От Издательства
Глава первая. Моя пятнадцатая поездка за границу
Глава вторая. В Западной Европе
Глава третья. «Порабощенные» народы
Глава четвертая. Советский Союз
Глава пятая. Китай
О коммунизме
Глава шестая. Детские годы
Глава седьмая. В школе и дома
Глава восьмая. Я отправляюсь на Юг
Глава девятая. Гарвард в конце XIX века
Глава десятая. Европа 1892—1894 годов
Глава одиннадцатая. Уилберфорс
Глава двенадцатая. В Пенсильванском университете
Глава тринадцатая. В Атлантском университете
Глава четырнадцатая. «Ниагарское движение»
Глава пятнадцатая. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения
Глава шестнадцатая. Мой характер
Глава семнадцатая. Кризис
Глава восемнадцатая. «Новый курс» для негров
Глава девятнадцатая. Я возвращаюсь в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения
Глава двадцатая. На службе делу мира
Глава двадцать первая. Я — «преступник»
Глава двадцать вторая. Суд
Глава двадцать третья. Десятый десяток
Послесловие
Оглавление
Текст
                    УЭ.Б.Дюбуа^
обпопипапил
i
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
,< 9 6 ®


WE.6.Do8ois A SOLILOQUY ON VIEWING MY LIFE
Перевод В. В: Кузнецова и И. С. Тихомировой Редактор Н. Ф. Паисов
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА Выдающийся американский ученый, политиче¬ ский деятель, писатель, неутомимый борец за мир доктор Уильям Эдвард Бургхардт Дюбуа любезно передал в распоряжение Издательства иностранной литературы рукопись своей новой, автобиографиче¬ ской книги «Разговор с самим собой о прожитой жизни», которая ныне и предлагается советскому читателю в русском переводе под заглавием «Вос¬ поминания». Изложение событий доведено автором до ноября 1959 года. Уильям Дюбуа всю свою долгую жизнь (в фев¬ рале ему исполнилось девяносто четыре года) по¬ святил борьбе за освобождение негритянского наро¬ да, борьбе за мир, демократию и прогресс. Потомок раба, вывезенного из Африки и проданного в до¬ лине Гудзона, он родился 23 февраля 1868 года в городке Грейт-Баррингтон (штат Массачусетс); в числе его далеких предков были также голландцы и французы. Еще в раннем детстве Дюбуа испытал, что значит быть негром в «свободных» Соединен¬ ных Штатах. Только благодаря своей огромной во¬ ле, кипучей энергии и способностям молодой негр
сумел пробиться через все дискриминационные ро¬ гатки и барьеры и получить высшее образование. Сначала он учится в негритянском университете Фиска в Нашвилле (штат Теннесси), потом закан¬ чивает Гарвардский университет в Кембридже (штат Массачусетс), который в 1895 году присуж¬ дает ему ученую степень доктора философии, и, наконец, едет для продолжения образования за гра¬ ницу, в Германию, где два года занимается в Бер¬ линском университете, ныне Университете имени Гумбольдта. По возвращении в США Уильям Дюбуа учит студентов латыни и греческому языку в негритян¬ ском университете в Уилберфорсе (штат Огайо), работает «помощником преподавателя» социологии в Пенсильванском университете (Филадельфия), а затем профессором экономики и истории в Атлант¬ ском университете. Но одна только преподаватель¬ ская и научно-исследовательская работа не может удовлетворить пылкую натуру Дюбуа. Он все боль¬ ше испытывает потребность действия, он хочет стать активным участником борьбы за свободу сво¬ его униженного и попранного народа. В конце прошлого века он становится одним из основателей «Ниагарского движения» за равноправие американ¬ ских негров. Во главе группы молодых интеллиген¬ тов — негров он совершает поездку в Харпере-Фер¬ ри, где в 1859 году Джон Браун попытался поднять негритянский народ на восстание, и там произносит клятву: «Мы не удовлетворимся ничем, кроме пол¬ ного равноправия. Мы требуем для себя всех прав, которые принадлежат американцам, родившимся свободными, — прав политических, гражданских и социальных. И пока мы этих прав не получим, мы 6
не перестанем протестовать и Америка будет слы¬ шать наш голос. Мы ведем бой не только за себя, но и за всех настоящих американцев». С тех пор прошло более шестидесяти лет, и все это время Дюбуа, верный своей клятве, неустанно боролся за свободу американских негров, за осво¬ бождение от колониального и расового гнета пора¬ бощенных пародов. В 1909 году он участвует в создании Национальной ассоциации содействия про¬ грессу цветного населения и вплоть до 1933 года редактирует ее орган — журнал «Крайсис»; он ор¬ ганизует в США широкое движение за освобожде¬ ние народов Африки и Вест-Индии. Вместе со своим другом Полем Робсоном он возглавляет Совет по делам Африки и председательствует на Панафри¬ канских конгрессах, не раз созывавшихся по его инициативе. В своих многочисленных научных тру¬ дах, романах, пьесах, стихах, публицистических статьях д-р Дюбуа неизменно выступал и выступает как пламенный поборник прав негритянского народа США, как глашатай мира и дружбы между народами. Долог был путь д-ра Дюбуа к принятию ком¬ мунизма, но он все-таки к нему пришел, ибо к это¬ му его привела вся логика его жизни. Ему свойст¬ венны были заблуждения, он верил ложным теори¬ ям, потом разочаровывался в них, долго искал и не находил истину. Он думал сначала, что негритян¬ ская интеллигенция, включая его самого («талант¬ ливые десять процентов»), путем социологических исследований и публикации их результатов сможет логически убедить «белых» в необходимости ради¬ кально изменить положение негров; он считал, что главный антагонизм в человеческом обществе порож¬ дается различной пигментацией человеческой кожи 7
и рассматривал борьбу против расизма и шовинизма только в гуманистическом аспекте, не связывая ее с борьбой между трудом и капиталом. Его взгляды стали меняться только в годы мирового экономиче¬ ского кризиса и особенно после второй мировой вой¬ ны, когда Дюбуа принялся тщательно изучать труды Маркса и другую коммунистическую литературу. А тот факт, что Дюбуа собственными глазами увидел развитие л становление социалистического мира — он был в Советском Союзе четыре раза: в 1926, 1936, 1949 и 1959 годах, — сыграло, несомненно, ре¬ шающую роль в его идейной эволюции и принятии им марксистско-ленинского мировоззрения. Эти по¬ ездки укрепили в нем убеждение, что только социа¬ лизм несет освобождение всем людям. «Я верю в социализм,— заявил Дюбуа в канун своего девяно¬ столетия.— Я хочу видеть мир, в котором восторже¬ ствуют идеалы коммунизма: от каждого по способно¬ стям, каждому по потребностям». Страстный противник всякого угпетения, импе¬ риализма и войны, Дюбуа в 1949 году принял уча¬ стие в Первом Всемирном конгрессе сторонников мира в Париже, выступал в том же году па Все¬ союзной конференции сторонников мира в Москве, а вернувшись в США, создал в Ныо-Йорке Инфор¬ мационный центр сторонников мира и возглавил движение за сбор подписей под Стокгольмским воз¬ званием о запрещении атомной бомбы. Американ¬ ская реакция хотела упрятать его за это в тюрьму, как якобы «иностраппого агента», по провокацион¬ ная затея провалилась: суд вынужден был оправ¬ дать Дюбуа. Его заслуги в борьбе за мир получили всемирное признание: он был выбран членом Все¬ мирного Совета Мира, в 1952 году удостоеи Между¬ 8
народной Премии Мира, а в 1959 году стал лауреа¬ том Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Деятельность Уильяма Дюбуа как активного борца за мир в свою очередь помогла ему прийти к правильному пониманию современной действитель¬ ности. Когда реакционеры США развернули новый поход против Коммунистической партии США, му¬ жественно борющейся за коренные интересы аме¬ риканского народа, за мир, демократию и прогресс, Дюбуа 1 октября 1961 года обратился к ее генераль¬ ному секретарю Гэсу Холлу с просьбой принять его в члены компартии. Значение этого шага Дюбуа Гэс Холл-, хорошо охарактеризовал в своем ответном письме к нему. Он писал: «Ваше вступление в компартию в данный момент является не только свидетельством правиль¬ ного понимания реального положения в новом ми¬ ре, великого поворота народов всего мира в сторону социализма с целью удовлетворения потребностей человечества в мире, в братстве и в благосостоянии, но также призывом ко всем деятелям науки и куль¬ туры, к творчески мыслящим людям всех стран, к негритянским массам и их выдающимся руководи¬ телям как в нашей стране,* так и за ее пределами приобщиться к общественной науке марксизма-ле¬ нинизма и к братству коммунистических партий, чтобы добиться новых успехов в их деле». «Воспоминания» Уильяма Э. Б. Дюбуа — заме¬ чательного ученого, мыслителя, борца — о своей наполненной кипучей деятельностью и борьбой жиз¬ ни советские читатели, несомненно, прочтут с боль¬ шим интересом.
Посвящаю моему прадеду Джеймсу Дюбуа, деду Александеру Дюбуа, моим родителям Элфриду Дюбуа и Мэри Бургхардт, моим детям Бургхардту Гомеру Дюбуа, Иоланде Дюбуа и Дэвиду Грэхему Дюбуа, моей внучке Дюбуа Макфарлейн.
ГЛАВА ПЕРВАЯ Моя пятнадцатая поездка за границу День 8 августа 1958 года был яркий, солнечный, теплый. На пристань проводить нас с женой пришло с цветами, с внпом много наших друзей. В пятнад¬ цатый раз я отправлялся за границу. Я чувствовал себя как узник, которого выпустили на волю: в те¬ чение восьми лет, начиная с 1951 года, наше пра¬ вительство отказывало мне в выдаче заграничного паспорта под тем предлогом, что моя поездка за границу не отвечает-де «интересам Соединенных Штатов». Оно предполагало, что как только я ока¬ жусь за рубежом, я начну критиковать его полити¬ ку по отношению к американским неграм. Предпо¬ ложение вполне оправданное, конечно. Впоследствии государственный департамент вы¬ ставил другие причины, объявив о своем решении не давать мне паспорта, пока я не сделаю письмен¬ ного заявления, что не являюсь членом коммуни¬ стической партии. Я действительно не был членом этой партии, однако отказался сделать такое заяв¬ ление, считая, что правительство не имеет права допрашивать граждан относительно их политиче¬ ских убеждений. Потом вдруг, неожиданно Верховный суд Сое¬ диненных Штатов вынес в 1958 году решение, в ког тором было сказано, что «конгресс никогда не давал государственному департаменту права требовать от граждан США письменной политической присяги в качестве условия выдачи заграничных паспор¬ тов». В июле государственный департамент выдал паспорта нескольким лицам, ранее лишенным права 13
выезда за границу, в том числе Полю Робсону с женой, мне и моей жене Ширли Грэхем. Поль и Эслапда Робсоны выехали тотчас же, а мы предпо¬ лагали отправиться вслед за ними в сентябре, но поскольку президент Соединенных Штатов напра¬ вил конгрессу специальное послание, в котором на¬ стаивал на принятии нового закона, мы спешно собрались п отплыли из США в начале августа. Море было спокойным в течение всего нашего путешествия. Порядок на судне был образцовый; правда, в нашей каюте, расположенной внутри ко¬ рабля, система кондиционирования воздуха дейст¬ вовала неважно. Пассажиры были даже более лю¬ безны с нами, чем я мог ожидать от американцев. Мы подружились с румынским послом в Соединен¬ ных Штатах и его семьей, ехавшими на том же па¬ роходе. Когда пароход прибыл в Саутгемптон, наш ба¬ гаж подвергся как никогда тщательному осмотру, однако в конце концов нас любезно отпустили, и в сопровождении нашего доброго друга Седрика Белфреджа мы отправились из Саутгемптона по направлению к Лондону, попав через Нью-Форест в Бедейлс, где училась моя дочь. Потом мы три не¬ дели гостили у Эсланды Робсон — Поль Робсон в это время выступал в Москве. В течение августа и сентября я ездил по Англии, Голландии и Франции. Осень и начало зимы я про¬ вел в Советском Союзе, где некоторое время отды¬ хал в санатории. Всю остальную зиму и половину весны (всего три месяца) я провел в Китае, а к t мая вернулся в Москву. Потом я принимал уча¬ стие в работе десятой сессии Всемирного Совета Мира в Стокгольме, после чего с месяц снова жил в Англии. 1 июля 1959 года я возвратился в Соеди¬ ненные Штаты. Я подробно рассказываю об этом путешествии потому, что оно было одним из самых важных, ка¬ кие мне довелось совершить, и оказало большое влияние на мое мышление. Чтобы я мог объяснить это влияние, мой разговор с самим собой должен 14
стать автобиографией. Впрочем, автобиографии не являются неоспоримо авторитетными источниками: они всегда неполны и часто недостоверны. Как ни горю я желанием рассказать всю правду — это труд¬ ная задача; изменяет намять, особенно когда дело касается подробностей, и в конце концов автобиог¬ рафия превращается лишь в «общий взгляд» на собственную жизнь, в которой многое забыто или не так понято, в книгу, где ценные свидетельства оказываются подчас не вполне объективными, не¬ смотря на все мое желание быть откровенным и беспристрастным. Что я могу сказать о себе — человеке, который в прошлом году смог взглянуть на раздираемый противоречиями мир и попытался дать ему оценку? Да, я, конечно, смотрел на него с предубеждением, и причиной тому — моя трудная жизнь, обращение, какому я подвергался со стороны своих сограждан, наконец, работа моей собственной мысли. На протя¬ жении моей жизни во мне происходили перемены — мое сознание развивалось, во мне рождались новые желания и стремления. То, что я думаю о себе — теперешнем или прежнем, — не является точным свидетельством того, кто я и что на самом деле со¬ бой представляю. Жизнь моя сейчас — это главным образом масса воспоминаний с большими пробелами, причины которых случайны или неизбежны. Сорок лет назад, когда мне исполнилось пятьде¬ сят и я впервые попытался написать о себе, в па¬ мяти у меня были еще свежи многие факты и на¬ блюдения, ныне либо забытые, либо воспринимаю¬ щиеся как нечто постороннее. Правда, у меня со¬ хранились кое-какие бумаги: памятка, составленная мною в день моего двадцатипятилетия, несколько писем к матери и письмо к бывшему президенту Хэйсу. В книге «Предрассветный сумрак» я много писал о своей жизни, как она представлялась мне в семьдесят лет (а она представлялась мне тогда во многом иначе, чем теперь, когда мне девяносто один год). И эти мои различные взгляды следует рас¬ сматривать как приближение к истине, а не как 15
окончательную истину. Итак, настоящая книга — это рассказ старика о том, какой ему представляет¬ ся прожитая им жизнь, теперь медленно от него уходящая, и что, по его мнению, должны думать о ней другие. Идет последнее десятилетие века, который мне суждено прожить. По всей вероятности, мне не удастся завершить это десятилетие, однако я подо¬ шел достаточно близко к его концу, чтобы говорить о «прожитом столетии». Я не помню, чтобы когда- нибудь, составляя планы на будущее, я рассчиты¬ вал, что долго проживу. Родственники мои как но материнской, так и по отцовской линии обычно до¬ стигали семидесятилетнего возраста, но ни один из них, насколько я знаю, не дожил до девяноста. Мои родители умерли на шестом десятке. Помню, когда мне исполнилось пятьдесят, в книге под названием «Темная вода» я поместил нечто вроде автобиогра¬ фии. Я нс думал о скорой смерти, но был уверен, что большая часть жизни уже прожита. Надо ска¬ зать, что среди моих современников в ту пору при¬ нято было считать, что человек работоспособен до шестидесяти лет, в семьдесят же он мертв или почти мертв. Однако у меня не было и мысли о смерти. В шестьдесят пять • я согласился занять пожизнен¬ но должность преподавателя в Атлантском универ¬ ситете, даже не задавшись вопросом, что со мной будет, когда меня сочтут слишком старым для этой должности. Такое невнимание к своему возрасту было особенностью моего характера, правда про¬ тиворечившей всему, что я видел вокруг себя. У нас в семье престарелые доживали свой век у близких родственников; но в нашей среде первой заботой каждого рядового жителя было обеспечить себя в старости. Меня лично проблема эта мало беспокоила до тех нор, пока в семидесятппятилетнем возрасте я не оказался без работы, почти без сбережений и без надежды получить достаточную пенсию. Та¬ кое нежелание позаботиться о собственном будущем объяснялось не леностью и не небрежностью: я жа¬ ждал трудиться и трудился всю жизнь. 16
Г Л А В Л ВТОРАЯ В Западной Европе Западная Европа знакома мне по неоднократ¬ ным поездкам, которые я совершал туда начиная с 1892 года. Я знал Германию как студент и турист до обеих мировых войн, и я ездил в эту страну пос¬ ле них. Мне случалось жить в разных городах Ан¬ глии и Шотландии, Франции, Голландии п Бель¬ гии. Я бывал в Швейцарии, Италии, Испании, Португалии, Греции, Турции и в прежней Австро- Венгерской империи. Мне казалось, что Европа во многом похожа на Америку, только намного старше ее, с более древней историей, с вдохновляющими традициями, запечатленными в памятниках архи¬ тектуры и скульптуры, и с иной, своеобразной культурой. На этот раз я заметил больше, ибо предо мной были страны, познавшие страшные последствия ми¬ ровой войны. Революция потрясла мир, и вот те¬ перь человечество в этом центре западной цивили¬ зации пыталось перестроиться и создать что-то повое. Я же был представителем древнего народа, попавшего на новый континент — в Америку, по¬ знавшего рабство и нищету и положившего начало современной расовой проблеме. Поэтому я смотрел на этот мир по-прежнему: как представитель чер¬ ной расы, долгое время страдавшей под гнетом мира европейцев — белых. Будучи исследователем, я знал о борьбе между расами, знал, как была прекращена работорговля, отменено рабство, как возник колониальный импе¬ риализм и как в XX столетии европейские государ¬ 2 У. Дюбуа 17 |
ства начали воевать между собой за господство над Азией и Африкой. Теперь я приехал в Европу, что¬ бы узнать, пе подошел ли европейский империализм к своей гибели и каковы пашп надежды на буду¬ щее, не близко ли уже возникновение мира без войн, мира расового равенства. Я был разочарован. Я увидел, что Лондон все такой же чистый, уютный город, где много парков, газонов, цветов, а Англия все еще передовая стра¬ на. Голландия выглядела чистенькой, добропоря¬ дочной. И все-таки обе эти страны как-то напугали меня. Мне была известпа сдержанность и коррект¬ ность англичан, их прекрасные газеты, авторитет¬ ные журналы, умные книги. Но теперь всюду — на улицах и на собраниях, в магазинах и на предпри¬ ятиях — витал какой-то страх. Британская импе¬ рия рушилась. Столь долгому мировому владыче¬ ству англичан приходил конец. Ничто уж не мо¬ жет предотвратить этого конца, и англичане это сознают. Они все больше полагаются на богатство и технику Соединенных Штатов, что можно видеть на примере огромных американских капиталовло¬ жений в строительство и промышленность Англии или возросшего, пусть даже угрюмого, почтения англичан к американским манерам и взглядам. Я знал, что Британская империя построила ког¬ да-то свое процветание на дешевом труде, к кото¬ рому она принуждала цветные народы, на исполь¬ зовании земель и сырья, которые англичане захватывали в различных частях света без всякой справедливой компенсации. Разумеется, англичане в моральном отношении ненамного отличались от других европейцев, эксплуатировавших чужой труд и чужие богатства, но они работали лучше и на более научной основе, благодаря чему и стали бо¬ гаче, влиятельнее большинства других наций. Тем не менее это привело к ужасным последствиям — к мировой войне, истреблению людей и разрушению материальных ценностей, к увечьям и болезням в таких масштабах, что многие люди отчаялись в своем будущем. 18
Поэтому я приехал в 1959 году в Европу, чтобы попытаться установить, в какой мерс люди, стро¬ ящие будущее, руководствуются уроками прошлого и каковы надежды па это будущее. Я пришел к вы¬ воду, что англичане решили в общем-то идти преж¬ ним путем, ио какому они следовали в прошлом; что они хотят сохранять для себя и впредь все блага цивилизации за счет использования дешевых рабочих рук и почти бесплатного сырья колоний, что они готовы изменить свое отношение к другим народам не иначе, как при условии, что метрополии не придется во многом поступиться своим комфор¬ том или даже роскошью. Именно такая система утвердилась во второй половине XIX века. Ее находили столь хорошей, что в XX веке Англия, Франция, Германия, Ита¬ лия, Россия, Япония, Голландия и Бельгия дважды вступали в ужасные войпы между собой за передел колоний н барышей от их эксплуатации. Эти войны осложнили обстановку: рабочие стран-метрополий стали требовать повышения заработной платы; про¬ будилось сознание в народах самих колоний, кото¬ рых стали заставлять участвовать в войнах, но ко¬ торые тоже начали требовать земли, лучшей оплаты своего труда и даже политической свободы. Во вто¬ рой половине столетия возникли свободные Индия и Китай и поднялась на борьбу Индонезия; все но¬ вые и новые страны Азии и Африки стали требо¬ вать самоуправления; требования эти нашли отклик в Южной и Центральной Америке и на островах Карибского бассейна! Вдохновляет и поддерживает это освободитель¬ ное движение Россия, превратившаяся в Союз Со¬ ветских Социалистических Республик и отрицаю¬ щая право частной собственности на капитал, капи¬ талистическую прибыль п колониальный импери¬ ализм. Восстают против этого движения Соединенные Штаты Америки, которые возникли двести лет на¬ зад как демократическая, свободомыслящая страна с бескрайними землями и неисчерпаемыми природ¬ г 19
ными ресурсами, но которая впоследствии дошла до того, что стала зависеть от рабского труда и в конце концов превратилась в цитадель капитала, монополизированного узким кругом корпораций. В настоящее время США стремятся занять место Британской империи, чтобы силой помешать рас¬ пространению социализма и править миром, опи¬ раясь на частный капитал и новейшую технику. Западная Европа в страхе и оцепенении наблю¬ дает за этим поединком. Я убедился, что в Англии и Франции, в Голландии и Бельгии правящие клас¬ сы непоколебимо уверены в том, что их культура и комфорт целиком зависят от наличия дешевой рабо¬ чей силы, от земель и сырья, захваченных ими у беззащитных наций. Лишь часть рабочих, которые трудятся па них, представляет собой «низшие классы» стран-метрополий, большинство же принад¬ лежит к «низшей породе людей», — как презритель¬ но пазывают они жителей колоний. Западная Ев¬ ропа надеется, что ей удастся примирить свои тре¬ бования с начавшимся движением низших классов и народов колоний без существенного изменения своего образа жизни. Правящая верхушка западноевропейских стран считает, что для этого есть несколько способов. Во- первых, можно задобрить рабочий класс стран-ме¬ трополий, дав ему кое-какое образование и полити¬ ческое влияние, а также повысив заработную плату за счет прибылей от капиталовложений в чужих странах, которые охраняет тот же рабочий класс, сражаясь в мировых войнах. Стремясь не допустить значительных перемен в своем образе жизни, пра¬ вящие классы метрополий возвышают малочислен¬ ный класс в отсталых странах, чтобы он вместе с ними эксплуатировал свой народ для собственной выгоды и для выгоды империалистов. Рабочий класс метрополий благодаря деятельности своих профсоюзов может добиться повышения заработной платы за счет огромных барышей предпринимате¬ лей, ио взимаемые с рабочих налоги и их военная служба за рубежом являются для акционеров до¬ 20
статочным вознаграждением за подобные уступки. Если среди колониальных народов усилится недо¬ вольство, это может привести к восстанию н вспых¬ нет война. Но вооруженные атомными бомбами империалисты могут справиться с восставшими только в том случае, если в дело пе вмешается Со¬ ветский Союз и если нейтральные страны, вроде Индии и Египта, останутся в стороне. С другой стороны, я абсолютно уверен в том, что, если большинство людей на земле, лишенное ныне крова, живущее в голоде и нищете, сможет по прошествии разумного срока получить хотя бы минимум пищи и одежды, будет иметь крышу над головой и хоть как-то приобщится к современной культуре, империализм сможет продержаться лишь ценой отказа стяжательского общества Запада от излишнего комфорта и роскоши, ценой более спра¬ ведливого распределения земных благ и привиле¬ гий; но, как мне кажется, Англия, Франция, Гол¬ ландия и Бельгия нс хотят платить такую цену, и в этом как раз и заключается проблема современ¬ ного мира. Ни одна из западноевропейских стран не готова пойти на такую жертву. Особенно остро я почувствовал это в Голландии. Кстати, именно голландец в начале XVII века схватил моего прадеда на побережье Западной Африки, увез в Америку и продал в рабство в до¬ лине Гудзона. То был век, когда голландцы вслед за испанцами и португальцами стали торговать ра¬ бочей силой — рабами, которых они захватывали в Африке. Потом, в XVIII веке, англичане вытеснили с «рынка рабов» своих конкурентов, стали сами крупнейшими в мире работорговцами и установили рабство в своих американских колониях. Это торго¬ вое соперничество между голландцами и англича¬ нами имело результатом создание в Юго-Восточной Азии обширных голландских колоний. Центром этой колониальной империи стала Ин¬ донезия, чьи земли, сырье, дешевая рабочая сила обеспечили голландцам богатство и комфорт, а Голландии создали славу страны безупречной 21
чистоты и прекрасных цветов. Потом индонезийский народ восстал. Я посетил Голландию как раз в тот момент, когда она окончательно осознала значение этого удара. В Голландию устремились цветные — люди смешанной голландской и индонезийской кро¬ ви, что обострило расовые и классовые взаимоот¬ ношения. Доходы богачей начали сокращаться. К испытаниям второй мировой войны теперь при¬ бавилось унижение побежденных; возникла еврей¬ ская проблема. Я совершил неосторожность, высту¬ пив в Гааге с речью в защиту мира в Клубе куль¬ туры, членами которого являются учителя, адвока¬ ты, врачи, служащие и другие представители сред¬ него класса. Они не хотели и слышать о мире, тем более о мире между США и СССР: ведь именно Со¬ ветский Союз помешал Голландии вновь порабо¬ тить Индонезию, Америка же претендует на миро¬ вое руководство и является самым сильным сопер¬ ником Советского Союза. Итак, в Европе, тяжело пострадавшей от войны и разрухи, многие состоятельные люди и интелли¬ генция не хотели слышать о мире. Меня это удивило и разочаровало, мое же выступление разочаровало и оскорбило тех, кто пришел послушать меня. Они хотят жить богато и с комфортом и поэтому стоят за сохранение империалистического контроля над чужими странами и народами, на котором с давних пор основывается их процветание. Из Голландии я поспешил во Францию — про¬ ездом через Бельгию, где посетил Всемирную вы¬ ставку. Но и в Брюсселе меня не оставляло ощу¬ щение, что бельгийцам придутся не по вкусу мы¬ сли, которые я мог бы высказать по поводу Бель¬ гийского Конго. Во Францию я попал в момент, когда там к власти настойчиво пробивался до Голль. До этого я бывал во Франции: первый раз в 1892, последний — в 1950 году. Я знал, через ка¬ кие тяжкие испытания прошел французский народ. Всю жизнь Франция была мне близка. Я ношу французскую фамилию, в моих жилах есть часть и французской крови. Я знаю Париж лучше любого 22
другого города во всем мире, кроме Америки. Я не¬ много говорю на «прекраснейшем в мире языке». На французской земле я реже, чем где-либо, стал¬ кивался с проявлениями расовых предрассудков. И я с радостью остался бы во Франции навсегда, если бы не мой долг по отношению к американским неграм. Здесь в 1949 году я видел самую большую демонстрацию за мир, за прекращение всяких войн, какую когда-либо считал возможной. Но теперь, спустя десять лет, все это шло прахом. Франция снова воевала и готовилась к войне. Руководимая искренним, но заблуждающимся идеалистом, Фран¬ ция искала славы, безвозвратно от нее ушедшей. В ее взорах, в ее речах и жестах я видел смерть. В воротах моего любимого парка — Люксембургско¬ го сада стояли полицейские с автоматами в руках. Я видел, как обыскивали юношей-алжирцев. По улицам Парижа бродил призрак страха, нена¬ висти и отчаяния. Я видел эти судороги Франции, зловещую тень смерти, падающую на ее современную жизнь. Ви¬ дел жуткую нищету, порожденную войной, и скон¬ центрированную мощь огромного богатства... Фран¬ цузский гений и вкус повсюду сочетаются с дикими нравами и пьяным разгулом. Чудесное вино Фран¬ ции было отчасти причиной ее падения. Помню, мой друг Хоуп, несколько наивный и неискушенный в делах нашего грешного мира человек, как-то сказал мне, когда работал во Франции для Католической ас¬ социации молодых людей (ИМКА): «Дюбуа, фран¬ цузы не напиваются, они просто не протрезвляют¬ ся». Когда французы захватили Алжир, а вино¬ градники Франции опустошила болезнь, в колонии перестали сеять пшеницу, которая нужна алжир¬ цам, и начали возделывать виноградники. Дешевое алжирское вино рекой полилось во Францию, а ал¬ жирский парод в это время голодал. Во Франции усилилось пьянство, а в Алжире вспыхнуло восста¬ ние и началась война. В душе француза — вечная борьба; ее без конца раздирают противоречия, эту 23
нацию, которая никогда нс умрет, пока люди пом¬ нят Роланда, королей Людовиков, Наполеона и Александра Дюма. Последней западноевропейской страной, на которую мне удалось взглянуть, прежде чем я вер¬ нулся в США, была Швеция. Я давно был наслы¬ шан о скандинавских странах. Социалисты говори¬ ли, что эти страны «стоят посредине» между капи¬ тализмом и социализмом. Меня заинтересовали здесь жилищное строительство, система пенсионно¬ го обеспечения и школьное образование. Моя по¬ ездка в Швецию в 1959 году была символической: десять лет назад, в 1949 году, я участвовал в рабо¬ те Всемирного Совета Мира, созданного вскоре пос¬ ле той великолепной парижской манифестации *. С тех пор в течение десяти лет меня не было на за¬ седаниях бюро Всемирного Совета Мира — мне не давали заграничного паспорта. Я не смог прибыть на заседание Совета Мира, где было принято зна¬ менитое Стокгольмское воззвание1 2, которое Амери¬ ка назвала «коммунистическим трюком с целью разоружить Запад». Заседания Совета Мира продолжались, в них участвовали представители почти всех стран мира, но они проходили без меня. Только в 1959 году я смог приехать на очередное заседание3. Дли этого 1 Автор имеет в виду первый Всемирный конгресс сторонников мира, состоявшийся в Париже в апреле 1949 г. По его решению был создан Постоянный комитет сторонников мира. Всемирный Совет Мира был образован на втором Всемирном конгрессе сторонников мира в Вар¬ шаве в ноябре 1950 г. (Здесь и далее примечания ре¬ дакции.) 2 Стокгольмское воззвание, требовавшее безусловного запрещения атомного оружия, установления международ¬ ного контроля за исполнением этого решения и объявления военным преступником правительства, которое первым примепит атомпое оружие против какой-либо страпы, было принято па сессии Постоянного комитета сторонников мира 19 марта 1950 г. в Стокгольме. ’ Сессия Всемирного Совета Мира в Стокгольме 8—13 мая 1959 г. 24
я отказался от поездки в Венгрию и на Балканы, о которой давно мечтал, зато увидел Швецию — эту северную красавицу, покоящуюся на четырнадцати островах. Я убедился, что население Швеции поль¬ зуется, пожалуй, лучшими в мире жилищными условиями. Швеция избежала войны, но не стала поборни¬ цей всеобщего мира. Поняв это, я был поражен. Многие в Швеции не хотели, чтобы Всемирный Со¬ вет Мира заседал в Стокгольме. Власти не запре¬ щали его, но п не одобряли. Шведская пресса и церковь игнорировали его деятельность. Дома шве¬ дов, за редкими исключениями, были закрыты для многих всемирно известных деятелей — мужчин и женщин, потому что они собрались ради мира во всем мире, а также потому, что встретились здесь с представителями государств, отвергающих капи¬ тализм и ненавидящих войну. Это было странно. Стало быть, Швеция испытывает страх, но если так, то перед чем? Может быть, она боится, что мир будет помогать коммунизму? Ценное призна¬ ние, если это так! Или она боится Америки и Анг¬ лии? Тяжелое обвинение, если это правда! Как-то я встретился с одним индийским писателем, чьи книги, никогда не издававшиеся в Соединенных Штатах, я в это время как раз читал. Он выглядел несколько озадаченным: «Мой шведский издатель просит меня не заходить к нему, пока не кончится сессия Всемирного Совета Мира», — сказал он. Все¬ го лишь несколько жителей Стокгольма присутст¬ вовали на панихиде в память Жолио-Кюри. Лишь немногие встречались с Эжени Коттон — седовла¬ сой руководительницей женщин Франции или с Изабеллой Блюм — той, что помогла вызволить меня из американской тюрьмы. В настоящее время, по-моему, Западная Европа еще не готова отказаться от системы колониального империализма. Она отчаянно цепляется за богатст¬ во и власть, которые обеспечивает ей дешевый труд рабочих колоний, удерживаемых в рабство совре¬ менного образца. В Западной Европе не найти ни 25
одной так называемой рабочей партии, готовой по¬ мочь освобождению рабочих Азии и Африки. На¬ против, все они хотят повышения заработной пла¬ ты рабочим в своих странах за счет колониальных прибылей и согласны поддерживать войны для со¬ хранения этих прибылей. Эту позицию Западной Европы разделяют Соединенные Штаты, которые готовы помочь любой западноевропейской державе сохрапнть власть в колопнях или, вытеснив ее, за¬ хватить самим влияние в этих колониях.
ГЛАВА ТРЕТЬ Н „Порабощенные“ народы В центре Европы лежит Германия, долгое время являвшаяся пешкой Франции и игрушкой в ру¬ ках Наполеона, но превратившаяся при Гогенцол- лериах в могущественную империю — претендента на господство в Европе. Не рассчитав своих сил, она потерпела поражение в первой мировой войне и лежала повергнутая, задавленная бременем бан¬ кротства и нищеты, пока Гитлер не пробудил в ней ярость и ненависть, чтобы опять бросить в борьбу за мировое господство — в масштабах, заставивших содрогнуться человечество. СССР и его союзники разгромили Гитлера, но после войны их союз рас¬ пался и Германия оказалась расколотой на две ча¬ сти. Инициатива исходила от Соединенных Штатов. Франция охотно им помогла, Англия же не посмела возражать, чтобы не задеть Соединенные Штаты. В действительности за всем этим стоял и всем ру¬ ководил большой бизнес: немецкие картели, круп¬ ные французские горнорудные и промышленные корпорации, тесно связанные между собой англий¬ ские и американские банки. Объединившись в сво¬ их империалистических замыслах, они решили со¬ здать новую Германию, способную опять повести борьбу за мировое господство иод эгидой и контро¬ лем Запада. На сторону этих могущественных кор¬ пораций встали профсоюзы Англии и Соединенных Штатов, которые знают, что высокая заработная плата рабочих в этих странах зависит от прибылей, загребаемых большим бизнесом на эксплуатации 27
чужого труда и захвате сырья в колониях. На Па¬ рижском конгрессе профсоюзов в 1954 году они пытались подчинить своему контролю и вновь соз¬ данные профсоюзы колониальных стран, но потер¬ пели неудачу. Правда, им в конце концов удалось расколоть профсоюзы на две группировки — капи¬ талистическую н коммунистическую. Между тем африканские профсоюзы созвали в Англин Пятый Панафриканский конгресс, на котором я председа¬ тельствовал. Английские тред-юнионы и Американская феде¬ рация труда совместными усилиями старались раз¬ делить Германию и вернуть к власти в Западной Германии нацистов. Военные, естественно, поддер¬ жали затею генерала Клея — главы ряда корпора¬ ций, получающих огромные прибыли в Северной и Южной Африке, когда тот стал собирать в Амери¬ ке деньги па «крестовый поход за свободу» для свер¬ жения коммунизма. Бывший президент Гарвард¬ ского университета Конэит стал верховным ко¬ миссаром США в Западной Германии. Этот человек тоже представлял не только американскую интел¬ лигенцию, но и монополистический капитал, субси¬ дирующий крупные университеты в Соединенных Штатах. План Маршалла позволил Европе получить новые американские капиталы и усилить борьбу против рабочего класса. Таким образом, те же са¬ мые силы, что пытались когда-то раздавить Со¬ ветский Союз, теперь общими усилиями создали в Западной Германии сильное капиталистическое государство, а потом, в обход ООН, сколотили НАТО, поставив во главе ее вооруженных сил ге¬ нералов, некогда служивших Гитлеру. Большинство населения Западной Германии — это социал-демократы, в свое время боровшиеся против монархии Гогенцоллернов. Восточную Гер¬ манию, известную под именем Германской Демо¬ кратической Республики, как раз и возглавили со¬ циал-демократы, поддерживаемые всеми рабочими социалистических убеждений. Восточная Германия идет по пути, указанному Карлом Либкнехтом 28
и Розой Люксембург,— она вслед за Советским Со¬ юзом строит социализм. Пот что представляла со¬ бой теперь Германия, где в 1892 году я учился в университете, который снова посетил в 1959 году. В нем все, казалось, осталось по-прежнему, только теперь он не носил уже имени Фридриха Вильгель¬ ма, а назывался Берлинским университетом имени Гумбольдта — одного из велицих ученых, вышед¬ ших из его стен. Я прошел по Унтер ден Линден к Бранденбургским воротам. Я не смог побывать на своей прежней квартире па Шепебсргер Уфер. Эта набережная находилась в Западном Берлине, и если бы я туда явился, американские солдаты мог¬ ли под любым предлогом арестовать меня. Я повер¬ нул назад и пошел по улицам города, где рядом с новыми зданиями предприятий еще видны были следы войпы п опустошений. Помню, как я сидел потом па почетном месте в актовом зале универси¬ тета, где было много и девушек-студенток (в 1892 году женщин в университет не принима¬ ли),— в том самом зале, где в прежние времена восседал Рудольф Вирхов — Rector Magnificus ’. Слышалась мелодичпая музыка Иоганна Себастья¬ на Баха. Экономический факультет присвоил мне почетное звание доктора экономических наук. Я мечтал получить эту степень еще шестьдесят пять лет назад, но тогда Берлинский университет не захотел признать уэй гарвардский диплом, и мне не разрешили соискание степени. Между Западной Европой и Советским Союзом лежит ряд стран — Польша, Чехословакия и Вен¬ грия, а на юге балканские государства — Албания, Болгария и Румыния. Эти страны отличаются друг от друга и в этническом и в экономическом отно¬ шении, но все-таки их история имеет много обще¬ го. В большинстве этих стран долго владычествова¬ ла наследственная аристократия завоевателей — 1 Почетный ректор (лат.). 29
помещики, крупные землевладельцы. Их земли ча¬ сто захватывали соседи, они воевали между собой. Во время мировых войн их территории рассматрива¬ лись как «санитарный кордой» против России; те¬ перь на них смотрят как па страны, которые когда- нибудь в будущем Запад попытается использовать, чтобы победить и завоевать Россию или по крайней мере вернуть потерянные капиталовложения, кото¬ рые когда-то они там имели... В США называют пароды этих стран «порабо¬ щенными». Это народы Эстонии, Латвии и Литвы; Польши, которую в течение веков захватывали и разрывали на части европейские державы; Чехии и Словакии, долгое время принадлежавших Австро- Венгерской монархии, а также Венгрии. Многие из этих стран были объектом политических притяза¬ ний католической церкви. За ними лежат Балканы, включающие Болгарию и Румынию; раньше часть этой территории принадлежала Турции. В некоторых из этих стран я побывал в мою последнюю поездку, как бывал в них и прежде. В Польше я был в 1893 и 1950 годах, в Чехослова¬ кии — в 1893, 1950 и 1951 годах. Не считая лет, проведенных в Германии, поездки были слишком короткими, чтобы я мог детально изучить эти страны, но в целом они позволили мне составить вполне ясную картину. Прежде всего, у меня нет теперь никаких сомнений в том, что население этих стран сейчас, в 1959 году, живет лучше, чем оно жило в 1893 или в 1950 году. Все стали лучше пи¬ таться и одеваться, все выглядят жизнерадостнее, чем раньше. Никогда не забуду, как униженно пре¬ клоняли колени и молились в церквах поляки в 1893 году или как тогда же мой однокурсник по Берлинскому университету Станислав Риттер фон Эстрейхер пригласил меня приехать к нему в Кра¬ ков и убедиться, что поляки угнетены гораздо больше, чем негры в Соединенных Штатах. Дейст¬ вительно, его отец, университетский библиотекарь, рассеял все мои сомнения на этот счет. В 1950 году я видел еще следы жестоких мучений, которым 30
подверг Польшу Гитлер, но видел также и призна¬ ки ее могучего возрождения. Чехословакия — процветающая страна. Люди там поглощены делами и пренсполнепы надежд, чего не было, когда я приезжал в эту страну в про¬ шлый раз. Прага, перешагнув свои прежние грани¬ цы, застраивается, вбирая в себя окружающие ее долины. Частный капитализм мирным путем пере¬ растает в социализм. Словакия, которая во время моего первого визита, в 1950 году, показалась мне угрюмой, даже недовольной, нынче расцвела радо¬ стью, покрылась лесами новостроек. Вспоминается хорошенькая переводчица, которая в 1951 году была моим гидом, с ее восторженным отношением к социализму. В Праге меня ждал сюрприз, очень меня пора¬ довавший. Карлов университет, как известно, был основан за сто лет до открытия Колумбом Америки. Оп был крупным научным центром в средние века, а после второй мировой войны многие на Западе надеялись, что Карлов университет возглавит борьбу против коммунизма. Этого не произошло. Он принял учение коммунизма, а теперь воздал мне почести, несмотря на известное отношение официальных. Соединенных Штатов к неграм. Ни один американский университет (за исключе¬ нием негритянских институтов, которые делали это из понятной самозащиты) не признавал за мной права на звание ученого. Я не думал, чтобы в Кар¬ ловом университете меня знали хотя бы по имени. Однако меня пригласили в великолепное здание старого университета, недавно восстановленное во всей его красе, и там под звуки средневековых труб я вместе с ректором и деканами факультетов торжественно поднялся на высокую кафедру. Мне была присвоена степень доктора исторических наук honoris causa. В честь меня как американско¬ го гражданина оркестр исполнил национальный гимн Соединенных Штатов «Звездное знамя». Та¬ кой жест со стороны коммунистического государст¬ ва, естественно, расположил меня в пользу социа- 31
лпзыа, хотя я пс думаю, что только этот факт был тому причиной. В соседней с Чехословакией Венгрии издавна су¬ ществовали противоречия, с одной стороны, между католической церковью, земельной аристократией и буржуазией, поддерживаемой западным капита¬ лом, и закабаленной крестьянской массой — с дру¬ гой. Венгерские крестьяне, как я заметил еще в 1893 году, находились даже в худшем положении, чем батраки-негры в Америке. Я не удивился, ког¬ да теперь, в 195G году, предприимчивые дельцы и коммерсанты, называющие себя «народом» и пре¬ зирающие простых тружеников — рабочих и кре¬ стьян, восстали против коммунистов. Я был рад, что Советский Союз вмешался в венгерские собы¬ тия, напомнив таким образом, что революция не намерена уступать своп завоевания, кто бы ин вздумал демонстрировать перед ней свою силу. Венгерская Академия наук избрала меня своим чле¬ ном-корреспондентом. Я не смог побывать на Балканах в 1959 году, но встречался со многими представителями балканских стран. Я знал, в каких лишениях жили там в прошлом столетии народные массы по вине своих мелких и тщеславных аристократов и американских капиталистов. Я не допускаю и мысли, что населе¬ ние балканских стран живет сейчас хуже, чем в XIX веке. Думаю, что оно живёт намного лучше. Софийский университет присвоил мне ученую сте¬ пень еще до того, как я выехал из Америки в эту поездку. В настоящее время в Прибалтике, Польше, Че¬ хословакии и на Балканах большинство интелли¬ генции, которая живет своим честным трудом, явно, мне кажется, поддерживает коммунизм. Правда, раньше большинство землевладельцев, капитали¬ стов п аристократии этих стран выступало против коммунизма, а поскольку только эти классы и поль¬ зовались политической властью, они, естественно, утверждали, что их страны не хотят социализма. Однако эти классы не представляли широких на-
родных масс, п когда народные массы пришли к власти, они построили у себя народно-демократиче¬ ские государства. В период между двумя мировыми войнами как западный капитализм, так и советский социализм стремились усилить свое влияние в этих странах. В итоге первой мировой войны лоскутная Австро- Венгерская империя, имевшая сильную политиче¬ скую поддержку католической церкви, распалась. Германия захватила Австрию, Польша стала неза¬ висимой, хотя осталась в руках земельных магна¬ тов и жила с 1926 по 1935 год под диктатурой Пилсудского. В Чехословакии земля была роздана крестьянам, а власть взяла в своп руки буржуазия, возглавляемая Масариком и Бенешем и поддержи¬ ваемая западными банкирами... Называть эти народы «порабощенными» непра¬ вильно. В своей подавляющей массе они жили раньше под пятой привилегированных эксплуата¬ торских классов. Беспомощные, несли они свое бре¬ мя, спотыкаясь, понукаемые своими хозяевами. Их высшие классы, состоявшие из богачей и приви¬ легированных, считали каждую такую страну своей собственностью и стремились распорядиться ею в личных интересах, полагая, что то, что хоро¬ шо для правителей, хорошо и для остальных. Ме¬ жду тем в Советском Союзе в чрезвычайно трудных условиях испытывалось на практике коммунисти¬ ческое учение. Затем пришли к власти Гитлер и Муссолини, которые стали грозить Западу войной не только за передел колоний в Азии, Африке, Южной и Цен¬ тральной Америке, но и за превращение в герман¬ скую колонию Восточной Европы, монополизиро¬ ванной до тех пор Западом. Последовали известные политические события. Гитлер стал угрожать Со¬ ветскому Союзу. СССР пытался заключить союз со странами Запада, но неудачно. Игнорируя мнение Кремля, Запад в Мюнхене совершил сделку с Гит¬ лером. Тогда Советский Союз принял контрмеры и заключил договор с Германией. Вскоре, сбросив с 3 У. Дюбуа 33
себя маску, Гнтдер неожиданно напал на Советы, а Запад стоял в стороне, будучи уверен, что гигант¬ ская военная машина Германии сотрет с лица зем¬ ли коммунизм. «Пусть нацисты и коммунисты пе¬ ребьют друг друга, — говорил Трумэн,— а мы будем помогать тому, кто станет слабеть». Мир следил за этим поединком, затаив дыхание. Соединенные Штаты и Великобритания стали ока¬ зывать помощь сражавшемуся Советскому Союзу, когда увидели, что ему приходится туго, однако помощь эта запаздывала и составляла лишь незна¬ чительную часть того, что было необходимо осаж¬ денной врагом стране. В конечном счете Давид одо¬ лел Голиафа: СССР под Сталинградом выиграл вой¬ ну у Германии. Капиталистические государства Запада, надеявшиеся увидеть гибель коммунистиче¬ ской системы, в 1945 году оказались союзниками торжествующего коммунизма. Будущее стран, называемых ныне в Америке «порабощенными», целиком зависело от исхода этой войны, и они оказались в своеобразном положении. Польшу спасла от ее жестоких поработителей Со¬ ветская Армия. После войны она оказалась перед выбором — Советский Союз или Запад. Католиче¬ ская церковь хотела, пользуясь своим влиянием, навязать нужное ей решение, но победили комму¬ нисты. В Венгрии, тоже освобожденной Советской Армией, иностранные капиталистические круги по¬ пытались в 1956 году организовать антикоммуни¬ стическое восстание, но эта попытка была сорвана благодаря вмешательству Советского Союза. Преж¬ ние буржуазные правители Чехословакии были ярыми противниками коммунизма, однако после освобождения страны от гитлеровской оккупации здесь тоже победили трудящиеся классы. Итак, народы этих стран, долгое время страдав¬ шие под игом эксплуатации, дали отпор своим прежним правителям, которые хотели заключить союз с Западом. К неудовольствию бывших правя¬ щих классов, рабочие н крестьяне этих стран взя¬ ли власть в свои руки и начали вслед за Советским 31
Союзом строить социализм. Контрреволюционные эмигранты из Прибалтики, Польши и других сла¬ вянских стран, выехавшие в Соединенные Штаты еще до того, как в СССР восторжествовал социа¬ лизм, под влиянием американской пропаганды ста¬ ли выступать против установления социализма в их родных странах. Они и сейчас проводят враждеб¬ ную деятельность против народно-демократических режимов, которые там созданы. Но для меня несом¬ ненно, что в настоящее время народы этих стран живут лучше, намного лучше, чем полвека назад, а их правительства пользуются поддержкой подав¬ ляющего большинства граждан. 3:
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Советский Союз Можно, пожалуй, сказать, что Союз Советских Социалистических Республик рос на моих глазах. Я наблюдал его рост не как случайный посетитель или спешащий турист. В 1926 году я видел Рос¬ сию, только что перенесшую войну с целым све¬ том. Население страны жило бедно, одевалось пло¬ хо, продуктов не хватало. Беспризорные дети — оборванные, грязные — копошились в канавах. Стране угрожали враги — внешние и внутренние. И все-таки это была страна надежды и трудолюбия. Увеличивалось число школ, издавались книги, их читало все больше людей. Рабочим была гаранти¬ рована достаточная заработная плата, у них были вечерние школы и профессиональные союзы, их дети были обеспечены яслями; насущные пробле¬ мы выносились на широкое обсуждение. Вот эти-то обсуждения в духе свободной крити¬ ки и заинтересовали меня. Я никогда еще не ви¬ дел, чтобы общественные проблемы вызывали столь живой интерес среди населения — мужчин, жен¬ щин, молодежи. Я увидел народ, стремившийся к новой жизни. Люди искали истину, они помогали друг другу, сознательно шли на жертвы. Не вся¬ кий был счастлив, но большинство русских впдело, что на смену тяжелому прошлому приходит вели¬ кое будущее, приходит медленно, но верно. Я по¬ бывал в Кронштадте, Ленинграде, Нижнем Новго¬ роде, Киеве и Одессе и не заметил, чтобы там су¬ ществовала проституция или была очень велика 36
преступность. Я видел пьяных, но не заметил, что¬ бы были распространены азартные игры. Видел много духовенства, множество храмов с золочены¬ ми куполами, по церковь перестала господствовать над школой. Более того, л видел, что люди полны энтузиазма, что местные власти неустанно и умело делают свое дело. Когда в 1917 году в России произошла револю¬ ция, свергнутые эксплуататорские классы, естест¬ венно, пытались разгромить ее и вернуть себе власть. Но я плохо был осведомлен о масштабах контрреволюции, об активной помощи, какую ока¬ зывали ей живой силой, техникой и оружием стра¬ ны «цивилизованного мира», о шпионаже и кознях против Советской Россия всей Западной Европы, которая вдохновляла эту реакционную войну. Обо всем этом я узнал лишь в 1946 году, когда Сейере и Кан опубликовали свою книгу «Тайная война против Советской России» '. Более всего поразило и обрадовало меня в 1926 году то, что я увидел страну, которая смело взялась за ликвидацию нищеты — задача, которую большинство современных государств даже не смело надеяться разрешить. Черпая вдохновение непос¬ редственно из уст и из научных работ великих мы¬ слителей и провидцев, осудивших капитализм, рож¬ дающий наряду с прогрессом бедность, эта новая Россия, ведомая Лениным и воодушевляемая уче¬ нием Маркса и Энгельса, поставила своей целью построить социалистическое государство, где про¬ изводимые товары использовались бы для всеоб¬ щего потребления, а не для наживы; где земля и промышленность принадлежали бы государству, под чьим контролем находилась бы также вся си¬ стема социального обслуживания, включая народ¬ ное образование и здравоохранение. С меня было достаточно того, что я увидел этот могучий порыв. Я понимал, что такое начинание могло окончиться 1 На русском языке эта книга была опубликована Из¬ дательством иностранной литературы в 1947 г. 37
