1

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 1 , 1 – 2 8 8

2023

ЖОЗЕ САРАМАГО
В РУБРИКЕ
“ЮБИЛЕЙ”

1
2023

РОМАН
ЖАНА ЭШНОЗА
“СЕКРЕТНАЯ
МИССИЯ”

ВГЛУБЬ
СТИХОТВОРЕНИЯ:
“ЛУКОВАЯ
КОЛЫБЕЛЬНАЯ”
МИГЕЛЯ
ЭРНАНДЕСА

[1]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

Вглубь стихотворения

Юбилей

Репортаж

Трибуна переводчика

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Жан Эшноз Секретная миссия. Роман.
Перевод с французского Ирины Волевич
167 Шамс Лангеруди Стихи. Перевод
с персидского и вступление Гургена Баренца
172 Христос Хоменидис Мария. Перевод
с греческого Анны Ковалевой
178 Эвелио Росеро В незавязанных ботинках.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
185 Джереми Дайсон Мы, проходящие сквозь
стены. Перевод с английского Михаила Грачева
206 Сильвен Тессон Остров. Перевод
с французского Людмилы Николе
214 Лижия Фагундес Теллес Письма. Перевод
с португальского Варвары Махортовой
221 Мигель Эрнандес Луковая колыбельная.
Переводы с испанского. Вступление Марины КиеняМякинен
232 Варвара Махортова Несколько слов о Жозе
Сарамаго
236 Жозе Сарамаго Стихи. Перевод Варвары
Махортовой
238 Жозе Сарамаго Из блога. Перевод Варвары
Махортовой
247 Габриэль Гарсиа Маркес Из газет. Июнь
1955 года. Перевод с испанского и послесловие
Екатерины Хованович
257 Контузия, или Оболочки шокированных пацанов.
Беседа Родиона Белецкого с Ольгой Варшавер,
Сергеем Таском и Виктором Вебером
276 Среди книг с Константином Львовым
282

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Жан Эшноз
[ 3 ]
ИЛ 1/2023

Секретная миссия
Роман
Перевод с французского Ирины Волевич

Часть I
1
хочу женщину! — объявил генерал. — Мне нужна
женщина, вам ясно?
— В данном случае вы не одиноки, — с улыбочкой ответил Поль Обжа.
— Избавьте меня от ваших вольностей, Обжа, — сурово отрезал генерал, — я не шучу! Держите себя в рамках, черт возьми!
Улыбка Обжа мгновенно растаяла:
— Прошу простить, господин генерал.
— Ладно, забудем, — ответил его начальник. — Давайте поразмышляем.
Время близится к полудню. Собеседники размышляют, сидя
по обе стороны зеленого металлического секретера — казенного старозаветного секретера с ящиками и откидной крышкой,

—Я

© 2016 by Les Еditions de Minuit
© Ирина Волевич. Перевод, 2023
Журнальный вариант.

[ 4 ]
ИЛ 1/2023

рабочего места генерала. Сейчас крышка этого предмета обстановки занята только выключенной настольной лампой, коробкой сигар “Panter Tango”, пустой пепельницей и древним, сильно потрепанным бюваром, который, судя по всему, содержит
энное количество завершенных, уже ненужных дел, начиная,
скажем, с досье Бен Барки1.
Зеленый секретер занимает все заднее пространство этого служебного помещения, чье окно выходит на казарменный мощеный двор; кроме него здесь имеются два стула с металлическими ножками и сиденьями с обивкой из ская, три
шкафа-картотеки с отложенными досье и старый, громоздкий, замызганный компьютер на отдельном столике. Весь
этот интерьер отнюдь не выглядит современным, и даже
кресло генерала не очень-то презентабельно: металлические
подлокотники заржавлены, из продранных уголков сиденья
вылезают клочья полиуретанового наполнителя первого поколения.
Часы на колокольне ближайшей церкви Нотр-Дам-дезОтаж наконец-то пробили полдень. Генерал вытащил из коробки сигару, рассмотрел ее, помял, понюхал и лишь потом
уложил в портсигар.
— Да, женщина... — повторил он вполголоса, словно говоря с самим собой. Потом сказал, уже громче: — Но не просто
женщина! И, главное, не первая попавшаяся стажерка, каких
всюду полно. А кто-то, не имеющий абсолютно никакого отношения к сети, вы понимаете?
— Н-н-не совсем, — поневоле признался Обжа.
— Нужна невинная простушка, — объявил генерал, — которая ни черта в нашем деле не смыслит, выполняет все, что
приказано, не задает лишних вопросов. И желательно хорошенькая.
— Многовато требований, — замечает Обжа, — такую нелегко будет найти.
— Я знаю, — согласился генерал, снова приоткрыл свою коробку “Panter Tango”, любовно посмотрел на содержимое и бережно прикрыл ее. Тем временем Поль Обжа оглядывал давно
не крашенные стены комнаты, почти сплошь покрытые целыми созвездиями самых разнообразных документов: более или
менее четких фотографий всяких людей, предметов или мест,

1. Бен Барка Эль Мехди (1920—1965?) — марокканский политический деятель, занимавшийся объединением революционных организаций третьего
мира. В 1965 г. был похищен французскими полицейскими и, по всей видимости, убит. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 5 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

кое-где соединенных между собой стрелками, начертанными
фломастером, регистрационных карточек на двойных прищепках, каких-то непонятных схем, газетных вырезок, списков имен, географических карт, испещренных линиями; все
это утыкано разноцветными, в зависимости от значения, кнопками. Официальный портрет президента республики. И ничего личного — ни семейных снимков, ни открыток, какие обычно присылают коллеги в отпускное время, ни репродукций
картин Ван Гога и прочего хлама.
Давайте откажемся от соображений секретности — в частности, от соблюдения военной тайны — и уточним для начала
все, что касается данного офицера. Итак: генерал Буржо, шестидесяти восьми лет, старейший сотрудник “Аксьон” (разработка и осуществление секретных операций), специализируется
на внедрении в оные операции и выведении из них личностей,
причастных к разведывательной деятельности. Лицо суровое,
взгляд холодный, но не будем вдаваться в детали, позже мы еще
вернемся к его внешности. Ввиду долголетней службы и высокого звания, круг обязанностей генерала постепенно сужается,
хотя, с учетом прошлых заслуг, ему оставили кабинет, ординарца и прежнее жалованье в полном объеме, отобрав, правда, служебную машину. Но Буржо вовсе не собирается сдавать оружие
и продолжает потихоньку организовывать кое-какие операции,
дабы не потерять сноровку. Ради того, чтобы хоть чем-то заниматься. Ради Франции.
Сидящий перед ним человек, также в гражданской одежде —
Поль Обжа — представляет собой довольно красивого мужчину
вполовину моложе генерала, с мягким голосом, спокойным
взглядом и вечной еле заметной улыбочкой, внушающей как доверие, так и прямо противоположное чувство; временами в нем
можно уловить сходство с актером Билли Бобом Торнтоном.
— Кажется, у меня есть одна идея, — сказал Обжа.
— Ну-ну, поделитесь-ка, — подбодрил его генерал, вслед за
чем частично раскрыл свой проект: — Видите ли, как только мы
найдем подходящую кандидатуру, ее прежде всего необходимо
подвергнуть чему-то вроде чистки. То есть полностью изолировать от общества на какое-то время, перед тем как она приступит к делу. Это будет, так сказать, очищение изоляцией. В таких
случаях личность человека претерпевает некоторые изменения. Я не хочу сказать, что изоляция разрушает характер, просто она делает его более податливым.
— Что вы имеете в виду под словом “податливый”? — спросил Обжа. — Я не совсем его понимаю.
— Ну, иначе говоря, управляемый, покорный, мягкий, гибкий, — уточнил генерал. — Теперь вам ясно?

[ 6 ]
ИЛ 1/2023

— Ясно, — ответил Обжа. — Мне кажется, я понял. Более
того, это навело меня на множество мыслей...
— Только смотрите не перестарайтесь, — осадил его генерал, вслед за чем развил свою идею поподробнее: — Когда я вам
говорю об этом “очистительном” процессе, который полагаю
необходимым, недурно было бы начать с легкого шока, слегка
припугнуть эту особу. Но, разумеется, не прибегая к крайним
мерам.
— Само собой, господин генерал, — ответил Обжа, снова
улыбнувшись. — Мне даже кажется, что моя идея уже стала обретать конкретные очертания. И теперь, когда вы вкратце ознакомили меня с вашим планом, она имеет все шансы превратиться даже в очень удачную идею. Итак, есть некая особа,
которая могла бы полностью нас устроить. Подходящая внешность, довольно общительна и мила — такая вполне могла бы,
как вы сказали, оказаться полезной. И при умелой подготовке
дело должно пойти.
— Но она хотя бы хорошенькая? — настойчиво спросил генерал.
— Очень недурна собой, — заверил его Обжа.
— А вы ее хорошо знаете?
— Не так чтобы хорошо... — признался Обжа. — Как-то раз
я встретил ее у одних людей, и она произвела на меня впечатление, но, главное, мы с ней незнакомы.
— Прекрасно, — одобрительно сказал генерал, — вот первое и необходимое условие, ведь речь идет о сложной операции, и этот вопрос крайне важен.
— Вполне согласен, — признал Обжа, — но скажите, вы
еще не проголодались? Мне тут присоветовали один недурной ресторан, совсем недалеко, рядом со станцией “Журден”,
отсюда прямая линия метро.
— Эх, жаль, что у меня больше нет машины, — вспомнил генерал, — ну да ладно, доберемся и так.
Он вынул из коробки еще одну сигару и сунул ее в нагрудный карман, после чего они оба натянули плащи — аспидного
цвета у старшего, жемчужно-серого у младшего, хотя на бульваре Мортье, в двадцатом округе Парижа, где они находились, дождем и не пахло, — и зашагали к станции метро “Порт
де Лила”, расположенной в четырехстах метрах от казармы.
Генерал Буржо похвалил Поля Обжа, не глядя на него, ворчливым и почти строгим тоном, плохо сочетавшимся с его словами:
— Я знал, что могу на вас положиться, Обжа, у вас часто
возникают удачные идеи, вы мне уже оказали множество ценных услуг. И знаете, Обжа, вы мне очень нравитесь.

Обжа, прекрасно изучивший своего начальника, не стал
сдерживать эмоции и радостно встрепенулся, услышав это заявление.
В ресторане, отведав салат со свиными ушками, а следом — говяжье жаркое, генерал осведомился:
— Ну-с, так что там с вашей милой особой?
— Я сегодня же займусь поисками, — пообещал Обжа. —
Сперва мне нужно ее “запеленговать” и сделать два-три звонка. Но чем больше я о ней думаю, тем больше убеждаюсь, что
она вполне сгодится для нашего дела. Да так сгодится, что вы
даже представить себе не можете. Мне будет нетрудно ее разыскать. Я даже примерно знаю, где именно.
— И где же? — рассеянно спросил генерал, отщипывая кусочек от свиного уха.
— В шестнадцатом округе, — ответил Обжа, — в районе
Шайо.
— Красивое местечко, — одобрил генерал. — Мирное такое,
но... чуточку унылое, вы не находите? В общем, так о нем обычно отзываются. Лично я всегда жил рядом с Обсерваторией, в
доме на первом этаже, под окнами садик1, и прекрасно там себя чувствую. А вы, Обжа, вы в каком квартале обитаете?
— Ну... как вам сказать, господин генерал... — замялся Обжа, — пока мне трудно ответить на этот вопрос. В общем, сейчас я выбираю между несколькими новыми вариантами жилья.

[ 7 ]
ИЛ 1/2023

2

— Ваша цена совершенно неприемлема, — сказал агент по недвижимости, — вы запросили слишком много.
— Согласна, — призналась Констанс, — но я не тороплюсь,
мне не к спеху ее продавать. Эта цена — просто прикидка, я
хочу знать, можно ли требовать такую.

1. Имеется в виду Люксембургский сад, расположенный в престижном квартале Парижа.

Жан Эшноз. Секретная миссия

ТРОКАДЕРО. Квартира-анфилада на верхнем этаже жилого
дома в стиле ар-деко (архитектор Анри Соваж), площадь 64 кв.
м, идеальное расположение. Спланирована как мастерская художника (высота потолка — 5 м), окна на юг, тихое, на редкость спокойное место, великолепный вид на дворец Шайо и
кладбище Пасси.
Лифт, погреб, возможность парковки.
Стоимость: консультируйтесь с нами!

[ 8 ]
ИЛ 1/2023

Агент, по имени Филипп Дьёлангар, пожал плечами и уселся перед своим компьютером. При этом от него внезапно пошла такая мощная волна аромата лосьона после бритья “Hugo
Boss”, что Констанс непроизвольно задержала дыхание. Дьёлангар уточнил и вставил в объявление некоторые дополнительные подробности (расположение комнат, встроенная кухня, отдельные туалеты и т. д.), распечатал его и украсил
заголовком “Исключительное предложение!”, выбрав затейливый шрифт кроваво-красного цвета.
После того как объявление было размещено в витрине
агентства, хозяин и Констанс вышли на улицу, чтобы оценить результат.
— Лучше бы, конечно, приложить фотографию, — заметил
Дьёлангар. — Снимки добавляют информации.
А когда Констанс ответила, что и это не требуется, он снова
пожал — на сей раз только одним — плечом, затем попрощался
и оставил Констанс перед витриной, где она принялась внимательно изучать все другие объявления о продаже или сдаче жилья, со всеми их подробностями, пытаясь представить себе в каждом случае другую возможную жизнь, другую судьбу, другие
любовные отношения или разрыв оных. И прикидывая, как
она изменила бы свою внешность в зависимости от того или
иного жилья, словно собиралась на новый кастинг, для которого подбирают нужный гардероб и макияж, нужную прическу...
Замечтавшись перед своим отражением в витрине агентства, Констанс одновременно пользуется этим, чтобы скоренько
привести себя в порядок — подвести губы помадой “Burberry308”, бросить взгляд на ногти, покрытые лаком “Сhanel-599
PROVOCATION”, слегка взбить челку, припудрить носик, — а
затем отступает на шаг, желая оценить эту подновленную Констанс во всей красе, в витрине агентства “Дьёлангар. Агентство недвижимости”, на фоне реденькой вереницы автомобилей, ползущих по улице Грёза с односторонним движением.
Голубая облегающая блузка, брюки-скинни цвета “антрацит”, туфли на плоской подошве, стрижка в стиле Луизы Брукс
и фигурка в духе Мишель Мерсье — конечно, сочетание не
очень-то удачное, но все-таки выглядит шикарно. Тридцать четыре года, почти без рабочего стажа, почти без дипломов, если не считать кое-как оконченного юрфака, супруга человека,
чьи дела идут — или, по крайней мере, шли — успешно, но вот
жизнь с этим человеком идет как-то двояко: материальная сторона — легко, матримониальная — нет. Намеки на развод, перспективы соглашений, ссоры, приводящие к компромиссам, —
все меняется день ото дня. И в такой ситуации она делит свою
жизнь между супружеским кровом (хотя это случается все реже

[ 9 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

и реже) и квартирой, которую собралась продавать, в ожидании грядущих перемен. Итак, пристроив в витрине эту знаковую афишку, Констанс отвернулась от своего отражения и пошла прочь от агентства и от улицы Грёза пешком, в
направлении своего “на редкость спокойного” достояния; дорога занимает от шести до восьми минут, если идти вдоль ограды кладбища Пасси.
По пути к дому она не замечает два других объекта, двигающихся в том же направлении: мужчину метрах в пятидесяти
сзади и фургон, метрах в ста. Мужчина одет в голубую рабочую
спецовку, очень чистенькую, подозрительно аккуратно отглаженную; с плеча у него свисает на ремне нечто, напоминающее
плоский ящик для инструментов. А за ним по мостовой медленно ползет фургон без боковых дверец и окошек, вместо которых красуется реклама: “Все виды ремонтных работ”. И ровно
в тот момент, когда Констанс останавливается перед монументальными кладбищенскими воротами, человек и фургон замирают на месте. Поскольку заняться ей нечем — а это случается
довольно часто, — она решает пройтись по кладбищу, тем более что ранняя весна способствует прогулкам. Как только она
скрывается за могильными памятниками, фургон и человек с
ящиком, соответственно, останавливаются тоже, по обе стороны ворот: первый глушит мотор, второй закуривает сигарету.
Кладбище Пасси, несомненно, самое шикарное место упокоения в Париже. Правда, по размерам оно невелико, зато по
количеству богатых и знаменитых покойников на квадратный
метр уверенно занимает первое место, — особенно если взять
деятелей искусства и литературы. Вдобавок оно расположено
на холме, что позволяет здешним усопшим вечно возвышаться
над живыми. Здесь буквально все дышит хорошим тоном. Над
тщательно отмытыми памятниками царит благопристойная
тишина; траву между плитами дорожек, похоже, удаляют маникюрными щипчиками; осанка и траурные одеяния вдов и наследников ясно свидетельствуют о врожденном благородстве,
когда они прохаживаются между каштанами и магнолиями, освежая водой из леек своих дорогих усопших. Впрочем, для
удобства живых здесь также делается все возможное: это единственный некрополь в городе, где отапливают зал ожидания.
Итак, Констанс совершила короткую прогулку по кладбищу. Стоял апрель — позднее апрельское утро; многие бутоны
вокруг могильных памятников уже готовились распуститься.
Незабудки, ноготки, нарциссы выглядели совсем бодрыми,
хотя рядом с ними было немало увядших, понурых цветов,
осыпавшихся на могилы и пока еще не убранных кладбищенскими служащими.

[ 10 ]
ИЛ 1/2023

Констанс вышла за ворота кладбища, и тут к ней обратился
мужчина в голубой спецовке; он выглядел озабоченным и держал в руке листок с какой-то записью, которую, видимо, никак
не мог разобрать. “Красивый мужчина, хоть и в спецовке”, — подумала Констанс и сразу же решила ему помочь. Мужчина сказал, что ищет улицу Петрарки, а Констанс, разумеется, прекрасно знала улицу Петрарки. “Во-первых, — сказала она, — это
совсем близко”. Во-вторых, десять лет назад она целых два месяца пролежала там рядом с неким Фредом, практически не вылезая из постели и никогда не открывая окна двухкомнатной
квартиры на первом этаже, выходящие во двор.
Но об этом эпизоде Констанс решила умолчать. Всего только
и сообщила, что это совсем близко, и даже предложила мужчине
провести его туда, на что он охотно согласился, сопроводив
свою благодарность любопытной улыбкой — благожелательной, понимающей, застенчивой, но притом несколько загадочной, слегка насмешливой и чуточку грустной, — в общем, странноватый тип. Да, действительно, странноватый, но Констанс
ясно почувствовала, что очень понравилась ему — так же, как он
ей, то есть симпатия была мгновенной, взаимной и сулила вполне приятные перспективы; в общем, все это оказалось очень
кстати, и они вместе проделали путь по улице Майора Шлезинга до угла, за которым начиналась улица Петрарки. Речь идет о
том городском перекрестке, где всегда тихо и малолюдно, и
они дошли до него, едва успев обменяться парой слов о пробуждении весны; тем временем их медленно обогнал фургон “Все
виды ремонтных работ”. Поскольку в этом месте нет проблем с
парковкой, водитель без труда нашел место для стоянки.
Именно рядом с этим фургоном человек в голубой спецовке и остановился со словами: “Погодите минуточку, я хочу
вам кое-что показать, это вас наверняка заинтересует”, — и
Констанс выказала полную готовность увидеть это “кое-что”.
Человек скинул с плеча ремень своего ящика с инструментами, раскрыл его и все с той же улыбкой извлек оттуда дрель.
— Вот, гляньте-ка сюда, — сказал он ей, — ну разве это не
прекрасно?! Она бездушна, эта дрель, но лучшего инструмента и не придумаешь. Компактная, легкая, эффективная и абсолютно бесшумная. Недурная штучка, правда?
Констанс вежливо кивнула, и тут кто-то сжал ее локоть; она
обернулась: рядом стоял человек, вышедший из фургона со стороны пассажирского места; он держал ее за локоть вполне вежливо и даже с улыбкой, только гораздо менее привлекательной, — высокий, тощий тип с жилистой шеей и взглядом страуса.
— Видите, — продолжал человек в голубой спецовке, — она
идеально выполняет всякие самые сложные, тонкие, итера-

[ 11 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

тивные задачи. Заметьте еще, что она может работать как гайковерт. Смотрите, сейчас я продемонстрирую вам ее возможности.
И тут Констанс почувствовала, что еще один тип, третий —
несомненно, водитель фургона, — сжал ее второй локоть, причем с такой же благожелательной улыбочкой; кстати, и он тоже
выглядел совсем не страшным: плотный коротышка, похожий
лицом на ламантина. Подобная инсценировка, конечно, не могла не встревожить, но все трое мужчин взирали на нее так добродушно, так любезно и приветливо, что Констанс, в подражание им, тоже заулыбалась.
— Итак, — сказал человек в голубой спецовке, — смотрите,
я ее включаю.
И Констанс действительно увидела, как быстро завертелось
сверло; одновременно один из типов, не выпуская ее руки, приподнял другой, свободной, откидной борт фургона. Но когда
человек в голубой спецовке нацелил сверло дрели на ее нижнюю челюсть, как поступил бы дантист, даже не прося пациента открыть рот пошире, Констанс перестала улыбаться. Теперь
“страус” и “ламантин” крепко сжимали оба ее локтя.
Все это происходило без свидетелей, хотя и рядом с оживленными магистралями, позволяющими легко маневрировать людям и машинам; но вот угол между улицами Петрарки
и Майора Шлезинга являет собой достаточно пустынное место, идеальное для безопасного сведения счетов. Констанс
быстро моргнула четыре раза.
— Да вы не бойтесь, — успокоил ее человек в голубой спецовке, — я просто хотел вам показать, как это работает. Впрочем, я пока оставлю вас в покое, — продолжил он, указав на
раскрытое чрево фургона, — будьте так добры!
Констанс обернулась к машине и разглядела в задней ее
части, отделенной от кабины металлической перегородкой,
кресло, на вид довольно удобное, однако его ножки и подлокотники были снабжены полипропиленовыми ремнями с
чем-то вроде пластмассовых ручных и ножных кандалов. А на
спинке того же кресла висел черный, небрежно сложенный,
но элегантный капюшон.
Констанс заколебалась — правда, в такой ситуации заколебался бы любой, — но увидев, что сверло дрели продолжает
вращаться, предпочла зайти в фургон, нежели подвергнуться
весьма сомнительной стоматологической обработке зубов без
всякой анестезии. Пока “страус” (такой же веселый и внушающий доверие, как ассистентка дантиста) аккуратно размещал
ее в кресле, она заметила, что “ламантин” коротко переговорил с обладателем голубой спецовки, после чего тот уложил

[ 12 ]
ИЛ 1/2023

свою дрель в ящик с инструментами и, не оборачиваясь, направился в сторону Трокадеро: похоже, он выполнил свою миссию. Перед тем как опустилась стенка фургона, Констанс проводила его взглядом, сожалея о том, какой оборот приняла их
встреча. Да, он решительно был очень хорош собой, этот мужчина в голубой, так тщательно отглаженной спецовке, —
жаль... Очень жаль! Следует заметить, что Констанс никогда не
удавалось отгонять от себя подобные мысли; нам уже ясно, что
она до сих пор не нашла идеальной любви.

3
Ну-с, а теперь, если вы не против, мы займемся мужем Констанс. В настоящий момент означенный муж находится в метро, где-то на линии № 2, которая пересекает Париж с запада
на восток; он откликается на имя Лу Тоск. Подобное имя — Лу
Тоск — скорее, похоже на псевдоним, но давайте пока примем его как есть, мы еще вернемся к нему в нужное время.
Итак, Лу Тоск сидит, с сумкой на коленях, в головном вагоне поезда метро, соединяющего станции “Порт-Дофин” и
“Насьон”; каждое утро этот поезд доставляет его от дома (станция “Вилье”) в студию (станция “Курон”); пассажирам не требуется читать название станции при каждой остановке, поскольку женский голос из динамика громко возвещает его дважды, и
не нужно каждый раз отрываться от газеты или от смартфона.
Итак, когда голос объявляет в первый раз: “Курон”, Тоск встает. Когда голос подтверждает: “Курон!”, Тоск направляется к
первой двери вагона, ближайшей к выходу с платформы, откуда лестница в сорок семь ступеней и в три неравных пролета
позволит ему подняться наверх, к бульвару Бельвиля.
Улочки вокруг станции метро “Курон”, подобно горным
ручьям, низвергаются с северо-востока на бульвар: Пекинский
переулок, Сенегальский пассаж, улица Пали-Као. Именно к этой
последней Тоск и направляется, миновав перед этим несколько
китайских забегаловок, где кормят всякой отравой, и тунисских
ресторанчиков, благоухающих рас-эль-ханутом, пару мелких супермаркетов и магазинчик дешевой электроники “Любой товар
за 1 евро”, составляющий суровую конкуренцию своему соседу
“Всё мини евро”. Неказистые, убогие жилые дома с ободранными фасадами из кирпича или тесаного камня вот-вот рухнут, в
силу почтенного возраста, запущенности и жилищных спекуляций, уступив место точно таким же безобразным, но более молодым строениям — до тех пор, пока не настанет и их черед.
Тоск уже собирается пройти в начало улицы, где расположена его студия, как вдруг сверху, со строительных лесов, на

1. “Пошли на пляж!” (Исп.)
2. Вторая опиумная война (1856—1860) — один из военных конфликтов,
происходивших на территории Китая в XIX в. между западными державами и империей Цин.
3. Лало Шифрин (р. 1932) — аргентино-американский джазовый пианист и
композитор, пятикратный лауреат премии “Грэмми”.

[ 13 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

него обрушивается песенка, которую громогласно затянул рабочий в светоотражающем жилете, — веселая, бесшабашная
“Vamos a la playa!”1 — старый, всемирно известный шлягер,
который Тоск не слышал аж с 1983 года. И теперь эта мелодия, как назойливая муха, будет преследовать его весь день.
С ноющим плечом — от сумки, и гудящей головой — от
“Vamos a la playa”, Тоск наконец входит в студию — обширное
помещение, расположенное в подвале и в силу этого лишенное
окон, если не считать отдушины. Будучи открытой, она впускает сюда немного воздуха и звуков с улицы Пали-Као, окрещенной так в честь победы англо-французских войск во второй опиумной войне2; кстати, еще совсем недавно уличные торговцы
продавали здесь различные продукты вышеозначенного опиума, смешанные с толикой лактозы, а то и кофеина, парацетамола, гипса, стрихнина или детергента; к ним можно причислить
и другие, еще похуже. Вначале местные жители, расценившие
эту торговлю как зло, гоняли барыг самостоятельно, потом стали жаловаться в полицию. Но со временем все как-то улеглось —
в общем, теперь что имеем, с тем и живем...
Две трети помещения студии занимает звуковая аппаратура — десяток клавишных, синтезаторы, ударные, литавры, малый и большой барабаны, хай-хэты, тарелки и прочие электронные модули на столах-подставках, имитирующие работу
ударной установки. На письменном столе красуются три компьютера — большой, средний и маленький; остальное — кресла, диван-канапе, низкий журнальный столик, полки, прогнувшиеся под тяжестью коробок с “винилами”, пленками и всем
прочим, — находится в закутке, пышно именуемом гостиной.
На стене два трофея с неразборчивыми подписями: золотой
диск в рамке под плексигласом и фото Лало Шифрина3 с его
автографом. Есть тут и кухонный уголок, где Лу Тоск, после того как он включил свет и компьютер, выжимает себе апельсиновый сок и кипятит воду для чая; это делается одновременно,
в строгом, раз и навсегда установленном порядке: хозяин студии знает, что время отжимания сока из пары апельсинов равно времени закипания воды для чая; соответственно, фазы мытья соковыжималки и настаивания чая также совпадают до
секунды.

[ 14 ]
ИЛ 1/2023

Покончив с этим, Тоск усаживается за главный компьютер, открывает нужный сайт, просматривает план текущих
работ, пробует его усовершенствовать, но спустя несколько
минут убеждается, что это бессмысленно. Поскольку попытки сочинить что-нибудь новенькое безрезультатны, он открывает старую папку — “палочку-выручалочку”; здесь собраны его былые замыслы, музыкальные фрагменты, опыты с
диссонансами, с разными аккордами, — все это он держит под
спудом, пытаясь приспособить к новым проектам, однако через малое время бросает и это занятие.
Ибо если его дела, в общем смысле, идут так, как мы их
уже описали, то, увы, следует признать, что в настоящее время они пришли в упадок, притом уже довольно давно. И вот
доказательство этого упадка: он настукивает на компьютере
два первых такта “Vamos a la playa!”, потом раздумывает, переводит компьютер в спящий режим, начинает разглядывать
свои ногти. И только теперь замечает на столе тощую пачку
проспектов и почтовых конвертов, принесенную, как всегда,
консьержем, у которого есть ключи от студии.
Среди этих документов: предложение вступить в Клуб холостяков, посулы выгодной банковской ссуды, воззвание объединенной секции суверенистов-бордигистов1, а также рекламный проспект, призывающий сменить вашу старую
ванну — почерневшую, выщербленную, неудобную, несовместимую
с вашими запросами, а вскоре и с вашим возрастом, — на современную модель: комбинированную, с хромированными кранами
и душем, осуществляющим релаксационный гидромассаж с высокой эффективностью и учетом ваших габаритов. Этот буклет
Тоск изучает чуть дольше других почтовых отправлений, думая: “Собственно, а почему бы и нет?” — вслед за чем, скомкав, швыряет его в мусорку, которая уже полна до краев, — настоящая мусорка делового человека. Единственное послание,
достойное интереса, представляет собой большой бежевый
конверт, стянутый резинкой того же цвета, к которому с помощью скрепки прицеплен еще один, поменьше.
Вначале Тоск, видимо, испытывает некоторую тревогу: он
не вскрывает ни тот, ни другой, оттягивая момент ознакомления с содержимым, — так иногда люди не спешат вскрывать присланные банковские документы. Он укладывает эти конверты в
свою сумку (“прочту попозже”), сняв предварительно резинку и

1. Суверенисты-бордигисты — европейские левые коммунисты, выступающие против Общего рынка, сторонники руководителя итальянской компартии Амадео Бордиги (1889—1970).

[ 15 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

скрепку. И сидит, машинально растягивая резинку до тех пор,
пока она не лопается, а затем сгибая и разгибая скрепку, пытаясь придать ей форму человеческого профиля, впрочем, безуспешно; тем временем резинка, брошенная на стол, еще некоторое время извивается, принимает форму знака & и наконец
застывает в окончательной форме скрипичного ключа.
Лу Тоск мог бы расценить этот музыкальный знак как призыв к началу работы, но тут звонит телефон, причем в три
приема. Содержание двух первых звонков примерно одинаково и соответствует рекламным проспектам: сначала дама с азиатским акцентом предлагает ему купить балконные двери, и
Тоск отказывается; потом дама с эльзасским акцентом желает
узнать, интересуется ли он Богом, и Тоск также отвечает отрицательно. Ну а третий звонок исходит от Франка Пелестора,
который объявляет, что придет через пять минут.
— Я вообще-то рад тебя видеть, веришь? — говорит Пелестор,
входя в студию. — А ты как к этому относишься?
Заявление вполне в его духе — несколько двусмысленное,
произнесенное глухим голосом и сопровождаемое скорбной
улыбкой: и то и другое типично для Франка Пелестора, сутулого,
почти сгорбленного субъекта, неотрывно и мрачно глядящего на
свои ноги и пол, который они попирают, и крайне редко поднимающего глаза выше ног себе подобных. В любое время года его
одежда — фуфайка, пиджак, пальто — прочно застегнута на все пуговицы, шарф туго завязан, а ноги неизменно прячутся в ботинках на меху и на молниях. Солнце может сиять сколько угодно,
народ может щеголять в легких майках — Пелестор неуклонно
держится одних и тех же серых тонов, и даже его лицо имеет постоянный серый оттенок, так же как его ежедневное настроение.
Нет сомнений, что он боится простуды, как нет сомнений и в
том, что он уже простужен, поскольку регулярно вынимает из
кармана один и тот же бумажный носовой платок — смятый, скукоженный, плоский, похожий цветом на пемзу или долго прослуживший обмылок, — от которого все еще ухитряется отщипнуть
полупрозрачный лоскуток, чтобы промокнуть нос.
На сегодняшний день сотрудничество Франка Пелестора и
Лу Тоска, которое не вчера началось, можно назвать вполне успешным. Публике известны песни Тоска-Пелестора в исполнении Глории Стеллы, Коко Шмидта и некоторых других — когда-то они шли совсем неплохо. “Отрицательный фактор” и
“Зуб мудрости” вообще стали настоящими хитами, однако если
“Эксцессиф” (тот самый золотой диск под плексигласом) сначала пользовался всемирным успехом, о котором мы поговорим
несколько позже, то следующие хиты встречали все более и более прохладный прием. Диск “Не правда ли?” уже продавался

[ 16 ]
ИЛ 1/2023

значительно хуже. “Вот и ты, а вот и я!” — гораздо более успешное произведение — даже не попало в предварительный список
Евровидения. Такова была ситуация, которую они пытались
выправить, неизменно терпя фиаско.
— Скажу сразу: я ничего не написал, — предупредил Пелестор, — имей это в виду.
Тоск ответил ему гримасой, означавшей, что и ему нечем
похвастаться.
— Правда, сперва у меня кое-что наметилось, — несмело
продолжал Пелестор, — но вряд ли тебе это понравится.
— Ну-ка, давай, покажи, — ободрил его Тоск.
— Да нет, это пока еще не оформилось, — просипел Пелестор. — Мне надо все продумать.
— Ладно, продумаешь — скажешь, — покорно ответил
Тоск, протягивая соавтору новый бумажный платок.
— Спасибо, у меня есть свой, — отказался Пелестор. — А
где бы нам пообедать?
И партнеры склонились к своему излюбленному китайскому ресторанчику на улице Евпатории.
“Задумчивый мандарин”, как и большинство подобных заведений, может похвастаться большим аквариумом, чье расположение, назначенное приносить хозяевам удачу, было тщательно определено неким геомантом1. За обедом Тоск разъясняет
Пелестору, что сочинение песен — такое, каким они занимались целых пятнадцать лет, — ныне уже не котируется и не приносит доходов, необходимо “сменить курс”. И ему кажется, что
этот новый курс, — продолжает он, переворачивая толстый
свиной бифштекс, — должен воплотиться в более тотальном
произведении.
— Вот как? — удивленно спрашивает Пелестор. — А что это
значит — тотальное?
— Сейчас объясню, — говорит Тоск.
Однако он медлит с ответом, разглядывая десяток сонных
карпов, плавающих в аквариуме: эти рыбы пастельных тонов
выглядят почти прозрачными, а некоторые, похоже, страдают
кожным заболеванием, но все они стараются держаться подальше от главного толстенного карпа устрашающего вида — похоже, он тут прочно удерживает власть, более мелкие особи опасливо сторонятся его.
— Ну, что-нибудь вроде оперы, — разъясняет наконец Тоск, —
или, если хочешь, оратории. Эдакий альбом-концепт, если ты
помнишь, что это такое. Нечто для женского голоса-соло, ясно?

1. Геомант — гадатель по земле, по пыли и т. д.

[ 17 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Сперва тебе нужно найти его, этот голос, — возражает
Пелестор.
— Знаю, — отвечает Тоск. — Вернее, не знаю, я пока ищу. Да
и ты, со своей стороны, мог бы прикинуть, где такой найти.
И вот они оба молчат и прикидывают; тем временем официанты бегают взад-вперед мимо аквариума. Потом, уже собравшись уходить, друзья сталкиваются с хозяином заведения.
— Ну и толстая же она, эта ваша рыбина! — говорит ему
Тоск, лишь бы что-то сказать.
— О да, — подтверждает хозяин, — вот он-то настоящий хозяин, все другие его боятся.
— А как его зовут? — интересуется Тоск, лишь бы поддержать беседу.
— У него нет имени, — с печальной улыбкой отвечает хозяин.
— Ах, вот оно что! — удивляется Тоск. — Это почему же?
— Да ведь у него нет ушей, — терпеливо разъясняет хозяин. — Он не может слышать, значит, его бесполезно звать. Так
что не стоит и трудиться — как видите, все очень просто. Нет
ушей — нет имени.
— Ну да, конечно, — отвечает Тоск, — теперь я понимаю.
Разумеется.
Пелестор отбыл к себе домой, так что Тоску незачем возвращаться в студию.
Он садится в метро на станции “Курон”, проезжает десять
остановок и, услышав объявление “Станция ‘Вилье’”, также попадает к себе домой, на улицу Клода Пуйе. Где и сидит, не видя
никаких перспектив, не зная, чем заняться, и маясь от безделья. Впереди еще почти целый день — нечто вроде мяча, который можно пинать ногой, час за часом, до тех пор, пока не настанет время аперитива, а затем ужина (перерыв между
таймами), после чего начнется вечер (второй тайм). И ничего
такого, что могло бы ускорить эту игру, разве что сходить за рубашками в прачечную на улице Лежандра, а затем к портному — специалисту по подгонке одежды, — в данном случае зеленых, очень недурных брюк, купленных на прошлой неделе в
“сольдах” (вторичная уценка — ну кто может устоять перед вторичной уценкой?!). Времени это, конечно, займет крайне мало, но все же, если действовать с умом, его вполне можно растянуть. Затем, после полудня, короткая прогулка по парку —
возможно, это позволит отодвинуть час аперитива.
Но сперва Лу Тоск бросает свою сумку в передней, проходит в гостиную, скидывает куртку, опорожняет карманы, потом возвращается в переднюю за сумкой, из которой также
вытряхивает все содержимое: ага, вот они — большой конверт и маленький конвертик, которые ждали его в студии. С

[ 18 ]
ИЛ 1/2023

неудовольствием разглядывает их, медленно ищет разрезной
нож, нерешительно вскрывает оба, и тут становится понятно, почему он утром, с первого же взгляда, отнесся к ним с подозрением. В маленьком конверте лежит фотография Констанс, а в большом — требование денег.
На фото Констанс выглядит удивленной; натянутая полуулыбка, левый глаз полуприкрыт. Сумма выкупа неприлично
велика. Она просто бесстыдно, несоразмерно велика, эта сумма, мы не станем ее уточнять, но по тому, как Тоск подскочил, увидев эту цифру, можно представить себе ее размеры.
На первый взгляд кажется, что слова, уточняющие эту цифру,
писал ребенок. Текст приправлен неясными угрозами и явно
написан левой рукой правши или, наоборот, нарочито неуклюжим, корявым почерком. После короткого раздумья Тоск
решает приблизить час аперитива. Vamos a la playa...

4
Констанс сфотографировали сразу после того, как ей вкололи
пропофол1 в задней, многоцелевой, части фургона, когда этот
последний запарковали на подземной стоянке авеню Фоша.
Полуопущенное левое веко, перед тем как пациент теряет сознание, — одна из вторичных реакций на данный вид краткосрочной анестезии; вторая реакция заключается в том, что он,
пациент, довольно быстро приходит в себя. Вот и Констанс
быстро пришла в себя, осторожно приподняла левое веко, затем, почти сразу же, правое и в результате смогла увидеть, что
находится в каком-то тесном, вытянутом в длину помещении,
не более десяти квадратных метров.
Из обстановки здесь имелись: кровать, на которой она лежала, стул перед угловым столиком, прибитым к стене, и комод; все это было оклеено пленкой “под дерево”, а потому
комната напоминала номер в каком-нибудь захудалом отеле,
разве что в ящике комода не нашлось проспекта с гостиничным логотипом, а на двери не красовались правила поведения постояльцев, да и сама дверь была заперта снаружи на
ключ, в чем Констанс убедилась, когда встала с кровати и попыталась выйти. Пол был покрыт линолеумом “под мрамор”,
стены оклеены цветастыми пупырчатыми обоями; на одной
из них красовался постер кричащих расцветок, с изображением пляжа и лошади, скачущей на закате в пене морского

1. Пропофол — короткодействующее снотворное средство, применяемое
внутривенно.

[ 19 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

прибоя; недалеко от постера на стене висела подставка для
телевизора, какие бывают в больничных палатах, только
здесь телевизора не было. В углу имелась душевая кабина. Отсутствие комфортных кресел подавало надежду на краткосрочное пребывание, однако провидческие способности
Констанс пока еще не позволяли ей верить в такую возможность. В этой комнате не было никаких признаков, никаких
примет, позволяющих определить, в каком доме, в каком городе и даже в какой части света она сейчас находится.
Разглядеть обстановку можно было только с помощью узенького бра над кроватью — единственного источника света, ибо
окно, лишенное занавесок, было плотно закрыто сверху донизу
шторой из металлических полосок, прочно пригнанных друг к
дружке и не пропускавших внутрь ни намека на внешнее освещение, естественное или искусственное. А длинную рукоятку,
управляющую подъемом этой шторы, кто-то убрал.
Тем не менее Констанс подошла к окну, понятия не имея, как
и почему она очутилась в этой комнате и что она здесь делает.
Серьезность ситуации заставляла ее исключить всякие вопросы
о мотивах и способе похищения и даже о том, что ее ждет в будущем. То же самое касалось и прошлого: ее воспоминания заканчивались визитом в агентство Филиппа Дьёлангара, а дальше — полный мрак. Даже прогулка по кладбищу Пасси бесследно
стерлась из ее памяти. Когда взгляд Констанс случайно упал на
красную точку в розовом ободке над локтем левой руки, она
смутно вспомнила об уколе, но только как о чисто физическом
акте, без всякого контекста. А затем выяснилось, что настоящее
время ускользнуло от нее, как и прошедшее: оглядев ту же руку
от предплечья до кисти, она заметила, что с нее сняли часы.
В ногах кровати Констанс увидела свою сумку и, быстро
перерыв ее, констатировала, что все на месте: паспорт, кошелек с деньгами, ключи от дома, мобильный телефон, правда,
лишенный батарейки и сим-карты, а потому совершенно бесполезный, — она, конечно, не надеялась позвонить кому-нибудь, но, по крайней мере, могла бы узнать, который теперь
час. А когда Констанс решила навести красоту, то с грустью
убедилась, что ее косметичка — с лаком, губной помадой, пудреницей и зеркальцем — также отсутствует: значит, похитители конфисковали и ее вместе с батарейкой и сим-картой.
Итак, в данный момент она не могла узнать, где находится, когда здесь очутилась и сколько времени длился ее искусственный сон, скорее всего, недолгий, ибо след от часового
браслета был еще явственно виден: на коже запястья осталась
вмятинка от замочка. Внезапно ее снова одолела сонливость,
что было совершенно нелогично, ведь она только-только

[ 20 ]
ИЛ 1/2023

проснулась, но, поскольку обстановка не сулила никаких развлечений и никакой альтернативы сну, больше как будто и заняться было нечем. И лишь в тот момент, когда Констанс снова улеглась на кровать, она вдруг осознала одно важное
явление, которое до этого почему-то проходило мимо ее сознания, — шум. Оглушительный шум. Гулкий и нескончаемый.
И вот этот неумолчный шум, напоминавший рев работающих моторов, проникал в комнату, несмотря на запертое окно
и опущенную штору; он явно рождался где-то вблизи, и его вибрации передавались даже мебели. Такой трам-тарарам обычно
сопровождает перевозку тяжелых грузов, притом очень тяжелых, более того, огромного количества очень тяжелых и объемных грузов, а его нюансы позволяли предположить непрерывные маневры, обгоны, перемены скорости и остановки на
перекрестках шоссе, видимо, расположенного непосредственно под окном комнаты и состоявшего как минимум из четырех
полос, если не из шести. Этот звуковой феномен помог Констанс — хотя она понятия не имела о своем местонахождении, — все-таки заключить, что ее увезли не слишком далеко от
цивилизованного мира.
Странно, что Констанс не сразу услышала этот грохот, — теперь она и сама себе подивилась. Вероятно, звуковые размеры
данного явления, сопоставимые с размерами тишины, настолько противоречили одно другому, что она не сразу их различила.
Да, вероятно. Увы, если этот оглушительный грузовой трафик
не смутил ее химико-искусственный сон, ему ничего не стоило
воспрепятствовать нормальному. После того как Констанс погасила свет, она несколько минут безрезультатно вертелась с
боку на бок, пыталась затыкать уши уголками подушки, потом
наконец снова включила лампу, и тут-то плакат с изображением
лошади на пляже вызвал у нее одно воспоминание.
Воспоминание детства: летний курорт на берегу океана,
пляж в двух шагах от дома, внезапный приход ночи, когда так
сладко засыпать под убаюкивающие, мерные вздохи набегающих и отступающих волн, которые рождаются и растут, приближаясь к берегу и обретая голос, а затем бессильно сникают
и, распластавшись на песке, еле слышно шипят, оставляя от себя лишь пенные разводы. И хотя разбушевавшийся океан ревел
не тише, чем эти грохочущие самосвалы, которые сейчас мешают Констанс заснуть, тот морской прибой был, в отличие от
них, прекрасным снотворным. Так почему бы теперь не внушить себе, что моторы грузовиков производят такое же гипнотическое действие, как и океанские волны, вот только бы забыть, что эти последние не тормозят с таким визгом, не
трогаются с места с таким грохотом и, самое главное, не сигна-

лят. Но внезапно посреди всего этого кагала послышался совсем другой звук: он шел из-за двери и напоминал скрип ключа
в замочной скважине...

Лу Тоск не пошел в полицию с заявлением. Во-первых, из-за угроз в письме, даром что он счел их какими-то ребяческими, а
во-вторых, у него были на это свои причины. Лучше всего не
дергаться, хорошенько поразмыслить и съездить в Нёйи, чтобы посоветоваться с Юбером, — правда, последнее его совсем
не радовало. Увидеть Юбера, увидеть Нёйи — да, это совсем не
радует, но деваться некуда; и наутро он снова сел в метро. Поехав по своей всегдашней линии и все с теми же автоматическими объявлениями станций, но на сей раз в обратную сторону.
Итак, красивый голос явно молодой женщины (вполне сгодился бы для его альбома-концепта!) дважды объявляет каждую
остановку, причем всякий раз на два тона. Сперва это тон объявления, когда поезд приближается к станции: здесь он звучит
в регистре предупреждения с оттенком вопроса, по восходящей мелодической кривой: “Внимание, поезд прибывает...”. Затем, разбудив внимание пассажиров, по прибытии на станцию
голос повторяет ее название, но теперь уже с нисходящей, утвердительной интонацией: мол, все в порядке, мы прибыли.
Плохо то, что название каждой станции произносится с
одинаковой интонацией, тогда как, в зависимости от имени
или места, которое она носит, недурно было бы сообщать ему
некоторую индивидуальность, уточняющую смысл: скажем,
драматическую интонацию для “Сталинграда”, флегматичную
фламандскую для “Анвера”, набожную для “Ла-Шапель” и героическую корнелевскую для “Рима”1, который в данном случае
не в Риме, а здесь, у нас. Но нет, никакой индивидуальности, все
названия произносятся совершенно одинаково. Чередование
двух вышеупомянутых интонаций — восходящей и нисходящей — звучит так безлико, словно обладательница голоса встретила двух людей на светском рауте, где интонации в большинстве случаев не имеют никакого смысла: скажем, нужно ли
представлять Пигаля и Жореса2 им самим?! Я уж не говорю о

1. Ла-Шапель — средневековая часовня в центре Парижа; герои пьес французского драматурга Корнеля (в данном случае — римляне) превыше всего
ставили долг.
2. Жан-Батист Пигаль (1714—1785) — французский скульптор. Жан Жорес
(1859—1914) — французский политический деятель, философ и историк, их
имена носят станции парижского метро.

[ 21 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

5

[ 22 ]
ИЛ 1/2023

тех случаях, когда одну женщину, по имени Бланш, представляют другой, также по имени Бланш, или когда Александра Дюмаотца представляют Александру Дюма-сыну.
Тоск проехал по линии № 2 до “Этуаль”, где пересел на линию № 1 в сторону Нёйи. На этой линии названия станций также автоматически повторяются дважды, но здешняя девушка,
посвятившая свой голос системе динамиков, не обладает ни
мягкостью, ни предупредительностью той дикторши, что озвучила линию № 2: сперва равнодушно объявляет название станции — так, словно ей на него плевать, а потом, когда поезд тормозит у перрона, повторяет его и вовсе раздраженно: мол, если
до вас не дошло, так и быть, напоминаю, но только ради вас
лично. Да, предупредительностью здесь и не пахнет. Мало того, вагон, в котором едет Тоск, оккупировал пожилой тип с мандолиной, терзавший слух пассажиров неаполитанскими песенками, отчего раздражение Тоска резко усилилось: когда ему
случается ехать в метро в скверном расположении духа, все эти
умельцы с их электрогитарами или бандонеонами, волынками
или рондадорами1, которые проходят по поезду из конца в конец, а на перронах или в переходах и вовсе собираются в струнные квинтеты или в хоры центральной Европы, неизменно вызывают у него одно желание — беспощадно расстреливать их,
всех подряд.
Прибыв в Нёйи, Тоск первым делом позвонил консьержу дома на улице Пали-Као, чтобы узнать, не было ли новых писем.
— Не отключайтесь, — торопливо ответил консьерж, стоявший в вестибюле дома с целой пачкой только что полученных
конвертов. — Я как раз просматриваю почту, сейчас гляну.
В этот момент какой-то грузный тип — не то лысый, не то
обритый наголо, в просторном сером костюме, делавшем его
фигуру еще более слоноподобной, прошел мимо него и толкнул дверь, ведущую из вестибюля на улицу.
— Ничего важного нет, — объявил консьерж, — всего только бумажонка из вашей кассы взаимопомощи и что-то вроде
квитанции за газ.
Тем не менее тип в сером костюме обернулся, и мы смогли увидеть его лицо с отличительным признаком — длинным,
красноватым родимым пятном в верхней части лба (вероятно, ангиомой), удивительно напоминающим по форме Новую Гвинею, вплоть до мельчайших подробностей — мысов,
перешейков и заливов.
1. Бандонеон — немецкий язычковый музыкальный инструмент из семейства ручных гармоник; рондадор — род флейты из нескольких тростниковых трубочек, ведущей свое происхождение из Эквадора.

1. Виктор Тоск (1879—1919) — американский психоаналитик, ученик и
сотрудник Зигмунда Фрейда.
2. Танкред Синав (1870—1936) — французский художник, гравер, иллюстратор.

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Ладно, — сказал Тоск, направляясь к дому Юбера, — если
будет что-нибудь важное, позвоните мне.
Особняк Юбера, чьи служебные кабинеты расположены на
первом этаже, служит ему также основным местом обитания.
[ 23 ]
Что же касается самого Юбера, адвоката и советника Тоска, то ИЛ 1/2023
он доводится ему младшим единокровным братом. Полное имя
Юбера звучит как Жорж-Юбер Кост, а поскольку братья происходят от одного отца, настоящее имя Тоска — Луи-Шарль Кост.
Однако такое имя не обещало стать популярным в кругах шоубизнеса, когда Тоск решил броситься в его пучину, и потому он
с самого начала выбрал себе псевдоним, как мы уже сообщали,
Лу Тоск. Лу — от Луи, Тоск — в честь Тоска1 и еще потому, что
он находил этот псевдоним звучным. Что ж, из уважения к его
выбору будем продолжать величать его именно так.
Но вернемся к особняку Юбера: позади него имеется сад, а
впереди — парадный двор, усыпанный мелким гравием, который
приятно поскрипывает под колесами дорогущих автомобилей —
собственности клиентов, приезжающих консультироваться с
Юбером по поводу налоговых деклараций, правовых норм в делах и в партнерских сообществах, и прочее. Не успел Тоск войти
в холл, украшенный огромной масляной картиной Танкреда Синава2, как ему навстречу вышел Юбер, отнюдь не в классической
мантии адвоката, а всего лишь в оливково-зеленой рубашке-поло,
слегка линялой под мышками, в джинсах-клеш и в мокасинах на
шнурках с кисточками. Дело в том, что Юбер, хорошо известный
в своем профессиональном кругу, работает, как правило, с довольно богатыми клиентами всех сортов и именно поэтому позволяет себе одеваться в нарочито небрежном стиле. Таким образом, он легко сходится с важными шишками, которых
встречает за игрой в гольф, в теннис, в сквош, хотя при этом не
гнушается и клиентами попроще, которые трепещут перед репутацией Юбера, но, увидев знаменитого юриста в столь демократичном прикиде, с восторгом поручают ему защиту своих скромных интересов. Таким образом, вызвав у какого-нибудь простака
благоговейный трепет и внушив, какая великая честь ему оказана, Юбер ведет его дело вплоть до того дня, когда секретарь адвоката предъявит потрясенному клиенту счет, включающий, помимо собственно гонорара, все судебные издержки.
Полный комплект безупречно белых зубов, жесткие волосы, намазанные гелем и зачесанные назад, за исключени-

[ 24 ]
ИЛ 1/2023

ем одной якобы непокорной пряди, которую ее обладатель
эффектно откидывает со лба, — таким выглядит Юбер, направляясь спортивной походкой к Тоску и раскрывая ему
объятия, как принято в их семье, и Тоск неохотно подчиняется этой процедуре, стараясь скрыть отвращение; он знает,
что она неизбежна, а столкновение с твердыми, выпуклыми
скулами Юбера всегда довольно болезненно, но вот, слава
богу, с объятиями покончено. Юбер Кост выше и стройнее
Лу Тоска; вдобавок он куда более мускулист, более улыбчив,
и загар у него классный, и вообще все классное, не говоря
уж о его чертовой красавице жене и чертовых очаровательных детишках. Физически он безупречен, тогда как Тоск,
рожденный не его, а своей матерью, этим похвастаться не
может.
Вероятно, именно поэтому Юбер всякий раз обращается к
своему единокровному брату со словами, демонстрирующими
его братскую любовь. Вот и нынче утром, чуть отстранившись,
но все еще сжимая плечи Тоска, он с тревогой замечает:
— Мне кажется, ты сегодня какой-то красный, или я ошибаюсь?
— Да неужели?! — испуганно восклицает Тоск, инстинктивно хватаясь за щеку.
— Ну, во всяком случае, ты порозовел, — отвечает Юбер. —
Что ж, это неплохо. Наверно, загорал на солнышке?
— Н... не думаю, — бормочет Тоск, но тут же спохватывается и врет: — А впрочем, да, кажется, на прошлой неделе...
— Ну и прекрасно! — снова одобряет Юбер, стряхивая настоящую или воображаемую пыль с рукава брата. — Тебе необходимо время от времени проветриваться... Итак, что тебя
привело ко мне?
Они зашли в кабинет Юбера, и Тоск обрисовал ситуацию:
похищение Констанс, требование выкупа, странное фото,
традиционные угрозы. И что со всем этим делать? По правде
говоря, ситуация вполне банальная: такое бывает настолько
часто, что все мы даже слегка растеряны: Тоск — тем, что вынужден унижаться перед младшим братом, Юбер — оттого,
что Тоск в который уже раз надоедает ему своими проблемами, и притом надоедает бесплатно, а сам я — таким поворотом моего повествования.
Однако Юбер, как всегда, умело гасит силу удара, обходит
подводные рифы, устраняет препятствия.
— Судя по всему, действовали любители, — заключил он. —
Послушай меня, ничего не плати, никак не реагируй, пусть
все идет как идет, а ты жди: рано или поздно они выдохнутся,
и все кончится благополучно. Ну... или обратись к сыщикам,

и пусть они займутся этим делом, но сам никаких действий не
предпринимай.
— Ох, не люблю я иметь дело с полицией, — вздохнул Тоск.
— Это почему же? — спросил Юбер с внезапным интересом.
— Да просто так... — сказал Тоск. — Они вечно ко всему цепляются...
— Ну ладно, — заключил Юбер, вставая, — держи меня в
курсе.
На обратном пути, сидя в метро, Лу Тоск долго и мучительно размышлял над своей проблемой, потом решил отвлечься и подумать о чем-нибудь другом. Можно было бы полюбоваться пейзажем за окнами, но, поскольку эта линия
проходила под землей, в окнах ничего не наблюдалось, кроме
его собственного отражения.

[ 25 ]
ИЛ 1/2023

Как ни досадно, но сказанное выше о полицейских справедливо только отчасти: в некоторых случаях (и такое бывало!)
они даже могут показать себя с хорошей стороны. Однако
Тоску помнится одно дельце, подробности которого он не хотел бы освежать в их памяти.
Сам-то он прекрасно его помнит, хотя это случилось много лет назад: тогда он еще называл себя Луи-Шарлем Костом,
исповедовал ультралевую автономно-радикальную идеологию и пытался сочинять такую же радикальную и непонятную
музыку, созвучную его убеждениям. Купив свой первый клавишник марки “Farfisa”, он привлек к этому проекту начинающего ударника по имени Клеман Поньель, довольно приятного парня, рыжеватого блондина, несколько вялого, без
особых примет, если не считать шрама на щеке в форме буквы “W”, и фанатично преданного ему. Луи-Шарль критиковал
его подход к ударным — чересчур бинарный и, следовательно, реакционный. Он оказывал на Поньеля мощное влияние,
больше похожее на помыкательство господина своим рабом;
тем не менее оба они, каждый на свой манер, наслаждались
этим господством. Луи-Шарль разрабатывал свои идеи, как
музыкальные, так и политические, а Клеман Поньель старался следовать им, не споря.
И вот настал момент, когда Луи-Шарль, убедившись в успехе своих синглов, решил, невзирая на презрение к культурному рынку и к культуре в целом, записать их (почему бы и нет?!)
и выпустить диск. При этом он вовсе не собирался отказываться от своих твердых убеждений и унижаться перед известными

Жан Эшноз. Секретная миссия

6

[ 26 ]
ИЛ 1/2023

фирмами звукозаписи, предлагая им данный проект, — в столице маргиналы продаются ничуть не хуже этих монополистов!
Нет, он выпустит диск своими силами — правда, это требовало
таких больших денег, каких у Луи-Шарля Коста, конечно, не
было. Поньель самоотверженно предложил ему все свои
скромные сбережения, — но эти деньги были каплей в море и,
попав в руки Луи-Шарля, почти сразу испарились. Однако позже родился и созрел другой проект, суливший успех, а именно:
поискать деньги там, где они есть, “а есть они, мой дорогой
Клеман, в банке, там-то мы их и добудем. Это дело несложное,
такое случается чуть ли не каждый день — вот почитай в газетах рубрику происшествий, и сам убедишься!”
Но первым делом нужно как следует подготовиться. И снова именно Луи-Шарль разрабатывает план, который Поньель
принимает не моргнув глазом. Для начала партнеры проводят
немалое время в кино, изучая сцены банковских грабежей. Затем начинаются поиски оружия — довольно сложная задача,
когда не знаешь никого из специалистов. В результате друзья
находят только один пистолет в рабочем состоянии, марки
PAMAS G1, похищенный неизвестно кем у какого-то жандарма
и перекупленный за большие деньги, опять-таки неизвестно
кем. Также им удается раздобыть коллекционный “Borchardt
C93”, весьма внушительный самозарядный пистолет, но бездействующий из-за сломанного курка; за неимением лучшего
придется рассчитывать только на его грозный вид, и эта задача возложена на Поньеля. Теперь нужно наметить банк, который они будут грабить, и партнеры останавливают выбор на
скромном, не слишком известном отделении какого-то банка,
расположенном на короткой, узкой авеню Бувин, выходящей
одним концом на площадь Нации. Машину они поставят у входа в это учреждение, чтобы по завершении операции быстренько смыться, однако пришлось ждать целую неделю, пока
на стоянке не освободилось место.
В назначенный день сообщники надевают перчатки.
Поньель, войдя в здание, тотчас натягивает на лицо шерстяной шлем с прорезями для глаз, а Луи-Шарль — выбранное им
более остроумное прикрытие — маску политического деятеля, действующего генерального секретаря Французской коммунистической партии.
Ворвавшись в операционный зал, они повторяют все действия, которые усвоили из многочисленных кинофильмов, но
им приходится дважды выкрикнуть традиционные угрозы,
чтобы привлечь к себе внимание персонала и нескольких клиентов. И хотя голоса грабителей звучат довольно неуверенно,
а размахивают они своим оружием весьма неумело, служащие

[ 27 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

и клиенты выполняют их приказ лечь на пол. Поньель сразу
направляется к кассе — вот уже тридцать лет, как банки охраняются не очень строго, — и протягивает спортивную сумку кассиру; все служащие банка ведут себя довольно спокойно, ибо
они сразу заметили промахи и явное отсутствие четкого плана
и опыта в действиях преступников: им известно, что для таких
неординарных ситуаций предусмотрены контрмеры.
И в самом деле, пока кассир, под изумленным взглядом
Поньеля, послушно кидает в сумку деньги, пачку за пачкой, откуда-то возникает пара охранников, которые хватают Луи-Шарля. Тот отчаянно вырывается, маска Жоржа Марше сползает
вниз, глаза уже не смотрят в прорези, и он в панике нажимает
на курок. Пуля попадает в желчный пузырь одного из охранников, и тот падает, а, когда Луи-Шарль пытается выстрелить снова, вторая пуля застревает в стволе. Стрельба вызывает новую
панику, и среди всеобщего безумного переполоха Луи-Шарль
улавливает возможность спасения: в этот короткий миг он срывает с себя маску, отшвыривает пистолет, выбегает из банка и
мчится прочь, оставив автомобиль на авеню Бувин, — водить он
все равно не умеет, права есть только у Клемана Поньеля.
Который, в ужасе от провала операции, оставшись без напарника и зная, что его оружие безвредно, даже не пытается
размахивать им, чтобы навести страх на окружающих, — просто опускает свой “Borchardt C93” и стягивает с головы шлем.
Не успел Поньель бессмысленно пробормотать “Сдаюсь!”, как
персонал банка и клиенты, очнувшись от столбняка, бросаются на него вместе со вторым охранником, вырывают из рук
бесполезное оружие и начинают избивать — все сообща, кроме одного, который, с сожалением оторвавшись от расправы,
вызывает полицию. Дальше дело идет обычным чередом, и
вся тяжесть вины падает на Поньеля. Даже притом что стрелял не он и что желчный пузырь охранника не является жизненно важным органом, его действия квалифицируют как покушение на убийство, которое, вкупе с вооруженным
ограблением, тянет на десять лет тюрьмы.
Во время допросов Поньель хранил вежливое молчание: ни
словом не обмолвился о подготовке к преступлению и категорически отказался выдать сообщника. Возможно, он считал себя единственным виновным в провале операции, поскольку
боготворил Луи-Шарля и решился на самопожертвование,
чтобы уберечь своего идола. Они ни разу не виделись за все
время заключения Поньеля, а тот, выйдя наконец из “централки”, даже не попытался возобновить отношения с Луи-Шарлем, который и не подумал навестить его в тюрьме. Не исключено, что Клеман Поньель, безуспешно прождав столько

[ 28 ]
ИЛ 1/2023

времени Луи-Шарля Коста, в конечном счете обиделся. Судите
сами: друг сперва свалил всю вину на него, а потом и вовсе бросил на произвол судьбы! Сам Луи-Шарль никогда не пытался
объяснить случившееся, но факт остается фактом: именно он
замыслил налет, именно он выстрелил в охранника, так что дело еще не закрыто, и лучше не беспокоить полицию и правосудие. Итак, Луи-Шарль Кост, превратившийся в Лу Тоска, понятия не имеет о дальнейшей судьбе Клемана Поньеля. Он не
знает и не хочет знать, где тот обретается, как живет, да и живет ли вообще.
Зато вот мы, информированные куда лучше, чем все остальные, прекрасно знаем, где находится Клеман Поньель. И нам
не составит никакого труда засечь его: в данный момент он шагает, в компании некой женщины, по центральной аллее Шароннского бульвара, в сторону площади Нации, то есть совсем
недалеко от того самого филиала банка, где он много лет назад
совершил свой неудачный налет. Дойдя до станции метро “Аврон”, он пересекает, по властному знаку этой женщины, бульвар и направляется следом за ней к супермаркету. Поньель невысок, не сказать что безобразен, но и красавцем его тоже не
назовешь. Он носит усы, рыжеватые и такие жиденькие, что
сквозь них просвечивает верхняя губа, хотя их обладатель, желая придать им пышность, нарочно не выдергивает волоски из
носа. Стекла очков, сидящих на этом последнем, мутны. Поньель одет в полотняную блузу и дешевые джинсы; на ногах у него грязные желто-коричневые кроссовки, а на голове — серая
каскетка с бежевой надписью DIAZEPAM и коричневым пластиковым козырьком, который затеняет его лицо, делая почти
незаметным шрам в форме буквы “W” на скуле.
Итак, он идет за покупками в компании этой женщины,
явно командующей им; она властно указывает на те или иные
продукты, и Клеман Поньель, не споря, берет их с полок и
кладет в тележку, которую катит перед собой. Женщина выглядит лет на сорок, — полная, крепкая брюнетка с очень короткой стрижкой и пирсингом в бровях и ноздрях; на левом
предплечье у нее татуировка, довольно неумелая, в виде животного, смутно напоминающего собаку; черная майка и черные облегающие не то брюки, не то слаксы, толстые ляжки,
пухлые груди, властный голос и воинственный взгляд.
Похоже, Клеман Поньель знаком с ней не так уж давно, более того, возможно, он только что и познакомился с ней, поскольку между двумя рейсами вдоль полок с консервами она
спрашивает, как его зовут, и он отвечает: Клеман Поньель.
Голос у него такой слабый и мягкий, что ему трудно дать сорок лет, он его молодит: Клеман явно лет на шесть-семь млад-

1. Город в департаменте Валь-де-Марн, в 16 км на юго-восток от Парижа.

[ 29 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ше своей спутницы. “Ты что, хромой?” — бесцеремонно спрашивает она. “Это у меня не врожденное, это у меня еще с
тюрьмы”, — объясняет Поньель.
Уж он-то прекрасно помнит, как с ним обошлись в самом
начале заключения, когда соседи по камере решили его изнасиловать, а он воспротивился: ему сломали колено об край
умывальника, чтобы он раз и навсегда понял, кто есть кто, и
вел себя, как положено сексуальному партнеру; потом, когда
он предоставил все отверстия своему покровителю, а дальше —
нескольким покровителям, а дальше — нескончаемому числу
клиентов этих покровителей, которым Клемана Поньеля сдавали внаймы, на полчаса каждому, дела пошли гораздо лучше.
А поскольку он полностью удовлетворял всех желающих, его
покровители решили пользоваться его услугами как можно
дольше, и едва лишь намечалась перспектива его досрочного
освобождения за примерное поведение, ему устраивали какуюнибудь подлянку, так что Поньелю пришлось выполнять свою
сексуальную повинность до конца срока, и его сокамерники
попользовались им сполна.
Сорокалетняя дама ничуть не шокирована этим объяснением его хромоты, напротив, — похоже, она выслушивает рассказ
с удовольствием. И разглядывает Клемана Поньеля с жадным
интересом, на что тот отвечает виноватой улыбкой. Наблюдая
за их рождающимися отношениями, можно заключить, что
они надеются извлечь из них определенную выгоду: сорокалетней даме явно нравится подчинять себе окружающих, а Поньель, с готовностью повиновавшийся Луи-Шарлю, впоследствии развил эту готовность в тюремной камере.
— Ну а кроме этого, — спрашивает женщина, — чем ты по
жизни занимаешься? Поньель отвечает, что работает продавцом в дисконтном магазине электротоваров под названием
“Titan-Guss”, в Вильнёв-Сен-Жорж1.
— Вот это кстати, у меня как раз микроволновка сгорела! —
восклицает сорокалетняя дама.
— А гарантийный срок еще не кончился? — интересуется
Поньель.
— Да чтоб я знала! — отвечает она. — Но вообще-то вряд ли.
— Видите ли, там, где я работаю, микроволновки продаются со скидкой, — объясняет он.
— При чем тут скидка! — возражает она. — Я тебе не про
скидки толкую, а про то, чтоб ты мне слямзил одну.
Поскольку это звучит, скорее, как приказ, Поньель отвечает:

[ 30 ]
ИЛ 1/2023

— Ладно, я посмотрю, что можно сделать... — И спрашивает: — Ну, а вы?
— Чего — я? — вскидывается дама.
— Э-э-э... я хочу сказать, вы... вас как зовут?
— Меня-то? Мари-Одиль, — отвечает его сорокалетняя собеседница.
— Красивое имя, — робко одобряет Поньель.
— А то! — соглашается Мари-Одиль. — Очень даже неплохое.

7
Когда дверь отворилась, впустив в комнату троих мужчин с угла улицы Петрарки, Констанс зажмурилась: на нее разом нахлынули воспоминания о случившемся. Ей понадобилось бы
секунд пять, чтобы расставить события в должном порядке,
но она не успела: один из этой троицы, нагнувшись над кроватью, заговорил с ней нежным, даже волнующим голосом, извиняясь за то, что разбудил. Открыв глаза, она увидела над собой того пригожего парня, который, будучи одет в голубую
спецовку, продемонстрировал ей, прямо на улице, свою
дрель. Сейчас, одетый совсем иначе, он ласково провел двумя
пальцами по ее лбу и сообщил, что его зовут Виктор.
За спиной Виктора Констанс различила пару других типов — тех, что посадили ее в свой многофункциональный фургон. Они стояли чуть поодаль и тоже улыбались ей, а вдобавок
даже приветственно помахали, так дружески и успокаивающе,
словно присутствовали при ее пробуждении в больничной послеоперационной палате.
— Ну, я вижу, все в порядке, — заключил Виктор, затем,
обернувшись и повысив голос (поскольку грузовики за окном
ревели с удесятеренной мощью), подтвердил, что все в порядке, своим напарникам, которые ответили на это еще более широкими улыбками. Они подошли к кровати, и Виктор
представил их Констанс: “страуса” звали Жан-Пьер, а “ламантина” — Кристиан. Жан-Пьер и Кристиан также были одеты
иначе, чем в прошлый раз, — теперь они щеголяли в брюках
и пиджаках, какие обычно носят мужчины; плюс к тому Кристиан был в галстуке с рисунком ромбиками, а Жан-Пьер расстегнул ворот рубашки.
Поскольку они не пытались скрывать лица или изменять
голоса, а также любезно сообщили свои имена (хотя, может, и
вымышленные) и вообще вели себя вежливо и любезно, то, на
первый взгляд, тревожиться было незачем; правда, мысль “Я
видела их лица, значит, они могут меня убить” на миг посетила
Констанс, но она тут же ее и отбросила. “Я принес вам кофе! —

[ 31 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

объявил Виктор. — Сейчас мы вместе выпьем кофе!” И они его
действительно выпили; кофе оказался совсем недурным на
вкус, и все это отметили, а затем Виктор объявил, что пора
приниматься за дело. Жан-Пьер и Кристиан повернулись к
двери, вышли на что-то вроде лестничной площадки и начали
там ворочать какой-то предмет, судя по грохоту, очень тяжелый. Констанс слышала, как они перебрасывались короткими
деловыми репликами людей, выполняющих сложную задачу:
“Поосторожней там, слева, иначе не пройдет!.. Нет, давай чуть
повыше!.. Так, теперь приподнимай!” Их голоса звучали спокойно. И действовали они методично и аккуратно, словно профессиональные грузчики, развозящие пианино и рояли, — разве что Виктор не держал в руке квитанцию на доставку.
Этот тяжелый предмет представлял собой очень большой
ящик — судя по гулкому звуку, пустой, в размер человеческого
тела, то есть весьма похожий на гроб, и Виктор заметил, как побледнела молодая женщина. Но он тут же ласково ее успокоил,
посоветовал не волноваться и протянул стаканчик, разрисованный прелестными желтыми и красными цветочками, попросив
выпить его содержимое. Констанс подчинилась; напиток отдавал шалфеем и вербеной — конечно, это были синтетические
добавки, но вполне недурные на вкус, — в общем, она сразу почувствовала облегчение. Взяв пленницу за плечи и ноги, ЖанПьер с Кристианом бережно разместили ее в ящике, не забыв
положить туда же ее сумку. Виктор еще раз улыбнулся ей, потрепал по щеке и спросил, удобно ли там; Констанс хотела ответить “удобно”, но, поскольку содержимое стаканчика быстро
оказало действие, успела пролепетать только “уд...”.
Спустя несколько минут, когда Виктор накрыл ящик крышкой, в нем стало совсем темно. Пленница лежала с открытыми
глазами и открытым ртом, из которого сочилась струйка слюны, но при этом чувствовала себя все лучше и лучше. Правда,
когда она осознала, что крышку ящика, приладив на место, начали приколачивать, ей стало как-то не по себе, хотя по-настоящему не страшно, даже притом что удары молотка больно
отдавались у нее в ушах, а каждый забитый гвоздь, казалось,
вот-вот вонзится в тело.
Поскольку Констанс еще кое-как соображала, она испугалась, что задохнется в этом ящике, но ее новые друзья, как
видно, подумали о том же и, вооружившись дрелью — несомненно, той самой, что и накануне, — просверлили дырки
прямо над ее лицом, так что ей пришлось закрыть рот и глаза, чтобы в них не попали опилки. Затем она почувствовала,
что ящик подняли и понесли, но не услышала никакого ворчания и жалоб носильщиков на тяжесть. Единственными раз-

[ 32 ]
ИЛ 1/2023

личимыми звуками были: шарканье ног в коридоре, поскрипывание кабины лифта, гулкое эхо голосов в гараже, стук
ящика, загруженного в багажник, и рев дизельного мотора, а
потом она заснула.
Проснулась Констанс, на сей раз, в кресле-шезлонге, где
можно было бы и лежать, и полулежать, и сидеть, но, увы, все
его металлические сочленения, позволявшие менять наклон
спинки, давным-давно погнулись и проржавели. Нагнувшись,
она обнаружила внизу, у ног, свою сумку, а затем постепенно разглядела чуть дальше камин, весь в саже, с непарными подставками для дров, пожелтевшую раковину с облезлыми кранами и
древнюю газовую плиту. Несколько выцветших олеографий в
облупленных рамках, косо висевших на стенах, представляли
сцены франко-прусской войны 1870 года; лампочка в матовом
стеклянном шаре висела над столом, усыпанным крошками и
объедками, на которых пировали единственные живые обитатели здешних мест — полчища жирных мух, в большинстве своем
(примерно две трети) зеленых навозных.
Развернувшись в кресле, Констанс увидела позади стеллаж — похоже, довольно устойчивый, ибо на нем красовались
расставленные по порядку десять томов энциклопедического
словаря Кийе. Никаких других книг, могущих подсказать ей,
в каком регионе и в какой стране она очутилась, там не было.
Что касается света, то он скупо сочился внутрь из приоткрытой застекленной двери, и это не сулило Констанс ничего
хорошего. Тот факт, что похитители не позаботились запереть дверь, предоставив пленнице свободу передвижения, ясно свидетельствовал о полной безнадежности бегства. Стекла
двери были облеплены и загажены полчищами пауков и насекомых, первые из которых пожирали вторых, а в проеме между створками Констанс разглядела кусочек лужайки в окружении одичавших кустов.
Лужайка заросла высокой травой, однако в ней была вытоптана малозаметная тропинка, ведущая к прогалине, на которой, под сенью раскидистой липы, виднелись шезлонги и
столик с бокалами на подносе.
Что же касается звуков, то их почти не было слышно,
только стрекотание насекомых да птичий щебет, перемежаемые паузами и создававшие некий музыкальный фон — эдакая
мирная, благостная сельская симфония. А потом в дверях
появились, словно актеры, дождавшиеся своего выхода на
сцену, Виктор и его сотрудники.
За прошедшее время все трое успели переодеться. Ввиду
того, что они находились в сельской местности, где стояла
хорошая погода, мужчины позволили себе облачиться в оде-

1. Мергезы — пряные колбаски.

[ 33 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

жду для дружеского уик-энда. Никакого галстука у Кристиана — теперь он был в легких нежно-розовых шортах для бега
и свободной майке, делавшей его фигуру еще более округлой.
Жан-Пьер щеголял в узких джинсах и рубашке “Lacoste”.
Один только Виктор был одет, как прежде, и сладким голосом спросил Констанс, что она предпочитает, чай или кофе.
Молодая женщина молча помотала головой.
— Ладно, — сказал Виктор, — как вам будет угодно. В любом
случае обедать будем не поздно. Продукты мы закупили, так что
есть из чего приготовить, — надеюсь, вы любите мергезы1?
Можно даже пообедать на воздухе, только придется развернуть
тент от солнца, а вот хлеба у нас маловато. Ну да ничего, ЖанПьер с Кристианом съездят за хлебом, не так ли, Жан-Пьер?
— Да у меня нет с собой бумажника, — ответил Жан-Пьер,
а Кристиан молча ткнул пальцем в свою майку, лишенную
карманов.
— Надо же, и у меня нет, — констатировал Виктор, обшарив
карманы пиджака, — как глупо, я его забыл. Мне очень жаль, —
обратился он к Констанс, — не хотелось бы вас затруднять, но
не найдется ли у вас какой-нибудь мелочи? Совсем немного —
только чтобы купить два-три багета.
Констанс, не глядя на него, пошарила в сумке и вынула из
кошелька пятифранковую купюру.
— Большое спасибо, еще раз прошу прощения, — извинился Виктор. — Я непременно верну вам деньги, вы мне только
напомните.
Тем временем взгляд Констанс упал на прогалину неподалеку от дома. Там стоял полосатый шезлонг, в котором только что развалился какой-то могучий толстяк, а рядом с ним,
на краешке зеленого пластикового складного стула, сидела
хрупкая молодая женщина, бледная и грациозная, благоговейно взиравшая на этого человека. Шезлонг стонал под
ним, полотняное сиденье грозило треснуть под его грузной
тушей; на лбу у него темнело какое-то пятно, хотя это вполне
могла быть тень от липы. Констанс увидела, как он вытащил
из одного кармана сложенный вчетверо листок, а из другого — смартфон, на котором набрал чей-то номер, после чего
протянул листок и аппарат женщине. Та после короткого колебания вроде бы передала по смартфону содержание этого
документа. Констанс находилась слишком далеко и потому не
поняла, что женщине не удалось дозвониться до абонента и
она начитала послание на автоответчик, который обещал ей

донести информацию до хозяина, по его возвращении, и этого вполне достаточно, не правда ли?!

[ 34 ]

8

ИЛ 1/2023

Звонок смартфона, забытого в гостиной, не смог нарушить
сон Тоска; он встает поздно и первым делом проветривает
спальню (одна из главных отрицательных сторон сна — не
считая того, что он отнимает чертову уйму времени, — состоит в том, что после него в комнате плохо пахнет), затем осторожно пытается припомнить, что ему снилось, и с облегчением констатирует, что в памяти ровно ничего не осталось.
Войдя в гостиную, Тоск видит мигающую лампочку на базе
смартфона. Время — час назад, номер звонившего — скрыт, сообщение — оставлено. Тоск прослушивает его, мрачнеет, прослушивает вторично, затем еще и еще раз, в общей сложности
шестикратно, после чего забывает даже хмуриться. Кладет
трубку, распахивает окно гостиной, чтобы впустить сквозняк в
спальню, но дверь шумно захлопывается. Потом заходит в кабинет и разыскивает сигарету “Pall Mall”, попутно раздумывая
над будущим фирмы “Pall Mall”, — давненько он не видел людей, куривших эту марку. Возвращается в гостиную, выглядывает в окно и вроде бы начинает размышлять, затягиваясь сигаретой и не замечая, что нынче утром яркое солнце заливает
светом почти пустынную улицу Клода Пуйе, — пешеходов раздва и обчелся, припаркованных машин тоже почти не видать.
Он швыряет в окно окурок, и тот попадает в яблочко — в самый
центр последней гласной буквы плакатика ДОСТАВКА НА
ДОМ. Браво! Но Тоск этого даже не замечает, он снова берется за смартфон и звонит Юберу.
Звонит с тяжелым сердцем, не испытывая никакого желания тащиться к нему в Нёйи на метро, но сейчас у Тоска форсмажор: полученное сообщение требует срочной консультации
с адвокатом, будь то Юбер или кто другой. И тут — ура! — его
ждет приятный сюрприз: “Тебе повезло, — объявляет Юбер, —
мне нужно встретиться с одним клиентом в твоем квартале,
так что я сам загляну к тебе ближе к вечеру”. Принимать Юбера у себя дома еще противнее, чем встречаться с ним в Нёйи, —
хотя нет, все-таки лучше: теперь Тоск избежит поездки на метро. Ну а пока он бесцельно бродит в халате взад-вперед по квартире. Единственное дело, намеченное на сегодня, около шестнадцати часов, — рабочая встреча с Франком Пелестором.
Тоск начинает приводить себя в порядок и видит в зеркале,
что его волосы взъерошены за ушами и на затылке, что они
сильно поредели на висках, а одна прядь падает на глаза, как

[ 35 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

будто неожиданно выросла за ночь. Значит, нужно принять меры — это хотя бы поможет отвлечься от тяжелых мыслей.
Новый звонок, чтобы договориться о стрижке в парикмахерской, через час. Тоск заранее радуется встрече со своей постоянной мастерицей, очень хорошенькой, очень болтливой, очень
аппетитной, однако едва он переступает порог салона, как заведующий сообщает ему, что она уже не работает, ушла в декретный отпуск, и это огорчает Тоска как минимум по двум причинам: во-первых, он к ней привык, а во-вторых, от внешности ее
сменщицы его бросает в дрожь. Это мускулистая особа, остриженная чуть ли не под ноль, растатуированная, как рецидивистка, с двумя колечками в брови и с третьим в ноздре, с резкими
движениями и зверским взглядом, ни намека на приветливую
улыбку. Убоявшись, что она воткнет в него ножницы, Тоск не
смеет даже высказать свои пожелания по поводу фасона стрижки, и новая мастерица, ни о чем не спрашивая, начинает уродовать его на свой манер. В ходе этой экзекуции Тоск, решив хоть
немного умаслить парикмахершу, спрашивает, что изображает
татуировка на ее предплечье, и та коротко отвечает:
— Мой пес.
— Ах, вот как, а какой он породы? — интересуется он. — И
как его зовут?
Увы, методика сближения через беседу о животных, как
правило, умиляющую людей, в данном случае приводит к такому же скупому результату, как беседа с хозяином ресторанчика “Задумчивый мандарин”.
Встреча с Пелестором, явившимся к Тоску около четырех
часов пополудни, проходит так же невесело и немногословно.
Солнечная погода не заставила гостя расстегнуть хотя бы верхнюю пуговицу своего пальто или чуточку ослабить шарф. Да и
Тоск, озабоченный прослушанным телефонным посланием и
убитый своей стрижкой, далек от рабочего настроя, и они оба
долго сидят в молчании, пока Пелестор не высказывается в своей всегдашней затейливой манере: “Как ты считаешь, может,
нам не повредило вы выпить по рюмочке? Но если ты не хочешь, у меня тоже нет желания”.
В баре жизнь идет своим чередом: посетители входят и
выходят, и те, кто выходит, удаляются, а вскоре совсем пропадают из виду. “Все эти люди, — глубокомысленно замечает
Пелестор, — уходят, и даже неизвестно, куда именно”. В конечном счете уходит и он, влача за собой свое уныние, так
что проект авторского альбома не продвинулся ни на йоту, а
ближе к вечеру появляется Юбер. Сегодня он одет куда роскошнее, чем в прошлый раз, этот Юбер: дорогущий костюм
дорогущего адвоката — специально для визитов к своим кли-

[ 36 ]
ИЛ 1/2023

ентам-богатеям, галстук и платочек в нагрудном кармане в
тон рубашке, и английские туфли в тон костюму.
— Господи, что ты сделал со своими волосами? — ужасается он, едва переступив порог.
— Не обращай внимания, — нервно отвечает Тоск, протягивая ему смартфон. — Лучше прослушай-ка вот это.
— Ну, как бы то ни было, у этой девицы вполне приятный
голос, — говорит сначала Юбер. — Мне очень нравятся такие
голоса — деликатные, воркующие. Девушек с такими голосами
чаще всего зовут Сесиль, Эстелла, Люси, ну, в общем, ты понимаешь, что я имею в виду.
— Вот как? — отвечает Тоск. — А ну, дай-ка, я еще раз послушаю.
И верно, голос в аппарате действительно звучит нежно,
чисто, не очень уверенно, но почти успокаивающе, резко
контрастируя с содержанием звонка, а именно, с беспощадной и грубой угрозой — единственному, что заинтересовало
Тоска, невзирая на ее вежливую форму. Но сейчас ему не до
формы — проблема в содержании.
— Ладно, — говорит он, — так что же мне делать?
— Ровно ничего, — предписывает Юбер. — Пустим все на
самотек. В конце концов они утихомирятся.
— Да как же это?! — вскидывается Тоск. — Похоже, они
грозят всерьез!
— Повторяю еще раз: угрозы — это часть их ремесла, — напоминает Юбер. — Как они могут действовать без угроз?!
Ведь тогда их заподозрят в слабости. Нет, угрозы — это классическая первая стадия шантажа, а уж дальше — как пойдет.
Затем, отступив на шаг, он спрашивает:
— Смешные у тебя штаны, где ты взял такие?
— Почему это смешные? — обижается Тоск. — Ты разве не
считаешь их приличными?
— Ну, конечно, конечно, считаю, — отвечает Юбер. — Они
очень даже хороши. Правда, слегка зеленые... да, именно зеленые, но я понимаю... то есть я предполагаю, что в этом и заключается идея.

