Ю.А ПОЛЯКОВ

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА-
Юрий Александрович Поляков (г.р. 1921) — извест-
ный российский историк, академик РАН, лауреат Госу-
дарственной премии СССР, премии им. М. В. Л омоносова
(МГУ). Имеет медаль им. С.И.Вавилова (О-во «Знание»),
ряд дипломов и премий за научно-популярные труды,
многие правительственные награды. Автор более 500 пе-
чатных работ по истории Октябрьской революции, граж-
данской войны, 20-х годов. Последние годы главная те-
матика — историческая демография.

Был главным редактором журнала «История СССР»,
председателем Научного Музейного совета при Минис-
терстве культуры СССР, председателем Черемушкинской
и зам. председателя Московской организации О-ва «Зна-
ние». Преподавал в МГУ, Дипломатической академии и др.

С 1949 г. работает в Институте истории АН СССР
(ныне Институт российской истории РАН). Советник РАН,
руководитель Центра изучения населения и территории
России ИРИ РАН, председатель Научного совета РАН
по исторической демографии и исторической географии.
Российская академия наук
Институт российской истории

Ю. А.Поляков

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА:
ЛТОЪи U ЦРбЪЛ&ММ

Москва

РОССПЭН

1999
ББК 63.3(0)6

П 54

Издание осуществлено при финансовой поддержке
Российского гуманитарного научного фонда

(РГНФ)

проект № 99-01-16012

Поляков Ю.А.

П 54 Историческая наука: люди и проблемы. — М.:
«Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН)
1999. - 454 с.

В книгу включены проблемные и исследовательские
статьи по ряду узловых проблем истории России, принад-
лежащие перу известного российского историка, академи-
ка Российской академии наук. Многие материалы носят
дискуссионный характер.

Большое место занимают воспоминания автора о кори-
феях отечественной науки (М.Н.Тихомирове, М.В.Нечки-
ной, В.М.Хвостове, Л.В.Черепнине) и важных событиях
общественной и научной жизни (похороны И.В.Сталина,
борьба с космополитизмом и др.).

ББК 63.3(0)6

ISBN 5-8243-0065-8

© Ю.А.Поляков, 1999.

© «Российская политическая эн-

циклопедия» (РОССПЭН), 1999.
ОТ АВТОРА

Наука — это истина, помноженная на
сомнение.

Поль Валери

Слово «история» имеет много значений. Но они, эти
значения, не столь различны, как в иных словах, не исклю-
чают друг друга, а мягко перетекают, играя смысловыми от-
тенками. Слово «история» — гибкое и зыбкое. Конечно,
прежде всего оно синонимично словам «прошлое», «минув-
шее». Можно сказать: «наша история» и «наше прошлое» —
смысл совершенно одинаков. Но если школьник говорит:
«Я получил по истории пятерку», — то он не может сказать:
«Я получил пятерку по прошлому». Учитель может сказать:
«Я преподаватель истории», — но нельзя произнести:
«Я преподаватель минувшего». Здесь слово «история» вы-
ступает как один из школьных предметов. Нередко можно
слышать такие слова: «В области истории и философии у
нас есть определенные сдвиги». Здесь уже подразумевается
история как наука, историческая наука, специальная науч-
ная дисциплина, ведающая изучением прошлого. Соответст-
венно, историк — это человек, изучающий или преподаю-
щий историю, читающий лекции по истории, работающий в
отделе истории краеведческого музея и т.п.

Эта книга и о минувшем, о его уникальном многообра-
зии, и об исторической науке, ее проблемах — спорных, не-
изученных, и, разумеется, о людях, служивших — каждый
по-своему — исторической науке.

Знаменитый российский историк М.И.Ростовцев писал:
«История — часть жизни, и каждое изучаемое явление ис-
торик должен зрительно представить, т.е. оно должно пред-
стать перед ним как картина жизни, а не как теоретическая
абстракция»1.

Эта мысль правильна, и она снова и снова подчеркивает
великую трудность занятия историей, если, конечно, не
Рассматривать ее как материал для занимательного учения,
а посвятить жизнь, стремясь получить неразменный золотой
исторической правды. Долгие годы работы на поприще ис-

1 Скифский роман. М., 1997. С. 46.
торической науки показали мне со всей наглядностью,
какая громада проблем возникала и возникает перед этой
наукой. Она нескончаема и неисчерпаема, как жизнь, ибо
история и есть отражение жизни человеческого общества в
минувшем, которое начинается с последнего удара часов се-
годняшней полуночи и теряется в немыслимой дали тыся-
челетий, в бесчисленной череде поколений. Жизнь так не-
вообразимо богата и многообразна, что невозможно добить-
ся ее адекватного отражения в глобальном масштабе. При
этом человек с каждым днем оставляет все больше и боль-
ше следов своей деятельности, научившись к тому же при
помощи фото и кинокамер, звуковых дисков и т.п. запечат-
левать для глаза и слуха потомков различные ее формы.

Как ни парадоксально, при нынешнем удивительном
обилии информации прошлое оставляет потомкам множест-
во загадок, массу неясного, непонятного, просто отодвину-
того на задний план. А новые времена, меняя сознание
людей, порождают новые оценки, новые взгляды на собы-
тия минувшего.

Историческая наука знает бесчисленное количество фак-
тов низвержения кумиров и возведения на пьедестал персо-
нажей, недавно находившихся в забвении. Отмирают, теряя
актуальность или доказательность многие концепции, про-
блемы, рождаются новые. Для понимания многих явлений
современности необходимо увидеть исторические корни, что
порождает порой неожиданную остроту ранее забытых сю-
жетов.

Таким образом, историк призван не просто описывать
минувшую жизнь, но и объяснять происходившие процессы,
явления, оценивать их с высоты современных знаний, но с
обязательным пониманием, учетом тогдашней исторической
обстановки, тогдашнего уровня человеческого сознания.

Историк призван также определять наличие или отсутст-
вие общих закономерностей развития человеческого обще-
ства, специфику этого развития применительно к различ-
ным странам и регионам, обязательно выявлять динамику
исторических процессов в хронологическом плане.

Особенности политической жизни России XX в., ее уди-
вительные зигзаги, невероятные виражи, крутые переломы
наложили отпечаток на историческую науку, сделали ее во
многом заложницей политики, бросая от монастырски-стро-
гой задогматизированности к беспринципной конъюнктур-
щине, породили быструю и в большинстве случаев научно
не обоснованную смену взглядов и оценок, идеологические
повороты на 180 градусов.

Я, сын века, свидетель и участник развития науки сере-
дины и второй половины столетия, испытал на себе ситуа-
ционные трудности и сложности, отдав дань политическим
установкам пятидесятых-семидесятых годов, иллюзиям
«перестройки» восьмидесятых годов. В то же время я пытал-
ся, собирая, изучая факты, приблизиться к правде истории,
понять и объяснить причины тех или иных событий и явле-
ний. Естественно, противоречивость фактов, отражающая
противоречивость самой ушедшей жизни, рождает разное
понимание проблем прошлого, разные оценки. Отсюда —
неизбежность дискуссий, порой острых. Потому многие вы-
воды и оценки данной книги, отражая субъективное мне-
ние, могут вызвать споры и несогласие. Это не только не
смущает автора, а представляется естественным и желатель-
ным.

Материалы, собранные здесь, писались на протяжении
длительного времени. Книга — плод раздумий над различ-
ными — общими и частными — проблемами отечественной
истории, главным образом истории советского общества. Из
множества проблем выбраны те вопросы, которые мне
представлялись и представляются интересными и важными1,
те, которые, по моему мнению, не потеряли своего научно-
го значения, или подходят под известное определение:
новое — это хорошо забытое старое.

Мне довелось общаться со многими выдающимися дея-
телями отечественной науки. Это были одаренные люди,
обладавшие ярко выраженными индивидуальными чертами,
люди мудрые, которые врожденный талант, разумность и
логичность мышления углубили и укрепили изучением ис-
тории.

Рассказать о них я считаю не только интересным и по-
учительным, но и своим священным долгом. К сожалению,
в этой книге удалось поведать всего лишь о нескольких
наших корифеях. Надеюсь продолжить эту работу и расши-
рить мемуарно-биографический круг своих писаний.

Применительно к каждому разделу, статье, очерку указа-
но время написания или публикации.

Над многими статьями, мемуарными очерками после их
опубликования я продолжал работу, учитывая новые данные
и суждения. В этом случае к такой главе, статье, очерку
даны две даты, фиксирующие время написания и оконча-
тельной доработки.

1 В книгу не включены материалы, писавшиеся в 1987—
1992 гг. и использованные в монографиях: «Наше непредсказуе-
мое прошлое» (М., 1995), «Гражданская война в России: пере-
кресток мнений» (М., 1994) и др.

'Ягкроеш,
'H7>rt‘geD?4 ие,1И.07>Ъ

Другу — историку

Суди спокойней, беспристрастней, -
И ты поймешь в конце концов:
Просчеты мудрецов опасней,
Чем заблуждения глупцов.

Вадим Uleq

Российские просторы: благо или проклятье?

Россия в тяжелейшем кризисе. Угроза полного развала
государства заставляет нас снова и снова задумываться о
дальних и близких причинах кризисных явлений и о том,
как выйти на торную дорогу. В этой связи встает вопрос о
том, какой была Россия на протяжении веков, какой была
она на грани нынешнего столетия и на историческом рубе-
же 1917 г. Сразу же мы сталкиваемся с противоречиями.
Была ли Россия искони отсталой, вечно битой, вечно дого-
няющей? Или была она вечно передовой, родиной всего
самого прогрессивного, согласно иронической присказке
«Россия родина слонов»?

Гигантский разброс мнений существовал и существует.
Наше обществоведение, послушно следуя указаниям поли-
тических лидеров, то и дело меняло свои взгляды на 180
градусов. И.В.Сталин сказал в 1931 г.: «История старой Рос-
сии состояла... в том, что ее непрерывно били за отсталость.
Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били швед-
ские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-
французские капиталисты. Били японские бароны. Били все —
за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культур-
ную, за отсталость государственную, за отсталость промыш-
ленную, за отсталость сельскохозяйственную»1. Достаточно
было прочитать хотя бы один мало-мальски нормальный
учебник истории, чтобы убедиться в уязвимости перечня
разномастных ханов, беков и баронов, неустанно побивав-
ших Россию. Но правда истории была (и остается поныне)
заложницей и наложницей политики.

Исходя из директивных предписаний политики, литера-
туроведы и философы, экономисты и историки — одни
более, другие менее — ревностно критиковали Россию за
отсталость, глубокомысленно обсуждали причины ее веко-
вечного отставания.

Но прошло несколько лет, и тот же генсек стал говорить
о славном прошлом России, и все суждения об ее отсталос-
ти уже расценивались, как крамольные. Вместо слов о том,
что Россию всегда били, стали повторять разудалую пого-
ворку конца XVIII в.: «Русские прусских всегда бивали», и
эта лихость тоже не в ладах с исторической истиной.

Какой же была Россия? Все дело в том, что она никогда
не была одноликой, однозначной, одномерной. Всегда она
сочетала в своем облике черты разных эпох, разных частей
света и географических регионов, разных народов и племен.
В этой противоречивости, многоликости, вероятно, и за-

1 Сталин И.В. Соч. Т. 13. С. 88.
ключается удивительное своеобразие России, ее непохо-
жесть на других.

Эту многомерность выразил более ста лет назад Нико-
лай Алексеевич Некрасов в хрестоматийных строках о Руси
могучей и бессильной, убогой и обильной. Различные при-
чины обусловили эту противоречивость российского облика.
Об их соотношении и субординированное™ можно спорить
до бесконечности. Я хотел бы сказать об одной причине, на
мой взгляд, определяющей. Таковой я считаю не просто ги-
гантские пространства, занимаемые и поныне страной, а
постоянное, длившееся столетиями, расширение занятого
ею пространства.

Это стало важнейшей особенностью России, наложив-
шей огромный отпечаток на все ее развитие. И сами необъ-
ятность и многообразие России суть результат, следствие ее
многовекового территориального расширения.

Значение расширения территории страны и миграций
отмечалось российскими историками. В.О.Ключевский го-
ворил, что славянское население «распространялось по рав-
нине не постепенно, путем нарождения, не расселяясь, а
переселяясь..., покидая насиженные места и садясь на
новые». Ключевский делал на этом основании кардиналь-
ный вывод: «История России есть история страны, которая
колонизуется». Он считал также, что «каждое новое разме-
щение народа» сообщало «народной жизни особое направ-
ление, особый склад и характер»1. Более того, В.О.Ключев-
ский основывал периодизацию истории России на этих «на-
родных передвижениях»1 2.

Начиная с XFV в., с Ивана Калиты шло непрерывное
расширение государственных границ — московского княже-
ства, московского царства, Российской империи. Шло за
счет территорий, населенных единокровными славянскими
народами, за счет территорий, населенных другими этноса-
ми, от татар и узбеков до чеченцев и армян, от чукчей и
якутов до поляков и латышей.

Присоединялись земли не только исстари освоенные и
густозаселенные, но и преимущественно пустынные, целин-
ные. Границы раздвигались во все стороны света — на
запад, к центру Европы, на восток до Тихого океана, к се-
веру до океана Ледовитого, к югу и юго-востоку, в сторону
Ирана, Индии, Турции, Китая.

Расширение территории, происходившее как мирным,
так и немирным путем, подогревавшее конфронтационную
атмосферу в отношениях с другими державами, требовало
постоянного наращивания военного потенциала. Территори-

1 Ключевский В.О. Соч. в девяти томах. T.I. М., 1987. С. 50.

2 Там же. С. 50—51.
альные приобретения не только диктовали необходимость
высокого уровня милитаризации страны, но и сказывались
на всем государственном устройстве России. Поддержание
порядка и единства все разраставшегося конгломерата зе-
мель требовало жесткой централизации, укрепления госу-
дарственного аппарата. Именно включению в состав России
все новых разношерстных территорий страна обязана в зна-
чительной степени появлению сильной центральной власти
и широкому распространению особой формы вооруженных
сил — казачества.

Расширение границы шло неуклонно, на протяжении
более чем шести столетий. Процесс не был равномерным и
плавным, он сопровождался неудачами и отступлениями.

Ливонская война, Смута отбросили Россию на западе,
хотя в то же время — во второй половине XVI и в начале
XVII вв. — она основательно продвинулась на востоке, шаг-
нув за Волгу и Урал.

Неудача постигла Россию и в середине XIX в. в Крым-
ской войне. Но в целом расширение границ шло неуклонно
вплоть до начала XX в. Здесь Россию поджидали историчес-
кие неудачи, ее поступательное движение было остановлено.
Поражение в русско-японской войне не позволило продви-
нуться в Корею и Северо-Восточный Китай. Война против
австро-германо-турецкого блока, война за продвижение на
запад и юго-запад, оказалась непосильной для России и за-
вершилась ее поражением. К 1921 г. Россия по сравнению с
довоенным временем потеряла свыше 800 тыс. квадратных
километров с населением более 30 млн человек. Но после
второй мировой войны страна вновь существенно раздвину-
ла свои границы (не говоря о возникших зонах влияния,
простиравшихся от Индокитая до Эльбы и включавших
даже частицу Западного полушария — Кубу).

В начале 90-х годов XX в. мы стали свидетелями того,
как закончился очередной, видимо, последний, этап самого
гигантского, если считать зоны влияния, расширения Рос-
сии. Закончился крахом, провалом.

Именно в результате развала СССР по-новому встал во-
прос о будущем России, об ее исторических судьбах. И
здесь проблема расширения границ и миграций оказывается
вовсе не праздной, имеющей значение лишь для познания
прошлого. Нет, она является острой, жгучей, насущной
именно в момент, когда шестисотлетний процесс завер-
шился.

Необъятность российских просторов, не раз спасавшая
державу от гибели, являвшаяся, казалось, ее благом, стала в
то же время ее проклятьем. Громко сказано, подумает чита-
тель. Может быть, может быть... Но история России, повто-
ряю, тем и замечательна, что полна парадоксов, противоре-
чий, несовместимых сочетаний. И одно из диалектических
противоречий состоит в порой неожиданном переплетении
позитива и негатива. Да, приращение территорий и мигра-
ции населения имели свои плюсы, умножая общегосударст-
венный потенциал, но в исторической перспективе все это
оборачивалось минусами, ибо страна не умела разумно рас-
порядиться этим потенциалом. А неизменное территориаль-
ное приращение было для России — и в этом, пожалуй, ее
главная особенность — доминантой, упрямо направлявшей
ее по пути экстенсивности. Непрерывное движение населе-
ния на окраины предопределило экстенсивный характер
развития страны. Причем, не эпизодически, а постоянно,
на протяжении столетий.

Конечно, проблему сочетания экстенсивности и интен-
сивности нельзя свести только к фактору территориального
умножения и миграционных потоков. Проблема сложна, у нее
много слагаемых, соотношение которых меняется во време-
ни и подлежит конкретному рассмотрению. Но для России
неизбывная экстенсивность имеет в основе прежде всего ве-
ковое географическое и демографическое расширение.

В западноевропейских странах вынужденно осущест-
влялся курс на интенсификацию, развивались ремесла, со-
здавались промышленные предприятия, поднималась произ-
водительность сельского хозяйства. У многих западноевро-
пейских держав имелись колонии, но эти заморские терри-
тории являли собой другой мир, другое жизненное про-
странство. Они либо откалывались от метрополии, как Со-
единенные Штаты Америки, Австралия, Канада или быв-
шие испанские и португальские колонии, и начинали жить
самостоятельно, либо отвлекали на себя незначительную
часть жителей метрополии, что мало отражалось на ее внут-
ренней жизни. Так было в Индии, Индокитае, Индонезии,
большинстве английских, бельгийских, французских коло-
ний в Африке.

В России дело обстояло иначе. Наличие относительно
«свободных» земель не за морями, а в пределах того же го-
сударства оказывало прямое воздействие на всю его жизнь.
Старые и новые земли становились единым жизненным
пространством. Новые территории нельзя называть коло-
ниями в общепринятом смысле слова, вместе со старыми
землями они образовывали довольно органичное соедине-
ние, своеобразный сплав.

Полиэтничность городского населения, крепкие межре-
гиональные экономические связи, культурные взаимовлия-
ния — все это были серьезные сплачивающие факторы.
Общее жизненное пространство, единое в своем бесконеч-
ном многообразии и многообразное в своем единстве, —
еще одна из особенностей России. Однако, добавлю, соеди-
нение было органичным, но отнюдь не гармоничным.

В такой стране, как Россия, наряду с центростремитель-
ными тенденциями не могло не быть и центробежных. Их
борьба — тоже одна из стержневых особенностей россий-
ской истории1. Уходящие в историю корни центробежных
тенденций объясняют, почему в 1991 г. с такой быстротой
на благодатной почве общенародного стремления к переме-
нам выросли бурьян и чертополох этнического сепаратизма,
и союзное государство развалилось в считанные месяцы.
Вместе с тем, на этом фоне стало яснее, что единое общее
российское жизненное пространство не миф, а реальность
со многими своими плюсами.

Но я возвращаюсь к мысли о том, что пространствен-
ный рост воздействовал на развитие страны не только поло-
жительно, но и отрицательно. Так получалось, что значи-
тельная часть наиболее работоспособных, энергичных эле-
ментов крестьянства не стремилась к повышению произво-
дительности сельского хозяйства. Они, не мирясь с малозе-
мельем и закрепощением, уходили сначала на север, потом
на Дон, на Волгу, на Яик, на Северный Кавказ, в Северную
Таврию, в Сибирь, на Дальний Восток.

По существу, ту же миграционную направленность отра-
жали столыпинская переселенческая политика и освоение
целины в 50—60-е годы XX столетия.

Возможность постоянной массовой миграции оказывала
огромное психологическое воздействие, создавала своего
рода менталитет экстенсивности.

В.О.Ключевский много и убедительно пишет о влиянии
природы Русской равнины на психологию великоросса. Од-
нако можно с еще большим правом вывести эти наблюде-
ния не только из своенравности природы, но и из вечного
движения великорусского населения. Разве не подтвержда-
ют это слова Ключевского о том, что «расчетливый велико-
росс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на
есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопостав-
ляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта на-
клонность дразнить счастье, играть в удачу и есть велико-
русский авось»1 2.

Этот «великорусский авось» был все же не так нерасчет-
лив, как могло показаться. Великороссу всегда было куда
податься в случае неудачи, его всегда ждала — конечно, не
простая, а полная трудностей, опасностей, риска — возмож-
ность махнуть на юг или восток. Безграничность государст-

1 О значении и борьбе центростремительных и центробежных
сил см. следующий раздел.

2 Ключевский В.О. Указ. соч. С. 305.
ва, безграничность миграционных возможностей закрепляла
«авось», превращая в устойчивую (притом не самую луч-
шую) черту национального характера. Ремесленно-промыш-
ленное развитие также шло экстенсивным путем. В России
на протяжении столетий существовало странное, противоес-
тественное сочетание преклонения перед Западом — перед
французским языком, как признаком аристократизма; анг-
лийскими товарами, как эталоном качества; перед итальян-
скими операми, как верхом музыкальности; перед немецкой
точностью и аккуратностью, как образцом умения работать;
перед американским образом жизни, как символом богатст-
ва и процветания, со стремлением к самоизоляции, с само-
уверенным невниманием к иноземным достижениям, с не-
лепой уверенностью, что мы все можем, все сделаем, если
только захотим, что мы медленно запрягаем, но быстро
ездим. Эти тенденции опять-таки опирались на наши не-
объятные и все расширявшиеся просторы, на казавшиеся
неисчерпаемыми природные богатства.

Появилась инерция непрерывного движения, получилось
привыкание к этой инерции. Логическая цепочка прослежи-
вается легко: привыкание к тому, что страна неуклонно рас-
тет и ширится, укрепляет убеждение в неисчерпаемости ре-
сурсов. Отсюда вера в не имеющее аналогов своеобразие
России, в необъяснимые, но чудодейственные качества, в
иррациональность русского духа, в неискоренимую надежду
на отмеченный В.О.Ключевским пресловутый «авось».

Увы, этот менталитет на деле приводил к губительному
отставанию. После неудач, поражений спохватывались и
рывком нагоняли упущенное, а потом снова на рельсах экс-
тенсивности постепенно отставали. Раздвигая границы,
вроде становились сильнее, а на деле слабели. В XVII в.
после Смуты Россия развивалась, как будто, неплохо, воссо-
единилась с Украиной, продвинулась в Сибири, хозяйствен-
ная жизнь была активной. Однако самоизоляция от цент-
рально- и западноевропейских стран не замедлила сказаться.
(Об ее военной слабости свидетельствовали неудачные похо-
ды Голицына на Крым.) Молодой Петр был потрясен, посе-
тив захолустную по европейским масштабам немецкую сло-
боду в Москве. Слобода на Яузе показалась ему настоящим
парадизом в сравнении со старозаветной Москвой.

И в самом деле, благополучная, казалось, Россия, иде-
ально расположенная между Европой и Азией, без каких-
либо видимых причин, а в силу собственной отстраненнос-
ти от Запада, отстала в экономическом и культурном отно-
шениях.

Петр I «уздой железной Россию поднял на дыбы», т.е.
попытался, как мы бы сейчас сказали, перевести ее на рель-
сы интенсивного развития. Россия стала двигаться быстрее,
хотя экстенсивная инерция сохранялась и оказывала свое
влияние. Несмотря на громкие победы над турками при
Екатерине, великую славу Отечественной войны 1812 г.,
Россия внутренне слабела. Она проморгала промышленную
революцию, начавшуюся в Англии в XVI11 в., она, сохраняя
крепостное право, отставала в социально-общественном
развитии.

Один из самых блистательных русских писателей Нико-
лай Семенович Лесков с удивительной образностью и глу-
биной показал российское отставание. Мы возносим лес-
ковского Левшу за его великолепное мастерство. Имя
Левши стало именем нарицательным для русского мастера,
способного и блоху подковать. Но в своих восторгах мы за-
бываем, что блоха, подкованная Левшой, перестала танце-
вать, а мастерство аглицких умельцев в том и состояло, что
блоха заводилась ключиком и танцевала. Забываем и о том,
что Левша, обласканный англичанами, по возвращении на
Родину, столкнулся с российской действительностью и
умер, как бродяга.

Драматическое поражение в Крымской войне (как Нарва
сто пятьдесят лет перед тем) показало слабость и отсталость
России. Затем последовали судорожные рывки, импульсив-
ное продвижение, но внутренняя слабость, обусловленная
экстенсивностью развития, не была преодолена. Поражения
в войнах с Японией и Германией доказали слабость со всей
очевидностью. Социальные революции 1917 г. были своеоб-
разной реакцией на слабость и отставание России, стали
своего рода попыткой вырваться вперед, преодолеть отста-
лость. И рывок состоялся, рывок удался, но методами куда
более жестокими, чем петровские. Цена рывка оказалась
слишком велика. Продвижение вперед было подобно про-
движению сильной армии со слабым тылом. Развитие стра-
ны снова приняло экстенсивный характер. С конца 50-х —
начала 60-х годов, когда западные страны успешно осущест-
вляли новую научно-техническую революцию, преобразовав-
шую и промышленность, и сельское хозяйство, и само обще-
ство, Советский Союз стал снова отставать. Хищнически
эксплуатировались нефтяные месторождения, вырубались
леса, загрязнялись поля и водоемы, пересыхали реки и моря,
старело и ветшало фабричное оборудование.

Экстенсивное развитие достигло апогея. И именно экс-
тенсивность в новых формах стала одной из главных при-
чин тупика, кризиса, в котором оказалась страна после ап-
реля 1985 г. Неумелые, некомпетентные попытки перевести
страну на новые рельсы привели к развалу экономики и к
развалу государственности.

Россия получила суверенитет, но она оказалась в поло-
жении, невиданном в ее истории. Разом и в невероятных
масштабах произошло усекновение территории. Длившаяся
более шести столетий эпоха территориального расширения
России закончилась, видимо, навсегда. Россия оказалась в
странных (не имеющих исторических аналогий) границах,
оставив за своими пределами более двух с половиной десят-
ков миллионов русских.

Не буду анализировать причины развала СССР и рас-
суждать по поводу того, хорошо это или плохо и каковы
будут последствия. На мой взгляд, это не просто плохо, это
катастрофично и последствия межнациональные, внешнепо-
литические, внутриполитические будут самыми тяжелыми.
Но я веду речь сейчас не об этом. Я принимаю распад
Союза, как неумолимую реальность, исхожу из факта неиз-
бежности существования России в ее нынешнем виде.

Произошел гигантский, нами еще не осознанный пере-
лом в исторической судьбе России. Должен произойти пси-
хологический перелом и перелом социально-экономичес-
кий. Должен произойти поворот, меняющий всю концепцию
исторического развития страны. Изменение статуса России и
ее границ должно изменить нас самих, русских.

Нет другого выхода, кроме действительного, не провоз-
глашаемого на словах, а осуществляемого на деле поворота
к интенсивному развитию. Надо не просто перестать наде-
яться на неисчерпаемость наших недр, неистощимость гид-
роэнергетического потенциала, необозримость лесов и сте-
пей, а осознать, что эпоха неисчерпаемости, необозримости
и неодолимости расширения пределов ушла окончательно и
бесповоротно. Надо не просто осваивать новейшие техноло-
гии, но создавать современные наукоемные производства,
добиваться того, чтобы не наука дралась за внедрение на
предприятия своих достижений, а предприятия дрались за
возможность использовать у себя научные открытия.

России пора перестать разбрасываться, швырять по
ветру свои богатства. Она должна стать бережливой во всем,
включая собственные силы. Русские были и остаются на-
цией размашистой, безоглядной, привыкшей к простору, к
безграничности. Они должны стать нацией, развивающейся
не вширь, а вглубь.

Нынешний акт исторической драмы России начинается
на грани трагедии. Сейчас Россия унижена и оскорблена,
чего не скрыть пустыми, обманными рассуждениями о воз-
рождении российской государственности, игрой в россий-
скую символику, вроде нового, не имеющего слов, гимна,
двуглавого орла и трехцветного флага. Россия поднимется,
расправит плечи, но на принципиально иной основе, когда
мы, русские, на деле докажем, что поняли суть новых тре-
бований, выдвинутых жизнью и историей.

1992 г.
Борьба центробежных и центростремительных
тенденций — стержень российской истории

Каждое государство с более или менее длительной исто-
рией испытало в своем развитии влияние противодействую-
щих сил и тенденций.

Наличие и противоборство разных тенденций — важный
и непременный фактор исторического процесса. Среди них
одно из главных мест занимают тенденции к государствен-
ному единству, к объединению вокруг сплачивающего цент-
ра и обратные — к дроблению, обособлению. В разных
странах, в различные эпохи эта борьба принимает самые не-
ожиданные формы, и борющиеся силы поражают своим
многообразием. Свободолюбивые племена, мятежные баро-
ны, богатые города, стремившиеся к независимости провин-
ции, удельные князья, покоренные народы.

В иных странах эта борьба сказывалась больнее, острее,
в иных оказывала меньшее влияние. Иногда эта борьба
приводила к полному распаду некогда могучих держав,
иногда, напротив, центр находил такие надежные обручи,
что скрепленные ими «бочки» стояли целехонькими столе-
тьями. Хотя ничто не вечно под луной.

Пожалуй, никто не будет спорить, что в России воздей-
ствие этих тенденций было особенно велико, быть может,
уникально. Это нетрудно объяснить территориальной мас-
штабностью и многообразием географических, экономичес-
ких и прочих условий. На протяжении всей истории России
страна никогда не состояла из одинаковых слагаемых, не
была однородной, а мультиочаговой, суперконгломератной.
Поэтому нельзя понять нашу историю без изучения различ-
ных сил на разных этапах, их соотношения, без учета борь-
бы тенденций центростремительных и центробежных.

Надо оговориться, что мы нередко абсолютизируем по-
нятие «Россия» как тысячелетнего неизменного колосса, от-
влекаясь при этом от кардинальных трансформаций, кото-
рые это понятие претерпело. Когда мы говорим «тысячелет-
няя история России», мы иногда забываем, что речь идет,
но сути, о различных государствах. Я имею в виду не изме-
нения, естественно обусловленные временем, а изменения
принципиального характера. Зыбкая и многоликая об-
щность, именуемая древнерусским государством, — одно;
соперничающие княжества — татарские данники XIII—
XIV вв. — другое; московское царство — третье; послепет-
ровская империя — четвертое и т.д. Поэтому стремление
вывести особенности, неизменно присущие России, от ве-
щего Олега до Ельцина, большей частью не имеет научного
основания. Исторические аналогии заманчивы, но обманчи-
вы. Другое дело, что своеобразные черты России можно
разделить на те, которые присущи всему тысячелетию и те,
которые проявлялись (или проявляются) на отдельных эта-
пах. Одну из особенностей, протянутую от Гостомысла
сквозь века, блистательно сформулировал А.К.Толстой — в
бессмертном рефрене:

Земля наша обильна,
Порядка ж нет, как нет.

В.О.Ключевский, к примеру, показал извечную неизмен-
ную закономерность российского исторического процесса
как исходящую из непрерывных миграций.

Учитывая несомненную условность выявления особен-
ностей, действовавших во всем тысячелетии, можно все же
сказать, что так или иначе, чертой, которая прошла через
все этапы российской истории была борьба центробежных и
центростремительных тенденций. Для России эта борьба —
стержень, вечная спутница, одна из ключевых особеннос-
тей. Она приводила к трагическим коллизиям, к распаду и
к удивительным валетам и после очередного развала к оче-
редному возрождению.

Борьба этих тенденций всегда оказывала огромное,
порой определяющее воздействие на всю жизнь России, в
частности на особенности государственного устройства, тре-
буя укрепления центра, способного жестко противостоять
сепаратистским устремлениям.

Я не раз писал о такой черте российской истории, как
почти непрерывно длившееся 600 лет расширение террито-
рии, что, в частности, способствовало развитию по экстен-
сивному, а не интенсивному пути.

Конечно же, это расширение также отражало борьбу
центробежных и центростремительных тенденций.

Государство вело завоевательные войны, присоединяя
новые земли, укрепляя свою мощь, вовлекая в свою орбиту
все большие территории и массы населения — это опосре-
дованное выражение центростремительных тенденций.

Многие народы (Польша, Кавказ, Средняя Азия) боро-
лись с оружием в руках против русского завоевания — это
опосредованное выражение центробежных тенденций.

Другие народы — от грузин до башкир — добровольно
входили в состав России, и это прямое выражение центро-
стремительности.

Бросим беглый взгляд на историю России, чтобы убе-
диться, что несмотря на кардинальные изменения в составе
и положении страны, эти тенденции и их противостояние
неизменно в менявшихся условиях оставались.

Общепризнанно, что Древняя Русь являлась сложным
конгломератом племенных и территориальных единиц с по-
движными границами. И потому стремление центра —
Киева, затем Владимира — преодолеть раздробленность и, с
другой стороны, стремление княжеств обрести максимум
самостоятельности, составляли главное русло политической
жизни в X—XIII вв. Были времена расцвета и блеска цент-
ральной власти сначала в Киеве, потом во Владимире. Но
они чередовались с временами практически полной раз-
дробленности.

Социально-экономические факторы, безусловно, нельзя
сбрасывать со счета, но формационный подход не смог
дать объяснения смене фаз — то собирания, то распадения
>с мель.

Значение внешнего фактора бесспорно, но бесспорно и
другое — будь Русь единой, монгольское нашествие не пре-
вратилось бы в завоевание. Отсутствие сплачивающей осно-
вы, преобладание центробежных сил сказались губительно.

Новый этап сплочения начался на другой базе — мос-
ковской. Новые условия, новые участники, но старая суть —
борьба двух тенденций. Новая форма центростремительнос-
1И — последовательное усиление одного княжества за счет
ослабления и поглощения других.

Московские князья опирались на возраставшую потреб-
ность в национальной идее, на необходимость отпора внеш-
ней опасности.

Москва проявляла выдержку, дальновидность, ее арсе-
нал был многообразен. Иван Калита способствовал центра-
лизации мошною, Дмитрий Донской — мечом воина, Иван
Третий — искусством политика, Грозный — топором палача.

С XVI в. с расширением территории Московского госу-
дарства начали сказываться этнические моменты — ведь к
концу века в России жило, кроме русских, до 20 народностей —
украинцы, белоруссы, народы Поволжья, Севера, население
части Северного Кавказа. Центру становилось труднее
справляться с контролем над расширявшейся территорией.
Одна из причин возникновения Смуты начала XVII в. —
это недовольство усилением центра. Оставалась недорублен-
ная Грозным боярская строптивость, а теперь добавились
еще трудности контроля над окраинной многоплеменной
вольницей, прежде всего казачеством. Парадокс Смуты за-
ключался в том, что центральная власть съела сама себя и
перестала быть сплачивающей силой. Но тенденция к спло-
чению, преодолению Смуты появилась снизу. И победила,
доказав свою жизненность, получив поддержку самых раз-
личных слоев населения.

Несколько слов о казачьем факторе. Думаю, что значе-
ние его было велико и неоднозначно. Любопытно просле-
дить борьбу в XVI—XVIII вв. среди казачества, вокруг каза-
чества, за казачество. С XV в. казаки донские, днепровские,
гребенские, затем терские, яицкие, сибирские, волжские и
др. осваивали окраинные земли. Они нуждались в поддерж-
ке Москвы, но хотели и автономии. Москва нуждалась в
казаках для охраны и расширения границ, но стремилась
ограничить казачьи вольности. В XVIII в. отношения между
казаками и государством стабилизировались. На мой взгляд,
это яркий пример компромисса в пользу центра.

В XVIII—XIX вв. борьба тенденций все более отчетливо
приобретала национальный характер. С середины XVII в.
первостепенное значение приобрел малороссийский фактор.
Во взаимоотношениях Украины и России обе тенденции
прослеживаются со всей рельефностью. Переяславская Рада
была мощным проявлением центростремительной тенден-
ции. Действия таких гетманов, как младший Хмельницкий —
Юрий, Брюховецкий и, наконец, Мазепа, наглядно выража-
ли тенденцию центробежную.

С конца XVIII в. на первое место выдвинулся польский
фактор. Три крупных, требовавших серьезного напряжения
сил, польских восстания за 70 лет, — безусловно, убедитель-
ное свидетельство значения этого фактора, носившего цент-
робежный характер.

Я говорил уже о войнах кавказских и среднеазиатских.
Но вот в 1859 г. князь Барятинский в Гунибе пленил Ша-
миля, в 1864 г. подавлено польское восстание, в январе
1881 г. Скобелев взял Геок-тепе, предрешив полное присо-
единение Туркмении.

Военная форма борьбы тенденций завершилась.

Конец XIX и начало XX в. характеризуются явной про-
тиворечивостью в соотношении тенденций. Решающее зна-
чение имело развитие экономических межрегиональных
связей. Экономика становилась доминантой сцепления.
Специализация регионов, не имевших практически других
рынков, кроме общероссийского, создавала весьма надеж-
ную базу для единения. Нельзя недооценивать миграцион-
ные потоки, выплескивавшие из средней России массы рус-
ского населения, которое, несомненно, было цементирую-
щим началом во всех концах страны. Русское население об-
разовывало мощные компактные массивы в таких крупных
национальных регионах, как Украина, Казахстан. В боль-
шинстве национальных районов, включая Украину, Бело-
руссию, Закавказье, Северный Кавказ, Среднюю Азию го-
родское население было полиэтничным.

Эффективной оказалась национально-социальная поли-
тика царизма. Правящие круги большинства народов импе-
рии совсем неплохо устроились в союзе с петербургскими
наместниками. Грузинская, польская аристократия входила
в российский истеблишмент. Кавказские, среднеазиатские
баи, беки, ханы не просто сохраняли привилегии — они по-
лучили для них лучшую охрану. Нефтяные промышленни-
ки, торговцы хлопком, каракулем, фруктами, винами, таба-
ком не чувствовали национальной ущемленности.

Итак, к концу XIX в. казалось, что центробежные силы
заметно ослабели. Однако они не исчезли, крот истории за-
рывал их глубже, делая более опасным.

Рассуждая чисто логически, невозможно представить,
чтобы в огромном государстве, где титульная нация, начи-
ная с XVIII в., не составляла большинства населения и ни
одна нация, не считая, может быть, Финляндии и частично
Польши, не имела своей даже административной автоно-
мии, чтобы в такой стране не было у народов стремления
получить хоть какую-нибудь самостоятельность.

Уже 1905 г. показал серьезность национального потен-
циала в революционном потоке. Но и революционные, и
просто оппозиционные партии, хотя много говорили и пи-
сали о свободе народов, но не слишком рассчитывали на их
активность. И власть не ожидала большого подвоха от ино-
родцев.

Когда в глубинных слоях торфяника начинается тление,
его долго не замечают. Относительное предвоенное нацио-
нальное спокойствие в России было обманчивым. Это
было спокойствие Везувия перед извержением, погубившим
Помпею.

В Австро-Венгрии в XX в. не было сколько-нибудь за-
метных национальных выступлений. От одного удара, прав-
да, мощного — поражения в войне — империя рассыпалась
сразу. Она рассыпалась навсегда, что свидетельствовало о
практическом отсутствии сплачивающих сил.

В России было два мощных толчка — война и револю-
ция. Они совпали по времени.

Великая российская империя распалась тоже быстро, но
не так просто и легко, как Астро-Венгрия, и главное — не
навсегда. Быстроту распада можно объяснить многими при-
чинами. Огонь в торфянике вырвался наружу.

Конечно, влияние внешних сил было значительно. Мно-
гие регионы объявляли себя независимыми в условиях ино-
странной оккупации. И Германия, и Турция, и Антанта де-
лали все, чтобы развалить Россию.

В Грузии, Латвии, Литве, Эстонии с провинциальной
закомплексованностью празднуют провозглашение незави-
симости, осуществленное под сенью немецких штыков.

В гражданской войне выступали три силы — белое дви-
жение, Советы и националы. Удивительно, но главные про-
тивники — белые и красные — практически представляли
центростремительность. Национальные силы — центробеж-
пость. Белые стремились к восстановлению единства России
па старой основе. Этим они отталкивали националов, что и
стало одной из причин их поражения.
Советы нашли новую форму государственного устройст-
ва. Парадокс в том, что лозунг свободного самоопределения
оказался не разъединяющим, а сплачивающим.

Неправильно считать образование СССР волюнтарист-
ским, авторитарным шагом. Пять лет прошло со времени
революции до образования СССР. Действовали, переплета-
лись различные факторы. Значителен был внешний фактор —
иностранная интервенция, сильно укреплявшая центробеж-
ную тенденцию. Социально-политические факторы работа-
ли в пользу объединения. Девиз объединения для борьбы с
отечественными и мировыми эксплуататорами находил под-
держку у широких масс разных народов. Шла гражданская
война, и фактор военный сыграл, может быть, решающую
роль. Но ведь и победа на полях сражений имеет под собой
социально-политическую и экономическую основу.

Пять лет от развала империи до образования СССР —
время самого острого и напряженного противостояния двух
тенденций. Возрождение единого государства на федератив-
ной основе было историческим компромиссом. Этот ком-
промисс себя оправдал. Советский Союз оказался государ-
ством крепким.

Я считаю создание национальных советских республик и
областей правильным и прогрессивным. Разумным и гиб-
ким представляется и система разностепенной самостоя-
тельности — союзные республики, автономные республики,
автономные области, национальные округа. Справедливо и
то, что все национальные образования имели пропорцио-
нальное представительство в высших органах власти.

Другое дело, что была допущена масса ошибок. Грани-
цы автономий устанавливались торопливо, ненаучно, зачас-
тую на глазок, иногда как бы вырубались топором, а нужен
был резец ювелира. Чересполосица проживания этнических
групп оказалась огромной. Границы постоянно уточнялись,
но это не было эффективным. Ошибкой было включение
населенных русским компактным большинством территорий
в национальные автономии.

Эти примеры у всех перед глазами. Вот Казахстан, куда
были включены области, где казахи составляли абсолютное
меньшинство. Не будем уж вспоминать, что до 1925 г. в со-
став Казахстана входил даже Оренбург.

Белоруссия возникла первоначально в составе 6 уездов
Минской губернии. В марте 1924 г. из РСФСР в Белорус-
сию были переданы 8 уездов Витебской губернии, 6 уездов
Гомельской, отдельные территории Смоленской губернии. В
1926 г. произошло второе укрупнение Белоруссии за счет
Гомельской губернии.

О районах с компактным русским населением на Украи-
не вопрос и не ставился.
Сложность ситуации была явно недооценена. Ленин, ве-
ликий прагматик, в данном вопросе оказался революцион-
ным романтиком. Он абсолютизировал ненависть ко всему
парому. Россия — тюрьма народов. Значит, надо дать сво-
боду всем, распахнуть камеры, в которых сидели национа-
лы. Но распахнув, увидели — в одной камере три национала
и семь русских. Но нацменов превратили в титульную
нацию за то, что она считалась коренной, а русские в дан-
ной республике стали нацменами. Ленин невольно перенес
комплекс вины царизма за порабощение народов — на всех
русских.

Русские земли передавались республикам массово и ши-
роко. История не знает такой бескорыстной щедрости. Пар-
|ийно-советское руководство исходило из сознания услов-
ности границ, из абсолютной уверенности в незыблемость
Союза и из однобоко понимаемого интернационализма —
более развитый народ помогает менее развитому. Это в
принципе благородно и позитивно, но на практике порож-
дало противоречия и негатив.

Так рождалось понятие «старший брат», хотя в ходе так
называемой «коренизации» неграмотный младший брат ста-
новился начальником над старшим.

Так раздавались не только земли, но и облегченные ву-
ювские дипломы, так с отеческой заботой из недоучивших-
ся сынов степей и гор делали профессоров, докторов, ака-
демиков.

Благодарность оказалась безмерной, и 25 млн русских
стали с 1992 г. пожинать ее плоды в полной мере.

Ошибки ошибками, но создание автономий и создание
СССР на определенный период себя оправдало.

За время существования СССР единство народов укре-
пилось в огромной степени. Нет нужды перечислять все
линии, по которым шло укрепление, — их много, и они из-
вестны. За последние годы положительные стороны со-
вместной жизни народов за 70 лет в СМИ затушевываются.
11е думаю, что это имеет научное обоснование.

Единый народнохозяйственный комплекс — не выдум-
ка, а реальность. Огромный рост культуры, образования при
помощи прежде всего российской интеллигенции, взаимо-
влияние и взаимообогащение культур — также не выдумка,
а реальность.

Появился ряд общих черт, характерных для всех народов
Союза. Новой наднациональной общности не сложилось,
но осмеянные конъюнктурщиками слова известной песни
«мой адрес — Советский Союз» не столь надуманы, как их
пытаются представить. Распространение интернационализма
а высоком смысле и ослабление национальной розни на
бытовом уровне, осознание «чувства семьи единой» — все
это имеет под собой реальные основания. Вспомним хотя
бы такие яркие примеры, как взаимопомощь народов во
время стихийных бедствий типа Ашхабадского и Ташкент-
ского землетрясений.

Особо можно и должно сказать о войне, которая высве-
тила как положительные стороны существования единого
государства, так и наличие сепаратистских настроений, ко-
торые в мирное время были приглушены.

Но вряд ли можно сомневаться в том, что во время
войны центростремительные силы оказались, безусловно,
значительнее, мощнее центробежных.

Меня удивляет и огорчает то, что российские руководя-
щие деятели, отмечая день Победы в 1995 г., не удосужи-
лись сказать о дружбе и сотрудничестве народов СССР в
ходе войны, хотя она, война, была войной Советского
Союза, а не только России.

Давно сказано, что наши недостатки суть продолжение
наших достоинств. И в развитии нашего многонациональ-
ного государства это сказывалось все больше и больше.
Единый народнохозяйственный комплекс — хорошо. Но на
практике это нередко приводило к ущемлению интересов
республик в интересах Союза в целом. Убедительный при-
мер — Узбекистан, где хлопководство стало превращаться в
монокультуру.

Стремительный рост национальных кадров породил
многочисленную, хваткую, честолюбивую номенклатурную
элиту, которая хотела большей самостоятельности.

Элита чутко улавливала изменения международной об-
становки. В довоенные годы большинство стран Африки и
Азии находилось в колониальном рабстве, а народы СССР
имели национальную государственность. К 80-м годам в
мире возникли десятки независимых государств — членов
ООН, а суверенитет советских республик не расширился. И
советская национальная элита с завистью поглядывала на
амбициозных лидеров молодых африканских республик,
горделиво поднимавшихся на трибуны международных фо-
румов.

А в СССР год за годом права республик ущемлялись,
централизация становилась гипертрофированной, Советский
Союз все более превращался в унитарное государство, хотя
большинство республик развилось и окрепло. Исторический
компромисс, достигнутый в связи с образованием СССР,
исчерпал себя.

Возник синдром вырастания из старого костюма. Требо-
валось найти новые формы компромисса, союза народов,
ибо старые рамки стали тесными, требовалось сшить новый
костюм. Было ли это возможно? Безусловно! Увы! Как и в
Смуту XVII в. центр занялся своими разборками. На поли-
1ических игрищах делали примерку нового костюма под
личные амбиции, а не под нужный рост. Общий кризис, ох-
вативший страну, ослаблял прежде всего центр. На этой
благодатной почве чертополох этнического сепаратизма за-
мутил все ростки разумных решений.

Руководство СССР топталось на месте, выдвигая мало-
реальные проекты. Формула Горбачева «сильный центр,
сильные республики» оказалась лишенной практического
содержания. Поэтому нового костюма не сшили, а на ста-
ром швы расползлись с пугающей быстротой. Номенклатура
региональная, призванная служить сплачивающей вертика-
лью, незамедлительно повернулась в сторону сепаратизма.

В 1917 г., как уже упоминалось, империя испытала два
юлчка. А в 1991 г. СССР и без толчка рассыпался. И при-
мер был дан не кем иным, как Москвой. Очередной пара-
докс. Пока Москва российская не потребовала независи-
мости от Москвы всесоюзной, все можно было уладить.
Пока Москва российская не заявила о безбрежном сувере-
нитете, ограниченном лишь размерами глотки — берите,
сколько проглотите, все можно было провести разумно и
ципилизованно.

Кто мог в 1988 г. предположить, что выстрелы в Кара-
оахе положат начало сходу снежных лавин во всесоюзном
масштабе? Не в Карабахе дело — эту локальную вспышку
легко было загасить. Хотя союзное руководство не смогло
сделать даже этого.

Не Карабах был гранатой, взрыв которой сдетонировал
па весь Союз. Но он показал, что тротил заложен, бикфор-
довы шнуры готовы всюду, и можно подносить зажигалку и
в Тбилиси, и в Баку, и в Вильнюсе, и во Львове.

Так до нового костюма дело и не дошло, а от старого
кому-то достался пиджак, кому-то — жилетка, а народам —
от жилетки рукава. Возникло постсоветское пространство,
где вместо единого государства налицо 15 независимых рес-
публик плюс 4 непризнанные, но реально существующие
республики.

СССР распался, центробежные тенденции победили.
Значит борьба тенденций прекратилась? Конечно, нет. На-
чался принципиально новый этап борьбы. Он имеет совер-
шенно новое содержание и новые формы. Раньше решался
вопрос: сохранить единое государство или разрушить. С
1992 г. стал решаться вопрос другой: произойдет новое со-
бирание земель или усилится разъединение.

Я убежден, что Союз возродится, в новых, разумеется,
формах. У некогда могучего древа единства народов СССР
пожухла крона, но корни по-прежнему крепки. Надеюсь,
что крона зазеленеет вновь.
Но это вовсе не детерминировано, не запрограммирова-
но, не предопределено расположением звезд на небосводе.

Я не согласен с оптимистами, которые считают, что
стремление к единству возобладает автоматически, и время
работает на нас.

Да, центростремительная тенденция не умерла. Она
проглядывает всюду — в экономической, политической, де-
мографической, культурной сферах. Но время работает про-
тив нее.

Политическая верхушка во всех постсоветских республи-
ках крепко держит бразды. Она получила больше, чем меч-
тала, и не расстанется с этим без схватки. Прошла эйфория
независимости, погасли демократические фонарики, оста-
лись реальные рычаги управления. Опыт показывает, как
много это значит.

Чрезвычайно активно на просторах СНГ некогда далекое
зарубежье. Восточные, европейские, американские струк-
туры экономически, политически, идеологически закрепля-
ются в ближнем зарубежье, создав там уже мощные опор-
ные пункты, которые они запросто не отдадут.

В то же время активность России совершенно недоста-
точна. Россия не стала магнитом для тех, с кем недавно,
взявшись за руки, водила хоровод дружбы. Гравитационных
ресурсов у нынешней России оказалось совсем не много.
Государство, развернувшее разрушительную войну в Чечне,
не могло стать центром притяжения.

Снова на авансцене оказался украинский фактор. Без
Украины все интеграционные попытки будут иллюзорными.
Главный экзамен на тему, какие тенденции сильнее —
центробежные или центростремительные, придется сдавать
между Конотопом и Брянском, где, как я убедился, подвер-
гаясь в поезде таможенным и паспортным проверкам, про-
ходит граница между Украиной и Россией.

Как ни горестно признавать, но девяностые годы прошли
не в пользу единства, а с преобладанием центробежных сил.

Я не хотел бы заканчивать на печальной ноте и поэтому
обращаюсь к поэзии.

В 1870 г. Ф.И.Тютчев, имея в виду славянское единство,
набросал знаменитые строки:

Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...

Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней.

Тютчев не был наивен. Но он был не только дипломат,
но и поэт. В данном случае говорил поэт. Для нас неприем-
лемы железо и кровь. Это насилие. Любовь желательна, но
в политике — это идеал недостижимый. Любовь — понятие
не политическое. Ближайшие годы покажут. Либо центро-
бежные силы на геополитическом пространстве, именовав-
шимся СССР, победят окончательно и бесповоротно. Либо
центростремительные силы одержат верх разумом, общими
интересами, расчетом, выгодой, общностью исторических
судеб. И любовью тоже.

1995 г.
Государство и демография в СССР

Среди демографов распространено мнение о том, что
воздействие государства на демографические процессы сво-
дится лишь к регулированию роста населения1. Однако
само понятие «демографические процессы» весьма широко
и многообразно, включая не только проблемы рождаемос-
ти, смертности, миграций, изменений в половозрастном и
национальном составе, но и семьи, здравоохранения, усло-
вий труда, быта и т.д. Поэтому понятие «воздействие госу-
дарства на демографическую ситуацию» отличается от по-
нятия «государственная демографическая политика». Госу-
дарственное воздействие понимается мною достаточно ши-
роко, включая многообразные прямые и косвенные прояв-
ления влияния государства на естественное и механическое
движение населения.

Не говоря уже о войнах, социально-экономические и
политические события (в т.ч. государственные акции) ока-
зывают прямо или опосредованно самое существенное воз-
действие на демографическую ситуацию.

Изучение влияния социально-экономических и полити-
ческих событий, явлений, процессов на процессы демогра-
фические составляет важную часть исторической демогра-
фии. Предметом ее изучения является не только естествен-
ная динамика численности и состава населения, но и все
параметры, характеризующие население в контексте много-
образия и сложности исторического процесса.

Задача данной статьи в том, чтобы показать основные
направления, по которым в первые два послереволюцион-
ных десятилетия в СССР государством оказывалось воздей-
ствие на демографические процессы. При этом, разумеется,
автор исходит из того, что происходившее в СССР корен-
ным образом отличалось от происходившего в других стра-
нах.

Автор стремился показать конкретные направления воз-
действия государства на демографические процессы. По
каждому направлению продолжаются исследования, про-
должаются дискуссии, существуют противоречия — порой
существенные. Автор стремился определить комплекс на-
правлений, рассмотреть их в совокупности и взаимовлия-
нии, показать их масштаб и значение.

1 О различных точках зрения по этой проблеме см. в сб. «Про-
блемы исторической демопэафии СССР» / Отв. ред. Ю.Поляков.
Киев, 1988.
Государственные структуры и государственная политика
и России (с 1922 г. — в СССР) после революции 1917 г.
стали приобретать возрастающее воздействие на демографи-
ческую ситуацию. Государство обладало неограниченной
политической властью, оно сосредоточило в своих руках
нею экономику страны. Поэтому его воздействие на демо-
графическую ситуацию шло как по линии административ-
но-политической, включая репрессивные меры, так и по
пинии социально-экономической.

В ряде публикаций советское государство нередко рас-
сматривается и характеризуется как бы вне времени и про-
странства, обобщено, как нечто неизменное на протяжении
почти 75-летнего его существования. Между тем, государст-
венная политика, роль государства, в том числе степень его
воздействия на демографические процессы менялись на раз-
ных исторических этапах и были неодинаковы в различных
регионах.

Время революции и гражданской войны (включая голод
1921 — 1922 г. как последствие войны) охарактеризовалось
огромными потерями населения. Потери были обусловлены
целым комплексом причин. Важнейшие из них: 1) Значи-
1ельные боевые потери в Красной, Белой армиях, а также в
разнообразных повстанческих (боровшихся и против белых,
и против красных) отрядах. Эти потери доходили до 2,5 млн
человек1.

2)	Повышение смертности и снижение рождаемости.
Несмотря на неполноту и противоречивость данных, несо-
мненно, что баланс между рождаемостью и смертностью
носил отрицательный характер. Рост смертности объясняет-
ся многим причинами, в т.ч. голодом, отсутствием медика-
ментов, разрушением системы здравоохранения. Особое
(начение имели эпидемии. От остроинфекционных заболе-
ваний (возвратный, сыпной, брюшной тифы, оспа, дизенте-
рия) погибло за три года войны более 2 млн человек1 2.

3)	Массовые репрессии со стороны всех участников
|ражданской войны, включая войска Германии, Австро-
Венгрии, Англии, США, Японии, Франции, карательные
органы Советской власти и белогвардейских правительств,
партизан, повстанцев, полууголовные и уголовные отряды.

1 См.: Поляков Ю. Советская страна после окончания граж-
данской войны. Территория и население. М., 1986. С. 104.

2 См.: Волков Е.З. Динамика народонаселения за 80 лет. М.,
1930. С. 189 — 191. Все цифровые данные — в границах СССР,
существовавших до сентября 1939 г.
Чрезвычайная трудность определения жертв репрессий
усугубляется разными критериями. В число жертв включа-
ются не только лица, казненные по приговорам судов и
трибуналов, но и заложники, пленные, красные партизаны,
мятежники-крестьяне, люди, погибшие во время налетов
различных банд. Многие современные ученые считают, что
установить точные цифры погибших в «ходе красного или
белого террора не представляется возможным»1.

С известной долей условности можно считать, что жер-
твами террора, бандитизма и т.п. стали более 1 млн человек.
Особо надо отметить жертвы еврейских погромов, осущест-
влявшихся главным образом белогвардейцами и различными
бандами (до 300 тыс. погибших).

4)	Массовая эмиграция, составившая от 1,5 млн до
2 млн человек.

Население страны в 1917 — 1921 гг. сократилось в сопо-
ставимых границах в беспрецедентных масштабах.

Осенью 1917 г. население России составило 147644,3 тыс.,
а на начало 1922 г. — 134903,1 тыс. человек1 2. Убыль населе-
ния составляет таким образом около 13 млн человек. Пред-
революционный уровень был достигнут лишь к 1926 г.,
когда перепись 17 декабря этого года определила население
СССР в 147 млн человек3.

Отличительной чертой периода революции и граждан-
ской войны стали значительные изменения в социальной
структуре общества. В результате мероприятий государства
исчезли класс помещиков, крупные и средние предприни-
матели в промышленности и торговле, серьезно ослаблено
зажиточное крестьянство («кулачество»). Уменьшилась чис-
ленность крестьянской бедноты, значительно увеличился
слой средних крестьян («середняков»). Следует отметить, что
эти перемены почти не затронули социальную структуру насе-
ления Казахстана и Средней Азии и в меньшей степени —
национальных районов Кавказа.

В 20-е годы воздействие государства на демографичес-
кие процессы было незначительным. Оно распространялось
лишь на социальную сферу, в которой государство разреша-
ло (но не поощряло) рост новой буржуазии («нэпманов») в
городе, разрешало (но не поощряло) рост зажиточного крес-
тьянства и поддерживало крестьянство среднее и бедное.

В эти годы государство предпринимало весьма ограни-
ченные в силу скудости ресурсов меры по созданию систе-
мы охраны материнства и младенчества, по расширению

1 Литвин А.Л. Красный и белый террор в России. 1917—1922 //
Отечественная история. 1993. № 6. С. 55.

2 См.: Поляков Ю. Советская страна... С. 94.

3 См.: Народное хозяйство СССР в 1959 г. М., 1960. С. 7.
бесплатного здравоохранения и общедоступной рекреацион-
ной системы, проводило мероприятия по ликвидации негра-
мотности и расширению школьной сети.

С конца 20-х годов ситуация существенно изменилась.
Роль государства выросла практически во всех сферах чело-
веческого бытия. Что касается демографических процессов,
го здесь она проявлялась в резких и острых формах.

Прежде всего развернулось широкое и форсированное
промышленное строительство («индустриализация»). Оно
осуществлялось по государственным планам и на государст-
венные средства. Все построенные и реконструированные
предприятия, разумеется, принадлежали государству.

Промышленное развитие проходило в разное время и в
разных странах. Часто оно проводилось при определенной
поддержке государства. Но (если не считать Монголии,
КНДР, Китая, Вьетнама, Центральной и Юго-Восточной
Т.вропы в послевоенные годы) такой стопроцентной, все-
объемлющей роли государства, как в СССР, нигде и никог-
да не было.

Широкая индустриализация, продолжавшаяся вплоть до
агорой мировой войны, привела к резкому изменению соот-
ношения городского и сельского населения.

Возникли новые города, небольшие поселки преврати-
лись в крупные промышленные центры, так же, как и ранее
сравнительно небольшие губернские и уездные города, не
говоря уже о Москве и Ленинграде.

Урбанизация — прямое последствие индустриализации —
была в СССР, таким образом, прежде всего результатом го-
сударственной политики.

Осуществление коллективизации было беспрецедентным
в истории социально-экономическим мероприятием, ока-
гавшим серьезное воздействие на демографическую ситуа-
цию.

Коллективизация проводилась в основном государствен-
ными органами, включая партийные (поскольку руководя-
щие органы коммунистической партии в центре и на местах
фактически превратились в составную часть государства).
Таким образом, коллективизацию проводили непосредст-
венно органы государственного управления (областные, ок-
ружные, районные, сельские советы), партийные органы
(областные, окружные, районные комитеты и сельские пар-
тийные организации — там, где они существовали). Участ-
вовали и карательные органы — ОГПУ (с 1934 — НКВД),
местная милиция. Как проводники партийно-государствен-
ной линии в деревни были направлены 25 тыс. рабочих-
коммунистов. Коллективизацию поддерживала значительная
часть среднего и особенно бедного крестьянства, однако
большинство коллективных хозяйств было создано админи-
стративным путем, в результате нажима со стороны властей.

В итоге коллективизации класс крестьян, индивидуально
ведущих свое хозяйство («единоличники») был преобразован
в своеобразный класс крестьян, объединенных в коллектив-
ное хозяйство («колхозы»). Вырос удельный вес крестьян,
работавших в крупных хозяйствах, принадлежавших непо-
средственно государству (советские хозяйства — «совхозы»).
Коллективизация привела к усилению миграционных тен-
денций, стремлению к переезду в города. Это, наряду с ин-
дустриализацией стало одной из причин быстрой урбаниза-
ции в СССР.

Перепись населения 1926 г. показала, что из 147027915
жителей страны было 26314114 горожан и 120713801 сель-
чан1. А согласно переписи 1937 г. из 162039470 общего на-
селения горожан стало 51949458 (197,4% по сравнению с
1926 г.), сельчан — 110090012 (91,2%)1 2.

Во многих республиках и областях рост городского на-
селения превышал 250% (Коми АССР — 271,2; Карельская
АССР — 298,1; Марийская АССР — 316,1; Удмуртская
АССР — 261,23; Кабардино-Балкарская АССР — 465,9; Че-
лябинская обл. — 297,7; Свердловская обл. — 250,3; Запад-
но-Сибирский край — 332, I4; Красноярский край — 327,4;
Бурято-Монгольская АССР — 353,1; Восточно-Сибирский
край — 278,9; Дальне-Восточный край — 324,8; Якутская
АССР — 498,35). На Украине резкий прирост городского
населения дали Донецкая (342,1) и Днепропетровская
(276,5) области. Более 250% прироста дали Абхазия и Турк-
мения6.

В то же время сельское население многих областей даже
уменьшилось по сравнению с 1926 г.

Это были, прежде всего, области с крупными промыш-
ленными центрами (Московская, Ленинградская, Калинин-
ская, Ярославская, Ивановская, Татарская АССР, Челябин-
ская, Свердловская). Но в таком же положении оказались, с
одной стороны, небогатые регионы Севера, Запада, Цент-
рального Черноземья (Северная, Западная, Кировская, Во-
ронежская, Курская области), с другой — важные и силь-
ные сельхозрайоны (Куйбышевская и Саратовская обл.,
Азово-Черноморский и Северо-Кавказский края). Сократи-

1 См.: Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги.
М., 1991. С. 52-53.

2 См.: Там же. С. 60—61.

3 См.: Там же. С. 54—55.

4 См.: Там же. С. 56—57.

5 См.: Там же. С. 58—61.

6 См.: Там же.
лось сельское население на Украине в целом (79,6%) и во
всех — без исключения — ее областях1.

Массовый отлив населения из деревни грозил дальней-
шим подрывом сельского хозяйства. Поэтому государство
ввело фактический запрет на выезд колхозников из деревни
(крестьянам не выдавались паспорта, без которых прожива-
ние в городе было невозможным). Таким образом, возникло
своеобразное противоречие: объективно коллективизация,
проведенная государством, способствовала урбанизации.
Субъективно государство стремилось задержать уменьшение
сельского населения, во всяком случае, ввести перевод ра-
бочей силы в города в организованное русло.

Коллективизация сопровождалась ликвидацией хозяйств
зажиточных крестьян. Это называлось «ликвидацией кулаче-
ства как класса» или «раскулачиванием». Формально ликви-
дация каждого кулацкого хозяйства осуществлялась на ос-
нове решения крестьян данного селения, а имущество кула-
ков передавалось в колхоз. Фактически это была насильст-
венная акция со стороны государства.

Раскулачивание приняло широкие масштабы. Кулаки
были распределены на три категории в зависимости от сте-
пени зажиточности и политической активности. Первая ка-
тегория подлежала насильственному переселению на Север
и на Восток. В 1930—1931 гг. более 1800000 кулаков и чле-
нов их семей1 2 были размещены в специальных поселениях
на малообжитых территориях3. Не требует доказательств тот
факт, что депортация значительной массы людей сама
по себе стала серьезным фактором демографической ситуа-
ции.

В конце 20-х — начале 30-х годов произошла ликвида-
ция возродившегося в результате нэпа слоя мелких пред-
принимателей (главным образом в области торговли). Число
частных предпринимателей в торговле составляло примерно
150 тыс.4 Торговля почти полностью (за исключением мел-
коиндивидуальной) стала кооперативной и государственной.
Это относилось и к промышленности, где в те же годы
функционировало 2166 крупных и средних частных пред-
приятий и 14200 мелких5.

1 См.: Всесоюзная перепись населения 1937 г. С. 58—61.

2 Земсков В.Н. Спецпоселенцы: по документам НКВД—МВД
СССР // Социологические исследования. 1990. № 11. С. 6.

3 Подробнее см.: Земсков В.Н. Спецпереселенцы (1930—1959 гт.) //
Население России в 1920—1950-е годы. М., 1994.

4 См.: Изменение социальной структуры советского общества
(1921 — середина 30-х годов). М., 1978. С. 115.

5 См.: Там же.
Коллективизация в ряде восточных национальных райо-
нов сломала не затронутые революцией родоплеменные
устои, изменила образ жизни и производства. Одним из се-
рьезных демографических последствий был перевод коллек-
тивизируемого кочевого населения на оседлость. В Казах-
стане к концу 1936 г. перешло к оседлости 338,7 тыс. хо-
зяйств1. Этот процесс был крайне болезненным. Не случай-
но именно в Казахстане снижение численности сельского
населения было самым значительным среди всех регионов
СССР (снижение на 30,9%)1 2.

Создание колхозной системы еще больше увеличило ко-
личество рычагов в руках государства. Колхозы стали на-
дежным инструментом для получения государством продо-
вольствия и сельскохозяйственного сырья из деревни. Госу-
дарство использовало этот инструмент достаточно жестко.
Принудительное отчуждение сельхозпродуктов в виде обяза-
тельных поставок («госпоставки») приводило в ряде случаев
к массовому недоеданию в отдельных регионах, соответст-
венно к увеличению смертности, а также к бегству из го-
лодных мест, т.е. к возникновению новых миграционных
потоков.

В исторической литературе широко освещалась пробле-
ма голода 1932—1933 гг. Выдвигались различные версии,
объяснявшие необычайно жесткий нажим властей для изъ-
ятия продовольствия у крестьян. На Украине, в частности,
получило широкое распространение мнение, что голод был
специально организован сталинским руководством в целях
осуществления геноцида против украинского народа.

Н.А.Араловец, дав обзор исследований этой проблемы,
приходит к выводу, что потери населения от голода 1932—
1933 гг. составили в Казахстане 1,3 млн, на Украине — 3,5 млн,
в Поволжье 0,4 млн человек3.

Особую остроту имеет вопрос о политических репресси-
ях в 20-е и 30-е годы. В разные годы, особенно начиная с
1987 г. эта тема прямо или косвенно многократно затраги-
валась в мировой литературе, приводились самые разнооб-
разные цифры.

Благодаря эмоциональному заряду, неизбежному при
рассмотрении подобных вопросов, в советской, а затем в
российской печати появилось множество недостоверных за-
явлений, воспоминаний, свидетельств. Численность репрес-

1 См.: История Казахской ССР. Алма-Ата, 1977. Т. IV. С. 521.

2 См.: Всесоюзная перепись населения 1937 г. С. 60—61.

3 См.: Араловец Н.А. Потери населения России и СССР в
конце 20-х — 30-е годы в историографии // Население России в
1920—1950-е годы: численность, потери, миграции. М., 1994.
С. 77.
сированных в 1937—1938 гг. лиц в различных публикациях
колеблется от 19,8 млн1 до 3 млн с лишним1 2.

К числу относительно недавних и довольно основатель-
но аргументированных относятся расчеты, приведенные в
статье «Жертвы советской репрессивной системы в пред-
военные годы», опубликованной в октябре 1993 г. в США
(авторы Арч Гетти, Габор Риттерспорн, Виктор Земсков)3.
Вынеся в заголовок дополнение: «первые подходы на осно-
ве архивных свидетельств», авторы действительно пытаются
сочетать новые архивные данные с известными материала-
ми. Несмотря на ряд слабостей (в частности, не использу-
ются данные переписей населения 1937 и 1939 гг.), опре-
деление численности репрессированных представляется
наиболее обоснованным. По этим расчетам в 1937—1938 гг.
но политическим обвинениям было арестовано около
2,5 млн человек. В 1938 г. в тюрьмах и лагерях находилось
2 млн человек. Казнено в 1921 — 1953 гг. 799455 человек, в
гом числе в 1937—1938 гг. — 681692 человек4.

С моей точки зрения, вопрос до сих пор остается от-
крытым. Тщательное изучение архивов НКВД при сопо-
ставлении с материалами переписей 1937 и 1939 гг. и дан-
ными текущей отчетности позволит приблизиться к истине.

Так или иначе, можно считать очевидным, что полити-
ческие репрессии в 30-е годы стали в силу своих масшта-
бов важным фактором демографической ситуации.

В тридцатые годы были осуществлены массовые пересе-
ления народов. Здесь, прежде всего, следует отметить пере-
селение корейцев с Дальнего Востока в районы Казахстана
н Средней Азии осенью 1937 г. Выселено было 172 тыс. че-
ловек5.

Названные направления государственного воздействия
на демографическое развитие СССР представляются наибо-
лее существенными. Однако они отнюдь не исчерпывают
проблемы. Это воздействие было гораздо шире, захватывало
многие другие сферы жизни. Назову еще несколько суще-
ственных моментов. Весьма важно рассмотреть в демогра-
фическом плане национальную политику Советского госу-
дарства. Отмечу для примера одну проблему из большого

1 См.: Аргументы и факты. 1990. № 22.

2 См.: Дугин А. Сталинизм: легенды и факты // Слово. 1990.
№ 7. С. 26.

3 Arch Getty, Ritterspom Gabor T. and Zemskov Viktor N. Victim
of the Soviet Penal System in the Pre-war Years // The American
Historical Review, № 4, October 1993.

4 Ibid., p. 1022.

5 См.: Население России в 1920—1950-е годы: численность, по-
 ери, миграции. М., 1994. С. 154.
их комплекса, обнимаемого этим понятием. В результате
создания национальной государственности основных этно-
сов СССР (союзные и автономные республики) произошел
быстрый рост национальных кадров, гораздо радикальней,
чем в центральных районах России повысился образова-
тельный уровень населения. Значительно изменился нацио-
нальный состав многих городов, особенно столиц союзных
и автономных республик. Численность представителей «ти-
тульной» национальности резко выросла. Такие города, как
Верный — Алма-Ата, Пишпек — Фрунзе, Усть-Сысольск —
Сыктывкар, Царевококшайск — Йошкар-Ола, Чебоксары,
Уфа и другие, имели по переписям 1923 и 1926 гг. ничтож-
ный процент коренного населения. В 1939 г. процент ко-
ренного («титульного») населения стал значительным.

По переписи 1923 г. представители горских народов
среди городского населения Дагестана практически отсутст-
вовали1, а в 1939 г. в городах республики проживало почти
42 тыс. дагестанцев1 2. В городах Удмуртии в 1923 г. из 62610 го-
рожан русских было 56585, татар — 3144, а удмурты насчитыва-
лись единицами3. В 1939 г. 260750 горожан были русскими, а
36956 — удмуртами4. В городах Чувашии в 1923 г. проживало
3605 чувашей5, а в 1939 — 363596. В Башкирии соответственно
башкир бьию 8921 из 188778 горожан7 и 39018 из 5403198.

С демографической точки зрения важную роль играло
жесткое регулирование миграционных потоков при помощи
введенной в 1932 г. системы прописки. Это означало фикса-
цию государственными органами определенного местожи-
тельства каждого гражданина. Получение прописки в круп-
ных городах было чрезвычайно затруднительно для многих
категорий граждан, но чрезвычайно легко для рабочих новых
предприятий.

Достаточно важная сторона демографической ситуации —
государственная организация переселенческой политики.
Переселение осуществлялось в районы Восточной Сибири,
Дальнего Востока, Севера. Это было частью политики ос-
воения, индустриального развития этих регионов.

1 См.: Итоги Всесоюзной городской переписи 1923 г. М., 1927.
С. 28-29, 33-34, 36.

2 См.: Всесоюзная перепись населения 1939 г. М., 1992. С. 66.

3 См.: Итоги ... переписи 1923 г. С. 28—36.

4 См.: Всесоюзная ... 1939 г. С. 67.

5 См.: Итоги ... переписи 1923 г. С. 28 — 36.

6 См.: Всесоюзная ... 1939 г. С. 68.

7 См.: Итоги ... переписи 1923 г. С. 28—38.

8 См.: Всесоюзная ... 1939 г. С. 65—66.
Не случайно самый высокий процент прироста населе-
ния в СССР, с 1926 по 1937 г. дал Дальневосточный край
(194,8 при общем по СССР — 110,2, по РСФСР — 111,7)1.

Государство осуществляло помощь переселенцам и
практиковало материальное стимулирование, устанавливая
повышенную зарплату для жителей этих районов.

Наряду с добровольными переселенцами огромную роль
в освоении восточных и северных регионов сыграло приме-
нение труда заключенных и спецпоселенцев.

Очень важна и интересна в демографическом плане про-
блема семьи. Государство, руководствуясь идеологическими
соображениями, на протяжении двадцатых и тридцатых
годов стремилось «избавить женщину от домашнего рабст-
ва», предоставить ей не только формальное, но и фактичес-
кое равноправие. Это, в принципе, цель прогрессивная. И
государство предприняло для реализации своих программ
немало усилий. Создавались так называемые фабрики-кухни
(для организации питания вне домашнего очага), расширя-
лась сеть учреждений, где дети питались, воспитывались,
отдыхали. Увеличилась численность работающих женщин.
Однако жизнь показала, что большинство женщин не стре-
милось избавиться от домашних тягот, напротив, они были
полны желания накормить хорошим обедом мужа и детей, а
огромная казенная фабрика-кухня не создает достаточно
вкусной пищи и необходимого для семьи уюта. Освобождение
женщины от домашних тягот должно идти другим путем —
создания высококачественных полуфабрикатов, внедрения со-
временной техники для уборки квартир, хранения и приго-
товления пищи, мытья посуды и т.д. и т.п. Вместо огром-
ных фабрик-кухонь куда привлекательней маленькие ресто-
ранчики и кафе. А их при отсутствии частного сектора в
сфере обслуживания не существовало. Государство же со-
здавать их не умело и не хотело. Изменения семейного
быта, как и многое в социалистическом строительстве 20-х
и 30-х годов, происходило по директивам, продиктованным
идеологическими соображениями, а не вырастало из реаль-
ных потребностей и реальных возможностей. Признание
возможного «отмирания семьи» (первые послереволюцион-
ные годы) сменилось ко второй половине 30-х годов уста-
новками на укрепление семьи.

Вопросы истории семьи смыкаются с проблемами соци-
альной защиты населения. Эта защита, в частности, касалась
проблем семьи в отношении воспитания и отдыха детей.

Государственная система была положительно воспри-
нята значительной частью городского населения и приняла
в 30-е годы широкий размах. В 1940 г. в постоянных яслях (от

1 См.: Всесоюзная перепись населения 1937 г. С. 44—47.
грудного возраста до 3-х лет) было 859,5 тыс. детей, 1172
тыс. мальчиков и девочек посещали детские сады (от 4 до 7
лет). В пионерских лагерях и детских санаториях отдыхало
около 2,5 млн школьников1.

Все это, несомненно, позитивно влияло на положение
женщины-матери.

Особенностью СССР в 20-е и 30-е годы было широкое
развитие государственной сети здравоохранения. Число
больничных коек выросло с 256 тыс. в 1932 г. до 791 тыс. в
1940 г.1 2. Возникла широкая сеть лечебно-профилактических
учреждений как территориальных, так и непосредственно на
предприятиях.

Несмотря на невысокий качественный уровень лечебных
учреждений, возрастающий охват ими населения и — глав-
ное — бесплатность были явлением прогрессивным, стано-
вясь определенным фактором государственного воздействия
на демографические процессы.

Выросло число санаториев и домов отдыха — бесплат-
ных или льготных. В 1939 г. в санаториях отдыхали около
500 тыс. рабочих и служащих, в домах отдыха — 2 млн3.

Бесплатным было и пользование спортивными сооруже-
ниями (стадионы, спортивные залы, плавательные бассейны
и т.п.), число которых непрерывно росло (39100 в 1936 г.,
82693 - в 1940 г.)4.

Проблемы грамотности и школьного образования не
влияют непосредственно на такие «чисто демографические»
процессы, как рождаемость, смертность, миграции. Однако
грамотность, образовательный ценз входят в число демогра-
фических параметров, без учета которых характеристика на-
селения является неполной. Поэтому нелишне привести не-
которые данные о снижении уровня неграмотности и разви-
тии образования в СССР в 20-е и 30-е годы.

Вся система школьного и высшего образования в СССР
являлась государственной. Борьба за преодоление оставшей-
ся от прошлого неграмотности также проводилась государ-
ством (с широким привлечением общественности). В облас-
ти ликвидации неграмотности были несомненные достиже-
ния, хотя (что показали переписи 1937 и 1939 гг.) и не
столь значительные, как считала официальная пропаганда.

В 1928—1937 гг. было обучено грамоте 40 млн взрос-
лых5. Грамотность населения (старше 9 лет) среди русских,

1 См.: История СССР с древнейших времен до наших дней.
Т. IX. М„ 1971. С. 383.

2 См.: Там же. С. 382.

3 См.: Там же. С. 383.

4 См.: Там же. С. 384.

5 См.: Там же. С. 230.
например, в 1926 г. составляла 58%, а в 1939 — 83,4%,
среди украинцев — 53,4 и 84,31.

Резкий рывок совершило большинство народов Средней
Азии и Северного Кавказа.

У таджиков в 1926 г. грамотность составляла 3%; у узбеков —
4.S; туркмен — 2,7; казахов — 9,1; у чеченцев — 3,4. В 1939 г. гра-
мотость составила соответственно 67,6; 63,5; 59,6; 61,1; 42,81 2.

Как видно, процент неграмотных к концу 30-х годов ос-
шнался весьма значительным.

Быстро развивалась система школьного образования. К
1937 г. было завершено введение всеобщего обязательного
начального обучения (четырехгодичного). Число учащихся в
начальной и средней школе возросло с 10 млн в 1925/26
учебном году3 до 21,3 млн в 1932 г. и 29,4 млн в 1937 году4.

Со второй половины 30-х годов начал осуществляться
переход ко всеобщему среднему образованию (семилетнее —
неполное среднее, десятилетнее — полное среднее).

* * *

Советское государство, обладая не имеющими аналогов
и истории политическими, карательными и экономически-
ми рычагами, оказывало в 20-е и 30-е годы существенное
воздействие на демографические процессы, прежде всего в
социально-экономическом плане, а также в результате реп-
рессивной политики в отношении значительной массы на-
селения.

Это привело в конечном счете к непосредственным
людским потерям и соответственно к сокращению прироста
населения, стало одной из решающих причин, объясняю-
щих, почему численность населения СССР к концу 30-х
годов оказалась меньше, чем можно было ожидать, исходя
из темпов естественного прироста 20-х годов.

Государство форсировало урбанизацию, существенно по-
влияло на миграционные процессы. В области здравоохра-
нения, физической культуры, образования государственная
деятельность носила позитивный характер. При этом надо
помнить, что в силу уникального многообразия условий в
разных регионах страны влияние государства сказывалось
по-разному. Природные условия, влияние религии, нацио-
нальные традиции и многое другое с большой силой про-
явились в демографических процессах, уменьшая уровень
государственного воздействия.

1994 г.

1 Всесоюзная перепись населения 1939 г. С. 83.

2 См.: Там же.

3 См.: История СССР ... T.VIII. М., 1967. С. 265.

4 См.: История СССР ... Т. IX. С. 231.
Проблемы эмиграции и адаптации
в свете исторического опыта

Проблемы миграций населения и одного из видов миг-
раций — эмиграции приобрели в последние годы особое
значение. Эмиграция и адаптация — родные сестры.

Ряд причин диктует важность проблемы. Развал СССР,
породив независимые государства с искусственными, науч-
но необоснованными границами, оставив за рубежами Рос-
сии 25 млн русских, а в самой России — миллионы пред-
ставителей республик ближнего зарубежья, сделал неизбеж-
ным усиление различных миграционных потоков.

Сепаратистские выбросы, некомпетентность новых ли-
деров, их стремление удержаться на националистической
волне, обострили в ряде районов бывшего СССР межнаци-
ональные конфликты, что привело к появлению сотен
тысяч вынужденных переселенцев.

Пространство СНГ может стать планетой беженцев.
Проблема их устройства, их адаптации в новых регионах
превращается в одну из самых трудных и болезненных для
ряда республик СНГ, прежде всего для России.

Социально-политические перемены в республиках быв-
шего СССР приводят к интенсификации эмиграционных
процессов. Национальная неустроенность, новые юридичес-
кие возможности для выезда в любую страну Земного шара,
политическая нестабильность, экономические тяготы потя-
нут в опасный и дальний путь все возрастающее число
граждан на постсоветском пространстве.

Проблемы эмиграции и адаптации важны не только для
наших стран. Они имеют по существу глобальный характер.
Десятки миллионов людей из разных — преимущественно
азиатских, африканских, латиноамериканских стран покида-
ют родные места в поисках лучшей доли. Сложные, болез-
ненные процессы их проживания в других государствах идут
практически во всем мире, всюду обладая своими особен-
ностями.

Но не только злободневность, прагматическая значи-
мость проблемы адаптации обусловили их важность. Они
имеют приоритетное значение для исторической науки, ибо
всегда составляли существенную и неотъемлемую часть ис-
торического процесса.

В научной литературе о проблемах адаптации говорится
скупо (разумеется, речь идет об адаптации не биолого-меди-
цинской, а социальной)1. Между тем не счесть косвенных

1 Социальная адаптация трактуется как приведение поведения
в соответствие с господствующей в данном обществе системой
норм и ценностей. См.: БСЭ. Т. 24, Кн. I. М., 1976. С. 242.
упоминаний, опосредованных соображений, связанных с
адаптацией. И это естественно, ибо адаптация — постоян-
ный фактор исторического процесса.

В бесчисленном множестве проявлений человек — и че-
ловеческий социум, и человек как индивидуум, — сталкива-
ется с необходимостью адаптироваться в меняющихся усло-
виях. При этом порой возникает удивительный кругооборот —
человек сам меняет условия жизни и сам вынужден приспо-
сабливаться к вызванным им же изменениям. Человечество,
скажем, осуществило в XX столетии автомобилизацию
мира, насытив его сотнями миллионов грузовиков и легко-
вушек, которые превратились из роскоши не только в сред-
ство передвижения, но и в неотъемлемую часть быта сотен
миллионов людей. А созданное человеком могущество авто-
мобиля привело к появлению новых условий, к которым
сам человек должен был адаптироваться, — строить дороги
(что, в свою очередь, преображало жизнь), форсировать до-
бычу топлива (что также преображало жизнь целых регио-
нов), менять структуру производства материалов в соответ-
ствии с потребностями автомобилестроения, менять плани-
ровку городов, для строительства гаражей менять архитекту-
ру домов и т.д. и т.п. Цепочка перемен и адаптации к ним
протягивается в бесконечность. Она нескончаема, ибо одно
iHCHo не просто тянет за собой другое, но и рождает новые
1венья, подобно клеточному делению. Адаптация перма-
нентна и присуща человечеству на всех этапах его развития.

Проблемы адаптации поразительно многообразны.
Прежде всего, я бы разделил их на группы: природно-произ-
водственную и социально-этническую.

В первом случае имеется в виду приспособление челове-
ка к меняющимся в силу естественного или гомогенного из-
менения климата или перемещения в новую среду обитания —
природным условиям. В соответствии с изменением природ-
ных условий меняется производственная деятельность чело-
века, а в соответствии с его производственной деятельное-
п>ю, как было сказано выше, снова меняются условия
жизни.

Социально-этническая адаптация означает приспособле-
ние отдельного человека или человеческой общности к изме-
нениям социальной или этнической обстановки в результате
революций или эволюции, войн, завоеваний, миграций и т.д.

Итак, адаптация шла на протяжении всей истории чело-
вечества, отличаясь осознанностью действий от происходив-
шего и происходящего повсеместно в живой природе адап-
тациогенеза.

Однако, ввиду многообразия форм человеческой адапта-
ции, в данной статье я намерен высказать соображения
лишь об одном адаптационном направлении — миграциои-
ном, сосредоточившись далее на еще более узком — эмигра-
ционном.

Люди, насколько мы можем судить по сохранившимся
письменным и материальным свидетельствам, постоянно
перемещались. Исчерпав природные ресурсы в одном ареале,
размножившись в таком объеме, что прежних ресурсов стало
не хватать, племя, род, семья передвигались в другой ареал —
мирно, если он был свободен, немирно, если там уже обита-
ли другие племена. Это была первобытная миграция.

В дальнейшем миграционные процессы усложнились,
стали принимать все новые формы, появлялись новые побу-
дительные мотивы, но фактом является то, что значитель-
ная часть населения на всех континентах на протяжении
тысячелетий не оставалась прикованной к раз и навсегда
облюбованной точке Земного шара. А миграция и адапта-
ция — родные сестры, они связаны, нерасторжимы.

В ходе истории выделялись различные типы миграций и
соответственно адаптации. Первый тип может быть охарак-
теризован, как переселения племен и народов. Невозможно
перечислить все явления этого типа, но подчеркнем, что
они проходили с глубокой древности (переселение семит-
ских народов в Междуречье Тигра и Евфрата, арийских пле-
мен в Сев. Индию в 3 тыс. до н.э., кельтов в Европе в 1 тыс.
до н.э.).

Широко известны передвижения в конце II — начале
III вв. германских племен (готы, бургунды, вандалы) с севе-
ро-запада Европы в пределы Римской империи. Условное
название «великое переселение народов» говорит о массо-
вом вторжении германских, славянских, сарматских и др.
племен в IV—VII вв. н.э. в Галлию, Италию, Британию, Ис-
панию, на Балканы и т.д.

Монгольские племена в начале XIII в. вторглись в Си-
бирь, на Урал, Поволжье, Русь.

Массовое, происходившее преимущественно немирным
путем, переселение племен и народов, приводило чаще
всего к их оседанию на новых территориях. Соответственно
проходила их адаптация к новым природно-климатическим
условиям, сопровождавшаяся большей частью производст-
венной переориентацией (скотоводы-кочевники превраща-
лись в оседлых земледельцев) и изменением уклада жизни.

Одновременно проходил процесс этнической адаптации —
слияние с проживавшими ранее на захваченных территориях
народами. Эти процессы принимали различный характер в
зависимости от соотношения уровня культур, степени соци-
ально-политического развития, того, как проходило пересе-
ление. Чаще всего происходило смешение племен, шел этно-
генез новых народностей. Пришельцы смешивались с мест-
ными племенами — кельты с иберами в Испании, лигурами
и Италии, иллирийцами, фракийцами на Балканах; мадьяры
(венгры), пришедшие в IX в. в Дунайскую долину, — со славя-
нами, остатками аваров и др. племен, арабские племена из
Аравийского полуострова, завоевавшие в VII—VIII вв.
Сирию, Палестину, Ирак, Сев. Африку смешались с армяна-
ми, финикийцами, египтянами, ливийцами (берберами) и др.

Второй, имеющий глобальный характер, тип миграций,
может быть назван колонизационным. Имеется немало черт,
сближающих его с типом переселения племен и народов.
Отличие в том, что на новые земли устремлялась не преоб-
ладающая масса племени или народа — переселенца, а не-
большая его часть, не разом, а отдельными большими или
меньшими группами, на протяжении более или менее дли-
тельного времени.

Колонизационное движение на юго-восток, на Волгу,
Урал, в Сибирь стало одной из специфических черт истори-
ческого развития России.

Колонизационным путем произошло превращение Се-
верной, Центральной и Южной Америк, Австралии в совре-
менные государства. Колонизационные миграции происхо-
дили в ряде регионов Африки и Азии. И всюду шла адапта-
ция мигрантов к местным условиям, к новой географи-
ческой среде, шло становление наиболее целесообразных в
tex или иных конкретных исторических, природных, мате-
риальных обстоятельствах форм хозяйственной жизни, быта.
По-разному строились отношения с автохтонным населени-
ем колонизуемых земель, и это мирное или немирное взаи-
модействие также было одной из форм адаптации.

И, наконец, третий тип миграций — эмиграционный.
Речь идет о выезде по различным мотивам (экономическим,
этническим, религиозным, политическим и др.) граждан
одних стран, которые могут быть названы донорами в другие
страны, принимающие этих граждан, и являющиеся таким
образом реципиентами.

Проблемы адаптации эмигрантов, имеющие жизненно
важное практическое значение и требующие специального
научного изучения, поразительно многоаспектны. Они
включают экономические, юридические, психологические,
бытовые и другие вопросы с учетом огромной специфики
времени и места.

Попробуем рассмотреть некоторые вопросы, связанные
с типологией эмиграции и адаптации.

Первый вопрос касается обстоятельств эмиграции. Они
весьма различны. История знает много примеров массовой,
вынужденной миграции. С известной долей условности к на-
сильственной эмиграции можно отнести массовый вывод
населения из покорявшихся древними империями земель,
превращение этого населения в рабов, изгнание евреев в ре-
зультате иудейской войны 66—73 гг. и т.д.

В новейшее время организованно-насильственно осу-
ществлялись депортации немцев из ряда районов СССР,
калмыков, чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев,
крымских татар и др. во время второй мировой войны, вы-
селение немцев из Восточной Пруссии, западных районов
Польши, Чехословакии и др. стран после окончания второй
мировой войны.

Эмиграцию из России в 1917—1922 гг. можно условно
назвать добровольно-вынужденной в том смысле, что не
было (за редкими исключениями) каких-либо юридических
актов — указов, декретов, постановлений, вынуждавших те
или иные категории граждан покидать Россию. Люди уезжа-
ли добровольно (большинство стояло перед дилеммой — ос-
таваться или нет), но эта добровольность была вынужден-
ной. Их вынуждала к эмиграции обстановка революции и
гражданской войны, опасность репрессий за участие в
белом движении, за его поддержку.

Добровольно-вынужденными являются и нынешние
переселенцы и беженцы в бывшем СССР. Сотни тысяч
людей покидают недавно бывшие родными места из-за
военных действий, ущемления своих гражданских прав, по-
литической нестабильности, экономических трудностей, бы-
тового национализма.

Обстоятельства, в которых происходила эмиграция, ока-
зывают сильнейшее влияние на ход адаптации. Одно дело —
эмигрировать, готовясь к этому задолго, продумывая про-
блемы трудоустройства, жилья в новой стране, накапливая
какие-то средства путем продажи имущества, оформляя не-
обходимую документацию и т.д.

Другое — подвергаться выселению с минимумом нажи-
того имущества, под конвоем. Третье — бросив все, проби-
ваться к переполненным ранеными солдатами пароходам,
готовым к отплытию из Новороссийска или Ялты в Кон-
стантинополь, или уходить из горящих абхазских сел под
рокот приближающихся танков, унося с собой остатки жал-
кого скарба.

Говоря непосредственно об адаптации, нужно снова и
снова подчеркнуть наличие бесчисленного множества осо-
бенностей, определяемых условиями страны — реципиента.

Перечислю ряд важнейших особенностей. Прежде всего
следует отметить наличие или отсутствие государственной
системы помощи прибывающим в страну переселенцам.

В Израиле, где прибытие переселенцев носит массовый
характер и их привлечение является стратегической, стерж-
невой целью государства, существует соответственно мощ-
ная и продуманная система устройства и размещения граж-
дан, приезжающих на жительство. Иными словами, государ-
ственный фактор играет огромную роль. Не вдаваясь в
споры об эффективности и достаточности данной системы,
можно констатировать, что ее наличие создает принципи-
ально иную обстановку для адаптации, чем в странах, где
такая система отсутствует.

Мощные иммиграционные (государственные и общест-
венные) службы существуют в США, где приток населения
извне всегда был одной из важнейших особенностей разви-
тия страны. В США разработана исправно действующая
система разделения иммигрантов на категории (известны
многочисленные привилегии, которыми пользуются полити-
ческие беженцы), определены критерии для включения в
>ти категории. Там же действуют различные организации и
фонды, содействующие адаптации иммигрантов.

Без сравнительного изучения иммиграционных систем в
странах-реципиентах невозможно понять специфику адапта-
ции в разных государствах.

Чрезвычайно важно наличие соответствующей этничес-
кой общины (землячества), ее численности, организованности,
состоятельности. Зависимость совершенно очевидна — чем
многочисленнее, организованнее, дееспособнее такая общи-
на, тем большую помощь она может оказать землякам в их
адаптации. Впрочем, большое количество земляков может
иметь и отрицательные последствия. В СССР было, к приме-
ру, два главных иноземлячества — немецкое, образовавшееся
после прихода Гитлера к власти в 1933 г., и испанское, воз-
никшее после гражданской войны 1936—1939 гг. Значитель-
ная часть членов общины, находясь все время среди своих
компатриотов, за 10—15 лет пребывания в России так и не
научилась сносно говорить по-русски. Впрочем, адаптация
политэмигрантов в СССР носила особый характер, и она
может быть предметом специального изучения.

Ситуация в странах-реципиентах значит чрезвычайно
много. Череда периодов политической стабильности и неста-
бильности, экономических взлетов и спадов — все это влия-
ет на положение иммигрантов. В Германии, например, в на-
чале 20-х годов было много российских эмигрантов. Веймар-
ская республика со своей широкой демократией открывала
большие возможности для культурной и общественно-поли-
тической деятельности, хотя экономическое положение Гер-
мании в начале 20-х годов, а затем в конце 20-х и начале 30-х
тодов, было не самым лучшим. Но с приходом Гитлера к
власти положение изменилось в корне. Сами немцы-антифа-
шисты, немецкие евреи стремились покинуть страну.

Великая депрессия 1929—1932 гг. повсеместно ухудшила
положение российских эмигрантов, затруднила их адапта-
цию.
Очень многое зависело от международного положения.
Если посмотреть по положение российских эмигрантов в
Европе, мы увидим разницу в отношении к ним со стороны
правительственных кругов и различных слоев обществен-
ности буквально по годам. Первые послевоенные годы —
время, когда еще не остыли пулеметы недавних сражений, —
сменились полосой признаний СССР. Затем последовали
новое обострение международной обстановки в конце 20-х
годов и определенное сближение в годы 30-е. Вторая миро-
вая война внесла коренные перемены в отношениях между
СССР и западными демократиями. Российские эмигранты,
поддержавшие борьбу Советской страны с фашизмом, снова
стали любимцами общественности и правительственных ин-
станций в качестве союзников по антифашистской коали-
ции. Приток новых эмигрантов из СССР в годы холодной
войны приветствовался, поскольку они воспринимались как
союзники в борьбе против СССР.

В самом общем виде представляется целесообразным
рассматривать историю российской эмиграции и соответст-
венно адаптации по следующим периодам:

1)	Дореволюционные годы (XIX в. и начало XX в.) —
время так называемой трудовой эмиграции.

2)	Период между двумя войнами, когда в результате ре-
волюции и гражданской войны Россию покинуло около
2 млн человек.

3)	Годы войны, когда, с одной стороны, произошло су-
щественное изменение политических позиций значительной
части эмигрантов, а с другой — возникла новая, полумилли-
онная военная волна.

4)	Годы холодной войны, когда постепенно нарастали
новые эмиграционные потоки.

5)	Перестроечные и постперестроечные годы, когда про-
изошло национальное примирение с большинством старой
российской эмиграции, но усилилась эмиграционная волна
(прежде всего в Израиль и этнических немцев в Германию).
Одновременно возникли переселенческо-беженские пробле-
мы на территории бывшего СССР.

Рассмотрим теперь круг главных проблем адаптации,
общих для всех стран, хотя, разумеется, как и во всем,
имеющих особую окраску, разные масштабы и значение в
разных странах.

Для иммигранта («вселенца») исключительное значение
имеет его правовой статус. Юридическая сторона в боль-
шинстве стран играла и играет определяющую роль, ибо
жизнь «на птичьих правах», без гражданства, зависит от ко-
сого взгляда первого попавшегося полицейского.

Да и само обозначение этой группы носит оскорбитель-
ный, унижающий характер: «апатрид» — человек без граж-
данства, «перемещенное лицо» («displaced person»).
Для российских эмигрантов в 20-е годы юридическая
сторона была проблемой номер один. Опыт ее решения
чрезвычайно поучителен. В частности, обращает на себя
внимание введенная в 1922 г. Лигой Наций по инициативе
великого Ф.Нансена практика так называемых «нансенов-
ских паспортов» — временных удостоверений личности, да-
вавших права проживания в государствах — участниках же-
невских соглашений.

Весьма важно изучить различие форм адаптации по со-
циальным и профессиональным группам. Априорно можно
сказать, что человеку физического труда адаптироваться
легче, чем интеллектуалу, что имеющему «ходовую», нуж-
ную профессию, найти работу проще, чем обладателю про-
фессии не столь необходимой в данной стране, что молодой
человек имеет больше шансов, чем старик и т.д. и т.п. Эти
общие закономерности и подтверждаются фактическим ма-
териалом, хотя есть множество отклонений, зависящих от
конкретно-исторических условий. В годы массовой безрабо-
тицы опытным рабочим и даже дворником устроиться на
работу было совсем не легко, а писателям, юристам, артис-
там да еще со знанием языка часто помогали различные
фонды.

В любом случае проблема профессии приобретала в
(миграции порой решающее значение. Особенно трудным
было профессиональное трудоустройство для военных. И
потому столь часто в газетных заметках, очерках, рассказах
встречается то жалостливо-горькое, то сентиментально-
юмористическое описание встреч во Франции, Германии
или Швейцарии с водителем такси, швейцаром, дворником
с офицерским прошлым.

С профессиональной стороной связана и многоаспект-
ная языковая проблема. Значение языкового барьера неос-
поримо. Но, как уже отмечалось, важную роль играют и
другие факторы — наличие или отсутствие большого земля-
чества, системы государственной или общественной помо-
щи эмигрантам, ее разветвленность и эффективность.

Если же человек оказывается на чужбине один, без зна-
ния языка, без средств — горе ему. Он подобен щепке в
безбрежных океанских просторах, безжалостно швыряемой
волнами.

Люди умственного труда, как правило, лучше знают
языки, это облегчает общение, но с точки зрения професси-
ональной требования в знании языка к доценту, адвокату,
учителю, журналисту неизмеримо выше, ибо для того,
чтобы читать лекции, выступать в суде, писать в газеты и
журналы нужна очень высокая степень владения языком.
Большинство эмигрантов-интеллигентов не стояли на таком
уровне знания языков.
Да, языковой барьер — особая и сложная проблема.
Поэтому так облегчается дело, когда возвращаются на пра-
родину этнические братья.

Впрочем, опыт показывает, что этническое происхожде-
ние и родной язык — разные вещи. В Израиле говорят на
иврите, но российские евреи говорят по-русски, или на
идиш. Иврит имел в России крайне узкое распространение.
Евреи, выезжавшие в Израиль, практически изучали новый
для себя, неведомый ранее язык.

Значительная часть российских немцев, приехавших в
ФРГ, как выяснилось, не знает немецкого языка. Иная си-
туация, разумеется, среди репатриантов, возвращающихся в
Россию из республик бывшего СССР, грузинских беженцев
из Абхазии. Языковый барьер здесь не возникает.

Необычайно важно учитывать психологический барьер.
Эмигрант отрывается от среды, в которой он вырос и жил,
оказывается в среде новой, непривычной для него со всех
точек зрения. Он неизбежно испытывает шок, испытывает
совершенно особое психическое состояние, которое можно
охарактеризовать как синдром отчуждения.

Здесь особое значение имеют обстоятельства исхода, ко-
торые не трудно классифицировать. 1) Военный вариант:
разбитые, отступающие армии в срочном порядке эвакуиру-
ются. С ними — сопровождающие их гражданские лица
(члены семей, представители администрации и т.д. и т.п.).
Дезорганизованность, паника. Люди в давке пробиваются к
автомобилям, повозкам, пароходным сходням.

Оставляются ценные, но не подъемные вещи. Кошмар
эвакуации. Потрясение от пережитого военного поражения.

И в заключение — люди оказываются в чужой, непри-
вычной среде, выброшенные потоком на зыбкую отмель.
Потеря психической устойчивости в такой ситуации почти
неизбежна. Шок следует за шоком. Так было в 1919 (Ново-
российск), 1920 (Крым), 1922 (Дальний Восток), 1944—
1945 гг. (бегство лиц, сотрудничавших с фашистами).

2)	Административно-правовое выдавливание (русские из
Прибалтики).

3)	Бытовое выдавливание (русские из Средней Азии и
Казахстана).

4)	Мирный, добровольный вариант, когда люди ведут
длительную моральную и материальную подготовку к новым
условиям. Это, несомненно, позволяет обрести психическую
устойчивость. Психическая адаптация вместе с профессио-
нальной, языковой облегчают бытовую адаптацию, которая,
в свою очередь, имеет массу особенностей.

Еще одна общая проблема адаптации — политическая
активность эмигрантов.
В странах, где появляется значительное количество
новых беженцев (особенно после социальных потрясений в
странах-донорах) обязательно развертывается политическая
деятельность — именно в среде иммигрантов. Появляются
политические партии, общественные организации, комите-
ты, комиссии, возникает пресса, создаются различные
фонды. Эта деятельность одна из форм адаптации. Для
части лиц, занимающихся политической деятельностью, она
становится профессиональной. Это относится как к руково-
дящим политическим деятелям, так и к иногда довольно
многочисленным функционерам.

Политическая деятельность имеет и другую адаптацион-
ную сторону — создавая общества, фонды, устанавливая
связи с правительственными и деловыми кругами, налажи-
вая прессу, — политики могут оказывать большее или мень-
шее содействие соотечественникам, тем более единомыш-
ленникам.

Одной из особенностей адаптации интеллигенции явля-
лись организация инженерных и других профессиональных
обществ, ассоциаций, создание издательств, газет, журналов
и даже учебных заведений.

Адаптация — это непрерывное общение иммигрантов с
населением новой страны проживания. Контакты могут
быть большими или меньшими, но без контактов професси-
ональных и бытовых вживание в новую среду невозможно.
Чем больше контактов, тем быстрее и успешнее идет адап-
тация. Формы общения бесчисленны. В частности, на быто-
вом уровне большую роль играет общение детей, они более
коммуникабельны, активны, быстрее осваивают язык. А
через детей нередко происходит сближение родителей, пере-
растающее в дружеские связи. Извечная проблема отцов и
детей на этом фоне высвечивается новыми гранями. Одной
из наиболее эффективных форм адаптации являются сме-
шанные браки, которые практически вводят иммигрантов
непосредственно в круг местных граждан.

Итак, проблемы, общие черты, географические и вре-
менные особенности эмиграции и адаптации на редкость
многообразны и многочисленны. При этом представляется
плодотворным и перспективным их изучение в широком
историческом контексте с учетом первостепенного значения
миграций и адаптаций в общеисторических процессах.

1994 г.
Интеллигенция в смуту: зачинщица или жертва?

Российская интеллигенция и ее проблемы! Нет в нашей
историографии сюжетов, о которых бы так много говори-
лось, и в которых мы так плохо разбирались.

Несмотря на тысячи книг и статей, история интеллиген-
ции остается предметом, где больше вопросов, чем ответов,
а парадоксальность немногих ответов способна привести в
трепет любого читателя.

Поэт, философ, историк Дмитрий Мережковский, лю-
бивший изображать из себя монолитную глыбу, но на деле
сотканный из противоречий, еще в 1905 г. в нашумевшей
статье «Грядущий Хам» поставил вопрос: является русская
интеллигенция «чудом» или «чудовищем»? Что Мережков-
ский! Разве не парадоксально, что на наших глазах совре-
менные интеллигенты, не жалея слов, клянут сами себя, по-
носят интеллигенцию за ее прошлое и настоящее.

«Интеллигентом называться стыдно», — пишет крупный
прозаик, ректор Литературного института Сергей Есин1.
Ему вторит известная русская актриса Екатерина Васильева,
говоря, что наша интеллигенция — «подлинно националь-
ная беда»1 2. Клянут интеллигенцию начала 90-х годов быв-
шие диссиденты: Владимир Максимов3, Андрей Синяв-
ский4, Мария Розанова5 и другие «властители дум».

Многие не без удовольствия цитируют Варлама Шала-
мова, который обвинял великих писателей и поэтов XIX в.
в том, что они своими критическими произведениями,
своим сочувствием «народу», демократизмом и призывами к
равенству и братству подготовили смуты века двадцатого6.
Об интеллигенции, ее судьбах, природе и назначении в Рос-
сии на протяжении десятилетий не рассуждал только лени-
вый — от прославленных философов до сатирических лите-
ратурных персонажей. Герой классического романа «Золо-
той теленок» Васисуалий Лоханкин, имя которого стало на-
рицательным, бездельник, изгнанный из пятого класса за
неуспеваемость, на диване лежа, размышлял о том лишь —
значение русского интеллигента каково.

Самый мощный двигатель истории или вечный неудач-
ник, призывающий к великим переменам, когда они еще не
вызрели, впадающий в зябкую дрожь, когда они приближа-

1 Правда, 1 сентября 1993 г.

2 Правда, 22 октября 1994 г.

3 См.: Правда, 30 ноября 1994 г.

4 См.: Независимая газета, 16 марта 1995 г.

5 См.: Общая газета, 13—19 июля 1995 г.

6 Цит. по: Знамя. 1993. № 11. С. 174.
ются и проклинающий судьбу, когда перемена наконец про-
исходит? Признаем честно, что интеллигенция не раз давала
основание для хулы и подобных недоуменных вопросов.

Служа власти, интеллигенция мечтает о ее смене. Кля-
нясь в любви к народу, боится и презирает его. Прославляя
свободу, демократию, равенство, поддерживает тиранов и
толстосумов. Стремясь предсказывать будущее, сама остает-
ся непредсказуемой. Разоблачая продажность, она сама
охотно продается, тем более, что покупатели интеллекта на-
ходятся всегда.

Интеллигент чаще всего — чужой и для власти, и для
парода, свой среди чужих и чужой среди своих.

И, наконец, вопрос: кто она в смутные времена? Зачин-
щица? Лидер? Мудрый жрец при неразумных фараонах?
Жертва?

Судьбы интеллигенции сложны и непросты во всех
странах. Но можно сказать, что Россия вне конкуренции,
как всегда, впереди планеты всей. Нигде интеллигенция не
попадала в такой водоворот, нигде на ее долю не выпадали
такие крутые, жестокие и протяженные во времени испыта-
ния. Поэтому нигде с такой остротой и болезненностью не
ставился вопрос о судьбах интеллигенции.

Поскольку социально-политические потрясения, то есть
смуты, до краев заполнили историю России XX в., то и во-
прос о роли, позиции, месте интеллигенции в смуту являет-
ся одним из ключевых.

Попробуем порассуждать о роли интеллигенции прежде
всего на примере самого крутого, самого драматичного, глу-
бокого и масштабного поворота в российской истории —
революции семнадцатого года. Не затрагивая специально
другого поразительного поворота — нынешнего, я, разуме-
ется, буду все время выходить на современность, ибо пере-
кличка через три четверти века идет непрерывная (правда,
как сейчас стали выражаться, «с точностью до наоборот»).

Прежде чем перейти к сути, необходимо сделать одно
пространное отступление. Речь идет о понятии и термине
«интеллигенция». И при первом же приближении становит-
ся очевидным, что и термин, и понятие расплывчаты, как
туманность Андромеды. До сих пор наука не вполне сумела
разобраться в том, а что такое, собственно говоря, интелли-
генция. Из немыслимого множества суждений можно выде-
лить по меньшей мере четыре различных подхода к опреде-
лению интеллигенции.

Первый — классовый. Его мы придерживались на про-
тяжении семи десятилетий. Интеллигенция — определенная
социальная группа в классовом обществе, или, как говорили
раньше, социальная прослойка. Этот засхематизированный
подход, основанный на ставшем ныне расплывчатым разли-
чии между умственным и физическим трудом, давно пока-
зал свою уязвимость. Догматизм и условность социального
подхода стали особенно очевидными, когда развернулись
споры о том, почему заводской рабочий, управляющий,
сидя за пультом, сложным механизмом, не является работ-
ником умственного труда, и чем принципиально отличается
от него инженер на фабрике, тесно связанный с производ-
ством.

Очевидной является и бессмысленность социальной ка-
тегории «служащий». Возможно, она имела какой-то смысл
в дореволюционные и первые послеоктябрьские годы, когда
можно было уловить разницу между «рабочим» и «служа-
щим». Однако инерционная сила перенесла анкетную кате-
горию в «развитой социализм», где ее анахронизм поражал
своей формализованностью.

Второй подход — формально-образовательный. Интелли-
гентом считается образованный человек, т.е. получивший
образование, имеющий какой-нибудь аттестат или диплом.
Но, во-первых, ясно, что образованность не синоним интел-
лигентности. Во-вторых, невозможно определить тот образо-
вательный порог, с которого начинается интеллигенция — по-
чему, скажем, общее, среднее образование не превращает че-
ловека в интеллигента, а среднее специальное — превращает.

В-третьих, если судить по росту образовательной сети,
СССР вплотную подошел к сплошной интеллигентизации
страны. В 1987 г. высшее и среднее специальное образова-
ние имели 55,2 млн человек, а высшее и среднее (включая
неполное) — 164,3 млн1 из 189 млн граждан старше 19 лет1 2.
Но вряд ли кто-нибудь скажет, что у нас по улицам ходили
только одни интеллигенты.

Третий подход к определению интеллигенции можно на-
звать нравственным. Конечно, нравственный критерий
чрезвычайно важен. Но он более чем расплывчат. На быто-
вом уровне понятие «интеллигентность» и «интеллигенция»
сближаются до максимума, являясь родными сестрами.
Когда говорят «интеллигентный человек», то это может оз-
начать и человека, обладающего особыми нравственными
качествами, характеризующими интеллигентность, и пред-
ставителя интеллигенции, т.е. определенной социальной
группы. Но в плане научном понятие «интеллигентность» и
«интеллигенция» весьма различны.

Д.С.Лихачев, расширяя нравственный критерий до об-
щественно-идеологического уровня, определяет интеллиген-
тов как «свободных в своих убеждениях, не зависимых от
принуждений экономических, партийных, государственных,

1 См.: Население СССР. 1987. М., 1988. С. 97.

2 См.: Там же. С. 48—49.
не подчиняющихся идеологическим обязательствам». Ос-
новной признак интеллигентности — «интеллектуальная
свобода» как «нравственная категория»1.

Подчеркивание Д.С.Лихачевым свободы интеллигенции
от любой идеологии настолько наивно, что не требует осо-
бых опровержений. Согласно этому критерию, Маркс и
Гизо, Ленин и Рузвельт, Луначарский и Ницше не могли
быть зачислены в ряды интеллигентов, ибо не чуждались
идеологии, руководствовались идеологическими соображе-
ниями в своей деятельности.

Д.С.Лихачев, по сути, традиционно смешивает термины
«интеллигенция» и «интеллигентность».

В его представлении — интеллигент — это идеальная
личность, абстрагированная от неумолимых жизненных реа-
лий. Образ мудреца, живущего в башне из слоновой кости
и отстранившегося от всех житейских треволнений, давно
приобрел иронический характер.

Есть и четвертый — политико-административный под-
ход к определению интеллигенции. Андрей Быстрицкий,
правильно констатируя, что интеллигенция — «явно не-
обычная социальная группа»1 2 (хотя остается неясным, что
же такое «обычная» социальная группа?), выделяет (вслед за
«Вехами») «образованные классы» т.е. «крепких профессио-
налов» — ученых, врачей, инженеров и т.п. А собственно
интеллигенция — это слой дилетантов, ставящих целью со-
циальное переустройство общества3.

Развивая эти идеи «Вех», А.Быстрицкий пишет, что
«маргинальный слой» непрофессионалов-интеллигентов «сфор-
мировался, окреп и.., породив когорту профессиональных
революционеров, захватил власть...»4

В дальнейшем в стране рос и развивался корпус профес-
сионалов, но их отстраняли от власти дилетанты-управлен-
цы. Эти люди — мелкие и средние партийные и комсомоль-
ские работники, журналисты, второразрядные литераторы и
артисты — и составили советскую интеллигенцию5.

Отлучение профессионалов от интеллигенции, к которой
причисляются лишь маргиналы-дилетанты, рвавшиеся и
прорвавшиеся к власти, лишено убедительности.

Да, категория советско-партийно-комсомольско-профсо-
юзных номенклатурщиков-управленцев существовала и су-
ществует сейчас в новом обличьи многолюдной столичной

1 Цит. по: Знамя. 1993. № 11. С. 177.

2 Быстрицкий А. Приближенные к миру // Новый мир. 1994.
№ 3. С. 173, 179.

3 Там же. С. 179.

4 Там же. С. 180-181.

5 См.: Там же. С. 182.
и провинциальной чиновничьей рати. Да, интересы этого
слоя не совпадают с интересами профессионалов — врачей,
учителей, литераторов, предпринимателей и т.п. Но генети-
чески перестроечные и постперестроечные чиновники не-
разрывно связаны с теми же «образованными классами».
Чиновник не рождается чиновником, хотя династическое
воспроизводство получило у нас широкое распространение.

Управленец становится таковым из инженера, журналис-
та, преподавателя. Где, с какого порога инженер переходит
из категории интеллигентов в разряд дилетантов-управлен-
цев? С поста начальника цеха? Главного инженера? Дирек-
тора? Работника районного, областного или федерального
аппарата? И что же, его однокашники, коллеги, оставшиеся
в цеху, остаются профессионалами, а он становится интел-
лигентом-маргиналом?

Предпринимаются попытки объединить в единой клас-
сификации нравственный, профессиональный и революци-
онный критерии.

Николай Егоров делит интеллигенцию на три группы.
Первая — это собственно «интеллигенты, люди высокой ду-
ховности. Таких людей никогда не было много». Вторая —
«интеллектуалы-прагматики» (видимо, сюда входит основ-
ная масса людей умственного труда от инженеров до артис-
тов, от врачей до учителей). Третью группу, по выражению
автора, составляют люди, названные автором «интеллекту-
риями». «Интеллектурий — интеллектуал—революционер,
интеллектуал — маргинал, полуинтеллигент»1. (Здесь крите-
рии вовсе размыты, непонятны.)

Объединение различных групп интеллигенции с некото-
рой нечеткостью исходных критериев присуще глубокой
статье Е.Л.Фейнберга. Интеллигенцию, — пишет Е.Л.Фейн-
берг, — «составляли, с одной стороны, люди высочайшей тех-
нической и научной квалификации, нередко игравшие значи-
тельную роль в государственном аппарате.., а с другой —
подвижнические поколения земских врачей и сельских учи-
телей»1 2.

«Этот замечательный слой общества был далеко не
однороден... Были и подпольщики, для которых только ре-
волюционная деятельность оправдывала существование...

Были богатые, модные, нередко действительно высоко-
талантливые инженеры, врачи и адвокаты. Были мечущиеся
враги «сытых», которые обращались к религии или анти-
чности, к символизму или футуризму, террору или мучени-
честву... Отсюда выходили и поэты, и революционеры до

1 Независимая газета. 3 декабря 1994 г.

2 Фейнберг ЕЛ. Эпоха и личность // Воспоминания о И.Е.Тамме.
3-е изд., М, 1995. С. 302.
мозга костей, и практические инженеры... Но было во всем
лом разнообразии нечто основное, самое важное и доброт-
ное — среднеобеспеченная, трудовая интеллигенция с твер-
дыми устоями духовного мира»1.

Ярко характеризуя неоднородность интеллигенции,
автор рассматривает как однопорядковые такие критерии,
как социальное положение и политическую или религиоз-
ную направленность, материальную обеспеченность и твер-
дые моральные устои.

Наконец, в последнее время появилось и получило ши-
рокое распространение понятие «творческая интеллиген-
ция», более чем расплывчатое и двусмысленное. Подразуме-
вая, грубо говоря, профессиональный подход, т.е. причис-
ляя к творческой интеллигенции лиц определенных профес-
сий (писатели, артисты театра, кино, эстрады, художники,
композиторы), такое определение отказывает в творческом
характере представителям других профессий и вызывает тем
самым множество недоумений (конструктор новых машин
менее творческая личность, чем чечеточник — артист эстра-
ды, а ученый, чем жонглер — артист цирка?).

Так что же в конце концов это за феномен — интелли-
।опция вообще, и российская в особенности? Вероятно, ни
один из названных критериев, подходов, имея определен-
ный позитивный заряд, не может отразить всю сложность
определения интеллигенции.

Видимо, надо признать необходимость комплексного
подхода. Мы ничего не выясним, не поймем, сузим до
крайности, сделаем решение предельно субъективным, если
будем исходить лишь из нравственных оценок. Но и отме-
тать значение нравственности невозможно. Мы ничего не
выясним, а только запутаем, засхематизируем, если будем
исходить лишь из принципа классовой принадлежности.
Интеллигенция может включать чиновников, состоящих на
государственной службе и «вольных художников», предпри-
нимателей и лиц, служащих у них. Но нельзя отрицать и
наличие определенных социальных параметров, характери-
зующих интеллигенцию.

Так или иначе из суммы комплекса критериев, решаю-
щими представляются социально-общественный и культур-
ный. Я бы сказал так: интеллигенция — общественно и
культурно активная часть населения.

Общественная активность вовсе не сводится только к
участию в партиях, движениях, митингах.

Писатель, поэт, отразившие в своих произведениях со-
временную народную жизнь, историю страны, совершают

1 Фейнберг ЕЛ. Эпоха и личность // Воспоминания о И.Е.Тамме.
3-е изд., М„ 1995. С. 303-304.
не просто литературное, а общественно значимое дело. Дра-
матурги театральные, кино-, телережиссеры и артисты
также выполняют важную общественную функцию, непо-
средственно влияя на народное сознание.

Ученые, обществоведы, учителя и преподаватели вузов
повседневно делают нечто, формирующее общественное со-
знание. Можно до бесконечности перечислять профессии —
от журналистов до художников, от композиторов до адвока-
тов, представители которых прямо или опосредованно воз-
действуют на общественной сознание. Если к тому же они
занимают определенную политическую позицию, то их роль
в формировании общественного мнения еще более значи-
тельна. Эта группа и составляет ядро интеллигенции.

Попытки многих «демократических» авторов отлучить от
интеллигенции представителей социалистического и нацио-
нально-патриотического направлений представляются не
более, чем демагогической болтовней и политической
игрой. Это выглядит тем более не убедительно, если просле-
дить эволюцию взглядов многих видных представителей
творческой элиты. Если, скажем, М.А.Ульянов был верным,
обласканным властями деятелем советской культуры, то по
логике иных авторов он не являлся интеллигентом. А под-
держав курс реформ после 1991 г., он превратился в интел-
лигента. Без ответа лишь останется вопрос, кем он был,
когда на партийной конференции пел осанну Горбачеву.
Вероятно, переходил из одной стадии в другую. С.Говору-
хин, создавая фильмы «Так жить нельзя» и «Россия, кото-
рую мы потеряли», являл образец мысли и дела интеллиген-
ции. Создав «Криминальную революцию», осуждающую го-
сударственный переворот сентября—октября 1993 г., он, ви-
димо, потерял право причислить себя к лицу творческой
элиты. Маяковский до революции был интеллигентом,
после, поддержав Советы, — перестал.

Вряд ли для причисления к интеллигенции определяю-
щими могут стать только нравственные принципы. Мы
знаем множество примеров, не слишком интеллигентного
поведения элитных интеллектуалов. То, что о безнравствен-
ности одних интеллектуалов рассказывали другие, не красит
ни первых, ни вторых. Да, действительно, сколько писате-
лей, поэтов, создававших великолепные стихи, поэмы, эссе,
призывавшие к высокой нравственности, сколько артистов,
с непередаваемой искренностью читавших эти произведе-
ния, сами отнюдь не являли собой образцы культуры, бла-
городства, альтруизма.

Так что же? Из-за того, что Фадеев или Твардовский
были запойны и порой бестактны, Маршак более чем скуп,
Симонов угодлив перед начальством, а Пырьев матерился, —
не считать их интеллигентами?
Итак, я говорю об ядре интеллигенции, являющемся,
как выражались в недавнем прошлом, руководящей и на-
правляющей силой общества. Но, разумеется, нельзя огра-
ничить понятие интеллигенции только ее ядром. Определе-
ние, в котором мы путались и путаемся, потому и сложно,
что интеллигенция многослойна, имеет не только ядро, но
и периферию. Это так же, как и ядро, общественно-полити-
чески и культурно активная часть общества. Она, эта группа
огромна и многообразна, и ее активность выражается в бес-
численных формах. Ее, пожалуй, можно назвать аудиторно-
читательски-митингово активной.

Это — театралы, посетители выставок, музеев, концер-
тов, читательских вечеров, встреч с учеными, слушатели
лекций, участники самодеятельности и т.д. и т.п.

Здесь играет большую роль и образовательный ценз, т.е.
в своем большинстве этот слой пополняется людьми с дип-
ломами.

Быть может, есть смысл выделить то, что представляется
бесспорным. Бесспорно, я полагаю, то, что ни один из на-
званных критериев, имея определенный позитивный заряд,
не может отразить всю сложность феномена российской ин-
зеллигенции.

Бесспорно то, что наиболее плодотворным будет ис-
пользование комплекса критериев.

Бесспорно то, что интеллигенция неоднородна. Неодно-
родна генетически, регионально, профессионально. А глав-
ное в неоднородности то, что существует ядро общественно
и культурно активных людей, элита, прежде всего влия-
ющая на общественное сознание, формирующая его, а во-
круг этого ядра находятся огромные и многообразные пери-
ферийные слои, периферийные не в территориально-геогра-
фическом, а в смысловом значении.

При этом ядро обладает рядом важных характеристик. В
нем, как нигде, резко сказываются индивидуальные черты
каждого. Как нигде проявляются амбиции, эгоцентризм,
тщеславие, обидчивость, ранимость. Остро, порой гипертро-
фированно выявляются свойства характера того или другого
индивидуума. Как нигде, заметны перепады настроений,
проявление самоотверженности и эгоизма, гражданской
смелости и угодливости. Как нигде, взрывы эмоций нару-
шают уравновешенность суждений.

В нашей литературе, характеризующей интеллигенцию,
личностный фактор заслонялся социальными схемами.
Между тем, опыт разных стран и особенно России неопро-
вержимо показывает огромное, порой решающее значение
личностного фактора.

Если особенности характера, как мы теперь хорошо
видим, оказывают такое большое влияние на деятельность и
поведение профессиональных политиков, то насколько же
важен этот фактор для представителей высшего слоя интел-
лигенции. Особенностью интеллигентского ядра является
то, что оно никогда (за редкими исключениями) не было и
не может быть политически единым. Ядро интеллигенции
всегда составляли представители разных, порой противопо-
ложных, политических направлений. Без понимания этого
обстоятельства мы никогда не определим истинную пози-
цию интеллигенции. Бывает — преобладают те или иные
политические влияния, но единство — никогда.

Интеллигенция по самой своей сути — не просто
многолика и многоцветна, но и многопартийна.

Разномыслие — свойство, имманентно присущее интел-
лигенции. Без разномыслия интеллигенция перестает быть
таковой. Посмотрите на знаменитых интеллектуалов про-
шлого и нынешнего веков! Как широк спектр политических
позиций и взглядов. От Рылеева и Белинского до Булгарина
и Греча, от Некрасова и Чернышевского до Суворина, По-
бедоносцева, Каткова, от Брюсова и Горького до Милюкова
и Гиппиус, от Бондарева и Бондарчука до Бакланова и
Марка Захарова.

Но — и это тоже особенность интеллигенции — в пере-
ломные, смутные времена плюрализм мнений переходит в
качественно иную стадию — поляризации взглядов, раско-
ла, вражды.

Периферийные слои находятся в сложном соотношении
с элитарным ядром. Они влияют на элиту, а элита влияет
на них.

«Поэт в России больше, чем поэт». Но без читающей,
слушающей, аплодирующей аудитории поэт — ничто. Ауди-
тория питает его своими настроениями, отвергает или воз-
носит. Он порой меняет взгляды аудитории, а порой меняет
свои под ее влиянием. Поэт, журналист аккумулируют
взгляды, настроения среды и возвращают в концентриро-
ванном заостренном виде. Они формулируют то, что неясно
и нечетко бродило в умах, горело в сердцах, раздувают сла-
бые огоньки в большой костер. Формулируя — формируют.

Периферийные слои выражали недовольство строем, су-
ществовавшим до революции 1917 г., давая подпитку боль-
шевикам и меньшевикам, эсерам и кадетам, популярным
писателям и адвокатам. Те, в свою очередь, облекали эти
настроения в пламенные речи, строгие формулировки пар-
тийных программ, эмоциональные строки художественных
произведений.

Так и в 1980-е годы широкие слои интеллигенции выра-
жали недовольство неэффективностью экономики, привиле-
гиями совпартверхов, идеологической задогматизированнос-
тью, расхождением между словом и делом.
Эти настроения находили сначала отражение в пронзи-
тельной прозе Василия Шукшина, выступлениях одиночек —
диссидентов, смелых по тому времени стихах Евтушенко и
пьесах Шатрова, отдельных прорывах в гуманитарных на-
уках.

Из сказанного вытекает, что практически невозможно
говорить и писать об интеллигенции в целом.

Важно исследовать позицию отдельных групп, слоев,
профессий и даже отдельных деятелей, определяя степень
их влияния и взаимовлияния. Ибо отдельные представители
интеллигенции не только отражают определенные взгляды
тех или иных групп, но и влияют на настроения более или
менее широких слоев, формируют их позицию, становятся
камертоном. Поэтому, говоря о судьбах интеллигенции, ее
отношении к историческим явлениям, ее роли и месте в об-
щественно-политической жизни, всегда надо иметь в виду
значительную условность этого термина.

Итак, российская интеллигенция почти столетие — в
центре незатихающих споров. И если в мире утвердилось
мнение об иррациональности русского характера, о «зага-
дочной русской душе», ее «непредсказуемости» и т.п., то
это, прежде всего, надлежит отнести к российской интелли-
генции. Однако представляется вполне возможным научное
рассмотрение особенностей менталитета русской интелли-
генции, черт, роднящих ее с интеллигенцией других стран,
и определенных особенностей.

Во-первых, российская интеллигенция отражала уни-
кальное многообразие страны. В литературе давно утверди-
лась мысль о том, что Россия в начале XX в. являла собой
в известной мере модель всего мира. Имеется в виду не
только и не столько этническое многообразие, но главным
образом различие в экономическом, социальном, культур-
ном уровне многочисленных регионов, наличие в ее интел-
лектуальной культуре разных типов ментальности. Порази-
тельное многообразие России наложило неизгладимый от-
печаток на интеллигенцию, сделав ее менталитет много-
слойным, вобравшим в себя различные течения, испытав-
шим — порой неосознанно — влияние различных культур.

Во-вторых, географическое расположение России, зани-
мавшей как значительную часть Европы, так и всю север-
ную часть Азии, в огромной степени влияло на менталитет
народа в целом и интеллигенции в первую очередь. Через
всю историю России проходят маятниковые колебания
между Западом и Востоком.

Византийское (западное) влияние, шедшее главным об-
разом через христианство, сталкивалось сначала с древне-
славянским язычеством, а потом с татарским влиянием.
Само христианство в России, приняв православное об-
личье, без энтузиазма смотрело на Запад с его католически-
ми, а позднее и протестантскими одеждами.

Длительная отстраненность от Запада, психологическое
неприятие иноземцев, настороженность ко всему, шедшему
из Европы, сменяется ошеломившим современников пово-
ротом Петра I к Западу. Чисто азиатские перехлесты при
принятии проевропейского курса, засилье иностранцев в
XVIII в. обостряют противостояние тенденций. В XIX в. это
противостояние принимает цивилизованные формы, вылив-
шись в знаменитый спор западников и славянофилов. По
существу, в основе споров проевропейцев и их противников
лежало различие взглядов о путях развития России.

Замечу в скобках, что в конце 80-х и в 90-х годов XX в.
борьба относительно путей развития России — по европей-
ской модели или с учетом нашего своеобразия — снова
стала практически стержнем политической жизни.

Наконец, третья особенность российской интеллигенции
заключалась в огромном влиянии на ее менталитет идеи
мессианства. Российская интеллигенция в концентрирован-
ном виде отражает распространенную в России идею о ее
предназначении сыграть роль мессии в мировой истории.

В принципе, идея своей особой роли в истории присуща
большинству крупных народов мира. С мысли о «богоиз-
бранности» начинается история еврейства. Известно, какое
значение в германской истории имела идея превосходства
немецкой нации. Определяющее место в современном мире
отводят Соединенным Штатам американские лидеры.

Называя себя «святой Русью», «народом-богоносцем»,
говоря, что «Москва — третий Рим, а четвертому не бы-
вать», русский народ привыкал к мысли о своей исключи-
тельности. Исключительности в особом смысле. Не в плане
стремления к господству над другими народами, не в плане
расового превосходства, наличия особых качеств, ставящих
русских над другими. Исключительность — только в пред-
назначенной для России мессианской роли, в ее готовности
прокладывать для всех дорогу в будущее, жертвуя, если по-
надобится собой.

Это с особой силой проявилось во время и после рево-
люции 1917 г. Самым широким образом распространилась
мысль о том, что российская революция означает начало
новой эры для всего человечества, что Советская Россия
стала оплотом прогресса во всем мире, примером стро-
ительства новой жизни. Между прочим, особую роль Рос-
сии признавали очень многие представители интеллектуаль-
ной элиты на Западе — от А.Франса до Б.Шоу.

Попытка построить в СССР социализм, как мы убеди-
лись сегодня, закончилась неудачей. Это так тяжело, болез-
пенно воспринимается российской интеллигенцией не толь-
ко потому, что развалился Советский Союз, не только по-
юму, что Россия и другие страны бывшего СССР находятся
в глубоком кризисе. Но и потому, что для значительной
части интеллигенции это означает крушение мировоззрения,
крушение мессианского идеала. Наступило горькое похме-
лье. Гордились, думали, что идем впереди всех, несем
факел, освещающий дорогу, а оказалось, что мы находимся
где-то в третьем эшелоне, в обозе.

К революции 1917 г. российская интеллектуальная элита
подошла с нелегкими раздумьями, противоречивыми, неяс-
ными представлениями о своей роли и судьбе. Но все же
был один общий знаменатель, объединявший основную
массу интеллигенции. Она искренне полагала, что говорит
от имени народа, действует во имя его интересов. А по-
скольку народ хочет перемен, то и интеллигенция в своем
большинстве высказывалась за перемены, не исключая ре-
волюции.