неудачей, по уже сама эта попытка представляла собой социальный прогресс, а вовсе пе была бес¬ смысленным или вредным экспериментом. России мешала неграмотность: 90 процентов крестьян и почти столько же рабочих не умели ни читать, нн писать; ей мешала религия, проповеду¬ емая священниками, в большинстве бессовестными людьми, которые обманывали народ и распростра¬ няли суеверия, злоупотребляя доверчивостью при¬ хожан. Прежде промышленные предприятия в Рос¬ сии принадлежали главным образом иностранцам, которых интересовали лишь 50—70-процентные прибыли — результат безжалостной эксплуатации. Долгое время Россией управляли бесчестные, про¬ дажные правители — распутные аристократы и пресмыкавшиеся перед ними лакеи. А практико¬ вавшиеся в ней методы уголовного наказания и преследования независимой мысли цздавна оскорб¬ ляли цивилизованный мир. Несмотря на это, люди, представлявшие «цвет» общества Европы и Аме¬ рики, редко выражали хоть малейший протест. Напротив, они заискивали перед царским двором, перед русской аристократией, встречали их с рас¬ простертыми объятиями и громко выражали им свое сочувствие, когда их лишили власти. Дело не в том, могут ли правительства за¬ ниматься экономическими делами. Каждое прави¬ тельство ими занимается. А вопрос, может ли го¬ сударственная промышленность сравниться по рен¬ табельности с частной промышленностью, зависит от того, что называть рентабельностью. Именно в этой области, и нн в какой другой, русский экс¬ перимент дал новые, поразительные результаты, имеющие огромное значение для будущего циви¬ лизации. У нас в Америке о рентабельности произ¬ водства судят в первую очередь по размеру прибы¬ лей, достающихся богачам, и лишь во вторую очередь по тем выгодам, какие получают трудя¬ щиеся. Промышленное производство Америки и Западной Европы ставит целью личное обогащение, иначе говоря, извлечение и накопление огромных 38
прибылей. Экономическая роль групп населения, имеющих небольшие доходы, сводится у нас лишь к одному: быть средством извлечения высоких при¬ былей немногими. В России цель производства другая — улучшение условий жизни трудящегося. Его благосостояние, увеличение его реальной за¬ работной платы — вот что является конечной целью промышленного производства в СССР, ор¬ ганизованного и управляемого государством. О Советском Союзе надо судить в первую оче¬ редь по достигнутому им экономическому прогрес¬ су. Россия превратилась в социалистическую дер¬ жаву. Мир с давних пор тяготеет к социализму. Мы тоже делали попытки пойти в социалистиче¬ ском направлении. Но когда в мире возникло под¬ линное социалистическое государство, многие у нас стали называть его другими именами, отрицать его социалистический характер и настаивать на рас¬ следовании того, были ли «этичными» методы соз¬ дания этого государства. Что же сделала Россия к 1926 году для построе¬ ния социалистического государства? Прежде всего она национализировала землю. Каждая пядь ее земли и все ее недра стали принадлежать Совет¬ скому государству. Те, кто хотел обрабатывать землю, могли получить ее столько, сколько в со¬ стоянии были обработать силами своей семьи. Го¬ сударство могло переуступить свои права на до¬ бычу полезных ископаемых и нефти, однако и шахты и нефтяные промыслы оставались его соб¬ ственностью, к тому же концессии предоставлялись на ограниченный срок. Десять лет спустя, в 1936 году, я проехал через весь Советский Союз: по Транссибирской желез¬ нодорожной магистрали я проделал путь от Моск¬ вы до Отпора, на границе с Маньчжурией. Путь был долог — четыре тысячи миль, — и я провел в дороге десять суток. Мы пересекли почти весь Со¬ ветский Союз. Мы проезжали города, поднимались на Уральский хребет, переправлялись через озера и реки. Мне сразу бросились в глаза изменения, 39
происшедшие в стране за десять лет. Предо мной была уже не страна, борющаяся за самое свое существование, а нация, вполне уверенная в своих силах. Улицы Москвы стали шире, город рос все дальше и дальше. Еще оставались старые дома, но их вытесняли новые здания. Исчезли позолочен¬ ные купола церквей, вместо них выросли высокие здания учреждений. Священники встречались го¬ раздо реже, так же как и нищие. Люди стали луч¬ ше одеваться, в изобилии появились продукты пи¬ тания. Безработных не было, все дети ходили в школу, больше стало фабрик, магазинов, библио¬ тек. Повсюду царили закон и порядок. Развива¬ лась промышленность в западных районах и за Уралом. Военная мощь страпы была очевидной. На во¬ стоке сосредоточивались войска для отражения уг¬ розы японской агрессии. Строились гигантские плотины, каналы, гидросооружения. Крестьяне ие только не были теперь настроены против завод¬ ских рабочих, но находились с ними в тесной смыч¬ ке. Это была гордая и уверенная нация, всегда готовая постоять за свои интересы. У людей еще не было всего, что им хотелось бы иметь сегодня же или завтра, но они имели гораздо больше, чем когда-либо прежде. Они не боялись ни бедности, ни старости; они не были рабами п не собирались восставать, как утверждал кое-кто на Западе. Тринадцать лет спустя, в 1949 году, после Па¬ рижского конгресса сторонников мира, двадцать пять американцев были приглашены в Советский Союз на Всесоюзную конференцию сторонников мира. Я один принял приглашение. В Москве, во дворце, где некогда веселилась русская аристокра¬ тия, я встретил самых различных представителей советского народа — рабочих, писателей, государ¬ ственных деятелей, а также гостей из-за рубежа. Такое собрапие вдохновляло, и я попытался убе¬ дить участников конференции, что большинство американцев не хочет войны, а, наоборот, жаждет мира. Я увидел, что Советский Союз приобретает 40
псе больше уверенности в своих силах, что он ве¬ рит в социализм и в возможность построении ком¬ мунистического общества. Мне показали место на Ленинских горах, где будет построено новое зда¬ ние университета. Минуло еще десять лет. Только в 1959 году мне разрешили поехать в Европу, и тогда я вновь увидел Советский Союз, пробыв там пять месяцев. Рост строительства, успехи • в области промышлен¬ ности и торговли, науки и образования были впол¬ не убедительны. В ноябре 1959 года, подъезжая к Москве, я увидел гигантскую эмблему — серп и молот, возвышающуюся над зданием университета и как бы осеняющую весь город. Несколько позд¬ нее я был приглашен в этот университет — Госу¬ дарственный ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени университет имени М. В. Ло¬ моносова, где мне присвоили почетную степень доктора исторических наук. Вместе с полумиллионной массой демонстран¬ тов я побывал на Красной площади в день вели¬ кого праздника — 7 ноября. Майор в парадной фор¬ ме провожал меня до гостиницы, и по пути мы остановились у мавзолея, чтобы приветствовать Н. С. Хрущева и все правительство. В ответ Хру¬ щев помахал нам шляпой. Потом я отдыхал в санатории — путешествие меня утомило. Это было большое, величественное здание, окруженное высокими соснами и сугроба¬ ми снега. Обслуживающий персонал был чрезвы¬ чайно внимателен и предупредителен. Я пробыл там с месяц, подвергаясь осмотрам и всевозможным исследованиям. У меня раз десять прослушивали сердце, исследовали состав крови, измеряли кровя¬ ное давление, изучали мой организм со всех сто¬ рон. Однажды по моей просьбе меня принял премьер- мипистр Н. С. Хрущев. Около двух часов я и моя жена Ширли Грэхем говорили с ним о дви¬ жении сторонников мира в Соединенных Штатах и о панафриканском движении. 41
Я рассказал II. С. Хрущеву, как меня судили в 1951 году, ио потом оправдали: мне было поставлено в вину то, что я отказался зарегистрироваться как иностранный агент, каким меня сочли потому, что я собирал подписи под Стокгольмским воззванием. Мы коснулись десятилетней деятельности Всемир¬ ного Совета Мира, борьбы африканских народов за свою независимость и единство. Я сказал о том, как полезно было бы создать в Москве при Ака¬ демии наук институт по изучению африканской истории и культуры. Я сказал, что прошедшая недавно конференция стран Африки в Аккре явилась решающим шагом к их независимости, единству н свободному куль¬ турному развитию. Сначала африканские народы будут добиваться политической независимости, а потом возьмутся за промышленное развитие, за организацию экономики своих стран. Будет обра¬ щено внимание на расширение образования, хотя Африка имеет ограниченные средства для этого и ей не хватает учителей. По-моему, именно в этом Советский Союз может оказать большую помощь новой Африке. Научное исследование Африки, изу¬ чение ее народов — вот что необходимо для пра¬ вильной постановки дела образования африканцев, для. развития их культуры. Это один из способов, каким передовые страны могут помочь отсталым районам мира, и в этой области меньше всего мо¬ жет возникнуть поводов для трений и столкновений противоположных интересов. Поэтому я и предложил, чтобы при Академии паук СССР был создан институт по изучению ис¬ тории, социологии, этнографии, антропологии Аф¬ рики и других родственных исследований. Этот институт занялся бы научным исследованием раз¬ личных сторон жизни и деятельности народов Аф¬ рики, изучением их прошлого и настоящего, а также физической и биологической среды. Эта серия исследований была бы построена на одной центральной идее — идее цельности всего объекта изучения, на признании того, что история неотде- 42
лнма от социологии, а культура — от биологии и что задача всех исследований в этих смежных об¬ ластях — это совокупное научное познание афри¬ канского континента. Хотя этот институт, добавил я, будет находиться в Советском Союзе, главной его целью будет благосостояние н прогресс стран Африки, и он с самого начала будет искать сот¬ рудничества всюду, где сможет его найгн, особен¬ но среди африканцев. Назначая африканцам стипендии, а также сот¬ рудничая с африканскими учеными и научными учреждениями, этот институт со временем мог бы создать и в самой Африке научно-исследователь¬ ский центр, который стал бы играть выдающуюся роль в изучении этого континента и в укреплении всеобщего мира. Учитывая, что в современном мире эксплуата¬ ция и почти повсеместная недооценка африканцев привели к широко распространенному мнению, будто у народов Африки нет ни истории, пи куль¬ туры, первой задачей такого института стала бы популяризация истории африканских народов, рас¬ пространение знаний в этой области через библио¬ теки и музеи, учебники н университетские курсы лекцпй, а также различными другими путями. Это во многом будет способствовать сохранению ми¬ ра между народами и явится лучшим средством убедить человечество в том, что никто не должен эксплуатировать другого, обеспечивая свое благо¬ получие за счет страданий темнокожих народов. Кстати, теперь этот институт в Москве создан. Возглавляет его мой друг Иван Потехин. ' В Советской стране рождается новый народ, на¬ род дисциплинированный. И полиция тут ни при чем, полиции здесь вообще почти ие видно; в этой стране мало командуют. Может быть, причина то¬ му тайный страх? Думаю, что нет. Приведу такой пример. Из окна моей гостиницы открывается вид на две большие площади; одна, что подальше, — это Красная площадь, где над стенами Кремля воз¬ вышаются башни и где в мавзолее из темного кам¬ 43
ия спит вечным сном В. И. Ленин. Вчера по этим площадям прошло полмпллиона людей. Они шли и плясали, пели, смеялись и веселились. А нынче утром, посмотрев в окно, я не увидел на площади ни клочка бумаги, ни следа грязи. Конечно, ночью была уборка, но факт тот, однако, что большая часть этого полумиллиона людей старалась не со¬ рить здесь. И делалось это не по приказу, а пото¬ му, что люди понимали: эта площадь принадлежит им, а свое пачкать никто не должен. Эти люди свои личные интересы связывают с интересами их страны, чего нельзя сказать о большинстве граж¬ дан Соединенных Штатов. Здесь, в Советском Союзе, с народом советуют¬ ся, народ спрашивают, спрашивают постоянно... Советский Союз — великая и развивающаяся страна, принадлежащая двумстам миллионам лю¬ дей, среди которых я сейчас нахожусь. Они уверены в своем будущем. Нигде, ни в одной стране общенациональные вопросы не подвергаются столь широкому и дос¬ кональному обсуждению. Русские подолгу сидят, слушая беседы, лекции, доклады; они внимательно читают книги, журналы и газеты. Любая возни¬ кающая проблема обсуждается и в городе и в де¬ ревне. Любые замечания, письменные н устные, учитываются, существующие мнения выслушива¬ ются, после чего вопрос поступает в верха и там обсуждается вновь. Постепенно достигается согла¬ сие, и когда результат обсуждения доводится до сведения всего народа, то, как правило, в массах существует уже единое мнение о том, каким долж¬ но быть решение. Ничего неожиданного здесь нет. Много ли мы, американцы нашли правильных ответов на наши проблемы? Все дело в том, что этого существа де¬ мократии на Западе теперь нет. В Америке настоя¬ щая политическая дискуссия стала редким явле¬ нием. Для нее ставят всяческие препятствия: соб¬ рания разгоняются, помещение снять невозможно, нельзя получить ни места на страницах печати, 44
пи времени по радио; более того, нередко участ¬ никам свободной дискуссии грозит полицейское вмешательство и даже арест. В Англии свобода слова используется более широко, но и здесь она ограничивается всякими условностями, соображе¬ ниями престижа и влиянием аристократии, бога¬ того и праздного правящего класса. Во Франции парламентскими дебатами дирижируют могущест¬ венные круги; в их руках много марионеток, при¬ водимых в движение тайными пружинами. В Ита¬ лии всюду и везде в тени стоит церковь, бдительно охраняющая свои интересы. Церковь представляет богатство, а богатству принадлежит власть. В Советском Союзе решающей силой всегда остается рабочий класс — самый многочисленный представитель нации. Большая роль в Советском Союзе принадлежит писателям и ученым, выходя¬ щим из рядов того же рабочего класса и выражаю¬ щим его мысли и чаяния. Они получают за свой труд больше, чем другие, и пользуются привилеги¬ ями, определяемыми законом и общественным мне¬ нием. Насколько свободны они? Наука свободна от влияния религиозной догмы и чьих-либо корыст¬ ных интересов. Писатель располагает своим вре¬ менем, как хочет, и пользуется заслуженными по¬ честями и славой, если его творчество согласно с идеями социализма... Долгое время большинство американских лиде¬ ров принимало данные об успехах русских за пре¬ увеличение пли ложь. Союз учителей как-то обра¬ тился ко мне с просьбой никак не реагировать на сообщение о том, что московские школы’ лучше нью-йоркских. Бывший ректор Гарвардского уни¬ верситета Конэнт заявил, будто коммунистическая партия — сторонница того, чтобы в высшие учебные заведения принимать не всякого, кто сдаст экза¬ мен, а только тех, кому она благоволит. Но вот взвились ввысь спутники — неоспоримое доказа¬ тельство превосходства советской науки. Теперь все были поражены цифрами, говорившими о раз¬ махе среднего и высшего образования в СССР. 45
В Советском Союзе я увидел не только успехи физических наук, я увидел подъем национального духа, твердую веру великого народа в свои планы и в свое будущее. Сейчас весь мир уже понял, что семилетний план — не пустые обещания, что двести миллионов советских людей уверены в том, что они его выполнят. А за советскими людьми стоят многие сотни миллионов людей в Китае, Вьетнаме и Корее, тоже верящих в социализм и стремящих¬ ся к коммунизму. Может ли в наше время успешно развиваться великая страна без всесильной власти в ней бога¬ чей? Отвечу: именно это делает ныне Советский Союз. Но сможет ли он развиваться так и дальше? Это вопрос не этики или экономики, это вопрос психологии. Сможет ли Россия рассматривать и дальше свое государство как государство рабочих, рабочее государство? Это возможно лишь в том случае, если русский народ всегда будет считать рабочего первым гражданином страны. У нас в Америке этого нет. Идеал каждого американца — стать миллионером или хотя бы человеком, имею¬ щим «самостоятельный» источник дохода. Тру¬ жеников мы считаем обездоленной частью общест¬ ва, и даже либеральная мысль работает у нас имен¬ но над тем, как «освободить» рабочего от необхо¬ димости трудиться — если не совсем, то частично. В Советском Союзе, напротив, людям стремятся внушить, что именно труд является жизненной необходимостью человека как в настоящее время, так, вероятно, и в будущем новом обществе. Более того, там считают, что только трудящиеся вправе решать, как должен распределяться национальный доход, полученный в результате их совместных усилий. Словом, государство в СССР — это трудя¬ щийся; это он создает цивилизацию, и потому он сам должен решать, какой должна быть эта циви¬ лизация... • Пробным камнем будет ответ на вопрос: гото¬ вим ли мы и Россия строителей будущего? На¬ сколько я мог увидеть это в Советском Союзе, 46
ознакомившись с его предприятиями и школами, с его прессой п радио, книгами и лекциями, побы¬ вав на профсоюзных собраниях и общенациональ¬ ных форумах, — Советский Союз это делает, Аме¬ рика же нет. Организованный частный капитал Америки, Ан¬ глии, Франции и Германии всеми мерами старает¬ ся помешать нам понять психологию русского ра¬ бочего. Он использовал все средства, чтобы попы¬ таться разгромить Советский Союз. Оп засылал в Россию всякое отребье, чтобы оно возглавило там контрреволюционные банды, он снабжал этих людей деньгами и оружием. А когда Россия едва не погибла в гражданской войне, ценой огромных жертв сокрушив врага, промышленные магнаты Запада начали экономический бойкот России, от¬ казывая ей в капитале и кредитах. Такая политика продолжается и поныне, насколько это позволяют взаимное соперничество и жадность западных стран. Можно ли удивляться этому? Когда капитал принадлежит богачам и используется для укреп¬ ления и увеличения их доходов, можно ли ожи¬ дать, что богачи отдадут его своим исконным вра¬ гам?.. В коммунистических странах на женщину не смотрят только как на орудие наслаждения и про¬ должения рода — в ней ценят прежде всего чело¬ века, умеющего, как и мужчина, работать и мыс¬ лить. Это, в частности, позволило расширить и улучшить медицинское обслуживание в стране, ибо 60 процентов советских врачей — женщины. Одновременно происходит социализация " семьи. Здесь уже не принято смотреть на ребенка как на игрушку или как на предлог сидеть дома, что¬ бы ухаживать за ним, как на преемника, которому суждено унаследовать культурные традиции иля богатство и привилегии своего отца. Все более уко¬ реняется мнение, что ребенок должен находиться под опекой государства, что его надо воспитывать и обучать для блага народа, государства, а не толь¬ ко в интересах отдельной семьи или определенпо- 47
го класса. Для этой цели создана сеть яслей, дет¬ ских садов, школ, созданы общественные кухни и столовые. Все больше советских женщин освобож¬ дается от скучного и утомительного труда домаш¬ ней хозяйки, благодаря чему у государства есть теперь огромный резерв кадров для удовлетворе¬ ния нужд страны в рабочих руках. Советский Союз, каким я видел его в 1959 го¬ ду, — это уже Сила и Вера, а не только Надежда. Когда был опубликован семилетний план, пе одни лишь советские граждане, а весь мир проникся уверенностью, что Советский Союз выполнит наме¬ ченное им и, преодолев любые трудности, непре¬ менно решит поставленную перед собой гигант¬ скую задачу. Настанет пора, когда СССР будет иметь самую высокоразвитую в мире промышлен¬ ность; это лишь вопрос времени, и притом сравни¬ тельно недолгого. Итак, русский вопрос сводится к следующему. Может ли в современную эпоху средоточием власти и культуры стать трудящийся, а не мил¬ лионер? Если да, тогда русская революция охва¬ тит весь мир. Постойте на улицах Москвы и Киева, оглядитесь, и вы увидите, что Советская Россия вырвала у себя с корнем ту силу, которая пра¬ вит в настоящее время в западных странах. Ни все¬ общие выборы, ни предоставление избирательного права женщинам, ни государственное регулирова¬ ние производства, ни социальные реформы, ни ре¬ лигия и моралистические учения — ничто в за¬ падных странах не смогло лишить монополистиче¬ ский капитал его влияния и могущества, как он был лишен их в России. Мне кажется, что Совет¬ ский Союз — единственная в Европе страна, где ни¬ кого не учат и не поощряют презирать ту или иную социальную прослойку или расу или смотреть на нее свысока. Мне известны страны, где расовые предрассудки проявляются в едва заметной фор¬ ме, но я не знаю другой страны, кроме Советского Союза, где бы подобные предубеждения отсутство¬ вали совершенно. В Париже мое лицо привлекает 48
к себе некоторое внимание, в Лондоне меня наро¬ чито не замечают, в Америке я встречаю самое раз¬ личное к себе отношение — от полнейшего игнори¬ рования до любопытства, а нередко могу натолк¬ нуться и на оскорбления. В Москве же я чувствую себя по-настоящему как дома. Русские обращаются ко мне с вопросами как ни в чем ие бывало; жен¬ щины спокойно садятся рядом со мной. Дети все без исключения вежливы. Мы только что закончили поездку по Западной Европе, когда пришла телеграмма, приглашавшая нас в Ташкент, на Конференцию писателей стран Азии и Африки. Заранее мне ничего не было из¬ вестно об этой конференции. В свое время мне очень хотелось побывать на Бандунгской конфе¬ ренции 1955 года. Тогда правительство моей стра¬ ны снова не разрешило мне выезд, а послание, отправленное мною в Бандунг с одним американ¬ ским репортером-негром, так и не дошло. В резуль¬ тате переписки выяснилось, что наше присутствие на Ташкентской конференции, ио-видимому, дей¬ ствительно необходимо. Город этот находится в двух тысячах миль к юго-востоку от Москвы; раз¬ ница времени между ними — пять часов. Путь наш проходил южнее маршрута моей поездки 1936 го¬ да. Сталинград, где произошла кровопролитная битва, отзвуки которой дошли и до Америки, бит¬ ва, в которой СССР одолел гитлеровскую Герма¬ нию и спас Европу, остался гораздо западнее. Вы¬ ехав из Казани, мы пересекли Казахстан й оказа¬ лись в Узбекистане. Мы были близ прославленного Самарканда, где некогда Дворец роскошный приказал Построить Кублай-хан Там, где священный Альф бежал И горные кряжи пронзал, Вливаясь в океан*. 1 Из поэмы «Кублай-хан» английского поэта Сэмюэла Г. Колриджа (1772-1834). 4 У. Дюбуа 49
Сто пятьдесят тысяч квадратных миль терри¬ тории, занимаемой Узбекской Советской Социали¬ стической Республикой, согреты горячим солнцем. Здесь живет более семи миллионов темноволосых людей азиатского происхождения, которые сохра¬ няют свои нравы и обычаи и говорят на своем язы¬ ке. Ташкент, город с шестисоттысячным населе¬ нием, основанный в VII веке на торговом пути из Самарканда в Пекин (кстати, старые дома здесь вытесняются теперь новыми жилыми зданиями, растет число школ), встретил гостей флагами, при¬ ветствиями. Улицы, украшенные гирляндами и транспарантами, были полны народа. На огромной площади с фонтаном по одну сто¬ рону высится недавно выстроенная, современного стиля гостиница, а по другую — громадный дворец для конференций, оборудованный специальной тех¬ никой для синхронного перевода на русский, араб¬ ский, китайский и английский языки. Показателен выбор рабочих языков конференции. Город разу¬ красился флагами н разноцветными полотнищами, всю площадь заполнили люди, которые приветст¬ вовали гостей и осаждали киоски, где продавались книги и журналы, а не жевательная резинка и горячие сосиски. В одном киоске только за один день было продано книг па десять тысяч рублей! На конференции присутствовали сто сорок пи¬ сателей из тридцати шести зарубежных стран и со¬ рок пять писателей из советских республик. Мы видели и слышали люден, чьи произведения из¬ вестны миллионам читателей, но о которых на За¬ паде еще почти никто не знает. Я был удивлен, когда узнал, что обо мне и моей деятельности из¬ вестно многим делегатам: когда я вошел, собрав¬ шиеся встали и устроили мне овацию. Меня прове¬ ли на сцену и усадили в президиум. Прения и доклады касались в основном вопросов культуры, хотя вопросы политические, особенно касающиеся борьбы с колониализмом, то и дело выступали на первый план. Подчеркивалась взаимосвязь различ¬ ных культур и отмечалось то положительное, что 50
внес в культуру Запад, несмотря на его агрессию против Азии и Африки. Как сказал один поэт, при¬ ехавший из Дагестана, «нельзя ставить на одну доску колониализм н культуру, как нельзя равнять Драйзера с Даллесом». Эфуа Сазерленд, негритян¬ ка из Ганы, назвала эту конференцию «шагом к воссоединению расчлененной души человека». Вы¬ ло создано Постоянное бюро писателей стран Азии и Африки с резиденцией на Цейлоне для издания книг, журнала п энциклопедии, а также для по¬ ощрения переводческой работы. Покидая Советский Союз, хочу в заключение коснуться еще одного вопроса — религии. Два ме¬ сяца я жил как раз напротив Второго дома Сове¬ тов, на фронтоне которого есть надпись «Религия — опиум для народа!» Кажется, это сказал Ленин. Фраза, справедливая по отношению к другим странам, была, конечно, справедлива п для России 1926 года. Над Москвой возвышались, куда ни глянь, купола церквей, начиная с пятиглавого хра¬ ма Христа Спасителя. Их было три с половиной сотни, этих церквей, доминировавших, как символ веры, над городом. Богато убранные церкви под¬ час сверкали словно драгоценные камни; сотни свя¬ щенников отправляли в них службы, призывали к пожертвованиям, отпускали грехи. «Святых мест» насчитывались тысячи. Лишь тот, кто слышал пра¬ вославное богослужение, видел его роскошь и блеск, лишь тот, кому известны красота и вели¬ колепие русских церквей, может понять, что хотел сказать Ленин, назвав религию опиумом. Однако она была хуже опиума. Кстати, не кто иной, как русский же священник Г. Петров, так характеризовал в 1908 году Россию своего вре¬ мени: «Ни-христианского царя, ни христианского пра¬ вительства у нас пет. Да и условия жизни нашей вовсе не христианские. Знать управляет простым народом. Горстка людей поработила население страны. Эта горстка отняла у трудового люда все: богатство, власть, науку, искусство и даже релн- 4* 51
гию, оставив простому народу невежество и нище¬ ту. Вместо веселья народу дали водку, вместо ре¬ лигии — грубые суеверия, а вдобавок ко всему — неблагодарный, каторжный труд. Высшее духовен¬ ство своими холодными, жестокими, костлявыми пальцами душит православную церковь, умерщ¬ вляя ее дух живой, заковывает в цепи само еван¬ гелие и продает церковь правительству. Нет таких преступлений, актов вероломства и насилий, со¬ вершаемых властями предержащими, которых не прикрыло бы церковной мантией, не благословило бы собственной рукой, не скрыло бы духовенство, стоящее во главе церкви». В отчете одного британского профсоюза за 1925 год отмечалось: «...(В России) ведется усиленная антирелигиоз¬ ная пропаганда — через печать, в школах, высших учебных заведениях и профсоюзных клубах, про¬ паганда против всякой церкви вообще и особенно против старой православной церкви... Дома тер¬ пимости, функционировавшие когда-то с ведома властей, ныне закрыты. Л во времена царизма та¬ кие дома находились даже под открытой опекой правительства; на церемонии открытия любого та¬ кого заведения присутствовал офицер полиции, и помещения его освящались православным священ¬ ником». Все это кануло в прошлое, и никто ие сожа¬ леет, что русская православная церковь низвергнута со своего трона. И все же православная церковь, как и другие церкви, все еще существует в Со¬ ветском Союзе, однако она не может больше вме¬ шиваться в дела просвещения, а «закон божий» в школах отменен. Мне кажется, что это величай¬ ший дар русской революции цивилизованному ми¬ ру. Большинство современных образованных рус¬ ских людей уже не верит в религиозные догматы. Спросите об этом любого, и он, хотя, может быть, не сразу, признается вам в этом. Да и кто в наш век может действительно верить, что миром, в ко¬ тором мы живем, управляет какое-то благожела¬ 52
тельное и всемогущее существо и что, внемля на¬ шим просьбам, оно может изменять ход событий? Кто верит в чудеса? Правда, многие до сих пор со¬ вершают религиозные обряды, ходят в церковь и заставляют своих детей заучивать всякие небыли¬ цы — так называемые евангельские истины, в ко¬ торых дети со временем распознают обыкновенную ложь. Едва ли можно преувеличить моральный, ущерб, наносимый таким обычаем. Нам следует благодарить Советский Союз за то, что у него хва¬ тило смелости покончить с этим. Прошли времена, когда в Соединенных Штатах верили, будто в России проведена «национализа¬ ция женщин», когда там считали всех русских ра¬ бочих рабами и думали, что советский народ вот- вот восстанет, что Россией правят люди, замыслив¬ шие покорить Соединенные Штаты и захватить весь мир. Оставив эту ложную, совершенно смехотвор¬ ную позицию, американцы начали признавать, что в Советском Союзе люди получают лучшее в мире образование, что там процветает наука, а развитие промышленности достигло весьма высокого уровня. Все больше американцев приезжает в Россию, и они видят довольный своей судьбой народ, вовсе не ненавидящий Соединенные Штаты, а лишь опасаю¬ щийся их военных приготовлений, народ, который искренне хочет с нами сотрудничать. У такой нации пам есть чему поучиться. Это стало ясно после поездки Н. С. Хрущева в нашу страну, поездки, ко¬ торую он мужественно совершил, несмотря па разда¬ вавшиеся угрозы, клевету и оскорбления.
ГЛАВА ПЯТАЯ Китай Впервые я попал в Китай в 1936 году, когда ехал из Советского Союза в Японию. Я был пора¬ жен, увидев мириады людей. Однако эта аморфная человеческая масса, создательница вековых памят¬ ников силы, красоты и славы, этот народ, задав¬ ленный нищетой и тяжким трудом, обладал такой внутренней организованностью и такой неистреби¬ мой жаждой жизни, против которых ничего не могли поделать ни тирания императоров, ни экс¬ плуатация, ни голод, нужда и эпидемии. То была Вечная Жизнь, всегда находящаяся в опасности, по всегда торжествующая победу. Мир утратил частицу своего великолепия, ког¬ да пала Китайская империя. Хоть и построенная на человеческих костях, она была прекрасным со¬ оружением. Даже руины ее величественны — пожалуй, более величественны, чем седые камни Европы. Европа считает свою историю столетия¬ ми, а Азия свою — тысячелетиями. Китайцы лише¬ ны свойственной европейцам склонности драмати¬ зировать и возвеличивать прошлое, славословить войны и курить фимиам героям. Для Китая харак¬ терно более высокое стремление — оставить про¬ шлое молчащим, голым и неприкрашенным, о людях говорить только правду и всю правду и вносить в анналы истории не столько войны, которые явля¬ ются убийством, сколько победы просвещения, мир¬ ной жизни и литературы. Я пишу эти строки, поднявшись на Великую Китайскую стену. Двадцать три столетия у меня
под ногами. Там, за долиной, виднеются пурпурные скалы Маньчжурии, а позади меня — желтые и бу¬ рые нагорья Китая. За семьдесят центов четверо рикш внесли меня на стену на своих плечах, а потом так же спустили вниз. И вот я здесь, на¬ верху этого сооружения — единственного, как гово¬ рят, творения рук человеческих, которое можно уви¬ деть на Земле с Марса. Это не земляной вал и не нагромождение камней. По своей прочности Ве¬ ликая Китайская стена превосходит даже могучую стену константинопольской крепости, многие сто¬ летия спасавшую средиземноморскую цивилизацию от нашествий германских варваров. Это стена из тщательно отесанных камней, подогнанных один к другому и скрепленных таким раствором, кото¬ рый переживет века. Высота ее — от двадцати до пятидесяти футов, длина — две с половиной тыся¬ чи миль. Ее башни сложены из прекрасного кир¬ пича. Стену строили миллионы людей, и она сто¬ ит — молчаливо и недвижно — вот уже более двух тысяч лет. Таков Китай. Шанхай представился моим глазам как сгусток расовых и экономических противоречий, как во¬ площенный парадокс современной жизни. Это са¬ мый большой город самой густонаселенной страны в мире, причем значительная его часть была соб¬ ственностью иностранных держав, имевших там свои органы власти и свою полицию; город, чьи капиталы, торговлю, шахты, речные пути и про¬ мышленные предприятия контролировала в зна¬ чительной мере Европа; город, где жила крупная часть китайского рабочего класса и где рабочему платили меньше четверти доллара в день; город, где современная цивилизация сверкала небоскре¬ бами, роскошными гостиницами, театрами и ноч¬ ными клубами. В этом городе-космополите среди трех миллионов китайцев жили 19 тысяч японцев, И тысяч англичан, 10 тысяч русских, 4 тысячи американцев и 10 тысяч иностранцев других на¬ циональностей. Иностранные державы откровенно поделили между собой Шанхая, иностранные но- 55
лицейские — чернобородые сикхи, подчинявшиеся английским властям, охраняли его улицы, ино¬ странные военные корабли дремали у портовых при¬ чалов, иностранцы диктовали городу свои законы. И все-таки дела тогда были еще не так плохи, как в прежние времена. В 1936 году иностранцы уже признают, что у китайцев есть кое-какие пра¬ ва в Китае. Китайцы, которые могут себе это поз¬ волить, посещают даже городские бега, куда преж¬ де их, так же как и собак, не пускали. Теперь уже не принято бить кули или швырять плату рикше на землю. И все же вчера я видел на набережной, как английский мальчик лет четырех с величест¬ венным видом приказал трем китайским детям сойти прочь с тротуара; те покорно повиновались и продолжали путь по сточной канаве. Все это мне очень напомнило штат Миссисипи. К тому же я встретил здесь одного «миссионера» из Миссиси¬ пи, преподавателя баптистского университета в Шанхае! Явившись по приглашению в субсидируемый американцами Шанхайский университет, я заявил ректору, что мне хотелось бы встретиться с какой- нибудь группой китайцев и откровенно побеседо¬ вать с ними по вопросам расовых и социальных отношений. Тот устроил завтрак в клубе китай¬ ских банкиров. На нем присутствовали редактор одной из китайских газет, генеральный секретарь правления Китайского банка, управляющий Китай¬ ской издательской компанией, директор китайских школ в Шанхае и секретарь Китайского института международных отношений. Беседа продолжалась почти три часа. Я говорил с увлечением. Расска¬ зав собравшимся о своих предках — рабах, о том, как я учился и где бывал, я изложил негритян¬ скую проблему. А потом напрямик спросил: — Как, по-вашему, долго еще Европа будет владычествовать над миром?.. После мировой вой¬ ны вам удалось избавиться от политического под¬ чинения Европе, по крайней мере частично; но рак вы намерены избавиться от подчинения ев¬ 50
ропейскому капиталу? Как прогрессируют ваши трудящиеся классы?.. Последовала длительная пауза. Я тоже молчал. Но вот все заговорили. Мне сказали: Азия все еще находится под влиянием Европы, хотя уже не в такой мере, как это было недавно. Нашим идеалом вовсе не является слепое подража¬ ние Европе. Мы мало знаем об Индии и Африке и об африканцах в Америке. Мы видим, какую опас¬ ность представляет для нас европейский капитал, и мы постепенно высвобождаемся из-под его власти, стараясь подчинить его нашему контролю путем соответствующих налоговых и регулирующих ме¬ роприятий. Мы стабилизировали нашу валюту — английские гонконгские банкноты уже не явля¬ ются у нас главным платежным средством. Зара¬ ботная плата наших рабочих низка, но она понем¬ ногу повышается; вводится трудовое законодатель¬ ство. 16 миллионов наших детей ходят в школы (многие, правда, еще неполные и плохо оборудо¬ ванные), но это лишь начало борьбы за ликвида¬ цию пашей девяностопроцентной неграмотности. Мы беседовали три часа, но лишь без малого через четверть столетия я понял, сколь многого мы не сказали. О Советском Союзе мы лишь упо¬ минали, хотя я знал, что СССР многому учил ки¬ тайцев в 1926 году. Ни слова не было сказано о только что закончившемся 6000-мильном Долгом походе от Цзянси до Яньани. Америки мы косну¬ лись лишь в связи с ее добрыми делами и ничего не сказали об американских эксплуататорах. Почти ничего нс было сказано о гоминдане и Чан Кай-ши, зато всячески подчеркивалась ненависть к Японии за то, что она предала Азию. В 1959 году я снова побывал в Китае. Мне хо¬ телось еще раз увидеть его, потому что это страна людей цветной расы, а также потому что китай¬ ское правительство еще в 1946 году официально пригласило меня приехать в Китай и прочесть несколько лекций, однако тогда американские вла¬ сти запретили мне выезд. В заграничном паспорте, 57
который я получил наконец в 1959 году, было ска¬ зано, что он «не дает права на поездку в Китай». Логично было сделать вывод, что если я поеду в КНР не по этому паспорту и ие буду претендовать на защиту со стороны правительства Соединенных Штатов, то у государственного департамента не будет никаких юридических оснований запретить мне туда отправиться. Конечно, американское пра¬ вительство защитило бы меня в Китае не лучше, чем оно сделало бы это в штате Миссисипи. С дру¬ гой стороны, Соединенные Штаты официально все еще находились «в состоянии войны» с Китаем, ибо прекращение корейской войны юридически так н не было оформлено. Поэтому после поездки в Китай меня могли бы посадить в тюрьму за «связь с противником». Все же я счел за должное пойти на этот риск, тем- более что министр культуры Го Мо-жо и г-жа Сун Цин-лин еще раз прислали мне приглашение приехать в их страну. Я выехал из Москвы 9 февраля, а вернулся ту¬ да 6 апреля. Это восьминедельное путешествие, во время которого я многое увидел, было самым при¬ ятным из всех, какие я совершил. Я всегда буду помнить Пекин, город с шестнмиллнонным насе¬ лением, его трудолюбивых рабочих, леса новостро¬ ек, огромный проспект, пересекающий некогда за¬ претную часть города и широкий, как нью-йоркский Сентрал-парк, его велосипеды и велоколяски, те¬ лежки и тачки. Там есть университет, где я читал лекции об Африке, и колледж, где учатся студенты пятидесяти, если не больше, народностей Китая; из окна нашей гостиницы мы часто смотрели на проходивших мимо рабочих. На них были плащи, укрывавшие их от дождя. Мы видели, как на об¬ ломках прежней империи возникает организован¬ ное государство — страна труда. Я много путешествовал по всему миру после первой своей поездки в Европу, совершенной шестьдесят семь лет назад. Я побывал почти во всех странах цивилизованного мира, за исключе¬ нием Южной Америки и Индии, и во многих от¬ 58
сталых странах. Во многих крупных странах я бы¬ вал по нескольку раз. Но ни одна страна но изу¬ мила, не тронула меня так, как Китай в 1959 году. Я покрыл расстояние в пять тысяч миль — на поезде, на пароходе, на самолете п в автомобиле. Я побывал во всех крупных городах Китая: в Пе¬ кине, Шанхае, Ханькоу, а также в Кантоне, Чун¬ цине, Чэнду, Куньмине и Нанкине. Я плыл по ши¬ роким рекам Китая, проезжал мимо китайских деревень, останавливался в китайских народных коммунах. Я посещал школы и колледжи, читал лекции и выступал по радио, обращаясь ко всему миру. Я знакомился с национальными меньшинст¬ вами Китая. Четыре часа я провел в обществе Мао Цзэ-дуна, дважды обедал с Чжоу Энь-лаем, премьер- министром этой великой страны с населением в шестьсот восемьдесят миллионов. Вот мы прибыли в Чэнду — самый западный из всех городов страны, в которых мы побывали. • Мы видим толпы людей, рабочих, жилые дома — ста¬ рые и новые. Потом едем осматривать народную коммуну, насчитывающую 60 тысяч членов. Под¬ нимаемся на гору, чтобы убедпться, как расширил¬ ся ныне объем ирригационных работ, начатых еще две тысячи двести лет назад. На вершине горы — прекрасный храм, внизу, среди извивающихся до¬ рог — широкое озеро. По склонам Гималаев сбе¬ гают вниз четыре реки, берущие начало в Тибете и впадающие в Янцзы. Потом летим в Куньмин, где кончается постро¬ енная американцами Бирманская дорога. Погода теплая, тихая. В государственной школе, где учат¬ ся дети разных национальных меньшинств, ребята встретили нас песнями и плясками. Среди них бы¬ ли и тибетцы. Кстати, в Китае тибетцев больше, чем в Тибете. Когда мы находились в Сычуани, на границе с Тибетом, землевладельцы, эксплуататоры и религиозные фанатики — буддисты, восстали про¬ тив китайцев, ио потерпели поражение. И поделом: Тибет веками принадлежал Китаю. Коммунисты связали обе страны дорогами и начали реформы в 59
области землепользования, народного образования, промышленности и торговли, которые сейчас быст¬ ро проводятся в жизнь. В Куньмине мы побывали там, где кончается Бирманская дорога, подходили близко к великой реке Меконг. Ниже по ее тече¬ нию простираются Вьетнам, Лаос, Камбоджа и Таиланд. Правители Сайгона, этого гнезда спеку¬ лянтов, притоносодержателей и поджигателей вой¬ ны, нарушили при подстрекательстве американцев Женевское соглашение о перемирии в Индоки¬ тае и ныне ведут атаки против коммунистов. Это называется «коммунистической агрессией». На са¬ мом деле это попытка американского бизнеса и американской военщины прийти на место Фран¬ ции и подчинить этот район Юго-Восточной Азии колониальному господству Соединенных Штатов Америки. В Кантоне, в торговом здании, облицованном мрамором, недавно открылась выставка импортных и экспортных товаров. Она занимает пять этажей. Я уверен, что Америка не производит ничего та¬ кого, чего сейчас не умеет делать Китай,— при¬ том дешевле, а нередко и ничуть не хуже, ибо то, что производит Китай, он производит не ради при¬ былей частных эксплуататоров. Большинство стран мира, за исключением Соединенных Штатов, стали покупать китайские товары. Китай вывозит все больше товаров в Европу, Азию и Южную Амери¬ ку, в Индию, Бирму, Цейлон, Индонезию и Ма¬ лайю, в Африку и Вест-Индию, в Австралию и Но¬ вую Зеландию. И каких товаров! Одежда из шел¬ ковых и шерстяных тканей, ручные и настольные часы, радиоприемники и телевизоры, ткацкие стан¬ ки, машины и лампы; обувь и головные уборы, фаянсовая и фарфоровая посуда... Китайцы тру¬ дятся все до единого; они не боятся безработицы и приветствуют любое новшество, позволяющее за¬ менять ручной труд машинным. Во всех городах, малых п больших, мы ходили в оперу. Мне навсегда запомнились сцены борьбы Обезьяньего короля с небесными полчищами, с 00
богом и ангелами. Ночной поезд со спальными купе за тридцать часов довез нас из Пекина в Ханькоу. Там я увидел мост, словно чудом переброшенный через Янцзы. Остановились мы в небольшой гости¬ нице, здание которой было украшено орнаментом, изображавшим капустные листья. Мы побывали на крупном сталеплавильном заводе, здоровались за руку с гостеприимными рабочими. Кстати, у нас в гостях побывал один цветной американец, быв¬ ший военнопленный, который не вернулся в США, а предпочел остаться в Китае, где он женился, име¬ ет ребенка и вполне доволен своей судьбой. Мое девяностолетие было отмечено всем Кита¬ ем, как нигде п никогда еще не отмечался день моего рождения. К нам, людям, всю жизнь под¬ вергавшимся всяческим оскорблениям и дискрими¬ нации из-за принадлежности к негритянской расе, из-за темного цвета нашей кожи, в Китае все от¬ носились с такой любовью н доброжелательством, каких мы даже не ожидали. И, покидая эту страну, мы горячо благодарили ее жителей за все, что они для нас сделали. Я встречался в Китае с представителями самых различных слоев населения страны: с рабочими и крестьянами, с уборщицами н прислугой. Я захо¬ дил в парки п рестораны, бывал в гостях у боль¬ ших и маленьких людей и везде видел счастливый народ, вдохновляемый верой, не нуждающейся ни в церквах, ни в священниках, народ, который ве¬ село смеется, когда Обезьяний король низвергает ангелов. За все мое путешествие я ни разу не встретил и намека на оскорбительное или неприяз¬ ненное к нам отношение; между тем, прожив де¬ вяносто лет в Америке, я не помню дня, когда не сталкивался бы с тем или иным проявлением не¬ нависти к «черномазым». В чем тайна Китая второй половины XX века? Она, очевидно, в том, что огромное большинство приближающегося к миллиарду населения этой страны убедилось в возможности изменить дурные стороны человеческой натуры, если такое измене- 61
пие необходимо. А китайцам лучше, чем любой другой нации, известно, до чего может доходить человеческая низость. Я всегда, бывало, жалел американских негров, когда видел, как их унижа¬ ют и оскорбляют, как жестоко с ними обращаются. Но, изучив за эти последние месяцы китайскую историю, очищенную от наслоений англосаксонской лжи, я понял, что американские негры даже в са¬ мые худшие времена рабства не испытывали того, что за две с лишним тысячи лет пришлось пере¬ нести китайцам. Они помнят голод и убийства, на¬ силие и проституцию, продажу детей в рабство, ре¬ лигию, приправленную опиумом и джином, чтобы легче было обратить в нее «язычников». Подобные издевательства н унижения они терпели не только от монголов, англичан, французов, немцев и аме¬ риканцев, но и от своих же соотечественников — мандаринов и генералов, капиталистов и гнусных наймитов вроде Чан Кай-ши, гоминдановских со¬ циалистов и обучившихся за границей интелли¬ гентов. Несмотря на все это, ныне Китай живет, преоб¬ разуется и процветает. И не Соединенные Штаты игнорируют Китай. Китай игнорирует Соединен¬ ные Штаты и гигантскими шагами движется впе¬ ред. Что тому причиной? Где здесь движущая сила и как она прилагается? Вначале этой силой была вера такого человека, как Сунь Ят-сеп, в самого себя и в свой народ. Он бесстрашно ринулся в борьбу — без всякой помощи, отвергнутый Англи¬ ей и Америкой, но приветствуемый Россией. По¬ рыв к социализму, поначалу стремительный и бур¬ ный, потом ослаб, захлебнулся и был в конце концов задушен подкупами Америки и Англии и пре¬ дательством Чан Кай-ши; вожди начавшегося дви¬ жения были убиты, а цели его извращены и ском¬ прометированы. Затем начался Долгий поход от феодализма — через капитализм и социализм — к коммунизму, продолжающийся и по сей день. Мао Цзэ-дуи, Чжоу Эпь-лай, Чжу Дэ и ряд других деятелей воз¬ 62
главили нацию, указывая ей путь личным приме¬ ром, голодая и сражаясь вместе с пей, проявляя мужество и терпение. И что самое главное, они сумели внушить стране, что народ представляет не элита, — наоборот, подлинную нацию представ¬ ляют простые люди, те, кто трудится на заводах и на полях. Это же часто говорили и другие, но ни одна страна, кроме Советского Союза п Китая, еще не попыталась воплотить эти идеи в жизнь. Именно неимоверные усилия Страны Советов, окру¬ женной кольцом блокады всех стран «цивилизо¬ ванного» Запада, но достаточно дальновидной, что¬ бы прийти на помощь более слабому Китаю даже тогда, когда она сама еще не окрепла и находи¬ лась в опасности, создали прочную основу для воз¬ никновения и развития новых наций, которые должны на месте старого мира, где убивают и не¬ навидят, построить новый мир. В Китае народ — тот самый трудовой народ, который в большинстве других стран давят и экс¬ плуатируют царственные воры и убийцы, держа¬ щие под руку своих размалеванных, разукрашен¬ ных драгоценностями потаскух, — идет вперед п громко заявляет о себе. Люди, загнанные когда-то в трущобы, обездоленные и угнетенные, ныне вос¬ прянули; именно они-то н представляют собой но¬ вую китайскую нацию. Китайцы верят в свое бу¬ дущее п, вдохновляемые этой верой, трудятся, тру¬ дятся до пота и радуются плодам своего труда. Китайские служащие неподкупны, торговцы честны, ремесленники добросовестны, рабочие, ко¬ торые копают, носят и грузят, работают" с энту¬ зиазмом в течение всего трудового дня н даже, если это нужно государству, сверхурочно, ибо они сами — государство, они — Китай. Детям из детского сада в так называемом «за¬ претном городе» как-то показали здешний дворец во всем его великолепии. Потом им сказали: «Этот дворец построили ваши отцы, но они никогда не бывали здесь. Теперь он ваш, берегите его». И, по¬ казав на величественное новое здание Всекитай¬ 63
ского собрания народных представителей по ту сторону площади Тяньаньмынь, говоривший приба¬ вил: — Ваши отцы строят для пас новые дворцы, пользуйтесь ими, сохраняйте их для себя и для своих детей. Они — ваши!.. Китай — это не Утопия, не сказочная страна. Конечно, на Пятой авеню в Нью-Йорке, где поку¬ пают богачи и фланируют проститутки, магазины лучше. В Детройте автомобилей больше и они рос¬ кошней. Образцовое американское жилище пре¬ восходит китайское, а китайские женщины одеты далеко не так нарядно, как американки, останавли¬ вающиеся в гостинице «Уолдорф-Астория». Но ки¬ тайский рабочий счастлив. Он прогнал от себя Ве¬ ликий Страх, преследующий рабочих Запада, — страх потерять работу, страх заболеть или стать жертвой несчастного случая, страх не иметь воз¬ можности дать своим детям образование, страх от¬ дохнуть, взять себе отпуск. Пытаясь уберечь себя от несчастий, американцы скаредничают и эконо¬ мят, обманывают и крадут, играют в азартные иг¬ ры и вооружаются, чтобы убивать. Советские люди, чехи, поляки, венгры вышибли из Восточной Ев¬ ропы американских ставленников и кровососов- помещиков, обиравших крестьян. Они, так же как и немцы из ГДР, теперь не страшатся всяких не¬ счастий. Китайцы тоже выше этих страхов, и они радуются этому, как дети. Они знают, что в ста¬ рости пе будут богаты, зато будут сыты, а если заболеют — получат медицинскую помощь. Они знают, что не будут умирать от голода, как умира¬ ли от него тысячи и тысячи китайцев всего лет тридцать назад. Зависть и классовая ненависть исчезают в Ки¬ тае. Ваш сосед получает более высокую заработную плату и занимает более высокое положение, чем вы? Это потому, что он способнее пли более обра¬ зован, но ведь и вы можете учиться дальше, а для ваших детей образование является обязательным. Молодожены не боятся иметь детей. Мать в период 64
беременности получает медицинскую помощь. Она пе боится потерять место или заработок. О ребенке позаботятся в яслях, в детском саду; там его, правда, не будут пичкать сластями, по он будет иметь здоровую пищу, врачебный надзор, там в нем разовьют его лучшие способности. Все это пока несовершенно. Временами что-то не удается, что- то не доделывается до конца, но сама идея верна, опа все шире и все чаще подтверждается жизнью, н китайцы верят в нее, они радуются своим сбыв¬ шимся надеждам и поют: О плакальщик, встань с колен! Женщины Китая становятся свободными. Они носят шаровары, чтобы было ловчей ходить, взби¬ раться на горы, рыть оросительные каналы, а ведь они делают н это и многое другое. Они одеваются не просто для того, чтобы нравиться мужчинам или подчеркивать свои прелести. Они занимают самые различные посты — вплоть до министра, работают паровозными машинистами, адвокатами, врачами, конторскими служащими и даже чернорабочими. Они отвыкают от неблагодарного домашнего тру¬ да; они сильны, здоровы и красивы, но их красота не только в ногах или пышных бюстах, но и в их уме, сильных мускулах п горячих чувствах, на ка¬ кие они способны. В Ухане я попал в цех одного из крупнейших в мире сталеплавильных заводов. Вверху, меж пролетов, двигался гигантский, сто¬ тонный подъемный кран. — Боже мой, Ширли, ты только посмотри! — вырвалось у меня. 13 кабине машипнста сидела девушка с косичка¬ ми, перевязанными лентами, которая управляла этим огромным механизмом. Кое-кто мне, может быть, не поверит, потому что сам не видел ничего подобного, да и не увидит, если только государственный департамент не раз¬ решит ему этого. Пусть «Лайф» лжет о народных коммунах, а государственный департамент льет 5 У. Дюбуа 65
крокодиловы слезы Над гробницами императоров. Пусть Гонкопг телеграфирует небылицы. Истина останется истиной, а я узнал, я увидел ее. Я пятнадцать раз пересек Атлантический океан и однажды — Тихий. Я повидал свет. Но я нигде еще не видел таких огромных достижений, какие совершил Китай. Эта существующая неполон веков нация одолела голод и вырождение, насилие и стра¬ дание и, совершив свой Долгий поход, доказала, что она способна стать передовой нацией мира. О пре¬ красный, терпеливый, самоотверженный Китай! Некогда презираемый и распятый, ты ныне восстал из мертвых!