9
И вот мы снова во французском департаменте Крёз1. Предпоследний по плотности населения в национальном перечне,
Крёз располагает в южной своей части обширными, незаня-

1. Крёз — департамент в центральной части Франции, в регионе Лимузен.

[ 37 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

тыми, почти безлюдными территориями. Здешние ланды чередуются с высокими плато, а леса — с торфяниками. Тут никого нет, и нечего есть, разве что грибы по осени, но, во-первых, сейчас не осень, а, во-вторых, мы вообще с подозрением
относимся к грибам, так же как и к ягодам, которые знакомы
одним лишь адептам “возврата к природе”. В лесах, кроме немногих диких животных — злобных кабанов, пугливых оленей и угрюмых волков, которые также ищут, чего бы поесть,
а при случае не побрезгуют и вами, — нет ни души: этот регион прямо на глазах превращается в безлюдную глушь. А чем
меньше народу, тем больше лесов, — это общеизвестно.
Подобная местность — дикая и далекая от цивилизации —
вполне годится для того, чтобы держать человека вроде бы и в
заключении, но притом в открытом пространстве. Если выбрать ее с умом, за пленником и приглядывать особо не требуется — пускай себе ходит, где угодно, его спокойно можно предоставить самому себе. А если ему придет в голову сбежать, то
без проводника он очень скоро погибнет от одиночества, страха, отчаяния и голода. В общем, здесь похитители сильно сэкономят на охране.
Таким образом, в департаменте Крёз приходится иногда
проехать десятки километров, чтобы раздобыть съестные припасы. Иными словами, от места заключения Констанс до ближайшего населенного пункта можно добраться только на машине, в каковой сейчас и находятся Жан-Пьер и Кристиан, —
первый за рулем, второй, восторженно нахваливающий местный пейзаж, рядом. Они едут в простой, неприметной, серой
“Megane Renault” (модель “Scenic”), и Кристиан комментирует
увиденное:
— Взгляни на эти леса, на эти тенистые заросли, на эти
пригорки — вот где истинная красота! Дикая, нетронутая
природа, прозрачный воздух, минимальное загрязнение окружающей среды — прямо так и тянет поселиться здесь навеки. Можно даже вместе, если ты не против. Возделывали бы
свой садик, развели бы кур...
— Мы в этих делах ни черта не смыслим, — отзывается
Жан-Пьер.
— Ничего, научимся, не так уж это сложно! — бодро говорит Кристиан. — А еще можно охотиться, уж в оружии-то мы
как-никак разбираемся. И вдобавок рыбалка — в этом регионе
чертова уйма рек, я сам видел на карте. Можно было бы и бороды отпустить.
— Ты так рассуждаешь, потому что стоит хорошая погода, — отвечает Жан-Пьер, — а вот зимы тут суровые, холода и
мокреть. Посмотрю я, как ты это выдержишь.

[ 38 ]
ИЛ 1/2023

— Не страшно! — возражает Кристиан. — Вот ты Торо1 читал? Ему плевать было на климат, этому Торо, даже наоборот,
помогало. Он жил своей жизнью, вот и все. И был ею доволен.
— Ладно, кончай, — отзывается Жан-Пьер. — Кажется,
подъезжаем.
И действительно, после того как они одолели извилистые
проселочные и департаментские дороги, где не встретили ни
души, впереди замаячили некоторые признаки человеческой
деятельности: посадки, пастбища, кое-где даже амбары. А
один раз им попался крестьянин в надвинутой на глаза каскетке, который, стоя спиной к дороге, мочился прямо на
грядки горошка, известного как культура, богатая протеинами. Он держал член обеими руками и одновременно разглядывал свой огород, словно мысленно прикидывал его стоимость, с учетом расходов на нотариуса. Вдали, на еще более
обширных участках, приятели отметили наличие целого парка ветряков: гигантские лопасти на высоченных столбах неспешно кромсали воздух, слегка оживляя пейзаж.
— Вон, видишь ветряки? — встрепенулся Кристиан. — Смотри, как они крутятся, — против часовой стрелки! Здорово!
— Да, ничего, — признал Жан-Пьер.
Скоро вдали нарисовались предместья городка Шатлю-леМарше. Два-три сборных домика, бензоколонка, круглая площадь, а за ней церковка, кафе, табачный и газетный киоски и магазинчик самообслуживания; они без труда отыскали булочную.
— Кроме хлеба, ничего не брать? — спросил Кристиан. —
Может, винишка, а?
— Еще чего, — возразил Жан-Пьер, — не забывай, что мы
на службе, надо поторапливаться. И потом, будь добр, не болтай лишнего в лавках!
— Да ладно тебе, — раздраженно бросил Кристиан, — я
свое дело знаю.
Войдя в булочную, Кристиан состроил непроницаемую
мину, молча указал на сноп тощих багетов, торчавший за кассой, и все так же безмолвно воздел три пальца, чтобы указать
количество. Продавщица вручила ему три багета в пакете из
коричневой крафтовой бумаги с прозрачным окошечком, названием и адресом булочной. Кристиан заплатил деньгами
Констанс и вышел из лавки, так и не раскрыв рта.
— Ишь ты, ни здрасьте, ни до свиданья, — буркнула хозяйка, — даже спасибо не сказал! А мы всё молодежь ругаем...

1. Генри Дэвид Торо (1817—1862) — американский писатель, поэт и журналист, автор популярной книги для молодежи “Жизнь в лесах”.

1. Альбатор — французская версия имени Капитана Харлока, главного
героя франшизы “Космический пират”.

[ 39 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Ну как, все нормально? — обеспокоенно спросил ЖанПьер, когда Кристиан забрался в машину и захлопнул за собой дверцу.
— Нормально, — ответил Кристиан, — и булочница ничего
из себя. У нас еще осталось время на аперитивчик?
Вместо ответа Жан-Пьер пожал плечами, и они поехали
обратно на ферму. Кристиан немного подулся, затем вытащил из пакета один багет, отломил горбушку и стал жевать.
— А ну, дай сюда упаковку, — скомандовал Жан-Пьер, — на
ней адрес, а нам было сказано, что эта девица не должна
знать, где она находится.
Кристиан туго надул пакет и, хихикнув, хлопнул по нему;
пакет с треском разорвался, и Жан-Пьер подскочил от неожиданности:
— Ну и шуточки у тебя!..
На ферме, расположенной в тридцати километрах от
Шатлю-ле-Марше, имелась крытая рига, достаточно просторная, чтобы укрыть в ней три автомобиля, если поставить их
бок о бок; таким образом, главное здание выглядело необитаемым. Оно стояло в самом конце извилистой тропинки,
вдалеке от проезжей дороги, под сенью и в окружении густой
растительности, забравшейся даже на крышу; в таком камуфляже его трудно было бы различить даже с вертолета. Констанс заметила, что дом и липу разделяет короткая аллея. Липы растут быстро, вот и это дерево достигло сорокаметровой
высоты за двести лет своего существования, обещавшего достичь тысячелетия; под ее щедрой, умиротворяющей сенью
приятно было собираться и посиживать в тишине и покое.
Именно под этой сенью Виктор приготовил себе аперитив из белого вина и черносмородинного ликера в стаканчике из-под горчицы, украшенном облупленной переводной
картинкой с изображением Альбатора1, и теперь сидел за столом в ожидании своих подчиненных. Но едва они к нему подошли, как рокот мотора возвестил о прибытии новых персонажей: вслед за рокотом появилась “Audi Аmbition-3” цвета
“глубокий синий”, в которой сидели двое: какой-то тип средних лет и молоденькая женщина.
Тип средних лет — это мужчина со лбом, украшенным багровым родимым пятном, имеющим форму Новой Гвинеи; мы уже
видели его на улице Пали-Као, а потом и здесь, совсем недавно.
Сейчас он выглядит озабоченным, суровым, и его мрачное на-

[ 40 ]
ИЛ 1/2023

строение углубляет вертикальную морщину, которая пересекает родимое пятно и как бы обозначает границу, отделяющую на
карте этого острова — пунктиром, как принято, — восточные
индонезийские провинции от самой Папуа — Новой Гвинеи.
О молоденькой женщине, сопровождающей Новогвинейца, можно сказать следующее: у нее белокурые волосы, слишком тонкие, но ухоженные, хотя и не очень густые, так что между ними кое-где просвечивает кожа головы; она невысокого
роста и, скорее, хрупкого сложения, немногословна, похоже,
страдает хлорозом, легко краснеет, ну и можно еще добавить,
что изредка — поскольку к ней нечасто обращаются — отзывается на имя Люсиль (Юбер, проницательный, как всегда, почти угадал!). Люсиль одета в бежевый костюмчик — недорогой,
но миленький; вместо сумочки она держит продолговатый
футляр на молнии, слегка напоминающий маникюрный набор. Ее блеклые глаза почти не отрываются от фигуры Новогвинейца, ширококостной, крупной и массивной, как статуя
на постаменте; взгляд Люсиль, устремленный на него, светится преданностью.
— Ну, что нового? — тревожно осведомился Новогвинеец;
от напряжения его лобная морщина стала еще глубже.
— Да почти ничего, — скривившись, ответил Виктор; при
этом у него над бровями тоже прорезались морщины, только
диагональные (косметологи называют их “заспанными”).
Жан-Пьер пошел за сиденьем для гостя и вернулся с огромным складным шезлонгом “для кемпингов”, более выносливым, чем стулья. Люсиль пока что стояла, ожидая, когда хозяева займутся ею, и Жан-Пьер вынес ей табуретку.
— Девушка у нас, — сказал Виктор, тыча большим пальцем
себе за спину, — она держится спокойно, но ее муж, похоже,
не собирается реагировать, вот что плохо. Он не отвечает на
наши запросы. Ему писали, ему звонили, подавали сигналы —
все впустую.
— Может, он не врубился в ситуацию и не понимает, что
вам надо? — предположил Новогвинеец. — Или решил, что
она просто уехала сама по себе, — устроила инсценировку,
чтобы вытянуть из него бабло. А, может, этот парень не так
уж за нее держится? Все бывает...
Жан-Пьер, следивший за тем, чтобы уровень напитков не
снижался до нуля, принес доску с нарезанной колбасой; тем
временем Кристиан, следивший за сервировкой, распилил на
ломтики один из багетов. Казалось, собеседники намерены
мирно закусывать под гостеприимной сенью липы, в атмосфере, близкой либо к просто воскресной, либо к Пасхальному
воскресенью.

[ 41 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Можно было бы устроить барбекю, — предложил Кристиан, — я видел в риге старенький мангал. Колбаски будут куда вкуснее с мангала, верно?
— Ох, опять эти мергезы! — вскинулся Жан-Пьер. — Надоело уже! И как быть с дымом, ты подумал? Его же видно за три
версты. А я-то считал тебя профессионалом!
— Да бросьте, Жан-Пьер, — сказал Виктор. — Барбекю —
это прекрасно; валяйте, Кристиан.
Эта группа, сидящая под липой вокруг стола, ничем не напоминает шайку злобных гангстеров. Несмотря даже на некоторые
речевые вольности, они выглядят любезными, воспитанными
людьми. Тем не менее они могут проявить и решимость, и вот доказательство: спустя некоторое время беседа принимает более
мрачный характер. Участников акции все сильнее раздражает
пассивность Тоска, никак не реагирующего на все их послания;
поедая мергезы, они возмущаются тем, что он не бросился на розыски супруги, изыскивают все новые и новые способы заставить его уступить. Изыскивают — но не находят, и злятся, и осыпают друг друга упреками. Когда дело доходит до сыра,
напряжение доходит до предела и грозит перейти в схватку.
— Давайте успокоимся, — предлагает Новогвинеец. — Итак,
что же делать? — спрашивает он сам себя, почесывая лоб к северо-востоку от родимого пятна, иными словами, от Новой Гвинеи, со стороны архипелага Бисмарка. — Давайте рассуждать
здраво, — продолжает он. — Как нам оказать давление на этого типа? Какой-то способ обязательно найдется! Мой опыт подсказывает, что один такой есть, и он, как правило, приводит к желаемому результату.
— И какой же? — интересуется Виктор.
— Н-ну... как бы вам объяснить... — уклончиво отвечает Новогвинеец. — Можно послать ему образец — если вы понимаете, что я имею в виду.
— Ага, кажется, я понимаю, — говорит Виктор.
— А вот я что-то не усек, — с недоумением говорит Кристиан.
— А я боюсь даже понять, куда вы клоните, — с тревогой говорит Жан-Пьер.
— Да-да, — подтверждает Виктор, — речь именно о том,
чтобы послать мужу кусочек его жены. Это вынудит его задуматься всерьез. И перевес будет на нашей стороне. Вот что он
имеет в виду, наш Лессертиссер.
Таким образом, мы наконец узнаём подлинную фамилию
Новогвинейца — Лессертиссер. И не без сожалений расстаемся
с вышеуказанным прозвищем, которое присвоили ему; нам хотелось бы и дальше называть его именно так, но, увы, мы обязаны
уважать идентичность граждан. К тому же физический облик

[ 42 ]
ИЛ 1/2023

этого Новогвинейца ничем не напоминает внешность обитателей тех далеких краев: в нем нет ровно ничего индонезийского
или папуасского, скорее, его можно причислить к жителям Сарты или Мозеля, Шаранты Приморской или Шера, в общем, таких вот типично французских уголков.
— Ничего себе! — возмутился Кристиан. — Отрезать кусочек от его жены?! Лично я считаю, что это отвратительно, и
отказываюсь участвовать в таком деле...
— Погоди, это надо обмозговать, — прервал его Жан-Пьер.
Виктор вытер губы уголком бумажной салфетки, а Лессертиссер продолжил:
— Поймите меня правильно, я вовсе не предлагаю какие-то
зверства — отсечь руку, например. Или изуродовать женщину,
лишив ее уха, глаза и других столь же важных органов. Я просто рассуждаю так: не пойдет ли наше дело быстрей, если мы
поднажмем на этого типа, ее мужа, послав ему совсем крохотный кусочек дамочки. Повторяю: совсем крохотный, поймите
меня правильно.
— Ну, это старые штучки, — заметил Кристиан, — лично я
тысячу раз читал про такие в газетах, и они никогда не кончались добром. А потом, это же все-таки больно, даже очень
больно...
— Вряд ли, не будем преувеличивать, — успокоил его ЖанПьер.
— Нет, дайте мне договорить! — вскинулся Кристиан. —
Кроме боли, это вдобавок огромный ущерб для человека. Такое может испортить всю оставшуюся жизнь.
— Вот тут ты уже перехватил, — возразил Лессертиссер, —
этот пустяковый ущерб вовсе не уродует человека. Взять, например, кончик мизинца — люди прекрасно обходятся без него. Это не мешает им вести нормальную жизнь — да вы почитайте хотя бы тарифы страховок!
В этом смысле он не совсем неправ. Любой стажер страховой компании “Lloyd’s” подтвердит вам, что в перечне анатомо-физиологических недостатков ампутация одной фаланги
мизинца оценивается в 0,8 % увечья.
— Более того, — добавил Лессертиссер, — ампутация даже
трех фаланг этого пальца — иными словами, всего мизинца —
приравнена не более чем к 2 %, то есть к потере одной фаланги указательного пальца. И это притом что потеря одной фаланги большого пальца оценивается не менее чем в 10 %, двух
фаланг — в 15 %, а вся кисть руки — в 55 %.
Таким образом, цифры в его перечне возрастали и возрастали по мере убывания числа конечностей, вплоть до ступора
или комы, которая оценивалась в 100 %.

[ 43 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Но ведь это же вдобавок и больно! — настаивал Кристиан, пока Жан-Пьер убирал со стола грязные тарелки. — Это
наверняка больно!
— Вовсе нет, — успокоил его Лессертиссер, — я уверен, что
у вас еще осталось немного пропофола, он наверняка поможет. Ну а что касается хирургического... как бы это сказать,
инструментария, то у нас имеется все необходимое, — добавил он, указав на футляр, лежавший на коленях у Люсиль; девушка не отрывала обожающего взгляда от своего шефа и, казалось, больше, чем когда-либо, была ему предана душой и
телом. — Но не будем торопиться, пока это всего лишь прикидки. Фигура речи. Гипотеза. И в любом случае, — напомнил
он, — мы не можем принимать такое решение, не обсудив его
предварительно с нашим шефом. Напоминаю вам, что мы
всего лишь скромные исполнители и подчиняемся хозяину,
так что первым делом следует ознакомиться с его мнением. И
только потом мы сможем все это провернуть, — заключил он,
взглянув на Люсиль. — Итак, я постараюсь как можно скорее
проконсультироваться со старшим. А, кстати, который теперь час? — спросил он, обернувшись к Люсиль. — Н-да, очень
прискорбно, но мы запоздали, с ним можно связаться только
в утреннее время.
— А как там наша дамочка? — забеспокоился Кристиан. —
Наверняка уже проголодалась. А мы, пока беседовали, съели
все колбаски.
— По-моему, мы недавно покупали ветчину, — вспомнил
Жан-Пьер, — и потом, у нас полно сыра. Пойду-ка приготовлю ей поднос с едой.
— Ну, мне тоже пора, дел еще по горло, — объявил Виктор,
вставая с шезлонга. И обратился к Жан-Пьеру и Кристиану: —
Значит, так: я оставляю вас обоих с девицей, но смотрите,
чтоб без глупостей! Не позволяйте себе лишнего, поняли?
— Ну, конечно, а как же! — успокоил его Кристиан. — Вы
же нас знаете!
— Вот именно, — бросил Виктор. — Именно, что знаю.
После его отъезда Жан-Пьер приготовил для пленницы
поднос с едой, плюс пластиковый стаканчик с оставшимся вином, ломтики хлеба, солонку и бумажную салфетку. И направился к дому. Когда он вошел, Констанс даже не взглянула на
него. Она сидела у застекленной двери, погрузившись в чтение первого тома энциклопедического словаря Кийе, а точнее, в раздел на букву “А”, решив, видимо, что разумнее начинать с первой буквы алфавита. И в данный момент изучала
статью “Argent” — “Деньги”.

10

[ 44 ]
ИЛ 1/2023

Кстати, раз уж речь зашла о деньгах, вернемся к Лу Тоску и
поговорим о его делах.
Судя по тому, что мы о нем знаем, его материальное положение внешне выглядит благополучным, но не более. Можно
лишь дивиться, с чего это вдруг незнакомцы требуют у него
выкуп, притом, как нетрудно догадаться, очень крупную сумму — можно сказать, гигантскую. Однако эта явная диспропорция вполне объяснима, если ознакомиться с некоторыми
подробностями его жизни и творчества.
Пятнадцать лет назад карьера Тоска началась с редкостного музыкального и коммерческого успеха. Он стал одним из
тех избранных, которым раз в жизни повезло выпустить свой
диск. А когда я говорю “диск”, то имею в виду “золотой
диск” — модный шлягер, роялти с которого позволяют автору
вести беззаботную райскую жизнь, никогда и ничего уже
больше не делая, ибо этих доходов хватит и ему самому, и как
минимум двум поколениям его потомков-правообладателей.
Имеется в виду диск мирового масштаба, космический, универсальный, который слушатели рвут друг у друга из рук, под
который буйно пляшут все жители земли, от йеменцев до лапландцев. Диск, который пятнадцать лет назад так прочно завоевал их сердца, что они с трепетом передают память о нем
своим детям, внукам и всем следующим поколениям. Диск, который сам по себе произвел на свет около пятидесяти золотых дисков, — от которых остался, взятый в рамочку, только
один экземпляр, тот самый, что мы увидели в студии Тоска.
Разумеется, Лу Тоск не единственный, кто познал такую
славу; это случалось и с другими, хотя и с немногими избранными. Возьмем, к примеру, Патрика Эрнандеса, который всего только и создал в жизни, что “Born to Be Alive”1, сочиненный за каких-нибудь десять минут, записанный за пару дней и
вначале отвергнутый всеми продюсерами, а потом снискавший оглушительный, всемирный успех, чьи роялти до сих
пор позволяют автору беззаботно наслаждаться жизнью. Так
вот, по примеру Патрика Эрнандеса, Тоск мог бы мирно почивать на лаврах, на своих золотых лаврах. Ибо сначала он,
как и Патрик, просадил, по молодости лет, большую часть
свалившейся на него манны небесной, зато потом вложил оставшееся в недвижимость (в частности, купил и подарил Кон-

1. “Мы родились, чтобы жить” (англ.). Патрик Эрнандес (р. 1949) — французский певец в жанре диско, поющий по-английски.

Итак, осветив эту проблему, вернемся к Тоску, который в данный момент просыпается, как и в прошлый, уже описанный

[ 45 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

станс квартиру на Трокадеро), в надежные акции и облигации, а кроме того, до сих пор получает за использование своего доброго старого диска весьма солидные суммы, которые — спасибо Господу Богу! — ежедневно стекаются на его
банковский счет: недельное поступление равняется месячной зарплате служащего среднего звена.
Итак, Тоск — богач, или около того, поскольку его последующие сочинения, невзирая на более скромный успех, тоже
принесли неплохие деньги, хотя ему пришлось разделить
права с компаньоном — Франком Пелестором — меланхоличным хроником, доказавшим свои способности “текстовика” в
шоу-бизнесе. Но права на самый гениальный, главный диск,
который Тоск назвал “Эксцессиф”, принадлежат ему и только
ему одному, и плодами этого шедевра он насладился сполна.
Поначалу — успех во Франции, за ним последовали иностранные версии: “Desmesurado”, “Senza limiti”, “Perda total”, “Too
Too Too”, “Reiner Wahnsinn”, “Abnormaal”, “Taşkin”, “Беспредел”, “ To παράκανες”, “‫ ”הגזמת‬и прочие; ограничимся теми, которые еще остались в продаже. Они расхватывались как горячие пирожки в Европе и во всех трех Америках; затем диск
произвел сумасшедший бум на Дальнем Востоке, где сперва
занял первые места в рейтингах Китая и Японии, а потом вызвал оглушительный триумф в Южной Корее, и еще более оглушительный в Северной — хотя там его слушали “из-под полы” и только в высших эшелонах власти.
Тоск действительно создал “Эксцессиф” сам: сочинил музыку, слова и за какие-нибудь полдня записал эту песню в исполнении Констанс, которая как раз в то время появилась в
его жизни, а до этого никогда ничего не пела в своей, — записал под первым же псевдонимом, пришедшим ему в голову, —
So Thalasso. И вдруг, против всякого ожидания, последовал
оглушительный триумф диска — сперва в авторском варианте, затем в версии знаменитостей, таких как Глория Стелла,
Боз Скаггс, Коко Шмидт и многих, многих других. Апофеозом этого дела стали сумасшедшие гонорары, вызывающие
бешеную зависть окружающих. Казалось бы, чего еще надо?! — но нет, Тоск жаждет большего. Понимая, что со временем его слегка подзабыли, что его слава несколько поблекла
и что ему не так уж рады в офисе музыкального агента, он
мечтает о более современном сингле и о новом всемирном
триумфе, дабы без всяких усилий сорвать еще один джек-пот,
а главное, вернуть себе всеобщее восхищение публики.

[ 46 ]
ИЛ 1/2023

нами, день. Он только что открыл глаза, но нынешним утром,
вместо того чтобы сразу же и встать, хватает планшет, лежащий в изголовье, открывает “События”, пропускает новости
политики, экономики, спорта и начинает изучать раздел происшествий, — увы, ни одно из них не имеет отношения к Констанс. Затем он, на всякий случай, набирает свое собственное
имя. Разумеется, Тоск давно уже не совершал ничего примечательного и вряд ли о нем будут писать, но мало ли, вдруг какая-нибудь новая, восходящая звезда объявила, что он повлиял на ее творчество... Нет, и тут тоже облом. И он встает.
Эпизод № 1. Распахивается белая дверца, отчего загорается
лампочка, ярко освещающая внутреннее пространство холодильника с морозилкой: четыре дверцы, общий объем — 535
литров, разнотемпературные мультиотделения, дозатор воды
и льда, мини-бар, отделка из противоударной нержавеющей
стали.
Этот аппарат содержит множество видов пищи на решетчатых полках, между которыми мы замечаем голову Тоска — растрепанного, в японском кимоно. Он явно не в настроении, долго колеблется, потом, раздумав, отказывается от своих
намерений. Хлопок дверцы, конец эпизода.
Эпизод № 2. Двадцатью минутами позже: скользящая дверца стенного шкафа отъезжает вбок, приводя в действие оптоволоконную систему, мягко озаряющую его внутреннее пространство. На первом плане: коллекция рубашек и костюмов,
развешанных в соответствии с цветовой гаммой; зеркало на
задней стенке отражает Тоска, уже причесанного, но еще в трусах. Та же сцена: после недолгих колебаний он решает не наряжаться. По правде говоря, все эти одежки теперь уже не оченьто и нужны ему: прошло то золотое время, когда вышел
“Эксцессиф” и он без конца светился на телевидении. В результате он надевает джинсы, майку с длинными рукавами, старую,
но уютную куртку фирмы “Arnys” и еще более уютные мокасины от “Fratelli Rossetti”. Дверца задвигается, конец эпизода.
Из своего домашнего рабочего кабинета — комфортабельного, но мы не будем лезть из кожи вон, подробно описывая
каждый предмет обстановки, — Тоск звонит Пелестору: пора
за работу. У него есть в загашнике несколько мотивчиков, пока не пущенных в дело, но ехать в студию не хочется; перед
тем как их озвучить, неплохо было бы заняться текстом.
— Франк, тебе не трудно доехать до меня?
Вежливое молчание, затем раздается тяжкий вздох Пелестора.
— Слушай, от тебя до меня прямая линия; ты потратишь не
больше времени, чем на дорогу в студию! — убеждает его Тоск.

[ 47 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Н-ну, это, конечно, не дальше, чем студия... — наконец
выдавливает из себя Пелестор, — но морально все-таки далеко.
И потом, метро... ты же знаешь...
— Хорошо, давай я закажу тебе такси, — постановляет
Тоск.
Новый вздох Пелестора и наконец ответ:
— Ладно, я буду.
И он прибывает, довольно быстро. В том же самом пальто,
застегнутом на все пуговицы, точно в броне или в броневике,
и с тем же скорбным взглядом человека, переживающего неудачные дни, а неудачные они у него все триста шестьдесят
пять в году.
— Быстро ты доехал, — замечает Тоск.
— Да, — отвечает его компаньон, — только шофер попался
несговорчивый. И потом, сейчас очень жарко, мне не хватает воздуха и новых идей.
Тоск не спорит, но выдвигает такую идею: уехать ненадолго из Парижа, например, в один из его загородных домов — в
Онфлёр или в Андай, где сам он бывает довольно редко.
— Это недалеко от моря и пляжей, там можно отдохнуть
несколько дней в прохладе. Что скажешь?
— Очень любезно с твоей стороны, — отвечает Пелестор, — но, знаешь, я предпочитаю не ездить в такие места, а
слушать, как мне о них рассказывают.
Итак, этот номер не прошел; они сидят в кабинете, лицом
к лицу, и молчат; молчание длится долго и безрезультатно,
потом становится тягостным, и, наконец, текстовик говорит,
взглянув на часы:
— Ну... я, пожалуй, пойду.
Тоск облегченно вздыхает и спрашивает:
— Тогда до завтра, в студии?
— Да, конечно, — отвечает Пелестор.
Поскольку Тоск не предлагает ему оплатить обратное такси, Пелестор плетется к станции метро “Рим”. Пойдем и мы
следом. Он тащится, как всегда, глядя на свои ноги и, попутно,
на всё, что их окружает, а это “всё” наводит на него только уныние. Например, игральная карта, одиноко лежащая за газетным киоском на площади Проспера Курбо. Казалось бы, на
первый взгляд ничего особенного (подумаешь, одна потерянная карта!), но ведь эта потеря разрушает карьеру и будущность пяти десятков других карт, которые оплакивают ее — если не проклинают, ибо без этой карты все остальные уже
ничего не стоят, и Пелестор искренне скорбит об их судьбе.
Далее: ноги проходящей мимо женщины. Люди часто видят в женских ногах лишь объект искусства, упуская из виду

[ 48 ]
ИЛ 1/2023

их прямое назначение, а именно, тот факт, что ноги женщин
служат им еще и для ходьбы. Так вот, данные ноги, которые
Пелестор обнаруживает недалеко от своих собственных, открытые постороннему глазу и довольно-таки безобразные,
порождают у него вполне логичный вопрос: если такие уродливые конечности предназначены только для ходьбы, так зачем же выставлять их напоказ?! Этот вопрос приводит Пелестора в полное уныние; более того, сам факт его
возникновения так угнетает и даже потрясает его, что он, в
надежде хоть как-то смягчить свое впечатление, вытаскивает
из кармана совсем новенькую пачку успокаивающих желатиновых капсул и собирается ее распечатать, но...
Но тут небольшое отступление: Пелестору давно хочется,
чтобы ему объяснили, почему, распечатывая новую пачку медикаментов, он всегда открывает ее с плохой стороны — той самой, где находится сложенная инструкция по приему пилюль,
таблеток или желатиновых капсул, которая надежно преграждает к ним доступ, так что Пелестору всякий раз приходится закрывать коробочку с этой стороны и открывать ее с другой —
той, где лекарство вполне доступно. Но, похоже, этим феноменом повелевает безжалостный рок, как повелевает он тартинкой, неизменно падающей вареньем вниз; над Пелестором явно довлеет какое-то проклятие, ибо даже после первого
успешного открытия коробочки он при каждом последующем
все равно натыкается на ту же зловредную инструкцию, которая упорно, раз за разом, преграждает ему путь к лекарству. Конечно, выход есть: можно просто выбросить эту проклятую бумажонку, поскольку она совершенно не нужна, ибо Пелестор
давным-давно заучил ее наизусть, но все-таки... мало ли что...
Увы, у него нет под рукой стакана воды, чтобы запить проглоченную капсулу, поэтому он откладывает эту процедуру на
потом и спускается в метро, на станцию “Рим”, которая представляет собой огромный прямоугольный параллелепипед, —
это единственная станция подземки, не имеющая сводчатого
потолка. Прибывший поезд набит под завязку. Пелестору приходится ехать стоя, что довольно трудно, однако боязнь микробов, бацилл, вирусов и прочих бактерий исключает возможность держаться за поручни или стенки вагона. Нужны
неимоверные усилия, чтобы сохранять равновесие, Пелестора
беспорядочно мотает из стороны в сторону до тех пор, пока
поезд не прибывает на “Барбес-Рошшуар”, и тут освобождается
откидное сиденье на одного — идеальный вариант. Однако Пелестор, конечно, полностью исключает возможность сразу занять место, нагретое чьим-то неизвестным задом, — он должен
ждать, когда сиденье остынет до нормальной температуры. И

вот он наконец усаживается, совершенно измотанный, и собирается прибегнуть к своему последнему спасению — желатиновым капсулам; воды нет, ну что ж, тем хуже. Пелестор изо всех
сил пытается накопить во рту побольше слюны, чтобы проглотить лекарство, — ему требуются адские усилия, чтобы получить достаточное ее количество. Тем временем капсула, прилипшая к нёбу, успевает растаять, и какой же у нее мерзкий
вкус, просто дерьмо, да и только!

[ 49 ]
ИЛ 1/2023

После ухода текстовика Тоск вернулся к себе в кабинет, вконец
расстроенный последними событиями — исчезновением Констанс, депрессией Пелестора, крайним сроком уплаты налогов, погодой на улице, отпуском уборщицы, международной
политической обстановкой и необходимостью принять решения, с которыми он до сих пор тянул. Барабаня пальцами по
крышке письменного стола, как делают нетерпеливые люди,
он по одному этому звуку определил, что у него сильно отросли ногти. Наконец-то он может принять хоть одно решение,
притом с мгновенным эффектом: Тоск вынимает из ящика маникюрные ножницы и начинает стричь ногти, — вот, по крайней мере, хоть одно полезное занятие, которое к тому же поможет скоротать время.
Покончив с данной процедурой, Тоск выходит из кабинета и растворяет окно в гостиной, куда тут же влетает здоровенная муха с блестящей голубой грудкой; сделав несколько
разведочных кругов, она, видимо, находит квартиру пригодной и облетает ее всю, из комнаты в комнату, задерживаясь,
точно cудебный пристав-оценщик, на каждом предмете обстановки, на каждом произведении искусства, висящем на
стене, и, судя по всему, даже не собирается улетать; теперь
она обследует книжный шкаф, том за томом, словно проводит инвентаризацию, и все это до тех пор, пока Тоск не включает телевизор: там идет американский сериал, на экране белокурая грудастая актриса в калифорнийской квартире, —
почему бы не посмотреть... Привлеченная этим новым зрелищем, муха нагло садится на левую грудь актрисы, и Тоск магнетическим пассом сгоняет оттуда двукрылую гостью.
Актриса в данный момент объясняет, что “это ты, Барт, заставил Боба отравить Ширли с целью захватить наследство
Малькольма, устранив Говарда с помощью Нэнси, а все для того, чтобы жениться на Барбаре, которую ты не любишь. А Уолтер? Подумал ли ты о будущем Уолтера?!” (Эта реплика длится
бесконечно долго, и, поскольку актрисе необходимо еще раз

Жан Эшноз. Секретная миссия

11

[ 50 ]
ИЛ 1/2023

прочесть сценарий, чтобы не забыть кого-нибудь из персонажей, ее тирада перебивается двумя коротенькими эпизодами с
упомянутым Бартом, которому, судя по всему, очень не по себе). “Ты чудовище, Барт! — заключает актриса, — и ты получишь по заслугам!” И в тот самый момент, когда она выхватывает “Smith & Wesson” из своей сумочки “Prada”, раздается
звонок в коридоре квартиры — не калифорнийской, а нашей.
Сколько событий сразу, черт побери, сколько событий!..
Консьерж извещает Тоска по домофону, что ему прислали
бандероль:
— Я могу вам ее принести, вы ведь дома?
— Конечно, — отвечает Тоск, под грохот выстрела в гостиной.
Получив из рук консьержа бандероль, Тоск оставляет муху
разбираться с сериалом, а сам идет за ножницами, разглядывая по дороге упаковку: обычного вида сверточек, без обратного адреса, без имени отправителя. Стандартная печатная
строчка с серыми буквами указывает день и место отправления — позавчера, из почтового отделения “Agent Carnot”.
Тоску оно неизвестно. Он взвешивает пакетик на ладони:
очень легкий, размером с игральную карту или сигаретную
пачку, вполне может содержать зажигалку, какую-то безделушку, пару запонок или флэшку.
Под оберткой он находит спичечный коробок, но без спичек, — вместо них там лежит какой-то крохотный цилиндрический предмет, завернутый в полотняную тряпицу, стянутую пластырем. Этот предмет, распакованный на рабочем
кухонном столе, оказывается пальцем. Да-да, настоящим человеческим пальцем, и Тоск с отвращением отшатывается,
чувствуя, как его замутило, но не будем драматизировать ситуацию, так как это не целый палец, а только кончик. Лу Тоск
не силен в анатомии, однако, бросив взгляд на собственную
руку — для сравнения, — понимает, что это похоже на кончик
мизинца с длинным ногтем, покрытым лаком. Трудно определить, с какой он руки — с правой или с левой: все первые фаланги всех мизинцев на свете похожи как две капли воды.
Единственный отличительный признак — это ноготь, но
только одному Богу известно, сколь многочисленны разновидности ногтей. Однако этот ноготь говорит сам за себя:
его нетрудно идентифицировать по лаку “Chanel-599
PROVOCATION” — любимому лаку Констанс. После короткой паузы Тоск, задыхаясь, медленно подходит к столу, осматривает мизинец, нагибаясь к нему все ниже и ниже, а потом и берет в руку: судя по всему, его отрезали аккуратно, но
прижгли небрежно.

[ 51 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

И в этот момент здоровенная муха, закончив свою работу
оценщика в гостиной, продолжила методичное обследование
квартиры — как это сделал бы опытный геометр, или судебный
исполнитель, или книготорговец — любитель антикварных изданий; теперь она приступила к осмотру американской кухни:
общеизвестно, что мухи обожают кухни. Тоск, со своей стороны, раздумывая над тем, как поступить с этим пальцем, положил его на рабочий стол, между открытой посудомойкой и холодильником. Увидев муху, он открыл окно кухни, сложил
вчетверо газету и стал махать ею, чтобы выгнать надоедливое
насекомое, но мухе плевать было на его усилия, она для проформы ударилась несколько раз в закрытые окна, игнорируя
открытое, а затем стремглав спикировала на рабочий стол, естественно, привлеченная кусочком свежего мяса.
Но нет, не выйдет! Тоск ни за что не позволит этой наглой
мухе сесть на отрезанный мизинец, с такими вещами не шутят,
он должен действовать, и он действует: в тот момент, когда крылатая гостья делает разворот, садится на посудомойку, а потом и
заползает внутрь, надеясь быстренько обследовать ее содержимое и заняться пальцем, Тоск резко захлопывает дверцу аппарата и жмет на кнопку “сокращенная программа”, которая с наименьшим расходом энергии решит судьбу наглого насекомого.
Так... и что же теперь делать? Ну, во-первых, положить мизинец в холодильник. Затем посоветоваться. А с кем же ему
советоваться, как не с Юбером. Значит, придется ехать в
Нёйи. Тоск слишком потрясен, чтобы маяться в метро; он
снова заказывает такси, и чернокожий шофер, набрав адрес
Юбера на своем GPS и воткнув в ухо наушник, продолжает с
кем-то болтать на родном языке.
Прибыв в Нёйи, он велел ассистентке Юбера доложить о
себе и, глядя ей вслед, рассеянно полюбовался ее задним фасадом: ничего себе, вполне красивые ножки, красивая попка,
красивая шейка. В ожидании брата, он стал рассматривать себя в зеркале прихожей: нет, все-таки эта новая парикмахерша
явно перестаралась, надо будет заглянуть в салон и привести
ее в чувство... а тут и Юбер подоспел, на сей раз в полуофициальном, полурасхристанном прикиде: галстук приспущен,
пиджак и брюки синего цвета, разных, но умело подобранных оттенков.
— Предупреждаю сразу, я завален работой! — с ходу объявил он Тоску, проводя его в кабинет. — Могу уделить тебе
пять минут, не больше.
Тоск вошел за ним следом, и адвокат, покосившись на него, сказал:
— Ты что-то бледный, или мне кажется?

[ 52 ]
ИЛ 1/2023

— Брось! — отрубил Тоск и в нескольких словах изложил
дело с мизинцем.
Юбер нахмурился:
— Н-да, скверная история... а ты уверен, что это именно ее
мизинец?
Тоск подкрепил свое заявление тем, что на ногте пальца
имеет место лак “Chanel 599”, но Юбера это не убедило:
— Да, конечно... но, в общем-то, подобный лак купить нетрудно.
— И они наверняка будут продолжать в том же духе, —
предсказал Тоск, — в следующий раз пришлют мне, например, глаз...
— Ну, нет, — успокоил его Юбер, — до этого они не дойдут.
Но вообще-то, ситуация осложняется...Ты уверен, что не можешь заплатить? А когда я говорю “заплатить”, я имею в виду — заплатить немного, разумеется, не всю сумму, которую
они требуют. Просто чтобы посмотреть, как пойдет дальше.
— Нет, — со вздохом сказал Тоск, — ты даже не представляешь, сколько она мне уже стоила.
Ответом стал короткий неодобрительный взгляд адвоката
(а вместе с ним и наш, мы и вообразить себе не могли подобную
мерзкую скупость этого человека!), затем Юбер продолжил:
— Слушай, у меня сейчас нет ни минуты свободной, но моя
ассистентка может вплотную заняться этой историей. Начнет с того, что заведет досье — она прекрасно умеет это делать, — а затем я все возьму в свои руки. Договорись с ней о
встрече и увидишь, что она выше всякой критики.
Братья вернулись в прихожую, и Юбер представил их друг
другу:
— Познакомьтесь: Надин, представляю вам моего единокровного брата Луи Коста, а это Надин Альковер.
Ассистентка действительно оказалась выше всякой критики, даже с переднего фасада: красивые глаза, красивые руки,
красивые грудки.
— Итак, — бросил Юбер, — я вас оставляю, договаривайтесь сами и держите меня в курсе. Я тебе позвоню, в общем,
ты мне звони, и я буду звонить.
С этими словами он побежал в свой кабинет, но на полдороге обернулся и крикнул Тоску: — У тебя в уголке глаза что-то белое, вон там... нет-нет, в самом уголке, слева. Ты это убери!

12
Вот уже месяц, или даже больше, как Клеман Поньель разделяет жизнь с Мари-Одиль Цванг, и ничто в этой жизни не проис-

1. RER (фр. Reseau Express Regionel) — скоростное метро, обслуживающее
Париж и его пригороды, наряду с обычным метро.

[ 53 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ходит так, как мы опасались. Первого можно было счесть жалкой развалиной, вторую — безжалостной гарпией, и совместное проживание, похоже, сулило этой парочке типичное садомазо: ежедневные скандалы с руганью и синяками, подбитые
глаза и выбитые зубы, собачий корм “Royal Canin” в качестве
единственного блюда и щепотку стирального порошка
“Destop” в кофе.
Ну, так вот — ничего подобного! Их отношения с первой же
минуты были отмечены нежностью и взаимным уважением.
Они жили у Мари-Одиль, которая снимала двухкомнатную
квартирку в дешевом типовом доме рядом с авеню Гамбетта.
Квартирка — маленькая, но тихая и светлая — располагалась на
верхнем этаже, ее окна выходили на малолюдную улицу Китая
с односторонним движением. Обстановка квартиры была самая что ни на есть скромная, мебель разностильная, но не сказать чтобы безобразная. Словом, неплохая квартирка.
Неплохая для жизни вдвоем, а впрочем, даже и втроем, если считать собаку, чей портрет в виде татуировки украшал плечо Мари-Одиль; пес вел свое происхождение от матери — коротконогой гончей и отца неизвестной породы, носил имя
Бисквит, и Поньель моментально с ним подружился. Бисквит
унаследовал от матери многие достоинства ее породы — маленькие размеры, хорошие пропорции, спокойный, ласковый
нрав и крепкое здоровье, — короче, все необходимые свойства, делающие из этих собак идеальных друзей человека, а также прекрасных подопытных животных для лабораторий.
Их сожительство быстро стало вполне гармоничным, тем более что оба работали только полдня, в первую смену. Утром
Поньель выводил Бисквита на прогулку, потом Мари-Одиль кормила их обоих (еще чашечку кофе, дорогой!), и они с Поньелем
шли под ручку к площади Гамбетта, где садились в метро. МариОдиль ехала прямо до станции “Репюблик”, где находился ее парикмахерский салон, поэтому они нежно целовались на “Пер-Лашез”, где Поньель выходил, чтобы пересесть на линию, ведущую
к “Насьон”. Его дальнейший маршрут, каким он подробно описал
его Мари-Одиль, был довольно сложным: RER1, линия А, до остановки “Гар де Лион””, затем пересадка на RER, линия D, до станции “Вильнёв-Сен-Жорж”, а там еще минут десять пешком до
“Titan-Guss”, супердискаунта электрохозяйственных товаров, оптом и в розницу. Путь долгий, но делать нечего, пришлось привыкать, и он привык. Клеман Поньель объяснял, что должность

[ 54 ]
ИЛ 1/2023

продавца он получил в рамках так называемой “реадаптации”,
полагавшейся после отсидки в тюрьме; сперва его взяли на испытательный срок, а потом заключили бессрочный контракт. О
своей жизни до тюрьмы, как и о причинах тюремного заключения, неразговорчивый Поньель в беседах с Мари-Одиль особо не
распространялся, а она особо и не допытывалась, хотя временами и возвращалась к этой теме — но так, вскользь, ненавязчиво.
Словом, все складывалось как нельзя лучше.
В тринадцать тридцать Поньель возвращался домой, где Мари-Одиль, приехавшая туда раньше него, уже готовила обед, тем
более что теперь это было нетрудно, ибо он раздобыл в Вильнёв-Сен-Жорже, по ее просьбе, экстра-микроволновку “микс-спульсирующим-потоком-воздуха”. Этот аппарат Поньель, невзирая на изначальное пожелание Мари-Одиль, отнюдь не
“слямзил” в магазине. Ему как служащему “Titan-Guss” полагалась
скидка, да не одна, а несколько; таким образом, эта микроволновка, в которой Мари-Одиль готовила все виды горячих блюд,
досталась Поньелю, по его словам, почти даром.
За обедом Поньель никогда ничего не рассказывал о своей
профессиональной деятельности, зато Мари-Одиль подробно и
многословно распространялась об утренних стрижках у себя в
парикмахерской. Вот и сегодня она рассказала, как стригла нынче утром нового клиента, и ей показалось, будто она видела его
фото, давно уже, в каком-то глянцевом журнале. Или по телику,
в программе Мишеля Дрюккера, хотя точно не скажешь, с тех
пор столько лет прошло. Этот тип сочинял песни — вот в этом
она была почти уверена. Мари-Одиль довольно подробно описала внешность своего клиента, чтобы помочь Клеману Поньелю
идентифицировать его; по крайней мере, это помогло бы ему
вспомнить, как выглядел Лу Тоск — до того, как он прославился
под своим дурацким псевдонимом. Вот на этот псевдоним Поньель мог бы отреагировать самыми разными способами — не будем перечислять, какими именно, — но нет, он выслушал ее не
моргнув глазом и подложил себе еще порцию гратине1.
После обеда Мари-Одиль разогревала (опять-таки, спасибо микроволновке!) утренний кофе. И оба слегка расслаблялись, лениво переговаривались, обменивались ласковыми
взглядами и улыбками, а бывало, и поцелуями — в шейку, в ушко, ну и все прочее.
— Тебе здесь хорошо? — проникновенно спрашивала Мари-Одиль.
— Ну, еще бы... конечно, — отвечал Поньель.

1. Гратине — картофель с тертым сыром, запеченный в духовке.

[ 55 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— А где ты жил раньше? — интересовалась она время от
времени.
— Да нигде, — отвечал он.
Поскольку она без конца расспрашивала Поньеля о его
прежней жизни в “централке”, этот вопрос неизменно возникал в первые недели их знакомства; в конце концов Поньель
придумал себе классическую биографию одинокого, брошенного ребенка: сперва опека Департамента по социальным и санитарным проблемам, потом нескольких других специализированных организаций; учеба в школе — едва начатая и вскоре
брошенная; ночлежки, временные работы, затем тюрьма и,
наконец, стабильное положение продавца в “Titan-Guss”. Мари-Одиль, потрясенная его несчастливым детством, решила
из деликатности раз и навсегда покончить с расспросами. А
также беспрекословно подчинилась запрещению Поньеля
встречать его после работы в Вильнёв-Сен-Жорже.
Во второй половине дня они часто ходили в ближайший
бассейн, в трех станциях метро от авеню Гамбетта, а именно,
на улице Турель, по соседству с обширным и строго охраняемым комплексом ГУВБ, расположенным в № 141 по бульвару
Мортье (всем известно, что сия аббревиатура означает Главное
управление внешней безопасности, но в данный момент это не
имеет никакого отношения к нашему повествованию). Они начали ходить в бассейн с первых же дней совместной жизни;
именно там Поньель и обнаружил на лопатке Мари-Одиль
Цванг другую татуировку, которую не увидел во время их первых ночей, когда его сожительница тушила все лампы. Татуировка (то ли русалка, то ли дельфин), стершаяся до полной неразличимости, напоминала старый лейбл на старом, обвисшем
до безобразия платье, которое уже не носят, или же выцветшую
наклейку на заднем стекле подержанной машины; ее наличие
наводило на мысль, что Мари-Одиль здорово повеселилась в
свои молодые годы, ибо подобные тату на спине делались в те
далекие времена, когда этим безумно увлекались все девчонки,
особенно самые отвязные. Таким образом, Поньель догадался,
что в прошлом Мари-Одиль, вероятно, была одной из тех особ,
кого вежливые люди именуют “дочерьми радости”, а другие, менее деликатные, чем мы, назвали бы попросту шлюшками.
Пообедав, они читали газеты, разгадывали кроссворды,
сражались в видеоигры или устраивали себе короткую сиесту.
Ближе к вечеру Поньель опять выгуливал Бисквита. Затем они
ужинали, после чего иногда ходили в кино на площади Гамбетта или смотрели какой-нибудь фильм по телевизору (никогда
не споря о выборе программы) или в Интернете. А Бисквит
спал у их ног, шумно всхрапывая. Что же касается их ночей

[ 56 ]
ИЛ 1/2023

любви, то они проходили великолепно. Мари-Одиль, против
всякого ожидания, выказала себя способной попеременно изображать в постели то заботливую мамашу, то маленькую невинную девочку, то изобретательную шлюху. В их первые ночи
Клеман Поньель, чей сексуальный опыт сводился, в основном,
к пассивной роли, испытывал некоторые опасения. Однако
вскоре он собрался с силами, отважно встретил эту новую ситуацию, взял на себя обязанности мужчины и прекрасно справился, чем сам же первый и был поражен. А дальше, сориентировавшись в регистре любовных ласк, Поньель показал себя
весьма активным, изобретательным, неутомимым и заботливым партнером, короче: в высшей степени мужественным.
Словом, в настоящий момент все у них шло прекрасно.

13
Что же касается Констанс, то и у нее в настоящий момент все
шло прекрасно. Трудно было представить, что она так быстро
свыкнется со своим положением узницы, да оно уже больше и
не казалось ей таковым. И в самом деле, с ней обращались в
высшей степени корректно, обхаживая так предупредительно,
словно она находилась на лечении, на курорте, в пансионате
для деятелей искусств или в доме отдыха.
Вот и нынче в середине дня, как и во все погожие дни (довольно частые, ибо приближалось лето), Жан-Пьер с Кристианом расставили для нее шезлонг под липой и выложили рядом,
на низкий столик, всякое чтиво: женские глянцевые журналы,
новости кино и спорта, бестселлеры, купленные наугад, с целью отвлечь ее от словаря Кийе, — для этого им пришлось
ехать аж до Беневан-л’Аббеи, за неимением книжного киоска в
Шатлю-ле-Марше. Виктор дал им строжайшие инструкции: не
покупать никакой прессы с ежедневными, еженедельными и
ежемесячными новостями, особенно с разделами происшествий; перед тем как вручить Констанс журналы “Elle”,
“Cosmopolitan” или “Grazia”, Жан-Пьеру надлежало прочесть
их от корки до корки и напрочь вырезать все, что могло бы сообщить пленнице о последних событиях в мире. Эти глянцевые издания позволяли ей знакомиться только с классическими сюжетами о летних модах и советами по поводу загара,
макияжа и элегантной пляжной одежды, в ожидании сведений
об окончании летних отпусков и о модных тенденциях грядущего осеннего сезона. На том же низком столике и в те же часы Кристиан расставлял прохладительные напитки и вазочки
с фисташками, миндалем и арахисом — предобеденный аперитив. Да, обходились с ней превосходно.

1. Департамент Майен находится на северо-западе Франции.
2. Департамент Аверон находится на юге Франции, в районе Пиренеев.

[ 57 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

В основном Констанс общалась с этими двумя мужчинами,
постоянно надзиравшими за ней. Время от времени к ним заглядывал Лессертиссер, с Люсиль или без нее, дабы убедиться в благополучном ходе событий. Что же касается Виктора, который,
видимо, выполнял обязанности технического советника, то он,
к сожалению Констанс, показывался гораздо реже остальных.
Развлечений, скажем прямо, было маловато — ни радио, ни телевидения, и уж, конечно, никакого Интернета, но поскольку
прежняя жизнь молодой женщины проходила, как правило, в
городе, она ничего не имела против нынешнего сельского окружения с его флорой и фауной, о которых прежде ничего не знала — так же как до сих пор не знала, где именно находится.
В этом отношении некоторые признаки, конечно, существовали — явные, но противоречивые. Ибо над камином висела
цветная департаментская карта с изображением рельефа местности, выпущенная администрацией Майена1, и это означало,
что Констанс находится именно в указанном департаменте; зато стенной термометр возле буфета был украшен рекламой магазина “Мясо-птица-колбасы” и фотографией площади Мэрии
в каком-то аверонском2 городке, совершенно незнакомом Констанс. Эту комбинацию задумал хитрый Лессертиссер, решив
совсем уж сбить с толку заложницу, хотя напрасно старался:
молодая женщина разбиралась во французской географии ничуть не лучше, чем в естествознании.
Но где бы ни находилась эта ферма, она явно была обитаема перед тем, как ее заняли похитители. На это указывали
различные признаки, относящиеся к флоре и фауне. Что касается флоры, она произрастала, во-первых, на отдаленных
участках, заросших дремучей травой и деревьями, куда Констанс не пускали, и на более близких к дому, в частности, на
квадратном газоне с классическими цветами — цинниями,
космеями, анемонами, за которыми никто не ухаживал, и
только она одна с интересом разглядывала и поливала их, попутно открывая для себя и другие виды растений, хотя даже
не знала их названий и не отличала одно от другого: до сих
пор она видела цветы только в плотных конических букетах,
туго запеленатых в прозрачный целлофан.
Что же касается фауны, то возле амбара жил петух с величественной осанкой — повелитель шести нервных, суетливых
кур, и три кролика, более спокойных, — эти обитали в деревянном остове старого пианино. Иногда пианино встречаются

[ 58 ]
ИЛ 1/2023

там, где их меньше всего ждешь: данный инструмент — источенный древесным жучком, с облезшим лаком, без фабричного клейма — стоял у двери амбара и поначалу служил хранилищем пустых банок и мешков для плодов земли. Констанс как-то
приподняла крышку, которая открылась с шамканьем старческого рта, и обнаружила клавиатуру, сохранившую почти все
свои зубы, хотя сильно пожелтевшие и источенные кариесом
диезов и бемолей. Пианино не издавало ни звука: возможно,
хозяева пустили его струны на ограду цветников, деревянные
молоточки на растопку камина, а все остальное — металлический каркас на ножках — превратили в крольчатник.
Что же касается менее одомашненных существ, то одно из
них вносило небольшое развлечение в эту монотонную жизнь.
Во второй половине дня, после того как Констанс, начитавшись и полив свои цветы, растягивалась в шезлонге под липой,
некая вечерняя птица регулярно устраивала для нее нечто вроде аперитив-концерта. Судя по звукам, это мог быть кто-то вроде дрозда, только в улучшенном варианте; он садился на вершину дерева и в любую погоду голосил в пустоту, бесконечно, ad
libitum1 повторяя одну и ту же мелодию, скорее человеческую,
нежели птичью, — звучную, состоящую из четырнадцати ясных, четких нот, которые вполне могли бы служить рефреном
для песенки; какой-нибудь псевдодрозд, сочинив несколько
простеньких куплетов в том же духе, вполне мог бы неплохо на
ней заработать.
Поначалу Констанс восхищалась этой птичкой и ее мелодичными трелями, потом стала находить их однообразный
мотив утомительным, назойливым и, наконец, раздражающим, а вскоре и вовсе начала проклинать автора вместе с его
творчеством, которого теперь причисляла к жалкому разряду
минималистов, к убогим эпигонам какого-нибудь Ла Монте
Торнтона Янга или Шарлеманя Палестины2. Зато в середине
дня Констанс могла любоваться пестрыми бабочками, которые порхали иногда поодиночке, но чаще парами; в этом году их тут было великое множество, куда больше, чем обычно, — слава богу, здесь не водились слоны.
Напоминание о слонах может показаться вам неуместным: с
какой стати, скажете вы, слоны будут водиться в районе департамента Крёз?! — и в этом отношении мы с вами вполне соглас-

1. Аd libitum — по желанию, сколько угодно (лат.).
2. Ла Монте Торнтон Янг (р. 1935) — американский авангардный композитор, считавшийся первым композитором-минималистом. Хаим Моше
Цадик Палестина (р. 1948), известный как Шарлемань Палестина, — американский художник и музыкант.

ны, но о слонах упомянули не случайно: согласно исследованиям доктора Элизабет Л. Расмуссен, самки Elephas maximus вырабатывают, как и все прочие представители животного мира,
определенную комбинацию молекул с того момента, когда у
них начинается — и становится необходимым — период течки.
Этот химический сигнал позволяет самкам извещать самцов о
том, что они находятся в полной форме с сексуальной точки
зрения, безумно жаждут любви, трепещут от вожделения и готовы совокупляться в любое время. Так вот, доктор Элизабет
Л. Расмуссен успешно доказала, что эта комбинация молекул —
а именно, этот феромон, официально зарегистрированный как
(Z)-7-dodecen-1-yl acetate, совершенно одинаков что у слона, что
у сотни с лишним видов бабочек.
Мы полагаем, что этот зоологический феномен (на наш
взгляд, малоизвестный) следует донести до широких слоев населения. Разумеется, население имеет право возразить, что подобная информация выглядит уходом от темы, чем-то вроде
дидактической шутки, позволяющей нам безболезненно завершить данное отступление, не имеющее, казалось бы, никакой
связи с сюжетом. Однако на это возражение — разумеется, допустимое, — мы ответим так же, как ответили недавно: пока не
имеющее.

[ 59 ]
ИЛ 1/2023

Следуя распоряжению Юбера, Тоск назначил встречу Надин
Альковер, и та явилась к нему около семнадцати часов — красивая девушка, которую мы уже коротко описали, из разряда брюнеток с волосами до пояса, — такая вполне может нравиться
мужчинам (как, впрочем, и все другие). Перед ее приходом
Тоск озаботился поставить пластинку Малера, убавив звук, чтобы создать атмосферу изысканности, но, главное, дать понять,
что, будучи популярным композитором легкого жанра, он тем
не менее вполне ценит классические, серьезные, волнующие
произведения, как, например, “Kindertotenlieder” в исполнении Кэтлин Ферриер1.
— А у вас очень мило, — с ходу, едва усевшись, объявила ассистентка Юбера, — и вообще, такой тихий квартал.
— Да-да, — подхватил Тоск, — такой тихий, спокойный, вы
даже не представляете! Может быть, чаю? Я сейчас же приго-

1. “Песни об умерших детях” (нем.) — произведение австрийского композитора Густава Малера (1860—1911). Кэтлин Ферриер (1912—1952) — британская певица-контральто.

Жан Эшноз. Секретная миссия

14

[ 60 ]
ИЛ 1/2023

товлю. Через минуту буду в вашем распоряжении! — крикнул
он из своей американской кухни и, вернувшись в гостиную, поставил поднос на журнальный столик, где уже разложил досье.
— Ах да, это первичные материалы вашего дела, — сказала
Надин Альковер. — Не так уж много, всего лишь наметки.
— Вы правы, — пробормотал Тоск, перелистывая документы, — но здесь не хватает того, что касается пальца, верно?
Хотите посмотреть на этот палец?
— Нет, спасибо, — торопливо ответила Надин Альковер,
отводя глаза. — Не сейчас.
— Понимаю, — сказал Тоск, — прекрасно понимаю. Если
понадобится, то он в морозилке. Давайте все же пойдем туда... поглядим...
Но именно в этот момент, в этот промежуток тишины и спокойствия, которыми Тоск похвалялся ассистентке, все и разладилось: из соседней квартиры донесся нарастающий рев дрели (я
признаю, что для одной и той же истории две дрели — это многовато, но ничего не могу поделать, так уж сложилось). Этот рев,
сперва негромкий, очень скоро стал таким оглушительным, что
серьезная работа над досье была просто невозможна. Поначалу
они делали вид, что он не мешает, затем им пришлось повышать
голос и, хмурясь, повторять или просить повторить сказанное,
безвозвратно разрушая приятную атмосферу, созданную Тоском.
Дрель — это такой инструмент, с помощью которого вешают картину на стену в один заход, карниз для оконных штор — в
два захода, зеркало в ванной — в три-четыре захода и уж, конечно, не более чем в десять, когда речь идет о книжных полках.
Но даже в таких случаях каждый заход выливается в короткий,
не более двадцати секунд, монотонный рев — неприятный, конечно, для слуха соседей, зато, как правило, быстро стихающий: не успевают люди поднять глаза к потолку, как все уже
кончено. Увы, на сей раз этим не обошлось. Ее рокот — такой
мощный, что его можно было принять, скорее, за шум включенного металлообрабатывающего станка (побочного сына отбойного молотка) или бульдозера (с хромосомами циркулярной пилы), — неумолимо нарастал, то с мяукающими, то с рычащими
модуляциями — вероятно, в зависимости от угла наклона сверла, или от глубины бурения, или от сопротивления материала,
который она дырявила.
Тоск и Надин переглянулись, сперва смущенно, потом
огорченно, с легкими растерянными улыбками. Работа над
досье стала явно невозможной, оставалось терпеть и ждать,
когда кончится эта пытка.
— А у вас тут красиво! — выкрикнула Надин Альковер,
лишь бы что-то выкрикнуть.

[ 61 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Я могу показать вам всю квартиру, если хотите, — заорал
Тоск, вставая. — Идите за мной!
И он провел ассистентку по остальным комнатам, хотя зловредная дрель ревела то впереди, то позади них, все громче и
громче. Придя в полное отчаяние, Тоск предложил выйти на
балкон, чтобы полюбоваться окрестностями; он надеялся, что
там будет потише, но проклятое сверло завывало здесь вдвое
громче — видимо, мастер пооткрывал все окна, чтобы не задохнуться от пыли. И вдруг, совершенно неожиданно, наступила
тишина. Наконец-то они вздохнули с облегчением.
— Видите, как здесь спокойно, — заметил Тоск. — Я хочу
сказать, в обычное время. Давайте вернемся. На улице вроде
как пасмурно, в комнате темновато, но я сейчас включу лампу, — объявил он, направившись к вышеуказанной лампе.
Однако сверлильщик остановился лишь на короткое время — наверно, чтобы сбегать в туалет или сварить себе однудве чашки кофе; эти операции, несомненно, привели его в
форму, ибо после перерыва его инструмент совсем уж пошел
вразнос и загрохотал с удвоенной силой — если такое вообще
возможно: выдал увертюру в регистре пронзительного пуканья, а затем открыл второе отделение концерта какой-то сумасшедшей вариацией первого такта “Весны священной”.
Этот непредвиденный пассаж заставил вздрогнуть Тоска,
нагнувшегося к лампе на журнальном столике, и от неожиданности он слишком нервно нажал на грушу-выключатель, вызвав замыкание; раздался сухой треск, из груши вылетела искра, затем легкий дымок, и во всей квартире погас свет,
заставив умолкнуть Кэтлин Ферриер, которую и без того не
было слышно во всем этом бардаке, хотя она кое-как создавала звуковой фон происходящему, этого у нее не отнимешь.
И вот результат: явная растерянность, более того, просто
паника Лу Тоска, который совершенно не разбирается в технике, теряет в таких случаях самообладание и не знает, что
делать с руками, которые только и умеют, что бегать по клавишам; это было так заметно, что Надин Альковер решила сама взяться за дело. Взволнованная, хотя и менее растерянная,
девушка начала утешать Тоска, уверяя, что “все это пустяки,
не стоит нервничать, самое обычное замыкание, пробки перегорели, бывает...” Она тоже, по ее словам, не очень-то рукастая, но, может, сумеет чем-то помочь, дело несложное. Только пусть Тоск покажет ей, где тут распределительный щит, и
потом, нет ли у него карманного фонарика?
Пока Тоск вспоминал, где находится и тот и другой, Надин Альковер уже встала на стул, надела очки, чтобы обозреть картину бедствия, и Тоск слегка пришел в себя: нет ни-

[ 62 ]
ИЛ 1/2023

чего более успокаивающего, чем женщина, готовая прийти
на помощь мужчине. Наконец ассистентка Юбера оповестила его с высоты стула, профессиональным тоном, перекрикивая неутихающий рев дрели, что ей все понятно, что это сущие пустяки, но не найдется ли у него, случайно, отвертки?
Тоск помнил, что у него сроду не водилось ничего подобного,
но вроде бы где-то завалялись две-три вещи типа сантиметра,
изоленты и опасной бритвы; отправившись на их поиски, он
неожиданно обнаружил коробочку с шестью отвертками, разложенными в гнездах по размерам. Он принес и ее — в общем, дело продвигалось.
Увы, все обстояло не так уж благополучно, как хотелось бы:
каждая из этих отверток была либо слишком велика, либо
слишком мала для данных шурупов и перекладывала ответственность на свою соседку, хихикая втихомолку, словно все они
сговорились притвориться некомпетентными. Сколько раз
можно напоминать людям, что не следует покупать отвертки в
наборе, где они очень скоро приобретают навыки группового
сопротивления! Ну а дрель тем временем не умолкала, завывая
теперь на мотив “Galgenlied” из “Лунного Пьеро”1.
Надин Альковер, вставшая на табурет, успешно справлялась
со своей задачей, прося Тоска не отводить каждую минуту луч
фонаря от распределительного щита. Вся операция заняла не
более пяти минут, но за это время Тоск успел разглядеть, что
ассистентка была левшой — ловкой, но левшой, — а также обладательницей длинных стройных ножек (откуда и метания фонаря). Левши — загадочный народ, им охотно приписывают
сложную внутреннюю жизнь, скрытую дисгармонию, тайные
душевные терзания, но все это абсолютно необоснованно и наверняка выдумано, чтобы изобразить их трогательными, тонко
чувствующими натурами, — например, трудно представить себе
палача-левшу, хотя мы наверняка ошибаемся.
Итак, не прошло и пяти минут, как в квартире вспыхнул
свет, а вместе с ним Кэтлин Ферриер в гостиной вновь обрела голос, насколько можно было расслышать его сквозь рев
неутомимой дрели, которая, по всей видимости, и не думала
прекращать работу. Надин Альковер спустилась с табурета, и
они единодушно решили выпить, чтобы отметить благополучно проведенную операцию; Тоск откупорил бутылку шампанского, и они выпили по бокалу, а потом и по второму.
1. “Песня о виселице” (нем); “Лунный Пьеро” — вокально-инструментальный цикл (op. 21, 1912) на стихи бельгийского поэта Альбера Жиро (1860—
1929) и музыку австрийско-американского композитора А. Ф. В. Шёнберга
(1874—1951).

[ 63 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Было ясно, что спокойно обсудить досье, посвященное
Констанс, все равно невозможно, поскольку тишина и спокойствие по-прежнему исключались. Но, с другой стороны,
за это время обстоятельства так сблизили их, что и расставаться как-то не хотелось.
— Слушайте, а почему бы нам не прикончить эту бутылку,
раз уж такое дело? — предложил Тоск.
Надин Альковер охотно согласилась, Тоск улыбнулся и наполнил ее бокал, пролив немного шампанского мимо; Надин
Альковер тоже улыбнулась, а затем оба проделали все необходимое, чтобы, вальсируя, дойти до спальни Тоска и оказаться
в его постели.
Как уже сказано, Надин Альковер была левшой, но, несмотря на это, очень ловко пользовалась обеими руками. Общеизвестно, что секс подвластен обеим рукам, в чем и состоит его главное преимущество: левши и мужского и женского
пола могут с одинаковым успехом стимулировать любой сексуальный орган, попавшийся им под руку. Таким образом, события разворачивались долго и продуктивно, раз за разом, и
вот тут-то дрель за стеной наконец пригодилась, покрывая
своим шумом, в течение всей этой сцены, свидетельства удовлетворения, доставляемого ассистенткой Юбера.
Надин Альковер ушла от Тоска только к вечеру, как раз вовремя, чтобы успеть на встречу с подругой, назначенную в одном из шикарных, спокойных баров (кожа, медь, лакированное дерево), где посетители сидят у стойки на высоких
табуретах, искоса поглядывая на других посетителей. Надин
Альковер рассчитывала увидеть свою подругу на одном из таких табуретов перед первым коктейлем “Александра” и уже в
компании какого-нибудь приставучего пожилого красавца.
Ничуть не бывало: подруга укрылась в самой глубине бара,
сев спиной к двери, за убогим столиком, на котором стояла
всего лишь бутылка минералки, и Надин Альковер не сразу ее
углядела. Внешне девушки были полными противоположностями: если ассистентка Юбера отличалась улыбчивостью,
пышной черной шевелюрой и соблазнительными формами,
то подруга — длинная, тощая, бесцветная блондинка — держалась замкнуто, а в данный момент и вовсе выглядела скверно:
понурая, бледная, мрачная.
Она слабо улыбнулась при виде Надин Альковер, та заказала себе коктейль из джина с лимонным соком, и девушки принялись болтать о том о сем, о важном и неважном: о тряпках,
о работе, о мужчинах, но о последних — в общем плане, без
перехода на личности; Надин Альковер ни словом не помянула о своем визите к Тоску, а ее подруга — о ком-нибудь другом.

[ 64 ]
ИЛ 1/2023

— Ладно, ты мне лучше скажи, что с тобой? Ты какая-то
бледная сегодня, у тебя все в порядке?
— В порядке, — ответила та, — все в порядке.
— А это что такое? — с тревогой спросила Надин Альковер,
заметив плотную повязку на левом мизинце подруги. — Ты
что, палец поранила?
— О, ничего страшного, — ответила Люсиль, — так, пустяки... дома на кухне порезала.
— Ох, ты даже не представляешь, сколько у нас таких бытовых несчастных случаев! — воскликнула Надин Альковер. —
Тебе известно, что они стоят на третьем месте по смертности
после рака и сердечных заболеваний? Знаешь, сколько подобных происшествий в одной только Франции? Больше двадцати тысяч в год! Так что считай, что тебе повезло, ты еще легко отделалась.

Часть II
15
Давненько мы не встречались с генералом Буржо, — точнее, с
самого начала нашего повествования, когда он вместе с Полем Обжа планировал операцию, любовно поглядывая на
свои сигары “Panter” на письменном столе.
С тех пор стол почти не изменился. Сигары по-прежнему
лежат в пределах досягаемости генерала, рядом с пустой пепельницей; правда, теперь это другая марка, зато на стенах
красуются все те же схемы со стрелками, прикрепленные
скотчем или кнопками, а к некоторым добавлены новые сообщения: позавчерашние газетные вырезки, свежие стикерыпамятки, снимки — словом, все признаки того, что дело продвигается. Единственная важная перемена — обновленный
компьютер, к которому подключили некоторые электронные
приставки, разместив их на сервировочном столике.
Сам генерал тоже нисколько не изменился. Не будь он генералом, трудно даже сказать, чем еще он мог бы заниматься
в жизни, с учетом его внешности, выправки и выражения лица. Низенький, коренастый, сухощавый, с бобриком на голове, с презрительной гримасой, не сходившей с лица, — в общем, идеальный архетип генерала, каких умел воплощать на
экране один только Эрих фон Штрогейм1.
1. Эрих фон Штрогейм (1885—1957) — американский режиссер и киноактер.

[ 65 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Часы на колокольне Нотр-Дам-дез-Отаж давно уже отзвонили три раза, и недовольный генерал только что захлопнул
крышку коробки со своими “Panter Sprint”, когда наконец в
дверь постучали.
— Войдите, — бросил генерал, и вот перед нами снова
Поль Обжа (похоже, мы и его давненько не видели, — по
крайней мере, так нам кажется).
— Опаздываете, Обжа, — констатировал генерал, бросив
взгляд на свои часы, а не на посетителя. — Ну, входите. Садитесь. Что нового?
— Все идет по плану, — ответил Поль Обжа. — Доспевает
потихоньку, если можно так выразиться.
— И долго еще будет доспевать? — забеспокоился генерал.
— Не могу сказать точно, — ответил Обжа, — это ведь как в
кухне, знаете ли... Нужно следить за варевом, время от времени поднимать крышку, снимать пену, добавлять специи в определенный момент, ну, в общем, вы понимаете...
— Не понимаю и понимать не хочу, — отрезал генерал.
— Да нет, это очень просто, — сказал Обжа, — сейчас вы
все поймете. Ну, возьмем, к примеру, карри из баклажанов...
— Нет, не возьмем! — прервал его генерал. — Ближе к делу!
Напоминаю вам, что любая утечка информации недопустима,
никто не должен заподозрить наше участие в этом проекте. И
я рассчитываю на вас, вы должны подобрать нечто абсолютно
надежное. Девушку, которая сумела бы раствориться в атмосфере, не оставив никаких следов. Повторяю: никаких следов!
— Будет сделано, господин генерал, — заверил его Обжа, —
я уже составил четкий план. Мне просто понадобилось немного времени, чтобы распределить роли. А тут спешить не
годится: кастинг нужно проводить очень тщательно. Теперь,
я полагаю, дело пойдет быстрее: все участники уже на своих
местах, и каждый четко знает свою задачу. Ни один из них не
понимает замысла в целом, но точно следует моему сценарию.
— Ну, хорошо, — со вздохом облегчения сказал генерал, —
очень хорошо, просто великолепно! — И, расчувствовавшись, продолжил: — Это мне напоминает название одного
бальзаковского романа, не знаю, попадался ли он вам: “Комедианты неведомо для себя”. Случайно, не читали?
— Нет, не приходилось, — ответил Обжа.
— Да и я, конечно, никогда не читал! — воскликнул генерал. — Но название очень удачное, не правда ли?
Поль Обжа ответил генералу сияющей улыбкой, и тот, довольный своей репликой, вынул из коробки сигару, осмотрел
ее, а затем, спохватившись, спросил:

[ 66 ]
ИЛ 1/2023

— Итак, что у нас там со сроками? Мы уже можем назначить дату?
— Как я уже говорил, — ответил Обжа, — наша подопечная
еще не вполне усвоила свою роль, но процесс уже пошел. Нам
понадобится еще некоторое время, чтобы девушка дозрела. В
отличие от готовки, здесь время подготовки — прошу прощения за каламбур — трудно определить точно. Слишком много
привходящих факторов.
— И все-таки затягивать не следует, — буркнул генерал, —
мои корреспонденты в разных местах уже проявляют нетерпение.
— Я их вполне понимаю, — согласился Обжа, — но я бы сказал, что операция может быть проведена через какие-нибудь
два-три месяца.
— Нет, это долго, очень долго! — воскликнул генерал, поглядев на часы. — Хотя... если вы уверены в успехе... Ладно,
давайте встретимся через две недели. А теперь прошу извинить, у меня дела. Вы свободны!
Поль Обжа вышел из кабинета, спустился по лестнице и
оказался на тротуаре. Там он застегнул плащ на все пуговицы,
до самого подбородка, и поднял воротник: погода на бульваре Мортье явно портилась.

16
Четыре часа утра, улица Фобур-Сент-Оноре: Лессертиссер, в
халате и резиновых перчатках, моет в кухне посуду и слушает
радио, готовясь затем принять душ и намазать лицо своей
обычной жидкой пудрой “Новая Гвинея”.
За неделю Лессертиссер накопил в раковине целые штабеля грязных тарелок и блюд всех калибров, с прилипшими и
засохшими объедками различной конфигурации. Каждые
пять минут, заглушая радиопередачу, звонит телефон, но поскольку аппарат неизменно высвечивает номер Люсиль, Лессертиссер не снимает трубку: Люсиль уже сыграла свою роль,
и хватит (“Надоела она мне!”). При каждом звонке он увеличивает громкость радиоприемника (хотя это не так-то легко
в мокрой и скользкой резиновой перчатке), чтобы дослушать
передачу, и вот наконец диктор объявляет: “Мы передавали
беседу с Мари-Жозе Сюро, которая публикует свой роман
‘Палимпсест тени’ в издательстве ‘Френ’”.
Спустя некоторое время Лессертиссер, помытый, побритый, припудренный и одетый, набирает телефонный номер,
который обязан знать наизусть, поскольку ему запрещено записывать его где бы то ни было. Согласно классическому пра-

[ 67 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

вилу, он дает телефону прозвонить дважды, кладет трубку,
снова набирает и повторяет ту же процедуру восемь раз подряд, пока наконец ему не отвечают. В трубке звучит голос шефа.
— Ну, что? — резко осведомляется этот голос.
— Ничего, — уныло отвечает Лессертиссер, — объект не
реагирует.
— Я вам сто раз говорил, — взрывается шеф, — не звонить
мне, пока дело не стронется с места!
— Да я помню, — оправдывается Лессертиссер, — но это
так долго тянется, что, боюсь, будет тянуться до бесконечности. То есть все стоит на месте, понимаете?
Пауза. Шеф размышляет.
— Я вот что подумал... — начинает Лессертиссер.
— Ну, говорите, — снисходительно позволяет шеф.
— В общем, с моей точки зрения... — покашливая, начинает Лессертиссер.
Вот какова его точка зрения:
Учитывая тот факт, что дело тянется уже несколько месяцев, а проект по-прежнему стоит на месте, и Тоск (“Попрошу
без имен!” — рявкает шеф) не реагирует ни на какие угрозы,
он, Лессертиссер, выступает с другой инициативой. А именно, предлагает, даже не требуя увеличить его комиссионные,
направить усилия своего персонала, готового ему помогать,
(вероятно, речь идет о Жан-Пьере и Кристиане), на более
рентабельную операцию. На рынке услуг полно мягкотелых
богачей, так почему бы не вытащить из них раз в десять больше, чем из этого парня — Тоска?! Который, судя по всему, и не
думает раскошеливаться.
— Я же сказал: никаких имен! — рычит шеф. — И даже речи
быть не может, чтобы сменить объект. У меня есть на это
свои причины!
— Ну, ладно, — уступает Лессертиссер, — мое дело предложить...
— И ни слова никому, вам ясно? — чеканит шеф.
— Да я никогда ни с кем не откровенничаю, — оправдывается Лессертиссер. — Я вообще могила, все равно что покупка-сюрприз.
Он кладет трубку, затем набирает номер Жан-Пьера.
— У нас все неплохо, — отвечает Жан-Пьер, — мы владеем
ситуацией, дамочка ведет себя очень даже спокойно.
— А Виктор? — с тревогой спрашивает Лессертиссер. —
Он-то появляется хоть изредка?
— Виктор где-то запропал, — сетует Жан-Пьер, — совсем
носа не кажет!

[ 68 ]
ИЛ 1/2023

— Ладно, передайте-ка трубку Кристиану, — говорит Лессертиссер и, услышав голос Кристиана, предупреждает (примерно
в тех же выражениях, что и Виктор предупреждал его самого): —
Кристиан, слушайте меня внимательно! Я вас хорошо знаю,
Кристиан, знаю как ваши сильные стороны, так и слабости. Поэтому предупреждаю: обращайтесь с этой дамой корректно, вам
ясно? Я рассчитываю на вас, я твердо рассчитываю на вас.
— Ок, — уклончиво бормочет Кристиан, одновременно
изучая инструкцию к DVD-плейеру.
Дабы развлечься хоть немножко (охрана заложника оставляет немало времени для досуга), Жан-Пьер и Кристиан озаботились привезти с собой этот видеопроигрыватель, плюс два
десятка кассет с американскими полицейскими сериалами, где
иногда встречаются сюжеты с похищениями людей (в таких
случаях они с восторгом уподобляют себя похитителям), а также и другие — где мало диалогов и нижнего белья, зато много
шикарных бюстов, принадлежащих созданиям женского пола,
которые откликаются на имена Джуэл Де Найл, Хлоя Диор,
Карма Розенберг и даже Боливия Самсонайт1.
В сегодняшнем фильме как раз снималась Боливия Самсонайт, которая исполняет все, что может исполнять актриса
данного амплуа, иными словами, общеизвестные штучки в разных вариантах, удачных и не очень. Надо отметить, что Боливия Самсонайт действительно классно исполняет эти штучки,
и Жан-Пьер с Кристианом любуются и восхищаются ею в той
же мере, в какой завидуют ее партнерам. Кристиана жутко возбуждает это зрелище, Жан-Пьера — чуть поменьше.
— Тебе не кажется, что она чем-то похожа на эту? — спрашивает наконец Кристиан.
— На кого — на эту? — бормочет Жан-Пьер.
— На нашу, которую мы сторожим, — уточняет Кристиан.
— Пожалуй, — признаёт Жан-Пьер.
— А вдруг она тоже выделывает такие штучки? — с надеждой в голосе спрашивает Кристиан.
— Возможно, — кивает Жан-Пьер.
— Хорошо бы проверить, — предлагает Кристиан.
Затем они, уже без комментариев, досматривают фильм
до счастливого конца, после чего затевают, чтобы убить время, игру в “421”; через час победу одерживает Кристиан.
— А что если попробовать? — мечтательно бормочет он.
— Попробовать что? — спрашивает Жан-Пьер.

1. Порноактрисы, снимавшиеся в жанре криминала, мелодрамы, приключений.

[ 69 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Ну, попробовать с нашей? Попытка не пытка, ты согласен?
— Да не знаю, — раздумчиво отвечает Жан-Пьер. — Во всяком случае, не втроем, — добавляет он, — и уж, конечно, не
сразу.
— Верно, твоя правда, — соглашается Кристиан, — лучше
действовать аккуратно. Значит, кто первый — ты или я?
— Понятия не имею, — объявляет Жан-Пьер.
— А что если разыграть ее в кости, ты как думаешь? — с коварной улыбочкой предлагает Кристиан.
— Да ну... как-то это неприлично, — протестует Жан-Пьер.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — напоминает
Кристиан, вытаскивая из кармана игральные кости, — давай
сыграем еще разок в “421”!
— Ладно, как хочешь, — со вздохом отвечает Жан-Пьер.
Кристиан снова выигрывает и радостно объявляет:
— Моя взяла, старина, — значит, я первый и поимею жену
этого придурка.
Погода в департаменте Крёз в тот день была прохладной, и
Констанс не стала располагаться в шезлонге под липой, предпочитая остаться в комнате, которую для нее кое-как оборудовали на втором этаже, над общим помещением. Нужно сказать,
что она там совсем неплохо устроилась — спокойно читала, лежа на кровати, зевая над бестселлерами, которые накупили не
глядя ее охранники, но чаще отдавая предпочтение энциклопедическому словарю Кийе, а именно, второму тому — на буквы от
“Е” до “К”. Можно предположить, что пленница читает очень
быстро, хотя... не исключено, что она пропускает немало слов.
Сейчас Констанс отложила словарь, чтобы приготовить себе чашку чая. Отворив окно, она увидела, что снаружи все заволок призрачный туман, украсивший пейзаж, в том числе и липу, каким-то сказочным ореолом, — прямо-таки театральный
спецэффект, призванный искажать все формы, дабы придать
им большую загадочность. Потом она снова разлеглась на кровати, положила тяжелый словарь на живот и стала перелистывать страницы правой рукой, держа чашку в левой и отставляя
иногда мизинец — как вы уже поняли, целый и невредимый.
Итак, Констанс листает словарь, и тут в дверь стучит Кристиан; он входит, не дождавшись разрешения, с победным видом, уверенный в успехе, собираясь незамедлительно (умолчим о его методах) приступить к убедительным авансам с
целью обольщения молодой женщины. Констанс, тут же угадав его намерения и цель, предпочитает игнорировать их;
она встречает его легкой, снисходительной улыбкой рассеянной матери, или монахини, оторванной от молитвы, или соц-

[ 70 ]
ИЛ 1/2023

работницы, отвлеченной от повседневных обязанностей.
Кристиан, не такой наивный, как может показаться, сразу понимает тщетность демарша: он слишком явно продемонстрировал свои намерения и потому обрек их на провал. Теперь
ему остается одно: отступить с достоинством, проклиная себя
за дурацкую тактику.
И вот как раз в этот момент одна из бабочек, которые этим
летом пожаловали в Крёз целыми ордами, притом самая крупная, залетела в окно и начала кружить в воздухе, словно сказочный треугольный летательный аппарат. Это большой махаон — великолепный экземпляр с широкими, бахромчатыми
светло-желтыми крылышками в синюю и красную крапинку.
Когда махаон спланировал к кровати Констанс, которая молча
следила за ним во все глаза, Кристиан не совладал с собой.
Приревновав к насекомому, вызвавшему такое восхищение
пленницы, он решил оправдать свое собственное вторжение
заботой о ее спокойствии, и замахал руками, чтобы отогнать
махаона, словно тот был ядовитым существом. Но поскольку
махаон не обращал на него никакого внимания, Кристиан метким жестом поймал его в воздухе, смял в кулаке и с треском
оторвал великолепные крылышки.
— Ну вот! — победно воскликнул он. — Теперь она больше
не будет вас беспокоить.
— Выйдите вон! — грозно сказала Констанс. — Убирайтесь
отсюда!
Ее пробрала дрожь — впервые за все время; впрочем, это
скоро прошло. А когда это прошло, Констанс направилась к
окну, и за миг до того, как она захлопнула створку, в комнату
проскользнул, в свой черед, другой незваный гость — клочок
тумана, но и он задержался ненадолго, почти сразу же растаяв над масляным радиатором.

17
Четверг, утро. Лу Тоск находится в своей квартире на улице
Клода Пуйе, где ему пришлось улаживать некоторые хозяйственные проблемы. Он уже довольно давно не наведывался на
улицу Пали-Као, поскольку его текстовик переживает трудный период, еще более трудный, чем обычно; вот почему соавторы отложили совместную работу на неопределенное время, пока у Пелестора не стабилизируется настроение. Что же
до хозяйственных проблем, то они выражаются в починке
электропроводки: короткое замыкание в день визита ассистентки вынудило Тоска призвать на помощь некоего Гиацинта, которому он поручал всякие задачи такого рода.

1. По-французски — от А до Z, последней буквы латинского алфавита.
2. Анксиолитики — препараты, устраняющие состояние тревоги.

