционер такой...
— Совершенно-с верно. Так вы, значит, не Носарь. А моя фа-
милия Василий Васильевич Зотов, по профессии землемер.
— Очень рад, Василий Васильевич1 Забавное столкновение.
Зотов гулко рассмеялся.
— Дас-с! Забавное. Цель поездки, оченидно-с, одна и та же.
Сошлись, так сказать, мы с вами на этой платформе. Буквально-с.
Ха-ха-ха! А вообще-с, не знаю.
Владимир Афанасьевич обрадовался.
— Каламбурчик! Хи-хи!
Он не удержался, схватил Зотова за плечи, слегка потряс и
отбежал к пушке.
Зотов спросил про трехдюймовку: ваша? Немного погодя он
уже угощал Владимира Афанасьевича холодным мясом.
— Хорошо еще продукты доставать в скольком угодно коли-
честве можно. Денег не хватит,—теодолит продам.
Он показал на лакированный ящик.
Владимир Афанасьевич беспечно махнул рукой.
— Э! Есе дело в штанах, а там хоть ничего не будь!
— Ишь вы! Времена-то как меняются... Вы там, со скульптурой
своей, всякие Греции, Рим и, главное, одних голоштанников при-
знаете.
— Ну, а теперь — штаны. От голоштанников, изволите убе-
диться, надо убегать.
Землемер потупился.
— Приходится, чорт возьми, — сказал он лойяльно,
— Сибирская Одиссея.
— Знаю. Это из Гомера.
— Да, Гомер. 14 вот, чем хуже? Сосны вокруг, как вспененные
волны, солнце, облака, и покачивает. Главное, полное неведение — что
и куда. Ветерочки позванивают вдогонку.
— Прямо на еловой арфе запузыривай, — добавил Зотов,
— На Эоловой, Василий Васильевич.
— А не все ли равно. В скольких водах ни мойся, в скольких
заведениях ни учись, а бежать так все мастера.
— Вы сибиряк?
— Чалдон, можно сказать, кондовый. Службу по боку и домой.
— Сразу слышно, по говору.
— Ах, вы про говор... Нет, выговор у меня чистый... Насчет
срфы вот разве ошибочка.
Владимир Афанасьевич опять захихикал.
— Тут не до арфочек. Были бы пушечки. Семь рюмочек по семь—
рупь сорок семь!
ПИСЬМО В АМЕРИКУ
91
Владимир Афанасьевич несет чистейшую блажь. Зотов думает:
«Ладно ему головку солнышком напекло!»
На следующей станции стояли долго и муторно. Наконец, про-
били два звонка. Тут Зотов встрепенулся как-то и обратился с лукав
цей к Владимиру Афанасьевичу:
— А что, если я сбегаю, — кедровых шишечек куплю и, как
говорится, это самое — самосидочки бутылочку
— Вот дружба! Вот дружба! — залопотал Владимир Афанасье-
вич, — вы только к отходу не опоздайте. Вот дружба!
— Догоню, на ходу заскочу... А не догоню, — вы точнехонько
семафора скиньте мой теодолит. Не повредится... Хоть с воздушно-
го шара кидай.
— Ну, еще — опаздывать!
Зотов спрыгнул с платформы и побежал в привокзальную улицу
торопкими шагами.
Владимир Афанасьевич в беспокойстве принялся ходить по
платформе, облизываясь и похлопывая себя по ляжкам. Он тоскливо
поглядывал в завитки домов и загородок, куда скрылся землемер.
Он подмигивал пушке, присаживался, обмахивался канотье, снова
вскакивал и расхаживал по своей «Галере надежд», как он назвал
платформу, — грубую углярную или балластную платформу. Третий
звонок мрачно прозвучал в его ушах. Губы, нёбо, гортань Владимира
Афанасьевича мгновенно пересохли, и горькая досада, что вот не при-
дется выпить, захлестнула его.
Владимир Афанасьевич облокотился на пушку и, продолжая
глядеть в улицу, прошептал: «О, время, остановись!» — и сейчас же
поправился:
— Остановись, мгновенье, — ты прекрасно! — процитировал он
довольно явственно, но в это время паровоз дернул, и Владимир
Афанасьевич, выкатив вперед ступни, шлепнулся на платформу.
Он тотчас же вскочил и все время, пока поезд набирал ход,
смотрел на оставляемую станцию, вот ему показалось, что кто-то
бежит и машет ему вслед руками, но нет, это просто подразнило,
бег колес становился круче и резче, вот показался костяк семафора
с высоко поднятой рукой. Владимир Афанасьевич вспомнил о теодо-
лите, подбежал к нему, схватился за ручку ящика, со злобой подумал
о Зотове- «Растяпа! мямля! вот возьму и увезу его хреновину с со-
бой! Ищи!» Приподнял тяжелый предмет и, боясь упасть с плат-
формы, свалил его, в точности порознявшись с семафором, тут же на
забалластированную насыпь у самых рельс.
Когда Владимир Афанасьевич очнулся, гул в ушах и какое-то
клектапие в горле было первым, что дошло до его сознания. Он по-
пытался открыть глаза, с трудом расклеился один, и медленно, мед-
ленно левой рукой Владимир Афанасьевич дотронулся до своего
неоткрывшегося глаза. Лоскут кожи, содранной со лба, свисал и закры-
вал его. Одну половину лица стягивала кровяная лепешка, шерохова-
92
5. ЛИПАТОВ
тая и жаркая. Неясным движением Владимир Афанасьевич отвел
и попридержал ладонью этот лоскут, отогнув его на прежнее место
Теперь он видел обоими глазами; и то, что ,он видел, было густым,
бурым, трескучим с искрами дымом, казалось, стлавшимся по лицу
Владимира Афанасьевича, обволакивая его и обжигая. Тогда Влади-
мир Афанасьевич упирается ладонью в землю и садится.
Эшелон был об’ят молчаливым пламенем. Под откосом топы-
рились расщепленные теплушки, бегали люди; несколько недвижных
тел рядком лежали на траве. Владимир Афанасьевич тупыми глазами
смотрит на эту непонятную, как сновидение, картину. Погнутая из-
жеванная мачта семафора — была только мало примечательной
деталью. Шпалы стояли торчком с налипшими к ним и кое-где сви-
савшими дугами рельс, как поваленная ветром загородка. Влади-
мир Афанасьевич видит и огромную рваную яму и груды налезших
друг на друга горевших вагонов. Он снова упирается глазами в быв-
ший семафор, — недолго соображает и со стоном валится на
спину.
Когда он очнулся вторично, то сразу горько заплакал; его плач
привлек чье-то внимание. Владимира Афанасьевича берут подмышки,
садят.
—- А мы-то думали — вы совсем конченный.
Владимир Афанасьевич отбрасывает лоскут кожи с лица: долж-
но быть, это навело на мысль о его смерти. Он опять замечает рядок
недвижных тел и спрашивает с сожалением и в то же время с жад-
ной радостью и страхом:
— Тогда почему же меня не положили рядом вон. с теми?..
— Эх, дедушка, сразу-то тебя не подберешь! Вон она какая
серьезная.
Так вон оно что!
Молчаливая спутница его поездки, сбросив свой брезентовый
плащ и сорвавшись с валявшегося неподалеку перевернутого лафета,
пушка, — серьезная, грозная глыба металла, — своей замковой ча-
стью привалилась к его ноге. Колено и голень были разбиты и вда-
влены в землю. Из-за пушки нелепо, точно произрастая, торчал оста-
ток ноги, обутой в сандалию. Удивительно: боль не чувствовалась.
Люди участливо смотрели в лицо Владимиру Афанасьевичу; белые
пятна проступали сквозь сгустки крови. Владимир Афанасьевич слабо
и неуверенно откинул докучливый, налезавший на глаз кожный .лос-
кут и тихо выдохнул:
— Ну, так.
Люди взялись за палки и начали откатывать орудие.
... Потолок больницы известковый, белый, потолок санитарного
вагона крашеный дающими прозелень свинцовыми белилами, — покой,
бездумье1, покачивание и слабость.
Ногу отрезали выше колена, голова круглилась в толстом жар-
ком бинте.
ПИСЬМО В АМЕРИКУ
93
— Партизанское покушение, — сказал фельдшер, — движение
прервалось на двадцать часов. А что, разве двадцать часов мало в та-
кой спешке! Это, ведь, еще два города потеряны.
«Да, да, двадцать часов, — думает Владимир Афанасьевич, —
и это сделал я. Кто же другой...»
— Ну, а теперь посмотрим вашу голову, — развертывая бинт,
продолжал фельдшер.
Владимир Афанасьевич просит зеркало. Шов на лбу бежал из-
ломанной красной строчкой. А эта седая щетина на лице — ее рань,
ше не было... Ах, вот почему тогда, на земле, его назвали дедушкой,..
— Вот с ногой неблагополучно, — слышит он голос фельдше-
ра, — мы ее тю-тю!
Владимир Афанасьевич вытянул вверх здоровые руки и захи-
хикал. Сразу оборвал и сказал необычайно серьезно и деловито:
— Ваше дело. Я ведь, знаете ли, скульптор.
10
Это был самый невиданный способ переписки. От Камышлова и
Челябинска до Иркутска и, вероятно, дальше, максимально на участке
Ишим — Красноярск, на всех станциях, станцийках и раз’ездах, на две
рях, заборах, щитах для об'явлений и распоряжений пестрели эти
плакаты, писанные чернилами, писанные простыми и цветными
карандашами, писанные, по возможности, приметными строками;
оповещали они всяких родных и знакомых, растерявшихся на нево-
образимой дали в невообразимой кутерьме.
Обычно плакаты были обращены к кому-то плетущемуся поза
ди, — в этом не было сомнения, — все подвигались только на восток,
точно грудой эшелонов все стремилось сползти в волны Тихого
океана.
Семейственные розыски, случаи, намерения, отчаянные любов-
ные вопли, обращения ко всем, всем, всем о судьбе таких-то, при-
глашения, предостережения, мелкие будничные заботы, юмор похо-
рон, пикниковые шутки, — все умещалось на лоскутках бумаги, все
вывешивалось лавиной и пестрядью на стенах и заборах, и для всех
это было священно и неприкосновенно.
Какой изумительный, занимательный, приключенческий пикник!
Мстислав Романович Рудаков ехал навстречу этому потоку.
Мимо него проплывали отчаявшиеся толпы, как тяжелые грузовики,
с которых взметывают огненные листовки, и эти толпы оставляли за
собой бумажные скорбные, панические следы своих писем. Все бу-
фетчики сделались отделениями писем до востребования, — письма
прокрадывались вперед, — с деньгами за любезность буфетчиков, —
и они перерывали эти торопливые писанные вагонными почерками
конверты, искали, находили, радовали или убивали.
И по этой жестокой дороге, точно тропкой по запаутипенной,
замшелой чаще, пробирался Стива. С каждым днем в нем росла уве-
94
Б. ЛИПАТОВ
ренность, что он встретит Таню и остановит ее, увезет с собой, и в
то же время чувствовал, что так не случится, — где же разыскать ее
тут, в такой кутерьме.
И он тоже начал налеплять на станции свои плакаты, — она не
могла их не заметить, если она просматривала эти записки пробе-
жавшего вперед стада. У Стивы нашлись цветные карандаши, — его
плакатики пестрели, бросались в глаза.
«Т. Б. Б.
Остановитесь, обязательно остановитесь.
Укажите где. Я вернусь. Найду.
Еду на запад, к вам. Обязательно
вернусь искать, если не застану дома.
М».
Почерк, условная завитушка, намек, обычная любовная юноше-
ская конспирация, — сомнений нет, — она не ошибется. Но вот
и Омск — столица бегств, — дальше. Вот Куломзино, еще, еще стан-
ция; Стива идет, как всегда, на перроц — четыре кнопки, четвертушка
бумаги в руках, он выбирает местечко, чтоб пришпилить плакатик.
Что это? Конец? Прозевал? Проехал бок-о-бок?
Стива комкает свою бумажку и с жадностью читает, что — уже
нельзя всего разобрать, — химический карандаш стек от дождей, —
но так ясна подпись- Т. Берсенева. — И обычный текст: догоняйте,
догоняйте скорее, ждем, мучаемся ..
Решение быстро и твердо; назад. Стива обводит глазами пер-
рон, пути, уже видит себя в таком же унылом и отчаянном эшелоне,
поворачивается и, лицом к лицу:
— Здравствуйте, Рудаков.
— Здравствуйте, товарищ Зотов!
— Тише. Без «товарищ». Ну, как, не пора ли нам перемахнуть
через фронт к нашим?
— Слушаю.
— Партизаны?
— Все в порядке. Назначьте время для доклада...
— Нечего пороть горячку. Мы не чиновники...
Пауза.
— Итак, вы отстаете от поезда...
— Слушаю.
— В трех верстах поезд задержится. Рад, что вас встретил.
Ваше счастье. Были бы под откосом.
— Да... Как вы сказали, Зотов,—счастье?
11
«...Поэтому можно думать, что у меня нет и вас. Я загружаю
письмо анекдотами в то время, когда хотел писать только интимное.
Стива стал благодушным чиновником.
ПИСЬМО I? АМЕРИКУ
Все дело в нехватке романтики, Лиечка. Вы представляете, что
день за днем нас окружают тучные калории всяческих мирных благ.
Сейчас ферменная симфония сытости, эго вам пе девятнадцатый.
Написал — и самому почти стыдно: казенное хвастовство какое-то.
Я теряю тон, я чувствую огрубение голоса и строк, а ведь надо
помнить, что пишешь не девочке, а взрослой женщине. А все оттого,
что романтика — дело жестокого и милого прошлого.
Из Пензы я поехал к вам. Но моя поездка совпадала с непре-
ложными делами. Что ж,1 сейчас это непоправимо и даже недостойно
сожаления. Я был в Сибири, проехал ее вдоль и поперек и все-таки
не встретил вас. Должно быть, не приложил старания.
Вот, в сущности, и все Ничего не было. Дико пускаться писать
о любви. Ощутите ее. Совесть моя чиста. Вы понимаете, что я с вами.
И та обида и разрушение, которые вы нанесли нам обоим, — моя
вина. Я начинаю путать. Лирический упор поглотила лирическая бес-
полезность. Девять лет, Анечка.
Вы в Америке. Я в России. Письмо сплющивается в долгом
путешествии. Его сушат континенты, и морская сырость в его-
складках.
И каждая минута, каждый час высмеивают мою привязанность.
Целую. Мстислав».
12
Ровной рукой Стива надписал адрес и отложил письмо
в сторону.
На настольной промокашке слабо, шиворот-навыворот, можно
было прочесть: «Сан-Франциско» и, немножко ниже, еще щепоточку
непонятных слов:
енвосироВ епяьтаТ
.йовепесреБ .
Стива тоскливо и бездумно смотрит на эти закорючки, тяжелым
частоколом валящиеся налево, и строгая складочка, резкая и четкая;
привычно бороздит правое надбровие.
Так Правильно. Марка в правом верхнем углу конверта. В тре-
петаньи колес можно услышать частушки, слезы, — все, что хотите,
всегда.
Мысль одинаково бежит на запад и на восток, — вперед, назад..
Как по промокашке.
Символика!
Стива, точно зачерпнув воды, держит в ладонях письмо; легонь-
ко подкидывает его, и вдруг бумажные клочья легчайшим бесшум
ным всплеском метнулись к потолку, рассыпались и зубчатыми белы-
ми покойными пятнами приникли к сукну стола.
Июль 27.
Марьине.
Поэт
ЕВСЕЙ ЭРКИН
И вдруг — поверишь прочно,
Поймешь, как никогда:
Живи судьбой построчной,
И это — не беда*
У синего окошка,
Иль в сумерках ночных,
Задумчивый немножко
Ты начинаешь стих.
А если неудача,
Захлопни дверь!
Скорей—
На улицу, к брод,ччим
Просторам пустырей.
Дыши травой и пылью,
Взволнованный мечтой,
И мира изобилье
Сверкает пред тобой.
Но зто не советы,
То так ведет строка,
Поют в пути поэту
Удары каблука.
Вот лестница. И дома.
Прохлада. Никого
Гони волненье, дрему!
В работу, мастерство!
И в сумерках зажженных,
В рабочей тишине,
Как часто стал мышенок
Перебегать ко мне.
Чем угостить мне гостя?
Что ищет, в:осом вниз?..
Я знаю, не из злости
Он угол перегрыз.
Во рту ни хлебной крошки,
Знать, у тебя нужда?
Моргнет огонь в окошке,
Веселая звезда.
Не обрывает темы
Ни тишина, ни звук.
Закончу я поэму,—
Мы запируем, друг.
Нам гонорар обоим
На пищу, на игру,
Чего пищать в обоях?
И вдруг — пропал в дыру...
Уж зйполночь. И тает
В окошке серый свет,
И звезды облегают
В туманной синеве.
А ночь уйдет нечетко,
Расшатана и зла.
Чу, стук в перегородку—
Иного ремесла!
Ледники
Рассказ
ВЛ. ЛИДИН
Путники вышли в путь на рассвета осеннего, необыкновенно легок-
го и по-гориему просветленного дня. Это были туристы, не-
сколько немцев с их алышнистическим туповатым упорством
одолевать вершины и горы, несколько студентов-грузин, несколько про-
водников-ледорубов и двое еще, присоединившихся к группе в день ее
выступления, оба молодые географы, — Куломзин и Стахевич,—
сверстники, друзья, однолетки... Как всегда, доступно и удивительно
сиял ледник, пятитысячемегровая вершина горы, призывая человека
своим обманчивым блеском, занося туманами и снежными бурями от-
важившихся одолеть этот путь, схоронивший в снегах не одного гони-
мого надземным влеченьем и упорством мечтателя. Седой старик с чер-
ными молодыми бровями, Миха Вакая, руководивший всей группой,
трижды одолевший путь на ледник, с кавказской бескостной и безвоз-
растной легкостью первым устремился вперед, за ним — студенты-гру-
зины, за ними — оба географа, и позади—привыкшие беречь и рас-
считывать силы немцы-туристы и проводники. Сначала шли лугами
и пастбищами, зарослями ячменя, горными покосами, головокружи-
тельно пахнувшими острыми травами, селеньями, распластанными по
склону горы, обвисшими над пропастями, откуда прелестно и задум-
чиво зеленели мох и высокая трава долин. Географы шли сперва
рядом, увлеченные этим началом под’ема, восхождением на горы, как
всегда, неотразимым для человека... Земной привычный мир оставался
постепенно позади; жители селений в своих широких войлочных шля-
пах, верхами и пешком следом за арбой с сеном или овощами, увози-
мыми в долину, встречались на этом пути, разнодушно оглядывая
обычную и начальную торопливость людей, которым вечный блеск
ледника казался незатуманенным сиянием призыва. Все, однако, бы-
вало иначе: горы обманывали человека, снежные бури, туманы пре-
граждали пути, много самолюбивых надежд опрокидывалось па этих
восхождениях.
К полудню первые, ушедшие вперед, стали отставать, подтя-
нулись задние, ушел вверх Куломзин — бритый, с синеватостью бро-
«Новый Мир», № 10
7
9а
ВЛ. ЛИДИН
вей и лица, красивый человек, которому в своей мучнистости, близору-
кости, тяжеловатости завидовал часто Стахевич, вынесши это чувство
еще с ученической совместной скамьи. Луга, ячменя остались, нако-
нец, позади; грубее и скуднее простиралась трава; дышать станови-
лось легче на этой горной высоте, воздух еще не был разрежен; ане-
роид показывал 2.800 метров. Шли с остановками, оглядывая с вершин
оставленную, распростертую землю. Открывались иные хребты, синие
и лиловые склоны, уходящие гряды геологического векового хаоса,
тысячелетняя белизна ледников, ущелья, полные синевцтого дыма,
облаков и туманов... Шире, великолепнее раздвигался мир, который
видел теперь человек с высот своего восхождения.
— 1У1ишка, ты погляди... красота! — сказал Куломзин, поджидая
отставшего, мокрого, с заведенными глазами товарища. — Протри
очки, — дивный мир, брат... Видишь, хребты — ледник Алецвари, три
с половиной тысячи метров одолели. Все-таки хорошо, что я тебя на
это дело подбил.
Туристы подтягивались к ночному привалу; теперь шли впереди
проводники-ледорубы со своими веревками и горными топориками,
и впереди всех попрежпему — бескостный легчайший старик Миха
Вакая. Краски выгорали и меркли, ущелья наполнялись дымами тума-
нов, овечьими стадами ползли облака, припадая к вершинам. Ноче-
вали на поляне у ледника; задул ветер, погода стала портиться.
Утомленные ноги отдыхали, горячий чай с коньяком утолял разбух-
шее, пересохшее горло. Географы лежали друг подле друга, поодаль
от всех, возле спальных своих мешков, готовых принять их для
ночлега.
— Я рад, ^то вытащил тебя наверх, Мишка, — сказал Куломзин
снова, — здесь выветривает из человека много греха и земной пако-
сти... чувствуешь себя выше и лучше. И мне с тобой, в сущности,
о многом переговорить надо... но это после, успеем.
Стахевич, изнуренный дорогой, необычайностью перехода, дре-
мал, больше всего ожидая минуты, когда можно будет залезть в ме-
шок и уснуть. С ветром пришли сумерки, арктическое дыхание ледника.
— Я спать буду, — сказад Стахевич, залезая в мешок, — сколько
нам еще осталось итти?
— Тысячи две метров... только дорога там потруднее будет, —
ответил Куломзин; думал он о другом.
Он не залез в мешок и остался еще сидеть на полянке. Постепенно
угасал огонь костра, люди засыпали. Он сидел в одиночестве, думал,
пока не продрог; затем он тоже забрался в мешок и уснул. Ветер,
задувгшпт к ночи, пробушевал и затих. Утро опять возникало в кри-
сталлической ясности. Стали продолжать путь ледником. Признаки
жизни исчезли, начались льды, нагромождения льдов, владычествую-
щие здесь веками, веками сползающие глетчерами, оползнями тысяче-
тонных масс, отражающих эфир, вселенную, вечную голубизну неза-
дымленных облаками небес. Путь ледником был круче, люди одо-
ЛЕДНИКИ 9К
левали его с упорством; за ледником пошли морены. Морены сме-
няли льды, льды сменяли морены. Студенты-грузины скользили, обувь
их была плоха, немцы уходили вдереди, — и впереди всех попрежнему
шел Миха Вакая. Угрюмые камни, мелкая празелень плесени, скудные
неодухотворенные цветочки вершин, не утоляющие жажду ледниковые
ручьи. Туманы выползали из ущелий, нагоняя холод, сырость и дождь.
Теперь первыми стали отставать немцы. Куломзин шел рядом с това-
рищем, чуть впереди; Стахевич отставал, задыхался, начиналась горная
болезнь высоты; Бился неистово пульс, дыхание пе могло ухватить
нужного воздуха, дышали ртом, уставали. Задолго до сумерек сделали
привал на ночлег; анероид показывал 3.700 метров. Уставать стал даже
Миха Вакая. Он лежал в стороне, черные брови, великолепный клюв
его горбатого носа были обращены к небу. Распластанный усталостью,
но все же счастливый от этого неповторимого горнего мира, который
он одолевал, Стахевич лежал, сняв очки, оглядывая ледниковые сне-
говые, необычайные после земной стесненности, просторы.
— Ты, Сашка, скажи, что хотел сказать, — проговорил он
в раздумье, — я ведь давно чувствую, что ты что-то не до конца мне
сказал. Теперь и слушать и говорить хорошо...
— Я скажу, — ответил Куломзин погодя. — Мы сейчас словно
отрекаемся от того, нашего мира... ты поэтому и должен понять меня
возвышенно, освободившись от всех наших земных чувств, тогда
выйдет все по-хорошему. Я тебе завтра же все и скажу... дай только
повыше поднимемся.
Стахевич сказал лениво:
— Загадки какие-то... ты прямо скажи.—Усталость одолевала его
— Я и скажу прямо, — ответил Куломзин, думая о своем.
Сумерки пришли скоро, с туманом, раньше, чем их ждали. Люди
допили чай и стали готовиться ко сну. Сильнее всех чувств была уста-
лость.
— Так ты все-таки скажи, — сказал Стахевич сквозь эту одоле-
вавшую неотвратимую мглу и почти сейчас же уснул. Легкие дымки
вились из отверстий спальных мешков. Люди спали. Большую сырость
принесли туманы с собой.
Утром начали восхождение снова. Пошли фирновые плотные
снежные поля, сиявшие, обжигавшие глаза сквозь дымчатые стекла
очков, десятины снеговой белизны, сталактитов, нагромождений,
отражающих в своих перспективах друг друга.
— Какая красота... какой мир, Сашка! — сказал Стахевич, одоле-
вая снеговой этот склон. — Дышать нечем, а жить хочется, как ни-
когда... все-таки — вот она, вселенная, а не там, на земле, как мы по-
лагаем.
Отставали грузины, у двоих пошла носом кровь, неистово колы-
халось сердце, встревоженное неслыханной высотой, возникшей в
своем надземном тысячелетнем великолепии. К двум часам дня на
снегу сделали привал.
7*
100 р
ВЛ. ЛИДИН
— К вечеру будем на вершине ледника, — сказал Куломзин, —
пять тысяч метров, Миша... вот, если хочешь понять — все пойми и не
осуждай меня, по-высокому пойми, не по-земному...
— Я пойму, — ответил Стахевич, — говори.
Они опять сидели на снегу в отдаленья.
— Меня все это мучило очень, — сказал Куломзин с трудом,—
особенно перед тобой, перед другом... я о Верочке хочу сказать,
о твоей покойной жене.
Стахевич поглядел на него и снял зачем-то дымчатые очки, кото-
рые надел он поверх своих обычных.
— Я, вероятно, очень плохо поступил в отношении тебя, но ты
меня не осуждай, брат... а главное, не осуждай Верочку, она-то уж не
виновата ни в чем. — И Куломзин облокотился о снег и стал говорить,
глядя на непройденные снега и под’емы. — Дело в том, что, когда ты
женился на ней, у меня была к ней давняя любовь, еще с Москвы...
но ничего, кроме такого вот отдаленного чувства, не было. А в про-
шлом году, когда ты уехал в Москву на с’езд,— весна была... в Тиф-
лисе, знаешь сам, — какая весна, и я себя не помнил и ее увлек... это
была любовь, Миша, одно могу я сказать! Сейчас все это в прошлом,
Веры уже нет, и об этом можно говорить, потому что между живыми
должна быть правда, хотя бы здесь, на вершине.
Он молчал, молчал Стахевич.
— И что же, долго это все продолжалось? — спросил он вдруг
хрипло.
— Только один раз, однажды вечером... есть такая минута
у женщины, за которую нельзя ее осуждать. Она мне уже на другой
день сказала, что это было безумие, что это никогда не повторится,
что она любит только тебя одного. Вот это мне нужно было тебе
сказать, особенно здесь, на вершине, где нет никакой нашей
неправды... ты должен все понять и не осуждать, если можешь. Но
мне легче от того, что я тебе это сказал, это ведь была большая не-
правда между нами... а надо быть людьми, настоящими людьми, Миша!
Отчаянно, обжигая сиянием глаза, Стахевич смотрел на снегф
на фирновое необ’ятное поле. Широкий покой, как бы горнее очище-
ние лежало на вековых этих, знавших тысячелетья, снегах.
— Все это, конечно, очень неожиданно и больно, — сказал он,
наконец,— но я постараюсь... я так и думал, что это что-нибудь каса-
тельно Верочки.
Надвигались туманы. Они больше не сказали друг другу ни слова.
Восхождение на вершину последним этапом, с бьющимися сердцами,
продолжалось. Часами поднимались по ледниковому конусу, сиявшему
своей нерастапливаемой белизной. И первым, в четвертый раз в своей
жизни, поднялся на вершину Миха Вакая. Он стоял над ледяным ее
скатом, орлиным клювом осеняя пройденный путь, подтягивались
остальные, и следом за другом поднялся Стахевич на эту недосягае-
мую легендарную высоту. Великий мир возник перед ним. Снеговые
ЛЕДНИКИ а
101
пропасти, спуски, ледяные покатости глетчеров, сияние солнца, отра-
женного тысячами ребрии льдов и снеговыми полями, загораю
щимися блеском, сверканием, излучением своих порфироносных кри-
сталлов. В бездне, в небытии, прошлой памятью жизни лежала оста-
вленная земля. Это был горний восторг победы и новых, отрешенных
от земных обыкновений и навыков, чувств. Захваченный этим зрелищем
первозданных ледниковых стихий, Стахевич стоял и смотрел и нашел
вдруг руку товарища.
— Я все постараюсь забыть, Саша, — сказал он, глядя мимо, не
поворачивая лица, — я тоже во многом виноват перед Верой.. очень
во многом! Я пе сумел, вероятно, сделать ее счастливой. И я знаю
еше, что самое главное в жизни — правда... без правды не может быть
дружбы.
Сжимая рукой его руку, Куломзин глядел тоже в надоблачный
открытый простор. Необычайная легкость освобождения была сейчас.
Сияние снегов, горний ветер как бы выветривали последние следы
темного гнездилища в нем. Это было очищение, он его ждал; вер-
шины, влекшие его к себе, не обманули его. Они долго стояли так
друг подле друга. Меркли и вновь озарялись горы. Ледниковая ти-
шина баюкала эту колыбель мирозданья. Счастливые, освобожденные
от многих чувств, люди начали обратный путь. Опять пошли скаты
ледника, впереди осторожно спускались проводники ледорубы, выру-
бая ступеньки. Путь становился опасным. Так шли за ступенькой сту-
пеньку в этом нисхождении. Утомление, горняя болезнь, кровотечения
из носа начали одолевать. Недавнее ощущение счастья сменялось
усталостью, раздражением. Внезапно из ущелий надвинулись облака,
стало темно, забушевала снежная буря, налетевшая в миг, как всегда
в горах. Сотнями тонн сваливался ветер, готовый обрушить глетчеры,
снеговые обвалы, людей вместе с ними. Носильщики позади изнемо-
гали под ношей. Все же сползали вниз, укрываясь за склоны. Изму-
ченные, обледеневшие люди остановились у подножия конуса. Надо
было до вечера пройти фирновое поле, чтобы заночевать на морене
Куломзин дал товарищу последний глоток коньяку из фляги. Стахевич
выпил, не отер рта, вид у него был растерянный, несчастный. Он не
отряхивал с себя снега.
— Все-таки ужасно то, что ты набросил тень на память Вероч-
ки,— сказал он заледеневшими тугими губами, — до сих пор это
было для меня самое высокое... Вероятно, ты прав во всем... но
это ужасно!
Полчаса спустя начали пробираться по фирновому полю, занесен-
ному неутихающей бурей. Шли шаг за шагом, друг возле друга, чтобы
не отстать и не потеряться. Часами продолжался этот немыслимый,
изнурительный путь. Буря стала стихать, наконец, заледенив, засыпав
сухим не тающим снегом людей. К сумеркам пришли на морену и
повалились, не разжигая огня, не растапливая снега, чтобы напиться.
Сон смыл видения, память всего дня.
102
ВЛ. ЛИДИН
— Мне больно, Миша, от того, что ты сказал мне, — сказал Ку-
ломзин из своего мешка, — я верил, что ты сумеешь понять,., люди
не всегда виноваты в своих поступках, особенно если они несли в себе
их, как тяжесть, и раскаялись.
— От этого мне не легче,— с внезапной и необычайною злобой
ответил Стахевич,—твое раскаяние нужно тебе... а для меня оно
ужасно, ужасно, пойми!
Он застонал в своем мешке, он хотел отодвинуться, близость
к тому была для него непереносима. Куломзин лежал, не спал, одоле-
вая оставшейся волей усталость. Усталость все же была сильнее всего.
Утром пошли в путь мрачные, с плохими переработавшимися серд-
цами, с неутоленной жаждой. Ледник, вершина оставались на прой-
денном пути. Опять пошли морены, склоны ледника, снова морены,
камень, ледников ручьи, прдзелень заплесневелых скал. Внезапно рядом,
у плеча, увидел Куломзин нагнавшего его на этой круче товарища.
— Скажи мне, Саша,—сказал Стахевич, опережая его, заглядывая
ему близко в гл'аза, и неутолимая ненависть исказила в этот миг его
дремлющее обыкновенно лицо,—неужели ты думаешь, что после всего
этого возможна паша дружба?..Ведь ты мне лгал, в течение года, бес-
совестно, безжалостно лгал . вчера ты осквернил память Веры. Нет,
я не могу, я не могу все это спокойно простить... это мерзость, ужас,—
дружба, которая хуже вражды!..
Задыхаясь, обуреваемый этой силой, он устремился вперед, на-
гнал грузин, пошел с ними. Куломзин шел позади. Его синеватое кра-
сивое лицо проросло щетиной бессонниц, раздумий, усталости. Спуска-
лись по склонам, делали привалы, продолжали путь. Все ближе и ближе
становилась земля. Анероид отсчитывал эти тысячи покинутых метров.
Просторы сужались, сдвигались земные теснины. Па ночлег остапо
вились у подножия ледника, на прежней знакомой поляне. Опять сияли
далекие достигнутые склоны, цветущая снегами вершина ледника.
К людям вернулись обычное земное расположение, порядок чувств.
Стахевич расстелил свой мешок поодаль, готовился ко сну, ни разу не
подошел к товарищу во время этого привала. Куломзин сидел в стороне
в одиночестве. Большая грусть, большое раздумие были в тишине уже
приближенного бытия человека. На утро должна была начаться про-
топтанная тропинка ледника, затем скудные поляны, затем пастбища,
ячменя, земля. Тогда подошел он к товарищу, присел рядом с ним.
— Послушай, Миша,—в чрезмерной тоске сказал он ему,—но
ведь там, на вершине, ты сам сказал, что все понял и все простил...
если нужна тебе клятва—клянусь, я не хотел обиды тебе, не хотел
обмана. Так вышло все, надо уметь просить... все же мы—люди! Там,
наверху, я это почувствовал особенно, и ты тоже...
Стахевич молчал.
— Одно прошу тебя только, уйди... оставь меня одного! — сказал
он из мешка, закрывая глаза — так было невыносимо для него это
приближение.
ЛЕДНИКИ
1G3
В своем отдалении, в одиночестве, в. холоде сумерек, наползав
ших вместе- с туманами, Куломзин уснул, наконец. Это был долгий
безрадостный сон возвращения. Сыро ложились туманы, выбираясь
из ущелий, с вкрадчивой неутоленностью припадая к вершинам и ска-
там. Потом, отодвинутые восходом, утром, они привычно стали упол-
зать в надежные убежища до новых сумерек. День восходил, большая
птица прошла вдруг кругом, заслонив сияние холодных небес. Кулом-
зин лежал еще с открытыми глазами, следя за ее неторопливым широ-
ким полетом. Он стал выползать из мешка и внезапно увидел, что
поляна пуста, никого нет, примята жесткая скудная трава от ночного
привала. Люди ушли, не заметив его, лежавшего в отдалении, това-
рищ не разбудил его. Он выбрался из мешка, обошел поляну, все было
пусто. Горняя привычная, исхоженная тысячами экскурсий тропа спу-
скалась вниз по склону ледника последним переходом. Земля была
близка. Позади в эфирной своей отрешенности дремали ледники,
первоначальное очищенье веков, тысячелетняя белизна фирновых по-
лей, не исхоженных человеком. Он собрал свой мешок, перевязал его
за спиной по-альпийски и начал спуск вниз по той же человеческой и
уже по-земному протоптанной экскурсиями тропинке
Август, 1928.
Прозоровская.
Дневник Кости Рябцева
Н. ОГНЕВ
(Продолжение 1)
15 декабря.
Когда живешь, как я сейчас, то-есть без квартиры и безо всякого
пристанища и только метишь с утра, у кого бы занять на
обед, — то о чем-либо дельном как-то и не думается. А, между
тем, кругом происходят разные вещи, над которыми стоило бы
задуматься.
У меня становится все больше и больше знакомых, и с каждым
из них что-нибудь случается, — иногда такие штуки, что ни в какой
книге не прочтешь. Но только, так как я думаю, что главное во всяком
деле — принципиальность, то, понятно, далеко не каждый случай меня
интересует.
Сейчас много говорят и спорят насчет романтики. Романтика —
это такая штука, главным образом, в литературе, когда человек как
бы отрывается от земли, совершенно, в доску, забывает о том, что
происходи’]- кругом, и живет только тем, что кажется ему в его мыслях
героическим и возвышенным. Некоторые говорят, что есть какая-то
романтика в буднях и в повседневной жизни, но мне пока это непонят-
но. Вероятно, это надо понимать так, что можно найти какую-то кра-
соту и геройство во всем, что окружает, а не только в том, что ду-
мать про геройство и разные подвиги. Но окружает-то меня обстанов-
ка, которую никак нельзя назвать красивой, а скорей, скучной и очень
тяжелой. Например, по бульварам ночевать — что тут красивого? Или
торчать с утра до вечера в читалке, нарочно заставляя себя запоминать
и заучивать, так что к вечеру делаешься словно деревянный — тоже
красоты мало. Или на лекциях, хотя некоторые бывают очень инте-
ресные. Ну, а в семинарах большинство ребят и девушек мямлит.
Много говорят теперь про одного известного поэта, который
пьянствует и скандальничает. Я его стихи читал. Мне они не нравят-
ся. Он пишет все больше про себя, словно на свете ничего другого
Ъ См, «Новый Мир», кн. 1, 2, 3 и 4 с. г.
ДНЕВНИК КССТИ РЯБЦЕВА1
105
нет. Почему он, например, не пишет про Волховстрой? У пего денег
масса, он их прокучивает, а, между тем, мог бы поехать на Волховстрой
и найти там вдохновенье для хорошего произведения. Это я так yjwoM
рассуждаю, потому что, наверное, в Волховстрое есть эта самая ро-
мантика будней.
Или еще вот Зоя Травпикова, которую мы в школе звали «Чер-
ной Зоей», я с ней встретился на улице, и оказалось, что она никуда йе
может поступить и вообще без работы. "В школе она интересовалась
больше мертвецами, а теперь забыла про них и думать, — так ее при-
жала жизнь. Она очень похудела и мечется по городу в поисках рабо-
ты. Она мне даже стихи свои дала, которые, конечно, никуда не годят-
ся, по она говорит, что в этих стихах она все выразила, что чувствует.
Вот эти стихи:
Кончено! Дошли мы до предела,
Что найдем за роковой чертой?
Так, казалось, школа надоела,
Так стремились к радости иней
Вдумайтесь- совсем бросаем школу,
Не увидим ни людей, ни лиц.
По дороге беспросветно ноьой
Так легко все лучшее сгубить.
Вуз, работа, подготовка, чтение —
Что ни ззять, бессмысленно теперь,
Если в жизни не увидишь цели,
Не увидишь в эту жизнь дверь.
Разложеньем, может, пахнут эти строки?
Пусть вы крикнете — упадочница ты.
Может быть, лишь я дошла до точки?
Может- быть, вперед пойдете вы?
Но я знаю, много мне подобных
Думают, куда теперь свернуть.
Перед жизнью темной и неровной
Сердце заволакивает жуть.
16 декабря.
Странная история происходит с Партизаном. У меня такое пред-
ставление создалось о нем, что он вообще человек молчаливый и заня-
той, и очень серьезный. Л вчера он явился здорово выпивши и произ-
нес целую речь, из которой я ничего не понял. Речь приблизительно
такая:
— Вы все думаете, что вы очень хорошие, стопроцентовые
ребята, активные комсомольцы, строители, и все такое прочее. Ничего
подобного. Вы все сволочи. И, между прочим, — я самая главная сво
лочь. Если б вы про меня кое-что знали, вы бы тоже так думали. Да
где вам знать. Знаете, кто вы такие? Животики на ножках, это такое
физиологическое повое насекомое...
106
Н. ОГНЕВ
Тут Ванька Петухов начал было его уговаривать, но ничего не
достиг. Партизан во что бы то ни стало хотел произносить
.речь, а так как он здоровенный, сладить с ним никак нельзя. Ре-
шили терпеть.
— Есть жалкие, плохие люди на свете, — кричал Партизан, —
ну, а я—самый плохой и жалкий. Но... берегитесь. Я вас всех знаю. Вы
от меня не увернетесь. Если буржуям нужно пулемет поставить, то
нас надо просто в клетку посадить всех. Один мне сегодня говорит
в столовой: — Я — биолог. Я очень хорошо понимаю, что такое
биология. Ну, а он был не биолог, а би олух, то-есть двойной олух.
И вы все тоже... би-олухи!
Тут один парень поднимается и говорит ему.
— Ты лучше перестань, Партизан, а то лы тебе руки за лопатки
и в комендатуру без всяких.
И тут меня удивил Ванька Петухов. Он вдруг отозвал этого пария
в сторону и говорит ему, чтобы он не лез к Партизану, а дал ему
отораться. Со стороны Ваньки это было прямо удивительно: что он,
струсил, что ли?
А Партизан продолжал:
— Этого мало сказать, что я сволочь и жалкий человек Я —
преступник... Со своей совестью преступник. Башка у меня простре-
ляна и еще контузия и две штыковых, но... это вас не касается, доро-
гие сволочи. To-есть, я хотел сказать, что это ничего не значит с точки
зрения миррровой революции. Воды дайте! Дайте воды, говорю, а то
всех... сейчас!..
И вытащил кольт. Конечно, ему тут дали воды. Он спрятал кольт,
поглядел на нас на всех и тихо говорит:
— Л ежели... она... с ума сойдет? Что тогда будет? Мир пере-
вернется, или што?
Когда его удалось успокоить и он завалился спать, я Ваньку
спрашиваю:
— Тут что, девчина какая-нибудь замешана?
Ванька пожал плечами:
— Не имею понятия,—говорит,—Это, должно быть, у него в роде
припадка: рана в голове сказывается.
— А не вытащить ли у него револьвер?
— Нет, оставь, Он продрыхнется и ничего, а сейчас лучше ею
не трогать, а то проснется, пожалуй.
Сейчас Партизан во сне повернулся ко мне лицом. Я чуть-было
не вскрикнул.
У него открыты глаза, и он смотрит прямо на меня. Но потом
подождал: ничего. Некоторые спят с открытыми глазами.
17 декабря
Мне трудно сейчас сказать,—тяжелое или радостное чувство
осталось у меня после встречи с Сильвой. Она захотела узнать, где
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
10"
и как я живу, так что пришлось привести ее в общежитие. Ребят
<в комнате не было.
— Ну, что ж — и у нас дома не лучше, — сказала Сильва, огля-
девшись.—Да еще хорошо, что здесь чисто. А то у некоторых ребят—
я тут у одних бываю—такой катух, такая свинарня, что просто
удивляешься, как это студенты, культурные люди, могут жить в такой
грязи.
— Эго у каких ребят ты бываешь?—спросил я.—У Жоржа
Сгремглавского, что ли?
— Что ты ко мне все время пристаешь с Жоржем? — разо-
злилась она.— Я видела, как ты ходишь все с одной по коридору, и не-
чего не говорю.
— А что ты можешь говорить? Это — Вера.
- Ну, Вера или Соня, — это мне все равно. Потом я ви-
дела, как ты несколько раз говорил со Стремглавским. О чем вы
говорили?
— Видишь, видишь: тебя интересует все, что касается Жоржа,—
сказал я.—Ни о чем особенном мы не говорили. Мне только тяжело
и обидно, что он везде свой, а я везде чужой. Никак приткнуться,
приклеиться не могу. Я теперь такое об’яснение придумал: вуз состоит
не из одной сплошной Массы ребят и девчат с одинаковыми интере-
сами, как это было в школе, а из массы мелких группок, которых
об’единяет какой-нибудь специальный интерес: главным образом,—
учеба. Но иногда это бывают и шахматы, иногда — физкультура,
иногда — пьянка, иногда—»театр. А у меня такого специального инте-
реса нет. Меня интересует все, вся жизнь. Это я и говорил Жоржу
Стремглавскому.
— А он что на это?
— А он ответил, что и его также интересует все, но только он
имеет свойство входить в какое-нибудь дело, забывая все остальное
на какой-нибудь продолжительный срок. Поэтому у него больше
корней в вузе, чем у меня.
— А знаешь что, по-моему,—сказала Сильва.—Все-таки, во мно-
гом школа виновата. Школа не привила почти никому из нас какого-
нибудь определенного стремления. Лучше было бы учиться в техни-
куме или в школе со специальным уклоном. Тогда можно было бы
иметь под собой твердую установку.
— А как же ты?
—- Я — другое дело. У меня с детства было желание ле-
чить. Далее страсть какая-то. Свою маму чуть до смерти не за-
лечила. А недавно у Стремглавского болело ухо — я в два счета
вылечила.
— Опять Стремглавский. Ты что: дразнишь меня, что ли?
— Вовсе не дразню. Это с тобой стало невозможно разгова-
ривать.
Мы разругались, и она ушла.
108
Н. СГНЕЕ
20 декабря.
Опять про Парт?1зана. Этот парень начинает меня все больше
и больше интересовать. Он такой человек, что к нему не подойдешь
с каким-нибудь интересующим тебя вопросом, как ко всякому дру-
гому. Поэтому про него писать можно только то, чем он сам себя
обнаружит перед другими. Особенно меня все время' интересовало,
про кого это он говорил (очевидно про девчину), когда в нетрезвом
состоянии обзывал нас сволочами. Я не думаю, чтобы можно было
все это целиком отнести насчет его раны в голове, и мне все кажется,
что тут что-то такое страшное есть и помимо раны. Приходится ломать
голову в одиночку, потому что Ванька Петухов иди пропадает
в институте или сидит над Марксом, а к самому Партизану присту-
питься и думать нечегЬ. Между прочим, странная вещь, но я видел его
глаза всего один раз: это когда он повернулся ко мне во сне. Л так —
он ни на кого не смотрит, или глядит куда-то в сторону (может быть,
в себя) и молчит.
Но вот вчера он как-будто чуть-чуть раскрылся, словно краешек
театрального занавеса приподнял. Это дело было на литературном
вечере, в клубе при общежитии. Там выступало несколько ребят, и все
было очень скучно и довольно-таки бузовато. Читали разные стихи,
потом все их хвалили. Потом один парень прочел рассказ про какого-
то графа, как это граф поступил в коммунисты и потом оказался
провокатором.
По окончании этого рассказа вдруг вылезает из рядов Партизан
и говорит:
— Я тоже хочу прочесть.
Я очень заинтересовался.
— Мои переживанья,—начал Партизан.—Это на фронте.,, со
мной лично было. Я сам знаю, что плохо... Но это псе равно У осталь-
ных тоже плохо.
— Да ты валяй, читай без предисловий, — закричали с мест,
и тогда Партизан прочел:
И ветер нас мучил, и скег нас колол,
И лошади ржали, и ныли колеса,—
Но з мокрые пашни без устали вел
Нас хмурый латыш, молодой и белесый...
И мы проходили по мерзлой траве, —
Обмотки от стужи обледенели,—
Навстречу, как пропасть, как туча, как век,
Пробитые пулями мчались недели...
И вот мы пришли..
Не трещали костры,—
Мы руки у жалких сердец согревали —
Мы ждали резервов, мы слышали рык
Шрапнели, летящей из призрачной дали..
И наш командир нам сказал:
Не пора ль
Ребята, уснуть, — а на завтра, быть может,
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
109
Резервы придут? — а не будет их — жаль.
Нам больше, ребята, никто не поможет.
Вокруг нас стояли в оврагах, в норах
Враги — мы их слышали, мы различали
Их шаг, их дыханье. В окрестных горах
Мы видели отблеск неведомой стали...
Они нас сжимали кольцом. ,И у нас
Сердца колотились неровно и странно.
Прерваться,
прорваться,
прорваться!!!
Погас
Последний огонь за рекою туманной.
И хмурый латыш на прорыв нас повел —
И лошади ржали, и ныли колеса,—
И ветер нас мучил, и снег нас колол —
И вырос туман над водою белесой.
Нас били штыками, нас пулями жгли,
Пред нашим отрядом мосты разводили.
Прорваться,
прорваться,
прорваться!!!
Пошли.
Пошли. Навалились. Нажали и взвыли.
И взвыли!.. И вырвались! Ночь, хак дождем
Нас звездами медленными осыпала,.
Мне помнится, я огляделся кругом —
Кругом только поздняя полночь стояла.
Кругом расстилался неведомый луг,—
И я без товарищей, без командира, —
Один я остался с винтовкой сам-друг:
Один средь ночного безлюдного мира.
Прорваться!
И я неуклонно пошел
В туман, ощущая биение крови,..
И ВОТ; я иду, наклонившись, как вол,
И пули в затворе, и штык наготове.
Я поглядел на Партизана только тогда, когда он кончил это
читать. Он стоял, прижав руки к бокам, сжав кулаки и нагнув голову.
Кругом стояла тишина. Сразу было видно, что все поражены. Потом
кто-то крикнул:
— Браво!—И все захлопали. Я хлопал изо всей силы, какая-то
девчина крикнула:—Настоящий поэт, братцы! А мы и не знали!..
Тут хотели его даже качать, но Партизана уж и .след простыл.
И потом, когда я пришел в комнату, то он лежал на койке, уткнув
лицо в подушку., Меня очень подмывало завести с ним разговор о
стихах и вообще о литературе, но я понял, что его трогать нельзя.
Должно, быть, поэты — не то больные, не то ненормальные люди, но
уж, во всяком случае, — не такие, как все.
no
н. ОГНЕВ
22 декабря.
Начался уже раз’езд на праздники, и в наше!! комнате пока оста-
лись только Ванька Петухов, Бык, Партизан и я; Повсюду как-то
опустело, так что привыкшему к постоянной марсе народу человеку
как-будто скучно. Сегодня, когда я пришел из читалки, в комнате
был один только Бык. Он как-то особенно хитро на меня посмотрел
и говорит:
— Наш принц Умбалла в роде как засыпался.
Я уже привык к тому, что у него все—принцы Умбаллы, поэтому
спрашиваю:
— Ты про кого?
— Да все про того же... вашего прекрасного партизанского бойца.
Я обеспокоился и спрашиваю:
— Что с ним случилось?
— Да ничего не случилось, а только словно и он по девкам
вкалывает.
— Врешь ты, брат, все,—сказал я. Я знал, что если Быка начать
поддразнивать, то он обязательно проговорится.
— Я—вру? Посмотрим,—сказал Бык.
— Конечно! Тебе нагрели холку, теперь ты и рад на других
налить.
Тут Бык вскочил с койки и поднес мне к самому лицу свой
здоровенный кулачище:
— Л это видал? — спрашивает.
— Ну и что ж? Ну и видал. А все-таки ты про Партизана ничего
не знаешь.
— Хо-хо! Я-то не знаю? Вот ты—так не знаешь, кто здесь был.
— Очень хорошо знаю, кто был,—комендант деньги спрашивал.
— А вот и не комендант, а девка.
— Ну, это, наверное, к тебе за пятеркой?
— Хррры-то ко мне за пятеркой. Партизана спрашивала, а вовсе
не меня.
— Да ведь его легко найти в институте,—зачем ее сюда
принесло?
— А она не институтская. Приперла, так и вкалывает глазищами
по всем койкам. Я говорю:—Что? Она говорит:—Мне не тебя надо.—
И тут я дознался, что ей Партизана надо. Она хотя его имени не знает,
так я но приметам.
— На что же он ей, если она его имени даже, не знает?
— А уж это ейное дело. Я тогда начал с ней баловать, а она мне
в морду дала и ушла.
Тут Бык глупо захохотал, повалился на койку и задрал кверху
ноги. Когда пришел Ванька Петухов, я ему все это рассказал и он
говорит, что ввязываться не нужно и что это, наверное, кто-нибудь
из знакомых по фронту разыскивает Партизана.
ДНЕВНИК КССТИ РЯБЦЕВА
111
Потом, когда пришел Партизан, Бык ему все это рассказал.
Партизан сел на койку, уткнул скулы в руки, просидел так с полчаса,
а потом взял у Ваньки рубль и смылся.
Тут что-то такое странное. Что-то непохоже на знакомую по
фронту.
Мера пошлости
23 декабря.
Опять я связался с Корсунцевым и его дядькой. Вышло это вот
как. Хотя я за последнее время отношусь к Корсунцеву с подозрением,
но, по-моему, он не совершил никакого противопролетарского
поступка, за который его нужно было бы отдать под суд. Поэтому
вчера, когда он позвал меня обедать, я ничего предосудительного не
нашел. Конечно, Корсунцев идеологически невыдержанный человек
и даже, если судить строго, то его взгляды похожи на мещанские, но
ведь для того, чтобы бороться с мелкобуржуазной стихией, нужно
ее сначала узнать и изучить. Я очень хорошо понимаю, что, идя по
этой дорожке, легко скатиться к оппортунизму, к обывательщине
и даже к меньшевизму. Но для того, чтобы противостоять этому, —
нужно все время наблюдать за собой со стороны, и тогда ничего не
будет. Кроме того, всегда можно посоветоваться с Ванькой Петуховым.
(Хотя, как эго ни удивительно, у Ваньки сплошь и рядом не нахо-
дится ответа на некоторые вопросы; но об этом после.)
Как выяснил вчерашний случай, можно кое-чему поучиться и нц
таких примерах, как Корсунцев и его дядька, только нужно применять
постоянно острый нож идеологического анализа. Началось, как всегда,
с водки.
Дядя Пересвет сидел у себя в номере и пил водку, когда мы
с Корсунцевым пришли. После обеда он предложил нам итти с ним
в цирк.
В цирке было несколько различных выступлений. Особенно мне не
понравилось, как два клоуна — один весь в муке, а другой во фраке —
острили на разные политические темы. По-моему, ничего остроумного
нет, и они просто вымучивают из себя эти остроты. Что же касается
остальной программы, то-есть разные акробатики и гимнастики под
куполом, то все это произвело на меня захватывающее впечатление,
и я следил за всем этим с замиранием сердца. Но особенно мне понра-
вился какой-то веселый парень (не рыжий), который все время острил
и играл на разных инструментах и он же пел. Мце очень хотелось
бы быть таким, как он, и по очень простой причине. Ведь дело в том,
что обыкновенно на разных вечеринках, да и вообще в жизни, никогда
не найдешь в нужный, момент нужного слова или остроты, а приходит
в голову только потом. И в то время, когда другие ребята отличаются
на все лады—одни поют, другие острят, третьи показывают силу
своих бицепсов, — самому приходится, забившись в угол, молчать
и завидовать другим.
115
Н. ОГНЕВ
Корсунцев как-будто понял мои мысли, подтолкнул меня под бок
и говорит:
— Л ловко этот парень разрабатывает. Тебе бы так, Костя
С самого начала этот парень вышел как-будто бы из публики,
зацепился за ковер и сказал:
— Невозможно заниматься, до чего здесь ковров наложено.
Может, в этом ничего особенного и нет, но только я смеялся
вместе со всеми до боли в животе.
Потом притащили вилки и ножи, и этот парень начал, на них
разыгрывать целую симфонию, но внезапно перервал, стал подбрасы-
вать вилки и ножи кверху и ловить их на лету Потом он схватил
тарелку и пустил ее по арене, а сам побежал за ней. Поймал ее
и говорит:
— Не долго барахталась старушка.
— А ведь это он у тебя спер, дядька,—говорит Корсунцев.
— Ну, я его за это притяну,—отвечает дядя Пересвет.—Он у меня
за это напрыгается.
— Л вдруг наоборот?—говорит Корсунцев.—Не он у тебя, а ты
у него? И скорей похоже на это: ты, наверное, слышал где-нибудь
раньше, когда он выступал, и запомнил.
— А хотя бы и так? — говорит дядя Пересвет, — В этом ничего
дурного нет. Острота все равно что анекдот,—есть общее достояние.
По-моему, тоже, если бы каждый должен был выдумывать свои
остроты, то пришлось бы говорить (конечно, за исключением выступ-
лений), может, одному человеку на тысячу, не больше. А этот цирко-
вой парень выдумывает остроты, которыми должны потом пользо-
ваться все. Только тогда может быть оживленный разговор. Это не
исключает возможности и того, что можно придумывать собственные
остроты. Так что, когда этот парень, сыграв на двух бутылках марш,
сказал: «Во — и больше ничего», то я даже не подумал уличить Кор-
су нцева в том, что он эту поговорку спер.
Потом этот парень на арене вдруг заплакал, а конферансье
спрашивает:
— Чего это вы?
— Да как же,—говорит этот веселый циркач.—У меня жену
арестовали.
— Что ж тут такого,—спрашивает конферансье,— арестовали,
значит скоро выпустят.
— Вот потому-то я и плачу, что скоро выпустят,—ответил
артист, и весь цирк захохотал. Если вдуматься хорошенько, то в этом
ничего особенного нет, даже глупо, но в обыкновенном разговоре
это должно создавать веселое настроение, и я обязательно запомню
и попробую. Кроме того, этот циркач все время делает вид, что он
очень неловкий, и что все предметы ему мешают, а па самом деле он
очень ловкий, так что здесь получается контраст, и от этого всем стано-
вится весело. Это тоже надо обязательно попробовать: подзаняться
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА ИЗ
физкультурой, а потом наступать зсем на ноги, задевать всех локтем
или йогой—и моментально выправляться, делать вид, как-будто ничего
не было. Такими путями можно достигнуть большого успеха, вместо
того, чтобы ломать себе голову и -все придумывать самому. Я пишу
сейчас—и чувствую, что все это у меня выходит по-мальчишески, но
если себя не проверять и не подучиваться в повседневной жизни, то
всегда останешься в тени. Взять, например, Жоржа Стремглавского.
ведь очень интересно изучить, откуда у него такой успех в жизни.
Я, конечно, не- берусь утверждать, что он всему выучился у клоунов
и циркачей, но не выдумал же он все свои ухватки сам? А ведь он
и чечотку умеет плясать, и изображать всех присутствующих в лицах,
и свистеть разные музыкальные номера, и вообще с ним девчатам
никогда не будет скучно.
Мне могут возразить, что перенимать чужие остроты — мещан-
ство, — но если мещанство есть остановка в росте, то приобретение
новых привычек и острот вовсе не означает остановку, а, наоборот,
рост. Потом еще кто-нибудь возразит, что в семнадцать с половиной лет
надо быть серьезным и больше обращать внимания на зачеты
и вообще на ученье. Я и серьезен. Но, кроме ученья, бывают вече-
ринки, прогулки и просто встречаешься с людьми, и вот тут-то и нужно
быть на высоте, а иначе с тобой разговаривать-то никто пе станет.
После цирка мы пошли в ресторан. Там за ужином был интерес-
ный разговор.
— Что вы за люди, я не понимаю,—сказал дядя Пересвет и засо-
пел, как паровоз. — Ни красы от вас, ни радости. В наше время сту-
денчество разве так жило? Во первых, у каждого был предмет:
курсистка какая нибудь, или просто барышня. Это—для души, на
предмет воздыхания. А для тела — швейка или модистка какая-нибудь,
или просто посещали веселые дома. Это была жизнь, полнокровие,
молодость била ключом. А у вас что? Тянете волынку, да зубы об
гранит науки ломаете А если прорвется какой-нибудь парень, покажет
свою молодость,—его сейчас же в суд волокут или в газеты.
— Эх ты, старикашка,—ответил Корсунцев, дружески похлопав
дядю по плечу. — Ничего дальше своего носа ты не видишь. Конечно,
ребята попритихли, но и в наши дни имеется хороший лозунг: <бей
сороку и ворону—попадешь на ясна сокола». В отношении чего про-
чего, а насчет женского продовольствия у нашего брата сверх, чем
достаточно. Но должен сказать, что все это, конечно, временное. Все-
таки неприятностей много. От другой скандала не оберешься.
Алименты потом эти изобрели, чорт бы их побрал. Одним словом,
как кончу вуз, так сейчас же женюсь в крепкую. Устрою себе уют-
ненькое гнездышко, в лепешку расшибусь, а квартира будет не меньше
трех комнат. Шикарно обставлю—и заживу.
— А на ком же ты женишься? — спросил я.
— А это и есть самое трудное. Знакомых милых девушек у меня
много, но ни одна из них не годится мне в жены.
«Новый Мир», № 10
8
114 ЯВ
Н. ОГНЕВ
— А ты но старому способу поступи,—ввернул дядя.—Собери
всех этих твоих знакомых, а сам надень пиджак с неокончательно
оторванной пуговицей. Которая первая тебе пуговицу пришьет—на
той и женись.
— Как бы не так,—захохотал Корсунцев.—У некоторых и иголок
вовсе нет, а другие из принципа пришивать не будут.
— Это из какого принципа? — спросил дядя. Политгра-
мота, что ли?
— Да нет, просто равноправие. Нет... твой способ, дядька,,
никуда не годится. Да мне и жепа-то нужна не только для пришивания
пуговиц. У меня требование шире. Она, например, и фокстрот должна
танцовать, и одеваться как следует, и разговаривать о литературе и
театре. И кроме того, она должна быть настолько интересна, чтобы
уметь организовать вокруг себя общество. Я—человек общественный.
И она должна быть тоже с общественной жилкой.
— Л хозяйство у ней будет па десятом плане?—спросил дядя.
— Зачем на десятом плане. Для хозяйства будет прислуга. Жена
и я будем жить преимущественно духовной жизнью.
— Это что же? Фокстрот—духовная жизнь, что ли?—очень
ядовито спросил я. — Что-то непохоже на тебя, Корсунцев? А что ты
проповедывал на-днях на диспуте о социально-бытовой установке
вузовца? Вспомни-ка, как ты громил мещанство и всяческое обраста-
ние. А разные квартирки, прислуги да фокстроты—это и есть
обрастание.
— Эх ты, пижон,—презрительно ответил Корсунцев, выпил ста-
кан вина и молодецки сплюнул в угол.—Надо знать, где что говорить.
Вот ты, по-моему, обязательно ляпаешь везде не то, что надо. Кой
тебя чорт, например, дернул за язык разводить идеологию у Пепеляе-
вых? Это похоже на дурака из сказки, который на свадьбе затянул
панихиду, а на похоронах пустился в пляс. Жить, брат, тоже надо
умеючи. Ну, скажи, пожалуйста, как на наших разных собраниях
можно обойтись без речей, наполненных твердой идеологической
установкой? Для этого только нужно уметь вертеть языком. А живая
жизнь идет по другому пути... Она совершенно не считается с твоей
идеологией.
— Да... В наше время тоже была идеология,—сказал дядька.—
Только она у нас веселая была. Гаудеамус игитур. Это что такое, по
вашему? Итак, возрадуемся. Вот что это значит. Тут вся программа
жизни. Радуйся,—и боле никаких.
— Это уж очень нехитро,— мрачно сказал Корсунцев.—В нашей
современности человек должен быть гораздо умней, хитрей и разно-
сторонней. И, конечно, жену я себе подберу такую же.
— Интересно мне очень знать: где это ты ее подберешь? —
спросил я.
— Не думаю, чтобы в нашем Эсесер. Тут такой не найдешь. Это при-
дется поехать в Америку. Я даже специально английский язык изучаю
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
115
— А на какие шиши ты поедешь?—спросил я.
— Л почему в Америку, а не во Францию или Германию?—
поинтересовался дядька.
На мой вопрос Корсунцев не ответил, а дядьке об яснил:
— Потому что в Америке есть институт брака, который позво-
ляет находить идеал в самой обыкновенной практической действитель-
ности.
— Что же это за институт? Расскажи. Это должно быть
весело.—сказал дядька и велел подать еще красного вина, потому что
семь бутылок, взятые сначала, были уже пусты.
— Замечательное достижение, этот институт, — сказал Корсун-
цев. —Наши обломы не скоро до него додумаются. Каждый гражданин,
желающий жениться, или каждая гражданка, желающая выйти замуж,
подает в институт об этом заявление с подробным описанием своих
примет, например: цвета и длины волос, роста, цвета глаз и лица,
о возрасте и состоянии здоровья и прочее. Кроме того, в заявлении
должна быть освещена и умственная жизнь заявителя: чем он интере-
суется, какой круг знакомств имеет, и прочее. Дальше: сумма годового
дохода и играет ли заявитель на бирже. Имеет ли пристрастие к спирт-
ным напиткам. Состоял ли раньше в браке. Пу, одним словом, все, все,
что только может охарактеризовать человека наиболее полно.
Конечно, к заявлению прилагается фотографическая карточка во весь
рост. Ну, а с другой стороны, в заявлении должно быть подробно,
в анкетном порядке, указано—как представляет себе лицо, желающее
вступить в брак, будущую жену или будущего мужа. Тут тоже должно
быть всестороннее описание физических, моральных и финансовых
свойств искомого об’екта.
— Ну, и что же: тебе подбирают жену по мерке, как брюки
в магазине готовою платья?—спросил я.
— Погоди ты, Костька, чорт, не перебивай,—перебил дядька.—
Уж очень интересно врет.
— Я вовсе не вру,—серьезно ответил Корсунцеь.—Этот институт
помещается в штате Огайо, можете сами навести справки. Но анкетами
дело не кончается. Ты можешь, Рябцев, язвить, сколько хочешь,—от
этого не изменится мое убеждение, что эта форма брака—наиболее
совершенная. Недаром этот институт называется евгеническим инсти-
тутом, то есть, основанным на науке об улучшении человеческого рода.
Недели через две-три после подачи заявления заявителя приглашают
в институт. Там ему предоставляют комнату с полным пансионом
и пред’являют целый ряд фотографических карточек на выбор. Пред-
положим, я выбрал из этих карточек женщину, которая кажется мне
наиболее подходящей, и заявляю об этом администрации. Тогда меня
в назначенный час ведут в совершенно темную комнату и сажают
на возвышение. Через некоторое время меня освещают чрезвычайно
ярко. В течение пяти секунд я нахожусь в этом освещении. Затем
свет гаснет и через некоторое время зажигается снова, но уже в дру-
116
Н. СГНЕВ
гом конце зала. Там находится s это время избранная мною по кар-
точке женщина. Таким образом, происходит пред’явление друг другу
двух лиц, желающих вступить в брак. Если ни с той, ни с другой сто-
роны препятствий не встречается — институт устраивает дальнейшее
знакомство обоих людей. Для этого в институте к услугам будущей
брачной пары имеются парки, сады, пруды, лягушки, соловьи,—одним
словом, все, что нужно для влюбления. Но следует иметь в виду, что
каждый может отказаться от продолжения знакомства после первого
же свидания. Предположим, что у избранной мною женщины обнару-
жились золотые зубы, которых я терпеть не могу, но которых я на
карточке не мог разглядеть. Тогда я отказываюсь. И живу в институте
до тех пор, пока мне не подберут вполне подходящую невесту. Тут
же заключается брачный контракт, а для желающих институт держит
попов любого вероисповедания.
— Ловко,—закричал дядька.—Ей-богу, завтра же еду в Америку.
А пока — выпьем водочки-матушки. Что эту кислую дрянь лакать?
Того и гляди, в голове сырость от нее заведется.
— А по-моему, это безобразие, — сказал я. Почему-то мне
представилось, что Сильва, не зная, за кого ей выйти замуж, поехала
в Америку и там выбирает себе мужчину, а на нее в свою очередь
смотрят со всех точек зрения и расценивают на все лады.
— Почему безобразие?—спросил Корсунцев.—Опять чго-нибудь
спижонишь. Лучше, по-твоему, жениться на ком попало и крк
попало—дак, как это практикуется у нас? А потом мучиться всю жизнь,
или—еще того хуже, платить алименты трем или четырем чужим тебе
женщинам?
— Ну, алименты придется тебе платить, а не мне,—возразил я.—
А в этом твоем американском институте есть какое-то, па мой взгляд,
оскорбление человека.
— В чем же тут оскорбление?—сказал Корсунцев.—Оскорбление
наносится об'екту против его желания. А здесь все делается по твоему
желанию, сообразуясь со всеми твоими вкусами и привычками.
— Нет... тут механика какая-то. Механическое отношение
к человеку, как—опять-таки повторяю—к брюкам в магазине готового
платья. Или пригонка частей машины одна к другой... Вот. Нашел.
Оскорбление в том, что все это не тобой самим делается, а чьими-то
чужими руками, какой-то посторонней волей. Я даже не понимаю, как
это ты, Корсунцев, такой самостоятельный парень и хочешь предоста-
вить решение такого кардинального вопроса другим людям? Ведь это
все равно, как если бы тебя по улицам водили, чтобы ты не попал под
автобус. Любовь, это настолько частное дело, что против природы
было бы устраивать разные институты.
— Нет, — закричал совершенно охмелевший дядя Пересвет
и стукнул кулаком по столу.—Завтра же еду домой, гоню в шею свою
ведьму, и—в Америку. Не долго барахталась старушка. Поймут там,
р Америке-го, насчет старушки. Не поймут? Наплевать, я им но-фран-
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
117
цузски: не па лонтан, се барахте ля вьей фам... Слышь, племяш,
а ежели она мне не понравится, а я уже женюсь—тогда как?
— Тогда терпи,—ответил Корсунцев, посмеиваясь. — Там, брат,
крепко: развод там дорого стоит, да и не любят американцы
разведенных.
— Как же тогда быть,—задумался дядька,—Ура! Придумал. Раз-
водиться я в Эсесер приеду. В загс. Возьми меня за рупь за сорок.
2G декабря.
Все раз’ехались и разошлись по домам на праздники. Я остался
в комнате один. Партизан до самой последней минуты говорил, что он
никуда не уедет и останется. Но потом внезапно вытащил свою кор-
зинку, уложился и ушел. Что за странность. Мне кажется, я зидел его
вчера на улице. Л может, это был и не он. Если он не уехал, то зачем же
он ушел из общежития? Странный парень все-таки. Бык перед от'ездом
ходил от радости на руках по комнате и даже дружелюбно заговари-
вал с Ванькой Петуховым. Ванька звал меня очень приходить на про-
изводство, а корел Вайма настойчиво приглашал меня ехать вместе
с ним.
— Паехаля Карелия, Рябцев, — говорил он. — Многи форель
ловить будем.
Оказывается, у них ловят форель из-подо льда или .на водопаде
Я очень хотел поехать с ним, но на какие шиши? Если бы
позаботиться раньше, то можно было бы достать бесплатный проезд,
а сейчас поздно. Так я и остался один.
Отрыв от масс. Как у меня нет никого по-настоящему близких
товарищей, и общественную работу я выполняю, как казенную, то для
меня теперь ясно, что я оторвался от массы. На самом деле, в школе
я был продукт среды и ее детище, а теперь я продукт чего? Меня еще
не захватил коллектив вуза, хотя времени было слишком мало для
этого. Вся эта двенадцатитысячная масса словно навалилась на меня
и задавила. Но я в ней не растворился, не стал еще весь, целиком, при-
надлежать ей. В этом, конечно, есть индивидуализм, и на это нужно
обратить серьезное внимание. Я думаю, что и Сильва стала мне отчасти
чужда из-за этого, потому что она-то—яркий член коллектива, тут
даже никаких сомнений нет, что она вместе со всей вузовской массой
куда-то идет. Сколько я ни ломал голову над этим, выходит одно:
Сильва вся поглощена ученьем, для нее ничего выше ее мертвецкой
нету, всё остальное как-то на заднем плане, и даже люди в том числе.