О коммунизме Я долго и внимательно изучал социализм н ком¬ мунизм в тех странах, где они стали практиче¬ ским делом; я беседовал с их приверженцами и много читал. Теперь я хочу ясно и откровенно высказать свое мнение: я верю в коммунизм. Под коммунизмом я разумею плановый способ произ¬ водства материальных благ и труд, направленный на построение общества, чьей целью будет обес¬ печение напвысшего благосостояния для всего на¬ селения, а не прибылей для какой-то одной его части. Я верю, что каждый должен работать по своим способностям, а материальные ценности и жизненные блага должны распределяться по пот¬ ребностям. Некогда я думал, что этих целей мож- по достигнуть при капитализме, когда капиталы принадлежат частным лицам и используются по свободной личной инициативе. После глубокого изучения вопроса я пришел к выводу, что частная собственность на капитал и «свободное предприни¬ мательство» ведут мир к гибели. Я по верю, что пресловутый «народный капитализм» в Соединен¬ ных Штатах или где бы то ни было может изба¬ вить западное общество от его пороков п явиться «ответом» социализму. Корпорации — это лишь юридическая ширма, за которой прячутся частные собственники капиталов. Профессиональные сою¬ зы на Западе представляют сейчас не только рабо- 5* 67
чих, ио и капиталистов и, как правило, получают долю прибыли от эксплуатации рабочих. Демокра¬ тии как форма правления в Соединенных Штатах почти перестала существовать. Четвертая часть нашего взрослого населения лишена избиратель¬ ных прав, половина гранедан, имеющих право голоса, не участвует в выборах. Нами правят те, в чьих руках богатство и кто поэтому может подкупать или обрабатывать общественное мне¬ ние. Я возмущен обвинениями, будто коммунизм — это заговоры и конспирация, и будто коммунизм дей¬ ствует и существует лишь благодаря насилию и об¬ ману. Это ложь. Поэтому я решил отныне помогать всеми доступными мне честными способами победе коммунизма, никого ие обманывая и никому не нанося никакого вреда; я хотел бы, если это воз¬ можно, чтобы победа коммунизма пришла без войны, с благоволением ко всем людям — всех цве¬ тов кожи, всех классов и верований. Если же я подвергнусь за свои убеждения и свою деятельность нападкам и клевете, то я буду реагировать на это так, как, по-моему, будет лучше для мира, в ко¬ тором я живу и которому старался честно служить. Я прекрасно понимаю, что победа коммунизма — дело долгое и трудное, что на этом пути неизбежны ошибки. Она потребует постепенного изменения че¬ ловеческой природы, воспитания лучшего, высшего тина человека по сравнению с теперешним. Я верю, что это возможно, иначе мы и впредь будем лгать, красть и убивать друг друга, как это мы делаем теперь. Кто же я есть сейчас, если я пришел к таким выводам? И имеют ли какую-нибудь ценность мои заключения? К чему свелись моя жизнь, мой труд — имели ли они какое-нибудь значение для людей? Окончательный ответ на эти вопросы даст будущее, его дадут наши потомки. Но, возможно, мой долг — самому разъяснить то, что я могу. Вот почему я начал писать эту кпигу, которую назы¬ ваю разговором с самим собой. 68
На человеческую память, на рассказ о самом себе никогда нельзя полагаться вполне, так же как и па рассказ о других людях, об их мыслях и чув¬ ствах, особенно если речь идет о людях, неизвест¬ ных читателю. Несмотря на эти неизбежные труд¬ ности, я попытаюсь описать мою жизнь со всей откровенностью и объективностью, на какие я спо¬ собен.
ГЛАВА ШЕСТАЯ Детские годы Я родился возле золотой реки, в тени двух вы¬ соких холмов, спустя пять лет после издания про¬ кламации об освобождении американских негров. Долина реки была покрыта зеленью лугов и де¬ ревьев, а к востоку от нес высилась громада Ист- Маунтин, в скалах которой зияли пещеры, а на склонах темнели леса. Горы на западе, более поло¬ гие, поднимались постепенно вверх, навстречу вели¬ колепным закатам и приносимым тучами штор¬ мам. Широкая Мэйн-стрит, главная улица города Грейт-Барриигтон (что в графстве Беркшир, в за¬ падной части штата Массачусетс), была обсажена кленами и вязами, дома обнесены белыми изгоро¬ дями. Здешний климат мы находили прекрасным. Я родился в 1868 году, на другой день после праздника дня рождения Джорджа Вашингтона ', на улице Черч-стрит, ответвлявшейся от Мэйн- стрит в центральной ее части. В том году, когда я родился, освобожденные рабы Юга получили изби¬ рательные права и впервые приняли широкое уча¬ стие в управлении страной. Во всех южных шта¬ тах были созваны учредительные собрания, в ко¬ торых заседали и представители негритянского народа; они приняли новые конституции, и прежние рабовладельческие штаты оказались во власти двух категорий трудящихся — освобожденных рабов и белых бедняков. То была беспримерная в истории 1 Вашингтон родился 22 февраля 1732 г. 70
Америки попытка установить демократию. 16 фев¬ раля Тадеуш Стнвепс, очень умный человек, кото¬ рый возглавлял это движение за демократию тру¬ дящихся, произнес свою последнюю речь, требуя предать суду Эндрю Джонсона ’, а 23 февраля па свет появился я. Дом, где я родился, выглядел не совсем обык¬ новенно. Пятикомнатный, с крохотной верандой, он был обшит аккуратно подогнанными друг к другу досками, в палисаднике были посажены розы, а за домом росла необыкновенно вкусная земляника. Хозяином дома был негр, высокий н худой, при¬ ехавший на Беркшнрское нагорье из Южной Каро¬ лины. Он носил золотые серьги и был очень набо¬ жен. В этом доме временно поселились моя мать Мэри Бургхардт и мой отец Элфрид Дюбуа, как только они сочетались браком в поселке Хусато- ник, на северной окраине Грейт-Баррингтона. Че¬ рез несколько лет мой отец отправился на восток, в Коннектикут, чтобы обзавестись там домом и хо¬ зяйством, а потом перевезти туда же нас с ма¬ терью. Мы тем временем жили на земле родствен¬ ников матери в Саус-Эгремонте, в южной части города. Чернокожие Бургхардты были африканские не¬ гры, потомки Тома, который родился в Западной Африке около 1730 года. Ребенком его похитили голландские работорговцы и привезли в долину Гудзона. По закону Том не был рабом, но когда он вырос, то фактически стал чем-то вроде раба или крепостного, ибо находился в услужении у бе¬ лого семейства Бургхардтов, голландского проис- 1 Эндрю Джонсон (1808—1875) — семнадцатый прези¬ дент США (1865—1869), вступивший на этот пост после убийства Линкольна. Проводил примирительную политику в отношении плантаторов, отказался предоставить неграм гражданские и политические права. Радцкальпыо респуб¬ ликанцы во главе с Т. Стивенсом вопреки «вето», наложен¬ ному Джонсоном, провели в конгрессе закон о «рекон¬ струкции» южных штатов в интересах буржуазии Севера и добились предания Джонсона суду, хотя обвинительный приговор ему вынесен не был. 71
хождения. В начало XVIII столетия Бургхардты, взяв с собой Тома, оставили долину Гудзона, уе¬ хали на восток и поселились в графстве Беркшир, штат Массачусетс, в местности, которую называ¬ ли «унылой пустыней». С началом Войны за неза¬ висимость имя рядового Тома Бургхардта появляет¬ ся в строевых списках и платежных ведомостях роты капитана Джона Спурса, полка Берк- шнрского графства, которым командовал полков¬ ник Джон Эшлп. Он завербовался сроком на три года, но сколько и где служил, об этом данных не сохранилось. Как бы то ни было, военная служба позволила Тому и его семье окончательно освобо¬ диться из рабства, а позднее, в 1780 году, Билль о правах объявил всех рабов в штате Массачусетс свободными людьми. Жена Тома была маленькая негритянка из пле¬ мени банту, которая так и не смогла примириться с тем, что оказалась в чужой стране. Опа часто са¬ дилась на корточки, обнимала руками колени и, раскачиваясь из стороны в сторону, напевала: До Сана коба — гипи ми, гипи ми! Бен д’иули, беи д’ли... Эта песня пережила маленькую негритянку; я слышал, как ее пел п мой дед, сидя у камина. Том умер около 1787 года, оставив после себя несколь¬ ко сыновей (один из них, Джек, участвовал в мя¬ теже Шейса ’) и дочь, которую звали Нэисн 1 Мятеж Шейса (1786—1787) — восстание фермеров и ремесленников штата Массачусетс, которым руководил Дэниэл Шейс, ветеран Войны за независимость, бывший капитан 5-го Массачусетского полка. Доведенные до разо¬ рения высокими налогами и обесценением денег, повстан¬ цы стали захватывать здания судов, чтобы помешать вы¬ несению приговоров о заключении в тюрьму задолжавших фермеров, требовать решительной демократизации общест¬ венных порядков и улучшения своих жизненных условий. После неудачной попытки захватить арсенал з Спринг¬ филде в декабре 1786 г. восстание было разгромлено. Вос¬ стание Шейса явилось кульминационным моментом демо¬ кратического движения масс, начавшегося в СШЛ после Войны за независимость. 72
Пратт. Он был женат дважды. Обе супруги прине¬ сли ему большое потомство с красивыми, звучны¬ ми именами: Харлоу и Айра, Хлоя, Люсинда, Ма¬ рия и Отелло. Эти Бургхардты прожили в Саус-Эгремопте по¬ коление за поколением почти двести лет. Послед¬ ний клочок принадлежавшей им земли мне пода¬ рили в 1930 году друзья, купившие его у одного моего дальнего родственника. В их числе были Джейн Адамс, Клэренс Дэрроу, г-жа Джекоб Шифф и Мурфилд Стори. Я надеялся впоследствии устроить там себе дачу, но старый дом наполовину развалился, соседи стали прирезать землю себе, восстановить дом мне было не по карману, и я продал его в 1955 году. Здесь, па этой земле, в конце XVIII — начале XIX века и жили чернокожие Бургхардты. Я пом¬ ню три дома, стоявшие там, и небольшой пруд. Это были дома Харлоу, Айры и моего деда Отел¬ ло, который унаследовал свой от сестры Люсинды. Но переписи 1830 года эти три семьи насчитывали двадцать один человек. Долгое время они занима¬ лись фермерством, что обеспечивало им сносное существование; общаясь друг с другом, они не из¬ бегали и общества некоторых своих белых соседей. Постепенно жить фермерским хозяйством стано¬ вилось все труднее, и община Бургхардтов начала распадаться: одни подались в долину Коннек¬ тикут, другие двинулись на Запад, многие разъ¬ ехались по городам, где шли в работники или на¬ нимались прислугой. Их дети обычно посещали школу лишь столько времени, сколько требуется, чтобы научиться читать и писать, и только немно¬ гие учились дальше. Я был первым из Бургхардтов, закончившим среднюю школу. Подняться до такой работы, которая давала бы надежду на более обеспеченное будущее, для нег¬ ра было нелегко. Почему — сказать трудно. Виной тому были не только расовые предрассудки, хотя и они играли свою роль; сказывалось еще отсут¬ ствие развития и подготовки, боязнь окунуться в 73
незпакомую среду и робость перед страной, все еще чуждой правам людей, для которых покинуть на¬ сиженные места было целым бедствием. В нашей семье, я помню, были фермеры, цирюльники, офи¬ цианты, повара, горничные и рабочие. Из них мало кто процветал. Правда, у моих двоюродных брать¬ ев, Криспелов из Вест-Стокбриджа, был один из лучших в городе домов и единственная в городе парикмахерская. У моего дяди Джима тоже дол¬ гое время была в Амхерсте парикмахерская, при¬ носившая ему достаточный доход; несколько дру¬ гих родственников — повара и официанты — рабо¬ тали в гостиницах или содержали трактиры, жили неплохо и пользовались уважением; другой двою¬ родный брат, живший в Леноксе, служил понома¬ рем в самой большой церкви, а его жена и четыре дочери владели первоклассной прачечной; семья была зажиточная, но все они трудились много и неустанно. Мало кто из моих родных приобретал какую-либо техническую специальность, становил¬ ся коммерсантом, врачом или юристом. Мой двою¬ родный брат Нед Гарднер, человек воспитанный и с приятной внешностью, всю свою жизнь прослу¬ жил в гостинице «Беркшир». Он был честен, расто¬ ропен и вежлив, но так и умер официантом. Дом моей матери в Эгремонте достался ей от отца — моего деда Отелло, одного из трех братьев фермеров, и представлял собой небольшое, но креп¬ кое старомодное сооружение. В нем был огромный камин и возле него — кованые каминные щип¬ цы, те самые, что и сейчас стоят у моего камина. С детских лет помню своего деда Отелло Бургхард- та, которого звали «дядя толстяк». Смутно припо¬ минаю, что у него была очень темная кожа, низкий голос и от него всегда пахло табаком. Он имел обыкновение сидеть не шевелясь в большом крес¬ ле перед камином — у него было сломано бедро. Дед был добродушен и неэнергичен. Зато моя баб¬ ка Сэлли, худая, высокая женщина со смуглым ястребиным лицом, была полна энергии. В молодо¬ сти она, верно, была красива, с годами же стала 74
умелой, распорядительной хозяйкой. В ее жилах текла голландская и, пожалуй, индейская кровь, однако все другие члены семьи были чернокожие. У Отелло и Сэлли было с десяток, а то и боль¬ ше детей. Многие из них покинули родной дом еще тогда, когда я был ребенком, и я их не помню. Но я помню свою тетку Люсинду, которая вышла замуж за некоего Гарднера, а после его смерти за какого-то Джексона; помню тетку Минерву, по мужу Ньюпорт. Самыми младшими были мой дядя Джим и моя тетушка Мэри Сильвина. Она роди¬ лась в 1831 и умерла в 1885 году, пятидесяти четырех лет. У моей матери была гладкая, блестя¬ щая кожа цвета бронзы и красивые глаза. Ее во¬ лосы слегка курчавились, лицо было продолгова¬ тое и доброе, выражавшее бесконечное терпение. Однако за этой кротостью скрывалась большая твердость характера. В молодости у нее был сын Идсльберт — плод ее любовной связи с двоюродным братом Джоном Вургхардтом. Подробности этого романа я так и не узнал — в нашей семье об этом никогда не гово¬ рили. Возможно, продолжению этой связи помеша¬ ло родство влюбленных. Моя мать стала молчали¬ вой, замкнутой. Она вела домашнее хозяйство, по¬ могала иногда соседям; наконец она переехала в город, где жили се замужние сестры, и там наня¬ лась к кому-то домашней прислугой. Когда ей ис¬ полнилось тридцать пять лет, в городе появился Элфрид Дюбуа. В начале XVII столетия из Фландрии в Амери¬ ку эмигрировали два французских гугенота, сы¬ новья Кретьена Дюбуа. Третий сын, произносивший свою фамилию как «Дюбоз», кажется, отправился па Юг. Луи и Жак Дюбуа поселились в округе Алстер, в штате Нью-Йорк. По всей вероятности, они были ремесленники, потомки крестьян, но семья белых Дюбуа утверждает, что они были ари¬ стократами и что ей удалось обнаружить герб, при¬ надлежавший, по их мнению, первым Дюбуа, сту¬ пившим на американскую землю. 75
Потомком Жака п пятом колене был Джеймс Дюбуа, родившийся около 1750 года, который стал врачом в Покипси, в штате Нью-Йорк, а затем перебрался на Багамские острова. Лорд Данмор, губернатор Нью-Йорка, а позднее Виргинии и Ба¬ гамских островов, наделил землей многих членов семьи Дюбуа, которые были лоялистами. Молодой доктор Джеймс Дюбуа вскоре после Революции 1 отправился на Багамы, где получил во владение несколько плантаций п соляное озеро, до сих пор носящее его имя. После разных испытаний к нему в конце концов пришло богатство, и он обзавелся семьей. Взял ли он себе в наложницы рабыню, что впол¬ не вероятно, или женился па свободной негритян¬ ке — неизвестно. Во всяком случае, у него было два сына: в 1803 году родился мой дед Александер, а за ним — младший сын Джон. После смерти матери в 1810 году доктор Джеймс Дюбуа привез обоих мальчиков в Ныо-Йорк. Оба были достаточно свет¬ локожи, чтобы сойти за белых, и отец отдал их в частную школу в Чешире, в штате Коннектикут. Он регулярно навещал их, но однажды, в 1820 году, приехав к детям, неожиданно скончался. Белое семейство Дюбуа, жившее в Нью-Йорке, взяло мальчиков из школы и позаботилось об иму¬ ществе их отца. Деда моего отдали в ученье к са¬ пожнику. Что произошло с Джоном, я не знаю. Возможно, он и позже выдавал себя за белого и его потомки, если они существуют, даже не подо¬ зревают, что у них были цветные предки. Александер отличался упрямым характером. Что оп делал с 1820 по 1840 год, мне неизвестно. Будучи сыном «джентльмена» и получив некоторое образование, приличествующее джентльмену, он нс захотел стать сапожником и лет восемнадцати от¬ правился на Гаити. Президентом Гаити был в то время Буайе, вступивший на этот пост после само¬ убийства Кристофера и занимавший его до 1 Война за независимость США 1775—1783 гг. 76
1843 года. Ему удалось подчинить себе всю терри¬ торию острова и заключить мир с Францией, правда дорогой ценой. О жизни деда па Гаити с 1821 по 1830 год мне мало что известно. С восемнадцати до двадцати семи лет ои приобретал связи, искал средства к су¬ ществованию, затем женился. В 1825 году у него родился сын Элфрид, мой отец. Не знаю, чем зани¬ мался мой дед, но, возможно, у него была планта¬ ция и свое торговое дело — ведь в то время стала широко развиваться торговля между Гаити и Сое¬ диненными Штатами. Не знаю также, на ком он женился и кто были родные его жены. Возможно, он взял дочь Эли Дюбуа, известного гаитянского просветителя. Неясно также, почему он покинул в 1830 году Гаити. Может быть, причиной тому была угроза войны с Францией во время июльской рево¬ люции 1830 года н падения Карла X. Англия рано признала независимость Гаити, од¬ нако Соединенные Штаты, признававшие южно¬ американские республики, которые способствовали освобождению Гаити, отказались признать негри¬ тянское государство. Быть может, из-за этой нераз¬ берихи дед перестал верить в возможность подлин¬ ной независимости для Гаити. Впрочем, объем торговли острова с Соединенными Штатами по- прежнему превышал объем его торговли с Англией и Францией, достигая суммы свыше миллиона дол¬ ларов в год. Торговля велась с городами Севера, вроде Нью-Хейвена, но в ней было также заинте¬ ресовано и быстро развивавшееся «царство хлопка» на Юге. Кажется, у деда возникли какнё-то недо¬ разумения с родными его жены при разделе иму¬ щества. По какой-то из этих причин, а может быть по всем вместе, дед мой уехал из Гаити и поселил¬ ся с пятилетним сыном в Нью-Хейвене. Он оставил Вест-Индию в трудное время: в 1829 году Уокер обнародовал свое пламенное воз¬ звание к неграм, в котором призвал их восставать против рабства; в 1831 году Нат Тэрнер возглавил кровопролитное восстание рабов в Виргинии; в 77
1834 году в Британской Вест-Йнднн рабство было отменено; в 1839 году в Коннектикуте высадились мятежные рабы с корабля «Амистад», над которыми потом в Нью-Хейвене устроили суд. В этом десяти¬ летии в городах Новой Англии, в Ныо-Йорке и Филадельфии белые не раз устраивали негритян¬ ские погромы, по в это же время негры провели в Филадельфии ряд своих конференций; па одной из пих они решили построить в Ныо-Хейвене свой технический колледж. Позднее в этом же городе Пруденс Крэидолл, несмотря на возмущение белых, стала принимать в свою школу негритянских деву¬ шек. В Нью-Хейвене работали аболиционисты Джо¬ селин и Тэппан, здесь же бывал Гаррисон. Мой дед поселился в Нью-Хейвене п в доме 43 по Вашингтон-стрит открыл бакалейную лавку. В Ныо-Хейвене негры всюду были строго отделены от белых расовым барьером, и аболиционисты ста¬ рались возбудить недовольство этим. Среди прихо¬ жан епископальной церкви св. Троицы было всего несколько негров, в том числе мой дед. Но приход¬ ский пастор Гарри Кросуэлл был реакционер и от¬ крыто осуждал аболиционистское движение. Скоро цветным прихожанам дали понять, что им лучше молиться в своей церкви — церкви для цветных. Александер Краммел, популярный негритянский священник, поддержал эту мысль, а поскольку как раз в это время Амос Бнмеп строил на Темпл- стрит церковь для негритянских прихожан, сегре¬ гация стала неизбежной. Это, должно быть, разгневало деда, но из гордо¬ сти он согласился стать прихожанином «цветной» церкви. Там его назначили казначеем, возможно потому, что он владел собственностью; впоследствии он стал первым старостой церкви св. Луки, как была названа эта церковь для черных, существующая, кстати, и поныне. Кроме того, ему и нескольким другим состоятельным неграм разрешено было ку¬ пить земельные участки за новым кладбищем на Гров-стрит, напротив студенческого городка Йель¬ ского университета. Спустя много лет, когда клад- 78
бпще расширилось, эти-принадлежащие неграм уча¬ стки оказались на центральной аллее. Там похоро¬ нен мой дед, и там же когда-нибудь найду спой покой и я. Александер, оставаясь хозяином бакалейной лав¬ ки, поступил потом на должность главного стюарда на пассажирском пароходе, совершавшем рейсы ме¬ жду Ныо-Хейвеном и Нью-Йорком. Он прекрасно вышколил прислугу, заставив ее содержать судно в образцовом порядке, и в известной степени стал не¬ зависимым. На него был возложен текущий ремонт судна и наем рабочей силы. Рабочие тоже были в его ведении, и он следил за том, чтобы негритян¬ скую прислугу регулярно кормили за столом. Одна¬ ко расовая сегрегация в Нью-Хейвене и Нью-Йор¬ ке все усиливалась, и дед, видимо, решил, что в Спрингфилде, штат Массачусетс, ему с семьей жить будет легче. В 1856 году он туда переехал. Неподалеку от города, вниз по реке Коннектикут, он купил ферму, а сам с семьей поселился в самом Спрингфилде. Зимой оп жил там, а весной и ле¬ том по-прежнему работал на судах линии Ныо- Йорк— Нью-Хейвен. Жил он неплохо. «Купил шелковый сюртук у Лоуза за 6 долларов 75 цен¬ тов... В половине седьмого к ужину пришли гости. Было шампанское от Вебстера, довольно дрянное... Был на балу в ратуше» — вот некоторые записи из его дневника. Молиться он ходил в епископальную церковь для белых, посещал лекции. «Прочел «Отелло» Шекспира»,— записывает он однажды. Вдруг в конце мая 1861 года дед мой отправил¬ ся на Гаити. Возможно, причиной тому была на¬ висшая угроза гражданской войны, а быть может — смерть жены-американки. В марте одиннадцать рабовладельческих штатов вышли из Союза и об¬ разовали Конфедерацию. В апреле началась блока¬ да портовых городов южан, а 14 мая Ли получил звание бригадного генерала. Еще неясно было, как отнесутся цветные американцы к этой войне, но моего отца Элфрида могли мобилизовать на воен¬ ную службу. Будущее цветного населения представ¬ 79
лялось сложной проблемой, а к тому же приходский пастор церкви си. Луки Теодор Холли еще в начале 18() 1 года стал ратовать за эмиграцию негров па Гаити н рисовал нм самые радужные перспективы. Возможно также, что деду хотелось получить имущество своего отца, доктора Джеймса Дюбуа, на Багамских островах, всего лишь в нескольких сот¬ нях миль к северу от Гаити, или в Лонг Ки, на его родине; может быть, дед намеревался также за¬ брать имущество, оставшееся от его первой жены — гаитянки. Но оп был человек скрытный и даже в своем дневнике умалчивал о самом важном в своей жизни. «Четверг, 9 мая. Хотел оставить корабль, но не хватило решимо¬ сти. Написал друзьям, что отплываем в пятницу, десятого. Стыдно идти па попятный, подожду еще день-два, но мне кажется, я сам иду на погибель. Если господь оставит меня, я пропал. Все в руках провидения». «15 мая. Солнце взошло, туч нет, ветер западный. Под¬ няли якорь, в 6.20 дали ход. Боже, прибавь нам скорости и дай мне избавиться от врага, чтобы я победил его, прежде чем умру!» Кто был этот враг? Белые Дюбуа? Цветные гап- тянцы? Во время своей поездки дед, томимый одиночест¬ вом, пишет стихи, не слишком блестящие, по взвол¬ нованные... «Понедельник, 3 июня. Прибыл в Порт-о-Прэнс, поселился у мпстера Фредда на улице Казерп. Дождь стихает. Москиты, ослы, негры, мутная вода, солдатня, грязь повсюду. Видел эмигрантов в доме для переселенцев. Условия, в каких они живут, таковы, что, если ни¬ чего не изменится, многие сойдут в могилу. Бедные мужчины, бедные женщины, мне жаль, искренне жаль их! У них жизнерадостный вид, но я знаю, 80
что веселье их деланное. Они рады были бы отдать все на свете, лишь бы вернуться туда, где еще не¬ сколько недель назад был я». В то время островом Гаити управлял Буайе. Он объединил все его части под своей властью и в конце концов заключил мир с Францией, правда на кабальных условиях. В течение последующих четы¬ рех лет на острове сменилось четыре президента, потом в течение десяти лет царствовал император Фаустин, некогда раб по имени Сулук. Режим бли¬ стал внешним великолепием, но страна пришла к экономическому краху. В 1859 году империя рухнула и президентом стал Жеффар, отличавшийся прогрессивными взглядами и трудолюбием. Занимая этот пост с 1859 по 1867 год, он способствовал развитию на острове образования и промышленности и пробовал сотрудничать с американскими аболиционистами и негритянскими лидерами, такими, как Холли, по¬ ощряя иммиграцию на остров американских негров. Именно в это время и приехал туда мой дед. Он «видел президента, барона Денни, Огаста Эли». Его пригласили совершить прогулку на правитель¬ ственной яхте до Сен-Марка. Как раз в этих местах, возле Сен-Марка, и наш в прежние времена мой дед; здесь же у него родился сын Элфрид. Пожалуй, в Сен-Марке он сильнее всего почувствовал свою привязанность к Гаити. Там он оставался с 4 по 9 июня. В дневнике он и словом не обмолвился о том, что делал, кого встречал за это время. Извест¬ но лишь, что 10 июня он отплыл домой на англий¬ ском пароходе. «Ровно восемь дней спустя я сошел на берег. Я был счастлив, что вернулся. Я был боль¬ ше чем счастлив, что уехал». Судно было нагружено шестью тысячами тонн соли — товаром, составлявшим главное богатство отца Александера Дюбуа: однако Александер об этом не упоминает. Очевидно, он не останавливался в Лонг Ки, где родился. Он ничего не пишет до тех пор, пока в понедельник, 24 июня, не прибывает в Соединенные Штаты. Возможно, что на Гаити он 6 У. Дюбуа 81
получил средства, принесшие ему большую незави¬ симость. Возможно также, что его сын Элфрид остался на Гаити, когда сам он уехал оттуда в 1830 году, и что, узнав о том, что жена его сконча¬ лась, он в 1861 году вернулся, чтобы забрать сына и увезти с собой в Америку. Но это лишь предполо¬ жение. Вскоре по возвращении дед, по-видимому, оста¬ вил работу и деловые связи в Нью-Хейвене и на¬ чал новое дело в Спрингфилде, штаг Массачусетс, где он уже жил прежде некоторое время. 12 июля 1861 года «Дюбуа и Томас арендовали за 150 дол¬ ларов в год у Парсонса лавку на Мэйн-стрит». Я видел деда лишь однажды. Мне тогда было пятнадцать, ему семьдесят семь лет. Он всегда дер¬ жал голову высоко, был горд, имел мало друзей. Он не был «негр» — он был человек! И все-таки об¬ стоятельства были сильнее его. В то время как и теперь, цветной мог либо иметь друзей только среди цветных, либо не иметь их вовсе; он мог жить либо в мире цветных, либо в одиночестве. Но в Ныо- Йорке и Нью-Хейвене нашлись люди — несколько славных, сильных негров, которым удалось заво¬ евать симпатии этого молчаливого, ожесточившегося человека. Хотя дед и не очень одобрял их позицию социальной обособленности, он вместе с ними бо¬ ролся против дискриминации. Несмотря на свою суровость, дед был подвержен человеческим слабостям. Он потихоньку писал сти¬ хи, напыщенные и в то же время жалобные,— крик заблудшей души; любил женщин — по-своему, не¬ сколько деспотически; после брака с гаитянкой у него в Штатах были еще три красавицы жены, и к каждой он привязывался с какой-то отчаянной, но эгоистической страстью. Хорошего отца из него, естественно, не получилось: он был черств, вла¬ стен, упрям. У него было четверо детей, и отцов¬ ская натура проявилась в них по-разному. Одна дочь, унаследовавшая отцовский характер, едва не осталась старой девой; другая умерла; третья во¬ шла в мир белых, и ее внуки считают себя белыми, 82
даже не подозревая, что у них в жилах течет не¬ гритянская кровь. Четвертый, мой отец, согнулся пред волей своего родителя, но не сломился. А луч¬ ше бы сломился. Он уступал, потом вспыхивал, по¬ том просил прощения, не помня за что. Отец стал любимцем, которого держали в ежовых рукавицах, и он, протестуя, убегал из дому, где-то бродяжни¬ чал, любил женщин и в конце концов женился на моей темнокожей матери. В 1867 году отец приехал в Грейт-Баррингтон. Оп был невысок, хорошо сложен, с приятным смуг¬ лым лицом, едва тронутым солнцем. Лишь волни¬ стые волосы указывали на его родство с Африкой. По натуре оп был, как мне кажется, мечтателем — романтичным, ленивым, добрым человеком, на ко¬ торого нельзя положиться. В нем было что-то от поэта, у него была натура искателя приключе¬ ний, бродяги. Таким его сделала жизнь, его окру¬ жавшая, н жизнь эта дала ему слишком мало. В сущности я очень мало знаю об отце. Знаю лишь, что дед мой привез его с Гаити. Где и как он учился, мне неизвестно. В Ныо-Хейвене в то время дети негров и белых учились раздельно, но все государственные школы были одинаково плохи. Возможно, его отдали в одну из частных негритян¬ ских школ получше — такие школы были в Ныо- Хейвепе. Чем отец занимался с восемнадцати до тридцати пяти лет, мне тоже неизвестно. Вероятно, он работал в разных городах, переезжая с места на место. Нет оснований думать, что он женился имен¬ но в это время. Но фотография, которую он пода¬ рил моей матери (отец был спят в форме рядового), явно относилась ко времени Гражданской войны. Долго ли он служил и где, был ли записан как негр или белый, этого я не знаю. Знаю только, что в штате Коннектикут были сформированы два негри¬ тянских полка. Когда отец в 1867 году появился в Грейт-Бар- рингтоне, черные Бургхардты невзлюбили его: он был чересчур привлекателен, слишком светлокож. И потом, насколько они знали, у него не было ни 6* 83
работы, ни гроша за душой. О нью-йоркских Дюбуа они даже не слыхали. Потом, неожиданно для всех, Элфрид и Мэри Бургхардт сбежали и тайком обвен¬ чались, правда, дав, как полагалось, объявление об этом в «Беркшир курир». Они поселились в доме Джефферсона Мак-Кинли. Там они прожили с год или два, и все это время, до самого моего рожде¬ ния, семья Бургхардтов вела против них более или менее открытую войну. Весь город был заинтригован моим рождением. Белым не терпелось посмотреть, когда у меня «нач¬ нут курчавиться волосы», зато вся родня по мате¬ ринской линии страшно восхищалась мною. Бург¬ хардты все еще косились на моего отца, да и он их недолюбливал. Возник вопрос, где мы будем жить дальше и как отец станет зарабатывать на жизнь. Должно быть, у отца водились тогда кое- какие деньги, потому что он не захотел переезжать в дом моего деда Бургхардта, где, как думали, посе¬ лится в конце концов Мэри с ребенком. Около года отец колебался, потом уехал, чтобы обзавестись своим' домом для семьи. Он обещал написать мате¬ ри, когда можно будет приезжать. Мы с ней про¬ должали жить у Бургхардтов в Эгремонте. Через несколько месяцев отец написал нам из Нью-Мил¬ форда, небольшого городка в штате Коннектикут, расположенного милях в сорока южнее Грейт-Бар- рингтона, на реке Хусатоник. Но мать не решилась к нему поехать. Она вообще редко выезжала из род¬ ного города и лишь однажды побывала в Нью-Йорке. Ее родители тоже возражали против ее отъезда и все чаще высказывали сомнения насчет моего отца. Все кончилось тем, что мать не поехала к нему, а отец так и не вернулся в Грейт-Баррингтон. Воз¬ можно, он писал, но письма его перехватывали. Я ни разу не видел рвоего отца и не знаю, где и когда он умер и где похоронен. Мать затосковала и совсем пала духом. Родные, чтобы поддержать ее, окружили нас всяческой за¬ ботой. Все знакомые Бургхардтов в городе тоже взяли нас под своего рода опеку. Жили мы просто, 84
но уютно; жизнь была недорогая. И все-таки, огля¬ дываясь назад, я с трудом могу понять, как удалось матери сделать то, что она сделала. Правда, рядом с ней всегда были ее брат, сестры, двоюродная род¬ ня и другие близкие. Мой молчаливый сводный брат, который был старше меня, рано пошел рабо¬ тать (он был официантом) и дома бывал редко, но он всегда был готов нам помочь. Мать редко говорила об отце. Она молчала, боясь навлечь на себя недовольство родных. Она ни разу не осудила и не упрекнула его. Не помню, чтобы я часто спрашивал о нем. Почему — не знаю сам. Воз¬ можно, я инстинктивно сознавал, что даже упоми¬ нание об отце причинит матери боль. Вспоминая прошлое, я теперь понимаю, что наша маленькая семья, мать и я, нередко, должно быть, оказывалась на грани нищеты. Однако я не голодал, не ходил разутый-раздетый и не чувство¬ вал себя несчастным в обществе приятелей одно¬ классников. Это отчасти объяснялось тем, что боль¬ шинство населения города жило бедно или средне. В городе было всего лишь несколько богатых се¬ мейств. Мои одноклассники большей частью были из семей мелких фермеров, ремесленников или ла¬ вочников. Когда у нас предвиделись какие-нибудь значительные траты, вроде покупки мне башмаков или учебников, деньги на это чаще всего давали дядя, тетки, реже кто-нибудь из белых семейств, издавна знавших Бургхардтов. Возможно, нам да¬ рили и кое-какие вещи, ио делалось это, во всяком случае, незаметно. Мне, например, не приходилось ходить в чужих обносках. Я никогда не просил у чужих людей денег. Мы жили у моего деда Бургхардта, пока мне не исполнилось пять лет. Дед умер, и семья переехала в город. Мы поселились в усадьбе Самнера, в юж¬ ной части Мэйн-стрит, и жили в комнатах, распо¬ ложенных над прежним помещением конюшни. Внизу был чудесный просторный двор и ручей; по¬ лоскаться в нем доставляло мне невыразимое удо¬ вольствие. Сразу от ворот начиналась длинная 85
аллея, которая вела к школьному участку. А после того, как умерла -бабушка, мы переехали на Рейл- уэй-стрит, к самому вокзалу. Мы остановились в доме бедной белой семьи — люди были добрые, ио хозяйка была, кажется, помешанная. Вскоре после нашего переезда мою мать, вечно занятую и беспокойную, разбил паралич, от кото¬ рого она так и не оправилась окончательно. Сколь¬ ко я ее помню, опа всегда прихрамывала на левую ногу и левая рука у нее была сухая. Мы всегда хо¬ дили с ней, держась за руки. Кажется, несчастье это не слишком помешало нам. Я по-прежнему хо¬ дил в школу, ел досыта. Мои тетки и двоюродные сестры чинили нам белье, а соседи всегда были го¬ товы помочь по хозяйству. Иногда мать уходила к кому-нибудь на целый день — люди, по-видимому, охотно принимали ее. Но вечером я всегда шел за ней, и мы возвращались домой; один я никогда не оставался. Скоро мы переехали в дом, принадлежавший миссис Кэсс, где жили все время, пока я учился в средней школе. Оп стоял на Черч-стрит, рядом с конным двором приходской церкви, которая, за ис¬ ключением воскресных дней, всегда пустовала. Мы занимали две комнаты и кладовую на первом этаже и две спальни в мансарде. Ни в одном из домов, где мы жили, не было ни¬ каких удобств: уборная и водопроводный кран на¬ ходились во дворе, отопление печное. Но это были прочные и теплые дома, так что мы были вполне здоровы и имели достаточно мебели, чтобы создать уют. Садов настоящих не было, но иной раз к дому примыкал участок земли. С шести до шестнадцати лет я учился в школах нашего города; как надо жить — я узнавал в школе, в церкви, из наблюдений за жизнью окружающих. В детстве я почти не знал, что такое сегрегация или расовая дискриминация. Все моп школьные то¬ варищи были белые, но я, естественно, принимал участие во всех играх, экскурсиях, церковных праздниках; вместе со всеми катался с горы, пла¬ 86
вал, ходил пешком за город. Я хаживал почти ко всем моим школьным приятелям, ел с ними за од¬ ним столом, играл. Мальчиком я долго не сталки¬ вался ни с какими явными проявлениями расовой дискриминации. Тем не менее я знал, что у меня иная, чем у остальных, внешность, что я привлекаю к себе вни¬ мание. Я рано, хоть и не сразу очень ясно, понял, что почти все цветные, кого я знал, в том числе и мои родные, бедней, чем зажиточная часть белого населения, что живут они в домах похуже и не име¬ ют своих лавок. Но среди знакомых мне негров не было таких жалких бедняков, спившихся и опустив¬ шихся людей, как иные американцы и ирландцы из низших слоев. В моем сознании нищета и невеже¬ ство связывались тогда не с цветом кожи, а скорее с неимением возможности «выбиться в люди», а еще чаще с небережливостью, что вполне отвечало философии Новой Англии — философии XIX века. Мои взгляды насчет расовых взаимоотношений складывались, по-видимому, под влиянием жизнен¬ ного опыта как нашей семьи, так и всех наших друзей. Семья наша к тому времени состояла из матери, ее брата и меня. Две мои тетки, чьи дети были старше меня, жили недалеко от нас и поддер¬ живали с нами наиболее близкие отношения. Мои двоюродные и троюродные братья и сестры жили в разных концах города и графства. В большинстве это были мелкие фермеры, ремеслепники, рабочие и домашняя прислуга. За редким исключением, они умели читать и писать, но мало кто из них имел более основательное образование. Встречаясь между собой, они говорили о своей работе, о своих делах, о трудностях, с которыми чаще всего приходится сталкиваться темнокожим, о том, в каких городах и поселках жить лучше. Таким косвенным путем я, должно быть, получил вполне ясное представление о расовом барьере, с которым самому мне еще не довелось столкнуться. Более того, о самом себе я еще не думал в этом плане, потому что в школе лег¬ ко мог обогнать почти любого из своих сверстников 87
в учсбе, если нс в играх. Итак, думал я, чтобы пре¬ успевать в жизни и не чувствовать расового барье¬ ра, надо превосходить других, уметь все делать лучше. Если бы мои цветные родственники подоль¬ ше учились в школе и не были вынуждены с ран¬ них лет зарабатывать себе на кусок хлеба, они мог¬ ли бы стать ровней белым. Так внушала мне мать. Никакой дискриминации по цвету кожи нет — все зависит от способностей и трудолюбия. Эта философия спасла меня от самонадеянности и тщеславия; я подвергал сам себя строгой провер¬ ке, желая рассеять свои бессознательные опасения. Если кто-нибудь из официальных посетителей шко¬ лы обращал внимание на мое смуглое лицо, я вы¬ жидал, спокойный и уверенный. Когда подходила моя очередь, я отвечал бегло и обычно правильно, потому что учился прилежно. Одни из моих прия¬ телей ленились, другие были неспособны, третьи занимались отлично, но и последним приходилось соревноваться со мной. В школу я поступил лет пяти-шести и в течение десяти лет посещал ее регулярно. Десять месяцев в году пять раз в неделю, с девяти утра до полудня, а потом с часу до четырех я сидел за партой. Учи¬ телями у нас были пожилые женщины, в большин¬ стве получившие образование в педагогическом учи¬ лище штата. Все они были белые и принадлежали к протестантской церкви. Моя первая школьная учительница, мисс Кросс, была строга и непреклон¬ на, но в душе добра и справедлива, за что я ее и полюбил; а поскольку я был способным и прилеж¬ ным мальчиком, я в свою очередь сделался ее лю¬ бимцем. Наш школьный участок не был ни очень живо¬ писен, ни очень велик, но все-таки там было до¬ статочно места, чтобы дети могли поиграть на пере¬ мене под большой дикой вишней с обнаженными корнями, которая летом давала много тени. Забор отгораживал школьный двор от частных строений и лугов, начинавшихся за школой. Здание началь¬ ной школы было деревянное, обставленное внутри 88
грубой деревянной мебелью; оно всегда гудело дет¬ ворой. Средняя школа была сложена из кирпича. По утрам мы выстраивались на молитву и пели. Я выделялся из всех своих чистым голосом. Скоро благодаря своим природным способностям и прилежанию я стал одним из первых учеников, н меня регулярно переводили из класса в класс, как все того и ожидали. Хорошо помню своих одно¬ классников — мальчиков н девочек. Одни жили в городе, другие за городом; среди них было несколь¬ ко ирландцев, но лишь в одном классе учился еще один цветной мальчик. Переходя из класса в класс каждый год, я почти всегда оказывался младше остальных учеников. То же повторялось в средней школе н колледже. И даже потом, когда я начал работать самостоятельно, это обстоятельство по- разному влияло на мое положение: часто я оказы¬ вался слишком молод, чтобы возглавить то или иное дело, даже когда подходил для этого, но я всегда консультировал и поправлял своих старших коллег. Разумеется, я был слишком честен с самим со¬ бой, чтобы не понимать, что не все зависит только от стараний и прилежания. Я убедился, что каж¬ дый может быть талантлив по-своему. Так, Арт Бе- нэм рисовал лучше меня, зато я мог лучше его вы¬ ражать свои мысли; Майк Гиббонс превосходно играл в шарики, по ничего не смыслил в латыни. Постепенно я осознал и прочувствовал все это, но я верил в свои способности и систематически испыты¬ вал и развивал их. Будучи на дружеской ноге со своими сверстни¬ ками, я бывал почти у каждого из них. Их дома производили на меня известное впечатление, но не ошеломляли. Многие из них были больше нашего, вещи там были новее и красивее, но в сущности не слишком отличались от тех, какие были у нас. Правда, мне приходилось сталкиваться и с богатыми людьми — дачниками из Ныо-Йорка, которые каж¬ дый год наезжали в наши места. Пожалуй, самое большое впечатление производило на меня то, как они были одеты. Только поэтому я и завидовал им. 89
Дети у них были не очень крепкие, и им было не до игр: они боялись запачкать свою нарядную одежду. Мне кажется, я удивлял их больше, чем опи меня: держался я с ними свободно и всегда был жизнерадостен. Опи мне казались самыми обы¬ кновенными людьми, в то время как мое смуглое лицо и курчавые волосы, вероятно, вызывали у них недоумение. Школы в Грейт-Баррингтоне были простые, но хорошие. Преподавали там квалифицированные учителя, за посещаемостью следили строго. Посту¬ пив в одну школу, я так и продолжал в ней учить¬ ся до конца (начальная и средняя школы были расположены на одном участке). Я редко пропу¬ скал уроки или опаздывал. Предметов у нас было немного: чтение, письмо, орфография, грамматика, арифметика, география и история. Мы учили алфа¬ вит, усердно зубрили таблицу умножения и сносно чертили карты. Кроме того, мы научились правиль¬ но писать и понимать смысл прочитапного.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ В школе и дома Население Грейт-Баррингтона состояло из лю¬ дей среднего класса — в большинстве белых амери¬ канцев английского и голландского происхождения. Люди были все разного достатка, имели разные до¬ ходы, хотя всякий работал н, по-видимому, честно зарабатывал свой кусок хлеба. Естественно, доходы не были пропорциональны труду; одни работали три часа в день, а зарабатывали несколько тысяч долларов в год, меж тем как плотник за один дол¬ лар работал двенадцать часов в день, прислуга же трудилась круглые сутки, получая за это два дол¬ лара в неделю. Но мы еще не знали тогда, что в нашей стране человек в тридцать пять лет может, ничего не делая, стать миллионером, в то время как другой, работая изо всех сил, будет до конца дней своих жить впроголодь. Женщины занимались в основном домашним хо¬ зяйством. Исключение составляли учительницы, почтмейстерша и одна-две продавщицы в магазинах, вроде лавки дамского платья, принадлежавшей Фассетту. Основой социального престижа было вла¬ дение собственностью — будь то дом, лавка, мель¬ ница или фабрика. Большинство семей жило в соб¬ ственных домах. У многих были кое-какие не слиш¬ ком крупные унаследованные состояния. Но ни бо¬ гачей, сидевших сложа руки, ни «сливок общества» в нашем городе не было. Правда, мне вспоминается смутно один богатый старик, который, очевидно, уже отошел от дел и не работал. Он иногда разъез¬ 91
жал по городу п карете с кучером, наряженным в ливрею. Помню, как я удивился, когда узнал, что хозяин экипажа — не тот великолепный господин в бобровой шапке, начищенных сапогах и позумен¬ тах, что восседал спереди, а толстый человечек, съежившийся на заднем сиденье. Однако это было исключительным явлением. Так, братья Расселы, пожилые люди, которых я хо¬ рошо знал, каждый день отправлялись на работу (они были управляющими Беркшнрской шерсто¬ прядильной фабрики в верхней части города). Уайтинги, семья местных зажиточных старожилов, имели аптеку, а у белого Бургхардта, который пи¬ сал свою фамилию «Бургетт», был самый большой в городе бакалейный магазин. У Герлннгов был ма¬ газин готового платья, а Брюеры торговали скобя¬ ными изделиями и топливом. Б городе было две гостиницы. В «Беркшире» останавливались приез¬ жавшие летом гости, главным образом из Нью- Йорка; гостиница Миллера обслуживала местное население. Некоторое время в городе существовала кондитерская, где выпекались очень вкусные вещи. Впоследствии кондитерскую эту слопала Нацио¬ нальная бисквитная компания. Был еще в городе банк под названием «Махайве нэшнл». Разумеется, налицо было обычное противоречие: хотя положение в обществе определялось наличием собственности и доходов, факты, относящиеся к раз¬ мерам этой собственности, хранились в глубокой тайне. Никто точно не знал, насколько богаты Рас¬ селы или каковы финансовые возможности Коффи¬ нов и Черчей. Правда, по слухам и приблизитель¬ ным оценкам можно было установить, каково их богатство, однако мало кто точно знал размер состо¬ яний влиятельных горожан. Богатство свое никто из них напоказ не выстав¬ лял. У Расселов, Черчей и доктора Коллинза дома, правда, были сравнительно большие, из восьми¬ десяти комнат. Но, как правило, они были деревян¬ ные, реже каменные: в горах поблизости добывался дешевый голубой гранит. Большинство домов в го¬ 92