[ 71 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Этот Гиацинт, по профессии машинист метро, и в самом
деле мастер на все руки: работает он умело, быстро, а кроме того, и берет недорого. Вдобавок Гиацинт со всеми любезен,
очень хорош собой и вполне оправдывает свое историческое
имя, первый носитель которого свел с ума многих небожителей, от Аполлона до Зефира1, то есть весь греческий мужской
пантеон. Наш, современный, Гиацинт любвеобилен, как древний, с той лишь разницей, что предпочитает девушек и соблазняет их целыми пачками, приглашая к себе в водительскую кабину какую-нибудь особенно хорошенькую (всегда другую) и
при этом никогда, ни на йоту не нарушая расписание поездов.
В данный момент он возится с починкой распределительного
щита, перед тем как вернуться на службу, то есть на линию метро № 2. Звонит смартфон, Тоск отвечает; это Надин Альковер,
она предлагает ему пообедать вместе.
— Прекрасно! — говорит Тоск и предусмотрительно спрашивает: — А потом прикинем, чем займемся дальше?
— Хорошо, — обещает Надин Альковер.
Воодушевленный этой перспективой, Тоск заходит в ванную, чтобы обозреть себя в зеркале. Волосы длинноваты; звонок в парикмахерскую, сеанс стрижки назначен через час.
— Прекрасно! — повторяет он, на всякий случай звонит Пелестору, слышит шесть безответных гудков, потом автоответчик и оставляет на нем всегдашнее послание: “Надеюсь, тебе полегчало, звони, если что...”. Мобильник Пелестора молчит не
без причины: он валяется под растерзанной кроватью, среди
крошек, фруктовой кожуры, пушистых хлопьев пыли, многоразовых салфеток, оброненных порошков и пилюль и скомканных инструкций по приему лекарств, а сам Пелестор, стараясь
не глядеть на свое отражение в зеркале ванной, приводит в порядок обширную коллекцию психотропных препаратов, раскладывая по категориям анксиолитики2, антидепрессанты, наркотики и прочие полезные снадобья.
Оставив Гиацинта в квартире, наедине с вольтами, и предупредив, что он вернется через час, Тоск отправляется на
стрижку. В салоне его встречает та же парикмахерша, что и в
прошлый раз — пирсинг, татуировка, мускулистая фигура,
мрачный взгляд, ни улыбки, ни словечка, — и Тоск благоразумно решает помалкивать до самого конца процедуры. После энергичной обработки шампунем парикмахерша усаживает его в кресло, туго обматывает полотенцем, чуть ли не

[ 72 ]
ИЛ 1/2023

душит шнурком накидки, ослепляет бьющим в глаза светом,
как на допросе в полиции, и вдруг объявляет, сверля его
взглядом и потирая руки:
— Похоже, я вас знаю!
— Верно, — осторожно отвечает Тоск, — я к вам приходил
в прошлом месяце.
— Нет, не то! — возражает она, зловеще щелкая ножницами
в пустоте. — Я уверена, что видела вас где-то в другом месте.
— Вот как? Ну... возможно, — отвечает намертво привязанный к креслу Тоск, опасливо поглядывая на сверкающий инструмент.
— А я не могла встречать вас где-нибудь в магазине? — допытывается парикмахерша, выбирая бритву поострее. Тоск
съеживается и выдавливает:
— Н-ну, да... почему бы и нет...
— Я вот даже думаю, уж не в телевизоре ли я вас видела? —
настаивает она.
— Да... такое могло случиться, — бормочет взмокший
Тоск, — но это было давно, очень давно.
Наступает молчание; парикмахерша пошла в атаку на виски клиента, затем, после паузы, высказывает гипотезу:
— А вы, случайно, не певец?
Вот таким-то образом Тоск совершенно неожиданно поладил с парикмахершей, которая, идентифицировав своего
клиента, круто изменила линию поведения. Она легко вспомнила не только имя артиста, но даже некоторые из его песен:
— Ах, ну конечно, “Эксцессиф”! — возопила она. — Сколько
же раз я под нее танцевала, не сосчитать!
Она припомнила даже его “Зуб мудрости” и призналась, что
эта песня каждый раз вышибала из нее слезу. Тоску пришлось
умерить ее энтузиазм, чтобы она не обрила его наголо, и оставить царские чаевые перед уходом. После чего парикмахерша
закончила свою утреннюю смену, мечтательно вымела густые
состриженные пряди волос и вернулась домой, где стала готовить обед, попутно слушая радио — на сей раз песню Жоржа
Асперна “Забудем”, выпущенную студией “Bradoc & Bradoc”,
как вдруг в двери щелкнул ключ, и вот перед нами снова Клеман Поньель, которого встретили вопросом:
— Добрый день, дорогой, как дела?
— Как всегда, как всегда, — ответил Поньель, — а у тебя?
— Нормально, — откликнулась его подруга. — Хотя нет, слушай, ты даже не представляешь: я его опять видела, этого типа!
— Какого типа? — удивился Поньель.
— Ну, того, которого я стригла месяц назад, — уточнила Мари-Одиль, — помнишь, я тебе про него рассказывала? Так вот,

он сегодня приходил снова. Мне все казалось, что он кого-то
напоминает, и я была права! Он работает в песенном бизнесе,
представляешь? Да я уверена, что ты слышал его песни!
Поньель насторожился:
— Ах, вон что... и как он выглядит?
— Ну... так сразу не опишешь... — призадумавшись, ответила Мари-Одиль.
— А зовут-то его как? — настойчиво спросил Поньель.

[ 73 ]
ИЛ 1/2023

Что же касается Тоска, то в 16.30 он направился к станции
“Курсель”, собираясь ехать по линии № 2 в обратном направлении. Обед в обществе Надин Альковер, а затем прекрасно проведенное время с ней же, у него дома, привели
его в такое отменное настроение, что он неожиданно решил отправиться в студию и поработать. Итак, он спустился
в метро, на линию, ведущую к “Насьон”, и прошел вперед, к
головному вагону, лелея радужные надежды на best of1 этого
свидания.
Поезд вылетел из туннеля, и Тоск узнал в машинисте Гиацинта, который махнул ему, приглашая в кабину. Тоск с улыбкой помотал головой, давая понять, что не хочет быть третьим лишним, и указывая кивком на хорошеньких пассажирок,
которым было там самое место. Гиацинт ответил веселой ус-

1. Здесь: успешное продолжение (англ.).

Жан Эшноз. Секретная миссия

В четверг после полудня Пелестор бережно разложил в аптечке все свои медикаменты, не забыв бдительно проверить
воздействие каждого из них на тот или иной орган, а также
их качества и сроки годности. Потом, внезапно передумав,
распаковал все лекарства, выбросил их, одно за другим, в унитаз, вылил туда же содержимое ампул и спустил воду, вслед за
чем надел пальто, застегнув его до самого подбородка.
Перед тем как выйти, он четырежды проверил, надежно
ли закрыты окна, выключены ли газ и вода. Потом задержался на лестничной площадке перед распахнутой дверью, вынул
ключ из кармана и внимательно осмотрел его, желая убедиться, что это нужный и что у него нет никакого другого. Заперев
дверь на два оборота, он вышел из дома и зашагал к ближайшей станции метро — “Колонель Фабьен”. Стоя на платформе
линии, идущей к “Порт-Дофин”, Пелестор не спускал глаз со
светового табло, где мелькали цифры, возвещавшие прибытие ближайших поездов (1й через 02 мин., 2й через 06 мин.);
часы над табло показывали 17.02.

[ 74 ]
ИЛ 1/2023

мешкой, говорившей: “Да ну их!” — и ласково обратился к девушке, сидевшей рядом:
— Давай, выходи, Женевьева, встретимся позже, в восемь
вечера, в “Сэнтра”, окей?
Женевьева кивнула, улыбнулась Тоску (решительно, сегодня все вокруг улыбались!), уступила ему место в кабине, и поезд помчался к “Насьон”.
В туннеле, размеченном бледными неоновыми лампочками, Гиацинт сперва отчитался Тоску в ремонте распределительного щита, сказав, что тот прослужит еще несколько лет, а
потом придется заменить его более современной моделью. Затем, после станции “Анвер”, поезд вылетел из туннеля на свет
божий, и пока он мчался по открытому отрезку линии № 2,
Тоск и Гиацинт успели обсудить городской пейзаж, эволюцию
этого пространства и его перспективы — в общем, много чего,
а затем, после станции “Жорес”, поезд снова нырнул в тоннель
и взял курс на восток. Следующая остановка после “Жореса”
называлась “Колонель Фабьен”, и вот тут-то дела пошли куда
хуже.
Поезд уже подъезжал к станции, которая замаячила в темном туннеле растущим светлым пятнышком, превращаясь,
точно при наезде камеры, в желтоватый полукруглый свод, все
более и более четкий; и в этот момент они увидели человека,
спокойно шагнувшего с низкого перрона на пути. Человек лег
на рельсы и повернул голову, чтобы видеть приближавшийся
поезд; он пытался встретиться взглядом с машинистом, а может быть, даже и с тем, кто сидел рядом, — и Тоск с ужасом признал в нем Пелестора, но так и не понял, разглядел ли его текстовик перед тем, как попасть под колеса. Гиацинт начал
бешено сигналить, одновременно нажимая ручку экстренного
торможения, да так сильно, что незаметно для себя рассек ладонь, но не заметил этого и только орал во весь голос, лишь бы
не услышать здесь, в кабине, звук столкновения.
Остановив поезд, Гиацинт начал действовать по инструкции: как и полагалось в таких случаях, заблокировал двери вагонов и передал по радио сообщение пассажирам: “Мы раздавили человека, до приезда скорой прошу всех оставаться на
своих местах!” Одновременно с передачей объявления он
включил тревожный сигнал, чтобы остановить встречный поезд1: человек, попавший под колеса его состава, мог и не погибнуть, и нужно было задержать прибытие того, другого. После

1. На некоторых линиях парижского метро поезда, следующие в противоположных направлениях, едут каждый по своей колее в одном туннеле.

чего вызвал диспетчера, который наблюдал за движением всех
поездов на линии и контролировал работу машинистов.
— Я раздавил пассажира, — пролепетал Гиацинт в трубку, — мой поезд стоит, встречный тоже, мы ждем скорую.
Диспетчер невозмутимо попросил Гиацинта проверить,
свободен ли встречный путь:
— Выйди из кабины и посмотри, не попали ли части тела
на соседние рельсы. Если нет, мы хотя бы пустим поезда в
другую сторону.
Но Гиацинт закричал: “Нет, я не смогу!”
Пришлось вызывать машиниста-сменщика. Затем долго
ждали полицию. Тоск застыл в оцепенении на своем месте;
Гиацинт открыл дверь, ведущую из кабины в вагон, и прошел
между пассажирами; один из них сказал ему: “У вас все брюки
в крови”, — и Гиацинт ответил, что это кровь самоубийцы;
лишь потом он сообразил, что она течет из его руки, пораненной аварийным тормозом. Наконец прибыли полицейские. Старший сказал Гиацинту: “Идемте со мной, нужно опознать погибшего”. Но тот снова закричал: “Нет, я не смогу!”
Пока составляли протокол, он вернулся в кабину, и Тоск
услышал, как он разговаривает сам с собой; по его красивому
лицу градом катились слезы, и он безостановочно твердил:
“Все пропало, все пропало!”. Только через час, не меньше, он
пришел в себя и смог позвонить Женевьеве, чтобы отменить
свидание в “Сэнтра”.

[ 75 ]
ИЛ 1/2023

Кристиан поднялся первым. Шаркая и поеживась, он молча
вышел из пристройки дома, отведенной для обоих охранников. Жан-Пьер, еще лежавший на соседней кровати, проводил его взглядом и нахмурился. После чего тоже встал, принял душ, причесался, побрился и сменил будничную одежду —
пыльные джинсы и мятую майку — на более приличную: брюки из искусственной кожи и рубашку-поло “Ralph Lauren” (разумеется, контрафактную). Выйдя наружу, он направился к
квадратному цветочному газону Констанс, сорвал там несколько цинний и перевязал их тростниковым стеблем. Стебель оказался неподатливым; Жан-Пьер даже покривился,
пытаясь с ним сладить.
Войдя в дом, он пересек общую комнату, миновал Кристиана, сидевшего в прострации на низком табурете у камина, поднялся по лестнице, морщась от скрипа ступенек, и зашел на тесный чердак, в углу которого стояло зеленое
пластмассовое ведерко, прикрытое половой тряпкой, вы-

Жан Эшноз. Секретная миссия

18

[ 76 ]
ИЛ 1/2023

цветшей добела от жавелевой воды. Затем откинул голову и
сделал пару глубоких вдохов перед тем, как трижды легонько
стукнуть в дверь.
Дверь открылась, за ней стояла Констанс, уже почти полностью одетая, если не считать двух деталей — не застегнутых
пуговиц на блузке и не застегнутой пряжки на поясе, — что никак не облегчило задачу Жан-Пьера. Вот почему он обратился
скорее к правой части дверного косяка, нежели к молодой
женщине, теребя свой букетик, точно снятую шляпу, и не смея
преподнести его ей.
— Мадам, я хочу извиниться за своего коллегу, — сказал он
с сокрушенным вздохом. — Прямо не знаю, что на него нашло
вчера. Он и сам ужасно огорчен и пристыжен, но не смеет показаться вам на глаза и попросить прощения.
— Ничего страшного, — успокоила его Констанс, — не беспокойтесь.
— Нет, я должен сказать вам, что осуждаю его поступок, —
уточнил Жан-Пьер, по-прежнему не смея взглянуть на молодую женщину, — и что полностью разделяю его раскаяние.
— Хорошо, забудем все это, — ответила Констанс, — я прекрасно понимаю: строгое уединение, отсутствие женщин,
скука, так что его поведение вполне простительно. Извините, я еще не кончила одеваться, минуточку...
Жан-Пьер дождался Констанс на лестничной площадке, потом Констанс вышла из комнаты, и они спустились к сидевшему в углу Кристиану, который уставился в стенку, не смея поднять глаза на пленницу, и наконец выдавил с покаянным видом:
— Мадам, мне очень стыдно, прямо не знаю, что на меня
нашло. Прошу вас, примите мои извинения.
— Ничего страшного, — успокоила его Констанс, — давайте все забудем.
— Нет, мадам, мне нет прощения! — вскричал Кристиан. —
Я вел себя, как последний негодяй! Хотя, на самом деле, я
просто жалкое ничтожество, и осознал это, поверьте...
Но тут Жан-Пьер кашлянул за его спиной, желая пресечь
излияния напарника.
— Хорошо, — ответила Констанс, — давайте сменим тему, я
хочу заняться кухней.
Теперь она выглядела бодрой, решительной и явно намеревалась взять ситуацию в свои руки, неожиданно заговорив
тоном не то наставницы, не то начальницы, не то ведущей телеигры — словом, женщины, никак не чувствующей себя
пленницей:
— Что бы нам приготовить сегодня на ужин, у вас есть какие-нибудь пожелания?

Жан-Пьер и Кристиан переглянулись и смолчали.
— У меня есть неплохой рецепт утиного жаркого с чечевицей, — продолжала Констанс. — Надеюсь, вы не против?
— По мне, так даже очень хорошо! — пылко воскликнул
Жан-Пьер.
— А я сейчас же смотаюсь в Беневан, — подхватил Кристиан, — и все закуплю, вы только скажите, что нужно?
— Ничего особенного, — ответила Констанс, — большая
упаковка утиного филе и пакет чечевицы. И еще малиновый
уксус, если найдется такой, — он больше всего подходит к этому блюду.
— Я найду! — пылко заверил ее Кристиан, бросаясь к двери.
Они наспех позавтракали, после чего весь день занимались
в теплой, непринужденной атмосфере подготовкой к вечерней трапезе, исполняя каждый свои обязанности. Жан-Пьер
обнаружил в амбаре заржавленный канделябр и постарался надраить его до полного блеска, чтобы ужин проходил при свечах. А Кристиан произвел второй налет на Беневан л’Аббеи,
где закупил бумажную скатерть, десерт, вино и пачку чистящего порошка “Miror”, чтобы подсвечник сверкал еще ярче. Потом он нарвал цветов и составил из них новый букет, а в восемнадцать часов Констанс встала к плите. Ужин прошел просто
великолепно. Все весело смеялись, много шутили, немало выпили, рассказали друг другу кучу историй — словом, провели
время в идеальном согласии, которое в последующие дни не
только не сошло на нет, а, наоборот, упрочилось, вылившись
во взаимную предупредительность, трогательное внимание и
мелкие заботы с той и с другой стороны. В общем, обстановка
явно изменилась к лучшему.

[ 77 ]
ИЛ 1/2023

Часто бывает, что некоторые люди при жизни ужасно раздражают нас, и только после их смерти мы осознаем размеры несчастья: именно это произошло с Тоском после самоубийства
его соавтора. Пелестор, конечно, страдал определенными недостатками, но он умел создавать потрясающе выразительные
и удобные тексты для джазовых мелодий, которые тотчас запечатлевались в памяти слушателей, а также мог подсказать
композитору нужные оркестровые и ритмические нюансы,
которые тому и в голову не приходили. Словом, Пелестор играл отнюдь не последнюю роль в создании синглов.
Тоску хватило трех бесплодных попыток поработать в одиночку на улице Пали-Као, чтобы измерить масштабы потери:
лишившись Пелесторова вдохновения, он понял, что неспосо-

Жан Эшноз. Секретная миссия

19

[ 78 ]
ИЛ 1/2023

бен обойтись без посторонней помощи. Хуже того, ему скоро
почудилось, что он превратился в собственную тень — тень на
грани полного исчезновения: впереди замаячила угроза окончательного краха, вынуждавшая, пока не стало слишком поздно, аннулировать все последние обязательства и контракты,
порвать с инвесторами, продать свой каталог и вообще бросить все. То есть сначала прикинуть, а потом уж бросить. Хотя
нет — сначала, конечно, обсудить ситуацию с Юбером.
Ничего героического, да и рискованного, в этом проекте не
было. Как уже известно, Тоск вполне солидно обеспечил себя,
чтобы жить-поживать без забот, ровно ничем не занимаясь, —
разве только одной Надин Альковер, которая теперь жила у него. С ней все пошло необыкновенно быстро, и теперь они уже
не расстаются, много беседуют — чаще всего в постели, строя
классические радужные планы путешествия на край света, дабы
мирно провести там счастливые дни. Так куда же именно поехать? Да ладно, поживем — увидим. Пока что они развлекаются составлением списка далеких райских мест, а какое из них
выбрать — это уж дело десятое! Любовники расстаются крайне
редко — правда, Надин Альковер все же приходится ежедневно
ездить в Нёйи и работать на Юбера. Но вскоре они находят,
что это слишком обременительно и нечего ей туда мотаться, а
потому в одно прекрасное утро принимают решение: сейчас
они позвонят Юберу. Да, лучше позвонить, чем ехать к нему, —
так они хотя бы избавят себя от того, что Юбер смахнет пыль с
их курток, объявит о новой морщинке или о торчащем волоске
в брови... В общем, решено: сейчас они ему позвонят.
В Нёйи, в это же время, Юбер запер свой несгораемый сейф,
подошел к письменному столу, уселся в кресло и развернул его к
окну, выходящему на задний двор. Окно закрывали жалюзи; отогнув пальцем одну из полосок, он проводил взглядом двух последних посетителей, направлявшихся к ярко-красному лимузину “Infinity”, — низенького пузатого человечка, туго обвязанного
всем, чем только можно: поясом, шнурками, галстуком-удавкой,
и высоченного громилу в спортивном костюме, с большой, но
пустой полотняной сумкой через плечо. Низенький, с жидкими
волосами, идет вперевалку на своих кривых ножках, вперившись в смартфон; внезапно он останавливается, надевает черные зеркальные очки и, обернувшись, бросает короткий взгляд
на окно, ослепив Юбера бликами стекол. Его рот, полный острых, прямо-таки собачьих клыков, раздвигает двусмысленная усмешка; затем он знаком велит громиле открыть дверцу “Infinity”
и влезает в машину, а тот, закинув сумку в багажник, садится за
руль. “Infinity” трогается с места, и в этот момент в кабинете звонит телефон. Юбер берет трубку, не спуская глаз с лимузина.

[ 79 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Это я, — объявляет Тоск. — Я, Луи.
— Луи, дорогой! — восклицает Юбер, достаточно тепло,
но не более того. — Как я рад тебя слышать!
Похоже, он сегодня в добром расположении духа, и Тоск
пользуется этим обстоятельством, чтобы сразу, без предисловий, изложить свое дело:
— Я решил прекратить свою музыкальную деятельность:
возраст, усталость, сбережения есть, так что вполне можно
остановиться, и я останавливаюсь. Словом, в каком-то смысле, ухожу на пенсию — надеюсь, ты меня понимаешь. В связи
с этим нужно аннулировать все мои договора, соглашения и
прочие ранние обязательства. Документы хранятся у тебя.
Как это сделать?
— Нет ничего проще, — объявляет Юбер, — я как раз только что видел в сейфе твою папку. Просмотрю условия страховки, правила аннуляции соглашений, займусь этим и, не успеешь оглянуться, как все будет сделано.
Тоск недоуменно поднимает брови, слушая это воодушевленное заявление.
— Нужно только, — продолжает Юбер, — чтобы ты на днях
заехал ко мне и все подписал, — в любое время, когда захочешь.
Он говорит это, качаясь в кресле, — похоже, у него прекрасное настроение.
— Похоже, у тебя прекрасное настроение? — спрашивает
Тоск.
— А почему бы и нет! — с улыбкой отвечает Юбер. — Моя
клиентура растет, разнообразится, передо мной открываются новые перспективы, я получаю роскошные комиссионные
и покупаю на них новые картины. Пополняю свою коллекцию десятых годов — ты ее, наверно, помнишь.
При этих словах он смотрит в проем распахнутой двери
кабинета: там, в передней, рабочий, взобравшийся на скамеечку, вешает на стену его последнее приобретение — огромную картину Жан-Габриэля Домерга, женщину “ню” с очень
длинной шеей; она будет под пару творению Танкреда Синава — тот же период, та же школа, тот же стиль.
— Рад за тебя, — говорит Тоск, — но я хочу обсудить с тобой еще кое-что...
— Минуточку, не клади трубку! — восклицает Юбер, оборачиваясь к окну и поднимая спинку кресла.
Теперь во внутренний двор въезжает “Hummer H-12”, массивный автомобиль с тонированными стеклами. Из него выходит человек с внешностью бухгалтера — набрякшие веки, очки
без оправы, — слегка похожий на французского актера Жана

[ 80 ]
ИЛ 1/2023

Буиза. Его сопровождает парочка типов с внешностью охранников — темные костюмы и такие же темные очки, скрывающие взгляд, с которым лучше не встречаться. Человек с внешностью бухгалтера открывает прямо на ходу тоненький
портфель и вынимает из него какие-то документы на скрепках;
охранники, идущие сзади, тащат каждый по огромной кожаной сумке бежевого цвета, явно очень тяжелой, и Юбер снова
довольно улыбается, угадывая их вес.
— Да-да, я тебя слушаю, — говорит он Тоску.
— Только выслушай спокойно, — отвечает тот, — я передаю трубку Надин.
Которая подходит на цыпочках, опасливо, словно идет по
минному полю: она готовится объявить шефу о том, что бросает работу, притом сразу, без предупреждения. Надин Альковер безумно боится, что ее работодатель примет в штыки любые доводы. Ничуть не бывало: адвокат тотчас прерывает ее
на полуслове:
— Я все прекрасно понимаю, Надин, у вас есть на это свои
причины.
Более того, он даже предлагает выплатить ей выходное
пособие, как при увольнении, и намекает, что ее уход не создаст никаких проблем:
— У меня уже есть кое-кто на примете, Надин. Блондинка,
недурна собой. Конечно, не такая хорошенькая, как вы, но
работает прекрасно, так что я справлюсь. Передайте, пожалуйста, трубку Луи, я хочу кое-что у него спросить.
— Слушаю, — говорит Тоск.
— Скажи мне, Луи, — спрашивает Юбер, — что там с Констанс, есть какие-нибудь новости?
— Нет, — отвечает Тоск.
И братья дают отбой — каждый на своем смартфоне, без
комментариев.
— Чего он хотел? — спрашивает Надин Альковер.
— Да так, ничего особенного, — отвечает Тоск.
— Слушай, а что если я организую ужин в честь всего этого? — спрашивает Надин Альковер.
— Чего “этого”? — удивляется Тоск.
— Ну, в честь... тебя и меня, — объясняет Надин Альковер. — В честь нас с тобой, понимаешь? Чтобы отметить это
событие. Созовем гостей. Я приглашу подругу. Она, конечно,
странноватая, но тебе очень понравится. И знаешь, она влюблена в одного типа тоже гораздо старше ее.
— Что значит “тоже”? — с тревогой спрашивает Тоск, хватаясь за лицо, когда Надин Альковер молча дотрагивается до
его виска — как ни грустно признать, слегка поседевшего.

[ 81 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Да-да, я этим займусь, — признает Тоск, — я же теперь
вольная птица.
Часы показывают десять утра.
К одиннадцати он уже входит в знакомый салон, где все та
же парикмахерша при виде своего кумира трепещет от радости, но удивляется его приходу: ведь он стригся у нее совсем
недавно.
— Я по поводу висков, — объясняет Тоск, сжимая означенные виски так, словно страдает мигренью. — Как бы их покрасить?
— Впервые краситесь? — спрашивает Мари-Одиль.
— Впервые, — подтверждает Тоск, усаживаясь в кресло.
— Ладно, для начала я вам слегка открою поры, чтобы
краска лучше взялась, — постановляет Мари-Одиль, хватая
флакон с перекисью водорода.
Она намазывает ему виски перекисью с помощью кисточки, затем проводит по ним расческой, чтобы состав лучше
впитался, и объявляет:
— Сейчас посажу вас ненадолго под колпак, погреетесь.
— Под колпак? — испуганно спрашивает Тоск.
— Ну да, — говорит парикмахерша, — это чтобы протрава
всюду была равномерная. Да вы не бойтесь, я вам дам журнальчик, чтоб не заскучали!
Через какое-то время Тоск, с протравленными до корней
и подсохшими волосами, возвращается в кресло, и МариОдиль берется за кисти. Затаив дыхание от усердия, она бережно прокрашивает волосок за волоском, время от времени
автоматически заводя разговор на привычные темы: погода,
будни квартала, планы на отпуск. Затем осмеливается перейти к более интимным сюжетам и спрашивает: “А вы женаты?” — но Тоск уходит от ответа.
— Ну, осталось совсем немного, — объявляет МариОдиль. — Пускай краска впитается как следует.
После чего, распрямившись, с довольным видом разглядывает своего клиента в зеркале и снова начинает подмазывать ему виски.
— А у меня теперь есть постоянный друг, — поверяет она
Тоску, — и, знаете, сразу прямо вся жизнь переменилась!
— Рад за вас, — вежливо отвечает Тоск, — надеюсь, он к вам
хорошо относится?
— Да не то слово! — восклицает парикмахерша и начинает
перечислять достоинства своего постоянного сожителя, все
его привычки и вкусы, а затем подробно, вплоть до мелочей,
описывает его внешность, в частности, шрам в форме буквы
“W” на скуле — деталь, которая заставляет Тоска вздрогнуть.

[ 82 ]
ИЛ 1/2023

— Не дергайтесь так, — приказывает Мари-Одиль, — а то
краска размажется! Да, мало сказать хорошо относится, —
продолжает она, — у него даже имя такое подходящее — Клеман1. Правда, красивое?
На сей раз Тоск даже подпрыгивает, и перед его мысленным взором встают старые, многолетней давности, эпизоды
его жизни: авеню Бувин, отделение банка, поверженный охранник, паническое бегство...
— Поньель, — шепчет он, забыв об осторожности, и тотчас
спохватывается, но уже поздно: Мари-Одиль услышала.
— Так вы его знаете? — восклицает она.
— Вовсе нет, — торопливо отрицает он, — просто это имя
кого-то мне напомнило.
— Да конечно, знаете, — радостно возражает МариОдиль, — вы же назвали его по фамилии!
— Нет-нет, — слабо протестует Тоск, но она, не слушая его,
громогласно восхваляет судьбу, счастливый случай, совпадения, сыплет избитыми поговорками типа: “Гора с горой не
сходится, а человек с человеком сходится”, “Ну до чего мир
тесен!” — и заключает:
— Значит, так: я сегодня уйду отсюда пораньше и съезжу за
ним, на его работу. Вообще-то, он не хотел, чтобы я туда заявлялась, но сегодня, я уверена, будет очень доволен. Представляю, как он разинет рот, когда я ему все это расскажу!
Увы, слишком поздно. Тоск уже не может сказать ей: “Нет!
Не надо! Только не это!”

20
Назавтра, после полудня, не зная, чем бы заняться, и бесцельно слоняясь по кварталу, мы тайком проникли в квартиру
Лессертиссера, расположенную на четвертом этаже, слева от
лестницы, в довольно ветхом доме по улице Фобур-Сен-Дени.
Бесшумно прикрыв за собой входную дверь, мы констатировали, что все комнаты в квартире расположены справа по
коридору, который стелился лентой у нас под ногами. Не двигаясь, стоя на пороге, мы определили, что в ближайшем помещении расположена кухня, откуда лился яркий свет; за
ней — темная ванная, а дальше — мягко освещенная спальня;
там звучала тихая, убаюкивающая музыка, которую мы тотчас
распознали, это был альбом “Silk Degrees” Боза Скаггса. Коридор упирался в некое пространство, похожее на гостиную; с
1. От фр. сlеment — мягкий, милосердный.

1. “Что ты хочешь, чтобы девушка сделала?” (Англ.) — песня американского
музыканта Алана Туссена (1938—2015), спетая также Бозом Скаггсом для
альбома “Шелковые степени”.

[ 83 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

того места, где мы находились, можно было различить только один ее угол: продавленное кресло, обтянутое коричневым батиком, колченогий столик, на котором покоился телефонный аппарат, и краешек вытертого ковра...
Во всей этой истории когда-нибудь неизбежно должен
был возникнуть хоть какой-нибудь секс, так вот: в глубине
спальни, на кровати, лежит на спине почти одетый Лессертиссер, а Люсиль, притулившаяся у него между ногами, делает то, что имеет несколько названий, в том числе, фелляция.
И поскольку действует она усердно, не жалея рта, как это нравится Морису Лессертиссеру, видно, что он очень доволен.
Но именно в этот момент, на пике финала, который чем-то
напоминает “Whаt Do You Want the Girl to Do”1, раздается звонок мобильника, лежащего на тумбочке у кровати. Лессертиссер легонько передвигается, стараясь дотянуться до аппарата, но при этом не помешать Люсиль делать свое дело, более
того, удвоить усилия.
— Продолжай, — шепчет он ей, — так даже пикантнее!
Однако спустя три секунды он прикрывает ладонью микрофон мобильника и шепотом велит ей:
— Прервись на минутку, у меня серьезный разговор. Это шеф!
Люсиль поворачивается на бок, с трудом переводя дух, а
Лессертиссер, прочистив горло, отвечает:
— Я вас слушаю.
— Вы топчетесь на месте, — сухо говорит шеф, — вы слишком долго топчетесь на месте. Нужно срочно увидеться.
— Да, конечно, — со вздохом отвечает Лессертиссер. — Давайте во второй половине дня, хорошо?
— Нет, — отрезает тот, — сейчас же.
Итак, встреча назначена в баре, расположенном в десяти
минутах ходьбы от дома Лессертиссера, на углу улиц ФобурПуассоньер и Абвиль, в доме № 4 по этой последней, напротив углового здания в стиле ар-нуво. Здание украшено великолепными кариатидами с пышными грудями, выставленными
напоказ; в наши дни этим дамам, скорее всего, не дали бы так
заголяться. Собираясь на встречу с ними, Лессертиссер застегивает брюки, объявляет Люсиль, что ему нужно уйти и, поскольку она упрашивает его взять ее с собой, сдуру соглашается. Итак, они отправились на встречу вдвоем.
В глубине бара Лессертиссер сразу же засек своего шефа —
щупленького, бледного человечка в черных очках, весьма

[ 84 ]
ИЛ 1/2023

скромно одетого, — и усмехнулся про себя: чего ради тот напялил черные очки?!
— Я крайне встревожен, — с ходу объявил шеф. — Что будете пить?
Минералку “Vittel” для Лессертиссера, чай для Люсиль, которую шеф заботливо спросил, какой она предпочитает — с
молоком, с сахаром, с лимоном?
— Без ничего, — ответила Люсиль, — просто чай; спасибо,
вы очень любезны.
— Верно, — признал шеф, — когда я крайне раздражен, я
могу быть крайне любезным.
— Итак, перейдем к делу, — сказал он, покончив с любезностями, — я считаю, что вы безобразно топчетесь на месте. Никаких результатов. Значит, вы плохо выполняете свою задачу.
Услышав эту оценку, Лессертиссер потупился и, вместо того чтобы предложить бросить названную задачу и заняться другой, более рентабельной, неохотно признался, что да, он топчется на месте. Хотя с другой стороны, намекнул он, стратегия
топтания на месте не так уж плоха. Иногда это приносит свои
плоды, такое бывало. Шеф слушал, барабаня пальцами по столу
и сверля его взглядом сквозь черные очки, которые мало-помалу сползали вниз, к ноздрям; в конце концов он направил их в
сторону напалечника, скрывавшего мизинец Люсиль.
Тотчас уразумев случившееся, а именно, присылку Тоску
фальшивого мизинца, шеф медленно вернул очки на место, к
переносице, и отчеканил:
— Ну-ка, признавайтесь! Вы попросту надули меня в этой
истории с пальцем!
Тут шеф повысил голос, и Лессертиссер был вынужден
признаться, что да, это не тот мизинец, но, если вдуматься,
какая разница?! Эффект все равно один и тот же, — убеждал
он, — а эта подмена имеет то преимущество, что у означенной
особы остался в целости полный комплект пальцев, так что
если понадобится...
— Вы меня за дурака держите?! — вскричал шеф, бледнея от
ярости, что еще больше усиливало контраст между его черными очками и мертвенно-белым цветом лица. Затем, отдышавшись, продолжал: — Не надейтесь, что это сойдет вам с рук!
Он выкрикнул это шепотом (технически такое возможно), встав из-за стола так резко, что опрокинул и “Vittel”, и
чай “без ничего”.
— Сейчас мы выйдем и объяснимся на улице, так будет лучше! — рявкнул он, швырнул на стол деньги и выволок Лессертиссера вон из бара — отличное развлечение для завсегдатаев,
которые сочли это разборкой между двумя алкашами, несмот-

21
Взбудораженный донельзя, шеф вернулся к себе, на улицу Китая. И, открыв входную дверь, тотчас учуял аппетитный запах

[ 85 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ря на вполне невинные разлившиеся напитки, и только подивились, что столь разительная диспропорция в их телосложении — мощного у первого и тщедушного у второго — ничуть не
помешала второму оторвать первого от выпивки. При виде
этой сцены перепуганная Люсиль пробормотала: “Ну, я вас, пожалуй, оставлю!” — и со всех ног помчалась прочь, не глядя куда и едва не угодив под колеса на улице Мобёж, после чего укрылась от нескромных взглядов на улице Кондорсе.
Когда Люсиль и ее напалечник скрылись из виду, шеф бесцеремонно потащил Лессертиссера в конец улицы Абвиль, к дому
№ 5, где находился обширный круглосуточный паркинг с мойкой для машин-мотоциклов-велосипедов, открытый семь дней в
неделю и располагавший двумя подземными помещениями;
шеф ограничился первым, чтобы впихнуть Лессертиссера в
промежуток между двумя машинами — вполне потаенное место.
И вот тут-то он, взвинченный до предела, яростно прошептал (и
такое технически возможно), что Лессертиссер, судя по всему,
действительно держит его за дурака. После чего, соединив шепот с действием, выхватил из кармана некий предмет.
Рано или поздно в нашем повествовании, конечно, должно
было появиться огнестрельное оружие; итак, вышеупомянутый предмет носит название “Astra Cub 25 ACP” и являет собой
очень красивый карманный полуавтоматический пистолет
размером не больше пачки сигарет “Gitan”, выпущенный в Гернике фирмой “Astra y Unceta Cia S.A.”; такой нетрудно приобрести у специализированных торговцев, а то и просто через Интернет, за пару сотен евро, не больше.
В этом уединенном паркинге шеф намеревался использовать свое оружие только в целях устрашения, а потому озаботился заблокировать предохранитель, расположенный слева,
позади спусковой скобы. Увы, яростно размахивая пистолетом, он нечаянно разблокировал предохранитель, и тут его
указательный палец дрогнул на курке (а у пистолетов фирмы
“Astra y Unceta Cia S.A” они весьма чувствительны); нечаянно
выпущенная пуля, вылетев из ствола, пробила живот Лессертиссера в области паха. Увидев обмякшее тело, перепуганный
шеф кинулся бегом к ближайшему перекрестку, на площадь Ференца Листа, где, по счастью, в этот момент проезжало такси,
которое и доставило его к последнему месту жительства, а
именно, к дому рядом с площадью Гамбетта.

[ 86 ]
ИЛ 1/2023

омлета с луком, встретивший его так же радушно, как пес, который, встав на задние лапы, шумно дыша и роняя слюну, уткнулся мордой в колени хозяина, а потом провел его на кухню.
Женщина в цветастом передничке, хлопотавшая у газовой
плиты, встретила его без обычной улыбки. И только бросила:
— А, это ты. Что-то тебя не видать было вчера вечером.
— Дела задержали, — ответил шеф, отдирая от себя собаку
и отряхивая брюки.
— Да, тебя не видать было, — повторила она, — а вот мне
есть, что рассказать по поводу вчерашнего, такой странный
день выдался...
Эти слова успокоили шефа: он не имел никакого желания
обсуждать недавний инцидент и предпочитал спокойно сидеть
и слушать. Выключив газ, с риском засушить омлет, на который с вожделением взирало четвероногое, женщина села и
взглядом приказала шефу сделать то же самое; он повиновался.
С минуту они молча глядели друг на друга, сидя по разные
стороны стола с красным пластиковым покрытием, на металлических черных трубчатых ножках.
— Ну, так вот, — начала женщина, криво улыбаясь, — представь себе, что я вчера опять видела его у нас в салоне, этого
типа.
— Какого типа? — машинально спросил шеф, поначалу успокоенный перспективой болтовни, которая могла его отвлечь от тягостных мыслей.
— Ну, того самого, — уточнила она, — того, который в песенном бизнесе, Лу, как его там, фамилию не помню; по-моему, я тебе о нем говорила. Он уже третий раз ко мне приходит, мы с ним болтаем по-приятельски, рассказываем друг
другу всякие истории.
— Ах да, припоминаю, — поежившись, говорит шеф. — Ну
и что дальше?
— А дальше то, что он вроде бы знавал тебя в прошлом,
представляешь? Но когда я говорю “в прошлом”, то, похоже,
это было в очень далеком прошлом.
— Н-да, забавно, — выдавливает из себя шеф: видно, что
ему очень не хочется продолжать разговор на эту тему.
После чего женщина встает и начинает аккуратно выкладывать омлет на блюдо, наклоняя туда-сюда сковородку, чтобы тот элегантно свернулся в трубку. Что касается шефа, то
он сидит напряженный, мрачный и нервно стирает со стола
воображаемое пятно. Что же касается пса, то его раздирают
противоречивые желания: запах омлета побуждает остаться в
кухне, а тягостная атмосфера, царящая там же, велит убраться от греха подальше, и он не знает, как поступить. Ну а тем,

[ 87 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

кто еще не понял, что шефа зовут Клеман Поньель, мы счастливы это сообщить — здесь и сейчас.
Итак, женщина, то есть Мари-Одиль, снова села за стол,
уже с другим выражением лица.
— Это еще не все, — сказала она, — есть кое-что другое, что
я хотела бы понять.
При этих словах у нее, похоже, даже тон изменился.
— Ну, говори, — пробормотал Поньель.
И тут Мари-Одиль рассказала ему, чем кончилось ее утро,
когда она покрасила виски тому типу — Лу, как его там... После него клиентов у нее больше не было, и она воспользовалась этим, чтобы съездить за Поньелем к концу его рабочего
полудня.
— Я помню, что ты меня просил этого не делать, — виновато сказала она. — Но я подумала: а вдруг эта новость тебя обрадует? В общем, хотела устроить тебе приятный сюрприз.
Итак, следуя маршруту, который ей описывал Поньель,
она поехала — сперва в метро, затем на RER — в Вильнёв-СенЖорж, обошла его вдоль и поперек, расспрашивая прохожих
на каждом шагу, и в конечном счете выяснила, что Поньель,
вопреки его уверениям, никак не мог работать в “Titan-Guss”,
ибо в Вильнёв-Сен-Жорже этот молл был совершенно неизвестен, а на простой вопрос в “Google” по поводу данной фирмы последовал ответ, что таковая не существует.
— И вот это, — заключила она, — вот это я очень хотела бы
выяснить. Очень хотела бы, чтобы ты мне все объяснил.
Вполне можно и даже нужно понять, что событий, с точки
зрения Клемана Поньеля, для одного дня многовато. Он еще
мог бы кое-как оправдаться по поводу своей стычки с Лессертиссером и даже объяснить, почему он так круто обошелся с
ним в паркинге на улице Абвиль, после разоблачения обмана
с мизинцем Люсиль; да, он мог бы... Все это пустяки и ничего
не меняет, другие еще и не с таким живут. Но главная проблема состоит, во-первых, в том, что Тоск познакомился с МариОдиль. А во-вторых, в том, что эта последняя разоблачила обман насчет мифического “Titan-Guss”, и вот это повергло
Поньеля в жуткую панику. Теперь всему проекту грозил крах.
Он мог бы взять паузу, чтобы как-нибудь выпутаться — поразмыслить, сочинить другую басню, словом, найти выход из
этой ситуации хотя бы на короткое время. Да, конечно, мог
бы — мало ли из каких ситуаций он выпутывался прежде, — но
сейчас он об этом не думает, даже не строит никаких планов
спасения: его приперли к стенке, он попал в западню, ему не
за что уцепиться, и есть только один способ уйти от нависшей опасности — той, что сейчас перед ним.

[ 88 ]
ИЛ 1/2023

Вот почему Клеман Поньель, внезапно, не рассуждая, да
попросту ни о чем не думая, выхватил из кармана свой “Astra
Cub” и, даже никуда специально не целясь, выстрелил в маячившее перед ним пятно: на сей раз пуля 25АСР вошла прямо
в правый глаз Мари-Одиль Цванг и мгновенно убила ее под
благодушным взглядом пса Бисквита, который даже не
вздрогнул от звука выстрела. После чего Поньель надолго застыл на своем стуле, бессмысленно пялясь на тело МариОдиль. Потом, отведя от нее взгляд, подошел к рабочему столу, где рядом с остывающим омлетом лежал смартфон
убитой, взял его и набрал номер. Слушая гудки, он оторвал кусок омлета и проглотил его не жуя; тем временем Бисквит начал с любопытством принюхиваться к трупу своей хозяйки,
не решаясь, однако, лизнуть кровь, текущую из ее глазницы.
Три секунды спустя, на бульваре Мортье, Поль Обжа спросил, сунув руку в карман:
— Вы позволите, господин генерал? Мне звонят.
Генерал сердито фыркнул:
— Вы же знаете, Обжа, я не выношу телефонных разговоров во время наших совещаний.
— Знаю, — виновато сказал Обжа, — прошу меня извинить,
но что-то мне подсказывает, что это важно... — И он нажал зеленую кнопку на аппарате.
Генерал покривился, но смолчал; через какое-то время, не
больше чем через тридцать секунд, Обжа, так и не сказавший
ни слова, нажал на красную кнопку.
— Ну как, стоило того? — сыронизировал Буржо.
— Почти не стоило, — ответил Обжа, — есть кое-что новое,
но ничего важного. Это тот самый Поньель — похоже, он дал
слабину.
— Как это “слабину”? — взволновался генерал. — Вы опасаетесь, что он скомпрометирует наш проект?
— Нет, не думаю, — успокоил его Обжа. — Он почти ничего
не сказал, но чувствуется, что утомлен и подавлен, говорил
как-то напряженно. Собирается отдохнуть несколько дней —
для нас это ничего не изменит. Полагаю, что мы в любом случае продвигаемся вперед.
— Тем лучше, — снисходительно промолвил генерал, — нус, так как развивается наша операция?
— Я считаю, что все готово, — доложил Обжа. — Похоже,
первая стадия идет к завершению. Мое мнение таково: можно приступать ко второй фазе. Но вот со стороны Крёза есть
новости. Господин генерал, вы, наверно, помните Стокгольм
и Лиму? Так вот, я боюсь, что там складывается аналогичная
ситуация.

— Что вы болтаете? — вскинулся Буржо, и его лицо исказилось.

Наверняка все помнят, что в августе 1973 года, в столице Швеции, некий Ян-Эрик Ульссон сразу после побега из тюрьмы совершил налет на одно из отделений “Кreditbanken”, взял в заложники четырех служащих и потребовал освобождения
своего сокамерника Кларка Улофссона. Властям стоило больших усилий освободить заложников, ибо те прониклись глубокой симпатией к Ульссону и Улофссону и ни в какую не желали
с ними расставаться: поддерживали своих похитителей, затем
отказались свидетельствовать против них на суде — более того,
защищали их, а после того, как Яну-Эрику и Кларку вынесли
приговор, регулярно навещали их в тюрьме. Такое явление было названо “стокгольмским синдромом” и стало очень популярным, но этим дело не ограничилось.
Куда менее известно, что еще через двадцать три года, в Лиме — столице Перу — группа вооруженных до зубов “герильерос” захватила посольство Японии и точно так же превратила
его персонал в живой щит. Однако довольно скоро революционеры, покоренные хорошими манерами и вежливыми речами
своих заложников, прониклись к ним такой глубокой симпатией, что освободили почти всех, а когда эта симпатия переросла
в настоящую дружбу с оставшимися пленниками, объявили, что
не смогут ликвидировать их, даже если полиция пойдет на приступ здания. Данный феномен был назван “синдромом Лимы”.
Сочетание двух этих явлений, имевших место в Стокгольме
и в Лиме, схожесть (чтобы не сказать родство) этих противоположных клинических феноменов, могло бы носить имя “синдрома Крёза”, ибо после вечера, ознаменованного утиным жарким с чечевицей, между Констанс и ее охранниками возникло и
стало бурно развиваться взаимное чувство глубокой симпатии.
Это чувство приняло такие невиданные размеры, что ЖанПьер и Кристиан, давно не видевшие ни Виктора, ни Лессертиссера, начали с тревогой думать о судьбе, которую эти последние уготовили Констанс. В конце концов, опасаясь, что их
статус охранников помешает этой новой гармонии, они решили подыскать для молодой женщины надежное убежище, иными словами, спрятать ее от их собственного начальства.
Занимаясь поисками таких убежищ и выбирая самые надежные из них, Жан-Пьер и Кристиан все чаще и чаще покидали ферму, предоставляя Констанс самой себе. Конечно,
она могла бы и сбежать, но их безмолвный договор, казалось,

[ 89 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

22

[ 90 ]
ИЛ 1/2023

исключал такую возможность: никто из троих даже не рассматривал ее. Да и к чему: здесь, на ферме, Констанс было
чем заняться, — ухаживать за садом, помогать на кухне и в
уборке, играть в домино или в карты, сражаться в бадминтон
с Кристианом, пока Жан-Пьер следил за варящимися спагетти, продолжать чтение энциклопедического словаря Кийе
(теперь она уже дошла до тома “L-О”).
Но вот наконец Жан-Пьер и Кристиан вроде бы нашли то,
что искали. Глубокой ночью, с крайними предосторожностями, но уже без тех грубых приемов, к которым прибегали, вывозя Констанс из Парижа, а, напротив, очень, очень бережно ее
разместили на заднем сиденье серого “Renault”. Машина прошла около двадцати километров по местности, которую пленница не смогла рассмотреть в кромешной тьме, и остановилась
на обочине узкой департаментской дороги. Все вышли, стараясь не хлопать дверцами, и зашагали через какой-то участок, похожий на поле, освещая дорогу карманными фонариками. Подойдя к зданию, неразличимому во мраке, мужчины отперли
узкую дверь, и все вошли в круглое помещение без окон, пустое
и вытянутое в высоту, — иными словами, нечто вроде трубы, обвитой изнутри спиральной железной лестницей с множеством
перекладин. Жан-Пьер поднялся первым, освещая путь фонарем; Констанс следовала за ним, а Кристиан — за ней, водя своим фонарем во все стороны, лишь бы не смотреть на ее ноги.
На самом верху они вошли в крошечное застекленное помещение, похожее на пилотскую кабину, где стоял пульт управления, занимавший чуть ли не половину пространства; Констанс
не поняла, чем с него управляют. Жан-Пьер и Кристиан, в меру своих способностей, превратили эту каморку в жилую комнату, впихнув сюда раскладушку, маленький шкафчик с кое-какими вещами и столик, на который водрузили словарь Кийе
(тома, еще не изученные Констанс, — “P-R” и “S-Z”).
— Ну вот, — виновато сказал Жан-Пьер, — здесь, конечно,
тесновато, зато света больше чем достаточно. И потом, как
мне рассказывали, в Японии есть такие отели-капсулы, где еще
теснее.
Перед тем как оставить Констанс одну, на ночь, он признался ей, что будут проблемы с умыванием. Что касается питьевой
воды, то он привез две большие канистры, а вот для гигиенических процедур ей придется спускаться на первый этаж.
— Кристиан починил там кран, — сказал Жан-Пьер, — и вы
сможете мыться за тростниковой ширмой, а с другой ее стороны, прошу меня извинить за подробности, мы обустроили
сухой туалет. Вода, к сожалению, только холодная, но здесь
пока еще тепло. А главное, теперь вы хотя бы сможете жить

[ 91 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

спокойно. Мы каждый день будем привозить вам еду и вообще держаться поблизости. Ну, а на случай, если возникнут
проблемы, — заключил он, в нарушение элементарных принципов захвата заложников, — я оставлю вам мобильник для
связи с нами. Зарядник вот тут. А розетка вон там.
После этого мужчины уехали. Констанс провела ночь одна,
а на следующее утро смогла насладиться широким — более чем
на 180 градусов — обзором сельской местности, чье географическое положение было ей по-прежнему неизвестно и, честно говоря, совершенно безразлично. Этот пейзаж оживляло мерное
вращение чего-то, напоминавшего узкие лопасти гигантских
пропеллеров; скоро Констанс поняла, что ее поселили в будке
управления ветряками, расположенной на верхушке одной из
высоченных башен, которые иногда видны издали, из окна
машины, проезжающей по сельской местности. Кто бы мог подумать, что, помимо своей главной функции — превращения
ветра в энергию, — современные пункты управления могут служить (правда, на короткое время) жилыми помещениями?!
Тем временем Жан-Пьер с Кристианом вернулись на ферму, честно намереваясь посвятить день тяжелым сельскохозяйственным работам, однако к вечеру им там уже не сиделось. За
отсутствием отелей в Шатлю-ле-Марше, они сняли два номера
в отеле “Campanile” городка Беневан л’Аббеи, ясно сознавая,
что обманывают своих нанимателей, и трезво взвешивая последствия, хотя теперь для них на первом месте была судьба
Констанс. Они ежедневно наведывались в ее высотную келью,
и Жан-Пьер самолично карабкался наверх с едой, прихватив
то радиоприемник на батарейках, то старый иллюстрированный словарь “Ларусс”, то “Всемирную энциклопедию”, заказанную через “Amazon”, — правда, эту последнюю ему пришлось
стаскивать обратно, из-за отсутствия свободного места; что же
касается Кристиана, то он предпочитал ждать внизу, дабы не
нарушать уединения молодой женщины, а главное, не стать
еще раз жертвой своих вожделений.
Прошло несколько дней, и им позвонил Виктор; он объявил, что план операции изменился: Констанс должна быть освобождена, и к этому следует подготовиться.
— Примерно через пару недель, — добавил он.
Жан-Пьер с Кристианом отвечали уклончиво, туманно,
давая понять, что все благополучно; тем временем Констанс
уже начала привыкать к своему убежищу в окружении ветряков. Большую часть времени она полеживала на раскладушке
и читала, попутно слушая радио, которое раз и навсегда настроила на канал “France Inter Paris”; иногда она вырезала из
словаря цветные иллюстрации и приклеивала их скотчем на

[ 92 ]
ИЛ 1/2023

стекла своей кельи, попутно разглядывая пейзаж, постепенно менявшийся к концу лета. Так проходил день за днем.
Но вот однажды Констанс вздумалось рассмотреть повнимательней огромный пульт, занимавший чуть ли не полстены
ее “каюты”. Она изучала его в надежде — впрочем, довольно
слабой — хоть что-нибудь понять в системе управления ветряками, но очень скоро рассталась с этой надеждой и только
ткнула, забавы ради, в одну из кнопок — просто желая посмотреть, что произойдет; однако с виду как будто ничего не случилось. Если не считать того, что лопасть “ее” ветряка на мгновение замерла, но тут же возобновила вращение — правда, в
обратную сторону, а Констанс вернулась к своей раскладушке,
легла и снова открыла энциклопедию на букве “T” (статья
“Trahison” — “Предательство”).

23
Итак, через пару недель, как объявил Виктор... Ладно, пусть
так, наберемся терпения. И, пока суд да дело, вернемся к проблеме под названием Поньель.
Разделавшись с Мари-Одиль, которая могла разузнать о его
жизни слишком многое, Клеман Поньель не сразу покинул улицу Китая, а прожил там еще некоторое время. В первые часы
после совершенного убийства ему пришлось поднапрячься.
Сначала он затащил тело парикмахерши — куда более тяжелое,
чем казалось с виду, — в кладовку и, пока оно не закоченело,
сложил его вдвое, чтобы труп занимал поменьше места, закутал в покрывало, снятое с кровати, и закрепил края бельевыми
защипками. Сделав все это под заинтересованным взглядом
Бисквита, Поньель кое-как навел порядок в кухне, отложив на
потом генеральную уборку. Затем он выгулял Бисквита и все
последующие дни регулярно делал то же самое, а заодно покупал различные виды кислоты и прочих растворителей, банку
за банкой, каждый раз в других супермаркетах или аптеках.
Ибо через какое-то время труп необходимо было уничтожить по вполне понятным причинам, и эта необходимость
очень скоро стала насущной. Итак, набрав необходимое количество банок с разъедающими химическими реактивами,
Поньель составил их около ванны и занялся этой процедурой, действуя надежными методами, которые он перенял в
тюрьме, у настоящих профессионалов этого дела, — вряд ли
будет уместно описывать их здесь. В процессе работы он особенно старался не испортить эмалевое покрытие ванны. Завершив эту долгую и неблагодарную операцию, он буквально
вылизал всю квартиру, комнату за комнатой, предмет за пред-

[ 93 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

метом, стирая все отпечатки и дотрагиваясь до вещей только
в хозяйственных перчатках. Пес внимательно наблюдал за
этими хлопотами, но не вмешивался: став свидетелем того,
как Поньель обошелся с его хозяйкой, он явно чуял, что лучше держаться подальше и ничего не предпринимать, чтобы
не навлечь на себя новый приступ его гнева.
Итак, вначале Бисквит вел себя пассивно, никак не выказывая враждебности к Поньелю, который прекрасно знал, что пес
неспособен на него донести, и начал даже привязываться к нему. Решив подкупить Бисквита вкусной едой, он улучшил его рацион, заменив прежние дешевые галеты другими, более изысканными, состоявшими на 86 % из птичьего мяса, сдобренного
лососевым маслом и обогащенного омегой-3 и омегой-6; перед
такой роскошью Бисквит — оппортунист и большой лакомка —
устоять не смог. Поньель, который холил и лелеял пса — расчесывал шерсть, выискивал блох и регулярно купал, — твердо решил заодно промыть ему мозги, для начала присвоив другое
имя, более звучное, более мужественное, более солидное, а затем приучив к новым, не менее серьезным командам, доступным
для породы коротконогих гончих, типа: стеречь, искать, фас,
ату! Все эти заботы увенчались успехом — увы, собаки подчас бывают такими же неблагодарными и забывчивыми, как люди; словом, довольно скоро Поньель и пес стали товарищами не разлей
вода, хотя Бисквит не сразу привык к своему новому имени —
Фауст — и поначалу не реагировал на него.
Однако все это произойдет чуть позже, а сейчас задерживаться на улице Китая было крайне опрометчиво. Вот почему,
уничтожив все следы своего пребывания в квартире, Поньель
покинул ее, уводя за собой на поводке Фауста. И в этом состояла главная его ошибка. Ибо, хотя у Мари-Одиль не было никакой родни, со временем окружающие, конечно, встревожились по поводу ее отсутствия в парикмахерской, стали
названивать ей, не получая ответа, стучать в дверь — все так же
безрезультатно, увидели, что ее почтовый ящик переполнен,
и, наконец, обратились в полицию, которая, взломав дверной
замок, сначала не обнаружила ничего подозрительного. Однако полиция так просто не сдается и, несмотря на тщательную
уборку Поньеля и все его ухищрения, криминалисты обнаружили-таки следы его ДНК, причем, как ни глупо, на ручке захлопнутой двери: увы, все предусмотреть невозможно.
Итак, Клеман Поньель исчез вместе с Фаустом. Прежде
мы хвастались тем, что информированы лучше всех остальных, однако теперь вынуждены признать, что нам неизвестно, куда он подевался. Остается довериться нашим информаторам, которые обещали держать нас в курсе; они на стреме,

[ 94 ]
ИЛ 1/2023

так что будущее покажет. А пока делом Поньеля, с учетом его
прошлого, занялась полиция, которая довольно быстро смогла идентифицировать убийцу. В результате слухи об этом
очень скоро дошли до Обжа, который незамедлительно связался с генералом.
— Жду вас через час! — скомандовал Буржо, и через три
четверти часа, вертя в руках сигару “Panter Silhouette”, спросил появившегося Обжа: — Ну-с, что нового?
— Парень, которого я подыскал на роль шефа, кажется, совсем съехал с катушек, — доложил Обжа. — Сперва пальнул в
того типа, который на него работал...
— Иными словами, на нас? — обеспокоенно спросил генерал.
— Да, разумеется, — заверил его Обжа, — на нас, как и все
другие, но этим он не ограничился. Мне удалось познакомить
его с одной женщиной, так он эту женщину просто пустил в
расход.
— А она тоже работала на нас? — вскинулся генерал.
— Нет-нет, — успокоил его Обжа, — она тут совершенно ни
при чем.
— Ну, слава богу, — обрадовался Буржо, вынимая из кармана зажигалку “Bic”. — И тем не менее это очень прискорбно. А
тот тип... вы с ним близко знакомы?
— Нет-нет, я с самого начала держал его на расстоянии, —
успокоил его Обжа. — И общался с ним только через посредников.
Генерал почиркал зажигалкой, спохватился, сунул ее в
карман и убрал “Panter”.
— Ну что ж, бывают и такие непредвиденные сюрпризы, —
заметил он. — Вообще-то для нас это, скорее, кстати. Когда из
цепи выпадают несколько звеньев, это упрощает всю схему.
Тем не менее инцидент прискорбный. Ну да ладно, нам остается заняться девушкой; вы полагаете, она уже дозрела?
— После трех месяцев обработки, я думаю, ее уже можно
пустить в дело, — заверил его Обжа. — Впрочем, не мешает
проверить.
— Проверьте, проверьте, — посоветовал генерал, — это
всегда полезно. Но, главное, не торопитесь. Доведите процесс до совершенства и держите меня в курсе.
— Слушаюсь, господин генерал! — отчеканил Обжа.

24
За последние дни между Лу Тоском и Надин Альковер практически не произошло ничего нового, вот только радужные планы уехать на край света несколько потускнели. Ибо, если как

[ 95 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

следует поразмыслить, то об этом свете, со всеми его войнами — в разгаре или в зародыше, с конфликтами — этническими, политическими, религиозными, племенными, расовыми и
клановыми, с ядерным оружием, с разделом территорий, с терроризмом и туризмом, с одними и теми же магазинами, куда ни
плюнь, — так вот, об этом свете можно подумать и позже, а пока нам хорошо вместе, более того, очень хорошо вместе и
здесь, так что давай лучше перепихнемся! Зато план совместного ужина, выдвинутый Надин Альковер, был вполне реальным, и она попыталась связаться с Люсиль, чтобы обсудить его
по телефону.
Но в данный момент Люсиль не может с ней говорить: она
все еще ухаживает, с присущим ей неторопливым тщанием, за
Морисом Лессертиссером, который покоится, вытянув руки
по швам, на медицинской койке, перевязанный и обмотанный
трубочками и проводками. Люсиль внимательна, аккуратна и
преданна: стоит раненому мигнуть, как она тут же к его услугам. Это обстоятельство успокаивает нас во многих отношениях; теперь за Лессертиссера можно не волноваться: он не так
уж плох; вдобавок к доступным генитальным утехам у него в изголовье стоят цветы, окно выходит в парк, а пребывание в отдельной палате клиники на западе Парижа свидетельствует о
том, что больной пользуется солидным социальным обеспечением. Итак, Лессертиссер счастлив, беззаботен и больше не
желает думать ни о своей миссии, ни о своих сообщниках.
И, кстати, о сообщниках: в данный момент Поль Обжа находится в пути. Он считает, что эксперимент с Констанс длился достаточно долго и теперь можно приступить, с благословления генерала, к возвращению молодой женщины. Итак, он
едет в сторону департамента Крёз в обычной служебной машине, предпочитая современным автострадам национальные и
департаментские шоссе, ибо спешить ему некуда: время, как он
полагает, работает скорее на него. Путешествие из Парижа в
Шатлю-ле-Марше по этим второстепенным дорогам представляет собой, если взглянуть на карту, прекрасный вертикальный маршрут сверху вниз, через всю Францию, длиной около
четырехсот километров. По пути можно любоваться недурными пейзажами — не то чтобы очень уж живописными, но иногда действительно недурными. Обжа, выехавший из казармы
рано утром, даже позволил себе сделать крюк на второй трети
маршрута, чтобы пообедать в одном из местных “звездных”
ресторанов, включенных в “Красный Мишлен”.
Около семнадцати часов, под осенним солнцем, клонившимся к горизонту, Обжа беспрепятственно пересек границу
между департаментами Эндр и Крёз и повел машину по узкой,

[ 96 ]
ИЛ 1/2023

извилистой дороге, которая, свернув налево перед Шатлюле-Марше, превратилась в проселочную, ведущую к ферме.
Он поехал по ней; вскоре битум сменился каменистой землей, не без рытвин и канав, и вот наконец показался дом, перед которым не было видно ни одной машины; Поль удивленно поднял брови. Входная дверь была не заперта, а за ней
обнаружились большие перемены.
Ибо ферма, которая теперь выглядела необитаемой, капитально преобразилась еще и внутри: стены были перекрашены, мебель обновлена, все старье куда-то исчезло. Его сменил
гарнитур, купленный явно в каком-нибудь молле — скорее в
“Nut” или в “Super-U”, чем в “IKEA”. Стол и стулья — новехонькие: со спинки одного из них еще свисало пластмассовое колечко с ценником. И точно так же, полностью, преобразилось
кухонное оборудование: вместо старозаветной плиты — новенькая бутановая на три конфорки, микроволновка, мини-холодильник (пустой). Перед старинным камином, вмурованным в стену, стоял электрический радиатор на колесиках, и
ничто уже не оскверняло стены, еще пахнувшие свежей краской. Поднявшись на второй этаж, Поль увидел аналогичную
картину: от прежней комнаты, где разместили Констанс, не осталось ровно ничего; теперь здесь стояла такая же простая, дешевая мебель, с виду недавно купленная: платяной шкаф и односпальная кровать с синтетическим тюфяком, сложенным
вдвое. А рядом — прикроватная тумбочка из полипропилена.
Обжа покачал головой и с легкой усмешкой спустился вниз;
выйдя в сад, он — даром что хорошо владел собой, — невольно
вытаращил глаза: нынешние обитатели фермы не только обновили ее внутреннее убранство, но пошли вразнос и вокруг дома — в частности, капитально преобразили окружающий пейзаж, даже гигантская липа и та исчезла. Вернее сказать,
исчезла, да не совсем: ее ветви, вместе с листвой, некогда дарившей такую приятную, умиротворяющую, душистую тень,
остались здесь же, только в другом виде: они были аккуратно
сложены в четырехугольную (размером 4 х 2.5 х 1.2) поленницу, ныне уделявшую скудную тень лишь насекомым, ящерицам,
грызунам и прочим мелким зверюшкам, да и то не всегда, только утром, — когда солнце еще не в зените, и в конце дня, — что
как раз в данный момент и наблюдалось.
Близилась ночь. Поль Обжа достал из багажника машины
чемоданчик, содержавший некоторые нужные вещи; он предпочел заночевать здесь, а не разыскивать в округе какой-нибудь отель. Дело было ясное: они (то есть Жан-Пьер и Кристиан, а кто же еще?!) сделали это место безликим и казенным, но,
в общем-то, куда более комфортабельным, чем прежде. Еще по

1. “Там хорошо, хорошо, хорошо” (фр.); Дидье Супер — псевдоним Оливье
Одегона (р. 1973), французского эстрадного певца и кинорежиссера.

[ 97 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

дороге сюда Поль купил два сандвича и теперь уселся в кухне,
чтобы съесть их, слушая звуки собственного жевания и вдыхая
запах свежей краски. “Жаль только, что здесь нет радиоприемника”, — подумал он и поднялся наверх.
Уже назавтра утром, а потом и все последующие дни Обжа
колесил по этому району, руководствуясь купленными картами
в масштабе 1:25000. Интуиция подсказывала ему, что Констанс, которая исчезла с фермы, не оставив там никаких следов своего пребывания, не может находиться далеко отсюда. И
он в течение недели методично прочесывал местность, постепенно расширяя круг поисков и вычеркивая одно место за другим, — увы, безрезультатно. Вскоре стало ясно, что розыски ни
к чему не приведут, и он уже был недалек от мысли бросить
их, — только как объяснить эту ситуацию генералу Буржо?!
Но вот однажды он в очередной раз проезжал по департаментской дороге, изученной до последнего поворота; она
шла мимо широкого поля, на дальнем конце которого он давно уже заприметил, краем глаза, мирно вращавшиеся ветряки. Однако на сей раз у него в голове вдруг словно раздался
щелчок, как при фотовспышке: что-то было не так! Он резко
затормозил, дал задний ход, остановился прямо посреди дороги, напротив ветряков, и начал пристально разглядывать
их под мягкими лучами осеннего солнца. Ему не понадобилось много времени, чтобы констатировать странное явление: один из ветряков вращался в обратную сторону; и вот
тут-то Поль наконец улыбнулся.
Поставив машину на обочине и выключив мотор, он снова
взглянул на поле и заметил автомобильную колею, ясно видимую на пожелтевшей траве; она вела от дороги к тому самому
ветряку, и его улыбка стала еще шире. Он вышел из машины и
направился в ту сторону, попутно шаря в кармане, откуда извлек наконец тонкий металлический стержень, незаменимый
при его ремесле. Дойдя до ветряка, он без труда отпер этим
инструментом входную дверь и начал взбираться по железным перекладинам. На самом верху Обжа увидел крышку люка, без всякого усилия приподнял ее, просунул в щель голову и
обнаружил крошечную комнатку, залитую ярким светом, со
скудной обстановкой, включавшей узенькую раскладушку, на
которой лежала Констанс, слушая по радио песню Дидье Супера “Y’en a des biens”1 и одновременно перечитывая в энциклопедии статью “Meurtre” — “Убийство”.

— А, это вы, Виктор! — воскликнула она при виде головы,
высунувшейся из люка. — Давненько не встречались! Где вы
пропадали?

[ 98 ]
ИЛ 1/2023

25
Прошло три дня. В данный момент Кристиан и Жан-Пьер сидят рядышком, молча, в привокзальном буфете Лиможа, под
ледяным взглядом Поля Обжа. Жан-Пьер, понурившись, отковыривает ногтем правого указательного пальца заусеницы
на ногте левого; Кристиан, скрючившись на стуле, глядит в
сторону.
— Ну и ну, мне не с чем вас поздравить, — только что сказал им Обжа.
Ибо три дня назад, когда Жан-Пьер, вернувшийся с покупками из Беневан-л’Аббеи, взобрался на верхушку ветряка,
чтобы накормить Констанс, он никого не нашел в ее келье, из
чего заключил, что Обжа похитил молодую женщину. Поскольку эта последняя не выказывала никакого желания сбежать — напротив, выглядела вполне довольной в своей стеклянной комнатушке, — гипотеза о бегстве отпадала;
следовательно, здесь побывал Обжа. Сознавая свою вину и
опасаясь не столько наказания Лессертиссера (в данный момент беспомощного), сколько кары Обжа (куда более крутого), они с Кристианом предпочли исчезнуть — раствориться
в толпе и навсегда порвать со своими нанимателями, уехав
сперва на машине, а затем на поезде.
Однако, разыскав Констанс, Обжа тут же занялся поисками
ее охранников. И, будучи куда опытнее нас, очень скоро засек
их и припер к стенке в городе Лиможе. А именно, на перроне
№ 4 лиможского вокзала, где они стояли в ожидании поезда
Париж—Аустерлиц, собираясь потом добраться до Азбрука, где
можно было временно укрыться в доме у зятя Кристиана, передохнуть и подумать о будущем. Увы, как ни прискорбно, за
шесть минут до прибытия поезда на перроне появился Обжа;
он отконвоировал их в привокзальный буфет и в данный момент делал внушение, которое они покорно выслушивали. Когда он заказал себе еще один сандвич, спросив, не хотят ли они
перекусить, приятели заверили его, что не голодны.
— Профессиональная ошибка! — возгласил Обжа. — Грубая профессиональная ошибка! Заслуживающая тяжкого наказания! — добавил он, не уточнив, какого именно.
Подельники снова рассыпались в извинениях, привыкнув
к этому еще со времени фиаско, которое Кристиан потерпел
в попытке соблазнить Констанс.

Выловив Констанс, он привез ее в Париж, на Трокадеро, а
там, ничего не объяснив, высадил у дома, где она жила, и оставил одну на тротуаре, с сумочкой в руке. На улице было довольно прохладно, осень уже вступала в свои права; Констанс,
дрожащая от холода и брошенная на произвол судьбы, совсем
растерялась. Пережив это приключение, она, как и было предусмотрено, ровно ничего не поняла в случившемся, а главное, в поведении Поля Обжа (или Виктора, если звать его кодовым именем, от которого ей было бы трудно отвыкнуть). С
какой стати ее похитили, зачем столько времени держали взаперти и почему вдруг освободили вот так, внезапно, без всяких условий и объяснений, подвезя к дому и пробормотав на
прощанье, что, мол, “как-нибудь увидимся”?! — спросила она
себя уже в лифте.
После всего случившегося квартира показалась Констанс
враждебной, безликой и холодной, несмотря на то, что она
включила отопление. Она бродила по комнатам, не зная, как
распорядиться своим телом и своими мыслями, и не понимая,
что ей здесь делать, — такое бывает, когда вы возвращаетесь
из долгого путешествия со смутным намерением решить множество проблем, прибрать в доме, уладить какие-то дела, а потом у вас вдруг, внезапно пропадает всякое желание действовать, вам не хочется даже распаковать чемодан и забрать у

[ 99 ]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Нас тоже можно понять, — пробормотал Жан-Пьер, —
она такая милая, эта малышка, что мы в конце концов к ней
привязались...
— И потом, мы ж не знали, что вы хотите с ней делать, —
жалобно добавил Кристиан, — и забеспокоились, вот и решили ее спрятать.
— Ну ладно, — бросил, смягчившись, Обжа, — все не так уж
страшно, к счастью для вас. В каком-то смысле вы даже поступили хорошо, сами того не зная. Но теперь мы начинаем вторую стадию операции, а это потребует других приемов и другой методики. Если вы хотите, чтобы мы продолжали
сотрудничать, вам придется пройти переподготовку. Через
несколько дней я пришлю вам адрес одного заведения, и вы
туда приедете от моего имени.
— Мы согласны, Виктор, — поспешно ответил ЖанПьер, — мы готовы.
— Ну и прекрасно, — ответил тот, оплачивая свой сандвич.
— А куда ж нам теперь-то? — испуганно спросил Кристиан. — И с билетами что делать, мы сможем их обменять? Или
сдать... Как нам деньги вернуть обратно?
— Ждите от меня известий, — сказал Обжа, вставая.

[100]
ИЛ 1/2023

консьержа накопившуюся почту; в лучшем случае вы долго
принимаете душ, хотя он тоже не помогает прийти в себя и не
доставляет удовольствия, которого вы от него ждали. Даже необходимость причесаться, накраситься, одеться (и, значит,
выбрать нужную одежду) вызывает у вас такое же отторжение,
такое же безразличие — чудится, будто между вами и окружающим миром воздвиглась ледяная или стеклянная стена. Одним
словом, вам на все наплевать — вот именно это Поль Обжа с
генералом Буржо задумали, спланировали и осуществили. Вы
созрели, мадам!
Вы заставили себя позвонить Тоску, хотя бы для того, чтобы
известить его о своем возвращении. Однако Луи, упоенный новой совместной жизнью с Надин Альковер, довольно-таки равнодушно, с холодной вежливостью, заверил в ответ, что это его
радует. “Ну а как твой палец?” — спросил он вас. “Какой еще палец?” — удивились вы. “А деньги?” — спросил он вместо ответа.
“Какие еще деньги?” — снова удивились вы. “Ладно, не будем об
этом”, — постановил Тоск. Ни он, ни вы не стали заводить разговор о разводе — в общем, этот короткий диалог, скорее, утешил
вас, чем огорчил. Выключив смартфон, вы не захотели браться
за него снова, чтобы поболтать со старыми друзьями или с бывшими любовниками, которые могли бы вас развлечь, нет. Ваша
единственная и последняя улыбка была вызвана воспоминанием о Жан-Пьере и Кристиане, а потом вы почувствовали голод.
Вот почему Констанс пришлось выйти из дома, чтобы купить еду. С первой же минуты дела в магазинчике самообслуживания пошли наперекосяк: ее тележка упрямо сворачивала
куда-то налево; несмотря на все старания, Констанс удалось
бросить на ее дно всего несколько жалких упаковок; а в отделах молочных и мясных продуктов царил такой лютый холод,
что она побоялась схватить простуду, тогда как на верхушке
ветряка ей был совсем не страшен суровый климат Крёза.
Выйдя из магазина, она заставила себя пройтись по кварталу,
читая по пути объявления о продаже недвижимости — чисто машинально, без всякого интереса, так же как и рекламу в витринах
магазинов... Констанс прохватила дрожь только чуть позже, когда она остановилась — правда, на расстоянии, — перед группой
манифестантов “Друзья животных”, собравшихся у дверей агентства “Air France”: их было не больше дюжины, но шумели они вовсю, выступая против воздушных перевозок лабораторных зверюшек, осужденных на вивисекцию. Констанс не пыталась
заговорить со скандирующими манифестантами в перерывах между их шумными речевками, но, хотя судьба бедных четвероногих, какой бы горестной она ни была, ее прежде не трогала, сам
по себе этот инцидент что-то стронул в ее душе. Ибо она тут же

[101]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

начала плакать и, вернувшись домой, продолжала непрерывно
лить слезы, и рыдала, рыдала без конца, все время.
Да, все время, безостановочно. По любому поводу и даже
без повода, что, впрочем, было не так уж неприятно. Слезы,
что бы их ни вызывало — горе, волнение, радость или
скорбь, — на самом деле весьма полезны.
Итак, все последующие дни Констанс плакала в три ручья.
Ставила пластинку — и выключала проигрыватель. Смотрела
телерекламу — и вырубала телевизор. Как-то раз включила радио и услышала: “Сегодня мы беседуем с Жераром Дельпланком, чей фильм ‘Неуверенность и сомнения Нитчики, влюбленной шпионки’ выходит в среду на ваши телеэкраны...” И
тут раздался звонок в дверь.
Констанс выключила радио и пошла открывать; перед ней
снова стоял Поль Обжа.
— А, это вы, Виктор... — опять сказала Констанс. Но Обжа
сразу почувствовал, что эти слова произнесены далеко не таким легким тоном, как в прошлый раз, на ветряке. Теперь
они звучали уныло, отстраненно, в них явственно угадывались слезы, и Обжа подумал: “Прекрасно!”.
— Я за вами, — сказал он ей, — но не пугайтесь. Я просто хочу представить вам кое-кого.
Они сели в машину, доехали до внешнего кольцевого бульвара, оттуда — до ворот Пасси, оттуда — до ворот Порт-де-Лила, а там уж было минутным делом добраться до дома № 141
по бульвару Мортье. Обжа предъявил охране бейдж, въехал
во двор казармы и зарулил на свою стоянку. Затем они вошли
в здание, где он снова предъявил бейдж, поднялись по лестнице, прошагали по коридору, Обжа постучал в одну из безымянных дверей и открыл ее, не ожидая ответа.
Генерал Буржо сидел за письменным столом, погруженный в чтение какого-то неразборчивого досье, и сыпал проклятиями сквозь зубы, рассеянно отмечая некоторые строчки кончиком своей “Panter Small”. Казалось, он не замечает
вошедших, и это длилось до тех пор, пока Обжа, громко откашлявшись, не заставил своего начальника поднять глаза.
— Вот эта особа, господин генерал, — доложил Обжа.
Генерал, не сказав ни слова и даже не поздоровавшись,
долго осматривал Констанс с головы до ног, изредка переводя взгляд на свою сигару. Констанс уже не впервые сталкивалась с таким подробным изучением ее внешности, однако ей
показалось, что на сей раз в этом не было ни медицинского,
ни похотливого интереса. Наконец, повернувшись к Обжа,
генерал Буржо изрек:
— Что ж, я полагаю, с этим делом она справится.

[102]

— Прошу прощения, — нетерпеливо спросила Констанс, —
какое дело вы имеете в виду?
— Очень простое, — ответил генерал. — Вам надлежит дестабилизировать режим Северной Кореи.

ИЛ 1/2023

Часть III
26
— Вы что, смеетесь надо мной? — недоуменно спросила Констанс.
— Никоим образом, — заверил ее генерал Буржо.
— Ну, тогда, значит, вы спятили, — заявила Констанс.
— Вовсе нет, — возразил Буржо, указав на карту корейского
полуострова, прикнопленную к стене кабинета. — Сейчас я вам
все разъясню. Даже если вы знаете (или вообразили, будто
знаете), что представляет собой Северная Корея, считаю нелишним напомнить следующее: речь идет о династической и
почти теократической тирании, при которой страной правили — и правят поныне — три поколения лидеров, присвоивших
себе статус богов. Всеобщая слежка на каждом шагу, люди боятся соседей, доносят друг на друга, как дышат, ибо если не донесешь ты, то донесут на тебя; и все, как один, ищут — чаще всего, безуспешно, — чего бы поесть. Заметьте, что в этом
отношении (я имею в виду питание) столицу и провинцию разделяет бездонная пропасть. Если в Пхеньяне некоторые избранные ублажают себя осетриной и марочными винами, то
простым людям в провинции приходится туго. Голод из года в
год, по триста граммов маиса в день на человека (и это в лучшем случае!) — в результате средний рост здешних корейцев не
превышает полутора метров. Тем не менее они и не думают
роптать, понимая, что лучше держать рот на замке. Одно неосторожное слово или даже намек на недовольство стоит людям
концлагеря с двадцатичасовым рабочим днем и изощренными
пытками; узник считает себя счастливцем, если удастся изловить крысу или змею, чтобы съесть их сырыми, и еще счастливее, если он сможет тайком изжарить их на костре, с риском
подвергнуться пыткам за это преступление, а потом и публичной казни, когда его либо расстреляют, либо повесят, либо побьют камнями — это уж как заблагорассудится начальнику лагеря. Впрочем, вам это давно уже известно, — сказал генерал и
умолк, с трудом переводя дыхание после этой длинной фразы.
— Вам известно также, — продолжал генерал, — что Северная Корея всегда готовится к войне. Эта страна быстро нара-

[103]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

щивает свой военный потенциал, тем более опасный, что она
ведет постоянную техническую войну с Южной Кореей, и в настоящее время там насчитывается два миллиона солдат под
ружьем, считая резервистов, плюс значительный парк самолетов, танков и эскадра военных кораблей. Даже с учетом того,
что часть этого вооружения давно устарела, в стране имеется
достаточное количество плутония, чтобы создать несколько
атомных бомб и прочие виды химического и бактериологического оружия, а кроме того, там строят сверхсовременные ракеты “Нодонг-1” и “Тэподонг-2”, которые Северная Корея поставляет за бешеные деньги во многие горячие точки земного
шара — в Сирию, Ливию, Ирак, Иран, Йемен или Пакистан;
словом, торговля оружием — один из главных источников дохода этого режима.
Из прочих типичных признаков данного режима генерал
выделил угон самолетов и похищение людей, продажу военного снаряжения и специалистов некоторым африканским
государствам, и радушный прием иностранных террористов,
которых корейцы тут же перепродавали — опять-таки, за бешеные деньги — обратно в их родные страны.
— Короче, они ничем не брезгуют ради выгоды! — вскричал
Буржо. — Занимаются массовым производством всех видов
наркотиков, в том числе метамфетамина высшей пробы; трафиком всего, что пользуется спросом; подделкой иностранной
валюты (в частности, выпуском фальшивых долларов и иен),
мошенническими операциями с международными страховыми компаниями, похищая у них миллиарды; я уж не говорю о
кибератаках, об информационном пиратстве в банковской
сфере и так далее, по всему свету.
— И, если вам это интересно, то знайте, — продолжал генерал, тыча концом своей “Panter” в карту, — что самые большие концлагеря находятся вот тут и там, я уж не говорю о лагерях строгого режима.
— А зачем вы мне рассказываете об этой жуткой стране? —
поинтересовалась Констанс.
— Я уже подхожу к сути дела, — ответил генерал. — Дело в
том, что менталитет северокорейцев постепенно меняется —
очень медленно, конечно, но такие признаки имеют место.
За последние годы население, которое прежде ровно ничего
не знало о внешнем мире, начинает получать информацию о
нем из иностранных радиопередач, слушая их подпольно или
передавая друг другу DVD и USB, полученные с Юга. Все это
делается в глубокой тайне, но все же делается, даже под угрозой концлагеря или моментальной казни. Известны также попытки бегства из страны, в основном через Китай, Монго-

[104]
ИЛ 1/2023

лию или азиатский Юго-Восток — Таиланд и Лаос; существует
даже целая сеть проводников, довольно надежная...
— Да-да, я в курсе, — прервала его Констанс, желая сократить лекцию, — я читала об этом в одной газете.
— Я почти кончил, — ответил генерал. — Теперь поговорим о главном. Итак, когда Ким Чен Ын — новый Верховный
Лидер страны, сын Великого Руководителя КНДР Ким Чен
Ира и внук Вечного Вождя корейского народа Ким Ир Сена, — пришел к власти, он некоторое время правил страной в
окружении семи исторических руководителей страны, среди
которых был его дядя, фигура номер два в государственной
номенклатуре. Но Ким Чен Ын не замедлил разделаться с
этой бандой: дядю принародно арестовали, а затем казнили.
Это слегка похоже на то, что описано в “Гамлете”, не правда
ли? Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду...
Констанс промолчала. Генерал сделал вторую попытку:
— А вам, Обжа, это название — “Гамлет” — о чем-нибудь говорит?
— Нет, господин генерал, — ответил Обжа, не отрывая
взгляда от окна, — весьма сожалею, но мне это произведение
тоже неизвестно.
— Ладно, — недовольно буркнул генерал. — Как бы то ни
было, но после ликвидации дяди последовали казни начальника госбезопасности страны и высоких армейских чинов.
Премьер-министр, вице-маршал, начальник генштаба — не
помню их имен, — все они были разжалованы, уволены и наверняка расстреляны. Вслед за чем многие послы, сподвижники этой клики, были вызваны в Пхеньян, отправлены в
концлагеря или просто физически устранены. Вы меня слушаете?
Констанс молчала.
— Ладно, — повторил Буржо. — Эта первая чистка государственной номенклатуры, конечно, повлекла за собой вторую,
расширенную, затронувшую все кадры бывшей клики, — иными словами, десятки тысяч аппаратчиков, которых, несомненно, постигла та же судьба. Что привело к трансформации всей структуры власти. Отныне государственный
аппарат полностью подчинен верховному правителю; так
вот, среди новых назначенцев есть один, который нас особенно интересует. Он является советником лидера страны и
консультирует его по разным вопросам, в частности по ядерным проблемам. Этот молодчик, довольно скромный и прекрасно образованный, воспитывался в Швейцарии, как и его
хозяин. Похоже, он вполне открыт для сотрудничества, и мы
надеемся, что с ним можно иметь дело. Нужно только войти

[105]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

с ним в контакт, — заключил генерал. — Он — наша цель. Вот
этим-то вы и займетесь.
— А почему именно я? — спросила Констанс.
Буржо помолчал с минуту, притворившись, будто что-то
разыскивает в ящиках стола, сперва в одном, потом в другом.
Поль Обжа по-прежнему стоял у окна в дальнем конце кабинета, упорно разглядывая мощенный булыжником двор казармы. С минуту назад там начал моросить мелкий дождичек, и
его легкий, приглушенный шелест удачно сочетался с монотонным жужжанием принтера, доносившимся из соседнего
кабинета.
— Вы — идеальный вариант, — ответил наконец генерал. —
Может быть, вам это неизвестно, но в правящих кругах Северной Кореи вас просто боготворят.
— Простите, что вы сказали? — испуганно переспросила
Констанс.
— Да, именно так, — со вздохом подтвердил Буржо, — это и
есть главная причина. Дело в том, что вы были первой исполнительницей “Эксцессиф” — ну, помните, той самой песенки,
которую вы исполняли много лет назад. Представьте себе,
что она там до сих пор в моде, ее даже перевели на корейский, но им и этого мало. Они по-прежнему прослушивают ее
в оригинальной версии, то есть в вашей, на всех банкетах своей Трудовой партии. Даже сам лидер страны, как нам известно, втюрился в вас.
— Какие глупости! — воскликнула Констанс.
— Совсем даже не глупости, — возразил генерал, — вот с
этим-то вам и предстоит “выйти на сцену”. Вас примут как
звезду, и не бойтесь: вы там будете не одиноки, мы отрядим
парочку профессионалов, чтобы приглядывать за вами.
Итак, ваш главный объект — советник президента. Мы объясним вам, как войти с ним в контакт, — впрочем, вы увидите,
это произойдет само собой, ну а дальше вы получите от нас
нужные инструкции.
— Как хоть его зовут, этого типа? — спросила Констанс.
— Кан Унок, — раздельно произнес генерал. — Очень легко
запомнить, вы не находите? Мы всё досконально разузнали о
нем: похоже, вы вполне в его вкусе. И это должно помочь вам
в работе.
— Какая мерзость! — возмущенно воскликнула Констанс.
— Помните главное: вы будете работать в интересах международного сообщества! — торжественно провозгласил генерал, вставая. — Сейчас мы с вами попрощаемся, но, полагаю,
скоро встретимся снова.
— Я вас провожу? — предложил Обжа.