А отсюда как-то так выходит, что она двигается и растет вместе
с коллективом (хотя далеко не все так прилежно и с таким энтузиаз-
мом занимаются своим делом,‘как Сильва).
Ясно, что мне надо налечь на ученье, и тогда явится все
остальное. С будущего, 1926 года, я и займусь. Я твердо решил теперь,
что буду совправцем по судебному отделению.
118
Н. ОГНЕВ
По поводу размычки с Сильвой придумываю такое оправдание
себе, что' я интересовался больше людьми и обстановкой, чем делом.
Отчасти на это повлияли жилищные и семейные обстоятельства, но
в большей части—сам виноват, сознаю.
28 декабря.
Вот уж никогда не знал и не думал, что у него есть мать. Меня
это страшно взволновало. Получилось это через Никнетожа. Я его
встретил на улице, и он мне сказал, что она меня разыскивает. Так
как делать все равно нечего, то я решил пойти.
В заставленной сундуками и корзинками передней меня встретила
небольшого роста женщина, и когда я сказал, кто я такой, то она
схватилась обеими руками за мою руку и потащила в маленькую ком-
натенку. Опа села напротив меня (я еще удивился, что у ней красные
щеки, но потом сразу заметил, что краснота эта ненормальная: две
полосы набухли, должно быть, от слез). Она сказала:
— Ну вот. Скажите, когда последний раз вы видели... Витеньку?
Я рассказал. Хотел сказать про письмо и про стихи, но потом
вспомнил, что он велел передать только брату,— и осекся 14 хорошо
сделал, потому что она сказала:
— Скажите.. меня все уверяют, что это был несчастный случай.
Вот, мне и хотелось бы знать: правда это или нет?
— Кто уверяет?—спросил я, чтобы выиграть время.
— Начальник милиции. Он говорит, что никакой записки, как
обычно оставляют эти... самоубийцы, при нем не нашли, и что прото-
кол составлен, как на несчастный случай. Витенька сделал себе это
ужасное... ружье и хотел попробовать...
Она заплакала. Я раздумывал над своим дурацким положением,
а тем временем следил, как у ней слезы текли как раз по этим красным
дорожкам на щеках. Потом она вскочила и говорит:
— Пока не отвечайте. Да, что ж это я, впрочем?.. Ведь вас чем-
нибудь угостить надо... такой хороший Витин товарищ, а я его не
угощаю. У меня хлеб есть.;, масло...
Она вытащила кусок булки и расплывшийся кусочек масла на
тарелке. Конечно, я есть не стал, хотя и хотелось: уж очень мне было
не по себе, словно я где-то в другом мире.
— Но на мой вопрос не отвечайте, — продолжала она. — Я вам
кое-что покажу. Прочтите — и тогда скажите. Тогда ответьте.
Она достала из стола перевязанный черной лентой пакет, долго
его развязывала, потом вытащила смятую бумажку и протянула ее
мне. На этой бумажке почерком Виктора Шаховского было написано:
Если ты подошел к перекрестку дорог.
Если ты утомился в борьбе.
Если бог твой, могучий и пламенный бог,
Уступил свое место судобе,
Если ты пережил все, что знал и что мог,—
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
11?
Нет пощады — проклятье тебе.
Помни: кем бы ты ни был и чем ты ни будь —
Пустота заползет в твою душу
Было время: в тоске изнывала душа,
Но тоской была жизнь хороша;
Было время: не мог ты смотреть на людей,
Но был полон ты злобы своей...
Пустота же раскинет свой черный шатер,
Пустота же кинжал свой воткнет....
И шатер будет пуст, и кинжал не остер,
Жизнь назад сгоих волн не вернет...
И ничто не зажжет в твоем сердце костер,
И никто выручать не придет
Я очень внимательно, несколько раз перечитал это стихотворе-
ние, пока не запомнил наизусть, чтобы записать в дневник, как обра-
зец упадочничества и разложения аристократии. Потом она взяла
у меня бережно листок и, завернув таким же манером, перевязав
черной лентой, спрятала в стол. Потом спросила:
— Ну вот... теперь... ответьте: можно из этого заключить... из
этих стихов, что Витенька... сам?..
— А не все ли это равно? — вырвалось у меня. Но я сейчас же
пожалел об этом. Она так и впилась в меня светлыми, почти белыми
глазами, придвинулась ко мне близко-близко и едва выдохнула:
— Как все равно? Вы, простите, об’ясните, что вы понимаете под
этим: все равно. Но честно, честно отвечайте, вас... кровь матери спра-
шивает.
И тут мне показалось, что говорю я не с человеком; что это какое-
то другое существо — может, безумное — хочет меня загипнотизиро-
вать: так все это было непохоже на то, что нас окружает и чем мы жи-
вем. В голове кувыркались и стремительно неслись какие-то обрывки
мысли:
«Из чего сделана занавеска?—Так вот какая аристократия
бывает.—Что же ей ответить? Ляпнуть разве, что он покончил с собой
и что стихи только это и могут подтверждать, больше ничего. — Какие
у ней страшные глаза. А почему ей это важно?..».
Тогда она встала, пошла куда-то в угол, и, словно в ответ на мои
мысли, сказала:
— А! я теперь поняла. Конечно, для вас все равно, поэтому вы
и спросили. Я и забыла, что вы из новых... этот, как его, — комсомол.
— Мне вас трудно понять, гражданка княгиня, — сказал я и
встал. — Вы все-таки объясните поточней, чего вы от меня хотите.. Не
забывайте, что мы — классовые враги.
— Да, так! Витенька тоже хотел быть комсомолом. Ну, и хоро-
шо, для вас хорошо, что он не сделался комсомолом. Иначе... я бы вас
прокляла... как убийцу... страшным материнским проклятием... но вам
и это ничего не говорит. Попробую об’яснить. Видите, почему мне не
все равно. Я — мать Виктора. Если предположить, что с ним был не-
120
Н. ОГНЕВ
счастный случай, то мне остается только мое страшное, почти невыно-
симое, сжигающее до пепла, горе.
Тут она закашлялась и кашляла очень долго, словно хотела меня
разжалобить. И вообще тут я овладел собой и начал как-то со стороны
смотреть на нее и на ее слова; мне даже показалось, что это похоже
на театр: я — зритель, а она очень искусно играет, а сама думает о
другом.
— Ну вот, — продолжала она, кончив кашлять. — Л если — нет...
если он... сам, то, кроме моего материнского горя, я должна принять
в себя еще и его необ’ятное, нечеловеческое горе, — то самое горе,
которое заставило его разбить свою юную жизнь. И это — помимо то
го, что я должна перенести тягчайшее оскорбление, которое он мне
нанес, как матери, как женщине, как просто близкому человеку, нако-
нец. Почему он не пришел ко мне... не сказал?.. Потому что я— княги-
ня. А он забыл, что я народу отдала лучшие свои годы? Ох, нет, Витень-
ка!—вскричала она вдруг, схватив одной рукой другую, словно хотела
ее сломать. — Нет, Витенька! Это княжество — крест, который послал
нам с тобой господь бог... за грехи отцов наших. Я тебе, кроме того, и
мама. Разве ты не помнишь, как маленьким приходил ко мне и созна-
вался во всех шалостях? А что тебе говорила мама? Разве она тебя
наказывала? Разве она тебе сказала когда-нибудь дурное слово? По-
чему же ты теперь, теперь не пришел ко мне, не сказал, не спросил?..
Ведь я бы тебе все об’яснила!!!
Я решил, что еще немного, и она'бросится на меня. У меня уже
давно во всю колотилось сердце. Я незаметно вышел за дверь и при-
слушался: что-то стукнуло. Я опять заглянул в дзерь. Опа лежала ли-
цом вниз на постели и бормотала:
— Витенька, сыночек... ну, разве так можно?., разве так можно,
Витенька?!
С тяжелым чувством я шел по улице — и люди казались стран-
ными, новыми, радостными.
На углу стояла девчурка лет одиннадцати в рваной куцавейке
и в пионерском галстуке. Она была без калош, и один башмак
был подвязан веревкой: должно быть, подошва отставала. Выл
сильный мороз, и девочка все время подпрыгивала, стараясь
согреться.
— Что, холодро? — спросил я.
— Двенадцать градусов по Реомюру,—сердито ответила девсч
ка, не глядя на меня.
— Нет, тебе-то — холодно? — спросил я еще раз.
— А тебе какое дело? — ответила девочка. — Чего ты привязы-
ваешься? Пошел!
— Да я не понимаю, чего ты торчишь: ведь пальцы отморозишь.
Я, как вожатый, должен тебя предупредить.
— Кабы ты был вожатый, то не привязывался бы ни с того, ни с
сего. Связь держать мешаешь.
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
121
Девочка взмахнула платком, и на другом конце переулка я заме-
тил другой платок, мотнувшийся в сером туманном воздухе.
Мне стало неловко, и я пошел домой. Но тяжелое чувство, по-
явившееся после свидания с матерью Шаховского, прошло, и мне пока-
залось смешно, что я хожу и собираю впечатления, словно репортер.
29 декабря.
Ломаю себе голову — и никак не могу понять сегодняшнюю исто-
рию. Я ходил к Никпетожу и имел с ним длинный разговор. Но этот
разговор придется записать особо, когда будет время, а сейчас нужно
дать себе отчет в том, что произошло.
Из под’езда (недалеко от Никпетожа) выскочила какая-то девчи-
на в одном платке, хотя был мороз, и, дико озираясь, начала звать
милиционера. Я ее спросил, что случилось, а она кричит:
— Идите все в свидетели!!! все! Где же милиционер? Постоянно
торчит, когда его не нужно, а когда нужно — нету.
— Да что случилось-то? — спросил я.
— Да чего я-то хлопочу? — глядя куда-то мимо меня, спросила
девчина. — Как-будто мне больше всех надо? Л ты чего ко мне при-
стал? Сбегал бы лучше за милиционером.
— Да ведь для того, чтобы позвать милиционера, нужно знать,
что случилось. Иначе ведь милиционер не пойдет.
— Что случилось-то? — переспросила она. — Об’яснить невоз-
можно: тут и смех и грех. Один парень пришел не в свое помещение
и распоряжается.
— На что же тогда милиционер? — спросил я. — Ведь есть там
жильцы, или никого нету? Да и что это за парень? Наша первая обя-
занность — борьба с хулиганством. Пойдем, я сам его попробую сей-
час выкурить. А если не удастся — соседей на помощь позовем...
— Да видишь, какая вещь — сказала девчина, словно проник-
шись ко мне доверием.—Их и не разберешь. Это, понимаешь, моя по-
друга здесь живет. Так вот пристал к ней какой-то парень — уже с ме-
сяц тому, как начал приставать. Прямо на улице. Ну, она не знала все
время, как от него отделаться, а последнее время он проследил, что она
тут живет, и начал к ней заявляться. Л сегодня, понимаешь, пришел, при-
нес угощенье, вино и вдруг об’являет, что она обещала с ним рас-
писаться, и что он переезжает. Позвали хозяйку, Варвару Петровну, а
он и ей то же самое порет. Л Варвара Петровна поверила и ушла.
Тогда моя подруга закатилась в истерику, а этот парень все не ухо-
дит,— ну я и побежала за милицией.
— Да что он: пьяный, что ли? — спросил я.
— Какой там пьяный. Трезвый, сурьезный такой, ну, только —
очень настойчивый. Как тут быть?
Меня тут взяло подозрение: наверное, она ему в самом деле обе-
щала, а теперь увиливает. Женщины вообще очень хитрые.
— А она раньше совсем не была с ним знакома? — спрашиваю.
122
Н. ОГНЕВ
— Ну, никак, никак! Я же тебе говорю, что месяц тому он начал
на улице к ней приставать. При мне дело было.
— Ну, и он что-нибудь ей говорил, До-есть, наоборот: она ему
что-нибудь отвечала?
— Да что она ему отвечала. Катись, да ступай к чорту, вот что
она ему отвечала.
— Ну, может быть, она его к себе в гости звала?
— Вот уж ничего подобного! Никуда она его не звала, да и во-
обще никак не разговаривала.
— Вот странность. Но, может быть, между ними без твоего при-
сутствия был какой-нибудь сговор? Ведь не бывает же дыма без огня?
— Уверяю тебя, что никаких сговоров не было, — с досадой
сказала она. — Девчонка его — ну, совершенно не знает,— ну, абсо-
лютно.
— Хорошо, — неуверенно сказал я, — пойдем, посмотрим, что
там такое.
Признаться сказать, я чувствовал себя очень неловко, только не
подавал виду. Но потом взяло верх следующее: человек просит о по-
мощи — значит, надо помочь. И я решительно распахнул дверь. Девчи-
на в платке пряталась сзади меня. Уже когда я вошел в квартиру, она
схватила меня за рукав и прошептала:
— А вдруг у него револьвер?..
— Чорт с ним, — ответил я. — Не имеет права стрелять.
Картина, представившаяся моим глазам, была поразительная. В
небольшой комнате, в углу прижалась очень некрасивая и даже как-
будто горбатая девушка. Посреди комнаты стоял стол, и на нем —
бутылка вина и закуски. А в другом углу, рядом с дверью, стоял... Пар-
тизан и презрительно усмехался.
— Вот и Рябцев пришел,— сказал он, едва я переступил порог
комнаты.—Тоже может принять участие в свадебном пиршестве. —
Садись, Рябцев, располагайся. Мы с Нюрой решили расписаться...
— Врет!.. — испуганно закричала девушка в углу. — Врет, я
его не знаю, он мне совершенно даже незнакомый, пусть он уходит
вон!..
— Ты не обращай внимания, Рябцев, — ласково улыбаясь, сказал
Партизан. — Это с ней бывает. А так — она очень хорошая девушка —
и любит меня. Правда, Нюра?
.Но девчина выскочила из угла, схватила лежавшую на столе се-
ледку и молча пустила в Партизана... Селедка перевернулась в воз
духе и жирно чпокнулась об стену.
— Семейная сцена, — сказал Партизан. — Сегодня Нюра не в
настроении. Пока пойдем, Рябцев.
— В чем тут дело? — спросил я, когда мы вышли на улицу.
— Как в чем? — ответил Партизан. — Собрались мы с ней же-
ниться, а она немножко ломается: женщины.
— Да кто она такое, хотя бы? — поинтересовался я.
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
123
— Работница с фабрики «Люкс».
Я думал, что Партизан начнет изворачиваться, врать, может
быть, будет молчать в ответ на мои вопросы, и приготовился покрыть
его как следует. Но Партизан отвечал ясно и просто, серьезно глядя
мне в глаза, так что мне и спрашивать ничего не оставалось...
Самое странное то, что Партизан исчез из общежития и живет
неизвестно где. Похоже, что сбежал.
30 декабря.
В общежитии никого нет; мне как-то тоскливо на душе. Куда-то
надо приложить, свои силы, а то без активной деятельности я—как-
будто уже и не я.
Вчера было некогда, а сегодня постараюсь в подробности запи-
сать разговор с Никпетожем... Он, оказывается, бросил работу во вто-
рой ступени, и тоже на Ванькиной фабрике, и работает теперь в какой-
то канцелярии. Встретил он меня очень любезно, и сначала разговор
касался светлых сторон действительности. Я ему рассказал некоторые
свои недоумения, например,—о праве вмешиваться в жизнь других,
и он высказал тут интересную мысль. Потом он вдруг завел следующий
разговор:
— Какой-то английский писатель высказал предположение,
гипотезу, может быть, совершенно бездоказательную, но тем не менее
интересную, насчет людей и пауков. Будто бы когда-то давно, в до-
исторические времена, землей владели пауки. Они были—бррр!—гро-
мадного роста и распоряжались, как хотели. У них было все: сила,
хитрость, ловкость, — все, кроме мозга. Земля была затянута паути-
ной—крепкой, как английская бечевка. Своими страшными челюстями
пауки уничтожали все живое, что только было на земле. Передвигаясь
со страшной скоростью, — вы заметили, Костя что пауки не бегают,
не ползают, а именно передвигаются?—передвигаясь со страшной
скоростью, пауки окружали и уничтожали всякого противника, откуда
бы он ни появился...
— Позвольте, Николай Петрович, но ведь это что-то дикое
if совершенно противоречит эволюционной теории, которую мы вое
приняли в школе. Ведь всем известно, что наш родоначальник—рак-
трилобит. Постепенно развиваясь, мир увидел динозавров и птеродак-
тилей, а вовсе не пауков. Откуда вы это взяли?
— Да я же говорю, что это предположение, художественная
гипотеза какого-то английского писателя, я сейчас не помню
какого...
— Болезненная фантазия.
— Фантазия, если хотите; насколько болезненная—не знаю. От
ваших этих птеродактилей ничего не осталось даже в помине, а пауки...
и сейчас... есть. Вы вот знаете или нет, что в Бразилии есть такой
паук, в диаметре с ногами в полметра, который сидит на дереве
и ждет, пока мимо него пройдет что-нибудь живое? Тогда он бросается
124
Н. ОГНЕВ
на свою жертву, убивает ее одним ударом ядовитых челюстей и затем
ньет кровь.
— Как так от птеродактилей ничего не осталось? Это вы мне баки
забиваете, Николай Петрович. Есть даже изображения, отпечатки
птеродактилей в некоторых породах.
— Да, но пауки-то и живые есть, а не какие-нибудь там отпечатки.
Согласно этой гипотезе, мозг обезьяны стал увеличиваться вдвое
скорее, потому что природе было необходимо строгое и спокойное
созидание, а вовсе не разрушение, которое вносили пауки. И вот, нако-
нец, настал момент, когда обезьяний мозг настолько сорганизовался,
что обезьяны стали в состоянии бороться с пауками. Они заманивали
пауков в их собственную паутину и уничтожали их.
— Ну, уж это я не знаю, Николай Петрович...—сказал я.—В пос-
леднее время от вас приходится слышать столько странного, что вы
меня уже ничем не удивите. Да я и не знаю, к чему вы приплели эту
сказку про пауков.
— Сказку?—переспросил Никпетож, загадочно хмыкнув.—Впро-
чем, что с вами разговариваю об этом: ведь вы—рационалист, мате-
риалист, марксист. А что вы скажете, гражданин рационалист,—зашеп-
тал вдруг Никпетож, нагнувшись ко мне.—Что вы скажете на такое
соображение: откуда у человека это врожденное отвращение именно
к паукам? Даже не отвращение, это слабо сказано, а страх, ужас перед
пауками. Сколько угодно вы найдете людей, которые возьмут в руки
потомка ваших динозавров — ящерицу. Мышей не боится .и не чувст-
вует к ним отвращения ни один мужчина. Змей берут в руки, и они под-
чиняются. Л найдите мне человека, который согласился бы посадить
себе за пазуху паука. Бррр,—говорить-то об этом страшно... Но это
нужно преодолеть. Это необходимо преодолеть... Иначе можно дойти
до сумасшествия Вы знаете, Костя, что у меня болит верхняя корка
большого мозга? Вот-здесь. Это все от пауков. To-есть, от одного
паука. Вон он. сидит. Неприятная личность
Вне себя от отвращения я вскочил на ноги и посмотрел, куда
показывал Никпетож. Показывал он на середину комнаты, на пол. На
полу ничего.не было.
— Странные шутки, Николай Петрович,—сказал я.—Пол чистый,
никакого паука там нет.
— Есть!—Никпетож встал, походил по комнате, старательно
обходя указанное им на полу место.—Мало сказать: большущий. Гро-
мадный! Мохнатый! Он сейчас спит—день,—поэтому я так свободно
и говорю.
— А ночью--что ж: двигается?—спросил я, поняв в чем дело
— Да нет, не двигается, сукин сын!—с отчаянием воскликнул
Никпетож.—Сидит. Разве что почешет ногу ногой И что ему надо,
я не понимаю. У меня мозг хотя и болит, но есть. Я его могу победить.
Мне бы только пулемет достать. У вас нет пулемета, Костя? Впрочем,
не надо.
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
125
— Почему не надо?—спросил я механически, чтобы что-нибудь
сказать.
— Хитрый! Я раз припас топор, хотел топором пустить в его
мохнатую харю. А он смылся. Остались одни очертания на иолу. Отпе-
чаток... в роде вашего птеродактиля.
— Это галлюцинация, Николай Петрович, — сказал я тихо. —
Вы больны. Вам надо лечиться скорей.
— Вы думаете, Костя? Может быть, и так. — Никпетож сразу
стал каким-то расслабленным, сгорбился, словно из него кости вытрях-
нули.—Времени нет лечиться. И что самое ужасное, Костя, так это то,
что будь вы на моем месте—вы бы его давно уничтожили, или проявили
решительность действия по отношению к нему. А я вот... не могу. Нет
у меня этого самого... как его,—боевого активизма. Не могу. Не могу.
Он очень крепко пожал мне на прощанье руку и еще раз
повторил:
— Не могу!
1 января 1926 года.
Вчера я ходил на похороны известного поэта, и мне стало так на
душе одиноко, что я решил зайти к Корсунцеву. Тут случилась не-
приятность. Я, по обыкновению, пройдя через коридор общежития,
открыл дверь комнаты и вошел. Но в этот же самый момент кто-то из
глубины комнаты закричал диким голосом: — «Нельзя!»—и я увидел
совершенно красного Корсунцева и еще какую-то женщину, которую
я сразу и не узнал. Только потом, когда она пронеслась мимо меня,
я разглядел, что это уборщица из этого же общежития. Корсунцев
на меня напустился, что я вхожу без стука. Я стал оправдываться, это
и раньше так бывало. Потом я спросил Корсунцева, что неужели он
не бойтся алиментов.
— Бывают вещи похуже алиментов, — отвечал Корсунцев. — Пой-
дем лучше к дядьке встречать новый год.
Сейчас пять часов дня, но я только что встал, и у меня болит
голова.
3 января.
Никак я не мог ожидать того, что увижу на фабрике у Ваньки
Петухова. Вчера я туда пошел повидаться с ним, как вдруг он встре-
чает меня очень встревоженный и нахмуренный и говорит.
— Ты во-время пришел. Твои показания, пожалуй, будут необ-
ходимы.
— А что?
— А то, что случилась скверная история с Партизаном.
— Погоди-ка... — сказал я, — ведь ваша фабрика называется
«Люкс» ?
— Ну да, «Красный Люкс». А что?1
126
Н. СГНЕВ
— Хорошо, теперь скажи, что такое с Партизаном и зачем мои
показания?
— Трудно сказать в двух словах. Тебе нужно будет охарэктери
зовать Партизана, как человека. Эго, видишь, нечто в роде суда,
устроенного по желанию самого Партизана. Имей в виду, что рабочие
очень возбуждены.
— Да в чем он провинился?
— Обидел одну работницу.
— Ее зовут Нюра?
— Нюра. Откуда ты знаешь?
В этот момент мы уже вошли в помещение клуба, которое было
набито битком. Люди чуть что не сидели друг у друга на плечах. Боль-
шинство было женщин. Пробравшись вслед за Ванькой к сцене,
я вскарабкался за кулисы и увидел, что за столом президиума сидят
немножко мне знакомые Зыкова, Пашка Брычев и Ганя Чиж. В углу
сцены я заметил с’ежившуюся сутулую девушку, у которой я тогда
застал Партизана. «Наконец-то эта странная история распутается'»,—
мелькнуло у меня в голове. Больше поговорить с Ванькой о деле не
удалось.
Зыкова встала, позвонила в колокольчик и об явила заседание
суда открытым.
— Тут мы собрали общественный суд, — сказала Зыкова,—
потому что дело такое довольно необыкновенное и опять-таки обстоит,
что трудно подобрать социальную защиту. Есть, конечно, в советских
законах такая статья, которая припаивает за принуждение к сожи-
тельству. Но эта статья довольно-таки не подходит. В общем, обви-
няется вузовский учащийся Трифонов (я только тут узнал фамилию
Партизана), и как он сам из пролетарской среды, а не какой-нибудь
нэпорылов или там спец, то он просил судить его строгим пролетар-
ским судом безо всякого снисхождения, а потому будем судить его
общим собранием и голосованием рук. Вот, товарищ Петухов доло-
жит дело.
На сцену быстрыми шагами вышел Ванька Петухов.
— В ячейку несколько раз обращалась наша работница Нюра
Квасина,—сказал он,—с таким заявлением, что к ней на улице пристал
и потом не отвязывается, даже приходит в квартиру и утверждает, что
она его невеста, некий гражданин. Ячейка не могла ничего сделать,
потому что имя и адрес гражданина были неизвестны. Да и сам он
очень искусно обводил вокруг пальца всех: и соседей Квасиной,
и квартирную ее хозяйку, и даже милиционера. Так продолжалось
свыше месяца. Квасина пробовала ночевать у подруг, не являлась
домой по три, по четыре дня, но ничего не помогало. Неизвестный
гражданин опять ловил ее на улице и начинал свои недопустимые раз-
говорчики. Но случайно под новый - год ребята зашли к Нюрке,
то-есть я хотел сказать к Квасиной, и им удалось этого гражданина
выяснить. К сожалению, это оказался довольно хорошо мне известный
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
127
лично, мой товарищ но вузу, Трифонов. Пусть он сам об’яснит, чего
он, собственно говоря, добивался от Квасиной, я же только могу ска-
зать, что у него в прошлом большие заслуги в гражданской войне,
хотя, конечно, к данному делу это имеет очень маленькое отношение...
— Никакого отношения не имеет, скажи,—перебила Зыкова.
— Это уж сами рассудите,—спокойно продолжал Ванька.—
В этом деле самое важное то, что Трифонов хочет сам себя обвинять.
Это нам облегчает задачу, потому что его проступок больше, чем
простое хулиганство, и этот проступок вообще довольно трудно квали-
фицировать, Так что я сейчас его позову.
Толпа в зале заволновалась, но Зыкова позвонила колокольчиком
и сказала;
— Позвать-то ты его позови, а только слово будет предоставлено
раньше пострадавшей Квасиной.
Партизан вошел и стал мрачно у занавеса.
— Квасина, рассказывай, в чем дело,—сказала Зыкова.
— Да я не могу... что рассказывать,—чуть слышно проговорила
Квасина.
— Громче! Громче!!—закричали из рядов.
— Ну вот... этот вот самый... не знаю, как его зовут... все ко мне
пристает,—глотая воздух, еле слышно проговорила девчина.—Я и не
знаю его совсем... кто он такой... на квартиру приходит... вино зачем-то
принес...
— Обижал он тебя?—спросила Зыкова.
— To-есть как; обижал?—не поняла Квасина.
— Ну... лапал, целовал, может, насильно?
— Ничего этого не было,—тихо ответила Квасина.
— Да ты, может, раньше была с ним знакома?
— Знать никогда не знала, пропади он совсем, — неожиданно
громко выкрикнула Квасина.—Что он ко мне привязался, словно я из
себя красивая или какая-нибудь приститутка? Я его не трогала. Под-
ходит на улице, пиж-жоном одет, как миленький... «Нюра, говорит,
как мы с вами знакомы, и я к вам, говорит, чувства питаю»... и будто
я ему расписаться обещала... Я никогда такого и не слыхивала,—
оборвала она вдруг, и по лицу у ней пошли красные пятна.
— Что, это верно, гражданин... Трифонов? — спросила Зыкова.
—. Правда,—громко ответил Партизан.
— Может, вы нам расскажете, гражданин, зачем, то-есть, с какой
довольно-таки нам непонятной целью, вы к ней приставали?—спросила
Зыкова.
— Она еще сама не все рассказала,—заметил Партизан.
— Как, то-есть, не все?—удивилась Квасина. Она стояла против
Партизана, с другой стороны рампы, и так и впиявилась в него глазами,
двигая головой за каждым его движением, словно так и ждала, что он
начнет опять устраивать что-нибудь скверное.—Как не все? Ах, да!
Это он подарки приносил. Ленту какую-то принес. На кой мне его
128
Н. СГНЕВ
лента? Я сама заработаю, ленту куплю!.. Вы, товарищи, имейте
в виду,—визгливо закричала она вдруг в залу,—что я все его подарки
через окно вышвырнула! Очень он мне нужен с подарками... Он лове-
распинает, а я от него подарки принимай... Какой версаль нашелся.
— Почему версаль?—спросил Ванька Петухов.
— А это в паризкой коммуне были буржуи, гниды, их версалями
называли, так и он... Да ты что, смеешься, что ли, Петухов? Так я не
буду... Ну вас всех.
— Да я вовсе не смеюсь, когда я смеялся, вспомни-ка, Квасина?—
возразил Ванька Петухов. (И верно, я что-то не видал, чтобы Ванька
смеялся.) Просто не понял сразу.
— И опять она не все сказала,—с какой-то кривой усмешкой
изрек Партизан.
— А теперь я и совсем не буду, — крикнула Квасина. — Он вон
и сам смеется, словно не его судят. На улице измывался, домой при-
шел—измывался, теперь еще сюда измываться пришел, что же это
такое, товарищи?—прокричала Квасина одним духом. В зале не-
годующе зашумели. Партизан повернулся лицом к толпе и спокойно
сказал:
— Я вовсе не смеялся, товарищи. Это у меня судорога рта, от
ранения в голову.
— Может, все-таки, сам расскажешь, гражданин, как было
дело? — недоумевающе предложила Зыкова. — Я что-то все меньше
и меньше в этой истории начинаю понимать.
— Верно, пускай сам рассказывает. Да кто он такой? Что за
человек, пусть скажет?—раздались кр. ки из зада,
— Я все, все расскажу, товарищи,—просто сказал Партизан,
обращаясь к толпе.—Я и просил по возможности обойтись без милиции,
чтобы вы меня -осудили своим судом. Только выслушайте спокойно,
я ведь вам товарищ, из рабочей среды.
В зале наступила полная тишина. Люди насторожились. В пер-
вом ряду какая-то старуха поднесла к уху ладонь горсточкой, чтобы
лучше слышать.
— Начну издалека,—сказал Партизан,—Я буду говорить с вами
о гражданской войне не для т»го вовсе, чтобы оправдаться перед вами
и выставить какие-то свои заслуги, а просто потому, что иначе трудно
будет меня понять. Я был, верно, на всех фронтах и, как говорится,
кровь проливал. Имею ранение в голову, в живот и потом еще всякие
контузии. Опять-таки не для того, чтобы просить у вас какого-то
снисхождения, я в снисхождении не нуждаюсь, а очень прошу, на-
оборот, Строго рассудить мое дело, по всей вашей пролетарской
совести. Нет, эти раны—просто оправдательные документы того, что
я действительно участвовал в гражданской войне. Большинство из
вас знает, товарищи, что такое из себя представляла эта война. Это
было все равно, как если бы человека долго, десятками лет держать
в заключении без воздуха и света—и потом сразу вдруг, внезапно
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА 129
выпустить на свободу. Такой человек стал бы глотать воздух и свет
не только легкими, нет, все существо такого человека с жадностью
стало бы купаться в воздухе и свете. И вот таким воздухом и светом
явилась для большинства из нас гражданская война. Мне сейчас
тридцать с лишком лет,.товарищи, а тогда было немного свыше два-
дцати. Все во мне кипело и без того, а тут еще в голову ударил хмель
гражданской войны. Из протухших царских окопов я попал в пахучие
травами степи, на какую-то светлую волю, — и уже знал, твердо знал,
что именно эту волю я и защищаю.
— Ты поэзию-то не разводи!—крикнули из зала.—Мастер глаза
замазывать!..
— Тут как раз нужна поэзия, для понимания моего дела,—
ответил Партизан.—Тут именно все воспринималось поэтически.
Тут вся кровь и вся грязь войны обращались именно к поэзии. Не
знаю, как другие, а я глядел не на землю, не на людей, а куда-то по-
верх... Это трудно об’яснить, но башка, башка пылала... А иначе как
же понять, что мы, вшивые и оборванные, опрокинули и уничтожили
сытых, обутых, снабженных техникой. Вам прекрасно известно, то-
варищи, что нас вела революция, а революция—это и есть поэзия.
А когда мы, с нашими пылающими башками и с неостывшими от жара
пулеметов руками, пришли к разрушенным заводам и к почерневшим
пожарищам для того, чтобы строить вновь, не секрет, что у многих
и многих опустились руки и погасли факелы в башках. Ведь это настали
будни, товарищи... А надышавшись воздухом степей и взвинченные
пороховым задором, многие не могли сразу воспринять того, что
и в буднях есть своя какая-то поэзия. А я вот—и до сих пор этого
не воспринял.
— Погоди-кась, гражданин,—перебила вдруг Зыкова.—Я так
думаю, товарищи, что он не по существу. Это что же, мы и будем тут
разводы разводить: поэзия—не поэзия, воспринял—не воспринял?
Чорт-те што! Нет, пускай он расскажет, за что он девушку обижал,
а узоры его нам не нужны.
как так не нужны?—с силой сказал Партизан, и мне вспо-
мнилось, как он читал стихи.—Дайте мне высказаться, товарищи.
Я долго молчал. Мне теперь сказать надо.
— Дай ему сказать, Зыкова,—ответили из зала.—Пущай вы-
говорится. Он все-таки, видать, наш...
— Да, стать над буднями, — как-будто задумчиво продолжал
Партизан.—Задача нелегкая—стать над этими самыми буднями, когда
сам весь в будничных делах, заботах, учебе, строительстве... Но ведь
только тогда, когда станешь над буднями, обнаружится новая поэзия,
романтика этих самых будней и взлет от земли куда-то ввысь...
Зыкова засмеялась.
— Может, это и смешно, даже наверное это смешно, — ну, а для
меня в этом и заключался весь ужас. Ужас несоответствия между
повседневностью и стремлением к поэзии, к романтике... Да нет, я все
«Новый Мир>, № 10
9
130
Н. СГНЕВ
не те слова говорю. Слова у меня все книжные, надуманные, но этому,
по крайней мере, есть оправдание. Вы сами, вы—класс, послали меня
учиться,—я добросовестно учился, и вот, выучился этим книжным
словам. Шесть лет учебы не проходят даром, и мне, пожалуй, ближе
язык интеллигента, чем мой родной, рабочий язык...
— Вот это что верно, то верно,—не удержалась Зыкова.
— Язык, а не сущность. Интеллигенция наша мне чужда, не по-
нимает она меня... Я и думал, что, может, вы поймете,—как-то устало
продолжал Партизан.—Ну вот. Теперь история с этой Нюрой. Обыденка,
повседневщина стала для меня немыслима. Трудно тянуть одну и ту
же песню под одну бирку с окружающим, товарищи. Вышло так, что
я взбунтовался против будней, против испепеляющего их гнета. Ну,
а мой бунт вышел жалким, никчемным, противным и враждебным сво-
ему классу, вам, социализму, всему, ради чего я живу... Я вне обычных
рамок захотел построить свою жизнь — и вперся со всего разбегу
в тупик. Я сказал себе:—вот девушка, она некрасивая, она горбатая,
должно быть, ей живется тоскливо... попробую я сделать ее жизнь
яркой, да и сам ринусь в бой против обычного, ненавистного мне
этой своей обычностью, будничностью... Ну, вот, и ринулся. Подошел
к ней на улице, стал уверять, что мы давно с ней знакомы, вообще
задача была: воображение претворить в плоть и кровь, облечь
живой жизнью фантазию... А вышло уродство. Я сам это сознаю. Опа
испугалась, стала звать на помощь сначала подругу, потом милицию...
квартирную хозяйку, Варвару Петровну. Чорт!—С тоской воскликнул
Партизан.—Я ей, этой Нюре, только хорошего хотел... а она против
Moeii романтики позвала на помощь именно обычное, именно будни
сейчас же пришли ей на выручку и опрокинули меня на обе лопатки.
Я знал одного товарища, — помолчав, сказал Партизан, — который
в почти аналогичном положении разбил себе череп ручной гранатой.
Ну... а я—:не такой. Я пришел к вам, братцы. Я... преступник перед
вами... перед классом. Может, и вина моя вся в том, что я от вас как-
то отошел, зашился в учебе. Ваш приговор—для меня окончательный
будет.
Как только он кончил, в зале зашушукались и зашевелились.
Сразу можно было определить, что речью Партизана слушатели не
очень довольны.
— Ну, так вот,—сказала Зыкова.—Кто желает? Я так думаю,
что история эта все-таки непонятная. Мое мнение такое, что зря мы
все это затеяли Тут нужен правительственный, советский суд, он бы
и разобрал, пускай этот гражданин там бы и разводил про поэзию
и что он не может по будням жить, а только по праздникам. Там
бы живо подобрали статью. И еще это не доказано, может, он ее изна-
силовать хотел. А эти надстройки придумал для отвода глаз...
— Да ведь Квасина подтверждает, что ничего такого не было,—
с досадой перебил Ванька Петухов.—Ты-то чего, Зыкова, разо-
ряешься? Можно подумать, что ты спишь и видишь, как бы человека
ДНЕВНИК КОСТИ РЯБЦЕВА
131
в тюрьму упрятать. Все таки не забывай—ведь товарищ. Я с ним пол-
года в одной комнате прожил и мог бы за него поручиться...
— Слушь-ка, ребята,—внезапно воодушевился Пашка Брычез.—
А что, если так сделать?.. Ну, скажем... Нюрка Квасина все толкует,
что она его и не знала совсем. А я, братцы, слушь-ка, сам по себе
знаю: с девками, братцы,—ох, как трудно... Так, может, понимаешь,
их честь честью познакомить... Ну, чтобы она его знала... Тогда братцы,
все придет, слушь-ка, в свой аккурат. Да вы чего, черти, ржете?..
— Верно, товарищи, Пашке трудно с девками приходится, —
покрывая общий хохот, крикнул какой-то рабочий из зала. Из-за
стола президиума поднялась и вышла к рампе Т-аня Чиж.
— Я не согласна с Зыковой, — сказала она. —Этот товарищ к нам
пришел, нашего суда просит, а мы его будем отсылать. Он ценный —
Петухов говорит. И я считаю,—его оставить, ну, только, конечно, что-
бы он не позволял себе, как таковой... девушек не обижал бы, то-есть...
В зале послышался шум. Все головы обернулись назад: сквозь
толпу к сцене продирался предфабкома Федорыч.
— Стой, ребята, не чепляйся, так нельзя, дай мне слово,—кричал
он.—Даешь слово. Я вот что, я этого братишку знаю,—запыхавшись
кричал он уже на сцене.—Это Васька Трифонов, он свой, мы с ним
вместе вшей кормили. Как же, Васька-то? Очень он нам даже известен.
Он у генерала Маевского на Харьковском вокзале из-под носу винегрет
унес. Он тогда за полового официанта ходил, как разведчик... Вот сей-
час провалиться. Смехота. Генерал винегрету хочет кушать,
а Васька унес...
— Да брось, что ты шутуешь, Федорыч? — с досадой перебил
Партизан.—Тут, милый друг, серьезное дело...
— Да я всерьез, — не соглашался Федорыч. — Тут такое дело,
чортики с рожками: товарища встретил, а ты—шутуешь...
— Позвольте конкретное предложение,—сказал Ванька Петухов,—
так как выяснилось, что Трифонова знаю не только я, а еще
и Федорыч,—то предлагаю: Трифонова взять нам с ним на поруки,
а от порицания или вообще какого-нибудь приговора — пока воз-
держаться.
Несмотря на то, что Зыкова была против, поднялся целый лес
рук за Ванькино предложение.
Ванька сейчас же подошел ко мне, -крепко стиснул руку и про-
шептал:
— Ты, Рябцев, иди сейчас же в общежитие с Партизаном, и глаз
с него не спускай. Хорошо, если бы ты познакомил его с какими-нибудь
хорошими девчатами.
— А чего ты боишься? — спросил я.
— Да мало ли, — уклончиво ответил Ванька.
Сейчас Партизан лежит на койке и читает. Завтра попробую
разыскать Веру.
(Окончание следует)
Легкая погода хороша
НИК. УШАКОВ
Выпадала пороша,
Выпадала хороша.
Легкая погода хороша. Покрывает всходы пороша. В поле обозначен разный след. Лисий и собачий в том числе Я напрасно поднял карабин. Что это сегодня воробьи грянули по грядам (чирк и хруст),— а оттуда градом в красный куст? Легкая погода хороша. Б это время года пороша. Риги лучезарны в этот час. Вылетает парный тарантас. От него з полянах тень, тень, тень. — Дора Юлианна, добрый день! Мне не отвечают на поклон. Брбнзовее чая клен, клен, клен. Сизый порох тает по кустам. Снова золотая пустота. Я напрасно поднял карабин:— что это сегодня воробьи косяком трескучим там и тут зачерпнули сучья на лету!
Ветер
ПАВЕЛ ДРУЖИНИН
Ветер, ветер ветровой,
Затруби над головой;
Ветер, ветер-зетродуй,
В трубы трубные задуй.
В трубы трубно затруби,
Лютым знобом зазноби.
Лютым зверем зарычи,
Яро горе размечи.
Ходит ветер гоголем,
Бродит ветер по полю,
Скачет, кувыркается,
В лужицах купается,
Скачет по завалинкам,
Плачет ветер маленьким.
Свищет ветер свищиком,
Ноет ветер нищенкой.
Топает дорожками,
Хлопает окошками,
В ноги камнем валится,
Сетует да жалится
Ветровыми вздохами,
Ветровыми гудами:
— Ох, уж да и плохо мне,
Ох, уж да и худо мне!
Целый день-денешенек
Один одинешенек.
Целый день да ночь ори,
Горло без ума дери.
Нет у ветра дочери,
Нет у ветра матери.
Нет ни сына, ни отца
У такого молодца;
Нет ни друга, ни жены,
Ни сумы, и ни казны...
Одинок на целом свете,
Одинок, как... в поле ветер!
Оттого над головой
Трубит ветер ветрозой.
Трубит трубно не спроста
Ветер — круглый сирота,
На земле, как никому,
Скушно ветру одному!
За живой и мертвой водой
А. ВОРОНСКИЙ
(Продолжение')
Нам угрожал голод. На другой после признаний Селезнева день, в но-
вом этапном помещении, конвойные, избегая смотреть нам в глаза,
выдали каравай хлеба. Мы долго грызли каменные корки, после чая
уныло сидели или валялись на нарах, в избе стояла мрачная и пустая тишина.
Вечером Кучуков собрал нас с конвойными на совещание.
— Товарищи, — заявил он, оживляясь, — с нами случилось несчастье
Надо что-нибудь предпринять, иначе придется голодать.
— Это уж как есть, — поспешил согласиться Селезнев. — Говорил я им,
непутевым...
Его решительно перебили остальные конвойные!,
— Закройся, сам первым был...
— Ьрось ты, eij-богу, языком трепать: тут о деле хотят поразмыслить,
а ты пустое мелешь...
Кучуков вежливо заметил:
—- В самом деле, товарищ Селезнев, воздержитесь от ваших замеча-
ний и просите предварительно у меня слово.
— По мне как хотите, — обиженно, но вяло сказал Селезнев. — Я об
чем, я о политиканах интересуюсь, чтоб вы довольны были, и о порядке
заботу имею...
— Надо вносить конкретные предложения, — заявил Климович, будто
не замечая Селезнева. — Со своей стороны предлагаю составить трудовую
артель. Попытаемся сообща зарабатывать что-нибудь.
— Ничего не выйдет, — угрюмо заязили конвойные. — Какая тут
работа зимой? Никто нас не возьмет. Мы эти места знаем.
— Тогда, может быть, придется продать кое-какие вещи?—спросил я
собрание. Ответил Китаев:
— Своего у нас нет, а за казенное под суд попадешь... Вот рази, — он
озорно подмигнул, показывая на Селезнева, — очки дареные можно спустить
по сходной цене.
О См. «Новый Мир», кн. 9 с. г.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
135
— Во, во, — со смехом поддержали его конвойные. Селезнев заерзал на
лавке.
— От сумы да от тюрьмы не отказывайся, — промолвил Панкратов. —
Побираться будем.
Ответил жестко Ногтев:
— Нет, побираться я не стану. Я лучше амбары, да клети, да прилавки,
да дворы пойду чистить. Не буду я всякому скоту в ноги кланяться: ^сли на
то дело идет, я шкворнем его угощу.
— Шкворнем, — отозвался Китаев, — тебя, брат, помооы скорее уго-
стят, чем ты их.
С нар поднялся Нефедов, усмехнулся, неторопливо надел шинель, под-
поясался, добродушно сказал:
— Пустое все говорите. О деле надо думать. Есть у меня тут знакомые,
пойду к ним, глядишь — и принесу чего-нибудь.
— Об’являю заседание закрытым, — громогласно заявил Кучуков, оче-
видно, воображая, будто он на собрании в две-три тысячи человек.
Мы лениво разбрелись по местам. Спустя час или два, возвратился Нефе-
дов, медленно развязал башлык, потер щеки, подошел к столу, вынул из кар-
мана шинели бутылку водки, несколько шанег, серебряный рубль.
— Свет не без добрых людей. Китаев, сбегай в лавку, купи пшена
и трески. Всем хватит и на завтра останется.
Его простое, гладкое лицо с белесыми бровями и ресницами улыбалось
довольной, широкой улыбкой. Я спросил Нефедова:
— Где все это посчастливилось вам достать?
Нефедов загадочно ответил:
— Сорока на хвосте принесла. Да вы не сомневайтесь, дело чистое,
ей-ей.
Потом мы ели душистый кулеш и еще более душистую треску.
Бутылка водки была роспита вдохновенно. Нефедов держался хлебо-
сольным хозяином. Ночью конвойные долго шептались у себя по углам. Когда
на следующий день мы расположились снова отдыхать, Нефедов обратился
к конвойным:
— У кого, други, на селе есть знакомые, или какие-никакие?..
Солдаты странно переглянулись, кое-кто двусмысленно ухмыльнулся.
Селезнев поучительно ответил:
— Умей воровать, умей и ответ держать, сем-ка, я схожу. Я — удачли
вый. Есть у меня тут приятели.
К обеду он принес шанег и свежих сельдей. Вид у него был торжествен-
ный и самоотверженный. Конвойные подшучивали над Селезневым, чего-то
не договаривая.
— Клюнуло?..
— Ты, Селезнев, старайся, пример показывай, ты — старшой...
— Главное, очки надевай, очки тут первое дело...
Селезнев самодовольно и молодцевато крутил усы.
В новом посаде знакомые нашлись опять у Нефедова. Мне показалось
странным и подозрительным такое обилие приятелей, земляков и знакомых
13G
А. ВОРОНСКИЙ
у конвойных. Еще более непонятны были шутки, намеки и разговоры, кото-
рыми они обменивались. Встретившись во время прогулки с Нефедовым,
я откровенно высказал ему эти свои сомнения, спросил, каким путем солдаты
достают деньги, водку, хлеб. Нефедов сначала замялся, потом неопределенно
усмехнулся, потер нос, поправил привычным движением пояс.
— Ай, не догадались, а дело-то совсем простецкое. Вы только своим
товарищам не сказывайте, особливо этому косоплечему, который все в книгу
читает. Мы промежду себя сговорились никакого вида вам не показывать:
неловко нам перед вами... Ну, одним словом, женки посадские нас выручают.
Ребята мы здоровые, до бабьей ласки охочие, а тутошним женкам это самое
только и подавай. Вдов тут много, солдаток. У которых — мужья в отлучке.
Теперь поморы на промыслы уехали. А живут, сами видите, в. довольстве,
в безбедности, Ты придешь к ней, к женке-то, ну... то, да се, — она тебя
накормит и в дорогу что-нибудь сунет. Народ в этих краях не жадный, сожа-
летельный... Вот все и дело... Мы же понимаем — раз прогуляли ваши гроши,
должны сами об вас заботиться. У нас тоже свое правильное понятие имеется,
мы не нехристи какие, али-бо душегубы. Вы только живите без сомнения,
до вас все это не касается.
Нефедов смущенно заглядывал мне в глаза, точно искал поддержки
и оправдания,
— Так не годится, — пробормотал я растерянно, — надо найти какой-
нибудь другой выход.
— чего ж тут хорошего, — согласился с готовностью Нефедов,—
а только ничего другого не надумаешь.
О разговоре с Нефедовым я рассказал Кучукову и Климовичу. Кучуков
морщился, качал головой, прищелкивал языком, капля на кончике носа у него
увеличилась. — Очень, очень, знаете ли, неудобно, — говорил он. Климович
молча пожимал плечами, но по тому, как нервно сбрасывал он и надевал
пенснэ, ходил из угла в угол, как невпопад отвечал на вопросы, нетрудно
было заметить, что он тоже взволнован. Солдаты торговали собой и кормили
нас. Это не соответствовало ни нашим чувствам, ни нашим убеждениям. Мы
со всех сторон обсуждали «положение», искали «выход из тупика», предава-
лись самобичеванию и рассуждениям Но, пока мы все это делали, конвойные
продолжали ходить «по землякам и знакомым». Селезнев пробовал уже снова
начальственно распоряжаться.
— Кому ноне в наряд итить?—спрашивал он, строго посматривая на
солдат.
— Итить, кажись, Китаеву, — отвечали конвойные и начинали шутить
над ним.
— Ростом будто не вышел.
— Ростом—это ничего: губа подгуляла. У тебя, Китаев, не две губы,
а почитай, три выходит.
Иногда Селезнев говорил:
— Кому ноне в наряд? Мне ноне в наряд . Эх, служба, служба!
Свои новые обязанности и Селезнев и другие конвойные исполняли
истово и деловито. Наиболее деловым оказался Нефедов. Он уже третий год
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
137
сопровождал арестантов, знал посады и села, и действительно, имел в них
много знакомых «женок». Его называли разводящим. Он был здоров, крепок
и статен. Торгуя собой, солдаты считали, что они, растратив наши деньги,
проштрафились, обязаны поэтому доставать нам хлеб, треску, чай, сахар.
Мы не слыхали от них ни одного упрека, не заметили ни одного косого
взгляда, никто из них даже в шутку не предложил нам сходить к «земля-
кам». Кажется, они смотрели на нас, на политических, как на людей иной,
отличной от них породы: мы «благородные», «вполне интеллигентные», —
еще у них было «к политике» безотчетное, бессознательное, хотя и очень
неопределенное уважение.
Но как ни старались конвойные, зсе же у нас нередко выпадали голод-
ные дни. «Земляки» находились далеко не всегда, не везде, нас было десять
едоков, солдатского «заработка» не хватало. Изредка нас поддерживали
добровольные приношения. Иногда сердобольная хозяйка этапной избы,
жалеючи нас, «рестантов», и видя, по словам Кучукова, наши «двусмысленные
переживания», приносила в дар каравай хлеба, картошку; рыбаки-поморы
уделяли рыбы с уловов. Однажды к нам вошел сухой и квелый старик, из’еден-
ный временем, с желтой бородой, прикрыл плотно за собой дверь, поставил
на пол ведро, наполненное мелкой рыбой, сказал негромко, но внятно: —
кушайте на здоровье. — Мы стали расспрашивать его. — Сын у меня на
каторге, — ответил он коротко, вздохнув глубоко. — За убивство... сгоряча
человека убит., не обессудьте... — Внимательно оглядев нас, он вышел из
избы боком и как-то незаметно.
Кое-что добывал воровством Ногтев. Воровал он чаще всего по базарам,
приносил мясо, махорку, калачи, — в одном посаде ему удалось стащить
с прилавка кусок ситца. Он приходил злой, напряженный, с зеленым, с сухим
и с злозещим лицом, бросал небрежно сворованное на стол, говорил сквозь
зубы повелительно Семену или кому-нибудь из конвойных: — Вари живей,
жрать охота. — Ел много, по-волчьи. Солдаты от краденого не отказывались,
но и одобрений не зыражали.
— Ты смотри, парень, осторожней будь. Не ровен час поймают —
живым не уйдешь.
— Одна дорога.
— Это как человек сам себе положит.
— Мало ли что я себе положил, с этим не считаются. Меня не спраши-
вали, когда в тюрьму сажали; не смотрели на меня, когда хозяйство разо-
ряли, — какого-же рожна я глядеть на них буду. Палить их надо..
Ногтев свирепо ненавидел помещиков, чиновников, купцов, священников,
деревенских богатеев. Злоба его была огромная, лютая, такая, что он даже
не умел, не мог о ненавистных ему людях рассуждать. В его упрямой голове
копошились мысли одна мстительней другой, его грудь распирали дикие,
кровожадные желания. Но он ненавидел за свои, за личные обиды, он нена-
видел в одиночку и в одиночку он готов был и отстаивать себя. Он равно-
душно относился ко всему общественному, не любил людей, презирал их, не хо-
тел, не умел соединять свою жизнь с жизнью, с уделом других. Впрочем, он мог
пристать к людям, но лишь на время, для отдельного нападения, для разгрома,
138
А. ВОРСНСКИЙ
ни в чем, однако, никому не уступая, не поддаваясь влиянию. Нас, политиче-
ских, Ногтев считал барами, дармоедами, полагая, что мы чудачим от хоро-
шей, от сытной жизни, — наши тюремные мытарства он расценивал тоже
как неумную блажь —Вы — сами по себе, а мы, мужланы, сами по себе.
От вас и пахнет не по-нашенски... Вы — студенты, ученые, куда нам до вас, —
говаривал он с деланным и с ехидным самоуничижением. К политическим
разговорам относился безразлично, был скрытен, неуживчив. Если бы он
лишился своей ненависти, ему нечем стало бы жить.
Мы продолжали передвигаться по маршруту. Давно уже стерлись многие
черты отличия между нами — арестантами и конвойными. Мы составляли одну
кочующую ватагу,—голодную и бездомную; мы жили одними интересами—
насущными и неотложными. С утра нужно было делать двадцать—двадцать
пять верст, укрываться от холодов, добираться до этапной избы, добывать
пищу, отсыпаться. Мы были вырваны из обычных условий, из быта. Сословия,
учреждения, законы, чиновники, города, культура — все это осталось позади
нас, перестало на нас влиять, и тогда обнаружилось, что мы должны жить
сообща и помогать друг другу. Кругом нас стояли леса, лежали снега, выли
ветры, волки, вьюги, метели, раскидывались неистощимой синью небеса,
вставало и заходило солнце, спускались долгие, северные иссиня-черные
ночи. И вышло так, что мы, бывалые, образованные люди, подвижные и моло-
дые, очутившись лицом к лицу со снежными просторами, со стужами, ока-
зались неприспособленными, бессильными — и нас должны были кормить
люди, привыкшие к тяжелому труду, к лишениям и к тому, чтобы работать
на других. И они это делали просто и дружески, сами того не понимая и думая,
что они в долгу перед нами.
Изменился и внешний наш облик. Мы огрубели, оборвались, ходили
лохматые, грязные, поотпускали себе бороды, усы, а у Кучукова на носу
вырос даже куст черных и жестких волос,—он сокрушался, твердил об очеред-
ном несчастьи. Б арестантских полушубках, в бушлатах, в валенках, в рука-
вицах, подпоясанные ямщичьими кушаками, полотенцами, веревками, рем-
нями, всегда полуголодные, мы выглядели отщепенцами, пасынками жизни,
на нас смотрели иногда с жалостью, с сочувствием, но чаще с опаской, как бы
ожидая одного лишь дурного. Все же мы обветрились, посвежели, поздоро-
вели; у нас расправились спины, груди; звончей, чище стали голоса. Мы
глубоко, по-детски спали, приучили себя к морозам, к перегонам, привыкли
довольствоваться куском хлеба и трески.
Наша дорога пролегала лесами. Они стояли плотными массивами. Иногда
их густо покрывал морозистый иней, они казались погруженными в серебря-
ные сны. В них было что-то суровое и схимническое. Их усыпляющее безмол-
вие нарушалось лишь нашими голосами, скрипом полозьев, да еще своими лес-
ными шорохами и звуками. Била крылом в ветках спугнутая партией птица,—
рябчик, глухарь,—проносясь мимо нас косяком; тогда у конвойных разгорались
глаза, руки невольно хватались за винтовки. Белки летали с сосны на сосну,
показывая пушистый мелькающий хвост; неслышно падали легкие сонные
хлопья снега. По стоэонам виднелись запутанные петли беличьих, заячьих,
собачьих, волчьих следов; волчьи следы шли ровной цепью, нога в ногу.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТ.ОЙ ВОДОЙ
139
И з этих следах, в еле уловимых шорохах, в сумраке и в густоте чащоб,
в том, как обсыпался с верхушек деревьев снег, будто его трогала неведо-
мая, невидимая рука — чудилась своя сокровенная, потайная, оберегаемая
от вражьего глаза жизнь. Снег лежал крупными, чистыми блесткими кристал-
лами, синий от теней; покрытые обильно им щетины елей и сосен покорно
и устало клонились зниз, з вывороченных корневищах виднелись темные ямы,
как раскрытые пасти, Иногда по лесу шел ровный, глухой, таежный шум. Он
начинался где-то в лесных глубинах, приближался, проносился над головой,
колебля и тревожа зеленые вершины, затихал в дальних трущобах, снова
нарастал, навевая русские лесные думы и были. Вспоминались исконные,
древние, заповедные киевские, муромские, брынские леса, непроходимая
тайга. Вспоминалось, что сидел в дремучих дебрях Соловей-разбойник, как
проезжал на бранном, на чубаром коне русокудрый Илья Муромец, как
укрывались от злой, постылой татарской неволи беглецы. Многое видели
наши леса. Б угрюмом и жутком одиночестве издревле спасались в них от-
шельники, схимники, старцы; таились скиты бегунов, староверов, хлыстов;
сжигали себя живьем в срубах изуверы за двуперстье; садились за дубовые
столы братья-разбойники; лежали в кустах с оружейными запалами, с ножа-
ми, с кистенями, с дрекольем лихие молодцы, поджидая, подкарауливая добычу;
тут раздавались страшные полунощные посвисты, творился кровавый и ско-
рый суд, отдавали богу души разгульные, хмельные купцы, спесивые бояре;
сюда умыкали душу-радость — красных девиц; пробирались невидными тро-
пами холопи, русские людишки, крепостные, отверженные, отчаянные люди,
голытьба, непутевщина, убивцы, озорники, каторжные души, безбожники,
искатели праведных мест, бунтари, царские противники. Всех их одинаково
молчализо и гостеприимно укрызали в сзоих падях в зеленом мраке тыся-
челетние леса, отогревая своим могучим, звериным дыханием Каторжные
души, разбойники, сектанты, бунтари, голь, воры, удальцы, неприкаянные,
бездомные, безымянные горюны, безотцовщина, лиходеи в дар своему хозяи-
ну, своему пособнику и поборнику, на вечную память ему, в благодарность
и в прославление принесли таинственное и мудрое, вещее, вечное сказание
о граде Китеже, который ушел, опустился на дно лесного озера с домами,
с колоколами, с церквами, со звонницами, с -людьми, дабы сохранить, убе-
речь справедливую жизнь от зрагоз-сулостатов, от худого лиха, от
неправды житейской. Лишь избранным, чистым сердцем в редкие, в просвет-
ленные мгновения звонят китежские колокола нездешним, напоминальным,
призывным ззоном. Всю боль свою, все свои муки, сумрак, печаль, тоску
своих душ, свои надрывы, ненависть неугасимую, свои страстные надежды
и помыслы воплотили в этом чудесном сказании люди лесоз наших. И вот,
кажется, стоят непроходимые, непреоборимые леса, стоят и сторожат неве-
домый град, слушают, насупив смоляные, ежистые брови в священной думе,
как звонят далеким, вечерним ззоном сказочные колокола. О чем они зво-
нят? О стародавней ли, ушедшей в века правде, об изуродованной ли, загуб-
ленной даром жизни окаянных, непокорных, строптивых людей, об их ли
несбывшемся, не бывшем счастье, о горькой ли, пропавшей пропадом доле,
о кручинах ли их, о судьбе ли их мачехе... но, может быть, и о том, что
140
А. ВОРОНСКИи
сбудутся сроки, приидут дни и возникнет из темных исторических пучин
волшебный, чудодейственный град, засияет, заблистает огнями самоцвет-
ными, заполыхает, затрепещет жар-птицей, птицей-фениксом, забьют в нем
потоки живой и мертвой воды, приносящей жизнь и молодость, — и все
люди—миллионы, народ—услышат, как новую благую весть, как новую муд-
рость и радость, как пророчество и обещание, торжественный звон злато-
кованного колокола.
Он запоет забытый, дивный гимн,
Песнь родины, песнь золотого детства,
Песнь сладкую любви,
Что всем звучит таинственно из сказочного царства,
Знакомую и ласковую песнь
И все ж неслыханную в мире.
...Гудят, шумят леса, навевая думы о были-небыли.
Длинные перегоны заставляли нас изредка встречать в лесах ночь.
Месяц одиноко повисал над соснами зловещим красным диском. Лес-
ной пан, огромный, лохматый, сумасшедшими, немигающими зелеными гла-
зищами смотрел отовсюду; в дальних концах дороги вспыхивали колдовские
огни волчьих глаз; лесные прогалины, облитые лунным светом, пугали своей
мертвенностью, напоминая подводное царство; лРс еще больше дичал, жил
страхом, нежитью, угрюмая тишина черными комьями висела в ветвях меж
деревьями... Глухи, незыблемы северные леса в зимние ночи!..
..Нам посчастливилось быть очевидцами магнитной небесной бури.
Ночью, часов в одиннадцать, кто-то из конвойных позвал нас из избы на
улицу, мы наскоро оделись, вышли. От края до края небо было об’ято свето-
носным пламенем. С востока и с запада, с юга и с севера неслись огненные
языки. Горели небеса. Я подошел к плетню, закинул голову кверху, положил
затылок на край плетня. Мне показалось, что прямо надо мной в недося-
гаемой вышине зияла бездонная воронка, огненные языки неслись по небу
со в'сех концов, крутясь, свиваясь, перегоняя друг друга, стягиваясь и рас-
тягиваясь; они поглощались воронкой, исчезая в ней. Великое безмолвие
царило на земле и на небе, точно все было заворожено великой, торжествен-
ной огненной мистерией. Иногда чудилось, что пламенные массы опускались
с высот ниже, все ниже: вот-вот упадет огонь с неба, земля воспламенится,
превратится в горящий, в жаркий шар, погибнет все живущее и произра-
стающее на ней. Грозное и прекрасное видение продолжалось около часа.
..В одном из посадов к партии пристала старая, шелудивая собака.
Ее проззали Шкилетом. Шкилет еде плелся за нами, покорно и грустно
ждал куска хлеба, костей, подолгу возился с ними, дрожал о г стужи, выиски-
вал темные углы, стараясь быть незаметным. Он возбуждал жалость до гад-
ливости, мы гнали его от себя, но деваться Шкилету было некуда, он не
покидал нас. Конвойные решили избавиться от Шкилета: когда партия утром
тронулась в путь, Шкилета отогнали палками, криком, комьями снега,
Шкилет сначала бежал в отдалении, потом его стало не видно, но на очеред-
ной этапной стоянке он опять сказался с нами. Мы сговорились с хозяином
избы, чтобы он не пускал его с нами. Он посадил Шкилета на цепь, соби-
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
141
раясь его удушить. Мы уехали. Вечером после перегона и обеда Панкратов
тошел в избу, с досадой промолвил: — А Шкилет-то опять приплелся к нам.—
Я вышел на двор, позвал Шкилета. Шкилет устало поднял морду, с черной
отвислой губой, ко с места не сдвинулся Я кинул ему корку хлеба, он не
притронулся к ней. Я хотел его приласкать. Шкилет безучастно отнесся
к ласке. Я заглянул Шкилету в желтые глаза —они были скорбные, человечьи.
Я увидел, что Шкилет понял окончательно и навсегда, что он стар, всем
в тягость, что у него нет и не будет своего угла, что пришел конец его дням,
что нет у него больше радости на земле — и, кто знает, может быть, хозяин
этапной избы, где мы оставили Шкилета, уже набрасывал на него петлю, и
Шкилет пережил смерть, последнее томление и лишь случайно ушел от
погибели, вырвавшись из рук, и вот теперь ему все равно. Он так и не взял
хлеба, не отзывался и не подходил к нам, но все же безучастно потащился
за подводами утром, доплелся до места нашей ссылки,—там я потерял Шки-
лета из вида.
...Кое-где к нам приходили поморки, просили написать письмо, прошение,
платили и натурой и деньгами. Однажды явился старик с кривым носом, с кри-
вой бороденкой, с криво растущими усами, в затхлом длиннополом сюртуке,
долго и нудно рассказывал о своей тяжбе с. властями, просил составить проше-
ние. Он торговал лесом, принадлежал, очевидно, к разряду неисправимых сутяг.
Когда-то он поссорился с помощником исправника, подал на него жалобу
исправнику, исправник оставил его жалобу «без последствий». Тогда старик
пожаловался на исправника губернатору; не получив удовлетворения, послал
соответствующую «бумагу» министру внутренних дел, затем на всех вместе—
премьер-министру, наконец, дошел до.царя. Царская канцелярия отозвалась
выговором по адресу неугомонного просителя. Тогда он решил искать управы
и на министров, и на канцелярию, и на царя у... царицы. Мы и должны были
составить жалобу «ее императорскому величеству». Тщетно мы отговаривали
торговца,—он упорно стоял на своем. Мы написали пространное и довольно
игривое прошение, в котором власти от помощника исправника и до царя
включительно обвинялись в нерадивом и в преступном отношении к подчинен-
ным и к подданным. Торговец потирал от удовольствия руки, когда мы вычи-
тывали ему наиболее хлесткие места, хлопал себя по коленкам, теребил
бороду.—Верно, в самую точку; где же правда-то, один бог остался,— поощрял
он нас. В заключение заявил, что за правду он готов хоть в ад пойти, выложил
на стол трехрублевую кредитку, позже прислал с приказчиком муки, яиц,
сахару. Чем окончилось все это несуразное дело, осталось неизвестным,
...Селезнев заболел от «женок». Несколько дней он ходил мрачный и
даже перестал надевать пенснэ. Я в шутку спросил его, не потерял ли он их.
Селезнев утер рукавами губы, дернул себя за ус, махнул рукой, подавленно
ответил:
— Не подходят нам эти пинснэ. Дело оборачивается даже совсем в дру-
гую сторону... Это, например, как по-вашему выходит,—чтобы пинснэ загранич-
ной работы и... с бубоном ходить,—подходит одно к другому, или нет, спрошу
л вас? Нет, окончательно это не подходящая статья. В другой конец дышло
вышло Видно так нашему брату на роду написано. Ты стараешься,—по-хоро-
142
А ВОРОНСНИй
шему, по-честному хочешь сделать, чтобы никому не обидно было, не вы-
спамши ходишь, образованных достигаешь, а тебя в полное свинство линия
гнет. Я, может, с малых лет в образованных людях быть хотел, насчет обхо-
ждения старался всякого На ранцы на эти смотрел, когда сопливым маль-
чишкой у хозяина на побегушках был. Идешь по улице, вихор у тебя горит,
потому надрали его, аж он стоит торчком, а тут тебе ранец в глаза лезет:
бежит это барчук какой, белый, чистый, щечки у него розовые, в семи водах
мытые, и ранец за спиной на ремнях с волосиками,—волосики блещут на
солнце, а тебе—обида и стеснение в грудях, зависть берет и сознание имеешь:
не собака ты, а человек, и ранец с волосиками тоже носить можешь не хуже
других,—и за ручку, и по-благородному. А придешь к хозяину, он тебе—раз
в ухо, раз—в другое, да еще раз, да еще в придачу, быдто у меня не два уха,
а десять,—вот тебе и ранец с волосиками. Так с этими самыми разами
и прожил цельную жизнь. У хозяина рАзы, в участке разы, от приятелей
рйзы, в казарме рбзы. Окончательная невозможность... Посудите сами,
какая тут справедливость есть? Взять, в пример, последнее дело. Я же по
совести своей старался, я рвение имел, не лодырничал Я, может, закрымши
глаза к иной женке подходил; я торговался с ней заядлым манером, из-за
каждого гривенника зуб имел, а что получилось? Венерическое награждение
получилось в самом отличном виде... Тут очки не подходют и даже совсем
странно носить их при таком подлом награждении... В калашный ряд
с суконным рылом не ходят.
Все это было сказано Селезневым с глубокой искренностью, без обыч-
ных для него дурашливой напыщенности и нагловатости. Я рассказал о слу-
чае с Селезневым товарищам. Больше всех всполошился Кучукоз. Он хва-
тался за голозу, ахал, говорил о темноте, о невежестве, о неприятностях; дня
через три, через четыре после моего рассказа решил созвать «обшее собра-
ние», для обсуждения «текущего момента в полном об’еме и половой
проблемы». Собрание состоялось вечером часов в девять у нас на нарах.
Кучуков имел вид опечаленный, внушительный и загадочный. Конвойные
насторожились, непонимающе, вопросительно и виновно смотрели на нас.
Председательствовал и руководил собранием Кучуков, как главный его
зачинщик.
— Товарищи,—сказал он высоким тенором, стоя у стола—открывая
настоящее собрание, разрешаю себе первым взять слово. — Начало речи
Кучукова прозвучало довольно витиевато, но дальше он крякнул, заикнулся,
натужился, покраснел, уперся руками в столик, опустил голову; с носа, укра-
шенного черным кустом волос, закапали частые крупные капли.
— Товарищи, — продолжал он, оправившись от замешательства,—
в нашей среде случилось несчастье, чреватое тяжелыми последствиями Всем
известно, что мы остались без денег и без хлеба, и товарищи конвойные
вынуждены были доставать и то и другое., гм... некоторыми таинственными
путями
— Путь был один,—вставил Китаев,—очень даже обнаковенный.
— Поошу не перебивать, Китаев. Запишитесь, я потом дам вам слово...
Итак... такие пути и способы не могли не привести к некоторым печальным
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ОДОЙ
143
результатам, позволил бы я сказать себе.. Поступают сведения вполне про-
веренного и достоверного характера, что некоторые из товарищей конвой-
ных... гм... гм... оказались в затруднительном положении, заболев... одной
болезнью.
— Почем вы знаете,—пробормотал кто-то из солдат,—не то одна, не
то не одна.
— Показаниями одного из товарищей, по крайней мере, точно устано-
влен факт... несчастия с одним из конзойных... Гм... гм... гм,,. Надо прежде
всего с максимальной точностью установить размеры и об’ем постигшего
нас... бедствия с тем, чтобы предпринять нужные меры... Давным давно дока-
зано, что эти... самые болезни, равно как и проституция, есть ничто
иное, как социальное зло, с которым необходимо бороться обществен-
ными методами.