роде были деревянные, четырех-, шестикомнатпые. Мебель везде была одинаковая: в «гостиной» стояли волосяные диваны и кресла, остальные комнаты были обставлены старомодной деревянной мебелью, по углам стояли всякие шифоньерки и тумбочки. Дома отапливались, как правило, печами — по од¬ ной в каждой комнате. В них жгли антрацит и дро¬ ва, заготовлявшиеся в окрестностях. Контраст между образом жизни зажиточных и бедных семей был невелик. Прожить стоило деше¬ во, поэтому мало кто по-настоящему бедствовал. Некоторые продукты питания, например местные фрукты, были чуть ли не общим достоянием; ово¬ щи, вроде картофеля, бобов и капусты, выращива¬ лись в собственных огородах. Солонина, цыплята стоили недорого, яйца были свои, зелень и ревень выращивались на грядках где-нибудь на задвор¬ ках, а чтобы впрок заготовить осенью варенье, нуж¬ но было купить только сахару. Роскошных экипа¬ жей в городе не было, не было и «избранного общества». Если в «Беркшир курир», нашей ежене¬ дельной газете, появлялись какие-то местные ново¬ сти, то это были обычно сообщения о чьей-нибудь свадьбе, рождении, смерти, о приезде к кому-нибудь родственников, о поездке в Нью-Йорк пли на Запад того или иного из местных обывателей. Я вырос в обстановке, где издавна сложились определенные взгляды на богатство и бедность, на труд и благотворительность. Богатство — это плод труда и бережливости, следовательно, богатые по праву наследуют землю. Бедняки в общем сами виноваты в своей бедности — они просто неудачни¬ ки, а раз так, то им стоит лишь постараться — и уда¬ ча придет. Но самое главное — они вялы и беспо¬ мощны, а это непростительный грех. Основным мерилом общественного положения всякого лица было его богатство и родовитость; правда, предки жителей нашего города не были ни земельными магнатами, вроде владельцев поместий на Западе, в долине Гудзона, ни влиятельными и образованными людьми с аристократическими свя¬ 93
зями, подобно жителям Бостона и всей западной части штата Массачусетс. Это, как правило, были простые, по всеми уважаемые солидные люди — фермеры или ремесленники, постепенно превращав¬ шиеся в промышленников. Положение всякого жи¬ теля в местном обществе не зависело от того, кем был его предок и чем он занимался. Главным было то, что он жил здесь когда-то, жил честно и поря¬ дочно и связал свой род с жизнью данной общины. В географическом п экономическом отношении наш город тяготел скорее к долине Гудзона, где жили выходцы из Голландии, чем к пуританской Новой Англии, и люди ездили на юг — в Нью-Йорк, чаще и охотнее, чем на запад — в Бостон. В местных лавках продавались в основном пред¬ меты широкого потребления — съестные припасы, одежда, лекарства и тому подобное. Ассортимент товаров был рассчитан вначале на широкую торгов¬ лю между деревней и городом. Фермеры из сосед¬ них мест привозили в город свои продукты и обме¬ нивали их здесь на промышленные товары и кое-какие предметы роскоши. Однако такого рода обмен еще в годы моего детства стал постепенно со¬ кращаться. Из западных районов стали поступать более дешевые сельскохозяйственные продукты, ко¬ торые подорвали местную торговлю. В городе были еще неплохие ювелирная и часовая мастерские, кондитерская и несколько киосков, где продавались тропические фрукты. Меня очень интересовал один из местных жите¬ лей, некто К. К. Тэйлор, небольшого роста, седой человек, который писал историю города. Он служил в банке и, что было для меня важнее, жил на скло¬ не чудесного холма в нижней части Мэйн-стрит. У Тэйлора было стадо коров, дававших столько мо¬ лока, что он велел моей матери всякий раз, как ей понадобится снятое молоко, посылать меня к нему и брать столько, сколько нужно. Я помню эти утренние прогулки: миновав высокий вяз на углу нашей улицы, я выходил на просторную Мэйн- стрит, проходил мимо ратуши и колоды напротив 94
нее, где поили лошадей, пересекал луг Келлогов и, обойдя их дом. и коттедж Майка Гиббонса, наконец добирался до дома Тэйлоров, где меня ждало вкус¬ ное, свежее молоко. В городе было несколько салунов, где распивали спиртные напитки; городским властям пришлось примириться с существованием этих заведений, хотя это им и не нравилось. Когда-то один такой салун содержал некто Джордж Бриггс, местный уроженец, но потом (тогда я был еще малышом) он оставил это дело и нашел себе более почтенное занятие — открыл мясную торговлю; однако жители города не забыли его прежнюю профессию. Помню, самый популярный салуп был на Рейлуэй-стрит, что шла от Мэйн-стрит к вокзалу. Хозяином его был американец иностранного происхождения, по имени Брэзи. Там пили, гуляли и, кажется, играли в азартные игры. Это было одно из запретных мест, указанных мне матерью. Мать умела внимательно слушать, но сама была неразговорчива. Приказы¬ вать она не любила, но сказала раз и навсегда, что¬ бы я не смел не только заходить в салуны, но даже подходить к ним близко. И я ни разу не ослушался. Внушение ее было настолько действенным, что и потом, став взрослым, я всегда чувствовал себя не¬ ловко, когда заходил в бар чего-нибудь выпить. Причина такого беспокойства матери была по¬ нятна. В Грейт-Баррингтоне мест для отдыха и развлечений было немного. Местная «светская» жизнь была не слишком разнообразной: вечера в ратуше, фокусы «чешских стеклодувов», выступле¬ ния хора Сэма Лукаса, которые я прекрасно помню до сих пор. Для простых же людей — для занятого делами купца, трудолюбивого ремесленника, не го¬ воря уже о рабочих и приезжих, — единственным развлечением был салун и спиртное. Иногда даже самых уважаемых горожан можно было встретить не в лучшем виде из-за их излишней склонности к выпивке. Когда по округе прокатилось эхо брошен¬ ного Мэрфи призыва к полному воздержанию, я, тогда еще мальчишка, одним из первых нацепил 95
голубую ленточку — знак трезвенника. И я соблю¬ дал свой обет, пока не поехал учиться в Германию. Кроме белых американцев, составлявших боль¬ шинство населения общины, в городе имелись еще две категории жителей. К первой принадлежали ирландские крестьяне, которые стали появляться в нашем городе в начале пятидесятых годов, после известного голода. Это были сплошь католики. Их все больше приезжало в наши края; они либо нанимались прислугой, либо шли работать на шер¬ стопрядильную фабрику. Те из них, кто приехал раньше, работали на железной дороге или занима¬ лись каким-нибудь ремеслом. Это была уважаемая, «респектабельная» беднота. За ними последовали совсем бедные и невежественные крестьяне, почти ничего не умевшие делать, оборванные и склонные к пьянству. Они селились в верхней части города, в трущобах, примыкавших к фабричному району. Зарабатывали они мало, и нх эксплуатировали силь¬ нее, чем других. В детстве я боялся ирландцев и старался не бывать в их кварталах. Иногда дети их кричали мне «черномазый!» и даже пытались напа¬ дать на меня. В то же время дети из более зажи¬ точных ирландских семей — старожилов города учи¬ лись со мной в одной школе, н я поддерживал с ними знакомство. Однако, как правило, ирландцы держались обо¬ собленно от остальных горожан. Это объяснялось различием религий, а также тем, что домашняя прислуга почти сплошь состояла из ирландцев. Ка¬ толическая церковь находилась но ту сторону реки, за фабрикой, и каждое утро, рано, чтобы успеть к мессе, туда устремлялись девушки-служанки. Эти и другие особенности ирландцев делали их предме¬ том шуток в нашем городе, как и во всей Новой Англии. Мое личное отношение к тяжко трудившемуся ирландскому меньшинству, естественно, было слож¬ ным. Эти ирландцы не принадлежали к нашей, имевшей свои традиции общине, поэтому я не испы¬ тывал к ним товарищеского чувства. Как и боль- 96
шииство жителей нашего города, я, пожалуй, счи¬ тал, что грязь и зловоние ирландских трущоб — дело рун самих ирландцев, что им, видно, нравится жить в таких условиях: Разумеется, нн в церкви, ни в школе, ни на улице мне никто не мог разъяс¬ нить, что в существовании трущоб виноват сам го¬ род. Так, наша река Хусатоник потому стала гряз¬ ной, что бумажная и шерстопрядильная фабрики сбрасывали туда своп отходы; со временем она все больше превращалась в сточную канаву, куда город и трущобы спускали нечистоты. Другим меньшинством, кроме ирландцев, был мой народ, негры, но их в нашем городе жило сов¬ сем мало. В Грейт-Баррингтоне на каждые пять ты¬ сяч жителей приходилось двадцать пять, от силы пятьдесят негров. Наша семья принадлежала к са¬ мым старым жителям долины. Постепенно, пород¬ нившись с другими негритянскими семействами, Бургхардты распространились по всей округе. Иногда— правда, очень редко — к крови Бургхард¬ тов примешивалась и кровь белых. Кроме Бург¬ хардтов, в долине жили кое-где и другие негритян¬ ские семьи, роднившиеся иногда с местными индей¬ цами. Было еще несколько семейств, чьи предки, видно, совсем недавно приехали в Америку из Аф¬ рики, например негры, жившие возле Шеффилда. Знали мы н еще одну негритянскую семью, жив¬ шую обособленно,— ее происхождение было нам неясно. Мы знали об этих неграх мало, но смотре¬ ли на них свысока, потому что были грамотнее и жили лучше. Цветное население города несколько увеличи¬ лось в свое время за счет негров, бежавших с Юга,— бывших рабов, которых местные негры при¬ няли в общем хорошо; правда, старожилы относи¬ лись к ним несколько покровительственно. При¬ шельцы удивили всех тем, что на свои средства построили небольшую негритянскую методистскую церковь, которую мы изредка тоже посещали. Была у нас еще семья масонов — шесть человек. Это были люди грубоватые, но очень набожные, добрые, 7 У, Дюбуа 97
трудолюбивые и очень веселые. Я их со временем очень полюбил. Еще приезжали гости из соседних городов. Помню хорошенькую, чуть полную, с шо¬ коладной кожей девушку, которая при встрече за¬ думчиво улыбнулась мне; помню своих двоюродных родственников, которые были все какие-то стран¬ ные. Цветные не жили обособленно, подобно ир¬ ландцам; они были неотъемлемой частью местного общества, и я, будучи ребенком, не чувствовал себя отчужденным от основной массы городских жите¬ лей. Поступив в среднюю школу, я стал сильнее ощу¬ щать тяжесть моего «цветного кожного покрова»; сперва я замечал это в мелочах, а потом и в вещах более серьезных. Но все это в известной мере иску¬ палось. Вместе со мной учился некто Джордж Биб, смазливый мальчик года на два старше меня, ко¬ торый всегда был шикарно одет. Я никогда пе хо¬ дил оборванцем, но одежда у меня редко была нова и, разумеется, одевался я нс по моде. И все- таки мы с Джорджем были хорошими друзьями, потому что, несмотря на свой шикарный вид, он был бездарен и знал это, я же учился хорошо, хотя и ходил в поношенном платье; мы, таким образом, как бы дополняли друг друга. Клэренс и Ральф Сэ- бнны жили на соседней улице, неподалеку от меня. Клэренс была серьезной и усидчивой девочкой, а Ральф — просто сорвиголова. Арт Бенэм, сын ма¬ шиниста, походил на гнома; это был маленький, рыжий, некрасивый, ио способный мальчик. Мы с ним редактировали школьную газету. Она называ¬ лась «Крикун» и изготовлялась рукописным спосо¬ бом. Правда, вышло всего два или три номера этой газеты. Ближе всего к нам жил Джим Паркер, сын ча¬ совщика. Он вместе с Фредом Сэнфордом часто хо¬ дил в лес с ружьем охотиться. Мне это немного претило: я не любил убивать живые существа, но в общем это были славные ребята. В учении я их легко обгонял. В нашей группе был еще некто Тоби Бордмэн, сын ювелира, тот самый, что од¬ 98
нажды пришел в школу в башмаках, которые, по его словам, стоили четыре доллара. Мы, правда, не поверили, что бывают такие цены. Джордж Фелпс, сын жестянщика, жил совсем рядом, и мы виделись с ним каждый день. У отца Неда Холлистера была большая бакалейная лавка возле колодца, где по¬ или лошадей. Десятки апельсинов из лавки Холли¬ стера перешли ко мне в рот: Нед насильно угощал меня ими, когда ему случалось нечаянно попасть в меня, когда мы играли в «утку на скале» — игра эта заключалась в том, что надо было сбить камень, поставленный на другой, побольше. Нед прославил¬ ся тем, что первый в городе получил в подарок от родителей велосипед. Мэри Дьюи, старшая дочь самого известного в городе адвоката, в арифметике успевала лучше меня. Опа поразительно быстро складывала целые столбики цифр, зато я лучше ее знал историю и пи¬ сал сочинения. Другие девочки нашего класса ка¬ зались мне ничем не примечательными. Эдит Пикс¬ ли и Лотти Дулитл были хорошенькие, ио знали мало. Мне нравились Сейбра Тэйлор и Минни Крис- си, скромные провинциалки и хорошие ученицы. Агнес О’Нил приехала в наш город недавно, и родо¬ словной ее никто не знал. Опа шикарно одевалась, и за ней ухаживал Джордж Биб. В остальном она не заслуживала внимания. В наше время мы, школьники, знали лишь уче¬ бу да игры. Вспоминается, как новый директор школы, Фрэнк Госмер, некогда воспитанник Ам¬ херстского колледжа, попытался надеть .па всех нас форменные фуражки с золотыми буквами «ГБСШ», что означало «Грейт-баррингтонская средняя школа». Мы почти все до одного воспроти¬ вились этому и расшифровали надпись по-своему: «Госмсра Большого спекулянтская шайка». К тому же у большинства из нас, в частности у меня, не было денег на эту пенужную затею. Но были у нас и интересные коллективные мероприятия. Так, Госмер и молодой Фрэнк Райт, изучавший юрис¬ пруденцию в конторе судьи Дьюи, поставили в ра¬ 7* 99
туше пьесу Скотта «Дева озера» в которой прини¬ мало то пли иное участие большинство учеников средней школы. Ставили еще одну пьесу, народную драму под назвапием «Был у Джона Брауна ма¬ ленький индеец», где я тоже исполнял какую-то роль. На переменах мы играли в «шарики», в «сы¬ щики и воры», в «утку на скале», изображали ин¬ дейцев. Мы лазили по горам, исследовали пещеры, купались, а зимой катались на санках с длинной горы, начинавшейся в верхнем конце Касл-стрнт и спускавшейся через железнодорожное полотно до Мэйн-стрит. Почти все ребята катались на коньках, кроме меня: во-первых, коньки стоили слишком до¬ рого, во-вторых, мать боялась, что я утону. Самыми большими праздниками у нас были четвертое июля2, ежегодная животноводческая выставка и рождество. Четвертое июля дети прово¬ дили шумно и весело, но бывали и пострадавшие, правда редко. Иногда какой-нибудь филантроп уст¬ раивал, к нашему удовольствию, фейерверк. Обыч¬ но же мы пускали шутихи. Рождество было празд¬ ником церковным, праздником домашнего очага, тут не было ни пышной иллюминации, ни суеты и беготни с подарками. В то время у нас становился популярным бейзбол, правда еще не ставший на¬ циональной игрой: играли мы одной битой, в луч¬ шем случае создавались две команды. Иногда мы пробовали играть в футбол. Играл я в эти игры неважно, но всегда с удовольствием к ним присое¬ динялся. В числе моих школьных приятелей были два мальчика-ирландца, которых я любил. Майк Гиб¬ бонс чудесно играл в шарики, а толстяк Нед Келли был очень веселый малый. Потом он стал клерком в городском управлении. Уолтер Сэнфорд, окон¬ чивший школу раньше меня и принадлежавший к 1 Речь идет о театрализованной поэме Вальтера Скотта того же названия, написанной в 1810 г. г День независимости — официальный праздник в США (годовщина принятия Декларации независимости 4 июля 1776 г.). 100
старинному английскому роду, впоследствии сде¬ лался местным судьей. Вилл Беквис жил на ферме недалеко от города, и моя мать заходила к ним иногда «помочь по хозяйству». Я всегда гостил у них по субботам и воскресеньям, играл вместе с Биллом, садился с его семьей обедать. Мать Вилла отрезала мне большой кусок торта. Вилл был од¬ ним из немногих грейт-баррингтонских ребят, ко¬ торым удалось впоследствии пойти учиться в кол¬ ледж. Я хорошо знал еще троих мальчиков, но они учились не в государственной школе. Чарлз и Джон Черчи ходили в частную школу Эдварда Ван-Лен- нспа, где учились дети состоятельных родителей, живших за городом. У нас в школе принято было считать, что все они слишком тупы, чтобы учиться в государственной школе. Возможно, мы ошиба¬ лись. Вап-Леннеп старался установить дружеские отношения между городскими ребятами и своими учениками. Семейство Черчей унаследовало боль¬ шое состояние от своих близких родственников Коффинов, которые в свое время здорово нажились на военных тарифах и производстве бумаги. Моло¬ дых Черчей готовили для праздной жизни богатых бездельников, однако Чарлза не слишком прель¬ щало такое будущее. Мы с ним были очень хоро¬ шие друзья. Младший его брат Джон был, напро¬ тив, несколько высокомерен. Мне он особенно за¬ помнился потому, что женился впоследствии на Мей Луп, девушке-сироте из старинной, но бедной семьи. Она жила по соседству с нами, на Черч- стрит, и входила в ту же ватагу детей, что и я. Она вышла за Джона уже после того, как' я уехал учиться в южные штаты. Она написала мне и про¬ сила узнать, не могу ли я найти ей цветную слу¬ жанку. Я ответил, что не могу. Особенно дружен я был с одним мальчиком, по имени Луис Рассел. Он был сын Парли Рассела, хозяина фабрики, женившегося второй раз. Вторая миссис Рассел — я ее знал, и она в свою очередь хорошо знала нашу семью — была миловидная, славная женщина; она старалась дать хорошее вос¬ 101
питание маленькому Луису. Это был хрупкий, добрый, но не очень смышленый мальчик. В шко¬ лу оп не ходил, чаще сидел дома. Миссис Рассел старалась найти для него подходящего приятеля; выбор пал на меня. Я довольно часто бывал в до¬ ме Расселов; чтобы попасть к ним, надо было пере¬ сечь железную дорогу, а потом перейти широкий, усыпанный цветами луг. Дом Расселов был одним из лучших зданий в городе. Он стоял в стороне, особняком и был окружен лужайками, клумбами и фруктовыми деревьями. За домом были конюшни и другие сельскохозяйственные постройки. Я всегда хорошо проводил время, когда прихо¬ дил к Луису. В доме меня встречали приветливо, мы с ним ели хлеб с молоком иа просторной кухне; прислуга — девушки-ирландки были с нами ла¬ сковы. Раз или два миссис Рассел заставила меня взять себе кое-какие игрушки Луиса. Больше всего радости доставил мне его старый деревянный вело¬ сипед. Именно к миссис Рассел и обратился дирек¬ тор нашей школы, когда захотел, чтобы я изучал греческий язык, а мы с матерью стали колебаться, поскольку учебники стоили дорого. Й миссис Рассел купила мне все нужные книжки. Из прочих моих земляков, кроме школьных при¬ ятелей, мне в особенности запомнился Джонни Морган. Это был низенький человечек родом, ка¬ жется, из Уэльса, у которого была книжная лавка, находившаяся в переднем помещении небольшого дома (заднее помещение занимала почтовая кон¬ тора). На почту я ходил каждый день — не потому, что ждал писем или часто их получал, а чтобы пос¬ мотреть книги и журналы, которые выставлял в своей лавке Джонни Морган. Он меня заметил и почувствовал ко мне симпатию. Он не досаждал мне излишними расспросами, а только давал мне иногда полезные советы и не возражал, когда я разглядывал картинки в «Пак» и «Джадж». Я про¬ сматривал эти журналы каждую неделю. Вспоминается одна необычная сделка. С раннего детства я любил книги. Я перетащил к себе до¬ 102
ставшийся нам по наследству старый секретер, сто¬ явший в гостиной, и сложил в него все книги, ка¬ кие нашел в доме. Одна из них, помню, называлась «Опи о лжи» ‘. Потом, как-то осенью (это было в 1822 году), в витрине у Джона Моргала я увидел великолепное пятитомное издание «Истории Анг¬ лии» Маколея и загорелся желанием во что бы то ни стало заполучить эти книги. Это сочинение, ра¬ зумеется, было мне не по карману, но Джонни Морган предложил мне купить книги в рассрочку. В то время такой способ торговли пе был распро¬ странен в Грейт-Баррингтоне. У нас было принято выкладывать «деньги па бочку». Но я ухватился за предложение Моргана и в течение нескольких месяцев выплачивал ему взносы, кажется по чет¬ верти доллара в неделю. На рождество я отнес свою драгоценную покупку домой, и сочинение это до сих пор находится в моей библиотеке. Джон Морган был первый, кто помог мне за¬ глянуть в другой, большой мир. У него в лавке я увидел портреты Гранта и Твида, начинавшего тогда свою необыкновенную карьеру в штате Нью- Йорк, а позднее — портреты Хэйса и гладкую, не¬ добрую физиономию Тилдена1 2. Джонни Морган не раз обращался ко мне с интересными предложения¬ ми. Например, когда я еще учился в средней шко¬ де, он устроил так, что я стал местным, грейт- баррингтонским корреспондентом «Спрингфилд рипабликэн» — самой влиятельной и распространен¬ 1 Амелия Опи (1169—1853)—-английская писательница. 2 Улисс Грант — главнокомандующий армией северян в Гражданскую войну, восемнадцатый президент США (1869—1877); Уильям Твид — политикан, захвативший в 1857 г. в свои руки «машину» демократической партии в Ныо-Йорке и через нее добившийся бесконтрольной власти над городом. Путем всяких мошенничеств Твид и его клика награбили за время своего хозяйпичапья в Ныо- Йорке 30 миллионов долларов. Твид умер в тюрьме в 1878 г.; Разерфорд Хэйс— девятнадцатый президент США (1877—1881); Сэмюэл Тилден — губернатор штата Ныо-Йорк, главный кандидат демократической партии па президент¬ ских выборах 1876 г. 103
ной газеты в западной пасти штата Массачусетс. Время от времени я сообщал туда разные факты. Другим, кроме школы, основным звеном, связы¬ вавшим меня с жителями города, была церковь. В Грейт-Баррингтоне было три протестантских церкви, а потом была построена и четвертая. Но самой популярной была конгрегациониая церковь. Она имела больше всех прихожан, среди которых были купцы, фермеры, городская интеллигенция. Мои родственники и по материнской и по отцов¬ ской линии все были в епископальной церкви, но так как мы жили возле коигрегационной церкви, где у матери было много знакомых, а служивший в ней священник Скаддер был к тому же чрезвы¬ чайно к нам расположен, мать моя стала прихо¬ жанкой этой церкви. Мы с ней были, пожалуй, единственными цветными, кто ее посещал. Во вся¬ ком случае, я тут вырос и ходил в воскресную шко¬ лу при этой церкви. Именно здесь произошел такой эпизод. Одна из прихожанок, встретив темноко¬ жего крепыша, шагавшего рядом с матерью, уви¬ дела, как тот при входе в церковь снял шляпу. За¬ метив мои длинные, довольно жесткие кудри, она произнесла с доброй, милой улыбкой: «Маленькие девочки не снимают в церкви шляпку». Когда мы пришли домой, этот случай, разумеется, вызвал яростный протест с моей стороны, и потом, не¬ смотря на отчаяние матери, я добился того, что мои кудри остригли. По праздникам в воскресной школе устраива¬ лись торжества, на которых я всегда бывал. Когда церковь сгорела, я ужасно расстроился и потом внимательно следил, как она отстраивалась в еще лучшем виде, чем была. Помню греческую надпись над алтарем, которую я читал с гордым видом: «Истина освободит тебя». Я присутствовал на от¬ крытии новой церкви и слушал приуроченную к этому случаю проповедь. Новое здание воскресной школы было для ме¬ ня большой гордостью и радостью. Теперь это было уже не подвальное помещение, а просторное зда¬ 104
ние с прекрасными, светлыми классами, из опои которых видна была усыпанная цветами лужайка. Ковер, стулья, столы — все было новое. Учителя горели желанием отдать своп знания детворе, ко¬ торая заполнила школу. Я чувствовал себя в своей стихии, участвовал во всех дискуссиях. Преступления и нарушения порядка в нашем городе происходили редко. У нас был всего-навсего одни полисмен, низенький старичок, которого зва¬ ли Эйб, носивший значок и дубинку. Мы, дети, лю¬ били иногда подшутить над ним. Правда, в городе существовала «кутузка» — однокомнатное строе¬ ние, куда иногда упрятывали на ночь какого-нибудь нарушителя. В школе, как водится, иной раз вспы¬ хивали споры н распри, но до драк дело доходило редко; никакой междоусобицы, никакого деления на враждующие лагери не существовало. Помню только, как, уже находясь в вечерней школе, я од¬ нажды сам затеял драку с одним школьником, рос¬ лым деревенским парном. Из-за чего — уже не вспомню. Всей гурьбой мы вышли из школы в две¬ надцать часов и, вместо того чтобы идти домой обедать, направились за здание вокзала. Там под одобрительные возгласы школьных товарищей я и мой соперник мужественно сразились. Я получил здоровую трепку, но через час, приведя себя в со¬ ответствующий вид, мы уже были в классе. Мы оба постояли за свою «честь». Как я в дальнейшем узнал, такой способ разрешения споров широко принят в цивилизованном обществе. Однажды, когда я учился в средней школе, мы, несколько учеников, обчистили один чересчур уж соблазнительный виноградный куст в чужом саду. Вообще-то мы и всегда считали своим неотъемле¬ мым правом пользоваться чужими фруктами и зна¬ ли все лучшие сады в городе. Но в данном случае виноград был тщательно выращенный и отборный, а сад, где он рос, принадлежал одному видному горожанину. Наш поступок вызвал большое возму¬ щение, и судья Дьюи предложил перевести нас в исправительную школу — образцовое учебное за¬ 105
ведение в восточной части штата, с которым судья был связал. Однако пострадавший не захотел, что¬ бы пас наказывали, и предложение судьи повисло в воздухе. Но меня этот случай сильно взволновал. За десять лет моей жизни, с тех пор как я себя помню, в Грейт-Баррингтоне произошло всего одно убийство, раз ограбили банк на незначительную сумму, были мелкие кражи, случаи браконьерства и пьянства, когда виновные подвергались аресту. Система управления в Грейт-Баррингтоне в тео¬ рии, а в большой мере и на практике, была демо¬ кратией того образца, какой существовал в Новой Англии. По своим политическим взглядам почти все жители были республиканцы. Придерживаться иных взглядов считалось нереспектабельным; один из видных адвокатов в городе, Джойнер, высокого роста худощавый человек, принадлежал к демокра¬ тической партии, и потому мы подозревали его в низком происхождении и во всяких сомнительного свойства намерениях. С детских лет я любил бывать на ежегодных собраниях, что устраивались на верхнем этаже небольшого кирпичного здания ратуши, перед ко¬ торой в память о Гражданской войне стояла статуя Победы. Я слушал, как горожане обсуждали понят¬ ные мне вопросы ■— о ремонте улиц, мостов, школ, в частности и моей средней школы — заведения, построенного сравнительно недавно. Среди жите¬ лей города было несколько отшельников — доволь¬ но-таки живописных типов. В основном это были опустившиеся американцы из местных старожилов. Таким был, например, Крости, оружейник, живший в долине, где протекал ручей и водопад вращал водяное колесо. Внешность у него была жуткая, но мы, дети, часто, набравшись смелости, бывали у него. Был у нас еще некто Биб Бертаун, жиеший в глухом лесу, где я никогда не бывал, — ужасно грязный, оборванный и толстый старик. Время от времени он выползал из своих скал и лесов и ру¬ гал тех, кто придумал среднее образование и тра¬ тит деньги на всякие дурацкие школы. 106
В ту пору мис было лет тринадцать-четырнад¬ цать и средняя школа, где я учился, занимала не¬ большое здание; в ней двое учителей обучали двадцать пять учеников. В наших краях, относив¬ шихся к сельской местности Новой Англии, на среднее образование смотрели искоса, поэтому шко¬ ла получала недостаточно средств от городских властей. Но больше всего меня возмущало то, что каждую весну этот огромный оборвапный старик спускался с гор, приходил на ежегодное собрание горожан и в течение часа, а то и дольше поносил нашу школу и требовал ее закрытия. Помню, как злился я при виде горожан, которые неподвижно сидели и молча слушали его. Он был ничтожеством, а все-таки люди слушали его вни¬ мательно, потому что Биб был членом их общины и владел кое-каким имуществом. Когда же он коп- чал, они как ни в чем не бывало голосовали за обычные ассигнования на содержание школы. Позд¬ нее, когда я подрос, я стал понимать, что в этом и заключается сущность демократии: выслушать мнение всякого, а потом, честно и внимательно взвесив все, проголосовать и принять правильное решение. Хотя никто в городе не придерживался созна¬ тельно социалистических взглядов, водопровод, ко¬ торый доставлял нам воду пз какого-то таинствен¬ ного озера, спрятанного в горах, принадлежал всем жителям города; немногие нищие, имевшиеся у нас, существовали «на счет города», на средства бла¬ готворительности; улицы п канализация также содержались на счет жителей. Пожарная команда состояла пз добровольцев. Общественного парка в городе не было, если не считать сквера возле ра¬ туши. Да, по правде говоря, парк никому не был нужен, поскольку город был расположен среди гор и лугов. Никакой организованной системы здравоохра¬ нения у нас не было. О больных заботились в ос¬ новном родные и соседи. На все графство прихо¬ дилась одна больница в Питтсфилде, называвшая¬ 107
ся Домом милосердия. В городе было несколько вралей, и когда, например, они лечили моих род¬ ных, то взимали с них довольно умеренную плату. Сам я болел редко. За исключением коклюша и свинки, я, пожалуй, ничем больше не хворал. Ко¬ стей своих я, к счастью, не ломал. По своему складу ума, характеру и поведению я стал типичным жителем Новой Англии. В Грейт- Баррингтоне считалось дурным тоном много бол¬ тать или давать волю чувствам. Мы даже здорова¬ лись друг с другом очень сдержанно. Тех, кого знали хорошо, приветствовали на улице кратким: «доброе утро», незнакомые же совсем не здорова¬ лись. Уверен, что в другой, меньше связанной ус¬ ловностями атмосфере я бы научился выражать свои чувства более полно и сильно; но случилось так, что я унаследовал не только обычаи Новой Англии, но и голландскую молчаливость. К этим свойствам прибавилась еще привычка уходить в себя при столкновении с малейшей дискриминаци¬ ей. В результате я рано стал замкнутым. Мне ка¬ залось трудным и даже ненужньш сближаться с посторонними, но от этого моя духовная жизнь стала, пожалуй, только богаче; однако привычка подавлять свои желания принесла мне в последую¬ щие годы много вреда, — ведь отделаться от такой привычки нелегко. Негры в южных штатах, когда я их поближе узнал, никак не могли взять в толк, почему я не здороваюсь со всеми встречными на улице и не хлопаю друзей по спине. Разумеется, демократия наша не была ни пол¬ ной, ни свободной. Например, па важные долж¬ ности всегда избирались одни и те же известные и состоятельные жители города — пусть не самые богатые и влиятельные, но, во всяком случае, не такие бедняки, как католики-ирландцы. Город и его окрестности были для нас, мальчи¬ шек, сущим раем. Мы могли лазить по горам, ку¬ паться в речке, кататься по льду озера и с гор. Фруктовые сады, пещеры, просторные зеленые по¬ ля — все это принадлежало детям нашего городка. 108
В детстве у меня были нормальные, хорошие отно¬ шения и со сверстниками и с людьми старшего возраста. Правда, случалось, мне пе с кем было играть, но это объяснялось обычаями нашего горо¬ да, где семьи были невелики и детей рано уклады¬ вали спать, чтобы они не болтались на улице и не собирались разношерстной гурьбой. Позднее, в средней школе, в нашей среде стали обозначаться какие-то непонятные различия, которые, как я теперь могу понять, носили социальпый и расовый характер; однако расовые предубеждения были ско¬ рее против ирландцев, чем против меня. Главное, с чем считались, была зажиточность и родовитость семьи, а не цвет кожи. Мне кажется, нередко моя собственная чуткость помогала мне избегать дискриминации. Я никогда не напрашивался на приглашения — мои приятели должны были сами искать меня и уговаривать прийти к ним, что они часто и делали. Когда мое¬ го присутствия не хотели, им стоило лишь воздер¬ жаться от приглашения. Но в повседневной детской жизни нашего города я принимал активное уча¬ стие: бывал на пикниках, которые устраивались в воскресной школе, катался на катке, который за¬ ливали зимой возле ратуши, вместе с остальной детворой катался с гор, — и при этом никакой ди¬ скриминации по отношению ко мне не было, иначе я первый бы заметил ее. Став постарше, я избежал дискриминации, в частности, благодаря тому, что в средней школе ученики не очень широко общались между .собой: ученических организаций у нас не существовало, танцевальных вечеров мы не устраивали, никаких почетных обществ не было. Если какое-то расовое чувство постепенно и зарождалось во мне, то оно скорее было окрашено гордостью и экзальтацией. Ведь в проигрыше оставались те, к го не искал моего общества, а не я сам, что, как мне казалось, подтверждалось тем, что я мог без труда превзойти остальных в любом соревновании, особенно интел¬ лектуальном. В гимнастике выдающихся успехов я 109
не делал. В бейзбол п футбол играл сносно; зато часто, если пе всегда, был первым бегуном, следо¬ пытом, рассказчиком, мастером придумывать вся¬ кие мудреные игры. После того как я перешел в среднюю школу, пе¬ редо мной возникли проблемы экономического по¬ рядка; кроме того, нужно было подумать и о бу¬ дущем. Эти проблемы были частнчпо решены мною самим. К ограниченным средствам, какими распо¬ лагала мать, прибавились кое-какие доходы, кото¬ рые она получала от моего дяди — цирюльника, ко¬ торый жил и столовался у нас; иногда мать сама работала где-нибудь; иной раз на помощь нам при¬ ходила ненавязчивая благотворительность какой- нибудь доброй души. Но и я всегда был готов по¬ мочь матери и старался по возможности найти ка¬ кой-нибудь заработок: то щепал лучину, то косил траву, то работал в чьем-нибудь доме по хозяйству. Я рано стал понимать, что жить «на счет города», благотворительностью горожан — это не только бе¬ да, но и вина. Возможно, что кое-кто из моих соб¬ ратьев по расе и пал так низко, но среди моих знакомых таких не было. Мы же зарабатывали себе па жизнь сами. У меня сохранилась небольшая открытка, датированная 19 сентября 1883 года, где мисс Смит писала: «Мы бы хотели, чтобы вы не¬ пременно пришли в эту субботу, как и на прошлой неделе, нащепать нам лучины для растопки». Речь шла о том, чтобы приготовить лучины для двух не¬ замужних леди; это было одним из первых моих экономических предприятий. Постоянный заработок у меня появился лишь тогда, когда я перешел в среднюю школу. Каждый день рано утром я приходил в магазин дамских шляп мадам Лёмдье и загружал углем одну или две печки новейшей системы, тогда только что по¬ явившейся. С того времени п до самого окончания школы я всегда работал после уроков и по суб¬ ботам. Кроме того, одно время я каждую неделю по¬ сылал письма в негритянский еженедельник «Нью- 110
Йорк эйдж» и продавал эту газету в Грейт-Бар¬ рингтоне; пока местные коммерсанты не занялись бакалейной торговлей, а продавали один лишь чай, я также был одним из нх местных агентов. Итак, я всяческими способами старался заработать сам. Крупные события, происходившие в то время в стране, нас не коснулись, если не считать пани¬ ку 1873 года, после которой, в 1876 году, вернулся домой мой дядя, до этого работавший парикмахе¬ ром в небольшом городке к востоку от Грейт-Бар¬ рингтона. Помню, он подарил мне редкостную вещь — серебряный доллар; до этого я видел толь¬ ко бумажные деньги. Соединенные Штаты периода 1870—1800 годов представляли собой весьма интересное зрелище. На посту президента за это время сменились Грант, Хэйс, Гарфилд, Артур и Кливленд, а Джеймс Г. Блэйн едва не занял эту высокую должность.1 Страна процветала, тратя налево и направо свои как будто неисчерпаемые природные ресурсы, свя¬ зывая сетью железных дорог Восток и Запад, до¬ бывая железо, уголь и нефть и принося огромные состояния новой касте бизнесменов, уже нажив¬ шихся на Гражданской войне. Последствия этого процесса можно было наблюдать п в нашем городе. Общество моих цветных родственников и дру¬ зей в детстве меня очень привлекало; я с большим интересом бывал в нем, и мие было приятпо ощу¬ щать себя его частью. Расовый барьер существо¬ вал, хотя п не был абсолютным правилом. Помню, один мой двоюродный брат привел к себе в дом жену-белую. Родные возражали против этого бра¬ ка главным образом потому, что брат пе в состоя¬ нии был прокормить жену, и еще потому, что никто не был знаком с ее семьей; между тем знать 1 Джеймс Гарфилд — двадцатый президент США (1881 г.); Честер Артур — двадцать первый (1881—1885) и Гровер Кливленд — двадцать второй (1885—1889 и 1893— 1897); Джеймс Блэйн — политический деятель республи¬ канской партии, выступавший противником Кливленда па президентских выборах 1884 г. 111
историю семьи, с которой ты породнился, считалось у нас чрезвычайно важным. В жилах многих цвет¬ ных жителей города текла частица крови белых — следствие браков, заключенных несколько поколе¬ ний назад. То, что цветные держались близко друг к другу в своей социальной жизни, было естествен¬ но, потому что это стало правилом в городе. Люди группировались в небольшие социальные ячейки, но социальной, общественной жизни в теперешнем понимании еще почти не существовало, если не считать той, какая сосредоточивалась вокруг церк¬ вей; цветные часто принимали в ней участие. Я мало знаю о дальнейшей судьбе моих много¬ численных родственников из числа чернокожих Бургхардтов. Джимми Бургхардт, мой двоюродный брат, жил возле колледжа Уильямса и все время хотел туда поступить, но так и не поступил: у не¬ го мало было денег и знания древнегреческого язы¬ ка, и он работал в колледже привратником. Прав¬ да, его внучка работает теперь стенографисткой в одной крупной нью-йоркской компании. Другие род¬ ственники, уехав в западные штаты, стали зажи¬ точными фермерами; один стал певцом и учителем музыки, другой возглавил отделение домоводства в негритянской школе в одном большом городе на Юге. Есть еще сотни потомков черных Бургхард¬ тов, которых я не знаю,— обыкновенных граждан нашей страны, учителей и работников других ин¬ теллигентных профессий, служащих, ремесленни¬ ков, квалифицированных и простых рабочих. Мой привет им всем! Время от времени я ездил ненадолго в соседние города — в Шеффилд, в пяти милях к югу от на¬ шего города, поиграть с моим кузеном Джоном Пайнером и его сестрами, или в Питтсфилд, в двух милях к северу от нас, где жили мои кузины Мэри и Лиззи Поттер и где я встречал также хорошень¬ кую Риту Тредуэлл. Раз я был в гостях у дяди, владельца парикмахерской в Амхерсте, у него в доме жила его племянница. Он купил мне тогда новый синий костюм. 112
Но самое длительное путешествие в детстве я совершил в 1883 году, когда мне исполнилось пят¬ надцать лет и я перешел в последний класс сред¬ ней школы. В 1874 году мой дед, похоронив третью жену, решил жениться на вдове миссис Грин н приобрел для нее дом в Ныо-Бедфорде, куда пере¬ ехал и сам из Спрингфилда. Они поженились, и в 1883 году последняя жена деда написала моей матери. Она знала и любила моего отца и понимала его трудные взаимоотноше¬ ния со своим отцом. Когда он уехал от пас, а по¬ том, как все считали, умер, она, узнав обо мне, за¬ хотела, чтобы я к ним приехал п познакомился с дедом. Мать очень обрадовалась и решила, что мне нужно обязательно поехать. Как она ухитрилась со¬ брать мне денег, не знаю. Во всяком случае, она, как всегда, когда считала нужным что-то для меня сделать, нашла какой-то выход из положения и наскребла нужные на поездку деньги. Она надея¬ лась, что дед поможет мне впоследствии получить образование. Так я поехал в свое первое путешест¬ вие, открывшее мне двери в мир. Я отправился по Хусатоннкской железной доро¬ ге до Бриджпорта, но на поезд через Нью-Хейвен опоздал и поехал другим путем, через Хартфорд. Там я посмотрел здание капитолия *, расписался в «книге для почетных гостей» (!), после чего с опозданием приехал в Провиденс и чуть не заблу¬ дился, потому что знакомый моей бабушки, кото¬ рый должен был меня встретить, не пришел во¬ время. Однажды, когда я гостил у деда, произошел не¬ забываемый для меня случай. На столе в гостиной, покрытом праздничной скатертью, стоял хрусталь¬ ный графин и две рюмки: дед ждал гостя, а я вер¬ телся около. Вошедший гость был рослый, хорошо одетый негр с приятным лицом. Мой дед, надев¬ ший по этому случаю долгополый черный сюртук, 1 Здание законодательного собрания штата. Харт¬ форд — столица штата Коннектикут. 8 У- Дюбуа 113
встретил мистера Фридома с подчеркнутой вежли¬ востью. Оба сели за стол и стали беседовать о чем- то серьезном; потом дед поднялся, наполнил рюмки вином и, чокнувшись со своим другом, произнес тост. Я никогда прежде не видел такого: в книгах я об этом читал, но у нас в Грейт-Баррингтоне и белые и негры избегали каких-либо церемоний — им это казалось претенциозным. У нас наблюда¬ лась другая крайность: здоровались друг с другом небрежно, жесты у всех были неуклюжие, отвечали коротко и сухо. У черных Бургхардтов было при¬ нято в разговоре шутить и хлопать друг друга по спине. А тут, в гостиной деда, я увидел, что такое хорошие манеры, понял, как ведут себя воспитан¬ ные люди и как они выражают свои чувства. У нас в Грейт-Баррингтоне стеснялись или не умели это делать. После смерти деда, в 1887 году, его дом в Нью- Бедфорде был продан за две тысячи сто десять дол¬ ларов. Похоронили деда на кладбище Оук-Гроув, возле Йельского университетского городка в Нью- Хейвене, на его собственном участке земли, рядом с Джихьюди Эшмеиом, прославившимся в Либе¬ рии *. Его старшая дочь вышла замуж за светлоко¬ жего мулата, и их потомки считаются белыми; воз¬ можно, они и сами не подозревают, что в них есть и негритянская кровь. Тетка моя, Генриетта, вышла замуж за некоего Бейтса из Камберленда в граф¬ стве Аллегени, штат Мэриленд. Возвращаясь из Нью-Бедфорда, я был свидете¬ лем чрезвычайно любопытного зрелища. Как и в прошлый раз, я остановился в Провиденсе у зна¬ комого моей бабушки. Он взял меня с собой на пикник, который ежегодно устраивался на Скали¬ стом мысу возле бухты Наррагансетт. Там собира¬ лись негры и мулаты из трех штатов. Я изумленно смотрел на это десятитысячное сборище негров всех оттенков кожи и всяких профессий, на это много- 1 Джихьюди Эшмен (1794—1828) — основатель амери¬ канской колонии в Либерии. 114
ликое великолепие «мира американских цвет¬ ных» — нарядных мужчин и красивых девушек, которые смеялись и веселились, никого не стесня¬ ясь. Я был поражен и вместе с тем обрадован. Ве¬ роятно, я не заметил ни их бедности, ни низкого социального положения — я видел лишь цвет их кожи и дружелюбие во взглядах. Домой я возвра¬ щался через Спрингфилд и Олбэни, где погостил у своего старшого, сводного брата и где впервые в жизни увидел, как мигает на улице подслеповатый электрический фонарь. Школу я окончил в 1884 году и, разумеется, был единственный выпускник-негр. В течение все¬ го времени, пока я учился, лишь еще один темно¬ кожий мальчик посещал некоторое время школу. Помню, каждый из тринадцати выпускников дол¬ жен был подготовить речь; я свое выступление по¬ святил Уэнделлу Филлипсу — пламенному против¬ нику рабства, который незадолго перед этим, в феврале, скончался. Возможно, что выбрать эту тему мне посоветовал кто-нибудь из учителей, но может быть, уж не помню, я сделал это и сам. Во всяком случае, я был восхищен жизнью и деятель¬ ностью Филлипса; это он помог мне яснее понять, что нужно делать. Многие ученические выступления были доволь¬ но примитивны; но доклад Минни Крнсси о пользе чтения был, по-моему, очень удачным, и я позави¬ довал ее начитанности. Мое собственное выступле¬ ние имело успех: слушатели долго аплодировали, сочтя, что тему доклада я, как негр, выбрал для себя самую подходящую: ведь я родился ■ и жил среди людей, гордившихся тем, что они помогали разгрому подлого мятежа южан и освобождению четырех миллионов рабов. Они искренне восхища¬ лись Филлипсом, несмотря на то, что незадолго до своей смерти он стал социалистом. Среди слу¬ шателей была и моя мать, гордая и счастливая.. Между тем в мире было тревожно: происходили перемены, которым суждено было повлиять и на мою жизнь. В том году, когда я родился, в Японии 8* 115
короновался император, с которого началась эпоха Мэйдзнв Китае в это время отважная вдовст¬ вующая императрица боролась против Англии и Франции, пытавшихся задушить страну; Пруссия закончила войны с Австрией и Францией и в 1871 году создала Германскую империю. В Англин ко¬ ролева Виктория открыла заседания своего вось¬ мого по счету парламента, и началась дуэль Диз¬ раэли — Гладстон; в Африке англичане начали войну с Абиссинией и состоялось открытие Суэц¬ кого канала — события, все очень важные для су¬ деб моего парода. 1 Мэйдзи. (япон. — просвещенное правление) — офици¬ альное пазвапие периода правления япопского императора Муцухито (1867—1912).