27

[106]
ИЛ 1/2023

Теперь мы находимся в Швейцарии, но совсем не в той
Швейцарии, о которой мечтала парочка агентов-профессионалов, упомянутых генералом и которые сейчас выбиваются
из сил, проходя ускоренную, сверхинтенсивную подготовку,
дабы освоить навыки агентов-телохранителей.
Ничто не предвещало им такого обучения. Оба приятеля,
особенно Кристиан, давно уже не имели дела с физическими
нагрузками. И когда по прибытии они услышали речь своего
нового главного инструктора, их прошиб холодный пот.
“Здесь вы будете осваивать, сказал он, все методы личной охраны объекта — технический, психологический, физический, тактический и концептуальный”.
Им показалось, что это многовато.
— Устрашающая внешность уже не считается главным залогом эффективности, — добавил инструктор, успокоив этим
Кристиана. Но тут же оговорился: — Агент-охранник должен
быть компетентным и просвещенным, наблюдательным и
проницательным, полиглотом и полифункционером, способным действовать в чужой среде, не нарушая ее законодательства, быть психологически стойким, сдержанным, незаметным, спортивным, здоровым физически и психологически.
Слушая это, Жан-Пьер кусал губы, и друзья даже не посмели переглянуться.
Итак, друзей тут же взяли в обработку и стали приобщать к
полувоенной жизни. Каждое утро начиналось с групповой десятикилометровой пробежки; в первое время Кристиан буквально падал от изнеможения, но инструктор запрещал другим помогать ему, заставляя самостоятельно отдышаться, встать на
ноги и продолжить бег, пусть даже и прихрамывая. Дальше, в
течение дня, проходили различные практические и теоретические занятия — наблюдение и ориентировка на местности, поиск и обследование безопасной зоны, боевые искусства, приемы самообороны, владение всеми видами оружия, спасение
охраняемого объекта в критической ситуации, нейтрализация
слишком назойливых штатских, упражнения типа “все на пол!”
при угрозе применения огнестрельного оружия, холодного
оружия и любого другого оружия, отработка навыков срочной
эвакуации из опасного места, навыков пользования раскладным пуленепробиваемым кейсом из кевлара и так далее. Все это
было довольно утомительно. Курсанты ложились спать рано и,
не в силах разговаривать, мгновенно засыпали.
Куда легче было, в конце стажировки, привыкнуть к черному костюму, черному галстуку (или, смотря по обстоятель-

В данный момент упомянутый “болван” развалился на своем
кожаном диване цвета винного осадка перед своим “Beovision
1. Пастис — крепкая анисовая настойка, которую, как правило, разбавляют
водой в пропорции один к пяти-восьми.
2. Жан Базен (1904—2001) — французский художник.

[107]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ствам, к черной бабочке), к черным очкам и к миниатюрной
белой рации, засунутой в ухо. Несколько труднее им далась
задача наголо обривать голову: сперва Жан-Пьер и Кристиан
оказывали эту услугу один другому, потом рискнули перейти
на самообслуживание.
— У меня кожа на башке огнем горит! — ворчал Кристиан,
растирая макушку. — Ты, случайно, не запасся кремом для кожи или еще какой-нибудь хренью?
Накануне отбытия, после того как начальство (довольно любезно, или снисходительно, а может, просто желая поскорее от
них избавиться) объявило, что они оба уже вполне способны защищать “объект”, друзья позволили себе устроить прощальный
вечерок и распили бутылку пастиса1, сидя в своей комнатушке
на сдвоенных койках, над которыми были прикноплены, соответственно вкусам, репродукция картины Базена2 (у Жан-Пьера) и две фотки голых баб (у Кристиана).
— Ну что ж, — констатировал Кристиан, подливая минимальное количество воды в свой стакан, — мы все-таки пробились, скажи?
— Честно говоря, я даже не представлял, что способен на такое, — признался Жан-Пьер, скручивая в спираль алюминиевую
формочку для льда. — Но я считаю, что мне такая подготовка
была полезна. Физически меня это здорово укрепило. Не то,
что там, в Крёзе, верно?
Впрочем, от жизни в Крёзе у друзей остались самые приятные воспоминания, которыми они делились, чокаясь стаканами.
— А бабенка, что ни говори, была клевая, — рискнул сказать Кристиан.
— Да, ты прав, — согласился Жан-Пьер, ослабляя узел галстука. — Я тоже питал к ней склонность, хотя, надо признать,
она птица не нашего полета.
— Интересно, что с ней стало?.. — мечтательно протянул
Кристиан.
— Если я правильно понял ситуацию, — сказал проницательный Жан-Пьер, — мы очень скоро встретимся с ней опять.
— А как ты думаешь, — задумчиво спросил Кристиан, —
этот болван, ее супруг, заплатил в конце концов выкуп?

[108]
ИЛ 1/2023

Bang & Olufsen”, с бокалом шотландского виски в одной руке
и пультом “Logitech Harmony Touch” в другой, благодаря которому перед ним мелькают, с интервалом в несколько секунд, сотни каналов. Из-за бара, со стороны кухни, доносится
позвякивание тарелок и столовых приборов, которые Надин
Альковер загружает в посудомойку. Они поужинали почти
молча, если не считать нескольких слов:
— Не удалось мне сегодня жаркое, — заметила Надин Альковер, между двумя долгими паузами.
— Почему, вовсе нет, — ответил Тоск после еще одной долгой паузы, не отрываясь от чтения эсэмэсок на смартфоне;
этим застольная беседа и закончилась, настала мирная, безмятежная тишина.
Разделавшись с посудомойкой, Надин Альковер пошла в
свою комнату и набрала номер Люсиль, которая тут же ответила. Обменявшись парой дежурных слов, девушки перешли
к любовной стороне жизни.
— Ну, как там твой старичок? — интересуется Надин Альковер.
— Уже оклемался от своей раны, — отвечает Люсиль, — но
я никак не пойму, что с ним творится. Похоже, в сексуальной
стороне жизни его интересует только одно — ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Как будто я гожусь только на это и ни
на что больше. Иногда я прямо диву даюсь...
— Кажется, понимаю, — говорит Надин Альковер, — знаешь, и у меня с Луи в последнее время тоже что-то не ладится.
Иногда я даже думаю, что мне безразлично, с ним или с кемто еще, — ну, ты понимаешь...
— Кажется, понимаю, — вторит ей Люсиль.
— Но вы все-таки придете завтра вечером, как договаривались? — спрашивает Надин Альковер.
И назавтра Люсиль, под ручку с Лессертиссером, действительно является к Лу Тоску на ужин. Это их первый визит, и
гости слегка смущены. По крайней мере, Лессертиссер смущен, чтобы не сказать больше. Впрочем, Тоску неизвестно,
какую роль он сыграл в похищении Констанс, Надин Альковер тоже ничего не знает, а Люсиль вообще идиотка, так что
бояться нечего, поэтому Морис Лессертиссер слегка расслабляется. Слава богу, эта история закончилась, и все ее участники мало-помалу пришли в себя: Констанс благополучно вернулась домой, а Лессертиссер соглашается выпить и сесть в
кресло; после второго бокала его угрызения совести окончательно рассеиваются. Итак, перевернем страницу. И сядем за
стол. Вскоре, за столом, страница и впрямь переворачивается. Притом переворачивается легко и незаметно, с той мину-

ты, как начинается общая оживленная беседа, непринужденно переходящая с одной темы на другую.
Здесь мы собирались подробно осветить содержание этой
беседы. По мере того как она оживлялась и расширялась, мы
даже хотели проанализировать все ее аспекты — политические, социальные, культурные и даже интимные. И готовы были вот-вот приступить к этому, как вдруг в передней раздался
громкий двойной звонок — мажорная нисходящая терция.
— Вы разве еще кого-то ждете? — спросила Люсиль.
— Да нет, — удивленно ответила Надин Альковер.
— Ну, пойди посмотри, кто там, — велел Тоск.
И меньше чем через минуту вслед за перепуганной Надин
Альковер в столовую вошел Клеман Поньель собственной
персоной, с мелким песиком на поводке и с карманным пистолетом “Astra Cub” в руке: похоже, страница внезапно перевернулась в плохую сторону. Да, совершенно ясно, что в
плохую. В очень плохую. Прямо-таки слышно было, как зловеще она шелестит.
— Ну, повеселились, и хватит! — объявил Поньель.

[109]
ИЛ 1/2023

Вечеринка закончилась довольно скоро. А на следующее утро
Лу Тоск проснулся рано и, оставив Надин Альковер досыпать, отправился в свою студию на улице Пали-Као, где всего
только просмотрел одну газету и почту, переложил четыре
бумажки на письменном столе и передвинул две вещи — скоросшиватель и пепельницу, которые тут же вернул на прежнее место. К часу дня воздух прогрелся, робко выглянуло
солнце, и Тоск вышел, чтобы пообедать в “Задумчивом мандарине”, где уселся в полном одиночестве на террасе с инфракрасным подогревом и прозрачной пластиковой крышей.
Давайте представим его себе там, за столом: вот он сидит перед тарелкой рисовой лапши с говядиной и перебирает в памяти события вчерашнего вечера. Он так и не понял причины
вторжения Клемана Поньеля, который (изложим коротко)
провел в его квартире не более четверти часа: первым делом засунул в карман “Astra Cub”, затем выпил рюмку, поглаживая при
этом своего пса, но в беседе почти не участвовал, только оглядывал гостей и комнату, а Тоску довольно холодно сказал, что
рад видеть, как хорошо он тут устроился. Тем не менее Тоск успел определить, в чем именно изменился Поньель за истекшие
тридцать лет. И перемен, по правде говоря, было немало — например, легкая хромота и непривычная самоуверенность, с какой он уселся между Люсиль и Надин Альковер, чуть ли не

Жан Эшноз. Секретная миссия

28

[110]
ИЛ 1/2023

вплотную к девушкам, нагловато разглядывая их, — прежде такого за ним не водилось; далее: нахальство, с которым он без
спросу схватил с тарелки Надин Альковер мясной обрезок и
бросил на ковер, глядя, как пес неряшливо пожирает его, ворча и пуская слюни от удовольствия. “Тихо, Фауст, тихо!” — с
улыбкой приказал Поньель. Тоску очень не понравился этот
пес, а главное, он так и не понял причины этого короткого неожиданного визита и быстрого ухода, словно Поньель зашел
всего лишь проверить, как его примут. Не понял он также, почему во время этой сцены другие гости — эта Люсиль и этот Лессертиссер — явно занервничали и очень скоро тоже ушли.
Сидя на террасе “Мандарина”, Тоск на мгновение поднял глаза
и увидел в небе пролетавший боинг; самолет, как всегда, выбрасывал из сопел водяной пар, который конденсировался на
высоте, при температуре минус двадцать градусов по Цельсию,
превращаясь в пушистую белую борозду из ледяных кристаллов, — эдакое искусственное, клубящееся облако, еле видное
сквозь пластиковую крышу террасы; вскоре оно совсем побледнело и бесследно рассеялось. А Тоск вернулся к своей лапше и
тут же забыл об этом самолете B777—300ER “Air China”, рейсом
на Пекин, в который часом раньше сели Констанс и ее охранники; мужчин разместили в эконом-классе, а ее — в люксе под
названием “Запретный город”, где ей только что подали уже
второй бокал шампанского “Armand de Brignac” и вазочку черной икры, тогда как Жан-Пьеру с Кристианом, сидевшим в хвосте самолета, выдали размороженные сандвичи в блистерной
упаковке и пиво “Циндао” комнатной температуры.
Полет длился одиннадцать часов, во время которых Констанс недурно выспалась, а Жан-Пьер с Кристианом почти не
сомкнули глаз. Скорчившись в три погибели на своих местах и
зевая, они просмотрели начальные кадры нескольких фильмов, попробовали сыграть в две-три видеоигры, тщетно попросили у стюардессы еще пива, и вот наконец их 777й пошел на
посадку, ну а потом обычная процедура: обслуживающий персонал на выходе и досмотр у входа в международный аэропорт,
где всю троицу препроводили в зал транзитников.
Визовые формальности были заранее улажены службами
генерала Буржо, и все-таки им пришлось заполнять несчетное
количество анкет; согласно инструкциям, полученным в Париже, Жан-Пьер и Кристиан написали в графе “Профессия” — Туроператоры, а Констанс — Артистка-исполнительница, после
чего всего трое полетели одним-единственным, общим классом в Пхеньян, на борту двухмоторного “Yunshuji Y-7”, приспособленного к взлетам и посадкам на аэродромах в сельской ме-

[111]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

стности и приписанного к воздушному флоту Кореи. И хотя
воздушные суда этого класса помечены красными мигающими
лампочками в черном списке ненадежных компаний, а данный
самолет отличался особой ветхостью (продавленные сиденья,
отсутствующие подлокотники каждого второго кресла, падающие откидные столики, разлохмаченные пояса безопасности),
пассажиры прибыли на место назначения без особых проблем — ни тряски, ни воздушных ям.
Сначала они увидели внизу две удивительно длинные посадочные полосы, над которыми снижавшийся самолет долго ходил широкими кругами, словно хотел похвастаться перед пассажирами монументальными аэропортовыми сооружениями.
Затем он произвел посадку, но пассажирам пришлось ждать в салоне еще какое-то время, пока не стих рев моторов, напоминавший конец отжима в стиральной машине. Наконец их выпустили и провели в здание международного аэропорта “Sunan” —
приземистое и довольно-таки убогое; единственными его украшениями, явно новенькими или заботливо подновляемыми, были громадные, в полный рост, портреты предков — отца и деда
ныне правящего диктатора. Зато в пятистах метрах от него,
похоже, строилось новое здание, более обширное, из стекла и
стали, — вероятно, в предвидении расширенного воздушного
трафика; ну а вокруг, куда ни глянь, до самого горизонта простирались довольно унылые и, похоже, бесплодные поля, на которых кое-где виднелись крестьяне в анораках или в стеганых
куртках — серых, каштановых, бежевых, — глазевшие, за неимением других зрелищ, на маневры самолетов.
В темном холле аэропорта, кроме множества солдат-охранников, сидели в ожидании посадки несколько китайских
бизнесменов, расположившихся в пластмассовых небесно-голубых креслах, под табло, на котором, как и во всех аэропортах мира, мигали лампочки — но не сотни лампочек, объявлявших о взлетах и посадках самолетов во все концы света, а
только три — рейсы на Владивосток, на Куала-Лумпур (два
раза в неделю) и на Пекин. Пассажиры, прилетевшие на том
же самолете, что и Констанс — явно местные, элегантно одетые и, несомненно, достаточно близкие к верхним эшелонам
власти, чтобы свободно выезжать из страны, — катили к выходу багажные тележки, битком набитые западными спиртными напитками, плоскоэкранными телевизорами и дорогой
одеждой. Во время полета Констанс попыталась было перекинуться несколькими английскими словами с одним из них,
сидевшим в соседнем кресле, но он то ли по незнанию языка,
то ли из боязни ответил ей всего лишь скупой улыбкой. Зато
таможенный контроль прошел куда легче, чем она думала: все

[112]
ИЛ 1/2023

формальности были сведены к минимуму — быстрый взгляд в
ее паспорт, тут же конфискованный; второй взгляд на марку
ее смартфона, также оставленного здесь, и выдача справки о
том, что все это будет ей возвращено перед отъездом.
На выходе из здания Констанс приветствовал низким поклоном человек в военной форме — фуражка со звездами,
бейдж с изображениями предков Верховного Руководителя, пояс с портупеей, стягивающий идеально отглаженный китель.
Он представился гостье как Пак Кандэ или что-то вроде этого,
поздравил с прибытием, объявил, что это великая честь для его
страны, и сообщил, что ее сейчас же доставят в отведенную ей
резиденцию. Констанс прошла вслед за ним к лимузину марки
“Junma Pyeonghwa”, скопированному с южнокорейского “Ssang
Yong”, который, в свою очередь, был братом-близнецом
“Mercedes Е”. Жан-Пьер и Кристиан ринулись было за ней следом, но их вежливо оттеснили в сторонку мужчина и женщина
в гражданском, состоящие под началом майора Пака; они с
улыбками представились: Юн Самён и Лим Чинсон, объяснили, что он гид, а она переводчица, что им поручено опекать их
и, в первую очередь, сопроводить в отель.
— Извините, но мы прилетели вместе с Мадам! — обиженно возразил Жан-Пьер.
Однако Лим и Юн сделали вид, что не слышат, и с теми же
улыбочками, но уже более решительно, повели обоих мужчин к машине “Premio Pyеonghwa” (далеко не роскошной).
Куда все они и сели.
— Отель “Yanggakdo”, — объяснила Лим Чинсон, — это
очень хороший отель, вот увидите, вам будет там очень удобно.
И, пока машина набирала скорость, она с широкой улыбкой посвятила новоприбывших в местные общепринятые
правила, все в форме запретов: нельзя говорить о политике,
покидать отель без сопровождения и говорить о политике,
выходить из отеля по вечерам и говорить о политике; и все
остальное в том же духе, пока машина проезжала по запущенной сельской местности, затем по запущенному городскому
предместью и, наконец, по Пхеньяну.
В столице все выглядело чистеньким, мирным и благопристойным. Мирными были велосипедисты, и группы людей на
автобусных остановках, и пешеходы, которые шагали по широким проспектам, обсаженным деревьями, или пересекали
их, и газоны вдоль тротуаров, где местами сидели на корточках мужчины и женщины, вроде бы что-то собиравшие в траве,
не то для себя, не то в целях прополки. Уличное движение тоже выглядело нормальным — не очень оживленным, конечно,
но вполне нормальным: машин явно недавнего выпуска было,

Жан Эшноз. Секретная миссия

как ни странно, довольно много; они обгоняли трамваи, грузовички и автобусы, не все последних моделей, — некоторые выпускали из выхлопных труб зловонный дым. Зато здесь стояли
современные серые небоскребы, они возвышались над жилы[113]
ми домами пониже, пастельных расцветок — розоватых, жел- ИЛ 1/2023
тых, оранжевых, сиреневых. Нормальным было также то, что
все это выглядело новостроем, и не без причины, поскольку
военно-воздушные силы США смели с лица земли прежний город, сбросив на него миллионы литров напалма и тысячи тонн
бомб — зажигательных и сейсмических. Все это случилось зимой 1950 года, не так уж и давно. Вот почему теперешнему, новому городу очень не хватало экзотики; панорама была однообразной, зато небо чистым.
Отель “Yanggakdo”, высшего класса, был выстроен на острове посреди реки Тэдонган, в самом сердце столицы; такое
местоположение значительно упрощало запрет на выход в город с наступлением ночи. Похоже, из его пятидесяти этажей
функционировали только шесть верхних; он насчитывал тысячу номеров, и среди кнопок десяти лифтов (которые приходилось ожидать бесконечно долго) отсутствовала кнопка с цифрой “5”, хотя снаружи было нетрудно определить, что пятый
этаж, на самом деле, существует. К этому можно добавить, что
пустые коридоры были необъятны, а горничные — довольно
миловидны.
Жан-Пьеру и Кристиану отвели два соседних номера на
сорок пятом этаже. Комнаты были просторные, но освещены
скудно: лампочки — все как одна не больше двадцати ватт — не
позволяли точно определить стиль интерьера, нечто среднее
между левитановским и брежневским. Дежурная по этажу (довольно хорошенькая) тут же проинформировала их, что вода
в ванных (чуть теплая) сегодня будет подаваться около 18.30
для одного из них, а завтра — около 6.30 — для другого. Окна
обоих номеров выходили на реку, отделенную от отеля узкими зелеными откосами, прилегавшими к какой-то стройке.
Свалив в номерах чемоданы, друзья спустились, чтобы осмотреть первый этаж. Отель располагал несколькими ресторанами, хотя открыт был только один в просторном, квадратном, безлюдном зале, где им подали некое блюдо, утопавшее
в подсолнечном масле, из каких-то двух-трех ингредиентов,
которые они предпочли не идентифицировать; ничего особенного, но, надо признать, не так ужасно, как они опасались. Рядом с барной стойкой, где красовались аквариумы с
черепахами и рыбами-прилипалами, сидел портной, предлагавший клиентам сшить — за пять минут и смешную цену —
светлую куртку с короткими или длинными рукавами, какую

[114]
ИЛ 1/2023

носил Ким Чен Ир, а также темную, какую носил Сунь Ятсен1.
Друзья хлопнули по кружке корейского пива, после чего обследовали прилегающие к бару игровые залы — боулинг,
бильярдную и столы для пинг-понга, — просторные, но елееле освещенные тусклыми неоновыми лампами. Потом, с наступлением ночи, они вернулись в свои номера, где, за отсутствием телевизоров, стали смотреть в окно: там, внизу, на
зеленых откосах копошились люди, как мужчины, так и женщины, опять-таки вырывающие какую-то траву, — то ли в целях прополки, то ли для пропитания.
Их предупредили, что электричество будет выключено в
22.00, но это не помешало шумным работам на соседней
стройке продолжаться допоздна; рев механизмов долетал до
верхних этажей отеля и перемежался воинственной музыкой
и пропагандистскими слоганами, несущимися из квадратных
раструбов громкоговорителей, установленных на грузовиках;
вся эта какофония продолжалась до полуночи.

29
Что касается Констанс, то резиденция, куда ее доставил майор
Пак, выглядела совершенно иначе. Эта роскошная вилла, расположенная в одном из красивейших кварталов города и окруженная тщательно ухоженным парком, ничем не отличалась
от роскошных европейских или американских вилл, в которых обитают то тут, то там, в очень богатых странах, очень богатые люди, — нечто вроде частных гетто. Укрытая от нескромных взглядов густой завесой плакучих ив, она ничем не
напоминала азиатскую архитектуру, для которой характерны
пагоды, каменные львы, лакированная черепица и прочая мишура; даже скрип белоснежных шин по такому же белоснежному гравию двора, когда лимузин затормозил перед порталом
под великолепным навесом-маркизой, звучал здесь ровно так
же, как во всем остальном мире, между Палм-Бич и Монако.
Им пришлось много раз останавливаться по дороге к этому
обиталищу, отрезанному от остального города рогатками, колючей проволокой и тремя контрольно-пропускными пунктами, фильтрующими посетителей; все эти препятствия, укрепленные мешками с песком, бдительно охранялись военными
неприступного вида, засевшими в будках. Низко кланяясь при
виде лимузина, они поднимали шлагбаум, как только майор

1. Сунь Ятсен (1866—1925) — китайский революционер и политический деятель, первый президент Китайской Республики.

1. Так называлась Корея с 1392 до 1897 г. в период правления династии Ли.

[115]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Пак, сидевший сзади, рядом с Констанс, опускал стекло машины и предъявлял им бейдж, не снимая с руки перчатку.
Майор молчал всю дорогу. И только когда шофер, подъехав
к вилле, выключил зажигание, он сказал: “Здесь вы немного отдохнете, это зимняя резиденция товарища Кан Унока”, — и
Констанс, вспомнив это имя, произнесенное генералом, поняла, что она у цели. Подоспевший слуга открыл дверцу с ее стороны, другой вынул из машины багаж, а третий, взбежав по
трем широким плиточным ступеням крыльца, распахнул перед
ней двойную дверь виллы. В холле, отделанном мрамором и освещенном большими витражами, из которого вели наверх две
симметричные лестницы, выстроился весь обслуживающий
персонал — целый эскадрон в безупречно белых кителях, как в
пятизвездочном отеле. Их идеально ровная шеренга сначала
дружно отдала гостье общий поклон, а затем люди начали кланяться поочередно — интендант, повара, садовники, метрдотели и прочая обслуга. Все они выглядели веселыми и довольными, а главное, сытыми, и все встречали ее одинаково радушной
улыбкой. Майор перепоручил Констанс управляющему, лаконично произнеся на прощанье какое-то трехсложное слово, и
испарился. А она осталась одна, лицом к лицу с персоналом виллы, услышав напоследок затихавшее вдали мягкое урчание лимузина.
Управляющий, в сопровождении лакея, несущего чемодан,
провел Констанс в отведенную ей комнату, убедился, что там
есть все необходимое, и спросил, не подать ли ей чай или прохладительные напитки, после чего оставил гостью одну, и она
испытала знакомое ощущение: весь интерьер как две капли воды походил на обстановку западных апартаментов — роскошный, но совершенно безликий. В нем не было ровно ничего
азиатского, если не считать двух старинных вещиц: утенка из
бледно-зеленого фарфора на комоде и кувшина эпохи Великого
Чосона1 на подставке, слева от окна. Справа от того же окна
стоял колоссальный телевизор “Samsung”, который Констанс
включила без особой надежды на успех, как вдруг с удивлением
констатировала, что он готов показывать массу всяких программ — китайских, японских, австралийских, — словом, всех,
вплоть до CNN, BBC, “World” и даже “TV5 Моnde”, которые
официально считались здесь олицетворением зла.
Но Констанс не задержалась около телевизора, а вышла
прогуляться в парк — по видимости, одна, но прекрасно понимая, что за ней, конечно, следят, вблизи или издали, десятки

[116]
ИЛ 1/2023

пар глаз. Сам парк, укрытый от внешнего мира густой листвой плакучих ив по периметру участка, был засажен кедрами,
туями, кленами, лиственницами и березами, между которыми простирались газоны с гибискусами, азалиями, всевозможными гибридами гиацинтов и множеством редкостных
видов гербер, пунцовых бугорчатых бегоний и сиреневых орхидей. Обойдя парк, Констанс вернулась в комнату.
Несколько часов спустя приехал майор Пак и преподнес
ей маленький букетик других цветов, завернутый в обычный
целлофан.
— О, неужели это мне? Очень мило с вашей стороны! — с
улыбкой сказала Констанс и начала было снимать обертку,
ища взглядом вазу, однако майор придержал ее руку, смущенно сказав:
— Да, это вам, но... не совсем вам. Сначала нам нужно коечто сделать.
И они снова сели в машину.
Проезжая по некоторым кварталам столицы, Констанс с
удивлением разглядывала молодых людей, игравших в баскетбол на чистеньких газонах, детишек, носившихся по тротуарам
на скейтбордах или роликовых коньках, молодых и не очень молодых женщин, одетых не хуже, чем в Сеуле, так же модно, как
в западных столицах; все было интересно, так интересно, что
невольно напрашивалась мысль: а не инсценировка ли это? Но
задать такой вопрос майору Паку было, конечно, невозможно, а
тот заговаривал только с шофером, давая ему указания, пока лимузин поднимался на холм Мансу, возвышавшийся над городом.
Еще издали, после очередного поворота, Констанс заметила
две гигантские двадцатиметровые статуи из позолоченной
бронзы, поставленные рядом, — это были бывшие президенты,
отец и сын. Облаченный в длинную шинель Генералиссимус
Ким Ир Сен, называемый Солнцем Нации, Героем Труда, Руководителем Всего Человечества и Вечным Вождем страны, простирал правую руку то ли к светлому будущему, то ли к прекрасному прошлому, то ли к пути, по которому должна идти нация, а
может, ко всему вместе, хотя таким жестом обычно голосуют,
останавливая автобус. Слева от него стоял, в распахнутом анораке, упираясь рукой в бедро, маршал Ким Чен Ир, верховный
главнокомандующий Народной армией и Генеральный секретарь Трудовой партии Кореи, носивший также титулы Гения
Революции, Светлого Ума, Северной Звезды и Дорогого Вождя;
он гордо улыбался, видимо, радуясь достигнутому результату.
Перед обоими гигантами стояла вооруженная охрана, державшая на расстоянии толпу, которая терпеливо ждала дозволения приблизиться к монументам стройными рядами и

[117]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

возложить букеты или венки к их подножию перед тем, как
поклониться (обязательно до земли) этим полубогам.
— Цветы при вас? — с тревогой осведомился майор.
— Неужели мы тоже пойдем туда? — испуганно спросила
Констанс.
— Ничего не могу сделать, таков обычай, — ответил майор. — И заметьте, — добавил он с гордостью, подводя ее к ближайшей строящейся шеренге, — что статуи наших вождей недавно были обновлены; мы улучшили кое-какие детали. Теперь
Вечный Руководитель снова улыбается нам, и ему добавили очки, чтобы он яснее нас видел. А что касается Дорогого Вождя,
то прежде он носил полудлинную куртку, которая совершенно
ему не подходила. Мы заменили ее вот этим анораком, более
соответствующим его вкусам, — согласитесь, что так намного
лучше, не правда ли?
Констанс не посмела ему возразить и покорно присоединилась к ближайшей шеренге, чтобы вместе с остальными поклониться статуям до земли, положить свой букетик на груду
других подношений и отступить на три шага.
Окружающая толпа была одета далеко не так шикарно, как
люди на улицах, по которым они только что проехали. Некоторые женщины носили нечто вроде национальной одежды —
короткие куртки и широкие брюки, но большей частью они
были одеты, как мужчины — в канадки или куртки из виналона — синтетической ткани, изобретенной через два года после
нейлона; эта ткань — жесткая, скользкая, герметичная — имела
одно-единственное достоинство: ее производили из антрацита
и известняка, богатых природных ресурсов страны, что обеспечивало интенсивное производство такой одежды.
Констанс удивленно спросила майора, почему у всех здешних мужчин почти одинаковая прическа, и он объяснил, что
им положено носить волосы пятисантиметровой длины, а после пятидесяти лет, когда волосы начинают редеть, — семисантиметровой, и обязательно стричься раз в две недели, поскольку волосы, как известно, вытягивают энергию из мозга.
После этой церемонии они сели в лимузин и вернулись на
виллу, снова предъявляя пропуск на каждом контрольном посту. Когда все проверки были пройдены и машина миновала
зеленую завесу плакучих ив, Констанс увидела перед домом
другой длинный автомобиль, точь-в-точь такой же, как тот, в
котором они сидели, но пустой.
— О, я вижу, товарищ Кан уже прибыл! — воскликнул майор Пак, открывая дверцу с той стороны, где сидела Констанс.
Пока они шли к дому, она решила сделать ему приятное,
похвалив богатое разнообразие окружающего парка.

[118]
ИЛ 1/2023

— Особенно хороши вот эти бегонии и эти орхидеи, — добавила она, указав на пунцовые и сиреневые цветочные ковры. — Прекрасно подобраны!
— Вы правы, — ответил майор чуть обиженно, — но только
это не бегонии и не орхидеи: сиреневые называются кимирсении, а пунцовые — кимченирии. Что касается остальных, я
не очень в них разбираюсь, так как получил сугубо военное
образование.
Войдя в холл, майор расстался с гостьей и направился к каким-то кабинетам на первом этаже; тем временем двое лакеев
проводили Констанс в ее комнату. За время ее отсутствия там
ничего не изменилось, если не считать того, что на низеньком
столике ее ждал, как это принято во всех больших западных
отелях, свежий букет цветов — похоже, кимченирий, — а рядом
стояла корзиночка черники, собранной (как было указано на
приложенной карточке) на горе Пэктусан — в том самом легендарном крае, который официально считался местом рождения
нынешнего лидера страны; рядом лежал конверт на ее имя с
приглашением на завтра, правда, без указания, куда и когда. А
сейчас Констанс нечем было заняться, и она провела час перед
телевизором, слушая новости по CNN, пока не услышала стук в
дверь, и в комнате не появился Кан Унок.
Не в обиду будь сказано другим корейцам, Кан Унок отличался необыкновенной красотой: правильные черты лица
(скорее, овального, чем круглого), проникновенный взгляд,
чувственный рот и так далее; даже его прическа — слегка небрежная — отличалась от общепринятой. Нельзя сказать, что
все остальные мужчины, замеченные Констанс из тонированных окон лимузина, были уродливы, просто она не выделила
в общей массе никого особенно привлекательного. Ввиду уже
упомянутого скудного питания в этой стране, ее рядовые граждане были низенькими и тщедушными от рождения, тогда
как благородный Кан отличался высоким ростом и атлетическим сложением, которое выгодно подчеркивал его гражданский идеально скроенный костюм; даже обязательный бейдж
с изображением знаменитых вождей на его лацкане бросался
в глаза куда меньше, чем на груди многих других. Словом,
нужно признать, что это был действительно очень привлекательный мужчина, и Констанс, увидев его, тотчас ощутила некоторый сердечный трепет, да-да, именно так.
То же самое, несомненно, ощутил и сам Кан; его настолько взволновала встреча с первой исполнительницей песни
“Эксцессиф”, что он чуть было не попросил у нее автограф и
с трудом сдержался, сказав себе, что сделает это попозже. А
пока он пригласил Констанс на ужин, и они сели в его длин-

1. Легкая, приятная музыка (англ.).
2. Ююба — китайский финик.

[119]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ный лимузин с флажком. На сей раз они ехали по другим
кварталам города, и Кан знакомил Констанс с их главными
достопримечательностями, как это делал до него майор Пак,
только говорил куда более красноречиво, более проникновенно и более остроумно, уснащая свои описания короткими,
но выразительными комментариями. Ибо Кан Унок, благодаря своему двуязычному обучению в Швейцарии, блестяще
владел французским (что нас вполне устраивает, так как избавляет от присутствия переводчиков — второстепенных и
лишних персонажей и вдобавок неудобных свидетелей, с которыми мы не знали бы, что делать дальше).
Наконец лимузин выехал на проспект Канкван и затормозил перед роскошным монументальным отелем, отведенным
для иностранцев — официальных лиц, делегаций, дипломатов и бизнесменов.
Сначала они приятно провели время в одном из баров, где
пропустили по два или три мартини — “для разогрева”; таким
образом Кан надеялся вскружить голову Констанс, и без того
слегка одурманенную перелетом в другую часовую зону, а затем поднялся вместе с ней на верхний этаж, в ресторан, который вращался вокруг своей оси, усугубляя таким образом ее
головокружение. Отсюда открывался великолепный вид на
всю столицу — единственный город в стране, имевший ночное освещение и вообще электричество; вся остальная территория тонула во мраке — таком густом, что по ночам она была
не видна с космических станций, как будто между Китаем и
Южной Кореей лежало пустое пространство, и какой-нибудь
космонавт, плохо обученный географии, мог принять его за
морскую гладь, соединяющую Желтое море с Японским.
Здесь, вдали от провинций, где люди умирали от голода в
кромешной темноте, состоялся, под приглушенную музыку
easy listening1, ужин с изысканным меню: слоеный пирог с водорослями и соей, жаркое из пресноводной черепахи, цыпленок, фаршированный каштанами, ююбой2 и корешками женьшеня; все это орошалось тончайшими импортными винами, а
под занавес — ячменным 65градусным виски с ароматом розы,
после чего, по расчетам Кана, успех ему был обеспечен.
И в самом деле, на этих широтах все происходит очень быстро, а в данном случае тянуть и вовсе было незачем; таким
образом, достойному Кан Уноку не составило особого труда
соблазнить в номере 9104 Констанс, по мужу Кост, в девиче-

стве Тораваль, но, главное (с точки зрения starfucker1, коим в
данный момент являлся этот высокий чин), прославившейся
на короткое время под именем Со Талассо.

[120]
ИЛ 1/2023

50
— Ну, дело в шляпе, контакт состоялся! — воскликнул генерал.
— Что вы имеете в виду? — спросил Поль Обжа.
— Я имею в виду, — объяснил генерал, разминая свою “Panter Vanilla” и почесывая ею ухо, — что меньше суток назад наш
Кан переспал с вашей девицей, и это хорошее начало.
— Откуда эти сведения? — осведомился Обжа.
— Очень просто! — гордо объявил генерал. — Американцы
установили прослушки в Монголии и пристально следят за
всем, что творится в той части света. А у меня с ними надежные контакты, и мы обмениваемся информацией; со Штатами сотрудничать куда легче, чем с китайцами, черт возьми.
Есть там еще и английская МI6 — совсем маленькая станция,
но англичане никогда не сообщают ничего важного, американцы информированы куда лучше.
Говоря это, генерал разглядывал свою амбивалентную сигару, и Обжа воздержался от комментариев; он стоял у окна,
глядя во двор, который густой нескончаемый ливень превратил в озеро.
— Итак, дело пошло неплохо, — продолжал генерал, — но
меня слегка беспокоят эти ваши два типа. Мы так тщательно
их готовили, а отчет о результатах звучит довольно кисло.
Мне докладывают (и он поморщился, листая доклад), что они
были полны благих намерений, но не обнаружили истинного
призвания к профессии телохранителей. Показатели весьма
средние. Недостаток внимания, слабая сообразительность,
полное отсутствие инициативы. Короче, бездельники. У вас
нет никого другого, на всякий пожарный случай? Кого-то более энергичного; как бы это сказать... более воинственного?
— Вообще-то, у меня есть одна идея, — задумчиво промолвил Обжа.
— Вообще-то, у меня есть одна идея, — сказала в ту же самую минуту Люсиль. — Что если пригласить к нам Надин и
Луи как-нибудь вечерком? Визитами ведь положено обмениваться, разве не так?
— Ни в коем случае! — буркнул Лессертиссер. — Ты же видела, как у них там шикарно, а теперь глянь, как у нас убого.
1. Фанат, любитель “звезд” (вульг. англ.).

[121]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Нет, это было бы унизительно, — что они подумают обо мне?!
А еще этот псих со своим револьверчиком и псом... вдруг он
и к нам сюда заявится?
И опять-таки, в эту же минуту (решительно, богатую идеями!) Лу Тоска мучили другие заботы. В данный момент Тоск,
как и Обжа, смотрел на тот же ливень, с удвоенной яростью
обрушившийся на улицу Клода Пуйе. Потом он решил было
включить радио, но вспомнил, что приемник сломан; решил
посоветоваться с Надин Альковер, но вспомнил, что она ушла (а уходила она все чаще и чаще). Тогда ему пришло в голову, что можно посоветоваться с кем-нибудь другим. Он направился к смартфону, включил его, попутно выхватив сигарету
из пачки “Pall Мall”, валявшейся на столе, и чуть поколебался
перед тем, как набрать номер Юбера.
Тем не менее он его набрал. Голос новой ассистентки попросил его минутку подождать, затем в трубке раздался холодный, как это часто бывало, голос Юбера, который, впрочем, скоро потеплел, а его обладатель, как это всегда бывало,
уступил своей маниакальной страсти читать наставления:
— У тебя какой-то странный голос, ты, случайно, не простужен? В такую погоду это неудивительно. Тебе нужно полоскать горло репейной настойкой, я это часто делаю перед
речью в суде, она очень помогает. А можно обратиться к гомеопату, это тоже недурно.
— Хорошо, я подумаю, — обещал Тоск. — Скажи, я могу
подъехать и поговорить с тобой?
— Ну, ладно... подъезжай, — со вздохом позволил Юбер.
В плаще и под зонтом Тоск дошел до станции метро “Вилье”. Нашарив в кармане новую “Pall Mall”, он зажал ее в кулаке, чтобы уберечь от дождя, но, поискав в другом кармане,
констатировал, что оставил дома зажигалку. У входа в метро
какой-то нищий стал клянчить у него сигаретку, но, вместо
того чтобы откликнуться на его просьбу, Тоск, поглощенный
своими мыслями, спросил, не даст ли он прикурить. Согласитесь, что так не поступают. Какое позорное пренебрежение к
обычаям! Тем не менее нищий долго рылся в карманах, а
Тоск нетерпеливо ждал, да еще и позволил себе отпустить шуточку: “Ну-ну, слишком много карманов зимой, и всегда не
хватает летом!”. Наконец бедняга протянул ему спичечный
коробок, Тоск закурил, вернул коробок, не поблагодарив, затянулся пару-тройку раз, спускаясь по лестнице, потом вспомнил, что в метро не курят, и отшвырнул подмокшую “Pall
Mall”, которую нищий тут же и бросился подбирать.
А в Нёйи выяснилось, что новая ассистентка Юбера — та,
что просила его подождать, — физически не имеет ничего об-

[122]
ИЛ 1/2023

щего с Надин Альковер: ее лицо, напоминавшее крутую лестницу, было увенчано высоким пучком цвета платины — видимо, чтобы создать равновесие; Тоск, лишь бы что-то сказать,
отпустил ей комплимент по поводу цвета прически.
— Вам нравится? — спросила она, трепеща от радости и показывая длинные желтые зубы. — Очень мило с вашей стороны; видите ли, вообще-то, я брюнетка, а теперь вот перекрасилась в блондинку.
— И правильно сделали, — ободрил ее Тоск.
— Надеюсь, ты не сманишь у меня хоть эту? — бестактно
воскликнул Юбер, выскочив из своего кабинета. — Иди сюда!
Чем я могу тебе помочь?
Полчаса спустя, Тоск вышел из кабинета Юбера, не слишком-то продвинувшись. “Оставь все как есть и не волнуйся”, —
снова посоветовал ему адвокат.
Тоск попрощался с новой ассистенткой в передней, где
терпеливо ожидал в кресле человек с замкнутым лицом и с
крепко замкнутым кейсом на коленях, под защитой стоящего
рядом телохранителя грозного вида. Снаружи все так же лил
дождь; Тоск добежал до стоянки такси, но там, по случаю непогоды, уже скопилась длинная очередь, змеившаяся между
металлическими перилами, похожими на извивы тромбона.
Наконец он сел в потрепанную “Dacia”, указал свой адрес, и
шофер призадумался.
— Лучше всего ехать по малому кольцу, — объявил он, —
внешний бульвар сейчас забит.
И Тоск даже не заметил, что он не включил счетчик. Потом взгляд водителя, устремленный на него в зеркальце заднего вида, смутно напомнил ему кого-то, но трудно сказать,
кого именно: словно это был старинный снимок, похожий,
но безнадежно выцветший, или факс, провалявшийся много
лет в ящике, или оригинал, давно забытый в ксероксе. Тоску
пришлось сильно напрячь память, пиксель за пикселем, чтобы вспомнить это лицо.
Все это время скрипящие дворники усердно очищали
стекло под барабанившим ливнем, и только на подъезде к
Порт де Терн Тоск наконец вспомнил.
— Это вы, Гиацинт? — несмело спросил он.
— Да, — ответил Гиацинт тусклым голосом, не удивившись
и не обернувшись к пассажиру, — это я. Как видите, сменил
профессию, ушел из метро.
Наступило молчание, которое Тоск не осмелился нарушить.
— Меня это подкосило, — продолжал Гиацинт, сворачивая
на бульвар Перейры. — После самоубийства того типа я боль-

[123]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ше не мог водить поезда. Не мог, и все тут.
Снова наступило молчание, которое Тоск опять-таки не
осмелился нарушить.
— Заметьте, вначале я пробовал, — продолжал Гиацинт,
выехав на площадь Маршала Жюэна, — но потерял сон, все
время думал о том случае и боялся закрывать глаза, потому
что сразу видел одну и ту же картину. А когда я принимал душ,
мне поневоле приходилось жмуриться, чтобы вода в них не
попадала, и все это тут же начинало прокручиваться снова и
снова. Я видел глаза того человека, лежавшего на рельсах в
ожидании, когда мой поезд его переедет, и этот шок ну никак
не проходил. Меня целую неделю продержали под арестом —
еще бы, несчастный случай на работе! — и после этого я просто не мог заставить себя сесть в кабину. Словом, с метро у меня было покончено, вот я и подался в таксисты, лишь бы работать на транспорте, только с отдельными пассажирами.
Правда, лицензия стоит бешеных денег, но ничего не поделаешь. Ну, а вы как?
— Да никак, — ответил Тоск, не найдя ничего лучшего.
Снова наступило молчание, которое нарушил Гиацинт.
— Вам сейчас ничего не надо подремонтировать? — спросил он. — Ну, всякие там мелочи? Я могу заглянуть к вам, как
раньше, если хотите. По вторникам у меня бывает свободное
время, это помогло бы мне отвлечься...
— Даже и не знаю, — ответил Тоск. — Хотя вот что: у меня
там небольшая проблема с техникой — радио, CD, все эти
штуки; вы не могли бы зайти посмотреть?
— Конечно, могу, — ответил Гиацинт, — на современной
технике я собаку съел... Ну вот, кажется, приехали.
— Спасибо, — сказал Тоск. — Сколько я вам должен?
— Да ладно, — ответил Гиацинт. — Лучше возьмите мою визитку...
Тем временем, как раз в самом начале этой главы (но не в
данную минуту) мы слышим:
— Ну, конечно! — объявил Обжа. — Похоже, у меня уже вырисовывается план. Я вас оставлю, господин генерал, и посмотрю, что можно сделать.
— Делайте, делайте! — поощрил его начальник, энергично
разминая очередную “Panter”.
Обжа покинул кабинет, прошел по коридору, толчком открыл дверь какой-то пустой комнаты, снял трубку и набрал
чей-то номер. После двух или трех гудков на другом конце
провода трубку сняли.
— Алло? — сказал Обжа.
— Я слушаю, — ответил Поньель, поглаживая Фауста.

31

[124]
ИЛ 1/2023

Вполне возможно, что в Швейцарии Жан-Пьер с Кристианом
действительно выказали себя малоинициативными, как понял
генерал из доклада руководителей стажировки, но здесь, в
Пхеньяне, их пассивность объяснялась ничтожной возможностью маневра. Друзей засунули в убогий отель, низвели до положения простых туристов и не давали делать то, для чего их,
собственно говоря, и прислали, а именно, служить телохранителями Констанс. На все их настойчивые требования, просьбы и намеки оба гида отвечали уклончивыми отговорками.
Из отеля они выходили только под конвоем этих двоих, совершенно разных по характеру. Юн Самён, строгий и молчаливый, все время либо что-то записывал, либо дремал в машине, пока их везли по столице, которую Лим Чинсон,
улыбчивая, но не менее упорная, непрерывно восхваляла в
журчащих дежурных выражениях. Друзьям казалось, что работа Юна состоит в слежении за работой Лим, — а возможно, и
наоборот. Оба гида старательно демонстрировали тесную взаимную дружбу, однако смотрели друг на друга точно так же, как
на своих подопечных, особенно бдительно следя за тем, чтобы
гости не вступали ни в какие контакты с местным населением.
Итак, им оставался только дежурный туристический маршрут; после того как они, подобно Констанс и всем остальным, простерлись ниц перед гигантскими статуями, их повезли восхищаться всеми другими имеющимися памятниками —
площадью имени Ким Ир Сена, триумфальной аркой имени
Ким Ир Сена, но, конечно, в первую очередь, мавзолеем Ким
Ир Сена. Затем гостям показали Народный дворец учебы,
Дворец школьников, Музей отечественной освободительной
войны и, разумеется, позволили короткий осмотр “USS
Pueblo” — американского корабля-шпиона, захваченного в январе 1968 года и пришвартованного у правого берега реки Тэдонган. Заключительным аккордом стал Институт вышивки,
где Лим Чинсон настойчиво советовала друзьям купить сувениры (по бешеной цене, в евро или в долларах, на выбор) для
своих жен. Но они уклонились, сказав, что холосты; им уже
вконец обрыдла вся эта волынка.
После обеда их повезли на осмотр метро и продемонстрировали его монументальное, вычурное убранство: сплошь
бронза, мрамор, люстры, колоннады, гигантские фрески и,
конечно, многоцветные портреты вождей. Колесный парк
был в основном китайского производства, хотя друзья успели
приметить то, что Юн пытался скрыть от их взглядов, а именно, старый поезд восточногерманского происхождения, из-

1. Чучхэ — название официальной идеологии северокорейского режима, по
сути, узаконенная версия культа личности Ким Ир Сена, а следом за ним
Ким Чен Ира.

[125]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

малеванный граффити прошлой эпохи, так и не обновленный и не приведенный в божеский вид. Экскурсия по метро
свелась к поездке между двумя последними станциями линии
№ 1 — “Пухын” и “Ёнгван”; разумеется, Жан-Пьер и Кристиан
проехали по этому маршруту в сопровождении своих гидов,
но также и вместе с кучкой “туземцев” — может, и обычных
пассажиров, но подозрительно хорошо одетых для таковых.
Туристам показывали только эти две станции — наверняка самые красивые из всех; в результате невольно возникало подозрение, что других-то и вовсе нет; хотя напрашивалась и
другая гипотеза, а именно: наличие параллельного метро,
предназначенного для членов правительства, по образцу секретных линий метро в Москве.
Ну и чтобы достойно завершить этот день, их повезли на
верхушку Башни Чучхэ1 — второе слово означало здесь приверженность не столько марксизму-ленинизму, ортодоксальному
и неопровержимому, сколько принципам политической независимости, экономической самодостаточности и военной автономии страны. Итак, башня: высота — сто пятьдесят метров;
с ее верхней смотровой площадки, куда ходил высокоскоростной, сверхсовременный лифт (естественно, платный, и только в евро или долларах), можно было насладиться потрясающим видом на столицу. После этой экскурсии друзей отвезли
обратно в отель, где Лим и Юн посулили своим подопечным в
ближайшие дни восхождение на вершины Пэктусана, Сонгака
и Кымгансана, а также показ прочих местных чудес.
Однако Жан-Пьер с Кристианом чувствовали, что перенасытились; они буквально падали от усталости, а больше всего
их подавляло немыслимое количество лозунгов на корейском
языке, которые мозолили глаза буквально на каждом шагу —
на флажках, на афишах, на гигантских панно — и все, как
один, неизменно заканчивались восклицательным знаком,
видимо, призывая народные массы превозносить своих вождей, славить работу Партии, клеймить гнусных американских
империалистов, а также их жалких марионеток, захвативших
власть в Южной Корее при пособничестве тех же гнусных
американцев, а главное, следовать, не рассуждая, главным установкам чучхэ, ну и всякие прочие замечательные советы.
Кристиан оказался слабее своего напарника: к концу экскурсии он едва держался на ногах. Вечером Жан-Пьеру стоило боль-

[126]
ИЛ 1/2023

шого труда уговорить его спуститься в ресторан отеля на ужин,
где им подали местный специалитет — холодный говяжий бульон с крахмальной лапшой из сладкого батата. После двух кружек
пива у них даже пропало желание выйти прогуляться (что, кстати, и было строго запрещено). Поэтому друзья поднялись в свои
комнаты и заснули без проблем, тем более что свет выключили
ровно в 22.00. Особенно быстро отрубился Жан-Пьер, но вскоре, где-то через час, его разбудил Кристиан, постучавшийся к нему в номер с жалобой на колики в животе и с просьбой: “У тебя,
случайно, нет чего-нибудь от желудка? Лапша вроде была съедобная, а вот ихний бульон, по-моему, чистая отрава!”
На вилле электричество даже не думали отключать по ночам, здесь лампочки горели круглые сутки — и в доме, и в саду.
Кан Унок был занят весь день у себя на работе, а вечерами — на
кадровых собраниях, поэтому Констанс проводила время, гуляя по городу в сопровождении персональных гидов — двух
женщин, куда более любезных и приятных, чем Лим и Юн. И
снова было замечено, что народ на улицах выглядит совсем не
таким недовольным: Пхеньян имел статус привилегированного города, отрезанного от провинции целой системой контрольно-пропускных пунктов, а его обитатели тщательно отбирались согласно степени их лояльности к династическому
режиму.
К вечеру Констанс поужинала одна в своей комнате, затем, покончив с легким блюдом — муссом из зеленого горошка с кусочками помело, — включила телевизор и стала перебирать программы, пока ей не попался французский канал “ТV5
Моnde”:
— Сегодня вечером я принимаю в нашей студии известного
писателя Пьера Мишона, которому я очень благодарен за участие в этом интервью, ибо он, как известно, редко появляется
на экране. Итак, я благодарю вас, Пьер Мишон, за то, что вы
приняли мое приглашение!
— О, не стоит благодарности! — с улыбкой отвечал Мишон.
— И для начала, Пьер Мишон, вопрос, который мне кажется
самым важным в оценке вашего творчества: стиль! Я имею в виду
ту особую, оригинальную манеру письма, которая стала вашим
фирменным знаком, — указывает ли этот стиль на вашу цель или
же он является ее порождением? Не знаю, ясно ли я выразился.
— О, предельно ясно, предельно... — задумчиво протянул Мишон после долгого молчания, — но это, может быть, еще сложнее.
Видите ли, это не столько двойственно, сколько... — он собирался разъяснить свою мысль, но в этот момент дверь распахнулась и в комнату без стука вошел Кан Унок. Констанс поспешно выключила телевизор.

[127]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Кан сразу набросился на нее с поцелуями (что отняло у нашего повествования довольно много времени). Затем, отдышавшись, предложил поехать в какой-нибудь ночной клуб.
Они регулярно посещали такие клубы в богатых кварталах
Пхеньяна, которые — как заметила Констанс, — были точной
копией подобных заведений в остальном мире. У входа скапливались длиннющие европейские лимузины, новенькие и
сверкающие, некоторые с откидным верхом; а внутри посетителей ждал гигантский зал с густой толпой, где молодежь и
люди постарше танцевали, орали, устраивали караоке перед
гигантскими экранами, под оглушительную музыку из динамиков, заигрывали с молоденькими хостес, швырялись, не
считая, деньгами (разумеется, в иностранной валюте) и пили, пили, пили... В отношении последнего Кан оказался слабоват, и Констанс убедилась, что хмель развязывает ему язык.
— Я больше не могу выносить эти собрания, иногда меня
тошнит от них, — поведал он ей, чуть ли не криком, чтобы
она его расслышала; Констанс тут же насторожилась: как и говорил генерал Буржо, драгоценная информация международного значения могла быть получена с минуты на минуту.
По возвращении на виллу, уже под утро, увидев, что ее аппаратчика бросает в коридоре от стенки к стенке, Констанс
решила воспользоваться ситуацией и, пока они раздевались,
спросила:
— Так что же это было за собрание?
В эту минуту Кан, сидевший на краю постели, пытался разуться, но не расшнуровывая туфли, а стягивая с пятки левую
носком правой.
— Да ну, обычная тягомотина, — бросил Кан. — Заседание
центральной военной комиссии Трудовой партии. Проходит
раз в месяц, и я обязан там присутствовать, но до чего же все
это нудно!
— И много вас там? — зевая, осведомилась Констанс.
— Дай-ка подумать, — ответил Кан, сдирая наизнанку носки
с ног. — Значит, так: генеральный секретарь политбюро народной армии, начальник генштаба армии, маршал по обороне, командующий воздушными силами, министр госбезопасности, министр финансов Трудовой партии и... кто еще? Ах
да, три заместителя председателя партии. Ну, и я. В общем, куча народу...
— И, конечно, твой президент? — подсказала Констанс,
расстегивая бюстгальтер.
— Конечно! — с улыбкой ответил Кан, борясь с неподатливыми пуговицами рубашки. — Ким всегда присутствует на совещаниях такого уровня.

[128]
ИЛ 1/2023

— Ну и что же вы обсуждаете на совещаниях такого уровня? — рассеянно спросила Констанс.
Тут Кан перестал улыбаться:
— А почему это тебя интересует?
— Да нисколько не интересует! — воскликнула Констанс,
бросаясь ему на шею. — Просто я люблю слушать твой голос.
Теперь уже пять часов утра. Над Пхеньяном встает рассвет. Вся ночная недавно установленная иллюминация погашена, за исключением красного Вечного огня на верхушке
Башни Чучхэ. После объятий любовники задремали, а потом
и забылись крепким сном, Кан Унок тут же захрапел, а Констанс уснула чуть позже.
Жан-Пьер тоже спит, как вдруг в его дверь громко стучат.
В коридоре стоит бледный как смерть Кристиан, прижимая
руки к животу, в полосатой пижаме, застегнутой, как заметил
Жан-Пьер, сикось-накось.
— С ума сошел, да ты знаешь, который час? — возмущенно
спрашивает он.
— Молчи, — бормочет Кристиан, — у меня срочное дело.
Ты, случайно, не привез с собой “Диаретил” или что-нибудь в
этом роде? Похоже, у меня что-то серьезное.
— Да нет у тебя ничего серьезного, старина, — ставит диагноз Жан-Пьер, — обыкновенный понос, типичная “болезнь
туриста”.
— Какой я тебе “старина”! — рычит Кристиан. — Давай, показывай свои лекарства, и побыстрей!

32
— Ладно, я согласен, — снисходительно говорит Поньель, —
но при одном условии. Я хочу ставить свои условия.
— Никаких условий, — возражает Обжа. — Ничего вы не будете ставить.
Они сидят на скамье, в шестидесяти сантиметрах друг от
друга. И говорят совсем тихо, стараясь не шевелить губами и не
переглядываться — так это принято на встречах шпионов. Редкие гуляющие даже заподозрить не могут, что эти двое беседуют; с виду они вообще незнакомы, просто оказались рядом чисто случайно — то ли приустали, то ли приуныли, то ли захотели
полюбоваться тремя лебедями, что болтаются на поверхности
озера — водоема с островком в центре, таким же искусственным, как оно само, похожим на подтаявшую сахарную голову и
увенчанным ротондой с колоннами — жалкой копией храма
Весты в Тиволи. Даже Фауст — который пристально следит за
голубями вокруг скамьи, прикидывая, позволяет ли их нынеш-

Жан Эшноз. Секретная миссия

ний физико-химический состав считать их съедобными, — делает вид, что незнаком с этими двоими, словно и он тоже подчиняется шпионскому ритуалу.
Позднее утро, середина недели, небо серо-стального цве[129]
та, температура шесть градусов по Цельсию, парк почти без- ИЛ 1/2023
люден. И хотя этот уголок Парижа богат самыми разными
ароматами, все они кажутся искусственными, да и всё тут выглядит искусственным — и это озерцо, и этот островок с его
скалами, и грот, украшенный сталактитами из армированного бетона. Справа от Поньеля и Обжа угадываются останки
призрачного музыкального павильона. Слева, над озером, навис одноарочный мостик, похожий на одежную вешалку. Вдали, на северо-востоке, смутно вырисовываются очертания
высоких домов, стоящих вдоль канала Урк.
— Нет, я буду ставить свои условия, — отвечает Поньель. —
И вы мне не указ. Я уже отсидел свое в тюрьме, расплатился
за все сполна и больше ничего никому не должен.
— Да неужели? — удивляется Обжа. — А парикмахерша?
Ледяное молчание Поньеля; температура вмиг понижается на три градуса.
— Так вот, что касается парикмахерши, — продолжает Обжа. — Доказательства неопровержимы. Например, ваши отпечатки на дверной ручке: даже я, не имеющий опыта в таких
делах, позаботился бы стереть их, уходя из дома. А следы в
ванне — да их моментально углядел бы самый зеленый стажер-криминалист!
Холодный пот застывает на лбу Поньеля, и он, запинаясь,
лепечет что-то об аккуратности... предосторожности...
— Бросьте вы эти бредни, — советует Обжа, — в человекоубийстве вы просто жалкий дилетант. Однако я признаю за
вами некоторые достоинства: вы прекрасно справились с похищением девицы, вы сделали все, о чем я просил. Вот поэтому я и решил с вами встретиться: у меня есть к вам другое
предложение.
Поньель испуганно съеживается, но Обжа его успокаивает:
— Речь идет все о той же девице, вы с ней уже знакомы, так
что дело нетрудное. И вы не можете мне отказать. В настоящий момент я приостановил расследование по поводу парикмахерши, но могу и дать ему ход, это мне раз плюнуть. Короче, вы уж простите меня за грубость, но я держу вас за яйца.
— Ладно, — шепчет Поньель, — говорите.
— Все очень просто, — заверяет его Обжа. — Я замораживаю дело об убийстве парикмахерши, так что с этой стороны
вы можете ничего не бояться. Зато вам предстоит небольшое

[130]
ИЛ 1/2023

путешествие, где вы будете действовать согласно нашим инструкциям.
— Небольшое путешествие... это куда же? — с тревогой
спрашивает Поньель.
— Далеко! — отрезает Обжа. — В свое время я вам все разъясню.
— Ладно, только у меня одна просьба, — робко говорит
Поньель. — Я могу взять с собой собаку?
— Как вам угодно, — соглашается Обжа, — только учтите: я
ни за что не отвечаю.
— Да, я возьму ее с собой! — твердо заявляет Поньель. —
Возьму, куда бы я ни поехал, потому что я ее люблю.
— Ну-с, главное мы сегодня обсудили, — заключает Обжа,
подняв воротник пальто. — Встречаемся на следующей неделе, чтобы уточнить детали. В этот же день недели, в этом же
месте, в это же время.
— Ладно, — говорит Поньель, затем подзывает свистом
Фауста и поднимает молнию на куртке. — А пока воспользуюсь тем, что мы в парке, и прогуляю пса — нужно, чтобы он
бегал каждый день, ему это полезно.
И он удаляется, прихрамывая, а Обжа, проводив его взглядом, решает вернуться в казарму Мортье пешком: это недалеко, всего в трех или четырех станциях от парка Бют-Шомон,
нужно только пройти по улицам Крыма и Бельвиль.
И почти так же близко к станции “Курон”, откуда в настоящий момент выходит Тоск, чтобы посетить свою студию. С
некоторых пор он наведывается в нее все чаще и чаще, а иногда даже ночует там, и вдобавок стал постоянным посетителем “Задумчивого мандарина”, ибо, как это ни печально, отношения с Надин Альковер идут на спад. Когда Тоск
возвращается к себе на улицу Клода Пуйе, он обнаруживает,
что она либо вышла прогуляться, либо сидит дома, но почти
не разговаривает, за исключением телефонных бесед, которые длятся часами, после чего она опять-таки выходит прогуляться. Так что Тоск начинает подумывать: уж не завела ли
она нового любовника или кого-то в этом роде?
Так вот, именно данную тему Надин Альковер и обсуждает
с Люсиль в настоящий момент по телефону:
— Да, я с ним знакома уже два месяца, — отвечает Надин
Альковер. — Нет, он постарше, чем этот, но все еще хорош,
очень внимателен ко мне, прекрасно одевается и умеет держать язык за зубами.
— А как у него с деньгами? — несмело спрашивает Люсиль.
— Денег куры не клюют, — отрезает Надин Альковер. —
Полно!

1. Сен-Сир — военная школа для офицеров, созданная в 1808 г. по приказу
Наполеона I.
2. Гюстав Кайбот (1848—1894) — французский художник-импрессионист.

[131]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Женат? — допытывается Люсиль, с легкой тревогой.
— Не похоже, — успокаивает ее Надин Альковер, — скорее,
вдовец.
— А чем он занимается? — спрашивает обеспокоенная Люсиль.
— Да как тебе сказать... — уклончиво говорит Надин Альковер. — Об этом он помалкивает. Может, пенсионер. Иногда
мне кажется, что он бывший военный, но никакой не солдафон, а скорее, выпускник Сен-Сира1, офицер или унтер-офицер, что-то в этом роде.
— А где ж ты с ним познакомилась? — интересуется Люсиль.
— Кажется, в музее, — вспоминает Надин Альковер, — помоему, в Жакмар-Андре, как-то днем.... Мы оба оказались перед картиной Кайбота2, тебе что-нибудь говорит это имя?
— Ровно ничего, — признается Люсиль.
— Ну, неважно, — продолжает Надин Альковер. — В общем, мы заговорили о картине, потом о самом Кайботе, а потом обо всем на свете; он пригласил меня на чашку чая, ну и,
сама понимаешь...
— Ясно, — заключает Люсиль. — Извини, ты не подождешь
минуточку?
Дверь комнаты открывается, и входит Лессертиссер с хозяйственной сумкой; Люсиль прикрывает ладонью трубку
старозаветного, грязноватого, проводного телефона марки
“Аlcatel” и, обернувшись, раздраженно говорит:
— Слушай, Морис, ты что, не видишь, я занята!
Лессертиссер молча, с вопросительной гримасой, указывает на хозяйственную сумку.
— Я думал купить брокколи, — шепчет он, — но с чем ее готовить?
— Понятия не имею, — сердито отвечает Люсиль, — ну, купи пару эскалопов. С брокколи будет в самый раз, давай-давай, иди!.. Еще раз, извини, Надин, — шепчет она в трубку, —
это Морис, он собрался в магазин.
— А как у тебя с ним? — спрашивает Надин Альковер.
— Да все то же, — отвечает Люсиль, — но иногда он меня
достает, этот Морис. Вообще-то, он не злой, и я его люблю,
но меньше, чем прежде, так мне кажется. И потом, я тебе уже
говорила, насчет секса у него только одно на уме, а мне это,
честно говоря, обрыдло. Мужики такие эгоисты!

[132]
ИЛ 1/2023

— Я знаю, — понимающе отвечает Надин Альковер. — Погоди-ка, у меня тут параллельный вызов, я тебе перезвоню через пару секунд.
И Надин Альковер нажимает на кнопку своего “Samsung
Galaxy Trend”.
— Слушаю, Жорж... Да нет же, совсем нет, наоборот,
очень рада вас слышать... Да-да, в девятнадцать часов, как договорились... Ну, не знаю, где хотите... Площадь Пале-Бурбон? Вы имеете в виду кафе, ближайшее к Бургундской улице?.. Прекрасно, это как раз рядом с моим Филиппом... Да нет
же, это всего лишь мой парикмахер!.. Хорошо, я буду. До скорой встречи, Жорж!.. Извини, Люсиль, это был он. Ну тот,
другой... В общем, новый.

33
За первыми четырьмя днями, проведенными Констанс на
вилле, последовали другие, почти такие же, как на ферме
Крёза, — у них было много общего, и теперешняя жизнь напоминала ей о том, что она в Азии, так же мало, как если бы она
находилась в любой другой точке земного шара.
Первую половину дня Констанс обычно проводила в саду,
лежа опять-таки в шезлонге, но только с более широким выбором чтива: здесь ей предоставили на выбор сразу несколько книг — французских и переводных, самых разных, взятых
неизвестно откуда и выбранных неизвестно кем.
В середине дня гиды возили ее по городу — всегда по одним
и тем же богатым кварталам, где потихоньку разворачивалась
торговля роскошными товарами, предназначенными для избранных, разъезжающих на машинах вроде “Rangе Rover Sport
V8” или “Mercedes-coupе”. В Пхеньяне постепенно росла параллельная экономика: открывались бутики для элегантных
покупательниц с крашеными или завитыми волосами, а не с общепринятыми скромными пучками; эти дамы носили наряды
от “Versace” или “Ferrogamo”, а не убогие традиционные куртки и штаны. Одна из сопровождающих шепотом намекнула
Констанс, что эта новая стратегия поворота к Западу исходит,
скорее всего, от супруги президента, чью красоту и элегантность гостье давно уже расхваливали; притом эта дама была не
просто женой лидера страны, но и сама по себе весьма влиятельной особой — судя по тому, что относительная свобода
торговли сразу же начала расцветать после их свадьбы.
Вторую половину дня Констанс проводила перед телевизором, просматривая иностранные передачи в ожидании приезда Кан Унока, который появлялся лишь к ночи; вот тогда-то, в

Вождь явился со своей супругой — бывшей девицей из группы
поддержки национальной команды атлетов, бывшей попзвездой, прославившейся своими песнями “Я обожаю Пхеньян” и “Мы солдаты Партии”, с гордой поступью юной красотки, хотя и явно стесненной своим переливчатым — от
ядовито-зеленого до бутылочно-зеленого — нарядом. Верховного правителя сопровождала также его младшая сестра, недавно возглавившая департамент управления и организации
Центрального комитета; до этого она руководила зловещим
54м отделом Трудовой партии, занимавшимся добыванием
иностранной валюты всеми возможными способами. Нежная
кожа, изящный силуэт, темный костюм — в общем, сестра
правителя тоже была совсем недурна собой; Констанс вспом-

[133]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

постели, и начиналась ее разведывательная работа — сбор информации о высших сферах власти, которую беспечно выбалтывал ей аппаратчик. Через пять дней, когда в этих высших
сферах узнали о приезде в Пхеньян исполнительницы песни
“Эксцессиф”, Констанс и Кана пригласили посетить праздник,
устроенный на одной из частных яхт семейства Ким, в бухте
Вонсан, у восточного побережья. После обеда они отправились туда в лимузине, летевшем, как птица, по автостраде —
пустой, идеально прямой, без всяких контрольно-пропускных
пунктов, — и добрались до пристани за какой-нибудь час.
Яхта представляла собой настоящий плавучий парк увеселений: бассейны, необходимое снаряжение для катания на водных лыжах и виндсерфинга, многочисленные бары и оркестры
на каждой палубе; ее пятнадцать кают были одна роскошнее
другой: обшивка стен из драгоценных пород дерева, сантехника — ручки и краны — из накладного золота. Вторую половину
дня Констанс и Кан провели в бассейне на верхней палубе.
Вечером, перед банкетом, Верховный Лидер явился на люди под звуки песни “Тем же шагом”, написанной в его честь композитором Ли Чоно; увидев вождя, гости дружно отдали ему
глубокий поклон. Грузный, пузатый, с массивной овальной головой, венчающей жирное овальное туловище без всяких признаков шеи — точь-в-точь утиное яйцо, посаженное на страусиное, — он вошел четким, военным шагом, размахивая широко
расставленными руками; свой малый рост он компенсировал,
как его Дорогой Лидер-отец, толстыми каблуками. Позже Констанс узнала, что он всячески подчеркивал сходство со своим
Дорогим Лидером-дедом, воспроизводя его жестикуляцию, его
походку, его мимику, его костюмы и стрижку (выбритые виски,
волосы, зачесанные назад, с пробором посередине). Он даже
говорил так же тихо и неразборчиво, как тот.

[134]
ИЛ 1/2023

нила, что видела ее на пропагандистских плакатах, верхом на
белоснежном, голубоглазом туркменском жеребце, — некоторые считали его самой красивой лошадью в мире, а семейство Ким всегда демонстрировало свою любовь к конному спорту, исподволь, а порой и открыто внедряя в сознание народа
убеждение, что им правит династия кентавров.
Вождь курил сигарету за сигаретой и пил, бокал за бокалом,
шотландский виски, закусывая каждый глоток ломтиком эмментальского сыра, — он так пристрастился к этому сорту во
время учебы в Швейцарии, что больше не мог без него обходиться; местное производство такого сыра его не удовлетворяло, и недавно вождь откомандировал своих мастеров в Безансон для освоения необходимых технологий во французской
Национальной школе молочной продукции. Большую часть
времени он улыбался, и единственной альтернативой улыбке
был цепкий, изучающий взгляд, в котором попеременно мелькали подозрительность, зависть, гнев, угроза или скука, словно
выражению лица вождя было чуждо любое промежуточное состояние. Он долго рассыпался в любезностях перед Констанс,
награждая ее своей улыбкой № 1, вслед за чем обратил на Кана
свой взгляд № 2 и отозвал его в сторонку для короткого разговора. Потом вернулся к Констанс и сделал ей еще несколько
комплиментов, сопроводив их расширенной улыбкой № 1,
словно вполне невинно заигрывал с ней; его супруга прожгла
Констанс коротким взглядом, сулившим гостье самые разные
варианты ее дальнейшей судьбы — от концлагеря строгого режима до расстрела из станкового пулемета.
Оркестру приказали замолчать и в честь Констанс передали через динамики “Эксцессиф” — сначала французскую версию, награжденную бурными аплодисментами присутствующих, а затем корейскую, после чего ей представили
переводчицу текста на корейский, красную и трепещущую от
волнения. Впрочем, эти эмоции могли объясняться и тем,
что сразу после банкета она рисковала угодить в концлагерь,
ибо всякая творческая личность априори считалась здесь потенциальным диссидентом, заодно с родными и друзьями, согласно незыблемому принципу виновности любого человека,
вкупе с его предками, потомками и другими близкими.
После общего аперитива начался банкет, чье меню превосходило самое богатое воображение, а также способность
гостей переварить такое количество яств. Бульон из плавников королевской акулы и моллюсков, тушеные грибы с кнелями из лосося, раки в горшочке, рагу из мерлана, ставриды и
тунца, приготовленное на жаровне, иранская и узбекская икра, жаркое из козленка, датская свинина, а главное, говядина

из мяса коров элитной породы, которых выращивали для номенклатуры на ультрасекретных пастбищах проверенные
фермеры; эти люди безвыходно жили в сельской глубинке, на
своих участках, отрезанных от внешнего мира глубокими рвами и защищенных плотной стеной деревьев.
Они вернулись к себе на виллу только поздней ночью, и на
следующее утро, нежась в постели, Констанс наивно сказала:
— Недурной был вечер, правда?
— Бывают дни, когда меня тошнит от всего этого, — признался Кан, подкрепив тем самым надежды генерала Буржо.
— Извини за бестактность, — шепнула Констанс, прильнув
к любовнику, — но о чем говорил твой шеф вчера вечером, когда отозвал тебя в сторонку?
— Да он вообще скоро совсем свихнется, — воскликнул
Кан. — Теперь он хочет, чтобы я сделал себе такую же прическу, как у него.
— Значит, тебе придется расстаться с волосами? — удивленно спросила Констанс.
— Лучше уж с волосами, чем с головой, — бросил Кан, не
без юмора.

[135]
ИЛ 1/2023

Улица Клода Пуйе; вот уже две недели, как Надин Альковер нечасто наведывается сюда. Луи Тоску случается видеть ее в основном по вечерам, когда она приходит — кстати, довольно
поздно, уже после того, как Тоск поужинал, — и ложится спать
в отдельной комнате, в глубине квартиры. А в дневное время
он мирно живет-поживает в одиночестве. Например, нынче, в
первой половине дня, Лу Тоск сидит один и от нечего делать
берется приводить в порядок бумаги, среди которых обнаруживает несколько текстов Пелестора, — по печальной ассоциации ему вспомнился Гиацинт. И он звонит Гиацинту, который
несколько дней назад заходил к нему, чтобы провести техосмотр его стереофонического проигрывателя, и, поставив довольно кислый диагноз, стал уговаривать Луи Тоска приобрести новый. В данный момент Гиацинт скучает, сидя в своем
такси у станции метро “Боцарис”, как вдруг слышит телефонный вызов: “Вы, случайно, не заняты сегодня в обед? Я знаю
один неплохой китайский ресторанчик недалеко от вас”.
— Очень кстати, — говорит Гиацинт, — я как раз свободен.
Клиенты стали редки — кризис, мертвый сезон...
Итак, они встречаются у входа в “Задумчивый мандарин”, и
их ведут к всегдашнему столу Тоска, рядом с аквариумом, обитателей которого Гиацинт разглядывает с большим интересом. Но

Жан Эшноз. Секретная миссия

34

[136]
ИЛ 1/2023

обитатели не смотрят на него, а может, и нарочито избегают его
взгляда, почуяв в посетителе бывшего искусного рыболова, поскольку в юности Гиацинт отважно боролся с морскими волнами, омывающими мангровые заросли Сасандры, в своем каноэ
из дерева ироко1, под парусом или на веслах, вылавливая местную рыбу — такую, как, например, ксирихтис-многоженец (чей
гарем, опечаленный потерей самца, клюнувшего на наживку, выбирает в повелители толстую самку, которая самоотверженно
меняет пол); золотистого бопса, которого следует опасаться, ибо
он кормится водорослями, вызывающими галлюцинации; совсем уж несъедобную рыбу-звездочета, воинственного пагра или
так называемого слепца прекрасноглазого.
Пока мы занимаемся этим перечнем, в кармане Тоска
вдруг вибрирует смартфон.
— Это я, Юбер! — объявляет Юбер. Вообще-то, Юбер звонит крайне редко, но сегодня он позвонил, чтобы упрекнуть
Тоска: — Ты мне звонишь только тогда, когда я тебе нужен.
Предпочитаешь названивать своим дружкам — небось, думаешь, что это будет дешевле, поскольку они живут поближе?
— Да у меня почти нет друзей, — оправдывается Тоск.
— У меня тоже, — признается Юбер, — но это очень кстати; ты не мог бы заглянуть ко мне?
— Охотно, — говорит Тоск, — только у меня нет никаких
новостей.
— А у меня есть, — отвечает Юбер. — У меня, к сожалению,
есть.
После обеда Гиацинт охотно вызвался отвезти Тоска в
Нёйи. В машине они почти не говорят, разве что сравнивают
кухни мира.
— У китайцев много всяких китайских штучек, — объявляет Гиацинт, — и готовят они их здорово, это уж точно! Но если вы когда-нибудь пробовали аллоко, или агути, или сосо2,
это совсем другой коленкор!
— А вы хоть иногда скучаете по Африке? — спрашивает
Тоск.
— Конечно, скучаю, каждый день! — восклицает Гиацинт. — Мне ее очень не хватает; иногда я думаю: какой же я
дурак, что приехал во Францию!
И вот они прибывают в Нёйи.
1. Сасандра — город на юго-востоке Кот-д’Ивуара; ироко — высокое африканское дерево с прочной древесиной.
2. Аллоко, или жареный плантан, — блюдо из плантанов (крупных овощных
бананов), которое готовят во всех южных странах земного шара; агути — грызуны, обитающие преимущественно в тропических лесах и в саваннах
Центральной и Южной Америки; сосо — курица с рисом, конголезское блюдо.

[137]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

В холле Юбера, слева от входной двери, стоит новая ассистентка, чей сияющий шиньон служит сигнальным маяком для
клиентов; там же, но справа, сидят в креслах двое мужчин. Одного из них мы с вами уже встречали — он похож на актера Жана
Буиза и с некоторых пор отращивает усы, чтобы подчеркнуть
это сходство. Приподняв магнитную крышку своего кейса и сунув руки в щель, он что-то вычисляет на карманном калькуляторе; второй мужчина, которого мы никогда еще не видели, каждую секунду поглядывает на свои часы “Patek Philippe” и нервно
оборачивается к ассистентке. Которая просит его немного потерпеть: мэтр Кост очень занят. Когда Тоск проходит мимо них
в кабинет Юбера, обладатель “Patek” сухо осведомляется:
— А это еще кто? По-моему, сейчас наша очередь!
— Это совсем другое дело, — шепчет ему ассистентка. — Он
родственник.
Юбер верен себе: для начала он обращает внимание Тоска
на то, что уголок карманного клапана его куртки завернулся
вовнутрь. А с карманными клапанами нужно делать одно из
двух: либо ты их целиком засовываешь вовнутрь, либо полностью выворачиваешь наружу, третьего не дано! И что бы ты
ни выбрал, с обоими нужно поступать одинаково.
Но сегодня он говорит как-то рассеянно, словно сам не верит или не хочет верить в свои слова.
— Странные у меня дела, — говорит он, нервно прохаживаясь вокруг письменного стола. — В последнее время ко мне
обращаются какие-то темные люди, все более и более подозрительные. Вот хотел посоветоваться с тобой, узнать твое
мнение, но времени у меня в обрез, ты же видел — они как раз
там сидят. Я могу перезвонить тебе сегодня вечером?
Тоск уступает кабинет “темным” людям и задерживается в
передней, возле ассистентки с шиньоном. Которая, в общемто, если приглядеться, не такая уж и страшная; представив ее
себе без очков, а потом в очках, но без всего прочего, он решает слегка приударить за ней и для начала интересуется:
— А что, у Юбера какие-то неприятности?
Девица морщится, бросает взгляд на два пустых кресла и
отвечает:
— Я не уполномочена это обсуждать.
— О, конечно, я понимаю, — горячо заверяет ее Тоск, — но
тогда давайте поболтаем о чем-нибудь другом. Например, что
вы делаете в ближайшие вечера?
— Я вам дам свою визитку, — уклончиво говорит ассистентка, выписывая десять цифр на карточке, — вот мой личный
номер, на всякий случай.
“Вот именно, на всякий”, — думает Тоск.

[138]
ИЛ 1/2023

— Меня зовут Шарлотта, — сообщает она.
— А меня Луи, — говорит он.
Выйдя из дома Юбера, он проходит мимо серой BMW, в
которой скучает телохранитель, и смотрит на визитку: Шарлотта Гульельми. Ладно...
Вернувшись на улицу Клода Пуйе, Тоск сразу чует какую-то
перемену. Трудно определить, в чем она заключается, но факт
неоспорим. Что-то подозрительное витает в воздухе, или нет,
скорее, в платяных шкафах. Достаточно просто заглянуть в
них, чтобы убедиться: все вещи, принадлежавшие Надин Альковер, бесследно исчезли. От нее осталась только коротенькая
записка в конверте, лежащем на журнальном столике.