— Выходит, — сказал осклабясь Нефедов, — что мы в политики и в
сицилисты вышли... с бубуном и трензелем. В новые чины они произвели
нас. —Кругом ядрено захохотали. Кучуков сконфузился, поспешил закон-
чить свою речь.
— Одним словом, предлагаю прежде всего выяснить... кто выбыл из
строя. — Кучуков в изнеможении сел на нары, обливаясь потом и расте-
рянно окидывая взглядом собравшихся, которые молчали. Молчание прервал
Панкратов. С напускной простоватостью он промолвил:
— Первое слово Селезневу: он у нас старшой.
Селезнев помялся, потом быстро встал с нар, вытянулся, опустил руки
по швам, уставился на Кучукова неподвижным взглядом, будто тот был его
воинским начальником, хрипло спросил:
— Дозвольте сказать, господин председатель.
— Прошу вас,—любезно ответил Кучуков.
Селезнев некоторое время помедлил, потом выпалил:
— Которые ученые с очками, они тоже... награждение наше могут
иметь?
— To-есть как? — не поняв его, спросил Кучуков
— Вполне свободно... награждение... про какое вы говорили нам? Чтоб
пинснэ и чтоб награждение?
Ответил Климович серьезно и поспешно:
— Вполне могут и имеют, товарищ Селезнев.
Селезнев тяжело сел на нары, угрюмо промолвил:
— Раз они могут при волосатых ранцах, то нам сам бог велел.. Только
что же меня одного, вы других тоже спросите.
— Чего ж тут спрашивать,—заявил добродушно Нефедов,—дело ясное.
Мы тоже имеем эту самую, как вы говорите, социальную...
Селезнев уже снова почувствовал себя старшим, начальственно оглядел
конвойных, строго сказал:
— Сознавайсь, ребята, которые...
— Имею,—кратко отрубил Китаев.
— Куда все, туда и я,—прибавил Панкратов.
— Один в поле не воин,—со смешком заключил признания Настюхин.
144
А. ВОРОНСКИй
— Как же это, товарищи... — пробормотал совершенно оглоушенный
Кучуков, выражая и наше состояние — Это ужасно.
— Ничего ужасного нет в этим,—успокаивающе заметил Нефедов.—
Нс извольте пугаться, я эти дела знаю... потому по третьему разу.
— Обнакэвенное дело, — поддержал его Китаев — Вы об одном поду-
майте, как хлеб-соль дале добывать будем, ежели мы в полной непригод-
ности.
— Об’являю заседание закрытым, — пробормотал Кучуков.
Так кончилось наше гонэррейное собрание. Мы уговорили конвойных
не ходить к «женкам», не пить, лечиться у посадских фельдшеров. С особой
готовностью в больницу ходил Селезнев. Фельдшерам он толковал про «со-
циальное», про ученых, которые, хотя и при очках, но тоже со всячинкой
бывает,—встречаясь с нами, твердил, что в больницах все — по-благород-
ному и по-иНтеллигентному. Он строго следил и за тем, чтобы остальные
конвойные не отставали от него. — Собирайсь, ребята, без никаких
двадцать, — командовал он по утрам, натягивая шинель Из окна было видно,
как гуськом за ним шагали Нефедов, Китаев, Настюхин, Панкратов, спеша
до отправки партии попасть в больницу. Чтобы избежать голода, с согласия
конвоя было решено продать два казенных полушубка — мой и Климовича.
Составили протокол, засвидетельствованный хозяином этапной избы, урядни-
ком, конвоем и нами. В протоколе значилось, что полушубки украдены
«неизвестными преступниками». Дальше мы ехали в ямщичьих тулупах.
Винтовки я отбирал теперь у конвойных больше по привычке: они
уже угомонились.
Путь наш подходил к концу. Кучуков ходил веселый, он, наконец-то,
добыл бритву, сбрил с носа куст, не дававший ему покоя. Климович подо-
брел, перестал перечислять пункты разногласий, мягче относился к конвой-
ным, охотней помогал нам в нашем убогом хозяйстве. Самоедин Семен тоже
оживился. Он безоопотно выполнял самую грязную, черную работу, подме-
тал пол, чистил картошку, оыбу, мыл посуду, раздувал угли в самоваре.
Он рассказал нам, что на родине у него осталась невеста, и что он, лишь
только вернется домой, женится на ней. У него будут свои олени, много
оленей. Хмурым и злым оставался Ногтев, на вопросы отвечал грубо, лежал
подолгу на нарах, сжав зубы и глядя остановившимися глазами на
закопченый потолок. Когда его спрашивали, что он будет делать в ссылке,
отвечал:
— Уйду домой, они еще попомнят обо мне, — грозил он своим одно-
сельчанам.
К месту назначения мы приехали ровно через два месяца после от-
правки из Архангельска. В полутемной передней полицейского уездного
правления ко мне подбежал вертлявый, чернявый, худосочный человек в ме-
ховой шапке с торчащими наушниками, скороговоркой спросил:
— Вы бэк, или мэк? т). Я — бэк. Идем ко мне, я на-днях уезжаю, пере-
даю комнату.
1) Большевик, или меньшевик.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
145
Впервые за два месяца мне с прежней силой вспомнилось: подполье,
город, наши споры, книги, журналы. Выполнив обычные формальности в пра-
влении, я забрал веши, отправился вместе с энергичным «бэком» в его квар-
тиру, но едва сделал по улице сто-двести шагов, как на перекрестке неожи-
данно столкнулся лицом к лицу с Яном. Мы обнялись. Гогоча, показывая по-
прежнему ряд ослепительных, веселых зубов, заглядывая то и дело в лицо,
Ян потащил меня к себе.
— И думать не думай устраиваться у кого-нибудь другого. Ко мне,
ко мне и больше ни к кому, прохвост ты мой драгоценный.
По дороге к нему мы забросали друг друга вопросами о работе, о прия-
телях, об аресте, о тюрьмах, вспоминали о тамбовской семинарской коммуне.
— Кстати, где Валентин? — спросил Ян.
Я ответил, что Валентин работает нелегально в Москве.
На другой день гурьбой пришли в гости конвойные. Ян угостил их
водкой, пивом, солеными грибами, брусникой, палтусиной. Мы долго орали
песни. Селезнев, напялив пенснэ, плясал до остервенения, и до того свирепо
стучал каблуками, точно намеревался во что бы то ни стало проломить пол.
Ночевали вместе—на п’олу, на стульях и столах. Я достал конвойным немного
денег. Конвойные просили не поминать их лихом. Я убеждал их вести себя
скромней на обратной дороге, не пропивать казенных суточных. Конвойные
божились и клялись, что они «ни в коем разе», что они и сами пснимдют
и т. д. Селезнев на прощанье сказал:
— Будьте благонадежны. Сами видели. Доехали, как следует быть:
никого не убили, никого не зарезали, без сурьезного скандалу. Ты озоруй,
а про службу не забывай. Едем в полной исправности, верно я говорю?
Я поспешил с ним согласиться, заметив, что он навеселе и готов еще
потолковать о винтовке, как о «свяченой вещи», которая...
Комната у Яна мне показалась холодной, и я перебрался на новую
квартиру.
В ссылке
Край дальний белого, сине-льдистого севера... сизое море, каменные
острова, приливы, отливы, как вестники вечности, неугомонные ветры-
морянки, низкое серое небо, топкая тундра с кривым березняком, леса,
обросшие мохом и смолью, олени с нежно-влажными огромными глазами,
белые ночи с непотухающими брусничными зорями и темные, черные сту-
деные дни; лебяжьи снега плотно ложатся на девять месяцев; морозы
колючи, иглисты, ядрены, крепки, как спирт; убогй древние церкви, часовни,
кладбища с безвестными могилами, сокрытые могучими, гордо-стройными
рыжими соснами... От севера пахнет ладаном, хвоей, можжевельником, костя-
никой, север дышит суровым, уверенным покоем, от севера веет девственной
и строгой свободой...
...Уездный городок сжат глыбами скал на берегу буйной и быстрой реки,
изрезанной порогами. Река впадает в Белое море. В городе живут поморы-
староверы. Они отважны, обветрены ветрами, самостоятельны, своевольны,
почти все грамотны. Большую часть года проводят на Мурмане, ловят треску.
«Новый Мир», № 10
10
146
А. Г,ОРСНСКИЙ
сельдь, семгу. Живут в достатке. Просторные деревянные дома прочны, домо-
виты. Чистая половина всегда оклеена обоями. В красных углах — древнего
письма иконы с темными, со стертыми ликами, усыпанные мелким жемчугом.
При Екатерине этот жемчуг добывали в реке, позже жемчужный промысел
был заброшен. В кухнях медная посуда блестит и сияет. По воскресным дням
поморки надевают кокошники. Их шелковые старинного покроя платья
топорщатся, туго облегают налитые станы и плечи, шуршат строго и кичливо.
Поморки косят также золотые браслеты, кольца, серебром украшаться
считают недостойным. Не сеют, не жнут, в огородах растет лишь репа да
лук, даже картофель привозной. Помор горд,—он не пойдет грузить пароход,
тачать сапоги, плотничать, но от контрабанды не отказывается. Так было
в те годы...
...Ссыльных в городе числилось человек семьдесят. Из них две трети
политических, остальные — уголовные. У политических ссыльных была своя
общая организация, колония с кассой взаимопомощи, с библиотекой Коло-
ния помогала нуждающимся, бегущим из ссылки, защищала интересы ссыль-
ных перед властями, разбирала, улаживала столкновения, ссоры. Существо-
вала она полулегально. Вес же ссыльные жили пестрой, разрозненной жизнью,
кружками, группами, в одиночку. Группы социал-демократов — большевиков,
меньшевиков—являлись самыми сильными; за ними шли группы социалистов-
революционеров, максималистов, анархистов, польских социалистов, дашна-
ков. Кружки «вольных пьяниц» были, однако, еще более многочисленными.
Они нередко прославляли себя дебошами и скандалами. Когда я приехал,
и город и колония много говорили о пьяных подвигах разжалованного пору-
чика 3 а р у м о в а. Он ходил по улицам в офицерской шинели на распашку,
без погон, в лихо заломленной и сдвинутой на затылок, без кокарды,
фуражке. У него торчали стрелками черные усы, длинное лицо казалось
надменным, а глаза дерзкими, бреттерскими. Не помню, за что его разжа-
ловали и сослали, но он считался политическим. Незадолго до моего приезда
Зарумов играл на биллиарде с жандармским вахмистром, обыграл его, заста-
вил залезть по условиям игры под стол, кричать: — Я осел и последняя
скотина. — Случай получил огласку, огласка дошла до жандармского пра-
вления в Архангельск, любитель биллиардных удовольствий в синем мундире
был незамедлительно удален со службы. Поздней Зарумов поймал стражника
где-то в клубе, сел на него верхом, угрозами и пинками принудил его тащить
себя вниз по лестнице- Коня и всадника исправник отправил в арестантскую.
Полиция и стражники Зарумова боялись, к концу зимы сплавили его в другой
город, пока же он ходил с озорным, хмельным видом, окруженный группой
опустившихся, запивших ссыльных. Таких в то время оказалось немало.
Были глухие, переломные годы. Часть ссыльных осела, размагничилась, за-
пьянствовала, заодиночествовала, забездельничала, выветрилась.
Группа большевиков была не многочисленная, но дружная
Идейным вожаком являлся Вадим. Он отличался непоседливостью, това-
риществом и неукротимой способностью спорить. Спорил он больше и чаще
всего с социалистами-революционерами, но не давал спуску и остальным
направлениям. Он нападал на врага в спорах с таким неистовством, точно
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
147
собирался бить или убивать их. Вадим неизменно таскал с собой повсюду
пачку книг по аграрному вопросу. Книги были исписаны на полях, испещрены
восклицательными и вопросительными знаками, ехидными «sic», «О, tempora»
и т. д. Книги эти он читал за обедом, за ужином, на улице, во время дру-
жеских вечеров и даже в уборной. Скосив глаза, ероша бобриком подстри-
женные волосы, он нетерпеливо и быстро перелистывал страницы, в короткое
время просматривая несколько газет, журналов, научных, исследовательских
работ. Познания его были разнообразны, хотя и беспорядочны. Он умел
схватывать существо книги, прочитав несколько страниц в начале, в середине,
в конце и толково передать ее содержание. Заслышав о диспуте, он насто-
раживался, бросал есть-, срывался с места «поддать жару», писал подробней-
шие конспекты докладов, своих речей, — на диспутах спорил до того, что
его, говорят, не раз выводили из собраний, бивали, подробнейшие конспекты
при этом совершенно забывались. Это приводило его в отчаяние. — Удиви-
тельное дело, обдумаешь, запишешь, а когда начинаешь говорить, самое-то
главное и забызэешь сказать —После диспутов Вадим влетал в комнату
разгоряченный, потный, измученный, восторженный и негодующий.
— Ты понимаешь, эсеры опять преподнесли обычную жвачку из Да-
вида и Бернштейна. Немыслимо! Я им долблю об удельном зесе крупных
хозяйств, а они тычут меня носом в парцеллы Идиотизм, полное тупоумие!
Об отрезках вспомнили — чудовищно!.. И потом, ты понимаешь, до чего
они доигрались . — он делал паузу, выкатывал глаза из орбит, будто соби-
раясь оповестить о самом мрачном и кровавом преступлении,—они допу-
стили явные передержки из второго тома «Agrarfrage» Каутского! Как тебе
это нравится?!.
Поведав о передержках, он бессильно умолкал, ожидая, что собеседник
будет потрясен до мельчайших фибр, что, впрочем, отнюдь не мешало ему
сейчас же раскрывать книгу, вычитывать цитаты в таком изобилии, что у его
соратника из глаз сыпались искры, и весь мир превращался в одну колос-
сальную цитату. За всем тем он был приветлив, общителен, подвижен и от
нюдь не обидчив. Его все знали, он тоже знал всех. Он ходил в обществе
самоотверженных девиц, дам, поклонниц и поклонников, друзей и врагов.
Несмотря на свою шумливость и непоседливость, он никогда не надоедал.
Он был не плохой и организатор, но в этом уступал Акиму.
Николаевский рабочий Аким был практик. О нем говорили: «Аким
садится в тюрьму редко, но метко, надолго». Он сроднился с революцион-
ным подпольем, оно стало его родиной. Его жизнь с юности была связана
с заводом и с революцией. Явки, комитеты, рабочие группы, тайные типо-
графии, паспортное бюро, организации побегов, складов для литературы,
аресты, переброска работников, — вся эта напряженная, опасная еолчья
жизнь была его жизнью. Каждый, кто с ним встречался и с ним работал,
чувствовал прежде всего, что он надежен, каждый говорил себе: — Да, на
него можно положиться до конца — Испытывалось особое ощущение спо-
койного доверия, уверенности в деле при виде его плотной, коренастой
фигуры, его словно иссеченного в боях с красным загаром лица, при виде
его внимательных, взвешивающих твердых глаз. Он казался старше своего
10*
’.48
А. ЬОРОНСНИЙ
возраста: ему было не больше тридцати лет, но ему давали и лет сорок. Аким
был несколько сутул, — когда ходил, ступал отчетливо на пятки, руки при
ходьбе держал ровно, неподвижно, говорил мало, смеялся редко, но тогда
около глаз собиралось множество лучистых морщин, отчего его лицо неожи-
данно добрело. В подполье он принадлежал к работникам, известным только
узкому кругу товарищей, но в этом кругу знали, что Акимов в России
единицы. Он читал книги медленно, надевая очки, и в это время мрачнел
и заметно старился. В ссылке Аким влюбился в рыжеволосую ссыльную
Эсфирь. Любовь свою Аким тщательно оберегал и от посторонних и от дру-
жеских глаз, не позволяя ни шуток, ни намеков на его отношения к Эсфири.
Эсфирь охотно принимала Акима, но потом увлеклась студентом эсером.
Аким круто оборвал встречи с ней, прожил в ссылке не больше месяца,
бежал в Петербург, был спустя несколько месяцев арестован, судим, отпра-
влен з ссылку на поселение, из ссылки бежал, работал тайно бессменно до
самой революции. Когда Октябрь установил Республику Советов, Аким
и здесь ухитрился остаться подпольщиком, до самой своей смерти выполняя
самые опасные поручения, работая на Украине зо времена Скоропадского,
Деникина. Я прожил с ним' з ссылке несколько месяцев.
Ян тоже был практик. После нашей жизни в семинарской коммуне,
он успел уже дважды отсидеть в тюрьме, работал в Баку, з Екатеринославе,
в Донецком, бассейне. За годы нашей разлуки он зырэс, зозмужал. Он сомне-
вался з большевизме, опасаясь, что мы можем превратиться в узкую секту
бланкистов; он ратозал за широкое, за самодеятельное рабочее движение,
но в то же время был за подполье, против союза с либеральной буржуазией,
сошелся с нашим кружком, жил с ним одной жизнью. Тюрьмы и ссылки,
скитания и работа нисколько не убивали в нем здоровья и свежести. В1 ссылке
он охотно и усердно пилил и колол Дрова, переплетал книги, летом сплав-
лял бревна, грузил и разгружал пароходы Не все, не зсегда у него выходило
удачно. Как-го он подрядился переклеить обоями комнаты у одного старо-
вера-торговца. Обои были дорогие. Ян начал работать с обычным для него
рвением и расторопностью, но, когда торговец полюбопытствовал и осмотрел
первую оклеенную комнату, столовую, оказалось: обои со сложными ри-
сунками были наклеены «вверх ногами». У Яна хватило добродушия
и стойкости уверять купца, что теперь «по-новому» именно так этого сорта
обои и наклеивают, но если он, хозяин, желает, чтобы Ян сделал по-иному,
то он возражать не будет. Об’яснения Яна купца не удовлетворили, он про-
гнал его, грозился с ним судиться, нс почему-то этого не сделал. После «слу-
чая» Ян, однако, избегал встречаться с купцом, старательно обходя его дом.
Ян много читал, я всегда поражался его сметливости, его интуитивному
умению схватывать существо вопроса; происходило это, вероятно, оттого,
что он многое зидел. Он умел резонерствовать, и мне казалось, что у Яна
между мыслью и действием не бывает промежутка: он думал, действуя.
Яна нельзя было воспроизвести в представлении спокойном: он всегда что-то
говорил повышенным голосом, что-то делал, махал руками, шагал, курил,
хохотал, хлопал по спине, пел, оглушительно сморкался, мускулы его
лица отличались необычайной подвижностью и выразительностью.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
149
Собирались мы обычно у Николая, семинариста, говорившего сильно
на «о», приятного увальня с развалистой походкой, изрядно косолапого,
с русой, окладистой бородкой. Николай любил задушевные разговоры о своей
«драме жизни» Драма его состояла в том, что в Саратове жили две фельдше-
рицы подруги — Рая и Сима. Симу он, видите ли, любил телесно, а Раю —
духовно. И Сима и Рая писали ему письма, считая себя его невестами. И Рае
и Симе он отвечал, одинаково обнадеживая их и не зная, на ком же ему
жениться. Но и Рая и Сима были далеко, а близко в ссылке — стоило только
перейти улицу — жила Маруся, и, хотя она была и хуже и Раи и Симы,
Николай тем не менее любозь к ближнему предпочел любви к дальнему
Это было вполне естественно, так как у Николая, го его заверениям, появи-
лись опасные для здоровья признаки: стукало в голову, в самый затылок.
У Маруси от Николая родился ребенок. Когда истек срок ссылки, Николай
поехал в Саратов, долго недоумевал и скорбел, как ему быть с Раей, с Симой
и с Марусей, настолько долго, что и у Раи и у Симы появилось от
него по ребенку. Но все это было позже, пока же Николай для разре-
шения «драмы» по вечеоам приглашал собеседников, пил водку с чем попало,
даже с молоком, «открывал душу», испрашивал советов, утверждал, что
он запутался в «драме» из-за своего любвеобильного сердца, но еще больше
из-за благородства, присущего ему в такой степени, что он, захмелев, назы
вал себя не иначе как «Гобеленом» и почему-то вдобавок «Дортуаром». Так
его и прозвали—Гобелен-Дортуар. Кто-то Гобелена переделал на Кобелена.
А впрочем, он был и в самом деле сеодечен и очень уступчив
Недалеко от Николая жил ткач Василий. У него было очень длинное
туловище и короткие ноги. Он говорил всегда суетливо и невразумительно,
читал книги без подготовки и без разбора, отдавая предпочтение филосо-
фии: Зиндельбанду, Вундту, Дицгену, Фейербаху, Энгельсу. От этого чтения
в его голове произошла величайшая перепутаница- Не глупый и наблюдатель-
ный ст природы, он часто производил впечатление совсем сбитого с толку
человека. Василий любил употреблять к месту и не к месту замысловатые
обороты, иностранные слова, цветистые изречения. На одном из дис-
путов е анархистами, помню, он попросил слова. — Вот вы говорите, —
заявил он,—анархия, коммуна, индивид, а я вас спрошу сейчас... — здесь он
оглядел вызывающе противников, с йзартом продолжал: — А я спрошу вас...
что такое абсолют? — Он ехидно прищурился, ожидая ответа. Все молчали.—
Не знаете,—не суйтесь рассуждать, абсолют вам почище индивида будет. —
Василий любил помечтать вслух о будущем социалистическом обществе,
уверял, что тогда у каждого «трудящего» будут свои дома, и на крышах про-
изростут деревья и цветы. — Утром проснешься, взойдешь на крышу, польешь
цветочки, погреешься на солнце, выпьешь кофию и—на работу,—и никакой
тебе философии и психологии. — Очевидно, в конце концов, и философия
и психология его угнетали.
' Солидного и в летах Скобноровича именовали «Чок-бором». Толстый,
курносый, с заплывшими глазками, скуластый, постоянно задыхающийся, он
носил умопомрачительные широченные подтяжки и брюки. Чок-бором его
прозвали потому, что он надоел приятелям и знакомым разговорами, как он
150
А. ЬОРСНСКИЙ
из простой берданки с помощью каких-то особо хитрых нарезов в дуле
сделал ружье системы «чок-бор». Знающие люди утверждали, что он оконча-
тельно испортил ружье, но Чок-бор был об этом совсем иного мнения. Он
представлялся страстным охотником, но, кроме галок и ворон, никогда с охоты
ничего не приносил, по поводу чего, однако, унынию не предавался. У Чок-
бора были приемный сын и жена немка—рыжеволосая и в бородавках. Немка
была восхитительно глупа и ни слова не говорила по-русски, а Чок-бор ни
слова не знал по-немецки. Неизвестно, как ухитрились они прожить вместе
двенадцать лет, ко Чок-бор проклинал свою судьбу, вспоминая о немке,
называл ее ведьмой, чортозой перечницей, кикиморой, уверял, что единствен-
ное преимущество его брака перед всеми прочими заключается в том, что
он может сколько и когда угодно «обкладывать» немку. Он производил при
нас наглядные опыты, немка испуганно таращила глаза, мы смущались,
Чок-бор выходил из терпения, брал знаменитое ружье с необычайными наре-
зами в дуле, уходил на охоту, возвращался домой мокрый и грязный. Каждый
месяц он разводился с женой, но появлялись неожиданные и непредвиденные
препятствия и осложнения, Чок-бор приходил к нам, чесал за ухом, отирал
жирный пог с лица, говорил, безнадежно махая рукой:—Ничего не выходит
с разводом, тянуть, видно, мне лямку до самой смертушки.—Скорбел он не
долго, утешаясь на товарищеских вечерах, где пел фальшивым дрожащим
тенором, расстегнув жилет, раздирательные романсы:—«Если измена тебя
поразила, если тоскуешь и плачешь, любя, если в борьбе истощаются силы,
если обиды терзают тебя...» и т. д. Он любил также произносить простран-
ные речи на собраниях, неизменно начиная их словами:—Если, товарищи,
посмотреть на этот вопрос с юридической точки зрения...—что свидетель-
ствовало о принадлежности его к сословию Фемиды. Юридическая точка зре-
ния редко принималась во внимание. Скобнсрович относился к этому, как
к неизбежности, полагая, что мы до юридической точки зрения не доросли.
Незаметно входила в комнату и неслышно садилась, непременно где-
нибудь поодаль, в углу, в тени, опрятная, ко всем одинаково расположенная,
черноокая и черноволосая Дина. Она всегда кому-нибудь помогала: шила,
чинила белье, доставала деньги, искала нужную референту книгу, носила
передачу ссыльным, сидевшим в арестном доме за нарушение административ-
ных предписаний, вела обширную деловую переписку. У нее была чахотка,
но она никогда не говорила о своей болезни. Она знала, у кого какие род-
ные, есть пи дети, жена «на воле», — а мы ничего не знали о ней, о том, как
она живет. Было известно, что где-то на юге, у родных, Дина оставила дочь
лет пяти-шести, но и о ней она рассказывала неохотно. Провожая ее ве-
чером домой, я спросил се однажды, почему она скрытная, Дина просто и
коротко ответила:
— Я — нс скрытная. Я не умею рассказывать о себе.
Она зябко поежила плечами, в полуоборот повернув ко мне голову.
В лунном свете агатом сияли се черные печальные глаза. Широкий мягкий
рот был по-лягушечьи раздвинут, как у египетских мумий, придавая ее
лицу что-то древнее и загадочное. В примирительной, скупой улыбке чуди-
лось нечто прощальное, и вспоминалось вечернее заходящее солнце. С тех
ЗА ЖИВСЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
151
пор прошло много лет. Дина давно умерла. Я видел за эти годы много и
обыкновенных и необыкновенных людей, участвовал и очевидствозал в не-
виданных событиях, прочитал сотни прекрасных, великих книг, запомнил
ряд знаменитых изречений, — но и годы, и люди, и события, и книги не
стерли в моей памяти правдивых и таких чистых слов нашей скромной тог-
дашней подруги Дины: «Я не умею рассказывать о себе., я не умею расска-
зывать о себе». Я никогда о них не забуду, они дороги мне и священны,
эти как-будто незначительные слова,—они запомнились на всю жизнь, от
них делается легко и грустно.
Дина не умела не только рассказывать о себе, но, кажется, и думать
о себе, не даром у нее были такие материнские, маленькие, заботливые руки.
Для нее мы являлись не только товарищами, но и братьями — она смотрела
на нас глазами старшей сестры. Она вносила в наш кружок женскую, се-
мейную теплоту, которой нам так не хватало. При ней не выговаривались
громкие и пустые слова, не хотелось лгать, ей легко было рассказывать
о том, о чем редко говорят друг с другом в революционной среде,—о личном,
о сокровенном. Дина никогда не отказывалась от поручений, она всегда
куда-нибудь торопилась.
— Дина, куда вы спешите?
— К одному товарищу, по одному делу, в одно место.
— Что вы, Дина, делали вчера после обеда? Я заходил к вам и вас
не застал.
— Я была у одного товарища, в одном месте, по одному делу.
Она знала всех ссыльных, ее тоже все знали, но никто из нас не
знал ее фамилии.
Дина дружила с маленькой и полной Розой. О Розе Вадим рассказывал:
— Ты понимаешь, — Вадим эти слова тянул и делал ударение на ка-
ждом слоге, — ты понимаешь, всем хороша девица, но... слишком увлекается
самообразованием.
— Это плохо?
— Это не плохо, это очень даже похвально, но... магнетизирует она
нашего брата, ей-ей.—Товарищ,—говорит,—займитесь со мной по «Эрфурт-
ской программе», я ничего не понимаю в кризисах. Ну, товарищ, натурально,
начинает с ней заниматься. Сидит эта самая Розочка во время учебного часа
и как-будто боится слово мимо ушей пропустить, а между прочим понемногу
все придвигается к своему учителю, все придвигается, и смотрит все больше
и больше, эдак пронзительно и завлекательно. Ты, понимаешь, говоришь,
говоришь, говоришь, а ока магнетизирует, легохонько к тебе прикасается,
все прикасается. Ну, учитель, натурально, начинает сбиваться, путаться, гмы-
хать, носом сопеть, как паровоз какой, балдеть, а она набавляет, усиливает:
глаза опустит, а глазища у ней с ресницами, например, как опахала какие,
веером вниз, аж ветер идет, — да еще грудь в придачу пустит, вверх и вниз,
вверх и вниз, вверх и вниз. Ежели во-время не уберешься, готово дело: про-
грамма— к лешему на кулички, о кризисах ни слуху, ни синь-пороха, кон-
центрация капитала — ко всем дьяволам. Какой тут кризис, тут, брат, такие
концентрации и экспроприации экспроприаторов происходят, что и во сне
152
В А. ВСРОНСКИЙ
не приснятся... И это даже все ничего и даже пользительно, только капризна
очень, очень капризна. Репетиторов этих самых меняет без пощады и потом
вообще. . напориста. Иные сами первыми отбой бьют: — Я, мол, товарищ
Роза, с прискорбием должен отказаться от занятий с вами, потому пере-
гружен очень. — А другим она сама отказывает: — Товарищ Ефим, простите,
я вам очень признательна за ваши чудные лекции и указания, но должна
взять другого руководителя, мне нужно, чтобы со мной занимались еще и
по-немецки, а вы по-немецки не знаете, я же собираюсь за границу.—От-
ставка, — одним словом... После приходится разбирать дела и поступки этих
самых руководителей: либо один другому в морду даст, либо обозначит ка-
ким-нибудь неудобосказуемым наименованием с прилагательным в три
фута...
Вадим злословил и балагурил. Правда состояла в том, что разбитная
Роза с алым и подвижным языком, кончиком которого она то и дело под-
лизывала сохнувшие губы, искала себе мужа, и, так как намерения ее были
положительны, а в ссылке семейственного человека найти было не легко,
то ей, действительно, приходилось менять руководителей, тем более, что
многие из них не прочь были выступить в качестве страстных, но ветре-
ных поклонников и соблазнителей. Занималась же Роза прилежно, зубрила
«Эрфуртскую, программу» и комментарии к ней, будто должна была держать
дипломный экзамен.
Молодой рабочий, металлист Андреев, с длинными болтающимися ру-
ками, флегматичный на первый взгляд,— обычно ко всему внимательно и со-
средоточенно приглядывался, отличаясь большой застенчивостью. Когда голо-
дал, ходил с книгой. Если его приглашали обедать, он поднимался с места,
говаривал.—Спасибо, я сыт, лучше пойду почитаю Меринга, занятная кни-
жица.— Жил он уединенно, к себе никого не приглашал, но собрания посещал
исправно.
Латыш Бойтман, обросший зверски волосами, с глазами, глядящими
исподлобья, но в сущности добрыми, походил на гнома. Он был до того не-
разговорчив, что редко отвечал даже на вопросы По неделям пропадал в лесу
на охоте, уезжал также часто в море на острова ловить рыбу. Стражники,
которым поручалось следить, чтобы ссыльные не отлучались за черту го-
рода, вели с ним бесплодную войну из-за этих отлучек. Возвратившись с
охоты или с рыбной ловли, Бойтман охотно дарил товарищам рябчиков,
уток, рыбу.
К Яну часто заходил Иосиф Гольденбсрг. С утра до вечера, весело по-
свистывая, он лудил самовары, медную посуду, умывальники, чайники, испра-
влял примусы, делал ведра, набивал обручи на кадушки. Он много зараба-
тывал, щедро помогал товарищам.
Юного, вихрастого боевика-дружинника Терехова Вадим звал «забу-
бенной головушкой». О своих боевых похождениях, о нападениях на городо-
вых, о том, как с группой рабочих он отстреливался в лесу от казаков,
Терехов повествовал, будто, о прогулке или об ежедневных обычных делах
Несмотря на административные стеснения, мы жили довольно привольно.
Кругом нас были снега, льды, море, река, скалы, грубоватый, но крепкий и
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
153
здоэовый поморский быт. Нам присылали бесплатно газеты, журналы, книги.
Дни проходили однообразно, но не томительно, по крайней мере, в первый год
ссылки. Мы часто собирались, спорили, получали исправно нелегальную ли-
тературу. Полиция нам докучала, но не очень назойливо. Раза два в неделю
по квартирам ходили стражники проверять нас. Раз в месяц мы являлись в
полицейское правление получать денежное пособие—восемь рублей с копей-
ками. Запрещение не отлучаться дальше трех верст в окружности от города
не соблюдалось. Иногда с полицией происходили очередные стычки: то заста-
нут собрание, то произведут обыски, то запретят показываться в районе ле-
сопильного завода. Исправник—осанистый, седой старик—держал себя с нами
вежливо-холодно. Его помощник—плюгавый, пьяница—был хуже, мы нередко
с ним ссорились. Полицейский надзиратель и стражники нас побаивались.
Вспоминая годы ссылки и то время, я вижу прежде всего моих сорат-
ников, совольников и друзей. Я благодарю судьбу за то, что она подарила мне
их. Мои лучшие помыслы до сих пор связаны с ними. Они для меня
и семья, и родина, и милое прошлое, и славное будущее. Они цветут сейчас
в моей душе, подобно редким цветам на горных склонах по соседству уже
со снегом. За верное вольное содружество, за крепкие рукопожатия, за
товарищеские беседы во вьюжные вечера, за смех, за шутку, за смелость,
за дерзость, за неугомонные кочевья, за готовность помочь друг другу ценою
жизни, за горячую веру-уверенность в самые горькие годы, за нашу чудесную
единственную отважную вагагу!..
...Несколько дней спустя после моего приезда был маскарад на катке.
Каток содержался колонией ссыльных. Чистый доход с катка, довольно,
впрочем, ничтожный, шел в кассу взаимопомощи. Власти об этом знали, но
делали вид, что не знают. Содержать каток ссыльным помогал начальник
местной пограничной стражи. Он присылал солдат поливать каток, построил
теплушку, сложил снежную гору. Сам он не катался, но часто приходил
смотреть на катающихся, охотно беседовал со ссыльными, уходил домой,
пил в одиночестве водку.
Я взял у Гольденберга коньки, вместе с Яном отправился на маскарад.
Просторный, cg скамьями для отдыха, с чистым и гладким льдом, каток
защищался по краям густо насаженными елками. Светила луна, но на про-
волоках, протянутых через каток, качались разноцветные фонарики, кидая
неверные, дрожащие тени. В теплушке хрипел надсадно граммофон.. Прошел
хор балалаечников-ссыльных. Показались замаскированные. Кучуков
напялил на себя идиотскую маску—собачью голову. Узнать его было нетрудно.
У него беспомощно раз’езжались в разные стороны ноги, подгибались колени,
длинными руками он загребал воздух и время от времени проделывал ими
таинственные и нелепые пассы, будто пытался кого-то гипнотизировать,
совался из конца в конец, мешал кататься, сбил несколько человек с ног,
вывалялся в снегу и успел уже ободрать себ бок. Николай завесил лицо
черной тряпкой, в тряпке вырезал несколько дыр для глаз и рта; он косо-
лапил, но направо и налево, кстати и некстати, стараясь быть изысканным,
повторял: «Пардон, пардон». Вадим без маски и без книг по аграрному вопро-
су ожесточенно й безжалостно уродовал лед так, что осколки брызгами летели
154
А. ВОРОНСКИЙ
во все стороны. Ян трясся на коньках, как в лихорадке, горбился, растопы-
ривал пальцы, махал руками, точно собирался лететь. Чок-бор пыхтел, снимал
шапку, гладил себя по лысине и, кажется, больше сидел на скамье, чем
катался. Я заметил также тонкую, молодую женскую фигуру в темно-голу-
бом костюме польского гусара с бархатной маской,—«гусар» держался на
коньках уверенно и непринужденно. Эсер Нифонтов оделся монахом-капу-
цином. Еыл еще Мефистофель, китаянка, негр, вымазанный сажей, а одному
из ссыльных, анархисту Беликову, загримированному каторжанином с вере-
вочными кандалами, пришлось на время уйти с катка и переодеться по
требованию помощника исправника.
Отметив, что на катке нет опытных конькобежцев, я почему-то решил,
будто я катаюсь лучше других, что я — строен,, и что все обращают на меня
внимание. Правда, прикрепив коньки, я с горечью убедился, что многому
разучился, что голландских шагов я делать больше не умею, но это ничуть
не умерило работы моего воображения. Я закладывал за спину руки, отки-
дывал голову, сгибался, лавировал между катающимися, тормозил на мой
взгляд очень изящно бег, был уверен, что женщины смотрят на мои пируэты
восхищенно Равняясь с ними и обгоняя их, я придавал своему лицу холодное
и надменное выражение. Больше всего мне хотелось привлечь внимание
«гусара», но так как этого не случилось, я решился сам пригласить маску
«на несколько туров», как я мысленно говорил себе. Маска приняла мое
предложение. Когда она, отвечая на вопросы, оборачивалась в мою сторону,
я старался разгадать и восстановить черты ее лица. Маленькая провин-
циальная несуразица: у «гусара» около губ с правой стороны сидела искус-
ственная родинка-мушка. Оттого, что верхнюю часть лица незнакомка
закрыла, нижняя часть запоминалась с особой отчетливостью: у ней был
почти еще детский пухлый подбородок, чуть-чуть приподнятая верхняя
влажная губа, капризный рот, и около губ, в углах их, притаился свежий
уют. Лунный свет блестел на ее зубах, когда она смеялась, дымился на лице,
в темно-каштановых волосах,—от него лицо делалось как призрачным. При-
зрачным казался и ее подвижный и по-девичьи колеблющийся стан. На всем
ее облике было хрупкое, голубое и лунное.
Началось с того, что мне решительно на этот раз не понравились мои
рваные в пальцах перчатки. «Какой позор, — подумал я, — революционер-
большевик, оказывается, может стыдиться своих худых перчаток!» Однако,
несмотря на назидательное размышление, я судорожно сжимал пальцы в
кулак, чтобы «гусару» не были видны дыры. Это мне не удавалось, я снял
перчатки. Незнакомка заметила, что мои руки коченеют, спросила, почему
я без перчаток. Я ответил, что мне жарко. Маска искоса взглянула на мои
руки — они были иссиня-белые. — Неправда,—сказала она,—вы обморози-
тесь. — Я заверил ее, что это только так кажется, будто моим рукам холод-
но, кроме того, им, может быть, с виду и холодно, но на самом деле даже
жарко, это часто случается. Маска весело рассмеялась, заглянула мне в лицо.
— Я знаю, почему вы сняли перчатки. Они у вас... не в порядке
Покраснев, я оторопело ответил.
— Ничего подобного, они у меня в полном порядке
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
155
Маска замедлила бег.
— Покажите.
Я не знал, что мне ответить. Наш разговор происходил в конце катка,
у крутой и высокой снежной горы. Неожиданно для самого себя я пробормо-
тал от смущения:
— Это неважно. Не .хотите ли лучше скатиться вместе со мной на
коньках с горы?
Маска в нерешительности посмотрела на гору.
— Я никогда с горы, да еще с такой большой, на коньках не каталась
Это не опасно?
— Нисколько не опасно, — горячо заявил я. — Вы держитесь крепче
за меня, мы отлично с’едем. В свое время в Финляндии я катался на конь-
ках почти каждый день с гор, еще более крутых.
Я лгал. В Финляндии с гор на коньках я никогда не катался, а лишь
видел, как катались финны, — этим мой опыт и ограничивался. Но я больше
всего боялся, что маска вспомнит о перчатках, и готов был провалиться в
прорубь, сломать себе ногу, свихнуть шею для того, чтобы этого не было.
Не дожидаясь согласия, я решительно двинулся вперед, потянув за собой
маску, — она неуверенно последовала за мной С трудом по обледенелым
ступенькам забрались мы на гору. Посмотрев вниз, я испытал робость, но
отступать показалось мне поздно Неестественно - уверенным -голосом я стал
давать маске советы:
— Надо тверже держаться на ногах, дышать свободно, не падать ду-
хом, смотреть уверенно и бодро вперед, выравниваться, если теряете равно-
весие.
В таком духе я долго наставлял спутницу, должно быть, потому, что
хотел оттянуть решительный момент. Несносные перчатки! Наконец, я взял
маску крепко за руку. Раз, лва, три! — мы стоемглав понеслись вниз.
В ушах засвистал воздух, дыхание захватило, казалось, мы соскользнули в
пропасть. Я не выдержал, колени мои подогнулись, ноги потеряли устойчи-
вость. — Садитесь, — закричал я, лишаясь равновесия, и в то же время ин-
стинктивно пытаясь найти в спутнице опору, цепляясь крепче за ее руку
и подаваясь к ней. В следующий момент я треснулся боком об лед, увлекая
за собой маску, наши руки разомкнулись, мы оба полетели, сметая снег,
ледяные камушки, ударяясь о боковые в четверть аршина барьеры. Мы про-
летели еще саженей пять по ровному льду, оставив позади себя гору, пока
остановились. Я первым поднялся со снега, с ужасом вспомнил, как нелепо
задирал ноги при падении, бросился к спутнице, поспешно поднял ее, за-
ботливо стал отряхивать с нее снег. Бархатная маска спала у нее с лица,
я увидел японский разрез глаз, приподнятые к вискам брови, матовую бе-
лизну кожи. В ее глазах еще не прошел испуг, они были расширены и темны.
Спутница жутко молчала. Я пробормотал в свое оправдание-
— Вышло не совсем удачно.
Спутница ничего не ответила.
— Да, — продолжал я упавшим, глухим голосом, — когда я был в Фин-
ляндии ..
156
А. ВОРОНСКИЙ
Спутница не дала мне докончить фразы.
— Не знаю, что было в Финляндии, но вы взялись не за свое дело:
я упала по вашей милости. Бы не умеете кататься с гор на коньках.
— Простите... неудачный случай... сколько лет катался... — бормотал
я, не глядя на нее и старательнейшим образом продолжая счищать снег с гу-
сарского мундира.
От позора и растерянности я в забывчивости полез в карман, вытащил
и надел перчатки. А может быть, я сделал это для того, чтобы лучше и
удобнее было стряхивать снег.
Спутница уставилась на мои голые пальцы, торчавшие из дыр. Я ощу-
тил на руках ожоги, не смея даже убрать рук.
— Вот видите, я была права: ваши перчатки не в порядке.
— Ничего подобного, — заявил я вопреки полной очевидности. —
Это... только так кажется. — «Какой позор, — промелькнуло у меня
в голове, — революционер-большевик и... чорт знает что».
— Это же чорт знает что... — машинально и неожиданно для себя про
бурчал я, чувствуя себя идиотом и не вэ-время, поздно, спохватываясь.
Спутница вопросительно и недоумевающе посмотрела на меня, спросила:
— Что вы сказали, что вы чертыхаетесь?
— .Ничего подобного, — мрачно и упорно заявил я, едва сознавая, что
я говорю.
Вдруг спутница рассмеялась открыто, звонко и заразительно. Я тоже
рассмеялся, теряя свою растерянность. Мы посмотрели пристально друг другу
в глаза. Она перестала смеяться, я тоже. Ее взгляд сделался неподвижным,
напряженным и почти строгим. На мгновение меж нами как-будто исчезло
невидимое, но постоянно ощутимое людьми в их отношениях препятствие,
и мы соприкоснулись обнаженными, совсем голыми взглядами. Как-будто в
каждом из нас проснулось иное существо, неведомое нам самим, непонятное
и настоящее. В этом было что-то колдовское, страшное и обворожительное.
В глазах незнакомки была смерть и жизнь Кто-то с катка бросил в нас
комом снега—он попал мне в плечо. Я вздрогнул, отзел от нес взгляд, сказал,
чтобы что-нибудь сказать:
— Когда я был в Финляндии...
Странное выражение в глазах незнакомки исчезло. Она сделала вид, что
стала внимательной и, передразнивая, спросила насмешливо:
— Да, "что же случилось, когда вы были ,в Финляндии?..
Неизвестно, что я ответил бы ей, но в это время я увидел около нас
исправника. Засунув глубоко руки в карманы шинели, откинув назад го-
лову, и, показывая седую, благообразную бороду, он. мельком взглянул на
меня, потом обратился к незнакомке внушительно и мягко:
— Ина, кто это тебя надоумил кататься на коньках с горы? Ведь так
можно на веки искалечить себя. Пора домой, ты и без того уже давно на
морозе.
«Какой позор для большевика-революционера: она — дочь исправ-
ника»,— опять подумал я, снова чумея и оторопело смотря на исправника и
на свою спутницу.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
157
— Я сейчас, папа. Проводите меня до теплушки, ну?... — сказала Ина,
обращаясь ко мне. Я подал ей руку, мы медленно направились к теплушке.
— Ужасно неровный лед,— заявил я Ине.
— Ничего подобного. — Она явно передразнивала меня. У теплушки,
прощаясь, я, неизвестно к чему, сделал ей под козырек по-военному. Она
быстро оглянулась, торопливым, как мне показалось, немного испуганным,
заговорщицким и горячим топотом промолвила:
— Вы завтра придете на каток? Приходите, будем кататься вместе.
— Непременно, — тоже шопотом ответил я, забегая вперед и отворяя
дверь теплушки. От ее шопота мне сделалось вдруг душно; от’езжая, я
расстегнул пальто и размотал шарф на шее.
На катке «бал-маскарад» продолжался. Кучуков снял маску, катался,
изогнувшись в три погибели- Вадим уже затеял спор с эсерами в углу
катка, громил социализацию земли, как мелкобуржуазную утопию. Нико-
лай истово волочил с собой барышню в меховой шапке, ковыляя и путаясь
ногами, с умученным видом. Чок-бор сидел на скамье, курил и лениво под-
тягивал ремни на коньках; хор балалаечников рассыпался несложными рус-
скими песнями, камаринской, польками. Я разыскал Яна, узнать подробнее
о «гусаре». У исправника есть дочь Ирина, она год тому назад окончила
гимназию, живет с отцом в то время, как семья находится в Архангельске.
Ирина нс отказывается от знакомства со ссыльными, отец ее балует. — Дев-
чонка довольно ветреная, а главное — исправницкая дочка, — не то служит,
не то собирается служить машинисткой у папаши в полиции, — заключил
Ян свой рассказ о ней. Я снял коньки, поспешил домой. Луна закрылась
тучами. В прогалинах загадочно сияли холодным стеклянным блеском, как
будто соленые на вкус, звезды. Они говорили мне о неизвестных, о неизве-
данных судьбах. Дома я прежде всего нашел перочинный нож, искромсал
старые перчатки, без числа вспоминал о шопоте, и опять мне делалось
душно; потом укорял себя в распущенности и в чуждых пролетариату на-
строениях, решил на каток больше не ходить, но тут же поймал себя на
том, что без слов, но упорно повторяю: «Приходите, будем кататься
вместе, приходите, будем кататься вместе». — Не пойдешь, — со скрежетом
приказывал я себе. Заснул я'только под утро
На другой день я прежде всего убедил себя, что без теплых перчаток
зимой, да еще в ссылке, на севере, мне не обойтись. Поэтому, нисколько
не то собирается служить машинисткой у папаши в полиции, — заключил
бирал покупку, истратив на нее треть месячного пособия. Дальше я столь же
рассудительно напомнил себе, что обещал Ине встретиться с ней на катке
и что невежливо, неблагородно и непристойно нарушить обещание. Одним
словом, вечером я катался с Иной, щегольски, по силе семинарской возмож-
ности, натягивая на пальцы лайковые теплые перчатки, и, когда Ина по-
хвалила их, я не мог подавить довольной ухмылки, со стороны, вероятно,
достаточно глупой и даже дурацкой. Ночью меня грызла совесть. «Не-
ужели, — говорила она мне, — тебе приятно быть в обществе самой обык-
новенной провинциальной барышни, дочки исправника? Что скажут ссыльные
товарищи? Необходимо прекратить эти встречи, завтра ты не идешь на
158
A. BOPGHCKMR
каток». Но и завтра, и на четвертый, и на десятый день я продолжал бы-
вать на катке, убеждая себя, что катание очень полезно для здоровья, а
если следует кататься и на катке бывает Ина, и с ней катаются и другие
ссыльные, — то почему мне нельзя на досуге приятно провести время? Но
мне было более чем приятно. Каждый раз, когда я видел ее тонкую, в черном
тулупчике фигуру, ее длинные косы и банты, уют в углах губ, японский,
миндальный разрез глаз, приподнятые брови, при чем верхняя часть ее лица
была восточной, хитрой, а нижняя—мягко очерченной русской, немного без-
вольной и еще неопределенной, — я испытывал радость и уносил с собой
образ счастья. Между нами установилась безмолвная, дорогая мне близость.
Если я выходил из теплушки на каток позже ее и бежал на коньках следом
за ней, я знал по каким-то точным и неуловимым признакам,—по насторо-
женной ли ее спине, или по выжидательно чуть-чуть вытянутой голове, —
что она ждет, чтобы я пригласил ее. Наоборот, когда она каталась нс со
мной, я смотрел ей вслед и твердил про себя «Сейчас она будет со мной,
вот она обернется у этой елки с обрубленной верхушкой» — она оборачи-
валась и улыбалась мне через плечо, спустя дзе-три минуты мы вместе бе,-
жали по льду. Наши разговоры и беседы отличались обычной в этих слу-
чаях бессодержательностью. Я говорил ей: сегодня лед лучше, чем вчера,
не за горами весна, коньки следует время от времени точить наждачной
бумагой и т д. Я рассказывал ей содержание прочитанных повестей, ро-
манов, сообщал газетные новости, избегая политических вопросов. Я любил,
когда она слушала о таинственных происшествиях, о загадочных престу-
плениях — тогда лицо се делалось наивным и любопытствующим, она смо-
трела на меня, широко раскрыв глаза, полуиспуганно, крепче сжимая мне
руку. Она была прекрасна и счастлива своей молодостью восемнадцати лет.
Она была молода и поэтому должна была находиться в постоянном, в не
прерывном движении. Она не могла, не умела спокойно сидеть, не мосла
чего-нибудь не делать. Она каталась на коньках, кокетничала, болтала, по-
правляла волосы, растирала щеки, теребила косы, расспрашивала, шутила,
капризничала, садилась и тут же вставала потому, что у нее была во всем
этом простая потребность молодости. Она часто смеялась не от того, что
видела и слышала смешное, а оттого, что того требовала ее девичья бес-
сознательная чувственность. Смех у нее был полный, грудной, призывный,
с глубокими, неожиданными серебряными переливами. Когда смеялась, она
розовела. Она скучала и делалась вялой, если ей приходилось находиться
в бездействии, — лицо ее серело, делалось старше и менее выразительным.
Впрочем, во всем ее облике было много еще незаконченного, незапечатлен-
ного. Она жила свободной от докучных, житейских мыслей и забот, от на-
пряженной, отвлеченной головной работы, от каких-либо навязчивых идей.
Она решала вопросы не сомневаясь, ответы давала не задумываясь. С недо-
верием, с опасением она встречала мои редкие попытки привлечь ее вни-
мание к сложным, к запутанным явлениям жизни, или когда я делался слиш-
ком рассудочным, впадал в поучительный тон. — Вы, очевидно, очень много
знаете, — говорила она мне. Это звучало скорее как осуждение, и она ста-
ралась перевести разговор на другие, более близкие ей и понятные вещи.
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ
159
Она бессознательно оберегала себя от всего, что требовало упорной ум-
ственной и нравственной работы. Больше того, ока полу-враждебно и во вся-
ком случае неприязненно-равнодушно относилась к моим политическим
взглядам. Она это делала не в силу того, что продумала это свое отрица-
тельное отношение, а в силу того, что не хотела ни думать, ни рассуждать.
В ней было еще много детского и в то же время уже лукаво-женственного.
Я продолжал клеймить себя за общественную и личную неустойчивость;
и самое странное, непонятное заключалось в том, что при встречах с Иной
я чувствовал себя неопытным подростком, а на нее глядел, как на более стар-
шего, житейски опытного человека, хотя своим рассудком я понимал, что
это не так. Я — профессиональный революционер, дважды сидевший в
тюрьме, руководивший округом, привыкший к опасностям и лишениям,—сму-
щался перед Иной, робел, глупел, терялся. Она это чутьем видела и по-
нимала, невольно усваивала в отношениях ко мне покровительственные ма-
неры, в ее разговоре со мной иногда звучала снисходительность. Это было
обидно, но изменить этого я не мог, не умел.
Я опасался неблагоприятных разговоров среди ссыльных по поводу
моего знакомства с Иной. Ян и Вадим надо мной подсмеивались. Один слу-
чай помог мне. Существовало распоряжение, запрещавшее местным жителям
общаться с ссыльными. Распоряжение никогда строго не выполня-
лось. а то, что происходило на катке, нарушало его окончательно. Поли-
цейское правление решило водворить порядок. По вечерам на катке стали
появляться помощник исправника, надзиратель и стражники. Они подходили
к ссыльным, которые катались с «местными», отзывали их в сторону, де-
лали соответствующие внушения с предупреждениями, «протестантам» пред-
лагали покинуть каток. Ссыльные решили сопротивляться. В очередное ка-
тание они усиленно приглашали местных девиц, а я, отчасти по наущению
приятелей, отчасти по вольной воле, с особой настойчивостью ухаживал за
Иной, соединяя приятное с полезным. Когда на катке появились помощник
и стражники, ревностно и настойчиво начали преследовать нарушителей по-
рядка, ссыльные с ехидством показывали на меня с Иной, советуя поли-
цейскому чиновнику в первую очередь применить законность к дочери ис-
правника. Помощник нерешительно потоптался на месте, пэежил плечами,
попытался безрезультатно «пронзить меня взглядом», после чего удалился.
Вдогонку ему полетели насмешки. «Поле битвы» осталось за нами. Я ска
зал Ине, что ей придется иметь дело с отцом. Она пренебрежительно сжала
губы. Мое положение упрочилось...
... На кат!$е я познакомился с ссыльной Мирой и с ее мужем. Она
обратилась ко мне с просьбой обучить ее кататься на коньках, что я и сде-
лал, после чего стал часто у нее бывать. Мира и ее муж, социалисты-рево-
люционеры, жили уже второй год в ссылке и были известны среди ссыльных
своим хлебосольством и гостеприимством. Они занимали просторную и те-
плую квартиру, служившую для ссыльных клубом. По вечерам сюда соби-
рались играть в шахматы, в карты, поспорить, расходились далеко за пол-
160
А. ЬОРОНСКИЙ
ночь и нередко под хмельком. Андрей, муж Миры, высокий, худой, бледный,
лет двадцати семи, имел состоятельных родителей,—воронежских купцов, по-
лучал от них ежемесячно шестьдесят—семьдесят рублей; в ссылке это было
редкостью. Он казался мне бесцветным, но покладистым товарищем.
Приходили чаще всего к Мире. Она была привлекательна, умна и так-
тична. Она умела во-время обратить в шутку спор, грозивший перейти в
ссору, она относилась к нам внимательно, с участием, но без навязчивости;
ее ровный, всегда спокойный голос действовал успокаивающе, и в ней не
было распущенности, ненужного амикошонства, свойств, обычных среди
ссыльных. Мира редко смеялась, но всегда выглядела одинаково приветливо.
Ее большие серые глаза смотрели сосредоточенно, но иногда взгляд стано-
вился слепым, мертвенным, пустым, как-будто она глядела и не видела. В эти
мгновения в них появлялось что-то русалочье, дикое. Может быть, это про
исходило о г того, что длинные ресницы у нее были неправильно, неровно
посажены, особенно на изгибе век, и она чуть-чуть косила. На правой щеке
у Мир.1 лежало коричневое пятно, величиной с копейку, точно полученное
от ожога, пятно не портило лица, наоборот, оно придавало ему что-то
скорбное. Она страдала головными болями, припадками эпилепсии. В ней
было нечто надломленное, печальное и тоскливое. Я любил слушать ее не-
торопливую речь, смотреть на сдержанные, размеренные ее движения...
... р апреле лед на реке и на катке испортился, посинел, вздулся.
Снега кругом побурели, стали зернистыми. По-весеннему радостно голубели
глубокие небеса, точно под’ятые на новую высь, и вновь отверстые, по-весен-
нему веяли влажные, привольные морские ветры, от них шелушилась кожа
на лице, и на губах оставался соленый вкус, и где-то к реке прорвались со
скал студено-блещущие молодые, хмельные ручьи. И вот уже обнажились
скалы, показав свои серые, изуродованные, изрытые временем и ветрами
хребты, — и с каждым днем все гуще, все настойчивее делалось солнце. Оно
неутомимо плавало в хрусткой синеве, распустив золотые косы в льющиеся,
в несметные пояди. И уже сломался лед на реке, яростно, будто в пред-
смертных судорогах бился о каменные пороги, глыбы становились на дыбы
неуклюжими чудовищами, грызли темный от воды камень, ломали зеленые
клыки и зубы и неслись с негодующим шумом в море. Оно открылось вели-
чественное, во всю свою богатую ширь и спокойно-уверенную мощь; ис-
пещренное туманными, зозущими островами, оно колыхало на своих волнах
века и вечность. Море всегда колыхает на своих волнах века и вечность.
Угрюмые, скалистые берега приукрасились сочной зеленью, над тундрой,
над лесами протянулись синеватые пологи... Весна... Северная весна долго
заставляет себя ждать, но она приходит сразу. Она приходит, угоняя куда-то
на юг надоедливые черные ночи, — хилые, тщедушные дни оживают, бога-
тырски растут, крепнут, и все начинает торопиться, густеть, наполняться
соками, шуметь, рассыпаться птичьим перекликом, все спешит жить в недолгие
летние сроки... Проходят еще дни, и кругом все сереет. Серое море, серые
острова, скалы, седые туманы, белесые ночи, белесое небо, седые росы,
седые мхи, — пышность первого весеннего времени уже увяла, но в этой
скромности, в этой блеклости тонов и цветов, в бедности и убогости их
ЗА ЖИВСЙ И МЕРТЧОЙ ВОДОЙ
161
есть северная, русская, тихая, скромная печаль. Все словно погружено
в задумчивость и дрему, в благую, в строгую немотность. И только леса
поражают своим зеленым изобилием. Да еще зори роскошествуют. Они полы-
хают от края до края, они неправдоподобны и неестественны, они неистовы
в своей расточительности, они разбрасывают в небесном изумруде целые поля
маков, острова кораллов, горы рубинов, груды чистейшего золота, они цветут
пурпуром, багрянцем, киноварью, точно кто убрал скромную девушку —
север — в красные заморские шелка, осыпал ее цветами из садов Шираза
и благородными, редчайшими камнями. Иногда северные зори плещутся,
плывут, тают и нежатся, но иногда раскидываются страстными космами, горят
адским пламенем, дантовым адом, исподним вулканическим огнем. Северные
зори таят в себе такое изобилие самых ярких и в то же время самых тонких,
еле уловимых и восхитительных переходов, переливов, оттенков, что глаз
удивляется этому безумству, этому пиру красок и цветов. Северные зори поют
алые песни, звенят вечерним медным звоном, они рассказывают без слов
воздушные чародейные сказки, пахнут крепким старым красным вином. Лх,
они льют из опрокинутой голубой чаши божественное, небесное вино,—
недаром пьянеют от северных зорь!
Весной, после того как растаял снег, я встречался с Иной случайно во
время прогулок. Мы отдалялись друг от друга. В наших отношениях никогда
не было ни прочности, ни простоты. Я не забывал, что она — дочь исправ-
ника, она помнила, что я — ссыльный. И я все реже и реже виделся с ней,
ограничиваясь нередко при встречах обычным приветом, — но попрежнему,
глядя на нее, я испытывал радость и, когда что-нибудь делал, мне отрадно
было думать и представлять, что сказала бы вот в этом случае она, Ина
В майский вечер я сидел однажды дома, просматривая журналы и
газеты. В дверь постучали, вошла модистка Варюша.
— Ирина Петровна просила передать вам письмо и подождать ответа.
Я с некоторым удивлением распечатал конверт. Ина предложила зайти
к Варюше: «Я сижу сейчас у нее на квартире, жду вас. Мне очень, очень
нужно повидаться с вами».
— В чем дело? — осведомился я у Варюши
— Вам лучше знать, — ответила она. улыбаясь и как-будто что-то
имея в виду. — Мое дело небольшое: Ирина Петровна заходит ко мне, белье
и платья заказывать, я обшиваю их.
Я вышел вместе с Варюшей.
Модистка Варюша—одинокая, молодая женщина- -несколько лет тому
назад потеряла своего мужа-рыбака, утонувшего на Мурмане. Оставшись
с грудным ребенком, она в Архангельске прошла школу кройки, возврати-
лась в родной город, зарабатывала деньги шитьем. Кроме того, она сдавала
свободную комнату ссыльным. Сдавала она ее, как говаривали в шутку,
«с полным пансионом», то-есть сходясь с квартирантом. Ей приходилось
содержать своих сожителей; она работала на них, кормила, пэила, одевала.
Но не даром поморки певали частушки: «Хорошо у речки жить, холодно
купаться, хорошо ссыльных любить, трудно расставаться». Расставаться
Варюше приходилось часто: то у квартиранта придет к концу срок ссылки,
«Новый Мир», № 10
11
162
А. ВОРСНСКИЙ
то он убежит, то его переведут в другой город Провожая «дружка», Варюша
пекла пироги, пышки в дорогу, чинила белье, собирала последние рубли.
Потом ее видели, как она, в слезах, тащилась следом за ссыльным с мешками,
с узлами, с кульками и кулечками, поднималась по сходням на пароход, укла-
дывала вещи в сани, висла у «дружка» на шее, убивалась, просила ее не
забывать, — полюбовник конфузился, торопливо давал всякие обещания,
невнятно клялся, Варюша махала платком, подолгу не сходила с места, воз-
вращалась домой с опухшим лицом и с красными веками, горбилась над
заказами. Дальше напрасно ждала писем, посылала телеграммы, уверяла,
что скоро должна поехать к «своему», советовалась, как быть ей с домом,
продать ли его, или обождать, а может быть, лучше сдать пока в аренду.
Проходили месяцы, «свой» и «дружок» пропадал нивесть где, на письма и
телеграммы не отвечал, либо «отписывал» таким образом, что Варюша вновь
заливалась слезами. Поплакав, Варюша принимала в дом нового квартиранта,
у квартиранта появлялась свежая пиджачная пара, пальто, он ходил с сытым
и довольным видом, Варюша молодела, несмотря на новые хлопоты и работы.
И вновь ее видели, как она тащила корзины и свертки, провожала кручи-
нясь, при чем четырехлетний ее сынишка, Володя, при росстанях цепко дер-
жался за юбку «мамки» и, глядя на нее, ревмя ревел, растирая глаза до-
красна кулаченками, В среде ссыльных Варюша считалась своим человеком,
бывала у нас на вечеринках, многих обшивала, любила угощать. Была она
по-мещански миловидна: есть такие в наших уездных городах добрые, сер-
дечные, приветливые Варюши-хлопотуньи, со вздернутыми носами, с белыми,
«рассыпчатыми» телами, с большими синими, либо с серыми открытыми
и спокойными глазами, с переваливающейся, но прыткой походкой, усердные
в работе, с очень ровным характером, готовые помочь, оказать услугу.
Незадолго до моего приезда Варюша проводила одного из своих «дружков»,
живших у нее «на полном пансионе», — высокого малого, бездельника и
пьяницу, который не только обирал ее, но и избивал до кровоподтеков.
Варюша еще надеялась, что любезный Коленька, или Митенька, возьмет ее
к себе не то в Самару, не то в Одессу.
Она провела меня в свою спальню У стола, теребя косу, перекинутую
через плечо на грудь, сидела Ина. Мы остались одни, я вопросительно взгля-
нул на нее. Она была смущена и взволнована. Ее лицо порозовело, глаза
блестели, они показались мне страдальческими. Я хотел сказать несколько
обычных, ничего не говорящих фраз, но понял, что это неуместно, нервы
мои напряглись, я перестал замечать обстановку, достал портсигар, руки
дрожали. Стараясь скрыть дрожь и овладеть собой, я подошел к окну заку-
рить, чтобы она не видела трясущихся пальцев и спички. В это время Ина
сказала отдаленным и чужим ей голосом:
— Я прошу вас дать слово, что весь наш разговор останется меж нами.
— Безусловно, безусловно, — пробормотал я в совершенном смуще
кии, боясь взглянуть на нее. — Можете положиться.. Ина... Никитична ..
Петровна.—«Сейчас она будет об’ясняться мне в любви,—решил я, в то же
время чувствуя, как кровь отхлынула у меня от лица, — что делать, что
делать?., Какой позор, большевик-революционер, и... что я ей скажу?»
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ ВОДОЙ 163
Вошла Варюша, предложила чаю, мы отказались от чаю. Варюша
замешкалась у комода.
Ина сидела, олустив глаза, с пылающими щеками. Мне стало ее жалко,
и тут же я пожалел и себя. «Что делать, что сказать?.. Надо прежде всего
вернуть себе спокойствие, выдержку»,—говорил я себе, задыхаясь от табач-
ного дыма. Я зспомнил, что в семинарии, во время экзаменов, перед тем
как отвечать, мы, чтобы успокоиться, щипали себя Я с ожесточением, неза-
метно от Ины, впился пальцами себе в бедро, потом з бок, посадив два вер-
ных синяка. Щипки помогли. «Она сейчас об'яснится мне в любви... Я ей
отвечу, что мне надо обсудить, подумать... нет, сначала я поблагодарю ее,
а потом скажу, что надо обсудить... Поцеловать мне у нее руку или нет,
когда она будет мне обясняться? Или, может быть, мне. поцеловать ее
прямо в губы... но... тогда, при чем же обсуждение?... Нет, все-таки лучше
поцеловать. Да, поцелую в губы, а потом заявлю, что надо обсудить... Глав-
ное, в этих случаях развязность, все -остальное приложится... Итак... она
об’ясняется, я целую ее^. руку или губы?... благодарю, заявляю, что надо
обдумать, но прежде .всего развязность»...
Новая мысль снова сбила меня с толку: «Почему я все это пережи-
ваю скорее, как несчастие и бедствие, а не как радость- я же радовался
при встречах с Иной?». Размышлять, однако, было поздно, Варюша вышла
из комнаты.
Ина сидела у стола в прежнем положении.
— К вашим услугам, Ирина Петрсзна, — заявил я преувеличенно
громко и наигранно, садясь против нее у стола и стараясь быть развязным.
Вышло это у меня, кажется, достаточно дрянно.
Ина ничего не ответила, но взглянула на меня серьезным и осуждаю-
щим взглядом. Я осекся. Наступила тягостная пауза Вдруг Ина подалась
ко мне, приложила руки к щекам, не глядя на меня, глухо и прерывисто
спросила:
— Вы часто бываете у Миры?
Я с недоумением пристально взглянул на нее.
— Да, я часто захожу к ней.
Ина опустила голову еще ниже, так, что стал виден весь ее жемчуж-
ный и теплый пробор. Неизвестно к чему, я подумал, что, вероятно, очень
трудно и хлопотливо делать по утрам прическу с таким розным пробором,
следить за ним целый день. Это напомнило мне кузину-артистку: она при-
чесывалась не меньше двух часов, в ее спальне горела з полдень лампа,
душно и сладко пахло паленым золосом, пудрой и духами.
— Почему вы спросили меня о Мире?
Молчание. Потом Ина с потемневшими глазами, глотая слова,
торопливо прошептала:
— Потому что... потому что... Мира предательница... она служит
в жандармском управлении.
Я вскочил со стула, зло и неприязненно крикнул:
— Это — неправда, это не может быть. Вы не смеете так говорить
о Мире’
11*
164
А. ВЭРОНСКИЙ
Странное дело, в тот же миг, несмотря на неожиданность того, что мне
сказала Ина, я внутренне успокоился.
Ина тоже встала. Она стояла против меня, как мне показалось, вра-
ждебная и оскорбленная. Она сказала твердо:
— Это — правда. Она выдает вас, ссыльных. Я знаю.
Мы встретились глазами. Я отвел свои глаза первым.
— Откуда вы это узнали?
Про себя я уже решил, что верить Ине я не буду и не могу. Взбал-
мошная девчонка, она или ревнует меня к Мире, или обманывает и сплетни-
чает. Вот так об’яснение в любви... дурак, сплошной дурак!
— Мира бывает у папы. Он принимает ее на дому, в кабинете. Они
запираются. Мира сидит у нас иногда больше часа. Отец однажды прогово-
рился, когда я пристала к нему, он сказал, что Мира — опасный и нехоро-
ший человек. Он сам боится ее: она сама пишет письма прямо в Архангель-
ское жандармское управление, и он даже не знает, о чем она пишет Мира
каждый месяц получает жалованье—пятьдесят рублей. Нет, я говорю правду,
я не лгу, — закончила она горячо и просительно.
Да. Мне представились серые глаза Миры... маленькие, крепкие руки...
скорбное пятно на шеке... радушие ее... Она не может быть предательни-
цей, наша славная, чуткая, ссыльная Мира... Лжет другая, лжет исправниц-
кая дочка! Зачем? Может быть, у ее отца есть свои скрытые намерения!
Может быть, он хочет внести в среду ссыльных разлад, посеять раздор!
Может быть... Какой я дурак!..
Я прикинулся доверчивым. Стараясь показаться как можно более
искренним, я спросил Ину вкрадчиво:
— Но какие могут быть доказательства тому, что вы мне сообщили?
Ина поняла, что я ей не верю, что я лишь сделал вид, будто всерьез
отнесся к ее сообщению, она снова покраснела так, что мочки ее ушей сде-
лались почти фиолетовыми, часто задышала, спавшим голосом промолвила:
— В январе среди ссыльных были аресты, они были сделаны по доне-
сениям Миры.
Я жестко сказал:
— Это не доказательство, нужна точная проверка.
Ина дотронулась до моего рукава, беспомощно и растерянно спросила
— Вы мне не верите, да?
— Я верю вам, но тут... возможна ошибка.
Она снова стала теребить пальцами косу.
— Нет, вы мне не верите, я вижу Вы очень плохо обо мне думаете...
Хотите... я поклянусь вам чем угодно, — сказала она испуганно и шепотом,
немного наклоняясь ко мне через стол.
— Вы говорите, — перебил я ее, — что Мира часто и подолгу бывает
у господина исправника?
— Да, бывает у папы.
— Нельзя ли это проследить?
Ина выпрямилась, одно мгновение подумала, просветлела, радостно и
с готовностью ответила, кивая по-детски головой:
ЗА ЖИВОЙ И МЕРТВОЙ СОДОЙ
165
— Хорошо. Можно, это легко можно сделать... Когда Мира придет
к нам, я дам знать об этом, ну... через Варюшу. Вы тогда убедитесь, правда?