ГЛАВА ВОСЬМАЯ Я отправляюсь на Юг Летом 1884 года, пак только я окончил среднюю школу, встал вопрос, в какой колледж мне посту¬ пить, да п поступать ли вообще. Намерение учить¬ ся в колледже укрепилось во мне еще с тех пор, как Фрэнк Госмер, директор нашей школы, посо¬ ветовал мне завершить среднее образование. Гос¬ мер некогда закончил Амхерстский колледж и впоследствии стал ректором колледжа па острове Оаху (Гавайи). Он предложил мне как нечто само собой разумеющееся поступить в группу готовя¬ щихся в колледж, в которой нужно было изучать алгебру, геометрию, латинский и греческий языки. Если бы Госмер был другим человеком, если бы он считал, что негр «должен знать свое место», и по¬ советовал мне заняться сельским хозяйством или домоводством, я, возможно, последовал бы его со¬ вету. Тогда я не понимал, что Госмер открывает предо мной дверь в колледж, ибо без знания древ¬ них языков в него тогда нельзя было попасть. Это означало значительные расходы на книги, которые стоили дороже, чем позволяли средства моих родственников. Однако миссис Рассел, жена одного фабриканта, а лучше сказать, мать одного из моих приятелей, после некоторого колебания решила купить мне все необходимые книги. Я при¬ нял это предложение так, словно иначе она и по¬ ступить не могла, и лишь много лет спустя понял, какое значение имел этот подарок для моего бу¬ дущего. Я до сих пор не понимаю, почему миссис 117
Рассел так поступила; возможно, ей посоветовал это сделать наш умный директор. Сравнительно немногие из моих белых одноклассников собирались поступить в колледж; в классе, насчитывавшем тринадцать учеников, таких было два-три челове¬ ка. И я, ученик средней школы, начавший гото¬ виться к поступлению в колледж, оказался в цент¬ ре внимания белого населения города. Я стал изучать проспекты разных колледжей, но колледжами Уильямса и Амхерста, которые были ближе всего от дома, а также Йельским колледжем, находившимся немного дальше, я пренебрегал и самонадеянно остановился на Гарварде, потому чго это был старейший, самый крупный и наиболее известный колледж. Однако честолюбивому моло¬ дому негру не так-то. просто было туда попасть. Какую работу или должность можно получить по окончании этого учебного заведения? И кто будет поощрять стремления цветного получить такое об¬ разование? Таков, думаю, был предмет жарких спо¬ ров среди моих друзей — белых и черных. Что касается меня самого, то я даже не сом¬ невался, что поступлю в колледж. Но мои родствен¬ ники, а также друзья и знакомые среди белых как- то незаметно выхватили инициативу из моих рук и сталп меня опекать. Мне стали говорить, что, в конце концов, я слишком молод, чтобы сразу идти в колледж, что знаний, полученных в нашей шко¬ ле, недостаточно для поступления в Гарвард и что поэтому разумнее будет, если я годик поработаю и позанимаюсь, с тем чтобы поступить в колледж осенью 1885 года. Но в связи с неожиданной смер¬ тью матери осенью 1884 года все переменилось. Я остался сиротой без цента за душой, без еди¬ ного близкого родственника, который хоть на ми¬ нуту мог подумать взять на себя заботу о моем дальнейшем образовании. Дед мой дряхлел, средств у него было мало. Правда, другие, более дальние родственники могли мне помочь и помогали, да п горожане в целом, втайне довольные моими успе¬ хами, стали про себя думать, как мне помочь. 118
В Грейт-Баррингтоне было трое белых, которые, по-вндимому, ясно представляли себе мое будущее. Первым был директор средней школы, о котором я уже говорил. Вторым — Эдвард Ван-Леннеп, ди¬ ректор единственной в городе частной школы; он активно занимался делами конгрегационной церкви и был также директором воскресной школы, кото¬ рую я посещал. Не знаю, советовался ли он с мисте¬ ром Госмером,— возможно, что и советовался. Во всяком случае, его радовала мысль, что я хочу учиться в колледже, что никто не придает значе¬ ния тому, что я цветной. Поэтому, когда кто-то предложил собрать средства мне на стипендию, Лен- неп и его пастор Скаддер охотно согласились при¬ нять в этом участие. Третьим был священник Ч. Ч. Пейнтер, сын которого Чарлз учился со мной в средней школе. Пейнтер служил в конгрегационной церкви и некоторое время сотрудничал в Федераль¬ ном бюро по делам индейцев. Там п в других ме¬ стах он хорошо изучил проблемы реконструирован¬ ного Юга и пришел к выводу, что мне надо учиться на Юге, что именно в южных штатах предо мной откроется широкое поле деятельности. Между тем мне неожиданно повезло: я получил хорошую работу. Я упоминал выше, что был такой Том Бургхардт, брат моего деда, сын Джека Бург¬ хардта; бывая на городском кладбище, я видел над¬ гробный камень на его могиле. У нас в семье часто говорили вполголоса, что на постройку Тихоокеан¬ ской железной дороги пошло и невыплаченное жа¬ лованье Тому Бургхардту. Почти всю свою жизнь Том прослужил в богатой семье Келлогов, по те обычно забывали платить ему. А когда он умер, его с почестями похоронили и поставили на могиле надгробие из белого камня. Затем на сцене поя¬ вился Марк Гопкинс — не то сын, не то дальний родственник великого Марка ’, женившийся на од- 1 Имеется в виду Марк Гопкинс (1813—1878), коммер¬ сант и железнодорожный строитель, один из основателей «Сентрал Пасифик рейлроуд компани». 119
ной из дочерей Келлогов. Он стал одним из дирек¬ торов компании Хантингтоп—Стэнфорд—Крокер, строившей и эксплуатировавшей тихоокеанские железные дороги, не считая всяких связанных с этим спекуляций. Вложив в дело приданое, которое дали за дочерью Келлоги, он «заработал» на За¬ паде 19 миллионов долларов, действуя методами, расследовать которые сейчас уж не стоит. Когда он умер, его вдова вернулась в конце восьмидесятых годов в Грейт-Баррингтон и посе¬ лилась в старом семейном особняке на Мэйн-стрит, откуда видны были широкие луга, а за ними вер¬ шины Восточных гор, в которых добывался голу¬ бой гранит. Я хорошо помню этот старый дом, обнесенный железной оградой. В детстве, когда я ходил за молоком к Тэйлорам, чей дом стоял на склоне противоположного холма, я каждый раз про¬ ходил мимо особняка Келлогов. Миссис Гопкинс привезла с собой из Сан-Франциско некоего моло¬ дого человека, по имени Деннис, с которым я по¬ дружился. Это был умный и хорошо образованный молодой мулат, ведавший всеми финансовыми де¬ лами миссис Гопкинс. Я встречался с ним чуть не каждый день по дороге в школу. Беседовать с ним было очень интересно. Пожалуй, от него первого я узнал о намерении его хозяйки выстроить новый особняк, из голубого гранита, между старым домом и школьным двором — на холме, возвышающемся над лугами. По-моему, именно Деннис, посовето¬ вавшись с моей семьей, распорядился назначить меня табельщиком на строительстве, положив жа¬ лованье, которое я счел баснословным, — доллар в день; прежде мне не приходилось зарабатывать больше доллара в неделю. Подрядчиками были братья Норкроссы из Вустера. Вскоре в город приехали каменотесы, ка¬ менщики н плотники. Меня, как полагается, поса¬ дили в дощатый сарай с конторкой и высоким сту¬ лом, лицом к окну, мимо которого ежедневно проходили все рабочие, занятые на стройке. Моим начальником был один славный француз; ему нра¬ 120
вилась моя французская фамилия, и я иногда заха¬ живал к нему домой. Все это было для меня ново и чрезвычайно ин¬ тересно — действительность здесь переплеталась для меня с какой-то романтикой. Молодой и нео¬ пытный в делах, я был просто табельщиком, вы¬ полнял указания старших и вручал увольняемым рабочим конверты с их последней заработной пла¬ той. Но мне приходилось беседовать с подрядчи¬ ками, и я понял проблемы, .волновавшие хозяев. Я подолгу разглядывал чертежи, разные специфи¬ кации и даже познакомился с английским архитек¬ тором Сирлсом, который со временем возглавил работы, — после того как американскому архитек¬ тору оказались не по плечу грандиозные планы миссис Гопкинс. Сирлс был элегантно одетый, вы¬ лощенный господин — типичный английский джен¬ тльмен. Вскоре состояние Гопкинсов оказалось всецело под его контролем. Управляющий Деннис постепенно оттеснялся па задний план, «на свое место». Архитектор впоследствии женился на бо¬ гатой вдове и ее богатстве, а управляющий покон¬ чил с собой. Итак, благодаря превратностям судьбы миллио¬ ны Гопкинсов попали в чужие руки. После смерти миссис Гопкинс и самого Сирлса они достались его племяннику, человеку совершенно незнакомому ни с нашим городом, ни с его жителями. Этот факт впервые заставил меня задуматься над проблемой наследования имущества. Между тем постройка ве¬ ликолепного дворца, прекрасней которого Грейт- Баррингтон никогда не видел, постепенно шла к концу. Моей обязанностью было по-прежнему си¬ деть и наблюдать. Со временем территория особ¬ няка поглотила школьную площадку; здания шко¬ лы, где я прежде учился, были снесены; кроме то¬ го, понадобилась земля и за рекой. Здесь я проработал все лето 1885 года. Жил и столовался я у своей тетушки Минервы, за что платил ей какие-то пустяки. Я приоделся, иногда ездил в гости к своим кузенам, а в сентябре ми¬ 121
стер Пейнтер изложил мне свой план, как обеспе¬ чить меня стипендией. Он убедил церковь, которую посещала моя мать, и еще три другие церкви жерт¬ вовать в мою пользу по двадцать пять долларов в год каждая в течение всего времени, пока я буду учиться. Этой суммы мне бы хватило, чтобы учить¬ ся в Университете Фиска в Нашвилле *, в штате Теннесси, где, говорили, дело было поставлено пре¬ восходно. Хотя я и был раздосадован невозможностью сра¬ зу поступить в Гарвард, я все же расценил это лишь как временную отсрочку своих планов, оста¬ ваясь при своем решении в конце концов обяза¬ тельно поступить в Гарвард. А пока меня ждала перемена обстановки, новые впечатления. Я отпра¬ влялся на Юг, в край рабства, мятежа и черного народа, и, самое главное, я должен был встретить¬ ся там с людьми своей расы, одинакового со мной возраста, одинаковых желаний и намерений. Моя семья и друзья-цветные довольно неприяз¬ ненно отнеслись к этому плану, что было вполне естественно: дух свободных негров-северян восста¬ вал в них против идеи послать меня туда, в стра¬ ну бывшего рабства, будь то для получения обра¬ зования или для того, чтобы осесть там навсегда. Я могу, пожалуй, гордиться тем, что не разделял их мнения. Всегда ли я буду жить и работать на Юге — я об этом не думал; мне и в голову не при¬ ходило отказаться от мысли получить образование в Гарварде. Но мне также хотелось попасть и в Университет Фиска, и не просто потому, что сбы¬ лась бы моя мечта о колледже, но и потому, по¬ жалуй, что я стал чувствовать себя одиноким в Но¬ вой Англин. Я бессознательно понимал, что, став старше, а тем более окончив школу, я все чаще буду натыкаться на барьеры, которые будут пре¬ пятствовать моему свободному общению с прежни- 1 Крупнейший в США негритянский университет, на¬ званный по имени его основателя Клинтона Б. Фиска (1828—1890). Основан в 1866 г. 122
ми друзьями — белыми. Меня пе стали бы пускать на их собрания и вечеринки, в клубы. Или моим школьным товарищам пришлось бы объяснять мое там присутствие, особенно приезжим гостям и но¬ вичкам; дружба со мной стала бы тяготить их. Теперь, когда у меня появился шанс попасть в среду молодежи одной со мной расы, я понял, что до сих пор жил все-таки в духовной изоляции. Кроме всего, я впервые услышал тогда негри¬ тянские народные песни. Их исполнял в конгрега- цнонной церкви хэмптонский квартет. Я был по¬ трясен, тронут до слез; видимо, я услышал в них нечто родное ц близкое. Я радовался, что поеду в Нашвилл. Между тем мои родственники по-преж¬ нему не скрывали своего недовольства создавшим¬ ся положением. Они прямо говорили, что им стыд¬ но отправлять меня на Юг. Что я, мол, по своему рождению и воспитанию северянин, и вот, вместо того чтобы подготовить меня к соответствующей ра¬ боте и найти эту работу здесь, в родном городе и штате, они должны спроваживать меня куда-то на Юг. Это было верно, конечно. Белые молодые лю¬ ди с образованием, жившие в Грейт-Баррингтоне, становились клерками в магазинах, счетоводами, учителями, кое-кто — врачами, священниками и адвокатами. Остальные устремлялись в города За¬ пада, где их встречали с распростертыми объятия¬ ми. Но жители Грейт-Баррингтоиа даже предста¬ вить не могли, чтобы я мог получить в городе та¬ кое же место. И не потому, что они имели что-то против меня, — просто они не считали это воз¬ можным. В то же время я слышал зов черного Юга — там были нужны учителя. Крестовый поход за об¬ разование, начатый учителями Новой Англин, принес славные результаты. Освобожденные рабы при надлежащем руководстве обеспечат себе блестя¬ щее будущее. Пока еще не все они пользовались правом голоса, но это временное явление. Со вре¬ менем негры будут играть важную роль на Юге — им нужно лишь умелое руководство. Меня посы¬ 123
лали на Юг, чтобы я мог сделаться частью такого руководства. Между тем я начал разбираться в том, что та¬ кое промышленность. Я научился видеть в рабо¬ чих таких же людей, как все остальные, стал по¬ нимать, как тяжел ручной труд каменотеса и что означает для рабочего потерять работу, когда нет профессиональных союзов, когда безработным не¬ кому помочь; правда, понимал я все это еще до¬ вольно смутно. Итак, семнадцатилетним юношей я отправился в Теннесси, чтобы поступить в Университет Фиска. Я взял с собой все свои вещи, какие мог захватить: книги, дедовские каменные щипцы и совок, немно¬ го посуды из синего фарфора, которая всю мою жизнь потом украшала стол в день благодарения и в праздник рождества. Потом началось чудесное путешествие по же¬ лезной дороге в Нью-Йорк, поездка на пароме вверх по Гудзону н пересадка на Большую Центральную. На второй день, когда мы оказались на террито¬ рии штата Кентукки, рядом со мной сел темноко¬ жий юноша. Он был из Боулинг Грин, звали его Отто Портр. Он, как и я, ехал поступать в Уни¬ верситет Фиска. Мне понравилось его открытое ли¬ цо и опрятная внешность, и когда он предложил мне поселиться вместе в Нашвилле, я охотно сог¬ ласился. Мы жили с ним в одной комнате до са¬ мого окончания колледжа. Впоследствии он стал известным в Кентукки негритянским врачом-хи¬ рургом, и я часто бывал у него. Но вот наконец наше путешествие, показавшееся мне таким роман¬ тичным, окончилось, и я очутился в стране быв¬ ших рабов. Я пришел в восторг, оказавшись среди множест¬ ва таких же, как я, цветных, но с такими разно¬ образными и необычными оттенками кожи, цвет¬ ных, каких прежде я редко видел. Я почувствовал, что связан с этими людьми нерушимыми, вечными узами, и был взволнован. Тогда же я впервые уви¬ дел красивых девушек. Правда,* и у нас в школе 124
было несколько хорошеньких девиц, но потому ли, что они не умели очаровывать, или потому, что я знал нх все годы, пока шил в родном городе, я как-то не замечал нх. Никогда не забуду, как в Университете Фиска мне пришлось первый раз ужинать, сидя за одним столом с двумя барышня¬ ми, показавшимися мне самыми очаровательными созданиями, каких я, семнадцатилетнпй юноша, когда-либо встречал. Хотя у меня сразу пропал аппетит, я чувствовал себя несказанно счастливым. Итак, я оказался в краю, где люди делились на белых и черных и где расовые предубеждения и дискриминационные законы обрекли черную поло¬ вину на отсталость и крайнюю нищету. Но Универ¬ ситет Фиска не был кучкой людей, затерявшейся в в дебрях старого мира. Нет, это был микрокосм, ядро рождающегося нового мира, новой цивилиза¬ ции. Я самозабвенно окунулся в этот новый мир. Я перестал быть просто американцем, у меня поя¬ вились новые узы и привязанности: здесь я сильнее, чем раньше, почувствовал себя сыном негритянского народа. Система обучения и культурные традиции Уни¬ верситета Фиска, каким он был в конце XIX столе¬ тия, поддерживали в нас такое мировоззрение. Все наши преподаватели, кроме одного, были белые, из Новой Англии или со Среднего Запада, восприняв¬ шего культуру Новой Англии. Поэтому мне не на¬ до было отказываться от уже воспитанной во мне культуры в пользу какой-то новой — просто явилось поле для ее нового приложения. Причем этим полем был не только Теннесси, штат, который никогда не был типично рабовладельческим, но и другие юж¬ ные штаты — Джорджия, Алабама, Миссисипи, Лу¬ изиана и Техас, откуда родом были студенты пашего колледжа. Эти взрослые юноши и девушки могли на основании собственного опыта нарисовать широкую, яркую картину послевоенного Юга и условий жиз¬ ни миллионов негров. Среди них были люди, сталки¬ 125
вавшиеся с яростью черни, видевшие линчевание, люди, сами испытавшие оскорбления и преследова¬ ния в самых различных формах, хотя тут были так¬ же сыновья, дочери и клиенты белых южан самых разных социальных категорий. Так, один родствен¬ ник будущего президента страны каждый день от¬ правлял в школу своего темнокожего сына. Я приехал в университет в сентябре, а в октяб¬ ре меня свалил брюшной тиф — болезнь, часто сви¬ репствовавшая в Нашвилле. Это было чрезвычайным событием в жизни колледжа. Во-первых, я приехал из Новой Англии — явление редкое для Универси¬ тета Фиска. Во-вторых, благодаря хорошей подго¬ товке, которую я получил в средней школе, меня приняли сразу на второй курс — факт неслыханный, особенно потому, что мне едва исполнилось семнад¬ цать лет, в то время как мои однокурсники были в среднем на пять — десять лет старше меня. В кол¬ ледже даже преподаватели смотрели на меня как на диковинку. И когда я, сирота, попавший в чужой край, опасно заболел, весь колледж следил за со¬ стоянием моего здоровья. Когда в конце концов я встал, худой и бледный, я сделался общим любим¬ цем. Несколько недель спустя в колледже были про¬ ведены ежегодные экзамены по английскому язы¬ ку; их устраивали для того, чтобы заставить слабо подготовленных студентов повторять чтение, пись¬ мо и арифметику. Я занял второе место. Лучше меня сдала экзамен лишь Мэри Беннет, дочь белого, пре¬ подавателя немецкого языка. Я не мог ей этого про¬ стить — ведь она была девушка, притом белая. Я знал также, что условия экзамена были несправед¬ ливыми в отношении большинства студентов, никог¬ да не получавших достаточно хорошей подготовки в негритянских средних школах на Юге. Тем не менее слава вскружила мне голову. Учился я хоро¬ шо, но был остер на язык и любил подтрунивать над приятелями. Кое-кому это было не по душе. Помню, Ч. О. Хантеру, серьезному черному парню вдвое выше меня, не понравилась какая-то моя шут¬ 126
ка. Он стиснул мне руку так, что я поморщился, и сказал: «Не смей больше этого делать!» Больше я так с ним не шутил. Проктер был длинный, как жердь, парень, клас¬ сом ниже меня. Мы с ним были противниками в спорах. Двадцать лет спустя я встретил его в Ат¬ ланте — теперь это был неимоверно грузный муж¬ чина; он стал пастором крупной негритянской церк¬ ви и активно участвовал в общественной жизни города. После атлантского погрома мы работали с ним вместе. Дж. Д. Филд, низенький, неразговор¬ чивый негр, знал белый Юг и ненавидел его. Он всегда носил с собой пистолет. Когда я выразил по этому поводу удивление, Филд заявил: — Часто он не требуется, но если потребуется, будет под рукой. Л. Б. Мур был высокий, темнокожий негр, от¬ личавшийся веселостью и остроумием. Он всегда был не только первым шутником, но и отличным студентом. Он женился на дочери методистского епископа и впоследствии стал деканом факультета в Университете Говарда '. Одного студента, Миллера, по прозвищу Папаша, я всем сердцем невзлюбил. Он был намного старше большинства студентов и из-за бедности учился хуже других. Жена его стирала белье, чтобы он мог закончить колледж. Это был толстый, чрезвы¬ чайно набожный негр. Когда я поправился после тифа, то, видно под настроение, вступил в конгре- гационную церковь нашего колледжа. Я не был че¬ ресчур религиозен, но был честен и, подобно всем простодушным жителям Новой Англии, верил- в цер¬ ковные догматы. Пастору своей церкви в Грейт-Бар¬ рингтоне я в феврале 1886 года написал: «Вы, несомненно, уже слышали, как я живу, и все-таки я хочу сказать вам о том, как я благодарен вам и воскресной школе за все, что вы для меня 1 Университет Говарда в Вашингтоне, считающийся преимущественно негритянским, назван по имени основав¬ шего его в 1867 г. генерала армии северян Оливера О. Го¬ варда. 127
сделали. Первым делом рад сообщить вам, что вступил в здешнюю церковь и надеюсь, что моя воскресная школа помолится за меня и тем поможет мне на пути христианского долга. На собрании об¬ новления к нашей церкви присоединилось почти со¬ рок верующих. День молитвы за колледжи был у нас отмечен двумя религиозными собраниями. Не¬ давно у нас выступил священник Эйткин, шотланд¬ ский проповедник, а завтра на репетиции нашего церковного хора будет присутствовать мистер Муди. Университет наш расположен в чудесном месте, весь город как на ладони. Жизнь здесь поистине приятна. Иногда, когда я смотрю на собравшихся к утренней молитве,— их бывает человек двести-три¬ ста, — яс трудом верю, что это все мой народ, что эта интеллигентная молодежь представляет расу, двадцать лет назад жившую в рабстве. Хотя этот солнечный край очень хорош, несмотря на повсе¬ местную бедность, нищету и невежество, и хотя ра¬ достно знать, что находишься среди людей, которые не презирают тебя за темный цвет кожи, я все-таки не забыл холмы милой мне Новой Англии и часто мечтаю об удовольствии увидеть вас снова, как делаю это сейчас мысленно». Однако Папаша-Миллер не позволил, чтобы мое участие в жизни церковной общины протекало так спокойно, как я того хотел. Он занимал какую-то должность в церкви и был сторонником строгого со¬ блюдения догматов. Вскоре он в присутствии всех собравшихся в церкви упрекнул меня и еще не¬ скольких других студентов в том, что мы танцуем. Это меня поразило. Я всю жизнь танцевал столь же охотно, как пел и бегал взапуски. Хотя в Грейт- Баррингтоне танцы не были очень распространены, в домах некоторых цветных жителей всегда, быва¬ ло, наряду с разными играми устраивались и танцы. Приехав на Юг и очутившись среди молодежи мо¬ ей расы, которая не просто танцевала, а танцевала великолепно, самозабвенно, я захотел танцевать так же и стал этому учиться. Я никогда не посещал об¬ щественные танцевальные залы; мы танцевали, ко- 128
гда приходили друг к другу в гости, и более невин¬ ной забавы я представить себе не мог. Но Миллер был вне себя. С какого рода танцами он был знаком, я не знаю, во всяком случае, танцы представлялись ему особенно тяжким грехом. Я обиделся и сказал об этом прямо. Тут вмешались преподаватели, ко¬ торые попытались все уладить, но сделали они это так, что я еще больше возмутился, а впоследствии вообще отказался от участия в каких-либо религи¬ озных организациях. Они признали, что танцы сами по себе, возможно, вполне невинная вещь, ио зая¬ вили, что мой пример может сбить с пути других, сославшись на изречение апостола Павла: «Если мясо соблазняет брата моего, вовек не буду есть мяса, чтобы не соблазнять брата моего». Как пн старался я с этим примириться, но так и не смог. Наконец эта софистика мне надоела. Я опять стал ходить на танцы и с тех пор стал меньше уважать апостола Павла. Хорошо помню и многих других моих товари¬ щей по колледжу в те далекие годы. Рэнсом Эдмонд¬ сон был высокий худощавый юноша с красивым лицом оливкового цвета. У него были каштановые волосы, он носил очки и держал себя с таким до¬ стоинством, что это вызывало улыбку. Он был стар¬ ше меня лет на пять — на шесть и работал помощ¬ ником библиотекаря, находясь в подчинении у про¬ фессора Моргана, преподававшего нам латынь. Он и его младший брат были сыновьями богатого бе¬ лого плантатора. Фрэнк Смит, классом старше меня, светлокожий щеголь, был любимцем женщин. Впо¬ следствии он женился на Лине Кэлхун, в которую я был безнадежно влюблен. Смиту перевалило за двадцать пять, ему пора было жениться, мне же нужно было поработать еще лет десяток, я должен был ждать. Том Толли обладал великолепнейшим басом, какой мне только приходилось слышать. Но отдавая весь досуг и все силы преподавательской работе, он пел лишь в университетском хоре, и у него не оставалось времени, чтобы как следует поставить и «отшлифовать» свой великолепный 0 У. Дюбуа 129
голос. Маленькая Сисси Дорси, златополосгш фея с ангельским голоском, пела на всех наших концер¬ тах. У Мэтти Никол, прелестной маленькой смуг¬ лянки, был пламенный темперамент. Джон Барбер был красивый, вечно с улыбкой на устах, повеса, которого избаловала мать. По окончании колледжа они с Мэтти поженились, но два года спустя он бросился под поезд и ему отрезало голову. Но не все мои приятели по колледжу были кра¬ сивы и богаты. Вспоминается Шеррод — грубоватый на вид чернокожий студент, вечно без гроша. Он был тугодум, и учеба в колледже давалась ему с трудом. Он, кроме того, изучал медицину в находив¬ шейся по соседству медицинской школе Михэрри и впоследствии стал одним из лучших врачей в штате Миссисипи. Моими соперницами в учебе были две девушки; их возмущало мое высокомерие по отношению к девушкам, но мы относились друг к другу нс без симпатии. Мэгги Мэррей, правда, однажды позло¬ радствовала, когда я как-то забыл несколько задан¬ ных строк во время упражнений по риторике. Меж¬ ду прочим, впоследствии она стала третьей женой Букера Вашингтона 1 и пережила своего мужа. Мэ- 1 Букер Т. Вашингтон (1859—1915)—негритянский буржуазный националист, основатель института в Таскиги (штат Алабама) и названного по его имени движения «Та¬ скиги». Пытаясь увести негритянский народ от политиче¬ ской борьбы за свои права, Вашингтон призывал его «при¬ способиться» к условиям сегрегации, утверждал, что пегры могут больше добиться, угождая правящему классу, а не борясь против него, выступал против революционных дей¬ ствий и социализма, был заклятым врагом профсоюзного движения. Выдвигал программу вовлечения пегров в ком¬ мерческую деятельность и обучения их ремеслам в целях «экономического подъема» негритянского народа. «По суще¬ ству вся его программа представляла собою предложение снабжать правящих Югом промышленников и плантаторов обученной и послушной рабочей силой из числа негров для максимальной их эксплуатации... Это была программа штрейкбрехерства и безропотного подчинения. Букер Ва¬ шингтон во многом оказался сродни лжеруководителю рабочего движения Сэмюэлу Гомперсу, который появился 130
мп Стюард, которая приехала из западной части штата Нью-Йорк, училась в одном классе со мной. Мы ревниво, но с уважением относились к успехам друг друга. Эмма Терри, девушка с гладкой темной кожей и добрым характером, была общей любими¬ цей. Том Коллоуэй был моим другом — мы дружи¬ ли с ним сорок лет. Это был энергичный, неутоми¬ мый организатор. Я же был теоретик. С ним мы со¬ бирали средства на постройку первого в Универси¬ тете Фиска спортивного зала. Я был редактором университетской газеты «Фиск геральд», а Коллоу¬ эй выполнял обязанности ее администратора. Мы с ним добились того, что при нас газета стала оп¬ равдывать расходы по ее изданию. Из других студентов колледжа мне особенно за¬ помнились следующие. Уильям Моррис был первым цветным на нашем факультете, который учился не хуже любого белого, чем я очень гордился. СемЬя цветных Кростуэйтов и в ту пору, когда Кростуэй- ты учились в колледже, и по окончании его оказа¬ ла па меня большое влияние. Джордж Макклоннен, уже окончивший колледж, был религиозен, но не догматик и писал неплохие стихи. Нередко он се¬ рьезно беседовал с нами, учил пас жить. Алиса Вэс- сар обладала прекрасным голосом, н мы с удоволь¬ ствием слушали ее пение. Предметов в колледже было немного, но выбор их был превосходен. Адам Спенс был редким зна¬ током греческого языка. Томас Чейз, в распоряже¬ нии которого была до смешного маленькая лабора¬ тория, тем не менее не только передал нам свое знание химии и физики, но и дал нам представле¬ ние о том, что такое наука, что такое жизнь. Не¬ мецкий язык Беннета пригодился мне впоследствии, когда я поехал в Германию, а знания философии и этики, которые дал нам ректор Крэват, я углубил па сцене одновременно с ним» (У. Фостер). О деятельности Букера Вашингтона и своих разногласиях с ним Дюбуа подробно рассказывает далее, в главах четырнадцатой и пятнадцатой. 9* 131
потом в Гарвардском университете под руководст¬ вом Уильяма Джеймса и Джорджа Полмера. Бла¬ годаря прекрасным, серьезным преподавателям, не¬ большим численно классам, отсутствию отвлекаю¬ щих факторов вроде всяких спортивных состязаний и светских вечеров, я сумел здесь, в колледже, раз¬ работать свОю программу достижения свободы и прогресса негритянским народом. Мое до тех пор эгоцентрическое мышление уступило место иному, в центре которого встали американские негры. Я наметил собственный план работы для изуче¬ ния этой группы населения страны и улучшения ее жизни. Под руководством таких людей, как мои коллеги и я сам, надо скорее освободить этих людей от уз, которые все еще их связывают. Нам предстояла битва, возможно с применением силы, хотя я лично представлял ее себе лишь как битву уМов, знаний н действий; я верил, что разум и доб¬ родетель в конце концов победят силы ненависти, невежества и реакции. Но позволю себе прежде ос¬ тановиться коротко на личности нашего ректора Эрастуса Крэвата, сын которого стал впоследствии главой крупнейшей в стране юридической фирмы. Когда Крэват старший скончался в 1901 году, я ска¬ зал на траурном собрании следующее: «Это был человек больших масштабов — нельзя было предположить, что его разум или его руки могут создать что-либо незначительное. В нем не было этой быстро вспыхивающей энергии, идущей от нервов и толкающей на слишком поспешные дей¬ ствия или на такие «гениальные» поступки, кото¬ рые приносят людям больше вреда. Это был чело¬ век спокойного, уравновешенного склада ума. Он умел найти нужный момент, когда необходимо при¬ остановить работу, замедлить ее, чтобы собраться с силами, и потом медленно, но верно идти дальше. Но при всем этом его мышление отличалось логиче¬ ской последовательностью и проницательностью, что в конечном счете всегда приносило свои резуль¬ таты. Помню, у нас, студентов, была распростране¬ на шутка: как ни длинны фразы, которыми изъяс¬ 132
няется ректор Крэват, как они ни запутанны и сложны, они все же непременно находят свой логи¬ ческий и грамматический конец; конструкция их была неизменной, но это были не просто риториче¬ ские фигуры, нет, в каждом предложении заключа¬ лась тщательнейшим образом изложенная мысль, а вывод всегда содержал в себе что-нибудь очень по¬ лезное. Это был человек большой души. Он умел ценить шутку, хотя не всегда се понимал. У нас в колледже учился невысокий и страшно озорной юноша Каммингс; я сомневаюсь, что наш серьезный ректор догадывался, почему студенты улыбались, когда Каммингс произносил слова молитвы: «Гос¬ поди, прости прегрешения наши» *. Эрастус Крэват был человек, чьи идеалы сложи¬ лись еще в молодости, кто давно уверовал в способ¬ ности негритянской расы и в возможность подлин¬ ного братства людей, которому учит христианская религия. Он не считал эту возможность чисто тео¬ ретической, он верил в эти идеи, считал, что ради них стоит жить и бороться, и он действительно жил и боролся». Но всякий раз, когда я слишком отдавался меч¬ те, мне на помощь приходил здравый смысл, кото¬ рый удерживал мою фантазию от слишком далеких полетов ввысь и спускал ее па землю. Как бы то ни было, я, не довольствуясь восприятием Юга на основе того, что я о нем слышал, и не имея средств, чтобы путешествовать, решил, к досаде преподава¬ телей и приятелей-студентов, отправиться на кани¬ кулы в провинцию и обучать детей в летней школе. Мне тогда было всего восемнадцать лет, и я в сущ¬ ности еще не знал Юга, ибо то, что я наблюдал в Нашвилле в условиях привилегированного студен¬ ческого городка, изолированного от внешнего мира, было очень далеко от настоящего Юга. Я пе имел представления о том, что такое провинциальный южный город, что такое провинция, — словом, я не 1 По-английски игра слов: short Cummings (невысокого роста Каммипгс) произносится так же, как shortcomings (недостатки, прегрешения). 133
знал тогда, что такое Юг. И если я не мог начать изучать штат Миссисипи, наиболее «негритянский» штат, я по крайней мере мог взглянуть на восточ¬ ные районы штата Теннесси, лежавшие милях в пятидесяти от нашего колледжа. Я захотел узнать, как живут негры в провинции, и решил отправиться туда учить детей в летнее время. Нужды особой я пе испытывал, стипендии мне хватало, но дело было не в том: я слышал, что подлинным оплотом рабства на Юге была провинция, и мне хотелось узнать, так ли это. Излишне говорить, что я собрал бесценные дан¬ ные. Я путешествовал не только в пространстве, но и во времени. Я видел призрак рабства. Я жил и собирал своих учеников в бревенчатых хижинах, построенных еще до Гражданской войны. От¬ крытая мною школа была только вторая, созданная в тех местах за все время после освобождения нег¬ ров. Я близко соприкоснулся с жизнью самых про¬ стых людей, начиная с босоногих бедняков, живших в хижинах с земляным полом и одетых в тряпье, и кончая грубыми, трудолюбивыми фермерами, кото¬ рые жили просто, но в достатке. Нужно сказать, что в административном центре графства существовал учительский институт, где высокие гости, приезжавшие к директору, объясня¬ ли учителям, что такое дроби, учили их правопи¬ санию п прочим таинствам, причем белые учителя занимались утром, а негры — вечером. Это заведе¬ ние было создано, чтобы восполнить недостаточное образование будущих учителей. Пикник время от времени, ужни под смех и песни — и невеселый мир, в котором жили цветные, становился светлей. Но вот наступил долгожданный день, когда все учителя оставили стены института и начали «охо¬ титься» за школами. Мне было известно, правда только понаслышке (мать смертельно боялась огне¬ стрельного оружия), что охота на уток пли медве¬ дей чрезвычайно увлекательная вещь, но я уверен, что тот, кому никогда не доводилось рыскать по южным штатам в поисках места учителя в школе, 134
еще не знает по-настоящему, что такое охота. Мне и сейчас представляются белесые, раскаленные до¬ роги, то лениво подымающиеся вверх, то спускаю¬ щиеся по склону холма, ветер в лицо и жгучее июльское солнце. Я чувствую, как стучит сердце, как устало все тело, но впереди еще десять, восемь, шесть миль, которые тянутся неумолимо долго. Чув¬ ствую, как все во мне опускается, когда на вопрос: «Есть ли у вас учитель?» — я слышу уже в кото¬ рый раз: «Есть». И я снова иду и иду — лошади слишком дороги. Далеко позади — железные доро¬ ги (да и дилижансы здесь уже не ходят), я в краю, где полно гремучих змей и прочей мрази, где при¬ ход чужого — целое событие, где люди живут и уми¬ рают, не видя ничего, кроме тени синих холмов. По склону и в долине были разбросаны дома и хижины фермеров, отгороженные от внешнего мира лесами и грядой тянущихся на восток холмов. Там в конце концов я и нашел небольшую школу. О ней мне сказала Джози, худенькая, некрасивая девчуш¬ ка лет двенадцати, с шоколадным лицом и курча¬ выми, жесткими волосами. Перебравшись через речку возле Уотертауна, я прилег отдохнуть в тени развесистых ив, а потом направился к небольшой хижине, стоявшей посреди земельного участка, где и встретил Джози, которая присела здесь отдохнуть по дороге в город. Хозяин дома, худой чернокожий фермер, встретил меня гостеприимно, а Джози, уз¬ нав, что мне нужно, взволнованно стала рассказы¬ вать, что всем им давно хочется учиться в школе за холмом, но что после Гражданской войны учи¬ тель там был лишь недолгое время. И она долго еще громко и оживленно разговаривала серьезным п энергичным тоном. На следующее утро, поднявшись на высокую по¬ катую гору, я посмотрел на синевато-желтые гор¬ ные цепи, тянущиеся в сторону Северной и Южной Каролины, потом, пройдя небольшой лесок, очутил¬ ся возле дома Джози. Это была сколоченная из до¬ сок хибара — унылое строение из четырех комнат, приткнувшееся к самому подножию холма и окру- 135
женпое персиковыми деревьями. Отец ее, нетороп¬ ливый, добродушный и спокойный негр, был по-де¬ ревенски груб и необразован, но в нем не было вульгарности. Мать была совсем другая. Крепкая, всегда суетящаяся, энергичная и болтливая, она старалась, чтобы в доме «все было как у людей». У них была куча детей. Два старших сына куда- то ушли. Дома были две девочки-подростки, еще робкая девочка лет восьми и двое сыновей: Джону, рослому, неуклюжему парню, было лет восемна¬ дцать, Джим был моложе, попроворнее и с более приятной внешностью. Кроме них, были еще два малыша, чей возраст я не мог точно определить. И, конечно, Джози. Она, казалось, была центром семьи. Вечно занятая по хозяйству, дома или в ого¬ роде, она была чуть сварлива, как мать, но предана семье, как отец. В ней кипела энергия человека, го¬ тового положить все силы на то, чтобы сделать свою жизнь и жизнь своих близких лучше, интересней н полней. Впоследствии я часто бывал в этой семье и полюбил ее именно за то, что она старалась быть честной, добропорядочной и зажиточной, признавая в то же время свою необразойанность. В семье ни¬ кто не был слишком ласков. Мать частенько бра¬ нила отца за то, что он так «прост», Джози ругала мальчиков за их беззаботность; все понимали, что добывать себе пропитание, обрабатывая каменистый склон холма, нелегкая вещь. Я разыскал строение, в котором одно время после Гражданской войны по¬ мещалась негритянская школа, и два лета подряд учительствовал здесь, получая когда двадцать во¬ семь, когда тридцать долларов в месяц. Это был великолепный опыт. Помню, однажды я отправился верхом к школьному инспектору вме¬ сте со славным белым парнем, который искал место учителя в школе для белых. Дорога вилась по бе¬ регу реки; весело смеялось солнце, плескалась во¬ да, а мы покачивались в седлах. — Заходите,—сказал инспектор,—заходите, при¬ саживайтесь. Да, этого свидетельства будет доста¬ точно. 136
Я был приятно удивлен, когда инспектор пригла¬ сил меня остаться обедать. Но и он был бы в свою очередь поражен, если бы знал, что я собираюсь по¬ обедать вместе с ним, а не после того, как он пообе¬ дает сам. Школа помещалась в бревенчатом сарае, там же полковник Уилер хранил кукурузу. Сарай стоял за оградой и был окружен кустами терновника; ря¬ дом весело журчал ручеек. Двери не было (хотя когда-то она была), внутри стоял громоздкий, поко¬ сившийся камин, широкие просветы между брев¬ нами заменяли окна. Мебели было мало. Мой стол был сколочен из трех досок, а стул, который я брал у хозяйки, всякий раз нужно было отдавать обрат¬ но. Я долго ломал голову, как рассадить учеников. Я мечтал об удобных партах, какие были у нас в Новой Англин, но действительность — увы!—явля¬ ла взору грубые скамьи без спинок, а то и без но¬ жек. Единственное их достоинство заключалось в том, что благодаря этому засыпать на уроках было опасно, подчас даже смертельно опасно, так как и пол был весьма ненадежен. Обстановка нашей шко¬ лы, что и говорить, была совсем примитивна: бре¬ венчатое строение без окон, наскоро сбитые скамьи; классных досок не было, почти не было книг; доби¬ раться до школы многим детям приходилось изда¬ лека. Зато я увидел душевную красоту и величие людей, тяжким трудом добывавших себе кусок хле¬ ба. Услышал их грустные песни. Узнал трудную и унылую жизнь захолустья, страдания безземель¬ ных, невежественных крестьян. Постиг самые исто¬ ки расовой проблемы. Занятия в школе начались в конце июля, жар¬ ким летним утром. Меня охватил трепет, когда я услышал топот детских ножек по пыльной дороге и увидел множество серьезных лиц и широко рас¬ крытых глазенок, пристально уставившихся на ме¬ ня. Первой пришла Джози со своими братьями и сестрами. Стремление к знанию, желание пойти учиться в знаменитый колледж в Нашвилле — вот что, подобно путеводной звезде, привело сюда эту 137
женщипу-ребепка, прежде поглощенную одной лишь работой да заботой, и училась она упорно. Кроме нее, пришли Доуэллы — их ферма находилась в сто¬ роне Александрии — Фанни, с гладким черным ли¬ цом п удивленными глазами, несообразительная Марта с шоколадного цвета кожей, еще одна мило¬ видная девушка и меньшие дети. Пришли Берки — два юноши, один темнокожий, другой смуглый, и крохотная девушка с надменным взглядом. Явилась и маленькая круглолицая девоч¬ ка, дочка толстого Рейбена, с бронзовой кожей и волосами цвета старого золота, внимательная и спо¬ койная. Рано пришла Тени — веселая, некрасивая, добродушная девочка, которая исподтишка нюхала табак; она присматривала за кривоногим мальчи¬ ком — младшим братишкой. Приходила, когда ее отпускала мать, Тильди, черная как ночь красави¬ ца, стройная, с сияющими глазами, и ее брат, в про¬ тивоположность ей некрасивый. Приходили Лоурен¬ сы, рослые, неуклюжие парни; ленивые Нейлы — сыновья без отцов от матери и дочери, сутулый Хикмэн и другие ребята. На грубых скамьях сидело десятка три цветных ребятишек с кожей различных оттенков — от свет¬ ло-кремового до темно-коричневого. Они болтали босыми ногами, и на лицах у них застыло ожида¬ ние, а кое у кого в глазах прыгали бесснята; в ру¬ ках дети крепко сжимали книжки в синих облож¬ ках - - орфографический словарь Уэбстера. Я любил своих учеников, а нх детская вера в мудрость сво¬ его учителя поистине восхищала меня. Мы читали, учили написание слов, немного писали, собирали цветы, пели песни, я рассказывал нм о мире, ко¬ торый лежал за горами. Иногда в школу приходило совсем мало детей, и тогда я сам начинал обходить дома, где жили мои ученики. Сначала я заходил к Ману Эддпнгсу, жив¬ шему с семьей в двух страшно грязных комнатах, и спрашивал, почему пропустил целую неделю ма¬ ленький Люджин, чье красное лицо, казалось, было окружено огненным ореолом — копной нечесаных 138
темно-рыжих волос, или почему так давно не видно обоих оборвышей — Мака и Эда. Тут их отец, из¬ дольщик на .ферме полковника Уилера, объяснял, что мальчики очень нужны — они убирают урожай, а худая, неряшливая мать, которая хорошела, ког¬ да лицо ее было вымыто, объясняла, что Люджину нужно присматривать за малышом. «На будущей неделе они опять пойдут в школу». Когда переста¬ вали посещать школу Лоуренсы, я знал, что их стариков вновь одолели сомнения в необходимости ученья. Тогда я карабкался по склону горы и, войдя к ним в хижину, пересказывал пм простым англий¬ ским языком «Pro Archea Poeta» 1 Цицерона, ссы¬ лался на известные примеры из местной жизни и обычно разубеждал нх — на неделю, не больше. По пятницам вечером я часто возвращался до¬ мой вместе со своими учениками. Иногда мы захо¬ дили на ферму Дока Берка, рослого, горластого и тощего негра, который вечно трудился, задавшись целью купить участок в семьдесят пять акров на склоне холма и в долине, где он жил; люди говори¬ ли, однако, что у него ничего не выйдет, что «псе достанется белым». Жена его, красавица-женщина, походила на амазонку — с шафранным лицом, бле¬ стящими волосами, всегда босая; дети у них тоже были здоровые и красивые. Жили они в избушке, где была комната п кухня; стояла она в глубине участка, возле ручья. Комната сплошь была устав¬ лена кроватями с пышно взбитыми, безукоризнен¬ но чистыми постелями, на стенах висели плохие литографии, посредине стоял расшатанный стол. В крохотной кухне в глубине хижины мне всегда предлагали «не стесняться отведать» жареной ку¬ рятины, пшеничного печенья, кукурузных лепешек, бобов, ягод или еще какой-нибудь снеди. Бывая в этом доме, я первое время чувствовал себя неловко, когда наступала пора укладываться спать, — в доме была всего одна спальня. Но все устраивалось очень ловко. Сначала, поклевав носами, засыпали дети; 1 «В защиту поэта Архия» (лат.). 139
их укладывали на огромную перину, набитую гуси¬ ными перьями. Когда ложился я, отец с матерью деликатно выходили на кухню; задув свечу, они в темноте возвращались. Утром я еще не успевал от¬ крыть глаза, как все они были уже на ногах. Если Hie я останавливался в доме напротив, у толстого Рейбена, то вся семья уходила спать во двор, когда укладывался учитель. Спальня у них считалась из¬ лишней роскошью. Я любил останавливаться у Доуэллов — у них было четыре комнаты, и жили они в достатке, хотя и просто. У дядюшки Берда был небольшой, но трудный для обработки участок: каменистая почва, лес, далеко от большой дороги. Зато дядюшка Берд был буквально напичкан разными историями: не¬ даром он иногда выступал с проповедями. Его бо¬ гатством были дети, ягоды, лошади, пшеница, и он чувствовал себя счастливым и зажиточным. Неред¬ ко, чтобы пе терять дружбы с остальными жителя¬ ми, мне приходилось бывать там, где жизнь была много трудней. Мать Тпльди была неисправимой грязнухой; у Рейбенов нередко пустовали закрома, а постели у Эддингсов кишмя кишели насекомыми. Больше всего я любил заходить в дом Джози, си¬ деть на крыльце, жевать яблоки, смотреть, как суе¬ тится ее мать, и слушать ее разговоры о том, о сем: как Джози купила швейную машинку, как девочка работала зимой у чужих, но получала «страшно мало» — четыре доллара в месяц; как хочется Джо¬ зи поехать учиться, да похоже только, что вряд ли они смогут себе это позволить; -что урожай нынче плох, что колодец до сих пор не вырыт; и, наконец, «какие подлые» бывают белые. Два лета я прожил в этом мирке, скучном и од¬ нообразном. Девушки с тоской посматривали в сто¬ рону гор, юноши не находили себе места и бредили Александрией. Александрия считалась городом.Это был запущенный поселок, где было несколько до¬ мов, церквей, лавок и своя «аристократия»: белые Томы, Дики и капитаны. На склоне горы, в север¬ ной части города, приютился негритянский квартал, 140
где люди жили в некрашеных домиках из трех¬ четырех комнат; в одних было опрятно и уютно, в других грязно. Жилища были разбросаны кое-как, а в центре стояли два храма — методистская цер¬ ковь и церковь «твердых» баптистов, которые в свою очередь жались к окрашенному в унылый цвет зда¬ нию школы. Сюда-то по воскресеньям и направля¬ лись извилистыми тропками обитатели моего ма¬ ленького мирка, чтобы встретиться с обитателями других таких же мирков, посплетничать, поахать и принести под исступленные молитвы священника еженедельное приношение иа алтарь «прежней ве¬ ры». Под сводами церкви в эти дни то нежно зву¬ чали, то гремели религиозные мелодии и раздава¬ лись могучие звуки негритянских песнопений. Негритянскую народную песню я впервые услы¬ шал в Грейт-Баррингтоне, ее пели «хэмптонские певцы». Исполнение было так себе: пела молодежь, не видевшая рабства. Теперь же я услышал эти песни из уст тех, кто сам их создал на своей аме- рщканской родине. По субботам и воскресеньям жи¬ тели всей округи, где находилась моя школа, устре¬ млялись в город. Дорога шла мимо нашего покосив¬ шегося сарая по каменистому руслу ручья, вдоль пшеничных и кукурузных полей; и едва вы попада¬ ли в Александрию, до вашего слуха доносились лив¬ шиеся из церкви звуки пения — мелодичного, вол¬ нующего, потрясающего; звуки росли, а потом пе¬ чально замирали. Я никогда прежде не видел бого¬ служения в негритянских церквах Юга. Конечно, мы в Беркшире не были такими сухарями, как жи¬ тели Саффолка 1 прежних лет; но все-таки' мы были очень спокойными и уравновешенными, и я не представляю, чтобы в церкви в субботу чей-то вопль мог прервать проповедь или посреди долгой молит¬ вы раздалось бы вдруг чье-то громкое: «аминь!» Когда я приближался к поселку и передо мной вырисовывалось небольшое здание церкви, меня больше всего поражало крайнее возбуждение толпы 1 Графство в штате Массачусетс. 141
верующих негров. Казалось, какой-то тайный ужас витал в воздухе и охватывал их — какое-то безумие пифий, демоническая одержимость, и это придава¬ ло жуткую реальность словам и мелодии. Черная; тяжелая фигура проповедника раскачивалась, вздра¬ гивая, слова, толпясь, срывались с его уст, и он за¬ жигал слушателей своим пламенным красноречием. Люди, взволнованные, стонали; какая-то темноко¬ жая женщина со впалыми щеками, стоявшая возле меня, внезапно высоко подпрыгнула и издала жут¬ кий вопль; вслед за ней все начали стонать и во¬ пить. Подобного зрелища человеческих страстей мне никогда прежде не доводилось видеть. Деревню, где я жил, я назвал особым мирком, ибо таковым ее делала оторванность от остального мира. Жителям деревни свойственно было полусоз¬ нательное чувство солидарности, потому что у всех были и общие радости и общие печали: то это были чьи-то похороны, то рождение, то свадьба; их сбли¬ жала общая бедность, плохая земля, низкие зара¬ ботки и прежде всего стена, которая стояла между ними и удачей. Это вызывало какие-то общие мысли; когда же они созревали, то люди выражали их всяк по-сво¬ ему. Те, кто лет двадцать пять назад своими глаза¬ ми увидел «свет пришествия господня», во всякой неудаче, как и в удаче, фаталистически усматрива¬ ли перст провидения. Большинство тех, для кого рабство было лишь смутным воспоминанием детства, воспринимали мир как нечто непонятное и загадочное: он требо¬ вал от них немногого, они это немногое давали, но жизнь с насмешкой отвергала их приношения. Это¬ го парадокса они не могли понять и потому подда¬ вались пассивному равнодушию, становились инерт¬ ными или же бесшабашными. Но хотя для таких, как Джози, Джим, Бен, война и кошмары рабства были тоже знакомы лишь по рассказам взрослых, их интересы и устремления были несравненно вы¬ ше, чем у других, благодаря школе и проснувшейся потребности мыслить. Но их интересы трудно было 142
удовлетворить, так как они жили в стороне от боль¬ шого мира. Их слабые крылья беспомощно бились о прутья клетки — о барьеры, которые ставила расо¬ вая проблема, их собственная неопытность молодо¬ сти, сложность жизни, не оставлявшая места ни для малейшей прихоти. Лишь негр, который попал в южные штаты, не имея никакого представления о расовой дискрими¬ нации, может понять все варварство Юга. Семьде¬ сят один год назад, идя по улице Нашвилла, я со¬ вершенно случайно задел белую женщину. Я ее не ушиб, даже не толкнул сильно. Как было принято у нас в Новой Англии, я тотчас же приподнял шляпу н попросил извинения. Я сделал это инстинк¬ тивно и с чувством искреннего сожаления за свою неловкость. Но мой жест почему-то привел женщи¬ ну в бешенство; возможно, я нарушил какой-то не¬ писаный закон расовых взаимоотношений. Может быть, потому, что я не проявил никакого смирения? Не стал унижаться, не пал ниц перед ней? Вел себя как равный с равным? Не знаю. Я только почув¬ ствовал с ее стороны злобу н ненависть, презрение, какое может вызвать только грязная собака. После этого я по меньшей мере в течение полувека не ста¬ рался быть очень вежливым с незнакомыми белы¬ ми людьми. Если же мне приходилось быть таким, чтобы не уронить себя в собственных глазах, то я делал все так, как будто не замечаю, с кем имею дело. Убийства, расправы над неграми, изнасилования негритянских женщин — все это в восьмидесятых годах не было ново для крайнего Юга; это не вызы¬ вало нн сенсации, ни арестов, и виновники подоб¬ ных преступлений наказывались так редко, что о подобных случаях телеграфировали на Север. Линчевания были непрекращавшейся страшной трагедией в мои студенческие годы: с 1885 по 1894 год тысяча семьсот негров подверглись в Америке таким расправам. Смерть каждого из них оставляла неизглядимый след в моей душе и заставляла еще лучше понять ужас положения других националь- 143