35
За те же две недели, но уже в Пхеньяне, Констанс значительно
расширила круг своих знаний о стране. Высотные городские
дома уже надоели, и теперь оба гида возили ее по киностудиям,
показывая призрачные декорации то китайского, то европейского, то японского города — в зависимости от снимаемого
фильма, а после обеда — в цирк, с его маленькой ареной и гимнастическими снарядами, на которых акробаты часто, слишком часто, ломали шеи; еще ее покатали на большой карусели
с ржавыми металлическими сиденьями и шаткими поручнями
в парке аттракционов и свозили на страусиную ферму, чьи обитатели использовались в самых различных целях: например,
после того как их мясом полакомились высокопоставленные
члены партии, все остальное — перья и кожа — продавалось по
бешеным ценам иностранным шляпникам и сафьянщикам.
Для нее также устраивали экскурсии (все одинаковые и
все под строгим надзором) в сельской местности, где было
больше зелени. А когда она захотела проехаться по окрестным городам, ей было сказано, что доступ в провинцию иностранцам запрещен, несмотря даже на статус Кан Унока и его
многочисленные пропуска. В результате Констанс возили
только по автотрассам, с которых можно было мельком увидеть унылые, однообразные поля со скудной растительностью; земля выглядела бесплодной, изуродованной, вспаханной кое-как, через силу, и все на ней росло еле-еле, вплоть до
деревьев, которые крестьяне старались обкорнать до самых
стволов, чтобы пустить ветви на топливо. В конечном счете
Констанс отказалась от этих поездок.
Иногда Кану случалось освободиться на день-два, и они уезжали в загородные резиденции — не такие роскошные, как яхта
лидера, но очень напоминавшие дворцы Саддама Хусейна, ка-

[139]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

кими их обнаружили после его падения: анфилады просторных
безлюдных залов, уставленных монументальными диванами с
позолотой и бахромой и низкими хрустальными столиками на
золоченых ножках из кованого железа, — такими торгуют престижные парижские магазины в начале улицы Фобур-Сент-Антуан. Стены были завешаны коврами — старинными и сверхсовременными, с которыми кое-где нахально соседствовали
полотна французских художников 50-х годов — Ива Брайера
или Бернара Бюффе, был даже один Утрилло. Прохлаждаться
можно было в саду, а самое жаркое время они проводили в подвальных помещениях — либо в бассейнах, либо в кинозалах; в
первых сильно пахло хлоркой, во вторых — крезолом.
Рабочее расписание Кана становилось все менее загруженным; наконец в один из вечеров он разоткровенничался и поведал Констанс, что это объясняется сокращением — пока еще
малозаметным — его полномочий. Похоже, его место в правительственной иерархии слегка сдвинулось вниз: это было почти неощутимо, однако знание секретных кодов власти — чей-то
косой взгляд, более скромное место за столом, лишняя недовольная гримаса лидера — заставляло его истолковывать эти
признаки весьма пессимистично. И хотя Кан слегка — но, может быть, недостаточно — укоротил волосы по совету вождя, он
очень боялся, что впал в немилость, так как вскоре его уже перестали допускать на некоторые субботние собрания. В таких
случаях они с Констанс уезжали за город на весь уикэнд.
На обратном пути, после одного из таких уикэндов, лимузин
Кана проехал мимо аэропорта, где именно в тот момент вышел
из самолета Поньель. Службы генерала Буржо состряпали ему
документ “советника по агропродовольственным вопросам”,
так что его виза не привлекла особого внимания на контроле;
кроме того, во избежание нежелательных встреч с другими
агентами, ему забронировали номер в отеле для рядовых иностранных туристов “Potonggang” — подальше от “Yanggakdo”,
где Жан-Пьер с Кристианом истомились вконец, даром что их
разместили несравненно лучше. “Potonggang” был куда более дешевым и, соответственно, менее комфортным: горячая вода подавалась крайне редко, а по ночам не было вообще никакой;
электричество то и дело вырубалось, блокируя лифты между
этажами; в номерах стоял собачий холод (притом что окна и
балконные двери были наглухо заперты); вдобавок по ночам до
Поньеля доносились какие-то подозрительные громкие звуки, и
он никак не мог заснуть на твердой, как камень, кровати, еще более неудобной, чем его кресло в салоне туркласса.
Прибытие пса Фауста также не вызвало никаких проблем.
Обязательные гиды, встречавшие Поньеля в аэропорту, даже за-

[140]
ИЛ 1/2023

интересовались им и боязливо погладили, но угостить ничем не
угостили. К несчастью, через два дня после приезда Поньель,
проснувшись поутру, констатировал, что Фауст бесследно исчез:
его, без сомнения, похитили ночью — вполне возможно, те же
гиды, хотя они уверяли, что перевернут небо и землю, лишь бы
найти пса. Увы, их пресловутые поиски оказались безрезультатными, а судьба Фауста — печально ясной. Во-первых, его, несомненно, украли, как существо съедобное (ибо умело приготовленное собачье мясо — отличное лакомство), а, во-вторых, его
шкура, за которой наверняка также охотились воры, ценилась
не меньше, чем страусиные перья. Правда, шкура коротконогой
гончей слишком мала для подстежки пальто, зато ее, несомненно, хватило бы для изготовления шапки или муфты, на радость
какой-нибудь городской модницы-неолибералки.
Итак, через несколько дней Поньель, горько скорбевший о
гибели своего единственного друга, назначил встречу Констанс, следуя инструкции, полученной от Обжа, в туалете отеля
“Koryo”, где они оба могли хотя бы на три минуты избавиться
от неусыпного надзора своих гидов. В этих условиях их беседа
была крайне короткой и притом не на равных: Поньель, организовавший похищение Констанс, прекрасно знал, кто она такая, тогда как ей совсем ничего не было известно о нем.
— Ну, как обстоят дела с этим типом? — спросил Поньель.
— Похоже, он начинает созревать, — ответила Констанс
(точно так же, как о ней самой говорили во время оно). —
Сейчас дела у него плохи; я вижу, как он напуган.
— Прекрасно, — сказал Поньель, — в данный момент я жду
инструкций и постараюсь держать вас в курсе. А теперь вернемся к нашим гидам, пока они ничего не заподозрили.
Приехав на виллу, Констанс застала своего любовника в
полном отчаянии. Его перевели из комиссии по национальной обороне в подсекцию экономического обмена с Сирией.
И вдобавок лишили поста советника, что грозило еще более
суровыми карами; ему сообщили это не напрямую, а дали понять холодящими душу намеками. Но было нечто куда более
страшное: если до сих пор статус Кана позволял ему, как члену делегаций, посещать Китай, в рамках различных программ сотрудничества, то теперь он лишился такой возможности, и это повергло его в полную панику.
— А что тут такого? — простодушно спросила Констанс. —
Разве ты собирался уехать из страны?
— Это не так, но когда это начинается, это уже сигнал, —
несвязно пробормотал Кан, путаясь в своих “это”, потом признался: — Ладно, скажу как есть: конечно, для этого лучше было бы воспользоваться официальной поездкой. Но теперь,

когда мне перекрыли выезд за границу, я не представляю, как
быть.
— Не волнуйся, — ободрила его Констанс, — мы найдем какой-нибудь выход.
— Да какой тут может быть выход?! — в панике выкрикнул
Кан. — Ты же ничего не понимаешь в нашей системе! Ты даже не способна понять, на что они способны!
Констанс снова отметила, что, несмотря на свободное
владение французским языком, эта довольно простая фраза
далась высокому чиновнику не без лексических повторов.
— Я пока не знаю, — с улыбкой сказала она, подводя его к
их широкой кровати, — но мы что-нибудь придумаем.

[141]
ИЛ 1/2023

— Ну что ж, дело продвигается, — говорит генерал Буржо, довольно потирая руки. — Вот уж кто обрадуется, так это американцы! Если все пойдет по плану, через несколько недель Кан
будет в Сеуле.
— Это если там ничего не заподозрят, — отвечает Обжа,
упорно глядя в окно, за которым уже не идет дождь. — А вот
если они его не выпустят, плохо будет дело.
— Ну, надеюсь, он сумеет выпутаться! — с надеждой говорит
генерал. — Разумеется, нет и речи о том, чтобы он бежал через
демилитаризованную зону. Самое лучшее, если он пройдет через китайскую границу. Даже если они и усилили контроль, она
все еще достаточно проходима, только вот ему не следовало
бы там задерживаться. В Пекине южнокорейские консульские
службы находятся под пристальным надзором Кима. И чтобы
избежать проблем, они вполне могут выдать перебежчика китайской полиции, а уж та с удовольствием передаст его агентам Северной Кореи.
— Да, это может скверно обернуться, — замечает Обжа,
взглянув на генерала.
— Ну, будем надеяться на лучшее, — отвечает тот, вставая
из-за письменного стола. — Ему просто нужно будет как можно скорее убраться из Китая, а для этого есть два решения.
С этими словами Буржо направляется к карте означенного района, висящей на стене, и указывает пальцем (не прибегая на сей раз к сигаре) возможные маршруты бегства:
— Итак, на севере мы имеем Монголию, а на юге — Лаос.
Монгольский вариант не так уж плох: дипломаты Южной Кореи, работающие в Улан-Баторе, как правило, хорошо встречают перебежчиков с Севера. Конечно, маршрут длинноват —
нужно пройти через всю пустыню Гоби, но зато это ближай-

Жан Эшноз. Секретная миссия

36

[142]
ИЛ 1/2023

шая граница. К тому же там ходят поезда, да и подкупить людей
несложно, а у Кана, я думаю, должно хватить долларов, чтобы
подмазать всех, кого нужно. И кстати: в этом регионе проживает целая куча протестантских пасторов, уж они-то очень благожелательно относятся к перебежчикам и вполне могут пригодиться.
— Теперь возьмем Лаос, — продолжает генерал. — Здесь главное преимущество — это возможность легко перебраться в Таиланд, ну а дальше — никаких проблем. Плохо только, что в Лаосе есть свои сложности: там не ходят поезда, только автобусы да
самолеты, а они в данной ситуации категорически противопоказаны. Придется идти пешком, избегая проезжих дорог, так оно
надежнее. Но это значит пробираться сквозь джунгли, притом
исключительно ночью, с риском нарваться на змей, хищников и
пиявок, а главное, на патруль, который немедленно, без всяких
церемоний отправит беглеца обратно в Пхеньян; нет, похоже,
этот путь не годится. Лично я выбрал бы монгольский вариант.
— А что если через Вьетнам? — подсказывает Обжа.
— Даже не мечтайте! — обрывает его генерал. — На Ханой
надеяться глупо, тамошние власти моментально выдадут его
северокорейцам.
— Стало быть, никакой надежды, — замечает Обжа.
— Ерунда! — сердито восклицает генерал. — Нам известно
множество людей, которым удалось сбежать без гроша в кармане, без помощников, без ничего! Я уверен, что Кан постарался наладить нужные контакты в нужных местах. У него
есть все необходимое, чтобы как-то выкрутиться.
— Ну, раз вы так считаете... — говорит его подчиненный, пожав плечами. — Если нужно, я готов помочь в выборе маршрута
бегства; у меня сейчас есть немного свободного времени.
— Помогайте, если хотите, — соглашается генерал, — но не
слишком разбрасывайтесь, у меня имеется для вас еще один
проект.
После чего излагает данный проект в общих чертах — среднесрочный, совсем иного рода, и это будет в Африке, но схема
примерно та же. Придется снова привлекать дилетанта, “ну,
вот как та малышка, что вы мне подыскали для Пхеньяна, — желательно эдакого простачка, который ничего не смыслит в нашей работе. С рекрутингом и спецподготовкой все будет гораздо легче, чем у вашей красотки: парня не придется долго
мурыжить перед началом операции, как это было с ней. Достаточно будет просто держать его в боевой готовности”.
Обжа, поразмыслив пару секунд, снова говорит: “Кажется,
у меня есть одна идея”. И, отдав честь генералу, удаляется в
свой кабинет.

[143]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Там, у себя в кабинете, Поль Обжа, следуя методике, известной только ему одному (и совершенно неизвестной нам),
первым делом входит в контакт с Клеманом Поньелем и дает
ему инструкции, касающиеся нынешнего дела, но не только:
он требует от него некоторых уточнений по другому делу, гораздо более давнему, выведывая малейшие подробности. Затем Обжа снимает с вешалки свой плащ, хотя дождем и не
пахнет, спускается по лестнице, пересекает двор казармы,
предъявляет неизменный бейдж на контроле, выходит на
тротуар бульвара Мортье и останавливает такси. Садится в
машину и с минуту молчит, пока шофер не спрашивает:
— Куда едем, месье?
— В парк Монсо, — отвечает Обжа.
Да, именно в парк Монсо — как раз туда, где Тоск назначил
свидание новой ассистентке Юбера. Это совсем близко от
его дома, и выбор места встречи был первой частью сегодняшнего плана. По такому случаю Шарлотта надела платьедекольте и, соответственно, надушилась; кроме того, она распустила свой шиньон, на службе всегда туго стянутый и
водруженный на макушку, что было ошибкой, так как он подчеркивал недостатки ее лица; более вольный вариант — так
называемый “небрежный пучок”, ниспадающий на шею, с одним якобы выбившимся локоном, — производит куда более
приятное впечатление. Правда, со времени их последней
встречи ее “платиновые” волосы слегка отросли, и теперь
Тоску видны их темные корни, но он находит это, скорее,
возбуждающим и без зазрения совести окучивает ассистентку
Юбера. А она как раз и заводит речь о Юбере и о том, что последние клиенты, похоже, впутывают ее патрона в весьма сомнительные аферы. И, главное, это уже не первые темные
личности, доверяющие Юберу вести их темные дела. Шарлотта очень переживает за своего хозяина — и, соответственно, за свое рабочее место.
Беседуя таким образом, они прогуливаются по аллеям парка Монсо, и Обжа, уже занявший свой стратегический пост,
внимательно следит за этой прогулкой (нужно признаться,
что, несмотря на наше всеведенье, мы не понимаем, каким
образом он прознал об их свидании, которое со стороны, уж
поверьте, выглядит вполне удачным). Шарлотта старательно
восхищается всем или почти всем, что видит в этом парке.
Разглядывая здешние памятники деятелям искусств, она мало
интересуется ими самими, зато млеет от восторга перед сопутствующими изваяниями их героинь или поклонниц, томных, задумчивых, чувственных, — любовниц Гуно, распутницы Мопассана, фан-клуба Мюссе и скорбящей музы Шопена.

[144]
ИЛ 1/2023

Видя, как секретаршу возбуждают их позы, Тоск решает
сократить начальную фазу обольщения и напрямую, не заботясь о тонкости выражений, восклицает: “Да они куда хуже
вас!”, желая посмотреть, каков будет эффект. У Шарлотты
тут же вспыхивают глаза, и по ее просиявшей улыбке Тоск понимает, что энтузиазм девушки может выражаться не только
в восхищении скульптурными группами парка, — похоже, что
в его постели он расцветет пышным цветом; таким образом,
его план обретает конкретные очертания.
Итак, нагулявшись досыта по парку и наговорив своей
спутнице достаточно любезностей, Тоск предлагает ей зайти
к нему домой, чтобы “выпить по рюмочке” (“Я живу тут, рядом”), — это уже вторая часть его плана.
— О, только не в первый раз! — восклицает она с испугом
(то ли искренним, то ли наигранным). Этот возглас явно подразумевает “второй раз”, что, конечно, прекрасно, но нивелирует этот “первый раз” и несколько усложняет планы Тоска. В результате они расстаются, не условившись о второй
встрече и постаравшись избежать даже поцелуев в щечку; всего только и было, что обмен глубокими, проникновенными
взглядами, сулившими еще более приятное продолжение; после чего Тоск возвращается домой один.
Войдя в свою квартиру на улице Клода Пуйе, он бесцельно
бродит по ней, затем включает телевизор, но тут же и выключает. Открывает глянцевый журнал, потом окно, потом холодильник, но тотчас закрывает и то, и другое, и третье. Осматривает ногти, заходит в туалет по малой нужде. Смотрит на
себя в зеркало. И тут раздается звонок в дверь: неужели Шарлотта все-таки передумала?
Как бы не так. Перед ним стоит мужчина довольно приятной
наружности — во всяком случае, более приятной, чем у Тоска
(что с первого взгляда раздражает этого последнего), лет примерно сорока, иными словами, более молодого, чем он сам (что
также его раздражает). Этот человек молча смотрит на него с
легкой улыбочкой и с тем приветливым, понимающим, благожелательным видом, который тотчас заставляет опасаться самого
худшего, — точь-в-точь Боб Торнтон в некоторых своих ролях.
— Месье Луи Кост? — спрашивает незнакомец.
— Д-да, — опасливо говорит Тоск: он не любит, когда его
называют полным именем, — обычно таким манером к нему
обращаются налоговые инспекторы, полицейские, работники социальных служб и другие представители власти. — Это
я, — подтверждает он, — а вы кто? Я вас не знаю.
— Зато я вас знаю, — говорит незнакомец. — Можно с вами
поговорить? Это ненадолго.

Тоск колеблется, но, в силу сохранившегося наивного убеждения, что его все знают, думает: может, это поклонник его
творчества, или — бери выше! — продюсер, решивший возродить его былую славу, или, более того, какой-нибудь журналист? А почему бы и нет?! Мало ли, что бывает на свете.
— Ну, входите, — говорит он, указав в сторону гостиной.
Они проходят туда, и Тоск, усевшись первым, приглашает:
— Прошу садиться.
— Нет, благодарю, — отказывается неизвестный, — я вас
надолго не задержу.
Итак, Лу Тоск уже развалился в кресле, а гость продолжает стоять, нависая над ним, как сильный над слабым, что выглядит несколько угрожающе. Тоск уже сожалеет, что поспешил сесть.
— Слушаю вас, — говорит он.
— У меня очень простое и короткое сообщение, — объявляет неизвестный. — Оно касается одного давнишнего инцидента в отделении банка, расположенного на авеню Бувин,
рядом с площадью Нации. Вам это о чем-нибудь говорит? Если нет, я могу напомнить некоторые подробности, они должны вас заинтересовать.
— О господи!.. — выдыхает Тоск.
— Вот именно, — подтверждает Поль Обжа.

[145]
ИЛ 1/2023

Мутные волны бурлили под мостами реки Тэдонган, и Констанс решила уйти, не дожидаясь конца сверхпопулярного
фильма “Море крови”, повествующего о зверских преступлениях японцев против населения Северной Кореи во времена
их протектората1.
Тихонько встав с места, она бесшумно прокралась к выходу
под осуждающими взглядами зрителей и ее гидов, желавших
непременно досмотреть фильм до финала. Таким образом, водитель, ожидающий Констанс возле кинотеатра, доставил ее на
виллу раньше, чем предполагалось; невдалеке от дома почемуто стоял санитарный фургон. Шофер, вопреки установленному
порядку, поспешно уехал. Войдя в холл, Констанс, опять-таки
вопреки порядку, не встретила никого из слуг, зато увидела у
подножия лестницы, ведущей на второй этаж, дюжину канистр, от которых шел удушливый запах бензина.
1. В 1910—1945 гг. Корея была японской колонией, и на протяжении всего
этого периода корейцы подвергались жестокой дискриминации по национальному и культурному признаку.

Жан Эшноз. Секретная миссия

37

[146]
ИЛ 1/2023

Поднявшись наверх и открыв дверь своей комнаты, она застала жуткую, неправдоподобную сцену. Двое людей в белых
халатах и еще трое в черных комбинезонах окружали Кан Унока, лежавшего на полу и обмотанного, от шеи до пят, прозрачными пластиковыми ремнями; его рот был заклеен пластырем,
испуганный взгляд метался от одного мужчины к другому. “Белые халаты”, присев на корточки, хлопотали над пленником.
Один из них, сорвав пластырь со рта Кана, силой разжимал
ему зубы, пытаясь вставить в рот красную воронку; рядом с ним
стояла бутыль с какой-то мутной зеленой жидкостью. Второй
вывалил из саквояжа кучу одежды, в том числе две черные комбинации Констанс; одной из них ей связали руки, вторую натянули на голову, и она больше ничего не успела разглядеть.
Процедура, которой подвергли Кан Унока, называлась “гипсованием”, иными словами, обездвиживанием антипартийных
элементов; эту технику ввел в действие еще отец нынешнего руководителя страны. Обычно ее применяли к дипломатам, работавшим за границей и симпатизирующим чуждой идеологии —
или только заподозренным в таких симпатиях; агенты госбезопасности, сидевшие в заграничных посольствах, бдительно следили за своими соотечественниками. “Сомнительного” дипломата нужно было немедленно отправить на родину, для чего и
проводилась следующая процедура: в него силой вливали лошадиную дозу снотворного, раздевали догола и обматывали марлей, вслед за чем покрывали все тело быстро сохнувшим гипсом, который полностью обездвиживал человека; руки и ноги
жертвы стягивали эластичным бинтом. Затем инсценировали
домашний пожар, а спеленатого дипломата выдавали за жертву
огня; в оправдание своих действий “пострадавшего” клали на
носилки, увозили в санитарной машине на аэродром и грузили
в самолет рейсом на Корею, уверяя местные власти, что там, на
родине, имеются специальные клиники, которые только и
ждут несчастного, чтобы принять его и вылечить: мол, подобные медучреждения у них действительно существуют и работают на высшем уровне.
Мешок, распакованный вторым “белым халатом”, содержал пакеты с мелким гипсом, рулоны марли и бинтов, плюс необходимые для процедуры инструменты; здесь же стояло ведро воды. А канистры с бензином, оставленные в холле,
должны были послужить для инсценировки пожара на вилле, в
соответствии с классическим сценарием похищения. Разумеется, не было никакой необходимости устраивать этот спектакль
ради Кана на своей, корейской, территории — вероятно, его
задумали просто для того, чтобы лишний раз доставить удовольствие от самой процедуры и начальству, и исполнителям.

1. Вин-чун — один из видов восточных единоборств; бандо — бирманское
боевое искусство, возникшее в XI—XII вв. в буддистских монастырях.

[147]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

Все делалось быстро и четко. Тело Кана обмотали марлей,
чтобы облегчить процесс гипсования, “белые халаты”, начав с
его ног, очень скоро добрались до шеи. Констанс по-прежнему
ничего не видела из-под своей черной комбинации; помощники,
заложив руки за спину, спокойно наблюдали за ходом операции;
одна из них — женщина — уже развернула носилки, насвистывая
при этом вполне уместный сейчас марш “Тем же шагом”. Словом, все шло нормально (с точки зрения незваных гостей), как
вдруг дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались двое
мужчин европейской внешности, которые первым делом набросились на “черные комбинезоны”. Но те, прекрасно владевшие
техникой тэквондо, оказали им энергичное сопротивление.
Общеизвестно, что тэквондо — корейское боевое искусство — состоит в умении быстро вращаться вокруг своей оси, нанося противнику жестокие удары всеми конечностями. А именно: в первую очередь, конечно, верхними — кулаком, ребром
ладони, кончиками пальцев, локтями и плечами, но преимущественно тем, что отличает это искусство, например, от вин-чун
или бандо1, а именно, нижними конечностями. Это, конечно,
голени, но главное, ступни во всех возможных вариантах — ребро, носок, пятка. Таким образом, в дело идут все виды ударов
ногами — прямой, боковой, с вращения, сверху вниз, не говоря
уж об акробатических фокусах, типа “летучие ноги”, прославленных Брюсом Ли и его эпигонами.
Куда менее известно, что в классическом, спортивном тэквондо удары наносятся в лицо, в колени, в солнечное сплетение или в ребра противника, без риска повредить их; однако
существуют приемы так называемого черного тэквондо — иначе
говоря, смертоносного. Именно к этому разряду бойцов, когда
любой нанесенный удар грозит противнику гибелью, и принадлежали “черные комбинезоны”. Достаточно было только
выбрать жизненно важную точку (висок, горло) или крайне
чувствительную (например, половой орган), и дело в шляпе.
Так вот, в данном виде борьбы, к всеобщему изумлению
(по крайней мере, к нашему, ибо Констанс, замотанная в собственную комбинацию, не могла наслаждаться этим зрелищем), оба европейца показали себя великолепными мастерами и мгновенно разделались с “черными комбинезонами”, не
обращая внимания на их хриплые стоны. “Белые халаты”,
плохо владевшие техникой боя, оказали пришельцам весьма
слабое сопротивление, и те моментально их вырубили.

[148]
ИЛ 1/2023

Покончив с ними, победители стащили комбинацию с головы Констанс. Ослепленная, смертельно испуганная звуковым фоном этой схватки, она сначала зажмурилась. Потом,
слегка придя в себя, боязливо приоткрыла глаза и тут же узнала обоих европейцев. Но если одного из них — Поньеля — Констанс совсем недавно видела в туалете отеля “Koryo” и теперь
сразу вспомнила (мы, честно говоря, никогда в жизни не заподозрили бы его в таком блестящем владении боевыми искусствами!), то ей понадобилось еще несколько секунд, чтобы идентифицировать Обжа, которого она не видела со времени
возвращения из Крёза и который так удачно явился в нужное
место и в нужный момент.
— Это вы, Виктор! — только и сказала Констанс, не выказав никакого удивления.
Хотя тут было чему подивиться.
Потом все вышли и спустились по лестнице — так быстро,
как позволяли носилки. Для их погрузки в санитарный фургон,
ожидавший в том же месте, возле дома, хватило одного умелого захвата кисти шофера и такого же умелого нажима на его
сонную артерию, что навсегда лишило его возможности сопротивляться. А перед отъездом было решено создать хотя бы короткую иллюзию успешной операции “гипсования”, чтобы отсрочить вмешательство армии (несомненно, скорое); для этого
виллу все-таки подожгли с помощью содержимого канистр.
Итак, оставив позади дом, объятый пламенем, все забрались в фургон, и Поньель, который успел, несмотря на неполные карты города, ознакомиться с местностью, сел за руль. А в
кузове Обжа, с помощью Констанс, разгипсовал бесчувственного аппаратчика, что было нелегко, хотя гипс еще не успел застыть, иначе пришлось бы разбивать его молотком. Затем Обжа, который предвидел все последствия процедуры, вытащил
из кармана шприц для подкожных вливаний и пузырек с кардиотоническим раствором, который он и впрыснул Кану. Тот
содрогнулся всем телом, словно от удара электрическим током
высокого напряжения, и мало-помалу начал приходить в себя.
Между тем фургон безостановочно мчался по городу; его номерные знаки позволяли избегать контроля на пропускных
пунктах, понаставленных на каждом углу. Вскоре машина свернула в какой-то узкий тупик на пустынной улице и остановилась.
Похоже, здесь ее ждали: едва она затормозила, как растворились ворота гаража. В нем никого не было, но одно из двух свободных машиномест уже занимал лимузин, похожий на правительственный, с флажками и соответствующими наклейками на
лобовом стекле. Санитарный фургон въехал в гараж, и ворота за
ним тут же сомкнулись. Все вышли; машину заботливо укрыли

[149]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

чехлом, Обжа и Поньель вели под руки Кана, который еще нетвердо держался на ногах. Они направились вглубь гаража, где
за плотной шторой обнаружился выход и узкая лестница. Взобравшись по ней на верхний этаж, они подошли к двери, и та
приоткрылась, а за ней стоял человек по имени Пак Тонбок.
Мы не станем тратить время на подробную информацию о
Паке: он играет в этой истории весьма скромную роль, а у нас
и без того достаточно забот. Этого человека, занимавшего крошечную двухкомнатную квартирку в квартале Канан, рекомендовали Полю Обжа как противника режима — разумеется, в
высшей степени тайного, неизвестного корейским властям, зато хорошо известного агентам генерала Буржо. Он работал поваром в Министерстве электроники, где прославился как единственный в стране и, несомненно, во всем мире специалист по
приготовлению голотурии (т. н. морского огурца), что делало
его абсолютно незаменимым. Пак не без оснований смертельно боялся за свою жизнь, и службы генерала только после долгой торговли, открытия солидного счета в швейцарском банке
и обещания быстрой экстракции смогли уговорить его сделать
свою квартиру явочной хотя бы на несколько часов и предоставить беглецам машину, похожую на правительственную. В условиях тотальной слежки это может показаться невероятным,
но все произошло именно так, и тут уж я ни при чем.
Пак предложил гостям пиво, от которого они дружно отказались. Тогда он принес им чай и четыре порции голотурии, а затем тактично удалился, чтобы не мешать беседе. Которая, разумеется, касалась способов выйти из сложившейся
ситуации.
— Лично я вижу только одну возможность — бегство через
китайскую границу, — сказал Обжа. — Других вариантов нет.
И, конечно, поодиночке, каждый сам за себя (эта перспектива повергла Констанс в дрожь). Но молодая дама, разумеется,
пойдет вместе со мной (и тут Констанс перестала дрожать).
Однако Кан его сразу разочаровал:
— Нет, это абсолютно невозможно! Из-за меня они теперь
удвоят бдительность. Кроме того, даже в самых отдаленных
районах побеги стали невозможны из-за “лент правосудия”.
— Это еще что такое? — удивился Обжа.
— Новое изобретение, — объяснил Кан. — Наш верховный
лидер решил пресечь утечку человеческих ресурсов, для чего
изобрел следующий способ: приказал установить по всему периметру страны заграждения высотой двадцать пять метров,
в виде бумажных лент, пропитанных сверхвязким клеем, способным остановить даже буйвола, не говоря уж о беглеце, которого так и оставят умирать от голода в этой ловушке, на по-

[150]
ИЛ 1/2023

теху патрулям; вот почему этот тайный проект и назвали
“лентами правосудия”.
— В такой ситуации я просто не знаю, как нам быть, — озабоченно сказал Поль Обжа.
Поньель в отчаянии схватился за голову. Что касается Констанс, то она выглядела куда менее испуганной — ее утешала
перспектива бегства в сопровождении Обжа. Настала тишина,
нарушаемая только звуками пережевывания голотурии. Вкус у
этого беспозвоночного был отвратительный. И атмосфера в
каморке — ничуть не лучше. Наконец слово взял Кан:
— Единственное, что можно попытаться сделать, это
пройти через ДМЗ.
— Вы с ума сошли! — вскинулся Обжа. — Это же чистейшее
безумие!

38
— Нет, — возразил Кан, — я уверен, что в ДМЗ есть такой проход. О нем знают очень немногие, но он существует.
Напомним: аббревиатура ДМЗ означает демилитаризованную зону, разделяющую Северную и Южную Кореи, нечто вроде буферной или — как ее красиво называют военные — нейтральной полосы. Эта широкая полоса земли длиной около
двухсот пятидесяти километров и шириной в четыре километра проходит по 38й параллели, и ее площадь (около тысячи
квадратных километров) сравнима с каким-нибудь большим
французским департаментом.
Итак, демилитаризованная зона. Она охраняется примерно двумя миллионами солдат — миллион с лишним с северной стороны и шестьсот пятьдесят тысяч — с южной, плюс
тридцать пять тысяч американцев; тем не менее это самая
уязвимая и самая опасная граница в мире (как утверждают
некоторые, во всей истории мира). Притом ее считают непреодолимой. Берлинская стена, по сравнению с ней, просто дырявая сетка.
Мало того, что с северной стороны граница защищена надежным проволочным барьером, через который пропущен
электрический ток, а с южной — высокой (от пяти до восьми
метров) бетонной стеной; на ней еще установлены с обеих
сторон блок-посты, между которыми безостановочно ходят
вооруженные до зубов военные патрули. И вдобавок эта земля, кроме усеявших ее бункеров, смотровых башен и артиллерии, сплошь нашпигована минами.
В таких условиях об уходе за лесами на этой территории не
могло быть и речи, поэтому они необыкновенно пышно раз-

[151]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

рослись, дав жизнь редким видам флоры, напрочь исчезнувшим с остальных территорий полуострова. То же самое произошло и с фауной: за шестьдесят лет эта совершенно необитаемая земля превратилась в нерукотворный, природный
заповедник, как это случилось — правда, по другим причинам, — с зоной Чернобыля или с архипелагом Монтебелло. Тут
возникло нечто вроде земного рая, где мирно размножались
все виды животных, почти исчезнувших в остальном мире: бурые медведи, пятнистые олени, дикие ангорские козы, китайские пантеры и амурские тигры.
Разумеется, звери не сразу осознали смертельную опасность вездесущих мин, несмотря на прискорбные случаи гибели от взрывов, однако со временем научились их обнаруживать и обходить стороной. Зато многие тысячи перелетных
птиц, особенно журавлей и белых цапель, не подверженных
этой опасности, охотно проводят зиму на здешних деревьях.
В результате последние отголоски холодной войны неожиданно превратили демилитаризованную зону в звериный
рай. Богатство здешней фауны даже побудило международное сообщество друзей животных, скорое на благородные начинания, просить ЮНЕСКО взять территорию под свою защиту, объявив ее всемирным достоянием.
Но все это выглядит довольно смешно и не мешает ДМЗ
оставаться зоной опасного противостояния вооруженных
сил Севера и Юга, пребывающих в постоянной боевой готовности с первой же минуты перемирия 1953 года, поскольку
официально эти две страны находятся в состоянии войны. И
неусыпно следят одна за другой, не вступая в открытые конфликты, но готовясь при первом же подозрительном движении — когда противник, например, почесал ухо или покрепче
завязал шнурки, — открыть огонь, такой же шквальный, как и
меткий.
В ожидании удобного момента для проникновения в этот
опасный сектор Констанс и трое мужчин провели ночь у Пак
Тонбока, вчетвером в одной комнатке; женщине уступили узкий диванчик, а остальные устроились на полу. Впрочем,
спать им пришлось недолго: встав на заре, они сели в лимузин, предоставленный хозяином жилья, и помчали по широким проспектам столицы, обсаженным деревьями, чистеньким, еще безлюдным и позволявшим беспрепятственно
выехать на прямую трассу, ведущую к ДМЗ. До границы оставалось километров пятнадцать, когда они увидели узкую, почти незаметную дорогу, отходящую вправо от магистрального
шоссе; она была перегорожена воротами с электронным
управлением, поверх которых красовался плакат “Проезд

[152]
ИЛ 1/2023

строго запрещен!”. Кан, у которого была карта с чипом, из
предосторожности зашитая в уголок куртки, одним движением пальца открыл ворота. И машина проехала по узкой дороге — сначала заасфальтированной, а потом перешедшей в еле
заметную тропинку, которая вилась по безлюдной сельской
местности. Когда вдали нарисовались заграждения, через которые был пропущен электрический ток, водитель, по знаку
Кана, затормозил.
— Мне кажется, это здесь, — сказал Кан. — Вот единственное место, где патрули проходят реже, чем всюду. Теперь будем ждать ночи.
Итак, они терпеливо ждали ее. Это длилось мучительно
долго. Переговаривались только шепотом, а Поль Обжа вообще молчал. Когда наконец стемнело (на этих широтах ночь
наступает мгновенно), было 18 часов 45 минут, по местному
времени.
И ровно в тот же момент в Париже (то есть, по местному
времени, как раз перед обедом) генерал Буржо вызвал к себе Лу
Тоска. Посчитав преждевременным разговор у себя в кабинете,
он назначил ему встречу в баре, где кучковались в основном иммигранты или безработные (причем одно не исключало другое), на углу улицы Сен-Блез и бульвара Даву, иными словами, в
десяти минутах ходьбы от казармы. Генерал пришел пораньше,
занял столик в уголке, расположился там и, дабы убить время,
стащил с ближайшего стола старый модный журнал “Madame
Figaro”, который валялся там, всеми покинутый.
Наконец в дверях появился Тоск; поскольку он понятия не
имел ни об имени, ни о внешности генерала, тот, знавший о
нем все, подозвал его, подняв левую руку, а правой указав на
стул рядом со своим.
— Час аперитива, — сказал он вместо приветствия, — что
будете пить?
— Не знаю... может, рюмку сухого белого, — нерешительно
ответил Тоск.
Буржо взмахом руки подозвал официанта, который лениво подошел к их столику.
— Сухое белое, два бокала, — приказал он. — Что у вас там
есть?
И когда официант сказал, что есть только мюскаде, брезгливо поморщился:
— Вы уверены, что ничего другого нет? Например, шабли,
сансер, шардоне, что-нибудь в этом роде?
Официант даже не соизволил ответить, и генерал, смирившись, заказал два мюскаде.
В ожидании заказа он придвинулся к Тоску со словами:

[153]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Я думаю, вы знаете, зачем я вас вызвал? — и, поскольку
Тоск из осторожности только помотал головой, продолжал: — Разве мой сотрудник ничего вам не сообщил?
В ответ все то же мотание головой слева направо и наоборот.
Тогда генерал представился ему как руководитель фирмы,
занимающейся поставками французской техники, в частности, устаревшего оборудования на африканский континент.
Старательно избегая специальной технической терминологии, генерал объяснил, что его фирма нуждается, как бы это
сказать... в инспекции уже доставленных сооружений на месте. И что в настоящее время он набирает соответствующий
персонал. И что он считает Тоска способным провести данную инспекцию. А в заключение добавил:
— У вас для этого есть, как бы это сказать... все необходимые данные.
— Да нет у меня никаких данных, — возразил Тоск, — я ни
слова не понял из того, что вы сказали.
— Вот именно, — с жаром ответил генерал, — именно этим
вы нас и заинтересовали!
Пока им подавали мюскаде, он примолк, а затем продолжил:
— Думаю, у вас нет выбора — по крайней мере, так мне доложил мой сотрудник.
— Ну, это я уже понял, — скривившись, ответил Тоск, — он
даже сказал, что “держит меня за яйца”.
— Да неужели? — изумился генерал, откинувшись на спинку стула. — Вы меня очень удивили: это выражение совсем не
из его лексикона. Но раз вы так говорите... Давайте вернемся
к нашей теме. Вам предстоит бросить все здешние дела и отправиться в Африку.
— О господи, какие там дела... — вздохнул Тоск. — Но куда
именно в Африку? Африка — она большая.
Генерал придвинулся к нему поближе:
— В Зимбабве. Надеюсь, вам известно, где это?
— Н-ну, название я слышал... — уклончиво ответил Тоск.
— Название-то все слышали, — отбрил генерал. — А вот
президент Мугабе — личность весьма своеобразная. Но сама
страна — вы даже не представляете, до чего там красиво! Все
благоухает, кругом зелень, полно заповедников и водопадов,
мягкий климат — в общем, рай земной! И вдобавок полно алмазных копей, ну просто на каждом шагу — алмазы!
— Ладно, — сказал Тоск, пожав плечами, — у меня все равно нет другого выхода. Только вот какой вопрос: я что, должен ехать туда один?

[154]
ИЛ 1/2023

Генерал явно подразумевал именно такой вариант, но
Тоск, на всякий случай, все-таки задал этот вопрос, добавив:
— Мой друг сейчас как раз ищет работу и хочет сменить обстановку; человек он порядочный, я полностью отвечаю за него.
— Абсолютно исключено! — отрезал Буржо. — Это в высшей степени секретная миссия.
Но когда Тоск добавил, вскользь и уже без всякой надежды, что этот человек — коренной африканец, генерал тут же
смягчился. Прищурившись, он сделал вид, будто размышляет, и наконец сказал, роясь одновременно в бумажнике:
— Что ж, это меняет дело, я рассмотрю вашу просьбу. Не
исключено, что он нам пригодится, если подойдет по внешним данным... Нет-нет, оставьте, я заплачу сам.

39
В конце концов стемнело, но Кан шепнул: “Подождем еще немного”, объяснив, что после полуночи патруль проходит реже и лучше дождаться более удобного момента для перехода
границы.
Это “немного” выразилось в нескончаемых пяти часах
ожидания, в холоде и голоде, которые с каждой минутой мучили их все сильнее, не говоря уж о страхе. Так что называть
эту ситуацию “удобным моментом” было как-то неуместно;
члены группы, сидя или лежа, не могли даже переговариваться, оставалось только размышлять о себе, потом о сложившемся положении, а потом снова о себе. Скоро в темноте засияли первые звезды, и теперь можно было любоваться ими
в ночном, необыкновенно чистом небе — ибо если скромный
северокорейский технический прогресс позволял не слишком загрязнять атмосферу, то и здешний комендантский час
не препятствовал этому, в отличие от нашей европейской окружающей среды. Кан отлучился на минуту, вернулся с толстой суковатой веткой, отломанной от дерева, и начал обдирать ее голыми руками, превращая в палицу. Констанс
держалась поближе к нему, но уже без прежнего интимного
трепета, без нежных взглядов и перешептываний, в полном
молчании. Обжа и Поньель, со своей стороны, тоже помалкивали, а впрочем, им особенно и не о чем было говорить друг
с другом.
Что же касается патрулей, то их периодические появления, раз в двадцать минут, едва угадывались в кромешной
тьме. Каждый из них насчитывал не более шести солдат в камуфляже и в касках, с прикрепленными к ним термоочками,
с передатчиками на поясе и автоматами с лазерным инфра-

[155]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

красным прицелом в руках; они проходили вдоль проволочных заграждений в гробовом молчании. Только начальник
патруля лишь изредка нарушал тишину короткой повелительной командой. Как и предсказал Кан Унок, интервал между
появлениями солдат мало-помалу увеличивался: ближе к полуночи они свелись к одному разу в час. Наконец Кан вполголоса сказал: “Можно идти”, предупредив, что у них есть только
пятьдесят минут, не более.
Они двинулись вперед — пригнувшись, стараясь не наступить на какую-нибудь веточку, по-прежнему молча (Кан всетаки держал Констанс за руку), и наконец подошли вплотную
к ограждению; им почудилось, что проволока поблескивает
под воздействием электрического тока — такого мощного,
что явственно слышалась его вибрация. Кан взялся за свою
“палицу” и приподнял ею, сантиметр за сантиметром, нижний ряд проволоки так, чтобы под ней можно было проползти, — доказав тем самым, что даже при самых передовых технологиях ничто не сравнится с самыми примитивными
ремесленными методами; уперев палку верхним концом в заграждение, а нижним — в землю, он знаком приказал всем
приготовиться.
И каждый прополз под этим смертоносным барьером, подавляя леденящий страх. Наконец все пятеро оказались по
другую сторону ДМЗ, сами не веря своей удаче.
— А теперь стойте на месте! — приказал Кан. — Один неудачный шаг, и вы подорветесь — здесь повсюду мины.
— Так что же делать? — тоскливо спросил Поньель.
— Пока не рассвело, дальше двигаться нельзя, — ответил
Кан, — мы не пройдем и десяти метров. Придется еще подождать.
— Ну и ну! — недовольно пробормотал Поньель.
Итак, пришлось терпеть весь остаток ночи, проклиная
рассвет, который упорно медлил с приходом. Труднее всего
было ожидание стоя или — когда ноги уже не держали, — на
корточках, хотя эта вторая поза была еще неудобнее.
Наконец рассвет все-таки соблаговолил наступить. Кан
подпорол другой уголок своей куртки и вытащил оттуда еще
один документ. Это была подробная топографическая карта с
указаниями всех заминированных участков границы; развернув и тщательно изучив ее, он обвел взглядом зону, где они
находились, и мысленно наметил маршрут, а затем дал знак,
что можно идти. И они пошли.
Хотя слово “пошли” здесь, пожалуй, неуместно. Скорее, они
медленно, опасливо двигались, нога за ногу, а то и на цыпочках,
часто возвращаясь назад, когда Кан находил данный участок

[156]
ИЛ 1/2023

опасным: он сверялся с картой каждые пять секунд. Единственное преимущество такого продвижения состояло в том, что
они успевали рассмотреть окружающий пейзаж. Что касается
деревьев, то, если не считать их гигантской высоты, картина
была не очень экзотической: в основном они напоминали альпийскую флору, в которой преобладали лиственницы, ели, березы и дубы, — вполне банальное зрелище, которое их слегка
разочаровало. Хотя время от времени им попадались там и сям
незнакомые лесные массивы или целые поляны роскошных,
ярких и, несомненно, редких цветов, чьи названия они, в силу
своего ботанического невежества, никак не могли определить.
А вот с фауной дело обстояло получше. Даже здесь, у границы, можно было любоваться тысячами непуганых птиц, которые гнездились на деревьях, особенно ближе к верхушкам,
и беззаботно жили там парами, или семьями, или целыми
стаями, весело болтая на своем птичьем языке. Затем беглецы повстречали и представителей фауны, обычно опасных
для человека — королевского белого тигра, двух пантер, — но
и у зверей, так же как у наших беглецов, была одна задача —
пройти по лесу, не подорвавшись на мине; и хотя они давно
уже привыкли к такой ситуации, люди их сейчас не интересовали. Временами беглецы обходили или пересекали лужайки,
кем-то сильно истоптанные; над такими порхали тысячи бабочек. Впрочем, их обилие имело весьма прозаическое объяснение: кроме редких вышеупомянутых животных, сюда, в
этот затерянный уголок, вероятно, наведывались слоны, по
причинам, изложенным в главе 13.
Было бы долго и трудно описывать этот долгий и трудный
маршрут беглецов, ведущий на юг. Поскольку Кан шел впереди как разведчик, и был слишком занят, чтобы заботиться о
Констанс, та схватила за руку Обжа и почувствовала себя спокойнее. Она знать не знала, что данный персонаж постоянно
впутывал ее в свои весьма сомнительные авантюры — от Крёза до Кореи, что это он предложил ее кандидатуру генералу, а
значит, был главным виновником ее злоключений. Если бы
она это заподозрила, то, разумеется, не искала бы у него помощи, хотя... кто знает?! Что же касается прихрамывания
Поньеля, оно, конечно, не ускоряло продвижение группы.
Тем не менее именно он, после десятичасовой ходьбы, первым заметил впереди, совсем близко, бетонную стену, обозначавшую южную сторону ДМЗ.
— Подходим, — предупредил Кан.
И они подошли.
Взгляд от подножия этого нового барьера до его верха вызывал “обратное” головокружение: высота стены достигала

[157]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

здесь семи метров. Таким образом, если на нее еще можно
было бы кое-как взобраться с северной стороны, то здесь, на
южной, такое представлялось немыслимым. Однако Кана это
ничуть не смутило: он направился к буковой рощице, которая
укрывала в этом месте потайной ход.
Там, в толще стены, находилось нечто вроде лабиринта,
устроенного так хитро, что в силу оптической иллюзии он оставался невидимым до тех пор, пока к нему не подходили
вплотную. А в дальнем его конце скрывались новые ворота —
мощные и неприступные на вид. Но, похоже, Кан еще не исчерпал все свои возможности: он подпорол шов своей куртки
в третьем месте, вытащил новую магнитную карточку, и, к нашему изумлению, ворота с мучительной неспешностью начали скользить вбок по рельсам. Беглецы не верили своим глазам: путь был свободен; наконец-то, вот он — юг, где есть всё:
обильная, разнообразная пища, головокружительные, многоуровневые автомобильные развязки, пентхаусы с кондиционерами и бассейнами, пластическая хирургия, бары с проститутками, море неона, озаряющего города днем и ночью, и
экономический рост, выраженный в двухзначных цифрах!..
И вдруг позади раздался рокот мотора, приглушенный, но
устрашающий. Они обернулись и увидели китайский аэроглиссер “Zubr”; он шел на полной скорости, по прямой, не
опасаясь мин, поскольку двигался над землей, на воздушной
подушке. Едва он замедлил ход, как из него выскочили два новых “черных комбинезона” весьма угрожающего вида. Один
держал нечто вроде гранатомета, копию модели “Dillon”, способного выпустить три тысячи зарядов калибра 4,45 в минуту. Второй был вооружен простым, но массивным топором
лесника. “Как глупо, — успел пробормотать Кан, — мы уже
почти у цели...”
Это были его последние слова: человек с топором мгновенно обезглавил Кана — подтвердив тем самым его мрачные
предчувствия в те счастливые времена, когда он беззаботно
наслаждался жизнью с Констанс. Не успела его голова, с печальной гримасой на лице, скатиться с плеч, как человек с
гранатометом взял на мушку Поньеля и с широкой улыбкой,
чуть помедлив, двумя очередями решил его судьбу. Первая
очередь прошила тело хромого на уровне пояса, пунктиром;
вторая довершила работу, пройдясь по уцелевшим интервалам, после чего обе половины Клемана Поньеля свалились
наземь, одна направо, другая налево.
Воспользовавшись короткой паузой, Обжа потащил Констанс к открывшемуся проходу, куда они успели проскочить
очень своевременно, ибо через секунду позади разорвалась

[158]
ИЛ 1/2023

40миллиметровая граната. А еще через пару секунд их вежливо, но крепко схватили, по другую сторону ворот, трое южнокорейских солдат под командованием американского майора, который без лишних слов отвел беглецов прямо в комнату
для debriefing1.
И с этого момента мы теряем их следы...

40
Затем протекут многие месяцы. Генерал Буржо, пока еще не
знающий о крахе запланированного бегства Кан Унока, с легким сердцем затеет новый проект. У него осталось еще немного времени для разработки операции в Зимбабве, да и его
здешние связные нуждаются в отсрочке, перед тем как начать
действовать в тамошних местах.
Однако ему будет не хватать присутствия Поля Обжа, который помог бы ему разобраться в материально-техническом
обеспечении этой миссии, — увы, от Поля по-прежнему нет
никаких вестей. Генерал знает о нем не больше нашего, даром что мы информированы чуть лучше и видели, как Обжа
исчез вместе с Констанс. Разница лишь в том, что генералу в
высшей степени плевать на Констанс — по его мнению, просто мелкую приманку, которую ничего не стоит заменить другой, как какой-нибудь мелкий болт или гайку в автомобильном моторе; зато нам ее судьба далеко не безразлична. Мы
скучаем и по Констанс, и по Обжа, но, увы, можем только теряться в догадках относительно их судьбы. Это мгновенное
исчезновение вдвоем — что оно породило, любовь или антипатию? И если любовь, то была ли она долгой или вылилась в
фиаско после первой же ночи? Ну а если даже антипатию, то
можно ли допустить, что после debriefing их дороги разошлись, и каждый из них твердо решил никогда больше не
встречаться с другим? Все-таки хочется надеяться, что эти
двое вместе скитаются по свету и ведут бурную, полную приключений жизнь. В общем, думайте, что хотите — или так,
или эдак.
Но, как бы то ни было, пора обратиться к реальным фактам. За истекший период в Париже очень многое изменилось. Во-первых, Тоск проинформировал Гиацинта о зимбабвийских планах генерала Буржо и предложил ему
поучаствовать в них. Гиацинт расценил это как шанс изменить свою жизнь к лучшему и ухватился за него с неподдель-

1. Букв.: разбор полетов; здесь: допрос (англ.).

[159]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ным энтузиазмом. Отныне они будут регулярно встречаться
и обсуждать свои планы в “Задумчивом мандарине” или гденибудь еще, отчего их отношения станут еще более сердечными.
Теперь о другом: после многочисленных прогулок в разных парках, музеях и прочих местах тягостного предварительного обольщения, Тоск в конце концов поимеет ассистентку с платиновым шиньоном, которая, при ближайшем
знакомстве, выкажет себя вполне пригодной для любовных и
прочих забав. Более того, Шарлотта окажется такой ненасытной и даже утомительной партнершей, что Тоск, взбодренный новой дружбой с Гиацинтом, предложит ему участвовать
в их встречах — просто чтобы самому брать тайм-аут, время
от времени. Это предложение вызовет у Гиацинта счастливую, но загадочную улыбку, означающую “почему бы и нет?!”,
а у ассистентки найдет горячую поддержку.
Таким образом проходят несколько тройственных
встреч, после которых обессиленная Шарлотта остается в
постели, чтобы передохнуть, а Тоск с Гиацинтом уходят в гостиную, где безмятежно посиживают в глубоких креслах, согревая, каждый в левой руке, стаканчик рома “Nation de la
Barbade” и держа в правой толстую сигару “Torpedo Partagas”,
испускающую затейливые клубы дыма; друзья негромко беседуют и делятся мечтами о своем будущем в Южной Африке.
— А далеко ли от Берега Слоновой Кости до Зимбабве?
— Погоди-ка, — отвечает Тоск, — сейчас поищу в Интернете и скажу тебе (они, конечно, давно уже перешли на “ты”).
Ага, вот оно... Значит, так: грубо говоря, между Абиджаном и
Хараре примерно пять тысяч километров.
— Н-да, не ближний свет, — отвечает Гиацинт, поморщившись. — Ну и ну...
Потом Гиацинт уходит, а Тоск идет в спальню, где Шарлотта отдыхает перед тем, как ехать домой: после горького
опыта с Надин Альковер Тоск поостерегся предложить
“шиньону” жить у него. Ему давно уже обрыдли скучные разговоры Шарлотты — в основном убогие воспоминания о рабочей поездке в Чили (“Там гейзеры, там пингвины, там полно
всякого такого!”). Кроме того, он решительно не намерен
брать ее на содержание. Тем более что она скоро лишится работы, поскольку Юберу, как и следовало ожидать, придется
дорого заплатить за общение со всяким жульем. Его заподозрят, а потом и прямо обвинят в незаконных махинациях, в отмывании денег и подделке документов, исключат из Парижской коллегии адвокатов и, по решению суда, приговорят к
ликвидации имущества. Так что он будет вынужден прикрыть

[160]
ИЛ 1/2023

лавочку и уволить весь свой персонал — в первую очередь, естественно, Шарлотту...
Вторая скверная новость: генерал Буржо в конце концов
узнает о провале операции “Кан Унок”, разработанной во
всех деталях им лично. И когда эта новость дойдет до вышестоящего начальства, генерала вызовут на ковер и объявят,
что в верхах к этой его инициативе отнеслись крайне отрицательно (тогда как он надеялся, что она укрепит его репутацию). Словом, полный провал: генерала тут же отчитают,
уволят и отправят на пенсию, добавив, что ему еще повезло,
а то могли бы и лишить звания. Когда же он попытается протестовать, приводя доводы в пользу своего проекта, его соблаговолят посвятить в истинное положение вещей. Он хочет объяснений? Прекрасно, он их получит. Итак:
Энное число великих держав, а именно, Китай, Россия,
Япония, США и Южная Корея, которые ведут шестисторонние переговоры с представителями династии Кимов, крайне
заинтересованы в сохранении нынешнего режима Северной
Кореи, невзирая на свои чисто формальные гуманитарные
разногласия с ней. Ибо главная цель этих держав, независимо от специфики каждой из них, заключается в стремлении
сохранить данное государство в его нынешнем состоянии по
причинам экономического, стратегического или геополитического характера.
— Да как же это?! — возопил генерал. — Неужели вы не видите, что там творится?!
Однако ему снова заткнут рот, объяснив, что вышеназванная страна, даже при ее прискорбных методах правления, вполне устраивает всех вокруг; более того, способствует на свой манер, каковы бы ни были тамошние порядки, сохранению
всемирного равновесия (“Весьма хрупкого, уж поверьте нам!” —
напомнят генералу, вслед за чем укажут ему на дверь). И Буржо
вернется в казарму, чтобы забрать или уничтожить свои бумаги, бросить прощальный взгляд на пустой письменный стол и
напоследок аннулировать экспедицию в Зимбабве.
Итак, генерал Буржо (полное имя — Жорж Буржо дю Лиёль де Ту) безвозвратно удалится в провинцию Пуату, в свой
фамильный замок. Где очень скоро опять начнет курить сигары, а заодно избавится от утраченных иллюзий. Тем более
что теперь он сможет посвящать весь свой досуг новой юной
супруге — мадам де Лиёль де Ту (в девичестве Надин Альковер). Которая сразу после церемонии венчания в замковой
часовне позвонит Люсиль из своей просторной спальни на
третьем этаже того же замка, чтобы во всех подробностях поделиться с ней привалившим счастьем.

[161]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

— Ну ладно, а ты-то как?
— Да я в порядке, — ответит Люсиль, — а вот Морис что-то
не в форме.
И есть отчего. Не имея работы, почти не видя Люсиль,
Лессертиссер ведет весьма жалкое существование. Рана, полученная на улице Абвиль, открылась и доставляет ему немало
страданий. Сидя в четырех стенах на улице Фобур-Сен-Дени,
Морис Лессертиссер — небритый, бледный, с воспаленными
веками — опустился вконец. Вдобавок у него нет ни гроша, и
на его лбу, за отсутствием жидкой пудры (довольно дорогой),
вся ярче проступает прежняя “Новая Гвинея”. Остается лишь
одно: с тоской вспоминать далекое или недавнее прошлое —
особенно счастливые дни, проведенные в департаменте Крёз.
В его памяти всплывают сцены из того времени: прелестная
внешность пленницы, наезды Виктора, погожие вечера и аперитивы под липой, в компании Жан-Пьера и Кристиана:
один — долговязый, мрачноватый, небольшого ума, но очень
любезный; другой — поживее и потолще, тоже не семи пядей
во лбу, но вполне обходительный. Была дружба — и нет ее!
Что с ними стало?
А вот что: дела у этой парочки не очень-то хороши. Если
вы помните, мы расстались с Кристианом в тот момент, когда
он маялся пищевым отравлением. Обычно эта немощь проходит в два-три дня от простой таблетки, но в его случае лекарства не помогли, — напротив, болезнь затянулась. Вначале
Кристиан охал и стонал, теперь он даже не стонет, зато постоянно бредит.
— Нужно позвать Виктора, — еле слышно твердит он, — меня может спасти только Виктор.
— Ну что ты несешь, — увещевает его Жан-Пьер, — кончай
бредить! Ты же знаешь, мы не можем связаться с Виктором.
Он исчез с экранов радара, этот Виктор.
В данной ситуации они, конечно, уже не выходят из своего номера. С прогулками в сопровождении гидов и с экскурсиями по столице покончено навсегда. А требовать репатриации из-за болезни или просить дипломатической помощи
невозможно из-за отсутствия французского посольства в этой
стране. Жан-Пьер понятия не имеет, как выйти из такого положения, да ничего и не успеет сделать. Ибо вскоре после гибели Кана власти без труда установят факт его сговора с иностранными шпионами, быстро проверят всех иностранцев,
находящихся в Пхеньяне, еще быстрее установят его связь с
двумя постояльцами отеля “Yanggakdo”, и через четверть часа трое гражданских, под предводительством военного в гигантской, оливково-зеленой фуражке, поднимутся в номер,

[162]
ИЛ 1/2023

где Кристиан неумолчно бредит под присмотром Жан-Пьера, который будет упорно молчать.
Их арестуют, посадят в тюрьму, а затем будут судить по
многим пунктам обвинения, как то: попытка ниспровержения
режима КНДР, нелегальный въезд в страну и антиправительственная пропаганда, что неотвратимо влечет за собой смертную казнь. Но им посоветуют честно во всем признаться, и
они признаются, а потому их милостиво приговорят к бессрочным каторжным работам. Они проведут шесть кошмарных месяцев в трудовом лагере № 22, и от неминуемой гибели
их спасет лишь вмешательство французских дипломатов, которые обменяют пленников на солидную сумму, официально
названную “продовольственной помощью”. В результате полгода спустя они выйдут из самолета еле живые, истощенные,
все в шрамах и синяках; Кристиан лишился трех пальцев на
правой руке, Жан-Пьер ослеп на один глаз.
Однако нам придется прервать этот рассказ о прошлом и
перейти к будущему. Ибо появилась более неотложная новость: после долгого отсутствия Констанс Кост и Поль Обжа
также вернулись во Францию. В следующей главе мы, конечно, поделимся с вами подробностями этого события, по мере
того как будем узнавать о них сами.

41
Итак, расскажем все по порядку.
Как уже известно, Констанс и Поль Обжа, сразу же после
перехода ДМЗ, были схвачены представителями южнокорейских служб и подвергнуты подробному допросу. Эта тяжелая
и нудная процедура проходила в кабинетах здания рядом с зоной: повсюду мягкое освещение и микрофоны, камеры — на
треногах и скрытые, шелест кондиционеров, зеркала без
амальгамы, за которыми невидимые следователи вели запись
беседы. Для начала — три недели раздельных допросов, где
каждый из них должен был изложить свою версию событий,
не общаясь с другим и не имея возможности сговора.
Обжа, давно знакомый с этими методами, поскольку и сам
прибегал к ним у себя на родине, выдал ту версию, которая,
по его мнению, была желательна южнокорейской разведке.
Констанс, не имевшая в таких делах никакого опыта, тем не
менее сделала то же самое. Затем их переправили в Сеул и допросили еще раз, но уже вместе, чтобы сопоставить показания. Все звучало правдоподобно и как будто сошлось; правда,
молодая женщина почему-то называла Поля Обжа Виктором,
но агенты южнокорейского (Главного разведывательного

[163]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

управления) не обратили внимания на это несоответствие,
приписав его усталости или стрессу.
В результате, сочтя работу этих агентов незавершенной,
нанесенный вред — ничтожным, а психологические портреты — сравнимыми, их разместили вместе, в квартире, занимавшей весь верхний этаж вполне симпатичного небоскреба,
достаточно просторной, чтобы уединяться или, наоборот,
встречаться, — было бы желание. Поначалу каждый из них
предпочел отдохнуть в одиночестве, в спальне с террасой, откуда можно было любоваться чудесным, умиротворяющим
пейзажем, например, тенистыми аллеями парка Досан. Веранды, солярий, бассейн — все мыслимые роскошества были
к услугам гостей в этой квартире, разумеется, начиненной невидимыми камерами и микрофонами, ибо, несмотря на благополучный результат их допросов, мало ли что бывает...
В первые дни жизни в Сеуле Констанс и Поль Обжа не то
чтобы специально избегали друг друга, но близко к тому. Констанс много спала; тем временем Поль, жаждавший покоя, занимался у себя в спальне дезактивацией своих шифров и паролей, чтобы оказаться вне досягаемости генерала Буржо (о
чьем падении он еще не знал), да и вообще всего, что касалось его службы на бульваре Мортье. Так что поначалу они с
Констанс редко виделись и редко говорили. Встречались они
разве что около джакузи, да и то почти не переглядываясь,
пряча глаза за черными очками и ставя свои шезлонги подальше друг от друга. Обжа молча просматривал международную прессу; Констанс так же молча пыталась расшифровать
японские иероглифы на тюбике крема для кожи. Впрочем, их
молчание было вполне объяснимо: они не испытывали никакого желания вспоминать недавние события, обсуждать некоторые факты, выяснять кое-какие подробности, оставшиеся
неизвестными; хватит и того, что все это они выложили на
допросах.
Однако молчание становилось все тягостнее, и они наконец попытались оживить атмосферу, обменявшись прессой
и тюбиком крема и обсудив их содержание и воздействие на
человека. Поначалу они объяснялись в основном скупыми
междометиями, затем рискнули перейти к словам, а там и к
фразам, вылившимся в целый разговор, хотя Обжа с большим трудом заставил себя признаться, что его имя Поль, а не
Виктор (“Поль — вот такое простое имя, и запоминается легко, не правда ли?”).
Но это положение вещей, разумеется, не могло долго продолжаться. И наступил вечер, когда они вдруг как-то естественно обнялись; Констанс ничего лучшего не желала, да и

[164]
ИЛ 1/2023

Виктор — то есть Поль — тоже. Она прекрасно помнила, как
он взял ее за руку, чтобы провести по минному полю, когда
они переходили границу, а еще раньше — как он приезжал в
Крёз, на ферму, чтобы повидаться с ней. А если обратиться к
еще более давним временам, то можно вспомнить и их первую встречу на Трокадеро (тому уже скоро год!), которая сразу же произвела на нее глубокое впечатление. Тогда-то и родилась любовь — мгновенная, как взлет ракеты, жгучая,
почти тропическая, хоть и под северной 38й параллелью, —
любовь, которую мы давно включили в свои гипотезы и теперь можем поздравить себя с тем, что интуиция нас не подвела.
Следующие недели прошли чудесно, как нередко проходят все медовые месяцы, но без обычных ловушек, в какие
часто попадают юные новобрачные, строящие классические
планы семейной жизни с ее обязанностями. Они не собирались забывать свое прошлое, искать надежное и вечное убежище где-нибудь на краю света, вдали от цивилизованного
мира, как это обычно делают другие. Но не они. Им хотелось
просто насладиться сполна этими короткими, отпущенными
им мгновениями. Разумеется, первые вечера они провели на
террасе, не разнимая рук, как и полагается влюбленным, и
любуясь солнцем, торжественно садившимся на край сеульского небосклона. Однако со временем все реже и реже смотрели на него. А потом настал момент, когда они подумали:
“Да, в Сеуле очень мило, но хватит с нас”. После чего, никого
не оповестив, взяли и уехали.

42
И вот они в Париже. Поселились на Бретонской улице, в неплохой квартирке, имеющей то преимущество, что до казармы можно доехать без пересадок, автобусом № 96. Поль Обжа вновь приступил к службе на бульваре Мортье; правда, для
того чтобы получить прежнюю должность, ему пришлось
объясняться перед комиссией по поводу сотрудничества с
ныне отставным генералом. Но все кончилось благополучно,
и теперь он работает с новым руководством, которое поручает ему куда менее интересные задачи, — впрочем, Полю Обжа
на это наплевать. Его жалованье тоже снизилось, но ему и на
это наплевать. Зато теперь Поль стал совсем уж скуп на слова.
Он и раньше был не особенно болтлив, но теперь говорит
значительно меньше.
Однако в пятницу вечером, придя домой, он рассказывает
Констанс о том, как прошел день: ему известно, что у супруже-

[165]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз. Секретная миссия

ских пар есть такой обычай — рассказывать о своем рабочем
дне. Поначалу Констанс внимательно слушала его: на первый
взгляд, эта тема — контршпионаж — кажется захватывающей;
но со временем она слегка охладела к ней, найдя, что это не
так уж интересно. Что же касается ее времяпрепровождения,
то она и вовсе обходит его молчанием, поскольку ровно ничего не делает, только бродит по кварталу, разглядывает всякое
тряпье в витринах бутиков, не заходя внутрь, да покупает замороженные продукты для ужина. Спать они ложатся довольно рано; Поль почти сразу засыпает, а Констанс еще долго лежит на спине, с широко открытыми глазами.
Наступает субботнее утро, день обещает быть погожим: небо ясное, и солнышко уже пригревает, озаряя город теплым
светом. Констанс встает рано и идет гулять. Слегка поколебавшись, она выбирает улицу Тампль, берет курс на юг, в сторону
Сены, и, дойдя до улицы Риволи, поворачивает к востоку; теперь ее походка стала более уверенной, а цель определяется,
когда она пересекает сад Тюильри, где почки и бутоны уже
дрожат от нетерпения на кончиках веток и стебельков, согнувшихся в позе бегунов на старте. Дрозды, вороны и чайки,
ожившие вместе с рекой, щебечут, кричат и суетятся в древесной листве, а скоро тут загалдят ребятишки в своих колясочках
от “Babystyle” или “Maclaren”, и вокруг большого бассейна будут танцевать на ветру завитки пыли.
Выйдя из сада, Констанс огибает площадь Согласия, идет
в начало Елисейских Полей до кругового разъезда, затем сворачивает налево, к авеню Монтеня, мельком поглядывая на
витрины тамошних бутиков с безумно дорогой одеждой, выходит на авеню Президента Вильсона — никуда не поглядывая, — и шагает дальше, явно зная, куда направляется, — а
именно, к Трокадеро. Это не назовешь бесцельной прогулкой, — похоже, она держится сложного, но близкого к набережным Сены маршрута.
На улице Грёза, в витрине агентства недвижимости, все изменилось: там выставлены новые объявления о продаже или
сдаче квартир, которые ей неизвестны, за исключением ее
собственного, оно висит на прежнем месте, хотя отсутствие
фотографии сделало его почти незаметным. Констанс входит,
и агент Филипп Дьёлангар, радостно улыбнувшись, встречает
ее словами:
— Сколько лет, сколько зим, я уж начал беспокоиться! У
меня тут было несколько претендентов на вашу квартиру, но
поскольку вы отсутствовали, я им отказал.
— И хорошо сделали, — одобряет Констанс. — Я решила оставить ее себе.

[166]
ИЛ 1/2023

— Вот и прекрасно, — торопливо говорит Дьёлангар, —
сейчас я верну вам ключи.
Покинув агентство, Констанс ненадолго задерживается
на площади, оттягивая момент возвращения домой. Рассеянно оглядывает дворец Шайо, пытаясь разобрать позолоченные слова из поэм Поля Валери на обоих фронтонах здания. Потом в нерешительности медлит у ворот кладбища
Пасси; в конечном счете заходит туда, прохаживается по аллеям, возвращается к воротам и видит невдалеке мужчину.
Особые приметы: недурен собой, широкоплечий, с решительным подбородком и сумкой в руке. Он стоит на углу, читая названия улиц. Поскольку Констанс задерживает на нем
взгляд, он ей улыбается, подходит ближе и спрашивает, не
знает ли она, как пройти на улицу Петрарки. И Констанс говорит: “Конечно, знаю”.
Париж, июль 2015

Шамс Лангеруди
[167]
ИЛ 1/2023

Стихи
Перевод с персидского и вступление Гургена Баренца

Шамс Лангеруди — один из самых известных поэтов современного Ирана,
лауреат нескольких престижных национальных премий.
Поэт родился в 1950 году в иранском прикаспийском городе Лангеруд.
Получил образование финансиста, имеет степень бакалавра экономики.
Свою первую книгу стихов он опубликовал в 1976 году на свои средства. Она называлась “Поведение жажды”, была подражательной, эпигонской, так что литературный дебют поэта мало кем был замечен. Но прошло
всего несколько лет, и уже в восьмидесятые годы он издает книгу за книгой. Его произведения привлекли внимание литературных критиков принципиально новым поэтическим языком, сюрреалистическими изобразительными средствами, необычными, неожиданными метафорами. Критики
отмечали в его синтаксисе и интонационных решениях явную склонность к
постмодернизму. Доминировавшему витиеватому “возвышенному” стилю
Шамс Лангеруди противопоставил нарочито “заземленный” словарь. В его
стихи пришли повседневность и обыденность с ясностью и простотой изложения мысли, с тонким, подчас “черным” юмором, лаконичностью, афористичностью и литературными реминисценциями. Он проявил себя и как
мастер лирических миниатюр, отличительными качествами которых стали
стенографичность и “телеграфный” стиль.

© Shams Langeroodi, 2004, 2006, 2007, 2009
© Гурген Баренц. Перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

Из-за своих оппозиционных политических взглядов поэт в 1981 году
был освобожден от должности школьного учителя и осужден на шестимесячный тюремный срок.

[168]
ИЛ 1/2023

Шамс Лангеруди — автор более десятка поэтических сборников и нескольких книг прозы. Он — преподаватель университета, ученый-литературовед, опубликовавший несколько фундаментальных монографий по истории иранской поэзии. Самое известное его исследование —
“Аналитическая история современной персидской поэзии” в четырех томах, которое без преувеличения можно назвать энциклопедией иранской
поэзии ХХ столетия.
У Шамса Лангеруди более десятка альтернативных имен. Приведем четыре наиболее распространенных: Шамс Лангеруди, Шамс Лангаруди,
Шамс Лангяруди, Шамс Лангруди.
Стихотворения Шамса Лангеруди переведены на многие языки мира.
Российскому читателю произведения замечательного иранского поэта пока практически не известны.

***

Не ведает, что держит путь на бойню
Ягненок, весело бегущий
За детворой,
Стараясь не отстать.
***

Волнующийся,
Одинокий,
Необъятный...
Уж лучше бы я не был
Царапающим берег
Океаном...
***

Сейчас, когда смерть
Заводит свои часы
И спрашивает твое имя,
Я тебе помогу, прошепчу:
“Эта жизнь,
Она была прекрасна”.

***

Я не пришел в этот мир,
Чтобы кого-то искать,
И не ухожу из мира,
Увенчав свой поиск успехом.
Я пожелал того,
Чего не мог найти,
И нашел то,
Что мне было не нужно.

[169]
ИЛ 1/2023

Я в этом мире вкусил
Горькие и сладкие слова
И сказал слова благодарности
Слепой хозяйке.
***

Просыпаюсь жизнерадостный, как птица,
И не знаю, как меня зовут.
Не знаю, где я
И чего ищу.
Знаю, это — весенний рассвет,
Знаю, это — пространство неба,
Оно зиждется на мощи моих крыльев,
На терпении моих грез.
***

Да, это он, господин.
Вот только голос и лицо —
Другие.
И взгляд был другой —
Не невинный.
Ну а теперь
Вы позволите мне уйти?..

Люблю ночной дождь —
В полночь,
Зажженные огни парков
И автомобиль, который удаляется
Со скоростью жизни.

Шамс Лангеруди. Стихи

***

***

[170]
ИЛ 1/2023

Ни садовника,
Ни мельтешащих соседей,
Ни собачьего лая...
Не было ничего.
Жаркое, сладкое лето.
Сада тоже
Не было, увы...
***

Не плачь,
Господь,
Все будет хорошо.
Твои пророки вовсе ни при чем.
Они просто отнесли
Свои книги на рынок
И продают их по цене бумаги.
***

Я вернулся из путешествия,
А путешествие
Не возвращается из меня...
***

Я думаю —
Значит, все-таки я существую,
Иначе откуда б я знал,
Что тебя нет?..
***

Бойтесь спокойного моря:
В печальном своем одиночестве
Оно ушло в свои думы.
Бойтесь спокойного моря:
Оно раскрывает свой короб
И считает сбереженные бури.
Спокойного моря
И полнолуния бойтесь...

***

Ты опоздал, Моисей,
Век чудес давно миновал...
Подари свой посох Чарли Чаплину —
Чтобы мы всласть посмеялись...
***

Убийцы,
Убитые,
Судьи —
Все по этой улице прошли.
***

Ошибкой было
То, что я родился.
Почему мы всегда ошибаемся
В своем первом решении?..
***

Не грусти, дорогая:
Я рядом с тобою, как воздух;
Никого не стесняю,
Никто меня не слышит,
Никто меня не видит...
Держись поближе ко мне:
Если меня не будет,
Твоя жизнь закончится.
***

Буря все унесла,
Кроме тени —
Той самой,
Что опиралась на камень.

[171]
ИЛ 1/2023

В малом жанре

Христос Хоменидис
[172]
ИЛ 1/2023

Мария
Перевод с греческого Анны Ковалевой

П

РИКАЗ был жестким. Его озвучили еще дома, когда мы
только получили назначение. Его повторил наш командующий, как только мы достигли этой задыхающейся
от зноя и пыли страны. “С местными девками не женихаться!
В лучшем случае подцепите заразу. В худшем вас вышвырнут из
тайных войск, и мы казним вас за архипредательство, если
только они вас раньше не зарежут голыми в постели. Они —
ехидны! Они нас ненавидят! Идиоты, ну что за идиоты!” С этими словами командующий несколько смягчился, вытер потное
лицо клетчатым платком, почти улыбнулся. “А по вашим делам
ждут вас наши девушки. Чистюли и проверенные с головы до
ног. Смииии-рррно! Вольно!”
И в самом деле. Чтобы обслуживать оккупационные войска, они устроили стандартный публичный дом. В деревне,
что по соседству с лагерем. В двухэтажном доме. Реквизированном. Первый этаж — для солдат, второй — для офицеров.
Я заходил туда раза два-три — больше от скуки — а чем еще за© Χρήστος Α. Χωμενίδης
© Анна Ковалева. Перевод, 2023
Публикуется с любезного разрешения автора.

Христос Хоменидис. Мария

няться в увольнительных? — лучше за грош получить ласки,
чем в кабаках упиться в хлам этим скипидаром, что они называют раки. Попав в армию, ты должен с этим смириться:
сколько служишь, по крайней мере, вдали от родины, столь[173]
ко будешь с проститутками развлекаться.
ИЛ 1/2023
Но шлюха шлюхе рознь. В предыдущем походе, в Мавродасосе — Шварцвальде, как его официально называют, — светловолосые неземные создания подбирали тебя прямо посреди
улицы, тащили в хижины да амбары, шептали “делай со мной,
что хочешь” и “заплати тем, что тебе не нужно”. Здесь, в Палестине, женщины смуглые, кудрявые... Древние. Словно треснувшие от времени кувшины с маслом, медом и вином, но уста
их царапают губы, вкус у них немного землистый, вяжущий... Я
не знаю другого римлянина, который влюбился бы здесь, в
этой низине. Другого, кроме себя самого.
Спустя месяц после прибытия я все еще редко высовывал
нос за пределы лагеря. Благо, моя работа это позволяла. Никаких дозоров. Никаких облав по подпольям. Никаких дорог,
которые нужно проложить, никаких мостов, чтобы их возвести, “молотки, лотки да мастерки” — вот до чего опустилась наша армия, вдруг да полюбят нас местные жители, вдруг да изменят мнение об оккупации.
Я — следователь. Они пинками гонят ко мне всех, с кем
сцепились. Я же ищу следы незаконной деятельности. Ликвидирую — по крайней мере, пытаюсь — террористические
группы. Совсем не легкая работа. Задержанные делятся на
две категории. На тех, чьи уста зашиты, и сколько их ни бей
да ни пытай, они и слова не вымолвят, — предпочитают умереть на кресте, чем предать. Есть и другие, духовидцы, чей разум неведомо какая русалка высосала, они бредят пророчествами и псалмами из своих писаний, перстами перед твоим же
лицом качают, тебя же безумным взглядом насквозь прожигают. И поди тут попробуй свести концы с концами, отличить
правду ото лжи.
Еще труднее было оттого, что я нуждался в переводчике.
Есть у меня способность к языкам — большое мое преимущество, но потребовалось немало времени, чтобы начать разбирать все эти их “ха” да “хе” да “ху”, слова, что звучат как мычание да блеяние. Ничего не смыслить в том, что слышишь?
Хуже, чем быть слепым. Они могут смеяться тебе в лицо. А наши переводчики даже и не думали строить из себя лояльных,
эти вечно будут играть в свои детские игрушки.
Как-то днем я вылетел из своего кабинета — в бешенстве.
Кабинет мой был в главном здании, там же, где и офицерская
столовая, и помещения для отдыха офицеров (где мы болта-

[174]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

лись от нечего делать и якобы веселились и обыгрывали друг
друга в кости, отчаянно мошенничая), там же и кухни. Я искал кого-то местного, кто бы не имел отношения к этому делу,
чтобы помог мне с переводом. Врываюсь на кухню. Мария.
Босая. Склонилась над бадьей. Месит тесто. “Что значит ‘сакин’?” — спрашиваю ее скорее от отчаяния, чем с угрозой.
Она задумалась. Не знала этого слова на латыни. Открыла
ящик и достала большой нож, таким мясо нарезают. Показала на него — “Сакин”. Значит, капитан ножи перевозил на той
лодке, что затопил своими руками, когда его окружили римские суда в Галилейском море! Ножи, а не бобы, как утверждал мой переводчик, пытаясь спасти того. Я отправил к палачу обоих. Чтобы тот сначала раздробил им кости. А если
даже и тогда не признаются, пусть выпустит кишки.
Мария была не шлюхой. Но полной ее противоположностью. Девственницей. Каждое утро она приходила со своим
женихом, кряжистым старым мастеровым, который то тут,
то там чинил по лагерю, что сломалось, пока она помогала на
кухне. Защитником ее он был, опекуном, а не будущим мужем.
Маленькая девочка, четырнадцать, вот-вот будет пятнадцать.
И совсем иная — совсем, — так она отличалась от всех своих
односельчан. От всех женщин, которых я встречал в своей
жизни. От каждого человека.
“Ты научишь меня своему языку? — спросил ее. — Я заплачу тебе. Деньгами, а не чем-нибудь...” Она весело расхохоталась, словно бы я предложил ей что-то уморительное и жульническое. Но последовала за мной в кабинет. Все остальное
началось само собой.
Что меня так захватило в Марии? Что она каждую секунду
ощущала как первый миг творения. Так, будто мир, окружающий ее, только начинал сиять. Так, как младенцы зачарованы
грудью матери, из которой струится молоко. Так Мария смотрела на небо, когда оно становилось тяжелым, низким и обрушивалось ливнем. Так — с нежностью и трепетом, словно
прикасаясь к священным предметам, — бралась она за орудия
своего неблагодарного труда. За щетку, которой счищала жир
с горшков. За скалку, которой раскатывала тесто для пирогов. Так она распустила волосы и сбросила залатанное свое
платье. И прижалась всем телом ко мне.
А теперь я перейду на сухой язык следователя. И скажу как
под присягой. С маленькой судомойкой мы сплетали наши тела целую зиму. Почти каждый день. Всякий раз, когда удавалось ускользнуть от бдительного ока офицеров, солдат, заключенных и вспомогательного персонала лагеря. Мы
скрывались в моем кабинете. Я задвигал щеколду на двери. И

Христос Хоменидис. Мария

опускал ее на пол. Или на дощатый стол. Или брал стоя, прижав спиной к стене. В спешке. Задыхаясь. Изумительно.
Я боялся сильнее. Если бы нас поймали с поличным, Марии пришлось бы столкнуться только с гневом своего жени[175]
ха. Меня же — и то, если бы даровали такое, а не казнили сра- ИЛ 1/2023
зу за то, что связался с местной, — наверняка бы разжаловали
и сослали простым пехотинцем в куда более ужасное место.
На окраины Империи. К гиперборейцам или к бактрийцам,
чтобы те съели меня заживо. Шел ли я хоть раз на такой риск
за одиннадцать лет своей службы? Никогда! Испытывал ли такое наслаждение, такой ураган радости за двадцать девять лет
моей жизни? Даже во сне никогда.
Мы с Марией и слова не говорили о том, что между нами
происходит. Не то чтобы она молчала, вовсе нет. Она с жаром взялась учить меня, хотя ни за что не соглашалась брать
мои деньги. Палочкой на земле рисовала она животных,
предметы, одежду, даже и еду (и неожиданно хорошо рисовала) и называла их на своем языке. Я вторил этим спутанным
звукам. Пока наши губы не находили истинного их смысла в
поцелуях.
Ранней весной я спешно отбыл на юг. В Иудее, недалеко от
города Хеврона, вспыхнули беспорядки. Обычный бунт. Его
наши люди утопили в крови, сравняв с землей пять деревень,
вырезав больше тысячи виновных и невиновных мужчин,
женщин и детей — так мы защищаем римский мир — и арестовав восемьдесят семь членов банды. Зачинщиков. Пришлось
мне допрашивать их одного за другим, обстоятельно, до изнеможения, выясняя, откуда берется это зло и как оно множится в их дурном семени. Я пытался проделать дыру в воде.
Когда вернулся в лагерь, уже наступило лето. А Мария
придерживала свой живот.
Тоже мне — что-то необычное. Таких, обрюхаченных, каждый день с десяток. Ублюдки не становятся, конечно, римскими гражданами. Самое большее, на что расщедрится для
такой матери-бедолаги неосмотрительный отец, — тайком переданная миска с едой из столовой в лагере. Да и то, пока его
не переведут в другое место и он не забудет их окончательно.
На что ей надеяться? На то, что сможет окрутить какого-нибудь местного — кривого-косого, дурачка, зато сердобольного, — которому и навесит ребенка?
Я смотрел на это совсем не так. Я бы ни за что не согласился оставить Марию на милость или глупость ее жениха. Не из
доброты. Я хотел ее. Я любил ее... Я предстану перед командующим, признаюсь ему во всем по-мужски, уйду в отставку,
если понадобится, на свои сбережения куплю имение или

[176]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

лодку — крестьянин, так крестьянин, рыбак, так рыбак! —
лишь бы только быть с ней...
“С чего ты взял, что это — твой ребенок? — она заморозила слова на моих губах. — Раз уж ты так долго пропадал...” —
“Ты была с кем-то еще?” Она обратила свой взгляд на меня.
“Ни с кем я не была. Однажды на рассвете, пока я доила
овец — а от тебя уже давно ни слуху ни духу, — ко мне в полях
подошел какой-то юноша. ‘Здравствуй, красавица! — сказал
он мне. — Господь с тобою! Благословен плод чрева твоего!’
Только это он и сказал и продолжил свой путь. И кровь у меня больше не шла...”
Терпеть не могу, я уже говорил вам об этом, когда из меня
делают посмешище. Тем более что все в Марии выдавало бесконечное ликование. Неповторимый триумф.
Я, было, бросился дать ей пощечину, но моя рука замерла
в воздухе. Парализованная. Одеревеневшая. К счастью, ненадолго.
Потом я попытался подсчитать месяцы, ощупывая ее живот, — но как именно их считать? Что я, повитуха? Я прикоснулся к ней нежно, я напомнил ей о нашей любви. “Ну и занимательные же сны ты видишь!” — снисходительно рассмеялась
она. “Ты меня с ума свести решила?” — я снова разозлился. “Тебе нужно найти девушку... Жениться...” — она имела наглость
еще и советы мне давать.
“Принимай решение, Мария. И речи быть не может, чтобы я тебя бросил. Я сейчас же отправлюсь к твоему опекуну и
скажу ему ‘так, мол, и так’. И если он сам не отдаст мне твоей
руки, я насильно на тебе женюсь. Ты знаешь, что я ношу звание центуриона?”
Я искал старого плотника, пока не стемнело. Перевернул
лагерь вверх дном. “Да вот только что он помогал мне дыни
срезать”, — твердил садовник. “Дядюшка, дядюшка!” — надрывался кладовщик. Ни звука в ответ. Тем временем Мария тоже исчезла.
Сдаваться я не собирался. Дом за домом обыскивал в окрестных деревнях. Арестовал родственников старого плотника
и допрашивал их ночь напролет. Выбил им зубы, вырвал ногти, пришел в неистовство. Прахом пошли мои труды. Они
знать ничего не знали.
Тогда я написал срочное донесение о том, что старик и
юная девушка, которую он тащит с собой, — шпионы. Участники сопротивления. На все заставы и всем нашим осведомителям — у нас и доносчики были, денег же куры не клюют, —
разослал сообщения: арестовать их на месте. Роздано было и
полное их описание. Марию было бы особенно трудно не

Христос Хоменидис. Мария

признать — с ее пушистыми волосами, зелеными глазами и
выпирающим животом. Проползла одна неделя, за ней — вторая. Ни звука, ни намека.
Тогда я лично отправился на охоту. Я пронесся на своем
[177]
коне по Иудее, Галилее, Самарии... Десятиградию. Только от ИЛ 1/2023
одного из пятидесяти, кого опрашивал, получал я сведения,
хотя бы крупицы сведений, но и они растворялись в воздухе,
как базарный вор, уносились с ветром летучими перышками
пушистых цветов. В конце концов я перестал спрашивать.
Следовал своему инстинкту — какому инстинкту? — нарезал
зачарованные круги, бесцельно блуждая по узкой полоске
земли, что звалась Израиль. И первый царь тех странных людей, некий Моисей, то же самое делал — целых сорок лет. Он,
как говорят, бродил в поисках Обетования — все хотел понять, что значит это слово. Я же просто искал Марию.
Мои товарищи оставили меня и вернулись в лагерь. Моя
лошадь издохла. Меч я продал контрабандисту, торговавшему
оружием; может, это и было уже откровенным предательством, но меня шатало от голода. Моя борода и волосы становились все длиннее и белее. Заросший, в лохмотьях, я передвигался по большей части только по ночам. Уже наступила зима,
и, как только спускалась темень, мороз пронизывал насквозь,
я брел и бредил, и трясся от холода, но ни на минуту не выпускал ее из своих мыслей: “Найду ее — и не жалко умереть! — молил я. — Дай мне найти ее и только потом умереть...” — примирялся я с жалкою своею участью.
И вот однажды ночью звезда зажгла небосвод. Затмила луну и Млечный путь. Шар света скользил по небесному полю,
и я следовал за ним понизу, словно загипнотизированный. “В
море, вот увидишь, вот куда он меня заведет... — думал я. —
Чтобы бросился я в эту блестящую гладь и пошел ко дну, чтобы пожрали меня черные рыбы и соленая вода...” Меня уже
не пугала эта мысль — что еще мне было терять?
Но звезда замерла над яслями.
На некоторых иконах, где изображают Рождество Христово — в основном на мозаиках в древних монастырях, — появляюсь иной раз и я. Обычно я стою внизу справа, если присмотреться. Меня никто особенно не замечает, все взоры
притягивают Иисус и Мария, и Звезда, и Волхвы. А если
вдруг и увидят, то принимают за пастуха. Что мне оставалось?
Мне не позволили коснуться младенца, поцеловать его, укачать... Тогда взял я на руки белого барашка.