Только это надо сделать осторожно... Если хотите, когда она снова придет,
я опять скажу вам, хорошо?-
Был светлый вечер. Касаясь стекол окна, качались влажные ветки
березы с набухшими почками. Березка была молодая, тонкая, покинутая,
точно искала у сруба защиты и приюта. Вдали грузно и сумрачно морщи-
лись голые скалы, за ними у порогов кипела речная вода, в небе холодным
пламенем разгоралась заря Ина стояла у стола, положив на него руки. На
ней было темно-коричневое шерстяное платье, с глухим высоким воротником,
отороченным белыми кружевами. Кисти ее рук были худые. Она машинально
водила мизинцем правой руки по серой в клетках скатерти, в то время
как вся ее фигура ждала от меня ответа. Мизинец был нежный, беспомощ-
ный, с просвечивающей кожей, с морщинками, с розово перламутровым
коротко-подстриженным ногтем и маленьким заусенцем около него. И вот
тут, глядя на этот мизинец, со страхом и ужасом я поверил ей. Я поверил,
что она не лжет, что правдивы — и этот детский с заусенцем мизинец, и
приподнятая верхняя пухлая губа, и девичий изгиб ее спины, плеч и шеи, и
складки ее платья, и ее грудной голос, и ее японские глаза с шевелящимися
бровями. Может быть, меня убедил еще контраст и своеобразная гармония
этого контраста: мизинец был наивный и доверчивый, что ли, а лицо непри
вычно для Ины сосредоточенное, взволнованное и требующее от меня ответа.
Я больше нс сомневался ГЛой ум был подавлен тем, что я видел Я сказал:
— Да, это нужно проверить, но, простите за назойливый вопрос, почему
вы кашли нужным рассказать мне про Миру?
-Она поняла по вопросу, что я ей верю, выпрямила шею, откинув
голову, быстро ответила:
— Но ведь это очень противно и гадко. Она притворяется и обманы-
вав! вас всех. Она вам может сделать много злого... я хотела предупредить
вас. и ваших приятелей. — После паузы прибавила, может быть, уже с бес-
сознательным кокетством, мельком окинув меня взглядом: — Ия считаю
вас сбоим хорошим знакомым.
Я поблагодарил ее, — хотя слова мои были и искренни, они прозву-
чали ненужно и даже фальшиво, — суетливо и неловко помог ей одеться,
вышел от Варюши минут через десять после ухода Ины.
Припоминая на улице свой разговор с ней и Миру, я вновь стал сомне-
ваться. В десятый, в двадцатый раз я перебирал в памяти встречи, беседы
с Мирой, вечеринки в ее квартире, ее поведение, — я не мог остановиться
ни на чем, что могло бы показаться подозрительным. Не без ехидства и не
без горечи я также говорил себе: «Не поцеловать ли вам, милый друг, Ину
в губы, ха, ха, ха, дубина ты эдакая».
— Не мешало бы, — пробормотал я вслух, ожесточаясь.
Вверху надо мной хрустально, далеким, высоким, протяжным криком
курлыкали гаги, спешившие на острова к гнездам. В небе полыхали зори.
Северные зори... они льют из опрокинутой голубой чаши божественное, небес-
ное вино,—недаром пьянеют от северных зорь.
(Продолжение следует)
Пакт Келлога
OUTSIDER
I. История па кт а
Подписанный 27 августа в Париже пакт, об’являющий войну вне закона
(известный больше под наименованием пакта Келлога), является
результатом переговоров, длившихся более года. При этом необхо-
димо иметь в виду, что в первоначальной стадии переговоры происходили
лишь между Соединенными Штатами и Францией. Во второй стадии в пере-
говорах принимали участие и ряд других государств, фигурирующих затем
в качестве так называемых первоначально подписавших пакт.
6 апреля 1927 г., по случаю 8-й годовщины вступления Соединенных
Штатов в мировую войну, министр иностранных дел Франции Бриан обратился
с посланием, адресованным американскому народу. В этом послании он
предложил заключить между обеими республиками договор о вечной дружбе,—
договор, запрещающий обращение к войне, как к средству национальной по
дитики. Предложение Бриана встретило значительное сочувствие американ-
ского общественного мнения, и это обстоятельство дало возможность Бриану
в июне 1927 г. отправить на имя государственного секретаря САСШ проект
двустороннего договора, но проекту которого Франция и Соединенные Штаты
взаимно обязывались нико"да не прибегать к войне для урегулирования раз-
ногласий, могущих возникнуть между обоими государствами. Текст двусто-
роннего договора, предложенного Брианом в июне 1927 г., состоял всего из
трех параграфов, при чем в § 1 была изложена указанная выше идея отказа
от войны, как орудия национальной политики обоих госудаэств в их взаим-
ных сношениях, а § 2 устанавливал, что все конфликты, могущие быть между
обоими государствами—независимо от их происхождения и природы—дол-
жны разрешаться лишь при помощи мирных способов. Наконец, § 3 говорит
о ратификации договора и о вступлении е"0 в силу.
На июньскую ноту Бриана Келлог, по причинам, о которых мы скажем
ниже, ответил лишь в декабре 1927 г. В ноте от 28 декабря 1927 г. Келлог,
подтверждая получение проекта двустороннего договора, предложенного
Брианом, и отмечая, что традиционная дружба, которая существует между
Францией и Соединенными Штатами Америки, не зависит от существования
ПАКТ КЕЛЛСТА я
167
каких бы то ни было формальных обязательств, заявил, что вместо того,
чтобы подписывать двусторонний договор, в роде предложенного БриаНом,
обе нации могли бы сделать нечто большее для всеобщего мира, об’единив-
шись з усилии достичь присоединения основных деожав мира к декларации,
в которой эти державы отказались бы от войны, как орудия национальной по-
литики. Подобная декларация, — продолжал Келлог, — принятая основными
государствами мира, несомненно послужила бы примером для всех прочих
наций и заставила бы и их присоединиться к подобному договору. Келлог за-
являл, что правительство САСШ готово войти в переговоры с французским
правительством относительно заключения подобного договора между ос-
новными державами — договора, который был бы открыт для присоединения
к нему всех наций.
Переписка между Брианом и Келлогом продолжалась до 31 марта
1928 г. (нота Бриана Келлогу). Этой нотой был закончен первый этап не-
посредственных переговоров между Францией и Соединенными Штатами.
Убедившись, очевидно, в бесплодности дальнейшей дискуссии с Брианом, Кел-
лог обратился с нотой непосредственно к Германии, Великобритании, Ита-
лии и Японии. Нотой от 13 апреля 1928 г, адресованной указанным выше
правительствам, Келлог вкратце изложил историю своих переговоров с
Брианом и формально запросил, имеют ли правительства Великобритании,
Германии, Италии и Японии какие-либо возражения против подписания пакта
в том виде, в каком он приложен к этой ноте. Этот текст был, впрочем, иден-
тичен тексту двустороннего договора, предложенного Брианом Келлогу в
июне 1927 г. Нота Келлога произвела весьма сильное впечатление на Бриана,
обратившегося немедленно с просьбой ко всем державам не1 давать ответа
Келлогу до ознакомления с кснтр-проектом, который им предложит француз-
ское правительство. 21 апреля французский контр-лроект многостороннего
договора был разослан правительствам Соединенных Штатов, Германии, Ита-
лии и Японии. Этот контр-проект включал все те французские оговорки, ко-
торые имелись з переписке между Брианом и Келлогом.
Правительства, к которым обратился Келлог со своим проектом и Бриан
с французским контр-проектом, были поставлены перед необходимостью вы-
бирать между американским и французским текстами. Первой из запрошен-
ных держав ответила Г е р м а н и я, которая нотой от 27 апреля поспешила
высказаться за американский проект. Касаясь возражений, включенных в
текст французского контр-проекта, германская нота отмечает: «Что касается
Германии, то соображения относительно возможного несоответствия между
международными договорами и новым пактом могут относиться лишь к ста-
туту Лиги Наций и Ренанскому пакту Локарно. Других международных обяза-
тельств подобного типа Германия не подписывала. Уважение к обязатель-
ствам, вытекающим из статута Лиги Наций и Ренанского пакта, должно, по
мнению германского правительства, оставаться неизменным. Однако герман-
ское правительство убеждено, что обязательства, которые вытекают из ука
занных договоров, ни в какой мере не противоречат обязательствам, пред-
усмотренным в американском проекте пакта. Наоборот, германское прави-
тельство считает, что формальное обязательство не прибегать к войне, как
168
OUTSIDER
к орудию национальной политики, может лишь служить укреплению основной
идеи статута Лиги Наций и Ренанского пакта. Германское правительство по-
лагает, что пакт, заключенный согласно тексту, представленному американ-
ским-правительством, даже не ставит под вопрос суверенные права защиты,
которыми обладает каждое государство. Равным образом вполне очевидно,
что если какое-либо государство нарушает пакт, то другие договаривающиеся
стороны получат полную свободу действий по отношению к этому государ-
ству». В заключение германская нота заявляет о согласии германского прави-
тельства подписать указанный пакт в американской редакции.
Нота прибавляет, что, по мнению американского правительства, подписание
этого пакта не может не иметь немедленных последствий по отношению к со-
стоянию международных отношений. Эта новая гарантия поддержания мира
должна, по мнению германского правительства, стимулировать уси-
лия, направленные к всеобщему разоружению.
Великобритания ответила нотой от 19 мая. Эта нота исходит
из той предпосылки, что больших противоречий между обоими проектами
(американским и французским) не имеется. Однако великобританское пра-
вительство в указанной ноте предложило известные поправки к американ-
скому проекту. Так, прежде всего, Чемберлен предложил включить в аме-
риканский текст некоторые французские оговорки. В п. 9 своей ноты он пи-
шет: «Для Великобританского правительства уважение к обязательствам, вы
текаюшим из статута Лиги Наций, и к локарнским договорам является основ-
ной идеей. Наша точка зрения по этому поводу вполне совпадает с точкой
зрения германского правительства, выраженной в ноте от 27 апреля. Прави
тельство Его Величества не согласится подписать никакого нового договора,
ослабляющего или уменьшающего силу договоров, на которых покоится евро
пейский мир. Можно одновременно утверждать, что интерес английского об-
щественного мнения по отношению к тщательному исполнению,этих обяза-
тельств настолько велик, что правительство Его Величества предпочитает
со своей стороны включить в текст положение, соответствующее § 4 фран-
цузского контр-проекта. Мы думаем, что по этому поводу не будет никаких
возражений». Одновременно английская нота в п 10 делает новую весьма су-
щественную оговорку. Эта оговорка редактирована следующим образом: «Ре
дакция ст. 1 касательно отказа от войны в качестве орудия национальной по-
литики делает желательным напоминание с моей стороны Вашему Превосхо-
дительству, что имеются известные области мира, благоденствие и целостность
которых имеют специальный и жизненный интерес для нашего мира и без-
опасности. Правительство Его Величества всегда старалось в прошлом ясно
установить, что вмешательство в эти области не может
быть терпимым. Защита их против нападения является для Британской
Империи мерой самозащиты. Необходимо ясно щонять, что правительство
Его Величества принимает новый пакт в том определенном понимании, что
он не ограничивает его свободы действий в этом
отношении. Правительство Соединенных Штатов имеет аналогичные ин-
тересы, в отношении которых оно заявляло, что игнорирование их иностран-
ным государством оно (т. е. правительство САСШ) будет рассматривать, как
ПАКТ КЕЛЛОГА
169
недружелюбный акт Правительство Его Величества полагает поэтому, что,
определяя свою позицию, оно отражает намерения и понимания правитель-
ства САСШ». С другой стороны, Англия возражает против предложения об
универсальности пакта, указывая: 1) на то обстоятельство, что нет необходи-
мости ожидать, чтобы все нации мира заявили о своем присоединении к нему,
и 2) что имеются «государства, правительства которых не пользуются еще
всеобщим признанием, а некоторые из них не были в состоянии. доста-
точно обеспечить на собственной территории поддержание порядка и без-
опасности».
Итальянское правительство в короткой ноте от 9 мая 1928 г. со-
глашалось подписать договор, предложенный САСШ, выразив пожелание пере-
дать текст этого договора на обсуждение юридических экспертов, при чем
подчеркнуло, что это обсуждение может быть плодотворным лишь при уча-
стии юридического советника, делегированного правительством Соединенных
Штатов.
Японское правительство ответило 26 мая 1928 г. В этом ответе вы-
ражалась уверенность в том, что «предложение Соединенных Штатов не за-
ключает в себе ничего, что бы могло лишить независимые государства их
права законной защиты или что было бы несовместимо с обязательствами,
вытекающими из договоров, гарантирующих всеобщий мир, и, в частности, из
статута Лиги Наций и локарнских договоров». Японская нота высказала убе-
ждение, что соглашение по поводу текста может быть достигнуто в резуль-
тате переговоров между 6-ю державами, и выражала полное согласие принять
участие в этом обсуждении.
Ь то же время Великобритания передала американскую ноту от 13
апреля своим доминионам. Южная Африка, Индия, Австралия, Канада, Ир-
ландия и Новая Зеландия ответили на американскую ноту почти одно-
временно.
В период передачи ответа со стороны перечисленных государств Келлог
произнес в Американском Обществе Международного Права речь, в которой
останавливался на контр-проекте Бриана (на эту речь ссылаются, между про-
чим, ответные ноты британского правительства и правительства Ирландии).
Соответственную часть своей речи Келлог воспроизвел в ноте, посланной им
23 июня перечисленным выше державам и доминионам, а также Бельгии,
Польше и Чехо-Словакии. Эта нота является основоположной для толкова-
ния пакта, и к ней нам еще придется возвращаться в дальнейшем.
В ноте от 23 июня Келлог решительно отклоняет какие бы то ни было
изменения текста пакта, за исключением вступления, но соглашается, од-
нако, включить в число первоначальных участников Бельгию, Польшу и Чехо
Словакию. Этим самым он устраняет ссылку Бриана на возможность противо-
речий между пактом и локарнскими соглашениями. В конце своей ноты Кел-
лог ставит вопрос о том, принимается ли пакт в его собственной редакции
или нет. На этот вопрос были получены утвердительные ответы от Германии,
12 июля, Франции—14 июля, Италии—1.5 июля, Польши—17 июля, Бельгии—
18 июля, Великобритании—19 июля, Японии—20 июля, Чехо-Словакии—21
июля. В тот же период ответили британские доминионы.
170
UTSIDER
Эти ответы» содержа в себе согласие на подписание пакта именно в том
тексте, который был предложен Соединенными Штатами, интерпретируют, как
понимаются обязательства пакта каждым из указанных правительств. К этим
ответам мы перейдем дальше. Теперь же необходимо зафиксировать, что
самый текст пакта остался неизменным в том виде,
в каком его предложил Келлог. Указанными нотами закончи-
лась переписка относительно пакта. Историю вопроса об участии СССР в этом
пакте мы рассмотрим ниже.
27 августа 1928 г. в министерстве иностранных дел в Париже пакт был
подписан Брианом от имени Франции, Келлогом от имени Соединенных Шта-
тов, лордом Кешекдэном от имени Великобритании, Штреземаном—Германии,'
графом Манцонни—Италии, графом Ушида — Японии, Гимаксом — Бельгии,
Бенешом — Чехо-Слозакии, Залесским — Польши, лордом Кешендэном — Ин-
дии, Маркланом — Австралии, Макензи Кингом—Канады, Смитом—Южно-
Африканского Союза, Парром—Нэзой Зеландии и Мак-Калиганом—Свобод-
ного Государства Ирландии.
II. Юридическое значение оговорок к пакту Келлога
При изложении истории пакта Келлога мы отмечали те оговорки, кото-
рые были сделаны отдельными государствами в ходе самих переговоров. Основ-
ную группу этих оговорок составляют те, которые были сделаны Францией и
Англией. Прежде чем перейти к исследованию оговорок по существу, необ-
ходимо выяснить их юридическое значение. Б этом вопросе имеется исходя-
щая от французских официальных кругов попытка доказать, что оговорки,
сделанные, по крайней мере, Францией, имеют характер, обязательный для
всех участников пакта. Так, официоз французского правительства «Т а н» в
статье от 2 сентября 1928 г. заявляет: «Дипломатическая переписка, имев-
шая место между первоначальными участниками договора, раз’ясняет дух
договора и условия, в которых он был заключен. Соглашение было осуще-
ствлено, и пакт подписан в результате ноты Келлога от 23 июня, которая
содержала толкования пакта». Эта аргументация не выдерживает никакой
критики. Совершенно естественно, что для государств, подписывающих тот
или иной документ, равно-как и для государств, присоединяющихся к этому
документу, может быть обязателен лишь тот текст, который они подписали.
Между тем, ни одна из оговорок, заявленных Францией и Англией, в текст,
подписанный 27 августа 1928 г в Париже, не вошла. Борьба между аме-
риканским и французским текстами, борьба, на которой мы останавлива-
лись выше, именно и шла по пути включения или невключения оговорок в
самый текст пакта. Выше мы отмечали, что французский контр-проект вклю-
чал французские же оговорки в самый текст статей. Именно пролив этого и
возражал Келлог, предлагая свой текст, в котором этих оговорок не было.
Бриану пришлось уступить и сделать вид, что он удовлетворен теми раз яске-
ниями, которые дал Келлог как в своей речи, произнесенной в Американском
Обществе Международного Права, так, затем, и в ноте от 23 июня 1928 г.
Но это был вынужденный жест со сторрны Бриана, которому ничего не оста-
ПАКТ КЕЛЛСГА
171
валось другого. Между тем, в конце той же ноты от 23 июня Келлог ставит
есем первоначальным участникам пакта вопрос, принимают ли они пакт
именно в его редакции (т. е. без оговорок), и на этот вопрос К е л-
ю р получил утвердительный ответ.
Какое же в таком случае значение имеют заявленные огозорки?
Известный французский журналист С е н-Б рис пишет в газете «Ж у р-
наль»: «Совершенно правильно, что согласно американской ноте ого-
ворки обязывают только тех, кто их сделал». Таким
образом, между отдельными участниками пакта, в сущности говоря, нет
единства понимания обязательств, налагаемых этим
договором.
Конкретный анализ заявленных оговорок может иллюстрировать ука-
занное выше положение.
Как мы сказали выше, основные оговорки были сделаны правитель-
ствами Франции и Англии. В известной части эти оговорки между собою сов-
падают, в другой — нет.
Все оговорки могут быть сведены к следующему. Франция оговорила:
1) Право самозащиты. 2) Непротиворечие обязательств пакта обязательствам
статута Лиги Наций. 3) Непротиворечие обязательств пакта обязательствам,
вытекающим из локарнских соглашений. 4) Нена рушение -обязательствами
пакта обязательств, принятых Францией по отношению к государствам, ней-
тралитет которых она гарантирует. 5) Автоматическое падение обязательств
пакта по отношению к государству, нарушившему самый пакт. б) Вопрос об
универсальности пакта.
Что касается Великобритании, то из указанных французских оговорок
она повторяет оговорки, заявленные Францией по отношению к статуту Лиги
Наций и локарнским договорам. Точно так же поступила и Германия. Одновре-
менно Англия прибавила приведенную нами выше свою собственную оговорку,
касающуюся областей, по отношению к которым Великобритания имеет спе-
циальные интересы. Эту оговорку никто из участников пакта не выдвигал и
не принимал. Наконец, последняя оговорка сделана правительством Канады,
которое совершенно определенно заявляло, что обязательства пакта оно
принимает лишь по отношению к участникам пакта, а не ко всем государствам
вообще.
Таковы оговорки, сделанные участниками пакта Келлога (об оговорках
СССР, Турции, Литвы, и др. присоединившихся государств мы скажем
ниже).
Выше мы указали, что оговорки, сделанные одним из участников
пакта, не принимались другими его участниками. Сторонники обязатель-
ности оговорок ссылаются при этом на американскую ноту от 23 июня,
которая якобы покрывает все сделанные оговорки и, таким образом, при-
дает им общий обязательный характер. Между тем, Англии нота Келлога
совершенно не касается и обходит полным молчанием основную английскую
оговорку, формулирующую свободу действий Великобритании в отношении
ряда областей «специального интереса». Отсюда следует, что даже с точки
зрения «Т а н», который указывал на ноту Келлога, как на обязательную
172
OUTSIDER
для всех участников документа, эта нота не обнимает всех оговорок, еде-
данных к пакту. Какова же в таком случае судьба английской оговорки?
Нет никаких сомнений в том, что в случае, если Великобритании придется
принимать то или иное решение на основании пакта Келлога, великобри-
танское правительство будет толковать свои обязательства, вытекающие из
этого пакта, именно в духе той оговорки, которую она сделала. Великобри-
тания в п. 10 своей ноты оговорила, что по отношению к целому ряду
областей (которые, кстати сказать, не поименованы в английской ноте и
поэтому представляют собой неизвестную величину, зависящую исключи-
тельно от усмотрения английского правительства) «правительство Его Вели-
чества принимает новый пакт в том определенном понимании, что он не
ограничивает его свободы действий в этом отношении».
Однако естественен вопрос, действительно ли толкование, которое
будет давать своим обязательствам в этом случае английское правитель-
ство, для всех других участников пакта? Конечно, это толкование нисколько
не обязательно. Оно равным образом не обязательно и для Соединенных
Штатов, ибо в своей ноте от 23 июня Келлог обошел его молчанием и, таким
образом, не выявил даже точки зрения Соединенных Штатов по этому
вопросу. Что же касается французских оговорок, на которых он остана-
вливался в указанной ноте, это было сделано в форме, далеко не совпадаю-
щей с той, в которой изложены эти оговорки Брианом.
Что касается оговорки, внесенной Канадой, то она устраняется фактом
почти поголовного присоединения к пакту со стороны всех государств
мира.
Сказанное выше приводит нас к следующим выводам.
1. Сделанные отдельными государствами оговорки, ограничивающие
обязательства, вытекающие из пакта, имеют значение лишь для сделавших
эти оговорки государств.
2. Эти оговорки представляют собой интерпретацию обязательств,
принятых на себя авторами оговорок.
3. Все сделанные оговорки лишь частично совпадают друг с другом
и перекрывают друг друга. В других частях они не совпадают.
4. Часть этих оговорок воспроизведена в ноте Келлога от 23 июня.
Другая часть (например, основная английская оговорка) .нотой Келлога не
воспринята.
5. Нота Келлога имеет значение, как интерпретация тех обязательств,
которые берет на себя Америка на основе пакта. Ряд оговорок, сделанных
французским правительством и упомянутых в ноте от 23 июня, изложены
в этой ноте в иной редакции, нежели редакция, предложенная Францией.
Отсюда следует, что даже оговорки, упомянутые в ноте от 23 июня, имеют
две разные интерпретации: одну — французскую и другую —
американскую.
6. Все сказанное устанавливает факт неоднородности интер
претации обязательств пакта со стороны отдельных его участников Одно-
родным является только текст пакта как таковой. Только этот
текст и имеет обязательную силу для всех его участников.
ПАКТ КЕЛЛОГА
173
III. Политическое значение оговорок
Каково же политическое значение этих оговорок и какую цель они
преследуют?
Прежде всего, следует вспомнить, что первоначально переговоры о
пакте Келлога происходили только между Францией и Соединенными Шта-
тами и что инициатором этих переговоров был Бриан. Инициатива Бриана
исходила из совершенно ясной политической мысли. Трудно себе предста-
вить возможность непосредственной войны между Францией и Соединен-
ными Штатами. Между обоими государствами нет непосредственных точек
соприкосновения, нет такого различия интересов, которое могло бы при-
вести их к войне. Между тем, для Франции далеко не безразлично, какую
позицию займут Соединенные Штатьг в том случае, если бы Франции при-
шлось вести европейскую войну. История вмешательства Соединенных
Штатов в империалистскую войну 1914—18 гг. и та роль, которую Соеди-
ненные Штаты сыграли в этой войне, еще не изгладились из памяти. Если
бы Соединенные Штаты подписали с Францией договор о вечном мире и об
отказе от войны, этим самым удалось бы в определенной мере связать
будущую политику Соединенных Штатов по отношению к Европе и пред-
определить их поведение на тот случай, если бы Франция участвовала в
каком-либо европейском столкновении. Именно этого и добивался Бриан,
предлагая весной 1927 г. Келлогу подписать договор об отказе от войны.
При этом Бриан не баялся того, что подобный отказ от войны связывает
равным образом и внешнюю политику Франции. Трудно было представить
в настоящий момент обстановку, при наличности которой Франция напала
бы на Соединенные Штаты Поэтому, отказываясь на бумаге от такого
нападения и торжественно обещая вечный мир по отношению к Соединен-
ным Штатам, Бриан шел на меньшую жертву, чем та выгода, которую
он получал в виду соответствующего обещания Соединенных Штатов. По-
пытка Бриана добиться двустороннего договора с Соединенными Штатами
повторяет попытку Клемансо добиться во время Версальской конференции
1919 г. гарантийного договора с Соединенными Штатами. Как известно,
этот договор был подписан. Он устанавливал обязательство Соединенных
Штатов притти на помощь Франции в случае, если бы последняя подверг-
лась нападению. Этот договор не был ратифицирован американским сенатом
и не вошел в силу. Гарантийный договор Клемансо—Вильсона шел, конечно,
дальше попытки Бриана. Гарантировать неприкосновенность французских
границ и обязаться притти на помощь Франции в случае нападения на ее
границы — это все, о чем могли мечтать французские политики по отно-
шению к Соединенным Штатам. Однако получить обязательство Соединен-
ных Штатов не воевать против Франции представляет собой сделку, в доста-
точной мере выгодную для французской дипломатии. Убедившись в полной
невозможности получить гарантийные обязательства САСШ, Бриан пошел
на меньшее, — в виде договора о взаимном отказе от войны.
Этой инициативой Бриана очень ловко воспользовался Келлог й пре-
вратил предложение Бриана о двустороннем договоре в переговоры о много-
стороннем и всеобщем договоре об отказе от войны.
174
OUTSIDER
Прежде всего необходимо обратить внимание на то, почему именно
Соединенные Штаты добивались заключения подобного договора.
Развитие мощи американского капитализма достигло в данный момент
своих величайших пределов. Никогда еще в истории мира не было настолько
сильного развития капитала, как развитие капитала в современной Америке
Американский капитализм не имеет в данный момент равного себе, и совер-
шенно справедливо (с точки зрения капиталистических отношений) пре-
тендует на мировую гегемонию. Для утверждения этой гегемонии американ-
ский капитал в данный период времени не нуждается в военной
силе. Происходящее, начиная, примерно, с 1924 г., перемещение американ-
ских капиталов в европейское и в неевропейское народное хозяйство непо-
средственно не нуждается в военной силе для дальнейшего проникновения
на мировые рынки, Это проникновение имеет место, во-первых, в силу бед-
ности Европы капиталами и, во.вторых, в силу того, что на целом ряде
мировых рынков европейские государства не в состоянии соперничать с
Соединенными Штатами. Вернувшись после нескольких лет политики
воздержания от вмешательства в европейские дела снова йа арену европей-
ской и мировой борьбы, Соединенные Штаты не имеют равного в этой
конкуренции. Сднако, помещая в изобилии свои капиталы в европейское
народное хозяйство, Соединенные Штаты хотят иметь гарантию того, что
проценты с этих капиталов, равно как и самые капиталы, будут возвра-
щаться обратно в Америку. Для этого они должны быть гарантированы на
определенный промежуток времени в мирном развитии
Европы и ее хозяйства. Американский капитал в данный момент не заинте-
ресован в военном столкновении, которое могло бы поставить под угрозу
спокойное, правильное течение процентов на их деньги. Вот почему САСШ
заинтересованы в замирении Европы и, следовательно, в отказе европей-
ских государств от войны.
Такова основная причина, почему Келлог использовал сделанное ему
весной 1927 г. Брианом предложение о заключении договора об отказе от
войны.
Мы сказали, что эта причина основная, но она не является един-
ственной.
Первая попытка Америки вмешаться в европейские дела и стать геге-
моном Европы (а следовательно, и всего мира) имела место во время Вер-
сальской конференции 1918—19 гг. Предложенная президентом Вильсоном
организация Диги Наций включала в себя и Соединенные Штаты, которые,
благодаря этому, получали бы формальную возможность участвовать в евро-
пейских делах и играть в них решающую рель. Сенат Соединенных Шта-
тов Америки, отказывая в ратификации Версальского договора, отказался,
вместе с тем, и одобрить вступление САСШ в Лигу Наций. Более того, сенат
именно поэтому не ратифицировал Версальский договор, что не хотел
вступления Соединенных Штатов в Лигу Наций, статут которой составлял
неот’емлемую часть Версальского договора. В течение почти пяти лет, после-
довавших за Версальской конференцией, Соединенные Штаты упорно отка-
зывались от формального вмешательства в европейские дела. Наоборот,.
ПАКТ КЕЛЛОГА
175
с 1924 г. политика Соединенных Штатов в этом отношении начинает ме-
няться. Заинтересованность американского капитала в европейских делах
увеличивается с каждым днем, и именно эта заинтересованность вынуждает
Соединенные Штаты менять свою точку зрения по вопросу о формальном
вмешательстве в европейские дела. Конечно, подобное формальное вмеша-
тельство могло бы иметь место, если бы Соединенные Штаты согласились
вступить в Лигу Наций. Однако Лига Наций в течение 8 лег своего раз-
вития без Соединенных Штатов успела превратиться в чисто европейское
учреждение, во главе которого находятся Франция и Англия. За это время
оба названных государства заняли в Лиге настолько прочное положение,
что Соединенным Штатам пришлось бы, в случае их вступления в Лигу,
шаг за шагом отвоевывать себе то место, на которое может претендовать
американский капитал. Подобная борьба не очень улыбается Соединенным
Штатам. Пакт Келлога представляет собой первую попытку Соединенных
Шгатов создать организацию, параллельную Лиге Наций, —
организацию, которая стала бы на место Лиги Наций. Эту организацию
(или, вернее, зародыш ее) возглавляют в данный момент Соединенные Шта-
ты. Такое возглавление произошло, во-первых, потому, что предложение
подписать договор, об'являющий войну вне закона, исходило от Соединен-
ных Штатов; потому, что ратификационные грамоты всех участников пакта
будут храниться в Вашингтоне, и, наконец (и это самое главное), потому,
что Соединенные Штаты делаются верховным судьей в решении вопроса о
том, кто нарушит пакт в каждом отдельном случае.
Таковы две причины, в силу которых именно Соединенные Штаты
предложили .заключение договора об отказе от войны.
Эти причины выступления Соединенных Штатов об’ясняют тем самым
все оговорки, выдвинутые как Францией, так и Англией по отношению к
пакту, равно как и раз’ясняют их политический смысл.
Как Франция, так и Англия справедливо почуяли смысл предложения
Соединенных Штатов. Уклониться от этого предложения они не имели
никакой возможности, ибо предложение Келлога было сформулировано
ясно, и никакое из европейских правительств не могло открыто отказаться
подписать договор об отказе от войны. Этим самым оно выдало бы свою
агрессивно-империалистскую природу и подверглось, бы атаке со стороны
различных групп пацифистски настроенной мелкой буржуазии. Им оста-
валось противопоставить , этому предложению оговорки, которые предста-
вляют собой попытку, во-первых, расширить собственную свободу действий,
а, во-вторых, защитить от посягательств САСШ Лигу Наций.
Конкретный анализ англо-французских оговорок подтверждает
высказанную выше мысль.
Начнем с французских огозорок. П е р в а я из них касается права само-
защиты, или, иначе, праза государства, подвергнувшегося нападению, защи-
щаться от этого нападения, не нарушая тем самым обязательств пакта
Келлога. Если мы вспомним то, что было сказано выше о невозможности
в настоящих условиях различия между наступательной и оборонительной
войной, будет совершенно ясно, что, делая эту оговорку, Франция выгова-
176
OUTSIDER
ривает для себя свободу действий в этом вопросе. Она заранее освобождает
себя от обвинений в нарушении пакта. Наоборот, как мы уже указывали,
Келлог отверг включение этой оговорки в самый текст пакта. Он действо-
вал при этом, исходя из тех же самых мотивов, что и Бриан, настаивавший
на включении этой оговорки. Признать заранее в самом тексте пакта права
на оборонительную войну значит создавать легальный титул для даль,
нейших ссылок на него, — между тем, Келлог хотел добиться возможно
большей свободы для Соединенных Штатов самим определять в
будущем степень виновности того или иного госу-
дарства.
Вторая оговорка Франции настаивает на закреплении того, что
между пактом Келлога и статутом Лиги Наций не может быть противоречия.
Политический смысл этой оговорки (на которой настаивала также и
Англия) заключается в защите Лиги Наций и в подчеркивании первенствую-
щего значения статута Лиги над пактом. Оспаривая эту оговорку, Келлог
стал на ту точку зрения, что между его пактом и уставом Лиги Наций нет
неизбежного противоречия. Правда, — говорит он, — устав Лиги На-
ций при некоторых обстоятельствах может быть истолкован в смысле раз-
решения войны, но это есть только разрешение, а не положительное тре-
бование. Последняя фраза, конечно, свидетельствует о том, что подобное
противоречие между статутом Лиги Наций и пактом в действитель-
ности имеется. Статут Лиги Наций, действительно, устанавливает,
например, в ст. 16 не только право на ведение войны, но и обязательство
государств — членов Лиги Наций — по призыву Совета Лиги вести эту
войну против того или иного государства. В своем ответе на цитирован
ную оговорку Франции Келлог становится на ту точку зрения, что устав
Лиги Наций только разрешает в подобном случае ведение войны, но вовсе
не предписывает ее. Подобное толкование является натяжкой и действи-
тельности не соответствует. Но политил-еский смысл такого толкования
заключается в том, что в случае подобного расхождения между уставом
Лиги Наций и пактом Соединенные Штаты отдают пред-
почтение имени о-п акту Келлога. Вот почему Келлог отказался
включить эту оговорку в текст пакта.
Третья оговорка Франции (опять-таки выдвинутая одновременно
и Англией) касается локарнских1 соглашений. По отношению к локарнским
договорам эта оговорка требует того же, что и по отношению к статуту
Лиги Наций, а именно закрепления непротиворечия между пактом, с одной
стороны, и обязательствами, вытекающими из локарнских договоров, —
с другой. Опять-таки позиция Келлога в этом вопросе не соответствует дей-
ствительному положению вещей. Келлог исходил из того, что об'явление
войны какой-либо державой, в нарушение локарнских соглашений, будет
также нарушением пакта Келлога, и, следовательно, все остальные страны —
участницы пакта — будут законным образом освобождены от налагаемых на
них этим пактом запрещений и, значит, будут свободны выполнять свои
локарнские обязательства. В силу этого Келлог утверждает, что локарнские
обязательства получают, так сказать, двойную страховку. В действитель- ,
ПАКТ КЕЛЛОГА
ности это верно лишь по отношению к случаю военного нарушения
локарнских соглашений, т е. в том случае, если, например, Германия при
.помощи военной силы , нарушит свое обязательство, данное в Локарно. Но
ведь локарнские соглашения знают и другие виды нарушений их, за како-
вые нарушения сам локарнский договор разрешает применение военной силы,
между тем, как в случае не военного нарушения локарнского договора
пакт Келлога не разрешает ведения войны. Таким
образом, пакт Келлога не укрепляет, а, наоборот, ослабляет позицию как
Франции, так и Англии по отношению к обязательствам Локарно. И в этом
случае Келлог, отказываясь включить французскую оговорку в текст пакта,
расширял тем самым свободу действий Соединенных
Штатов.
Четвертая оговорка Франции (эта оговорка является типично
французской и никем, кроме Фракции, не заявлена) касается французских
обязательств по отношению к тем странам, с которыми Франция имеет
договоры о нейтралитете. Бриан требовал, чтобы выполнение обязательств,
вытекающих из этих договоров, не считалось нарушением пакта Келлога.
По отношению к этой оговорке Келлог дал несколько ироническую отповедь.
Прежде всего он заявил, что Соединенные Штаты не знают, о каких догово-
рах идет речь, ибо Франция не перечислила этих договоров. Далее он заме-
тил, что отношения между Францией и государствами, нейтралитет которых
они гарантируют, достаточно близки и интимны для того, чтобы Франция
могла убедить эти государства своевременно присоединиться к пакту Кел-
тога. В этом случае, — продолжает Келлог, — некому будет нападать на
указанные государства (ибо все государства мира обязуются не нападать ни
на кого, и Франция тем самым будет освобождена от необходимости защи-
щать нейтралитет государств, на которые никто не будет нападать). Приве-
денная аргументация, конечно, бьет мимо цели или, вернее, очень остро-
умно использовывает шаткость и двусмысленность французской оговорки.
Келлог прекрасно понимает, о чем заботится Бриан. Дело идет вовсе не о
договорах о нейтралитете, якобы заключенных Францией. Речь идет
об ее союзных договорах, как, например, договор с Польшей,
с Чехо-Словакией или с Румынией. Эти договоры являются не только догово-
рами оборонительного характера, — из них вытекают обязательства Фран-
пии далеко не оборонительного характера. Именно об этих обязательствах
и заботится Бриан, выдвигая свою оговорку. Отказ Келлога включить эту
оговорку в текст пакта наносит серьезный удар француз-
ской политике союзов
Пятая оговор ка Бриана большого значения не имеет. Она
касается взаимоотношений с государством, нарушившим пакт Келлога. Хотя
Келлог отказался внести в текст пакта и эту оговорку, однако он признал ее
само собою разумеюшейся. Нарушение пакта со стороны кого-либо из
участников его освобождает всех остальных участников от каких-либо
обязательств по отношению к его нарушителю.
Последней, шестой, оговоркой Бриан сделал попытку оття-
нуть вступление пакта в силу, ставя это вступление в зависимость от приня-
«Новый Мир», № 10
12
178
OUTSIDER
тия всеми государствами самого текста договора и ратификации этого текста
всеми участниками пакта. Можно думать, что при помощи этой оговорки
Бриан хотел дальнейшей дискуссии о тексте пакта, надеясь во время этой
дискуссии добиться включения тех или иных из своих оговорок в самый
текст пакта. Келлог решительно отверг подобный мотив и, заручившись
согласием на предложенный текст со стороны Великобритании, Италии, Япо-
нии и Германии, настоял на предложенной им процедуре подписания пакта и
вступления его в силу.
Таковы все французские оговорки. Перейдем теперь к основной англий-
ской оговорке и к ее политическому значению.
Мы уже указывали выше, что основная английская оговорка заключала
в себе декларацию правительства Великобритав:ии, в силу которой ов:о оста
вляло за собой свободу действий в отношении ряда областей земного шара,
специально даже не поименованных в английской ноте. Смысл оговорки
заключался в том, что, если английское правительство найдет, что в этих
областях затронуты его интересы, оно может, согласно своему собственному
заявлению, действовать, как ему угодно, не только обороняясь, но и
нападая на всех тех, кто затронет его интересы. Правительство Велико-
британии даже не потрудилось указать в своей ноте, о каких областях
земного шара идет речь, и какие из этих областей представляют специаль-
ный интерес для правительства его величества. Сформулированная в таком
виде оговорка Англии делает ее обязательства по пакту Келлога иллю-
зорными, ибо в каждый данный момент английское правительство смо-
жет об’явить ту или иную область мира входящей в сферу его интересов, и
свои действия по отношению к этой области сделать абсолютно свободными
от каких бы то ни было обязательств. Политический смысл этой оговорки
совершенно ясен. Английское правительство хочет обеспечить неприкосно-
венность не только своих владений, но и всех тех мировых
путей, которые являются связью между этими владе-
ниями. Оно хочет обеспечить эту неприкосновенность не только в виде
гарантии от чьего бы то ни было нападения, но и сохранить за собой полную
свободу действий по отношению к любой части земного шара, где только
могут быть задеты его интересы. Центр тяжести этой оговорки, естественно,
лежит в колониальных и полуколониальных владениях Англии. По отношению
к этим областям земного шара Англия не хочет брать на себя никаких обя-
зательств, которые могли бы хотя немного сократить ее полную свободу
действий.
Вторая английская оговорка затрагивает вопрос об универсальности
пакта. Английская нота от 19 мая 1928 г. высказывается пролив того, чтобы
предложение подписать пакт было адресовано всем государствам. Английское
правительство считает нужным напомнить, что «имеются государства, пра-
вительства которых не получили еще всеобщего признания и которые не в
состоянии на своей территории поддержать порядок и безопасность». Вот
почему, по мнению английского правительства, не следует предлагать реши-
тельно всем правительствам мира подписание пакта Келлога. Нет никакого
сомнения в том, что, делая эту оговорку, английское правительство имело
ПАКТ КЕЛЛОГА
179
в виду СССР, с одной стороны, и Китай — с другой. Совер-
шенно очевидно, что консервативному кабинету Англии было в высшей сте-
пени нежелательно связывать себя какими бы то ни было обязательствами
(в особенности обязательством не вести войну) по отношению
именно к СССР и к Китаю.
,В ноте от 23 июня Келлог обошел полным молчанием как основную
оговорку Англии об областях специального интереса, так и оговорку отно-
сительно нежелания Англии распространить пакт Келлога на СССР и на
Китай.
IV. Пакт Келлога и СССР
Изложенная выше история переговоров о пакте Келлога свидетель-
ствует о том, что в числе держаз, договаривавшихся о тексте пакта, не было
СССР. Впервые в присутствии СССР было официально упомянуто о пакте
на 5-й сессии Подготовительной Комиссии к Конференции по разоружению,
происходившей в Женеве в марте 1928 года. На этой сессии советской про-
грамме мира — программе всеобщего и полного разоружения — был про-
тивопоставлен в речах ряда ораторов пакт Келлога в качестве контр-про-
граммы, при том более эффективной и действительной, нежели «неосуще-
ствимая» программа советской делегации. Трудно было понять при этом,
почему государства, вооруженные до зубов, подписывая обязательство
отказа от войн, представляют собой большую гарантию мира, нежели госу-
дарства, разоруженные и не имеющие, таким образом, физической возмож-
ности вести войну. Тем не менее представители капиталистических госу-
дарств, об’единенные в Подготовительной Комиссии, отвергли не только
советский проект о всеобщем и полном разоружении, но и отложили без
всякой мотивировки обсуждение второго советского предложения о частичном
разоружении. В качестве универсального средства мира была провозглашена
тогда программа пакта Келлога.
В ответ на выступление некоторых ораторов, высказавшихся в пользу
пакта Келлога, обеспечивающего, по их словам, максимальную безопасность
для государств, председатель советской делегации тоз. М. М. Литвинов заявил,
что правительство СССР йе возражает против попытки юоидического отказа
от ведения войны. Правительство СССР само прилагает всяческие усилия
в борьбе за мир, и поэтому всякая попытка, в том же направлении встретит
его поддержку. Однако тов. Литвинов тут же заметил, что советская деле-
гация не верит в эффективность юридического отказа от войны до тех пор,
пока этот юридический отказ не будет сопровождаться параллельным фак-
тическим разоружением. Только тогда, когда будет отнята физическая воз-
можность ведения войны, юридические обязательства в этом направлении
будут действительными. Вот почему советская делегация полагает, что наи-
более важным и срочным делом является проведение разоружения, и что
именно в разоружении заложена основная гарантия мира.
Ни до 5-й сессии Подготовительной Комиссии, о которой мы только
что говорили, ни после нее советское правительство не только не было при-
глашено к переговорам о пакте, запрещающем войну, но даже не было офи-
12*
180
OUTSIDER
циально уведомлено об этих переговорах. По мере приближения момента
подписания пакта стали раздаваться в европейской буржуазной печати
голоса, свидетельствующие о том, что первоначальный замысел основных
участников пакта Келлога обойти СССР и, следовательно, оставить себе
полную свободу рук по отношению к советскому государству не встречает
всеобщего сочувствия.
В конце июля английская газета «С т а р», критикуя позицию Чембер-
лена по вопросу о приглашении СССР подписать пакт Келлога, Заявляла:
«Что стоит пакт, раз Россия останется за его пределами?». Тогда же «Де fl-
ли Геральд» писал: «Отказ пригласить СССР подписать догозор Кел
лога будет рассматриваться СССР и всем рабочим движением, как попытка
оскорбления, как попытка обострить отношения между СССР и капитали-
стическими правительствами. Люди, на которых лежит ответственность за
этот отказ, прикрытый предлогом стремления к миру, увеличивают военную
опасность, которой они. якобы, стремятся избежать». Правая французская
газета «Эко де Пари» приблизительно в то же время писала, что
«пакт без участия СССР будет недействительным». Наконец, почти вся гер-
манская печать высказывалась за приглашение СССР подписать пакт
Келлога.
5 августа 1928 г. народный комиссар по иностранным делам
тов. Чичерин, в интервью, данном им представителям печати, высказал точку
зрения правительства СССР на пакт о запрещении войны. В этом интервью
тов. Чичерин указал на то обстоятельство, что устранение советского пра-
вительства из числа участников переговоров о пакте наводит прежде всего
на мысль, что в действительные цели инициаторов этого пакта входило и
входит стремление сделать из него орудие изоляции и борьбы против СССР.
Указав на то обстоятельство, что значительная часть германской прессы,
равно как некоторые английские и французские газеты высказывались за при-
глашение СССР к участию в пакте, тов. Чичерин заявил, что еще не поздно
пригласить СССР для участия в переговорах. При этом тов, Чичерин отметил,
что дальнейшее поведение инициаторов пакта по отношению к СССР будет
служить доказательством того, что именно служит их действительной
целью — мир или подготовка войны. Подчеркнув вновь основную цель поли-
тики мира СССР—стремление добиться гарантии длительного мира, и выска-
зав при этом сожаление, что пакт Келлога обесценивается, во-первых, теми
оговорками, которые были сделаны Францией и Англией, а, во вторых, тем
обстоятельством, что он не сопровождается обязательствами по вопросу о
разоружении, тов. Чичерин официально заявил, что возможность
участия правительства СССР в подписании пакта
Келлога не исключается.
Интервью тов. Чичерина поставило вопрос о привлечении или непри-
влечении СССР к подписанию пакта Келлога в центре всей международной
политики в течение последних трех недель, предшествовавших подписанию
пакта .Противники привлечения СССР формулировали свои доводы, примерно,
так, как это сделал французский официоз «Т а н», который в номере от
<8 августа писал, что «советское правительство, желая участвовать в обсужде-
ПАКТ КЕЛЛОГА
181
нии пакта Келлога, преследует две цели: 1) разрушить принципиальное согла-
шение, с таким старанием выработанное между державами, и 2) получить,
благодаря самому факту приглашения от имени Вашингтона, нечто в роде
признания Соединенных Штатов, которые до сих пор не хотят иметь ни
малейшего контакта с СССР». С другой стороны, германская печать указы-
вала, что «отклонение участия СССР будет служить доказательством нали-
чия, если не проекта блокады СССР, то, во всяком случае, желания держав
изолировать Советский Союз». Наконец, американская печать в своем боль-
шинстве высказывалась за участие СССР в пакте. Так, «Нью-Йорк
Уорльд» опубликовал заявление видного представителя Государственного
Департамента, который заявил, что СССР должен был бы знать, что прави-
тельство САСШ желает, чтобы он присоединился к пакту Келлога. Эта же
газета высмеивала опасения Государственного Департамента относительно
того, не будет ли истолковано приглашение СССР в качестве признания
СССР Соединенными Штатами. Точно в таком же духе высказывалась и
газета «Балтимор Се н».
Между основными участниками пакта качались оживленные переговоры
по вопросу о том, как поступить по отношению к СССР. Само собой разу-
меется, зти переговоры и точное их содержание остаются для нас неизвест-
ными. Однако по целому ряду данных можно судить о том, что против при-
глашения СССР подписать пакт Келлога высказались Англия, с одной
стоэоны, и Польша — с другой. Наоборот, есть основания думать, что
правительство Соединенных Штатов и сам автор пакта Келлог высказались
за привлечение СССР Французское правительство заняло в этом вопросе
колеблющуюся позицию, склоняясь, повидимому. скорее на сторону САСШ,
нежели Англии.
Перед инициаторами пакта открывались две возможности: первая из
них заключалась в привлечении СССР к самим переговорам о тексте пакта.
Подобное привлечение к переговорам было для них чрезвычайно трудным
делом В момент, когда появилось интервью тов. Чичерина, переговоры
о тексте были закончены, и ответы на основную ноту Соединенных Штатов
от 23 июня были уже получены от всех правительств. Инициаторы пакта
боялись, что, начиная новые переговоры с СССР по вопросу о тексте пакта,
они рискуют снова затянуть окончательное принятие текста.
Вторая возможность была предусмотрена в самом пакте. С г. 3 пакта
в том виде, в котором она была сформулирована в американской ноте от
23 июня, устанавливала следующий порядок ратификации пакта, вступления
его в силу и последующего присоединения к нему других государств: сначала
пакт подписывают первые 15 государств, затем эти же 15 государств (в раз-
ное время) ратифицируют пакт, после чего он вступает в силу во взаимо-
отношениях между подписавшими государствами. Лишь после этого всем
остальным государствам предоставляется возможность присоединения к
пакту, при чем момент вступления в силу обязательств, изложенных в пакте,
между присоединившимися государствами и первоначальными 15 участниками
наступает тогда, когда вновь присоединившиеся государства ратифицируют
свое присоединение. К этому следует прибавить, что первоначально не был
182
cuts:der
установлен вообще список государств, коим будет отправлено приглашение
присоединиться к пакту.
Отвергая возможность приглашения СССР участвовать в переговорах
о тексте пакта, его инициаторам оставалось пригласить СССР присоеди-
ниться к пакту на условиях, которые мы только что изложили. Однако
участники пакта и, в особенности сам Келлог, понимали определенное
неудобство, которое могло бы иметь место в результате подобной процедуры.
В самом деле, если бы эта процедура оставалась в таком виде, в каком она
была первоначально предусмотрена, получилось бы, что пакт вошел бы
в силу во взаимоотношениях между первоначальными участниками его
раньше, нежели в отношениях между этими участни-
ками и, например, СССР. Между днем вступления в силу пакта по
отношению к 15 его первым участникам и днем вступления его в силу по
отношению к СССР получился бы известный промежуток времени, в течение
которого все первоначальные участники пакта не были
бы связаны никакими обязательствами не вести войну
против СССР. Подобное положение могло бы быть учтено СССР, как
желание поставить СССР в неравноправное положение, с одной стороны,
и оставить по отношению к нему хотя бы на известный период времени
«свободные руки» —с другой. Инициаторы пакта, учитывая все это и желая
уйти от того вопроса, который был поставлен в интервью тов. Чичерина
и который связывал их дальнейшее поведение по отношению к СССР с при-
знанием факта их антисоветской политики, избрали третий путь, пред-
ставляющий собой известный компромисс. Постановления п. 3 пакта были
истолкованы ими (вернее Государственным Департаментом Соединенных Шта-
тов) в таком виде, что присоединение всех государств к пакту могло иметь
место немедленно после подписания самого пакта и не дожи-
даясь ратификации его первоначальными участниками. Далее вступление
пакта в силу по отношению ко всем его участникам было назначено н а
один и тот же момент Конкретно говоря, если бы, например, СССР
присоединился к пакту 4 сентября и ратификовал это присоединение
в порядке, установленном советской конституцией, — по отношению к нему
обязательства пакта вступают в силу в тот самый день, когда пакт будет
ратифицирован его первыми 15 участниками. Таким образом, не будет
теперь уже такого промежутка времени, в течение которого обязательства
пакта действовали бы в отношениях между его первоначальными участни-
ками и не действовали по отношению к СССР или к какому-либо другому
из присоединившихся государств.
Таков был ответ инициаторов пакта на интервью тов. Чичерина.
27 августа, в тот самый момент, когда в Париже подписывался пакт,
французский посол в Москве г. Эрбетт, по поручению французского прави-
тельства, официально сделал вр. исполняющему обязанности наркома
тов. Литвинову следующее заявление: 1) Что ограничение числа первона-
чальных участников пакта, по мысли правительства САСШ, соответство
вале лишь практическим соображениям и цели облегчения скорейшего
осуществления пакта, но что при этом всегда имелось в виду при его окон-
ПАКТ КЕЛЛОГА
183
нательном оформлении обеспечить немедленное участие всех народов мира
на тех же условиях и с теми же преимуществами, какие
предоставлены первоначальным участникам пакта;
2) что в соответствии с этим, правительство САСШ уполномочено прини-
мать заявления от всех государств, желающих присоединиться к пакту;
3) что представители правительства САСШ во всех иностранных государ-
ствах, кроме тех, представители которых уже подписали пакт, получили
инструкции о сообщении правительствам, при которых они аккредитованы,
текста подписанного в Париже пакта; 4) что правительство САСШ из'являет
готовность теперь же принимать акты о присоединении тех же государств;
5) что правительство Французской Республики приняло поручение довести
через его (г. Эрбетта) посредство до сведения правительства СССР текст
вышеупомянутого пакта и запросить его о согласии присоединиться к пакту;
6) что в утвердительном случае он (г. Эрбетт) уполномочен принять акт
о присоединении для передачи его в Вашингтон..
Официальный запрос правительства СССР о том, желает ли оно при-
соединиться к пакту или нет, был передан через посредство французского
посла в Москву в виду отсутствия официальных дипломатических сношений
между правительством СССР и правительством САСШ.
Тов. М. М. Литвинов просил г. Эрбетта сообщить официально список
всех правительств, которым послано аналогичное . приглашение, равно как
и всю документацию, относящуюся к дипломатической переписке о пакте,
заявив при этом, что указанные сведения необходимы правительству СССР
при обсуждении переданного французским послом предложения.
31 августа тов. Литвинов передал г. Эрбетту для сообщения прави-
тельству САСШ ответ правительства СССР на предложение присоединиться
к пакту Келлога. В этом ответе высказывалось согласие правительства СССР
присоединиться к указанному пакту.
6 сентября тов. Литвинов вручил французскому послу подписанный
им в качестве временно исполняющего обязанности наркома акт присо-
единения СССР к пакту, осуждающему войну, подписанному в Париже
27 августа. В сопроводительной ноте тов. Литвинов выразил уверенность,
что правительство СССР получит точный список стран, которым предло-
жено присоединиться к пакту, а в дальнейшем уведомление о присоединении
их и ратификациях отдельных правительств. Одновременно с решением
правительства СССР о присоединении к пакту. Президиум ЦИК своим поста-
новлением от 29 августа 1928 г. утвердил это решение. Таким образом,
согласно советской конституции акт присоединения правительства к пакту
Келлога в дальнейшей ратификации не нуждается. В тот момент, когда
пакт будет ратификован всеми 15 первоначально подписавшими его прави-
тельствами, его обязательства вступят в силу и в отношении СССР.
Какими мотивами руководилось правительство СССР, принимая
решение о присоединении к пакту?
Начиная с того дня, когда контуры будущего пакта сделались ясными,
советская печать не переставала критически относиться к методу, при
помощи которого инициаторы пакта об’являли войну войне. Этот метод
IS4
OUTSIDER
юридического запрещения войны справедливо оценивался нами, как метод
явно недостаточный и не эффективный Мы не переставали утверждать, что
никакое юридическое запрещение войны не может предотвратить военного
катаклизма, поскольку оно, это запрещение, не будет сопровождаться одно-
временным уничтожением или хотя бы значительным уменьшением физи-
ческих орудий истребления, равно как и роспуском постоянных армий,
применяющих эти орудия. Мы заявили, что юридическая норма, запрещаю-
щая войну, является не первоначальным, а вторичным актом в деле борьбы
против этого бича человечества. Именно стоя на зтой точке зрения, совет-
ское правительство и его делегация в Женеве неизменно и настойчиво
добивались обсуждения и осуществления мер, направленных на разоружение
Инициаторы пакта Келлога не сочли нужным пойти по этому пути.
Систематически саботируя какие бы то ни было разоружения и чувствуя
на себе давление широких народных масс, искренне стремящихся к обеспе
чению длительного мира, они избрали другой путь, — путь юридических
норм, запрещающих ведение войны. Для капиталистических государств,
продолжающих непрерывно вооружаться, путь пакта Келлога оказался
более удобным, чем путь последовательного разоружения При своем заклю
чении договор об отказе от войны создает иллюзию, что в деле борьбы за
мир что-то сделано. Путем бешеной пропаганды печати создается соответ-
ствующая атмосфера, позволяющая на некоторое воемя отложить не только
осуществление какого бы то ни было разоружения, но даже и самые разго-
воры о нем.
Из сказанного совершенно очевидно, что путь пакта Келлога не есть
тот путь, который СССР считает правильным в деле борьбы за мир.
Текст пакта содержит в себе обязательство его участников отказаться
от ведения войны, «как орудия национальной политики». Если бы это обяза-
тельство не сопровождалось никакими оговорками и ограничениями юриди-
ческого эффекта, договор был бы исчерпан до конца. Однако, как мы ука-
зывали выше, инициаторы пакта сделали все для того, чтобы ограничить
и без того слабое действие норм, запрещающих войну. Хотя оговорки, сде-
ланные Францией и Англией, не вошли в самый текст пакта, однако они
представляют собой формулировку тою, как понимают основные участники
свои обязательства, касающиеся всех прочих держав. В частности, мы уже
цитировали оговорки Франции, касающиеся оборонительной войны, и воен-
ных действий, вытекающих из статута Лиги Наций, локарнского договора
и, наконец, существующих договоров Франции с другими государствами.
Достаточно остановиться лишь на первой из указанных оговорок для того,
чтобы притти к заключению, что, например, война 1914—1918 г.г. с точки
зрения французской оговорки могла бы не считаться нарушением пакта
Келлога. Известно, что в этой войне не было нападающих сторон, а были
лишь обороняющиеся. В данный момент более чем когда либо чрезвычайно
трудно найти отличительные признаки, характеризующие войну, как насту-
пательную или оборонительную. Что же касается прочих оговорок Франции,
то их сумма сводит к нулю обязательства отказа от войны, как орудия
национальной политики.
ПАКТ КЕЛЛОГА
185
Выше мй отмечали также основную оговорку, сделанную правитель-
ством Великобритании, и подчеркивали то обстоятельство, что эта оговорка
может в любой момент превратить обязательства, взятые на себя Велико-
британией, в бессодержательную фразу. Совершенно очевидно, что,
поскольку тот или другой участник пакта ограничивает свои обязательства
по отношению к другим участникам, эти последние не преминут толковать
эти свои обязательства так же ограничительно. Поскольку, например,
Великобритания оставляет за собой свободу действий в ряде областей зем-
ного шара, не будет удивительно, если и прочие участники пакта, толкуя
свои обязательства, станут на тот же путь, на который стала и Англия.
В результате подобного толкования, как совершенно справедливо отмечает
нота советского правительства, на земном шаре может не оказаться такого
места, в отношении которого пакт мог бы иметь применение.
Наши соображения по вопросу о характере обязательств, вытекающих
из пакта, к сожалению, не были приняты во внимание инициаторами пакта,
которые не посчитались с выпаженным правительством СССР желанием
принять участие в выработке самого текста подписанного 27 августа
договора. Вот почему правительство СССР не может, естественно, нести
никакой ответственности за то, что этот текст не получил достаточной,
недвусмысленной и категорической, формулировки. Нам этот текст был
передан в готовом и законченном виде. Изменять или влиять в сторону
какого-либо изменения текста мы не имели возможности. Тем не менее,
само собой разумеется, правительство СССР ле могло отказаться от того
права, которое было предоставлено всем другим участникам пакта и которое
в силу равноправия и суверенности всех участников договора принадлежит
и СССР. Пользуясь, однако, этим правом, правительство СССР не пошло
по пути, по которому пошли правительства Франции и Англии. Оговорки,
сделанные нами, не только не уменьшают обязательств, вытекающих из
пакта, но, наоборот, расширяют их. Таким образом, идея пакта
Келлога в советских оговорках получила свое дальнейшее развитие и рас-
ширение
Было бы сплошным лицемерием запрещать войну в формальном смысле
этого слова и- в то же время, допускать, не считая нарушением пакта,
фактическую войну, хотя бы не удовлетворяющую всем условиям,
обозначенным в учебниках международного права.
Можно привести бесчисленное количество примеров из истории
последнего времени, когда подлинные военные действия, несущие за собой
все ужасы войны, формально войной не назывались. Так, вторая балканская
война 1912 г. началась в атмосфере взаимных обвинений, клеветы и офи-
циальной лжи. Понадобилось около 40 тыс. человеческих жертв прежде,
чем стороны официально признали, что между ними идет война, а не что-
либо другое, при чем об’явление войны последовало через 4 месяца после
первой стычки и через несколько — после генерального сражения. Госу-
дарства, осуществлявшие в течение 1918—1920 г.г. интервенцию против
советского государства, последнему, как известно, войны официально не
об’являли. Борьба против национального правительства Турции к
186
OUTSIDER
1920—1922 г .г. велась великобританским правительством равным образом
без формального об'явления войны. Вся история империалистической борьбы
в Китае, сопровождаемая бомбардировкой портов, высадкой иностранных
войск и открытыми сражениями на территории Китая, никогда официально
войной не называлась. Эти примеры можно было бы умножить. Однако
и приведенных достаточно для того, чтобы считать обязательства пакта
Келлога по отношению к войне в формальном значении этого слова недо-
статочными и требующими расширения.
Участники пакта Келлога, отказываясь от войны, обязуются разре-
шать возникающие между ними конфликты лишь мирными способами. Нота
советского правительства совершенно справедливо указывает, что обяза-
тельной и естественной предпосылкой разрешения конфликта мирными
способами является наличность нормальных дипломатических отношений
между государствами. Вот почему то государство, которое отказывается
от восстановления дипломатических отношений с каким-либо иным госу-
дарством или рвет существующие с ним отношения, тем самым не выполняет
своего обязательства разрешать конфликт мирными способами. Совершенно
естественно, что отсутствие или разрыв дипломатических отношений ведет
к чему угодно, но только не к мирному улажению конфликта. Сплошным
лицемерием явится такое обязательство при наличности отказа от устано-
вления его основной предпосылки.
Вполне понятно, что СССР не может признать логичным и допустимым
отказ от войны на ряду с разрешением ее применения на основе обяза-
тельств, вытекающих из пакта Лиги Наций и локарнских соглашений.
Из того, что война будет происходить в соответствии с тем или иным пара-
графом устава Лиги Наций, ее ужасы для человечества будут не меньше,
чем во всяком другом случае.
Таковы советские оговорки, не ограничивающие, а расширяющие
действие пакта.
Делая эти оговорки, мы тем самым заявляем, как СССР понимает
постановления пакта и к каковому пониманию он призывает всех остальных
его участников.
Вскрывая недостатки и неполноту пакта, указывая на иллюзорность,
внутреннюю противоречивость и недостаточность его постановлений, не
только не сопровождаемых обязательствами по разоружению, но и вовсе
не затрагивающих этого вопроса, мы, тем не менее, заявляем о своем при-
соединении к пакту. Это присоединение вытекает целиком и полностью из
всех прежних заявлений правительства СССР, всегда утверждавшего, что
оно готово использовать любую возможность, способную хотя бы и в мини -
мальных размерах содействовать делу мира. Мы заявляли и заявляем, что
самый пакт, как таковой, дело мира обеспечить не может, ибо его обяза-
тельства при наличии бешеного роста вооружений и учета всех ограничи-
тельных оговорок, сделанных его участниками, останутся меэтвой буквой.
Однако пакт Келлога, не будучи для нас самоцелью, как для его инициаторов,
не заслоняя в наших глазах основной борьбы за разоружение, может
и должен сделаться точкой приложения в дальнейшей борьбе советского
ПАКТ КЕЛЛОГА
187
правительства за это единственное эффективное в данную эпоху средство
избавления человечества от бремени милитаризма.
Мы смотрим на пакт Келлога не как на цель, а как на средство.
Дня нас пакт Келлога не только не должен явиться тормозом в деле
дальнейшей борьбы за разоружение, но, наоборот, должен послужить
средством усиления и расширения этой борьбы.
Отклики мировой печати на ноту тов. Литвинова, извещавшую о ре-
шении правительства СССР присоединиться к пакту, не только не изме-
нили, но, наоборот, укрепили правильность нашей постановки вопроса.
Не анализируя всего того, что мировая печать высказала за это время
по поводу присоединения СССР к пакту, мы считаем нужным отметить
несколько существенных моментов.
Совершенно бесспорным является со стороны всей печати признание
огромного удельного веса СССР в вопросе обеспечения мира.
Ни один орган буржуазной печати, включая наиболее враждебные СССР
государства, не сумел уклониться от признания значения и роли СССР в этом
основном вопросе внешней политики.
Приглашение СССР присоединиться к пакту оказалось вынужденным
для инициаторов пакта под давлением общественного мнения широких масс
обоих полушарий. Наше решение о присоединении, идя навстречу пожела-
ниям широких масс, ставит, действительно, обязательства инициаторов
пакта по отношению к СССР под охрану и контроль этих масс.
Именно этот момент, не высказываемый, само собой разумеется, открыто
на столбцах буржуазной печати, показывает особое раздражение и недо-
вольство ряда враждебно настроенных против нас государств. Совершенно
очевидно, что факт присоединения СССР, накладывая на прочих участни-
ков пакта обязательство перед общественным мнением, лишает в некоторой,
весьма ничтожной, правда, мере кое-кого из участников пакта той свободы
действий по отношению к СССР, которую они так охотно хотели бы сохра-
нить за собой. В этом ограничении свободы действий по отношению к СССР
и лежит несомненно разгадка разглагольствования наиболее реакционных
органов буржуазной печати на тему о наличии сильного противоречия между
этим актом внешней политики СССР и принципами коммунизма. Эта подо-
зрительная заботливость наших врагов о чистоте принципов коммунизма
свидетельствует о нескрываемом раздражении вследствие того, что СССР,
присоединяясь к пакту, несколько ограничивает аппетиты и намерения
авторов антисоветских планов. Нам нечего останавливаться на вопросе
о том, что позиция СССР по отношению к пакту и та недостаточность его
обязательств, которые изложены в основной ноте советского правительства,
нисколько не колеблют ни общих основ внешней политики СССР, ни общих
наших принципиальных взглядов.
Не питая никаких иллюзий относительно эффективности методов
пакта Келлога, мы присоединились к нему для того, чтобы, указывая на
недостаточность налагаемых им обязательств, требовать дальнейшего их
расширения для действительного обеспечения мира. Как бы ни были малы
обязательства, налагаемые пактом Келлога, мы и впредь не намерены
188
OUTSIDER
уклоняться от любого мероприятия, которое может хотя в семой мини-
мальной степени уменьшить опасность войны.
Именно поэтому правительство СССР не в пример прочим участникам
пакта не задержало ни своего решения, ни его оформления (ратификация
присоединения СССР к пакту произошла 29 августа, т. е. в тот же день,
когда правительством СССР было принято решение о присоединении
к пакту).
Нам остается вновь повторить, что обязательства пакта могут сде-
латься эффективными для дела сохранения мира лишь в том случае, если
они будут сопровождаться положительной и плодотворной работой в деле
разоружения.
Пакт Келлога либо должен сопровождаться разоружением, либо он
останется на бумаге.
V. После подписания пакта
Выше мы указывали, что в свое время инициаторы пакта Келлога
интерпретировали идею пакта с двух точек зрения. Во-первых, они утвер-
ждают, что пакт Келлога явится универсальным средством, гарантирующим
всеобщую безопасность. Эта точка зрения проводилась официально как на
5-й сессии Подготовительной Комиссии к Конференции по разоружению,
так, равным образом, на 2 й и 3-й сессии Комитета Безопасности Лиги
Наций. Именно эта точка зрения предопределила и другую, в силу которой
положительные работы по разоружению откладывались до подписания пакта.
По словам инициаторов пакта, он являлся гарантией безопасности, вместе
с тем должен был послужить толчком для последующей работы в области
разоружений. «На базе гарантий безопасности, даваемых пактом Келлога,
можно принимать конкретные меры по вопросу о разоружении», — говорили
инициаторы пакта.
Не успели еще высохнуть чернила на подписанном тексте пакта, как
сами инициаторы и основные участники его поспешили вскрыть свое истин-
ное отношение к этому документу. Лорд Кешендэн, чья подпись, вместо
подписи больного Чемберлена, красуется на пакте, поспешил заявить в беседе
с журналистом, что от пакта не следует ждать ни скорых, ни сенсационных
последствий. Одновременно получ'ено известие о том, что президент САСШ
Кулидж намерен всемерно форсировать через конгресс новую гигантскую
судостроительную программу. Если вспомнить, что эта программа была
внесена в конгресс, примерно, полгода тому назад, когда САСШ необходимо
было произвести впечатление на Англию, а затем незадолго перед подпи-
санием пакта она была отложена обсуждением, то новая постановка ее теРерь
является чрезвычайно симптоматичным показателем. Последние известия
говорят о том, что правительство САСШ решило поставить вопрос о рати-
фикации пакта в сенате лишь после принятия сенатом новой программы
морского судостроения, рассчитанной на постройку новых 15 быстроходных
крейсеров.
Этот шаг Соединенных Штатов явился ответом на заключенное
в момент подписания пакта Келлога англо-французское соглашение по во
ПАКТ КЕЛЛОГА
189
просу о вооружениях. Указанное соглашение является серьезной попыткой
координации морских сил Англии и Франции против морской мощи САСШ.
Общая конструкция этого соглашения заключается в том, что Англия
добивалась сотрудничества с французским флотом ценой своих уступок
Франции по вопросу о сухопутной армии. Политический смысл англо-фран-
цузского соглашения заключается в том, что Англия, гарантируя свободу
действий Франции по вопросу о континентальной сухопутной армии, тем
самым гарантирует и неприкосновенность версальской системы. Наоборот,
за эти уступки Великобритания получает сотрудничество французского
флота в подготовляемой ею борьбе против САСШ.
Трудно пройти мимо политической -важности и последствий подобного
соглашения, дающих на ближайший период времени на арене империализма
новую установку борющихся сил. В качестве первого результата англо-фран-
цузского соглашения по вопросам как морских, так и сухопутных вооруже-
ний, явилась резолюция Пленума Лиги Наций от 22 сентября, в силу которой
созыв как Конференции по разоружению, так и б-й сессии подготовительной
комиссии к этой Конференции, откладывается на неопределенное время.
Таково соотношение, которое установил пакт Келлога к вопросу о
разоружении.
Борьба, которую Англия и Франция в момент подписания пакта Кел-
лога подняли против САСШ. отражает собой контр маневр, предпринятый
этими государствами против той. роли, которую Соединенные Штаты наме-
рены играть именно в связи с подписанием пакта.
Данный нами выше анализ пакта не оставляет сомнения в том, что
он представляет собой юридическое оформление зародыша
новой международной организации, во главе которой
становятся САСШ. Эта организация начинает открыто называться в
противовес Лиге Наций всеми теми, у кого имеются основания быть недо-
вольными Лигой. В этом смысле чрезвычайно характерна точка зрения
известного германского политика, профессора Хетча, заявляющего, что
«после подписания пакта Келлога должна быть создана новая Лига Наций,
не связанная с Женевой и находящаяся под руководством Соединенных
Штатов». В своих лекциях, прочитанных в САСШ, Хетч подчеркивал, что
Германия именно потому приняла пакт Келлогг без оговорок и ограничи-
тельных толкований, что рассматривает участие в пакте, как первый шаг
к созданию новой международной организации.