пых меньшинств: когда я учился в колледже, в Но¬ вом Орлеане линчевали нескольких итальянцев, что заставило федеральное правительство выпла¬ тить семьям погибших двадцать пять тысяч долла¬ ров «компенсации», а китайские погромы в запад¬ ных штатах привели к тому,' что в 1892 году был принят закон о запрещении иммиграции китайцев. Через печать до нас доходили сведения о дискри¬ минации евреев и еврейских погромах в России, я внимательно следил за делом Дрейфуса и постепен¬ но начинал видеть, что между Востоком и Западом идет борьба. И все-таки на Юге США в это время еще не существовало реакционных расистских за¬ конов: в трамваях не было сегрегации, негры еще принимали кое-где участие в голосовании. Университет Фиска оказал мне неоценимую ус¬ лугу: там мне привили музыкальные вкусы и пони¬ мание музыки. В Грейт-Баррингтоне мы слышали лишь старинные английские гимны, причем некото¬ рые из них были положены на немецкую музыку. Музыка нередко была хороша, зато слова, как пра¬ вило, были бессмысленными или глупыми. Поэтому мальчишкой я весело распевал эти песни, не обра¬ щая почти никакого внимания на их слова. Потом мы пели еще так называемые евангельские гимны: у них был ритм негритянских «спиричуэле» — ду¬ ховных песен, слова же вряд ли что-нибудь значи¬ ли. И все же я радостно напевал: «Держите кре¬ пость, я иду!» Низенький профессор Спенс, большой знаток древнегреческого языка, обладал редкой способно¬ стью понимать музыку и взял на себя руководство музыкальным образованием студентов нашего кол¬ леджа. Университет Фиска уже был известен свои¬ ми «праздничными певцами», которые однажды спрятались на хорах в бруклинской конгрегацион¬ ной церкви, чтобы набожные прихожане не увидели их черных лиц, прежде чем услышать их ангель¬ ские голоса. Потом Генри Уорд Бичер отвез их в Плимут, где они пели в церкви; местные газеты на¬ звали певцов «чернокожими менестрелями Бичера», 144
после чего их слушала вся страна. Потом их встре¬ чали с распростертыми объятиями во всем мире; хор студентов Фиска слушали даже короли. Из-за границы они привезли довольно много денег, й на них был построен «Юбилейный холл». Там я встре¬ чался с некоторыми из этих певцов и слышал, как они пели. Когда я поступил в Университет Фиска, там уже существовало общество Моцарта, созданное Спенсом и объединявшее все лучшие голоса кол¬ леджа, причем некоторые из них были поистине божественны. Спенс готовил их к исполнению круп¬ ных религиозных ораторий. Созданный им хор ис¬ полнял «Мессию», «Пророка Идию» и Двенадцатую мессу Моцарта. Я тоже стал членом общества, и оно много мие дало в смысле музыкального образова¬ ния. Ежегодно во время выпускной церемонии испол¬ нялся хор «Аллилуйя!». Мне сейчас вспоминаются ряды лиц всех цветов и оттенков; никакого орке¬ стра, только рояль, и низенькая фигура Спенса, се¬ довласого, облаченного в длинный фрак. Повернув¬ шись лицом к хору, он стоит, размахивая руками. Неподалеку от него Эд Бэйли — невзрачный юноша- негр, на которого средний белый американец не обратил бы никакого внимания или сказал бы, что ему следует пахать землю, а не петь. Его чистый тенор был изумительной красоты, и мы, слушая его, всякий раз были тронуты до слез; кавалось, его голос говорил: «Утешься, о, утешься, народ мой!» Мы в эти минуты были тем народом, к которому обращался Иегова. Ни один студент не выходил из стен Университета Фиска, не научившись глубоко понимать и ценить настоящую музыку. Университет Фиска как промежуточный этап дал мне ту пользу, что моя жизненная программа стала шире, хоть и пе изменилась по существу; от¬ ныне я связал свою жизнь с группой образованных негров в надежде, что она, опираясь на свои зна¬ ния и опыт, поведет за собой массы. Я ни на мину¬ ту не допускал мысли, что эта руководящая группа 10 У. Дюбуа 145
будет заботиться только о благе образованного меньшинства, а не широких масс. Я не задумывал¬ ся над тем, как, какими способами мы будем вести свою работу. Прежде всего — приобрести всесто¬ роннее, исчерпывающее знание окружающего нас мира; остальное — методы и их применение на практике — станет ясно потом. В основном моя программа сочетала требование социального равенства для угнетенной части насе¬ ления со свойственным молодежи стремлением к свету, к знаниям. «Фиск» был хорошим колледжем; я любил его, но он был мал, в нем недоставало обо¬ рудования, лабораторий, книг. Это не был настоя¬ щий университет. Я же мечтал о самом крупном, самом лучшем учебном заведении: только там мо¬ гут получить необходимую подготовку те, кто пове¬ дет за собой американских негров. Частичные зна¬ ния, несовершенное оборудование не годились для этой великой задачи. О необходимости зарабаты¬ вать себе на жизнь я редко задумывался. Нн нужды в деньгах, ни желания разбогатеть я не испытывал. Во мне все больше росла решимость попасть в Гарвардский университет, чтобы изучить там науку наук — философию. Напрасно уверял меня Чейз, как позднее это делал и Джеймс, что люди плохо оплачивают труд философов. Тщетно ректор кол¬ леджа предлагал мне стипендию в Хартфордской бо¬ гословской семинарии. Я слишком мало верил в догматы христианской веры, чтобы стать священ¬ ником. Не скажу, чтобы я не соблюдал христиан¬ ских заповедей: я в жизни ничего не крал, будь то ценности материальные плн духовные; я не только никогда не лгал, ио, наоборот, говорил то, что счи¬ тал правдой, даже в самых неблагоприятных обсто¬ ятельствах; я не пил спиртного и не знал женщин— ни с физической, ни с психологической стороны, над чем, не слишком мне доверяя, весело смеялись мои более просвещенные приятели. Я прежде все¬ го верил в нобходимость трудиться — систематиче¬ ски, неустанно. Своим ранним знакомством с политикой я обя- 146
зан главным образом газетам, которые стал Читать в свободное от занятий время. Из них я узнал о соперничестве демократической и республиканской партий, начавшемся с момента вступления на пост президента Хэйса и продолжавшемся при Гарфил¬ де и Артуре, Кливленде и Гаррисоне и снова при Кливленде, когда он был избран вторично. Все это находилось в согласии с принятой теорией о том, что власть должна принадлежать той или иной пар¬ тии, н хотя расхождения между обеими партиями были не слишком четко сформулированы, а их це¬ ли недостаточно ясно определены, я тем пе менее верил в конечное торжество демократического обра¬ за правления. Популисты — третья партия, которая в это вре¬ мя возникла, — не производили на меня впечатле¬ ния, так как я не понимал, в чем их роль и какие они ставят перед собой задачи. За год до моего поступления в колледж в Анг¬ лии были лишены своих неограниченных полномо¬ чий мировые судьи и сквайры, число избирателей увеличилось вдвое, а Ирландии после упорной борьбы было предоставлено самоуправление. В Япо¬ нии, наконец, была принята конституция, преду¬ сматривавшая выборность органов власти. В Бра¬ зилии шла борьба за установление республики, во Франции народ стремился ограничить политическое влияние католической церкви. Естественно, что меня тогда стала волновать такая проблема: как добиться широкого и эффек¬ тивного приобщения американских негров к демо¬ кратии, которая неизбежно должна восторжество¬ вать, и когда цветным пародам мира будет предо¬ ставлено право на самоуправление? Не обращаясь за разъяснениями ни к учебникам, ни к препода¬ вателям, я внимательно следил за развитием расо¬ вой проблемы в разных странах мира. Трудность, однако, заключалась в том, что невозможно было получить настоящее и исчерпывающее знание фак¬ тов. Так, я не мог получить ясной картины пере¬ мен, происходивших в Африке и в Азии. 10* 147
Здесь же, в Университете Фиска, я начал пы- ступать как писатель и оратор. Я был редактором газеты «Фиск геральд». В своих взволнованных ре¬ чах я выступал против расовых барьеров. Я был полон решимости научно познать среду, которая меня окружала, чтобы быть в состоянии помочь скорейшему освобождению негров. Старание, с ка¬ ким я учился в Новой Англии, себя окупило: как студент, я был на хорошем счету. Но поскольку первым моим выбором был Гарвард, я по-прежнему горел желанием туда поступить. Своим зачислением в Гарвард осенью. 1888 года я был обязан не столько своему упорству, сколько необыкновенной удаче. В этот период в Гарварде стало складываться мнение, что колледж слишком замкнулся в себе, стал слишком довольствоваться ролью учебного заведения Новой Англии. Начиная с 1884 года кое-кто стал прилагать настойчивые усилия к тому, чтобы превратить Гарвард в обще¬ национальное учебное заведение, где занимались бы также студенты с Запада и с Юга. Прочтя объяв¬ ления об имеющихся стипендиях, я подал проше¬ ние. В мою пользу говорил тот факт, что начальное образование я получил в Новой Англии и потом учился на Юге, а также тот факт, что я был цвет¬ ной. Между тем в Гарварде до сих пор училось очень немного негритянских студентов. Меня приняли сразу же, но с условием, что я начну с предпоследнего курса даже в том случае, если получу в Университете Фиска степень бакка- лавра искусств. Такое требование нельзя было на¬ звать совсем несправедливым, поскольку подготов¬ ка, какую я получил в школе в Новой Англии, не вполне удовлетворяла требованиям Гарварда, а Уни¬ верситет Фиска вследствие общей отсталости си¬ стемы образования иа Юге и подавно был ниже уровня Гарвардского университета. Правда, все это было мне безразлично. Мне хотелось попасть в Гарвард потому, что там мне представилась бы возможность получить всестороннее образование. Мне была обещана премия Гринлифа в двести пять¬ 148
десят долларов, которой мне хватило бы на необ¬ ходимые расходы. Наш класс был выпущен из колледжа Фиска в мае 1888 года. Нас было пятеро — из Техаса, Тен¬ несси, Нью-Йорка, Массачусетса и Миссисипи. Эд¬ мондсон был вынужден оставить колледж перед са¬ мым концом. Каждый из нас во время выпускного акта прочитал сочинение на заданную тему. У дру¬ гих они назывались так: «Англосаксонское влия¬ ние», «Женщины в общественной жизни», «О фео¬ дализме» и «Мысль как главное условие прогресса». Предметом моего сочинения был Бисмарк. Такой выбор сам по себе был показателен, подчеркивая разрыв между характером образования, какое мы получали, и положением вещей в реальном мире. Бисмарк был моим героем. Массу враждовавших между собой людей он превратил в единую нацию. Своей железной волей он направил события в нуж¬ ное ему русло и в конце концов короновал в Вер¬ сале императора. Мне представлялось, что именно этому примеру должны последовать американские негры: целеуст¬ ремленно н смело пойти вперед за умелыми руко¬ водителями. В то же время я совершенно не пони¬ мал — а наши лекции по истории не могли просве¬ тить меня на этот счет — тогдашних политических интриг в Европе, экспансии европейских государств в Африке, промышленной революции, совершившей¬ ся на базе работорговли и превращавшейся теперь в колониальный империализм, я не видел ожесто¬ ченной борьбы между белыми нациями за прибыли от эксплуатации сырья и рабочей силы колоний. Ни о чем этом я не имел ясного понятия. До сих пор мое школьное образование включало политику и религию, но экономику совершенно ис¬ ключало. При изучении рабства нам подчеркивали лишь моральный его аспект, а не экономический; между тем, когда я преподавал в провинциальной школе, я видел, что такое рабство в его экономиче¬ ском аспекте. Я не номшо, чтобы у нас в колледже когда-нибудь упоминали Карла Маркса или тракто¬ 149
вали вопросы социализма. Наши дискуссии каса¬ лись заработной платы, бедности, в какой живет народ, но о профессиональных союзах нам говори¬ ли мало и вообще отзывались о них неодобритель¬ но. Родители цветных студентов, как правило, не были членами профсоюзов — этому противились бе¬ лые рабочие. Большинство из нас рассчитывало на карьеру человека умственного труда. Мы имели некоторое представление о земле и сельском хозяй- ;тве, но никакого — о промышленности и транспор¬ те. Ведь негры в своей массе зарабатывали себе на жизнь лишь простым физическим трудом или на¬ нимаясь к кому-нибудь в услужение. В Университете Фиска нас старались прежде всего воспитать в духе христианской веры, дабы ни у кого из нас не зародилось сомнений в ней. Сна¬ чала подобные старания казались мне совершенно излишними, потому что я лично никогда прежде не сомневался в необходимости религиозного вос¬ питания. Религиозная догма не вызывала во мне каких-нибудь серьезных сомнений: миром правит бог; Христос любит людей, люди живут или ста¬ раются жить в согласии с заповедями, в противном случае их справедливо наказывают. Однако книга «О христианских откровениях», которую мы были обязаны читать, возмущала меня своей нелогично¬ стью. Тогда, как и сейчас, она казалась мне деше¬ вой демагогией. Совсем иного мнения я был о на¬ шем серьезном, славном ректоре, который вел курс общей философии. Он открывал перед нашей мы¬ слью широкие перспективы. Это-то и побудило ме¬ ня пойти дальше в поисках истины: впоследствии, оказавшись в Гарварде, я попал в ученье к самому Уильяму Джеймсу'. По окончании колледжа Фпска мне нужно было ехать в Гарвард. Помимо стипендии у меня были кое-какие сбережения — я не истратил мое жало- ’ Уплья.и Джеймс ^2522—2970) — американский буржу¬ азный философ и психолог, основатель реакционного уче¬ ния прагматизма («истинно» то, что «полезно»). 150
ванье за преподавание в сельской школе. Но средств этих было все же недостаточно, и Фортсон, учив¬ шийся в средней школе при колледже Фиска, пред¬ ложил мне план. Очень серьезный и аскетически набожный юноша, он, прежде чем поступить в шко¬ лу, некоторое время работал официантом в летнем отеле на озере Миннетонка неподалеку от Миннеа¬ полиса, в штате Миннесота. Он уже занимал долж¬ ность помощника метрдотеля и, зная, что гостям нужна музыка, предложил нам создать «Веселый клуб» и провести лето на Миннетонке. Он отобрал четырех парией, которые уже выступали под мар¬ кой «Веселого клуба». Это были Коллоуэй, Толли, Макклеллан н Энтопн. У них был уже опыт работы в отелях, правда, небольшой. Кончилось тем, что меня взяли на роль импрес¬ сарио; предполагалось, что я поеду с квартетом, летом поработаю вместе с ним, а к концу сезона от¬ правлюсь в Миннесоту, Висконсин п Чикаго, что¬ бы заключить ряд контрактов. Оттуда все вернут¬ ся в Университет Фиска, а я поеду на восток — в Гарвард. В колледже я проявил себя как предпри¬ имчивый организатор и руководитель — я в каж¬ дом деле брал на себя роль работающего секрета¬ ря, а не декоративного председателя. Единствен¬ ная трудность миннесотского предприятия заклю¬ чалась в том, что прежде я никогда пе работал в отеле. Так двадцатилетним юношей я получил пред¬ ставление об американской цивилизации Среднего Запада. Я знал Новую Англию, где я родился н учился. Я прожил три года на Юге, а теперь предо мной открывалась возможность познакомиться с Западом. Из этой поездки я вынес незабываемые впечатления. Никогда прежде я не видел такого отеля, как на озере Миннетонка. В «Беркшнр-хау- зе» в Грейт-Баррипгтоне обслуживали богатых го¬ стей из Нью-Йорка, в большинстве своем людей спокойных и довольно скучных. Они часами сиде¬ ли на веранде, устраивали увеселительные поездки за город, иногда играли в карты. 151
Гости отеля иа озере Миннетонка были более многочисленны, вели себя более шумно и не отли¬ чались благовоспитанностью. Они тратили уйму де¬ нег и выпивали неимоверное количество спиртного. Правда, вели они себя, как правило, прилично, по крайней мере днем. Большинство из них были обы¬ кновенные, добропорядочные люди. Но по вечерам, особенно в субботу и воскресенье, дело доходило чуть не до оргий. Приезжали мужья с чужими же¬ нами, немало было и веселых женщин без мужей. Бедный Фортсои чувствовал себя ужасно несчаст¬ ным; он заставил нас подписать заявление проте¬ ста и передал его управляющему отелем. Я уверен, что его там не поблагодарили за это. Метрдотель, которому подчинялся Фортсон,— рослый негр сред¬ них лет с безупречными манерами, несомненно, знал, каков этот отель, но его это ничуть не беспо¬ коило. Мы, студенты, спали в отдельной комнате и бы¬ ли надежно защищены от всего, что происходило вокруг. Мы были неопытными официантами, и нас держали «на подхвате»: мы стояли в стороне и должны были время от времени убирать столы. В целом я был разочарован нашей поездкой. Но концерты, которые мы давали, проходили с изве¬ стным успехом, и в начале сентября я с грустью расстался со своими друзьями и отправился на Юг, а потом иа Запад. По существу успех нашего пред¬ приятия зависел от того, сумею ли я заключить контракты. Я снова испытал всякие приключения. Я побывал в Миннеаполисе, Сент-Поле, Мэдисоне, Милуоки и Чикаго. Лето было жаркое. Особенно я страдал от жары в Чикаго — больше, чем в Наш¬ вилле. За эти две недели мне пришлось здорово по¬ работать. Я встречался с самыми различными людьми. Некоторые не интересовались певцами-нег¬ рами, хоть они и были студентами из колледжа Фи¬ ска. Другие интересовались мною лично и расспра¬ шивали о колледже. В общем меня принимали приветливо и вежливо. Я встречал очень славных и внимательных людей — священников, руководите¬ 152
лей различных христианских ассоциаций и литера¬ турных объединений. Мой метод был таков: я пред¬ ставлял рекомендательные письма (их, правда, было немного), рассказывал своим слушателям об Университете Фиска и о целях, которые ставил перед собой наш квинтет. Несмотря на многие от¬ казы и неудачи, мне удалось заключить несколько контрактов, так что каждому из нас перепало по сотне долларов, не включая сюда наших расходов во время гастролей. Сразу же по поступлении в колледж с меня по¬ требовали внести в декабре плату за обучение в размере ста пятидесяти долларов. Я напомнил, что мне полагается стипендия Гринлифа — двести пять¬ десят долларов, ио мне ответили, что деньги эти платят позднее. Пришлось спорить и протестовать, прежде чем мне авансом выдали необходимую сум¬ му. На протяжении десятков лет после окончания мной колледжа Фиска его бывшие питомцы просили меня публично подвергнуть критике перемены в политике Университета Фиска, грозившие, по нх мнению, свести на нет его традиции. В 1898 году, по совету моей бывшей одноклассницы Мэгги Мэр- рей, только что вышедшей тогда замуж за Букера Вашингтона, последний был избран членом опе¬ кунского совета Университета Фиска. Полагали, что своим влиянием Вашингтон сможет способство¬ вать увеличению пожертвований, что поддержало бы этот крупнейший в стране негритянский кол¬ ледж, испытывавший финансовые затруднения. Вме¬ сто обычных дисциплин, как это было прежде, ста¬ ли вводиться курсы всяких ремесел. По настойчи¬ вой просьбе Джорджа Хейнса я выступил на выпускном акте 1898 года против этих новшеств. Ректор тоже не был согласен с ними и подал в от¬ ставку. Несколько лет спустя другой ректор поддался широко распространившейся тогда идее о том, что влиятельные белые южане должны-де взять на себя более активную роль в руководстве высшим обра¬ 153
зованием негров. Он способствовал усилению влия¬ ния белых в Нашвилле, через черный ход вводил певцов из «Веселого клуба» в привилегированные клубы, чтобы они там пели для белых, и значитель¬ но ограничил свободу и инициативу студентов кол¬ леджа. Поскольку в то время моя дочь заканчивала Университет Фиска, я должен был присутствовать на выпускной церемонии, где меня попросили ска¬ зать выпускникам несколько слов. В речи, озаглав¬ ленной «Diuturni Silentiae» 1 (по названию одной пз речей Цицерона), я выступил с честной, откры¬ той критикой такой политики, — и после долгой борьбы, в ходе которой я стал издавать в Нью-Йор¬ ке новую «Фиск геральд», и этот ректор ушел в от¬ ставку. Это стоило мне больших трудов и явилось причиной нападок на меня со стороны как белых, так и некоторых негров, но мне кажется, я лишь выполнил свой долг — оказал необходимую услугу славному колледжу и помог ему сохранить свои традиции. 1 «О долгом молчании» (лат.).
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Гарвард в конце XIX века Гарвардский университет в 1888 году был со¬ лидным и знаменитым учебным заведением. Он су¬ ществовал уже двести тридцать восемь лет, и в чи¬ сле тогдашних его руководителей были Алексан¬ дер Агассиз, Филиппе Брукс, Генри Кэбот Лодж, Чарлз Фрэнсис Адамс, а также Джон Куинси Адамс, тезка бывшего президента США. Ректором в Гарварде был в то время Чарлз Уильям Элиот, всесторонне образованный, много путешествовав¬ ший ученый. В числе почетных профессоров были Оливер Уэндел Холмс и Джеймс Рассел Лоуэлл. В университете преподавали Фрэнсис Чайлд, Чарлз Элиот Нортон, Чарлз Данбар, Джастин Уинзор, Джон Троубридж, Уильям Гудвин, Фрэнк Тоссиг, Натаниэл Шейлср, Джордж Полмер, Уильям Джеймс, Фрэнсис Пибоди, Джосайе Ройс, Баррет Уэнделл, Эдвард Чаннинг и Элберт Башнелл Харт. А в 1890 году в Гарвард пришел молодой препода¬ ватель Джордж Сантаяна. Пожалуй, ни одни аме¬ риканский университет не мог похвалиться такой плеядой знаменитых ученых и прекрасных препо¬ давателей, какой располагал Гарвард с 1885 по 1895 год. Чтобы лучше понять мое отношение к Гарварду того времени, следует иметь в виду, что я был негр — и не только потому, что нм родился, ио и потому, что, признав себя членом этой отгорожен¬ ной расовым барьером нации, я готов был разде¬ лять тяготы, выпавшие на долю моих собратьев, но 155
был полон решимости работать среди них, чтобы проложить себе и им дорогу к свободе. Тот Гарвард, каким он был для большинства бе¬ лых студентов, я знал плохо. Я ничего не знал о студенческих обществах и даже не слышал ни о Фи-Бета-Каппани о таких влиятельных органи¬ зациях студентов, как «Клуб заварного пудинга». Я поступил в Гарвард, чтобы получить образова¬ ние, а высокие оценки интересовали меня, лишь поскольку они обеспечивали мое пребывание в кол¬ ледже. Я не выбирал себе предметов полегче, ибо задался целью расширить свое образование, чтобы лучше понять мир. В Университете Фиска не было, например, химической лаборатории, а курс матема¬ тики преподавался по сокращенной программе. Но больше всего мне хотелось изучать философию! Мне хотелось добраться до основ знаний, исследо¬ вать все до самых корней. Поэтому я выбрал курс этики, читавшийся Полмсром. Но Полмера, на год освобожденного от лекций, заменил Уильям Джеймс. Я стал преданным сторонником Джеймса, который в это время развивал свою прагматическую филосо¬ фию. К счастью, я правильно поступил, сочтя свое пребывание в Гарварде не началом, а скорее про¬ должением образования, полученного в колледже. Преподаватели в Гарварде были не лучше, но из¬ вестнее, чем преподаватели Фиска, у них было больше доступа к знаниям, опи жили в атмосфере, более благоприятной для поисков истины. Я считал, что мое призвание — философия, а за¬ работок в будущем мне даст ее преподавание. С та¬ ким планом в голове я учился в Гарварде с осени 1888 года по 1890 год. Я выбрал для себя смешан- 1 Одно из так называемых «обществ по греческим бук¬ вам» — студенческих обществ или братств, существующих во всех крупных университетах США и имеющих главной функцией организацию дискуссий по литературным, фило¬ софским, социальным и политическим попросам. Фи-Бета- Каппа является старейшим из этих обществ (основано в 1776 г., гарвардский филиал общества создан в 1781 г.). 156
ный курс лекций, обнимавший такие предметы, как химия, геология, общественные науки и филосо¬ фия. Меня спасло то, что эти дисциплины читали превосходные преподаватели, хотя программы и ос¬ тавляли желать лучшего. Уильям Джеймс помог мне выбраться из бесплодной пустыни схоластиче¬ ской философии и привел к реалистическому праг¬ матизму. От носивших религиозную окраску про¬ поведей социальных реформ, которые читал нам Пибоди, я перешел к изучению истории, которую у нас вел Элберт Башнелл Харт, рекомендовавший опираться в своих исследованиях на документы, и от лекцпй Тоссига, преподававшего реакционную экономическую теорию со следами влияния школы Рикардо, я вплотную приблизился к науке, кото¬ рая впоследствии стала именоваться социологией. Между тем о Карле Марксе говорилось редко, да и то как о человеке, чьи сомнительные воззрения давно отвергнуты. Социализм считался пустой меч¬ той филантропов, несбыточным идеалом, будоража¬ щим горячие головы; изучением его пренебрегали как чем-то второстепенным. Когда я приехал в Гарвард, передо мпой встала немаловажная проблема — где столоваться и жить. Естественно, я не мог себе позволить снять ком¬ нату в старинном здании колледжа под сенью ве¬ ликолепных вязов, где в основном жили состоя¬ тельные студенты. Я не собирался также искать пристанища в домах белых, где обычно жили сту¬ денты среднего достатка. Я старался найти комнату в доме какой-нибудь «цветной семьи» и в конце концов нашел такой дом — на Флэгг-стрит, 20. Это был уютный домик, принадлежавший негритянке из Новой Шотландии, чьими предками были мароны с Ямайки — беглые рабы, которые взбунтовались и были высланы на север англичанами, поклявшими¬ ся сначала не трогать их, если они сдадутся. За весьма умеренную плату я снял на втором этаже комнату, где прожил четыре года. Я так писал тог¬ да о своем жилище: «Комната моя для студента колледжа довольно скромна. Расположена она очень 157
удачно — на втором этаже, с двумя окнами на ули¬ цу. В одном углу дверь, в углу напротив — неболь¬ шая кровать, украшенная немыслимыми узорами— растениями, которые привели бы в замешательство любого ботаника. Тем но менее она очень удобна, и хозяйка следит за тем, чтобы в ней всегда было чисто. Налево от двери — письменный стол, на ко¬ тором стоит кривое зеркало. У окна — стеллаж с тремя полками книг, а рядом с письменным столом возвышается импровизированный книжный шкаф, сколоченный из некрашеных досок, в котором хра¬ нится почти вся моя библиотека. Кампнная доска, на ней гипсовая статуэтка, календарь и всякие без¬ делушки. Диван, комод, сундук, стол со стульями — вот и вся обстановка. На стенах немудреные лито¬ графии. Однако своей скромной берлогой я вполне доволен». Впоследствии я стал обедать в Мемориал-хол¬ ле -г- обширной университетской столовой, а потом стал членом Фокскрафт-клуба — там столовались менее состоятельные студенты. Следуя привычкам, которые мне привили на Юге, я не стремился завязать дружбу со своими белыми коллегами, не искал даже знакомства с ни¬ ми. Конечно, друзья мне были нужны, однако я не мог искать их сам. Наш курс был велик, по из трехсот человек я вряд ли знал даже десятерых. Я не домогался их дружбы, а они, естественно, — моей. Я не пытался сотрудничать в периодической печати колледжа, поскольку редакторы не разделя¬ ли моих интересов. Лишь в одну организацию я попытался войти, да и то без успеха. У меня был хороший голос, я любил музыку и поэтому захотел участвовать в конкурсе «Веселого клуба». Мне сле¬ довало бы заранее знать, что Гарвард не допустит негра в состав университетского «Веселого клуба», разъезжавшего по всей стране. Вполне естественно, что меня туда не приняли. И все же я был счастлив в Гарварде, хотя по причинам довольно необычным. Одно из них было принятие мною расовой сегрегации. Если бы я от- 158
Правился в Гарвард сразу по окончаний грейт-бар- рингтонской средней школы, я стал бы искать общества своих однокурсников — белых, а потом, уз¬ нав о существовании сегрегации, к которой не при¬ вык, разочаровался и ожесточился бы. Но я попал сюда, побывав сперва в Университете Фиска на Юге, где существовал расовый барьер и где я охот¬ но присоединился к обществу своих братьев по ра¬ се. Это, разумеется, ие было моим окончательным решением. Впоследствии, став сплоченными и во¬ оруженные знаниями, мы, негры, должны были сломать этот расовый барьер, пока же мы собира¬ лись в единый кулак, готовясь к борьбе, и были счастливы. Возможно, что, предвидя в будущем полное слияние человеческого общества, когда не будет нн дискриминации, ни неравенства, я еще сильнее испытывал желание общаться пока с людь¬ ми одной со мной расы и по мере возможности за¬ бывать о существовании этого окружающего меня «мира белых». Вообще говоря, мне от Гарварда не нужно было ничего, кроме помощи преподавателей и возможно¬ сти пользоваться лабораториями и библиотекой. Я вполне добровольно и охотно отказался от уча¬ стия в общественной жизни колледжа. Я поддер¬ живал с другими лишь такие контакты, какие мне необходимы были для работы. Правда, я состоял членом такого кружка, как Философский клуб, а также был членом Фокскрафт-клуба, потому что там можно было недорого пообедать. Джеймс и еще один или два наших преподавателя иногда приглашали меня к себе на обед или в гости. У ме¬ ня были друзья, причем весьма интересные и ум¬ ные, среди негров, проживавших в Бостоне и его окрестностях. Конечно, и общение с белыми было для меня в известной степени необходимо, поэтому время от времени я включался в поток их жизни. Я сопровождал цветных девушек на различного ро¬ да вечера, приглашал их с собой на студенческие любительские спектакли, а позднее — на классные и выпускные вечера. Естественно, мы привлекали 159
внимание, и «Кримзон» — студенческая газета — не¬ редко отмечала моих спутниц; правда, иногда ме¬ ня пытались оскорбить; например, во время одного приема некая белая дама упорно принимала меня за официанта. В общем я жил в своем «цветном» окружении— самодовлеющем, провинциальном, которое по мере возможности игнорировало мир белых, создавший расовую сегрегацию. Такое отчуждение, объясняв¬ шееся целями самозащиты, хотя и порождало сво¬ его рода комплекс неполноценности, но в то же время заключало в себе веру в способности и пре¬ красное будущее негритянского народа. Моими друзьями и товарищами были негритян¬ ские студенты Гарварда и соседних учебных заве¬ дений, а также некоторые негры, жившие в Босто¬ не и около него. Имея таких друзей, я жил счастливо и интерес¬ но. Среди них было много образованных и состоя¬ тельных людей, много юношей, которые учились или хотели учиться, много очаровательных моло¬ дых женщин. Мы собирались вместе поужинать, танцевали, спорили, мечтали о том, каким будет новый мир. С белыми я не был дерзок — просто я не заис¬ кивал перед ними, а между тем тот факт, что сту¬ дент-негр не искал покровительства, рассматривал¬ ся белыми студентами Гарварда как желание быть чем-то большим, чем негр. К евреям и к ирландцам в Гарварде относились ие лучше, чем к неграм. Я, однако, отличался от остальных негров тем, что добровольно принимал расовую сегрегацию, в то время как прочие чаще всего видели спасение в том, чтобы как можно скорее приобщиться к бе¬ лым и к «белой» культуре, причем чуть ли не на любых условиях. Я же, несмотря ни па что, крити¬ чески относился к белым и верил в возможность существования независимой, самостоятельной нег¬ ритянской культуры даже здесь, в Америке. Эта моя самоизоляция, вернее изоляция от бе¬ лого мира, не сделала меня ни несчастным, ни 160
озлоблеппым. В молодости я был полон сил, весел и жизнерадостен. Я понимал, что достаточно развит и обладаю достаточными умственными способно¬ стями, и даже был, как п в средней школе, на¬ столько тщеславен, что воображал, будто в проиг¬ рыше остаются те, кто со мной не знается, а не я. В то же время не думаю, чтобы мои однокурсники что-нибудь имели против меня. Я пе был неряхой, одевался не шикарно, но прилично. Правда, свет¬ ские манеры, ио моему убеждению, были чем-то из¬ лишним, п я был нарочито грубоват. Я считал,что много заниматься своей внешностью хоть и прият¬ но, не не обязательно. Я учился в Гарварде, но не был его частью н понимал всю иронию того, что я наравне с другими пел студенческую песню о «Слав¬ ном Гарварде». Я пел ее потому, что мне нравилась мелодия, а вовсе пе потому, что гордился отцамн- пилпгримамп. Я часто общался со своими цветными друзьями, но поневоле вынужден был позволять себе лишь небольшие траты. Я бывал у них в гостях, обедал, танцевал на вечеринках. Иногда мы отправлялись прогуляться на морской берег. Однажды мы вместе с группой цветных студентов нз соседних учебных заведений поставили в помещении негритянской церкви в Бостоне комедию Аристофана «Птицы». Исполнение было неплохое, хотя и не первоклас¬ сное; пусть цветная аудитория не оценила его по достоинству, но пьесу мы поставили не зря. Прав¬ да, я до смерти измучился, возившись с ней, но гор¬ дился нашей постановкой. Так негритянская интеллигенция — студенты, служащие, высшая категория прислуги, люди, ко¬ торых объединяла общая расовая принадлежность- цвет кожи пх самих или их предков, люди с общей судьбой, одинаково страдавшие от расовой дискри¬ минации,— сгруппировалась в свою самостоятель¬ ную общину; как и в десятках тысяч других таких же общин в стране, негров сплачивала воедино об¬ щая культура, они жили в своем духовпом мире, и все чаще наблюдалось, что цветной житель И У. Дюбуа 161
Бостона был ближе цветному, живущему в Чикаго, нежели своему белому соседу в доме напротив. Члены нашей «общины» часто бывали в гостях у миссис Раффин, жившей с дочерью Берди в Бо¬ стоне на Чарлз-стрит. Эта аристократической внеш¬ ности дама с оливковой кожей и копной седых во¬ лос была вдовой судьи-негра, первого в Массачусет¬ се получившего назначение на такую должность. Как-то одна белая леди нз Бостона сказала, обра¬ щаясь к миссис Раффин, очевидно чтобы располо¬ жить ее к себе: — Я всегда интересовалась судьбами вашей ра¬ сы. — Какой расы? — вспыхнула миссис Раффин. Кстати, это она основала в Бостоне организацию цветных женщин и стала выпускать «Курант» — еженедельный листок для негритянских женщин, получивший в стране широкое распространение. В нем я опубликовал ряд статей о жизни Гарвард¬ ского университета. Естественно, что юноши и девушки нашего кру¬ га завязывали между собой знакомства, нередко заканчивавшиеся браками. Теперь, когда я возму¬ жал, я забыл свои прежние юношеские привязан¬ ности по Университету Фпска и стал всерьез поду¬ мывать о любви, о женитьбе. Правда, меня удер¬ живало от этого мое желание учиться дальше, а также другая, довольно любопытная причина. Случилось так, что у двух девушек, которые мне особенно нравились, был непростительный недоста¬ ток: обе были похожи на белых, хотя у них было достаточно черных предков, чтобы в Америке их считали негритянками. Но я не хотел, чтобы люди могли даже подумать, будто я женился на белой. Это были умные, общительные девушки. Одна из них поступила в колледж Вассара, куда неграм в то время доступ был закрыт. Помню, как много лет спустя, когда я читал лекции в этом колледже, мы крупно поспорили с одним преподавателем, кото¬ рый заявил, что эта девушка не должна была «обманывать» власти колледжа, закончив колледж 162
прежде, чем они узнали о ее негритянском проис¬ хождении. Второй моей симпатией была Дини Пинделл — славная девушка, светловолосая, голу¬ боглазая и хрупкая. Но я в конце концов потерпел поражение: она вышла замуж за Монро Троттера. У Троттера, тоже «цветного», был состоятель¬ ный отец. Он поступил в Гарвард на первый курс, когда я был на предпоследнем. Это был коренастый мулат с коротко подстриженными темными воло¬ сами — настойчивый, прямой и пользовавшийся у себя в классе авторитетом. Это ои первый органи¬ зовал в колледже «Клуб трезвенников». Я с ним сблизился, и когда он с группой цветных студен¬ тов поехал в Амхерст на очередной выпуск студен¬ тов, в числе которых были негры Форбс и Лыонс, учившиеся в одном классе с Кальвином Кулид¬ жем *, я принял участие в этой поездке. Льюис впоследствии поступил на юридическое отделение Гарвардского университета, где просла¬ вился как центр нападения университетской фут¬ больной команды. Он женился на прелестной Бес¬ си Бейкер, той, что вместе с нами ездила в Амхерст. Форбс, одаренный, насмешливый негр, впоследствии вместе с Троттером стал издавать «Гардиан». Это была первая негритянская газета, открыто высту¬ пившая против Букера Т. Вашингтона. Когда же Форбс осмелился прервать Вашингтона во время его выступления на митинге в Бостоне, спрашивая, какова его политическая платформа, то привержен¬ цы Вашингтона в отместку упрятали Форбса в тюрьму. Я не присутствовал при этом и не был причастен к происшедшему, но несправедливость приговора побудила меня впоследствии создать «Ниагарское движение», со временем превратив¬ шееся в Национальную ассоциацию содействия про¬ грессу цветного населения (НАСПЦН). Так я жил, еще не изведав настоящей жизни, любви и трагедии; поэтому, когда я встретил Мод Кыопи, жизнь моя стала вдвойне интересной. 1 Кальвин Кулидж — президент США в 1923—1929 гг. 11* 163
Мод была высокая брюнетка с повелительными манерами, золотистой, отливающей бронзой кожей, блестящими глазами и темными вьющимися воло¬ сами. Отец ее был таможенным инспектором в Галвестоне (штат Техас). Мод приехала к нам в Бостон получить музыкальное образование — она была способной музыкантшей. Когда в Музыкаль¬ ной консерватории Новой Англии ее сталп подвер¬ гать сегрегации в общежитии, мы ринулись к ней на помощь н в конце концов одержали победу. Я горячо полюбил ее, и мы обручились. Из всего этого можно заключить, что жизнь моя в колледже не была однообразной. С несколькими белыми студентами я познакомился близко, и не¬ которые из них, правда очень немногие, сталп моими друзьями на всю жизнь. Между тем боль¬ шинство своих однокурсников я пе знал даже по имени. Многие пз них впоследствии сталп извест¬ ными людьми; в пх числе были Норман Хэпгуд, Роберт Геррик, Герберт Кроли, Джордж Дорси, Гомер Фолкс, Джеймс Браун Скотт 1 и другие. Ни с одним из них я не был близок. Не сомне¬ ваюсь, что большинство моих коллег считало меня эгоистичным и заносчивым «зубрилой», недотрогой, готовым в любой момент вспыхнуть, и острым на язык. Возможно, причиной тому был своего рода комплекс неполноценности: я страшно боялся со¬ ваться туда, где я был не нужен, являться к кому 1 Н. Хэпгуд (7S6S—7937J — журналист, редактор жур¬ нала «Кольере» в 1903—1912 гг. и журнала «Харпере уик- ли» в 1913—1916 гг.; Р. Геррик (1868—1938) — романист реалистического направления; Г. Кроли (1869—1930) — журпалист, редактор журнала «Ныо рипаблик» в 1914— 1930 гг.; Дж. Дорси (1868—1931) — антрополог, преподава¬ тель Чикагского университета, изучал обычаи и мифологию американских индейцев; Г. Фолкс (р. 1867) — обществен¬ ный деятель, в 1917—1919 гг. был представителем амери¬ канского Красного Креста в Европе; Дж. В. Скогт (1866— 1943) — юрист, профессор международного права, делегат США на Гаагской мирной конференции 1907 г., в 1929— 1940 гг.— президент Американского института междуна¬ родного права. 164
бы то ып было без приглашения п никогда не прояв¬ лял желания общаться с темн, кто не желал об¬ щаться со мной. Конечно, мне было бы приятно узнать, что большинство наших студентов хочет со мной дружить, что я пользуюсь известностью и мне завидуют. Но отсутствие такой уверенности не делало меня ни несчастным, ни угрюмым. У меня был свой внутренний мир, своя волшебная страна, жившая в моей душе. Лишь раз нлп два я заставил говорить о себе в колледже. Первый раз это произошло так: тща¬ тельно подсчитав своп годовые расходы, я пришел к выводу, что мне во что бы то ни стало надо получить одну из премий Бойдстона за ораторское искусство, чтобы свести концы с концами. II я по¬ лучил эти деньги, заняв на конкурсе второе место. Событие было тем более знаменательное, что пер¬ вую премию получил тоже негр — Клемент Морган. В связи с наплывом в Гарвард студентов не нз Новой Англин, в университете все более росло не¬ довольство тем, что всеми делами колледжа заправ¬ ляли уроженцы Новой Англин. На выпускных ак¬ тах распорядителями всегда были Солтоистолл, Кэбот, Лоуэлл или представитель какой-нибудь дру¬ гой новоанглпйской семьи. Футбольная команда и капитаны других спортивных команд тоже подби¬ рались нз тех же узких социальных групп. Клас¬ сный поэт, классный оратор и другие участники выпускного церемониала всякий раз выбирались из числа самых знатных родом, а не из наиболее до¬ стойных. И когда весной 1890 года стали выбирать на эти должности, недовольство прорвалось наружу. Я лично ничего не знал о готовящемся заговоре, да и не слишком интересовался всем происходящим. Однако для города и для университета было чрез¬ вычайно важно, чем кончатся выборы, и когда тай¬ ная группировка выбрала классным оратором Кле¬ мента Моргана, это стало сепсацией. Моргай был негр. В детстве, вместо того чтобы учиться в школе, он работал в парикмахерской в 165
Сент-Луисе. Благодаря помощи н содействию не¬ кой цветной учительницы, на которой он впослед¬ ствии женился, он отправился в Бостон и поступил в латинский класс. Поэтому, когда Морган стал в конце концов студентом Гарварда и был принят в обычном порядке на первый курс, он хорошо знал своих однокурсников. Несмотря на то, что он был негр, студенты относились к нему довольно хорошо. Славный, простой парень, он был одним пз лучших ораторов университета и обладал пре¬ красной дикцией. На предпоследнем курсе он по¬ лучил первую премию Бойлстона за ораторское искусство — в том же состязании, где я занял вто¬ рое место. Логично было ожидать, что именно он станет классным оратором, хотя это и противоречи¬ ло американским традициям. В крупнейших газе¬ тах города появились редакционные статьи, выра¬ жавшие недовольство этим фактом, иа Юге же бе¬ лые просто рвали и метали, крича, что «черномазые» скоро вытеснят в Гарварде лучших представителей бостонского общества. Между тем пример оказался заразительным: в том же году, да и на следующий год в нескольких крупных колледжах Севера классными ораторами стали цветные студенты. Бывший президент Хэйс — я расскажу об этом позднее — всячески глумился над этим. Хотя, как я уже сказал, мне ничего не было известно о заговоре и я даже не присутство¬ вал в классе, когда выбирали Моргана, я очень обрадовался, что цветной барьер был сломан. Мы с Морганом крепко подружились и отправились летом по северному побережью читать лекции, что¬ бы немного подработать. Гарвард того времени открывал широкие воз¬ можности для молодого человека вообще, а для молодого негра в особенности, и я это понимал. Я выработал собственные методы, отличные от ме¬ тодов большинства других студентов. Я никогда не сидел ночами, а готовился к занятиям днем и распределял свое время с точностью почти до ми¬ нуты. Я подолгу сидел в библиотеке и выполнял 166
задания очень тщательно, заранее обдумывая, какой работой заняться позднее. С самого начала у меня установились хорошие отношения с большинством преподавателей Гарварда, которые рады были иметь серьезного студента, мало интересующегося чем- либо еще, кроме учебных предметов, и в общем знающего, чего он хочет. В области социальных наук Гарвард не блистал глубиной мысли и шпротой даваемых познаний и не занимал такого ведущего места, как в области философии, литературы и физических наук. Тог¬ да, как и теперь, он только нащупывал пути к научному объяснению человеческих отношений. Между тем конец XIX столетня был началом новой эры — эры монополистической экономики. Мощные финансовые корпорации Соединенных Штатов при¬ бирали к рукам транспорт и такие виды сырья, как уголь, нефть, сахар. Власть трестов и картелей возросла настолько, что конгресс вынужден был принять в 1890 году антитрестовский закон Шер¬ мана ’. В то же время по требованию заводчиков и фабрикантов таможенные тарифы все повышались; начал это дело Маккинли, а закончил Вильсон. Это помогло монополиям утвердить свое господство над экономикой страны. Промышленный Север все больше сближался с новым Югом, а в 1890 году южные штаты начали принимать законы, ограничи¬ вавшие избирательное право, в результате чего в течение шестнадцати лет негры на Юге фактически не имели возможности участвовать в выборах. В 1893 году страну лотряс финансовый кризис, в народе вспыхнуло недовольство, вылившееся в 1 Антитрестовский закон Шермана был принят в 1890 г. под давлением происходившего в то время широкого движения рабочих и фермеров против монополий. Не при¬ чинив никакого ущерба монополиям, закон Шермана впо¬ следствии стал, как правило, толковаться судебными ор¬ ганами США в пользу крупных корпораций и превратился таким образом в прикрытие их деятельности. Суды ши¬ роко использовали также закон Шермана против рабочего движения.. 167
популистское движение1 и в поход армии безра¬ ботных во главе с Кокен в Вашингтон. Возник вопрос о более справедливом распределении бреме7 ни налогов. Эти события мы в Гарварде обсуждали, имея о них довольно ясное представление. Мы склонялись в пользу английской политики свободной торговли и были против американской тарифной политики. Мы благоговели перед Рикардо п часами просижи¬ вали над его работой «Фонд заработной платы». Вспоминаю лекции Тосснга, защищавшего обвет¬ шалую экономическую теорию Рикардо, согласно которой заработная плата есть часть прибыли, оставляемая рабочим предпринимателями после того, как они забрали свою. Ну а если эта прибыль окажется слишком мала, если она не будет устраи¬ вать предпринимателя, что останется делать бед¬ няге рабочему, как пе умирать с голоду? Тресты и монополии открыто признавались за опасных врагов демократии, но в них в то же время видели неизбежных спутников индустриализации. Страна была достаточно сильной, чтобы иметь золотой стандарт, но боялась серебряных денег. В то же время для Гарварда характерно было презритель¬ ное, неодобрительное отношение к рабочему клас¬ су. Забастовки вроде стачки анархистов в Чикаго, забастовки железнодорожников в 1886 году, страш¬ ная гомстедская стачка 1892 года 1 2 и поход «армии 1 Фермерское движение 1890-х годов, возникшее в свя¬ зи с обезземеливанием и разорением американских ферме¬ ров в результате быстрого развития капитализма в сель¬ ском хозяйстве. Программа популистского движения, на¬ правленная против монополий, требовала «дешевых денег», дешевого кредита, введения прогрессивного подоходного на¬ лога, национализации транспорта и связи и пр. В дальней¬ шем к движению примкнуло значительное число рабочих, чьи требования (восьмичасовой рабочий день и др.) также были включены в его программу. Потерпев поражение на президентских выборах 1896 г., популистская партия стала потом приспосабливаться к требованиям буржуазных пар¬ тий и к 1900 г. распалась. 2 Гомстедская стачка — крупная забастовка рабочих сталелитейной промышленности, начавшаяся В Гомстеде 168
Кокен» рассматривались как примеры беззаконных действий невежественной толпы, пытающейся изме¬ нить неизбежный порядок вещей. О Карле Марксе упоминалось лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько-де не оправдались его тезисы, о самом же его учении не говорилось почти ничего. Испанские анархисты, русские ниги¬ листы, борющиеся английские шахтеры — все такие движения изображались как некое спорадически возникающее зло, а не как естественный результат политического и экономического развития. Это бы¬ ло в порядке вещей: ведь Гарвард был детищем своей эпохи. Свободная мысль, которая расцвела было в нем в конце XVIII — начале XIX века, по¬ степенно сникла под мертвящим экономическим давлением, и Гарвард стал богатым, но реакционным учебным заведением. Это была опора богатства* капитала, здесь уже начинали стыдиться Самнера и Филлипса ’, а потом дело дошло до того, что такого человека, как Элиот2, решено было заме¬ нить промышленником — истеричным поджигате¬ лем войны. Социальная ячейка, в которой травили Гаррисона3, с легким сердцем отправила йотом на электрический стул Сакко и Вапцеттн 4. (штат Пенсильвания) и распространившаяся потом па Питтсбург и другие промышленные центры. Стачка дли¬ лась четыре с половиной месяца и сопровождалась столк¬ новениями рабочих с войсками, брошенными на ее подав¬ ление. Поражению стачки способствовала предательская политика руководства АФТ, отказавшегося организовать движение солидарности с рабочими-сталелитейщиками. 1 Самнер, Чарлз (1811—1874) — сенатор, лидер ради¬ кальных республиканцев; Филлипс, Уэнделл (1811—1884)— видный деятель аболиционистского движения. 2 Элиот, Чарлз Уильям (1834—1926) — педагог, ректор Гарвардского университета в 1869—1909 гг. 3 Гаррисон, Уильям Ллойд (1805—1879) — лидер ради- кальпого крыла аболиционистского движения, основатель Американского общества борьбы с рабством, издатель га¬ зеты «Либерейтор». 4 Видные деятели американского рабочего движения, Н. Сакко и Б. Вапцетти были в 1920 г. арестованы по лож¬ ному обвинению и в 1927 г. казнены властями штата Мас¬ сачусетс. Суд над ними происходил в Востопе, 169
Лишь много времени спустя после окончания колледжа, когда уже вышли мои первые работы по вопросам экономики и политики, я понял, как ве¬ лико влияние трудовой деятельности человека, его усилий заработать себе на жизнь, на все остальные сферы его деятельности. Курс политических наук, который нам преподавали в колледже, был стан¬ дартный и ограниченный, особенно в том, что ка¬ салось анализа текущих событий в Европе. Юби¬ лейные торжества. в честь английской королевы в июне 1887 года *, когда я еще учился в колледже Фиска, установили своего рода шаблон для наше¬ го мышления. Низенькая старушка в Виндзорском дворце стала величественным символом Британ¬ ской империи, флаг которой развевался по всей земле и под властью которой было больше черно¬ кожих, чем белых. Англия вела цветные народы мира к принятию христианства и, как нам каза¬ лось, к цивилизации, а в конечном счете и к само¬ управлению. В 1885 году Стэнли, путешествующий амери¬ канский репортер, стал героем и символом влады¬ чества белых над Африкой. Отчаянная борьба Махди, изгнавшего из Судана англичан, которые, правда, через тринадцать лет вернулись туда, не была мной понята до конца. Я слышал лишь о «мученическом конце» Гордона «Китайского»1 2 — пьяницы и разбойника с библией в кармане. Тогда же было создано «Свободное государство Конго», а о Берлинской конференцип 1885 года3 1 В 1887 г. отмечалось пятидесятилетие царствовании королевы Виктории. 2 Чарлз Джон Гордон (1833—1885) — английский гене¬ рал, руководил зверским подавлением народного Тайпин- ского восстания в Китае в 1863—1864 гг.; в 1884 г. был послан апглийским правительством па подавление махди- стского освободительного восстания в Судане и в январе 1885 г. убит при штурме повстанцами Хартума. 3 Берлинская конференция 1884—1885 гг. — междуна¬ родная конференция четырнадцати государств, включая США, специально посвященная африканским колониаль¬ ным вопросам; явилась одпим из этапов рмпериалистиче- 170