Пора признать, что не рабочие, а большая часть интел-
лигенции — и элитарного ядра и периферийных слоев —
сыграла решающую роль в подготовке революции 1917 г.
Она расшатывала старый режим словом и делом. Без той
дискредитации самодержавия, обличения правящей верхуш-
ки, эгоизма богачей, общественного лицемерия, без показа
унижения, бедности, бесправия народа, без призывов к из-
менению сложившихся порядков, т.е. без всего того, что в
разных формах проповедовали выдающиеся интеллектуалы
и транслировали через массы интеллигенции по всей стране —
без всего этого не обрели бы моральной силы радикальные
политические партии. Они и сами были руководимы интел-
лигентами. Вначале было слово. Партии воплощали его в
действие. Конечно, немало российских интеллектуалов
новее не стремилось к ниспровержению режима, не говоря
уже о тех, кто был на государственной службе. Спектр
взглядов был весьма широк. Но, повторим, критические,
реформаторско-революционные настроения озвучивались
куда сильнее, пропагандировались куда активнее и эффек-
тивнее. Бердяев писал, что Толстой ответствен за револю-
цию 1917 в той же мере, что и Руссо за французскую рево-
люцию. Думаю, гораздо больше (конечно, если видеть в
Руссо и Толстом символы влияния), ибо в конце XIX и на-
чале XX вв. стало неизмеримо больше рычагов воздействия,
передаточных механизмов в лице массовой прессы, полити-
ческих партий, профсоюзов, различных обществ, движений.

Но вот революция свершилась. И российская интелли-
генция пережила самое серьезное испытание в своей исто-
рии.
Февральская (мартовская) революция 1917 г. усилила
расхождение во взглядах. Монархисты стали монархия нее и
злее (за исключением тех, кто перекрасился в республикан-
цев — таких было немало). Либералы стали либеральнее,
революционеры — революционнее.

Все же большинство интеллигенции — и это в принципе
не вызывает споров в науке — приветствовало Февральскую
революцию.

Но, несмотря на преобладание красных бантов, уже
тогда проявилось главное расхождение. Это расхождение
между интеллигенцией и народом. Интеллигенция увидела
народ вблизи — и ее настроение резко изменилось. Ни одна
революция не совершалась в белых перчатках, не проходила
в академических формах. В России обостренность классово-
го сознания привела к насилию, и цепь насилия тянулась
все дальше и дальше, обагряясь кровью. Революционное на-
силие не подчинялось старым законам, презирая и отбрасы-
вая их. В этом смысле революционное насилие особенно
опасно, и не может быть оправдано с нравственной точки
зрения. С первых дней Февральско-мартовской революции
произошли убийства офицеров и генералов, адмиралов.

Революционная действительность напугала интеллиген-
цию. Народ, за благо которого она выступала, оказался не-
покорным, озлобленным, стремящимся к разрушению всего
старого и не испытывающим никакой любви и благодарнос-
ти к «белым воротничкам». Расхождения во взглядах в среде
интеллигенции перерастали в раскол.

Октябрьская революция довела противостояние до неви-
данных размеров. Раскол стал фактом. Жизнь полностью
сорвала романтические покровы с революции. Она предста-
ла вооруженной великими лозунгами и одновременно за-
брызганная кровью, со стремлением к прогрессу и реальной
грязью и пеной, со словами о равенстве, свободе, демокра-
тии и одновременно с насилием и диктатурой. В интелли-
гентской среде происходили ожесточенные схватки между
непримиримыми противниками революции и ее страстными
апологетами.

Споры об отношении различных слоев интеллигенции к
революции и их соотношении в ней продолжаются. Есть
схема, выдвинутая Сталиным. По этой схеме низшие слои
интеллигенции приняли революцию, средние — колебались,
а интеллектуальная элита оказалась в стане белого движе-
ния. Факты показывают, что значительная часть так называ-
емых низших и средних слоев интеллигенции — рядовые
учителя, медицинские работники, чиновники — активно
выступала против Советской власти. И, напротив, многие
крупнейшие представители науки — Тимирязев, Штернберг,
литературы — Блок, Маяковский, Брюсов, театра — Мейер-
хольд, Вахтангов оказались на стороне революции. Но все
же следует признать, что большинство представителей ин-
теллигенции не приняло Октябрь.

Б.Эйхенбаум в дневнике за 1917—1918 гг. отмечал, что
«...для значительной части нашей интеллигенции нужна
была только политическая реформа, а когда история раз-
махнулась дальше, — они стали врагами революции»1.

Желание перемен, любовь к народу для большинства ин-
1сллигенции оказались дистанционными и умозрительными.

Многие, недавно воспевавшие революцию, теперь про-
клинали ее. Поэт Бальмонт в 1905 г. писал: «О рабочий, я с
юбой, бурю я твою пою»1 2, в 1918 г. о тех же рабочих отзы-
иался так: «Они волки, они бешеные собаки, рвущие свои-
ми, обрызганными слюной, зубами ту руку, которая их ос-
иободила»3. Бывшие друзья обзывали друг друга бранными
кличками. Одни не жалели оскорблений в адрес Советов и
их сторонников, другие с той же ненавистью говорили и
писали о международном империализме и его белогвардей-
ских лакеях.

Гражданская война разгоралась. Гремели пушки. И ин-
1еллигенты, оказавшиеся в разных лагерях, не просто спо-
рили между собой, они стреляли друг в друга.

Солдаты, рабочие, крестьяне, видя неодобрительное от-
ношение большинства интеллигенции к происходившим
переменам, отвечали такой же неприязнью. Новая власть,
понимая, что она не может опереться на интеллигенцию,
пыталась, во-первых, форсировать процесс создания новой,
как говорилось, «народной» интеллигенции. Но формирова-
ние интеллигенции требует длительного времени. И резуль-
таты появились значительно позже. Во-вторых, против ста-
рой интеллигенции усиливались гонения, ее представители
нее больше оттеснялись от участия в руководстве в центре и
па местах.

К концу гражданской войны большая часть интеллиген-
ции оказалась в эмиграции. Состав 2 млн российских эми-
грантов, рассеянных по свету после гражданской войны,
изучен плохо. Но несомненно, что интеллигенция играла в
эмиграции ведущую роль, став одной из ветвей российской
культуры, создав выдающиеся произведения литературы и
искусства. Итак, столкнувшись с великим историческим ис-
пытанием — революцией — российская интеллигенция ока-
залась не на высоте положения.

Интеллигенция не смогла возглавить революцию. Рево-
люция прогрессивна тогда, когда сопровождается высшим

1 Цит. по: Знамя. 1993. № 11. С. 180.

2 Бальмонт К. Песни рабочего молота. М., 1922. С. 7.

3 Бальмонт К. Революционер я или нет. М., 1918. С. 3.
духовным подъемом нации. Такой подъем невозможен без
активного, творческого участия большинства интеллиген-
ции. Чем больше интеллектуальная масса, задействованная
в революции, чем органичнее ее контакт с миллионами ра-
бочих и крестьян, тем плодотворнее и основательнее рево-
люционные перемены. Революция несет в себе как позитив-
ный заряд, так и негативный. Их соотношение зависит от
многих причин. Одна из них — степень участия в револю-
ции различных интеллигентских групп.

В России интеллигенция не только не возглавила рево-
люцию, если иметь в виду не узкий состав правительства, а
более широкий слой, руководивший революционными пре-
образованиями по всей огромной стране, но и приняла от-
носительно слабое участие в созидательной работе револю-
ции. Это привело к тому, что многие прогрессивные рево-
люционные идеи и начинания либо не проводились в
жизнь, либо не доводились до конца, либо на практике по-
просту извращались. Издержки революции оказались огром-
ными.

Боюсь быть неправильно понятым и потому оговорюсь:
я считаю Октябрь семнадцатого великим и прогрессивным.
Но отход от него значительной части интеллигенции осла-
бил его созидательный потенциал.

Можно представить, насколько ярче светили бы его
прожектора, насколько мощнее было бы его влияние, если
бы не меньшая, а большая часть интеллигенции приняла
участие в революционном преобразовании России.

Российская интеллигенция готовила революцию, готови-
лась к ней и встретила ее неподготовленной. Она оказалась
только сеятелем, но не жнецом. Зачинщица превратилась в
жертву, перенеся невиданные материальные тяготы, подвер-
гаясь физическим репрессиям.

Разочарование — этим словом можно определить со-
здавшуюся ситуацию. Интеллигенция разочаровалась в ре-
волюции и в народе. Народ разочаровался в интеллигенции.
Большая часть интеллигенции оказалась непринятой наро-
дом и не в чести у новых властей.

В среде самой интеллигенции продолжался и усиливался
раскол, последствия которого растянулись на долгие годы.

Как одна из сторон трагедии — эмиграция тысяч и
тысяч писателей и юристов, ученых и врачей, артистов и
адвокатов, инженеров и офицеров. Они покидали — боль-
шей частью навсегда — родину, рассеиваясь в эмигрантских
далях. Результатом стало огромное ослабление интеллекту-
ального уровня России в 20-е годы.

Со значительной похожестью, хотя и с существенными
различиями, ситуация повторилась в 80-е и 90-е годы.
Любопытный феномен: интеллигенция за семьдесят лет
изменилась в корне. Она неизмеримо выросла количествен-
но, она выросла преимущественно из рабочих и крестьян.
Но она, будучи вроде бы новой, сохранила структуры и ха-
рактерные черты старой. И в нынешнюю смуту это сказа-
лось. Нет сомнения, что именно интеллигенция была глав-
ной силой, расшатывавшей советский строй. Ныне интел-
лигенция сыграла гораздо большую роль, чем в начале века.
Рабочие и крестьяне отнюдь не проявляли серьезной поли-
тической активности в годы так называемой перестройки, а
некоторые всплески типа шахтерских забастовок были ин-
спирированы политизированной интеллигенцией.

При отсутствии в середине 80-х годов иных, кроме
КПСС, политических партий при зарождении во второй по-
ловине 80-х гласности именно большинство интеллигент-
ского ядра при поддержке широких периферийных интелли-
гентских слоев сыграло решающую роль в пропаганде идей,
получивших название демократических, в критике советско-
го прошлого и настоящего, в разложении КПСС и всех су-
ществовавших структур.

Надо учитывать и колоссально возросшую роль средств
массовой информации. Когда витийствующие поэты, крас-
нобаи-литкритики, говоруны кинорежиссеры, честолюбивые
публицисты вышли на голубые экраны и ухватились за ра-
диомикрофоны, десятки миллионов людей поверили им.
)ти интеллектуалы, несомненно, были зачинщиками проис-
ходившего, они составили главную опору перестройки. Хо-
телось гласности, хотелось, как говорил Салтыков-Щедрин,
не то конституции, не то севрюжины с хреном. Конститу-
ция вообще-то была, но какая-то не такая: много прав, но
недостаточно обеспеченных в реальности. А с севрюжиной —
явный дефицит. Писатель констатирует: нет севрюги. Все
согласны с этой констатацией. Севрюга только по номен-
клатурным привилегиям, а народ ее не видит. Поэтому надо
все разрушить и построить демократию, законность, рынок.
Удивляет то большое число бывших номенклатурщиков,
бывших проповедников советского строя, которые ополчи-
лись на все советское. Удивляет ненависть иных писателей,
артистов и партбоссов к советскому периоду, во время ко-
торого они выросли и процветали, получая лауреатские
значки и высокие титулы, и велеречиво благодарили партию
и правительство за награды и заботу.

Результаты очевидны. Интеллигенция в своем большин-
стве снова оказалась жертвой. Лишь часть ядра, благодаря
угодничеству, холуйствуя поочередно перед всеми сановни-
ками, побывавшими у власти за 10 с половиной лет, обес-
печила себе гласность — в соответствующих рамках — и
благосостояние.
Для основной же массы практически всех слоев интел-
лигенции, кроме миллиона чиновников, нынешняя ситуа-
ция, мягко говоря, безрадостна.

Интеллигенция боролась против номенклатурного заси-
лья и получила новые чиновничий беспредел, миллион
новых тайных, статских и титулярных советников, коллеж-
ских асессоров, шталмейстеров и гофмейстеров из числа
перекрасившихся старых номенклатурщиков и новых взя-
точников из числа эмэнэсов.

Интеллигенция боролась против номенклатурных при-
вилегий и увидела новые изощренные привилегии, которые
и не снились прежним бонзам. Она боролась против кор-
рупции партсовпрофкомсомольской верхушки и получила
такой размах продажности сверху донизу, какого страна ни-
когда не видела.

Нет нужды говорить о развале науки и культуры, не
буду перечислять все наши болячки, беды, которые обруши-
лись на народ и, пожалуй, прежде всего на интеллигенцию.
Все эти положения общепризнаны и отражают очевидные
реалии нашей жизни.

Интеллигенция выступала за физическое здоровье наро-
да, а получила всплеск алкоголизма, демографическую ката-
строфу, общество со взрезанными венами.

В итоге интеллигенция — и зачинщица нынешней
смуты, и ее жертва. Она снова показала, что она сеятель, но
не жнец, снова оказалась мятущимся, неопределившимся
Гамлетом с его вечным «быть или не быть?», но без его
четко продуманного плана действий.

Литкритик Нат.Иванова в 1993 г. писала, что «... интел-
лигенция в истории России представляет собой постоянно
возрождающийся озоновый слой, прикрывающий нас от ра-
диации торжествующего эгоизма»1.

Увы. Многие представители интеллигентской элиты не
возрождают озоновый слой духовности, а сами стали гене-
раторами радиации торжествующего эгоизма.

Золотисто-мажорные сны социализма и бархатисто-ро-
зовые грезы демократии закончились хмурым утром суровой
реальности.

Я не повторю вслед за писателем Есиным, что интелли-
гентом называться стыдно. Нет, не стыдно, но горько.

1995 г.

1 Знамя. 1993. № 11. С. 180.
Запечатленная история

Человек начал интересоваться прошлым с того момента,
как он стал человеком. Он стал задумываться о своем про-
шлом с тех пор, как научился думать. С появлением воз-
можности отражать окружающее в рисунках и скульптурах
мир первобытного человека стал фиксироваться наглядно
для последующих поколений. Неизвестно, изображал ли
древний художник на стене своей пещеры настоящее — се-
годняшнюю охоту, увиденного сегодня мамонта или запе-
чатлевал наиболее памятное из увиденного вчера или поза-
вчера, или, опираясь на сегодняшнее знание, воссоздавал
образ самого смелого охотника, самого могучего медведя из
уже сложившихся легенд и преданий. Но поскольку настоя-
щее назавтра становится прошлым, созданная сегодня на-
скальная живопись, переходя к потомкам, становилась запе-
чатленной историей. Реализованная возможность запечатлеть
кусочек жизни на скале, на амулете, надгробном камне
была великим достижением в духовном развитии человече-
ства. Во всяком случае для историка эти первые, условно
назовем их современным термином — документально-худо-
жественные следы отражения жизни древнего человека,
имеют ни с чем не сравнимую ценность. Извлеченные из
толщи культурного слоя каменные орудия, остатки жилищ и
другие археологические раритеты дают представление о
людях бесконечно далеких эпох. Но они дают это представ-
ление опосредованно — через орудие труда или охоты, через
древнейшее украшение, через сваи первых хижин и стертые
контуры землянок. А прошлое, запечатленное неведомыми
художниками и скульпторами, являет другое качество. На-
скальный рисунок и выбитая из каменной глыбы фигура че-
ловека сочетают правдивость, реальность, непосредствен-
ность подлинного документа с наглядностью, выразитель-
ностью, воплощенной с гениальной примитивностью. Эти
первобытные гении положили начало документально-художе-
ственному воплощению истории.

Древние цивилизации Египта и Вавилона, Китая и
Индии, Греции и Рима, сотворяя мифы, имевшие, как пра-
вило, историческую окраску, создавали вслед за этим в
скульптуре, во фресках зримые образы богов и героев, во-
площали таким образом в изобразительном ряду свои пред-
ставления об истории. Человек, передавая из поколения в
поколение исторические сказания, создает в своем вообра-
жении художественные образы прошлого и картины истори-
ческих событий. Они первоначально передаются словесно — в
песне, сказке, былине, устном предании. А затем словесные
картины и образы воплощаются в художественные изобрази-
тельные образы и картины. Эти новые возможности, новый
и
уровень и новые потребности духовной жизни породили
своих мастеров и гениев. Большей частью они навсегда ос-
танутся безвестными, а те имена, что дошли до нас, состав-
ляют славу и гордость человечества.

Тем временем у исторических поэм и сказаний появля-
ется родной брат — театр. Исторические герои из недвиж-
ных скульптур и фресок выходят на театральную сцену, об-
ретают движение. Это — принципиально новый этап в вос-
создании прошлого.

От воссоздания недвижных скульптурных и рисованных
образов, от слова, передающего движение, но передающего
«на слух», а не «на глаз» — к воссозданию исторических ге-
роев, и говорящих, и действующих. Сделан еще один шаг ко
все более многообразной, яркой передаче истории — пусть
причудливо, фантастически расцвеченной и орнаментиро-
ванной художественным вымыслом.

В средние века и в новое время не произошло принци-
пиальных изменений в художественном отражении прошло-
го, хотя количественные изменения накапливались все
больше и больше. Развивалась, множилась, разнообразилась
в формах историческая художественная литература, пользу-
ясь неизменным успехом в верхах и низах феодальной, а
затем и буржуазной иерархии. Менестрели воспевали подви-
ги героев, народ складывал бьшины, создавались поэмы, за-
рождалось историческое повествование. Развивалась, мно-
жилась, разнообразилась в формах историческая драматур-
гия, также пользуясь неизменным успехом в различных
странах и различных слоях общества. От скоморохов, от
уличных балаганов она двигалась к трагедиям Вильяма
Шекспира. Развивалось, множилось, разнообразилось в
формах историческое изобразительное искусство. Как и преж-
де, оно отражало собственно исторические события (немало
увлекаясь, в частности, сюжетами религиозной истории) и
создавая сцены того настоящего, которое затем стало дале-
ким прошлым, историческим.

Человек увидел на картинах прославленных мастеров, на
гравюрах, на иллюстрациях к историческим сочинениям,
романам, пьесам и поэмам подлинных и вымышленных ге-
роев прошлого — королей и полководцев, мыслителей и
красавиц.

Историческая художественная литература становилась —
если иметь в виду общую тенденцию — более достоверной,
все больше опиравшейся на подлинные документы, факты,
на историческую науку, которая также повсеместно развива-
лась и крепла.

Соответственно становилась более достоверной и исто-
рическая драматургия. Однако театр обладал скудными изо-
бразительными средствами. Он не мог (как не может и сей-
час) отобразить большую часть исторических событий и яв-
лений. Поэтому театр с незапамятных времен прибегал к
условностям. И на театральных подмостках главным средст-
вом выражения действия, характера, сюжета, главным ору-
дием актера оставалось слово. Правда, не читаемое в книге,
а произносимое со сцены. Но все же слово, а не что-нибудь
другое.

Жалкие декорации, лишь отдаленно напоминающие ис-
торическую действительность, жестяные мечи и кинжалы,
группки статистов, представляющих миллионные народные
массы, дюжина солдат, представляющих могучие армии, бу-
тафорские деревья, картонные или дощатые стены непри-
ступных крепостей — все это давало (и дает) в значитель-
ной степени формальный, приблизительный, условный ис-
торический антураж, все это лишь гарнир к слову, произно-
симому актером.

Я говорю об условности сцены вовсе не к тому, чтобы
принизить театральное искусство. Отнюдь нет. Драматичес-
кий театр при всей своей условности потрясал, потрясает и
будет потрясать сердца и души миллионов людей, так же,
как волнует, заставляет плакать и смеяться, доставляет ра-
дость и наслаждение еще более условный художественный
ряд исторической оперы и балета. Я говорю об условности
театра лишь для того, чтобы напомнить об ограниченности
его возможностей при отражении исторических реалий.

Появление кино положило начало принципиально новому
этапу в воссоздании исторической действительности.

Но прежде несколько слов о художественной реконструк-
ции прошлого, незаслуженно забываемой в науке столь же
часто, как и в искусстве. Подлинная реконструкция стала
наукой. Реконструкция использует научные методы, являясь
в то же время искусством. В рисунках и макетах, в муляжах
и скульптурах люди научились на основе сохранившихся
жилищ и др. сооружений, останков живых существ рекон-
струировать, воссоздавать их внешний вид. Перед нами
ожили древнейшие чудовища, гигантские рептилии, далекие
предки человека — от питекантропа до кроманьонца, ожили
древние египтяне, римляне, славяне, германцы, монархи и
герои. Были воссозданы свайные хижины и языческие
храмы, исчезнувшие навсегда дворцы и крепостные башни.
Успехи художественной реконструкции, кстати говоря, сыг-
рали немалую роль при создании художественного истори-
ческого кинематографа, ибо существование научных прин-
ципов реконструкции ограничивает фантазию режиссеров,
декораторов, иллюстраторов, фантазию, которая могла бы
стать безудержной.

Реконструкция особенно важна для воссоздания тех
эпох, которые не сохранили ни художественных изображе-
ний, ни более или менее выразительных руин, оставив лишь
скелеты динозавров и птеродактилей, да могильные останки
первых людей.

Кинематографу с его поистине безграничными изобрази-
тельными возможностями под силу теоретически и практи-
чески показать любую эпоху, любой исторический период,
любую страну, любое время года и суток, любое событие,
любого героя. Кино в этом отношении не знает преград.

Все, что можно описать словом, можно и показать на
экране. Кино может показать неандертальцев в первобыт-
ном лесу, гибнущих мамонтов, строительство пирамид и по-
ходы Александра Македонского, каравеллы Колумба, штурм
Бастилии и взятие Зимнего. Оно может показать это с ре-
альностью и достоверностью, стоящими иа уровне современ-
ных научных знаний. С появлением кино значение слова, яв-
ляющегося главным в исторической драматургии, несколько
снизилось, но не исчезло. Слово сохранялось и в немом
кино, сжавшись в титрах и субтитрах, чтобы вновь во всю
силу заговорить с экрана кино звукового. И сейчас в зави-
симости от жанра слово может оставаться в кино и глав-
ным, преобладающим. Но все же в кино действие, зритель-
ный ряд, показ исторических реалий выходит на первый
план. Недаром кино утверждало себя и осуществляло побед-
ное шествие по белому свету — молча.

Кино сразу же после своего рождения разделилось на
кино документальное и кино, которое принято называть ху-
дожественным, имея, вероятно, в виду не только наличие ху-
дожественных достоинств, но и наличие художественного
вымысла. Это — фильмы игровые, т.е. роли исполняются
артистами, а не самими действующими лицами, которые
большей частью представляют не реальных людей, а собира-
тельный образ. Точно также и окружающая обстановка яв-
ляется вымышленной, т.е. созданной по мысли, воображе-
нию авторов, отражающей их представление о том, как это
может выглядеть, или как это должно быть изображено.

К фильмам, условно называемым художественными, от-
носятся и художественно-исторические, т.е. показывающие с
большей или меньшей степенью достоверности историчес-
кие события. В исторических фильмах могут появляться
подлинные исторические лица или, напротив, вымышлен-
ные герои, действующие, однако, в определенной истори-
ческой обстановке, являющиеся свидетелями или участни-
ками событий, на деле имевшими место. Могут, наконец,
действовать одновременно и подлинные исторические пер-
сонажи, и вымышленные.

Художественно-историческая кинематография таким об-
разом являет собой безбрежный океан. Она неисчерпаема,
как неисчерпаема история. Она вечна, в том смысле и в той
степени, как вечно искусство. Историческое кино существу-
ет во всех странах, обладающих необходимыми материаль-
но-техническими возможностями для создания историко-ху-
дожественных кинолент. Оно существует в обществах с раз-
личным социальным и общественно-политическим строем.
Можно с уверенностью сказать, что независимо от измене-
ния форм, обусловленного развитием техники и сознания
людей, исторические фильмы сохранятся в обозримом буду-
щем человечества.

Диапазон «исторического наполнения», т.е. степени во-
влечения в фильм исторической фактуры, исторических со-
бытий и явлений — огромен. Есть фильмы, где история
служит фоном — более или менее широким — для показа
человеческих страстей — любви, ненависти, честолюбия.
Есть фильмы, где исторические события как таковые явля-
ются основой, сутью, сердцевиной фильма. Блистательным
примером может служить «Броненосец "Потемкин"».

Появление художественно-исторического кино дало вто-
рое дыхание исторической литературе и драматургии, а
кино, в свою очередь, обрело в них обширнейшую базу.

Были экранизированы и такие вершины исторической
художественной литературы, как романы В.Скотта, В.Гюго,
Л.Толстого, Л.Фейхтвангера; исторической драматургии, как
пьесы В.Шекспира и А. Пушкина и многие тысячи других
исторических произведений разного калибра, уровня, раз-
ной степени исторической достоверности и разного художе-
ственного достоинства.

Поскольку историческая художественная литература и
историческая драматургия бесконечно богаты и многообраз-
ны, то, естественно, кино будет всегда обращаться к этому
источнику, не исключая все новых и новых экранизаций
«Ричарда III», «Войны и мира», «Трех мушкетеров», «Отвер-
женных».

Подлинную революцию в ведомстве Клио совершило
появление фотографии и документального кино. Сначала по-
явилась фотография. Впервые зрительный ряд многих исто-
рических явлений обрел статус подлинного документа. По-
ртреты государственных деятелей и просто граждан, митин-
ги, шествия, народные гуляния, народный труд, военные
парады и другие бесчисленные свидетельства уходящих лет
шпечатлевались в точном соответствии с действительнос-
тью, без субъективности, неизбежной у рисовальщиков и
скульпторов.

Однако при всех достоинствах и преимуществах фото-
<рафия имеет существенный недостаток — каждый снимок
статичен, запечатлевая лишь одну долю секунды, один исто-
рический момент, застывший, как лава на улицах Помпеи.
Фотография еще не смогла отразить движение, не смогла
показать, как лава, вырвавшаяся из кратера вулкана, кипя-
щим потоком устремляется вниз.

Развитие сначала фотографии, а затем документального
кино, позволило сделать еще один принципиальной важности
шаг — «остановить мгновенье», запечатлеть исторические яв-
ления в самом реальном виде, не приукрашенном, лишен-
ном тени выдумки, защищенном от фантазии автора (при
сохранении, однако, субъективности авторского подхода в
выборе, акцентировке, монтаже кадров).

В момент своего создания документальные фото и кино-
кадры не являются историческими. Но с течением времени
они становятся таковыми и с каждым годом приобретают
все большую ценность, как запечатленное свидетельство
минувших лет (разумеется, речь идет о тех лентах, где отра-
жены не мнимые, а действительные приметы времени).

Масштаб документального кино огромен. Последние де-
сятилетия дали нам необъятное количество километров до-
кументальной пленки. В ней зафиксированы практически
все крупнейшие, основные события истории последних де-
сятилетий подавляющего большинства стран и народов
(хотя, разумеется, множество событий и явлений весьма
важных, в т.ч. и тех, значение которых вырастает с годами,
по многим — и разным — причинам ускользает от кинообъек-
тива).

Несомненно, принципиальное, качественное значение
имело и великое изобретение Эдиссона, позволившее сохра-
нить для потомков звук.

Быть может не принципиальным, но весьма важным,
приближающим к максимально точному отражению реаль-
ности стало появление цвета в кинокадрах.

Дальнейшее развитие и техническое усовершенствование
кино — объемность, стереофоничность — еще больше под-
нимают уровень реального отражения жизни и истории.

С невиданной быстротой кино сразу после своего рож-
дения стало массовым, войдя в жизнь десятков, а затем и
сотен миллионов людей. Достигнутая ныне в большинстве
стран практически полная телефикация делает невероятно
большими силу и массовость киновоздействия. Кино обла-
дает огромной силой эмоционального воздействия. По уров-
ню этого воздействия с кино не может сравниться даже в
отдаленной степени ни одна книга. Благодаря кино история
становится «весомой, грубой, зримой».

Кино стало не просто одним из важнейших, но, несо-
мненно, важнейшим и уж во всяком случае самым массо-
вым каналом проникновения исторических знаний в широкие
массы. Благодаря кино «историческое далеко» становится
ближе и понятней сотням миллионов людей. В этом, дума-
ется, главное значение кино для истории.
Это общее положение можно детализировать, увидеть в
нем еще ряд подчиненных линий, направлений, по которым
кино смыкается с историей.

Вот, например, киноленты, рассказывающие об истори-
ческих памятниках. Интерес широких масс к истории нахо-
дит свое выражение в возрастающей тяге к бесчисленным
памятникам истории, рассеянным по лицу нашей планеты,
к историческим местам, значки с обозначением которых
густо покрывают ее карту. Лишь незначительная часть
людей может полностью удовлетворить свой интерес к этим
местам. Альбомы, книги, разумеется, не дают достаточно
наглядного и живого представления. Любая, самая велико-
лепная иллюстрация — неподвижная, мертвая — не выдер-
живает никакого сравнения с кинокадрами.

Таким образом, кино вводит десятки миллионов в уди-
вительный, сказочный мир древних храмов, дворцов и таин-
ственных руин, обогащает их знакомством с крейсером «Ав-
рора», Смольным, Кремлем, позволяет вступить на землю
Куликова поля, Бородина, Сталинграда.

В 70-е — 80-е годы получили распространение полно-
метражные (а иногда многосерийные) фильмы о музеях. В
музеях — не только исторических, но и художественных, а
также технических — сосредоточены несметные сокровища,
рассказывающие о жизни в минувшие годы, о людях про-
шлого, о развитии культуры и техники.

Но сколько бы ни было посетителей музеев, всегда ос-
танутся многие миллионы, которые не приходили и не смо-
iyr придти в Исторический музей. При помощи кино и те-
левидения Музей приходит к ним. Приходит со всем богат-
ством своих экспонатов. Колоссальное множество людей
получает еще одну возможность приобщиться к волшебному
и реальному миру истории.

Широкую популярность приобрели длившиеся по не-
сколько месяцев кино-телепередачи об Эрмитаже, Русском
музее, Мемориальном комплексе на Поклонной горе и др.

Ясно, что историк должен все больше использовать до-
кументальные киноматериалы, не только для иллюстрации
(это тоже важно), но и как своеобразный исторический ис-
точник. Тема: документальное кино и фотокадры как исто-
рический источник заслуживает специального рассмотре-
ния, ибо в них содержится информационный заряд, подчас
отсутствующий в письменных документах, существенно рас-
ширяющий и дополняющий наши знания и представления.

Во всяком случае изучение истории XX в. невозможно
(>ез широкого и разнообразного использования кинодоку-
ментов.

Думается, что их значение будет возрастать, проблемы
их исследования и использования составят специальную на-
умную дисциплину, которая, быть может, станет одной из
ведущих в системе исторических наук.

Огромная — интересная и своеобразная — тема: учебные
фильмы, в т.ч. и учебные исторические. Школа давно поня-
ла воспитательное значение кино, точнее его роль в процес-
се преподавания, обучения, и потому стали создаваться
фильмы, специально к этому процессу приспособленные. И
исторические киноленты занимают большое место среди
учебных фильмов.

Уже говорилось применительно к документальным
фильмам, что, не являясь в момент своего создания истори-
ческими, они становятся таковыми с течением времени,
становятся памятником эпохи, становятся историческим до-
кументом. Эта мысль относится и к художественным филь-
мам, в момент своего создания, посвященным не времени
прошедшему, а времени нынешнему. Они с годами тоже
становятся историческими. Современный зритель восприни-
мает в лентах Ч.Чаплина жизнь давно ушедшую, ставшую
историей, жизнь 20-х и 30-х годов. За комедийными пери-
петиями в «Закройщике из Торжка» современный зритель
увидит картину быта русского захолустья в 20-е годы. Да,
примеров реалистического отражения подлинной жизни в
художественных кинолентах — бесчисленное множество.
Если эти киноленты действительно художественные.

Итак, кинематограф един во многих лицах, являясь ве-
ликим актером, великим агитатором и пропагандистом, ве-
ликим спортивным болельщиком. С полным правом кине-
матограф может быть назван и великим историком.

Историкам, безусловно, приятна констатация того, что
появление наскальной живописи, первых скульптур, фре-
сок, театра, наконец, создание и развитие кинематографа
есть великое завоевание человеческой цивилизации, что это
завоевание было связано с историей, отражало стремление
человека запечатлеть свое прошлое.

Это обстоятельство с новой силой показывает, какую
гигантскую роль играли с незапамятных времен и играют по
сей день исторические представления, исторические знания
в духовной жизни человека. Мысль о прошлом помогает де-
лать шаги в будущее.

Историческое кино — не бесстрастный фиксатор минув-
шего, как никогда не являлась и не является бесстрастной
историческая наука. С первых дней своего рождения исто-
рическое кино проявляло свои симпатии и антипатии, про-
славляя и возвышая одни исторические персонажи, осуждая
и порицая другие.

Понимая значение исторического кино, его давно по-
ставили на службу своим социальным и политическим ин-
тересам лидеры тех стран, где имеется киноиндустрия. Там
историческому кино всегда уделялось большое место и
большое внимание. Это привело к появлению тысяч исто-
рических фильмов, к которым понятие «исторический» под-
ходит только со словом «псевдо».

В ряде этих фильмов проповедуется жестокость, наси-
лие, смакуются пытки, казни, убийства. Во многих истори-
ческих кинолентах отдана немалая дань пропаганде шови-
низма. Во многих фильмах «на историческом материале»
прославляются те или иные народы в ущерб другим, пропа-
гандируются национальная ограниченность, национальная и
религиозная нетерпимость, пренебрежительное и враждеб-
ное отношение к «инородцам» и «иноверцам», оправдывает-
ся принцип «племя племени — враг». Сколько их прошло
но экранам — самоуверенных представителей «высшей
расы», с легкостью одерживающих победы над желтокожи-
ми, краснокожими, чернокожими, приводя их в повинове-
ние, благодетельствуя и цивилизуя.

Видный вклад в пропаганду расизма внесли германские
фашисты, успевшие за недолгий срок своего пребывания у
нласти поставить историческую науку и исторический кине-
матограф на службу своим человеконенавистническим
идеям. Пропаганда антигуманизма выражается в поощрении
низменных человеческих инстинктов, в попрании и высме-
ивании лучших качеств человека.

Широко распространен культ сверхчеловека, попираю-
щего общепринятые законы морали. Супермены лихо ска-
чут на лошадях из одного века в другой, лишь в XX в.
пересаживаясь на скоростные автомобили и реактивные
самолеты.

Все это пышным цветом расцветает в кинолентах, по-
священных истории, идет ли речь о первобытном племени,
стремящемся добыть огонь, пресыщенной аристократии
лревнего Рима, жестоких феодалах средневековья, алчных
деятелях первоначального накопления, беспощадных кон-
кистадорах, лихих пиратах, развращенных богачах XIX и XX
столетий.

Немало погрешило против исторической правды и со-
ветское кино. Сосредоточивая основное внимание на раз-
личных направлениях классовой борьбы, оно зачастую не
отражало всего богатства и многоцветия прошлого. Вместе с
тем, многие советские исторические фильмы неплохо пока-
зывали народ, его жизнь, его деяния, его решающую роль в
осуществлении прогресса, в восходящем движении челове-
чества. Эти ленты вместе с лучшими произведениями миро-
вого кино на исторических примерах способствовали рас-
пространению великодушия, гуманизма, благородства, взаи-
мопомощи, доброты, честности, правдивости, уважительно-
го отношения к человеку и уважение человека к труду, спо-
собствовали преодолению национальной розни и ограни-
ченности.

Запечатленная в кинофильмах история может стать
мощным оружием, содействующим воспитанию человека
будущего, помогающим делу мира и прогресса всего челове-
чества. Люди всегда мечтали о «машине времени», которая
могла бы переносить их не только в будущее, но и в про-
шлое. Такую машину создать, видимо, невозможно. Но ки-
нематограф переносит привыкших ничему не удивляться
граждан XX в. — в любую прошлую эпоху. Он может делать
это в большинстве случаев с серьезной научной обоснован-
ностью и достоверностью. Кино заменило нам машину вре-
мени, сделав прошлое более близким, знакомым, почти
осязаемым.

1985 г.
Золотая кладовая истории

(Вступительное слово на конференции, посвященной
200-летию московских архивов)

Нынче праздник московских архивистов. Поздравляя
всех, кто идет по кремнистой архивной стезе, я хочу ска-
зать, что этот юбилей — двухсотлетие московской архивной
службы — знаменателен и праздничен для всей историчес-
кой науки, для работников Академии наук, преподавателей
нузов, учителей. Мысль о том, что историческая наука ос-
новывается на фактах — аксиоматична. Говорят иногда, что
факты — костяк исторических исследований. Это неточно.
Костяк — сух и безжизнен. Костяк тогда действительно
опора живого организма, когда с ним слиты воедино
мышцы, жилы, нервы, кровеносные сосуды. Факты — одно-
временно и костяк, и живая плоть исторической науки.

Настоящее — великий растратчик. Оно сыплет фактами
как из рога изобилия, с великой щедростью одаряя ими нас —
современников. Но на завтра сегодняшние факты, осыпаясь
как листва с октябрьских деревьев, становятся фактами ис-
торическими, входят в сферу компетенции истории. И боль-
шинство фактов пропало бы безвозвратно, навсегда, и исто-
рия как наука не могла бы существовать, и Клио не стала
бы серьезной дамой, а осталась пустой легкомысленной де-
вицей, если бы человечество не догадалось создать архивы.

И архивы — иероглифические, клинописные, на глиня-
ных табличках, на мраморе, на сосудах — стали возникать с
незапамятных времен, как только появилась письменность.

Французский поэт Жан Кокто назвал архив «драконом,
охраняющим наши сокровища». Эти слова стали девизом
фестиваля «Белые столбы». Он проходил в январе 1997 г. и
был посвящен 60-летию Госфильмофонда.

Название моего выступления — «Архивы — золотая кла-
довая исторической науки». Это определение мне кажется
более интересным, чем у Кокто.

Но все же и это название недостаточно. Архив не только
золотая кладовая, но и рабочая мастерская науки.

В архиве не только хранятся сокровища, позволяющие
изучать прошлое, но здесь и делается историческая наука. И
н этом смысле роль архивов огромна. Более того, я убежден,
что за последние годы эта роль выросла и продолжает
расти.

Мы все хорошо знаем, что российская историческая
паука переживает непростые времена, своеобразный пере-
ходный период, трудности которого усугубляются тяготами
нынешнего бытия общества и государства, когда налицо
разрушенность старого и несозданность нового.
Сейчас идут споры о кризисе исторической науки, его
характере и параметрах.

На мой взгляд, время собирать камни наступило, свет в
конце туннеля уже виден, возрождение исторической науки
идет. Особенность и знамение времени в том, что возрожде-
ние это началось с документальных публикаций, с архивов.

И если спросить, что действительно ценного сделали
историки за последние, скажем, пять лет, где, в каких об-
ластях наука действительно продвинулась, ответ будет оче-
виден: в области документальных публикаций.

Новые возможности получения и печатания архивных
материалов (хотя я вовсе не идеализирую степень открытос-
ти наших архивов), создали принципиально новую ситуацию в
документально-публикаторском деле.

И количественно, и качественно документальные изда-
ния приобрели новый характер, возникло «новое архивно-
информационное пространство».

Сейчас появился термин «архивная революция». Право-
мерность термина мне представляется спорной, но сам факт
его появления примечателен.

Многие публикации являются подлинными открытиями,
коренным образом меняют наши представления о ряде ко-
ренных, узловых проблем отечественной истории, стали на-
стоящими сенсациями, позволяют сказать новое слово в
науке.

Можно смело утверждать, что в российской историогра-
фии никогда не было такого архивно-публикаторского бума.

Достаточно только перечислить названия не докумен-
тальных сборников, — это невозможно, им несть числа — а
более или менее регулярных изданий — журналов, серий,
альманахов от «Исторического архива» до «Неизвестной
России», «Источника», «Книги исторических сенсаций».

Наш предприимчивый кинематографический мэтр Ни-
кита Михалков, основав «студию Тритэ» стал выпускать ве-
ликолепно оформленную серию «Российский архив». Тираж
первых томов был гигантский — 30 тысяч.

Выросла публикаторская составляющая в общеистори-
ческих журналах — «Вопросах истории», «Новой и новей-
шей истории», «Отечественной истории».

И неисторические журналы, газеты то и дело публикуют
документы прошлого, мемуары. Кто из вас читает журнал
«Современная драматургия»? Так вот там, с 1995 наш из-
вестный ученый Владлен Терентьевич Логинов публикует
документы из президентского архива. Никогда раньше этот
журнал документов не публиковал.

Архивно-исторический взрыв не случаен. Он отражает
назревшую потребность науки. Более того, назревшую об-
щественную потребность. История в наши дни стала болевой
точкой общественного сознания. Народ хочет знать правду
истории. До правды истории надо доработаться. Что значит
доработаться? Это значит идти в архивы, поднимать, пере-
лопачивать документальные пласты, изучать, проверять, со-
поставлять, и тысячи тонн архивной руды переплавлять в
слитки добротного, благородного металла.

Есть еще одно обстоятельство, объясняющее особое зна-
чение архивов. У нас за долгие годы утрачено общественное
достоинство историков, утрачено доверие к слову историка.
Историки напичкали общество плодами фальсификаторских
усилий до тошноты. А сейчас, повернувшись на 180 граду-
сов, продолжают зачастую создавать новую мифологию ис-
тории.

Поэтому люди верят не слову, а документу. Хотя доку-
менты бывают разные. Можно так осуществить подбор до-
кументов, можно так их подать, что получится очередной
пирожок с несвежей начинкой. Но документ есть документ,
и в большинстве случаев правду замаскировать или выру-
бить так же трудно, как спрятать ежа в кисею.

Поэтому общественность надеется на архивы, надеется,
что хрустальный терем со спящей царевной — исторической
правдой — находится именно в архивохранилищах.

Поэтому так возрос интерес к архивным публикациям,
поэтому так выросло не только научное, но и общественное
значение архивов.

Новая ситуация принесла изменение форм публикаций.
Чаще стали появляться документальные публикации, яв-
ляющие нечто среднее между просто публикацией и иссле-
дованием.

Т.е. документальный текст сопровождается исследова-
тельским анализом, увеличивается не просто комментарий,
который был всегда, но и аналитическое наполнение. В ка-
честве примера могу привести известную всем книгу «Гриф
секретности снят. Потери вооруженных сил СССР».

Тот поворот, который совершили архивы не мог про-
изойти и не произошел автоматически и легко от нажатия
кнопки. Публикации, тем более на высоком научном уров-
не, требуют огромных усилий. Нужно было перестроить всю
работу. Не всем это удалось. Тем более трудности матери-
альные на каждом шагу подножки ставят. Я думаю, что
Мосгорархив оказался флагманом для всей России. Он, вы-
полняя, по-прежнему, обычные трудоемкие архивные функ-
ции, взвалил на плечи дополнительный груз. Руководство
Мосархива оказалось на уровне новых требований и новых
задач. Только в прошлом году 25 изданий публикаторских,
вышло, в этом году выходит что-то около тридцати. А какие
книги выпускаются! Вот 2 кита, на которых без третьего
можно Землю поставить, великолепно сделанные, по-насто-
ящему фундаментальные издания — «Москва военная» и
«Москва и судьбы русского флота». Жемчужинами я считаю
«Усадебное ожерелье юго-запада Москвы», первый том
хрестоматии истории Москвы. Сейчас появился новый аль-
манах — «Московские архивы» — тоже на должном уровне.

Я заканчиваю с полной уверенностью, что начавшаяся в
эти годы новая полоса в истории архивов ознаменуется но-
выми очень крупными достижениями, обогатит наши пред-
ставления о минувших днях.

А свойство архивов таково — вечно делиться своими бо-
гатствами, не становясь беднее.

1997 г.
Мысли о первопрестольной

Исторические годовщины по-разному сказываются на
пауке. Юбилей есть юбилей, и в ходе торжеств, церемоний,
инсценировок щедро льется «приторный елей», наводится
•хрестоматийный глянец», воздаются казенные почести. Все
•то способствует формированию и внедрению в широкое
общественное сознание примитивных оценок, упрощенных
или попросту фальсифицированных взглядов на те или
иные исторические события.

В то же время юбилеи способствуют активизации науч-
ных исторических изысканий, «под юбилеи» готовятся ста-
тьи, сборники, монографии, документальные публикации,
проводятся научные конференции и т.д. и т.п.

850-летие Москвы готовилось особенно долго и тща-
тельно, позволив на парадном юбилейном фоне стимулиро-
вать научную разработку истории Москвы и примыкающих
исторических проблем.

Уже с 1995 г. стали проходить научные конференции. В
ходе строительных работ в центре города серьезно пополни-
лась археологическая копилка. Активизировалась издатель-
ская деятельность, прежде всего в области документальных
публикаций. Здесь заметно возросла роль Института рос-
сийской истории РАН и объединения «Мосгорархив», кото-
рое наряду с выполнением своих обычных функций, пре-
вратилось в крупный научно-публикаторский центр.

В монографиях, сборниках, статьях, докладах введены в
оборот многие ранее неизвестные документы, раскрыты
новые стороны истории столицы, уточнен ряд прежних оце-
нок. Видимо, в дальнейшем будет целесообразно обобщить
всю массу свежего, научно значимого материала, отсеяв па-
радные скороспелки.

В данной статье высказываются некоторые соображения
об исторической типологии столичных городов, об истори-
ческой роли Москвы, главным образом в XX в.

Судьбы и значение столиц в истории удивительно
многообразны. Можно выделить категорию городов-госу-
дарств, когда тот или иной крупный город являлся по сути
дела самостоятельным государством, основывая свою жиз-
недеятельность на сравнительно небольшой прилегающей
территории, создавая ремесла и развитую торговлю. Такими
были многие города в древности — полисы. Многие города-
государства во времена античности, являясь метрополией,
обладали порой отдаленными территориально владениями.
Пожалуй, самым знаменитым городом-государством античнос-
ти был Карфаген. В средние века примерами таких городов-
государств могут служить города Средней и Северной Ита-
лии (Венеция, Генуя и др.) и некоторых других стран Евро-
пы. На Руси таким городом являлся Новгород.
Города-государства, проявляя несомненную жизнеспо-
собность, существуют и в наше время. Наиболее знамени-
тым является Сингапур. Своеобразным городом-государст-
вом (несмотря на юридическую несамостоятельность) явля-
ется Гонконг.

Широкое распространение получили города, специально
выбранные или даже специально построенные для выполне-
ния столичных административных функций. По сравнению
с другими экономическими и культурными центрами тех
или иных стран они относительно невелики. Таков Вашинг-
тон, куда, через 9 лет после его основания, в 1800 г. была пере-
ведена столица из самого тогда большого города США —
Филадельфии.

Такова столица Бразилии — город Бразилиа, специально
построенный в конце 50-х годов, при наличии в стране ги-
гантов типа Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. Специально
была построена и столица Австралии — Канберра.

Сравнительно невелика по сравнению с Торонто и Мон-
реалем столица Канады Оттава.

Таким мог бы стать и Петербург, который превратился в
административный центр России, только еще поднимаясь «из
тьмы лесов, из топи блат». Однако Питер оказался достойным
соперником древней столицы. В силу ряда обстоятельств
(главным образом благодаря наличию морского и речного
портов) он вырос не только как чиновничий город, но и
как военная и военно-морская столица и огромный торго-
во-промышленный центр, а многочисленный император-
ский двор, привлекавший богатую и образованную знать,
больший, чем в других странах корпус сановников, высших
офицеров способствовали сосредоточению культурных цен-
ностей и сил.

Другой тип городов (имея в виду их историческое про-
исхождение и значение) представляют государствообразую-
щие города. Таков великий «вечный» Рим, объединявший
вокруг себя сначала города и области Аппенинского полу-
острова, затем присоединявший государства, города, регио-
ны Средиземноморья, ставший, наконец, центром и симво-
лом гигантской по тем временам империи.

Таким государствообразующим городом был древний
Киев. Такую же роль играла на протяжении длительного
времени и Москва, которая не только дала возникшему, ук-
реплявшемуся и расширявшемуся государству свое имя, но
и сплотила вокруг себя остальные русские земли.

Еще одну категорию составляют города-столицы, кото-
рые были на протяжении длительного времени общепри-
знанными экономическими, политическими, культурными
центрами. Они становились таковыми благодаря стечению
благоприятных условий — самых различных, начиная с вы-
годного географического положения и кончая личными ка-
чествами одного или нескольких властителей.
По мере образования и укрепления национальных госу-
дарств эти города приобретали значение общенациональных
центров и превратились в столицы.

В числе таких городов Афины, Вена, Дамаск, Лондон,
Париж. Москва — и в этом особенность ее истории, — бу-
дучи с начала XIV по начало XVIII в., т.е. на протяжении
четырех столетий, государствообразующим городом, стала в
io же время (уже с XIV—XV вв.) важнейшим центром рус-
ских земель, центром общенациональным. И оставалась им,
угратив на два столетия функции административного центра.

История средневековой Москвы изучена досконально.
Специально этим занимались такие основательные знатоки,
как И.Е.Забелин и М.Н.Тихомиров, о роли Москвы в созда-
нии централизованного российского государства размышля-
ли С.М.Соловьев и В.О.Ключевский, М.К.Любавский и
II.В.Черепнин и многие другие. И все же, думается, к при-
чинам постепенного и длительного возвышения Москвы с
конца XIII в. наука возвратится еще не раз.

То, что сказано в десятках книг о преимуществах геогра-
фического положения Москвы, об успешной, удачливой по-
литике ее первых князей — убедительно. Но в конечном
счете остается неясным, почему великий исторический жре-
бий достался именно Москве. Ведь такими же объективными
и субъективными преимуществами обладали многие другие
города Северо-Восточной Руси — Тверь и Владимир, Звени-
город и Ярославль, к примеру.

Представляется очевидным, что мы имеем дело с исто-
рическим феноменом. Феноменом возвышения Москвы. Нель-
зя объяснить его той или иной случайностью, хотя непра-
вильно отрицать роль случайностей в истории. Говорить же
о случайно сложившейся совокупности случайностей было
бы слишком смело.

Так или иначе, если в науке что-то представляется неяс-
ным, недоказанным, спорным — задача ученых продолжать
изыскания, размышления, дискуссии.

Немало проблем задают историкам и последующие сто-
летия. Никогда, видимо, не прекратятся споры о различных
сторонах деятельности Петра I и в том числе о переносе
столицы — акции эксцентричной и рассчитанной на то,
чтобы стать геополитическим символом.

А как не спорить, если даже хрестоматийный тезис «в
Европу прорубить окно» наводит на серьезные размышле-
ния? Не допускаем ли мы ошибку, перенося литературно-
художественный образ, великолепно звучащий и вполне
уместный в контексте пушкинской поэмы, в научную кон-
цепцию, придавая ему при этом аксиоматическое значение?

Окна не прорубают в уже сооруженной стене или гото-
вом доме. Оконные проемы делают при сооружении стены
или дома. Более того, «прорубить окно в Европу» — значит,
признать себя сидящим за стеной, вне Европы.
Но мы тоже Европа, и для нас было важно тогда и не
менее важно сейчас не в окна глядеть, а находиться в
общем если не доме, то в общем европейском пространстве.
Да, мы европейцы, хотя и особого склада. С азиатскими
скулами. И нам не надо было, как не надо и сейчас, при-
пудриваться и одевать голландские ботфорты.

Перенесение столицы в Петербург, как это ни покажет-
ся парадоксальным, дало Москве немало плюсов.

Петербург, став административным центром, приобрел в
народе славу города казенного, чиновничьего, с преоблада-
нием иноземного лоска.

А Москва, лишившись бюрократических имперских
властных атрибутов, осталась духовным центром России
во всей шири ее евразийского пространства. Понятие «пер-
вопрестольная» приобрело не столько ритуальное, сколько
общественно-значимое звучание.

Поразительный каприз истории — жертвенно-победная
роль Москвы в Отечественной войне 1812 г. получила ог-
ромный резонанс в народном сознании, закрепив особый,
ни с чем не сравнимый статус нравственного величия.

Двадцатый век — несомненно, самый грандиозный и
самый противоречивый во всей мировой истории, когда че-
ловечество достигло потрясающих воображение высот
науки, техники и когда произошли две невиданные по раз-
рушительной силе войны, когда человек ступил на поверх-
ность Луны и когда были созданы чудовищные орудия вза-
имного уничтожения.

История Москвы немыслима вне контекста мировой ис-
тории. Более того, она удивительным образом сконцентри-
ровала и отразила противоречия и изломы эпохи.

Для Москвы век двадцатый стал самым насыщенным и
самым противоречиво-конфликтным, самым трудным и
самым великим.

Никогда слово «Москва» не приобретало такой всемир-
ной известности, не повторялось на всех континентах так
часто, не вызывало столь бурные и полярные оценки.

Большую часть века Москва была в эпицентре событий, про-
исходивших в России и в значительной степени во всем мире.

Из этой необъятной темы, я затрону, разумеется, лишь
отдельные моменты. Размышления о Москве XX в. прихо-
дится начинать с особо сложной и трудной ноты. Но я не
вправе заглушить ее, ибо нельзя отходить от правды исто-
рии и умалчивать о том, о чем люди знают, размышляют,
спорят.

Историческим фактом является то, что в XX в. в Мос-
кве лилась — и не один раз — кровь. Кровь москвичей и от
рук москвичей.

В силу своей объективно сложившейся исторической
роли Москва стала узловым пунктом в той беспощадной
борьбе, которая развернулась в России.
В этой борьбе уже в 1905 г. первая кровь пролилась на
улицах Москвы — на пресненских баррикадах. Осенью сем-
надцатого вопрос о том, победят или не победят Советы в
России, решался именно в Москве.

Конечно, провозглашение Советской власти в админи-
стративной столице — Петрограде — было первостепенным,
поворотным событием.

Но это отнюдь не означало автоматического перехода
масти по всей стране, как это произошло во время Фев-
ральской революции.

Борьба за установление Советской власти развернулась
повсеместно, продолжалась 3—4 месяца, носила упорный, в
ряде случаев кровопролитный характер. Москва в этой
борьбе сыграла определяющую, ключевую роль.

Вопрос стоял так: или Москва остается в руках Времен-
ного правительства, и тогда неизбежно двоецентрие, успех
Советов в остальной России крайне затруднен, географичес-
кая линия противостояния непредсказуема. Или Москва
переходит в руки Советов, они контролируют обе столицы,
что дает огромные преимущества для распространения Со-
ветской власти по всей России.

В Питере власть была взята при минимальном сопро-
тивлении Временного правительства. А в Москве в соответ-
ствии с ее решающим значением антибольшевистские силы
оказали ожесточенное сопротивление.

Москва превратилась в арену бескомпромиссной схват-
ки. Октябрьско-ноябрьское сражение на улицах Москвы
стадо подлинной трагедией в истории города. Почти неделю
продолжались бои, в которых погибло более тысячи чело-
век.

В стране еще свыше трех лет бушевало пламя граждан-
ской войны. И снова, больше, чем когда-либо прежде, ска-
|адась решающая роль Москвы.

Та из противоборствующих сторон, которая контролиро-
вала Москву, имела коренное и непреходящее преимущест-
во. Сохранение Москвы в качестве столицы Советов или
взятие ее белогвардейскими армиями являлось ключевой за-
дачей и тех, и других.

Адмирал Колчак говорил в начале 1919 г.: «Кто первый
достигнет Москвы, тот и будет хозяином положения». Гене-
рал Деникин в июле издал московскую директиву, ставя
перед своими войсками конечную цель: «захват сердца Рос-
сии — Москвы».

В свою очередь, ЦК РКП(б) осенью 1919 г., когда сра-
жения шли уже на дальних подступах к Москве, главной за-
дачей определил: Москву не сдавать.

Трагедия гражданской войны: и оборонявшие Москву
осенью 1919 г., и наступавшие на нее были дети одного на-
рода. Они подняли оружие друг на друга. Москвичи сража-
лись по обе стороны фронта. Одни обороняли Москву, ис-
кренне убежденные в правоте своих идей. Другие наступали
на Москву, веря, что спасают Отечество.

Не будем сегодня искать правых и виноватых. Будем по-
мнить о москвичах, которые пали в тяжкой сече, выйдя на
смертный бой по велению сердца или повинуясь приказу.

Но не промолчим сегодня, ибо жизнь говорит нам: не
забывайте уроков истории, сделайте все, чтобы не допустить
новых вспышек взаимной ненависти, тем более, если они
обагряются кровью.

История сурово обошлась с Москвой — в конце века
город снова пережил трагедию — здесь снова пролилась кровь
москвичей от рук москвичей. Сентябрьско-октябрьские со-
бытия 1993 г., когда танковые орудия громили парламент, а
спецназовцы расстреливали граждан у Останкина — войдут
в летопись города, как одни из самых черных страниц.

Но возвратимся к первым десятилетиям века. В марте
1918 г. Москва официально снова стала столицей России.
Юридическое возрождение Москвы, как столицы, имело го-
раздо более глубокий смысл и приобрело неизмеримо боль-
шее значение, чем мыслилось тогда, весной 1918 г. Москва
и до этого никогда не превращалась в бывшую столицу. Она
оставалась одной из столиц державы. Она оставалась столи-
цей — пусть без правительственного кабинета и иностранных
посольств. Москва была центром России в самых различных
сферах. Она — географический центр, сердцевина Европей-
ской части страны, экономический и культурный центр.

Улицы и шоссе — старинные дороги, своими названия-
ми — Тверская, Калужская, Серпуховская, Владимирская,
Рязанская, Ярославская, Дмитровская — напоминают о ве-
ковых связях со становыми городами русской земли, ожере-
льем раскинувшимися вокруг древней столицы.

К 1918 г. Москва была крупнейшим транспортным
узлом и городом с высокоразвитым, разнообразным про-
мышленным производством. Более чем тысяча московских
фабрик и заводов плавили сталь и медь, изготовляли станки
и насосы, обрабатывали хлопок, шерсть, шелк, лен, пеньку,
джут, выпускали многочисленные ткани, химическую про-
дукцию, обувь и многое другое.

Удельный вес валовой продукции Москвы в масштабе
всей тогдашней России — 20 процентов — говорит сам за себя.

Говоря о Москве, как экономическом центре, надо до-
бавить, что уже в начале века шло складывание самой круп-
ной в России московской агломерации — скопления про-
мышленных поселений моноцентрического типа. Неболь-
шие города и промышленные поселки (Мытищи, Люберцы,
Подольск, Щелково, Ивантеевка, Кунцево, Перово и дру-
гие, часть из них в дальнейшем вошла в черту города) со-
ставляли по существу единый с Москвой промышленный
комплекс. И, наконец, Москва — центр срединной России,
центр центра — губерний Центрально-Промышленного
района, который в целом являлся, несомненно, крупнейшей
индустриальной базой страны.

Я не говорю уже о значении Москвы, как центра наци-
ональной культуры и просвещения.

Москва подошла в XX в. к официальному возрождению
своего столичного статуса с уникальной ролью и значением
в жизни страны по всем, как говорится сейчас, параметрам.

Но было еще одно обстоятельство, которое не выразить
ни в каких цифрах и процентах. Это — историческая роль
Москвы в судьбах России.

В истории Москва выступала не просто как город, быв-
ший на протяжении длительного времени столицей. Она
оказалась столицей — собирательницей русских земель, сто-
лицей — строительницей государства.

Она была столицей, не выбранной указующим перстом
монарха, а выросшей из гущи земель русских, утвердившей
себя в борьбе за строение единого государства, его защиту.
Освященный и закрепленный веками престиж Москвы стал
реальным фактором общественного сознания. Переходя из
поколения в поколение, он превратился в часть общенаци-
онального самосознания. Таким образом, независимо от
временных, преходящих причин, обусловивших перенесение
столицы в Москву, это решение имело объективную подо-
плеку, носило прогрессивный характер.

В 1922 г. после образования СССР Москва стала и юри-
дически столицей огромного, многонационального федера-
тивного государства.

Факты неопровержимо свидетельствуют о позитивном
воздействии Москвы на процесс сплочения народов страны,
па подъем их экономики и культуры. Отрицать прогрессив-
ную роль Москвы попросту невозможно.

К сожалению, на протяжении последних лет во многих
бывших республиках Советского Союза определенные поли-
тические силы пытаются использовать так называемую
«московскую карту», заявляя, будто Москва объедала и чуть
ли не грабила их.

Если же сказать честно, для большинства россиян Мос-
ква была не нахлебницей, а кормилицей, родным домом
всех народов Советского Союза.

Создание передовой индустрии в ранее отсталых регио-
нах — это рука Москвы.

Создание университетов и научных центров — это рука
Москвы.

Был страх перед сильным центром, но еще больше было
уверенности, что Москва защитит, поможет — будь то зем-
летрясение, извержение вулкана, засуха или межнациональ-
ный конфликт. У Москвы среди всех народов СССР был
высокий авторитет — культурный, научный, производствен-
ный.
Во всех республиках СССР научная, литературная, му-
зыкальная, художественная, медицинская, техническая
элита с уважением смотрела на Москву, либо училась в ней,
либо училась у нее. Москва стала подлинной Меккой для
интеллигенции всей страны.

Мы допустим большую ошибку, если, критикуя про-
шлое, бичуя его черные страницы, станем замалчивать те
позитивные заряды, которые Москва рассылала по всему
миру, то положительное влияние на мировое развитие, ко-
торое она оказала. И прежде всего на территории одной
шестой части света, которая называлась Советским Союзом.
Выше подчеркивалось, что XX в. — век противоречий, и
Москва эти противоречия отразила в полной мере. Вся ее
история пронизана этими противоречиями.

Москва в XX в. — город, где разрушались величествен-
ные храмы, добротные памятные здания, старинные башни
и где сооружались новые великолепные дворцы, в том числе
подземные станции метро, создавались стадионы, гранит-
ные набережные, ажурные мосты. Непрерывно росла чис-
ленность домов культуры, школ, вузов. По рукотворному
каналу к кремлевским стенам подошли волжские пароходы.

Москва двадцатых и тридцатых годов — это город, где
цветами и шествиями встречали челюскинцев, покорителей
полюса, Валерия Чкалова и где в переулках у Лубянки рас-
стреливались жертвы сталинского режима. Москва этих лет —
город, где снимались блистательные гуманистические фильмы,
ставились волшебные балеты, писались добрые, мудрые книги —
шедевры мировой литературы, работали великие ученые, обо-
гатившие науку всей земли. Город, гордившийся своей про-
дукцией, своими рабочими буднями, город-труженик.

В то же время Москва все больше становилась средото-
чием огромного чиновничьего аппарата. Как грибы, подни-
мались новые наркоматы, ведомства, управления. Аппарат,
сидевший на шее России, душил в бюрократических госпла-
новских объятиях здоровые начинания, свежую мысль.
Москва становилась столицей всесоюзной и российской но-
менклатуры.

Со всеми своими противоречиями Москва в сознании
народа оставалась оплотом единства и могущества страны.
И потому, когда июньским рассветом прогремели первые
громы Отечественной войны, слово «Москва» зазвучало как
боевой клич, как призывный набат. И все 1418 дней войны
она оставалась символом непобедимости Отчизны, симво-
лом грядущей победы. Война подняла престиж Москвы в
мире и в глазах всего советского народа. Подчеркну в этой
связи два решающих обстоятельства. Во-первых, Москва в
самые тяжелые военные дни оставалась пунктом, где были
сосредоточены все нити управления фронтом и тылом.
Именно Москва, где находились ГКО, Ставка, ЦК ВКП(б),
руководила страной, армией. И об этой роли знала страна,
шала армия, веря Москве, веря в Москву. Во-вторых, имя
Москвы сочеталось с неизмеримым значением Московской
Оитвы, когда Гитлер потерпел первое масштабное пораже-
ние, блицкриг не удался, ход войны изменился, когда стало
ясно, что фашизм будет разбит и слово «Москва» стало па-
ролем победы.

Совершенно особую роль сыграла Москва в послевоен-
ные десятилетия. Она стала центром гигантского конгломе-
рата стран, раскинувшегося от Индокитайского полуострова
до Эльбы. И в тот период, и ныне распространялись и рас-
пространяются полярные оценки. Одни называли и называ-
ют этот союз государств и народов социалистическим со-
дружеством, социалистической системой. Другие — «про-
странством за железным занавесом», «зоной тоталитаризма».
Воздержимся от дискуссий — это проблема, которая долгие
годы будет служить предметом научного изучения и ожесто-
ченных споров. Ограничимся в данном случае констатацией
факта, обойти который значило бы исказить исторические
реалии. Советский Союз был ведущей конструкцией этого
содружества, а Москва — несомненным его центром.

Политическое значение Москвы в эти годы и в содруже-
стве социалистических государств и благодаря этому во
всем мире выросло гигантски. Авторитет Москвы помогал
поддерживать необходимый баланс в весьма непростом и
противоречивом комплексе экономических, государственных,
идеологических, политических, военных интересов содруже-
ства.

Тесными были экономические, общественные, культур-
ные, научные связи СССР со всеми странами социалисти-
ческой системы, проходившие преимущественно через Мос-
кву. Ее вузы дали образование тысячам и тысячам граждан
нсех частей света.

Никогда прежде за всю свою историю мировое, поисти-
не планетарное, значение Москвы не поднималось так вы-
соко, и — теперь уже можно уверенно утверждать — никог-
да больше не поднимется. В обозримом будущем, во всяком
случае.

После войны противоречивость социально-политическо-
го и экономического развития Москвы сказывалась и ска-
тывается поныне еще более рельефно.

За послевоенные полвека в стране произошли гигант-
ские перемены, породившие новые противоречия. И Мос-
ква, как и прежде, с особой остротой и концентрированнос-
тью их отражала и выражала.

Москва оставалась столицей, сплачивающим центром
огромной державы, городом науки, искусства, высшего об-
разования, университетом, открытым для всех народов Со-
ветского Союза, и десятков других стран. И одновременно
она все больше и больше становилась средоточием всесоюз-
ной и российской номенклатуры. Привилегированность
Москвы вырастала в политический фактор. Блеск маршаль-
ских звезд, мелькание бронированных «членовозов», беско-
нечные заборы госдач и мохнатая лапа коррумпированных
чиновников порождали «в городах и далеких станицах» не-
гативное отношение к Москве. Привилегия власти давала
уже не притягивающий, а отталкивающий импульс.

Москва и снабжалась лучше, чем остальные города. При
дефиците всего — от водки до колготок — в Москву ехали
с рюкзаками, авоськами, чемоданами и трудносовместимы-
ми, но реальными чувствами уважения и неприязни.

Последнее десятилетие не устранило противоречивости.
Москва осталась привилегированным городом, но к приви-
легии власти добавилась привилегия денег. Мохнатая лапа
взяточников, уверенных в своей безнаказанности, стала еще
более жадной, цепкой и требовательной.

Наряду со считанными «членовозами» появилось бес-
численное множество классных иномарок с новыми русски-
ми за рулем.

Противоречия пронизывают всю жизнь города, непо-
средственно влияя на регионы от калининградского анклава
до владивостокского далека.

К концу XX в. Москва стоит перед новым этапом своего
исторического предназначения. В это переломное время
Москва снова может сыграть роль подлинного, а не пока-
зушного ведущего.

Несмотря на все противоречия в нынешнем образе Мос-
квы, Россия по-прежнему обращает к ней свои взоры. Рос-
сия понимает, что Москва — это не Барвиха, а Барвиха —
не Москва.

Москве не надо жертвовать собой, спасая Россию, как в
1812 г. Москве не след ждать подмоги из Нижнего Новго-
рода, как в 1612 г.

Девять миллионов москвичей — профессоров и рабочих,
предпринимателей и врачей — сделают Москву надеждой и
опорой России, какой она была на протяжении столетий.
Сильная Москва — это сильная Россия.

Без процветающей Москвы не будет процветающей Рос-
сии, в разваливающейся России не сохранится сильная
Москва. А сила Москвы была и будет не в чиновничьем
всевластии, не в приказах, указах, декретах, а в духовном
богатстве, в живом созидании, в разумных делах на благо
народа.

1997 г.
II

-	ъолъ Рое&мгс

Какие б новые сраженья
Не покачнули шар земной,
Я все равно паду на той,
На той единственной,
гражданской,
И комиссары в пыльных шлемах
Склонятся молча надо мной.

Булат Окуджава

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

Максимилиан Волошин

Об «Очерках русской смуты» А.И.Деникина1

I

Дредноут «Мальборо» идет на запад

Ясным весенним днем в апреле 1920 г. на Константи-
нопольском рейде поднял якоря английский дредноут
• Мальборо», взявший курс на запад. На его борту находил-
ся бывший Главнокомандующий Вооруженными силами
Юга России генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин.
Два дня назад прибывший сюда на английском миноносце
из Феодосии, он в последний раз смотрел в ту сторону, где
плескались волны Черного моря, за которыми лежала Рос-
сия. Со своей семьей и детьми генерала Л.Г.Корнилова он
с каждой минутой отдалялся от родных пределов. Отдалял-
ся навсегда...

Осталась позади целая эпоха истории России, в которой
ему довелось сыграть заметную роль одного из крупнейших
лидеров белого движения.

Остались позади три года борьбы с революцией, борьбы,
которая сделала его имя известным всему миру, но закончи-
лась полным поражением.

Осталось позади время, когда он обладал практически
неограниченной властью на огромной территории с десятка-
ми миллионов если не верных, то все же подданных, время,
когда он был на грани победы, которая могла бы принести
ему власть над всей страной.

Оказавшись на чужбине, Деникин немедленно начал пи-
сать мемуары. Первая книга первого тома увидела свет в
Париже. Издательство не указало года выпуска, но в преди-
словии помечено: «Брюссель, 1921 г.». Многотомная публи-
кация выпускалась тремя издательствами на протяжении
шести лет. Начатая в Париже, продолженная в Берлине из-
дательством «Слово», она завершилась в октябре 1926 г.,
когда типография «Зинабург и К°» берлинского издательства
«Медный всадник» выпустила 2500 экземпляров пятого тома.

Все шесть книг (первый том вышел в двух книгах)
имеют одно название — «Очерки русской смуты». Название,
разумеется, неслучайно. Оно не только вызывает внешнюю
ассоциацию с вышедшей впервые в 1899 г. и несомненно
известной Деникину книгой знаменитого историка
С.Ф.Платонова «Очерки по истории смуты в Московском
государстве в XVI—XVII вв.», не только проводит аналогию

1 Деникин А.И. Очерки русской смуты. В 5-ти т. Париж—
Берлин. 1921 — 1926.
со смутным временем начала семнадцатого столетия, но и
содержит авторскую оценку событий в России в 1917 г. и
более поздних. Автор рассматривает революцию и все с ней
связанное как смуту, потрясение, помрачение, наваждение,
напасть, свалившуюся невесть откуда.

«Очерки русской смуты» выходят далеко за чисто мему-
арные рамки. «Очерки» одно из самых крупных, пожалуй,
самое крупное произведение, вышедшее из-под пера тех,
кто боролся с революцией, а затем оказался в эмиграции.
Крупное не только по объему, хотя сам факт написания
многих сотен страниц впечатляет. Крупное, главным обра-
зом, по масштабу охвата событий. Это широкое полотно,
отражающее практически историю революции и граждан-
ской войны в России до весны 1920 г. включительно. Круп-
ное потому, что написана человеком, на протяжении трех
лет с весны 1917 г. до весны 1920 г., т.е. во время решаю-
щих событий революции и гражданской войны находив-
шимся в гуще событий, а в течение двух лет в 1918 и
1919 гг. возглавлявшим главные силы белогвардейского
стана. Крупное потому, что содержит уникальные докумен-
ты, которыми автор располагал в силу своего положения.

Крупное, наконец, потому, что написано человеком не-
заурядным, умным, знающим, способным к анализу минув-
шего. Человеком, безусловно предвзятым, пристрастным,
иначе и быть не могло, но по-своему честным, преданным
интересам России, как он их понимал, человеком, пережив-
шим огромную трагедию. Трагедию, в которой личное не-
разрывно переплелось с общественным, общегосударствен-
ным, когда крушение личных планов, надежд человека не-
отделимо от крушения всего привычного жизненного укла-
да, крушения дела, им возглавленного.

Деникин очень трезво и разумно рассуждает о соотно-
шении объективного и субъективного в освещении истории,
о трудностях, встающих перед участниками событий, пыта-
ющимися их отразить. Он прав, говоря, что «и те, кто дела-
ют историю, и те, кто пишут ее, не могут сбросить с себя
окончательно уз, налагаемых традициями и идеями эпохи,
нации, общества, класса»1.

Объективности трудно добиться историку, стоявшему в
стороне от событий.

«Тем труднее положение современников, участников со-
бытий. Их мысленный взор застилает еще кровавая пелена,
их душевное равновесие нарушено; в их сознании события
более близкия, более волнующия невольно заслоняют свои-
ми преувеличенными, быть может, контурами факты и яв-
ления, отдаленные от фокуса их зрения. Их чувства глубже,

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 5.
ci расти сильнее, восприятие элементарнее; они жили насто-
•пцим, воплощенным в плоть и кровь, даже те, кто, став ду-
ховно выше среды и своего времени, проникали уже обо-
стренным зрением за плотную завесу грядущего... Свиде-
(гльство современников, однако, весьма ценно. Не только
установлением конкретных фактов, но даже субъективной
формой их восприятия, дающей иногда ключ к разгадке
многих сокровенных побуждений и действий людей, пар-
1ий, общественных групп. Свидетельства эти — те кирпичи,
из которых история возводит свое величественное здание.

С такой точки зрения я и смотрю на задачу моих «Очер-
ков»1.

Я впервые читал «Очерки русской смуты» десятки лет
назад, молодым диссертантом, готовя работу об обороне
Москвы осенью 1919 г., когда войска Деникина наступали
па красную столицу. Не скрою, я воспринимал деникинские
юма однозначно. «Очерки» — произведение врага, злобно-
ю, непримиримого, поставившего в дни решающих битв
под смертельную угрозу существование молодой Республики
Советов. Деникин — символ контрреволюции, самой чер-
ной реакции, его полки несли гибель святыне Октября, фи-
шческое истребление рабочих Москвы, торжество свергну-
той революцией буржуазии. Другой оценки не было и быть
не могло.

И вот я снова листаю страницу за страницей. Я, и на
склоне лет своих оставшийся верным идеалам Октября, но
много узнавший, переживший, передумавший. И я теперь
понимаю, сколько граней истории и человеческого бытия
оставались незамеченными. Во враге я не видел человека,
не задумывался над его трагической судьбой. Не считал ин-
тересным разбираться в мыслях и чувствах генерала, попав-
шего в ураган невиданной силы. Проходил мимо трагедий
его соратников, единомышленников, сотен тысяч людей, за-
хваченных вихрем, который разбил их очаги, лишил досто-
яния, бросил в кровавую сечу, разбросал по белу свету.

Теперь мы стали смотреть шире. Теперь мы понимаем,
что деяния Деникина, какими бы они ни были, принадле-
жат истории нашей Родины, являются ее неотъемлемой час-
тью. И в старых мемуарах по-новому открываются челове-
ческие отношения, человеческие характеры.

«Очерки» представляют ни с чем не сравнимый интерес
для историка и для читателя в самом широком смысле.

В первую очередь, конечно, они интересны, как свиде-
тельство очевидца, участника событий. Ясна закономер-
ность — чем масштабней и значительней события, тем важ-
ней свидетельства их участников. Деникину не откажешь в

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 5.
том, что он, находясь в эпицентре, был участником и сви-
детелем множества важных событий.

Мемуарист может рассказать о том, чего не знает никто
другой, или знает узкий круг, что не отразилось или отрази-
лось неполно в документах. В этом непреходящая ценность
мемуаристики. Правда, личное восприятие имеет и свои не-
достатки. В мемуарах нередки перекосы. Если тот или иной
деятель находился в центре событий, то и события кажутся
ему центральными, хотя по сути таковыми не являлись. Так
сдвигается фокус. Деникину не надо перетягивать фокус на
себя — он и так был большей частью в фокусе. Можно
долго перечислять те, именно мемуаристские, неповтори-
мые факты, которые приводятся в «Очерках». Анатомия
корниловского мятежа, пребывание арестованных корни-
ловцев в Быхове, взаимоотношения вождей Добровольчес-
кой армии, ее действия на Северном Кавказе в 1918 г., от-
ношения Добрармии с Доном и Кубанью, контакты с пред-
ставителями Антанты, разработка военных операций, их
осуществление — обо всем этом читатель узнает из перво-
источника, от активного участника происходившего.

Со свидетельством очевидца связаны и его собственные
переживания, его восприятие, мысли и чувства. И опять-
таки ясна закономерность — чем крупнее, значительнее ис-
торический деятель, тем важнее и интереснее его реакция
на происходившее. Какой простор для понимания психоло-
гии людей, творивших историю! Как нашей исторической
науке недоставало и недостает постижения психологии ли-
деров революции, руководителей государства, их соперни-
ков и противников, понимания мотивации действий, при-
нятия или отклонения решений! А именно от этого во
многом зависели успех или неуспех задуманного, осущест-
вление кардинальных социально-политических акций, в ко-
нечном счете судьбы миллионов людей.

Во вторую очередь в «Очерках» важен взгляд автора и на
те события, в которых он не участвовал непосредственно,
но оценивает как заинтересованный современник. Верен
этот взгляд или неверен, согласны мы с автором или нет —
все равно суждениями такого видного деятеля не следует
пренебрегать. Мы не можем скинуть со счетов истории его
многочисленные наблюдения, его оценки политических
партий и деятелей, течений, движений, правительств на Ук-
раине, на Кавказе, позиции дипломатов, генералов и мини-
стров Антанты, положения в Германии и т.д. и т.п. Да,
взгляды Деникина на события революции и гражданской
войны, на сопредельные страны, на ситуацию в разных ре-
гионах России, где с такой невероятной быстротой меня-
лись правительства и лидеры, надо знать, хотя они без со-
мнения субъективны, односторонни. С ним можно и нужно
спорить, но оставлять без внимания нельзя. Пусть, скажем,
он не был в Германии ни в 1917, ни в 1918 гг., но его суж-
дения о военно-стратегическом положении империи Гоген-
цоллернов, о германской революции для историка небезраз-
личны.

Наконец, «Очерки» интересны и важны, благодаря ог-
ромному фактическому материалу, полученному их автором
из различных источников.

А.И.Деникин с самого начала избрал линию изложения
нс чисто мемуарную («рассказываю лишь о том, что видел,
в чем участвовал»), а направленную на самый широкий
показ основных событий революции и гражданской войны,
на создание картины масштабный и объемной. Естественно,
что эта картина содержит множество диспропорций. С со-
временной исторической вышки видно, что сотни важных
пилений, событий упущены автором вовсе или освешены
бегло; другие, напротив, освещены с бесчисленными дета-
лями. Смешно было бы упрекать автора за субъективизм в
распределении сюжетов, он все же прежде всего мемуарист,
л не исследователь. Так или иначе уж просто «генеральски-
ми» «Очерки» не назовешь, хотя военные операции освеще-
ны особо обстоятельно. Уникально пестрая мозаика собы-
тий 1917—1920 гг. составлена широко и щедро. Приведу для
примера оглавление одного из томов «Очерков». Достаточно
беглого взгляда, чтобы убедиться, насколько велико темати-
ческое многообразие1.

Содержание четвертого тома
Вооруженные силы Юга России

Главы	Стр.

I.	Крушение Германии и его ближайшия последствия
для России........................................ 3

II.	Внутреннее и военно-политическое положение совет-
ской России к концу 1918 года...................... 8

III.	Эвакуация австро-германских войск. Изменение
политической карты России и организация противо-

большевицких сил на западе к концу 1918 г. Финлян-

дия. Северо-западная область. Эстония. «Северный
корпус». Ген. Юденич............................. 17

IV.	Латвия. Группа ген. фон-дер-Гольца. Литва. Польша.

Идея объединенного «Северо-западного фронта». ... 26

V.	Появление союзников на Юге России и их первые
шаги. Планы интервенции............................. 35

VI.	Кубань: правительство Быча и Чрезвычайная рада . 42

VII.	Кубань: атаман Филимонов, правительство Сушкова
и Законодательная рада................................ 52

1 Сохранены сокращения слов и транскрипция подлинника.
VIII.	Дон: события на Донском фронте в конце 1918-го
и в начале 1919 г. Борьба за единство военного
командования на Юге.................................. 6

IX.	Дон: трагедия Донского фронта. Объединение воор.
сил Юга России. Уход атамана Краснова............... 7

X.	Добровольческая Армия и флот: силы, организация,
снабжение.......................................... 8

XI.	Моральный облик Армии. «Черныя страницы» .... 9(

XII.	Борьба на Северн. Кавказе летом и осенью 1918 г.. . 9(

XIII.	Северо-Кавказская операция Добр. Армии......... К

XIV.	Терек в 1919 году.............................. 11

XV.	Терско-Дагестанский край в 1919 году. Междоусоб-
ная борьба. Меджлис и англичане..................... Е

XVI.	Наша и английская политика в Закавказье. Батум-
ское генерал-губернаторство. Юго-Западная респуб-
лика................................................. К

XVII.	Грузия........................................... Ь

XVIII.	Азербайджан.................................... 1(

XIX.	Армения. Результаты английской политики......... 1'

XX.	Украина: изменение политики с падением Германии.

Борьба партий. Вооруженная сила................ 1"

XXI.	Украина: последние дни гетманства............... И

XXII.	Национальная диктатура. Особое Совещание: состав
и общее направление политики......................... 2(

XXIII.	Особое Совещание: гражданское управление и само-
управление; рабочее и аграрное законодательство . . 21

XXIV.	Особое Совещание: деятельность финансово-эконо-
мическая, юстиции, просвещения; пропаганда.
Церковь............................................... X,

XXV.	Внешняя политика правительства. Парижское военное
и политическое представительство. «Русский
вопрос».............................................. 2:

♦ ♦ ♦

При такой беспримерной тематической широте автор
был вынужден использовать огромное количество опублико-
ванных и не публиковавшихся ранее документов, свиде-
тельств прессы, не говоря уже о личных материалах (пись-
ма, записки, докладные) и личных наблюдениях.

Конечно, придирчивый историк заметит слабость и не-
профессионализм научного аппарата — большая часть мате-
риалов не подкреплена сносками. Отметит историк и мно-
жество сомнительных материалов, просто лживых фактов и
примеров.

Отчасти это дань пристрастности и тенденциозности ав-
тора, отчасти следствие нехватки доказательных документов,
отчасти результат отсутствия исследовательского опыта. Нс
желание освещать события аргументированно, обоснованно
V Деникина было. Во всяком случае, сам он был убежден,
что стремится к честному изложению, хотя и признавал, как
показано выше, что добиться объективности невозможно.

О стремлении к точности сообщаемых фактов может
служить, в частности, такой пример: Деникин приводит в
параллельных столбцах версию А.Керенского и версию
В.Львова относительно их беседы 22 августа 1917 г. и вер-
сию беседы Корнилова со Львовым 24 августа1.

В четвертом томе автор делает любопытную оговорку:
«При составлении последних томов "Очерков русской
смуты", я получил возможность пользоваться многими офи-
циальными и частными материалами — зачастую такими,
которые в свое время мне не были известны. Это обстоя-
тельство расширяет осведомленность мою, как составителя
"Очерков", по сравнению с той, которой я обладал в каче-
стве главнокомандующего»1 2.

Но повторим еще раз: несомненное стремление автора к
объективности и документированности слишком часто оста-
валось только стремлением...

Итак, в «Очерках» читатель встретился с Деникиным —
не просто мемуаристом, а серьезным историком-исследова-
телем.

Читатель встретился в «Очерках» и с Деникиным круп-
ным писателем3. Язык, стиль «Очерков» местами архаич-
ный, тяжеловатый, в целом богат, ярок, образен, отнюдь не
стандартен. Многие страницы несомненно являют собой
образец художественной прозы. Деловое изложение пере-
межается живыми зарисовками, диалогом, меткими наблю-
дениями, сочными и точными характеристиками. Приведу
несколько примеров. Вот крохотная картинка, несколько
строк. После боя под Кореневской случайно услышанная
беседа. «Среди офицеров разговор:

— Ну и дерутся же сегодня большевики!..

— Ничего удивительного, ведь русские...

Разговор оборвался. Брошенная случайно фраза задела
больные струны...»4

Эта миниатюра удивительна по своей точности и емкос-
ти. В ней тонкая наблюдательность автора, его умение в
двух фразах передать суть народной трагедии и в одной

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 45—49.

2 Там же. Т. IV. С. 2.

3 Деникин давно почувствовал в себе писательскую жилку. С
начала 1900-х годов он печатал рассказы из военного быта и
статьи военно-политического характера (Лехович Д. Белые про-
тив красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992. С. 17).

4 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 246.
фразе искренне и ненавязчиво выразить свое, сокровенное.
«Задела больные струны...»

Ужасные сцены отступлений, гибели, паники терпевших
поражение сначала красных, а потом белых армий описаны
в «Очерках» с потрясающей — без преувеличения — силой.

Гибель советских войск, разбитых на Северном Кавказе
в конце 1918 — начале 1919 г., широко освещена в нашей
литературе. Деникин добавляет ряд сильных штрихов к этой
страшной картине.

«Человеческая волна катилась бурно и неудержимо на
восток, покрывая все дороги за много десятков верст, за-
прудив их обломками повозок, брошенным скарбом, трупа-
ми людей и животных. Кому удавалось спастись от пули и
шашечного удара, тот находил смерть от сыпного тифа, ко-
сившего нещадно. Многие участники похода, свыкшиеся,
казалось, с ужасами войны, не могли потом без содрогания
вспоминать эти кошмарныя картины: мечущиеся толпы,
брошенные на произвол судьбы поезда с больными и ране-
ными, тысячи изнемогающих людей в жару и бреду, ползу-
щих по рельсам и откосам полотна и давимые немилосерд-
но уходящими поездами...»1

В другой тональности, в словах, проникнутых болью и
горьким философским раздумьем, повествует автор об аго-
нии Добрармии, о положении в Новороссийске, куда в
марте 1920 г. устремились разбитые полки и дивизии.

«Новороссийск тех дней, в значительной мере уже раз-
груженный от беженского элемента, представлял из себя
военный лагерь и тыловой вертеп. Улицы его буквально за-
пружены были молодыми и здоровыми воинами — дезер-
тирами. Они бесчинствовали, устраивали митинги, напоми-
навшие первые месяцы революции — с таким же элемен-
тарным пониманием событий, с такой же демагогией и ис-
терией. Только состав митингующих был иной: вместо то-
варищей солдат были офицеры. Прикрываясь высокими
побуждениями, они приступили к организации "военных
обществ”, скрытой целью которых был захват в случае на-
добности, судов... И в то же время официальный "эвакуа-
ционный бюллетень" с удовлетворением констатировал:
"привлеченные к погрузке артиллерийских грузов офицеры,
с правом потом по погрузке самим ехать на пароходах,
проявляют полное напряжение и, вместо установленной
погрузочной нормы 100 пудов, грузят в двойном и более
размерах, сознавая важность своей работы..."

Первое время, ввиду отсутствия в Новороссийске надеж-
ного гарнизона, было трудно. Я вызвал в город Доброволь-
ческий офицерския части и отдал приказ о закрытии всех,

'Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 111.
возникших на почве развала, военных "обществ", об уста-
новлении полевых судов для руководителей их и дезертиров
и о регистрации военнообязанных. "Те, кто избегнут учета,
пусть помнят, что в случае эвакуации Новороссийска будут
брошены на произвол судьбы..." Эти меры, в связи с огра-
ниченным числом судов на Новороссийском рейде, разря-
дили несколько атмосферу.

А в городе царил тиф, косила смерть. 10-го я проводил
в могилу начальника Марковской дивизии, храбрейшего
офицера, полковника Блейша.

Второй "старый" марковец уходил за последния недели...
Недавно, в Батайске, среди вереницы отступающих обозов я
встретил затертую в их массе повозку, везущую проб с телом
умершего от сыпного тифа генерала Тимановского. Желез-
ный "Степаныч", сподвижник и друг ген. Маркова, человек
необыкновенного, холоднаго мужества, столько раз водив-
ший полки к победе, презиравший смерть и сраженный ею
гак не во время...

Или во время?

Убогая повозка с дорожною кладью, покрытая рваным
брезентом, точно безмолвный и бесстрастный символ»1.

Палитра Деникина богата. Посмотрите, как много, ис-
пользуя различные стилистические приемы, сумел он ска-
зать в связи с увольнением генерала Май-Маевского.

В.3.Май-Маевский, командовавший во время наступле-
ния на Москву Добровольческой армией, после поражения,
и конце 1919 г. был отстранен от должности. В «Очерках» и
жесткая оценка военачальника, в силу пристрастия к спирт-
ному не оправдавшего надежд в решающий момент на ре-
шающем участке, и сарказм, и человеческое сострадание, и
сожаление, и грусть.

«Май-Маевский был уволен.

До поступления его в Добровольческую Армию я знал
его очень мало. После Харькова до меня доходили слухи о
странном поведении Май-Маевского, и мне два, три раза
приходилось делать ему серьезный внушения. Но теперь
только, после его отставки открылось для меня многое: со
всех сторон, от гражданского сыска, от случайных свидете-
лей посыпались доклады, рассказы о том, как этот храбрей-
ший солдат и несчастный человек, страдающий недугом
запоя, боровшийся, но не поборовший его, ронял престиж
власти и выпускал из рук возжи управления. Рассказы, ко-
торые повергли меня в глубокое смущение и скорбь.

Когда я впоследствии обратился с упреком к одному из
ближайших помощников Май-Маевского, почему он, видя,
что происходит, не поставил меня в известность об этом во

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 345.
имя дела и связывавшего нас боевого содружества, он отве-
тил:

— Вы могли бы подумать, что я подкапываюсь под ко-
мандующего, чтобы самому сесть на его место.

Май-Маевский прожил в нищете и забвении еще не-
сколько месяцев и умер от разрыва сердца в тот момент,
когда последние корабли с остатками белой армии покида-
ли Севастопольский рейд.

Личность Май-Маевского перейдет в историю с суро-
вым осуждением...

Не отрицаю и не оправдываю...

Но считаю долгом засвидетельствовать, что в активе его
имеется, тем не менее, блестящая страница сражений в ка-
менноугольном районе, что он довел армию до Киева, Орла
и Воронежа, что сам по себе факт отступления Доброволь-
ческой Армии от Орла до Харькова, при тогдашнем соотно-
шении сил и общей обстановке не может быть поставлен в
вину ни армии, ни командующему.

Бог ему судья!»1.

Деникин-летописец умеет несколькими простыми, но
сильными фразами, нарисовать целую картину. Вот как, на-
пример, он рассказывает о действиях грузинского меньше-
вистского правительства в 1918 г., направленных против
русского населения:

«Десятки тысяч русских служилых людей и просто тру-
довой демократии, работавших в государственных и общест-
венных учреждениях, на железных дорогах, почте, телеграфе
и т.д., были заменены грузинскими и буквально выброшены
на улицу... Новый поток обездоленных, голодных, нищих
людей двинулся к портам Черного моря, унося с собой го-
рячую ненависть к Грузии и ррузинам».

Из Грузии «хлынули к нам вместе с волною беженцев и
волнующие вести о проявлениях грузинского шовинизма...
Из Сочи и Сухума шли мольбы об избавлении края от гру-
зин»1 2.

Или характеристики морального состояния белого тыла.

«В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в
которые очертя голову, бросалось и офицерство, приезжав-
шее с фронта.

Жизни грош цена. Хоть день, да мой!..

Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвраще-
ние в сторонних зрителях, придавленных нуждой...

Великие потрясения не проходят без поражения мораль-
ного облика народа. Русская смута, наряду с примерами вы-
сокого самопожертвования, всколыхнула еще в большей

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 238.

2 Там же. Т. III. С. 55, 240.
степени всю грязную накипь, все низменные стороны, таив-
шиеся в глубинах человеческой души»1.

Я попытаюсь далее конкретно рассмотреть некоторые
основные положения «Очерков русской смуты».

А пока дредноут «Мальборо» идет на запад, восстановим
хотя бы в общих чертах биографию генерала, стоящего на
его борту и навсегда прощающегося с Родиной.

II

Главнокомандующий Вооруженными силами
Юга России

Антон Иванович Деникин, сын майора, прошел до рево-
люции путь, довольно типичный для способных, но не об-
ладавших связями офицеров. Окончив военное училище и
Академию Генерального штаба, что свидетельствовало о не-
сомненных способностях и трудоспособности, он тем не
менее не сделал стремительной карьеры. Несмотря на учас-
тие в русско-японской войне, Деникин лишь в 1910 г. на
38-м году жизни стал командовать полком.

В конце августа 1914 г. только что ставший генерал-май-
ором Деникин принял 4-ю стрелковую («железную») брига-
ду1 2. С ней он вступил в первую мировую. Тогда, в Галиции
он впервые встретился с Л.Г.Корниловым, который коман-
довал 48-й пехотной дивизией3. Февраль 1917 г. застал Дени-
кина в Румынии, где он командовал 8-м армейским корпу-
сом 4-й армии4 (командующий армией генерал Рагоза)5.

Сразу выявилось однозначное отношение Деникина к
событиям, развертывавшимся в стране и армии весной и
летом 1917 г. Он критикует знаменитый Приказ № 1 от
1 марта 1917 г., направленный на демократизацию армии,
как «давший первый и главный толчок к развалу армии»6.
Ясно и недвусмысленно он говорит о том, что уже в марте
«Ставка выпустила из своих рук управление армией», что
таким образом «корниловское выступление запоздало»7.
Мысль о том, что порядок надо было наводить в марте—ап-
реле, тогда же высказывалась и самим Корниловым, его бу-
дущим неудачливым сподвижником Крымовым и другими.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 275—276.

2 Там же. Т. I. Вып. 1. С. 75.

3 Там же.

4 Там же. С. 59.

5 Там же. С. 69.

6 Там же. С. 64.

7 Там же. С. 69.
Корнилов и Крымов говорили о неизбежности «жестокой
расчистки Петрограда»1 и предлагали ее осуществить.

Через три недели после революции судьба выдвинула
Деникина, правда, ненадолго, в Ставку Верховного Главно-
командующего, которая была одним из важнейших цент-
ров, где решались судьбы страны.

18 марта Деникин получил приказание немедленно
явиться в Петроград к военному министру1 2.

«... В Киеве слова пробегавшего мимо газетчика пора-
зили меня своей полной неожиданностью:

— Последние новости... Назначение генерала Деникина
начальником штаба Верховного Главнокомандующего»3.

23 марта Деникин, прибывший в Петроград, явился к
военному министру А.И.Гучкову4 5. 25 марта Деникин при-
ехал в Ставку и 5 апреля вступил в должность начальника
штаба при М.В.Алексееве, который был назначен Верхов-
ным Главнокомандующим3.

В Ставке он с неудовольствием наблюдает за развитием
политических событий, осуждает деятельность Советов, от-
мечая, в частности, преобладание в их руководстве «ино-
родческих элементов»6.

Уже тогда, в Ставке, возникла идея: «Взять военную
власть»7. Это было не по характеру ни Алексееву, ни Бру-
силову8. «Попытку ея разрешения принял на себя впослед-
ствии Корнилов»9.

В сложной игре, развертывавшейся тогда за Ставку и
вокруг нее, Деникин проиграл (хотя, собственно, он еще не
был в числе главных участников этой игры). В конце мая
Алексеев, а вслед за ним и Деникин оставили Ставку10.
Главнокомандующим становится А.А.Брусилов. Но так или
иначе Деникин уже политически активен и заметен. Он на-
значается командующим Западным фронтом, прочно зани-
мая место в самой верхушке российского генералитета.

Деникин внимательно следит за событиями в Петрогра-
де. Его взгляды становятся все более жесткими.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. 1. Вып. 1. С. 77.

2 Там же. С. 70.

3 Там же.

4 Там же. С. 71.

5 Там же. С. 79.

6 Там же. С. 109.

7 Там же. С. 88.

8 Там же.

9 Там же.

10 Там же. С. 81.
Деникин делает попытку охарактеризовать деятельность
Петросовета1, подробно излагает Апрельские тезисы Лени-
на, характеризуя их по-своему, как призыв к русскому
бунту, к чистому разрушению* 2.

Автор «Очерков» рассматривает апрельскую и июльскую
демонстрации исключительно как действия большевиков,
♦их разведку», «смотр» своих сил3. Однозначно и несомнен-
но навеяна последующими событиями оценка июльских со-
бытий: «большевики подняли опять мятеж в столице»4. Сле-
дуя за мыслью автора, мы отчетливо видим, как крепнет,
созревает, находит новые обоснования идея генеральского
ia говора.

Власть оказалась несостоятельной5, делает вывод Дени-
кин и выделяет созревшую идею, разбивая слова на типо-
графские строчки, подчеркивая главное слово, данное с
большой буквы:

«В общественном сознании возникла мысль

О

— Диктатуре»6.

И, словно испугавшись зловещего слова, начинает оп-
равдываться, разбавляя диктатуру демократией: это «не вы-
зывалось стремлением к реакции и контрреволюции». Эго —
«мучительное искание сильной национальной, демократичес-
кой власти, но не реакции»7.

Все разговоры в Ставке (с начала июня) стереотипны:

«Россия идет неизбежно к гибели. Правительство совер-
шенно бессильно. Необходима твердая власть. Раньше или
позже нам нужно перейти к диктатуре.

Но никто не говорил о реставрации или о перемене по-
литического курса в сторону реакции»8.

Все это звучит на первый взгляд заманчиво, привлека-
тельно. Перед лицом анархии, гибели, развала, на краю
пропасти, в которую катилась страна, создать сильную, на-
циональную, демократическую власть! Никакой реакции,
никакой контрреволюции!

Именно здесь слабый, уязвимый пункт деникинской по-
шции. Если генеральская диктатура — не контрреволюция
и не реакция, то кто же олицетворяет черные силы реакции

'Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. 1. С. 102—115.

2 Там же. С. 116.

3 Там же.

4 Там же. С. 118.

5 Там же. С. 121.

6 Там же. С. 122.

7 Там же.

8 Там же. С. 123.
и контрреволюции? Каким образом диктатура соединяется с
демократической властью? Почему Деникин, выступающий
против реакции, реставрации, контрреволюции, так обру-
шивается на революцию, не видя в ней ничего положитель-
ного? Туманные либеральные воззрения приводят его толь-
ко к одной мысли — мысли о диктатуре, в которой от де-
мократии и либерализма не остается и следа.

Летом политическая обстановка в стране все более нака-
ляется, а позиция Деникина становится все более жесткой.

На известном совещании, созванном Керенским в Став-
ке 16 июля, Деникин выступил наиболее твердо и категори-
чески, обвиняя Временное правительство в слабости, разва-
ле армии, потакании солдатским комитетам, требуя восста-
новить дисциплину, покончить с военными бунтами. Он
бросил прямой вызов Керенскому, призвав поднять втоп-
танные в грязь знамена и преклониться перед ними1.

Керенский, следуя своей обычной тактике лавирования,
не поднял брошенной перчатки. Он отступил и уступил. В
ночь на 19 июля он назначил Корнилова Верховным, смес-
тив Брусилова. Корнилов занял высший военный пост в
России, оставив должность главнокомандующего Западным
фронтом, где он пробыл 12 дней. На смену Корнилову на
Юго-Западный фронт пришел не кто иной, как Деникин.

Уступками Керенский не заслужил благоволения генера-
лов. Алексеев телеграфировал Деникину уже на Юго-Запад-
ный фронт о том, что он готов действовать, ибо «"главный
болтун России" по-прежнему ничего не делает»* 2.

Заговор назрел. Нужен был лидер популярный, твердый,
непререкаемый. И, разумеется, придерживающийся соответ-
ствующих взглядов. Деникин до предела сжато сформулиро-
вал задачу:

«Страна искала имя»3.

Оппортунист Брусилов4 не подходил. Другой претендент
вырос как на дрожжах. Имя было найдено. Лавр Георгиевич
Корнилов был готов к выполнению своей исторической
миссии.

Деникин, с любовью и преданностью относясь к Корни-
лову, достаточно трезво оценивал подготовку мятежа, видел
ее слабости и трудности. Он писал, например, что появление
в Ставке разных лиц (Завойко, Филоненко, Аладьин и др.)
«внесло элемент некоторого авантюризма и несерьезности»5.

'Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. 1. С. 181—182.

2 Там же. Т. I. Вып. 2. С. 190.

3 Там же. Т. II. С. 29.

4 Там же. С. 37.

5 Там же. С. 41.
История корниловского мятежа и его неудачи хорошо
известны. Не будем на них останавливаться.

Деникин не был на острие копья в решающие дни
мятежа. Не он вел конные полки на Петроррад, рискуя за-
платить жизнью за неудачу. Но он являлся одним из
столпов, краеугольных камней всего сооружения. Он обес-
печивал одну из базовых позиций мятежа — Юго-Запад-
ный фронт.

Крах мятежа стал переломным моментом в жизни често-
любивого генерала. Переломным в смысле формальном —
преуспевающий военачальник, главнокомандующий круп-
нейшим из пяти фронтов державы, превратился в аресто-
ванного мятежника.

Психологический перелом выплеснулся в дошедшей до
предела ненависти к солдатской массе, «к черни». Ожесто-
чение было обоюдным. Солдаты с ненавистью восприняли
корниловский мятеж, а солдатская злоба еще больше опали-
ла контрреволюционного командующего огнем яростного
неприятия.

Деникина арестовали и посадили в тюрьму в Бердичеве,
где находился штаб фронта. Солдаты подходили к его каме-
ре, выкрикивая ругательства и угрозы. Возник вопрос о
переводе арестованных генералов из Бердичевской тюрьмы
в Быхов, где под стражей находился Корнилов.

Солдаты собрались на митинг — они считали, что нельзя
отпускать «контру» из своих рук, требовали судить ее здесь, в
Бердичеве, это ничего хорошего арестованным не сулило.
Наконец, согласились разрешить перевод в Быхов, дали
слово не трогать, но вести на вокзал по городу пешком.

Деникин, Марков, Эрдели и другие шли «среди живого
человеческого моря». «Надвигалась ночь. И в ее жуткой
тьме, прорезываемой иногда лучами прожектора с броневи-
ка, двигалась обезумевшая толпа; она росла и катилась, как
горящая лавина. Воздух наполняли оглушительный рев, ис-
терические крики, ругательства»1.

В Быхове, недалеко от Могилева, где была Ставка Вер-
ховного, в здании женской гимназии, превращенном в
тюрьму, Деникин в компании единомышленников думает о
свершившемся, не раскаиваясь, но готовясь к продолжению
борьбы. Он открыто, с гордостью говорит о том, что наме-
чалась «единоличная диктатура»1 2. Горечь, озлобление про-
ступают в каждой фразе, много раз мелькают выражения:
«Разогнать советы», «трусливая толпа». Делаются попытки
проанализировать причины неудачи. Да, все, как будто,
было готово. К моменту выступления «в Петро рраде... царил

1 Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. 2. С. 230.

2 Там же. Т. II. С. 35.
полный развал»1. Но и среди многих других причин глав-
ное: «Глубин народа... корниловское выступление не вско-
лыхнуло»1 2.

В Быховской тюрьме участники мятежа ведут долгие
разговоры о том, что произошло и что еще произойдет, что
и как делать дальше. Вот несколько зарисовок, сделанных
автором «Очерков». Аладьин: Бердичев за наши обиды
«нужно стереть с лица земли так, чтобы на месте его вырос-
ли джунгли»3. «Мрачный Ванновский вполголоса, угрюмо
бурчит о том, что «впереди мерзость запустения», и что
«всему виною... отмена крепостного права»4. Гамлетовский
вопрос «быть или не быть?», продолжать начатое дело или
нет, практически ясен. Все единогласно признали необходи-
мым «продолжать»5. Спорили лишь о формах. Рождались
идеи: уходить на Дон6.

И вот Деникин, переодетый, в образе неведомого поля-
ка, «помощника начальника перевязочного отряда Алек-
сандра Домбровского»7, едет в поезде из Быхова в Ростов.

Затерявшись среди пестрой толпы, набравшейся в вагон,
он наблюдает за окружающими, и его ненависть к распо-
ясывшейся черни растет.

Символической кажется сцена, увиденная в поезде:

«В проходе, набитом серыми шинелями, высокий,
худой, в бедном потертом пальто человек, очевидно, много
часов переносивший пытку стояния, нестерпимую духоту и
главное всевозможные издевательства своих спутников, ис-
терически кричал:

— Проклятые! Ведь я молился на солдата... А теперь
вот, если бы мог, собственными руками задушил бы!..»8

«Странно, — задумчиво заключает Деникин, — его оста-
вили в покое»9.

Бежав из Быхова на Дон, Деникин принял активное
участие в организации Добровольческой армии и в улажива-
нии конфликтов между Алексеевым и Корниловым.

Он считал, что с уходом Алексеева армия раскололась
бы, с уходом Корнилова — развалилась. А в узких рамках
только начинавшегося движения обоим было слишком

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 64.

2 Там же. С. 84.

3 Там же. С. 87.

4 Там же. С. 88.

5 Там же. С. 97.

6 Там же. С. 101.

7 Там же. С. 141.

8 Там же.

9 Там же. С. 151.
।сено1. Деникин был автором создания компромиссного ва-
рианта, при котором Алексеев ведал [ражданским управле-
нием, внешними сношениями, финансами, Корнилов обла-
дал властью военной, Каледину принадлежало управление
Донской областью* 2.

Триумвират спас положение ненадолго. В Донской об-
ласти победила Советская власть, Каледин 29 января застре-
лился. Под давлением советских войск Добрармия ушла
(9 февраля) на Кубань. Начался первый Кубанский («ледя-
ной») поход.

Деникин был назначен начальником «Добровольческой
дивизии», в которую входили практически все формирова-
ния Добрармии3. В ее составе было в феврале 1918 г. около
4 тыс. человек (Корниловский ударный полк, Георгиевский
полк, 3 офицерских батальона, юнкерский батальон, Рос-
товский полк из учащейся молодежи Ростова, два кавале-
рийских дивизиона, две артиллерийских батареи и ряд мел-
ких частей)4.

Во время кубанского похода Корнилов назначил Дени-
кина «помощником командующего армией», имея в виду
преемственность5. Предусмотрительность, как мы увидим
далее, оказалась не лишней.

Добровольческая армия в конце марта прорвалась к
Гкатеринодару. Завязался тяжелый бой. Убит один из лю-
бимцев Корнилова М.О.Неженцев, командир корниловского
полка (его сменил полковник Кутепов).

После четырех дней боя Корнилов собрал военный
совет. Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский, Дени-
кин, кубанский атаман полковник Филимонов решали, что
делать дальше.

Корнилов осунулся, «на лбу легла глубокая складка,
придававшая его лицу суровое, страдальческое выражение.
Глухим голосом, но резко и отчетливо он сказал:

— Положение действительно тяжелое, и я не вижу дру-
гого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил
завтра на рассвете атаковать по всему фронту. Как ваше
мнение, господа?

Все генералы, кроме Алексеева, ответили отрицательно»6.

Приняли, наконец, компромиссное решение: штурмо-
вать город послезавтра, на рассвете 1 апреля7.

Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 188.

2 Там же. С. 189.

3Там же. С. 202.

4 Там же. С. 228, 200.

5 Там же. С. 229.

6 Там же. С. 294-295.

7 Там же.
Деникин, оставшись вдвоем с Корниловым, спросил:

«Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в этом
вопросе?

— Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возь-
мем Екатеринодар, то мне останется пустить пулю в лоб»1.

Кто же выведет армию?

«Вы выведете...»1 2, — сказал Корнилов.

31 марта утром Корнилов был убит. Красноармейская
граната попала как раз в тот дом и в ту комнату, где нахо-
дился командующий. Удивительно стечение обстоятельств
гибели Корнилова навело Деникина на философские разду-
мья о непостижимости путей, по которым движется история.

Но времени для философских размышлений было не-
много.

«Когда от берега Кубани понесли носилки с прахом ко-
мандующего, его начальник штаба обратился ко мне:

— Вы примете командование армией?

- Да.

Не было ни минуты колебания. Официально по званию
"помощник командующего армией" мне надлежало заменить
убитого»3.

«Приехал Алексеев и обратился ко мне:

— Ну, Антон Иванович, принимайте тяжелое наследст-
во. Помоги вам Бог!

Мы обменялись крепким рукопожатием»4.

Думали, рядили, как, от чьего имени отдавать приказ.
Романовский предложил, чтобы приказ издал Алексеев, как
старший по званию — «генерал от инфантерии».

Приказ сообщал, что 31 сего марта неприятельским сна-
рядом убит Корнилов и, воздавая должное покойному,
параграфом вторым гласил:

«В командование армией вступить генералу Деникину»5.

Так Деникин оказался во главе Добровольческой армии,
что позволило ему через некоторое время стать одной из ве-
дущих, а затем и ведущей фигурой белогвардейского лагеря.
Пути истории действительно неисповедимы. Впрочем, если
вспомнить вехи его биографии только за минувший год, с
марта 1917 г., его последовательность в служении одной
идее, то выдвижение на опасный, но перспективный, требо-
вавший твердой воли и преданности этой идее пост, было
вполне закономерным. Он знал, чего хотел, и не знал коле-
баний.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 295.

2 Там же.

3 Там же. С. 303.

4 Там же.

5 Там же. С. 304.
Новый командующий сумел отвести Добровольческую
армию от Екатеринодара. В дальних станицах истрепанные
чисти были приведены в порядок.

Тем временем усложнилось положение Советской власти
па Дону. Добрармия решила двинуться туда (апрель 1918 г.),
дойдя до Егорлыцкой. На Дон пробился и сформированный
на Румынском фронте добровольческий офицерский отряд
полковника Дроздовского1.

Правда, с горечью пишет Деникин, из всего «огромного
численно Румынского фронта» собралось в районе Ясс
около 900, в районе Кишинева около 800 человек. «Одесса,
и которой насчитывались до 15 тысяч офицеров, эта "пре-
красная Ниневия, где все продается и все покупается", не
откликнулась вовсе...»1 2

Двигаясь с Кубани к Дону, Деникин составил первое
политическое обращение.

С ненавистью критикуя «народных комиссаров», он от-
мечал, что «будущих форм государственного строя руково-
дители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предреша-
ли, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учреди-
тельного Собрания, созванного по водворении в стране пра-
иового порядка»3.

Общая цель: борьба до смерти за «целость разоренной,
урезанной, униженной России», «за право свободно жить и
дышать в стране, где народоправство должно сменить власть
черни»4.

23 апреля в станице Егорлыкской Алексеев и другие
старшие начальники армии поддержали «Обращение».

Однако у большинства офицеров даже туманные обеща-
ния Учредительного собрания не вызывали энтузиазма. Бу-
дущая Россия вовсе не виделась им «народоправным», т.е.
демократическим государством. Очень характерен такой
эпизод: «Заходит ко мне генерал Марков и смущенно до-
кладывает:

— Среди офицерства вызывает толки упоминание воз-
звания о "народоправстве" и об "Учредительном Собра-
нии"...»5

Деникин, рассказав об этом, поставил многоточие и от
комментариев воздержался.

Формула «народоправство вместо власти черни» ему оп-
ределенно нравилась... Видимо, был он все же несколько
либеральнее своих офицеров.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 327.

2 Там же. С. 328.

3 Там же. С. 341.

4 Там же. С. 342.

5 Там же.
В июне 1918 г. начался второй кубанский поход. До-
брармия в ряде тяжелых боев разбила красноармейские
войска. После десятидневного упорного штурма был взят
Екатеринодар. Вечером 2 августа (ст. ст.) конница генерала
Эрдели ворвалась в город1.

Масштабы борьбы изменились. Армия выросла числен-
но. К сентябрю она насчитывала 35—40 тыс. человек при 86
орудиях и 256 пулеметах1 2.

Изменились масштабы и характер деятельности Деники-
на. «...В течение пяти месяцев я имел возможность вести
армию лично, непосредственно, имея с ней полное и посто-
янное общение. Теперь открывалась более широкая страте-
гическая работа начальником, и вместе с тем суживалась
сфера непосредственного моего влияния на войска.

Раньше я вел армию, теперь я командовал ею»3.

Укреплению единоначалия или даже, точнее сказать,
единовластия Деникина (ибо речь шла не только об армии,
но и всей подвластной территории) способствовала смерть
генерала Алексеева. Старший по возрасту (ему шел 61-й
год, а Деникину — 46-й) и по званию (он с 1914 г. был
полным генералом, а Деникин лишь в 1916 г. стал генерал-
лейтенантом), Михаил Васильевич Алексеев по праву счи-
тался Верховным руководителем Добрармии. Именно он
2 (15) ноября 1917 г. основал в Новочеркасске Алексеев-
ский офицерский союз, ставший ядром Добрармии. Будучи
больным, он сохранял за собой функции руководителя бе-
логвардейской администрации. Он оставался как бы коро-
лем, который не управлял, но все же царствовал.

Утром 25 сентября 1918 г. Деникин получил записку от
ген. Драгомирова: «У Михаила Васильевича началась аго-
ния. Конец может наступить ежеминутно».

За подписью следовала приписка «М.В. скончался»4.

Со смертью Верховного руководителя Добрармии
М.В.Алексеева, пишет Деникин, «я принял звание Главно-
командующего, объединив власть командования и управле-
ния.

Передо мной открывался новый путь, на котором судьба
приуготовила много радостных событий, возбуждавших на-
дежду на близкое спасение страны, но еще более — тяжких
сокрушительных ударов»5.

Последние месяцы 1918 г. принесли Деникину новые ус-
пехи в объединении под его началом антисоветских сил Юга

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 198.

2 Там же. С. 210.

3 Там же. С. 211.

4 Там же. С. 270.

5 Там же. С. 271.
России. Ему удалось пресечь действия кубанских самостий-
ников. Кубанский атаман Быч и председатель Кубанской
риды Рябовол признали его верховенство1. При помощи
представителей Антанты было сломлено сопротивление дон-
ского атамана Краснова. Объединив силы Добровольческой
армии, казачьих войск Дона и Кубани, Деникин стал Глав-
нокомандующим Вооруженными Силами Юга России
(ВСЮР).

26 декабря 1918 г. (ст. ст.) появился знаменитый приказ
Деникина № 1: «По соглашению с атаманами Всевеликого
войска Донского и Кубанского, сего числа я вступил в ко-
мандование всеми сухопутными и морскими силами, дейст-
пующими на Юге России»1 2.

В связи с этим 1 января 1919 г. Деникин сложил с себя
знание непосредственного командующего Добровольческой
армией, передав его П.Врангелю3.

Деникина несла на крыльях власти и славы и междуна-
родная обстановка. Поражение Германии в первой мировой
войне в корне изменило расстановку сил не только в Запад-
ной и Центральной Европе, но и в России. Рухнула австро-
германо-турецкая интервенция в Прибалтике, в Белоруссии,
па Украине, в Крыму, на Кавказе. Невиданно сложное пере-
плетение разномастных сил на западе и юге России стало
еще более сложным. Уходили одни оккупанты, приходили
другие. Одни марионеточные режимы и правительства исчез-
ли без следа, другие барахтались в куче развалин, третьи то-
ропливо перестраивались, прилаживаясь к новым хозяевам.
Добрармия, сохранявшая и до Компьена верность Антанте,
рассчитывала на поддержку и получила ее. Разумеется, не
только и не столько за верность, сколько за то, что была
признана наиболее надежной фигурой в большой игре, шед-
шей вокруг России. В представлении Антанты Добрармия из
простой пешки стала проходной. Главной целью было свер-
жение Советов, хотя разыгрывалось множество других боль-
ших и малых призов. Краснов, запятнавший себя сотрудни-
чеством с немцами, стал битой картой. Поэтому так легко
было отбросить его в сторону и подчинить Дон Деникину.

Среди бесчисленных политических группировок, в ка-
лейдоскопической смене правительств, потрясавших нацио-
нальными флагами, религиозными символами, выдвигавших
порой противоположные социальные призывы, в обстановке
хаоса и дестабилизащи достаточно ясно проступали две
преобладающие силы: боровшиеся за восстановление Совет-
ской власти, с одной стороны, и отстаивавшие восстановле-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 52.

2 Там же. С. 73.

3 Там же. С. 82.
ние старой России, опиравшиеся на англо-франко-амери-
канскую военную и материальную помощь, с другой. Мно-
жество мятущихся, колебавшихся, перекрашивавшихся
групп в конце концов приставали к тому или другому бере-
гу, чаще всего — к контрреволюционному. Как бы там ни
было, они являлись участниками одной борьбы, с ними
надлежало считаться, их позиции следовало учитывать.

Сложными были отношения Главнокомандующего Во-
оруженными силами Юга России со своими соратниками на
востоке России, претендовавшими на верховенство в бело-
гвардейском стане.

Когда 28 сентября 1918 г. в Уфе образовалась Директо-
рия, именовавшая себя верховной общероссийской властью,
«Временным Всероссийским правительством», Деникин не
признал Директорию. «Я... отказался признать Уфимскую
директорию Всероссийской властью, как ответственную и
направленную Учредительным Собранием первого созыва,
возникшим в дни народного помешательства... и не пользу-
ющимся в стране ни малейшим нравственным авторитетом».

С приходом в Сибири к власти А.В.Колчака положение
изменилось. Ссылаться на подмоченную репутацию Учреди-
тельного собрания уже не годилось — Колчак Учредитель-
ным собранием не прикрывался. Серьезных различий в по-
литических взглядах у Деникина с Колчаком не существова-
ло. Существовало другое — личные амбиции, личные често-
любивые мечты, замыслы, надежды. Раздавались и суждения
о том, кто больше сделал для успеха белого движения, кто
больше весит на весах истории, кто быстрее достигнет же-
ланной цели, чьи армии мощнее и территории значительнее.

Когда Колчак в Омске объявил себя Верховным прави-
телем, Деникин нехотя признал его лидерство. Но подчине-
ние было чисто формальным. Деникин приводит в V томе
свою переписку с Колчаком. Вывод был сформулирован в
сообщении для печати: «...подчиненных отношений нет, но
существует полное единомыслие между Югом и Востоком,
и предрешено слияние их после фактического соединения
территорий»1.

Фактического соединения, как известно, так и не полу-
чилось. А пока: «Телеграммы между Омском и Екатеринода-
ром шли через ... Париж; военные сводки сибирского фрон-
та мы получали от англичан через ... Лондон»1 2.

Курьеры следовали через Владивосток три месяца3. По-
пытка ген. Гришина-Алмазова прорваться через Каспий (от
Петровска на Гурьев или Александровск) в мае 1919 г. за-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 89.

2 Там же.

3Там же.
кончилась неудачей: его катер наскочил на советский мино-
носец. Гришин-Алмазов застрелился, а обзоры, сводки и
личное письмо Деникина Колчаку попали в руки Красного
командования1.

Деникин пишет о своих раздумьях, колебаниях. Колчаку
нужна была нравственная, политическая поддержка.

С трудом родился приказ № 145 от 30 мая 1919 г. Вот он:

«Безмерными подвигами Добровольческих армий, Ку-
банских, Донских и Терских казаков и Горских народов ос-
вобожден Юг России, и русския армии неудержимо движут-
ся вперед к сердцу России.

С замиранием сердца весь русский народ следит за ус-
пехами русских армий с верой, надеждой и любовью. Но
наряду с боевыми успехами в глубоком тылу зреет преда-
тельство на почве личных честолюбий, не останавливаю-
щихся перед расчленением Великой, Единой России.

Спасение нашей Родины заключается в единой Верхов-
ной Власти в нераздельном с нею едином Верховном Ко-
мандовании.

Исходя из этого глубокого убеждения, отдавая свою
жизнь служению горячо любимой Родине и ставя превыше
всего ее счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку, как Вер-
ховному Правителю Русского Государства и Верховному
Главнокомандующему Русских Армий.

Да благославит Господь его крестный путь и да дарует
спасение России.

Генерал-лейтенант Деникин»1 2.

Колчак не замедлил ответить радостной телеграммой:

«С чувством глубокаго волнения приветствую Ваше пат-
риотическое решение, продиктованное Вам истинной госу-
дарственной мудростью. Вы в пору государственного распа-
да и морального разложения великого народа один из пер-
вых в ряду славных выступили под стягом Единой России.
Ныне Вашим решением Вы подаете пример солдата и граж-
данина, превыше всего ставящаго благо Родины и будущее
ся исторических судеб. В великом подвиге служения Вашего
России да поможет Вам Бог.

Верховный Правитель, Адмирал Колчак»3.

Многочисленные благожелательные отклики, получен-
ные Деникиным, навели его на философские раздумья, по-
казав, «как высоко котируется на бирже мирской суеты
власть, отказ от которой или самоограничение вменялись
человеку в подвиг»4.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 88.

2 Там же. С. 98.

3 Там же.

4 Там же.
А Колчак неохотно и скаредно делился с Деникиным
крупицами своих прерогатив. В сентябре 1919 г., когда
белые на востоке отступили, оставив позади Урал, Колчак
назначил Деникина заместителем Верховного Главнокоман-
дующего (но не Верховного правителя)1.

19 ноября своей последней телеграммой Колчак предо-
ставлял Деникину всю «полному власти на занятой им тер-
ритории»1 2.

Пожалуй, одних этих фактов достаточно, чтобы предста-
вить, как и правитель Омский, и правитель Екатеринодар-
ский мечтали о подлинной власти в подлинной столице
России, как, надеясь на достижение вожделенной цели, бо-
ялись соперничества, с ревностью думая о призрачном зва-
нии Верховного Правителя.

«Между тем на Востоке начиналась уже великая драма
сибирских армий и приходила к концу личная драма их
вождя»3.

Думается, что в этом столкновении честолюбий Дени-
кин выглядел более благородным, и, быть может, более
дальновидным. Одно несомненно, он оказался чуточку
удачливей. Цена слова «чуточку» — жизнь.

В глубокой тайне Деникин составил осенью 1919 г. при-
каз о назначении преемником своего начальника штаба ге-
нерал-лейтенанта И.П.Романовского. Приказ лежал в запе-
чатанном конверте в несгораемом шкафу. Об этом знали
только Романовский и генерал-квартирмейстер Плющев-
ский-Плющик.

Лето и осень 1919 г. — звездные месяцы Деникина. По-
беды следуют одна за другой, наступление развертывается
по всему фронту. Взят Царицын, который сам Деникин на-
зывал «Красным Верденом». Звучит облетевшая тогда весь
мир и вошедшая затем во все учебники истории «Москов-
ская директива»: «20 июня в г. Царицыне я отдал армиям
директиву:

"...Имея конечной целью захват сердца России Москвы,
приказываю..."»4 Далее следовало изложение конкретных
задач трех основных войсковых группировок, наступавших
на Москву.

Директива поначалу успешно претворяется в жизнь.
Армии неудержимо движутся на север. Конный корпус Ма-
монтова в дерзком набеге прорывается в советский тыл,
разрушая склады и коммуникации, дезорганизуя Южный
фронт.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 103.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же. С. 108.
К середине октября успех близок, как никогда. Вслед за
Орлом взят Новосиль. Это уже Тульская губерния. «Порохо-
вая сердцевина» страны Тула под непосредственной угро-
юй. А за Тулой, всего в 180 верстах, главная цель — бело-
каменная, златоглавая, первопрестольная. Взятие Москвы —
представлявшийся уже осязаемым венец делу, обретение
полной власти над гигантской страной, фантастический
приз честолюбивому полководцу и политику.

Но в повествование «Очерков» вкрадываются отнюдь не
победные нотки. Автор уделяет большое внимание — непо-
нятное на первый взгляд, но вполне объяснимое в свете
последующих событий — взаимоотношениям с П.Н.Вранге-
асм, подробно рассказывая об его интригах.

И, казалось бы неожиданно — размышления о войне, ее
шконах.

«Стратегия внешней войны имеет свои законы — веч-
ные, неизменные, одинаково присущие эпохам Цезаря, Ган-
нибала, Наполеона и минувшей мировой войны. Но усло-
кия войны гражданской, не опрокидывая самоценность не-
(ыблемых законов стратегии, нарушают их относительное
(качение — иногда в такой степени, что в глазах поверх-
ностного наблюдателя двоится мысль: не то ложен закон, не
ю свершается тяжкое его нарушение...»1

Так начинается глава XI последнего тома «Очерков рус-
ской смуты». В ней — пик вершины — наступление ВСЮР
истом и осенью 1919 г., взятие Воронежа, Орла, Киева,
Одессы. Но Деникин пишет эти страницы в 1926 г., зная,
чем кончится победное наступление. Понятно, почему он
нс бьет в литавры, почему он рассудителен и мудр.

Все вроде шло хорошо. Армия росла численно, армия
наступала, подвластных территорий с людскими и прочими
ресурсами становилось все больше. «Освобождение нами ог-
ромных областей должно было вызвать народный подъем,
носстание всех элементов, враждебных советской власти, не
юлько усиление рядов, но и моральное укрепление белых
армий. Вопрос заключается лишь в том, изжит ли в доста-
1очной степени народными массами большевизм и сильна
аи воля к его преодолению? Пойдет ли народ с нами или
по-прежнему останется инертным и пассивным между
дпумя набегавшими волнами, между двумя враждебными
панами.

В силу целого ряда сложных причин — стихийных и от
псе зависящих, жизнь дала ответ, сначала нерешительный,
потом отрицательный»1 2.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 117.

2 Там же. С. 118.
Отрицательный ответ стал очевидным поздней осенью
1919 г. Белогвардейские войска на дальних подступах к
Москве потерпели поражение, покатились к югу, быстрее,
чем наступали.

О главнокомандующем ВСЮР в красной Москве ирони-
чески говорили: «Смотрел Деникин волком, а завертелся
волчком».

После падения Ростова, после отчаянных попыток за-
держаться на донском рубеже, события развивались для
белых все более драматично. Разбитые войска отступали к
Черному морю, к Новороссийску, где надеялись погрузить-
ся на пароходы для эвакуации. Но «армии катились от Ку-
бани к Новороссийску слишком быстро, а на рейде стояло
слишком мало судов»1.

Деникин рассказывает о разыгравшихся событиях эпи-
чески спокойно, реалистически, но с затаенной обидой на
эгоизм, неблагодарность, нечестность бывших подчиненных.

«Между тем, Новороссийск, переполненный свыше вся-
кой меры, ставший буквально непроезжим, залитый челове-
ческими волнами, гудел, как разоренный улей. Шла борьба
за «место на пароходе» борьба за спасение... Много челове-
ческих драм разыгралось на стогнах города в эти страшные
дни. Много зверинаго чувства вылилось наружу перед лицом
нависшей опасности, когда обнаженныя страсти заглушали
совесть и человек человеку становился лютым врагом.

13 марта явился ко мне ген. Кутепов, назначенный на-
чальником обороны Новороссийска, и доложил, что мо-
ральное состояние войск, их крайне нервное настроение не
дают возможности оставаться долее в городе, что ночью не-
обходимо его оставить...»1 2

Ген. Сидорин, командующий Донской армией, в резкой
форме потребовал транспорта для казаков. Деникин предло-
жил ему на выбор три варианта. Занять сохранившимися
донскими войсками ближайшие подступы к Новороссийску,
чтобы выиграть дня два, в которые несомненно прибудут
недостающие транспорты.

Сидорин не хотел или не мог этого сделать.

Повести лично свои части береговой дорогой на Геленд-
жик—Туапсе, куда могли быть повернуты подходившие па-
роходы.

Сидорин не пожелал этого сделать.

Наконец, можно было отдаться на волю судьбы, в рас-
чете на те транспорты, которые прибудут в этот день и в
ночь на 14-е, а также на помощь английских судов.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 348.

2 Там же. С. 349.
«Ген. Сидорин, — рассказывает Деникин, — остановил-
ся на этом решении, а подчиненным ему начальникам,
потом прессе, поведал об учиненном главным командовани-
ем "предательстве Донского войска".

Эта версия, сопровождаемая вымышленными подроб-
ностями, была очень удобна, перекладывая весь одиум, все
яичные грехи и последствия развала казачьей армии на
чужую голову»1.

Вечером 13 марта Главком ВСЮР, его начальник штаба
Романовский вступили на борт русского миноносца «Капи-
1ан Сакен».

Повествование становится все более напряженным и
драматичным.

«Прошла безеонная ночь. Начало светать. Жуткая карти-
на. Я взошел на мостик миноносца, стоявшаго у пристани.
Ьухта опустела. На внешнем рейде стояло несколько анг-
лийских судов, еще дальше виднелись неясные уже силуэты
транспортов, уносящих русское воинство к последнему
клочку родной земли, в неизвестное будущее...

В бухте мирно стояли два французских миноносца, no-
видимому, не знавшие обстановки. Мы подошли к ним. В
рупор была передана моя просьба:

— Новороссийск эвакуирован. Главнокомандующий про-
сит вас взять на борт сколько возможно из числа остающих-
ся на берегу людей.

Миноносцы быстро снялись и ушли на внешний рейд...

В бухте — один только «Капитан Сакен».

На берегу у пристаней толпился народ. Люди сидели на
своих пожитках, разбивали банки с консервами, разогрева-
ли их, грелись сами у разведенных тут же костров. Это
бросившие оружие те, которые не искали уже выхода. У
большинства спокойное, тупое равнодушие от всего пере-
житого, от утомления, от духовной прострации. Временами
слышались из толпы крики отдельных людей, просивших
взять их на борт. Кто они, как их выручить из сжимающей
их толпы?..»1 2

Миноносец, развернувшись, вышел из бухты, взял курс
па Крым. «Контуры города, берега и гор обволакивались
(уманом, уходя в даль... в прошлое.

Такое тяжелое, такое мучительное»3.

Переправившиеся в Крым белогвардейские части насчи-
тывали 35—40 тыс. бойцов. Они были сведены в три кор-
пуса (Крымский, Добровольческий, Донской). Ставка Глав-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 349.

2 Там же. С. 350.

3 Там же.
нокомандующего расположилась в тихой Феодосии, «по-
дальше от кипящего страстями Севастополя»1.

Солдатам и офицерам, оказавшимся в Крыму, придется
еще несколько месяцев до ноября вести кровавую, ставшую
окончательно бессмысленной борьбу. Самому же Деникину
оставалось быть у кормила несколько дней.

Логика поражения неумолима. Кто-то должен был нести
ответственность за случившееся. И эта беспощадная логика
подводила к тому, что человеком, на плечи которого ложит-
ся вся тяжесть ответственности, должен стать Главнокоман-
дующий.

События развивались быстро. Поздно вечером 19 марта
в Феодосию приехал генерал Кутепов. Он доложил Деники-
ну, что был вызван генералом Слащевым из Севастополя в
Джанкой. Слащев сказал Кутепову, что армия и население
недовольны Главнокомандующим, и 23 марта предположено
созвать совещание, которое, вероятно, попросит Деникина
сдать командование. Деникин не был удивлен. Он знал уже
об активизации Слащева, который связывался с Врангелем,
Боровским, Сидориным, Покровским, Юзефовичем, имея в
виду свою кандидатуру на пост Главнокомандующего. Знал
Деникин о давних интригах Врангеля, о том, что Сидорин
обвиняет его в «предательстве Дона», знал о действиях епи-
скопа Вениамина.

Кутепов предложил принять меры против готовившегося
совещания, вызвать старших начальников, потребовав от
них доклада о настроении войск.

Но Главком принял решение. Время настало. Довольно.

Той же ночью он составил секретную телеграмму —
«приказание о сборе начальников на 21 марта в Севасто-
поль на Военный Совет», под председательством ген. Драго-
мирова «для избрания преемника Главнокомандующему Во-
оруженными силами Юга России». В число участников Де-
никин включил и находившихся не у дел, известных ему
претендентов на власть и наиболее активных представителей
оппозиции. В состав Совета должны были войти:

«Командиры Добровольческого (Кутепов) и Крымского
(Слащев) корпусов и их начальники дивизий. Из числа ко-
мандиров бригад и полков — половина (от Крымскаго кор-
пуса, в силу боевой обстановки, норма может быть мень-
ше). Должны прибыть также: коменданты крепостей, ко-
мандующий флотом, его начальник штаба, начальники мор-
ских управлений, четыре старших строевых начальника
флота. От Донского корпуса — генералы Сидорин, Кельчев-
ский и шесть лиц в составе генералов и командиров полков.
От штаба Главнокомандующего — начальник штаба, дежур-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 352.
пый генерал, начальник военнаго управления и персонально
генералы: Врангель, Богаевский, Улагай, Шиллинг, Покров-
ский, Боровский, Ефимов, Юзефович и Топорков».