Одновременно с тенденцией сделать пакт Келлога основанием новой
международной организации, менее отчетливо проявилась и противополож-
ная тенденция использовать этот пакт для фиксации суще-
ствующих границ и систем существующих договоров.
Так, Бриан в своей речи, произнесенной, при подписании договора,
ясно указал, что французская политика гарантии, а равно системы арби-
тражных и региональных договоров, будет продолжена и впредь.
При этом Бриан подчеркнул ограничительное, в духе французской поли-
тики, значение пакта, при чем ограничительный характер пакта явно ка-
сается того, что пакт не затрагивает французской системы договоров и
вытекающих из них для Франции обязательств.
190
OUT SIDER
«
* *
В тот момент, когда пишутся эти строки, к пакту Келлога присоеди-
нилось 52 (вместе с подписавшими) государства (в том числе и
СССР), Некоторые из вновь присоединившихся к пакту государств равным
образом сделали в акте присоединения свои оговорки. Такие оговорки сде-
лали Литва и Турция. С другой стороны, Центральный Комитет египетской
национальной партии «Вафд», возглавлявший конституционное правитель-
ство Египта, свергнутое последним переворотом, обратился к державам,
подписавшим пакт, с особой нотой протеста против оговорок, сделанных
Англией в п. 10 великобританской ноты.
Литовское правительство передало через посредство своего
посланника в Берне американскому посланнику Вильсону ноту, в которой
Литва заявляет о своем присоединении к пакту Келлога. Эта нота вручена
6 сентября, т е. в тот же день, что и акт формального присоединения
СССР. Литовская нота содержит в себе заявление о том, что, независимо
от обязательств пакта Келлога, Литва и впредь будет поддерживать свои
претензии по вопросу о Вильно. Таким образом, можно считать, что литов-
ское правительство выделило вопрос о Вильно из действия обязательств
пакта. Исходя из того же, что и правительство Великобритании, которое,
согласно п. 10 своей ноты, оставило за собой свободу действий в ряде обла-
стей земного шара, литовское правительство оставило за собой свободу
действий в виленском вопросе.
Ответ Турции на приглашение присоединиться к пакту Келлога был
передан равным образом 6 сентября 1928 г. Прежде всего, турецкое пра-
вительство в своем ответе заявляет, что оно не считает себя связанным
теми документами, которые не были представлены на общую подпись участ-
ников пакта. Таким образом, турецкое правительство решительно возра-
жает против какой бы то ни было обязательной силы оговорок, сделанных
к пакту Англией и Францией. Однако, с другой стороны, турецкое прави-
тельство в той же ноте заявляет, что обязательства, которые Турция при-
няла в своих договорах о нейтралитете (в частности, в договоре с СССР),
остаются для Турции непоколебимыми.
Что касается Персии, то, независимо от ее присоединения к пакту,
персидская печать подвергла его весьма резкой критике В особенности
серьезную и ожесточенную критику со стороны персидской печати встре-
тила оговорка Англии, сделанная в п. 10 английской ноты. Персидская
печать стоит на той точке зрения, что и английская оговорка в частности
исключает из сферы действия пакта зону Персидского залива.
Именно это обстоятельство вызвало наибольшее ожесточение со стороны
Персии.
Эта же английская оговорка встретила, как мы указывали выше, фор-
мальный протест со стороны Центрального Комитета египетской партии
«Вафд». Государствам, подписавшим пакт Келлога, были разосланы 14 августа
1928 г. две ноты. Одна из них была подписана Нахас пашой, председателем
Комитета «Вафд» и бывшим председателем совета министров Египта Дру-
ПАКТ НЕЛЛЭГА
191
гая была подписана председателями палаты депутатов и сената Египта,
учреждений, распущенных зи время переворота. В первой ноте приводится
п. 10 английской ноты, после чего идет следующее раз’яснение: «Коммен-
тарии, которые были сделаны в английской прессе, и косвенные об’яснения,
данные в палате депутатов, позволяют предположить, что Египет в глазах
британского правительства составляет часть тех областей, по отношению
к которым Великобритания претендует сохранить полную и бесконтрольную
свободу действий». Поскольку это так, Египет считает необходимым немед-
ленно заявить абсолютный протест по отношению к каким бы то
ни было договорам, которые нарушают его права. То же самое повторяется
и во второй ноте.
На этом заканчиваются — в настоящий момент — документы, касаю-
щиеся пакта Келлога. Нет никакого сомнения, что новое обсуждение пакта
начнется в тот момент, когда основные державы, подписавшие его 27 авгу-
ста, приступят к его ратификации. Наиболее серьезные дебаты, касающиеся
пакта, можно ожидать со стороны американского сената.
30 лет Художественного театра
и. ВОЛКОВ
I
Девятнадцатый век угасал в сомнениях и противоречиях. Ломались и
навсегда уходили в прошлое усадебный быт и дворянская культура,
помещичье раздолье 90-е годы рисуются временем двойного зна-
чения. С одной стороны, это — концы, с другой — начала. Самодержавие
российское теряло под ногами почву, «белая кость» тускнела и вырожда-
лась. На историческую авансцену выходила промышленная буржуазия, а за
кулисами уже ждал своего скорого выхода рабочий класс. Интеллигенция,
вобравшая в себя выходцев из различных слоев общества, выдвигала новые
идеалы и формулы во всех областях искусства и жизни
В литературе поднимался символизм, в живописи слагался «Мир Искус
ства», в музыке зрели звукосозерцания Скрябина, в политике и общественной
жизни возникали новые группировки, раскрывался русский марксизм, Ленин
писал свои первые работы, слагался будущий «пятый год».
Все предвещало, что и в области театра произойдут какие-то реши-
тельные сдвиги и перемены. В плане индивидуальной биографии Художествен-
ного театра мы найдем немало удачных совпадений и встреч, сложивших скоро
мощный организм замечательного сценического коллектива. В плане же
исторического хода вещей мы знаем, что новый театр должен был появиться
неизбежно, ибо налицо были все предпосылки к этому и в недрах самого
театрального искусства и в окружающей переломной эпохе, о которой я
говорил выше.
Для того, чтобы понять это, вспомним, что представлял русский театр
в конце 90-х годов. Вот несколько черт из сезонов, непосредственно пред-
шествовавших году рождения Художественного театра.
В сезон 1896—97 г. в Москве играло пять драматических трупп Малый
театр, Корш, труппы антрепренеров Бельского и Черепанова и пятая, люби-
тельская «труппа» Станиславского — «О во искусства и литературы».
Первое место занимал Малый театр. Но что он ставил? Вот список
пьес этого сезона. Аэнве — «По разным дорогам», Н. А. Борисов — «Кумир»,
Л. Г. Жданов — «В северной глуши», И. В. Шпажинский — «Грех попутал»,
1. Народный артист В. И. Качалов. 2. Заслуж Артистка О. Л. Книппер-Чехоаа.
3. Нар. арт. И. М. Москвин. 4. Засл арт. Л. М. Леонидов. 5. Нар. арт. В. И. Немиро-
вич-Данченко. 6 Засл. арт. Е. .М. Раевская. 7. Заслуж. арт. А. Л. Вишневский. н Нар.
арт. К. С. Станиславский. 9. Засл, арт В. Ф. - рибунин. 10. Засл арт. М. М. Тарха-
нов. 11. Засл. арт. В. В Лужский. 12. Засл арт. М. П. Лилина.
«Ноемй. Мир», №10 13
194
» Н. ВиЛНОВ
П. Д. Боборыкин — «Своя рука владыка», Гославский — «Подорожник»,
В. А. Крылов — «Кому весело живется», П. И. Невежин — «Выше судьбы»,
В. А. Александров — «В новой семье». Единственно, что на этом фоне выде-
лялось своей серьезностью и литературностью, это была пьеса Немировича•
Данченко «Цена жизни». Все же остальное... было поглощено — и безвоз-
вратно! — временем. Недаром один из лучших критиков того времени В. Пре-
обоаженский писал: «Малый театр с невозмутимым спокойствием ставит
одно за другим мертворожденные произведения отечественных присяжных
драматургов, из которых разве одно-два переживет полсезона, да и то
только потому, что большинство ходит смотреть не пьесу, а актеров».
И так же тускло и даже еще сумрачнее было в театрах Черепанова, Бель-
ского, Корша. Лишь в Охотничьем клубе, где играл кружок Станиславского,
да в Филармоническом училище, где готовились к театру ученики Немиро-
вича-Данченко, накапливались силы будущего Художественного театра.
Затхлость репертуара, обветшалость режиссерских приемов, упадок
актерской культуры сознавали лучшие театральные люди того времени. На
историческом с’езде сценических деятелей (первом всероссийском), созван-
ном русским театральным обществом и открывшемся 9 марта 1897 г., раз-
дался громкий голос великого артиста А. П. Ленского, прочитавшего доклад
на тему «Причины упадка театрального дела».
Ленский категорически утверждал, что падение театра в смысле мате-
риального благосостояния артистов находится в прямой зависимости от его
падения в смысле художественном, которое, в свою очередь, обусловливается
безвкусным репертуаром и небрежным отношением самих артистов к своему
делу. Весь же успех театрального дела, — говорил Ленский, — зиждется на
стройной интерпретации истинно-художественных произведений драматиче-
ской литературы. И Ленский указывал выход: нужно делать ставку не на
таланты, а на образованность Только образованные труженики сцены и
такие же руководители, т. е режиссеры, выведут театр из тупика и помогут
вновь соорудить мост между обществом и театром.
Гораздо раньше, чем прозвучал голос Ленского, на ту же тему выска-
зался А. П Чехов. Возьмите его «Чайку», прислушайтесь к словам Треплева,
и вы почувствуете ту же боль за русский театр и то же чаяние новой сцены.
«Нужны новые формы, — говорит Треплев, — новые формы нужны, а если
их нет, ничего не нужно». И в другом месте: «Современный театр, это —
рутина, предрассудок». Так, хотя и другими словами, но Чехов устами
Треплева говорил то же, что говорил гневно Ленский перед лицом актерского
парламента.
Сознание, что русский театр зашел в тупик, было еще более горьким
и обидным, потому что на Западе — во Франции и Германии — шло опре-
деленное театральное брожение. В маленьком герцогстве Саксен-Мейнинг ей-
ском, в Париже в т еатре Антуана делались попыт ки обновить теат р новыми
режиссерскими приемами, влить в кровеносные сосуды театра, охваченного
склерозом, алую кровь еще сзежего и революционно звучащего натурализма.
Когда мейнингенцы приехали в начале 90-х годов в Москву и Петер-
бург, то, разумеется, их приезд не мог остаться бесследным. Из воспоми
30 ЛЕТ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА
195
наний К. С. Станиславского мы знаем, какое громадное впечатление произ-
вели на него эти стройные сценические картины, где каждая деталь, каждый
штрих,—все шло на потребу целого, где при помощи трагедий Шекспира
и Шиллера на сцене воскрешались былые эпохи и исчезнувшие столетия.
Новый русский театр должен был родиться, и он и возник в лице Москов-
ского Художественного театра (в начале Художественно-Общедоступного),
как союз двух групп молодежи, руководимых Вл. И. Немировичем-Данченко
и К. С Станиславским. Ученики драматических классов Филармонии и люби-
тели из «О-ва искусства и литературы» — вот чьи имена должны стоять
в списке создателей и деятелей не только Художественного театра, но и
всего современного театрального искусства.
II
За последние годы мы много праздновали юбилеев театров: пятилетних,
десятилетних, столетних. Московский Художественный театр празднует свой
30-летний юбилей. Эта дата окрашена в особый цвет. 30 лет в жизни беспре-
рывно действующего театра. Это осень и зима для тех, кто начинал свой
театральный путь вместе с ним, и в то же время это театр не славных
призраков, а живых деятелей. Когда в Малом театре на 100-летнем юбилее
звучали имена Щепкина, Самарина, Мочалова, — то это была уже легенда
театра, а не его сегодняшний день. А когда в день юбилея на сцене Худо-
жественного театра появится фаланга его основоположников во главе
с К. С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко,—-мы будем думать
не только об итогах 30 лет, но и о завтрашнем дне театра. Еще живут и
действуют, еще работают и ищут, еще трудятся и творят те, кто в 1898 г.
были молодыми и юными, кто волновался первым сценическим волнением
и в первый раз накладывал румяна и белила своего грима на свои нетронутые
временем лица.
И еще: что такое вообще юбилей театра з отличие от юбилея всякого
индивидуального деятеля искусства? Вот писатель празднует свое тридцати-
летие. Он подошел к полке своей библиотеки. И перед ним ровной шеренгой
выстроились написанные им книги. Вот живописец или скульптур, меланхо-
лически осматривающие свои картины, статуи или рисунки, собранные
на его юбилейной выставке. Вот композитор, ставящий новый номер opus’a
на последнем своем произведении и слышащий внутренним слухом, как зву-
чат все мелодии и темы созданных им за 30 лет его творческой жизни сонат,
симфоний, романсов, опер. И биограф этих художников знает, что если он
разложит.в хронологические ряды все эти книги, стихи, картины, симфо-
нии и рисунки, то путем сличения, сравнения он узнает и потом расскажет,
чем жил тот или иной художник внутренне, что волновало его в окружающей
жизни, как менялись приемы его изобразительности и черты стиля.
Но зот театр — коллективный творец, вобравший в себя отдельные
усилия самых различных людей, являющийся в каждый момент своей жи^ни
равнодействующей многих творческих жестов, —- как нарисовать его пор-
трет, как учесть его значение, какой формулой обнять его итог?
13*
196
Н, РОЛКОС
ш
Необычным было тридцатилетие 1808—1928 гг., з которое жил и ра-
ботал Художественный театр, и потому непросто и непокойно протекала его
жизнь. Общественные кризисы, войны и революции—все это находило отра-
жение в зеркале его театра, все это меняно иной раз русло, по которому
текли глубокие и быстрые зоды искусства.
Но всякий раз, когда шла ломка и рубка леса, и летели в разные сто-
роны щепы, театр искал связи с передовой современностью, но не укло-
нялся от общественного служения, он своими средствами и ему доступными
методами стремился выразить то, что накоплялось на сердце общества. Вот
почему в самый канун тридцатилетия появился в его репертуаре иванов-
ский «Бронепозд», как в дни 1905 года стояла на его афише премьера горь-
ковской пьесы «Дети солнца». С начала Октябрьской революции Художе-
ственный театр один из первых стал давать общедоступные спектакли
в театре Моссовета, он выезжал в районы, и там в суровые и холодные вре-
мена помногу раз играл горьковскую «На дне» — одну из любимых пьес
рабочего зрителя.
Это не беда, что Художественный театр, возникший как Художественно-
Общедоступный театр, скоро зачеркнул слово «общедоступный» и стал
просто театром Художественным. Важно, что в зерне, в замысле, в часе
своего зарождения Художественный театр возникал не как театр замкнутого
з себе искания, а как театр широко распахнутых дверей, как кафедра,
с которой актер и автор могли бы говорить с «народом». И если в силу
бытовых условий в театре в различные времена создавался особый абоне-
ментный зал, то все равно в скромном здании Камергерского переулка нахо-
дили себе место и люди тощих кошельков — студенты, рабочие, средняя
интеллигенция. Так, став театром художественным, он все же остался и теа-
тром общедоступным. И слава о нем шумела по всем весям русской земли.
И не раз где-нибудь в Туруханском крае ссыльные революционеры, пере-
двигая на шахматной доске фигуры пешек и коней, благодарно вспоминали
и горьковскую романтику «Дна» и музыку чеховских пьес.
Велики заслуги Художественного театра и в области репертуара. Если
в Малом театре 90 х годов шла всякая литературная шелуха, то в Художе-
ственном театре литературные требования всегда были ригористичны и взы-
скательны. Просмотрите список сыгранных за 30 лет Художественным
театром пьес и вы только около немногих поставите сомнительный знак
вопроса, а все остальные вами будут приняты, потому что они оправданы и
по линии искусства и по линии созвучия тому времени, когда они шли.
Излишне повторять что Художественный театр спас, как драматурга,
А. П. Чехова, что в области истолкования чеховских пьес он является
непревзойденным художником. Важно не это, а то, что театр всегда давал
толчск к драматическому творчеству русским писателям, маня их и подтал-
кивая к театру. Художественный театр возбудил в И. Горьком охоту к теа-
тру, он пошел навстречу Леониду Андрееву, и если в наши дни вырастет
в большого драматурга Всеволод Иванов, то и здесь «крестным отцом» будет
Художественный театр.
30 ЛЕТ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА
197
Следя за русской литературой, Художественный театр следил и за
западной. Гауптман, Ибсен, Гамсун, Метерлинк перемежались на его под-
мостках с пьесами Чехова, Андреева, Горького, с классиками русскими и
мировыми. Для Художественного театра общение с автором, т. е. постановка
пьес, никогда не было просто репертуарной проблемой. Дня него это было
всегда йсходом каких-то внутри коллектива накопившихся переживаний и
дум. И когда в репертуаре его появлялись классики (Гоголь, Грибоедов, Тур-
генев, Л. и А. Толстые, Щедрин, Шекспир, Гольдони или Мольер), всегда с
этой пьесой, на этой пьесе разрешалось или «запутывалось» какое-то со-
мнение, ставился на очередь какой-то или чисто художественный или идей-
ный вопрос. Так в атмосфере творческой тревоги был сыгран когда-то и спек-
такль Метерлинка, и «Гамлет», и цикл инсценировок Достоевского, и «Пуш-
кинский спектакль», и «Каин». Все было по-своему не просто в этом боль-
шом коллективном художнике, и не раз существенные .кризисы и даже раз-
ногласия перечерчивали путь театра. Но эти разногласия были нужны, ибо
Художественный театр был сделан не из стекла, а из булата. И тяжкий млат
противоречий и ковал булат его искусства.
В недрах Художественного театра и в студиях, от него пошедших,
сложилась и выросла та система сценической игры, которая в просторечии
зовется ситемой Станиславского. Я не знаю, зсе ли актеры, играют по этой
системе, но зсе мы знаем, что воздух этой системы и самый факт ее суще-
ствования зсем актерам Художественного театра придает особый оттенок.
Различны числители дарований, культурности у разных актеров, но общий
знаменатель связывает их в единый ансамбль. Актеры, чуждые духу Художе-
ственного театра, или скоро уходят из него или «входят в семью», если
умеют вновь расплавить и переплавить свое «я». Те же, кто сживается
с театром, приобретает неуловимый отпечаток, по которому отличаешь игру
актеров Художественного театра от игры актеров многих других
театроз.
Режиссерская эстетика Художественного театра менялась с годами. Но
в основе ее оставалась неизменно какая-то жажда подлинной жизни. Худо-
жественный театр — театр, жадный ди подлинной жизни. Ему мало той
Москвы, какую он зидел вокруг себя на протяжении 3G лет своей жизни,
ему мало тех людей, с какими он встречался на путях своих. Нет, Художе-
ственный театр стремился проникнуть в другие эпохи, в другие века: сего-
дня дышать воздухом Рима, завтра — грибоедовской Москвы, послезав-
тра — хлестаковской гостиницы или тургеневской усадьбы. Венеция Шей-
лока, гостиница Мирандолини, боярские и царские терема Федора, — во всем
этом хотел побывать неутомимый театр. Те, кто видят в Художественном
театре только выразителя настроений русской интеллигенции, ошибаются,
ибо гораздо сложнее и гораздо красочнее ковер его режиссерских
исканий.
В этом правдолюбии своем Художественный театр нередко заходил в
тупик, ибо его методы воскрешения и воссоздания жизни вступали в непрере-
каемое противоречие с разными стилями и жизнечувствованиями ставимых
авторов. Да, конечно, «Юлий Цезарь»—трагедия из римской жизни. Но «рим-
198
н. ВОЛКОВ
скую» ли жизнь рисовал Шекспир, пользуясь тогами и плащами римских се-
наторов? Да, в «Ревизоре»— на сцене уездное чиновничество, тридцатые
годы,—но только ли уездное чиновничество изображал Гоголь и так ли уж до
конца житейски реальны гоголевские персонажи? И были минуты, когда Худо-
жественный театр сознавал необходимость пересмотра своих навыков и
приемов, и тогда возникали такие постановки, как «Драма жизни», или во-
круг метрополии создавались студийные колонии, где легче было осуще-
ствлять право на зксперимент.
Тяга к условному театру безусловно во многом диалектична тяге
к театру натуральному. И если Художественный театр в большинстве
случаев своей жизни утверждал тезис натурального театра, то он же
дал толчок и антитезису театра условного. Не забудем, что главный
вождь условного театра, В. Мейерхольд, качал свою сценическую дорогу
как актер Художественного театра, и оттого, что он в течение первых
четырех лет своей сценической жизни был в атмосфере Художествен-
ного театра — он и смог легче утвердить свой антитезис условного. Он
знал тот берег, от которого он плывет, и зто помогло найти ему и дру-
гой берег. 30 лет Художественного театра и 30 лет Мейерхольда (кстати,
совпадающего в юбилейной дате) — это не только тема личных противо-
постановлений, но тема о характере диалектического развития русского
театра за последние 30 лет.
В своих режиссерских исканиях Художественный театр опирался глав-
ным образом на труды К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко,
но театр искал союзников и на стороне—и среди режиссеров и среди худож-
ников. Когда театр узнал от Айседоры Дункан о существовании талантливого
режиссера-художника и экспериментатора Гордона Крэга, то он не замедлил
пригласить его дня постановки «Гамлета». Когда театр увидел, что в:ельзя
больше показывать свои спектакли в декорациях своего первого художника
В. А. Симова, — он сблизился с группой живописцев «Мира Искусства» (До-
<ужинский, Бенуа, Рерих, Кустодиев), и в трех постановках пользовался
режиссерской работой Александра Бёнуа. Когда, наконец, в 1905 году Ста-
ниславский увидел необходимость изобретения новых режиссерских форм,
он пригласил Мейерхольда и создал «Театр-Студию», который, несмотря на
то, что не открыл своих дверей, оказался очагом новых сценических исканий.
Художественный театр умел прислушиваться к веяниям искусства и времени.
И ветры, дующие в просторах русских долин и мировых городов, не раз
заставляли по-новому звенеть стекла старого здания.
Так во всех областях театральной культуры — в области репертуара,
сценического искусства, в области режиссуры и декоративного оформления,—
to•всех этих областях непререкаемо и велико значение Художественного
театра. Глубоки борозды, проведенные его плугом, много жатв созрело и
сжато на его полях. История современного русского театра начинается
историей Художественного театра; его бытие во многом облегчило рост
революционных сцен и рождение новой драматургии. Вот почему не только
«итоги», но и перспективы, вот почему не только «конец», но и «про-
должение».
30 ЛЕТ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕАТРА
199
IV
Еше несколько лирических заключительных слов...
... Бегут, звеня и шумя, трамваи по московским улицам куда-нибудь из
Дорогомилова в Сокольники, шумит новым шумом старая Москза; на углу
Газетного переулка выросло гигантское здание телеграфа. Давно уже дом
генерал-губернатора стал Моссоветом, и на скверах и бульварах играют и
роются в песке мальчонки и девчонки, «не видевшие городового».
Но попрежнему любит новая Москва свой Художественный театр и
ждег его новых постановок и стремится на его прежние спектакли. И сам
театр з лице своей старой гвардии следит с радостью, как обновляется его
театральный организм «детьми» и «внуками». И когда в «Бронепоезде»
около Качалова— Вершинина вьется легким вьюном Баталов—Васька Окорок,
зритель говорит: «Вот вам не пропасть, а мост между отцами и детьми,
пот вам не вчера и завтра, а «сегодня» театра». И еще знаем мы твердо,
что вензель «МХТ» нужно читать не только «Московский Художественный
Театр», а и «Мировой Художественный Театр», ибо давно слава и влияние
Художественного театра перешли все моря и границы, и от Японии до Соеди-
ненных Штатов знают и ценят тот великий театр, что скромно стоит в быв-
шем Kawepi ерском переулке.
Как начинался МХАТ
Из воспоминаний
Заслуженный артист А. Л. ВИШНЕВСКИЙ
В Таганроге я был с семейством Чеховых. Иван Павлович (младший,
впоследствии учитель) был моим одноклассником. Мы с ним сидели
на одной парте. Антон Павлович был на год или на два старше.
Самый старший из братьев, Александр Павлович (отец М. А. Чехова1),
впоследствии писатель А. Седой), был моим репетитором.
Александр Павлович жил в квартире директора Рейтлингера. Он был
домашним репетитором его сына. Директор преподавал латинский язык,
и мы часто прибегали к содействию Александра Павловича, чтобы разведать
заранее экзаменационную тему или, в случае грозных «экстемпоралей»,
выкрасть с его помощью из директорского кабинета классную работу, под-
менив ее написанной дома.
Чудаческие черты таганрогских учителей нашли себе применение
в произведениях Антона Павловича. Позднее, играя Кулыгина в «Трех
сестрах», я как-то спросил Антона Павловича, зачем это нужно, чтобы
Кулыгин в последнем акте являлся со сбритыми усами.
— Послюшьте, — отвечал Антон Павлович, — зы же помните Вино-
градова.
Тогда я сразу сообразил, в чем дело. Виноградов, Василий Ксенофон-
тович, преподавал, как и Кулыгин, латинский и русский языки Он носил
бородку и усы. И вдруг приходит в класс со сбритыми усами. Это вызвало
среди учеников большой переполох. На перемене оживленно толковали об
этом происшествии, высказывали различные предположения. Явился к нам
Антон Павлович и весело сообщил: «Сейчас артист Соловцоз увез жену
нашего гимназического учителя Старова, а Виноградов назначен инспекто-
ром, получил Станислава; послюшьте же (у него и тогда уже была эта
манера говорить), послюшьте, ведь есть же приказ».
Действительно, так оно и оказалось. Антон Павлович умел и тогда
подмечать комические черточки обывательщины.
Помню тогдашний внешний облик Чехова: несходившийся по бортам
гимназический мундир и какого-нибудь неожиданного цвета брюки. От на-
чальства ему постоянно влетало за несоблюдение формы, но ок упорствовал
в свои?, вольностях.
') Артиста МХАТ'а 2.
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
201
Чехов, будете в карцере! — пригрозил ему как-то директор,
увидев его в клетчатых панталонах.
— Да у меня ж брюки украли, — убедительно оправдывался Чехов.
Я потом спросил у него, вправду ли у него украли брюки.
— Да ну его! — отвечал он. — Конечно, выдумал, чтоб только
отстал...
Другой раз ди-
ректор потребо-
вал, чтобы Чехов
носил ранец, как
полагается, на
спине, а не пол
мышкой.
— Я от него
удеру в Австра-
лию, '— говорил
мне по этому
поводу Чехов.
Изводить вся-
кого рода на-
чальство любил
и Александр Па-
влович. Он отче-
го-то особенно
преследовал по-
лицмейсте-
ра. Встречая его
в театре где-ни-
будь в курилке,
Все Чеховы
A. F1. Чехов
увлекались театром — и особенно
он становился
незаметно у него
за спиной и ка-
ким-то особен-
ным образом
рыгал. А когда
тот поворачи-
вался, принимал
самый невинный
вид. Полицмей-
с т е р сердился,
но ничего не
мог поделать с
молодым челове-
ком в штатском,
который спокой-
но курил (по
будням гимна-
зистам не раз-
решалось ходить
в театр, и по-
тому они пере-
одевались
в штатское).
Антон Павлович.
Бывало, он перед спектаклем собирал нас и растолковывал нам содержание
пьесы, которую нам предстояло смотреть. А на другой день происходили
дебаты в товарищеском кружке по поводу виденного Меня и тогда поражало
тонкое артистическое чутье Антона Павловича.
Много у нас оказалось общих воспоминаний, гимназических и теа-
тральных, потом, когда мы снова сошлись с Атоном Павловичем в Художе-
ственном театре. После «Чайки» он подарил мне вместе с экземпляром своих
пьес и свою фотографию с загадочной для всех, кроме нас двоих, надписью:
«Другу детства, милому человеку, великолепному Дорну (моя роль в «Чайке»),
замляку и однокашнику, современнику Петрарки и Жоржа, ныне
талантливому и уважаемому артисту, Александру Леонидовичу Вишнев-
скому, на добрую память от автора и ученика таганрогской гимназии
А. Чехова». Никто, кроме меня, не мог бы расшифровать значение имен
«Петрарки» и «Жоржа». А дело об’яснялось просто. Петрарки был наш
приятель, машинист городского театра в Таганроге, когда-то устраивавший
нас (меня, Антона Павловича и П. А. Сергеенко) бесплатно в раек (так
202
А ВИШНЕВСКИЙ
называлась у нас галлерея). А Жорж — зто театральный афишер, которого
мы с нетерпением ожидали на большой перемене в гимназии, чтобы узнать
репертуар на ближайшие дни. Когда он появлялся, мы от восторга прини-
мались его качать.
Антон Павлович до конца жизни помнил Таганрог и часто говорил мне
в шутку:
— Послюшьте, ведь Таганрог — это же первый город. Все талантливые
люди из Таганрога.
II
Последний год перед Художественным театром я был в поездке с артист-
кой императорских театров Г. Н Федотовой. Мы об’ездили все города России,
побывали и в Сибири. Я много играл, имел успех, обо мне писали, но я не
увлекался похвалами и испытывал какую-то неудовлетворенность. Я часто
говорил об этом с Г. Н. Федотовой. Мне казалось, что надо работать иначе,
что то, что мы делаем, это не настоящая работа. Особенно мучила меня
скоропалительность, с какой приходилось ставить спектакль и разучивать
роли. Играя с Федотовой, я по мере возможности старался сам следить за
собой и исправлять свои недостатки. Но отделку роли никогда не
удавалось доводить до конца. Мне хотелось медленной, систематиче
ской, спокойной работы. Я мечтал о режиссере, который помог бы мне, по-
казал, научил.
Счастливая случайность осуществила мои желания. В Москве я посещал
кое какие спектакли «Общества искусства.и литературы», видел изумитель-
ную работу К. С. Станиславского с актерами и тогда уже понял, что это
именно тот режиссер, который мне нужен. Потом я услышал, что Станислав-
ский и Влад. Ив. Немирович-Данченко затевают свой театр. И мне думалось:
вот бы попасть к ним!
Летом 1898 года я был с Г. Н. Федотовой в Екатеринославе. Неожиданно
приезжает туда Влад. Иван. Немирович-Данченко — специально с целью меня
смотреть. В Пушкине шли тогда репетиции «Царя Федора Иоанновича». На
роль Бориса Бодунова испробовали нескольких исполнителей, но с ними что-то
не ладилось. Решили обратиться ко мне.
— Принципиально вы согласны? — спросил Немирович.
— Да, я согласился бы, имея в виду перспективы, которые вы рисуете,—
отвечал я.
— Ну, а как же, ведь жалованье-то у нас небольшое?
Но о жалованьи я мало беспокоился. Меня привлекало то, что сезон
открывается никогда еще неигранной комедией Ал. Толстого, только что
освобожденной, благодаря хлопотам Вл. Ив. Немировича-Данченко и А. С. Су-
ворина, от тяготевшего над нею цензурного запрета (Суворин хлопотал о ее
постановке Для своего театра в Петербурге). Конечно, для меня было в высшей
степени соблазнительно выступить в совершенно новой, никем еще неисполь-
зованной роли Бориса, да еще служить в Москве, в культурной обстановке.
В конце концов я заявил Владимиру Ивановичу:
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
203
— Хороши, пойду к вау., если вы сообщите мне окончательное
решение за месяц до начала сезона, чтобы мне быть чистым перед моим
антрепренером.
Вскоре пришла телеграмма за подписью Станиславского и Немировича:
«Мы вас очень просим отказаться от Нижнего и поступить к нам».
Жалованья мне было назначено только 150 рублей з месяц, но и это
по бюджету театра считалось много, так как другие — Книппер, Москвин,
Мейерхольд—получали только по 75 рублей. Нижегородскому антрепренеру
была уплачена неустойка, — и 15 июля 1898 г. я приехал в Пушкино, имение
Н. Н. Архипова, где шли репетиции «Царя Федора». Роль Федора била
поручена Москвину, а роль Бориса — мне.
III
Необходимо сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о том,
что мне известно из бесконечных бесед с К. С. Станиславским и В. И. Неми-
ровичем-Данченко о начале Художественного театра.
22 июня 1897 года,—за год до моего приезда в Пушкино,—в кабинете
московского ресторана «Славянский Базар» сидели двое: первый— Констан-
тин Сергеевич Алексеев, по сцене Станиславский, один из вдохновителей
«Общества искусства и литературы»; второй — известный драматург Вла-
димир Иванович Немирович-Данченко, преподаватель драматических курсов
московской Филармонии, ставивший пьесы на Малом театре.
Разговор, занявший 18 часов, шел о театре.
Из двух встретившихся один тосковал по иной режиссуре, другой — по
иному репертуару. Станиславский мечтал о каком-то новом приложении
мейнингенства, Немирович-Данченко — об осуществлении на сцене Ибсена
и Чехова.
Надо отметить, что тогда, на заре нового театра, Станиславский не
вполне разделял репертуарные увлечения Немировича-Данченко. И высшая
любовь последнего, Чехов, была первому непонятна.
— «Чайка?» Да разве можно это играть? Я ничего не понимаю, — так
отвечал Станиславский своему союзнику.
В течение двух недель по несколько часов сряду старался Владимир
Иванович обратить Станиславского в чеховскую веру, и все же уехал
Константин Сергеевич, до конца не приняв своим сердцем все еще чуждую
ему «Чайку». Но вот поразительный пример режиссерской интуиции Стани-
славского: оставаясь все еще равнодушным к Чехову, он присылал такой
богатый, полный оригинальности и глубины материал для постановки
«Чайки», что Не.мировичгДанченко приходил в восторг.
В течение года Станиславский и Немирович-Данченко разрабатывали
план театра, его репертуар, его строй.
Цели, которые ставил себе новый театр, были следующие: во-первых,
дать возможность трудовой интеллигенции иметь дешевые и удобные места
в театре; во-вторых, создать новое сценическое искусство, свободное от
рутины; в-третьих, обеспечить возможность развиваться молодым силам,
получившим сценическое театральное образование.
204
А. ВИШНЕ8СНИЙ.
Задумав сделать свой театр сразу общественным учреждением и по-
лагая, что никто не может быть более заинтересован в успехе подобного
предприятия, чем город, инициаторы обратились прежде всего в москов-
скую городскую думу с ходатайством о принятии проектируемого ими театра
в ведение города или о назначении ему, по крайней мере, некоторой субси-
дии. Вопрос этот так и остался в думе открытым, а учредителям нельзя
было ждать, и пришлось искать других источников.
Немирович-Данченко и Станиславский решили об’ездить несколько
богатых москвичей, в которых надеялись встретить сочувствие своему плану.
Капиталу набралось 25—27 тыс. рублей. Стали составлять труппу. Главное
зерно составили, с одной стороны, члены «Общества искусства и литера-
туры», в числе которых были М. П. Лилина, М. Ф. Андреева, М. А. Са марова,
В. В. Лужский, А Р. Артем, А. А. Санин, Г. С. Бурджалов, Н. Г Александров,
а с другой стороны—ученики Немировича-Данченко по Филармонии:
О. Л. Книппер, М. Г. Савицкая, И. М. Москвин, В. Э. Мейерхольд и др. Это
было зерно, но труппа была неполна. Кроме того, были приглашены в труппу
актеры, уже имевшие известную сценическую репутацию: М. Е. Дарский и я.
Потом стали думать, в каком из свободных московских театров устроиться.
Выбор остановился на театре «Парадиз» («Интернациональном»). Уже все
было договорено. Станиславский и Немирович-Данченко поехали подписывать
условие. Но по дороге, на извозчике, вдруг взяло их сомнение, годится ли
этот театр.
— Мы остановились, — рассказывал мне Немирович-Данченко,—слезли
с извозчика и, стоя на улице, стали обсуждать. Тут же решили в «Парадиз»
не ехать, а отправились в Каретный ряд к Щукину.
IV
В Пушкине, при даче Н. Н. Архипова (впоследствии режиссера Арба-
това), был небольшой сарай, который был нам предоставлен для репетиций.
Он был превращен в скромненький, но милый, уютный репетиционный театр.
Этот сарай — истинная колыбель Художественного театра. Она была откры-
та 14 июля, за месяц до моего приезда.
Лето было страшно жаркое, крыша у театрика — железная. Но актеры
почти не выходили из него. Репетиции начинались в полдень, продолжались
до четырех, возобновлялись в 7 час. и затягивались до полуночи. Нередко
шли параллельно две репетиции’ одна на сцене театрика, а другая где-нибудь
в лесу или в поле.
Станиславский жил в десяти верстах, в имении своих родных, и приез-
жал каждый день. Владимир Иванович в первое время исключительно зани-
мался со своим бывшим учеником по Филармонии Москвиным. Тот трога-
тельный образ «слабого царя», который создан артистом, принадлежит
толкованию Владимира Ивановича. Со всеми остальными исполнителями
работал Константин Сергеевич. Народные сцены налаживал А. А. Санин.
В Иванькове художником В. А. Симовым писались декорации и делалась
бутафория. В Любимовке, на даче Константина Сергеевича, М. П. Лилина
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
205
и М. П- Григорьева с помощниками вышивали великолепные боярские ворот-
ники и головные уборы. Художник Я. И. Гремиславский готовил галлерею
характерных боярских гримов.
Работа кипела, энергичная, дружная. Никто ничем, не гнушался. Буду-
щие премьеры ставили самовары, мыли полы, плотниМали, малярничали. Все
были в радостном возбуждении — даже исполнители маленьких бессловесных
ролей. Тогда у нас было такое правило, что выходные роли исполнялись всеми
незанятыми в пьесе актерами. Сознание, что мы все делаем одно большое
художественное дело, воодушевляло всех нас.
Газеты издевались над нашими руководителями, которые пытались
с кучкой учеников, любителей и провинциальных актеров конкурировать
с таким театром, как Малый и Коршевский. Помню, одна заметка кончалась
так: «Неправда ли, что это затея взрослых наивных людей: фантазия
богатого купца-любителя Алексеева и бред литератора Немировича-
Данченко?».
Репетировали главным образом «Царя Федора». Первоначально Федо-
ром был намечен А. И. Адашев. После нескольких репетиций решено было
передать роль И. М. Москвину. И только после занятий с Немировичем
засверкал прекрасный талант молодого актера. Победа Москвина окрылила
всех нас.
Первое, что поразило меня, когда я приехал в Пушкино, это удиви-
тельная дисциплина. Я люблю дисциплину, и это произвело на меня приятное
впечатление. Удивил меня и новый метод репетиций: пьесу читали, сидя за
столом. Тогда многие еще конфузились с непривычки. Но Станиславский
требовал: «Забудьте стыд, не стесняйтесь».
Выбранная пьеса перед началом репетиций обсуждалась сообща — это
был тоже невиданный для меня способ. Шли дебаты о том, что представляет
собой пьесы в целом, каковы отдельные образы, что актеры должны из него
сделать. Доходили до таких мелочей, что разбирали, как данный персонаж
ест, пьет, моется. Сначала это было трудно, а потом доставляло большое
наслаждение.
В первое время у меня были кое-какие столкновения со Станиславским.
Я привык играть «нутром» и не понимал иногда вражды Станиславского
к штампам. Штамп казался мне естественным, и указания Станиславского
сердили меня. Но потом все сгладилось, — и я был только благодарен Стани-
славскому.
Впрочем, во многом метод Станиславского оказался мне близок. Я и
раньше не умел играть, пока не прочувствую роль, не переживу всех ощуще-
ний изображаемого лица. И мне всегда нужны были глаза партнера Нужно
было взглянуть в душу партнера, прежде чем сказать свою реплику. Все это,
вероятно, оценил Станиславский. Он только помог мне раскрыть самого себя.
V
В августе пошли дожди, и молодая труппа перебралась в Москву.
Щукинский театр («Эрмитаж») в Каретном ряду, где теперь театр
МГСПС, был еще далеко не готов. Невеселая картина предстала участникам
206
А. ВИШНЕВСКИЙ.
Художественного, или, как тогда именовали, Художественно-Общедоступного
театра. В закрытом театре только что кончился летний сезон. Всюду грязь,
сырость, стукотйя — полный разгром. Все приходилось переделывать: сцену,
зрительный зал, уборные для артистов. «Я помню, — рассказывает Вла-
димир Иванович, — как долго пришлось мне выветривать свой кабинет, чтобы
изгнать винные испарения». Было холодно и темно. Первая черновая генераль-
ная репетиция происходила при свечах и фонарях. И только под конец
Владимиру Ивановичу удалось наладить машину и создать приятную обста-
новку для работы.
Наступила среда 14 октября 1898 года.
Я живо помню узкую, длинную залу «Эрмитажа». Помню те настроения,
с которыми пришла сюда «вся Москва». Попытка многим казалась чуть
что не дерзостью. Первые картины принимались публикою с большим
скептицизмом. И лишь понемногу скептицизм, по крайней мере, з части
зрительного зала уступил место увлечению.
Публика была захвачена новым, невиданным зрелищем. Стало ясно,
что режиссеры, действительно, сказали «новое слово».
Так случилось, что затея двух взрослых наивных людей превратилась
в тот Художественный театр, которому суждено было занять такое важное
место в истории сцены.
«Царь Федор» имел крупный успех. Публика повалила валом на
спектакли. Вместе с громадной моральной поддержкой, эти спектакли ока-
зали и большую материальную поддержку. Но еще много пришлось театру
изведать горечи, прежде чем он стал твердо на ноги.
Мои воспоминания переносят меня теперь к другому моменту первой
поры Художественного театра, к тому моменту, который надолго опреде-
лил его путь и завоевал ему симпатии широких масс интеллигенции. Заду-
шевное желание В. Ив. Немировича-Данченко воплотить Чехова на сцене
близилось к осуществлению. Для первого опыта была выбрана «Чайка»,
которая незадолго перед тем потерпела такое крушение на петербургской
Александрийской сцене.
Сближение Чехова с Художественным театром началось с самого
возникновения этого последнего. В переписке со мной и с другими он
постоянно расспрашивал о делах театра, особенно интересуясь репертуаром.
«Да, моя «Чайка», — говорит он в одном письме, — имела в Петер-
бурге, на первом представлении, громадный неуспех. Театр дышал злобой,
воздух сперся от ненависти, и я, по законам физики, вылетел из Петер-
бурга, как бомба».
Чтобы не переиспытывать этого снова, Чехов категорически отка-
зывался от постановки «Чайки» в Художественном театре. Однако Чехов
не умел долго отказывать. «Чайка» была дана. Над «Чайкой» работали
много и в громадной тревоге. Впервые были у нас тут, как свидетельствует
К. С. Станиславский, живые переживания, близкие душе тогдашнего рус-
ского человека. Стал вырисовываться, хотя еще туманно, принцип держа-
ния публики на внутренних переживаниях. И не было уверенности, что
это осуществимо, что это «дойдет» до зрительного зала.
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
207
Особенно не клеилась «Чайка» на генеральной репетиции. Настроение
в театре на этой репетиции было тяжелое, унылое Томили черные пред-
чувствия. К концу репетиции настроение еще сгустилось. Б театр приехала
сестра Чехова, Мария Павловна, и передала, что, судя по последнему письму
из Ялты, А. П. плохо себя чувствует: она знает, догадывается, что причина
тому предстоящий спектакль «Чайки», и умоляла отказаться от постановки,
снять пьесу, пока не поздно, чтобы не рисковать здоровьем Чехова.
Художественный театр устроил тут же особое совещание, чтобы ре-
шить, как быть. Но зсе ясно понимали: отказаться от «Чайки» почти
то же самое, что отказаться от театра, поставить на нем крест, что тут
стоит вопрос,—быть ему или не быть. Решили, что отменять спектакль
нельзя. Спектакль состоялся. В какой мере Чехов драматург интересовал
тогда московскую публику, видно из цифры сбора на эту премьеру. В кассе
было только 600 рублей.
Думаю, все, кто был в тот вечер в театре «Эрмитаж», помнят первое
представление «Чайки». Прошло тридцать лет, а когда начинаешь вспоми-
нать прошлое Художественного театра, то мысль прежде всего обращается
к этому первому чеховскому вечеру.
Опустился занавес при гробовом молчании. Мы похолодели. С Книп-
пер сделалось дурно. Роксанова (молодая артистка, из числа учениц Неми-
ровича-Данченко, игравшая Нину Заречную) разразилась слезами. Как про-
должительно было молчание публики, можно судить по тому, что мы успели
разойтись по уборным.
И вдруг зал забурлил, загрохотал от рукоплесканий. Публика пришла
в себя, — и затишье, так ошибочно истолкованное за сценой, сменилось
бурей восторга. Публика повскакала с мест, аплодировала, шумела.
Все мы целовались. Кто-то не выдержал, разрыдался. Все сотруд-
ники — рабочие, портнихи, ученики, статисты — высыпали на сцену. При-
шлось затянуть антракт. От слез у многих сошел грим, так что пришлось
перегримироваться.
Вот программа этого исключительного зо всей истории театра спек-
такля (см. на сл. странице).
Второй акт прошел без особого успеха, в третьем повторилось почти
то же, что было после первого акта. По окончании спектакля публика стала
требовать, чтобы Чехову послали в Ялту телеграмму. Немирович-Данченко
составил текст и прочел его со сцены. Новая шумная овация.
Сезон кончился. Он много дал юному театру в смысле художествен-
ного и морального удовлетворения. Но он дал и очень крупный убыток.
Весь капитал, какой составили пайщики, ушел. Положение было критиче-
ское. В этот момент заявил о своем сочувствии Савва Тимоф. Морозов,
потом так много сделавший для упрочения существования театра.
Весною, по окончании сезона, в Москву приехал Чехов. Конечно,
хотел видеть «Чайку». Но Щукинский театр был уже занят подготов-
кой к летней антрепризе и не был в распоряжении художественникоз.
Был снят пустовавший театр «Парадиз» (Никитский). И здесь же решили по-
казать Чехову «Чайку».
20S
А. ЕИШНЕЬСКИЙ.
Каретный рад*. „ЭРМИТАЖЪ*.
Въ Четвергъ, 17-го Декабря,
ПОСТАВЛЕНО БУДЕТЪ. вь t-й разы
Драм» въ 4-хь дЪйотмяхъ. соя, Антова Чехова.
Действующей лица^
Ирина Николаеве» Аркадина. по нужу
Треплева» актриса.................О. JL Каияпвръ,
Ковотантинь Гаврилович* Треплев*. ея
сын*..............................В. Э. Мейерхольд*.
Петр* Николаевич* Сорин*. ея брать . В. В Лужок!я,
Нина Михайловна Заречная.............М. П. Роксадовз,
Илья Аванасьевячъ Шаирзев*. управляю-
щ1й у Сорина .....................АР. Артенъ,
Полива АнДреевиз, его жена . • . Е. М. Раевская,
Маша, вхъ дочь..................... . М. П. Лялина,
Борись Алексеевич* Тригорин*. . . . К. С. СтаиисдавекЛ
ЕвгевШ Сергеевич* Дорн*. врач*. . . А. Л Вйшновск1й.
Семей* Семенович* МедвЪденко, учитель L А. Тихомиров*.
Яков*. работник* -..................» А И. Андреев*,
Повар*...............•............. . А. Л. Загаров*,
Горничная . ....................МП Николаева.
Д4йств1е происходить в* усадьб^ Сорина.
Между третьим* и четвертым* д^йств!я«и проходят* два года.
Режиссеры: И. С Стапсдакшй в Вл И. Немрончь-Дакчет.
Декорами 1-го и 2-го дЪйстзШ художника 3. А. Скмова.
Парикн в прически Я. Ивааова. Декоративный ухрашешя
шЛтамя садоваго заведена 0. Ноева.
Программ^ 1-го представ^еикя "Чайка»
17 го декабря 1898 г.
ратурно-театральным комитетом при
Приехал Чехов. Это была его первая встреча с Художественным теат-
ром, с которым он потом сроднился, как со своей семьей. Кроме Чехова
и еще нескольких человек, других зрителей не было.
Чехов был очень оживлен, не кри-
тиковал, но только вставлял иногда
свои маленькие замечания.
— Чудесно же! — говорил он,—у
вас же интеллигентные люди У вас
же нет актеров и нет шуршащих
юбок.
Он ходил по театру, заложив ру-
ки за спину, покашливая, мило по-
смеиваясь. Это всегда означало, что
он доволен, что ему нравится. Когда
же ему что не нравилось, он вдруг
говорил, что ему нездоровится, что
ему что-то холодно.
VI
Во время показа «Чайки» в Ни-
китском театре с Чеховым повели
разговор о постановке «Дяди Ва-
ни». Но оказалось, что Малый театр,
в виду успеха «Чайки», уже всту-
пил с ним в переговоры относитель-
но этой пьесы.
Известно недоразумение, какое
пэтом произошло у Чехова с лите-
Малом театре. Комитет ротребовал
переделки, Чехов отказался, вызвал к себе Станиславского и Немировича-
Данченко и тут же заявил, что отдает «Дядю Ваню» Художественному
театру.
Руководители прочли вместе с А. П. пьесу и старались получить от
него указания относительно отдельных действующих лиц и всей постановки.
Но как было трудно добыть от Чехова какое-нибудь определенное указание!
Между прочим, Чехова очень сердило, что в одном провинциальном
театре «Дядю Ваню» изобразили опустившимся помещиком, т. е. грязным,
лохматым, в смазных сапогах.
— А как же он должен быть? — спросили его.
— Да у меня же там все подробно написано!—ответил он.
А это «подробно» заключалось в ремарке с указанием на то, что у
«Дяди Вани» шелковый галстук. Чехов считал, что этого совер-
шенно достаточно для обозначения его одежды.
«Дядю Ваню» репетировали в театре «Парадиз». В работе над ним
Художественный театр добился многого такого, чего хотел, но еще не мог
достигнуть в первой своей чеховской постановке.
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
209
По поводу «Дяди Вани» вспоминается характерный эпизод. Как-то
весной захожу к Антону Павловичу и застаю там Льва Николаевича Тол-
стого. Я никогда раноше не видел его и, когда А. П. стал меня знакомить,
я от волнения забыл свою фамилию. Желая выручить меня из глупого поло-
жения, Лев Николаевич обратился ко мне очень ласково и с улыбкой сказал:
— Я вас знаю, вы хорошо играете дядю Ваню Но зачем вы пристаете
к чужой жене? Завели бы свою скотницу.
Так в двух словах он рассказал сюжет «Дяди Вани»—и еще в при-
сутствии автора.
Антон Павлович, видимо, очень сконфузился, покраснел и добавил
почему-то:
— Да, да, чудесно!
По окончании второго сезона труппа отправилась в Крым. Поездка
была предпринята, главным образом, для того, чтобы показать отрезан-
ному болезнью от Москвы Чехову «Дядю Ваню» и тем притянуть его к
драматургии, окончательно завоевать для театра.
Местом спектаклей был выбран Севастополь. Туда приехал Чехов.
Сыграли прежде всего «Дядю Ваню». Пьеса имела успех. Как ни упцрался
Антон- Павлович, а ему пришлось-таки выйти на сцену, на бурные вызовы.
Эта же крымская поездка имела последствием превращение в драма-
турга другого писателя—Максима Горького. Сближение с Максимом Горь-
ким произошло в Ялте, куда труппа поехала из Севастополя.
*
* «
16 октября 1900 г. А. П. писал: «Можете себе представить, написал,
пьесу. Трудные и опасные были роды «Трех сестер», потому что я в этот
период родов долго и серьезно болел, что мешало мне работать. Ужасно
трудно было писать «Трех сестер». Ведь три героини, каждая должна быть
на свой образец, и все три—генеральские дочки. Действие происходит в про-
винциальном городе, в роде Перми, среда — артиллерия».
В личных отношениях Чехова с Художественным театром эпоха
«Трех сестер» играет особенно важную роль.
К этому времени окрепли дружественные связи Антона Павловича с
артистами, к этому времени относится и его женитьба на Ольге Леонардовне
Книппер.
VII
11 января 1902 г. для врачей, членов 7-го Пироговского с’езда в Москве,
был дан дневной спектакль. Шел «Дядя Ваня». Собравшиеся врачи отпра
вили телеграмму Чехову в Ялту следующего содержания: «Врачи-товарищи,
присутствуя сегодня в Художественном театре на знаменательном и неза-
бываемом представлении «Дяди Вани», шлют горячо любимому автору,
своему дорогому товарищу, выражение глубокого уважения и пожелания
здоровья».
Мы же, все исполнители «Дяди Вани», вместе с Владимиром Ивано-
вичем и С Т. Морозовым, отправились после утреннего спектакля в ресто-
«Новый Мир>, № 10
14
210
А. ВИШНЕВСКИЙ.
ран «Эрмитаж» обедать. Обед затянулся до позднего вечера, а потом до
утра мы веселились у «Омона», — и все вспоминали провинциальных Астро-
вых, с’ехавшихся со всех углов России смотреть «Дядю Ваню».
Под утро С. Т. Морозов предложил нам пойти осмотреть кабинеты,
сцену, уборные и другие помещения «Омона». А через неделю он уже под-
писал контракт с владельцем театра (Лианозовым) на 12 лет. Па обору-
дование им было затрачено больше трехсот тысяч рублей.
Сезон 1902—-1903 гг. открылся уже з новом здании. Переход в дом
Лианозова раскрыл перед театром новые перспективы. Небывалое оборудо-
вание сцены.и зрительного зала произвело сильное впечатление. В прессе
говорилось об «очаровании», которое испытывал зритель еще до начала
спектакля.
Из других событий нужно отметить перемену в организации управле-
ния театра. Выло образовано товарищество для ведения всех дел, в состав
которого вошли на три года следующие лица: С. Т. Морозов, К. С. Стани-
славский, В. И. Немирович-Данченко, В. И. Качалов, В. В. Лужский,
И. М. Москвин, А. Л. Вишневский, А. Р. Артем, В. А. Симов, А. А. Стахович,
Л. Г. Александров. М. А. Самарова, С. Л. Книппер, М. П. Лилина, М. П Че-
хова, М. Ф. Андреева. Управление было организовано таким образом: Ста-
ниславский— главный режиссер, Немирович-Данченко — художественный
директор и председатель репертуара, Лужский — заведующий труппой,
Морозов — председатель правления. Я был назначен заведующим хозяй-
ственной частью, что не мешало мне нести, вместе с тем, большой репертуар.
Сезон открылся 25 октября 1902 г. Утром сотрудники театра спра-
вили в тесном кружке свое новоселье. Чествовали С. Т. Морозова и заве-
дующего перестройкой архитектора Ф. О .Шехтеля. М. Н. Ермолова,
Г. Н. Федотова, театр Корша поздравляли Художественный театр. А. И. Южин
прислал письмо и художественную вещь для мужского артистического
фойэ с надписью: «Victoribus» (победителям). Владимир Иванович Неми-
рович-Данченко, вспоминая об этом историческом дне, между прочим,
указывает на знаменательное совпадение: Художественно-Общедоступный
театр был открыт спустя ровно 74 года после открытия Малого театра. На
доске, прибитой к дому Щепкина, поставлена дата «14 октября 1824 года»
Это совпадение является символом и того, что Художественный театр
является носителем сценических заветов М. С. Щепкина, и в этом смысле
«Дом Чехова» стоит в тесной, неразрывной преемственности с «Домом
Щепкина».
VIII
«Вишневый сад» — лебединая песнь Чехова. Осенью 1903 года я по-
лучил открытку из сто «Чортова острова», т е. Ялты: «Пишу по четыре
строчки в день и те с нестерпимыми мучениями».
Зл. Ив. Немирович-Данченко приучил всех с нежностью относиться
к творчеству Чехова. «Искусство Чехова, — говорил он,—это искусство
человека, который тем более любит жизнь, чем менее имеет на нее право,
вследствие своей болезни. Он любит ту простую жизнь, какая дана всем.
КАК НАЧИНАЛСЯ МХАТ
211
Любит березу, чистое утро, извилистую степную речку, любит даже обыва-
теля, над которым мягко смеется»
Своими самыми задушевными мыслями Чехов не делился даже с близ
кими. Но, при всей своей сдержанности, иногда, особенно в письмах, ок не
мог скрыть мучительного тяготения к простым радостям жизни, доступным
всякому здоровому человеку. В течение 5 лет своей близости к Художествен-
ному театру, он был прикован к югу, к лакированой зелени Крыма, которого
не любил, и 'часто тосковал ужасно. Нет возможности без волнения пере-
читывать некоторые из его писем.
«Мне скучно ужасно. День я еще не замечаю в работе, но, когда на-
ступает вечер, приходит отчаяние. И, когда вы играете второе действие,
я уже лежу в постели. А встаю, когда еще темно. Представьте себе, темно,
зетер воет и дождь стучит в окно».
17 января 1904 года состоялась премьера «Вишневого сада». После
3-го акта чествовали автора... Скромный Антон Павлович стоял перед пуб-
ликой, приветствовавшей его восторженными аплодисментами. Ему подавали
венок за венком. Читались приветствия. Адрес Малого театра читала
Г. Н. Федотова. Для нас интереснее всего было приветствие от Художествен-
ного театра, которое произнес Вл. Ив Немирович Данченко, передавая
вместе с В. В. Лужским ларец с портретами артистов.
И в этот день Художественный театр лишний раз подтвердил свое
право на почетное звание Чеховского театра. «Очень хороша и полна
поэзии постановка, — писал В. Дорошевич. — Настоящие поэты и большие
художники работают з этом театре».
За благами идут печали.
2 июня 1904 года я получил в Ессентуках из Баденвайлера от
О. Л. Книппер срочную телеграмму:
«Не знаю, где проводит лето Константин Сергеевич. Сообщите срочно
в Москву, что в ночь тихо скончался Антон Павлович».
19 октября 1904 г. поставили «Иванова», еще не шедшею на сцене
Художественного театра. Иванова играл Качалов, Анну Петровну —
Книппер, Шабельского — Станиславский, Лебедева — Лужский, Лебедеву —
Самарова, Боркина — Леонидов, Львова — Москвин, Косых — Грибунин.
Это было как бы художественной панихидой по поэту, на которую явился
чеховский зритель, полный печали по понесенной утрате. Оттого в зритель-
ном зале было на этот раз особенно напряженное, сочувственное внимание.
В рассказах Чехова всегда ощущались элементы сценичности. Чем
больше театр свыкался' с Чеховым, тем более чувствовал возможность
инсценировки его рассказов. У Станиславского явилась мысль о создании
особого рода сценических «миниатюр». Был сделан опыт: инсценировали
6—7 рассказов Чехоза, из которых некоторые с генеральной репетиции
были отложены, а три попали в спектакль. Эго были: «Хирургия»
(И. М. Москвин, В. Ф. Грибунин), «Злоумышленник» (М. А. Громов
и А. Л. Вишневский) и «Унтер Пришибеев» (В. В. Лужский).
Таким образом, Художественный театр исчерпал все сценические воз-
можности, заключавшиеся в произведениях Чехова.
14*
Дома и за границей
ЛИТЕРАТУРА, ИСКУССТВО, БЫТ, ПОЛИТИКА
I. Д. 10РБ03. Леонид Леонов.—2. И. МАШБИЦ-ВЕРОВ. Михаил Шолохов.—
3. Я. ТУГЕНДХОЛЬД. Парижская школа.—4. Я. ФРИД. Романизированные био-
графии.—5. ФРОЛ СКОБЕЕВ, Литературный ларек.—6. Г. САНДОМИРСКИЙ.
Неугомонный Радич.
I. ЛЕОНИД ЛЕОНОВ
Д. Горбов
Леонид Леонов принадлежит к луч-
шим нашим художникам слова. Вместе
со всей группой «попутчиков», творче-
ство которых было порождено или вос-
питано Октябрем, Леонид Леонов про-
делал весь путь от восстановления ли-
тературы в условиях по-октябрьской
России до завоевания художественным
словом одного из первых мест в обще-
ственной жизни наших дней. Оттого-
то в творческом развитии Леонова не-
мало общего с развитием других пи-
сателей этой группы.
Как многие из них, Леонов пришел
к темам животрепещущей современно-
сти не сразу. Первые произведения его
относятся к 1922 году. Это первый год
восстановительного периода русской
литературы после гражданской вой-
ны и, вместе с тем, год рождения со-
ветской художественной литературы.
Тогда Леоновым были написаны пове-
сти: «Бурыга», «Гибель Егорушки»,
«Туатамур», «Уход Хама», «Халиль»,
«Петушихинский пролом», «Конец мел-
кого человека».
Только в двух из mix («Летушихин-
ский пролом» и «Конец мелкого чело-
века»), написанных к тому же в самом
конце года (ноябрь и декабрь), автор
повертывается лицом к событиям рево-
люции. Только они связаны с нею са-
мим материалом, выхваченным из окру-
жающей автора бурливой и кипучей
действительности. В остальных пове-
стях этого 'творчески - богатого дл я
Леонова года взгляд художника
устремлен в иные эпохи и к иным об-
щественным образованиям. Эти произ
ведения полны романтической фанта
стики. В них господствуют образы ле-
генд и сказок. Сама действительность
приобретает здесь легендарный хара-
ктер.
Такой предстоит она в «Гибели Его-
рушки», где повествуется о жизни по-
морской семьи на крайнем севере Рос-
сии в условиях полной оторванности
от всех социальных связей и отданно-
сти внутреннего мира действующих
лиц во власть полуязыческим поверьям,
приобретающим в этих исключитель-
ных условиях грозную силу враждеб-
ной человеку реальности. Условность
места действия подчеркивается здесь
характерным «зачином»: «К а б и
впрямь был остров такой в дальнем
море, за полуночной чертой, Ньюпьюг
ЛЕОНИД ЛЕОНОВ
213
остров, и каб был он в ширину поболе
семи четвертей—быть бы ул; бес-
пременно поселку па острове, посел-
ку Нель, верному кораблиному приста-
нищу под угревой случайпоой скалы».
Ь «Бурыге» перед нами Испания, од-
нако, не менее условная, чем леген-
дарный остров Ньюиьюг,—Испания,
где испанские графы ходят в пиджа-
ках, едят щи, пьют чай из самовара,
сыновей называют Ваня и т. п.,— сло-
вом, Испания, преображенная в поба-
сенке «деда Егора из Старого Ликееза».
Остальные повести этой группы пе-
реносят читателя на Восток: в средне
вековую Монголию («Туатамур»), во
времена библейской Книги Бытия
(«Уход Хама»)'; или Персию, прело-
мленную в призме ее романтических
поэтов («Халиль»), Во всех трех слу-
чаях Восток этот живет жизнью при-
зрачной и недостоверной. Во всех трех
случаях он равно легендарен.
Медленность подхода к современ-
ной тематике — черта, общая у Леоно-
ва с писателями его группы. Следует,
впрочем, отметить, что у Леонова она
выражена резче, чем у многих других
попутчиков. Ни у Вс. Иванова, ни у
Бабеля, ни у Федина мы не найдем то-
го романтического пассеизма, той за-
вороженности былыми эпохами и чу-
ждыми культурами, которой проникну-
ты ранние повести Леонова. Только у
Пильняка (в кн. «Былое»), у Замятина
(«Север», «Островитяне», «Уездное»),
да у «Серали оновых братьев» эта черта
выражена столь же или еще более
определенно.
Однако, если не в отношении матери-
ала, который у некоторых попутчиков
был современен с самого начала их ра-
боты, то в отношении приемов компо-
зиции и стиля Леонов вполне совпа-
дал с направлением остальных попут-
чиков в те годы. И это обстоятельство
гораздо более существенно, чем осо-
бенности материала. Именно по двум
причинам. Во-первых, материал, изби-
раемый художником, сам по себе очень
мало характеризует общественный
смысл его творчества. Ведь это обще-
известно, что в искусстве решающую
роль играет не что, а как. С этой
точки зрения только способ разработ-
ки материала (стиль и композиция) мо-
жет засвидетельствовать внутреннюю
удаленность художника от эпохи или
его общность с ней.
А, во-вторых, относительно раннего
Леонова, аргументация от материала
наименее авторитетна еще и потому,
что это самый молодой нз писателей
его группы: 1922 год — это год .его
литературного рождения. И зависи-
мость Леонова в выборе материала от
старших совершенно очевидна. На
первых порах молодому Леонову мате-
риал подсказывала иной раз книга,
а не ж и з н ь Так, замысел «Гибели
Егорушки» возник под очевидным
влиянием замятинского «Севера». Бу-
рыга» задуман под несомненным да-
влением Ремизова. И если для «восточ-
ных» повестей было бы затруднитель-
но указать непосредственный источ-
ник среди произведений русской лите
ратуры XX в., то все же совершенно
несомненно, что созданы они на почве
напитакности авторского сознания сим
волистской и эстетской литературой
предреволюционных десятилетий:
книжный и даже «музейный» характер
замысла здесь очень подчеркнут.
Если же мы зададим себе вопрос, как
развернут замысел в этих произведе-
ниях, какими средствами пользуется
художник для его воплощения, то нам
придется отметить большое сходство
первых произведений Леонова с ран-
ним периодом творчества других по-
путчиков.
Первое, что бросается здесь в гла-
за— это сказ. Автор не ведет повеет
вование от своего лица, нё пользуется
инвентарем общелитературного языка.
Он стилизует свою речь, он подделы-
вает свои произведения под,некий за
ранее заданный литературный стан-
дарт. В «Бурыге» таким стандартом
является устная народная сказка, пред-
ставляющая собою сплав мифологиче
(“них поверий, книжного языка и эле
ментов цивилизации, влиянию которой
•подверглась пореформенная деревня.
«Халиль» написан в форме персид-
ских «касыд». «Уход Хама» предста-
вляет собой стилизацию библейского
языка. «Туатамур» подражает трубам
п литаврам восточного эпоса. Слог бы-
214
Д.ГОРБОВ
лин — источник стиля в «Гибели Его-
рушки». Но и сказ не имеет в этих
произведениях самостоятельного хара-
ктера. Разве не чувствуется при чте
нпи, что восточный эпос и библия вос-
приняты молодым художником сквозь
призму Флобера, любовной эстетике
Востока он учился у Анатоля Франса,
а русским сказкам — у Лескова?
Только в «Гибели Егорушки» и «Кон-
це мелкого человека», повестях, где
творческое созревание писателя ска-
залось в самом выборе тем, — на этот
раз взятых из современности, — и сказ
приобретает более жизненное, менее
формальное значение. Здесь он пред-
стает уже не как проба талантливог)
пера, которое проходит высший класс
литературной учебы, а как прием, на-
правленный к разрешению сложной
общественной темы.
«Петушихинский пролом», в сущно-
сти, не повесть. Для этого здесь нехва-
тает сюжетной цельности. Обстоятель-
ство очень характерное не только для
Леонова, но и для всей пашей литера-
туры того периода, когда она только
приступила к художественному созна-
нию по-октябрьской эпохи.
Сюжет «Петушихииского пролома» ра-
зорван так же, как разорван сюжет в
«Партизанах», «Цветных ветрах» и
«Бронепоезде» Вс. Иванова, «Голом го-
де» 3. Пильняка, «Перегное» А. Сейфул-
липой и -Т. п. В сущности, ту же сю-
жетную разорванность имеем мы и в
«Копармии» Бабеля, только здесь
она полузатушевана искусным дробле-
нием крупного произведения (для ко-
торого нехватило цельности) на от-
дельные четкие новеллы.
. Сочетание сказа п сюжетной раз
дробленности, местного колорита в
языке и пестроты стянутых слабым
узлом фабульных линий делает из «Пе-
тушихинского пролома» не повесть, а.
хронику.
В «Петушихинском проломе» Леонов
не берет свою тему — деревню в Ок-
тябре — во всем ее об’еме Для этого
еще не было средств ни у него, ни у
других писателей. Он как бы рассма-
тривает ее из одного медвежьего угла,
выслеживая в нем отражение великого
переворота. «Уездный», «областниче-
ский» подход к общенациональной те
ме, какою, безусловно, является тема
России в Октябре, эта общая для всех
«попутчиков» черта в «Петушихин-
ском проломе» сказалась в полной ме-
ре.
В таком подходе были свои положи
тельные и отрицательные стороны.
Отрицательное заключалось в --том, что
большая тема не получала здесь пол-
ного освещения. Она представала, за-
груженной второстепенными, местны-
ми чертами. События пе получали нуж-
ной перспективы. Материя быта в за
мысле художника господствовала над
социальным сдвигом, давила на него.
Пестрота колоритных частностей, за
гружая сознание, содействовала пе
столько уяснению общего, сколько от-
теснению его на задний план. Все эти
недостатки ранних отображений Ок-
тябрьской России в нашей литературе
нашли выражение и в «Петушихинском
проломе»
Смена планов, — реального и фанта-
стического, — развитие повествования
бросками, композиция произведения
цветовыми пятнами, метание от пере-
насыщенной бытовой живописи к над-
рывному психологизму, подчеркнутая
исключительность характеров не мог-
ли не обусловить той сюжетной разо-
рванности, которая характерна для
произведений этого стиля. К. перечис-
ленному нужно прибавить индивиду-
альную черту Леонова: острую суб'ек-
тивпость основного тона, его лириче-
скую приподнятость, е данной пове-
сти местами переходящую в несколько
взвинченную напряженность, которая,
иной раз, прорывает эпическую разме-
ренность «мужиковского» сказа.
Легко видеть, что эта импрессиони
стическая манера не была вполне при-
годной к тому, чтобы дать событиям
исчерпывающее художественное тол-
кование. События требовали реализ-
ма, как своего соответствия в плане
искусства. И реализм очень скоро стал
центральной задачей нашего литера-
турного развития, которая и перед Лео-
новым стала во весь рост.