Эвелио Росеро
[178]
ИЛ 1/2023

В незавязанных ботинках
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

В малом жанре

Б

РАТ знает, что делает, подумал я, когда он сказал нам,
что всего лишь хочет посмотреть на самолеты. Сказал,
как будто попросил об одолжении, и мы его поняли.
— Не вопрос, — сказал Пачо. — Поехали смотреть.
Мы сидели в больнице. Было восемь утра, а завтра в это же
время брату должны были оперировать опухоль мозга. Я и
без лишних слов знал: либо он выживет, либо умрет.
Нас было четверо, я — самый младший, сопляк, которого
иногда упоминают в разговоре, но никогда не слушают.
— А ты не умрешь, если мы пойдем смотреть самолеты? —
спросил я, но никто мне не ответил. Я к этому привык. “Брат
знает, что делает”, — подумал я и высунулся из окна с девятнадцатого этажа: внизу бегали крошечные людишки.
— Дождь, — сказал я. — Тебе бы шапку надо.
Потому что брата наголо обрили.
Больничные звуки свободно проникали сквозь дверь: инвалидные кресла, приглушенные разговоры, вызовы врачей
и медсестер по громкой связи, какие-то странные шаги, то
медленные, то поспешные, словно погоня за шорохом по коридору, или как будто весь белый свет бежит от всего белого

© Evelio Rosero, 2019
© Ольга Кулагина. Перевод, 2023

Эвелио Росеро. В незавязанных ботинках

света. Звуки далекие и близкие. Брат посмотрел на Хулио, потом на Пачо — на меня он не посмотрел — и повторил:
— Только самолеты, больше ничего.
Как будто в чем-то признался.
[179]
— Так поехали! — сказал Пачо. Хулио добавил:
ИЛ 1/2023
— Поехали и посмотрим.
Я понял, что дело это нелегкое. Нужно было выбраться из
больницы, а медсестра, как объяснил нам брат, унесла его
одежду.
— Видать, уже сплавили мои тряпки на толкучке, — сказал он.
Ему даже пижаму не дали. На нем была светло-зеленая рубаха, и в таком виде — на белой простыне, наголо бритый —
он был похож на тибетского монаха.
— Скорее всего, — сказал я, — твою одежку унесли, чтоб ты
не смылся. Небось, Эрнандито придумал, на всякий случай.
Эрнандито — наш семейный врач и дальний родственник,
именно он уговорил брата на операцию: “Или ты прооперируешься, или умрешь”, и брат согласился. Выбора у него не было.
К тому же Эрнандито устроил так, что операция обошлась нам
в полцены. “Ежели помру, — сказал брат, — то хоть по дешевке”.
— Нужно раздобыть одежду, — решил Пачо, и мы его поняли.
— Я пойду, — сказал я.
— Нет, — возразил Пачо, — я сам. Воровать — дело взрослое.
И ушел.
Вернулся он через четыре минуты — Хулио засек время по
часам — с брюками, рубашкой, пальто, ботинками и шапкой.
Последняя деталь — шапка — порадовала: значит, они меня
послушались; на улице лило как из ведра, и голову брата, похожую на гладко отполированное яйцо, нужно было защитить.
— Решено, — сказал брат, — хоть взгляну на самолеты, коли
завтра помирать.
Он встал с кровати, стащил с себя рубаху, демонстрируя
нам свою волосатость — волос у него на теле было больше, чем
у коня, — и след от пули на груди, о которой он никогда не хотел нам рассказывать. Одежда пришлась ему впору, тютелька в
тютельку, и ботинки тоже. Но завязывать их он не стал. Я хотел ему напомнить, но не успел:
— У кого ты спер эти обноски? — спросил брат. — У последнего из преставившихся?
Пачо только улыбнулся, Хулио уже открывал дверь. Мы
вышли друг за другом, и никто нам слова не сказал. Взглядом
не удостоил, во всей больнице. Я шел последним и видел, как
незавязанные ботинки брата продвигались по бесконечным

[180]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

коридорам, но не решался ничего сказать — на нас могли обратить внимание. И тогда я подумал, что спускающийся лифт
означает успешное завершение нашей миссии — дерзкий побег. Мы прошли через больничный парк. Я помню, как незавязанные ботинки брата шумно хлюпали по лужам, тонули в
глинистом газоне, купались между камнями. Наконец мы добрались до парковки, где бросили мокнуть наш старенький
“форд”. Хулио сел за руль, брат рядом. Мы с Пачо — за ними.
Мотор закудахтал, все засмеялись. Уже через минуту больница осталась позади. Я смотрел из окна на небо. И думал о том,
что в такую дождину самолетов не видно; их даже не слышно.
“Ну, ладно, — решил я, — брат знает, что делает, хотя ботинки
так и не завязал”. Мы поехали по проспекту Эльдорадо в сторону аэропорта, преодолевая самый невероятный ливень из
всех, какие я видел в своей жизни: капли падали крупные и белые, они били в лобовое стекло и разлетались на миллион
других белых капель, так что вокруг все побелело, и ничего
нельзя было разглядеть, кроме расплывчатых пятен других
машин, мчавшихся в сторону аэропорта. Наверно, из-за непогоды мы все молчали. Всех тревожила одна и та же мысль: под
таким градом самолеты не летают.
— Давайте поедем по Аламос, — сказал Хулио. — Остановимся у края летного поля, оттуда видны самолеты.
— Нет, — сказал брат, — еще рано. Дождь. Заедем к Матильде. А там, глядишь, и солнце выйдет.
— К Матильде? — переспросил Пачо. — Ты уверен?
— Абсолютно, — сказал брат, — скажем ей, что операция
была вчера, что я жив, и возьмем ее с собой смотреть на самолеты.
Никто ему не ответил. Хулио свернул к Нормандии — району, в котором жила девушка брата. Перед этим мы заскочили в супермаркет; дождь по-прежнему хлестал, и брат сказал
Пачо: “Принеси для Матильды розы. Мы тебя подождем”.
Попетляв между лужами, Пачо исчез. Хулио не стал глушить мотор. Нашим молчанием был дождь; вдруг дверца распахнулась, и в машину, как ошпаренный, запрыгнул Пачо с бутылкой виски и букетом роз в руках.
— Отваливаем, — скомандовал он, и Хулио стал разгоняться, не дожидаясь, пока Пачо захлопнет дверцу. Было ясно:
Пачо забыл заплатить.
Брат опять засмеялся, и нам в “форде” стало как-то теплей.
Он был самый старший, он был нам вместо отца и заботился
о нас с тех самых пор, как нас бросили. Совсем мальчишкой
пошел работать, чтобы нас прокормить, чтобы Пачо учился
на саксофоне, а Хулио купил себе “форд” и сделал из него так-

У девушки брата, хоть она и вернула на небо солнце, была фамилия Луна. Она была светловолосая, маленькая, с огромными, ясными глазами и носила синий комбинезон. Лет ей было не больше двадцати. Она изумленно замерла посреди
двора, глядя, как брат идет к ней с букетом роз в протянутой
руке, в незавязанных ботинках. Опять я заметил эти ботинки,
хотя никто, кроме меня, их, похоже, не замечал. Но как только брат начал целоваться со своей подружкой, я и думать о
них забыл. Не помню сейчас, о чем говорили Хулио и Пачо,
пока поджидали брата и прихлебывали из бутылки. Помню
только сияющее лицо Матильды, когда она высунулась из окна машины и одарила каждого из нас звучным воздушным поцелуем.
— Это правда? — спросила она. — Правда, что операция была вчера, что она не завтра?
Мы поняли, что брат ей соврал.
— Правда, — расхрабрился Хулио. — Мы из больницы сразу
к тебе: сообщить хорошую новость. Не хотели, чтобы ты волновалась, Матильда.
— А теперь едем смотреть на самолеты, — сказал Пачо. —
Нужно отпраздновать. Эти самолеты гудят, как саксофон.
Румяная, пропахшая цветочным мылом Матильда села рядом с братом на переднее сиденье — розы у груди, шумно дышит. Обнимались и целовались они так, как будто другого
раза уже не будет, а в это время Хулио уже снова выруливал на
шоссе. Много лет спустя я узнал, что брат и Матильда решили в тот год пожениться. И много лет спустя я понял, почему
брат любил смотреть на самолеты, на взлетавшие, пронзавшие небо самолеты. Тогда мне это было все равно; я думал,
что смотреть на самолеты — очередная блажь моих братьев,

Эвелио Росеро. В незавязанных ботинках

си. Без брата ничего бы не вышло. И я подумал, что если он
умрет — завтра, во время операции, — то мне придется бросить школу и идти работать. Но кем я могу работать? — спросил я себя. — Что я умею делать? Тогда, в то ливневое утро, я
[181]
впервые задал себе этот вопрос, но ответа так и не придумал. ИЛ 1/2023
Доехав до Матильдиного дома, мы посигналили три раза,
и, хоть это и смахивает на вранье, но, едва она вышла, дождь
прекратился. Тучи расступились, выглянуло солнце, сначала
бледное, а потом такое яркое, как никогда, настоящее желтое
солнце, оно высушило нашу одежду и заставило петь всех
птиц Боготы.
Вдобавок в небе загудел самолет.
— Как саксофон, — сказал Пачо, высовываясь из окна. —
Он гудит, как саксофон, этот самолет.

[182]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

скучная, случайная прихоть, с которой я покорно смирился,
оглаживаемый длинными светлыми волосами Матильды: я
сидел позади нее, и, когда порывистый ветер влетал в окно,
ее ароматные кудри касались моего лица.
— Здесь, — вдруг сказал брат.
Мы еще не доехали до самолетов и тряслись по раздолбанному, грязному после дождя дублеру, а дорожные рытвины
подбрасывали нас, как пружины. Со всех сторон тянулся мокрый луг, вереница голубых пустырей, с которых миражом
поднимались испарения.
— Не пойти ли вам отлить? — предложил нам брат.
Матильда Луна засмеялась. Я никогда не забуду этот смех:
счастливый, согласный.
— Псих, — сказала она. — Ты же после операции!
Но выглядела радостной. Она тоже немножко выпила, самую малость. Братья вышли из машины и размяли ноги. А
мне не хотелось. Я отлично чувствовал себя позади неутомимо целующихся Матильды и брата.
— Ты тоже идешь отлить, — сказал Пачо и, не давая мне
времени ответить, с помощью Хулио выволок меня наружу.
Мы отходили от машины, задыхаясь от смеха и возни. Но, как
я ни пыжился, вырваться не смог. Мы ушли уже довольно далеко, и Пачо действительно отлил, а Хулио продолжил пить
из бутылки.
— Я не хочу, — сказал я.
— Стой здесь, — сказал Пачо. — Не мешай им.
Я оглянулся на “форд”. Брат и Матильда пересаживались
на заднее сиденье.
— Они пересаживаются, — сказал я.
— Не пялься на них, — ответил Пачо. — Пусть порезвятся
немного.
— Порезвятся? — переспросил я. И подумал: что это за
странная игра, в которую мы не можем играть вместе?
Мы довольно долго сидели на обочине. Братья курили и
прикладывались к бутылке до тех пор, пока она не опустела,
и тогда Хулио поставил ее на пень и спросил, сумею ли я попасть в нее камнем. Сначала я увлекся, братья тоже потихоньку втянулись в это дело и стали кидать камни, один за другим,
но попасть в бутылку никак не могли.
Воспользовавшись моментом, я удрал. Прямо по шоссе добежал до раскачивающегося “форда”. Из открытого окна торчали две ноги. Две маленькие, белые ноги, — они не могли
быть волосатыми ногами брата. Еще я удивился, почему Матильда Луна плачет. Теперь-то я, конечно, знаю, что она не
плакала, но тогда решил, что она плачет, но почему? — поду-

Эвелио Росеро. В незавязанных ботинках

мал я и заглянул в окно: брат как был, во всей одежде, в шапке и в незавязанных ботинках — все еще незавязанных, — лежал на совершенно голой Матильде Луне, а ее синий комбинезон птицей разметался по половичку среди красных роз.
[183]
Сперва никто из них меня не заметил. Глаза Матильды были ИЛ 1/2023
закрыты, открытый рот издавал стоны и всхлипы, лицо виском прижималось к затылку брата. Я разглядывал ее белые
ноги, обнимавшие брата, ее ногти, царапавшие его сквозь
пальто. Казалось, что эти двое дерутся, иногда — с удовольствием, иногда — со злостью. Вдруг глаза Матильды открылись
и нашли меня. Она улыбнулась, как сама благодать. И тут же
эти глаза обо мне забыли: пустые, расширенные зрачки словно разглядывали что-то в небе; ногти ее перестали скрести,
руки ослабели, а брата в это время колотило так, что казалось, наш старенький “форд” вот-вот развалится на куски.
“Сейчас они взорвутся”, — подумал я. Никогда прежде мне
не приходилось видеть голую женщину, а Матильда Луна была такая розовая! Груди ее метались, как два пламени. Я засунул голову поглубже, чтобы лучше ее разглядеть, лучше запомнить, но вдруг почувствовал, что лечу: это Хулио и Пачо
потихоньку подкрались сзади и снова унесли меня на пустырь. Через несколько минут мы услышали гудки “форда” и
пошли обратно.
Брат и Матильда Луна так и остались на заднем сиденье,
мы с Пачо сели впереди, Хулио — за руль. На краю летного поля мы вышли из машины. Сразу за металлическим ограждением — особого рода колючей проволокой — мы сели смотреть
на самолеты. И снова, как и в игре с бутылкой, сначала мне
было интересно, но довольно скоро я заскучал: братья — молча, Матильда — молча, все — молча смотрели на самолеты, неужели им не надоело? Мое терпение лопнуло, я прогулялся по
пустырю, нашел желтую лягушку, погонял ее немного и в конце концов уснул на мягких коленях Матильды Луны. Когда я
проснулся, уже темнело: сколько времени прошло? Молчание
по-прежнему длилось — я имею в виду молчание людей, потому что самолеты-саксофоны не переставали носиться по небу;
никто не сказал мне ни слова; все лица были непроницаемы,
неподвижны, сосредоточены на огромных птицах, а те то появлялись, то исчезали в облаках; мне показалось, что я в церкви; всеобщее молчание в холодных сумерках накрыло меня с
головой; я не хотел, я не мог его нарушить и сам невольно в
него погрузился, соскользнул в самолетную тишину: я видел,
как они взлетают и один за другим растворяются в небе; иногда они гудели, как саксофон, пока не исчезали из виду, иногда это был вой печальных чудовищ, а иногда — послание на

[184]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

незнакомом языке каких-то диковинных существ, которые
однажды улетели, и мы о них забыли, но мне хотелось улететь
вместе с ними, умчаться, как они, подняться к облакам, исчезнуть навсегда. Наконец Матильда и братья поднялись с земли: “Пора возвращаться”. Я не хотел вставать, не хотел отрываться от самолетов, никогда-никогда. Меня унесли в
“форд” — опять на руках, бережно, но силой, — и опять я уснул, положив голову на мягкие колени Матильды Луны. Когда
я проснулся, ее уже не было. Меня подпирало плечо брата. Я
спросил про Матильду, и брат сказал, что ее отвезли домой,
что она передавала мне привет, и я снова уснул, а проснулся
возле больницы.
Темнело.
Страх. Страх перед этим зданием, перед его черной аурой;
я опустил глаза и увидел на полу, возле ног брата, возле его
незавязанных ботинок розу. Она заставила меня забыть о ботинках. “Матильда потеряла розу”, — сказал я, а брат сказал:
“Отдашь ей завтра, когда с ней увидишься”. Я поднял розу и
не выпускал ее из рук, пока мы медленно, друг за другом, входили в больницу. Эрнандито поджидал нас у ворот с еще одним врачом и медсестрой. Помню, что они о чем-то повздорили с братьями, помню, что все разозлились, но не помню,
о чем шла речь, помню только, как мы попрощались с братом, но все же решили его проводить до лифта, потом ехали
с ним в лифте, потом следовали за ним, преследовали его по
коридорам, и, пока он не вошел в палату, я видел, что ботинки на нем не завязаны.

Джереми Дайсон
[185]
ИЛ 1/2023

Мы, проходящие сквозь стены
Перевод с английского Михаила Грачева

Д

ЖОНСОН не мог сказать наверняка, когда это началось, но он точно знал: кто-то за ним следит. Сперва он
лишь едва уловимо чувствовал это спинным мозгом.
Затем как-то ночью, когда пустынной улицей он возвращался
в свою съемную комнату в цокольном этаже дома на Уилберфорс-роуд, у его шагов появилось неуместное эхо. И, наконец, он трижды за день увидел одного и того же одетого в темный костюм человека, который с каждым разом хотел
казаться еще неприметнее, но выглядел от этого еще подозрительнее.
— Простите, — обратился Джонсон к пожилой даме, сидевшей напротив него в закусочной, — скажите, вы видите за окном мужчину в темном костюме? Он смотрит на меня?
Придерживая свою синюю вязаную шляпку, дама вытянула шею и посмотрела через плечо Джонсона. В ее голосе был
различим легкий восточноевропейский акцент:
— Да! — Обтянутая белой перчаткой рука обхватила его запястье. — Да! Он там. Я его вижу.
— Так я и думал.

Copyright © 2000, 2007 by Jeremy Dyson
© Михаил Грачев. Перевод, 2023

[186]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— Бедный вы несчастный. Что это за человек?
Джонсон пожал плечами:
— Не знаю.
— Вам грозит опасность? — Материнская забота отобразилась на ее лице, покрытом толстым слоем косметики.
— Очень сильно в этом сомневаюсь, — улыбнулся Джонсон.
Поняв, что ее собеседник ничего не боится, дама перестала хмуриться.
— А я вас где-то видела. Только вот не припомню где.
Джонсон ничего не ответил, а только отмахнулся от ее
предположения.
— У вас небольшой акцент. Откуда вы?
— Из Чехословакии. Но это давняя история.
Дама радостно щелкнула пальцами.
— Ну конечно. Я сама родилась в Шеберове1.
Джонсон поднял брови.
— Вы там бывали? — с интересом спросила дама.
— Кое-что слышал, — снова улыбнулся Джонсон.
— А ваши родные? Может быть, я знала кого-то из ваших
близких?
Выражение его лица стало виноватым:
— Боюсь, почти все они уже умерли.
В глазах пожилой дамы промелькнула грусть.
— И мои, — кивнула она головой, но через мгновение лицо
ее снова просияло. — Ваш приятель ушел.
— Вот и славно. Вы позволите угостить вас еще одной чашкой чая?
— Вы настоящий менш, мистер...
— Джонсон.
Услышав его фамилию, пожилая дама опять улыбнулась.
На третий день Джонсон обнаружил еще одного шпика. На том
тоже был темный костюм, а еще у него был фотоаппарат, который он несколько раз не успел спрятать. Слежка была настолько откровенной, что Джонсон не знал, как ему поступить. Однажды они уселись напротив него в подземке и без стеснения его
разглядывали. На следующий день Джонсон отправился в зоосад в Риджентс-парке. Он обещал себе, что это будет единственное его туристическое развлечение, пока он живет в городе.
Стоял серый, холодный январский день; мороз ударил такой,
что в клетках, к которым подходил Джонсон, казалось, никого
1. Район Праги. (Здесь и далее — прим. перев.)

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

не было — их обитатели не то прятались в толщах соломы, не то
забивались в углы своих домиков. Наконец он оказался в террариуме, некогда роскошном, но утратившем прежний лоск здании. В полумраке, свернувшись кольцами, неловко прижимаясь
[187]
к толстому стеклу, лежали змеи. Кое-где света внутри террариу- ИЛ 1/2023
ма не было вовсе. И от этого Джонсону было особенно тоскливо. Он стоял перед большой анакондой и ждал, когда та поползет за мышью, которую ей только что подбросили, как вдруг
кто-то дотронулся до его плеча.
— Простите, сэр. Можем мы с вами поговорить? — Джонсон резко обернулся и увидел тех двоих, что все это время за
ним следили. Он и подумать не мог, что им достанет наглости
так запросто к нему подойти.
— Мы на машине. Естественно, мы возместим вам стоимость входного билета. Мы отвезем вас, куда пожелаете.
— Что, простите?
Тот, что был выше, сделал шаг вперед:
— Это взаимовыгодное предприятие, сэр. Уверяю вас,
проследовать с нами в ваших интересах.
Джонсон вопросительно смотрел на своих преследователей. Один из них протянул Джонсону мобильный телефон.
— Я ручаюсь, сэр, опасность вам не грозит.
Рукой в перчатке он ткнул в кнопки, и телефон трижды тихонько пискнул.
— Вот номер экстренного вызова полиции в этой стране.
Мужчина развернул мобильный и показал Джонсону экран.
— Сэр, я отдам вам телефон, и, если вы почувствуете, что
подвергаетесь опасности, вам нужно будет всего лишь нажать
на эту кнопку. — В его глазах выражалась мольба. — Но я буду
крайне признателен, если вы проследуете с нами и нас выслушаете.
К выходу из зоопарка шли молча, минуя красные постройки викторианской эпохи, больше похожие на библиотеки
или общественные бани, чем на обиталища львов и клетки
для попугаев. Нельзя сказать, чтобы спутники Джонсона в
своих костюмах и темных очках не привлекали к себе внимания. Стайка детей, державших высоко над головами серебряные воздушные шары, не сводила с них глаз.
На Риджентс-парк-уэй стоял запаркованный седан цвета
черный металлик. Шофер в форме, увидев их, вышел из машины и открыл заднюю дверь.
— Сэр, куда вы хотите, чтобы мы вас отвезли? — спросил
тот, что был выше.
Джонсон пожал плечами:

[188]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— Если хотите, везите меня домой.
Тот, что был пониже, наклонился вперед и что-то шепнул
шоферу. Второй же поднял с пола кейс, положил его себе на
колени и раскрыл. Затем извлек из кейса курьерский конверт
для документов и протянул его Джонсону. Жестом велел конверт открыть. Внутри лежала черно-белая фотография двадцать на двадцать пять на глянцевой бумаге: человек в шляпефедоре с широкими полями. В выражении его лица сквозила
громадная воля, а вместе с тем на губах застыла беззаботная
улыбка. Человек на снимке был вылитая копия Джонсона.
— Похож на меня.
— Вы знаете, кто это? — Оба его попутчика придвинулись к
Джонсону, с надеждой глядя ему в глаза.
— Точно знаю, что это не я.
Попутчики посмотрели друг на друга с легким оттенком
неодобрения.
— Вы никогда не слышали про Трапидо? — тот, что выше
был, кажется, особенно возмущен.
— А фамилия у вашего Трапидо есть?
— Нет, только имя — Трапидо.
— И почему я должен его знать?
— Да хотя бы потому, сэр, что Трапидо — величайший иллюзионист в истории человечества.
Подумав секунду, Джонсон сказал:
— Я не очень-то жалую фокусников.
Замечание Джонсона задело его попутчиков, возможно,
даже оскорбило в лучших чувствах.
— Смею вас заверить, сэр, Трапидо не просто какой-то там
фокусник. — Тот, что был выше, откинулся на спинку сиденья. — Фокусники развлекают крикливых детишек на праздниках. Фокусники достают шелковые платочки из деревянных коробочек. Так вот Трапидо — не фокусник.
Тот, что был выше, снова подался вперед:
— Трапидо — иллюзионист, маг, заклинатель, артист.
Он снова залез в кейс, достал оттуда большую глянцевую
брошюру в мягком переплете и отдал ее Джонсону. После чего кивнул, давая тем самым понять, что Джонсону стоит ознакомиться с содержанием брошюры.
Брошюра была глянцевая и дорогая. Золотые буквы, набранные шрифтом “копперплейт готик”, складывались в название — “Чудо как искусство”. Под заглавием помещалась
большая фотография Трапидо, одетого в шелковую пижаму из
тех, какие носят на Востоке. Он скрестил ноги и пристально
смотрел в камеру властным взглядом, который словно бы говорил: “Вы не можете мне не верить”. Джонсон раскрыл брошю-

ру и перелистнул несколько свежих страниц, еще пахнущих типографской краской. Прежде чем он добрался до текста, ему
пришлось перевернуть еще несколько фотографий Трапидо в
разных экзотических костюмах на фоне экзотических пейза[189]
жей. Вот он в Южной Америке стоит, с вызовом сложив на гру- ИЛ 1/2023
ди руки, в головном уборе и ритуальной мантии на вершине
пирамиды времен империи инков. А вот он в австралийской
глуши, и из одежды на нем только набедренная повязка, как у
аборигена, и боевой раскрас на лице. Или в первозданном тропическому лесу сидит на корточках перед костром и, облаченный в звериные шкуры, держит над головой резной посох. На
соседней странице нарядным каллиграфическим шрифтом
значилось:

Джонсон пролистал еще несколько вычурных постановочных снимков и попал на страницу с биографией. Трапидо родился в Ливерпуле, где он с юных лет всерьез увлекался всеми возможными проявлениями оккультного и макабрического. В
школе с ним никто не дружил, потому что “он был не такой, как
все”, и он часами просиживал в библиотеке, где читал без устали.
К пятнадцати годам он обладал энциклопедическими знаниями
о великих чародеях прошлого. Аарон, Нострадамус, Джон Ди2,
даже Алистер Кроули3. К восемнадцати строгая дисциплина стала для него нормой жизни. Согласно брошюре, он по два часа в
день занимался медитацией випанасса4 и воздерживался от всего, что засоряет тело и дух, будь то мастурбация, алкоголь или табак. Он в совершенстве освоил латынь, греческий и тот вариант

1. Система духовных практик, зародившихся в XVIII в. среди рабов, вывезенных из Западной Африки в Вест-Индию.
2. Джон Ди (1527—1609) — британский ученый, астролог, алхимик и оккультист.
3. Алистер Кроули (1875—1947) — английский поэт, оккультист, основатель
собственного религиозного учения.
4. Так у автора. Возможно, имеется в виду “випассана” — вид медитации в
буддизме.

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

Обеа1. Шаманизм. Чудотворство. Некромантия. Имен у магии не меньше, чем у самого Бога. Но, как и в случае с Ним, все это
разнообразие наименований отсылает к одному-единственному
явлению — великому мистическому источнику, из которого проистекает все сущее. За годы недолгого пребывания человека на земном шаре некоторые из нас научились подключаться к этому потоку, направлять его движение по собственной воле, во благо или
во вред.
Придите и узрите Трапидо. Проводника Силы.

[190]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

иврита, на котором написан Талмуд. Затем он сменил несколько
не слишком интересных работ, чтобы накопить денег на поездку
в Индию. Там он пять лет учился в тантрическом монастыре, после чего перебрался в Америку. Теперь в его жизни появилась
цель: вновь зачаровать мир, научить людей верить в чудеса, уничтоженные наукой и индустриализацией. Он начал давать в НьюЙорке скромные представления для частных клиентов и вскоре
заработал блестящую репутацию, его выступления стали модными событиями, которые проходили в Сохо1, в бывших промышленных помещениях, переделанных в шикарные апартаменты.
Прошло совсем немного времени, и он завоевал еще более широкую аудиторию — длительный ангажемент в Лас-Вегасе принес
ему деньги, необходимые для следующего шага на его пути. Трапидо понимал: нужно покорить телевидение — только с ним можно донести свое искусство до масс. Первое его шоу обернулось
катастрофой. Его заказала Эн-би-си, но, вопреки прогнозам, рейтинги у передачи были настолько низкие, что телеканал даже попытался отсудить у Трапидо львиную долю его гонорара. Однако
талант иллюзиониста так сильно впечатлил одного канадского
продюсера, что Трапидо тут же приступил к работе над вторым
представлением. И оно превзошло все ожидания. Новое шоу стало мировой сенсацией. Трапидо заключил с продюсером партнерское соглашение, и вместе они срежиссировали его стремительный взлет к нынешнему статусу одного из богатейших и
влиятельнейших артистов в мире.
Листая брошюру, Джонсон наткнулся на выдержки из отзывов на выступления Трапидо, в них описывались поразительные
номера, принесшие иллюзионисту самую громкую славу. Был
среди них и трюк, снятый в пирамиде Хеопса. Облаченного в
традиционные ритуальные одежды Трапидо с помощью проводов и радиопередатчика подключили к кардиографу. Когда он
лег в саркофаг, вошла бригада хирургов, которым предстояло остановить сердце иллюзиониста. Затем гроб накрыли золотой
крышкой. Трапидо уже был мертв. Все взгляды были прикованы
к кардиограмме. Прошло тридцать секунд. Сорок. Сорок пять.
Минула минута. И тут белая линия встрепенулась, и двойной звуковой сигнал, обозначающий удар сердца, эхом разнесся среди
древних каменных стен. С саркофага незамедлительно сняли
крышку, но внутри никого не оказалось. Трансляция переключилась на камеру снаружи пирамиды: Трапидо стоял на самой вершине с победоносно воздетыми к небу руками.
— Дух захватывает.

1. Один из центральных районов Нью-Йорка.

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

— И это в пересказе! Представьте, каково было все это видеть своими глазами, — отозвался тот, что был выше.
Тот, что был ниже, достал из кейса еще один конверт.
— Сэр, у нас есть к вам одно важное дело. Готовы ли вы нас
[191]
выслушать?
ИЛ 1/2023
Машина сбавила скорость на повороте с Браунсвуд-драйв
и остановилась у дома, где жил Джонсон. Высокий и низкий
вошли следом за ним в квартиру.
Обставлена квартира была скудно, но красиво. Стены выкрашены в белый цвет, неотполированный деревянный пол устлан
простыми, серого цвета ковриками. Один угол занят матрасом,
второй — небольшим сосновым столом. Единственным украшением служила высокая ваза, в которой стояли две лилии. Их особый, с привкусом хлорки, аромат заполнял комнату. Джонсон
жестом указал гостям на места за столом. Предложил воды, но
они отказались. Тогда он налил воды себе. Было видно — гости
удивлены.
— Как вы здесь живете?
— А что вас не устраивает? — возмутился Джонсон.
— Да у вас даже телевизора нет! — На лице у того, что ниже, выразилась смесь неприязни и недоумения.
— Я люблю читать, — спокойно пояснил Джонсон.
Гости озадаченно переглянулись.
— Сэр, — заговорил тот, что выше, — меня зовут мистер
Грималкин, а это — мистер Лапундер.
— Это настоящие ваши имена?
Гости недовольно поджали губы. Мистер Лапундер нервно заерзал на стуле.
— Эти имена мы взяли, когда поступили на службу к Трапидо.
— Ясно.
— Мы и многие из наших братьев...
— Братьев?! — переспросил Джонсон.
— Наших единомышленников, так же, как и мы, состоящих
на службе у Трапидо. — В голосе мистера Грималкина проскользнуло раздражение. — Мы по всему свету ищем...
— Извините, просто я чуть было не решил, что вы состоите
в каком-то религиозном ордене, в чем-то таком, — снова перебил Джонсон.
Грималкин с Лапундером снова переглянулись — они были
разгневаны дерзкими словами хозяина дома. Грималкин договорил свою мысль:
— Мы ищем людей, обладающих сходством с Трапидо. Вы
разительно на него похожи — ничего подобного ни один из
нас еще не встречал.

[192]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— И зачем вы ищете таких людей? — спросил Джонсон, отпивая из стакана.
Гости посмотрели друг на друга так, словно каждому нужно было разрешение другого. Затем они кивнули в унисон, и
мистер Грималкин снова залез в кейс. На этот раз он извлек
толстую стопку листов размера А4, похожую на юридический
документ.
— Сэр. У меня в руках договор, составленный юридической фирмой “Суитмен и Суитмен”, представляющей интересы Трапидо в Калифорнии. Мы уполномочены предложить
вам работу у Трапидо сроком на три месяца с возможностью
его продления еще на один год.
Джонсон рассмеялся и покачал головой:
— Меня в моей жизни все устраивает, благодарю вас,
джентльмены. Я не горю желанием поступать на службу к этому вашему Трапидо.
Грималкин не верил своим ушам.
— Чем вы занимаетесь сейчас, сэр?
— Я студент.
В глазах у Грималкина вспыхнул огонек.
— Полагаю, что жалованье, которое мы вам предлагаем,
покроет все расходы на ваше обучение. Сколько еще вы будете учиться?
— Дать точный ответ я вряд ли смогу, но думаю, что до
конца своих дней.
Лицо Грималкина исказилось от злости, и Джонсон решил проявить снисхождение.
— Ладно, ладно. Я понимаю, что это ваша работа. Интереса ради, сколько вы мне предлагаете за мое согласие?
Лапундер потянулся, не вставая со стула. Он явно заждался своего выхода.
— Один миллион двести пятьдесят тысяч долларов.
В комнате повисла тишина. Джонсон сделал еще один глоток воды и через какое-то время заговорил:
— Это очень приличная сумма. Надо полагать, что работа
подразумевает опасность, риск для здоровья или криминал.
— Нет, сэр, — с достоинством сказал Лапундер. — Могу вас
заверить, ничего из этого в предложенной нами работе нет.
Часть денег вы получите за молчание. Вам предстоит близко
общаться с Трапидо, и он должен быть уверен, что может полностью вам доверять. Поэтому и жалованье вам положено высокое. Кроме того, в одном из пунктов соглашения прописано,
что, если вы предадите огласке то, о чем вам положено молчать, Трапидо имеет право нанять хирурга, который вырежет
вам язык и отдаст его Трапидо.

Месяц спустя Джонсон сидел в переднем отсеке самолета
“Верджин Атлантик”, летевшего рейсом VS24 в Лос-Анджелес.
Он во весь рост растянулся в кресле, которое раскладывалось,
как кресло в зубоврачебном кабинете, стоило нажать на кнопки на ручке. Каждые пятнадцать минут ему предлагали шампанское, бельгийский шоколад, канапе с копченым лососем.
Ему выдали устройство, которое можно положить на колени и
смотреть фильмы, какие пожелаешь. Все это было очень приятно, но больше всего Джонсона восхитила Гренландия, увиденная им из окна самолета. Никогда прежде не видел он подобного пейзажа, одновременно пустынного и прекрасного.
С высоты одиннадцать с половиной тысяч метров мерзлое
безжизненное пространство из камня и льда казалось огромной, удивительной мозаикой, вселявшей в его душу ощущение
безграничного чуда.
Джонсону еще не доводилось бывать в Лос-Анджелесе. С
высоты сложно было разобрать, что представляет собой город. Он был плоский и ровный, и был окутан дымкой. Глядя
из предлинного лимузина, присланного Трапидо, про город
можно было кое-что понять. Джонсон не назвал бы его особенно красивым. Да и городом, пожалуй, не назвал тоже.
Слишком уж мало зданий находилось вокруг, словно тонюсенький слой джема размазали по пересушенному тосту.
На сборы в Лондоне времени ушло совсем немного. Джонсон уложил свой скарб в один маленький чемодан, а полет ему

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

— Ясно.
— Мы также платим вам за то, что не можем заранее проинформировать вас о характере предстоящей вам работы.
Это компенсация за причиненные неудобства. И наконец,
[193]
если вы согласитесь на наше предложение, Трапидо хочет, ИЛ 1/2023
чтобы вы коротко постриглись и отрастили густую бороду и
усы.
— Возможно, я бы мог...
Джонсон знаком попросил, чтобы ему дали договор. Грималкин протянул листы. Джонсон открыл первую страницу и
начал читать.
Читал он очень медленно и внимательно. Мистер Грималкин и мистер Лапундер едва сдерживали волнение. В квартире стало темнеть. Джонсон прервал изучение документа и
включил белый бумажный фонарь, одиноко стоявший на столе. Грималкин и Лапундер от нетерпения ерзали на стульях.
Наконец Джонсон дочитал. Он перевернул последнюю страницу и положил договор на стол.
— Что ж, почему бы и нет, — сказал он с улыбкой.

[194]
ИЛ 1/2023

скрасил новый перевод “Откровений божественной любви”
Юлианы Нориджской. (В книге ему особенно понравилась
одна фраза: “Все должно быть хорошо, и все будет хорошо, и
все, что бы ни было, будет хорошо”. Ее-то он и повторял про
себя, когда самолет трясло в зоне турбулентности над Атлантикой.)
Трапидо поселил его в огромном отеле в Пасадене, походившем на итальянский замок. На кровати в его роскошном
номере лежал “Вэрайети Интернешнл”. Между страниц было
вставлено письмо. Джонсон открыл журнал и взял письмо. В
журнале он увидел заметку о новом шоу Трапидо. Джонсон
развернул сложенный вдвое лист веленевой бумаги кремового цвета. Письмо было от Трапидо.
18 сентября
Любезный мистер Джонсон,
я с нетерпением жду нашей встречи. Я зарезервировал для
нас столик в “Скай-баре” на полдевятого вечера. Мы поговорим
и получше познакомимся.
Благослови Вас Господь.
Т.

В малом жанре

Джонсон отложил письмо и взял в руки журнал, чтобы
прочитать статью. Написал ее некий Алан Моцарт, а в заголовке стояло: “Трапидо хочет покорить мир новым чудом”. И
далее по тексту следовало:
Трапидо, самый известный иллюзионист на земле, заключил беспрецедентный контракт на трансляцию своего нового
представления “Сквозь стену”. Шоу, которое уже называют “революционным словом в телевизионной иллюзии”, покажут в
прямом эфире по всему миру ведущие цифровые и спутниковые
телекомпании. Выступление Трапидо единовременно смогут
увидеть 750 млн человек. Гвоздем программы станет “настоящий шедевр магического искусства, каких еще никогда не показывали по телевидению”. Съемки номера пройдут на Старом еврейском кладбище в Праге.
Это далеко не первая удивительная иллюзия в послужном
списке артиста, который уже глотал живую кобру в тропических лесах Бразилии и был “сожжен” на костре на одной из центральных площадей Барселоны. Однако впервые его выступление будет показано в прямом эфире. За постановку и съемки
шоу отвечает компания “Гегемония”, которую возглавляет сам
Трапидо.

— Мистер Джонсон, мистер Джонсон. Это невероятное, ни с
чем не сравнимое удовольствие видеть вас, — Трапидо чересчур сильно сжал его руку. — Проходите же, прошу вас.
В жизни Трапидо был ниже, чем на фотографиях: они с
Джонсоном были одного роста. Сшитый на заказ бежевый костюм, волосы — намного длиннее, чем на фото — зачесаны назад
и лоснятся от помады. Он кивнул человеку, который провел к
нему Джонсона через переполненный бар. Тот кивнул в ответ,
развернулся и ушел. Трапидо взял Джонсона под руку, словно
они были любовники, и повел к столу.
Столы были расставлены длинными параллельными рядами
на террасе, с которой открывался вид на Лос-Анджелес — сквозь
вечернюю дымку, мерцающую вдали, он походил на огромную
компьютерную плату. В темноте город понравился Джонсону
больше. Трапидо с заметным усилием усадил его за стол, как будто боялся, что, дай он Джонсону волю, тот выскочит из ресторана и побежит прочь по бульвару Сансет.
— Что будете пить?
— Просто воду, спасибо.
— С газом, без? Выдавить лимон?
— Любую, — пока Джонсон говорил, Трапидо изучал его лицо.
Официант подошел к Трапидо и принял у него заказ.
Джонсона удивило, что иллюзионист пьет водку с клюквенным соком.
— Не сочтите за грубость, мистер Трапидо...
— Можно просто Трапидо.
— Не сочтите за грубость, но я читал вашу краткую биографию, и там говорилось, что вы отказались от всего, что засоряет дух и тело, включая алкоголь.
Трапидо улыбнулся, обнажив свои безупречные зубы.
— Когда я был моложе и делал первые, неуверенные шаги на
этом пути, строгая дисциплина и правда очень мне помогала. Но
с тех пор я осознал, что щадящий режим куда полезнее. Перефразируя слова Троцкого, сказанные, правда, по другому поводу: “Пока мы боремся, чтобы изменить жизнь, не будем забывать, зачем мы живем”.
Джонсон кивнул и улыбнулся, но ничего не сказал. Он пытался разгадать акцент Трапидо, в котором причудливым образом смешалась ливерпульская гнусавость с лос-анджелесской манерой растягивать слова.

[195]
ИЛ 1/2023

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

Джонсон взял журнал с собой в ванную. Пока ванна наполнялась, он, сидя на унитазе, бегло просмотрел остальные статьи и пришел к выводу, что Америка — страна крайне своеобразная.

[196]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— Нет, это просто поразительно, — Трапидо был потрясен
сходством с Джонсоном. — Говорят же, что у всех нас где-то
на земле есть двойник. И вот я своего нашел.
Джонсон подумал про себя: “Определенно, этот человек
чаще меня смотрится в зеркало”, — но делиться с Трапидо
этой мыслью не стал.
Раздумье Трапидо прервали принесенные напитки. Он
взял в руку свой бокал с водкой и клюквенным соком.
— Если вы, сэр, так же похожи на меня характером, как и
внешностью, то вам наверняка не терпится узнать, в чем же
суть вашего ангажемента. Но прежде я бы хотел предложить
тост — за длительное и плодотворное сотрудничество.
Трапидо чокнулся с Джонсоном, не дожидаясь, пока тот
поднимет стакан со своей сложносочиненной водой.
Пока они ели, Трапидо рассказал, как почти год назад начал поиски двойника и как несколько раз чуть не бросил эту
затею.
— Вокруг меня развелось слишком много советчиков, мистер Джонсон. Они ошибочно принимают за невозможное то,
чего сложно достичь. Я же из собственного опыта знаю: так
или иначе, но возможно все.
Джонсон открыл было рот, чтобы ответить, но Трапидо
его опередил.
— Я знаю, что вы хотите спросить. Почему сейчас? Почему я понадобился вам именно сейчас?
Вообще-то Джонсон хотел попросить, чтобы Трапидо передал ему оливковое масло, но возражать не стал.
— Сейчас самое время. В этом все дело. Этот номер родился
в моей голове уже готовым. Настал его час. Совсем скоро у меня будет в пять раз больше зрителей, чем у любого другого иллюзиониста. Вы только представьте, сколько людей благодаря
мне поверят в волшебство, сколько жизней преобразит подаренное мной чудо. То, что я планирую совершить, пытались
делать и до меня, но только я покажу людям настоящую магию.
И вы, мой друг, — он крепко сжал руку Джонсона, в которой
тот держал хлеб, — вы поможете мне осуществить задуманное.
— Не вполне понимаю, чем могу помочь вам я.
— Придет пора, и вы всё узнаете, непременно узнаете.
Терпение — превыше всего. В этом я тоже убедился на горьком опыте. Чешется борода?
— Все еще к ней привыкаю.
— Неизбежное зло. Без вашей бороды нам нельзя вместе
появляться на людях.
Трапидо отправил в рот вилку с куском сибаса и резко
встал.

1. Город в Калифорнии, пригород Лос-Анджелеса.

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

— Мы увидимся с вами завтра утром, мой друг. А пока приятных вам сновидений. Мистер Тамприкс отвезет вас обратно в отель. Можете заказать себе десерт.
И, взмахнув салфеткой, Трапидо удалился; его место тут
[197]
же занял еще один приближенный в темном костюме, вышед- ИЛ 1/2023
ший из мрака и теперь с каменным лицом смотревший, как
Джонсон доедает ужин.
На следующее утро Джонсона отвезли в какой-то безликий съемочный павильон где-то в Бербанке1. Внутри его ждал
Трапидо — на сей раз он был одет в черные спортивные штаны и футболку, оттененные белым шелковым шарфом; его сопровождали трое в костюмах. Однако эти трое не были похожи на прочих — у них был важный вид и решительный,
целеустремленный взгляд. В центре помещения, вопреки
здравому смыслу, высился огромный кусок каменной стены.
Он был установлен на большую платформу. По обеим сторонам стены на платформе лежал газон.
— Мистер Джонсон, доброе утро, доброе утро. Эти джентльмены — представители фирмы “Суитмен и Суитмен”. Они
очень хотели с вами познакомиться.
Как и накануне, в речи Трапидо сочетались живость и подчеркнутая отстраненность.
— Думаю, они хотели удостовериться в вашей надежности,
прежде чем одобрять первый платеж.
— Должен признаться, сэр, нам о вас почти ничего не известно, — сказал тот из троицы, у кого было самое строгое выражение лица. — Поэтому мы хотели встретиться с вами лично и все про вас разузнать.
— У вас есть религиозные убеждения? — спросил второй.
— Были ли у вас когда-нибудь гомосексуальные контакты? — поинтересовался третий.
— Господа, господа, — засмеялся Трапидо. — Сегодня вечером у вас будет предостаточно времени, чтобы обо всем расспросить мистера Джонсона. А сейчас, если вы не возражаете, я бы хотел остаться с ним наедине и поведать ему
подробности нашего грядущего выступления.
Трое в костюмах кивнули и бесшумно исчезли.
— Честное слово, мистер Джонсон. До чего же они дотошные. Сколько раз им объяснял: с моими деньгами я могу устроить так, что вы пропадете навсегда, закрадись у меня хоть
малейшее подозрение в том, что вы можете кому-то проболтаться.

[198]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— К тому же моя болтливость будет стоить мне языка.
— Именно. Только вот сказанного уже не вернешь.
От беспечности Трапидо не осталось и следа. Он сильно
изменился — возможно, из-под маски выглянула его истинная
сущность.
— Не сомневайтесь, если я почувствую, что вы собираетесь меня предать, я прикажу вас убить задолго до того, как
вы успеете что-то сказать. У меня на такие вещи нюх.
Он надел свою прежнюю личину.
— Но к чему об этом говорить? Вы человек слова, мистер
Джонсон. Я чувствую это. И еще, если не ошибаюсь, вы восторгаетесь чудесами.
— Я вижу их повсюду.
— Я так и знал, так и знал.
Трапидо придвинул к себе стул и сел на него задом наперед.
— Что вы знаете о каббале, мистер Джей?
Джонсон наклонил голову набок и озадаченно нахмурил
брови.
— Это мистическая традиция в иудаизме. Древняя и таинственная система натурфилософии. Источник истинной силы. Из всех эзотерических учений каббала, пожалуй, самая загадочная и непостижимая.
Джонсон кивнул головой, мол, это понятно.
— Давайте я расскажу вам историю, — продолжил Трапидо. Он явно был из тех, кто упивается звуками собственного
голоса. — Вообразите себе, что вы в Праге. В шестнадцатом
веке. В старом Еврейском городе.
Трапидо сопровождал свою речь театральными жестами,
словно рассказывал сказку стайке третьеклассников.
— С одной его стороны — пользующийся дурной славой квартал. Про тамошние дома ходит худая молва. Особенно про те,
что стоят на улице Гампейзка, ее название так и переводится —
“публичный дом”. Как ни странно, там же находится и старое еврейское кладбище, которое появилось раньше самого города. В
городе живет раввин — ребе Элиазер бен-Рубен — большой знаток каббалы. В определенных кругах он известен как человек незаурядных способностей, отказавшийся от привычной мирской
суеты, чтобы всецело посвятить себя ученым занятиям. Не один
раз призывал он неведомые и могущественные силы, чтобы те
защитили от недругов его общину. Поговаривали даже, что он
создал из влтавской1 глины голема, который потом еженощно
бродил по окраинам старого города и приглядывал за его обита-

1. Влтава — река в Чехии, на которой расположена Прага.

***

Следующие несколько недель пронеслись вихрем. Джонсон выкладывался на занятиях с физиотерапевтом и хореографом, которые научили его двигаться точь-в-точь как Трапидо. Теперь
Джонсон мог копировать его походку, точно так же размахивал
руками и даже слегка наклонял голову, прежде чем сделать какое-то движение. Затем Джонсона отвели в костюмерную, сняли с него мерки, чтобы пошить костюмы — точно такие же, как
у его нанимателя. Потом парикмахер скрупулезно воспроизвел

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

телями. Раввин пошел на множество жертв, чтобы стать защитником своего народа. Однако гои превратно толковали его славу. Их пугали слухи, и они решили раввина разыскать и положить конец его власти.
[199]
Трапидо смолк. По всему было видно, что речь его хоро- ИЛ 1/2023
шо отрепетирована.
— И вот в одну жуткую грозовую ночь разъяренная толпа застала раввина в Старой синагоге на улице Ржезницка. Он был
погружен в молитву. Увидев ворвавшихся людей, он выскочил
через черный ход, но они погнались за раввином по улице
Бржегова и настигли его у кладбищенской стены. Там толпа обступила перепуганного раввина: преследователи остановились
на минуту — перевести дух перед расправой. Неожиданно воцарилась тишина. Раввин повернулся спиной к толпе, лицом — к
каменной стене. Никто так и не издал ни звука. Собравшиеся не
ожидали, что раввин просто от них отвернется. Но еще больше
их поразило то, что случилось следом. Как ни в чем не бывало
раввин шагнул прямо в стену и прошел сквозь нее, словно это
было облако, а не камень. Толпа сперва ахнула от удивления,
потом в гневе зарычала. Люди забегали вдоль стены: ближайший вход на старое кладбище был в сорока метрах. Но и среди
могил не было и следа ребе Элиазера бен-Рубена. С тех пор его
вообще никогда больше не видели.
Трапидо закончил рассказ легким взмахом рук, без которого, подумалось Джонсону, вполне можно было обойтись.
Трапидо снова заговорил.
— Они внимательнейшим образом осмотрели стену в том
месте, где исчез раввин. Они принесли инструменты, чтобы
измерить ее высоту и толщину. (Стена была почти три метра
в вышину и больше метра в ширину.) Они обшарили каждый
сантиметр земли, но так и не выяснили, как раввин совершил
свое чудо.
Трапидо на секунду замолчал:
— Мы повторим это чудо, мистер Джонсон. Мы покажем
всем, что волшебство живо.

[200]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

сперва цвет волос иллюзиониста, а следом и стрижку. И наконец, Джонсону представили Несс, рослую англичанку с изысканными манерами — она отвечала за макияж Трапидо и ухаживала за его кожей. Несс сбрила Джонсону усы и бороду и
устроила ему несколько сеансов в солярии, чтобы на смену
бледности пришел калифорнийский загар — как у Трапидо.
Преображение было полным. И Джонсона повели к Трапидо,
которого он не видел со времени их последнего разговора.
Трапидо ждал, сидя на газоне, в студии, где на платформе
был установлен кусок стены. В руках он держал стопку брошюрованных черно-белых листов.
— Настало время, мистер Джонсон, поведать вам о вашей
роли, — Трапидо сделал шаг вперед. — Однако, прежде чем мы
продолжим, нельзя не отметить трансформацию вашей внешности. Блестяще. Просто блестяще.
— Но внутри — все тот же я. — В голосе Джонсона слышалась нотка недовольства, он не хотел, чтобы его поглотила личина Трапидо, которую он должен был носить.
— Да, конечно, с этим никто не спорит. Но не будем забывать, что вас наняли на работу, так почему же не гордиться
своими успехами?
Трапидо отдал Джонсону брошюру. На титульном листе
стоял немного напыщенный заголовок: “Сквозь стену: методология”.
— Итак, здесь подробно описано устройство нашего с вами номера. Но, пожалуй, будет быстрее, если я сам вам все
объясню.
Трапидо спрыгнул с платформы и в неожиданном порыве
воодушевления подскочил к Джонсону.
— Готов поручиться, с тех самых пор, как на вас вышла моя
организация, вы ломаете голову над вопросом — зачем? Зачем
Трапидо понадобился двойник? Говоря по правде, мистер
Джонсон, мне нужен не просто двойник, мне нужна точная копия, кто-то, кто во всех отношениях будет мной. Я уж было решил, что придется обратиться к пластическим хирургам, но
тут мне позвонили из Англии и сообщили, что нашли вас. И теперь вы работаете на меня, и чудо может стать явью. Теперь я
могу одновременно находиться в двух разных местах.
На смуглом лице Трапидо от волнения проступил румянец.
— Только вообразите себе, сэр. Только вообразите. Камера
смотрит на вас, объектив направлен прямо на ваше лицо, а в кадре — я. Уже через неделю мы будем в прямом эфире вещать из
Праги на весь мир. Вы будете с одной стороны стены в метр с
лишним толщиной. Вы пройдете через натянутый тент, а с другой стороны из стены выйду я. Как мы это сделаем? Разгадка в

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

земле. С обеих сторон стены в земле спрятана капсула, в которой может поместиться только один человек. Капсулы накрыты
газоном так, чтобы люк было не разглядеть. Вы зайдете в свой
тент, прыгнете в капсулу и закроете за собой люк. К этому вре[201]
мени я уже выберусь из своей капсулы и буду готов выйти из тен- ИЛ 1/2023
та со своей стороны стены. Ассистенты по моему знаку уберут
тенты. И у зрителей не будет и тени сомнения в том, что это я
прошел свозь стену. Номер будут снимать с трех разных углов.
Если все сделать вовремя — а именно это мы с вами будем отрабатывать снова и снова, — подмену заметить будет невозможно.
Как ни поверни, это я пройду сквозь стену, — повторил Трапидо. — А вам нужно будет тихо сидеть в вашей капсуле полтора часа. За это время рабочие как раз успеют оцепить территорию и
спокойно приступят к демонтажу. Боюсь, что капсулу придется
запереть дистанционно, чтобы вы случайно не выбрались из
нее раньше срока. Кислорода должно хватить на четыре часа.
Это самое неприятное из того, что вам предстоит сделать.
Во взгляде Джонсона отразилось сомнение:
— Откуда мне знать, что вы меня потом выпустите?
Трапидо громко рассмеялся.
— Мистер Джонсон, за кого вы меня принимаете? Как вы думаете, неужели, заполучив столь ценный кадр, я не сделаю все
возможное, чтобы его уберечь? Только представьте, на какие
еще чудеса мы с вами способны, если продолжим наше сотрудничество.
Пока Джонсон переваривал услышанное, Трапидо молчал. Джонсон, погруженный в раздумье, пролистал распечатанное руководство, потом собрался с мыслями и заговорил:
— Надеюсь, вы простите меня за наивный вопрос, но разве все это не обман?
— Что вы хотите сказать? — возмутился Трапидо.
— Ну как. Вы все время говорите о чудесах, о том, что хотите показать миру настоящую магию.
— Мы и покажем миру магию. Мы научим людей фантазировать. Заставим поверить в то, что чудеса возможны.
— С помощью какого-то фокуса?
Трапидо снова засмеялся, но теперь его смех не был таким
беззлобным.
— Мне кажется, это слово не вполне подходит для описания столь грандиозного представления.
— Это всего лишь фокус, — настаивал на своем Джонсон.
— Это иллюзия, созданная механическими средствами.
— Вы врете людям.
— Я дарю им свет. Я открываю им глаза, показываю им изменчивую природу вещей.

[202]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— Вы утверждаете, что обладаете способностями, которых у вас нет...
— Мистер Джонсон! — вскрикнул Трапидо. — Чего вы, собственно, ожидали?
— В вашей биографии сказано, что вы изучали, постигали,
совершенствовали каждую из граней вашей личности.
— Пятнадцать лет назад я показывал фокусы на детских
праздниках и работал в Ливерпульской городской библиотеке. Уверяю вас, нынешнее мое положение не свалилось на меня с потолка.
— Но вы же не обладаете способностями, о которых говорите.
— Да вы в своем уме? — Лицо Трапидо залила краска гнева. — Таких способностей нет ни у кого!
Джонсон недоуменно посмотрел на иллюзиониста и направился к двери.
— Простите. Не знаю, смогу ли я теперь с вами сотрудничать.
Трапидо едва дышал от ярости.
— Что за чушь вы несете? А зачем, по-вашему, вы мне нужны?
— Думаю, я не смогу поступиться принципами...
— Поступиться? Принципами? Вы вообще-то подписали
договор, и там черным по белому сказано, что ближайшие три
месяца вы без моего разрешения даже посрать не можете. А
потому, сэр, вы едете со мной в Прагу и показываете со мной
“какой-то фокус”, а потом молчите в тряпочку до гробовой
доски, если не хотите, чтобы я вас прикончил. Вам все ясно?
Джонсон остановился у двери и понурил голову.
— Эту работу я выполню, но больше на меня не рассчитывайте. Не волнуйтесь, я ни о чем никому не скажу, но знайте:
отныне вы потеряли мое уважение. Я сделаю все, что вы скажете, но разговаривать с вами я больше не стану — только если вы откажетесь от этого фарса.
В гнетущей тишине казалось, что Трапидо готов растерзать Джонсона на части. Джонсон закончил:
— Тем не менее я помню о своих обязательствах. И мне ничего не остается, кроме как сотрудничать с вами во всем остальном.
Джонсон сдержал слово. Он усердно репетировал каждое
движение, которое ему велели делать, запоминал каждый
жест и вообще исполнял все, чтобы всем было ясно: взятых
на себя обязательств он не нарушает. Однако с Трапидо, пока
они не прилетели в Прагу, он не обмолвился и словом.

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

Подготовка к шоу “Сквозь стену” шла с размахом. Команда
Трапидо развернула мощную рекламную кампанию. Несколько
международных журналов опубликовали статьи об отношениях
Трапидо с Чоколэт Марлоу, роскошной манекенщицей и певи[203]
цей, чьи родители были разных рас. Его интервью Ларри Кин- ИЛ 1/2023
гу показали телеканалы по всему миру. Трапидо говорил о том,
что грядущее представление подтверждало: магия — это живая
сила для людей, которые, подобно ему, готовы ее взращивать.
А в Праге в это время, в обстановке строжайшей секретности,
устанавливали оборудование, необходимое для телевизионной
трансляции. Джонсон затерялся во всей этой суматохе и, пока
его переселяли из одного отеля в другой, тихонько ждал своего
выхода. Джонсону полагалось репетировать отведенную ему
роль, но он был уверен, что справится со своими обязанностями и всё исполнит в лучшем виде.
Прохождение сквозь стену было, само собой, гвоздем программы, составленной из номеров попроще, которые, впрочем, поражали воображение не меньше. Для одного из номеров Трапидо надевал на себя тфилин, филактерии, в каких
совершают молитву ортодоксальные иудеи, и просил одного
из зрителей рассказать, что тому снилось накануне. И потом,
словно прорицатель, с удивительной точностью выдавал сведения из жизни добровольца. Во время другого номера Трапидо вынимал булавку из тельца шмеля, пришпиленного, подобно коллекционной бабочке, к дощечке, и клал мертвое
насекомое в небольшую склянку. Туда же он опускал клочок бумаги, на котором написано было одно из тайных имен Бога.
Под пристальным взглядом камеры недвижные крылышки начинали трепетать, а затем работать в полную силу — это дар
жизни возвращался к существу его, казалось бы, лишенного.
И, наконец, наступала минута, когда Трапидо, в прямом эфире, снятый крупным планом с пяти камер, должен пройти
сквозь каменную стену старого кладбища. Часом раньше
Джонсона привели из его трейлера на место будущего представления, откуда попросили удалиться всех, кроме ключевых
членов съемочной группы. У Джонсона было всего несколько
секунд, чтобы окинуть взглядом кладбище, но он успел подивиться его красоте, выхваченной ярким светом из ночного
мрака. Вдаль уходили хаотично расставленные белые и серые
зубцы надгробных плит, эти кренящиеся под разными углами
осколки, из которых время, солнце, ветер и дожди создали
экспрессионистскую скульптуру.
Съемка была продумана до мелочей. На экране будет картинка со всех пяти камер: одна большая и пять маленьких, пущенных понизу. Те, кто будут смотреть шоу с помощью но-

[204]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

вейшей цифровой техники, смогут сами выбирать, на какую
из камер переключиться.
Трапидо заранее записал на видео историю ребе Элиазера,
загнанного к кладбищенской стене. Снятый общим планом,
Джонсон подошел к стене и встал возле нее, как когда-то стоял
раввин. Затем зрители увидели запись с рассказом Трапидо.
Как только она закончилась, Джонсон подошел к тому месту,
где должно случиться волшебство, и камеры на него “наехали”.
Без сомнений, в кадре был Трапидо — иллюзия была безупречна. Джонсон подошел к тонкой ширме, огораживавшей участок стены, где развернется действо. Прямо за ним следовал
оператор с камерой в руках. Джонсон скрылся за ширмой.
Трапидо, прятавшийся в подземной капсуле по ту сторону
стены, получил сигнал и бесшумно выбрался наружу. Он занял
позицию, чтобы в нужную секунду выйти из-за ширмы. И только он хотел явиться зрителям с видом непринужденного триумфа, над которым работал несколько недель, как почуял, что
за спиной у него что-то шевелится. Из каменной стены торчала пара рук, они казались белыми на фоне почерневшего мха.
Руки медленно лезли наружу, и вскоре за ними показалась
грудь, поднимавшаяся из известняка, как хлеб, что подходит в
печи. Затем из стены вырвалось белое облачко — чье-то дыхание, за которым последовала и голова. Это была голова Джонсона. Похоже, Джонсон взаправду сделал то, что Трапидо хотел инсценировать. Он взял и прошел сквозь стену.
Джонсон глубоко вздохнул.
— Прости, но мне пришлось принять форму, похожую на
тебя. Мы решили, что так проще всего к тебе подобраться, —
сказал он, широко улыбнувшись. — Так вышло, что и это я тоже могу.
Джонсон запустил руку в грудь Трапидо. Пальцы прошли
сквозь кожу, мышцы и кости, словно сквозь сливочный сыр.
Трапидо посмотрел вниз, на этот раз он не мог вымолвить ни
слова. Он чувствовал, как Джонсон щекочет его сердце. Джонсон покачал головой и вынул руку. Раны в груди не было. На белой атласной рубашке Трапидо не было ни пятнышка.
— Не волнуйся, это будет не так, — сказал Джонсон и заключил дрожащего фокусника в объятья. — Но боюсь, я должен показать тебе, каково это — делать то, что ты пытался
изображать. И вряд ли тебе это понравится.
Джонсон еще крепче сжал Трапидо в объятьях, резко развернулся и потащил его к стене, такой темной и такой твердой. Трапидо хотел было закричать, но не успел он издать и
звука, как его губы, зубы и язык уперлись в холодный сырой
камень. Атомы начали перемешиваться. И не успели уши Тра-

Джереми Дайсон. Мы, проходящие сквозь стены

пидо погрузиться в стену, Джонсон наклонился ближе и с нажимом прошептал:
— Ты не оставил нам выбора. Ты обесцениваешь и порочишь чудо, ты эксплуатируешь его ради собственной выгоды,
[205]
ты не приносишь чудо в этот мир, наоборот, ты его у мира за- ИЛ 1/2023
бираешь, ты отвлекаешь от него внимание. Все сущее есть
волшебство, этот мир есть волшебство, волшебство не в твоем набившем оскомину шутовстве, оно — в каждом цветке, в
каждом камне, в каждой песчинке. Нужно лишь остановиться
на минуту и подумать. Но, боюсь, время вышло.
Пока уши Трапидо окончательно не слились с камнем,
Джонсон успел добавить:
— Все должно быть хорошо, и все будет хорошо, и все, что
бы ни было, будет хорошо.
И затолкал фокусника в стену.
Зрители начали догадываться, что что-то случилось. Они
видели, как тот, кого они приняли за Трапидо, скрылся за занавесом, но прошло уже достаточно времени, а с другой стороны
никто не вышел. Ассистент с тревожным видом отдернул второй тент — за ним не оказалось ничего, кроме стены. Первый
тент сняли через секунду после того, как из стены выпал Трапидо, — он был мертв. Бесформенной тушей лежал он на сырой траве.
Это все засняли камеры и показали зрителям по всему миру. Все решили, что иллюзионист, зайдя за ширму, умер от сердечного приступа, так и не завершив величайший свой номер.
Монтажники и ассистенты суетились над телом, и ни один из
них не увидел, как фигура, которая еще недавно была Джонсоном, в темном углу кладбища вошла в землю и слилась с ее поверхностью, словно Адам снова стал прахом земным. Он исчез
бесшумно, чтобы вернуться, когда его снова призовут навести
порядок в этих далеких от совершенства пределах, где правят
бал мошенники и шарлатаны. Никто этого не заметил; все возились с телом Трапидо и ломали голову над самым могущественным из волшебств — над старым черным фокусом, который
всех нас дожидается в конце нашей жизни. Вот ты еще здесь.
Раз — и тебя больше нет. И куда ты ушел, никто не знает.

Сильвен Тессон
[206]
ИЛ 1/2023

Остров
Перевод с французского Людмилы Николе

К

В малом жанре

РОМЕ малайца с крепкой как дуб головой, о кораблекрушении никто ничего не мог вспомнить. Ураганом кеч
“Санта-Мария” отнесло к острову. В Тихом океане разразилась буря, одна из самых свирепых за последнее время. Когда
ветром сорвало геную1, капитан потерял контроль над судном.
Матросы не успели спустить паруса. После килевой качки судно
напоролось на риф. В этот момент втиснутый в свой гамак профессор Янош Лотка — известный венгерский издатель, член
географического общества в Будапеште, наставник нескольких
эзотерических обществ Центральной Европы — подумал, что
треск дерева похож на хруст ломающейся кости. Однажды он
катался на коньках на озере Балатон и сломал себе голень: воспоминание эхом пронеслось в его голове.
Первым пришел в сознание малаец. Случайная вербовка
закинула этого уроженца Саравака в Тихий океан, в район
мексиканского порта Ф... На судне таких несчастных бедолаг
было пятнадцать, судьба бросала их из трюмов в притоны,
где среди ночи за стакан поддельного виски их нанимали вер-

© Sylvain Tesson, 2009
© Людмила Николе. Перевод, 2023
1. Разновидность паруса. (Прим. перев.)

Сильвен Тессон. Остров

бовщики — поджидали пьянчуг у дверей вертепов и заставляли подписывать контракты на рабских условиях. Утром такие
парни просыпались на судне в матросской форме, абсолютно
ничего не помня, в полном подчинении всесильного, как бог,
[207]
капитана, мечущего молнии в виде ударов хлыстом.
ИЛ 1/2023
Лежащий на песке малаец открыл глаза. В тумане мигрени
проплывали обрывки воспоминаний, медленно выстраиваясь в цепочку. Возникали образы, воссоздавались сцены: буря, непроглядная ночь, белый океан, вопли людей, выкрики
приказов, доносившиеся сквозь рев ветра. Он неподвижно
смотрел в безоблачное небо. Ярко светило солнце. Свет слепил глаза.
Он встал. На берегу валялись обломки дерева, раскрытые
сундуки, балки, обрывки парусов. Он начал рыться в мусоре.
Кеч направлялся с грузом в Австралию, по прибытии моряков ожидала неплохая компенсация — аделаидского виски, по
крайней мере, им хватило бы на два месяца. Но всевышний
распорядился иначе. Малаец отобрал все, что могло еще пригодиться, и стал рассматривать выброшенные на берег тела.
Из пятнадцати членов экипажа спаслись немногие: ничего не понимающий в морском деле китаец из Сычуани, ни разу в жизни не имевший дело с такелажем русский из Владивостока, вызволенный капитаном кеча из полицейского участка
в Вальпараисо украинский еврей, претендующий на роль первой скрипки оперного театра в Салониках греческий матрос
и восемнадцатилетний бретонец из Сен-Мало. Капитан и другие матросы пропали бесследно.
Профессор Лотка, живой, лежал неподвижно на песке. На
борт судна он поднялся несколько дней назад, в Ф., чтобы переплыть через Тихий океан. В те времена капитаны предоставляли лучшие каюты верхних палуб терпеливым путешественникам, которым больше нравилась жизнь на грузовых суднах,
чем наводящий лень комфорт регулярных рейсов. Венгр вместе со своим компаньоном, прусским ученым Фальком фон Ж.,
возвращался из экспедиции. Весной они обследовали западный склон перуанских Анд, и Лотка надеялся опубликовать путевые заметки немца.
Малаец помог подняться венгру, весившему сто двадцать
килограммов. Тот сделал несколько шагов. Ходил он вразвалку. Глаза выдавали расу: миндалевидные, монголоидные, цвета
голубой стали, как небо Пушты. Один за другим приходили в
сознание и остальные члены экипажа. Накатывали волны одна
за другой, дышал прибой, кричали морские птицы.
Матросы решили забраться на высившуюся к западу от
пляжа скалу. Островок был необитаем и в окружности не пре-

[208]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

вышал двенадцати километров. На три метра над уровнем моря вздымалась гряда кораллов. Базальтовая скала, метров
около тридцати высотой, была единственной возвышенностью. Ветер гулял по пальмовой роще. В небе кружили олуши.
Оранжевые крабы подбегали к волнам и при малейшей опасности отступали к прибрежным камням.
Говорил только малаец. Он обратился по-китайски к сычуанцу:
— Мы тут все сдохнем.
Матросы подобрали остатки снаряжения. Океанские валы
выплюнули на берег бочонки с печеньем, вином, селедкой;
этим и поужинали. Ели молча, мысли у всех были мрачные.
Началась гроза. Побежали укрыться у скалы. Там, на исходе дня, грек обнаружил несколько естественных углублений.
В них и расположились на ночь.
Все последующие дни были заняты обустройством базальтовых ниш. Распределить их было не так просто: одни были вместительнее, другие поменьше. В конце концов бросили жребий.
Яношу Лотке повезло: ему досталась самая удобная ниша. В ней
можно было встать во весь рост, мелкий песок устилал камень.
Все перетащили в гроты свои личные вещи, отданные океаном. Остальное снаряжение — обломки дерева, паруса, навигационный и прочий инструмент, несколько десятков восковых
свечей и вещи утопших — поделили поровну. В день дележа благодаря авторитету Лотки драки удалось избежать. Среди вещей
венгр обнаружил свой сундук со взятыми в путешествие книгами. Он затащил его в глубину ниши, сшиб камнем замок: сундук
был просмолен и сокровище не пострадало. Никто и не догадывался, что у него имелся набитый книгами сундук. Радостное
возбуждение Лотки ускользнуло от внимания его спутников.
Шли месяцы — но не корабли. Каждое утро один из матросов взбирался на вершину скалы и спускался уже вечером,
бросая привычное:
— Ничего!
“Ничего!” — единственное понятное всем на шести языках
слово. В один день звучало “Ничего!”, на следующий —
“Мэйо”. И всем было ясно, означало это одно и то же: они застряли еще на одну ночь на берегу забвения.
Официальным языком острова выбрали испанский. Все
достаточно погорбатились на палубах мексиканских судов,
чтобы неплохо понимать его. Лотка писал о Писарро и Кортесе, поэтому тоже знал испанский. Остров назвали Эсперанса.
Надо было позаботиться о выживании. Спасенные корабельные запасы быстро подошли к концу. Однако остров располагал большими ресурсами, чем они думали. Сухие водоросли и

Сильвен Тессон. Остров

рафия кокосовых пальм служили топливом. Каждый поддерживал очаг перед своей нишей в скале. Охотились на крабов. Русский очень ловко вытаскивал из трещин ящериц. Совершали
налеты на колонии олушей, разоряя гнезда или цепляя птиц
[209]
багром. Паруса приспособили для сбора воды, дождь шел каж- ИЛ 1/2023
дый день. Собрали урожай кокосовых орехов. Малаец умудрялся выброшенной на берег накидной сетью ловить рыбу.
Надежда построить лодку исчезла быстро. Пальмовое дерево не обладало достаточной плавучестью. Вокруг атолла изгородью пенился океан. Как преодолеть барьерный риф?
Росли бороды, смуглела кожа. Дождь размывал горизонт.
Косичка тонких волос на подбородке у китайца становилась
все длиннее, время будто разматывало клубок дней.
К третьей неделе насущные проблемы были решены. Выносливость, прагматичная изобретательность и сила характера матросов, обветренных всеми ветрами земли, позволили
им справиться с превратностями судьбы. Ели все досыта и даже начали делать запасы.
На горизонте так ничего и не появлялось.
Единственным занятием была работа по хозяйству. Созерцание проплывающих на горизонте воздушных масс представлялось этим людям действия занятием малоутешительным.
В сердцах рождалась скука. В часы апатии бранились. Минуты замедлялись, будто колыхалась на тихой волне кокосовая
скорлупа. Кораблекрушение исключило их из хода мировых событий, выживание вырывало из хода времени. И когда на Тихий океан опускалась мгла, им казалось, что день длится месяц.
Русский и грек решили в обязательном порядке ежедневно обходить атолл, надеясь с помощью ходьбы прогнать тошнотворную скуку. Это было похоже на хождение взад-вперед
по клетке. И когда уже в тысячный раз ножиком каждый из
них изрисовал очередной панцирь краба, стало очевидно:
они разбились о рифы — то были рифы тоски. Отчаяние пожирает организм еще более неуклонно, чем цинга.
Лотка, однако, не унывал. С лица его не сходила улыбка.
Жизнь на острове шла ему на пользу: он буквально расцветал.
Мускулы его наливались силой. Вид он имел умиротворенный, погружался целиком в свои мысли. Иногда что-то бормотал себе под нос, с огоньком в глазах. На берегу его видели
не часто. Отработав положенное, он забирался в свою нишу
и оставался там до прихода сумерек.
Матросы приняли за правило никогда не вторгаться в чужое личное пространство, провозгласив спокойствие высшей ценностью. В гроты друг к другу без спроса не ходили и,
если требовалось что-либо обсудить, собирались под откры-

[210]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

тым небом. Они не раз были свидетелями зверских расправ и
знали: желание убить ближнего возникает от скученности.
Ад — это не другие, это жизнь с ними вплотную. Расстояние
между нишами было достаточным, чтобы никогда не пересекаться. Вдобавок каждый оградил свой вход, построив стенку
из валунов и водрузив сверху сухие пальмовые ветви.
Однажды вечером Лотка пригласил всех в рощу. Солнце
садилось на алом небе. Дневная жара пропекла тела. Возможно, из-за сильной влажности в тот день члены экипажа “Санта-Марии” особенно ощущали, как в тягучем времени вязнут
часы. Лотка зажег свечу в продырявленной кокосовой скорлупе и обратился к морякам: “Рассаживайтесь кругом”.
Сам он устроился в центре и начал рассказывать историю
про одного капитана, который сошел с ума из-за белого кита.
Он рисовал картины бурь, плаваний в опасных зонах океана,
описал схватку моряков с огромными, как горы, чудовищами,
имитируя голос старого моряка, которого преследовали эти
видения. Уже наступила ночь, когда профессор замолк. На
лице его плясали отсветы восковой свечи.
— Каждый вечер я буду рассказывать вам историю.
Слушатели сидели молча. Накатывали безразличные волны. Русский поднялся, положил руку на плечо венгру и тихо
произнес: “Спасибо”. Остальные тоже встали со словами благодарности.
На следующий вечер слушали историю про странствия
Синдбада-морехода по теплым морям и про волшебные кувшины. Третий рассказ занял несколько вечеров: это была история про путешествия венецианского купца Марко, который пересек пустыни и степи и добрался до самого Китая.
Затем Лотка увлек своих компаньонов к Золотым воротам и
признался, что историй у него хватит на тысячу и одну ночь,
чтобы они дышали духом Востока. Как-то раз он закончил
свой рассказ уже на рассвете, это была история про португальских моряков, их было двести пятьдесят, и во главе с капитаном они пустились в путешествие вокруг света, в порт же
вернулись лишь восемнадцать из них, и без капитана.
Каждый вечер вновь свершалось чудо. Лотка с помощью
магических слов проецировал на экраны сознания образы героев, которые бросали вызов судьбе и пускались в неизведанные края, где жили черноокие создания... Он жонглировал
словами, распоряжался жизнями людей, поднимал полчища,
забирался в альковы, строил замки и поджигал города.
Матросы слушали жадно. Когда венгр замолкал, они продолжали лежать на песке, мысли еще долго витали вне их
бренных оболочек.

Сильвен Тессон. Остров

Жизнь на острове стала другой. По ночам матросам снились рассказы Лотки. Днем они тоже находились под впечатлением, появилась тема для разговоров. Сказочные персонажи поселились в умах. Иногда, прогуливаясь по берегу,
[211]
они обсуждали услышанное накануне или пытались отга- ИЛ 1/2023
дать конец истории. Рассказы Лотки стали такой же необходимой пищей, как яйца олушей, кокосовое молоко и мясо
крабов.
В глазах моряков Лотка уже не был тем причудливым эрудитом из каюты на верхней палубе, культурным горожанином, которому была чужда их матросская жизнь. Каждый вечер в его
воображении рождались новые герои, выстраивались новые
сцены и возникали такие запутанные интриги — и это казалось
им чем-то невероятным. Мадьяр победил скуку! За свой триумф
над небытием он был вознагражден, матросы начали его боготворить. В их сердцах, разъедаемых одиночеством, Лотка стал
полубогом.
Венгр был всего лишь кукольником, певцом сказаний,
вестником историй, а его приняли за демиурга. Предназначением Лотки были вечерние посиделки, его же считали посланником небес. Сидящего у камина на низкой скамеечке
рассказчика воздвигли на пьедестал.
Так в древности возникла каста жрецов. Члены клана подчинялись тому, кто был наделен самым богатым воображением.
Лотка вовсе не имел намерения воспользоваться ситуацией, но
отказаться от блюдечка с голубой каемочкой было трудно. Возможно ли, чтобы пророк признался верующим в том, что он выдумщик? Лотка ни словом не обмолвился о книгах — пусть им
восхищаются. Его оберегали от любой работы. Ежедневно ктонибудь из матросов приносил ему к гроту лучшую пищу, наливал свежей дождевой воды. Для него хранили самые сочные кокосовые орехи. Ему дарили подарки: ножи, ткань, гвозди,
китаец даже преподнес ему табакерку. Предупреждали его малейшие желания, ждали его приказаний. Однажды он выказал
желание попробовать акулий плавник, вооружившись баграми
и кинжалами, все тут же бросились в лагуну. Для кумира было
ничего не жаль.
Они отпустили бороды. Под промытым дождем небом
прошел год, второй. По вечерам в тени кокосовой рощи загорался тусклый огонек, служа центральным светилом в созвездии товарищей по несчастью. Все усаживались полукругом задолго до прихода Лотки. Магия гуру не слабела. С каждым
месяцем его влияние на спутников становилось только сильнее. Его творческий источник не иссякал, что приводило их
в искреннее восхищение.

[212]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

В третий сезон дождей Лотку одолела бессонница. Возбуждение от чтения при свете свечи, беспокойство, что скоро
книги закончатся, — от всего этого в голове его начинало
штормить.
В ту ночь он до рассвета читал немецкие сказки, написанные гением, полагавшим, что его настоящее призвание — музыка. Лотка собирался рассказать вечером одну из сказок.
Сон долго не приходил, и только когда начало светать, он забылся на набитом сухими водорослями матрасе. В полдень он
все еще спал.
К двум часам матросы забеспокоились и послали на разведку китайца. Подойдя к гроту, тот тихо окликнул венгра.
Попытался разглядеть что-нибудь сквозь сухие ветви изгороди. Затем осторожно приподнял пальмовые листья и просунул голову в грот. Нишу наполнял чад восковой свечи. Венгр
тихонько похрапывал. Видеть все это было невмоготу. Китаец кошачьим движением бесшумно прикрыл завесу из рафии
и кинулся за товарищами.
Десять минут спустя шестеро обитателей Эсперанцы ворвались к венгру. Лотка спокойно спал среди разбросанных
книг. Они валялись на песке, некоторые были свалены в кучу
в глубине грота, другие были сложены аккуратной стопкой.
Разверстый сундук извергал множество томов. В мешке из парусины находились книги, которые уже послужили пищей
для вечерних посиделок в роще.
Матросы верили в то, что в Лотке горит внутренний
огонь, что он взмахивал своей волшебной палочкой красноречия и как птицелов-кудесник оживлял в танце персонажей
с разных концов света; но иллюзионист, таланту которого
они поклонялись, оказался всего-навсего заурядным чтецом,
который отрыгивал истории, почерпнутые накануне из своей коллекции. Место на престоле занял самозванец. О том,
что делать, матросам и договариваться не пришлось.
Они схватили его и выволокли наружу. Лотка отбивался,
но с шестерыми ему было не справиться. Его стали бить, он
упал.
— Живьем его сжечь! — выкрикнул малаец.
Солнце пекло головы. Было три часа пополудни, венгр недвижно лежал на песке, из уха текла кровь. В небе стонали
олуши. Царила накаленная атмосфера, как бывает в предвестии казни.
Греку пришла идея о скале.
Матросы затащили Лотку на вершину крутого выступа, положили на краю обрыва. Он пришел в сознание.
— А ну встань! — скомандовал ему китаец.

Сильвен Тессон. Остров

Одним ударом кулака русский отправил венгра в зияющую
пустоту.
Лотка не сразу потерял равновесие. Он покачнулся, повернулся и полетел с тридцатиметровой высоты вниз, где
[213]
разбился о белые от гуано камни. Шум прибоя заглушил удар ИЛ 1/2023
от падения.
Матросы не двигались. Русский стер со лба пот. Китаец
потрескивал пальцами. Ошалелый от жары малаец, улыбаясь,
растянулся на земле. Украинец вдруг спросил стоявшего рядом грека.
— А ты читать умеешь?
Матросы бессмысленно посмотрели друг на друга, покачали отрицательно головами. В небе кричала чайка. Внизу серый краб щипал плоть трупа. Буруны накатывались на песок.
Остров опять заволакивала скука.

Лижия Фагундес
Теллес
[214]
ИЛ 1/2023

Письма
Перевод с португальского Варвары Махортовой

С

В малом жанре

ТОПКА старых писем была перевязана красной лентой. Когда я развязала ее, письма разлетелись, будто
живые. Сверху были синеватые конверты, надписанные нервным почерком с сильным нажимом. Снизу — белые,
надписанные другим, но тоже торопливым почерком. “Те,
кто это писал, были очень взволнованы”, — заметит внимательный наблюдатель. И я соглашусь: “Уж это точно!”
Честно говоря, я смотрела на эти письма и не хотела к
ним прикасаться. Казалось, красная лента оберегала тайну,
которую они хранили. Теперь после стольких размышлений
я задаюсь вопросом: “Неужели была еще одна тайна?”
Я зажгла спичку и поднесла ее к первому конверту. Почерк Луизы слегка наклонялся вправо, так же как ее голова,
когда она неловко склоняла ее к плечу, беспокойно глядя по
сторонам и произнося: “Я уж и не знаю, любовь ли это, понимаешь?”

Copyright © 2012 by Lygia Fagundes Telles
© Варвара Махортова. Перевод, 2023

Лижия Фагундес Теллес. Письма

В детстве мы дружили. Поднимаясь по одной из улочек нашего городка, вместе ходили на уроки катехизиса к падре Пинью. Вместе играли в школьном театре. По воскресеньям гуляли в парке и слушали, как местная музыкальная группа
[215]
исполняет “Сердце Лили”. После того как наша семья перееха- ИЛ 1/2023
ла в другой город, мы с Луизой перестали общаться. И вот почти двадцать лет спустя я снова встретила ее и снова потеряла.
Теперь уже навсегда.
Я стояла у кассы вокзала и спрашивала, есть ли еще билеты
на следующий ночной поезд, когда белокурая девушка коснулась
моего плеча. Я обернулась, вопросительно глядя на нее. Где-то я
уже видела эти зеленые и немного раскосые глаза, это бледное
лицо, эти светлые волосы... Я присмотрелась к ее глазам. Неужели это Луиза? И правда Луиза! Я крепко обняла ее, но умерила
свой энтузиазм, как только почувствовала ее холодность. Что
это: безразличие или просто усталость? “Усталость”, — решила
я, когда она сказала, что едет навестить бабушку.
— Я выйду на станции... — начала она, и ее губы растянулись в улыбке. — Ах! Представляешь, название совсем вылетело из головы. Но это ерунда. Я хотела сказать, что мы можем
поехать вместе. В моем купе верхняя полка свободна.
“Луиза!” — повторила я в тишине. Не высокая, не миниатюрная, не красивая и не дурнушка, но странная — это да. Всегда с блуждающим взглядом и неопределенной холодной
улыбкой. На перроне я дважды брала ее за руку и отводила в
сторону, чтобы она не попала под тележку с багажом.
Мы зашли в купе. “Ненавижу поезда”, — сказала она, когда
мы вешали на крючки свои сумки. Потом она пошла в туалет, а
я расположилась за маленьким столиком рядом с окном. Вернувшись, она села напротив меня. Поезд уже тронулся, и я видела, как ее профиль отражается в стекле. “Послушай, Луиза...”
Наша встреча пробудила во мне столько воспоминаний. В их
потоке я снова видела давно забытые лица и пейзажи, слышала далекие голоса... Я стала задавать ей вопросы, стала вспоминать истории из детства, мне хотелось поговорить о том времени, когда мы были маленькими. Но Луиза проявляла такое
равнодушие к прошлому, что я замолчала. Она навсегда утратила детство и теперь блуждала где-то в темноте, подобной ночному сумраку, плывшему за окнами поезда.
Она закурила, взглянула мне в лицо и вдруг спросила:
— Ты больше не виделась с Франсиско?
Я ответила не сразу.
— Франсиско, это тот, у которого отец — судья? Несколько
раз его имя попадалось мне в газете. Кажется, он участвует в
выборах...