К председателю Военного Совета Деникин обратился с
письмом:

«Многоуважаемый

Абрам Михайлович!

Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все
спои силы и неся власть, как тяжкий крест, неиспосланный
судьбою.

Бог не благословил успехом войск, мною предводимых.
И хотя вера в жизнеспособность Армии и в ея историческое
призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между
пождем и Армией порвана. И я не в силах более вести ее.

Предлагаю Военному Совету избрать достойного, кото-
рому я передам преемственно власть и командование.

Уважающий Вас. А.Деникин».

Военный Совет собрался, и утром 22 марта Деникин по-
лучил телеграмму Драгомирова. Тот сообщал, что признано
невозможным решить вопрос о преемнике Главкома. Совет
просил Деникина единолично назвать имя. При обсуждении
донцы воздержались, считая свое представительство на Со-
нете недостаточным. Воздержался и Слащев. Только пред-
ставитель флота назвал Врангеля. В такой ситуации Драго-
миров просил Деникина прибыть и взять на себя председа-
тельствование в Совете.

Главком считал невозможным изменить свое решение.
Драгомирову он ответил словами, свидетельствовавшими о
большой духовной драме:

«Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оста-
ваться у власти. Считаю уклонение от подачи мне совета ге-
нералами Сидориным и Слащевым недопустимым. Число
собравшихся безразлично. Требую от Военного Совета ис-
полнения своего долга. Иначе Крым и Армия будут вверг-
нуты в анархию.

Повторяю, что число представителей совершенно без-
различно. Но, если Донцы считают нужным, допустите
число членов сообразно их организации»1.

Заседания Военного Совета шли не просто. Первона-
чально члены Совета собрались на квартире у ген. Витков-
ского. Совещание высказалось твердо за оставление Дени-
кина на посту Главнокомандующего. Однако Кутепов сооб-
щил, что Деникин тверд в своем решении оставить пост.
Все разошлись, не приняв никакого решения1 2.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 356—357.

2 Там же. С. 358.
На самом Совете долго крутили, ссылаясь на решимость
Деникина уйти, но не называя преемника. Наконец, на-
чальник штаба Черноморского флота Рябинин назвал имя
Врангеля. Многие генералы высказались вообще против вы-
боров командующего, считая такой порядок недопустимым.
Снова предлагалось связаться с Деникиным и просить его
сохранить командование. На другой день на Совет из Кон-
стантинополя прибыл Врангель. Старшие начальники засе-
дали отдельно. Споры продолжались. Ни одна кандидатура
не обходилась без возражений. Консенсуса не было. Нако-
нец, генерал Богаевский призвал решить вопрос и предло-
жил кандидатуру Врангеля. Снова обсуждали, спорили, вы-
звали (а затем попросили удалиться) самого барона1.

В конце концов решение было принято. В Феодосию
пошла телеграмма, подписанная Драгомировым.

«Высшие начальники до командиров корпусов включи-
тельно, единогласно остановились на кандидатуре ген.
Врангеля. Во избежание трений в общем собрании, озна-
ченные начальники просят Вас прислать ко времени откры-
тия общего собрания, к 18 часам, Ваш приказ о назначе-
нии, без ссылки на избрание Военным Советом».

Я, вспоминает Деникин, приказал справиться — был ли
ген. Врангель на этом заседании и известно ли ему об этом
постановлении и, получив утвердительный ответ, отдал
своей последний приказ Вооруженным силам Юга:

«№ 1.

Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главно-
командующим Вооруженными силами Юга России.

№ 2.

Всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе низкий
поклон.

Господи, дай победу Армии и спаси Россию.

Генерал Деникин»1 2.

Вечером 22 марта (4 апреля) 1920 г. после прощания с
ближайшими сотрудниками в Ставке и офицерами конвоя
бывший Главнокомандующий вместе с бывшим (он был
смещен раньше) начальником штаба Романовским поехал в
английскую миссию и в сопровождении генерала Хольмана
на пристань. Почетные караулы... Представители иностран-
ных миссий... Английский миноносец снимается с якоря...

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 359—363.

2 Там же. С. 358.
«Когда мы вышли в море, была уже ночь. Только яркие
• и пи, усеявшие густо тьму, обозначали еще берег покидае-
мой русской земли. Тускнеют и гаснут. Россия, Родина
мои...»1

« * «

Антон Иванович в «Очерках» не пишет о своей жизни в
•миграции. Это естественно. «Очерки» посвящены россий-
ским событиям, а не биографии автора. Он собирался рас-
сказать о том, что последовало за гражданской войной в
• Записках русского офицера», но успел довести изложение
юлько до 1916 г. Напомню кратко о 27 годах, проведенных
па чужбине, вдали от родины.

«Доблестный, хотя и не счастливый командующий» (вы-
ражение «Таймс») прибыл в апреле 1920 г. в Англию, затем
переехал в Бельгию (в августе 1920 г.), в Венгрию (в июне
1922 г.), снова в Бельгию (в 1925 г.) и, наконец, во Фран-
цию (в 1926 г.).

Он несколько раз ездил в лекционные турне по Югосла-
нпи и Чехословакии.

С 1932 г. стал выступать с докладами и во Франции.

С началом второй мировой войны Деникин с семьей
перебрался из Парижа (в мае 1940 г.) в местечко Мимизан на
Атлантическом побережье. После нападения Германии на
( ССР к Деникину явился германский представитель и пред-
ложил ему переехать в Берлин под предлогом продолжения
работы над архивными материалами. Деникин отказался. От-
казался он и регистрироваться в комитетах, созданных в ок-
купированной Франции для выходцев из России.

Оставаясь непримиримым к Советской власти, Деникин
с гордостью и радостью воспринимал известия о победах
Советской Армии.

В июне 1945 г. Антон Иванович с женой возвратился в
Париж1 2. Возвращение, как пишет его биограф Димитрий
Лехович, «было сопряжено с большим разочарованием».

Многие его бывшие друзья, соратники, единомышлен-
ники взяли курс на сближение с Советской властью. Дени-
кин же по-прежнему оставался непримиримым. Расхожде-
ние во взглядах с близкими когда-то людьми было одной из
причин, побудивших Деникина решиться на отъезд в Аме-
рику3.

В декабре 1945 г. чета Деникиных прибыла в Нью-Йорк.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 364.

2 См.: Лехович Д. Указ. соч. С. 279, 284, 292, 319, 322, 326.

3 Там же. С. 348, 351.
В США Деникин написал записку-меморандум под на-
званием «Русский вопрос». Адресаты — английское и аме-
риканское правительства. Написанная в духе уже начавшей-
ся «холодной войны» записка призывала в случае войны с
СССР, не смешивать Советскую власть с русским народом,
не стремиться к «балканизации» России, а признать «непри-
косновенность исторических рубежей России»1.

Тем временем здоровье А.И.Деникина продолжало сда-
вать, хотя он по-прежнему целые дни просиживал в библи-
отеке.

7 августа 1947 г. на семьдесят пятом году жизни Дени-
кин скончался. Прах его покоится в местечке Джаксон
штата Нью-Джерси1 2.

III

Три года, которые потрясли Россию

Невозможно — и это, я думаю, ясно читателю — по-
дробно рассмотреть все общие и конкретные проблемы,
поднятые на многих сотнях страниц «Очерков». Но и согла-
шаться с автором трудно — книга заставляет спорить. В
двадцатые, тридцатые, да и в более поздние годы книга вы-
зывала безжалостную и безоговорочную критику. Огромная
инерционная сила прошлого сохраняла у советских истори-
ков старые оценки, пропагандистские клише тех яростных
времен, когда борьба шла не на жизнь, а на смерть.

Теперь мы можем спокойно, объективно рассмотреть
доводы Деникина и его соратников, попытаться понять их
думы, стремления, понять, чем они руководствовались, под-
нимая меч против собственного народа.

Начну с главного, с отношения Деникина к революции,
Советам, большевикам. Не надо ничего сглаживать, скры-
вать, преуменьшать. Надо сказать ясно и четко: «Очерки»
написаны врагом Советов, врагом убежденным, непримири-
мым, его ненависть безгранична. Можно выразиться и силь-
нее: эта ненависть раскалена добела, она бурлит и клокочет.
Трудно найти более жесткие, грубые, злобные слова в адрес
революции, Советов, большевиков, чем те, которыми на-
полнены «Очерки». Он утверждает, что весь народ был про-
тив Советской власти, что она была «ненавистной народу»,
пишет о «грозном рокоте народного моря», о том, что «про-
тивобольшевицкия движения ... вырастали стихийно и не-
предотвратимо»3.

1 См.: Лехович Д. Указ. соч. С. 355.

2 Там же. С. 362.

3 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 5.
Деникин не жалеет красок, чтобы расписать положение
и советском тылу, голод и холод, зверства чрезвычайки,
«безумия и преступления большевистской власти», «бесче-
ловечные мучения», «бесшабашный разгул», «грабежи,
убийства». Рассказывает об осквернении церквей, зверском
убийстве священников и т.д. и т.п. Он не останавливается
даже перед пересказом обывательских небылиц о том, как
один палач из чрезвычайки пил стаканами человеческую
кровь, перед попытками объяснить вступление рабочих в
Красную гвардию стремлением к грабежу1.

Непримиримая позиция Деникина понятна. Ожидать от
него других оценок было бы не только наивно, но и по-
просту нелепо. Нетрудно вникнуть в психологию человека,
который в 1917 г. провозгласил целью своей жизни борьбу
с революцией, который затем возглавил один из решающих,
может быть, решающий участок борьбы с Республикой Сове-
тов, который получил всемирную известность и вошел в ис-
торию, как один из самых видных вождей контрреволюции.

Во имя своей цели он вел в бой десятки и сотни тысяч
людей, которые убивали других и гибли сами. Он отдал
этой борьбе все свои силы, потерял друзей и соратников.
Нельзя забывать и о времени написания книги — страницы
иыходили из-под пера сразу по следам событий, когда не
зажили раны, еще свежи были могилы павших, не заросли
травой окопы, а горечь поражения отдавалась пронзитель-
ной болью.

Но Деникин в «Очерках» не только обрушивался с бра-
нью на революцию, не только давал выход своим эмоциям,
своему гневу, своим обидам.

Дело обстоит значительно сложнее. Во многих случаях
автор пытается осмыслить произошедшее, найти причины
крушения, посетовать о бедствиях народных, дать оценку
положения в белой армии и белом тылу, изложить свою
программу. Это тем более интересно и значительно, что
Деникин выражал, разумеется, не только и не столько свои
личные взгляды, сколько взгляды широкого круга против-
ников революции.

Попробуем же проследить за ходом его мысли, порас-
суждать вслед за автором и вместе с ним.

Говоря об истоках смуты, Деникин, как положено, воз-
лагает вину за нее на большевиков. Однако он признает,
что размывание устоев старого строя началось стихийно до
революции.

Первый же том своей эпопеи он начинает с констата-
ции, что потеряла силу известная формула «За веру, царя

'Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 199, 206, 209, 224, 315, 314.
и отечество», на которой испокон века держалась вся воен-
ная идеология. «Религиозность русского народа... к началу
20 столетия несколько пошатнулась»1.

Народ «великий в своей простоте, правде, смирении,
всепрощении... терял постепенно свой облик, подпадая под
власть утробных, материальных интересов...». «...Постепен-
но терялась связь между народом и его духовными руково-
дителями...»* 2

«...Голос пастырей с первых же дней революции замолк,
и всякое участие их в жизни войск прекратилось»3.

«В общероссийском масштабе православное духовенство
также осталось за бортом разбушевавшейся жизни...»4

Автор «Очерков» подробно говорит о падении монархи-
ческих чувств как среди офицеров, так и среди солдат. Это
обострилось к 1917 г. в связи с разговорами об измене им-
ператрицы. Картина российской действительности во время
мировой войны более, чем красноречива. «Неустройство
тыла и дикая вакханалия хищений, дороговизны и рос-
кошь, создаваемая на костях и крови фронта»5.

Ища причины падения старого, Деникин не находит
другого аргумента, как обвинение русских в «недостатке
патриотизма». Да, это странно читать, но слова о «внутрен-
нем органическом недостатке русского народа», «недостатке
патриотизма»6 не случайны. Они горьки и выстраданы.
Обиженный, потерявший веру в народ, в конечном счете
отринутый народом, человек продолжает нанизывать в
адрес народа одно обвинение за другим.

«Народ подымался на войну покорно, но без всякого
воодушевления и без яснаго сознания необходимости вели-
кой жертвы. Его психология не подымалась до восприятия
отвлеченных национальных догматов»7.

«"Мы тамбовские, до нас немец не дойдет", в этой фразе
"глубокая психология русскаго человека"»8.

Мысль о том, что первая мировая война была чужда на-
роду, велась во имя чуждых ему интересов, — правильна.
Но Деникин выводит эту мысль не из народных нужд, а из
обвинения народа в невежестве и инертности.

'Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. 1. С. 8.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же. С. 10.

5 Там же. С. 28.

6 Там же. С. 18.

7 Там же. С. 19.

8 Там же.
«Народ — крестьянская и казачья массы — страдал дру-
гими пороками: невежеством и слабой волей к сопротивле-
нию, к борьбе с порабощением...»1

Надо признать, впрочем, что Деникин тут же осуждает
• грех, вызывавший противоположение "барина" мужику,
офицера солдату...»1 2

Во втором томе Деникин, анализируя причины неудачи
корниловского мятежа, честно признает, что общественность
(имеется в виду интеллигенция) не собиралась оказать со-
действия Корнилову, понимая, что «массы будут против»3.

Общественное настроение, «создававшееся вокруг Кор-
ниловского движения», Деникин оценивает как «сочувствие,
но не содействие»4.

Поэтому, цитируя из письма Алексеева Милюкову от
I2/IX-17, фразу о том, что дело Корнилова «опиралось на
сочувствие и помощь широких кругов нашей интеллиген-
ции», Деникин ставит после слова «помощь» вопроситель-
ный знак5.

В том же томе делается попытка дать обобщенное объ-
яснение причины победы большевиков: «Огромная уста-
лость от войны и смуты; всеобщея неудовлетворенность су-
ществующим положением; неизжитая еще рабья психология
масс; инертность большинства и полная безграничного дер-
зания, сильного волей и беспринципного меньшинства;
пленительные лозунги: власть пролетариату, земля крестья-
нам, предприятия рабочим и немедленный мир...»6

Эта попытка не выдерживает критики ни с логической,
ни с исторической точки зрения. «Усталость от войны», ко-
нечно, была. Но что значит «усталость от смуты?». Откуда
взялась смута? И в этом тоже повинны большевики? Если
большевики создали смуту, от которой народ устал, то по-
чему же он, народ, пошел за устроителями смуты?

«Всеобщая неудовлетворенность существующим положе-
нием» тоже, как говорится, имела место. Но что значит эта
расплывчатая фраза? Что подразумевается под «существую-
щим положением». И, главное, кто повинен в создании та-
кого положения, которым все недовольны? Опять больше-
вики? Если существовало всеобщее недовольство, то это и
есть важнейший признак назревания революции. А раз так,
то революция неизбежна и естественна. Зачем же и в чем
обвинять большевиков? За то, что они, выступив против

1 Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. I. С. 27.

2 Там же.

3 Там же. Т. II. С. 32.

4 Там же.

5 Там же. С. 33.

6 Там же. С. 129.
«существующего положения», опирались на «всеобщую не-
удовлетворенность» им? Слова о «рабьей психологии масс»
вызывают массу вопросов. Как могли массы с рабьей пси-
хологией свергнуть в феврале вековые устои царизма и в
октябре подняться на новую революцию? Рабья психология
подразумевает подчинение власти, а большевики, как из-
вестно, властью до 25 октября не обладали. Массы с «ра-
бьей психологией» поднялись на борьбу не только в столи-
це, но, практически без помощи Всероссийского центра,
преодолели сопротивление власти в подавляющем большин-
стве провинциальных центров.

«Инертность большинства» — эти слова противоречат
историческим фактам: в годы революции произошла неви-
данная никогда ранее политизация масс. Это подтверждает
активность солдат, выразившаяся в бесчисленных митингах,
выборах солдатских комитетов, участии в демонстрациях и
действиях по взятию власти; целеустремленная деятельность
рабочих — рост профсоюзов, развитие фабзавкомов, орга-
низация не только экономических, но и политических за-
бастовок, создание Красной гвардии, осуществление рабо-
чего контроля; бунтарское половодье крестьян, поднявших-
ся против помещиков.

Мысль об инертности масс, об их неразвитости, недо-
статочной сознательности проходит красной нитью через
все «Очерки». Автор снова и снова критикует «разительную
аномалию народной психологии, вытекающую из недоста-
точно развитого политического и национального самосозна-
ния русского народа»1.

Конечно, не стоит идеализировать народ, изображать
его паинькой, считать, что массы всегда и во всем правы,
сюсюкать по поводу каждого народного действа... Но
вспомним, как много политиков в разные времена, в том
числе в конце XX в., винили народ в собственных пораже-
ниях, обижались на него за свои беды, критиковали за тем-
ноту, слабое самосознание, пассивность! Увы, этот аргумент
никогда не являлся весомым. Не стал он более убедитель-
ным и под блестящим пером Деникина. Признавая силу
воли и безграничность дерзания меньшинства, Деникин на-
зывает его «беспринципным». Но разве он сам не говорит
много раз о приверженности большевиков своей идее, об их
фанатизме? Как же сочетаются в его глазах приверженность
идее и беспринципность?

Главное противоречие, которым проникнуты «Очерки» и
которое для автора является непреодолимым: чем больше
Деникин критикует Советскую власть, революционеров, тем
настойчивее возникают вопросы: как же государство, вызы-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 130.
павшее всеобщую ненависть народа, сформировало из этого
народа многомиллионную армию, которая сражалась и по-
беждала? Как же государство, развалившее экономику,
смогло обуть, одеть, накормить, вооружить эту армию?

Страхом, террором? Но разве можно удержать страхом,
террором 150-миллионный народ в тот момент, когда насту-
пают враги, и угнетенные с легкостью могут отказаться от
ненавистного гнета?

Трудно быть побежденным. Трудно побежденному гово-
рить о победителе. Изобразишь его слабым, гнилым, значит
ты сам еще слабее и гнилее, если потерпел поражение. Изо-
бразишь его здоровым, юным, сильным, поддерживаемым
народом, значит ты поступил неумно, не поняв его силы,
значит ты поступил плохо, пойдя против народа.

Деникин потерпел поражение дважды: и в революции, и
и гражданской войне. Вместе с другими реакционными ге-
нералами он под корниловским штандартом пытался встать
на пути революции, был сметен, отброшен, претерпел не-
слыханные унижения, оскорбления, угрозы. Он был убеж-
ден в правоте своего дела, но дело не получило поддержки.
После революции он, как ему казалось, снова встал за пра-
вое дело, за народ, за Россию. И опять — теперь уже окон-
чательная неудача, еще более трагическая для него, еще
более масштабная. И вот, в «Очерках», ставших делом ос-
тавшейся жизни, Деникин стремится оправдаться перед со-
временниками и потомками, быть судьей самому себе и
другим.

И ведущая мысль Деникина о пассивности, инертности,
невежественности масс, которые подчинялись силе, все
время входит в противоречие с фактами. Откуда же взялась
сила у большевиков? Ведь до Октября они не обладали ни-
какой властью, они действовали на равных со всеми други-
ми партиями и группами, власть государственная, военная
была не у них, а против них.

Тем не менее народ пошел за ними. После Октября они
получили государственную власть, но эта власть долгое
время была слаба. Органы власти в центре и на местах толь-
ко создавались, старый государственный аппарат был про-
тив большевиков, а для создания нового требовалось время.
Старая армия развалилась, а создать новую нельзя в одно
мгновение. Откуда же, как не из представителей народа,
выдвигались люди, осуществлявшие власть, создававшие
новую армию? Как можно объяснить все это действиями
кучки фанатиков, германских агентов?

И снова автор «Очерков» ищет виновных, снова бранит-
ся, винит народ, большевиков, высокомерных англичан,
увертливых французов, своевольных донских атаманов и ку-
банских самостийников, наглую румынскую военщину, эго-
истинных польских руководителей, подлых эсеро-меньшеви-
ков, коварных грузинских министров. Снова появляются
«большевицкие банды» и «чрезвычайки», снова делаются
попытки найти аргументы. Он разбирает «стимулы для
борьбы с советской властью». Первым и основным «пороч-
ным недугом советской власти» он называет то, что она «не
была национальной»1. Автор пытается всячески использо-
вать брестскую карту. «Господа Иоффе, Бронштейн и Брил-
лиант подвергли Россию навиданному унижению в Брест-
Литовске»1 2. Но по поводу Бреста и предательства нацио-
нальных интересов России у автора возникают одно проти-
воречие за другим. Признавая «распад России, наметивший-
ся в результате ослабления и вырождения центральной
власти и максимализма в национальных устремлениях»3, он
признает тем самым, что были национальные устремления у
различных народов страны, что страна распадалась уже до
Октября. Кто же в конечном счете возродил и сплотил стра-
ну? Идеи и действия Деникина только увеличили центро-
бежные силы.

А идеи и действия Советов привели к возрождению го-
сударственности на принципиально новой основе. Это, как
известно, к концу гражданской войны и после нее признали
и многие видные деятели белого движения. Сменовеховское
движение яркий тому пример.

Что касается Бреста, то большевики никогда не отрица-
ли и не скрывали похабного, унизительного характера
Брестского мира. Это хорошо известно. Но не менее извест-
но и то, в каких условиях был заключен Брестский мир,
какие драматические коллизии сопутствовали его подписа-
нию, что Брест был вынужденным. Войну нельзя вести без
армии, а армия не могла воевать, фактически развалилась —
сам Деникин признает это много раз. Революционная война
на энтузиазме, на сопротивлении добровольческих отрядов —
утопия. Если левые коммунисты считали возможной такую
войну единственно в надежде на революцию в самой Герма-
нии, то Деникин о германской революции, естественно, не
задумывался. Правда, он считал все же возможным дальней-
шее вооруженное сопротивление германцам. Он согласен с
М.Д.Бонч-Бруевичем, что можно было отступать в глубь
страны, отказаться от сплошных фронтов, перейти «к ма-
невренным действиям на важнейших направлениях», к ши-
рокой партизанской войне4.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. HI. С. 6.

2 Там же.

3 Там же.

4 Там же. С. 8.
Вторжение в глубь России приблизило бы катастрофу
Германии на Западном фронте1. Вдумаемся, в чем смысл
подобного плана. Борец за национальные интересы России
осуждает Советы за уступку немцам огромных территорий.
Но сам предлагает отдать Германии гораздо большие терри-
гории с единственной целью облегчить победу союзникам
па Западе. На деле заключение хотя и дорогой ценой мира
и Бресте спасло Россию. А продолжение войны с уходом «в
глубь России» погубило бы ее.

Деникин тут же выдвигает тезис о том, что большевики
пошли на Брест, ибо не захотели «повременить с граждан-
ской войной»1 2. Он сетует, что большевики не хотели усту-
пить власть. Слабость этих аргументов заметна. В самом
деле, зачем было большевикам развязывать гражданскую
пойну, тем более торопиться с ее началом, если они уже об-
ладали властью? Гражданскую войну развязали, и «Очерки»
лают тому тысячи подтверждений, Деникин и его едино-
мышленники, лишившиеся власти. За возвращение власти
боролись противники Советов. Почему же считать их, же-
лавших возвратить власть, правыми, а большевиков, желав-
ших ее сохранить, виноватыми?

Деникин возвращается к версии о том, что большевики
были агентами германского генерального штаба. Он исполь-
зует пресловутые материалы американца Э.Сиссона, приво-
дя лишь один документ, считая его самым убедительным.
Однако достоверность документа более, чем сомнительна.
Перед читателем распоряжение немецкого имперского
банка от 2 марта 1917 г. о выдаче денег в Швеции или
Швейцарии Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Коллонтай, Си-
версу и Меркалину3. Но Ленин, Зиновьев, Каменев жили и
действовали под настоящими фамилиями, а не под литера-
турно-политическими псевдонимами. Называть псевдоним
для банковских расчетов попросту невозможно. Требования
па денежные средства «будут получаться через Финляндию»4,
говорится в документе. Но Ленин находился в Швейцарии,
и требовать деньги через Финляндию бьгло также невероят-
но. Документ объединяет в данном случае Ленина, Зиновье-
ва и Каменева. Однако первые два находились в Швейца-
рии, а Каменев в сибирской ссылке. Объединение их в по-
добном списке выглядит совсем неправдоподобно.

Таким образом, построенные на брестской трагедии со-
ображения Деникина об оскорбленном национальном рус-
ском чувстве как стимуле борьбы с большевиками не пред-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 8.

2 Там же.

3 Там же. С. 9.

4 Там же.
ставляются убедительными. Да, Брест тяжко дался стране.
Да, Брест задевал патриотические чувства. Но, практически
другого выхода не было, и обвинение большевиков в пред-
намеренной распродаже России не более чем политико-
эмоциональное рассуждение.

Приведем еще пример того, как критические построения
«Очерков» опровергаются приводимым там же фактическим
материалом. В третьем томе много говорится о сопротивле-
нии рабочего класса и крестьянства Советской власти1, ис-
треблении буржуазии, терроре в 1918 г. При этом автор
ссылается на оценки своих штабистов о неминуемом крахе
Совдепии. Но за сим следует неожиданное признание:
«Прогнозы оказались неверными — мы убедились в этом
скоро, ведя тяжелые кровопролитные бои на северном Кав-
казе. Неверными не столько в изображении подлинных на-
родных настроений, сколько в оценке их активности, а,
главное, в ошибочном сложении сил. Между тремя основ-
ными слоями — буржуазией, пролетариатом и крестьянст-
вом легли непримиримые противоречия в идеологии, в со-
циальных и экономических взаимоотношениях, существо-
вавшия всегда в потенции, углубленныя революцией и обо-
стренныя разъединявшей политикой советской власти»1 2.

Этими словами Деникин по существу опровергает все
высказанные ранее (да и после) критические рассуждения.
Значит, действительно, существовали непримиримые проти-
воречия между буржуазией, пролетариатом и крестьянством.
Значит, действительно, революция произошла не случайно,
а, исходя из этих противоречий, углубила их. Значит, дейст-
вительно, Советская власть учитывала наличие классовых
противоречий и, естественно, проводила соответствующую
классовую политику.

Легко объяснимое стремление одного из вождей контр-
революции объяснить поражение белых сил, подводит к
фактическому отрицанию своих собственных доводов. Ну, в
самом деле: рассказывается о том, что большевики силой
взяли власть в столице, что их никто не поддерживал, а на-
против, массы их ненавидели и все дальше отходили от Совде-
пии, державшейся только террором. Однако в ходе изложе-
ния выясняется, что и на местах массы сами брали власть в
свои руки. Выясняется, что в ходе вооруженной борьбы де-
сятки и сотни тысяч красноармейцев с удивительным упор-
ством сражались за свое дело. Выясняется, что ненавидящие
Совдепию пролетариат и крестьянство не поддерживали ни
монархистов-добровольцев, ни демократов-социалистов. И
даже офицеры стремились уклониться от борьбы с больше-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 11—13.

2 Там же. С. 16.
никами. Выясняется, что между буржуазией, с одной сторо-
ны, рабочими и крестьянами, — с другой, существовали не-
примиримые противоречия.

Приведем несколько примеров о настроениях масс и
стойкости красноармейцев из множества аналогичных фак-
тов и суждений, содержащихся в «Очерках».

В томе четвертом констатируется, что осенью 1918 г. на
Украине крестьянство поднималось за землю, против поме-
щиков, «сельская беднота («незаможни») и городской про-
летариат против «буржуев» вообще, за советскую власть»1.
Здесь не идет речь, как в других местах о «московских аген-
тах» — речь идет о том, за что поднимался трудовой люд
Украины.

В томе третьем говорится об «эпидемическом распро-
странении русскаго большевизма», охватившего «морально
широкие круги». «Эпидемия пронеслась и по белым арми-
ям, и по освобожденным районам, и по мировым путям
расселения эмиграции»1 2. Подробно рассказывается о том,
что народ не поддержал созданное в 1918 г. в Поволжье
антисоветское правительство (Комуч). «Мобилизация На-
родной армии потерпела полную неудачу, встретив на мес-
тах явно враждебное отношение, местами сопротивление. К
I августа номинально было призвано 8485 добровольцев и
21888 мобилизованных. Но мобилизованные оставались в
частях только до получения оружия и мундирной одежды,
после чего большинство уходило домой. Позднее, когда не-
удачи на фронте заставили армию отходить, целые полки
отказывали в повиновении, оставались на месте или расхо-
дились по своим деревням»3.

Заволжское крестьянство отнеслось к призывам Комуча
по меньшей мере равнодушно. «Городской пролетариат ока-
зался враждебным новому правительству, и собравшаяся в
Самаре рабочая конференция, признав это правительство
"врагом народа", высказалась за подчинение Советской
власти»4.

Много раз Деникин подчеркивает стойкость советских
войск. Под Ставрополем (осень 1918 г.) «большевики, поне-
сшие огромные потери, проявляли все же упорство необык-
новенное»5.

В рассказе о втором Кубанском походе летом 1918 г.
есть такие эпизоды: «... гнездо местных большевиков, сло-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 194.

2Там же. Т. III. С. 182.

3 Там же. С. 97.

4 Там же. С. 98.

5 Там же. С. 236.
бода Мартыновка, держалось еще целых пять недель, осаж-
денное со всех сторон донским ополчением»1.

В Белой Глине против добровольцев сражались «желез-
ная» бригада Жлобы и отряд матросов. «Войска эти попол-
нялись вошедшими чуть ли не поголовно в их состав жите-
лями призывного возраста Белой Глины — частью добро-
вольцами, частью мобилизованными Жлобой»1 2. Наличие
множества таких фактов не мешает автору «Очерков» ут-
верждать, что в Красной армии «не было никогда того па-
фоса, того энтузиазма, о которых слагают легенды советские
историки. Она была скована только силой государственного
аппарата, террора и принуждения»3.

В «Очерках» много раз говорится о полном развале со-
ветского тыла. Картины разрухи в советском тылу, которые
рисует Деникин, содержат и верные факты о снижении
промышленного производства, голоде и т.п. Этого никогда
не скрывала и советская историография. Но разруха объяс-
няется прежде всего не большевистским произволом, а
общей обстановкой, блокадой, войной. Путаные цифры о
добыче угля в Донбассе и перевозках на южных дорогах4,
приводимые Деникиным в сравнении с 1916 г., ничего не
доказывают. Рассуждения автора «Очерков» о развале совет-
ского тыла в конце концов запутывают его самого. Получа-
ется, что и в начале 1918 г. советский тыл был развален до
предела, и в конце 1918 г. этот предел был перейден, и в
1919 г. он полностью развалился. «У нас, — пишет Дени-
кин, — был хаос в тылу, но у них вовсе не было никакого
тыла...»5 Но простейшая логика ставит неумолимый вопрос:
как Республика, «не имевшая никакого тыла», могла выдер-
жать натиск многочисленных иноземных и российских
войск, снабженных западным вооружением, наступавших с
Востока и Запада, Севера и Юга? Кто же снабжал армию
винтовками и пулеметами, бронепоездами и орудиями, пат-
ронами и снарядами, шинелями и гимнастерками? Как
перебрасывались полки и дивизии с фронта на фронт, как
доставлялись туда боеприпасы и подкрепления?

Читатель найдет в «Очерках» честные признания и злую
брань, меткие характеристики, верные наблюдения и бездо-
казательные постулаты, правдивые факты и недостоверные
слухи — все это противоречиво и запутанно, как сама
жизнь.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 164.

2 Там же. С. 166.

3Там же. Т. IV. С. 14.

4 Там же. Т. V. С. 129.

5 Там же. С. 267.
Но уж что автор «Очерков» знает досконально, с чем он
сталкивался лично и повседневно — жизнь и состояние бе-
лого движения, белых армий, белого тыла.

Здесь его свидетельства порой просто потрясающи.
Начну с общей характеристики сил, боровшихся против Со-
нетов. Она достаточно красноречива и вряд ли требует ком-
ментирования.

«...Противобольшевицкия организации имели и общия,
совершенно аналогичный черты, — пишет автор в третьем
томе, — в них мы видим, во-первых, вождей без народа.
Они решали важнейшия задачи бытия русской государст-
венности на основании своих верований и умозаключений,
учитывая в качестве элементов борьбы политику врагов и
союзников, материальную помощь извне, иностранные
штыки и т.д. Но сила сопротивляемости или содействия на-
родной массы в их расчеты входила мало. (Курсив мой. —
Ю.П.) Русский народ, между тем, все еще пребывал в состо-
янии неустойчивого равновесия, разбивая в прах все про-
гнозы, все социально-исторические теории»1.

Видимо, здесь автор «Очерков» ближе всего подходит к
пониманию происходившего. Как ни жалуйся на народ, на
его инертность и «неустойчивость», а главного фактора не
обойти. Главным фактором были настроения и действия на-
родных масс. Народ, а не кто иной, сказал свое решающее
слово. И какие бы ошибки ни совершала Советская власть,
большинство народа в конечном счете поддержало ее, а не
Деникина. Это не повторение советских клише, а констата-
ция неопровержимого исторического факта. У Деникина и
его соратников было множество преимуществ и военных, и
экономических. Но победу одержали не войска Колчака, не
вооруженные силы Юга России, а армия Красная, Совет-
ская. Виноваты не фатум, не стихия, не случайность, не
ошибки Деникина. Это — исторически обусловленный итог.
И Деникин прав, говоря, что «противобольшевицкия орга-
низации» были «вождями без народа» и не учитывали «силу
сопротивляемости или содействия народной массы». А
большевики (хотя Деникин этого не признает) — учитыва-
ли. В этом основа их победы.

Деникин много и подробно пишет о различных полити-
ческих партиях, организациях, группах, действовавших на
территории, находившейся под контролем белогвардейцев и
интервентов. Его оценки и фактические сведения несо-
мненно важны для понимания сути и эволюции многих на-
правлений российской политической жизни. Значительная
часть их, окончательно исчезнув по понятным причинам с
общественной арены в стране, продолжила в том или ином

1 Деникин А.И. Очерки... Т. III. С. 89.
виде существование за рубежом, в эмиграции. Но опреде-
лим, прежде всего позицию самого Деникина. Сам он не
высказывался с полной определенностью о своих взглядах.
Еще до революции он стоял за конституционную монархию.
Но в ходе революции он понял, что Романовы дискредити-
рованы окончательно. Правда, по-человечески, он жалеет
отрекшегося императора. В специальной главе «Революция
и царская семья», рассказывая об отречении Николая, автор
сочувствует «государю одинокому, без семьи, без близких,
не имея возле себя ни одного человека, которому мог или
хотел довериться», переживая «свою тяжелую драму в ста-
ром губернаторском доме в Могилеве»1.

Но как политик он понимал, что дело династии проиг-
рано. Это понимали, впрочем, даже еще более консерватив-
ные деятели. Сам Корнилов, по словам Деникина, не хотел
идти «ни на какия авантюры с Романовыми», считая, что
«они слишком дискредитировали себя в глазах русскаго на-
рода»* 2.

Даже Пуришкевич говорил: «Я глубоко верю, что монар-
хический строй будет восстановлен. Но не вижу лица, кото-
рое могло бы быть монархом. Николай II? Больной царевич
Алексей? Женщина, которую я ненавижу больше всех в
мире?»3

Независимо от непопулярности свергнутой династии,
монархическая идея в среде Добрармии — а эта среда была
главной опорой Деникина — имела решающее значение.

«Громадное большинство командного состава и офицер-
ства было монархистами», — констатирует Деникин4.

С нескрываемой ненавистью автор «Очерков» отзывает-
ся о «социалистах-демократах» и об Учредительном собра-
нии, где они имели большинство. Оба ближайших помощ-
ника Главнокомандующего (вероятно, имеются в виду на-
чальник штаба Романовский и генерал-квартирмейстер
Плющевский-Плющик) заявили, что считают невозможным
работать под лозунгом Учредительного собрания5. Это от-
вращение понятно. Сразу после Февраля именно социалис-
ты, по мнению генералитета, разложили армию и страну.
Революционные лозунги еще в 1917 г. Деникин называл
«словоблудием, шедшим из Петрограда»6. Именно против
них поднялись Корнилов, Деникин в 1917 г., их продолжал
ненавидеть Деникин в течение всей гражданской войны.

'Деникин А.И. Очерки... Т. I. Вып. 1. С. 50.

2 Там же. Т. II. С. 16.

3 Там же. Т. II. С. 26. Имеется в виду бывшая императрица.

4 Там же. Т. III. С. 130.

5 Там же. Т. IV. С. 203.

6 Там же. Т.П. С. 12.
Демократы-социалисты «подрывали бытие» Вооружен-
ных сил Юга изнутри», восстанавливали общественность
против белых генералов. «Манифест», подписанный Керен-
ским, Авксентьевым, Аргуновым, Зензиновым, Минором и
пр., их бесчисленные высказывания проводили «системати-
чески и настойчиво идею»: «Ни Ленин, ни Колчак!»1.

Главкома ВСЮР особенно задели слова Керенского:
•Деникина не могут переварить даже самые ярые русские
консерваторы»1 2.

Да, туго приходилось эсерам, меньшевикам, другим сто-
ронникам «третьего пути». Большевики не уставали их клей-
мить за пособничество белогвардейщине, а контрреволюци-
онные генералы обрушивались на них за содействие больше-
викам. Трудно во время боя находиться между баррикадами.
Колчак покончил с их попытками удержаться у власти на
востоке страны, Деникин держал их в черном теле на юге.

Так каких же взглядов придерживался сам Главнокоман-
дующий Вооруженными силами Юга России? В 1918 г. и в
• Наказе агитаторам» и в известной речи в станице Егорлык-
ской он снова и снова подчеркивал, что главная задача —
борьба с большевизмом, восстановление порядка, а что ка-
сается армии — она не должна вмешиваться в политику3.

Неопределенность, нежелание прояснить свои взгляды
не были, конечно, случайными. Антисоветские силы спла-
чивал лишь негативный знаменатель. А позитивные про-
граммы либо отсутствовали вовсе, либо были туманными и
общими. Боясь обострения раздоров и противоречий, Дени-
кин беспрестанно обходил эти больные вопросы.

«Поэтому, — писал он с наигранным простодушием бес-
хитростного воина, — я призывал армию бороться просто за
Россию»4.

Не многим больше прояснило еще одно его программ-
ное выступление. На банкете в Ростове 31 июля 1919 г. он
заявил, что революция провалилась, и теперь возможны
только либо эволюция, либо контрреволюция. «Я иду путем
эволюции...», — не без гордости сказал генерал-лейтенант5.

Рассуждения об эволюции могут показаться более чем
наивными. В самом деле, о каком эволюционном пути в
момент самых ожесточенных сражений гражданской войны
могла идти речь?

Высказывания же о провале революции были не более,
чем пропагандистским приемом, фоном которому служили

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 165.

2 Там же.

3 Там же. Т. III. С. 132.

4 Там же. Т. IV. С. 211.

5 Там же. Т. V. С. 137.
военные успехи. Как это часто бывает с умными только на
данный момент пропагандистами, этот прием вскоре обер-
нулся бумерангом. Через 3—4 месяца войска сторонника
эволюции, наступавшие на столицу «провалившейся» рево-
люции, потерпели жесточайшее поражение.

Но дело не в наивности и пропаганде. Деникин явно
стремится отмежеваться от контрреволюции. Он достаточно
опытен, чтобы понимать, насколько связь с контрреволю-
цией непопулярна в глазах масс. Но он по-прежнему жертва
неразрешимых противоречий. Ибо и тысячи заверений в
приверженности эволюции не могли заслонить того обстоя-
тельства, что именно Деникин и его армия являлись симво-
лом и носителем контрреволюции. Если не белогвардейские
войска, то кто же олицетворял контрреволюцию?

Не подлежит сомнению, что замутненность, расплывча-
тость, обтекаемость деникинской программы были созна-
тельными. И в конце концов сам Деникин пишет об этом
совершенно недвусмысленно, признавая их неопределен-
ность и «непредрешение». «Борьба с большевизмом», «Вели-
кая, Единая и Неделимая», автономия и «самоуправление»,
«политические свободы»1 — это лозунги, которые он пере-
числяет, с полной откровенностью добавляя, что раскрывать
их значило «вскрывать разъедавшее нас разномыслие»1 2.
Наиболее конкретно Деникин все же высказал свои сужде-
ния незадолго до полного поражения белых армий на юге в
декабре 1919 г. в «Наказе» Особому Совещанию, который
будет приведен далее.

А пока суть да дело, на юге России, находившемся под
эгидой Добрармии, «самим ходом событий установилась
диктатура в лице Главнокомандующего»3.

При Главнокомандующем, однако, действовал и своеоб-
разный политико-административный орган — Особое Сове-
щание. Первоначально положение о нем было утверждено
18 августа 1918 г.4, а новое — 2 февраля 1919 г. Оно назы-
валось «Положение об Особом Совещании при Главноко-
мандующем В.С.Ю.Р.»5.

Своеобразие функций Особого Совещания заключалось
в «совмещении круга деятельности совета министров и ста-
рого Государственного Совета»6.

Состав Совещания объективно характеризует сам автор
«Очерков».

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 210.

2 Там же.

3 Там же. С. 201.

4 Там же. С. 202.

5 Там же. С. 203.

6 Там же.
«Ос. Сов. по своему общему облику, делилось на три
ipynnu: 1. беспартийную, но определенно правую группу
генералов; 2. политических деятелей праваго направления;
к либеральную группу в составе четырех кадетов и примы-
кавших к ним Бернацкаго, Челищева, Малинина, Косови-
ча, отчасти и ген. Романовскаго. Существовали различный
опенки в умонастроениях членов каждой из этих групп;
при решении различных вопросов указанныя рамки то раз-
двигались, то суживались, но общее течение политической
жизни Ос. Сов. вылилось ярко в два русла — правое и ли-
беральное. Если первое ("большинство") представляло из
себя довольно однородное целое, связанное общностью ми-
ровоззрения и психологии, то во втором (меньшинстве) на-
оборот — даже небольшая кадетская группа не отличалась
обычным для того времени единством. Довольно распро-
страненная версия справа о "кадетском засилии" лишена
основания. "У нас не было ни лидера, — говорит один из
к.д., — ни цент, комитета"»1.

Назовем приводимый в «Очерках» персональный состав
Особого Совещания.

«К июлю 1919 г. состав Особого Совещания был сле-
дующий:

1.	Председ. ген. А.М.Драгомиров — безпартийный, пра-
вый1 2.

2.	Нач. военнаго управл. ген. Лукомский — безпарт.,
правый.

3.	Нач. морск. управл. вице-адм. Герасимов — безпарт.,
правый.

4.	Нач. штаба, ген. Романовский — безпарт., либерал.

5.	Главный нач. снабж. ген. Санников — безпарт., правый.

6.	Главн. нач. воен, сообщ. ген. Тихменев — правый,
член Сов. рос. объед.

7.	Испр. должн. нач. управл. иностр, дел А.А.Нератов —
правый, член Сов. государств, объединения.

8.	Нач. управл. вн. дел Н.Н.Чебышев — правый, член
Пац. Центра, впоследствии перешел в Сов. государств, объ-
единения.

9.	Нач. управл. юстиции В.Н.Челищев — либерал, чл.
11ац. Центра.

10.	земледелия В.Н.Колокольцов — правый.

11.	-”- финансов М.В.Бернацкий — безпарт., бывш. р.д.

12.	-"- торг, и пром. В.А.Лебедев — безпарт.

1 Интересно примечание, которое делает здесь Деникин: «Ка-
деты предлагали мне вызвать П.Н.Милюкова, но армейския на-
строения не допускали участия его в правительстве». Дени-
кин А.И. Очерки... Т. IV. С. 202.

2 Сокращения в словах сохранены по тексту «Очерков».
13.	Нач. управл. прод. С.Н.Маслов — правый, окт.

14.	-"- путей сообш. Э.П.Шуберский — безп., член Нац.
Центра.

15.	народи, проев, н.д. И.И.Малинин, либ., чл. Нац.
Центра.

16.	испов. (назн. позже) кн. Г.Н.Трубецкой — пра-
вый, член Сов. государств, объединения.

17.	Государств, контролер В.А.Степанов — кадет, чл. Нац.
Центра.

18.	Управл. отд. зак. и пропаганды К.Н.Соколов — кадет,
чл. Нац. Центра.

19.	Управл. делами Особаго Совещания С.В.Безобразов —
безпарт., правый.

20.	Член Особ. Сов. без портфеля Н.И.Астров — кадет,
чл. Нац. Центра.

21.	М.М.Федоров, кад., предс. Нац. Центра.

22.	Д.И.Никифоров — правый.

23.	Н.В.Савич — окт., чл. Сов. гос. объед.».

Рассказывая далее о персональных изменениях в составе
Особого Совещания, Деникин добавляет, что ген. Драгоми-
ров был близок по взглядам к В.В.Шульгину, а ген. Луком-
ский — к А.В.Кривошеину1.

В данном очерке нет необходимости рассказывать о де-
ятельности Особого Совещания и всевозможных интригах
возле и вокруг него.

Нет необходимости рассказывать о бесплодных попыт-
ках решить аграрный вопрос и о бурных спорах по поводу
возможных решений этого вопроса1 2.

Достаточно ясна и неудача попыток «заигрывать» с ра-
бочими. Вот один лишь пример. В конце августа 1919 г. в
Ростове было созвано совещание представителей промыш-
ленников и рабочих. Прибыла делегация меньшевистских
профсоюзов. Один из делегатов начал оглашать резолюцию,
где была высказана мысль о невозможности разрешить во-
просы социального законодательства в условиях отсутствия
демократии.

«На этой фразе Федоров, — пишет автор «Очерков», —
прервал докладчика, лишив его слова, после чего делегация
рабочих покинула совещание»3.

И более чем пессимистично звучит высказывание авто-
ра «Очерков»: «Создавался понемногу политический тупик,
из которого могли вывести только победы Армии»4. Дени-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 206—207.

2 Там же. С. 212-213, 221-225.

3 Там же. С. 221.

4 Там же. С. 216.
кин ошибся. Поскольку армия нс победила, а была разби-
ia, то и политический тупик исчез вместе с ней.

Для характеристики основных политических и практи-
ческих направлений Главкома ВСЮР в связи с деятельнос-
тью Особого Совещания приведем «Наказ» Совещанию
самого Деникина, составленный 14 декабря 1919 г. в Таган-
роге:

«В связи с приказом моим сего года за № 175 прика-
чиваю Особому Совещанию принять в основание своей дс-
нтельности следующия положения:

1.	Единая, Великая, Неделимая Россия. Защита веры.
Установление порядка. Возстановление производительных
сил страны и народнаго хозяйства. Поднятие производи-
тельности труда.

2.	Борьба с большевизмом до конца.

3.	Военная диктатура. Всякое давление политических
партий отметать, всякое противодействие власти и справа,
и слева — карать.

Вопрос о форме правления — дело будущего. Русский
парод создаст верховную власть без давления и без навязы-
вания.

Единение с народом.

Скорейшее соединение с казачеством путем создания
Южно-русской власти, отнюдь не растрачивая при этом
прав общегосударственной власти.

Привлечение к русской государственности Закавказья.

4.	Внешняя политика — только национальная русская.

Невзирая на возникающия иногда колебания в русском
вопросе у союзников — идти с ними. Ибо другая комбина-
ция морально недопустима и реально неосуществима.

Славянское единение.

За помощь ни пяди русской земли.

5.	Все силы, средства — для армии, борьбы и победы.

Всемерное обезпечение семейств бойцов.

Органам снабжения выйти, наконец, на путь самостоя-
тельной деятельности, использовав все еще богатыя средства
страны и не разечитывая исключительно на помощь извне.

Усилить собственное производство.

Извлечь из состоятельнаго населения обмундирование и
снабжение войск.

Давать армии достаточное количество денежных знаков,
преимущественно перед всеми. Одновременно карать безпо-
щадно за безплатныя реквизиции и хищение "военной до-
бычи".

6.	Внутренняя политика:

Проявление заботливости о всем населении без разли-
чия.
Продолжать разработку аграрнаго и рабочаго закона в
духе моей декларации; также и закона о земстве.

Общественным организациям, направленным к разви-
тию народнаго хозяйства и улучшению экономических усло-
вий (кооперативы, профессиональные союзы и проч.) со-
действовать.

Противогосударственную деятельность некоторых из них
пресекать, не останавливаясь перед крайними мерами.

Прессе сопутствующей помогать, несогласную терпеть,
разрушающую — уничтожать.

Никаких классовых привилегий, никакой преимущест-
венной поддержки — административной, финансовой или
моральной.

Суровыми мерами за бунт, руководительство анархичес-
кими течениями, спекуляцию, грабеж, взяточничество, де-
зертирство и проч, смертные грехи не пугать только, а осу-
ществлять их при посредстве активнаго вмешательства Уп-
равления юстиции, Главнаго Военнаго Прокурора, Управле-
ния внутренних дел и Контроля. Смертная казнь наиболее
соответственное наказание.

Ускорить и упростить порядок реабилитации не вполне
благополучных по большевизму, петлюровщине и т.д. Если
была только ошибка, а к делу годны — снисхождение.

Назначение на службу — исключительно по признакам
деловым, отметая изуверов и справа, и слева.

Местный служилый элемент, за уклонение от политики
центральной власти, за насилия, самоуправство, сведение
счетов с населением, равно как и за бездеятельность не
только отрешать, но и карать.

Привлекать местное население к самообороне.

7.	Оздоровить фронт и войсковой тыл — работой особо
назначенных генералов с большими полномочиями, соста-
вом полевого суда и применением крайних репрессий.

Сильно почистить контрразведку и уголовный сыск,
влив в них судебный (беженский) элемент.

8.	Поднятие рубля, транспорта и производства преиму-
щественно для государственной обороны.

Налоговый пресс, главным образом, для состоятельных,
а также для не несущих воинской повинности.

Товарообмен — исключительно за боевое снаряжение и
предметы, необходимые для страны.

9.	Временная милитаризация воднаго транспорта, с
целью полнаго использования его для войны, не разрушая,
однако, торгово-промышленнаго аппарата.

10.	Облегчить положение служилаго элемента и семейств
чинов, находящихся на фронте, частичным переводом на
натуральное довольствие (усилиями Управления Продоволь-
ствия и Ведомства военных Снабжений).
Содержание не должно быть меньше прожиточна™ ми-
нимума.

11.	Пропаганде служить исключительно прямому назна-
чению — популяризации идей, проводимых властью, разо-
блачению сущности большевизма, поднятию народнаго
самосознания и воли для борьбы с анархией»1.

Этот пространный документ, наиболее подробно изла-
гающий программу белого движения, не получил практичес-
кого применения. Он был обращен к Особому совещанию
14 декабря, а 16 декабря Совещание прекратило свое суще-
г снование. В этот день Главнокомандующий своим прика-
юм упразднил Особое Совещание, учредив правительство
нт шести ведомств (военно-морского, внутренних дел, фи-
нансов, сообщений, торговли и промышленности, юсти-
ции)1 2 под председательством ген. Лукомского3.

Автор «Очерков» с большой долей скептицизма подво-
дит итог всей истории с Особым Совещанием.

«Последние приказы мои означали: невозможность опе-
реться на либералов, нежелание передать власть всецело в
руки правых, политический тупик и личную драму прави-
теля.

В более широком обобщении они свидетельствовали об
одном, давно назревшем и теперь особенно ярко обнару-
жившемся явлении:

о кризисе русского либерализма»4 5.

В условиях отступления, эвакуации и это правительство
просуществовало недолго. 16 марта 1920 г. уже в Крыму Де-
никин отдал приказ об упразднении Совета министров*. За-
бавно, что министры, уже собравшиеся уезжать в Констан-
тинополь, все еще продолжали всерьез рассуждать о власти,
не отдавая отчет в комичности ситуации.

«На членов правительства этот неожиданный для них
приказ произвел весьма тягостное впечатление... Форму нс
оправдываю, но сущность реорганизации диктовалась явной
необходимостью и личной безопасностью министров.

В тот же день, 16-го, члены правительства на предостав-
ленном им пароходе выехали из Севастополя и перед отъез-
дом в Константинополь заехали в Феодосию проститься со
мной. После краткого слова Н.М.Мельникова, ко мне обра-
тился Н. В.Чайковский:

— Позвольте Вас, генерал, спросить: что Вас побудило
совершить государственный переворот?

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 280—281.

2 Там же. С. 285.

3 Там же. С. 286.

4 Там же. С. 287.

5 Там же. С. 353.
Меня удивила такая постановка вопроса — после разры-
ва с Верховным Кругом и, главное, после того катастрофи-
ческого "переворота", который разразился над всем белым
Югом...

— Какой там переворот! Я вас назначил и я вас освобо-
дил от обязанностей — вот и все.

После этого Ф.С.Сушков указал на "ошибочность моего
шага", за несколько дней своего пребывания в Крыму пра-
вительство, по его словам, заслужило признание не только
общественных кругов, но и военной среды. Так что, все
предвещало возможность плодотворной работы его...

— К сожалению, у меня совершенно противоположный
сведения. Вы, по-видимому, не знаете, что творится кругом.
Во всяком случае, через несколько дней все случившееся
станет вам ясным»1.

На предыдущих страницах уже не раз встречались слова
«великая, единая, неделимая» в качестве руководящего де-
виза белого движения. Но девиз девизом, а жизнь жизнью.
И политика белогвардейского руководства по отношению к
народам России имела множество слагаемых.

Два основных аспекта нуждаются в рассмотрении преж-
де всего.

Это, во-первых, взаимоотношения с различными прави-
тельствами, сменявшими друг друга на Украине, Кавказе, в
Крыму, а также с органами власти на Дону и Кубани.

Это, во-вторых, проблема управления народами, оказав-
шимися на территории, контролируемой ВСЮР.

Наибольшее внимание автор «Очерков» уделяет отноше-
ниям с руководителями Кубани и Дона, хотя, собственно
говоря, это не связано с национальным вопросом, а отно-
сится к проблеме «областничества». Этот интерес понятен.
На Кубани была изначальная база Добрармии, Дон в даль-
нейшем стал главным источником пополнения белогвардей-
ских войск. Сложные перипетии отношений с руководите-
лями Дона и Кубани описаны в «Очерках» чрезвычайно об-
стоятельно. Добрармия шаг за шагом прижимала кубанских
самостийников. Те, в свою очередь, сопротивлялись, про-
возгласив осенью 1918 г. «на время гражданской войны»
самостоятельность Кубанского края. В 1919 г. кубанцы по-
слали свою делегацию в Париж, объявив «об отторжении
Кубанской области от России»1 2. Дальнейшее красочно из-
ложено автором «Очерков» в главе пятого тома с характер-
ным названием «Кубанское действо». 25 октября 1919 г. Де-
никин отдал приказ, в котором обвинил самостийников в
подписании договора с «Меджлисом горских народов», что

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 353—354.

2 Там же. С. 206.
обрекает «на гибель Терское войско»*. Этим приказом само-
стийники предавались военно-полевому суду за измену. Ко-
мандующим войсками тыла в Екатеринодаре был назначен
генерал Покровский, пользовавшийся «репутацией человека
нссьма решительного и жестокого»* 2. 6 ноября Покровский
предъявил Кубанской раде ультиматум: подчиниться требо-
ваниям и выдать 12 главарей. Рада подчинилась. Ее предсе-
датель И.Макаренко скрылся. Главари явились в атаман-
ский дворец. Один из главных зачинщиков Калабухов по
приговору военно-полевого суда был немедленно повешен3.

На Дону пытался играть самостоятельную роль атаман
Краснов. Скомпрометированный сотрудничеством с Герма-
нией, Краснов ринулся в объятия Добрармии. (В феврале
1919 г. при открытии Большого круга Всевеликого Войска
Донского он назвал ее царевной, русской красавицей, ожи-
вившей донского богатыря4). Но царевна не приняла объя-
тий пылкого атамана. Большой круг избрал атаманом
А. П.Богаевского, который безоговорочно признал главенст-
во Деникина. Донская область, как уже говорилось, вошла
и подчинение командования ВСЮР.

Не менее подробно рассказано во всех томах «Очерков»
и об Украине. Автор с пристальным вниманием следит за
положением в оккупированных немцами украинских губер-
ниях, прослеживает историю Центральной Рады, ее падения
и установления гетманского режима. Он убедительно обру-
шивается на украинский шовинизм при Раде и гетмане
Скоропадском. «Все... в формах нелепых и оскорбительных
рвали связь с русской культурой и государственностью»5.
Внимание к Украине возрастает в четвертом и пятом томах
•Очерков», где повествуется о том, как деникинские войска
выходят с Северного Кавказа на оперативный простор юж-
норусских степей. Перед читателем проходят сцены агонии
гетманщины, возникновения петлюровской Директории.
Деникин обвиняет Директорию (не слишком на сей раз убе-
дительно), что она проводила радикальную политику, тем
самым подготовив почву для большевиков.

«Винниченко и председатель правительства Чеховский
были выразителями крайнего большевицкаго течения, в
русле котораго и протекала декретивная и законодательная
деятельность власти, вызывавшая недоумение своей исклю-
чительной безграмотностью»6.

'Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 210.

2 Там же. С. 212.

3 Там же. С. 213.

4 Там же. Т. IV. С. 77.

5 Там же. Т. III. С. 33.

6 Там же. Т. V. С. 11.
«Национальный большевизм Директории ни в городе,
ни в деревне не нашел для себя почвы, но в значительной
мере способствовал все более охватывавшему край больше-
визму советскому»1. Войска Директории частью разошлись
по домам, «частью перешли в полном составе к большеви-
кам»1 2.

Кстати говоря, в этой цитате — еще одно подтвержде-
ние широкого, массового распространения большевистских
идей. Ведь на Украине при Петлюре не было ни чрезвычай-
ки, ни комиссаров, ни других видов большевистского давле-
ния и принуждения, а сама Директория была, по словам
Деникина, чуть ли не большевистской. Тем не менее, массы
почему-то не пошли ни за Директорией, ни за другими пар-
тиями, а перешли на сторону Советов.

Отдельный и большой сюжет, рассматриваемый в
«Очерках» — положение в Закавказье и отношения с воз-
никшими там государственными образованиями. Отноше-
ния были более чем непростыми. Рассказав об обстоятель-
ствах провозглашения на немецких штыках в мае 1918 г.
Грузинской демократической республики3, Деникин пишет
о политике меньшевистского правительства. Развернулась
германская оккупация Грузии. «Внутренняя и внешняя по-
литика края безраздельно была подчинена германскому вли-
янию. Началось выкачивание немцами сырья...»4

«Демократическое правительство Грузии приступило к
планомерному распространению своей власти на террито-
рии, населенными чуждыми в племенном отношении и
враждебными грузинам элементами, применяя при этом
разнообразные способы — войну, подкуп, террор и полити-
ческий шантаж»5.

С Абхазским национальным советом грузинское прави-
тельство заключило договор, подтверждая, что «внутреннее
управление Абхазией принадлежит Абхазскому совету» и что
«только национальное собрание Абхазии окончательно оп-
ределяет политическое устройство и судьбу ея». «Но вслед
за сим, грузинское правительство дважды разгоняет нацио-
нальный совет (август и октябрь) и, заключив часть членов
его в Метехский замок, лишив права выборов русское и ар-
мянское население», передает власть в руки грузинского
«чрезвычайного комиссара»6.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 12.

2 Там же. С. 12.

3Там же. Т. III. С. 46. В 1989 г. день 26 мая был объявлен на-
циональным праздником Грузии.

4 Там же. С. 47.

5 Там же. С. 48.

6 Там же. С. 49.
Русское население Сочинского округа было названо
•политическими эмигрантами». «Грузинские власти присту-
пили к разорению его (Сочинского округа. — Ю.П.), от-
правляя все, что было возможно, в Грузию. Так была раз-
граблена Туапсинская жел. дорога, причем увозились рель-
сы, крестовины, материалы, даже больничный инвентарь;
распродано с аукциона миллионное оборудование Гагрин-
ской климатической станции, разрушено лесопромышлен-
ное дело в Гаграх; уведен племенной скот, разорены куль-
турные имения и т.д.»1.

Шло «широкое использование и распродажа русского
миллиардного имущества Кавказского фронта»1 2, шла «без-
удержная "национализация”, угнетение, и лишение культур-
но-правовых условий существования "меньшинств" русска-
ю, абхазскаго, аджарскаго, осетинскаго, татарскаго, армян-
скаго и т.д. — "меньшинств", которыя однако в мозаичном
организме Грузии составляли сначала 36, а потом, после ее
расширения, более 50% населения»3.

В области внешней политики «грузинские миссии, на-
правленные в Западную Европу, снабженныя хорошими
средствами и обладавший специфически-восточной хитрос-
н.ю и пафосом», искали сочувствия. «Повсюду — сначала
|> "империалистическом" Берлине, потом, в дни колебания
иоенно-политического маятника у всемирной демократии и
наконец — после определившегося исхода борьбы — у бур-
жуазных правительств Лондона и Парижа»4.

О том, какие конфликты возникли у командования До-
ьрармии с меньшевистским правительством Грузии по no-
поду Сочинского округа будет сказано далее.

Подробно изложена в «Очерках» и «батумская история».
( уть ее в том, что по мнению Деникина население Аджарии
ныло решительно настроено против включения Батума в со-
став Грузии. В «Очерках» говорится о подрывной, пропаган-
дистской и террористической деятельности грузинского
правительства, направленной на то, чтобы захватить Батум,
объявленный ввиду сложности ситуации английским гене-
рал - губер наторством.

Об отношении руководства белым движением к наро-
дам, находившимся на подконтрольной территории, весьма
убедительно говорит административно-территориальное уст-
ройство Юга России, закрепленное к осени 1919 г.

1 Деникин А.И. Очерки... Т III. С. 49—50.

2 Там же. С. 50.

’ Там же.

4 Там же.
Оно нс предусматривало выделения каких-либо районов
по национальному признаку, а полностью исходило из идеи
неделимой России и отражало эту идею.

Вот приведенная в «Очерках» схема сложившегося адми-
нистративного устройства.

«К осени 1919 г., к моменту наибольшего распростране-
ния территории В.С.Ю.Р., административное устройство ея
было следующим:

1.	Северо-Кавказская область: Дагестан, Осетия, Ингуше-
тия, Кабарда, Чечня, Ставропольская губ., южная часть Аст-
раханской и, условно, Терская область.

2.	Кубань — самостоятельная область.

3.	Черноморская губ. — на правах области, с особым глав-
ноначальствуюшим.

4.	Дон — самостоятельная область.

5.	Командующему Донской армией на правах главнона-
чальствующего подчинена была южная часть Воронежской
губ.

6.	Командующему Кавказской армии на таком же осно-
вании — часть Саратовской губ.

7.	Харьковская область (главноначальствовал командую-
щий Добровольческой армией): Харьковская, Екатерино-
славская губ., части Курской и Орловской губ.

8.	Киевская область: Части Киевской, Волынской, Чер-
ниговской и Полтавской губ.

9.	Новороссийская область: Херсонская, Таврическая губ.
и часть Подольской»1.

«Везде, — флегматично добавляет Деникин, — на терри-
тории, непосредственно подчиненной главному командова-
нию, кипела война — с большевиками, "зелеными" или по-
встанцами, и потому переход от полувоенного к нормально-
му гражданскому управлению все затягивался»1 2.

Изложение в «Очерках» проблем национальной полити-
ки полно противоречий. С одной стороны, лозунг «великой,
единой и неделимой», как уже не раз отмечалось, был веду-
щим. «"Великая, единая и неделимая Россия" говорило уму
и сердцу каждого отчетливо и ясно»3. Идея национального
самоопределения не только противоречила этому стержне-
вому лозунгу белого движения, но, по мнению Деникина,
мешала объединению антисоветских сил, олицетворяя наци-
ональный эгоизм.

«...Наиболее гибельной и предопределившей весь исход
борьбы явилась идея, воспринятая по убеждению нацио-
нальными шовинистами и по заблуждению лояльным эле-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 141 — 142.

2 Там же. С. 142.

3Там же. Т. III. С. 130.
ментом: сначала отгородиться совершенно в территориаль-
ных, областных, национальных районах не только от райо-
нов, пораженных большевизмом, но и от сравнительно
"здоровых" соседей, заняться внутренней организационной
работой и накоплением сил, а потом уже выступить актив-
но...»1

Но, с другой стороны, руководство белым движением не
могло не считаться с тем, что национальные организации
различного толка приобрели огромный, невиданный дотоле
размах, стали реальной силой.

Поэтому народам давались обещания «не подавлять на-
циональную жизнь», предоставить самоуправление и пред-
ставительство в краевых органах власти.

Применительно к Северному Кавказу эта линия опреде-
лялась Деникиным так:

«На Северном Кавказе мы встретились с многосторон-
ним национализмом горских племен, осложненным деятель-
ностью горскаго Меджилиса, панисламистским и пантурец-
ким течениями. В политике Меджилиса, где авантюризм
играл большую роль, чем национализм, внешнее объедине-
ние несродных, зачастую даже враждебных друг другу эле-
ментов кавказской мозаики, являлось не самоцелью, а
чьим-либо "орудием"; притом — орудием, направленным
всегда против России. Правительство Юга, ведя борьбу за
целость государства, вынуждено было препятствовать тако-
му политическому объединению, отнюдь, однако, не стре-
мясь к подавлению национальной жизни горцев и не отри-
цая возможности объединенного представительства их при
высшей краевой власти. Поэтому, сообразно с величиной
территории и культурным уровнем населения, горским пле-
менам предоставлено было достаточно широкое самоуправ-
ление в их этнографических границах, с выборной админи-
страцией и с полным невмешательством власти в вопросы
религии, шариата, и народнаго образования, кроме... ассиг-
нования с этой целью пособий от казны. Горские округа в
порядке высшаго управления включены были в состав Севе-
ро-Кавказской (Терско-Дагестанской) области — совместно
с землею Терскаго войска, ввиду крайней черезполосицы и
необходимости примирения интересов казаков и горцев.

Наконец, за казачьими областями признавалось принци-
пиальное право автономии, причем, однако, автономный
Терек по мотивам, изложенным выше, должен был войти в
состав Северо-Кавказской области, а Астраханское войско,
не имевшее сплошной территории, в порядке высшаго уп-
равления входило в состав Астраханскаго края, совместно с
иногородними и калмыками. Казачьи войска должны были

'Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 141.
перейти на автономное положение тотчас после заключения
договора, а прочим области — по мере снятия в них воен-
наго положения. При этом в центрах областей предположе-
но было собрать "областныя думы", как высшие органы
местнаго самоуправления»1.

Добавим, что Деникин часто дает весьма субъективную
оценку целым народам — ингушам1 2, осетинам, кабардин-
цам, чеченам, жителям Дагестана3.

В августе 1919 г., когда белые полки приближались к
Киеву, было опубликовано «Обращение Главнокомандую-
щего к населению Малороссии», составленное в управлении
народного просвещения «при близком участии проф. Нов-
городцева»4. Обращение обвиняло Германию в раздувании
национального движения на Украине, обещало самоуправ-
ление и свободное пользование «малорусским народным
языком».

«К древнему Киеву, "матери городов русских", прибли-
жаются полки в неудержимом стремлении вернуть русскому
народу утраченное им единство, то единство, без котораго
великий русский народ, обезсиленный и раздробленный,
теряя молодыя поколения в братоубийственных междуусо-
биях, не в силах был бы отстоять свою независимость; — то
единство, без котораго немыслима полная и правильная хо-
зяйственная жизнь, когда север и юг, восток и запад об-
ширной державы в свободном обмене несут друг другу все,
чем богат каждый край, каждая область; — то единство, без
котораго не создалась бы мощная русская речь, в равной
доле сотканная вековыми усилиями Киева, Москвы и Пет-
рограда.

Желая обезсилить русское государство прежде, чем объ-
явить ему войну, немцы задолго до 1914 года стремились
разрушить выкованное в тяжелой борьбе единство русскаго
племени.

С этой целью ими поддерживалось и раздувалось на юге
России движение, поставившее себе целью отделение от
России ея девяти южных губерний, под именем "Украинской
Державы". Стремление отторгнуть от России малорусскую
ветвь русскаго народа не оставлено и поныне. Былые став-
ленники немцев — Петлюра и его соратники, положившие
начало расчленению России, продолжают и теперь совер-
шать свое злое дело создания самостоятельной "Украинской
Державы" и борьбы против возрождения Единой России.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 141.

2 Там же. Т. IV. С. 97, 98.

3 Там же. С. 98, 99.

4 Там же. Т. V. С. 142.
Однако же, от изменническаго движения, направленнаго
к разделу России, необходимо совершенно отличать дея-
тельность, внушенную любовью к родному краю, к его осо-
бенностям, к его местной старине и его местному народно-
му языку.

Ввиду сего, в основу устроения областей Юга России и
будет положено начало самоуправления и децентрализации
при непременном уважении к жизненным особенностям
местного быта.

Оставляя государственным языком на всем пространстве
России язык русский, считаю совершенно недопустимым и
>апрещаю преследование малорусскаго народнаго языка.
Каждый может говорить в местных учреждениях, земских,
присутственных местах и суде — по-малорусски. Частныя
школы, содержимыя на частныя средства, могут вести пре-
подавание на каком угодно языке. В казенных школах, если
найдутся желающие учащиеся, могут быть учреждаемы
уроки малорусскаго народнаго языка в его классических об-
разцах. В первые годы обучения в начальной школе может
быть допущено употребление малорусскаго языка для облег-
чения учащимся усвоения первых начатков знания. Равным
образом не будет никаких ограничений в отношении мало-
русскаго языка в печати»1.

«Обращение», которое представляется сбалансирован-
ным и разумным, вызвало критику с разных сторон. Киев-
ский «блок русских избирателей», руководимый В.В.Шуль-
гиным, проявил полную непримиримость к любым уступ-
кам в разрешении украинского языка. Киевское «Нацио-
нальное объединение», напротив, считало необходимым
большую украинизацию просвещения.

Среди украинских социалистов «Обращение», как отме-
чается в «Очерках», было использовано «для самой отчаян-
ной агитации против Южной власти и всех «москалей»1 2.

Автор «Очерков» считал, впрочем, что вопрос этот был
раздут, и снова сетовал на безразличие народа.

«Народ чрезвычайно мало интересовался своей истори-
ческой родословной. Ему были одинаково неведомы и чужды
теории и изыскания Ключевского и М.Грушевскаго»3.

А теперь о фактах, приводимых в «Очерках» и характе-
ризующих состояние белогвардейского тыла. Скажем
прямо: они разительны. Положение Деникина и здесь про-
тиворечиво. Как человек, потерпевший поражение, он ищет
причины неудачи. Как Главнокомандующий, ответственный

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 142—143.

2 Там же. С. 144.

3Там же. С. 145.
за положение в армии и в тылу, он возлагает вину на
общий хаос, общее разложение, моральное падение обще-
ства, разгул низменных инстинктов.

Надо отдать автору должное: во многом ему удается со-
хранить объективность.

«Было бы лицемерием со стороны общества, испытавше-
го небывалое моральное падение, требовать от добровольцев
аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь.
Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть. Социаль-
ная терпимость и инстинкт классовой розни»1.

Страницы «Очерков» буквально пестрят сообщениями о
разложении тыла. «Положение на местах и общее состоя-
ние нашего тыла становилось, между тем, катастрофичес-
ким»1 2.

Целый раздел четвертого тома называется «Моральный
облик Армии. "Черныя страницы"»3.

«Армии понемногу погрязали в больших и малых гре-
хах, набросивших густую тень на светлый лик освободи-
тельнаго движения. Это была оборотная сторона борьбы, ея
трагедия. Некоторыя явления разъедали душу армии и под-
тачивали ея мощь»4.

«Самоснабжение», «использование военной добычи» —
попросту грабеж.

«Военная добыча стала для некоторых снизу — одним
из двигателей, для других сверху — одним из демагогичес-
ких способов привести в движение, иногда инертную, ко-
леблющуюся массу»5.

«За гранью, где кончается "военная добыча" и "реквизи-
ция", открывается мрачная бездна морального падения:

Насилия и грабежи.

Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему Югу,
по всему российскому театру гражданской войны — твори-
мые красными, белыми, зелеными — наполняя новыми
слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его со-
знании все "цвета" военно-политического спектра и не раз
стирая черты, отделявшие образ спасителя от врага».

«...Месть — чувство страшное, аморальное, но понят-
ное, по крайней мере. Но была и корысть. Корысть же
только гнусность. Пусть правда вскрывает наши зловонные
раны, не давая заснуть совести...»6

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 205.

2 Там же. С. 219.

3 Там же. Т. IV. С. 90-96.

4 Там же. С. 93.

5 Там же.

6 Там же. С. 94—95.
Череда примеров нескончаема. Перед читателем —
«Волчьи сотни» ген. Шкуро — его личная гвардия, посте-
пенно терявшая боевое значение, обремененная добы-
чей...»1 «Карательные отряды, формировавшиеся ставро-
польским военным губернатором ген. Глазенапом, превра-
тившиеся в лейб-охрану богатых местных овцеводов...»1 2
Корпус Мамонтова, погнавшийся за добычей (обоз корпуса
растянулся на 60 верст), «обремененный огромным количе-
ством благоприобретенного имущества», «не мог уже разви-
вать энергичную боевую деятельность»3.

За войсками шла контрразведка.

«...Эти органы, покрыв густой сетью территорию Юга,
(>ыли иногда очагами провокации и организованного грабе-
жа. Особенно прославились в этом отношении контрразвед-
ки Киева, Харькова, Одессы, Ростова (донская)»4.

Автор порой стремится употреблять интеллигентные и
даже элегантные выражения вроде: «корпус, обременный
добычей», «корпус, обремененный благоприобретенным
имуществом», «дурное управление занятой территории»5. Но
факты заставляют его не стесняться в выражениях, отказы-
ваясь от эвфемизмов.

Картина состояния тыла, нарисованная в пятом томе
• Очерков», заслуживает самого обильного цитирования. Вот
характерный отрывок из пятого тома «Очерков» о тыле
белых армий Юга России.

«Развал так называемого "тыла" — понятие, обнимающее
в сущности народ, общество, все не воюющее население —
становится поистине грозным. Слишком узко и элементар-
но было бы приписывать "грехам системы" все те явления,
которые, вытекая из исконных черт нации, из войны, рево-
люции, безначалия, большевизма — составляли непрони-
цаемую преграду, о которую не раз разбивалась "система".

Классовый эгоизм процветал пышно повсюду, не склон-
ный не только к жертвам, но и к уступкам. Он одинаково

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 84.

2 Там же.

3Там же. Т. V. С. 122.

4 Там же. Т. IV. С. 95.

5 Сообщая о поражении Юденича под Петроградом в октябре
1919 г., Деникин пишет: «Участники называют много причин:
несоразмеримость сил и средств, отказ от борьбы английского
флота, пассивность эстонцев, рознь на верхах командования, от-
сутствие надлежащего управления, стремление начальников
иместо исполнения диспозиции — самостоятельно первыми во-
рваться в Петроград, стратегические ошибки, в особенности —
неисполнение одним из начальников директивы о перерыве Ни-
колаевской жел. дор., дурное управление занятой территории (Вы-
делено мною. — Ю.П.) и т.д. и т.д.». Т. V. С. 225.
владел и хозяином и работником, и крестьянином и поме-
щиком, и пролетарием и буржуем. Все требовали от власти
защиты своих прав и интересов, но очень немногие склон-
ны были оказать ей реальную помощь. Особенно странной
была эта черта в отношениях большинства буржуазии к той
власти, которая возстанавливала буржуазный строй и собст-
венность. Материальная помощь армии и правительству со
стороны имущих классов выражалась ничтожными в пол-
ном смысле слова цифрами. И в то же время претензии
этих классов были весьма велики...

Долго ждали мы прибытия виднаго сановника — одного
из немногих, вынесших с пожарища старой бюрократии ре-
путацию передового человека. Предположено было при-
влечь его в Особое Совещание. Прибыв в Екатеринодар,
при первом своем посещении он представил мне петицию
крупной буржуазии — о предоставлении ей, под обезпече-
ние захваченных советской властью капиталов, фабрик и
латифундий, широкаго государственного кредита. Это зна-
чило принять на государственное содержание класс крупной
буржуазии, в то время, как нищая казна наша не могла
обеспечить инвалидов, вдов, семьи воинов и чиновников...

Чувство долга в отношении отправления государствен-
ных повинностей проявлялось очень слабо. В частности, де-
зертирство приняло широкое, повальное распространение.
Если много было зеленых в плавнях Кубани, в лесах Черно-
морья, то не меньше "зеленых" в пиджаках и френчах — на-
полняло улицы, собрания, кабаки городов и даже прави-
тельственныя учреждения. Борьба с ними не имела никако-
го успеха. Я приказал одно время принять исключительный
меры в пункте квартирования Ставки (Екатеринодар) и да-
вать мне на конфирмацию все приговоры полевых судов,
учреждаемых при главной квартире, о дезертирах. Прошло
два—три месяца; регулярно поступали смертные приговоры,
вынесенные каким-нибудь заброшенным в Екатеринодар
ярославским, тамбовским крестьянам, которым неизменно я
смягчал наказание; но, несмотря на грозные приказы о ра-
венстве классов в несении государственных тягот, несмотря
на смену комендантов, ни одно лицо интеллигентно-буржу-
азной среды под суд не попадало. Изворотливость, безприн-
ципность — вплоть до таких приемов, как принятие персид-
скаго подданства, кумовство, легкое покровительственное
отношение общественности к уклоняющимся — служили им
надежным щитом.

Не только в "народе", но и в "обществе" находили лег-
кий сбыт расхищаемые запасы обмундирования новорос-
сийской базы и армейских складов...

Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая
в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов,
партий и профессий: кооператора, соц.-дем., офицера, даму
общества, художника и лидера политической организации.
Несомненно, что не в людях, а в общих явлениях народной
жизни и хозяйства коренились причины бедствия — дорого-
визны и неразрывно связанной с ней спекуляции. Их вы-
шало общее разстройство денежнаго обращения и товарооб-
мена, сильное падение труда и производительности и мно-
жество других материальных и моральных факторов, при-
внесенных войной и революцией. Торгово-промышленный
класс видел средство "вырвать торговлю из рук спекулятив-
ных элементов" — в "широкой поддержке государственным
кредитом, оказываемой крупным и солидным торговым ор-
ганизациям...". Но и этот способ возбуждал в нас известное
сомнение, принимая во внимание ту суровую самокритику,
которую вынесли сами представители класса... Совещание
(имеется в виду резолюция торгово-промышленного сове-
щания в Ростове в октябре 1919 г. — Ю.П.) считает своим
долгом указать на угрожающее падение нравственного уров-
ня во всех профессиях, соприкасающихся с промышленнос-
тью и торговлей. Падение это охватило ныне все круги этих
профессий и выражается в непомерном росте спекуляции, в
общем упадке деловой морали, в страшном падении произ-
водительности труда...

Обыватель не углублял причин постигшего его бедствия.
Он видел их только в спекуляции и в спекулянтах, против
которых нарастало сильнейшее и справедливое возбужде-
ние. Под влиянием этих общественных настроений я пред-
ложил управлению юстиции выработать законоположение о
суровых карах за злостную спекуляцию. В.Н.Челищев за-
труднялся выполнить это поручение, считая, что само по-
нятие "спекуляция" имеет столь неясныя, расплывчатыя
формы, что чрезвычайно трудно регламентировать его юри-
дически, что в результате могут получиться произвол и зло-
употребления.

Лишь оздоровление народнаго хозяйства могло очистить
его от паразитов. Но для этого, кроме всех прочих условий,
нужно было время.

Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явления-
ми обычными, целыя корпорации страдали этим недугом.
Ничтожность содержания и задержка в его получении были
одной из причин этих явлений. Так, жел.-дор. транспорт
стал буквально оброчной статьей персонала. Проехать и от-
править груз нормальным путем зачастую стало невозмож-
ным. В злоупотреблении проездными "литерами" принимали
участие весьма широкие круги населения. В нем, например,
изобличены были в свое время и состав редакции столь де-
мократической "Родной земли" Шрейдера, и одна большая
благотворительная организация, которая распродавала куп-
цам предоставленные для ея нужд "литеры" по договору,
обусловливавшему ея участие в 25% чистой прибыли... Дон-
ское правительство, отчаявшись в получении хлеба с Куба-
ни, поручило закупку его крупному дельцу Молдавскому.
Хлеб, действительно, стал поступать массами, хотя и обо-
шелся донской казне чрезвычайно дорого. При этом вся
Кубань и все железныя дороги края были покрыты контр-
агентами Молдавского, которые по таксе и по чину совер-
шенно открыто платили попудную дань всей администра-
ции от станичного писаря и смазчика до ... пределов не
знаю. В Кубанской раде поднят был даже вопрос о том, что
"Молдавский развратил всю администрацию". Мне, кажется,
однако, что сетования Рады были не совсем основательны:
лиходатели и лихоимцы только дополняли друг друга на
общем фоне безвременья.

Традиция беззакония пронизывала народную жизнь, вы-
зывая появление множества авантюристов, самозванцев
крупных и мелких»1.

Исключительно большое место в «Очерках» отводится
взаимоотношениям с западными державами — «союзни-
ками».

С каким восторгом пишет Деникин о высадке союзни-
ков на Юге России осенью 1918 г., когда Германия потер-
пела поражение! Как радовались все «русские патриоты»
тому, что иностранные войска освободят Россию. «Искрен-
няя, непритворная радость, горячее дружественное чувство
и безграничная надежда на скорую перемену»1 2 3.

Патриот Деникин снова и снова возвращается к этой
мысли, говоря о мечте «многих русских людей, видевших
спасение России в союзнической интервенции»2. С радос-
тью он сообщает о прибытии во Владивосток транспортов с
долгожданными союзными войсками» и с глубоким разоча-
рованием об их недостаточной активности4.

Многого стоит его рассказ о том, как перестраивались,
перекраивались разные правительства и организации, дабы
угодить ставшей всемогущей Антанте. «Польский Регент-
ский совет взывал к союзникам о помощи против "украин-
ских банд" — возставшего народа Галицкой Руси, а прави-
тельства Галицкой и гетманской Украины просили союзни-
ков оградить Галицию от поглощения Польшей»5. Те, кто
недавно лизал пятки германским генералам, распластыва-
лись ныне перед Антантой.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 273—275.

2 Там же. Т. IV. С. 35.

3 Там же. Т. III. С. 112.

4 Там же.

5 Там же. Т. IV. С. 35.
Краснов, еще летом писавший Вильгельму «о дружбе,
спаянной кровью на общих полях сражений воинственными
народами германцев и казаков», теперь торопливо бросался
навстречу союзникам. Краснов признавал (в письме фран-
цузскому генералу Франше д’Эспре: «Без помощи союзни-
ков освободить Россию невозможно» (ноябрь 1918 г.). Он
же обратился «с воззванием к "Красному Вердену" — Цари-
цыну, требуя сдачи города до 15 ноября и угрожая, в про-
тивном случае, что "по приходе союзников город будет сме-
1си артиллерийским огнем..."»1

Эти признания, эти откровения имеют немалое значе-
ние. В самом деле: вождь белогвардейского движения не ус-
тавая твердит о слабости большевиков, развале Совдепии,
всеобщем недовольстве — и признает, что без иностранной
помощи эту ненавистную народу Советскую власть одолеть
невозможно. Он клянет большевиков за измену России, и
сам клянется Россией, болеет за ее честь — и не скрывает
восторга по поводу того, что достоинство России пришли,
наконец, защищать надменные британцы и потомки гвар-
дейцев Бонапарта.

«Очерки» подробно освещают переговоры с союзниками,
выработку общих планов, снабжение оружием и обмундиро-
ванием, десантирование французских и английских войск.

Созрел стратегический план: «под прикрытием союзных
войск»1 2 (Выделено мною. — Ю.П.), развернуть белогвардей-
ские армии, разбить советские войска, овладеть центром —
Москвой с одновременным ударом на Петроград и вдоль
правого берега Волги»3.

Но все еще в какой-то мере наивный Деникин не скры-
вает появившихся сразу же тревоги и разочарования. Он уз-
нает о разграничении сфер влияния между англичанами и
французами. Он удивлен: разграничительная линия странна,
«удовлетворяя скорее интересам оккупации и эксплуатации,
чем стратегического прикрытия и помощи»4.

Бесцеремонность союзников порой коробила самолюби-
вого генерала. Но в общем-то он свыкся и с этим. Любопы-
тен такой эпизод. Осенью 1918 г. между Добровольческой
армией (Деникин) и руководством донского казачества
(Краснов) усилилась напряженность.

«В начале декабря ген. Пуль обратился ко мне со словами:

— Считаете ли вы необходимым в интересах дела, чтобы
мы свалили Краснова?»5

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 35.

2 Там же. С. 39.

3 Там же. С. 38.

4 Там же. С. 39.

5 Там же. С. 71.
Вдумаемся в эти слова. Иностранный представитель,
обращаясь к носителю идеи русского патриотизма, защит-
нику достоинства России, говоря о чисто внутренних делах —
взаимоотношениях российских генералов, руководителей
русских армий, запросто заявляет, что они, т.е. иностран-
цы, могут, если будет признано полезным, «свалить» одного
из командующих.

И Деникин не оскорбляется, считая такой подход, ви-
димо, нормальным, и отвечает по-деловому, буднично:

«Я ответил:

— Нет. Я просил бы только повлиять на изменение от-
ношений его к Добровольческой Армии.

— Хорошо, тогда будем разговаривать»1.

Как уже констатировалось, Краснова «свалили».

«Наивность» Деникина прошла быстро, разобраться в
политике союзников было нетрудно. «Мир за счет России» —
так он определяет суть политики западных держав* 2.

По томам «Очерков» рассыпано множество эпизодов,
показывающих своекорыстие союзников, их полное прене-
брежение интересами России и самим Деникиным, их ма-
ленькие хитрости, направленные на то, чтобы упрочить
свое влияние в различных регионах страны.

Эти эпизоды говорят об унижении, подчинении, про-
сьбах, надеждах на помощь, обидах, горечи.

Деникин не раз обращается к конфликту вокруг Даге-
стана, разразившемуся весной 1919 г., когда части Добрар-
мии стали продвигаться вдоль Каспийского побережья к
югу.

В марте 1919 г. из Лондона пришел ультиматум («в
форме угрожающей», как пишет Деникин)3. Добровольчес-
кой армии предписывалось не вступать в Дагестан. Прави-
тельство Его Величества рассматривало действия Добрар-
мии «с большим неудовольствием», давало Деникину пря-
мые наставления и без обиняков предупреждало, что Анг-
лия «откажет ему в своей поддержке и остановит отправку
ныне посылаемых запасов»4 5.

28 мая Деникин получил через английскую миссию те-
леграмму военного министра Черчилля. «Занятие Дербента
генералом Деникиным не способствует установлению мира
на Кавказе»3. Но дело недовольством не ограничилось. На-
чальнику Петровского отряда деникинцев было попросту

'Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 71.

2 Там же. С. 34.

3 Там же. С. 132.

4 Там же. С. 132-133.

5 Там же. С. 134.
предписано «от имени правительства Его Величества отвес-
1и войска к северу». Тогда же азербайджанскому и грузин-
скому правительствам было сообщено, что Англия (!) уста-
нннливает демаркационную линию между войсками Дени-
кина и «кавказскими государствами». Характерны формули-
ровки этого письма ген. Корри, «командующего британски-
ми силами Закавказья»: «От имени пр-ва Его Величества в
Цондоне решено...». «Генерал Деникин получил указа-
ния...»1 Деникин узнал об этом только через месяц, и то
не от англичан1 2.

Грузинское меньшевистское правительство, проявляя за-
хватнические тенденции, оккупировало Сочи. Когда До-
нрармия, наступая к югу вдоль Черноморского побережья,
продвинулась к Сочи, Деникин 3 февраля 1919 г. получил
через английского ген. Бриггса ноту ультимативного харак-
icpa: «Я получил указание Военного Министерства предло-
жить Вам немедленно прекратить операции против Сочи».
Бриггс грозил «задержать (или отменить) помощь оружием,
снаряжением и одеждой»3.

О поразительной бесцеремонности союзников ярко сви-
не гельствует такой эпизод. Летом 1919 г. при ген. Юдениче
на северо-западе России существовало Политическое сове-
щание. По ряду соображений англичане решили образовать
him «правительство». В «Очерках» о создании правительства
рассказывается так:

«28 июля помощник английского военнаго представите-
ля в Прибалтике генерал Марч собрал к себе в Ревеле чле-
нов Политического совещания и особо приглашенных им
ниц и в формах необыкновенно грубых... предложил им в
ючение 40 минут образовать в своем составе правительство
< енеро-Западной области — по распределению им состав-
ленному».

«...Созданное таким необычным способом «демократи-
ческое» правительство объявило на другой день о своем су-
ществовании эстонскому правительству и союзным мисси-
ям...»4

Острые столкновения с союзниками произошли в Одес-
се, куда высадились французские войска. Там же находи-
лись отряды украинской Директории и части Добрармии.

В первых числах февраля 1919 г. Петлюра и др. члены
Директории обратились к французскому командованию в
Одессе с письмом: «Директория отдает себя под покрови-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 135.

2 Там же.

1 Там же. С. 158.

4 Там же. С. 222-223.
тельство Франции и просит представителей Франции взять
на себя руководство управлением Украиной в областях
военной, дипломатической, политической, финансовой и
судебной...»1 Французы со своей стороны заигрывали с Ди-
ректорией, поддерживая и Добрармию. Деникин характери-
зует эти действия крайне резко.

«Весь этот сумбурный период, вся сложная и подчас не-
достойная игра... приобретала какое-то трагикомическое со-
держание.

Свадьба на погосте».

Русская власть (Добрармия) испытывала «на каждом
шагу своеволие и гнет, подчас оскорбительное отношение
французскаго командования».

«Французское командование, — с нескрываемой обидой
пишет Деникин, — не сочло нужным даже предупредить
меня о готовящейся эвакуации Одессы. Я узнал об этом
тяжелом событии только 26 марта»1 2 3.

Не случайно сам Деникин и его офицеры не без зло-
радства писали и говорили о поражениях, понесенных со-
юзниками в открытых боях с большевиками.

Поведав о нежелании французских солдат в Одессе вое-
вать с большевиками, автор «Очерков» пишет о поражении
союзников под Березовкой (март 1919 г.). «Атакованные
большевиками, они начали безпорядочное отступление, ос-
тавив 6 орудий, 5 танков, бросая раненых, обозы и амму-
ницию...»*

Изложено по-солдатски скупо, но за холодной сдержан-
ностью проглядывает насмешка бывалого воина над ар-
мией, которая отступая, бросает раненых и обозы.

Интересен и известный эпизод с высадкой советского
десанта в Энзели в 1920 г.

В «Очерках» об этом рассказывается так: когда больше-
вики «сделали внезапную высадку, сильный английский
отряд, занимавший Энзели, обратился в поспешное отступ-
ление; к англичанам вынуждены были присоединиться и
наши флотския команды. Один из участников этого отступ-
ления, русский офицер писал впоследствии о чувстве неко-
тораго морального удовлетворения, которое испытывали
"мы жалкие, и беспомощные среди англичан", при виде
того, как "перед кучкой большевиков, высадившихся и пре-
градивших дорогу в Решт, войска сильной, могущественной
британской армии драпали вместе с нами..."»4.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 35.

2 Там же. С. 42, 54.

3 Там же. Т. V. С. 44.

4 Там же. С. 352.
Особое негодование у автора «Очерков» вызвало то, что
французское командование признало наличие революцион-
ного духа, боевых качеств и народной поддержки у боль-
шевиков.

Он ругательски ругает командующего французскими
войсками в Одессе, генерала д’Анзельма, который доносил
• в Париж, что большевизм движение народное и больше-
ницкия войска по своим боевым качествам напоминают
французский времен великой революции»1.

Досталось и более высокому французскому начальству
ui «переоценку большевицких сил»1 2.

Полковник Энкель (бывш. русский военный представи-
1саь в Сербии, побывавший в ставке генерала Франше
д'Эспре) писал Деникину (в марте 1919 г.), что по мнению
французов, красные в боях под Николаевом и Херсоном
• проявили качества, присущие лишь первоклассным вой-
скам. Двинутыя против них танки не произвели никакого
днечатления и, несмотря на огромныя потери противника,
(>ыли им в большей части захвачены.

Красные в занимаемых ими пунктах поддерживают
строжайший порядок. Французов особенно поразил тща-
1ельно, по их словам, проверенный ими факт, что в Киеве,
после царившей там анархии, полный порядок был восста-
новлен в 24 часа»3.

Именно здесь французы попали в точку. Именно здесь
они оказались правы. И именно их правота так больно за-
дела лидера белого движения.

Автор «Очерков» буквально поносит французов, не
стесняясь в выражениях. Политику Франции он называет
«роковой для нас»4.

Рассказывая о прибытии в Севастополь генерала Фран-
те д’Эспре, Деникин пишет: «Прием им военно-морских
начальников и членов правительства отличался грубостью.
Он говорил раздраженно о "постыдном поведении русских
офицеров".., о русской интеллигенции и буржуазии, кото-
рая "прячется за спины союзников(!)". Предупреждал, что
"русские не должны думать, что союзники будут воевать за
них, а должны сами идти на фронт..."»5

Заключительная фраза автора — просто крик души:
«Мы, русские, сами знали хорошо свои вины, но что —

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 44.

2 Там же. С. 69.

3 Там же. С. 70.

4 Там же. С. 66.

5 Там же. С. 63.
какое соучастие, какое самопожертвование — что давало им
быть нашими судьями?»1.

И еще одна фраза:

«В эти дни нашего национального несчастья ответствен-
ными представителями Франции, казалось, было сделано
все, чтобы переполнить до краев чашу русской скорби и
унижения»1 2.

Так было и в других районах России, где действовали
интервенты. В «Очерках» рассказывается, в частности, о со-
перничестве германских и антантовских интересов в При-
балтике, соперничестве за счет интересов России. «...Герма-
ния и Согласие, Гоф Марч и фон-дер-Гольц-Бишов своди-
ли между собой исторические счеты, играя русскими голо-
вами и губя русское дело»3.

Немало горьких слов находится у Главкома ВСЮР в
адрес сопредельных государств, прежде всего Польши и Ру-
мынии.

Деникин высказывался за восстановление польской го-
сударственности в этнографических границах4 и вел с поль-
скими представителями переговоры, надеясь на активные
действия польской армии против Советов. Но в решающий
момент — во второй половине 1919 г. — польское руковод-
ство, по его мнению, не проявило достаточной активности,
вело сложную и двойственную политику. Польское прави-
тельство, как утверждается в «Очерках», избрало принцип:
«Нужно, чтобы большевики били Деникина, а Деникин бил
большевиков»5.

С искренней болью повествуется о том, как «Бессара-
бия была порабощена румынами»6, о марионеточном Сфа-
тул Церии, о деятельности румынских властей, о том мо-
ральном гнете, «которому подвергали Бессарабию продаж-
ная администрация и темная, грубая как нигде, военная
сила, явившаяся всевластным распорядителем жизни и
имущества бессарабов»7. Но (как это характерно для «Очер-
ков»), нарисовав объективную, хотя и пронизанную ис-
кренней болью, картину оккупации Бессарабии, автор тут
же допускает историческую натяжку, продиктованную
явным пристрастием. Он утверждает, что «против насильст-
венного захвата румынами Бессарабии из всех государств

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 63.

2 Там же. С. 65.

3 Там же. С. 229.

4 Там же. С. 175.

5 Там же. С. 178.

6 Там же. Т. 111. С. 27.

7 Там же. С. 29—30.
мира протестовала только... Украинская держава»1. (Ирони-
ческое отточие автора «Очерков») Но Деникин не мог не
шать, что Советское правительство неоднократно и на-
стойчиво протестовало против действий румынской воен-
щины, никогда не признавая законность оккупации Бес-
сарабии.

Негодует автор «Очерков» и на то, что западные друзья
требовали платы за поставляемое оружие. В сентябре
1919 г. «Маклаков телеграфировал из Парижа, что француз-
ское правительство вынуждено остановить отправку боевых
припасов...», если мы «не примем обязательство поставить
на соответствующую сумму пшеницу»* 2.

Но за всеми трениями, обидами, игрой самолюбий
нужно видеть основное, определяющее. Оно состояло в
том, что белогвардейские армии в огромной степени зави-
сели от иностранной поддержки. Без огромной помощи не-
посредственно военной (интервенционистские войска на
Севере, Дальнем Востоке, Кавказе, Украине, в Крыму,
Средней Азии, действия «союзных» военно-морских сил),
поставок оружия, боеприпасов, аммуниции и т.п. белое
движение никогда не получило бы и половины того разма-
ха, который оно приобрело в действительности.

Несмотря на все зигзаги и маневры в политике запад-
ных держав, их действия определялись двумя основными
моментами: максимально возможная помощь главным
силам, боровшимся против Советов и использование всех
каналов для политического и экономического внедрения в
различные области России.

Что касается помощи, то эта позиция была с предель-
ной ясностью выражена в мае 1919 г. в письме английского
военного министра Черчилля Деникину: «Мое министерст-
во окажет Вам всякую поддержку, какая в нашей власти,
путем доставки военного снаряжения и специалистов экс-
пертов»3.

Да, российская смута не укрепляла международное до-
стоинство державы. В случае победы Деникина до великой
и неделимой России было бы далеко. Западные державы и
Япония руководствовались своими геополитическими инте-
ресами.

Критикуя и подчиняясь, негодуя и показывая кукиш в
кармане, белые лидеры продолжали просить и принимать
помощь Запада, сотрудничать на принципах взаимоотноше-
ний всадника и лошади.

'Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 30.

2 Там же. С. 170.

3 Там же. С. 171.
«Военное снабжение продолжало поступать...»1

«Глава британской миссии ген. Хольман и его много-
численный штаб не отделяли совершенно русских интере-
сов от английских. В одном интервью ген. Хольман заявил:
"Находясь здесь, я считаю себя прежде всего офицером
штаба ген. Деникина, в котором должен работать на пользу
России...". И это не было только фразой. Он работал с
большой энергией, увлечением и пользой для нашего
дела»1 2.

Хольман, присланный Черчиллем в мае 1919 г., между
прочим, сохранил верность Деникину до конца, отплыв
вместе с ним из Феодосии в Константинополь в апреле
1920 г.

Одна тема не сходит со страниц «Очерков». Она бере-
дит душу, ранит сердце, заставляет тяжко задумываться.
Это тема всеохватывающей взаимной ненависти в россий-
ском обществе, разделившей его огненной межой, тема
злобы, вражды, жестокости, насилия.

Никуда от этого не деться — да, с момента Февраль-
ской революции происходила стихийная эскалация насилия
и жестокости, раскручивание спирали взаимного подозре-
ния и недоверия. На каждом шагу видны были проявления
ненависти, которая охватила солдат и матросов, с улюлю-
каньем срывавших погоны с офицеров; крестьян, пускав-
ших красного петуха в помещичьи усадьбы.

О народной ненависти к старому, обоснованной, но
принимавшей необузданные, варварские формы, Деникин
говорит непрестанно. Во время своего бегства из Быкова на
Дон, он видел «разлитую повсюду безбрежную ненависть»,
в которой «слышалось непосредственное, веками накопив-
шееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и вос-
принятая через революционных вождей истерия»3.

«Ненависть с одинаковой последовательностью и безот-
четным чувством рушила государственные устои, выбрасы-
вала из окна "буржуа", разбивала череп начальнику станции
и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек»4.

Слово «чернь» — матросская, солдатская, городская, рабо-
чая, крестьянская — стало у автора «Очерков» излюбленным.

К. Маркс называл действия французских якобинцев
«плебейским способом» борьбы с абсолютизмом и контрре-
волюцией5. Используя это выражение, можно сказать, что

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 162.

2 Там же. Т. II. С. 147-148.

3 Там же. С. 148.

4 Там же.

5 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 114.
крестьяне в России плебейским способом осуществляли аг-
рарную революцию, громя помещичьи усадьбы, изгоняя с
чадами и домочадцами из насиженных мест порой хороших
хозяев, не занимавшихся эксплуатацией, а являвшихся ква-
лифицированными агрономами, умелыми управляющими.
Плебейским способом расправлялись и рабочие с владель-
цами предприятий, толковыми администраторами, специа-
листами. Плебейский способ оттолкнул от революции зна-
чительную часть интеллигенции. Многие писатели, худож-
ники, артисты, ученые, врачи, учителя приняли революцию —
суровую, голодную — как зовущую к обновлению, откры-
вающую путь к подлинному творчеству, дающую возмож-
ность быть с народом, творить для него. Но для многих,
может быть, для большинства — революция стала злой ма-
чехой, предстала перед ними грязной, кровавой, несущей
одни лишь разрушения.

Ожидание революции, ее приход неизбежно рождает у
интеллигенции иллюзии. Она готовит революцию во имя
народа, представляя его благостным, чинным, преиспол-
ненным благодарности за дарованную ему свободу. Но
жизнь разбивает иллюзии. Народ предстает совсем не
таким, каким рисовался в умных книжках. Он сам берет
власть, сам пользуется ею по своему разумению, сам, по-
плебейски расправляется с теми, кого считает врагами. И
не сгибается в благодарственном поклоне перед интелли-
генцией, а, видя в ней «белую кость», смотрит на нее
хмуро и косо. Тем тяжелее для нее столкновение с жизнен-
ными реалиями, тем горше разочарование. В. В. Шульгин,
уже в февральские дни столкнувшийся с разъяренной тол-
пой, вышедшей из-под контроля массой, с потрясающей
искренностью и силой передал драматизм своих ощущений
происходившего, свое изумление, боль, и вспыхнувшую не-
нависть: «Солдаты, рабочие, студенты, интеллигенты, про-
сто люди... Живым, вязким человеческим повидлом они за-
лили растерянный Таврический дворец, залепили зал за
залом, комнату за комнатой, помещение за помещением...

С первого же мгновения этого потопа отвращение зали-
ло мою душу, и с тех пор оно не оставляло меня во всю
длительность "великой" русской революции. Бесконечная,
неисчерпаемая струя человеческого водопровода бросала в
Думу все новые и новые лица... Но сколько их ни было, у
всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-
дьявольски-злобное...

Боже, как это было гадко! Так гадко, что, стиснув зубы,
я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому
еще более злобное бешенство...
Пулеметов, вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал,
что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что
только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вы-
рвавшегося на свободу страшного зверя...

Увы — этот зверь был... его величество русский народ...»1
Революция, низвергающая старое, двигает историю впе-
ред. Но она не может быть праздником для всех. Для того,
кто свергнут, кто потерял свой достаток — это крушение.
Без этих коллизий не может быть революции. Но, видимо,
историки-марксисты, увлекаясь справедливой мыслью, что
революции — локомотивы истории, праздник угнетенных
и обездоленных, часто забывали о драмах и трагедиях по-
бежденных. И главное — о той цепи взаимного ожесто-
чения, которая тянется дальше и дальше и обагряется
кровью.

Массы стремятся к социальной справедливости, борют-
ся за нее. И если им не удается добиться осуществления
своих требований мирным путем — они прибегают к наси-
лию. Таков закон революции. Таков закон истории. Но на-
силие рождает насилие и потому прогрессивное развитие
осложняется потерями и драмами. Народ прав в своем
гневе. Но не всегда справедлив. Революция защищается, но
ее меч в пылу битвы рубит и невиновных.

В свою очередь, люди, до революции занимавшие более
или менее привилегированное положение, отвечали возрас-
тающей ненавистью, озлоблением, стремлением наказать
«обнаглевших хамов», «взбунтовавшуюся чернь».

Александр Блок, сам владелец сожженного крестьянами
поместья, в знаменитой статье «Интеллигенция и револю-
ция» (1918) глубоко и верно подметил причины, объясняю-
щие перехлесты революции, действие масс, ожесточавшие
интеллигенцию.

«Почему дырявят древний собор? Потому что сто лет
здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? —
Потому, что там насиловали и пороли девок; не у того ба-
рина, так у соседа.

Почему валят столетние парки? — Потому, что сто лет
под их развесистыми липами и кленами господа показыва-
ли свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку —
образованностью»1 2. Поэтому так правильны, хотя на первый
взгляд несовместимы, но на деле неразрывно слиты бло-

1 Шульгин В.В. Дни. 1920. М„ 1989. С. 181-182. (Отточия -
Шульгина.)

2 Блок А. Собр. соч., Л., 1982. Т. 4. С. 235.
конские слова: «Грустная злоба, черная злоба, святая
июба». Да, черная и святая...

Вся глубина трагедии заключалась в том, что каждая
противоборствующая сторона считала свою злобу — святой,
шобу противника черной...

Но вернемся к «Очеркам». Пройдем по залитым кровью
с границам.

Первый бой, первого кубанского («ледяного») похода До-
брармии. Бой под Лежанкой. Добровольцы врываются в
село. «Оно словно вымерло. По улицам валяются трупы.
Жуткая тишина. И долго еще ея безмолвие нарушает сухой
греск выстрелов: "ликвидируют большевиков". Много их...»1

Снова бой под Выселками. «Противник бежит. А справа
от мельницы слышится уже заглушенный сухой треск оди-
ночных выстрелов: идет, по-видимому, расправа.

Прости, Господи, виноватых и не осуди за кровь невин-
ных»1 2.

Вероятно, для Деникина действительно было непросто
нидеть кровь невинных жертв российской трагедии и он ис-
кренне просил прощения у Бога, осознавая свою ответст-
венность. Но не менее вероятно, что обращение к господу
богу было лишь не лишенной лицемерия данью традиции.
Сколько исторических деятелей совершали великие прегре-
шения, затем истово каялись... и опять грешили, опять кая-
лись и опять грешили.

А эпизоды беспощадных расправ рассыпаны по многим
страницам. Взяли (в марте 1918 г.) станицу Георгие-Афин-
скую. «Началось истребление метавшихся по всей станице
остатков большевиков, не успевших прорваться к Екатери-
подару»3.

Под Белой Глиной: «Дроздовский разстрелял много
пленных красноармейцев»4.

«Жуткое зрелище представляли длинные линии окопов —
по обе стороны дороги в станицу Тихорецкую — сплошь за-
валенные человеческими трупами...». Там был жестокий
бой. «...Когда окопы попали, наконец, в руки добровольцев,
пощады не было никому...»5

«Остатки большевицких войск» (в начале 1919 г. на Се-
верном Кавказе) «частью (3—4 тыс.) были настигнуты и за-
рублены севернее Кизляра»6.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. II. С. 237.

2 Там же. С. 243.

3 Там же. С. 281.

4 Там же. Т. HI. С. 168.

5 Там же. С. 175.

6 Там же. Т. IV. С. 111.
«Борьбу, и при том не всегда успешную, приходилось
вести против варварского приема раздевания пленных. Этим
особенно грешили казаки. Помню, какое тяжелое впечатле-
ние произвело на меня поле под Армавиром в холодный ок-
тябрьский день, после урупских боев, все усеянное белыми
фигурами (раздели до белья) пленных, взятых 1-й конной и
1-й Кубанской дивизиями...»1

Деникин пишет о жестоком отношении «красных» к
офицерам. Но отношение его к офицерам, служившим в
Красной Армии, отнюдь не было мягким.

В ноябре 1918 г. он отдал приказ, обращенный к офи-
церам, служившим в Красной Армии. «...Всех, кто не оста-
вит безотлагательно ряды красной армии, ждет ... полевой
суд Русской Армии — суровый и беспощадный»1 2.

Приказ, пишет Деникин, выполнялся по-разному. В ку-
банских походах расстрелы офицеров, служивших ранее у
красных, были «явлением постоянным»3. В дальнейшем, по
его словам, расстрелы стали реже, «распространяясь лишь
на офицеров-коммунистов»4.

«В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры боль-
шей частью также миловались, частично подвергались худ-
шей участи разстрелу. Бывали случаи, что пленные офице-
ры перебегали обратно на сторону красных»5 6.

«Что касается отношения к красному молодому офицер-
ству, т.е. к командирам из красных курсантов, то они знали,
что ожидает их, и боялись попасться в плен, предпочитая
ожесточенную борьбу до последнего патрона или самоубий-
ство. Взятых в плен... — разстреливали»°.

Как ни странно, в «Очерках» признается, что руководст-
во Красной Армии боролось против жестокости, призывая к
милосердию. В частности, цитируется приказ председателя
Реввоенсовета Троцкого (№ 64 от 24 ноября 1918 г.) о ми-
лосердии по отношению к пленным белогвардейцам.

«...Бронштейн составил лично воззвание:

"...Милосердие по отношению к врагу, который просит
пощады. Именем высшей военной власти в Советской рес-
публике заявляю: каждый офицер, который в одиночку или
во главе своей части добровольно придет к нам, будет осво-
божден от наказания. Если он делом докажет, что готов
честно служить народу, на гражданском или военном по-
прище, он найдет место в наших рядах..."

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 91.

2 Там же.

3 Там же. С. 92.

4 Там же.

5 Там же.

6 Там же.
...Под страхом строжайшего наказания запрещало раз-
сгрелы пленных рядовых казаков и неприятельских сол-
дат»1.

* * *

С тяжелым чувством закрываешь последнюю страницу
Очерков». Долгие годы наше сознание было фанатично
однозначным, наш взгляд зашорен. Мы восхваляли револю-
ционное насилие, романтизировали гражданскую войну.
• Мщенье и смерть всем царям-плутократам, всем паразитам
।рулящихся масс!» — сколько десятилетий эти слова, напи-
санные интеллигентнейшим человеком, ученым и поэтом,
не вызывали у нас и тени сомнения. Да, смерть паразитам
। рулящихся масс, своре псов и палачей — и никак иначе.
Теперь мы яснее понимаем трагедию народа, охваченного
социальной, политической, национальной рознью. Не забы-
вая и не преуменьшая подвига, совершенного народом,
шедшего на жертвы и смерть во имя своей веры, мы скло-
няем головы перед миллионами могил, скорбим о тех, кто
искренне заблуждался, размышляем о людях, которые не
( делали всего возможного для предотвращения или хотя бы
( мягчения взаимного ожесточения. Видеть в сложном явле-
нии, процессе и подвиг и трагедию — трудно. Видеть и по-
нимать мысли и чувства обеих сторон — еще труднее. Вряд
пи кто-нибудь сейчас — не по традиции, а всерьез, имея в
виду конкретную цель, будет петь: «Мщенье и смерть всем
нарям-плутократам!» Но не менее неумны и наивны те, кто,
романтизируя белую армию, поет с ресторанной эстрады:
• Не падайте духом, поручик Голицын, корнет Оболенский,
седлайте коня».

Изучение истории и практика жизни давно убедили
меня, что ее уроки — увы — не воспринимаются новыми
поколениями. Но пусть, заканчивая чтение трагических
«Очерков», каждый подумает: избави нас бог от новой рас-
при, новой смуты, новой гражданской, новых трагедий. Бог
богом, а только собственный разум, умение сдержать взрыв
тмоций, подавить злобу и ненависть могут уберечь от новых
трагедий. Пусть хоть когда-нибудь уроки истории не прой-
дут попусту.

* * *

Антон Иванович Деникин не подводит в «Очерках» ито-
гов, не делает выводов. Последние фразы последнего тома —
1рагически звучащая нота, порванная струна. Позади Рос-

1 Деникин А.И. Очерки... Т. IV. С. 93.
сия... Константинополь... Страшное известие: здесь, в Тур-
ции, убит ближайший друг и соратник Иван Павлович Ро-
мановский...

«Судьбе угодно было провести меня и через это испыта-
ние.

Тогда, впрочем, меня ничто уже не могло волновать.
Душа омертвела.

В этот вечер я с семьей и детьми генерала Корнилова
перешел на английское госпитальное судно, а на другой
день на дредноуте «Мальборо» мы уходили от постылых бе-
регов Босфора, унося в душе неизбывную скорбь»1.

1991—1996 г.

1 Деникин А.И. Очерки... Т. V. С. 365.
Ill

He притемнят
ту память годы —
Она начертана огнем.
Тот подвиг был, и были оды
И песни сложены о нем.

А. Твардовский

О массовом сознании в годы войны

Поля отшумевших битв стали полями ожесточенных
идеологических сражений. Великая Отечественная война
более полувека вызывала и вызывает жаркие споры. Сторо-
ны в них придерживаются различных, большей частью по-
лярных, суждений. Одержав победу в мае 1945 г., СССР в
дальнейшем по меньшей мере дважды фактически оказы-
вался в роли побежденного. Я имею в виду в данном случае
не экономическое и политико-идеологическое поражение в
«холодной войне», а исторические оценки минувшей миро-
вой войны. Первый раз это произошло тогда, когда запад-
ные политики и публицисты преуспели в принижении роли
СССР в войне, добившись преобладания в большинстве
стран соответствующих клише. Второй раз — когда полити-
ки, публицисты и известная часть историков бывшего
Союза в конце 80-х — начале 90-х годов сами стали на путь
сознательного приуменьшения, а часто и дискредитации
значения победы СССР над фашизмом, добившись утверж-
дения в сознании некоторых слоев населения, особенно мо-
лодежи, новых, крайне далеких от исторической истины
стереотипов.

Данная статья представляет собой попытку разобраться
в сложном и противоречивом настрое народа, вопреки
всему выигравшего тяжелейшую в его истории войну.
Иными словами, речь пойдет о понятиях, которые еще не-
давно именовались «источниками победы», «народной вой-
ной», «истоками народной силы» и т.п.

Статья не удовлетворит тех, кто полвека спустя после
окончания войны предпочитает видеть только огни празд-
ничных салютов и слышать звуки золотистых фанфар. И
тех, кто уже привык повторять слова о преступном, нелеги-
тимном режиме, который бездарно одержал победу, о наро-
де, который, мол, роптал, но, подгоняемый голодом, стра-
хом, плеткой, шел грудью на вражеские дзоты или дни и
ночи не отходил от уральских мартенов. Ясно, что подходы
и оценки здесь обозначились совершенно противоположные
и непримиримые. Но давно настало время спокойно и не-
предвзято взглянуть на узловые проблемы истории Великой
Отечественной. Определить, прежде всего, что же в конце
концов помогло нам одержать верх над гитлеризмом, спасти
себя и все человечество от страшной угрозы.

О закономерности победы СССР, истоках его могущест-
ва создана в послевоенные годы поистине гигантская лите-
ратура. В бесчисленных книгах и статьях на эту тему есть,
разумеется, немало правильных положений. Но, к сожале-
нию, долгие годы проблема толковалась задогматизирован-
но, казенно, стандартно, выделялись лишь ее положитель-
ные стороны. Одни и те же мысли, факты, даже фразы — о
незыблемой дружбе народов, руководящей роли партии, не-
сокрушимой мощи социалистической экономики, прочнос-
ти советского строя и т.д — перекочевывали из одной ста-
тьи, книги, учебника в другие. В результате были утрачены
и научно-доказательная линия, и эмоциональное воздейст-
вие на людей.

В конце 80-х — начале 90-х годов широкое распростра-
нение получили противоположные взгляды, когда путем
одностороннего подбора фактов о военных поражениях и
неудачах, выпячивания ошибок, просчетов, недостатков,
при помощи некорректных подсчетов людских потерь, деге-
роизации ранее прославлявшихся летчиков, танкистов, пар-
тизан, подпольщиков и т.д., и т.п. вопрос об источниках
победы, по существу, стал вообще замалчиваться. Все, что
ранее считалось позитивным, было обращено в негатив, сам
факт победы над фашизмом оказался затушеванным и сма-
занным рассуждениями о пороках системы, напрасных жер-
твах, о народе, воевавшем и трудившемся под дамокловым
мечом ГУЛАГа.

Конъюнктурные перепады в освещении истории войны
нанесли серьезный вред ее научному, объективному изуче-
нию. Во всяком случае, вопрос о том, почему же СССР ус-
тоял в жесточайшей схватке с безусловно мощным, велико-
лепно вооруженным, прекрасно организованным, накопив-
шим опыт ведения современной войны противником, оста-
ется открытым.

Новые подходы к исследованию этой важной проблемы
еще не разработаны. Между тем, установить параметры, оп-
ределившие преимущество СССР, можно только в сопостав-
лении с соответствующими параметрами в других воевавших
странах — при обязательном конкретно-историческом ана-
лизе.

В доперестроечной литературе доминировала мысль об
особых, присущих только советскому строю и советской
стране качествах и преимуществах. Успешная работа эконо-
мики, проявления мужества на фронте и самоотверженного
труда в тылу, поддержка большинством народа политики го-
сударственного руководства — все это изображалось не
иначе, как доказательство силы и могущества советской, со-
циалистической державы, коммунистической партии. При
этом оставались в тени достаточно элементарные положе-
ния о том, что патриотизм народных масс, эффективность
военной экономики, стойкость солдат и мастерство команд-
ного состава имели место и в большинстве других стран —
участниц мировой войны, причем как союзников СССР,
так и его противников. Поэтому представляется целесооб-
разным не только приводить показатели военной промыш-
лспности СССР, не просто сравнивать их с аналогичными
показателями по Германии, США, Англии, но и путем кон-
кретного анализа определить, в чем заключались преимуще-
ства (а в чем и слабости) Советского Союза как воюющей
стороны.

Особый характер Отечественной войны

СССР воевал с фашизмом в с^юзе с рядом других госу-
дарств. У всех была общая цель — разгромить гитлеровскую
Германию, фашистскую Италию и их сателлитов. Но при
мом характер войны, которую вел Советский Союз, имел
существенные отличия. Я имею в виду прежде всего сте-
пень, как стало модно теперь говорить, судьбоносности,
степень угрозы со стороны фашистского блока для разных
стран. Конечно, фашизм угрожал всем государствам и наро-
дам. Но степень угрозы была отнюдь не одинакова. Одни
пароды (евреи, цыгане) были обречены на физическое
уничтожение. Над другими народами (поляки, чехи) навис-
ла явная угроза насильственной ассимиляции.

Малые государства Европы (Бельгия, Голландия, Дания)
превращались в германские протектораты. Для таких госу-
дарств, как Англия, Франция, США поражение во второй
мировой войне означало коренное изменение соотношения
сил в мире, передел геополитической карты, потерю части
собственных территорий, колоний, зон влияния, рынков
сырья и сбыта. Но, несомненно, они на данном историчес-
ком этапе сохранили бы и в случае поражения националь-
ную независимость и основы своего социально-политичес-
кого устройства.

Иное дело Советский Союз. Для его народов поражение
в войне с фашистской Германией означало бы как нацио-
нально-государственную, так и социальную катастрофу. По-
ражение неизбежно вело к отторжению многих территорий
и раздроблению СССР, превращению ряда регионов в коло-
низационное поле с насильственной германизацией одной
части населения и переводом в разряд неполноценных
граждан, порабощением и истреблением — другой его
части.

Приведу в этой связи выдержку из изданной в ФРГ
книги: «При подготовке "войны мировоззрений" против Со-
ветского Союза имелось в виду нечто большее, чем военно-
техническое планирование. На совещании командного со-
става 30.3.1941 г. Гитлер не оставил никаких сомнений в
том, что речь идет о "борьбе на уничтожение". В соответст-
вии с этим в военных директивах говорилось, что война
против России должна вестись "с неслыханной жестокос-
тью". Верховное командование вермахта уже в марте 1941 г.
заявило о своем согласии с тем, что рейхсфюрер СС будет
"самостоятельно и под личную ответственность" выполнять
"особые задания фюрера" в районе боевых действий сухо-
путных войск. За действия против "вражеских гражданских
лиц", говорилось в указе о введении военного судопрои-
зводства от 13.5.1941 г., "не будет обязательного преследова-
ния, даже если деяние является военным преступлением
или проступком"... В планах по хозяйственной деятельности
и продовольственному снабжению в захваченных областях
для многих миллионов людей была предусмотрена голодная
смерть: "При этом, несомненно, будут голодать десятки
миллионов людей"1. "Несколько десятков миллионов чело-
век на этой территории станут лишними и умрут или будут
вынуждены переселиться в Сибирь"»1 2.

Таким образом, совершенно очевидно, что для совет-
ских людей речь шла о самой судьбе их страны, о том, жить
нашему Отечеству или не жить.

Не исключено, что какие-то территории СССР могли в
случае поражения в войне сохранить видимость независи-
мости. Но во всех случаях неизбежным было коренное из-
менение социально-экономических и политических поряд-
ков, существовавших в канун войны. Иными словами, речь
шла не только о полном национально-государственном, но
и о социальном крушении. Такая перспектива была очевид-
на большинству советского народа. Та массовая поддержка
партийно-государственному руководству, которую проде-
монстрировал в ходе войны народ, свидетельствовал о том,
что он в большинстве своем готов бьш на любые жертвы
ради спасения Отечества от краха и уничтожения, защиты
своего права на выживание и не желал перемены строя.

В то же время довольно значительное по сравнению с
другими странами число коллаборационистов на оккупиро-
ванных территориях свидетельствовало о сепаратистских
тенденциях среди ряда национальностей, а также о наличии
социально-политической оппозиции.

Что защищали советские люди

Для большинства же граждан сложившийся к началу
войны социально-политический строй представлялся леги-
тимным (юридически он закреплен был принятием Консти-
туции и всеобщими выборами, психологически — уверен-
ностью в прочности государства, до той поры одерживавше-

1 Заседание госсекретарей от 2.5.1941 г.

2 «Экономический штаб Ост» от 23.5.1941 г.; Война Германии
против Советского Союза 1941—1945. Документальная экспози-
ция. Берлин, «Аргон», 1992. С. 41 (на рус. яз.).
io победы над своими врагами, и убежденностью в справед-
ливости поставленных этим государством целей).

Для большинства образ жизни, несмотря на тьму недо-
статков, которые не могли пройти мимо глаз каждого, и
попреки царившей обшей бедности, представлялся справед-
ливым. Уравнительные тенденции вызывали симпатии
большинства. Резкое имущественное неравенство (мы хоро-
ню видим это в нашей сегодняшней действительности) не-
избежно катализирует социальную напряженность. В пред-
военные годы людей богатых, заметно отличавшихся своим
уровнем жизни от средней массы, было сравнительно не-
много. И уж, во всяком случае, мало кто стремился выста-
вить свое богатство напоказ. Конечно, муки Остапа Бенде-
ра, добывшего в самом начале 30-х годов заветный милли-
он и не имевшего возможности его достойно истратить,
iumctho гиперболизированы. Однако сама постановка во-
проса чуткими к жизни писателями-сатириками примеча-
1сльна.

Вошедшие в быт социальные достижения — бесплатное
образование, медицинское обслуживание, практически бес-
платное жилье и т.д., и т.п. — были наглядны, убедительны.

Общий же низкий уровень жизни объяснялся, в общем,
без особого труда: народ совершил в отсталой стране вели-
кую, справедливую революцию, уничтожил господство экс-
плуататоров, отбил натиск империалистов, преобразовал
сзрану, создав современную индустрию. Все это требовало
больших усилий и затрат, тем более при непрестанных вра-
жеских происках, но делалось во имя понятной и достой-
ной цели — построения общества социальной справедли-
вости.

Массовому сознанию импонировало то, что во всех зве-
ньях государственного, партийного, хозяйственного руко-
водства преобладали представители трудовых слоев, которые
получили реальную возможность «выйти в люди» — в офи-
церы и генералы, в профессора и доценты, стать советски-
ми и партийными работниками, руководителями фабрик и
шподов.

Несомненно, людям импонировали отсутствие явной
безработицы и всемерно демонстрировавшееся уважение к
людям труда, к их производственным достижениям, почет,
которым окружали ударников, стахановцев.

Таким образом, поддержка большинством народа пар-
тийно-государственного руководства имела достаточно оп-
ределенную социально ориентированную материальную и
нравственную основу.

На эту основу опиралось и политико-идеологическое
восприятие окружающей действительности большинством
советских людей.
Интернационализм и национальная идея

На протяжении почти двух десятилетий основой идеоло-
гического воспитания в СССР служили идеи пролетарского
интернационализма. В системе народного образования, л
общественных организациях, средствах массовой информа-
ции широко пропагандировались мысли о неизбежности по-
беды социализма во всем мире, о том, что СССР является
оплотом трудящихся всех стран в их борьбе против эксплу-
ататоров. Эти идеи проникли в сознание широких масс, и
готовность выступить в поход, чтобы «землю в Гренаде
крестьянам отдать», была достаточно велика. Идеи освобож-
дения народов всей планеты от векового гнета, идеи равен-
ства и братства трудящихся упали на благодатную почву —
вера в историческую миссию России, призванной способст-
вовать благу других народов, была традиционно сильной.

Со второй половины 30-х годов на первый план в идео-
логической работе выступили идеи государственно-полити-
ческого характера. Вместо прежней «Песни о Коминтерне»,
бывшей одной из самых популярных в начале 30-х годов,
страна запела «Песню о Родине». В центре патриотического
воспитания оказалась Родина в широком смысле слова, как
понятие, объединяющее все народы страны. Ядром Родины
была Русь, сплотившая все народы в нерушимый союз. Ши-
роко пропагандировалась мысль о совместной борьбе всех
народов страны против иноземных захватчиков, об их ис-
конной дружбе.

Через страницы книг и ленты кинофильмов на равных
проходили как символы славы и русские А.Суворов, М.Ку-
тузов, и украинец Б.Хмельницкий, и грузин П. Багратион.

Правда, далеко не всегда общероссийский патриотизм
сочетался с патриотизмом отдельных народов, и на почве
оценки различных исторических событий и деятелей возни-
кало немало противоречий и коллизий. Многие националь-
ные восстания, выступления против царской империи не
укладывались в общую схему. Порой не «состыковывались*
и тенденции государственно-патриотические с тенденциями
революционными.

Несмотря на несомненные сложности и трудности, в
массовом сознании преобладала цельная идейно-политичес-
кая концепция.

Во-первых, возник естественный сплав идей интернаци-
онализма и патриотизма. Любовь к Родине базировалась не
на высокомерии и презрении к другим народам, а на стрем-
лении к дружбе, равноправию, на уважительности, желании
помочь им встать на путь национального и социального
раскрепощения.
Возможность и эффективность сочетания национального
и интернационального убедительно показали испанские со-
бытия 1936—1939 годов. СССР помогал республиканской
Испании, борясь против итало-германской агрессии, укреп-
ляя тем самым собственную безопасность. Но одновремен-
но поддержка республиканской Испании способствовала ук-
реплению испанской компартии, порождала надежды (не
оправдавшиеся) на социалистические преобразования на
Пиренеях.

То же самое можно сказать и о боях на Халхин-Голе в
1939 г., и об освобождении Западной Украины, Западной
Белоруссии, Бессарабии, о вхождении Литвы, Латвии, Эсто-
нии в состав СССР. В сознании народа все эти события
воспринимались и как укрепление СССР, и как освобожде-
ние зарубежных братьев от капиталистического гнета.

В первые годы войны революционная нота оказалась
несколько приглушенной. Но в дальнейшем она приобрела
новое звучание, нараставшее буквально с каждым месяцем.
Смещение акцентов не изменило ее общей направленности.
Речь шла об освобождении народов от фашистского ига, о
решающей роли СССР в спасении всего человечества. Уси-
ление этой линии не противоречило государственно-патри-
отическому направлению. Напротив, сплав становился еще
более прочным, ибо победа СССР, возрастание его роли на
мировой арене как нельзя более подчеркивали величие и
мощь советского государства.

В то же время в массовом сознании произошло сочета-
ние патриотизма отдельных народов с патриотизмом обще-
союзным. Это отнюдь непростое сочетание осуществилось
благодаря наличию общего знаменателя — Советской власти.

Чаще всего встречающийся ответ — мы просто защища-
ли Отечество, Россию от чужеземного вторжения — в целом
правилен, но, на мой взгляд, неполон. Чувство защиты
своего Отечества, своего очага свойственно практически
всем народам. Но применительно к СССР этот вопрос нуж-
дается в серьезном уточнении.

Возникла своего рода триада — патриотизм отдельных
народов, признание Руси старшим братом, «чувство семьи
единой». Этот сплав оказался для той поры самым надеж-
ным. Защищая собственный народ, одновременно вместе с
другими народами защищали единую Родину, Советский
Союз, в составе которого узбеки и таджики, татары и чува-
ши обрели свою государственность, создали промышлен-
ность и культуру.

В конце войны сталинские депортации калмыков, крым-
ских татар, чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев и
других сильно подорвали доверие к национальной политике
руководства страны. Однако, как бы ни было справедливым
наше возмущение сталинскими бесчинствами, нельзя забы-
вать и того исторического факта, что депортации осущест-
влялись под флагом возмездия за пособничество фашист-
ским оккупантам. На волне тогдашней всеобщей ненависти
к фашистским захватчикам в определенной мере удалось
самортизировать негативное воздействие этих безусловно
противоправных и аморальных акций Сталина—Берии.

Таким образом, сочетание различных направлений при
формировании массового сознания оказалось эффективным.

Интересно проследить сочетание этих направлений по
докладам и приказам Сталина. Эти документы являлись
идеологическими ориентирами и учитывали наиболее при-
емлемые, близкие для широких масс понятия. Элементар-
ная логика подсказывает, будь эти идеи чужды народу, Ста-
лин не стал бы повторять их в момент, когда сплочение
масс для защиты близких им ценностей и понятий явилось
жизненной необходимостью.

Во время войны Сталин никогда не отказывался от под-
черкивания социалистического характера существовавшего в
стране строя, от напоминаний о достижениях революции и
социалистического строительства.

3 июля 1941 г. в первой же военной речи Сталина под-
черкивалась мысль о единстве народов страны на револю-
ционно-политической основе. «Враг, — говорил Сталин, —
ставит своей целью восстановление власти помещиков, вос-
становление царизма, разрушение национальной культуры и
национальной государственности... свободных народов Со-
ветского Союза»1. 6 ноября 1941 г. он снова говорил о силе
и прочности советского строя, о «нашем социалистическом
государстве»1 2. Партию гитлеровцев Сталин критиковал с
коммунистических позиций, называя ее партией «империа-
листов», притом наиболее хищнических и разбойничьих им-
периалистов среди всех империалистов мира. Снова с соци-
альных позиций он критиковал гитлеровцев 1 мая 1942 г.,
говоря о немецких банкирах и плутократах, реакционерах —
крепостниках3. (В дальнейшем критика социально-полити-
ческой сущности гитлеризма уже выходит из сталинского
обихода.)

6 ноября 1941 г. Сталин резко упомянул реакционный
российский царский режим, попиравший права рабочих,
интеллигенции, права народов, устраивавший «средневеко-
вые еврейские погромы»4.

1 Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. М., 1952. С. 13.

2 Там же. С. 22, 27.

3 Там же. С. 51.

4 Там же. С. 28.
Можно констатировать, что положения о советском со-
циалистическом строе, его достижениях последовательно
проходили через сталинские материалы в течение всей
войны1. Пожалуй, к концу войны эта направленность уси-
лилась. В ноябре 1944 г. Сталин высказался в духе, привы-
чном для предвоенных лет и торжественных праздничных
докладов: «Социалистический строй, порожденный Ок-
тябрьской революцией, дал нашему народу и нашей армии
великую и непреоборимую силу»1 2.