писали как о некоем акте цивилизованного мира, направленном на уничтожение работорговли и за¬ прещение спаивания туземцев. Французы, англи¬ чане и немцы по-прежнему продвигались в глубь Африки, однако я ничуть не сомневался в том, что это означает прогресс цивилизации и взятие вар¬ варов под доброжелательную опеку. В 1881 году я прочел о создании Тройственного союза *. А позд¬ нее на Темпельхофер Фельд в Берлине я видел праздничную церемонию по случаю возобновления другого Тройственного союза2, на которой присут¬ ствовал окруженный блестящей свитой молодой император Вильгельм II, незадолго перед этим при¬ казавший Бисмарку подать в отставку. А в тот год, когда я уехал пз Германии, царем всея Руси стал Николай II. Но в то время я еще не связы¬ вал политические события, происходившие в Евро¬ пе, с расовой проблемой в Америке. Я был частым гостем в доме Уильяма Джеймса, который был моим другом и наставником, научив¬ шим меня ясно мыслить. Я состоял членом Фило¬ софского клуба и беседовал с Ройсом и Полмером. Я был одним из лучших учеников у Харта3; впоследствии, когда я заканчивал колледж, он стал моим руководителем. Именно он посоветовал мне поехать учиться в Германию. По многим дисципли¬ нам я успевал хорошо. Но с английским языком я однажды едва не потерпел провал в Гарварде. Случилось так, что в Гарвард я попал в самый раз¬ гар ожесточенных споров, причиной которых был ской борьбы за раздел Африки. Конференция формально признала Конго «независимым государством» во главе с бельгийским королем Леопольдом II, обеспечив возмож¬ ность его эксплуатации и другими западными державами. 1 Союз Австрии, Германии и России («союз трех импе¬ раторов»), заключенный по договору 18 июня 1881 г. 2 Союз Австрии, Германии и Италии, заключенный в 1882 г. 3 Джосайе Ройс (1855—1916) и Джордж Г. Полмер (1842—1933) — профессора философии, и Элберт Б. Харт (1854—1943) — профессор истории, преподававшие в Гар¬ вардском университете. 171
дурной английский язык студентов колледжа. В эту пору здесь появился ряд привередливых преподавателей, вроде Барретта Уэнделла,— знато¬ ков английского языка. Да и в самой Новой Англии многие стали отрицательно относиться к жаргону жителей Запада, к манере южан растяги¬ вать слова и к пренебрежению грамматикой. Поэто¬ му первокурсники в то время могли выбирать лю¬ бой предмет, но изучение английского языка было обязательным для всех: были введены курсовые ра¬ боты, ежедневные задания, довольно трудные эк¬ замены. Для меня же в это время главным в сочинении было содержание, а не форма. Слова и мысли толпи¬ лись у меня в голове и выливались на бумагу в беспорядке, без точного соблюдения правил грам¬ матики, лексики п стилистики. Я питал жгучий интерес к негритянской проблеме, как таковой, и не придавал значения литературной форме. Грамматику я знал довольно хорошо, словарный запас у меня был большой, но я был ожесточен, зол и не выбирал выражений, когда писал свою первую письменную работу. Естественно, моим преподавателям англий¬ ского языка не было никакого дела до того, что нападки белых южан па негров были для меня что нон; в сердце. В сенате, как бешеноо животное, буй¬ ствовал Тиллмэн *, а литературные клубы, и осо¬ бенно богатые и разряженные женщины, наперебой приглашали его и жадно слушали. В одном круп¬ ном журнале была только что опубликована статья Моргана, сенатора от штата Алабама, в которой он поносил «черномазых». Именно в это время я н писал свою первую в Гарварде работу. В ней я, не стесняясь в выражениях, пустился в контратаку на Моргана. Но работа, на которую я убнл столько вре¬ мени и сил, была мне возвращена с отметкой «Е» — «неудовлетворительно»! 1 Бенджамен Р. Тиллмэн (1847—1918) — губернатор Южной Каролины в 1890—1894 гг., потом сенатор от этого штата. Выступал против предоставления неграм избира¬ тельных прав, 172
Впервые за годы учебы со мной приключилась такая беда. Я пришел в ужас, по голову но потерял. Я не сомневался, что преподаватели справедливо оценили «техническую» сторону моего сочинения, даже если они и пе понимали негритянской проб¬ лемы. Я продолжал работать над английским язы¬ ком и к концу семестра получил отметку «С» [удовлетворительно,— Ред.]. Я понял, что хотя стиль и подчинен содержанию и хотя никакая настоящая литература не может состоять из одних лишь безу¬ коризненно правильных выражений, тем не менее солидная работа, написанная хорошим стилем, всегда произведет более сильное впечатление, чем та, где к незнанию грамматики прибавляется пу¬ таный синтаксис. Я выбрал себе лучший в универ¬ ситете курс английской стилистики — курс помер двенадцать. Предо мной лежит работа, которую я писал 3 октября 1890 года для Барретта Уэнделла, одного нз лучших в Гарварде знатоков английского языка. Я писал следующее: «Толкаемый к тому жизненными условиями, я выработал привычку систематически составлять пла¬ ны на будущее. Нередко я ошибался, подвергал свои планы изменениям, но, как’бы то ни было, я рано и глубоко осознал, что жизнь — серьезная вещь. Еще учась в средней школе, я решил поступить в колледж — отчасти потому, что так делали другие, отчасти предполагая, что так мне скорее удастся пробить себе дорогу... Возможно, это глупо, но я искренне верю: мне есть что сказать миру, и, для того чтобы сказать это как следует, я выбрал курс номер двенадцать». Последнее предложение понравилось Барретту Уэнделлу. Из пятидесяти поданных работ он выбрал и прочел всему классу именно эту фразу из моей работы. Однажды вечером, незадолго до выпуска, я ехал в трамвае, одном нз тех, что, раскачиваясь из сто¬ роны в сторону, ходили тогда из Бостона в Кем¬ бридж. Это было весной 1890 года. Случайно я сел 173
возле студента нашего же университета, который должен был вместе со мной окончить колледж в июне. Насколько мне помнится, это был молодой человек приятной внешности, хорошо, почти ще¬ гольски одетый и корректный в обхождении. Он, видимо, был богат пли, во всяком случае, обеспечен п принадлежал, несомненно, к одному из студен¬ ческих обществ с ограниченным доступом. Впрочем, это меня не интересовало. Сейчас я даже не помню его имени. Но одно мне запомнилось: разговаривая со мной, он признался с сожалением, что не пред¬ ставляет себе, кем он будет работать, потому что, как он заявил, его «ничто особенно не интересует». Я был не просто удивлен, я был возмущен этим: как, взрослый человек, двадцатпдвухлетнпй парень, до сих пор не наметил себе хотя бы в общих чер¬ тах жизненного плана! Как может быть, чтобы он уже теперь пе был влюблен в свою будущую ра¬ боту! Потом, позабыв о своем соседе, я задумался: а давно ли я сам стал так уверен в том, какому делу посвящу свою жизнь, и что именно привело меня к выводу, что свое будущее нужно планировать? Теперь я знаю, что большинство студентов, закан¬ чивающих колледж, собсем не представляют, чего они хотят и что они могут сделать в жизни; они колеблются, ждут, когда у них появится стремле¬ ние к чему-то, пли покорно отдаются на волю слу¬ чая. Но поскольку я не общался тесно со своими белыми однокурсниками, я этого тогда не понимал, считая, что все думают так же, как я. В июне 1890 года я с отличием закончил Гар¬ вардский колледж, получив степень бакалавра фи¬ лософии. В числе пяти других студентов я должен был выступить на выпускном акте. Темой моего доклада был Джефферсон Дэвис. Я умышленно сде¬ лал такой выбор, чтобы поднять в Гарварде и в стране дискуссию о рабстве, воспользовавшись как иллюстрацией конкретной личностью президента Конфедерации штатов Америки. Естественно, я произвел сенсацию. В своем выступлении я сказал: 174
«Я намерен исследовать нс отдельную личность, а тот тип общества, который она представляла. В основу этого общества была положена идея силь¬ ной личности — индивидуализм в сочетании с властью силы, а ведь именно эта идея принимается за логику даже современной истории, равнодушную логику большой дубины. Именно она сделала от природы храброго и великодушного человека Джеф¬ ферсоном Дэвисом, который то насаждает циви¬ лизацию, убивая индейцев, то становится «героем» национального позора, из вежливости названного Мексиканской войной, и наконец — верх абсурда! — берет на себя странную роль поборника права людей, дорожащих своей свободой, лишать свободы другой народ. Как только идея эта была провозгла¬ шена отдельной личностью, она тотчас же пустила прочные корни, став политикой и философией го¬ сударства. Сильная личность с могучей десницей превратилась в сильное государство, обладающее армиями. В каком бы виде нн появлялся такой Джефферсон Дэвис — как отдельная личность, от¬ дельная раса или государство,— смысл существо¬ вания его логически сводится только к одному: к возвышению и прогрессу какой-то части за счет целого, исходя из преувеличенного сознания соб¬ ственного «я» и, следовательно, забвения понятия «ты». Прогрессу цивилизации всегда мешал близо¬ рукий национальный эгоизм... Утверждать, будто какая-нибудь нация стоит поперек дороги развитию цивилизации, значит противоречить истине, а че¬ ловеческая цивилизация, основанная на возвыше¬ нии одной расы и угнетении другой, представляет собой фарс и ложь. Именно такого рода цивилиза¬ цию представлял Джефферсон Дэвис — цивилиза¬ цию, на почве которой вырастают мужественные и героические характеры, но наряду с этим безнрав¬ ственность и утонченная жестокость. Такие рази¬ тельные противоречия возникают всякий раз, когда какой-нибудь народ возомнит, будто целью чело¬ веческого развития является не просто цивилиза¬ ция, а цивилизация тевтонов». 175
Один гарвардский профессор писал тогда в «Кейт Филдс Вашингтон» — крупном периодическом изда¬ нии того времени: «Дюбуа, цветной студент, выступивший па вы¬ пускном акте, произвел фурор. Все, кого я видел, единодушно говорят, что оп был центром всеоб¬ щего внимания. Произнесенная им речь была пос¬ вящена Джефферсону Дэвису, но всякий удивился бы, если бы услышал, как великодушен был цвет¬ ной оратор по отношению к нему. В споем выступ¬ лении Дюбуа называл его «великим человеком», «проницательным мыслителем», «сильным лидером» и наделял другими такими же эпитетами. Один из попечителей университета заявил мне вчера, что работа была признана блестящей во всех отноше¬ ниях. Дюбуа родом пз Грепт-Баррннгтона (штат Массачусетс), и, несомненно, в его жилах течет и белая кровь. В прошлом году оп занимался у меня. Он, правда, был не самым лучшим, но одним пз лучших студентов; это прекрасный ученик во всех отношениях и наверняка самый способный пз нег¬ ров, учившихся в Гарварде». Ныо-йоркский епископ Поттер писал в газете «Бостон геральд»: «Когда я увидел на прошлой вы¬ пускной церемонии в Гарвардском университете молодого черного студента... и услышал его блестя¬ щее, красноречивое выступление, я подумал: «Вот на что способна эта древняя раса, когда у нее есть поле для приложения сил, высокая цель и твердая решимость!» В редакционной статье ныо-йоркского ежене¬ дельника «Нэйшн» отмечалось: «Когда произнесли имя Уильяма Эдварда Дю¬ буа и на кафедру поднялся стройный, с интелли¬ гентной внешностью мулат, поклонился ректору университета, губернатору штата Массачусетс, ныо- йорскому епископу, а также знатным горожанам - - их было около ста человек,— в. зале вспыхнули аплодисменты в знак признания, необычности его появления здесь. Тема его выступления... еще боль¬ ше усилила впечатление. Дюбуа поставил и разре¬ 176
шил трудную, проблему, проявив при этом безу¬ коризненный вкус, чрезвычайную умеренность и абсолютную объективность суждения». К этому времени я уже имел лучшее, чем у большинства белых молодых людей, образование: я учился с шести до двадцати двух лет почти бес¬ прерывно. Но я еще не чувствовал себя достаточно подготовленным. Я понимал: чтобы разобраться в новой обстановке, в чрезвычайно сложных собы¬ тиях, развивавшихся в Соединенных Штатах и во всем мире, мне нужно учиться дальше. Ведь я в сущности только приступил к изучению социальных условий жизни. Я восхищался проникновенным анализом, какой давали в своих лекциях Уильям Джеймс, Джосайе Ройс и молодой Джордж Сантаяна *. Но именно прагматизм Джеймса и метод научного исследо¬ вания Элберта Башнелла Харта побудили меня оставить заманчивые, но бесплодные просторы умо¬ зрительной философии и обратиться к социологии как к средству накопления и анализа всей сово¬ купности фактов, необходимых для намеченной мною программы изучения негритянской проблемы. Еще студентом я вел откровенные беседы с Уильямом Джеймсом относительно своего намере¬ ния преподавать философию — мой любимый пред¬ мет. Он обескуражил меня, но вовсе пе потому, что я у него плохо занимался. Он ставил мне высшие оценки — «А» и даже «А» с плюсом, но тут прямо заявил: «Философу не прокормиться своим трудом». Он повторил почти те же самые слова, какие я слышал несколько лет до этого в колледже Фиска от Чейза. И все-такп к этому времени я пришел к выводу, что мой единственный шанс заработать себе на жизнь, не оставляя исследовательской работы,— это преподавание; после занятий историей Соеди¬ ненных Штатов, которую нам читал Элберт Баш- 1 Джордж Сантаяна (1863—1952) — американский фи¬ лософ-идеалист, представитель реакционной философской школы так называемого критического реализма. 12 У- Дюбуа 177
Пелл Харт, у меня возникла идея применить фило¬ софию к исторической интерпретации расовых взаи¬ моотношении. Иными словами, я пытался сделать первые шаги в социологии как науке о человеческой дея¬ тельности. Разумеется, в Гарварде такую науку в то время не признавали, как не признавали ее и двадцать лет спустя. Однако я начал с некоторых исследований в области негритянской истории, а затем по совету Харта выбрал темой своей доктор¬ ской диссертации запрещение работорговли в Аме¬ рике. Затем возник вопрос, могу ли я продол¬ жать свои занятия в аспирантуре. У меня не было ни денег, ни состоятельных друзей. Я подал про¬ шение о предоставлении мне вакансии в аспиран¬ туре при Гарварде, и мне была назначена стипен¬ дия Генри Бромфилда Роджерса сроком на один год; впоследствии меня оставили еще иа год, так что с 1890 по 1892 год я состоял аспирантом при Гар¬ вардском колледже, изучая историю, политику и ряд других предметов, которые в совокупности можно было бы назвать социологией, если бы такая наука признавалась в Гарварде. Я еще учился в Гарвардском колледже, когда скончался мой дед Дюбуа, п хотя его имущество не было разделено сразу из-за отсутствия точных сведений о смерти моего отца, мне, когда я учился па последнем курсе, было выдано 400 долларов. Вчерне закончив первый вариант своей диссерта¬ ции, я выступил 7 декабря 1891 года с кратким ее изложением на семинаре по американской истории и политической экономии. Весной я получил сте¬ пень магистра, а затем был избран членом Амери¬ канского исторического общества и получил при¬ глашение выступить на его заседании в Вашингтоне в декабре 1892 года. Газета «Нью-Йорк индепен- деит», отметившая мою работу в числе «трех лучших докладов», писала: «Статья «О запрещении работорговли» была написана и прочитана негром — факт поразитель¬ ный, если вспомнить, что минуло едва тридцать 178
лет 6 тех пор, как кончилась война, освободивший его расу. И вот аудитория белых людей слушала негра, который прочел ей обстоятельный, объек¬ тивный, философски осмысленный доклад об исто¬ рии закона, который так и не смог предотвратить порабощения его расы. Голос, дикция, манеры ора¬ тора — все было безукоризненно. Глядя на него, нельзя было удержаться от возгласа: «Нам нечего тревожиться за будущее своей страны — ей не страшны расовые различия!» Я начал с библиографии о Нате Тэрнере 1 и кончил исследованием вопроса об отмене торговли африканскими рабами в Америке. В поисках необ¬ ходимых знаний, которые могли бы оказать помощь в деле руководства американскими неграми, я об¬ ратился к изучению социологии. Я продолжал работать над своей диссертацией «Об отмене рабо¬ торговли в «Америке» и надеялся через два года получить ученую степень доктора. Я уже решил, что мне необходимо продолжить образование в Европе. Прекрасной репутацией пользовались в это время германские университеты. Всякий американский ученый, который хотел выд¬ винуться, ехал учиться в Германию. Кафедры Уни¬ верситета Джона Гопкинса, как и недавно основан¬ ного Чикагского университета, стали заполняться немецкими профессорами. Гарвард н тот выписал к себе Мюнстерберга, предложившего новый экспе¬ риментальный метод в психологии, а Куно Франк уже давно преподавал в этом университете 2. Англий¬ ские университеты не признавали ученых степеней, присвоенных в Америке, а во французских универ- 1 Пат Тэрнер (1800—1831) — борец против рабства d США. В 1831 г. возглавил восстание негров-рабов в штате Виргиния, жестоко подавленное властями. Был казнен вме¬ сте с семнадцатью другими руководителями восстания. г Гуго Мюнстерберг (1863—1916)—психолог, сначала был профессором Лейпцигского университета, а в 1892 г. переехал в США и стал профессором психологии в Гар¬ варде; Куно Франк (1855—1930)—филолог, приехал из Германии в США в 1884 г., преподавал в Гарварде немец¬ кую литературу и историю немецкой культуры. 12* 179
снтстах выпускников американских колледжей тоже встречали не слишком тепло. Потому-то я н остановил свои выбор на Германии. Я твердо решил, что если я н не буду известным американским ученым, то это не должно произойти от недостатка образования. Я был уверен в себе. До сих пор мне везло. Я мечтал попасть в университет — и оказался под вязами Гарварда, который был предметом моих самых пылких стремлений! Мне нужны были день¬ ги — и они доставались мне: стипендии, премии. Правда, их было не так много, как я хотел бы, но вполне достаточно, чтобы продолжать занятия. Наконец наступил выпускной акт, и вот, стоя перед губернатором штата, ректором н молчаливыми людьми в мантиях, жестикулируя, прерывисто ды¬ ша, я излагал им некоторые истины. Мне апло¬ дировали с неистовством, которое многим могло по¬ казаться излишним, но все равно домой я летел на розовых крыльях славы. Я подал прошение о назначении мне стипендии в аспирантуре и получил се. Теперь я заявил о своем намерении завершить образование в Германии, однако в Гарварде для меня больше не нашлось стипендии. Но кто-то пз друзей сообщил мне о том, что существует Фонд Слейтера и что правление фонда ищет молодых негров, достойных получить образование. Я ин минуты не колебался н тотчас же ухватился за эту возможность. То был один из капризов судь¬ бы, еще одна счастливая случайность. Действитель¬ но, в 1882 году был создан Фонд Слейтера на нужды образования негров; во главе его правления стоял бывший президент Разерфорд Б. Хэйс. Побы¬ вав как-то в Университете Джона Гопкннса, закры¬ том для негров, Хэйс прошелся на счет «чернома¬ зых» в одной частной беседе, касавшейся задач возглавляемой им организации. Газета «Бостон ге¬ ральд» от 2 ноября 1890 года привела такие его слова: «Если на Юге найдется молодой негр, обладаю¬ щий, по нашему мнению, талантом литератора или 180
какими-либо особыми способностями, то мы готовы будем предоставить ему средства пз нашего фонда и пошлем его в Европу или же дадим ему наилуч¬ шее образование здесь». Хэйс прибавил, что до сих пор им, членам прав¬ ления, приходилось встречать одних лишь «ора¬ торов». Я воспринял это как отвратительный выпад в адрес моего черного коллеги Моргана, который за несколько месяцев до этого был избран в Гар¬ варде оратором своего класса. Когда я узнал об этом заявлении Хэйса, оно не только разозлило, но и обрадовало меня, так как навело на мысль написать Хэйсу и подать проше¬ ние о стипендии. Я получил от него вежливый ответ, где было сказано, что газета неверно проци¬ тировала его слова, что возглавляемое пм прав¬ ление прежде действительно имело такой план, ио в настоящее время не собирается предоставлять стипендии. Я вновь написал ему и, сославшись на своих преподавателей и других, кто меня знал, дал понять, что, изменив своп намерения, он поступил нечестно, несправедливо. Хэйс снова ответил мне письмом, где извинился и сказал, что сожалеет, что от прежних планов пришлось отказаться, по что он считает меня достойным кандидатом, па ко¬ торого следовало бы обратить внимание. Тогда я сел за стол и написал Хэйсу следующее: «25 мая 1891 года Ваше письмо от 2 мая получил. Благодарю вас за добрые пожелания. Простите, если я позволю себе добавить, несколько слов в объяснение моего прошения. Дело кончилось так, как я и предвидел. Однако когда какое-то американское учреждение объявляет, что оно готово дать негру гуманитарное образование, ио тщетно искало молодых людей, которым стоило бы дать таковое, то это звучит по меньшей мере странно. Когда в компании друзей я получил эту газетную вырезку, первым моим же¬ ланием было публично н в категорической форме заявить, что к цветным студентам никто с таким 181
предложением никогда нс обращался. Потом я по¬ нял, что такой поступок был бы опрометчивым и бесполезным, и решил сам подать прошение. Я так и сделал, но получил отказ, как и «ряд других лиц». Но в данном случае я веду речь не о себе. У меня вполне хватит и своих сил, чтобы получить образование, если попечители не считают нужным помочь мне. Но, с другой стороны, обиду, которую вы — я верю, непреднамеренно — нанесли расе, пред¬ ставителем которой я являюсь — и того не сты¬ жусь,— едва ли можно простить. В присутствии мно¬ гих умных и наблюдательных людей, которые счи¬ тают вас авторитетом в этом вопросе, вы заявили, что американские негры не могут или не хотят воспользоваться возможностью получить хорошее образование. Это заявление стало известно всей стране. Когда же вы получили три или четыре про¬ шения и вам представился случай реализовать свое предложение, вы вдруг от него • отказались, что произвело весьма отрицательное впечатление. Если ваше предложение было только экспери¬ ментом, то, прежде чем от него отказаться, вам сле¬ довало хоть однажды дать кому-нибудь возмож¬ ность воспользоваться им... Исходя из этого, я считаю, что вы виноваты перед негритянским наро¬ дом. Мы в состоянии найти людей, достойных учиться за границей, если об этом будет объявлено в газетах. Но мы не можем учиться, не имея средств, и у нас не хватит смелости даже пробовать учиться, если в то время, как мы работаем и чего- то достигаем, находятся люди, которые пытаются восстановить против нас общественное мнение, де¬ лая оскорбляющие нас безответственные заявления. Возможно, вы когда-то действительно искали людей, которым могли бы дать образование, но странно, что об этом было известно очень немногим. За три года моего пребывания в Университете Фиска я ни разу об этом не слышал. Ректор Ли¬ вингстонского колледжа Прайс [в то время один из крупнейших негритянских лидеров.— У. Д] сооб¬ щил мне, что ничего об этом не знает, а студенты 183
других учебных заведений Юга тоже выражают полнейшее недоумение, слыша о таком предложе¬ нии. Зато имел место следующий факт. Когда я захотел поступить в Гарвард, то, еще находясь на Юге, написал д-ру Хэйгуду [Аттик Дж. Хэйгуд — один из лидеров белых либералов-южан.— У. Д-] с просьбой дать мне денег взаймы, однако он даже не ответил мне. Многие выказывали готовность по¬ мочь мне окончить какую-нибудь духовную семи¬ нарию, многие готовы были найти мне физическую работу, пока я не закончу образование, многие высказывали всякие другие добрые пожелания, но не нашлось ни одного, кто захотел бы помочь мне получить в Гарварде ученую степень доктора фило¬ софии». Письмо это заинтересовало Хэйса. Он обещал, что в следующем году поставит на правлении вопрос обо мне. Поэтому на следующий год я вновь обратился в правление фонда с таким заявлением: «В конце прошлого академического года Гар¬ вардский университет присвоил мне степень маги стра искусств. Срок моего пребывания в аспиран¬ туре был продлен еще на год. В течение почти всего 1891/92 учебного года я работал над диссер¬ тацией по вопросу об отмене работорговли в Аме¬ рике. Мною был подготовлен предварительный доклад на эту тему, который я зачитал во время рождественских каникул на годичном заседании Американского исторического общества... Для того чтобы должным образом завершить свое образова¬ ние, мне, по моему мнению и по мнению моих профессоров, абсолютно необходимо провести по крайней мере один год в стенах какого-нибудь ев¬ ропейского университета». После этого я почтитель¬ но попросил «оказать мне помощь, чтобы я мог по меньшей мере в течение года учиться за границей под руководством аспирантского отделения Гарварда или другого солидного учебного заведения»; в слу¬ чае если это не практикуется, я просил правление 183
«предоставить мне взаймы сумму, необходимую для этих целей». Я, разумеется, не верил, что мне удастся полу¬ чить стипендию, но надеялся, что с помощью лю¬ дей, которым станет таким образом известно о моей работе, смогу хотя бы занять достаточно денег, чтобы поехать в Европу. Я засыпал Хэйса рекомендациями. Правление Фонда Слейтера наконец сдалось, н мне назначили стипендию в 750 долларов, чтобы я в течение года учился за границей, причем было обещано, что на следующий год стипендия, возможно, будет возоб¬ новлена. Для успокоения своей совести правление фонда предоставило мне эту сумму на следующих условиях: половину я получаю в дар, а другую половину плюс пять процентов должен потом ему вернуть. Помню, как я сломя голову помчался в Нью-Йорк. Там в старом «Лстор-хаузе» я побеседо¬ вал с Хэйсом н вышел от него окрыленный. Уви¬ дев в витрине магазина рубашку, которая мне очень понравилась, я зашел и справился о цене. Она стоила три доллара — почти в четыре раза дороже, чем я обычно платил за рубашку, но я все-такп купил ее.
Г Л А 11 Л Д Е С Я Т А И Европа 1892 — 1894 годов В молодости мне представлялось, что основы мировой культуры уже заложены, путь для челове¬ чества предначертан и движение его вперед — факт несомненный п неизбежный. Можно было спорить об отдельных деталях, о методах н возможных от¬ клонениях от главного направления развития ци¬ вилизации, но основные факты были ясны и неос¬ поримы. В период с 1885 по 1894 год я учился в Универ¬ ситете Фиска, в Гарварде и Берлинском универси¬ тете. Мне тогда трудно было выработать какое-то свое, критическое отношение к действительности, отличное от мировоззрения всех, кто меня окружал. По-видимому, только одно спасло меня от полного подчинения распространенным тогда в обществе мнениям н заблуждениям — это проблема взаимоот¬ ношений между различными расами н культурами. Если бы не это, я легко сделался бы рядовым сыном своего века. И все же борьба, к которой я готовился, условия, которые хотел понять н изучить, я свя¬ зывал в первую очередь с бедственным положением сравнительно малочисленной социальной группы, к которой принадлежал я сам, то есть американских негров, а теоретически также н негритянской расы в целом. Я не понимал, в каком бедственном поло¬ жении, в каких тяжелых условиях находится все человечество. Я считал, что в целом все обстоит так, как п должно быть, п это было не удивитель¬ но, если учесть господствовавшие тогда воззрения н тогдашний общий ход развития. 185
Мне, как и большинству моих наставников, ка¬ залось, что мы живем в эпоху Прогресса — прогрес¬ са с большой буквы. Население во всех культурных странах быстро увеличивалось — кое-где оно вы¬ росло вдвое н даже более; повсюду росли и шири¬ лись города, превращавшиеся в центры — притом почти единственные центры — цивилизации; сухо¬ путный и водный транспорт сближал нации и делал доступными самые отдаленные уголки земли. Изо¬ бретения, развитие техники приносили чудесные результаты и открывали перед человечеством без¬ граничные возможности. Коммерсанты лихорадоч¬ но искали рынки сбыта во всех частях света; по¬ всюду происходил захват колоний — в Азии, Афри¬ ке, Южной Америке, Океании; все новые страны вовлекались в орбиту европейской цивилизации. Лишь много лет спустя я ио-иастоящему узнал методы колониального империализма, узнал, како¬ вы условия жизни народов колоний и какое влия¬ ние оказывают колонии на экономическое положе¬ ние рабочих метрополий. Наука становилась новой религией; психология сводила метафизику к эксперименту, возникала со¬ циология — наука об обществе и человеческой дея¬ тельности. Борясь против эволюционной теории, церковь начала гонения на «еретиков», ополчилась против «критиков» и реформаторов и неодобритель¬ но отнеслась к «пересмотренному тексту» Нового завета, опубликованному в том же году, когда я поступил в колледж. Люди всюду гнались за нажи¬ вой, сколачивали состояния, особенно в Америке, где богачи купались в роскоши; бедные люди всюду мечтали разбогатеть, а богатые — стать еще богаче. Сделать все шире, больше, выше, лучше стало все¬ общим стремлением. Все это, естественно, оказывало влияние и на образование; сам экономический уклад диктовал, чему должно учиться, что должно знать новое по¬ коление. В целом, видя чудеса промышленного развития Америки, наблюдая подъем благосостоя¬ ния фермеров на Западе и рост заработной платы 186
рабочих иа Востоке, можно было подумать, что де¬ ла идут хорошо. А если когда и раздавались зло¬ вещие крики протеста и возмущения, то ведь это неизбежные спутники всякого прогресса. «Бог в не¬ бесах, тихо все в мире»,— пел Броунинг, знамени¬ тый Роберт Броунинг1, который скончался в то время, когда я получил свою первую степень ба¬ калавра. Если бы я так рано не заинтересовался расовой проблемой, если бы опа не поглотила меня целиком, то, возможно, я стал бы слепым поклонником уста¬ новившегося социального строя и экономического уклада, при которых родился. Но как раз те аспек¬ ты этого строя, которые большинству моих коллег казались чуть ие верхом совершенства, я находил в высшей степени несправедливыми и порочными, а со временем мое критическое отношение к этим сторонал окружающей действительности распростра¬ нилось и на другие ее стороны. Однако вначале моя критика касалась лишь ме¬ ста и роли моего народа в мировом развитии. Само это развитие я не подвергал никакому критическо¬ му анализу. Я не сомневался в том, что все, что де¬ лает мир белых, его цели, идеалы,— все совершенно правильно. Несправедливо лишь то, что я и другие люди, такие, как я, тысячи других людей, наделен¬ ных, может быть, теми же, что и я, способностями и имеющих те же стремления, лишены возможно¬ сти стать частью этого мира. Я как будто мчался в экспрессе и всецело был занят своими отношени¬ ями с другими пассажирами, не обращая . внима¬ ния на. то, куда и с какой скоростью идет поезд. В годы учебы мои интересы сосредоточились на проблемах расовой борьбы. Сначала мое внимание было приковано к проблеме демократии и демокра¬ тического развития, к вопросу о предоставлении моему народу гражданских свобод. Между тем в колледже этих вопросов почти не касались. Исто- 3 Роберт Броунинг (1812—1889) — английский поэт, эпигон реакционного романтизма, автор ряда драматиче¬ ских поэм, посвященных этическим проблемам. 187
рпю и политику мы изучали почти исключительно с точки зрении старой немецкой свободы, демокра¬ тии, существовавшей в Англин и в Новой Англии, и развития «белых» Соединенных Штатов. Правда, историю США я мог трактовать критически в све¬ те всего того, что я знал о положении негров. Европа коренным образом изменила мое миро¬ воззрение, а также мои мысли и мое отношение к ней, хотя я пробыл там всего два года, мало с кем соприкасался и имел немного друзей. Но я понял душой, сколь прекрасной и изящной может быть жизнь; я проникся уважением к хорошим манерам. Прежде я все куда-то спешил. Я жил в мире, где все быстро, без остановки шло своим чередом, где я крутился как белка в колесе, где некогда было сглаживать острые углы и украшать что-то, где не было времени для спокойного мышления и нето¬ ропливого созерцания. Теперь же временами я бы¬ вал тише, сосредоточеннее. Я узнал, что такое сим¬ фонии Бетховена и «Кольцо Нпбелунгов» Вагнера, подолгу рассматривал сочные полотна Рембрандта и Тициана. В арках, камнях и шпилях зданий я научился читать человеческую историю, видеть стремления людей, их вкусы. Форма, цвет, слова предстали предо мной в новых сочетаниях и значе¬ ниях. Я пересек океан в состоянии какого-то транса. Кажется, я все время твердил себе: «Неужели это происходит наяву? Нет, это сон!» До енх пор все помню: маленькое голландское судно, синие про¬ сторы моря, потом запах свежескошенного сена, Голландия и Рейн. Я побывал в старинном замке Вартбург и в Берлине, совершил восхождение на Гарц, взбирался на склоны Броккена, осматривал ганзейские города, а также города и деревни Юж¬ ной Германии; видел Альпы в Берне, Миланский собор и Флоренцию, Рим и Венецию, Вену и Бу¬ дапешт, посмотрел на Россию через границу, посе¬ тил Париж и Лондон. На улице, в университете и у себя дома я встре¬ чался и знакомился с мужчинами и женщинами, и 188
они казались мне совсем иными людьми, чем те, ко¬ го и знал раньше. Постепенно они становились для меня просто людьми, а пе белыми людьми. Мысль о единстве человечества овладевала мною. Я все так же считал себя сыном своего, негритян¬ ского народа, но теперь мне стало особенно ясно, что негры — дети одной большой человеческой семьи. Я понял, что против меня не все человече¬ ство, а лишь американская узость взглядов и расо¬ вые предрассудки, что большая и лучшая часть че¬ ловечества на моей стороне. Попав в 1892 году в Германию, я оказался за пределами американского мира и мог посмотреть на него со стороны. Со мной рядом были белые — студенты, знакомые, преподаватели, и мы все смот¬ рели на мир одинаково. Они никогда не останавли¬ вались, чтобы взглянуть на меня как на диковинку пли «недочеловека»; я для них был просто студент— человек в известной степени привилегированного положения, с которым они рады были встретиться и поговорить о том, что делается в мире, особенно в той его части, откуда я приехал. К своему удовольствию, я 'убедился, что они, как и я, но считают Америку вершиной, последним словом цивилизации. Более того, я отчасти испы¬ тал удовлетворение, узнав, что Берлинский универ¬ ситет не признает ученых степеней, присужденных даже в Гарварде, — точно так же, как Гарвард не признавал степеней, полученных в Университете Фиска. Я поразился, когда узнал, что все, что я прежде считал достоянием белых американцев, на самом деле принадлежит белым европейцам'. Музыка у американцев немецкая, говорили нем¬ цы; американского искусства не существует, заяв¬ ляли итальянцы; американская литература — это в основном английская литература, замечали британ¬ цы. Все были согласны, что американцы умеют де¬ лать деньги и не слишком беспокоятся о том, как они им достаются. И так далее. Иногда пх крити¬ ческие замечания задевали даже меня, «антпамерн- канца», ио в целом было приятно выслушивать от 189
Других люден точку зрения, во многом совпадающую с тем, что я сам думал об Америке. Я писал у себя в дневнике: «Голландия — очень опрятная, аккуратная стра¬ на, лежащая в районе соприкосновения английско¬ го, французского и немецкого языков. В моей па¬ мяти Голландия, какой я ее впервые увидел, всегда ассоциируется с запахом клевера. Я сошел на ее берег после двухнедельного путешествия по морю, путешествия, разумеется, приятного: ведь море, вечно меняющееся и вместе с тем всегда одно и то же, — зрелище восхитительное, ио две недели!.. И вот однажды, выйдя солнечным утром на палубу, я увидел пред собой узкие, длинные зеленые поля, сонные деревенские домики, чопорные, строгие ря¬ ды высоких деревьев, вяло движущиеся крылья вет¬ ряных мслыпщ, стадо коров. Что касается ланд¬ шафта, то ничего больше я в Голландии не увидел и если бы, не дай бог, поддался первому своему же¬ ланию, то тотчас же покинул бы этот милый уголок, сохранив о нем не очень веселые воспоминания. Но я остался там на неделю и теперь только рад этому. Конечно, этой скромной стране свойственны однообразие и неторопливость, способные заставить американца удивиться, а то и выругаться. И все- таки эта самая размеренность жизни страны, ее мо¬ нотонная простота заключают в себе какую-то пре¬ лесть, очаровывающую гостя; это можно уподобить очарованию родного дома у нас в Новой Англии. Голландец не спешит, он пе считает, что новое все¬ гда означает лучшее, скорее наоборот; он безуко¬ ризненно честен, и его нельзя обвинить даже в ма¬ лейшем стремлении приукрасить свою внешность. Его страна может сделаться алчной и жадной, но отдельный голландец чересчур честен, чтобы дога¬ даться об этом или поверить этому, если ему ска¬ жут... Будь Роттердам любым другим, а не голланд¬ ским городом, мне не пришлось бы его посмотреть. 190
Я хочу сказать, не будь голландцы так медлительны в делах, что нм понадобилось заставить меня ждать шесть дней, прежде чем я получил деньги по чеку лондонского банкирского дома братьев Берингов, то я и ночи нс провел бы в этом интересном месте. И вот я почти на целую неделю оказался запертым в этом городе, каждодневно страшась, что войдет хозяин, будь он неладен, п предъявит мне счет, а между тем кошелек мой был чрезвычайно тощ. И jee же Роттердам мне понравился: по-своему он интересен. Правда, должен признаться, что никог¬ да в жизни не видел города, где бы люди так пло¬ хо одевались. Мало кто носил платье, хотя немно¬ го обрисовывающее фигуру. Исключение составля¬ ли служанки. Служанки, по-видимому, были красой Роттердама: тщательно наглаженные сборчатые чепцы, белоснежные чулки, простые клетчатые пла¬ тья, здоровые, открытые, хотя и пе слишком мило¬ видные лица. Они являли собой наиболее приятное зрелище. Роттердам как город не отличается очень яркой индивидуальностью, и именно в этом его характер¬ ность. Дело в том, что он стоит на перекрестке пу¬ тей голландской торговли с целым светом, и это повлияло на него. Город почти забыл родной язык- до того он привык к тарабарщине, представляющей собой смесь английского, французского и немецкого языков; у него вообще какой-то нестройный вид, который темпераментным людям сообщил бы живо¬ писность, роттердамцев нее делает просто немножко забавными. Единственно, что раздражало меня здесь, как, впрочем, и в остальных городах Европы,— это при¬ вычка хозяина гостиницы всякий раз спешить ко мне, сияя, со словами: «Только что приехали ваши земляки американцы!» Между тем встреча с бе¬ лыми «земляками-американцами» вряд ли была для меня более желанной, чем встреча с черным «земляком-американцем» для них. «Годы странствий» по Европе принесли мне ог¬ ромную пользу, потому что я имел возможность 191
посмотреть iia окружающий меня мир глазами про¬ сто человека, а не с узко расовой или провинци¬ альной точки зрения. Это было результатом по столько моей учебы в университете, сколько обще¬ ния с другими людьми, которому пе пометала моя принадлежность к негритянской расе. С тех пор, как я, еще будучи подростком, приехал в южные шта¬ ты, и до минуты, когда поднялся па палубу рейнско¬ го пассажирского парохода в Роттердаме, я считал белых иными людьми, чем я сам. Я до того привык встречать повсюду расовую дискриминацию, что ’ви¬ дел ее даже там, где ее нс было. Поэтому, когда на палубе пароходика я увидел даму-голландку с двумя взрослыми дочерьми и девочкой лет двена¬ дцати, я старался держаться от них подальше, на¬ сколько позволяли размеры суденышка. Однако его размеры не очень это позволяли, а природная вос¬ питанность дамы - и того менее. Вскоре младшая девочка подошла ко мне и спросила, говорю ли я по-немецки. Не успел я ответить, как к нам подо¬ шла ее мать со старшими дочерьми. Завязался раз¬ говор. К концу путешествия мы стали хорошими дру¬ зьями. Мы вместе садились за стол, вместе пели, смеялись, разговаривали по-англпйскн, по-француз¬ ски и по-немецки, любовались живописными немец¬ кими городами ][ замками. Раз или два, когда судно приставало к берегу, чтобы принять новых пасса¬ жиров, все семейство отправлялось осматривать го¬ род. Я всякий раз находил предлог задержаться, чтобы пойти в город одному. Но в Дюссельдорфе все сошли прежде, чем я это заметил: я был занят беседой с самой хорошенькой из дочерей моей попутчицы. Увидев, что судно пристало к берегу, де¬ вушка предложила пойти вслед за остальными по¬ смотреть город. Мы так п сделали, продолжая по¬ том и в городе обращаться друг с другом, как обык¬ новенные благовоспитанные люди. Под высокими стрельчатыми сводами Кельнского собора мы рас¬ прощались. Со слезами на глазах я помахал нм ру¬ кой. 192
Счастливые дни ждали меня и в старом добром Эйзенахе, под сенью лютеровского Вартбурга, где я прожил некоторое время у гостеприимных хозя¬ ев; учеба в университете и немецкое радушие за¬ ставили меня забыть о существовании каких-либо расовых барьеров. Благодаря этому беспрепятст¬ венному общению с образованными, воспитанными европейцами я избавился от крайнего расового ин¬ дивидуализма. Я стал похож на остальных людей, понял, что значат в жизни «вино, женщины и пес¬ ни»; перестал подозревать в чем-то людей только потому, что опи принадлежат к другой расе. Более того, я начал понимать действительное значение научных исследований и представлять себе, хотя, правда, еще смутно, как можно использовать мето¬ ды и результаты исследований в области новых со¬ циальных наук для разрешения негритянской про¬ блемы в Америке. У Марбахов, которые сдавали комнаты лишь по¬ стояльцам с «хорошими рекомендациями», были две взрослые дочери; с ними жили еще две молодые женщины, родственницы. Постояльцами были двое молодых французов, один юноша-англичанин и я. Д-р Марбах и его энергичная, корректная жена за¬ давали тон., Сначала я робел: мой немецкий хромал. Но вскоре приветливость старших и игривый за¬ дор молодежи разбудили мою добрую натуру и дух товарищества. Даже ошибки тех из нас, кто был иностранцем, — ошибки грамматические, неправиль¬ ный выбор слов, незнание обычаев — были источни¬ ком веселья и рождали взаимные симпатии. Вскоре мы все подружились так, что водой не разольешь. Мы вместе ходили в церковь и на концерты, подол¬ гу бродили по полям и лесам, осматривали местные достопримечательности, закусывали в дешевеньких харчевнях, а то и просто на свежем воздухе. Помню, как-то на лесной поляне, с которой от¬ крывался вид на величественный горный хребет, мы устроили состязание в поэзии. Я читал стихи по-ан¬ глийски, а один из французов — на своем родном языке. Потом г-жа Марбах, которая всегда нас со¬ 13 У. Дюбуа 193
провождала, прочитала стихотворение «Du bist wie eine Blume» Мы, не стесняясь, плакали, заворо¬ женные его прелестью; я посмотрел на Дору и уви¬ дел ее голубые глаза, черные волосы и нежную ко¬ жу. Дора всегда выбирала своим компаньоном ме¬ ня: сперва — чтобы поправлять мой немецкий, по¬ том из предпочтения. Однажды мы все вместе отправились на бал, где собрались сливки местной буржуазии. На балу было чинно и чуть скучновато. Тщательно наряженные матроны сидели вдоль стен комнаты, занятые вязаньем и сплетнями, и наблю¬ дали за своими подопечными — серьезными девица¬ ми в белых платьях. Отцы сидели за столом и пили пиво. Я танцевал со всеми девушками из нашего дома, потом осмелел и, почтительно кланяясь, стал приглашать других девушек, которым был представ¬ лен. Потом наступил «Damen-Wahl»—приглашали дамы. Я отошел в сторону, но напрасно, потому что, посмотрев на карточку, увидел, что приглашен на все танцы. Я очень привязался к Доре Марбах, как и она ко мне, что мне было хорошо известно. Наши дру¬ зья подшучивали над нами, и когда я запевал ста¬ ринную народную песню «Die Lora am Thore»1 2, маленькая Берта, подпевая, всякий раз меняла «Ло¬ ра» на «Дора». Мы признались друг другу в любви, и Дора заявила, что выйдет за меня замуж gleich3 Но я понимал, что это было бы плохо и для нее и для меня: мне еще надо было много работать у се¬ бя иа родине, где у меня пока не было ни имущест¬ ва, ни положения в обществе для этой голубоглазой чужестранки. Она не вполне поняла меня. Как во¬ дится, меня засыпали советами на случай, если я захочу жениться. Одна дама с весьма серьезным видом заявила: «Sie sollen heirathen cine hell-Ыоп- de!» 4 Но мне было виднее, хотя, возможно, я не раз повторял в душе немецкую поговорку: 1 «Ты как цветок» (нем.). 2 «Лора у ворот» (нем.). 3 Сию же минуту (нем.). 4 «Вы должны жениться на блондинке» (нем.). 194
«Es war so schon geweesen, Es hat nicht sollen sein!» 1 He кто иная, как американка, постаралась, чтобы мы с Дорй не обручились. Эта женщина гостила с мужем у Марбахов примерно с месяц. Муж ее, про¬ фессор из Колорадо, был типичный житель запад¬ ных штатов — добродушный, с дурными манерами американец, сама же она — взбалмошная сплетни¬ ца, которую удивил хороший прием, оказанный хо¬ зяевами какому-то негру. Не знаю, что она говорила г-же Марбах об американских неграх, но могу себе это представить. Никто пз нас нс высказывал сво¬ его мнения об этой чете, но все были рады, когда она уехала. Но вот настала пора и мне уезжать, и я почувствовал себя немного расстроенным. Все время, пока я жил в Германии, я переписывался с семейством Марбахов, но так больше и не вернул¬ ся в этот милый моему сердцу дом. Осенью я уехал в Берлин и поступил там в уни¬ верситет. В его стенах я познакомился с рядом крупнейших ученых, светил развивавшихся тогда общественных наук — экономики, социологии и ис¬ тории. Но я расширил свои горизонты в обществен¬ ных науках благодаря не только профессорам, но и студентам пз Франции, Бельгии, России, Италии и Польши. Зачисленных в университет собирали группами человек по сто в просторном, высоком помещении, уставленном бюстами самых прославленных берлин¬ ских профессоров. В том году rector magnificus1 2 университета был всем известный Рудольф Вирхов 3, мягкий и спокойный старичок, седовласый, с бело¬ снежной бородой, добрым лицом и приятным голо¬ сом. В Берлине, как и в Гарварде, мне представи¬ лась редкая возможность: несмотря на то, что я был 1 «Это было б так прекрасно, но быть тому пе суж¬ дено» (нем.). 2 Титул ректора в пемецкит университетах. 3 Р. Вирхов (1821—1902) — немецкий ученый, медик и физиолог, а также политический деятель. 13* 195
иностранец, меня иа первом же семестре зачислили на два семинара, которыми руководили Шмоллер и Вагнер *, крупнейшие ученые своего времени; впо¬ следствии оба они хорошо отзывались о моих рабо¬ тах в области экономики, истории и социологии. Я слушал фон Трейчке — этого ярого поборника идей пангерманизма; бывал на лекциях Зеринга и Вебера; писал сочинения об американском сельском хозяйстве для Шмоллера и обсуждал вместе с пре¬ подавателями и студентами социальные условия в странах Европы. С помощью преподавателей, а так¬ же благодаря среде, в которой я вращался, я начал понимать, что расовая проблема в Америке, проб¬ лемы народов Африки и Азии, политические собы¬ тия в Европе — все это различные аспекты единого целого. Я стал связывать воедино экономику и по¬ литику, но все еще полагал, что преобладающую роль играет политический фактор. Зачисление в университет началось 15 октября. Я был зарегистрирован восемьдесят пятым в числе пяти с лишним тысяч человек, принимавшихся еже¬ годно. Лекции начались со следующей недели. Про¬ исходит это так. Каждый профессор пишет более или менее отчетливое объявление о том, когда и где он начнет читать свои лекции. Поэтому студент дол¬ жен носиться от одной доски к другой — а всего их с десяток — и разглядывать сотни всяких бумажек, чтобы найти объявление нужного ему профессора. Записка, нацарапанная дурным почерком по-анг- 1 Густав Шмоллер (1838—1917)—немецкий буржуаз¬ ный экономист, глава так называемой новой исторической школы, сводившей политэкономию к истории народного хо¬ зяйства. Проповедовал реакционную программу «этических реформ» якобы в пользу рабочих, в осуществлении кото¬ рых главная роль отводилась им прусскому государству; Лдолъф Вагнер (1835—1917) — немецкий буржуазный эко¬ номист и реакционный политический деятель, представи¬ тель «катодер-социализма». Считал, что эксплуатация ра¬ бочих капиталистами может быть устранена с помощью государственного законодательства. Активно сотрудничал с Бисмарком, был одним из руководителей христианско- социалистической партии. 196
лнйски, — это еще куда ни шло, но когда она па немецком языке, когда она написана немыслимыми готическими буквами, то это нечто ужасное! Кара¬ кули Шмоллера я разбирал с трудом, Вагнера — едва понимал, ну а Трейчке... я так и не мог пол¬ ностью расшифровать ни одного его объявления. Лекции бывают двух видов — закрытые и откры¬ тые. Для первых отводится четыре часа в неделю, и читаются они по вторникам или пятницам, обыч¬ но утром, а иногда днем, с четырех до шести часов. За эти лекции взимается по пяти долларов за курс, прочитываемый в течение семестра. В этом «царст¬ ве эклектики» каждый студент должен выбрать хо¬ тя бы один предмет. На публичных лекциях народу полно, их читают по средам или субботам утром один-два- часа, а в остальные дни по вечерам, часов с шести-семи. Один американец удивил профессора, спросив, много ли должен работать студент. Ответ в сущно¬ сти должен бы быть таков: или совсем не работать, или работать изо всех сил. На самом деле от него требуются всего лишь две вещи: подпись препода¬ вателя в начале и в конце курса. При зачислении студенту, кроме всего прочего, выдают так называ¬ емый Anmelde-Buch — матрикул, куда заносятся имена профессоров и названия лекций, которые он хочет посещать. Матрикул предъявляется квестору, который получает плату за обучение и выдает рас¬ писки. После этого вы должны «ловить» каждого профессора, чтобы он поставил свою подпись под списком лекций в начале и в конце каждого семе¬ стра. Студенты реагируют во время лекций главным образом с помощью ног: шарканье означает недо¬ вольство, топот — одобрение. Несколько дней назад, когда Вагнер, говоря о Бисмарке, назвал его глав¬ ным творцом германского единства, триста студен¬ тов в продолжение пяти минут топали ногами. Шар¬ каньем ног, кроме того, встречаются опоздавшие. Иногда не все считают опоздание большой помехой, и тогда шарканье заглушается шипеньем. Когда же 197