[216]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— У меня с ним роман.
Я молчала и ждала, что она скажет дальше. Теперь я знала, о
чем она хотела поговорить со мной с самого первого момента нашей встречи. Она закурила еще одну сигарету и стала рассказывать, что познакомилась с ним на вечеринке, когда была совсем
юной, училась в выпускном классе, а он уже работал врачом.
— Каждый день он встречал меня у дверей школы, дарил мне
конфеты и розы... Да, вот такой он был романтик, — добавила
она и улыбнулась. — А потом я ушла от бабушки и брата, бросила школу и стала жить в квартире рядом с его кабинетом. Вчера
мы встречались. Теперь вместо роз он приносит мне медицинские рецепты, чтобы я могла купить снотворное. Меня мучает
бессонница, понимаешь?
— Луиза, а почему вы не поженитесь?
— Дорогая моя, он женат. Когда мы познакомились, он ничего мне не сказал: ни о жене, ни о ребенке. Теперь у него трое детей. Ясное дело, семья растет... С женой он постоянно ссорится,
известная история. Но в постели — совсем другое дело, понимаешь?.. Моя бабушка, после того как узнала, была в отчаянии, сначала не хотела меня видеть, ведь они с братом так в меня верили,
так на меня надеялись... А сейчас просто смотрят на меня, смотрят и ничего не говорят.
— Но, Луиза, когда ты обо всем узнала...
— Было уже слишком поздно. И даже если бы он сказал
мне раньше, даже если бы...
Луиза достала еще сигарету, но не закурила. Ее жесты прерывались так же, как фразы.
— Ты пыталась уйти от него?
Она сунула руку в карман пиджака. Я подумала, она ищет зажигалку, потому что спичечный коробок уже был пуст, или платок, чтобы вытереть слезы, но вместо этого в ее руке оказалась
баночка с таблетками. Луиза достала две белые таблетки и с трудом проглотила. Я хотела принести ей стакан воды, но она меня
остановила. “Не стоит. Все в порядке”, — тихо сказала она и продолжила уже более спокойным тоном:
— Пыталась ли я уйти от него? Ты еще спрашиваешь, пыталась
ли... Наша жизнь — это сущий ад, мы уже говорили друг другу самые ужасные вещи, из тех, которые... А сколько было пощечин...
Я уж и не знаю, любовь ли это, понимаешь? Но мы по-прежнему
вместе. Год проходит за годом, а мы все еще вместе...
Она достала платок, вытерла слезы, и тогда я заметила, как
ее взгляд отдаляется от меня.
— К бабушке я еду совсем ненадолго. Только повидаюсь с
ней и назад. Чтобы забыть его, мне нужно было бы уехать намного дальше, понимаешь? Намного, намного дальше...

Лижия Фагундес Теллес. Письма

Я взяла ее ледяные ладони в свои и попыталась убедить ее,
что все это просто безумие:
— Луиза, ты не здорова! Тебе нужна помощь! Тебе нужно
обратиться к врачу!
[217]
Она закрыла глаза, словно не желая меня видеть, а потом ИЛ 1/2023
положила руки на стол, опустила на них голову и погрузилась
в глубокий сон.
— Луиза, ложись спать! — сказала я, трогая ее за плечо.
Она не проснулась, и я, вспомнив о таблетках, оставила ее
в покое. С верхней полки я в последний раз увидела ее золотистую голову, которая покачивалась в такт размеренному
движению поезда и отражалась в оконном стекле. Когда я
проснулась, она уже сошла с поезда.
Эх, жизнь, жизнь... Сколько раз я думала, что надо бы ее
найти, но все время откладывала, было как-то не до этого...
Спустя два месяца после нашей встречи, когда я уже не вспоминала о Луизе, мне позвонил ее брат Мишел. Он еще не заговорил со мной, а я уже догадалась, что от него услышу.
— Ее нашла домработница рано утром. Она лежала ничком, а в руке — баночка от таблеток. У нее была зависимость.
Вы знали об этом?
“Знала, прекрасно знала и ничего не сделала! Но могла ли я
что-то сделать?” — спрашивала я саму себя, вспоминая ее блуждающий взгляд, словно наблюдавший собственное падение.
Она оставила брату записку, в которой просила, чтобы он
связался со мной. Никогда не смогу понять, почему она
вспомнила именно обо мне.
Я пришла проститься с ней, пришла и делала все возможное,
чтобы на нее не смотреть, но комната была такой маленькой, что
стены словно подталкивали меня к ней. Лучше бы я запомнила ее
такой, какой она была в детстве, с заплетенными в косу волосами
и спокойным взглядом. Теперь она обрела вечный покой.
Какая-то старушка (сначала я решила, что это ее бабушка) все
поправляла розы, которые клали в гроб, а потом отходила на пару шагов и смотрела на эти траурные цветы. Мишел сел рядом
со мной, он был очень бледен, но его глаза оставались сухими. В
руках он держал стопку писем, перевязанную красной лентой.
— В записке она просила, чтобы я зашил эти письма в подушку, которую положат в ее гроб, но я распоряжусь ими иначе! Я
знаю одну газету, которая точно не откажется опубликовать
кое-что о личной жизни этого прохвоста, который, готовясь к
выборам, строит из себя идеального мужа и отца. Самое время
напечатать эти письма. Только представьте, какая будет реклама! И причем совершенно бесплатно!
Я смотрела на него в замешательстве.

[218]

В малом жанре

ИЛ 1/2023

— Мишел, кажется, я не понимаю, о чем вы.
— Я вам объясню. Должно быть, в своих письмах Франсиско упоминает очень и очень любопытные вещи, всякие подробности... О! Избиратели просто обязаны узнать, кто скрывается под маской!
— Но ведь будет такой скандал!
— Этого я и жду.
— Но Мишел, ваша сестра любила его, она никогда не пожелала бы ему зла!
Мишел встал и посмотрел на покойницу:
— Ее репутация навсегда запятнана, теперь настал его черед! — сказал он и похлопал по стопке писем. — Но сначала
надо позаботиться о живых. Завтра я еду в деревню, бабушка
пока ничего не знает, я должен сказать ей... Но как только
вернусь, займусь газетой.
Я поднялась, подвела его к окну и стала говорить без остановки, пытаясь убедить его не устраивать этот скандал. Я даже напомнила ему, что душа умершей не найдет упокоения,
если последняя воля Луизы не будет исполнена. Послушайте,
Мишел, она этого не хотела!
— Но я хочу! — сказал он с той же отрешенностью, которая
звучала в голосе его сестры.
“Да, одного поля ягоды”, — подумала я, вернувшись домой.
Я решила позвонить Франсиско, который еще ни о чем не
знал. Трубку взял рассудительный политик, готовый рассказать мне обо всех преимуществах своей предвыборной программы. Я не дала ему возможности это сделать.
— Я только вернулась с похорон Луизы. Она выпила таблетки, покончила с собой...
Пауза. А затем его голос — теперь очень взволнованный.
Вместо профессионального политика со мной заговорил любовник. Любовник, которому было жаль самого себя: “И за
что мне такое горе?” Когда он начал изображать из себя жертву, у меня кончилось терпение. Жертва, называется!
— Погибла-то все-таки она, — напомнила я и перешла прямо к делу, то есть к письмам.
С той же скоростью, с которой политик превратился в любовника, последнего сменил человек, объятый страхом.
— Но она же сказала, что сожгла все эти письма!
— Не сожгла, и теперь ее брат, который просто кипит от
негодования, решил отнести всю стопку в газету.
Франсиско было нечего сказать.
— Не может быть! Не может быть! — повторял он, и вдруг
закричал: — У нас с женой прекрасная семья! Замечательные
дети, понимаете?

Лижия Фагундес Теллес. Письма

Интересно, это “понимаете” он перенял у Луизы, или это
она переняла у него?
Я успокоила его. В конце концов, Мишел уехал в деревню,
поэтому еще было время, чтобы найти решение. Но Франси[219]
ско был в таком ужасе, что уже не слушал меня.
ИЛ 1/2023
— Этот парень просто рехнулся! Не иначе! Вот увидите,
он уже передал письма моим недоброжелателям! Боже мой!
Дни после похорон Луизы трудно описать. Не находя себе
покоя, Франсиско и мне его не давал. Казалось, его звонкам и
запискам не будет конца. То он говорил, что убьет Мишела,
то намеревался пойти в полицию или в редакцию газеты, то
собирался со всей семьей уехать из города...
“Ну что там?!.” — спрашивал он всякий раз, когда я поднимала трубку. Скоро подключились его друзья, и не знаю, чем
бы все это кончилось, если бы на седьмой день не вернулся
Мишел. Он приехал из деревни, отстоял мессу и вот появился
передо мной, небритый, с маленькой сумкой в руках. Открыв
ее, он достал стопку писем, перевязанную красной лентой.
— Вы правы, — начал он тихим голосом. — Бедняжка Луиза
не хотела бы скандала! Мне не нужны эти письма. Верните их
ему, ну или сожгите...
На душе у меня сразу стало легче, я позвонила Франсиско
и сказала, что письма у меня. Опасность миновала, и он мог
забрать их в любое время. Он поблагодарил меня, говоря тоном очень занятого человека: у него назначены интервью и
встречи, и вообще ему надо лететь в другой город. “Ох уж эта
кампания, я даже не думал, что это потребует столько времени и сил!.. Да, обязательно пришлю кого-нибудь за письмами.
Спасибо, спасибо вам огромное!”
Через неделю я опять ему позвонила: “Так что насчет писем?..” Мне ответили, что, одержав блестящую победу на выборах, Франсиско вместе с семьей поехал отдыхать за границу. Разве он не заслужил этот отпуск?
Около года спустя я разбирала шкаф и нашла перевязанные лентой письма. Секретарь Франсиско сказал мне, что я
могу распорядиться ими, как посчитаю нужным, пожелал мне
всего доброго и поздравил с Рождеством.
Я ничего не поняла. Франсиско предпринял столько усилий, чтобы заполучить эти письма, а теперь так просто отказался от них... “Сожгите их, понимаете?”
Я зажгла спичку. Синеватые конверты Луизы уже сгорели,
но белые никак не занимались. Пламя будто отступало перед
ними. Я взяла один из конвертов, раскрыла его и почувствовала запах плесени. Развернула письмо над стопкой оставшихся конвертов и уже зажгла новую спичку, когда мой

[220]
ИЛ 1/2023

взгляд остановился на подписи внизу листа: “Ренато”. Рядом
с размашистым “Р” стояла небольшая клякса.
Может быть, это его псевдоним? — предположила я. Спичка погасла, а я по-прежнему держала письмо перед глазами:
Здесь точно что-то не так. Боже мой, что все это значит?! И
вдруг меня осенило: почерк! Я побежала к комоду и достала
одну из записок, полученных от Франсиско. Его почерк был
совсем другим! Эти письма точно писал не он! Но кто тогда?
Не знаю, как долго я еще смотрела на письма, которые
столько раз уходили от своей судьбы: их не положили в гроб
Луизы, не опубликовали в газете, Франсиско не забрал их, а
пламя будто не хотело их поглощать. Казалось, они не горели
именно потому, что должны были указать мне на существование еще одного таинственного персонажа. Но кто же такой
этот Ренато? Еще один любовник, чьи послания романтичная
Луиза хотела забрать с собой в могилу?
Я снова вспомнила ее раскосые глаза, ее взгляд, блуждающий и печальный. Вспомнила и рассмеялась. Зажгла другую
спичку и почувствовала большое облегчение, когда бумага наконец вспыхнула, и письма, охваченные огнем, зашуршали,
словно тихонько посмеиваясь.

Вглубь стихотворения

Мигель Эрнандес
Луковая колыбельная
Переводы с испанского
Вступление Марины Киеня-Мякинен

“Луковая колыбельная”: стихотворение со сложной судьбой
Испания, год тысяча девятьсот тридцать девятый. Гражданская война закончилась победой франкистов, и для республиканцев страна превратилась в гигантский капкан, вырваться из которого довелось далеко не всем.
Пытался сделать это и поэт Мигель Эрнандес. Увы, неудачно. 29 апреля его
задержала полиция португальского диктатора Салазара и передала испанским властям. Начались бесконечные тюремные мытарства: Уэльва, Севилья, Мадрид, Ориуэла, снова Мадрид, Паленсия, Толедо и наконец исправительная тюрьма в Аликанте, куда Эрнандеса перевели в июне 1941 года
тяжело больным и вконец истощенным.
Но он и за решеткой не переставал творить. Стихи, написанные на
фронте и в тюрьмах, вошли в книгу “Собрание песен и романсов разлук”,
изданную уже посмертно. У каждого из них свое настроение и своя мелодия, в каждом свои воспоминания и мысли. Но у одного — собственная история, трагическая и светлая одновременно. Это “Луковая колыбельная”,
родившаяся в сентябре 1939 года в мадридской тюрьме Торрихос.
В начале осени Мигель Эрнандес получил письмо от жены, Хосефины
Манресы, в котором она сообщала, что кормит грудью сына, а из еды у нее
только хлеб и лук. В конверт была вложена фотография смеющегося малыша. Какие эмоции должны были охватить человека, любящего мужа и отца,
не так давно пережившего смерть первенца? Тоска, жалость, чувство собственного бессилия. Страх, что умрет и этот ребенок. И — надежда, безумная, отчаянная надежда. Очевидцы вспоминали, что поэт замкнулся в себе,
перестал выходить на прогулки, ни с кем не разговаривал и наконец написал жене ответ, а в нем — “несколько строф”, как он сам выразился. Слово — вот единственное, чем Мигель Эрнандес мог помочь родным.
Несколько строф... То есть никакого названия у них не было. Его, по всей
видимости, придумал Луис Родригес Исерн, деливший с Мигелем тяготы заключения. Он переписал стихотворение, а выйдя на свободу, отнес список

© Марина Киеня-Мякинен. Составление, перевод, вступление, 2023
© Инна Тынянова. Перевод, 1977
© Павел Грушко. Перевод, 2015

[221]
ИЛ 1/2023

[222]

Вглубь стихотворения

ИЛ 1/2023

поэту Висенте Алейсандре для последующей публикации, но предупредил,
что заглавие присочинил сам. Алейсандре оно понравилось, и безымянные
строфы стали “Луковой колыбельной”, вошедшей в сборник произведений
Эрнандеса, изданный в Мадриде в 1952 году.
Однако не будем забывать, что изначально существовало два рукописных
варианта стихотворения: список, сделанный Исерном, и тот, что получила Хосефина в письме мужа. Его в свою очередь переписал друг семьи Леопольдо
де Луис и отвез в Вальядолид, где в то время (с 1945 по 1949 гг.) выходил поэтический журнал “Halcоn” (“Сокол”). Именно там, в №9 за 1946 год, оно и
было опубликовано впервые под названием “Колыбельная моему сыну”.
Так что стихотворение шло к читателю сложными путями: его переписывали от руки разными почерками, перепечатывали на машинке — когда внимательно, а когда и не очень. Стоит ли удивляться, что в тексте появились расхождения! В разных изданиях (не говоря уже о страницах Интернета) мы
видим разные варианты “Колыбельной”. Какой из них считать единственно
правильным? Трудно ответить на этот вопрос. К счастью, в 2010 году Национальная библиотека Испании организовала виртуальную выставку, приуроченную к столетию со дня рождения поэта. На ее сайте можно найти копию
“Луковой колыбельной”, написанную рукой Луиса Родригеса Исерна — еето, по всей видимости, и следует придерживаться.
Хотя на самом деле это все что угодно, только не колыбельная. Это и гимн,
и эпистола, и элегия. И даже в какой-то степени заклинание. Обращаясь к сыну, отец в отчаянии повторяет: “Смейся, смейся!”, надеясь, что горькая чаша
минует любимого мальчика. “Колыбельная” состоит из двенадцати сегидилий. Сегидилья — испанский народный жанр песенной поэзии, стихи, написанные специально для того, чтобы быть положенными на музыку. А потому
неудивительно, что в исполнении Жуана Мануэля Серрата из стихотворения
получилась берущая за душу песня. Теперь оно живет своей жизнью, звучит
со сцены, передается из уст в уста...
Но что стало с теми, о ком (и кем) эти строфы были написаны?
Мигель Эрнандес сгорел от чахотки, умер в тюремном лазарете на рассвете 28 марта 1942 года. Ему было немногим за тридцать. Тело запеленали в саван и отнесли в подвал. Но веки покойному опустить не смогли, как ни старались. Так и похоронили с открытыми глазами.
Хосефина Манреса в 1950 году переехала в Эльче, зарабатывала на хлеб
шитьем, пока позволяло зрение. Друзья Мигеля оказывали ей всемерную поддержку. Всю жизнь женщина посвятила тому, чтобы поставить на ноги сына и
сохранить наследие мужа. Ведь она с самого начала была не просто женой,
но музой и верной помощницей супруга, помощницей и оставалась до конца
своих дней. Вдовы поэта не стало в 1987 году.
Мануэль Мигель Эрнандес Манреса, тот самый малыш с фотографии, выжил и вырос, стал видным мужчиной, женился и подарил Хосефине внука и
внучку, так что ниточка не оборвалась, род поэта продолжился. К несчастью,
Мануэль Мигель скоропостижно скончался в 1984 году. Теперь все они —
отец, мать и сын — покоятся в одной могиле на кладбище Аликанте.

А на стене бывшей тюрьмы Торрихос в 1985 году установили мемориальную доску: “Здесь в сентябре 1939 года поэт Мигель Эрнандес сочинил знаменитую “Луковую колыбельную”. Памятная доска в честь стихотворения —
такое нечасто бывает.

[223]
ИЛ 1/2023

Nanas de la cebolla

1

La cebolla es escarcha
cerrada y pobre.
Escarcha de tus dyas
y de mis noches.
Hambre y cebolla:
hielo negro y escarcha
grande y redonda.
En la cuna del hambre
mi ni…o estaba.
Con sangre de cebolla
se amamantaba.
Pero tu sangre
escarchaba de azwcar
cebolla y hambre.

Alondra de mi casa,
ryete mucho.
Es tu risa en los ojos
la luz del mundo.
Ryete tanto
que en el alma, al oyrte,
bata el espacio.
Tu risa me hace libre,
me pone alas.
Soledades me quita,
cаrcel me arranca.
1. Приводится по копии, сделанной в сентябре 1939 г. Луисом Родригесом
Исерном в мадридской тюрьме Торрихос.

Мигель Эрнандес. Луковая колыбельная

Una mujer morena
resuelta en luna
se derrama hilo a hilo
sobre la cuna.
Ryete, ni…o,
que te traigo la luna
cuando es preciso.

Boca que vuela,
corazоn que en tus labios
relampaguea.

[224]
ИЛ 1/2023

Es tu risa la espada
mаs victoriosa,
vencedor de las flores
y las alondras.
Rival del sol.
Porvenir de mis huesos
y de mi amor.
La carne aleteante,
swbito el pаrpado;
el vivir, como nunca,
coloreado.
¡Cuаnto jilguero
se remonta, aletea,
desde tu cuerpo!
Despertе de ser ni…o:
nunca despiertes.
Triste llevo la boca:
ryete siempre.
Siempre en la cuna
defendiendo la risa
pluma por pluma.

Вглубь стихотворения

Ser de vuelo tan alto,
tan extendido,
que tu carne es el cielo
reciеn nacido.
¡Si yo pudiera
remontarme al origen
de tu carrera!
Al octavo mes ryes
con cinco azahares.
Con cinco diminutas
ferocidades.
Con cinco dientes
como cinco jazmines
adolescentes.
Frontera de los besos
serаn ma…ana,
cuando en la dentadura
sientas un arma.

Sientas un fuego
correr dientes abajo
buscando el centro.

[225]

Vuela ni…o en la doble
luna del pecho:
еl, triste de cebolla,
tw, satisfecho.
No te derrumbes.
No sepas lo que pasa
ni lo que ocurre.

ИЛ 1/2023

Луковая колыбельная
Посвящается сыну, после
письма от жены, в котором
она писала, что питается
только хлебом и луком.
Лук — это иней,
бедный, холодный.
Иней дней твоих детских
и моей ночи.
Лук — это голод,
круглый, огромный,
снегом запорошенный.

Смуглая женщина
лунной капелью
плачет и плачет
над колыбелью.
Смейся, сыночек,
лунную нежность
пей сколько хочешь.
Смейся, соловушко
дома родного.
Смех твой — над миром
сияние новое.

Мигель Эрнандес. Луковая колыбельная

В колыбели голодной
сыночек качался.
Луковой кровью
сыночек питался.
Кровь его стынет.
Луковый голод,
сахарный иней...

Смейся, мой милый,
так, чтоб душа моя
в воздухе билась.

[226]
ИЛ 1/2023

Смех твой дает мне
крылья свободы.
Рушит тюремные
темные своды.
И на губах,
где он тает,
сердце мое пылает.
Смех твой как шпага
победы крылатой,
он побеждает
цветов ароматы.
Птицей поет
смех твой —
будущее мое.
Сколько внезапности,
всплеска и света,
жизнь твоя в радугу
разодета.
Множество пташек
в маленьком теле
крыльями машет!

Вглубь стихотворения

Я уж, печальный,
проснулся от детства.
Не просыпайся,
смейся и смейся.
Чтоб в колыбели
детские сны твои
пели и пели.
Птицей взмываешь
в небо бездонное,
сам ты как небо
новорожденное.
Как был он светел —
день, обозначивший
путь твой на свете!
Восьмой тебе месяц,
и пятеро смелых
смеются во рту твоем
цветиков белых.

Зубы жасминные,
дерзкие, маленькие,
невинные.

[227]

Станут они
поцелуя границей
в час, когда пламя
в губах загорится
и, разливаясь волнами,
сердце зажжет
это пламя.

ИЛ 1/2023

Меж лун, напоенных
лишь луковым снегом,
живи, мой сыночек.
Про горе не ведай
покуда.
А впрочем,
будь твердым, сыночек.
Перевод Инны Тыняновой

Луковая колыбельная

В лук запрятан иней
горестей людских,
дней твоих морозных
и ночей моих.
Голод — льдинка синяя,
луковица — шар
из тугого инея.
В голоде, как в люльке,
мой сынок лежит.
Луковою кровью
вряд ли будешь сыт.
Белой и холодной
стала кровь твоя
в этот год голодный.
В лунном свете тая,
словно ночь смугла,

Мигель Эрнандес. Луковая колыбельная

Поэт посвящает стихи сыну
после получения письма от
жены, в котором она пишет,
что в доме нет другой еды,
кроме хлеба и лука.

[228]
ИЛ 1/2023

над печальной люлькой
мама замерла.
Улыбнись, малышка.
Хочешь, я луну
дам тебе, худышка?
Жаворонок нежный,
пой всему назло!
От твоих улыбок
на земле светло.
Смейся, смейся вволю,
чтоб душа моя
распростилась с болью.
Смех твой окрыляет!
С ним свободен я:
с ним печаль забыта
и тюрьма моя.
Легкокрыл твой ротик!
Сердце по нему
алой вспышкой бродит.
Смех твой, словно шпага,
повергает ниц
все цветы на свете,
всех на свете птиц.
Солнцу ты соперник.
Плоть моя, в тебя
влившись, не померкнет.

Вглубь стихотворения

Плоть твоя крылата,
любопытен глаз.
Жизнь в тебе весёлой
радугой зажглась.
Как гнездо, ты тесен:
полон ты щеглят
и щеглячьих песен.
Я от грёз очнулся...
Грезь во снах твоих!
Рот мой вяжет горечь...
Смейся за двоих!
Оставайся в зыбке,
смех свой береги,
пух твоей улыбки.
Ты — паренье в небе,
бесконечный взлёт,

ты — новорождённый
синий небосвод.
Если б мог я птицей
воспарить, как ты, —
вновь, как ты, родиться!

[229]
ИЛ 1/2023

Пять зубков белеют
в месяц твой восьмой:
пять лимонных почек,
лопнувших зимой.
Пять зубов у сына,
юных, налитых,
пять цветков жасмина.
Гранью поцелуев
им придется стать,
зубы эти будут,
как ножи, блистать
в день, когда зубами
управлять начнёт
сладостное пламя.
На груди у мамы,
между бледных лун —
луковый худышка,
ласковый шалун.
Крохотная птица,
знать не знай о том,
что вокруг творится.
Перевод Павла Грушко

Этот луковый иней,
сухой и скудный,
убелил мои ночи
и ваши будни.
Черный лед и холод,
крупной россыпью иней,
луковый голод.
Это он в колыбели
сыночка баюкал,
питал его кровью
горького лука.

Мигель Эрнандес. Луковая колыбельная

Луковая колыбельная

Но в твоих венах
стала сахаром изморозь,
сладостью — мука.

[230]
ИЛ 1/2023

Луна в смоляные пряди
сединки вплетает.
Мама капля за каплей
в сына перетекает.
Смейся, мой мальчик!
Я из полной луны
смастерю тебе мячик.
Наш птенец ненаглядный,
смешливый лучик,
твой смех разгоняет
над миром тучи.
Смейся, мой милый,
чтобы воля прибоем
душу омыла.
Твой смех мне дарит крылья
свободной птицы,
разбивает решетки
моей темницы.
Он сердце греет,
высоко над землею
радостно реет.

Вглубь стихотворения

Твой смех станет шпагой
звонкой и славной,
ты — цветов повелитель,
солнцу равный,
предводитель чижей.
Ты — росток моей плоти,
любви моей.
Вспархивают ладошки,
трепещут ресницы,
пригожий ребенок
счастьем лучится.
Словно певчая стая,
сотни смешинок
из груди вылетают.
Я очнулся от детства,
ты же не просыпайся.

Рот мой скорбной подковой,
а ты улыбайся,
в колыбели играя,
вечно перышки смеха
оберегая.
Сколько небесной лазури
в младенческом теле!
На высоких просторах
ты сеешь трели.
Эх, вот и мне бы
возвратиться к истокам,
в чистое небо.
Семимесячный кроха,
ты, не ведая горя,
открываешь в улыбке
пять сахарных зерен,
пять острых бутонов,
пять зубок жемчужных,
новорождённых.
Вот вырастешь — и поцелуи
кипящей пеной
разобьются о крепкие зубы,
как о белую стену.
Губы сольются с губами,
хлынет в тайные недра
жидкое пламя.
Груди, молочные луны,
горьким светом сочатся.
С ними в обнимку
век бы тебе качаться
на небосводе,
не зная, что здесь творится,
что происходит.
Перевод Марины Киеня-Мякинен

[231]
ИЛ 1/2023

Юбилей

Варвара Махортова
[232]
ИЛ 1/2023

Несколько слов о Жозе Сарамаго
Свою нобелевскую лекцию Жозе Сарамаго начинает с воспоминания о
деде, который для него был самым
мудрым человеком в мире, хотя не
умел ни читать, ни писать. Деда звали
Жеронимо Мелриньо, он был простым
крестьянином и всю жизнь прожил в
деревушке Азиньяга, расположенной
примерно в ста километрах к северовостоку от Лиссабона. Там же 16 ноября 1922 года родился будущий писатель. Его должны были назвать
Жозе де Соуза, как отца, однако в свидетельство о рождении была вписана
другая дата — 18 ноября, а к фамилии прибавлено семейное прозвище
Сарамаго, что в переводе с португальского означает “дикая редька”. В
трудные времена ее ели в бедных семьях.
О существовании этого элемента собственной фамилии Жозе узнал, когда родители записывали его в начальную школу. К тому времени семья
уже несколько лет жила в Лиссабоне, куда переехала из провинции. Жили
бедно, снимали комнаты и часто переезжали с места на место. На лето Жозе возвращался в деревню, которую позднее назовет своей колыбелью и
будет вспоминать о том, как помогал деду колоть дрова и возделывать землю, и о том, как долгие летние дни проводил на берегу реки, залезал на деревья и ловил ящериц, которые прятались в коре вековых олив. А поздними вечерами, когда на небе появлялись первые звезды, слушал рассказы
деда, который “мог всего лишь несколькими словами привести Вселенную
1
в движение” .
Полного среднего образования Сарамаго не получил. Из-за нехватки
средств родители приняли решение перевести сына из лицея в техникум,
где он освоил профессию автомеханика. После техникума Сарамаго действительно два года работал в автомастерской. А по вечерам начал ходить в
© Варвара Махортова, 2023
1. Жозе Сарамаго. Нобелевская лекция. Перевод А. Богдановского. — “ИЛ”,
1999, № 4.

1. Жозе Сарамаго. Нобелевская лекция. Перевод А. Богдановского. — “ИЛ”,
1999, № 4.
2. J. Saramago. Autobiografia. Website oficial da Funda»do Josе Saramago.
3. В ноябре 1975 г. в Португалии произошла неудачная попытка государственного переворота, организованная левым движением.

[233]
ИЛ 1/2023

Варвара Махортова. Несколько слов о Жозе Сарамаго

одну из лиссабонских библиотек, где “наугад рылся в каталогах и сам, никем не руководимый и не направляемый, делал находки, испытывая при
этом созидательный восторг морехода, открывающего — во всех смыслах
1
этого слова — новые земли” . Самообразование позволило ему накопить
разносторонние знания, которые, дополнив усвоенную ранее народную
мудрость, легли в основу его книг.
Свой первый роман, по настоянию издателя названный “Грешная земля”,
Сарамаго опубликовал в 1947 году, а потом “замолчал” на целых девятна2
дцать лет, полагая, что ему “нечего сказать миру” . В эти годы он занимался
журналистикой и переводами. К слову, переводил много и разных авторов, в
том числе Гегеля, Мопассана, Бодлера и Льва Толстого (с французского). В
литературу Сарамаго вернулся как поэт, издав два сборника “Возможные
стихи” и “Вероятно, радость”. За ними последовали сборники хроник, в которых отражены события последних лет португальской диктатуры. Однако
настоящее “второе рождение” писателя Сарамаго произошло позже. После
3
ноябрьских событий 1975 года Сарамаго, придерживавшийся коммунистических взглядов, был уволен с должности заместителя главного редактора
крупной газеты “Диариу де Нотисиаш”. Это событие его не сломило — напротив, подтолкнуло сделать решающий выбор в пользу литературы.
Для того чтобы собрать материал для новой книги, он на несколько недель отправился в деревню Лавре. Наблюдал, делал заметки, но главное —
расспрашивал и много слушал. Так появился роман “Поднявшийся с земли”, в котором писатель создал портрет португальской земледельческой
провинции Алентежу. Начиная с этой книги, Сарамаго обрел свой неповторимый и сразу узнаваемый стиль. Отсутствие привычных нам кавычек, вопросительных и восклицательных знаков, длинные предложения, в которых слова рассказчика и героев сливаются в единый поток, а также отказ
от разбивки текста на абзацы — все это создает эффект не письменной, но
устной речи, позволяя прозе Сарамаго звучать, словно хорал, в котором переплетено множество голосов. Этот стиль с некоторыми изменениями, подобными смене интонации, зависящей от того, о чем мы рассказываем, сохранится во всех последующих романах писателя — от “Воспоминаний о
монастыре”, который принес ему европейскую известность, до последнего
неоконченного романа “Алебарды, алебарды, винтовки, винтовки”.
Новаторством языка Сарамаго не ограничивается. Все больше отдаляясь от реализма, но сохраняя предельную реалистичность повествования,
в каждом романе он переосмысляет и пересоздает действительность, что,
впрочем, не становится самоцелью. В форме аллегорий и притч писатель
выражает свои мысли о человеке и обществе, предлагая читателям заду-

[234]

Юбилей

ИЛ 1/2023

маться над вопросами, которые сам считает особенно значимыми. Так, в
“Воспоминаниях о монастыре” Сарамаго, воссоздавая атмосферу Португалии XVIII века, не просто рассказывает историю реально существовавшего
монаха-изобретателя Бартоломеу Лоуренсо де Гусмана, но дает ему в помощники вымышленных персонажей: колдунью Блимунду и солдата Балтазара, и вместе они строят волшебную пассаролу, которую поднимает в воз1
дух не что иное, как “людские воли” . В романе “Год смерти Рикардо
Рейса” полемизирует с Фернандо Пессоа, продолжая историю одного из
его гетеронимов, которому показывает, что мир, особенно если это мир
1936 года, далеко не всегда прекрасен и достоин умиротворенного созерцания. В книге “Каменный плот” в прямом смысле отрывает Пиренейский
полуостров от континента, направляя его в плавание через Атлантику и тем
самым намекая на то, что Португалии и Испании следует держаться вместе
и что, возможно, в культурном плане они больше связаны с Латинской Америкой, нежели с Европой. А в “Истории осады Лиссабона” рассказывает о
том, как ничем не примечательный корректор наконец решается заявить о
себе и, делая всего одно исправление в тексте книги, меняет судьбу — и
свою, и целого города. Альтернативный вариант развития событий Сарамаго представляет и в романе “Евангелие от Христа”, в котором переносит акцент с божественного и сакрального на человеческое и земное. Этот роман, споры вокруг которого продолжаются до сих пор, сразу после
публикации стал объектом критики и Ватикана, и португальского правительства, исключившего его из списка произведений, выдвинутых на участие в литературном конкурсе Европейского Союза. Не соглашаясь с этим
решением, Сарамаго покинул страну и вместе со своей второй женой Пилар дель Рио переехал на Канарские острова. Пейзаж острова Лансароте,
столь далекий от шаблонных представлений о райских островах, поражал
писателя своей лаконичностью. Он любил смотреть на скалы и слушать
шум ветра, летящего над побережьем. А в свои семьдесят лет поднялся на
вершину вулкана, чтобы оттуда увидеть весь остров. Лансароте стал для
него вторым домом, но о Португалии он никогда не забывал и, должно
быть, поэтому посадил у себя в саду несколько олив.
Более поздние романы Сарамаго, с одной стороны, продолжают общую
линию его творчества, поскольку в центре внимания писателя по-прежнему находится человек со всеми его достоинствами, пороками и слабостями.
Но, с другой стороны, приобретают новые черты: сюжеты большинства из
них освобождаются от исторической и географической конкретики, а пересоздание действительности приобретает характер антиутопии. Рубежным в этом смысле можно назвать роман “Слепота”. Обращаясь к главным
для себя вопросам: “Кто мы? И почему мы такие, какие есть?”, в этой книге писатель предлагает нам представить, каким бы стал мир, если бы люди

1. Жозе Сарамаго. Воспоминания о монастыре. Перевод А. Косс. — М.:
Радуга, 1985.

[235]
ИЛ 1/2023

Варвара Махортова. Несколько слов о Жозе Сарамаго

потеряли зрение. И хотя страшная болезнь оказывается излечимой, огромный город, где все живут, не видя и не замечая друг друга, остается на своем месте, тая в себе постоянную и скрытую угрозу. Этот роман Сарамаго
считал особенно удачным и утверждал, что, если бы все его персонажи были обречены на забвение, а у него была возможность спасти только одного из них, он бы выбрал не “поднявшегося с земли” Жоана Мау-Темпу и не
ясновидящую Блимунду, но слезного пса. В одном из эпизодов “Слепоты”,
когда главная героиня (единственная не потерявшая зрение и потому видевшая весь ужас происходящего) утрачивает всякую надежду, этот пес
подходит к ней и слизывает слезы, которые катятся у нее по щекам, и весь
он — сострадание и любовь.
В 1998 году Сарамаго первым и пока единственным из португальских
авторов был удостоен Нобелевской премии по литературе. Статус нобелевского лауреата изменил его жизнь: писатель побывал на пяти континентах,
читал открытые лекции, получил звание почетного профессора нескольких
европейских и латиноамериканских университетов. Однако почивать на
лаврах не собирался. Возвращаясь на Лансароте, он продолжал писать,
расширяя свою литературную вселенную. А в Лиссабоне основал фонд, в
задачи которого входило и входит не только продвижение португальской
литературы, но и защита прав человека.
Сейчас книги Сарамаго переведены более чем на сорок языков. На русский Сарамаго начали переводить еще в Советском Союзе. Первыми вышли
романы “Поднявшийся с земли” (в переводе А. Богдановского и Н. Малыхиной) и “Воспоминания о монастыре” (в переводе А. Косс). В России основным переводчиком Сарамаго стал А. Богдановский, а несколько стихотворений писателя перевели П. Грушко и Е. Хованович для “португальского”
номера ИЛ (2015, № 7). Еще несколько стихотворений в переводе А. Родосского включены в антологию “Португальское море” (издательство “Астерион”, 2021).
В нашу небольшую подборку, которая посвящена отмеченному в прошлом году столетию со дня рождения Сарамаго, вошли стихотворения о
том, как из смерти возникает жизнь, о реальности и ветряных мельницах и
о любви. А также — не утратившие актуальности заметки из блога, который писатель вел в 2008—2009 годах.

[236]

Жозе Сарамаго
Стихи

ИЛ 1/2023

Перевод Варвары Махортовой

Цикл
Жуки-точильщики, проникнув под кору,
Прокладывают длинные ходы,
Сплетенные, как будто лабиринт.
И мерные движения их жвал
Дробят, крушат и рушат древесину,
Все, что останется, — одна труха.
И ствол, когда-то к небу устремленный,
Истлеет, став землей, но из нее
Проклюнутся зеленые ростки.

Дульсинея
Не важно, кто ты, — не узнать тебе
Тех снов, в которых был рожден твой лик,
Прозрачный, как кристалл.
И лишь душа того, кто верит снам,
Тебя одну всему наперекор
Возводит в идеал.

Дон Кихот

Юбилей

Я Дульсиней не вижу, Дон Кихот,
Гигантов нет и дальних островов,
Тех, что мечта твоя нарисовала.
Есть женщины, есть мельницы, есть дом —
Все то, чем Санчо Панса в жизни рад,
И все, чего тебе для счастья мало.
Copyright © 2018, Herdeiros de Josе Saramago, Funda»гo Josе Saramago e
Porto Editora
© Варвара Махортова. Перевод, 2023

Санчо
[237]
ИЛ 1/2023

Жозе Сарамаго. Стихи

Ему понятен страх, но не восторг —
Для этого душа не столь хрупка,
Не столь мечтательна, не столь ранима.
Но только сеет хлеб его рука.
А, как известно, ты не будешь сыт
Одним восторгом, что прозрачней дыма.

[238]
ИЛ 1/2023

Жозе Сарамаго
Из блога
Перевод Варвары Махортовой

Слова к городу

Юбилей

Были времена, когда Лиссабон не носил это имя. Когда сюда пришли римляне, город назывался Олисипо, а когда его завоевали
арабы, — Олиссибона, впрочем, новые захватчики вскоре дали
ему другое имя — Аль-Ошбуни, которое им, конечно, было куда
удобнее произносить, чем прежнее. Когда же в 1147 году после
трехмесячной осады город был отвоеван у арабов, его название
не изменилось в одночасье, и если тот, кому предстояло стать нашим первым королем, сообщил о знаменательном событии своим родным, в письме к ним он, скорее всего, написал “Аль-Ошбуни, 24 октября” или “Олиссибона”, но уж точно не “Лиссабон”.
Когда же де-факто и де-юре Лиссабон стал Лиссабоном? Должно
быть, новое название родилось не менее чем через несколько
лет, и не меньший срок понадобился, чтобы выходцы из Галисии, освободившие город, сделались португальцами.
Многие не придают этим историческим подробностям особого значения, но мне было бы интересно не только знать, но
видеть в прямом смысле этого слова, как Лиссабон менялся,
начиная с тех самых времен. И если бы тогда существовало кино и древние хронисты были кинорепортерами, если бы тысяча и одно изменение, которые пережил Лиссабон на протяжении веков, попали на пленку, мы бы могли увидеть, как этот
многовековой город растет и развивается, словно живой организм, словно цветок, который, когда нам его показывают по
телевизору, распускается в считанные секунды, раскрывая
свой бутон и обнажая все великолепие красок. Уверен, будь
это возможно, я полюбил бы Лиссабон еще сильнее.
Физически мы живем в определенном пространстве, и в
то же время в нас самих живет память. Память о некотором
пространстве и времени, память, одновременно заполняющая нас и находящаяся вокруг нас, словно мы — это остров,
расположенный между двух морей, одно из которых мы называем прошлым, а другое — будущим. В ближайшее прошлое
Copyright © 2018, Herdeiros de Josе Saramago, Funda»do Josе Saramago e
Porto Editora
© Варвара Махортова. Перевод, 2023

[239]
ИЛ 1/2023

Жозе Сарамаго. Из блога

мы можем отправиться благодаря личной памяти, хранящей
пройденные нами маршруты, но, чтобы совершить плавание
в более далекое прошлое, нам необходимо обратиться к памяти, накопленной временем и пространством, непрерывно
претерпевающим изменения и таким же неуловимым, как
время. Фильм о Лиссабоне, способный сжать время и расширить пространство, стал бы идеальной памятью города.
О том или ином месте мы узнаем лишь то, что возможно узнать, соприкоснувшись с ним в определенный момент времени
в заданных пространственных координатах, для него неизменных. Место уже существует, человек посещает его, а потом покидает, а место остается, место изменяет человека, и человек изменяет место. Когда мне нужно было воссоздать атмосферу
Лиссабона, в котором Рикардо Рейс провел последний год своей жизни, я заранее знал, что представления об одном и том же
месте, полученные в одно и то же время, неодинаковы. Лиссабон, увиденный глазами застенчивого подростка из бедной семьи, каким был я, и Лиссабон просвещенного и гениального поэта, чей дух стремится к метафизическим высотам, — совсем не
одно и то же. Мой Лиссабон был городом бедняцких кварталов,
и, когда много позже обстоятельства перенесли меня в иную
среду, я предпочитал вспоминать его именно таким, каким он
был для меня в первые годы, которые я провел там, мне больше
нравилось представлять его городом людей, не обладающих
многими вещами, но имеющих широкую душу, людей, верных
своим корням и своим традициям.
Наверное, нельзя говорить о городе, не называя важнейших дат его истории. Я, говоря о Лиссабоне, упомянул только одну — ту, что связана с началом португальской истории, а
значит, не впал в тяжкий грех восхваления, как это происходит, когда, не имея реальных врагов, на которых мы могли
бы обрушить свою якобы существующую мощь, мы ударяемся
в риторику, поддаваясь желанию прославить свою родину. И,
не будучи безусловным злом, наши патетические речи все же
подталкивают нас к самолюбованию, подменяя дело словом и
используя слова не по делу.
В тот октябрьский день Португалия, лишь начинавшая свой
путь, сделала большой шаг вперед, и он был настолько тверд,
что впредь Лиссабон никогда не был утрачен. Но не станем с наполеоновским тщеславием восклицать: Восемь веков смотрят
на нас с высоты этих холмов! Восклицать и хлопать в ладоши,
радуясь тому, какой долгий путь мы прошли вместе. Подумаем
лучше о той крови, что была пролита обеими враждующими сторонами, и о той, что теперь течет в венах у нас, наследников этого города и потомков христиан, мусульман, иудеев, индейцев и

[240]
ИЛ 1/2023

азиатов, словом, людей всех религий и всех рас, какими бы хорошими или плохими их ни называли. И пусть покоятся с миром те извращенные умы, что в недавнем прошлом измыслили
для Португалии так называемый “день расы”, потому что настало время воздать должное не только и не столько смешению
кровей, но смешению культур, породившему Португалию и позволившему ей существовать до сих пор.
За последние годы Лиссабон сильно изменился, и у многих еще свежи в памяти воспоминания о тех усилиях, что были предприняты, чтобы вывести город из состояния застоя.
Во имя его благоустройства мы на месте древних камней возводили бетонные стены, меняли очертания холмов, панорамы и точки зрения. Но дух Лиссабона остался неизменен, а
именно дух делает города вечными.
Охваченный пылкой любовью и тем ниспосланным свыше
воодушевлением, что свойственно поэтам, Камоэнс однажды
написал о Лиссабоне: “И ты, о Лиссабон, градов царица”1. Простим ему это преувеличение. Нам будет вполне достаточно видеть наш город таким, каким ему следует быть: культурным, чистым и опрятным. Но если все это сделает из нашей столицы
королеву — так тому и быть. Таким королевам в нашей республике только рады.
17 сентября 2008

О Фернандо Пессоа

Юбилей

Жил на свете один человек, который знал несколько языков и
писал стихи. Он зарабатывал себе на хлеб и вино тем, что одни
слова заменял на другие, а стихи писал, как и полагается, всегда
как в первый раз. Звали его Фернандо, а по фамилии он был
Пессоа2, то есть, как и все мы, человек. Однажды он объявил о
грядущем появлении сверх-Камоэнса3, иными словами, Камоэнса, куда более даровитого, чем прежний, но, будучи человеком скромным, который привык ходить по улице Золотильщиков4 пешком в светлом плаще, строгом костюме с
галстуком-бабочкой и шляпе без перьев, не стал уточнять, что
1. Луиш Важ де Камоэнс. Лузиады. Песнь III. Строфа 57. Перевод О. Овчаренко.
2. Pessoa в переводе с португальского языка — человек.
3. О предстоящем появлении сверх-Камоэнса Пессоа заявляет в статье
“Новая португальская поэзия с точки зрения социологии”, которая была
опубликована в модернистском журнале “Аguia” (“Орел”) в 1912 г. В ней
поэт критикует современную португальскую литературу, настаивая на
необходимости ее обновления.
4. Улица Золотильщиков — одна из центральных улиц Лиссабона.

[241]
ИЛ 1/2023

Жозе Сарамаго. Из блога

этим сверх-Камоэнсом станет он сам. Впрочем, сверх-Камоэнс — это не более чем еще один Камоэнс, только более талантливый, в то время как Фернандо Пессоа была уготована иная
роль. Ему предстояло стать чем-то вроде драмы в лицах, а подобного в Португалии еще никогда не происходило. Конечно,
его жизнь состояла из дней, а они, как мы знаем, всегда одинаковы, но никогда не повторяются, поэтому нет ничего удивительного в том, что в один из них Фернандо, проходя мимо зеркала, заметил в нем отражение другого человека. Сначала он
подумал, что это всего лишь обман зрения, на который не стоит обращать внимания или, может быть, последняя рюмка агуарденте, ударившая и в голову и по печени, явно была лишней,
но потом все же сделал шаг назад, желая убедиться в том, что,
как говорят, зеркала не ошибаются. По крайней мере, это ошибалось: из его глубины на Фернандо Пессоа смотрел кто угодно,
но только не он сам. Это был мужчина чуть ниже ростом, смуглый и гладко выбритый. Машинально Фернандо поднес руку к
верхней губе, а потом вздохнул с ребяческим чувством облегчения: усы на месте. От зеркальных отражений, конечно, многое
можно ожидать, но уж точно не то, что они заговорят. И поскольку эти двое, Фернандо Пессоа и появившаяся перед ним
фигура, не могли до бесконечности стоять и смотреть друг на
друга, Фернандо заговорил первым: “Меня зовут Рикардо
Рейс”. А другой в ответ улыбнулся, кивнул головой и исчез. На
мгновение зеркало опустело, обнажив свою гладкую поверхность, а потом в нем возникло еще одно отражение. Теперь это
был худой и бледный молодой человек, по внешности которого
можно было понять, что жить ему осталось не так уж много.
Фернандо показалось, что он-то и должен был появиться первым, но вслух он этого не произнес, сказав только: “Меня зовут
Алберто Каэйро”. Другой в ответ не улыбнулся, но нерешительно кивнул и исчез. А Фернандо так и остался перед зеркалом,
подумав, вероятно, что там, где двое, там и трое. И действительно, третья персона не заставила себя ждать. У этого гостя
сил было хоть отбавляй, и по виду в нем сразу угадывался инженер, недавно приехавший из Англии. Фернандо сказал: “Меня
зовут Алваро де Кампос”, и на этот раз не стал ждать, пока отражение исчезнет, но первым отошел от зеркала, должно быть,
устав от такого количества посетителей, явившихся буквально
один за другим. Правда, посреди ночи он проснулся от мысли,
что этот Алваро де Кампос все так и стоит в зеркале. Фернандо
встал, подошел к зеркалу и в нем увидел свое собственное лицо.
Тогда он сказал: “Меня зовут Бернардо Суареш” и снова лег в
постель. Измыслив все эти и еще некоторые имена, Фернандо
решил, что для него настал час быть смешным, и написал самые

[242]
ИЛ 1/2023

нелепые в мире любовные письма. А когда уже значительно
преуспел в поэзии и переводе, умер. Друзья уверяли его в том,
что его ждет великое будущее, но он, скорее всего, им не поверил, потому что решил умереть в самом расцвете лет, а именно
в сорок семь. Перед самой смертью он попросил: “Дайте мне
очки” — такими были его последние слова. И до сих пор никто
не поинтересовался, зачем же они ему понадобились, вот так
без всякого внимания и уважения мы относимся к последней
воле усопших, но вполне вероятно, что Фернандо хотел посмотреть в зеркало, чтобы понять, кто же он такой. Судьба не
предоставила ему такой возможности. Впрочем, зеркала в его
палате тоже не было. Итак, Фернандо Пессоа не смог определиться, кто он, но благодаря его сомнениям каждый из нас может немного лучше понять себя.
7 октября 2008

Юбилей

Обратная сторона
Каковы вещи, когда мы на них не смотрим? Этот вопрос, который с каждым днем кажется мне все менее нелепым, я много
раз задавал в детстве, спрашивая исключительно самого себя и
не обращаясь к родителям или учителям, которые, как я догадывался, лишь улыбнулись бы моей наивности (или, согласно
более радикальной точке зрения, глупости) и дали бы мне ответ, нисколько не способный удовлетворить мое любопытство:
“Вещи, когда мы на них не смотрим, остаются точно такими,
как когда мы на них смотрим”. Я же всегда думал, что вещи, если их оставить наедине с самими собой, становятся иными.
Позже в подростковом возрасте, которому свойственно с презрением смотреть на детство, ему предшествующее, я решил,
что нашел ответ на метафизический вопрос, терзавший меня в
мои самые нежные годы. Я подумал, что, если установить в комнате фотоаппарат и настроить его так, чтобы он автоматически делал снимки, когда все уйдут, я застигну вещи врасплох и
узнаю их истинное лицо. Вот только я не учел, что вещи куда
хитрее, чем кажутся, и так просто их не проведешь, ведь они-то
знают, что внутри всякого фотоаппарата спрятан человеческий глаз... Кроме того, даже если фотоаппарат по какой-то счастливой случайности сумел бы запечатлеть одну сторону вещи,
всегда есть другая сторона, находящаяся вне зоны доступа оптической, механической, химической или цифровой систем
аппарата. На эту скрытую от нас сторону вещь, словно смеясь
над нами, в самый последний момент перемещает свой настоящий лик, который в чем-то сродни темноте. Когда в темной

комнате мы зажигаем свет, наполнявшая ее темнота исчезает.
И если мы зададимся вопросом: “Куда же она девается?”, ответ
будет очевиден: “Никуда, просто темнота — это обратная сторона света, его тайный лик”. Жаль, что мне не сказали этого раньше, когда я был ребенком. Тогда я бы узнал все о темноте и свете, о свете и темноте.
8 октября 2008

[243]
ИЛ 1/2023

На протяжении многих лет Жоржи Амаду желал быть и действительно был голосом, душой и радостью Бразилии. Мало кому
из писателей удалось, подобно ему, стать зеркалом и портретом
всего народа. Многие читатели по всему миру начали знакомство с Бразилией с его книг, и для них стало настоящим открытием столь точно схваченное и отраженное в этих книгах сложное многообразие бразильского общества, как расовое, так и
культурное. Обобщенное и стереотипное видение Бразилии
как механической суммы белого и темнокожего населения, мулатов и индейцев, которое, впрочем, постепенно вытеснялось
более близкими к истине представлениями, в той или иной мере характерными для разных слоев общества, в романах Жоржи Амаду получило окончательное и неоспоримое опровержение. Конечно, мы знали об имеющей глубокие исторические
корни португальской эмиграции в Бразилию, а также об эмиграции немецкой и итальянской, происходивших в другом масштабе и связанных с иными историческими периодами, однако
именно Жоржи Амаду показал нам, что все это — лишь некоторые стороны более многогранного феномена. Этническое разнообразие Бразилии намного богаче, чем европейские представления о нем, все еще находящиеся под влиянием взглядов
эпохи колониализма, и нам не следует забывать о турках, сирийцах, ливанцах и tutti quanti1, которые, начиная с XIX века и
практически до наших дней, покидают свои родные страны,
чтобы телом и душой отдаться соблазнам и опасностям бразильского эльдорадо. Для них-то Жоржи Амаду и раскрывает
настежь двери своих романов.
Приведу в качестве примера небольшую, но великолепную
книгу — “Открытие Америки турками”, которая способна пробудить интерес даже у самого апатичного читателя. Книга начинается с истории Радуана Мурада и Жамила Бишара, двух ту-

1. Всяких других (итал.).

Жозе Сарамаго. Из блога

Жоржи Амаду

[244]
ИЛ 1/2023

рок, или скорее арабов, как поясняет Жоржи Амаду, которые
устремляются в Латинскую Америку в погоне за наживой и
любовными приключениями. Впрочем, вскоре эта история,
вопреки ожидаемому развитию сюжета, распадается на несколько других историй, действующими лицами которых становятся десятки персонажей: бандиты, развратники, пьяницы, женщины, в равной мере томимые страстным желанием и
мечтой о семейной жизни, — и все это в городе Итабуна (штат
Баия), где (совпадение ли это?) и родился Жоржи Амаду. Жестокости в этих бразильских краях не меньше, чем в наших —
иберийских. Там достаточно мошенников, плантаций какао,
пришедших на смену золотым приискам, споров, решаемых
ударом ножа, полковников, для которых законы не писаны, и
которые наделены неограниченной властью, неведомо как им
доставшейся, и публичных домов, где за проституток сражаются, словно за благороднейших дам. И все эти люди думают
лишь о телесных наслаждениях, деньгах, любовниках, любовницах и вине. Они — воплощение грешников, которых после
Страшного Суда ждут вечные муки. И все-таки... И все-таки в
этой полной страстей и далекой от морали истории звучит (к
великому замешательству читателя) нечто искреннее и невинное, естественное, как дуновение ветра, прозрачный родник
или трава, зеленеющая после дождя. Представляя собой необыкновенное явление в искусстве повествования, “Открытие
Америки турками”, несмотря на свою почти схематическую
краткость и кажущуюся простоту, заслуживает встать в один
ряд с такими выдающимися прозаическими полотнами, как
“Жубиаба”, “Лавка чудес” и “Бескрайние земли”. Как говорится, по когтю узнается лев. Так вот он этот самый коготь.
15 октября 2008

И снова о необходимости замечать

Юбилей

Вчера с Лиусом Васкесом, одним из моих самых близких друзей, способным облегчить любое мое недомогание, мы говорили о фильме Фернандо Мейреллеса1, который теперь вышел в
прокат в Мадриде. Несмотря на наши намерения побывать на
испанской премьере, ни Пилар2, ни мне это не удалось, поскольку простуда вынудила меня остаться дома и, как говорит1. Фернандо Мейреллес (р. 1955) — бразильский кинорежиссер, получивший известность после выхода фильма “Город Бога”, посвященного Рио-деЖанейро. Экранизировал роман “Слепота” Жозе Сарамаго.
2. Пилар дель Рио — вторая жена Жозе Сарамаго.

1. Перевод А. Богдановского.
2. “Маленькие воспоминания” (“As pequenas memоrias”) — автобиографическая книга Сарамаго, в которой писатель воссоздает события детства и
юности (с 4 до 15 лет).

[245]
ИЛ 1/2023

Жозе Сарамаго. Из блога

ся, соблюдать постельный режим. Начался разговор с обсуждения зрительских комментариев, сделанных во время показа и
сразу после него, и, судя по словам Луиса, а также по информации, полученной из других не менее достоверных источников,
фильм был удостоен всяческих похвал. Затем наша беседа, естественно, перешла к самой книге, и Луис предложил рассмотреть эпиграф, который ее предваряет (“Могущий смотреть да
увидит, могущий видеть — да заметит”1), поскольку, по его мнению, “видеть” важнее, чем “смотреть”, а значит, последнее действие можно было не упоминать, и фраза не утратила бы
смысл. В этом я не мог с ним не согласиться, но в то же время
отметил, что существуют определенные детали, которые нам
не следует упускать из вида, например, то, что процесс зрительного восприятия складывается из трех этапов, последовательных, но в некотором смысле самостоятельных, связь между ними можно описать так: мы можем смотреть, но не видеть,
и можем видеть, но не замечать — все зависит от той степени
внимания, которая соответствует каждому из этих действий.
Так, хорошо известно, что человек, только что смотревший на
свои наручные часы, вновь взглянет на них, если спустя всего
одно мгновение кто-нибудь спросит его, который час. И тогда
я вдруг понял истинную причину, по которой выбрал для книги именно этот эпиграф. Когда я был ребенком, слово “замечать”, которое, предположительно, я уже знал, для меня не
входило в число самых необходимых, и так было до тех пор,
пока один из моих дядьев (скорее всего, Франсишку Диниш, о
котором я писал в “Маленьких воспоминаниях”2) не обратил
мое внимание на то, как смотрят быки, особенным образом
поднимая голову, в чем я убедился позднее. Мой дядя тогда сказал: “Сначала бык посмотрел на тебя, посмотрев, увидел, а теперь, увидев, заметил”. Именно это я рассказал Луису, который тотчас со мной согласился, и дело было не в моих словах,
убедительных или нет, но в том, что ему вспомнился похожий
эпизод. Однажды бык точно так же внимательно смотрел на
него, по-особому подняв голову и остановив на нем свой
взгляд, который не только видел, но и замечал. И вот наконец
мы согласились друг с другом.
9 марта 2009

Дору / Дуэро
[246]

Юбилей

ИЛ 1/2023

Тридцать лет тому назад, когда я был начинающим и, наверное, многообещающим писателем, чей возраст между тем
клонился к шестидесятилетию, я путешествовал по региону
Миранда-ду-Дору, откуда началось мое незабываемое приключение, которое затем легло в основу книги “Путешествие по
Португалии”. Название это неслучайно. Мне хотелось, чтобы
с первой страницы читатель понимал, что речь пойдет не о
чем-нибудь, но о путешествии, и не по какой угодно стране,
но по Португалии. Для того чтобы уяснить эту идею для себя
самого, я выехал из страны через Монсан1 и на протяжении
недели путешествовал по Галисии и Леону, чтобы потом, когда глаза мои будут готовы по-новому взглянуть на привычные пейзажи, вернуться на родину и открыть ее заново. Помню, как остановился на мосту, соединяющем два берега реки,
которую по одну сторону называют Дору, а по другую — Дуэро, и несмотря на все старания, реальные или мнимые, так
и не нашел границу, что разделяет, или скорее связывает,
Португалию и Испанию. И тогда я подумал, что будет хорошо
начать книгу, подобно падре Антонио Виэйре2, обратившись
к рыбам, на этот раз — к рыбам, что плавают в реке Дору, и у
них я бы спросил, к какой стороне или стране они себя относят. И в этой, возможно, слишком очевидной или даже наивной форме выражалась моя мечта о единстве, дружбе и сотрудничестве Португалии и Испании. Как показало время,
посетившая меня идея, несмотря на всю ее утопичность, не
канула в Лету. На том же самом мосту, над водами единой реки, теперь проводят встречу представители 175 муниципалитетов, расположенных по обоим ее берегам, и цель этой
встречи состоит в том, чтобы выработать общую стратегию
развития региона и определить конкретный план действий
на будущее. Наверное, никто из присутствующих не читал
мою версию “Проповеди к рыбам”, но дух места призвал их
собраться на том же мосту, где тридцать лет назад мне пришла в голову идея ее написать, и, должно быть, это не случайно. Счастливых начинаний.
11 марта 2009

1. Монсан — поселок городского типа, расположенный на севере Португалии близ границы с Испанией.
2. Падре Антонио Виэйра (1608—1697) — крупнейший португальский и бразильский писатель XVII в., дипломат и миссионер. В “Проповеди святого
Антония к рыбам” Антонио Виэйра аллегорически сравнивает людей с
рыбами, осуждая пороки общества своего времени.

Репортаж

Габриэль Гарсиа Маркес
Из газет
Июнь 1955 года
Перевод с испанского и послесловие Екатерины Хованович

Рассказ жертвы авиакатастрофы в Чоко
Три дня в сельве
Одиссея колумбийца, не говорившего по-английски, и американца, не знавшего ни слова по-испански. Рассказывает инженер
Мадиедо
Сегодня в 10.10 утра на аэродром Тэчо из Кали на борту самолета, принадлежащего Институту географии имени Агустина Кодацци, прибыл руководитель группы материальнотехнического
обеспечения
упомянутого института инженер Альваро Мадиедо, которого с прошлой субботы разыскивали в чокоанской сельве после того, как его авиетка, пилотируемая американским летчиком Джеком Джойнером, потерпела крушение в тридцати
пяти километрах от лагеря Кахон компании “Чоко Пасифико”. Самолеты и вертолеты береговой охраны США все
выходные безуспешно пыта-

© Gabriel Garcya Mаrquez,
1982
Editorial Sudamericana S. A., 1989
© Екатерина Хованович. Перевод, послесловие, 2023

лись обнаружить пропавшее
воздушное судно. Когда вчера в
семь утра потерпевшие в конце
концов были спасены, они уже
вышли на дорогу, ведущую в
Кали, после трех дней блужданий в непроходимой сельве департамента Чоко.

Двуязычная миссия
В прошлую субботу в 7.15 утра
инженер Альваро Мадиедо, руководитель группы материально-технического обеспечения
Института имени Агустина Кодацци, холостой, двадцати пяти лет, три года назад окончивший Национальный университет, и пилот из США Джек
Джойнер, двадцати семи лет,
сели в авиетку L-192442, принадлежавшую институту, чтобы
исследовать расположение холмов в районе реки Сипи в тридцати пяти километрах от лагеря Кахон. В момент взлета по-

[247]
ИЛ 1/2023

[248]
ИЛ 1/2023

года была прекрасная, что нетипично для этого региона: как
правило здесь круглый год
льют дожди. Обоим членам
экипажа задача была ясна: до
сведения пилота ее довели на
английском, потому что по-испански он не знал ни слова, тогда как инженер Альваро Мадиедо не владеет английским
настолько, чтобы суметь объясниться на этом языке.

Отличная погода
Авиетка L-192442 направилась
прямо к тому месту, где следовало установить геодезические
знаки, чтобы те впоследствии
служили ориентирами для наземных экспедиций, организуемых с целью уточнения и коррекции географических карт. В
первый час полета погода оставалась нормальной. Инженеру
Мадиедо, прекрасно знакомому
с регионом, было известно, что
работу надо закончить как можно раньше, потому что метеорологическая обстановка могла
очень скоро перемениться. Инженер Мадиедо знаками давал
указания пилоту. Тот, тоже хорошо знавший регион, молча
исполнял их, уверенно маневрируя. Воздушное судно повиновалось каждому его движению.

Репортаж

Авария
В восемь утра, через час после
вылета из Буэнавентуры, задание было выполнено, и погода
не успела еще испортиться. Три
холма, образующих треугольник, чьи склоны находятся приблизительно в двадцати километрах друг от друга, были инженером Мадиедо обнаружены.

Авиетка продолжала маневрировать без каких-либо затруднений. Позднее наземная экспедиция должна была прибыть на
это место, пользуясь данными,
полученными воздушной разведкой. Прежде чем вернуться в
Буэнавентуру, было необходимо
сбросить на землю серебряную
ленту, блестящую и хорошо заметную, чтобы сориентировать
землемеров и ученых, которым
предстояло снять топографический план местности. Инженер
Мадиедо подготовил ленту, подал соответствующий знак пилоту, и самолет полетел, почти
касаясь деревьев, над ущельем
Ла-Чамба, по которому наземная экспедиция могла добраться
до цели. Маневр был проведен
правильно. Серебряная лента
была сброшена в нужном месте.
Но когда Джек Джойнер приготовился набрать высоту, чтобы
лететь в Буэнавентуру, что-то не
сработало в чувствительном механизме авиетки.

Спустя секунду
Инженер Альваро Мадиедо не
припоминает, чтобы в этот момент произошло что-то особенное. Он помнит только, что через несколько секунд авиетка
уже неслась на бешеной скорости, ломая крыльями и колесами верхушки деревьев густой и
непроходимой
чокоанской
сельвы. Он еще успел заметить,
что пилот, сохраняя удивительное хладнокровие, пытается посадить машину прямо на ветви.
И тут самолет рухнул, цепляясь
за деревья. Шума моторов в этот
миг слышно не было. Инженер
изо всех сил ухватился за свое

Целы и невредимы
Было ровно 8.15 утра субботы,
когда инженер Мадиедо и пилот Джойнер покинули обломки авиетки L-192442. У пилота
была слегка рассечена левая
бровь, и только. Они находились в нескольких метрах от
ущелья Ла-Чамба, вокруг них
валялись в беспорядке спасательные принадлежности и две
американские военные куртки,
в которых человек смахивает
на ходячую витрину, столько на
них карманов. В этих карманах — приспособления для рыбной ловли, средства первой помощи, консервы. У обеих
жертв крушения были еще и
сложенные парашюты за спиной. Объяснившись знаками,
потерпевшие вскоре пришли к
согласию относительно того,
как действовать дальше.

Сельва и ливень
В первую очередь надо было
влезть на дерево и раскрыть

один из парашютов, чтобы облегчить работу самолетам спасателей, которые — оба не сомневались в этом — должны были прилететь очень скоро, ведь
в Буэнавентуре экспедицию
ждали к девяти утра. Вначале
мужчины думали остаться на
месте, набраться терпения и дождаться поисковиков. Но через
пять минут после аварии на
сельву обрушился один из жесточайших чокоанских ливней.
Инженер Мадиедо, знаток местного климата, понял, что в
ближайшие час-два дождь не
прекратится. Он не исключал,
что ливень может затянуться и
на неделю. Именно поэтому инженер подал знак своему товарищу по несчастью, и они пошли на запад, вдоль ущелья ЛаЧамба. Вместо завтрака они
подкрепились шоколадками и
углубились в сельву, расчищая с
помощью мачете дорогу, уже
отчасти проложенную падающей и ломающей стволы и ветви авиеткой.

Первая ночь
Всю субботу на пути их не было
никаких особых затруднений,
если не считать беспрерывного
дождя. Дремучая чокоанская
сельва полна диких зверей, так
что инженер Мадиедо знаками
предупредил товарища, что надо быть готовым защищаться.
Но ни в субботу, ни в последующие два дня потерпевшие с авиетки L-192442 не встретили никаких препятствий. Инженер
Мадиедо, обаятельный, спокойный и приветливый юноша родом из Боготы, с восторгом
вспоминает, насколько терпе-

[249]
ИЛ 1/2023

Габриэль Гарсиа Маркес. Рассказ жертвы авиакатастрофы в Чоко

сиденье, зажмурился, почувствовал сильнейший толчок и понял, что падает в чащу под оглушительный треск ветвей и грохот летящих во все стороны металлических обломков. В первые две-три секунды Мадиедо не
мог осознать, что именно произошло. Он чувствовал себя хорошо. На нем не было ни царапины. Мотор не загорелся. Все
случилось настолько быстро,
падение было настолько стремительным, что невозможно
было понять, почему самолет
полностью разрушился, а они с
пилотом целые и невредимые
сидят в своих креслах.

[250]
ИЛ 1/2023

лив, осмотрителен и доброжелателен оказался пилот Джойнер. Поскольку товарищи могли объясняться только знаками,
они шли в затылок друг другу и
всю дорогу молчали. Только в
ночь на воскресенье под нестихающим дождём американец на
испанизированном английском
спросил, где они будут спать.
Инженер Мадиедо увидел огромное дерево, указал на него
пальцем и произнес:
— Here.
Джойнер замотал головой
и ответил:
— Very bad.
Потом снял свою куртку,
расстелил ее на земле, улегся и
захрапел.

Репортаж

Об аварии узнают в Боготе
На рассвете в воскресенье все
так же лил дождь. Однако ранним утром за звуками ливня послышался шум моторов самолетов спасательной экспедиции:
их пытались найти. Но потерпевшие не могли дать о себе
знать. Ветви деревьев настолько
переплелись, что полностью заслоняли небо. Причем с неба непрерывным монотонным потоком продолжала литься вода, и
потому товарищи по несчастью
все шли и шли вперед, ударами
мачете прорубая дорогу в чаще.
К вечеру того дня, по словам
инженера Мадиедо, молчание
стало невыносимым. Им надоело перешучиваться знаками,
они чувствовали себя опустошенными, и у американца, похоже, испортилось настроение.
Инженер подумал, не запеть ли
болеро, чтобы развлечь попутчика. Но тут явилась идея получ-

ше. На память ему пришла единственная североамериканская
песня, которую он знал наизусть
по-английски: “Begin the begine”1. Он пел ее несколько часов
подряд, до десяти вечера, когда
они легли спать, укрывшись за
огромным камнем. Именно в
это время семья инженера Мадиедо в Боготе получила из Института имени Агустина Кодацци по телефону (номер 67609)
известие о крушении самолета.

Горе и надежда
Перед домом семьи Мадиедо
(номер 21—472 по улице 16-Юг)
растет пышный сад, внутри дома — маленькая тщательно убранная гостиная, на стенах множество старинных портретов и
фотография выпуска 1953 года
инженерного факультета Национального университета. На
ней, среди прочих лиц, лицо молодого человека со светлыми
усиками, стриженного под ноль.
Это и есть Альваро Мадиедо.
После звонка из Института имени Агустина Кодацци в доме воцарилась траурная атмосфера.
1. Искаженное “Begin the Beguine”
(“Начало бегина”) — песня из
бродвейского мюзикла “Юбилей”
(“Jubilee”, 1935) Коула Портера,
завоевавшая самостоятельную популярность и ставшая одним из
джазовых стандартов благодаря
аранжировке Арти Шоу и фильму
“Бродвейская мелодия 1940-х”.
Бегин — латиноамериканский танец и мотив, напоминающий медленную румбу. (Здесь и далее — прим.
перев.)
2. В Латинской Америке часто вместо номера дома указывается расстояние в метрах от начала улицы.
Вероятно, тут через дефис указано
расстояние до ближнего и дальнего конца здания или участка.

Снова дома
Инженер говорит, что ни разу
не усомнился в том, что они
идут правильно. Он знал, что
ущелье Ла-Чамба (не путать с
одноименной усадьбой доктора
Карлоса Вильявесеса) приведет
его к месту, где есть люди, к лагерю Кахон компании “Чоко
Пасифико”. Это предположение подтвердилось в понедельник утром, когда проложенная
потерпевшими тропа вывела их
на другую, очень старую, и они

оказались в той части леса, где
есть вырубки. Чуть раньше десяти утра они буквально столкнулись носом к носу с чернокожим Анхелем Лангой, который,
обнаружив их в таком жалком
виде — промокшими до костей
и вооруженными мачете, — чуть
не бросился бежать. Стоило
большого труда убедить его, что
все не так, как ему показалось.
Но поняв наконец, что к чему,
Анхель Ланга оказал им неоценимую помощь, усадив в каноэ и
довезя по реке до лагеря Кахон.
В три часа дня о них сообщили
по телефону в Андагойю. Оттуда — в Буэнавентуру и в Кали. И,
наконец, по номеру 67609 в Боготу, где новость с ликованием
встретила семья инженера Мадиедо. Пилот Джек Джойнер,
после того как вертолет доставил обоих потерпевших от реки Сан-Хуан до Кали, отправился прямиком в Панаму. В результате аварии он выучил целых
две фразы по-испански: “Спасибо” и “Доброе утро”.

Трехкратный чемпион раскрывает свои
секреты
Часть I. Мое первое колесо
Первая попытка установить рекорд в семь лет. “Падре Ойос”.
За битого двух небитых дают. Прощай, Маринилья! Вначале
была скорость. Эта странная штуковина на двух колесах
9 февраля 1939 года в сельскую
школу Чорро-Ондо, что в десяти километрах от Маринильи,
городка в департаменте Антиокия, явился семилетний пацан, робкий и дикий, с ног до

головы перепачканный глиной
и такой промокший, что грязная вода текла с него ручьями.
Тем мальчишкой был я, Рамон
Ойос Вальехо, и это мое самое
раннее воспоминание: первый

[251]
ИЛ 1/2023

Габриэль Гарсиа Маркес. Трехкратный чемпион раскрывает свои секреты

Но здесь поступили не так, как
делают обычно в других домах:
не возвели алтарь и не начали
ставить свечки за упокой. Семья
настроилась ждать. И всю ночь
с воскресенья на понедельник
они не гасили света и ждали, а
Альваро спал в это время под защитой огромного камня в чокоанской сельве в нескольких километрах от ранчо чернокожего фермера по имени Анхель
Ланга, добывающего золото и
выращивающего бананы на
краю ущелья Ла-Чамба.

[252]
ИЛ 1/2023

день в белом, как мел, здании
школы под сенью апельсиновых деревьев, куда привели меня двое моих старших братьев:
Хуан де Диос — он сейчас владеет кофейней — и Хосе, теперь
он таксист. И как было не привести? Ведь я вбил себе в голову, что уже достаточно взрослый и пора мне выучиться читать и писать, хотя я едва ходить-то научился. И именно тем
утром меня охватило неудержимое желание поставить свой
первый рекорд: по дороге в
школу я попытался перепрыгнуть ручей — хотя вполне мог
перейти его по мостику — и так
враскоряку и плюхнулся прямо
в воду.

Репортаж

Мои первые грехи
Тем падением — считай, первой в моей жизни аварией — я
обязан своей природной, неистребимой и, как оказалось, счастливой склонности вечно нестись вперед сломя голову. С самого рождения я так торопился
жить, что не понимаю, почему
до сих пор не считаюсь в своем
семействе старшим. Ведь к тому дню, когда я в первый раз пошел в школу, хотя еще годами
не вышел, и попытался перепрыгнуть ручей, хотя не вышел
ни ростом, ни силой, мне едва
сравнялось семь лет, но я был
уже истинным христианином,
приобщенным к трем таинствам: крещению — в возрасте
двух дней, — исповеди и причастию. Сам я сейчас уже этого не
помню, но знаю, что исповедался в своих первых грехах в
четыре с половиной года не кому иному, как падре Торо, доб-

родушному силачу из Маринильи. Понятно, что грехов тех
память моя не сохранила, да я и
вообразить не могу, в чем тогда
мог согрешить.

“Падре Ойос ”
Отец назвал меня Рамоном в
честь своего отца. Родился я 26
мая 1932 года в Ла-Кучилье, в
муниципалитете Маринилья на
ранчо своей бабушки по отцу.
Там жили мои родители Антонио и Мария Хесус, но вскоре
после моего рождения они купили в Чорро-Ондо ранчо с садом, свинарником и курятником, куда и переехали, чтобы
заняться выращиванием бананов и кукурузы и разведением
скота. Чем занимался до школы, я забыл напрочь. Но начиная с первого школьного дня
все помню прекрасно. Учительница Ана Арбелаэс, которая
жила со своими родителями
при школе и на попечении которой находились не только дети, но и апельсиновый сад, подарила мне коробку цветных
карандашей (“чтобы выучился
на художника”). Но я метил куда дальше: мне хотелось стать
священником, как падре Торо.

Как важно знать арифметику
Два года проучился я в сельской школе. Два года, которые
можно считать за один, потому
что у нас, мальчишек, занятия
были только по утрам. Грамоте
я выучился с трудом, особенно
тяжело было с правописанием,
оно и до сих пор мне никак не
дается. Зато — мне ведь хотелось стать священником — катехизис у меня от зубов отлетал.

Через пень-колоду
Преодолевать большие расстояния мне пришлось с девяти
лет. Меня тогда перевели в
школу в Маринилье, потому
что сельскую школу я уже перерос. И тут-то, задолго до того,
как я впервые увидел велосипед, и до того еще, как я узнал,
что человек вообще способен
передвигаться на двух колесах,
начались тренировки. Мне
приходилось пробегать по три
километра в шесть часов утра
по холодной, ухабистой и безлюдной дороге. Поначалу на
то, чтобы добраться до огромной, занимающей целый квартал школы Маринильи, уходило больше часа. Теперь на велосипеде по такой же дороге, если только не проколю по пути
шины и не разобью башку о
камни, я доеду за тридцать одну
минуту.

Мое первое колесо
Со сменой школы склонности
мои не изменились: я по-преж-

нему был лучше всех на уроках
катехизиса и арифметики и все
так же мучился с чистописанием и правописанием. Но тут добавилась еще одна проблема:
история. Я никак не мог запомнить, чем Боливар отличается
1
от Сантандера . Портреты обоих висели рядом с огромной
фотографией доньи Симоны
Дуке2 — знаменитой просветительницы из Маринильи. Дон
Мигель Ривера, мой учитель,
сухощавый, добрый и терпеливый, пять лет назад на банкете,
который устроил в мою честь в
Маринилье, вспоминал о тех
временах в своей речи, посвященной моим первым спортивным победам.
Не так долго пришлось мне
бегать по шесть километров
туда и обратно. Родители обменяли ранчо в Чорро-Ондо
на дом в Маринилье. Но к тому
времени я научился одолевать
три километра почти за полчаса, и нужны мне были не два
колеса, как сейчас, а всего одно: я купил себе обруч и катал
его каждый день по дороге в
школу. Это было первое колесо в моей жизни.

1. Франсиско де Паула Сантандер
Оманья (1792—1840) — национальный герой Колумбии, один из
руководителей патриотических
сил в войне за независимость в
1810—1819 гг.
2. Симона де ла Лус Дуке де Альсате (1773—1858) — родившаяся и
умершая в Маринилье патриотка
Колумбии. Отправила пятерых из
своих шестерых сыновей на войну
за независимость. Генерал Сантандер назначил ей за это пожизненную пенсию, которую она
долго не соглашалась принимать.

[253]
ИЛ 1/2023

Габриэль Гарсиа Маркес. Трехкратный чемпион раскрывает свои секреты

И скажу без ложной скромности: по арифметике я был лучшим в классе. Со временем первая моя способность угасла, зато вторая благодаря практике
развилась еще больше, и я могу
легко решать в уме довольно
сложные задачи, особенно хорошо мне удается расчет времени, скорости и разные операции с процентами. Буквально
за минуты во время соревнования, крутя педали велосипеда,
я могу вычислить свою позицию по отношению к соперникам, и мне для этого не нужны
ни бумага, ни ручка.

Вначале была скорость

[254]
ИЛ 1/2023

Да, оно было первым. Но не заставило себя ждать и второе. В
Маринилье из дома до школы я
ходил по узкой, каменистой и
очень крутой улочке, на которой
уже не мог догнать свой обруч. И
тогда я подумал, как здорово бы
было съезжать по ней в деревянной тележке на четырех колесах, вроде тех, на которых рассыльные в Маринилье развозят
жителям их покупки. Мысль эта
крепко засела у меня в голове, и
я стал откладывать те сентаво,
которые мне давали на школьные завтраки, а потом уговорил
маму добавить недостающее.
Так набралось два песо. Плотник — не помню, как его звали, —
соорудил для меня тележку.
В газетах пишут, что быстрее всего я еду в гору, а вот на
спуске теряю скорость. Однако
мое первое знакомство со скоростью случилось как раз тогда,
когда я несся с горки в школу на
той несуразной и примитивной
деревянной колымаге. Сейчас
на велосипеде я не в состоянии
так разогнаться, как разгонялся
каждое утро по дороге в школу в
Маринилье, где учитель Ривера
всякий раз встречал меня словами: “Запомни, Рамон, спешка
хороша только при ловле блох”.

Репортаж

За битого двух небитых дают
В те годы, когда я носился на тележке, впервые в жизни давшей
мне почувствовать радость от
скорости, со мной не случилось
ни одной аварии. И, наоборот, в
моей карьере велогонщика было гораздо больше аварий, чем
побед. Единственное средство
передвижения, на котором я не

разбивался, — это трехколесный велосипед, ведь в детстве у
меня его не было. А к тому времени, когда я мог бы его иметь,
кататься на трех колесах стало
уже поздно.
За два дня до начала сборов
перед поездкой в Париж, где я
должен был принять участие в
1
“Рут де Франс” , я чуть не погиб
на шоссе, что ведет в Энвигадо,
врезавшись на своем пикапе в
грузовик. В прошлом году за два
дня до отъезда в Кали, где я должен был принять участие в Национальных атлетических играх
в составе армейской команды, я
разбился на мотоцикле, пробив
голову и сломав кисти обеих рук.
Когда мы летели из Пасто в Попайян во время последней колумбийской Вуэльты, у самолета
в воздухе отказал один из двигателей, так что пришлось делать
вынужденную посадку. Об этих
случаях я еще расскажу подробнее. Пока же на этих примерах
мне хотелось показать, что
жизнь моя — сплошная цепь аварий. Нынешний свой автомобиль — зеленый кабриолет, номерной знак 2993 города Медельина — я вожу очень осторожно, стараюсь не лихачить,
потому как знаю, что меня так и
тянет попасть в аварию. Но друзья все равно говорят, что я гоняю на машине, как на велосипеде, очертя голову.

Не моя вина
Больше всего на свете я люблю
велосипеды. А в одиннадцать
1. “La Route de France” — велогонка для любителей, проводившаяся
с 1951 по 1990 г.

Прощай, Маринилья
Меня вечно несло куда-то вперед и вдаль, так что в 1942 году я
задумал бросить школу и податься в Медельин. Там жили двое
моих старших братьев. Они работали в кафе-мороженом “СанИгнасио” на углу улиц Абехорраль и Бомбона. Оно и до сих
пор там. В те годы хозяином его
был дон Педро Нель Рестрепо.
Мне казалось, что братья умчались далеко вперед и мне только
и остается, что бросить школу,
сесть в любую передвигающуюся на колесах штуковину и догнать их в кафе-мороженом. Если
бы шоссе от Маринильи до Медельина шло под уклон, я наверняка отправился бы туда на сво-

ей тележке. Только этого одного
мне и хотелось, но, к несчастью,
в то время у меня не было никакого транспортного средства,
способного ехать в гору.
А ведь всего два года назад
в школе в Чорро-Ондо я мечтал поскорее стать взрослым,
чтобы сделаться священником. Почему я об этом напрочь забыл — не знаю.

[255]
ИЛ 1/2023

Тут-то все и началось
Маринилья — довольно крупный, процветающий городок, в
нем шестнадцать тысяч жителей
и множество велосипедов. Но до
1942 года, когда мне исполнилось десять лет, два из которых я
прожил в Маринилье, не припомню, чтобы хоть один велосипед попался мне на глаза. В том
году в город приехал толстый белобрысый иностранец, которого все стали звать Хуаном де ла
Крус (одним именем, без фамилии). Он завел неизвестный у
нас до того бизнес: стал давать
велосипеды напрокат по десять
сентаво за четверть часа. У него
было четыре старых туристических велосипеда, кое-где скрученных проволокой, чтобы не
развалились. Помню, как заходил в его лавку и разглядывал диковинные механизмы на двух колесах, но мне тогда казалось, что
это части других машин, может
быть, разобранных автомобилей. Я и представить себе не мог,
что на двух колесах можно передвигаться.

Что за чудо?
Однажды, когда, как обычно, в
полшестого вечера я возвращался из школы на четырехко-

Габриэль Гарсиа Маркес. Трехкратный чемпион раскрывает свои секреты

лет в Маринилье я обожал больше всего на свете свою деревянную тележку. Я ее разрисовывал.
Вешал на нее всякие украшения
и держал в идеальном порядке,
как если бы готовил к соревнованиям. Не прошло и нескольких
месяцев, как соревнования начались: кое-кто из моих однокашников купил такие же тележки,
так что каждый день — по утрам,
в полдень и по вечерам — мы гоняли вниз по крутым улочкам
Маринильи под жуткий грохот
деревянных, вырезанных вручную колес. Победителем этих состязаний я не был, и прошло
еще много времени, прежде чем
мне удалось завоевать чемпионский титул в велосипедных гонках: мое средство передвижения
мне в этом совсем не помогало.
Дело в том, что у меня не было
приличного велосипеда аж до
третьей колумбийской Вуэльты,
в которой я принял участие.

[256]
ИЛ 1/2023

лесной тележке, я глазам своим
не поверил: какой-то мальчишка как ни в чем не бывало — прямо кум королю — ехал себе вниз
по улице, удобно устроившись в
седле той самой штуковины на
двух колесах и не прилагая ни
малейших усилий. Мне казалось, что это невозможно.
Потрясенный, я остановил
свою тележку, долго смотрел,
как парень, не теряя равнове-

сия, делает повороты и накручивает круги. Наконец я отважился спросить у него:
— Как ты умудряешься не
падать?
Он ответил:
— Тут свои секреты.
В тот же вечер, не успел я
еще опомниться от удивления,
мне объяснили, что этот
странный вид транспорта называется велосипедом.

Послесловие
Габриэль Гарсиа Маркес занимался
журналистикой всю жизнь. Его журналистские работы, опубликованные после смерти, заняли четыре
объемистых тома. Фрагменты, которые вы только что прочитали, взяты
из второго, где собраны статьи
1954—1955 годов, когда Маркес работал в Боготе, в газете “Эль Эспектадор”. Не все это можно назвать
публицистикой: многие тексты
представляют собой заметки, написанные по горячим следам и, видимо, в большой спешке. Но нас, разумеется, интересуют те материалы, в
которых мы можем увидеть намек на
то, что этот молодой репортер в будущем станет всемирно известным и
любимым нами писателем. С наибольшим интересом Маркес работал
над репортажами о людях, их победах и необыкновенных приключениях. Он сживался со своими героями,
старался говорить их голосом. Тут
еще речь не идет о его узнаваемом
своеобразном писательском стиле.
Журналист Маркес пишет простым и
ясным языком, применяет известные приемы привлечения внимания

публики, например, делит сравнительно небольшую статью о крушении самолета на части, давая каждой отдельный заголовок. Любимый
прием газетчиков для поднятия тиража — “многосерийные” репортажи, которые публиковались частями
из номера в номер. Рассказ о чемпионе Ойосе, составивший фактически целую книгу, как раз такой. К сожалению, ограниченный объем
журнальной публикации дал возможность представить только первый фрагмент, где звучит лишь голос героя: в дальнейшем монологи
чемпиона перемежаются комментарием журналиста. Маркесу было
крайне важно показать характер героя, его внутреннее состояние, и он
был страшно разочарован, когда в
процессе публикации выяснилось,
что читателей интересуют не движения души велосипедиста, а исключительно его рекорды. В наше время,
когда о спортивных победах Ойоса,
особенно вне Колумбии, давно уже
все забыли, именно человеческая
составляющая этого свидетельства
выходит на первый план.