Подчеркнем, что во время войны идеологическим руко-
водством не раз предпринимались шаги, чтобы умерить лю-
бование старой Россией. Когда весной 1942 г. известный
поэт Илья Сельвинский опубликовал стихотворение «Рос-
сия», вскоре появилась суровая отповедь в «Правде». Стихи
критиковались за увлечение стариной, воспевание патриар-
хальности.

Не слишком заботясь (в данном случае) о мнении за-
падных союзников, Сталин вспоминал и об иностранных
интервентах, войсках Антанты в годы гражданской войны3.
Добавим, что стихи и песни о героических делах в 1918—
1922 гг. непрерывно звучали по радио во время всей войны.

В социально-политическом контексте следует рассмат-
ривать и многочисленные высказывания о дружбе народов,
рожденной советским строем, о советском патриотизме.
«В советском патриотизме, — заявлял Сталин, — гармони-
чески сочетаются национальные традиции народов и общие
жизненные интересы всех трудящихся Советского Союза»4.

Отчетливо и сильно в выступлениях Сталина проявилось
и выделение особой роли русского народа. Можно совер-
шенно точно определить время появления данного тезиса.
Это — самый тяжелый, критический момент войны — но-
ябрь 1941 г. Если в речи 3 июля роль русских никак не вы-
делялась, то 6 и 7 ноября Сталин уже говорил о «великой
русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и
Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайков-
ского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и
Сурикова, Суворова и Кутузова»5. Напомнив о «мужествен-
ном образе наших великих предков», Сталин включил в их
перечень только русских полководцев6.

1 Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского
Союза. С. 42, 78, 116—117, 118 и др.

2 Там же. С. 114.

3 Там же. С. 42, 88.

4 Там же. С. 160-161.

5 Там же. С. 30.

6 Там же. С. 40.
Идеи о выдающейся, ведущей, особой роли русского на-
рода получали в ходе войны все большее значение и звуча-
ние. Они неизменно развивались во всей пропагандистской
деятельности. В концентрированной форме это было выска-
зано Сталиным в выступлении на приеме в честь команду-
ющих войсками 24 мая 1945 г.

Понятие «старший брат», назойливо и не всегда тактич-
но распространявшееся официальной пропагандой, видимо,
вызвало в дальнейшем негативную реакцию многих наро-
дов. Однако в годы войны жизненные реалии, показываю-
щие решающий вклад русского народа в достижение побе-
ды, были у всех перед глазами и не вызывали тогда отрица-
тельных эмоций. Понятие «старший брат» в военную пору
не было ни в коей мере оскорбительным для других.

Огромное и нараставшее значение в годы войны имела
сталинская идея освобождения народов от гитлеризма. Вы-
сказанная вначале как одна из главных целей войны эта
идея по мере приближения Советской Армии к границам
СССР и вступления ее в пределы восточноевропейских
стран наполнялась реальным, конкретным содержанием.

Отметим попутно, что с самого начала войны в пропа-
гандистском спектре преобладающее значение имела идея
славянского единства. Это единство было в народе весьма
популярно и представлялось достаточно реальным, ибо
большинство славянских стран оказалось порабощенным
гитлеровцами. Исключение составляли Болгария и Слова-
кия, но в Словакии в 1944 г. вспыхнули широкие антифа-
шистские восстания, а в Болгарии значительное партизан-
ское движение облегчило в сентябре того же года бескров-
ное вступление советских войск. Таким образом, единство
славян имело прочную базу и единую цель.

Следовательно, ответ на вопрос: что защищали совет-
ские люди? — включает в себя широкий спектр положений,
отражающих социально-политическое, идеологическое и на-
циональное своеобразие СССР.

В таких странах, как Германия, Япония, с одной сторо-
ны, и Франция, Великобритания — с другой, в военную
пору в той или иной мере доминировала национальная
идея, хотя, разумеется, в каждой из них она понималась и
трактовалась по-разному. В США оказалась действенной
идея государственного патриотизма. Для СССР с его уни-
кальным многообразием и спецификой социально-полити-
ческого развития необходима была иная модель, необходи-
мым стало наличие и слияние различных линий и направ-
лений. Эта модель — безусловно, грубая и несовершенная —
возникла за двадцатилетие, предшествовавшее войне, и вы-
держала военные испытания, еще более укрепившись в те
суровые годы.
Поэтому на фронте и в тылу достойно проявляли себя
дети русских дворян, бывших предпринимателей, предста-
иители старой интеллигенции («за Россию»), дети репрес-
сированных коммунистов («за революционную идею»),
представители разных народов («за свои республики в со-
ставе Союза»), большинство — за нелегкую, но обеспечи-
вавшую относительное равенство и социальную защиту
жизнь («за Советскую власть и ее достижения»).

На этой основе формировалось отношение к фашизму.
Фашистский агрессор — враг, стремящийся поработить и
уничтожить Россию. Фашизм — расизм, поставивший зада-
чу поработить все народы СССР, считая их низшей расой.
Фашизм — враг революции, задушивший коммунистов в
Германии, республику в Испании. Фашизм ведет войну
против СССР, стремясь не только уничтожить его как го-
сударство, но и ликвидировать его общественно-политичес-
кий строй. Фашизм добивается мирового господства, тем
самым подрывая революционное движение и перспективы
перехода к социализму во всем мире. Все это были не
только пропагандистские лозунги, но и убеждение десятков
миллионов людей.

Вот почему народы СССР, практически все слои насе-
ления восприняли войну против фашизма как войну спра-
ведливую, Отечественную. «Никогда еще 180 млн жителей, —
с полным основанием отмечал французский военный исто-
рик Робер Гудима, — населяющих 22 млн кв. км советской
территории, не были столь тесно связаны общей судьбой.
Никогда еще представители различных профессий не были
так крепко спаяны, как в эту войну. Рабочий на заводе,
крестьянин в поле, выдающийся писатель и художник, ар-
тист армейского театра, священник, стоящий во главе парти-
зан, все — мужчины и женщины как в тылу, так и на
фронте и даже за линией фронта — все работали для побе-
ды»1.

Сталинские репрессии

Отмечая бесспорно справедливый характер войны, по-
пытаемся понять его на фоне уникальной социально-поли-
тической ситуации в СССР. Раскулачивание и выселение
части сельского населения в северные и восточные районы,
массовые репрессии 30-х годов, создание обширной импе-
рии ГУЛАГа имели тяжелейшие последствия. Значительная
масса дееспособного населения была в прямом смысле фи-

1 Цит. по кн.: «Великий подвиг советского народа». М., 1975.
С. 210.
зически уничтожена. (Численность расстрелянных, погиб-
ших от холода, недоедания, болезней в лагерях и в ходе де-
портаций, а также в результате голода 1932—1933 гг. в селах
и деревнях до сих пор нельзя признать окончательно уста-
новленной. Опубликовано множество различных цифр, но в
большинстве они и поныне не имеют достаточных научных
оснований.)

Еще ббльшая масса людей, оказавшихся в тюрьмах,
концлагерях, спецпоселениях, была отключена от нормаль-
ной жизни. Все это, естественно, находило отражение в на-
родном сознании. Массовые репрессии усиливали обстанов-
ку страха, подозрительности, сковывали инициативу. Народ
жил в трагически противоречивой обстановке. В народном
сознании переплетались неприязнь к репрессивному режиму
с иллюзорной идеей о вынужденности репрессий для укреп-
ления державы, понимание усиливавшегося расхождения
между словом и делом с убежденностью в правоте и реаль-
ности социалистических идеалов.

Потрясающая, не имеющая аналогов в истории раз-
двоенность народной жизни СССР образно оценена К.Си-
моновым. Пытаясь к концу жизни осмыслить происходив-
шее со страной, он писал: «...Тогда одновременно существо-
вало словно не одно, а два соседних и разных времени.
Одно ясное и понятное, с полетами через полюс, с револю-
ционной помощью Испании, с ненавистью к фашизму, с
пятилетками, с работой до седьмого пота, с радостной
верой, что выше и выше поднимаем страну, с любовью и
дружбой, с нормальными людскими отношениями; и тут же
рядом — только ступи шаг в сторону — другое время,
страшное и с каждым днем все более необъяснимое...»1

Мне не раз приходилось писать о многомерности исто-
рического процесса. Да, он многомерен, складываясь из
многих потоков, русел, расходящихся, сливающихся, иду-
щих параллельно, сталкивающихся, переплетающихся и оп-
ределяющих в совокупности развитие общества.

Репрессии, наличие массы узников — ужасное, страш-
ное русло нашей истории, порожденное объективными и
субъективными обстоятельствами, связанное тысячами
нитей с другими потоками. Эту сторону истории государст-
ва и народа в годы войны невозможно замолчать или за-
быть. Но все же главным руслом исторического процесса в
военную пору оказались жизнь и борьба народа, сплотивше-
гося для обороны Отечества, защиты ценностей, людям по-
нятных и близких.

1 Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1988.
С. 288-289.
Ненависть к агрессору

Тот факт, что нападение совершила Германия, имел без
преувеличения гигантское значение. И то, безусловно, отри-
цательное обстоятельство, что война велась на нашей терри-
тории, приобретало силу решающего аргумента. Враг напал,
праг вторгся, война идет на нашей земле, враг рвется все
дальше и дальше, страну, родную землю, свой дом надо за-
щищать, спасать — какие здесь еще могли быть споры, раз-
говоры?

Чем дальше продвигался враг, чем слабее СССР стано-
вился в смысле ресурсов, тем сильнее росло сознание смер-
тельной угрозы и сильнее, отчаяннее становилась реши-
мость к сопротивлению.

Вскоре после начала войны доминантой народного отно-
шения к борьбе с врагом стало осознание невиданной жесто-
кости и беспощадности немецко-фашистских захватчиков.
Использование материалов о зверствах, жестокости против-
ника широко практиковалось во всех странах. Французы,
ингличане, американцы не жалели сил, чтобы изобразить не-
мцев «гнусными, злобными, гадкими, омерзительными, бес-
пощадными». Такой же, впрочем, арсенал обращали и немцы
против «вырождающихся французов», «хладнокровных
убийц» — англичан, «безжалостных, расчетливых негодяев —
прислужников всемирных банков» — американцев.

Очернить противника — дело нехитрое, ибо война всег-
да дает огромное количество соответствующей фактуры с
обеих сторон. Кровавые лужи, горящие дома, обезображен-
ные трупы, слезы мирных жителей... Снимки, пленки,
•вещдоки», несомненно, имеющие сильное эмоциональное
поздействие, широко пропагандировались во всех воюющих
странах.

Однако именно на временно оккупированной террито-
рии Советского Союза зверства немецко-фашистских за-
хватчиков приобрели невиданные масштабы. Фактор зверств
фашистов получил реальное, осязаемое подтверждение,
приобрел огромную доказательность, эмоциональную силу и
выдвинулся на первый план. Бойцы воочию видели сожжен-
ные деревни Подмосковья, Смоленщины, Брянщины, Пол-
тавщины, Полесья, места массовых расстрелов мирных жи-
телей, виселицы с повешенными партизанами, осквернен-
ную национальную святыню — Ясную Поляну.

Можно не слушать народных сказаний,
Не верить газетным столбцам.

Но я это видел. Своими глазами.

Понимаете?

Видел.

Сам.
Так писал потрясенный И.Сельвинский в январе 1942 г.
у Керченского рва, где были свалены около семи тысяч тру-
пов детей, стариков, старух. Безусловно, гитлеровцы обраща-
лись с населением захваченных русских областей, Белорус-
сии, Украины куда более жестоко, чем, скажем, с француза-
ми или чехами. Но и там безжалостность врага породила не-
утихающий гнев. Орадур-Сюр-Глан во Франции, где в июле
1944 г. эсэсовцы уничтожили 642 мирных жителя, Лидице в
Чехии, где в 1942 г. были расстреляны все мужчины поселка, —
стали навсегда символами жестокости фашизма.

Англичане не подвергались оккупации, но значительно
пострадали от воздушных налетов, а к концу войны — от
ударов ФАУ. Эти факты оказали несомненное воздействие
на усиление решимости разгромить фашизм.

В Советском Союзе были сожжены тысячи деревень,
уничтожены миллионы мирных граждан, подверглись бом-
бардировкам сотни больших и малых городов. С советскими
пленными немцы обращались куда более жестоко, чем с
гражданами других государств, обращались в полном смыс-
ле слова бесчеловечно.

Естественно, что волна ненависти к захватчикам, вторг-
шимся на советскую землю, нарастала с каждым днем.
«Смерть немецким оккупантам!», «Кровь за кровь, смерть за
смерть!» — таковы были призывы, обращенные к миллио-
нам соотечественников. Один из самых известных плакатов
военного времени изображал женщину с ребенком, к кото-
рым тянется окровавленный штык со свастикой. Слова пла-
ката обжигали: «Воин Красной Армии, спаси!».

Следует отметить, что в ходе войны классовая сторона
все больше отходила на задний план, а выдвигалась нацио-
нальная. Происходило все большее отождествление фашист-
ского и немецкого. Спутником ненависти было и презрение
к врагу. Уничижительная кличка «фрицы» получила широ-
чайшее распространение на фронте и в тылу.

В течение практически всей войны чувство ненависти к
врагу, слитно обозначенному в народном сознании как «не-
мецко-фашистские оккупанты», мести за совершенные за-
хватчиками злодеяния было, несомненно, доминирующим.
Поэты и писатели в своих произведениях выразили то, что
чувствовали миллионы соотечественников.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей! —

писал К.Симонов в 1942 году1.

1 Симонов К. Стихотворения и поэмы. М., 1982. С. 133.
Справедливее пули моей! —

। онорил М.Светлов в 1943 г.1, утверждая мысль о том, что
стрелять во вломившегося в твой дом врага — высшая спра-
ведливость.

О том же писали Л.Леонов в «Нашествии», В.Гроссман
и очерке «Народ бессмертен», М.Шолохов в «Науке нена-
висти», И.Эренбург в своих многочисленных публицисти-
ческих работах и др.

В разоблачении злодеяний оккупантов существенную
роль сыграла Чрезвычайная государственная комиссия по
расследованию фашистских преступлений на территории
( ССР, созданная в 1942 г. В ее состав вошли видные обще-
ственные деятели, ученые, писатели. Для содействия Чрез-
вычайной комиссии создавались соответствующие комиссии
на местах.

К деятельности комиссии было привлечено 7 млн оче-
видцев. Было изучено около 4 млн актов1 2.

Чрезвычайная комиссия опубликовала сотни сообщений
о действиях захватчиков. Материалы популяризировались с
помощью музеев, передвижных выставок, лекций и бесед.

По мере освобождения советских территорий горючего
материала все прибавлялось. А когда война перекинулась за
пределы СССР, на польской (главным образом) и других
юмлях были обнаружены новые свидетельства гитлеровских
шерств — гигантские фабрики смерти Освенцим, Майда-
нск, Треблинка и др.

К концу войны ненависть к Германии, к немцам до-
стигла апогея. В условиях, когда Красная Армия уже всту-
пила в пределы Германии, такой накал мог иметь непред-
сказуемые последствия, порождая массовые расправы и раз-
лагая армию. К тому же надо было думать и о налаживании
послевоенного сотрудничества с немцами. Ситуация таким
образом резко изменилась. Поэтому потребовалось сделать
новый поворот в идеологической деятельности и политике.
В конце войны начальник Управления пропаганды и агита-
ции ЦК ВКП(б) Г.Алексацдров выступил с критикой статей
Эренбурга за их «антинемецкий характер», за то, что немцы
изображались им, как «единая колоссальная шайка»2. Новая
установка в какой-то мере помогла тогда исправить положе-
ние, хотя разного рода эксцессов продолжало происходить
немало. Как говорится в уже цитировавшейся книге совре-

1 Светлов М. Стихотворения, песни, поэмы. М., 1983. С. 134.

2 Сборник сообщений Чрезвычайной комиссии о злодеяниях
немецко-фашистских захватчиков. М., 1964. С. 430.

2 Правда, 14 апреля 1945 г.
менных историков ФРГ, «не может быть неожиданным то
обстоятельство, что немецкое население в последние меся-
цы войны подверглось эксцессивным актам мести. Имели
место грабежи, поджоги, а также немало убийств и изнаси-
лований. Правда, советское руководство вскоре попыталось
присечь бесчинства, но соответствующие приказы выполня-
лись местными комендантами по-разному... Оккупационные
власти в то же время обеспечивали население необходимым
продовольствием, устраняли нанесенный войной ущерб, по-
могали переходу к самоуправлению, развитию культурной
жизни»1.

О роли ВКП(б)

Вопрос о роли коммунистической партии в войне под-
вергался невообразимым конъюнктурным изменениям.
Амплитуда оценок проходит от сведения всех истоков на-
родной силы к организующей, мобилизующей, руководящей
деятельности партии до заявлений о ее негативном влиянии
на ход войны как организации антинародной, составлявшей
опору деспотической власти Сталина.

Истина сложна, она не находится где-то посередине, бу-
дучи равноудаленной от крайностей. Истина складывается
из многих компонентов, порой трудносопоставимых, чаще
всего противоречивых. Поэтому ответы, которые дает исто-
рия, большей частью не однозначны, а отражают широкий
спектр как одновекторных, так и противоречивых факторов,
обстоятельств и явлений.

Рассматривая вопрос о роли партии в войне, следует вы-
делить ряд факторов: организаторскую роль партии, ее ко-
митетов, партийных организаций; массово-политическую,
идеологическую работу партии; воинский и трудовой геро-
изм сотен тысяч коммунистов, являвших пример для всех
солдат и тружеников тыла.

Преимущество СССР в централизации, сосредоточении
основных рычагов управления и экономики в руках госу-
дарства, вне всяких сомнений, было обеспечено прежде
всего в результате деятельности компартии, которая при по-
мощи многочисленных «приводных ремней» добивалась эф-
фективности в проведении всех государственных и военных
мероприятий.

К этому можно добавить и значение компартии как
сплачивающей силы для народов СССР. В условиях много-
национального государства партия выступала гарантом и
проводником единства народов. К чисто государственным
нитям, связывавшим республики, добавлялись партийно-ор-

1 Война Германии против Советского Союза. С. 251.
ншизационные (единая партия с единым руководством при
циличии подчиненных центру республиканских и областных
организаций), партийно-политические, партийно-идеологи-
ческие.

Понятия «советский народ», «советские люди», «совет-
ский человек» были не пропагандистской выдумкой, а отра-
жали жизненные реалии. Не вдаваясь в схоластический
спор — сложилась или не сложилась новая историческая
общность «советский народ», — можно констатировать на-
личие определенных реальных черт, связанных с особеннос-
|>1ми советского строя и присущих не отдельным нациям, а
населению всей страны.

В такой огромной и многонациональной стране неиз-
бежно существовали и практически постоянно боролись
центробежная и центростремительная тенденции. В пред-
военные и военные годы партии удалось, опираясь на фак-
тчески возникшие общие черты, преодолеть сползание к
нснтробежности, хотя проявления сепаратизма и национа-
лизма во время войны, тем более в условиях вражеской ок-
купации, были неизбежны, и обеспечить преобладание
центростремительных тенденций.

Во всех воюющих странах огромную роль играла пропа-
 анда. Видимо, никогда в предыдущих войнах она не про-
никала так глубоко в толщу массового сознания. Пропаган-
дд по сравнению с первой мировой войной расширила свои
позможности в первую очередь за счет радио, волны кото-
рого доходили до самых отдаленных уголков. Радио своей
регулярностью, оперативностью, массовостью охвата созда-
но новое качество эффективности.

В СССР компартия сумела обеспечить наиболее эффек-
тивную, всеобъемлющую систему пропаганды. Благодаря
организованности, сосредоточению в своих руках всех рыча-
юв идеологического воздействия, партия мобилизовала на
борьбу с врагом все возможные резервы. Поэты, писатели,
композиторы (многие из них находились непосредственно в
действующей армии) создали произведения, звавшие на
отпор захватчикам.

Кинодокументалисты запечатлели подвиги солдат на
фронте, самоотверженность тружеников тыла. На эти же
темы снимались художественные фильмы, ставились спек-
такли. Широко использовались самые различные формы
участия всех групп интеллигенции («фронтовые бригады»,
посещение госпиталей, концерты, выступления на заводах и
т.д.). Такого размаха и такой четкой организации пропаган-
ды не знала ни одна страна. Трудно переоценить эмоцио-
нальное воздействие и последовательное, целенаправленное
влияние ее на все слои населения. Можно констатировать,
что мощная, всесторонняя, целенаправленная пропаганда
эффективно выполнила свои функции. Хотя дело, конечно,
не только в пропагандистских усилиях, как таковых. Глав-
ное заключалось в том, что с их помощью партия сумела
выразить интересы и чувства широчайших слоев народа, до-
нести до миллионов людей близкие им идеи.

В сознании подавляющего большинства населения гос-
подствовали убежденность в справедливости войны, нена-
висть и презрение к жестокому и коварному врагу, осозна-
ние необходимости мобилизации всех сил для спасения Ро-
дины, вера в конечную победу, в силу, несокрушимость со-
ветского государства. Об этом последнем обстоятельстве
следует сказать особо. Убежденность в силе государства
придает силу всем его гражданам. Уверенность в победе
была вдвойне важна в дни тяжелых поражений, когда гитле-
ровцы захватили жизненные центры, ключевые пункты
страны, вплотную подошли к столице.

Без веры в победу народ — просто население, солдат —
не солдат. Чувство обреченности не помогает в бою. Если
солдаты отдельной части, попав в окружение, оказавшись в
безвыходном положении сознают свою обреченность, но
продолжают сражаться, то лишь потому, что верят в конеч-
ную победу страны, считают, что их гибель будет не напрас-
ной.

Те люди, которые на оккупированной территории прихо-
дили к выводу, что Германия сильнее всех, и Советской
власти — капут (таких было немало), — служили немцам. Но
большинство советских людей на оккупированной террито-
рии — и это неопровержимый факт истории — продолжало
верить в победу Красной Армии. Без этой веры были бы не-
возможны городское подполье, партизанское движение.

То, что перечисленные выше положения вошли в массо-
вое сознание — бесспорная заслуга партийной пропаганды
и агитации.

ВКП(б) в предвоенные годы теряла свой авторитет в ка-
честве правящей партии в результате загнивания верхушки,
бюрократизации аппарата, всевластия функционеров. Таков,
к слову сказать, как показывает мировой опыт, удел партий,
долго находящихся у власти, даже при наличии открытой
оппозиции. Коммунистическую партию, находившуюся вне
открытой критики, ожидало (что показал послевоенный пе-
риод) дальнейшее коррозирование и постепенная сдача по-
зиций, что привело в конечном счете к ее падению. Если
бы партия и во время войны — тем более столь масштаб-
ной, как Великая Отечественная — продолжала прежнюю
кабинетно-административную практику, она неизбежно по-
гибла бы. Но ВКП(б) показала, что вопреки загниванию
верхушки, бюрократизму аппарата, всевластию функционе-
ров — в ее толщах, среди сотен тысяч рядовых членов, ра-
(ютников среднего и низшего звеньев сохранился огромный
потенциал самоотверженности, революционной боевитости,
преданности идее.

Партия, как и в годы гражданской войны, доказала, что
се рядовые члены идут на самые трудные и опасные участки
оорьбы, идут на передовую, не прячась за спины солдат, а
поднимая их в атаку.

Конечно, сохранилась и старая тенденция. Сохранился
чиновничий партийно-советско-комсомольско-профсоюз-
1П.1Й аппарат с его поприжатым, но не изжитым бюрокра-
тизмом. Коррупция, оскорбляя народ, способствовала бюро-
кратам нагло наживаться на нехватке всего и вся. Тысяча
партийных, советских, военных номенклатурщиков отсижи-
вались на тепленьких местечках в тылу, вызывая гнев фрон-
товиков.

Но другая тенденция была, несомненно, преобладаю-
щей. Коммунисты и комсомольцы первыми отправлялись в
народное ополчение, истребительные батальоны, записыва-
лись добровольцами в действующую армию, организовыва-
ли в тылу врага партизанские отряды, антифашистское под-
полье.

ВКП(б) стала действительно «воюющей» партией, слив-
шейся со сражающимся народом, сделалась гораздо более
«живой», чем когда бы то ни было. Хорошо известно (хотя
и последние годы это тщательно обходится молчанием), что
за годы войны она понесла огромные потери — погибло
свыше 3 млн коммунистов. В то же время ее состав увели-
чился более чем на 1,6 млн человек, достигнув в конце
войны почти 6 млн человек. При этом 60% коммунистов
(к концу войны 3,3 млн человек) находились в рядах Во-
оруженных Сил1. Те, кто вступал в эти годы в ее ряды, не
мог, разумеется, рассчитывать на «кремлевские пайки» и
вообще ни на какие привилегии. Право стать коммунистом
определялось только одним — поведением в бою. Не слу-
чайно в это время были фактически сняты прежние огра-
ничения на вступление в партию для детей кулаков, свя-
щенников и т.д., а кандидатский стаж сокращен до трех
месяцев.

Принадлежность к партии во время войны для миллио-
нов людей в самом деле стала честью. Право на вступление
в нее оплачивалось собственными кровью и потом, а очень
часто и жизнью. Ряды ее пополнялись в ту пору в большей
степени, чем в обычное время, за счет людей бескорыстных
и честных. За войну народное доверие к партии выросло и
окрепло — это представляется бесспорным. Как потом рас-

1 Военный энциклопедический словарь. М., 1983. С. 347.
трачивался этот морально-политический капитал — это уже
другой вопрос.

Говоря о партии, государстве, о победе, нельзя обойти
вопрос и о роли Сталина. Широчайший разброс мнений нп
сей счет существовал и существует не только в отечествен-
ной, но и мировой литературе. Едва ли не основной вопрос:
была ли победа достигнута благодаря Сталину? Или же, на-
против, вопреки ему?

Аксиомой является признание вины Сталина за избие-
ние кадров накануне войны. Никто не оспаривает того, что
кадровые чистки ослабили армию и явились одной из при-
чин ее первоначальных поражений. Сталинская репрессив-
ная политика в целом была пагубной для общества.

Очевидно и то, что слабое понимание военных вопросов
в сочетании с верой в свою непогрешимость, привычкой не
слушать возражений на фоне непрерывной лести, желания
окружающих не столько найти правильное решение, сколь-
ко угадать мнение вождя и заслужить его благоволение, на-
несли немало вреда. (Хотя, по многим свидетельством, в
ходе войны Сталин, во-первых, стал гораздо лучше разби-
раться в стратегии и тактике и, во-вторых, постепенно при-
учился, что еще важнее, опираться на мнение командующих
фронтами и руководителей экономики.) Однако сохранив-
шаяся с довоенных времен атмосфера страха, подозритель-
ности зачастую приводила к стремлению должностных лиц
на фронте и в тылу переложить ответственность на других.
А это глушило инициативу, мешало выявлению всех потен-
ций народа.

Вместе с тем нельзя, видимо, не признать, что без ста-
линского авторитета в то время, без жесткой требователь-
ности и дисциплины вряд ли удалось бы в условиях тяже-
лейших поражений, потерь, неудач удержать от развала го-
сударственную машину и всю страну. Это практическая сто-
рона. Но есть и другая — психологическая. В военных усло-
виях важен был Сталин как организатор, в руках которого
сосредоточивались все бразды правления, — а держал он их
достаточно твердо. Однако не менее важен был Сталин как
символ незыблемости государственной власти, твердости ру-
ководства, уверенности в победе, решимости одолеть врага,
единства различных народов и различных слоев народа.
Каждый, кто знаком с обстановкой первых месяцев войны,
не станет отрицать значение выступлений Сталина 6 и 7 но-
ября 1941 г.

Когда говорили «За Родину, за Сталина», меньше всего
имелся в виду Сталин как физическая личность. Имелся в
виду Сталин как символ, олицетворяющий в данный мо-
мент все то, за что шла война.
Взвешивая все позитивные и негативные стороны,
можно придти к выводу, что, если взять лишь военный пе-
риод, фактор личности Сталина имел существенное значе-
ние в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Вместе с тем сосредоточение в руках Сталина еще боль-
ших, чем до войны, рычагов власти, укрепление его автори-
icra, переходившего в обожествление, сделало после окон-
чания войны иллюзорными надежды на смягчение режима,
пи демократизацию, изменения в экономической политике.

Не все относились к войне одинаково

Доминанта общественного настроя, общественного мне-
ния, общественного сознания военных лет представляется
несомненной — война справедлива, все для фронта, все для
победы.

Система доказательств здесь легка и в то же время труд-
на. Сам по себе этот настрой считался настолько очевид-
ным, что не требовал доказательств. Отсюда и трудность —
доказывать народный характер войны долгое время счита-
лось равносильным тому, что доказывать, будто белое есть
белое, а черное есть черное. Аксиома не нуждается в дока-
1ательствах, однако надо обосновать, что мы имеем дело
именно с аксиомой, а не с теоремой, требующей доказа-
тельств.

Но доказывать то, что большинство народа осознало не-
обходимость сосредоточения всех сил для разгрома врага,
нряд ли можно путем каких бы то ни было социологических
опросов. Это способно доказать только реальное поведение
людей, в котором находит проявление их массовое созна-
ние.

Ни статистические данные о росте производства и про-
изводительности труда, ни бесчисленные резолюции митин-
гов и собраний, ни телеграммы, письма, высказывания, га-
зетные корреспонденции и т.д. и т.п. сами по себе не могут
служить убедительными свидетельствами. Равно как и
многочисленные материалы негативного характера, которые
получили едва ли не монополию на публикацию в девянос-
тые годы.

Но прежде всего следует констатировать тот непрелож-
ный факт, который почему-то часто остается за бортом
наших рассужцений, — война поддерживалась большинст-
вом народов всех основных государств — участников второй
мировой. Солдаты проявляли стойкость на полях сражений,
население трудилось на фабриках и заводах, доказательств
патриотизма было сколько угодно, оказывалась активная
поддержка со стороны различных общественных организа-
ций, фондов, движений.
СССР, естественно, не составлял исключения. Разница -
и весьма существенная — заключалась в том, что в СССР
все ощущалось несравнимо острее, сложнее, масштабнее.
Причины уже упоминались выше: вторжение агрессора ни
территорию нашей страны; создание реальной угрозы гибе
ли Советского Союза; сочетание социально-политического
момента с национально-государственным — неизбежность в
случае поражения не только смены общественного строя,
утраты национальной независимости, но и настоящего по-
рабощения и физического истребления основной массы на-
селения.

Безусловно, патриотизм господствовал в народном со-
знании. При этом, однако, нельзя замалчивать, как это де-
лалось на протяжении многих лет, и наличие иного отно-
шения к войне. Оно, несомненно, существовало и имело
немало заметных проявлений, прежде всего антисоветского,
антикоммунистического и антисемитского толка.

Проявления такого рода, конечно, заметно отличались в
регионах СССР, не подвергавшихся оккупации, и на окку-
пированных территориях. Не требуется доказательств того,
что в оккупированных республиках и областях антисовет-
ские и пронемецкие настроения становились открытыми,
означая сотрудничество с оккупантами. На всей же основ-
ной территории страны подобные взгляды не могли, естест-
венно, высказываться открыто, они карались по законам
военного времени.

Противников государственного строя СССР во время
войны, людей, желавших поражения своей стране («пора-
женцев» — хотя такой термин и не получил распространения)
и победы Гитлеру, можно было бы разделить на такие груп-
пы: националистические элементы, представители господ-
ствовавших в дореволюционное время классов и социальных
групп, разного рода противники сталинского режима.

Следует, однако, иметь в виду огромную условность та-
кого деления. Скажем, до войны усилиями пропаганды в
СССР утверждался неверный стереотип: в случае вооружен-
ного конфликта с врагом могут сотрудничать помещики,
фабриканты, кулаки, купцы, представители иных социаль-
ных групп, потерявших привилегии в результате револю-
ции. Однако на деле переход на сторону врага, коллабора-
ционизм зачастую обусловливались вовсе не такой простой
причиной, как былая классовая принадлежность или месть
за нанесенные обиды. Известно, например, что сибирские
дивизии, в большой мере способствовавшие началу корен-
ного перелома в ходе битвы под Москвой, комплектовались
за счет значительного числа выходцев из семей раскулачен-
ных. И проявили они себя поистине геройски. Среди со-
ветских военнослужащих, показавших себя самым лучшим
nfipaioM в тяжелейших боях, было и немало членов семей
ink называемых врагов народа, командиры и генералы,
часть которых была освобождена из лагерей с началом
пойиы.

На практике все обстояло гораздо сложнее, чем это ви-
дится ныне любителям разного рода схем: генерал Власов
перешел на сторону гитлеровцев, конечно же, не потому,
чю он был сыном священника, а в силу совсем иных при-
•iiiii. А такие политические противники сталинского режи-
ма, как троцкисты, нигде, ни в одной стране не поддержали
фашизм. Так что вопрос о коллаборационизме, его действи-
1гаьных причинах и масштабах требует еще дальнейших
шубоких исследований.

Тем не менее наличие противников советской власти
создавало для гитлеровцев относительно широкую базу.
•Пакт остается фактом: немало людей сознательно, в силу
националистических или политических соображений, а
шкже из числа просто уверовавших в немецкую победу, в
п*й или иной форме сотрудничало с германскими властя-
ми. В этой связи вряд ли стоит говорить о попросту шкур-
никах, которые, конечно, тоже были. Огромная же масса,
<удя по множеству свидетельств, в душе поддерживала
корьбу с оккупантами, но оказалась попросту запуганной.
Неимоверная жестокость гитлеровцев вселяла страх и пара-
пнзовала волю большинства людей. Позиция этого боль-
шинства населения оккупированных территорий диктова-
пась, таким образом, не лояльностью к немцам, не ней-
|ральностью, а пассивностью, основанной на крайней запу-
(анности. Множество людей, не испытывая никаких симпа-
1ий к оккупантам, боялось за детей, родственников и,
думая лишь о выживании, не принимало участия в сопро-
тивлении. Вероятно, было бы крайне несправедливым уп-
рекать их за такую позицию: надо реально представлять
себе, в каком трагическом положении оказались эти люди,
какие страдания выпали на их долю.

* * *

Высказанные выше соображения показывают сложность
проблемы массового сознания, спорность, казалось бы,
столь простого вопроса: что защищали народы СССР в
нойне 1941 — 1945 гг.? Нет сомнения, что можно высказать
немало других соображений — уточняющих, отвергающих,
опровергающих, дополняющих. Желательно лишь — при не-
избежно широком спектре мнений, взглядов, оценок — со-
блюдать принцип историзма, не пытаясь определить созна-
ние человека начала 40-х годов по меркам начала 90-х. Об
этом приходится напоминать, ибо в ряде современных
средств массовой информации слишком часто, к сожале-
нию, деяния отцов и дедов подгоняются под нынешние
идеологические стандарты, а события прошлого рассматри-
ваются сквозь призму меняющейся политической конъюнк-
туры, что, впрочем, тоже понятно. Конъюнктурные ветры
дули во все времена, и всегда находятся люди, стремящиеся
наполнить ими свои паруса.

1995 г.
О понятии «тыл» в Отечественной войне

Проблема тыла не нова. В каждой войне она вставала. И
почти каждый раз она имела свои особенности. Для разных
стран эта проблема должна рассматриваться по-разному.
Огромное значение имеют такие факторы, как характер бое-
вых действий (маневренные, позиционные) и масштабы
территории. Вторая мировая война коренным образом изме-
нила понятия о тыле, главным образом из-за массового
применения авиации, а также большей маневренности в
связи с использованием танковых войск. Бомбардировка до-
вольно отдаленных от линии фронта районов сразу постави-
ла перед этими районами новые, дополнительные функции —
противовоздушной обороны (ПВО).

Советский Союз обладал множеством особенностей не
только в плане социально-политическом, айв территори-
альном. Он в смысле проблемы тыла не похож ни на одну
из участвовавших во Второй мировой войне стран. (В какой-
то мере эти проблемы очень условно и частично могут быть
поставлены применительно к Китаю в 1937—1945 гг.)

В советской исторической и экономической литературе
тема советского тыла изучается давно и основательно. По
существу, ее исследование началось одновременно с изуче-
нием боевых операций непосредственно на фронтах и дей-
ствий партизан во вражеском тылу.

В многочисленных монографиях, коллективных трудах,
статьях, документальных сборниках освещены самые раз-
личные аспекты деятельности трудящихся в советском тылу.
Достойное отражение нашел в литературе трудовой подвиг
рабочего класса и колхозного крестьянства, народной ин-
теллигенции. Строители и железнодорожники, ученые и
учителя, земледельцы и металлурги — представители всех
профессий, всех слоев и групп Советского общества живут
и действуют на страницах исторических книг и статей. Рас-
крыта деятельность партийных организаций в тыловых рай-
онах, показана (хотя, разумеется, далеко не полно) работа
местных Советов, различных ведомств, учреждений, вузов,
общественных организаций. История деятельности трудя-
щихся тыла написана по большинству республик и областей
СССР.

Однако, констатируя факт основательной изученности
проблемы, как и то, что исследования продолжаются, следу-
ет отметить вместе с тем, что в научной литературе плохо
разработаны, а порой практически даже не поставлены не-
которые весьма важные, на наш взгляд, проблемы и вопро-
сы, в том числе общего характера. К числу общих проблем,
не ставших объектами специальных исследований, относит-
ся и территориальное определение понятия «тыл» в Отече-
ственной войне.

Историки в своих работах оперируют, как правило,
общим понятием «советский тыл». Правда, нередко исполь-
зуется дополнительный эпитет «глубокий» применительно к
районам Урала, Сибири, Казахстана, Средней Азии. Упот-
ребляются и выражения «непосредственный тыл», «при-
фронтовой район», применительно к местностям, располо-
женным вблизи от линии фронта.

В ряде работ отмечаются отдельные особенности того
или иного изучаемого тылового региона.

Однако выражения «глубокий» или «непосредственный»
тыл используются произвольно, без выявления каких-либо
критериев, позволяющих осуществить подобное выделение с
достаточной обоснованностью, четкостью, ясностью.

Хорошо и четко разработаны вопросы тыла в непосред-
ственно военном смысле («тыл вооруженных сил»). Опреде-
лено понятие тыла, как составной части вооруженных сил,
выделены и отмечены все элементы, совокупность которых
составляет тыл вооруженных сил (воинские части, учрежде-
ния и подразделения, осуществляющие подвоз материаль-
ных средств, материальное, транспортное, техническое, ин-
женерно-аэродромное, аэродромно-техническое, медицин-
ское, ветеринарное, торгово-бытовое, квартирно-эксплуата-
ционное, финансовое и проч, обслуживание).

Детально разработаны понятия тыла вооруженных сил
по характеру выполняемых задач (тыл стратегический, опе-
ративный и войсковой) и по принадлежности (тыл центра,
окружной, флотский, фронтовой, армейский, корпусной,
дивизионный, бригадный, полковой, батальонный и т.п.)1.
Министерство обороны СССР издавало специальный жур-
нал «Тыл и снабжение Советских Вооруженных Сил».

Изучена история тыла советских вооруженных сил, в
том числе в годы Великой Отечественной войны, история
его организационной структуры. Эта история освещена в
ряде книг и статей, в том числе в специальных обобщаю-
щих трудах1 2, среди которых следует особо отметить коллек-
тивный труд конца 70-х годов3.

В этом труде показана работа армейских тыловых орга-
низаций в годы войны. «...Воины тыла приняли от народно-
го хозяйства и доставили в действующую армию... миллио-

1 См. в частности: Советская Военная энциклопедия (СВЭ),
1980. Т. 8. С. 152-158.

2 В.И.Ленин и тыл Советских Вооруженных Сил. М., 1970;
Тыл Советской Армии. М., 1968.

3 Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной
войне. М., 1977.
ны единиц различного вооружения и боевой техники, более
10 млн т. боеприпасов, около 16,4 млн т. горючего и огром-
ное количество других материальных средств. Только авто-
мобильным транспортом перевезено 145 млн т. снабженчес-
ких грузов. Воинские железнодорожные перевозки превыси-
ли 19 млн вагонов, что эквивалентно почти 300 млн. т гру-
зов», — пишет генерал армии С.К.Куркоткин1. Глубина во-
инского тыла во время войны составляла 150—250 км
(фронтовой), 50—100 км (армейский), 20 км (войсковой)1 2.

В работах военных историков в значительной мере ос-
мыслена связь тыла вооруженных сил с гражданским тылом,
с промышленностью и сельским хозяйством страны. Можно
согласиться с И.М.Голушко, когда он отмечает, что «тыл
Вооруженных Сил — это как бы первый эшелон народного
хозяйства, переданный в распоряжение военного командо-
вания в целях обеспечения повседневной жизни и боевой
деятельности армии и флота»3.

Однако понятие тыла в общеисторическом или в об-
щегражданском смысле в советской историографии приме-
нительно к Великой Отечественной войне разработано со-
вершенно недостаточно.

Энциклопедия дает определение тыла, формулируя, что
в широком значении это — «вся территория воюющей стра-
ны с ее населением и экономическими ресурсами, кроме
зоны военных действий»4. Это определение не вызывает
возражений. Но совершенно очевидно, что оно слишком
общо, элементарно и применительно к истории Отечествен-
ной войны, требует детализации, уточнения.

Между тем, повторяю, в исторической литературе эти
вопросы практически не ставились и не ставятся. Среди не-
скольких тысяч книг и статей по проблемам тыла можно
назвать крупные, основательные, в том числе проблемные и
историографические. Несмотря на обилие литературы, оби-
лие поднятых и решенных, поставленных и рассмотренных
важнейших, общих и конкретных вопросов, проблема диф-
ференцированного подхода к определению тыла не подни-
малась.

К сожалению, и после того, как я опубликовал (Вопро-
сы истории, 1982, № 5) свои соображения о важности тако-
го подхода, внимание к нему не выросло. Видимо, его не-
обходимость не была мною в должной мере обоснована.

1 Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной
войне. С. 5.

2 Там же. С. 509.

3 Советский тыл в Великой Отечественной войне. Кн. 1.
Общие проблемы. М., 1974. С. 49.

4 БСЭ, 3 изд., 1977. Т. 26. С. 398; СВЭ, 1980. Т. 8. С. 152.
Не ставился этот вопрос и в дни празднования 50-летия
Победы. Правда, в энциклопедии «Великая Отечественная
война» давалась общая констатация: «В ходе войны с пере-
мещением линии фронта территориально-географические
границы тыла изменялись»1.

Между тем, выявить роль и значение каждого района,
области, города, ситуацию в них невозможно без конкрет-
ного определения их места на общем полотне в хронологи-
ческом контексте в зависимости от хода военных действий.
На наш взгляд, в этом существует настоятельная необходи-
мость.

Дело, прежде всего, в том, что применительно к исто-
рии Отечественной войны территориальное определение
всего тыла не было и не могло быть постоянным, стабиль-
ным, однозначным. Что же касается отдельных регионов, то
одни (Восточные районы) все годы войны свое определение
сохраняли, а у других (преобладающая часть Европейской
территории СССР) оно, напротив, постоянно менялось.
Это, разумеется, меняло границы тыла в целом.

А положение в различных тыловых районах отличалось
коренным образом. В самом деле, как можно объединять
одним, равнозначным понятием «тыл» — Ленинград, где в
1941—43 гг. противник находился в предместьях города, или
Москву осени 1941 г., ощетинившуюся противотанковыми
«ежами», перекрывшую улицы баррикадами, с районами за
Уральским хребтом, с оазисами Средней Азии, со всеми
теми городами и селами, «где не было затемнения»?

Понятие «тыл» в территориальном смысле требует кон-
кретно-исторического, дифференцированного рассмотрения.
Это совсем не простой вопрос. Своеобразие военных дейст-
вий было таково, что обстановка менялась на протяжении
недель, дней, а иногда и часов. Места, еще недавно отда-
ленные от фронта, становились прифронтовыми, а затем и
прямой ареной боевых операций.

Первоначальное отступление советских войск сменилось
в декабре 1941 г. наступлением, длившимся до весны
1942 г. Новое наступление фашистских армий, начавшееся
летом 1942 г., привело к новому изменению в соотношении
фронта и тыла. А после Сталинграда и Курской дуги, когда
развернулось освобождение временно оккупированных вра-
гом территорий, эти районы на какое-то время оказывались
прифронтовыми, потом фронтовыми, потом снова при-
фронтовыми, а затем по мере продвижения наших войск на
запад все больше и больше превращались в тыловые. Поэ-
тому определение понятия «тыл» не может быть абстракт-

1 Великая Отечественная война. 1941 — 1945. Энциклопедия.
М„ 1985. С. 734.
пым, оно обязательно должно сочетаться с выяснением об-
стоятельств времени и места.

На наш взгляд, следует различать понятия «глубокий
гыл», «средний тыл», «близкий (или ближний) тыл» и «при-
фронтовой» или «непосредственный тыл». При этом приме-
нительно к различным этапам войны территориальное со-
держание каждого из этих понятий существенно менялось.

Примерная конкретно-историческая схема этих измене-
ний может выглядеть так.

Для первого этапа войны (с июня по декабрь 1941 г.)
глубокий тыл составляли районы Урала и Приуралья, Сиби-
ри, Дальнего Востока, Средней Азии, Казахстана, Закавка-
зья. (В первые недели войны глубоким тылом являлось и
11оволжье.)

Эти районы, находившиеся вне воздействия вражеской
авиации, стали (прежде всего Урал, Сибирь, Казахстан,
Среднеазиатские республики) главной кузницей страны. Из-
вестное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 16 ав-
густа 1941 г., одобрившее военно-хозяйственный план на IV
квартал 1941 и на 1942 г. по районам Поволжья, Урала, За-
падной Сибири, Казахстана и Средней Азии1, предусматри-
вало, как видно из перечня регионов, прежде всего глубо-
кий тыл и частично средний (Поволжье).

О первоочередном развитии в глубоком тылу предпри-
ятий оборонного назначения говорили и другие партийные
и правительственные постановления (постановление Полит-
бюро ЦК, принятое в ноябре 1941 г., «О развитии черной
металлургии на Урале и в Сибири в 1942 году», постановле-
ние СНК СССР от декабря 1941 г. «О развитии добычи угля
в восточных районах СССР» и др.)1 2.

Сюда шел главный поток эвакуированных предприятий
и населения. Как известно, во второй половийе 1941 г. в
тыл было эвакуировано полностью или частично 1523 пред-
приятия. Из них 667 было размещено на Урале, 322 — в Си-
бири, 308 — в Казахстане и Средней Азии3. Здесь сооружа-
лись новые фабрики, заводы, стремительно росло производ-
ство. Несколько иным было положение дальневосточных
районов. Наиболее отдаленные от линии фронта, они в то
же время являлись форпостом Родины на восточных рубе-
жах, где империалистическая Япония не оставляла мысли о
нападении на СССР. Дальневосточные районы наращивали
производство, но новое промышленное строительство носи-
ло сравнительно ограниченный характер.

1 История второй мировой войны. 1939—1945. М., 1975. Т. 4.
С. 133.

2 История КПСС. М„ 1970. Т. 5. Кн. I. С. 297-299.

3 История второй мировой войны. Т. 4. С. 140.
Развитие каждого из районов глубокого тыла в первые
месяцы войны характеризовалось рядом особенностей, в
общем неплохо изученных в советской историографии. На-
личие огромных территорий глубокого тыла давало СССР
преимущество первостепенной важности. Без глубокого
тыла с его мощнейшим потенциалом Советский Союз был
бы после потерь лета и осени 1941 г. обречен на поражение.

Средний тыл включал в 1941 г. большинство районов По-
волжья, Северного Кавказа, Европейского Севера, восточ-
ную часть Центральной Европейской России. Эти районы
были в зоне досягаемости вражеской авиации (и ряд желез-
нодорожных узлов и промышленных объектов подвергался
атакам с воздуха), линия фронта постепенно становилась
ближе (некоторые из них в дальнейшем, в 1942 г., были за-
хвачены врагом и стали зоной военных действий), но в
1941 г. для них не было прямой угрозы со стороны гитлеров-
ских войск. Волжские города Ярославль и Горький, Улья-
новск и Казань, Куйбышев, Саратов, Сталинград, Астрахань,
такие центры Европейской России, как Иваново, Владимир,
Муром, Пенза, Тамбов; северные города — Вологда, Киров,
города Северного Кавказа приняли часть эвакуированных с
запада предприятий и населения. (В Поволжье во второй по-
ловине 1941 г. было эвакуировано 226 предприятий1, т.е.
около 15% от общего числа перебазированных на Восток за-
водов и фабрик.) Здесь формировалась и сосредоточивалась
значительная часть стратегических резервов Красной Армии.
5 октября 1941 г. ГКО решил сформировать девять резерв-
ных армий на Волжском рубеже1 2. Во всех этих районах в не-
ослабевающем темпе развертывалось военное производство.
Трудно переоценить значение большинства из них в произ-
водстве оружия и боеприпасов для фронта на протяжении
всей войны и в особенности в ее первые месяцы.

В ряде работ Поволжье упоминается или рассматривает-
ся применительно к 1941 г. как единый тыловой регион.

Однако нельзя забывать, что осенью 1941 г. возникли
существенные различия в военно-стратегическом положе-
нии отдельных областей и районов Поволжья. Районы
Верхнего Поволжья (Ржев, Калинин) были захвачены вра-
гом, а ряд других областей оказались в зоне возможного
продвижения фашистских войск. Н.С.Патоличев, являвший-
ся тогда секретарем Ярославского обкома ВКП(б), пишет,
что такая ситуация возникла в октябре 1941 г. после взятия
Калинина, применительно к Ярославской, Костромской,
Ивановской, Горьковской областям. В Ярославской облас-

1 См.: История второй мировой войны. Т. 4. С. 140.

2 См.: Самсонов АМ. Москва в октябре 1941 года // История
СССР, 1981. С. 5, 69.
ти, например, сооружались оборонительные рубежи, был
создан Комитет обороны, предпринимались другие меры на
случай приближения противника1.

Этот пример еще раз показывает сложность и относи-
тельность классификации тыловых районов в условиях не-
прерывно и быстро передвигавшейся линии фронта.

Эта сложность особенно наглядна на примерах районов
близкого (ближнего) тыла. Близкий тыл — это, на наш
взгляд, районы, находящиеся в зоне возможного продвиже-
ния противника. Враг еще не создал непосредственной уг-
розы, но его приближение сделало эту угрозу вероятной,
поэтому следовало готовиться к ее отражению.

К осени 1941 г. вражеское наступление превратило мно-
гие районы, летом являвшиеся средним тылом, в близкий
тыл. К их числу можно отнести, например, упоминавшийся
выше Ярославль, а также расположенные к югу и юго-вос-
току от Москвы Рязань, Воронеж. В этих районах с особой
напряженностью ковалось оружие для фронта, с особой на-
пряженностью потому, что накладывала свой отпечаток за-
дача возможной непосредственной их обороны.

Наконец, ряд районов можно отнести к непосредственно-
му тылу1 2. Это — те районы, которые подвергались прямой,
непосредственной угрозе вражеского захвата, которые вели
оборону, выдерживая натиск противника или осаду с его
стороны. Здесь главные усилия партийных организаций,
всех трудящихся сосредоточивались для отпора врагу, для
осуществления защиты города, района. Сосредоточивая
силы на строительстве оборонительных рубежей, создании
новых боевых отрядов, укреплении ПВО, трудящиеся в то
же время, несмотря на проводимую в больших или меньших
масштабах эвакуацию, продолжали работу на фабриках и за-
водах.

Самыми яркими примерами непосредственного тыла
могут служить Москва, Тула во время обороны этих городов
осенью 1941 г. Совершенно особое место занимают города,
державшие оборону и оказавшиеся в жесткой блокаде, —
Одесса, Севастополь, Ленин1рад.

В ходе контрнаступления советских войск (декабрь
1941 г. — апрель 1942 г.) произошли определенные измене-
ния. Ранее захваченные врагом, а теперь освобожденные го-
рода и районы снова стали тыловыми. Тихвин, Калуга, Ка-
линин, Ростов-на-Дону оказались в зоне близкого советско-

1 См.: Патоличев Н.С. Испытание на зрелость. М„ 1977.
С. 126, 131, 135, 136.

2 В данном случае не рассматриваются те районы, которые яв-
лялись непосредственным тылом советских войск, но потом
были захвачены врагом.
го тыла. Перед освобожденными районами во весь рост
встали задачи ликвидации ущерба, нанесенного вражеской
оккупацией при одновременной интенсивной работе на по-
мощь фронту.

Москва и Тула перестали быть обороняющимися горо-
дами, зоной непосредственного тыла. Отдаление линии
фронта позволило Рязани и некоторым другим районам
перейти из зоны близкого тыла в зону среднего тыла.

Новые существенные изменения в соотношении райо-
нов советского тыла произошли летом 1942 г. Врагу удалось
снова захватить Ростов-на-Дону, оккупировать нижнюю и
большую часть среднего течения Дона, большую часть Се-
верного Кавказа, прорваться к Волге на юге.

Сталинград, в конце 1941 г. находившийся сравнительно
далеко в тылу, стал осенью 1942 г. местом ожесточенней-
ших боев, продолжавшихся до февраля 1943 г. Непосредст-
венно на линии фронта оказались и такие города, как Но-
вороссийск, Воронеж. Во время боев за Сталинград районы,
примыкавшие к нему с юга, севера и востока, превратились
в близкий тыл. Например, в Западно-Казахстанской области
(с 1962 г. — Уральская обл.) в контакте с командованием
Сталинградского фронта проводилась подготовка к обороне,
в частности, намечалось создание 6 оборонительных рубе-
жей1.

Восточные районы Северного Кавказа стали районами
близкого, а некоторые (Орджоникидзе, Грозный) — непо-
средственного тыла. Это относится и к Черноморскому по-
бережью Северного Кавказа. Близким тылом стали и мно-
гие районы Закавказья.

С конца 1942 — начала 1943 г. положение стало быстро и
кардинально меняться. Нет надобности в данной статье, за-
дачей которой является лишь постановка вопроса, просле-
живать все этапы изменений. Это не сложно сделать, по-
скольку наука располагает всеми необходимыми данными и
датами о продвижении фронтов, об освобождении ранее ок-
купированных врагом территорий. С лета 1943 г. после побе-
ды на Орловско-Курской дуге освобождение пошло еще
более быстрым темпом. В марте 1944 г. советские войска
вышли на государственную границу в районе реки Прут.
После победы в Белорусский советские войска вышли за
пределы Советского Союза, вступив на территорию Польши.

К началу 1945 г. почти все территории страны (за ис-
ключением остававшегося в руках фашистов плацдарма в
Курляндии) были освобождены. Война завершалась за рубе-
жами СССР.

1 Советский тыл в Великой Отечественной войне. Кн. 2. М.,
1974. С. 313, 319.
Ранее находившиеся во вражеском тылу территории,
। ши на какое-то время (в большей или меньшей степени)
местом боевых действий, пройдя этап близкого тыла, пре-
вратились в тыл глубокий.

Вместе с тем эти районы имели множество особеннос-
1ей, перед ними вставали свои задачи — прежде всего зада-
чи восстановления разрушенного гитлеровцами хозяйства.

Такова примерная, общая и условная схема дифферен-
цированного, конкретно-исторического подхода к понятию
ныл» во время Великой Отечественной войны. Моя мысль
предельно проста. Прошло время, когда историки использо-
вали в научной литературе применительно к истории Отече-
ственной войны один обобщающий, широкий, сводный
термин — «тыл». Мы видим, как изменялось в ходе войны,
в связи с передвижением линии фронта конкретное, терри-
юриально-геотрафическое «наполнение» понятия «тыл», как
в соответствии с этим менялись конкретные условия и зада-
чи жизни, деятельности, борьбы трудящихся тыловых райо-
нов. Поэтому в научной литературе при рассмотрении во-
просов истории тыла целесообразно шире применять диф-
ференцированный, конкретно-исторический подход, ис-
пользуя понятия глубокий, средний, близкий и непосредст-
венный тыл.

Такая поразительная по своему трагическому динамиз-
му, длившаяся почти два года (июнь 1941 — февраль
1942 г.) начальная стадия войны, такое стремительное изме-
нение положения отдельных регионов на опэомной террито-
рии от Прута, Дуная, Западного Буга до Волги и обратное
движение Советской армии от Москвы-реки, Терека, Дона,
Невы к Висле вело к калейдоскопической смене конкрет-
ных задач, стоявших перед регионами. От проблем налажи-
вания военной экономики к проведению эвакуации, а
затем, по мере продвижения противника, к уничтожению
остававшегося промышленного потенциала, сооружения
оборонительных рубежей.

От налаживания элементарных жизненных условий в ос-
вобожденных городах, к реэвакуции, началу восстановления
промышленности и жилищ, организации сельхозработ и т.д.
и т.п.

Всю сложность и трудность обстановки невозможно изу-
чить и понять без правильной типологии тыла. Ведь даже
эвакуация в ряде случаев проводилась в несколько этапов.
Если часть предприятий и населения эвакуировалась сразу
на Урал, в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию, то другая
часть направлялась первоначально в районы, казавшиеся
глубоким или средним тылом (Восточная Украина, Сталин-
град, Северный Кавказ, Верхняя Волга), а затем снова под-
вергалась перебазированию.
Мы видим, насколько сложна проблема типологизации
советского тыла.

Здесь поставлена лишь часть вопросов, связанных с тер-
риториальным наполнением понятия «тыл» в связи с ходом
военных действий.

История деятельности советского тыла в 1941—1945 гг. —
поистине гигантский комплекс, поразительный по многооб-
разию и сложности проблем при одновременной их целена-
правленности, подчиненности единой задаче — достижения
победы. Поэтому изучение истории тыла призвано сочетать
комплексность и единство, охватывая всю множественность
проблематики в ее связях и в ее неразделимости.

Дифференцированный территориально-геопэафический
подход, как мне кажется, поможет исследовательской рабо-
те, поможет выявлению и изучению как общих черт, харак-
теризующих советский тыл, так и специфики тех или иных
тыловых районов на разных этапах борьбы.

1982—1995 гг.
IV
О ’К07>Ъф£Я'Х WJK&Zi WlfKU
(Воспоминания)

История — всегда разведка
в былом, но для грядущих лет.
Историк загибает ветку,
Чтоб не свернул идущий вслед.
Историк трудится сутуло,
Не разгибаясь по ночам,
Чтоб эта ветка не хлестнула
Вслед движущегося по очам.
Он пролагает путь кружной
Через прошедшее в грядущее,
Чтобы прошли — пусть стороной,
Пусть по обочине — идущие.

Борис Слуцкий

Наши летописцы — наша гордость

В конце 80-х годов получила широкое распространение
мысль о том, что в советский период историческая наука,
кик наука, практически не существовала. Обоснование: ком-
мунистическая партия ставила своей целью утверждение
марксистко-ленинской идеологии, ее внедрение в сознание
парода, как единственно правильной, обоснование совет-
ской внешней и внутренней политики как единственно воз-
можной. Поэтому историческая наука, поставленная на
службу партии и советского государства, была нацелена
только на выполнение этой задачи. Все, что ей противоре-
чило, объявлялось буржуазным, т.е. враждебным. В этих ус-
ловиях историки были вынуждены показывать прошлое
односторонне, неуклонно следовать все более окостеневав-
шим марксистским догмам. Следовательно, в советский пе-
риод не могло быть и не было создано никаких ценных ис-
торических трудов. А раз не было серьезных трудов, то, со-
ответственно, не было серьезных, тем более выдающихся
ученых.

Такие утверждения не встретили поддержки среди боль-
шинства современных российских историков. Подобные
взгляды примитивны, исходят из незнания литературы, на-
копленной несколькими поколениями ученых, не учитыва-
ют всей неоднозначности и противоречивости исторической
обстановки.

Политизированность — старый и неумолимый бич исто-
рической науки. Но политическая и идеологическая основа
у исторических трудов имелась и имеется повсюду, а не
только у историков, творивших в советскую эпоху. Памят-
ники, которые возводит история, всегда подсвечены лам-
почками политики. Однако исторические труды ценны
тогда, когда автор, независимо от политических симпатий
или антипатий, стремится к объективному изложению со-
бытий, основываясь на документах и достоверных фактах.
Иными словами, подсветка подсветкой, но сам историчес-
кий монумент должен создаваться из прочного материала, а
не из раскрашенного гипса, который вскоре разрушается
ливнями и ветрами.

За 70 лет Советской власти история была политизирова-
на и идеологизирована, как никогда прежде. Историки-
марксисты абсолютизировали классовую борьбу, засушив
исторический процесс, сделав его во многом схематичным,
отодвинув на задний план другие проявления человеческой
деятельности. Поэтому советские историки в своей значи-
тельной части плохо отображали необозримое многообра-
зие, поразительное богатство прошлого. А ряд разделов ис-
тории, связанных с деятельностью компартии, попросту ис-
кажался.

Но несмотря на эти несомненные слабости, провалы,
идеологическую зашоренность, историческая наука в СССР
существовала, и на ее счету были серьезные достижения.
Были подняты и введены в научный оборот огромные доку-
ментальные пласты. В книгах и статьях есть множество ве-
ликолепных примеров глубокого анализа источников, высо-
кого мастерства, подлинного профессионализма, образцы
неотразимой логики и несокрушимой аргументации при
формулировании важнейших выводов и решении узловых
проблем исторического процесса. Советская наука в области
всеобщей истории и, разумеется, прежде всего истории Рос-
сии показала жизнь, деятельность, борьбу широких масс,
показала народ как творца истории. Большинство народов
СССР не имело своей письменной истории. К 1990-м годам
каждая союзная и автономная республика обладала целой
библиотекой о прошлом своего народа.

В университетах и других учебных заведениях, в научно-
исследовательских институтах, музеях удалось (вопреки раз-
машистой критике многих представителей старой профессу-
ры в 20-е годы за «буржуазность») сохранить преемствен-
ность поколений, сохранить лучшие традиции российской
науки. Передавались и совершенствовались навыки научной
работы, методика исследования, принципы изучения исто-
рических источников, основы архивоведения и музееведе-
ния. Многое из старой и полезной проблематики было пре-
дано забвению, но еще большее количество новых и важ-
ных проблем стало предметом научного рассмотрения.

На этом фоне поднялись десятки выдающихся ученых,
трудившихся на уровне мировой науки. Их именами пестрят
все многочисленные отрасли исторического знания. Вряд ли
кто возьмется отрицать наличие подлинных корифеев в ис-
торической науке тех лет и их роль в ее поступательном
движении. Но значение творчества крупных мастеров невоз-
можно представить и оценить без соответствующего окру-
жения, без коллективов кафедр, факультетов, институтов.
Горные вершины не вырастают среди равнин и степей. Они
высятся на горных хребтах, опираясь на плечи «соплемен-
ных гор».

Назову лишь несколько имен выдающихся историков
20-х — 80-х годов. Среди них мастера, начавшие свою науч-
ную деятельность до революции. В их числе крупнейший
знаток архивного актового материала средневековой России,
автор трудов по истории землевладения и крестьянства
Московского государства XIV — XVII вв. Степан Борисович
Веселовский (1876—1952); прославленный специалист по
истории Древней Руси и российского крестьянства, бес-
сменный директор Института истории Академии Наук, член
многих зарубежных академий Борис Дмитриевич Греков
(1882—1953); историк и археолог, раскрывший неведомые
ранее страницы прошлой жизни Причерноморья (Боспор-
ское царство) Сергей Александрович Жебелев (1867—1941);
всемирно известный арабист — историк и филолог Игнатий
Юлианович Крачковский (1883—1951); создатель классичес-
ких трудов о средневековой Англии Дмитрий Моисеевич
Петрушевский (1863—1942). Михаил Николаевич Покров-
ский (1868—1932), известнейший борец против буржуазной
науки был ярким и талантливым человеком, крупным уче-
ным. Странно сложилась его судьба: сначала он критиковал
всех, потом все критиковали его, причем сперва критикова-
ли как антимарксиста, а после — как неистового поборника
марксисткой теории классовой борьбы. А как не упомянуть
о подлинном энциклопедисте, создателе множества (около
1000) трудов по всеобщей и отечественной истории, между-
народных отношений Евгении Викторовиче Тарле (1875—
1955).

Весьма значительную роль сыграли ученые, родившиеся
в конце XIX — начале XX в. и вошедшие в науку в 20-е —
30-е годы.

Сергей Иванович Архангельский (1882—1958), живший в
Нижнем Новгороде, написал великолепный двухтомник
«Аграрное законодательство великой английской револю-
ции»; Николай Михайлович Дружинин (1886—1986) создал
капитальные труды о подготовке и проведении крестьян-
ских реформ в России (прежде всего реформ Киселева).
Востоковед Николай Иосифович Конрад (1891—1970) ус-
пешно разрабатывал проблемы сравнительного историческо-
го и культурного развития Востока и Запада. Крупнейший
археолог Алексей Павлович Окладников (1908—1981), со-
вершил открытия первостепенной важности в Средней
Азии, Сибири, Монголии и на Дальнем Востоке, во многом
изменившие наши представления о древнейшем прошлом
этих регионов, а его ровестник Борис Борисович Пиотров-
ский (1908—1990) раскрыл много неизвестных ранее стра-
ниц истории Закавказья и Древнего Востока. Участник Оте-
чественной войны Александр Михайлович Самсонов (1908—
1992) написал фундаментальные, богато документированные
книги о Московском, Сталиградском и других великих сра-
жениях Отечественной войны. Перу Сергея Даниловича
Сказкина (1890—1973) принадлежат известные работы о
средневековой Европе, главным образом о крестьянстве
того времени.

Из этого поколения широко известны имена Артемия
Владимировича Арциховского, Сигизмунда Натановича
Валка, Льва Николаевича Гумилева, Евгения Михайловича
Жукова, Альберта Захаровича Манфреда, Исаака Израиле-
вича Минца, Бориса Федоровича Поршнева, Игоря Михай-
ловича Рейснера, Василия Васильевича Струве, Сергея Пав-
ловича Толстова, Сергея Львовича Утченко, Виктора Ивано-
вича Шункова, Виктора Корнельевича Яцунского и многих
других.

В плеяду выдающихся историков XX в. вошли и пред-
ставители более молодого поколения. Среди них В.И.Буганов,
А.А.Зимин, Ю.В.Бромлей, И.Д.Ковальченко, А.П.Новосель-
цев, В.Т.Пашуто, Ю.А.Писарев, обладавшие теми же досто-
инствами, что и их учителя и старшие коллеги. Они вошли
в науку после Отечественной войны и во второй половине
века стали исследователями с широкой международной из-
вестностью.

В приводимых здесь воспоминаниях рассказывается
только о четырех ученых — академиках Милице Васильевне
Нечкиной (1901 — 1985), Михаиле Николаевиче Тихомирове
(1893—1965), Владимире Михайловиче Хвостове (1905—
1972) и Льве Владимировиче Черепнине (1905—1977). Все
они — разные по характеру люди. По-разному складывались
их судьбы, различны научные проблемы, которыми они за-
нимались, различен стиль письма... Но очерки о них, со-
бранные вместе, как бы олицетворяют богатство и многооб-
разие исторической науки. Все они замечательные ученые,
талантливые и мудрые люди. Каждый был яркой, но слож-
ной и противоречивой личностью. Они обладали недостат-
ками, свойственными многим из нас и, ошибаясь, заблуж-
даясь, весьма неохотно признавали свои ошибки. Как и все
ученые, перечисленные выше, они были людьми своего вре-
мени и разделяли многие воззрения, опровергнутые потом
жизнью.

Но их всех отличала беспредельная любовь к историчес-
кой науке, беззаветная преданность и бескорыстное служе-
ние изучению прошлого и, конечно, беспримерное трудо-
любие. Все они были великими тружениками. Без неустан-
ного труда — работы в архиве и библиотеке, за письменным
столом, когда набрасывается страница за страницей собст-
венного текста и редактируются, рецензируются чужие
опусы — без полной самоотдачи настоящего ученого-исто-
рика представить немыслимо.

В этом разделе собраны воспоминания. Это особый
жанр, позволяющий мемуаристу не стремиться к созданию
всесторонней биографии или глубокой характеристики на-
учных трудов, а ограничиться теми чертами, которые осо-
бенно запомнились, рассказать о тех беседах, эпизодах, ко-
торые представляются автору наиболее знаменательными.

Для большинства читателей наши крупные историки се-
редины века либо малоизвестны, либо выглядят восковыми
фигурами из музея мадам Тюссо. Очень важно, чтобы они
предстали не схемами, а в человеческом обличье, с проти-
иоречиями, свойственными нашему поразительному време-
ни. Поэтому в очерках уделяется мало внимания научным
и1слугам — они просто констатируются, как данность. Цель —
показать их в жизни, более того — в быту, в общении с
другими учеными, показать такими, какими они остались в
моей памяти, памяти их ученика и младшего современника.

Материалы, здесь представленные, разноплановы. Эссе
о М.Н.Тихомирове носит беллетризированный характер, в
поспоминаниях о Л.В.Черепнине рассказано преимущест-
венно о совместном с ним пребывании на XI Международ-
ном конгрессе историков, в статье о М.В.Нечкиной выделен
один — совершенно не изученный, но весьма важный —
сюжет о литературном мастерстве историка на примере не-
чкинских книг и статей. Очерк о В.М.Хвостове посвящен,
главным образом, его деятельности в качестве организатора
пауки.

Древние римляне роль истории сформулировали гени-
ально просто, в четырех словах: «Historia est magistra vitae» —
«История — учительница жизни». И корифеи исторической
пауки были мудрыми учителями и по-настоящему умными
людьми. Их суждения, мне запомнившиеся, глубоки и по-
учительны. Надеюсь, она запомнятся и читателям.
Вечера у академика Тихомирова

Он не обладал представительной внешностью, академик
Тихомиров, нет, не обладал. Небольшого роста, аккуратно,
но скромно одетый, с более чем небогатой шевелюрой, с
немодными очками, прочно сидевшими на крупном носу,
под которым топорщились редковатые усики, он напоминал
скромного служащего какой-нибудь скромной районной
конторы. Голос отнюдь не поражал силой или тем более
красотой тембра. Да, он не был репрезентативной фигурой.
Он просто был одним из самых выдающихся ученых-исто-
риков середины XX в.

Он не обладал ангельским характером, Михаил Никола-
евич Тихомиров, которого ученики и коллеги не называли
за глаза, как модно сейчас инициалами — «Эм Эн», или
шефом, а называли — никто не помнит откуда взялось и
повелось, как закрепилось, — «Михал Николае». Прозвание,
как принято в русской разговорной речи, склонялось во
втором слове: собрались у Михал Николава, пойдем к
Михал Николаву, поговорим о Михал Николаве.

Бывал Михал Николае раздражителен, порой сварлив.
Он мог завестись из-за пустяка, всерьез обидеться из-за ме-
лочи. Он любил играть в шахматы и подкидного дурака,
страшно нервничал и не на шутку сердился, проигрывая.
Он резко отчитывал аспирантов и младших коллег за упу-
щения, недоделки, леность, неаккуратность. Далеко не всег-
да эти упреки были справедливы. Но, пожалуй, никого так
не любили и не уважали студенты и аспиранты истфака
Московского университета, где М.Н.Тихомиров преподавал
со времен восстановления факультета в 1934 г., где он по-
бывал и доцентом, и профессором, и зав. кафедрой и дека-
ном. Мало кто пользовался таким уважением и авторитетом
ученого и человека среди старых и молодых, старших и
младших (но неизменно придирчиво требовательных к ли-
дерам науки) научных сотрудников институтов Отделения
истории Академии Наук, где Тихомиров отработал уйму лет
и рядовым сотрудником, и академиком-секретарем. И сей-
час трудно назвать крупного историка, о котором люди, об-
щавшиеся с ним, вспоминали бы с такой теплотой, прияз-
нью, благодарностью, как о Михаиле Николаевиче Тихоми-
рове.

Скромная фигура Тихомирова, не терявшаяся среди
яркой и сильной когорты ученых-историков сороковых, пя-
тидесятых, шестидесятых годов, с каждым годом как бы вы-
растает, становится все заметнее, внушительнее, а образ
приобретает новые черны и черточки. Он был действитель-
но одним из крупнейших знатоков отечественной истории.
Его научный авторитет остается непререкаемым.
С 1919 г., когда двадцатишестилетний выпускник исто-
рико-филологического факультета Московского университе-
та, ставший музейным работником и библиотекарем в под-
московной глубинке, опубликовал свою первую статью
«Псковский мятеж XVII в.», до кончины (1965) тянется на-
растающей лавиной список его книг, статей, документаль-
ных публикаций. Широко известны монографии по исто-
рии древнерусских городов, по истории средневековой
Москвы, о крестьянских и городских восстаниях на Руси,
о присоединении Мерва к России и десятки других, учеб-
ники и хрестоматии для вузов по истории России и источ-
никоведению.

Главной заботой и, быть может, главной заслугой было
собирание и научное издание древнерусских рукописных
источников — списков Русской правды и летописей. Еще
до войны были осуществлена гигантская работа по изданию
(с критическим анализом и комментированием) всех редак-
ций и списков Русской правды — уникального источника,
позволяющего изучить в развитии общественный строй и
культуру Древней Руси. На основе этих изысканий Тихоми-
ров написал классический труд «Исследование о Русской
правде. Происхождение текстов».

С молодых лет он занимался собиранием и публика-
цией летописей. Не пересчитать введенных Тихомировым
и научный оборот ранее неизвестных рукописных спис-
ков. В качестве руководителя группы по изданию полно-
го собрания русских летописей (ПСРЛ) Тихомиров выпус-
тил 25-й и 26-й тома этого замечательного издания, нача-
того в 1841 г.

Академик Тихомиров — один из наиболее почитаемых
посмертно ученых-историков. Не потускнела мемориальная
доска на доме, что возвышается над Котельнической набе-
режной. Одна из улиц Москвы (в Медведкове) названа име-
нем Тихомирова. Публикуются статьи о его жизни и твор-
честве. В 1987 г. вышла специальная монография, посвя-
щенная Тихомирову и написанная его ученицей, известным
историком, профессором Еленой Викторовной Чистяковой.
Переиздаются книги, публикуются материалы эпистолярно-
го и научного наследия. Изданы избранные труды в
6 томах. Исследования специалистов пестрят сносками на
статьи и монографии Тихомирова. Выходящий регулярно
«Археографический ежегодник» украшен титулом: «Основан
в 1957 г. академиком М.Н.Тихомировым». Регулярно, с
1968 г., проводятся специальные научные конференции —
Тихомировские чтения. В научной печати — редчайший
случай — распространяется выражение — «Тихомировские
традиции» (с большой буквы!). Пишут: «сфера Тихомиров-
ских традиций очень велика», «в русле Тихомировских тра-
диций» и т.д.*. На очередных Тихомировских чтениях чи-
тался доклад: «Тихомировские традиции. Издание и изуче-
ние наследия М.Н.Тихомирова».

Газеты пишут о том, как действует задуманный академи-
ком М.Н.Тихомировым «компас» для «путешествия на ма-
шине времени» — для устремления в глубь веков с целью
поисков и описания сохранившихся на территории страны
старинных рукописных книг и их фрагментов.

Широко развернулась деятельность созданной по ини-
циативе Тихомирова Археографической комиссии при Отде-
лении истории Академии Наук. Работает основанная им ка-
федра источниковедения на истфаке Московского универ-
ситета.

Собранная Тихомировым бесценная рукописная коллек-
ция хранится, согласно его завещанию, в Государственной
публичной научно-технической библиотеке (ГПНТБ) Си-
бирского отделения Академии Наук. Она стала ядром бога-
тейшего, насчитывающего 15 тыс. единиц хранения собра-
ния рукописей ГПНТБ. Тихомировская коллекция не про-
сто хранится. Она не спрятана на семью печатями, она
живет, используется для повседневной научной работы, все-
сторонне изучается историками, филологами. На Тихоми-
ровских чтениях 1980 г. в Новосибирске ученые сделали 7
докладов по материалам Тихомировской коллекции1 2. Увиде-
ли свет специальные сборники, подготовленные по этим
материалам.

Студенты и преподаватели Дальневосточного универси-
тета работают с книгами библиотеки, завещанной Тихоми-
ровым самому дальнему университету нашей страны.

Михаил Николаевич был одинок. Он никогда не был
женат. Один из братьев, партийный работник, погиб в
конце 30-х годов. М.Н. не говорил о брате, но случайные,
беглые упоминания давали понять о затаенном страдании, о
глубоком следе, который оставила эта трагедия в его душе.
Михаил Николаевич не любил говорить на эту тему. До
1953—56 гг. она оставалась для всех темой запретной.
Потом, после XX съезда КПСС, многие взахлеб стали гово-
рить и писать о репрессиях конца 30-х годов. Не в характе-
ре Тихомирова было осуждать и порицать что-то задним
числом, компенсировать пятнадцатилетнее молчание крити-
кой, ставшей не только возможной, но и модной.

Другие родственники (чем знаменитее он становился,
тем больше их обнаруживалось) не занимали в его жизни
значительного места, хотя он щедро помогал им. Он не
проявлял равнодушия к быту, к еде, хотя врачи последние

1 См.: Археографический ежегодник. М., 1981. С. 159.

2 См.: Там же. С. 161 — 162.
инн десятилетия его жизни налагали ограничения в возрас-
ти) щем объеме. Но все бытовые явления были для него на
тлнем плане, и — главное — он оставался самим собой,
оставался неизменным и в двух скромных маленьких ком-
натках коммунальной квартиры дома на Беговой, выстроен-
ного на Ходынском пустыре в конце войны немецкими
военнопленными и уже через 20 лет пришедшего в аварий-
ное состояние, и в великолепной просторной квартире вы-
сотного здания на Котельнической набережной, куда он
переехал в 1953 г.

Он был одинок, а человек не может жить без общения.
В институтах Отделения истории всегда найдется с кем и о
чем перекинуться словом. Но институтские разговоры при
исей их продолжительности, полезности, привлекательности
не могут заменить общения домашнего. И потому вечерами,
почти каждый день, у Тихомирова собиралось по нескольку
человек. Разные люди, много разных людей побывало тут.
Бывали знаменитые и именитые уже тогда, бывали ставшие
знаменитыми и именитыми позже. Приходили по делам, ос-
таваясь ужинать. Приходили поужинать, придумывая дело.

Но чаще всего собирались без особых дел и без предло-
гов. И собиралась преимущественно молодежь — кандида-
ты, недавние аспиранты, кандидаты в кандидаты и кандида-
ты в аспиранты; научные сотрудники — младшие и стар-
шие, но молодые; посолидневшие доценты и дотошные ас-
систенты — все, как правило, прошедшие школу Михал
Николава в студенчестве или в аспирантуре.

Рассказывали академические и университетские новости
(до всяких новостей Михал Николае был большой охот-
ник), обсуждали, как говорится, «текущие события». Ужи-
нали скромно; нередко кто-то из близких гостей откоман-
дировывался в соседний «Гастроном» за нехитрым подкреп-
лением из ветчины, колбасы, сыра или консервов — запи-
вали умеренно сухим вином или — чаще и охотнее — вод-
кой.

Играли в шахматы и в дурака. Бодро садился он за шах-
матную доску, напевая лишенным приятности голосом «О,
Сусанна», выигрывал, шумел, бурно радовался («Гром побе-
ды, раздавайся, веселися, храбрый росс»), проигрывать
страшно не любил, злился, задирался. («Немудрено выигры-
вать — думаете по часу над каждым ходом. Скучно с вами
играть, неинтересно. Это вам не Азовское сиденье. Что вы,
Псков обороняете от Стефана Батория, время тянете?»)

Но, конечно, и вечером, за отдыхом, хозяином и глав-
ным гостем была наука, ее проблемы, ее заботы, ее повсе-
дневные дела. Новые находки — архивные и археологичес-
кие, новые статьи и книги, доклады, диссертации — все об-
суждалось, одобрялось или критиковалось, возносилось или
низвергалось. Частенько эти оценки бывали пристрастными,
не без того, но по искренности, глубине, бескорыстной за-
интересованности, меткости, высокому профессионализму,
эти мнения, оценки, суждения, право же, весили много
больше и уж во всяком случае были куда интереснее, чем
мнения официальных оппонентов, признанных экспертов,
присяжных авторов критических статей. Тут же Михал Ни-
колае распекал провинившихся аспирантов или сотрудни-
ков. Доставалось многим, но особенно часто мишенью ста-
новился Саша Мальцев. Александр Николаевич Мальцев1,
человек редкостной доброты и дружелюбия, встретивший на
своем недлинном жизненном пути немало препятствий, был
любимым учеником и другом Тихомирова. Михаил Никола-
евич заботился о Саше, как о сыне, помогал в его нелегко
складывавшейся жизни. Саша бывал у него чаще всех. И,
разумеется, на него чаще всего обрушивался праведный и
неправедный гнев учителя.

— Вы обещали сдать вторую главу в январе. Сейчас на
дворе июнь. Я спрашиваю, хотя, признаюсь, мне это крайне
неприятно, мне это прискучило, но я вынужден, и я спра-
шиваю: где глава?

Он говорил, распаляясь, он задавал риторические вопро-
сы, забывая о попритихших гостях. Милый добродушный
увалень Саша сидел, пыхтя и надувая щеки. Он хорошо
знал, что лучше помолчать, ибо ответ вызовет еще более
бурную реакцию. Но отбиться от Михаил Николава было нс
так-то просто. Он продолжал наседать с удвоенной энер-
гией.

— Вы не появлялись две недели, вы скрываетесь с по-
стыдным рвением, вы затаились, яко тать в нощи. Я подо-
зреваю, я догадываюсь, я знаю, вы завели новый роман. Но
надо иметь мужество, надо признаться, что вам надоела
наука, что вы предпочитаете вести рассеянный образ жизни
и скитаться «меж двор» вместо того, чтобы сидеть с пером
в руках. Если вы убоялись бездны премудрости, то просите
увольнения от нее. Вы позорите науку, мне стыдно за вас.
Честнее откинуть видимость научных изысканий и уйти н
каменотесы. Это достойная профессия, и это будет единст-
венно правильным применением вашей энергии, которую
вы никак не можете сосредоточить в нужном направлении
Почему, я спрашиваю, вы заставляете меня краснеть, вол-
новаться, подсчитывать ваши протори и убытки?

Саша не выдерживал и, понимая, что допускает такти-
ческую ошибку, все же пытался возразить.

1 А.Н.Мальцев (1921—1964) — канд. ист. наук, автор многих
работ по феодальной истории России, доцент МГУ.
— Но, Михаил Николаевич, вы же сами сказали, что у
меня не хватает материала и потребовали, чтобы я снова
поработал в архиве. Там я и сижу с утра до вечера.

Михал Николае взрывался ракетой. Он выскакивал из-
III стола и, возбужденно бегая по столовой, гневно воскли-
цал:

— Вы слышали? Вот, оказывается, где причина! Вино-
IUIT не кто иной, как я. Это чудовищно! Это непостижимо!
Вы, наконец, раскрыли свое истинное лицо.

Так продолжалось довольно долго. Потом он успокаи-
вался, стихал.

— Я отпускаю ваши грехи в последний раз. Заявляю
при свидетелях: через две недели глава должна лежать у
меня на столе.

И, переходя на дружеский тон, доверительно, хотя и с
подковыркой вопрошал:

— Ну, какова эта незнакомка, которая тормозит про-
цесс науки? Есть ли в ней хоть капля интеллекта? Впро-
чем, зачем я спрашиваю? Зная ваше тяготение к дамам
полусвета, я мог бы и не задавать праздных вопросов.

— Михаил Николаевич, — отвечал с предельной искрен-
ностью взбодрившийся Саша, — ну какая незнакомка,
какие дамы полусвета. Право же, я сижу в архиве как раб,
прикованный к галере... Исхудал вот...

— Ну, ну, скромность паче гордости. Что-нибудь инте-
ресное в архиве попалось?

— Одна грамотка обнаружена — чудо. Сейчас расскажу.

Разговор входил в нормальное русло. И потом уже,
после делового разговора, приглашая к столу, Михал Ни-
колае говорил смущенно:

— Ладно, ладно. Ну — погорячился. Забудем. Как писал
Петр Апраксину: «Да не напамятует всяк сей случай».

Он любил незатейливые розыгрыши, шутки. Однажды,
придя под вечер, я застал его за странным занятием. Он
колдовал над бутылкой Цинандали, тщательно закупорив ее
и припечатав сургучом (в ту пору винные бутылки, не знав-
шие еще пластмассовых пробок, запечатывались надежным
дедовским способом).

— Переквалифицируетесь в химика? Или в винодела? —
спросил я.

— Тс... — ответил он заговорщически. — Храните тайну
вкладов. Сейчас должен придти Залесский. Маленький ро-
(ыгрыш. Я налил в винную бутылку не вино, а водку. Га-
рантирую огромный психологический эффект.

Все было разыграно, как по нотам.

Явился Залесский, известный отсутствием отвращения к
горячительным напиткам. Поговорили, сели ужинать.
— Вот беда, — сказал Михаил Николаевич сокрушенно, -
надо бы выпить по рюмке, но забыл запастись. Извините,
пожалуйста.

— Ничего, ничего, что поделать, — с деланным мужест-
вом, не без труда пытаясь скрыть элемент разочарования, —
сказал Залесский.

— Впрочем, у меня завалялась бутылка Цинандали. Я
понимаю, это не тот напиток, который вселяет в вас бод-
рость духа, но на безрыбье...

— Можно и Цинандали. Даже полезнее для здоровья, —
несколько торопливо, но с достоинством откликнулся За-
лесский, проявляя воодушевление среднего уровня.

Михал Николае достал бутылку, штопор, нарочито мед-
ленно, священнодействуя, открыл и разлил напиток в зара-
нее приготовленные бокалы темного стекла.

Все взгляды обратились к Залесскому. Он сделал глоток.
Недоумение отчетливо отразилось на его подвижном лице.

— Странное Цинандали, — сказал он, еще не понимая,
в чем дело.

— Пейте, пейте, неужто вы так отвыкли от сухого
вина... — дружески настаивал Михал Николае.

Залесский сделал еще глоток. Догадаться, что это за на-
питок, было не так трудно... Все хохотали от души и, разу-
меется, больше всех Михаил Николаевич.

Старик не любил ораторствовать. Он меньше всего был
похож на наставника, который витийствует перед благого-
вейно внимающими учениками. Но поделиться возникшей
мыслью, рассказать о запомнившемся вчерашнем споре,
разговоре, вспомнить житейскую историю, высказать что-то
уже продуманное или еще не перебродившее, но заинтере-
совавшее — это он делал охотно. Делал естественно, демо-
кратично, не заставляя всех слушать, не обращая внимания
на тех, кто был занят своим разговором.

Особенно горячо он говорил о значении истории и —
это была его любимая тема — об общественном достоинстве
историка.

— Сегодня поспорил я, — рассказывал он как-то, — с
одним видным представителем так называемых естествен-
ных наук. Не буду называть фамилии, он достойный чело-
век, и бог простит его прегрешения. Говорит этот предста-
витель: «Люблю я историю. С удовольствием почитываю ве-
щички исторические между делом. Но, признаться, пользы
какой-либо от истории не вижу. Ученый спроектировал, до-
пустим, мост. Построили его по этому проекту. Действует,
не рушится. Поезда ходят, людей перевозят, грузы. Гражда-
не довольны. Государству, обществу польза.

Рассчитали, допустим, наши ученые теоретически неко-
торые штуки для определения максимальных нагрузок или
для прогнозирования возможных вибраций. Фундаменталь-
ные открытия других позволили новые материалы изгото-
вить. И так далее и тому подобное. От точных наук всегда
прок человечеству. Не сейчас, так через год. Не через год,
гак через двадцать. Чем глубже открытие, тем дольше слу-
жит, тем больше граней практических потом проявляется. А
история? Где тот мост, который при помощи исторической
науки построен? Бог науки — эксперимент. А историческое
шание экспериментом не проверишь. Не проверишь, как
погиб царевич Дмитрий, или когда и как была заложена
Москва...», — так говорил этот представитель точных наук,
кротко, как целомудренный Иосиф, но с ехидством преве-
ликим. Ответил я ему спокойно, хотя, не буду скрывать,
кипел от негодования. И сказал я ему таковы слова:

— Вот корова пасется на поле, и ей безразлично — Бо-
родинское это поле, или безвестный деревенский выпас
сельца Анюткино. Овцы ходят по полю и им все равно —
Куликово это поле или лужок при деревне Чернушкино. А
нам не все равно, нам не безразлично, черт побери. Мы —
люди, а не парнокопытные. Человек тем и отличается от
псех других млекопитающих, что ему надо знать, какое это
ноле. А если поле Куликово или Бородинское, он покло-
нится и шапку скинет долой. Человек не может считаться
человеком, если он не знает своего рода-племени, если ему
наплевать на родной край, если ему безразлична страна, где
он живет. Человек становится гражданином, становится
русским, узбеком, украинцем, казахом, с того момента,
когда он узнает, что такое его страна и чем она славна. Рус-
ский не осознает себя русским, покуда не узнал он о Дмит-
рии Донском, про Полтаву и Петра, про Пушкина и Некра-
сова, о залпе «Авроры» и Сталинградской битве. Без исто-
рии же и литературы сие познание невозможно. Никакие
мосты, самые распрекрасные, человека человеком не сдела-
ют, коли он лишен памяти, а память людская в историчес-
кой науке воплощается.

Так ответил Тихомиров, и можно не сомневаться, что в
убежденности и доказательности он не уступил своему оп-
поненту, а по взволнованности и в великом искусстве иро-
нии далеко превзошел его.

О науке в жизни Тихомирова, о его понимании науки
стоит сказать особо.

Он был ученым потому, что сделал бесконечно много в
той области науки, которой занимался. Он был ученым по-
тому, что занимался наукой всю жизнь (и даже тогда, когда
не работал в научном учреждении). Он был ученым не по-
тому, что не мог заниматься чем-то другим, а потому, что
не мог не заниматься наукой, потому что исследовательская
и преподавательская деятельность составляли не просто
главное, но единственное содержание его жизни.

Тихомиров жил наукой и для науки. Подлинная любовь
к науке, преданность ей — неделимы. Любовь, выражаемая
в декларациях — не любовь. Любовь, выраженная в собст-
венном труде на благо науки, действенна, осязаема. Но это
далеко не все. Часто это может означать, что ученый любит
себя в науке, трудится и для науки, и для себя. Это важнее,
чем абстрактная любовь, но все же она эгоистична, как,
впрочем, всякая любовь. Важнее, порой, пожертвовать соб-
ственными интересами — отказаться от «своей», приглянув-
шейся почему-либо темы и взяться за другую — не столь
милую сердцу, но более важную на данном этапе для реше-
ния коренных проблем. Любовь, выраженная в умении на-
ступить «на горло собственной песне» — на порядок выше.

Ученый не может заниматься всем. Он должен быть
специалистом в какой-то узкой отрасли. Это очевидно.
Именно здесь он двигает науку, здесь приносит наиболь-
шую пользу. Но если он замкнулся в этой отрасли, не ин-
тересуется другими проблемами, то неизбежно возникнет
гипертрофированное представление о «своей» проблематике.
По-настоящему большого ученого отличает понимание зна-
чимости других, «чужих», порой далеких проблем, широта
взглядов, умение, желание, потребность поддержать эти
проблемы, искренняя заинтересованность во всем, что каса-
ется науки.

Именно таков был Тихомиров — неутомимый ратоборец
за историческую науку, за ее интересы. Мог и умел поддер-
жать творческое начинание, если видел и понимал его пер-
спективность. Не боялся резко обрушиться на ограничен-
ность, непонимание, консерватизм.

Историческая наука необъятна, широка в своем диапа-
зоне хронологически, географически, тематически. От ка-
менного века до периодов, максимально приближенных к
современности (старые шутки историков «От палеолита до
главлита», «От Адама до Потсдама»). Она изучает загадоч-
ные памятники острова Пасхи и проблемы рабочего движе-
ния в США. Ей «подведомственны» проблемы обществен-
ного строя древней Индии и вопросы развития науки и
культуры в России. История дипломатии и история кораб-
лестроения.

В этом океане круг непосредственных интересов Тихо-
мирова — история древней России — не столь уж велик. Но
любя беспредельно прошлое Родины, он видел науку в
целом и делал, что мог, для ее развития на широком фрон-
те. Он критиковал узких специалистов, не умеющих или не
желающих увидеть что-нибудь важное за рамками своей
темы. В 1962 г. он писал по этому поводу: «Некоторые ис-
горики — сторонники узкой специализации — всю жизнь
снимаются историей одного столетия, а то и одной узкой
1смой. Есть среди них такие исследователи, которые всю
свою энергию обратили на изучение, например, только XVII
или только XVIII в., не заглядывая за пределы избранного
ими периода»1.

В этой связи Тихомиров ставил вопрос, который волно-
вал и продолжает волновать не только историков — может
ли ученый писать о событиях, максимально приближенных
к современности, или для него обязательно нужна «вре-
менная дистанция». Нужна, необходима, говорят многие.
Большое видится на расстоянии. Историк должен быть объ-
ективным, беспристрастным, а очевидец, современник —
пристрастен, потому его суждения не могут быть подлинно
научными. История современности — не история, а публи-
цистика, далекая от науки.

Нет, отвечают другие. Писать по горячим следам собы-
тий можно и должно. Конечно, есть немалые трудности. Не
все документы стали достоянием гласности. Трудно писать
о процессах незавершенных — еще неясно, сколько време-
ни этот процесс продлится, когда закончится, во что вы-
льется. Время меняет оценки. Через годы, с исторической
вышки многое видно яснее, четче. Что-то, казавшееся очень
важным, оказывается малозначительным по сравнению с
новыми событиями и явлениями. Что-то, бывшее вначале
многообещающим, захирело с годами, не окрепло, не раз-
рослось. И, напротив, что-то, поначалу малозаметное, вы-
росло, превратясь в ведущее, определяющее. Но вместе с
тем близость событий дает историку ряд преимуществ. Все
хорошо помнится, ничто не забыто. Сохраняется та живость
и непосредственность восприятия, которая придает особый
аромат историческому описанию. Сохраняется то проникно-
вение в суть событий, которое свойственно лишь участни-
кам и современникам.

Так или примерно так рассуждали и продолжают рас-
суждать сторонники и противники «временнбй дистанции».
Как правило, среди сторонников первой точки зрения пре-
обладают ученые, занимающиеся историей более отдален-
ных периодов.

Однако Тихомиров, ярко выраженный, законченный,
несомненный «феодал» по непосредственным научным за-
нятиям, придерживался широкого, масштабного взгляда.

Узкие специалисты по отдаленной хронологически исто-
рии, писал он в уже цитировавшейся статье, «утверждают,
что современники якобы не могут написать историю своего

1 Тихомиров М. Летопись нашей эпохи // Известия. 30 октяб-
ря 1962 г.
времени. При этом суждении они исходят из того, что ис-
тория должна быть написана с объективных позиций, а со-
временник будто бы этого сделать не может. Товарищи, од-
нако, забывают, что лучшие и наиболее значительные труды
прошлых времен написаны современниками. Светоний и
Тит Ливий были современниками римских цезарей, о кото-
рых они писали. Записки о Галльской войне Юлия Цезаря
до сих пор, несмотря на их официальный характер, остают-
ся незаменимым источником по истории Галлии. Русские
летописцы были современниками тех событий, о которых
они писали»1.

А объективность... Объективность совсем не обязательно
приходит с хронологической дистанцией. И опять-таки ты-
сячу раз был прав Тихомиров, напоминая, что не было ис-
ториков, которые писали бы, «добру и злу внимая равно-
душно», «не ведая ни жалости, ни гнева». Историк — чело-
век и гражданин, и он не в башне из слоновой кости, и не
на болотном островке. Он — на стороне прогресса, свобо-
ды, справедливости, о каких столетиях ни шла бы речь. Он
объективен — его объективность в том, что он честно и
добросовестно изучает все факты, излагает события, не ис-
кажая, не фальсифицируя их, не приукрашивая историю и
не сгущая произвольно краски. Но он не скрывает своих
симпатий и антипатий, пишет ли он о современных прояв-
лениях расизма, или о борьбе Руси против ордынского ига
или о восстании Спартака против римских рабовладельцев.

«О нас, об историках, — говаривал Михаил Николаевич, —
думают, что мы храним правду в кармане и не хотим, или
по каким-то причинам не можем ее извлечь на свет божий.
Это чепуха. Историческая правда никогда не лежит гото-
венькой для употребления. В расфасованном и упакованном
виде она не выдается. До правды надо доработаться. До-
ра—бо—таться! Каждое историческое явление многогранно.
Историк видит одну грань, описывает ее и говорит — вот
истина! И он прав. Но не до конца. Другой видит другую
грань и говорит — вот правда. И он по-своему прав. Но
опять-таки не до конца. Где же настоящая истина? Правда
настоящая, полная появляется тогда, когда мы рассмотрим
все грани, все стороны явления, совместим их и сопоста-
вим. Это и значит — доискаться, доработаться. Этот про-
цесс длителен, а может быть и бесконечен, ибо кто знает —
сколько же граней у каждого исторического явления. И
оно, явление, не изолированно, оно связано с другими, а у
других — новые грани. На то и наука, чтобы углублять и

1 Тихомиров М. Летопись нашей эпохи // Известия. 30 октяб-
ря 1962 г.
расширять свои представления. А ежели все ясно, тогда и
паука не нужна».

Еще одна черта — вероятно, не главная, но, несомнен-
но, существенная, характеризовала отношение Тихомирова
к делу. Это — непризнание мелочей в науке. В ней все
нажно. Любить ее надо и в мелочах, в частностях, в повсе-
дневности, в малозаметных проявлениях.

Тихомиров рассказывал о таком эпизоде.

Как-то он выходил из Исторического музея. (Было это в
начале 50-х годов.) Подошел грузовик — привезли материа-
лы археологических раскопок. Вытаскивали ящики, перено-
сили в здание. Один ящик упал, раскололся, и черепки рас-
сыпались по тротуару. Мимо сновали прохожие, черепки
могли повредить ненароком, прихватить из любопытства.
Тихомиров нагнулся, стал собирать их, складывать в ящик.
В это время из подъезда Музея вышел молодой, преуспе-
нающий историк — О.К. Михаил Николаевич обратился к
нему:

— Видите, беда. Помогите собрать, покуда прохожие не
растоптали.

— Черепки не по моей епархии. Вы же знаете, Михаил
Николаевич, я далек от археологии.

— Черт побери, — взрываясь, закричал Тихомиров.
Какое это имеет значение? У нас одна епархия — истори-
ческая наука.

— Кандидату наук неуместно ползать по тротуару, — с
достоинством ответил О.К. — Вам, Михаил Николаевич —
гем более. Надо кликнуть служителей музея. Пусть они и
собирают.

Рассказывая об этом эпизоде, Тихомиров снова кипел
негодованием: «Не столь важно, что он барин. То гадко, что
он к науке равнодушен. Ну — черепок. Черепок, конечно, и
есть черепок. Но он в данном случае не просто черепок. Он
в археологическом раскопе найден. Он к истории причас-
тен. Он — часть истории. А, попав в музей, становится час-
тью исторической науки. Так как же давать эти черепки
рассыпанные на поток и разграбление? Тут надо вопиять
гласом велиим, тут в колокол набатный бить надо. А об
О.К. и говорить не хочется. Не станет он настоящим уче-
ным, не станет. Великий зверь на малые дела». Надо ли го-
ворить, что О.К. в глазах Тихомирова навсегда погиб как
ученый, да и как человек1.

Нетрудно догадаться, какое негодование и отвращение
вызывали у Тихомирова научные работники — легковесные
говоруны («как много стало историков-пустозвонов. Кимвал
бряцающий, не более того»), невыразительные авторы без-

1 Ранняя смерть О.К. не позволяет мне назвать его имя.
ликих статей, безликие сочинители невыразительных рефе-
ратов («много званых, но мало избранных. Развелось их
множество, очень похожих друг на друга. Встретились —
здоровается, а кто, признать не могу — так, некто в сером.
Пришел давеча в Институт, окружили мя тельцы мнози
тучны. Знать отъелись на харчах академических. Научных
сотрудников ныне — тьма тьмущая, а трудов полезных по
пальцам сосчитать»).

Обязательность! Как редко — и увы все реже — встреча-
емся мы с ее проявлениями. Качество, присущее старому
русскому интеллигенту, присущее из-за внутренней потреб-
ности, составляющее одну из необходимых черт интелли-
гентности. Качество, присущее деловому человеку, присущее
из-за интересов дела, составляющее одну из необходимых
черт деловитости. Как часто — и увы все чаще — встречают-
ся проявления необязательности. Как часто человек, обе-
щавший принести книгу, журнал, тетрадь, переговорить с
кем-то по вашему вопросу, прийти на заседание, забывает об
этом. Или не забыл, но посчитал мелочью, пустяком, отло-
жил на завтра, на послезавтра, а там и в самом деле забыл.
Тяжело, неловко спрашивать такого человека об обещанном.
По-разному реагируют. Или кристально глядя в глаза, пере-
спрашивают удивленно: «Что? Что? Не помню...» А потом
вспоминают и с подкупающей искренностью каются, изви-
няются, обещают обязательно сделать. Или мнутся, отводят
глаза в сторону, краснеют. Или, пожалуй, чаще всего, вос-
принимают как должное: «А что, собственно говоря, произо-
шло. Ну — забыл, ну — не смог, ну — было недосуг...»

Сколько дел полезных не сделано из-за самой необяза-
тельности. Сколько открытых конфликтов, скрытых обид
возникало, сколько друзей, товарищей, приятелей перестали
быть таковыми из-за взаимной необязательности.

Откуда взялась, появилась необязательность — из веко-
вой «расейской» расхлябанности, бюрократического форма-
лизма, равнодушия к живому делу? Исстари ли она ведется,
трансформируясь, впитывая в себя различные недостатки
рода человеческого? Или стала она порождением нашего
необыкновенного века с его суетой и беготней, с тысячами
забот и дел, которые, как ни старайся, все не переделаешь?

Михаил Николаевич был обязательным человеком. И
его обязательность шла, конечно, не от деловитости, а от
внутренней интеллигентности. Если он обещал что-то сде-
лать, то для него это дело, даже пустяковое превращалось в
крупное, серьезное по той простой причине, что оно было
обещано. Он мучился, если не мог или забывал выполнить
обещанное. Он относился к каждому делу со всей серьез-
ностью: обещал написать отзыв через неделю — напишет;
согласится отредактировать к концу месяца — отредактиру-
ст; неохотно, но дал согласие придти на заседание — при-
дет; посулил принести в четверг в Институт книгу, о кото-
рой давеча спорили — принесет. А не мог что-то сделать —
по занятости, нежеланию, незаинтересованности, отсутст-
вию симпатии — отказывал прямо, открыто, порой резкова-
то. Будучи сам человеком обязательным, пунктуальным,
людей неаккуратных в деле, ненадежных на дух не терпел,
критиковал жестоко. Не раз приходил из Института, из От-
деления истории, из Президиума Академии раздраженный,
взъерошенный.

Его успокаивали, говорили, что вопрос пустяковый,
мелкий. Он взрывался:

— Вы ничего не понимаете. За пустяком видеть суть на-
добно. Как я могу довериться человеку в большом деле,
если в пустяках и то обманывает? Не дело мелкое, а чело-
век мелкий.

Пытались защитить, выгородить провинившегося: рассе-
янный, забывчивый, но порядочный, интеллигентный...

Тихомиров был неумолим:

— Нет, это не рассеянность, не забывчивость, а хамство,
из нутра прущее. Какая же тут интеллигентность? Она с
хамством несовместима.

С глубоким уважением относился Тихомиров к про-
стым, извечным человеческим качествам, таким, как добро-
та и память о добре.

— Нельзя забывать о добре, тебе содеянном. Это тоже
одно из качеств, человека от животного отличающих. Впро-
чем, говорят, и звери добро помнят. Вы же знаете старую
притчу о льве, узнавшем и пощадившем пустынника, кото-
рый ему когда-то занозу из лапы вытащил. Кто их знает,
зверей, может быть и помнят. Не знаю, видел лишь, что же-
ребенок или щенок, вырастая, ни папу, ни маму не призна-
ет. Хотя, пожалуй, это не доказательство, поскольку дите
человеческое тоже сплошь и рядом не проявляет ни малей-
шей благодарности по отношению к родителям. Как бы там
ни было, память о благе — одно из главных человеческих
достоинств. А отсутствие таковой — один из главных недо-
статков. Помните «Полтаву»? Мазепа в глазах Пушкина —
законченный злодей. Каковы ж его пороки? «Что он не ве-
дает святыни, что он не помнит благостыни». Да, для Пуш-
кина главные черты, делающие человека злодеем, негодяем —
не ведает святыни, не помнит благостыни. Нет для злодея
ничего святого, не помнит он блага. Хуже этого ничего нет
и быть не может. Не помнить благо — предел человеческого
падения.

Михаил Николаевич не просил, не требовал благодар-
ности от тех, кому он сделал добро. Но он не прощал, не
мог простить неблагодарности. И немало людей, которые
отплачивали неблагодарностью своим учителям, своим
доброжелателям, тем, кто им помогал, делал добро, навсегда
лишились его симпатии. Я говорю «немало». Да, что поде-
лаешь, таких Тихомирову пришлось повстречать немало.
Всем нам, думаю, тоже.

Человеческие черты Тихомирова особенно ярко сказыва-
лись по отношению к памяти об умерших. Михаил Никола-
евич словно считал себя персонально ответственным за то,
чтобы достойно увековечить имя ученого (разумеется, до-
стойного этой памяти). Он, с великой неохотой ходивший к
высокому начальству по своим собственным делам, не
жалел усилий, чтобы провести сквозь лабиринты академи-
ческих и издательских инстанций решения об издании книг
умершего историка, не считал для себя зазорным по этому
поводу поклониться и попросить. Один не слишком тактич-
ный аспирант выразил некоторое удивление, когда Тихоми-
ров упомянул вечером, что он провел днем много времени
в приемной высокоответственного редакционно-издатель-
ского деятеля по вопросу издания книги покойного X.
Михал Николае вопреки обыкновению не вскипел, не съя-
звил. Он кротко, даже каким-то извиняющимся тоном
начал говорить о том, что мы все обязаны выполнять свой
долг перед ушедшими, в частности, добиваться выхода книг.

— Ведь живущий пробивает свою книгу, проталкивает.
У живущего — локти, чтобы конкурента оттолкнуть, ноги,
чтобы бегать по издательствам, руки, чтобы жалобы стро-
чить. А умерший за себя похлопотать уже не может. Кто же
это сделает? Мы, только мы. А под лежачий камень вода,
как известно, не течет. И рукописи лежачие так и останутся
рукописями, в книгу не превратясь, коли не позаботиться.
Человек писал, мучился над страницами, душу вкладывал.
Не успел довести до конца. Как же не помочь? Нехорошо
получится. Взять того же X. Никакой радости в жизни в
последние годы у него не было. Болел, с одной больничной
койки на другую перекладывали. И все же работал, писал.
Как полегче станет — за стол и писать. Единственное уте-
шение, одна забота — писать. Весь он — в этой рукописи.
Так как же не издать?..

М.Н.Тихомиров придавал большое значение языку,
стилю книг о прошлом. История любима народом. Миллио-
ны людей интересуются отечественной историей, прошлым
других стран. Люди всех возрастов, всех социальных групп,
всех специальностей читают книги по истории. Особенность
исторической науки (как и других гуманитарных дисциплин)
в отличие от наук естественных в том, что почти любая на-
умная книга по истории доступна широкому читателю. В на-
уках естественных большинство сюжетов настолько специ-
альны и сложны, что человек, не имеющий специальной
подготовки, научные книги и статьи читать практически не
может. Научно-популярная литература по этим отраслям
знаний затем и существует, чтобы их достижения делать по-
пятными для неспециалистов, делать общедоступными. В
истории этого нет. Любой предмет научного исследования
по истории может быть интересен широкому читателю и со-
ответственно с интересом прочитан. Исключение составляют
лишь отдельные сюжеты по узким историческим дисципли-
нам (например, палеография), узким специальным вопросам
(сопоставление текстов, выяснение терминологических рас-
хождений и т.п.). А подавляющее большинство исторических
проблем, вопросов, сюжетов, от глобальных до мелочей, де-
талей, частностей интересны читателю. Популярные же
книги по истории отличаются от научных либо тем, что они
компилятивны, либо стремлением оживить, «облегчить»
(иной раз слегка беллетризировать) изложение. Итак, исто-
рические научные книги читаются... Читаются, но в боль-
шинстве случаев — увы — без удовольствия, ибо, как прави-
ло, научные книги написаны вяло, скучно, языком бедным и
стандартным. В этом одна из причин того, что тиражи науч-
но-исторических книг ничтожны. Интерес к истории наши-
ми учеными должным образом не удовлетворяется.

Не случайно противоречием между интересом народа к
истории и невыразительностью значительной части истори-
ческой литературы пользуются литературные ремесленники,
быстро и легко сочиняющие рассказы, повести и романы на
исторические темы.

М.Н.Тихомиров хорошо видел слабости наших истори-
ческих трудов в отношении стиля, языка. «... Многие исто-
рические труды нашего времени пишутся и небрежно, и не-
вероятно скучно», — писал он1.

Он резко полемизировал с теми, кто не придавал значе-
ния форме. Когда несколько почтенных историков в статье
«История и современность», опубликованной в 1962 г., вы-
сказали мысль о второстепенном значении художественной
изобразительности в исторических сочинениях, Тихомиров
раскритиковал статью, не посчитавшись с тем, что одним из
авторов был глубокоуважаемый им академик Сергей Дани-
лович Сказкин.

Тихомиров назвал эту теорию «удивительной». Он отме-
тил, что такие сочинения, как учебники, общеисторические
труды, монографии, статьи «требуют особого внимания к

1 Тихомиров М. Летопись нашей эпохи // Известия. 30 октяб-
ря 1962 г.
изложению в смысле языка и образности. Неряшливое,
скучное изложение недопустимо вообще, а в исторических
сочинениях в особенности».

«Нельзя ориентировать молодых ученых на фактическое
бракодельство. Ведь с таким же правом можно предложить
обувной фабрике выпускать отвратительную по виду обувь
на том лишь основании, что ее содержание (материал, нос-
кость и пр.) — главное, а красота — второстепенное.

Единство содержания и формы так же обязательны для
историка, как и для художника. Историк не просто иссле-
дователь, выпускающий из лаборатории нужный продукт.
Историк — это и писатель. Иначе ему нечего браться за
свой труд. Забота о выразительности исторических сочине-
ний не должна отбрасываться в сторону, ей следует отвести
одно из первостепенных мест»1.

Среди советских историков были и есть блистательные
мастера пера, облекавшие научные труды поистине в худо-
жественную форму.

Книги Алексея Павловича Окладникова, Евгения Викто-
ровича Тарле, Ивана Михайловича Майского, Григория
Максимовича Бонгард-Левина, Андрея Николаевича Саха-
рова, Валентина Лаврентьевича Янина, Альберта Захаровича
Манфреда принадлежат к числу широко известных, широко
читаемых. Это книги, где глубина исследования, новизна
постановки вопроса сочетаются с ярким ясным стилем. Они
просто хорошо написаны. И не стандартно. Давно сказано,
что стиль — это человек. И стиль каждого виден в книгах.
Тихомиров обладал своим стилем. Не только на фоне бес-
численных шариковых скорописок. Но и в сравнении с раз-
машистым фигурным «рондо» Е.Тарле, серебряным стило
М.Нечкиной, добротным «паркером» А.А.Фурсенко и други-
ми золотыми авторучками и стальными перьями старое гу-
синое перо М.Тихомирова не уступало ни в красоте, ни в
надежности. Оно ясно, честно, умно, убедительно перено-
сило на бумагу то, что хотел сказать автор в ему одному
присущей манере.

Лишь через многие годы после смерти Тихомирова я
узнал о его работах в литературно-художественном жанре.
Свои эпиграммы на коллег и учеников, шуточные поэмы он
нам читал много раз. Они были написаны мастерски. То,
что Михаил Николаевич обладал литературным даром, было
очевидно. Но лишь недавно были опубликованы его произ-
ведения непосредственно литературно-художественного
жанра. В «Археографическом ежегоднике» за 1997 г. напеча-

1 Тихомиров М. Летопись нашей эпохи // Известия. 30 октяб-
ря 1962 г.
гана пьеса в стихах «Великое смятение» и историко-художе-
ственный очерк «Соломонида»1.

Великий труженик Тихомиров не любил говорить о зна-
чении труда. Он работал неустанно — и этим доказывал
превосходство и пользу труда над пустым словоговорением.
Но как-то он разговорился на эту тему. И говорил, как
всегда искренне, убежденно.

— В самое деле, — подчеркивал он, — как верно и глу-
боко марксистское положение о труде. Жизнь оценивая, с
труда начинать надо. Без труда представить жизнь не могу.
Любой труд нужен, важен, полезен. Нужен для самого чело-
века прежде всего. И труд домашней хозяйки, и, извините,
толотаря. Не может быть труда презренного — кроме как у
ростовщика, палача и пыточных дел мастера. И потому в
каждом труде человек находит какой-то интерес, какую-то
удовлетворенность. Хочет сделать свое дело получше. Все
же труд разный. И разный он по интересу и по результату,
но характеру. Демагогично утверждать, что все трудовые
процессы радостны и приятны. Но, повторяю, всегда в
груде можно найти красоту.

Сколько красивого, поэтичного в крестьянском труде.
Недаром поэты и писатели вдохновенно и сильно о нем пи-
сали. А он тяжел, крестьянский труд, как еще тяжел. Но —
красив, разнообразен. Вообще, когда человек работает хоро-
шо — это всегда красиво.

О красоте труда у нас тоже написано немало и неплохо.
Я всегда любуюсь, просто эстетическое наслаждение полу-
чаю, когда вижу хорошую работу. Водопроводчик на днях
краны чинил — ловко, скоро, сноровисто, умело — душа
радовалась. И ему самому — видно было — работалось в
охотку.

Во всяком труде — я уверен — можно найти свой инте-
рес, свою живинку Что-то улучшить, усовершенствовать.
Вот у нас сейчас дворник во дворе. В три минуты переметет
мусор с дорожки по сторонам и уходит восвояси. Именно
не метет, а прибирает, не заметает мусор в кучки, чтобы со-
брать и вынести, а переметает с боку на бок, от середины к
сторонке. Это не работа, а баловство, если не хуже. А вот о
прошлом годе была дворничиха — та работала с умом, со
вкусом, с удовольствием. Метлой махать — чего уж проще,
а залюбуешься. Листья опавшие грабельками с газона сгре-
бет, потом поджигает. Какой запах — не запах, аромат,
когда в погожий осенний денек листья опавшие сжигают. Я
подолгу смотрел, как она работает. Мести-то начинала изда-
лека, чтобы сор не перекидывать зазря, а рационально пере-
местить к воротам, откуда его увозили. С умом, с умом, ни-

1 Археографический ежегодник. М., 1997. С. 638—674.
каких бессмысленных, ненужных движений, лишних шагов.
А зимой снег фанерной широкой лопатой сгребала, потом
метелочкой подчищала. Ровные валики по бокам дорожки,
а на перекрестках сугробики как башенки крепостные. Кра-
сиво, по-настоящему красиво. Поэма! А вы говорите —
дворник.

Даже в такое труде, наиболее однообразном, как на кон-
вейере, каждый человек может сделать свои собственные
движения наиболее экономичными, рациональными. Один
протягивает руку с напряжением, с большим замахом. Дру-
гой научился расслабляться, когда нужно, напрягаясь лишь
в отдельные необходимые моменты. Во всем этом — свой,
индивидуальный творческий подход.

Но, конечно, работа научная требует максимального
творчества, дает наибольшие возможности для творческого
подхода. И я счастлив, что стал научным работником. Мой
труд никогда мне не был в тягость. Всегда в охотку, всегда
с интересом, всегда я мог его разнообразить — то пишу, то
читаю, то редактирую, то к лекции готовлюсь — всегда с
радостью, с наслаждением работал. Хоть от зари до зари. Не
знаю, насколько велики мои творческие потенции. Но судь-
ба дала мне возможность их раскрывать. А я ее — судьбу —
стараюсь не подвести. И потому — счастлив.

Ставя труд превыше всего, Тихомиров, естественно, не
выносил бездельников, лентяев. «Бездельник в моих глазах —
существо низшего порядка, трутень, паразит, — говорил он. —
Иногда можно услышать как иная сердобольная тетя с оттен-
ком полускрытой гордости заявляет о ком-то: он страшно
ленив и учится неважно, но такой способный, такой спо-
собный. Способный бездельник — подобен человеку, кото-
рый расхищает казенное имущество. Какое мне дело, поче-
му он плохо учится или работает? Трудолюбив, но туп. Спо-
собен, но лентяй. Трудолюбие — это тоже способность, и
немалая. Раз этой способности у человека нет, значит у
него нет комплекса способностей. Особенность лишь в том,
что эту способность — трудолюбие — к счастью, можно
развить. Считая это делом второстепенным, не споспешест-
вуя развитию трудолюбия, мы человеку не даем возможнос-
ти раскрыть способности полностью. Воспитать трудоспо-
собность, умение, желание, потребность трудиться регуляр-
но, всегда, всюду — пожалуй, самое главное. Трудолюбие
важно всем — и очень способным, просто способным, сред-
неспособным, малоспособным. А вообще, — неожиданно
заключил он, — я доволен своей жизнью. Я ее прожил хо-
рошо, интересно. Оглянешься — она и короткая и длинная,
и простая и сложная, и бедная событиями и богатая, разно-
образная, нескучная была. Путь жизненный у человека не
ровный, не вымерить по линеечке. Если бы жизнь человека
шла по ниточке — в день рождения поставили колышек и
нитку от него кто-то натянул бы до другого колышка — дня
смерти — и шагай себе по ниточке прямо, никуда не свора-
чивая. Как было бы здорово, и как тоскливо! Хорошо, что
на земле нашей это сложней.

Вы когда-нибудь на лыжах пересекали широкое поле?
Вот выходишь на опушку. Перед тобой поле, снегом заме-
тенное. Дороги нет, лыжни нет. А на другом краю, у другой
опушки стог сена чернеет. Поле ровное, цель видна, иди
прямо, не сворачивая. Так нет же. Ни один не пройдет пря-
миком, по этой самой ниточке. Нет ее. Обязательно укло-
нишься то в одну, то в другую сторону. Тот, кто первым
идет, кто лыжню прокладывает, тот непременно хоть один
шаг неточный да сделает. А если б все по ниточке ходили —
уж до чего скучно было бы. В жизни каждый свою лыжню
прокладывает. Где-то по накатанному идет, а где-то — по
целине. Может быть, в этой непреходящей обыденности и в
этой вечной неизвестности, в повторяемости и новизне,
может быть, в этом и есть особая привлекательность
жизни».

Он был увенчан титулами, званиями, лаврами, должнос-
тями, оставаясь скромным и доступным; был всегда окру-
жен многими людьми, оставаясь одиноким; ужасно не
любил критику в свой адрес, будучи не прочь покритико-
вать других; был предельно честен и объективен в научных
выводах, хотя частенько бывал пристрастным в оценках
людских поступков; бывал обаятельным и приветливым, а
временами — сварливо-придирчивым; простодушным до на-
ивности, а порой весьма себе на уме; прохладно относился
к женщинам, будучи весьма галантным и даже куртуазным
в общении с ними.

Да, он не казался представительной фигурой. Он был
первоклассный ученый, труженик, мастеровой науки и ве-
ликолепный человек:

Михаил Николаевич Тихомиров.

1983—1997 гг.
Серебряное стило М.Нечкиной
(О литературном мастерстве историка)

Историк имеет дело, прежде всего, с документами — он
их разыскивает, изучает, осмысливает. Важнейший инстру-
мент историка — слово. При помощи слова ученый или
лектор доносит до читателя и слушателя суть и значение
изученных документов, мысли, выводы, наблюдения, оцен-
ки, воссоздает картины прошлого, рассказывает о событиях,
рисует портреты государственных деятелей, героев, людей
труда.

Каждый работник должен хорошо владеть орудием свое-
го труда, своим инструментом. Это элементарно. Потому и
историк должен владеть словом, овладевать литературным
мастерством. Велика сила слова. Велика и трудность владе-
ния им. Слово могуче и своенравно, оно может быть твер-
дым, как гранит и податливым, как воск, может блистать
всеми цветами радуги и выглядеть тусклым, может завора-
живать и отталкивать.

Трудность владения словом подмечена давно и гениаль-
но выражена Тютчевым, сильно Надсоном («мысль изречен-
ная есть ложь», «нет на свете мук сильнее муки слова»). В
самом деле, в большинстве случаев слова не адекватно от-
ражают то, что автор хотел бы выразить, не передают всего
богатства, многообразия, всех оттенков его мысли, его
чувств. Это касается и научного, и политического, и, осо-
бенно, литературно-художественного текста.

Слово, которое кажется убедительным, правильным ав-
тору, то в дело не «доходит» до читателя, слушателя, не до-
носит до него нужной гаммы, засушивает цветок, обедняет
спектр. Волнующее, приводящее тебя в трепет, ты не мо-
жешь передать окружающим так, чтобы и они ощущали
этот трепет.

Попробуйте, к примеру, донести до других испытанное,
вероятно, каждым ощущение легкости, радости и полноты
восприятия бытия. Это бывало ранним летним утром, когда
ты бежишь к реке по росистой холодной траве, поеживаясь
от свежести еще не растаявшего тумана, и все вокруг так
радостно, чисто, светло, молодо... Это бывало вечером,
когда вдруг увидишь причудливое облачко, окрашенное
последними солнечными бликами, светящееся на фоне уже
потемневшего дальнего леса... Каждый, видимо, испытывал
ощущение неожиданной завороженности, влюбленности,
очарованности. Это может быть от случайного взгляда, чуть
заметной улыбки, заставившего затрепетать звонкого смеха.
Это может быть... Вот здесь и таится суть, трудно передать
это свое ощущение, свое восприятие — такое свое и, веро-
ятно, такое общее. Трудно передать другому, чтобы он по-
чувствовал то же, что почувствовал ты.

Поэтам нашим это удавалось — неожиданным словом,
удивительным словосочетанием, вырвавшейся неведомо как
фразой, неуловимым оттенком, непривычным поворотом
мысли, поражающим как удар молнии образом, щемящей
нотой. Разве не охватывает непонятное волнение, когда
слышишь блоковские строки: «И невозможное возможно,
дорога дальняя легка, когда блеснет в дали дорожной мгно-
венный взор из-под платка».

В магии слова его поразительная сила. Его непостижи-
мость. А какое слово взволнует, растревожит, заденет чита-
теля при описании исторических событий? Речь идет сейчас
не о сути, а именно о слове. Как лучше, удачнее донести до
нашего современника аромат эпохи, значение событий, дух,
настроение, как добиться, чтобы он услышал голоса героев,
увидел слезы, пот, кровь, поле, окутанное пороховым
дымом?

Историк должен воздействовать и на ум, и на сердце
читателя. А пути — разные. Исторический текст является
научным текстом. Он не может быть иррациональным. В
этом его отличие от поэзии.

При этом исторические тексты удивительно многопро-
блемны. Пожалуй, ни одна наука не обладает таким богат-
ством жанров, таким многообразием сюжетов и проблем и
соответственно форм изложения, диктуемых задачей моно-
графии, статьи, доклада, их содержанием.

Цифровые подсчеты численности населения и его соци-
альной структуры, размеров территории, государств и посев-
ных площадей, объема промышленной продукции, цен на
разнообразные товары, суммы налогов, таможенных пош-
лин... Источниковедческий анализ документа и сухой ком-
ментарий, описание археологических находок и отчеты о
полевых этнографических экспедициях... Сугубо теоретичес-
кое рассмотрение концепций процесса развития человечес-
кого общества и сугубо конкретное рассмотрение небольшо-
го исторического эпизода... И, конечно, рассказ, повество-
вание о делах, свершениях простых людей, своими руками
создающих все блага мира, о трудовых и ратных подвигах, и
о самих людях, о возвышении государств, о судьбах наро-
дов, о событиях внутренней и внешней политики.

У исторической науки есть особенность, объясняющая
ее поразительную многопроблемность. Она неразрывно свя-
зана со всеми видами человеческой деятельности. То, что
сегодня является достоянием специалистов, назавтра пере-
ходит в компетенцию историков, становится областью их
изучения. Сегодня, скажем, строительством электростанций,
добычей угля, производством тракторов, эксплуатацией же-
лезных дорог, выращиванием хлебов и овощей, развитием
здравоохранения, перестройкой системы народного образо-
вания — т.е. всем, что делают и чем живут люди, ведают со-
ответствующие специалисты. Но с течением времени все
эти вопросы переходят во владение историков. История
наших дней будет неполной, если ученые будущего не рас-
скажут о положении экономики, состоянии сельского хо-
зяйства, медицинского обслуживания, о школах и вузах и
т.д. и т.п.

Такое многообразие проблем, находящихся в ведении
исторической науки с абсолютной неизбежностью порожда-
ет необходимость писать по-разному. Ясно, что нельзя в
одном ключе писать о сече на Куликовом поле и об изме-
нении цен на рожь в XVIII в.

Историк должен (в идеале) владеть стилевым многооб-
разием, хотя практически это встречается крайне редко. Но
овладеть мастерством изложения хотя бы в одном—двух
жанрах ученый-историк обязан. В этом — одна из важней-
ших сторон профессионального уровня в целом.

Надо понять, запомнить, взять за правило — нужно ра-
ботать над словом. Никакой талант не поможет без посто-
янной и напряженной шлифовки текста. Для этого надо
преодолеть распространение небрежения к слову, мнение о
том, что стандартные, избитые обороты, казенные выраже-
ния — «надежнее», лучше могут противостоять возможной
критике. Расхожие, стертые фразы привычней, легче, они
проверены, к ним «не придерутся».

Между тем, проблемам литературного оформления науч-
ных трудов, в том числе исторических, уделяется ничтожно
мало внимания — при студенческой, аспирантской подго-
товке, при оценке публикуемых книг и статей. А эта про-
блема отнюдь не проста. Кроме внимания или невнимания,
желания или нежелания, наличия таланта или отсутствия
оного, существуют определенные закономерности, черты,
навыки, приемы, которые надо изучать и анализировать. Но —
увы — это практически не делается.

«Проблема литературного оформления научного труда
почти совсем не изучена, — писала Милица Васильевна
Нечкина в 1932 г. — Ею не интересуется ни одна научная
дисциплина, ни одна отрасль какой-либо смежной дисцип-
лины. Между тем изучать ее необходимо»1.

Думается, что изучение этой проблемы не слишком про-
двинулось за минувшие десятилетия. Во всяком случае,
трудно припомнить статьи о литературном оформлении на-
учных исторических произведений, а что касается самого

1 Нечкина М.В. Функция художественного образа в историчес-
ком процессе. М., 1982. С. 206.
литературного оформления оных, то в своем большинстве
оно не стало лучше.

Итак, проблемы литературного стиля исторического на-
учного произведения нуждаются во внимании и в изучении.

Сколько здесь неясного, неизученного, непонятного,
пожалуй, противоречивого! Если взять, к примеру, лишь ту
часть исторических трудов, которая имеет своей целью
прежде всего повествование, то мы увидим, что историчес-
кий текст воздействует на читателя другими формами и ме-
тодами, нежели художественная литература. Какими? Ответ
совсем не прост. Порой добросовестные и сравнительно
яркие описания событий драматических, перипетий увлека-
тельных, баталий грозных оставляют читателя равнодушным —
и не объяснить почему. Часто, напротив, простое изложение
фактов — сухое, спокойное, без прикрас — волнует, запо-
минается.

Иногда целая россыпь красивых предложений о явлени-
ях крупных, узловых, важных — проходит по касательной, а
упомянутая вскользь маленькая деталь задевает сокровен-
ную струну.

Конечно, подлинный мастер слова может всего лишь
несколькими фразами передать величие победы, горечь по-
ражения, скорбь утраты, и сделает это так, что оставит в па-
мяти след неизгладимый. Как впечатляет нарисованная
Блоком картина тревожной ночи накануне Куликовской
битвы!

«Князь встал с дружиной на холме, земля дрожала от
скрипа татарских телег, орлиный клекот грозил невзгодой.
Потом поползла зловещая ночь, и Непрядва убралась тума-
ном, как невеста фатой. Князь и воевода стали под холмом
и слушали землю: лебеди и гуси мятежно плескались, рыда-
ла вдовица, мать билась о стремя сына»'.

Одна деталь в изложении великого художника может
стать образом огромной силы. Таков, например, записан-
ный Пушкиным на Яике рассказ старой казачки, символи-
зирующий трагедию потерпевшего поражение пугачевского
восстания:

«Когда разлился Яик, тела поплыли вниз.

Казачка Разина, каждый день, прибредши к берегу, при-
гребала палкою к себе мимо плывущие трупы, переворачи-
вая их и приговаривая: — «Ты ли, Степушка, ты ли мое де-
тище? Не твои ли черны кудри свежа вода моет?» Но видя,
что не он, тихо отталкивала тело и плакала»1 2.

1 Монолог Германа из драмы «Песня Судьбы». 1908 г. //
Блок А. И невозможное возможно... М., 1980. С. 346—347.

2 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 8. М., 1978. С. 260.
Увы, не только историкам, но и современным литерато-
рам не дано писать, как Блок и Пушкин, хотя видеть перед
собой великие образцы всегда полезно.

Одно наблюдение, касающееся особенностей историчес-
кого текста, представляется бесспорным. Оно заключается в
том, что почти всегда авторский текст оживляют и обогаща-
ют подлинные документы эпохи. Это звучит парадоксом, но
слова старого документа поражают новизной, непривычнос-
тью. Они, передавая ощущение достоверности, причастнос-
ти, удивительно доходчивы, бьют в цель, неизменно при-
влекают внимание читателя.

Кто не помнит с детских лет строки из «Слова о полку
Игореве», из «Путешествия из Петербурга в Москву»? Или
скупые и горькие слова летописей о татарском нашествии?
Вот, к примеру, летописное свидетельство о трагедии Мос-
квы в самом начале 1238 г., когда татары взяли город:
«Люди избиша от старъца и до сущего младенца, а град и
церкви святыя огневи предаше, и монастыри вси и села по-
жгоша, и, много именья вземше, стьидоша»1.

С неменьшей силой волнует читателя драматический
накал документов российской революции и гражданской
войны. Вот одно из высказываний Ленина накануне Ок-
тябрьского восстания. Только наша победа, пишет он, спа-
сет Питер, ибо, если немцы отвергнут наши предложения
мира, «мы поведем войну действительно революционную.
Мы отнимем весь хлеб и все сапоги у капиталистов. Мы ос-
тавим им корки, мы оденем их в лапти. Мы дадим весь
хлеб и всю обувь на фронт.

И мы отстоим тогда Питер»1 2 3.

Или будничное объявление с призывам вступать в воен-
но-морской отряд, написанное в Нижнем Новгороде летом
1918 г. комиссаром Волжской военной флотилии Н.Марки-
ным: «От желающих поступить в отряд требуется признание
платформы Советской власти и безукоризненная честность
как по отношению к начальству, так и к своим товарищам.
Не имеющих этих качеств, просим не беспокоиться»'.

Не менее впечатляют и мемуары участников событий. К
примеру, пятитомные «Очерки русской смуты» А.И.Деники-
на содержат множество эпизодов — сильных, ярких, харак-
теризующих настроения и обстановку тех лет. Вот рассказ о
гибели Л.Корнилова.

Утром 31 марта 1918 г. Деникин на позициях под Ека-
теринодаром вышел к берегу реки. «Весеннее солнце стало

1 История Москвы. М., 1952. Т. 1. С. 24.

2 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 245.

3 Документы истории гражданской войны. М., 1941. Т. 1.
С. 358.
ярче и теплее; дышит паром земля; внизу под отвесным об-
рывом тихо и лениво течет Кубань... Был восьмой час. Глу-
хой удар в роте: разметались кони, зашевелились люди.
Другой совсем рядом — сухой и резкий. Прошло несколько
минут»... Перед Деникиным — адъютант Корнилова подпо-
ручик Долинский. «С перекошенным лицом и от сдавившей
горло судороги не может произнести больше ни слова».