Было бы, однако, величайшей ошиб-
кой недооценивать достижений совет-
ской художественной литературы в
ЛЕОНИД J1EOHOL
215
ее ранний, до-реалистический, романти-
ке - импрессионистический, сказово-
«областной» период. Реалистические
задачи наша литература могла ста-
вить и разрешить только благодаря
тому, что имение в предшествующий
период были накоплены навыки, най-
дены точки зрения, приемы и подходы
сложной и текучей действительно-
сти, которые затем позволили подойти
к ее общественному содержанию, беря
его во всей его конкретности, не как от-
влеченную идею, но как полнокров-
ный, животрепещущий образ. Именно
красочный, образный, подслушанный
в «уездном», в разворошенных револю-
цией медвежьих углах России язык
нашей молодой литературы, именно
пахнущее бытом и землей слово, с обо-
стренным чутьем подслушанное наши-
ми художниками у жизни, — именно и
только они послужили почвой, на кото-
рой было воздвигнуто здание совре-
менного реализма. Поэтому-то заслуги
«попутчиков», в том числе Леонова,
не могут быть умалены. В их ранних
произведениях это самобытное слово,
выведенное из глубин быта в литера-
туру, не только буйствовало, но и зре-
ло, требуя к себе общественного вни-
мания, как бы в предчувствии той от-
ветственной роли, которую оно в бли-
жайшем будущем было призвано сы-
грать. В частности, в творчестве Лео-
нова оно доказало, что претензии его
основательны: всего через два года
после «Петушихинского пролома» яви-
лись «Барсуки»
Отсутствие сюжетной стройности,
ставка на импрессионистски - вырази-
тельное красочное пятно в «Петуши-
хинском проломе», как и в других по-
вестях этого стиля, были выражением
того факта, что художник, оставаясь
'гаковым, но может подойти к отвлечен-
ной истине иначе, как через частное
и конкретное, но зато и физически, под-
сознательно ощутимое ее выражение.
Известное выражение Ап. Григорьева
о «цветной истине» применимо к ху-
дожнику в первую очередь и в полной
мере. Поэтому Леонов был прав, он
был верен своей природе художника,
когда шел от конкретного, не позволяя
себе попирать его авторитетные для
подлинного художника права в угоду
обобщению, которое он (художник) еще
не мог вывести органическим путем
из этого материала. Идя этой, для ху-
дожника единственно возможной, до-
рогой, Леонов достигал большой выра-
зительности. Достаточно упомянуть
такие страницы «Петушихинского про-
лома», как описание ярмарки в По-
стю рьках, или фигуру игумена Мель-
хиседека, или, наконец, центральный
эпизод повести —раскрытие мощей,
чтобы признать в импрессионистичэ-
ском письме молодого Леонова значи-
тельную действенную силу, притом
силу,, на этот раз целиком направлен-
ную на познание живой, по - револю-
ционной действительности.
Однако внутренняя направленность
«Петушихинского пролома», как и мно-
гих произведений того времени, не
вполне совпадала с направленностью
событий. Обе эти направленности еще
не противоречили друг другу, но, в
случае продолжения, первая неминуе-
мо пошла бы второй наперерез, R са-
мом деле, невозможно отрицать отхий-
ный, центробежный, увлекающийся ча-
стным и второстепенным пафос «Пету-
шихннского пролома». Взгляд художни-
ка целиком погружен здесь в мир дере-
венских отношений. Между тем, теперь
для всех совершенно ясно, что правиль-
но понять революционные события з де-
ревне нельзя вне связи их с теми про-
цессами, которые происходили в дру
гих социальных пластах России 1917 г.
Дело не в том, что в «Петушихинском
проломе» мы имеем хронику одного
нримонастырского села. Нужно ли го-'
зорить, что художник впрайе избирать
любой предмет и вовсе не обязан ря-
дом с изображением села обязательно
дать и завод, и фронт и т. д., и т. п.
Но он обязан, избрав себе любой пред-
мет, давать его под правильным углом
зрения. Изображая жизнь села на вели-
ком переломе, должен дать ту ат-
мосферу, которой она тогда дышала.
А последняя определялась тем, что
находилась за пределами села. Вот эта
«закулисная» сторона, которая в искус-,
стве часто бывает решающей, в «Кету-
шихпнеком проломе» осталась недо-
учтенной.
216
Д. ГОРБОВ
Правда, там изображены, притом со-
чувственно, коммунисты, — по легко
видеть, что действуют они там, как
умные и дельные пришельцы со сто-
роны, как представители обществен-
ного явления, не вытекающего из са-
мих отношений на селе. Среди них,
правда, есть и некий Талаган, который
был до революции стихийным бунта-
рем против косности и собственниче-
ских инстинктов зажиточной части
крестьянства. Но этот представитель
сельской бедноты, вступивший- в пар-
тию, пройдя через империалистический
фронт, представлен одиночкой, за ко-
торым не стоит беднота, как опреде-
ленный фактор социального значения.
Последняя совсем выпала из поля
зрения художника. Кроме того, Тала-
ган мало типичен для этой среды, так
как- с крестьянским трудом вовсе не
связан. Далее показаны тяготы, кото-
рые были возложены войной на кре-
стьянство. Однако этот колоссальной
важности момент, включающий дерев-
ню в основной сдвиг, пережитый всей
страной в целом и пробудивший кре-
стьянство, как революционную силу,
в повести не использован.
В повести крестьянство пассивно -
жертвенно: оно подвергается истяза-
ниям, но бессильно ответить на них.
Действенный момент в крестьянстве,
без которого переворот не мог бы со-
вершиться, остался не отображенным.
Это, понятно, не могло пройти бесслед-
но для повести. Весь ее замысел при-
обрел особый характер. Взамен реали-
стического произведения с социаль
ным содержанием, перед нами импрес-
сионистический этюд, где интеллигент
ски • индивидуалистическое понимание
автором событий раскрывается в фор
ме личной трагедии его героев - оди-
ночек. «Петушихинский пролом» зна
читален, как художественно - вырази-
тельное обнаружение сдвига, который
происходил в те годы в рядах трудо-
вой интеллигенции, сдвига в сторону по-
нимания революции, народнически ок-
рашенного сочувствия ей, искреннего
желания принял участие в перестрой-
ке общественного сознания страны.
Дальнейший шаг в этом направле-
нии — «-Конец мелкого человека». Лео-
нов переносит здесь свое внимание па
общественную среду, наиболее ему
родственную: на ту самую трудовую
интеллигенцию, представителями кото-
рой и являются большинство наших
попутчиков, Леонов в том числе.
В лице профессора палеонтологии
Лихарева писатель дает образ этой
интеллигенции на великом перевале.
Интеллигенция представлена здесь за-
стигнутой переворотом врасплох и му-
чительно ищущей новых зех, которые
помогли бы ей ориентироваться в гран-
диозной переоценке всех ценностей,
принесенной- Октябрем. Крушение ста
рых общественных связей и вызванный
этим временный распад нравственных
норм представляются идеалистически
настроенной, неотчетливо сознающей
свою скрепу с социальным целым ин-
теллигенции старой выделки чем-то
окончательным и безысходным. Она ви-
дит в происходящем сплошной хаос:
по ее представлению, в мир вернулся
«мезозойский период», угрожающий
человечеству окончательным истребле
нием.
Трагический конец повести (профес-
сор Лихарев сходит с ума после того,
как единственный близкий ему чело
век—сестра—умирает от лишений) еще
резче подчеркивает безысходность по-
ложения, в которое интеллигенция бы-
ла загнана событиями.
Нужно ли говорить, что подобное по-
нимание происходящего грешило про-
тив жизненной правды. Смысл собы-
тий был иной. Дальнейшее разверты
ванне революции наглядно показало,
что у нее имеется не только воля к
разрушению (как полагает доведенный
автором до бредового отчаяния Лиха
рев), но и воля к строительству, при
чем последняя и является существен
ной ее чертой. Отсюда интеллигенции
открывался выход к новой действи
.тельноста, широкая возможность дей
ствеппого участия в последней,—воз
можность, которую лучшая часть интел-
лигенции ' не замедлила использовать.
Таким образом, направленность «Кон-
ца мелкого человека» оказалась об’ек-
тивно нежизненной. Это, одиако, от-
нюдь не значит, что повесть не имеет
никаких художественных ценностей.
ЛЕОНИД ЛЕОНОЕ
217
Но дав правильного изображения эпо-
хи, повесть верно отразила ее прело
мление в сознании определенных кру
гов. Распад сознания интеллигентски
буржуазных кругов, мучительность
внутренней перестройки у многих ее
представителей здесь правильно под-
менены и выпукло изображены. Да, та
кое явление имело место, для опреде-
ленных кругов оно было даже типине
ским. Следовательно, художник пра
вильно сделал, что взял его в орбиту
своего изображения. И если читатель
может иметь к нему какие-либо претен-
зии, то лишь в том смысле, что творец
не сумел возвыситься над своим тво-
рением.
В «Конце мелкого человека» есть со-
чувственно-любовное проникновение во
внутренний мир изображаемых там ду-
ховных калек, есть правильное (хотя
несколько истерически подчеркнутое)
изображение хода болезни и, кроме то-
го, намечены ее общественные корни.
Правильная перспектива, однако, от
сутствует. И это именно потому, чго
Леонов, как подлинный художник, ухо-
дит здесь в глубь своего материала,
внутренне срастается с ним, но тем са
мым осуществляет лишь первую часть
творческого акта: слияние своего твор-
ческого «я» с избранным предметом.
Для второй же, не менее существен-
ной части этого акта, — об’ективнро-
вания своего материала, внутреннего
господства над ним,—художник не па
ходит в себе сий. Оттого-то трагедия
определенного социального слоя, кри-
зис, переживаемый вполне конкретной
социальной средой, выглядит у Леоно-
ва трагедией универсального значения,
кризисом «общечеловеческого» масшта
ба. Недаром в «Конце мелкого чело-
века» Леонов подпадает под влияние
Достоевского, в произведениях которо-
го социальные бури неизменно пред-
стают в обличьи «общечеловеческих»
нравственных конфликтов. (В «Конце
мелкого человека» влияние Достоев
ского сказывается не только в общем
стиле, но и в отдельных образах: ферт,
компания нравственных калек, собира
ющихся у врача Елкова, сам Елков.
паясничающий по поводу своего соб-
ственного и своих друзей унижения;
наконец, в положениях: напр., разговор
Лихарева с фертом в то время, как s
соседней комнате находится тело сест-
ры Лихарева и т. д., и т. п.)
Отсутствие правильной жизненной
оценки изображаемого понижает, разу
моется, и художественную ценность
произведения. Не осуществляя своего
права судить своих героев, тогда как
это право художника есть одновремен-
но и его обязанность, Леонов как бы
солидаризируется с ними в их оценке
происходящего. И когда мы слышим,
как его герои высказывают сомнения
в целесообразности проливать кровь
ради «неосуществимого» социалистиче-
ского идеала, у читателя нет достаточ-
ных оснований полагать, что устами
действующего лица не говорит сам
автор.
Рассматриваемая как выражение эпо-
хи, как попытка истолковать ее в xj-
дожествепных образах, повесть «Конец
.мелкого человека» должна быть при
знана още мепее адекватной действи-
тельности, чем «Петушихинский про-
лом». Но, как художественное самовы
ражение трудовой интеллигенции в мо-
мент ее перехода па позиции Октября,
эта повесть является ярким художе-
ственным памятником переходного пе
риода. А в плане творческого развития
Леонова опа играет особенно выдаю
щуюся роль.
Не будет преувеличением утвер
ждать, что в «Конце мелкого человека»
Леонов окончательно сформулировал
свою тему и, не дав ей сколько-нибудь
отчетливой художественной и обще-
ственной разработки, в то же время
охватил ее в сжатом, но выразитель-
ном очерке. «Мелкий человек», о «кон-
це» которого сообщает повесть, в дей-
ствительности не умер. Он воскрес в
следующих произведениях Леонова,
воскрес, стал центральным и услож-
нился в своих индивидуальных выра
жениях. Права «мелкого человека»,
схваченного в водоворот небывалой в
истории эпохи, судьба личности в
бурном процессе общественного
переустройства—вот чем поглощено
внимание Леонова и в «Записках Ко-
вякина» (1923), и в «Барсуках» (1924),
п в «Воре» (1925- 26), и в «Унтиловске»
2Д8
Д. П1РБ0В
(1926), и в «Провинциальной истории»
(1927), и в «Необыкновенных историях
о мужиках» (1927—28). На разном мате-
риале (предреволюционное Зарядье и
современная ссылка, московское дно и
уездный город, деревня бунтующая и
мирная), в разной степени обнажения
(от подчеркнутой стилизации «Записок
Ковякпна» через эпически-об'ективный
тон «Барсуков» до взбудораженной ре-
торнки «Вора» и утрированно-мужиц-
кой речи «Необыкновенных историй),
но е одинаковой заостренностью ста-
вит Леонов перед читателем вопрос о
личном и общественном, о споре этих
двух начал на великом историческом
рубеже.
Понять Леонова как художника, оце-
нить значение его творческой индиви-
дуальности, взвесить общественную
ценность того вклада, который он сделал
в нашу литературу, наконец дать себе
отчет в перспективах его творческого
развития, значит ответить па два вопро-
са: какова общественная ценность цен-
тральной темы Леонова, степень ее со-
ответствия с тем, что мы имеем в дей-
ствительности? И, во-вторых, насколь-
ко полную и художественно продуман-
ную разработку она у него получила?
Иными словами, насколько органична
эта тема для эпохи и для художника,
который берется эпоху истолковать?
Легко видеть, что тема личцого и об-
щественного начал, тема их борьбы и
согласования есть центральная тома
нашей эпохи. Весь смысл последней в
том, чтобы разрешить задачу построе-
ния социализма, т. е. такого общества,
где эти два начала найдут примирение
в гармоническом единстве. До тех пор,
пока не изжито классовое обществен-
ное устройство, покоящееся на при-
своении орудий производства и рабо-
чей силы, личность неизбежно будет в
большей или меньшей мере восприни-
мать общественное начало, как нечто
враждебное, посягающее на ее цель-
ность, а общественное начало, в свою
очередь, будет поставлено в необходи-
мость рассматривать запросы лично-
сти, как нечто, направленное против
общественных интересов.
Сила этого закона общественной жиз-
ни, прочно установленного марксизмом,
не могла не проявиться особенно вну-
шительно и очевидно в момент вели-
кого общественного кризиса, какцм не-
избежно явился октябрьский перево-
рот и вызванная им общественная пе-
рестройка. Последняя протекает, к то-
му же, в обстановке отсталсй аграрно-
промышленной страны, где частная
собственность па орудия производства
предстает в форме многомиллионного
моря распыленных крестьянских хо-
зяйств, где оторванная от собственно-
сти, а потому наиболее сознательная,
коллективистическая и дисциплиниро-
ванная часть трудящихся—пролета-
риат—составляет все еще меньшинство
трудового населения. В этих условиях
перестройка страны на началах коллек-
тивистических, само собой разумеется,
встречает значительные трудности, не
считаться с которыми было бы вели-
чайшей ошибкой. Естественно, что про
блема личного и общественного при-
обретает в наших условиях особый'иите-
рес и значение. Можно не сомневаться,
что, когда пролетарская революция
произойдет в промышленных странах
Западной Европы и Америки, очень
много вопросов, существенных у нас,
там вовсе но будут иметь место. Оче-
видно, и художники этих стран будут
заняты другими темами, а творчество
их будет иметь другой стиль.
Для вас же вопрос о взаимоотноше-
ниях личного и общественного при-
обретает исключительную остроту. Са-
мый поверхностный обзор пашей худо-
жественной литературы мог бы под-
твердить это. Ведь это факт, что вся
она целиком—и в попутническом » в
пролетарском своем выражении—заня-
та в настоящее время проблемой суще-
го и должного, конфликтом между тре-
бованиями цельной личности и обязан-
ностями, налагаемыми на личность
исключительно ответственным мо-
ментом социального переустройства.
Именно в этом заключается обществен-
ный смысл разговоров о показе живого
человека, о «рационалистическом» че-
ловеке, о роли подсознательного ь че-
ловеческой психике, о «гармонической
личности» и т. д. и т. п.
Уже один этот факт говорит о том,
что центральная тема Леонова—о пра
ЛЕОНИД ЛЕОНОВ
219
пах мелкого человека, перед лицом ве-
ликих социальных сдвигов—есть про-
блема органическая, взятая художни-
ком из Самого содержания нашей эпо-
хи, а не из своей собственной «интел-
лигентской» головы. В ней находит вы-
ражение не одна «мелкобуржуазная»
гклонность писателя, как представите-
ля своего класса, подчеркивать личное
в ущерб общему, твердить о личности
там, где иным казалось бы лучше о
личности помолчать, а пристойнее бы-
ло бы погромче потолковать о Комин-
терне, о задачах мировой пролетарской
революции, о заре коммунизма, о вер-
ности идеям пролетариата и т.д., и т. п.
Спору пет, обо, всем этом говорить
нужно, однако, не повышая голоса до
крикливых нот, а вдумчиво, серьезно
и с чувством огромной ответственно-
сти за большие слова, за которыми—
не следует забывать этого—кроется не
менее большое содержание.
Нет, не мелкобуржуазная фронда
против диктатуры пролетариата тол-
кает наших художников к тому, чтобы-
сделать проблему личного и обще-
ственного центральной темой. Это
властно диктуется им задачами худо-
жественного творчества, его ролью в
общем строительстве страны. Ибо ос-
новная задача художественного твор-
чества—быть, прежде всего, искренним
до конца, давая образное выражение
всем сложным процессам, происходя-
щим в социальном целом нашей стра-
ны. Только этим путем художник мо-
жет внести свою лепту в общее дело:
раскрывая в художественных образах
сложные внутренние (психологические
и бытовые) процессы, художник делает
их доступными познанию передового
класса во всем их жизненном противо-
речивом многообразии, а. тем самым
помогает строителю ориентироваться
в сложной действительности, в кото-
рой происходит стройка и которую
иные лукавые советчики рекомендуют
ему упростить.
Подлинный художник искренен и
прост. Он не в состоянии «выдумать»
темы. Он должен найти ее. Леонов—под-
тинный художник. Своей темы он не
только не выдумал, он даже не искал
ее. Она была принесена к нему стра-
ной л эпохой. Ведь это неоспоримый
факт, что при всей нервности стиля,
напряженности тона и активности в
поисках оригинального оформления,
дарование Леонова, по существу, пас-
сивно. Нервность, напряженность, бес-
покойное стилизаторство Леонова—по-
верхностны. Стоит хоть немного при-
стальней вчитаться в него, чтобы уви-
деть спокойную отдапность художника
окружающей действительности. Леонов
не столько хочет вписать в жизнь свою
авторитарную оценку явлений, придать
этим явлениям им самим изобретен-
ную чеканную форму, врезать в жизнь
черты своего законченного, а потому
неизбежно и замкнутого миропонима-
ния, сколько откликнуться на все ее
звучания, как чуткая и верная мем-
брана. Это—глубоко русская и даже ве-
ликорусская черта. За стилизаторскими
опытами художника мы не перестаем
ощущать его собственный внутренний
стиль. Внутренний стиль Леонова—это
плавная и гибко извилистая река цен-
тральной полосы России, послушно
отражающая в своем чистом и прозрач-
ном, но и глубоком потоке все разно-
образие прибережной жизни и измен-
чивость неба над ней. Эта река вышла
из недр земны/ на поверхность, когда в
небе была буря. И вот река волнуется,
бурно ходит в берегах. И долго после
того, как буря прошла, она все еще пле-
щет, и поверхность ее покрыта рябью.
Сама же она ясна и спокойна.
Эта особенность творчества Леонова
видна и в его чисто литературных ис-
токах. Среди наших писателей пет рав-
ного Леонову по количеству откликов
на предшествующее литературное раз-
витие. Достоевский, Горький, Лесков
уже были отмечены критикой, как учи-
теля Леонова. К ним следовало бы при-
соединить Ф. Сологуба, Бунина. Реми-
зова. Это не подражательность, по от-
зывчивость и родство. В лучших своих
пещах («Записках Ковякпна», «Барсу
ках», «Воре») Леонов делает органиче-
ский сплав их литературных манер и
превращает его в нечто самостоятель
ное: в свою собственную литератур
ную манеру.
Эта же особенность ярко выступает
и в отношении художника к жизни,
22о
Д. ГОРБОВ
которую он отражает и, отражая, при-
зван преобразить. Колоритное, хара-
ктерное, локально окрашенное слово-
отправной пункт работы Леонова. Мы
видели,—он отдал дань областничеству.
Но сквозь призму этнографического
гротеска первоначально предстала
ому большая тема эпохи. Прерыви-
стость, нечеткость первых произведе-
ний постепенно уступили место дру-
гому: в «Барсуках» писатель вывел
свое мастерство к большому сюжету.
Сюжетные линии «Барсуков» пластиче-
ски ясны и просты. Но таковы опи
именно потому, что явились результа-
том ненасильственного, органического
созревания мастера.
Среди крупнейших наших писателей,
связанных своим творчеством с совре-
менностью, Леонов принадлежит к тем
немногим, которые ставят себе задачей
.дать большее, четко скомпанованное
полотно. Тяга к развернутому полотну
большого социального охвата, о кото-
рой так много говорит наша критика,
в действительности, удачное выраже-
ние получает далеко нс столь часто.
В целом для нашей художественной
литературы, черпающей из современ-
ности, гораздо характернее новелла и
повесть— жанр более гибкий и способ-
ный взять свою тему в менее ответ-
ственных масштабах. Неслучайно боль-
шинство наших романов—о прошлом.
И, наоборот, наиболее ценное художе-
ственное выражение наши дни получи
ли в ряде рассказов и повестей.
Роман Леонова «Барсуки»—один из
немногих романов, которые стоят без-
условно на одном уровне с лучшим,
что сказано художественной литсрату
рой о современности.
Центральная тема писателя—о. пра-
вах мелкого человека в обстановке
исторического кризиса—нашла, здесь
разрешение на материале огромного
значения,—ъ общественном конфликте,
центральном для эпохи. Опа предста-
влена здесь в форме столкновения ме-
жду городом и деревней.
Еще нс задолго до этого в «Запи-
сках Ковякина» внимание Леонова бы
ло всецело поглощено мещанской сти
хией уездного города, ее специфиче-
ским походом к событиям. Однако
уже на этот раз был примечателен от-
ход писателя от романтической под
черкнутости характеров и несколько
претенциозной повышекности топа, ко-
торые давали себя знать в рангах ве-
щах Леонова. Место задорной и даже
заносчивой романтики заступил здесь
смиренный реализм. Генеалогия Ковя-
вякина—не генеалогия прежних обра-
зов Леонова: нс бунт против действи-
тельности пафос этого образа, по по-
корность перед ней. Предками Ковя-
кина являются нс своевольный Алско и
буйствующий Иван Карамазов, всту
пающий в спор с самим дьяволом, но
Белкин и Макар Девушкин. Как и «по-
вести» Белкина, скромны и даже убоги
записи Ковякина: «Что есть город Го
гулов», «Самоописание личности», «По
ве'шенне колокола к Богоявлению» и
Т. п. Как Макар Девушкин, Ковякин
под смиренной внешностью провин-
циального умствующего чудака скры-
вает большое и самоотверженное чув
ство (его отношения к Наташе Суропо-
вой), а также и значительную, хотя не
получившую правильного развития
склонность к общественным интересам.
При всей его скромности его вну-
тренняя (пусть полусознательная) са-
мооценка нс низка: «Никому я писанин
своих и нс показывал, почитая за пу-
стяк. Но люди стороной разузнали, и
я прослыл чудаком. Ну, какой я чу-
дак, я просто так, человек!..
Разве же гогулятник не че.товск? А че-
ловеку, господа, слово да уход нужны».
Разумеется, здесь мы не имеем раз-
решения основного конфликта. От Де-
вушкиных и Ковякиных нельзя ждать,
чтобы они собственным умом дошли
до смысла огромных исторических
сдвигов, невольными и пассивными
участниками которых им довелось
быть. Их мир для этого слишком узок,
слишком ограничен масштабом инди-
видуального человеческого существо-
вания.
«Тут я и пожалел о тех временах,
когда ни одна личность великая Рогу-
лева не посещала ни сном, ни духом
По-моему, как я дошел, чем больше
личностей, тем хуже. Всякая личность
такая крови требовает. А мне так ка-
жется, что больше капля крови чело-
ЛЕОНИД JlEOrlCL
221
веческой стоит, чем вся личность с по-
трохами целиком. Ох, славно на земле
жить будет, когда лйчности переведут-
ся: тихо и безмятежно. Некому будет
допытываться, от которой причины
цветы цветут. И птичку никто резать
не будет, чтобы узнать, которым она
местом поет. Поешь—и пой, и очень
превосходно».
В этой каратаевской философии Де-
вушкиных и Ковякиных конфликт обо
значен с еше большей четкостью и убе-
дительностью, чем в «Петушпхпнском
проломе» (где оп лишь импрессиони-
стически намечен) и в «Конце мелкого
человека» (где он приобретает значе-
ние специфически интеллигентского
способа мыслить). Образ Ковякина реа-
листичен и социалыю-глубок. В нем
нет ни капризного суб’ективизма «пе
тушихннских» действующих лиц, ни
общественной ограниченности образов
«Конца мелкого человека». И хотя в
«Записках Ковякина» мы попрежнему
пе находим ясно выраженного выхода
из тупика, хотя коней этой повести пе
мечее безотраден, чем и двух первых,
все же нельзя не признать, что «Запис-
ки Ковякпна» — большой шаг вперед,
сделанный Леоновым не только в смы-
сле овладения своими техническими
средствами (цельность и полнота обра-
зов, выдержанность тона, продуман-
ность мотивировок достигают здесь
очень большой высоты), но’ и в смысле
уяснения .художником своей обще-
ственной темы. Впрочем, два эти мо-
мента неразрывно между собой связаны.
Покорность перед действительностью,
умение слушать жизнь—черты, нашед-
шие выражение в образе Ковякина, —-
это признак всякого подлинного ху-
дожника-реалиста. Только проникнув-
шись избранным жизненным материа-
лом, только сняв все преграды, отде-
ляющие замкнутое «я» .художника от
жизненного потока, который художник
призван отобразить, — может притти
художник к полноценному художе-
ственному обобщению.
Только отказ от своеволия романти-
ки открыл таланту Леонова возмож-
ность подойти is созданию больших
полотен, где конфликт дан не только
в разрезе постановки вопроса, но и
раскрыт до конца и получил освеще-
ние, удовлетворяющее нашу жажду от-
вета. Верность действительности—глав-
ная гарантия совершенства таких про-
изведений. Главная, если не единствен-
ная. Леонову удалось здесь приблизить-
ся к совершенству в той степени, в ка-
кой ему оказалось доступным эту вер-
ность действительности соблюсти.
Если подойти с такой оценкой к по-
следним произведениям Леонова, где
дарование художника раскрылось пол-
ным цветом, то нужно будет признать,
что они неравноценны. Верность дей-
ствительности время от времени изме-
няет этому художнику, вся сила кото-
рого заключается именно в'том, чтобы
строго блюсти ее законы, не предпи-
сывая ей своих.
Повторяем, Леонов менее всего коп
структор, изобретатель, аналитик. Ме-
’нее всего он искатель и следопыт.
Психологическое эксперимента торство
Вс. Иванова, при всей своей стихийно-
сти, очень расчетливое, очень себе на
уме; блестящая словесно-психологиче-
ская эквилибристика Бабеля, гибкость
которого — от акробатского, хотя и
очень глубокого, излома; утолченная
законченность оформления действи-
тельности, твердо и отчетливо осуще-
ствляемая Фединым, — все это много-
образие способов авторского вторжения
в поток явлений с целью замедлить
его течение, убыстрить или изменить
его русло,—по существу, чуждо Леоно-
ву. Его сила более всего обнаружи-
вается там, где чувство меры и сознание
своего творческого темперамента вла-
стно удерживают его от всех этих пу-
тей, которые для его лирически-напол-
ненпого, чуткого к внешним влияниям,
стремящегося вширь дарования пред
стают не иначе, как в виде излишеств.
Ярче всего это чувство меры, это
сознание Леоновым своих творческих
качеств сказалось в «Барсуках». Имен-
но этим обстоятельством была предо-
пределена художественная удача про-
изведения, а, следовательно, и его об-
щественная ценность Стиль романа—
па всем его протяжении—сдержанный,
спокойный, ясный; построение хара-
ктеров— не насильственное, свободное;
размеренность частей, стройность в
развитии действия привели к тому, что
основной, занимающий художника коп-
222
Д. ГОРБОВ
фликт получает здесь окончательное и
внятное уяснение. При том, уяснение
это осуществляется пе путем голого
утверждения, в искусстве никого ни в
чем не убеждающего, но органически по-
средством раскрытия внутреннего со
держания всего положения до конца.
«...Ты не мной осужон... ты самой
жизнью осужон, — говорит большевик
Антон своему брату, вождю бунтую-
щих крестьян. — Мы строим, ну, ска-
зать бы, процесс природы, а ты нам
мешаешь». Возможно ли «построить
процесс природы», не опираясь па за-
коны самой природы? Разумеется, нет.
Между тем, очепь многие наши писа-
тели показывают нам строителей про-
цессов природы, забывая при этом по-
казать, что дело этих строителей согла-
совано с законами природы. Эти писа
тели забывают о природе или препе
брегают сю. Природа мстит за себя:
«строители» в изображении этих писа-
телей получаются неживые. Сила
«Барсуков» как раз в том и заключает-
ся, что Леонову, благодаря особенно-
стями его дарования, о которых говори-
лось выше, удалось раскрыть те зако-
ны природы, которые предопределили
успех «строителей». У него «строитель
ство процессов природы» выглядит по-
этому не охолошепным, как голая анти-
теза законам природы, а как начало,
ведущее вперед, но заключенное в са
мой природе. В этой внутренней диа-
лектике замысла., которая определила
ясность и стройность исполнения и ко-
торая сама является верным отраже-
нием жизненной диалектики в творче-
ском мире крупного художника-реали-
ста, и заключается главная ценность
романа, делающая его одним из самых
значительных и углубленных художе-
ственных отображений современности.
В «Барсуках» нет и тени надуман-
ного сочинительства, которым столь
часто заменяется у нас продуманный
эксперимент. Оттого-то естественные,
непринужденно созданные действи-
тельностью и заимствованные у нее
художником образы (Барсуков» входят'
в сознание современного человека, как
близкие знакомцы, как- необходимые
соучастники переживаемых им собы-
тий. Они вблизи, с ними общаешься
вплотную, со всеми этими Семенами,
Брындами, Брыкиными, купеческой
дочкой Пастей и другими второстепен-
ными персонажами. Все это подлинная,
непридуманая Россия, так же, как и
коммунист Антон, за которым в романе,
как и в действительности, остается по-
следнее слово.
Таков же и весь топ романа, — про
стой, естественный, ровный и в то же
время выразительный без всякой на
тнжки. Если и есть в этом отношении
неровности, попытки прибегнуть к под-
черкнутому, к вычурному (напр., исто
риг помещика Свинулина), то имеют
они здесь лишь эпизодическое значе-
ние и связаны с мэмептдми, находя-
щимися за пределами основного по-
вествования.
Значительность «Барсуков», как явле-
ния реалистического искусства, и, сле-
довательно, общественное их значение,
помимо дарование их автора, обусло-
влена еще тем, что последний сумел
при создании своего романа отрешить
ся ог каких-либо публицистических,
проповеднических, агитационных задач
и целиком отдался воспроизведению
живой действительности, слушанию
совершающихся в ней процессов,
В произведениях последнего времени
Леонов становится на другой путь. Он
явно вступает в спор с действительно-
стью, выделяя в ней черты, стоящие
в противоречии к целому. Их-то под-
черкивает писатель, как бы напоминая
нам о противоречиях, составляющих
самую природу действительности, но
о которых мы склонны забывать Ха-
рактерно, что в этих произведениях
Леонов вновь уходит в сторону от
большой дороги. Он отворачивается от
крестьянства, и снова сосредоточивает
внимание на второстепенных сопналь
пых пластах. Ссыльные интеллигенты-
унтиловцы, представители столичного
блата, засосанные мещанской тиной
жители провинции занимают место
крепких, цельных и в самом заблужде
нии по-своему героических барсуков.
И если писатель возврашется к обра-
зам крестьян в своих последних «Не-
обыкновенных историях о мужиках», то
лишь для того, чтобы и здесь своеволь
но выиехатр черты необычайного, анек-
дотического, подчеркнуто-] >едкостного,
что > нарушило бы искони установлен-
ЛЕОНИД ЛЕОНОВ
ное представление о мужике. Сермяж-
ные герои «Необыкновенных историй»
нимало не похожи на своих собратьев
по классу, на «барсуков». Суб'ектчвизм
автора пожелал исказить их черты до
неузнаваемости.
Леонов ищет теперь чрезвычайных
жизненных положений, чувств, дове
денных до трагического предела, обра
зов, чей внутренний мир безудержно
устремлен к одному препятствию, без
преодоления которого невозможно дви-
жение вперед. Леонов хочет уверить
нас, что это необычайное в действи-
тельности более обыденно, чем сама
обыденность Именно в этом заклю
чается теперь его парадоксальная твор-
ческая установка.
Беззаветно преданный революции
коммунист Митя Векшин под влиянием
ряда разочарований опускается па дно
и становится королем воров («Вор»).
Благолепный старец, в сладостной ти-
шине и семейном счастье мирно кон-
чающий свои дни, оказывается прово-
катором («Провинциальная история»).
Сосланный царским правительством за
панихиду, отслуженную по казненном
террористе, поп остается на месте
ссылки и после Октября, являясь, од-
нако, единственным в городке челове-
ком, не вовсе чуждым пониманию оз до
ровляющих веяний революции в быту
(«У нтиловек»).
Таковы теперешние темы Леонова.
Нельзя не заметить их изысканности.
Однако изысканность эта отнюдь не
эстетического порядка. И это существен
но. Теперешняя изысканность Леонова,
как и прежние ого поиски, в основе сво
ей—нравственного порядка. Поэтому-то
от нее невозможно отмахнуться. Мы
вольны считать ее ошибочной. Едва ли
мы сможем, однако, отрицать ее серьез
ный, жизненный смысл. Но, если так,
то мы обязаны попять его.
Противоречие ведет вперед. Искус-
ство — это противоречие. Оно призвано
обнаруживать препятствия, недоступ-
ные взгляду поверхностному. Трагиче
ское углубление конфликта там, где
обывательское сознание как бы сколь-
зит по гладкой плоскости, составляет
одно из неотъемлемых его свойств
Более того, в этом основная задача
искусства, как общественного явления
223
порвостепенйой значительности. В этом
смысле в существе своем оно всегда
трагедийно. Поэтому то обречены на
бесплодие «благие» старания тех, кто
желает одернуть художника или, при-
меняя средства более деликатные, при-
гласить его к непосредственному и
прямолинейному показу достижений.
Искусство в этих случаях, как, впро-
чем, и во всех остальных, неизменно
идет своим путем, если только это
подлинное искусство; Этот путь от
пюдь не оторван от общественности.
Наоборот, он всецело, без остатка, ею
определен. Но воздействие эпохи на
искусство осуществляется не извне,
посредством «социального заказа» или
публицистических заданий, а изнутри,
путем органического претворения об-
щественности искусством на основе
его собственных законов
Один из этих законов заключается в
том, что искусство более, чем осуще-
ствлениями, дорожит борьбой, которая
к осуществлениям ведет. Поэтому то
показ неподвижной данности, какова
бы ни была ее общественная ценность,
очень мало притягивает подлинного
художника. Но драгоценна для худож-
ника тема движения к этой данности—
движения во всех его глубоких проти-
воречиях и во всей его противоречивой
глубине. Единственным мерилом здесь
может быть отнюдь не краткость пути,
проходимого мыслью художника, не
простота конфликта, но подлинная
реальность его, строгое соответствие
намерений художника с внутренним
движением избранного им жизненного
об’екта. Если это условно налицо, са-
мое сложное противоречие будет убе
дительным, и тем самым осмысленным.
И без подсказки писателя мы сумеем
найти из него выход: нам поможет в
этом другой, куда,более надежный
подсказчик — жизнь. Ведь сам худож-
ник силен лишь в той мере, в какой
жизнь передоверила ему свои подыто
живающие права.
П последних произведениях Леонова
такая оглядка на жизнь иной раз от-
сутствует. И отсутствие это, разумеет
ея, не проходит бесследно. В замысле
и в исполнении художнику иной раз
изменяет чувство меры. Тогда в стн
ле прорывается манерность. Чуткий
224
Д. TJPbuB
читатель не может не заметить ее и в
«Воре», и в «Провинциальной истории»,
и в «Унтиловске» (здесь ее меньше
всею), и в «Необыкновенных историях
о мужиках». В замысле и в ха-
рактерах начинает преобладать ги
перболизм. Разве ле веет преувеличе-
нием от небывалых переживаний Мити
Векшина, от образа Маньки Вьюги, от
«гомерических» истязаний Мишки Ко-
нылева («Возвращение Копылева»), от
замены конокрада при расстреле ни в
чем неповинным плотником на том
лишь основании, что преступник —
единственный на селе кузнец, а плот-
ников много («Приключение с Иваном»).
И если внешней парадоксальности в
«Унтиловске» и «Провинциальной исто-
рии» меньше, от этого оба произведе
пия не перестают выглядеть трагиче-
ским анекдотом: слишком исключитель-
но внимание, уделяемое художником
своим в достаточной мере исключи-
тельным героям.
Какова направленность всех этих
тем? Она все та же: вопрос о правах
«маленького человека», о средней чело-
веческой личности, со всей перегру-
женностью ее внутреннего мира эмо-
циональным содержанием, со всей при-
вязанностью ее к своей скорлупе лич-
ных интересов и склонностей, со всей
ее прикованностью к прошлому, и о
столкновении этой личности с требова-
ниями общественного целого.
О законности этой темы и о цен-
тральности ее мы уже говорили. Все
дело в том, насколько глубоко берется
этот конфликт. В последних произве-
дениях Леонова, в которых изобрази-
тельное мастерство писателя значи-
тельно возросло и языковое богатство
умножилось, конфликт этот все же не
получает достаточного освещения. Пи-
сатель идет по линии его заострения,
вкладывает в пего весь свой темпера-
мент художника-обшественника, но еще
не умеет взять его в его подлинной
жизненной связи От этого-то трагич-
ность конфликта в изображении писа-
теля оказывается безысходной. Сосре-
доточивая свое внимание исключитель-
но на тех социальных пластах нашей
страны, которые играют пассивную
роль, Леонов в то же время пе умеет
протянуть от них нити к тому классу,
который является хозяином жизни, не
видит бытие своих героев в свете его
бытия. Немудрено поэтому, что кон-
фликт, при всей своей трагической
заостренности, не получает у Леонова
полного трагедийного содержа-
ния. Ведь последнее не исчерпы-
вается одним заострением противоре
чий, но и внутренним их преодолением.
И в этом искусство является лишь
полноценным выражением жизни. И
здесь опо не в противоречии, но в со-
гласии с. ней.
Немудрено также, что духовное пере
рождение Мити Векшина, его уход к
лесорубам, заводская учеба и посте-
пенное возвращение своего утерянного
имени застают читателя неподгото-
вленным: оно пе выведено из жизнен-
ных отношений романа. Не связан с
основной группой действующих лиц
сын провокатора Яков («Провинциаль
ная история»), уходящий в «ьовую
жизнь, к успехам и победам», — почему
и уход его не может служить итогом
событий, изображенных повестью.
И го той же причине индивидуали-
стического своеволия автора, разры-
вающего жизненные связи, на страни-
цах «Вора» преуспевает Заварихин, не
встречая ни композиционных, ни жиз-
ненных преград. А когда писатель обра-
щается к крестьянской среде, оп выде-
ляет в ной черты, родственные его ин-
теллигентскому сознанию, — выделяет
или, при недостатке, сам создаст их.
Леонов—писатель молодой и наделен-
ный несомненным крупным талантом.
По отношению к нему невозможно те
перь же подводить итоги. Совершенно
очевидно, что установка последних его
произведений не является для него
окончательной. Это лишь этап на его
творческом пути. Куда пойдет этот
путь, можно лишь гадать. Но можно
утверждать с несомненностью, что
полное развертывание богатых твор-
ческих возможностей Леонова, оконча-
тельное созревание его, как мастера и
общественника, осуществится лишь на
основе пристального всматривания в
жизнь, внутреннего слияния своего
мастерства с ее ходом, мудрого под-
чинения своего разума, воли и чувств
ее властному, но не крикливому, а по-
тому и ле для всех внятному голосу
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
225
2. МИХАИЛ ШОЛОХОВ
И. Машбии-Веров
I
Шолохов — писатель одной и доста-
точно узкой темы. Эта тема — донское
казачество, его труд и борьба, казац-
кие песни, степные просторы и кони.
«Ты понимаешь, Евгений.. л до порти-
ков люблю Дон, весь этот старый, ве-
ками складывавшийся уклад казачьей
жизни. Люблю казаков своих, каза-
чек, — все люблю. От запаха степного
полынка мне хочется плакать... И вот
още, когда цветет подсолнух, и над До
ном пахнет смоченными дождем вино-
градниками,— так глубоко и больно
люблю...». Это лирическое признание
делает один из героев Шолохова, но,
думается, — так чувствует сам автор.
Узость и постоянство темы Шоло-
хова не означает еще ограниченности
творческого кругозора. Собственно, да-
же и великие писатели — од ноте м-
н ы. Величие большого писателя — не
в многотемности, не в том, что его
герои якобы «энциклопедия мировых
типов». Подлинное искусство в том,
чтобы, оставаясь по существу одно-
любом, — через любимых, близких и
повторяющихся героев расска-
зать вовсе неповторяющиеся ве-
щи. Так искусный шахматист одними и
теми же фигурами добивается всевоз-
можных, самых сложных и непохожих
ситуаций. Так Толстой через единого
и постоянного, ищущего и совер-
шенствующегося дворянина разрешает
(разумеется, по своему) все важней-
шие проблемы истории и философии,
нравственности и религии.
Шолохов — писатель одной темы,
единого по существу героя, и вопрос
вовсе пе в том, «узко» ли и «допусти-
мо» ли это, а в том, — умеет ли он че-
рез эту свою тему быть по-настояще-
му широким писателем. Умеет ли он
через казачество видеть весь мир,
все важнейшие проблемы современно-
сти.
А это зависит от самого подхода
к казачеству, от того, какими
глазами Шолохов'его видит.
В нашей литературе до сих пор ка-
заков показывали достаточно односто-
ронне и по шаблону. Шаблон этот был
введен еще Гоголем и Толстым. Он со-
стоял в том, что казачество — все рав-
но украинское, донское, уральское или
кавказское — показывалось лишь с о д-
н о й, наиболее блестящей, так ска-
зать, с декоративной- стороны. Это —
своеобразный ромаптико - героический
показ казака исключительно как вои-
на и ухаря, со стороны его беззаветно-
го удальства и подвигов — боевых, rj а-
бительс ких и питейных. Толстой в «Ка-
заках» говорил: «Во.т ежели бы я мог
сделаться казаком Лукашкой, красть
табуны, напиваться чихиром, зали-
ваться песнями, убивать людей и
пьяным влезать к милой в окно на
ночку, без мысли о том, кто я...».
В этих словах прекрасно выражена
сущность долго господствующей тра-
диции.
От этой односторонней и потому не-
верной традиции, к сожалению, мало
ушла и литература современная. Се-
рафимович («Железный поток»), Ба-
бель («Конармия»), Гладков («Конь
огненный») — все эти писатели показы-
вали казаков опять-таки, главным
образом, в героическо-боевом
ореол е...
Шолохов впервые в пашей литерату-
ре подошел к казачеству по-ипому,
изнутри Он нарушил и изменил тради-
цию, ибо казачество перестало для не-
го быть экзотической темой и сплош-
ным героизмом—то воинственным, то
разгульным, но всегда несколько ди-
ким. Показать казачество всесторонне
и исчерпывающе, со всем его хозяй-
ственным, бытовым, семейным укладом,
с его тяжким повседневным трудом и
жадной жаждой (по крайней мере, у
некоторых) настоящей культуры—та-
кова творческая задача Шолохова.
II
Отличителоные черты Шолохова, его
подхода к казачеству со всей четко-
стью встают уже в первых книгах его
рассказов: «Донские рассказы» и «Ла-
зоревая степь». Ромаптико-героиче-
15
<Новый Мир», № 10
226
И, МАШБИЦ-ВЕРГ ь
ский шаблон казака, установившийся
в нашей литературе, заменяется жи-
вым, страдающим человеком, отяго-
щенным домашними заботами, борю-
щимся с нуждой, жалеющим и думаю-
щим о близких и вообще о судьбе лю-
дей. Шолохов достигает этого двой-
ным освещением казачества: раскры-
тием его психологии и бытово-
го уклада.
Рассказы Шолохова можно разде-
лить на два цикла: психологический и
бытовой. Первый цикл делает упор на
внутренние переживания казака, пока-
зывает его с интимной, лирико-челове-
ческой стороны. Именно здесь с осо-
бой остротой,—за ' внешней жестоко-
стью, подчас по-ззериному беспощад-
ной,—неожиданно встает простой, до-
брый, много страдавший человек.
Вот примеры таких рассказов.
Старик Микишара (рассказ «Семей-
ный человек») убил собственными ру-
ками двух своих сыновей большевиков.
Одного он ударил штыком по вспух-
шему от побоев, изуродованному лицу,
этим ударом положив начало жестокому
казацкому' самосуду; другого застре-
лил, когда вел его, как единствен-
ный конвоир, на дознание.
По дороге сын упрашивал отца:
«—Батя, все одно в штабе меня
убьют, на смерть ты меня гонишь. Не-
ужто совесть твоя досель спит?.. Пу-
сти меня... Не нажился я на белом
свете...».
Микишара соглашается отпустить
сына, и, когда они достаточно удаля-
ются от стоянки отряда, велит бежать
ему к лесу... Застреливает он Ивана
неожиданно сзади.
Казалось бы, что может быть
бесчеловечней и звериной тако-
го отца? Это уже, как - будто, за-
конченное, абсолютное животное. Так
и смотрит на Микишару даже собствен-
ная дочь, которая ушла из родного до-
ма, открыто заявив отцу: «Гребостно
мне с вами, батя, за одним столом
нсть».
Но Шолохов умеет показать дело
иначе. Шолохов раскрывает истинные
причины, толкавшие Микишару на не-
слыханную жестокость,—и все пред-
стает в ином свете.
Микишара убивает сыновей не по-
своей воле. Суровый уклад казачьей
жизни, железная дисциплина и незе
роятные устои старо-казачьего быта,—
вот чему вынужден был подчиниться
старик. Чтобы доказать подозревав-
шим его в измене казакам, что он сам
не красный,—отец должен был беспо-
щадно убивать собственных сыновей-
красноармейцев. Разумеется, Микиша-
ра мог бы предпочесть быть самому
растерзанным. Вероятно, по собствен-
ной воле, он бы так и поступил. Но
сюда привходят неожиданные обстоя-
тельства: старик был единственным
кормильцем оставшихся в станице се-
ми малолетних детей, для них отец
обязан был жить,..
Принимая последние жалобы, пред-
смертные стоны умирающего Ивана:
«Батя за што‘?.. Батя, у меня нть дите
и жена»,—Микишара оправдывается.
Старик так заканчивает свой необы-
чайный и вместе с тем такой простой
и трагически-правдивый рассказ:
«... Хотел Иван што-то сказать, а сам
все—батя... ба... ба... тя... Слеза у меня
пошла из глаз, и стал я ему говорить'
— Прими ты, Ванюшка, за меня муче-
нический венец. У тебя—жена с дитсм,
а у меня их семеро по лавкам. Ежели б
пустил я тебя—меня б убили казаки,
дети по миру пошли бы христарадни-
чать...»-
'Гак же построен и ряд других рас-
сказов Шолохова: за звериной суро-
востью неожиданно вскрывается про-
стой, по-своему справедливый, любя-
щий, страдающий человек. Казак Ши-
балок без особых внутренних мук. и
колебаний застреливает свою жену-
мать грудного ребенка, ибо она оказа-
лась бандитским шпионом. Дарья, еще
слабая от недавних родов, напрасно
упрашивает Шибалка оставить ее
жить на время, чтоб только выкор-
мить сына... Шибалок остается непре-
клонным.
Но этот же Шибалок, прямолинейно-
безжалостный к изменнице - жене, —
нежно ухаживает за ребенком, прини-
женно и трогательно просит казаков
не убивать его единственного сына:
«... — Братцы!.. В ребенке мы сДарьей
половинные участники, мое этр семя,
и .пущай живым ’оно остается. У вас
жены и дети есть, а у меня окромя его
никого не оказывается...
Просил сотню и землю целовал...».
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
227
Так строятся рассказы Шолохова
из его первого цикла. Они разру
шают установившийся шаблон каза-
ка — беспощадного и жесто-
кого воина — тем, что открывают
его е человечески - мягкой, лириче-
ской стороны.
Рассказу, которые можно отнести ко
второму циклу, раскрывают того же
казака с пе менее неожиданной сто-
роны — домашне-бытовой, обы-
денной, хозяйственно эконо-
мической. Если в первых рассказах
главный упор сделан на нутряное и
лирическое освещение психологии
и нравственности казака, то во
вторых главное содержание—б ы т и
экономика.
Откуда вырастает такая амплитуда
страстей? Такое удивительное сочета-
ние звериной жестокости с самоотвер-
женной, преданной любовью? На этот
вопрос отвечают рассказы из второго
цикла. Жестокость, как и преданность
казака, не есть нечто «имманентное»,
это пе метафизическое или прирожден-
ное свойство казаков, как таковых. Эти
чувства вырастают на плотной, реаль-
ной основе быта. И чем долголетней и
устойчивей этот быт, тем яростней и
упрямей в своих глубочайших истоках
чувства.
Степка (рассказ «Червоточина»)—до-
брый честный паренек; он бесспорно
любит свою семью и предан ей. Но
Степка—комсомолец. Он хочет, чтобы
отец не укрывал истинного размера
посевов, чтобы он не эксплоатировал
так издевательски и зло бедноту. Это-
го достаточно, чтобы считать Степана
пе только чужим, но самым неприми-
римым врагом.
Отец признается:
«—Теперь, Степан, не будет преж-
него ладу. Ты нам навроде как чужой
стал... Богу не молишься, постов не
блюдешь... Разве ж это дело? Опять
же хозяйство, при тебе слово лишнее
опасаешься сказать...».
Еще откровенней брат Степана—ма-
терый, старорежимный казак:
«— Гляди, Степка! Ты уж не ма-
хонький... Игра идет «шпб-прошиб»,
промахнешься,—тебя ушибут! Да слу-
чись война или ишо што, я первый
тебя драть буду! Таких щенят, как ты,
убивать незачем, а плетью сечь буду...
Пороть буду, вст-те крест!..».
Степана, в конце концов, убивают
свои же: брат и отец. Отец держит
паренька, а брат Максим прокалывает
его зилами «в самое сердце». Внешняя
причина для расправы—пропажа, по
вине' Степана, лучших двух рабочих
быков; но по существу это, конечно,
лишь внешняя причина. Неприми-
римая ненависть к Степану вырастает
на крепкой «казацко-родовой» и хозяй-
ственной основе. Раскрытие властям
истинного размера посевов, скрытых
отцом; Степан, как постоянно-угрожа-
ющее революционное начало, которое
разрушает в-есь привычный уклад и
все годами налаженное хозяйство,—
вот где истинная причина убийства,
вот что превращает потенциальную
энергию ненависти в энергию дей-
ственную, смертельную.
Так раскрываются и художественно
об’ясняются истоки безудержных и
страшных чувств. Психология казаче-
ства и его быт складывались под влия-
нием, главным образом, двух давниш-
них, исторических сил: обязательной
долгосрочной военной службы и кула-
ческо-крестьянского уклада дома в
станице. Военная жизнь' вырабатывала
навыки суровой дисциплинированно-
сти и беспрекословного, бездумного
подчинения начальству. Особое, при-
вилегированное положение казачьих
войск и сравнительная обеспеченность
крупными земельными наделами в спе-
циальной Области Войска Донского—
вот что вырабатывало из казаков
крепких хозяев-кулаков и узкий мест-
ный национализм, взгляд на казаче-
ство, как на особое племя: казаки,
дескать,—не русские.
Ничего не может быть ужасней со-
единения сурового военного уклада и
кряжисто-кулацкого обыка. Эти два
начала укоренялись в казачестве упор-
но и долгие годы. Вот откуда эти тя-
желые, подчас зверино-жестокие фор-
мы семейной жизни, куда вносились,
начала военной муштровки, абсолют-
ного подчинения «самому»; вот отку-
да—еще более жестокие проявления
классовой борьбы на Дону. ,
15*
228
И. МАШБИЦ-ЗЕРСВ
Шолохов прекрасно знает изобра-
жаемую им жизнь, и он глубоко, порой
бесстрашно правдив. Это его основное
достоинство, и это достоинство уже
выявилось в первых рассказах. В ли-
рическом отступлении к рассказу «Ла-
зоревая степь» Шолохов насмехается
над геми писателями, у которых «в
степях донских и кубанских умирали,
захлебываясь напыщенными словами,
красные бойцы». Шолохов знает
иную — заправдишнюю правду о том,
как «безобразн о-п.р о с т о уми-
рали в окопах люд и», о том, как
безобразно-дико разворачивалась эта
борьба в казацких станицах, часто ме-
жду различными членами одной и той
же семьи...
Рассказы Шолохова дают возмож-
ность прощупать его основное худо-
жественное мироощущение, художе-
ственный подход к миру--в данном
случае к миру донского казачества.
Молодой писатель остро и больно чув-
ствует и положительные, и отрица-
тельные стороны родной ему среды,
он ничего не скрывает и не прикраши-
вает. Он одинаково честно рассказы-
вает и о том тяжелом, грязном, оттал-
кивающем, идущем от пришлого, лег-
шем тяжелым грузом на всем быту ка-
зачества, и о' том честном, достойном,
подлинно- человеческом, что нередко
скрывается за грязной коростой же-
стокости и жадности, что принесло с
собой новое время.
В собственно-литературном смысле
первые рассказы Шолохова еще не
представляют собой значительного до-
стижения. В стилистическом отноше-
нии большинство из них—обычные,
среднего уровня полуреалистические,
полунатуралистические повествова-
ния Они заинтересовывают читателя
не столько художественной отделкой,
сколько жизненным материалом. Но
уже и среди этих рассказов есть неко-
торые бесспорно значительные и в
смысле собственно-литературном («Ла-
зоревая степь», ‘ «Семейный человек»,
«Шибалкозо семя»). Именно эти рас-
сказы содержат обещание крупных до-
стижений.
Первым таким крупным достижением
является роман «Тихий Дон».
Ill
Эпопея «Тихий Дон» охватывает три
эпохи: «мирное» время—примерно, пе-
риод после первой революции и до
1014 г.; эпоху империалистической
войны 1914 — 1917 гг.; наконец,—рево-
люцию 1917 года и гражданскую вой-
ну на Дону.
Со стороны захваченных Шолоховым
социальных прослоек, всех многочи-
сленных выведенных нм героев молено
разделить на три классовые группы:
1) рядовое, станичное казаче-
ство-центральный герой эпопеи. По
существу это в большинстве—тугое,
зажиточное крестьянство. 2) В ы с-
ш ее—начальствующее и бога-
тое—казачество: казацкое дво-
рянство, офицерство, интеллигенция,
купечество; наконец, 3) немногочислен-
ные и слабые представители р вво-
лю ц и о п н о-б у п тарских и бед-
няцкобатрацких слоев каза-
чества.
Рядовое казачество представлено
многочисленной галлереей самых раз-
нородных людей, различных взглядов,
настроений и стремлений. Уже Меле-
ховы и Коршуновы,—две характерных
казачьих семьи,—прн всем своем сход-
стве выдвигают глубоко различных
людей: лихой и беззаботный казак
Митька Коршунов и вечно ищущий,
настороженно думающий, неудовлетво-
ренный жизнью Григорий Мелехов;
как-то целомудренно жадная и нена-
сытная в ласке Дарья Мелехова, по-
стоянно изменяющая своему Петру, и
столь же инстинктивно - верная, неиз-
менная в своей привязанности Наталья
Коршунова; главы этих двух се-
мейств—гордые, своенравные, хозяй-
ственные Пантелей Прокофьевич и
Мирон Григорьевич—каждый по-своему
чудаковатый и хитрый.
Две основных категории людей видит
Шолохов среди многочисленных типов
рядового казачества. К одной катего-
рии относятся: Митька Коршунов, Петр
Мелехов (старший брат Грпго; ня),
Степан Астахов, знаменитый з свое
время герой «Крючков», казак Чубатый;
из женщин—Дарья Мелехова. Для всех
этих, наиболее многочисленных и ти-
МИХАИЛ шолохси
229
пичных казаков жизнь—прямая, по-
нятная, уже давно проторенная отца-
ми и дедами, дорога. Разгадка жизни
проста: надо делать карьеру, и для
этого преданно и верно служить; надо
укреплять хозяйство, богатеть,—а для
этого опять-таки выслуживаться и
еще упорно, не покладая рук, рабо-
тать; надо, наконец, наслаждаться
жизнью, как она есть, не мудрствуя
лукаво.
Чрезвычайно характерна в этом от-
ношении жизнь Митьки Коршунова.
Митька, не задумываясь, без всяких
угрызений совести наделяет своих
любовниц позорной болезнью; в его
послужном списке значится судимость
за изнасилование и грабеж (в годы
войны) Митька с чисто звериным бес-
стыдством и наглостью пристает к
красавице сестре Наталье: «Тоску
твою хочу разогнать...».
«— Уйди, Митька! Зараз пойду и
расскажу бате!.. Какими ты глазами на
меня глядишь? И-и-и, бессовестный!..
Кай тебя земля держит!..
— А вот держит и не гнется, — на-
хально-самоуверенно отвечает Митька
и в подтверждение топает сапогом и
подпирает бока...».
Разбойно-лихой, бездумный и бес-
шабашный Митька, первый похабник
и один из самых смелых казаков
сотни, не очень считается и со своей
служебной карьерой, не особенно стре-
мится выслужиться. Это понятно:
Митька происходит из очень зажитсч
ной, вполне обеспеченной семьи.
К той же категории малодумающих,
привычной жизнью живущих людей
относится и Петро Мелехов, хотя он
во многом взрослей, воздержанней и
серьезней Митьки. Петро гораздо бо-
лее ревностно относится и к службе,
ибо для него- крестьянина-середняка—
эти важный вопрос материального бла.
гополучия. Но вот, например, империа-
листическая война Петра почти никак
не затронула, нравственно на него не
повлияла. «Петро быстро и гладко шел
в гору,--рассказывает Шолохов,—по-
лучил под осень шестнадцатого года
вахмистра, заработал, подлизываясь к
командиру сотни, два креста, и уже
поговаривал в письмах о том, что
бьется над тем, чтобы послали его
подучиться в офицерскую школу...
Жизнь улыбалась Петру, война радо-
вала потому, что открывала перспекти-
вы необыкновенные».
Эта философия бездумно-беззабот
кого, зверинЬ-ограниченного подхода
к жизни прекрасно выражена в словах
Чубатого—третьего яркого представи-
теля той же категории казаков.
Чубатый поучает Григория, присми-
ревшего и тоскующего после первого
убийства, совершенного на фронте:
«— Скажи, убил ты человека?.. Сте-
нать душа?.. Сильный ты, а рубить
дурак... Человека руби смело. Мягкий
он, человек, как тесто. Ты не думай
как и што. Ты—казак, твой дело — ру-
бить, пе спрашивая. В бою убить вра-
га—святое дело. За каждого убитого
скащивает тебе бог один грех, то же
кап и иа змею»...
В отличие от Митек Коршуновых,
Чубатых и т. д., Шолохов показывает
других казаков—вдумчивых и серьез-
ных, ищущих новых путей в жизни,
ощущающих несуразицу, нелепость и
несправедливость существующего по-
рядка вещей.
Григорий Мелехов — наиболее
яркий, наиболее внимательно и полно-
кровно очерченный тип ищущего, ре-
волюционно перерождающегося казака.
Мы еще не знаем, чем кончит Григорий
(роман еще не закопчен), но, по всей
видимости, автор ведет его к комму-
низму. И вот,—здесь особенно важны
те уклоны и зигзаги жизненного пути,
те сложные идейные и эмоциональные
колебания, которые Григорий пере-
живает.
Вначале Григорий — обычный, ни-
чем не выделяющийся парень, малый
работящий, неглупый и пылкий. Дес-
потизм отца и семьи, правда, Григорий
начинает ощущать рано и остро. Не-
смотря на его любовь к Аксинье, его
женят на Наталье Коршуновой, ибо
«сам» находит, что это выгодно и нуж-
но. Тот же тяжелый семейный деспо-
тизм заставляет Григория рано поки-
нуть семью и уйти в работники к ге-
нералу Листницкому.
Неприятности с семьей, остро по-
чувствованный деспотизм отца,—в ос-
230
И. М АШБИЦ-ВЕР1 в
новпом мало изменяют Григория. Он
уходит на действительную службу
обычным, «верным» казаком. Лишь им-
периалистическая война принесла с со*
бой совершенно новые для Григория
мысли и заботы-
На войне Григорий пережил обыч-
ную для большинства фронтовиков ду
хевную резолюцию. Уже первое убий-
ство заставило Григория глубоко за-
думаться над смыслом войны. «Я под
Лешнювым заколол одного пикой. Сго-
ряча... Иначе нельзя было. Вот он по
ночам и снится, сволочь... Я, Петро,
уморился душой»,—признается Григо-
рий своему брату.
Отвращение и ненависть к войне еще
более укрепились в Григории, благо
даря большевику Гаранже, с ко-
торым он сблизился в госпитале. В
Григории впервые зарождается остро-
враждебное чувство к высоколоста
в ленному начальству. Эта нарастаю-
щая ненависть разрешается своеобраз-
но-дикой выходкой. Вместо напыщен-
но - патриотического, торжественного
ответа, каким-полагалось говорить с
высокопоставленными лицами, делав-
шими парадный смотр больных, Гри-
горий. зло издеваясь, заявляет:
«— Я бы... Мне бы по надобности
сходить... по надобности, ваше импера-
торское... по малой нужде...».
Из госпиталя Григорий возвращается
с горьким чувством одиночества, за
травленности, усталости, бессмыслен-
ности и бесцельности войны. И дома
он неожиданно узнает об измене Акси-
ньи с Листницкпм — офицером-барчу-
ком, его хозяином. Впервые в Григо-
рии просыпается лютая, уже осознан-
ная классовая ненависть. Зама-
нив Листнипкого в лес, Григорий же-
стоко избивает его... На этом послед-
нем этапе все нарастающей ненависти
к старому кончается первая книга
романа.
До настоящего момента в Григории
псе накоплялись чувства недоволь
ства, по существу, чувства, подгото-
влявшие почву для восприятия боль-
шевистских идей.
Но здесь вдруг наступает перелом.
Михаил Шолохов так описывает этот
перелом, происшедший с Григорием
дома, в родной станице, зо время дли-
тельного отпуска:
«Григорий всюду, даже в семье, ло-
вил боковые, изумленно почтительные
взгляды, — его разглядывали так, как-
будто не верили, что он — тот’ самый
Григорий, некогда своевольный и ве
селый парень. С ним, как с равным,
беседовали па майдане старики, при
встрече на его поклон снимали шапки,
девки и бабы с нескрываемым восхи-
щением разглядывали бравую, чуть
сутуловатую фигуру в шипели с при-
колотым на полосатой ленточке кре-
стом. Он видел, что Пантелей Про-
кофьевич явно гордился им, шагая ря-
дом в церковь или на плац. И вес этот
сложный тонкий яд лести, почтитель-
ности, восхищения постепенно губил,
вытравлял из сознания семена той
правды, которую посеял в нем Гаран-
жа. Пришел Григорий с фронта одним
человеком, а ушел другим. Свое, ка-
зачье, национальное, всосанное с ма-
теринским молоком, кохаемое на про-
тяжении всей жизни, взяло верх...».
Рецидив старого, однако, оказывает-
ся уже недлительным. Ужасы войны и
грянувшая революция заставляют Гри-
гория опять передумать пути своей
жизни, искать нового. В поисках
«правды» Григорий обращается то к
Изварину — казачьему офицеру, ухи-
трившемуся соединить в себе «нацио-
нально-казацкое с большевистским», то
к Пидтелкову, — сознательному казаку-
большевику, то к другим, встречаю-
щимся ему па пути, людям. Пока Шо-
лохов оставляет Григория еще на пол-
пути: он уже принимал участие в борь-
бе с Калединым, по все еще не решил
окончательно, с кем и куда итти:
«„. Там назади все было путанно,
противоречиво. Трудно нащупывалась
верная тропа... Тянуло к большеви-
кам— шел. других вел за собой, а по-
том брало раздумье, холодел сердцем.
К кому же прислониться, у кого пол-
ной пригоршней почерпнуть уверен-
ности?..».
Кроме Григория, Шолохов (во второй
книге «Тихого Дона») выводит и дру
гих представителей передового каза-
чества: Подтелкова, Лагутина *) Эти
9 Кстати сказать, Подтелков и Лагутин —
исторические фигуры большевиков-казаков,
сыгравших огромную роль на Дону. Шоло-
хов (пока) рисует их, ре отходя от истори-
ческих фактов.
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
231
люди гораздо сознательнее Мелехова,
это уж вполне сознательные больше-
вики. Когда белоофицер Листницкий,
выведенный из себя агитацией Лагу-
тина, зло и начальственно кричит: «Да
ты что, — землей не сыт? Нехватает
тебе?..»—Лагутин, «взволнованно за-
дыхаясь», резонно отвечает:
«— А ты думаешь я об себе душой
болею? В Польше были — там как люди
живут? Видал ало нет? А кругом нас
мужики как живут?.. Я-то видал!
Сердце кровью закипает!.. Што ж, ду-
маешь, мне их не жалко, што ль?.. Я,
может быть, об этом, об поляке, избо-
лелся весь, на его горькую землю ин-
тересуясь...»-
Разумеется, до такого высокого нрав-
ственно-идеологического, уже соб-
ственпо-к-о м м у н и с т и ч е с ко г о со-
знания, когда человек болеет за «му-
ж.и коз в о о б щ е», за все угнетенное
крестьянство, — Григорию еще далеко.
Григорий только совершает первые
шаги революционного самосознания,
он еще только - только освобождается
от своих казацко-националистических,
привычных взглядов. И хорошо, что
Шолохов не форсирует духовный рост
Мелехова, что он вдумчиво и серьезно
показывает все отступления, отходы,
трудности этого пути. Именно этим
Шолохов сохраняет своеобразие
путей революционного перерождения
казачества, именно этим достигается
подлинная жизненная и художествен-
ная правда.
Параллельно с рядовым казачеством
в романе выведена также местная
аристократия: высшее началь-
ство, интеллигенция, богатое и обра-
зованное купечество. Совершенно не-
ожиданно эта часть получилась у Шо-
лохова убедительной и красочной, не-
многим уступающей по своей художе-
ственности изображению низового ка-
зачества.
Из интеллигенции невоенной, част-
ной Шолохов выводит два любопыт-
ных типа: Елизавету Мохову и студен-
та Андрея Ивановича.
Елизавета — красивая и пустая,
богатая и взбалмошная девушка, вос-
питанная в духе модных в 1907—10 гг.
идей декаданса и арцыбашевщины.
Игра в любовь, свобода половых отно
шений, переходящая в разврат, рос-
кошь, безудержная жажда, глазным
образом, физических наслаждений, —
вот что составляет существо жизни
Лизы, ее прошлое и будущее...
К этому же разряду нравственно-
опустошенных интеллигентов, не
имеющих по существу путей и целей
в жизни, относится и любовник Ели-
заветы — студент-казак Андрей Ива
нсвич, от нечего делать ушедший до-
бровольцем на фронт. Дневник Андрея
Ивановича,найденный Григорием на уже
похолодевшем его трупе, — типичное
порождение эпохи упадка и беспутья.
Из купеческой среды очень хорошо
выведен отец Елизаветы—Сергей Пла-
тонович Мохов.
Сергей Платонович полон огромной,
еще неизрасходованной энергии, все-
гда занят очередными делами, и за
ними проглядел собственную жизнь и
жизнь детей и близких. Весь охвачен
ный энтузиазмом накопления и твор-
чества, Мохов опоминается только с
приходом революции. С неподдельной
скорбью он вдруг замечает, что у
пего — ни семьи, ни обеспечения, пи
прошлого, ни будущего. Б этой траге-
дии Сергея Платоновича — трагедия
всей русской буржуазии, оказавшейся
с революцией у разбитого корыта, —
без капиталов и без перспектив...
Из собственно дворянской сре-
ды подробно показан старик-гене-
рал Листницкий. Этот непод
дельный—родовой и чиновный — ари-
стократ, владелец четырех тысяч де-
сятин, некогда непримиримый политик
и смелый вояка, — теперь мирно, как
тихий бонвиван, доживает дни в
своем поместьи. Он занимается хозяй-
ством, любимой охотой, воспоминания-
ми и одинокими попойками...
Отдельно надо отметить выведенную
Шолоховым активную военную
аристократию: высшее казачье началь-
ство. Здесь чрезвычайно любопытны
сжато и остро поданные портреты
исторических личностей: генералов —
Корнилова, Каледина и Лукомского,
и — далее — тип белоофицера Евгения
232
И. МАШБИЦ-BEPOD
Листницкого, сына старика-генерала,—
одного из центральных, на ряду с Гри-
горием Мелеховым, героев романа.
Листницкий, смелый и по-своему
честный офицер, убежденнейший мо-
нархист, восторженный поклонник Ни-
колая II. Активный участник корнилов-
ского заговора, умный и тактичный,
Листницкий умеет, когда это нужно,
прислушиваться к казацкой массе и
даже льстить ей. Он умело организует
слежку и монархическую агптацию в
своей сотке. Он умеет быть решитель-
ным и жестоким, когда того требуют
обстоятельства.
Листницкий прав, он действительно
сумеет, как клянется, — «за генерала
Корнилова и свою и чужую кровь це-
дить»...
Рисуя многочисленных представите-
лей аристократически-буржуазной сре-
ды, Шолохов не впадает в тон проку-
рора или публициста. Автор не скры-
вает положительных сторон этих ге-
роев: их ума, смелости, энергии, инди-
видуальной честности и т. д., и т. п.
Осуждение реакционных героев и со-
чувствие к революционерам дости-
гается у Шолохова не ораторскими от-
ступлениями и поучениями, а чисто
художественным путем: путем образ-
ного, конкретного показа об’ектив-
но-исторической обреченности, опусто-
шенности и низости дворянско-бур-
жуазных идеологов. Путем показа их
об’ективного вреда для народа, для
всего рядового казачества, несмотря
даже на индивидуальную честность и
самоотверженность отдельных лиц (на-
пример, Каледина, Листницкого и
других).
Наименее удачно получились в ро-
мане профессионалы-революционеры и
редкие представители (среди казаче-
ства) рабочих и батраков.