запоздавший слишком громко возвещает о своем появлении, раздается оглушительное шарканье, ме¬ шающее продолжать лекцию, что непременно при¬ водит беднягу в замешательство. Поздно начинаясь, лекции и закапчиваются поздно. Студенты обычно не против того, чтобы задержаться лишние пять ми¬ нут, по как только они истекают, начинается зло¬ вещий стук чернильницами, тут н там вспыхивают нарочитые аплодисменты, которые не дают лектору закончить фразу. Наиболее интересным из профессоров мне пока¬ зался знаменитый фон Трейчке, этот «немецкий Маккиавелли». Он никогда не приходит на лекцию вовремя, и лекция о политике, назначенная на 10 часов, часто начинается в 10.30 и уж никак не раньше 10.20. Он высокого роста, с брюшком, на¬ шпигованным добрыми каплунами, а возможно, приобретенным благодаря прозаической жидкости— пиву. Он обычно одет очень тщательно: на нем тем¬ но-серый пли синий сюртук, цилиндр, перчатки и неизбежная трость. У него смуглое лицо, аккуратно расчесанные, с проседыо волосы и борода отливают сталыо, черты лица грубоваты. Он безнадежно глух, чуть шепеляв и имеет манеру говорить без пере¬ дышки, поэтому иностранцу сначала очень трудно его понимать. Однако послушать его стоит, ибо это один из могучих н независимых умов факультета. Входит он всякий раз одинаково. Он появляется медленно, чуть запыхавшись, держа в левой руке пальто, шляпу и трость. Все это он вешает на сте¬ ну, потом поднимается на кафедру. Сняв с правой руки перчатку и не садясь, он, наклонив набок го¬ лову, произносит с падающей интонацией: «Mcine Неггеп!» 1 После этого начинается лекция, которую, по словам одного изумленного американца, при этом глубоко вздохнувшего, он произносит не переводя дыхания, «с единой остановкой, да и то в конце». Говорит он не так уже быстро, по у него плохая дикция (представляете, что это такое — плохое не¬ 1 Господа! (кем.}. 198
мецкое произношение!) и привычка хватать ртом воздух в середине предложения, а не в конце, не давая слушателям ни минуты передышки. И все-таки лекции его чрезвычайно интересны. Он захватывает, этот человек, который любит и не¬ навидит, верит и сомневается одинаково сильно. Фон Трейчке — олицетворение единой, монархиче¬ ской, вооруженной Германии. Францию он жалеет, глубоко презирает все английское, что же касается Америки, то Соединенные Штаты для него — bete noire ', и он редко упускает случай сделать выпад в их адрес. Однажды он поразил меня, выкрикнув во время лекции, посвященной Америке: «Die Mu- lattern sind niedrig! Sie fiihlen sich niedrig!» 2 Мне казалось, он говорит это обо мне, хотя, я уверен, он и не подозревал о моем присутствии. Впрочем, ему было бы безразлично, присутствую я на лекции или нет. Он любил делать совершенно необоснован¬ ные, словно с потолка взятые Заявления и между тем, по-видимому, верил в них. Мои друзья студен¬ ты и виду не показали, что относят его слова ко мне. И все-таки фон Трейчке не был ограниченным человеком. У него было мировоззрение прирожден¬ ного аристократа, который, вслед за Карлейлем, презирал «всё нивелирующую демократию». В то же время он беспощадно критиковал свое прави¬ тельство и государство, когда считал это необходи¬ мым. Я слышал, как однажды под аплодисменты студентов он сказал об одном высокопоставленном лице: «Vcrriickte Dumkopf» 3. Во время лекций он распаляется, энергично жестикулирует, на губах его блуждает саркастическая усмешка, предваряющая какую-нибудь острую шутку в чей-то адрес, после которой все помещение сотрясается от хохота. Так, он однажды назвал работу какого-то современного автора попыткой «расширить пределы человече¬ ской глупости». 1 Предмет ненависти (франц.). ! «Мулаты неполноценны! Они чувствуют свою непол¬ ноценность!» (нем.) ’ Проклятый болван (нем.). 199
Берлинский студент но является типичным пред¬ ставителем людей своего класса, поэтому иностра¬ нец не увидит здесь многих обычных черт студен¬ ческой жизни. Берлинский университет занимает, кажется, такое же положение относительно менее крупных университетов Германии, какое, скажем, Гарвард занимает относительно университетов аме¬ риканского Запада. Немецкие студенты обычно учатся сперва в каком-нибудь местном университе¬ те, а потом в течение семестра или более греются в лучах классической славы Берлинского универси¬ тета, в штатах которого числится 83 профессора, 87 приват-доцентов и 180 преподавателей, после че¬ го возвращаются в свой университет, где и полу¬ чают ученую степень. В тот момент, я думаю, здеш¬ нее созвездие ученых мужей было не такое блестя¬ щее, как во времена знаменитого Моммзена 1. Однако и теперь университету было чем похва¬ литься. Разумеется, я не имел возможности уви¬ деть, а тем более услышать всех профессоров. Дол¬ жен признаться, что за мои четыре года в Гарварде я тоже слышал многих знаменитостей, но лиц этих людей так и не запомнил. Профессора, которых я видел здесь, в Берлине, были в основном связаны с факультетом политических наук, но достаточно известны, чтобы иа них стоило обратить внимание. О Вагнере я уже говорил: его коньком было стрем¬ ление найти в науке золотую середину между дву¬ мя полярными крайностями. Беда в том, что он, как и многие другие, не слишком хорошо знал, где лежат эти крайности. Выпустив новое издание сво¬ его интересного учебника, он в качестве приманки для читателей сделал несколько реверансов в сто¬ рону социализма, идеи которого получили тогда большое распространение в Германии. Bete noire 1 Теодор Моммзен (1817—1903)—немецкий историк, юрист и филолог, автор «Истории Рима» и «Римского госу¬ дарственного права»; в 1881—1884 гг.— депутат германского рейхстага; в вопросах внешней политики занимал крайне реакционную, шовипистическую позицию. 200
этого немецкого экономиста, разумеется, англий¬ ская школа, которую основал «Адам Смнсс», как говорит, смешно дергая головой, Вагнер. Однако Вагнер отдает должное гигантской работе, проде¬ ланной последователями Адама Смита, и согла¬ шается с ними чаще, чем с радикалами нового по¬ коления во главе с Шмоллером. Очевидно, Вагнер и Шмоллер недолюбливают друг друга. Шмоллер — высокого роста, ему лет пятьдесят. У него длинная борода, в редеющих во¬ лосах — преждевременная седина. Ои смугл, у него маленькие, блестящие глаза. Он носит очки, гово¬ рит с акцентом, по-видимому, это человек'сильных предубеждений, бесстрашный и резкий когда нуж¬ но высказать собственное мнение; в то'зке время это неутомимый исследователь. Он производит на меня скорее впечатление историка, чем экономиста. Он ведет у нас экономический семинар, чередуясь че¬ рез семестр с Вагнером. В нынешнем семестре се¬ минар ведет Шмоллер. В нем участвует более сорока человек, в том числе двое американцев, представи¬ телей Гарвардского и Бостонского университетов. Работы, представленные студентами, пока не слиш¬ ком интересны, зато дискуссии проходят оживленно и на высоком научном уровне. Разница во внешности между берлинским сту¬ дентом и его гарвардским собратом довольно замет¬ на. Гарвардский студент ходит вразвалку, держа руки в карманах, одевается хорошо, но несколько небрежно и производит впечатление этакого раз¬ битного малого, который уже вылез из пеленок, но на которого еще не успели надеть смирительную рубаху. Берлинский студент ходит нарочито чин¬ ной походкой, никогда руки в карманы не засовы¬ вает, на улице не свистит, одевается скромно, но с известной чопорностью, которую ему придают бе¬ лый воротничок, перчатки и трость; со стороны производит впечатление интеллигентного, многообе¬ щающего молодого человека, знающего себе цену. Толпа же немецких студентов представляет собой еще более живописное зрелище. 201
В общественной жизни расслоение студентов еще более заметно, чем в Гарварде. Простака, за¬ дающего вопрос: «Ну, а какова общественная жизнь гарвардских студентов?», следует в свою очередь спросить: «О каких студентах вы говорите?» То же самое относится и к Берлинскому университету. Большинство занимающихся в нем студентов уже «перебесилось» и приехало сюда если не для более серьезных, то по крайней мере для других занятий. Поэтому Verbindungen — студенческие союзы — не играют здесь столь большой роли, как в других учебных заведениях. После того как столько было написано о немец¬ ких студенческих организациях, многие уже имеют представление о том, что это такое. Они бывают двух типов: Venbindungen и Vereine ’. Verbindun¬ gen в свою очередь делятся на две группы: во-пер¬ вых, союзы, имеющие свои отделения во всех .уни¬ верситетах, и «корпуса», раньше объединявшие только студентов знатного происхождения, но те¬ перь лишь немногим отличающиеся от прочих ор¬ ганизаций, так называемых Burschenschaften2 и Landsmannschaften3, в которые входит большая часть студентов; и, во-вторых, так называемые «сво¬ бодные объединения» («Freie Verbindungen»), пред¬ ставляющие собой местные общества. Все члены общеуниверситетских Verbindungen носят студенческие фуражки, а на груди трехцвет¬ ные кокарды. Весьма распространены в их среде по¬ казные дуэли, участники которых отделываются не¬ большими шрамами; они бреют бороду, вместе бражничают и обращаются друг к другу фамильяр¬ но на «ты», а не вежливо на «вы». Цели этих объ¬ единений сугубо практические. Члены объединений в установленные дни собираются в «погребке», там пьют пиво, поют, дерутся и тому подобное. Дуэли практикуются до сих пор: у троих или четверых я 1 Объединения и союзы (нем.'). 8 Студенческие общины (нем.). ’ Землячества (нем.). 202
видел на днях свежие порезы на щеке и на голове, правда не слишком опасные. Пожалуй, меньше чем десятая, если не двадцатая часть всех членов сту¬ денческих объединений ходит со шрамами. Теперь этот обычай стал совершенно безобидной забавой, вроде церемонии принятия в почетное студенческое общество, практикуемой в Гарварде. Члены других обществ, человек пятьдесят-шестьдесят, при всех регалиях иногда устраивают парадные шествия ио небольшой площади перед университетом. «Ферейны» представляют собой местные увесе¬ лительные или литературные клубы. Члены их не носят фуражек, а цветные кокарды прицепляют к брелокам своих часов. В Берлине существует бес¬ численное множество различных «ферейнов»; одни объединяют философов, другие — шахматистов, тре¬ тьи созданы с целью обращения евреев в христиан¬ скую веру или для пропаганды альпинизма. Кроме того, имеется еще независимый Студенческий союз, куда входят те, кто не принадлежит ни к какому другому обществу. Студенты внимательно следят за политической обстановкой, хотя мало кто открыто выражает своп политические взгляды. Нетрудно заметить, что Вильгельм II совсем не популярен среди молодежи и что многие не прочь немножко пококетничать своим «социализмом». Чувствуется в общем, что бу¬ дущие граждане этой страны испытывают недо¬ вольство, неудовлетворение. Естественно, я очень интересуюсь социалисти¬ ческим движением, однако история развития марк¬ сизма, а также ревизионизм в лице Лассаля, Берн¬ штейна и других были для такого студента, как я, не получившего настоящей подготовки в этом воп¬ росе, еще слишком трудны для понимания. Я был оглушен опровержениями и критикой марксизма, прежде чем понял само это учение. Даже о таком крупном событии, как Парижская Коммуна, едва упоминалось в курсе общей истории, который нам читали в Америке. До падения Бисмарка в 1890 го¬ ду социалистические организации, как и социали- 203
стпческая пропаганда, были в Германии запреще¬ ны; однако рост численности промышленных рабо¬ чих привел к тому, что еще при Бисмарке была принята обширная система государственного стра¬ хования от несчастных случаев, пенсионного обес¬ печения в старости и других социальных мероприя¬ тий. В 1891 году Вильгельм II через своего нового канцлера, Каприви, начал проводить новую поли¬ тику, которая допускала создание социалистических организаций, и как раз в тот момент, когда я при¬ ехал в Германию, там стала быстро расти новая, социал-демократическая партия. Я часто посещал ее собрания, но мое положение студента мешало мне завязать близкое знакомство с рабочими, необ¬ ходимое для полного понимания их нужд. Вскоре я понял, что партия социал-демократов— самая многочисленная в стране партия, но ее надлежаще¬ му представительству в рейхстаге препятствует при¬ вилегированное положение других партий, а также систематическая фальсификация выборов. Парадный блеск и патриотизм в Германии 1892 года поразили меня. У нас в Новой Англии патрио¬ тизм был холодный, — от ума, а не от сердца: мы знали, что живем в великой стране и должны ее беречь. Мы «любили» ее, но разумом, а не чувст¬ вом. А на Юге негры вообще не говорили об этом, они и не думали выражать патриотические чувства к государству, которое двести пятьдесят лет держа¬ ло их предков в рабстве. Правда, мы почитали «бун¬ тарей» вроде Роберта Оуэна, Генри Джорджа или Эдварда Беллами. Йо когда я услышал, как мои не¬ мецкие друзья поют: «Deutschland, Deutschland fiber Alles, fiber Alles in den Welt» ’, я понял, что они ощущают нечто такое, чего я никогда не испы¬ тывал и, по-видимому, не испытаю. Марширующие солдаты, салютующие друг другу офицеры в вели¬ колепных мундирах, военная музыка, четкий строй 1 «Гермапия, Германия превыше всего, превыше всего на свете» (нем.) — начальные слова шовинистического германского гимна. 204
ритмично шагающих войск — все это подействовало па мое воображение. 11а одном пз этих великолепных парадов я уви¬ дел молодого императора, «von Gottens Gnade, deutscher Kaiser, Koenig von Prcussen» *. Он то и дело вырывался вперед и оставлял позади себя сво¬ их белых с золотом драгун на горячих копях, сле¬ довавших через величественные Бранденбургские ворота, по Унтер-деи-Линден. Развевались знамена, бил барабан! Я был зачарован этим зрелищем, хо¬ тя и знал, что у императора левая рука сухая и что он одержим ненасытной жаждой власти. Если все это произвело такое впечатление на меня, иностран¬ ца, то что можно сказать о немецкой молодежи?.. Германия развила во мне любовь к музыке и искусству, цривитую еще в Фиске; теперь я имел представление не только о том, что такое оратория па религиозную тему, но знал также, что такое опе¬ ра и симфония, сюита и соната. Я часто ходил в оперу, сидел на галерке — самых дешевых местах, предлагаемых обычно студентам, и слушал великие музыкальные произведения. Но слушал я их в «об¬ ратном порядке»: сначала Вагнера, потом Верди, сперва «Тангейзера», потом «Трубадура». И все-та¬ ки я научился ценить хорошую музыку. Теперь ря¬ дом с негритянскими народными песнями я мог по¬ ставить и песенку: «Jetzt geh’ i’ an’s Brunelle, trink abor net!» 1 2 Каникулы — а их было много в течение акаде¬ мического года — я использовал для путешествий по Германии и другим европейским странам; но, ли¬ шившись тесной товарищеской компании, в кото¬ рой я провел лето в Эйзснахе, я по своей давней привычке путешествовал один. В Германии у меня были друзья среди студен¬ тов, хотя их могло быть и больше. Меня пригласи¬ ли в Gesellschaft3 по изучению сравнительного 1 «Милостью божией германского кайзера, короля прусского» (нем.). 2 «Пойду-ка я к Брюиелю, но пить не стану я!» (нем.) 3 Общество (нем.). 205
Международного права, й я подружился со многими его членами. Мы беседовали, спорили... И все-таки в первую свою поездку я отправился один; я выб¬ рал ганзейские города на северо-западе Германии. Я намеревался поехать в марте, а перед отъездом, 23 февраля, отмстил своп двадцать пятый день рож¬ дения. Шла долгая, унылая зима, какие обычны в се¬ верной части Германии. Хотя устроился я неплохо, но испытывал некоторое одиночество, скучал по дому и друзьям детства. В этот день я встал в во¬ семь часов, попил кофе, стал читать письма, вспо¬ минать покойных родителей н грустить... Потом по¬ шел в читальню, по дороге оттуда заглянул в кар¬ тинную галерею и, наконец, отлично пообедал с приятелем. Вечером я зажег свечи в своей комнат¬ ке, сел за стол и стал писать что-то сентименталь¬ ное о жизни вообще: «Ночь — величественная, чудесная. Как я рад, что живу на свете! Я радуюсь своей силе и верю в себя... Горячая темная кровь чернокожих предков стучит в моем сердце, и я знаю: я стану искать ис¬ тину, ибо считаю, что она стоит того. И ни небо, ни ад, ни бог, ни дьявол не совратят меня с этого пути до самой смерти. В эту вторую четверть века моей жизни я проникну в темные дебри неизвестно¬ го мне мира, к чему уже готовился столько лет... Тяжелые раздумья преследуют меня. Я твердо убе¬ жден, что стремиться к личному совершенству — это одно, а желать усовершенствовать мир — дру¬ гое, но тут я готов собой пожертвовать... В мире, каков он есть, я буду трудиться для блага негри¬ тянского народа, пребывая в уверенности, что чем .совершеннее станет он, тем совершеннее станет и весь мир...» К концу второго семестра, в середине 1893 го¬ да, меня стало тревожить отсутствие известий о по¬ вторном предоставлении мне стипендии, на что я :06
так надеялся. Я послал телеграмму, долго ждал. Наконец от Д. С. Гилмана, ректора Университета Джона Гопкинса, пришел довольно небрежный от¬ вет: «Правление Фонда Слейтера назначило вам оче¬ редную стипендию, имея в виду, что вы, как и пре¬ жде, напишете расписку па половину суммы. Вско¬ ре вы получите письмо от Г. Стронга, представите¬ ля казначея. 8 мая мы. получили телеграмму без подписи: «Назначена лн повторно стипендия Дю¬ буа?» Я ответил, но пз Берлина пришло сообщение, что ответ адресату не доставлен. Вторично я не стал отвечать. Надеюсь, что вы напишете по полу¬ чении настоящего письма, а также станете писать каждые полгода, как в минувшем году». Рождественские каникулы 1893 года я провел в путешествии по Южной Германии. Мы, трое сту¬ дентов, посетили Веймар, Франкфурт, Гейдельберг и Мангейм. С рождества до Нового года мы про¬ жили в небольшой немецкой деревушке в Рейнском Пфальце, где я смог очень хорошо ознакомиться с жизнью крестьян и сравнить ее с тем, как живут фермеры у нас в южных штатах. Нас было трое — шотландец, американец и я. Американец был из семьи выходцев из Германии, и у пего были родст¬ венники в Рейнской области, на юго-западе Герма¬ нии. Рождество, как я уже сказал, мы встретили в деревушке — под названием Гпммельдиген. Это был чудесный праздник. Мы ходили в гости к крестья¬ нам, которые угощали нас всякой всячиной; со мной опи обращались словно с каким-нибудь прин¬ цем. Мы побывали, пожалуй, в двух десятках до¬ мов, беседовали с хозяевами, ели, пили вместе с ними молодое вино, слушали их рассказы, присут¬ ствовали на деревенских гулянках и где только не были еще! Счет, который предъявил мне мой черес¬ чур внимательный хозяин, был раз в десять мень¬ ше, чем я ожидал. Потом с неделю мы пробыли в Нсйштадте, остановившись в семье, чей покойный 207
глава был тот самый машинист, который повел пер¬ вый поезд во Францию, когда началась франко- прусская война. Его дочь — славная, хотя и не¬ красивая молодая женщина — изо всех сил стара¬ лась сделать все, чтобы мы чувствовали себя как дома. После этого мы побывали в Страсбурге, Штут¬ гарте, Ульме, Мюнхене, Нюрнберге, Праге п Дрез¬ дене. В каждом из этих городов мы прожили от од¬ ного до пяти дней, пунктуально следуя советам бе- декеровскнх путеводителей, и много времени по¬ святили осмотру картинных галерей Мюнхена и Дрездена. С нашим американцем мы вскоре расста¬ лись: это был добродушный, но довольно вульгар¬ ный тип, на которого образование, видимо, не ока¬ зало никакого влияния. С Джоном Долларом, моим британским спутником, мы отлично ладили благо¬ даря совершенной противоположности характеров. Это был типичный англичанин и по одежде и по манере говорить. Он ходил словно аршин прогло¬ тил, ненавидел за что-то католических священни¬ ков и панически боялся женщин. Но рядом с этим в нем — странное дело — уживалась простота и глу¬ бокое сострадание к людям. Потом мы решили от¬ правиться в Италию — в Геную, Рим, Неаполь, Венецию, а оттуда в Вену п Будапешт. Во время пу¬ тешествия мы говорили по-немецки, а не по-анг¬ лийски: Доллар заверил меня, что так оно будет намного дешевле. Он оказался совершенно прав. Мы перевалили через громаду Альп, любуясь этим царством снега п голубого неба, и, наконец на¬ шим взорам предстала неописуемая прелесть озер Италии. В Европе в то время было неспокойно. Гумберт I и папа Лев XIII пререкались о пределах светской власти папы в Италии. Криспи поднялся, упал, а за¬ тем снова вернулся к власти и готовился к роково¬ му походу в Эфиопию 1896 года. Мы побывали в Генуе, Турине, Флоренции, Риме и Неаполе. Впер¬ вые в жизни я увидел величайшие произведения скульптуры и живописи, исторические памятники. 208
Мы на собственной шкуре испытали разногласия между Францией и Италией, когда па римском Фо¬ руме мальчишки начали кидать в меня и Доллара камнями, приняв нас за французов. Жили мы рос¬ кошно, а стоило это дешево. Мы видели Неаполь — свободный, прекрасный и грязный, доживавший XIX век в веселом угаре. Это была чудесная поезд¬ ка, много нам давшая. Затем мы повернули опять на север, увидели Венецию с ее голубями и Двор¬ цом дожей, а потом направились на северо-вос¬ ток — в Вену. Мы увидели Вену во всем ее блеске, правда не па вершине ее славы, но все еще великолепную. Помню чудесную венскую оперу, зрителей, которые, привстав с мест, разглядывали присутствующих, широкое, просторное фойе, по которому мы с не¬ брежным видом разгуливали вместе с остальными, прекрасную музыку н безукоризненную игру акте¬ ров. Здесь Доллар оставил меня. Мне кажется, Ав¬ стрия понравилась ему меньше, чем Рим; к тому же его ждали дела. Я решил продолжать путешествие один. Помню, как-то в Берлине я рассказывал о расовой пробле¬ ме в Америке своему однокурснику Станиславу фон Эстрейхеру. Мой рассказ не произвел на него того впечатления, какого я ожидал. Он ответил: — Я это прекрасно понимаю, но ты посмотрел бы расовые распри на моей родине! Поезжай в Кра¬ ков, и ты увидишь, как враждуют между собой немцы и поляки! Я обещал, что навещу его, если окажусь в тех краях. А пока я отправился один в Венгрию; после чего намеревался повернуть на север и через Сло¬ вакию и Татры попасть в Польшу. Мне предстояло путешествие, обещавшее новые приключения, — путешествие по местам, отдаленно напоминающим наш американский Юг. В Будапеште меня поразило враждебное отно¬ шение жителей к австрийцам. То было четыре года спустя после самоубийства кронпринца Рудольфа в Мейерлинге. Премьер-министром был Таафе, 14 У. Дюбуа 209
Пытавшийся задобрить венгров, псе громче требовав¬ ших независимости, предоставлением избирательно¬ го права мужчинам. Но венгры по-прежнему тре¬ бовали независимости. На почте, когда я захотел купить марок, служащие сделали вид, что не пони¬ мают немецкого языка. В следующем году, после гибели Кошута в Италии, венгры снова потребовали отделения от Австрии. Я отправился на север. Я ехал по великой рав¬ нине — той самой, по которой тысячу лет назад двигались на запад мадьяры. Я осмотрел мельком всю Венгрию. Я ехал в вагоне третьего класса и, когда поезд останавливался, выходил и ночевал в том или другом селении. Один венгерский крестья¬ нин-батрак так писал об условиях жизни в тогдаш¬ ней Венгрии: «Весной надо шестнадцать часов в день рыхлить землю мотыгой за нищенскую плату, есть черствый хлеб п тухлую солонину, спать в землянке, которую за шесть часов ты сможешь вырыть собственной мотыгой. А летом мы работаем еще дольше. В де¬ ревнях в одной комнате живут по четыре семьи — всего двадцать—двадцать пять человек. Я видел, как люди падали от голода посреди улицы. Все эти вещи не могут зажечь в нас пламенную любовь к отечеству. Неужели наши господа думают, что мы станем умирать с голоду, не произнося ни слова?» Мое смуглое лицо не вызывало никакого любо¬ пытства. Здесь, в отличие от Северной Германии, где преобладают блондины, много темнокожих цы¬ ган и представителей других рас. Я видел бедность и отчаяние. Несколько раз меня принимали за ев¬ рея. Однажды ночью, когда я приехал в какой-то городок Северной Словакии, кучер, восседавший на облучке дряхлого экипажа, наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Unter die Juden?» 1 Я недо- 1 «К евреям?» (нем.) 210
умонно посмотрел на него, потом кивнул головой; я провел ночь в небольшой еврейской гостинице. Мне было страшновато, когда я одни пешком шел в сгущавшихся сумерках вдоль подножия Татр. Перейдя польскую границу, я остановился в чьем- то доме, а потом отправился к соляным копям Ви- лицы. Наконец я добрался до Кракова, где жил мой друг. Поездка моя оказалась интересной. Поляки и здесь жили не лучше, чем везде: тирания в шко¬ ле п на работе, оскорбления дома и па улице. Прав¬ да, здесь в отличие от Америки были привилеги¬ рованные поляки, которым удавалось избегать лич¬ ных оскорблений; существовала аристократия, имевшая некоторые признанные права. Не весь угнетенный народ подвергался одинаковым униже¬ ниям. Но я всюду видел знакомые приметы расово¬ го неравенства. Почтенный университетский библи¬ отекарь попотчевал меня польским «шнапсом», от которого я едва не задохнулся. Семья фон Эст- рейхера встретила меня очень гостеприимно. После того как я от них уехал, мы со Станиславом боль¬ ше не встречались, но впоследствии я узнал, что во время мировой войны немцы пытались сделать из него что-то вроде квислиига. В 1940 году Станислав фон Эстрейхер умер в немецком концентрационном лагере, после того как отказался участвовать в поль¬ ском марионеточном правительстве. Я вернулся в Берлин через Прагу и Дрезден и начал свой третий, последний семестр. Шмоллер предложил мне защищать докторскую диссертацию, несмотря на то, что я еще не закончил triennium — необходимый в немецком университете трехгодич- иый курс обучения (моя учеба в Гарварде не за¬ считывалась). Факультет был на моей стороне, но помешал профессор английского языка, пригрозив¬ ший предложить в таком случае на досрочную за¬ щиту кандидатуры нескольких англичан. С сожа¬ лением я вынужден был отказаться от возможности получить докторскую степень в немецком универ¬ 14* 211
ситете-и решил ждать, когда мне присудит ее Гар¬ вардский университет. На прощанье с Германией я весной 1894 года совершил путешествие по Гарцу. Я снова ездил один, ио теперь я хорошо знал немецкий язык, имел опыт путешественника и потому чувствовал себя как дома. Во время этой поездки я не вел ни¬ какого дневника. Из Берлина я отправился в Маг¬ дебург, а оттуда в Гальберштадт, в Саксонии. Я ос¬ мотрел великолепную резиденцию принца цу Штейнберг-Вернигероде. Потом поднимался на Броккен и как бы сам пережил Вальпургиеву ночь. Я переходил вброд через горные потоки, взбирался иа горы, пока не дошел, усталый, совсем в сумер¬ ках, до какой-то старой гостиницы. Там я заказал пива, Kalbsbraten 1 и пообедал в одиночестве. Так закончилось мое прощанье с Германией — старой Германией, которой ныне уже нет. Я оставался в Европе, пока не истратил все деньги до гроша, — я жаждал работать, рвался до¬ мой и все же не хотел уезжать. Мой старый прия¬ тель Доллар написал мне из Англии, и мы с ним договорились встретиться в Лондоне перед моим отъездом в Америку. Пора было возвращаться домой. Если бы я ос¬ тался в Берлинском университете на четвертый се¬ местр, то мне не хватило бы средств. Годы учени¬ чества кончились, надо было начинать жить. Но мне хотелось побывать во Франции. Я тщательно взвесил свои финансовые возможности. Я мог по¬ ехать первым классом в Лондон, немного погостить у своего друга Доллара и в каюте первого класса вернуться в Соединенные Штаты. Если же эконо¬ мить, ездить только в третьем классе, а в Штаты возвратиться даже четвертым классом, то можно было с месяц, а то и больше, пожить во Франции. Сначала я рассчитывал год поработать в Германии и год — во Франции, но пришлось выбирать между 1 Жареная телятипа (нем.). 212
более тщательным изучением Германии и поверх¬ ностным знакомством с обеими этими странами. Поэтому почти все отпущенное мне время я про- жил в Германии. Но тут появилась возможность хоть краешком глаза посмотреть на Францию, а по¬ том как-нибудь добраться до дому. Конечно, намек¬ ни я Доллару, что мие нужны деньги, он бы охот¬ но одолжил их мне. Но мне помешала скупость, свойственная жителю Новой Англин. Я и так был в долгу: мне нужно было выплатить половину сти¬ пендии; у меня не было работы. Какой-то срок я готов был потерпеть все то, что терпят в Америке иммигранты, хотя, пожалуй, по прибытии туда лю¬ бой может устроиться лучще, чем я, возвратившись к себе на родину. Итак, я поехал во Францию и увидел Париж; я бродил по нему п научился довольно сносно гово¬ рить по-французски. Я наслаждался вечным очаро¬ ванием Парижа. Меня захватило великолепие французской культуры — ее живопись, скульптура, архитектура и исторические памятники. Я видел Сару Бернар, долгие часы проводил в Лувре. В июне я встретил в Лондоне своего друга Дол¬ лара и, прежде чем нам распрощаться навсегда, по¬ гостил у него несколько дней. Мой славный това¬ рищ даже не подозревал, что я поеду четвертым классом, н со знанием дела говорил, как следует «выбирать каюту» и все такое. Мы ходили с ним по перрону, разглядывая встречных; слушая его объ¬ яснения, я наконец вошел в вагон, попрощался со своим добрым другом, и поезд тронулся. Когда поезд прибыл в Саутгемптон, все пасса¬ жиры в суматохе высыпали на перрон. Никто — да¬ же проводники — не знал, что нам делать дальше. Люди нерешительно мялись. Вдруг один проводник крикнул: «Пассажиров второго класса прошу сю¬ да!» — и мы, пассажиры четвертого класса, остались одни. Наконец позвали и нас, и мы, схватив пожит¬ ки, последовали, вытянувшись в цепочку, за своим проводником, который повел нас через весь город. Идти нужно было с милю. В конце концов мы 213
добрались до низенького кирпичного здания. Оста¬ вив вещи в прихожей, мы вошли в помещение. Сте¬ пы внутри были побелены, деревянный потолок по¬ средине подпирали железные и деревянные столбы. В одном конце, в глубокой нише, хлопотали повара, в разных местах помещения стояли длинные дере¬ вянные скамьи и столы, покрытые скатертями не первой свежести. Собравшаяся толпа была в высшей степени пестрой: мужчины, женщины, дети, девуш¬ ки, жены и мужья. Честных людей было здесь, по¬ жалуй, не больше, чем мошенников. Вот несколько типов моих спутников. Напротив меня сидит доб¬ родушный честный англичанин с рыжей бородой, довольно прнлцчцо одетый: бумажный воротничок, серебряное кольцо и прочие атрибуты «порядочно¬ го человека». Говорит, что уже бывал в Америке, весьма рассудителен. Возле меня — коренастый, с бычьей шеей крепыш — наверное, будущий обита¬ тель американских тюрем. Он пьян и спит, положив голову на стол. По другую сторону от меня сидит старик с жидкой бородкой. От него дурно пахнет, он добродушен и глуповат. Поодаль — высокая де¬ вушка, довольно миловидная. Она несколько крича¬ ще, безвкусно одета и, видно, боится за свое буду¬ щее. Рядом с ней — старая женщина в черном. У нее печальное лицо. Бедняжка! Обе они сейчас что-то жадно едят, запивая чаем. В этом огромном голом помещении мы просиде¬ ли целый день: судно отплывает только утром, при¬ дется здесь и ночевать, если, как деликатно заме¬ тил стюард, мы не захотим пойти в гостиницу. Пос¬ ле долгих поисков я нашел какой-то закоулок, где стояла вонючая койка. Ночь была беспокойная: спать мешал запах, шум пьяных гуляк и мысли о предстоящей нелегкой поездке. Около полуночи ввалились двое подгулявших пассажиров. Раскачи¬ ваясь из стороны в сторону, они грубо хохотали, перемежая шутки икотой, и в конце концов, споты¬ каясь, добрались до постелей. Потом меня снова разбудили: один из них стал ползать по полу и чир¬ кать спичкой — он искал оброненную им медную 214
монету — занятие нс вполне безопасное в этом по¬ мещении, где кругом было сухое дерево. Под конец мой тревожный утренний сон был прерван злово¬ нием: желудок бедняги не выдержал огромного ко¬ личества выпитого нм пива. Это было уже слиш¬ ком: я не стал завтракать и побежал прочь из этого битком набитого людьми, заполненного ядовитыми испарениями сарая и очутился в промозглой, сырой мгле Саутгемптона. Было раннее воскресное утро. Все лавки были закрыты. Угрюмый, одинокий, я слонялся по горо¬ ду. Наконец съел какой-то. безвкусный завтрак за десять пенсов, а потом вернулся в свою казарму, где узнал, что пароход отплывает лишь во второй половине дня. Полный отчаяния, я снова пошел в город. На этот раз прогулка была более интересной. Оказалось, что Саутгемптон — это чудесный старин¬ ный город: в нем сохранились исторические ворота и часть городской стены. Осмотр его мне доставил большое наслаждение. После прогулки я вернулся, чтобы пообедать, и снова оказался в тесноте и тол¬ кучке, которая мне претила. Потом появился ба¬ гажный фургон, и мы потянулись на набережную, к вящему удовольствию зевак из числа жителей го¬ рода. Мы и впрямь представляли собой живопис¬ ное и смешное зрелище: старые и малые, хромые и здоровые, голодранцы и щеголи, евреи и христиа¬ не, русские, англичане, американцы, негры, поляки, немцы, французы, греки, австрийцы... Кто бежал, кто кое-как ковылял к судну. Было смешно и в то же время грустно глядеть на эту толпу, на этот огромный поток, несший с собой надежды и стрем¬ ления, разочарования и печаль, радость и горе, на всех этих людей, которым в скором времени пред¬ стояло превратиться в американцев. Добравшись до причала, мы, наверное, три четверти часа стояли у натянутого каната, преграждавшего нам путь. Каждому к багажу прикрепили большой красный ярлык с печатью американского консула в знак то¬ го, что он осмотрел пас, чего на самом деле не бы¬ ло. Наконец мы предъявили свои билеты и подня- 215
лист, на борт судна. Через несколько минут два бук¬ сира потащили нас за собой: плавание началось. Сам я пе принадлежу к числу людей, страдаю¬ щих морской болезнью, но должен признаться, что на следующее утро, когда я почувствовал, как па¬ луба судна то поднимается, то уходит у меня из- под ног, раскачиваясь с борта на борт с необычай¬ ной силой, мне стало не ио себе и я ограничил свой завтрак одним апельсином. Море было неспокой¬ ным, даже бурным. Вдобавок ко всему кругом была грязь, вонь п теснота — этого не выдержал бы са¬ мый здоровый человек щ на суше. И люди страда¬ ли — ох как страдали! Трудно себе представить, до чего может довести человека морская болезнь! Не¬ которые сидели с худыми, осунувшимися лицами, бледные как смерть. Тоска и безнадежность скво¬ зили в словах каждого. Некоторые сначала совсем не выходили на палубу; спустя несколько дней я то н дело удивлялся, видя лица новых людей — тех, кто лежал пластом в каютах нижней палубы. Меж¬ ду прочим, такая повальная болезнь, как ни стран¬ но, дает возможность глубже проникнуть в челове¬ ческие характеры: три с половиной сотни человек, которых судьба свела вместе, впервые узнали друг друга среди мук и страданий, и потому возникавшие мимолетные привязанности, маленькие взаимные ус¬ луги трогали глубже, чем обычно. Может быть, именно это п придает особый интерес морскому пу¬ тешествию? На нашем плавучем острове мир кажется гораз¬ до проще, чем всегда. Во-первых, он — это мы сами и трясущийся ансамбль кают, палуб, мачт и труб. Потом, есть огромный синий океан, далеко¬ далеко на горизонте покрытый дымкой, сливающий¬ ся с небесным океаном, затянутым облаками, из которых выглядывает бледная луна. Наше судно довольно велико, но не слишком быстроходно и, пожалуй, старовато. Это «Честер», принадлежащий американской компании. Всего у него на борту душ восемьсот. Первая моя забота утром — это помыть¬ ся: задача пе из легких для пассажира четвертого 216
класса. На палубу я выхожу рано, до завтрака. Но вот звонок, и я сбегаю по двум расшатанным кру¬ тым трапам па два этажа ниже палубы, где распо¬ ложены наши каюты. Я попадаю в просторное, мет¬ ров пятнадцать в длину п во всю шприцу корабля помещение. По бортам — конки, между ними про¬ ход, посредине длинный дощатый стол. Вокруг не¬ го — вделанные в палубу табуреты. Все помещение освещается лишь полудюжиной иллюминаторов п керосиновыми лампами, что придает ему довольно унылый вид. Проветривается оно довольно хорошо, если помнить о том, как глубоко оно находится под палубой. Мы усаживаемся за стол; у каждого — посуда, выданная ему в начале путешествия стюар¬ дом: жестяная тарелка, кружка, ложка, нож и вил¬ ка. На завтрак подают довольно дрянное кофе, за¬ варенное с молоком и патокой, много хорошего све¬ жего хлеба, масло, добрую порцию каши или жаркого, и я обычно съедаю этот завтрак с удоволь¬ ствием, несмотря на шум, громкие разговоры и неумение моих соседей сидеть за столом. Следующая обязанность каждого — вымыть свою посуду; для этого дают ведро горячей воды и ведро для отбро¬ сов (посуду пассажир вытирает собственным поло¬ тенцем). Но некоторые не утруждают себя даже этим; кажется, они не мыли свою посуду с первого дня путешествия. Среди пассажиров — двое негров и три (в том числе я) мулата. Мы не общаемся друг с другом, даже ие разговариваем, но мне кажется, каждый получает удовольствие от поездки и ни у .кого нет причин жаловаться на какую-либо дискриминацию. Конечно, мы вызываем любопытство у одних и не¬ которую неприязнь у других. Однако все мы сво¬ бодно беседуем с белыми женщинами, а один из нас, главным образом благодаря своему доброду¬ шию, стал, по-видимому, общим любимцем; словом, в здешнем обществе негры вовсе не стоят на пос¬ леднем месте. Я заметил, что добродушие, прямо¬ та — общая черта всех пассажиров. Ни в ком я не видел стремления хитрить и обманывать, кого-то 217
обижать или кому-то завидовать. Нет, люди с та¬ кими простыми душами ие должны погибнуть! Общество... Что происходит в нем, когда в тече¬ ние девяти дней люди, несколько сот человек, принадлежащих к низшим классам, предоставле¬ ны самим себе? Ответ можно дать, если понаблю¬ дать за ними во время морского путешествия, причем оп будет весьма любопытен. Хотя у нас здесь представлены все слои общества, но большин¬ ство, повторяю,— люди из так называемых низ¬ ших классов. И все-таки мне кажется, что люди, которые лучше, порядочнее, хотя здесь их едва ли больше, чем остальных, держат верх. Действитель¬ ность до некоторой степени подтвердила мое пред¬ положение, что число «сословий» среди людей в известном смысле неограниченно. Едва ли можно найти такую группу населения, в которой вы сразу не различили бы целый ряд своего рода классов. А, с другой стороны, число этих «сословий» не так уж велико, ибо «классы» людей, которые я вижу здесь, на пароходе, не отличаются от таких же «классов» повсюду в мире. И потом, всегда и везде в конце концов люди делились на более воспитан¬ ных и более грубых. У нас тут людей можно делить по самым разным признакам: по признаку образования, материально¬ го положения, жизненной цели, нации, языка, ра¬ сы. Много малограмотных — тех, кто в силу обсто¬ ятельств или отсутствия должной настойчивости познал лишь азы жизненной науки. Эти люди, если они не ограниченны и не тщеславны, — самый бла¬ годарный объект для изучения человеческой нату¬ ры. В иных сочетаются противоположные начала — интеллектуальность и стремление к знанию с дур¬ ными и грубыми привычками; попадаются, конеч¬ но, и недоразвитые, примитивные личности. После недели путешествия мы смертельно уста¬ ли, всем было не по себе. Хотелось, чтобы поско¬ рее эта жизнь кончилась и началась новая. Где-то вдали показалась земля, и мы пристально всматри¬ вались в горизонт, чтобы яснее различить ее. Я, 218
родившийся в отой стране, чувствовал себя так, будто после двадцати четырех лот ученичества дол¬ жен ступить на неведомую землю. Наконец утром показалась вдали Статуя Свободы. Не знаю, какого рода чувства наполнили сердца остальных пасса¬ жиров, но одна бойкая молодая француженка, бле¬ снув озорными глазами, помню, сказала: «Ах да, Статуя Свободы! Та, что стоит спиной к Америке, а лицом к Франции!»
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Уилберфорс Пока я учился в Германии, я строил в своем воображении воздушные замки и жил в них. Я меч¬ тал, любил, всюду ездил, ходил и пел, как вдруг после двух лет отсутствия вновь очутился в Амери¬ ке, ненавидящей «чернбмдзых»! Наступили дни разочарования, избавления от иллюзий, но я не был слишком обескуражен. Я по- прежнему черпал силы в своей неистощимой вере, хотя уже смутно различал вокруг себя какую-то зловещую тень. Я начал понимать: то, что я назы¬ вал желанием и способностью, было всего лишь удачей! Что, если бы моя добрая матушка предпо¬ чла, когда я был подростком, чтобы я работал и приносил домой деньги, и не захотела дожидаться ненадежных результатов моего образования? Что, если бы тот важный старый судья, над которым мы часто потешались и воровали у него в саду яблоки, настоял на своем и послал меня, тогда еще мальчи¬ ка, в исправительную школу обучаться ремеслу? Что, если бы наш директор Госмер не верил в «чер¬ номазых» и, вместо того чтобы послать меня в кол¬ ледж, обучил плотницкому делу или заставил де¬ лать жестяные кастрюли? Что, если бы я не полу¬ чил в Гарварде стипендии? Что, если бы правление Фонда Слейтера имело тогда (как и теперь) вполне установившееся мнение о том, где должно заканчи¬ ваться образование негра? Что, если бы... Попав на почву реальной действительности, я спокойно смот¬ рел на прожитые годы, но меня обуревал какой-то 220
страх перед будущим. Кто я — властелин своей судьбы или только пешка в руках коварных, смею¬ щихся надо мною духов? Кто я таков, чтобы идти на борьбу с миром, где властвуют расовые пред¬ рассудки? Я чувствую себя довольным, когда вспо¬ минаю, что, даже преследуемый подобными мыс¬ лями, я не стал колебаться и останавливаться, а упрямо продолжал работать. Именно это меня и спасло. Когда я вернулся в Соединенные Штаты, мне было двадцать шесть лет. После двадцати лет уче¬ бы нужно было искать место, браться за какую-то работу. Я писал моему другу Доллару в Лондон: «Как тебе известно, я высадился в Нью-Йорке в июне 1894 года. В’ кармане у меня оставалось два доллара и еще на проезд домой, в Беркшир. Возвращение было не из приятных — слишком много разочарований ждало меня после месяцев, проведенных в живописной Германии, после безоб¬ лачных, солнечных дней, после недель, которые мы провели в грязном н могучем Риме. Мне казалось, что дно вселенной стало непрочным и, если после этих полетов ввысь я ступлю на него обеими нога¬ ми, оно вывалится вон. А ступить я должен, чтобы идти и, спотыкаясь, карабкаться вверх, ибо Lehrjah- ге1 позади, начинаются, по-видимому, Meisterjah- ге 1 2». Я вернулся в беспокойное время. В 1892 году по Соединенным Штатам прокатилась волна линче¬ ваний. В 1893 году Кливленд вступил в должность президента второй раз. В том же году открылась Чикагская выставка. Во Франции закончился про¬ цесс над Дрейфусом: его приговорили к заключению в тюрьму, где он просидел безвинно двенадцать лет. В тот год, когда я вернулся в США, вспыхнула война между Китаем и Японией. Я обрадовался, узнав, что в том году, когда я окончил колледж, 1 Годы ученичества (нем.). 2 Годы мастерства (нем.). 221
Дэниэл Хэнд пожертвовал на нужды образования миллион долларов, по хорошо понял, какой удар был нанесен демократии в США, когда в 1894 году конгресс отменил Force bills *, отказавшись таким образом даже от попыток защищать гражданские нрава негров. Но в то же время я совсем пе усвоил значения войны с племенем матабеле в 1893 году 1 2. Я еще не понимал, что золото п алмазы Южной Африки, так же как потом медь, слоновая кость, какао, олово и растительное масло других афри¬ канских стран, а в особенности рабочая сила нег¬ ров, во многом обусловливали политику европей¬ ских стран. Главной моей задачей было найти работу. Я не старался кому-нибудь понравиться. Я умолял дать мне любую работу, в любом месте. Я начал систе¬ матическую бомбардировку учреждений письмами. Я не писал в учреждения белых, зная, что там мне ничего не найти. Я написал в одну государствен¬ ную школу в западной части Теннесси — непода¬ леку от тех мест, где когда-то учительствовал. Школьная администрация после некоторых коле¬ баний ответила, что я для них слишком образован. 1 Force bills, или иначе Enforcement Acts,— законы, принятые конгрессом США в 1870—1871 гг., в период Ре¬ конструкции с целью защитить записанные в XIII—XV по¬ правках к конституции США демократические права нег¬ ров против покушений па пих перешедшей в это время на Юге в наступление реакции. Организовав и вооружив банды Ку-клукс-клана и другие подобные организации, плантаторы развязали массовый террор против негров, чтобы воспрепятствовать их участию в выборах и лишить их всех других гражданских прав. Фактически Enforcement Acts, как и сами названные выше поправки, никогда пол¬ ностью не были проведены в жизнь; крупная буржуазия Севера, заключив в конце семидесятых годов союз с юж- пыми плантаторами, предала пегритянс2;ий народ США и обрекла его на бесправие. 2 В 1893 г. Англия, подавив сопротивление африкан¬ ского народа матабеле, захватила Матабелеленд и изгнала из страны ее правителя Лобенгулу. Страна стала назы¬ ваться Родезией, по имени английского колонизатора Се¬ сила Родса, основателя «Британской Южно-Африкапской компании», хозяйпичавшеи в Матаболеленде с 1888 г. 222
Я писал прошения в Университет Говарда, в Институт Хэмптона, в Институт Таскиги и в Университет Фиска, где когда-то учился. Вакансии нигде не было. Тогда я снова сел за стол и опять стал писать. Писал так: «Ректору такого-то колледжа. Сэр! Я негр, мне двадцать семь лет, я получил образова¬ ние в средней школе в штате Массачусетс, учился в Университете Фиска в Нашвилле и в Гарвард¬ ском университете, где получил ученые степени баккалавра и магистра искусств. Я хотел бы пре¬ подавать со следующего года. Если у вас имеется вакансия...» и т. д. Я написал этих писем так мно¬ го, что теперь уж ие помню всех мест, куда писал. Время мчалось как на колесах, ответы же прихо¬ дили медленно: краткие «пет», вежливые сожале¬ ния, стандартные отказы и одна-две путаные записки с неопределенными обещаниями. Ни одни выпускник колледжа не ждет, конечно, что двери в мир откроются перед ним «со страшной силой», и все-таки я думаю, что негр со степенью магистра искусств, который надеется заработать себе на хлеб с маслом, не столь уж многого требует, нс прав¬ да ли? Наконец пришло несколько положительных от¬ ветов. Первой была телеграмма пз Уплберфорсского университета — духовной семинарии для цветных в штате Огайо ’: «Кафедра классических языков в вашем распо¬ ряжении. Жалованье — восемьсот долларов в год. Телеграфируйте согласно. Приезжайте на следую¬ щей неделе». Я с благодарностью принял это пред¬ ложение. Следующая вакансия была в Институте Линкольна в штате Миссури. Там предлагали тыся- 1 Уилберфорс — местечко близ города Зиния и осно¬ ванный там в 1856 г. пегритяпский университет, перешед¬ ший в 1863 г. в ведение негритянской методистской церк¬ ви; названы по имени Уильяма Уилберфорса (1759—1833), английского политического деятеля, члепа парламента, активно боровшегося за запрещение работорговли и отмену рабства. 223
чу пятьдесят долларов — нм был нужен препода¬ ватель «древних языков и математики». Я отказал¬ ся от их предложения, поскольку уже дал согласие Уилберфорсу. Я слышал об Уилберфорсе; это было солидное, известное учебное заведение. Наконец 25 августа я получил такую телеграмму: «Могу пред¬ ложить математику, если условия удовлетворяют. Соглашайтесь. Букер Т. Вашингтон». Любопытно, как сложилась бы моя жизнь, если бы первым пришло приглашение нз Такспги, а не из Уилберфорса? Итак, в конце жаркого августа я отправился в Уилберфорс. Жизнь началась, и я был почти сча¬ стлив. Я проехал долину Беркшира, дышавшую спокойной красотой, и, углубившись в мечтания, не заметил, как остался позади штат Ныо-Йорк. Огни Буффало подмигнули мне на прощанье, и вот, полусонный, я сошел иа территории штата Огайо. Вокзал в Зинии был маленький, но «делови¬ тый»; покрытый грязью, заплеванный табачным соком перрон производил неприятное впечатление. Я позвонил в Уилберфорс и после этого с час ждал. Наконец в зал ожидания вошел ректор универси¬ тета. Никогда не забуду этого человека — ни у кого не видел я больше такой чудесной улыбки, спокой¬ ной и обаятельной. Все, что я помню о той первой встрече,— это улыбка человека, спокойно входяще¬ го в зал ожидания. Уилберфорс представлял собой небольшую не¬ гритянскую семинарию, соединенную с государст¬ венным педагогическим училищем. Церковь была слишком бедпа, чтобы содержать колледж, но вла¬ сти штата терпели училище, только чтобы негры ие совались в другие государственные учебные за¬ ведения. Отсюда огромные трудности, с которыми сталкивалась администрация школы в сношениях с духовными и светскими властями штата. Я скоро понял это. Меня взяли преподавать греческий и латинский языки. Они не были моей специаль- 224
ностыо: несмотря иа то, что я изучал эти языки несколько лет, я знал нх ие настолько хорошо, что¬ бы преподавать. Я думал, что буду помощником у профессора Скарборо, известного негритянского уче¬ ного, уже давно преподававшего в Уилберфорсе, но к своему удивлению узнал, что должен буду заме¬ нить его; поссорившись с ректором» Скарборо ока¬ зался не у дел, а тут появился я, «ученый профес¬ сор, только что приехавший из Германии». Так я приобщился к церковной политике. История эта мне не понравилась, но уж очень заманчивой была перспектива работать в Уилберфорсе! Идея создания такого учебного заведения вына¬ шивалась давно, и наконец оно возникло в южной части Огайо, у источников Тавава-спрингс, где не¬ когда лечились белые южане, а белые методисты впоследствии построили школу. Потом на сцене появился низенький Дэниэл Пейн, негритянский священник, который купил школу и превратил ее в учебное заведение негритянской методистской церкви. Сюда-то я и приехал, с тростыо, в перчатках — привычка, приобретенная в Берлинском универси¬ тете,— полный выспренних идей о том, каким дол¬ жен быть университет, и ужасно откровенный в своих суждениях — черта, из-за которой я часто наживал себе неприятности. Вспоминается такой случай. Однажды, желая ознакомиться с местными религиозными обычаями, я очутился среди моля¬ щихся студентов. Один нз студентов, читавший молитву, в то время как остальные ему вторили, неожиданно, ни слова мне не говоря, воскликнул: — Внемлите профессору Дюбуа, он будет чи¬ тать молитву! — Нет, не будет,— ответил я кратко. Из-за этого я едва ие лишился места. Я с тру¬ дом доказал духовным владыка