«Генерал Корнилов был один в своей комнате, когда не-
приятельская граната пробила стену возле окна и ударилась
об пол под столом, за которым он сидел; силой взрыва его
подбросило, по-видимому, кверху и ударило об печку...»
Комната «была наполнена дымом, а на полу лежал генерал
Корнилов, покрытый обломками штукатурки и пылью. Он
еще дышал... Кровь сочилась из небольшой ранки в виске и
текла из пробитого правого бедра». «Неприятельская граната
попала в дом только одна, только в комнату Корнилова,
когда он был в ней, и убила только его одного. Мистичес-
кий покров предвечной тайны покрыл пути и свершения
неведомой воли»1.

Вместе с тем, полезно помнить, что использование
цитат из подлинных документов и мемуаров, доступное и
само по себе несложное, требует в то же время умения вы-
брать нужное место, вмонтировать в авторский текст, и не
злоупотреблять цитированием, дабы не превратить изложе-
ние в хрестоматию.

Эти отдельные соображения о литературном мастерстве
историка вовсе не претендуют даже на попытку дать какое-
то представление о характерных чертах и специфике исто-
рического письма.

Высказанные здесь соображения имеют лишь две цели:
во-первых, обратить внимание на важность и трудность
проблемы, на целесообразность ее научной постановки и
разработки; во-вторых, послужить преамбулой для рассмот-
рения проблемы литературного мастерства на конкретном
примере. На мой взгляд, именно конкретный разбор может
быть полезным и поучительным.

Под этим углом зрения рассмотрены труды Милицы Ва-
сильевны Нечкиной, которой принадлежит одно из первых
мест среди крупнейших мастеров исторического слова. Мне
приходилось писать об ее «серебряном стило». Я не отказы-
ваюсь от этого образа — он соответствует истине. Язык
произведений М.В.Нечкиной великолепен в исследовании,
в анализе — он точен, прост, красив. Слог ее трудов пре-
красен в повествовании — богат, ярок, эмоционален. Стиль

1 Деникин А.И. Очерки русской смуты. М., 1991. Т. II. С. 289—
290.
ее превосходен в учебниках, в статьях конкретно-историчес-
ких и статьях теоретических.

Безукоризненное владение словом отличает все книги и
статьи М.В.Нечкиной (равно, как отличало и ее устные вы-
ступления). И хотя аналитическая статья написана не тем
слогом, что популярная брошюра или учебник — всегда
виден почерк, видна индивидуальность автора не только по
глубине содержания, но и по манере письма. Это — стиль
художественный. Да, мы имеем право утверждать, мы долж-
ны отстаивать и настаивать, что лучшие образцы историко-
научной прозы являются разновидностью прозы художест-
венной. Бесспорно, к художественной прозе надлежит отне-
сти труды Карамзина и Ключевского, Костомарова и Тарле.
Образцом художественной историко-научной прозы служат
книги и статьи М.В.Нечкиной.

Одни авторы пишут быстро, легко и хорошо, у других
писание требует немалых усилий при малых результатах. Но
в любом случае работа над текстом требует внимания и
труда. Милица Васильевна свой несомненный большой пи-
сательский дар дополняла тщательностью, чувством ответст-
венности и трудом. В 1960 г. мне посчастливилось быть со-
автором с Милицей Васильевной и Львом Владимировичем
Черепниным при написании статьи «О пройденном пути».
Милица Васильевна придирчиво рассматривала написанные
Львом Владимировичем и мною части статьи, вносила прав-
ку, делала замечания, свидетельствовавшие о стремлении
добиться максимальной четкости формулировок, предель-
ной логичности изложения, не говоря уж о безупречно тон-
ком понимании стиля. Собственные разделы она шлифова-
ла без устали, находя все более удачные слова и обороты.

Живость, яркость, образность, красота были свойствен-
ны и устной речи Милицы Васильевны. И лекции, и докла-
ды, и будничные деловые выступления — все без исключе-
ния, что я слышал десятки раз — все запоминались, вызы-
вали восхищение. Каждому запоминались ее голос удиви-
тельного тембра, эмоциональная приподнятость, безукориз-
ненная дикция и даже легкое придыхание. Можно было не
соглашаться с ней по существу (мало ли какие вопросы об-
суждались, в том числе и кадровые, и организационные), но
ее речь неизменно покоряла слушателя.

Но прежде, чем перейти к конкретизации, немного о
самой Нечкиной. Несомненно, она принадлежит к числу
крупнейших историков страны середины и второй полови-
ны XX в. Милица Васильевна Нечкина за более чем 60 лет
научной деятельности опубликовала сотни книг, статей,
учебников и хрестоматий для школ и вузов. Область ее на-
учных интересов широка и многогранна. Но два основных
направления выделяются четко и определенно — история
революционного движения в России и истории историчес-
кой науки.

С 1925 г. стали появляться ее статьи и документальные
публикации по истории движения декабристов. А затем год
ui годом, одна за другой выходят монографии «Общество со-
единенных славян», «А.С.Грибоедов и декабристы», «Восста-
ние 14 декабря 1825 г.», двухтомный труд «Движение декаб-
ристов», работы о Герцене и Огареве, Чернышевском, о «Земле
и воле» 60-х годов. Публикация статей и монографий осно-
вывается на огромной документальной базе. Неслучайно мо-
нографии о Грибоедове предшествует глубокий анализ его
следственного дела — источника настолько кардинального,
что потребовалось подготовить и выпустить специальную ис-
точниковедческую работу «Следственное дело о А.С.Грибое-
дове». Под руководством Нечкиной возобновилось много-
томное документальное издание «Восстание декабристов».
Милица Васильевна непосредственно руководила выпуском
ряда томов (с 9 по 18 включительно). Сюда вошли следствен-
ные дела и программные документы декабристов. Отдельным
декабристам, их мемуарам, эпистолярному наследию посвя-
щены и многие другие документальные публикации. О неиз-
менном внимании Нечкиной к источникам ярко свидетель-
ствует начатая по ее инициативе и под ее руководством серия
факсимильных публикаций. Изданы, обретя второе дыхание,
«Колокол», «Полярная звезда», «Голоса из России» и др.

С конца 80-х годов в российской историографии стали
преобладать суждения о том, что ранее роль революционно-
го движения в XIX в. преувеличивалась, радикальные деяте-
ли идеализировались, борцы с царизмом объявлялись героя-
ми, в то время как на деле многие из них (например, наро-
довольцы) причиняли стране только вред. Возможно, эти
соображения не лишены некоторых оснований. Не будем
вдаваться в дискуссию. Важно, что революционное движе-
ние XIX в. — неотъемлемая часть нашей истории, и замал-
чивать 14 декабря 1825 г., отрицать отвагу и патриотизм де-
кабристов, убежденность в правоте своего дела и самоотвер-
женность Софьи Перовской и Андрея Желябова — антина-
учно. Поэтому гигантская, основанная на изучении ранее
неизвестных архивных массивов деятельность М.Нечкиной
по истории декабристов и других революционных деяний
прошлого столетия нельзя относить к разряду надуманных и
конъюнктурных.

Огромны заслуги М.В.Нечкиной в области историогра-
фии. Почти четверть века она возглавляла Научный совет
АН СССР по проблеме «История исторической науки».
Совет проводил научные — международные, всесоюзные,
республиканские — конференции. Выпускался историогра-
фический ежегодник «История и историки». Вышли (с пре-
великими трудностями) пятитомные «Очерки истории исто-
рической науки в СССР».

С молодых лет Милица Васильевна изучала творчество
замечательного русского историка Ключевского. В результа-
те полувековой работы в 1974 г. увидела свет ее монография
«Василий Осипович Ключевский. История жизни и творче-
ства». Это — совершенно уникальный труд. Ни об одном из
российских историков не написано книги, столь обстоя-
тельной и глубокой. На 700 страницах документированно
прослежена биографическая канва, проанализированы книги,
показана эволюция взглядов. Перед читателем предстает мас-
терски воссозданный образ оригинального мыслителя, тон-
кого аналитика, непревзойденного знатока отечественной
старины, блистательного лектора, буквально завораживав-
шего аудиторию.

О литературном стиле М.В.Нечкиной можно писать
много, разбирая и цитируя каждую из ее многочисленных
книг и статей. Не сомневаюсь, что такие труды будут напи-
саны. Не сомневаюсь, что они будут не только интересны,
но и полезны, поучительны и начинающим авторам, и
опытным мастерам.

В этой статье особенности литературного стиля М.В.Не-
чкиной показаны, главным образом, на примере только
одной ее работы — «Функция художественного образа в ис-
торическом процессе».

Увидевшая свет впервые в 1968 г. в сборнике «Содруже-
ство наук и тайна творчества», выходившая затем отдельной
брошюрой в обществе «Знание» эта небольшая (около 3 пе-
чатных листов) работа опубликована в 1982 г. в одноимен-
ном сборнике.

Почему я избрал эту работу для рассмотрения с точки
зрения языковой?

Выбор нелегок. Хотелось взять для примера уникальную
монографию о В.О.Ключевском, уникальную по своей об-
стоятельности и фундаментальности.

Хотелось поговорить о таких шедеврах, как этюды о пи-
сателях («О Пушкине, декабристах и их общих друзьях»,
«Рождение "Горя от ума"», «"Ледяной дом" И.И.Лажечнико-
ва», «Вольтер и русское общество» и др.), о статьях, специ-
ально посвященных проблеме «Художественные образы в
науке и политике» («О художественных образах в работах
К.Маркса», «Образы русской литературы в произведениях
В.И.Ленина»),

Хотелось попытаться проанализировать стилистику работ
М.В.Нечкиной о декабристах — работ, составляющих серд-
цевину ее творчества. Но я увидел, что для разбора крупных
работ М.В.Нечкиной нужна крупная монография. Поэтому
возникла мысль о целесообразности предварительного рас-
смотрения сравнительно небольшой работы. Статья-брошю-
ра «Функция художественного образа в историческом про-
цессе», на мой взгляд, наиболее «представительна» — на
«малой площади» М.В.Нечкина использовала здесь большое
количество своих любимых литературных приемов, особен-
ности ее стиля сказались, быть может, наиболее наглядно.

При этом, конечно, надо иметь в виду, что статья-бро-
шюра «Функция художественного образа в историческом
процессе» не отражает и малой части богатства языка,
многогранности литературного мастерства, разнообразия
стилевых приемов, используемых М. В. Нечкиной.

Так или иначе, мы видим здесь значительность арсенала
изобразительных средств — от афористичности речи до ци-
тирования художественных произведений, от ярких образов
и сравнений до авторских лирических отступлений и воспо-
минаний. Эту статью по стилю не спутаешь ни с какой дру-
гой. Автор виден сразу — по самобытной, только ему при-
сущей манере изложения. Я не говорю уже (об этом и упо-
минать, как о достоинстве, неловко) об отсутствии штам-
пов, затасканных и стертых выражений, которые делают
иные статьи и брошюры похожими друг на друга, как ши-
пели на вешалке. Для того, чтобы показать свежесть, богат-
ство языка, своеобразие, собственный почерк, который не
спутаешь ни с каким другим, потребовалось бы процитиро-
вать большую часть страниц этой работы М.В.Нечкиной.

Но все же несколько примеров хочется привести. Вот
они. Милица Васильевна проводит мысль о том, что худо-
жественный образ отражает, несет в себе, как правило, не
все признаки, а лишь немногие черты описываемого явле-
ния. «Но волшебство их отбора состоит в том, что они, эти
скупые, отображенные истинным художником признаки,
вызывают в читателе представление о конечном, полножиз-
ненном богатстве явления. Это богатство восприятия сосре-
доточено в читателе, но ведает им поэт, писатель. Он знает
тайну такого отбора нескольких, а иной раз и одного при-
знака, который влечет за собой просто все»1.

М.В.Нечкина цитирует в доказательство строки из пуш-
кинской «Полтавы», повествующие о бегстве Марии из отче-
го дома.

Никто не знал, когда и как
Она сокрылась. Лишь рыбак
Той ночью слышал конский топот.
Казачью речь и женский шопот,
И утром след осьми подков
Был виден на росе лугов.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 10.
Это гениальные пушкинские строки. Их нелегко ком-
ментировать. Невозможно найти адекватные выражения для
пояснения мысли, связанной с этими строками. Но посмот-
рите, как великолепно М.В.Нечкина справляется в этой за-
дачей;

«Эти скупые признаки полножизненно воссоздали всю
картину ночного бегства: и неупомянутый Пушкиным ветер
на вашем лице от промелькнувших, мчавшихся коней, и
тихое журчание реки, у которой сидел рыбак, и шум ракит
на ее склоне, и свежесть росной темноты, и женское волне-
ние, и согласие ее на бегство, и уверенность в себе казака,
и быстрота бега, и тысячи других подвластных Пушкину, но
не упомянутых им признаков воскрешены им в вашей чита-
тельской душе. Они воскрешены не только магическим сло-
вом, но и всем ритмом стиха, его музыкой, пением звуков
в слове, контекстом поэмы»1.

Подлинным чутьем художника М. В.Нечкина почувство-
вала: сухой, «академичный» комментарий может явиться
таким разительным контрастом с чарующей музыкой пуш-
кинского слова, что отвратит читателя и лишит доказатель-
ности авторскую мысль. И автор находит слова поэтичные и
точные, красивые и доказательные, свои, неповторимые. Они
легки и трепетны как пыльца с крыльев ночной бабочки.

Так же ярко и свежо продолжает, развивает М.В.Нечки-
на свою мысль на примерах некрасовского «мужичка с но-
готок» или созданного Лермонтовым романтического образа
корабля, несущегося темным вечером по океанским волнам,
и императора Наполеона («на нем треугольная шляпа и
серый походный сюртук»), который является из гроба. И
здесь она находит свежие и убедительные слова, причем
комментарий (если это можно назвать комментарием) к не-
красовскому «мужичку» по тональности, форме изложения,
словарю, фразеологии отличается от комментария к пуш-
кинской «Полтаве» и к лермонтовскому кораблю.

О некрасовском «мужичке» М. В.Нечкина, в частности,
пишет, что здесь с теплым юмором противопоставлено
«взрослое» понятие «чинного спокойствия» образу ребенка,
что в читателе рожден целый мир: «и нежность к детству, и
взволнованное уважение к труду, и понимание тяжелой тру-
довой жизни, не страшащей «мужичка»1 2.

А вот как сказано о лермонтовских стихах: «Вот мы не-
семся с вами вечером по синим волнам океана — лишь
звезды блеснут в небесах — на одиноком корабле к овеян-
ной легендами могиле»3.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 11.

2 Там же.

3 Там же.
Длинная цепь рассуждений, ряд различных примеров,
рассмотренных с разных сторон. И все неизменно логично,
красиво и ярко. Потому так легко и ясно доходит до чита-
теля авторская мысль, которая выражается в емких и изящ-
ных формулах:

«Какие-то два штриха имеют силу воскресить множество
других». «...Принцип состоит в воссоздании богатейшей
жизненной множественности через наименование малого
числа ее признаков»1.

Воссоздание «жизненной множественности» — не про-
сто механическое действие. Читатель — вот кто должен про-
делать эту работу. Писатель стоит «у пульта управления».
Его писательская воля направляет ваше восприятие, ваше
сознание, включает ваш человеческий жизненный опыт. И
и сознании читателя волшебным образом возникает художе-
ственный образ.

«Лежало что-то в подвалах души, в кладовых сердца, ле-
жало и не шевелилось, не работало. А тут волею писателя
восстало из мертвых, воскресло, соотнесло» одно с другим,
«играло, стало активным, нашло свое место в вашем объ-
яснении жизни, захватило вас»1 2.

Если же в сознании читателя не реализуется преобра-
жающая функция образа, если не происходит этого сложно-
го процесса, если читатель воспринял только отдельные
конкретные штрихи и у него не возникло нужных ассоциа-
ций, то никакого образа не получится.

«Из треугольной шляпы и серого походного сюртука вы
бессильны сложить Наполеона: это только сюртук и шляпа,
больше ничего. Из больших рукавиц, полушубка и валяных
сапог никак не получится даже первичный образ «мужичка
с ноготок»: это просто рукавицы, валенки, овчинный по-
лушубок, и только. Если в вас не вызван целый мир
наших личных впечатлений, вашего богатства, перед вами
только рыбак, слышащий разговор мужчины с женщиной,
и след двух лошадей на траве, а не ночь бегства Марии к
Мазепе»3.

Эти семь цитат, я надеюсь, дают известное представле-
ние о стиле автора. Так — своеобразно, ярко, легко — на-
писана вся эта статья. Так написаны все — или почти все —
книги, брошюры, статьи М.В.Нечкиной. Но эта характерис-
тика, разумеется, слишком обща. Попробуем определить не-
которые более конкретные приметы литературного мастер-
ства исследователя.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 13.

2 Там же. С. 14—15.

3 Там we С 1 S

Там же. С. 15.
М.В.Нечкина широко использует художественные обра-
зы и сравнения. Этот метод — один из самых сложных и
трудных. Помимо трудности создания самого образа, для
чего требуется и талант, и фантазия, и вкус, необходимо,
чтобы это сравнение органично вписывалось в текст, чтобы
и стилистически оно сочеталось с другими страницами ста-
тьи, книги, брошюры. Самый блистательный образ, самое
оригинальное сравнение в скучном, написанном стандартно
контексте, будет выглядеть случайно, странно и нелепо,
словно розы среди сорняков. Надо, чтобы образ и сравне-
ние были не самоцелью, не давались для расцвечивания, а
выполняли свою служебную задачу, усиливая аргументацию
автора, поясняя его мысль.

Использование художественных образов и сравнений,
пожалуй, любимый прием М.В.Нечкиной. Каждый раз со-
зданные ею образ, сравнение удивительно органично и
легко входят в ткань повествования, а сами образы неиз-
менно красивы и изящны, элегантны. И каждый раз эти об-
разы работают, служат, подчиняясь авторскому замыслу.

Вот автор критикует распространенное явление, когда
чрезмерная специализация приводит к обособлению и суже-
нию исследовательских задач. «Произведение лежит перед
нами, развинченное на мелкие и мельчайшие винтики, пру-
жинки, колесики, рычажки; каждый из них характеризован
с той или иной степенью тонкости и проникновения. Но
часы не тикают. Функция пружинок и колесиков в их сово-
купности (а действуют они лишь вместе, в живом целом!),
действие их в исторической среде (а вне ее вообще нет их
функции!), в сущности, не исследуется до конца»1.

Другой пример. Автор проводит важную мысль о множе-
ственности форм участия масс в историческом процессе.
Да, положение о том, что массы — творцы истории, сложно
и многогранно в своих проявлениях. Десятки тысяч просто-
людинов Петербурга окружили 14 декабря 1825 года Сенат-
скую площадь. Они были пассивны, но их присутствие
было знаменательным и не случайным и должно учитывать-
ся историком. Трудно, если не невозможно, определить сте-
пень воздействия на сознание людей стихов Пушкина и Ры-
леева, монологов и реплик из «Горя от ума», но это влияние
несомненно, оно расходилось волнами и сказывалось —
прямо или через множество различных звеньев — на миро-
воззрении и поступках и дворян, и разночинцев, и грамот-
ных дворовых. И в развитие, закрепление этой мысли автор
приводит целый каскад сравнений, образов: «Существует
какой-то молекулярный процесс движущихся и как бы не-
исторических событий. Он, несомненно, участвует в отло-

1 Нечкина М.В. Функция... С. 5.
жении годичного круга в стволе исторического древа. Молва
расходилась по кругам культурной эстафеты века: читателей
было, скажем, пятьсот, а разносителей духа времени поче-
му-то пятьсот раз на пятьсот. Все это были живые «клеточ-
ки» событий, слагавшие историческое время»1.

Так, при помощи сравнения, авторская мысль предельно
заостряется и объясняется. Иногда сравнение является как
бы двуступенчатым — высказанное раз, оно затем появляет-
ся далее, как продолжение и развитие авторской мысли.
Поясняя уже приводившийся выше пример из «Полтавы»,
М.В.Нечкина пишет: «Пушкин прикоснулся лишь к трем
клавишам, а в вас почему-то зазвучала многоголосая сим-
<[юния — и не счесть инструментов в оркестре»1 2.

Приводятся другие примеры, мысль автора развивается.
И, наконец, через три страницы, снова, говоря о функции
образа в читательском сознании, М. Нечкина возвращается к
«трем клавишам», пишет, как по воле писателя — «нажим
грех клавиш» — и ток бежит сразу по трем проводам к ва-
шему человеческому жизненному опыту.

И в ответ — вспыхивает симфония! Не три, а его трид-
цать три признака, и не только признака, а множество по-
нятий»3.

Сравнения у Нечкиной бывают краткие, в одну фразу
(«художественный образ не остается ли тайной, хотя целое
море исследовательской литературы плещется в его бере-
га?»)4, или в одно—два слова, являясь составной частью
фразы («таинственные молекулы и клеточки опыта»5, «вы-
сохнет море глубоких человеческих чувств»6, «мусор, кружа-
щийся на поверхности потока»7 и т.д.).

Но гораздо большую роль играют развернутые сравне-
ния. Это уже не просто часть фразы, не просто фраза, не
просто абзац. Это — форма изложения, форма аргумента-
ции.

Одно из положений брошюры М.В.Нечкиной сводится к
тому, что в жизни любого человека, в его повседневных
делах и буднях происходит выделение ведущего конкретного
признака, а затем на основе малого числа доминирующих
признаков воспроизводится целое. Это положение аргумен-
тируется и развивается полностью при помощи образных
сравнений.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 44.

2 Там же. С. 11.

3 Там же. С. 14.

4 Там же. С. 4.

5 Там же. С. 15.

6 Там же. С. 19.

7 Там же.
Вы идете на работу, пишет М.В.Нечкина, и перед вами
протекает безмерный поток впечатлений. Но вы восприни-
маете этот поток не равномерно, а избирательно. «Автобуса
еще нет, и сейчас в центре внимания лишь место его оста-
новки, зрительное впечатление наличия ждущих автобуса
людей (важно, много их или мало), характер их расположе-
ния — небольшая неорганизованная кучка или вытянувшая-
ся очередь»1.

«Секунда — и критерии меняются. Вы уже влились в
ожидающую очередь, волна ваших впечатлений теперь
строится иначе, хотя окружающая вас действительность все
та же.

Теперь в центре внимания — перспектива улицы, даль,
из которой появится долгожданный автобус»1 2.

«Но вот он, автобус, наконец появился! Подходит... по-
дошел!.. Даль улицы уже совсем ушла из центра вашего
внимания... В центре теперь — темный зев распахнутой
двери, замедленно поглощающей пассажиров; дома, магази-
ны, изгибы уличных фонарей, автомат для продажи воды
исчезли совсем, хотя и стоят на улице на своих прежних
местах...»3

Описав все это гораздо подробнее, чем изложено здесь
(может быть излишне подробно, но с неизменно яркими и
точными деталями), М.Нечкина делает вывод: «Сменились
три концепции одного и того же вида, три точки зрения,
три критерия отбора. Хотя вы все время были на одном и
том же месте»4.

Таков этот развернутый (занимающий более страницы)
образ, если хотите своего рода целая бытовая картинка —
живая, яркая — при помощи которой, на основе которой раз-
вивается, проводится и доказывается авторское положение.

М.В.Нечкина любит эффектную фразу, поражающую
читателя неожиданностью, парадоксальностью вывода. Вот
проводится мысль, что поэт не обязательно должен все рас-
сказать читателю. Часто «кульминация, сильнейшее напря-
жение сюжета создается непосредственно не самим поэтом,
а доверяется им творчеству читателя»5. Т.е. читатель сам
обязан представить, что произошло дальше, представить ра-
дость или печаль, гнев или восторг героев. М.В.Нечкина
возвращается к пушкинской «Полтаве». Мария и ее мать уз-
нают о предстоящей казни отца и мужа — Кочубея. Они

1 Нечкина М.В. Функция... С. 31.

2 Там же.

3 Там же. С. 32.

4 Там же.

5 Там же. С. 24.
вбегают на поле казни, но уже поздно — казнь свершилась,
народ расходится.

Там роковой помост ломали,
Молился в черных ризах поп,
И на телегу подымали
Два казака дубовый гроб.

За этой пушкинской цитатой следуют слова М. В. Нечки-
ной: «Все. Дальше не сказано ничего. В то же время дальше
сказано все»1.

Этот эффектный, парадоксальный авторский оборот —
не может не задержать внимания читателя. Сила, ударность
воздействия возрастают во сто крат1 2.

Тот же прием продемонстрирован М.В.Нечкиной на
другом примере.

Приду в четыре, — сказала Мария.

Восемь.

Девять.

Десять.

Приведя эту цитату из «Облака в штанах» В.Маяковско-
го, М.В.Нечкина пишет: «Здесь не сказано, что она не при-
шла... Но тут сказано, что она не пришла»3.

«Горечь и боль воссозданы в читательской душе молча-
нием Маяковского»4.

Прекрасно, сильно, убедительно написано! Мы обычно
относимся отрицательно к понятию «эффективности», счи-
тая, что в нем заложено нечто внешнее, показное, легковес-
ное. Вероятно, это не так просто. Эффектная фраза, эф-
фектная концовка, эффектный поворот изложения — все
это задерживает взгляд, заставляет задуматься, запоминает-
ся, чего, собственно говоря, и должен добиваться каждый
автор. Не случайно, слово «эффектность» близко и слову
«эффективность». Разумеется, подобная эффектность хоро-
ша лишь тогда, когда она не служит самоцелью, приводится
не «для красного словца», а для закрепления и усиления ав-
торской мысли.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 24.

2 Отмечу, что на мой взгляд, в первом варианте^ опубликован-
ном в 1968 г., была более сильная редакция: «Все, дальше не
сказано ничего. Дальше сказано все». (Содружество наук и
тайны творчества. М., 1968. С. 79). Видимо, в дальнейшем ре-
дакторы или рецензенты не поддержали парадоксальность обо-
рота и ослабили силу выражения безличными вставными слова-
ми «в то же время».

3 Нечкина М.В. Функции... С. 43.

4 Там же. С. 10.
Выше говорилось о том, что в любом тексте должна
присутствовать авторская индивидуальность, авторское «я»
должно быть видно, авторский почерк — ощущаться. Это
определяется прежде всего неповторимостью авторского,
творческого мышления. Но существуют и различные формы
выражения «авторского присутствия». Среди них, вероятно,
самый наглядный — использование личного местоимения,
упоминание о своем личном замысле, впечатлении, личной
оценке, использование собственных воспоминаний и т.п.

М.В.Нечкина часто прибегает к этой форме. Она широ-
ко использует слова «я думаю», «я вернусь еще к этой
мысли» или «я даже хотела написать: "в этом-то все дело",
но воздержалась»1, «мне уже случалось однажды по другому
поводу приводить пример, без которого я и сейчас не могу
обойтись»1 2.

Но гораздо более важны и значительны личные жизнен-
ные наблюдения и воспоминания, которые, конечно, также
подчинены содержанию. Отмечая, что художественное (про-
заическое) изложение должно иметь свой внутренний ритм,
свою ненавязчивую, но исключительно важную «музыку
прозы», М.В.Нечкина рассказывает: «...По моей просьбе
Г.Г.Нейгауз легко проигрывал "внутреннюю музыку" отдель-
ных фраз пушкинской, гоголевской, толстовской прозы.

В начальной фразе "Анны Карениной":

Все счастливые семьи
похожи друг на друга,
каждая несчастливая семья
несчастлива по-своему —
было четыре музыкальных такта»3.

«Художественный образ способствует утолению печали и
рождению мужества, — говорит Милица Васильевна. И про-
должает мысль, развивает ее на конкретных примерах. — В
тяжелые дни отступления нашей армии в начале войны
порой горечь и растерянность почти надламывали человека.
Но звучала гордая песня — "Вставай, страна огромная", и
возвращалась бодрость. Знаю людей, для которых эта песня
легла какой-то новой чертой времени на эпоху. Эмоцио-
нально — одно было до нее, другое, лучшее — после. Песня
эта сразу входила в окопы и дома, в окна и двери, охваты-
вала людей. Высокая мысль о сути войны, поднятая, обрам-
ленная, несомая музыкой, вдруг принесла облегчение
людям и на фронте, и в тылу»4.

1 Нечкина М.В. Функция... С. 43.

2 Там же. С. 10.

3 Там же.

4 Там же. С. 23.
Здесь авторское воспоминание, авторское наблюдение
переплетены с авторским размышлением. Создается удиви-
1ельный сплав, действующий на ум и сердце читателя.

Достижение единства формы и содержания, совершенст-
вование формы для лучшего изложения своих выводов,
мыслей, материалов, овладение литературным мастерством
для решения задач исследования исторического процесса и
пропаганды исторических знаний — мечта каждого автора.
Читайте Нечкину и вы приблизитесь к реализации своей
мечты.
Директор Института истории
(О В.М.Хвостове)

Среди блистательной плеяды «хороших и разных» ди-
ректоров научных академических институтов, разумеется,
встречались и встречаются люди со своеобразным понима-
нием своей роли и своего назначения. Бывают такие, кото-
рые любят себя в Институте, или даже Институт в себе. Бы-
вают, что любят Институт около себя или даже для себя.

Владимир Михайлович Хвостов любил Институт исто-
рии Академии Наук, директором коего он был почти 10 лет,
для Института как такового, для пользы дела, как он ее по-
нимал.

И себя в Институте любил тоже.

В России издревле было много Хвостовых. Этот старин-
ный дворянский род, ведший начало от Хвоста, бывшего
тысяцким на Москве в XIV в., дробясь и разветвляясь, дал
за несколько столетий целый сонм известных деятелей. В их
числе писатели, поэты, сенаторы, академики. Е.А.Хвостовой
(Сушковой) увлекался юный Лермонтов.

Среди Хвостовых был и печально знаменитый пиит,
граф Дмитрий Иванович, имя которого стало символом без-
дарности и претенциозности, а «жесткие оды» увековечил в
озорных стихах Пушкин. Это не мешало почтеннейшему
Дмитрию Ивановичу, академику, женатому на племяннице
Суворова, быть отзывчивым и добродушным человеком.

Дореволюционную историю Хвостовых завершили —
А.А.Хвостов, предпоследний царский, весьма неудачливый
министр юстиции и его племянник А. Н.Хвостов, вологод-
ский и нижегородский губернатор, царский министр внут-
ренних дел, шеф корпуса жандармов, расстрелянный в
1918 г.

Из-за известности фамилии Владимира Михайловича
нередко спрашивали — не из тех ли он Хвостовых.

— Нет, не из тех, — неизменно отвечал он, легкой иро-
нической улыбкой показывая, что вопрошавший не очень
четок в постановке вопроса и не слишком ясно представля-
ет, какие именно «те» Хвостовы имеются в виду. За иро-
нией скрывалось многое. Принадлежность к одной из вет-
вей гигантского генеалогического древа Хвостовых не вызы-
вала восторга у обладателей славной фамилии. Эта принад-
лежность если и не висела дамокловым мечом над челове-
ком, носившим фамилию Хвостов, то во всяком случае тя-
нулась за ним неприметным, хотя и не всегда заметным
шлейфом. В тогдашних условиях, чем выше поднимался тот
или иной деятель, имевший в своей родословной некие
классово или политически, или — избави бог — враждебные
элементы, тем меньше на нем это сказывалось. Но стоило
допустить осечку, оступиться, и пятно на родословной на-
чинало разрастаться, затмевая все остальное. Поэтому и
поднявшемуся высоко требовалась максимальная бдитель-
ность по отношению к своей генеалогической таблице. В
20-е годы выходцам из классово чуждой среды было нелег-
ко, в 30-е — опасно. После Отечественной войны с пробле-
мами классового происхождения стало легче, но все равно
ia или иная биографическая затуманенность могла превра-
титься в крупный подводный камень.

Коль скоро я заговорил о генеалогии, скажу, что Влади-
мир Михайлович принадлежал к той ветви хвостовского
древа, которая дала России плеяду известных представите-
лей дореволюционной интеллигенции. Его дед, Михаил Ни-
кифорович закончил в 1862 г. юридический факультет Мос-
ковского университета. Его родной дядя Вениамин Михай-
лович Хвостов, заслуженно пользовался славой одного из
крупнейших русских юристов, был автором серьезных и
оригинальных работ по римскому праву. Его отец, Михаил
Михайлович Хвостов, специализировался в области древней
истории. В молодости М.М.Хвостов преподавал в женской
Лрсеньевской гимназии, что располагалась в Москве на
Пречистенке, напротив пожарной части, в доме, где когда-
то жил Денис Давыдов. На одной из выпускниц этой гим-
назии он и женился, а затем уехал в Казань. Уже в 60-е
годы творчество М.М.Хвостова стало предметом историо-
графического изучения. На тему об его трудах была защи-
щена кандидатская диссертация и, как-будто, не одна. Ему
посвящена специальная монография1.

Из этого небольшого генеалогического экскурса видно,
что Владимир Михайлович Хвостов не был аристократом.
Он был потомственным интеллигентом. Все же легенда о
его аристократическом происхождении была распространена
довольно широко. Вероятно, этому способствовали его без-
упречные манеры, редкая воспитанность и безусловная,
может быть нарочитая сухость. Он не терпел дешевой фа-
мильярности, и я не припомню человека, который был бы
с ним запанибрата.

Не понимаю, впрочем, почему отменные манеры, вос-
питанность, вежливость, нелюбовь к фамильярности счита-
ются признаком аристократического, а не просто интелли-
гентского происхождения.

Редко бывает, чтобы ученый в первом же труде так
точно и удачно определил основное направление своей гря-
дущей деятельности, как это сделал Владимир Михайлович
Хвостов. Его первая печатная работа, увидевшая свет в Ка-
зани в 1926 г., называлась «К вопросу об истории и совре-

1 Шофман А.С. Михаил Михайлович Хвостов. Казань, 1979.
менности в школьном курсе обществоведения». Возможно,
это случайность. Возможно, молодой — ему едва исполнил-
ся 21 год — выпускник Казанского педагогического инсти-
тута еще не «запрограммировал» свои маршруты в жизни и
науке. Но так или иначе, уже в самом названии первой ра-
боты В.М.Хвостова мы видим, что характеризовало его
дальнейший путь ученого и общественного деятеля. Исто-
рия, современность, школа. История в неразрывной связи с
современностью. История, от которой он шел к школе, к
педагогической науке. Если вспомнить к тому же названия
некоторых статей В.М.Хвостова, опубликованных через 30—
35 лет, в 60-е годы («Историков ждет современность»,
«Уроки истории», «Историческая наука и современность»,
«Педагогика — наука общественная», «Школе, учителю»,
«Вместе со школой» и т.д.), то не трудно убедиться, как
перекликаются они с этой первой работой.

Крупный ученый может посвятить свою жизнь изуче-
нию сравнительно узкого круга проблем. Его вклад в науку
определяется в данном случае важностью проблематики,
глубиной и оригинальностью созданных трудов. Но еще
более ценно, когда ученый проявляет глубину, свежесть,
точность исследования применительно к широкому кругу
проблем, обладает разносторонностью научных интересов,
сочетает разработку особенно любимых сюжетов с изучени-
ем ряда других вопросов, с желанием и умением вводить в
область своих научных занятий все новые и новые пробле-
мы. А для руководителя научного учреждения, большого на-
учного коллектива такое сочетание не просто ценно, — оно
необходимо. Руководитель должен видеть всю «свою» от-
расль науки, видеть ее задачи, проблемы, перспективы,
трудности. Но если у него нет или не было «своей» «лич-
ной» тематики, которой он смолоду отдал сердце, которую
сам вынашивал и выхаживал, для которой руду не референ-
ты и помощники добывали, а он сам работал кайлом до
седьмого пота, — без этого руководителю не понять много-
го, а, может быть, и главного в труде ученого.

В.М.Хвостов — историк широкого профиля и в то же
время у него была своя, любимая тематика, которой он ос-
тавался верен до конца своих дней, для которой выкраивал
ночные часы и отпускные недели. Он — признанный знаток
прошлого ряда зарубежных стран, написавший немало
работ по истории Германии, Италии, Англии и др.

Но, конечно, главные — и чрезвычайно широкие — об-
ласти научных интересов В.М.Хвостова — это история меж-
дународных отношений, история внешней политики России
и история советской внешней политики. Именно здесь он
стал виднейшим специалистом, создал наиболее важные и
крупные исследования.
В 1929 г. в ведущем историческом журнале тех лет «Ис-
।орик-марксист» появилась статья «Ближневосточный Кри-
те 1895—1897 гг.» автора, еще неизвестного в ту пору ши-
роким читательским кругам. Им был В.М.Хвостов, аспирант
Института истории РАНИОНа, как сокращенно называлось
научное учреждение под длинным наименованием Россий-
ская ассоциация научно-исследовательских институтов об-
щественных наук.

Затем, на протяжении тридцатых годов, почти ежегод-
но, на страницах центральных исторических журналов
(«Историк-марксист», «Красный архив», «Борьба классов»)
слали появляться статьи и публикации важных архивных
документов, предваряемые большими предисловиями и со-
провождаемые солидными научными комментариями
Н.М.Хвостова.

Те отличительные черты научного стиля В.М.Хвостова,
которые так ярко проявились уже в его первых статьях, —
солидность источников, научная обоснованность аргумента-
ции и конечных выводов, глубина и тонкость анализа, мас-
терство исторического письма — в полной мере присущи и
его позднейшим работам. Более того, как это естественно
должно было быть, отличительные черты научного стиля
И.Хвостова с годами крепли, оттачивались все острее, про-
ступали все явственней и зримей.

К концу 30-х годов исследования В.М.Хвостова по ис-
тории международных отношений и внешней политики гер-
манского империализма, его этюды о Бисмарке и Бюлове,
его капитальная докторская диссертация о германской дип-
ломатии в последние годы канцлерства Бисмарка, защи-
щенная в 1938 г., принесли автору репутацию крупного
ученого, первоклассного знатока международных про-
блем.

Тогда же В.М.Хвостов принял участие в подготовке ин-
тереснейшего издания, которое было по сути научным и в
то же время рассчитано на самую широкую читательскую
аудиторию. Речь идет о коллективном труде «История дип-
ломатии», готовившемся под редакцией академика В.П.По-
темкина. Первый том увидел свет накануне войны — в
самом начале 1941 г. В этом томе В.М.Хвостов выступил с
одной лишь главой — «Франко-прусская война. Франкфурт-
ский мир», занимавшей в общей композиции труда сравни-
тельно скромное место. Глава эта соседствовала с рядом
глав академика Е.В.Тарле — признанного корифея истори-
ческого письма и, в особенности, мастера исторической жи-
вописи. И все же, даже в сопоставлении с главами
Е.В.Тарле, небольшая по размерам, яркая и сильная глава
В.М.Хвостова обращала на себя внимание.
Во втором томе «Истории дипломатии» на долю
В.М.Хвостова пришлась уже основная часть книги — три-
надцать глав, охватывающих период с 1872 по 1917 г. В
1945 г. том второй «Истории дипломатии», авторами кото-
рого были И.И.Минц и В.М.Хвостов, увидел свет при ог-
ромном тираже — 500 тыс. экземпляров.

В книге рассмотрены в историко-хронологической пос-
ледовательности важнейшие факты сложной дипломатичес-
кой борьбы на всем огромном театре мировой политики. Но
Хвостов строит свое историческое повествование не как ле-
топись событий и не как рассказ о дипломатических по-
единках, происходящих в тиши министерских кабинетов, на
чопорных заседаниях международных конференций или
путем обмена нотами и меморандумами. Он не отраничи-
вался внешним изображением конфликтов и коллизий; его
анализ уходил вглубь, к скрытым, порою трудно обнаружи-
ваемым, экономическим и социальным пружинам, приводя-
щим в действие героев дипломатических сражений. По су-
ществу, труд В.М.Хвостова был шире названия работы: это
была не только история дипломатии в собственном смысле
слова, но и глубоко исследованная, научно систематизиро-
ванная история международных отношений конца XIX —
начала XX в.

После общепризнанного успеха труда В.М.Хвостова
(ему, как и другим авторам «Истории дипломатии», была
присуждена Государственная премия), он не прекратил ра-
боту по его совершенствованию. В 1963 г. был опубликован
новый (расширенный вдвое) вариант — «Дипломатия в
новое время», полностью написанный В.М.Хвостовым.

В 40-е, 50-е, 60-е годы он напечатал массу специальных
исследований по истории международных отношений и
внешней политики России, выступил с серией научных до-
кладов на международных симпозиумах и конференциях. И
всегда он выступал во всеоружии достижений мировой ис-
торической науки, обнаруживая превосходное знакомство со
всеми новейшими зарубежными документальными публика-
циями, книгами и статьями, неизменно расширял базу ис-
точников, вводя в научный оборот новые материалы, преж-
де всего документы Архива внешней политики России.

Одновременно В.М.Хвостов участвует в создании вузов-
ских и школьных учебников по новой истории (эти учебни-
ки создавались тогда впервые, писать и редактировать их
было особенно трудно, они получали особо широкое рас-
пространение и приобретали особо важное значение).

Тогда же в центральной печати, в научных журналах ре-
гулярно появлялись статьи В.М.Хвостова по узловым, акту-
альным вопросам истории советской внешней политики и
международных отношений. Эти статьи в дальнейшем со-
ставили объемистый том, вышедший в 1976 г., через четыре
года после смерти ученого1.

Да, значителен творческий вклад В.М.Хвостова в иссле-
довательскую, авторскую разработку кардинальных проблем
всеобщей и отечественной истории. Возможно, с годами
масштабность и значительность его вклада будет оценивать-
ся еще выше. Но и мы, современники, оцениваем в долж-
ной мере богатство мыслей, эрудицию, широту интересов,
। дубину и тонкость исследования, воплощенные в научном
наследии В.М.Хвостова.

Но главная речь в этом очерке пойдет не о Хвостове —
исследователе. Это — тема специальная, ею занимаются и
будут заниматься историографы. В этом очерке представле-
ны отдельные штрихи к портрету Хвостова — организатора
науки.

Ученый. Организатор. А где же человек, личность? Здесь
же. Ибо завязано все в один тугой узел, соединилось в еди-
ном сплаве. Качества ученого, организатора, человека труд-
но выявляются в обособленном друг от друга виде. Челове-
ческая жизнь и человеческая деятельность — не химическая
реакция, в ходе которой выделяются чистые элементы. Да и
н химии это не всегда легко удается. А в Хвостове личност-
ное, исследовательское, административное, общественное
было удивительно органично и цельно. Тем он, в частности,
и интересен.

По мере создания крупных научных коллективов осо-
бенно значительной стала роль руководителей и организато-
ров научной работы. Опыт принес нам много различных
примеров, стилей организаторской деятельности. (Огово-
рюсь сразу же, что, будучи знаком лишь с гуманитарными
институтами, имею в виду только их.)

Есть, к сожалению, немало организаторов, обладающих
энергией, напористостью, четкостью, но недостаточно по-
нимающих специфику административного руководства на-
учным коллективом. Получая административную должность,
такие люди сами прекращают научную работу (если они и
вели ее раньше) и все больше сосредоточивают усилия на
чисто административных, организационных функциях. По-
степенно теряя возможность вникать в существо дела, вы-
ступая с директивными докладами, написанными учеными
секретарями, они в конце концов лишаются, согласно из-
вестному выражению, власти авторитета и сохраняют лишь
авторитет власти.

Есть и другая категория руководителей — крупные уче-
ные, не имеющие вкуса, призвания к организационно-ад-

1 Хвостов В.М. Проблемы истории внешней политики. М.,
1976.

9 - 1078
министративной деятельности. Став у руководства, они
либо передоверяют все своим замам, либо оказываются бес-
помощными, слабыми администраторами, предающими заб-
вению организационную сторону дела, что с неизбежностью
отрицательно сказывается на деятельности коллектива.

Есть, наконец, и третья категория, увы, не столь много-
численная. К ней принадлежат те ученые, которые, став ру-
ководителями, умеют сочетать организаторскую и научную
деятельность. Они понимают задачи данной отрасли науки,
место и задачи данного научного учреждения, понимают
особенности административной работы в научном коллекти-
ве, понимают значение организационно-административной
стороны и умеют ее вести, не прекращая в то же время соб-
ственной научной деятельности. В.М.Хвостов был именно
таким руководителем.

Его деятельность в качестве выдающегося организатора
науки складывалась из двух основных моментов — во-пер-
вых, конкретного руководства повседневной жизнью руко-
водимых им учреждений и, во-вторых, (что, вероятно, явля-
лось самым важным) определения главных направлений,
перспектив развития исторической науки, путей и методов
реализации намеченных задач, исходя из потребностей об-
щества, с учетом имеющихся сил, возможностей и законов
развития самой науки.

В.М.Хвостов с успехом потрудился на многих постах —
был начальником Историко-дипломатического управления
МИД СССР, академиком-секретарем Отделения истории
Академии Наук, заведовал кафедрой, был председателем и
членом многих комиссий, комитетов, редакционных колле-
гий многотомных изданий.

В.М.Хвостов являлся известным общественным деятелем —
членом Советского комитета защиты мира, заместителем
председателя Комитета по научным проблемам разоруже-
ния, членом международного и Советского комитетов Пагу-
ошского движения ученых за разоружение. Как видный
дипломат, член коллегии МИД, Хвостов участвовал во мно-
гих международных конференциях, совещаниях, сессиях Ге-
неральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций.

Когда в конце 60-х годов Академия педагогических наук
РСФСР была преобразована в Академию педагогических
наук СССР1, В.М.Хвостов (с августа 1967 г.) стал ее первым
президентом.

Но, пожалуй, самой знаменательной, плодотворной,
самой памятной, самой для него любимой была работа в
качестве директора Института истории Академии Наук.
Академический Институт истории, созданный в 1936 г., яв-

1 Ныне Российская академия образования (РАО).
лился крупнейшим научным учреждением в области всеоб-
щей и отечественной истории, призванным осуществлять
крупнейшие исследования в этой области, возглавлять исто-
рический фронт.

Рост специализации, неизбежный в развитии науки,
привел к появлению новых институтов, обусловил в конце
концов (в 1968 г.) разделение единого Института истории
на ныне существующие самостоятельные институты Россий-
ской и Всеобщей истории.

Развитие науки вообще и исторической науки, в част-
ности, в союзных и автономных республиках породило ин-
ституты — либо чисто исторические, либо филолого-исто-
рические — в каждой республике СССР. Но все это не ума-
лило роль центрального Института истории, ибо специали-
зация хороша тогда, когда она сопровождается разумной ко-
ординацией.

В.М.Хвостов проработал в качестве директора Института
истории — тогда единого Института истории — с 1959 по
1967 гг. Он был историком по призванию, божьей милос-
тью. Он был профессионально подготовлен великолепней-
шим образом. Он знал и понимал проблемы исторической
пауки в целом и имел любимую тематику. Он прошел все
ступени, которые надлежит пройти ученому и администра-
тору, умел делать все и понимал, как надо делать. И если
можно сказать, что человек создан для той или иной долж-
ности — так это именно данный случай.

Сейчас много говорится и пишется о необходимости
компетентности у работников (особенно руководящих) эко-
номики, культуры, госаппарата. К сожалению, далеко не все
говорящие и пишущие об этом ясно представляют, что
такое подлинная компетентность. Если меня спросят об
этом, я посоветую ознакомиться с деятельностью Хвостова.
Для меня, видевшего его, так сказать, «в деле» он навсегда
останется образцом профессионализма и компетентности
самой высокой пробы.

Как директор Института он обладал не только высокой
эрудицией, глубоким знанием основных проблем науки, но
и умением видеть перспективы ее развития, выделять опре-
деляющие линии и их соотношение, сосредоточивать силы
на решающих направлениях, умением отстаивать и прово-
дить в жизнь задуманное, намеченное, принятое. Он после-
довательно, неуклонно добивался того, чтобы развивались
все разделы исторической науки, чтобы ее поступательное
движение осуществлялось фронтально, были выделены
самые важные направления, которым создавались наиболее
благоприятные условия, на которых сосредоточивались
большие силы. «Нет... исторических эпох, не представляю-
щих интереса с точки зрения науки, — говорил он на Все-
союзном совещании историков в декабре 1962 г. — Мы
должны ценить, беречь и развивать всякое научное знание.

Но это не значит, что все эпохи заслуживают приложе-
ния научных сил в совершенно равной мере. Тут приоритет
должен быть предоставлен истории современной эпохи...»1

Гармоническое развитие науки дается, разумеется, не-
легко, но В.М.Хвостов принципиально и разумно находил
нужные пропорции, соотношения, с твердостью и тактом,
избегая крайностей, претворял их в жизнь. Под его руко-
водством Институт истории сумел резко активизировать ис-
следования в области новейшей истории, прежде всего в об-
ласти истории XX в., не ослабляя внимания к изучению
ранних эпох.

Уделяя в качестве президента Академии педагогических
наук СССР внимание всем разделам педагогических иссле-
дований, в том числе психологии, возрастной физиологии,
В.М.Хвостов, естественно, с особой любовью относился к
преподаванию общественных дисциплин, прежде всего к
преподаванию истории. Он неустанно ратовал за тесную
связь исторической науки со школой. Интерес к этой задаче
появился у него задолго до начала работы в Академии педа-
гогических наук. В 1962 г. на Всесоюзном совещании исто-
риков В.М.Хвостов говорил:

«Главный канал, по которому исторические знания воз-
действуют на многомиллионные массы людей, это — сред-
няя школа. Как осуществляется это воздействие? От чего
зависит его эффективность? От качества подготовки и от
общего политического и культурного уровня учителя. От ка-
чества учебников и учебных пособий. От качества учебных
программ... От того, как мы учим студентов-историков в
вузе... Мы, историки, наша научно-историческая общест-
венность должны уделять несравненно больше внимания
преподаванию истории в школе... Ибо очень велика роль
уроков истории в деле воспитания нового человека...»1 2

В.М.Хвостов много сделал для улучшения преподавания
истории в школе, для укрепления связи школы с историчес-
кой наукой. Одной из важных тем, которой он увлекся в
последние годы, была тема военно-патриотического воспи-
тания учащейся молодежи. Владимир Михайлович всячески
поощрял поиски новых — живых, эмоциональных — форм
военно-патриотического воспитания на материалах нашей
героической истории, написал на эту тему ряд статей для
журнала «Преподавание истории в школе» и молодежной
печати.

1 Всесоюзное совещание историков. М., 1964. С. 401.

2 Там же. С. 410.
Велика роль исторической науки в нашем обществе,
хотя законы истории не столь уж редко попираются, а ее
уроками не столь уж редко пренебрегают. Соответственно
высоким должен быть авторитет ученого-историка, высоким
его общественное достоинство.

Увы, многие историки сами не слишком заботятся о со-
хранении этого достоинства и, торопясь издать статью или
брошюру, наполняют ее не столько плодами своих разду-
мий, сколько политизированными рассуждениями.

Историк, который с легкостью меняет оценки не в ре-
зультате дополнительного исследования или выявления
новых фактов и документов, а под воздействием конъюнк-
туры, который охотно превращает маломасштабное событие
в главное, а о событиях действительно узловых, крупных,
говорит мимоходом — растрачивает научный авторитет, те-
ряет свое общественное достоинство.

В конце 50-х и в 60-е годы, когда В.М.Хвостов был ди-
ректором Института истории, в исторических книгах и жур-
налах то появлялась гипертрофированная критика тех или
иных трудностей и недостатков исторического процесса, то
раздавалось безудержное восхваление периодов, максималь-
но приближенных к современности. Так, в начале 60-х
годов в особый период стало выделяться «Великое десятиле-
тие» Н.С.Хрущева. Конечно, это осуществлялось под силь-
ным давлением соответствующих отделов ЦК КПСС. Но
многие историки сами проявляли похвальное рвение и
охотно отходили от исторической правды.

Тогда же, в начале 60-х годов, после резкой критики
культа личности, прозвучавшей на XXII съезде КПСС, от-
дельные историки старались вообще не упоминать фамилию
Сталина. Доходило до курьезов — в хронике Отечественной
войны вычеркивание фамилии Сталина привело к тому, что
с Черчиллем и Рузвельтом встречался анонимный, безымян-
ный Верховный Главнокомандующий и Председатель Сов-
наркома.

Позднее эти же историки стали вычеркивать фамилию
Н С.Хрущева, и в книгах и статьях снова появился безы-
мянный председатель Совета Министров.

Хвостов был в трудном положении. Он прекрасно знал,
что политизация идет сверху, от властей предержащих.
Более того, как директор он обязан был проводить эти тре-
бования в жизнь. Но ему, настоящему ученому, претила
всякая фальсификация, беспринципная смена оценок. И он
неизменно говорил о необходимости спокойного, взвешен-
ного подхода к оценке исторических событий и историчес-
ких деятелей, необходимости помнить о трудной, сложной,
но столь важной категории меры, и всегда следовать прин-
ципу историзма.
Нарушение принципа историзма — кастрация истори-
ческого процесса, — говаривал он не раз. — Отступая от
этого принципа, мы лишаем историю ее сути. История не
политика, опрокинутая в прошлое. И потому бессмысленно
перекраивать историю применительно к задачам сегодняш-
ней политики. Совсем другое дело — и это очень важно:
опыт прошлого, наука о прошлом могут и должны помогать
в выработке современной политики».

Да, он так говорил и так поступал. И никто не мог эти
положения оспорить, и каждый поступал по своему разуме-
нию. Что же касается политизированности и конъюнктур-
щины, то это старые болезни общественных наук. С грус-
тью можно констатировать, что с конца 80-х годов их виру-
сы стали размножаться с огромной силой в новом питатель-
ном бульоне.

Не раз он выступал и против цитатничества, критикуя,
в частности, на Совещании историков положение, когда
«любая историческая проблема, даже чисто фактологичес-
кая» «решается» подборкой цитат1.

В.М.Хвостов выступал за постижение, творческое ос-
мысление исторического процесса на основе всемерного
привлечения фактов. «Без конкретно-исторического фунда-
мента работа социолога и философа останется абстрактной,
без социологического обобщения работа историка окажется
безыдейной фактографией, не раскрывающей важнейших
закономерностей», — говорил он на том же Совещании1 2.

Примером глубокого обобщения, основанного на анали-
зе огромной массы фактов и огромной литературы, на соче-
тании истинного историзма в оценке давно минувших со-
бытий с понимаемой не формально, а по существу актуаль-
ностью служит доклад В.М.Хвостова о 150-летии Отечест-
венной войны 1812 г. Торжественное заседание в Кремлев-
ском Дворце съездов, где В.М.Хвостов выступил 18 октября
1962 г. с докладом, стало событием большого общественно-
политического звучания. На собрании присутствовали руко-
водящие государственные деятели во главе с Н.С.Хруще-
вым, первый космонавт Ю.А.Гагарин, прославленные пол-
ководцы — маршалы И.Х.Баграмян, М.В.Захаров, А.И.Ере-
менко, Р.Я.Малиновский, К.К.Рокоссовский, В.Д.Соколов-
ский, В.И.Чуйков, адмирал С.Г.Горшков.

Сильно, ясно звучал один из основных выводов доклада:
«Исторический опыт убедительно свидетельствует о неиз-
бежной гибели всех агрессоров, нападавших на нашу стра-
ну». Пожалуй, никогда — ни до, ни после, — история столь
отдаленная не поднималась на такую высокую трибуну.

1 См.: Всесоюзное совещание историков. С. 398.

2 Там же. С. 402.
В.М.Хвостов был достоин этой трибуны. Яркая и четкая
речь прозвучала на всю страну. На следующий день доклад
под заголовком «Великий подвиг народа» появился в цент-
ральных газетах.

Об одной стороне деятельности директора, которой в
научных (да, думаю, не только в научных) учреждениях не
всегда уделяется должное внимание, хочется поговорить по-
обстоятельней. Хвостов был хорошим директором не только
потому, что он глубоко понимал задачи и перспективы
пауки, далеко смотрел, хорошо видел. Он был деловым че-
ловеком, стремился к внедрению деловитости, четкости, со-
бранности во всем Институте.

В.М.Хвостов никогда не оставлял ни одного дела неза-
вершенным. Он умел определять степень важности и перво-
очередности дел, но даже самое малое дело, коль скоро за
пего брался, он считал важным. Высокоразвитое чувство от-
ветственности, внутренне присущее ему, он передавал со-
трудникам и был достаточно суров, строг, более того — не-
примирим к людям безответственным.

Как всякий человек, В.М.Хвостов имел свои симпатии и
антипатии, но никогда не позволял предвзятости руково-
дить своими действиями, никогда личные отношения не
переносил в служебную обстановку и при подборе сотруд-
ников исходил только из интересов дела.

Всегда радовала четкость организации в проведении на-
учных заседаний, конференций, в решении практических во-
просов. Ни один вопрос не оставался нерешенным, а если
он оказывался неподготовленным, то снимался сразу же, без
нудных бесполезных словопрений. Никакой витиеватости,
никаких разговоров ради разговоров. Деловитость, делови-
тость и еще раз деловитость — вот принципы, которые сам
Владимир Михайлович никогда не формулировал, но кото-
рыми неизменно руководствовался. Он не любил длинных
красивых речей, но, будучи умным человеком, понимал, что
историку трудно без желания и умения красиво выступить —
на Дирекции, на Ученом совете, на совещании.

Поэтому он обычно не прерывал разговорившихся ора-
торов. Но все же потом не мог удержаться и отпускал реп-
лику вроде:

— X. говорил так красиво и дельно, что мы забыли о
времени. Нас можно понять. Но жаль, что сам оратор забыл
об этом.

Или:

— Красноречие заставило меня не напоминать о регла-
менте. Но все же я надеюсь, что нарушение регламента не
станет для нас правилом.

В.М.Хвостов придавал большое значение таким, каза-
лось бы мелочам, которыми столь часто пренебрегают в на-
учных учреждениях — правильной, четкой, безукоризненной
постановке делопроизводства, необходимости вовремя, без
опозданий открывать заседания, соблюдать повестку дня и
т.д. и т.п. Он прекрасно сознавал, что с пренебрежения к
таким мелочам начинается расхлябанность, теряется цена
времени, понапрасну затрачиваются многие усилия, кото-
рые можно было бы направить на творческую работу.

Его нередко называли бюрократом. Возможно, он и был
таковым. Но он был, если можно так выразиться, сторонни-
ком здорового бюрократизма. Нет, конечно, он не был фор-
малистом, крючкотвором, бюрократом, для которого бумага
выше живого дела. Но знал цену бумаги. Не прятался от от-
ветственности. Не ждал приказа свыше, но не терпел, когда
кто-то хотел сам уйти от ответственности и переложить от-
ветственность на него. Он любил порядок в делах, четкость
и соответственно не терпел расхлябанности. Он был не бю-
рократом, а аккуратистом. Умел решать любые вопросы бы-
стро и легко, а если что-то затягивал, то значит не считал
нужным торопиться по тем или иным причинам. Был ини-
циативен сам и поддерживал инициативу, но во многих слу-
чаях действовал осмотрительно, осторожно, не считая за-
зорным посоветоваться — и с начальством, разумеется, в
первую очередь. Почему кто-то из нас любит объявлять бю-
рократизмом такие качества, как аккуратность, требователь-
ность, собранность, четкость? Не с пренебрежения ли к
ним начинается отсутствие элементарного порядка в малых
и больших делах, что всегда было губительным на Руси, а в
конце XX в. вылилось в подлинный беспредел?

Во время сокращения штатов Института Хвостов требо-
вал от заведующих секторами необходимых и должным об-
разом оформленных представлений. Заведующие всеми спо-
собами стремились уклониться от этого. Довольно распро-
страненное человеческое желание уйти от ответственности,
избавиться от неприятных переживаний и разговоров, ос-
таться хорошим для всех.

— Директору решать в конце концов, ему приказ об
увольнении подписывать — пусть он и отвечает за все и за
всех.

Кандидатуры на сокращение представлялись снизу, сек-
торами. Многие заведующие называли кандидатов устно,
как огня чураясь фиксации своего мнения на бумаге.

— Зачем разводить бюрократизм, — говорили они, с де-
ланным, но внешне предельно искренним возмущением. —
Зачем плодить бумаги?

Хвостов как на рентгеновском аппарате видел и пони-
мал эти маленькие — впрочем не такие уж маленькие —
хитрости, эти наивные — впрочем, не такие уж наивные —
уловки.
— Нет, — говорил он, — будьте любезны, поставьте свою
низу на документ. Вот здесь, на втором экземпляре, в левом
нижнем углу.

У директора много обязанностей, в частности, ему надо
подводить итоги работы коллектива за полугодие или за год,
надо называть фамилии сотрудников, надо кого-то похва-
лить, а кого-то покритиковать. И часто вокруг этого, вокруг
названных и неназванных имен закипают страсти, рождают-
ся мелкие огорчения, раздражения среднего масштаба,
крупные обиды, чаше затаенные, надежно укрытые за ака-
демической воспитанностью, а нередко высказанные либо
громко, либо шепотом. Один обижен за то, что о нем так и
не сказали, другой за то, что о нем так не сказали, как о
другом, третий — что о нем сказали, но не так.

В.М.Хвостов был великим мастером на доклады и вы-
ступления по институтским делам. Если критиковал, то не-
отразимо, неопровержимо, десять раз проверив факты. Но,
разумеется, корректно до предела. Но нередко — что греха
гаить — обходил острые углы, опускал критику, которая
могла показаться недостаточно убедительной.

Некоторые институтские директора считают (и может
быть в этом есть сермяжная правда), что нужно уметь пока-
зать себя перед начальством строгим, неукоснительным
блюстителем порядка, непреклонным ревнителем пусть
формальных, но предписанных свыше требований и указа-
ний; а перед подчиненными — либералом, рубахой-парнем,
добряком, готовым поддержать и прикрыть «хорошего» че-
ловека, когда он где-то напроказит, смягчить суровые пред-
писания, закрыть глаза на не слишком крупные нарушения
дисциплины.

Хвостов всегда оставался самим собой — и перед на-
чальством и перед коллективом — строгим и требователь-
ным, но не сторонником формальной дисциплины. Вообще
умение оставаться самим собой — великое качество. Это —
свойство характеров цельных и сильных, натур ярких и ори-
гинальных. Это — свойство настоящей личности.

Хвостов бьш директором, понимавшим необходимость
крупных, важных, приметных объектов. Большие, нужные,
многотомные труды были в центре его внимания. Но за
большими делами и большими заботами он никогда не за-
бывал о повседневной текущей жизни коллектива. Выпол-
нение плана отдельными сотрудниками, секторами, ход на-
писания индивидуальных — порой не столь масштабных и
значительных — исследований, четкий график ученых сове-
тов, прием диссертаций к защите, регулярная постановка
научных докладов на заседаниях секторов, работа институт-
ской библиотеки, прием и увольнение сотрудников, кон-
сультативная, авторская, редакторская помощь республи-
канским институтам, аттестация аспирантов, составление
справок и отчетов, переписка с другими институтами и ве-
домствами, издательские хлопоты — все то бесчисленное
множество этих и других дел большей частью действительно
нужных, а иногда формальных, которые еженедельно, еже-
дневно проходят через директорский кабинет и которые не
видны стороннему глазу, в своей массе однообразны и скуч-
ны, все это Хвостов рассматривал, обсуждал, решал — вни-
мательно, тщательно. Он понимал, что невнимание к этой
обыденщине и приводит к тому, что хорошо отлаженная
институтская машина начнет работать с перебоями, что в
конце концов приведет к срывам в выполнении самых
больших и крупных дел.

Требовал от других и умел сам работать, великолепно
умел. Его дневной, точнее суточный распорядок был неиз-
менен: день — в служебном кабинете, или в многочислен-
ных хлопотах по институтским делам, или на еще более
многочисленных заседаниях; вечер, минимум до 12 часов —
дома, за письменным столом. Этими поздними, краткими
вечерами и писались книги, статьи, доклады.

В один из первых дней после своего прихода в Институт
он с двумя—тремя коллегами сел редактировать вариант
Введения к многотомной истории СССР. Это был длинный
текст, что-то около печатного листа и каждому было пред-
варительно поручено внести свои поправки и предложения.

Не знаю, может быть, разумнее было бы одному челове-
ку взять и отредактировать, но с другой стороны — речь
шла о начале большого коллективного труда. Введение пи-
салось несколькими авторами. Почему же одному человеку
давать последнюю редакцию? Лучше и отредактировать кол-
лективно. Так считал Хвостов.

Мы отнеслись к предварительному поручению не слиш-
ком внимательно. Каждый, как это часто бывает, понадеял-
ся на другого. Хвостов без улыбки посмотрел на наши чах-
лые редакционные пометки и сказал: «Давайте работать».
Стали идти по тексту, абзац за абзацем. Находили спорные
положения, обсуждали варианты, отыскивая наиболее при-
емлемые формулировки. Это была трудная, утомительная
работа. Мы работали, не поднимая голов, шесть часов, пока
не поправили последнюю букву в последней фразе.

Думаю, что Хвостов преследовал и педагогическую цель —
показать, как надо работать, преподать урок требовательнос-
ти, коллективной ответственности, работоспособности.

Остается добавить, что, как мы и полагали, работа над
Введением и после того памятного сиденья, не была закон-
чена. Оно редактировалось еще много-много раз. А послед-
ний — XII том этого коллективного труда — уже никогда не
увидит света: в конце 80-х годов издание «Истории СССР»,
вследствие размыва старых концепций, было прекращено.

Прекрасным майским вечером мы прилетели в Ташкент,
где открывалась большая всесоюзная научная конференция.
В самолете Хвостов взял у профессора П. его текст (этот
доклад на завтра шел первым), прочитав, сказал, что докла-
дом придется еще заняться.

Приехали с аэродрома на загородную дачу. Размести-
лись. Вышли погулять по саду, наполненному несмолкае-
мым птичьим ликованием, терпким запахом южных цветов,
бело-розовым кипением цветущих деревьев.

— Ну, размагнитится, размякнет директор, — подумал я, —
забудет о докладе.

Не тут-то было. Нет, не размагнитился. Погуляв полча-
са, он сказал:

— Пойдемте поработаем над текстом П. Доклад длинен,
нужно его сократить; недопустимо, чтобы в первом же вы-
ступлении регламент был нарушен. Доклад скучен, нужно
его оживить несколькими примерами, яркими оборотами,
афористическими формулировками; недопустимо, чтобы на
первом же выступлении люди начали дремать.

П. упирался, как мог, говорил, что ему надо выспаться
перед заседанием, иначе он будет плохо выглядеть. Хвостов
был неумолим.

— Кому, простите, нужен ваш вид? Девушки все равно
не заинтересуются вашей внешностью. Для молодежи вы
покажетесь еще более почтенным, а у коллег-однолеток из-
можденность лица вызовет симпатии и сочувствие. Людям
нужен ваш текст. А он сыроват. Давайте сделаем его лучше.

Втроем мы сидели над текстом до двух часов ночи. Си-
дели бы и еще, да П. буквально взмолился, сказав, что
иначе он утром попросту не сможет подняться на кафедру.
А ведь Хвостов формально не отвечал за то, что доклад
будет скучноват и длинноват. Но П. был сотрудником Ин-
ститута, и Хвостов хотел, чтобы институтский доклад был
по возможности на самом высоком уровне.

Немало начальников весьма спокойно относятся к вы-
ступлениям подчиненных. Ну, выступит немного лучше или
немного хуже — что в этом страшного. Ошибок, неправиль-
ных положений нет — это главное. А уровень выступления
уже от бога. Не исправишь ведь дикцию, не придашь ора-
тору темперамента. Не я же выступаю, в конце концов.
Хвостов в данном случае, как и во многих других, искрен-
не, глубинно не отделял себя от Института. Все, что идет от
имени Института, связано с его, Хвостова, именем и долж-
но быть отлично. Он не мыслил иначе, он искренне видел
в этом свое, кровное дело, он считал необходимым сделать
все, от него зависящее, чтобы доклад был лучше. Быть
может, это своего рода честолюбие. Но такое честолюбие
полезно, оно заслуживает одобрения.

Вообще, сила, значение личного примера в научном уч-
реждении, как и всюду — огромны. Директор завода не
должен стоять у станка. Директор научного института — я
имею в виду гуманитарные научные институты — должен
сидеть за своим письменным столом, как и его сотрудники.
Функции директора завода и рабочего строго разграничены.
Но директор научного учреждения — ученый, научный ра-
ботник, может быть, первый среди равных. Ученый, наде-
ленный в данный момент административными функциями.
Его коллеги с пристрастием читают его статьи, его книги,
слушают его доклады. Пусть он пишет мало — это поймут.
Занятость. Но он не может писать плохо. Хвостов показы-
вал пример, как надо писать. Я сознательно в первой части
очерка уделил много места и внимания историографической
справке, призванной дать представление о Хвостове как
ученом.

Еще о личном примере — его участии в международных
конференциях. Не в том суть, что скажем, на международ-
ном конгрессе историков в Стокгольме (1960) он выступил
великолепно, блистательно, а в том, что этот блеск он со-
здал трудом, долгой упорной подготовкой, ибо понимал,
что он должен так выступить. Он готовился долго и тща-
тельно, сначала шлифуя русский текст доклада, потом отра-
батывая французский перевод, прикидывая время, чтобы не
нарушить регламент, добиваясь максимальной выразитель-
ности. Доклад был прочитан по-французски, а на вопросы
он отвечал на языке вопрошающего. Как и следовало ожи-
дать, по теме («Внешняя политика Германии в 80-х годах
XIX в. в свете русских архивных источников») больше всего
вопросов было задано немцами — представителями ГДР и
ФРГ. (Французский и английский Хвостов знал хуже не-
мецкого.)

У нас издавались речи дореволюционных и советских ад-
вокатов — как образец ораторского искусства. Действитель-
но, там есть чему поучиться, и большинство опубликован-
ных адвокатских выступлений читается с неослабным инте-
ресом — они умны и красивы. Думаю, что многие выступле-
ния дореволюционных и советских выдающихся историков
будут читаться с неменьшим интересом, хотя в них, в отли-
чие от адвокатских, отсутствуют детективные сюжеты. И в
ряду лучших образцов ораторского искусства несомненно
найдут достойное место речи В.М.Хвостова, которые являли
собой сплав глубокой убежденности и гражданственности
патриота, сдержанной страстности человека пылкого, но
умеющего «наступать на горло собственной песни», желез-
пой логики недюжинного мыслителя, тонкости дипломата,
неотразимой аргументации и эрудиции крупного ученого.

Предметом постоянного внимания В.М.Хвостова были
вопросы, связанные с пропагандой истории. Сила и значе-
ние исторической науки — в массовости распространения
исторических знаний. Через множество каналов — от школь-
ных уроков до художественных романов и кинофильмов ис-
юрические знания идут в народ. Но — пусть не обижаются
писатели и кинодеятели — знакомство с историей по рома-
нам и фильмам, вероятно, самый доступный, но не самый
лучший и не самый надежный способ познания историчес-
кого процесса. Книги, написанные специалистами-истори-
ками, должны служить основой распространения историчес-
ких знаний. В этом смысле они сродни художественной ли-
тературе. Самый лучший роман, самая блестящая поэма ни-
чего не значат, если их могут читать лишь друзья и родст-
венники автора. Степень распространенности произведения
в подавляющем большинстве случаев — важнейший показа-
тель. Но издаются книги историков ничтожными тиражами
- одна, две тысячи экземпляров — самый частый тираж в
издательстве «Наука». Иван Федоров в XVI в. печатал свои
книги таким же тиражом — 1500 экземпляров. Ничтожны в
общем и тиражи исторических журналов. Среди многих
причин, объясняющих это прискорбное обстоятельство, —
низкий уровень изложения, изобилие затасканных слов и
мыслей, отсутствие увлекательности в изложении материала.

Вот потому директор Института истории не переставал
размышлять об историческом слове, включая в понятие
профессионализма историка умение писать хорошо и увле-
кательно.

Заботясь о том, чтобы история звучала громче и ярче,
Хвостов придавал большое значение контактам историков и
писателей. Много писателей увлекались и увлекаются исто-
рическими сюжетами. На исторической ниве взросли вели-
кие, классические произведения отечественной литературы.
Но популярность исторической тематики манит на эту ниву
и таких людей, которые в равной степени далеки и от исто-
рии и от литературы. С другой стороны, немало талантли-
вых и честных писателей высокомерно относятся к истори-
ческому факту, часто незнакомы с новыми данными, новы-
ми трактовками и оценками. Поэтому содружество истори-
ков и писателей полезно для дела. Не контроль, не цензура —
упаси боже, — а дружба и любовь. Причем со стороны ис-
ториков эта любовь бескорыстна.

Писатель не передаст свой талант историку, от общения
с одаренным беллетристом нудно пишущий профессор не
выдавит из себя красочные сравнения и свежие эпитеты. А
историк может многое дать писателю — от интересного сю-
жета до любопытного факта, от научно обоснованной трак-
товки того или иного явления до совета по поводу архив-
ных источников.

Хвостов все это прекрасно понимал и налаживал кон-
такты с писателями — налаживал разумно и не назойливо.
Он нередко встречался с писателями, выступал в ПДЛ При
нем активно действовала Комиссия Союза писателей по ис-
торико-художественной литературе. Ее возглавлял прекрас-
ный писатель, великолепный знаток истории, человек ред-
костной честности и принципиальности Николай Александ-
рович Равич. Увы, со смертью Равича и Хвостова Комиссия
прекратила свою деятельность, связи между историками и
писателями ослабли. Попытки Владимира Терентьевича Па-
шуто, а затем, уже в «годы перестройки» Александра Ми-
хайловича Самсонова, возродить организованные контакты
не увенчались успехом.

Директору следует быть терпимым к человеческим сла-
бостям, каждый день сталкиваясь с ними. Хвостов это по-
нимал и умом, и сердцем. Его отношение к нескромности,
излишней настойчивости и т.п. проявлялось главным обра-
зом в иронии, иногда настолько тонкой, что не все собесед-
ники ее замечали. («Такая фраза — вот, смотрите, на 3-ей
странице — поистине неприступная вершина научной
мысли». «Вы всегда идете впереди своих собственных иссле-
дований». «В этом выступлении были некоторые противоре-
чия. Вероятно, это просто шалости диалектики».)

В.М.Хвостов был не равнодушен, а выдержан, принимал
дела близко к сердцу, но не показывал вида; бывал внутрен-
не напряжен и взволнован, но не горячился.

Был ли Хвостов доброжелателен к людям? Боюсь ска-
зать, думаю, что не слишком. Был разборчив в людях и тре-
бователен. Безусловно, многие его характеристики, давав-
шиеся тем или иным сотрудникам, были негативны и резки.
Об одном научном сотруднике он сказал, что тот принадле-
жит к числу людей, которых не за что держать на этой ра-
боте, но, к сожалению, не за что и снимать. Об ученом, ко-
торый проявлял большую активность, часто выступая со
статьями и докладами, кто-то заметил: «Вот пышное цвете-
ние». Хвостов возразил: «Пышное цветение — это не рас-
цвет». Другой, защитив докторскую диссертацию, перестал
заниматься исследованиями, Владимир Михайлович сказал:
«Он, как целомудренный Иосиф, дал обет — с момента за-
щиты не писать научных трудов». Или еще: «Это прекрас-
ный человек. Правда, он не способен к науке. А это для
ученого — недостаток». «Он так высоко ценит свои труды,
что у него не остается добрых слов для оценки трудов
чужих».
Такие высказывания большей частью становились до-
стоянием гласности, и уж, конечно, не вызывали энтузиаз-
ма у тех, кого они затрагивали непосредственно, и у тех,
кто в душе мог примерить сказанное к себе.

И, напротив, как это часто бывает, факты, говорящие об
его внимательности, доброжелательности, дружественности,
оставались неизвестными. Может быть именно потому, что
он сам как бы стыдился этих проявлений, считая их прояв-
лениями слабости.

Почти никто не знал, скольким старым товарищам он
помог, скольким разным людям выказал дружеское участие,
скольких поддержал в трудную минуту. Уже после его смер-
ти один доктор наук, подвергавшийся концентрированной
атаке анонимщиков, рассказывал, волнуясь, как защищал
ею Хвостов, как хлопотал, спорил, доказывал, ходил по
различным инстанциям.

Владимир Михайлович был удивительно (именно удиви-
тельно, об этом есть множество свидетельств) нежным и за-
ботливым сыном. Письма военного времени, направляю-
щиеся матери, дочери, близким в эвакуационную даль,
полны любви, внимательности, беспокойства о здоровье,
быте, о мелочах, которые наполняют жизнь и способны ее
либо отравить, либо украсить.

Хвостову, как директору, приходилось распекать людей
за разные провинности, наказывать, увольнять. Он делал
это, как правило, после тщательного разбирательства, вник-
нув во все pro et contra. А если ошибался, то ошибку при-
нимал близко к сердцу, рассматривал как ЧП и — самое
главное — считал необходимым, обязательным по возмож-
ности исправить и в любом случае (и это шло не только от
воспитанности) — извиниться.

Часто вступаясь за несправедливо раскритикованных, он
старался понять причины людских недостатков и слабостей.
Об одном профессоре кто-то сказал, что у него колючий ха-
рактер,

— Да, он колюч, это верно, — задумчиво заметил Хвос-
тов. — Но толкали его в жизни много. И подталкивали и
выталкивали. Он и стал колючим. В порядке самозащиты.

Посмертные судьбы складываются порой еще более при-
чудливо, чем прижизненные. Сколько история знает случа-
ев, когда человек, при жизни вознесенный на такие верши-
ны, что и взглянуть — голова кружится, удостоенный всех
возможных и невозможных наград, титулов, регалий, соче-
тавшей свое имя со всеми хвалебными эпитетами, — после
смерти уходит, проваливается в забвение с удивительной
быстротой, в забвение глухое и прочное. И сколько бывало
случаев противоположных, когда человек, в полной безвест-
ности слагавший стихи, открывавший законы естества, пи-
савший картины — после смерти (иногда спустя многие
годы) признавался гением, озарялся лучами мировой славы.

Это — крайности. А сколько меж ними нюансов, вариа-
ций, оттенков в судьбах. Много есть некогда гремевших, а
позднее полузабытых имен писателей и ученых, художников
и артистов, и напротив, людей, недооцененных поначалу и
ставших знаменитыми после скупо оплаканной кончины.

О Хвостове в Институте, где он был директором, суще-
ствовали различные (подчас диаметрально противополож-
ные) суждения. Были горячие поклонники, были резкие
критики. Чем дальше уходим мы от времени, когда он был
с нами, тем единодушнее и тверже позитивные оценки.

Да, идет время, отпадает шелуха мелких недовольств, за-
бывается накал споров, и фигура крупная, если она дейст-
вительно фигура и действительно крупная — поднимается в
наших глазах все выше и выше.

В Казани есть школа имени академика В.М.Хвостова.
Это прекрасный обычай — называть школы именами наших
ученых. У скольких пытливых мальчиков и любознательных
девочек возникнет интерес к человеку, имя которого носит
их школа. А тот, кто узнает о жизни и делах такого челове-
ка и ученого, как Хвостов, захочет следовать достойному
примеру. И кто ведает, быть может, именно это станет той
искоркой, из которой возгорится пламя. Так тянется ниточ-
ка времени. Так продолжается жизнь.

Трудно писать о Хвостове. Ученый и общественный де-
ятель, представитель интеллектуальной элиты, Хвостов во-
брал в себя противоречия эпохи. В то же время, неся в себе
характерные черты времени, он был человеком уникальным,
сохранившим цельность натуры. Он, может быть, порой по-
ступался принципами, но достоинством — никогда.

Ф.И.Тютчев написал о великом историке Н.М.Карам-
зине:

Умевший, не сгибая выи

Пред обаянием венца

Царю быть верным до конца
И верноподданным России.

Эти строки с соответствующими временными и соци-
ально-политическими коррективами вполне можно отнести
к Владимиру Михайловичу Хвостову. Он был верноподдан-
ным России, Советской России, того государства, в котором
он жил, которое искренне считал великим и славным.
Стокгольм, 1960
(О Л.В.Черепнине)

Меня подтолкнуло к написанию небольшого мемуарно-
го наброска о Льве Владимировиче вообще и об его участии
н Стокгольмском международном конгрессе историков
I960 г., в частности, одно случайное обстоятельство.

Волею судьбы Лев Владимирович и я в августе 1960 г.
оказались в одном номере стокгольмской гостиницы. Отель,
хотя и носил старомодное название «Палас», был «модерно-
вым», пол нашего большого и комфортабельного номера
был устлан ворсистым синтетическим покрытием, что нам
но тем временам казалось большой новинкой.

В этом номере Лев Владимирович и я прожили несколь-
ко дней, готовясь к своим выступлениям, обсуждая вечера-
ми события минувшего дня, собирая у себя коллег по со-
ветской делегации. Чаще других в наш номер заглядывали
Александр Иванович Данилов, недавний докторант Инсти-
тута истории, через год ставший министром просвещения
РСФСР, Шаджа Батырович Батыров, только что избранный
президентом Академии наук Туркмении, яркий и остроум-
ный рассказчик Анатолий Филиппович Миллер, азербайд-
жанский академик Исмаил Аббасович Гусейнов, известный
славист Юрий Алексеевич Писарев.

Международные конгрессы исторических наук (МКИН)
проходят раз в пять лет и являются заметными событиями в
жизни историков всего мира хотя бы потому, что это единст-
венная возможность собирать вместе представителей десят-
ков стран. Конгрессы призваны подвести итоги и определить
основные тенденции развития исторической науки, отметить
наиболее серьезные (на мировом уровне) достижения, вы-
явить новые, подсказанные жизнью проблемы.

Структура Конгресса (а она в принципе остается неиз-
менной на протяжении десятилетий) чрезвычайно сложна.
Конгресс напоминает ветвистое дерево — его основной
ствол оброс множеством комитетов, комиссий, ассоциаций.
Есть так называемые аффилиированные организации, их
примерно 20 (Международная ассоциация исследователей
Юго-Восточной Европы, Ассоциация византинистов, Коми-
тет по истории 2-ой мировой войны, Комиссия по истори-
ографии, Союз историков-арабистов, Международная ко-
миссия по истории социальных движений и социальных
структур и др.).

Есть и комиссии со статусом «внутренних» — их также
около 20 (Ассоциация историков Африки, Комитет истори-
ческой метрологии, комиссия по истории французской ре-
волюции, комиссия по исторической демографии и др.).
Большинство этих комиссий и комитетов активно дей-
ствует в пятилетних перерывах между конгрессами, они вы-
ходят на конгрессы со своими наработками и в это же
время проводят отдельные заседания, порой с десятками
докладов и сообщений.

Об общественно-политическом значении конгрессов го-
ворит и тот факт, что делегатов приветствуют руководители
государств и мэры столиц. В том достопамятном 1960 г. де-
легатов принял (каждому пожав руку) шведский король.
Внешне конгрессы являют собой любопытное зрелище.
Залы, фойе, коридоры заполняются разноплеменной толпой
со специальными бирками на груди. Книжные фирмы и
многие делегации устраивают выставки своей продукции.
Сотни делегатов перебегают из одной аудитории в другую,
стремясь не пропустить что-нибудь интересное. В кулуарах
группы делегатов из разных стран собираются «по интере-
сам», завязываются знакомства, происходит обмен книгами.

XI конгресс историков запомнился мне динамичным,
оптимистичным, мажорным. Хотя это был уже второй
послевоенный конгресс с участием советских ученых (пер-
вый проходил в Риме в 1955 г.), но по существу широкие
международные контакты историков только развертывались.
В конгрессе участвовала блистательная плеяда наших уче-
ных, тогда в большинстве молодых, жизнерадостных. Среди
них были: темпераментный, но как глава делегации дипло-
матически сдержанный, Александр Андреевич Губер, ост-
ривший в беседах с зарубежными коллегами по меньшей
мере на трех иностранных языках; неутомимый оратор
Исаак Израилевич Минц; осторожный, предусмотритель-
ный Евгений Михайлович Жуков; ироничный и суховатый
в общении, дальновидный стратег Владимир Михайлович
Хвостов; Милица Васильевна Нечкина, ошеломлявшая оп-
понентов эрудицией, тонкостью, изяществом и неотрази-
мостью аргументации; великолепный полемист, глубокий
знаток истории международных отношений, самый эруди-
рованный и квалифицированный китаист из большой груп-
пы востоковедов, представлявших многие страны, Сергей
Леонидович Тихвинский (сами китайцы тогда в работе
МКИН не участвовали). В дружину советских историков
входили также такие крупные ученые, как Б.Н.Аракелян,
В.А.Голобуцкий, Е.И.Дружинина, М.П.Ким, Г.Н.Мелики-
швили, Б.Ф.Поршнев, АЛ.Сидоров, НАСидорова, ЕАСте-
панова, М.Н.Тихомиров, В.Г.Трухановский, В.К.Яцунский
и др.

В этом ярком созвездии Л.В.Черепин был звездой пер-
вой величины. Его имя было хорошо известно зарубежным
ученым как имя автора важных трудов по средневековой
истории СССР. Он и в самом деле уже тогда был знаме-
нитым ученым, хотя расцвет его творчества и пик славы
приходятся на последующие 17 лет жизни. Книги Черепни-
на по русской метрологии и русской палеографии, вышед-
шие в конце войны и сразу после нее, стали эталонами для
многих поколений студентов и аспирантов. Двухтомник
• I’ycciore феодальные архивы XIV—XV веков» (вышел в
1948—1951 гг.) утвердил Черепнина как непревзойденного
шатока древних архивных пластов. Фундаментальная (900
страниц) монография «Образование Русского централизо-
панного государства в XIV—XV веках» выдвинула его вслед
ia Тихомировым в качестве ведущего ученого в области ис-
тории феодальной России (с 1951 г. он заведовал сектором
истории СССР периода феодализма Института истории
Академии Наук). Была известна и его плодотворная дея-
тельность по публикации источников. (В пятидесятые годы
увидели свет «Духовные и договорные грамоты великих и
удельных князей XIV—XVI вв.», выходившие с 1951 г. в не-
скольких частях «Акты феодального землевладения и хозяй-
ства в XIV—XVI вв.») В разные годы до конгресса он по-
бывал в Польше, Румынии, Бельгии, Швеции, Франции,
где установил дружеские контакты с историками этих
стран. В Стокгольме Л.В.Черепнин приобрел немало новых
друзей. Его всегда можно было увидеть в кулуарах конгрес-
са неизменно окруженным группой зарубежных коллег,
оживленно беседующим, горячо спорящим или вниматель-
но слушающим. Огромным уважением и авторитетом он
пользовался среди своих товарищей по делегации. Слово
Черепнина было весомым, его совет — дельным, сочувст-
вие — искренним. Активно участвовал Лев Владимирович в
работе комиссий и секций конгресса. Он выступил в ко-
миссии по истории представительных и парламентских уч-
реждений с интереснейшим сообщением «Отношения
между монархией и классами в период народного восстания
и издания Соборного Уложения 1648—1649 гг.». Это сооб-
щение вызвало содержательную дискуссию. Лев Владимиро-
вич показал, как волна народных движений, развернувших-
ся в эти годы в ряде русских городов, вынудила правитель-
ство созвать один за другим два земских собора. Они про-
вели некоторые прогрессивные реформы, но в то же время
содействовали укреплению крепостнической системы.
Таким образом, деятельность земских соборов, проходив-
шая в условиях обострения классовой борьбы, в конечном
счете привела к усилению господства привилегированных
сословий над народными массами.

Л.В.Черепнин выступил также на заседании третьей
секции (работа конгресса, кроме двух пленарных заседаний
и заседаний различных комиссий, проходила в пяти секци-
ях), посвященной средневековой истории. Он остановился
на поднятых в сообщениях А.В.Арциховского и английско-
го профессора Д.Оболенского вопросах истории Новгорода,
высказав глубокие и основательные соображения о соци-
ально-экономической и политической жизни Новгородской
боярской республики. Все эти выступления Льва Владими-
ровича имели большой резонанс, о чем рассказывали оте-
чественные и зарубежные коллеги.

Живя в одном гостиничном номере, мы, разумеется,
рассказывали о себе, вспоминая те или иные эпизоды. В
этой связи напомню основные биографические вехи Льва
Владимировича. Он испытал немало жизненных трудностей.
Поначалу все складывалось удачно. Уроженец Рязани, он,
проучившись в 1922—1925 гг. на факультете общественных
наук МГУ, сдал экзамены за университетский курс и ис-
следовательский реферат в РАНИОН. За этой загадочной
для современного читателя аббревиатурой скрывается целая
эпоха подготовки научных кадров и научной деятельности
двадцатых годов. РАНИОН (Российская ассоциация науч-
но-исследовательских институтов общественных наук) была
создана в 1924 г. и включала институты истории, археоло-
гии и искусствоведения, научной философии, советского
права, экспериментальной психологии, языковедения и ис-
тории литературы и многие другие. В институтах РАНИОН
шла исследовательская и преподавательская работа, функ-
ционировала (с 1925 г.) аспирантура. Исторические дисцип-
лины занимали в РАНИОН видное место. Через РАНИОН
прошли многие известные историки. Среди них Артемий
Владимирович Арциховский, положивший начало оказав-
шимся столь плодотворными раскопкам в Новгороде, Ни-
колай Михайлович Дружинин, знаток истории германского
империализма Аркадий Самсонович Ерусалимский, анти-
чники Николай Александрович Машкин и Александр Васи-
льевич Мишулин, известный медиевист Моисей Менделе-
вич Смирин, крупный этнограф Сергей Александрович То-
карев, В.М.Хвостов. В 1930 г. РАНИОН была упразднена,
а ее институты вошли в состав Коммунистической акаде-
мии, с ликвидацией которой (1936) — в состав Академии
Наук СССР.

Лев Владимирович в 20-х годах плодотворно занимается
в аспирантуре, усердно трудится в архивах, публикует пер-
вую исследовательскую работу. Однако успешное творчес-
кое начало молодого ученого было прервано политической
репрессией — арестом и ссылкой (1930). В 1933 г. Череп-
нин оказался на свободе, но возникли трудности при уст-
ройстве на службу. Источником существования была работа
по договорам — учительствовал в подмосковной школе, со-
цзудничал в издательствах, в Историко-Архивном институ-
IC Лишь с 1942 г. он, защитив кандидатскую диссертацию,
пал докторантом Института истории и штатным препода-
пптелем Историко-архивного института, а затем Московско-
ю университета.

Да, трудности материальные и моральные длились
долго. Но несмотря на все тяготы, ни на минуту — и в
пом отличительная черта настоящего ученого — не прекра-
щалась его творческая исследовательская деятельность.

Выступая в мемуарном жанре, расскажу об одном эпи-
юде, характеризующем деликатность и дружелюбие Льва
Владимировича. Для понимания сути дела необходимо не-
которое отступление.

Патриарх западногерманских историков Ганс Ротфельс
ныступил на конгрессе с докладом «Национальность и гра-
ницы в конце XIX и в начале XX века». Он говорил ши-
роко, глобально, затрагивая проблематику, связанную со
пременем после первой и даже (частично) второй мировой
войны. Но почтенный профессор Тюбингенского универси-
тета, редактор журнала по современной истории «Фирте-
иьярсхефте фюр Цайтгешихте», руководитель ведущего на-
правления в буржуазной исторической науке ФРГ, полнос-
тью обошел историю нашей страны. О деталях африкан-
ской и латиноамериканской истории говорил — а о совет-
ском опыте решения национального вопроса не обмолвился
ни словом.

Это было поразительно — даже не упомянуть о том, что
и России было провозглашено и претворено в жизнь право
наций на самоопределение, вплоть до государственного от-
деления. То, что произошло в России, отражало поиски
новых — демократических, справедливых решений вопроса
о национальностях и границах. Естественно, этот уникаль-
ный опыт, с его плюсами и минусами, вызывал и вызывает
научный интерес во всем мире. Ротфельс проявил высоко-
мерное, надменное отношение к тому, чего он не одобрял.
Он полностью проигнорировал то, что по существу — если
даже смотреть с самых объективистских позиций — должно
было найти серьезное отражение в его докладе.

Я записался для участия в прениях, назначенных на
следующий день, и подготовил текст, полный, как мне ка-
залось, убийственного сарказма.

Вечером, когда я в гостинице переводил свое антирот-
фельсовское выступление на английский, Лев Владимиро-
вич деликатно, стеснительно спросил:

— Не покажете ли вы мне ваш текст? Быть может, я
смогу дать какой-нибудь не столь уж бесполезный совет.
Он внимательно прочитал мои неразборчивые наброски,
задумался, а потом также деликатно и стеснительно сказал:

— Я согласен в принципе с вашим выступлением. Ко-
нечно, оставить доклад Ротфельса без ответа нельзя. И
ваши соображения, мне кажутся убедительными, но... Но,
видите ли... Не слишком ли резко? И ирония ваша... Нет,
нет не подумайте худого, мне нравится... Но для этой ау-
дитории, стоит ли...

— Спорить, так спорить — запальчиво ответил я. — Не
говорить же мне комплименты человеку, сознательно или
случайно искажающему историческую правду.

Лев Владимирович снова извиняющимся тоном заметил:

— Да, да, вы правы. Но ведь Ротфельс на тридцать лет
старше вас. Кроме того, Ротфельса знают все, а вы, не оби-
жайтесь, ради бога, вы для западных коллег... Я хочу ска-
зать, вас они видят первый раз в жизни... Каждый в зале
будет об этом обстоятельстве помнить, и излишняя рез-
кость не пойдет вам на пользу...

Видно, было, что критические замечания давались Че-
репнину нелегко. Видно было, что он страшно боялся не
только обидеть — избави боже, — но и просто огорчить,
расстроить меня. Видно было, что он искренне и глубоко
воспринимал мои затруднения как свои. Но он решил вы-
сказать — и высказал — твердо и определенно, свое мне-
ние, хотя ему это было не слишком приятно. И, высказав
его, он уже не отступал ни на шаг.

Нет, он не советовал смягчить критику, тем более из-
менить точку зрения — трудно найти человека, который бы
столь уважительно относился к взглядам коллег, даже если
он был с ними не согласен. Но его опыт, выдержка, знание
аудитории подсказывали наиболее разумную и дипломатич-
ную тактику: меньше эмоций — больше эффекта; меньше
дани раздражению — больше убедительности и доказатель-
ности.

♦ ♦ ♦

Лев Владимирович уже тогда был довольно тучен. Я
решил сделать доброе дело и приохотить его к занятиям
физкультурой. Хотя сам я отродясь не делал зарядки, тут
стал по утрам прыгать и вертеться на упоминавшемся син-
тетическом ковре. Свои неуклюжие телодвижения я сопро-
вождал пылкой агитацией о необыкновенной пользе заряд-
ки. Лев Владимирович сидел на кровати, свесив ноги, и
молча наблюдал за мной. Он не смеялся, хотя, вероятно,
это было очень смешно, но и никак не реагировал на мои
высказывания о жизненной необходимости физкультуры.
Да, он был тверд в своих мнениях и суждениях, в том
числе и относительно занятий гимнастикой.

Годы, последовавшие за Стокгольмским конгрессом,
стали в жизни Л.В.Черепнина еще более яркими и плодо-
творными. Эти 17 лет были для него поистине искромет-
ными. Каждый год список его трудов пополнялся новыми
великолепными книгами, документальными публикациями
первостепенной важности — результатом неустанного твор-
ческого труда. Он работал непрерывно, проводя в архиво-
хранилищах, библиотечных читальных залах все свободное
от Института истории и лекций время. Он работал не толь-
ко днем, но и вечерами, в субботние и воскресные дни, во
время отпуска.

После Стокгольма мы сдружились. Конечно, я исполь-
зую это слово условно, ибо слишком велика была разница
и возрасте. Для меня Лев Владимирович был человеком
старшего поколения. Я всегда помнил мудрое американское
изречение: То me, old age is always fifteen years older, then I
am (старший возраст для меня — это всегда 15 лет больше,
чем мне сейчас). И дело не только в возрастной разнице.
Я во всем чувствовал себя младшим и стремился следовать
примеру Льва Владимировича — его преданности науке,
безупречной логике, отточенности речи. Но такт и душев-
ная щедрость этого удивительного человека сводили возрас-
тное и прочие различия к минимуму.

Мне довелось быть соавтором Черепнина в написании
статьи об итогах Стокгольмского конгресса (опубликована
в журнале «История СССР») и историографического обзо-
ра. Совместная работа дала мне предметные уроки обяза-
тельности и ответственности. Если Лев Владимирович гово-
рил, что закончит свой раздел через три дня, можно было
не сомневаться, что в намеченный срок раздел будет пред-
ставлен. Я не говорю о содержательной стороне — глубина
изложения, отсутствие шаблона, богатство новых мыслей,
выводов, наблюдений заставляли подтягиваться, критически
взглянуть на свой собственный текст.

В эти годы, до самой кончины Льва Владимировича, я
постоянно общался с ним на собраниях, коими была богата
тогдашняя институтская жизнь, слушал его доклады и вы-
ступления на научных конференциях, заседаниях Ученого
совета. Всегда меня поражала живость его восприятия, мет-
кость и образность речи, точность суждений. Он был дру-
желюбным, открытым человеком, активным по складу ха-
рактера. Чего он был начисто лишен — так это равноду-
шия. Равнодушия к людям, к научным проблемам, к обще-
ственной жизни Института, ко всему, что происходило во-
круг. Он не умел отказываться от различных поручений —
будь то научные или общественные. Черепнин был ответ-
ственным редактором десятков документальных публика-
ций, индивидуальных монографий, сборников, членом раз-
личных комиссий, советов, редколлегий. Не скрою, что
многие авторы злоупотребляли его безотказностью, обраща-
ясь к нему с просьбой быть редактором. Они стремились
не только использовать его редакторский опыт, но и наде-
ялись на то, что имя, авторитет Черепнина прикроют от
возможной критики.

Если меня спросят, кто может служить примером на-
стоящего интеллигента, настоящего ученого-историка, я от-
вечу — Лев Владимирович Черепнин.

1984—1997 гг.
Tts 1l'3W'Dg'3‘'%07'0 W KSPS'WZtbUXTO

Память (подсознательно)
хранит все, нужно ее
только разбудить.

А.Н.Толстой

Так становятся историками

...Ташкент, осень 1931. Горожане провожают в послед-
ний путь красного командира, погибшего в бою с басмача-
ми. Звучит скорбная медь оркестра. За гробом, водружен-
ным на орудийный лафет, ведут боевого коня. Он тревожно
ржет и бьет копытом. Под красным знаменем с черной кай-
мой идет взвод красноармейцев.

Мальчишки, сбежавшиеся со всех окрестных улиц, зача-
рованно смотрят на траурную процессию, испытывая не-
привычные и непонятные им чувства торжественности и пе-
чали...

Детская впечатлительность намертво закрепила в моей
памяти этот эпизод, пронеся его через десятки лет. И когда
и 70-е годы я, знакомясь с документами о борьбе с басма-
чеством, прочитал, что 13 сентября 1931 г. в Каракумах в
бою у колодца Чагыл погиб командир мотомеханизирован-
ного отряда Иван Иванович Даманов, а его тело для торже-
ственных похорон перевезли в Ташкент, детские воспоми-
нания встали передо мной рельефно, ярко, сильно. Я заду-
мался — не были ли те далекие впечатления толчком, поро-
дившим интерес к истории и предопределившим мою судь-
бу. Нет, все не так просто. Думаю, что мой интерес к исто-
рии, приведший в конечном счете к выбору профессии,
сложился не сразу и «прорезался» не под влиянием случай-
ного эпизода, а сложился постепенно, под воздействием це-
лого комплекса обстоятельств и причин. А запомнившийся
шизод стал одним из более или менее значимых слагаемых.
Попробую разъяснить, что я понимаю под этим комплек-
сом.

Я родился в Ташкенте, куда мой отец, коренной мос-
квич, прибыл с частями Туркестанского фронта. Отец был
врачом, участвовал в мировой войне, затем вступил в Крас-
ную армию. Вскоре в Ташкент из голодной Москвы приеха-
ла мать с моими старшими братьями, а затем, в октябре
1921 г., родился и я.

В Туркестане все дышало историей — красочной, при-
чудливо переплетенной. Я видел изразцовую вязь древних
храмов, слышал рассказы о раскопках неведомых могильни-
ков. Запомнилось, как у старых пушек в городском сквере
отец почтительно поздоровался с усатым, крепким стари-
ком. «Это — солдат, участник завоевания Средней Азии, —
сказал отец. — С того времени и пушки». Однажды к нам в
лом по какому-то делу пришел рослый смуглый красавец в
роскошных лакированных сапогах и еще более роскошных
красных штанах. Оказывается, это был мадьяр из военноп-
ленных первой мировой войны, командир эскадрона во
время войны гражданской, оставшийся в Советском Союзе
и в память о боевом прошлом носивший эти потрясающие
алые кавалерийские чикчиры.

Весной 1932 г. я с матерью переехал в Москву. Теперь
меня окружала московская и подмосковная старина.

Я бродил по городу, стоял зачарованный на Красной
площади, любуясь Кремлем и Храмом Василия Блаженного.
Мы жили на Кропоткинской (Пречистенке), где чуть ли не
с каждым домом было связано свое историческое преда-
ние1. От дома на трамвае летом мы ездили с дворовыми ре
битами к Новодевичьему монастырю купаться в Москве-
реке. Прошлое глядело на нас с крепостных башен монас-
тыря, не отпуская ни на минуту. Так шел незаметный, по-
стоянный, подсознательный процесс приобщения к духу
прошлого, зарождения интереса и тяги к истории, увлече-
ние ее романтикой.

Впечатления детства и юности западают в душу, прони-
кают в сознание. Иные со временем забываются напрочь.
Другие оседают навсегда, хотя и постепенно тускнеют. Тре-
тьи странным, непостижимым образом трансформируются и
воплощаются в некие идеи, систему замыслов, осознанные
действия.

Магию процесса великолепно выразил Давид Самойлов.
Вспоминая о впечатлениях военной поры — «война, беда,
мечта и юность» — он пишет:

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось...

Мои детские и юношеские впечатления, перебродив,
выкристаллизовались в твердое, сознательное увлечение ис-
торией.

Я не говорю здесь о книгах, прежде всего художествен-
ных — от Толстого Льва и Толстого Алексея Константино-
вича до Толстого Алексея Николаевича, о музеях, о филь-
мах — от «Броненосца "Потемкина"» и «Чапаева» до «Алек-
сандра Невского». Их влияние на формирование привязан-
ности к исторической тематике не требует пояснений.

Историей интересуется множество людей. История по-
коряет сердца и души. Она романтична, ее окружает налет
таинственности, загадочности, которые излучают овеянные
легендами стены древних крепостей и седые курганы с кла-
дами и подземными ходами. История сокрыта в пожелтев-
ших страницах старых книг, в безмолвных музейных экспо-
натах — бесценной пекторали из скифского кургана, лихой
кавалерийской сабле, пулемете времен гражданской, шине- 1 2

1 См. мои воспоминания о Пречистенке 30-х годов в журнале
«Москва», 1994. № 3.

2 Самойлов Д. Избранное. М., 1980. С. 54.
пи маршала Жукова. Великая гравитационная сила истории
состоит еще и в том, что она соединяет хронологическую
отдаленность с повседневностью, когда человек видит во-
круг себя те или иные свидетельства прошлого — старые
дома и фотографии предков, памятники на площадях и де-
довские ордена.

Да, миллионы людей любят историю, жадно читают
книги о прошлом, не пропускают ни одного исторического
фильма, ходят в музеи, участвуют в турпоходах к памятным
местам, ездят в дальние экскурсии по монастырям, дворян-
ским усадьбам, полям отгремевших сражений. Но историка-
ми-профессионалами становятся, разумеется, лишь немно-
гие любители прошлого. Выбор профессии зависит от инди-
видуального стечения обстоятельств. Кроме любви к про-
шлому у людей существуют другие увлечения, которые
иногда больше отвечают способностям и наклонностям ин-
дивидуума. Юноша, выбирающий профессию, приходит к
выводу, что ему интереснее биология или юриспруденция,
что у него больше склонности к физике, математике или
филологии. Интерес к истории остается как хобби, кстати
говоря, основательно способствуя общему интеллектуально-
му развитию. Отдельные профессии (художники, музыканты
и др ), как правило, требуют четко и ярко выраженных спе-
цифических способностей. Есть и критерии для выявления,
если не одаренности, то по крайней мере «профпригоднос-
ти» — если у человека нет музыкального слуха, он не может
стать музыкантом.

Но у большинства людей призвание не выходит на по-
верхность с достаточной определенностью, способности
распределяются по широкому профессиональному спектру
(отсюда, кстати, и частые ошибки в выборе жизненного
пути). Есть латинское изречение, принадлежащее, кажется,
Цицерону: «Nascuntur poetae, fiunt oratores», — что означает:
«Поэтами рождаются, ораторами становятся». Думаю, что
историков скорее можно отнести в данном случае к «кате-
гории ораторов». Историками не рождаются, историками
становятся.

Естественно, способности выражены у людей неравно-
мерно. И не только по количеству, но и по качеству. Одни
постигают суть быстрее, мыслят логичнее, анализируют ос-
новательней, формулируют четче, они оригинальнее в выво-
дах, самостоятельнее в оценках. Это — от природы. Но у
всех, вступающих на стезю профессионального изучения
минувшего, должна наличествовать любовь к истории.

Эта любовь, выросшая из детских впечатлений, юношес-
ких увлечений, из соприкосновения со стариной, оказалась
у меня сильнее всех других склонностей. Она и привела
меня после окончания средней школы в 1940 г. к дверям
истфака Московского Института философии, литературы,
истории (ИФЛИ). Об ИФЛИ опубликовано немало статей,
воспоминаний, даже художественных произведений. Есть
специальная монография1. Просуществовавший всего 10 лет
(1931—1941), ИФЛИ стал поистине легендарным. В литера-
туре можно встретить определения ИФЛИ как «московской
Сорбонны», «Красного лицея», «оазиса свободной мысли»,
«выдающегося, исключительного явления в духовной, куль-
турной жизни страны».

Поскольку в конце 1941 г. в условиях войны и эвакуа-
ции ИФЛИ прекратил свое существование, влившись в
МГУ, я проучился в нем совсем немного и потому не могу
компетентно судить о всех достоинствах этого «бастиона со-
ветского Возрождения» (характеристика проф. А.Аникста1 2).

Возможно, я слишком субъективен в оценках, возмож-
но, в толще лет что-то негативное затерялось, а позитивное
выросло, обретя превосходную степень. (Время порой тво-
рит с памятью чудеса.) Но так или иначе, ИФЛИ был, не-
сомненно, удивительным, замечательным институтом. И
если говорить о феномене ИФЛИ, то среди многих обстоя-
тельств, следует, в частности, выделить то, что это был
единственный в СССР полностью гуманитарный учебный ин-
ститут. Это и создавало своеобразный неповторимый кли-
мат, особый интеллектуальный накал. Пребывание в одном
институте способствовало общению историков, филологов,
философов, расширяя тем самым их кругозор.

На встречи (сверх учебной программы, конечно) с уче-
ными-историками приходили филологи, философы. Как-то
накануне войны в институт приехал Роберт Юрьевич Вип-
пер (он с 1924 г. жил в Латвии и вернулся в Москву после
провозглашения там Советской власти). Послушать его со-
брались студенты со всех факультетов. Это было не празд-
ное любопытство, а живой, искренний интерес. Невысокий,
с коротким ежиком седых волос, восьмидесятидвухлетний
корифей с любопытством смотрел сквозь маленькие немод-
ные очки на «племя младое, незнакомое».

В ноябре 1940 г. отмечалось 60-летие Александра Блока.
На вечер, посвященный этой дате, приехали известные ар-
тисты, они читали блоковские стихи. В битком набитом
зале благоговейная тишина удивительным образом сочета-
лась с неуловимым ощущением взволнованности, припод-
нятости. Эта атмосфера передавалась каждому. Я, быть
может, никогда не испытывал такого удивительного ощуще-
ния, когда все вокруг как бы отключилось, и лишь хрипло-

1 См.: Шарапов Ю.П. Лицей в Сокольниках. Очерк истории
ИФЛИ. М„ 1995.

2 См.: Там же. С. 6.
натый проникновенный голос Рубена Симонова звучал в со-
знании, наполняя трепетом все мое существо:

Уж не мечтать о нежности, о славе.
Все миновалось, молодость прошла!

Дело не только в том, что великий артист читал великие
стихи великого поэта, а в царившем вокруг поразительном
духовном настрое, охватившем и меня. Особая атмосфера
ощущалась даже в обеденную перемену, когда девушки у
окна напевали еще мало кому известную, но уже ставшую
гимном ИФЛИ, сочиненную ифлийским поэтом Павлом
Коганом «Бригантину», когда в кучке студентов в коридоре
ожесточенно спорили о новом фильме, а в другой группе
юный поэт вдохновенно декламировал новые стихи...

Конечно, огромное значение имел прекрасный состав
преподавателей. Латынь у нас вел Павел Матвеевич Шендя-
пин. Просто поразительно, как он сумел внушить всей
группе подлинную любовь к этому непростому предмету,
который требовал столь нелюбимой студентами зубрежки,
хотя и радовал мудрыми латинскими изречениями. Во вся-
ком случае, за несколько месяцев первого курса я (не обла-
дая лингвистическими способностями) накрепко освоил азы
латыни. Доныне помню наизусть по латыни «Памятник»
Горация (я даже перевел его на втором семестре размером
подлинника, и читавший нам античную литературу милей-
ший А.Н.Попов продекламировал мой перевод во время
лекции).

Помню, как мы сдавали П.М.Шецдяпину экзамен. Вы-
строившись у аудитории и дождавшись неторопливо шагав-
шего Павла Матвеевича, мы дружно прокричали: «Ave Cae-
sar, morituri te salutant», — «Здравствуй, Цезарь, обреченные
на смерть приветствуют тебя» (так обращались к императору
римские гладиаторы перед боем).

Историю Греции и Рима читал молодой тогда А.Г.Бок-
щанин. Он приступил к чтению курса, сменив только что
скончавшегося (в январе 1941 г.) замечательного лектора
В.С.Сергеева. А.Г.Бокщанин половину первой лекции по-
святил памяти Владимира Сергеевича. Мне запала в душу та
уважительность и теплота, с которой А.Г.Бокщанин говорил
о своем предшественнике. Не уверен, что в последующие
года эта красивая и благородная традиция — сказать доброе
слово об ушедших наставниках и старших коллегах — свято
соблюдалась.

Не буду рассказывать о профессорах и доцентах —
К.В.Базилевиче и Б.Н.Гракове, В.К.Никольском и Г.А.Новиц-
ком — скажу лишь, что они способствовали главному — ук-
реплению и развитию любви к исторической науке, пони-
манию ее сложности и завлекательности.
Феномен ИФЛИ выражался еще и в том, что среди сту-
дентов и аспирантов* была целая плеяда людей способных
и более того — талантливых. Это те, чьи имена уже многаж-
ды перечислялись в «ифлийской обойме» — А.Твардовского,
А.Солженицына, Д.Самойлова, П.Когана, Е.Ржевской,
А.Шелепина, П.Абовина-Егидеса и др. Но скольких ифлий-
цев — представителей этого талантливого племени, — плб-
дотворно работавших в различных сферах культуры, я
встречал в последующие годы!

В нашей маленькой группе на первом курсе учились:
М.Геллер, ставший крупнейшим во Франции знатоком со-
ветской истории; И.Биек — известный специалист по но-
вейшей истории, М.Андреева (Фелицина), Е.Хигрин.

На строительстве оборонительных рубежей под Москвой
осенью 1941 г. я подружился с Д.Сарабьяновым. Через годы
он стал ведущим советским искусствоведом. Летом 1943 г. в
Сталинграде я встретил поэта редкостного дарования Семе-
на Гудзенко, прибывшего туда с выездной редакцией «Ком-
сомольской правды». С ним потом мы неоднократно встре-
чались.

Среди ифлийцев, с кем мне приходилось общаться в
академических институтах, университете, обществе «Зна-
ние», редакциях, различных вузах были И.Антонова, Ю.Бо-
рисов, А.Головкин, Л.Гинцберг, АТулыга, Р.Дадыкин, Л.Зак,
А.Зевелев, А.Клеванский, Н.Киняпина, И.Лесник, Н.Кра-
савченко, М.Крыленко, Ю.Колосовская, Я.Лившиц, С.Ми-
кулинский, М.Михайлов, А.Недорезов, Т.Ойзерман, Э.Ривош,
Б.Серебренников, З.Туманова, И.Федосов, Ю.Шарапов,
З.Янель.

Я часто задумывался над тем, что превращает зеленого
первокурсника не просто в дипломированного специалиста,
а в зрелого человека, умеющего самостоятельно мыслить и
четко формулировать свои мысли и в устной речи, и на бу-
маге, аргументированно спорить, сочетающего общую эру-
дицию со систематизированным комплексом специальных
знаний, широкий спектр культурных интересов с конкрет-
ным увлечением.

Конечно, важна сумма знаний, но ее вполне можно по-
лучить из книг вне вуза. (Я имею в виду, разумеется, гума-
нитарное образование.) Важны и практические навыки, по-
лучаемые на семинарах, занятиях по языку, в архивах. Но
главное, все же, в другом. Это — каждодневное, незаметное,
постепенное, но неуклонное восприятие окружающего. Сту-

1 ИФЛИ окончили более 1160 студентов и аспирантов (см.:
Шарапов Ю.П. Указ. соч. С. 8). Несколько сот человек не за-
кончили ИФЛИ, но проучились в нем от четырех лет до полуго-
да (набор 1941 г.).
цент слушает лекции и от того он сам не превращается в
шатоуста. Но час за часом, день за днем идет привыкание к
правильной речи, к логике изложения. И с каждой лекцией
студент, не замечая того, становится чуточку выше. На се-
минарах учатся выступать, слушать и критиковать других,
(вдумываться. И все это, включая споры с товарищами,
участие в общественных делах — студент впитывает в себя,
воспринимает всем своим существом. Собственно говоря,
идет тот же процесс, что и в школе, разумеется, на другом
возрастном и интеллектуальном уровне, на другом витке
развития.

Из всего сказанного с очевидностью вытекает, что от
уровня преподавания, уровня сверстников, от общей атмо-
сферы в значительной степени зависит профессиональный и
общекультурный уровень выпускников.

ИФЛИ по всем критериям был на высоте. Потому он и
заслужил столь лестные характеристики, добрую память и
благодарность всех, кто учился в этом не импозантном с
виду здании между Сокольниками и Ростокиным.

Не помню, кто это сказал, но сказано верно: «В ИФЛИ
было модно много заниматься». Я с увлечением следовал
этой прекрасной моде. На первом курсе занимался с удив-
лявшими меня самого самозабвением, самоотдачей. Скажу
чистосердечно, что постоянно пребывать в подобном состо-
янии невозможно. Быть может, такие люди есть, и им
можно позавидовать, но пребывать долгие годы в востор-
женно-экзальтированном состоянии, в негаснущем упоении —
это исключение, а не правило. Так или иначе, весь тот учеб-
ный год я находился в приподнятом настроении. Увлеченно
слушал лекции (что не мешало, впрочем, как положено сту-
денту, вместе с другими подмечать слабости и огрехи лекто-
ра); заучивал даты; просиживал в Историчке все свободное
от института время, уходя последним. Занятия закрепили
тягу к истории. Работая над курсовой («Народы Поволжья в
годы Смуты»), я заглянул в тома ПСРЛ и ощутил аромат
эпохи; штудируя для семинаров и экзаменов Грекова, Ту-
раева, почувствовал прикосновение к мысли и логике уче-
ного.

Война круто все изменила. С 22 июня 1941 г. шкала
ценностей стала другой. Не буду описывать перипетии
военного времени — это особая тема, которой можно по-
святить целый том воспоминаний. Вернусь к теме данного
очерка — о пути в историческую науку.

Осенью 1943 г., находясь уже в составе истфака МГУ
(ИФЛИ был слит с МГУ в конце 1941 г.) и занимаясь в се-
минаре профессора И.М.Разгона, я взял тему «Москва в
1919 г.». В ноябре 1943 г. я, оставаясь студентом, был за-
числен младшим научным сотрудником в Секретариат Глав-
ной редакции Истории гражданской войны. Главная редак-
ция состояла, как известно, из И.Сталина, К.Ворошилова,
В. Молотова, А.Жданова. При Главной редакции был Секре-
тариат, т.е. научно-организационный аппарат. Его возглав-
лял И.Минц, а И.Разгон являлся заместителем. С начали
войны была создана комиссия по истории Отечественной
войны, которая фактически существовала при Секретариате
ИГВ (дальнейшем для краткости буду писать просто ИГВ и
ИВОВ). В ИГВ и ИВОВ работали Б.Г.Верховень, Э.Б.Ген-
кина, Р.И.Голубева, А.И.Геронимус, Е.Н.Городецкий (он
работал в ЦК ВКП(б), а в ИГВ числился по совместитель-
ству), Б.Е.Корфини, А.Л.Сидоров (он одно время был сек-
ретарем партбюро), З.Фазин, О.А.Шекун, Е.А.Цыпкин. При
ИГВ накопился значительный документальный и иллюстра-
тивный фонд (еще до войны заказывали рисунки, заставки,
карикатуры известным художникам, в частности, Кукры-
никсам). Заведовал иллюстративным фондом Л.Н.Юркевич.
По Комиссии ИВОВ кое-какая работа велась. Сотрудники
(главным образом, Э.Б.Генкина) стенографировали рассказы
солдат и командиров о боевых эпизодах. Сделанные по го-
рячим следам записи (они хранятся в И РИ РАН) имеют не-
оценимое значение. Правдивые, бесхитростные, они дают
представление об остановке тех лет, о психологии участни-
ков великой эпохи. Некоторые из оставшихся в живых ге-
роев рассказали о тех же эпизодах в 80-х и 90-х годах. Срав-
нение записей позволяет сделать интереснейшие выводы о
трансформации человеческого сознания, о своеобразии
нашей памяти.

Секретариат ИГВ был странным учреждением. После
выпуска в 1942 г. 2-го тома Истории гражданской войны (к
25-летию революции том, несмотря на военные условия,
выпускался ударными темпами, а авторы получили затем
Сталинскую премию) работа фактически замерла. Был
готов, вроде бы, 3-й том документов ИГВ (первый том
вышел в самый канун войны), но продвижения его к печати
не замечалось. Формально за каждым сотрудником числи-
лась какая-то тема, но я не припомню ни одной представ-
ленной рукописи. Сотрудники были распределены по томам
предполагаемого многотомного издания ИГВ. Разгон, есте-
ственно, включил меня в 5-й том — деникинский. Им ру-
ководила В.А. Горбункова, защитившая диссертацию об
участии царицынских рабочих в обороне города в 1918 г.

ИГВ занимала прекрасный дом — особняк табачного
магната Шамси Ассадулаева на углу ул. Коминтерна (Воз-
движенка) и Крестовоздвиженского переулка, наискосок от
Военторга. В дальнейшем в доме размещалось, сменяясь, не
одно престижное учреждение. В небольшом зале стоял деся-
ток индивидуальных письменных столов, на которых нахо-
лились солидные стопки различных фолиантов, несколько
запыленных от долгого неупотребления. Условия для работы
и этом тихом зале были лучше не придумаешь. Я засел за
работу с тем же увлечением, с каким занимался на первом
курсе ИФЛИ. За месяц я написал (главным образом по га-
зетам 1919 г.) страниц сто, нарисовав обстоятельную карти-
ну того, что происходило в Москве тревожной осенью
1919 г., когда гражданская война достигла пика напряжен-
ности, войска Юденича приблизились к Петрограду, а дени-
кинские дивизии вышли на дальние подступы к Москве.
Большинство трудового населения города, несмотря на
голод и холод, активно поддержало Советскую власть. Пар-
тийная неделя, неделя обороны, распространение субботни-
ков, запись добровольцев в армию давали этому большое
количество убедительных свидетельств.

Начальство — Минц и Разгон — рукопись похвалили,
сотрудники, каждый из которых за это время и не присажи-
вался за письменный стол, смотрели на меня без улыбок. Я
взял новую тему — «Закаспий в 1919 г.». Но работа шла
пяло. Противоречивость документов казалась непреодоли-
мой. События не выстраивались в должной последователь-
ности. Картина происходившего представлялась неясной,
хотя ничего загадочного или сверхсложного в Закаспии
тогда не происходило. Но стремления преодолеть трудности
не возникало. Плохо думалось, плохо писалось.

Спустя годы, вспоминая этот случай и опираясь на на-
копившийся жизненный опыт, я понял одну простую исти-
ну. В жизни человека моменты увлечения замыслом, темой,
работой, творческого подъема, максимальной самоотдачи,
перемежаются с периодами творческой апатии, когда работа
не увлекает, замысел остается туманным, перо надолго без-
жизненно застывает в руке. Так было и тогда.

Вероятно, сказалась не одна причина, а проявился ком-
плекс обстоятельств. Влияла общая обстановка в ИГВ. Ав-
торская работа над томами замерла не из-за лености и раз-
болтанности. Состояние анабиоза было следствием неопре-
деленности с подготовкой ИГВ. Ходили слухи, что Сталин
на вопрос — продолжать ли работу над ИГВ — досадливо
махнул рукой. В самом деле, на полях новых сражений ре-
шались судьбы страны, и проблемы сражений, давно отгре-
мевших, потеряли свою актуальность. При этом в свете
новых событий акценты в освещении ИГВ могли быть се-
рьезно смещены. Как изменены, в каких направлениях —
это надлежало решать только в самых высоких сферах,
включая Сталина. Поэтому подготовка очередных томов
была заторможена. Это расхолаживало и меня.

Примерно в это время М.Я.Гефтер, являвшийся одним
из руководителей партийной организации истфака МГУ, ре-
комендовал меня для авторского сотрудничества в Политуп
равление Красной армии (ПУР) и в БОКС (Всесоюзное об
щество культурной связи с заграницей). Для ПУРа я напи
сал ряд листовок. Одни носили общеполитический и пропа-
гандистский характер, другие содержали биографии герое»
войны. Эта работа заставляла учиться умению формулиро-
вать мысли кратко, доходчиво, по возможности броско.

В ВОКСе требовались статьи и заметки для английской
и американской (провинциальной) прессы о жизни совет-
ского народа. Здесь требовались занимательность и опять же
краткость и доходчивость. Приходилось брать интервью — у
знатного фрезеровщика Ивана Ивановича Гудова, директор»
музыкально-педагогического Института Елены Фабиановны
Гнесиной, героя пресненских баррикад Зиновия Яковлевича
Литвина-Седого и других.

Такими были мои первые печатные работы, о которых
я, разумеется, никогда в дальнейшем не вспоминал.

После окончания МГУ в 1945 г. судьба не сразу дала
мне возможность заняться историей. Какое-то время я за-
нимался международной проблематикой, главным образом,
международным молодежным движением, а затем журна-
листикой — заведуя международным отделом «Комсомоль-
ской правды».

В «Комсомольской правде» в 1946 г. появились мои ста-
тьи, а издательство «Молодая гвардия» выпустило брошюру
о европейском юношеском движении1. С этой брошюры я
вел счет своих печатных работ.

Несмотря на жизненные зигзаги, я хранил верность ис-
тории, и в 1946 г. поступил в заочную аспирантуру Инсти-
тута истории АН СССР. В январе 1949 г. прошла защита
кандидатской диссертации, а в июне того же года меня за-
числили младшим научным сотрудником в штат Института
истории. С тех пор с историей я уже не расставался.

Мне не жаль тех нескольких лет, когда мне пришлось
заниматься сюжетами, напрямую не связанными с историей
(не считая того, что я сдавал кандидатские экзамены и
писал ночами диссертацию). Жизненный опыт, приобретае-
мый за стенами аспирантуры и докторантуры важен и поле-
зен для деятельности историка. Однако часто мы трактуем
понятие жизненного опыта слишком упрощенно. Не раз я
слышал суждения вроде: N. преподавал литературу, поэтому
ему легко заниматься историей культуры; NN. был журна-
листом, поэтому он быстро пишет; NNN. работал в проф-
союзе, поэтому ему надлежит заниматься историей общест-
венных организаций. Взаимосвязи гораздо сложнее. Нет

1 Поляков Ю. Борьба молодежи Востока и Юго-Востока Евро-
пы за свободу и демократию. М., 1946.
спора, работа в газете — обозревателем, репортером, редак-
тором — дает определенные навыки. Но они не переносятся
механически в науку, как чашка с одного конца стола на
другой. Известно выражение о том, что журналист должен
уметь написать передовую на коленке, за сорок минут. От
историка этого не требуется. Его, как правило, не ограни-
чивают сорока минутами, не заставляют писать на коленке,
а дают возможность сидеть за столом — в архиве, библиоте-
ке, дома.

История — особая наука. Знания, навыки, почерпнутые
из кладовых других наук, навыки, свойственные другим
профессиям, всегда могут пригодиться историку. Эрудиция
для историка чрезвычайно важна. Чем больше он познает в
настоящем, тем легче ему ориентироваться в прошлом. При
этом надо помнить: то, что сегодня является уделом разных
профессий, назавтра уже входит в компетенцию истории —
военное дело и жилищное строительство, дипломатия и
здравоохранение, политика и добыча угля.

Историку нужны знания и юриспруденции, и литерату-
роведения, и психологии, и экономики. Он обязан хорошо
владеть пером, имея определенные журналистские навыки,
быть, как юрист требователен к точности формулировки,
как философ обладать склонностью к обобщению и абстра-
гированию. Но, как хорошо известно, никто не может
объять необъятного, и универсальные гении встречаются
крайне редко.

Овладеть профессией историка вовсе не значит знать и
уметь все на свете. Знать и уметь больше и лучше — разуме-
ется, предпочтительней. Но все дело в том, что в области ис-
торической науки нет и не может быть одинаковых для всех,
стандартных рецептов превращения в мастера своего дела.
Формальные навыки и некая сумма знаний необходимы, но
овладение ими весьма элементарно. Поэтому все решается
самим историком, все сугубо индивидуально. Хороший исто-
рик не сходит с конвейера. Он создает себя сам. Результат
достигается тогда, когда жизненный опыт, навыки других
профессий используются не формально, а творчески, прохо-
дя через магический кристалл индивидуального восприятия.

Часто можно слышать споры о том, что больше способ-
ствует становлению ученого-историка — беспересадочный
путь в науку (вуз — аспирантура — докторантура) или пред-
варительное приобретение жизненного опыта на практичес-
кой работе.

Ответ опять же сводится к индивидуальному знаменате-
лю. Среди десятков моих аспирантов и докторантов, десят-
ков сотрудников Института истории была люди, никогда не
работавшие вне университетских и академических стен, но
обладавшие широким кругозором, не говоря о профессио-
нальной подготовке. И, напротив, нередко люди с практи-
ческим опытом, приходя в науку, проявляли ограниченность
взгляда, замыкались в кругу узкоспециальных интересов.

Да, характер человека, его способности, наклонности
имеют решающее, определяющее значение. Но все же
многолетние наблюдения убедили меня в положительном
влиянии опыта работы по смежной специальности, вообще
практической работы — в школе, музее, газете, журнале, ар-
хиве, министерстве и т.д. и т.п.

Коль скоро я упоминал о журналистике, скажу еще, что,
как я видел на примере многих дипломников и аспирантов,
умение четко, последовательно, логично излагать свои
мысли дается не сразу. Больший или меньший опыт здесь
не обязателен. И написание передовой на колене за сорок
минут, в принципе, научному работнику не нужное, являет-
ся неплохой практикой.

Литературное мастерство — обязательный компонент
профессионального мастерства историка. В идеале историк
должен хорошо писать, владея разными стилями, используя
их в соответствии с характером темы, и также легко и кра-
сиво говорить.

Но кто и когда достигал идеала? Никому не удавалось
сочетать писательский дар Карамзина, красочность Косто-
марова, художественную выразительность Ключевского,
формулировочную четкость Хвостова, концепционную логи-
ку Грекова, эрудицию Тарле и Виппера, глубину анализа
Черепнина, лекционное мастерство Сказкина.

За долгие годы научной работы мне пришлось занимать-
ся различными проблемами и разными хронологическими
периодами. Причины были разные. Иногда приходилось
«затыкать дыры», возникавшие при написании коллектив-
ных трудов. Так, к примеру, возникла тема о внешней по-
литике СССР в тридцатые годы для вузовского учебника1.
Несколько тем я разрабатывал специально для международ-
ных исторических конгрессов. Так, на конгрессе в Сток-
гольме (1960) я выступал с докладом о ликвидации безрабо-
тицы в СССР. Материалы этой секции конгресса были
позднее опубликованье. Для конгресса в Москве (1970) был 1 2

1 Международное положение СССР в 1933—1937 гг. История
СССР. Эпоха социализма. М., 1957. Этот учебник переиздан в
1964 и 1974 гг., а также издан на иностранных языках и языках
народов СССР.

2 Рабочее движение и экономический кризис 1929—1939 гт.
Ассен (Голландия), 1966 (на англ. яз.).
подготовлен доклад «Изменение социальной структуры в
СССР»1.

Во время подготовки конгресса в Штутгарте (1985) меня
заинтересовала тема «Фильм и история»1 2.

Человек с незапамятных времен научился отражать ок-
ружающий мир в рисунках и скульптурах. Рисунки, сделан-
ные на закопченной стене пещеры, оставленные потомкам,
становились запечатленной историей. Древнейшие скульп-
туры и наскальные рисунки — корни, из которых выросли,
пройдя сквозь тысячелетия, вечнозеленые побеги изобрази-
тельного искусства. Одна из этих ветвей через непостижи-
мое множество ступеней привела к появлению кино. Кино
открыло безграничные возможности для отображения про-
шлого. Историческая кинематография неисчерпаема, как
неисчерпаема история. Историческое кино отныне — веч-
ный спутник человечества.

К XFV Конгрессу исторических наук (1975) мною был
(вместе с М.П.Кимом) подготовлен обзор литературы по
истории советского общества за 1970—1974 гг.3, а к XV
Конгрессу (1980) такой же обзор за 1975—1979 гг.4

Для XVII Конгресса (1990) — доклад о молодежном дви-
жении в СССР в конце 80-х годов для XVIII (1995) — о
своеобразии российской интеллигенции.

Другие темы появлялись вне связи со служебными зада-
ниями, а исключительно в силу возникавшего у меня —
порой неожиданно — интереса, желания поделиться своими
мыслями.

Находясь в 1960 г. для чтения лекций в Болгарии, я до-
вольно случайно наткнулся на материалы о генерале Влади-
мире Заимове. Жизнь и героическая смерть этого видного
антифашиста, верного друга Советской России потрясли
меня. В Советском Союзе имя Заимова тогда было практи-
чески неизвестно. (Значительно позже, в 1972 г. ему было
присвоено звание Героя Советского Союза.) Вернувшись в

1 Поляков Ю.А. Изменение социальной структуры в СССР.
М., 1970; То же отдельной брошюрой на англ. яз. М., 1970; То
же в книге «XIII Международный конгресс исторических наук.
Доклады конгресса». Т. I. Ч. 6. М., 1974.

2 Поляков Ю.А. Фильм и история. М., 1986. На русск. и англ,
яз.; То же под назв. «Цели и методы исторического кино в
СССР» в Докладах Штуггарского конгресса. Штутгарт, 1985 (на
англ. яз.).

3 Общественные науки. Спец, выпуск к XIV Межд. конгр. ист.
наук. 1975. № 1 (на франц., исп. и др. яз.).

4 Общественные науки. Спец, выпуск к XV Межд. конгр. ист.
наук. 1980 (на англ., нем., франц, яз.).
Москву, я забросил все дела, изучил все доступные мате-
риалы и написал статью1.