Приехавший в станицу с целью про-
паганды революционер - профессионал
Штокман — c.-д., большевик; рабочий
мелеховской мельницы Иван Михай-
лович, большевик Бунчук, казак-офи-
цер, очевидно, из интеллигентской
семьи, — все эти лица, тайные собрания
на квартире у Штокмана, агитадион
ные речи Штокмана и Бунчука —ху-
дожественно гораздо слабей и не идут
ни в ваксе сравнение с показом жизни
аристократической среды и рядового
казачества Речи Бунчука и Штокмана
вялые, неяркие, книжные, составлен-
ные языком тусклых передовиц, начи-
неппые тяжеловесными цитатами из
теоретических статей. Они не убе
ждают читателя и, надо полагать, слу-
шателя, к которому обращены: они
просто скучны.
И вот что особенно любопытно. Ко-
гда Шолохов даст революционную
речь какого-нибудь казака - рядо
вика, например, Лагутина йли Под
телкова, — речь получается живой,
увлекательной, волнующей. В ней —
простые, убийственно-убедительные
примеры из собственной, близкой и
знакомой жизни, из быта родной ста-
ницы, казачества, войск. Здесь у Шо-
лохова оратор получается темперамент-
ным, колоритным, живым. Наоборот, речь
профессионала - революционера рассы-
пается пустыми, как хлопки, словами.
Думается, что так получается отто-
го, что Шолохов недостаточно хоро-
шо знает революционеров - профессио-
налов. У революционера-профессиона-
ла, — все равно рабочего или интел-
лигента, если он только искренен в
своем революционизме, — находятся
свои, колоритные и убедительные,
слова и примеры, своя патетика и ли-
рика. Его речь вовсе не тускла и не
книжна, как не тусклы и не книжны,
скажем, речи Бухарина, Троцкого. Но
Шолохов, очевидно, не знает так близ-
ко этой среды — ему здесь нехватает
красок.
И еще одно любопытное обстоятель-
ство. Революционер профессионал и ре-
волюционер вообще получаются го-
раздо убедительнее у Шолохова, ког-
да он рисует их не как агитаторов, а
в действии. Бунчук скверно полу
чается, как пропагандист, но очень не-
дурен,. как инструктор пулеметной
команды (2-я книга «Тихого Дона»);
Иван Михайлович неярок, как участ-
ник подпольного дружка, но очень
убедителен, как предводитель казачь-
ей сотни, отказывающейся итти за
Корниловым.
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
233
Над многочисленными людьми раз-
личных социальных прослоек, над раз-
носторонним бытом, над всей эпопеей
«Тихий Доп», цементируя ее, встает
основная идея, основное на-
строение, эмоционально - идейная
установка романа.
Основное настроение «Тихого Дона»
можно охарактеризовать, как ж а д-
пость к жизпи, бодрое и жизне-
радостное восприятие ее, во-
ля к борьбе и победе.
Роман пронизан многочисленными
прекрасными и свежими описаниями
Дона, южных степей, жизпи зверей —
особенно казачьих копей. Крепко запо-
минается своеобразная, мужественная
«охота» за стерлядями в бурю, рыбо-
ловство вообще, картины летних работ
на поле, казачьи состязания в бегах,
охота на. волков и т. д. От всего это-
го веет земляной неизбывной силой,
неизменней любовью к жизни и челове-
ческому труду.
А нам этим, таким прекрасным и за-
манчивым, человеческим трудом, —
встаёт сам человек, духовно ра-
стущий, освобождающийся от
тяжел ой грязной коросты
прошлого, казак типа Григо-
рия Мелехова, или Лагутина.
Все симпатии Шолохов отдает именно
этому — растущему, революционно и
сознательно оформляющемуся челове-
ку, за его судьбой с особым волнением
и любовью следит читатель.
Есть у Шолохова большая жалость к
человеку, любовь к нему, боль за его
страдания, невежество и дикость Имен-
но поэтому, как мы уже говорили и
раньше, Шолохов умеет разыскать в
казаке, за его внешней дикостью и
жестокостью, — человечески - хорошее
и достойное, то, что надо холить и
воспитывать. И вот это же умение на-
ходить хорошее в человеке не поки-
дает Шолохова и в «Тихом Дону».
Шолохов видит, как в казачестве на-
растают новые — передовые и созна-
тельные — революционные силы, несу-
щие в Дон культуру и подлинно че-
ловеческие общественные взаимоотно-
шения. Шолохов заставляет нас с лю-
бовью и волнением следить за тем,
как нарастает такой человек. И даже
за громом пушек, -за реками крови им-
периалистической войны, даже в годы
обще - казацкого и обще - российского
патриотического похмелья умеет Шо-
лохов углядеть все те же остатки чело-
веческого, — тот «зародыш», который
надо любовно и долго холить, и кото-
рый не совсем потерян был каза-
ком.
Идя на смерть, отправляясь в бой,
суровая и мрачно настроенная сотня
вдруг начинает шутить и радостно
смеяться, расстраивая ряды. В чем де-
ло? Это — в ряды солдат затесался
жеребенок. Обстоятельство, разумеется,
незначительное, пустяковое обстоя-
тельство. Но для Шолохова это вовсе
не пустяк. За этим смехом, за шуткой,
за тем, что ни один из казаков,
ослушиваясь начальства, не
прогнал, не ударил жеребен-
к а.—3 а э т о й «мелочью» для Шолохова
скрывается целая эпопея о сохранив
шемся облике человека, о человечески-
добром и ласковом. И именно это чело-
вечески-хорошее скажется позже, ко-
гда сторожевой пост из тех же казаков,
задерживающий дезертиров, сжалится
кад обманутыми, измученными людьми
и отпустит их домой, дружески посове-
товав;
«— Эй! Кобылка! Куда же вы па
чистое претесь? Вон лесок, переднюй-
те в нем, а ночью дальше! А то ить на.
другой пост нарветесь — забе-
рут!..».
Надо, однако, сказать, что шолохов-
ская жалость и любовь к человеку —
это не жалость и любовь ко всякому
человеку, к человеку вообще. Прав-
да, находясь под большим, не только
формальным, но подчас и идеологиче-
ским, влиянием Толстого,'Шолохов из-
редка доходит до такой общечеловече-
ской, вселенской жалости. Но это бы-
вает только изредка, как исключение.
В основном же Шолохов понимает, что
большая любовь требует большой не-
нависти. И особенно непримиримой
должна быть эта ненависть к тем, кто
против роста Григорьев Мелеховых,
кто хотел бы опять их покрыть кро-
вавой и грязной коростой невежества,
дикости и зоологического национализ-
ма.
'234
И. МАШБИЦ-BEPt'F
IV
До сих пор мы говорили, главным
образом, о содержании творчества
Шолохова, о различных социальных
типах и быте, им зарисованных. Но
«содержание» художественного произ-
ведения живет только через форму,
только через то, как оно дано. Како-
вы же собственно художественные
достижения нашего автора?
Над всем творчеством Шолохова, и
особенно над «Тихим Доном», веет об-
раз Толстого. Шолохов учится у Толсто-
го добросовестно, талантливо, на вели-
кую пользу себе, по-своему преодоле-
вая и используя гениального писателя.
Шолохов перенял у Толстого основ-
ной метод художественного
подхода к человеку. То -есть,
во - первых, — своеобразный дета-
лизированный толстовский
психологизм, так сказать, психо-
логизм рефлексологический; и, во-вто-
рых, — общую настроенность
своих вещей — любовь и жалость
к живому, любовь к здоровому, краси-
вому и молодому: людям, животным,
природе. Но и основной этот, детализи-
рованный психологизм, и здоровую
«настроенность» вещей Шолохов начи-
няет конкретно совершенно иными, но-
выми, своими—языком, образностью,
деталями, не говоря уже о пережива-
ниях. Однако нередко Шолохов капиту-
лирует перед Толстым, переходя к
простому, механическому подражанию.
Вот образцы механического подра-
жания Толстому.
Ощущение молодой и беспричинной
радости подростка Дуняши Шолохов
•описывает так:
«„.Дуняшка подпрыгивала на гря
душке, счастливыми глазами разгля-
дывая луц и встречавшихся над доро-
гой людей. Лицо ее, веселое, трону-
тое загаром и у переносицы веснушка-
ми, словно говорило: «Мне весело и хо-
рошо оттого, что день, подсиненный
безоблачным небом, тоже весел и хо-
рош; оттого, что на душе вот такой
же синий покой и чистота. Мне радост-
но, и больше я ничего не хочу».
А вот как комментирует Шолохов
«подвиг Крючкова»:
«...А было так: столкнулись на поле
смерти люди, еще не успевшие нало-
мать рук на уничтожении себе подоб-
ных; в об’явшем их животном ужасе
натыкались, сшибались, наносили сле-
пые удары, уродовали себя и лошадей
и разбежались, вспугнутые выстрелом,
убившим человека, раз'ехались нрав-
ственно искалеченные.
Это назвали подвигом».
Совершенно очевидно, что в приве-
денных двух опираниях — в описании
радостного ощущения жизни Дуняши:
ее «счастливых глаз», ее здорового,
бодрого эгоизма — «больше я ничего
не хочу»; в этом философско - нрав
ственном «остранении» подвига Крюч-
кова ясно, что все здесь от Толстого:
и манера письма, и настроение, и идео-
логия. По существу здесь Шолохова
нет, а есть механическое по-
дражание, капитуляция перед Тол-
стым. И такие места в романе нередки.
Письмо Листницкого о насквозь лжи-
вых дворцовых порядках — типично
толстовское осуждение высшего света;
мысли Листницкого о толпе близких,
и вместе с тем враждебных «прилично-
одетых и сытых» петербуржцах—опять-
таки любимый толстовский прием о все
же близкой, родной и приятной, при
всем отталкивании от нее, своей
аристократически - богатой среде; во-
сторженное поклонение Листницкого
перед Николаем II напоминает та-
кую же восторженность Николая Ро-
стова перед императором Александ-
ром. II т. д., и т. п.
Простое подражание и, значит,, вме-
сте с тем идеологически художествен-
ная капитуляция перед Толстым у
Шолохова безусловно имеется, по пре-
увеличивать ее не следует. В конечном
счете Шолохов несравненно чаще пре-
одолевает Толстого, по-своему его
перерабатывает. И в этих, наиболее ти-
пичных случаях Шолохов, беря
основной метод у Толстого,
образует уже свое, оригинальное
лицо художника.
Преодоление Толстого начинается с
того, что, беря его основной метод Шо-
лохов развертывает действие другим
совершенно языком, в иной худо-
жественно -образной отделке и
на иных качественно пережив а-
МИХАИЛ ШОЛОХОВ
235
ниях. Вот пример такого частичного
преодоления Толстого:
«...Григорий перед сном тщетно ста-
рался припомнить что - то гнетущее в
мыслях, не словленное. Шли в полусне
думы гладко и ровно, как баркас по
течению, и вдруг натыкались на
что - то, будто на мель; муторно
становилось, не по себе; ворочался,
вился в догадках. «Что же? Что такое
поперек дороги?».
А утром проснулся и вспомнил:
«Служба! Куда же мы пойдем с Аксют-
кой? Весной — в лагери, а осенью —
на службу.. Вот она зацепа».
Здесь самое осознание подсо-
знательного, прозрение и деталь-
ный анализ сложных переживаний
через оседание их на «дне души»—этот
прием взят бесспорно у Толстого. Но
вот слова, которыми думает Григо-
рий («муторно», «зацепа»), самое со-
держание этих дум (тяжесть, неприят-
ность военной службы), наконец, образ-
ность, привносимая писателем («как
баркас по течению»), — все это уже
шолоховское, качественно иное, чем у
Толстого.
Своеобразие манеры письма Шоло-
хова заключается в том, что весь его
стиль — т. е. и язык, и образность, и
детали, которые он замечает, и психо-
логия, которую он рисует в своих цен-
тральных и наиболее родных и симпа-
тичных ему героях, — это все по суще-
ству образует крестьянский
стиль, крестьянскую поэтику.
Шолохов прекрасно использует, во-
первых, крестьянскую речь, кре-
стьянский синтаксис, своеобразные и
колоритные местные — донские — сло-
ва. При чем крестьянская речь дается
не только в живых диалогах самих ка-
заков - крестьян, но нередко и от са-
мого автора, в его описаниях и ли-
рике.
Чрезвычайно характерны также э п й-
теты, сравнения, вообще об-
разность Шолохова. Эта образ-
ность по преимуществу идет от де-
ревенек о-к рестьянского ми-
ровосприятия. Она ассоциируется
с привычным бытом, трудом, природой.
F юро д а у Пантелея Прокофьевича сте-
кает с лица на грудь, «как черная
растаявшая колесная мазь»; у
у другого (русого) мужика («Лазоревая
степь») — борода -похожа на «новый
просяной веник», а брови — как
«в з ’ е р о ш е н н о е жито». Своим вы-
соким ростом казаки - атаманцы выде-
ляются среди других казаков, «как
гуси голландские среди мел-
кой домашней птицы». Река ле-
жит «голубой нарядной дугой».
Степь покрывается туманом, «как ло-
шадь коростой». Наталья устает,
«будто тянула косилку». И да-
же конский помет похож — на «оран-
жевые яблок и».
Важно и радостно отметить, что в
образности Шолохова отсутствуют срав-
нения и эпитеты, связанные с це рк ов-
но-религиозным бытом. В то вре-
мя когда у других крестьянских пи-
сателей (Клычков, Орешин, Есенин,
Клюев) религиозно - образная ассоциа-
ция — явление обычное, у Шолохова,
наоборот, этого нет. Это об’ясняется
идеологией автора, далекого от
религиозных настроений.
Ту жр крестьянскую подоснову твор-
чества Шолохова выявляет и его х у-
дожественная деталь. Шоло-
хов имеет зоркий глаз, он умеет под-
метить красочные подробности, кото-
рые сразу дают увидеть и почувство-
вать своеобразие предмета:
«...Донские кони, в первый раз уви-
девшие шоссейную дорогу, ступили на
нее, постригивая ушами и хра-
пя, как на речку, затянутую льдом...»
Казак, разговаривая с офицером, «и з
вежливости проглатывает
с л ю н у», которую он хотел выплюнуть.
Отец везет домой Григория,—приехав-
шего в отпуск георгиевским кавале-
ром, — через главную улицу,
хотя для этого приходится сделать
большой крюк: отцу лестно про-
везти напоказ перед всей ста-
ницей с ы н а - г е р о я. Василису,
пришедшую сватать Наталью, «колет
украденный в сенях веник, су-
нутый под кофту: по приме-
там, сваты, укравшие у не-
весты веник, не получают
отказа». Степановна «торопливо
сгребала дымящийся помет
(корова ее страдала поносом) и за-
236
И. МАШЬИЦ-ВЕРОВ
бот л ивэ выбирала для про-
сушки каждый колосок».
Все эти подробности, зорко подме-
ченные Шолоховым, ярко рисуют осо-
бенности предмета, быта, жизни дан-
ной среды. Это не случайные подроб-
ности, которые могут быть и не быть:
за тревожно - скупой бережливостью
Степановны, за пугливостью непривык-
ших к шоссе донских коней, за прогло-
ченной из вежливости слюной, за всем
этим скрывается огромный опыт, вели-
колепное знание среды и людей. И вот
что любопытно отметить: такой си-
лы, такой типичности эти детали до-
стигают именно тогда, когда Шолохов
ведет речь о крестьянстве, о рядовом
казачестве. Здесь детали не только
художественно показатель-
ны, но и внутренне, — в психо-
логическом и бытовом разре-
зе;— глубоко правдивы. Не то
с деталями, касающимися других со-
циальных прослоек. Генерал Корнилов,
обсуждая с генералом Романовским
план наступления па Петроград, вол-
нуясь, «суетливо выкидывал ру,ку, пы-
таясь поймать порхавшую над ним
крохотную лиловую бабочку». И когда,
наконец, ему «удалось поймать ее,
он облегчающе задышал, откинулся
на спинку кресла». Разумеется, н здесь
дана деталь безусловно яркая, деко-
ративная. Но вот правды быто-
вой, вообще глубинно-жизненной прав-
ды за этой деталью нет. Она только
внешне художественна, внеш-
не показательна.
Думается, что тот факт, что детали
именно из крестьянско-казачь-
его быта оказываются глубоко насы-
щенными, исключительно показатель-
ными по своей типичности,—выявляет
опять-таки крестьянскую подоснову
творчества Шолохова.
До «Тихого Дона» Шолохов мало
обращал на себя внимания; его рас-
сказы, несмотря на отдельные исклю-
чения, были в общем среднего достоин-
ства. «Тихий Дон» выдвигает Шолохо-
ва в первые ряды советской литерату-
ры. Огромный охват эпохи и людей
самых различных социальных слоев;
вдумчивое и серьезное изучение само-
го разнообразного быта и психологий;
бодрое и крепкое восприятие жизни и
высокая обще- идейная установка ро-
мана; несмотря па некоторые недо-
статки, о которых речь была выше, в
••бщем яркая, убедительная, замечатель.
ная по простоте языка «форма» рома-
на — все это делает «Тихий Дон» круп-
ным явлением современной литера
туры.
3. ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
(К выставке современного французского искусства)
Я- Тугендхольд
I
За художественным Парижем уста
новилась заслуженная слава второго
Рима—очага мирового изобразительно-
го искусства, горнила новых художе-
ственных исканий и изобретений. Нас,
русских, и в частности москвичей свя-
зывают с этим Парижем особенно яв-
ственные художественные взаимоотно-
шения, вернее же (поскольку дело идет
о живописи, а не о театральной деко-
рации и графике), отношения учениче-
ства, начавшиеся с конца XIX и при-
нявшие особенно систематический ха-
рактер с начада XX века. Целое поко-
ление наших художников,—как, напри-
мер, вся группа «Бубнового Валета»,—
воспиталось на образцах французского
искусства, на уроках французской жи-
вописной культуры.
Война, а затем и революция резко
оборвали эти нити между Москвой и
Парижем. Правда, благодаря Октябрю
и «огосударствлению» им частных ху-
дожественных собраний Щукина и Мо-
розова, разных которым по полноте
нет в самом Париже, этот контакт наш
с Францией не прекращался и даже
выиграл в своей широте. Если раньше
художественный Париж знаком был
лишь небольшому кругу наших худож-
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
237
ников-профессионалов, то за эти рево-
люционные годы к Щукинскому и Мо-
розовскому собраниям приобщились
многие десятки тысяч экскурсантов
советской молодежи и демскратии. Но
ведь в тЬ самое время, как мы бережно
хранили и широко популяризировали
сокровища французского искусства з
Москве, это искусство продолжало раз-
виваться на новый, послевоенный лад.
И понадобились весьма продолжитель-
ные переговоры между этой новой Рос-
сией и официальной Францией, что-
бы, наконец, спустя пятнадцать лет
мы увидели в Москве новую художе-
ственную продукцию Парижа.
Открывшаяся выставка для нас. раз-
умеется, целое событие Хотя ахрров-
цы и провозглашали необходимость
«самобытного пути» для советского ис-
кусства, но ясно, чтс при подобном
«славянофильстве», без оглядки па не
измеримо более высокое мастерство
Запада, наше советское искусство не
в состоянии шагнуть вперед. Фран-
цузская же выставка особенно инте-
ресна для нас именно тем, что если
германские художники близки нам сво-
им психологизмом, своей общественной
насыщенностью, то художники-фран-
цузы—наиболее блестящие хранители
профессиональной ху дожестве иной
культуры, мастерства самой
живописи.
Надо, однако, сказать, что те самые
послевоенные условия, о которых упо-
мянуто выше, значительно ущемили
размер этого «события» для нас. Вы-
ставка далеко ле являет собою исчер-
пывающей картины новейшего фран-
цузского искусства,—она носит в до-
статочной мере случайный характер.
Нашим устроителям ее приходилось,
очевидно, брать то, что дают. Так, мы
не находим на выставке ни первого
«мэтра» и законодателя вкусов Пабло
Пикассо, ни его сподвижника и такого
же новатора Брака, ни «классического»
Дерена (всего одна его маленькая
вещь), ни буйно красочного Матисса,
ни старого романтика Руо, ни восходя-
щую новую звезду Парижа Дюфи, ни
близкого нам нс своему тучному, зем-
ному реализму Сегопзака и его това-
рищей, ни изящного Киелинга и т. д.
А. Озаи Фан. Композиция (рис.).
Случилось же это потому, что на-
ши интересы культурно-просветитель-
ного порядка не смогли, очевидно,
преодолеть интересов французской
коммерции. Современное запядио- евро-
пейское искусство пребывает в подлин-
ной кабале у торговцев картин, «мар-
шанов», которые покровительствуют
художникам, строжайше их монополи-
зируя. Какой-нибудь Лооп Розенберг,
«владеющий» Пикассо, конечно, счи-
тает нынешнюю Россию недостаточно
«интересной» с коммерческой точки
зрения, чтобы расстаться с новейшими
произведениями своего протеже: за
время визита их в далекую Москву мо-
жет появиться настоящий солидный
клиент из страны, благополучно избе
жавшей большевизма. Вот если бы в
Москве попрежнему благоденствовали
мосье Щук.:н, Морозов, Р.чбушипскй—
тогда «с удовольствием»... То же самое
и в отношении другой, уже пашей, оте-
чественной знаменитости, Марка Ша-
гала, давшего на московскую выстав-
ку лишь офорты и пи одной живописи.
Он был бы рад показать своей редине
большее, но., что поделаешь: слава
238
Я. ТУГЕНДХОЛЬД
Л Варокье.
Венецианский пейзаж.
«обязывает»—картины Шагала, еще в
утробе эго творчества, принадлежат не
ему, а такому-то маршану ’).
Не этими ли специфическими после-
военными условиями художественной
жизни Франции, ставшей рынком для
иностранцев,' и по преимуществу для
американских «любителей искусства»,
об’яспяется то относительное приту-
пление художнического новаторства, ко-
торое бросается в глаза и на выставке.
Французское искусство, давшее миру
целый ряд новых боевых знамен и,
прежде чем пустить их беспрепят-
ственно завоевывать мир, вынесшее на
«эпатировать буржуа»,
ибо этот буржуа уже
ко всему привык и,
узнав на горьком опы-
те, что то, что вчера
ему казалось «мазней»,
сегодня может дать
прибыль, готов иггн
навстречу всякой «ле-
визне». Единственное,
чего требует этот бур-
жуа, ЭТО- -ПРИЯТНОСТИ;
он устал от войны, от
призраков революции,
он разбогател, он побе-
дил на фронте внеш-
нем и пока-что на
фронте внутреннем, и
ему, чорт возьми, хо-
чется, наконец, псжитьГ
Его «философское» исповедание —
гедонизм. И у него, например,
в особенном фаворе бывший «ди-
кий» художник, талантливый гол-
ландец Ван Донгеп, умеющий с изы-
сканной красочной чувственностью по-
казать женское «дезабилье». («Серебря-
ная сорочка» Ван Донгцна, надо ска-
зать, по своей живописной прелести,
действительно, едва ли не лучшая
вошь на этой московской выставке.)
Так былой дерзкий дух исканий сме
нился во французском искусстве ду-
хом успокоения — периодом электизма.
Этот электизм обусловлен в значи-
своих плечах всю тя-
жесть первых битв,—
вспомним только слав
иые имена Эдуарда
Манэ, Клода Монз, Де-
га, Гогена и др.,—пе-
реживаем сейчас пору
маститого «поливания
на лаврах». Особенно
бороться как-будто не
за что,—никакого за-
жигающего нового «во
имя» у пего еще нет,
не приходится даже и
*) И однако, хотя у нас
нет больше мосье Щукин,
Морозов, и Рябушинский,
все же действительно луч-
шие вещи с выставки бу-
дут приобретены комиссией
Главискусства—для по-пол-
нения наших музеев.
Ж С е й р а. Маяк (рис. углем).
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
239
Ш. Дюфрен.
тельной мере и тем новым обстоятель-
ством, что парижское искусство вс
время и после войны стало искусством
по существу своему космополити-
ческим. Париж больше чем когда-ли-
бо — магнит для мзрсвой художе-
ственной богемы, для представителей
всех наций. В прежние времена Париж
французский подчинял себе художни-
ков не-французов, вовлекая их в свой
Женщины Коммуны под арестом.
бурный поток; теперь на наших глазах
происходит нечто ипое: эти художни-
ки «нацмены»,, усваивая общие фор-
мальные достижения и рецепты фран-
цузского искусства, в то же время вно-
сят в пего каждый нечто свое. Так по-
лучается своеобразный процесс обме-
на веществ, приводящий к эклектизму,,
к сглажению острых углов — но вме-
сте q тем и процесс, несущий с со-
240
Я. ТУГЕНДХСЛЬД
бой положительные начала: фор-
мирование некоего единого, интерна-
ционального искусства. Французы,
сильные своим инстинктом цвета,
итальянцы, обладающие по традиции
даром композиции, немцы, поляки и
русские с их традиционным психоло-
гизмом или декоративностыр, действи-
тельно могли бы взаимно «допол-
нить» друг дру-
га. И поскольку
открывшаяся в
Москве выставка
развертывает пе-
ред нами не толь-
ко творчесто ма-
ло известных нам
художников фран-
цузов, по и де-
монстрирует это
новое явление,
эту космополити-
ческую «париж-
скую школу», —
она вдвойне ин-
тересна для нас.
Здесь перед на-
ми самая лабора-
тория, узловой
пункт мирового
искусства.
II
Образцы после-
военного «поздне-
го» кубизма, пред- д. Северин и,
ставленные на
рыставке (Маркусси, Сюрваж, Люр-
са, Севервпи, Параше), иллюстри-
руют высказанную мною мысль —
они говорят о перерождении этого
течения.. От научно познавательно-
го пафоса, от анализа форм, от
острых конструктивно пространствен-
ных исканий первого периода (см. в
самом музее работы Пикассо, Брака и
др.) кубизм в итоге своего десятилет-
него развития переходит к плоскостно-
му, декоратпвизму, к чистому орнамен-
ту. Таковы работы поляка Маркусси,
с его женственно-палевой, розоватой,
голубой и кофейной гаммой и ракови-
нообразными арабесками, символизи-
.рующнми море. У финна Сюрважа эта
декоративная тенденция приводит по-
чти к ковровому принципу — пестрое
паяно «Марсель». Кубизм вошел в мо-
ду не в переносном, а в самом буквалв-
ном смысле этого слова, — он проник
в художественную промышленность
вплоть до подкладки дамских манто...
В известном смысле это, конечно, по-
беда—кубизм создал стиль современ-
tiDe.in; но поскольку этот «новый стиль»
в буржуазных
условиях Запада
и в частности
Франции выра-
жает себя не в
монументальных
обществ энных
зданиях, а глав-
ным образом в но-
вого типа част-
ных особняках
(архитектор Кор-
бюзье и др.),—он
приводит кубизм
к эстетизации и
манерности. Ку-
бистические кар-
тины должны
украшать бур-
жуазные эптерье-
ры, как некие бос-
предметные,
у с п о каивающие
глаз арабески.
«Комнатная гим-
настика»,— таков
Материнство. итог (и тупик)
кубизма по зло-
му,- но меткому выражению итальянца
Карра.
EJOfHee мужественное свое воплоще-
ние кубйзм сохранил в живописи
Ф. Леже и «пуристов». Живопись Леже
до последнего времени была апологией
четких, об’емных, цилиндрических
форм: в ней был пафос индустриализ-
ма, дань машине, как некоему боже-
ству современности. Его композиции на
выставке, чрезвычайно звучные по
цвету, носят уже несколько иней —ор-
наментально-плоскостной хара ктер.
Это—ритмические комбинации каких-
то «мелких» форм—ключей, замков, кан-
форск...
Попытку отстоять кубизм от измель-
чания, от индивидуалистического ма-
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА и
211
веризма, являет собой творчестве Озан-
фача, теоретика так называемого
«пуризма». Пуризм стремится «очи-
стить» живопись от случайностей вдох-
новения. и от эмпирических элементов,
построить ее- рационалистически, на
максимальной простоте форм и цвето-
отношений. Правда, Озанфап довольно
однообразен. «Среди бесконечного бо-
гатства форм,—говорит он,—я стараюсь
отыскать такие, которые имеют оды
н а к о в о е воздействие на всех людей,
на всякий глаз, разум и чувство». Но,
мечтая о «демократическом универса-
лизме» своей живописи, художник сво-
дит этот универсализм к бесконечной
вариации... одних бутылей, кувшинов и
бокалов. В то же время нельзя отри-
цать в его живописи известной суровой
красоты и строгой ритмичности. Неда-,
ром некоторые левые руководители ча
ших рабочих изо-кружков стараются
почерпнуть у пуризма законы украше-
ния плоскости, законы экономного по-
строения клубных плакатов и росписей.
Такое, например, созвучие с пуризмом
можно наблюдать на выставке работ
изо-кружков рабочих клубов, открыв-
шейся в Ленингр. Русском музее.
Интересную страницу из истории ку-
бизма дает на выставке хорошо -пред-
ставленная скульптура. Скульнторы-
Д. де-К и р и к о. Лошади на берегу
меря
«Новый Мир», № 10
М. Кампильи.
Швеи
кубисты—это, 1-лавным образом, та-
лантливые иностранцы: румын Бран-
куси, русские Липшиц и Цадкин,
играющие в искусстве Парижа одну из
первых скрипок. В том, что именно рус-
ские, как Архипенко (находящийся сей-
час в Америке), а затем Липшиц и
Цадкин, перенесли искания Пикассо в
скульптуру, сказалась, быть может,
русская черта — уменье доходить до
«последней черты». «Матрос с гитарой»
Липшица — не скульптурное, а, ско-
рей, инженерное произведение: вспоми-
нается его крылатое выражение: «Де-
лать не скульптуру с человека, но пре-
вращать человека в скульптуру». Его
развороченные «Музыкальные инстру-
менты» (1926 г.) показывают всю фана-
тическую верность Липшица аналити-
ческим принципам кубизма.
Чувстве твердости и «вещности» ма-
териала особенно присуще Брапкуси.
Его бронзы «Птица в пространстве» и
«Леда» можно, конечно, с таким же
успехом назвать и хвостом кометы, и
упавшим с неба метеоритом, и утенком,
и чем угодно. По нельзя отрицать -в
16
242
Я ТУГЕНДХОЛЬД
А. Модильяни. Женщина с камеей.
этих работах, в изумительной их зер-
кальной полировке некое полновесное,
почти архаическое ощущение матери-
альности. Отсюда устремление Бранку-
си к самым элементарным, первоздан-
ным проявлениям материи: шару, яй-
цу и т. д. Это — опыт столь же аб
страктной «чистой сжуль-
птуры», как у Озанфана—
фИЫТ «чистой живописи».
На творчестве Бранку-си
сказались два воздей-
ствия: негритянской
скульптуры и современ-
ной машины (частями ко-'
торой кажутся его «сжуль
птуры»). Но машина—ути-
литарна, а здесь... эстети-
зация и имитация маши
ны, как и у Леже: «вещь»
для гостиной в стиле
Карбюзье.
Кубизм в собственном
смысле этого слова кон
чается. На смену ему при >
шли новые тенденции, и
хронологически прежде
всего — неоклассицизм. Как и
всегда, здесь первый жест был
сделай неутомимым изобретателем Пи-
кассо; этот «отец кубизма» первый ого-
рошил всех в 1920 г. своей «изменой»—
своими строгими линейными рисунками
в духе античных ваз и старика- Энгра.
Эти античные женщины, матроны, вак-
ханки, амазонки, воскрешенные Пикас-
со, проникли в живопись Брака, от него
к Суверби, красивую картину которого
(«Любовь на море») мы видим на вы-
ставке. К сожалению, здесь едва пред-
ставлен Дерен, но все же и его малень-
кое «Nu» дает понятие о классических
устремлениях этого крупного мастера.—
о пластичности и равновесии его форм.
Характерно, что не столько цвет, сколь-
ко свет, интересует неоклаесиков; от-
сюда современные сцмпатии к Коро и
Сейра (изумительные по своей гармо-
нической светотени рисунки последнего
мы видим в Москве впервые). 0 нео-
классических симпатиях говорят и
изящные архитектурные пейзажи Ва
рокье (Венеция).
«Неоклассицизм»--возврат к спокой
ной гармонии, к греко-латинским реми-
нисценциям, к ясной линии, к «системе»
и «логике» вместо прежнего спиритуа-
лизма,—все это прозвучало как симпто-
мы неких «стабилизационных» настрое-
ний буржуазной Европы. В наиболее
яркой степени эти симптомы обнару-
живаются в современной Италии, пере-
живающей художественный под’ем.
М. Утрилло.
Улица на Монмартре.
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
243
III
Пробуждение Италии от музейной
спячки, в которую она была погружег'1
в течение всего XIX века, к новому ху-
дожественному бытию началось в го-
ды. непосредственно предшествовав-
шие войне. Эту роль в живописи и ли-
тературе сыграл футуризм, возгла-
влявшийся Маринетти. Когда сейчас,
ио истечении почти двух десятилетий,
мы зспоминаем эти воинствующие ма-
пифесты футу-
ристов,нам ста-
новится ясна
вся их истори-
ческая законо-
мерность. В
утих нападках
па «пассеист-
скую» (старо-
модную) Ита;
лию, с ее куль-
том старины,
в этих призы-
вах к «всеоб-
щему дина-
мизму» и «цар-
с тв у маши-
ны», к замене
л и р и ч е ской
луны луною
электрической,
нашла свое
выражение
воля итальян-
ского капита-
лизма к про-
м ы ш ленному
под’ему и Tex-
М. Г р о м м с р.
Перевозчик.
ничеекому прогрессу—в такой же мере,
как в этой апологии военной силы и на-
циональной гордости, в уповании па
твердую власть предопределилась идея
фашистской диктатуры. И, однако, сы-
грав среди итальянской молодежи свою
будирующую роль, футуризм стал схо-
дить со сцены; Северипи и Карра пе-
решли к неоклассицизму — к тем са-
мым музейным вдохновениям, к ренес-
сансу и античности, претив которых
они бунтовали.
Чем же об’яснить этот, казалось бы,
парадоксальный рецидив «пассеизма»,
начавшийся с 20-х годов? Футуризм
отходит, как мавр, сделавший свое де-
ло. Буржуазная Италия, превратившая-
ся из страны провинциальной в импе
риалистическую державу, уже не ну-
ждается в выходках «нигилистов», Она
хочет ''после войны (и неудавшейся ре-
волюции) стабилизации. Она хочет за-
драпировать голую идею своей клас-
совой диктатуры плавными складками
классической тоги — показать urci et
otbi, что именно опа подлинная нас лед
пица класси-
ческих идеа-
лов .и тради-
ций. Истори
чески это, ко-
нечно, верно.
История шо-
вторяется, и
если победа в-
шкя француз-
ская буржуа
зия пришла к
к л а с сицизму
Луи Давида,
то еше боль-
ше на это ос-
нований у
буржуазии
и т а ль янской.
Италия имеет
за собой дей-
ствительно бо-
гатейшее клас-
сическое прош
лое — антич-
ность и возро-
ждение. И к
ним-то наыра-
вились взоры художников, устав-
ших от буйных «сдвигов» футу-
ризма. Сказалась здесь и вновь
обретенная «национальная гордость»,
пожелавшая в противовес «на-
силию» французского искусства опе-
реться на собственные исторические
корни, на своего Джотто, на свое «ква-
троченто».
Однако еще Марксом отмечено было,
что история, .повторяясь, приобретает
оттенок карикатуры. И недаром сам экс-
футурист Карра считает характерными
чертами нового искусства мистицизм и
иронию, — в произведениях неокласси-
244
Я, ТУГЕНДХОЛЬД
ков явственно ощущается, на ряду с
пафосом монументальности, некоторый
душок иронии, гротеска. Персонажи
картин самого Карра и'талантливого
де Кирико — не живые люди, по в
большинстве случаев... манекены, про-
стые портновские манекены, с безли-
ким овалом вместо головы (а иногда и
«запасным» овалом у своего подно-
жия). У этих механических людей ино-
гда. лишь одна
рука и обру-
бок другой, а
в этой руке
они держат
обломки зда
ний, фрагмен-
ты античной и
р е несг.ансно!^
скул ьптуры.
’Отзвуки «ве-
ликой» войны
с ее инвали-
дами, проте-
зами и раз-
р у ш е н и ями
дают себя
знать! И когда
видишь «Ар-
хеологов» .де-
Кирико, маае-
к е сообразных
люден, обла-
ченных в то-
ги, но сидя-
щих в мещан-
ских крослIX
с бахромой, —
убеждаешься в правоте слов Карра:
здесь не только мистика, по и ирония...
Было бы, однако, неправильным по-
лагать, что это течение исчерпывается
аллегоричностью и бутафорией. Воз-
никнув в большой степени под влия-
нием Пикассо, вобрав в себя уроки ку-
бизма и ориентируясь в своем про-
шлом на Джотто, итальянский нео-
классицизм приводит к прекрасной
пластичности образов. Четкость и об’-
емпость формы, статуарное и почти
скульптурное ее трактование, неруши-
мая монументальность композиции, —
все это придает произведениям Кам-
пильи и де-Кирико своеобразный пате-
тический стиль. Таковы почти скульп-
Ф. Мазерсель.
Женщины на улице.
турные «Швеи» Кампильи. И еще одна
положительная сторона итальянской
живописи: ее тематический размах, вы-
ходящий за узкий круг музыкальных
инструментов Пикассо и бутылей Озап-
фапа. Опа трактует и литературные
идеи и современные реально-бытовые
мотивы, как, например, Кампильи, у
которого мы видим на выставке
«Швей», «Строителей», «Эквилибри-
стов». Здесь, в
этом повороте
и т а л ь янской
живописи к
жанру — нить,
могущая свя
зать его с
иагачм искус-
ством. К сожа-
лению, па вы-
ставке совер-
шенно не пред-
ставлены ра-
боты других
п р е к р а слых
мастеров со-
временной
Италии — Ка-
зоратн и Оппи.
Первый из
них — певец
здоровой наго-
ты, второй
трактует са-
мые обыден-
ные сцены па
родной жизни,
строя их с
изумительной композиционной устой-
чивостью. Ударение па композиции, на
стройке и организации картины, хотя
бы и за счет цветовых и фактурных
исканий, — вот сущность итальянского
неоклассицизма.
Де-Кирико, пережив сначала период
«метафизический» (философские на-
тюрморты), а затем классический, за
последнее время все более и более
склоняется в сторону романтических
пейзажей. С 1920 г. он создает серию
своих «Лошадей па. берегу моря», в ко-
торых античный фон (греческий храм
на скале) сочетается уже с романтиче-
ской динамикой. Изображение лошади,
как воплощения стихийной силы и
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
245
А. Яковлев. Женщина из Манчжурии
страстного движения, само по себе ха-
рактерно: оно было присуще таким ро-
мантикам, как Делакруа, Жерико, Жин-
ко, Константин Гис. Лошади де-Кири-
ко, скачущие на свободе,—это уже некий
прыжок от статики неоклассицизма.
2^6
Я. ТУГЕНДХОЛЬД.
Хана Орлова. Портрет г. рубина
(бронза).
IV
Нарождение романтических и экс-
прессионистских настроений на Зана
де — свидетельство некоторой «тре
шинки», — того, что не только у побе-
жденных немцев, но и у победителей'
в «стабилизированной» Европе не все
уж так благополучно. Еще Плеханов
показал, что романтизм — это симптом
некой «оппозиции» художественного
мира против данной действительности.
Таким первым ромаптиком-«прэтест'ан-
том» надо считать старика Руо (пе
представлен на выставке, но есть в му-
зее), в горячечных образах которого
цинизм спорит с католицизмом, а‘ про-
ститутки, инвалиды, калеки кажутся на-
важдениями страшных военных лет. А
в то самое время, как в Италии восхо-
дила эра неоклассицизма, в парижской
больнице, в глубокой нищете умер мо-
лодой талантливый итальянец Мо-
дильяни; теперь его работы продаются
но баснословным ценам. В этих рабо-
тах — квинтэссенция современной по-
слевоенной нервозности, воздействий
негритянской скульптуры и воспоми-
наний о Ботичелли. Люди на портретах
Модильяни заострены исключительно
гипертрофированной, почти болезненной
выразительностью.
Неоромантизм во Францйи —> это
реакция индивидуалистического ч у в
ства. И характерно, что неоромантики
в противоположность неоклассикам ре
абилитируют цвет, как фактор эмо-
ционального воздействия. Для ро-
мантиков Вламепка и Утрилло ха-
рактерно и то, что они тяготеют к
старине. Вламенк изображает по пре-
имуществу пригородную при-
роду, парижские окрестности, про-
винциальные города, уходящие вдаль
дороги. Эти пейзажи Вламепка отмече-
ны печатью драматизма — словно про-
низаны вихрем ветра, клонящим эти
деревья, дома и облака. Вламенк дина-
мичен. Он всегда тревожит нас, стре-
мит — неизвестно куда, — но всегда
прочь от покоя. Красочная гамма этого
большого мастера глубока и ’холод-
на. Утрилло — теперешняя знамени-
тость Парижа и вчерашний его бед-
няк — фигура чрезвычайно интересная.
Запойный пьяница, проведший едва ли
не большую часть своей жизни в пси-
хиатрической больнице, взрослый ребе-
нок, современный «примитив», дитя и
жертва богемы, как Берлеи, — он не-
ожиданно прославился своими париж-
скими пейзажами. Пейзажами не со-
временного блистательного Парижа, а
Ю. Анненков.
Натюрморт.
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
247
Парижа старого — Монмартра, рабочих
предместий, старинных церквей и ти-
хих уличек. Утрилло влюблен в облу-
пившиеся стены этих домов,, в их тре-
щины, в их «благородную» грязь. Он
пишет их с трогательною любовью пе-
пальника уходящего прошлого.
Романтизм Громмера, Мазерееля,
Дюфрена проявляет себя уже более
экспрессионистически. Он тя-
матизированы и драматизированы; ею
колорит тяжел и зловещ.
Контрастом ему является Шарль
Дюфрен, страстный путешественник,
моряк ио происхождению. Его творче-
ство — горячее и трепетное — отли-
чается драгоценной живописной по-
верхностностью. Таковы на выставке
его «Коммунарки» (1871 г.) — хрупкие
и изысканные по форме и, вместе с тем,
Марк Шагал.
Иллюстрация к «Мертвым душам» (офорт).
готеет не к вчерашнему, но к сегодняш-
нему дню. В «Перевозчиках» молодого
художника Громмера, ученика Матиса,
звучит уже не лирическая, но довольно
резкая пота. Громмер, как он сам выра-
зился, считает задачей искусства «син-
тезировать жизнь современности,
жизнь толп и их движение». Он весь-
в быту. Его излюбленные темы—пра.ч
к и, рыбаки, солдаты, кабаки, вокзалы.
В произведениях этого выходца из се-
верной Франции, долюе время жив
шего в Бельгии и Голландии, есть что-
то от мрачной, выразительности Пете-
ра Брегеля, от скульптуры романских
и готических соборов. Его образы схе-
нообычайно выразительные по своему
народному типажу, по своим жестам-
Б живописи Франпа Мазерееля (ко-
торый все чаще и чаще переходит от
графики к живописи) мы видим уже на-
стоящий современный Париж: одиноких
проституток, многолюдные улицы. Его
цветовая гамма—урбапистичяа: эти кри-
кливые ярко-розовые и зеленые тона—
искусственные, чисто городские эффек-
ты. Но вместе с тем в проститутке
Мазереель видит не «демоническое на-
чало», как ?уо и другие, а жертву го-
рода. жертву социального строя. И ес-
ли пс адресу других романтиков и экс-
прессионистов можно сказать, что их
248
Я. ТУГЕНДХОЛЬД.
романтизм не знает, к чему стремится,
а поэтому и впадает в меланхолию и
пессимизм, то социалист Мазереель
имеет уже какую-то более четкую уста-
новку, И когда французские художники
обретут некую общественную целе-
устремленность, тогда и романтизм их
перестанет быть беспредметным и пой-
дет путями Делакруа и Домье, этих
художников 48-го
Так или ина-
и 71 го годов.
Н. Гончарова.
Испанки (рис.).
не, но мы ви-
дим, что во
фра нцузском
искусстве не
л р екращается
жизнь и про
исходит некий
новый процесс;
от беспредмет-
ности, от от-
в л е ченноети,
от наготы и
н а тюрмортов
оно переходит
к мотивам со-
временного бы-
та (кроме упо
м я н у тых, —
Герг, Паскен,
Лафорж и др.).
Для того, что-
бы убедиться
в этом, следо-
вало бы пока-
зать на вы
ставке еще
одно течение
французской живописи—реализм или,
как его называют, «организованный на-
турализм» в лице Сегонзака,Люк-Альбер
Моро, Сутина и др., сочетающих нпт«
р< с к быту, к земле с высокими фор-
мальными качествами живописи. Впро-
чем, и пока!занного на выставке доста-
точно, чтобы убедиться, что современ-
ное искусство Запада отнюдь не толь-
ко формально, что поэтому нельзя от-
ворачиваться от него, как от продукта
«гнилого Запада», как это делали до сих
пор наши ахрровцы. Разумеется, мы дол-
жны иметь свою сюжетику, свое
революционное содержание,
но нам надлежит усвоить все уроки вы-
ского западно-европейского мастер-
ства: цветное богатстве французов,
композиционную крепость итальянцев.
*
* «
Выставка впервые знакомит пас с
творчеством многих русских, живущих
в Париже. Часть из них покинула
Россию давно, как Хана Орлова, Цад-
кин, Липшиц, ’ Мещанинов, Лучанский,
и з сущности мало связана с нашей
культурой. Даровитая Хана Орлова
а м а л ь г ами-
рует в своем
т в о р ч е с тве
кубизм с го-
тг.кой, иногда
достигая боль-
шой вырази-
тельности (та-
ков, например,
ее, похожий
на Блока,
утри рованно
вытянутый
бюст Рубина),
иногда впадая
в карикатур-
ность. В боль-
шем контакте
с нами—Меща-
нинов, скуль-
птор, счастли-
во сочетающий
в себе полу-
чен н у ю от
французов
пластическую
нежность с
русской деко-
ративностью. Таковы его «Человек в
цилиндре» и «Девушка с цветами»,
этот последний памятник «тургенев-
ской» женщине (преподнесена им в дар
Третьяковской галлерее).
Другая группа художников покину-
ла нас незадолго до резолюции, как
Н. Гончарова и Ларионов, или вскоре
после нее, как Шухаев, А. Яковлев,
Шагал, Ю. Анненков и др. При всем
желании быть об’ективными (ибо ху-
дожники эти не эмигрировали, а
уехали вследствие тогдашних труд
ных условий художественной жиз-
ни) мы не можем сказать, что «за-
граница» привела их к творческому
расцвету. Единственное исключение —
ПАРИЖСКАЯ ШКОЛА
249
А. Яковлев, которому удалось совершить
поездку в Монголию, Китай, Японию,
а затем и Африку, — путешествие,
прославившее его, благодаря отлич-
ным рисункам и картинам экзотиче-
ского содержания. Этот блестящий
рисовальщик, чуткий ко всему этно-
графическому, мог бы порадовать пас
столь же высокими портретами раз-
ных народов СССР; к сожалению, он
предпочитает быть... великосветским
Гогеном во Франции. Другие русские,
приобретя французское изящество, от-
дали за это часть своей личности.
Так, Наталья Гончарова и Ларионов,
в бытность их на родине плодовитые
и выразительные по своему народно-
русскому декоративизму, стали доволь-
но «бесплодными» за границей, по вер-
ному выражению Эфроса. Красивых
«Испанок» Гончаровой мы видим уже
несколько лет под ряд! Ю. Анненков,
дававший на выставку изящные и ин-
тимные парижские пейзажи, все же был
более интересен, как острый график
Талантливейший Шагал, насколько
можно судить лишь по его офортам
к «Мертвым душам», все так же по-
вторяет себя. Можно отметить еще
даровитые работы Терешковича, За-
ка, Кикоина, Эпштейна, изыскан-
ной Экстер. Но общий уровень русско
го отдела весьма слаб. И отсюда еще
второй вывод: в Париже надо взять
мастерство, технику, но все же нель-
зя порывать с советской родиной, —
этот разрыв лишает творче
с к о й «изюминк и».
4. „РОМАНИЗИРОЗАННЫЕ БИОГРАФИИ"1)
Я. Фрлд
Первым был, кажется, Андрэ Моруа,
сдержанно, внимательно, со скрытым
лиризмом обратившийся к жизни Вер-
ди, жизни Шелли. Затем начали по-
являться другие книги того же вида.
Литературоведы, романисты, журна-
листы почувствовали, что их призва-
ние — быть биографами знаменитых
людей, — и бросились разрабатывать
новооткрытый литературный Клон-
дайк, литературный Алдан. Издатель-
ства стали выпускать такие книги се-
риями; в настоящее время вышло уже
больше 30 томов. Вслед за книгами о
Бальзаке, Рэмбо, Вийоне, Моцарте,
Фр. Листе, Делакруа появились томи
ки о Гоффмане, Стендале, Гете, Шопе-
не, Сирано де-Бержераке, Кортеце,
Колумбе, Дюма-отце, Бомарше, Ми-
рабо, Расине, Зодлэре. В равной ме-
ре 1 не были забыты Дантон и Диз-
раэли, Декарт и Ривароль, Генрих IV
и Талейран. Жизнь Монтэня была
рассказана дважды: Жаном Прево и
Андрэ Ламандэ. Талантливый черно-
9 Рене Бенжамен. Необычайная
жизнь Онорэ де Бальзака. Перев.
Н. Ф. Комиссаржевского. Предисловие П. С.
Когана. ГИЗ. М. — Л. 1928 г. Стр. 364. Цена 2 р.
20 коп.
Мариус Андрэ. Подлинное при-
ключение Христофора Колумба.
Перевод с франц. Е. Бальмонт и О. Анненко-
вой. Изд. <3емля и Фабрика». М.— Л. 1928 г.
Стр. 210. Цена 1 руб. 35 коп.
сотенный романист и журналист Апри
Беро написал книгу «Мой друг Робес-
пьер». Недавно вышел роман Фр. Кар-
ко о современном парижском ху-
дожнике Утрилло. На долю прессы вы-
пали рассуждения по поводу нового
жанра, заботы о поддерживании и
внимании к нему. Окончательно закре-
пилось наименование жанра, указы-
вающее точно на его особенности:
«биография-рома н», дословно —
«романизированные б и о г ра-
фии». («1 е s biographies roman-
ce е s»). Новая мода переплеснулась
за пределы французской литературы
(«Диккенс» Честертона, этюды
Ст. Цвейга, вещи Тынянова, привнесше
го в жанр историко-социальный подход).
Появились даже имитации биографии
(Сандрар). Модный жанр оказался не-
обычайно скороспелым, и не успели
принять его за новшество, как он уже
начал превращаться в литературную
традицию.
Один французский журналист об’яс-
няет возникновение и такой быстрый
успех жанра биографии-романа тем, что
он вполне отвечает стремлению к анали-
зу исключительно интимных п е ре-
жив а и и Й, стремлению, характерно-
му для основного массива современной
250
Я. ФРИД
французской литературы, не имеющей
не только нового Золя, но даже нового
Поля Адана. Действительно, буржуаз-
ные и мелкобуржуазные писатели
Франции побаиваются социальных тем,
а берясь за них, предпочитают разра
батывать их тонко, эффектно, но без
особенного пафоса, стремления к мону-
•мептализму. К этим соображениям нуж-
но прибавить следующие: 1) для совре-
менной французской литературы ха
рактерен также повышенный интерес к
пслуочерковому материалу о действи-
тельных фактах, и «романизирован-
ные биографии» вместе с многочислен-
ными книгами о путешествиях (а также
мемуарами) удовлетворяют этот иите
рес; 2) обращаясь к созданию биогра-
фий-романов, писатели как бы ремонти
руют старый роман (жизнь героя, его
любви, неудачи, успехи); действитель-
ные события помогают омоложению
жанра; не Давид Копперфильд, а
Чарльз Диккенс. Нынешние читатели
(и читательниц ы) обратятся с
острым любопытством скорей к расска-
зу о жизни m-eur Флобера, чем к исто-
рии m-me Бовари, — особенно если пре-
дупредить их, что в этих биографиях
ость печто общее.
Рядовой потребитель бесчисленных
французских романов в «романизиро-
ванных биографиях», вероятно, ищет
прежде всего рассказы о любовных по
хрждениях «этих великих». Какой-ни-
будь французский провинциальный
обыватель, раскрывающий биографию-
роман, не прочь убедиться в том, что
Бальзак был «тоже хорош». Писатель,
работающий над новейшими «жития-
ми», должен быть осторожным, чутким,
настойчивым, чтобы не пойти по линии
наименьшего сопротивления — не пре-
вратить рассказ о жизни Дантона в
сборник любовных й «вакхических»
анекдотов, не сделаться кумушкой,
присосавшейся к замочной скважине в
двери спальни «великого человека».
В прошлом году на русский язык бы-
ли переведены две интересные «рома-
низированные биографии»: «Роман Фр.
Вийона» Карко и «Авантюрная жизнь
Артюра Рэмбо» Ж.-М. Каррэ. Теперь
вышли еще 2 книги, в том числе «Не-
обычайная жизнь Онорэ де-Бальзака»,
тираж которой во Франции к настоя-
щему времени перевалил уже за 55 ю
тысячу. Успех заслуженный: автор су-
мел сделать из биографии Бальзака
художественное произведение.
Работая над романом о Бальза-
ке, Р. Бенжамен не мог уделить много
места историко-литературному мате-
риалу. Неоднократно говоря о влиянии
Вальтера Скотта на молодого Бальза-
ка, он пе упоминает о влиянии на него
Стерна и Фенимора Купера. Он не го-
ворит о том, в каком стилисти-
ческом окружении работал
Бальзак, пе об’ясняет, почему измепя
лась манера его письма. Вместе с тем,
располагая всем имеющимся обширным
материалом о жизни Бальзака — пере-
пиской, воспоминаниями (вплсть до
воспоминаний о Бальзаке его портно
го), — Бенжамен использовал этот ма-
териал пе так, как это сделал бы
обыкновенный биограф. Вместо ров-
ного, последовательного изложения,
педантичной детализации, точности,—
отдельные картины, широкие мазки,
пропуски, приемы художника, роман.
А Бальзак, как герой романа,
отличается большими достоинствами.
Вы сразу замечаете, что перед вами
П е обыкновенный человек. Его выде-
ляют: мощное воображение, темпера-
мент. Так же, как каждый его герой за-
хвачен какой-либо всепоглощающей
страстью, — он захвачен творчеством,
работой. Всегда в долгах, он работает
по 20 часов в сутки, лихорадочно, без-
жалостно, как поденщик, как Досто-
евский. Другие черты Бальзака дела-
ют его романический образ
более зыбким и волнующим, даже тра-
гическим. Человек с темпераментом
.творца, борца, большим умом, огром-
ной работоспособностью, человек с ред
кой жадностью к жизни и полный не-
посредственности, в сущности, ни-
когда пе был счастливым. Человек, ко-
торый был гениальнее своей эпохи —
эпохи царствования «мещанского ко-
роля», — в то же время был неотделим
от нее. замашки истинного нувориша,
выскочки, с энтузиазмом старающего-
ся пробраться в аристократическое об-
щество, приставляющего к своей фа-
милии частицу де, отнесшегося с от-
вращением к революции 1848 года;
простодушное, неумеренное хвастов-
РОМАНИЗИРОВАННЫЕ БИОГРАФИИ
251
ство; постоянные «прожекты», попыт-
ки обогатиться, разбивающиеся о его
непрактичность гениального фантазе-
ра. Поэт и обличитель крепнущей
буржуазии, в молодости иногда напо-
минающий Растиньяка, отдающий си-
лы многолетней творческой горячке и
умирающий, не успев пожить, на по-
роге Второй империи (отсюда начнет-
ся работа Золя), — умирающий так же
мучительно, как старик Горио, призы-
вая Биашона — «самого знаменитого
доктора в его произведениях»...
Некоторые главы (жизнь в имении
Ганской, смерть, и, особенно, рабо-
та над «Отцом Горио») сильны, вол-
нующи, заслуживают того, чтобы их
поставили рядом с последним то-
мом «Человеческой Комедии». Литера-
тура у Бальзака взяла всё, — даже
биографию.
Госиздат редко выпускает такие
плохие переводы, как перевод книги
Бенжамена. «С’естная торговля способ-
ствовала влиять на ум». «В них был
ш а р м». «Несколько цинизмов». Сло-
во «Г а г t i s t е» везде упорно переве-
дено «а р т и с т», (а не «х у д о ж н и к»,
как нужно). Ученый-натуралист Жоф-
фруа Сент-Илер распался на «драма-
тического критика» (?) Жоффруа
и св. Г и л е р а.
Несравненно лучше переведено «Под-
линное приключение Христофора Ко-
лумба». Как и переведенная раньше на
русский язык книга П. Доттена
«Жизнь и приключения Даниэля Де-
фоэ», вещь М. Андрэ—скорей б ио-
граф и я-p азоблачение, чем про-
сто биография-роман. Андрэ при
помощи нескольких исторических до-
кументов беспощадно расправляется с
«легендой о Колумбе». Не гениальный
мореплаватель, великий открыватель,
а беспомощный дилетант, самоуве-
ренный невежда, жестокий авантюрист,
работорговец, фантазер, полубезумец,
вслепую пускающийся на поиски золо-
та, третьим пристающий к берегу
Нового света и умирающий с уверен-
ностью, что открыл Индию, в то
время как всем было уже ясно, что от-
крыт новый материк. Конечно, излиш-
не идеализировать фалангу открыва-
телей и завоевателей новых стран,
«рыцарей наживы», толкаемых на под-
виги и «подвиги» экономической необ-
ходимостью. Но М. Андрэ, увлеченный
развенчиванием, быть может, и пере-
хватил немного (Жанна д’Орлнак, одна
из руководительниц женской «Сверх-
идеалистической лиги», одновременно
с М. Андрэ выпустила книгу о Колум-
бе, где защищается традиционная «ле-
генда» о Колумбе, которого одно время
верующие пытались продвинуть в ка-
толические святые).
С историко-литературной точки 'зре-
ния очень интересно замечание М. Ан-
дрэ о том, что авантюрист, фантазер,
поэт, 'Колумб, не открывший Америки,
ведя корабельный журнал, первым
открыл поэзию экзотической природы
и «человека природы», поэзию, кото-
рая не существовала для автора «Ма-
нон Леско» и которую впоследствии
вновь открыли Руссо, Шатобриан.
Обе книги снабжены дельными пре-
дисловиями («Жизнь Бальзака» — пре-
дисловием П. С. Когана, «Подлинное
приключение Колумба» — небольшим,
анонимным).
5. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЛАРЕК
Фрол Скобегв
По «Зеленым Горам»
Сидя за вечерним чаем, для интере
са открыл «Зеленые Горы» Евдокимо-
ва (ЗИФ, 128), и вот, посмотрите, чего-
чего я в этой книге не вычитал. Козь-
ма Петрович, слушая, обсмеялся и
весь чай разбрызгал:
«...Они рвали вонючий (?) сельдь...»
(стр. 212.)
«...Свалится луна с вершины на к у-
с т а р и...» (Стр. 249.)
«...в бирал о н п лечи в пальт о...».
(?). (Стр. 264.)
«...Дети под... взглядами мерцаю-
щих (?!) над ними матерей...» (Стр. 274.)
«Чорт был как молчаливый пол
(?). (Стр. 300.)
252
ФРОЛ СНОБЕЕО
«...Ноги у него были с копытами.
Под (?!) копытами висели брюки кле-
шем». (Стр. 344.)
В автобиографии, открывающей эту
книгу, Евдокимов хвастает:
«Годам к двенадцати я знал многие
из смертных грехов...» (Стр. 14.)
Ойо и видно!
*
* *
Мохнатая фабрика
Некая 3. Полякова в очерке о Боль-
шой Иваново-Вознесенской мануфакту-
ре—«Улыбки ситца» («Огонек», № 1,
1928 г.), между прочим, пишет:
«Угрюмые мохнатые (?) корпуса...
обступили... дворик...»
Надо думать, что необычайная мох-
натость фабричных корпусов об’яс-
пяется исключительно махровым во-
ображением автора очерка.
*
* #
ПО лет на военной службе благодаря
* одной опечатке
В «Путеводителе по русской литера-
туре XIX века» (изд. «Работник _ Про-
свещения», М. 1927), Ив. Н. Розанов да-
ет о К. Н. Батюшкове такие сведения:
«Батюшков... с 1806 До 1916 гг. (с пе-
рерывами) служил на военной служ-
бе...» и дальше: «...он жид... в состоя-
нии тихого помешательства...» (Стр. 25.)
Неискушенный читатель, узнав о
сто дес яти летней военной службе Ба
тюшкова, несмотря на перерывы в ней,
станет думать, что такое помешатель-
ство поэта об'ясняется исключительно
столь долгим пребыванием его в рядах
армии.
*
* *
Главотношение
Под заголовком «Главискусство от-
вечает» в № 205 «Комсомольской Прав-
ды» помещена статья А. Свидерского
«Что происходит с театром Мейер-
хольда», и в этой статье читаем:
«Ведь ни для кого не секрет, что
по отношению
к театру Мейерхольда нет одинаково-
к театру Мейерхольда пет одинакового
отношения
даже среди тех кругов, которые име-
ют общую установку
по отношению
к основным вопросам культурной ре-
волюции. Нет одинакового
отношения
к театру Мейерхольда и в партийных
кругах...» ’)-
Оказывается, русский язык вовсе уж
не так богат, если само Главискусство
(а ему и книги в руки!) четыре раза
под ряд пишет одно и то же слово.
Конечно, все на свете относительно.
Но пристрастное отношение т. Свидер-
ского к слову «отношение», безотноси-
тельно к кому бы оно ни относилось,
нам представляется относительно
чрезмерным.
*
* *
Викторина, или обыгрывание читателей
«Огонька»
Как указано в № 8 журнала «Ого-
нек» (1928): «Названье «Викторина» об
разовано от латинского слова «Викто-
рия»—победа». Название придумано ре-
дакцией «Огонька» в надежде, что «иг-
ра поможет читателям одержать побе-
ду в борьбе за расширение своего ум
ствепного кругозора».
Все это очень хорошо. Но вот как эта
«Викторина» расширяет читательский
кругозор.
Сорок седьмым вопросом третьей се-
рии «Викторины» было предложено
назвать одно
«М л е к о п и г а ю щ е е ся (?) живот-
ное».
Как известно, таких животных нау-
ка не знает.
Если же товарищи из «Викторины»,
выпивая ежедневно по кружке молока,
относят себя к млекопитающимся, то
это все же невещно. Даже они—млеко-
питающие.
— Сколько букв в русской азбуке
после реформы орфографии?
О Отроки смонтированы мной. Ф. С.
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЛАРЕК
253
скрашивает «Викторина» («Огонек»,
№ 6).
— Двадцать восемь.
Такой на это дан ответ (№ 7).
Увы, узы! Их ровно 32!
Обращение «Викторины» с русской
орфографией, даже после ее упроще-
ния, слишком упрощенное.
Что такое «Домострой»?—спрашиза
ет «Викторина» и отвечает: «Книга, из-
данная при Петре I» и т. д.
Викторину не смущает то обстоя-
тельство, что «Домострой» был изве-
стен еще при Иоанне Грозном. Надо
полагать, что самим составителям ста-
ло известно о «Домострое» лишь со-
всем недавно.
Спрашивается:
— Какой царствовавший русский
император умер 12 лет от роду? («Ого-
нек», X» 9).
Отвечаем:
— Не было такого.
Однако в ответах к этой серии «Вик-
торины» («Огонек», № 10) указано, что
таким императором был Петр И.
Но Петр Ц родился 12 октября 1715 г.,
умер . 18 января 1730 года.
*
* X-
Новый русский писатель
На сон грядущий и в целях расши-
рения слабых своих познаний взял* по-
читать «Настольный словарь» (Изд.
«Прибой», ЛИГ 1926) и вот на стр. 170
читаю:
«Мирбо Октав (род. в 1850 г )—
современный русский (??!!)
писатель, яркая, острая сатира
нравов, смелое и беспощадное обличе-
ние буржуазного быта».
Ну, сои, конечно, как рукой сняло.
До утра смеялся.
*
* *
Нехорошее отношение к Гаршину
У В. Львова Рогачевского в «Очер-
ках но истории новейшей русской ли-
тературы» -(1881—1919 г.г., изд. «Цен-
тросоюза») на стр. 29 читаем:
«...Гаршин в припадке безумной то-
ски (24 марта 1888 г.) бросается в
пролет лестницы- и разбивается на
смерть»,
а за стр. 30:
«...19 марта 1888 г... в припадке без-
умной тоски он (Гаршин)., бросился с
лестницы в пролет...»
Если сам Гаршин бросился 24 марта,
то 19 марта его сбросил Львов-Рогачев-
ский.
Нехорошо.
*
* *
Когда родился Горький
Этот вопрос, оказывается, более сло-
жен, чем можно было предполагать.
За разрешением его мы обратились к
трем календарям, и что же оказалось?
В перекидном календаре «Светоч»
рождение его указано 27 марта
1868 г
В отрывном календаре Госиздата,
где дан нарисованный голландской са-
жей портрет Горь-кого,— 26 марта
1869 г.
Хуже обстоит дело в отрывном ка-
лендаре «Светоч»: при тщательном его
просмотре оказалось, что Горький
вообще еще не рождался, и,
судя по этим данным, кажется стран-
ным, почему день его рождения празд
новали 29 марта.
*
* *
Кто писал, не знаю...
Глеб Алексеев в романе «Тени стоя-
щего впереди» («Кр. Новь», кп. 3, 1928)
уверяет:
«Это... напоминало ему чью то (?)
фразу о скульпторе (?), который
«берет кусок жизни, простой
и грубой, и творит из нее ле-
генд у» (стр. 7).
К сведению популярного автора со-
общаем, что фраза эта не чья то, а Фе-
дора Сологуба, и не о скульпторе, а о
поэте, и читается она так: «Беру кусок
жизни, грубой и бедной, и творю из пе-
го сладостную легенду, ибо я—поэт».
Ах, плохо знают иные русские лите-
раторы, русскую литературу.
*
* *
254
ФРОЛ ОКОБЕЕБ
Ребят обдувают
В № 3 детского журнала «Мурзилка»
(изд. «Рабочей газеты» 1928, стр. 4)
М. Клокова напечатала такие стишки:
«Скачут по двору сороки,
Пруд как будто (?) у ворот...
Март веселый, чернобровый (?)
С крыш сосульками повис
К чему относится «как будто», — к
пруду или к воротам,—и почему март—
«чернобровый», этого но только ребята,
но, вероятно, и сама Клокова не знает.
В другом детском журнале, «Еж»
(№ 1, ГИЗ, 1928, стр. 29), стихами балу-
ется Д. Хармс:
«Наклоняли, наклоняли,
Наклоняли самовар,
Но оттуда (?) выбивался
Только пар, пар, пар.
Наклоняли самовар.
Будто шкап (?), шкап (?!),
шкап (?!!),
Но оттуда (?) выходило
Только кап, кап, кал».
Я не берусь объяснить, почему Хармс
не сравнил наклоняемого самовара с
падающей Пизанской башней, но уве-
рен, что для ребят это было бы столь
же непонятно (а этого Хармс, видно, и
добивался), как и данное им сравненье.
Стихи Клоковой и Хармса справед-
ливо заключить двустишием:
«Написали, написали
Ерунду, ерунду!»
*
* *
Выдержки из записок моего отца
V2).
Недостойный знаменитого кри-
тика ответ
Знаменитый критик российский К Ле-
опольд Кавельбац, славный в литера-
туре великим искусством лаю собачь-
ему подражать, однажды,' спрошен бу-
дучи, чем Кочубей, сидя в темнице Ма-
зепиной, занимался, поспешил сочине-
ние Пушкина, «Полтавой» именуемое,,
схватить и, оное раскрыв, прочел сло-
ва Орликовы, к Кочубею обращенные:
«Старик, оставь пустые
б р е д н и...»
А посему, ни мало но смущаясь, от-
вечал на вопрос, ему заданный, что
Кочубей ловлею рыбы в темнице зани-
мался.
За оный, зело глупый ответ отведен
был Кавельбац на с’езжую и там не-
щадно батогами бит, покудова не при-
знался, что не токмо сего сочинения
никогда не читывал, но допрежь этого
и в руках оного не держал.
) До сих пор были известны только запи-
ски деда Кузьмы Пруткова, Федота Кузьмича.
2) Нумерация подлинника.
6. НЕУГОМОННЫЙ РАДИЧ
Г. Сандомирский
Этот эпитет, если над ним подумать,
лучше всего подходит к человеку, о ко-
тором за'последнее время так много
писалось в европейской официальной
прессе и которого, несомненно, искрен-
но оплакивает его страна. Для Радича
в гораздо большей степени характер-
ным является темперамент, чем его
политические шатания. К этому чело-
веку, по своей внешности типичному
коренастому крестьянину, «пробивше-
муся в люди», решительно не походит
нличка политического ренегата. Он в
равной мере не был искренним монар-
хистом, когда в довоенной Австрии
принимал участие в составлении мо-
нархического гимна, не был искренним
республиканцем, когда присвоил руко-
водимой их хорватской крестьянской
партии наименование республиканской
и, конечно, еще менее искренним, ког-
да в силу подписанного с Николой
Пашичем «сербо-хорзатского пакта» и в
угоду Александру Карагеоргиевичу из
НЕУГОМОННЫЙ РАДИЯ
255
наименования своей партии это слово,
не задумываясь, вычеркнул. Но зато
все, кто знал Степана Радича и прихо-
дил в то или иное соприкосновение с
ним, ни на одну минуту не могут
усомниться в том, что он оставался ве-
рен своему высшему, незыблемому
лозунгу: борьбе за освобожде-
ние родного крестьянства.
Именно в угоду этой высшей цели
своей жизни Степан Радич менял свои
политические этикетки, исправлял —
в ту или иную сторону — программу
возглавляемой им партии и, не задумы-
ваясь, то называл короля Александра
типичным дегенератом, ' то преподно-
сил ему свои книги с трогательными
посвящениями.
Этот своеобразный человек, изменяя
своим политическим лозунгам и про-
граммам, всегда оставался «честным
с самим собой». Степан Радич был од
ним и том же в хорватском подполье,
в эмиграции, в белградской тюрьме,
в подмосковном лагере пионеров или
на посту югославского министра. Этот
выбившийся в люди мужик был с хит-
рецой. Верность политическим лозун-
гам и отвлеченным теориям он считал
дорогим капризом, доступным только
городским «выдумщикам». Для того,
чтобы перехитрить этих городских по-
литиканов, всячески угнетающих род-
ное крестьянство, не грех и схитрить.