Трибуна переводчика

Контузия,
или Оболочки
шокированных пацанов
Беседа Родиона Белецкого с Ольгой Варшавер,
Сергеем Таском и Виктором Вебером
В начале двухтысячных молодой и наглый театральный режиссер понял, что переводные пьесы идут гораздо лучше родной классики, не говоря уже о современных пьесах. Он сочинил историю, выдал ее за перевод американского драматурга и сам же ее поставил.
Молодые Джоны и Джессики, действительно, понравились публике больше Сергеев и Марин. Пьеса с успехом шла несколько сезонов. В
узком театральном кругу режиссер особенно и не скрывал своего авторства. Но и не называл себя автором. И зритель шел на пьесу американского драматурга.
Сейчас это известный постановщик. Ставит классику. Но кто знает, может быть, он снова выступит режиссером пьесы еще одного неизвестного иностранного автора.
Настоящие переводчики настоящих драматургов согласились ответить на вопросы о своей профессии, о сложностях и удовольствии
от перевода пьес и еще о многом другом.

Родион Белецкий. Первая переведенная вами пьеса?
Сергей Таск. “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”. На третьем или четвертом курсе филфака МГУ. Постмодернистский взгляд
Тома Стоппарда на Шекспира показался мне весьма интересным.
О существовании перевода Иосифа Бродского мне тогда было ничего не известно.
Ольга Варшавер. Первая переведенная мною пьеса была сделана в 1990 году. В 1991м, по-моему, она была в итоге опубликована.
Заказная пьеса. Мне заказал ее журнал “Современная драматургия”.
А история была такая. Вы же понимаете, что первую пьесу Стоппарда, прогремевшую, написанную в 1966 году, перевел не кто-нибудь, а Бродский. И поэтому, когда Бродский уехал или был выслан — формулировкам тут можно не доверять, — вместе с
Бродским у нас был табуирован Стоппард. Ну, практически так и
было. То есть в 1966 году он еще достаточно молодой драматург, по-

[257]
ИЛ 1/2023

[258]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

том он писал, писал, писал. А у нас его никто не знал и слыхом не
слыхивал. И вот наконец началась перестройка. Занавес упал, или,
так скажем, приоткрылся. Театры вдруг всполошились, что есть какой-то драматург, про которого они до сих пор ничего не знают.
Они знают только про Пинтера, про Беккета. Есть какой-то Стоппард. И первой ласточкой — в конце 80-х, была постановка в Театре
Маяковского Евгения Арье “того самого Розенкранца с тем самым
Гильденстерном”. Кстати, играл Сергей Голомазов Гильденстерна — тот самый Сергей Голомазов, который потом поставил и “Аркадию”, и, в общем, тогда-то он влюбился в Стоппарда. И театры зашевелились. И журнал “Современная драматургия” зашевелился
вместе с театрами. И решили посмотреть, а что еще бывает. И дальше я вытаскиваю лотерейный билет, потому что в 1990 году я еще
была никто и звали меня никак. Но мне заказали перевод этой пьесы — я не знаю, кто до меня отказался. На меня вышла Маша Абельченко. Билет-то я вытащила лотерейный, но дали мне на пьесу “The
real thing” (“Отражения, или Истинное” — в переводе она у нас так
называется) очень мало времени. А пьеса огромная и очень сложная. И тут я призвала на помощь мою подругу Таню Тульчинскую.
Собственно, мы с первой пьесы сотрудничаем именно на поприще
перевода драматургии. Почему Таню? По двум причинам. Ну, вопервых, мы были из одного курятника, как говорится, потому что
мы в течение практически всех 80-х вместе занимались в переводческом семинаре при журнале “Иностранная литература”. Как раз
в 1990 году я уже ушла с работы, уже была вольным, так сказать, переводчиком. А Таня — помимо того, что нам не надо было сговариваться о правилах игры, потому что мы действительно хорошо понимали друг друга, — она вообще театральный человек. Не скажу,
что она выросла за кулисами, но ее папа Виктор Ильич Тульчинский и по сей день работает в театре “Современник”, где работал
всю жизнь. А сейчас ему исполнилось 85 лет. Так что Таня — театральный человек, театральной закваски. Я тоже не то чтобы совсем
без театральной закваски, потому что я занималась в театральной
студии, всегда любила театр, не пошла на театроведение только потому, что не могла рисковать и не поступить. А факультет-то был
всего один и место, куда можно было поступить на театроведение,
только одно. И я не рискнула, но бацилла-то внутри сидит театральная. Ну, в общем, это было “мое”.
Виктор Вебер. “Home and Beauty” Сомерсета Моэма. По-моему,
хорошее название придумал: “Красотка и семья”. Мое первое образование — инженер. Английским занимался два года с преподавателем, потом много-много читал. Мне в каком-то смысле повезло, потому что нашлось, где доставать книги. У мамы подруга работала в
МИДе, а там был киоск с английскими книгами. Удовольствие было не из дешевых, три рубля за книгу, но зарплата позволяла. Сре-

[259]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

ди прочего перечитал, наверное, всего Моэма. Тут тоже повезло.
Язык у него великолепный. Среди книг были то ли два, то ли три
сборника пьес. Так что прочитал и “Красотку”, и “Верную жену”, и
“Круг”. Публиковать мои переводы начали в 1980 году, в 1989 году я
ушел с работы, чтобы только переводить, и где-то в это время решил переводить пьесы. С информацией тогда было не очень, но я
знал, что и “Верная жена”, и “Круг” поставлены. Дублировать не хотелось, хотя обе пьесы я потом тоже перевел. Не смог удержаться:
очень уж хороши. А вот о постановке “Красотки” не слышал. Пьеса
мне очень нравилась, вот я ее и перевел.
Р. Б. Какова судьба первой переведенной вами пьесы?
С. Т. В июле 1981го, незадолго до премьеры “Владимира Высоцкого” на Таганке, мне позвонили из литчасти и попросили приехать.
Выяснилось, что Любимов вставил в композицию куски из пьесы
Стоппарда в переводе Бродского, который тогда был для власти персоной нон грата. Неудивительно, что Главлит наложил запрет. Тут
они вспомнили про другой перевод и попросили моего разрешения
на его использование. Я его, разумеется, дал. 25 июля меня позвали
на первый (он же, как потом выяснилось, и последний) премьерный
показ. Список приглашенных был прочесан от А до Я. Всех встречал
сам Юрий Петрович. “А это кто?” — спросил он подозрительно, показывая пальцем на меня. “Это переводчик пьесы Стоппарда”, — пояснил ему парень из литчасти. “Ну ладно”, — и Ю. П. благосклонно
махнул рукой. В тот вечер я услышал, как Клавдий (Вениамин Смехов) и Гертруда (Алла Демидова) произносят “мой” текст.
О. В. Судьба была, на мой взгляд, неплохая. Наш перевод неоднократно ставили не ах как, не пожаром прошла она по стране. Но
ее продолжают ставить изредка. Сначала она шла двенадцать сезонов в Театре Ленсовета. Там играла Лариса Луппиан, там играл Мигицко. Еще ее судьба заключается в том, что ей все время меняли
названия.
В. В. Пьеса как следует отлежалась. Я ее отдал машинисткам
ВТО (Всесоюзного Театрального Общества), куда захаживали режиссеры многих и многих театров, но результата долго не было. Потом появились компьютеры, и в середине 90-х я пьесу отредактировал. Порадовался, что никто ее еще не поставил. Перевод оставлял
желать лучшего. Да и оформление хромало. Потом достаточно долго ничего не происходило, но в 2006 году “Красотку” поставили в
Кирове. Это, конечно, был праздник. В марте 2007 года пьесу поставили и в Питере, в “Русской антрепризе”, где она идет до сих пор; в
апреле 2007 года — в Твери, причем от прочтения пьесы до постановки прошло всего три месяца. Опять повезло, какая-то пьеса там
слетела, Ольга Петренко из Малого театра порекомендовала “Красотку”. Вот она, сила сарафанного радио! Хочу отметить еще одну
постановку — в театре “Сфера”, 24 октября 2010 года. Пьеса идет до

[260]
ИЛ 1/2023

сих пор. То есть именно “Красоткой” я как переводчик представлен
в Москве и Питере. А всего на сцене профессиональных театров
“Красотка” поставлена пятнадцать раз. Последняя премьера состоялась в Брянском областном театре в октябре 2021 года. Так что судьба пьесы вполне благополучная.

Трибуна переводчика

Французские комедии. Легкие, как весенняя паутина: она вошла, а
он с другой... Им, значит, так можно?! Им позволительно. А ты напишешь, скажут, на потребу, скажут, низкий жанр, скажут, коммерция.
Знаю одного продюсера. Очень успешного. Очень богатого. Он никогда — даже напишу большими буквами НИКОГДА — не будет ставить
русские пьесы. Он убежден, что русские пьесы — это провал, а пьесы
иностранные — это успех. Ничто не может изменить его мнения. Иностранные пьесы заряжены на удачу, не иначе.

Р. Б. По какому принципу вы выбираете пьесы, достойные вашего перевода?
С. Т. По принципу “зашло”. Если пьеса меня зацепила, если я ее
“услышал”, то сразу возникает желание поделиться этим текстом с
другими.
О. В. По любви. Я выбираю по любви и некоторым образом
по интуиции, потому что, опять же, будучи человеком театральным, я примерно... я не люблю слово “конъюнктура” — я просто,
ну, как-то пытаюсь нутром, печенкой, селезенкой почувствовать,
что нужно современному театру. А на самом деле современному
театру бывает нужно самое разное, и заранее просчитать то, что
нужно, нельзя.
В. В. Все просто: нравится — не нравится. Есть исключения.
Редкие. Только раз пьеса мне понравилась, но возникли сомнения
по части постановки: слишком много натурализма. Посоветовался
с Олегом Лоевским (известный критик и театральный продюсер).
Он сказал, если и найдется по одному маргинальному театру в Москве и Питере, то уже хорошо. Перевел пару-тройку других пьес
этого драматурга. Скоро первая премьера в Москве. Второе исключение — американский драматург Дон Нигро. Он для меня не просто живой классик, но драматург, пишущий именно для России. И
для вечности. Только он и выводит психологический театр на современный уровень. Поэтому считаю необходимым перевести на
русский все его пьесы.
Р. Б. Что ищет современный российский зритель в переведенных пьесах? Сюжеты, жанр, роли, темы...
С. Т. Мне кажется, зритель не заморачивается такими вопросами. Кому-то нужна интеллектуальная составляющая, кто-то желает
просто развлечься. Это в равной степени касается как русских пьес,
так и переводных. Спектакль получился — зритель ушел довольный.

О. В. Современный зритель не ищет, конечно, никаких ролей.
И вообще современный зритель ничего особо не ищет. Когда, скажем, я беру в работу какую-то пьесу, мне важно, чтобы, ее прочитав, режиссер сказал: “Я хочу это делать”. У меня первый читатель — режиссер. И вот если режиссер почувствует — он должен
быть ближе к народу, чем я, — если он почувствует, что его зритель... А вот у каждого режиссера зритель может быть очень разным. Вот, к примеру, несколько лет назад мы с Таней перевели пьесу — по любви, пьесу Майкла Ардити “Магда”, про Магду Геббельс.
И мы понимали, что это очень тонкий лед. Пьеса отличная, но тематика, прямо скажем, для России очень сложная. Однако есть в
Петербурге такой театр, который называется “Плохой театр”. Там
есть прекрасный худрук Дима Крестьянкин. И он эту пьесу поставил, и у них (сейчас уже реже) спектакль шел несколько лет, они
привозили его в Москву на “Арт-миграцию”. И вообще, как ни удивительно, пьеса прозвучала. А сейчас к весне будет премьера в театре “Шалом”. Предсказать совершенно ничего нельзя. Есть, например, другая пьеса, про которую мы считаем, что сейчас она
“пойдет”, ее будут разбирать по театрам как горячие пирожки, что
она пойдет везде — а она лежит, мне кажется, уже лет шесть.
В. В. Тут я полностью согласен с драматургом Доном Нигро:
зритель приходит в театр, чтобы посмотреть историю.

[261]
ИЛ 1/2023

Р. Б. Где вы берете оригинальные тексты?
С. Т. По-разному. Присылают агенты авторов или российские
театры, решившие поставить западную пьесу. А бывало, покупал в
Америке какой-нибудь сборник. Или, например, сам автор (Артур
Копит) дарил мне свои тексты.
О. В. Сами тексты — это уже ноу-хау. Понятно, что я должна
взять пьесу у автора или их агента. Реально это так и происходит.
Потому что, если я прочитала про какую-то пьесу, что она выиграла, допустим, какую-нибудь драматургическую премию. Это может
быть и спектакль. Значит, там хорошая основа литературная. Это
мне так обычно кажется, поскольку я все-таки верю в слово. И я понимаю, что ни в какой сети — в отличие от русскоязычного интернета, где мы выкладываем тексты, мы не боимся этого, — мы ничего не найдем. Мы должны или у автора, или у агентов пьесу
запросить. Когда я последний раз, 10 лет назад, была в Нью-Йорке,
я оттуда привезла пьесу, которая пошла потом на ура — у нас уже

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

Почему-то, и в этом предстоит еще серьезно разобраться, заграничным авторам позволяется гораздо больше, чем отечественным. Им
позволяется быть скучными, длинными, нелогичными, непонятными.
Более того, им позволяется быть бездарными! Вот этого современные
российские авторы им уж точно не могут простить.

[262]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

сейчас идет девятый сезон в Arcadia-театре, еще много где поставлена. Это пьеса Чарльза Мори, в оригинале она называется “Love in
stock”, а у нас — “Балаган”. Представьте, на Манхеттене огромный
магазин, там куча всего. Глаза разбегаются, стеллаж за стеллажом —
большое пространство. И я случайно выбрала книгу. Там на задней
обложке был список ролей. Я прочитала: Режиссер, Помреж, Сценограф, Актриса, Стажер, и подумала: “О! Русские театры любят играть про актеров. Русские актеры любят играть про себя”. Еще со
времен Островского. И я эту книгу взяла. А потом, когда приезжала
к нам в Москву на премьеру “Юбилей ювелира” Никола Маколифф,
автор, а у нас как раз в это время шел “Балаган”. У нас в Arcadia-театре. И я ее повела на спектакль. А это, вообще, длинный спектакль, длится три часа. И я ей не рассказывала содержание заранее.
Русского она не знала. Но она актриса, нутром все поняла. А после
спектакля мы идем от Тверской, проходим мимо театра Моссовета,
а там афиша спектакля по пьесе Фрейна “Шум за сценой”. И я ей говорю: “Ты знаешь, ‘Балаган’ очень похож на Фрейна по сути”. Она
мне сказала: “Это похоже на Фрейна, но это намного лучше”. “Балаган” и сейчас можно посмотреть, он идет сейчас в трех московских
театрах.
В. В. Когда-то давно пользовался серией “Библиотека иностранной литературы”. По части пьес давно минувших дней, от
первой половины двадцатого века и глубже, там все в порядке. Современные пьесы получаю от авторов или их агентов. Сейчас, спасибо Сети, с этим проблем нет. Найти можно кого угодно. А учитывая закон об авторском праве, необходимо и разрешение на
перевод получать.
Р. Б. Как вы определяете, что популярная зарубежная пьеса не
“выстрелит” в России? И нужно ли следить переводчику за конъюнктурой?
С. Т. Вопрос тематики. Если она узконаправленная — скажем,
жизнь мормонов, — то вряд ли это заинтересует широкого российского зрителя. А сильный уклон в сторону геев, по понятным причинам, вызовет отторжение. Общая конъюнктура может измениться, поэтому да, за ней надо следить.
О. В. Многие мои коллеги удивятся тому, что я сейчас скажу:
многие считают, что переводчики работают исключительно по заказу; им какой-нибудь театр заказал работу, или журнал, или еще
кто-то. Но я давно так не работаю. Я, собственно, никогда так не работала. Поэтому я слежу, не обязательно за всем слежу, как обозреватель. Но если я что-то ищу... или меня о чем-то спрашивают,
обычно я имею представление куда бежать и что искать. Примерно
так. Но иногда бывает, что ищу просто из всего многообразия того,
что имеется. Или, допустим, меня или продюсер, или режиссер
просит найти материал под определенную актрису.

Иностранные пьесы в переводах идут в России повсеместно. Идут
с успехом — может, упрямый продюсер и прав, — в репертуаре возникают все новые и новые названия и авторы. Один из недавних примеров — это Флориан Зеллер, который пришелся “к российскому театральному столу”, и его пьесы завоевали репертуары российских
театров.
Тут можно вспомнить лаконичный и страшный спектакль “ПАПА”.
Режиссер Евгений Арье, в заглавной роли — Сергей Гармаш/Сергей
Шакуров. Эта постановка — первая удача “Современника” после ухода
Галины Волчек. И, кстати говоря, театр последовал общемировой
моде на этот текст. Тексты Зеллера прославлены и востребованы по
всему свету. А по “Папе” снят знаменитый фильм с сэром Энтони Хопкинсом.
Или еще более свежий пример. Пьеса Тома Стоппарда “Леопольдштадт”. Прошедшая с успехом в Лондоне, она скоро будет поставлена
в Москве усилиями режиссера А. Бородина.

Р. Б. Известно, что переводчики пьес в России часто выступают агентами авторов на постсоветском пространстве. А в вашем
случае?
С. Т. В 1999 году я открыл некоммерческое партнерство, а в
2006м как индивидуальный предприниматель преобразовал его в
Театральное агентство “Уилл” — такое РАО в миниатюре. И на протяжении двадцати двух лет (в начале пандемии закрыл агентство) я
выступал в двух ипостасях — как театральный агент и как переводчик. Это было очень удобно и избавляло от лишних хлопот.

[263]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

А дальше начинается самое забавное. Я ищу. А дальше-то что? Я
нашла, и я прекрасно понимаю, что режиссер не будет читать поанглийски, что продюсер не будет читать по-английски. И даже если я им расскажу своими словами в красках, это абсолютно ни на
кого не действует. Им нужен текст. Поэтому дальше это мой риск.
То есть я перевожу пьесу. Я прекрасно понимаю, что этому режиссеру, или продюсеру, или актрисе (такое тоже было) может эта пьеса совершенно не подойти; материал, например, рискованный,
они могут эту пьесу не взять. Но я понимаю, что я в свою копилку
это сделала, что если они не возьмут, то в один прекрасный день
возьмет кто-то другой. Хотя мой опыт подсказывает, что обычно в
ящике пьеса пылится года три-четыре, не меньше. В среднем. Иногда дольше, иногда вдруг “выстреливает”.
В. В. “Гугл” и социальные сети дают достаточный объем информации. Если какая-то зарубежная пьеса привлекает внимание, я связываюсь с автором или агентом, читаю пьесу. Нравится — перевожу.
Не нравится — не перевожу. На рецензии и советы не ориентируюсь. Конъюнктура вообще не при делах.

[264]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

О. В. Далеко не все переводчики выступают агентами. На это у
нас и существует замечательное РАО и его подразделение — вид в
профиль — которое называется “Театральный агент”. Потому что
многие переводчики не хотят идти на риск, не хотят быть агентами
по разным причинам. И мои коллеги этого не делают, потому что
они не привыкли это делать. В отличие от меня. Тем более я работаю с двумя прозаиками, детскими авторами. Потому что я же не
только перевожу пьесы, я еще инсценировки делаю по тем прозаическим книжкам, которые я перевела. И вот я являюсь агентом ДиКамилло в России и агентом Алмонд в России. Сейчас, например, в
великолукском театре, в Великих Луках, прошла премьера из серии
про свинку Миллу. Еще недавно, в прошлом году, вышла книга “Пророчество о Беатрисе”. Сейчас она вошла в короткий список премии
Чуковского. И я сделала по ней пьесу. И книжка совершенно потрясающая. По-моему, пьеса тоже получилась.
Переводчик понимает, как устроена пьеса, если он не делает
это механически.
В. В. Представлять авторов — лишний геморрой. Если у меня есть
разрешение автора на перевод, а театру пьеса нравится, я направляю
театр в специализированную организацию, “Театральный агент” или
“Независимый театральный проект”, чтобы она связывалась с автором или его агентом и заключала соответствующий договор.
Р. Б. Какие для вас основные трудности в переводе пьес?
С. Т. Кому-то это может показаться странным, но мне они неведомы. Я вырос в театральной семье (папа — главреж, мама — актриса). Наверное, поэтому переложение англоязычной пьесы на русский (и наоборот) для меня так же естественно и приятно, как
выпить утром кофе.
О. В. Это не трудности. Есть хорошее английское слово
“challenge” — я его люблю больше, чем слово “трудности” или слово
“вызов”. Это же непереводимое слово. В том смысле, что одним
словом его не переведешь. Это и вызов... Но на самом деле... И
кайф! Это еще и кайф. Потому что в слове “challenge” заложено заранее, что когда одолеешь, то будет классно. Я бы сказала, что
challenge для переводчика — это найти голоса.
В. В. Не понимаю я такого вопроса. Перевод — не работа, а наслаждение. Ну какие у наслаждения трудности?
Р. Б. Разговорный язык. Специфика передачи его в переводе
драматургии.
С. Т. А вот это интересная тема. У любого хорошо написанного персонажа своя интонация, свои любимые словечки. И прежде чем переводить (неважно, пьесу или диалог в романе), ты должен услышать эти голоса. Так мне в свое время говорила Рита
Райт-Ковалева, с которой мы дружили. Тогда все получится само
собой.

[265]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

О. В. Найти голоса и сцепить диалог. Диалог должен быть сцеплен. Люди не говорят отдельными монологами, люди должны
друг друга слышать. И более того, мы всегда с моим соавтором Таней прочитываем вслух за всех. То есть мы читаем пьесу по ролям, иногда даже не один раз. Все это должно “звучать”. И звучать
легко.
В. В. Если у какого-то персонажа язык особенный, изыскиваю
возможность адекватного переноса этой особенности на поле русского языка. Пьесы, которые строятся на разговорном языке и его
нюансах, у меня интереса не вызывают. Повторюсь, главное в пьесе для меня — история, а она от языка не зависит.
Р. Б. Насколько сильно вы отступаете от оригинала и в каких
случаях?
С. Т. Я стараюсь от оригинала не отступать, насколько это возможно. Ну разве что приходится смягчать обсценную лексику. В
Америке “факами” пересыпана речь многих литературных героев,
а в России мат, по большому счету, так и не перекочевал из уличной
речи в литературную. Есть, конечно, исключения вроде “Николая
Николаевича” Юза Алешковского, но они только подтверждают
правило.
О. В. Иногда автор может что-то недопрописать... Авторы тоже
люди. Я должна выдать режиссерам продукт, который им захочется поставить. Поэтому, в отличие от перевода прозы, где обычно
мы, как акыны — что вижу, то пою, в пьесах я не так к этому подхожу. Недавно Никола Маколифф рассказала, что ее “Юбилей ювелира” — это остросоциальная пьеса. Никола имела в виду весь остросоциальный пафос, который она туда закладывала. А мы с
переводчицей Татьяной Тульчинской его почти весь убрали, потому что он в России не выстрелил бы вообще. Получилась прекрасная трагикомедия.
В. В. Я стараюсь вообще не отходить от оригинала. Если автор
так написал, значит, это зачем-то нужно. Пересказ — не мое.
Р. Б. Как вы относитесь к изменению оригинального названия?
С. Т. Спокойно. Далеко не всегда английское название так же
хорошо звучит на русском. И зачастую нашим театрам нужны яркие
“манки”, дабы завлечь зрителя. Но... Далеко не все западные драматурги соглашаются на такое. К примеру, Эдвард Олби сразу запрещал какой-нибудь спектакль по его пьесе, узнав, что она названа подругому. Поэтому такие вещи надо заранее согласовывать с агентом
автора, чтобы потом не вляпаться.
О. В. Я как автор и переводчик отношусь к этому хорошо. Потому что я театральный человек, театральный автор и театральный
переводчик. Я считаю, что театр вправе это делать. Но поскольку
мой опыт подсказывает, что театры иногда сильно заносит и далеко не всегда эти изменения бывают оправданы — мы сейчас вернем-

[266]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

ся к первой пьесе, о которой я вам рассказывала. Двенадцать лет в
театре Ленсовета шел спектакль, который назывался “Ты и только
ты”. Я думаю, что Стоппард был бы в великом гневе по этому поводу... С этим названием история сразу становится кичеватой. Дальше был, например, очень удачный вариант в Новосибирске. В театре “Старый дом” постановщик Сергей Каргин придумал название
“Карточный домик”. Это абсолютно соответствует пьесе, и я была
совершенно счастлива.
А оригинальное название, напомню, “The real Thing”. Слово
“thing” ни на какую афишу не встает. С другой стороны, мы с соавтором мучились, потому что прилагательное поставить — “настоящее”, “истинное” — это тоже у нас не работает. Должно быть какоето мясо, существительное должно быть на афише. Но самый
апофеоз был, когда режиссер Леша Литвин в Одессе поставил спектакль, который назывался “Сквош в четыре руки”. По этой же пьесе. Здесь, как говорится, комментарии излишни. И вот после этого
мы с Таней Тульчинской начали делать следующее. Мы переводим
пьесу, мы придумываем ей какое-то основное название и еще три
про запас. И тогда театры могут лавировать. Вот, например, пьеса
Олби: у нас она называется либо “Брачный этюд”, либо “Брачные
игры”, либо “Идут под горку Джек и Джилл”. А оригинальное название — “Marriage Play”. Есть еще один вариант, который антреприза
Веры Воронковой играла, там пьеса называлась “Карта страница
номер 50”, но это Воронкова под юбилей делала. То есть вот такой
у нас метод — мы придумываем минимум четыре названия.
В. В. Название все-таки очень зависит и от страны, и от города,
и даже от театра. Последний знает своих зрителей и старается названием добиться максимальной привлекательности. Положительно отношусь.
Смотреть спектакли на языке оригинала можно в Интернете. До определенного момента существовали даже кинотеатральные трансляции премьер из “Комеди Франсез”, например, или лондонского “Глобуса”. Но спектакль на видео — это как скандал шепотом, ни уму ни сердцу.
Тем более смотреть пьесы с субтитрами — то еще удовольствие.
Одно время на Кузнецком мосту существовал театр, в котором любители играли на французском. Так же в Москве, в РАМТ каждый конец декабря, до и после католического Рождества труппа артистов-экспатов играла “Рождественскую песнь” Диккенса. Роль Скруджа
исполнял сам режиссер, артист-англичанин, который регулярно снимался в русских сериалах. На это Рождество вряд ли шоу повторится.
Остается ждать фестивалей. Долго ли продлится это ожидание?

Р. Б. Ваше отношение к сокращениям и так называемой адаптации?

[267]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

С. Т. Непростой вопрос. Формат двухактной американской пьесы — девяносто страниц. А российской — шестьдесят-семьдесят. То
есть сокращения (адаптация) неизбежны. Во-первых, подходить к
этому следует деликатно, убирая повторы и длинноты. А во-вторых,
опять же возникает проблема авторских прав. Кто-то согласовывает
это с драматургом или его агентом, а кто-то просто умалчивает о “содеянном”. Опять же Эдвард Олби, узнав хотя бы о минимальных сокращениях, тут же поставил бы крест на постановке.
О. В. Я считаю, что если есть в пьесе какие-то недочеты, мое дело их подретушировать. Продукт, который я выдаю, должен быть
хорош. Во многих отношениях. Поэтому я, собственно, всегда пишу на своих пьесах “перевод и адаптация”. Она бывает разного объема. То есть степень моего вмешательства может быть очень разная. Но в целом я даю себе право что-то “дотянуть”. Иногда это
бывают какие-то интонационные вещи, характеры, иногда я делаю
какое-то явное сокращение.
В. В. На этапе перевода — крайне отрицательное. Задача переводчика — перенести текст с одного языкового поля на другое. А
вот если режиссер считает необходимым что-то изменить или сократить — в это не вмешиваюсь. Ему виднее. Он же не хочет, чтобы
стало хуже.
Р. Б. Известно много случаев переноса оригинальных текстов
на “русскую почву”. Как вам кажется, это оправданный шаг?
С. Т. Скорее нет, но чего только в жизни не бывает! В декабре
2016го в Театре им. Моссовета заварилась каша. Виктор Сухоруков
к своему юбилею репетировал комедию “Я не Раппапорт” Эрба
Гарднера в моем переводе. (Когда-то главного героя, завравшегося
старика, сыграл Лев Дуров на Малой Бронной.) Я вел переговоры с
агентом вдовы автора, и в какой-то момент она поставила ультиматум: знакомца героя должен играть афроамериканец, как это прописано в пьесе, иначе никак. Даже если актер (Андрей Шаров) намажет лицо ваксой, разрешения она не даст. А уже готовы декорации,
костюмы, и через две недели назначена премьера. Тогда дирекция,
таской и лаской, уговорила меня проделать кульбит. Я перенес действие на Кавказ, для чего мне понадобился русско-дагестанский словарь. Но пока я три дня над этим потел, актеры перенесли все события в парижский парк, где встречаются два старика-комика. От меня
понадобилось лишь имя нового автора — им стала некая француженка Мария Ризнич. На банкете после премьеры я на полном серьезе
произнес такую речь:
“Если кто не знал, сегодня Мария Ризнич, владеющая искусством телепортации, побывала инкогнито на премьере. Мы сидели
рядом, и я имел возможность наблюдать за ее реакцией. Несколько
раз она прикладывала к глазам носовой платок, но чаще смеялась.
Например, когда Мартин и Ланс выехали на автомобилях, она гром-

[268]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

ко хмыкнула и воскликнула: ‘O, mon Dieu!’. Комментируя хореографию, она повторяла: ‘Шарман!’. Парк с облетающими осенними листьями живо напомнил ей Люксембургский сад, куда ее до сих пор
иногда привозят в инвалидном кресле. Понятно, что в свои сто два
года приехать в Москву она была физически не в состоянии. А когда
в финале на экране показали строительство Эйфелевой башни, она
воскликнула по-русски, с легким акцентом: ‘Вавилонская башня! Я
ее видела своими глазами!’. В этот момент Елена Камбурова, написавшая чудную песню к спектаклю, удивленно подняла на меня глаза: ‘Она такая старая?’ А я после короткого замешательства закончил: ‘Перед тем как снова раствориться в воздухе, Мария Ризнич
попросила меня передать актерам, чтобы они не путали сантимы с
центами и франки с евро’”.
Спектакль пять лет шел с аншлагом. Про историю с превращением Гарднера в Ризнич Виктор Сухоруков проговорился в интервью газете “Культура” вскоре после премьеры. А в июле 2021го он
ушел из театра, и спектакль убрали с афиши. Так что теперь я могу
раскрыть эту страшную тайну.
О. В. Мне кажется, что какой-то материал — чаще всего это какие-нибудь легкие комедии, например, — может подлежать таким переработкам. В конце концов, перевел же Набоков когда-то “Алису в
стране чудес” и назвал ее “Аня в стране чудес”. Так что прецеденты
бывают даже в прозе. Но я такого не делаю никогда, может быть, потому что никогда я не беру подобный материал. Это просто не мое.
Для себя я такое не допускаю, но знаю — такое случается.
В. В. Вообще-то это воровством называется. Для меня характерный пример — пьеса “Потерпевший Гольдинер” Виктора Шендеровича. Я спектакль по этой пьесе видел с Владимиром Этушем и
Ольгой Тумайкиной и пребывал в полном восторге, пока не узнал о
существовании пьесы американца Джеффа Бэрона “Визиты к мистеру Грину”. Пьесу Шендерович украл целиком и полностью, но
“русифицировал”. Джефф, кстати, очень был недоволен. В суд не
обращался, другие его пьесы разрешил переводить, но со скрипом.
“Русификацию” без уведомления, даже без упоминания автора не
одобряю. А вот с разрешения... Не знаю таких примеров. Но, если
автор получает положенное ему вознаграждение и согласен на “русификацию”, почему нет?
Театры в России в целом следуют общемировой театральной моде.
Правда, на наши сцены актуальные пьесы приходят часто с годовым
или двухгодовым запозданием. Но ставят их с большим энтузиазмом и
в неожиданных местах. Как вам фестиваль ирландского драматурга
Мартина Макдоннаха в Перми?
Переводчики пьес в последнее время получают отказы от агентов
и авторов. Виновата политическая ситуация. Впрочем, и до этого бы-

ло много запретов. Известно, что тот же Мартин Макдоннах разрешения на постановку своих пьес в России принципиально не дает (и не
один он), но на количестве постановок это не сказывается.

[269]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

Р. Б. Насколько зависит успех спектакля от перевода?
С. Т. В большой степени. Корявые слова будут застревать у актеров во рту и вызывать раздражение в зрительном зале. А посему
еще во время репетиционного процесса актеры, с одобрения режиссера-постановщика, постараются переписать такой текст под
себя.
О. В. Мне кажется, что моя работа важна. Мне кажется, что
действительно перевод бывает более удачный и менее удачный.
Что книгу прозаическую можно загубить переводом, а можно дать
ей новую жизнь переводом. Ровно то же самое относится к спектаклям. Другое дело, что спектакль — это, конечно же, синтетическая
история. И там не просто текст. И зритель не наедине с текстом, а
еще со сценографией, с режиссурой, с актерами, с музыкой и т. д.
Иногда все эти компоненты могут в каких-то случаях прикрыть какие-то бреши, но мне кажется, что, когда со сцены звучит хороший
текст, это идет спектаклю на пользу. Я бы так это сформулировала.
Я просто понимаю, что далеко не всегда все тексты хороши. Мне
иногда что-то такое цитируют, а иногда я сижу в зале и со слуха начинаю редактировать. И тут я понимаю, что всё — спектакль для меня лично закончен, если я невольно редактирую текст.
В. В. Перевод — один из компонентов успеха. Еще есть режиссура, сценография, актерская игра... И недостатки одной составляющей вполне компенсируются достоинствами других. Я знал одного
переводчика (имя не упоминаю, о мертвых или хорошо, или ничего), по плохим переводам которого ставились очень успешные
спектакли. Так что значения перевода для успеха спектакля я бы не
преувеличивал.
Р. Б. Поговорим о столкновении двух переводов одного и того
же текста.
С. Т. Это уже выбор театра. Я с этим столкнулся лишь однажды. В
1913 году Театр Сатиры анонсировал премьеру “Дураков” Нила Саймона в переводе, сценической редакции и постановке Игоря Угольникова. Ранее эта эксцентричная комедия шла в моем переводе на
Малой Бронной и на Юго-Западе (вроде до сих пор идет), и в Московском драматическом театре им. К. Станиславского в ярких постановках Валерия Беляковича (доктора Зубрицкого играл Владимир Коренев). Я насторожился и позвонил худруку театра Сатиры
А. А. Ширвиндту с просьбой разобраться. После чего мы с заведующей литчастью обменялись переводами. Я сравнил текст Угольникова со своим... очевидный плагиат. Тогда я выделил красным шрифтом
совпадения и переслал завлиту. В результате премьеру перенесли, ре-

[270]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

жиссером стал сам Ширвиндт, а текст, заверил он меня, был полностью переписан. Ну как же не поверить Александру Анатольевичу? В
общем, я махнул рукой, а спектакль шел один или два сезона.
О. В. Ну, иногда режиссер, продюсер или директор театра делают не просто выбор, а, к сожалению, берут какой-нибудь существующий перевод, сильно его или не очень сильно перерабатывают просто из нежелания платить авторское вознаграждение. Мы такие
прецеденты знаем. Такая история, например, произошла с моим добрым другом Олегом Дорманом и с его пьесой по Вуди Аллену. Например, когда я переводила “Аркадию” — а я переводила “Аркадию”
осенью 1995 года — пьеса 1993 года. Это второй мой лотерейный билет был. Переводила я как раз для журнала “Иностранная литература”. И я знаю, что я была не первым кандидатом. То есть я получила
пьесу из рук Владимира Харитонова, он тоже не был первым. Почему мои коллеги отказались переводить, я не в курсе, то ли побоялись,
то ли отказались, не могли — не знаю. Я этот билет вытащила. Я не
знала — мы же жили тогда в неинтернетную эпоху — так вот, я не знала, что, по-моему, в том же 1995 году в Саратове уже выпустили спектакль с переводом Кати Ракитиной. Я эту пьесу перевела, и она вышла в 1996 году во втором, по-моему, номере “ИЛ”. А потом, осенью
1997 года, я узнаю, что БДТ ставит “Аркадию”.
Я звоню, и Дина Морисовна Шварц своим басом говорит: “Милочка, мне тоже ваш перевод очень нравится. Но он — в смысле,
Нюганен, — я ничего не могу сделать, он приехал со своим переводчиком”. У них шел перевод Бориса Туха.
Единственное, что меня утешало в тот момент, когда уже появился Интернет, у Алисы Бруновны на сайте лежит мой перевод
“Аркадии”. И в книжке, которую потом выпустила “Иностранная
литература”, там тоже мой перевод.
В. В. Имеет место быть, но крайне редко. И касается только
старых пьес, тех же комедий Моэма, Коуарда... За перевод современной пьесы нельзя садиться, не получив разрешения автора или
его агента.
Переводчики регулярно приносили/присылали переводы пьес в
журнал “Современная драматургия”. По долгу службы я редактировал
переводы для печати. И в одной пьесе наткнулся на выражение “Оболочки шокированных пацанов”. Речь в пьесе шла о войне, но все равно выражение показалось неуместным и странным. Полез в исходный
текст — Shell-shocked boys. Заглянул в словарь. “Контузия” — термин,
придуманный во время Первой мировой войны британским психологом Чарльзом Сэмюэлем Майерсом для описания посттравматического стрессового расстройства, которым страдали многие солдаты во
время войны.
Shell-shocked boys. Контуженные пацаны.

[271]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

Р. Б. Есть ли конкуренция среди переводчиков пьес? Скрываете ли вы свой выбор до окончания перевода?
С. Т. Я ни с чем таким не сталкивался. И нет, не скрываю.
О. В. Скрывать — я не очень понимаю, для чего. Вот мой друг
Александр Яковлевич Ливергант переперевел “Школу злословия”
Шеридана. Тут у нас, конечно, может быть конкуренция: если комунибудь из коллег придет в голову, что Ливергант будет что-то скрывать? Ливергант не будет ничего скрывать. У меня ситуация другая:
если я получаю пьесу из рук автора или агентов и при этом эту пьесу
переводит какой-то другой переводчик или, не знаю, театр, — у нас
обычно бывает договоренность. Если не опцион, то хотя бы договоренность, что они, передав мне текст, будут об этом оповещать других. Что касается конкуренции — даже не знаю. Вообще, наш цех
очень доброжелателен друг к другу. Мы все друг к другу хорошо относимся. Что касается переводов драматургии, я уверена, что, например, Сережа Таск скажет, что мы все дружим и друг друга любим.
В. В. Конечно, есть конкуренция. Но не за перевод пьесы, а за
постановку в театре. Хороших пьес много, их количество значительно превосходит количество ставящихся спектаклей. Что касается перевода... Если зарубежный драматург начал работать с каким-то переводчиком, обычно он с ним и продолжает работать.
Особенно после первых постановок. Поэтому свой выбор я не
скрываю. Если есть что рассказать, рассказываю в соцсетях.
Р. Б. Классические переводы классических пьес. Насколько актуальны они сегодня?
С. Т. Все когда-то устаревает, в том числе и классические переводы. Кому сегодня придет в голову играть на сцене “Гамлета” в переводе Александра Сумарокова 1748 года? В 1933м Лозинский сделал
свой вариант, а через пятнадцать-двадцать лет Пастернак предложил
собственную версию. А сравнительно недавно вышел “Гамлет” в переводе Андрея Чернова. Так что каждое поколение перелагает классику на своем, так сказать, языке.
О. В. Я вообще не считаю, что какой-нибудь текст является священной коровой и его нельзя трогать. Я уверена, что переводов может быть много хороших и разных, ведь каждый режиссер или театр
видит какую-то свою целевую аудиторию. Ну, грубо говоря, если мы
переводим того же Шекспира — вот “Буря”, она же считается взрослой пьесой. Но почему-то ее иногда ставят в ТЮЗах. Как сказку.
В. В. Ну что тут скажешь? В постановках классических пьес от
текста остаются рожки да ножки. Да и те обычно правит режиссер.
Это одна из причин, по которым я ценю Дона Нигро. Его пьесы —
классика, написанная современным языком.
Р. Б. Взялись бы вы за перевод классических пьес?
С. Т. Почему “взялся бы”? В 1986 году в издательстве МГУ вышла книга “Младшие современники Шекспира”. Там в моем пере-

[272]
ИЛ 1/2023

воде напечатаны четыре пьесы: “Трагедия мстителя” Сирила Тёрнера, “Всем тяжбам тяжба, или Когда судится женщина, сам черт ей
не брат” Джона Уэбстера, “Разбитое сердце” Джона Форда и “Безумный мир, господа!” Томаса Мидлтона.
О. В. Смотря что понимать под классикой? Девятнадцатый век?
Или такие имена как Айрис Мердок, Том Стоппард, Эдвард Олби
или Уильям Сароян. Все они есть в списке переведенных мной
пьес. А, например, моя подруга Таня Тульчинская, уже совершенно
сама, без моего вмешательства, сделала новый перевод “Бури”, на
мой взгляд, он очень хорош. Текст стал кристально прозрачным...
Там, где поэзия, там поэзия, пьеса стилизована. Таня — великолепный стилист. Но при этом ребенок от десяти лет и старше может
сидеть в зале и понимать происходящее — для него это не будет головоломкой. Таня же перевела потом еще и “Зимнюю сказку”. То
есть у нее обе сказки Шекспира переведены, и — на мой взгляд, совершенно блестяще. “Буря” поставлена уже, по-моему, дважды или
трижды. “Зимняя сказка” еще пока нет, не поставлена.
В. В. Есть у меня желание вернуться к творчеству Сомерсета
Моэма и Алана Милна. Люблю этих авторов. А вот глубже... Пожалуй, что нет. Знаний маловато, поэтому, вероятно, нет и особого
интереса.

Трибуна переводчика

С русскими классиками иностранные драматурги не церемонятся.
Множество пьес, где главными героями выступают Чехов, Достоевский, Тургенев и другие. Клюква, по-нашему, с криками “на здоровье”
и краткими визитами к императору запросто. Известно произведение
английского писателя, который взял и, не стесняясь, вставил кусок Из
“Записок сумасшедшего” Гоголя. Без указания авторства.
А переделки и адаптация чеховских пьес? Да за одни слова “адаптировать Чехова” театроведы старшего поколения готовы положить вас
на гильотину. Однако же поднимали руку на нашего Чехова прославленные авторы. Например, Дэвид Мэмет адаптировал в свое время
“Трех сестер”, “Дядю Ваню” и “Вишневый сад”. Вот что он говорил в
интервью газете “Нью-Йорк таймс”: “Я пытался сделать речь как можно более прямой и открытой, избегая при этом чего-либо архаичного
или фальшивого”. Фальшивого? Наш драгоценный Антон Павлович?!
Театроведы, ату его!

Р. Б. Часто ли театры заказывают вам перевод и всегда ли вы
поддерживаете их выбор?
С. Т. Реже, чем хотелось бы, но грех жаловаться. Когда-то Олег
Табаков, будучи худруком МХТ, заказал мне перевод пьесы Майкла
Фрейна, а Михаил Козаков — “Сильвию” Альберта Герни (правда,
сам он ее не поставил, но она с успехом шла по всей России, а также в Киеве и в Минске). Были у меня переговоры с Джоном Малко-

[273]
ИЛ 1/2023

Контузия, или Оболочки шокированных пацанов

вичем о переводе трех пьес, которые он хотел поставить в Москве,
но в какой-то момент из-за отсутствия спонсора все сорвалось. Зато
по заказу Российского молодежного академического театра я перевел инсценировку “Приключений Тома Сойера” (спектакль идет на
сцене уже тридцать лет), “Доказательство” Дэвида Оберна (постановка Кшиштофа Занусси) и “Участь Электры” Юджина О’Нила
(постановка Алексея Бородина).
Если предложенная театром пьеса мне нравится, то я беру ее в
работу.
О. В. А я даже не помню, чтобы мне театры заказывали перевод.
Пожалуй, был один подобный сюжет. Один. Когда Олег Рыбкин, худрук Красноярской драмы, Драматического театра им. Пушкина, прочитал где-то в какой-то иностранной прессе (с ним это случается), что
Патрик Марбер переписал пятиактную пьесу Тургенева и назвал ее
“Три дня в деревне”. Он уложился в три дня. Олег меня попросил эту
пьесу найти. Мы с Таней Тульчинской нашли, прочитали и сказали:
“Олег, это, в общем, не кардинально переделанный Тургенев. Мы можем предложить вам два варианта: просто переводить этот текст как
есть, неинтересно, потому что в основе у него очень плохой перевод
Тургенева”. Мы сказали так: “Либо мы это делаем каким-то таким шаржевым вариантом, как он с Вуди Алленом. Либо возвращаем Тургенева в лоно русской литературы и делаем это с изменениями, которые
предлагает Марбер”. Олег недолго думал: “Возвращаем в лоно русской литературы”. Олег сделал блестящий спектакль. Блестящий. Я
его очень люблю. И идет он уже, по-моему, пятый сезон. А вообще мы
два раза возвращали пьесы в лоно русской литературы. И не только
Тургенева, но и Чехова. Уильям Бойд написал пьесу по повести “Моя
жизнь” и по рассказу “У знакомых”. Он взял эти произведения и написал по ним пьесу. У нас она называется “Томление”. И ощущение такое, что вот мы знаем пять пьес Чехова, а это шестая. То есть это хорошая пьеса. Но опять-таки, там была вот какая история — если бы мы
переводили на любой другой язык, а не на русский, все было бы легко. А у него в основе — плохие переводы... Плохие переводы на английский нашей классики. Все там такое шерстяное-полушерстяное.
Короче, мы просто перечитали всего Чехова в поисках каких-то других словечек, которые должны заиграть в этом тексте. Это была большая работа, мы получили большое удовольствие. Спектакли шли —
один в Первоуральске, а другой в БДТ, тот же Нюганен ставил этот
спектакль в БДТ на Каменноостровской сцене.
В. В. Никогда театр не заказывал мне перевод и, склонен думать, никогда не закажет. Это в издательствах есть специальные
люди, которые отслеживают новинки и выбирают самое-самое. Театры привыкли жить на готовеньком. Это счастье, если там прочитают предложенную пьесу. Собственно, и читать-то особо некому.
Институт завлитов уничтожен.

[274]

Трибуна переводчика

ИЛ 1/2023

Р. Б. Скажется ли нынешняя ситуация на переводах в целом?
С. Т. Уже сказалась! Крупные западные издательства не дают
России права на перевод и переиздание англоязычной прозы. То
же самое, я думаю, коснется и театрального репертуара. Выхода
два: либо вообще отказаться от постановки хороших современных
западных пьес, либо их переводить с нарушением Бернской конвенции об авторском праве.
О. В. Мне кажется, что есть люди, которые работают на этом
поле уже давно, и связи уже какие-то налажены, поэтому у нас будет
получаться продолжать работать с этими авторами или с их агентами. Что касается новых авторов, это может, действительно, оказаться сложнее. Мне кажется, что многие за последние полгода уже одумались. Вот, например, британские агенты Алмонда его спросили:
“Дэвид, мы будем продолжать с Россией работать?” Он сказал: “Да,
мои книги и мои тексты должны публиковаться и должны звучать со
сцены, потому что там дети”. То есть для него это аргумент абсолютный. То же самое — Кейт ДиКамилло — и мы работаем. Но я знаю
уже много примеров, когда действительно авторы с Россией не работают. Вот я сегодня, например, общалась с издательством, с которым сотрудничаю уже несколько лет и которому недавно сделала
симпатичную, милую детскую книжку и знаю, что вышла вторая. И
я говорю: “Ну, а вторую-то мы делать будем?” Они говорят: “А они с
нами больше не работают”. Я говорю: “Ну, хотя бы текст запросите.
Я ее хоть прочитаю”.
В. В. Скорее да, чем нет. Есть авторы или их агенты, запрещающие новые постановки. Но свято место пусто не бывает. Повторюсь, хороших пьес больше, чем постановок. И переведенных хороших пьес тоже. Так что такой запрет — выстрел себе в ногу.
Может, и в голову. Будут поставлены пьесы не этих, а других авторов. Переводчики, по моему разумению, не пострадают.
Р. Б. Как вы распространяете ваши переводы пьес?
С. Т. Аннотации на переводы пьес выложены на сайте моего
Театрального агентства “Уилл”. Если ко мне обращается театр или
режиссер за каким-то текстом, я охотно откликаюсь на эту просьбу.
О. В. Ну, начнем с того, что когда я перевела пьесу, то делаю к
ней аннотацию. Эту аннотацию я включаю в свой список. Там под
определенным номером у меня идет пьеса, аннотация, там также
указано: столько-то женских, столько-то мужских ролей. А потом
появляется история постановок — на очень многих это действует.
На директоров особенно.
Очень сильно действует. “А, они поставили! А мы что, рыжие?”
Например, “Удивительное путешествие кролика Эдварда” — пьеса
идет по стране пожаром. В этом списке пьес уже чуть больше тридцати взрослых и где-то пятнадцать, мне кажется, детских и подростковых. Историю постановок я регулярно обновляю. Иногда я их

вдруг решаю перетасовать, чтобы на первое коронное какое-нибудь место поставить новое. Сейчас у меня новые переводы Татьяны Тульчинской стоят на первом месте. Причем в обоих списках —
и во взрослом, и в детском — у меня стоит Шекспир. Потому что я
уверена, это отличные две работы, и мне ужасно хочется, чтобы
они были поставлены. А еще Таня сделала блестящий перевод пьесы — я сейчас не воспроизведу автора, но называется она “Король
Карл III”. Несколько лет назад в Лондоне вышла эта пьеса и была
поставлена. То есть при живой королеве пьеса о том, что будет, когда Елизавета Георгиевна помрет. Это очень интересная история.
И она сделана, между прочим, под Шекспира. И Александр Яковлевич Ливергант ее публиковал в “Иностранке”. Но ее так до сих пор
никто и не поставил. Она прекрасно написана: высокие персонажи — это шекспировский стих. А проза — это когда премьер-министры общаются. Хорошая политическая, психологическая драма.
В. В. Свои переводы я рассылаю. Режиссерам, театрам. Есть у
меня такая база. В сетевых библиотеках не вывешиваю. Если у меня
просят тот или иной перевод — отправляю. Правда, прошу представиться. На деревню дедушке что-либо посылать не люблю. Электронная почта — важнейшее достижение цивилизации.
При подготовке этого интервью несколько именитых переводчиков отказались отвечать на мирные, профессиональные вопросы. Они
посчитали, что сейчас не время рассказывать о своей работе.
Каким будут последствия происходящего на наших глазах, мы пока
не знаем Но ситуацию глубоко переживают, в том числе и специалисты в области театрального перевода.
Контузия рано или поздно проходит. Даже у шокированных пацанов.
Родион Белецкий выражает большую благодарность Сергею Таску,
Ольге Варшавер и Виктору Веберу и желает им новых переводов и театральных постановок.

Октябрь, 2022

[275]
ИЛ 1/2023

БиблиофИЛ

Среди книг
[276]
ИЛ 1/2023

с Константином Львовым

В по ис ках mot juste

Джеймс Джойс.
Дублинцы: рассказы.
Перевод с английского
Е. Суриц. — М.: Текст, 2021
В июне 1914 года, 15го числа, в
Лондоне произошло замечательное литературное событие
ХХ века, оставшееся почти незамеченным. Лондонский издатель Грант Ричардс выпустил
сборник рассказов дублинского литератора Джеймса
Джойса. Название не было вызываюим — просто “Дублинцы”.
Книга расходилась совсем не
как горячие пирожки: за полгода было куплено 379 из 1250 экземпляров тиража. Да и путь
“Дублинцев” к книжным прилавкам оказался долгим и изнурительным. Джойс начал писать рассказы по заказу деятеля
Ирландского
Возрождения
Дж. У. Рассела в 1904 году. Три
рассказа были напечатаны в
“Айриш Хомстед” под именем
Стивена Дедала, но читательских похвал не снискали.
Джойс предлагал сборник в общей сложности пятнадцати издателям, в 1912 году Дж. Робертсом был даже напечатан тираж, но — уничтожен. Надо полагать, что и издателей, и читателей отвращали от “Дублинцев” нарочитая заурядность
сюжетов, критичность автор-

ского подхода к образу жизни и
мнениям соотечественников,
религиозное диссидентство.
По-настоящему сборник прочитан был только после скандальных публикаций первых
глав “Улисса”, когда Джойс
стал одним из лидеров литературного модернизма.
Аналогичной, хотя с иными нюансами, обусловленными эпохой, оказалась и судьба
русскоязычных “Дублинцев”.
Первый их перевод вышел в
1927 году, в книгу вошло 11 рассказов (не включены были “Сестры”, “Встреча”, “Мать” и “Милость Божья”), издание подготовила Е. Н. Федотова. Событием “Дублинцы” в 1920е годы
не стали. Редакторов и переводчиков, да и любознательных
читателей, больше приманивал загадочный и необычайный “Улисс”. Недавно я познакомился в фонде литератора и
издателя Сергея Ромова с протоколом заседания редколлегии серии “Западные мастера
стиля” издательства “Academia” под председательством
А. В. Луначарского. Обсуждался издательский план на 1930
год, по поводу Джойса решили
следующее: “Дж. Джойс. Принципиально признать необходимым полный перевод ‘Улисса’.
В 1930 году осуществить в пер-

вую очередь перевод 20—25 печатных листов. Для осуществления перевода создать группу
переводчиков в лице И. Кашкина, Е. Ланна, [фамилия вымарана] и М. Левидова. К работе над книгой приступить немедленно” (ОР РГБ. Ф. 254.
Папка 1. Ед. хр. 10).
Только в середине 1930-х годов, когда журналы стали печатать главы из “Улисса”, вновь
вспомнили о ранних рассказах
Джойса. Новый перевод подготовило объединение Ивана
Кашкина, и книгу еле-еле успели выпустить в 1937 году — начинались массовые репрессии,
и заниматься модернистами
становилось делом небезопасным. И двое переводчиков
Джойса — Валентин Стенич и
Игорь Романович — погибли во
время советского террора. В
издании 1937 года, быстро ставшем библиографической редкостью, не были указаны имена
переводчиков, статья подписана псевдонимом “Гарин”, под
которым скрылся будущий директор ИМЛИ им. А. М. Горького И. Анисимов. Фамилии переводчиков читатели узнали
лишь в переиздании сборника
в 1982 году, приуроченном к
столетию автора. “Дублинцы”
1937—1982 — добротная работа
советской переводческой школы. Десять лет тому назад опубликовали перевод покойного
ныне философа и джойсоведа,
одного из авторов, вместе с
В. Хинкисом, единственного
на сегодняшний день русского
“Улисса” Сергея Хоружего. Теперь читатель может познакомиться с новым переводом
сборника рассказов.
Так вышло, что “Дублинцы” оказались последней из-

данной при жизни работой выдающейся переводчицы Елены
Александровны Суриц (1929—
2022). Представлять Елену Суриц особенной нужды нет —
список авторов и сочинений
на шести языках производит
большое впечатление и занимает немало места. Прежде
Джойсом она не занималась, но
перевела несколько великих
модернистских романов Вирджинии Вулф. И мне бы хотелось — перед тем, как обратиться к страницам русских “Дублинцев”, — сказать, что перевод Елены Суриц — впечатляющее достижение, вне зависимости от печальных мемориальных обстоятельств, ему сопутствующих.
Что делает “Дублинцев”,
равно как и другие сочинения
Джойса, литературными шедеврами? Банальность персонажей, ситуаций, сюжетных коллизий и точность языка автора.
Эти черты подметили первые
проницательные русские критики творчества Джойса. Борис Поплавский писал: “Но следует ли описывать замечательные случаи жизни и всякие важные события, во время которых интенсивность ощущений
феерически возрастает, но которые потом быстро смываются ею и выпадают из нее, как
шумные и непрозрачные дни,
когда сознание было слишком
поглощено действием, когда
человек, не помня себя, любил
или действовал? Кажется тогда,
что события только скрывают,
а не обнажают жизнь. Что существование без приключений —
повседневность, неизмеримо
духовно-прозрачнее и открывает возможность духовного видения” (“По поводу Джойса”,

[277]
ИЛ 1/2023

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 1/2023

1930/1931). Подтверждение
этим соображениям можно
найти в рассказе “Прискорбный случай”, герою которого
Джойс подарил автобиографические черты — увлечение Ницше и Гауптманом: “Он допускал, что в известных обстоятельствах мог бы ограбить
банк, но, не выпадая ему, эти
обстоятельства не доводили
его до греха, и жизнь текла без
помех, как повесть без приключений”.
О языке и стиле Джойса
весьма выразительно писал
живший в Англии и на беду
свою вернувшийся в СССР
Д. Святополк-Мирский: “Самый глубокий слой джойсовского мастерства — его натуралистическая хватка, его галлюцинирующая точность выражения — все то, в чем он ученик и
наследник французских натуралистов, доведший до крайнего предела их культ ‘точного
слова’. Эта точность, несомненно, дает Джойсу известную
реальную материалистическую
власть над внешним миром. Но
коренится она, с одной стороны, в болезненном, пораженческом влечении к уродливому и отталкивающему, с другой — в эстетско-собственническом влечении к обладанию вещами”
(“Джемс Джойс”, 1933). Интересно, что в русской литературе Джойса сравнивали с Андреем Белым (Е. Замятин), но не с
Чеховым. Несмотря на видимое сходство короткой прозы,
различий по существу гораздо
больше, да и степень осведомленности Джойса о творчестве
Чехова не следует преувеличивать. В период создания “Дублинцев” на английском языке
издана была в 1903 году только

одна книга рассказов Чехова —
сборник “Черный монах и другие рассказы”. В него вошли: “В
ссылке”, “Палата № 6”, “Скрипка Ротшильда”, “В усадьбе”,
“Черный монах”, “Враги”, “Задача”, “Отец”, “На пути”, “Событие” и “Сонная одурь”. Переводчиком был Роберт Крозье
Лонг. Еще четыре рассказа Чехова несколько ранее публиковались в периодике другими
переводчиками.
О Джойсе, находящемся в
постоянных поисках абсолютно точного слова и фразы писали мемуаристы — коллеги
его и друзья. “Отлученный” от
сюрреализма сюрреалист Филипп Супо, переводивший в
соавторстве с Джойсом “Анну
Ливию Плюрабель” из его последнего романа, так описывал часы совместной работы:
“Он обращался со словами,
как с предметами: растягивал
их, разрезал на части, исследовал под микроскопом” (“Утраченные профили”, 1963).
Теперь самое время рассмотреть, как Елена Суриц старается показать и заурядность
дублинской повседневности и
ее обитателей, и продемонстрировать точность и уникальность джойсова языка.
Во-первых, своеобразие языковой стихии диктует место
действия — Дублин, одновременно столичный и провинциальный, один из центров империи и ее колония. Люди, живущие там, провинциальны, но
имеют претензии на светскость, кроме того, они отчасти иностранцы. Е. Суриц изобретательно рассыпает по страницам сборника словечки и выражения — просторечивые и
вычурные: “хрипучий звонок”,

“помрачнелые шторы”, “кобеднишняя юбка” (в прежнем переводе “самая лучшая юбка”),
“бормотнул, заталкивая ей в ладонь монету”, “до бровей уйдя в
теплое пальто”, “пошастал в
Париже, покудесил”, “тошный
ужас” (вместо “безотчетного
страха”), “спазм ярости” (вместо
“приступа бешенства”), “корячащаяся тень” (вместо “сгорбленной’), “со стаканом лимонада в
руке подковыливал к некоей девице” (вместо прежнего перевода Н. Дарузес “хромая и спеша, нес стакан лимонада какойто молодой особе”).
Во-вторых, нельзя не обратить внимание на то, какими
языковыми средствами Елена
Суриц превращает обыкновенную фразу в неповторимый
лингвистический случай. Например, в “Аравии” описан дублинский уличный пейзаж. В
старом переводе читаем: “Зимой, когда дни были короче, сумерки спускались прежде, чем
мы успевали пообедать. Когда
мы выходили на улицу, дома
уже были темные. Кусок неба
над нами был все сгущавшегося
фиолетового цвета, и фонари
на улице поднимали к нему свое
тусклое пламя” (Е. Калашникова). Небольшое отступление. В
мартовском номере “Иностранной литературы” за 2022 год
этот рассказ был напечатан в
новом переводе М. Орловой;
там это место переведено так:
“Когда зимой дни стали короче, сумерки спускались прежде,
чем мы успевали дообедать. Когда мы встречались на улице,
дома были уже совсем мрачные. Огромное фиолетовое небо над нами все время менялось, и уличные фонари тянулись к нему тусклыми лампа-

ми”. Елена Суриц в трех предложениях последовательно одушевляет небо, дома и фонари:
“Пришла зима и укоротила дни:
не успеешь пообедать, а уже падают сумерки. Мы встречались
на улице, нас обступали темные
по-ночному дома. Кусок неба
над нами отливал всеми тонами
лиловости, и уличные фонари
воссылали к нему свой убогий
свет”. Обратимся к человеческим портретам, ведь название
сборника недвусмысленно подсказывает, что главные в нем —
люди Дублина. Вот описание
внешности двух персонажей в
двух рассказах: “Но фигура его
уже приобрела округлость, волосы были редкие и седые, и
лицо, когда волна чувств сбегала с него, становилось тревожным и усталым” (В. Топер); “лицо Уэзерса из бледного стало
как пион” (Е. Калашникова). И
посмотрим, насколько живописнее и драматичнее варианты Е. Суриц: “Но он расплылся,
отяжелел, в волосах сквозили
седые нити, а когда по лицу не
проходило зыбью волнение,
видно было, как непоправимо
оно выцвело, это лицо”; “пионы расцвели на бледных щеках
Уизерса”. Аналогично описывается и внутренняя жизнь персонажей — пейзаж души вместо
суховатой автобиографии: “И
это сближение его приподнимало, стачивало острые углы характера, работу ума кропило
нежной краской чувства” (Е. Суриц) — “Это сближение воодушевляло его, сглаживало острые углы характера, обогащало
эмоциями его внутреннюю
жизнь” (Н. Дарузес).
Немаловажное значение в
поэтике Джойса играет его саркастический и меткий юмор.

[279]
ИЛ 1/2023

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 1/2023

Прежние переводы не всегда
давали возможность в этом убедиться, тогда как перевод Суриц пестрит остротами и небезуспешными каламбурами.
Вот как Джойс резюмирует диалог о сходстве пружинной кровати с гробом: “Разговор принял слишком мрачный оборот,
а потому и был похоронен в
паузе” (Е. Суриц) — “По мере
того как разговор становился
все мрачней, за столом водворялось молчание’ (О. Холмская). Удивительно смешные
эпитеты находит переводчица
для описания повседневного
бытия незадачливого пьяницы
мистера Кернана, подвергнутого католической пропаганде:
“Она ввела их в спальню, пропитанную духом личности мистера Кернана, внесла им стулья, усадила у огня” (Е. Суриц) — “Она проводила их в
спальню, воздух там был спертый, и поставила им стулья перед камином” (И. Романович);
“Цилиндр, которому супруга
вернула поруганную честь, покоился у него на коленях”
(Е. Суриц) — “Его шляпа, приведенная в порядок женой, лежала у него на коленях” (И. Романович). Отстраненный юмор и
яркость описаний сопутствуют
друг другу на страницах Джойса, и Суриц старается не отстать от великого оригинала:
“Гебриэл не вслушивался в изнурительную пьесу — в эти рулады и бешеный рокот аккордов,
вымогаемых Мэри-Джейн из
терзаемого пианино перед притихшей гостиной” (Е. Суриц) —
“Габриел заставил себя слушать
виртуозную пьесу, полную трудных пассажей, которую Мэри
Джейн играла перед затихшей
гостиной” (О. Холмская).

Не всегда переводчице удавалось найти баланс между
точностью и афористичностью. Скажем, запись, сделанная мистером Даффи после
расставания с миссис Синико,
убедительнее в прежнем варианте: “Любовь мужчины с мужчиной невозможна оттого,
что между ними не предполагается половых сношений;
дружба мужчины с женщиной
невозможна оттого, что между
ними предполагаются половые сношения” (Е. Суриц) —
“Любовь между мужчиной и
мужчиной невозможна потому, что физическое влечение
недопустимо; дружба между
мужчиной и женщиной невозможна потому, что физическое влечение неизбежно”
(Н. Дарузес). Но гораздо чаще
Суриц удавались звучные и
волнующие пассажи — мастерские образцы не переводной
даже, а просто русской прозы:
“Я вслушался тоже; в доме
стояла ничем не нарушимая
тишина, и я знал, что старый
священник лежит в гробу —
торжественный, каким мы его
оставили, на мертвом лице —
вызов, на груди — праздная чаша” (Е. Суриц) — “Я тоже прислушался: ни звука в доме, я
знал, что старый священник
тихо лежит себе в гробу такой,
каким мы его видели, — торжественный и грозный в смерти,
с пустой чашей на груди”
(М. Богословская-Боброва).
В удивительной прозе Джойса психология и словесность,
интеллект и грамматика идут
рука об руку. Задача переводчика довольно затруднительна,
но Елена Александровна раз за
разом уверенно брала высоту:
“Скулы усугубляли резкость ли-

ца, зато глаза глядели на мир
скорей мягко, так, будто их владелец вечно ищет сочувствия в
окружающих и, не найдя, недовольно уводит взор. Он жил,
как бы отстранившись от себя
самого и украдкой, искоса поглядывая на собственные поступки. У него была странная
манера время от времени как
бы сочинять автобиографию,
и тогда о себе самом он думал в
третьем лице, ссылая в прошедшее время глаголы, описывавшие течение его нынешней
жизни”. Правду сказать, что
быть конгениальной Джойсу в
каждой строчке, вероятно, невозможно. В вышеприведенной цитате Джойс как будто намечает свою стилистическую
особенность — описание в прошедшем времени. И в финалах
прежних русских переводов
“Прискорбного случая” и “Ивлин” глаголы стоят в прошедшем времени. А вот Елена Суриц предпочла настоящее время, что, как мне представляется, несколько уводит в сторону
от Джойса: “И она к нему обращает лицо — белое, пустое лицо, лишенное выражения. Как

зверек беспомощный. И — ни
любви, ни прощания в этих
глазах; эти глаза его не узнают”
(Е. Суриц) — “Она повернула к
нему бледное лицо, безвольно,
как беспомощное животное. Ее
глаза смотрели на него не любя, не прощаясь, не узнавая”
(Н. Волжина).
Самое же главное в новом
переводе “Дублинцев”, что Елена Суриц ни в каких случаях не
забывала, — Джеймс Джойс
был поэтом. И она выбирала
более поэтичный вариант. Вот
Конрой смотрит на любимую
жену в точном переводе 1937
года: “Она стояла как раз против окошечка над входной дверью, и свет от газового фонаря
играл на ее блестящих бронзовых волосах; Габриел вспомнил, как несколько дней тому
назад она сушила их после мытья перед камином” (О. Холмская). А вот он же смотрит на
Грету глазами Елены Суриц:
“Она стояла под слуховым окном, газовый свет подпалял рыжие волосы, они пламенели в
пыльном луче — несколько
дней назад он видел, как она сушила эти волосы у огня”.

[281]
ИЛ 1/2023

Авторы номера
[282]
ИЛ 1/2023

Жан Эшноз
Jean Echenoz
[р. 1947]. Французский
писатель. Лауреат премий Фенеона [1979],
Медичи [1983], Гонкуровской премии [1999].

Шамс
Лангеруди
Shams Langeroodi
[Мохамад Таги
Джавахери Гилани]
[Javaheri Gillani,
Mohammad-Taghi]
[р. 1950]. Иранский поэт, прозаик, литературовед, киноактер. Лауреат
премий фонда имени
Бижана Джалали [2002]
и имени Ахмада Шамлу
[2002]. На девятом фестивале иранских кинокритиков удостоен приза за лучшую мужскую
роль в фильме Возможен
кислотный дождь [2014].

Гурген Баренц
[Гурген Сергеевич
Карапетян]
[р.1952]. Поэт, прозаик,
переводчик, журналист,
литературовед. Кандидат
филологических наук.
Член СП Армении. Член
Международной академии литературы и искусства. Лауреат нескольких
международных литературных премий.

Христос
Хоменидис
Χρήστος
Α. Χωμενίδης
[р. 1966]. Греческий
прозаик и эссеист. Лауреат Книжной премии

Автор романов Гринвичский меридиан [Le
Mеridien, 1979; рус. перев. 2005], Чероки [Cherokee,
1982; рус. перев. 2008], Озеро [Lac, 1989], Высокие
блондинки [Les Grandes Blondes, 1995; рус. перев.
2000], Я ухожу [Je m’en vais, 1999; рус. перев. 2000]
и др., трилогии художественных биографий Равель [Ravel, 2006], Бег [Courir, 2008] и Молнии
[Des Eclaires, 2010; рус. перев. ИЛ, 2012, № 11].
Перевод романа Секретная миссия выполнен по
изданию Envoyеe spеciale [Les Еditions de Minuit, 2016].
Автор стихотворных сборников В лоджии мира
[1984], Невидимый праздник [1988], Ода растерянной улыбке [1990], Пометки для деревянного соловья
[2000], Пятьдесят три песни о любви [2004], Садовник ада [2006], Лодочник улиц [2007], Двадцать
две июльские элегии [2010], Ночь — маска улицы
[2012], Песни бескрылого ангела [2014], Жизнь —
это сказка моря [2014], а также фундаментального исследования Аналитическая история современной персидской поэзии в 4-х тт. [1998].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Автор более 2000 публикаций, нескольких десятков переводных книг. Стихи и переводы печатались во многих антологиях современной армянской и славянской поэзии. Его произведения переведены на английский, армянский, болгарский,
немецкий, украинский, словацкий, сербский,
польский, персидский и другие языки.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор трех сборников рассказов и двенадцати романов, среди которых Мудрый ребенок [1993], Слова-Крылья [2009], Ники [2014], Молодой белый
олень [2016], Пальма [2018], Ее Король [2020], Дзимис в Кипсели [2021] и др. Его книги переведены
на иврит, французский, итальянский, английский, турецкий, польский и литовский языки.

Евросоюза [2021], Государственной премии
Греции [2015] и др.

Публикуемый рассказ напечатан в газете Новости [taNea.gr. Αθήνα: ΠΑΤΑΚΗΣ, Σ., Α.Ε.Δ.Ε.
ΕΚΔΟΣΕΙΣ ΠΑΤΑΚΗ (Patakis, S., S.A.)].

Эвелио Росеро

Автор трилогии Первый раз [Primera vez, 1984—
1988], романов Сеньор, не знающий луны [Se…or que
no conoce la luna, 1992], Плутон [Plutоn, 2000], Человек хотел написать письмо [El hombre que querya una
carta, 2002] и др. В ИЛ напечатан его романы Благотворительные обеды [2016, № 10] и Война [2017,
№ 4].
Перевод рассказа В незавязанных ботинках [Con los
zapatos desamarrados] выполнен по изданию Собрание рассказов [Cuentos Completos. TUSQUETS, 2019].

Evelio Rosero
[р. 1958]. Колумбийский писатель. Лауреат
Национальной литературной премии [2006]
и др.

Джереми
Дайсон
Jeremy Dyson
[р. 1966]. Английский
прозаик, сценарист,
музыкант. Лауреат премии Университета ЭджХилл за короткую прозу [2010].

Силвен Тессон
Sylvain Tesson
[р. 1972]. Французский
путешественник, журналист, прозаик, поэт.
Лауреат Гонкуровской
премии [2009], премии
Ренодо [2019] и др.
Председатель Французского общества путешественников. По образованию — учитель географии.

Лижия
Фагундес Да
Сильва Теллес
Lygia Fagundes da
Silva Telles
[1918—2022]. Бразильская писательница. Лауреат премий национального института книги

Автор сборников рассказов Краны, которые строят краны [The Cranes That Build the Cranes, 2009],
Книга с привидениями [The Haunted Book, 2012], романа Что будет дальше [What Happens Now, 2006],
книги Яркая тьма. Утраченное искусство сверхъестественного фильма ужасов [Bright Darkness: The Lost
Art of the Supernatural Horror Film, 1997] и др. Соавтор телевизионного сериала Лига джентльменов
[The League of Gentlemen, 1999—2002] и др.
Публикуемый рассказ Мы, проходящие сквозь стены [We Who Walk Through Walls] взят из сборника
Никогда не доверяй кролику [Never Trust a Rabbit.
London: Hachette Digital/Abacus 2011].
Автор более пятнадцати книг, среди которых
cборник рассказов Доверься жизни [S’ abandonner
` vivre, 2014; рус. перев. 2020], книга рассуждений Лето с Гомером [Un еtе avec Homfre, 2018; рус.
перев. 2019], рассказ Снежная пантера [La
panthfre des neiges, 2019; рус. перев. 2021]. Его произведения переведены на английский, немецкий, испанский, итальянский, китайский языки.
В ИЛ опубликованы фрагменты из его книги Парижская Богоматерь, о Царица скорби [2020, № 3]
и рассказ Глен [2022, № 9].
Публикуемый рассказ Остров [L’{le] взят из сборника Жизнь под открытым небом [Une vie `
coucher dehors. Paris: Gallimard, 2009].
Автор романов Каменное решето [Ciranda de Pedra,
1954], Лето в аквариуме [Ver o no Aquаrio, 1964], Девушки [As Meninas, 1973], Нагие часы [As Horas
Nuas, 1989], сборников рассказов Живой пляж
[Praia Viva, 1944], Красный кактус [O Cacto
Vermelho, 1949], Перед зеленым балом [Antes do Baile
Verde, 1970], Крысиный семинар [Seminаrio dos Ratos,
1977], Темная ночь и я [Noite Escura e Mais Eu, 1995],
Горящее сердце [Um Cora» o Ardente, 2012] и др.

[283]
ИЛ 1/2023

[284]
ИЛ 1/2023

[1958], Гимараенса Розы [1972], Бразильской
академии литературы
[1974], Бразильского
ПЕН-клуба [1977], Жабути [1965, 1980, 1995,
2001], Камоэнса [2005]
и др.

На русском ее рассказы публиковались в антологии Под небом южного креста. Бразильская новелла
XIX—XX веков [1968], в сборниках Рука на плече
[Библиотека журнала Иностранная литература,
1986] и Бразильские рассказы [Иностранная литература, 2019]. В ИЛ опубликован ее рассказ Рождество на пароме [2022, № 9].
Публикуемый рассказ взят из книги Пылающее
сердце [Um cora»do ardente. Sdo Paulo: Companhia das Letras, 2012].

Мигель
Эрнандес

Автор книг стихов Знаток луны [Perito en lunas,
1933], Неугасимый луч [El rayo que no cesa, 1936],
Человек на страже [El hombre acecha, 1939; тираж
уничтожен франкистами, сохранилось два экземпляра], Кансьонеро и романсеро разлук (1938—
1941) [Cancionero y romancero de ausencias (1938—
1941), 1958] и др., нескольких драм в стихах и
прозе.

Miguel Hernаndez
[1910—1942]. Испанский
поэт и драматург. Участник Гражданской войны
на стороне республиканцев. Университет в Эльче носит его имя.

Марина
Игоревна
КиеняМякинен
Переводчик с финского,
испанского и каталанского языков, член Союза писателей Москвы.

Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета
Лиссабонского университета. Преподаватель
кафедры португальского
языка МГЛУ. Стипендиат Института Камоэнса.
Лауреат премии Инолит
[2021]

Жозе Сарамаго
Josе Saramago
[1922—2010]. Прозаик,
поэт. Лауреат Нобелевской премии [1998],
премии Ассоциации
португальских писателей, английской премии За лучшую ино-

В ее переводе публиковались рассказы С. Эсприу, П. Калдерса, Ф. Аялы, повесть М. де Педролу Временное пристанище, роман Х. Пардо А
теперь пора умирать, философский трактат
Х. Антонио Марины Анатомия страха и др. В
ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
М. Барбаль и документальная проза Ж. Пла и
Ж. М. Эспинаса [2010, № 11], главы из книги Истории страсти Р. Монтеро [2011, № 5], стихи
Л. Вииты [2015, № 6], Э. Килпи [2016, № 12],
Ж. Распаль [2020, № 10], главы из книги Обманчивая слава Ж. Салеса [2018, № 3] и др.
В ее переводах опубликованы стихотворения
бразильских поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8], рассказы [2019, № 1]
и роман Креольская нация [2021, № 9] Ж. Э. Агуалузы; составитель, автор статьи и переводчик литературного гида “Магия звука, музыки, ритма”.
Путешествие по Африке [2022, № 6].

Автор романов Поднявшиеся с земли [Levantado do
Chdo, 1980; рус. перев. 1982], Воспоминания о монастыре [Memorial do Convento, 1982; рус. перев.
2003], Год смерти Рикардо Рейса [O Ano da Morte
de Ricardo Reis, 1984; рус. перев. 2003], Каменный
плот [A Jangаda de Pedra, 1986; рус. перев. в ИЛ,
1999, № 9—10], История осады Лиссабона
[Histоria do Сerco de Lisboa, 1989; рус. перев. 2016],
Евангелие от Иисуса [O Evangelho Segundo Jesus

странную книгу и многих других. Основатель
Национального фонда
защиты культуры.

Габриэль
Гарсиа Маркес
Gabriel Garcia
Marquez
[1927—2014]. Колумбийский прозаик, журналист, издатель и политический деятель.
Лауреат Нобелевской
премии [1982] и Нейштадтской литературной премии [1972]. Обладатель ордена Ацтекского орла [1982, Мексика] и ордена Почета
[2012, Россия] за вклад
в укрепление дружбы
между народами Российской Федерации и
Латинской Америки.

Екатерина
Александровна
Хованович
Переводчик с испанского и португальского языков. Победитель первого
конкурса Современная зарубежная художественная
литература, проводившегося Издательской
программой Института
Открытое
общество
[Фонд Сороса; 1998—
1999], призер конкурса
переводчиков поэзии
Пабло Неруды, проводимого Фондом Пабло Неруды, посвященного сто-

Cristo, 1991; рус. перев. в ИЛ, 1998, № 5—6], Слепота [Ensaio Sobre a Cegueira, 1995; рус. перев. 2008],
Пещера [A Сaverna, 2000; рус. перев. 2019], Двойник [O Homem Duplicado, 2002; рус. перев. 2008],
[Про]зрение [Ensaio Sobre a Lucidez, 2004; рус. перев. 2013], Перебои в смерти [As Intermitgncias da
Morte, 2005; рус. перев. 2006], Странствие слона
[A Viagem do Elefante, 2008; рус. перев. 2011], Каин [Caim, 2009; рус. перев. 2010], Книга имен
[2010; рус. перев. 2010].
Публикуемые стихи взяты из сборника Возможные стихи [Os Poemas Possyveis. Editorial Caminho,
SA. 1997], Из блога — из книги Тетради [O
Caderno. Lisboa: Porto Editora. Divis o
Editorial Literаria, 2018].
Автор 69 книг, в том числе Полковнику никто не
пишет [El coronel no tiene quien le escriba, 1957; рус.
перев. 1972], Недобрый час [La mala hora, 1962;
рус. перев. 1975], Сто лет одиночества [Cien a…os
de soledad, 1967; рус. перев. 1971], Осень патриарха [El oto…o del patriarca, 1975; рус. перев. 1978],
Любовь во время чумы [El amor en los tiempos del
cоlera, 1985; рус. перев. 1998], О любви и прочих бесах [Del amor y otros demonios, 1994; рус. перев.
2012], Жить, чтобы рассказывать о жизни [Vivir
para contarla, 2002; рус. перев. 2012]. В ИЛ напечатаны его повесть Хроника объявленной смерти
[1981, № 12] и Газетные заметки (1961—1984)
[2016, № 10].
Перевод репортажей выполнен по изданию Среди боготинцев. Т. II. Собрание журналистских статей и заметок II [Entre cachacos. Vol. II. Obra
periodystica II. Buenos Aires: Editorial
Sudamericana, 1989].

В ее переводе печатались произведения М. Скляра, Х. Кортасара, Х. Х. Арреолы, Г. Мистраль,
П. Неруды, В. Уидобро, Р. Ортеги Мотенегро и
др. Составитель специальных номеров посвященных португальской [2015, № 7] и бразильской [2017, № 10] литературам. Неоднократно
публиковалась в ИЛ.

[285]
ИЛ 1/2023

летию поэта [2004], обладатель диплома критиков зоИЛ [2011] и премии Инолит [2015].

[286]
ИЛ 1/2023

Родион
Белецкий
[р. 1970]. Прозаик, поэт, драматург, сценарист, режиссер, зам.
главного редактора журнала Современная драматургия. Окончил ВГИК,
мастерская Н. Н. Фигуровского.

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук.

Автор детективных повестей Маска призрака
[2008], Рыцарь идет по следу [2012], сборника
стихов Люди без совести [2018]. Печатается в журналах Новый мир, Знамя, Дружба народов и др.
Его пьесы и проза переведены на несколько языков. По его пьесам были поставлены более 100
спектаклей в театрах России и за рубежом.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор материалов о культуре на радио Свобода. В
ИЛ опубликовано его эссе Голоса непонятных печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста [2021, № 7] и рецензии на книги П. Надаша,
Ф. Ожьераса и Ж. Грина в рубрике Среди книг
[2022, № 9].

Пе ре во дчи ки

Ири на Яков лев на
Во ле вич
Переводчик с французского. Лауреат премии Инолит
[1997], конкурса Книга года
[2006] и премии имени
М. Ваксмахера [2008].

Ан на Оле гов на
Ко ва ле ва
Переводчик с греческого и
английского языков. Стипендиат фонда имени Александра Онассиса.

В ее переводе вышли романы А. д’Обинье, Ж. Верна, А. Моруа, Ж. Жироду, Р. Кено, Веркора, М. Леви, П. де Мандьярга, Ж. Шессе, К. Барош, А. Гавальды, Д. Ван Ковеларта,
Ф. Шандернагор, Ж.-М. Г. Леклезио, Э.-Э. Шмитта, Н. де
Труа, Ж.-Ж. Руссо, Д. Дидро, П. де Брантома, С. Малларме,
М. де Гельдероде, А. Камю, Б. Виана, и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы произведения Ф. Саган [1991, № 2],
М. Турнье [1997, № 2], П. Киньяра [1997, № 11], Я. Муакса
[1997, № 7], К. Бий [1998, № 9], Э. Каррера [1999, № 4],
П. Модиано [2001, № 7], Ф. Бегбедера [2002, № 2; 2002,
№ 4], А. Нотомб [2004, № 12; 2010, № 6], Ж. Эшноза [2012,
№ 11], П. Жоано [2018, № 7], В. Гюго [2020, № 3] и др.
В ее переводе опубликованы роман А. Зеи Леопард за
стеклом, М. Папаянни Одинокое дерево, сборник рассказов Х. Иконому Что-то будет, вот увидишь, рассказы
Аманды Михалопулу, Костаса Тахциса, Христоса Хоменидиса, книга Э. Соломона Далеко от яблони. Родители и
дети в поисках своего “я” и др.
В ИЛ в ее переводе опубликован роман К. Тахциса Третий
брак [2008, № 2]

Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит [2017].

Ми ха ил Вик то ро вич
Гра чев

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин
[2021, № 5], романы Х. Ибаргуэнгойтиа Мертвые девушки
[2016, № 2] и Два преступления [2019, № 9], А. Неумана
Барилоче [2016, № 4] и Странник века [2022, № 7—12],
Благотворительные обеды [2016, № 10] и Война [2017,
№ 4] Э. Росеро, фрагменты книги Маэстро Хуан Мартинес,
который там побывал [2017, № 11] и документальная
проза Хуан Бельмонте, матадор [2020, № 9] М. Чавеса
Ногалеса, повесть А. Мангеля Возвращение [2018, № 10],
фрагменты книги К. Ландероса Я, Елена Гарро [2019, № 6],
повесть С. Айры Портниха и ветер, эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера, А. М. Шуа, Д. Лагмановича
[2021, № 5], составитель и переводчик рубрики “...история почти мистическая” [2022, № 12].
В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Д. Гринграсс
[2020, № 7 и № 12] и рассказ С. Эллина [2022, № 1].

[р. 1983]. Переводчик с
английского.

Люд ми ла Ни ко ле
Переводчик с французского. Обучалась в Европейском центре художественного перевода CETL.

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ С. Тессона Глен
[2022, № 9].

[287]
ИЛ 1/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины итальянского
художника Серджо
Чеккотти [р. 1935]
Красная лестница.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.

Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.

Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
15.12.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 4436/23.
Тираж 1700 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог “ВКонтакте”:
рецензируются.
https://vk.com/journalinostranka