Знакомясь с литературой по истории войны, я пришел к
выводу, что в наших книгах и статьях бездумно и общо
применяется понятие «тыл». Между тем, тыл был более, чем
разным. Ведь совершенно очевидно, что существовала ги-
гантская разница между, скажем, Сибирью или Средней
Азией и блокированным Ленинградом или Москвой осени
1941 г. Линия фронта в 1941—1944 гг. многократно передви-
галась, превращая далекие тыловые районы в прифронто-
вые, в зоны боевых действий (например, Сталинград). А в
ходе наступления Советской армии районы, оккупирован-
ные противником, становились местом сражений, а затем
оказывались в далеком советском тылу. Эти соображения
увлекли меня, я попытался набросать типологическую
схему, дифференцировать понятие «тыл», применительно к
различным регионам и различным этапам войны1 2.

С долей горечи отмечаю, что никто из военных истори-
ков не заинтересовался этой проблемой, понятие «тыл» про-
должало оставаться в нерасшифрованном, общем виде, хотя
высказанные мной соображения могли стать поводом для
дискуссии и дальнейшей разработки. Виновен, конечно, не
кто другой, как я сам. Считая проблему типологизации по-
нятия «тыл» важной, плодотворной, научно-обоснованной,
я не сумел заинтересовать ею других, поднять на должную
высоту.

Работая в Институте истории и в Отделении истории, я
общался со многими замечательными учеными. С некоторы-
ми из них — Ефимом Наумовичем Городецким, Владимиром
Зиновьевичем Дробижевым, Альбертом Захаровичем Манф-
редом, Милицей Васильевной Нечкиной, Владимиром Те-
рентьевичем Пашуто, Львом Владимировичем Черепниным,
Александром Ивановичем Чугуновым — мне посчастливи-
лось выступать в соавторстве. Я считаю своим долгом поде-
литься воспоминаниями о своих встречах с выдающимися
деятелями советской исторической науки. Эти очерки шли и
идут трудно, «беспланово». Не всегда удается найти нужную
тональность, которая позволила бы лучше отразить неповто-
римую индивидуальность именно этого человека. Поэтому
несколько очерков остались (пока) незавершенными.

Первый опубликованный очерк был посвящен Михаилу
Николаевичу Тихомирову. Очерк носил беллетризирован-
ный характер, что позволяло, на мой взгляд, лучше воссо-

1 См.: Поляков Ю.А. Видный болгарский антифашист генерал
Владимир Займов // Новая и новейшая история. 1962. № 3.

2 Поляков Ю.А. О понятии «тыл» в Великой Отечественной
войне // Вопросы истории. 1982. № 5.
щать образ ученого-подвижника, ворчливого, требователь-
ного учителя, одинокого человека, жившего интересами
науки, своих аспирантов и докторантов1. Иной характер но-
сили очерки о В.М.Хвостове, М.В.Нечкиной, Л.В.Черепни-
не. В частности, в очерке о М.В.Нечкиной рассматривались
на примере ее трудов некоторые вопросы литературного
мастерства историка.

Меня всегда интересовали вопросы взаимоотношений и
сотрудничества истории и литературы. В конце 60-х годов
но инициативе моего доброго друга писателя Николая Алек-
сандровича Равича была создана совместная комиссия писа-
телей и историков. Мы провели немало полезных встреч,
собеседований, консультаций. Но со смертью Н.А.Равича
деятельность комиссии сошла на нет, а ее возрождение в
конце 80-х оказалось формальным и кратковременным. Ин-
терес к этим вопросам породил и попытки методологически
их осмыслить. Так родилась соответствующая статья, а
затем и брошюра1 2.

Было бы утомительным и нудным перечислять много-
численные сюжеты, которые я по тем или иным причинам
разрабатывал. Среди них и формы совместной работы исто-
рических музеев и академических учреждений3 (я в течение
ряда лет был председателем Научного музейного совета при
Министерстве культуры СССР); и изучение истории фабрик
и заводов4; и о воспитательном потенциале истории5, и о
значении конкретных социологических исследований для
истории6; и даже о международном влиянии российской ре-
волюции 1905—1907 годов7.

Довольно широкий тематический разброс неизбежно
подвел меня к проблемам историографии и развитии исто-
рической науки в общем. Я не раз возвращался к этой про-
блематике, печатая в 60—80-е годы отдельные статьи, и,
наконец, уже в начале 90-х годов посвятил ей целую
книгу8.

1 См.: Поляков Ю.А. Вечера у академика Тихомирова //
Новый мир. 1983. № 5.

2 См.: Поляков Ю.А., Ненароков А.П. Историческая наука и
художественная литература. М., 1986.

3 См. Музейное дело в СССР. Сб. М., 1980.

4 См.: Ежегодник истории народного хозяйства. Берлин, 1965.
№ 3 (на нем. яз.).

5 На эту тему написаны статьи, брошюра.

6 См.: История СССР. 1968. № 4.

7 См.: К истории рабочего движения в Австро-Венгрии и Рос-
сии в 1867—1917 гг. Сб. Брно, 1979. (на чешек, яз.).

8 См.: Поляков Ю.А. Наше непредсказуемое прошлое. М.,
1995.
Очень много времени и усилий отняло у меня участие в
коллективных трудах и сборниках. Их было много — от
фундаментальных, многотомных изданий («Всемирная исто-
рия», «История СССР с древнейших времен до наших
дней», «История Москвы», «История советского крестьянст-
ва», «Международное рабочее движение» и др.) до учебни-
ков, коллективных популярных изданий («Краткая история
советского общества», «История СССР. Эпоха социализма»,
«Родина Советская» и др.) и юбилейных сборников. Для
этих книг писались отдельные главы и разделы, введения,
заключения и пр. Таких книг я насчитал более 50. Многие
из этих книг переиздавались по нескольку раз, были пере-
ведены на десятки иностранных языков. Еще больше време-
ни отнимала редакторская работа — в коллективных трудах,
сборниках статей и документов, индивидуальных моногра-
фиях. В качестве ответственного редактора, члена редколле-
гий, члена главных редакционных комиссий я участвовал в
подготовке более 100 различных работ, среди которых иные
насчитывали по нескольку томов.

Начиная с 1950 г. практически все последующее время
(с небольшими перерывами) я был связан с журналами —
более 3 лет был главным редактором журнала «История
СССР», многие годы членом редколлегии этого же журнала
(ныне — «Отечественная история»), членом редколлегии
журнала «Вопросы истории», журнала «Центр» и др.

Но чем бы я ни занимался, моя первая любовь — исто-
рия гражданской войны — оставалась, как и положено пер-
вой любви, нержавеющей, хотя, как видно из предыдущих
страниц, я отнюдь не был однолюбом. Она прошла верной
спутницей через всю мою жизнь, стала оселком, вокруг ко-
торого так или иначе крутилась основная часть моих инте-
ресов и занятий. Моя преданность этой тематике объясня-
ется, конечно, не только «синдромом первой любви», а
имеет объективные основания. Я понял с самого начала —
а в дальнейшем лишь все более утверждался в этом понима-
нии — что ИГВ — гигантское, ни с чем не сравнимое поле
для ученого. ИГВ — сложнейший узел социальных, нацио-
нальных, политических, экономических, военных, нравст-
венных проблем, переплетенных между собой с такой при-
чудливостью, какую не придумать ни одному писателю-
фантасту. Невиданные перемены в жизни десятков миллио-
нов людей, крутые изломы. Чистота помыслов сочеталась с
грязью, благородство с подлостью, верность идеалам с пре-
дательством.

Непрерывно раскручивавшаяся спираль насилия все
больше обагрялась кровью. Межа пролегала не только
между классами, партиями, но раскалывала семьи, разлуча-
ла любящие сердца. Для исследователя ИГВ содержит бес-
конечное множество проблем, которым можно посвятить
десятки лет. Причем проблематика настолько богата и
многообразна, что может соответствовать самым различным
индивидуальным интересам и наклонностям. Простор для
широких обобщений и для конкретного скрупулезного ана-
лиза, для изучения военных операций, социальных сдвигов,
политической борьбы, работы промышленности, состояния
сельского хозяйства, и все это в показе общего и особенно
применительно к тьме городов и весей гигантской страны.
Распахивая ворота ИГВ, историк попадает в тот увлекатель-
ный мир, где можно распутывать запутанные хитросплете-
ния титанического противоборства, погружаться в историо-
трафический океан взаимоисключающих оценок, разбирать-
ся в хаосе противоречивых документов, пытаться понять
психологию вождей и масс.

Мои первые публикации по истории гражданской
войны, связанные с темой диссертации, появились в 1947—
1949 гг. — в «Исторических записках», «Вопросах истории»,
«Преподавании истории в школе» и др. Сама диссертация —
«Московские трудящиеся в обороне Советской столицы в
1919 г.» — вышла отдельной книгой в 1958 г. в Академизда-
ге. Тогда же, в 50-е годы я написал ряд разделов о граждан-
ской войне для VI тома «Истории Москвы» (том вышел в
1957 г.).

В течение ряда лет я написал несколько популярных
книг о гражданской войне1. По этой тематике были написа-
ны многочисленные статьи и главы в ряде коллективных
трудов. В конце 80-х — начале 90-х годов жизнь потребова-
ла переосмысления многих прежних положений, поисков
новых подходов. Я не менял механически минусы на плюсы
и плюсы на минусы, не торопился перекладывать нимбы с
одних голов на другие и обратно. Шел напряженный, труд-
ный, если не сказать болезненный, процесс. Он отражен, в
частности, в предисловии к 1 тому «Очерков русской смуты»
А.И.Деникина (ИРИ РАН намеревался выпустить этот пя-
титомник. Вышли из печати два тома. Финансовые труднос-
ти не позволили завершить издание). В пространном (3 п.л.)
Предисловии я писал, что впервые читал «Очерки русской
смуты» в конце 40-х годов, воспринимая деникинские тома
однозначно: «Деникин — символ контрреволюции, черной
реакции... Другой оценки не было и не могло быть». С го-

1 См. Поляков Ю.А., Шелестов Д.К. Боевой восемнадцатый
год. М„ 1958; Поляков Ю.А. От боя к труду, от труда до атак.
I960; Поляков Ю.А. Революция защищается. М., 1978. Несколь-
ко популярных брошюр о гражданской войне было выпущено
издательствами АПН и «Прогресс» в 1981 и 1987 гт. на многих
иностранных языках.
дам и «много узнавший, переживший, передумавший, я те-
перь понимаю, что восприятие мое было односторонним,
понимаю, сколько граней истории и человеческого бытия
оставались незамеченными... Теперь мы стали смотреть
шире. Теперь мы понимаем, что деяния Деникина, какими
бы они ни были, принадлежат истории нашей Родины, яв-
ляются ее неотъемлемой частью»1.

Постепенность в выработке новых подходов можно про-
иллюстрировать и на серии моих статей по ИГВ, опублико-
ванных в 1990—1992 гг., и в книге «Гражданская война в
России: перекресток мнений» (1994). В статье «Гражданская
война в России (поиски нового видения)»1 2 само слово «по-
иски» отражало понимание того, что статья являет собой
только постановку проблемы, лишь начало новых подходов.
В статье говорилось, что необходимо изучать историю «со-
циальных и политических сил контрреволюции», что «на-
стало время отказаться от односторонности и предвзятости
в оценках», что надо изучать «эмигрантскую и западную ли-
тературу, избавляясь от зашоренности, схематизма и одно-
сторонности в понимании классового принципа»3. Статья
критиковала пропагандистские стереотипы времен граждан-
ской войны, перешедшие в исторические труды. Вместе с
тем, статья основное внимание уделяла освещению именно
революционного лагеря, скупо ставя задачи освещения лаге-
ря противоположного. Проблемы негативных последствий
войны, эскалации насилия с обеих сторон, отрицательных
явлений в деятельности большевистской партии и Советов
были высвечены слабо. Статья отражала уровень моих пред-
ставлений на вторую половину 1989 г., когда статья писа-
лась, уровень промежуточный, переходный. Шаг за шагом я
подходил к тому, чтобы взглянуть на ИГВ более широко и
объемно, уточнить и конкретизировать свои подходы.

В статьях 1992 г. получил, в частности, большее освеще-
ние вопрос о том, кто виноват в развязывании гражданской
войны. Я пришел к выводу, что общая постановка вопроса
не позволяет ответить на него с должной научной обосно-
ванностью. Правильный ответ может быть дан только при
конкретном рассмотрении различных этапов эскалации
гражданской войны, решая, кто виноват в разжигании вза-
имной неприязни, развязывании социальной напряженнос-
ти, усилении насилия на каждом этапе. Гражданская война
была сложным, многоэтапным, многофазовым явлением. От
насильственного свержения самодержавия, когда возник от-

1 Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и
армии. М., 1991. Предисловие. С. 7.

2 См.: История СССР. 1990. № 2.

3 Там же.
крытый раскол общества и выковывалось первое звено в
цепи насилия, через усиление социально-политического
противостояния общества и неудачу российской демократии
в ее попытке установить гражданский мир (март—октябрь
1917 г.); через насильственное свержение Временного прави-
тельства, новый раскол общества, распространение воору-
женной борьбы (октябрь 1917 — март 1918 г.); через даль-
нейшую эскалацию насилия с обеих сторон, локальные
военные действия, формирование белых и красных воору-
женных сил (март—июнь 1918 г.) — к войне в полном смыс-
ле этого слова, к ожесточенным сражениям между массовы-
ми регулярными войсками, в том числе иностранными1.

Более широко и обстоятельно я взглянул и на место
гражданской войны в истории страны, показал негативное
влияние войны на возможности демократизации общества.
Победа Советов создала у руководства страны убежденность
в правильности проводившейся политики (кроме экономи-
ческой сферы). «Парадокс истории в том и заключается, что
победа революционных сил, открывая возможность для воз-
рождения демократии, в то же время сожгла в своих лучах
эту возможность.

Демократия могла стать желанным ребенком победы, но
сама победа не желала таких родов. Она рождала самоуспо-
коенность, а не стремление к переменам...»

История гражданской войны по сути явилась отправным
пунктом для моих изысканий в других разделах и проблемах
ведомства Клио. Для изучения истории борьбы с басмачест-
вом общероссийская ИГВ, конечно, была той печкой, от
которой приходилось танцевать. Ясно, что борьба с басма-
чеством была частью гражданской войны с учетом всей на-
циональной и временнбй специфики. «Басмаческой» тема-
тикой я занимался несколько лет, выпустив вместе с колле-
гами 3 книги1 2.

В конце 50-х годов я склонялся к тому, чтобы выйти в
своей основной работе за рамки гражданской войны. При-
влекала история нэпа, история крестьянства в начале 20-х
годов. Хронологический отход от ИГВ был невелик, скорее
новая проблематика логически продолжала старую, воен-
ную. Но ИГВ крепко держала меня, не выпуская из своих
объятий. Работая над монографией «Переход к нэпу и со-

1 См.: Гражданская война в России: перекресток мнений. М.,
1994. С. 290.

2 См.: Поляков Ю., Чугунов А. Конец басмачества. М., 1976;
Зевелев А., Поляков Ю., Чугунов А. Басмачество: возникнове-
ние, сущность, крах. М., 1981; Зевелев А., Поляков Ю., Шиш-
кина Л. Басмачество: правда истории и вымыслы фальсифика-
торов. М., 1986.
ветское крестьянство», я, естественно, должен был начать с
освещения той ситуации, в которой находилась деревня во
время гражданской войны. Так и получилось, что половину
монографии занял показ коренных социальных сдвигов, ко-
торые произошли в деревне после Октября 1917 г., влияние
войны и политики «военного коммунизма» на сельское хо-
зяйство, на общественную жизнь и политические настро-
ения крестьянства и т.д.

Работу о крестьянстве и переходе к нэпу я защитил в
1965 г. в качестве докторской диссертации. В 1967 г. книга
(самая крупная по объему — 35 п.л. — из моих работ) вышла
в свет.

Ряд статей о нэпе1, его значении также с неизбежностью
затрагивал вопросы «военного коммунизма», т.е. опять же
уходил корнями в ИГВ.

Несколько работ в разное время я посвятил образова-
нию СССР1 2. Конечно, и здесь корни образования единого
советского многонационального государства уходили к Ок-
тябрю 1917 г., и СССР возник в результате длившихся 5 лет
сложных и напряженных процессов.

Наконец, мой переход к исторической демографии тоже
в значительной мере связан с гражданской войной. Интере-
суясь численностью населения, людскими потерями в эти
годы, я столкнулся с колоссальной цифровой разноголоси-
цей. И в источниках, и в литературе приводились данные о
населении страны, расходившиеся порой на десятки милли-
онов человек. Я стал знакомиться с литературой по истори-
ческой демографии и убедился, что эта отрасль науки не-
сколько запущена. Демографы без особого интереса относи-
лись к истории, а историки не уделяли должного внимания
демографии. Во многих сводных трудах по истории России
и других стран, во многих книгах по истории городов во-
просы народонаселения занимали ничтожно малое место.
Между тем, человек, как известно, творец истории и объект
ее исследований. Поэтому вопросы, сколько нас было, ка-
ково было население страны, области, города на разных ис-
торических этапах, каково соотношение городского и сель-
ского населения, каков его этнический состав и т.д. и т.п. —
являются коренными для науки.

Для стимулирования историко-демографических иссле-
дований по моему предложению в системе Отделения исто-
рии Академии Наук в 1984 г. был создан Научный Совет по

1 См., например, сб. «Новая экономическая политика. Вопро-
сы теории и истории». М., 1974.

2 См.: например, сб. «К 50-летию образования СССР. Таллин,
1973; брошюру «Советская федерация». М., 1980 (на русск. и
англ. яз.).
исторической демографии и исторической географии. Мы
стали проводить регулярно Всесоюзные научные конферен-
ции, осуществлять публикации1, выступать со статьями,
поднимающими историко-демографические проблемы1 2.

Но вернусь к вопросу о численности населения во
время гражданской войны. Я несколько раз пытался разо-
браться в той цифровой путанице, о которой сказано не-
сколько раньше, но не доводил дело до конца, чувствовал,
что для правильных выводов не хватает основательности,
доказательности. Нетрудно было установить, что в литерату-
ре часто нарушается принцип сопоставимости территорий.
Разброд получился потому, что одни авторы использовали
данные по территории Российской империи до первой ми-
ровой войны, другие — по территории СССР в границах,
существовавших до 1939 г., третьи — по территории СССР
после второй мировой войны, четвертые включали населе-
ние Бухарского эмирата и Хивинского ханства, пятые этого
не делали и т.д. Разнобой был и в самих источниках. Осо-
бенно плохо дело обстояло с определением национального
состава — здесь в основном опирались на данные переписи
1897 г. Данные переписи населения 1920 г. были, к сожале-
нию, весьма неполны (она проводилась во время еще про-
должавшейся войны). В силу этого я попробовал обращать-
ся к более поздним, но основательным с точки зрения до-
стоверности и репрезентативности, данным, — городской
переписи 1923 г. и особенно Всесоюзной переписи населе-
ния 1926 г. Но и здесь возникли свои проблемы. Просто
переносить данные, скажем, о национальном составе 1926 г.
в 1920 г. было бы совершенно не научно. Это давало бы от-
носительное представление о соотношении этнических
групп, но не абсолютные данные. Нужно было производить
расчеты, исходя из отраженных в переписи возрастных
групп. Но это была бы простая арифметика, которая не
подводила к научно-обоснованному решению, ибо не хвата-
ло ряда компонентов — погодового учета уровня рождае-
мости, смертности и, главное, не отражало происходивших
чрезвычайных событий — войны, голода.

В конце 60-х годов ко мне пришел Валентин Алексеевич
Устинов. Это был способный ученый, много сделавший для
внедрения в историческую науку математических методов.

1 См.: Историческая демография: проблемы, суждения, задачи.
М., 1989; Проблемы исторической демографии СССР. Киши-
нев, 1985; Историческая демография: новые подходы, методы,
источники. М., 1992; Население России в 1920—1950-е годы:
численность, потери, миграции. М., 1994 и др.

2 См.: Поляков Ю.А., Дробижев В.Г. Народонаселение СССР и
история советского общества // Вопросы истории, 1974. № 4.
К сожалению, он рано покинул нас в результате распро-
страненного в России пристрастия к горячительным напит-
кам. Мы уже сотрудничали, опубликовав с ним и Владими-
ром Евгеньевичем Полетаевым в 1968 г. в журнале «Исто-
рия СССР» статью «История, конкретные социальные ис-
следования, кибернетика». Устинов пришел консультиро-
ваться по поводу выбора массовых источников для приме-
нения компьютеров (тогда нами использовалась аббревиату-
ра ЭВМ). Я предложил ему совместно заняться переписью
1926 г. Это — уникальный источниковый массив. 55 опуб-
ликованных томов переписи содержат поразительное богат-
ство материалов о национальном, половозрастном составах
населения, занятиях, образовании и т.д. Устинов согласился
и выделил из своей группы молодого математика И.Н.Кисе-
лева. В процессе работы выкристаллизовалась методика рет-
роспективного использования данных переписей населения
с учетом комплекса дополнительных данных, находящихся в
распоряжении историка. В результате удалось восстановить
динамику численности населения с 1917 г. по 1926 г. по
различным сопоставимым территориям. Суть методики и
итоги были опубликованы в ряде статей в 1979—1984 гг.
Одновременно я собрал все имеющиеся данные о городском
и сельском населении, половозрастном составе, образова-
тельном уровне, военных потерях. Население нельзя отры-
вать от земли, на которой оно существует. Поэтому при-
шлось изучить изменение границ страны в 1917—1921 гт.,
перестройку административного деления, соотношение чис-
ленности населения и размеров территории по националь-
ным автономиям и губерниям. В итоге родилась вышедшая
в 1986 г. монография «Территория и население Советской
страны после окончания гражданской войны».

Время шло, и постепенно мои историко-демографичес-
кие влечения стали перемещаться в другую эпоху. На пер-
вый план вышла задача заняться определением людских по-
терь в годы Великой Отечественной войны. Эта задача весь-
ма сложна. Ее решение должно исходить из трех направле-
ний: знать данные предвоенные, знать данные послевоен-
ные, знать все слагаемые потерь военного времени.

Я обратил внимание прежде всего на изучение пред-
военной демографической ситуации. Здесь решающую роль
сыграли открывшиеся возможности получения ранее недо-
ступных архивных материалов. Это относится прежде всего
к материалам всесоюзных переписей населения 1937 и
1939 гг. Никогда ни одна цифра из переписи 1937 г. не ви-
дела света. Перепись была проведена в январе 1937 г., а в
сентябре постановлением СНК СССР она была объявлена
«дефектной» и засекречена. Запрет был вызван тем, что чис-
ленность населения страны (162 млн) оказался меньше, чем
предполагал И.В.Сталин. Из проведенной вскоре новой
переписи (1939) были опубликованы лишь самые общие
сведения (несколько страниц), а основной массив оставался
неизвестным.

Публикацию в начале 90-х годов этих материалов1 я
считаю (говорю, отбросив ложную скромность) весьма се-
рьезным и важным делом. Работа над изучением людских
потерь интенсивно продолжалась в 1995 г. В марте 1995 г.
мы провели широкую научную конференцию о людских по-
терях СССР в Великой Отечественной войне. Материалы
конференции вышли в свет1 2.

Историческая демография имеет большие перспективы.
Даже очень немногочисленный по своему составу Центр
изучения истории населения и территории России ИРИ
РАН (я являюсь руководителем этого Центра) с 1995—
1996 гг. ведет очень интересные, оригинальные и свежие
проблемы — «Экология и народонаселение» и «Адаптация
мигрантов». Демографические проблемы глобальны. Решая
их, наша наука имеет все возможности выхода на мировой
уровень.

Итак, я попытался проследить на примере своей — уже
довольно долгой — жизни, как человек становится истори-
ком, добровольным, увлеченным, преданным служителем
Клио. Попытался проследить, как складывается та или иная
проблематика, какова последовательность и логика смены
тем. В выборе тематики, которой я занимался, было много
случайного или возникавшего в силу служебно-обязатель-
ных обстоятельств. Но все же преобладала внутренняя обу-
словленность, закономерность, логичность и преемствен-
ность.

Я нисколько не жалею о том, что занимался многими и
различными проблемами и сюжетами, писал во многих и
различных жанрах. Основная часть того, что мною делалось,
вызывала мой живой интерес, увлекало меня не формально,
а по существу, и работа доставляла радость и удовлетворе-
ние. Если говорить более широко, то напомню, что челове-
ческая жизнь состоит из многих компонентов, заполняю-
щих ее до краев. Не буду спорить, что является главным, но
убежден, что труд, работа, ее характер имеют определяющее
значение в жизни человека. Поэтому так важно, чтобы ра-
бота доставляла удовлетворение, чтобы работалось увлечен-

1 См.: Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги.
М., 1991; Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные
итоги. М., 1992.

2 Людские потери СССР в Великой Отечественной войне.
Санкт-Петербург, 1995.
но, с внутренним волнением, чтобы присутствовало то не-
постижимое, что зовется творчеством.

История — замечательная наука. Не желая обидеть ни-
кого из «смежников», скажу, что она дает человеку больше,
чем другие гуманитарные дисциплины. Больше обогащает,
способствует расширению кругозора, открывает необозри-
мое поле для творческой деятельности, дает огромный
спектр возможностей для применения индивидуальных спо-
собностей каждого. Прошлое имеет огромную притягатель-
ную силу, увлекает, завораживает, сочетает строгость науч-
ного подхода с неизбывной романтикой.

Я счастлив, что стал историком. Если бы мне пришлось
начинать жизнь сначала и снова решать, кем быть, я бы без
колебаний ответил: историком.

1996 г.
Это называлось борьбой
с космополитизмом (1949)

«Шли годы, а я все откладывал эту работу»1, — так
начал свою книгу воспоминаний о том, как шла «борьба с
буржуазным космополитизмом» в конце 40-х годов один из
«героев» этой кампании Александр Борщаговский.

Точно также мог бы сказать и я. Не раз я принимался
*а воспоминания об этих днях, но неизменно саднящее чув-
ство горечи и печали останавливало перо, хотя я не был ни
активистом, ни жертвой антикосмополитической кампании,
а всего лишь сторонним наблюдателем.

Уроки истории, казалось бы, поучительны — прежде
всего для самих историков. Но мы поразительно забывчивы,
и многие страницы из истории самой исторической науки
забыты напрочь. Между тем очень полезно их перечиты-
вать, да почаще. К таким страницам относится так называе-
мая «борьба» с так называемым «космополитизмом», развер-
нувшаяся в 1949 г., и имевшая серьезные последствия. Об
этом я и хочу рассказать, не претендуя, как и положено в
воспоминаниях, на полноту картины и какие-либо обобще-
ния.

Начало борьбы с «вредоносным космополитизмом» мне
запомнилось очень хорошо по довольно случайному совпа-
дению. В «Комсомольской правде», где я работал в конце
40-х годов, существовала, как и в большинстве других газет,
практика еженедельного рецензирования. Назначался из
числа ведущих журналистов «дежурный критик», который
внимательнее, чем обычно, просматривал вышедшие номе-
ра, а затем на планерке учинял — кто основательно, кто по-
верхностно — разборку накопившегося за неделю материа-
ла. Разбирали, оценивали — это было разумным и естест-
венным — только оригинальные, подготовленные редакцией
статьи, передовые, очерки, корреспонденции, рецензии. Га-
зеты печатали тогда множество официальных документов —
постановления ЦК и Совмина, выступления руководящих
деятелей, письма-рапорты трудящихся товарищу Сталину.
Рассмотрение этих многословных, написанных возвышенно,
но казенно, материалов превратили бы летучки в пустопо-
рожнюю панегирическую болтовню. (Вряд ли мог найтись
смельчак, который бы усмотрел недостаточную доказатель-
ность в бесконечных выступлениях товарища Вышинского
на Генеральной Ассамблее ООН или упрекнул за излиш-
нюю парадность отчет тружеников села Воронежской облас-
ти И.В.Сталину об успехах социалистического соревнова-
ния.) Обозревать же произведения коллег можно было сво-

1 Борщаговский А. Записки баловня судьбы. М., 1991. С. 3.
бодно, без оглядки на гласных и негласных цензоров.
Можно было похвалить (непринужденно, чтобы не упрекну-
ли в подхалимстве) передовицу, вышедшую из-под пера ре-
дакционного начальства, сказать доброе слово в адрес при-
ятелей (тонко, чтобы не заподозрили в кумовстве), подпус-
тить шпильку недругу (элегантно, как бы между прочим,
чтобы не обвинили в пристрастности) и отбросив личные
мотивы, объективно, серьезно проанализировать трехколон-
ник о комсомольской работе на селе в Приморье и добро-
желательно отозваться о стихах начинающей поэтессы. В
общем, планерки проходили живо, на хорошем профессио-
нальном уровне, иногда остро и всегда остроумно и, безус-
ловно демократично — выступали все, кто хотел, оценки
самого дежурного критика порой подвергались критике.

В начале февраля 1949 г. подошла моя очередь быть де-
журным критиком. Вероятно, мое выступление было не
слишком глубоким, а вполне заурядным — кого-то похвалил,
кого-то пожурил, чьи-то достоинства оценил, чьи-то недо-
статки отметил. Я закончил, не рассчитывая на аплодисмен-
ты, довольный тем, что выполнил некую повинность, на ко-
торую затратил некое дополнительное время. Но того, что
произошло, я не ожидал. Надо сказать об одной существен-
ной детали. На той неделе, что подлежала моему рецензиро-
ванию, «Комсомолка» перепечатала редакционную статью
«Правды» об антипатриотической группе театральных крити-
ков. Вот эту-то перепечатку я и обошел своим вниманием. Я
не упомянул о ней по простой причине — статья для нашей
газеты не была оригинальной, и ее перепечатку нельзя было
отнести ни к заслугам, ни к потерям «Комсомолки».

Но первый же выступивший вслед за мной стал гово-
рить не о содержании газеты за неделю, а именно об этой
перепечатке и только о ней. Он страстно и убедительно го-
ворил о значении статьи, о том, что мы должны в свете ее
оценок и положений перестроить всю свою работу, что ста-
тья призывает к бдительности и т.д. в том же духе. Заклю-
чительные фразы касались непосредственно меня:

«Странно, — гневно восклицал оратор, — что наш де-
журный критик ни единым словом не обмолвился об этой
статье. Если говорить о материалах минувшей недели, уви-
девших свет в нашей газете, то несомненно статья о космо-
политах была важнейшей, а что товарищ Поляков? Слона-
то он и не приметил». Примерно также выступили и другие
участники летучки.

Журналистское мастерство помогало им избегать до-
словных повторений и изобретательно варьировать пробле-
му важности борьбы с буржуазным космополитизмом, по-
вышения идеологической бдительности и моей политичес-
кой слепоты, но тональность была одинакова у всех высту-
павших. Моя попытка сказать, что я не упомянул перепе-
чвтку из «Правды» из желания рассматривать лишь ориги-
шшьные, подготовленные в редакции материалы, безуслов-
но, сыграла роль масла, подлитого в огонь. Появилась удач-
ная возможность преодолеть однообразность выдвигаемого
в мой адрес обвинения. К тому, что я допустил серьезную
ошибку, добавилась глубокая мысль о непонимании содеян-
ного и непризнании ошибок, что, как известно, является
куда большим грехом.

Понятно, что эта летучка запомнилась мне надолго.
Правды ради добавлю, что критика в мой адрес не имела
никаких последствий, а все мои оппоненты после заседания
клялись в вечной дружбе, любви и преданности. Их искрен-
ность, которую я не вправе поставить под сомнение, обязы-
вает меня не называть их имена.

— Не унывай, старик, — сказал мне Женя Рябчиков, ве-
пиколепный публицист, мудрый, испытавший немало пре-
вратностей судьбы, человек, — тебе в жизни еще столько
накостыляют, что о сегодняшней кадрили будешь вспоми-
нать с любовью и тоской.

Далеко смотрел Евгений Иванович Рябчиков.

Административных или партийных взысканий я не по-
лучил, и никто об эпизоде на февральской летучке не вспо-
минал. Скажу чистосердечно: хорошие все-таки традиции
были в «Комсомолке». Покритиковать беспощадно, резко,
без всякой там интеллигентской мягкотелости, но не карать.
Многажды я был свидетелем таких нагоняев и разборок —
костей не соберешь. Казалось, полетит человек вверх тор-
машками с шестого этажа (редакция размещалась на шес-
том). Ан нет — отряхнулся и пошел — и никаких оргвыво-
дов. И большинство — и сами пострадавшие — были ис-
кренне убеждены, что такая критика на пользу всем. Может
быть, в этом и есть сермяжная правда?

Но критика в связи с космополитами носила совсем
другой характер. Тут здоровой критикой и не пахло.

Какая же статья нарушила традиционное течение летуч-
ки в «Комсомольской правде» и породила подтвердившиеся
прогнозы о ее существенном влиянии на идеологическую и
политическую жизнь?

Статья была напечатана 28 января 1949 г. в газете
«Правда». Напечатана скромно, на третьей полосе (хотя и
заняв две ее трети) без подписи, как редакционная, под ин-
тригующе-настораживающе-угрожающим заголовком: «Об
одной антипатриотической группе театральных критиков»1.

1 Статья, по утверждению А.Борщаговского, была написана
А.Фадеевым и Д.Заславским. См.: Борщаговский А. Указ. соч.
С. 74.
Интриговало то, почему редакция заинтересовалась какой-
то там группой театральных критиков. Настораживало то,
что печатается огромная редакционная статья. Угрожающе
звучало слово «антипатриотическая» — это являлось уже об-
винением политического характера. Статье и в самом деле
суждено было сыграть большую роль. Статья была не про-
сто сенсационной. Она была не просто директивной, ука-
зующей. Она положила начало целому этапу массированно-
го наступления Сталина на интеллигенцию, на ученых. Точ-
нее сказать, это было продолжением начавшихся двумя де-
сятилетиями ранее сталинских гонений на интеллигенцию,
продолжением и расширением кампании 1946 г. против Зо-
щенко и Ахматовой, продолжением и расширением развер-
нувшейся осенью 1948 г. травли генетиков. Это было про-
должением, но имевшим столь определенные специфичес-
кие черты, что 1949 г. вполне может быть выделен, как
самостоятельный этап.

Суть статьи была проста. Несколько театральных крити-
ков (Ю.Юзовский, А.Гурвич, Г.Бояджиев, А.Борщаговский,
Л.Малюгин и др.) на основании приводившихся в изобилии
цитат обвинялись в том, что они, окопавшись в отдельных
редакциях, составили «антипатриотическую группу последы-
шей буржуазного эстетства...» Обвинение звучало более чем
сурово: они «утратили свою ответственность перед народом;
являются носителями глубоко отвратительного для совет-
ского человека, враждебного ему безродного космополитиз-
ма. Они мешают развитию советской литературы, тормозят
ее движение вперед. Им чуждо чувство национальной совет-
ской гордости».

Многие понимали, что статья необычна даже по тем
временам. Многие видели, как это показала летучка в
«Комсомолке», что она является направляющей. Но мало
кто представлял, к каким последствиям она приведет, какие
действия породит редакционно-публицистический набат.
Вероятно, прав К.Симонов, написавший (переосмыслив
много лет спустя эти события), что сам А.Фадеев, положив-
ший начало истории с критиками-антипатриотами, ужас-
нулся, увидев ее последствия1.

Впервые слово «космополитизм», на протяжении веков
наполнявшееся различным содержанием, стало звучать по-
литическим обвинением.

Статья «Правды» была перепечатана в большинстве
центральных газет. Разнос театроведческих «безродных кос-
мополитов» стал лишь первой пристрелкой. Главные залпы
были впереди. На широкий помост вызывали не только те-

1 Симонов К. Глазами человека моего поколения // Знамя.
1988. № 4. С. 73.
атроведов, но и режиссеров, драматургов, поэтов, искусст-
воведов.

18 февраля состоялось собрание драматургов и критиков
Москвы1. Докладчик — К.М.Симонов подверг резкой кри-
тике уже упоминавшуюся группу (доклад был затем опубли-
кован в «Правде» отдельной статьей1 2. На собрании выступи-
ли ведущие писатели и драматурги (В.Вишневский, С.Ми-
хал ков, А.Первенцев, Н.Погодин, Б.Ромашов, А.Софронов).
О стиле выступлений можно судить по таким пассажам:
Мейерхольд — «зловещая фигура типичнейшего космополи-
та и антисоветского деятеля»3; «имена критиков-космополи-
тов с негодованием произносит наш народ», «диверсант от
театральной критики литературный подонок Борщагов-
ский»4. К.Симонов несомненно имел все основания конста-
тировать в заключительном слове, что собрание прошло на
высоком идейном уровне5.

Одновременно давались залпы по критикам-искусство-
ведам. Президент Академии художеств СССР А. Герасимов в
статье «За советский патриотизм в искусстве»6 обрушился
па безродных космополитов — Д.Аркина, А.Эфроса и дру-
гих, которые «злобно пытались дискредитировать достиже-
ния советских художников».

Очередная7 статья в «Правде» «Против космополитизма
в поэзии» отмечала, что «во главе поэтов, насаждавших и
охраняющих декаданс, стал П.Антокольский». О. Д.Данине
говорилось, что он «унаследовал гнусные методы космопо-
литов». Веские ярлыки наклеивались на М.Алигер, С. Гуд-
зенко и других.

Однако, я сокращаю свое повествование ввиду невоз-
можности охватить весь горизонт литературно-художествен-
ной жизни той далекой весны. Ограничусь рассказом о том,
что происходило на ниве одной из общественных наук —
исторической, и чему я сам был свидетелем.

Критический фронт, расширяясь, неумолимо прибли-
жался к местам, где обитала муза истории. В начале марта
мне позвонил Израиль Менделевич Разгон и пригласил на
свою публичную лекцию в Политехнический музей. Лекция,
назначенная на 10 марта, о чем извещали расклеенные на
стенах афиши, посвящалась С.М.Кирову (он родился в
марте 1886 г.). Хоть и не круглой была годовщина рожде-

1 См.: Правда, 19 февраля 1949 г.

2 Правда, 28 февраля 1949 г.

3 Правда, 27 февраля 1949 г.

4 Правда, 26 февраля 1949 г.

5 См.: Там же.

6 См.: Правда, 10 февраля 1949 г.

7 См.: Правда, 16 февраля 1949 г.
ния, но приближалось пятнадцатилетие убийства Кирова, и
поэтому молодое «Общество по распространению полити-
ческих и научных знаний» мартовской лекцией хотело обо-
значить начало «кировского года». Разгон, как автор одной
из книг о Кирове, считался крупным «кирововедом».

Прошло 2—3 дня. Встретив Разгона, я спросил, зная его
беспечный нрав: «Не забыли о лекции, готовитесь?» Разгон
несколько встревоженно ответил: «Я-то готовлюсь, а обще-
ство по распространению не очень. Я позвонил туда, спро-
сил, договорились ли о ведущем, а мне ответили, что воз-
никла мысль о переносе лекции, и мне позвонят». Лекция н
самом деле была перенесена — на долгие годы.

Реальное объяснение не заставило себя ждать. 11 март»
в Академии общественных наук при ЦК ВКП(б) началось
длившееся три дня заседание, на котором Разгон вместе с
другими космополитами был подвергнут жесточайшему раз-
носу. Таковы превратности судьбы. Вместо почетной лекци-
онной кафедры Разгон1 оказался на Голгофе.

11 марта я вместе с доцентом истфака МГУ Григорием
Николаевичем Анпилоговым и Разгоном отправился в Ака-
демию общественных наук на — так именовалось офици-
ально — расширенное объединенное заседание кафедр исто-
рии СССР, всеобщей истории и истории международных
отношений.

В большом старом здании АОН на Садовой, наискосок
от двух примечательных построек — дома Чехова и дома
Берии — было полно народа. Обычно строгое бюро пропус-
ков милостиво давало добро, стоило произнести одну фразу:
«Иду на заседание, где критикуют космополитов». В зале
собрались преподаватели и аспиранты АОН, историки из
университета, пединститутов, Академии Наук.

Заседание открыл академик Борис Дмитриевич Греков.
Странные, непонятные происходили тогда вещи. Академия
общественных наук при ЦК ВКП(б) — святая святых пар-
тии, кузница элитарных партийных кадров. Здесь повышали
свою квалификацию партработники высшего эшелона — за-
ведующие отделами, секретари горкомов, райкомов и обко-
мов, уже получившие высшее образование. И в этом пар-
тийном заповеднике кафедру истории СССР — одну из ос-
новных — было поручено возглавлять человеку беспартий-
ному, подвергавшемуся в свое время жестокой критике за
буржуазность научных взглядов, далеко не безупречному с
анкетно-биографической точки зрения (Греков был профес-

1 И.М.Разгон (1905—1986) — профессор МГУ, один из руково-
дителей Секретариата Главной редакции истории гражданской
войны, лауреат Госпремии СССР. Родной брат писателя Л.Раз-
гона. С осени 1949 г. зав. кафедрой Томского университета.
сором в Крыму при «белых»). И именно ему надлежало вос-
питывать номенклатурную верхушку в духе коммунистичес-
кой идеологии, непримиримости к малейшим отступлениям
от марксизма-ленинизма. И он председательствовал на засе-
дании, где прилюдно раздевали догола и бичевали старых
коммунистов, участников революции и гражданской войны.
Наша эпоха воистину никогда не переставала — и не пере-
стает сейчас — удивлять всех своими парадоксами.

Все же неловко было смотреть на статного, седовласого,
полного достоинства прекрасного ученого, ставшего при
жизни чуть ли не классиком, прикрывавшего своим автори-
тетом неблаговидные действа. И самому Борису Дмитриеви-
чу, думаю, было неловко вести заседание. Нет, он не опус-
тился до каких-либо персональных обвинений, избави бог.
Но сделал все, что полагалось по ритуалу — открыв заседа-
ние, призвал повышать уровень исторической науки, бо-
роться со всеми отклонениями от научности, стремиться к
глубокому и правдивому освещению исторического процес-
са и т.д. и т.п. Звучали округлые, стертые, но в той ситуа-
ции грозившие острыми шипами слова: «Наш долг ученых-
специалистов — бороться с вредными болезнями, где бы
они и как бы они ни проявлялись...

... Наш долг бороться со всякими попытками умалить
значение нашей родной истории.

... Наше собрание, несомненно, сыграет большую роль в
серьезной перестройке жизни наших научных учреждений и
послужит новым и мощным толчком в выполнении нашего
долга перед страной».

Заседание продолжалось три дня (11, 14, 16 марта). Вы-
ступавшие без устали разоблачали враждебную сущность
таких пробравшихся в историческую науку деятелей, как
О.Л.Вайнштейн, Г.АДеборин, А.М.Деборин, Л.И.Зубок, В.Лан,
И.И.Минц, И.М.Разгон, Н.Л.Рубинштейн. Наиболее актив-
ными критиками были М.П.Ким, А.Л.Сидоров, Д.А.Чугаев.
Наряду с маститыми профессорами большую ретивость вы-
казали аспиранты Академии — их выступило более 10. Не
скажу, что выступавшие проявили фантазию и изобрета-
тельность в подборе обвинений, и таковые не отличались
разнообразием. Преобладали обвинения типа «не показал»,
«не отразил», «не раскрыл».

В адрес И.М.Разгона звучали слова: «Не показывает
авангардной роли русского рабочего класса в мировом рабо-
чем движении и ведущую роль русского рабочего класса в
строительстве социалистического общества»; «отсутствует
даже постановка вопроса»; «не подчеркнуто значение»; «нет
ни одного слова»; «ничего не сказал»; «обходит молчанием»;
«не раскрывает».
Наряду с подобными вершинами критической мысли
настойчиво звучали политические квалификации. Г.А.Дебо-
рина называли «апологетом американского империализма»,
говорилось и что он «обеляет внешнюю политику США»,
«сочиняет легенду». «Апологетом американского империа-
лизма» был назван и профессор В.Лан. Проводниками, про-
поведниками буржуазного космополитизма были окрещены
историограф Н.Л.Рубинштейн и ленинградский медиевист
О.Л.Вайнштейн. Главарь космополитов Минц на заседание
предусмотрительно не явился. Несколько недель, когда кри-
тический пожар бушевал особенно яростно, он отсиживался
дома, сказавшись больным. Разгон послал записку в прези-
диум с просьбой дать ему слово. Слова он так и не получил.

Так проходило приснопамятное заседание в Академии
общественных наук. Так был положен почин борьбе с без-
родным космополитизмом в области истории. Сигнал про-
звучал — и волна народного возмущения действиями буржу-
азных перерожденцев покатилась по вузам и академическим
институтам. Всюду проходили кафедральные, факультет-
ские, институтские собрания, заседания ученых советов.

Я зашел на истфак МГУ (он располагался на ул. Герце-
на — ныне Большая Никитская — в старом доме под номе-
ром 5). Над лестницей у входа в актовый зал длинной лен-
той тянулась истфаковская стенгазета — «Историк-марк-
сист». Она была заполнена разгромными статьями и замет-
ками о космополитах — истфаковских профессорах. Несо-
мненно, это была замечательная педагогическая новация —
легко представить, как много интересного о своих лекторах,
экзаменаторах, руководителях семинаров могли почерпнуть
студенты. Если студенты по наивности кого-то из профес-
соров числили в авторитетах, то теперь они могли убедиться
в справедливости библейского наставления — «не сотвори
себе кумира».

Среди статей выделялось аналитическое произведение
под броским названием «А король-то голый». Аспирант
Алексей Сергеевич Кара-Мурза давал оценку своему науч-
ному руководителю И.Минцу. Убедительно показывалось,
что академик попросту самозванец, а как научный руково-
дитель выше двойки не тянет. Аспирантом он не руководил,
а когда руководил, то лучше бы не руководил, ибо пытался
направлять по ложному пути. Думаю, что никогда — ни до,
ни после — ни один аспирант не сравнивал публично свое-
го руководителя с голым королем. Кстати, автор — один из
руководителей факультетского партбюро, аспирант
А.С.Кара-Мурза, а также доцент Михаил Иванович Стишов
были в числе самых деятельных борцов против космополи-
тизма на истфаке. Запевалой и дирижером являлся прорек-
гор университета и зав. кафедрой истории СССР Аркадий
Лаврович Сидоров.

На истфаке заседания, посвященные борьбе с космопо-
литизмом, шли, как и в АОН три вечера — 25, 26 и 28
марта. Выступили 25 человек. Набор критических замечаний
и критикуемых был примерно тот же. Главный удар нано-
сился по «группе» Минца—Разгона, по работам Л.И.Зубока
и И.С.Звавича. Спектр критикуемых несколько расширился
ia счет университетских профессоров — А.И.Неусыхина,
В.И.Лавровского, А.Ф.Миллера и других.

Особенностью университетских бдений стало то, что там
оказалось много кающихся. Университетские профессора
рвали рубахи на груди, посыпали головы пеплом, признава-
ли ошибки, отмежевывались от тех, кто покаяться не успел,
или каялся в других местах. Среди кающихся были достой-
ные люди, хорошие ученые, великолепные преподаватели.
Больно было слушать пользовавшегося глубочайшим уваже-
нием студентов профессора А.И.Неусыхина, когда он — ма-
ленький, лысоватый — уныло бубнил об ошибках в своей
работе «Общественный строй древних германцев», призна-
вая, что попал под влияние австрийского буржуазного уче-
ного Допша и чрезмерно увлекся русской буржуазной исто-
риографией по медиевистике. Но, кажется, Александр Ио-
сифович был единственным кто, критикуя себя, не лягнул
одновременно никого из ближних своих. Другие же такой
возможности не упускали. Популярнейший из профессоров
факультета А.В.Арциховский (он вместо «к» произносил «т»,
что десятилетиями служило предметом добродушных шуток
студентов) резко критиковал недостатки собственной (из-
данной в 1939 г.) книги «Введение в археологию», но еще
более резко критиковал ленинградского археолога Равдони-
каса.

С.С.Дмитриев признавал принципиальные ошибки в
своем (совместно с М.Н.Тихомировым) учебнике по исто-
рии СССР, вышедшем в 1948 г., но не забыл покритиковать
работу Блюмина «Очерки экономической мысли в России в
первой половине XIX в.» (1940) и работу Штейна «Очерки
развития русской общественной мысли XIX—XX вв.» (1948).
«Обе эти книги, — сказал он, — пронизаны космополитиз-
мом и низкопоклонством».

Е.А.Косминский сурово осудил ошибки учебника по ис-
тории средних веков, выпущенного под его редакцией, но
критиковал профессоров собственной кафедры Неусыхина,
Лавровского, Коган-Бернштейн.

Е.Н.Городецкий критиковал ошибки в своих лекциях,
но главное внимание он сосредоточил на критике И.Минца,
отмежевываясь от его группы. Он каялся, что, критикуя
Минца за бездеятельность, не вскрыл его порочных взгля-
дов, не показал ущерба, нанесенного Минцем советской не
торической науке.

Я, разумеется, не был на всех собраниях и заседаниях,
посвященных проблеме, налетевшей как вихрь, — борьбе i
космополитизмом. Но можно утверждать, не колеблясь, что
атмосфера всюду была примерно одинаковой. Об этом
более чем убедительно свидетельствуют опубликованные от-
четы. Они рисуют картину поразительных по форме и по
содержанию университетско-академических заседаний. Ка-
залось, что с цепи спущены мрачные волкодавы догматиз-
ма, заливистые дворняги демагогии, быстрые борзые карье
ризма, брыластые бульдоги черносотенства, хорошо натре-
нированные легавые юдофобии.

Дабы меня не упрекнули в односторонности, преувели-
чениях, я перескажу, цитируя, несколько журнальных отче-
тов. Кстати, по практически единственному тогда истори-
ческому журналу «Вопросы истории» видно, с какой потря-
сающей быстротой и радикальностью изменилась весной
1949 г. обстановка в исторической науке.

Вот первый номер за 1949 г. Он обычен, содержит бла-
годушные комплиментарные пассажи в адрес целой когорты
советских историков.

Второго номера читатели ожидали долго. Он, февраль-
ский, подписан к печати только в июне. За это время сам
журнал получил серьезный нагоняй. 21 апреля 1949 г. зна-
меносец борьбы за идейную чистоту — газета «Культура и
жизнь» опубликовала статью «За высокий идейно-научный
уровень». Журнал «Вопросы истории» был обвинен в том,
что не ведет решительной борьбы с проявлениями буржуаз-
ной идеологии.

За всем этим стоял аппарат соответствующего отдела
ЦК ВКП(б). За весну 1949 г., за время от первого до второ-
го номера «Вопросы истории» разительно изменились. Был
существенно пересмотрен состав редколлегии1. Передовая
второго номера признавала грубой политической ошибкой
редакции опубликование в номере первом статьи Минца
«Ленин и развитие советской исторической науки», «в кото-
рой совершенно обойдены вопросы борьбы с безродным
космополитизмом»1 2. Передовая давала «теоретическое обо-
снование» необходимости борьбы с безродным буржуазным

1 Из редколлегии были выведены В.П.Волгин, Е.Н.Городец-
кий, Е.А.Косминский, И.И.Минц, А.М.Панкратова, М.НТихо-
миров, В.М.Хвостов. Остались только гл. редактор АД.Удаль-
цов, Б.Д.Греков, Н.М.Дружинин, А.Л.Сидоров. Были введены
В.А.Андреев, И.И.Беглов, И.М.Волков, А.И.Ковалевский,
М.Д.Каммари, С.Ф.Найда, Б.К.Рубцов.

2 См.: Вопросы истории. 1949. № 2. С. 6.
космополитизмом, перечисляла все те же фамилии Минца,
Разгона, Рубинштейна, Зубока и др. и признавала много-
численные ошибки самого журнала, который «перестал
(>ыть боевым органом марксистско-ленинской исторической
пауки»1. В этом же номере были опубликованы отчеты о за-
седаниях в АОН и на истфаке МГУ.

Задержка с выходом второго номера легко объяснима —
сменилась редколлегия, надо было подготовить покаянную
передовую — но и третий, мартовский, номер вышел только
и июле. Эту задержку объяснить уже труднее.

Правда, номер открывался статьей М.Кима «Вопросы
создания и развития социалистического государства в трудах
И. В. Стал ина», а в статье было более 60 цитат великого
иождя, не считая раскавыченных. Не исключено, что выход
журнала задержался из-за проверки этих цитат — работы
ответственной и кропотливой. Но все же, думаю, дело в
другом — в желании отработать отчеты о новых антикосмо-
политических заседаниях.

Эти хроникальные, подписанные неведомыми инициа-
лами заметки о проходивших в конце марта и начале апреля
и длившихся по нескольку дней заседаниях ученых Советов
Института истории и Тихоокеанского института многого
стоят. Вместе с отчетами, опубликованными в № 2, они
дают отчетливую картину происходившего. Эта картина со-
впадает с моими воспоминаниями. Вот несколько цитат.
«Группа акад. И.И.Минца и его ученика проф. И.М.Разго-
на, претенциозно выдававших себя за основоположников
изучения истории советского общества, нанесла большой
ущерб развитию советской исторической науки». Что делали
члены этой группки? «Не раскрывали», «не обобщали», «до-
пускали антипатриотические ошибки», «монополизирова-
ли», «сорвали выпуск» Истории гражданской войны и учеб-
ника по истории СССР, «нанесли ущерб делу воспитания
нашей молодежи в духе советского патриотизма»1 2. «Как по-
казал в своем выступлении проф. АЛ. Сидоров, акад.
И.И.Минц в качестве ученика М.Н.Покровского еще в 1928 г.
культивировал преклонение перед немецкой историогра-
фией»3. А.М.Панкратова, Э.Б.Генкина в своих выступлениях
признали, что коммунисты-историки советского общества
не проявили должной большевистской принципиальности и
своевременно не повели борьбы с буржуазно-космополити-
ческими ошибками группы Минца. «Потерял партийную
бдительность» и коллектив сектора новейшей истории Ин-
ститута истории АН СССР, которым руководил акад.

1 Вопросы истории. 1949. № 2. С. И.

2 Вопросы истории. 1949. № 3. С. 152.

3 Там же.
А.М.Деборин. «Сектор уклонился от разоблачения пороч-
ных, антипатриотических работ В.Лана, И.Звавича». «Зат-
хлая атмосфера способствовала протаскиванию в печать по-
рочных работ». Среди них — книга Л.И.Зубока «Империа-
листическая политика США в странах Карибского бассей-
на», «в которой автор приукрашивает политику американ-
ского империализма...»

Один за другим выступают ученые — В.Т.Пашуто,
КН.Сербина, АЛ. Нарочницкий, АС.Ерусалимский, АД.Удаль-
цов, В.И.Шунков, А.П.Кучкин, Р.М.Рйимов, САОванесян, ГАЛи-
совский, А.С.Нифонтов, А.В.Сухомлин. Ширится перечень
критикуемых. Коренные недостатки в секторе новой исто-
рии (руководитель проф. С.Д.Сказкин). «Здесь не были вы-
явлены грубые извращения в работах проф. Ф.Нотовича».
«Антинаучная, нигилистическая» книга Н.Л.Рубинштейна
«Русская историография». Низкопоклонство перед зарубеж-
ными «авторитетами» в работах А.И.Андреева и С.А.Фейги-
ной, помещенных в сборнике «Петр Великий». «Руководи-
тель сектора член-корр. С.В.Бахрушин... обошел молчани-
ем... недостатки». Ошибки в работах проф. К.В.Базилевича.
Буржуазно-космополитические ошибки в работе ленинград-
ского проф. ОЛ.Вайнштейна «Историография средних веков»;
«грубые допшианские ошибки проф. Неусыхина», «тенден-
ции смазать значение советской медиевистики в работах
Б.Т.Горянова, В.М.Лавровского, акад. ЕАКосминского». «Се-
рьезные объективистские ошибки, допущенные М.Н.Тихоми-
ровым, С.В.Юшковым, С.СДмитриевым, ЕАКосминским»1.
Члены группки Минца Б.Г.Верховень, О.А.Шекун, Е.Н.Го-
родецкий, примкнувшие к ним А.П.Шелюбский и А.М.Гу-
ревич. Сползание на позиции социал-реформизма в работе
З.К.Эггерт. Откровенная проповедь буржуазно-космополити-
ческих взглядов проф. С.Я.Лурье.

В Тихоокеанском институте докладчик чл.-корр. АН
СССР Е.М.Жуков говорил, что проф. А.Ф.Миллер в книгах
по истории Турции «отошел от марксистско-ленинских по-
зиций», в частности пытался доказать, что Мустафа Кемаль
«был именно отцом народа — «ататюрком» в самом прямом
значении этого слова»1 2.

И опять обвинения — звонкие, острые, ярлычные. При-
мер буржуазно-космополитических влияний в советском
востоковедении — статья чл.-корр. Е.Э.Бертельса «Литерату-
ра на персидском языке в Средней Азии». Книга акад.
С.А. Козина «Эпос монгольских народов» — «националисти-
ческое извращение истории в духе панмонголизма». Акаде-

1 Вопросы истории. 1949. № 3. С. 153, 154.

2 Там же. С. 156.
мик В.М.Алексеев «до настоящего времени остается на по-
зициях типичной буржуазной ориенталистики»1.

Новые ораторы — Б.К.Рубцов, А.М.Дьяков, В.Б.Луцкий,
Л.И.Климович, А.Т.Якимов, Ф.И.Шабшина, Г.П.Топеха —
оттачивали свое красноречие. Назывались все новые имена,
новые книги — «порочные», «буржуазно-космополитичес-
кие», «объективистские». Формулировки Б.Н.Заходера ква-
лифицируются, «как близкие к концепции панарабизма, па-
нисламизма». Работа «проф. Х.Эйдуса не обладает достаточ-
ной научной принципиальностью, идейностью, большевист-
ской партийностью».

Иные из обвинителей сами оказывались под огнем кри-
тики. А.Л.Нарочницкий в конце марта критикует ненор-
мальную обстановку в секторе новейшей истории Института
истории, объективистские ошибки в книгах проф. С.Б.Кана
«Два восстания силезских ткачей» и «Революция 1848 года в
Германии»1 2. А в начале апреля Е.М.Жуков громит рукопись
книги «Международные отношения на Дальнем Востоке», в
которой вместе с Г.Н.Войтинским, А.Л.Гальпериным,
А.А.Губером, Л.И.Зубоком принимал участие и сам А.Л.На-
рочницкий3. А.С.Ерусалимский, обрушившийся в МГУ на
Зубока и Звавича, был сам раскритикован в АОН.

И.М.Майский не жалеет слов, чтобы показать, что в
секторе новейшей истории обстановка способствует «про-
таскиванию в печать порочных работ». А через несколько
дней в Тихоокеанском институте обстоятельно, со вкусом
разбирают «порочную книгу И.М.Майского "Современная
Монголия"»4.

К концу апреля 1949 г. волна разгромно-разоблачитель-
ных ученых советов и заседаний пошла на убыль. На фа-
культетах и в институтах лихорадочное состояние мало-по-
малу прекратилось, напряженность, возбужденность ослабли.

Несколько «разоблаченных космополитов» были переве-
дены на работу в отдаленные города страны: Разгон — в
Томск, Гуревич, Звавич — в Среднюю Азию, кое-кто (Ше-
любский) — уволен. Минц, освобожденный от руководства
Секретариатом Главной Редакции Истории гражданской
войны и других должностей, был определен зав. кафедрой в
Московском пединституте им. Ленина.

Столь резко проявившееся в начале 1949 г. ужесточение
общего курса партийного руководства на пресечение всяко-
го вольнодумства в исторической науке сохранилось в пол-
ной мере.

1 Вопросы истории. 1949. № 3. С. 157.

2 См.: Там же. С. 153.

3 См.: Там же. С. 155.

4 См.: Там же. С. 153, 158.
Критические задачи были весьма широки и более чем
остры. Они были сформулированы в передовой третьего но-
мера «Вопросов истории». В ней говорилось: «Развертывая
борьбу против гнусной идеологии буржуазного космополи-
тизма и ее проявлений в исторической науке, нельзя в то
же время ни на йоту ослаблять борьбы против всех других
видов буржуазного национализма, против социал-рефор-
мистской и буржуазно-либеральной историографии...»1

И в дальнейшем «Вопросы истории» продолжали печа-
тать мрачные статьи, в которых ученые призывались «про-
водить решительную борьбу со всеми враждебными совет-
ской науке теориями, с проявлениями буржуазного объекти-
визма и космополитизма»1 2, и зубодробительные рецензии,
заполненные выражениями вроде: «излюбленный прием
безродных космополитов»3, «сползание на позиции буржуаз-
ной историографии»4, «написанные с чуждых историку-
марксисту позиций», «пресмыкательство перед заграни-
цей»5; эпитетами типа: «порочные», «антипатриотичные»;
глаголами: «принижает», «извращает», «замалчивает», «умал-
чивая умаляет», «фальсифицирует», «замазывает», «скатыва-
ется», «обходит».

Такова забытая страница нашей историографии. На про-
тяжении не одного десятилетия молчали учебники. Молчали
раскритикованные критики и поэты. Молчали мемуаристы.
Пятый том труда «История исторической науки», посвя-
щенный этому периоду, претерпел немало мучений на пути
к выходу в свет. Когда же он, наконец, вышел (1985), в
этом специальном историографическом труде о событиях в
исторической науке в 1949 г. читатель не найдет ни одного
слова!6

Первым нарушил заговор молчания вышедший в 1984 г.
коллективный труд «Историческая наука в Московском
университете». С радующей сердце элегантностью изложе-
ния, четкостью мысли и тонкой принципиальностью там
сказано: «В 1949 г. изучение и преподавание истории совет-

1 Вопросы истории. 1949. № 3. С. 13.

2 См.: Там же. № 6. С. 100.

3 Там же. С. 111.

4 Там же. № 5. С. 128.

5 Там же. № 6. С. 116.

6 Литературные критики, видимо, боялись простого упомина-
ния о происходившем. К примеру, статья В.Соколова о творчес-
ком пути А.Борщаговского, предпосланная двухтомнику его из-
бранных сочинений, совершенно обходит вопрос о трагическом
для автора 1949 г. Есть лишь туманная до необычайности фраза,
что «с 1949 года Борщаговский не выступает в роли театрально-
го критика...»
ского общества в МГУ вновь привлекло к себе большое
внимание факультетского коллектива и более широких кру-
гов университетской и столичной общественности в связи с
обсуждением стоявших перед советскими историками задач
но повышению роли исторических знаний в формировании
научного мировоззрения и необходимостью усиления борь-
бы против проявлений чуждой социализму идеологии. В
центр обсуждения были поставлены ошибки, имевшие
место в работе отдельных историков, в том числе профессо-
ров и преподавателей исторического факультета МГУ. В
марте — апреле 1949 г. некоторые из них были освобожде-
ны от преподавания в университете и переведены на работу
в другие вузы и научные учреждения страны»1. Совсем не-
трудно ответить, почему, спустя годы, о событиях 49-го года
но-прежнему умалчивали, или витиевато, но неразумно из-
ворачивались, как в вышеприведенной цитате.

Космополитическая кампания была слишком постыдна
даже для тех времен. Уж больно грубо было сработано. Не
думаю, что руководители идеологического фронта обладали
высокоразвитым чувством стыда, но элементарный разум
подталкивал к фигуре умолчания. Вообще, можно подме-
тить в пропагандистских кампаниях определенную законо-
мерность: прокрутив пластинку, ее снимают — дело сдела-
но, можно не повторяться. Пластинка снята, но мелодия
еще долго носится в воздухе. Раскритиковали в 1946 г. Зо-
щенко и Ахматову, определенное время за ними сохраня-
лась соответствующая характеристика, но о том, за что их
критиковали, уже не вспоминалось. И что вспоминать —
каждый перечитавший «Приключения обезьяны» мог убе-
диться в полной безобидности этого произведения. Раскри-
тиковали Пастернака, и он долго ходил в отверженных. Но
суть самой истории с «Доктором Живаго» и Нобелевской
премией оказалась отодвинутой в тень. Фитиль сгорел, вы-
полнил свою функцию, взрыв состоялся, запах гари долго
стоял в воздухе. Так и в истории с космополитами. Обвине-
ния прозвучали и — умолкли. Но инерционная сила про-
должала долго отражаться на репутации раскритикованных
и на сознании видевших, слушавших, читавших.

Второй причиной длительного молчания была много-
численность персонажей. Слишком много людей было во-
влечено в водоворот. Слишком многим участникам не хоте-
лось бы вспоминать о своих выступлениях. А среди участ-
ников было предостаточно начальников, которые могли
влиять на публикацию или не публикацию материалов о
1949 г. Потенциальные авторы это хорошо понимали.

1 Историческая наука в Московском университете / Под ред.
акад. Ю.Кукушкина. М., 1984. С. 49.
Идеологическая раскрутка весны 1949 г., история кото-
рой кем-то в самом деле позабыта, кем-то сознательно за-
двинута в самый дальний угол, вызывает немало вопросов.
И самый главный: кому было это нужно? Кто запустил
опасную шутиху, именуемую «борьбой с буржуазным космо-
политизмом» и озарившую общественный небосклон страны
мрачным светом?

Многих уже тогда удивляла, озадачивала кажущаяся бес-
смысленность происходившего. Можно понять ожесточен-
ность идейных схваток двадцатых годов, когда неистовые
ревнители марксизма нападали на адептов старой науки.
Споры (хотя к ним, как это часто бывает, примешивались и
личные мотивы) носили идейный характер. Революционеры
тех лет искренне видели свой священный долг в ниспровер-
жении дореволюционной историографии и «разоблачении»
уцелевших представителей старой буржуазной профессуры.

Можно понять остроту борьбы и с историками эсеро-
меньшевистского и троцкистского направлений. Политичес-
кая подоплека была очевидна — нападали на историков,
метили в политических противников.

Но в 1949 г. громили безусловно «своих» — людей, в по-
давляющем большинстве никогда не состоявших ни в каких
оппозициях, всегда выступавших «за генеральную линию»,
большинство которых достойно проявило себя в недавно
отгремевшей войне. Они делом доказали свой патриотизм,
преданность Родине, утвердившемуся в ней политическому
строю. Одни были на фронте офицерами, политработника-
ми, другие писали статьи, брошюры, разоблачавшие фа-
шизм и прославлявшие героическую историю социалисти-
ческого отечества, выступали с докладами и лекциями в во-
инских частях, на заводах и в колхозах. Почти все они
внесли свою лепту в возвеличение Сталина и не давали ему
никаких поводов сомневаться в своей искренности.

Вновь и вновь прокручивая в памяти кадры, запечатлев-
шие обстановку тех лет, я прихожу к выводу о многообра-
зии негативного воздействия сталинской диктатуры на нашу
жизнь, на ее различные сферы, в том числе научную. Не
сомневаюсь, что антикосмополитическая кампания в исто-
рической науке (а аналогичные кампании проходили у пра-
воведов, философов, филологов, экономистов — т.е. у всех
обществоведов) была частью общей линии Сталина на
ужесточение контроля над наукой.

Космополитическая эпопея последовала непосредствен-
но за печально знаменитой сессией ВАСХНИЛ в августе
1948 г. Отличие лишь в том, что в биологии был лидер —
Лысенко. Здесь были только исполнители разных рангов.
Лидера историки не вырастили.
Вспомним и то, что Сталин с 1946 г. до конца своих
дней наложил вето на выборы в Академию Наук — они
попреки всем правилам Устава не проводились 7 лет.

Атмосфера запугивания, страха, подозрительности, не-
терпимости, наклеивания ярлыков в среде общественных
наук — усилилась. Видимо, этого и добивался Сталин, в
этом состояло назначение антикосмополитической кампа-
нии. Нельзя не согласиться с А.Борщаговским, который
связывает эту кампанию (как и другие подобные после-
военные мероприятия) с физическим закатом Сталина,
когда власть вождя «вступила в последний, закатный ...
этап. Здравому смыслу в такие периоды нет места»1.

Прав А.Борщаговский и констатируя воздействие
«осени вождя» на моральное состояние общества. Времена
заката, пишет он, «отмечены моральным распадом, выхо-
дом наружу нечистых страстей». «...Шли разрушение нрав-
ственности, удушение совести; дискредитация понятий
чести и порядочности выдавалась за идейную патриотичес-
кую закалку общества»1 2.

Да, разительные факты, которые я приводил выше, го-
ворят вполне определенно: весна 1949 г. знаменательна тем,
что культивировались, насаждались, поощрялись низмен-
ные черты, подлость, трусость. Гражданское мужество блис-
тательно отсутствовало. Аспиранты бесстыдно поносили
своих научных руководителей, отрекались от своих учите-
лей, седовласые профессора безжалостно топтали коллег, с
которыми проработали бок о бок не один десяток лет. Без-
нравственность происходившего заключалась в том, что
для большинства была очевидна надуманность и бездока-
зательность обвинений. Критика носила заведомо лживый,
неубедительный характер. Она была демагогической по
своей сути. Побуждения хулителей в основе были амо-
ральными.

Такая обстановка действовала растлевающе на участни-
ков шоу — активных и пассивных, особенно на молодежь.

Все это привело к снижению морального уровня, ухуд-
шению климата в научных коллективах. Тенденции, заро-
дившиеся еще в ЗО-е годы, получили дальнейшее развитие
и закрепление, более уродливое и неприглядное выражение.
Нормальные дискуссии стали практически невозможны.
Писать стало все труднее и опаснее. Кризис общественных
наук углубился. Сейчас мы с грустью констатируем падение
престижа общественных наук, в том числе исторической.
Чтобы преодолеть отставание и двинуться вперед, надо воз-

1 Борщаговский А. Записки баловня судьбы. М., 1991. С. 219.

2 Там же. С. 221, 106-107.
родить атмосферу доверия, взаимоуважения, самостоятель-
ности науки, творческого ее характера. Этого не добиться,
если мы не выясним, с чего начиналось унижение общест-
венных наук, каким путем достигалось, в чем выражалось.
Наше нынешнее состояние — прямой результат, прямое
следствие предпринимавшихся на протяжении долгих лет
усилий в соответствующем направлении. Зубы дракона вы-
севались долго, они дали уже не один урожай. Но никто
не ожидал, что нынешние всходы будут так ужасны.

Наивно и глупо было бы рассматривать события 1949 г.
как недоразумение, случайность. Но одновременно нельзя
явления этого года оценивать как тогдашнюю норму науч-
ной жизни. Было все — и в этом сложность, противоречи-
вость эпохи. Создавались глубокие исследования, шли нор-
мальные научные споры (разумеется, в рамках марксистско-
ленинской теории). В отношениях между научными сотруд-
никами, преподавателями в большинстве коллективов пре-
обладали доброжелательность, уважительность. Сохранялась
эстафетная палочка передачи профессионального — иссле-
довательского и педагогического — мастерства. В НИИ и
вузах Москвы и Ленинграда получали научную закалку
сотни аспирантов и докторантов из всех республик СССР.
Стали выходить новые журналы (с 1957 г. — «История
СССР», «Новая и новейшая история», «Вопросы истории
КПСС»),

В то же время все последующие за сорок девятым годы
сохранялась жесткая система, не позволявшая ученым забы-
вать о необходимости неуклонно следовать марксистско-ле-
нинскому учению. Чиновники из ЦК ВКП(б), горкома и
райкомов контролировали деятельность научных институток
и вузов. Время от времени проводились проработки по по-
воду действительных или мнимых ошибок (вспомним хотя
бы постановление ЦК о журнале «Вопросы истории» к
марте 1957 г.1 или «страсти по Шульгину» в апреле 1967 г.)1 2.
Из сложного и противоречивого смешения тогдашних жиз-
ненных реалий вытекает не менее противоречивая мысль:
события весны 1949 г. не были случайностью, но и не яв-
лялись нормой.

Это была кампания, в ходе которой в концентрирован-
ной, уродливой, извращенной форме проявились все отри-
цательные стороны сталинского воздействия, но которая
одновременно нарушила негласные «правила игры», сло-
жившиеся нормы взаимоотношений между «инстанциями»
и научной интеллигенцией.

1 См.: Справочник партийного работника. 1957. С. 381—382.

2 См. соответствующий раздел, с. 347—359.
Многие представители различных руководящих звеньев
понимали вред, наносимый самой системе. Не раз инструк-
торы из ЦК даже при официальных разговорах (конечно,
очень осторожных) о неоправданной и необоснованной рез-
кости тех или иных персональных выводов, неопределенно
покачивая головой, многозначительно показывали в пото-
лок. В переводе с языка жестов это означало: да, конечно,
решение не слишком разумно, но такова воля начальства. В
доверительных же разговорах неодобрение действиями «на-
чальства» высказывалось вполне определенно. В этом смыс-
ле интересен вывод А.Борщаговского о том, что весной
1949 г. К.Симонов хотел «цивилизовать» происходившее
тогда в области идеологии, но ему это не удалось1.

Сила любой системы в том, что она вынуждает все пер-
соны, систему составляющие, действовать согласно, без ко-
лебаний и возражений. Человек, входящий в систему, может
иметь свое суждение, но он должен держать его при себе, и
неукоснительно выполнять предписанное свыше, несмотря
на внутреннее несогласие. И те же инструкторы со Старой
площади, покачивавшие умными головами и вроде осуждав-
шие, показывающие пальцем в потолок и допускавшие
крепкие выражения в доверительных беседах, были ревност-
ными исполнителями неправедных указаний. Палец, уст-
ремленный к потолку, оставался не более, чем кукишем в
кармане.

Характеристика событий 1949 г. мне представляется
однозначно резко негативной. А.Борщаговский не жалеет
слов, чтобы осудить содеянное тогда. Он называет происхо-
дившее «безумием», «истерикой», «бредом», «параноическим
приступом»1 2, «разнузданной кампанией», «разбоем и палаче-
ством»3, статью в «Правде» 28 января — «бредом, наважде-
нием»4. В другой книге он называет 1949 г. «лютым»5. В этих
оценках бросается в глаза биографически понятный и есте-
ственный для автора чрезмерный эмоциональный окрас. Но,
повторюсь, я убежден, что оценка событий 1949 г. не может
быть иной, кроме как резко отрицательной. Убежден, что
1949 г. в истории отечества не будет забыт, как и 1937-й.

Прошло без малого пять десятилетий. Это огромный
временной пласт. Сравним с прошлым — ведь это период,
почти равный времени от Отечественной войны 1812 г. до
Крымской войны и меньший, чем время от восстания де-
кабристов до освобождения крестьян. Немного осталось в

1 См.: Борщаговский А. Записки баловня судьбы. С. 224.

2 Там же. С. 74.

3 Там же. С. 224, 249.

4 Там же. С. 80.

5 Борщаговский А. Обвиняется кровь. М., 1984. С. 386.
живых участников тех баталий — обвинителей и обвиняе-
мых. За минувшие годы удивительные превратности встре-
чались на их пути. Многие из тех, кто тогда обвинялся во
всех грехах, написали прекрасные книги, выпрямились во
весь рост, получили ордена, золотые звезды и лауреатские
знаки. Большинство тогдашних хулителей прошли свой
жизненный путь, занимая высокие посты, получая звания и
награды. Часть их и ныне, пребывая в полном почете, дока-
зывает нечто противоположное тому, что доказывала в со-
ветское время.

События 1949 г. были отражением падения нравов, по-
ощряемого властями. Ныне мы видим еще большее «по-
вреждение нравов», большую аморальность, распад простых,
конкретных, ясных моральных истин во имя абстрактно по-
нимаемых «общечеловеческих ценностей». И в политике, и
в науке стало массовым отречение от своих взглядов — не
просто отречение, а сладострастное топтание старых свя-
тынь.

Говорят, что наше нынешнее состояние — результат,
следствие того скверного, что было в тридцатые, сороковые
и им подобные годы. Думаю, что и тогда, и теперь прояв-
лялись худшие свойства человеческой натуры. Конечно,
бытие определяет сознание. Но нет прямой, непосредствен-
ной связи между этими категориями. Современный, циви-
лизованный человек, оказавшись в пещере, не должен пре-
вращаться по своему сознанию в троглодита. «Квартирный
вопрос», по меткому выражению Воланда, портит людей,
но, по его же констатации, люди по-прежнему как люди,
обыкновенные люди*. Но у них не меньше и качеств дур-
ных, выявлявшихся в квартирном и ему подобных вопросах.
Как важно, чтобы эти качества — злоба, продажность, за-
висть, эгоизм, готовность сподличать во имя собственного
блага — не поощрялись обществом, а порицались. Когда же
власть предержащая при согласии общества сама развязыва-
ет худшие инстинкты, возводит их во благо, награждает их
носителей, это ведет к разложению самого общества. Мы
снова сеем зубы дракона. Урожай будет ужасен.

Нет, не стоит забывать уроки сорок девятого года.

1996 г.

1 Булгаков М. Мастер и Маргарита. М., 1988. С. 125.
Похороны Сталина: взгляд с ночной улицы

Первая декада марта 1953 г. вошла в память народную
прочно, навсегда. В грядущих десятилетиях она будет обрас-
тать легендами и научными статьями, подпитываться неиз-
вестными пока документами, расцвечиваться в кинофиль-
мах, романах, поэмах. Объяснение значимости тех дней не
требует интеллектуального напряжения, ибо лежит на по-
верхности.

Сам факт ухода человека, который на протяжении более
трети века был у кормила власти, а в течение четверти века
являлся ничем и никем не ограниченным правителем ги-
гантской страны, который осуществил невиданные преобра-
зования во всех сферах бытия, провел неслыханные репрес-
сии против собственного народа, физически уничтожив
сотни тысяч граждан, был возвеличен при жизни официаль-
ной пропагандой как мудрейший и гениальнейший деятель
всех времен и народов, и признан после смерти демократи-
ческой печатью гнусным палачом — означал исторический
рубеж огромной важности.

Но кроме неоспоримо-масштабного значения физичес-
кой смерти, означавшей конец сталинской диктатуры, есть
еще одно обстоятельство, делающее март 1953 г. столь па-
мятным и знаменательным. Это — гибель сотен людей во
время прощания с вождем в результате смертоубийственной
давки, обусловленной многими причинами. Поразительное
скопление народа, губительный хаос, неожиданно обнару-
жившиеся расхлябанность, растерянность партийно-совет-
ской машины, массовость смертей и травм — все это было
производным от смерти генералиссимуса. Но сопровождав-
шееся ужасными эксцессами предпохоронное прощание
перестало быть сопутствующим, а превратилось в самосто-
ятельное событие, стало общественно-политическим явле-
нием.

Историческая ассоциация — с московской Ходынкой —
напрашивается сама собой. Нас волнует не сама коронация
Николая Второго. Много государей вступало на престол, и
коронация — ритуал традиционный, пышный, обязатель-
ный, но исторически не знаменательный. Коронация не ин-
тересна для подлинной истории, не памятна народу, она
привлекает лишь придворных историографов. Но нас волну-
ет, нам памятно 18 мая 1896 г., памятна Ходынка — гибель
более 2 тыс. человек в возникшей при одном из коронаци-
онных мероприятий давке*. Тогда формально церемониал,
возложение императорской короны на главу нового само-
державна, его легитимизация считались событием главным,

* См.: История Москвы. Т. 5. М., 1955. С. 78.
а случившееся на Ходынском поле — сопутствующим. Для
истории Ходынка вышла на авансцену, а рутинная храмовая
торжественность коронационно-процедурного действа оста-
лась на задворках. Оформление царствования нового импе-
ратора заслуживает в учебниках и монографиях не более
одной строчки: «В 1896 г. на престол вступил Николай Вто-
рой». А Ходынка, ее отзвуки не формально, а по сути стали
общественным явлением, достойным изучения и описания.
Ходынка уже тогда вызвала не только ужас, горечь, негодо-
вание, но превратившись в имя нарицательное, наводила на
раздумья и пророчества. «Кто начал царствовать — Ходын-
кой, тот кончит — встав на эшафот»1, — написал через де-
сяток лет К.Бальмонт.

С годами Ходынка, как самостоятельное историческое
событие, вошло в анналы истории, и поныне волнует, вы-
зывает ассоциации и сравнения, затрагивает души отзвука-
ми далекой боли и страданий.

Так и события, связанные со смертью и похоронами
Сталина, отодвинутые от нас более чем четырьмя десятиле-
тиями, привлекают и будут привлекать наше внимание, вы-
зывая самые разнообразные чувства, будя воспоминания у
стариков, вызывая удивление молодых, наводя нас всех на
невеселые мысли о судьбах народа. Но отвлечемся от общих
рассуждений. В данном случае я выступаю не как историк,
а как мемуарист. Хочу лишь рассказать о том немногом, что
я видел в те дни, о запомнившихся штрихах, деталях, чер-
точках, которые помогут воссоздать правдивую картину не-
скольких ночей и дней, предшествовавших торжественно-
траурному похоронному апогею на Красной площади. Это —
взгляд рядового москвича с ночной улицы, на которую его
занесло неутолимое стремление приобщиться к великому
таинству движения истории.

Сталин, как сообщалось в официальном коммюнике,
умер 5 марта 1953 г. в 21 час 50 мин. Не буду касаться
многочисленных версий о времени и обстоятельствах его
смерти, появившихся в конце 80-х и начале 90-х годов1 2.
Повторю, что перед читателем сугубо личные воспомина-

1 Бальмонт К. Избранное. М., 1980. С. 241.

2 Известно, в частности, что заседание Пленума ЦК КПСС,
Совмина, Президиума Верховного Совета, принявшее ряд реше-
ний, связанных со смертью Сталина, закончилось 5 марта в 20 час.
40 мин., т.е. за час с лишним до того, как произошла официаль-
но объявленная кончина (Известия ЦК КПСС. 1991. № 1.
С. 160).
ния. Нет нужды доказывать, что восприятие прозвучавшего
в будничный мартовский день сообщения было различным
у партгосаппаратчика и колхозной доярки, жителя столицы
и узника Магадана, офицера охраны и охраняемого зека.
Бесспорно, множество людей после 5 марта ликовали, счи-
тали, что час возмездия пробил, еще больше — искренне
горевали, полагая, что страна понесла великую потерю. В
любом случае большинство понимало, ощущало неизбеж-
ность крутых поворотов в судьбах страны и личных судьбах.
Но разнообразнейший спектр различных чувств, суждений,
мыслей, раздумий не высвечивался открыто, не выходил за
пределы семейного или узкого дружески-доверительного
круга. После 1987 г. появилось немало ставших отважными
граждан, утверждающих в разного рода публикациях и теле-
радиопрограммах будто они в те достопамятные мартовские
дни чуть ли не принародно проклинали тирана, деспота,
убийцу, клеймили диктатуру пролетариата и приветствовали
зарю свободы. Думаю, что полезны, интересны не поздние
лихие придумки, а свидетельства, безыскусно передающие
обстановку, настроение, высказывания тех дней так, как
они виделись тогда разным людям.

Все, что я видел и слышал от знакомых, родных, сослу-
живцев, соседей, случайных собеседников — все это, различ-
ное по эмоциональной окраске и форме выражения, было
единым, однозначным в общем и главном. Это главное
может быть охарактеризовано одним словом: потрясение.

Мои мать и жена, имевшие серьезные основания нена-
видеть Сталина, рыдали навзрыд. В широкий гостиничного
типа коридор нашего этажа с десятками комнат, в простор-
ную кухню выходили заплаканные люди. Не умолкал теле-
фон — звонили друзья, знакомые — велика была потреб-
ность высказаться, поделиться своими чувствами.

В Институте истории, где я тогда работал и куда я при-
шел, движимый жгучей потребностью общения, собрались
почти все сотрудники (обычно основная масса сотрудников
приходила только два раза в неделю, в так называемые при-
сутственные дни).

Говорили об одном. Некоторые молчали, думая — я не
сомневаюсь — об одном. Многие плакали — об одном.

Что бы ни писалось и ни говорилось в последующие
годы, для меня представляется несомненным: подавляющее
большинство граждан, потрясенные смертью, были искрен-
ни, выражая свою взволнованность, свою скорбь. Быть
может, это один из самых серьезных феноменов нашей ис-
тории.

Парадоксальность происходившего подметил знамени-
тый американский журналист Гаррисон Солсбери, очутив-
шийся на Красной площади ранним утром 6 марта, когда
центр города еще не попал в кольцо солдатско-милицейских
оцеплений: «Я присоединился к толпе и испытал странные
ощущения. Сталин мертв всего несколько часов, а люди уже
собираются по своей собственной воле — без приказов, без
агитпропа. Они стояли молча, тяжело, никто не разговаривал —
ждали. То там, то здесь вдруг всплакнет какая-нибудь старая
крестьянка — привычный символ скорби».

Стоя в толпе, Г.Солсбери пытался понять настроения
толпы. Он пришел тогда (а, вероятнее, позже) к выводу, что
люди не сразу осознали факт смерти Сталина, факт его от-
сутствия в их жизни. «Это был истинный тиран, и даже в
своей смерти он все еще держал людей гранитной хваткой
своего кулака»1.

Г.Солсбери, вероятно, недалек от истины. Однако его
объяснение слишком общо, и о причинах происходившего
следует поговорить обстоятельней.

Прежде всего, попробую ответить на вопрос, почему так
велико было именно потрясение, почему оно уподобилось
землятрясению, цунами, извержению вулкана.

Нет ничего необычного и неожиданного в смерти чело-
века, перевалившего за семьдесят. Наш разум, основанный
на опыте всех поколений, давным-давно отбросил мысль о
бессмертии. Охотно соглашаясь на веру в загробную жизнь,
на перевоплощение, переселение душ и т.д., человек твердо
усвоил, что все люди смертны. Следовательно, ни один
гражданин, даже дошедший в преданности Сталину до без-
умия, не мог всерьез думать о бессмертии Сталина. «Идеи
Сталина бессмертны, Сталин, как символ наших великих
побед, — бессмертен». Сталин, как человек, — увы ...

В то же время Сталин был настолько возвеличен, что
это переходило практически в обожествление, и потому воз-
можность его ухода из нашего бренного мира отодвигалась
за грани реального. Вождь, превращенный в бого-человека,
жизнь которого, с одной стороны, представлялась кристаль-
но светлой, величественно радужной, а с другой — таинст-
венно-непонятной, обретал в массовом сознании некий
мистический ореол. Не забудем, что личная жизнь вождей,
их здоровье, их болезни были тайной за семью печатями.
Для новых поколений все это может показаться диким, не-
лепым, но история таит много загадок. Видимо, есть осо-
бенности массового сознания и доселе изученные плохо.
Особенности, иррациональные, трудно постижимые, трудно
объяснимые. Возвеличение, обожествление Сталина доходи-
ло до абсурда, принимало формы, способные оттолкнуть

1 Солсбери Г. Возмутитель спокойствия. Мемуары иностран-
ного корреспондента. Лондон, 1989. Цит. по: За рубежом. 1990.
№ 37. С. 18.
всякого разумного человека. Но в то же время восхваление
Сталина, достигнув невероятной концентрированности и
силы, вошедшее в быт, ставшее повседневным, сопровож-
давшим гражданина от рождения до смерти, оказывало свое
воздействие не только на людей, не утомленных высшим
образованием, но и на рационально мыслящих интеллекту-
алов, стало частью общественного сознания.

А.Твардовский верно подметил, что имя Сталина

Не знало меньшей меры,
Уже вступая в те права,
Что у людей глубокой веры
Имеет имя божества .

Поэтому мысль о возможной кончине генералиссимуса
казалась абстрактной, оторванной от реальной почвы, по-
просту выпадала из сознания, что тонко подметил тот же
Твардовский:

...Помыслить даже кто бы смог,
Что и в Кремле никто не вечен
И что всему выходит срок...

Да, ощущение и неожиданности, и нежданности было
преобладающим. Оно пришло первым и первым же ушло.
Но первоначально именно оно определяло общественный
настрой, составив основу того потрясения, о котором было
сказано.

Второе чувство, которое царило в первые часы и дни —
сознание потери. Об этом следует поговорить особо. Теперь
мы знаем, как много было людей, которые думали о почив-
шем в бозе совсем не так, как восклицалось на собраниях и
по радио, показывалось в театрах и кино, писалось в газетах
и толстых книгах, пелось в песнях. Однако каждый, кто
ныне пытается представить атмосферу тех лет, должен по-
мнить, что в последние годы жизни Сталина большинство
граждан даже в мыслях не решалось нехорошо подумать о
вожде и учителе. Не только в официальной, но и в бытовой
практике культ отца народов к 1953 г. достиг вершины, а
сразу после 5 марта произошел последний, попросту неве-
роятный его всплеск.

О приверженности русского народа к самодержавному
правлению говорено-переговорено до бесконечности. Ца-
ристская настроенность возведена в непременную черту
российского менталитета. Конечно, без учета российской
специфики не обойтись. Но она, специфика, не иррацио-
нальна, а вполне объяснима, отражая прежде всего сла-

1 Твардовский А. Стихотворения и поэмы. М., 1986. С. 726.

2 Там же. С. 731.
бость, неразвитость демократических начал общества. Ста-
лин широко использовал российскую привычку к царю-ба-
тюшке. Народная любовь к доброму или недоброму, но
царю, была существенно подорвана в годы революции, но
оказалось, что можно выбросить романовскую оболочку, со-
хранив и упрочив традиционную царистскую суть. Сталин и
возродил ее, умело замаскировав демокоммунистическими
аксессуарами и создав поразительную по эффективности
систему собственного восхождения на императорско-генсе-
ковско-предсовминовские высоты, возведения в ранг вели-
чайшего правителя. И когда поэт благодарил «товарища
Сталина» за то, что — «о всех о нас» он думает в Кремле,
тем самым выражалась губительная для демократии истина:
слава богу, что нам не надо думать, ибо есть некто, думаю-
щий о нас и за нас.

Увы — пока сохраняется тупой бычий восторг от нена-
добности затруднять собственную голову и телячье упование
на думающего о тебе и за тебя управдома, префекта, мини-
стра, президента, — демократия останется лишь в мечтани-
ях романтиков от политики и истории. Никуда не деться от
признания того, что весной 1953 г. среди большинства
граждан СССР прочно укоренилось сознание того, что у
страны есть великий, признанный миром лидер, утвердив-
ший свою легитимность, вождь. Кто в этом сомневался, тех
давно убрали. Кто-то продолжал сомневаться, затаил свои
сомнения в себе так глубоко, что сам не мог их разыскать.
А другие — под влиянием военной победы, под влиянием
гигантской пропаганды — искренне верили в сталинское ве-
личие и горевали, узнав о смерти.

И, наконец, естественна и неизбежна возникавшая
почти у каждого мысль — что будет со страной, кто придет
на смену. Народ привыкает к хозяину. 30 лет Сталин пра-
вил страной. Миллионы людей не знали другого лидера, и
беспокоились — как будет без него, что будет без него.
Никто не знал и не мог знать, что лежит за открывшимся
рубежом, какова его высота и протяженность, но то, что
рубеж налицо и произошло нечто переломно-эпохальное,
понимал тогда каждый, страшась неизвестности.

...Первый день без Сталина все не кончался. Люди, со-
бравшиеся в Институте, не расходились. Сидели небольши-
ми группами в комнатах, курили и говорили, говорили...
Говорили о делах домашних, производственных и потом
снова — о Сталине, смутно, невнятно. Вспоминали эпизоды —
кто-то рассказывал, как видел Сталина в последний раз,
проходя в праздничной колонне по Красной площади. Кто-
то повествовал о хранящейся у него редкой сталинской фо-
тографии или сталинских сборниках, брошюрах, выходив-
ших в 20-е и 30-е годы, кто-то вспоминал эпизоды военно-
го времени, первые салюты, сталинские приказы. Кто-то
поделился тем, как его поразила лысина на макушке вождя.

— Понимаете, — сказал он, — мы представляем Сталина
с густой шевелюрой. А в последний день XIX съезда, в про-
шлом октябре, у меня был гостевой билет, я сидел в бель-
этаже, вблизи от сцены и ораторской трибуны. И когда
Сталин вышел на трибуну, я четко увидел плешь на его го-
лове. Я был потрясен. Но никому, конечно, не говорил об
этом, — торопливо добавил рассказчик.

Эпизод был встречен явно неодобрительно, хотя никто
открыто не выразил своего отношения к проблеме сталин-
ской проплешины. Кстати, слово «плешь» прозвучало ко-
щунственно, и сам рассказчик, произнеся его, тут же по-
правился, заменив непочтительное «плешь» на уважительно-
благородное «лысина».

Впрочем, склонность к аналитико-историковедческому
подходу, свойственная историкам-профессионалам, прояви-
лась и здесь.

Аккуратно, осторожно, мягко в разговорах был подме-
чен некоторый нюанс в правительственном сообщении о
кончине вождя. На фоне той просто фантастической фразе-
ологии, которая сопровождала в печати, по радио, на собра-
ниях каждое упоминание фамилии генералиссимуса все
послевоенные годы (и особенно вселенски отпразднованно-
го семидесятилетнего юбилея в декабре 1949 г.), тональ-
ность правительственного сообщения показалась кое-кому
тогда чуть-чуть, может быть, едва заметно, приглушеннее.
Именно на фоне. Конечно, там были высочайшие слова о
соратнике и гениальном продолжателе дела Ленина, о муд-
ром вожде и учителе, вдохновителе и вожде Октября, осно-
вателе первого в мире социалистического государства. Но
две трети сообщения были посвящены роли и задачам пар-
тии, укреплению могущества государства. С точки зрения
авторов документа, некоторая переакцентировка была, без-
условно, разумной. Король умер — да здравствует король.
Король новый, разумеется. Воздавая должное усопшему,
восславим нового короля — в этом железная логика исто-
рии. В данном случае не новым, но приобретающим новое
дыхание королем, была партия. Ей прежде всего и было по-
священо сообщение о смерти короля. Еще раз повторю, что
в сообщении было достаточно громких слов о Сталине, но
именно после бесконечных, достигших невиданных вершин
славословий, фразеология обращения при всей ее привы-
чной выспренности была на полтона ниже, чем в предыду-
щие дни. Это и было подмечено мудрыми историками-ис-
точниковедами, поднаторевшими на сопоставлении древних
документов.
В одной из маленьких комнат Института была радиоточ-
ка. Все заходили туда, слушая траурные марши, выступле-
ния поэтов и композиторов, ученых и маршалов, рабочих и
колхозников, песни о Сталине, которых было написано
столько, что их с избытком хватило на все траурные дни. И
все с волнением ждали неких новых сообщений. Каких?
Что экстраординарного могло передать радио, кроме бес-
численных соболезновательных телеграмм, кратких коммю-
нике о сменах почетного караула? Но невысказанное, вмес-
те с тем острое ожидание перемен, может быть, кадровых
перестановок, может быть, неожиданных политических по-
воротов заставляло то и дело приходить в комнату, где чер-
ная тарелка репродуктора изливала скорбные переливы Шо-
пена, заставляло спрашивать каждого, выходящего из ком-
наты: «Что передают?»

Мы не ошиблись в своих предположениях. Уже на сле-
дующий день, 7 марта, «Правда» опубликовала пространное
постановление совместного заседания пленума ЦК, Совми-
на и Президиума Верховного Совета. Ставилась задача —
обеспечить «величайшую сплоченность руководства», не до-
пустить «какого-либо разброда и паники», «каких-либо
перебоев по руководству деятельностью государственных и
партийных органов». Объединялись многие министерства,
назначались или перемещались различные руководители.

Главное заключалось в том, что немедленно назначался
новый премьер — Г.М.Маленков1. Поскольку он оставался
и секретарем ЦК, то казалось, что страна получила нового
вождя, сосредоточившего в своих руках все бразды правле-
ния. (Правда, это состояние длилось недолго — ровно
через неделю, 14 марта, Маленков был освобожден от обя-
занностей секретаря ЦК1 2.) На работе в ЦК «сосредоточил-
ся» (так гласило постановление) Н.С.Хрущев, который по-
добно Сталину в дальнейшем сумел использовать этот пост
для установления своего единовластия. Решения 7 марта оз-
начали полную победу старой гвардии. Вместо установлен-
ного Сталиным широкого (36 человек) состава Президиума
(Политбюро) ЦК, в котором преобладала малоизвестная
«молодежь», снова утверждался «узкий» (10 членов и 4 кан-
дидата) Президиум. В него входили в основном представи-
тели старой сталинской руководящей когорты — Маленков,
Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Кагано-
вич, Микоян, Сабуров, Первухин. Первыми заместителями
предсовмина Маленкова назначались Берия, Молотов, Бул-
ганин, Каганович. Практически, все «молодые», введенные

1 См.: Правда, 7 марта 1953 г.

2 См.: Правда, 21 марта 1953 г.
и Президиум после XIX съезда, осенью 1952 г., оказались
отстраненными от руководства партией.

Министерство государственной безопасности и Минис-
терство внутренних дел объединялись в единое Министерст-
во внутренних дел во главе с Л.П.Берия1. Это означало не-
обычайное усиление позиций — он и первый зам. предсовми-
на, и руководитель могущественного объединенного минис-
терства с его войсками, сыском, Гулагом, и один из десяти
всемогущих членов Президиума ЦК. Правда, как известно,
и это его возвышение длилось всего 4 месяца — в начале
июля он был возведен в ранг «врага Коммунистической
партии и советского народа»1 2.

Военным министром назначался Н.А.Булганин, а его
первыми замами авторитетнейшие полководцы минувшей
войны — Василевский и Жуков.

Все это стало известно назавтра, 7 марта, за два дня до
похорон, а в первый день мы, сознавая неизбежность кад-
ровых перестановок, могли лишь теряться в догадках и до-
мыслах.

Вернемся снова к этому первому послесталинскому дню,
к 6 марта. Вечерело, а люди все не расходились. Синдром
коллективизма, выработанный за предыдущие годы, сказал-
ся в полной мере. Факт несомненный — большинство со-
трудников сами, без приказов, вызовов, указаний предпочли
в этот день находиться не дома, а в коллективе. Но привы-
чка к предписаниям свыше также сказывалась с достаточ-
ной силой. Все были в растерянности — что-то надо пред-
принять, но что? Провести митинг? Написать коллективное
письмо с выражением скорби и преданности? Коленопре-
клоненно помолиться перед портретом вождя? Для всего
этого нужны были указания, но их не поступало.

Наконец, когда уже стемнело, вызрело решение: идти в
Колонный зал Дома Союзов, где, как не раз сообщалось по
радио, уже стоял гроб, и куда был открыт доступ. Разумеет-
ся, созвонились с райкомом. Там не возражали. Рекомендо-
вали: постройтесь в колонну, чтобы было видно, что идет
организация, коллектив и двигайтесь в район Петровских
ворот и Трубной площади — где-то там формируется конец
очереди.

Человек тридцать во главе с секретарем партбюро
Ниной Александровной Сидоровой, быстро одевшись,
вышли на Волхонку, где находился Институт, и пошли по
Гоголевскому бульвару.

Был в этой группе и тогдашний институтский партий-
ный активист А.М.Некрич. Об участии в попытке пройти

1 См.: Правда, 7 марта 1953 г.

2 См.: Правда, 10 июля 1953 г.
вечером 6 марта к Дому Союзов Некрич рассказывает в
своих воспоминаниях1. Я, разумеется, хотел идти вместе со
всеми, но Нина Александровна высказала не лишенный ос-
нований довод, что следует кому-то остаться в Институте, в
качестве дежурного от партбюро. Выбор пал на меня. Я ос-
тался, усевшись между радио и телефоном.

Итак, шел вечер 6 марта. Телефон не заставил себя
долго ждать. Путь от Волхонки по Бульварному кольцу к
Пушкинской площади, Петровским воротам не столь уж
длинен. И оттуда стали звонить ушедшие из Института.
Звонили встревоженные, растерянные. Сообщали, что ско-
пились огромные толпы, где начинается очередь, никто не
знает, что институтская колонна рассеялась, происходит
давка, порядка и ясности нет.

О, воспитанная долгими годами привычка к организа-
ции, к указаниям, вера в силу создаваемой сверху организо-
ванности, порядку! Люди пробивались к телефонным буд-
кам, звонили в Институт с одной целью — узнать, нет ли
каких-либо новых разъяснений, указаний — куда идти, где
формируются колонны. Никто и помыслить не мог, что
власть, если использовать современное выражение, потеряла
контроль над ситуацией.

Я позвонил в райком. Там с тревогой сказали, что ко-
лонна, пошедшая от райкома, также оказалась разбросан-
ной, и единственный совет — рекомендовать всем, кто
будет еще звонить, — идти по домам.

Поздно вечером я направился домой. Я сел в метро у
Кропоткинских ворот с тем, чтобы доехать до центра. Но
станция Охотный ряд работала только для пересадки — на-
ружу никого не выпускали. Я поехал обратно к Кропоткин-
ским воротам и оттуда переулками пошел к себе на улицу
Горького (Тверскую). Кругом было пустынно, прохожие
почти не встречались. За улицей Герцена (Б.Никитской) на
ул. Станиславского (Леонтьевский пер.) стоял патруль — на
Тверскую не пропускали. Я показал паспорт, в котором
была отмечена прописка — улица Горького. Пропустили. В
арке при выходе на улицу Горького — снова патруль.

На следующий день, 7 марта, я ненадолго вышел на
улицу, огляделся. Наш квартал был блокирован со всех сто-
рон. На Пушкинской площади Тверская была перекрыта
грузовиками, оставшиеся узкие проходы заняты солдатами.
Со стороны ул. Герцена выход на Тверскую у здания Мос-
совета закрывала плотная солдатская цепь. Такая же цепь
преградила путь к центру и по самой Тверской. И, наконец,
ул. Немировича-Данченко (Глинищевский пер.) была пере-

1 Некрич А. Отрешись от страха. Воспоминания историка.
Overseas Publications Ynterchange LTD, 1979. С. 109.
крыта поставленными впритык грузовиками. Это «направле-
ние» охранялось особенно тщательно — ведь оно было
«стратегическим». Глинищевский переулок вел от Тверской
к Пушкинской улице (Большой Дмитровке), а именно по
Пушкинской и тянулась нескончаемая очередь, вливавшая-
ся в двери Дома Союзов.

Телефон дома не умолкал. Главной темой стали слухи о
давке, происшедшей в ряде мест, главным образом в районе
Трубной площади. Говорили о сотнях погибших, тысячах
раненых.

Что же произошло в трагический вечер и в трагическую
ночь на 7 марта и несколько по-иному повторялось в пос-
ледующие дни? Почему случилось мартовское столпотворе-
ние?

Достаточно представить себе, выражаясь военным язы-
ком, диспозицию, чтобы понять изначальную неизбежность
трагедии. В Колонный зал, где лежал усопший генералисси-
мус, вел только один вход. Через него вливался узенький
ручеек, шириной, быть может, в 10—12 человек, тоненько,
вяло огибавший постамент с открытым гробом. В эту малю-
сенькую струйку и должна была превратиться людская река,
которая медленно устремлялась по Пушкинской улице, если
не считать делегаций, подходивших со стороны Большого
театра, Охотного ряда и площади Дзержинского (Лубянки),
ул. Горького.

А в неторопливый и неширокий поток на Пушкинской
стремилось целое людское море, волны которого накатыва-
лись со всех сторон. Людей, рвавшихся к гробу Сталина,
насчитывался не один миллион — значительная часть
взрослого населения столицы, множество жителей Подмос-
ковья и тысячи или десятки тысяч граждан из близких и
даже дальних областей и городов. Эта огромная масса в
первый же вечер скопилась там, где, как им казалось, начи-
нается река, ведущая к Пушкинской улице. Городские влас-
ти проявили непонимание масштабности происходящего, не
соразмерили силу людского напора и слабость первых ми-
лицейских пикетов, огромность массы и ничтожность про-
ходов к Дому Союзов, оказались неспособными маневриро-
вать теми силами, которые имелись. Когда подходы к исто-
кам очереди в одном месте перекрывались, напор в других
местах удваивался и утраивался. Остановленный поток об-
ращался вспять и сталкивался со встречным движением.
Так и возникла великая давка. В последующие дни река,
вливавшаяся в Пушкинскую, была ограждена со всех сто-
рон. Были перекрыты не только ближние, но и дальние
подступы к ней. Не знаю, в каком месте за Бульварным или
Садовым кольцом находилось начало очереди. Но я не
встречал человека, который бы прошел нормально весь путь
от истоков до устья.

В центр, к заветному зданию пропускались лишь офи-
циальные делегации, снабженные специальными пропуска-
ми. Таких делегаций — от иностранных государств, от со-
ветских республик и областей, городов и министерств,
крупных заводов и общественных организаций было, как
нетрудно догадаться, великое множество. Так, уже 6 марта
людская лавина осадила центр, не ослабевая, а нарастая с
каждым часом.

Что же выплескивало миллионы людей на оцепленные
солдатами, перекрытые грузовиками, перегороженные мили-
цией улицы? Видимо, и здесь мы сталкиваемся с одним из
феноменов массовой психологии. И ответ совсем не так
прост, как может показаться на первый взгляд. Быть может,
сработало то, что можно назвать синдромом стадности? Да,
масса обладает чувством стадности. Но не так просто дока-
зать, что именно это чувство и погнало сотни тысяч людей
к Пушкинской улице, как покорно идет стадо овец к месту
убоя за уверенно шагающим вожаком, незаметно сворачива-
ющим в сторону перед распахнутыми воротами бойни, как
несется к пропасти, не рассуждая, встревоженный кем-то
табун диких лошадей. В данном случае это объяснение вряд
ли подходит. Ведь большинство людей собиралось, как и
подметил в первый же день Г.Солсбери, порознь, или срав-
нительно небольшими группами, компаниями.

Можно объяснить стадностью случаи, когда сотня тысяч
или полмиллиона граждан, собравшись на площади, подо-
гретые пламенными призывами, ринутся вслед за вожаками,
за авангардом на прорыв милицейских цепей, на штурм
новой Бастилии, на погром. Поток вовлекает всех — и со-
гласных и несогласных. В потоке индивидуумы становятся
его каплями, поток один, неразделим. Это и есть синдром
стадности.

Но здесь было иначе. Не стадо увлекало всех, а все сами
сбивались в стадо, сбивались по преимуществу индивиду-
ально или стайками. Не стадное чувство двигало людьми,
выходившими на улицы, а что-то другое. Но нельзя закрыть
глаза и на то, что во многих местах и случаях толпа подда-
валась стадному инстинкту, неудержимо бросалась за теми,
кто, как казалось, нашел неперекрытый переулок, проход-
ной двор, лазейку. О подобных случаях я еще скажу. Эта
неуправляемая одержимость стала непосредственной причи-
ной гибели и травм.

Так что же служило магнитом, притягивавшим людей?
Думаю, что налицо было страшное, опасное явление — мас-
совый психоз, какое-то особое психологическое состояние,
помутнение, когда разумное, рациональное отступает на
задний план, а людьми движет нечто трансцендентное, не-
понятное, охватывающее и объединяющее.

Что же вызвало этот психоз, что придало ему чудовищ-
ные размах и силу? Причин, видимо, много, и их надо ви-
деть в совокупности.

Корни — в обожествлении Сталина, о чем я уже гово-
рил. Когда десятки миллионов людей росли с сознанием
того, что их судьбой управляет один человек, одетый снача-
ла в простую гимнастерку, а затем в парадный мундир гене-
ралиссимуса, когда вся страна с утра до вечера клялась в
любви и преданности, пела песни, посвященные Ему, на-
граждала самыми высокими эпитетами, тогда смерть этого
человека неизбежно должна была погрузить миллионы
людей в состояние шока, транса. Выход из шока — дейст-
вие. Наиболее понятное и естественное действие для жите-
лей столицы и Подмосковья — непосредственное участие в
прощании.

Психоз подогревался, нагнетался печатью и особенно
радио. Уже тогда радио продемонстрировало огромную силу
воздействия на массы. Я не без страха думаю о том, в какое
безумие могут ввергнуть людей современные средства мас-
совой информации, особенно телевидение, вошедшее в
каждый дом, приобретшее наряду с воздействием звука,
слова, воздействие зрительное. Попавшее в недобрые руки,
используемое для недобрых целей, применяемое професси-
оналами, — умелыми манипуляторами, оно способно со-
здать такую общественную атмосферу, которая может при-
вести к совершенно невероятным последствиям. Эту опас-
ность надо предвидеть, заранее создавая необходимые за-
щитные противовесы.

Есть еще одно обстоятельство, способствовавшее воз-
никновению мартовского психоза и его ужасных последст-
вий. Увы! Многие сотни лет назад подмечена и использова-
на любовь, тяга народа к зрелищам. «Хлеба и зрелищ» —
этот девиз древнего Рима отражал не просто политические
реалии тех лет, а непреходящую историческую закономер-
ность. Во все века люди собирались неисчислимыми толпа-
ми, чтобы поглазеть на казнь недавнего кумира или просто
разбойника. Они собирались на встречи триумфаторов, воз-
вращавшихся из победоносных походов. Они собираются
поныне на корриду, на спортивные зрелища. Они часами
простаивают под палящим солнцем или проливным дождем,
чтобы поглядеть в течение нескольких минут на взмокшие
от пота, от ливня пронумерованные майки участников вело-
сипедного марафона.

И в марте 1953 г. тяга в траурный зал, стремление уви-
деть горы цветов, побеленное смертью лицо усопшего, уви-
деть фигуры в почетном карауле, услышать звуки плачущих
скрипок — стали одной из серьезнейших причин, увлекав-
ших старых и малых. Особенность этого зрелища состояла в
том, что каждый становился и зрителем, и участником, был
и гладиатором, и римлянином, сидевшим на каменных ска-
мьях Колизея.

Сейчас я пытаюсь с сорокалетней временной вышки
проанализировать тогдашние собственные ощущения. Что
влекло к Дому Союзов меня, тридцатидвухлетнего рядового
научного работника, семейного, не подверженного эмоци-
ям? Я и доныне не могу разобраться в истоках влечения,
оказавшегося неудержимым.

Партийный долг, обязывающий члена КПСС с 1943 г.
поклониться последний раз генеральному секретарю? Нет.
Хотя я был искренним, убежденным и добросовестным пар-
тийцем, партийная сознательность, дисциплина отнюдь не
повелевали мне во что бы то ни стало пробиваться к Дому
Союзов.

Любопытство? Но ведь радио сообщало мне обо всем,
что происходило там, а, выходя на улицу, я лишался этого
информационного источника. Желание запечатлеть в памя-
ти то, что творилось на улицах? Но я на взволнованно-при-
тихшие улицы уже достаточно насмотрелся — и за предела-
ми Бульварного кольца, и на подступах к центру. Насмот-
релся на бестолковые скопления у Триумфальной, на без-
людье у Моссовета, на кордоны, заставы, патрули, грузови-
ки. Я уже впитал в себя впечатлений на всю жизнь. Я от-
четливо представлял, что мне откроется в знакомом белоко-
лонном зале, представлял затененный свет обвитых крепом
хрустальных люстр, бессчетность венков с красными лента-
ми в золотых надписях и прочее ритуальное великолепие. К
тому же я прекрасно понимал, что моя не корректировав-
шаяся полностью самыми сильными стеклами близорукость
не позволит мне разглядеть что-нибудь действительно при-
мечательное.

Долг уважения к памяти, стремление выразить любовь и
преданность? Но я не испытывал (и не мог по ряду биогра-
фических причин испытывать) любви и уважения к генера-
лиссимусу, хотя сознание того, что у народа (и у меня в том
числе) есть признанный вождь, есть глава государства, спла-
чивающий воедино все его части, — это сознание стало час-
тью моего существа. Мое я отнюдь не было подавлено, я не
чувствовал себя одурманенным, не находился в состоянии
экстаза. Я сидел дома, пил чай, слушал радио, отвечал на
телефонные звонки, разговаривал с женой, дочерью, соседя-
ми по коридору, которые кстати говоря, все уже перестали
плакать. Но так или иначе, все мое существо рвалось на
улицу. Притом не просто побродить, не просто влиться в
незнакомую толпу, а попасть в невысокое здание на углу
Пушкинской и Моховой. Так что же в конце концов двига-
но мной? Пожалуй, как и у большинства сказывались раз-
ные чувства, разные причины. Только в одном комплексе
они породили феномен прощания со Сталиным. Думаю, что
доминантой все же был синдром причастности. Каждый счи-
тал: произошло нечто значительное, историческое. Как
важно сознавать, помнить: я был в этом зале, я зрел Стали-
на на смертном одре, я ощущал поступь истории, я буду
рассказывать об этом детям и внукам. Никто не мог пред-
положить, что через сорок лет дети и внуки будут воспри-
нимать подобные рассказы несколько иначе.

В середине дня 7 марта я снова пошел в Институт. Там,
как и накануне, собрались люди. Опубликованное в «Прав-
де» сообщение о кадровых перестановках погасило волну
домыслов, предположений, догадок, порой фантастических
предположений о том, кто будет и что будет. Ощущения не-
стабильности, неуверенности, неопределенности, возникав-
шие в первый день, — отпали. Вернулась привычная и при-
ятная ясность — руководство неизменно, руководство твер-
до, оно думает о нас, руководство знает, что делать, знает
кого, куда и зачем ставить. Назначения и перемещения
оживленно комментировались, разумеется, в позитивном
ключе.

О трагическом вечерне-ночном столпотворении, говори-
ли все, передавали ужасные подробности. Из наших, инсти-
тутских, всерьез не пострадал никто, хотя страху натерпе-
лись порядком. Те, кто пошел минувшим вечером, к счас-
тью, не попали в эпицентр. Но и на обочине трагедии хаос
поражал масштабом и ужасом. Главное, что испытал каж-
дый — ощущение беспомощности муравья, попавшего в
стремнину. Все, впрочем, сходились на том, что сегодня-то
порядок уже наведен и новых жертв, конечно, не будет. Не
должно быть. Не может быть.

...Подошел третий день прощания — 8 марта. Скорб-
новзволнованный людской поток, подобный вулканичес-
кой лаве, не остывал и не иссякал, плотно окружив север-
ную и северо-западную часть московского центра, продол-
жая вливаться в узкую горловину Пушкинской. Тверская
по-прежнему была оцеплена со всех сторон и потому оста-
валась пустынной. Прохожих — местных жителей и служа-
щих окрестных магазинов и учреждений — было так мало,
что они лишь подчеркивали непривычность, неправдопо-
добность картины. Отсутствие троллейбусов и автомобилей
лишало улицу обязательных атрибутов. Дикое сравнение
пришло в голову. Я вспомнил петербургскую белую ночь —
призрачный свет, пустынность без дневной столичной тол-
чеи, без суеты и лязга городского транспорта. Белая ночь,
опустившаяся на утреннюю Москву с траурными мелодия-
ми и милицейско-солдатскими оцеплениями.

Радио сообщило, что похороны назначены на 9-е. Таким
образом наступил последний день массового прощания. К
вечеру ко мне пришел старый приятель Юра Писарев1,
живший в том же доме. Он был возбужден и решителен.

— Надо идти, — сказал он. — Иначе мы не попадем в
Колонный зал.

— Но мы же не прорвемся — кругом заставы, оцепле-
ния, — неуверенно возразил я.

— Прорвемся. Мы ведь уже в центре, в каких-то счи-
танных сотнях метров от Дома Союзов. Миллионы людей
не могут пробиться именно сюда, а нам куда легче просо-
читься к Колонному залу.

— Пойдем, — сказал я. — Ты прав, у нас хорошие стар-
товые возможности. Будем потрясать паспортами, воскли-
цая «Да здравствует московская прописка!»

Стрелки часов подходили к 10. Я напялил пару свите-
ров, теплые носки, одел старое пальто. Моя семилетняя
дочь плакала, требуя, чтобы мы взяли ее с собой. Не буду
утверждать, что она считала необходимым во что бы то ни
стало проститься с товарищем Сталиным. Девочке ужасно
хотелось участвовать в ночной авантюре, каковой был наш
поход. К счастью, я проявил отцовскую твердость и оставил
ее дома.

Итак, мы вышли на улицу, надеясь дворами пройти к
Пушкинской. Проходные дворы этой старой части Москвы
были знакомы нам хорошо. Через несколько минут мы ока-
зались в тылах Пушкинской. Но не тут-то было. Все выхо-
ды из дворов на улицу были забиты солдатами и милицией
так плотно, что и мышь не могла проскочить. Несколько
отчаянных подростков из Щелкова сказали: «Айда через
крышу», — и устремились в подъезд двухэтажного дома, фа-
садом выходившего на Пушкинскую. Сказалась великая
русская смекалка: лихие ребята нашли ход на чердак, из
чердака вылезли на крышу и по водосточным трубам спус-
тились на Пушкинскую. Мы хотели последовать их приме-
ру, но из-за дымовой трубы выскочили милиционеры —
пикет, оказывается, был на крыше. Гениальный чердачно-
водосточный вариант реализовали смелые и быстрые щел-
ковцы, а мы, нерешительные интеллигенты, были загнаны
обратно на чердак и дальше на лестницу.

После неудачных блуждений по проходным дворам в
тылах Пушкинской мы вернулись на Тверскую. Она в не-

1 Юрий Алексеевич Писарев (1916—1993) — известный совет-
ский ученый, академик РАН, специалист по истории Югосла-
вии.
скольких местах была перерезана солдатскими цепями.
Время от времени небольшие группы со специальными про-
пусками, неся венки, проходили через цепи. Изредка проез-
жали машины также со спецпропусками.

Манипулируя своими паспортами, говоря, что «мы
живем вот в том доме», мы все же миновали заграждение
у Моссовета. Армейский капитан посмотрел паспорта, уви-
дел на печати с пропиской — улица Горького, а разобрать-
ся в нумерации домов, разумеется, не смог, и пропустил
нас. Но уже в следующей цепи милицейский майор прочи-
тал в паспорте и номер дома и изысканно матерно посове-
товал убираться отсюда, а не то он отправит нас значитель-
но подальше.

Мы оказались во дворе дома № 6, позади ресторана
«Арагви». Двор тянулся длинной лентой параллельно Твер-
ской до проезда Художественного театра. Выход в проезд
преграждали высоченные ворота чугунного литья.

Не знаю, откуда и как набирались люди, но всюду, где
мы бродили, было полно народа. Видимо, это были жители
окрестных домов и люди, просочившиеся подобно нам, раз-
ными путями и способами через все заставы и заграждения.

Собравшаяся у ворот толпа стала их раскачивать, стре-
мясь повалить. О, слепая, дикая народная удаль! О, стихий-
но-согласованная яростная активность толпы! Раскачивать
тяжелые ворота было смертельно опасно для всех, находив-
шихся поблизости. Но все в каком-то упоении продолжали,
крича и подбадривая друг друга, свою «работу». Ворота рух-
нули. Каким-то чудом никто не оказался раздавленным —
они упали наружу, где людей не было, но при падении они
могли задеть многих. Толпа ринулась вперед. Кто-то над-
рывно закричал сзади — то ли сбили человека, то ли кто-то
сломал ногу, зацепившись за узоры поверженных железных
ворот. В этом хаосе была стадность, но была и осознан-
ность коллективного действия, некая целеустремленность.
Неуловимость и непостижимость психологических перепа-
дов — от беспомощного шарахания одиночек, лихорадочных
попыток разрозненных групп, хитроумных поисков лазеек
до стадно-осознанного порыва, грозного в своей неудержи-
мости.

И снова я задумывают над тем, что уподобило скопив-
шиеся здесь тысячи людей лососю, который, подчиняясь
непознанному инстинкту, преодолевает все преграды в не-
одолимом стремлении достичь единственного для него во
всем мире места в далекой таежной речке, места своего по-
явления на свет и прощания с ним. И все же — быть
может, это был неосознанный азарт — раз уж пошел, раз уж
начал пробиваться — пробейся до конца, добеги до фини-
ша, не сходи с беговой дорожки, не достигнув цели.
Толпа беспощадна. Упавшего затопчут, не оглянувшись.
Человек, попавший в водоворот, беспомощен. Он может
проклинать себя за неосторожность, он может кричать, ры-
дать, стонать, пытаться прибиться к берегу. Но каждый, на-
ходящийся рядом, так же беспомощен, каждый не принад-
лежит себе. Каждый — частица огромного целого и, не
желая быть этой частицей, подвергаясь смертельной опас-
ности, пытаясь противиться, каждый подчиняется движени-
ям целого, ибо он сам вольно или невольно неотъемлемая
составная этого целого.

...Мы пересекли проезд Художественного театра, про-
шли через какие-то дворы и оказались в Георгиевском
переулке. Это — последний переулок перед Охотным рядом,
соединяющий Тверскую с Большой Дмитровкой (ул. Горь-
кого с Пушкинской). В Георгиевский выходила тыльная
часть Дома Союзов. Сейчас здесь высятся громады админи-
стративных зданий. Тогда это был тихий, скромный, ста-
ринный переулочек. Мы устремились к Пушкинской. Не-
сколько мощных военных высокобортных грузовиков в два
ряда перегораживали переулок. Перед грузовиками толпи-
лись сотни людей. Толпа накапливалась, готовясь к штурму.
Все ринулись вперед, взбираясь на грузовики. В открытых
кузовах стояли солдаты, которые отбрасывали взобравшихся
обратно. Меня прижало к машине, я встал на крыло, пыта-
ясь залезть наверх. Два солдата беззлобно, но решительно
столкнули меня вниз. Я упал на людские головы и плечи.
Если бы толпа не сомкнулась так тесно, мое тело оказалось
бы на асфальте, а ползанье под ногами неуправляемых де-
сятков и сотен людей не могло быть продолжительным. Но,
слава богу, пустого пространства не было. Мне удалось при-
нять вертикальное положение, и я почувствовал под ногами
земную твердь. Снова толпа несла меня на грузовики, снова
я ощутил себя беспомощной щепкой, влекомой неодоли-
мым течением. Однако в каком-то необъяснимом противо-
борстве встречных, боковых, диагональных потоков меня
выбросило на тротуар, и я прибился к стене, прижавшись к
ней.

Георгиевский переулок был уже весь заполнен людьми.
Они медленно, грозно продолжали двигаться на преградив-
шие дорогу грузовики. Задние, стоявшие где-то у Тверской,
рвались вперед, сдавливая предпоследних, а те с удвоенной
силой жали на последующих. Создавалась огромная энергия
напора, достигавшая наивысшей концентрации у грузович-
ной баррикады.

Я увидел Писарева, отчаянно, но безуспешно пытавше-
гося вырваться из рядов. Протиснувшись, я протянул ему
руку, он уцепился за нее и оказался рядом со мной. Удер-
живаясь за крюк водосточной трубы, мы отдышались.
Придя немного в себя и оценив ситуацию, я сделал доста-
точно убогую попытку определить наши дальнейшие дейст-
вия: «Мы как мыши, которые сами лезут в мышеловку за
кусочком сыра, и им перебивает позвоночник. Здесь сыр
уже съеден, а мы все лезем, хотя всерьез рискуем позвоноч-
никами. Надо отступать». «Да, нужно рвать когти», — ото-
звался Писарев, цитируя любимое произведение советских
классиков.

Держась друг за друга, цепляясь за выступы домов, ста-
раясь не попасть опять в продолжавший бурлить водоворот,
мы выбрались снова на Тверскую. По мостовой шла группа
человек в тридцать с венками и пропуском — одна из бес-
численных официальных делегаций. Мы подбежали к ней и
пристроились в последний ряд. Какая неожиданная удача!
Мы счастливо миновали очередную солдатскую цепь. Здесь
сразу же проявила себя негаснущая бдительность советского
человека. Начальник группы зорко оглядел ряды и, увидев
чужаков, немедленно приказал нам удалиться. Группа пошла
по тротуару, мимо здания тогдашнего Совмина, а мы — мы
оказались грешниками, изгнанными из рая. Но мы находи-
лись уже возле гостиницы «Москва» в сотне метров от Ко-
лонного зала. Оно было рядом — приземистое по сравне-
нию со стоящим вплотную небоскребом середины тридца-
тых — здание Дома Союзов. Был хорошо виден висевший
на его фасаде ярко освещенный гигантский — метров в
двадцать высотой — портрет Сталина.

Но и здесь дорогу от Дома Союзов до гостиницы пере-
гораживали грузовики, и здесь собрались сотни людей. Со
стороны Манежа подъехала правительственная машина.
Грузовики — это, видимо, было уже хорошо отработано —
сдвинулись вправо, освобождая дорогу. Машина проехала,
за ней, в проход, устремились люди без пропусков. А грузо-
вики, урча, задним ходом снова сблизились, закрыв проход.

Но мы были уже совсем близко, ожидая следующей ру-
ководящей машины. Прошло минут пять и очередной на-
чальственный ЗИС появился. Толпа медленно вдавливалась
в стороны, освобождая дорогу. Отъехал в сторону и грузо-
вик. ЗИС медленно проехал, мы двинулись за ним. Но он,
пройдя пропускную щель, остановился. Мы оказались как
раз в проходе между грузовиками, которые тем временем
стали сближаться. Еще немного, и они сплющили бы нас.
Мы просто упали на багажник ЗИСа, и в это время грузо-
вики сошлись вплотную.

ЗИС, подъехав к главному входу Дома Союзов, развер-
нулся. А здесь уже, как раз напротив Дома, собралась толпа
просочившихся, человек в 100—150. Толпа, скопившаяся на
правительственном плацдарме, явно мешала. Какой-то гене-
рал, распоряжавшийся на этом участке, правильно оценил
обстановку (ведь были же неглупые генералы) и дал коман-
ду. Несколько офицеров построили нас и повели к углу
Пушкинской, где был долгожданный вход. Еще несколько
минут, и мы влились в бесконечную череду, которая прохо-
дила через зал.

Траурная музыка... Море цветов... Почетный караул из
неведомых мне людей... Едва различимый блеклый профиль
человека с усами...

...Мы прошли зал и очутились на улице. Через час или
два Колонный зал закрыли — началась подготовка непо-
средственно к похоронной церемонии.

А мы брели домой по Тверской мимо бессонных солдат-
ских и милицейских цепей, мимо измочаленных полковни-
ков, майоров, капитанов, лейтенантов. Центр по-прежнему
был закрыт наглухо, но людей, шедших в обратном направ-
лении, пропускали беспрепятственно, и они уже маленьки-
ми группками растекались по Тверской, Моховой, прилега-
ющим переулкам.

Тонкий ледок, покрывший многочисленные лужицы,
хрустел под ногами. Рассвет еще не забрезжил.

Видимо, до конца своих дней я буду помнить каждую
деталь, каждое мгновение этой мартовской ночи — лихо за-
ломненные ушанки молоденьких солдат, отбрасывавших нас
от грузовиков, грязно-обледенелые тротуары, деловитый мат
и дружное сопение мужиков, раскачивавших железные во-
рота, красные знамена с черными лентами, валенки с гало-
шами щелковских подростков, остроту чужих локтей, упер-
шихся в мои ребра, чей-то отчаянный крик, заставивший
вздрогнуть и тут же забытый, морозную промозглость и
мокрый, пропотевший от нажима давивших со всех сторон
тел воротник.

Я стал свидетелем силы и бессилия власти, всемогуще-
ства и беспомощности массы. Понял неодолимость мура-
вьиной настойчивости и ее бессмысленность, осознал, как
легко возникает хаос и как трудно он преодолевается.

Рассвет еще не забрезжил. Но часы уже отметили, что
новый день наступил. Это был девятый день марта — день
похорон генералиссимуса, последний день сталинской
эпохи. Рассвет еще не забрезжил, но небо на востоке — так
нам казалось — уже становилось светлее.

1994 г.
Апрель шестьдесят седьмого:
страсти по Шульгину

«Судьба этой книги трагична. Отрывки из нее были
опубликованы впервые в журнале «История СССР»... После
пой публикации главный редактор журнала Ю.А. Поляков по-
пучил выговор по партийной линии»1, — так сообщал в
1992 г. альманах «Неизвестная Россия» об эпизоде с публи-
кацией глав книги В.В.Шульгина «Годы». Эпизод получил в
конце 80-х — начале 90-х годов определенную известность,
не раз поминался в печати — в «Литературной газете»,
«Московских новостях» и др. Однако эти упоминания, как
и вышеприведенная цитата, содержат серьезные неточности.

История, как известно, должна основываться на фактах
ючных, достоверных. Хотя это правило соблюдается не так
часто, при возможности желательно стремиться к правдиво-
му освещению событий. Сам же эпизод весьма интересен с
разных точек зрения, представляется любопытным и пока-
>ательным, хотя и не таким уж масштабным. Поэтому я,
как одно из действующих лиц, хочу восстановить канву со-
бытий и рассказать о том, как было дело.

Одна небольшая оговорка. В современных упоминаниях
о публикации Шульгина я выгляжу героем дня и главной
жертвой. Это неверно. Я не был ни главным героем, ни
главной жертвой.

Не сосчитать, сколько не слишком благочестивых граж-
дан, в свое время получивших строгие взыскания от пури-
танских райкомов за вскрытые бдительными женами амур-
ные шалости или за попадание в учреждение, куда свозят не
рассчитавших своих сил гуляк, сколько обладателей партби-
летов покинули отнюдь не по своей воле славные ряды
КПСС за нелады с уголовным кодексом. И не сосчитать,
сколько подобных мучеников после 1987 г. умело превраща-
ли шашни с секретаршами в нравственное противодействие
тоталитарному режиму, а отсидку за лихоимство, казнокрад-
ство, мошенничество, элементарную кражу изображали на-
казанием за активную борьбу против партийно-номенкла-
турной диктатуры.

Велик соблазн изобразить задним числом себя героем
или жертвой. Но все же попробую преодолеть искушение.

Итак, что же было? Василий Витальевич Шульгин —
фигура хорошо известная. Я думаю, что его можно назвать
одним из крупнейших российских политиков первых двух
десятилетий XX в. Он был умен, проницателен, остер, смел,
решителен. Его дар публициста — великолепен. Шульгин

1 Неизвестная Россия. XX век // Историческое наследие. 1992.
С. 310.
вместе с Гучковым принимал отречение последнего импера
тора. Одно это фиксирует имя Шульгина навечно в истории
России.

Шульгин яростно боролся против Советов в ходе рево
люции и гражданской войны, затем оказался в эмиграции.
Он жил в Югославии, где его застала война и куда пришли
освобождавшие Европу от Гитлера советские солдаты. В на-
чале 1945 г. Шульгин был отправлен в Москву, где его су-
дили за многолетнюю антисоветскую деятельность и приго-
ворили к длительному тюремному заключению. Удивитель-
ные превратности в жизни удивительного человека на этом
не прекратились. В 1956 г. он был досрочно освобожден и
поселился во Владимире. Началось его возвращение из не-
бытия. О Шульгине стали упоминать все чаще и чаще. Шуль-
гин начал печататься в советских газетах.

Невозможно вообразить, но он был приглашен в качест-
ве почетного гостя на XXII съезд Компартии Советского
Союза. Старейший борец против коммунизма получил воз-
можность лицезреть, как принималась Программа постро-
ения коммунизма!

В 1965 г. на экраны вышел документальный фильм
«Перед судом истории». Шульгин в этом фильме, хотя ему
была отведена роль «осколка, разбитого вдребезги», не каял-
ся, а спокойно и разумно рассказывал о пережитом, гово-
рил о том, как изменилось время и как оно изменило его
самого.

Василий Витальевич написал книгу воспоминаний
«Годы», принятую к печати издательством «Советская Рос-
сия». По совету писателя Н.А.Равича я, будучи главным ре-
дактором журнала «История СССР», выбрал несколько глан
и опубликовал их в последнем номере за 1966 г. и в первом
номере за 1967 год. Фрагменты книги Шульгина сопровож-
дались, как положено в научных изданиях, предисловием
(его написал В.П.Владимиров) и послесловием, написанным
специалистом — знатоком истории предреволюционных лет
А.Я.Аврехом. «Неделя» со ссылкой на наш журнал перепе-
чатала один из отрывков шульгинских воспоминаний.