Его мужицкая сноровка — романовско-
го’Кола Бреньона — подсказывала ему,
что «с каждым надо говорить по-ино-
му». В хорватской деревне каждый
митинг он начинал вознесением хва-
лы Исусу; беседуя в Лондоне с Мак-
дональном он, несомненно, поддаки-
вал его христолюбивым пацифистским
лозунгам. Но, конечно, Радич был до-
статочно смышленым мужицким во-
ждем для того, чтобы, гуляя по боль-
шевистской Москве, не креститься на
кремлевские церкви...
Он умел на митингах с веселой му-
жицкой прибауткой на устах по-
смеяться над столичными правителя-
ми, которых ему удавалось так легко
провести. Крестьяне гордились своим
любимым вождем и хвалили его за
мужицкую изворотливость, а боль-
ше всего — за радение об их интере-
сах, за неугомонную, отличавшуюся
чисто мужицким упрямством борьбу.
Происхождение. Начало политической
карьеры
Степан Радич был крестьянским
вождем не только по своей идеологии,
но и по происхождению. Он любил го-
варивать, что он не знает высшего
титула на свете, чем (на его хорват-
ском диалекте) «крестьянский сын».
Степан Радич родился в 1871 году
в деревне Трбарьево, в самом сердце
Хорватии. Он окончил гимназию в
Загребе, посещал среднюю школу в
Карловаце (уже в то время эти два го-
рода были центрами деятельности хор-
ватских националистов). Еще будучи
на школьной скамье, Радич оказался
замешанным в одном из политических
процессов и был судим вместе со
своими земляками. 3 конце концов,
он вынужден был скрыться от пре
следования властей за границу и на-
правил свои стопы в Париж. Здесь
Радич поступает в высшую школу по-
литических наук. Но этой школой его
высшее образование не заканчивается.
Из Франции он переезжает в Россию,
где посещает лекции петербургского,
московского и киевского университе-
тов. В Киеве же он слушает лекции
в местной духовной академии Вообще
Радич обладал выдающийся эруди-
цией, особенно в области философ
ских и политических наук, неусыпно
следил за историей крестьянского и
рабочего движения, свободно читал
и говорил чуть ли не на 10 языках.
Россию, ее народ, историю и обычаи
он изучал с жадностью типичного
Инсарова. Его отношение к России бы-
ло проникнуто глубокими славяно-
фильскими тенденциями. Это обстоя-
тельство особенно характерно для пер-
вого периода его политической дея-
тельности. Впоследствии его славя
нофильское отношение к России пре-
терпело изменение. После октября
1917 года Радич, напуганный, как и
очень многие его современники, гран-
диозным размахом русской революции,
уже усомнился в гом, что Россия мо-
25G
Г. САНДОМИРСКИЙ
жет быть «водительницей» всех сла-
вянских народов. Вообще, и в психоло-
гии, и в идеологии Степана Радина
сказывается гораздо ярче типичный
западный славянин, воспитанный
в атмосфере буржуазного парламента-
ризма и демократической «закон-
ности», чем восточный славянин, скло-
нявший свою шею перед самодержа-
вием, но — об этом ниже.
По возвращении из России Радич
провел несколько лет в Праге, здесь
женился и отсюда вернулся на родину.
В первые годы пребывания в Хорватии
Радич вел среди своих соотечествен-
ников славянофильскую пропаганду,
подчеркивая провиденциальную роль
России в деле сплочения и освобожде-
ния всего славянства. Радич лролове-
дывал также сближение между серба-
ми и хорватами, как первый этап осу-
ществления славянофильских идеалов.
Но именно этот период его жизни в
Хорватии, находившейся тогда под
ферулой Австрии, меньше всего от-
мечен какой либо политической после-
довательностью. Были времена (и да-
же незадолго до мировой войны 191ч—
1918 г.г.), когда Радич, в разрез со
своими славянофильскими убеждения-
ми, охотно поддерживал династию
Габсбургов, которая была главнейшей
угнетательницей населявших ее сла-
вянских народов.
Так продолжалось до 1904 года, ког-
да старший брат Степана, Антон Ра-
дич, образовал хорватскую крестьян
скую партию, вождем которой до по-
следнего дня своей жизни и был
Степан Радич.
Хорватская крестьянская партия
Содержание первоначальной програм-
мы этой партии, отличающейся от
всех других крестьянских партий, не
может претендовать на абсолютную
идеологическую последовательность.
Партия эта, а вместе с ней программа,
возникла и строилась чисто эмпи-
рическим путем.
По возвращении из-за границы Ра-
дич обосновался в Загребе, где открыл
небольшую книжную лавку. Виоелпд-
ствии эта лавка выросла в «Славян-
скую книготорговлю братьев Радичей»,
и ой суждено было превратиться в
крупное культурное учреждение для
всей Хорватии.
Лавка Радича стоит на главной пло-
щади Загреба, неподалеку от крестьян-
ского базара, на который с’езжаются
селяки со всех концев Хорватии. Мно-
гие из них любили заходить в лазку,
чтобы выбрать книжку, купить пись-
менные принадлежности и заодно по-
болтать со словоохотливыми хозяева-
ми, всегда бывшими в курсе последних
политических новостей. Жена Степана
Радича —приветливая женщина —полю-
била Хорватию, как свою вторую роди-
ну. Она помогала Радичу в его работе
культурного книгопродавца. При лав-
ке было создало издательство, выпус-
кавшее большое число популярных
брошюр по разным отраслям знания.
Впоследствии издательство стало
партийном и выпускало в свет на шу-
мевшую партийную прессу ’).
Партийная идеология строилась тем
же стихийным эмпирическим путем,
каким строилась и вся хорватская кре
стьянская партия.
Не трудно проверить это, остано-
вившись хотя бы на главнейших пунк-
тах программы.
Почти в каждом из памфлетов или
партийных руководств Стопапа Ради-
ча вы найдете утверждение, сводящее-
ся к тому, что именно крестьянство, а
не какой-либо другой социальный
класс, является «солью земли». А раз-
ве само крестьянство думает иначе?
Разве не является типичным для боль-
шинства крестьян несколько презри-
тельное отношение к горожанину, ко-
торый сам пе сеет и не жнет, а «ест
его хлеб». Эта точка зрения не может
не быть распространенной в самых
широких крестьянских массах Хорва-
тии, представляющих собою свыше
80 процентов всего ее населения.
Это — существеннейший пункт всей
программы Радича, который и позво-
лил ему притти к заключению, что вся
власть должна принадлежать самому
культурному классу '— крестьянству.
Отсюда и речи в программных броцпо-
0. В период расцвета хорватской крестьян-
ской партии центральный орган ее насчиты-
вал свыше 1.000 постоянных селькоров.—С.
НЕУГОМОННЫЙ РАДИЧ
257
pax о пятом сословии (крестьянство),
которое должно притти на смену чет-
вертому сословию (пролетариату). От-
сюда и его разглагольствования в
Москве, в 1924 году, на тему о том,
что, в сущности, никаких разногласий
между коммунистической и хорватской
крестьянской партией нет, если не
считать того, что первая стремится
учредить везде рабоче-крестьянское
правительство, а хорватские крестьяне
стоят за крестьянско-рабочее
правительство.
Крестьяне ненавидят войну, ибо они
приносят в каждой стране самые боль-
шие жертвы во время войны. Отсюда—
стопроцентный крестьянский паци-
физм и антимилитаризм, лежащий в
основе радичевской программы. Кста-
ти сказать, это — самые запутанные
и противоречивые пункты его програм-
мы. Если верно, что крестьяне нена-
видят войну и всякий империализм, то
не менее верно и то, что крестьянин
готов встретить вилами каждого чуже-
странца, вторгающегося в пределы
родной ему земли. Вот как звучат эти
пункты о пацифизме и антимилитариз-
ме в изложении самого Радича:
«Как известно, — пишет Радич в преди-
словии к брошюре Рудольфа I ерцега: «Идео-
логия хорватского крестьянского движе-
ния» 1),—не может быть настоящей человече-
ской силы вне связи с известной духовной
силой Тем менее можно оспаривать тот факт,
что каждая милитаристическая сила в го-
раздо большей степени является силой Фи-
зической, чем духовной. Что еще хуже, это
то, что благороднейшие духовные ценности
исчезают при первом соприкосновении с ми-
литаристической политикой. Это мы узнали
из собственного опыта мировой войны, и мы
с тех пор проклинаем милитаризм и импе-
риализм. Это, конечно, не значит, что совре-
менный человек должен оставить в полней-
шем пренебрежении свои мускулы или ли-
шиться всякой способности защищать свой
очаг и свою родину... Каждый человек обла-
дает отпущенными ему природой здоровьем
и силой, однако, он должен тратить их на
продуктивную работу... Во всяком случае,
мировая война до того переделала весь мир,
что отныне все крестьянство, весь рабочий
класс,- мелкая буржуазия и значительная
часть интеллигенции прониклись духом ми-
ролюбия и таким пацифизмом, что любое
правительство, которое задумало бы возобно-
вить войну, немедленно взлетело бы на
воздух».
Но хорватское крестьянство не толь-
ко не любит давать солдат государ-
ству, оно и не любит платить податей.
Отсюда полу-толстовские полу-анархи-
ческие пункты в программе Радича,
сводящие к минимуму расходы по со-
Загреб, 1923 г.—на немецком яз.
«Новый Мир>, 10
держанию государства и, в соответ-
ствии с этим, освобождающие кресть-
янство почти целиком от уплаты по-
датей.
Крестьянство не любит посылать
своих детей на обучение за тридевять
земель; кроме того, оно с недоверием
относится к правительственным шко-
лам. Вот почему программа хорватской
крестьянской партии выдвигает тре-
бование свободного и максимально, де-
централизованного обучения.
BUCHHANDLUNG
SLAVENSKA KNJIZARA
ST. i М. RADIC
ZAGREB
Jurisiceva ulica broj 1.
Empfiehlt ihr reichhaltiges Lager
von
Schulbiichern
Schreib- und Zeichenrequisiten,
Briefpapiere und Umschlage, Pa-
pierservietten.
Kaufmannische und
sonstige biicher, Kalender, unter-
haltende und belehrendeSchriften.
Massige Preise.
Rasche und sol ide Bedienung.
Реклама „Славянской Книготорговли"
Степана и Марии РАДИЧЕЙ в Загребе.
Если вы к пункту об отмене обяза-
тельной воинской повинности и пода-
тей прибавите еще отмену таможенных
пошлин, выборность всех властей, пра-
во самоопределения для всех нацио-
нальных групп, входящих в состав
децентрализованного государства, то
вы получите остов программы Радича
в том виде, в каком она была отредак-
тирована в двадцатых годах текущего
столетия. Нужно еще упомянуть о
форме государственного правления,
выдвигаемого программой. Что это
форма — республиканская, видно из
самой программы. По мысли тогдаш-
них идеологов партии, государствен-
17
258
Г. САНДОМИРСКИЙ
ные формы должны были постепенно
отмереть, но до тех пор, пока оно су-
ществует, крестьянство, которое ниче-
го общего не имеет с монархическими
идеями, естественно, предпочитает
форму децентрализованной, федера-
тивной республики.
Каким путем предполагалось осуще-
ствить эту программу: социальной
революцией или каким-либо
другим способом? В теории
Степан Радич был большим поклон-
ником своего великого тезки — Степа-
на Разина. Однако он не замышлял
пойти по его пути. Этому мешал, по
мнению Радича, целый ряд причин, в
• том числе и врожденный пацифизм
крестьянства, который заставляет его
итти к своей цели путем мирных за-
воеваний. Налет толстовства вообще
лежит солидным пластом на тактиче-
ской стороне программы.
Говоря о неизбежном отделении
Хорватии от Югославии, Радич, оче-
видно, собирается осуществить его
тоже мирным путем. В цитированной
выше брошюре он говорит о сербах и
словенцах без всякой злобы и нена-
висти:
«Мы считаем, что Сербия, Хорватия
и Словения—три родных брата. Мы хо-
тим, чтобы все они жили в мире и
единении, но для этого совсем не нуж-
но, чтобы все их три головы были
слиты воедино. Мы предпочитаем, что-
бы каждый из них сохранил свою соб-
ственную голову».
Но как быть, если видовданская кон-
ституция 1920 года не только слила их
воедино, но и подчинила Загреб и Люб-
ляны х) грубому сапогу Белграда? Что
делать, если 'упрямый и злой старик
Никола Пашич ни за что не согласится
отпустить своих пленников на волю?
Что же: нужно подготовить вооружен-
ное восстание против Белграда или си-
деть сложа руки?. Радич—против соци-
альной революции и вооруженного вос-
стания, но он, вместе с тем, слишком
неугомонный боец для того, чтобы си-
деть сложа руки. И вот тут-то сказа-
лась та политическая подготовка, ко-
торую этот западный славянин полу-
чил в высшей школе во Франции. Ра-
Ч Главный город Словении.
дич высказывается за прямое участие
в политической борьбе, раздирающей
Югославию на части, и за завоевание
депутатских мандатов в белградской
скупщине.
Людей, далеко стоящих от балкан-
ской политики, должен заинтересовать
вопрос,—чем же вызывается та остро-
та сербо-хорватских отношений, кото-
рая привела к трагическому для Роди-
ча концу его неугомонную борьбу с
сербами? Дело в том, что через все
шатания Радича красной нитью про-
ходит его непоколебимое убеждение в
том, что сербское господство над хор-
ватами распадается на три самостоя-
тельных фактора: угнетение на-
циональное, политическое и
экономическое. Радич, с цифрами
в руках, не раз доказывал, что велико-
сербская система государственного
управления Югославией приводит к
тому, что львиная доля расходного
бюджета падает на плечи хорватского
народа. Он утверждает, что хорватский
крестьянин платит за серба налоги,
что серб пользуется железными доро-
гами, почтой, телеграфом, школами и
пр. за счет хорватского крестьянства.
Радич утверждал всегда, что вся фи-
нансовая политика Белграда строится
именно на этом принципе. Белград
для Загреба—символ не только безу-
держного полицейского террора, но и
источник тройственного гнета, в
тисках которого задыхается хорватское
крестьянство.
Степан Радич и Никола Пашич
На арену парламентской борьбы Сте-
пан Радич выступает в качестве опыт-
ного, образованного и неугомонного
борца. Со времени распада австро-вен-
герской монархии и образования на ее
развалинах «королевства сербов, хор-
ватов и словенцев» Радич открыто
стремился к образованию федератив-
ной республики, которая об’единяла бы
те же народы, но на совершенно сво-
бодных началах. Этот момент отмечен
началом чудовищной по своему напря-
жению бррьбы против Белграда, кото-
рая не раз приводила крестьянского
вождя в тюрьму, знакомую ему еще со
НЕУГОМОННЫМ РАДИЧ
259
времен династии Габсбургов. Он был
выпущен из нее в ноябре 1920 года,
когда руководимая им республикан-
ская крестьянская партия на выборах
в учредительное собрание приобрела
50 мест, Радич, выпущенный из тюрь-
мы, с головой бросился в парламент-
скую деятельность. Однако, по его на
стоянию, партия наотрез отказалась
вступать в какое-либо сотрудничество
с белградскими правителями На сле-
дующих выборах, в марте 1923 года,
партия Радича получила 70 мандатов.
Но и на этот раз партия оставалась
при своем решении саботировать вся-
кое сотрудничество с Белградом.
Описываемая эпоха должна быть от-
мечена, как период предельного обо-
стрения борьбы между двумя выдаю
щимися балканскими политическими
деятелями—Пашичем и Радичем. В
своих личностях они воплотили ту не-
примиримую борьбу, которая не пре-
кращается до сих пор между культур-
ным и более мощным в экономическом
отношении хорватским народом, с од-
ной стороны, и более отсталым серб-
ским народом, строящим свое благопо-
лучие за счет эксплоатации другого.
(К национальной и политической розни
присоединяются еще и религиозные
различия между католиками хорвата-
ми и православными-сербами.)
Оба противника, столкнувшиеся в
жестоком единоборстве, обладали не
только одинаковым темпераментом, но и
чувствовали за собою столь мощную
поддержку, что ни один из них не мог
и не желал итти на уступки другому.
С одной стороны, властная, ф^'ура
жестокого семидесятилетнего старика
Николы Пашича, бывшего революцио-
нера и террориста, в молодости увле-
кавшегося Чернышевским и Бакуни-
ным, приговоренного к смерти за заго-
вор против сербского короля и кончив
шего свою жизнь служением самой-
свирепой, палочной реакции, Пашича,
верного слуги сначала Николая II, а
затем антантовского империализма,
мечтавшего под его эгидой сделать
Сербию жандармом Балкан.
С другой стороны, схватившийся в
единоборстве с ним крестьянский
вождь стал эмблемой аитибелградских,
антицентралистических и антиимпери
алистических тенденций.
Упорная и тягучая, эта борьба велась
изо дня 'в день: в скупщине, в прессе,
в партийных клубах, на митингах, в
университетах и на улицах. Пашич пу-
скал в ход бронированный кулак поли
цейского государства, дополненный
целым синодиком тайных убийств, ко-
торые, по его приказанию, соверша-
лись всякого рода фашистскими и офи-
церскими организациями, в роде «Бе-
лой» или «Черной Руки». Радич же
опирался на стоявшую за ним огромную
армию хорватских крестьян, готовых
ринуться в открытый бой со своими
вековечными врагами — сербами по
первому знаку вождя.
Но не только югославская и евро-
пейская общественность привыкли'сле-
дить за этим единоборством. Оно пре-
вратилось в жизненную необходимость
для его участников. Невозможно себе
представить Николу Пашича в описан-
ный период вне неутомимой борьбы со
Степаном Радичем. Жизнь Радича, в
свою очередь, оказалась бы лишенной
всякого смысла и содержания, если бы
в один прекрасный день ему при
ишось оборвать эту борьбу.
Одно время казалось, что шансы на
победу на стороне Степана Радича.
Властный и нетерпеливый старик Па
шич приобрел много врагов в рядах
самой радикальной партии. Отколы от
радикальной партии стали обыденным
явлением. С Пашичем не мог ужиться
старый и всеми уважаемый радикал
Люба Иованович, которого сам Радич
всегда аттестовал, как «честного чело-
века». После группы Иовановича от ра-
дикальной партии откололось еще не-
сколько групп, и Пашич рисковал
остаться у разбитого корыта. Но беда
в том, что разногласия между Паши-
чем и другими членами его партии от-
нюдь не происходили по линии '«хор-
ватского вопроса». Именно в этом во-
просе они все об’единялись. В 1923 го-
ду Пашич сумел об’единить всех ради-
калов в одном решении, направленном
против вождей хорватской партии. Бы-
ло решено, что вожди гти «зарвались»
и что в отношении их нужно принять
ряд «внепарламентских» мер. В пер-
17*
260
Г. САНДСМИРСНИЙ
вую голову Радину угожал арест. Он
узнал об этом и решил использовать
остававшееся в его распоряжении вре-
мя. Радич переходит па нелегальное
положение и—на прощание с Паши-
чем—14 июля 1923 года созывает огром-
ный крестьянский митинг, на который
с’езжается 150 тысяч селяков. Те, кто
видели эти митинги, утверждают, что
они производили неотразимое впечат-
ление. Говорят, что от них веет сред-
невековьем: в открытом поле, созыва
емые специальными эмиссарами, с’ез-
жаются со всех концов Хорватии на
своих деревенских телегах десятки ты-
сяч крестьян. Они окружают этими те
легаши место собрания, и полицейские,
если и узнают о назначенном собра-
нии, не смеют проникнуть через эту
ограду телег, придающих митингу вид
татарского становища какого-либо Чин-
гис Хана. Радич—по крестьянскому
обычаю—начинал хвалой Исусу и при-
ветствием пришедшим его послушать,
затем произносил свои громовые речи,
прорываемые шутливыми замечаниями
и радостным откликом собравшейся
толпы.
Так сделал Радич и на этот раз. Со-
звав митинг в день празднования Ве-
ликой Французской Революции, Радич
рассказал собравшимся крестьянам о
важнейших эпизодах этой революции
и весьма прозрачнс намекнул на то,
что рецепты, примененные к Людови-
ку XVI и Марии Антуанете, придется
применить и к Александру Карагеор-
гиевичу и его супруге. Это заявление
плохо рекомендовало пацифизм Ради
ча, но зато наэлектризовало слуша-
телей. Под шум рукоплесканий и одоб
рений Радич скрывается в толпе и за-
тем нелегально переходит границу.
Так началась кратковременная жизнь
Радича за границей в качестве поли-
тического эмигранта.
Эмигрант или пилигрим?
Белградские правители выходили из
себя Дело было не в том только, что
Радич избежал тюрьмы, Пашич не со-
мневался в том, что рано или поздно
Радич попадет в нее. Хуже было то,
что такой неугомонный агитатор, как,
Радич, несомненно, сумеет использо
вать свое пребывание за границей для
дискредитации белградского прави
тельства. Были подняты на ноги все
пограничные власти, наряжено след
ствие; однако результаты последнего
только прибавили новые огорчения
Пашичу. Они показали, что у Радича
было много друзей в самой Сербии и
что они сумели обставить его побег все-
ми необходимыми предосторожностями.
Покуда в Белграде судили, рядили
и возмущались, Радич очутился в Лон-
доне. Известие, появившееся об этом
в газетах, как громом поразило Па-
шича и его полицию. Казалось воз-
мутительным, что благонамеренный
Лондон может приютить в своих сте-
нах такого бунтаря, как Радич. В бел-
градских официозах появились какие-
то нечленораздельные заявления, ко-
торые должны были напоминать собой
дипломатические протесты Белграда,
с робкими намеками на то, что Лон-
дону следовало бы выдать Радича
Белграду или, по крайней мере, вы-
слать его нз пределов Англии. Но эти
протесты и намеки вызвали в Лондоне
только смех. У Радича нашлись покро-
вители в рядах рабочей'партии, В'то
время готовившейся к захвату... мини-
стерских портфелей. Через несколько
месяцев это стало фактом. Каковы бы
ли разговоры Радича и Макдональда
и их результаты — об этом сейчас
трудно сказать. Важно одно, что Ра-
дич, находившийся в то время в зе-
ните славы, меньше всего напоминал
собою политического эмигранта, ищу-
щего убежища в чужой стране. Его
принимали министры, с ним были за-
просто лидеры политических партий,
п по всему было видно, что в 1924 году
Радич в Лондоне в гораздо большей
степени представлял своей персоной
королевство сербов, хорватов и словен-
цев, чем сам Пашич. Из Лондона этот
«пилигрим» хорватского дела направил
свои стопы в Париж и Вену. В Пари
же в то время у власти стоял левый
блок во главе с Эррио, с которым Ра-
дич тоже беседовал о Хорватии и с-з
ближайших судьбах.
Однако побегом из Югославии не
ограничились все сюрпризы, которые
Радич заготовил на этот год.
НЕУГОМОННЫЙ РАДИЧ
261
Летом 1924 года вся европейская
пресса, не говоря уже о балканской,
была ошарашена сообщением, что Ра-
дич очутился в Москве.
Радич в Москве Личные встречи с ним
Трудно представить себе, какую
обильную и пикантную пищу дал
Степан Радич своей поездкой в Москву
так называемой «большой прессе».
Прежде, всего, те, вся политика кото-
рых основана на подкупке, заговорили
о том, что Радич «продался больше-
вистской Москве». А так как в Москву
он приехал со своим зятем, молодым
и способным инженером Кашутпчем,
и с 17-летним сыном, воспитанником
коммерческой школы в Праге, то ясно
было, что Москва «купила их оптом».
Но Радича мало трогала эта клеве-
та. Он верил, как никто, в здравый
политический смысл крестъянетва и
верил, что оно всегда «во всем разбе-
рется».
Ему важно было лишь, чтобы его
«селяки» ему верили. Его поездка в
Москву была одобрена всей партиен,
а следовательно и крестьянством.
Радич держал себя в Москве как
полномочный представитель этого
крестьянства, представлявшего собою
в его глазах вполне самостоятельное,
хотя и пе оформленное, государство.
Свои письма и официальные бумаги он
неизменно подписывал: «председатель
хорватского представительства». Эта
подпись звучала как «президент хор-
ватской республики». На родине Ра-
дича всегда так и именовали: «наш
президент». Таким представителем
хорватского народа и держал себя Ра-
дич в Москве. В т о время, до со-
вершенной им измены, оп имел на это
право.
С другой отороны, этот «президент»
прибыл в Москву как типичный кре-
стьянский ходок, посланный своими
земляками в страну Советов, о кото-
рой шло столько легендарных слухов ‘
тогда на Западе, с целью изучения ее.
Тут надо сказать, что Хорватия в
первые годы по окончании войны бы-
ла связана с советской Россией свое-
образными нитями. Дело в том, что.
в венгерской армии было очень много
хорватов, из которых многие попали в
плен и, в качестве военнопленных, пе-
режили в России Октябрьскую рево-
люцию и ближайший к ней отрезок
времени. Затем они возвращались на
родину и рассказывали г.ро все виден-
ное ими в советской России.
Хорватский ходок страдал сильной
близорукостью, которая, говорят, .че-
ред смертью превратилась почти в пол-
ную слепоту. Однако этот недостаток
не мешал ёму пристально вглядьвать-
ся во все своими большими, серыми,
смешливыми глазами. Он жадно впи
тывал в себя псе окружающее. Волна
давнишнего славянофильского обожа
ния России в первое время вновь за-
лила его сердце. Я помню, с каким
восторгом он мне рассказал в первую
же нашу встречу о сильном впечат-
лении, произведенном на него... борь-
бой против барбаризмов в русском
языке, которую принесла с собой
Октябрьская революция! Это впечатле-
ние пересилило то ощущение неловко-
сти, которое вызвало в нем незнаком-
ство с общеизвестными сокращениями
слов. Радич рассказал мне, что был так
взволнован своим приездом «в рус-
скую землю», что в первую ночь не
мог сомкнуть глаз. Всю ночь напролет
оп читал московские газеты и был по-
ражен той огромной стройкой новой
жизни и нового быта, которая глянула
на него со столбцов газет. Одно сму-
тило ёго и не давало ему покоя: оп
понимал, что в одной статье, особен
но его заинтересовавшей, шла речь о
реформе образования, но не мог по-
нять, что обозначает слово «вуз» и,
когда я расшифровал ому это сокра-
щение, он облегченно вздохнул и рас-
смеялся своим заразительным смехом.
— Зато великолепно, — говаривал
оп мне после, — что- «самолет» вытес-
няет у вас «аэроплан», «самокатчик»—
«велосипедиста» и т. д.
Я не мог пе найти в этом преувели-
чения. Что же касается Радича, оп
строил на этом свою теорию какого-то
возрождения самобытности в СССР в
духе его славянофильских идей...
Не было ни одной стороны нашего
быта и нового строительства, которая1
262
Г. САНДОМ И НСНИЙ
не привлекала бы внимания этого об-
разованного, но по-мужицки упрямого
и дотошного ходока-исследователя.
Знакомство с прежней Россией, с рус-
ским языком значительно облегчали
ему задачу. Но Радич не только смот-
рел, не только расспрашивал, но и чи
тал запоем все, что ему ни попадало
под руку. Трудоспособность его была
изумительна. Он работал, как человек,
целиком отдавшийся борьбе за освобо-
ждение родного крестьянства.
Его крестьянская психология сказы-
валась особенно сильно в его личной
морали и личном быту. Религиозность
Радича — сплошная легенда. Он в та-
кой же малой степени являлся «верую-
щим», как и каждый «Кола Бреньон»,
получивший к тому же образование.
Он ненавидел поповство, религиозные
поборы с крестьян, иезуитскую мораль
католицизма, но, как типичный кре-
стьянин/он мог креститься, божиться,
призывать в начале своей речи божье
благословение на слушателей, не вкла-
дывая в это ровно никакого содержа-
ния. Это было только уловкой опыт
ного агитатора, знающего, что эти
внешние признаки христианского бла-
гочестия еще сохраняют свое значе-
ние для наиболее отсталых слоев хор-
ватской деревни.
Но вы нс могли бы заметить и ма-
лейшего признака религиозности в его
домашнем быту. В гораздо большей
степени оставался верующим католи-
ком его сынок, находившийся, очевид-
но, в Праге под влиянием определен-
ных кругов. Из беседы с последним я
убедился, что он не совсем одобритель-
но относится к антиклерикальной по-
зиции, которую его отец занимал в сво-
их писаниях и политических выступ ле
ниях.
Радич, разговаривая с вами на са-
мые сложные темы, никогда не напу-
скал на себя серьезности. Жизнера-
достность в нем всегда била ключом.
Шутка и смех были его неразлучны-
ми спутниками и в парламентских де- •
батах, и на митингах, и в серьезных
деловых совещаниях Но еще больше он
преображался в интимном кругу. Он
как бы сбрасывал здесь с себя послед
яие путы ненавистной ему городской
цивилизации и превращался в типично-
го хорватского селяка. Uh обожал род-
ное вино, родные песни и родную, кре-
стьянскую «тамбурицу» (балалайку), на
которой он любил аккомпанировать
самому себе и приехавшему с ним
«молодняку», распевавшему вместе с
ним любимые селяцкие песни Он был
сентиментален и выглядел совсем на-
ивным мужичком в такие минуты. Ра-
дич боготворил свою жену и придавал
огромное значение личной жизни ка
ждого политического деятеля. «Хоро-
ший политик, — говаривал он мне, —
не может пе быть хорошим мужем и
семьянином. Какое он право имеет
взяться за устройство государствен-
ной жизни, если он не умеет поддер-
живать порядка в своей личной жиз-
ни?».
Но, говоря со мной о хорватском кре
стьянстзе, Радич всегда избегал вопро-
сов, связанных с классовой дифферен-
циацией этого крестьянства. Он лю-
бил говорить о том, что хорватское кре-
стьянство в целом страдает не толь
ко от политического, но и от экономи
ческого гнета со стороны сербов. В
борьбе против Белграда он ставил
своей целью об’единить все крестьян-
ство; подчеркивание классовых проти-
воречий внутри хорватской деревни не
могло ему быть по нутру. По нашей
терминологии он принадлежал к той
середняцкой верхушке, которая и по
социальному укладу своему, и по всей
своей психологии больше тяготеет к
кулачеству, пользующемуся большим
влиянием в высших сферах хорватской
политики. Конечно, он ни на одну ми-
нуту не мог забывать того, что беднота
и рядовое середнячество составляют
главное ядро его партии, главную базу
его политической акции, от которой он
не мог никуда уйти ни на минуту... Со-
ветский Союз с его диктатурой проле-
тариата, наложившей свой властный
отпечаток на нашем политическом
устройстве, на развитии нашей куль
туры, формировании нашего быта, есте-
ственно, не мог удовлетворить этого
страстного и неугомонного барда и ры-
царя полукулацкого крестьянства, ко-
торое—в его представлении—должно
было стать, в союзе с буржуазной ин-
НЕУГОМОННЫЙ РАДИЧ
263
теллигенцией, полновластным хозяином
всего мира.
Это нужно запомнить. Корни
«разочарования» Радича в Со-
ветском Союзе—ие в провале
т-ех или иных политических
комбинаци й,—к а к бы ни клеве-
т а л и по этому поводу преж-
де и теперь буржуазные реп-
т и л и и,—Э именно в том, что это-
му смышленому хорватско-
му се л яку стало ясно, по ка-
кому, пути идет первая в мире про-
летарская республика.
Социальные корни его «разочарова-
ния» были ясны каждому, кто встре-
чался с ним в Москве, поэтому с ним
гораздо интереснее было говорить на
другие темы. Враг Италии по чисто
национальным мотивам, Степан Радич
резко высказывался против итальян-
ского и вообще международного фа-
шизма. У меня сохранилась одна рус-
ская книга об итальянском фашизме,
которую прочел Радич и снабдил сво-
ими пометками. Эти пометки изобли-
чают в нем антифашиста типичной бур-
жуазной закваски и... хорватского на-
ционалиста. Типичный хорватский кре-
стьянин затаил в своей душе много
горькой обиды против фашистской Ита-
лии, обращающейся с его народом вы-
сокомерно и презрительно..
С большим увлечением Радич любил
говорить в Москве о «вольной балкан-
ской федерации». Здесь ему приходили
на помощь и его славянофильство, и
та боязнь, которую фашистская Ита-
лия, пытающаяся играть роль прежней
Австро-Венгрии, внушает всем балкан-
ским славянам. Радич мечтал об’еди-
вить в этой федерации сербов, хорва-
тов, словенцев, болгар, черногорцев,
албанцев и балканских мусульман, с
которыми он поддерживал всегда са
мые теплые и дружественные связи
Эта будущая «Балканская федерация»
в его мечтах рисовалась ему первым
оплотом -крестьянской дикта
туры во всем мире.
Когда Радич говорил на такие темы,
вас иногда захватывал юношеский пыл
этого пожилого 53-летпего человека,
который выглядел куда моложе своего
зятя и сына. В эти минуты перед вами
оживал давно сданный в архив исто-
рии тип славянофила, верившего в. то,
что освобождение славян приведет к
установлению на земле счастливого
мужицкого царства. Неудивительно, что
этот вечный юноша мог зажигать серд-
ца хорватских селяков несбыточными
мечтами и—прежде всего—беспредель-
ной верой в своего вождя.
Печальный конец
Политические события, связанные с
личностью Степана Радича после его
от’езда из Москвы, еще слишком свежи
в памяти у всех, чтобы на них оста-
навливаться слишком подробно. Он
вернулся в Белград, где политическая
чон’юнктура сначала сложилась в его
пользу. Победа Макдональда в Англии
и Эррио во Франции получила свое от-
ражение в Югославии в переходе
премьерского портфеля в руки демо-
крата Любы Давидовича. Это дает воз
можность и Радичу из пилигрима и
эмигранта превратиться в министра.
Ко властный Кикола Пашич не мог
долго терпеть господства демократов.
Он пускает в ход свои интриги и влия-
ние на короля,—и вскоре сербо-хорват-
ский «левый» блок терпит поражение.
Давидович и Радич оказываются у раз-
битого корыта, а Пашич—у власти. Он
решает упрятать в тюрьму своего ста-
рого врага. После долгих поисков, уве-
личивших легендарную популярность
Радича на Балканах, белградская по-
лиция находит его в помещении хор-
ватского клуба, где он в специальном
потайном убежище, для него устроен-
ном, мирно проживал в добровольном
заключении несколько месяцев. Когда
полиции удалось, наконец, найти по-
тайную дверь, за которой в замурован-
ном виде проживал Радич, она застала
Радича и его друзей, изредка навещав-
ших его, за завтраком. Мирное питье
кофе было прервано, и некоронованный
диктатор крестьянской Хорватии был
отправлен в тюрьму. Арестовав Ра-
дича, Пашич бросил перчатку в'зему
хорватскому народу. В конце концов, у
Пашича нервы оказались сильнее.
До сих пор для многих остается се-
кретом, что побудило Радича пойти на
соглашение с ненавистным ему Паши
264
Г. САНДСМИРСКИЙ
чем и на примирение с «дегенератом»—
королем Александром: душевный ли
перелом, неожиданно вызванный тю-
ремным заключением, или... очередная
«политическая комбинация»? Мы склон-
ны принять второе об’яснение. Он за-
думал этим «сербо-хорватским пактом»
перехитрить Пашича. На самом деле
он перехитрил только самого себя. Ма-
стер политических компромиссов par
excellence, он кончил, как и боль-
шинство этих мастеров, забывающих,
что в компромиссах бывает определен-
ная мера, которую перейти нельзя.
Радич перешел ее, и компро-
мисс превратился в явную по-
литическую измену. Хорватская
крестьянская партия перестала быть
республиканской, а ее центральный ор-
ган «Слободиый Дом» превратился про-
сто в «Дом». Неожиданный политиче-
ский компромисс с Белградом, на ко-
торый пошел Радич, способствовал
ускорению неизбежного классового рас-
слоения внутри его партии. Вскоре Ра-
дич полностью утратил свое право го-
ворить от имени всего хорватского па-
рода. Он с 'большим правом уже мог
выступать только от имени буржуазии
и кулачества, — хорватская беднота
определенно отшатнулась от него.
Затем судьба принесла ему неожи-
данную радость: умер его старый враг,
80-летний Пашич, смерти которого он
долго ждал, по на которую, в конце
концов, перестал рассчитывать. Со
свойственной ему экспансивностью, Ра-
дич не скрыл своей радости по поводу
смерти того, кто и после заключения
пресловутого пакта не переставал быть
злейшим врагом хорватского народа, а
следовательно и его личным врагом.
Со смертью Пашича, «вожжи» оказа
лись менее натянутыми. Расколы в ра-
дикальной партии с каждым днем уча-
щались и ослабляли становой хребет
великосербской реакции. «Крестьян-
ский сын»—Радич, хотя и окончивший
высшую школу политических наук в
Париже и понаторевший в разных ди-
пломатических и парламентских комби-
нациях, никогда не был большим «фор-
малистом» по натуре. Поэтому со
смертью Пашича, вынудившего его
пойти на пакт, он стал считать, что
этот пакт больше не суще-
ствует и, во всяком случае,
не может связывать его дея-
тельность. Постепенно Рэ.дит вновь
начинает заострять свои лозунги. Его
пропаганда подготовляет новый период
разобщенности между Белградом и За-
гребом. Его популярность растет
вновь, и он опять получает право го-
ворить от всей Хорватии.
Однако, осиротевшая со смертью Па-
шича сербская реакция еще достаточ-
но сильна для того, чтобы не позво-
лить ему это делать безнаказанно. Она
об’единяет свои ряды против «воскрес
шего» Радича, получает соответствую-
щую поддержку и благословение со
стороны англо - французского импери-
ализма и—в результате—хорватский
вождь во время одной из парламент-
ских схваток падает, сраженный не-
сколькими пулями фашистского депу-
тата Рачича.
Смертельно раненый Радкч, в ожи-
дании приближающегося конца, пе
только остается верным себе, но и вы-
растает в прежнего неугомонного, не-
примиримого врага.Белграда. Лежа на
смертном одре, он продолжает сосре-
доточивать в своих слабеющих руках
все нити борьбы, организует сопроти-
вление парламентской оппозиции той
ратификации неттунских соглаше
ний1), которого так энергично доби-
вается от югославского правительства
фашистская Италия. За несколько дней
до смерти Радич руководит организа-
цией в Загребе «хорватского парламен-
та», т. е. того хорватского представи-
тельства, которое после покушения па
Радича ушло из белградской скуп-
щины.
Вечером 8 августа Радич, как со-
общают газеты, беседовал со своими
родными и ближайшими политически-
ми единомышленниками, пересыпая,
как всегда, свою речь смехом и шут-
ками. Смерть настигла его среди этой
непринужденной беседы.
Вся Хорватия облеклась в траур.
Умеренные цекисты его партии при-
няли все меры к тому, чтобы эта скорбь
соотечественников Радича по вылилась
*) Серия итало-сербских конвенций, крайне
выгодных для Италии и почти навязанных
сербам.
НЕУГОМОННЫЙ РАДИЧ
265
в грандиозную враждебную демонстра-
цию по адресу Белграда. Они только
отклонили всякие попытки правитель-
ства принять в той или иной форме
участие в его погребении.
Но зато гораздо Колее внушительной
демонстрацией оказались величествен-
ные молчаливые проводы Радича, на
которые с’ехались сотни тысяч
крестьян; и опять, как в дни его ве-
личайшей славы, необозримые ряды
крестьянских телег, расположившиеся
в открытом поле, напоминали средне-
вековые становища переселяющихся
народов.
Смерть популярного хорватского во-
ждя сразу же развязала руки европей
ским ,империалистам. Теперь, после
смерти Радича, становится еще более
ясным, что этот хорватский патриот
до известной степени был тем фактором,
который заставлял европейских импе-
риалистов умерять свои аппетиты. Но
натиск империалистов на Югославию
так силен, что ему при жизни прихо-
дилось проявлять большую изворотли-
вость, чтобы в известной мере играть
на разногласиях, раздиравших враже-
ский стан.
Пашичевцы никогда не переставали
ориентироваться па реакционные круги
Франции. Ясно, что со своей стороны
Франция поддерживала в Югославии
двор, военщину, радикальную партию,
русских белогвардейцев, состоящих на
службе у самой крайней реакции. Есте-
ственно^ что Радич ориентировался на
А'нглию, особенно на ее рабочую пар-
тию. Английское влияние проникало в
партию Радича еще и другим путем:
дело в том, что, в противоположность
сербской буржуазии (мелкой и -круп-
ной), связанной с французским капита-
лом, зажиточная верхушка хорватского
крестьянства была всегда связана с
английским капиталом. Но отношения
хорватов и англичан теряли характер
сердечности, как только обнаружива-
лось, что Англия оказывает поддержку
итальянским фашистам, на каждом
шагу обижающим хорватов. Итало хор-
ватские трения образовали большую
трещину в англофильской ориентации
Радича. Это повело к тому, что на-
время англичане и французы об’еди-
пили свою «работу» в Югославии. Ра-
дикалы начали переговоры с Англией
о займе. Заем был .дан под тем усло-
вием, что сербы пойдут на немедлен-
ную ратификацию неттунских соглаше-
ний. Покуда Радич был жив, белград-
ским правителям нелегко было прове-
сти эту «комбинацию». По не успел еще
труп Радича остыть, как неттунские
соглашения оказались подписанными.
С убийством лидера болгарских зе-
мледельцев Стамболийского, с гибелью
крупнейших деятелей македонского
движения, со смертью румынского Бра-
тнану и двух непримиримых врагов —
Пашича и Радича- -Балканы «осироте-
ли». В наши дни они не могут похва-
стать больше ни одной яркой, крупной
политической фигурой. Англия и Фран-
ция, учтя все возраставшее влияние
фашистской Италии на Балканах, ре-
шили, что пришло время опять взять
в свои руки дело установления поли-
тического «равновесия» на Балканах.
Мы не питаем никаких иллюзий насчет
тех последствий, к которым может при-
вести эта новая англо-французская ге-
гемония. Мрачная ночь вновь нависает
над Балканами, прорезываемая зарни-
цами надвигающейся военной грозы.
Книжное обозрение
1. НИКОЛАЙ МОРОЗОВ, „Как я стал революционером". Б Горева.—2. А. И. ГУ-
КОВСКИЙ. Французская интервенция на юге России". П- КитаЗгородск—
3. А Н. ВОЗНЕСЕНСКИЙ. „Москва > 1917 г." А. Д и в и л к к о с к о г о. —4. 3. БО-
ЯРСКАЯ. „Женщина под гнетом к.питала" Р. Ковнатор.—5. „ПЕЧАТЬ и
РЕВОЛЮЦИЯ" № 6 за 1928 г. Д. Горбова.—6. Н. БАРШЕВ. „Бс-аьшие
Пузырьк/,". Бор. Ан и б ал а.—7. Д. СТОНОВ. „Люди и вещи". А. Шафир.—
8. Л. ПАСЫНКОВ. „Атаман Серыа”. В. Гальцева.—9. Дм. ЧЕТВЕРИКОВ,
„Заиграй овражки". М. Рудермаяа.
Николай Морозов. «Повести моей жиз-
ни». Том первый. «Как я стал револю-
ционер ом». (В начале жизни. У таин-
ственного порога. По волнам увлече
ния). Стр. 287. Ц. 2 р. Том второй. «Из
эмиграции в заточение». (Свободные
годы. Дни испытания. Тюрьма и суд).
Стр. 230. Тир. 4.000 экз. П. 1 р 40 коп.
Гиз. М,—Л. 1928.
Мемуары известного революционера-
шлиссельбуржца Морозова появляют-
ся не впервые. Мало того, они приобре-
ли уже вполне определенную репута-
цию. Прекрасно написанные, читаю-
щиеся с увлечением, они в то же вре-
мя носят характер пе столько истори-
ческого памятника, сколько полубел-
летристического произведения, в ко-
тором весьма причудливо перемешаны
«Wahrheit» и «Dichtung».
Первый том посвящен детству авто-
ра (он был «незаконным» сыном бога-
того помещика и крестьянки), его гим-
назическим годам и первому, роман-
тическому периоду 70-х гг. Полные
приключений попытки «хождения в на-
род» 1873—74 г., встречи с будущими
знаменитыми революционерами из
кружка чайковцев, конспиративные
квартиры, сыщики, переодевания, ор-
ганизация побегов (правда, неудачная)
и тут же зарождение юношеской люб-
ви,—все это читается, как интересный
хгриключенческий роман и в то же вре-
мя будит мысль юного читателя и обла-
гораживает его.
Местами книга проникнута добро-
душным юмором автора и над собой
(хотя ему, обыкновенно, все удается),
и над окружавшей его революционной
ерздой.
Второй том, охватывающий первую
кратковременную эмиграцию автора в
Женеву (где он был одним из членов
редакции бакунистского «Работника»),
его арест на границе при нелегальном
возвращении в Россию, тюрьма, допро-
сы, неудачные попытки побега, вре-
менное освобождение, новый арест и,
наконец, суд по процессу 193, — от-
личается теми же чертами, что и пер-
вый, и читается с неменьшим, если не
с большим еще интересом. Очерки, по-
священные тюремным переживаниям
автора, отмечены несомненной худо-
жественностью и психологической
правдивостью. Интересны также внеш-
ние характеристики эмигрантов сере-
дины 70-х гг., в том числе Ткачева, а
также Веры Фигнер, тогда еще сту-
дентки Цюрихского университета.
Странно только, что при явных п о-
литических симпатиях к Ткачеву,
какие, по словам автора, проявились у
него при первом знакомстве с знаме
питым бланкистом, — он, несмотря на
это, стал редактировать явно анархи-
ческий журнал «Работник», который—
правда, уже после от езда Морозова
из Женевы—резко выступил против
социалистического якобинства Ткачева.
Непонятно также, о каком новом
тайном обществе или о каком возоб-
новлении старого, т. е. кружка
чайковцев, мог говорить Кравчинский
с Морозовым после окончания процес-
са 193, следовательно, в 1878 г., ко-
гда с 1876 г. у ж е существовала орга-
низация «Земля и Воля», которая лишь
пополнилась революционерами,
освобожденными после процесса.
Это лишний раз свидетельствует,
что, давая прекрасную художествен-
ную и психологическую общую ха-
рактеристику революционных настрое-
ний эпохи, книга Н. Морозова не мо-
жет все же служить точным источни-
ком истории движения 70-х гг. Третий
том «Повестей моей жизни», под общим
заглавием «С оружием в руках» (Про
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
267
блески. «Земля и Воля». В Алексеев-
ском равелине), уже печатается.
Б. Горев.
А. И. Гуковский. — «Французская ин-
тервенция на юге России» 1918—1919 г.».
Госиздат. 1928 г. Стр. 267.
Книга тов. Гуковского представляет
собою первую серьезную попытку дать
научно-историческое освещение эпи-
зода интервенции, руководившейся
Францией на юге России в конце 1918
и в начале 1919 г. Автором использова-
на почти полностью вся мемуарная ли-
тература,—советская и зарубежная, эми-
грантская, равно как и журнально-га-
зетный материал, имеющийся на рус-
ском языке. Не пренебрегал автор и
архивом южных таможен, преимуще
ственио одесской, и другими источни-
ками, так или иначе помогающими
ориентироваться в событиях, разы-
гравшихся тогда на юге России.
Шаг за шагом автор разбирает кар-
тину борьбы разных организаций.—до-
бровольческих, украинских и иных,
ползавших на брюхе перед француз-
ским командованием в надежде сни-
скать его благоволение и быть им при-
знанными «единственными» предста-
вителями русского народа.
Особенно ярко автором обрисовала
роль большевистского подполья, этого
крупнейшего фактора разложения
французского оккупационного режима.
Пропаганда и агитация среди француз-
ских солдат и моряков, проводившиеся
областным комитетом партии, действо-
вали сильнее дальнобойных орудий.
Вполне об’ектпвно и без всяких при-
ьрас автор анализирует характер пар
тизанского движения, сыгравшего не
последнюю роль в подрыве оккупа-
ционного режима. Безусловно правиль-
ным является тезис автора о причинах
возникновения партизанщины, поро-
жденной процессом расслоения кре-
стьянства, пролетаризоваиная часть
которого смело стала в ряды борцов
за советскую власть.
Вполне научно, по-марксистски, под-
ходит автор к анализу причин, привед-
ших к краху интервенции. Автор пра
вильно указывает, что «неудача интер-
венции об’яснялась не какой-либо при
чиной, а совокупностью целого ряда
причин». К этим последним относятся
и классовая борьба между французской
буржуазией и пролетариатом, и проти-
воречия в лагере союзников. Не прихо-
дится умалить значения скрытого от
постороннего глаза взаимного подси-
живания англичан и французов, инте-
ресы которых не совпадали в вопросе
об оккупации России, о сфере влияния.
Конечно, не все события охвачены
автором с исчерпывающей полнотой. Но
не будем слишком требовательны. Это
прекрасная работа, и мы охотно ее ре-
комендуем.
П. Китайгородский.
А. Н. Вознесенский. — «Москва н
1917 г.». ГИЗ. М—Л. 1928 г. Стр. 196.
Ц. 1 р. 75 к.
Книжка интересна главным образом
теми фактами, которые она. сообщает об
историческом моменте между двумя ре
волюциями — Февральской и Октябрь-
ской. При чем факты эти—о лагере вра-
гов, так как автор, сейчас целиком стоя
щий на стороне советской власти, то-
гда боролся против большевиков. Все
эти месяцы он работал в составе «об-
щественного» градоначальства Москвы,
а под конец управлял этим градона-
чальством. Не раз за это время ездил в
Петроград, соприкасаясь с некоторыми
министрами.
Тем любопытнее, конечно, и ценнее
для будущего историка его показания,
как свидетеля «с той стороны», свиде-
теля—надо согласиться с автором пре-
дисловия т. Мостовенко (тоже близким
участником событий) —- добросовест-
ного и об’ективного. Тут ценно даже то.
что автор книги до сих пор еще, пови-
димому, не замечает, как он и его тог-
дашние товарищи, соглашатели раз-
ных мастей, действовали, по суще-
ству, за счет и по указке буржуазии
и международного империализма (груп-
пы Англия-Франция-Америка). У не-
го весьма наивно выходит, что боевая
позиция соглашателей против рабочего
класса и большевиков была самостоя
тельной и свободной от влияния бур-
жуазии, которая находилась будто бы
в параличе.
Но, повторяю, это отсутствие проду-
манного, критического отношения к
268
и КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
своей прошлой роли в известной мере
тем ценнее, что позволяет автору рисо-
вать факты из его тогдашнего прошло-
го со всеми внутренними противоречия-
ми, там остро обнаруживавшимися.
Ярче, чем где бы то ни было, черта
эта сказывается у него при описании
фактов корниловщины и .затем, конеч-
1», октябрьских дней в Москве. У него
в памяти Корнилов остался, прежде
всего, как враг Керенского, тогда как
всем теперь известна недвусмысленная
(пли, пожалуй, двусмысленная) попыт-
ка последнего образс-вать «триумвирам
диктаторов» 'вместе с Корниловым и Са-
винковым или Филимоновым. И только
слишком явное фиаско корниловского
похода на Петроград заставило Керен
ского сделать быстрый «маневр налево».
Октябрь в Москве до крайности живо
отражен автором, конечно, опять «с
того берега». Историки тех московских
дней почерпнут не мало у него, в част-
ности даже для картины колебаний в
большевистском военно-револ. комите-
те, например, по вопросу об «обстреле
исторических зданий», и мн. др. Но,
главное, мы находим в книге разитель-
ное сопоставление преобладающих, по-
давляющих сил большевистской партии
к моменту восстания и кучки, прямо
сказать, горсточки людей у «Комитета
общественной безопасности».
Эффектна картина трех или четырех-
дневной осады градоначальства, где
борьба застала автора. Безнадежная
перестрелка, упершаяся в нехватку
амуниции и голодовку... Бегство руко
водящей головки тайком в соседний до-
мишко. Рев стрельбы вдоль Тверского
бульвара — от Александровского юн-
керского училища, и поперек бульва-
ра — от большевистской артиллерии и
пулеметов. «Бенгальское» освещение
от близких и далеких пожаров ночью...
Все это очень красочно, а главное—
высоко поучительно исторически. Ре-
зюмируя горький опыт, автор справед-
ливо закапчивает книгу изречением, на-
писанным сейчас на стенах бывшей го-
родской Думы (главного тогда приюта
соглашателей); «Резолюция — вихрь,
который отбрасывает назад всех, ему
сопротивляющихся».
Л. Дивильковскии.
3. Ьоирская. «Женщина под гнетом
капитала». — Гиз. М. — Л. 1927 г. Стр.
96. Тир. 20.000 эка. Ц. 25 К.
Маркс и Энгельс, вслед за велики-
ми утопистами XIX века, писали, Ч;о
«степень женской эмансипации пред
ставляет естественное мерило всеоб-
щей эмансипации».
Это положение остается в полной
силе и для характеристики современ-
ного капиталистического общества.
Война неслыханно увеличила коли
чество женщин, занятых в промышлен
ности.
Война не только принесла сильное
количественное повышение женского
груда, но она уничтожила и старое раз-
деление на «мужские» и «женские»
отрасли труда. Женский труд полу-
чил сейчас повсеместное распростране-
ние; но вследствие своей меньшей ор
ганизованности, распыленности, работ-
ница продолжает оставаться тем наи-
более уязвимым, слабым существом, по
которому направляются и первые уда
ры. Так, и сейчас еще. как и раньше,
капиталистическое хозяйство не знает
равной оплаты за равный труд.
Труд работницы, несмотря на его
количественную и -качественную равно-
ценность, .все же оплачивается ниже
труда мужчины.
Рабочий день невыносимо длинен.
Ни одна -капиталистическая страна не
знает 8-часового рабочего дня. А в
странах белого террора и фашизма по-
ложение еще хуже.
«В Пельше женщины обычно рабо-
тают 10-12 часов, в Финляндии—9-10 ча-
сов, в Болгарии—9 15 часов, в Лит-
ве—10 12, в Латвии—Ю15. в Вен-
грии, Румынии, Италии — от 10 до
12 часов».
Буржуазия отказывается от «гуман-
ных» увлечений своей собственной мо-
лодости, диктовавших ей необходи-
мость охраны женского труда, борьбу
с ночным трудом женщин и т. д.
Поистине чудовищную классовую
близорукость и косность обнаружи-
вает буржуазия в вопросе об охране
материнства.
И не только в экономическом, но и
в правовом и в бытовом отношениях по-
ложение работницы очень тяжелое. В
ННИЖНОЁ ОБОЗРЕНИЕ
269
чем можно упрекнуть тов. Боярскую,
так разве лишь в чересчур уж схема-
тичном изображении действительности
Тов. Боярская для своего изображе-
ния знает лишь две краски: черную и
белую (особенно выпукло и потому
особенно бьет своей нарочитостью это
в главках об «Условиях работы на
предприятиях» (стр. 18), «Жилищных
условиях» (стр. 23) и некотор. др.), между
тем, конечно, капиталистическая дей-
ствительность является гораздо более
сложной, и в ней переплетается гораз-
до больше факторов.
Вообще, исключительно описатель-
ный характер брошюры, сосредоточе-
ние едва, на 100 страницах описания
положения работниц, кустарок, кре-
стьянок, женщин Востока и правового,
бытового положения женщины, и рабо-
ты отдельных компартий среди жен-
щин, и результатов приезда делегаток
в СССР,— все это обилие вопросов,
естественно, не могло не послужить во
вред брошюре и но превратить ее, в
основном, в сборник более или менее
удачно подобранных фактов.
Конечно, в таком виде брошюра
'г. Боярской вое же полезна, как сира
ВОЧНИК.
Р. Ковнатор.
«'Печать и революция». Журнал ли-
тературы, искусства, критики и би-
блиографии. Книга шестая. ГИЗ. 1928 г.
Стр. 224.
Среди юбилейной литературы о Тол-
стом, которая успела, стать почти не-
обозримой, эта книга заслуживает быть
отмеченной. Богатством материала, его
значительностью и особенно обосно-
ванностью своей критической иссле-
довательской части «толстовский» но-
мер «Печати и Революции» предста-
вляется едва ли не единственным
исключением среди других наших
журналов. Последние либо ограничи-
вались помещением статей на частные
темы, либо главное внимание обраща-
ли на критику толстовства. Цельный
образ Толстого, содержание которого
все — целиком и без остатка — под-
лежит органическому усвоению нашей
эпохой, оставался далеко не освещен-
ным. Между тем, ответственная задача
критического овладения Толстым, по-
ставленная в статьях В. И. Ленина,
требует своего разрешения.- Оно может
осуществиться лишь на пути органи-
ческого понимания толстовского на
следства, как сложного единства жиз-
ненных противоречий, которые не мо-
гут быть расторгнуты без того, чтобы
все явление в целом не ускользнуло
между пальцев.
Именно по этому пути (направление
которого отчетливо указано диалекти-
ческой трактовкой В. И. Ленина) идут
авторы двух центральных статей кни-
ги: Вяч. Полонский («Лев Толстой
и марксистская критика») и Б. Горев
(«Социальное преломление идей Тол-
стого»), Полонский производит анализ
взглядов Ленина, Плеханова, Аксель-
род на Толстого и противопоставляет
их взглядам вульгаризаторов.
«Ленин как бы устанавливал два ли
ка Толстого, связывая с ними две сто-
роны его творчества, — говорит т. -По-
лонский. — Значит ли это, что Ленин ме-
ханически отделял художника от
мыслителя? Нет. . Ленин подходил к
Толстому диалектически, а не меха-
нически. Утверждение двух сторон
в Толстом приобретало смысл лишь
в свете основного противоречия тол-
стовского мировоззрения, противоре-
чия, в котором отразилась не индиви-
дуальная черта писателя, а известная
историческая обусловленность».
Данный Б. Горевым анализ толстов-
ского учения в его конкретном истори-
ческом развертывании служит пре-
красной иллюстрацией к основной мыс-
ли Ленина об органическом единстве
толстовского наследия, которое долж-
но быть понято в его жизненном про-
тиворечии, как революционное и реак-
ционное одновременно.
Остальные -статьи книги написаны
на частные, но очень значительные те-
мы. Мы перечислим эти статьи: Ана-
толий Виноградов — «Происхождение
и смысл военных картин у Л. Толсто-
го»; С. Брейтбург—«Толстой и Грот»
(по неизданным материалам); Ольга
Кемеровская — «Вокруг Анны Карени-
ной»; Н Замошкин — «Мотивы и прие-
мы Творческой работы Л. Н. Толстого»
(опыт анализа рассказа-очерка «Боже-
270
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ское и человеческое»); А Греч—«Образ
Толстого в русской живописи». Все
эти статьи показывают, что журналу
удалось сгруппировать вокруг себя
ряд исследователей, ведущих над Тол-
стым серьезную и деятельную иссле-
довательскую работу.
Все эти статьи — совершенно само-
стоятельные исследования на темы,
без освещения которых представление
о наследии Толстого как об опреде-
ленном историческом и эстетическом
явлении не может быть полным. Осо-
бенно это относится к статьям Брейт-
бурга, Кемеровской и Замошкина.
Брейтбург сообщает интересный эпи-
зод из взаимоотношений Л. Толстого
и философа Грота в связи с изданием
трактата Толстого «Что такое искус-
ство», бросающий яркий свет на цен-
зурные условия царской России, с ко-
торыми приходил в столкновение Тол-
стой. Немеровской удалось дать цель-
ную и чрезвычайно выразительную
картину литературной борьбы, возник-
шей в 70-х годах в связи с выходом
в свет «Анны Карениной», и хорошо
осветить фигуру Льва Толстого, как
новатора в области литературной фор-
мы — обстоятельство, оставшееся вне
ноля зрения подавляющего числа пи-
савших о Толстом в юбилейные дни.
Умелый анализ «Божеского и челове-
ческого», произведенный Замошкиным,
является как бы продолжением работы
Немеровской, поскольку освещает «вто-
рой период» творчества Толстого, не-
посредственно следовавший за созда-
нием «Анны Карениной». Интересно
также сближение батальной части
«Войны и Мира» с соответствующим
материалом у Стендаля, произведен
ное Виноградовым.
В отделе материалов богато предста-
влена неопубликованная часть пере-
писки Л. Толстого с С. Н. Толстым,
Н. А. Некрасовым, Ю. Ф. Самариным,
В. А. Гольдевым и М. Л. Оболенской.
Комментарии к письмам М. А. Плвлов-
ского (а также и В. В. Гольцева), как
обычно, строго деловые и прекрасно
вводят в обстоятельства, связанные с
эпистолярным материалом.
Иконографический материал книги
очень богат. л Горбов.
Николай Баршев.— «Большие Пу-
зырьки». Книга рассказов. ГИЗ. М. Л.
1928 г Стр. 229 П. 1 р. 50 к.
Баршев пишет о сереньких человеч-
ка^, обывателях. Маленькое начали
ство станции «Большие Пузырьки»,
«станции но первоклассной, но сильно
пьющей», бывшие люди, доживающие
свой век ворча на революцию, и впол-
не законченные мещане—вот герои
рассказов, собранных в этой книге.
Такие, исчезающие в наше время,
типы прошлого изображены Баршевым
не плохо. Гораздо хуже им нарисова-
ны коммунисты, благодаря чему нооб
холимого для его рассказов противо-
положения двух миров не получилось.
Из коммунистов автор устроил своего
рода трамплин, от которого отталки-
вается каждый раз, когда нужно дать
то или иное направление сюжету.
Баршевскпе коммунисты мало пока
зываются читателю, неохотно подают
свои реплики, а один из них так и
остается где то позади повествования,
вместо него самого читателю препод-
носятся толь ко разговоры о нем («Боль-
шие Пузырьки»). Их фигуры, пусть
даже эпизодические, страдают излиш-
ней схематичностью, в изображении
их есть многое от тех книжных рево-
люционеров, постоянно занятых на ка-
ких-то заседаниях и пускающих в ход
какие-то машины, о которых' автору,
пожалуй, известно еще менее, чем чи
тателю.
'Гемы, выбираемые Баршевым, не-
сложны. Жизнь захолустной станции,
вторжение в которую человека со сто-
роны не изменяет сонного существо-
вания ее обителей; рассказ о старике,
стосковавшемся о своем сыне; анекдот
о благородном жулике, в конце концов,
укравшем шаль; житие пьяницы-попа,
которого забодал козел, и жизнь его
сына коммуниста, повешенного белыми;
анекдот о старом чиновнике, страдаю-
щем при советской власти из-за того,
что на груди его вытатуирован Нико-
лай II; рассказ из эпохи гражданской
войны о смене властей в городе; исто-
рия любви коммуниста; мало вразуми-
тельный анекдот об одной расстроен
ной личности- -вот каков круг тем,
разработанных автором то более под-
робно, то более схематично.
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
271
Ба ртов—писатель мо лодой, поуста-
новившийся и поэтому еще пе в пол-
ной мере владеет своим материалом,
пробует разные манеры письма, увле-
кается анекдотом.
Язык автора неровен, мостами груб
и не совсем точен.
С композицией у Баршева также не
все обстоит благополучно: он затяги-
вает концы, а для анекдотов, которых
дано несколько в этой книге и слабость
автора к которым очевидна, даже лиш-
няя фраза становится тяжелым грузом.
Борис Анибал.
Дмитрий Стонов. — «Люди и вещи».
Гос. Изд. 1928 г. Стр. 192. Ц. 1 р. 25 к.
Небольшая книжка рассказов Дм.
Стонова отличается в смысле подбора
материала том единством темы, ко-
торое характеризует очень немногие
сборники.
Отношение человека к вещи, к соб
стзснности — тема социально психоло-
гическая, очень актуальная, тесно
связанная с вопросом о реорганизации
психики современного человека. Эту
тему четко и остро поставил Дм. Сто-
лев в своей книжке. Он показывает да-
леко не лучшие стороны пашей дей-
ствительности. Но, рисуя образы и
явления отрицательные, он но мора-
лизирует. Его художественный ме-
тод— показ явлений изнутри. Он дей-
ствует доказательством от противно-
го, и этот способ в общем ему удается.
Дм. Стонов создает живые образы:
простодушного, честного коммуниста
Южды, его отца, крестьянина-соб-
ственника, скопидома; обывателя —
гаденького самодовольного Хрущева
(«Хрущев») и его духовного близнеца—
раба своих вещей, своего «сундука с
добром» — гражданина Макеты («Сун-
дук»), Последние два рассказа построе-
ны на самохарактеристике герои. Герой
сам самодовольно и пошло раскрывает
свою сущность, а автор, выводя ого,
как главного рассказчика, получает
возможность передать все тонкости и
особенности его фразеологии
Значительно слабее повесть «Семья
Раскиных». В ней нет ни сюжетной,
ни стилистической выдержанности, ни
четкой целевой установки.
Несколько особняком стоит рассказ
«Нечаянная радость». Помещенный в
конце книги, он как бы противопоста-
вляет тяготению к вещам биологиче-
ское чувство матери, побеждающее
страх перед унижениями и оскорбле-
ниям, ожидающими ее,—крестьянскую
девушку, родившую от неизвест-
ного отца.
Здесь сказывается тяготение авто-
ра к некоторой вычурности и рито-
ричности («...Хождение по канату над
пропастью своей души»... «Жизнь в
прекрасном неузнаваемом повторении»...
«Оца обрела счастье, покой, радость—
извечную любовь»... и т. д.). Однако
не этими неудачными фразами опреде-
ляется художественная ценность этого
рассказа, а общей эмоциональной’ на-
сыщенностью и яркой передачей при-
митивных, почти зоологических пере-
живаний.
Анна Шафир.
Л. Пасынков. — «Атаман Серьга».
Роман. Изд. «Зиф». М.—Л. 1928 г. Стр.
216. Ц. 1 руб. 60 коп.’
Л. Пасынков, автор интересного ро-
мана «Голубой цветок», посвященного
жизни горного Дагестана, выпустил
свой новый роман «Атаман Серьга».
К сожалению, приходится сказать, что
эга книга значительно слабее первой.
Романом в точном смысле этого слова
ее назвать нельзя, ибо никакой «ро-
манической» интриги в ней нет совер-
шенно. Действие происходит на кубан-
ском берегу Азовского моря в период
революции и гражданской войны. Не
смотря на актуальность и современ-
ность темы, социальный смысл «Атама-
на Серьги» остается неясным. Пере-
ход советской власти к мирному строи-
тельству и постепенное восстановле-
ние разрушенного хозяйства показаны
неярко и неотчетливо. Отношение ка-
заков и крестьян к советской власти
также не выявлено.
В композиционном отношении книга
совершенно неудовлетворительна. Еди-
ного тематического стержня в ней нет.
Сюжет развертывается крайне не-
стройно и несвязно. Одно событие ха-
отически нагромождазтея на другое.
При этом читатель находит множе-
т
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ство побочных эпизодов, нисколько не
способствующих развитию действия,
а, напротив, задерживающих ого. Не-
которые сцены написаны настолько
небрежно и неясно, что не всегда мож-
но понять самый смысл происше-
ствия. Случается, что одно обстоятель-
ство противоречит другому Напри-
мер, в то время как Крым находится
еще в руках Врангеля (см. стр. 73, 76),
пач. морнродбазы т. Слопнев сооб-
щает, что приезжала ревизионная ко-
миссия из Керчи (стр. 100).
Почти вез действующие лица (а их
в книге чрезвычайно много) показаны
небрежно и поверхностно. Психология
их нисколько но углублена. Все эти
Пантюховы, Монте-Пасквале, Дутые,
Саввы представляют собою бледные
фигуры, беспорядочно мелькающие
перед читателем. Лишь типы часовщи-
ка Шагирштейна и учителя Семени-
хина. изображены довольно ярко и убе-
дительно.
Язык Л. Пасынкова, страдавший не-
которыми шероховатостями и в «Го-
лубом цветке», в рецензируемой нами
книге оставляет желать много лучшего.
«Атамана Серьгу» пришлось бы оце-
нить, как заметный шаг назад от «Го-
лубого цветка», если бы не даты, стоя-
щие в конце книги: очевидно, она была
написана еще в 1920 — 1922 гг. и лишь
закапчивалась в период 1926 — 27 гг.
В таком виде ее выпускать не следо-
вало. От такого писателя, как Л. Па-
сынков, можно требовать большего.
Викт р Гольцев.
Дм. Четвериков. — «Заиграй вражки».
Гоман. Изд. «Пролетарий». 1928 г
Стп 331. Ц. 3 р. 15 к.
Роман рисует историю семьи интел-
лигента-учителя 'в 1919 — 20 г.г.
Один из сыновей Чердынцевых, Вик-
тор, скитается в тылу колчаковской
армии. Он совершенно случайно «ра-
ботает» у белых. С таким же успехом
он «работал бы» у красных. Он мучи-
тельно боится страдания и мечтает
только о том, чтобы поскорей отыскать
свою жену, работающую где-то в
Омске. Доминирующая черта Виктора
— влюбчивость.
Любовь и женщины, собственно, и
являются мотивировкой всех доступ
ков нашего героя, начиная от коман
дировки в Омск и кончая водевильным
побегом с Таней.
Остальные персонажи романа, пока-
заны так же «физиологически», как
и Виктор, т. е. в каждом из них выпя
чон прождз всего инстинкт пола и го-
лода. Это все ничтожные и безволь-
ные люди, в революцию пугливо пря-
тавшие голову под крыло и искавшие
кусок хлеба помягче. Если кто-либо из
них и работал у той или другой из
враждующих сторон, те работал по
принуждению. Таков брй.т Виктора,
Глеб Чердындев.
Изобилие эротических отступлений и
сцен убеждает нас в том, что в этом
1 романе автор идет по линии наимень-
шего сопротивления, не справившись
с психологической характеристикой
своих героев. Для изображения духов-
ного убожества Чердынцевых, убо-
жества этого самого консервативного,
самого ничтожного слоя интеллиген-
ции, нужны более острые и смелые
краски, чем то, какие мы имеем в ро-
мане. Здесь нельзя отделываться они
санием попойки в белогвардейском
кабачке. Здесь необходимо заострен-
ное, почти сатирическое изображение.
Необходимы обобщения, которых у
Четверикова нет. 3 романе не чув-
ствуется отношения автора к своим
героям. В поступках героев нет. внут-
ренней оправданности, нет здравого
смысла.
Роман композиционно растянут, пе
слажен.
Нелвзя отказать автору в том, что
отдельные картины белого тыла среди
высшего офицерства и именитых гра-
ждан обрисованы ярко. Но это только
яркий фон, на котором мелькают блед
пые, расплывчатые тени героев.
Мих. Рудерман.
Издатель „Известия ЦИК СССР
Редакция:
А В Луначарский.
В. П Полонский
И, И. Скворцов-Степанов.