Вот, казалось, собственно, и все, что было сделано. Од-
нако, как говаривали в дни молодости Василия Витальеви-
ча, судьбе было угодно приуготовить ему еще один — пос-
ледний — удивительный жизненный поворот. Публикации
вызвали резкую реакцию со стороны партийного руководст-
ва, делу был придан политический характер, вопрос обсуж-
дался на Секретариате ЦК КПСС, виновники публикаций
понесли «заслуженное наказание». Издательство, разумеет-
ся, вышвырнуло рукопись книги, а Шульгин был возвращен
во владимирское небытие.
О том, что происходило на Секретариате ЦК КПСС
7 апреля 1967 г., я и хочу рассказать.

Но прежде всего: почему и зачем был учинен минипо-
литпроцесс, почему вдруг разыгрались страсти по Шульги-
ну, в чем смысл и значение происшедшего?

Сам по себе факт публикации фрагментов из книги
Шульгина не содержал никакого криминала, ни в малейшей
степени не грозил подрывом нерушимого морально-полити-
ческого единства советского общества, не подкладывал и
грамма динамита под его одетые девственно белоснежным
мрамором устои. Напротив, с позиций здравого смысла, вы-
ступление былого ненавистника Советов, ставшего их за-
щитником, являлось идеологическим плюсом. Но суть в
том, что звенья системы, действуя эгоистично, получая для
себя сиюминутную выгоду, наносят ущерб системе в целом,
ослабляя ее гибкость, усиливая заторможенность, окостене-
ние, задогматизированность. Так было и с шульгинским
шоу... Отделы науки и пропаганды ЦК КПСС, как, вероят-
но, и другие отделы, использовали каждый повод для само-
утверждения. Если бы не было Шульгина, его надо было бы
придумать. Отделам, как частям аппарата ЦК и, соответст-
венно, звеньям системы, надлежало оправдывать свое суще-
ствование, показывать себя, демонстрировать перед выше-
стоящими инстанциями свою дееспособность, эффектив-
ность. В данном случае демонстрировалась идеологическая
бдительность, способность вовремя обнаружить вражеские
происки, отклонения от партийной линии. При этом надо
было — и от этого зависела репутация отделов — умело,
профессионально подать дело, четко организовать процеду-
ру, доказать и показать, что речь идет о вещах нешуточных,
а о достойных внимания, высочайшего рассмотрения, соот-
ветствующего пресечения.

Но имелись, думаю, и более глубокие причины. Сигналы
из отделов почти всегда находили поддержку в вышестоящих
инстанциях, т.е. фактически в самом высоком партийном, а,
следовательно, государственном руководстве. Суть в том, что
сложилась практика регулярного припугивания гуманитариев —
пусть ученые, писатели, журналисты, актеры и прочие ком-
позиторы не забывают, что идеологическая борьба в мире
продолжается, а они — работники идеологического фронта,
что в идущей борьбе необходима строжайшая дисциплина и
потому малейшая вольность, беспечность недопустимы, а
лица и печатные органы, позволяющие себе расслабиться,
будут незамедлительно призваны к порядку. Для поддержа-
ния порядка проводились широкомасштабные кампании с
шумной оркестровкой в прессе, с проработкой на собраниях,
с серьезными оргвыводами. Достаточно вспомнить гигант-
скую инсценировку вокруг Ахматовой — Зощенко в 1946 г.,
так называемую «борьбу» с так называемыми «космополита-
ми» в 1949—1950 гг. После смерти Сталина шумовых эффек-
тов стало меньше, и массовость поубавилась, но практика,
по существу, осталась прежней. То развернется травля
Б.Пастернака, то «покритикуют» художников-абстракцио-
нистов, то снимут с редакторства А.Твардовского.

Такие проборки проходили со сравнительно широким
печатным сопровождением. Но не меньшее значение имели
«тихие» проработки, получавшие относительно слабое осве-
щение в прессе, но имевшие существенный резонанс в кру-
гах больших, малых и средних начальников, проходившие
по отлаженной цепочке сверху донизу. То обсуждается ра-
бота какого-нибудь Института или журнала, и даже при по-
ложительной оценке отмечаются слабости, промахи, недо-
статки (ОВ — «очередная взбучка»). То улавливается какая-
то ошибка в выступлении, публикации и устраивается ВВ —
«внеочередная взбучка» или даже ВВС — «внеочередная
взбучка стоя». Пусть все знают: Секретариат ЦК действует,
бдит, он на посту. Пусть все это видят, убеждаются каждо-
дневно. Расслабишься — получишь выговор, будешь снят,
полетишь кувырком. «На то и щука в море, чтоб карась не
дремал».

Наконец, не забудем о времени действия. Брежнев по-
степенно укрепляется, и шаг за шагом идет отход от хру-
щевского — слабого, вялого, непоследовательного, но все
же либерализма. Не было крутого поворота. Но происходил
медленный, вялотекущий, складывавшийся из многих
шагов, откат. Это неизбежно сказывалось и на освещении
истории. Реже, слабее звучала критика в адрес Сталина. В
январе 1966 г. «Правда» опубликовала статью трех истори-
ков, выступивших против понятия «период культа личнос-
ти». Произошла дереабилитация Ф.Раскольникова.

Эпизод с критикой публикации Шульгина стал сущест-
венной вехой в процессе сусловско-брежневского отхода от
любых идеологических послаблений, прежде всего в области
истории. Не берусь с уверенностью утверждать, что послу-
жило непосредственным толчком, поводом для организации
шульгинского шоу. Вероятнее всего, таким поводом стали
действия нескольких старых большевиков. Во всяком слу-
чае, известно, что в отделы науки и пропаганды ЦК при-
шло письмо, выражавшее возмущение тем, что заклятому
врагу Советской власти предоставляют трибуну. Могу лишь
предположить, кто был инициатором письма. Большую ак-
тивность во второй половине 60-х годов проявил некий Ро-
шаль — брат Семена Григорьевича Рошаля, действительно
видного участника революции, известного по Кронштадту,
Питеру, ликвидации Ставки и убитого белогвардейцами в
декабре 1917 г. на Румынском фронте. Рошаль приносил к
нам в журнал статью, оказавшуюся путанной, компилятор-
ской. Статья была отвергнута. Конфликт, из числа часто
случающихся в редакциях, закончился (что также неизбеж-
но случается в редакциях) не слишком приятной для обоих
высоких договаривающихся сторон беседой. Уходя, Рошаль
сказал: «Вы еще вспомните обо мне», — и, как положено,
хлопнул дверью.

Я, разумеется, не вспоминал о Рошале, но он напомнил
о себе сам. Придя снова уже после заседания Секретариата
в редакцию, он с гордостью заявил: «Поучили тебя в ЦК?
Это я поднял вопрос». После чего обещал написать новую
статью.

Так или иначе уже в начале апреля в воздухе грозой за-
пахло основательно. На каком-то редакторском совещании
в ЦК Сергей Павлович Трапезников, заведующий отделом
науки, сказал мне: «Что-то ты там напортачил с Шульги-
ным. Придется разбираться». Разобрались быстро. 7 апреля
1967 г. я был вызван на Секретариат ЦК — первый и пос-
ледний раз в жизни. Все было образцово-показательным.
Зал заседаний был полон. За длиннющим столом, вдоль
стен и в заставленном стульями пространстве от торца стола
до дверей сидели руководители отделов и секторов аппара-
та, просто работники отдела науки и отдела пропаганды, а
также просто приглашенные или просто вызванные. В числе
приглашенных — вице-президент Академии Наук (он же
член ЦК) Петр Николаевич Федосеев, директор Института
истории Владимир Михайлович Хвостов.

Аудитория была на редкость благодарной. С мест разда-
вались возгласы, реплики, по естественной причине удиви-
тельно совпадавшие с тем, что говорили секретари, и одоб-
рявшие то, что теми говорилось. Большинство сидящих в
зале были мне незнакомы. Во главе стола сидели секретари
ЦК. Они были известны по газетным фотографиям — буду-
щий министр культуры П.Н.Демичев, вскоре оказавшийся в
опале А.Н.Шелепин, бывший нарком вооружения и буду-
щий министр обороны Д.Ф.Устинов. Вел заседание Андрей
Павлович Кириленко, шестидесятилетний, но выглядевший
достаточно бодро (тогда и Леонид Ильич выглядел браво),
секретарь ЦК и член Политбюро, один из ближайших со-
ратников Брежнева.

Главным героем оказался человек, наименее замешан-
ный в шульгинском деле. Это был главный редактор «Из-
вестий» Л.Н.Толкунов. Я никогда — ни до, ни после — не
был с ним знаком, но должен сказать, что держался он до-
стойно и мужественно. А основные же обвинения посыпа-
лись именно на него. Он — редактор «Известий». «Неделя»,
допустившая грубую ошибку, — приложение к «Известиям».
Следовательно, за ошибку должен прежде всего отвечать он,
Л.Н.Толкунов. Поэтому я и говорю, что в тех упоминаниях
о шульгинской публикации, которые появлялись в послед-
ние годы, допущена серьезная неточность — называется
только моя фамилия, и ни слова не сказано о других «по-
терпевших».

Второй мишенью для критики стал, как не трудно дога-
даться, редактор «Недели» — А.Плющ. Ему, собственно, и
говорить не пришлось. Доспехи рыцаря печального образа
были заготовлены для него заранее. А я проходил по пос-
леднему разряду, находился в третьем эшелоне.

Особенностью заседания являлось настойчивое, после-
довательное возведение публикации Шульгина в ранг се-
рьезной политической ошибки. Эта идея прошла лейтмоти-
вом через все заседание, через все вопросы и высказывания
секретарей ЦК, через все реплики подпевал-заднескамееч-
ников.

Л.Н.Толкунов сразу же (ему первому Кириленко предо-
ставил слово) сказал, что «несомненно допущена ошибка»,
что редколлегия «Известий» уже обсудила вопрос и «при-
знала факт публикации ошибочным», признала, что нельзя
было публиковать Шульгина без комментариев и объясне-
ний.

— Поправим, — довольно бодро продолжал Толкунов, —
дадим статью о Шульгине с правильных позиций. Сделаем
выводы, учтем.

А. П. Кириленко немедленно повернул обсуждение в
нужное русло.

— Этого мало. Надо констатировать, что допущена гру-
бая политическая ошибка и сделать выводы из этого.

Толкунов, отвечая, начал спокойно и разумно рассуж-
дать о том, что вообще можно и должно печатать материалы
врагов, разоблачающие их самих. Ошибка наша в том, что
вокруг Шульгина создался некий ореол, а мы не отринули
его, а поддержали.

Кириленко тотчас отреагировал:

— Никто не создавал ореол Шульгину. Над этим пора-
ботали отдельные, корыстные люди. Есть сведения, что
один деятель присосался к Шульгину. Он устроил и этот
фильм. А фильм не полезный, хорошо, если здесь только
экономическая заинтересованность, но не исключено, что
есть что-нибудь и похуже. Саморазоблачения врагов печа-
тать можно, но надо комментировать, объяснять, действо-
вать с разбором, кого полезно, а кого вредно печатать. В
20-е годы печатали Шульгина. Но тогда все знали, кто он
такой. А теперь молодежь о Шульгине ничего не знает, ей
надо объяснить, что это за фигура. А «Неделя» напечатала,
ничего не объяснив — и получился вред.
Линия заседания определилась более чем четко. Поэто-
му вступил в игру хор аппаратчиков. С мест дружно под-
хватили, наперебой зазвучали возгласы:

— Возмутительно! Расчет на обывателя, на сенсацию!
Печатать такого матерого, махрового контрреволюционера!
Допущена грубая политическая ошибка! Надо примерно на-
казать!

А.Н.Шелепин вывел вопрос за рамки шульгинского
эпизода.

— «Неделя» — хороший печатный орган, — сказал он. —
«Известия» — тоже. Но нередко появляются материалы без-
ответственные. Например, статья о Метере. В каком виде
изображен маленький город? Мрачная картина нарисована,
а главное — мы проверяли — факты не подтвердились. Или
статья об Италии. Почитаешь — складывается впечатление,
что там все социальные проблемы решены, и становится
непонятным, за что же борется компартия Италии.

Дело шло к концу. Кириленко стал подводить итоги.
«Надо было публиковать — если вообще публиковать — с
комментариями, в которых разоблачалась бы вражеская
сущность подобных писаний. Сейчас вся шваль — Керен-
ский и другие — вылезает с новой антисоветской стряпней.
А тут еще Шульгина добавляют. Переходим к выводам.
Можно ли оставить редактором "Недели" товарища Плюща?»

Толкунов ответил: «Я думаю, что Плющ должен поне-
сти наказание, но надо учесть, что он много сделал для
"Недели"».

Кириленко продолжал: «Проекта решения нет? Что ж,
отметить, что допущена грубая политическая ошибка, ука-
жем редколлегии "Известий", пусть примут меры. То, что
говорил товарищ Толкунов, этого недостаточно».

Казалось, все завершилось. Но вдруг — не знаю, вспом-
нил ли Кириленко сам, заглянул ли в памятный листок,
или кто-то ему шепнул — вдруг он сказал, я его слова,
естественно, запомнил хорошо: «Да, а товарищ Поляков
здесь? Дадим ему слово».

Мне бы пробурчать, что журнал допустил грубую ошиб-
ку, и мы приложим все усилия, чтобы оправдать доверие
партии. Но что-то во мне взыграло — я затруднился бы и
сейчас объяснить, почему так получилось, — но я пустился
в научные рассуждения. Безусловно, я не учел ни аудито-
рии, ни ситуации. С моим выступлением дело, благополуч-
но завершавшееся, пошло по новому кругу. Я нарушил
правила игры, подлил масла в почти угасший огонь, вызвал
всеобщее недоумение и раздражение. Я начал говорить о
том, что журнал «История СССР» в отличие от «Недели»
рассчитан не на массового читателя, а на узкий круг науч-
ных работников. Тираж журнала невелик — 10 тысяч. Главы
Шульгина снабжены предисловием и послесловием, показа-
но, что Шульгин боролся против революции. Печатая, мы
полагали, что материалы Шульгина, независимо от его по-
зиции, разоблачают старый строй, факты, свидетельства, ко-
торые Шульгин приводит, показывают неизбежность круше-
ния царизма.

На этом терпение аудитории иссякло. Заднескамеечники
поняли, что я не попадаю в струю. Послышались возгласы:
«Советская власть не нуждается в поддержке Шульгина».
«Интересно, какие свидетельства известны Шульгину, а нам
неизвестны»?

Я увязал в трясине все глубже, начав отвечать на репли-
ки, чем вызывал все большее раздражение. На мой ответ:
«Был класс, да съездился» — так пишет Шульгин о правя-
щем слое царской России. Разве это не разоблачающее сви-
детельство?» — немедленно раздался голос с места: «Ничего
он не съездился. Это мы его спихнули». Я продолжал: «Мы
получили воспоминания Шульгина из издательства «Совет-
ская Россия», отобрали разделы, предоставляющие на наш
взгляд научный интерес и опубликовали, снабдив коммента-
рием».

Я, видимо, основательно надоел. Кириленко решил за-
круглиться и задал повторявшийся им уже не раз сакрамен-
тальный вопрос: «Вы ответьте прямо, считаете ли, что жур-
нал допустил грубую политическую ошибку?»

Я явно отставал в темпе, не учитывая, что обстановка
накалялась, и повторил слова Толкунова, не удовлетворив-
шие взыскательных судей: «Редколлегия сделает все необхо-
димые выводы и будет с максимальной требовательностью и
вниманием рассматривать все поступающие материалы».

Да, не понял я, что такой ответ уже не устраивал секре-
тарей ЦК. Кириленко с нараставшим металлом в голосе по-
вторил: «Вы скажите прямо: была допущена грубая полити-
ческая ошибка, или нет. По вашим словам получается, что
нет».

Я, окончательно зарвавшись, продолжал свою нудную
речь, сказав, что все-таки считаю, что материалы из чужого
лагеря, когда они интересны для науки и служат разоблаче-
нию классового противника, печатать можно, разумеется,
тщательно отбирая. Кириленко снова повернул дело от
науки к политике, повторив: печатать можно, но, чтобы
была польза. А здесь нанесен политический урон.

Неожиданно в разговор вступил Петр Нилович Демичев.
Не знаю почему (может быть, он решил, что неудобно от-
малчиваться, может быть, хотел показать свою компетент-
ность), но он задал мне вопрос. Демичев сказал: «Товарищ
Поляков заявил, что мемуары Шульгина представляют науч-
пый интерес. Скажите, в чем заключается научный инте-
рес?» Никогда не узнаю, был ли это «вопрос на засыпку»,
или брошенный мне спасательный круг. Во всяком случае,
впервые прозвучал вопрос по существу. Я несколько взбод-
рился, наивно полагая, что тут-то уж все поймут, что на
такой вопрос нельзя ответить словами «да», «нет», «ошибку
признаю».

— Можно привести много примеров, — начал я, почув-
ствовав под ногами твердую почву науки. — Ну, скажем,
историки изучали и изучают историю «прогрессивного
блока» — попытку буржуазии в 1915—1917 гг. отстранить
царя и тем самым задержать революцию. Шульгин, как
один из руководящих деятелей блока дает по его истории
факты, ранее неизвестные ученым. Или взять характеристи-
ку Керенского. Шульгин рассказывает, как Керенскому, на-
зывавшему себя революционером, на самом деле представ-
лялись революционные перемены. В самый канун февраль-
ских дней Шульгин встретил Керенского. Что делать для
спасения страны? Керенский был настроен оптимистически:
сделать надо «в сущности немного» — предоставить «свобод
немножко», «ну там печати, собраний и все такое». «И это
псе?» — спросили его. — «Все пока», — отвечал Керенский.
Яркий штрих, по-моему.

Аудиторию переход на научные рельсы безусловно не
устраивал. На шульгинской характеристике Керенского мое
пыступление закончилось. С места прозвучала негодующая
реплика:

— Нам и без Шульгина Керенский ясен. Ленин его на-
сквозь видел.

Андрей Павлович Кириленко снова решил закругляться.

— Зачем понадобился Шульгин советскому журналу? К
50-летию Октября готовимся. Надо печатать материалы о
героях революции — о старых коммунистах, рабочих, мат-
росах. Надо их воспоминания давать в первую очередь.
Надо статьи наших советских авторов печатать. Надо геро-
изм народа, мудрость партии показать. А Шульгин тут при
чем?

Кириленко явно вел все к завершению. Но участники
оживились. Привычный ритм нарушился. Открылись широ-
кие возможности для того, чтобы себя показать и поднять
значимость эпизода.

Снова заговорил П.Н.Демичев, на этот раз не задавая
вопроса, а подводя серьезную политико-идеологическую
базу.

— Дело очень серьезное, — сказал он. — Мы не можем
пройти мимо. Мы готовимся к 50-летию Октября. Но вся
нечисть тоже готовится к 50-летию. Керенский поднял го-
лову, дает интервью. Печально знаменитый Питирим Соро-
кин оживился. Поднимается новая антисоветская волна.
Хотят, в частности, противопоставить Февральскую револю-
цию Октябрьской. И получается — случайно или нет — что
мы поддакиваем. Выстраивается одна линия — от Керен-
ского до Шульгина. Надо с этим кончать. Надо называть
веши своими именами. Надо проявлять максимальную стро-
гость. Надо переходить в идеологическое наступление.
Очень жаль, что в такой ответственный момент журнал до-
пустил такую грубую ошибку.

Подал голос и молчавший до поры Д.Ф.Устинов. В от-
личие от Демичева, он предпочел не идеологический ас-
пект, а организационный. Подняв от бумаг чубатую голову
(мне почему-то помнится, что его украшал рыжий чуб. Ве-
роятнее всего, это только показалось). Устинов раздраженно
и резко (чувствовалось, что все словопрения ему казались
пустой тратой времени) произнес:

— Выступление редактора показывает, что он не пони-
мает допущенной ошибки. Я не знаю, член он партии или
нет, но таких людей в партии держать нечего. Надо его ис-
ключить и с работы снять. Как же он может руководить
журналом, если ему говорят ясно: грубая ошибка, а он не
признает.

Голос с места немедленно поддержал: «Конечно, с жур-
налом надо разобраться».

Взял слово зам. зав. отделом пропаганды Куприков. Его
выступление было, пожалуй, наиболее типично-гадким.

— Должен сообщить, — рапортовал он, по-сержантски
чуть ли не держа руку под козырек, — что издательство
«Советская Россия» не собиралась печатать Шульгина и, ра-
зумеется, делать этого не намерено. И договора никакого не
было. Подсунул этот материал некий Владимиров. Между
прочим, его настоящая фамилия не то Вайншток, не то
Вайнторг. Письмо мы получили от старых большевиков —
выражают возмущение, что такому махровому зубру, как
Шульгин, предоставили слово в советской печати. А что ка-
сается комментариев в журнале, то вот, что они пишут:
«Книга Шульгина написана превосходно». И это подается,
как критика.

Последовали реплики с мест.

— Из Шульгина икону делают во Владимире. Мне сек-
ретарь обкома говорил — отбоя нет от посетителей. Приедут
во Владимир, на храмы, на иконы посмотрят, а потом на
Шульгина.

— Вообще всю эту линию насчет эмигрантов надо пере-
смотреть. То и дело появляются материалы из другого лаге-
ря, а мы их сами печатаем. Издательство «Правда» выпусти-
ло книгу эмигранта Мейснера. Он во всю хвалит Милюкова.
Зачем нам это? Надо всю линию исправлять.
Дружная поддержка аудитории являлась хорошим за-
ключительным аккордом. Кириленко спокойно, но строго,
умиротворяюще, но безоговорочно, демократично, но по-
хозяйски, подвел итог:

— Проекта решения у нас нет. Надо подготовить его
примерно в таком духе. Отметить грубую политическую
ошибку. Указать редколлегии «Известий». Вообще выступ-
ление товарища Толкунова не удовлетворило. Редколлегия
«Известий» отвечает за «Неделю». Была допущена грубая
ошибка. А редколлегия «Известий» не разобралась в сути,
не дала правильной оценки. И товарищ Толкунов не понял,
смягчал здесь оценки. На это надо указать. Полякова надо
строго предупредить. Оставлять его редактором или нет? Я
его не знаю, сказать не могу. Журнал академический, пусть
Академия Наук решает, им виднее.

Из заключительного слова Кириленко видно, что Толку-
нов и «Известия» оставались главной мишенью. Меня, как
фигуру малозначительную, из какого-то там академического
журнала, перебросили для наказания в Академию, хотя не-
довольство мною было выражено достаточно отчетливо.
Цель обсуждения — максимальная политизация и, если
можно так выразиться, масштабизация эпизода с публика-
цией была достигнута. Присутствующие не только успешно
сыграли роль хора в античной трагедии, но и полностью ус-
воили новые установки на усиление идеологического проти-
востояния, на устрожнение контроля за печатью. Точнее,
здесь и произошли выработка, формулирование, известная
апробация, проверка на конкретном примере этих устано-
вок. Здесь была кухня, где из подготовленных заранее полу-
фабрикатов сварили необходимое кушанье.

После Кириленко выступил П.Н.Федосеев. Выступать
после заключения председателя вроде не положено, но
многоопытный лис Федосеев знал, что делал. Во-первых, он
будучи членом ЦК, имел право дать свою оценку проис-
шедшему, вернее солидаризироваться с происходившим. Во-
вторых, в качестве представителя Академии Наук он хотел
продемонстрировать послушность Академии, ее готовность
учесть указания Секретариата.

— Да, — сказал глубокоуважаемый Петр Николаевич, —
допущена серьезная ошибка. Очень жаль, что наш журнал
«Вопросы истории СССР» ее допустил. Жаль, что в марк-
систском журнале — а это журнал марксистский, он в свое
время даже назывался «Историк-марксист», — появляются
такие материалы. Мы на Президиуме Академии рассмотрим
и примем соответствующие меры.

Любопытно, что вице-президент Академии, ведавший
общественными науками, проявил некоторую слабость в
знакомстве с элементарными для историка фактами. В крат-
ком выступлении Федосеев допустил ряд чисто фактических
неточностей. Он назвал наш журнал вместо «Истории
СССР» — «Вопросами истории СССР», т.е. попросту спутал
два журнала — «Вопросы истории» и «История СССР». Фе-
досееву не вредно было бы знать также, что журнал «Исто-
рия СССР» никогда не назывался «Историком-марксистом»,
и никакого отношения к нему не имеет. «Историк-марк-
сист» выходил до 1941 г., влившись после начала войны в
«Исторический журнал», который в 1945 г. был переимено-
ван в «Вопросы истории». А журнал «История СССР» (с
1992 г. — «Отечественная история») был основан, как
новый и самостоятельный, в марте 1957 г.

Такие фактические ошибки вице-президента свидетель-
ствовали об его некоей неподготовленности к обсуждению
вопроса. Ведь обычно он демонстрировал высочайшую эру-
дицию, открывая бесчисленные юбилейные заседания и
различные научные конференции методом зачтения бумаг с
глубокими мыслями об Алишере Навои, Авиценне, Бетхове-
не, Чайковском, Александре Невском, Махатме Ганди,
Максиме Горьком и т.д. и т.п. В этих бумагах фактических
ошибок не случалось. Петр Николаевич основательно гото-
вился к каждому выступлению, бумаги, как и статьи на по-
добные темы, писались заранее профессионалами — мне и
самому приходилось не раз выполнять подобные поручения.
А в этот день заготовленной загодя шпаргалки не оказалось.

Итак, Федосеев выступил, и Кириленко со вздохом об-
легчения сказал:

— Хорошо. Значит, поручим товарищам Демичеву и Фе-
досееву подработать постановление и утвердим на Секрета-
риате.

Я не располагал и не располагаю стенограммой этого
памятного заседания. Я пересказываю выступления по соб-
ственной записи. Конечно, в ней есть пропуски, сокраще-
ния. Может быть, есть и неточности. Но атмосфера заседа-
ния отражена, готов ручаться, достоверно.

Заседание закончилось. Работники аппарата, оживленно
переговариваясь, отправились в буфет. С.П.Трапезников и
другие руководящие чины проследовали в свои кабинеты —
обед им доставлялся непосредственно на рабочее место.

Через несколько дней Федосеев вызвал меня к себе, по-
казал постановление Секретариата. К моему удивлению, я
получил самое мягкое взыскание — просто предупреждение.
Не было никакого строгого выговора, даже не поставлено
на вид. Федосеев был вполне лоялен и дружелюбен.

— Ну, зачем было выступать, — отечески пожурил он
меня. — Помолчал бы, куда было бы лучше. Ну, работай,
не оступайся больше.
Не исключаю, что и он, будучи неглупым человеком,
понимал нелепость предъявления политических обвинений
научному журналу.

Я не был, как сообщается в современных публикациях,
отстранен от должности главного редактора, продолжал ра-
ботать еще два года. Конечно, происшедшее оставило глу-
бокий рубец. Мелочная опека со стороны обоих отделов —
науки и пропаганды — ЦК раздражала все больше. С каж-
дым месяцем я все сильнее ощущал, что быть главредом —
не по мне. Решение уйти с этого поста неуклонно нараста-
ло. Оно созрело в начале 1969 г., когда произошли серьез-
ные изменения в Институте истории. В.М.Хвостов был из-
бран президентом Академии педагогических наук и ушел из
Института. Осенью 1968 г. Институт был разделен на два —
Всеобщей Истории и Истории СССР. Директором послед-
него оказался любимец С.П.Трапезникова Б.А.Рыбаков, ос-
тавшийся к тому же директором Института археологии. Ры-
баков был известен, как главный организатор травли самого
талантливого знатока средневековой Руси Александра Алек-
сандровича Зимина в связи с вопросом об авторстве «Слова
о полку Игореве». С Рыбаковым у меня вконец испортились
отношения, когда я вознамерился опубликовать статью Зи-
мина. Вместе с академиком-секретарем Отделения истории
Е.Жуковым Рыбаков фактически наложил вето на публика-
цию. Запомнил он и то, что журнал не отметил должным
образом его 60-летие. Мое решение уйти из журнала дозре-
ло. Но никакого давления ни со стороны ЦК, ни со сторо-
ны Президиума Академии, ни даже со стороны Рыбакова я
не испытывал, а эпизод с Шульгиным не вспоминался. Я
ушел сам, совершенно добровольно, полностью осознав
свою несовместимость с кураторами из всех инстанций. Не
скрою, что, хотя в душе моей произошел надлом, я не стал
диссидентом и продолжал работу в духе сложившихся и ка-
завшихся непререкаемыми традиций и тенденций. Но одно
дело — писание книг, хотя и следовавших партийным уста-
новкам, но содержавших документальную базу и самостоя-
тельные конкретно-исторические выводы, другое — жур-
нальная работа под повседневным контролем бдительных
цензоров и кураторов.

... А Василий Витальевич Шульгин прожил во Владими-
ре после описываемых событий еще без малого девять лет.
Он умер в феврале 1976 г. Шел ему тогда девяносто девя-
тый год...

1993 г.
Прогулка по Пречистенке

Меня не слишком тянуло писать воспоминания, хотя с
годами эта потребность возрастала. Но вот недавно я про-
шелся по Пречистенке — улице моего отрочества и юности,
и вдруг щемяще и настойчиво ощутил глубину минувшего.
Вдруг ощутил, что уйдут со мной какие-то штрихи десяти-
летий, приметы времени, которые проходили на моих гла-
зах, отразив как небо в лужице целую эпоху.

Я прошелся по Пречистенке, этой уникальной улице,
соединившей в своем причудливом облике черты несколь-
ких веков, бывшей свидетельницей таких разных событий,
вобравшей в свою архитектуру палаты XVII в., дворцы рус-
ского ампира, здания в стиле «модерн», большие доходные
дома начала нашего столетия и строения 20-х, 30-х, после-
военных лет.

Я прошелся по улице от ее начала, где в древности сто-
яли Чертольские ворота Белого города, в середине XVII в.
названные Пречистенскими. Здесь еще в 30-е годы нашего
столетия острым мысом выпирало неприглядное строение,
где размещался кинотеатр «Чары», а под этой оболочкой от-
крылись ныне хоромы допетровской Руси, оказавшиеся в
странном соседстве с памятником Энгельсу. Я шел от цент-
ра, от Гоголевского (Пречистенского) бульвара. Некогда
здесь бурный ручей Черторый, приняв речку Сивку, про-
бившуюся через Сивцев Вражек, рвался к Москва-реке.
Крутой берег Черторыя и был началом дороги, которая вела
к Новодевичьему монастырю, к Смоленской иконе Пречис-
той богоматери. Крутизна сохранялась долго. В конце про-
шлого столетия прошла первая нивеллировка. Подъем стал
более пологим. По улице ходил трамвай, маршрут которого
пролегал от Новодевичьего до трех вокзалов на Каланчев-
ской площади. А после войны сняли трамвайную линию и
сгладили подъем еще больше. Но все же и сейчас неболь-
шой уклон заметен.

Справа двухэтажный дом — аптека. До революции она
официально называлась «Пречистенской», но поскольку
принадлежала Исааку Осиповичу Фину, то все говорили
«У Фина». И мама моя в тридцатые и сороковые годы ни-
когда не произносила — «сходи в аптеку», а всегда говорила —
«сходи за аспирином или касторкой к Фину».

Слева — крепкое, основательное здание, где и до рево-
люции, и после размещался штаб МВО. Он стал одним из
центров отчаянной схватки между юнкерами и красногвар-
дейцами в октябре 1917 г. У этого дома в 1938 г. я видел
маршала Буденного, командовавшего войсками Московско-
го военного округа в пору, когда все крупные военачальни-
ки или были расстреляны Сталиным или оказались у него
под подозрением.

Имя Буденного было для меня легендарным. Оно звуча-
ло в самых первых услышанных мною песнях. («Сотня
юных бойцов из буденовских войск», «Буденный наш бра-
тишка, с нами весь народ. Приказ: голов не вешать, а идти
вперед».) Я остолбенел, увидев вылезавшего из машины уса-
того маршала, и эта мимолетная встреча врезалась в память
навсегда. Тогда не могло и присниться, что через четверть
века я буду сидеть с ним за одним столом на научной кон-
ференции по истории войны, а еще через четверть века бу-
деновская легенда потускнеет как стершийся пятак.

Через калитку в воротах, украшенных «львами стороже-
выми» я прошел к подъезду дома, странным образом соче-
тающего в результате нелепой реконструкции черты старин-
ной и новой архитектуры. Старый особняк, сменивший
много хозяев — Дашковых, Архарова, Бахметьева, князя Га-
гарина. В предреволюционные годы он принадлежал милли-
онерше Александре Ивановне Коншиной. Много лет в нем
находится московский Дом ученых. Дом основательно пере-
строен. В неудачном соседстве внутри дома уютная со ста-
ринной мебелью, хорошими картинами анфилада из не-
скольких комнат — с огромным залом и маленьким не-
складным фойе.

Много повидал этот дом и много повидал я в нем на
разных конференциях, совещаниях и общих собраниях Ака-
демии Наук — от А.Д.Сахарова, М.В.Келдыша, А.А.Арцимо-
вича, А.Н.Несмеянова, Я.Б.Зельдовича до А.П.Александрова
и Г.И.Марчука. Видел многозвездных, мультилауреатских,
но не оставшихся в памяти народной академиков, и скром-
ных, в потертых пиджачках ученых, дела которых составили
славу нашей науки. Десятки раз приходилось и мне высту-
пать с большой кафедры, стоять здесь перед телевизионной
камерой.

Я вышел из Дома ученых и двинулся дальше. Проходя
мимо пожарной части, вспомнил каланчу над ней, снесен-
ную позднее незадачливыми архитекторами. Моя мама рас-
сказывала, что до революции в сильные морозы на каланче
вывешивались особые шары, что означало: дети могут не хо-
дить в школу. Школьниками нас водили на экскурсию в по-
жарную часть (тогда в моде было шефство, и то ли мы шеф-
ствовали над пожарными, то ли они над нами). Меня пора-
зили тогда пожарники, по сигналу тревоги спускавшиеся со
второго этажа через отверстие в полу по отполированному
столбу. А наискосок, на углу Полуэктова переулка стоит по-
одаль от улицы старинный дом под номером 17. Здесь на
балу был однажды Пушкин. Потом дом купил Денис Давы-
дов. Позже в доме, оказавшемся во владении баронессы
Шеппинг, разместилась Арсеньевская гимназия. Здесь и учи-
лась — сто лет назад — моя мать, Лидия Ершова.

Дальше по Пречистенке, начиная с другого угла Полуэк-
това переулка, — великолепный дворец кн. Долгоруковых,
построенный в 1780-х годах славным зодчим, одним из ос-
новоположников классицизма в русской архитектуре,
М.Ф.Казаковым. Здесь в 1857 г. был открыт Алексавдро-
Мариинский институт благородных девиц — соперник Пе-
тербургского Смольного. Рядом, в доме под номером 21
после революции на основе коллекций С.И.Щукина и
И.А.Морозова (дом принадлежал И.А.Морозову) был от-
крыт музей нового западного искусства, где сосредоточи-
лись полотна Э.Мане, О.Ренуара, Э.Дега, К.Моне, А.Матис-
са, В. Ван Гога, П. Гогена, П. Пикассо, П.Сезанна. Теперь в
здании квартирует Академия художеств. Поистине улица
ученых, улица музеев, улица художников. «Благородных
девиц», разумеется, тоже хватает...

Подальше, на другой стороне, в длинном и строгом зда-
нии была Поливановская гимназия, пользовавшаяся в свое
время доброй славой. В октябре 1991 г. в Москве в связи с
годовщиной Царкосельского лицея собирались потомки
Пушкина, других лицеистов и ряда старых дворянских
родов. Мне запомнилось, как участник встречи Дмитрий
Алексеевич Вульф рассказывал о Поливановской гимназии,
где вместе с его отцом учились сыновья Л.Н.Толстого,
В.Я.Брюсов. Поливановскую гимназию закончил брат мате-
ри, мой дядя Николай Евгеньевич Ершов.

Под номером тридцать первым стоит ничем не примеча-
тельный жилой дом предвоенной постройки. Но я-то
помню, что здесь стояла красивая церковь (лишь много лет
спустя узнал я, что называлась она церковью святой Трои-
цы в Зубове). В начале 30-х ее разрушили, и мальчишки без
особого любопытства копались в груде развалин, в тщетной
надежде найти что-то ценное. На месте церкви и выросло
нынешнее жилое здание.

А вот и дом 33, нескладный, надстроенный, латанный-
перелатанный. Когда-то это был типично доходный средней
руки дом, принадлежавший неведомому мне Андрею Федо-
ровичу Архипову, о чем я много лет спустя узнал из спра-
вочника «Вся Москва» за 1917 г. Потом дом стал типичной
московской коммуналкой, где в крохотной комнатушке я
прожил с матерью большую часть 30-х годов. Наша комму-
нальная квартира заслуживает особого рассказа. Постараюсь
описать ее подробнее. Начну с подъезда и передней.

Дом наш, как было положено до революции, имел па-
радный и черный ходы. Большинство парадных подъездов
было закрыто, но наш — главный, — выходивший на саму
Пречистенку, оставался открытым. Лифт, разумеется, не ра-
ботал. Замечу, кстати, что до 24 лет, мне, москвичу, никог-
да не приходилось пользоваться лифтом. Лишь в 1945 г.,
придя в ЦК на Старой площади, я впервые попал в лифт.
Поднявшись на нужный этаж, я с непривычки и от расте-
рянности, долго не мог разобраться, какую защелку надо
нажать, чтобы дверь открылась (тогда двери лифта не от-
крывались автоматически). Открыть было, конечно, до не-
приличия просто — так открывается автомобильная дверца.
Но ведь и человек, впервые севший в автомобиль, не сразу
сообразит, где нужный рычажок, чтобы открыть дверцу и
выйти.

Итак, квартира имела два выхода. У парадной двери
была большая передняя — метров на 15. Передняя была за-
ставлена неизвестно чьей мебелью — старыми шкафами,
стульями без ножек и прочей ерундой. Далее по коридору
располагались комнаты разного метража. Их было семь. В
каждой комнате этой квартиры, когда-то предназначавшей-
ся для одной семьи среднего достатка, жило ныне по семье.
Славный Ноев ковчег создали послереволюционные пертур-
бации. Слесарь Клюев, переехавший сюда сразу после рево-
люции из Замоскворечья, где раньше он жил в рабочем об-
щежитии с женой и двумя дочерьми, продолжал работать на
заводе. Их комната, метров на 20, не имела практически
мебели — четыре кровати, стол, табуретки, платяной шкаф.
Старик Клюев был пролетарски скромен, молчалив, жена —
домохозяйка, дочери — работавшие, кажется, на «Красной
Розе» — спокойны и уживчивы.

Раиса Соломоновна, молодая служащая Наркомтяжпро-
ма, приехала из Белоруссии в середине 20-х годов. Здесь
она вышла замуж (муж бесцветный, безликий, исчез из па-
мяти), родила сына, которого не выпускала в коридор. Их
комната казалась мне верхом роскоши и уюта — на стене
висел ковер, стояла горка с красивой посудой. У Раисы Со-
ломоновны был патефон, что также являлось признаком за-
житочности. Однажды, когда сынишка был нездоров и
Раиса Соломоновна попросила меня сходить за керосином,
в качестве награды, плотно закрыв дверь, она поставила
пластинку Вертинского. Чужой, неведомый мир поразил,
волнуя воображение. Бразильский крейсер, бананово-ли-
монный Сингапур, пальцы, пахнущие ладаном — все это
было дальше от реального мира, в котором я жил, чем древ-
ний Рим или средневековый Париж.

Года за два до войны в комнате у Раисы Соломоновны
появился телефон. Разумеется, звонить через нее можно
было лишь в архи-экстра-чрезвычайных случаях. Практи-
чески запретив соседям пользоваться телефоном, она, веро-
ятно, поступала правильно — иначе ее комната преврати-
лась бы в проходной двор. А вообще квартирный телефон
тогда встречался весьма редко.

Одну комнату занимал некто Брянцев, холостяк средних
лет, человек неопределенной профессии, неясно где и кем
работавший — то ли фотограф, то ли коммивояжер, так или
иначе все время куда-то выезжавший.

Была еще одинокая, пожилая, болезненная, замкнутая
женщина, жившая на деньги, которые присылали (судя по
всему, не слишком щедро) ее взрослые дети.

В самой большой комнате жили Федор Родионович и
тетя Феня. О них стоит рассказать подробнее. Федор Роди-
онович, бывший рабочий, партиец, выдвиженец. Вся бес-
партийная квартира говорила об этом многозначительно. Он
вступил в партию во время гражданской войны, считался
большевиком с большим стажем. Будучи малограмотным,
он все же отличался, хотя и медлительной, но все же сооб-
разительностью, практической сметкой. В силу своей пар-
тийности он попал в номенклатуру и находился на ответст-
венной работе районного масштаба. Партийный стаж не
давал ему тонуть, но все же недостаточность образователь-
ного багажа не позволяла подняться высоко. Работал он ди-
ректором бани, завхозом в каком-то учреждении, а под
конец стал директором вагона-ресторана. Возвращаясь из
рейса, он вытаскивал кипы накладных и со страдальческим,
но все же полным достоинства видом щелкал на счетах.
Вконец запутавшись, он призывал меня на помощь, и я ди-
вился, как трудно он постигал элементарные операции. Но,
поняв, стоял на своем твердо. Пил умеренно, выпив, захо-
дил ко мне, критиковал буржуев, рассказывал, как они экс-
плуатировали пролетариев и как пролетарии покончили с
гадами. Он называл владельцев фабрик по фамилиям —
Брыкало, Брательник, Сивый. Я не сразу догадался, что
имеются в виду Брокар, Бромлей, Сиу. Федор Родионович
называл их так на полном серьезе и не думая шутить — он
искренне полагал, что так их звали на самом деле. Его суп-
руга, тетя Феня, занималась домашним хозяйством. Работя-
щая, толковая, она занималась и шитьем, подбирая клиен-
туру исключительно из родственников и хороших знакомых.
Таких домашних портных, шляпниц, не учитывавшихся ни-
какой статистикой, всюду было, как я представляю, очень
много. Тетя Феня была отзывчивой и доброй женщиной,
охотно помогавшей соседям, о которых она знала все,
включая и то, что они сами о себе не знали.

Я перечислил всех обитателей квартиры. Тем не менее
ясно, что социальный спектр населения был достаточно
широк. При всей пестроте возрастов, характеров, состоя-
ний, одежд и лиц каких-либо ссор, тем паче скандалов не
возникало. Но не было и особой дружбы. Душевность, об-
щность жителей коммуналки, о чем ностальгически пишут
многие авторы, думаю, не были массовым явлением.

В середине коридора располагался санузел. Ванная ком-
ната служила для стирки. Об использовании ванны по на-
значению никому не приходило в голову. Все ходили в
баню на Усачевке. Регулярность банных дней носила инди-
видуальный характер. На стенах ванной висели тазы и ко-
рыта, из угла в угол тянулись веревки для белья. Уборная не
имела отличительных особенностей. Нетрудно понять, что
здесь существовали свои часы пик.

В конце коридора была кухня — огромная, просторная.
Каждый жилец имел свой столик, он же шкафчик. На
шкафчике стояли керосинка и примус, внутри хранились
кастрюли и сковородки. Газа не было, а электроплитки
тогда еще не вошли в обиход. О подаче горячей воды через
водопровод мы и слыхом не слыхивали. Я не знал в Москве
ни одной квартиры, где была горячая вода, хотя централь-
ное отопление повсюду работало исправно. Воду не только
для обеда, чая, но и для мытья посуды надо было кипятить
на примусе или керосинке. Соответственно, эти великие до-
стижения технической мысли действовали в кухне факти-
чески беспрерывно — керосинка бесшумно, примус с при-
ятным гудением. Расход керосина был велик. За этим топ-
ливом ходили в москательную лавку за Зубовской площа-
дью. Поход за керосином был для меня одной из самых не-
приятных обязанностей.

Из кухни выход на черную лестницу. На эту же лестни-
цу выходило и окошко нашей комнаты. Пора, наконец, ска-
зать и о ней. Кстати говоря, комната юридически принадле-
жала тете Фене, нам она ее сдавала и, несмотря на свою
доброту, отнюдь не так уж дешево. Комната, вероятно,
предназначалась для кухарки. Отопление в ней отсутствова-
ло, но поскольку ни одна стена не выходила на улицу, в
комнате, надо признать честно, было тепло. Человеческая
изобретательность не имеет границ, и на 6,5 метрах разме-
щались: стол, диван, на котором спала мама, и моя кровать.
Белье, посуда хранились в маленьком комоде, верхняя
одежда висела на стене.

Денег у нас катастрофически не хватало. Моя мама в ре-
зультате осложнений от сыпняка, перенесенного во время
гражданской войны, почти полностью потеряла слух. Поэ-
тому консерваторское образование востребовать было труд-
но, и мама, не обладая никакой житейской хваткой, никак
не могла устроиться на штатную работу. Наконец, она оп-
ределилась надомницей в инвалидную артель. Тогда там
мастерили елочные украшения. После революции антирели-
гиозная пропаганда сделала рождественскую елку не то
чтобы официально напрочь запрещенной, но признанной
вредным делом. В детсадах и школах, в печати елка называ-
лась диким, постыдным предрассудком. Елка высмеивалась,
много говорилось и писалось (это, кстати, не было лишено
оснований) о вреде, который наносится природе вырубкой
молодых елочек («превращаем елки в палки»). Идеологичес-
кая ситуация вокруг елки привела, естественно, к полному
прекращению производства елочных игрушек. Но вот, в
1935 г. П.П.Постышев выступил в «Правде» со статьей в за-
щиту елки (разумеется, не рождественской, а новогодней),
сказав, что глупо связывать елку с религией, и что детей
нельзя лишать такого славного праздника. Постышев укре-
пил свою репутацию друга детей, а елка, получившая граж-
данские права, начала триумфальное шествие по стране.

Наше общество, как всегда не знакомое с категорией
меры, дружно запело «в лесу родилась елочка, в лесу она
росла» и стало устраивать елки там, где они недавно едко
высмеивались, критиковались — в детсадах, школах, в ре-
дакциях газет, в учреждениях. Елки выставлялись в мага-
зинных витринах, в фойе кино и театров. Сияющие пыш-
ные праздники елки устраивались в Колонном зале, во
дворцах пионеров. Страна позарез нуждалась в елочных ук-
рашениях. К прочим дефицитам прибавился и этот. Я могу
лишь гордиться, что вместе с мамой через ее инвалидную
артель способствовал ликвидации этого дефицита. Раз в не-
делю мама отправлялась на ул. Огарева (Газетный пере-
улок), где в здании бывшей церкви находилась инвалидная
артель. Она возвращалась нагруженная сумками с бумагой,
ватой, проволокой и прочими необходимыми для производ-
ства радовавших советскую детвору игрушек причиндалами.
Делали ватные абрикосы, огурцы, персики. Технологичес-
кий процесс, созданный оставшимися неизвестными масте-
рами из инвалидной артели, запомнился мне на всю жизнь.

Технология была не такой уж и простой. На дециметро-
вый кусок проволоки с загнутым концом наматывались не-
сколько слоев бумаги. В специальной деревянной ручной
машинке (она была выдана на дом) бумажный ком спрессо-
вывался в болванку, затем обматывался ватой, приобретая
форму абрикоса. Абрикос обмазывался клеем, который об-
разовывал довольно прочную корочку (игрушка должна
была служить долго!) и раскрашивался. Непросохший еще
фрукт подвешивался на загнутой с другого конца проволоке
в специальный ящик, где было не что иное, как мелко тол-
ченое стекло. Ящик закрывался, мама крутила особую шар-
маночную ручку, внутри ящика поднимался стеклянный
вихрь, абрикос, обсыпанный блестками, становился сказоч-
но красивым. Непросохшие абрикосы и персики развешива-
лись по комнате на бечевках, как выстиранные носки, при-
давая нашему скромному жилью парадный праздничный
вид. Напомню, что все это действо развертывалось на пло-
щади в 6,5 кв. метров.

Поскольку моя юность нуждалась в карманных расхо-
дах, я включился в производственный процесс на основе
разумного разделения труда. Моя функция заключалась в
изготовлении бумажной болванки. Работа оплачивалась в
артели поштучно или, точнее, поабрикосно, я тоже получал
от мамы за каждую болванку определенный процент от
общей стоимости елочного абрикоса. Нетрудно догадаться,
что общая оплата, несмотря на столь хитроумную техноло-
гию, была совсем невысокой и, соответственно, мои дохо-
ды от игрушечного бизнеса далеко не удовлетворяли скром-
ных потребностей на мороженое и кино. Однако я нашел
моральную компенсацию за свой труд. Поскольку работа
носила механический характер, я приноровился в ходе из-
готовления болванок заучивать даты, немецкие существи-
тельные и латинские глаголы и прочее, что требовало ме-
ханического затверждения. Метод оказался весьма плодо-
творным. И если я смог заучить наизусть и целых полсто-
летия повторял полностью и безошибочно по латыни «Па-
мятник» Горация, то этим я обязан исключительно изго-
товлению елочных игрушек.

Все же обитание в комнате, с окном на черную лестницу,
имело определенные недостатки. В мае 1941 г. я обнаружил в
проеме между рамами здоровенную крысу. Она упала в фор-
точку, а прыжок на метровую высоту, очевидно, не был за-
ложен в ее генетическом коде. Она прыгала вверх, но безус-
пешно. Обсудить событие собралась вся квартира. Предлага-
лись оригинальные решения — открыть внутреннюю створку
окна и дать крысе возможность выскочить в комнату, а затем
поймать и уничтожить. Проект мне не импонировал, но
большинство склонялось к нему. Лишь когда я сказал, что
эта тварь может прорваться в общий коридор, сторонники
проекта сдали свои позиции. Перспективным казался проект
поймать крысу, как леща на крючок с колбасной наживкой,
но ни у кого не нашлось такого солидного крючка. Предла-
гали оставить крысу жить между рамами, не без основания
полагая, что она рано или поздно сдохнет от отсутствия
воды и пищи. Моя мама, пребывавшая в состоянии, близком
к обмороку, этот проект отвергла категорически. Наконец ро-
дился по-настоящему реальный план — угробить крысу чугун-
ным утюгом, привязав его к веревке и обрушивая карающие
удары через внутреннюю форточку. Одобренный всеми план
был мастерски осуществлен Федором Родионовичем.

На кухне крысиная эпопея обсуждалась еще долго и
оживленно.

— Не к добру все это, — подытожила дискуссию старуха
Клюева. — Не иначе, как к войне.
До 22-го июня 1941 г., действительно, оставалось мень-
ше месяца.

Да, из окна нашей комнаты можно было увидеть совсем
немного. Зато из соседских окон вид на Пречистенку от-
крывался прекрасный. Первого мая и седьмого ноября
улицу заполняли демонстранты со знаменами, плакатами,
портретами вождей, макетами станков, строившихся зданий
и недостроившегося Дворца Советов1. Шли весело, с песня-
ми. Порой колонны ненадолго останавливались, и тогда
обязательно начинались танцы. Особую эмоциональную ок-
раску, какую-то горделивость, приподнятость несла в своих
рядах демонстрация по встрече челюскинцев летом 1934 г.
Улица знала не только праздничные, но и траурные процес-
сии. Отсюда, с высоты четвертого этажа, из комнаты Федо-
ра Родионовича, я видел Сталина, когда сразу после ок-
тябрьских праздников 1932 г. на улице появились траурные
флаги и по мокрому, только что выпавшему снегу просле-
довал траурный кортеж с гробом Н.С.Аллилуевой. Здесь же
я видел похоронную процессию, провожавшую к Новодеви-
чьему кладбищу Л.В.Собинова.

С угла Пречистенки к Остоженке идет Кропоткинский
переулок. В мои молодые годы еще бытовало старое назва-
ние — Штатный. (Я, разумеется, понятия не имел, что на-
звание Штатный произошло от Стадного, и здесь в старину
жили стадные конюхи.) Ребятами мы говорили: «Пойдем на
Штатбк».

За нашим домом по переулку стояли крохотные одно-
этажные домики с мезонинами. На их месте возник корпус
финского посольства. В недобрую зиму 1939—1940 гг. зда-
ние опустело, а перед ним — на всегда аккуратно прибран-
ном тротуаре, намело большие сугробы, через которые про-
хожие протоптали деревенскую тропу.

Как раз здесь, на углу Пречистенки и Штатного (Кро-
поткинского) переулка, находилась Стрелецкая слобода пол-
ковника И.Зубова. Отсюда название местности — в Зубове,
отсюда Зубовский бульвар.

Вот дом № 35 — небольшой уютный особняк. Он при-
надлежал семейству фон Мекк. Сам Карл Федорович фон
Мекк, лифляндский дворянин, сколотивший, будучи инже-
нером-путейцем, миллионное состояние, и его супруга, зна-
менитая своей заочной заботой о П.И.Чайковском, Надежда
Филаретовна скончались еще в прошлом веке. Но дом до
революции сохранялся за их потомками. Предреволюцион-

1 Впрочем, перед самой войной строительство на месте взо-
рванного Храма началось. Глубокие колодцы были залиты бето-
ном (основа фундамента), и над глухим забором стали вырастать
стальные конструкции. Во время войны их разобрали.
ные справочники отмечают в качестве владельцев дома стат-
ского советника Николая Карловича фон Мекк и жену
статского советника Анну Львовну фон Мекк. В этом особ-
няке и находилась школа-семилетка, где я учился в первой
половине 30-х годов. На втором этаже располагался наряд-
ный небольшой зал с колоннами — прежде бальный, потом
школьный, праздничный. Наверху в стене бросались в глаза
три больших овальных отверстия — раньше там висели портре-
ты, не знаю, какие, может быть, фон Мекков, может быть
государя-императора с супругой и наследником. В мое
время там побывали портреты Маркса, Энгельса, Ленина,
но затем их убрали и отверстие прикрыли фанерой.

Я проучился здесь три года. Потом судьба забросила
меня в другие места и соответственно в другие школы. А
когда в 1937 г. мы снова поселились в комнате, о которой
я уже рассказывал, в фон Мекковском особняке была уже
не школа, а нарсуд. В полном соответствии с законами при-
роды память год за годом отодвигала во все более отдален-
ные свои уголки особняк фон Мекков. Он напомнил о себе
совершенно неожиданно, через шесть десятилетий. Зимой
девяносто третьего года я провел три недели в Шотландии.
В просторной библиотеке Абердинского университета, куда
может войти любой, не записываясь и не отмечаясь, где нет
читальных залов, а прямо между стеллажами стоят столы со
стопками книг и где студенты, бросив на идеально чистый
пол свои сумки, рюкзаки и куртки, подбирают на стоящих
тут же компьютерах списки нужных фолиантов, где в
скромном отделе «русской литературы» на одной полке
стоят переведенные на английский Блок и Пастернак, худ-
литовский двухтомник Ошанина, басни Крылова, шикарно
изданный «Прогрессом» альбом «Советские поэты о Лени-
не» (в английском звучании) и длинный ряд чеховских то-
миков на обоих языках, здесь я натолкнулся на книжку Га-
лины фон Мекк «Какими я их помню».

Внучка Надежды Филаретовны и Карла фон Мекк Гали-
на на склоне лет написала и выпустила в Лондоне в 1973 г.
толстую книгу, снабдив ее (сказались немецкая аккурат-
ность и прилежность) тщательно составленными генеалоги-
ческими таблицами, отображающими родословную бабуш-
ки, дедушки и матушки («Фэмили триис»). Боже мой, какие
имена! В генеалогическом древе по материнской линии
мелькали Потемкин, Денис Давыдов, Раевский, Василий
Давыдов (декабрист), адмирал Бутаков, адмирал Н.Рим-
ский-Корсаков. Сам Карл Отто Георг фон-Мекк вел свое
происхождение от тевтонских рыцарей. Он и Надежда Фи-
ларетовна (урожденная Фраловская)1 нажили 11 детей,

1 В тексте именно Фраловская, а не Фроловская.
большинство которых прошло через дом на Пречистенке.
Дети и внуки фон Мекков в свою очередь породнились со
знатными семьями и на ветвях генеалогических деревьев
повисли таблички с фамилиями Ширинского-Шихматова,
Родзянко, Голицина, Беннигсена1. И эти именитые, знат-
ные, знаменитые отпрыски бывали на Пречистенке. Я читал
без особого волнения — слабые отголоски чужой жизни,
такой же далекой, как прошлое парадного актового зала на
втором этаже.

Равнодушно перелистывая страницы, я дошел до ЗО-х
годов, и вдруг странное ощущение охватило меня. С неожи-
данной пронзительностью я почувствовал, что люди, прохо-
дящие по страницам книги — мои современники и соседи.
Ведь когда я бегал по ступенькам фон-мекковского дома,
нимало не задумываясь о его истории, и, тем паче, о его
давних обитателях, потомки фон Мекка жили поблизости,
были моими сверстниками и, может быть, тоже ходили в эту
школу. Я проникся пониманием многомерности, многоплано-
вости бытия. Из памяти выветрилась школьная рутина —
уроки, отметки, похвалы учителей или неуды за поведение.
Помнилась обрывочно, перепутанно официально-торжест-
венная сторона — праздничное убранство улиц и площадей
к 15-летию Октября, бравурные реляции об открытии Дне-
прогэса, чтение стихов на первомайском утреннике, премия
за хорошую учебу, — маленькая, складывавшаяся гармош-
кой книжечка — «Шесть условий товарища Сталина».
Одиннадцатилетнему мальчику запомнилась коллективная
поездка на трамвае на подшефный завод в Лужниках, где
мы вручали прогульщикам рогожное знамя, драка с извеч-
ными противниками — ребятами из дома 40, конкурс
школьников чтецов-декламаторов в клубе «Каучук» ... Ос-
колки дореволюционного прошлого окружали меня, но они
представлялись чем-то сторонним, отодвинутым от реаль-
ной жизни и потому неинтересным. Была школа, были учи-
теля, книги, занятия, пионерские галстуки. Стояло школь-
ное здание, а в нем классы, коридоры, парты, чернильни-
цы. Все это воспринималось как таковое, никак иначе, и
никому из нас не приходило в голову представить прежнюю
жизнь, прежних обитателей в доме, где с раннего утра до
позднего вечера — в две смены — звенел школьный звонок.
Детское восприятие не может выйти за рамки своего воз-
раста, увидеть то, что было до того, как ребенок начал мыс-
лить. Если же воображение выходит за возрастную грань, то
представляемые картины либо заимствованы из книг, филь-

1 Galina Von Meek. As I remember them. London: Dennis Dob-
son, 1973. P. 435-439.
мов, рассказов взрослых, либо носят ирреальный, сказоч-
ный характер.

Я не чувствовал никакой связи с ушедшим навсегда
миром. Мамины рассказы о прошлом я воспринимал, как
рассказы о непостижимо далеком, совершенно чуждом.
Когда мама говорила: «Вот здесь была наша квартира. Вот,
смотри, эти девять окон на втором этаже», — я видел дом в
Гагаринском переулке с облупившимися стенами, воспри-
нимая его, как воспринимал тысячи подобных домов, ни
единым нервом не чувствуя какой-то связи или близости.
Когда мама говорила: «А это особняк дяди Сережи», — я
без всякого любопытства глядел на одноэтажный, но при-
личный дом с мезонином в Денежном переулке. А ведь дядя
Сережа — это Сергей Александрович Поляков, широко из-
вестный деятель Серебряного века русской литературы, друг
К.Д.Бальмонта, основавший вместе с В.Я.Брюсовым изда-
тельство «Скорпион» и журнал «Весы».

Лишь шесть десятилетий спустя в продуваемом океан-
скими ветрами шотландском Абердине, читая книгу Галины
фон Мекк, я по-настоящему прочувствовал свою причаст-
ность к утраченному до моего рождения миру. Дом фон
Мекков — моя школа — увиделся по-новому, стал мости-
ком, по которому я шагнул в прошлое. Конечно, случайное
прикосновение к случайно попавшей на глаза книге, было
только поводом. С годами на фоне возрастной тяги к мему-
арам обострился интерес к своим генеалогическим истокам,
стало нарастать желание понять что и как было.

Я, как мне казалось, помнил и понимал все то, что
было со мной, при мне, вокруг меня. Но постепенно мне ста-
новилось все ясней, что происходившее при мне и во мне
невозможно осмыслить, не зная корней, не зная того, что
было передо мной.

Десятки лет я изучал историю и полагал, что по архив-
ным документам, газетным материалам и прочим источни-
кам постиг психологию сограждан первой четверти нашего
века. Но затем с каждым годом я начал все отчетливей
осознавать свою наивность и самонадеянность. Изучая
мысли, чувства, стремления миллионов, людские судьбы в
их массовом выражении, я не очень-то интересовался тем,
что мыслили и чувствовали тогда отец, мать, многочислен-
ные родственники. Явный парадокс: занимаясь изучением
истории, я удивительным образом не ощущал родственни-
ков ее свидетелями и участниками, их рассказы не казались
интересными. Прошлый мир родственников был для меня
неведомым, чужим, именно потому, что он весь был про-
шлым. В то же время он не попадал в круг интересовавших
меня исторических событий потому, что речь шла о близких
людях. Близкое оборачивалось далеким, далекое казалось
близким.

Не знаю, как сложилось это нелепое разграничение, но
с годами мое невнимание к прошлому своей семьи стало за-
меняться все возраставшим интересом. Но увы — многое
ушло безвозвратно. Я горько сожалел, что пропускал мимо
ушей мамины рассказы об обеих бабушках и обоих дедуш-
ках — ведь я никогда их не видел, — о других родственни-
ках, о круге дореволюционных знакомых. Все это сгинуло
навсегда, и никакие силы не возвратят имен, характеров,
множества штрихов, деталей, черточек эпохи.

Существовал какой-то прочный — чуть ли не железный —
занавес между моей жизнью и той, бывшей до моего рожде-
ния. Разумом нетрудно было понять реальность той жизни —
и мать, и отец, и старшие братья — пришли оттуда, неся в
себе и с собой ее следы. Альбомы хранили фотографии, су-
ществовали в доме разные вещественные свидетельства —
от жестяной коробки с надписью «Мюр и Мерилиз» до за-
деланной в пресс-папье трехрублевки — первых денег, зара-
ботанных отцом. Но своим существом я не ощущал связи с
ушедшей, хоть и недавно, но до меня жизнью родителей.

Возможно, в других семьях, где существовал более проч-
ный, не разбитый революцией уклад, где уцелели преемст-
венность поколений, связь времен, где сохранился прежний
круг друзей, родственников, знакомых, там разрыв между
прошлым и настоящим не казался столь резким и катего-
ричным. Но у меня занавес оказался действительно почти
непроницаемым. С тем большей жадностью я окунулся в
атмосферу уже собственных минувших лет — от них проле-
гал мостик в более глубокий хронологический слой. Пото-
му-то другим взглядом я, идя по Пречистенке, взглянул на
улицу своего детства. Таким причудливым образом на Пре-
чистенке слились образы моего детства и созданные вообра-
жением картины «с раньшего времени».

...Постояв у дома фон Мекков, я взглянул на противо-
положную сторону. Там, в доме князя Волконского, распо-
лагалась читальня им. Крупской (любопытное и символи-
ческое для того времени сочетание имен). В читальне я си-
живал до закрытия, знакомясь с Пьером Безуховым и
Жаном Вальжаном, князем Серебряным и Чапаевым.

В 80-е годы предприимчивый Федоров открыл здесь
первый московский частный ресторан — «Кропоткинская,
36», а улицу заполонили шикарные машины иностранных
марок.

Так я дошел до Зубовской площади, которую однажды
ненадолго и бессмысленно переименовали в площадь Шо-
лохова. Налево и направо по широкому асфальту Садового
кольца мчались вереницы автомобилей. С трудом верится,
что налево, к Крымской площади тянулся бульвар, и напра-
во, к Смоленской тянулся бульвар, и по обеим сторонам
бульвара ходили трамваи. Мы катались по бульвару на сне-
гурках, привязанных ремешками к валенкам. Особым, не
лишенным риска, шиком считалось зацепиться проволоч-
ным крючком за трамвайный буфер и мчаться между рель-
сами по нетолстой снеговой корочке; мчаться, высекая
искры из оголенного булыжника...

Пречистенка, Пречистенка. Здесь бывали Пушкин
(«когда Потемкину в потемках я на Пречистенке найду»),
Герцен, Ермолов. Здесь бродил Булгаков. Здесь в двухэтаж-
ном особняке с балконом была студия Айседоры Дункан.
Здесь в одном из переулков в 1917 г. жил А.А. Брусилов, в
другом находилось здание германского посольства, где в
1918 г. Блюмкин убил посла Мирбаха, а еще в одном пере-
улке — через сорок лет жил Хрущев.

История и далекая, и близкая обступила меня. И давнее,
давнее, мне ведомое лишь по книгам и мое, личное, ушед-
шее в прошлое — все окружило меня со всех сторон...

1994 г.
Санаторий «Узкое»: вчера и сегодня

Мне показалось, что мы ехали очень долго... Начав путь
с Октябрьской (Калужской) площади, проехав по Большой
Калужской, после пересечения Окружной железной дороги
(ныне площадь Гагарина) машина оказалась на полузастро-
енном Калужском шоссе, где возникшие после войны со-
лидные здания академических институтов с непременными
ампирными колоннадами, отдельные жилые корпуса, кра-
сочный дворец ВЦСПС перемежались с пустырями и ма-
ленькими домиками. Сейчас это всего лишь срединная
часть Ленинского проспекта.

Проехали большое старинное (известное с XV в., как
великокняжеская вотчина) село Семеновское (ныне это
район Черемушкинского рынка). Правее — к Внуковскому
аэродрому, левее — Калужское шоссе. Ныне от старой Ка-
лужской дороги, этой некогда знаменитой и важной маги-
страли, остались случайные маленькие участки, затерявшие-
ся среди новых кварталов. Большая часть ее превратилась
в Профсоюзную улицу.

Проехали Воронцово (дорога проходила мимо велико-
лепных, но запущенных въездных ворот с башенками). По
обеим сторонам дороги — обычный подмосковный сель-
ский пейзаж. Поля, перелески, деревенские избы.

Чуть поодаль справа видна Коньковская церковь. Слева
к дороге подступали избы Деревлева, Конькова. На обочи-
не слева стоял старинный обелиск, похожий на больший,
чем обычно, старинный верстовой столб (по поводу его
происхождения и значения позднее выдвигались различные
версии).

За Коньковом в нешироком просвете посреди густого
леса слева стояла высокая кирпичная арка с полукруглым
сводом — «небесные ворота»1. За воротами — прямая ли-
ственничная аллея, мостик через пересекающий дорогу
ручей, а справа и слева — березовые рощицы, засеянные
поля...

Б. Пастернак в знаменитом стихотворении «Липовая
аллея» описал этот въезд совершенно точно:

Ворота с полукруглой аркой,
Холмы, луга, леса, овсы...

Еще несколько минут езды мимо каскадных — по обе
стороны на разных уровнях — прудов, мимо небольших
ворот, в гору и —

1 Сейчас рядом с «Воротами» выстроено здание Палеонтологи-
ческого музея.
В ограде мрак и холод парка
И дом невиданной красы.

Здесь — старинная помещичья усадьба, здесь — санато-
рий Академии Наук «Узкое». Шел 1955 год. Я впервые
попал в это примечательное место, в котором впоследствии
бывал много раз.

Главное здание — двухэтажное, непропорционально (в
результате того, что два стоящих по бокам флигеля были
когда-то соединены галереями в одно целое) длинное —
протянулось с севера на юг. Парадная часть с большой ка-
менной террасой и мощной колоннадой выходит на запад,
где широкий пологий партер с газонами и клумбами ведет
вниз, к прудам. На дорожки партера летом чуть ли не де-
сятками выползали ужи. Обилие ужей и породило одну из
версий происхождение названия усадьбы (Ужское). Пруды
были глубокие и чистые. Отдыхающие, что поздоровее,
летом купались. Был и причал с лодками (весла хранились
в доме).

По обе стороны главного здания (исключая ведущий к
прудам открытый партер) тянулся великолепный липовый
парк, старые мощные деревья которого привели в восторг
Б. Пастернака:

Здесь липы в несколько обхватов
Встречают в сумраке аллей,
Вершины друг за друга спрятав
Свой трехсотлетний юбилей.

Действительно, липы были могучими. В восточной
части парка, выходящей ныне на улицу Айвазовского, еще
в 1998 г. стояло несколько деревьев, настоящих великанов-
патриархов, насчитывавших не менее 250—300 лет.

За оградой, напротив главного входа1 стоит церковь.
Внушительная, монументальная, может быть, немного гро-
моздкая, построенная взамен старой в конце XVII в., она
сочетает черты украинской и московской архитектуры, да
еще с элементами барокко. Я не знаю в Москве или Под-
московье церкви, похожей на узковскую. В 1955 г. все пять
куполов храма представали ободранными, лишенными
крестов. В дальнейшем центральный купол позолотили,
другие привели в порядок, на всех поставили позолоченные
кресты. Церковь, и без того видная издалека, стала еще за-

1 Там была маленькая сторожевая будка, а в конце 1980-х
годов построили солидную кирпичную «проходную».
метнее. И поныне ее золотой купол торжественно блестит
среди летней зелени или снежной белизны1.

После войны в церковь была свезена часть знаменитой
коллекции «Готская библиотека». Эту королевскую коллек-
цию, насчитывавшую сотни тысяч редчайших книг и от-
правленную в 1945 г. из Германии в СССР в качестве тро-
фейного имущества, разделили на несколько частей, ибо
более или менее значительного хранилища не нашлось.
Часть книг, сваленных штабелями, и пролежала четыре де-
сятилетия в холодной церкви1 2.

Против церкви стоял приземистый, вросший в землю
дом конца XVIII или начала XIX в. Это было одно из хо-
зяйственных строений старой усадьбы. Здание сохранилось
и поныне. В нем расположена часть хозяйственных служб
санатория.

Отсюда недлинная аллея вела к северным усадебным
воротам3. Высокие, арочные, они архитектурно соответство-
вали главным, въездным со стороны Калужского шоссе, а
ныне с Профсоюзной, «небесным воротам».

За воротами и небольшой площадью стоял обширный
комплекс конного двора с высоким — для карет — въез-
дом. В одном из строений конного двора располагалась
продовольственная лавка — типичная сельская торговая
точка. Местные жители покупали там хлеб, сахар, селедку,
крупу, колбасу, а отдыхающие из санатория — конфеты,
сигареты и, извините, спиртное. Однажды в 70-е годы
угром, часов в 10 я зашел туда за сигаретами. Двое работяг
у прилавка просили продать им пол-литра. (Тогда сущест-
вовал закон, запрещающий торговать водкой до 11 часов.)
Продавщица сурово отвечала, что не хочет подвергнуться
наказанию за нарушение закона. После довольно долгого
спора один из работяг сказал:

— Брежнев и Косыгин уже давно опохмелились, а нам
все еще не разрешают.

Перед таким неопровержимым доводом продавщица, ес-
тественно, не устояла.

У конного двора начиналась деревенская улица, пово-
рачивавшая затем под прямым углом вправо. Эго и было
старинное село Узкое, милое, уютное, с садиком у каждого
дома, с поленницами заготовленных на зиму дров, похожее

1 Весной 1992 г. храм Казанской иконы Божьей матери стал
действующим.

2 Правда, И мая 1994 г.

3 Сохранились, в отличие от южных ворот. Эти (меньшего раз-
мера) в 1955 г. были целыми, но к 90-м годам от них остались
лишь два покосившихся кирпичных столба.
па сотни других подмосковных деревень. В крестьянских
избах еще в 50-х, 60-х и даже 70-х годах селились на лето
дачники -москвичи.

За деревней тянулось колхозное поле, над которым, как
положено, летом пели неумолчные жаворонки. За полем —
[устой, овражистый, малохоженый лес. Впрочем, лес обле-
гал Узкое со всех сторон. Между Узким и селом Ясенево
раскинулось большое лесистое пространство с глухими ча-
щобами, малинниками, земляничными полянами. В Ясене-
во вела полу за росшая проселочная дорога. Несколько жи-
тельниц Ясенева работали в узковском санатории, проходя
каждый день 3—4 километра в одну сторону. Ясенево во-
обще считалось глухим местом, поскольку находилось в
стороне от железных и шоссейных дорог.

В лесах, окружающих Узкое, водилось немало всякого
зверья. Я сам видел как-то лису, а лосей — несколько раз.
Даже в 1986 г., когда уже выросли кварталы Теплого Стана,
Ясенева и других жилых микрорайонов, в сохранившихся
лесных массивах осталось несколько косуль. Я убедился в
этом, увидев однажды, как среди белого дня со стороны
прудов выбежала косуля и окровавленная упала на снег в
сотне метров от санатория. Оказалось, что какие-то мерзав-
цы травили ее в лесу собаками. Академик В.Н.Кудрявцев и
я долго названивали по телефону, вызывая специальную
службу спасения животных...

В этих удивительных местах, в бывшем имении Трубец-
ких и был в 1922 г. основан санаторий. В феврале 1922 г.
было принято решение о передаче «Узкого» Центральной
комиссии по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). 20 мая
сюда прибыли первые сорок отдыхающих. В начале
войны в «Узком» находился сначала полевой, а затем эва-
когоспиталь. В конце войны в «Узком» снова начал дейст-
вовать дом отдыха АН СССР, превращенный позднее в са-
наторий.

Среди учреждений подобного рода «Узкое», несомнен-
но, занимало совершенно особое место. Будучи рассчитан-
ным всего на несколько десятков человек, санаторий,
конечно, имел элитарный, если угодно, камерный харак-
тер. Это, бесспорно, накладывало свой отпечаток на весь
уклад, на взаимоотношения с персоналом, врачами, между
самими отдыхающими. Кстати, все администраторы санато-
рия (а их перебывало много — разных и всяких) были
едины в требованиях к врачам, медсестрам, горничным,
официанткам. Неизменная заботливость, внимательность,
предупредительность всегда отличали персонал, работавший
в «Узком».
Я не говорю уже о некогда великолепном расположении
«Узкого». Выйдя за ограду санатория, человек мог часами
бродить по лесам и полям, ощущал себя в хорошем смысле
«на лоне природы», куда дыхание цивилизации не долетало
Деревенская идиллия на уровне прошлого века! Зимой
можно было видеть сани, взрывающие «бразды пушистые»,
летом — воз с сеном, стадо на лугу, коней в ночном. Пол
С.Васильев в длинных, посвященных «Узкому» стихах еще
в 1957 г. имел все основания упомянуть: «В поле сани
встречные, песни за бугром».

Сама поездка в «Узкое» в те годы казалась поездкой и
далекую деревенскую благодать. Академик Милица Васи
льевна Нечкина, регулярно ездившая сюда с 1924 г., рас
сказывала мне, как она добиралась из Москвы на санях.
Это подтверждается и воспоминаниями проф. Н.А.Власовой
(1971). Она, побывав здесь впервые в 1928 г., писала, что
из «Узкого» к Калужской заставе высылались розвальни с
теплыми одеялами и меховыми мешками.

И конечно же, огромную роль играло внутреннее уб
ранство дома, старательно имитировавшее обстановку
усадьбы Трубецких. Во всем доме — в гостиных, галереях,
врачебных кабинетах, в столовой, на лестничных площад
ках и большинстве спальных комнат — преобладала ста
ринная мебель, стояли огромные китайские вазы, были
расстелены ковры и всюду висели картины — разные, но и
подавляющем большинстве прекрасные, принадлежавшие
кисти больших мастеров. Увы, с каждым годом становилось
все меньше стульев работы Гамбса, хрустальных подвесок
на люстрах и картин. Но об этом — дальше.

Уже в вестибюле входящего встречало огромное — зна-
чительно выше человеческого роста — двустворчатое зерка-
ло на колесиках (когда-то это был трельяж, одну часть ко-
торого вывезли из «Узкого»), в рамах из красного дерева,
мягкие диваны, кресла, мраморный столик. В двух гости-
ных — малой и большой — шифоньерки, шкафчики, рез-
ные дубовые кресла и диваны, ломберные столики, камин,
прикрытый экраном редкой красоты. Стены прихожей и гости-
ных были украшены десятками великолепных картин. Список
этих картин (далеко не полный) опубликован1. Он содержи!
имена художников, названия картин и в иных случаях крат-
кие пояснения1 2.

1 Коробко М. Художественное собрание усадьбы // Наше на-
следие. 1994. № 29-30. С. 137-142.

2 В пояснениях содержится ряд неточностей. Так, о полотне
Карла Людвига «Римская военная дорога в Альпах» сказано: «На
фоне красивого горного пейзажа римские легионеры увозят мо-
Большая часть картин составляла прежде коллекцию
Н.А-Морозова* 1, завещавшего ее «Узкому». Несколько кар-
тин привезли после войны из Германии, в частности, из
Потсдама. Кое-что осталось от Трубецких, остальные попа-
ли в «Узкое» разными путями в разные годы. Так или
иначе, на стенах санатория оказались полотна и рисунки
И.К.Айвазовского, Л.С.Бакста, А.Н.Бенуа, В.К.Бялыницко-
го-Бирули, А.Я.Головина, А.М.Герасимова, И.Э.Грабаря,
Б.М.Кустодиева, М.В.Нестерова, А.Остроумовой-Лебедевой,
И.Е.Репина, А.А.Рылова, И.И.Шишкина и многих западных
мастеров.

Я не искусствовед и не собираюсь разбирать достоин-
ство и значение художественного собрания в «Узком». В
соответствии с мемуарным жанром расскажу о двух—трех
картинах, мне почему-то особенно запомнившихся. В бил-
лиардной (а именно там была сосредоточена едва ли не
самая интересная часть коллекции) висела «Масленица»
Б.Кустодиева. Это небольшое полотно, написанное в ти-
пичной для художника манере, запомнилось удивительной
жизнерадостностью, богатством и яркостью красок. Со-
лнечный зимний день. Голубые тени на ослепительно
белом снегу, искрящиеся инеем деревья, нарядная розовая
церковь, разукрашенные сани, запряженные тройкой лихих
коней, карусель, ярмарочные балаганы, белые столбы дыма,
поднимающиеся из печных труб и сливающиеся в голубом
небе с легкими облачками, многочисленная веселая толпа,
седобородый купец в собольей шубе с дородной купчихой
тоже в соболях, лотошники, ребятишки с верной, веселой
умницей Жучкой, — все это создает ощущение празднич-
ности, света, полноты жизни. Быть может, в этом полотне
есть что-то от лубка. Но настоящий мастер никогда не
перешагнет грань, отделяющую подлинное искусство от ре-
месленничной поделки. Взяв из лубка его красочность,
нарядность, доступность, Кустодиев придал картине реа-

лодых германских женщин» (Коробко М. Указ соч. С. 141). На
самом деле изображено вот что: на втором плане видна вьющая-
ся в горах дорога. Каменный мост с неразборчивой латинской
надписью через ущелье. Вдалеке небольшая римская крепость.
По дороге растянулся военный отряд — видны легионеры, по-
возки. На переднем плане единственные крупно выписанные
фигуры — старик, девушка и собака. Они внимательно наблю-
дают за движением римских легионеров.

1 Николай Александрович Морозов (1854—1946) — старый ре-
волюционер, член исполкома «Народной воли», более 20 лет
пробывший в Шлиссельбурской крепости. После революции за
ним было сохранено родовое имение, где и составилась ценная
художественная коллекция.
листическое звучание и в неповторимой цветовой гамме со-
здал предельно оптимистическое, глубоко национальное по-
лотно.

Всегда впечатляла висевшая крайне неудобно, в углу
малой гостиной небольшая картина В. Шмидта (первая по-
ловина XIX в.) «Карл I перед казнью». Сам Карл в центре.
Белое кружево воротника подчеркивает траурность одежды.
Король отрешенно смотрит мимо нас — в вечность. Шею
его обвила руками дочь, заплаканная и обратившая очи к
небесам. Припав на колени, целует руку отца маленький
сын. Фон картины, естественно, мрачен, и в полутьме
сзади стоит неумолимый как судьба, скрестив кисти рук,
длинноволосый человек в черном одеянии.

Сколько я ни бывал в «Узком», неизменно любовался
пейзажем В.Бялыницкого-Бирули, висевшим в северной га-
лерее. Синий ручей, пробивший себе дорогу сквозь осевшую
толщу мартовского снега, блеклое голубое небо... Несколько
оголенных деревьев, серые сарайчики на заднем плане. В кар-
тине удивительно тонко сочетались пронзительное, щемя-
щее сожаление об умирающей зиме и смутное, но светло-
радостное предчувствие приближающейся весны.

...Обстановка благородной красоты, уюта, тишины, спо-
койствия охватывала любого, входившего в старый усадеб-
ный дом. И, безусловно, не случайно так много выдающих-
ся деятелей науки и культуры любило «Узкое» как место
отдыха и работы.

Если в честь каждого знаменитого ученого, писателя,
музыканта, артиста, побывавшего в «Узком» за несколько
десятилетий, повесить мемориальную доску, то на стенах
дома не хватило бы мест. Назову лишь несколько славных
имен. Н.И. и С.И.Вавиловы, В.И.Вернадский, АБ.Гольден-
вейзер, БД.Греков, Н.М.Дружинин, Н.Д.Зелинский, И.АКаб-
луков, АП. Карпинский, Г.М.Кржижановский, ВЛ.Комаров,
АИ.Крылов, Л.ДЛандау, М.В.Нечкина, Л.АОрбели, В.АОб-
ручев, И.Г.Петровский, Б.Б.Пиотровский, Л.ИСеверцов, ЕВТарле,
АЕ.Ферсман, О.Ю.Шмидт. Прославленный генерал Брусилов
АА. в начале 20-х годов был в числе первых клиентов са-
натория, где общался, в частности, с историком Н.И.Каре-
евым, писателем НД.Телешовым1. Л.Леонов писал здесь
главы «Русского леса». В малой гостиной висела примеча-
тельная фотография. На ней запечатлены А.В.Луначарский,
К.С.Станиславский и Бернард Шоу. Сделанная от руки
надпись гласит, что они сфотографированы здесь, в «Узком»,
в 1930 г.

1 Соколов Ю.В. Красная звезда или крест? М., 1994. С. 152—
153.
Памятные книги («книги отзывов») сохранили множест-
во автографов, порой стихотворных.

Вот написанные в августе 1952 г. стихи С. Маршака:

В последний миг перед погрузкою

Я с добрым сердцем говорю:
Прощай, приветливое «Узкое»,
За все тебя благодарю.

Есть у меня одна лишь жалоба:

Жилплощадь «Узкого» узка

И, вероятно, не мешало бы
Расширить «Узкое» слегка.

С еще большим жаром отзывался в 1957 г. об «Узком»
А.Безыменский: «Пылаем к "Узкому" любовью, сполна за-
служенною им». А Ираклий Андроников в нескольких от-
кликах писал об Узком только с восклицательным знаком:

О, Узкого широкое раздолье!

О, край, благословенный под Москвой!

(I960)

Г.М.Кжижановский в 1948 г. посвятил «Узкому» целую
минипоэму, написанную возвышенным слогом.

Б.Ф.Поршнев в 1956 г. сочинил шараду, «объясняю-
щую» название «Узкое»:

Про первое болтают враки,

Что ищут их, вступая в браки.

Невероятно и второе:

Без жара сделайте жаркое.

А все — остаток старины

И не имеет ширины.

Вообще, если собрать все стихи об «Узком», написан-
ные в разное время, получится отнюдь не маленький сбор-
ник.

В 1943 г. в книге отзывов появились автографы арабис-
та И.Ю.Крачковского, экономиста С.Г.Струмилина, пато-
физиолога А.А.Богомольца, химика-органика С.С.Наметки-
на, хирурга С.И.Спасокукоцкого, агрохимика Д.Н.Пряниш-
никова, политической деятельницы и философа Л.И.Ак-
сельрод-Ортодокс, ученого в области транспорта В.Н.Об-
разцова.

1944 г. отмечен именами биохимика А.В.Палладина,
ученого в области теории машин И.И.Артоболевского,
одного из создателей теории изгиба пластин Б.Г.Галеркина,
писателя С.Н.Сергеева-Ценского, актрисы О.Л.Книппер-
Чеховой, чешского ученого и общественного деятеля
З.Р.Неедлы, патологоанатома А.И.Абрикосова, поэта Якуба
Коласа; 1945 г. — химика А.Н.Несмеянова, специалиста по
синтезу и технологии красителей А.Е.Порай-Кошица, пи-
сательницы М.Шагинян; 1950 — скульптора С.Меркуро-
ва; 1951 — авиаконструктора АН.Туполева; 1952 — писа-
тельницы Т. Л. Щепкиной-Куперник, поэта В.Луговского.
Мартирос Сарьян оставил в книге отзывов в 1952 г. свой
рисунок.

Вероятно, этот перечень уже утомил читателя, ибо мно-
жественность даже самых блистательных имен неизбежно
притупляет восприятие. При этом я назвал лишь малую
часть из тех, кто побывал в «Узком», ограничив к тому же
свой перечень началом 50-х годов. Но, видимо, для исто-
рии нашей культуры будет небесполезно составить полный
список отдыхавших в «Узком». Убежден, что этот список
получится прелюбопытнейшим.

Я же счастлив тем, что «Узкое» сводило меня с инте-
ресными людьми. Дружба с некоторыми из них продолжа-
лась и после окончания санаторного срока, в Москве.

Ираклий Луарсабович Андроников был в повседневном
общении так же искрометен, ярок, как и в своих концер-
тах, теле- и радиовысгуплениях. Его необыкновенный та-
лант, его врожденный артистизм проглядывали в самом
обычном разговоре, в жестах, репликах. Неутомимый спор-
щик, блестящий эрудит, неподражаемый острослов, он был
замечательным собеседником. Впрочем, порой просматри-
валась некая наигранность, быть может, привычка в каж-
дом слове, жесте видеть и чувствовать себя артистом. На
биллиарде, после неудачного удара, он вздымал кий к по-
толку и с жаром восклицал: «О, жалкий, ничтожный Анд-
роников! Гнать, гнать нещадно таких игроков, не подпус-
кать их ни на шаг к биллиардной!» Мне казалось, что, бе-
седуя с разными людьми, он вглядывается и вслушивается,
выискивая характерные черточки, интонации, манеры,
жесты для создания новых образов и типов в своих удиви-
тельных миниатюрах.

Яков Борисович Зельдович всегда поражал меня мощью
интеллекта, широтой и разносторонностью взглядов, мет-
костью оценок. Я, разумеется, не могу судить об его заслу-
гах в области физики, но, очевидно, и бесспорно, что это
был выдающийся ум. Его мышление было глобальным.
Яков Борисович был знаком с различными суждениями по
различным проблемам, но не повторял их, а обо всем со-
ставлял суждение собственное, оригинальное. Несмотря на
свои титулы (три звезды Героя Социалистического Труда,
разнообразное лауреатство и проч.), Зельдович отлично раз-
бирался в повседневных житейских вопросах, был прост,
демократичен. Впрочем, в «Узком» демократизм в общении
был нормой, хотя встречались и такие, кто нет-нет, да не-
нароком давал понять о своих должностях и званиях.

Большое впечатление на меня произвел Валерий Алек-
сеевич Легасов. Поначалу он показался мне излишне само-
уверенным академическим боссом, сумевшим смолоду сде-
лать блестящую карьеру и интересующимся только текущи-
ми делами. Но при более близком знакомстве стало ясно,
насколько я ошибался. Легасов был действительно личнос-
тью, причем весьма масштабной. Он мыслил удивительно
четко, формулировал точно, сильно, обоснованно, выстра-
ивая цепь высказываний и обязательно доводя их до логи-
ческого завершения.

Валерий Алексеевич был государственным человеком и
по значению своей деятельности и по складу ума. Он часто
говорил о стране, сознавая ее силу и болезненно ощущая
ее слабости. Нет, нет, он меньше всего походил на дисси-
дентствующего интеллигента. Просто разговор вел умный,
многое знающий и многое понимающий человек, смелый и
твердый в убеждениях, искренне и обостренно восприни-
мающий окружающее. Меня поразило, как однажды в бе-
седе, возникшей случайно, но принявшей доверительный
характер, Валерий Алексеевич давал весьма глубокие и не
слишком лестные характеристики членам Политбюро ЦК
КПСС. («Я встречался практически со всеми из них», —
сказал он.) А ведь разговор происходил зимой 1985 г.,
когда подобные высказывания могли обойтись довольно
дорого.

26 апреля 1986 г. после аварии в Чернобыле В.А.Легасов
немедленно выехал к месту катастрофы. Он оставался там
долго, несмотря на то, что вся «команда», приехавшая пер-
вой, сменилась. Пережитое в Чернобыле не прошло бес-
следно. Через два года, 27 апреля 1988 г., находясь в со-
стоянии депрессии, он покончил с собой. Трагическая
смерть Валерия Алексеевича меня буквально потрясла.
Опубликованные после его самоубийства материалы проли-
вают новый свет на образ ученого, до конца честного перед
самим собой и народом.

Я рассказал лишь о трех «пациентах» «Узкого» для того,
чтобы этими примерами проиллюстрировать, сделать на-
гляднее представление об узковских обитателях.

Еще несколько слов об особенной дружеской атмосфере
санатория. С 20-х годов немногочисленность отдыхающих
и специфичность состава породили обстановку, смахивав-
шую на домашнюю, семейную. М.В.Нечкина говорила о
дружелюбии и теплоте, о том, как зимними вечерами оби-
татели санатория собирались в большой гостиной у пылав-
шего камина, музицировали, читали стихи. И.И.Минц
вспоминал, что накануне войны трапеза проходила за
общим столом, где все сидели как бы одной семьей.

Уют, тишина, спокойствие, какая-то патриархальность
сохранялись в течение десятилетий после войны. Многие
ученые и писатели приезжали в «Узкое» постоянно. Часто
они приезжали не только и не столько для отдыха, сколько
для написания научных монографий, статей или литератур-
ных произведений. Укреплялись старые связи и знакомства,
завязывались новые, образовывались стабильные компании.
На протяжении ряда лет большая группа научных сотруд-
ников при непременном лидере — академике В.И.Спицыне
регулярно прибывала в «Узкое» для встречи Нового года. К
основному ядру, разумеется, примыкали почти все, в это
время находившиеся в санатории. Встречи проходили весе-
ло, с шарадами, загадками, шуточными стихами.

Спицын тамадировал, облачившись в желтый восточный
халат, надев затейливую шапочку, изображая тибетского
монаха.

* * *

За те сорок с лишним лет, что я бывал в «Узком», все
вокруг изменилось самым решительным образом. 1955 г
был кануном перемен, преобразовавших эту часть Подмос-
ковья. С 1956 г. в Новых Черемушках началось строитель-
ство многоэтажных зданий из железобетонных панелей. В 60-е
и 70-е годы развернулась массовая застройка практически
во всех окружавших Узкое районах. В 1975 г. возникла ог-
ромная стройплощадка в Ясеневе. Год за годом приближа-
лись жилые кварталы, административные здания. Сначала
крыши двенадцатиэтажек лишь просматривались за недаль-
ними рощами, а затем дома стали возникать в непосредст-
венной близости. Ближнее Подмосковье стало полноправ-
ной, густонаселенной, оживленной частью Москвы.

Исчезли, сохранив себя лишь в названиях микрорайо-
нов деревни Деревлево, Коньково, Беляево, Ясенево. Снес-
ли и село Узкое. Спрямив старую Калужскую дорогу, ши-
рокой лентой пролегла Профсоюзная улица. Сгинул неве-
домо куда придорожный обелиск, похожий на верстовой
столб. Исчезли навсегда дубравы, луга, ржаные поля. Сана-
торий и его парк оказались оазисом, окруженным совре-
менными улицами с автобусами, троллейбусами, грузовыми
и легковыми машинами.

Сам усадебный дом обветшал. Ремонт, конечно, прово-
дился и не раз, но время берет свое, и одряхление сказы-
вается все сильнее. Часто стала протекать крыша — то в
одной, то в другой комнате, кровати и письменные столы
вдруг оказывались под водяными струйками, лившимися с
потолка. Сорвавшийся сверху солидный кусок намокшей
штукатурки грохнулся на письменный стол сидевшего за
ним академика А. М.Самсонова.

За эти годы в санатории поубавилось хороших картин
и мебели. Кое-что было передано в музеи. Но главная при-
чина, вероятно, в другом. Не стану никого обвинять, но
отсутствие должного контроля, бесхозяйственность создали
немало соблазнов. К тому же ремонт, пожары...

Было и прямое воровство. Кража одной из картин в
1986 г. стала предметом обсуждения коллектива. В 1993 г.
две небольшие картины И.К.Айвазовского были украдены
из малой гостиной в результате открытого бандитского на-
лета с прямым нападением на вахтера. С этого времени в
доме установлена вооруженная охрана.

Старение дома, постепенное ухудшение интерьера и бы-
товых условий, несомненно, сказываются на общей обста-
новке санатория. Но главное, что изменило сохранившееся
десятилетиями его особое положение, заключается во вклю-
чении в городскую черту.

Я начал свой рассказ с того, что в 1955 г. поездка в
«Узкое» показалась мне далекой. Расстояние, конечно, не
изменилось. Изменилось наше психологическое отношение
к московским расстояниям. «Узкое» долго, действительно,
казалось далеким даже для тех, кто имел государственный
или личный автомобиль. А в 80-е и 90-е годы, когда Узкое
стало частью Москвы, транспортная проблема приобрела
другой характер. Принципиальное значение имело появле-
ние линии метро со сравнительно недалеко расположенны-
ми станциями («Коньково», «Теплый стан», «Ясенево»). Это
приблизило «Узкое» и для тех, кто пользовался обществен-
ным транспортом. Многие академики стали заглядывать
сюда в будние дни, выезжая на несколько часов на заседа-
ния дирекций, ученых советов между завтраком и обедом,
или обедом и ужином. Легче стало добираться аспирантам,
докторантам, ученым секретарям для встреч с научным ру-
ководителем или директором. Не обошли «Узкое» своим
вниманием и некоторые любители экзотики из среды пред-
принимателей, ставшие его довольно частыми гостями.

По-прежнему принимая «долговременных отдыхающих»,
«Узкое» все больше стало превращаться из загородного са-
натория в городской профилакторий особого типа.

Существует много проектов преобразования «Узкого»,
реконструкции главного корпуса, застройки парка и т.д. и
т.п. Я не знаю, что будет с «Узким» в последующие годы,
какой из проектов начнет реализоваться, и как пойдет ре-
ализация. Представляется очевидным, однако, что в ны-
нешнем виде санаторий долго не сохранится. Тем более
важно не только изучить генеалогию владельцев и жизнь в
усадебные годы, но и по возможности запечатлеть семиде-
сятипятилетнее существование санатория. Эта любопытная
и своеобразная страница не должна выпасть из истории
российской культуры и науки.

1994—1998 гг.
(Воспоминания
о Сергее Александровиче Полякове)

Рыцарь Серебряного века

Хотя мы зовем это время серебряным,
а не золотым веком, может быть,
именно оно было самой творческой
эпохой в российской истории.

Вадим Крейд

«Дядя Сережа»

— Сегодня приезжает дядя Сережа. Он будет жить у нас, —
сказала за завтраком мама, обращаясь ко мне и старшим
братьям. — Пожалуйста, будьте с ним повежливее, хотя я
знаю, что понятие вежливости для вас более, чем чуждо.

Последнее относилось в первую очередь к Игорю и Рос-
тиславу, самостоятельным юношам, действительно не гре-
шившим излишней воспитанностью. В те годы хорошие ма-
неры считались буржуазным предрассудком, равно как
шляпа или галстук, не говоря уже об обручальном кольце.

Братья приняли информацию к сведению, молча. Они
знали, кто такой дядя Сережа и потому интереса не выказа-
ли. Я не знал, кто такой дядя Сережа и потому проявил ин-
терес, хотя и достаточно формальный, задав соответствую-
щий вопрос.

— Сергей Александрович, папин дядя, родной брат тво-
его покойного деда, Василия Александровича, — отвечала
мама.

Через час приехал с вокзала на извозчике отец, и с ним
в комнату вошел лысоватый, сутулый старик. Расцеловав-
шись с мамой, он взглянул на меня, ласково потрепал по
голове: «А, последыш, — сказал он. — Смотри, уже почти
личность». Шла ранняя осень 1928 года. Дело происходило
в далеком городе Ташкенте. Мне еще не исполнилось семи
лет. А дядя Сережа был известный знаток иностранных
языков, переводчик и поэт, бывший владелец издательства
«Скорпион», владелец и соредактор журнала «Весы», друг
Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, Андрея Белого,
Вячеслава Иванова, Максимилиана Волошина, видный дея-
тель Серебряного века русской литературы, Сергей Алек-
сандрович Поляков. Шел ему тогда пятьдесят пятый год.

Но прежде чем рассказать об этом примечательном че-
ловеке, оставившем значительный след в истории русской
культуры, придется покопаться в фамильных корнях. Делаю
это не потому, что хочу выложить приятный мемуаристу, но
неинтересный другим запас сведений о родителях, дядюш-
ках и тетушках. По моему суждению, судьбы моих родите-
лей и других родственников могут представлять определен-
ный интерес лишь потому, что они типичны для судеб рус-
ской интеллигенции в XX столетии. Я же привожу некото-
рые генеалогические сведения потому, что без них будет не-
понятно многое в жизни и деятельности С.А. Полякова.

Мой прадед Александр Яковлевич Поляков (1822—1907),
вышедший из крепостных, оказался удачливым предприни-
мателем. Не знаю, каким путем образовался у него первона-
чальный капитал, но в 60-е годы XIX в. прадед был уже до-
вольно зажиточен. В подмосковном селе Знаменское-Губай-
лово он основал суконную фабрику. Дело неуклонно рас-
ширялось. К 1917 г. товарищество Знаменской мануфакту-
ры, кроме фабричного комплекса в Знаменском-Губайлове
и в его окрестностях, имело фабрики в Щелкове, Фрянове,
выходя в первые ряды российского предпринимательства.
Знаменская мануфактура была одной из 63 крупнейших в
России. Баланс ее в начале 1900 г. доходил до 4 млн, а еже-
годная прибыль превышала 100 тыс. рублей.

В Губайлове Поляковы построили школу, больницу.
Весь этот комплекс стал ядром возникшего здесь в двадца-
тые и тридцатые годы XX в. фабричного поселка, превра-
тившегося накануне Отечественной войны в подмосковный
город Красногорск. В 1994 г. в Красногорске была открыта
школа имени А.Я. Полякова, а в 1995 г. город торжественно
отпраздновал столетие больницы.

В 1885 г. финансово окрепший Александр Яковлевич
купил тут же старинную усадьбу с дворцом и парком.
Много владельцев сменило поместье, некогда принадлежав-
шее знаменитому роду Волынских и не менее знаменитому
князю Василию Михайловичу Долгорукову-Крымскому, ко-
мандовавшему войсками, освободившими Крым в конце
XVIII в. и, наконец, оказалось в руках сына крепостного
крестьянина.

Скажу подробнее об этой усадьбе, поскольку ей сужде-
но было сыграть немалую роль в истории российской ли-
тературы.

Главный дом, построенный в конце XVIII в. и сохра-
нившийся поныне, был в центре большого имения площа-
дью в 207 десятин1. 9 десятин занимала сама усадьба. На
этом пространстве были искусственные пруды, пашня, по-
косы, фабричные здания, церковь, часовня, усадебные стро-
ения, остатки старинных гротов и беседок. 157 десятин за-
нимал лес, преимущественно сосновый, пересекаемый жи-
вописными оврагами и речками. (Красотой этого леса вос-
торгались К.Д.Бальмонт и В.Я.Брюсов.) Часть имения назы-
валась Лисьи Горы, другая — Баньки. Эти названия часто

1 Мир русской усадьбы. М., 1995. С. 104.
встречаются в переписке, дневниках, документах москов-
ских символистов.

В Знаменском-Губайлове собирались члены поляковско-
го клана, туда стали приезжать и подолгу живали деятели
Серебряного века. Волею судеб усадьба стала в начале сто-
летия своего рода если не российским, то московским Пар-
насом.

Переход старинного дворянского гнезда в руки разбога-
тевшего, умного и хваткого предпринимателя был более чем
символичен, знаменуя рост влияния нового слоя российско-
го общества. Такой ход событий был несомненно не просто
символичен, но и типичен для России конца прошлого и
начала нынешнего веков. Но еще более типичным было
дальнейшее развитие рода Поляковых. У Александра Яков-
левича Полякова и его жены Анны Ивановны было 9 детей.
Все они получили образование, все практически стали пред-
ставителями новой интеллигенции. Виднейшим из них и
был «Дядя Сережа» — Сергей Александрович Поляков.
Формирование российской интеллигенции из предпринима-
тельской среды — интересное, важное, значительное явле-
ние для того времени. О нем следует рассказать подробнее.

Новая элита

Неоспоримый факт: в конце XIX — начале XX в. корпус
образованных людей, в том числе творческой элиты все
больше пополнялся выходцами из семей купцов, владельцев
заводов, фабрик, банков, пароходных компаний и т.п. Про-
цесс был естественным и легко объяснимым социально,
экономически, психологически.

Предприниматели, как растущий и укрепляющийся со-
циальный слой, нуждались не просто в «нанятых» интеллек-
туалах, а в «своих», «кровно-родственных», вышедших из
собственной среды. Нужны были политики и поэты, обра-
зованные администраторы и художники, инженеры и фило-
софы. С другой стороны, дети богатых семей имели практи-
чески неограниченные возможности для получения образо-
вания, могли выбирать специальность по душе, по призва-
нию.

«Третье сословие» всегда тянулось к аристократам, стре-
милось сравняться, породниться, объединить тугой кошелек
с дворянским гербом. К XX в. обаяние княжеских титулов
не исчезло, хотя и несколько потускнело. Укреплялась
новая шкала ценностей — критериями положения в обще-
стве, наряду с родовитостью и богатством, становились ин-
теллект, образование, имя литературное, научное, художест-
венное. А уж если солидное состояние сочеталось с поэти-
ческой или музыкальной известностью, то общественный
вес счастливого обладателя удваивался или утраивался.

Нет нужды напоминать о таких прославленных коллек-
ционерах, как братья Третьяковы, братья Щукины, К.Сол-
датенков, таких знаменитых меценатах, как С. Мамонтов,
С.Морозов — все они вышли из торгово-промышленных
семей и все они стали интеллигентами в полном смысле
слова.

Сфера применения сил богатой молодежи была разнооб-
разна. Сын купца В.Я. Брюсов избрал уделом своей жизни
литературу, представитель торгово-промышленной семьи
Алексеевых К. С. Станиславский стал замечательным акте-
ром, режиссером, теоретиком театра. Богатые промышлен-
ники Гучковы дали России известных политических деяте-
лей. Один внук выходца из крепостных Калужской губер-
нии Федора Алексеевича Гучкова, основавшего еще в
1789 г. суконную мануфактуру в селе Преображенском, Ни-
колай Иванович, был в 1905—1913 гг. московским город-
ским головой, другой — Александр Иванович, стал лидером
октябристов, министром Временного правительства.

Одним из примеров выделения научной и творческой
элиты из предпринимательской среды может служить род
Бахрушиных. Выйдя из купцов г.Зарайска, они занимались
в XVIII в. скупкой скота, а в первой половине XIX в. пере-
шли к промышленному производству.

Алексей Федорович Бахрушин основал в 1834 г. в Мос-
кве кожевенную фабрику. Фабрика не случайно возникла в
Москве, в Замоскворечье, в слободе Кожевники, существо-
вавшей с XVII в. — слобода была заселена ремесленниками,
занимавшимися выделкой кож. Интересно использование
древних ремесленных навыков и традиций в новом про-
мышленном производстве. Сыновья и внуки А.Ф.Бахруши-
на, проявляя великолепные деловые качества, не только
стали крупнейшими поставщиками кожи, но и расширили
круг своих занятий, основав суконную фабрику (1864),
заняв руководящее положение в ряде московских банков.

Братья П.А, А.А. и В.А. Бахрушины стали меценатами.
На их средства в 80-х годах была построена Бахрушинская
больница на Стромынке, в 1898—1901 гг. сиротский приют
в Сокольниках, «Дом бесплатных квартир для вдов с детьми
и учащихся девиц» (Софийская набережная).

Из могучего, богатого бахрушинского клана вышли
Алексей Петрович Бахрушин (1853—1904) — известный
библиограф, автор воспоминаний о московских коллекцио-
нерах; Алексей Александрович Бахрушин (1865—1929) — ос-
нователь первого в России Театрального музея; член-кор-
респондент АН СССР, известный историк Сергей Владими-
рович Бахрушин (1882—1950).
На этом фоне развитие рода Поляковых выглядит явле-
нием более чем типичным. Часть детей Александра Яковле-
вича, получив хорошее образование, посвятила себя преум-
ножению семейного дела. Главным хозяином стал Иван
Александрович. По справочной книге «Вся Москва» за
1914 г. он числится директором Знаменской мануфактуры и
директором Товарищества Фряновской шерсто-прядильной
мануфактуры1.

Александр Александрович, руководя одной из фабрик (в
Ново-Никольском, близ Знаменского-Губайлово), основал
великолепную оранжерею. Он же увлекся, как бы мы сейчас
сказали, организацией художественной самодеятельности,
создав театр, спектакли которого шли с участием рабочих и
членов семьи Поляковых.

Первым спектаклем, поставленным в 1898 г., был, как
рассказывала со слов своего отца моя кузина Наталья Евге-
ньевна Соколова-Семпер, «Каширская старина»1 2 3. О другом
спектакле вспоминал В.Я.Брюсов. Под новый 1900 г. Брю-
сов по приглашению С.А.Полякова приехал вместе с поэтом
Юргисом Балтрушайтисом в Знаменское-Губайлово. На
Брюсова большое впечатление произвела драма «Царь Мак-
симилиан», которую разыграли фабричные'.

Яков Александрович был директором фабрики в Баньках
(также близ Знаменского-Губайлово). Он занимался и об-
щественной деятельностью, являясь председателем Попечи-
тельского совета среднего механико-технического училища
Общества распространения технических знаний4.

В 1990 г. я был на приеме в английском посольстве.
Прием проходил не в основном здании, что на Софийской
набережной, а в доме, где живет посол в Николопесковском
переулке (тогда — улица Вахтангова). В гостиной этого не-
большого, двухэтажного особняка на столике под стеклом я
заметил бумажку с машинописным текстом: «Этот дом при-
надлежал инженеру Якову Полякову, брату поэта Сергея

1 См.: Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1914 год.
М., 1914. С. 528.

2 Семпер Н. Театр с большой буквы. Воспоминания о Е.Г.Со-
колове // Культура и свобода. 1993, № 3—4. С. 117; См. также
Семпер Н. (Соколова). Портреты и пейзажи. Частные воспоми-
нания о XX веке // Дружба народов. 1997. №№ 2, 3.

3 Декорации к спектаклям делал двоюродный брат моего отца
Евгений Гаврилович Соколов, ставший в дальнейшем извест-
ным театральным художником. В начале 20-х годов он ставил в
Большое театре «Князя Игоря» и «Сорочинскую ярмарку», ряд
пьес в Малом, а с 1922 г. стал главным художником театра опе-
ретты, где и проработал до конца дней (1949). Всего за 50 лет он
осуществил до 300 постановок.

4 См.: Вся Москва..., 1914 год. С. 529.
Полякова, издававшего журнал "Аполлон"». Сергей Поляков
писал стихи, но все же поэтом его не называли, а был он
издателем, редактором, переводчиком, и жил он в Москве,
а журнал «Аполлон» выходил в Петербурге. Тем не менее,
определить, что речь шла о моих дядьях, было не трудно.
(Потом я проверил это по справочнику «Вся Москва» за
1914 г. Насчет Якова Александровича все точно. И адрес
прописан — Большой Николопесковский, 9, и звания — ин-
женер-технолог, П.П.Гр, дмвл. Аббревиатуры, непривычные
для нашего глаза, означали: потомственный почетный граж-
данин, домовладелец.)

Я, сознаюсь, ранее понятия не имел о том, кому при-
надлежал дом, в котором я находился, да и о дяде Якове
представление у меня было довольно смутное. Сведения,
почерпнутые из листочка в гостиной английского посла,
были для меня новостью. Я счел возможным, указывая на
бумажку под стеклом, сказать советнику посольства Энтони
Лонгриггу, стоявшему рядом, о том, что этот дом принадле-
жал моему дяде. Сказал, разумеется, в шутливом тоне. Я не
учел, что к таким вещам англичане относятся серьезно. К
тому же находившийся подле Е.А.Амбарцумов стал «подна-
чивать», называя меня владельцем дома. «Осваивай, осваи-
вай апартаменты», — говорил он. Энтони Лонгригг, видимо,
и в самом деле подумал, что я могу предъявить права на на-
следование, и всерьез принялся разъяснять, что дом при-
надлежит не посольству, а УПДК, куда мне и следует обра-
титься. Разговор завершился новыми шутками и общим
смехом. Был январь 1990 г., и проблема реституции дорево-
люционной собственности могла восприниматься лишь как
шутка.

Яков Александрович Поляков и Константин Дмитрие-
вич Бальмонт поженились на сестрах — дочерях предприни-
мателя Андреева. Анна Алексеевна Андреева вышла замуж
за Якова, а Екатерина Алексеевна в 1896 г. стала женой
К.Д. Бальмонта1. И жили Бальмонты по соседству, в том же
Николопесковском переулке.

Еще один из сыновей старика-основателя Знаменской
мануфактуры — мой дед, Василий Александрович. Он стал
агрономом и вел жизнь трудовую, хотя, насколько я пред-
ставляю, был вполне зажиточным человеком — за ним со-
хранялась его доля паев Знаменской мануфактуры. Купив
имение Малахове в Тульской губернии, он создал образцо-
вое хозяйство, проводил агрономические опыты, занимался
селекцией. По семейному преданию именно он вывел чер-

1 См.: Ноггева М. Родословная старинной усадьбы. Красно-
горск, 1994. С. 39. Подроб. см.: Андреева-Бальмонт Е.А. Воспо-
минания. М., 1996.
ноплодную рябину. Не чужд был Василий Александрович и
общественной деятельности. В справочнике «Вся Москва»
сообщается, что он состоял в Московском обществе люби-
телей птицеводства, Российском обществе любителей садо-
водства, был казначеем Русского Общества Охраны Народ-
ного здравия1.

Сестры Поляковы оказались — разными путями — свя-
занными с литературно-художественной средой.

Анна Александровна («Нетти») вышла замуж за М.Н.Се-
менова, литератора, переводчика (он перевел, в частности,
нашумевший тогда роман Станислава Пшибышевского «Quo
vadis?»). М.Н.Семенов происходил из древнего дворянского
рода, одним из представителей которого был знаменитый
П.П.Семенов-Тян-Шанский. Семеновы еще до революции
уехали за границу (М.Н.Семенов умер в Риме в 1952 г.). От
одной их ветви пошло мощное потомство в Швеции. Дру-
гие ветви разрослись в России.

Наконец, еще одна из сестер Поляковых Агриппина
Александровна (Аграфена, «тетя Груша») вышла замуж за
управляющего делами в конторе Поляковых Владимира
Егоровича Шмаровина. Он был организатором получивших
широкую известность «Шмаровинских сред» — встреч с ху-
дожниками и артистами. Об этих «средах» есть многочис-
ленные упоминания в мемуарной и научной литературе1 2.

Небольшой особняк с мезонином на Большой Молча-
новке близ Собачьей площадки каждую среду принимал
гостей. В большой комнате часов в 7 вечера собирались ху-
дожники и садились за работу. Каждый рисовал что хотел —
акварели, графику, виньетки, карикатуры. К 10 часам под-
ходили гости, произведения выставлялись напоказ, устраи-
валась лотерея и распродажа. Часть денег оставлялась авто-
рам, другая — на организацию следующих «сред». В пол-
ночь накрывался обильный стол с не менее обильной вы-
пивкой. Завязывалась беседа, произносились остроумные
тосты. В знак одобрения собравшиеся хором, нараспев про-
износили: «Недурно пущено».

За 30 лет (с 1886 г. по 1916 г.) на «средах» побывали
сотни художников, артистов, поэтов. Какие имена в этом
списке! И.Е.Репин и И.ИЛевитан, И.А.Бунин и Ф.И.Шаля-
пин, В.Н.Бакшеев и К.А.Коровин, В.Д.Поленов и В.И.Су-
риков, И.А.Малютин, В.А.Серов, К.Ф.Юон, А.Н.Южин,
А.А.Яблочкина, С.И.Ягужинский!3.

1 Вся Москва..., 1914 год. С. 528.

2 См., напр. Киселева Е. // В.А.Гиляровский и художники. Л.,
1961; Семпер Н. Указ. соч.

3См.: Семпер Н. Указ. соч. С. 130—131.
Владимир Алексеевич Гиляровский оставил нам яркое,
полное огня и жизни описание шмаровинских вечеров. На
большом листе картона или бристоля составлялся протокол
«среды» с рисунками, карикатурами, веселыми текстами.
Вот отрывок из записанного Гиляровским протокола
(«меню»): «Колбасы: жеваная, дегтярная, трафаретная, чере-
паховая, медвежье ушко с жирком, моржовые разварные
клыки, собачья радость, пятки пилигрима... Водка: горилка,
брыкаловка, сногсшибаловка, трын-травная и другие... На-
ливки: шмаровка, настоенная на молчановке, декадентская,
варенуха из бубновых валетов, аукционная, урядницкая на
комаре и таракане». И дальше: чудо-юдо рыба лещ, телеса пти-
чьи индейские на кости, рыба лабардан, соус китовые по-
плавки всмятку и т.д. и т.п.1

Я подробнее, чем может быть следовало, остановился на
семейных связях С.А. Полякова. Но это сделано сознатель-
но. Во-первых, пример семьи Поляковых типичен для про-
цесса формирования российской интеллигенции в конце
XIX — начале XX вв. Видны какие-то общие, характерные
для всей России (и не только России) черты. Во-вторых,
нельзя понять становление и развитие личности С. Поляко-
ва, его деятельность без знания той почвы, на которой он
вырос.

Итак, мы познакомились с семьей Сергея Александро-
вича. Он родился в Москве 13 октября 1874 г. и долго жил
в большом отцовском доме в Заяузье, близ Таганки, на
Швивой горке, в одном из самых коренных московских за-
коулков1 2. Улица официально называлась Гончарной, что на-
поминало о находившейся здесь с XVI в. Гончарной слобо-
де. Строгий, свято почитаемый в семье отец, богобоязнен-
ная мать Анна Ивановна (1831—1913), целиком поглощен-
ная заботами об огромном семействе — родители Поляко-
ва С.А.

Семейная среда, как и все окружение, была полна про-
тиворечий. Семья была дружной, семейные традиции —
крепки, хотя по мере того, как дети Александра Яковлевича
вырастали и погружались в новую жизнь, все больше про-
тиворечий проявлялось в быту и сознании.

Сергей Александрович овладел более, чем 20 иностран-
ными языками, а мать его, Анна Ивановна, когда потребо-
валось скопировать на почтовом конверте заграничный
адрес дочери Нетти, не смогла этого сделать, и сын, Сергей

1 Гиляровский Вл. Москва и москвичи. М., 1957. С. 118.

2 В письмах Сергея Александровича Брюсову встречаются вы-
ражения: «рад буду Вас видеть на нашей печальной "Горе”»;
«сижу в таганском заточении» и т.п. См.: Литературное наслед-
ство. Т. 98. Кн. 2. М., 1994. С. 86, 98.
Александрович, заказал для нее в типографии специальные
конверты с оттиснутым адресом1.

Купеческая скуповатость неожиданно взрывалась купе-
ческим же размахом. Традиционная истовая религиозность
(патриарх семьи Александр Яковлевич выстроил в Знамен-
ском-Губайлове новую церковь и ревностно исполнял обя-
занности церковного старосты) перемежалась с вольтеров-
ской иронией по отношению к религиозным мифам и пуш-
кинской насмешкой над поповской жадностью. Уважитель-
ная дружба с ветхозветными хранителями старых таганско-
замоскворецких устоев сочеталась с не менее дружеским об-
щением с блистательной, театральной, художественной, ли-
тературной элитой. Приверженность к патриархальному быту
разрушалась вторжением богемных друзей — художников и
поэтов.

Происхождение и «среда обитания» породили отмечен-
ную не одним современником противоречивость в характере
и действиях С.А. Полякова.

В.Я.Брюсов написал как-то, что Сергей Александрович
происходил «из серой купеческой семьи»1 2. Но Андрей
Белый справедливо сказал, что «Поляков был горе-купец»3.

Восемнадцати лет Сергей Александрович окончил с зо-
лотой медалью 6-ю московскую гимназию, а в двадцать три
года получил диплом первой степени об окончании физико-
математического факультета Московского университета. Он
мог стать математиком — многие друзья отмечали в нем не-
заурядные математические способности, и эту замечатель-
ную науку он любил до конца дней. Он мог сосредоточить-
ся на делах Знаменской мануфактуры. Но он стал тем, к
чему тянулась его душа — переводчиком, критиком, поэтом,
книгоиздателем.

«Скорпион», «Весы», «Северные цветы»

Перелом произошел сто лет назад, в канун нового века,
в 1899 г.

Летом этого года Сергей Александрович познакомился и
подружился с К.Бальмонтом и В.Брюсовым. Бальмонт почти
все лето провел в усадьбе Поляковых. «В это лето, — расска-
зывает он, — кроме радостей причащаться собственных глу-
бин и глубинностей солнечного бытия, у меня была еще ост-
рая нежно-больная и сладко-ядовитая радость двух новых
дружб — братская дружба с Ю.Балтрушайтисом и С.Поляко-

1 Вступительная статья Н.В.Котрелева к переписке Брюсова с
Поляковым // Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. М., 1994. С. 6.

2 См.: Там же. С. 6.

3 Там же. Т. 85. М., 1976. С. 260.
вым»1. Здесь, в Знаменском-Губайлове Бальмонт написал
книгу стихов «Горящие здания». Этот сборник он посвятил
С.А. Полякову: «Посвящаю эту книгу рубиновых страниц
моему другу С.А. Полякову, с которым мы вместе ее пережи-
ли»1 2.

В стихах этого сборника Бальмонт обрушивался на спо-
койную обывательскую жизнь, на «нежные сны», «колы-
бельные напевы», призывая к «горящим зданиям» и бурям.

Я хочу горящих зданий,
Я хочу кричащих бурь.

С. А Поляков в стихотворной записи на подаренном ему
экземпляре, ответствуя, предупреждал, что тот, кто зажег
здания, не может их погасить.

Пылали горящие зданья,
Безумный певец их зажег:
Невольник тоски созиданья
Огня погасить он не мог3.

Заметим, впрочем, что слова «безумный певец» в 1899 г.
звучали комплиментом.

В этом же году С.А.Поляков знакомится и с В.Я.Брюсо-
вым. Где-то в июле к Брюсову, возвратившемуся из Крыма,
явился Бальмонт с Поляковым и литовским поэтом Юрги-
сом Балтрушайтисом. Брюсов записал в дневнике: «Баль-
монт читал стихи... Все приходили в восторг... Встреча за-
кончилась в «Аквариуме»4. Летом и осенью Брюсов несколь-
ко раз встречался с Сергеем Александровичем, ездил в Зна-
менское-Губайлово5. В дневниках Брюсова появляются заметки
о встречах, впечатления от них «Мы с Поляковым толковали о
бесконечно малых и многомерных измерениях»6.

Брюсов называет Полякова «человеком любопытным».
«Он кассир в своем большом деле, по образованию матема-
тик, написал несколько статеек о числах.., а по любви —
поэт: пишет стихи, читает Verlaina, Verhaerena, Regnier»7.

1 Бальмонт К. Морское свечение. СПб., 1910. С. 197.

2 Ногтева М. История старинной усадьбы. Красногорск, 1994. С. 34.

3 Там же.

4 Там же. С. 32.

5 В последующие годы Бальмонт, Брюсов, Балтрушайтис,
А.Белый, Вяч.Иванов, М.Волошин и многие другие писатели и
поэты неоднократно ездили в Знаменское-Губайлово для дело-
вых и дружеских встреч. В 1901 г., например, К.Д.Бальмонт был
выслан из «столиц и университетских городов» за свое стихотво-
рение «Маленький Султан», май и июнь прожил в Знаменском-
Губайлове (точнее — в «Баньках»). (Литературное наследство.
Т. 98. Кн. 2. С. 36).

6 Брюсов В.Я. Дневники: 1891—1910. М., 1927. С. 75.

7 Там же.
Точно и хорошо сформулировал значение знакомства
Брюсова, Бальмонта, Балтрушайтиса и Полякова литерату-
ровед А.А.Нинов: «Знакомство Брюсова с Поляковым и
Балтрушайтисом неожиданно изменило пути каждого из них.
Обязанный Бальмонту этим знакомством, Брюсов поначалу
так и относился к ним, как к приятелям своего друга. Очень
скоро, однако, роли переменились. Брюсов и Поляков воис-
тину нашли друг друга для общего дела и на почве практи-
ческого сотрудничества сблизились необыкновенно»1.

Общим делом стало создание книжного издательства.
Мысль об этом возникла у Бальмонта и Полякова в связи с
хлопотами по печатанию книги «Горящие здания»1 2. 1899 г.
считается годом основания издательства. Брюсов и Поляков
окончательно договорились об его учреждении под новый,
1900-й г., когда Брюсов в очередной раз приехал в Знамен-
ское-Губайлово. Издательство получило название «Скорпи-
он» (не из любви к ядовитым насекомым, а в честь одного
из созвездий Зодиака — знака осени). «Скорпион» стал оп-
лотом русского символизма, знаменосцем Серебряного века
русской литературы.

«''Скорпион”, — писал позднее Брюсов, — сделался бы-
стро центром, который объединил всех, кого можно было
считать деятелями "нового искусства"..!»3

В руководстве издательством решающую роль играли
В.Я.Брюсов и С.А.Поляков. Оба, как мы бы сейчас сказали,
формировали издательский план, договаривались с автора-
ми, оценивали уровень произведений, привлекали к работе
известных художников. Одними из первых книг, выпущен-
ных «Скорпионом», были сборники стихотворений В.Брю-
сова «Tertia vigilia» («Третья стража») и И.Бунина «Листо-
пад». За годы своего существования (1900—1916) «Скорпи-
он» выпустил большое количество прекрасной литературы.
По свидетельству БСЭ «Скорпион» впервые в России начал
издавать западноевропейских писателей-модернистов и
книги русских символистов (К.Д. Бальмонт, В.Я.Брюсов,
Ю.К.Балтрушайтис, А.Белый, А. А. Блок, Вяч. Иванов,
З.Н.Гиппиус, М.А.Кузьмин и др.)4.

Из западных писателей были изданы переводы Оскара
Уайльда, Уолта Уитмена, Поля Верлена, Эдгара По,
Ст. Пшибышевского, Эмиля Верхарна, Кнута Гамсуна, Мо-
риса Метерлинка, Артура Шницлера. Брюсов и Поляков,

1 Нинов А.А. Переписка с К.Д. Бальмонтом // Литературное
наследство. Т. 98. Кн. 1. М., 1991. С. 51.

2 Там же.

3 Брюсов В.Я. Автобиография // Русская литература XX в.
1900—1910 / Под ред. С.А.Венгерова. Т. I. М., 1914. С. 113.

4 См.: БСЭ. Т. 23, 1976. С. 522-523.
основав издательство, задумали и осуществили выпуск аль-
манаха «Северные цветы». Этим названием была продолже-
на пушкинская традиция (альманах «Северные цветы» изда-
вался А.Дельвигом в 1825—1831 гг.). Пять (с 1901 г.) выпус-
ков альманаха включали произведения современных авторов
(А.Чехов, И.Бунин, В.Брюсов, Максимилиан Волошин,
К.Бальмонт), не публиковавшиеся ранее стихи, статьи,
письма писателей и поэтов прошлого (А.Пушкина, Ф.Тют-
чева, Н.Некрасова, И.Тургенева, А.Фета).

По мере успехов молодого издательства отчетливо выри-
совывалась задача создания собственного «скорпионовского»
ежемесячного журнала. 3 июля 1903 г. начальнику Главного
управления по делам печати бьию вручено прошение С. А По-
лякова о разрешении ему издавать в городе Москве «ежеме-
сячный научно-литературный и критико-библиографический
журнал «Весы». Система предоставления разрешений такого
рода была отлажена неплохо. В архивных фондах (Управле-
ние московского генерал-губернатора) хранится запрос Глав-
ного управления по делам печати в Департамент полиции.
Департамент полиции дал положительную «характеристику»,
сообщив, что С.А.Поляков «знакомство ведет в интеллигент-
ном купеческом кругу, а образа жизни и нравственных качеств
хороших». По прошествии четырех месяцев Главное управле-
ние уведомило Московский цензурный комитет, что «озна-
ченный Поляков» может приступить к выпуску журнала1.

Между прочим, бюрократическая процедура утвержде-
ния и переутверждения повторялась регулярно. В 1905 г.,
когда бьию задумано ввести в «Весах» отдел беллетристики,
для этого потребовалось снова обратиться в Главное управ-
ление по делам печати. Такое ходатайство и было направле-
но Поляковым 21 июня 1905 г. Как и в предыдущий раз,
согласно заведенному порядку, дело пошло по инстанциям.
Московский генерал-губернатор в ответ на запрос Главка
разъяснил, что «побудительной причиной к такому расши-
рению программы журнала служит желание увеличить круг
читателей, ограниченное число которых не дает ныне изда-
телю возможности успешно вести дело». Через три с поло-
виной месяца, 7 октября разрешение на открытие нового
отдела было получено* 2.

О роли «Скорпиона» и «Весов» в СССР и РФ написано
чрезвычайно много. Литературоведы не обошли вниманием
проблемы зарождения и развития российского символизма.
«Скорпион» и «Весы» изучались и изучаются иностранными
учеными — в США, Англии, Франции, Италии, Швеции и

'Литературное наследство. Т. 85. М., 1976. С. 261, 316; Т. 98.
Кн. 2. М., 1994. С. 6, 22.

2 См.: Там же. Т. 85. С. 278.
др. О «Скорпионе», «Весах», людях их создававших, гово-
рится во множестве воспоминаний, опубликованных в
СССР и за рубежом.

Можно привести сотни суждений, отзывов, оценок их
места в истории российской культуры. Ограничусь одним из
таких суждений, принадлежащих к числу самых авторитет-
ных, хотя и не лишенных пристрастности. Замечательный
русский писатель Андрей Белый (1880—1934) 9 декабря
1925 г. направил Сергею Александровичу Полякову про-
странное письмо в связи с 25-летием «Скорпиона». А.Белый
писал, что в конце XIX в. «несмотря на отдельные имена де-
ятелей в сфере литературы общее русло ее все более и более
становилось мелким и скудным»1. А.Белый подробно обо-
сновывал этот вывод, говоря о низком уровне литературной
критики, об атрофии «вкуса и понимания, в чем заключается
писательское мастерство», о пренебрежительном отношении
к поэзии «как отжившему, никому не нужному искусству».

«И вдруг — в начале века быстрое начало поворота во
вкусах, оценке и понимании художества, как особого рода
науки и мастерства.

В русской литературе забил живой источник творчества;
русскому читателю открылись подлинные горизонты совре-
менной ему западной литературы, а не подставные декора-
ции "современности" вместо современности»1 2.

«Новое объявило "неумолимый бой" оковавшим нас
рамкам литературного догматизма; разрушалось олеографи-
ческое представление о русской и западноевропейской лите-
ратуре; были заложены основы стиховедения и эмпиричес-
кой науки о стиле»3.

«В организме русской культуры словно вскрылся новый
нерв и нерв основной», и это произошло в значительной
степени благодаря деятельности «Скорпиона», ибо он не яв-
лялся книгоиздательством в обычном смысле, а был «тог-
дашней единственной цитаделью против картонной литера-
турной монументальности», был знаменем борьбы4.

А.Белый, приводя примеры о популярности «Весов» в
Западной Европе, писал далее, что «в каком-то отношении
"Весы" были органом не только русской литературы, но ор-
ганом передовой фаланги культурных работников всех
стран, "интериндивидуалом"».

Представляется важной мысль А. Белого о том, что
«Скорпион» оказал влияние на литературную обществен-

1 Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 655.

2 Там же. С. 656.

3 Там же. С. 657.

4 Там же. С. 659.
ность, дав толчок появлению новых издательств и журналов
«в качестве преемников и продолжателей».

«Вы должны радоваться, Сергей Александрович, что
"семя" "Скорпиона” прозябло многоцветно, что ветви, па-
ветвь, дав плод в настоящие дни, еще цветут, как самосто-
ятельные деревца, могущие стать дубами, и что до сей поры
соки "Скорпиона" ... в них и кипят и бродят»1.

Молодые, талантливые, жизнелюбивые

В начале 1900-х годов поэты, прозаики, критики, пере-
водчики, сгруппировавшиеся вокруг «Скорпиона» и
«Весов», были молоды. Самому старшему — Бальмонту шел
четвертый десяток (родился в 1867 г.), Брюсову и Балтру-
шайтису лишь в 1903 г. исполнилось тридцать, Андрей
Белый был и вовсе юн (1880). При основании «Скорпиона»
не было тридцати и Сергею Александровичу Полякову. Та-
лантливые, жизнерадостные, веселые, они, хотя и писали
декадентские произведения, на деле любили жизнь во всех
ее проявлениях, любили шутку, застолье, острое слово. Не-
редко талант прорывался (прежде всего у Бальмонта) в экс-
центричных формах.

Сколько остроумных сравнений, брызжущих весельем
оборотов, шутливых кличек в письмах — деловых! — Брю-
сова и к Брюсову! Бальмонт в письмах Брюсова и Полякова
именуется «Монтом», 3.Гиппиус и Д.Мережковского Брю-
сов иронически именовал Зиночкой и Митенькой1 2.

Часто деловые письма носили шутливый характер. Вот, к
примеру, письмо Бальмонта из Брюсселя 27 декабря 1907 г.:

Действительному Статскому
Литератур-Советнику,
Дадьке Стихотворному

Валерию Брюсову

и Титулярному
Неправосудностей Попустителю,
Тюремному Рукописей Придвернику
Сергею Полякову

Поэта К. Бальмонта

Прошение

Честь имею сообщить чопорным Вашим неподвижнос-
тям, что с изумлением получил я от Секретаря Департамен-
та «Весов» сообщение, что до Апреля 1908-го года распреде-

1 Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 661.

2 См.: Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 80, 82.
лены уже все страницы неправосудного Вашего журнала, в
коем я числюсь ближайшим сотрудником... Прошу Вас по-
стараться уразуметь, что, как ближайший сотрудник, притя-
заю с Января по Апрель и Май в каждом отдельном волюме
«Весов» на несколько отдельных, мне выделенных стра-
ниц.., и почтительнейше требую, чтобы в Январе появилась
«Пляска зноя», ибо поэты любят противоречия. Выражаю
надежду, что скромное мое желание будет осуществлено, и
напоминаю чопорным Вашим неподвижностям и добросо-
вестным неправосудностям, что ближайшее есть ближайшее
и что пляска не ждет.

Ежели же воистину среди титулов, там, где сановны,
лишь титул Поэта бездейственен, и желание мое, предель-
но-скромное, найдено будет чрезмерным, покорнейше
прошу Ваши изысканные справедливости удалить из посту-
пающих в публичное обращение листков газетных и стра-
ниц журнальных имя мое, как имя ближайшего сотрудника
необманно качающихся «Весов», дабы не являлось таковое
возвещение облыжным.

С истинным почтением к административным Вашим и
иным дарованиям, и с трепетом за судьбу свою

К. Бальмонт1.

Быть может, кому-то остроумие автора покажется пре-
тенциозным, это дело вкуса, но мне представляется полез-
ным, когда деловые вопросы ставятся и решаются весело,
без обид, назиданий, упреков. Таков был стиль взаимоотно-
шений литераторов и художников, сгруппировавшихся во-
круг «Скорпиона» и «Весов». Кстати, недовольство Баль-
монта тем, что его не запланировали в ближайших номерах
«Весов» было учтено, и его статьи, и стихотворный цикл
«Пляска зноя» — опубликованы.

В архивах сохранились не только деловые письма, но и
дружеские записки. Об их тональности может дать пред-
ставление следующий пример: Балтрушайтис и С.А.Поля-
ков, находясь в московском «Эрмитаже», шлют Брюсову ко-
ротенькое послание:

«Располагая крайне ограниченным количеством време-
ни, сидим в "Эрмитаже" и возжаждали повидаться с Вами.
Если располагаете досугом, не откажите подарить нам не-
сколько минут, чем горячо обрадуете давно не лицезревших
Вас»* 2.

Письма к Брюсову Сергей Александрович подписывал
шутливо «Сергий», «Сервий».

•Литературное наследство. Т. 98. Кн. 1. С. 193—194.

2 Там же. Кн. 2. С. 29.
С юмором они рассказывали друг другу о посещавших
их хворобах. С.А.Поляков писал Брюсову 16 декабря 1903 г.:

«Дорогой Валерий Яковлевич!

В пандан к Вам я тоже сижу дома и страдаю левой сто-
роной лица, которая у меня отекла, вроде как у Вас после
операции; жду и надеюсь, что оное раздутие скоро кончит-
ся, как и Ваши немощи, и мы снова вместе будем измыш-
лять способы для улавливанья и повешиванья»1.

Друзья-символисты устраивали эксцентричные выходки
порой от стремления всегда казаться оригинальными, порой
будучи в подпитии, порой просто от избытка энергии. Осо-
бой динамичностью в этом отношении отличался К. Баль-
монт. Воспоминания и переписка полны рассказами о раз-
личных эпизодах, связанных с Бальмонтом. А. Белый в
книге воспоминаний «В начале века» рассказывает об эпи-
зодах, забавных, но отражавших причудливый, полный ис-
кренней фантазии, характер К. Бальмонта.

«Раз он в деревне у С.Полякова полез на сосну: прочи-
тать всем ветрам лепестковый свой стих; закарабкался он до
вершины; вдруг, странно вцепившись в ствол, он повис, не-
подвижно, взывая о помощи, перепугавшись высот; за ним
лазили; едва спустили: с опасностью для жизни. Однажды,
взволнованный отблеском месяца в пенной волне, предло-
жил он за месяцем ринуться в волны; и подал пример: шел —
по щиколотку, шел — по колено, по грудь, шел — по горло, —
в пальто, в серой шляпе и с тростью; и звали, и звали, пугался;
и он вернулся без месяца»1 2.

Легкая ирония сквозит в рассказе Белого. Но Белый —
сам поэт — понимал, что за внешней нелепостью поступков
таится восхитительная иррациональность, поэтическая одер-
жимость, стирающая грань между воображаемым и реаль-
ным. Быть может, без подобной сумасшедшинки поэзия по-
теряла бы частицу своей непостижимости, которая делает
поэзию — поэзией.

Возвратиться с пустой и мокрой шляпой, оставив луну
сияющей в пруду, — одно из разочарований, часто постига-
ющих в жизни не только поэтов.

Конечно, были у Бальмонта выходки и не поэтического,
а просто пьяного характера. Л.Сабанеев вспоминает, как на-
пившийся в одиночестве в московской гостинице «Альпий-
ская роза» К. Бальмонт вышел в вестибюль и стал наносить
«сокрушительные удары по... статуям негров, украшавших
лестницу». Явившийся в разгар побоища С.А. немедленно
согласился «заплатить убытки за поверженных негров»3. Все

1 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 84.

2 Цит. по: Ногтева М. Указ. соч. С. 34.

3 Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 346.
же я склонен отнести большую часть эксцентричных выхо-
док Бальмонта не за счет опьянения, а за счет действитель-
ной и частой погруженности в сомнабулическую простра-
цию и от гипертрофированного желания демонстрировать
эту погруженность, как проявление своей исключительности.

А в общем «скорпионы» жили весело, жизнерадостность
била через край. Спорили страстно до ссор и размолвок,
затем искренне и честно мирились. Они влюблялись —
пылко и горячо, и любовь рождала новые вдохновенные
стихи.

Были и свадьбы — вопреки воле родителей, с тайным
венчанием. В. Брюсов отмечает в Дневниках (1903), что Се-
менов «женился почти тайно» (на «Нетти» — Анне Алек-
сандровне Поляковой). «Родственники Нетти, братцы и се-
стрицы в ужасе и негодовании»1. «Накануне свадьбы Семе-
нов давал мальчишник. Были я, Юргис, Белый, Россий-
ский, Сергей Александрович, Александр Васильевич1 2. И все
же никто не узнал»3.

Дочь известного московского предпринимателя, владель-
ца «Колониального магазина А. В.Андреева» Анна Алексеев-
на вышла замуж за одного из братьев Поляковых — Якова
Александровича и переехала в Знаменское-Губайлово. В
1883 г. завязался серьезный роман между ее сестрой Екате-
риной Алексеевной и К.Д. Бальмонтом. Роман длился долго.
Лишь в сентябре 1896 г. состоялась свадьба. Екатерина
Бальмонт дружила с Сергеем Александровичем Поляковым,
называя его в письмах «милый братец», «Сережа». Екатери-
на Алексеевна была хорошо образована, увлекалась поэзией,
устраивала литературные вечера4.

Были свадьбы и вовсе экстравагантные. Литовско-рус-
ский поэт Юргис Казимирович Балтрушайтис и дочь бога-
тейшего предпринимателя Оловянишникова Мария Иванов-
на страстно полюбили друг друга. Старики Оловянишнико-
вы и слышать не хотели о свадьбе: какой-то поэт, т.е. чело-
век без определенных занятий, не имевший никакого состо-
яния, да еще литовец5. Молодые решили венчаться тайно.
29 августа 1899 г. они повенчались в деревенской церкви.

«Ездили мы куда-то в деревню венчать... литовского
поэта... Юргиса Балтрушайтиса (венчался он тайно от роди-

1 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 22.

2 Мой отец, Александр Васильевич Поляков.

3 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 22—23.

4 См.: Ногтева М. Указ. соч. С. 38—39. См. также: Андреева-
Бальмонт Е.А. Указ. соч.

5 Ю.К.Балтрушайтис (1873—1944) в 1921—1939 гг. был послом
Литвы в СССР.
телей невесты)», — писал В.Брюсов1. Шаферами были Брю-
сов, Бальмонт и Поляков1 2.

На презентации книги М. Ногтевой в Красногорске в
1994 г. я повстречался с архитектором Николаем Евгеньеви-
чем Прянишниковым. Оказалось, что он из рода Оловя-
нишниковых. Николай Евгениевич поведал мне семейное
предание об этой свадьбе. Юргис и Мария Ивановна с ша-
ферами приехали в Знаменское-Губайлово, а затем отправи-
лись в недалекое село Чернево, где подкупленный священ-
ник и совершил обряд венчания.

Увлечения молодости, чудачества, жизнелюбие, застолья
и другие радости бытия не заслоняли главного — беззавет-
ной любви к русской литературе, преданности общему делу
и творческого труда, который отнимал почти всегда боль-
шую часть суток. Творческая работа составляла содержание
их жизни.

Сергей Александрович рассказывал Виктору Михайлови-
чу Лобанову, автору книги «Кануны»: «Частенько, не закон-
чив разговора в редакции, мы продолжали беседу у "Грека”3.
Феофилактов здесь же получал заказ или уточнял подроб-
ности выполняемой работы. У "Грека" все что-нибудь при-
думывали. Что-то медленно записывал Брюсов. Белый нерв-
но набрасывал на меню строки новых стихотворений. Наши
беседы, мысли и думы всегда были около искусства»4.

«Самый просвещенный и тонкий»

Деятельность С.А. Полякова в дореволюционные годы
изучена неплохо. Фундаментальные статьи литературоведов
К.М.Азадовского и Д.Е. Максимова о «Весах», А.А.Нинова о
переписке Брюсова с Бальмонтом, Н.В.Котрелева о пере-
писке Брюсова с Поляковым, их комментарии к публикаци-
ям, несущие огромный дополнительный фактический мате-
риал, дают аргументированную картину литературной жизни
начала века и роли в ней С.А.Полякова.

Накопился без преувеличения огромный массив опубли-
кованных документов, связанных главным образом с дея-
тельностью В.Я. Брюсова. «Литературное наследство» еще в
1976 г. выпустило «брюсовский» том, где в статьях, доку-
ментах, письмах, воспоминаниях содержится множество
данных о С.А.Полякове. В двухтомном выпуске «Литератур-
ного наследства» Валерий Брюсов и его корреспонденты»,
вышедшем в 1991 и 1994 гг., опубликовано 139 писем По-

1 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 1. С. 344—345.

2 Там же. Кн. 2. С. 22.

3 Кафе на Тверском бульваре.

4 Лобанов В.М. Кануны. М., 1968. С. 176.
лякова Брюсову и Брюсова — Полякову за 1899—1921 гг.
Имя Сергея Александровича постоянно встречается в опуб-
ликованной переписке Брюсова с К.Бальмонтом, М.Воло-
шиным, Н.Гумилевым, А.Ремизовым и др. Литературовед
С.С.Гречишкин написал специальную работу — обзор мате-
риалов С.А.Полякова, хранящихся в Пушкинском доме1

Из документов, воспоминаний, эпистолярного наследия
вырисовывается с должной рельефностью образ Сергея
Александровича.

Если говорить о чисто человеческих качествах, то все
современники и мемуаристы единодушно подчеркивают его
мягкость, доброжелательность, высочайшую интеллигент-
ность. Бальмонт называл его «нежным, как мимоза»1 2.

Георгий Иванович Чулков (1879—1939), оставивший ос-
новательные мемуары «Годы странствий», писал, что «среди
московских меценатов наиболее просвещенным и тонким
был С.А.Поляков»3. Б.А.Садовской, писатель, сотрудник
«Весов», подчеркивает, что «все существо Полякова дышало
деликатной нежностью»4.

Леонид Леонидович Сабанеев (1881 — 1968) — музыко-
вед, автор книг о Скрябине и Танееве, друживший со мно-
гими «скорпионовцами», написал в эмиграции статью «Мои
встречи, "Декаденты"». Вспоминая о дружбе с Бальмонтом,
Брюсовым, Блоком, Белым, Сабанеев пишет: «Фигуры всех
их для меня неотделимы от личности Сергея Александрови-
ча Полякова, их объединителя (что было далеко не легкой
задачей) и издателя». «Он был преоригинальнейшей фигу-
рой» и «был наделен самобытным, нетрафаретным умом.
Его звали «декадентский дядька». «Старообразный даже в
молодости, с наружностью не то Сократа, не то Достоевско-
го, он был математик по образованию, энциклопедист по
знаниям, владел пятнадцатью языками (в том числе норвеж-
ским, турецким, персидским, арабским и древнееврей-
ским)»5. Тот же Сабанеев тонко подметил, что у Сергея
Александровича «был избыток скепсиса и иронии. Что-то
от тонкой иронии было у «декадентского батьки» в отноше-
ниях с «призреваемыми» и «издаваемыми» им поэтами —
властителями дум тогдашней передовой России». «...Он их
видел слишком насквозь»6.

1 См.: Гречишкин С.С. Архив С.АПолякова // Ежегодник ру-
кописного отдела Пушкинского дома. 1978.

2 Бальмонт К.Д. Будем как солнце. Книга символов. М., 1903.

3 Чулков Г. Годы странствий. М., 1930. С.92.

4 Литературное наследство. Т. 85. С. 260.

5 Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 343.

6 Там же. С. 344.
О живости ума, находчивости, остроумии Сергея Алек-
сандровича по Москве ходили легенды и анекдоты.

Л.Сабанеев вспоминает, как в «Скорпионе» заспорили о
том, кто из символистов подлинный символист и кто, так
сказать, «соглашатель» с низшей сферой «просто-искусства».
«Один из спорщиков воскликнул:

— Да кто же, наконец, должен почитаться символистом?

С.А.Поляков немедленно и серьезнейшим тоном ответ-
ствовал:

— Так это же совершенно ясно, те, которые начинаются
на букву Б: Брюсов, Бальмонт, Балтрушайтис, Блок, Белый.

— Так ведь есть и несимволисты на Б: Батюшков, Бара-
тынский, Бенедиктов...

— Ну, это "предтечи" символистов. А самый настоящий
символист — Белый, потому что он и Белый, и Борис, и
Бугаев.

Такого рода юмористически-ироническое завершение
"важных" вопросов было характерно для "декадентского
батьки", милейшего Сергея Александровича Полякова»1.

Можно привести множество примеров яркости, афорис-
тичности, образности его речи. Сергей Александрович
нежно любил К. Бальмонта. Но замечательный поэт, каприз-
ный, самовлюбленный до крайности, был тяжел в общении,
гордясь своим «демоническим» характером. В минуты раз-
дражения Сергей Александрович говорил: «Не демон, а про-
сто черт из провинциального театра... Он думает, что со
своей огненной шевелюрой он похож на бога Солнца, а на
самом деле — вылитый архиерейский певчий из "заборис-
тых", которыми увлекаются богомольные старушки»1 2.

Брюсова Сергей Александрович уважал безмерно. Это не
мешало ему подтрунивать над внешностью Валерия Яковле-
вича. Имея в виду его скуластое лицо, черные, густые,
почти сросшиеся брови, Сергей Александрович говорил:
«Цыган-конокрад из Лебедяни»3.

Свояченица Брюсова Бронислава Матвеевна Погорелова
(Рунт), работавшая секретарем «Весов», весьма красочно
рассказывает о встрече Сергея Александровича с Гиппиус и
Мережковским.

Дмитрий Сергеевич Мережковский вознамерился вместе
с Г.Чулковым издавать религиозно-революционный журнал
«Новый путь», и на «это ему были нужны 40000 рублей»4.
Д.С.Мережковский и Зинаида Николаевна Гиппиус прибы-
ли в Москву, надеясь получить деньги у богатых москвичей.

1 Воспоминания... С. 348.

2 Там же. С. 345.

3 Там же. С. 351.

4 Там же. С. 315.
Повели атаку и на С.А. Полякова. Мережковский говорил о
грядущей революции, доказывая, что к этому событию надо
готовиться. Как? Конечно, выпуская журнал.

Зинаида Николаевна, «расхваливая "Скорпион" и его из-
дания, настаивала на том, что без "мистического венца" это
дело останется незавершенным. С.А.Поляков вежливо слу-
шал, улыбался, но не выражал ни протеста, ни согласия»1.

Вечером все встретились у Брюсовых. «С.А. и З.Н., не-
сколько отдалившись от прочих гостей, пили вино. На этот
раз С.А. был на редкость разговорчив. Вел себя как откро-
венно ухаживающий кавалер. Подливая вино в бокал своей
дамы.., он весело сказал:

— А знаете, какая в ваших стихах самая мудрая мысль?

— Нет...

— Вот какая:

И только одно я знаю верное:

Надо всякую чашу пить до дна...

З.Н., подняв бокал, смеялась:

— Я имела в виду совсем не такую чашу!»1 2.

Заканчивали вечер всей компанией в отдельном кабине-
те «Метрополя». Мережковские взяли с Сергея Александро-
вича обещание, что он на следующий день зайдет к ним в
отель. «Но к этому времени по адресу З.Н. была послана ог-
ромная корзина роз и элегантная бонбоньерка с конфетами.
С.А. не поехал к Мережковским, и вопрос о субсидии
отпал»3.

Брюсову С.А. Поляков объяснил свою позицию так:

— Ни к чему это. Я сказал Мережковскому: «Если в
вашем журнале будет то же, что и в "Весах", то он не
нужен, а если — иное, то он будет вреден нам как конку-
рент...». Ну, объявят Христа социал-демократом, какой в
этом толк?4.

В этом эпизоде «прорезался» вопрос о деньгах, финан-
совый сюжет неоднократно проходит через документы и
воспоминания. В связи с Сергеем Александровичем сюжет
этот нередко принимает характер не только практический,
но и этический.

И. Бунин язвительно и недоброжелательно рассказывал о
том, как он торговался с Сергеем Александровичем по по-
воду гонорара за публикацию в «Скорпионе». «Издатель По-
ляков, — рассказывал Бунин своей жене Вере Николаевне
Муромцевой, — за каждые пятьдесят рублей торговался, и

1 Воспоминания... С. 315.

2 Там же. С. 316.

3 Там же.

4 Там же.
торг продолжался с двух до семи вечера». Бунину, по его
словам «надоело», и он согласился отдать книгу (сборник
«Листопад») за двести1.

Муромцева, хорошо знавшая С.А.Полякова, не поддер-
жала мужа:

— Вот странно, никогда не думала, что он такой... Легко
дает взаймы и никогда не напоминает1 2.

Кстати говоря, неприязнь в отношениях Брюсова и По-
лякова с одной стороны, Бунина — с другой, была взаим-
ной. В.Брюсов писал в дневнике (декабрь 1900 г.): «В Мос-
кве был Бунин. На всех нас... произвел он впечатление пло-
хое, обращался он со Скорпионом нахально... получив день-
ги (300 р.), не дал расписки и т.д. ...Обиделся за шрифт,
хотя избрал его сам. С.А. сказал ему, что дурно отказывать-
ся от собственных слов... Наконец он вывел меня из терпе-
ния до того, что на одном из вторников я решил отомстить
ему; положил я голову на руки и начал говорить голосом
ласковым:

— Вы знаете, как я вас люблю, И.А. Я считаю Вас поэ-
том с дарованьем огромным, да... но —

И в этом но сказал все, что Бальмонт выразил в своем
письме. "Бунин, может быть, был когда-то умен, но теперь
он груб, пошл и нагл". Бунин бледнел и краснел, слушая
меня. С.А. и Юргис в смущении вышли, я продолжал отчи-
тывать. В отчаянии Бунин что-то залепетал, что он лишь
играет роль самоуверенного, что это лишь внешность... Но все
же он был оскорблен в самое сердце и не простит мне моей
речи никогда»3.

Бронислава Погорелова, в отличие от Бунина, пишет о
«чисто московской баснословной щедрости С.А. Полякова»4.
Она вспоминает, что в «Скорпионе» не возникал вопрос о
стоимости оформления выпускаемых книг. С.А. не останав-
ливался перед расходами, добиваясь «безусловной гармонии
с содержанием»5. «Иные клише изготовлялись в Германии;
оттуда же выписывали специальную бумагу-картон для об-
ложек. Все, что выпускал "Скорпион", печаталось в одной
из лучших типографий и на дорогой бумаге "верже"»6.

Погорелова рассказывает, что Бальмонт напоминал о
себе главным образом телеграммами, приходившими с раз-
ных концов света. «В телеграммах этих было почти всегда

1 См.: Ноггева М. Указ. соч. С. 52.

2 См.: Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 173.

3 Там же. Т. 98. Кн. 2. С. 39-40.

4 Воспоминания... С. 315.

5 Там же. С. 314.

6 Там же. С. 314—315.
одно и то же: «Переведите 500». И С.А., не откладывая, по-
сылал Бальмонту требуемые деньги.

Однажды Брюсов, вскрыв одно из таких очередных по-
сланий, спросил С.А.:

— Как тут быть?

— Пошлем, конечно. И скажем: слава Богу, что он не
требует тысячи, — ответил смеясь С.А.1.

Погорелова, конечно, преувеличивает. Не было ни «бас-
нословной щедрости», ни купеческой скупости. Была забота
о привлечении в «Скорпион» и «Весы» талантливых проза-
иков, поэтов, художников, забота о культуре издания. И
была постоянная нехватка денег. Когда читаешь опублико-
ванную переписку Брюсова и С.А., невольно поражает изо-
билие разговоров о деньгах. Чуть ли не в каждом письме
сообщается о затратах, о просьбах авторов авансировать,
выслать, перевести, уплатить.

«Все просят денег, — писал Брюсов Сергею Александро-
вичу. — Просят Мережковские. Просит Бальмонт — выслать
скорее, по телеграфу, 100—150 р.»1 2.

В этих условиях, думается, Сергей Александрович про-
водил разумную, спокойную, деловую политику — эконо-
мил, где считал нужным, осторожничал в договорах с писа-
телями и художниками, был щедр, если этого требовали ин-
тересы дела. Вполне, вероятно, что и в денежных делах у
Сергея Александровича случались капризы, влияли эмоции,
сказывались обычные человеческие симпатии и антипатии,
сталкивались прижимистость и строгость делового человека
с природной добротой, готовностью и стремлением беско-
рыстно помочь нуждающемуся собрату по перу, поддержать
то или иное культурное начинание или благотворительное
мероприятие. Об этом говорят многочисленные письма и
записки, недавно извлеченные из архива и опубликованные.

В Пушкинском доме хранится письмо знаменитого анг-
лийского режиссера, теоретика и реформатора театра Гордо-
на Крэга (февраль 1913 г.). Крэг сообщает Сергею Александ-
ровичу о том, что этой весной открывается его школа теат-
рального искусства. «Я с благодарностью, — пишет Крэг, —
вспоминаю о поддержке, которую Вы оказали моему делу...»3.

1 Воспоминания... С. 314.

2 Литературное наследство. Т. 95. Кн. 2. С. 67. Кстати говоря,
из этого письма видно, что слова Б.Погореловой о неизменных
требованиях Бальмонта «выслать 500», содержат явное преувели-
чение.

3 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 23. Один из авторов
«Весов» М.Я.Шик писал Полякову из Флоренции в 1914 г.: «Ви-
жусь здесь с Гордоном Крэгом и часто вспоминаем Вас». (Там
же.)
Сергей Александрович охотно соглашается регулярно
посылать по 20 р. тяжело больному писателю Н.Е.Пояркову,
вносит 25 р. в Общество Друзей Румянцевского музея, уча-
ствует в подписке на учреждение стипендии имени П.Д.Бо-
борыкина* и т.д. И тут же готовность оплатить «проказы»
своего беспокойного друга Бальмонта.

Начало века, предреволюционные годы были звездным
временем Сергея Александровича Полякова. Но думаю, что
его талант не раскрылся в должной мере. К революции
1917 г. ему едва перевалило за 40. Конечно, это далеко не
юный возраст, но для математика, лингвиста, переводчика,
редактора, книгоиздателя особенно важен опыт создания,
как мы бы сказали теперь, «банка данных». Наступило
время подлинной зрелости, когда можно было ожидать го-
раздо больших свершений. Но и то, что было сделано, дает
все основания высоко оценить вклад С.А.Полякова в рос-
сийскую культуру.

Я уже говорил ранее, что деятельность Сергея Александ-
ровича в «Скорпионе» и «Весах» изучена неплохо, осущест-
влены первые подходы к вовлечению в научный оборот ог-
ромных архивных, в первую очередь эпистолярных пластов.

Нельзя сказать, что имя Сергея Александровича Поляко-
ва было забыто, утеряно, вычеркнуто из истории Серебряно-
го века. Его имя мелькало во многих мемуарах, прорывалось
на страницы энциклопедий и «обобщающих» трудов, не го-
воря о специальных исследованиях, о которых я упоминал.
Современники не раз давали высокую оценку его деятель-
ности. Сошлюсь на свидетельство такого авторитета, как
Андрей Белый, который писал о Сергее Александровиче, что
«при всей своей скромности он делал гигантское дело в ма-
леньком помещении на пятом этаже гостиницы "Метро-
поль"»1 2.

В уже цитировавшемся письме С.А. Полякову от 9 декаб-
ря 1925 г. А.Белый приветствовал «дорогого и глубокоуважа-
емого Сергея Александровича» «как основателя и редактора-
издателя "Скорпиона"»3.

Во главе «Скорпиона» «стояли люди, преданные своему
делу до самозабвения, люди бескорыстные и безупречной
литературной совести, люди, вооруженные огромным зна-
нием и вкусом: ...во главе "Скорпиона" стояли Вы, Сергей
Александрович, Брюсов и Балтрушайтис»4.

1 См.: Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 9, 23.

2 См.: Ногтева М. Указ. соч. С. 53.

3 Белый А. Проблемы творчества. С. 655.

4 Там же. С. 658.
«... Нашими руководителями были — во-первых, Вы,
Сергей Александрович, душа и дух "Скорпиона" ... и
В.Я.Брюсов, ведший нас на бой сомкнутою фалангою».

«... Если В.Я.Брюсов был нашим руководителем в бое,
Вы, Сергей Александрович, искусный и хитрый стратег, с
Вашей устремленностью к мирным целям, Вы обеспечивали
нам тыл, гармонизируя внутреннюю жизнь скорпионовской
семьи того времени.

И потом, Вы были нам примером не воинственности,
направленной к ниспровержению старого, а скорее приме-
ром любви ко всему новому и оригинальному; и пока про-
исходила схватка новой литературной культуры со старой
под флагом Брюсова, прожектор С.А.Полякова бороздил
дали вокруг, отыскивая все новые и новые таланты среди
художников, поэтов, литераторов...»1.

Быть может, в оценках А.Белого есть преувеличение,
обусловленное юбилейным жанром, но в их искренности
вряд ли можно сомневаться. Важна и такая деталь! Белый
все время употребляет местоимение «мы», желая подчерк-
нуть, что он говорит не только от себя, но и от всего мо-
лодого поколения «Серебряного века».

Писательница, журналистка Нина Ивановна Петровская
(1884—1928) в мемуарах, написанных в Берлине и опубли-
кованных в России в 1976 г., называет две маленькие ком-
натки на заднем дворе «Метрополя» «настоящим русским
литературным Олимпом, где куется самая утонченная наша
культура» и с особенной теплотой вспоминает «самоот-
верженного издателя "Скорпиона", "Весов" и "Северных
цветов" — Сергея Полякова, в прекраснейших переводах
познакомившего публику с избранными образцами сканди-
навской литературы»1 2. Б. Садовской называл его уважитель-
но «глава издательства "Скорпион"», «издатель "Весов"»3.

Вл.Лидин справедливо пишет: «...Судьбы ряда писателей
нельзя представить себе, не вспомнив о Полякове: без По-
лякова не будет полна биоцзафия Валерия Брюсова; без
Полякова нельзя представить себе полностью ту эпоху,
когда впервые на русском языке в издании "Скорпиона", а
зачастую и в переводах Полякова прозвучали книги многих
французских, норвежских, польских, итальянских, бельгий-
ских писателей, имена которых стали нашим культурным
достоянием»4.

1 Белый А. Проблемы творчества. С. 659.

2 Литературное наследство. Т. 85. С. 776.

3 Российский архив. М., 1991. С. 131, 132.

4 Лидин Вл. Люди и встречи. М., 1965. С. 128.
В.М.Лобанов писал, что «за ним была слава образован-
нейшего, необычайно жадного до языков человека».

«Один из капитанов»

Исследователи-литературоведы второй половины XX в.
не расходились в оценке Сергея Александровича. К.М.Аза-
довский и Д.Е. Максимов отмечали, что Поляков сыграл
«немаловажную роль в судьбе русского символизма»1.
Н.В.Котрелев называет его в числе «крупнейших деятелей
русского символизма»1 2. Тот же Котрелев, анализируя пере-
писку Брюсова и Полякова 1901—1903 гг., приходит к вы-
воду, что «три первых выпуска "Северных цветов" буквально
"вылеплены" Брюсовым и Поляковым...»3, а в предисловии
к письму А. Белого пишет, что «С.А. Поляков в "Скорпионе"
сумел быть не хозяином, а одним из участников схватки за
новые литературные и общекультурные ценности, вокруг
которых сплотились символисты»4.

Но так или иначе, в силу ставших теперь очевидными и
известными обстоятельств, имя Сергея Александровича зву-
чало приглушенно, его роль, историческое место оставались
нераскрытыми, а многие факты его удивительной жизни —
и вовсе неизвестными.

Движимый, разумеется, не желанием приподнять на сту-
пеньку хоть не близкого, но родственника, а единственно
стремлением историка к объективным и взвешенным оцен-
кам, хочу высказать несколько соображений о Сергее Алек-
сандровиче.

Пусть спорят литературоведы о степени влияния Сергея
Александровича как редактора и издателя на литературный
процесс начала века. На мой взгляд, все имеющиеся свиде-
тельства (прежде всего переписка и воспоминания совре-
менников) убеждают: Сергей Александрович не был в
«Скорпионе» и «Весах» просто меценатом, донором.

Анализ писем (к авторам и от авторов), переписка с
друзьями-соратниками — Брюсовым, Бальмонтом, Семено-
вым и другими, показывает, что Сергей Александрович ра-
ботал на одном интеллектуальном уровне со своими выдаю-
щимися, прославленными коллегами. Он был активным и
равноправным участником практически всей идейно-лите-
ратурной, редакторской, организационной, художественной
деятельности московских символистов. Был не просто ис-

1 Литературное наследство. Т. 85. С. 260.

2 Там же. Т. 98. Кн. 2. С. 22.

3 Там же. С. 20.

4 Белый А Указ. соч. С. 654.
полнителем чужих замыслов, а генератором многих идей,
участвуя в «определении курса» «Скорпиона» и «Весов».
«Скорпиона» и «Весов» не было бы без денег Полякова. Но
их не было бы (в том виде, в каком они возникли и суще-
ствовали) без индивидуального творческого вклада Сергея
Александровича. Его эрудиция, его безупречный литератур-
ный и художественный вкус, его безграничная любовь к ли-
тературе, его объективность (он не обладал желчностью Бу-
нина, самовлюбленностью и сумасбродством Бальмонта, тем
более не отличался брюсовским желанием к непременному
сохранению лидерства) — все это в огромной мере способ-
ствовало превращению «Скорпиона», «Весов» и «Северных
цветов» в гордость русской литературы.

Ряд высказываний Брюсова, Бальмонта и других убеди-
тельно говорят именно об их отношении к Сергею Алек-
сандровичу как личности, как мастеру, тонкому ценителю,
удивительному знатоку мировой литературы и искусства.

В.Брюсов, оценивая ситуацию в литературных кругах,
писал: «...В 1900-х годах в среде писателей, составлявших
"школу символистов", определились два не столько течения,
сколько кружка. Один группировался около издательства
"Скорпион" и его журнала "Весы"; издателям книг с маркой
"Скорпиона" и "Весов" был С.А.Поляков, а в редакции, на-
ряду с ним одна из главных ролей принадлежала мне»1. В
«объяснениях» к «Снам человечества» Брюсов отметил: «Я
должен здесь принести свою глубокую благодарность...
прежде всего С.А.Полякову, прекрасному лингвисту, кото-
рый дал мне драгоценные сведения о стихосложении пер-
сидском и японском». «...Несколько персидских газелл,
прочитанных и переведенных мне С.А.Поляковым, дали
мне безмерно больше представлений о персидской поэзии,
нежели целые томы исследований о персидской литерату-
ре»1 2. Брюсов посвятил Сергею Александровичу стихотворе-
ния «Гиацинт» и «Сказание о разбойнике».

Прославиться так, как прославились его друзья, Сергею
Александровичу помешала скромность, разбросанность и какая-
то особая черта, свойственная многим талантливым людям, —
неумение и нежелание быть рабом стремления к славе.

Л.Сабанеев подметил, что «его звали "гений без точки
приложения" — он мог дельно и глубоко говорить по любо-
му вопросу, начиная от богословия и до филологии и мате-
матики, высказывая всегда что-то самобытное, оригиналь-
ное, но все это терялось в разговорах, никогда не было
никем зафиксировано»3.

1 Брюсов В. Собр. соч. Т. 3. М., 1974. С. 601.

2 Там же. Т. 2. М„ 1973. С. 461.

3 Воспоминания... С. 343.
Прекрасный писатель Владимир Германович Лидин, на-
писавший отдельный очерк о своих встречах с Поляковым,
подметил, что Сергей Александрович Поляков принадлежал
к числу тех «не слишком часто встречающихся людей, кото-
рые осуществив то или иное большое культурное дело, не
признают за собой на этот счет никаких преимуществ»1.
«Встречавшийся с сотнями литераторов, бывший в гуще ли-
тературной жизни Москвы начала века, он так и не написал
воспоминаний: для этого он был слишком скромен. Он не
хотел признавать за собой той большой культурной роли,
которую сыграл»1 2.

Особо следует сказать о Полякове-переводчике. Встре-
чающееся поныне высокомерное отношение к переводу как
второстепенному разделу литературного творчества не вы-
держивает критики. Труд переводчика — творческий труд, и
старые истины о том, что переводчик — соперник автора, и
в идеале должен быть конгениален автору, сохраняют свою
силу. Вдвойне велико значение переводчика — первопро-
ходца, первооткрывателя, который знакомит читателя с но-
выми направлениями мировой литературы, с неизвестными
ранее в России национальными литературами.

Именно таким был Сергей Александрович. В одной из
своих анкет он указал, что переводил с французского, ита-
льянского, немецкого, английского, шведского, норвежско-
го и польского. Он переводил К.Гамсуна (романы «Пан» и
«Виктория», пьеса «Драма жизни»), Г.Ибсена (драма «Когда
мы, мертвые, проснемся» была переведена С.А.Поляковым
и Ю.Балтрушайтисом. Печаталась в 1900 и 1904 гг.),
С.Пшибышевского, Шарля Ван Лерберга, Стриндберга, Га-
уптмана, Синга, Йитса, Поттера, Юнга, Мак Орлана,
Ф.Ницше. По мнению Вл.Лидина, «Поляков показал в ка-
честве переводчика пример глубокого проникновения в му-
зыку речи западных писателей, оставив образцы блистатель-
ных переводов с целого ряда языков»3.

Отдельный разговор о Сергее Александровиче как поэте.
Никто его стихотворений не анализировал, упоминая о них
лишь мельком. Я не считаю себя компетентным для рас-
смотрения и оценки поэтических опусов и, главное, боюсь
оказаться пристрастным. Скажу лишь, что отдельные стро-
ки, безусловно, заслуживают внимания. («Родимся —
вскрикнем: Минута протеста..!»)4

1 Лидин Вл. Люди и встречи. М., 1965. С. 124.

2 Там же.

3 Там же. С. 127.

4 Стихотворение «Дума» опубликовано в 1900 г. Цит. по: Лите-
ратурное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 25.
Практически не затронута тема о роли Сергея Александ-
ровича в художественном оформлении «Весов», «Северных
цветов» и книг, выпускавшихся «Скорпионом». По общему
признанию, оформление было на самом высоком уровне.
Вокруг этих изданий сгруппировались одаренные художни-
ки, и в этом заслуга Сергея Александровича. Он вошел в
среду художников через шмаровинские среды, подружился
со многими молодыми талантливыми московскими рисо-
вальщиками и привлек их к работе. «Весы» оформляли
Л.С.Бакст, В.Борисов-Мусатов, Н.Сапунов, С.Судейкин,
Н.Рерих, Н.Феофилактов.

Часто на страницах журнала воспроизводились работы
современных живописцев — М.Волошина, М.Врубеля, И.Ле-
витана, Л.Пастернака, К.Сомова, К.Юона, Г.Якулова и др.1

Николай Петрович Феофилактов (1878—1941) заведовал
художественной частью «Весов»1 2.

Проблемы художественного оформления книг и журна-
лов обсуждались вместе с новыми стихами, пьесами, рома-
нами, переводами, новыми произведениями искусства. Все
это составляло единый круг взаимосвязанных интересов,
сливалось в яркую, полнокровную жизнь, кипевшую в изда-
тельстве и редакции журнала.

Гражданин России

Знаток языков и иностранной поэзии и прозы, Сергей
Александрович принадлежал мировой культуре, ее элите.
Иначе говоря, был космополитом, гражданином мира. Но
прежде всего он был гражданином России, выразителем и
носителем российской культуры. Он не произносил громких
слов о любви к родине, но любил свою страну и свою Мос-
кву так же естественно, как дышал — скромно, в соответст-
вии со своей натурой.

Обладая необходимыми средствами для заграничных
вояжей, он первый раз выехал за российские рубежи лишь
в 1904 г.3 Собираясь в обратный путь, он писал Брюсову
из Милана: «...Наконец, я возвращаюсь, даже удивляюсь на
себя, как это я вынес такое долгое отделение от Москвы»4.

Я считаю своим долгом выразить категорическое несо-
гласие с тем, как Бронислава Погорелова изложила свой
разговор с Сергеем Александровичем о возможном выезде
за границу после революции. Разговор состоялся в доме

1 См.: Литературное наследство. Т. 85. С. 322.

2 Там же. С. 317.

3 Позднейшие выезды на заграничные курорты были обуслов-
лены тяжелой болезнью жены.

4 Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 96.
Брюсовых, видимо, в конце 1922 г. или в начале 1923 г.
(Погорелова сообщает, что она встретилась с Сергеем Алек-
сандровичем незадолго до своего отъезда из России1, а уе-
хала она в июле 1923 г.)1 2.

Грустному, удрученному Сергею Александровичу кто-то
посоветовал уехать за границу. По словам Б. Погореловой
Сергей Александрович ответил, что невозможно уезжать без
денег. «Уезжать за границу нищим нет смысла... Для нищих
самая подходящая страна — Россия... Нас тут будет огром-
ное большинство. А пожилому человеку всегда выгоднее
принадлежать к большинству. Оно и безопаснее»3. Никто
сейчас не может подтвердить или опровергнуть эти слова.
Но мне вся фактура Погореловой представляется неубеди-
тельной. Сергей Александрович не уехал, не потому, что,
как пожилой человек (ему не было 50), боялся пропасть в
заграницах. С его знанием языков он за границей пропасть
не мог. Такие полиглоты в Европе отнюдь не водились ты-
сячами.

Не забудем о колоссальных связях Сергея Александро-
вича с выдающимися представителями литературы и искус-
ства в Англии, Франции, Германии, Скандинавии, о его
широкой международной известности. Такими связями и
таким авторитетом могли похвастать очень немногие пред-
ставители русской культуры.

Мне кажется, что в воспоминаниях Погореловой (опуб-
ликованы в 1955 г.) сквозит эмигрантская надменность, за-
мешанная на скрытой зависти, и закомплексованность. Вы-
сказывается жалость, сочувствие: «Мы уехали и живем нор-
мально, а вы побоялись и бедствуете в этой нищей стране».
А сокровенное, скрытое, невысказанное: «Мы эмигранты —
люди без родины, покинули ее, хотя могли остаться. А вы
хоть и небогато живете, но у себя. Если честно признаться —
вы большие патриоты, чем мы, без устали повторяющие о
своей любви к России».

Сергей Александрович Поляков не боялся чужбины. Он
считал своим долгом оставаться на родине, быть вместе с
Россией и в светлые и в ненастные времена. Многие из
друзей и соратников — прежде всего Бальмонт — предпочли
эмиграцию. Но не меньшая часть — и старший друг и на-
ставник Брюсов, и коллеги по «Весам» Белый, Волошин,
Сологуб — предпочли остаться в России.

Сергей Александрович остался в Москве не из-за боязни
эмигрантских невзгод, не поддавшись советам и призывам,
понимая, что и в Советской России его ожидают отнюдь не

1 См.: Воспоминания о Серебряном веке. С. 320.

2 Там же. С. 44, 477.

3Там же. С. 321.
райские утехи. Он остался сознательно, убежденно, повину-
ясь лишь одному желанию — всегда быть со свей страной.

К этому периоду биографии Сергея Александровича как
нельзя лучше подходят слова, сказанные об А.А.Брусилове.
В марте 1926 г. на девятый день после смерти прославлен-
ного генерала, оставшегося в России несмотря на множест-
во возможностей ее покинуть, к свежей могиле на Новоде-
вичьем кладбище пришла вдова с сестрой. Возле них оста-
новились два мужика, прочитали надпись на кресте, помол-
чали, потом одни из них сказал:

— Энтот не убег, с нами остался1.

Поворот судьбы

Революция 1917 г. провела в жизни граждан России рез-
кую межу. Для многих повороты в судьбах были менее зна-
чительны, для других — разительны, а для таких, как Сер-
гей Александрович — просто ошеломляющи. Различие
между первой половиной жизни и второй по-шекспировски
масштабно. Богатый, не стеснявшийся в деньгах человек
должен был повседневно заботиться о хлебе насущном.
Привыкший щедро помогать другим, оказался вынужден
прибегать к помощи. Но было бы глубокой ошибкой рас-
сматривать жизнь Сергея Александровича после революции
как сплошное прозябание. Другое дело, что литературоведы
о послереволюционном, втором этапе жизни Сергея Алек-
сандровича упоминают мимоходом, в той или иной доста-
точно случайной связи. Да, литературоведы интересуются
«Скорпионом», «Весами», «Северными цветами». Сергей
Александрович как таковой, вне «Скорпиона» никого,
кроме Вл. Лидина и М.Ногтевой не заинтересовал. Поэтому
четверть века, прожитых Сергеем Александровичем после
революции, почти не изучены. Не удивительно, что даже
дата смерти в различных изданиях указывается неточно, по-
разному1 2. Вл.Лидин посвятил Сергею Александровичу яркий
очерк, проникнутый искренней и нежной симпатией к
своему герою. Он нарисовал трогательный, своеобразный
образ (во многом гиперболизированно подчеркивая черты
похожего на средневекового алхимика, постигающего тайны
бытия ученого-отшельника).

1 Соколов Ю.В. Красная звезда или крест? М., 1994. С. 155.

2 См., напр.: БСЭ, 3-е изд. Т. 23, М., 1976. С. 522; Воспомина-
ния о Серебряном веке. М., 1993. С. 526, 534. Даже в примеча-
ниях к «Воспоминаниям» Е.Андреевой-Бальмонт, вышедшим в
1996 г., когда точная дата смерти С.А.Полякова была уже не
один раз приведена в ряде изданий, допущены грубые ошибки
(Андреева-Бальмонт Е. Указ. соч. С. 541).
Вот несколько абзацев из лидинского очерка.

«В пальтишке с поднятым бархатным воротничком, в
тюбетейке на стынущем черепе, зарывшийся в книги, сло-
вари, математические таблицы, сутулый, почти с горбиком,
Поляков являет собой множественный облик: он и переводчик,
один из первых с поразительным искусством переведший на
русский язык великих скандинавов; он и математик, и звез-
дочет, и полиглот, обширного знания языков которого хва-
тило бы на добрую дюжину образованных людей». Лидин
спросил, сколько он знает языков. «Не знаю, мой друг, не
считал», — ответил Сергей Александрович.

«Он действительно не считал, сколько языков он знает.
Но когда я взялся за карандаш, мы подсчитали свыше двад-
цати пяти языков, которые знал Поляков... Он изучал
языки, кажется, до последней минуты своей жизни, пола-
гая, что человеческим познаниям никогда не может быть
положен предел...

Среди ущелий своих книжных полок Поляков походил
не то на буддийского ученого, не то на алхимика. Казалось,
постукивая пестиком в ступе, смешивал он старинные на-
стои языков санскритского или китайского с модернизиро-
ванными речениями утонченных писателей Запада, добывая
что-то свое, поляковское. К этому нужно добавить ориги-
нальные, а по отзывам математиков и блестящие, его сочи-
нения по высшей математике»1.

К сожалению, Лидин рисует полюбившийся ему образ,
абстрагируясь от хронологии. Неожиданно, вне связи с
предыдущим и последующим появляется единственная дата —
1925 г. — когда отмечалось 25-летие «Скорпиона».

Поэтесса и историк Маргарита Ногтева восстановила
некоторые даты и события жизни Сергея Александровича в
20-е и 30-е годы, но масса белых пятен остается. Ташкент-
ский и смоленский периоды даже не упомянуты.

Итак, жизнь Сергея Александровича после революции
круто изменилась. После национализации Знаменской ма-
нуфактуры Сергей Александрович навсегда покидает усадьбу
в Знаменском-Губайлове, которое столько лет было прибе-
жищем многих поэтов и художников, где зародился русский
символизм. В сентябре 1918 г. Сергей Александрович полу-
чил охранную грамоту на свою библиотеку в Знаменском-
Губайлове. Подписанная заместителем наркома просвеще-
ния М.Н.Покровским и заведующим отделом библиотек
В.Я.Брюсовым, грамота гласила: «Библиотека в имении
бывшего Товарищества Знаменской мануфактуры Москов-
ской губернии и уезда, Спасской волости, представляющая
научную ценность, ревизиям не подлежит, равно, как и по-

1 Лидин Вл. Указ. соч. С. 125.
мещение, ею занятое»1. Однако с отъездом Сергея Алек-
сандровича охранная грамота потеряла реальное значение.
Все ценности из усадьбы исчезли, все книги — разграблены.

Сергей Александрович переселился с женой Софией Ро-
муальдовной Поляковой-Дюссек и двенадцатилетним сыном
в большую квартиру на Страстном бульваре (№ 8). Сергей
Александрович попытался возобновить «Скорпион», и кни-
гоиздательство было зарегистрировано в отделе народного
просвещения Совета рабочих депутатов Городского района
22 августа 19181 2. Намечались интересные планы. Однако
затея с возрождением издательства могла показаться реаль-
ной только наивному Сергею Александровичу. От той фи-
нансовой базы, на которую опирался старый «Скорпион» не
осталось и следа. В условиях гражданской войны усиливал-
ся бумажный кризис. Производство бумаги сократилось во
много раз, а потому государство приняло ряд постановле-
ний, взяв под свой контроль все бумажные запасы и их рас-
пределение по издательствам и типографиям. Государство
еще в начале 1918 г. объявило монополию на издание сочи-
нений русских классиков3. Предполагалось выпускать «На-
родные издания классиков», распространяя их по себестои-
мости, по льготным ценам и даже бесплатно. Согласно
этому же декрету ЦИКа, «все типографские заказы должны
были распространяться исключительно по указанию Союза
печатников»4.

Большинство из 3 тыс. частных издательств, существо-
вавших до революции, самоликвидировалось. Тираж част-
ных издательств в общем объеме выпускаемой продукции
сократился до 19,8% в 1919 г. и 5,9% в 1920 г.5. Ясно, что
«Скорпиону» с его рисунками блистательных художников, с
бумагой «верже» не могло найтись места в суровых буднях
гражданской войны.

Бронислава Погорелова, рассказывая о последней встре-
че о Сергеем Александровичем (предположительно в конце
1922 г.), нарисовала, думается, искаженную картину.

«— Где вы теперь живете, Сергей Александрович? —
спросил кто-то. После некоторого молчания он ответил с
горькой улыбкой:

— Да, собственно, нигде. Говорят, так безопаснее... И
мало с кем встречаюсь... одни уехали, другие скрываются...»6.

1 Ногтева М. Указ. соч. С. 82.

2 См.: Там же.

3 См.: Декреты Советской власти. Т. 1., М., 1957. С. 297.

4 Там же. С. 298.

5 См.: Гражданская война и военная интервенция в СССР. Эн-
циклопедия. М., 1983. С. 260.

6 Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993. С. 320.
Сергей Александрович предстает здесь бродягой без
места жительства, изгоем, скрывающимся для безопасности
от властей и знакомых. Такой образ Сергея Александровича
и такой образ его жизни не соответствует фактам. Собст-
венно говоря, сам приход Сергея Александровича к Брюсо-
вым говорит о полной легальности его существования.

Согласно анкете 1919 г., Сергей Александрович служил
в «театральном Отделе Наркомпроса в качестве члена бюро
по зам. завед. реперт, секции», кроме того работал «в каче-
стве переводчика и редактора в изд. «Всемирная литература»
и в «Государственном издательстве»1. В анкете был указан
адрес (все тот же Страстной бульвар, д. 8), перечислены
члены семьи.

В 1918 г. в Москве был основан Всероссийский союз
поэтов (ВСП). Имя Сергея Александровича не встречается
среди руководства ВСП. Однако, когда в 1923 г. отмечалось
пятилетие ВСП, Сергей Александрович вошел в состав юби-
лейной комиссии вместе с В.Брюсовым, В.Гиляровским и
некоторыми другими1 2. Из этого факта явствует, что Сергей
Александрович принимал участие в предыдущей работе
ВСП, ибо в юбилейную комиссию входят обычно старые и
заслуженные члены (наряду с молодыми, организующими,
но к ним Сергей Александрович явно не принадлежал).

Осенью 1921 г. Сергей Александрович несколько недель
находился в санатории «Сергиево» под Москвой3, что, разу-
меется, свидетельствует о его абсолютно легальном статусе.

В 1920 г. возникает значительная писательская организа-
ция — Союз писателей. Пять лет (1922—1927) Сергей Алек-
сандрович — казначей этого союза4. Ситуация была другой,
нежели в «Весах», Сергей Александрович не мог блеснуть
щедростью, зато пригодилась купеческая прижимистость.
Он твердо стоял на страже общественных средств. Но он
как и в «Весах», не задумываясь выдавал деньги нуждаю-
щимся талантам. Немало писателей с благодарностью и теп-
лотой вспоминали его дружеское участие. В архиве Пуш-
кинского дома есть расписки в получении денег многих
славных наших пиитов и прозаиков (например, О.Э.Ман-
дельштама, М. Л .Слонимского).

В декабре 1925 г. Русское общество друзей книги торже-
ственно отметило 25-летие «Скорпиона». Роль Сергея Алек-
сандровича была отмечена в докладах, речах, поздравлениях.
В журнале «Красная новь» по этому случаю появились
портрет Сергея Александровича работы А.Д. Гончарова и

1 Локтева М. Указ. соч. С. 82.

2 См.: Литературное наследство. Т. 85. С. 230.

3Там же. Т. 98. Кн. 2. С. 136.

4 См.: Локтева М. Указ. соч. С. 85.
краткая заметка: «На днях литературная Москва чествовала
30-летие литературной деятельности Сергея Александровича
Полякова. Ему принадлежат, между прочим, первые и луч-
шие переводы К.Гамсуна. Поляков основал издательство
"Скорпион", сыгравшее крупную роль в истории русского
символизма»1. В заметке говорится о 30-летии литературной
деятельности Сергея Александровича. Вероятно этот юбилей
был совмещен с 25-летием «Скорпиона».

О том, что Сергей Александрович в эти годы отнюдь не
был отключен от общественной и литературной жизни, сви-
детельствуют фрагменты его переписки. Даже небольшая
уцелевшая часть достаточно красноречива. Эта часть хра-
нится в фонде С.А. Полякова (ф. 76) в отделе рукописей
ИМЛИ. Среди авторов писем, полученных Сергеем Алек-
сандровичем в различные пореволюционные годы, Ходасе-
вич В.Ф. (1919), О.Э.Мавдельштам (1919), Маринетти Ф.Т.,
Парнок С.Я. (1923), Свирский А.И. (1922—1923), Чая-
нов А.В. (1926), Яхонтов В.Н. (1922), Чулков С.И. (1927),
Шишков В.Я. (1928).

Быт Сергея Александровича в квартире на Страстном
бульваре описывает Вл.Лидин. Хотя, как я уже говорил,
Лидин избегает хронологических привязок, очевидно, что
речь идет именно о 20-х годах. После 1928 г. Сергей Алек-
сандрович в эту квартиру не возвращался. «Некогда огром-
ная квартира на Страстном бульваре, через которую прошли
великие переселения первых лет революции, была в ту пору
запущена и являла собой как бы вид пожарища. От изда-
тельства "Скорпион", от капризной и полемической эпохи
"Весов", от некогда обширного собрания картин художников
"Мир искусства" или "Голубая роза" — от всего этого оста-
лись только следы, подобные плющу и обломкам. То в гряз-
новатом сумраке запущенных комнат цветисто вспыхнет
криво висящий ранний натюрморт Кончаловского; то в
прихожей среди хлама (растеряв семью, Поляков в эти годы
остался бобылем) вдруг затеплится нежнейшими пастельны-
ми тонами Якулов; то в комнате, где ютится сейчас Поля-
ков, среди ущелий книжных полок, перегораживающих
комнату до потолка, блеснет золотом батенинская или по-
повская чашка; то среди перевязанных бечевкой комплектов
"Весов" или скорпионовских изданий скромно затеряется
первое издание "Графа Нулина", которое великодушный хо-
зяин тут же поднесет посетителю; то среди груды пожелтев-
ших эстампов возникнет из небытия эскиз к "Микуле Селя-
ниновичу" Врубеля или рисунок Феофилактова. Собрание
всевозможных предметов, начиная от мятого самовара до

1 Ногтева М. Указ. соч. С. 86; Лидин Вл. Указ. соч. С. 127;
Белый А Указ. соч. С. 653.
книг по астрономии и высшей математике, все густейте
покрытое пылью, только тем разнится от плюшкинского,
что хозяин ничем не дорожит и даже сам старается подсу-
нуть гостю какой-нибудь сувенир: это может быть и чашка
с отломанной ручкой, может быть и подлинник Врубеля»1.

Не права Бронислава Матвеевна Погорелова (Рунт),
изображая из эмигрантского далека Сергея Александровича
испуганным человечком, прячущимся чуть ли не в подвале.

Жизнь продолжалась — непривычная для Брониславы
Погореловой и Сергея Александровича, когда рухнули ста-
рые привычки, старые устои и все изменилось вокруг.

Но жизнь интересная, небывалая. Вдвойне интересная
для такого философа, стоика, как Сергей Александрович.

«На море синее вечерний пал туман»

В архивных описях и библиотечных каталогах множест-
во материалов о деятельности Сергея Александровича в до-
революционные годы, блистательных годах «Скорпиона» и
«Весов». Значительно меньше, но все же есть материалы о
20-х годах. Но только до 1928 г. После этого рубежа — как
отрезало. Молчат библиотечные каталоги, молчат архивные
описи. Здесь на помощь приходит память, и я возвращаюсь
к тому, с чего начал свое повествование, возвращаюсь в
Ташкент 1928 года.

— Сегодня приезжает дядя Сережа. Он будет жить у нас, —
сказала мама за завтраком.

Да, детская память цепка, но несовершенство памяти
хорошо известно. Потому, занявшись на склоне лет мемуа-
рами, я в 1993 г. обратился с официальным письмом к на-
чальнику архивного управления министерства безопасности
Российской Федерации с просьбой выяснить обстоятельства
жизни Сергея Александровича Полякова и его сына Алек-
сандра Сергеевича: подвергались ли они уголовному пресле-
дованию, и если да, то когда и за что. Вечером 2 ноября
1993 г. раздался телефонный звонок и вполне интеллигент-
ный мужской голос сообщил мне, что никаких сведений о
названных лицах в архиве не обнаружено. Я попросил Сер-
гея Андреевича — так назвался звонивший — выяснить в
Смоленске и Ленинграде, где по моим сведениям некоторое
время жил Александр Сергеевич.

Через какое-то время я снова был информирован, что
дела на Сергея Александровича не обнаружено, а дело на
его сына — Александра Сергеевича — существует, и затре-
бовано из Ленинграда.

1 Лидин Вл. Указ. соч. С. 124—125.
Я выяснил, что дела заводились лишь на тех, кто прохо-
дил через суд. Если дела Сергея Александровича не сущест-
вует, значит он не был судим. Практиковалась администра-
тивная высылка, когда в ходе расчистки столицы неблагона-
дежные элементы выдворялись без заведения судебного
дела. Так, видимо, произошло и с Сергеем Александрови-
чем.

Наконец, дело сына — Александра Сергеевича — при-
было в Москву, и в феврале 1994 г. мне было разрешено с
ним ознакомиться.

Итак, я листаю следственное дело № 67973, по обвине-
нию гр-на Полякова А.С., начатое 31 декабря 1928 г. О
сыне Сергея Александровича Александре Сергеевиче и его
судьбе я расскажу позже, а пока я жадно ищу сведения об
отце. Все ясно и просто: отец, Сергей Александрович Поля-
ков находится в ссылке в Ташкенте, выслан в 1928 г. на
3 года*.

Таким образом, с осени 1928 г. Сергей Александрович
жил в Ташкенте, в нашем доме. Мне он запомнился ма-
леньким, сухоньким старичком. Звали его все в семье — и
отец, и дети — «дядя Сережа». Только мама, за глаза назы-
вая его «дядей Сережей», обращалась к нему официально:
«Сергей Александрович». Как-никак, он был для нее братом
свекра. В доме посмеивались, что главным лекарством и ос-
новным санитарно-гигиеническим средством Сергея Алек-
сандровича были гофманские капли. Их он принимал в слу-
чае простуды, ими протирал щеки после бритья. В комнате,
отведенной ему, стойко держался запах этих самых капель,
изобретенных (узнал об этом, разумеется, значительно
позже) Фридрихом Гофманом еще в XVIII в. и продолжав-
ших пользоваться большой популярностью в начале века
нынешнего. Сергей Александрович немедленно завел себе
тюбетейку, которая как нельзя лучше подходила к его обли-
ку старого ученого. Кстати, думаю, что Владимир Лидин
надел Сергею Александровичу тюбетейку рановато. Видимо,
Владимир Германович увидел Сергея Александровича в тю-
бетейке накануне войны и этот образ настолько запомнился
ему, что он перенес тюбетейку в двадцатые годы. Но в Таш-
кент Сергей Александрович приехал без тюбетейки, и я
помню, как мы отправились ее покупать.

Конечно, дядя Сережа восторгался среднеазиатской эк-
зотикой, с удовольствием ходил на роскошный Алайский
базар, покачивая головой глядел на узбечек, лица которых
были закрыты густой волосяной черной сеткой (в ту пору
практически нельзя было увидеть на улице хотя бы одну уз-

1 См.: Объединенное государственное политическое управле-
ние. Арх. № 576004. П-47187. С. 2.
бечку без паранджи). Дяде Сереже была отведена отдельная
комната (мой отец, занимаясь помимо службы частной вра-
чебной практикой, неплохо зарабатывал и смог построить
относительно большой одноэтажный дом). Большую часть
времени Сергей Александрович возился в этой комнате со
своими бумагами. Из полуоткрытой двери было слышно
порой, как он что-то бормотал, отстукивая пальцами по
столу, вероятно, проверяя размер переводимых стихов.

Меня он никогда не поучал, не присоединялся к часто
раздававшейся в мой адрес родительской критике. Несколь-
ко раз он пытался мне что-то рассказывать, но, видимо, я
был для него неинтересным слушателем, а он для меня —
неинтересным рассказчиком. Сюсюкать и опускаться до
моего уровня он не умел и не хотел. Поэтому не могу по-
хвалиться, что я многое от него узнал и многому научился.
Но один эпизод мне запомнился основательно. Дело было
так. В ту пору отец подписался на сочинения русских клас-
сиков. Однажды по почте наложенным платежом (мне по-
нравилось тогда и потому засело в голове это непонятное
выражение) пришел толстенный, большого формата, одно-
томник Лермонтова. Мои старшие братья, весело хохоча,
стали заполнять те строки «Юнкерских поэм», где стояли
одни многоточия. Дядя Сережа смотрел на их затеи неодоб-
рительно, и на просьбу о содействии отрицательно покачал
головой. Впрочем, они отлично справились и без его помо-
щи. Когда братья вдоволь натешились и показали нецензур-
ные стихи приятелям со всей улицы, я выкрал том у брата
Игоря из-под подушки и погрузился в чтение с первой
страницы. Я читал не отрываясь дня три. Полтора—два де-
сятка стихотворений я выучил наизусть — как легко все за-
поминалось в детстве!

Переполненный познаниями лермонтовских стихов, я
постучался в комнату дядюшки.

— Дядя Сережа! Послушайте! Вот лучшее стихотворение
в мире!

Я стал декламировать больше всего понравившийся мне
стих. Декламировал без выражения, старательно, громко,
при этом отбивая такт ногой. Очевидно, барабанный, стро-
евой характер хорейного ритма меня и завлек прежде всего.

Как-то раз перед толпою
Соплеменных гор
У Казбека с Шат-горою
Быв великий спор.

— Как здорово, — сказал я, дочитав до конца и ожидая
похвалы. — Это и вправду самое, самое лучшее стихотворе-
ние.
— Ну, насчет лучшего стихотворения не скажу, — отве-
чал дядя Сережа. — Ты, мой друг, еще многого не читал.
Есть очень много хороших стихотворений, и ты, конечно, с
ними познакомишься.

— А вы продекламируйте лучшее, — сказал я заносчиво,
обидевшись за Лермонтова, за Казбек, за Шат-гору и за
себя.

— Не знаю, не знаю, мой друг. Я много стихов помню
и большинство из них по-моему хорошие, а некоторые даже
очень. Впрочем, послушай.

Он начал читать — глухо, нараспев, как читают многие
поэты. Таинственное очарование коснулось меня. Ощуще-
ние чего-то непонятного, смутного, но бесконечно красиво-
го. Звучание слов непривычных, казавшихся сказочными,
сочеталось с удивительной мелодичностью стихотворения.

Погасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман,
Шуми, шуми послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я стоял в комнате, где дурманящий запах гофманских
капель смешивался с пряным ароматом цветущих под
окном персиковых деревьев. На могучем карагаче у дома
ворковали туркестанские горлинки, издалека доносился тре-
вожный прерывистый выкрик биданы — перепелки, а я
впервые ощущал странное чувство — неясного, щемящего
томления. Быть может, с такого туманного, сумеречного,
непривычного ощущения и начинается постижение поэзии.

Тогда, конечно, я ничего не постиг, ни о чем не заду-
мался, мгновенья странного очарования прошли, и, неловко
потоптавшись у дверей, сказав дяде Сереже «спасибо», я по-
бежал во двор. Но с годами, вспоминая этот незначитель-
ный эпизод, я не перестаю удивляться одному обстоятельст-
ву. Человек, стоявший у колыбели русского символизма,
друг Бальмонта, Брюсова, Белого и десятков других пре-
красных поэтов, для доказательства силы, красоты, мощи
поэзии не стал читать мне их стихи. Он прочитал Пушкина!

Когда я потом слушал ученые рассуждения о том, что
символисты отбрасывали старую поэзию и свысока смотре-
ли на своих предшественников, я вспоминал дядю Сережу и
его глуховатый голос: «Погасло дневное светило, на море
синее вечерний пал туман...»

Я вспомнил этот эпизод и тогда, когда прочитал глубо-
кие и верные слова А. Белого об отношении «скорпионов» к
пушкинскому наследию. «Эпоха героической борьбы "Скор-
пиона", — писал Белый Сергею Александровичу в 1925 г., —
за новое слово в области русской культуры слова была
одновременно эпохой борьбы за наше славное прошлое, за
подлинную культуру «пушкинского» слова, а не за тот лож-
ный академизм, который преподносился в ходячих учебни-
ках тогдашнего времени...»1.

Да, Сергей Александрович Поляков разбирался в поэ-
зии, знал и понимал ее, чувствовал душой и сердцем. Поэ-
тому он и прочитал мне Пушкина.

Новые скитания

Сергей Александрович прожил у нас в Ташкенте более
полутора лет. Дальше произошли непредвиденные события,
сказавшиеся на жизни Сергея Александровича и нашей. На
отца, до этого исправно несшего службу в клинике при ме-
дицинском факультете Среднеазиатского государственного
университета (САГУ), вдруг начали катить бочки. Не ис-
ключаю, хотя и не могу утверждать, что проживание ссыль-
ного Сергея Александровича в нашем доме могло иметь к
этому определенное отношение. Запомнилась почему-то фа-
милия медицинского начальника — Тавельдаров и то, что
он был хевсур. Ранее он был лучшим другом отца, у нас
дневал и ночевал.

Так или иначе 4 декабря 1929 г., о чем свидетельствует
сохранившийся «трудовой список» (тогдашняя трудовая
книжка)1 2, отец уволился из САГУ и вскоре переехал в Са-
марканд, где он проработал до конца своих дней (1958).

Одновременно произошло и другое семейное событие.
Старая любовь отца последовала в Самарканд и поселилась
с ним. Произошел фактический распад нашей семьи. Моя
мама сгоряча решила продать ташкентский дом и вернуться
в Москву, купив на вырученные деньги комнату в столице
(старшие братья к этому времени уже разъехались).

Идея была реализована с потрясающей непрактичнос-
тью. Вернувшись со мной в Москву и поселившись у своей
сестры, мама поняла, что жилищный кризис в стольном
граде приобрел небывалую остроту и создал особую ситуа-
цию на квартирном рынке. Ташкентских денег не хватало и
на собачью конуру. Началась долгая эпопея скитания по
комнатам, которые приходилось снимать не за самую низ-
кую плату.

Сергей Александрович же вынужден был остаться в
Ташкенте — высылка продолжала действовать. Он снял
плохонькую комнату и оказался в условиях, мягко говоря,
неблагоприятных.

1 Белый А Указ. соч. С. 660.

2 Трудовой список Полякова Александра Васильевича, л. 2, за-
пись 7 (личный архив Полякова Ю.А.).
В таком положении застала его племяница писателя
И.Новикова, Е.А.Новикова, побывавшая в Ташкенте в
конце 1930 г. Она 12 ноября 1930 г. пришла к Б.Пастернаку
и рассказала о бедственном положении С. А Полякова.
Б.Пастернак обратился к А Белому с письмом с просьбой
послать деньги в Ташкент Полякову. «Разумеется тут всего
бы ближе Балтрушайтису, бывшему закадычным его другом.
Но, по-моему, к нему, как к лицу дипломатическому, обра-
щаться небезопасно, в особенности по такому делу, да еще
в такое время»1. Об этом же писала Пастернаку в 1931 г.
поэтесса Вера Звягинцева, также предложившая собрать
среди московских литераторов деньги для Сергея Александ-
ровича Полякова.

О ташкентском периоде жизни Сергея Александровича,
как я уже говорил, в нашей литературе не упоминается.
Имеющиеся два эпистолярных свидетельства (Новиковой и
Звягинцевой) создают одностороннее представление об этом
времени. Надо исходить из того, что ташкентский период
делится на два этапа — благоденствия (с 1928 г. по начало
1930 г.) и бедствий (с весны 1930 г.).

Ташкентский период жизни Сергея Александровича за-
кончился, вероятно, в конце 1930 г. И.М.Брюсова 7 января
1931 г. извещала Д.Е.Максимова о том, что слышала будто
Поляков должен вернуться1 2. Не могу сказать, побывал ли
Сергей Александрович в это время в Москве, но, так или
иначе, жить ему в столице не довелось. Волею судеб он ока-
зался в Смоленске. О смоленском периоде имеется прекрас-
ный документ — воспоминания Анны Николаевны Байко-
вой. Именно в семье Байковых поселился в 1931 г. Сергей
Александрович. Прочитав материалы «Литературного на-
следства» (т. 85) и книги В.Лидина и В.Лобанова, АН.Бай-
кова не приняла некоторые «легкомысленные, подчас и за-
ведомо необъективные суждения» о Сергее Александровиче,
появившиеся в этих книгах. АН.Байкова критикует, в част-
ности то, что Лидин неуважительно пишет о внешности
Сергея Александровича («сутулый, почти с горбиком»,
«пегие усики поползли вверх»), в то время, как «в его обли-
ке не было абсолютно ничего такого, над чем можно было
бы посмеяться».

Она написала великолепное мемуарное эссе, проникну-
тое чувством глубочайшего уважения и любви к Сергею
Александровичу, восхищением перед его человеческим
обаянием. АН.Байкова сообщает ряд важных сведений о
жизни Сергея Александровича в Смоленске. Ей в том время
было 8—9 лет. Сопоставляя отдельные события семейной

1 Белый А Указ. соч. С. 702—703.

2 См.: Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. С. 590.
истории, Байкова приходит к выводу, что Сергей Александ-
рович приехал в 1931 г. и прожил до 1932 или 1933 г.1.

Родителям Байковой, занимавшим две больших комнаты
на 4-х человек, было предложено «уплотниться». По реко-
мендации соседей по предыдущей квартире, Пригожиных, в
качестве квартиранта и был взят Сергей Александрович (о
Пригожиных я расскажу далее). Сергею Александровичу
была предоставлена часть «довольно большой столовой, от-
делив на одно окно его жилье мебелью (шкафами, буфе-
том), а позже и фанерной перегородкой».

В Смоленск Сергей Александрович «привез много свя-
занных стопками книг и мало других вещей... В его чемода-
нах были тоже главным образом книги и бумаги». Сергей
Александрович непрерывно работал, занимаясь переводами,
вел обширную переписку, получал, в частности, много бан-
деролей1 2.

А. Н. Байкова приводит многочисленные факты, которые
говорят о доброте Сергея Александровича, его внимании к
окружающим. «К концу своих дней Сергей Александрович
стал страдальцем, но не стал жалобщиком, он нес свой
крест стоически»3.

Критикуя «лидинские сентенции о неумении Сергея
Александровича устраивать свою жизнь и тем более свои
литературные дела» за их «прокурорский настрой», А.Бай-
кова считает их неуместными и несправедливыми по отно-
шению к «столь беззащитному человеку, бессеребряннику
по натуре, каким все знали Сергея Александровича. Поня-
тия "приспособиться", "устроить", "протолкнуть" совершен-
но несовместимы с личностью С.А. Полякова. Это он в
свое время помогал, устраивал, ставил на ноги талантли-
вых людей. И то, что он так и не стал учиться приспособ-
ленчеству к РАППам и т.п., возвеличивает его как лич-
ность»4.

А.Байкова находит взволнованные и искренние слова,
выражая свое отношение к Сергею Александровичу, говоря,
что в ее семье «к его образу, его словам, его мнениям воз-
вращались неизменно, он стал — не боюсь выспренних слов —
нравственным мерилом, той вершиной идеалов культуры и
культурности, которой нельзя достигнуть, но которую долж-
но видеть перед собой и ценить»5. В воспоминаниях Анны
Николаевны Байковой рассказано о встрече Сергея Алек-

1 См.: Институт русской литературы (Пушкинский дом) РАН.
Воспоминания А.Н.Байковой. С. 1.

2 См.: Там же. С. 5.

3 Там же. С. 7.

4 Там же.

5 Там же. С. 14.
Сандровича в Смоленске с сыном, Александром Сергееви-
чем Поляковым. Думаю, настало время рассказать и о нем.
Он того заслуживает.

Заложник эпохи

Как видно из изученного мною следственного дела,
Александр Сергеевич родился 2 марта 1906 г. Он служил в
книжной лавке деятелей искусств, окончил девятилетку и
2 курса Института востоковедения (с 1923 г. по 1925 г.),
затем, в 1925—1926 гг. преподавал там же, с 1927 г. работал
в международном аграрном институте научным сотрудни-
ком1. Он женился на Эсфири Григорьевне Пригожиной1 2,
родом из Смоленска. А.Н.Байкова предполагает, что Алек-
сандр Сергеевич познакомился с будущей женой через ее
брата, Абрама Григорьевича Пригожина, известного в конце
20-х—начале 30-х годов научно-вузовского деятеля — он ра-
ботал в ГАИМКе, в международном университете трудя-
щихся Востока, был одно время ректором МИФЛИ3.
А.Г.Пригожин работал и в Ленинграде. Справочник за
1934 г. называет его профессором Всесоюзного Коммунис-
тического университета им. Сталина и ленинградского отде-
ления Комакадемии4.

В ночь с 29 на 30 декабря 1928 г. Александр Сергеевич
был арестован у себя на квартире в известном нам уже доме
№ 8 на Страстном бульваре5. Что случилось с молодым на-
учным работником? За что его арестовали? За отца? Нет,
конечно, — отец был всего-навсего выслан. Суть происшед-
шего достаточно разъяснена в протоколах допросов.
А.С.Поляков был комсомольцем. (В компартии, вопреки
упоминанию А.Байковой, как видно из документов, он не
состоял.) Был исключен из комсомола в ноябре 1927 г. «за
оппозицию». «Принадлежу к группе пролетарской оппози-
ции», — заявил он на первом же допросе6. При аресте у
него были «обнаружены и взяты оппозиционные материалы
группы пролетарской оппозиции и оппозиции большеви-
ков-ленинцев»7.

Александр Сергеевич отказался отвечать на вопросы о
деятельности оппозиции. Вместе с тем, он сделал заявление,

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 2—2об.

2 А.Н.Байкова называет ее «Тусей».

3См.: Шарапов Ю.П. Лицей в Сокольниках. М., 1995. С. 20.

4 Научные работники Ленинграда. Л., 1934. С. 290.

5 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 4.

6 Там же. С. 2об.

7 Там же. С. 4.
которое я считаю образцом достоинства, глубокой принци-
пиальности, убежденности в своей правоте, готовности от-
стаивать свои взгляды и оказавшейся наивной веры в поли-
тическую справедливость. Он сказал: «Заявляю, что считаю
себя принадлежащим к группе пролетарской оппозиции, на-
хожу необходимым продолжать свою оппозиционную дея-
тельность и ее не осуждаю, находя ее единственно правиль-
ной и направленной на защиту интересов пролетариата.

Раньше я примыкал к оппозиции большевиков-ленин-
цев, а затем отошел от нее и примкнул к группе пролетар-
ской оппозиции»1.

5 января 1929 г. Особое совещание при коллегии ОГПУ
постановило выслать Александра Сергеевича Полякова в
Сибирь сроком на три года1 2. Несколько месяцев он нахо-
дился в Тобольском политизоляторе. «Досрочно освобожден
вследствие подачи декларативного заявления»3. 26 июня
1929 г. Особое совещание при коллегии ОГПУ дело закрыло
и Александру Сергеевичу было разрешено «свободное про-
живание по СССР»4.

А.Байкова ссылается на устные рассказы известного
московского библиографа и историка Иоэля Нафтальевича
Кобленца (рассказы относятся к 1981 г.). Кобленц вспоми-
нает, что несколько месяцев Александр Сергеевич работал в
библиографическом отделе Международного аграрного ин-
ститута. По его словам, Александр Сергеевич был «чрезвы-
чайно привлекательный человек, очень горячий, очень
убежденный в своей правоте, любимый всеми окружающи-
ми», «пылкий, увлеченно-убежденный»5.

Я был знаком с Кобленцем, поразительным знатоком
ученого мира двадцатых и тридцатых годов. Но мне и в го-
лову не приходило, что Кобленц был знаком с моими род-
ственниками. И.Н.Кобленц прожил долгую жизнь (1900—
1983) и оставил огромнейший архив, включая именную кар-
тотеку. В этом архиве несомненно находятся сведения об
отце и сыне Поляковых. Я обратился к милейшему Борису
Венедиктовичу Левшину, директору архива Академии Наук,
куда должен был поступить архив Кобленца. Увы — для них
в хранилище не нашлось места, и Левшин передал все ма-
териалы в Центральный государственный архив древних

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 4. В анкетных дан-
ных, приведенных в деле, Александр Сергеевич указывает, что
«отец-литератор (без работы)» и называет наш ташкентский
адрес — Учительская, 2. (Там же. С. 5.)

2 Там же. С. 14.

3Там же. С. б7об.

4 Там же. С. 13.

5 Воспоминания А.Байковой. С. 9, 11, 12.
актов (ЦГАДА). Груды их (весом чуть ли не в 5 т.) лежат
неразобранными, никаких описей не составлено, и отыскать
нужное равносильно поиску иголки в стоге сена.

После освобождения Александр Сергеевич переехал с
семьей в Ленинград. Видимо, в этом значительную роль
сыграл брат жены А.Г.Пригожин, являвшийся, как отмечено
выше, видной фигурой в научном мире Ленинграда. Алек-
сандр Сергеевич начал работать в Восточном институте. В
дальнейшем Александр Сергеевич работал, преподавал и
учился в аспирантуре. Справочник «Научные работники Ле-
нинграда» сообщает о нем: «Аспирант АН. Ленинградский
государственный историко-лингвистический институт. Ле-
нинградский .Восточный институт имени А.С.Енукидзе. Ис-
тория Китая, история революционного движения в Китае
XIX-XX в.»1

Отец и сын

Я должен коснуться невероятно болезненной, трудной и
сложной темы — о взаимоотношениях отца и сына.

Тема сына дяди Сережи бьша у нас в доме окружена не-
коей таинственностью, заговором молчания. Я еще в Таш-
кенте услышал (по секрету), что у Сергея Александровича
есть сын. Я спросил у мамы, правда ли это. Она почему-то
сделала страшные глаза и шепотом сказала:

— Да, но не говори об этом с дядей Сережей.

— А что такое?

— Он большой политик, и сейчас в тюрьме. Дядя Сере-
жа очень переживает.

Когда перед войной Сергей Александрович зашел к нам
в Москве, мама спросила:

— А что с Шурой, где он?

Сергей Александрович, махнув рукой, ответил односложно:
— Там же.

Я долго считал, что семейное табу возникло из желания
не бередить рану: Сергей Александрович страдал, думая о
несчастной доле сына, и в нашей семье старались не напо-
минать ему об этом. Но потом я понял, что все куда слож-
нее. Видимо, мои родители знали об «идейных разногласи-
ях» в семье Сергея Александровича. Думаю, что Сергей
Александрович не одобрял — и это естественно — комсо-
мольских увлечений сына. Не одобрял увлечения политикой
вообще, не одобрял его взглядов и убеждений тем более.

Почти одновременно оба отправились в ссылку — обни-
щавший выходец из купцов, большинство друзей которого
оказались за границей, т.е. в стане злейших врагов Совет-

1 Научные работники Ленинграда. Л., 1934. С. 290.
ской власти, и молодой марксист, пострадавший от дикта-
туры пролетариата за излишнюю любовь к пролетариату.

Таким неожиданным образом сблизились их судьбы, но
не взгляды. Сын, несмотря ни на что, остался марксистом,
отец, благодаря новым испытаниям укрепился в своем ста-
ром мировоззрении. Отец и сын не понимали друг друга.
Старая проблема отцов и детей проявилась с удивительной,
присущей только нашему фантастическому времени остро-
той, парадоксальностью, противоречивостью.

А.Байкова вспоминает об известных ей и относящихся к
началу 30-х годов сложностях во взаимоотношениях Сергея
Александровича с сыном. Она рассказывает, что ее родите-
ли, вспоминая Сергея Александровича, с чувством непони-
мания и горечи говорили друг другу: «Такой добряк, а как
он тверд в отношении сына!»1.

А. Байкова со слов родителей считает, что именно в смо-
ленский период между отцом и сыном «наступила серьезная
размолвка»*.

Объяснения Байковой представляются убедительными.
Она пишет: «Сергей Александрович был чужд крайностей,
но... аполитичным он не был. У него была своя довольно
четкая позиция. Он никогда не выступал против Советского
строя, не эмигрировал...

Но как у личности, сложившейся на грани веков, у него
было особое миропонимание, прежде всего относительно
того, что касалось вопросов гуманизма, морали, судеб куль-
туры и мн. др. И он оставался верен ему. Доброта и внут-
ренняя твердость органически сочетались в Сергее Алек-
сандровиче»1 2 3.

«Его расхождения с сыном лишь внешне отражали
сложность контактов двух родных любящих людей, но по-
мимо их воли оторванных друг от друга обстоятельствами,
ставшими — увы — роковыми для них обоих»4.

Контрреволюционная теория
«периодизации истории»

Обстоятельства действительно складывались трагически,
главным образом, для сына. Итак, после кратковременной
тобольской ссылки Александр Сергеевич переезжает с
женой и дочерью в Ленинград.

Помимо преподавательской и научной работы, он с но-
ября 1929 г. был прикреплен к комитету ВЛКСМ прядиль-

1 Воспоминания А.Байковой. С. 9.

2 Там же. С. 10.

3 Там же.

4 Там же. С. 11.
но-ткацкой фабрики «Рабочий». «Все возложенные нагрузки
(руководил кружками) выполнял хорошо. Проявил себя как
вполне выдержанный комсомолец». 20 марта 1930 г. был
восстановлен в членстве ВЛКСМ1.

Но шлейф принадлежности к оппозиционной группе (в
дальнейшем в документах это стало называться активным
участием в деятельности троцкистской оппозиции) продол-
жал тянуться за молодым научным работником.

В следственном деле имеется документ без даты и под-
писи, приложенный, однако, к протоколу бюро парткома
Ленинградского Восточного института от 15 января 1932 г.
Это позволяет с определенностью фиксировать время его
появления. Документ содержит критические замечания по
«Заданию» тов. Полякова по Тайпинской революции. (Веро-
ятно, имеется в виду учебный материал для студентов с те-
зисами, вопросами литературой.) Замечания подобного рода
обычны в научной и педагогической практике. Однако здесь
был особый случай. Какие же недостатки выявил неизвест-
ный рецензент?

Первая группа замечаний построена по принципу, «кто
в работе не упомянут». Автору вменяется в вину то, что в
литературе не указаны статья Маркса о тайпинах, работа
Энгельса о крестьянской войне в Германии, те статьи Лени-
на, в которых говорится о боксерском движении в Китае.

Вторая группа, напротив, упрекает автора по принципу
«упомянуты, но не те»: «рекомендуется буржуазная литера-
тура (Шпильман, Позднеев), причем студенты не предуп-
реждаются о необходимости критического подхода к ней»;
«указывается предисловие Радека к книге Шпильмана, при-
чем не дается на занятиях развернутой характеристики и
критики троцкистской концепции о социально-экономичес-
кой структуре Китая в XIX веке (торговый капитализм)»;
«...рекомендуется работа Пригожина в БСЭ, в которой по
вопросу оценки движения (видимо, Тайпинского. — Ю.П.)
имеется ряд ошибок»; «рекомендуется работа Полякова (ви-
димо, имеется в виду работа самого А.С.Полякова о Тай-
пинском движении. — Ю.П.), рассматривающая тайпинское
движение как реакционное, грешащая рядом крупных оши-
бок троцкистского порядка. На занятиях студенты предуп-
реждаются о том, что в работе есть «ряд ошибок», но не да-
ется их политической квалификации»1 2.

Таким образом, уже в критике перечня рекомендуемой
литературы содержится определенная политическая оценка,
предъявляется по существу политическое обвинение.

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 229.

2 Там же. С. 230—231.
Единственное замечание по существу сводится опять же
к принципу «чего в работе нет»: «В заданиях не поставлен
вопрос о положении крестьянства, его эксплоатации и ее
формах. Самый вопрос о социально-экономических предпо-
сылках Тайпинского движения сведен к формулировке:
"Ход разложения китайского феодализма и наступление на
Китай западного капитала в первые 4 десятилетия XIX
века"»1.

После такого блистательного анализа (критика «форму-
лировки» не дается, но Александр Сергеевич все равно кри-
тикуется за то, что сводит вопрос о социально-экономичес-
ких предпосылках к этой «формулировке») делается сугубо
политический вывод в адрес и молодого ученого и кафедры:

«Поляков — троцкист в прошлом и не перевооружив-
шийся до настоящего времени, о чем отлично знаЛа кафед-
ра. Критикуя его установку в 1930 г., в 1931 г. контролем
преподавание Полякова не обеспечили»1 2.

Александр Сергеевич был исключен из комсомола. Од-
нако 17 января 1932 г. он просит пересмотреть его решение,
заканчивая свое заявление словами: «С комсомольским при-
ветом3.

Вероятно тогда же (на документе нет даты) Александр
Сергеевич пишет подробное письмо с разбором своих оши-
бок в бюро комитета ВЛКСМ АН СССР: «С троцкистскими
установками порвал и проводил генеральную линию пар-
тии»4.

Пленум коллектива ВЛКСМ Академии Наук 6 апреля
1932 г. вынес Александру Сергеевичу «выговор с предупреж-
дением»5.

Два с лишним следующих года прошли спокойно. Види-
мо, в это время Александр Сергеевич и ездил в Смоленск,
где встречался с отцом, о чем вспоминает Байкова.

Но и в эти относительно спокойные месяцы шлейф ста-
рых «грехов» продолжал тянуться по академическим коридо-
рам.

Вот какую кисло-сладкую — с оговорками, с перестра-
ховкой — характеристику получил в мае 1933 г. «доцент по
истории Китая Поляков»:

«Методически недостаточно устойчив. В прошлом в
трактовке истории Китая допускал троцкистские ошибки; в
связи с письмом т. Сталина в "Пролетарскую революцию"
был снят с преподавания.

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 230—231.

2 Там же.

3 Там же. С. 232.

4 Там же. С. 234.

5 Там же. С. 236.
В 1932/33 учебном году был привлечен к преподаванию
под усиленным контролем и в общем удовлетворительно
справился с курсом». Подписали этот примечательный до-
кумент зав. кафедрой Алимов и секретарь Гольдберг1.

В самом начале 1935 г. ситуация меняется круто и роко-
вым образом. Связь судьбы индивидуума с обшей ситуацией
в стране совершенно очевидна. 1 декабря 1934 г. от пули
террориста пал С.М.Киров. Сразу же после его гибели нача-
лось ужесточение борьбы с «врагами народа». Одним из
первых проявлений ужесточения курса была чистка «контр-
революционных элементов» в Ленинграде.

16 января 1935 г. Александр Сергеевич Поляков был ис-
ключен из комсомола. Протокол заседания комитета ВЛКСМ
содержит резкую пространную критику1 2. Далее все разверты-
вается стремительно. Буквально на следующий день, 17 января,
Василеостровский РК ВЛКСМ утвердил это решение3, затем
последовал арест, 9 февраля состоялся допрос, а 10 февраля
Особое совещание при НКВД СССР вынесло приговор4.

Протокол допроса обнаружен в фонде Управления КГБ
по Ленингардской области. Дело А.С.Полякова (П. 64329,
дело № 1230—35 г.) взято из Особого архива (дело 237 966,
т. 80). Судя по всему, в этом томе (датирован 5/Х-36 г.) со-
держатся дела ленинградцев, фамилии которых начинались
на «П» (на с. 1 перечисляются обвиняемые Петров, Поздня-
ков, Пильшуков, Примильский, Поляков, Петров, Пашис-
тов, Паламидов, Петерсон).

На допросе научный сотрудник Института Востоковеде-
ния АН СССР Поляков А.С. признал, что в 1927 г. при-
мкнул к контрреволюционной троцкистской оппозиции:
«Вел большую пропагандистскую деятельность. Выступал с
докладами, распространял оппозиционную нелегальную ли-
тературу (платформа оппозиции, листовки и др.). Кроме
этого я входил в районный и городской троцкистские цент-
ры по линии молодежной организации. За активную контр-
революционную деятельность в 1928 г. я был арестован. На
следствии дать показания о своей деятельности я отказал-
ся... Был заключен в Тобольский политизолятор на 3 года.
Досрочно освобожден вследствие подачи декларативного за-
явления»5.

Неожиданно на допросе прозвучали теоретические во-
просы... Впрочем, почему неожиданно? Каждый вопрос, ко-
нечно, имел политическую подоплеку.

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 237.

2 Там же. С. 239—240.

3 Там же. С. 241.

4 Там же. С. 245.

5 Там же. С. 67об.
«Вопрос: следствие располагает данными о том, что Вы
разработали контрреволюционную теорию "периодизации
истории" и пропагандировали ее среди Ваших ближайших
связей?»1.

Ответ, вероятно, озадачил следователя:

«Я разработал теорию "периодизации китайской исто-
рии". Эта теория является развитием марксистко-ленинско-
го учения. Контрреволюционной эту теорию я не считаю»1 2.

Следователь, разумеется, не стал вдаваться в дискусси-
онные дебри. Перед его глазами лежала машинописная
справка, где о теории уже все было сказано: «Поляков раз-
работал к/p меньшевистскую теорию "периодизации исто-
рии", в которой утверждается, что могущество СССР обрат-
но пропорционально благосостоянию рабочего класса»3.
Справка, кроме проблем теории, делала вывод: «Не разору-
жившийся активный троцкист. Изобличается собственными
показателями и агентурными донесениями с/аг. "Резвого"»4.

По сути дела Александру Сергеевичу не было предъявле-
но никаких обвинений. Следователь не стал «шить» ему
каких-либо серьезных дел. Вероятно, Александр Сергеевич
не представлял в данном случае большого интереса. Поэто-
му формулировка прозвучала вроде как бы мягко: «За содей-
ствие к/p зиновьевской группе»5, «за содействие», а не «за
участие». В то же время слова «к/p зиновьевская группа»
значили много.

Так или иначе приговор был легким — 4 года ссылки в
Якутск6. Этой «легкости» с избытком хватило, чтобы судьба
человека решилась навсегда.

Александр Сергеевич Поляков, согласно справке проку-
ратуры, умер 20 января 1940 г.7. Он был признан посмертно
невиновным решением Ленгорсуда 12 июня 1959 г.8.

Скитания последних лет

У меня нет данных о том, где находился Сергей Алек-
сандрович в это время. Судя по всему, он был в Ленинграде.

Александр Сергеевич на допросе 9 февраля 1935 г. пока-
зал, что отец, Сергей Александрович Поляков, 60 лет, бес-

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 68.

2 Там же.

3 Там же. С. 76.

4 Там же.

5 Там же. С. 262.

6 Там же. С. 245.

7 Там же. С. 246.

8 Там же. С. 261.
партийный, имеющий литературные заработки, находится
на его иждивении1. «Нахождение на иждивении» не обяза-
тельно предполагает совместное проживание, но делает это
вполне возможным. Известный литературовед Дмитрий Ев-
геньевич Максимов, изучавший историю «Скорпиона» и
«Весов», и регулярно переписывавшийся с Иоанной Матве-
евной Брюсовой, сообщает, что он встречался с Сергеем
Александровичем в 1935 г.1 2. Сам Максимов в это время на-
ходился в Ленинграде3.

В то же время А.Байкова вспоминает, что Сергею Алек-
сандровичу было предписано переселиться из Смоленска
далее «вглубь» России4.

Есть версия о том, что Сергей Александрович поехал за
сыном в Якутск. Я не могу ее ни подтвердить, ни опроверг-
нуть. Все последующие свидетельства говорят о том, что в
конце 30-х годов Сергей Александрович Поляков находился
в «полуссылке», т.е. за пределами 100 км от Москвы.

Наиболее вероятным мне представляется то, что Сергей
Александрович в середине 30-х годов находился в Ленин-
граде, а затем, после ареста сына, ему было запрещено жить
в столицах. Поэтому он перебрался за стокилометровую
черту, но поближе к Москве. Он жил под Волоколамском5,
на станции Чисмена. М.Ногтева называет даже имя сапож-
ника, в доме которого он снимал угол6. Разумеется, эта фа-
милия не заслуживает увековечения. Жизнь С.А. была не-
легкой — и вечно пьяный хозяин дома, и грубая хозяйка
отравляли существование. Но Сергей Александрович с уди-
вительной стойкостью переносил бытовые неурядицы, рас-
сказывая о них с неизменной иронией. И продолжал рабо-
тать, занявшись, в частности, изучением азербайджанского
языка7.

Из Чисмены совсем несложно было добираться до Мос-
квы, и Сергей Александрович этой возможностью пользо-
вался. О встречах с Сергеем Александровичем в это время
подробно рассказывает В.Г.Лидин8.

В 1938—1940 гг. Сергей Александрович несколько раз
приходил к нам в гости на Кропоткинскую, в крохотную

1 ОГПУ. Следственное дело № 67973. С. 66.

2 Литературное наследство. Т. 85. С. 257.

3 Там же.

4 Воспоминания АБайковой. С.12.

5 Байкова пишет — «в Волоколамске» (Воспоминания... С. 13).

6 Ногтева М. Указ. соч. С. 87.

7 Там же. С. 89. В этом был и практический смысл, поскольку
переводов с европейских языков он получить не мог, а в пере-
водах писателей народов СССР существовала большая нужда.

8 Лидин В. Указ. соч. С. 124—128.
темную комнатушку, которую мама снимала (за немалые по
тем временам деньги) у некоей сердобольной, но обороти-
стой тети Фени. Он охотно пил чай, съедал пару бутербро-
дов, рассказывал о своем житье-бытье, вспоминал с мамой
старых друзей. Со мной он вел беседы на международные
темы, проявляя исключительную лояльность по отношению
к внешней политике нашего государства.

Шли разговоры и о поэзии. Сергей Александрович сле-
дил за современной поэзией, знал стихи и имена тогдашних
поэтов. Он высоко ценил Маяковского и Пастернака. Как-
то я упомянул имя Аделины Адалис, довольно известной в
то время и, к сожалению, почти забытой ныне. Я процити-
ровал какую-то строчку («Яснеет ночь, поголубев...») и ска-
зал, что ее негромкий голос всегда можно отличить от ос-
тальных.

Сергей Александрович вдруг поднял голову, рассеянно
сказал «да, да» и очень странно посмотрел на меня. Много
лет спустя, когда, прочитав разные книги, и узнав о роли
Адалис в жизни Брюсова в его последние годы, я понял
странность взора Сергея Александровича. Он несомненно
знал Адалис и как поэта, и как друга Брюсова, и мог бы по-
разить меня своей осведомленностью, но неизменно дели-
катный и щепетильный он не пожелал говорить о том, что
могло коснуться покойного Валерия Яковлевича.

Вообще, в Москве у Сергея Александровича было много
родственников и знакомых, которые его охотно принимали.
Он заходил к художнику Е.Г.Соколову, профессору
Н.СДюрнбауму (родственники по линии моей бабушки Ев-
докии Федоровны, жены моего деда Василия Александрови-
ча). Больше всего он общался с семьей своей сестры Марии
Александровны (1864—1959), дочь которой Елена Покров-
ская была известным химиком. Бывал он и у дочери Баль-
монта Нины Константиновны Бруни-Бальмонт*.

По данным М.Ногтевой Сергей Александрович благода-
ря хлопотам Иоанны Матвеевны Брюсовой стал получать
академическую пенсию1 2.

В письме к И.М.Брюсовой от 9 августа 1940 г. Сергей
Александрович сообщает, что начал писать свою автобио-
графию3.

О встрече с Сергеем Александровичем в самом начале
войны рассказывает А.Байкова. Отец А.Байковой встретил
Сергея Александровича на Арбате и, необычайно обрадовав-
шись встрече, пригласил его обедать. Сергей Александрович
пришел, принеся бутылку вина. «Мы увидели Сергея Алек-

1 См.: Ногтева М. Указ. соч. С. 88.

2 Там же.

3 Там же. С. 89.
сандровича таким же, как в Смоленске, милым, сердеч-
ным»1. А. Байкова с удивлением рассказывает о редкостной
эрудиции и памяти Сергея Александровича. Зашла речь о
проблемах далекой русской истории. Заговорили о патриар-
хе Никоне, и Сергей Александрович назвал сразу годы его
жизни. «Папа с удовольствием сообщил ему, что приобрел у
букинистов собрание сочинений Тургенева 1898 г. издания,
но, к сожалению в неполном комплекте. "Каких томов не-
достает?" — спросил Сергей Александрович. Папа назвал.
"Стало быть у вас нет "Аси", "Песни торжествующей
любви", "Первой любви", — перечислял по памяти Сергей
Александрович, и перечень его включал еще десятка полто-
ра других, относительно мелких произведений. Позже я
имела возможность убедиться, насколько он был точен»1 2.

Я упоминал уже о контактах Сергея Александровича с
семьей своей сестры Марии Александровны Покровской.
Судя по всему, он эвакуировался из Москвы в Казань вмес-
те с дочерью Марии Еленой, работавшей в АН СССР3. По
мнению М.Ногтевой Сергей Александрович прибыл в Ка-
зань в декабре 1941 г.4. М. Ногтева цитирует письмо Сергея
Александровича И.М.Брюсовой от 6 августа 1942 г. Сергей
Александрович сообщает, что Союз писателей «причислил
меня как академического пенсионера... к числу членов
Союза и оказывает мне помощь наряду с полномочными
членами»5.

С месяц Сергей Александрович жил в помещении
Союза писателей (там же жил в это время и П.Антоколь-
ский), потом переехал к сестре (Марии Александровне), а
затем получил угол в сыром и темном подвале.

Строки письма отражают ту скромность и деликатность,
которая всегда отличала Сергея Александровича. Живя у се-
стры, он заболел (флегмона), «доставив много беспокойства
сестре».

«Вообще, — продолжает Сергей Александрович, — это
меня очень смущает, что я доставляю всем беспокойство, и
стараюсь не думать о том времени, когда я стану еще бес-
помощнее». Переехав в подвал, он стал «блаженствовать»,
ибо никому не доставлял беспокойства.

В Казани он и скончался — весной 1943 г.

1 Воспоминания АБайковой. С. 13.

2 Там же.

3 Е.Покровская умерла бездетной в начале 70-х годов. По сло-
вам знавших ее людей, она обладала большим архивом, состояв-
шим, прежде всего, из писем и фотографий. Все это попало к
соседям и было ими уничтожено.

4 См.: Ногтева М. Указ. соч. С. 90.

5 Там же.
Летом 1994 г. я приехал в Красногорск на презентацию
книги М. Ногтевой «Родословная старинной усадьбы». Пре-
зентация проходила в большом усадебном доме, где ныне
размещается дом детского творчества (раньше это называ-
лось дворцом пионеров).

Я стоял перед большим старинным домом с четырьмя
колоннами. Неподалеку была чудом сохранившаяся часовня —
усыпальница моих прадеда и прабабушки. А позади шуршал
шинами автомобильный поток, пролегавший через центр
Красногорска — молодого, кипящего новой жизнью города.

Непонятные и смутные чувства охватили меня. Нет, это
место не было для меня родным и ни одна струна души не
задрожала. Но я знал, доподлинно знал, что на этом самом
месте, где я стою, находятся мои корни. Здесь дом моих
предков, здесь бегал мальчиком мой отец, здесь жила после
венчания моя мать. На этом кусочке земли кипела жизнь,
связанная с моим существованием и в то же время совер-
шенно мне незнакомая, чуждая. Рождения, кончины, свадь-
бы, похороны, празднества, застолья, радости, беды, огорче-
ния, огромная череда людей — все ушло, не оставив ника-
ких следов на старых равнодушных стенах. Брюсов, Баль-
монт, Белый, поднимавшиеся по этим ступеням, предстали
передо мной не как классическое «бронзы многопудье», по-
крытые «хрестоматийным глянцем», отдаленные немысли-
мым хронологическим барьером, а как живые персонажи,
связанные с моей биографией.

Только я один, стоящий здесь старый человек, знаю об
этой, ушедшей навсегда жизни. А затем порвется последняя
ниточка, и новые поколения будут смотреть на этот дом,
как на омертвелый памятник давно ушедших времен, как
смотрят на скифские курганы.

Размытые, неясные мои чувства сводились в конце кон-
цов к единому знаменателю. Сим знаменателем была мысль
отнюдь не новая, но которую приходится ощутить каждому
на собственном примере и каждому по-своему, мысль о
бренности нашего бытия, о том, как уходят один за другим
поколения, как меняется жизнь. Но, меняясь, жизнь про-
должается и это — самое главное. И для того, чтобы не рас-
сыпалась в прах связь времен, чтобы сохранились хоть час-
тицы, напоминающие о прошлом, мы храним фотографии,
письма, документы, пишем воспоминания.

Сентябрь 1997 г.
Указатель имен

Абовин-Егидес П. — 288

Абрикосов А.И. — 382

Авиценна — 358

Авксентьев — 137

Аврех А.Я. — 348

Адалис А. — 440

Азадовский К..М. — 406, 414

Айвазовский И.К. — 375, 379,
385

Аксельрод-Ортодокс Л.И. — 381

Аладьин — 106, 108

Александр Македонский — 70

Александров А.П. — 361

Александров Г.В. — 187

Алексеев М.В. — 104, 106,
108-112, 127, 319

Алексей, цесаревич — 136

Алигер М.И. — 311

Алимов — 437

Аллилуева Н.С. — 368

Амбарцумов Е.А. — 394

Андреев А. — 394

Андреев А.И. — 318

Андреев В.А. — 316

Андреева А.А. — 394

Андреева-Бальмонт Е. — 394,
405, 419

Андреева (Фелицына) М. —
288

Андроников И.Л. — 381, 382

д’Анзельм — 161

Аникст А. — 286

Анпилогов Г.Н. — 312

Антокольский П.Г. — 311, 441

Антонова И. — 288

Апраксин — 219

Аракелян Б.Н. — 274

Араловец Н.А. — 34

Аргунов — 137

Аркин Д. — 311

Артоболевский И. И. — 381

Архангельский С.И. — 211

Архаров — 361

Архипов А.Ф. — 362

Арцимович А.А. — 361

Арциховский А.В. — 211, 276,
315

Арч (Arch) Г. — 35

Ассадулаев Ш. — 290

Астров Н.И. — 140

Ахматова А.А. — 310, 321, 349

Баграмян И.Х. — 262

Багратион П.И. — 178

Базилевич К.В. — 287, 318

Байкова А.Н. — 429—432, 434,
439-441

Бакланов — 58

Бакст Л.С. — 379, 417

Бакшеев В.Н. — 395

Балтрушайтис Ю.К. — 393,
394, 398, 399, 402, 403, 405,
406, 408, 410, 412, 416, 429

Бальмонт К.Д. — 63, 328, 371,
389, 390, 394, 397-400, 402-
408, 410-412, 414, 415, 418,
427, 440, 442

Баратынский Е.А. — 408

Барятинский — 20

Баторий С. — 217

Батыров Ш.Б. — 273

Батюшков К.Н. — 408

Бахметьев — 361

Бахрушин А.А. — 392

Бахрушин А.П. — 392

Бахрушин А.Ф. — 392

Бахрушин В.А. — 392

Бахрушин П.А. — 392
Бахрушин С.В. — 318, 392

Беглов И. И. — 316

Безобразов С.В. — 140

Безыменский А.И. — 381

Белинский В.Г. — 58, 181

Белый А. (Бугаев Б.) — 389,
397-402, 405, 406, 408,
412-414, 418, 423, 427-
429, 442

Бенедиктов В. Г. — 408

Беннигсен — 370

Бенуа А.Н. — 379

Бердяев Н. — 61

Берия Л.П. - 180, 312, 334,
335

Бернацкий М.В. — 139

Бертельс Е.Э. — 318

Биек И. — 288

Блейш — 101

Блок А.А. - 62, 166, 237, 238,
369, 407, 408

Блюмин — 315

Блюмкин Я. — 373

Боборыкин П.Д. — 412

Богаевский А.П. — 109, 121,
122, 145

Богомолец А.А. — 381

Бокшанин А.Г. — 287

Бонгард—Левин — 230

Бондарев Ю.В. — 58

Бондарчук С.Ф. — 58

Бонч-Бруевич М.Д. — 130

Борисов Ю. — 288

Борисов-Мусатов В. — 417

Боровский — 120, 121

Борщаговский А.М. — 307,
309, 310, 320, 323, 325

Бояджиев Г. — 310

Брежнев Л. И. — 351, 376

Бриггс — 159

Бриллиант см. Сокольников

Брокар — 364

Бромлей Ю.В. — 212, 364

Бронштейн см. Троцкий Л.Д.

Бруни-Бальмонт Н.К.. — 440

Брусилов А.А. — 104, 106,
373, 380, 419

Брюсов В.Я. — 58, 62, 362,
371, 389, 390, 392, 393,
396-400, 402-415, 418,
420, 421, 427, 440, 442

Брюсова И.М. — 429, 439,
440, 441

Брюховецкий — 20

Брянцев — 364

Буганов В. И. — 212

Буденный С.М. — 360, 361

Булгаков М.А. — 326

Булганин Н.А. — 334, 335

Булгарин Ф.В. — 58

Бунин И.А. — 395, 400, 409,
410

Бутаков — 369

Быстрицкий А. — 53

Быч - 97, 113

Бялыницкий-Бируля В.К. — 379,
380

Вавиловы Н.И. и С.И. — 380

Вайнштейн О.Л. — 313, 314,
318

Валери А. — 3

Валк С.Н. — 211

Ван Гог В. — 362

Ван Лерберг Ш. — 416

банковский — 108

Василевский — 335

Васильев С. — 378

Васильева Е. — 50

Вахтангов Е.Б. — 63

Венгеров С.А. — 399

Вениамин, епископ — 120

Верлен П. — 399

Вернадский В.И. — 380

Вертинский А. — 363

Верхарн Э. — 399

Верховень Б. Г. — 290, 318

Веселовский С.Б. — 210

Вильгельм II — 157

Винниченко В. К. — 145
Виппер Р.Ю. — 286, 294

Витковский — 121

Вишневский В. — 311

Владимиров (Вайншток, Вайн-
торг) — 356

Власова Н.А. — 378

Войтинский ГН. — 319

Волгин В.П. — 316

Волков Е.З. — 29

Волков И.М. — 316

Волконский, кн. — 372

Волошин М.А. — 91, 389, 398,
400 , 407 , 417, 418

Ворошилов К..Е. — 290, 334

Врангель П.Н. — 113, 117,

120-122

Врубель М.А. - 417, 423, 424

Вульф Д.А. — 362

Гагарин, кн. — 361

Гагарин Ю.А. — 262, 374

Галеркин Б.Г. — 381

Гальперин А.Л. — 319

Гамбе — 378

Гамсун К. — 399, 416, 423

Ганди М. — 358

Ганнибал — 117

Гауптман Г. — 416

Геллер М.— 288

Генкина Э.Б. — 290, 317

Герасимов А.М. — 311, 379

Герасимов С.А. — 139

Геронимус А.И. — 290

Герцен А.И. - 241, 373

Гефтер М.Я. — 291

Гизо — 53

Гиляровский В.А. — 395, 396,
422

Гинцберг Л. — 288

Гиппиус З.Н. — 58, 399, 402,
408, 409, 411

Гитлер А. — 175, 194, 348

Глазенап — 153

Глинка Ф.И. — 181

Гнесина Е.Ф. — 292

Говорухин С. — 56

Гоген П. — 362

Гогенцоллерны — 97

Голицин — 370

Голицын — 14

Голобуцкий В.А. — 274

Головкин А. — 288

Головин А.Я. — 379

Голубева Р.И. — 290

Голушко И.М. — 199

Гольдберг — 436

Гольденвейзер А. Б. — 380

фон-дер-Гольц-Бишов — 97,

162

Гончаров А.Д. — 422

Гораций — 287, 367

Горбачев М.С. — 25

Горбункова В.А. — 290

Городецкий Е.Н. — 290, 296,

315, 316, 318

Горшков С.Г. — 262

Горький М.А. — 58, 181, 358

Горянов Б.Т. — 318

Гостом ысл — 18

Гофман Ф. — 425

Грабарь И.Э. — 379

Граков Б.Н. — 287

Греков Б.Д. — 211, 289, 294,

312, 313, 316, 380

Греч Н.И. — 58

Гречишкин С.С. — 407

Грибоедов А.С. — 241

Гришин-Алмазов — 114, 115

Гроссман В. — 187

Грушевский М. — 151

Губер А.А. — 274, 319

Гудзенко С.П. — 288, 311

Гудима Р. — 183

Гудов И.И. - 292

Гулыга А. — 288

Гумилев Л.Н. — 211

Гумилев Н. — 407

Гуревич А.М. — 318

Гурвич А. — 310

Гусейнов И.А. — 273

Гучков А.И. - 104, 348, 392
Гучков Н.И. — 392  Гучков Ф.И. — 392  Гучковы — 392  Гюго В. — 71	Еременко А.И. — 262  Ермолов А.П. — 373  Ерусалимский А.С. — 276, 318  Ершов Н.Е. — 362  Ершова Л. — 362  Есин С. — 50, 66
Давыдов В. — 369  Давыдов Д.В. — 252, 361, 369  Дады кин Р. — 288  Данилов А.И. — 273  Данин Д. — 311  Дашковы — 361  Деборин А.М. — 313, 318  Деборин Т.А. — 313  Дега Э. — 362  Дельвиг А.А. — 400	Ефимов — 121  Жебелев С.А. — 211  Жданов А.А. — 290  Желябов А.И. - 241  Жлоба - 134  Жуков Г.К. - 285, 335  Жуков Е.М. - 212, 274, 318, 319, 359
Демичев П.Н. — 351, 354, 355, 358  Деникин А.И. — 85, 93—170, 238, 239, 299, 300  Дмитриев С.С. — 315  Дмитрий, царевич — 221  Дмитрий Донской, кн. — 19, 221  Долинский — 239  Долгоруков-Крымский В.М. - 390  Домбровский А. — 108  Достоевский Ф.М. — 407  Драгомиров А.М. — 112, 121, 122, 139, 140  Дробижев В.З. — 296, 302  Дроздовский — 111  Дружинин Н.М. — 211, 276, 316, 380  Дружинина Е.И. — 274  Дугин А. — 35  Дьяков А.М. — 319  Дюрнбаум Н.С. — 440	Забелин И.Е. — 83  Завойко — 106  Займов В. — 295, 296  Зак Л. — 288  Залесский — 219  Заславский Д. — 309  Захаров М. — 58  Захаров М.В. — 262  Заходер Б.Н. — 319  Звавич И.С. - 315, 318  Звягинцева В. — 429  Зевелев А. — 288, 301  Зелинский Н.Д. — 380  Зельдович Я.Б. — 361, 382  Земсков (Zemskov) В.Н. — 33,  35  Зензинов — 137  Зимин А.А. - 212, 359  Зинабург — 93  Зиновьев Г.Е. — 131  Зощенко М.М. — 310, 321, 349  Зубов И. - 368  Зубок Л.И. - 313, 315, 317,
Евтушенко Е.А. — 59  Егоров Н. — 54  Екатерина II — 15	318, 319
Ельцин Б.Н. — 17  Енукидзе А.С. — 433	Ибсен Г. — 416  Иван III — 19
Иван IV Грозный — 19

Иванов В. - 389, 398, 399

Иванова Н. — 66

Иоффе - 130

Йитс — 416

Каблуков И.А. — 380

Каганович Л.М. — 334

Казаков М.Ф. — 362

Калабухов — 145

Каледин А.М. — 109

Калита И. (Иван I Данилович)
- 10, 19

Каменев — 131

Каммари М.Д. — 316

Кан С.Б. - 319

Карамзин Н.М. — 240, 272, 294

Кара-Мурза А.С. — 314

Кареев Н.И. — 380

Карл I — 380

Карпинский А.П. — 380

Катков М.Н. — 58

Келдыш М.В. — 361

Кельчевский — 120

Кемаль М. — 318

Керенский АФ. — 99, 106, 137,
353-356

Ким М.П. - 274, 295, 313, 317

Киняпина Н. — 288

Кириленко А.П. — 351—358

Киров С.М. - 311, 312, 436

Кисилев — 211

Кис ил ев И.Н. — 304

Кисилева Е. — 395

Клеванский А. — 288

Климович Л.И. — 319

Клюев — 363

Клюева — 367

Ключевский В.О. — 10, 13, 14,

18, 83, 151, 240, 242, 294

Книппер-Чехова О.Л. — 381

Кобленц И.Н. — 432

Ковалевский А.И. — 316

Ковальченко И.Д. — 212

Коган П.Д. — 287, 288

Коган-Бернштейн — 315

Козин С.А. — 318

Кокто Ж. - 77

Колас Я. — 382

Коллонтай А.М. — 131

Колокольцев В.Н. — 139

Колосовская Ю. — 288

Колумб X. — 70

Колчак А.В. - 85, 114-116,
135, 137

Комаров В.Л. — 380

Конрад Н.И. — 211

Кончаловский П.П. — 423

Коншина А.И. — 361

Корнилов Л.Г. — 93, 103, 104,
106-111, 127, 136, 170, 239

Коробко М. - 378, 379

Коровин К.А. — 395

Корри — 159

Корфини Б.Е. — 290

Косминский Е.А. — 315, 318

Костомаров Н.И. — 240, 294

Косыгин А.Н. — 376

Котрелов Н.В. — 397, 406, 414

Красавченко Н. — 288

Краснов П.Н. — 98, 113, 145,
157, 158

Крачковский И.Ю. — 211, 381

Крейд В. — 389

Кржижановский Г.М. — 380, 381

Кривошеин А.В. — 140

Крупская Н.К. — 372

Крыленко М. — 288

Крылов А.И. — 380

Крылов И.А. — 369

Крымов А.М. — 103, 104

Крэг Г. — 411

Кудрявцев В.Н. — 377

Кузьмин М.А. — 399

Кукрыниксы — 290

Кукушкин Ю. — 321

Куприков — 356

Куркоткин С. К. — 199

Кустодиев Б.М. — 379
Кутепов А.П. - 109s П8, 120,
121

Кутузов М.И. — 178, 181

Кучкин А.П. — 318

Лавровский В.М. — 315—318

Лажечников И.И. — 242

Ламанов И.И. — 283

Лан В. - 313, 314, 318

Ландау Л.Д. — 380

Лебедев В.А. — 139

Левитан И.И. — 395, 417

Левшин Б.В. — 432

Легасов В.А. — 383

Ленин В.И. - 23, 53, 105,
131, 137, 181, 198, 238, 242,
316, 319, 354, 369

Леонов Л. — 187, 380

Лермонтов М.Ю. — 244, 252, 426

Лесков Н.С. — 15

Лесник И. — 288

Лехович Д. — 99, 123, 124

Ливий Тит — 224

Лившиц Я. — 288

Лидин В.Г. — 413, 416, 420,
423-425, 429, 439

Лисовский Г.А. — 318

Литвин А.Л. — 30

Литвин-Седой З.Я. — 292

Лихачев Д.С. — 52, 53

Лобанов В.М. - 406, 414, 429

Логинов В.Т. — 78

Лонгригг Э. — 394

Луговской В. — 382

Лукомский — 139, 140, 143

Луначарский А.В. — 53, 380

Лурье С.Я. — 318

Луцкий В.Б. — 319

Лысенко Т.Г — 323

Львов В. — 99

Любавский М.К. — 83

Людвиг К. — 378

Мазепа И.С. - 20, 245, 227

Май-Маевский В.З. — 101

Майский И.М. — 230, 319

Макаренко И. — 145

Маклаков В.А. — 163

Мак Орлан — 416

Максимов В. — 50

Максимов Д.Е. — 406, 414,
429, 439

Малинин И.И. — 139, 140

Маленков Г.М. — 334

Малиновский Р.Я. — 262

Мальцев А.Н. — 218

Малюгин Л. — 310

Малютин И.А. — 395

Мамонтов С. — 116, 153, 392

Мандельштам О.Э. — 422, 423

Мане Э. — 362

Манфред А.З. — 212, 296, 230

Маринетти Ф.Т. — 423

Маркин Н. — 238

Марков - 101, 107, 109, 111

Маркс К. - 53, 164, 242, 369

Марч Г. - 159, 162

Марчук Г.И. — 361

Маршак С.Я. — 56, 381

Маслов С.Н. — 140

Матисс А. — 362

Машкин Н.А. — 276

Маяковский В.В. — 56, 62,
249

Мейерхольд В.С. — 63, 311

Мейснер — 356

фон Мекк А.Л. — 369

фон Мекк (Von Меск) Галина
- 369, 370, 371

фон Мекк К..Ф. — 368, 369

фон Мекк Н.К. — 369

фон Мекк (Фраловская) Н.Ф. —
368, 369

Меликишвили Г.Н. — 274

Мельников Н.М. — 143

Мережковский Д.С. — 50,
402, 408 , 409, 411

Меркалин — 131

Меркулов С. — 382

Метерлинк М. — 399

Микоян А.И. — 334

Микулинский С. — 288
Миллер А.Ф. — 273, 315, 318

Милюков П.Н. — 58, 127,
139, 356

Минор — 137

Минц И.И. - 212, 252, 274,
290, 291, 313-319, 384

Мирбах — 373

Михайлов М. — 288

Михалков Н.С. — 78

Михалков С.В. — 311

Мишулин А.В. — 276

Молдавский — 156

Молотов В.М. — 290, 334

Моне К. — 362

Морозов И.А. — 362

Морозов Н.А. — 379

Морозов С. — 392

Муромцева В.Н. — 409, 410

Навои А. — 358

Надсон С.Я. — 234

Найда С.Ф. — 316

Наметкин С.С. — 381

Нансен Ф. — 47

Наполеон Бонапарт — 117,
157, 244, 245

Нарочницкий А.Л. — 318, 319

Недорезов А. — 288

Неедла З.Р. — 382

Неженцев М.О. — 109

Нейгауз Г.Г. — 250

Некрасов Н.А. — 10, 58, 221

Некрич А.М. — 335, 336

Ненароков А.П. — 297

Нератов А.А. — 139

Несмеянов А.Н. — 361, 382

Нестеров М.В. — 379

Неусыхин А.И. — 315, 318

Нечкина М.В. — 212, 213,
230, 234, 236, 239-251,
274, 296, 297, 378, 380, 383

Никифоров Д.И. — 140

Николай II (Романов) — 136,
327, 328

Никольский В.К.. — 287

Никон, патриарх — 441

Нинов А.А. - 399, 406

Нифонтов А.С. — 318

Ницше Ф. 53, 416

Новгородцев — 150

Новиков И. — 429

Новикова Е.А. — 429

Новицкий Г.А. — 287

Новосельцев А.П. — 212

Ногтева М. — 394, 398, 405,
406, 410, 412, 420, 423,
439-442

Носович — 139

Нотович Ф. — 318

Оболенский Д. — 276

Образцов В.Н. — 381

Обручев В.А. — 380

Ованесян С.А. — 318

Огарев — 241

Ойзерман Т. — 288

О.К. - 225

Окладников А.П. — 211, 230

Окуджава Б.Ш. — 91

Олег, кн. — 17

Оловянишникова М.И. — 405

Орбели Л.А. — 380

Остроумова-Лебедева А.П. —
379

Ошанин Л.И. — 369

П. - 267

Павлов — 181

Паламидов — 437

Палладии А.В. — 381

Панкратова А.М. — 36, 317

Парнок С.Я. — 423

Пастернак Б.Л. — 321, 350,
369, 374, 375, 417, 429, 440

Патоличев Н.С. — 202, 203

Пашистов — 437

Пашуто В.Т. — 212, 270, 296,
318

Первенцев А.А. — 311
Первухин М.Г. — 334

Перовская С.Л. — 241

Петерсон — 437

Петлюра С.В. — 146, 150, 159

Петр I Великий — 14, 60, 83,
219, 221, 318

Петров — 437

Петров — 437

Петровская Н.И. — 413

Петровский И.Г. — 380

Петрушевский Д.М. — 211

Пикассо П. — 362

Пильшуков — 437

Пиотровский Б.Б. — 211, 380

Писарев Ю.А. — 212, 273,
342, 344, 345

Плеханов Г.В. — 181

Плющеевский-Плющик— 116,
136

Платонов С.Ф. — 93

Плющ А. — 352

По Э. - 399

Победоносцев К.П. — 58

Погодин Н. — 311

Погорелова Б.М. — 408, 410,
411, 417, 418, 421, 424

Позднеев — 435

Поздняков — 437

Покровский — 120, 121, 145

Покровский М.Н. — 211, 317, 420

Покровская Е. — 441

Покровская М.А. — 441

Поленов В.Д. — 395

Полетаев В.Е. — 304

Поляков А.А. — 393

Поляков А.В. — 405, 428

Поляков А.С. — 424, 425,
432-438

Поляков А.Я. — 390, 391, 393,
396, 397

Поляков В.А. — 389, 394, 395,

Поляков И .А. — 393, 426

Поляков С.А. — 393, 394,
396-404, 406-431, 433—
435, 438-441

Поляков Ю.А. — 28—30, 135,
147, 153, 155, 157, 163, 192,
295, 297, 299, 301, 303, 308,
347, 353-355, 428, 435

Поляков Я.А. — 393, 394, 405

Полякова А.И. — 391, 396

Полякова Е.Ф. — 440

Полякова М.А. — 440

Полякова-Дюссек С.Р. — 421

Полякова-Семенова А.А.

(«Нетти») — 395, 405

Полякова-Шмаровина АА (Аг-
рофена, «тетя Груша») —
395, 405

Поляковы И. и Р. — 389

Попов А.Н. — 287

Порай-Кошиц А.Е. — 382

Поршнев Б.Ф. — 212, 274, 381

Постышев П.П. — 366

Потемкин — 369

Потемкин В.П. — 252

Поттер — 416

Поярков Н.Е. — 412

Пригожин А.Г. — 431, 433

Пригожина Э.Г. — 431

Пригожины — 430

Примильский — 437

Прянишников Д.Н. — 381

Прянишников Н.Е. — 406

Пуль — 157

Пуришкевич В.М. — 136

Пушкин А.С. — 71, 181, 221,
227, 237, 238, 242, 244, 246,
247, 252, 361, 362, 427, 428

Пшибышевский Ст. — 395, 399,
416

Пырьев — 56

Равдоникас — 315

Равич Н.А. - 270, 297, 348

Рагоз — 103

Радек К. Б. — 435

Раевский — 369

Разгон И.М. - 289, 290, 291,
311-314

Разгон Л. — 312
Разин С.Т. - 237

Разина — 237

Раимов Р.М. — 318

Раиса Соломоновна — 363

Раскольников Ф.Ф. — 350

Рейснер И М. - 212

Ремизов А. — 407

Ренуар О. — 362

Репин И.Е. - 181, 379, 395

Рерих Н.К. - 417

Ржевская Е. — 288

Ривош Э. — 288

Римский-Корсаков Н.А. —
361

Риттерспорн (Ritterspom) Г. —
35

Родзянко М.В. — 370

Розанова М. — 50

Рокоссовский К. К. — 262

Романовский И.П. — 109,

116, 119, 122, 136, 139, 170

Романовы, династия — 136

Ромашев Б. — 311

Российский — 405

Ростовцев М.И. — 3

Ротфельс Г. - 277, 278

Рошаль — 350, 351

Рошаль С.Г. — 350

Рубинштейн Н.Л. — 313, 314,
317, 318

Рубцов Б.К. - 316, 319

Рузвельт Ф. — 53, 261

Руссо Ж.-Ж. - 61

Рыбаков Б.А. — 359

Рылеев К.Ф. — 58, 244

Рылов А.А. — 379

Рябинин — 122

Рябовол — 113

Рябчиков Е.И. — 309

Сабанеев Л.Л. — 404, 407,
408, 415

Сабуров — 334

Савич Н.В. - 140

Садовский Б.А. — 407, 413

Салтыков-Щедрин М.Е. — 63

Самолов Д. — 284, 288

Самсонов АМ. - 202, 211, 270,
385

Санников — 139

Сапунов Н.Н. — 417

Сарабьянов Д. — 288

Сарьян М. — 382

Сахаров А.Д. — 361

Сахаров А.Н. — 230

Светлов М.А. — 187

Светоний — 224

Свирский А.И. — 423

Северцов Л.И. — 380

Сезанн П. — 362

Сельвинский И.Л. — 181, 186

Семенов — 414

Семенов М.Н. - 395, 405

Семенов-Тян-Шанский П.П.
- 395

Сербина К.Н. - 318

Сергеев В.С. — 287

Сергеев-Ценский С.Н. — 381

Серебренников Б. — 288

Серов В.А. — 395

Сеченов И.М. — 181

Сиверс Р.Ф. — 131

Сидорин — 118—121

Сидоров А.Л. — 274, 290,
313-316, 317

Сидорова Н.А. - 274, 335, 336

Симонов К.М. — 56, 184, 186,
310, 311

Симонов Р.Н. — 287

Синг — 416

Синявский А. — 50

Сиссон Э. — 131

Сиу - 364

Сказкин С.Д. - 211, 229, 294,
318

Скобелев — 20

Скоропадский И.И. — 145

Скотт В. — 71

Скрябин А.Н. — 407

Слащев — 120, 121

Слонимский М.Л. — 422
Слуцкий Б.А. - 207

Собинов Л.В. — 368

Соколов В. — 320

Соколов Е.Г. — 393, 440

Соколов К.Н. — 140

Соколов Ю.В. — 380, 419

Соколова-Семпер Н.Е. — 393

Соколовский В.Д. — 262

Сокольников (Бриллиант) — 130

Сократ — 407

Солдатенков К.Т. — 392

Солженицын А.И. — 288

Соловьев С.М. — 83

Сологуб Ф.К. — 418

Солсбери Г. - 329, 330, 338

Сомов К.А. - 417

Сорокин П.А. — 356

Софронов А. В. — 311

Спартак — 224

Спасокукоцкий С.И. — 381

Спицын В.И. — 384

Сталин И.В. — 9, 62, ISO-
182, 188, 192, 193, 261, 290,
291, 305, 307, 310, 317, 322,
323, 327, 329-334, 337, 338,
341, 345, 350, 361, 368, 436

Станиславский (Алексеев) К.С.
- 380, 392

Степанов В.А. — 140

Степанова Е.А. — 274

Стишов М.И. — 314

Стриндберг — 416

Струве В.В. — 212

Струмилин С.Г. — 381

Суворин А.С. — 58

Суворов А.В. - 178, 181, 252

Судейкин С. — 417

Суриков В.И. — 181, 395

Сухомлин А.В. — 318

Сушков Ф.С. — 97, 144

Талвердов — 428

Тамм И.Е. - 54, 55

Танеев С.И. - 407

Тарле Е.В. - 211, 230, 240,
252, 294, 380

Твардовский А.Т. — 56, 171,
288, 331, 350

Телешов Н.Д. — 380

Тимановский («Степаныч») —
101

Тимирязев — 62

Тихвинский С.Л. — 274

Тихменев — 139

Тихомиров М.Н. — 83, 212—
233, 274, 275, 296, 315, 316,
318

Толкунов Л.Н. - 351-353, 357

Толстов С.П. — 212

Толстой А.К. — 18, 284

Толстой А.Н. - 281, 284, 362

Толстой Л.Н. — 61, 181, 284

Топеха Г.П. — 319

Топорков — 121

Трапезников С.П. — 351, 358,
359

Третьяковы — 392

Троцкий (Бронштейн) Л.Д. —
130, 168

Трубецкие, кн. - 377, 379

Трубецкой ГН. — 140

Трухановский В.Г. — 274

Туманова 3. — 288

Туполев А.Н. — 382

Тураев — 289

Тургенев И.С. — 441

Тюссо — 213

Тютчев Ф.И. — 26, 234

Уайльд О. - 399

Удальцов А.Д. — 316, 318

Уитмен У. - 399

Улагай — 121

Ульянов М.А. — 56

Устинов В.А. — 303, 304

Устинов Д.Ф. — 351, 356

Утченко С.Л. — 212

Фадеев А.А. — 56, 309, 310

Фазин 3. — 290
Федор Родионович — 364,
367, 368

Федоров И. — 269

Федоров М.М. — 140

Федоров С.Ф. — 372

Федосеев П.Н. - 352, 357, 358

Федосов И. — 288

Фейгина С.А. — 318

Фейнберг Е.Л. — 54, 55

Фейхтвангер Л. — 71

Феофилактов Н.П. — 406, 417,
423

Ферсман А.Е. — 380

Филимонов — 97, 109

Филоне нко — 106

Фин И.О. — 360

Франс А. — 60

Фурсенко А.А. — 230

X. - 228

X. - 263

Хвост — 252

Хвостов А.А. — 252

Хвостов А.Н. — 252

Хвостов В.М. — 252

Хвостов В.М. - 212, 213, 252—
272, 274, 294, 297, 316, 352,
359

Хвостов Д.И. — 252

Хвостов М.М. - 252

Хвостов М.Н. - 252

Хвостова (Сушкова) Е.А — 252

Хвостовы — 252

Хип>ин Е. — 288

Хмельницкий Б. — 178

Хмельницкий Ю. — 20

Ходасевич В.Ф. — 423

Хольман — 122, 164

Хрущев Н.С. - 261, 262, 334,
373

Цезарь Юлий - 117, 224, 287

Церия С. — 162

Цицерон — 285

Цыпкин Е.А. — 290

Чайковский Н.В. — 143

Чайковский П.И. - 181, 368

Чапаев В.И. — 372

Чаплин Ч. — 74

Чаянов А. В. — 423

Чебышев Н.Н. - 139

Челищев В.Н. - 139, 155

Черепнин Л.В. — 83, 212, 213,
240-280, 294, 296, 297

Чернышевский Н.Г. — 58, 181,
241

Черчилль У. - 158, 163, 164,
261

Чехов А.П. - 181, 312, 400

Чеховский — 145

Чистякова Е.В. — 215

Чкалов В.П. — 88

Чугаев Д.А. — 313

Чугунов А.И. — 296, 301

Чуйков В.И. - 262

Чулков Г.И. — 407, 408

Чулков С.И. — 423

Шабшина Ф.И. — 319

Шагинян М.С. — 382

Шаляпин Ф.И. — 395

Шамиль — 20

Шаламов В. — 50

Шарапов Ю. — 288, 431

Шатров — 59

Шекспир В. — 68, 71

Шекун О.А. — 290, 318

Шелепин А.Н. - 288, 351-353

Шелестов Д.К. — 299

Шелюбский А.П. — 318, 319

Шендяпин П.М. — 287

Шеппинг — 362

Шефнер В. — 7

Шик М.Я. — 411

Шиллинг — 121

Ширинский-Шихматов — 370

Шишкин И.И. - 379

Шишкина Л. — 301

Шишков В.Я. — 423

Шкуро А.Г. - 153
Шмаровин В.Е. — 395

Шмидт В. — 380

Шмидт О.Ю. — 380

Шниидер А. — 399

Шолохов М.А. - 187, 372

Шоу Б. - 60, 380

Шпильман — 435

Шрейдер — 155

Штейн — 315

Штернберг — 62

Шуберский Э.П. — 140

Шукшин В.М. — 59

Шульгин В.В. - 140, 151,
165, 166, 324, 347-359

Шунков В.И. - 212, 318

Энкель — 161

Эрдели К.А. - 107, 112

Эренбург И Г. — 187

д’Эспре Франше — 157, 161

Эфрос А.В. — 311

Юденич Н.Н. - 97, 153, 159,
291

Южин АН. - 395

Юзефович — 120, 121

Юзовский — 310

Юнг - 416

Юон К.Ф. - 395, 417

Юркевич Л.Н. — 290

Щепкина-Куперник ТЛ. — 382

Щукин С.И. - 362

Щукины — 392

Эггерт З.К. - 318

Эдиссон — 72

Эйдус X. - 319

Эйхенбаум Б. — 63

Энгельс Ф. — 164, 360, 369

Яблочкина А.А. — 395

Ягужинский С И. - 395

Якимов А.Т. — 319

Якулов Г. - 417, 423

Янель 3. — 288

Янин В.Л. — 230

Яхонтов В.Н. — 423

Яцунский В.К. - 212, 274
Содержание

От	автора....................... 3

I. Непростая правда истории............................ 7

Российские просторы: благо или	проклятье?........ 9

Борьба центробежных и центростремительных тенден-
ций — стержень российской	истории............. 17

Государство и демография в СССР.................\	28

Проблемы эмиграции и адаптации в свете историче-
ского опыта...................................... 40

Интеллигенция в смуту: зачинщица	или	жертва?.. 50

Запечатленная история............................ 67

Золотая кладовая истории......................... 77

Мысли о первопрестольной........ ................ 81

И. Гражданская война — неизбывная боль России......... 91

Об «Очерках русской смуты» А.И.Деникина.......... 93

III.	Великая Отечественная........................... 171

О массовом сознании в годы войны.................173

О понятии «тыл» в Отечественной войне............197

IV.	О корифеях нашей науки........................ 207

Наши летописцы — наша гордость.................209

Вечера у академика Тихомирова..................214

Серебряное стило М.Нечкиной....................234

Директор Института истории.....................252

Стокгольм, 1960 .............................. 273

V.	Из увиденного и пережитого.................... 281

Так становятся историками......................283

Это называлось борьбой с космополитизмом (1949) . . 307

Похороны Сталина: взгляд с ночной улицы........327

Апрель шестьдесят седьмого: страсти по Шульгину. . . 347

Прогулка по Пречистенке........................360

Санаторий «Узкое»: вчера и сегодня.............374

Особый сюжет....................................... 387

Рыцарь Серебряного века....................... 389

Указатель имен..................................... 443
Ю.А.Поляков

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА:
люди и проблемы

Редакторы А. Сорокин, Т.Хордина

Художественное оформление А. Сорокин

Техническое редактирование
и компьютерная верстка Н.Галанчева

ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 30.08.99.
Формат 84x108 1/32. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная.
Усл.печ.л. 23,9. Уч.-нзд.л. 28,6. Тираж 1000 экз. Заказ № 1078

Издательство «Российская политическая энциклопедия»
(РОССПЭН)

129256, Москва, ул. В.Пика, д. 4, корп. 2. Тел. 181-01-71 (дирекция);

Тел./Факс 181-34-57 (отдел реализации)

Отпечатано в ППП «Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6


Ю.Л.Поляков ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА