^

М

д у д о ж

^

Л

Н

И З Д А Т Е Л Ь С Т В О
А В H И H Г Р А Д ~ і ()
ê и иа

О

Б С т В Е Н Н О И

Т

Ю

Л

А

Л И Т Е Р А Т У Р Ы

« П Е Т Р О Г Р А Д
M О С К В

Ч О Т

t

г. У Э Л Л О

СТРАСТНАЯ
Д

Р

лх

У

Ж

Б

А

Р О М А Н

Перевод с
Е. К.

английского

П И М Е Н О В О Й

Издательство „ П Е Т Р О Г Р А Д "
ЛЕНИНГРАД _ МОСКВА

1924

....

..-ЛУ»
чѴ^Л^Ѵі

s

-S A

I.
Мистер

ГОС. ТИП. ЛР. Л. Я. ГЛНЗБУРГ.
ЛЕНИНГРАД, МЫТНИНСКАЯ, 11.

—Ѵ'

і з з & М /

Страттон

своему

сыну.

Я хочу рассказать свою жизнь, хочу сделать это
теперь, когда достиг зрелого возраста, пережил свою
личную драму и мое отношение к жизненным фактам
уже вполне определилось. Мне кажется, что описывая
и пересматривая мою жизнь, я выясню многое, что,
для меня самого оставалось неясным, и пополню
пробелы и кажущиеся противоречия, существующие
в моих воспоминаниях. Я хочу написать свою историю,
пока еще не изгладились из моей памяти все подробности, пока ум мой ясен и силы не ослабели. И больше
всего я хочу рассказать это тебе, мой единственный
сын, тому взрослому человеку, которым ты скоро сделаешься!
Настанет день, когда ты захочешь знать, как была
прожита мною жизнь, и, может быть, тогда уже я не
буду в состоянии отвечать на твои расспросы. Я стану
так же мало чувствителен к этому, как бывают многие
люди в старости. Вот почему я хочу оставить эту книгу
для тебя. Во всяком случае у меня есть такое намерение теперь, когда я пишу ее. Потом я обдумаю это
решение...
Мысль написать эту книгу явилась у меня тогда,
когда я стоял у постели моего умершего отца, твоего
деда. Я так страстно желал в ту минуту иметь от него
такую же книгу, какую я пишу теперь!..
5 ,

Ленинградский Гублит № 8380.

Тираж 7000 экз.

Выло время, когда мой отец был для меня самым
величайшим другом. Но все же он никогда не рассказывал мне про себя или про свою молодость. Во всех
случаях моей жизни, во всех моих затруднениях и
осложнениях, он всегда оказывал мне поддержку и сочувствие, и я привык видеть в нем друга и советника.
Но, к сожалению, это продолжалось не до конца его
жизни. Я родился, когда он уже находился в зрелом
возрасте, и вот завеса старости и старческих недугов
встала между нами. Он заболел, понадобилась операция,
но когда он выздоровел, то был уже не тот!..
Видеть непонятную перемену, произведенную болезнью и органическим разрушением в мыслительных
способностях и духовной жизни тех, кто нам дорог и
близок,—это самое тяжелое и мучительное из всего,
что омрачает нашу жизнь!..
Спустя некоторое время,я применился к новому положению вещей. Я перестал видеть в отце друга, которому я раскрывал свою душу и от которого ждал помощи
и совета. Но не только я, а мы все перестали так относиться к нему, мы старались только угождать ему,
развлекать его и устранять от него все неприятное.
Перемена, в нем происшедшая, была очень велика...
Он, всегда такой живой, остроумный, стал удивительно
апатичен. Его характер также резко изменился, и я с тоскою замечал, как распадался его прежний духовный
облик, такой привлекательный и яркий.
Отчуждение, которое естественно произошло между
нами в эти последние годы его жизни, сразу исчезло,
как только я взглянул на его мертвое лицо, такое прекрасное в своем величавом спокойствии. Целый рой
воспоминаний, трогательных и нежных, нахлынул на
меня. Я не чувствовал ни раскаяния, ни угрызений совести, а только горькое сожаление, что все так случается в жизни и что она такова! Отчего взрослый сын
не может иметь другом своего отца? Отчего он ищет
других приятелей?.. И, странное дело, именно в ту минуту, когда я увидел своего отца мертвым, я почувствовал такое тесное общение с ним, какого еще не
испытывал при его жизни. Мне даже казалось, что он
понимает мои мысли...

Как много пробелов было в наших разговорах! Мы
никогда не говорили с ним о любви, никогда не говорили о религии...
Было много вещей, которые ни один двадцативосьмилетний мужчина не стал бы скрывать от своего сверстника, а он скрывал от меня, своего сына. Я оставался
несколько дней в его доме после его смерти, пересматривал его бумаги и перебирал все те интимные,
личные вещи, которые годами накопляются в жизни
каждого человеческого существа. Тут были пожелтевшие
письма и газетные вырезки, какие-то обрывки лент и
разные странные реликвии, слегка приоткрывавшие
передо мной завесу его жизни. Я узнал многое, чего
даже не подозревал. Но мне показалось, что я насильственно проникаю в чью-то тайну, и поэтому я сжег
не прочитанными многие бумаги, в Том числе любовные
письма и разные другие трогательные вещи.
Но моя память о нем не изменилась от того, что
^ з а г л я н у л в его жизнь. Напротив, многое ярко осветилось мне, и он мне стал еще ближе и дороже, чем
был.
В столовой висят портреты трех поколений Страттонов. Какой огромный запас мыслей и всяких жизненных переживаний скрывают они! Но для нас это—навсегда закрытая книга. И я думал о том, как много
мы переживаем, каждый из нас, и как мало мы передаем своему потомству! Все, что я имел в руках, были
только намеки, указания, правда—трогательные и неожиданные, но все же случайные и отрывочные. Зачем
эти люди, уходя навсегда, оставили столько недосказанного из своей собственной жизни, столько потерянного
и забытого? Кто знает, быть может, переживания моего
деда дали бы мне тот жизненный опыт, для достижения
которого мне пришлось потратить столько лет своей
жизни! Разве не должны, наконец, отдельные поколения
сойтись и помогать друг другу? И я уверен, что недалеко то время, когда народится новая, домашняя литература, и отцы и матери, кроме своей роли руководителей, воспитателей и покровителей детей, исполнят и
другую роль, оставляя им откровенный рассказ о своей
жизни и мыслях и открывая им это, как равный

Р

равному без авторитетного тона и недомолвок, чтобы
после смерти явиться своим детям, как их современники
И Д

Многие из нас испытывают такое желание высказаться, но по многим причинам не осуществляют его.
Я же чувствую непреодолимую потребность написать
эту книгу.
Прошло уже полтора года с тех пор, как я пережил тяжелую трагедию и потерял друга, который
был мне дороже жизни. Этим другом была женщина.
И я не могу забыть о ней! Но обстоятельства так
сложились, что я ни с кем не могу свободно говорить
о ней Я не могу говорить о ней с твоей матерью,
мой сын. Это может быть странно, если принять во
внимание, как мы любим и доверяем друг другу, іы,
впрочем, поймешь это, прочтя мою историю. В течение
восьми долгих лет, пока кризис не завершился ее трагической смертью, я ни разу не видался с нею. но,
даже помимо того потрясения и горя, которое причинила мне ее смерть, она еще заставила меня глуооко
почувствовать мое одиночество.
А между тем, в этом последнем ее акте было какоето мрачное величие, которое овладело моим воображением и наложило отпечаток на все мои мысли, на каждый
вопрос, занимающий меня... И я не могу отделаться
от этого, пока все это скрывается в тайниках моей
души.
Быть может, даже и написав эту книгу, я не оставлю
ее тебе, мой сын. Я не знаю, как поступлю тогда. Но
все-таки я должен написать ее...
И.
Школьные

годы.

Мне было четырнадцать лет, когда меня отдали
в школу Гарбюри, где уже воспитывалось столько поколений моих предков. До тех пор я учился дома.
Сначала у меня была гувернантка, потом моим учителем
сделался мистер Сиддонс, помощник моего отца, который был викарием. Мои отроческие годы и юность
120

протекали между красными кирпичными стенами Гарбюри (впоследствии Кристчерча) и питались его традициями, за исключением лета, которое мы проводили
в сельской глуши.
Я никогда не был городским жителем, пока не женился и не поселился в нашем теперешнем доме в Голланд-Парке. Я приезжал в Лондон совершенно так же,
как люди выходят на арену, и еще теперь лондонская
жизнь временами очень тяготит меня. Но ведь только
такие большие города составляют центры человеческой
жизни и там сосредоточивается моя работа!
Мой отец сделался викарием в Бернморе, когда мне
было девять лет, и оставил эту должность только тогда,
когда мне уже было около тридцати лет; поэтому самые
яркие воспоминания моего детства и юности связаны
с жизнью в поместительном и уютном доме священника
в Бернморе и с великолепным, обширным бернморским
парком.
В последний раз я увидел Бернмор, когда мне минул
двадцать один год. Моя история объяснит, почему это
было и отчего так кристально ясны мои воспоминания
о Бернморе. Тысячи ярких картин встают в моей памяти
при одном упоминании этого имени, и все они одинаково дороги мне.
Как живо помню я мои прогулки по лесу в сопровождении Филиппа и Гюя Христиана и их сестры, которую я уже тогда любил всем своим сердцем!..
Но и другие лица часто примешиваются к моим
детским воспоминаниям: старый дворецкий, лэди Ледислоу, высокая и грациозная, в светло-сером или голубом платье из мягкой, шелковистой материи. Я вижу
себя гуляющим по парку и рассеянно слушающим наставления „старого" Сиддонса. Но старым он мог
казаться только мне тогда. Он был старше меня лет
на двенадцать, не больше. Я недавно встретился с ним
в Гей Маркете, и меня даже поразила его необыкновенная моложавость. Пожалуй, теперь он кажется моложе
меня. Но тогда, в Бернморе, он был на много выше
меня ростом, и я смотрел на него, как на старого наставника.
9-

Вспоминаю свои разговоры с ним. Я приехал на
вакации из Гарбюри, и между нами возник спор. Он
говорил о вере и порицал диссидентов. Я не помню
хорошенько, что я возражал ему, но кажется я, с запальчивостью юности, высказал мнение, что мысль
должна быть свободна и верования не подлежат никакому контролю. Как быть с сомнениями, если они возникают?..
— Этого не будет, если вы сделаете над собою
усилие,—отвечал Сиддонс.—У меня тоже была борьба...
Но надо твердо сказать себе: церковь нас учит этому!
Надо сказать это и воздержаться от порицаний.
— А если этого не можешь сделать?—настаивал я.
— Можно, если хочешь этого!—возразил он почти
с энтузиазмом.—Я все это пережил. Но я отогнал от
себя сомнения. Я не стал слушать. Я чувствовал, что
это ни к чему не ведет!
Но упрямый, непокорный дух во мне не мог успокоиться.
— Хорошо. Но как быть с истиной, с бесстрашным, непобедимым стремлением к истине?..—приставал
я к нему.
Однако весь мой юношеский задор всегда разбивался
о холодную бесстрастность Сиддонса. Он раз навсегда
покончил с этими вопросами и не хотел возвращаться
к ним. В назидание он рассказал мне историю самонадеянного школьника, который отправился к своему
главному наставнику и объявил ему, что он атеист. Тот
не стал даже вступать с ним ни в какие рассуждения,
а попросту высек его.
— Впоследствии он сам признавался, что это было
именно то, что было ему нужно, самое лучшее из всего,
что только могло быть и что принесло ему пользу!—
прибавлял Сиддонс елейно-добродушным тоном.
Его рассказы заставляли вскипать мою кровь, и
я уже заранее пылал ненавистью ко всем „главным наставникам" школы. И в то же время я смутно чувствовал, что в его словах заключается грубая, неприкрашенная правда, иллюстрирующая человеческие отношения.
11 2* 19

Но отец мой никогда не разговаривал со мной
о религии. Он предоставлял это Сиддонсу или другим.
Только впоследствии я узнал, что, после довольно упорного и добросовестного сопротивления, он сдал свою
позицию и капитулировал перед дарвинизмом, подобно
многим другим священникам, находившимся в его положении. Он пришел все-таки к известному компромиссу
и на этом успокоился.
Мистер Сиддонс был первый, внушившии мне понятие о жизни, как о карьере. В своих разговорах со
мной он постоянно возвращался к этому. Он говорил
о причинах успеха в жизни и о неудачах, о государственных деятелях и администраторах, пэрах и Вестминстерском аббатстве...
— Нельсон был тоже сыном священника, как и в ы сказал он мне однажды.
Он перечислял разные обстоятельства, которые приводят к жизненным неудачам, или же способствуют
успеху и делают людей знаменитыми. Самым решительным тоном он заявлял, что умствования не ведут ни
к чему. Надо поставить себе цель и неуклонно итти
к ней. Надо помнить,—наставлял он меня,—что учреждения важнее взглядов.
— Что же вы намерены сделать со своею жизнью,
Стив?—спрашивал он меня.—Где вы намерены служить?
Надо избрать себе жизненную карьеру, какую-нибудь
форму службы, без этого счастье невозможно!.. •
Все те наставления и поучения, которые, я выслушивал от Сиддонса, с еще большей силой внедрялись
в меня и закреплялись в школе. Я учился хорошо и
считался вполце корректным юношей. Я написал две
статьи в школьный журнал, участвовал в прениях по
литературе и политике и вел весьма продолжительные
разговоры с моими старшими современниками о политике, литературе и социальной жизни, но свои сокровенные мысли я все же прятал от всех решительно.
Порою мне кажется, что я даже скрывал их от самого
действительна была система воспитания,
себЯі— т а к
установленная в Гарбюри и подкрепляемая Сиддонсом.
Помню, что перед выходом из школы я тоже мечтал
о карьере, о какой - нибудь широкой, блестящей и

полезной деятельности в мире. Тогда был сезон империализма. Но это был живописный империализм, который
находил выражение в ранних произведениях Киплинга,
и мы тогда были восторженными приверженцами империалистской идеи. Нам, в Гарбюри, нетрудно было
верить в наше расовое, национальное и классовое превосходство. Ведь мы были англо-саксонцы, избранный
народ и руководители мира в социальной организации,
в науке и экономических методах. В Индии и на'Востоке,
в особенности, мы были апостолами справедливости
для всех и распространителями благ цивилизации среди ,
других рас, противящихся этому. Конечно, наши успехи
вызывали сильнейшую зависть и соперничество других
континентальных наций, в особенности Франции, России и Германии. К счастью, внимание Франции было
отвлечено северной Африкой, России—восточной Азией,
и только Германия оставалась самой сильной соперницей Англии в ее стремлении к господству над миром
Так думали все мы в Гарбюри в конце девяностых
годов. Мы ничего почти не знали об ожесточенной
борьбе из-за тарифной реформы, о грязной коммерческой и финансовой стороне наших отношений к населению обширных, эксплоатируемых нами, территорий.
Мы ничего не знали о социальных условиях в нашей
стране и были абсолютно невежественны в экономике.
Мы только знали одно и твердо ьерили, что англичанин—это лучший из людей, что аьглийская литература
наука и философия недосягаемы в своем сиянии для
других народов, что наши солдаты:—лучшие из солдат,
а наши моряки—лучшие из моряков!..
Само собой разумеется, что империалистическая идея
должна была увлечь меня, и я решил, что буду служить
империи. Но как—я этого сам не знал. В честблюбивые
моменты я невольно думал о политике, и политическая
арена казалась мне лучшей ареной для службы империи.
Случай, без сомнения, играет важную роль в жизни
каждого из нас, преимущественно в молодые годы.
Какое важное, первостепенное значение получает порой
случайная встреча, и в особенности—.встреча с существом
другого пола! Быть может, где-нибудь далеко, в другой части света или в стране, в школе или детской,
13 2*

в трущобе или во дворце, живут маленькие существа,
которые впоследствии внедряются в нашу жизнь с истинно
чудовищной, непреодолимой силой и совершенно изменят ее течение, возвысят или унизят, поднимут на небеса
или погрузят на дно болота. В этих неведомых вам
существах заключается ваша судьба. Они станут вам
необыкновенно близки, й вы будете любить их, ненавидеть, служить им, бороться с ними, и в этой смене
чувств будут расходоваться ваши жизненные силы и
будет заключаться ваша жизнь.
Я не помню хорошенько, когда я стал испытывать
на себе влияние другого пола и влечение к нему. Мне
кажется, что вначале это было лишь простое любопыт,
ство, и впечатления были мимолетного свойства, потомо
что они почти не оставили следов в моей памяти.
У меня сохранилось лишь смутное воспоминание о томчто вслед за внезапным усилением интереса именну
к этой стороне жизни, я всегда ощущал потом странные приступы стыда и желание куда-нибудь ^скрыться.
Быть может, тут влияла исключительная обстановка,
в которой протекали мои юные годы, совершенно свободная от каких бы то ни было опошляющих влияний в этом направлении. В библиотеке моего отца
совсем не было таких романов, которые могли бы
влиять на мое воображение в известном направлении.
Конечно, я думал о любви и даже, как мне казалось,
был влюблен раза два, когда был еще совсем мальчуганом. Но я никогда не разговаривал про любовь с моими
сверстниками, как это обыкновенно делается, и чувство,
испытанное мнощ было молчаливым благоговением и
смутным, неопределенным желанием
самоунижения.
Помню, что я так именно поклонялся лэди Ледислоу
в своей ранней юности. Потом мне очень понравилась
какая-то молоденькая девушка, с которой я познакомился во время одного путешествия, не помню, какого.
Я и теперь живо помню ее румяное личико и задорную
улыбку...
Помню и еще одно раннее увлечение. Это была
молоденькая продавщица в табачной лавочке. Повинуясь непреодолимому влечению, я шел в эту лавочку,
покупал папироски и иногда робко заговаривал
19

с продавщицей о погоде. Но мысленно я всегда вел с нею
самый оживленный и горячий разговор и мечтал о встрече
с ней. Я думаю, что если бы я сделал над собою усилие; то мог бы извлечь из своей памяти еще несколько
таких фактов. Воспоминание о них почти совершенно
изгладилось у меня и не оставило следов в моей жизни.
Участь моя решилась лишь в тот момент, когда лэди
Мэри Христиан, улыбающаяся и залитая лучами сол
нечного света, подошла ко мне в павильоне Бернмора.
Ее сияющий образ заслонил передо мной все другие
воспоминания и определил мою судьбу.
III.
М о и планы и лэди Мэри

Христиан.

Мы, все пятеро, были товарищами детства. Лорд
Мекстон, который потом был убит под Паардебергом, в то
время как я был в Лэдисмите, был старше меня всего
на один год. Филипп, нынешний граф Ледислоу, был
моложе меня на полтора года. Мэри же была моей
сверстницей, а младший Гюй нами всеми считался ребенком, хотя в скором времени перерос всех нас. В играх
Мэри и я всегда подчиняли себе других, потому что
я был начитаннее и обладал гораздо большим запасом
сведений об индейцах и военном искусстве, нежели мои
товарищи, к тому и воображение было гораздо сильнее
развито у меня, чем у старшего, Мекстона, поэтому и
первенство в игре всегда принадлежало мне.
Когда семья Христиан приезжала в Бернмор,—где
они обыкновенно проводили три-четыре месяца ежегодно,—то я почти не расставался с ними. Но странно,
у меня сохранилось очень мало воспоминаний о Мэри,
как о ребенке. То, что потом случилось, совершенно
заслонило от меня этот ранний период нашей дружбы.
Я знаю, что мы в детстве были очень привязаны друг
к другу, но помню, как однажды, рассердившись на
меня за что-то, она внезапно пришла в такую ярость, что
стала.меня бить по лицу и царапать, и братья с трудом
оттащили ее от меня. Затем помню то, как я впервые
обратил внимание на блеск ее голубых очей. Она была
15 2* 19

необыкновенно проворна, ловка, и, когда мы гонялись
друг за другом, то поймать ее было очень трудно,—
она всегда ускользала из наших рук, точно угорь.
Я не видел ее и никого из семьи, за исключением
Филиппа, почти около двух лет, после того как мы
вместе провели последнее лето в Бернморе. Кажется,
они уезжали в Канаду, вместе с лордом Ледислоу,^ но
затем что-то произошло между лордом и его женой, и
она вернулась -в Бернмор, с Мэри и Поем, чтобы опять
провести там лето.
Это как раз совпало для меня с переходным временем. Я кончил школу в Гарбюри и уехал в Оксфорд.
В Бернмор я приехал на лето вместе с Филиппом, который, так же как и я, вышел из Гарбюри. Я был тогда
длинным, худощавым, семнадцатилетним юношей и казался даже "моложе Филиппа, потому что у меня еще
не было ус'ов. Но я казался солидным и держал себя
с большим достоинством, как взрослый мужчина. Домой
rît- приехал настроенный очень торжественно, после проводов, устроенных нам в школе, и с чрезвычайно серьезным
видом разговаривал с отцом об Оксфорде и о своих
планах.
На другой день, после обеда, я отправился в Бернмор-Гоуз, но, не найдя никого дома, прошел в сад,
к индейскому павильону, выстроенному, по желанию
лэди Ледислоу; под большими, старыми, развесистыми
деревьями, с восточной стороны дома. Там я нашел
хозяйку дома в обществе ее кузины Елены Христиан и
еще трех молодых людей.
Лэди Ледислоу очень' приветливо поздоровалась со
мной.
— Дети играют в теннис,—-сказала она мне, указывая рукой в сторону площадки, и я тотчас увидел там
Гюя, который вырос так, что его трудно было узнать.
Рядом с ним стояла прелестная молоденькая девушка
в белом платье и большой мягкой шляпе, прикрывавшей
ее глаза. Блики солнечных лучей, пробивавшихся сквозь
густую листву каштановых деревьев, сверкали блестящими подвижными пятнами на ее тоненькой стройной
фигуре, то появляясь, то исчезая при всяком ее движении и точно перегоняясь друг с другом.

— Стив приехал! — закричала она, увидев меня, и
замахала мне ракеткой.
Я совсем не помню, что я ей сказал и что она говорила мне, но мог бы и теперь описать в мельчайших
подробностях ее наружность и то впечатление, которое
она произвела на меня. Я был настолько потрясен
внутренно, что мне понадобилось немало усилий, чтобы
вернуть самообладание и побороть волнение, овладев;
шее мной. Я старался вспомнить свое выдающееся положение в школе и то, что я нахожусь на пороге
Оксфорда, иначе мне трудно было бы победить свое
смущение и молчаливость.
Конечно, я был поражен тем удивительным превращением, которое произошло в ней. В моей памяти сохранился образ девочки с длинными и тонкими ногами,
так некрасиво выглядывавшими из-под короткой юбки.
Мы были с ней в дружбе в детстве, но я хорошо помнил ее задорный нрав и царапины. А теперь я видел
перед собою грациозную молодую женщину, изящно
одетую и столь уверенную в себе!
Сколько мне помнится, я с нею почти не разговаривал за столом и только с необычайно корректной
вежливостью, но полным равнодушием, принимал от
нее то, что она передавала мне во время завтрака,
угощая меня, как хозяйка. Зато я был особенно внимателен к старшим и вступал в оживленный разговор
с лэди Ледислоу и ее гостем, каким-то джентльмэном
небольшого роста, в коричневом костюме.
Впоследствии Мэри созналась мне, как она ждала
нашей встречи и как ее огорчало мое невнимание.
Потом мы опять сошлись с нею в павильоне. Лед
был, наконец, сломан, и мы беседовали уже, как добрые
старые товарищи. Мы гуляли в саду между клумбами,
пестреющими массой цветов, и долго стояли, облокотившись на балюстраду, перед гротом с искусственными
сталагмитами и нелепой статуей амура посредине, откуда бил небольшой фонтан. Я замечал, что она с любопытством разглядывала меня, в то время как мы разговаривали с ней о цветах, о канадской зиме, и потом
внезапно, без всякого перехода, стали вспоминать старые
годы и наши детские забавы и игры. Моя неловкость
17

и смущение исчезли совершенно. Я разговаривал с нею
легко и свободно, испытывая во всем своем существе
странный трепет, вызываемый ее присутствием. Ее красота была для меня неожиданным открытием, настолько
поразившим меня, что я больше смотрел на нее, нежели
слушал то, что она говорила, и просто наслаждался
звуками ее голоса и любовался движениями ее прелестных розовых губ во время разговора с нею. Не
все ли равно, что она говорила!.. •
Мы отдались воспоминаниям детства.
— Помните, как я рассердилась, когда вы сломали
мою палку?—вдруг сказала она.
Мы оба рассмеялись, и это окончательно сблизило нас.
— Теперь бы я не могла так ударить вас, Стефен! —
прибавила она, и в глазах ее искрилось лукавство.—
Мне кажется, я даже поцарапала вас тогда?
— Нет, о нет! Вы никогда не царапались, никогда!—
возразил я с горячностью.
Но она настаивала.
— Мы уже выросли, вот что с нами случилось!—
вскричала она.—Мы не можем и не будем больше никогда так драться, как бывало прежде, когда мы пускали
в ход руки и ноги. Это никогда больше не повторится,
никогда до самой смерти!..
— К лучшему или к худшему!—воскликнул я, ощущая в себе необычайный прилив юношеского задора.
О, как хорошо я помню этот яркий, солнечный день!
Как сохранились в моей памяти все мельчайшие подробности ее разговора, ее движений! Когда мы дошли
до конца площадки тенниса, откуда начинались широкие ступени (она шла впереди-меня), вдруг, повернувшись ко мне, Мэри сделала повелительный"жест рукой
и остановила меня на верхней ступени.
— Подождите,—сказала она и смерила меня взглядом с головы до ног.—Да, на целую ступень!—определила она,—Вы гораздо выше меня, Стефен, и теперь
будете смотреть на меня сверху вниз всю нашу остальную жизнь.
— Я всегда буду становиться ступенью или двумя
ниже вас,—ответил я, смеясь.
19
2*

— Нет, станьте рядом со мною, Стефен. Девушка
должна быть ниже мужчины, а ведь вы—взрослый
мужчина, хотя... А вот и Гюй с шарами!
Она побежала навстречу братьям, и потом мы сыграли партию в теннис, она с Филиппом против меня
и Гюя.
Она играла великолепно, а я часто делал промахи, засматриваясь на нее...
Итак, на пороге моего вступления в жизнь, я увидел
Мэри, и все мое существо наполнилось ею. Я полюбил
ее одновременно любовью мальчика и взрослого человека. Мои мысли всегда вращались около нее; я или
проводил время с нею, или думал о ней, припоминал
ее слова, жесты, ее смех или строил планы своих будущих встреч нею. Но я еще не знал тогда бессонных
ночей и засыпал спокойным, безмятежным сном юности,
хотя и грезил о Мэри и просыпался с мыслями о ней.
Мы проводили вместе целые дни, бродили по парку
и разговаривали или молчали, но не сводили глаз друг
с друга. Дома, ложась в постель, я припоминал каждое
ее слово, интонацию ее голоса, и мысленно произносил
целые речи, думая о том, что я хотел бы сказать ей.
Но в ее присутствии у меня не хватало на это смелости,
и я, большею частью, молчал, упиваясь звуками ее голоса. В это лето мы оба были свободны от занятий, и
никто не препятствовал нам быть вместе. Лэди Ледислоу была слишком поглощена своими личными огорчениями и заботами, чтобы обращать на нас внимание.
Она часто отлучалась на несколько дней, предоставляя
нас снисходительной гувернантке, которой и в голову
не приходило вмешиваться в дела Мэри. Притом же она
привыкла видеть меня постоянно, вместе с остальными
детьми, в Бернморе, а мы были в ее глазах только
дети!.. Впрочем, может быть, она не видела бы ничего
дурного в том, чтоб мы немного влюбились друг
в друга. Само собою разумеется, что с ее точки зрения
это могло быть лишь временное, переходное чувство,
вполне естественное в наши годы.
Однажды, гуляя по парку, мы остановились у китайского мостика, в тени больших деревьев. День был
солнечный, жаркий, но густая листва веяла на нас
18

прохладой. Мы были одни, и оба молчали. Я чувствовал
прилив какой-то необычайной отваги и неизъяснимый
трепет, охвативший все мое существо. И вдруг наши
глаза встретились. Она стояла неподвижно, и во взоре
ее появилась непривычная робость. Но она не отодвинулась даже тогда, когда я положил ей на плечи свои
руки, и продолжала пристально и молча смотреть на
меня.
Когда я теперь, спустя столько лет, вспоминаю эту
минуту, то снова ощущаю странное, необъяснимое смятение, охватившее меня тогда. Все было так ярко и
красочно тогда, так полно жизни, точно ясное небо
в момент рассвета.
Она сделала чуть-чуть заметное движение ко мне,
и, повинуясь непреодолимому влечению, не говоря ни
слова, мы поцеловались.
Мне бы хотелось приложить к этим воспоминаниям
портрет Мэри, какою она была в то время. Все ее портреты, которые у меня были, я сжег тогда, когда
искренно верил, что мы навсегда расстаемся, и у меня
не сохранилось от нее ничего. Только ее образ навсегда
запечатлелся в моей памяти. Но я не знаю, сумею ли я
словами передать то очарование, которое исходило от
нее. Что она была красива,—это можно видеть даже по
ее портретам в старых иллюстрированных изданиях,
хотя, как это всегда бывает в таких портретах, они все
же искажают ее наружность. Но как передать блеск
ее глаз, прелестный, слегка красноватый оттенок ее
пышных волос, напоминающих теплое сияние червонного золота?
Когда я пишу эти строки, я вижу ее перед собой,
безмолвную и улыбающуюся мне своими потемневшими
глазами. Это видение никогда не исчезнет из моей памяти.
Мы росли вместе. Образ девятнадцатилетней девушки сливается в моих воспоминаниях с образом двадцатилетней женщины.
Никакого неравенства не существовало между нами,
но во многом она была лучше меня, и я сознавал ее превосходство. Я никогда не ухаживал за ней в общепринятом смысле этого слова, никогда не имел вида
2*

19

влюбленного. Мы любили друг друга, не произнося никогда этого слова, .как любят очень юные существа.
Мы были друзья, но наша дружба была освещена
страстью.
Мне кажется, это лучший род любви. Я бы желал,
мой сын, чтобы в будущем ты полюбил женщину, которая была бы не моложе и не слабее тебя. Она должна
быть тебе равной, не быть ни игрушкой для тебя, ни
существом, которому ты поклоняешься. Первое унижает
женщину, второе—мужчину. В твои отношения с любимой женщиной должен включаться братский элемент.
Та, которую ты любишь, не должна быть ни богиней,
ни племянницей.
Но я желаю, чтоб любовь принесла тебе больше
счастья, чем она принесла мне!..
Мэри обладала более живым умом, быстрее схватывала, нежели я, и была образованнее меня. Воспитание,
полученное мною, было ограничено неподвижными рамками школьного и университетского преподавашкп
Мэри бегло говорила по-французски и по-немецки, я
же знал только математику и классические языки, на
изучение которых потратил годы моей юности. Эти
знания не могли принести мне большой пользы в жизни,
и при их помощи я ничего не мог достигнуть. Они
даже не способствовали моему общему развитию, и
свои мысли я черпал из газет и журналов. Мэри же,
наоборот, не только много читала, но слышала много
хороших разговоров, прислушивалась к речам умных
и выдающихся людей, много размышляла и не только
составляла собственное мнение о многом, но внушала
его своим братьям, на которых имела влияние. Ее мать
позволяла ей читать все, что ей нравится, частью потому,
что находила такую 'систему более целесообразной,
а частью оттого, что такой либерализм в воспитании ей
доставлял меньше хлопот.
Мы с Мэри вели самые серьезные разговоры друг
с другом. Я не помню, чтоб мы когда-нибудь разговаривали о любви, хотя мы были очень влюблены тогда.
Мы целовались, оставаясь одни, и иногда,—что казалось
нам большою смелостью, —мы прогуливались, держась
за руки. А однажды я простер свою дерзость до того,
20

что перенес ее на руках через болотистый луг и крепко
прижимал ее к своей груди. Для нас это было важным
событием. Но мы все же были застенчивы и точно стыдились друг друга, стыдились нежных слов, которые
просились у нас на уста, стыдились ласк! Множество
прекрасных смелых вещей, которые я мечтал сказать
ей, так и остались невысказанными. Я не помню даже,
чтоб мы тогда давали какие-нибудь ласковые клички
друг другу. Но мы шутили, изощряли свое остроумие,
стараясь понравиться друг другу, и говорили, говорили
обо всем, что нас занимало тогда, поверяя друг другу
свои мысли, свои мнения.
Между прочим, мы разговаривали о религии. Она
была первая/заставившая меня коснуться этого предмета после стольких лет молчания, которое я сам наложил на себя. Я хорошо помню ее слегка раскрасневшееся личико, которое она приблизила ко мне, говоря:
— Но, Стефен, если в действительности тут нет
правды, то зачем же они нам это говорят постоянно?
Что правда? Для чего мы существуем? Для чего это
все?..
Я испытывал большое смущение и неловкость, касаясь этих запрещенных тем, и поэтому в замешательстве отвечал:
— Я полагаю, что во всем этом заключается своего
рода истина,—и, вспомнив Сиддонса, прибавил:—бесчисленное множество людей, гораздо умнее нас...
— Да,—прервала она,—но для нас это не имеет значения. Бесчисленное множество людей умнее нас говорили одно, а другое бесчисленное множество людей,
тоже умнее нас, утверждали как раз противоположное.
Но мы-то должны же понять сами для себя!.. А мы
ведь не понимаем, Стефен!..
Она поставила так вопрос, что я должен был выбирать между верой и отрицанием, fio я увернулся, отвечая ей вопросом на вопрос:
— Разве вы не чувствуете, что есть бог? —- спросил я.
-Она колебалась несколько мгновений и потом тихо
проговорила:
21

—• Я чувс твую, что есть что-то... что-то очень прекрасное. Это все, что я знаю, Стефен.
Последние слова она сказала совсем шопотом.
Потом мы вели бесконечные разговоры о том, что
я намерен делать в жизни. О себе, о своих планах
она избегала говорить и очень ловко уклонялась, когда
я касался этой темы. Но моя жизненная карьера занимала ее, и мы обсуждали с ней всевозможные виды
деятельности. Сначала я высказал скромное желание,
внушенное мне школьным воспитанием, избрать какойнибудь полезный и почтенный род службы в своем
отечестве. Но ее язвительное замечание повергло в прах
все мои планы.
На мое заявление, что я хотел бы заниматься какойнибудь полезной общественной работой, она спросила
с ударением:
— И это все, что вы желаете?
Я лежал в траве и ковырял землю своим перочинным ножем. Выдернув корешок, я сказал, не глядя на
Мэри:
— Да, это было все, пока я не встретился с вами!
— А теперь?
— Теперь я желаю только вас.
— Меня не стоит желать! Я хочу, чтоб вы желали
весь мир! И почему бы вам не желать этого?
Когда я заговорил о важности служения империи,
она воскликнула:
— Да, но эта служба должна быть великой! Не
стоит заниматься мелочами и делать маленькие дела для
других, которые вообще ничего не делают. Я хочу, чтоб
вы победили людей и вели бы их за собой... Ах, Стефен,
временами, когда я смотрю на вас, я почти желаю быть
мужчиной... чтоб делать все то, что вы будете делать!..
— Для вас, для вас!..—вскричал я и протянул к ней
руки, но она не обратила внимания на мой жест. Она
сидела, скорчившись, на траве, и глаза ее были устремлены вдаль, где зеленели обширные пространства
парка.
— Вот для чего существуют женщины,—проговорила
Мэри задумчиво, —чтобы указывать мужчинам, как
может быть великолепна жизнь, чтобы не давать им
120

погрязнуть в мелочах и заставлять их сбрасывать
с себя робкое подчинение условиям жизни, чтобы побуждать их устремляться вверх...
Вдруг Мэри повернулась ко мне и торжественно произнесла:
— Стефен, обещайте и поклянитесь мне, что, кем
бы вы ни сделались в будущем, вы никогда не будете, заниматься мелочами, никогда не станете бесцветным,
сереньким, почтенным джентльмэном, скромным, тяжеловесным и немного ожиревшим, никогда не будете
таким... таким, как все! Поклянитесь мне.
— Клянусь!—ответил я.
— Мною?
— Да, вами. Но у вас нет евангелия, которое я мог
бы поцеловать, так дайте же мне вашу руку!..
И вот мы не расставались все лето. Я приходил
в Бернмор-Гоуз почти каждый день, и старшие думали,
что мы дети, проводим время вместе, играя в теннис
или во что нибудь другое. Но на самом деле мы все
расходились в разные стороны, и по молчаливому
соглашению, Гюй и Филипп уходили каждый с одной
из сестер Фауней, а мне была предоставлена Мэри.
Разумеется, я был очень доволен и строил разные
предположения по поводу той свободы, которой мы
пользовались, но теперь я объясняю себе это тем, что
в глазах лэди Ледислоу мы еще были детьми, и вообще
идея брачного союза между нами представлялась ей
столь же невероятной, как если бы мы были братом и
сестрой.
В матримониальном отношении я никуда не годился, не имея ни средств, ни положения. Все что я
мог бы заработать в течение нескольких последующих
лет, не хватило бы даже на платья для Мэри. Но само
собою разумеется, что в то блаженное время я еще не
думал о таких вещах. Я был счастлив и наслаждался
жизнью и любовью, не думая о будущем. Когда, наконец, пришло время ехать в Оксфорд, то мы очень нежно
простились с Мэри, обнимаясь и целуясь и давая друг
другу разные обещания. Я и не подозревал тогда, что
больше никогда в жизни мы не будем встречаться
с нею так свободно и радостно и без всяких стеснений'
23-

как в это последнее лето! Оно, действительно, было
последним радужным временем в нашей жизни. С этого
момента начались для нас всевозможные затруднения и
стеснения. Тень тайны вкралась в наши Отношения.
Мы должны были скрывать нашу переписку.
Я уехал в Оксфорд, как уезжают в изгнание, а Мэри
переехала в Лондон. Я должен был отправлять свои
письма так, чтобы их доставляли утром, раньше, чем
встанет лэди Ледислоу. Впрочем, за нашей перепиской
никто не следил, и мы напрасно так остерегались, h o
Мэри все-таки боялась. Потом она дала мне другие
инструкции. Я должен был адресовать свои письма
к ней на имя одной из сестер Фауней, находившейся
всецело под ее влиянием и даже не спрашивавшей
Мэри, для какой цели нужен ее адрес.
Мэри писала мне без всякого стеснения, точно разговаривала со мной, как в былое время. Все ее письма
я уничтожил после наступившего кризиса, но некоторые
из моих писем она сохраняла в.течение многих лет.
В конце концов они вернулись ко мне и теперь хранятся у меня. Я перечитал их снова и, кроме незрелости
суждений, да недостаточной обдуманности некоторых
выражений, я не нашел в них ничего, чего бы мог
теперь стыдиться. В них отражается мое тогдашнее
искание такой карьеры, которая удовлетворяла бы мое
стремление к возвышенной и полезной деятельности.
Тогда это было моею главною заботой. Моя склонность
к широкому империализму также выражается в моих
письмах, но в то же время можно уже заметить первые
легкие признаки критического отношения к империалистическому движению. В одном письме я даже старался
объяснить Мэри, что империализм вовсе не должен быть
проникнут воинственным духом. Напротив, он должен
способствовать водворению мира и порядка везде, где
развевается британский флаг. Я всячески старался доказать это Мэри, говоря о своем желании посвятить
себя служению империи. В другом месте письма я снисходительно отзывался о социализме, но порицал „узость
взглядов социалистов". Между прочим, я сообщал также
об успехе моих первых речей в студенческом клубе, и
хотя я несколько иронически отзывался об этом, но
120

тем не менее было ясно, что я очень гордился этим
УСП

Мэои отвечала мне в таком же возвышенном тоне,
только письма ее были лучше написаны и сверкали
блестками остроумия, тогда как у меня был несколько
тяжеловесный слог. О любви мы почти не говорили
В своих письмах. Только в одном из них я « п и с а л
внизу, после своей подписи: „Я люблю вас, люблю!.
Но она была более сдержанна и не произносила этого
слова. Она писала мне: „Милый Стивинедж (она придумала так называть меня), как бы я желала, чтоб вы
были здесь, со мной!.. Милый, милыи Стивинедж!.." Это
были единственные ласкательные эпитеты, которые она
расточала мне, и я сотни раз перечитывал эти дорогие

" Р а з л у к а наша затянулась. Один раз мы случайно
встретились в Лондоне, в декабре, у оощих знакомых,
в приемный день. Я почувствовал робость и смущение
при виде Мэри. Она была одета в изящныи зиынии
- к о с т ю м И поэтому казалась мне чужой и далекой, точно
в ней произошла какая-то перемена. А весной я получил
печальное известие, что все следующее лето семья Ледислоу проведет в Шотландии.
Конечно я сделал все, что было в моих юношеских
силах, чтобы попасть в Шотландию. Но мне так и не
удалось видеться с нею, и мы не встречались, целый
год. Разумеется, и с нею, и со мною произошли в это
время большие перемены, и до некоторой степени мы
забывали друг друга. Действительно, проходили недели
и мы даже не вспоминали друг о друге, но затем
вдруг мы начинали ощущать тоску. Помню коротенькую
записку, которую я получил от нее. „О, Стивинедж Р п и с а л а о н а . - , Б ы т ь может, мы увидимся на пасху!.." Но
и пасха мне принесла горькое разочарование Ставни
Беонмор-Гоуза оставались закрытыми. Дом был пуст
и только трое старых слуг оставались в нем. Мэри и
ее семья уехали на Канарские острова согласно странному капризу лэди Ледислоу, а лорд Ледислоу проводил лето в Италии.
Каким пустынным казался мне огромный парк, не
оживляемый больше присутствием моей юной подруги!
25-

1
Я грустно бродил одинокий по аллеям и по нашим излюбленным местам, вспоминая то чудное, светлое лето,
которому не суждено было повториться в моей жизни.
И- красота парка казалась мне такой бесцельной и
бесполезной в эти минуты тоски и одиночества!
Мэри писала мне в Оксфорд очень неаккуратно.
Иногда проходили недели без единого письма от нее,
затем вдруг она начинала писать очень часто. От времени до времени я получал от нее письмо, проникнутое
любовью, и эти редкие письма сияли, точно звезды,
перед моими глазами. Большею же частью ее письма
были написаны в дружески ироническом тоне. Должно
быть, и тон моих писем тоже изменялся. Мы привыкли
жить в разлуке. Наступали недели полного молчания.
И, однако, когда я раздумываю о своей жизни, то
мне становится ясно, что Мэри всегда руководила ею.
Я только с нею говорил о своей работе, о своих целях,
только ей поверял свои честолюбивые мечты!
Наконец, яркий луч надежды и радости осветил мою
жизнь. Я получил от нее записку, в которой она сообщала, что это лето проведет в Бернморе.
Помню, как я читал и перечитывал эти строки,стараясь найти в них хоть какой-нибудь намек, что наша
прежняя близость останется неизменной. Но я ничего
такого не находил в письме. Мы должны были скоро
встретиться. Но какова будет наша встреча? Как взглянет она на меня? Что она подумает обо мне?
В самом деле, все было уже не так, как прежде.
Наша первая встреча, в этот новый период нашей жизни
принесла мне сильнейшее разочарование. Молодая, элегантно одетая аристократка, которую я видел на террасе, среди блестящего общества, казалось, не имела
ничего общего с той, чей образ я лелеял в своей душе,
чьи уста готовы были целовать меня и шептать мне
ласковые слова, под сенью столетних вязов бернморского
парка. Я был поражен переменою и понял, что я лелеял
только мечту. Мэри с такой самоуверенностью держала
себя в обществе и, слегка кивнув мне головой в ответ
на мой поклон, продолжала прерванный разговор с высоким, сутуловатым господином, который был не кто
иной, как наш первый министр Ивишэм. Он заехал
26

в Бернмор по пути в Раилей и остался завтракать.
Мэри весело смеялась, разговаривая с ним совершенно
легко и свободно, как смеялась некогда, когда бывала
со мной. Почти три года я не слыхал ее серебристого
смеха, и мне опять казалось, что никакая музыка на
свете не может сравниться с ним.
— Но, мистер Ивишэм, — услышал я ее голос,—
в настоящее время мы уже не верим таким вещам!
— Вам придется еще многому поверить, очень многому, — возразил Ивишэм с сияющей улыбкой.—Способность верить развивается путем упражнения. Я уверен, что Джустин поддержит меня. Не так ли я говорю?..
Он обратился к стоящему несколько поодаль господину средних лет, небольшого роста, но с большой
головой и смуглым лицом, выразительные глаза которого
были с нескрываемым восхищением устремлены на
смеющееся личико Мэри. Он небрежно ответил что-то
Ивишэму, не спуская глаз с Мэри, но я его ответа не
мог расслышать.
Так это был Джустин, невероятно богатый и могущественный человек, который мог по желанию создавать
и разрушать целые богатства в один день!
Мэри весело рассмеялась в ответ на -какое-то замечание Джустина и опять заговорила с Ивишэмом.Но вскоре
после этого я увидел, что она отделилась от остальной
группы гостей и направляется в мою сторону. Я стоял
и о чем-то говорил с Филиппом в ту минуту, когда она
подошла к нам. Года два назад мы все были детьми,
да и теперь еще мы с Филиппом были только юношами
подающими надежды, ничего больше, тогда как Мэри,
казалось, достигла уже полного расцвета и сияла лучезарной красотой, как прелестный весенний цветок.
— Вот и Стефен,—сказала она, улыбаясь и глядя
мне в глаза.—Ну, посмотрим теперь! После завтрака
мы пойдем на ступени. Надеюсь, вы не будете смотреть
на меня сверху вниз? Я ведь думала, что вырасту за
это время!
— Я остался такого же роста,—ответил я.
— И все же вы остаетесь выше меня,—возразила она.
Джустин тотчас же последовал за нею и подошел
к нам. Он фамильярно протянул руку Филиппу,
27

сказав: „Ну, что, мой юный друг, как поживаете?"
Его тон и слова сразу указали нам наше место. Филипп
представил меня, и Джусткн, рассеянно взглянув, кивнул
мне головой и тотчас же обратился к Мэри:
— Лэди Мэри, я хотел еще вам сказать...
Я поймал взгляд Мэри, из которого мог заключить,
что ей хотелось еще многое сказать мне, но ни у нее,
ни у меня не хватило ни смелости, ни уменья отделаться от Джустина, ходившего за нею по пятам.
— Я хотел сказать вам,—продолжал Джустин,—что
я отыскал маленькую японку, которая сумела исполнить
ваше' желание...
— Какое желание, мистер Джустин?—спросила недоумевающая Мэри.
— Как? Вы уже забыли?.. О, не говорите этого!—
вскричал Джустин.—Ведь вы же хотели иметь точную
копию японского домика?.. Ну вот, я и велел сделать
его... по указаниям японки, там, около группы карликовых кленовых деревьев...
— Итак, вы снова в Бернморе, мистер Страттон!^
вдруг послышался голос лэди Ледислоу, обратившейся
ко мне, и я так и не узнал, как отнеслась Мэри к такому быстрому исполнению ее преходящей и уже забытой фантазии.
Лэди Ледислоу ласково приветствовала меня и пожимала мне руку, но я видел, что она смотрит в сторону первого министра и ждет, чтобы он подошел к ней.
Раздались звуки гонга, и мы группами направились
в столовую, где был сервирован ленч. Мэри шла под
руку с Джустином, какая-то высокая, толстая дама завладела Гюем, а Ивишэм, конечно, шел с хозяйкой
дома, лэди Ледислоу. За ними следовало еще несколько
пар, и самыми последними были Филипп и я. Мы шли
молча, чувствуя свою приниженность. Ведь даже Гюй
опередил нас. Я был подавлен сделанным мною открытием. Как изменилось многое за эти годы! В то время
как я, сидя над лекциями и книгами, насыщал свою голову теоретическими науками и классическими языками
и размышлял об империи и о том, как бы я мог служить ей, Мэри жила в свете и приобрела светский опыт,
28

познавая жизнь. И постепенно между нами расширялась
пропасть.
Ленч был сервирован в большой парадной столовой.
Мы расселись, как попало, за столом, но те, которые
пришли раньше, сгруппировались около лэди Ледислоу,
Ивишэма, Джустина и Мэри. Я, разумеется, выбрал
такое место, откуда мог все-таки видеть деликатный
профиль Мэри, возле которой уселся Джустин, ^демонстративно подчеркивавший свое внимание к ней. Моей
соседкой была лэди Випинг, вдова знаменитого сэра
Джошуа, который был судьей по делам о разводе и
славился своею суровостью, потому что не верил в благодетельность развода. Я думаю, что он своими рассказами влиял и на свою супругу, развивая у нее страсть
к свидетельским показаниям и черезчур большое любопытство. Она непременно хотела знать все про всех и
каждого и поэтому забросала меня вопросами, на которые я не всегда мог ответить удовлетворительно.
— Т а к это знаменитый мистер

Джустин?—шепнула

мне лэди Випинг, приставляя к глазам лорнет.
" Я в это время смотрел на Мэри, к которой Ивишэм,
нагнувшись через стол, обратился с каким-то замечанием.
— Не помню, как это называется: брахицефалическии
или долихоцефалический?—продолжала шептать мне в ухо
лэди Випинг.
Я понял,, что она говорит о черепе Джустина и,
обернувшись к ней, сконфуженный своим невниманием,
поспешил ответить:
— О, конечно, брахицефалический.
— Говорят, что он ненавистник женщин, но что-то
не похоже на это!-язвительно заметила лэди Випинг.
Кто?—рассеянно спросил я, напрягая слух, чтобы
услышать ответ Мэри Ивишэму.—Ах, да... Джустин.
— Вот этот великий финансовый каннибал! Что, если
она превратит его в филантропа? Странные вещи бывают на* свете! Посмотрите на него. Ведь у него и
вправду нежное выражение лица, когда он глядит
на нее!
Я ненавидел себя за то, что не мог удержаться, и
взглянул в ту сторону. Джустин что-то говорил Мэри
120

вполголоса, что-то такое, что заставило ее вдруг быстро
взглянуть на меня и густо покраснеть, прежде чем ответить ему, а между тем неумолимая лэди Випичг, не
отнимая лорнетки, продолжала свой наблюдения. Я же
готов был провалиться сквозь землю, сознавая всю
свою беспомощность и унизительность своего положения.
— Разве она не очаровательна? — говорила лэди
Випинг.
К счастью, ее внимание было отвлечено лакеем, который разносил кушанья.
— Это баранина?—спросила она.—Я сказала сначала,
что не люблю баранины, но потом вспомнила, что наоборот, я ее люблю, в особенности, если к ней подается
шпинат. Я совсем забыла о шпинате... Да, пожалуйста,
скажите ему.
Я позвал лакея и велел подать ей блюдо с бараниной.
— Не правда ли, она очаровательна... точно картинка из Дрезденской галлереи, мистер Страттон? А кто
эта смуглая лэди с маленькими усиками, которая сидит
рядом с Гюем?
Я не мог удовлетворить ее любопытство, поэтому
она обратилась к своему соседу с другой стороны:
— Сэр Годфрей, кто эта смуглая лэди? Нет, я говорю не о Мэри ФиттонІ Та, другая... Ах, это миссис
Роперстон, вот что!..
Она снова поднесла лорнетку к глазам и, оглядев
мисс Роперстон, занялась бараниной, которую ей принес лакей.
— Побольше шпината,—сказала она ему и на некоторое время оставила меня в покое.
Но затем я опять услышал ее ужасный шопот, обращенный ко мне:
— Посмотрите, мистер Ивишэм опять смеется,—заговорила она.—Это уже во второй раз. Он повидимому, очень
доволен. В самом деле, ведь он очень редко смеется!
А она похожа на прелестную пастушку, не правдаі ли,
мистер Страттон? Только мистер Джустин не годится
для роли пастушка... Голова его напоминает горшок,
но... золотой! Не будь Гюй ее братом, они бы соста120

вили прекрасную пару. Жаль. Этот мальчик удивительно красив... А скажите, вы не знаете, сколько лет
миссис Роперстон? Вы не знаете?.. Я спрошу сэра Годфрея... Вы из принципа никогда не строите никаких
догадок? Превосходно. У вас у всех такие возвышенные
принципы!.. Мистер Страттон, скажите мне, по крайней
мере, кто этот хилый маленький человечек, который
сидит возле лэди Ледислоу?..
Я слушал эту несносную болтовню, раздававшуюся
в моих ушах, точно жужжание мухи, и в то же время
испытывал неловкое чувство, потому что моему разгоряченному воображению казалось, что глаза молчаливых и наблюдательных слуг в столовой устремлены на
меня и что они замечают, как часто я взглядываю на
их молоденькую хозяйку. На самом деле, конечно, ничего подобного не было, и они только наблюдали за
порядком, блюдами и стаканами, которые должны были
наполнять. Но я не мог ничего есть. Неловкое ощущение не проходило, и мне представилось, что все замечает мое состояние и даже сэр Годфрэй иронически
поглядывает на меня.
Глухое негодование против Мэри закипало в моей
душе. Она отреклась от меня, оттолкнула меня! Если
оы этого не было, то она должна была бы как-нибудь
дать мне почувствовать, что она помнит меня. Ее словам,
сказанным мне перед ленчем, я не придавал значения.
Я чувствовал только одно,—что она не должна была
обращать так много внимания на Джустина, не должна
была отвечать ему. Очевидно, ей нравилось ухаживанье
этих мужчин, их поклонение и лесть!
Обуреваемый этими чувствами, я вдрѵг впервые заметил роскошную сервировку стола, за которым сидел,
ооилие дорогих явств, ценный хрусталь, сверкавший
в солнечных лучах, и великолепную столовую. Я так
часто бывал в Бернмор-Гоузе, но роскошь его обстановки до сих пор никогда не бросалась мне в глаза.
В этот момент я чувствовал себя как бедняк, попавший в дом к богатому родственнику. В самом деле, я
готов был симпатизировать анархистам! То время, которое мы с Мэри проводили в парке, прошло безвозвратно.
31

Лэди Випинг, очевидно, пришедшая в отчаяние от
моей неразговорчивости, занялась сэром Годфрэем. Но
и он оказался столь же мало общительным, поэтому
она опять обратилась ко мне.
— Посмотрите-ка на него в профиль,—сказала она,
вынуждая меня опять взглянуть в сторону Мэри.
Очевидно, Джустин продолжал ее интересовать.
— У него тупое лицо,—заметил я.
— У него властное лицо,—возразила она.—Я бы не
решилась восставать против него... Что это? Персики?
Отлично. Передайте мне, пожалуйста, сливки...
Я ждал с нетерпением конца ленча. Придет ли Мэри
к ступеням лестницы, чтобы померяться ростом, как
бывало прежде? Но она или в самом деле забыла
о своем намерении, или же сочла более благоразумным
позабыть об этом.
Я простился с лэди Ледислоу тотчас же после
отъезда Ивишэма, когда остальные гости рассеялись
по группам. Но итти домой я не мог с тойг ужасной
тяжестью, которая была у меня на душе, поэтому
вернул в самый отдаленный и пустынный угол парка,
по направлению к лесу. Там я лег на траву и долго
так лежал неподвижно.
Я был подавлен и потрясен сделанным мною открытием и той атмосферой роскоши и лести, которая окружала теперь Мэри, и впервые я почувствовал необходимость принять окончательное решение относительно
своей будущей карьеры. Я строил планы и подготовлял
свое первое поражение в жизни. Но я еще не сознавал
этого и, ударяя кулаком по земле, говорил громко: „Я
хочу ее, хочу! И я добьюсь ее! Мне все равно, если
придется отдать всю свою жизнь!"...
Потом я успокоился и присев на траву, принялся
обдумывать свое положение.
IV.
Брак лэди М э р и

Христиан.

В течение трех или четырех дней я не имел случая
перемолвиться с Мэри даже ни одним словом. Нельзя
было, как прежде, когда мы были „детьми", приходить
33 2*

в Бернмор, без дальних церемоний. Я должен был
соблюдать в отношении своих визитов известные светские правила. Между тем, я не мог ни работать, ни
отдыхать и бродил около Бернмор-Гоуза, в надежде
хотя бы мельком увидать Мэри и выжидая благоприятного момента, чтобы явиться к ней в дом.
Когда же я, наконец, решился прийти в БернморГоуз, то Джустина уже там не было и на меня пахнуло
добрым старым временем. Лэди Ледислоу очень приветливо встретила меня и в ее обращении не было и
следа светской сдержанности, поразившей меня в ней
во время парадного завтрака, на котором я присутствовал в день моего первого визита.
— Ну, а как дела в Кэмбридже?—спросила она меня
ласковым голосом, когда я вошел в салон.
„Не все ли равно, Оксфорд или Кэмбридж!" —подумал я в эту минуту.
— Вы найдете их в саду за теннисом,—сказала лэди
Ледислоу, точно угадав мои мысли и указывая рукой
В сад.

Действительно я нашел „их" там, вчетвером и вынужден был ждать, пока Мэри и ее братья кончат
игру.
— Мэри,—шепнул я ей, улучив свободную минутку,—
неужели мы больше никогда не будем разговаривать
друг с другом?
^ — Все теперь изменилось,—отвечала она.
— Я умираю от желания говорить с вами так... как
мы привыкли разговаривать прежде!
— И я... Стивинедж!.. Но. . вы видите сами!.. '
— Когда я приду в следующий раз, то принесу вам
свое письмо. Так много накопилось мыслей...
— Нет! Лучше вот что. Можете вы встать очень рано
утром? Очень рано, в пять или шесть часов? Никто
здесь не подымается в такой ранний час.
— Я готов дежурить всю ночь!
— Готово!—крикнул Мекстон.
Он играл против нас двоих и нагнулся, чтобы завязать башмак, а я воспользовался этим моментом, чтобы
переговорить с Мэри.
•
3

19

Все слагалось так, чтобы не допускать между нами
никакой близости. Но тем не менее мы все же улучшили
минутку, когда шли к дому, где нас ожидал чай. Филипп в это время развязывал сетку, и Мэри, бросив
украдкой взгляд в сторону Мекстона и Гюи и определив расстояние, отделявшее нас от них, шепнула мне:
— Они все уезжают после вторника. Итак, раньше
шести часов.
!
— В четверг?
— Да.
— Но представьте себе все-таки, что мне нельзя
будет прийти?
— Положимся на судьбу!
— Если мне нельзя будет прийти в это утро, то я
приду в другой раз,—быстро проговорила она, заметив,
что Гюй и Мекстон, шедшие впереди, остановились
и поджидали нас.
— Вы знаете, где находится старый ледник?—спросила она.
— Возле огородов?
— Да. В самом дальнем углу. Только не проходите
по дороге, а прямо через межу. Спрячьтесь в кустах,
пока не увидите, что я иду... Я в этом году очень мало
играла в теннис... не более шести раз!—прибавила она
громко.
Последняя фраза предназначалась для ее братьев,
которые подходили к нам.
— Вздор!—вскричал Гюй с резкостью, вообще свойственной братьям,—Ты играла по крайней мере двадцать
раз!..
^Мои мысли уносятся в прошлое, к Мэри и нашим
тайным свиданиям. Я помню мельчайшие подробности,
и перед моими глазами встает картина раннего утра,
росистого луга, усеянного цветами и освещенного
яркими лучами утреннего солнца. Капельки росы сверкают, точно алмазы на листьях растений. Мы оставляем
темно-зеленые следы, ступая по мокрой траве, и к моим
отсыревшим ботинкам пристают лепестки и травинки.
И теперь, вспоминая эти встречи украдкой, я как будто
ощущаю приятную свежесть утреннего ветерка. Все
кажется другим в эти ранние часы начинающегося дня
34

и получает другую оценку. Длинные тени тянутся по
лугу, и высокие деревья выделяются резче на фоне
лазурных небес. Я пристально смотрю в даль, еще окутанную сероватым туманом, и вдруг вижу Мэри. Она
идет легкими шагами, точно окутанная сиянием, радостная, веселая...
— О, Стивинежд!— восклицала она.— Какое счастье
снова увидеться с вами!
Мы берем друг друга за руки и несколько минут
стоим так, в смущении, потом робко целуемся.
— Пойдем!—говорила она.—У нас есть час времени,
и мы можем поговорить. Ведь еще нет шести часов...
Вон там лежит упавшее дерево. Мы сядем на него и
положим ноги на ветки, чтобы не ощущать сырости...
Ах, как хорошо освободиться от всего... от всего... и
быть опять вместе! Смотрите, вон там стоит жеребенок
и наблюдает за нами...
— Вы рады быть со мною?—спросил я, ощущая укол
подозрительной ревности.
— Я всегда бываю рада быть с вами,—отвечала
Мэри просто.—Отчего нельзя вставать так, на заре,
Стивинедж, каждый день в течение своей жизни?..
Мы пошли по траве к упавшему дереву. Помню,
как заблестел в солнечных лучах тонкий золотой обруч,
охватывающий кисть ее руки, когда она приподнимала
свою юбку... Я помог ей взобраться на более удобную
и высокую ветку, так чтобы ее ноги могли свешиваться
вниз...
Все эти подробности так ярко встают в моей памяти,
как будто все это было только вчера. Что же касается
нашего разговора, то я не могу восстановить его
в своей памяти с такою же ясностью. Кажется, я добился
от нее признания, что она любит меня, и настаивал на
том, чтобы она подождала меня три года, пока я не
докажу всем, что выйти замуж за меня можно, и что
это не будет с ее стороны безумным поступком.
— Я все ночи продумал об этом, с тех пор, как
приехал сюда,—сказал я. — Как-нибудь, а я добьюсь
своего. Я напрягу все свои силы, чтобы добиться!
Верьте в меня!...
35-

Я стоял у ветки, на которой она сидела, и она
смотрела на меня сверху вниз.
— Милый, милый Стефен!—сказала она, наклоняясь
ко мне.—Мой дорогой мальчик! Никогда в жизни мне
не хотелось так расцеловать вас, как в эту минуту!
Милый дорогой... идите ко мне, ближе...
Она перебирала своими тонкими пальчиками мои
волосы и шептала, прижимаясь ко мне:
— Мой рыцарь! Мой прекрасный, молодой рыцарь!.
Я, задыхаясь, нашептывал ей слова любви и вдруг
прижался к ее свежим, как утренняя роса, губкам...
— Скажите же мне, что вы намерены сделать, чтобы
завоевать для меня мир?—спрашивала она.
Не помню, что я отвечал ей, но несомненно, что я
преисполнен был в ту минуту самых горделивых мечтаний и грозил победить вселенную и повергнуть к ее
стопам. Ее рука лежала на моем плече, и она внимательно слушала меня...
Но я знаю, что даже в это первое утро нашей
встречи, она ушла от меня с таким чувством, как будто
возвращалась из прекрасного мира сказок в мир реальных фактов окружающей ее действительности. И все
мои мечты о властвовании над миром постепенно рассеивались, как рассеивается утренний туман от солнечных лучей, пока я стоял в роще, следя за удаляющимся
тонким силуэтом Мэри и готовый скрыться за деревьями при первой же тревоге.
Наши следующие три или четыре свидания не так
ясно сохранились в моей памяти. Впрочем, мы встречались не каждое утро, так как она боялась, что ее
ежедневное раннее вставание может показаться подозрительным. Ведь раньше она не имела такой привычки!
Но один разговор с нею запечатлелся в моей душе.
Мы встретились с нею у искусственных развалин,
устроенных в отдаленном углу зарослей кустарника и
дающих полную иллюзию настоящих развалин. Это
было нечто вроде коринфского портика, с уцелевшими
тремя колоннами, между которыми можно было видеть
холмистую местность, простирающуюся до самого горизонта.
' 37

Мы уселись на одну из валявшихся колонн. Утро,
как мне помнится, было пасмурное. Впрочем, может
быть, было еще очень рано. Все было окутано туманом
' и все предметы, кусты и деревья, и дом,—казались такими
странными и чуждыми в этом сумеречном свете.
Между нами произошла размолвка. Для меня стало
ясно, что Мэри не думает выходить за меня замуж, что
она боится связывать себя каким-нибудь обещанием
в будущем, и все то великое и героическое, что я мечтал совершить вместе с ней, было совершенно ей чуждо.
— Но,-Мэри,—говорил я, заглядывая в ее побледневшее личико,—разве вы не любите меня? Разве я вам
не нужен?
— Вы знаете, что я люблю вас, Стивинедж, вы это
знаете!—отвечала она.
— Но когда любят друг друга, то ведь не желают
расставаться, а хотят быть всегда вместе, хотят принадлежать друг другу...
Она взглянула на меня с каким-то напряженным вы--ражением и, после минутного молчания, проговорила
с ударением:
— Стивинедж, я хочу принадлежать только себе!
— Разумеется,—подтвердил я тоном, не допускающим
возражений, и ждал, что она скажет дальше.
— Зачем это надо непременно связывать себя с другим существом? — воскликнула она. — Зачем надо принадлежать кому-нибудь? Отчего это непременно должно
быть?..
Я уж не помню, что я возражал ей на это. Помню
только, что я проговорил:
— Когда любишь...
Но тонкий скептицизм ее ума был мне недоступен.
Я привык думать, что взаимное порабощение, добровольное или насильственное подчинение друг другу,
составляет непременное условие жизни, как для женщины, так и для мужчины. Других взаимных отношений, казалось мне, существовать не может между мужчиной и женщиной.
— Если вы любите меня... если вы любите меня, то
я ничего другого не желаю в жизни, как любить вас,
55

служить вам, заботиться о вас и сделать вас счастливой!—повторял я.
Она, сидя на возвышении, смотрела на меня и точно
взвешивала мои слова:
— Я люблю встречаться с вами,—проговорила она
с расстановкой. — Мне нравятся эти наши свидания. Я
люблю, когда вы уходите, потому что это означает, что вы
придете опять. Я люблю... люблю это стремление к вам....
Нотам, наверху, есть комната в доме... Это „моя" комната,мое собственное место! Никто не может следовать за
мной туда! И вот, я хочу, Стивинедж, жить так, как
я живу теперь. Я не хочу сделаться ничьею собственностью, не -хочу стать обыкновенной и привычной для
кого бы то ни было, о нет... даже для вас!..
— Но если вы любите?..--вскричал я.
— Для вас еще менее, чем для кого бы то ни было
другого,—прервала она.—Разве вы не понимаете этого?
Я хочу оставаться для вас всегда такой же непривычной, Стивинедж, хочу, чтоб ваше сердце всегда билось
сильнее при виде меня. Я хочу также, чтоб и мое
сердце всегда также усиленно билось, когда я подхожу
к вам. Да, всегда, всегда я хочу испытывать такое же
чувство... как в Те утренние часы, когда отправляюсь
на свидание с вами. Это было так прекрасно... так
прекрасно!..
— Да, прекрасно,—беспомощно отвечал я очутившись лицом к лицу с такой проблемой, о ' которой
я раньше не думал,—Но... но ведь так люди не живут!
— Но я так хочу жить!—объявила Мэри.
— В жизни все складывается иначе, — пробовал
я возразить ей.
— А я хочу, чтоб было так! И отчего так не может
быть? Отчего моя жизнь не может так сложиться, как
я хочу?..
'
После этого разговора я придумывал всевозможные
схемы, которые должны были бы сразу доставить мне
власть и богатство, и тут я в первый раз узнал свою
истинную экономическую ценность. Отец заговорил со
мной о моих будущих планах и нашел, что я слишком
требователен и в то же время ничего определенного
в виду не имею. В самом деле, я был полон самых
138

широких намерений в политическом отношении, но в то
же время не имел никакого определенного плана, который сделал бы возможным осуществление моих честолюбивых мечтаний. Впрочем, я думал о том, что для
бедного человека в Англии единственный путь к достижению успеха на политическом поприще—это адвокатура. Но я не мог мириться с мыслью, что все же
целые годы ожидания и практических занятий должны
будут предшествовать моему политическому дебюту.
Я же мечтал о быстром достижении, и отсрочка была
мне неприятна.
Моему отцу не нравилась юриДическая профессия,
и даже то, что я смотрел на адвокатуру лишь как на
переход к политической деятельности, все-таки не могло
примирить его с моими планами.
— Ты не годишься для этого, Стефен,—сказал мне
отец.—У тебя не такой темперамент. Тут надо уметь
протискиваться вперед и ничем не стесняться. Я не
думаю, чтобы ты имел успех на этом поприще, а если
бы даже это случилось, вопреки моим ожиданиям, то
я не знаю, стал ли бы я радоваться этому! Ты должен
будешь сделаться крикливым, а ведь никто из Страттонов не был криклив! Тебе придется проявлять язвительность и лукавство, а между тем еще не бывало
язвительного и лукавого Страттона. Чтобы иметь успех,
тебе надо будет пользоваться каждым случаем, из всего
извлекать свою выгоду и извращать факты для достижения своей цели. В сущности, ты будешь получать
деньги именно за такое извращение действительности...
Слушай, Стефен, мне говорили, что ты можешь получить звание адъюнкта в Оксфорде. Почему тебе не остановиться на этом и не подождать еще годик-другой
с выбором карьеры? Тебе хватит на то, чтобы просуществовать это время... Попробуй немного заняться
литературой.
— Адвокатская профессия является лишь средством
достижения,—несмело возразил я.
— Если ты будешь иметь успех...
— Конечно. Но надо же попробовать счастья на
разных жизненных поприщах..
— А дальше что?
39

— Созидательная государственная деятельность...—
робко начал я.
— Нет, таким путем она не достигается!—сказал
отец, наливая себе второй стаканчик портвейна.— Созидательная государственная деятельность! (Эти слова он
произнес с легким оттенком досады). О, нет! Раз ты
сделаешься адвокатом, то уже навсегда им и останешься. Ты будешь только партийным политиком, ничего больше!.. Это вульгарные люди .. Если ты будешь
иметь успех среди них, то значит...
Он не договорил своей, мысли, но я отлично понял
его. Тем не менее, хотя он порицал мое решение, но
все же не противился ему, и уже в начале лета мы
с ним решили, что я причислюсь к адвокатскому сословию.
Но вдруг мне снова -захотелось взять назад это
решение. Я Буквально приводил в изумление отца своими
разговорами о строителях империи, о величии Сеси.іь
Родса, лорда Страткона и др. Почему бы и мне, в самом
деле, не поехать путешествовать на год и не поискать
случая? В Оксфорде я познакомился с сыном некоего
Прамлея, богатого промышленника, имеющего дела
в Борнео и Мексике. Я написал моему товарищу, вспомнив наш случайный полуночный разговор в квартире
нашего общего приятеля. Он ответил мне, предложив
пойти к его отцу и поговорить с ним. Я последовал
его совету и, отказавшись от свидания с Мэри, отправился к этому великому дельцу и изыскателю новых
возможностей. Между нами произошел разговор, и
самый унизительный и самый поучительный для меня.
Старый Прамлей был маленький, бледный человек,
с несколько насмешливым взглядом своих голубых глаз
и медленной речью, в которой слышался легкий северный акцент. Он говорил со мной, как с восьмилетним
мальчиком, желающим знать, каким образом он может
сразу сделаться главнокомандующим. Очевидно, его сын
слишком много расточал мне похвал, на основании той
репутации, которую я имел в студенческом союзе, и
потому Прамлей, как я заметил, очень доброжелательно
отнесся ко мне. Он охотно дал бы мне какое-нибудь
дело, если бы... если бы я обнаружил хотя бы малейшие
40

полезные знания и уменье! Но—увы!—он безжалостно
показал мне, что у метя нет ничего в запасе...
— Вы хотели бы получить возможность поскорее
разбогатеть?-сказал он.—Да, это недурная идея. Но
очень многие, как известно, также хотели этого, еще
раньше вас. Весь вопрос заключается лишь в том, как
этого достигнуть... Вы не хотите богатства ради богатства, говорите вы? Ну, конечно! Оно вам нужно только
ради известных целей? И это вполне понятно... Само
собою разумеется, что вы не хотите нажить состояние
какими-нибудь неправильными путями. Посмотрим же,
какие у вас есть шансы, что вы умеете...
Он подверг мои практические познания самому тщательному испытанию, и его допрос напомнил мне медицинское исследование для определения годности к военной службе. Он расспрашивал меня, имею ли я понятие
о растительных маслах/гуттаперче, о сахаре и разного
рода веществах, изучал ли я минералогию или геологию,
понимаю ли я что-нибудь в промышленных процессах
и технической химии, в редких минералах и проблемах
труда, в вопросе об иноземных рабочих, в экономике
железнодорожного управления и т. д., и т. д. Наконец, он
спросил меня, знаю ли я какой-нибудь иностранный язык—
итальянский, испанский или русский.Но мои наставники
в Оксфорде отвлекали мой ум от всех этих вещей.
Я изучал классиков, а все эти практические науки
предоставлял изучать немцам и евреям лондонского
Ист-Энда, да молодым людям, посещающим школы
Шеффильда и Бирмингэма. Мне и в голову не приходило замечать эти пробелы своего образования, и теперь
я сам был поражен собственным невежеством...
— Вы видите сами, - заметил старый Прамлей,—что
у вас не хватает знаний. В этом и заключается главная
трудность. Отсутствие необходимых знаний вам будет
мешать вначале, хотя я не сомневаюсь, что вы скоро
справитесь с этими затруднениями. Но только... это
помешает вам быстро достигнуть того, чего вы хотите,
и сразу приступить к широкой и полезной деятельности...
Между прочим, в этом же разговоре выяснилось
мое полное незнание биржевых дел.

]

5

41

Помню, как я обедал один в этот вечер в университетском клубе, куда я недавно вступил членом. Настроение духа у меня было самое подавленное, и я не
мог заснуть всю ночь. Лежа на постели в одной из
комнат клуба, я все думал о своем разговоре с Прамлеем и мысленно высказывал ему разные, в высшей
степени остроумные и глубокие идеи, которые, к сожалению, не приходили мне в голову во время моего
свидания с ним. Я совершенно растерялся и не нашелся,
что ответить Прамлею, когда он с такою беспощадною
откровенностью указал мне на мою полную непригодность к какой бы то ни было практической деятельности. Но в тиши ночной я многое обдумал, и вероятно,
Прамлей получил бы обо мне другое мнение, если б
снова заговорил со мной.
Я остался в Лондоне еще несколько дней. Мне не
хотелось возвращаться в Бернмор без всяких результатов. Я должен был, во что бы то ни стало, найти
способ проникнуть в тот мир, который окружает Мэри
и воздвигает между нами преграду! Я должен был
уничтожить эту преграду. Тысячи планов теснились
в моей голове, но я чувствовал сам, что щ практике
ни один из них не годится. Мне даже странно вспоминать теперь мое тогдашнее душевное состояние. Я менял одно решение на другое и даже подумывал о том,
чтобы поступить в одну торговую фирму на комиссионных условиях. Я написал своему отцу об этом и ждал
его ответа, когда вдруг получил телеграмму от Мэри:
„Мы неожиданно уезжаем в Шотландию. Приходите,
чтобы проститься со мной..."
Я немедленно поехал домой и объяснил отцу свое
неожиданное возвращение тем, что мне надо переговорить с ним о делах. На столе в передней, где встретил
меня отец, я нашел записочку от Мэри.
— Мне казалось лучше переговорить с вами лично,—
сказал я отцу, ласково посмотревшему на меня, но
меня разбирало нетерпение поскорее узнать, что заключается в записке, поэтому я коротко отвечал на его
расспросы.
Записка Мэри была написана второпях, карандашом.
Я должен был ждать ее в эту ночь, после одиннадцати
42

часов, возле розовых кустов, позади павильона. Конечно,
еще задолго до одиннадцати часов я, уже сидел там
на скамье, в глубокой тени, и пристально смотрел на
дорожку, освещенную луной, и на тайные лавровые
кусты, отчасти скрывающие дом. В луннЬм свете статуи
итальянского цветника казались призрачными, странно
белея на фоне окружающей темной зелени кустов.
Где-то возле меня маленький светлячок зажег свой
фонарик.
Я ждал почти час среди глубокой ночной тишины,
изредка нарушаемой лишь легким шорохом в кустах,
да падением сухой ветки.
Наконец, показалась Мэри. Накинув черный бархатный плащ на свой белый вечерний туалет, нарядная,
в ожерельи сверкающих камней, охватывающем ее
прелестную шейку, она, точно блестящее видение, выпорхнула из темноты и, быстро скользя, залитая лунным
сиянием, приближалась ко мне.
— Дорогой мой... любимый!—шептала она, слегка
задыхаясь и чуть-чуть отстраняясь от меня после нашего первого страстного объятия.—Как я пришла сюда?..
Очень просто. Я уже дважды ходила этой дорогой,
когда была девочкой. Я обогнула оранжерею и пошла
вдоль стены прачечной..'. Ты отсюда не можешь видеть
этой дорожки... Это вовсе не трудно! Там есть дерево,
по которому легко можно влезть... И вот теперь я пришла
этой дорогой к тебе... к тебе!..
Я был слишком взволнован, чтобы говорить, а она,
опять прижимаясь ко мне, шептала:
— Люби меня, люби, мой Стефен, дорогой!.. Люби
меня так, как будто нам уж больше никогда не суждено
свидеться! Находишь ли ты меня красивой, мой любимый?.. Нравлюсь ли я тебе, освещенная луной?.. Может
быть, это последняя ночь нашей жизни... Может быть,
мы больше никогда, никогда не будем так счастливы!..
Она замолчала на мгновение, потом снова заговорила:
— Посмотри, какая красота! Все кругом кажется
призрачным, нереальным... Мы находимся точно в- сказочном мире. Все заснули, и этот мир принадлежит нам.
Посмотри на дом. Там не видно света нигде. Он
138

закрыл свои глаза и не смотрит на нас... Только одно
маленькое окошко открыто—мое окошко, Стефен! Но
отсюда его не видно. Оно скрыто тенью ползучих растений... Смотри, вон там цветет ночная фиалка. Чувствуешь ее аромат? Он насыщает воздух кругом... Ах,
упала звезда... Бесшумно скатилась по небесной синеве
и исчезла! Смотри, же, Стефен!..
Она прижималась ко мне своим милым личиком,
освещенным мягким лунным сиянием, и ее голос звучал
в моих ушах, как самая чудесная музыка.
Действительно, это была самая прекрасная ночь
в моей жизни, светлая, ароматная, полная восторгов и
безумной отваги. Исчез старый мир со всеми его перегородками и ограничениями, и в эти краткие блаженные
мгновения мы как будто освободились от проклятия,
тяготеющего над человечеством. Никто нас не видел и
ничто дурное не коснулось нас. Мы долго сидели, обнявшись, на скамье, поросшей тимьяном. Ее щека касалась моей щеки, и я ощущал трепетание ее ресниц.
Мы говорили мало и только шепотом, но наши сердца
громко и усиленно бились. Мы были торжественно настроены и невинны, как спящие дети. Наши поцелуи
были точно сотканы из лунного сияния, и в эти минуты
великого счастья мне было все равно, что будет потом!..
Было почти три часа, когда я, наконец, вернулся
в сад моего отца. Никто не заметил моего отсутствия,
и весь дом уже спал, но я не мог войти, потому что
захлопнул дверь и позабыл ключ.
Пришлось ждать рассвета. Я сел на скамью и, облокотившись на каменный стол, положил голову на руки
и заснул. Меня разбудил шум отодвигаемых засовов и
открываемых дверей, и я стал поджидать момента, когда
можно будет незаметно проскользнуть в дом и по темной лестнице пробраться в свою комнату.
Мэри уехала в Шотландию. Что-то заставило ее уклониться от объяснений со мною, и об ее помолвке с Джустином я впервые узнал из „Times'a". Должно быть, там,
в Шотландии, новые идеи, новые перспективы завладели
ею. Сияние нашей страсти померкло.
44

Вероятно, эта помолвка имелась в виду уже раньше.
Может быть, она хотела рассказать мне об этом в ту
ночь, когда она меня вызвала в Бернмор. Чем больше
я думаю об этом, тем больше проникаюсь уверенностью,
что именно так это и было. Но когда я впервые прочел
об этом в Лондоне, то на меня это произвело впечатление величайшей измены. За несколько дней появления этого извещения в газетах, она написала мне длинное письмо, отвечая на какую-то, высказанную мною
мысль, но ничего не писала мне ни о себе, ни о своих
родных. Между тем Джустин уже тогда должен был
просить ее руки, и, конечно, она была занята мыслью
об этом. Но в письме ко мне она не обмолвилась ни
одним словом.
Я испытывал сильное разочарование, гнев и отчаяние,
когда узнал об этом. Помню, что я писал ей письма,
полные негодования и протеста, но тотчас уничтожал
их. В конце концов я все-таки написал ей, но теперь не
помню содержания этого письма. Помню только, что
отправил его Мэри с соблюдением наших обычных предосторожностей. Однако уже это одно должно было
бы убедить меня, что наши отношения невозможны.
В ответ я получил записку, нацарапанную карандашей:
„Нет, вы не понимаете! Писать я не могу. Я должна
говорить с вами!"
Мы опять имели тайное свидание. Прибегнув к помощи своей подруги, Мэри устроила так, что могла
отлучиться на полдня. Мы провели утро в ботаническом
саду, где находились в относительном одиночестве. Мы
много спорили с нею, затем мы позавтракали в маленьком ресторанчике на открытом воздухе, ели баранину,
запивая ее инбирным пивом, и проговорили почти до
четырех часов.
Мы были еще так молоды оба, что, кроме вполне
реальных и сильных эмоций, которые мы испытывали
в присутствии друг друга, нас занимала также и романтичность наших отношений.
Как живо я помню этот заброшенный угол сада,
в котором я больше не бывал никогда потом, эти узкие
садовые дорожки, проложенные вдоль искусственных
45

каналов, вода которых была покрыта упавшими осенними листьями. Мы ходили по этим дорожкам без
всякой определенной цели, переходили через сельские
мостики, мимо какого-то кирпичного, разрушенного
здания, напоминающего старинный замок, поросший
мхом. Мы отыскали укромное местечко и долго сидели,
устремив взоры на зеленую лужайку вдали и на широкую
дорожку, усыпанную гравием, которая вела к оранжереям.
Вначале я, вероятно, наговорил ей много горьких и
обидных слов. Я был так полон собой, своим оскорбленным чувством, что мог только протестовать и возмущаться,поэтому настроение и чувства Мэри совершенно
от меня ускользали. Только впоследствии я понял, что
она вовсе не так уж легко и добровольно решилась на
то, что должно было разлучить нас, и что она испытывала колебания и сожаления. И она высказывалась
достаточно откровенно и с явной искренностью чувств, —
только в ту минуту я ничего не в состоянии был ни
понять, ни оценить. Теперь, однако, вспоминая все
обстоятельства, я ясно вижу, что эта помолвка была
подстроена лэди Ледислоу, сумевшей подчинить себе
взгляды своей дочери, внушить ей свои идеи и свое
понимание жизди, которое и поглощало теперь все ее
помыслы.
— Милый, милый Стефен!—- несколько раз повторяла
Мэри:—Я люблю вас, люблю искренно, сознательно и
вполне свободно, без-чьего либо влияния на меня. Разве
я не говорила вам этого? Разве я не доказывала вам
этого вполне ясно?
— Но вы все же выходите замуж за Джустина?
— Стефен, милый, разве же я могу выйти замуж за
вас? Подумайте сами, разве это возможно?
— Почему же нет? Почему не попытать счастья со
мной? Решайтесь же!
Мэри сидела на кирпичном парапете, а я стоял внизу,
у ее ног. Она не ответила мне и, смотря на меня, как
будто взвешивала все возможности.
— Почему нет?—повторил я горячо.—Даже теперь
это было бы возможно. Почему вы не могли бы
бежать со мною и соединить наши жизни вместе? Будем
46

поступать так, как поступали влюбленные испокон
веков! Уедем куда-нибудь вместе...
— Но куда же, Стефен?—мягко спросила она.
— Куда-нибудь!'
— Нет, вы должны мне сказать определенно, куда!
Где находится это место? Где мы будем жить и как?
Скажите мне все так, чтобы мне было ясно, Стефен.
Она говорила со мной таким тоном, каким старшие
говорят с детьми.
— Вы жестоки, Мэри,—сказал я. — Ведь не могу
же я сейчас.„ в эту минуту... все устроить!
— Милый мой, представьте себе, что мы поселимся
где-нибу А ь на грязной и узкой улице, вроде тех мрачных переулков, через которые я проходила, когда шла
сюда? Представьте себе, что нам придется жить в какомнибудь ужасном месте?.. А у нас, Стефен, нет денег!
Мы оба будем чувствовать себя несчастными и удрученными. В таких местах ведь люди хворают! Если б я
любила вас, Стефен,—т.-е. если бы мы могли жить
вместе, то я хотела бы, чтоб это было где-нибудь
в таком месте, где ярко светит солнце. Мне хотелось
бы, чтоб нас окружала красивая величественная природа,
горы, леса...
— Разве это невозможно?
— Невозможно... потому что теперь я уже знаю, что
таких мест длт нас не существует в этом мире! Да,
Стефен, это только мечты...
— В течение трех лет я лелеял эти мечты,—проговорил я тихо и потом вдруг, точно уязвленный собственными словами, с жаром воскликнул:—Это трусость,
Мэри! Зачем мы должны подчиняться этому старому
миру? Зачем мы должны отказываться от того, что нам
было одинаково дорого, обоим! Помните, вы сказали
мне однажды, что вы радуетесь, когда слышите утром
мой голос, зовущий вас!.. Мэри, дорогая, уедем вместе,
теперь же... а потом... пусть будет, что будет...
— Если бы у меня была власть,—сказала Мэри.—
Но вы видите, я бессилы а1..
И чем больше мы говор іли, чем больше я убеждал
ее, тем сильнее я чувствовал всю безнадежность своего
положения.
47

— По крайней мере, подождите, не выходите замуж
теперь же!—убеждал я.—Дайте мне надежду! Подождите
три года, только три коротких года, Мэри! Я буду работать и добьюсь чего-нибудь!..
Но она яснее меня понимала, что ей нужно!
— Милый Стеф'ён,—пояснила она,—если б я теперь
же ушла с вами и вышла за вас замуж, то в самое короткое время я перестала бы быть вашей возлюбленной,
а сделалась бы вашей „скво",—вы знаете, что так называются жены у индийцев?—я должна была делить
с вами ваши неприятности и приготовлять для вас
кофе. Я заставляла бы вас терпеть разочарования на
каждом шагу и во множестве случаев не могла бы угодить вам. Подумайте сами, гожусь ли я как хозяйка?
А можно ли думать о любви, когда знаешь, что кофе
приготовлен не так, как следует, а обед вызывает несварение желудка у возлюбленного?... Нет, нет... я не
согласна, не хочу быть вашей „скво!" Мое чувство к вам
совсем не такое. Я не желаю быть ни вашей служанкой
ни вашей собственностью!..
.— Но ведь вы будете „скво" Джустина, если... если
выйдете за него замуж, Мэри!—воскликнул я.
— Это совсем другое, Стивинедж. Между ним и
мною будет целое пространство, бесконечное множество
слуг, требование светских приличий и собственного Достоинства... Нас будет разделять многое, Стефен!..
— Но вы... он!..—проговорил я, запинаясь.— Он ведь
будет любить вас, Мэри!..
— Вы ничего не понимаете, Стефен!
— Он будет любить вас, Мэри! Разве вы не понимаете? Ведь вы же будете его женой! Ведь... мы с вами
никогда не говорили об этом... но вы будете иметь от
него детей!..
— Нет,—спокойно отвечала она.
— Но...
— Нет, этого не будет,—прервала она.— Он обещал
мне, Стефен. Я буду принадлежать только себе.
— Но... ведь он женится на вас?
— Да... потому что он... Он восхищается мной. Он
не может жить без меня. Ему нравится мое общество
и нравится показываться в обществе со мной. Он хотел
48

бы, чтоб я разделила его богатство, придала бы блеск
его дому...
— Вы хотите сказать...—начал я и запнулся.
Наши глаза встретились.
— Стефен,—сказала она.—Я клянусь.
— Но... но он надеется, может быть?
— Это мне все равно. Он обещал. Он должен сдержать обещание! О, я буду свободна, свободна!.. Когда
я только подумаю об этом!—Стефен, он совсем не такой
как вы. Он не такой пылкий, не такой жадный, как
вы, не такой требовательный!
— Но это разлучает нас!
— Нет. Только невозможное останется неврзможным. '
— И все-таки мы будем разлучены!
— Нисколько, Стивинедж. Мы будем видеться, будем разговаривать друг с другом, будем всегда, всегда
друг для друга тем, чем были до сих пор!
— Я потеряю вас!
— А я сохраню вас!
— Но я-то, я!.. Думаете ли вы, что я удовольствуюсь
этим?
— Я заставлю вас быть довольным. О, Стефен, дорогой мой! Неужели любовь не может существовать
без этого... без этих объятий, прижиманий, без посягательств на свободу другого лица?
— Все равно, вы исчезнете навсегда из моего кругозора!
— Если-б я думала это, Стефен, то не вышла бы
за него замуж!..
Но я настаивал на том, что мы должны будем расстаться и расстаться навсегда! Я был более благоразумным из нас двоих и понимал, что если я буду продолжать видеться с Мэри, то буду все сильнее и горячее
любить ее и желать ее, пока она не станет моею вполне.
Я не могу, впрочем, в точности воспроизвести весь
наш разговор. Мы оба были молоды и неопытны, мы
оба только начали жить и вполне находились во власти
обстоятельств, очень сложных и лишенных логической
связи. Смутные чувства боролись в нашей душе, и мы
не находили для них выхода. Мне казалось не только
вполне разумным, но и необходимым, чтобы она,
4

полюбив меня, предоставила бы свою жизнь моему юному
и неопытному руководству, разделила бы со мною мою
жизненную борьбу и те действительные лишения, которые выпадут на ее долю. Я находил вполне естественным, что она должна будет посвятить мне свою
жизнь, стараться сделать меня счастливым, рожать мне
детей, вдохновлять меня,—словом, быть моей „скво"—
женой, помощницей и моею собственностью во все минуты своей жизни! И я был удивлен до глубины души,
что она нисколько не разделяла в этом отношении моих,
столь понятных и простых, взглядов и намерений. Ведь
я тоже готов был принести ей жертвы, отдать ей всю
свою жизнь, подчинить все свои честолюбивые планы
и мечты стараниям создать и поддержать свой домашний очаг. Если-б только я мог получить ее, если-б
только она могла быть моей, то я готов был бы всю
свою жизнь трудиться для этого! И мне казалось странным упрямством с ее стороны, что она не хочет понять
меня и все мои обеты обращает против меня же!
— Стивинедж, милый, поймите же, что я этого не
хочу!—говорила она.—Я хочу, чтоб вы служили империи,
чтоб вы совершили великие дела, все то, о чем мы
с вами говорили и писали друг другу. Разве вы не
понимаете, что так будет лучше и для вас, и для меня,
и для нашей страны, для которой вы будете трудиться?
Я не хочу, чтобы вы превратились в ужасного, узкого
и мелкого специалиста, заботящегося только о том,
чтобы прокормить и удержать меня при себе.
—• В таком случае... ждите меня!—вскричат я в исступлении.
— Но... но ведь и я хочу житьі Я не хочу ждать!
Я хочу иметь большой дом, занимать выдающееся положение в свете, пользоваться удобствами, простором
и главное—свободой! Я хочу хорошо одеваться, блистать
в обществе и всегда оставаться сияющей и прекрасной
в ваших глазах: Я не могу так жить, как теперь, в постоянной зависимости от своей матери, быть вынужденной всюду следовать за нею и светиться ее светом.
Зачем из-за вас, Стефен, я должна обречь себя на
горькую у асть весталки? Вам нельзя будет жениться
на мне еще много, много лет, если только вы не
120

забросите свою работу, не откажетесь от своей цели, от
всего того, что имеет цену в жизни, лишь бы только
взять меня.
— Но мне ничего не нужно, кроме вас, Мэри, ничего!—воскликнул я вне себя, ударяя кулаком по садовому деревянному столику, выкрашенному в зеленую
краску.—Я ничего на свете не хочу, кроме вас и того,
что имеет хоть какое-либо отношение к вам.
— Я всегда была с вами настолько, насколько
я вообще могу быть с кем-нибудь,—сказала Мэри.—И
я всегда буду с вами, всегда! Буду писать вам, говорить
с вами, следить за вами! Отчего вы такой жадный,
Стефен, и такой... невеликодушный? Если-б даже теперь
я пошла с вами и вышла за вас замуж, то это бы вас
погубило. Вы превратились бы в содержателя своей
жены, в одного из тех мало интересных и вечно озабоченных мужчин, которых существует немало на свете.
Они всегда ходят следом и не спусйают глаз с женщины,
которую приобрели ценою денег, собственного достоинства и... многого другого! Нехорошо, когда мужчина живет
только для женщины и ее детей! Это умаляет его, делает
его рабом и... и... это непристойно, Стефен! Я бы возненавидела вас, если-б вы стали таким!..
Мы расстались с нею у моста через канал, где была
стоянка извозчиков. Я в последний раз обратился к ней,
взывал к ее чувствам, когда мы шли по мосту, до того
занятые собственными ощущениями и происходившей
между нами борьбой, что совершенно перестали остерегаться.
— Мэри, милая, согласись... пока не поздно! — умолял я.
Она покачала головой, ничего не говоря и плотно
сжав свои побелевшие губы.
— После всего того, что было между нами, после
наших поцелуев... тогда ночью, при лунном свете!..—
говорил я со страстной мольбой.
— Это невеликодушно, невеликодушно с вашей
сторогы!—с упреком скасгла Мэри.
— Но, Мэри... ведь, значит, мы расстаемся теперь?
Ведь это же разлука!
Она молчала.
51-

— Ну так поговорим же, по крайней мере... в последний раз!—молил я.
— Потом,— сказала она, наконец.— Потом я буду
говорить с вами!.. Стефен, не увеличивайте тяжести
моего и без того трудного положенияі
— Если-б я мог, то сделал бы его совершенно невозможным для вас. Это... это отвратительно!..
Она не отвечала. Несколько мгновений мы молча
стояли у перил, потом я позвал кэб. Подсаживая ее,
я призвал на помощь все свое самообладание и так
спокойно попрощался с ней, как будто мы расставались
только на один день. Я сказал кучеру адрес ее подруги
и затем остановился у дверцы кэба. На мгновение наши
глаза встретились, и мы молча в последний раз посмотрели друг на друга...
— Готово, сэр?—спросил кучер.
— Ступайте!— отвечал я, приподнимая шляпу.
Бледное личико Мэри еще раз обернулось в мою
сторону...
Я смотрел вслед удаляющемуся кэбу, пока он не исчез
за поворотом дороги. Тогда я вернулся назад, в парк,
и пошел по аллее к другому выходу. Мир казался мне
таким огромным, пустынным и лишенным смысла...
Но я все-таки не мог примириться со своей участью.
Я сделал еще несколько слабых попыток остановить
или хоть задержать ход событий. Я написал Мэри несколько резких писем, наполненных упреками, как будто
она одна несла на себе ответственнбсть за свою и мою
жизнь. Я обвинял ее в том, что она лишила меня энергии, обманула меня, испортила мою жизнь. Я намекал
на ее бессердечие, корыстолюбие и бесстыдство. Мое
тогдашнее невыносимое душевное состояние вполне
объясняет эти несправедливые и злобные выходки против Мэри, которую я так страстно любил. Мэри поняла
это, пон'яла мое исступление и не только простила, но
постаралась забыть эти письма.
Я пробовал дважды видеться с нею, но это только
привело к лишнему унижению для меня. Я был взбешен
и в то же время жалок, несмотря на то, что оскорблял
Мэри. Но все мои мысли и чувства пришли в полное
расстройство, и надежда, поддерживавшая мои планы
52

на будущее, рухнула. Я был человеком, потерпевшим
крушение и не знающим, к какому берегу прибьет волна.
Я любил Мэри, но моя любовь к ней была обыкновенной) любовью молодого мужчины к молодой женщине,
состоящею из требования и неудержимого стремления
к обладанию. Чем больше счастливых минут доставляло
мне ее присутствие, ее обращение со мной, тем сильнее
разгоралось во мне желание обладать ею. Сначала
я только восхищался ею, она была для меня ярким
светочем, но как только я почувствовал уверенность,
что и она также отвечает мне взаимностью, то я уже
ни о чем другом не думал, как только об обладании
ею. Я хотел, чтобы она принадлежала мне, и готов был
гнаться за нею со страстью молодого дикаря, который
хочет во что бы то ни стало овладеть своим врагом,
живым или мертвым. Она была нужна мне, но о ней
самой, об ее счастье я не думал, как думаем мы о счастье
дорогих нам существ, ради которых готовы пожертвовать жизнью.Мною руководила яростная,слепая ревность.
„Она должна быть моей!" повторял я на все лады, и
только после того, как это свершится, я готов был
на всякие для нее жертвы....
Такова именно любовь мужчины к женщине. Я думаю, что и женщина так же исключительно и с такою
же неистовою страстью может любить мужчину. Для
человечества было бы великим счастьем, если-б эта
ревнивая, алчная страсть, которую называют любовью,
сменилась бы более великодушной страстью. Ревность
мужчин и женщин лежит в основе всех наших социальных отношений итого внутреннего напряжения, которое
характеризует нашу современную жизнь, развившуюся
из более широкой и более простой древней жизни. Вот
почему мы так жестоко конкурируем друг с другом,
отказываемся от ассоциаций, от великодушной совместной работы. ГТо этой же причине мы не облегчаем
жестокой и тяжелой борьбы за существование, мы стесняем и подчиняем себе женщин, которые конечно, поступали бы точно так же с мужчинами, если-б они были
сильнее их. И все это потому, что каждый хочет вполне
владеть женщиной как своею собственностью, и ревниво
оберегает ее от посягательств других.
138

Я слишком хорошо знал свою собственную мужскую
натуру, и поэтому не верил Джустину и его обещанию.
Он мог говорить и обещать Мэри, что угодно, но я знал
что он до тех пор не успокоится, пока не получит всего.
Я видел его только один раз, но хорошо запомнил
угрюмое, решительное выражение его лица, его сутуловатую спину и узкие плечи...
Я сказал Мэри, что если он будет жесток к ней,
или нарушит свои обещания, то я... я убью его.
Мое отчаяние не только не ослабевало, но становилось все сильнее и сильнее, по мере того, как приближался день свадьбы Мэри. Этот день был полон" мучительного и страстного беспокойства для меня. Я нигде
не находил покоя, терзаемый мыслями, что Джустин
получит те права, в которых мне было отказано...
Я не хочу вспоминать все то, что приходило мне
в голову тогда. Тупое отчаяние и апатия сменялись
у меня припадками бешенства и я проклинал все и вся
на свете. Я бродил из угла в угол со сжатыми кулаками, не зная что мне делать и за что приняться. Работать я не мог и весь день шатался по улицам Лондона
без всякой цели. Случайно я очутился вблизи какой-то
церкви и заметил несколько карет с гербами и белыми
бантами, возле которых стояла в ожидании небольшая
толпа...
^ Проклятие! Это было еще одно бракосочетание!..
О, какое дьявольское учреждение брак!..
„Что мне делать теперь с моей жизнью? Что будет
с ней?" думал я, не находя ответа на эти вопросы и
испытывая мучительное чувство безысходной тоски.
Целыми часами я ходил по Лондону, до того поглощенный своими мыслями, что совсем не замечал, куда
я иду и что находится передо мною. Иногда, словно
пробуждаясь от сна, я вдруг замечал перед собой де-'
ревья парка или мачты судов на Темзе и останавливался, изумляясь, как забрел туда. В одном месте парка,
вблизи колоссального столба, оклеенного объявлениями,
я набрел на толпу, стоявшую у поворота аллеи. В первую минуту у меня мелькнула смутная мысль, что
произошло несчастье и кто-нибудь нуждается в помощи,
' 54

но скоро увидел, что толпа окружала маленького человека, продаю цего средство от мозолей...
Пробродив несколько часов, я внезапно почувствовал слабость, потому что ничего не ел с самого утра.
Тогда я зашел в первый попавшийся кабачок и потребовал себе сыру, хлеба и бутылку пива. Сидя в аляповато убранном салоне кабачка, пол которого был
усыпан песком, я испытал вдруг чудовищное желание
напиться до бесчувствия и с большим трудом преодолел его.
Затем- я долго сидел неподвижно на железной скамье
в каком-то садике перед клумбой цветов, освещенных
мягким желтоватым светом сентябрьского солнца. Рядом
со мной сидела нянька, наблюдая за группой резвящихся детей. День уже склонялся к вечеру, и я мысленно повторял, глядя на косые лучи солнца: „Свершилось!.. Все уже кончено!.."
В сумерки громадность Лондона особенно поразила
меня, и это ощущение даже несколько отвлекло мои
мысли от моего личного горя. Помню бесконечные ряды
строившихся зданий, широкие улицы, трамваи, освещенные магазины. Я двигался машинально, точно в сомнабулическом сне, и зашел в ту ночь далеко, очень
далеко. Какая-то молоденькая девушка пристала ко
мне. Помню ее худое, изможденное личико и свой
странный разговор с ней...
— Если вы полюбите человека и он окажется бедняком, то вы ведь не покинете его, — сказал я ей,—вы
останетесь с ним и будете ждать и не пойдете замуж
за другого, более богатого человека?..
Мы несколько времени шли, разговаривая, а потом
уселись на берегу канала в Реджент-иарке. Мне
кажется, у меня мелькала мысль спасти эту несчастную девушку, но почему-то мы прекратили разговор
на эту тему. У меня осталось такое впечатление, точно
и в самом деле я подумал тогда о том, что мог бы жениться на ней ради ее спасения. Помню, что она целовала меня, и я высыпал ей на руки все деньги, бывшие
при мне. Не знаю, как это случилось, но только эта
встреча доставила мне значительное облегчение и успокоила мою взволнованную грудь. Я ушел, должно быть,
55

очень изумив эту девушку своим странным поведением.
В эту ночь я совсем не ложился спать и утром не
пошел в контору. Вообще я больше не показывался
в этой конторе и вместо этого прямо-поёхал к отцу и
сказал ему, что хочу отправиться в Южную Африку.
Я смутно помнил, что дал обещание Мэри не уезжать
из Англии, но в то же время я чувствовал, что не
в состоянии буду встретиться с нею.
Мой отец сидел за столом, на котором еще стояли
остатки завтрака, и на лице его выразилось изумление,
когда он.увидел меня.
— Я хочу уехать подальше!—воскликнул я в ответ
на его протест и к величайшему удивлению и стыду
разразился слезами.
— Мой дорогой мальчик,—спросил он, испуганный
и пораженный моими слезами,—ты не наделал ли какихнибудь... глупостей?
" — Нет... о нет!—отвечал я, вытирая слезы. —Я ничего
не наделал, но... но я хочу уехать!
— Хорошо, пусть будет так, как ты хочешь!—сказал
он и несколько минут смотрел на меня, единственного
сына, каким-то глубоким, загадочным взглядом.
Затем он встал и налил в стакан содовой воды
с виски. Держа сифон в руках, он говорил:
— Я слышал, что война продлится недолго... Повидимому, она была неизбежна, во всяком случае теперь
она неизбежна... Выпей и закуси бисквитом,—прибавил
он, подавая мне стакан.
Он подошел к камину, набил трубку и повернувшись ко мне спиной, проговорил:
— Да, да... ты, я думаю, заинтересуешься этой войной... Я надеюсь, да... Я надеюсь, что ты там не соскучишься...
V.
Война в Южной

А^рине.

Я не встречался с Мэри около пяти лет и почти все
это время пробыл в Южной Африке. Я уехал из Англии
почти мальчиком, а вернулся уже вполне зрелым
' 57 55

-человеком, видевшим и испытавшим многое.Это были годы
тяжелых разочарований и размышлений. Впервые я
начал сознавать свою ответственность. Я видел смерть,
видел страдания и держал жизнь других людей в своих
руках.
Попасть в действующую армию было не так легко,
потому что военные власти тогда еще не выказывали
такой готовности отправлять на войну всех молодых
энтузиастов, какая явилась у них впоследствии.
Я хорошо ездил верхом и стрелял, и так как не мог
добиться сразу, чтобы меня отправили на театр военных
де'йствий, -то решил ехать в Дурбан на свой счет. По
крайней мере, таким образом мне не надо было дожидаться, и я мог немедленно уехать из Англии, что было
для меня необходимо. Я хотел начать жизнь сначала,
вычеркнуть все, что было, и не думать ни о чем, только
о войне. Если бы я мог, то перестал бы думать о Мэри
и никогда не вспоминал бы о ней больше.
Война уже началась, когда я приехал в Дурбан. Город был охвачен волнением по случаю известий о большой британской победе в Дунди. Мы пришли в порт
под дождем И сильным ветром, и мне пришлось большую часть моей первой ночи в Южной Африке провести
на улице, в поисках комнаты для ночлега. В конце
концов мне помог добрый рикша, который отвез меня
в какую-то лачугу, где я проспал ночь на трех стульях.
Помню, что я испытывал тогда грустное чувство своей
собственной ненужности никому.
На другой же день я пошел записываться волонтером, и через три дня уже оказался в. отряде легкой,
кавалерии, в очень смешанной компании, состоящей
преимущественно из австралийцев, отправлявшихся *
в Лэдисмит. Я никогда раньше не слыхал даже этого
названия и, проезжая по незнакомой стране, был поражен ее красивым и живописным местоположением. По
пути мы встречали целые поезда, наполненные беглецами, белыми и темнокожими туземцами, испуганными
и голодными. Предлагая деньги, они требовали пищи
и питья, но ни того, ни другого не было. Потом мы
увидали поезд, который привез военнопленных. Все
столпились смотреть на них. Это были реальные, живые

враги, с мрачными и большею частью небритыми лицами, угрюмо глядевшие на нас...
Я никогда раньше не выезжал из Англии и поэтому
был восхищен видами Наталя. Я совершенно не ожидал
найти там такую богатую тропическую природу. Я видел деревья, совершенно мне незнакомые, целые изгороди из кактуса и алоэ и поля, засаженные невидан, ными доселе растениями. В банановых и платановых
рощах, тоже в первый раз виденных мною, приютились
грязные кафрские краали. Я с удивлением смотрел на
огромное количество кафров, мужчин, женщин и детей,
столпившихся вдоль линии железной дороги, чтобы
смотреть на проходящие поезда. Чем дальше, тем живописнее, гористее и пустыннее становилась местность,
, пока наконец, мы не достигли Лэдисмита, лежащего
в обширной долине. Город показался мне ничтожным
поселением, состоящим из небольших домиков, выстроенных в ряд вдоль пыльных улиц, но я пришел в восторг
от красоты окружающих его горных хребтов, особенно
при утреннем освещении.
Но я забыл всю эту красоту, как только мы приблизились к станции. Это было утро после капитуляции,
Никольсон-Нека. Мне надо было присоединяться к армии
только что понесшей тяжелое поражение и поэтому
пришедшей в полное расстройство. Яркие солнечные
мечты о триумфальном шествии в Преторию, которые
были у меня, когда я высадился в Дурбане, сразу разлетелись в прах. Поражение было очень серьезное. Мы
были отброшены к Лэдисмиту и окружены врагами.
Приведенная в беспорядок армия,обозы которой загромождали главную улицу Лэдисмита,—вот все, что оставалось от Британской империи в Натале.
Не могу выразить, как я был поражен всем, что я
увидел и узнал в этой стране. Я уехал из Англии
с полным убеждением, что буду иметь дело с храбрым
но полудиким врагом, и не ожидал найти его лучше
вооруженными, обладающим более современным оружием
и более современными методами, чем мы. А между
тем ведь мы не явились учить их! Мы олицетворяли
собою двадцатое, а они восемнадцатое столетие!..
' 59 55

Железнодорожная платформа была запружена беспорядочной толпой женщин, детей, людьми белой и
цветной расы Все, не могущие сражаться, покидали
в этот день Лэдисмит, покидали с тяжелым предчувствием будущих поражений, и поэтому у всех был
какой-то испуганный, растерянный вид. Мне было трудно
даже добиться ответов на мои вопросы так что я
долго не знал, куда мне надо отправиться, чтобы
записаться в отряд...
Свой первый выстрел я выпустил через четыре дня
после своего приезда в Лэдисмит. Это было во время
рекогносцировки. Мы сошли с лошадей и пробирались
через лес к холмам, поросшим травой. Тут я впервые
увидел неприятеля. Маленькие, почтенного вида фигурки, большею частью в черной одежде, совсем не
похожи были на солдат. Они выглядывали из-за скалистого гребня на растоянии мили от нас. Я прицелился
и выстрелил в одну из фигурок, прежде чем она исчезла
в рытвине. Над нами просвистели пули. Живо помню
запах обгорелой травы около меня, когда я прилег на
землю, и внезапное отвращение к войне, овладевшее
мной при мысли, что мне придется так лежать неопределенное время под палящими лучами солнца, вдали от
какои-нибудь тени и прислушиваться к свисту пульпролетающих над моей головой...
'
Мы пролежали полдня таким образом, выпуская от
времени до времени выстрелы, но я решительно не понимал, для чего мы все это делаем. Мы немного подвинулись вперед, а затем снова вернулись назад к Лэдисмиту. На обратном пути к оставленным нами лошадям, я увидел первого убитого мной человека. Он лежал
на расстоянии пятидесяти ярдов от того места, откуда
я стрелял. Один висок у него был раздроблен пулей
выпущенной на близком расстоянии, и представлял
зияющую, окровавленную рану. Он лежал на спине,
лицом кверху, как будто пытался встать на ноги и
вдруг свалился. Его широко раскрытые голубые глаза
смотрели на меня каким-то изумленным остекляневшим
взглядом, и рои мух облепили его рану, покрытую сгустками крови, и раскрытый словно для последнего крика

Этот первый убитый произвел на меня такое сильное впечатление, что всю ночь грезился мне. Такая
смерть представлялась мне поразительною нелепостью,
и так как у меня была небольшая лихорадка, то, под
влиянием вызванного ею возбуждения, я не мог отогнать от себя мысли, что человек, умирая, превращается
в нечто чуждое всем и странное,—в мертвое тело, которое должно разлагаться...
О, как я далек был в эту минуту от Лондона и
Бернмор-парка!
Вряд ли я думал о Мэри во все эти дни!
Я не стану, разумеется, описывать последовательно
мою жизнь на войне. Скажу только, что я был ранен
в руку во время одной стычки и в первый раз познакомился с ножом хирурга, который извлек у меня пулю.
-В другой раз я был ранен в левое плечо,_ впрочем довольно легко, так что после перевязки я даже вернулся
в строй. Это были единственные раны, которые я получил в бою, но зато болезнь подкосила мои силы, и
я долго пролежал в лазарете между жизнью и смертью.
Однако в течение четырех месяцев военных действий
до моей болезни я уже видел и испытал очень многое,
и это значительно повлияло на мои прежние патриотические взгляды. Когда я приехал из Лэдисмита на берег
моря, чтобы подкрепить свое расшатанное здоровье,
то у меня уже не оставалось никаких иллюзий насчет
великолепного устройства Британской империи. Но
взамен национального высокомерия у меня росло й
крепло патриотическое чувство, заставившее меня, как
только я поправился, тотчас же вернуться в действующую армию.
Годы, проведенные мною в Южной Африке, сохранились в моей памяти как яркие, колоритные страницы.
В Англию я вернулся, когда мне минуло уже двадцать
шесть лет, так как после перемирия я еще работал
в комиссии, занятой водворением на места и рассылкой
военнопленных и беглецов, раздачей припасов и зерна
и заселением разоренной страны. Эта работа поглощала
все мои мысли и доставляла мне некоторое удовольствие.
Так приятно было прекратить, наконец, дело разрушения и заняться созидательной работой. Я с удоволь' 61

ствием Еспоминаю С Б О И продолжительные поездки верхомі
по бесконечным пространствам южно-африканской степи,
пустынной и безлюдной, где лишь изредка попадались
мне обозы, в сопровождении всадников и кафров, бредущих позади. Иногда я проезжал по каменистой пустыне или по степи, поросшей высокой желто-зеленой
травой, среди которой местами белели кости домашнего
скота. Сверкавшие в солнечных лучах жестянки от
консервов, разбросанные там и сям, указывали места
стоянки войск. Порою я встречал возвращающихся
пленных или уволенных британских солдат, превратившихся в плотников и каменщиков и работающих
над постройками. Я останавливался, чтобы поговорить
с ними, и каждый из них высказывал свое удовольствие по поводу окончания войны. Но большую часть
времени я все-таки оставался один среди неизмеримых
пространств Фельдта и мог размышлять на свободе
о чудовищном, теперь исчезнувшем урагане войны
и о трудной работе заживления ран, нанесенных ею,
которая совершалась теперь. Я был так заинтересован
этой работой, что даже подумывал остаться в Южной
Африке на неопределенное время. Когда работа комиссии
была закончена, то я увидел перед собою гораздо более
сложную и запутанную проблему, чем та, которая заключалась в водворении на родину земледельческого
населения. Это была проблема труда. Всю свою жизнь
я слышал о рабочем классе, об индустриализме, о рабочих проблемах и организации труда, но все эти привычные слова получили для меня реальное значение
только в Южной Африке, в тот изумительный хаотический период, когда мы принялись за восстановление
разрушенного социального порядка в разоренной стране.
В Иоганнесбурге, Претории и Блемфонтейне происходили совещания по вопросу о возобновлении работ
в копях, большинство которых бездействовало. Что-то
рухнуло в заведенном порядке! Война избаловала кафрского рабочего, он начал требовать огромной заработной платы и больше не хотел итти работать под землей.
В этом заключался корень вопроса, и все громче раздавались голоса в пользу привоза дешевых индийских
и китайских кули, против чего была сильная оппозиция
55

как в самой Южной Африке, так и в Англии, где эта
мера вызвала даже громкие энергичные протесты.
Но пока я раздумывал над всеми этими вопросами,
проезжая мимо опустевших рудников южно-африканского
минного округа, мое положение в свете сильно изменилось, благодаря неожиданно полученному наследству.
Мой отец покинул приход в Бернморе и сделался сравнительно бога-рым человеком, а я получил возможность
думать о парламентской карьере.
Странное совпадение нескольких смертей сделало
моего отца наследником состояния,* оставленного его
двоюродным братом, который занимался коммерческими
спекуляциями. Отношения между ним и моим отцом
были всегда очень далекими, и я следовал в данном
случае примеру отца. Мы оба несколько презрительно
относились к такого рода деятельности и старались ее
игнорировать, а между тем, по странной случайности,
именно вследствие этих спекуляций я получил возможность осуществить свои прежние мечты о политической
карьере.
Я вернулся уже не в свое старое жилище в Бернморе, а в новый, красивый и удобный дом, приобретенный моим отцом. В первую минуту я даже испытал
некоторое разочарование. Старый священнический дом
был мне гораздо более близок, я сроднился с ним,
а тут было все чуждо и незнакомо мне. Н о в отце я не
нашел никакой перемены. Он до такой степени был
„прежним", несмотря на пролетевшие годы, что в первые дни я даже не заметил, что он уничтожил всякие
следы клерикальной профессии в своем одеянии.
Отец встретил меня у подъезда, провел в просторную, обшитую деревянными панелями переднюю и долго
и крепко жал мою руку, видимо глубоко взволнованный, но столь же мало общительный, как и в прежние
времена.
— Хорошо ты путешествовал? Ты доволен?—спрашивал он меня несколько раз, и в глазах его стояли
слезы.
— Я еще не видал дома,—сказал я ему.—Мне кажется, он очень красив.
Мы прошли в комнаты.
' 63

— Ты теперь настоящий мѵжчиня!- „ппгл.
хлопнув меня по плечу - Вйпппр оо ччеемм тты, Г Р ° в 0 р и л о н >
надежды и Бернморе?
'
подавал на это
я, в7селоВсЫмея0сьеМ "

И З М е і

™ ь , нисколько!-ответил

ты Голж7н е 7од\ Ы ре Я пи7ь а ^ еН д 7роги~ Я З ™ * * ° Н - Н о
Д р0ГИ
поесть чего-нибудь.
' П о и д е м > ты должен
Мы разговаривали о доме кптппи» ^
своему вкусу. Дом был с т а р ы й е м ?
б ^ £ Т Р 0 Н ?
к аин
мере, лет полтораста, но он был L J Ï
'
Р
ей
!
на открытом склоне х о л м а ° и т о л ь к о Й І а К Г 1 1
кали ^ ^ а ^ и т о й ^ о л н е ^ ы і ѵ ^ л ^ Ч
™
"
Г т ^
была видна
с х ^ а Т ™ Î S T Â » ^
мися розами в полном пветѵ в п о 1 в а с а ж е н н а я выощидеревь
После завтрака ofёц повел^ *МРЧЯ
ями.
С8Д ч т о б ы п о к а
аать мне персиковые д е п е в ^ Ï »
'
"
не успел этого аделать f ш ,
виноградные лозы, но
поздороваться с Т о е й кузиной Е Г * * д о м ' ч т ° б ы
саду>
Д

Че

П

Х

Же

На

очень похож ? Только з л е 7 Г
° °
^Рнмор,
странства и нет'никаких
« л Ч Г * с в о б ° Д н о г о прі-'
это является н е у ^ Г о м Т т у г ^ Г ^ Т
"
уГа
увидишь его (я называю его Ч е 7 е п г п 7 7
"'~ТЬІ •
К0Т0 ы
бирает мои бумаги и письма Г Р
Р й разсекретарем... Выть MОЖет? это не ^ н Т і о ^
^
У
хватает моего помощника!
' Н0"' м н е н е '
больше? ч Т ^ Ѵ Г о г Г ° Н Т 6 П е р ь
гораздо
РУКЗХ п р и х о д
подготовлял м а ^ и а л для Г и г и
О"
секуляризации а Г л и й с Г й ц е р ^ Г кк оо тТо ро Гі о^ о°н П ° Л Н ° Й
бы видеть в стране ц е н т п п м « Г
У
хотел
ности, как бы колонией фжиил од с о ^ ло ев к т У а л ь н о й деятельвзгляды на церковь и 1
Ф
и писателей. Его
широкими и смелыии С Т е р е Г Г о Т Г
»*
материал, и теперь он хотел бы Г Г
°обирал
Д Же ч т о б ы
религии были оставлены и ?
'
Уставы
Духовенс
Доставлен б ы л с в о б о д о й в Ж н " К Г Д З о н Г У пре
мне свои взгляды
то Тя ззаметил,
а Г Г что моя
° кузинаР Джен,
™ а л
яды, то
55

в присутствии которой происходил этот разговор, относится несочувственно к этой секуляризации. Ей нужны
были близость церкви и авторитет священника. Но она
была молчаливая женщина и свой протест выражала
только своей миной, но не языком. Когда она ушла
и мы остались вдвоем с отцом в столовой, после обеда,
за стаканом вина, он вдруг сказал мне прочувствованным голосом:
— Я рад, что ты вернулся, Стефен! Мне очень нехватало тебя. Я следил за всем, что делалось там, на
войне. Я получал все газетные сведения, где только
упоминалось твоя имя, и подписался в два агентства
печати, которые присылали мне вырезки из всех газет...
Может быть, тебе даже будет интересно потом просмотреть их.-.. В нашей семье не было ни одного солдата с очень давних времен, поэтому я был особенно
заинтересован. Ты мне расскажешь потом обо всем, и
что ты думаешь об этом, а также—что ты намерен теперь делать... - Знаешь, меня очень смущает это дело
с китайскими кули. Я хотел бы - знать, как ты относишься к этому.
Я постарался изложить отцу свои взгляды, но правду
сказать, я и сам тогда еще недостаточно уяснил себе
свое отношение ко всем этим вопросам. Я говорил отцу,
что я остался империалистом, но совсем другого рода,
чем прежде, так как все мои иллюзии насчет превосходства англо-саксонцев разлетелись в пух и прах.
Я находил только, что если наша великая, проникнутая
либеральным духом империя будет бессильно барахтаться
в поисках равновесия и определенной цели, то это'
явится несчастием для всего человечества. Надо работать над тем, чтобы поощрять и возбуждать общественную мысль...
— Конечно, конечно, — согласился отец, но после
минутного молчания прибавил:—А все-таки эти кули...
эти китайские кули!.. Не можете же вы образовать население империи путем ввоза кули?
— Мне самому это не нравится,— ответил я.—Но
ведь это только детали!..
— Может быть, но либералы воспользуются этим
в будущем году, чтобы прогнать вас... А тут еще эти
64

разговоры о тарифе! Почему-то каждый, с нашей стороны, смешивает единство империи с вопросом о тарифах. Это очень жаль. Единство зависит от общности
языка, идей, симпатии и литературы. Нельзя создать
единение, принуждая людей торговать друг с другом.
Торговые отношения не являются дружбой. Я не дружу
с моим поставщиком и не веду торговли с моими друзьями. Враги могут быть вежливыми, но все нее остаются
антагонистами. А ты хорошо знаком с тарифным вопросом, Стив?
— Нет. Но ведь это тоже деталь,—возразил я.
— Ты ошибаешься. Этот вопрос нельзя отнести
к деталям. Очень редко кто может иметь дело с тарифами, не загрязняя себя при этом хоть сколько-нибудь.
Я ненавижу все эти международные плутни, все эти
попытки добиться искусственных преимуществ, все то,
что заставляет бедняков платить дорого за плохие товары, только во имя национального знамени! Таможни,
Стефен,—это гадкая, грязная сторона национальностей...'
ЕстЬ- вещи, которых страна, мнящая себя великой, не
должна делать, Стефен! Но со времени заключения
мира и после того, как этот парень—Чэмберлен—побывал в Африке, вы, империалисты, повидимому, заразились этим грязным духом. Немцы ведь делают это!—
говорите вы... Ну и пусть они это делают!.. Когда я был
мальчишкой, немцев еще не было. Они явились после
1870 года, скажите, пожалуйста! Государственное искусство из Германии, а государственные деятели из Бирмингэма! Германское серебро и гальванопластические
империи!.. Благодарю покорно!..
— Это происходит от узости наших взглядов,--заговорил я после небольшой паузы,—Оттого что мы...
так ограничены, то каждый и отождествляет величие
империи с преимущественными тарифами и соперничеством с Германией...
Мы еще долго разговаривали с ним на эту тему,
сидя за столом и не зажигая огня. В комнате стемнело,'
но через огромное окно с зеркальными стеклами еще
ясно виден был сад и живописные холмы, по склонам
которых ютились маленькие коттэджи. Я встал и подошел к окну:
5

65

— Кому принадлежит эта земля, вон там, у подножия холмов, где виднеется маленькая сосновая роща? —
спросил я.
,
Отец заглянул через плечо.
— Вардингэм и Бакетер владеют этими зарослями,—
сказал он, —Они окружают мой участок с каждой стороны.
— Нет, я говорю не про соседние места. Вот там
я вижу конек крыши какого-то дома, выглядывающий
из-за темных сосен и кустов.
— Ах, это! — отвечал отец, как мне показалось,
с деланным равнодушием.—Это имение Джустина. Ты
знаешь Джустина? Он, ведь, бывал в Бернмор-парке...
VI.
Лэди Мэри

Джустин.

Я не видел Мэри около семи месяцев по своем • воз
вращении в Англию, но знал, что встреча с нею неизбежна и должна произойти рано или поздно. Покидая
Южную Африку, я серьезно обдумал это, но так как я
много пережил за последние пять лет, то твердо был
уверен, что мне больше нечего бояться за себя. Ее
прежнее обаяние должно было исчезнуть. Я уже не был
больше восторженным юношей. Я слишком много видел и испытал. Я много раз видел смерть, познал-лишения и страсть, голод, стыд и желание. Я испытал
тяжелые разочарования и мучительные сомнения. И многие из картин, встававших в моей памяти, вызывали у меня
содрогание...
Невинная, чистая страсть юноши, благоговение перед
любимой девушкой, окруженной в моих глазах таким
сияющим ореолом, исчезли навсегда из моей души...
Мы встретились за парадным обедом у Тарвриллей,
в огромной белой столовой, украшенной большими картинами и огромным стеклянным окном над камином,
в том месте, где обыкновенно бывает зеркало. Через
это стекло можно было видеть соседнюю комнату, увешанную великолепными пастельными портретами.
66

За обеденным столом собралось блестящее общество,
при чем преобладал красный цвет, так как многие из
дам были в красных бархатных платьях. Я разговаривал с хозяйкой дома, лэди Тарврилль, и другими гостями, когда вдруг почувствовал, что на меня кто-то
смотрит. Я оглянулся. В противоложном углу комнаты
стояла молодая женщина в светло-голубом платье и жемчугах. Это была Мэри. Около нее находился какой-то
высокий, седой джентльмэн с широкой красной лентой
на груди, и мне казалось, что они разговаривали обо
мне потому что она обернулась в мою сторону.
Много раз за последние месяцы я думал о том, что
должен встретиться с нею. Я был подготовлен к этой
встрече и тем не менее испытал странное чувство не то
удивления, не то какой-то смутной тревоги. Все уже
давно забытое вдруг всплыло в моей памяти. В это
короткое мгновение в блестящей толпе гостей она внезапно показалась мне той самой Мэри, которая приходила ко мне на свидания в Бернморском парке... Она
как будто совсем не изменилась по наружности, а между
тем в ней было что-то новое, чуждое для меня. Во всяком случае это уже не была прежняя пылкая и своенравная девочка, а светская дама, сдержанная и привыкшая к успеху в обществе.
На лице ее мелькнула улыбка, когда она снова взглянула на меня. Я' понял, что она меня узнала, и направился к ней, ощущая какую-то странную неловкость.
Она перестала улыбаться и сказала серьезно:
— Итак, вы, наконец, вернулись из Африки!.. Я читала
о вас в газетах... Вы немало испытали!
— Мне очень повезло,—возразил я.
— Не думала я, когда мы играли детьми, что из
ВаС

- Ы £ Т „ С а « Д х « , - в о з р а з и л », - что обстоятельств»
создают воинов...
Я чувствовал, что нам трудно разговаривать друг
с другом, и поэтому пустился в отвлеченные рассуждения насчёт того, какую роль играет случаи в жизни
человека и как он способствует выявлению у него разных способностей. Впрочем, я видел, что она нисколько
не сомневается в моих военных талантах, но полагает,
67
5*

что у меня нет той природной нечувствительности,
которая, повидимому, так необходима солдату.
Мы продолжали разговаривать на эту тему, но наши
мысли были далеки от наших слов. Мы думали одно,
а говорили другое, точно больные, страдающие расстройством речи и произносящие одни слова вместо
других. Я повиновался внезапному импульсу, заставившему меня подойти к ней, и сейчас же почувствовал
невозможность высказать то, что было у меня на душе.
Приход хозяйки дома был для нас настоящим спасением. Лэди Тарврилль подошла к нам, чтобы сообщить
мне, которую из дам я должен вести к столу, и представить меня ей.
— Она будет сидеть возле вас, с другой стороны,—
сказала она, взглянув на меня с обворожительной улыбкой.
Вообще она удостаивала меня таким вниманием, как
будто я был знаменитостью, а не простым, случайным
посетителем ее дома.
За обедом мы с Мэри разговаривали мало. Мне кажется, мы оба чувствовали себя не на высоте положения. Как бы мы ни представляли себе нашу встречу,
все же никому из нас не приходило в голову, что придется так просидеть рядом целый час, на глазах у всех!
Между тем в моей памяти воскресали старые картины
с изумительной яркостью. Тут, на близком расстоянии
от меня, была рука, которую некогда я покрывал горячими поцелуями, и при этом воспоминании трепет
снова пробегал по моим жилам. Я прислушивался к знакомым звукам ее нежного голоса и смотрел на пышные
волны ее волос, отсвечивающих золотом. Все это
было так привычно, так знакомо мне!.. Вспомнила ли
она тоже? Я не знаю! Но, быть может, я уже так изменился, что во мне ничего не осталось прежнего...
— Отчего вы уехали... так, без предупреждения?
Отчего ни разу не писали?—вдруг спросила она, когда
мы на мгновение очутились в изолированном положении,
благодаря разговорам, отвлекшим внимание наших соседей.
Мне показалось, что по лицу ее скользнула странная,
призрачная улыбка.
120

— Мне ничего другого не оставалось... — отвечал я.
Она отвернулась от меня и тотчас же обратилась
к своему соседу слева, который заговорил с ней...
' Однако в половине обеда мы опять немного поговорили о безразличных вещах, но для этого нам обоим
пришлось сделать над собой усилие. Ведь под этой
светской болтовней скрывалось столько невысказанного!..
О чем мы разговаривали? Мне кажется, о цветах
лэди Тарврилль, а я рассказывал о садах и растениях
Капской области. Мэри сообщила мне, что у нее японский садик и три садовника-японца, которые ухаживают
за ним.
— Это такие смешные маленькие люди,—прибавила
она.—Я называю их птицами-пчелками. Они всегда ходят в своем национальном костюме... Мы ведь ваши
соседи в Сюррее,—вдруг сказала она, немного погодя.—•
Наши владения смежны с землей вашего отца... Я могу
видеть деревья в саду вашего отца из окна моей комнаты,—прибавила она после небольшой паузы.
— Да. Мы заслоняем вам весь южный горизонт,—
заметил я.
Она разговаривала со мной так, как разговаривают
светские дамы с новым знакомым, но глаза ее пристально и ласково смотрели на меня.
— Мистер Страттон! — Она в первый раз в жизни
назвала меня так. — Когда мы вернемся в Сюррей, то
мне хотелось бы, чтобы вы навестили меня и рассказали мне обо всем, что вы намерены делать теперь. Вы
не отказываетесь?..
Эта встреча с Мэри произошла, должно быть, в конце
ноября или в начале декабря. И как раз около этого
же времени я познакомился с твоей матерью, мой сын...
То, что я пишу, предназначается не для тебя, мой
мальчик, а для того взрослого человека, каким ты сделаешься со временем. Я пишу, чтобы понять самого
себя и чтобы ты понял меня когда-нибудь... Я вспоминаю в эту минуту не ту спокойную, нежную, рассудительную мать, которая любит и холит вас, троих детей,
и заботится о вашем воспитании, а молоденькую, стройную девушку, Рашель Мор, которая была тогда еще
69-

моложе, чем будешь ты, когда этот рассказ попадет
в твои руки. Не представляя себе ее такой молоденькой девушкой, ты не в состоянии будешь понять ту
роль, которую оне обе, Мэри и твоя мать, играли в моей
жизни. Вот почему я буду • говорить о ней теперь, как
о Рашель Мор, как будто тебе она такая же чужая, как
и Мэри, как будто ее появление в моей жизни не находится в связи с твоей жизнью...
Я встретился с нею в сентябре. Дом моего отца
находился в двенадцати милях от имения Райдингенгер,
принадлежавшего матери Рашель Мор, где она постоянно
жила. Меня завез туда однажды Перси Рестолл в своем
автомобиле. Рестолл недавно сделался автомобилистом
и поэтому чрезвычайно увлекался этим способом передвижения, тогда еще составлявшим новинку. Он постоянно разъезжал на своем огромном и довольно неуклюжем французском автомобиле и по дороге перехватывал каждого знакомого, который попадался ему,
предлагая прокатитѵь его или отвезти куда-нибудь. Он
называл это „пропагандой автомобильного движения"
и, разъезжая по окрестностям, заезжал ко всем маломальски знакомым людям, только чтобы показать им
свой автомобиль. Меня он тоже захватил по дороге
и завез в Райдингенгер, где ему надо было исправить
свою машину. Нам пришлось пробыть там целых четыре
часа, и таким образом я сделался из простого посетителя другом семьи.
Рашели еще не было восемнадцати лет тогда. Высокая, тонкая, с темными волосами, она отличалась молчаливостью и глубиной взгляда своих спокойных глаз.
Ее три сестры составляли вместе с нею очень изящную
группу молодых женщин. Кроме них, мы застали в Райдингенгере еще их брата Сиднея и нескольких молодых
посетителей и посетительниц. В это время в Райдингенгере всегда бывали гости, так как веселая и приветливая хозяйка, миссис Мор, отличалась гостеприимством.
Нас угостили чаем, и потом мы играли в теннис,
а в промежутках ходили смотреть, как возится со своей
машиной Рестолл. Он разложил на траве, около себя,
множество самых разнообразных инструментов и с жаром принялся за исправление своего испорченного авто120

мобиля, становясь при этом все грязнее и грязнее, так
что вскоре он стал больше походить на каледонского
дикаря, нежели на джентльмэна, приехавшего в гости
в знакомый помещичий дом.
Посмотрев на его работу, мы опять возвращались
к теннису. За чаем завязался разговор о тарифной реформе. Двое из присутствовавших молодых людей были
сильно заражены новыми учениями, бросающими тень
на британский империализм и низводящими задачи империи на уровень коммерческих сделок и наиболее
выгодного торга. Фраза, сказанная одним из этих молодых людей о торговых преимуществах и о том, что мы
завоевали Африку не для немецких карманов, внезапно
возмутила меня, и я начал горячо возражать ему. Я не
помню, что я говорил тогда, но, должно быть," я был
достаточно красноречив, доказывая необходимость широких и глубоких идеалов в политике, выходящих за
пределы купли и продажи, пошлой боязни и нелепого
отвращения ко всему чужому, потому что, когда я нечаянно взглянул на лицо Рашели, говоря о возможном
величии и благородстве империи, то увидал, что ее
глубокие, темные глаза светятся энтузиазмом. Должно
быть, она в первый раз слушала такие речи...
Мне вдруг стало стыдно, как человеку, захваченному
врасплох, в разгар своих мечтаний. В самом деле, я раскрывал здесь свои самые сокровенные думы о великой
империи, которая рисовалась мне в мечтах и была для
меня высшим идеалом! Но разве об этом можно было
говорить так, за чайным столом?.. Я внезапно оборвал
свою речь, но темные глаза Рашели умоляюще взглянули на меня, и я снова заговорил, хотя уже в более
умеренном тоне.
Этот взгляд Рашели навсегда сохранился в моей душе.
Я почувствовал в ту минуту, что именно она может
дать мне то, в чем я так нуждался, никогда, впрочем,
не сознавая этого. Мне не приходило в голову, что чьянибудь вера в меня и преданность могут служить для
меня поддержкой в жизни и помочь мне в моем стремлении к идеалу. Любовь, которую я познал в своей
жизни, не заключала в себе ни преданности, ни самопожертвования. Это было свободное общение, союз душ,
71-

не связанных ничем, кроме чувства взаимной симпатии,
Вера и преданность не играли в этом союзе никакой
роли. Нечто другое засветилось мне на мгновение во
взоре Рашели и тотчас же робко потухло, как только
мы с нею взглянули друг на друга.
Разговор был прерван приходом Рестолла, почерневшего от копоти. Он пришел, чтобы выпить чашку чая
и попросить кухонный вертел; повидимому, без этого
предмета он не мог докончить своей починки! Нора,
сестра Рашели, тотчас же побежала в кухню, чтобы
принести ему требуемую вещь. Затем мы снова отправились играть в теннис, и я был партнером Рашели.
В течение всего этого времени я очень внимательно
наблюдал за нею, и мне казалось, что с нею вступает
в мою жизнь что-то странное и небывалое. Мне страшно
хотелось поговорить с нею, но я не знал, как начать
серьезный разговор. А больше всего мне хотелось снова
увидеть этіот глубокий, верующий взгляд...
— Навещайте нас!—сказала мне миссис Мор.
Она старалась уговорить Рестолла остаться ужинать
без всякой церемонии. Я был не прочь сделать это, но
Рестолл отказался и мрачно проговорил:
— Дело в том, что по дороге стоят фонарные столбы...
— Ну так что-ж?. — возразила миссис Мор. — Ведь
ваш мотор теперь в исправности?
-— Я не могу доверять ему... после этого!
Мотор действительно имел вид, не внушающий доверия, но тем не менее Рестолл заставил меня сесть
рядом с собой. Я согласился неохотно, чувствуя себя,
как человек, для которого солнце закатывается навсегда.
Но Рестолл не обратил на это внимания, и когда мы
выехали на шоссе, обратился ко мне со словами:
— Я не удивляюсь, если эта проклятая штука вывернет какой-нибудь столб но дороге. Право, похоже
на то!..
Однако поездка кончилась благополучно. В следующий раз я уже один, без Рестолла. отправился к Морам
и остался на семейный ужин. Я видел, что в семье никаких препятствий к моему сближению с Рашель не
делается. Очевидно, в глазах миссис Мор я был вполне
желательной партией...
120

Вспоминая эти давнопрошедшие переживания, я всегда поражаюсь той глубокой и существенной разницей,
которую я замечаю между моими чувствами к Мэри и
к- Рашель. Эти чувства были так различны, что их нельзя
назвать одним и тем же именем. Между тем и то, и
другое было любовью, глубокой и искренней. Мне кажется, что эта разница обусловливалась различием нашего возраста и нашей относительной зрелости, что и
вызывало разницу во всех наших ощущениях. Одно
чувство было любовью взрослого мужчины, много уже
видевшего и испытавшего и вполне ответственного за
свои поступки, к молоденькой, обаятельно красивой
девушке, еще сидящей на школьной скамье, к юному,
неопытному существу, таинственному и неведомому.
Другое чувство было любовью сверстников, которые
были друзьями детства и близкими товарищами, при
чем женщина была равна мужчине во всем.
Однако мужчины редко любят женщин своего возраста и гораздо чаще влюбляются в молоденьких деву- ш е к , много моложе, чем они сами. Это в особенности
относится к нашему классу. Тридцатилетние и сорокалетние мужчины обыкновенно женятся на девушках
двадцати лет и моложе, и этим объясняются установившиеся обычаи и взаимные отношения полов. Мужчина привык смотреть на себя, как на старшего, и видит в девушке слабое существо, ожидая встретить у нее
робкое и почтительное отношение к себе. Мы же с Мэри
любили друг друга, как два равных существа. Мы
вместе доросли до того момента, когда поцеловались.
Между тем Рашель возбуждала во мне нежное чувство
и желание обладать ею, но мне и в голову не приходило самому отдаться ей вполне. Она занимала второстепенное место в моей жизни. Я бессознательно смотрел на нее сверху вниз, но тем не менее понимал, что
мне надо завоевать ее, и поэтому никогда не держал
себя с нею просто и естественно, как это было с Мэри,
а думал постоянно о.том, что может ей понравиться и
заинтересовать ее. Я знал с самого начала, что все то,
чго вызывало застенчивый румянец на ее щеках и блеск
восторга в ее глазах, было только иллюзией, но эту
иллюзию я считал своим долгом поддерживать. И таким
73-

образом я завоевал ее... Но должны были пройти долгие
года тайного одиночества, скрытых чувств, мучительных
-сожалений и тревоги, прежде чем мы освободились от
тяжелого гнета традиции неравенства и взглянули друг
другу в глаза с полным пониманием и всепрощением,
как должны смотреть женщина и мужчина друг на
друга.
Я не старался скрывать интерес, который возбуждала во мне Рашель, и свое влечение к ней, а ее
родители не скрывали, что одобряют меня. Миссис Мор
действовала честно и открыто, поощряя мое ухаживание
за ее дочерью. Обыкновенно я встречал у них то же
самое общество, среди которого находился и молодой
человек, предназначаемый в мужья Алисе, старшей сестре
Рашели. Мы пили чай, играли в теннис, а затем по
предложению миссис Мор отправлялись смотреть на
закат солнца с вершины холма. Я шел с Рашелью через
росистый луг и старался заставить ее разговориться.
О чем я мог говорить с нею? Мне помнится, что мы
разговаривали об английском ландшафте вокруг нас г.
я рассказывал об Африке. Мы даже немного говорили
о политике. Я в первый раз исследовал ум семнадцатилетней девушки, не скрывавшей своих ощущений и
своего изумления перед новым, открывающимся ей миром. Она была так очаровательно чистосердечна и невинна, так искренно и просто верила, что, без сомнения,
это больше всего влекло меня к ней. Она должна была
сделаться благородной и мужественной личностью со
временем, если жизнь не помешает этому. И она даже
не подозревала, что жизнь может затруднить это!..
Я часто бывал у Моров весной и в начале лета.
Я подолгу разговаривал с Рашелью, но ни разу не
объяснился ей в любви, хотя постоянно думал об этом.
Все благоприятствовало мне. Ее семья сгорала желанием
дать свое согласие, а я считал Рашель прелестнейшим
существом в мире. Ее глаза, интонация ее голоса, внезапно вспыхивающий румянец на ее лице и тысячи других мелких признаков говорили о том, как она радуется
моему приходу. Но я чувствовал робость. Я любил ее
с восхищением, как любят белый цветок или прелестного
чужого ребенка. Я боялся напугать ее своею любовью.
' 75

Мне никогда не приходило в голову прежде, что любовь
может быть грубой по существу и что так трудно
объясниться в любви! И вот, в то время, когда я встретился с Мэри в середине лета, еще ничего решительно
не было произнесено между мною и Рашелью, но мы
оба знали и чувствовали, что где-то, в волшебной стране
грез и мечтаний, мы встретились с нею и обменялись
обетами...
Мои мысли были далеки от Мэри, когда она снова
появилась в моей жизни. Но это была уже не прежняя
Мэри. Она совершенно изменилась, превратившись в блестящую светскую лэди. Впрочем, она ведь и желала
быть такой. Она так спокойно разговаривала со мной,
молодая, красивая, обаятельная, занимающая выдающееся положение в обществе и уверенная в себе. Я же
не испытывал никакого внезапного волнения при встрече
с ней и только смутно чувствовал, что произошло чтото странное и необычайное. Я, впрочем, не помню, как
мы расстались с нею в этот вечер, не помню даже,
разговаривал ли я с нею после обеда. Но все же с этого
часа постепенно и незаметно Мэри снова завладела
всеми моими мыслями. Я просыпался среди ночи и думал о ней. На следующий день я снова ловил себя на
мыслях о ней. Я припоминал все подробности своей
встречи и разговора с ней. Как мы оба были холодны
и несообщительны! Мы были похожи на людей, вновь*
заговоривших на вышедшем из употребления и частью
забытом языке. Изменилась ли она по отношению ко
мне? В самом ли деле она желала видеть меня или ее
приглашение было просто демонстрацией того, что ей
было глубоко безразлично теперь—видеть или не видеть
меня?..
Эти мысли постоянно возвращались ко мне. Я старался припомнить все подробности ее лица. Изменилось
ли оно? Я почти уже забыл ее прежнюю наружность,
но теперь вспомнил все, и прежняя Мэри, как живая,
стояла перед моими глазами. Ей хотелось говорить со
мною—я это чувствовал!—и знал теперь, что мне тоже
хочется говорить с нею.
Был ли я влюблен в нее? Тогда мне казалось, что
нет. Я не ощущал ни того волнения, ни тех сомнений,
55

которые всегда сопровождают страстную любовь. Чувство, которое я испытывал, сидя рядом с нею, было
шире, гораздо глубже. Это было возвращение к прежнему товариществу. Возле меня находилось единственное
существо на свете, которому я позволял заглянуть в свою
душу, в ту область, которая была скрыта от всех. Ей
одной я поверял свои самые сокровенные мысли и
чувства, и только в эту минуту я ясно почувствовал,
как я был одинок все эти годы! Я впервые понял, как
я изголодался по такой беседе, которую я мог вести
только с Мэри. Мой ум был полон всем, что я жаждал
сказать ей. Я живо представлял себе свои разговоры
с ней, все то, что я скажу ей о целом новом мире
мыслей и ощущений, который открылся мне после
того, как мы расстались с ней...
Но когда, наконец, я снова с нею свиделся, то разговор, происшедший между нами, был совсем непохож
на то, что я думал.
Она написала мне тотчас по прибытии в Сюррей, и
я на следующий день отправился к ней. Я нашел ее
в ее хорошенькой маленькой гостиной, с большими
французскими окнами до полу, завешенными голубыми
портьерами. Она сидела у большого письменного стола
с полкой, уставленной книгами. Комната выходила на
широкую, залитую солнцем террасу, с балюстрадой
из желтоватого камня и большими олеандровыми деревьями, стоящими в кадках. Внизу был цветник, окруженный темными кипарисами.
Мэри встала мне навстречу, когда увидела меня.
Она как будто ожидала моего прихода.
— Я полагала, что вы можете придти сегодня,—
сказала она и тотчас же отдала приказание лакею отказывать другим1 посетителям.
Снова я испытал странное чувство, как будто передо
мной была прежняя Мэри и в то же время совсем
другая...
— Джустин в Париже,—сказала она.—Он вернется
только в пятницу...
Когда она произнесла эти слова, я понял, в чем заключалась происшедшая в ней перемена. Я знал ее молоденькой девушкой, доверчивой и непринужденной
' 77

в обращении со мной. Теперь же я видел перед собой
замужнюю женщину, окруженную роскошью и богатством, спокойную и уверенную в себе. В ее манерах
уже не было прежней порывистости, импульсивности.
После того как мы расстались, она стала во главе богатого светского дома и на ее приемах перебывали тысячи людей...
— Вы пришли пешком?—спросила она.
— Да. Тут ведь есть прямая тропинка. Вы знаете ее?
— Вы пришли через вересковую лужайку за нашим
сосновым лесом,—подтвердила она.
Между нами завязался обыкновенный светский разговор о погоде и об окружающей местности. Но это
было так неестественно, что мы оба, точно по взаимному уговору, сразу прервали его. Наступила небольшая пауза и минута колебаний. Неужели мы будем
продолжать в этом тоне холодной, светской любезности?..
Она отвернулась к окну, точно искала там новой
темы для разговора, затем опустилась в кресло и предложила мне сесть на маленький диванчик, продолжая
смотреть мимо меня, в окно, на зеленый луг, освещенный послеобеденным солнцем. Я молчал и ждал, чтобы
она начала говорить.
— Итак, вы опять вернулись и опять входите в мою
жизнь! — внезапно проговорила она и взглянула мне
прямо в лицо,—Мы любили друг друга... пять лет тому
назад!
Я был поражен и не сразу нашелся, что сказать.
Я заметил, что в глазах ее блеснули слезы.
— После того вы совершили очень многое,—проговорил я в замешательстве.—Я слышал о вашей-деятельности. Вы покровительствуете искусствам... организуете
школы в деревнях...
— Да,—прервала она,—я занимаюсь многими вещами.
Приходилось! Все эго было насильственное, не настоящее... в большинстве случаев. Вы тоже, я думаю, многое сделали в эти годы. Но то, что вы сделали, было
настоящее!..
— Все может казаться настоящим и ненастоящим
в одно и то же время,—проговорил я слегка наставительным тоном,—Южная Африка—удивительная страна.
55

Но когда все, что было, отходит в область прошедшего,
то зарождаются сомнения, было ли так в действительности? То же самое испытываешь, когда проходит
вспышка страсти.
— Вы вернулись, чтобы работать здесь?
— Да. Я хочу поработать в Англии.
— Вы будете действовать на политическом поприще?
— Если удастся...
После минутной паузы она снова заговорила:
— Я никогда не думала, что вы уедете... Вы могли
бы написать. Вы ни разу не ответили мне на мои
письма.
— Я. был вне себя... от горя и ревности, хотел забыть...
— И вы забыли?
— Я старался изо всех сил.
— И я старалась. А теперь... вы забыли?
— Я ничего не забыл!
_
- - И я тоже. Я думала, что забыла... пока не увидела вас. Я думала о вас беспрестанно. Я хотеласнова
говорить с вами. Помните наши разговоры? Но вы
уехали! Вы отвернулись от меня, как будто все это
ничего не стоило в ваших глазах... не стоило сохранять
наши отношения!.. Вы... вы заставили меня понять, что
означал мой брак, Стефен. Вы раскрыли мне глаза на
то, какое значение имеет женщина в глазах мужчины.
Он ценит только ее пол и больше ничего!..
Она замолчала.
— Видите ли,—тихо заметил я,—вы, как это говорится, заставили меня полюбить вас... Я не знаю, помните ли вы все...
Мэри пристально посмотрела на меня и, повинуясь
внезапному стремлению к самообвинению, сказала гоРЯЧ

— Я дурно поступила! Но вы знаете, Стефен в ту
ночь . я все хотела объяснить вам. А потом... Обстоятельства иногда складываются не так, как ожидаешь,
и даже то, что хотелось сказать, иногда не приходится
сказать. Мне кажется, я поступила с вами... отвратительно!
78-

Я протестовал.
— Да, отвратительно, — подтвердила она с горячностью.—Я обращалась с вами так... но... но... я думала,
что вы восторжествуете над этим. Я знала... я знала и
тогда уже, как вы это знаете теперь, что как мужчина,
влюбленный в меня, женщину, вы не можете вынести
этого. Но я думала все-таки, что есть многое другое,
ценное, что может взять верх над этим...
— Но не для юноши 21-го года, — серьезно заметил я.
— А для 26-летнего мужчины?— спросила она.
Я ответил не сразу.
— Положение вещей изменилось,—сказал я в раздумья, и затем, немного погодя, прибавил:—Да... Во
всяком случае теперь,—если-б я мог вернуться назад,
раскаявшись, то возможна была бы дружба.
Мы серьезно заглянули друг другу в глаза. Тихие,
слабые звуки музыки прошлого еще раздавались в наших ушах, но мы делали вид, что не слышим их.
Мы честно старались их не слышать! На ее лице появилось выражение твердой решимости.
— Дружба,—сказала она,—это так! Вы никогда не
выходили у меня из головы, Стефен. Когда я увидала,
что не могу выйти замуж за вас, то решила, что лучше
будет, если я выйду замуж за другого и перестану надеяться... Я думала, что мы можем совладать с этим!
Но теперь, во всяком случае, мы это преодолели. (Она
посмотрела на меня, точно желая проверить справедливость своих слов). Да... и мы можем разговаривать
друг с другом, как прежде, и вы можете рассказывать
мне о своей жизни и о том, что намерены сделать, чтобы
стоило жить!.. О, Стефен, жизнь была так бессмысленна
без вас, так бесцельна!.. Но лучше говорите мне о себе,
о вашей будущей политической деятельности... Мне
сказали... Джустин говорил мне, что вы хотите попасть
в парламент?
— Да, я хотел... я думал... Впрочем, я действительно
намерен выставить свою кандидатуру!..
Я остановился, почувствовав неловкость. То, что я
собирался сказать, напоминало журнальную статью, и я не
решался произносить в ее присутствии эти банальные
79

фразы. Между тем, она требовала, чтобы я высказался.
— Мы вступаем в период великих возможностей,—
сказал я, наконец. — Война пробудила самосознание
империи, понимание своих задач. Но борьба из-за тарифной реформы может снова все привести в замешательство, может убить в зародыше великий дух, прежде
чем что-нибудь будет сделано. Тем более нам надо постараться спасти, что можно, из рук комми-вояжеров
приказчиков. Империя должна представлять нечто гораздо большее, нежели простую комбинацию торговых
ограничений...
Мэри внимательно слушала.
— Я понимаю,—сказала она.—Вы будете стремиться
к более высокой цели.
— Если не иметь в виду высокой цели, то не
стоит и заниматься политикой,—заметил я.
— Вы совсем не изменились, Стефен! — засмеялась
она,--вы так же простодушны, как прежде. Разве вы
не знаете, что многие люди занимаются политикой
только потому, что это придает им вес и значение
в обществе, потому что другие выбирают эту деятельность, а также потому, что это приносит им титулы,
влияние и многое другое! При том же личные распри,
партийные раздоры также играют тут не последнюю
роль!.
— Это только рябь на поверхности, воды, — возразил я.
— Милый Стефен! — вскричала она, и в голосе ее
прозвучала почти материнская нежнрсть: —Политика
причинит вам много неприятностей!
Я засмеялся.
— Быт может, я вовсе не так уж прост, как это
кажется,—сказал я.
— О, вы все это преодолеете, я уверена. Вы умеете
преодолевать, я это знаю. Но я вижу, что я должна
постоянно наблюдать за вами, оберегать вас. Расскажите мне о том, что вы намерены делать в самом ближайшем будущем. Где вы выставляете свою кандидатуру?
80

Я начал немного бессвязно рассказывать ей о моих
шансах- в Иоркшайрском округе...
У меня сохранились яркие воспоминания о том, как
я возвращался после этого визита домой через сосновую
рощу, по извилистой тропинке, спускающейся в овраг,
отделяющий наши владения. Я думал только о Мэри,
о ней одной в целом мире! Я слышал ее нежный, чистый
голос, видел ее блестящие глаза, смотрящие на меня...
Кроткий образ Рашели померк, как меркнет лунный
свет, когда восходит солнце. И в эту минуту я забыл,
что люблю. Мэри и что всегда ее любил. Мне страстно
хотелось быть таким, каким она хотела меня видеть,
быть для нее тем другом, в котором она нуждалась,
нежным братом и союзником, но... мое сердце тосковало по ней, жаждало обладать ею вполне!
Я буду ее другом! — повторял я себе бесчисленное
число раз. Я буду с нею часто видеться, беседовать,
делиться с ней своими мыслями и планами, буду работать с нею! Я могу внести свои идеи и взгляды в ее
-жизнь, придать ей то содержание, которого ей нехватает; а она внесет красоту в мою жизнь...
Я шел по дорожке и мечтал о своей завтрашней
встрече с нею...
Но все произошло не так, как мы предполагали.
Случилось то, что сразу сбило нас с намеченного пути
и привело ее к трагической кончине, а меня лишило
какой бы то ни было надежды на политическую карьеру
и побудило взяться за ту работу, которую я совершаю
теперь,—совершаю с усилием, спотыкаясь и делая
ошибки на каждом шагу... Иллюзии, скрывавшие от
меня действительность, исчезли, и я увидел перед собой
неприкрашенную истину. Больше нельзя было обманывать себя. Спустя несколько недель после нашего вторичного свидания, мы уже были страстно влюблены
друг в друга и... стали любовниками. К этому неизбежно
должно было привести возобновление наших прежних
отношений, наша прежняя любовь, так внезапно прерванная. Мы старались оставаться только друзьями, но
страстное чувство постоянно прорывалось наружу и
выдавало нашу мучительную тайну. Затем началась
трагикомедия сомнений, нерешительности и борьбы
6

81

с самим собою каждого из нас в отдельности. Мы
скрывали это друг от друга, но через четыре месяца
наступил кризис...
Я не имею намерения подробно описывать все события, которые произошли в эти четыре месяца—наши
случайные встречи, случайные разговоры и роковые недоразумения, вдруг возникавшие между нами. Все, что
случилось, было неизбежным последствием у наследованных нами черт характера. Мне кажется, такие ошибки
составляют удел всех чистосердечных и чувствительных
мужчин и женщин. Есть люди циничные и смелые,
в глазах которых их собственные страсти и желания
являются вполне допустимыми слабостями, конечно, подлежащими обузданию при случае, но составляющими
в тоже время тайную, отдельную часть их жизни. Такие
люди не задумываются над последствиями и прямо
идут к цели. Есть и такие, убеждения которых настолько
просты и строги, что страсть никогда не может подчинить их себе. Но такие, как мы, не имеют достаточно
твердых правил. Мы не можем возвыситься над своими
страстями и не в состоянии снисходительно смотреть
на них, как на вполне допустимые слабости. Мы падаем
и поднимаемся и стремимся к свободной и тесной
дружбе между мужчиной и женщиной, но всегда готовы
воспламениться от такой близости...
Рабство пола и рабство труда составляют основу,
на • которой покоится современное человеческое общество, но в этом-то и заключаются условия, задерживающие достижение высшего социального порядка, образование того высшего цивилизованного государства, которое грезится мце в мечтах. Человечество стремится
к нему, но прежде оно должно освободиться от этого
двойного рабства. Моя история с Мэри была лишь повторением историй бесчисленного множества других
женщин и мужчин в наше время и раньше. Это же
было причиной бегства моего предка Эдмунда Страттона с Шарлоттой Анструтер и его смерти на дуэли,
200 лет тому назад. Все те же импульсы и желания
продолжают двигать нами, лишь с некоторыми индивидуальными отклонениями и в зависимости от изменившихся условий. Все та же старая вражда и антаго82

низм полов, все те же старые затруднения смущают
нас! Мне представляется порой, что влюбленный человек похож на существо, вечно пробивающееся сквозь
густую и бесконечную чащу, из которой нет выхода.
Несомненно, что у большинства мужчин и женщин
истинно товарищеские отношения и дружба быстро переходят в любовь. При существующих условиях, такая
дрѵжба и товарищеские отношения между мужчинои и
женщиной покрываются позором, несмотря на внешнии
либерализм общества, и часто служат, опасным предлогом к бурным столкновениям И кровавым развязкам.
Для безопасности женщина должна довольствоваться
спокойной дружбой с другими женщинами и только
с одним единственным мужчиной. Непроходимая пропасть, отделяющая ее от других мужчин, прикрывается
лишь поверхностными дружескими отношениями., і о же
самое относится и к мужчине, который должен оыть
близок с одной единственной женщиной и в известных
пределах слеп и глух и вежливо невнимателен ко всем
другим женщинам, относясь с молчаливым почтением
к прозрачной и неосязаемой оболочке, отделяющей женщину от мужчины. Мужчина должен уважать эту неосязаемую преграду, но не должен никогда намекать на нее.
Я же считаю такое положение дел невыносимым. Мы
хотим видеть вещи в их настоящем свете, и эта прозрачная,
неосязаемая оболочка, за которой скрывается истина,
оскорбляет нашу правдивость. Условность требует, чтобы
мы отвергали страсть и душевные волнения даже там,
где они вполне очевидны. В нашем случае, с Мэри,
условность эта рушилась, как рушится в тысяче других
слѵчаев и всюду. Наша социальная жизнь источена такими тайными, скрывающимися от света, отношениями..
Но честная страсть, рано или поздно, вырывается наружу и разрушает покровы, налагаемые неподвижными
и лицемерными принципами общества. Человечество
должно создать свой собственный метод решения задачи, выдвигаемой отношениями полов, должно открыть
способ ограничения ревности и пользования ею. н о
прежде всего надо прекратить это тайное искание
правды среди позора и мрака и осветить все ярким
светом знания...
6*

88

В этих воспоминаниях я не могу отметить все фазы,
через которые прошла наша взаимная страсть. Сдерживающими моментами были благородные намерения
нашей дружбы. Но, в скором времени, пыл желания
охватил нас. Многое из этого периода нашей дружбы
уже изгладилось из моей памяти, но, конечно, были
моменты крайнего напряжения, мучительных сомнений
и отчаяния. И в то же время я ясно помню, что мы
часто могли разговаривать как брат и сестра, и ничто
не нарушало наших отношений, и только потом, вдруг,
наступали такие минуты, когда мы чувствовали непреодолимое и горячее влечение друг к другу и могли думать только о том, где бы и когда тайно увидеться.
Мне кажется, мы оба испытывали мучительные приступы ревности. Я ревновал ее к Джустину, а она меня
к Рашели. Сначала мы спокойно разговаривали о Рашели и обсуждали даже возможность моего брака
с ней. Правда, мы несколько насильственно выдвинули
эту тему, чтобы уверить самих себя в честности наших
отношений. Но сила, толкавшая нас друг к другу, завладела всем нашим существом. Достаточно уже тяжело
было сознавать препятствия, разделявшие нас, избегать
прикосновения рук и отворачиваться, чтобы не смотреть
друг другу в глаза, спешить из темноты в освещенный
дом, наполненный слугами, одно присутствие которых
служило защитой! Но еще тяжелее была постоянная
мысль о тех, других, для которых не существует таких
препятствий, или же они могут быть устранены одним
взглядом или порывом. Эта мысль разжигала дух возмущения внутри нас, и временами мы негодовали друг
на друга за наш формализм - и готовы были поссориться...
Теплые осенние дни, тихие и ясные, связаны у меня
с воспоминанием об этой мучительной смене настроений.
Я не стану рассказывать, как рушилась преграда,
разделявшая нас, и о том, кто сделал первый шаг, но
скажу только, что между мной и Мэри тотчас же возникло разногласие. Я не хотел скрывать нашу любовь,
я хотел действовать открыто и вызывающе, а она не
решалась и требовала тайны, она хотела удержать'мепя
' 43

при себе, и подчас мне кажется, что она оттого и едет
лалась моей любовницей, что ей хотелось во что бы то
ни стало сохранить меня, Но ей хотелось сохранить и
все остальное в ее жизни: положение, широкую свободу, богатство и собственное достоинство. Наша любовь должца была остаться скрытой от всех, и так как
я готов был исполнить всякое ее желание, то, в течение
некоторого времени, свято сберегал эту тайну, лгал,
притворялся, соглашался на всевозможные ухищрения и
окончательно запутался в рети тайных уловок и укрывательств-. Но это' все такие вещи, которые отравляют
и разрушают всякую искреннюю любовь.
Когда ты вырастешь, мой сын, то узнаешь, что под
внешней благопристойностью нашей социальной жизни
скрывается целый, бесконечно запутанный мир обманов
и тайной извращенной страсти, потому что всякая страсть,
надевающая маску, уже извращена! Ты узнаешь, что
тысячи людей скрывают и стыдятся своих желаний и
их удовлетворения и утаивают свои действительные
отношения и связи. Я имею в виду не тех, кто открыто
оскорбляет общественную нравственность. Большею
частью это бывают смелые и искренние люди. Но я говорю о тех мужчинах и женщинах, которые грешат
тайком и, при всей своей безнравственности, сохраняют
внешнюю благопристойность и уважение в обществе.
Этот мир, в который мне пришлось окунуться, был не
для меня. Я—человек дневного света, и если теперь
я так добиваюсь облегчения развода,- свободы и независимости женщин и более широкой терпимости в обществе, то лишь потому, что я на себе испытал унижение, ложь и горечь, скрывающиеся под неумолимыми
требованиями нашего современного кодекса.
Но я должен сказать еще следующее: с той минуты,
как страсть подхватила нас и увлекла и мы сделались
любовниками в самом тесном смысле этого слова, все
более широкие интересы, политические цели и намерения, возвышенные идеи,—псе это отошло на второй
план. Наше положение явилось западней, которая захлопнулась над нами и закрыла от нас небо. Мы .уже
не пытались расправить свои крылья, потому что наше
внимание было отвлечено. Мне кажется, что мы даже
55

не испытывали ни истинного счастья, ни наслаждения,
потому что объятия и поцелуи, даваемые украдкой, не
дают радости. Люди нашей расы и нашего сорта всегда
несколько стыдятся простого удовлетворения страсти.
Я помню, щеки у нас горели от стыда, и мы бесконечно обсуждали создавшееся положение. Не выдали ли
мы себя чем-нибудь, не мог ли нас кто-нибудь видеть,
были ли мы достаточно искусны и хитры,—вот вопросы,
которые не давали нам покоя! Мы украдкой наблюдали
физиономии слуг, и вся эта дьявольская сеть всевозможных предосторожностей растянулась передо мной,
точно завеса, заслонившая от меня весь остальной мир.
Не только эта скрытность, но и другие обстоятельства усиливали тягость моего положения. Фигура Джустина приходит мне на память. Как это ни странно, но
несмотря на резкий антагонизм и свирепую ревность,
которая становилась между нами, я все же чувствовал
к нему некоторую склонность и, вспоминая о нем, постоянно испытываю сожаление по поводу нашей вражды.
Его широкое, заурядное лицо не было ни таким гру
бым, ни таким тупым, каким его изображают карикатуристы. Глаза у него были кроткие, и взгляд их не
обманывал. Джустин достиг власти и богатства не
насилием и черствостью, а своим широким умом и
сообразительностью. Он обладал даром финансиста, он
должен был разбогатеть и становиться все богаче и
богаче. Что же другое он мог сделать в жизни?
Сколько раз я старался беспечно смотреть ему
в глаза и читать в его взгляде, спрашивая себя с тревогой, не скрывалась ли в этом взоре инстинктивная
ревность? Может быть, он уже начал подозревать? Я был
постоянным посетителем его дома, и его ревность могла
быть возбуждена теми мелкими знаками внимания, которые Мэри мне оказывала, так как с ним она говорила
мало и никогда не делилась мыслями. В его обращении
с нею замечалась какая-то безнадежность, хотя они
всегда были чрезвычайно вежливы и приветливы друг
с другом.
Я старался успокоить свою совесть всевозможными
софизмами и оправдать свое вероломство. Я говорил
себе, что современная женщина вправе распоряжаться
120

собой, что она сама себе госпожа и не должна быть
ни чьею собственностью. Я повторял и ей все эти рассуждения, но ни она, ни я, в сущности, не верили этому,
и наше поведение противоречило таким взглядам. Мы
безмолвно старались усыпить подозрительность Джустина. И вот я пожимал ему руку, делал вид, что интересуюсь его делами и разговорами с ним, сидел в его
доме, ел его обед и пил его вино. И все это я делал
только для того, чтобы быть ближе к его жене!
Не в первый раз проделывается это в мире, и существует, даже тайный кодекс, оправдывающий все, что
я делал. Есть даже такие люди, для которых подобные
отношения обладают двойной привлекательностью, вследствие возбуждающего действия окружающей их тайны.
Но для других—таких, как я—тайная страсть не представляет ничего заманчивого. В крови Страттонов нет
этого, и если ты, мой сын, выросши, попадешь на такой же скользкий путь, то с тобою будет то же самое.
Счастья ты не найдешь и погубишь свою и чужую
жизнь.
Не только образ Джустина напоминает все воспоминания об этом времени, но и образ Рашели Мор.
Я вижу ее, какою она была тогда: высокая, стройная
девушка в белом платье, с большими черными глазами,
смотрящими на меня порою с тревогой, порою же с легким оттенком страха. Я продолжал ходить к Морам,
чтобы видеть Рашель, но мае обращение с нею изменилось. Мне нечего было сказать ей теперь, и надо
было все скрывать от нее. Что то приостановилось в наших отношениях, и ничто уже не могло вернуть им
прежнюю задушевность.
Я сказал Мэри, что должен прекратить свои визиты
к Морам. Но, как я ни старался заставить ее понять,
что такая игра была жестока по отношению к Рашели,
Мэри стояла на своем.
— Если ты внезапно прекратишь свои посещения
Моров, то возникнут толки и все станут указывать сюда!
Между тем, как твои поездки в Райдингенгер могут служить объяснением многому.
— Но Рашель!..—протестовал я.
44-

Нет!—твердо заявила Мэри, не слушая моих возражений.—Ты должен продолжать свои посещения, должен, должен!..
В течение долгого времени я ничего не говорил
Мэри о том, какою тяжестью ложатся на меня такие
требования. Я считал, что было бы чудовищною неблагодарностью с моей стороны находить хотя бы малейшие недостатки в той страстной любви, которую она
отдала мне. Тем не менее расхождение наших взглядов
в этом отношении все же давало себя чувствовать, и,
наконец, мы вынуждены были открыто заговорить об
этом.
Хорошо помню солнечный октябрьский день, когда
мы встретились на углу плантации, откуда был виден
Бёрсгилл. Мэри пришла через сады в сосновую рощу,
а я перепрыгнул через ручей, протекающий по долине
Бёрсгилла, и перелез через утыканную гвоздями проволочную изгородь. Взобравшись на крутой берег, я пошел вдоль опушки терновых зарослей к Мэри, спрятавшейся в тени. Подойдя к ней, я поцеловал ее руку и
тут заметил, что из моей руки, исцарапанной гвоздями
проволоки, сочится кровь.
— Смотри, не запачкай моего платья!—сказала она,
и мы, смеясь, поцеловались. Я старался держать свою
руку на отлете, чтобы не закапать Мэри своей кровью.
Потом мы сели под деревом, на мягком и теплом
ковре из сосновых игол, покрывавших песчаную почву.
Она с материнской заботливостью осмотрела мою израненную руку и обвязала ее моим носовым платком. Мы
вместе смотрели на синевшую вдали опушку леса и
крутой склон берега.
— Кто-нибудь мог видеть .нас в эту минуту, - проговорила она задумчиво.
— Мне это не приходило в голову,—сказал я и тотчас же отодвинулся от нее.
— Все равно, поздно, — возразила она, притягивая
меня к себе.—Вон там виднеется Гайндгед. Кто-нибудь,
у кого есть подзорная труба...
— Это мало вероятно,—заметил я, но мне тотчас же
пришло в голов}'-, что отсюда видно поместье Райдингенгер,—Я бы хотел, чтобы для нас это не имело зна-

чения,—сказал я,—Я бы хотел приходить и уходить, и
никого не бояться, и проводить долгие часы с тобой,
• не опасаясь ничего!
— Да, теперь мы видимся только урывками,—согласилась она.—Но я не знаю, хотелось ли бы мне... Впрочем, Стефен, не следует думать и говорить о том, чего
не может быть. Теперь мы вместе. Целуй же мою руку,
возлюбленный мой, вот так!..
Но я не мог остановить потока моих мыслей.
— Почему мы должны принимать все это, как будто
так и должно быть?—снова заговорил я.—Я хочу проводить с тобой долгие часы, а не короткие мгновения!
Я хочу, чтоб ты освещала своим присутствием все мои
дни. Теперь же это похоже на то, как будто солнце то
появляется, то исчезает, заслоненное тучей. Я подхожу
к тебе, полуослепший от внезапного солнечного блеска,
и всегда ухожу неудовлетворенный. Весь мир кажется
мне окутанным мраком, когда я удаляюсь от тебя, и
среди этого мрака слабо сияет мне твой светлый призрак...
Она подперла рукой свою щеку и серьезно и пристально посмотрела мне в глаза.
— Тебя трудно удовлетворить, мой любимый брат,—
сказала она.
— Я живу только во время этих проблесков света,
а все остальное время я окружен мраком и только жду
и думаю, думаю...
— Чего же еще надо? Разве нас не окружает яркое
сияние?..
— Я хочу, чтобы ты была совсем моею!—настаивал я.
— После всего, что я уже дала тебе?..
— Мне надо больше. Мэри, я хочу, чтоб ты ушла
со мной... Нет, выслушай меня! Эта жизнь... —не думай,
что я не ценю все то счастье, которое ты дала мне!—
но ведь все это только временное. Так продолжаться
не может. Это утренняя заря, дорогая моя,—великолепная, красочная, освещающая и порождающая надежду
на появление солнца, но... солнце все же не показывается! А я все-таки хочу, чтобы наступил день. Я жажду
дневного света. Моя жизнь приостановилась. Я не за138

нимаюсь политикой в настоящее время, я придумываю
всякие отговорки. У меня нет никаких других планов
в жизни, кроме планов видеть тебя, встречаться с тобой!.. Я хочу уйти отсюда с тобой и снова начать работать, снова вернуться в тот мир, из которого ты
увела меня. Но я хочу, чтобы ты стояла рядом со мной,
хочу увести тебя из этой роскошной обстановки, из
этой богатой, но совершенно пустой жизни...
— Замолчи, Стефен, и выслушай, что я тебе скажу,—
прервала меня Мэри.
Она наморщила брови и молча, сжав губы, смотрела
на меня несколько мгновений, затем медленно заговорила:
— Я не хочу этого! Пусть все остается, как было.
Мы будем любовниками, как были до сих пор,—тайными любовниками. И я буду помогать тебе осуществлять твои проекты, буду содействовать тебе в создании
собственной партии,—ведь у тебя должна быть партия!—
и мой дом будет ее центром...
— Но Джустин!..
— О, он не интересуется политикой. Он будет делать то, что я хочу.
'Я молчал с минуту в замешательстве, йотом ответил ей:
— Ты не понимаешь чувств мужчины...
Она носмотрёла на меня, ожидая, что я скажу дальше,
но я молчал, потупив голову и пересыпая с руки на
руку горсть сосновых игол.
— Я не могу так,—сказал я, наконец,—не могу! Мне
нужно, чтобы ты была... совсем моей!
Мэри нагнулась ко мне и, ласково теребя меня за
волосы, прошептала:
— Разве я не принадлежу тебе?.. Чего же еще тебе
нужно?
— Я хочу, чтобы ты принадлежала мне открыто!
Она оставила мои волосы и, скрестив руки йа груди,
твердо сказала:
— Нет!
Несколько мгновений мы оба молчали.
— Тебя смущает беспокойство, связанное с обманом?
— Меня смущает самый обман.
— Мы можем его прекратить...
' 46

Я вопросительно взглянул на нее.
— Да... если нам нечего будет скрывать,—проговорила она, и в глазах ее появились слезы.—Если все это
так мало значит для тебя...
— Для меня—это жизнь!—вскричал я.—О, Мэри, ненаглядная, любимая, брось это, освободись от этих пут!
Иди со мной и будь моей женой перед лицом всего
мира. Очистись от грязи обмана! Пусть все будет чисто
между нами. Позволь мне увести тебя отсюда и жениться на тебе. Я знаю, я предлагаю тебе бедность
в сравнении с окружающим тебя богатством...
Голубые глаза Мэри вспыхнули гневом.
— Разве наше чувство не было чисто, Стефен?—
воскликнула она, и в голосе ее слышались слезы.—
Или ты хочешь сказать, что мы оба нечисты теперь?
Неужели ты никогда не поймешь?
— Ты чиста, Мэри, как Ева в райском саду,—сказал я.—Но можем ли мы и дальше оставаться чистыми?
Не загрязнит ли нас обман, который мы должны поддерживать? Не бросит ли он тень на все? Уйди же
отсюда, моя дорогая, пока все еще чисто и светло вокруг нас. Иди со мной. Джустин даст тебе развод, мы
подождем конца за границей, а тогда—женимся и вернемся назад.
Мэри приподнялась на коленях и с жаром произнесла:
— Ты вернешься назад, но куда? В парламент? После
всего этого? О глупый, сантиментальный гоноша! Неужели ты думаешь, что я допустила бы это, хотя бы
ради тебя? Неужели я позволила бы тебе сгубить себя?
Мы вернемся назад, чтобы увидеть себя выброшенными
за борт, чтобы мучиться сожалениями и тосковать без
дела?.. Нет, Стефен, я этого не сделаю, ни в каком
случае! Прекрати это, если хочешь, разбей наши сердца
и продолжай жить без этого! Но превратить нашу
жизнь в открытый скандал, отдать себя на жертву
злым, пошлым языкам, пересудам старых баб и навсегда,
навсегда лишить тебя всего?.. Да знаешь ли ты, что это
значит? Ты будешь мужчиной, которому снисходительно
простили его вину, мужчиной, который погубил себя
из-за женщины?.. Никогда!..
55

Она вскочила на ноги й встала передо мной во весь
рост, в то время как я остался стоять коленопреклоненным перед ней.
• — А я пришла сюда, чтобы любить тебя и быть
любимой, Стефен! Вместо этого, ты говоришь мне весь
этот вздор? Ты напоминаешь мне обо всем, когда я хочу
забыться?.. О, несчастный!..
Она всплеснула руками и взглянула на меня сверкающими глазами. Но я прочел в них и гнев, и ласку.
— О, глупый... обманщик!—прошептала она, нагибаясь ко мне.

Вскоре после этого свидания наступила катастрофа.
Все было случайно открыто.
Я должен был прийти, под благовидным предлогом,
в дом Мэри и принести какую-то книгу. Слуга сказал
мне, что лэди Мэри сидит в голубой гостиной. Я пошел
к ней прямо, без доклада, через длинный коридор.
Дверь была слегка приотворена. Я осторожно открыл
ее, так что Мэри не слыхала, как я вошел. Она сидела
за письменным столом, повернувшись ко мне спиной,
и что-то писала. Луч солнца из открытого окна, выходившего' на террасу, играл на ее золотистых волосах и
освещал ее щеку и кончик брови.
Я тихо подошел к ней и, положив руку на ее плечо,
нагнулся, чтобы поцеловать ее, когда она повернула ко
мне свое лицо. Но вдруг она словно оцепенела на мгновение и затем, оттолкнув меня, медленно поднялась на
ноги.
Я взглянул на окно и тоже остолбенел от неожиданности и испуга, увидев Джустина, который стоял на
террасе. Он смотрел на нас с каким-то странным, тупым
выражением, и лицо его было бело, как мел.
Несколько мгновений мы все трое оставались неподвижными, представляя как бы живую картину. Наконец, Джустин первый прервал эту мучительную сцену.
Он сделал какой-то неопределенный жест рукой и
затем медленно вошел в комнату. Когда он заговорил,
то в голосе его не слышалось ни гнева, ни возмущения!
' 93

Он говорил совсем обыкновенным разговорным тоном,
словно высказывал простое замечание.
— Я чувствовал, что к тому идет,—сказал он.—Но...
как-то странно и ненатурально было думать что-либо
подобное о вас!..
В его глазах было какое-то недоумевающее, огорченное выражение, которое появляется у детей, которые
не могут справиться с трудной задачей.
— Как вы думаете,' не следует ли вам уйти?—сказал
он, обращаясь ко мне.
Нет, — отвечал я, после минутного раздумья.—
После того, как вы узнали, наконец... Надо высказаться!
— Нет!—внезапно—вмешалась Мэри,—Уходите, предоставьте мне говорить с ним!
— Ни за что!—вскричал я.—Мое место здесь, возле
вас...
Но Джустин как будто не слушал меня. Его глаза
были устремлены на Мэри. Повидимому, он решил, что
я должен уйти, после того, как он указал мне на дверь,
и я больше не интересовал его.' Ум его был поглощен
только Мэри и больше ничем. Когда он заговорил, то
мне показалось, что он высказывает те мысли, которые
уже давно были у него в голове, и, вероятно, я не
ошибался.
— Я не заслужил этого,—сказал он Мэри.—Я старался устроить вашу жизнь так, как вы этого хотели.
Странно, что мне это не удалось... повидимому... Вы
ничем не высказывали-своего недовольства этой жизнью.
Мне кажется, я должен был все это предвидеть, но
все-таки это меня поразило, как неожиданность... Я не
знаю, что я должен делать теперь?..
Вдруг он заметил меня.
— А вы? сказал он.—Что же мне с вами делать?
Подумать только, что вы... в то время, как я обращался
с ней, как со святыней...
Он густо покраснел. В голосе его прозвучали нотки
негодования, и в глазах в первый раз появились искры
ревности.
.
— Стефен, — обратилась ко мне Мэри, — оставьте
меня с моим мужем. Я должна говорить с ним.
55

— О чем тут разговаривать? — возразил я.—Единственное, что нам остается сделать, это сказать громко:
мы любовники, Джустин!—Я говорил, обращаясь к ним
обоим.—Мы должны уйти отсюда вместе. Ваш брак не
может считаться браком. Это не настоящий брак...
Мне кажется, я высказал именно эту мысль, быть
может, только другими словами, которые уже позабыл
теперь. Передать в точности все, что говорилось тогда,
я не могу.' Помню только, что когда прошла первая
минута смущения, то мы, все трое, начали горячиться,
настаивая на своей точке зрения. Это трагическая сторона всех человеческих конфликтов. Хладнокровное
рассуждение быстро уступает место горячности, смятению и настойчивости. Кажется, мы все возвышали голос,—по крайней мере—в моей памяти сохранилось
такое впечатление, и когда я, наконец, ушел из дома,
то мне показалось, что лакеи в передней имели притихший вид, какой бывает у животных перед грозой,
и что все они прекрасно понимали, какая грозная катастрофа разразилась в доме. Впоследствии я с удивл
нием припомнил, что когда я вышел за дверь и пошел
под проливным дождем по двору, то ни один из слуг
не пошевелился, чтобы подать мне зонтик...
Что такое мы говорили тогда? Я живо помшо, как
я несколько раз настойчиво повторял, что мы с М э р и муж и жена „перед лицом господа". Я находился всецело во власти идеи, что теперь она неизбежно должна
быть моей. Должно быть, я говорил это Джустину так,
как будто мы с ним вели какой-то теоретический.спор.
Я никак не мог понять его странного заявления, что
это дело должно быть решено только между ним и
Мэри, я же только мешаю им. В самом деле, мне представлялось вполне естественным тогда, что Мэри должна
стать рядом со мной и бросить вызов Джустину и всему
миру. Помню, что в моем мозгу носилась смутная мысль,
что нам надо уйти из дома теперь же, вдвоем. Между
тем, на ней был нарядный вечерний туалет, с открытой
шеей, а на ногах изящные, тонкие туфельки!.. 'Мысль
о том, что ей надо будет пойти переодеться и уложить
свои вещи, сразила меня своей банальностью, точно
ударом. Мне тотчас же представилось, как мы выходим
94

с нею вместе за дверь. Снаружи завывает ветер и сметает упавшие листья по ступеням террасы. Дверь внезапно распахнулась, и в комнату ворвались холод и
дождь... Я помню, что Джустин, не переставая говорить, снова захлопнул дверь, я же в эту минуту старался придумать, каким образом мы доберемся до
станции, находящейся в пяти милях отсюда, и что мы
будем делать в Лондоне? Наверное, мы обратили бы
на себя внимание в отеле, так как у нас не было никакого багажа!..
Все это проносилось в моей голове, но не влияло
на мое мужественное решение заставить ее уйти со мной
тотчас же.
И вдруг я начал смутно понимать, что она не имеет
намерения следовать за мной и что Джустин тоже решил
не допустить этого. Оправившись от первого потрясения, она стояла теперь бледная, но не подавленная, и,
опираясь рукой на стол, смотрела—не на меня, а на
,— 'Іжустина—с,-таким выражением, как будто видела перед
. си что-то новое, неожиданное. Казалось, она не была
напугана тем, что случилось...
— Но я вовсе не желаю уходить с вами,- сказала
она мне.—Я уже говорила вам это...
Повидимому, все ее мысли сосредоточились в эту
минуту на том, как ей поступить с Джустином.
— Вы должны прогнать его,—сказал ей Джустин. —
Это отвратительно! Этому надо положить конец! Неужели вы воображаете, что так может продолжаться?
— Когда вы женились на мне, то обещали, что
я буду свободна, что я буду принадлежать только себе!
-_Вы дали мне этот дом..."
— Как? Для того, чтобы вы покрыли меня позором?
Я почувствовал необходимость вмешаться.
— Вы должны выбирать между нами, Мэри! —
вскричал я. — Вы не можете здесь оставаться, не можете!..
Она взглянула на меня и с жаром проговорила:
— Почему я не могу здесь оставаться? Почему
я должна непременно выбирать между двумя мужчинами? Мне не нужен ни один из вас. Я хочу принадлежать только себе! Я ведь человеческое существо,

а не простая вещь, которая может быть вашей собственностью, Джустин, или вашей собственностью, Стефен!
Вы же ссоритесь из-за меня, точно две собаки из-за
кости. Но я останусь здесь, в своем доме. Ведь это
мой дом! Я создала его. Каждая комната здесь полна
мной. И я остаюсь здесь!..
Она высказала это удивительное решение громким
и твердым голосом, сверкая глазами и точно бросая
вызов нам обоим. И вот, я помню, что мы с Джустином громко заговорили и заспорили, внезапно ощутив
прилив какого-то бессильного гнева друг против друга.
Помню, что, сделав какой-то странный, неуклюжий
жест, он пригласил меня выйти вон, а я упрямо заявил,
что уйду только с Мэри. Она же стояла перед нами
не как павший ангел, а как возмущенная, разгневанная
принцесса, и спрашивала:
— С какой стати вы вырываете меня друг у друга,
точно я вещь, принадлежащая кому-нибудь из вас?..
Затем вдруг она подобрала свое платье и повелительно произнесла:
— Откройте эту дверь, Стефен!
Прежде чем мы опомнились, она уже выбежала на
террасу и исчезла...
Мы растерянно взглянули друг на друга. Ее уход
лишил нас . возможности продолжать спор. Создалось
новое положение, для разрешения которого не существовало никаких традиций, и поэтому мы не знали,
как держать себя. Мы превратились в актеров новой
человеческой комедии, которая только еще начинается
в мире. В этой комедии мужчины попрежнему оспаривают друг у друга обладание и способ обладания жещ,
щиной, как собственностью, между тем как женщина,
с своей стороны, твердо решает, что она больше не
будет ни чьею собственностью...
Нам больше нечего было сказать друг другу. Мы
могли только повторять то, что было сказано уже раньше.
— Она должна прийти ко мне!—объявил я.
А он ответил решительно:
— Я спасу ее от этого, во что бы то ни стало!..
Этим кончился спор. Я повернулся и вышел в длинный коридор, по направлению к выходу. Джустин мед162

ленно следовал за мной. Во мне кипело бешенство, и
я полон был геройской отваги. В конце коридора я повернулся к нему, и вдруг, среди этого пустого белого
коридора, он показался мне таким жалким и смущенным...
Дождь хлестал в огромные стекла французских окон,
и потоками, с шумом, лился на землю...
Как странно, что я совсем не помню подробностей
своего возвращения домой в этот день! В самом деле,
то, что случилось, было слишком неожиданно и невероятно. Точно мир перевернулся вверх ногами, а между
тем люди, в этом неудобном положении, продолжали спокойно совершать свои дела.
На другой день после этого события я получил от
Мэри записку, в которой, правда, говорилось о том,
что произошло, но в общем эта записка мало отличалась от бесконечного множества других записок, которые
я получал от нее до этого кризиса.
Эта записка уничтожена, и я теперь не помню ее
содержания. Но она ничего не разъяснила мне, и я поеЖнему оставался в полном недоумении относительно
решения Мэри. Она только повторяла свой странный и
зло звучащий отказ уйти от Джустина и жить со мной.
Повидимому, она была в негодовании, что нас накрыли,
как будто Джустин сделал что-то непозволительное,
напомнив нам о своем существовании!
Я ответил ей длинным письмом, которое начал писать
в ту же ночь. Я старался как можно яснее представить
ей всю безнадежность и невозможность положения,
которое она создавала себе. Я клялся посвятить ей все
свои силы и свою жизнь и пытался набросать ей картину того счастия, которое еще может ожидать нас.
Насколько я мог, я старался определенно изложить ей
свои дальнейшие планы и сказать, где и когда мы
можем встретиться и куда мы уедем. По всей вероятности, мое письмо представляло удивительную смесь
протеста, убеждений и практических рассуждений. Но
она не получила его. Письмо было перехвачено Джустином...
Я узнал потом, что, как только я удалился, Дщустин
тотчас же послал телеграммы братьям Мэри, Гюю, Филиппу, и ее кузену, лорду Тарвриллю. Повидимому, ДжуИ*

97

стин был до последней степени изумлен открытием
того, какие возможности скрывались под холодной,
неприступной внешностью его жены, и это пробудило
в нем пылкую ревность. Но все же он совершенно неспособен был придумать какой-нибудь план, найти выход из создавшегося положения...
Гюй и Филипп приехали к нему в тот же вечер,
а Тарврилль на другое утро, и тогда началось совещание. Джустин не высказывал своих взглядов и намерений, но все же было ясно, что он готов был простить
свою жену, если только я совершенно сойду со сцены,
исчезну с их горизонта. Мэри была сильно уязвлена
в своем достоинстве откровенною грубостью своих
братьев, светских джентльмэнов, не считавших нужным
щадить ее. Она настаивала на том, что ей надо все же
видеться со мной, но это кончилось только слезами...
В таком положении было дело, когда я пришел
утром, после отсылки своего письма, уверенный, что
Мэри уже прочла его. На мой вопрос о лэди М,
лакей отвечал мне несколько уклончиво. В эту минуту
подошли лорд Мекстон и Тарврилль.
— Алло, Стрзттон!—вскричал Тарврилль, словно
обрадованный неожиданной встречей. Филипп видимо
не знал, как ему держать себя, и колебался протянуть
мне руку. Но все же он это сделал, смущенно улыбаясь,
словно хотел извиниться за свое промедление.
— Мне надо видеть лэди Мэри,—сказал я упрямо.
— Она еще не встала,—отвечал мне Тарврилль, и,
положив руку мне на плечо, прибавил:
— Пойдем в сад, поговорим.
Мы пошли. Тарврилль, по обыкновению, заговорил
о погоде.
— Что бы там ни говорили, а все же ноябрь—прекрасный месяц,—сказал он.
Мекстон, шедший рядом со мной с другой стороны,
угрюмо молчал.
— Чертовски трудное положение создали вы для
нас, Страттон, что бы вы там ни говорили по этому
поводу!—вдруг сказал Тарврилль, обращаясь ко мне.— "
При том нее Джустин вовсе не такой дурак или ско98

тина, вы сами это знаете! Он удивительно порядочный
парень, скромный и честный...
— Но ведь тут и нет бесчестной интриги!—возразил я.
•
— Такая интрига никогда и не бывает бесчестной,—
это правило!—отвечал Тарврилль.
— Мы давно любили друг друга. А теперь эта любовь вспыхнула ярким пламенем...
— Без сомнения. Это пламя осветило весь^ Сфррей.
— Но это один из тех случаев, когда ошибка может
быть исправлена. Самое лучшее для меня и Мэри—это
уехать за границу,—сказал я.
— Да, конечно. Но Мэри-то сама—хочет ли этого?
— Слушайте!—вмешался Филипп глухим от бешенства голосом. — Я не хочу, чтоб Мэри разводилась, не
хочу! Слышите? Я не допущу этого...
— Что вам за д е л о ? — вскричал я, ощущая ТО же
прилив бешенства.
Тарврилль взял меня под руку.
"*-'ѵ, • Никто и не думал разводить Мэри,—сказал он
успокоительным тоном.—Этого никто не хочет, даже
Джустин. Ну, а если он не хочет, то никто не может
этого сделать. Вот в чем дело!
— Но мы оба...—попробовал я возразить.
— Вы оба наслаждались жизнью. Но вы далц себя
изловить и вот...
— Это надо прекратить!—объявил Филипп решительным тоном.—Это абсолютно не может продолжаться!
Этого терпеть нельзя!
Ему, очевидно, нравилось слово —„абсолютно", и о н
повторил его несколько раз.
— Видите ли, Страттон,—обратился ко мне Тарвр И Л Л Ь ;
как будто развивая точку зрения Филиппа.—В обществе было уже слишком много разводов. Это Деморализует народ. Это дискредитирует нас и в о з б у Ж д а е т
к іасс против класса. Все говорят: отчего это влиятельные, богатые люди не хотят уважать закона? Есд и о н и
находят, что закон плох, то отчего же они не Изменят
его?.. Да, простой народ теперь стал дьявольски П р 0 .
ницателен! Прежде ведь это не имело никакого значения для нас, а теперь это нам вредит. Теперь это не-

что большее, чем простое частное ле™ Ч™
общественной политики. Мы не можем finfJ
ШС
екать разводов, ни в каком случае?
заговоршк° Л Ч а Л '

КЗК 6УДТ

В Пр С

°

°

Д Пу

°

"

° РазДУмывая, и затем снова

во
боль шее Ы S
внимание нечто
увлсче
было д ел а т ь здесь е г ли fi
"
™
бы нечего
классом. У нас есть о б я з а н ™ ? Н е б Ы Л И °™етственным
классу...
обязанности по отношению к нашему

он ? Г ^ Г ж е П Р к ° а к И Т " ! ; ? 6 ™ — ,
как будто
и боролся в Т у ш е с сильным ж е ? 0 " 3 " В ЭТ ° М Р а з в 0 д е
ИеМ ВИДетЬ СЧ2СТЛИ
вым меня и Мэри Он беч
'
"
6(3 Сомнения
с сочувствием S
?
- относился к нам
П
манти^у и поэзии И е
? Л СКл °нность к роотречения во имя классовой ^Ч*бовании героического
з
•Дающего К

Д

^

^

р

е

Г

Г

=

многообе-

вырабоНта?ныУй Т о л / ? ' б ы і і ™ 0 ' б ы л ™™вый план,
Тарврилль н Й о Г н ^ Г с о ? ісѴв??Г?о Н осѵ О В е Щ а Н Я Ч - И
~ер Г л т о 0

і

ДЛИННЫе

S ?

s

»

привычке взглянув в сторону ? ? У п Р ' К О Г д а
что флаг больше не развеваегся ня ? Ж у с т и н а '
ДЯДЬП

О ч е в и д н ? Г ?

0

д у Г

только я заметил ч ? все ставни бьіли^сЛ
выходящая на садовую
Ä
^
120

е

®
я

'

по

я

К

Тут

f

e

открывший мне ее, был в старой белой куртке и без
воротничка.
— Лэди Мэри?—сказал он.
— Лэди Мэри уехала, сэр. Она и мистер Джустин
уехали вчера, тотчас же после вашего визита.
— Уехали?— воскликнул я с изумлением.. — Куда же?
— Я думаю, за границу, сэр.
— За границу?..
»
- Да.
— Но... они оставили адрес?
— Адрес оставлен только в конторе мистера Джустина,—отвечал слуга.—Все письма должны направляться
туда.
Я остановился на ступенях крыльца. Слуга продолжал стоять в дверях, соблюдая вежливость, но с таким
видом, который останавливал всякие. дальнейшие расспросы. Я чувствовал, что он молчаливо осуждает меня
за то, чго я не сумел скрыть своего изумления по поводу отъезда его господ. Это было превосходно выдрес-ущшѳванный слуга, не позволявший себе ни одного лишнего слова.
Мне ничего не оставалось, как уйти, что я и сделал,
чувствуя себя окончательно побежденным и уничтоженным...
Я спустился по лестнице и пошел по лужайке.
Дойдя до ее конца, я оглянулся назад, на дом, сад и
деревья, над верхушками которых сияло голубое небо.
Мне показалось, что все это я вижу в первый р а з Трудно выразить словами то, что я чувствовал тогда.
Должно быть, я испытывал то, что должен был бы
испытать актер, который, играя главную роль в драме,—в самый разгар действия, отвечая на реплику — вдруг
заметил бы, что он остался один, что другие действующие лица, и самые кулисы, все это внезапно провалилось куда-то!..
Силою убеждения и пользуясь инстинктивным отвращением образованной женщины к громким спорам, повышению голосов и разоблачению перед посторонними
своих несогласий, братья Мэри одержали победу над
ней. Воля ее ослабла, под влиянием душевных волнений
и угроз, что моя карьера будет окончательно погублена
101

немедленным процессом о разводе; поэтому она согласилась уехать с ними в Соутсгэмптон, а там они перевезли ее на яхту Джустина, которая доставила ее
в Ирландию. Оттуда, по железной дороге, они отвезли
Мэри в заранее нанятый дом, старый и превосходно
приспособленный для этой цели замок в Мёрке, близ
Крогэма, в Майо. Там она в сущности была настоящей
пленницей. Братья отобрали от нее все деньги. Замок
же находился в четырех милях от ближайшего почто,вого ящика и в десяти милях от телеграфной конторы.
Дом был вполне обставлен для житья и нанят заглазйо,
по рекомендации лондонского агента и на имя поверенного в делах Джустина. Вскоре туда поехала лэди Ледислоу, и в „Tiines'e" появилось извещение, что Джустин
и лэди Мэри уехали на время за границу и письма им
пересылаться не будут.
Подробности этого похищения так и остались мне
неизвестны. Но все же я могу представить себе, что
Мэри была захвачена врасплох. Гордость ее была оскорблена, и она чувствовала себя униженной и совершечнш'
беспомощной, но, скрывая затаенную тревогу, старалась,
тем не менее, сохранить собственное достоинство. Кроме
того, мне передавали, что она заболела...
Мне кажется, что душой этого заговора были Пой
и Филипп, а Тарврилль был только их сообщником,
оправдывающим их поступки. Джустин же нес на себе
ответственность за все, что они делали, -и покрывал
все расходы по увозу и содержанию Мэри. Но в д}ше
он стыдился такого насилия, хотя пылал яростным і новом против меня. Он все еще любил Мэри, но любовью
посрамленной, повергнутой
в прах и истекающей
кровыо. Однако, главной страстью, руководившею всем
его поведением, была не любовь, а чувство, которое
сильнее ее в человеческом сердце, — ревность. Прежде
всего он хотел во что бы то ни стало оставить Мэри
у себя, и только, сделав это, он мог обдумать вопрос,
любит ли он ее, или любит ли она его?..
Не правда ли, вся эта история сильно смахивает на
какой-нибудь роман с приключениями? В самом деле:
прекрасную лэди увозят и прячут в старом замке, среди
дикой пустынной местности, почти отрезанной от осталь120

ного мира грозным зимним прибоем, бушующим у западного берега Ирландии. Но роман, вероятно, предусмотрел бы другую развязку, и, быть может, красавица
была бы освобождена из плена своим верным рыцарем.
В действительности же все было иначе.
Прежде всего, у меня не было ни одного преданного друга, на которого я бы мог положиться, если бы
задумал подобное предприятие. Вообще, у меня не было
друзей, которым я считал бы дозволительным рассказать о своих сношениях с Мэри. Я был не только
мужчиной, которому приходится сражаться с тремя
или четырьмя другими мужчинами в романической
борьбе из-за женщины. Я был человеком, перед которым находится бесконечно более могущественный противник. Я был один против всех, один против установленных законов, традиций, инстинктов, учреждений и
всего социального Порядка! Каково бы ни было мое
прежнее положение, мое не прекращающееся преследование Мэри было открытым бунтом против общества.
И притом я склонен был думать, что Мэри сама согласилась на этот увоз, так как решительно не мог допустить, чтобы женщину могли увезти насильно. В моей
фантазии это не укладывалось. Мне было совершенно
ясно, что Мэри не имела намерения бежать со мной, и,
следовательно, я не имел права вынуждать ее к этому.
Я чувствовал, что, пока я не увижу ее лицом к лицу
и не уверюсь в том, что она действительно хочет, чтобы
я освободил ее, до тех пор я буду осужден на бездействие и молчание.
Но как это сделать, как увидеть ее и услышать то,
что она хочет сказать мне?
Путем ловких и хитрых расспросов, мне удалосьтаки узнать на станции, что Джустин уехал в Лондон.
Два дня я провел дома, в сильном волнении, ничего не
делая, и затем, под предлогом каких-то дел, поехал
в Лондон. Я боялся, что не выдержу и выдам себя отцу,
который ничего не знал.
У меня были тысячи невозможных проектов в голове,
когда я приехал в Лондон, но, в сущности, я знал только
одно: что мне непременно надо войти в сношения
с Мэри. На этом останавливались все мои помыслы.
103-

Я был в таком нервном состоянии, что малейший стук
в дверь мо,ей комнаты заставлял меня вздрагивать и
трепетать от надежды и ожидания. Быть может, это
письмо, телеграмма или даже она сама, вырвавшаяся
из плена?.. Но дни проходили за днями, и никто не
являлся. Лондон, окутанный осенним туманом, казался
мне таким угрюмым и пустынным!.. Если я оставался
дома, то не находил себе места ог беспокойства. Если
же я выходил и бродил по улицам, то меня начинала
мучить мысль, что в мое отсутствие могло прийти
какое-нибудь известие от Мэри...
Я несколько раз пытался увидеться с Тірвриллем,
но безуспешно. Потом мне пришло в голову, что следовало бы иметь все наготове на случай бегства Мэри,
но я совсем не знал, какие вещи могут понадобиться
женщинё. Зато я постарался подготовить, на случай наступления кризиса, все нужное для пеня самого. Вообще,
я проделал много нелепых и ненужных вещей. Я удивил
своим посещением одного почтенного адвоката, к к ига,,
рому я пришел за советом для одного „анонимного"
клиента и предложил ему свое „анонимное" дело.
— Применение параграфа Habeas Corpus любовником жены, желающим узнать ее местопребывание?—
сказал он, стараясь сохранить строго беспристрастный
вид.—Это был бы случай, выходящий из ряда вон. Не
думаю,—выражаясь общими фразами, как это делаете
вы,—чтобы это могло иметь успех... Нет!
Мне пришлось преодолеть свое внутреннее глубокое
отвращение и обратиться к фирме частных сыщиков.
У меня явилась мысль, что если бы мне удалось проследить за Джустином, Тарвриллем, Гюем и Филиппом,
то я узнал бы, где укрывается Мэри.
Помню, как я вошел в маленькую, убогую контору,
где ко мне вышел смешной, словоохотливый господин
в сюртуке, с лицом, испорченным оспой, с седыми волосами и в очках. Он говорил высоким тенором и несколько раз повторил мне, что он—джентльмэн и предпочтет совсем не браться за дело, нежели поступить
вопреки понятиям о чести джентльмэна. Однако, несмотря на все эти выспренние речи, для меня было
совершенно ясно, что он готов шантажировать кого
120

угодно и устроить какой угодно скандал, если чья-нибудь слабость или злоба доставят ему эту возможность.
Он намекнул, в неопределенных выражениях, на свой
.штат служащих и на своих помощниц, „женщин, лично
к нему привязанных", и на свое замечательное знание
того, что скрывается под поверхностью социальной
жизни и что является ее запретной стороной.
Что же мог сделать для меня этот господин?
Я сказал, что мой случай сюда не относится, и его
интерес сразу охладел. Я объяснил ему, что, будучи
заинтересован в некоторых финансовых операциях,—
все равно- каких!—я должен быть осведомлен о всех
передвижениях Джустина и братьев его жены за последние недели и в течение ближайших дней.
— Вы хотите, чтобы за ними было устроено наблюдение?—спросил меня тайный агент, немного подозрительно поглядывая на меня.
— Именно,—ответил я.—Я желаю знать, какие у них
ближайшие намерения.
Вы что-нибудь слышали об этом?
— Ничего.
— Если нашим агентам придется путешествовать,..
Я сейчас же обнаружил готовность щедро вознаградить за издержки и вышел из конторы с неприятным
чувством и смутной тревогой в душе. В самом деле,
как далеко могут зайти расследования этого господина
и что он может открыть? И что он может натворить
при этом?.. Я готов был вернуться назад и приостановить всякие розыски. Вообще, я испытывал отвратительное ощущение человека, окунувшегося в грязь, и
сознавал, что прибегнул к оружию, которого Джустин
не заслуживал. Но я старался оправдать себя тем, что
увоз Мэри извиняет подобный образ действий с моей
стороны.
Я шел по улице, погруженный в эти размышления,
как вдруг увидел Мекстона. Он стоял на расстоянии
каких-нибудь двадцати шагов от меня, расплачиваясь
с извозчиком у дверей клуба.
— Филипп!—крикнул я и, догнав его на лестнице,
схватил за руку, как раз в ту минуту, когда ему открыли дверь.
105-

— Филипп! Что сделали все вы с Мэри?.. Где она?—
спрашивал я, едва переводя дух от волнения.
Он повернулся ко мне с побледневшим лицом и
проговорил, задыхаясь ют гнева:
— Вы... вы!.. Как вы смеете произносить имя моей
сестры?..
Я говорил вполголоса и нарочно стал между ним и
человеком, стоящим у дверей, для того, чтобы последний не мог слышать моих слов.
— Мне надо видеть ее!.. Я должен видеть ее!.. То,
что вы делаете, неблагородно!.. Я все же увижусь
с ней!—сказал я.
ч
— Оставьте мою руку, сэр!—крикнул Филипп, и
я почувствовал внезапно, что мною овладел такой же
приступ бешенства, какой загорелся' в его глазах. Напряженное состояние, в котором я находился в течение
уже трех недель, разрешилось этим взрывом.
Филипп ударил меня по лицу рукой, державшей
зонтик, и намеревался скрыться за дверью клуба, нсд
прежде чем он успел сделать это, я схватил его за
горло. Все это произошло так быстро, что он не успел
оградить себя от моего нападения. Я уже ничего не
соображал. Это была внезапная вспышка Животной
страсти- начиная с того момента, как он ударил меня,
до той минуты, когда мы оба покатились через порог
в обширную и величавую переднюю аристократического
клуба.
Служитель, схвативший меня за талию и пытавшийся
оттащить, испуганный портье, бросившийся разнимать
нас, смех двух изумленных слуг-мальчиков, пришедших
в восторг от этой картины, и вмешательство подоспевшего члена клуба,—все это заставило нас, наконец,
вспомнить, что уже миллионы лет отделяют нас от тех
первобытных времен, когда такие схватки были обычным явлением...
Мы очутились лицом к лицу со зрителями, которые
пока еще не решались вмешаться в наш спор.
— Как вы смеете произносить имя моей сестры?—
кричал Филипп, ясно показывая мне, на что он был
способен в своем безумном ослеплении. Имя Мэри было
120

брошено на ветер и теперь должно было сделаться
публичным достоянием!
— Вы идиот, Филипп! -крикнул я в ответ.—Я не
знаю вашей сестры. Я не Видал ее!., не видал уже целые
годы! Я просто спросил у вас... попросил коробку спичек или что-то в этом роде, а вы размахнулись и ударили меня...
— Если вы только посмеете заговорить о ней!
— Вы дурак!—закричал я и подошел к нему ближе,
желая дать ему понять, что он делает. Но он сердито
отодвинулся от меня.
— Мне очень жаль,— обратшщя я к служителю,
который подошел к нам. — Но лорд Мекстон впал
в ошибку.
— Он—член клуба? — спросил кто-то позади нас.
Кто-то другой посоветовал позвать полицейского.
Я Понял, что только быстрое отступление может
спасти нас от разглашения в газетах всей этой истории
и нашей схватки. Насколько я мог видеть, никто, кроме
Филиппа, не знал меня. Поэтому я не делал дальнейших
попыток объяснить случившееся, и так как все немного
растерялись, то я воспользовался этим и направился
к выходу, стараясь насколько возможно сохранить спокойствие и собственное достоинство. Спускаясь с лестницы, я заметил, что на меня с удивлением посмотрел
какой-то член клуба, поднимавшийся мне навстречу.
Но, только пройдя всю улицу, я понял, наконец, что
у меня из губы и угла ноздри обильно сочится кровь.
Я тотчас же позвал кэб и приложил к лицу носовой
платок, который быстро смочился кровью. Дома я обмыл рану и приложил холодную примочку. Когда кровь
перестала течь, я сел и написал Тарвриллю письмо,
поставив на конверте: „Спешное!" Я писал ему о том,
что надо во что бы то ни стало удалить Филиппа.
Тем временем этот болван уже успел натворить
всяких дел в клубе. Он думал только о восстановлении
своей собственной репутации и поэтому старался очернить меня, постоянно варьируя свой рассказ о том, почему он меня ударил. Он говорил всем, что я негодяй,
и тут же импровизировал очень яркую и совершенно
невероятную историю моих постоянных преследований
107-

лэди Мэри Джустин, которая должна была даже тайком
покинуть Лондон, чтобы только избавиться от меня!
Все члены клуба слушали Филиппа с жадным вниманием. Матримониальные отношения Джустина и его
жены давно уже служили предметом всеобщего Недоумения.
В то время, как Филипп проделывал все это в клубе,
Гюй, сидя в Майо, написал очень нежное и откровенное
письмо одной хорошо известной и весьма нетерпеливой
лэди в Лондоне, которой он должен был объяснить свое
долгое отсутствие. И Гюй даже слишком подробно рассказал ей все.
— А, вот оно что!—сказала эта лэди, читая письмо
и очень довольная тем, что она очутилась в завидном
положении особы,, имеющей подтверждающие факты
в своих руках...
Таким образом, совершенно неожиданно все маски
были сорваны, и положение стало очевидным для всего
грубого и наглого мира. Я находился в полном неведении относительно этого в течение нескольких дней и
жил в надежде, что Филипп постарался загладить свой
промах.
Мой частный агент прислал мне несколько писем,
содержащих ничего не стоящие и неправильные сведения "о Джустине, полученные, по всей вероятности, от
юного, очень сообщительного полицейского, который
стоял на углу улицы, вблизи дома Джустина. Вообще,
все, что заключалось в письмах агента, ровно ни на
что не было нужно мне, особенно же мало интересовало меня его сообщение о безграничном кредите Джустина...
Я думаю, что больше сотни людей в Лондоне знали
гораздо раньше меня," что лэди Мэри Джустин была
увезена в Ирландию и на самом деле была там, как
в заточении. Ее муж,—как говорили,—запер ее там потому, что я был ее любовником. Я узнал об этом, наконец, от молодого Фреда Райддликга, который однажды
утром пришел ко мне, в то время, как я сидел за завтраком, и заявил:
— Страттон, расскажите мне, пожалуйста, что это
за история, которую распространяют про вас? Говорят,
120

будто вы схватили Джустина за горло и пригрозили
убить его, если он не оттает вам свою жену? А зачем
это вы хотите драться на дуэли с Мекстоном? В чем
.тут дело? Вас изображают каким-то негодяем! Я заступился, как мог, но вчера • вечером, в течение целого
часа, вас бранили на чем свет стоит, при чем один
парень приводил факты, числа и прямо называл имена.
Ну, выкладывайте же, в чем тут дело?..
Он стоял у камина и смотрел на меня с таким видом, как будто пришел получить объяснение и имел
право потребовать его. А я чуть было не сделал этой
ошибки. Но остаток сдержанности, еще сохранившийся
у меня, спас меня на этот раз.
— Расскажите мне раньше все, что вы слышали,—
сказал я, закуривая папироску, чтобы оттянуть время.
Райддлинг пустился рассказывать подробности слышанного разговора, а в это время я мог обдумать свой
ответ.
— Продолжайте,—сказал я ему ироническим тоном,
когда он остановился,—продолжайте ваш рассказ. Куда,
вы говбрите, они увезли ее? Что" вы еще слышали?
Но когда Райддлинг выложил весь свой запас, я уже
знал, что мне делать.
— Райддлинг!—сказал я ему и, встав с места, опустил руку на его плечо, несколько более тяжело, чем
это обыкновенно делается.
— Вы знаете, что обязан сделать тот, кто услышит
какую-нибудь злую сплетню про своего приятеля?
— Пойти прямо к нему и рассказать ему об этом,—
что я и сделал!—отвечал Райддлинг, с сознанием своей
правоты.
— Нет. Он должен заявить, что не верит этому, и
потребовать, чтобы клеветник рассказал, откуда он все
это знает. Он непременно, непременно должен сказать
это! А если клеветник не захочет ответить, то надо заставить его и грубо настаивать на этом, без всякой
церемонии, даже если это может привести к ссоре! Теперь скажите, кто были эти люди?
— Ну, это немного затруднительно... Одного из этих
парней я даже не знаю...
109-

В таком случае, вы должны были бы припереть
его к стене и настоять на том, чтобы он сказал вам,
кто он такой и по какому праву он лжет на меня? Потому что это ложь, Райддлинг! Слушайте же. Все, что
вам рассказывали о моем преследовании лэди Мэри
Джустин,—чистейший вымысел. Я не только не преследую ее, но я даже не знал, где она находится, пока
вы мне не сказали этого. Джустин—сосед моего отца и
мой приятель. Еще месяц тому назад я пил чай у них
в доме. Я уже знал тогда, что они собираются уехать,
но для меня было так неважно, так неважно (при этих
словах я еще сильнее нажал на его плечо), куда они
едут, что я покинул их, уверенный, что они уезжают
на юг Франции. Я думаю, что они там и находятся.
Вот и все! Мне очень жаль, что приходится разрушить
романический вымысел, но это самая нероманическая
истина.
— Вы хотите сказать, что ничего подобного не
было?
— Ровно ничего.
Райддлинг был сильно разочарован.
— Между тем, все говорят...—пробормотал он.
— Кому-нибудь придется отвечать за клевету, если
так будет продолжаться. Мне нет никакого дела до того,
откуда они все это взяли...
— Господи!—вскричал Райддлинг и в замешательстве
посмотрел сначала на ковер под ногами, потом на меня,—
Вы можете поклясться... О, вы, конечно, правы во всем,
что вы говорите...
Он задумался на мгновение, потом прибавил:
— Если это так, Страттон, то скажите, зачем же
вы пришли к Мекстону в клуб? Это мне рассказывал
свидетель. Ведь вы же не можете отрицать, что между
вами произошла схватка среди белого дня? Зачем вы
это сделали?
— Ах, это!..—воскликнул я.—Теперь я начинаю понимать. Между мной и Мекстоном, действительно, коечто есть...
Мне было трудно в ту же минуту придумать скольконибудь правдоподобную историю, поэтому я остановился.
162И*110

— Но он сам уверяет, что причиной была его
сестра, — настаивал Райддлинг. — Он сам говорил это
в клубе!
— Мекстон—дурак и негодяй!—вскричал я, выходя
из себя. — И еще лжец при этом! Его сестра? Лэди
Мэри?.. Вот как! Но если он посмеет вмешивать в это
дело свою сестру, я переломаю ему все кости...
Спохватившись, что раздражение может увлечь меня
слишком далеко, я быстро придумал объяснение.
— Дело в том,—сказал я,—что лэди, которая заставила нас с Мекстоном вцепиться друг в друга, была
совсем другого сорта...
Райддлинг вытаращил на меня глаза и, повернувшись
два раза на каблуках, сказал:
— Понимаю, Страттон, понимаю!.. Все это вполне
объясняет мне... вполне... Но глупая вещь—скандал...
Благодарю, я курить не хочу!..
Он ушел, оставив во мне неприятное впечатление,
что он-таки понял и, разумеется, ни на минуту не
удержится от того, чтобы поделиться своим пониманием
с другими... Скоро, однако, мысли мои приняли другой
оборот. По крайней мере, теперь завеса была приподнята, и я не бродил ощупью в темноте, как прежде.
Я знал, куда увезена Мэри!..
Вынув путеводитель, я разложил карту на столе,
где стоял завтрак, и принялся за изучение дорог в Майо.
Узнав все, что мне было нужно, я позвонил своего
слугу Вильямса и приказал ему уложить мой дорожный
сак, так как я немедленно должен уехать...
Многие подробности моего путешествия в Ирландию
уже изгладились из моей памяти. Помню только мое
настроение угрюмой радости, что неизвестность должна
прекратиться и я буду иметь дело уже не с призраками,
а с лицами...
Погода была ветреная и холодная. Большую часть
времени на пароходе я страдал морской болезнью и
высадился на берег очень усталый и истощенный.
Я доехал до маленькой узловой станции, где мне
пришлось ждать целый час поезда по боковой линии.

Наконец, я достиг станции, откуда я уже должен был
ехать на лошадях.
Дул резкий и холодный ветер, когда мы проезжали
через высокий холм, лежащий к югу от Мёрка. Этот
ветер пронизывал меня насквозь, и все кругом пропиталось сыростью. Склоны холма надо мной были покрыты местами ярко-зеленым, насыщенным влагой, дерном, местами нее виднелись большие пласты обнаженного известняка. В стороне моря высились голые скалы
и какая-то странная развалина, видом напоминающая
гигантский улей, а внизу открывалась обширная водная
пустыня океана, мрачная и угрюмая, не освещенная
солнцем, и волны с грохотом омывали прибрежные
утесы...
Ни одно деревцо не нарушало унылого вида этой
пустынной и дикой местности, и нигде не было видно
ни одного живого существа, кроме нас, едущих по дороге. Лошадь, спотыкаясь, тихонько плелась, постоянно
понукаемая прищелкиванием языка и кнута возницы...
— Вон там,—сказал он вдруг, обращаясь ко мне и
указывая кнутом.
Я повернул голову, надеясь увидеть на той стороне
нечто вроде старинного рейнского замка. Но я увидал
длинное, низкое каменное здание, позади которого возвышалась -гора. Завеса проливного дождя, гонимого
ветром, скрывала от меня вершину горы. И все-таки,
при виде Мёрка, моя усталость сразу исчезла, нервы
напряглись до последней степени, и моя воля воспрянула
вновь. Я твердо решил довести дело до конца. Неопределенность должна прекратиться...
Чем ближе мы подъезжали к этому месту, тем сильнее бросалось мне в глаза сходство этого здания с тюрьмой... Может быть, как раз из этого окна выглядывала
Мэри, ожидая меня... Не удивлялась ли она, что я так
долго не являлся?.. Во всяком случае, теперь я ее нашел,
наконец!..
Я соскочил с повозки, отыскал у дверей ручку замка
и сильно ее дернул.
Дверь открылась, и на пороге появился маленький
старичок, который засунул пальцы за воротник, точно
он его душил.
162

— Что вам нужно?—спросил он, точно у него уже
был готов для меня ответ.
. — Мне надо видеть лэди Мэри Джустин,—отвечал я.
— Это невозможно. Она уехала.
— Уехала?..
— Третьего дня она уехала в Лондон. Вам надо
отправиться туда.
-— В Лондон?—повторил я.
— Разумеется.
— Уехала добровольно?—спросил я,
Старичок посмотрел на меня подозрительно и, растягивая воротник, сказал:
— Каждый уехал бы добровольно...
Он искоса поглядывал на меня, с тайным злорадством,
как будто ожидая моих дальнейших приказаний.
Но тут мужество изменило мне. Я почувствовал, что
мы побеждены окончательно! Ни слова не говоря, я повернулся спиной к старому Церберу и сказал своему
-щзознице:
— Поезжайте назад!..
Одно дело — решить вернуться назад, другое —
выполнить это решение! Приехав на маленькую станцию, я принялся изучать расписание и увидал, что не
могу вернуться в Англию иначе, как с опозданием на
целые полдня. Приходилось ждать. Но мне не хотелось
дожидаться на станции, где был народ, и поэтому я отправился в маленькую гостиницу у станции, рассчитывая взять номер и проспать часы ожидания. Однако,
когда мне показали комнату с постелью, то я тотчас
же изменил свой план и вышел из деревни по крутой
-тропинке, спускающейся к берегу. Я бродил под дождем и ветром вдоль берега моря и, отыскав, наконец,
между скалами уголок, немного защищенный от ветра,
присел там отдохнуть.
Я долго сидел так, неподвижно, подавленный сознанием своего полного поражения. Я видел в эту минуту,
что я всегда преследовал несбыточную мечту о счастье,
и мой план—снова вернуть Мэри—был одинаково фантастичен и нелеп, и я только понапрасну расходовал
свои силы.
И*

112

„Мы должны покориться... должны покориться!" —
шептал я, смотря на грозные волны, следующие одна
за другой длинными, пенящимися рядами, которые, подкатываясь к подножию скал, с грохотом разбивались
о них, обрызгивая пеной их верхушки. Ветер рвал и
крутил на мне платье, и в его завывании, сливавшемся
с грохотом волн, мне слышались все злобные голоса
мира, все отзвуки страстей и поспешных суждений, заглушавших даже гул разбушевавшихся стихий...
В то время, как я переживал эти минуты упадка духа
и отчаяния в Ирландии,—там, в Лондоне, другие актеры
ожидали развязки этой драмы и моего окончательного
поражения.
По приезде в Лондон я нашел два письма от Мэри
и несколько телеграмм и записок. Одна из них была
написана у меня на квартире Тарвриллем.
Письма Мэри не были ни длинны, ни полны отчаяния.
Она, повидимому, не вполне сознавала могущество сил,
пущенных в ход против нее и против нас обоих. Она
только вскользь намекала на свою болезнь. Она уступила—говорила она,—чтобы спасти себя и меня, и других от позора и гибели, которые несет с собой развод,
поэтому и я должен покориться этому решению. Мы
должны согласиться на то, чтобы не встречаться и не
вступать ни в какие сношения в течение трех лет, и
я должен уехать на это время из Англии, Она просила
меня согласиться на эти условия. Она знает,—говорила
она,—что это имеет такой вид, как будто она от меня
отрекается, но мне многое неизвестно, очень многое, и
поэтому я должен согласиться. Она не может уехать со
мной. Это невозможно. „Теперь" это невозможно более,
чем когда-либо. Она была слаба, но... я не знаю всего]
Если б я знал все, то, конечно, понял бы и простил ее!
Но ей было поставлено в условие, чтобы я не знал всего.
Эти письма поразили меня в особенности своим глубоким унижением и полным отсутствием бодрости, чего
я прежде не замечал у Мэри. Словно дух ее был надломлен! Я не мог понять всего и чувствовал сильное
беспокойство и еще более сильное желание увидеть ее,
расспросить и узнать, наконец, что означает эта перемена в ней!..
162И*114

Тарврилль в своих записках сообщал мне о своих
повторных попытках видеться со мной. Я чувствовал,
что только он один в состоянии разъяснить мне все,
поэтому я тотчас же телеграфировал ему о своем приезде,
прося назначить время," когда мы можем увидеться
с ним.
Он тотчас же ответил мне и попросил приехать
к нему. Он жил в том же самом доме, где я впервые
встретился с Мэри после моего возвращения из Южной
Африки.
Был туманный ноябрьский день, когда я отправился
к нему. Он сидел в гостиной, где все картины были
завешены, портреты сняты и мебель была покрыта чехлами, так как он собирался уезжать. Поздоровавшись
со мной, он извинился за неуютность обстановки, в которой он принимал меня.
— Но здесь удобнее,—сказал он.—Я зашел сюда,
чтобы взять некоторые бумаги и освободить ящики.
Здесь, по крайней мере, нам никто не помешает.
Юн остановился возле пустого камина и сразу же
перешел к делу.
— Вы знаете, дорогой Страттон,—сказал он,—что во
всей этой проклятой истории мое сердце на вашей стороне. И все время было так. Если б я видел хоть какой-нибудь шанс для вас... для вас и Мэри... если б я думал, что вы могли бы уехать вместе и устроить свою
жизнь, как хотите, то,—несмотря на то, что она моя
кузина,—я бы помог вам. Клянусь, я бы вам помог. Вы
сами знаете, что представляют в действительности такие
романические бегства за границу и жизнь в хижине,
в какой-нибудь уединенной долине. Все окрестности
Флоренции полны такими скандальными парочками.
Я сам бывал среди них и видел, что это такое. Девять
десятых, по крайней мере, раскаиваются и грызут друг
друга.
— Согласен,—отвечал я.—Однако мы...
•— Что же вы могли бы сделать?
— Мы могли бы вернуться назад...—сказал я.
Тарврилль на минуту умолк, затем, нагнувшись ко
мне, решительно проговорил:
— Нет!..

— Ведь делали же это другие!..—возразил я.—Развод
был бы совершенно правильный...
— Вы не понимаете Джустина!—воскликнул Тарврилль,—Джустин погубил бы вас. Если б вы увезли
Мэри... Джустин стрднный человек. Все находится в его
руках.
Он сделал небольшую паузу, потом продолжал:
— Вы понимаете, что вы вынуждены принять условия Джустина. Он изменился теперь. Сначала он не
вполне уяснил себе то, что случилось. Он чувствует
себя обманутым, опозоренным. Нам пришлось убеждать
его. Во всяком случае, ему пришлось перенести очень
много, и неудивительно, что он стал несговорчив после
этого. Я понимаю, что вам это тяжело. Но вы должны
это перенести. Вы должны уехать, как он этого требует... Уехать на три года из Англии.
— Это такое безумное требование!
— Но другого выхода нет. Иначе вы и Мэри вместе
будете выброшены в болото! Вот что произойдет, Страттон. Джустин теперь тверд, как сталь, и не уступит ни
в чем. Вы восстали против закона, против социальных
традиций, против богатства. Это три могущественные
силы. Человек может бороться с одною из них, но не
со всеми тремя зараз! А она, Страттон?.. Она ведь
больна!
— Что вы хотите сказать?—спросил я, с тревогой
смотря ему в лицо.
— То, что я сказал!
Мне казалось, что я начинал подозревать истину...
— Я хочу ее видеть, хочу!.. Будь все это проклято!..
Тарврилль!—вскричал я, почувствовав внезапную острую
боль в глазах, наполнившихся слезами.—Пусть она сама
отошлет меня! Так не поступают... не поступают с человеческими существами!
— Женщины,—проговорил Тарврилль, глядя на кончик своих сапог,—совсем другие существа. Оне не то,
что мужчины... Вы всегда удивляли меня, Страттон.
Повидимому, вы никак не можете понять, что женщина—слабое существо. Мы должны заботиться о ней.
Он остановился, как будто ожидая моего подтверждения. Но я молчал, поэтому он снова заговорил:
116

— Видите ли, если бы вы встретились теперь с Мэри
и сказали бы ей, положим: „Пойдем и бросимся в Этну
вдвоем!" и если бы вы произнесли это надлежащим голосом и с надлежащей силой, Страттон, то она бы это
сделала!.. Вы сами это знаете. Каждый мужчина это
сознает!.. Но она не может теперь желать сделать это...
— Вы хотите сказать, что поэтому-то я и не должен
видеться с нею?
— Да, поэтому. Вы можете заставить ее сделать то,
что она не желает сделать.
— Вы думаете, что это было бы... слишком драматично?
— Я думаю, что это было бы романтично и некультурно.
— Хорошо,—сказал я угрюмо.—Я не сделаю этого.
— Вы не станете призывать ее?
— Нет... не стану.
Он ничего не ответил. Взглянув на него, я увидал,
что он смотрит в окно над камином, выходящее в друтую комнату. Я тотчас же вскочил на ноги и увидал
там, в конце комнаты, Гюя и Мэри, стоящих рядом...
Наши глаза встретились, и ока импульсивно подошла
к окну и остановилась. Безжалостное стекло разделяло нас.
Но Гюй отпер ей двери, и она появилась на пороге.
Она была закутана в темные меха, но я тотчас же заметил, что она больна и совершенно разбита нравственно и физически. Она сделала шаг ко мне и вдруг
остановилась.
Мы стояли друг против друга, робкие, жалкие и
смущенные, и Тарврилль и Гюй, оба, наблюдали нас.
— Вы видите...—начала она и бессильно замолчала.
— Мы должны расстаться Мэри,—сказал я.—Мы...
мы... побеждены.
— Я старалась добиться, чтобы вас не заставляли
покидать Англию...—проговорила она.
— Э т о пустяки!
— Но ваша работа... политическая деятельность?..
— Это не имеет значения. Важно то, что вы больны
и несчастны, и что я... не могу помочь вам!.. Я ничего,
ничего не могу сделать для вас!.. Я готов уехать, куда
317

угодно... чтобы спасти вас!.. Мне кажется, все, что я могу
сделать, это—расстаться с вами и удалиться!..
— Я не буду... не буду вполне счастлива теперь.
И я буду всегда думать о вас!..—проговорила она.
Она умолкла, и мы безмолвно стояли друг против
друга. Было только одно слово, которое могло быть
сказано нами, но ни я, ни она не могли его сказать
в эту минуту!
— Прощайте! — прошептала она. — Стефен, милый,
дорогой, не думайте, что я бросила вас!.. Не думайте
дурно обо мне!.. Но я не могла... не могла пойти к вам!..
И вдруг ее лицо исказилось, и она зарыдала. Моя
милая, бесстрашная подруга детства, которую я никогда
не видал плачущей до этой минуты, рыдала, как может
рыдать только несчастный ребенок!.
— О, моя Мэри!—вскричал я, тоже заливаясь слезами, и раскрыл ей свои объятия.
Она прижалась ко мне, и мы поцеловались, с мокрыми
от слез лицами.
— Этого нельзя! — вмешался вдруг оторопевший
Гюй.—Мы обещали Джустину...
Но Тарврилль протянул руку и удержал его. Спустя
несколько мгновений он сам притронулся к моему плечу
и тихо сказал:
— Идем, Страттон!...
Я повиновался. Итак, мы с нею расстались!..
VII.
Новый

мир.

Я уехал из''Англии.
Сначала я решил отправиться во Францию, чтобы
заменить свой школьный французский язык настоящим
французским языком. Мне нужно было иметь какую-нибудь цель перед собой. Затем я намеревался переправиться в Германию, заняться там изучением социального
вопроса и попутно ознакомиться с германской армией.
Я думал, что, когда кончится срок моего изгнания, я
снова поступлю на военную службу.
Однако все эти планы не имели под собой почвы и
являлись лишь результатом моего расслабленного состоя120

пия духа. Я поехал в Париж, но в Париже выбросил
их все за борт и уехал в Швейцарию. Там постепенно,
мой ум прояснился и ко мне вернулась способность
мыслить о жизни в целом и о том месте, которое я
должен занять в ней. Я снова начал задумываться ^над
идеями, которые вихрь страсти, охвативший меня, отбросил куда-то вглубь моей души. Я припомнил те широкие обобщения, которые явились у меня рёзультатом
всего, что я испытал в южной Африке, припомнил свое
разочарование в британском империализме, свои смутные опасения возникавшего конфликта между предприимчивостью- и трудом, глубокой рознью между жизнью
ферм и промышленной жизнью, между финансовыми
требованиями и широкой производительностью. Все это
казалось мне гораздо значительнее партийных лозунгов
и патриотизма, ради которого люди жертвуют жизнью.
Мало-по малу я пришел к заключению, что я должен
покинуть страну отелей и праздных туристов-и отправиться изучать факты жизни и взаимные человеческие
отношения там, где они еще не заключены в тесные
рамки партийных взглядов и узкого патриотизма. Невольно мысли мои обратились к Китаю и Индии, которые до сих пор еще представляют для нас много загадок.
Надо было сообщить отцу о моих намерениях.
Я много раз принимался писать ему, но всегда рвал
свои письма. Я хотел дать ему понять перемену своего
душевного настроения и те новые мысли, которые у
' меня явились. Но я убедился, что это трудно выразить
общепринятыми фразами, которые только спутывают
все понятия. Ведь мне пришлось бы, первый раз в жизни,
писать ему о4 том, что для меня было святыней.
Однажды ночью, после долгих колебаний, я, наконец,
излил душу в письме к отцу. Но я все же' не послал
ему этого письма. Потом, в ту минуту, когда увидел
отца на смертном одре, я глубоко пожалел об этоі*. Но
тогда, прочитав это письмо поутру, я постыдился
послать его. Я разорвал его в мелкие клочки и взамен
написал отцу коротенькую записку следующего содержания:
„Мне совершенно нечего делать в Швейцарии! Не
будете ли вы иметь что-нибудь против того, чтобы я
119-

ноехал на Восток? Я хотел б ы увидеть мир за пределами Европы, и мне думается, что я бы мог найти там
что-нибудь для себя. Конечно, это будет .стоить дороже,
чем сколько я проживаю теперь. Но я буду стараться
экономничать. Не беспокойтесь об этом, и если вас это
затрудняет, то не будем больше говорить об этом, я и
так доставил вам слишком много беспокойства".
Но ответ отца был еще более кратким и определенным: „Разумеется! Я пошлю тебе в Рим, p o s t r e s t a n t e ,
несколько чеков на разные банки, чтобы ты мог по дороге получать деньги. Желаю тебе удачи, Стефен, и"очень
рад, что ты отправляешься на Восток, вместо того,
чтобы сидеть, ничего не делая, в Швейцарии".
Я часто думаю теперь: что было в мыслях отца,
когда он писал эти строки? Понимал ли он? Знал
ли он?..
В Риме я пробыл несколько дней. Когда я бродил
по этому великому городу мертвых, то скоро заметил,
что мысли, бродившие у меня в голове, как-то невольно
принимали форму письма к Мэри. Я, действительно
мысленно писал ей, как некоторые люди мысленно разговаривают сами с собой. Впрочем, прогуливаясь по
Палатинскому холму, я в самом деле раздумывал о том,
чтобы написать ей длинное письмо, нечто вроде дневника,
в который я заносил бы все свои впечатления и идеи.
Быть может, когда-нибудь, через несколько лет, мне
представилась бы возможность вручить ей это письмо?..
Такие мысли, однако, редко осуществляются на деле.
И все же долгие годы я вел в мыслях эту переписку,
изливал свою душу своему единственному друі у—женщине, не получая ответа, и лишь тогда, когда у меня
явилась привычка излагать на бумаге то, что я думаю, и
когда возникли новые интересы в моей жизни, прекратилось и это мысленное общение с Мери...
Однажды, по дороге из Бриндизи в Египет, я вышел
из своей каюты. Только что начало светать, душевная
тревога не давала мне покоя, и я не мог заснуть. На
палубе я увидал другого одинокого пассажира, очевидно, тоже страдающего бессонницей. Он устремил
пристальный взгляд на видневшийся вдали скалистый
берег, окрашенный в розовый цвет утренней зарей.
120

— Это Крит,—сказал он мне, как только увидал меня.
— В самом деле?—воскликнул я.
— Да, сэр'... Это самый удивительный остров на
свете, самый удивительный!—заметил он после небольшой паузы и, словно раздумывая, прибавил: —Пять тысяч лет тому назад тут строились дворцы, до того
прекрасные, что мы не можем построить таких теперь.
И все здесь было превосходно устроено, точно в современное время. Все удобства... великолепные ванны! И
все было практично, точно у американцев. Тут были
лучшие художники, чем те, которые служат королю
Эдуарду... Право же! Если бы Минос увидел украшения
Виндзора, то, наверное, расхохотался бы над нашим
искусством. А какие вещи выделывались здесь из золота! Теперь вам не могут сделать ничего подобного,
сэр, ни за какие деньги... Туг была письменность еще
до финикийцев. Теперь ни один человек не умеет прочесть этого. И вот... Это было пятьдесят веков назад,
_а теперь!.. Теперь жители тут разводят апельсины и лимоны..! и бунтуют. Все, что было, исчезло!.. Кажется,
будто люди борются и напрягают все усилия, чтобы
достигнуть известной высоты, и затем утомляются... Это
Средиземное море—усталое море!..
Между нами завязался интересный разговор. Мой
собеседник оказался американцем, годом моложе меня.
Он ехал в Египет, „чтобы посмотреть", — сказал он
мне.
— В нашем отечестве мы склонны забывать обо
всех этих странах, пришедших в упадок. Мы в самом
деле уверены, что весь этот благословенный мир вечно
стремится к успеху, к достижению... В первый раз, когда
я был там, в Юкатане, мне пришло в голову, что это
не так. В самом деле, ведь мир усеян развалинами,
остатками достижений и разрушившимися начинаниями.
Американизм?.. Но американизм существовал всегда!
Как раз это Средиземное море является - „музеем древних
Америк"... Это нагоняет грустные мысли...
Я слушал его странные рассуждения и смотрел на
берега Крита, удалявшиеся от нас, а Гиддинг, тот самый,
который сделался впоследствии моим ближайшим другом
и сотрудником, продолжал:
121-

— Месяц тому назад, выезжая из Нью-Йоркской гавани я смотрел на небоскребы, и внезапно у меня промелькнула мысль:- „Вот о н и , - э т и развалины ближаишего будущего!.."
Мы долго проговорили с ним на эту тему, рассуждая
о судьбах человечества и о причинах расцвета и упадка
культуры. с л и ш к о м х в а с т а е м с я своими небольшими современными достижениями,—сказал он
Мы расстались с ним, он поехал в Абидос, а я продолжал свое путешествие по Красному морю и снова,
в Индийском океане, мною овладело невыносимое сознание своего одиночества. Я уехал из Европы, точно из
родного дома, и все больше и больше удалялся
в странный, обширный мир, где я был только ничтожнои
песчинкой. А там, далеко позади, оставалось существо,
к которому устремлялись мои мысли. Мне казалось до
такой степени жестоким, что я не мог ничего написать
Мэри!..
„^
И часто, особенно во время вынужденной бездеятельности, сопряженной с путешествием, я испытывал это
мучительное томление, это непреодолимое желание нарушить окружающее меня безмолвие. Только принуждая себя к занятиям, внушая себе интерес к этому новому миру вещей, который ожидал меня впереди, я мог,
до некоторой степени, побеждать мое унылое настроение.
В Индии я пробыл довольно долго, заинтересованный этой замечательной страной, где встречаются самые
разительные контрасты и можно наблюдать развитие
человечества во всех стадиях и во всем его великом
многообразии, где голые дикари проживают рядом
с утонченно образованными культурными людьми и величайшие современные предприятия,—железные дороги,
каналы, плантации,-существуют бок-о-бок с обширными пространствами, на которых люди ведут такой же
примитивный образ жизни и обрабатывают землю таким
же примитивным способом, каким они обрабатывали ее
на рассвете истории.
Такие мысли теснились у меня в голове, когда я ородил по обширным, залитым солнцем равнинам Индии,
где мужчины и женщины, обливаясь потом, работали
120

на Своих полях и жили в жалких лачугах, кишащих
паразитами, где тигры и пантеры подстерегали их и
охотились за ними, как кошки охотятся за мышами,
а голод и эпидемии, периодически посещающие страну,
уносили тысячи жертв. Так было и в незапамятные времена, до начала истории.
В Индии я, в первый и единственный раз* в своей
жизни, испытал нападение хищного зверя, в которого
я неудачно выстрелил. Я никогда не охотился раньше,
поэтому меня усадили на толстую ветвь большого дерева, чтобы я мог стрелять, опираясь на широкий ствол.
Чувствовать себя в когтях хищного зверя, хотя бы
только на одно мгновение,—ощущение не из приятных.
Раненый леопард чуть не стащил,меня с дерева и сильно
изодрал мне ногу.
Мне кажется, ветвь, на которой я сидел, поднималась не более, как на двадцать футов над землей. Но
для охоты на тигра это было достаточно безопасное
убежище, а мы именно и ожидали появления тигра.
Однако наш разведчик ошибся, приняв следы огромного
леопарда за следы тигра... Зверь разодрал козла и залег
в чаще, вблизи меня, откуда его и стали гнать. Г1о всем
предположениям он должен был бежать к оврагу, где
засел капитан Кросби, мой хозяин, пригласивший меня
на эту охоту в качестве зрителя. Но зверь направился
в другую сторону и побежал к залитым солнцем скалам,
в тридцати шагах от меня. Он крался, пригибаясь
к земле, и не произвел на меня особенно внушительного впечатления, поэтому я выстрелил ему в лопатку
совершенно спокойно, как если бы стрелял в кролика.
Я ожидал, конечно, что он подскочит или скатится со
скалы, но он огромными прыжками тотчас же бросился
ко мне. Я был совершенно ошеломлен внезапностью
нападения и еще не верил, что зверь может схватить
меня. Наблюдая его движения, когда он взлезал на
ствол, я думал о том, как удивительно они похожи на
движения рассерженной кошки. Но он схватил мою
ногу и повис на ней, стараясь стащить меня с дерева.
Помню, что я даже не испугался, как .будто это была
не моя нога. Я совершенно ничего не чувствовал, кроме
сильного удивления. Скользя, я старался удержаться за
123-

ствол и даже перекинул руку через ветвь, не выпуская
разряженного ружья. Я крепко держал его, как держит
обедневший аристократ свой дворянский герб, столь же
для него бесполезный. Все это длилось не более нескольких секунд, но для меня это была целая вечность. Затем я почувствовал, как разорвался сапог и когти вонзились в икру моей ноги. И все-таки я еще не ощущал
боли и только был заинтересован, точно это не касалось меня. Тяжесть вдруг исчезла. Что же случилось?
Оторвал ли зверь мою ногу или сапог? Но зверь, действительно сорвался и, падгш, царапал ногтями кожу дерева. Потом я услышал звук падения его мягкого, тяжелого тела на землю.
Ко мне вернулось сознание опасности и с быстротою
• кошки я опять взлез на дерево и зарядил ружье. Заглянув вниз, сквозь листву, я стал искать его глазами. Но
его уже 'не было под деревом.
В эту минуту меня поразило другое явление:' солнечный свет начал мигать, как это бывает с.потухающими электрическими лампочками. Я широко раскрыл
глаза и тут увидал, что кровь ручьем струится из моей
ноги по стволу дерева. Я увидал также висевшие длинные клочья окровавленного мяса и тотчас же почувствовал дурноту. Я упал, и, падая, повредил руку и
щеку и вывихнул плечо.
Кто-то из загонщиков увидал, как я свалился, и
уведомил Кросби, который подоспел во-время, чтобы
спасти мне жизнь.
VIII.
Новая ж и з н ь
Я вновь встретился с Рашелыо в Германии, у моей
кузины, княгини Лецлинген. Я уже кончил все свои
дела и собирался уезжать из Мюнхена, но болезнь
удержала меня. Княгиня, услыхав об этом, приехала ко
мне в отель, когда я уже начал выздоравливать, и насильно увезла меня в свою виллу, в Боппард, "на Рейне.
У нее были свои виды на меня, и поэтому она не
предупредила о том, с кем я должен был встретиться
162

у нее. И действительно, моя встреча с РашельЮ как
будто произошла нечаянно. Пожалуй, так было лучше,
и вместе с возвращением здоровья вернулись и мои
прежние дружеские отношения к ней.
Я нашел в ней перемену, и в то же время эта была
прежняя Рашель. Она много читала, много думала, стала
более сдержанной и скрытной, но, потеряв прозрачность
детства, приобрела глубину чувств и понимания. Она
теперь горячо интересовалась политикой и тарифным
вопросом, который попрежнему волновал умы в Англии.
Как странно мне было, после моих блужданий по
Азии, слышать опять эти обеденные разговоры о политике, эти рассуждения о шансах Ллойд Джорджа и
правительства либералов, о возможности соглашения
между различными группами! Рашель сообщила мне
о популярности короля Эдуарда, разрушившего узкие
официальные рамки, которые никогда не переступала
его мать, королева Виктория, и сумевшего привлечь
к себе даже сердце рабочего депутата Крукса.
Кажется, таков и должен быть монарх в Англии,—
сказала Рашель. — Если он не может управлять страной, то все же может высказывать терпимость, действовать примиряющим образом и лишать политику
ожесточения.
Мне понравилась эта новая для меня картина
английского престола, являющегося источником примирения враждующих политических элементов!..
— Мой отец сказал бы то же самое, — заметил
я, улыбаясь.
— Я уже слышала это от вашего отца, — отвечала
она и после минутной паузы прибавила: — Я захожу
к нему иногда, чтобы поговорить с ним.
— Вы бывали у моего отца?
— Да. Мне нравится беседовать с ним или, вернее,
слушать его. Я заходила к нему после обеда... иногда
раза три в неделю.
— Как это хорошо с вашей стороны!
— Ничуть. Видите ли... быть может, это вам покажется слишком смелым со стороны такой молодой
девушки, как я, но только у нас так много общего
с ним!..
И* 125

Рашель все больше и больше заинтересовывала меня.
Притом же я чувствовал,—как чувствует каждый мужчина, если его присутствие доставляет удовольствие
женщине,—что Рашёль испытывала влечение ко мне. За
последние два с половиной года я не встречал никого,
кто бы так бал расположен ко мне, как она. Но и помимо этого, она могла заинтересовать меня своим умом,
ясным и быстрым, и в то же время ограниченным чисто
английскими условиями воспитания. Она видела только
то что представляется взорам зажиточного круга, и
даже понятия не имела о той, гораздо более обширнои
Англии, которая трудится и прозябает за пределами ее
кругозора. Индия была для нее только страной, куда
отправляются молодые люди, чтобы сделать карьеру.
Весь же остальной мир востока был за пределами ее
умственного горизонта.
Я решил, что мне надо постараться расширить ее
горизонты, и тотчас же принялся за дело. Помню одну
прогулку к огромному национальному памятнику, возвышающемуся над виноградниками Асмангаузена и I ю-десгейма. Мы пошли гулять вместе с княгиней и одним
молодым студентом, недавно приехавшим из Англии, по
фамилии Бервик, и намеревались позавтракать и выпить
красного вина в маленькой сельской гостинице. По
дороге княгиня отстала, и ее спутник, Бервик, повидимому весьма желавший поменяться местами со мной,
вынужден был поневоле остаться с нею, между тем
как я ничего не подозревая, продолжал идти вперед
к массивному памятнику, изображающему Германию,
восторжествовавшую над побежденными провинциями.
Мы говорили о войне, о взрывах страсти и о разочарованиях, которые приводят к войнам. Я заметил,
что взгляды Рашели были сильно окрашены ходячими
идеями об естественном соперничестве между Германией
и Англией и необходимости реванша для Франции.
Разумеется, я постарался, с своей стороны, разрушить
эти предвзятые воззрения, внушенные Рашели окружающей средой.
„
— Два великих народа спорят из-за глазенстьа
в мире, не замечая, что мир уходит от них,- сказал
я—На Востоке повсюду уже происходят брожения и
162

намечаются новые начинания. В сущности все европейские преимущества носят случайный характер, и значение Западной Европы уже начинает умаляться. Мы же,
англичане, ничего не видим дальше Берлина и немцев,
которые не могут придумать ничего лучше вот таких
монументов с целью уязвить Францию. Европа также
идет к своему падению, как Индия в восемнадцатом
веке, не замечая исторического хода событий...
Я остановился и посмотрел вниз на сверкающие
в солнечных лучах изгибы Рейна. Рашель первая прервала молчание.
— Представьте себе, что кто-нибудь выскажет эти
мысли в парламенте,—проговорила она.
— В парламенте не слушают таких вещей,—возразил
я.—Там это вызывает возмущение.
— Ну что-ж такое? Если бы вы, например...
Она запнулась, не решаясь, повидимому, высказать
вполне свою мысль, потом вдруг спросила:
— Когда вы вернетесь в Англию, мистер Страттон?
-- Наверное не раньше, как через полгода.
ГІо движению ее взгляда я понял, что княгиня и
Бервик идут к нам.
— А тогда?—спросила она.
Я не хотел отвечать на этот вопрос, в котором так
ясно звучала личная нотка.
— Я поеду теперь в Америку, чтобы хорошенько
познакомиться с этой страной. А ведь она достаточно
велика!..
•
Рашель как будто была в нерешительности. Una
еще раз посмотрела вдаль, точно измеряя глазами расстояние, отделяющее нас от княгини и ее спутника. Затем, повернувшись ко мне, быстро проговорила, даже
не стараясь скрыть значение своего вопроса:
— А после того вы вернетесь назад?..
Она густо покраснела, но все же смело встретила
мой взгляд. Мы поняли друг друга...
Мой ответ на этот вызов был вполне честным, хотя
в словах моих не было ни твердости, ни любезности.
— Я еще не могу ничего решить,—сказал я,- - Правда,
я был близок к решению, строил даже планы,., что-то
удерживает меня.
И* 127

Но у меня не было времени высказаться яснее и
потому я только повторил:
— Я не могу решиться.,.
Она стояла неподвижно, устремив взор на синеющие
вдали холмы Эльзаса. Потом, когда она обернулась и,
улыбаясь, взглянула на подходившую княгиню, на лице
ее не оставалось и "следа румянца. Оно было бледно.
— Эта торжествующая фигура раздражает меня,—
сказала она, указывая жестом на памятник победы.—
Они не умеют побеждать... великодушно!
Вдруг она снова покраснела и смутилась, как будто
что-то вспомнив.
— Извините меня,—вскричала она, обращаясь к княгине.—Я совсем забыла!..
— О, пустяки!—успокоила ее княгиня.—Ведь я немка
только по своему замужеству. И потом... уверяю вас,
что я вполне понимаю: тут нет великодушия... А с другой стороны, если смотреть на вещи прямо,—ведь это
только бестактность, какое-то детское хвастовство победой!.. Однако мне очень хочется чаю. Мистер Страттон! Рашель!..
Княгиня не спускала глаз с Рашели, произнося эти
слова, но девушка снова повернулась к далеким холмам
и продолжала смотреть на них, позабыв о том, что ей
следовало бы, по крайней мере, сделать вид, как будто
она слушает княгиню. Впрочем, услышав ее зов, она
тотчас же подошла к ней.
— Я хочу чаю!—сказала княгиня.
— Чаю?.. Ах, да!.. Конечно!—воскликнула Рашель.—
Надо идти пить чай.
После этого разговора я уже не мог скрыть от себя _
положения вещей. Было ясно, что я должен объясниться
с Рашелью. Но, прежде чем я пришел к такому решению, княгиня сама заставила меня высказаться.
Вечером, когда все гости удалились по своим комнатам, она удержала меня в своем уютном маленьком
кабинетике в башне, который она называла своим „рабочим кабинетом", так как всегда занималась там чтением выдающихся произведений британской литературы.
— Садитесь у огня,—сказала она мне,—вот в это
кресло, и расскажите мне, в чем тут дело. Пожалуйста,
128

не притворяйтесь, что вы не понимаете, о чем я говорю!..
Что происходит между вами и отчего вы не идете прямой дорогой, повинуясь своей судьбе, как это сделал
бы, на вашем месте, каждый порядочный человек?
' _ Потому что это, очевидно, не моя судьба,—отвечал я.
—- Глупости!—возразила княгиня.
— Вам должно быть хорошо известно... отчего я вынужден был уехать из Англии?
— Это всем известно... за исключением, конечно,
очень молоденьких девушек, которых заботливо старались оградить от таких рассказов.
— А она знает об этом?
— Во всяком случае, она не показывает вида, что
ей это известно.
— Хорошо. Это все, что я хотел знать.
— Но... вы думаете, что ей надо сообщить об этом?
Да... я нахожу это необходимым.
— Если так, то...
— Вы ей расскажете об этом?
Нет, лучше расскажите вы сами, если уж это
нужно! Там, в Сюррее, она должна была кое-что видеть
и слышать. Однако, право, мне кажется лишним посвящать ее в эту древнюю историю!
Я не отвечал на это и несколько времени сидел
молча, смотря на огонь и чувствуя на себе проницательный взор моей кузины. Наконец, я проговорил:
— Не думаю, чтобы это была „древняя история".
Мне кажется... если б я снова встретил Мэри...
— To-есть вы хотите сказать: лэди Мэри Джустин?—
поправила она.
— Само собой разумеется.
— Было бы хорошо, если бы вы не забывали называть ее настоящим именем... Для вас это было бы лучше!
Вы думаете, что если б вы с нею встретились опять,
то между вами началось бы прежнее? Но видите ли,
вы с нею не встретитесь больше. Все будут стараться
о том, чтобы этого не случилось.
— Я хотел только сказать, что я... Впрочем, это все
равно!
129
9

— Да лучше не говорите этого! Притом это все—
вздорно. Я уверена, что вы по целым неделям даже не
вспоминали о ней!
— До некоторой степени это было так... пока я не
приехал сюда. Но вы, моя милая кузина, пробудили
Y меня воспоминания, и снова всплыли на поверхность
старые привычки, старые чувства и все прежнее. Мэри
вписала свое имя в каждую страницу моей жизни... и
везде, где бы я ни б ы л - я не могу пояснить вам э т о й никогда ни с кем не говорил о ней!
Не обращая внимания на то, что кузина не разделяла
моих взглядов, я продолжал, задумчиво глядя на
— В этом было что-то волшебное, вся моя юность,
все мои надежды, вся моя будущая жизнь!.. И это оыло
окружено таким сиянием... к чему притворяться?.. H не
могу дать ничего подобного Рашели... У меня уже ничего не осталось для нее!..
— Как будто люди никогда не выздоравливают, возразила княгиня.
Напрасно прождав моего ответа и очевидно раздраженная моим молчанием, она вдруг сказала, со свойственной ей язвительной иронией:
— Неужели вы воображаете, что лэди Мэри джустин еще думает о вас... как вы о ней? Вы полагаете,
что она еще не покончила с этим?..
Я бросил на нее быстрый взгляд.ц
— Скоро у нее должен родиться второй ребенок'.—
выпалила княгиня в упор.
Действительно, эта весть ошеломила меня, и должно
быть, княгиня заметила это по моему лицу.
— Я не знал, что у Мэри есть ребенок, — проговорил я с усилием.
— Будет скоро два,—подчеркнула княгиня,-и всею
на расстоянии полутора лет! Во всяком случае это довольно убедительно... Впрочем, я думаю, что это вполне
естественно .. обычное женское бесстыдство!.. Но я не
осуждаю ее. Если женщина решает покончить, то должна сделать это, как следует. Мне кажется, Стефен, что
для вас не существует больших надежд, не так лиг..
Между тем, возле вас стоит Рашель... Отчего вы не
130

хотите, раз навсегда, покончить с этим и поступить так,
как вам надлежит?
— Не знаю,—сказал я—Мне кажется, я не переставал думать о Мэри... всегда... с тех пор, как покинул ее!..
Говоря это, я действительно был полон воспоминанием о Мэри, ее образ носился перед моими глазами...
Я так увлекся мыслями о ней, что удивился, услышав
опять голос княгини.
— Вы гоняетесь за призраками, — говорила она.—
Между тем, перед вами есть дело, и вам надо приниматься за него. Притом же у вас в жилах течет горячая кровь... Видите ли, Стефен, я вовсе не принадлежу
к числу невежественных женщин! Вам надо жениться!..
Она замолчала, и я, чувствуя, что мне надо все же
ответить что-нибудь, тихо сказал:
— Рашель слишком хороша, чтобы быть женой
только ради этого...
— Женщина не может быть слишком хороша для
мужчины,—заявила княгиня уверенным тоном. — Ведь
она создана для него!..
На этом разговор оборвался.
Мое пребывание у княгини уже подходило к концу,
а я все еще не мог решиться на объяснение с Рашелью.
Наконец, случай к этому представился, когда мы поехали
в Вормс, чтобы посетить тамошний собор. Кончив осмотр
этой красивейшей церкви, мы пошли в сад. Княгиня
намеренно оставила нас там и, захватив с собой Бервика, отправилась в город покупать игрушки для детей
своего домоправителя.
Я начал говорить Рашели о себе и о том, как мои
честолюбивые мечты постепенно приняли другой характер
и о том, что я уже не стремлюсь больше играть роль
в имперской политике.
— Вы знаете, почему я уехал из Англии?—внезапно
спросил я, без всякого перехода.
Она подумала с минуту, потом отвечала:
— Нет.
— Я любил лэди Мэри Джустин и она... отвечала
мне тем же... Но мы не могли уехать вместе,— сказал я.
— Отчего?
— Это было невозможно!
131
9*

Мы замолчали.
— Что-то доходило до меня... Какие-то неопределенные слухи... — прошептала Рашель.
— Мы друзья детства... — сказал я с усилием —
Мы выросли вместе. Было что-то, что нас влекло друг
к другу!.. Она... она ошиблась, выйдя замуж! Мы оба
были очень молоды, а положение было трудное. И вот,
потом... мы увлеклись!.. И, как видите, это совершенно
изменило мою жизнь, выбило меня из колеи. Я покинул
тот путь, ту карьеру, которую обычно выбирают люди
моего круга... Пришлось поискать других интересов, и
теперь эти интересы получили для-меня гораздо большее
значение...
— Вы имеете в виду свое стремление приобрести
как можно больше познаний о мире?
— Да,—отвечал я.
— И вы полагаете... что это наполнит вашу жизнь?
— Должно наполнить ее.
— Я бы удивилась, если б это было так.
— Но почему же?
— Потому что... потому что от этого веет таким
холодом!
Мы услыхали звонок привратника и поспешили к выходу. Договориться окончательно нам не удалось. Мы
оба были нерешительны, взволнованы, прибегали к высокопарным выражениям, которых сами стыдились потом.
— Разве может быть жизнь прекраснее той, которая
служит высоким человеческим целям?—воскликнул я.
Рашель сдвинула брови, точно прислушиваясь к стуку
отворяемой калитки.
_ Но, — прошептала она, как будто приняв какоето решение,—каждый ведь хочет быть любимым!.. Несомненно, каждый нуждается в любви!..
— Вы видите, что для меня... это кончено!
- Почему это должно быть кончено?
— Такова судьба. Начинать сначала невозможно...
по крайней мере, для меня... Вы—другое дело! Вы еще
не начинали. Только, когда вы полюбите... и полюбите
настоящим образом (я с жаром произнес последние
слова), — вам станет это ясно!.. А у меня это была настоящая любовь...
120

На лужайке, обсаженной цветущими кустами, показался увешанный свертками Бервик.
Я видел, что должен спешить, если хочу высказаться.
— Есть род любви, который не возобновляется,—
сказал я. — Не обманывайте себя на этот счет! Какоенибудь другое чувство . может возникнуть на ее месте.
Но это будет не то. Юность чувства, свежесть его, вернуться не могут. Никогда!.. Посмотрите на этого юношу,—прибавил я,—указывая на Бервика.—Вот он может
полюбить вас так! Я наблюдал за ним. И он любит
вас, вы это знаете?..
— Да,—торопливо ответила она.—Я знаю. Но я-то...
не люблю его.
— Не любите?
— Не могу...
Княгиня и Бервик были уже недалеко.
— Каких мы накупили прелестных вещей!—кричала
она, зовя нас,—Целую массу! Взгляните на Бервика, как
он нагружен!
Он улыбался, но в глазах его было пытливое, беспокойное выражение.
— Десять пакетов!—сказал он, обращаясь к Рашели
и точно ища у нее сочувствия. —Я приложил все силы,
чтобы не растерять их и... не жаловаться!
Однако он очень ловко уронил два свертка на землю
только для того, чтобы Рашель поспешила к нему на
помощь. Его расчет оказался верным, и Рашель взяла
у него оба пакета.
Они пошли рядом, и на этот раз княгиня избрала
меня своим спутником.
Мы молча шли по широкой, красивой улице, обсаженной деревьями, по направлению к железнодорожной
станции.
— Брак между таким мальчиком, как он, и такой
девочкой, как она, невозможен,— сказала княгиня, прерывая молчание.
Я ничего не ответил.
. — Ну, а как по-ьашему?—спросила она настойчиво.
— Дорогая кузина,—отвечал я.—Я отлично угадываю
ваши намерения! Ничуть не скрываю: она мне нравится,
она влечет меня! Но вы не можете заставить меня рев133-

новать. Она—такое чистое, очаровательное существо...
лучше всякого цветка! И все же я думаю, что мне надо
сегодня же ночью уехать отсюда!
— Неужели вы хотите по-рыцарски очистить место
для этого юноши? При вас ведь у него нет никаких
шансов... никаких!
— Нет. Я просто хочу дать возможность Рашели
уяснить себе... понять. Вы прекрасно знаете, о чем
я думаю.
— О том, что вам следовало бы забыть.
— Я уеду,—отвечал я ' решительно и с раздражением
прибавил:—Неужели вы думаете, что я мог бы воспользоваться Рашелыо, как чем-то вроде перевязки моих
старых ран?
Мы подошли к станции, тоже представлявшей своего
рода образец тевтонского искусства.
— Какие там раны? Вот еще!—продолжала княгиня,
идя со мной по платформе.—И даже если бы так,—она
ничего лучшего и не желала бы, как служить перевязкой для ваших ран... Не понимаю мужчин,— прибавила
княгиня, немного погодя,—Ведь вы увлекались ею. О-пэ
окончательно влюблена в вас, готова бежать за вами
на край света! А вы... Нет, я постараюсь доставить вам
случай объясниться с нею...
— - Я не воспользуюсь им,— сказал я решительно.—
Это нехорошо; говорю вам, что не сделаю этого!
Я даже уеду двумя днями раньше, чем предполагал...
Мы сели в поезд. Я завел с Бервиком какой-то пустой разговор, Рашель молчала, а княгиня тоже, видимо,
не желала разговаривать со мной...
»

—

Однако, как только я перестал видеть перед собой
вопросительный взгляд Рашели, мне снова захотелось
вернуться к ней. Все время пути из Гамбурга в Америку, на великолепном немецком пароходе, я попеременно думал о ней и о Мэри...
Меня чрезвычайно поразило и огорчило известие,
что у Мэри родился ребенок. Как это ни странно, но
такая мысль мне не приходила в голову! Я никогда не
134-

представлял себе Мэри, имеющей ребенка от Джустина.
Ведь она уже была моей, до такой степени моей!..
О, какие мы еще варвары и звери! Эти свойства
глубоко заложены в каждом из нас... Я отказался от
Мэри и думал, что уже совершенно освободился от нее.
И что же? Естественные и необходимые последствия
того, что мы оба покорились своей участи, вдруг всколыхнули все мои прежние чувства, как только я узнал
об этом. Я снова очутился у стены...
Я всегда хотел, чтобы Мэри принадлежала мне, была
моей собственностью, а она всегда противилась этому.
Она любила меня, но хотела принадлежать только себе.
В этом и заключается вся история наших отношений.
Инстинктивное подчинение женщины боролось в ее душе
со страстным желанием сохранить между нами равенство товарищеских отношений. Она отказалась быть
моей совсем, принадлежать мне... Она ушла от меня,
рассталась со мной.
Все это я мог перенести. Я страдал, но это страдание носило совсем другой характер, чем теперь, когда
факт ее материнства представил мне ее в ином, наиболее материальном, грубом свете, как женщину,—существо другого пола. Я испытывал приступы [бурной
страсти при мысли, что она подчинилась... Да, эта
слепая ревность сидит в каждом из нас, решительно
в каждом! Вряд ли найдется хоть один взрослый мужчина в Лондоне, среди самых порядочных и благопристойных людей, который не испытывал бы порой страстного желания в ярости топать ногами и убивать!..
На этот раз, пожалуй, княгиня ошиблась в расчете.
Мне кажется, что я был бы помолвлен с Рашелью до
своего отъезда в Америку, если б не это внезапное
известие, сообщенное мне княгиней.
Я думал о Рашели и даже готов был жениться на
ней. Мне хотелось, так сказать, бросить эту женитьбу
в лицо Мэри. Но я все же понимал всю низость и
пошлость такого поступка и в конце-концов отказался
от этого намерения. Я уехал в Америку, не сказав ничего Рашели...
Как странно! Я думал ведь, что острое страдание
миновало, что все уже прошло! Но я ошибся. . Мысли
120

о Мэри не покидали меня с той минуты, как я .услышал
от княгини об ее материнстве. Мне стоило неимоверных
усилий вернуть свое душевное спокойствие...
Помню, как я ходил по палубе в теплую лунную
ночь, наблюдая широкие темные волны, которые разбегались во все стороны и, словно гоняясь друг за
другом, сверкали своими пенистыми гребнями, загоравшимися фосфорическим светом. Я смотрел и думал все
ту же неотвязную думу...
Где найти спасение, выход? Я облокотился на борт
корабля и задумчиво смотрел на небо, усеянное звездами. Каждое живое существо бьется в каких-нибудь
тисках, стараясь вырваться из них на волю, и только
смерть освобождает нас...
„Я тоже бьюсь в тисках, тоже изнемогаю"!—думал
я, и вдруг уста мои зашептали молитву.
Ритмический стук машины словно вторил биению
моего сердца, а снизу, из помещения эмигрантов, доносились звуки гитары, и мужской голос пел грустную
песню на каком-то странном славянском языке...
Голос невидимого певца, непонятные слова песни,
величавое спокойствие неба и мерный рокот светящихся
воли, —все это как будто вполне гармонировало с моим
душевным состоянием, с тем, что было мне непонятно
в себе самом. И в то же время она так понятна была
мне, эта ночь, полная мира!..
Первое мое впечатление от Ныо-Иорка было ошеломляющее. Гигантский город вставал из воды, развертываясь вширь и ввысь со всеми своими колоссальными
зданиями и, словно идя на приступ, быстро подвигался
к нам...
Пожалуй, нигде в мире нет такой полноты жизни,
как здесь. Даже самый заурядный прохожий на улице
кажется больше, физически больше, чем в Старом
Свете, и в глазах каждого светится надежда и смелый
вызов жизни. Ныо-Иорк может казаться грубым, крикливым и хвастливым городом, но все же освежающий
ветерок дует здесь с моря и чувствуется объединяющий
дух братства на его улицах...
Я приехал в Америку, движимый любопытством и
колеблясь между надеждой и скептицизмом. Европей162

ский мир преисполнен критицизма по отношению к Америке. Враждебность и склонность обесценивать преобладают во всех суждениях об этой стране. А между
тем, несмотря на свою грубость, буйность и изумительную накипь какого-то совершенно нелепого безумия,
Соединенные Штаты все еще остаются величайшей
страной мира и надеждой человечёства. Они воплощают
в себе разрыв со старыми традициями и чрезвычайно
смелое и бодрое начинание, когда-либо имевшее место
в человеческой жизни.
Соединенные Штгты—это противоположность Индии.
Здесь не было ни крестьян, ни традиционной культуры,
ни установленных различий (за исключением лишь цветной расы) и никогда в этой удивительной стране не
было ни голода, ни эпидемий, ни храмов, ни священства,
властвующего над народной жизнью! Старый храм св.
троицы, втиснутый среди небоскребов, представляет
лишь символ,—не больше! Здесь не существовало короны и вынужденной лойяльности, не видно было
армии и не бьщо традиций вражды, так как даже старая неприязнь к Англии давно уже погасла. Нигде
в Старом Свете я не встречал ни такого духа предприимчивости, ни такой свежести сил. Новый Свет находится в постоянном движении, и каждый, вступающий
на почву Америки, чувствует это, увлекается этим движением и американизируется уже через полгода.
В этом городе кипучей энергии и деятельности я снова
встретил Гиддинга, с которым расстался в Египте, где
он остался с намерением исследовать доисторические
памятники и храмы первой и второй династии в Абидосе. Я увиделся с ним на одном большом обеде, куда
я попал в числе других приглашенных. Такие общественные собрания устраиваются, обыкновенно; ради каких-нибудь интересных посетителей. Центром всеобщего
внимания на этот раз был один известный французский
художник-портретист. Я сразу увидел Гиддинга и он
сам подошел ко мне, когда дамы вышли из-за стола и
в столовой остались одни мужчины допивать вино и
разговаривать. В Америке это один из редких удобных
случаев для непринужденной мужской беседы.
И* 137

— Не знаю, помните ли вы меня, но, может быть, вы
помните Крит... при восходе солнца?—сказал мне Гиддинг.
'— И наши бесконечные разговоры! — воскликнул
я весело, пожимая ему руку.—Да, бесконечные... потому что ведь мы их не кончили тогда! Хорошо вы
провели время в Египте?
— Ну, я не намерен разговаривать с вами о Египте,—
возразил Гиддинг.—Я покончил с развалинами. Теперь
я хочу спросить вас... Вы знаете, о чем я хочу вас
спросить?
— Что я думаю об Америке? Это неизбежный и вполне
понятный вопрос. Но я думаю о ней очень много! Америка—это первая ступень.
— Мы все хотим верить в это и слышать это... Но
Америка так громадна,—прибавил он в раздумьи.—Порою мы забываем даже, чем она должна быть, и нам
надо напоминать об этом. Вот почему мы и спрашиваем
каждого, что он думает об Америке.
Гиддинг расспрашивал меня обо всем, что я делал и
что намерен был делать. Он сказал мне, что наш разговор навсегда сохранился у него в памяти и он рад,
что встретил меня. Вскоре я к удивлению своему заметил, что разговариваю с ним так непринужденно, как
редко говорил с кем-нибудь. Он с каким-то особенным
искусством заставлял меня высказываться, и я чувствовал, что идеи, смутно бродившие у меня в мозгу, начинают кристаллизоваться и принимать определенную
форму... Когда хозяин предложил встать и присоединиться к дамам в гостиной, то мы тотчас же прекратили нашу беседу, условившись встретиться и продолжать ее в самом скором времени.
Дня через два после этой встречи мы провели вместе
целый день. Живо помню, как мы сидели на скамье,
на зеленой лужайке в Ирвингтоне и, любуясь серебристой лентой Гудзона, поверяли друг другу свои мысли.
Он, облокотившись обеими руками на маленький столик, говорил о своем страстном желании „сделать чтонибудь из своей жизни". Слушая его, я все больше и
больше проникался сознанием, что, несмотря на всю
разницу нашего, английского и американского, воспитания, между нами есть духовное сродство. Тут же
138

я впервые узнал о том, до какой степени он был
богат.
' — У меня было с самого начала все, чего многие
люди добиваются всю свою жизнь,—говорил он.—Но
это ни к чему не привело. Я все еще брожу и размышляю, что мне делать с этой жизнью, дарованной мне
господом богом!..
Конечно, вначале он прожигал свою жизнь, испил,
как это обычно говорится, чашу наслаждений и страданий до дна и совсем иными путями, нежели я, пришел к такому же страстному желанию избавиться от
воспоминаний, от чрезмерно обостренных индивидуальных чувств, растворить в душе горький осадок вражды
и ненависти, заслоняющий общечеловеческие интересы
и мешающий видеть ту широкую действительность, которая лежит позади нашего собственного преувеличенно
развившегося „я".
— Мне нужна гомеопатия навыворот,—говорил 1 идд и н г .—Нужно нечто большое, чтобы излечить то малое,
от которого я страдаю...
За этим свиданием последовали другие. Мьы вместе
съездили в Денвер и Чикаго, где мне хотелось познакомиться с американизацией иммигрантов. Мы оба мечтали о мировом государстве, объединяющем все государства мира, о высшем социальном порядке, о мировой
цивилизации, свободной от тирании, зависти и вражды.
Всеобщий мир и социальная справедливость отождествлялась в наших понятиях с идеей такого объединения
всех государств мира, в основу которого легли бы взаимное понимание и симпатия.
Разумеется, это был далекий идеал будущего, и мы
могли только подготовлять к нему пути. Мы оба чувствовали себя в душе гражданами не какого-нибудь
отдельного государства, Англии или Соединенных Штатов, а членами той мировой республики цивилизованных людей, которая носилась перед нами в мечтах, но
все же казалась нам в пределах достижения. Мы верили, что только невежественное чванство, тщеславие и
подозрительность являются главными источниками нелепых разногласий и зависти, низкого патриотизма, предубеждений и национальной ненависти, культивирующих
139

чудовищную приверженность европейцев к оружию. И
мы были твердо убеждены, что луч света может рассеять мрак всех этих конфликтов и зла. Наука ведь не
знает никаких—ни классовых, ни расовых—ограничений,
она общечеловечна, так же как и искусство, философия
и литература, стремящаяся разрушить предубеждения
и вражду. Все это может сокрушить, наконец, те перегородки, которые искусственно воздвигаются между
людьми...
— Послушайте, Страттон, попробуем-ка сделать чтонибудь!—сказал мне Гиддинг после одного такого разговора.
Для него, как для американца, было так естественно
перейти от мечтаний к делу. Его американизм, его врожденное предрасположение к нововведениям и к широкой свободе, привычки и размах в расходовании своих
капиталов побуждали его к практической деятельности.
И он предложил мне организовать издательство для
свободной и широчайшей пропаганды знания, науки и
великих философских и политических идей по всему
миру. Мы должны были поставить себе целью разрушение предвзятых идей, владеющих человеческим умом,
и создать нечто вроде лавины, которая, все разрастаясь
по мере своего движения, смела бы старую полигику,
старые формы жизни, старые предрассудки. Это был
открытый заговор против всех властителей мира, всех
предубеждений и всех темных сил, разделяющих человечество...
Благодаря такой возможности дать выход моим идеям,
оформить их, я увидел просвет перед собой и выбрался
из той глубокой ямы, в которой находился. Вполне
естественно, что мысль о Рашели, об ее преданности и
готовности помогать мне, тотчас же завладела мной.
Я мог теперь обратиться к ней не за одним только
утешением, а предложить ей быть моим товарищем
в работе. Но не это одно было побудительной причиной моего обращения к ней!..
Я должен сознаться, что долго еще в моей душе
сохранялась горечь по отношению к Мэри. Желание обладать ею, проникнуть в ее жизнь и господствовать в ней,
еще не покинуло меня. Там, где-то глубоко, под спу140

дом, в моей душе все еще тлел огонь негодования против нее за ее отказ выйти за меня замуж вначале и за
ее отказ уйти со мной впоследствии. Я не мог простить
ей этого и в моей душе постоянно ощущалось раздвоение. Лучшая часть моего „я" была поглощена работой,
которая давала мне надежду окончательно освободиться
от тисков мелкого ревнивого чувства, живущего в моей
душе, но в то же время это чувство заставляло меня
радоваться, что широкая .деятельность, открывающаяся
передо мной, и брак, на который я уже решился, должны
будут окончательно доказать Мэри, что я вполне избавился от любви к ней. Я все еще подозревал у нее
тайное стремление господствовать в моем сердце и хотел показать ей, что она ошибается. Конечно, это далеко
не такие чувства, которыми я бы мог гордиться, но мы
все почти склонны к ним. В то же время меня постоянно преследовала мысль о Мэри, и мое воображение
рисовало мне картину ее примирения с Джустином: она
рожает ему детей и забыла или старается забыть обо
всем, что было, изгоняя из своей жизни красоту и очарование любви, некогда владевшей нашими сердцами!..
Вероятно, эти сложные чувства, обуревавшие мою
душу, мешали мне просто и свободно полюбить Рашель.
Я совсем не мог писать ей любовных писем, хотя и решил жениться на ней. Я не мог, даже под страхом потерять ее,—а этого я ни за что не хотел!—сказать ей
хотя бы одно слово любви. Я не желал обманьшать ее,
и потому мое письмо, в котором я делал ей предложение, носило почти деловой характер. Впрочем, я скоро
загладил свою холодность, и тысячи ласковых слов сами
собой явились у меня, как только я увидел ее. Но за
мое письмо она заплатила мне тою же монетой и прислала мне краткую каблограмму с одним только словом: „Да".
С каким нетерпением я стремился домой! Іри года
я не видел Англии, не смел о ней думать... Мое сердце
усиленно билось, когда я подъезжал к ее берегам, окутанным густым туманом. Я не останавливался в Лондоне
и прямо приехал в Сюррей и в рабочем кабинете своего
отца увидал Рашель, предупрежденную телеграммой
О моем возвращении. Она ждала меня, и в глазах ее
Ш

я прочел спокойное решение разделить со мной все
трудности моего жизненного пути...
Мне было приятно видеть, что все были рады такому
исходу: семья Рашели и мой отец. 8-го ноября 1906 года
мы обвенчались в маленькой сельской церкви и, проведя неделю в Гэмпшайре, уехали в Портофино, на
Лигурийском берегу.
Туда вскоре приехал и Гиддинг, и мы принялись
вместе разрабатывать план работы, намеченный нами
в общих чертах в Америке...
IX.
Письма

Мэри.

Ранней весной 1909 года я получил письмо от Мэри.
Моя жизнь уже вступила тогда в то русло, в котором находится и теперь. Период подготовительных работ и планов кончился, и мы организовали дело в том
виде, в каком оно существует и в настоящее время.
Мы учредили колоссальное издательство и громадные
типографии: одну в Барселоне, другую в Манчестере,
третью же мы хотели открыть в Америке. Наша издательская компания, действовавшая под именем Английской компании, быстро наполнила мир своими книгами.
У нас уже были отделения в Китае, Японии, Перу,
Исландии и во множестве самых отдаленных закоулков
земного шара, которые для английских и американских
издателей прошлого века казались столь же недоступными, как луна. Особенно быстро вырастал китайский
рынок. Вообще мы могли надеяться, что, прежде чем
мы сойдем с жизненной сцены, на земле не останется
уже ни одного уголка, куда бы не попала наша книга.
Мы хотели снабдить современную мысль руководителями и создавали периодические издания, журналы и
газеты. Предприятие все разрасталось, и в 1909 году,
как раз тогда, когда я получил первую весть от Мэри,
я весь ушел в свою работу. Я не только был занят
осуществлением той схемы, которую мы разработали
вдвоем с Гиддингом, но, кроме того, собирал материал
для книги, которую задумал написать. Меня давно инте120

оесовали проблемы групповой и массовой психологии и
роль групповой ревности в религиозных преследованиях,
расовых конфликтах и войне. Повторяю: я был поглощен работой и не думал о Мэри, когда п р и ш л а от нее
в°сть Мы с Рашелыо устроили свои дом в Лондоне,
в котором живем и теперь. У меня уже было двое: детей: ты, мой сын, для которого я пишу
твоя маленькая сестренка, которая тогда только что
появилась на свет...
„ „ „ „ ^ „ ,, Т пр„.
И вот, однажды, когда я сошел в столовую к утрен
нему завтраку и принялся разбирать кипу писем, лежащих на столе, я увидел полузабытый, но все же бесконечно близкий мне почерк лэди Мэри ДжУСтин!
Сложные и странные ощущения вызвал во мне вид
этого знакомого почерка. Я был поражен,
и не
много испуган, Я еще не простил ей и мне ^ т г т о ч н о
было взять этот конверт в руки, чтобы почувствовать,
что я ничего не забыл!..
л п і і о о п .
Письмо это было гораздо длиннее тех, которые: я получал от нее в былые времена. Почерк был такойіже
неровный, тонкий, пожалуй, немного мельче, чем прежде.
Я начал читать, и мало-по-малу жгучии ">ев так долго
таившийся в моей душе, испарялся, и образ
снова
предстал предо мной во всей своей незапятнанной чистоте.
„Мой дорогой Стефен!"—писала она.-„Около шести
недель тому назад я прочла в Times e, что у вас^родилась дочка, и тотчас же представила себе вас с крохотным существом на р у к а х - к а к и е это "ранные крошечные создания, Стефен!—над которым вы склонили
свое милое, столь знакомое мне лицо. Я так живо нарисовала себе эту картину, что не могла УДСР®3™™
от слез. Я заперлась в своей комнате и плакала Это
заставило меня думать о вас, и вот... я пишу вам это
письмоі.
что
в ы н е о д и Н ) С т е ф е Н ) ч т 0 у в а с есть
э т у

к н и г у

и

с м у щ е н

М э р и

жена и д е т и , - о рождении вашего сына я узнала впервые около года тому назад но все-таки... Я хочу,чтоб
вы поняли меня, Стефен!.. Есть что-то, заставляющее
МеН

Да СР у а меня"тоже есть дети. Воображали ли вы себе
меня матерью когда-нибудь? И вот, я мать! Хотелось бы
143-

мне знать, что вам известно обо мне? У меня двое детей, и младшему уже два года. Мне кажется^ что теперь, когда мы оба представили такие серьезные доказательства нашего хорошего поведения, когда мы
засвидетельствовали своими поступками, что, так или
иначе, эта сторона жизни для нас уже раз навсегда
кончена, мы можем без всяких стеснений вступить в переписку. Причины, мешающие этому, исчезли! Вы—мой
брат, Стефен, мой друг, мой двойник, и вы постоянно
живете в моей душе! Никакие дети, сколько бы их ни
было, не могут изменить этого! Мы живем только раз, и,
что бы я ни обещала, я все же не хочу быть мертвой
для вас, пока я еще жива, и не хочу, чтобы вы оставались холодным, безмолвным трупом в моей душе!..
„Слишком многое из моей жизни и моей личности
было похоронено, Стефен, и теперь я чувствую возмущение. И вот, я высовываю голову из моей преждевременной могилы и говорю вам: здравствуйте, Стефен!
Здравствуйте, старый друг, дорогой друг! Как вы живете? Что с вами сталось? Что вы чувствуете теперь?
Я все хочу знать, про вас...
„Я не украдкой пишу вам это письмо, и вы можете
писать мне совершенно открыто, если желаете. Я сказала Джустину, что сделаю это.
„Ваши письма будут неприкосновенны, Стефен,
если... если вы тоже захотите подняться из могилы и
написать мне.
„Конечно, я слышу о вас постоянно от разного рода
людей, и мне удалось узнать многое, не задавая никаких
запретных вопросов. Я настораживала уши всякий раз,
когда произносилось ваше имя...
„Говорят, что вы сделались крупнейшим издателем
в компании с одним американцем. Все это кажется мне
столь необыкновенным, что уж ради этого одного я бы
написала вам. Я хочу знать правду. Я нигде не вижу
объявлений „Страттона и К0" и нигде не нахожу указаний на то, что именно вы издаете. Уж не скрываетесь
ли вы за спиной почтенных издателей Мургатройда или
честного Милвейна? Но я знаю обоих, и ни один из
них кажется мне одушевленным вами. Странно и то,
что на конференциях мира и конгрессах социальной
144

реформы ваше имя встречается рядом с именем американца Гиддинга. Я сама прочла это в отчетах об этих
собраниях и, кроме того, я читала ваши две последние
статьи в Fortnightly. Я просто не могу представить
себе, чтобы вы, с вашей обычной сдержанностью, ринулись бок-о-бок с болтунами во все эти движения. Что
это означает, Стефен? Я ожидала, что вы, вернувшись,
выступите на политическом поприще, будете говорить
и писать в духе ваших прежних начинаний и возобновите ту работу, которую вы покинули шесть лет томѵ
J
назад!..
„Я испытываю одно разочарование за другим в течение двух последних лет и чувствую, как ускользает
почва из-под наших ног... Зачем вы отвернулись от
политической деятельности? Я так надеялась на это,
хотя бы только ради встречи с вами! Что же вы делаете
там, вне политической арены?..
„Мы продолжаем заниматься политикой, насколько
..я.могу этому способствовать. Но от меня очень мало
зависит. Мы остаемся столпами консервативной партии,
на этот счет у Джустина твердые убеждения, но я тщетно
настаиваю на том, что мы должны что-нибудь делать
для этого. Джустин не идет дальше подписывания чеков;
Сделать что-нибудь для партии—это значит подписать
чек на более или менее крупную сумму. Временами мне
кажется, что это приближает нас к тому моменту, когда
пэрская корона опустится на наши головы и достоинство моего старинного имени будет унижено этим новоиспеченным титулом. Но Джустин, конечно, примет
отличие.
„Пока он подписывает свои чеки, а при первом
удобном случае снова предается своей мании коллекционерства. Само собою разумеется, что наши гости
и всякого рода льстецы восторгаются его коллекциями...
„О мой дорогой! Я начинаю болтать всякий вздор.
Это роковая участь женщины, занимающей такое хорошее социальное положение. Ее ум бьется в тисках
окружающих ее условий и, подобно волне, которая
ударяясь о скалу, рассыпается пеной, ищет выхода
в сатирических замечаниях и болтовне, в комментариях
и анекдотах, относящихся к супругу, удерживающему
10

145

ее в этих тесных рамках... Но не об этом я хочу писать
ВаМ

" Стефен. я невыразимо несчастна! Не бьыю на свете
существа которое более радовалось бы своей жизни,
чем я в первьш двадцать пять лет своего существования . Я была полна надежд и, как мне кажется, преисполнена тщеславия и самоуверенности Я думала что
стою на твердой земле, а головой касаюсь облаков
Это море, это небо и все человечество принадлежало
мне, только мне,
улыбку! А теперь я ничто
хуже чем ничто! Я плохая мать двоих детей. У меня
есть дочка которую я боготворю, но о ней я не буду
говорить вам, и есть двухлетний сын, слишком похожий
на своего отца, чтобы возбуждать во мне обожание.
Глупое маленькое существо!.. Вот и все, - о я сделала
в жизни Мое материнство-это лишь бедный намек на
то S o должно быРло бы быть. Мы с мужем никогда
не могли простить друг другу того, ч т о м ы н е нрави
лись друг другу. Эта неопределенная взаимная обида
все б о л ь ш е й больше отдаляет нас. Наша роль заклю
чалась в том чтобы скрывать это насколько возможно.
Я исполнила'свой долг по отношению к великой новой
генеалогической линии Джустина и Дала ему наследника
который был ему нужен, и теперь мы безмолвно и
вежливо разошлись. Мы почти не разговариваем друг
с другом,Рза исключением тех моментов, когда находимся
в обществе. Теперь я вижу, что с самого начала я была
нужна ему не как жена, а скорее, как ценная Редкость
для его коллекции. А со времени нашего трагического
приключения,— все же бывали тогда чудные моменты,
Стефен, незабвенные проблески красоты во всем этом,
и я без всякого раскаяния, благодарю бога зжэто!
две пи дорогого чрезвычайно роскошного кабинета,
вД которАомР я заключена, находятся под постоянным
незаметным надзором, если только не бывают^заперты
на ключ! У меня нет друзей мужского пола нет обще
ственной силы, нет свободы поступать как я хочу^ Мои
муж на каждом шагу ставит мне Ф 0 ? ^ ^ 1 1 " " " ^ " ^
ствия. Мы взаимно создаем ограничения жизни друг
для друга. Не так давно он вздумал было наказать меня
вызвать мое возмущение, доведя косвенным и несколько
з а

162

о д н у

м

о

ю

вызывающим образом до моего сведения, что он интересуется одной молоденькой особой с артистическими
дарованиями и принимает явное участие в ее карьере.
Я, действительно, возмутилась и выказала ревность, но
вряд ли так, как это было для него желательно. „Это
означает свободу и для меня, Джустин!" объявила я ему,
и молодая женщина с невероятной быстротой исчезла
из моего кругозора. Я надеюсь, что ей, по крайней
мере, хорошо заплатили, а не просто указали на дверь...
но чем больше я знакомлюсь с образом действий великого финансиста, тем больше убеждаюсь в своем невежестве и полном незнании его методов.
„Стефен, мой дорогой, мой брат, я невыразимо несчастна! Не знаю, что мне делать с собой, не вижу никакой надежды для себя в жизни! Я точно узник в волшебной клетке, не знающий того слова, которое могло
бы освободить его...
„Ну, а вы, Стефен? Счастливы вы или несчастны
превыше меры? Если вы не несчастны, то что же вы
делаете с вашей жизнью? Нашли вы секрет сделать ее
сносной и разумной? Напишите мне, напишите мне, по
крайней мере, об этом... Прошу вас!
„Помните вы, как мы сидели когда-то с вами,
в старом Бернморском парке и я приставала к вам
с вопросом: какой смысл имеет вся эта жизнь? Вы же
старались обойти этот вопрос и смотрели на него, как
упрямый мул смотрит на узенький мостик, который он
мог бы перейти, но не желает!.. Ну вот, Стефен,— сколько
лет проппо с тех пор?—вы, повидимому, имеете уже
готосый ответ. Так скажите же мне, для чего все это?
В чем вы находите смысл жизни? Вы деятельны, вы
что-то делаете с жизнью, вы находите, что стоит жить!
Разве издательская деятельность доставляет мир сердцу?
Я готова поверить даже этому! Но оправдайте же себя!
Скажите мне, что вы нашли, чтобы сохранить душу
свою живою?.."
Я прочел это письмо до конца и, подняв глаза,
взглянул на висевшие по стенам портреты Страттонов
и на зеркало, так странно отражавшее мое лицо. Все
кругом меня было так близко, гак знакомо! Это был
мой дом, вещи, с которыми я сжился. В конце стола
И* 147

сидела Рашель, молодая мать, хрупкое существо с нежными глазами.
А между тем, мне показалось в эту минуту, что я ни
на один день не расставался с Мэри. Точно и не существовало мрачного облака жестокой ревности, заслонявшего ее от меня, а было только молчание, которое наступает порой между двумя людьми, сидящими в одной
и той же комнате.
В самом деле, я испытывал странное чувство от
внезапного столкновения этих двух действительностеи.
Мэри и Рашель! Как будто я сидел за своим письменным
столом и, воображая себя в одиночестве, перечитывал
страницы моей теперешней жизни, как читают книгу
при лампе, затененной абажуром. И вдруг раздался
голос той, которая безмолвствовала до этой минуты. Но
я опять взглянул на страницу моей жизни, лежащую
передо мной, и вернулся к действительности.
Рашель вопросительно смотрела на меня.
— Это письмо от Мэри Джустин,—сказал я.
Она не отвечала несколько мгновений. Ее внимание
как будто было поглощено разогреванием кофе на
спиртовой лампочке. Но, когда кофе был готов, она заметила вскользь:
— Я думала, что вы не переписываетесь.
Да,—отвечал я, складывая письмо. — Так было
условлено...
Наступила пауза. Я встал и подошел к камину, где
стояла на таганчике сковородка с жареной свинои грудинкой и сосисками.
— Я полагаю, что ей хочется что-нибудь узнать
о тебе,—снова заговооила Рашель.
— Она думает, что теперь, когда у нас есть дети,—
у нее тоже двое детей, — мы можем считать прошлое
прошлым и навсегда похороненным. Она, действительно,
желает услышать что-нибудь обо мне... Кроме всего
прочего, ведь мы же были очень большими друзьями!
— О, конечно!—отозвалась Рашель, с искривленнои
усмешкой.-Конечно, между вами должна была существовать очень большая дружба!.. И вполне естественно,
что она вздумала написать...
После минутного молчания Рашель прибавила;
162И*148

— Полагаю, что мужу ее это известно?
— Она говорит, что сказала ему...
Глаза Рашели на мгновение остановились на письме,
которое я держал. Но она тотчас же отвела их в сторону, точно боясь, чтобы я не угадал ее мьісли. Все
стало мне ясно, и я испытал сильное замешательство.
До сих пор мы старались поступать так, как поступает
большинство молодых людей, вступающих в брак и
считающих необходимой полную откровенность друг
с другом. Если же я все-таки умалчивал о многом,
касающемся Мэри, то не столько потому, что хотел
скрыть это от Рашели, сколько потому, что хотел поскорее забыть. Мы всегда очень поздно убеждаемся
в невозможности такого быстрого и произвольного
слияния душ!
Однако, мы все продолжали поддерживать взаимное
соглашение относительно полной откровенности: показывали друг другу письма, поверяли друг другу тайны
своих друзей и, насколько это было возможно, никуда
не ходили друг без друга.
Я хотел было дать ей письмо, которое держал в руке,
но почувствовал, что не могу этого сделать. Что-то
внезапно стало между нами и разделило нас.
В письме Мэри все было так знакомо и так понятно
мне. Но я даже не мог бы изъяснить этого Рашели!
Как поняла бы она фразу Мэри: „Напишите мне, напишите!.."? Она увидела бы в ней лишь простое желание возобновить сношения... Нет, я не мог раскрыть
Рашели душу и сердце Мэри и ее несчастье.
.Стараясь придать себе беспечный вид, но, ощущая
большую в себе неловкость, я сунул письмо в карман
и занялся сковородкой с сосисками.
— Было бы любопытно написать ей... поговорить
с нею о разных вещах, — заметил я небрежно и затем
прибавил с величайшим интересом:
— Это кажется, новый сорт сосисек г Рашель? Где
ты их достала?..
Рашель встала и подошла к камину. Она тоже постаралась принять беспечный вид и отвечала мне с такою же деланной непринужденностью. И между нами
завязался оживленный разговор о сосисках и свиной

грудинке; мы оба хотели поскорее вернуться к мелочам
обыденной жизни, после того, как луч света внезапно
осветил провал, образовавшийся между нами.
Я не отвечал на письмо Мэри в течение целой недели, но все это время мысли мои были полны ею, и
я не мог думать ни о чем другом. Я перечитывал ее
письмо бессчетное число раз, и чем дальше, тем ярче
представлялась мне ее личность. Все это было так знакомо, так близко мне! Яркие мысли, пламенное чистосердечие, внезапные переходы и нелепая вера в мое
здравомыслие, на котором она так настаивала!.. А эта
непринужденная нежность, которую она не. считала
нужным скрывать!...
Я смотрел на ее торопливый, неправильный почерк,
и мне. казалось, что я вижу меняющийся цвет ее глаз,
слышу интонацию ее голоса, вижу ее жесты...
Я не стал задумываться над вопросом, имеем ли мы
право переписываться или нет? Этот вопрос как-то совсем исчез у меня из головы. Ее требование, чтобы
я оправдал себя, свою деятельность, всецело завладело
моими помыслами. Ведь сущность ее прежнего влияния
на меня в том именно и заключалась, что она постоянно
побуждала меня к самоанализу.
Какие же оправдания я мог представить ей теперь?
Я чувствовал непреодолимое желание ответить ей так,
чтобы мой ответ мог вполне удовлетворить ее. Она
своим вопросом вдруг выхватила меня из самого центра
моей рутинной работы и заставила вновь оглянуться
на себя и на весь остальной мир в целом...
У меня было дело, и в это дело я вкладывал страстную веру, которая должна была восторжествовать над
всеми сомнениями. Это дело было достаточно реально,
чтобы его могли понять те, кто вообще может понимать.
Но объяснить его было трудно, поэтому я только старался заставить ее понять меня. Я теперь не помню,
что я ей написал. Это письмо уже не существует. Но,
конечно, оно было длинное, и в нем я подробно излагал
ей постепенное развитие моих взглядов, начиная от
детских мечтаний о всеобщей справедливости, вплоть
120

до идеи общечеловеческого прогресса, заставившей меня
в конце концов, предпринять ту работу, которую я теперь делаю. Я знаю, что ничего блестящего, достойного
славы, нет в этой работе, но она наиболее подходит
к моим способностям и дарованиям. Потом явятся другие и воздвигнут грандиозное здание на сделанных
мною подмостках. Вообще я старался объяснить Мэри,
что моя работа, направленная к просветлению человеческого ума, к борьбе с предрассудками, должна иметь
большое значение для всего человечества. Я хотел,
чтобы она поняла меня, и постарался изложить ей свой ,
символ веры и то, что заставило меня ценить жизнь...
Второе письмо я получил чрез несколько дней.
„Я не хочу хвалить ни вас, ни ваши верования,"—•
писала она. — „Они прекрасны и благородны... как вы
сами! Но разве вы не чувствуете, что они несколько
искусственны, или же вы решили не замечать этого,
потому что этого не должно быть? Временами то, что
вы говорите, производит на меня странное впечатление,
будто я смотрю на настоящие Альпы и вдруг замечаю,
что они дополняются кулисами...
„Мне хотелось бы поверить вам, ясно увидеть и почувствовать, что вы правы. Но... ваши широкие и весьма
почтенные планы смущают меня. Разве весь мир состоит
только из граждан той или другой страны? Разве на
свете существуют только расовые, национальные и классовые предрассудки? Вы совершенно забываете или же
игнорируете то, что человек—прежде всего половое животное,—прежде всего, Стефен! И притом в гораздо
большей степени, чем все другие животные. Половина
человеческого рода—женщины даже не могут считаться
настоящими людьми. Оне специализируются в целях
размножения, не только в физическом, но и в духовном
отношении и не только естественным, но и искусственным образом! Женщины не представляют человечества.
Это бедные специализированные существа, задыхающиеся в своих платьях и в своих ограничениях. Это—пол
прежде всего, но ведь пол является центром всей проблемы
человеческого будущего, ради которого вы работаете.
„То великое государство мира, которое рисуется вашей мужской фантазии, неминуемо погибнет, если вы
151-

будете нас игнорировать. Мы, женщины, сыграем роль
гуннов и готов. Мы разграбим все, что вы так терпеливо накопляли. Мы лишим вас потомства и превратим
ваших вождей в недостойных рабов. Потому что, если
мы и специализировались для известных целей, то все
же не вполне и только поневоле. При первом же удобном случае мы покинем детские и побросаем горшки и
сковородки. Мы сохраним только наиболее блестящую
сторону нашей специализации. И вот мы вернемся на
свободу и будем искать таких же развлечений, как вы...
„Вы мечтаете о государстве будущего? Как бы не
так! Все ваши ничтожные достижения, триумфы науки
и экономии, накопления богатств, которые должны, по
вашему мнению, уничтожить борьбу за существование
и приблизить золотой век,—все это мы рассеем по
ветру! А ваши мечты о братстве? Мы натравим вас
друг на друга, и здание братства разлетится в прах...
„Скажите же мне, что вы намерены сделать, чтобы
избежать этого? Как вы защитите великое государство—
плод ваших мечтаний—от антигражданственности пола?
В вашем письме нет ни одного намека на это. И вы
в самом деле не думаете об этом! Вы не замечаете, что
ваше войско, с которым вы намерены победить все зло
мира, вражду, насилия, мстительность, преисполнено
грабительских инстинктов и бешеной ревности, имеющей
своим объектом женщину! Вы же считаете женщин
quantité négligeable и забываете, что пренебрегать ими—
все равно, что пренебрегать огнем, попавшим в леса
строящегося дома...
„Я перечла свое письмо, Стефен, и мне бросилось
в глаза, что я дала волю своему чувству гнева. Может
быть, при других обстоятельствах... Но я надеюсь, что
вы поняли меня. Я вовсе не хочу сказать, что только
мужчины обладают творчеством, бескорыстием, братскими чувствами, а женщины лишь разрушают и портят все. Я хотела лишь указать вам, что вы не должны
игнорировать сексуальную сторону человека, иначе ваше
прекрасное здание рухнет. Поэтому я и спрашиваю вас,
Стефен: что вы намерены сделать для женщин? Как вы
решаете этот вопрос? Вспомните о затруднениях, пережитых мной вместе с вами. Я зашла так далеко и...
152

все же отступила потом. А ведь я для своего пола достаточно смела!.. Ко как выйти из рамок, в которые мы
заключены и которые делают нас боязливыми и придавливают наш ум? Бывает такое положение, которое
подвергает испытанию все качества нашего ума и характера, и тогда оказывается, что мы не в состоянии
сбросить гнет, налагаемый на нас полом...
„Мы гибнем, Стефен. Некогда это привело к падению
Рима и приведет к падению ваше государство мира.
Что пользы говорить нам о древних добродетелях! Ведь
они не спасли ничего. И разие вы можете теперь отослать женщину назад к прялке, кухне, и колыбели,
когда у вас есть все необходимое для современного
комфорта? Нет, нам нужны новые добродетели! Но где
же оне?..
» Я заговариваюсь, Стефен. Меня волнует то, что вы
ничего не говорите об этом. Отчего? Разве положение
женщины, значение ее пола, состояние ее ума не должны
были броситься вам в глаза с той самой минуты, как
я испортила вашу карьеру? Вы сами знаете, что это
правда, Стефен. И я знала, что делаю. Я мечтала быть
для вас другом, товарищем, заботиться о вашей карьере
и укреплять свой ум общением с вами. Я мечтала о том,
что вы приобретаете влияние, власть над людьми, что
вы совершаете великие дела, а я помогаю вам и восхищаюсь вами. Как все это было прекрасно в мечтах! Мы
остаемся друзьями, самыми близкими, самыми нежными,
и создаем красоту в своей жизни. Ничто мелкое, ничто
пошлое не омрачает наших отношений, и мы. оба свободны, как мечта... И вот наступила действительность.
„Помните, я уговаривала вас жениться на Рашели.
Я часто вынуждала вас говорить о ней со мной. И вот
однажды мне показалось, что вы начинаете думать о ней.
Тогда я не выдержала. Я убежала в свою комнату и,
запершись, долго-долго думала о вас и о ней, пока рыдания не подступили к горлу. Это было невыносимо.
Гнев закипал в моей душе, и я, ваша сдержанная Мэри,
бросила на пол свое ручное зеркало, чтобы дать исход
своему раздражению! Я никогда не рассказывала вам
об этом, но вы знаете, что последовало за этим. Я взяла
вас, как ястреб, устремившийся на свою добычу...
120

„Чем отличались мы тогда от существ, повинующихся только своему инстинкту? Это был настоящий
припадок безумия, и я столько же думала о вашей
карьере, о чести, сколько и о других мелочах жизни и
о том, что нас разделило и кто стоит между нами...
„Мой милый, разве то, что случилось с нами, не
составляет сущность отношений между мужчинами и
женщинами? Мы все стараемся отчаянным образом быть
человеческими существами, совместно работать над созданием человеческого единства, общей коллективной
мысли, которая должна управлять человечеством. А между
тем, в каждом из нас заложена страшная сила, требующая полного умственного и телесного обладания другим
существом,—обладания какою бы то ни было ценой! И
Эта сила будет всегда разделять мир на парочки,зорко
оберегающие свою.собственность, пока все наши законы,
все наши обычаи будут служить этому.
„Я —пленница Джустина. Но и он тоже мой пленник,
потому что он знает, что при первой же его попытке
к бегству, я возвращаю себе свободу. И вот мы оба.
смотрим на мир сквозь решетки своей тюрьмы. Такую
тюрьму, в которую заключен пол, я вижу везде. Думали ли вы о том, что означает во всем мире одежда
женщин, специально предназначенная для указания ее
пола? Разве не все делается для того, чтобы подчеркнуть это различие и постоянно напоминать нам (и вам
тоже!) об основных затруднениях, существующих между
нами? Как будто надо напоминать об этом?!.
„Стефен, неужели нет никакого выхода из этого положения? Если нет, то я предпочла бы лучше вернуться
к гаремной жизни, чем быть заключенной в стеклянную
тюрьму и только смотреть на жизнь, недосягаемую для
меня...
„Я изливаю в этих письмах весь яд, накопившийся
в моем сердце за все эти годы долгих и мучительных
размышлений. Я возмущаюсь против моей собственной
судьбы и судьбы женщин вообще. Я сделала только
одну роковую ошибку—вышла замуж, чтобы обеспечить
то, что дала мне жизнь. Я хотела принадлежать себе и
иметь положение в свете. Джустину я была нужна для
коллекции, и поэтому он обещал мне и то, и другое.
154

А теперь я ничего не могу сделать ни со своей жизнью,
ни со своим положением, и кругом себя я не вижу ни
одной женщины, которая сумела бы создать для себя
что-нибудь лучшее. Я должна вести жизнь, которую
ведут все женщины моего круга. Это было условием
моего брака. Мы наряжаемся, делаем визиты и, повинуясь раз установленным правилам политики и спорта,
совершаем свои сезонные поездки по стране. Мы разговариваем о социальных реформах и политике, но лишь
немногие из нас интересуются этим на самом деле. Мы
стараемся верить во что-нибудь, в любовь, в старые
или новые религии... и все что мы делаем, имеет только
одну цель — развлечение мужчин, которые нами владеют. Мы должны быть обаятельными, чтобы удовлетворять их тщеславие и чувственность. Только это и
нужно им...
„Стефен, что-нибудь должно быть сделано, чтобы
освободить женщину от этого тягостного подчинения
своему собственному полу, которое отодвигает на задний план все остальное в жизни—уважение, свободу,
социальные условия! Ведь в нас заключается будущее
человечества, а мы можем обратить в ничто все ваши
достижения. Вы отвернетесь от идей братства и будете
строить для нас отдельные, специальные клетки...
„Порой мне-приходят в голову ужасные мысли. Быть
может, все это в порядке вещей? Быть может, нельзя
иметь на свободе оба пола и непременно надо запереть
один из них? Быть может, аитисуфражисты, вроде лорда
Кромера и сэра Ланкастера, действительно понимают
жизнь? А этот достопочтенный господин, который, не
стесняясь, говорил, что мужчины не могут работать
рядом с женщинами, потому что это их волнует?..
„Скажите же мне, что вы намерены сделать? Возможно ли уменьшить влияние пола? Если да, то как
вы этого достигнете? Посредством Н О Е Ы Х ограничений?
Но ведь ограничений и так достаточно. И все это ни
к чему не ведет. Мужчины и женщины так яростно,
так свирепо ревниЕЫ... Как вы повлияете на это чувство? Отвечайте же мне, Стефен, или я буду считать
ошибкой всю нашу переписку"...
120

Мэри была права. Я действительно умалйл или игнорировал значение полового вопроса, насколько мог. И
делал я это по понятной причине. Я не мог думать об
этом без того, чтобы к моим мыслям не примешивались
воспоминания о собственных страданиях. Я делал то,
что делает огромное большинство мужчин, приучая себя
не думать о правде и неправде половой жизни. Ведь
думать об этом, —все равно, что вносить зажженный
факел в пороховой погреб! Мы боимся довериться себе
в данном случае и переступить условные границы, установленные опытом, веками и обычаями, боимся вступить в мало исследованные и неустроенные области жизни,
где таится ненависть, жгучая, как пламя ада, и желания,
которые жалят, как ядовитые змеи...
Я откровенно написал Мэри об этом. Не помню,
какие доводы я приводил ей в своем письме, но я старался доказать, что наши теперешние неразрешимые
затруднения не должны непременно оставаться неразрешимыми для мира и в будущем, также как и социальный вопрос. Мы только можем подготовлять пути
к великим решениям, к которым должно притти чело*
вечество. Такой путь подготовляет и моя издательская
деятельность. Ведь каждый солдат, сражаясь, выигрывает только частичную битву!..
Наша переписка продолжалась почти полтора года,
но мы ни разу не встретились с Мэри нигде. Она написала мне двадцать два письма, а я немного больше,
и все эти письма были полны отвлеченных рассуждений,
заменяя для меня наши прежние встречи и разговоры. Она
подстрекала мой ум, заставляла меня задумываться над
тем, что порой как-то ускользало от моего внимания.
Если я не хотел об этом думать, то она принуждала
меня. И я чувствовал, как под ее влиянием ширятся и
углубляются мои взгляды и исчезает та расплывчатость
' мысли, которая всегда была моим главным недостатком.
В одном из своих последних писем она, вдруг, заговорила о своей любви к жизни, вспомнив свои прежние
слова: „Жизнь в теперешнем своем виде—величайшая
бессмыслица!"
„Я ропщу на свою жизнь",—писала она.—„Я всегда
бессильно и бесплодно боролась с нею, а между тем
162И*156

я люблю ее! Я ни за что не умерла бы добровольно.
Ничто так не привязывает меня, как эта жизнь, которую
я называю бессмысленной. Мне кажется, что во мне
живет такая же бесформенная вера, как и та, на которую вы опираетесь... Вот я критикую религию, а между
тем она необыкновенно привлекает меня! Я стою у порога, но когда меня приглашают войти в храм, то я убегаю, как оробевший ребенок...
„Меня привлекает музыка, меня привлекают храмы,
но не люди, которые там находятся. Я чувствую, что
могла бы прийти в храм, но люди говорят: „Иди к нам!"
Они —точно привратники храмов, мелкие и ничтожные,
и так ужасно рассуждают о религии и доказывают, что
они одни только владеют истиной. И в храм они не
впустят...
„Временами мне кажется, что в настоящее время все
истинно религиозные люди находятся за порогом храмов, а лицемеры, обманщики и неверующие, тщеславные и ограниченные, находятся внутри...
„Стефен, мне хотелось бы помолиться вместе с вами!
Мне хотелось бы с вами, единственным из всех людей,
преклонить когда-нибудь колени и молиться!.."
X.
Последнее

свидание.

С течением времени наша переписка стала ослабевать, и промежутки между письмами становились длиннее. Впрочем, мы никогда не писали друг другу регулярно, а лишь тогда, когда являлась потребность высказаться, обменяться мыслями. Мы оба избегали
касаться обстоятельств нашей непосредственной жизни
и старались не говорить о прошлом. Наши письма были
полны отвлеченных рассуждений, и, поэтому вполне
естественно, что такая переписка не могла продолжаться
бесконечно. Мэри писала мне только ответы на мои
письма.
После четырехмесячного молчания, Мэри вдруг написала мне письмо, в котором сообщала сведения о себе.
Отчуждение между нею и Джустином усилилось за по-

следний год, и они решили жить отдельно. Мэри большую часть года будет проводить в Сюррее, где живут ее
дети с гувернантками и слугами. Но она решила также
путешествовать, и по этому поводу у нее вышли разногласия с Джустиком. Он сначала ни за что не соглашался на это и требовал, чтобы она безвыездно жила
с детьми „Зачем я должна постоянно находиться при
них?"—писала мне Мэри,—„Ведь я все равно ни на что
им не нужна, разве только для того, чтобы изредка
приласкать их, да полчаса поиграть с ними! К чему же
притворяться? Целые недели мы спорили об этом с Джустинѳм, но в конце концов мое женское упорство победило. Я буду путешествовать, как хочу, и увижу свет,
но только обязана периодически появляться вместе
с ним в обществе, во время сезона в Лондоне и Шотландии. На это я должна была согласиться, а также на
то, что я буду путешествовать не одна, а с компаньонкой и горничной. Джустин категорически заяви а, что
он не может допустить, чтобы его жена разъезжала
одна. Я вынуждена была уступить. Мою компаньонку,
которая считается и моим личным секретарем, зеьут
мисс Стелла Соммерслей. Она ходит, как британскии
пехотный солдат, и в основу своей жизни положила
вегетарианский принцип. Не забавно ли это?.."
После этого извещения я получил от нее два письма.
Одно из них после длинного промежутка, было написано ею из Сиены. Это было последнее письмо, полученное мною от нее.
Летом 1911 года, тотчас после коронации короля
Георга, международный политический горизонт снова
заволокло тучами, и в европейском воздухе повеяло
грозой. Взаимная подозрительность держав, казалось,
должна была неминуемо привести к войне. В Англии
военная партия с жаром ухватилась за то, что представлялось ей особенно благоприятным случаем, и усилила свою пропаганду. Надо было действовать немедленно и противопоставить этой пропаганде другую,—
в пользу мирного улажения международных споров.
Я телеграфировал Гиддингу, который находился в это
время в Америке, чтобы он организовал мирную пропаганду и сам воспользовался для этой цели теми орга162И*158

нами британской печати, которые находились в сфере
моего влияния. Я очень много работал все лето и
в августе почувствовал себя настолько утомленным, что
не в состоянии был дольше оставаться в Лондоне, где
только-что закончился „конгресс рас", отличавшийся
большою пестротой и многолюдностью, несмотря на
очень жаркую погоду. Но. мне он принес глубокое разочарование. Не знаю, зависело ли это от моего переутомления и вызванного этим угнетенного состояния
духа, но только, смотря на это разноцветное собрание
людей разных рас и, слушая тяжеловесные, плоские
речи европейцев, тонкое, изворотливое остроумие индусов
и цветистое красноречие негров, я начал испытывать
тоскливое отчаяние. Разве могло привести к чему-нибудь
все это пустословие? Я так ясно видел тщеславие, зависть и эгоистические цели, которыми руководствуется
огромное большинство. Разве это может содействовать
разрушению столь прочных расовых предрассудков?
Разве это может уничтожить тот накопившийся обшир--тгьг.ѵ маіерла-л разнообразных сталкивающихся интересов,
который вызывает взаимное недоверие рас? У этого
широковещательного конгресса не было ни одной общей цели, не было внесено ни одного предложения,
котор^ . могло бы сплотить всех!..
После всех этих впечатлений я сильно нуждался
в отдыхе. Случайно один знакомый в клубе, имя которого я забыл, посоветовал мне поехать в Гриндельвальд
и побродить по горам и проходам Бернского Оберлянда.
Эта мысль улыбнулась мне, и через четыре дня я уже
был на пути в Швейцарию.
Горные экскурсии принесли мне пользу. Я чувствовал себя значительно освеженным и поэтому решил
продолжать свои прогулки. В одну из таких экскурсий
я взобрался довольно высоко над проходом Иох, и так
как уже стемнело, то я вынужден был зажечь свой
фонарик и с большими предосторожностями спуститься
к маленькой гостинице в Энгстлен Альп. Я добрался
до этого горного убежища только около двенадцати
часов ночи.
В гостинице оставалась свободной лишь одна маленькая комнатка, которую я и занял немедленно. Я был

очень утомлен, однако не мог заснуть. Странным образом,
к моему утомлению примешивалось какое-то тягостное
чувство тоски и уныния. Я не мог понять причины, но
чувствовал необыкновенный упадок духа и был полон
отвращения и презрения к самому себе. Я лежал в темноте с' открытыми глазами и думал о своей жизни,
о своих усилиях, о своей деятельности, и все, что я делал, представлялось мне в эту минуту бесплодной и
пустой работой, тщеславными претензиями и только.
В эти тяжелые минуты ночного раздумья и бессонницы
я потерял всякий контроль над моими мыслями. Второстепенные вещи вдруг приобрели первостепенное значение в моих глазах, а то, что было лишь трудно,
представлялось мне в эту минуту невозможным... В таком
состоянии ума я подверг критическому анализу все свои
поступки, и моя жизнь показалась мне одною сплошною
ошибкой. И вот, чем сильнее овладевала мной душевная
тоска, тем больше я думал о Мэри. Очевидно, мысль
о ней не переставала жить в глубоких тайниках моей
души и в такие минуты мучительных сомнений всегда
выплывала наружу. Я не думал о ней подобным образом уже много лет, а теперь вдруг я почувствовал
страстную потребность увидеть ее. Я хотел, чтобы она
пришла и помогла мне выбраться из этого мрачного
тупика, в котором очутился мой ум. Я был уверен, что
она помогла бы мне найти выход! Наша разлука показалась мне в эту минуту страшной, невознаградимой
потерей для меня. Мэри обладала быстрым умом и
сообразительностью, и многое мне становилось ясно,
только благодаря ей. И всегда она подстрекала мой
ум, всегда заставляла мою мысль усиленнее работать...
Я так напряженно думал о ней в эту бессонную
ночь, что мне показалось, будто я слышу ее голос,
произносящий мое имя, точно во сне. Я объяснил это
галлюцинацией слуха, но затем опять услышал свое имя.
На этот раз я так ясно слышал его, что вскочил с постели и с сильно бьющимся сердцем долго сидел, прислушиваясь. Но галлюцинация больше не повторялась.
Снаружи доносился мерный шум маленького водопада,
в пятидесяти шагах от отеля. Такой шум характерен
для альпийских ночей, и если долго прислушиваться
160

к нему, то, пожалуй, можно найГи сходство с человеческим голосом. „Это вода звала меня!"—решил я мысленно,— „и вот теперь водопад насмехается над моим
легковерием"...
На другой день я довольно поздно сошел к завтраку
в столовую. Очевидно, все посетители уже. разошлись,
кроме двух дам, сидевших за маленьким столиком у окна.
Должно быть, они так же поздно явились, как и я, потому что им только что подали завтрак...
Одна из дам тотчас же встала, как только я вошел,
и с радостным изумлением взглянула на меня...
Это была она, Мэри Джустин, смотревшая на меня
своими блестящими, незабвенными глазами! В эту странную минуту мне казалось, что я не переставал видеть
их перед собой в течение всех этих лет моей жизни.
Рядом с Мэри сидела белокурая молодая женщина
в пенснэ на широком носу, которая слегка отодвинулась
когда я подошел, и оглядела меня деловитым, пристальным взглядом. Я догадался, что это была ком-гегньонка, мисс Соммерслей.
Мы оба были захвачены врасплох нашей неожиданной встречей, но присутствие третьего лица заставило
нас совладать со своим волнением. Однако наши старания казаться равнодушными и вести обыденный разговор, повидимому, не ускользнули от внимания проницательной молодой лэди, наблюдавшей нас.
Мэри в первую минуту, как будто, колебалась назвать меня по имени, а я поспешил объяснить нашу
встречу простой случайностью.
-— Так это вы... мистер Стефен!—воскликнула она.—
В самом деле, вы точно свалились с неба!..
— Почти. Меня захватила ночь там, наверху. Я спустился в темноте и очень поздно добрался до отеля...
— Очень поздно?
— Да. Только в передней еще светился огонек,
а у дверей меня встретил отчаянно зевающий заспанный
слуга... А то мне пришлось бы выломать окно... Как
странно, что именно здесь я увидел вас!..
На мгновение, мы оба замолчали, внезапно почувствовав огромную важность создавшегося положения.
11

161

К счастью, подошел маленький кельнер с подносом, на
котором стоял кофейный прибор.
— Может быть, вы напьетесь кофе с нами?—обратилась Мэри ко мне.
— Конечно,—отвечал я и взял стул.
Тут только Мэри сообразила, несколько поздно, что
ей надо представить меня компаньонке.
— Моя приятельница, мисс Соммерслей, — мистер
Стефен,—сказала Мэри.
Мы оба поклонились друг другу и заговорили о том,
как красиво озеро при утреннем освещении,
— Мистер Стефен—старый друг моей матери,-зачемто сочла нужным пояснить Мэри,—Мы с ним не видались
несколько лет. Как поживают -ваша жена... и дети?
Я кратко ответил и тотчас же начал рассказывать
о своем восхождении на гору Титлис. Я вдавался в излишние подробности, обращаясь главным образом к мисс
Соммерслей и невольно стараясь подчеркнуть совершенную случайность моего появления в этом отеле.
Некоторое время мы разговаривали о горах и горных
экскурсиях, наконец, Мэри под каким-то прозрачным
предлогом удалила мисс Соммерслей, и мы остались
одни.
Мы молча и серьезно посмотрели друг на друга,
тем более серьезно, что оба испытывали сильнейшее
золнение. Сердце билось так, что дыхание захватывало,
и я чувствовал, как дрожали мои руки. Мэри отодвинула поднос, стоявший* возле нее, и, облокотившись на
стол, подперла руками подбородок. О, как знакома
была мне эта поза!..
— Мне кажется, я всегда надеялась, что это случится когда-нибудь,—сказала она тихо и затем, переведя
глаза на сверкающие вершины гор, прибавила:— И я
рада, что это случилось в такой прекрасной обстановке.
Ведь это могло произойти и где-нибудь в другом
месте!...
Эту ночь я все думал о вас и жаждал услышать
ваш голос,—прошептал я. — Мне даже казалось, что я
слышу его...
— И я тоже. Как странно! Точно мы оба смутно
чувствовали присутствие друг друга...162

Она обвела меня глазами.
— Стефен, вы совсем почти не изменились. И, повидимому, здоровы... Только ваши глаза... отчего они
такие утомленные и печальные? Вы много работали,
должно быть?
— Сидел на конференции в Лондоне, слушал часами
бесцветные, пустые речи и изнывал от знойной погоды.
А в добавление—вчерашнее лазание по горам! Должно
быть, оно меня так утомило...—Ведь в Индии я повредил себе ногу... Я хотел остаться здесь на день и отдохнуть...
—• Ну,.так что-ж? Оставайтесь!
— С вами?
— Почему же нет... раз вы уже здесь находитесь?
— Но... после всего того, что мы с вами обещали...
— Не мы это устроили, Стефен!
— Я думаю, что мне бы следовало уехать отсюда
немедленно после завтрака...
Она задумалась на минуту, как будто извешивая все
обстоятельства, совсем так, как бывало прежде, когда
она первая принимала какое-нибудь решение и заставляла меня соглашаться.
— Это было бы неестественно,—объявила она.—Посмотрите, какая красота кругом. Солнце уже взошло,
и весь день принадлежит нам, и вдруг я или вы уедем
отсюда! Я всегда желала встретить вас именно так неожиданно, и говорить с вами. Тысячу раз я мечтала об
этом... И я не уеду отсюда, Стефен, и вас не пущу,
если это от меня зависит. Во всяком случае не сегодня
утром... О, нет! Уезжайте позднее, днем, если хотите,
а теперь воспользуемся случаем, который само Провидение посылает нам, и поговорим. Ведь не мы это
устроили и не наша вина. Это вина провидения.
Я чувствовал, что не могу противиться.
— Я не так уверен в добром участии провидения,—
проговорил я,—но я устал и так рад, что вижу вас.
Я даже не могу выразить, до какой степени я рад, что
нахожусь с вами!.. Если б я попробовал высказать это
словами, то, пожалуй... мне кажется, я бы разрыдался!..
— Не все ли равно, три, четыре часа или тридцать
минут мы будем вместе, даже если все узнают об этом?
И*

163

Ведь мы нарушили все правила уже тем, что заговорили друг с другом! Нас свел случай, не мы это устроили,
Стефен. И есл'и мы пробудем немного больше вместе,
то это уже ничего не прибавит к нашему поступку.
А для нас это так много значит!..
— Да,—согласился я.—Но... если Джустин узнает?
— Он не узнает.
— А ваша компаньонка?
Мэри задумалась на минуту, потом отвечала:
— Нет, она—сама скромность.
— А все-таки...
— Если он узнает, что мы здесь встретились, то все
равно мы поплатимся за это, виноваты мы или нет!
Беда уже произошла. Но только он не узнает. Никто
не узнает...
— Здесь есть люди...
— Здесь нет никого... никого, кто имел бы значение.
Сомневаюсь даже, чтоб мое имя было кому-нибудь известно здесь... Никто не разговаривал со мной.,.
Я еще выказывал нерешительность, но моя воля
ослабела, и я чувствовал, что не в силах противиться.
— Возьмем то хорошее, что господь посылает нам,
Стефен. Оставайтесь, и мы будем говорить как прежде
а затем—занавес снова опустится! Переписка нам наскучила... Стефен, ведь такой случай вряд ли повторится
в нашей жизни! Мы не переступим долга чести, и вы
уедете сегодня же. Но зачем мы будем терзать себя
теперь? Успокойтесь же, Стефен, старый друг мой...
О, мой милый, дорогой, что же это сделалось с вами?
Или вы все забыли? Неужели вы можете молчать, когда
так многое нам надо сказать друг другу?.. Посмотрите
на эти горы, на этот солнечный свет, обливающий снеговые вершины...
Она сидела, облокотившись на стол и сложив руки
под подбородком. Ее лицо было совсем близко от меня,
ее милые голубые глаза смотрели на меня в упор, и
губы были полуоткрыты....
Никогда ни одно существо в мире не производило
на меня такого впечатления! И я. чувствовал ее волнение еще сильнее, чем свое собственное, точно все ее
ощущения передавались мне.
164

Как только я согласился остаться, мы уже больше
не задумывались над вопросами благоразумия и осторожности. Мы знали только одно,—что проведем вместе
несколько часов, и, казалось, все благоприятствовало
нам. Мы спустились с террасы и пошли к озеру без
всякой определенной цели. Но там мы увидали маленькую, плохонькую, ветхую лодочку,—единственное судно
на всем озере Энгстлен,—привязанную к столбу. Тотчас
же у нас созрело решение поехать кататься по озеру,
туда, где поднимались над водой огромные скалы. Там
мы были бы совершенно гарантированы от нескромных
ушей и глаз и могли наговориться вволю.
Мы решили захватить с собой провизию, и Мэри
отправилась за нею в отель, пока я приготовлял лодку.
Как теперь вижу тонкую грациозную фигуру Мэри,
когда она шла по аллее вверх. Она остановилась
у окна мисс Соммерслей и позвала ее, чтобы предупредить ее о своем намерении покататься на лодке со
мной.
Помню то удивительное ощущение, которое я испытывал, когда мы выехали на середину озера. Все кругом
мне казалось призрачным, нереальным—и это озеро, и
лодка, и скалы. Точно я все это видел во сне. А между
тем я так живо сохранил в памяти все мельчайшие
подробности этого дня и все свои ощущения. Я греб
медленно и смотрел на Мэри, которая казалась мне
изменившейся в эту минуту. Ее личико побледнело и
приняло строгое и серьезное выражение, еще не знакомое мне. Сначала я не сообразил, что мы могли бы
ехать так, чтобы нас не было видно из окон отеля. Но
потом мы заехали за скалы, в маленький залив. Там
мы были совершенно одни, и уже ничто не напоминало
нам о том мире, который разлучил нас и с которым
соединяла нас только эта маленькая, старая лодка, вытащенная теперь на камни берегаМэри села на большой камень, а я опустился на
землю, у ее ног, и мы несколько мгновений молча смотрели друг на друга.
— Точно мы уже находимся вне жизни!—шепнула
она, как будто угадав мою мысль.—Это все так нереально...
162 И* 164

Я испытывал большую неловкость, как человек,
первый раз попавший в светскую гостиную и теряющийся в присутствии незнакомой хозяйки.
— Вы все та же,—прошептал я,—самая близкая мне
и в то же время такая далекая, что я чувствую робость
в вашем присутствии!.. Да, я робею... Мне кажется, что
если я заговорю громко, то все это исчезнет, рассеется,
как призрачное видение...
Я оглянулся.
— В самом деле, как здесь хорошо!—прибавил я.—
Наверное, это самое красивое место на свете. На свете?..
Но разве мы еще находимся на этом свете?..
— Стефен, милый, дорогой!- вдруг с жаром заговорила Мэри. — Какая странная вещь— жизнь и как все
в ней несоразмерно! Как много в ней вещей, не соответствующих друг другу! Столько мелочей, которые губят
нашу жизнь, и столько прекрасных вещей, которые могли
бы спасти нас и не спасают!.. Помните, Стефен, давно,
когда мы гуляли с вами в нашем старом парке, мы говорили об идее бессмертия. Вы сказали мне тогда, что
не" интересуетесь тем, что будет после этой жизни.
А теперь интересуетесь вы этим или нет? Вы слишком
заняты, ну а я... я недостаточно занята. И я думаю
много об этом... Я хотела бы, Стефен, страстно хотела
бы жить снова, освобожденной от этого тела и всего,
что оно несет с собой... Как должна быть прекрасна
такая свобода, чистая, светлая!.. Стефен, я не хочу
верить, что эта земная жизнь составляет конец всего!
Разве все мы живем? Мы задыхаемся в своем собственном теле, мы бьемся в тисках наших телесных потребностей... Посмотрите, как хорош мир вокруг нас! Как
светит солнце и любовь освещает нас... И вы, мой
любимый, дорогой, тут, возле меня!.. Так невероятно, что
мы должны сегодня же расстаться!.. Так естественно
было бы вечно быть вместе!..
Она умолкла и, немного нагнувшись вперед, смотрела
на меня.
— Стефен,—проговорила она шепотом,—вообразите,
что мы оба умерли сегодня... Или вчера, когда вы спускались с горы, вы умерли, и я тоже лежу мертвая
в своей комнате, в отеле. А то,что происходит теперь,
166

это уже великое начало... Но я говорю глупости, Стефен!
Это! оттого, что я так счастлива быть снова с вами!..
Некоторое время мы оба молчали. Затем и я, и она
заговорили о своей жизни. Каждому из нас было в чем
исповедаться друг другу, мы оба чувствовали, что понимаем, прощаем и любим друг друга. Впрочем, она
говорила больше, чем я, и рассказывала мне, что пережила и передумала за эти годы. Теперь я с удивлением
вспоминаю, что мы, бывшие раньше такими страстными
любовниками, ни разу даже не поцеловались тогда!
Я даже не. помню, чтобы мысль о поцелуе приходила
мне в голову. Какая-то робость заставляла нас избегать
прикосновений. Как будто в самом деле тело наше перестало существовать и больше не заявляло о своих
правах. Остались только души, которые только растворялись друг в друге. Это были чудные, незабвенные
мгновения, казавшиеся вечностью. Такой странной и
прекрасной была ее мысль, что мы оба уже умерли и
вновь встретились среди этой чудной, красивой, горной
природы...
Солнце уже склонялось к закату, когда мы снова
сели в лодку, и я начал грести к берегу. Никто из нас
не подозревал тогда, что ожидает нас впереди! Мы оба
молчали, пока не показался отель на берегу, напомнивший Мэри, что мы скоро должны расстаться.
— Если б вы остались немного дольше,—сказала
она,—еще на один день? Ведь если быть беде, то все
равно ее уже не миновать!..
— Наша встреча была прекрасна!—сказал я.—Как
раз тогда, когда я чувствовал уныние, упадок духа,
когда я отчаялся в своих силах и готов был бросить
свою работу, вдруг явились вы... Вы напомнили мне
о нашей дружбе, которую я не забыл, не мог забыть!..
Мы встретились, мы увидали друг друга, мы говорили
друг с другом... Но мы никому не сделали зла...
— Так вы уедете?
— Сегодня же. До заката. Разве я не должен уехать?
— Оставайтесь,—шепнула она, и глаза ее блеснули.
— Нет. Я не смею.
Она долго молчала, и я греб, не останавливаясь.
Наконец, она заговорила.
120

— Вы правы, Стефен, бесконечно правы!—сказала
она.—Я думаю, что если б вы остались, то мы, слабые,
ничтожные существа, снова упали бы в объятия друг
друга. Это случилось бы неизбежно. Мы попробовали
бы удержаться от этого, конечно, но все равно это бы
произошло! Нет препятствия, которое удержало бы нас.
А между тем никто из нас не желает, чтобы это случилось. Нам не это нужно! Вероятно, вы сделались бы
настойчивым, а я... кокетливой. Эта страшная сила, помимо нашей воли, превратила бы нас в марионеток,
как будто мы не любили раньше!.. И теперь, в своем
сердце, я нахожу эту любовь, Стефен. Я могла бы заставить вас остаться... О, зачем мы так мучимся? Зачем
мы испытываем эту ужасную ревность, которая воспламеняет нашу душу, наполняет ее горечью и делает нас
безжалостными? Я бы так хотела, чтобы меня не терзала больше мысль о Рашели и чтобы она тоже могла
спокойно выносить меня! Она была такая прелестная
девушка с чудными черными глазами... Но я всегда
была несправедлива к ней, всегда! И она ко мне. Я отняла вас у нее, я увлекла вас... Когда-нибудь это будет
иначе! Исчезнет это стремление загораживать собой другого человека от всех и от всего... Но я не знаю, как
это будет, и только в мечтах представляется мне другая жизнь, другой мир...
Наконец, мы пристали к берегу, и тотчас же горе
предстоящей разлуки овладело нашими сердцами. Мы
шли молча, потупив взоры, по извилистой тропинке,
ведущей к отелю...
Мы совсем забыли о мисс Соммерслей. Но она тотчас
же напомнила о себе, явилась и села за один стол
с нами, когда нам принесли чай, как будто это было
в порядке вещей. По всей вероятности, она нашла, что
мы стали очень молчаливы после прогулки, в противо4
положность тому оживлению, которое мы оба выказали
при нашей утренней* встрече. Я понимал всю неловкость
такого молчания и должен был сделать над собой усилие, чтобы заговорить с ней. Только потом я сообразил,
что начинаю повторяться и снова рассказываю ей о затруднениях, которые я встретил при восхождении на
Титлис. Я сразу замолчал, и тогда мисс Соммерсл'ей
168

передала Мэри обо всем, что случилось за день в отеле.
Чтобы покончить с этим напряженным состоянием,
я встал и пошел в контору, чтобы заплатить по счету
и взять свой дорожный сак. Когда я вернулся, Мэри
встала.
— Я пройдусь с вами немного, Стефен,—сказала
она, и, как мне показалось, глаза ее компаньонки особенным образом сверкнули, когда- она услышала, что
Мэри называет меня просто по имени.
— Вы уверены в этой женщине?—спросил я Мэри,
когда мы пошли по тропинке в гору.
Мэри обернулась и, посмотрев туда, где сидела мисс
Соммерслей, сказала в раздумьи:
— Она всегда была... скромна!
Больше мы не возвращались к этому вопросу.
— Наша теперешняя разлука хуже всего, что было,—
проговорила Мэри.— Мы расстаемся... а между тем, еще
так многое остается сказать друг другу!.. Вот тут мы
встретились... среди этих скал, освещенных солнцем...
Тропинка становилась круче, и стало ясно, что мы
должны расстаться, если я хочу еще до ночи добраться
к гостинице у другого озера. Я остановился...
Мэри взглянула на отель, точно подсматривавший
за нами рядами своих блестящих окон, и протянула мне
руку. Улыбнувшись помертвевшими губами, она тихо
проговорила:
— Ну, что ж!.. Я буду жить этим воспоминанием
в течение многих... многих лет. Брат мой Стефен!..
— И я тоже! — отвечал я дрожащим голосом. Так
странно было смотреть на ее прелестное, нежное лицо,
залитое мягким светом солнечного заката, и чувствовать,
что она так близка и в т о ж е время так далека!.. Наши
руки сомкнулись в последнем пожатии, и мы расстались.
Через три дня после этого я уже был в Милане,
за день до торжественного открытия конгресса мира,
на котором я хотел присутствовать. Там я нашел телеграмму, посланную на мое имя до востребования, и она
сразу изгнала из моей головы все мысли о конгрессе и
все идеи мира. Мэри телеграфировала мне из Парижа:
„Возвращайтесь немедленно в Лондон. Джустину
162 И* 168

известно о нашем свидании, и он решил начать дело
о разводе. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы предупредить эту опасность и объясниться с ним, но чувствую, что должна вас уведомить об этом теперь же".
Эта внезапно обрушившаяся на меня беда, грозившая разрушить все, что было мне дорого, показалась мне до такой степени чудовищно невероятной, что
у меня в первый момент вырвались слова: „Какая нелепость!" —- и я бросил телеграмму на стол. Но через
минуту весь ужас нового положения вещей вполне
реально представился мне. Надо было действовать решительно. Я сейчас же позвонил и велел слуге принести
мне расписание железных дорог и счет:
— Я должен сейчас же ехать в Англию,—сказал я
ему.—Получил я известие... Комнаты мне не нужны.
„Нам надо только объяснить... да, объяснить!.." —
сотни раз повторял я себе мысленно во время обратного путешествия в Лондон, показавшегося мне бесконечно длинным. Я старался успокоить себя мыслью
о нашей полной невиновности. Наша встреча и не была
преднамеренной, она была случайной... И в то же время
тайный внутренний голос шептал мне: „А что, если они
не захотят поверить вашим объяснениям?.."
В Лондоне я тотчас же отправился к своему поверенному Максвеллю Гаршингтону. Я сидел в его грязной
приемной, с желтовато-серыми обоями, перед большим
столом, закапанным чернилами, и, стараясь сохранить
самообладание, рассказывал ему свою историю. I аршингтон внимательно слушал меня, прислонившись
к спинке кресла своим тучным телом, и громко сопел.
Я не видел человека, который был бы так пропитан
спиртом, как он, и в то же время обладал бы таким
быстрым и проницательным умом. И я очень доверял
ему. Он уже знал о разводе, когда я пришел к нему.
„Все это прекрасно, Страттон", - с к а з а л он,—„и для
нас "с вами достаточно такого объяснения. Но, очевидно,
Джустин не удовлетворяется этим. Нам надо представить какие-нибудь более убедительные доказательства
и иначе осветить дело,—если это возможно, — прежде
чем мы предстанем перед судьями. Видите ли—он на
170

мгновение остановился, точно ища слов,—они не захотят
понять... и не поймут!
— Но ведь это же прямая случайность, что я попал
в тот же самый отель! -воскликнул я.—Что ж тут невероятного? Разве такой случай не мог быть?
— Но вы провели ночь в комнате рядом с нею,—
возразил он сухо.
— Рядом?—вскричал я.
Мое изумление было так искренно, что он почти
с восхищением взглянул на меня.
— Так вы этого не знали?—спросил он.
— Нет..
— Они это разузнали. Вы спали всего лишь на расстоянии одного аршина друг от друга. Вас отделяла
тонкая перегородка и дверь... у вас был 36-й номер,
а у нее 37-й.
— Но!..—вскричал я и тотчас же умолк.
Восхищение Гаршингтона, с которым он посмотрел
на меня в первую минуту, как будто сменилось легкой
досадой на то, что я так упорно продолжаю настаивать
на своей невинности.
— Лэди Мэри за две ночи перед тем обменялась
комнатой со своей компаньонкой,—сказал Гаршингтон
деловым тоном.—Она хотела быть рядом с пустой комнатой, которую вы потом заняли. Компаньонка перешла
в двенадцатый номер, в нижнем этаже, в комнату которую раньше занимала лэди Мэри. Между тем, эта комната была гораздо больше и дороже—тридцать франков
в сутки—и много удобнее.
Гаршингтон нагнулся над бумагами, лежащими на
столе.
— Вы говорите, что вы не знали этого —сказал он
сердито, — но мне-то ведь надо иметь неопровержимые
доказательства, что вы этого не знали! Никакие присяжные, никакие судьи на свете не поверят тому, что
вы этого не знали!.. Да что я говорю! Ни один человек
на свете не поверит этому! Если это все, что вы можете
привести в свое оправдание, Страттон...
Я ушел от Гаршингтона совершенно обезкураженный
его словами...
120

Наш дом в Лондоне был пуст. Рашель с детьми
была в Кромингэме, и, так как никто не рассчитывал
на мое внезапное возвращение, то слуги были отпущены,
и дом заперт. Я не сообщил Рашели о том, что нахожусь в Лондоне, и поэтому временно поместился
в одном из клубов, членом, которого состоял. Пока я
не увидался вторично с Гаршингтоном, до тех пор я не
мог поверить что наши объяснения не будут приняты.
Как люди, никогда не подвергавшиееся судебному преследованию, мы просто не могли допустить, что наше
слово возбудит сомнение. Я надеялся что дело будет
улажено и прекращено раньше, чем какие-нибудь слухи
дойдут до ушей Рашели. А потом я сам расскажу ей
об этом!.. Но с каждым днем мне становилось все яснее,
что ничего не могу сделать, и что чудовищная, невероятная вещь должна свершиться. Джустин бесповоротно решил начать дело о разводе. Гаршингтон поколебал даже мое сознание собственной невинности, и
вещи стали представляться мне в совершенно ином
свете. Я уже находил, что мы были виновны в преступной неосторожности и необдуманности...
После моего второго свидания с Гаршингтоном для
меня стало уже вполне очевидным, что надо покинуть
всякую надежду скрыть это дело от Рашели. Необходимо было решиться на объяснение с ней. Я спешно
вызвал своих слуг, воображавших, что я все еще нахожусь в Италии, и перевез свой багаж домой, к величайшему их изумлению. Затем я телеграфировал Рашели
о своем возвращении в Лондон. Конечно, я постарался
так составить телеграмму, чтобы она не встревожила
Рашели, и даже не назначал ей дня своего приезда
в Кромингэм, но отправился туда на ближайшем же
поезде,, вслед за своей телеграммой.
Раньше я никогда не бывал в Кромингэме, но тотчас
же узнал дом, где жила Рашель, так как она подробно
описала мне его. Я не застал дома ни ее, ни детей.
Мне сказали, что они ушли на берег, и я тоже отправился туда.
Пройдя некоторое расстояние вдоль песчаного берега
мимо веселых групп играющих детей, нянек и гуляющих,
я, наконец, увидал свою семью. Ты, мой сын, был занят
172

сооружением большого песчаного вала, под надзором
своей гувернантки-француженки. Несколько поодаль,
твоя сестренка Рашель усердно лепила пирожки из
песка, а маленькая Маргарет сидела на теплом песке
морского берега, возле своей няньки. Когда я подошел
к вам, ты и твоя сестра Рашель радостно воскликнули,
но торопливо поцеловали меня, чтобы поскорее вернуться к своей игре. Я поцеловал крошку Маргарет,
впрочем, не обратившую на меня никакого внимания.
Рашель сидела в тени и читала, но, увидав меня, тотчас
же вскочила и подбежала ко мне. Она поцеловала меня
и лицо ее светилось радостью, когда я ласкал детей.
Солнце сияло, воздух был теплый, пропитанный ароматами моря, и кругом было такое безмятежное и ясное
спокойствие, что на мгновение я совершенно позабыл
о той мрачной грозовой туче, которая повисла над нами.
Но сознание ужасной опасности, как удар, сразило, меня
и заслонило от меня солнечный свет и ясное небо... Роковая минута приближалась.
— Что заставило тебя вернуться? — спросила меня
Рашель.—Я ожидала, что мне придется прожить здесь
соломенной вдовой еще месяц. Что же вызвало твое
возвращение?..
Радостный блеск быстро померк в ее глазах, как
только она пристально взглянула на меня. Она увидала
что я расстроен.
— Ведь ты же хотел пробыть дольше в Италии? —
сказала она изменившимся голосом.
=— Рашель,—проговорил я, беря ее за руку и с отчаянием чувствуя всю безнадежность своего положения,—
пройдемся по берегу. Мне надо поговорить с тобой и
надо объяснить тебе нечто очень сложное и серьезное...
— Разве грозит война?—внезапно спросила она.
Как странно! Этот вопрос, в котором было замешано
благополучие многих миллионов людей, показался мне
необыкновенно нелепым в эту минуту. Мысль о страданиях, горе, разрушениях и бедствиях, приносимых
войной, была так далека от меня!
— Нет,—отвечал я,—Я совсем не думал о войне.
— Но я подумала... Ведь ты сам ни о чем другом
не думал и не говорил в последнее время!
120

— То что случилось, выбросило у меня из головы
все другое. Ведь это нам... нам грозит бедствие!
— Ты разорился?
Ах, если б только это!..
— Ну так что же случилось?—вскричала она, встревоженная моими намеками. И вдруг ее осенила истина.
— Это имеет отношение к Мэри Джустин, — тихо
сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Я догадываюсь.
д а Это имеет к ней отношение. Видишь ли... мы
с нею встретились в Швейцарии...
— Вы виделись?..
— Случайно. Она остановилась в отеле, в Энгстлен
Альп...
— А ты• там провел ночь!-вскричала Рашель:
— Я не подозревал, что она там находится. Я узнал
это только на следующее утро.
— Ты уехал?
— В тот же день.
— Но вы разговаривали?
— Да. ,
— И ты, Стефен, по какой-то причине скрыл это от
меня! Ты ничего не сказал мне об этом! Ну что ж, вы
встретились?.. Какое же несчастье грозит нам?— Джустин узнал об этом. Он намерен развестись
с нею, и я боюсь, что он выиграет дело!
Лицо Рашели помертвело, и в течение нескольких
минут она не могла выговорить ни слова. Наконец,
преодолев себя, она медленно произнесла:
— А если б он не узнал... и не затеял бы этого
дела, то и я... и я бы никогда ничего не узнала!..
Я ничего не мог ответить на это. Она сказала
правду. На • ее лице появилось скорбное выражение, и
глаза затуманились слезами.
— С той минуты, как она написала тебе... когда это
снова началось... я знала... чувствовала!.. — прошептала
она, с трудом выговаривая слова.
Она замолчала, боясь, что зарыдает, и несколько
времени мы шли рядом, не произнося ни слова.
162И*174

— Я думаю,—сказала она наконец, делая над собой
отчаянное усилие, — что он... Джустин получит развод.
— Я тоже опасаюсь этого.
— Но свидетелей не было?.. Вы не...
— Нет,—отвечал я.
— А я даже не подозревала ничего!
Й вдруг она не выдержала. Долго сдерживаемая
страсть прорвалась и она, рыдая, заговорила:
— Стефен, мой любимый, дорогой, ты не сделал
этого? Скажи, ты не изменил мне? Ты остался мне
верен, как должен быть верен муж? Правда, что это
была случайность... простая случайность? Вы не сговаривались встретиться там? Все было так, как ты сказал?..
Я ведь всегда верила тебе... никогда не сомневалась
в твоих словах... никогда!..
По крайней мере, на это я мог отвечать ей честно
и добросовестно.
И я сделал это.
— Я верю тебе, Стефен, — сказала Рашель.—Да, я
верю тебе. Я не могу не верить тебе. Но все же мое
сердце истерзано. Я мучаюсь, Стефен. Зачем ты писал
ей? Зачем вы вступили в переписку и продолжали ее?
И отчего ты ничего не рассказал мне об этой встрече?..
Но я верю тебе, потому что не могу не верить! Если
я перестану верить тебе, то это убьет меня. И все-таки...
Стефен, то, что вы встретились... это удар ножа в мое
сердце! Когда я думаю об этом!.. Узнала ли бы я когда-нибудь о вашей встрече, если б не это?.. О, мой милый,
дорогой... Я знаю, что не должна говорить так!.. Но
этот неожиданный удар!.. Точно внезапная гроза разразившаяся при совершенно ясном небе. Я была так счастлива... и дети!.. Как я обрадовалась твоему приезду!..
А теперь... что ожидает нас впереди? Позор, суд,
газетные толки, потеря друзей, потеря денег и свободы...
А моя мать и мои родные?.. Что будет с тобой, твоей
работой?.. Люди никогда не простят тебе этого, никогда
не забудут... Будут говорить, что ты обещал и должен
был сдержать слово. Если б она не написала тебе,
если б она выполнила условие...
— Мы все равно встретились бы с нею,—прервал я
Рашель,—Это было неизбежно.

— Стефен!.. Стефен!.. — шептала Рашель, задыхаясь
от слез,—Мы должны вместе перенести это...
— Ты сказала правду. Это неожиданный удар, обрушившийся на нас... Мы не могли ожидать этого. Ведь
было так естественно, что она захотела написать мне...
А наша встреча? Точно какое-то стихийное бедствие!
И я чувствую, что не заслужил этого... Все это так нелепо.
Но раз это случилось, Рашель, дорогая, мы должны
мужественно перенести грозу... Мы должны быть готовы
ко всему... Что касается моей работы, то это не повлияет на нее..! Если даже это свяжет мне крылья, то
все же попытаюсь летать и со связанными крыльями...
Я бы хотел избавить тебя от этого, Рашель. Если б я
мог!.. Но ведь и она тоже пострадала, Рашель, помни
это!
— Она не должна была писать тебе, не должна!—
продолжала упрямо Рашель.—А если вы все же встретились...
Она не могла договорить.
Я прошел молча несколько шагов, потом опять обратился к Рашели:
— Тяжело, очень тяжело просить тебя быть по возможности справедливой к ней и ко мне... Я бы так
желал, чтоб ничего этого не было, чтобы я пришел
к тебе и женился на тебе без такого мучительного
наследия, без этих воспоминаний... Но они были у меня.
Что же делать! Нельзя уничтожить то, что есть в крови.
Я не мог переделать себя. И при том... при том...
Я беспомощно умолк. Что еще я мог сказать ей?..
Но Мэри сама пришла сообщить мне, что развода
не будет.
Она пришла нежданно. Я вернулся в Лондон только
на кануне вечером, и на другое утро, когда я сидел
в своем кабинете и писал письмо Гаршингтону, отвечая
ему на какие-то неважные вопросы, вдруг вошла горничная и спросила меня, могу ли я принять лэди Мэри
Джустин.
Я тотчас же встал к ней навстречу. Мэри была
одета в черное и молча протянула мне руку. Мне бро176

силзсь в глаза необычайная бледность ее лица, на котором ясно видны были следы слез и бессонных ночед.
Никогда прежде я не замечал у нее такого скорбного
и серьезного выражения, как в эту минуту!
Мэри молчала и смотрела на меня, видимо не желая
говорить, пока горничная не заперла дверь.
— Моя дорогая, — сказал я, — зачем вы пришли ко
мне?
Я пододвинул ей кресло и она машинально опустилась на него. Я видел, что она сдерживается с трудом
и готова разрыдаться, поэтому я молчал, ожидая, пока
она успокоится, и заговорит сама. Она провела рукой
по глазам несколько раз и, наконец, прошептала:
— Я пришла... пришла... Я должна была притти...
чтобы видеть вас...
Я придвинул свой стул поближе к ней.
— Это было неблагоразумно,—заметил я.—Но... все
равно! Отчего у вас такой измученный вид, дорогая
моя?
Но она ничего не ответила мне. Мы просидели так,
молча, несколько минут. Потом она протянула руку ко
мне, точно слепая, желая удостовериться, что я здесь,
возле нее. Я обнял ее и прижал ее голову к своему
плечу...
Она зарыдала.
— Я знала... знала, что так будет, если я приду
к вам,—говорила она сквозь слезы.
Однако вскоре она совладала с собою и перестала
плакать.
— Дайте мне немного холодной воды, Стефен, чтобы
освежить лицо,—сказала она.—Хорошо... Теперь мне
лучше... Холодная вода помогает... Я слишком упала
духом... Лишилась мужества! Но я хочу сказать вам,
нечто такое, что вы будете рады услышать...
Она уже совершеьно владела собой, и только в голосе ее слышалась дрожь, когда она заговорила:
— Видите ли, Стефен,—развода не будет. Я все
хорошо обдумала. Развода не должно быть!
— Не должно быть?—спросил я с удивлением.
— Да.
— Что же это значит?
12

177

— Я могу прекратить это дело.
— Прекратить?.. Но как?..
— Это в моей власти. Я могу это сделать... заключить договор. Как приятно, милый, милый, Стефен,
снова видеть вас, говорить с вами!..
Она вдруг встала...
— Садитесь опять на свое место, за письменным
столом, мой дорогой,—сказала она.—Все прошло уже, и
мне совсем хорошо. Холодная вода—прекрасное средство. Вообще, холод помогает... Садитесь же... вот так!..
А я сяду против вас и буду говорить с вами. Милый
мой, я столько пережила... Ах!
Она замолчала, потом, облокотившись на стол, приняла свою любимую позу и, слегка нагнувшись вперед,
заглянула мне в глаза и вдруг, прежняя, милая, радостная улыбка засияла на ее изможденном лице, освещая
его точно солнечным лучом...
— Мы оба много перенесли, — сказала она. — Этот
жалкий, ничтожный мир растоптал нас. И за такие
пустяки!.. А ведь как мы были счастливы... так нелепо
счастливы! Помните эти скалы, мох и ползучие растения... и яркий солнечный свет?.. Лодка наполнялась
водой и ее приходилось вычерпывать... А потом—расставание! Тропинка была такая крутая, и вы с трудом
взбирались по ней. Вы удалялись от меня... а я стояла
и махала вам платком... Разве я не была добродетельна?..
И здруг налетел ураган, поднялся неистовый шум,
сплетни, пересуды, адвокаты, проклятия, угрозы... А эта
мисс Соммерслей, злобная доносчица! Сколько ненависти эта женщина скрывала от меня! Ведь все это
должно было накопляться в ее душе... Страшно подумать, Стефен, что она столько времени жила рядом со
мной! Что она должна была испытывать!.. О, как далеки
теперь эти 'Альпы от нас, Стефен!.. Точно это было
в другой жизни... А теперь мы несем на себе последствия...
— Но... вы говорите, что можете остановить дело?
— Да. Мы можем, т.-е. я могу. Но я хотела непременно повидать вас раньше, чем я сделаю это. С вами
я как-то не чувствую себя такой одинокой. Я должна
была увидать вас.,. Это так хорошо!
178

Она взглянула на меня, и в утомленных глазах появился прежний насмешливый огонек.
— Подумали ли вы обо всем, что неизбежно повлечет за собой развод, если он состоится?—вдруг спросила она.
— Я намерен оспаривать каждый шаг.
— Но вы знаете, что будете побеждены?
— Это мы увидим.
— Наверное. А тогда, что будет?
— Зачем останавливаться на полдороге? Надо мужественно идти навстречу всему...
— Стефен,—вскричала она,—что будет с вами, когда
меня не будет здесь и некому будет заставлять вас
прямо смотреть на вещи и думать о них? Вы сами никогда не могли этого, Стефен. А меня не будет возле
вас... Временами я испытываю к вам настоящее материнское чувство. И теперь—больше, чем когда-либо.
Она начала говорить о том, что ожидает меня, если
начнется дело о разводе. Она нарисовала мне картину
судебного разбирательства, допрос и наши отрицания
своей виновности, которым никто не верит! Она заставила меня впервые совершенно ясно и реально представить себе эту бурю враждебности, которая обрушится
на нас, ту грязь, которая облепит нас со всех
сторон..:
— Подумайте и обо мне, Стефен,—сказала она.—Ведь
я буду опозорена, заклеймена навсегда, стану парией
в обществе.
— Этого не будет, пока я жив!—вскричал я.
— Что же вы можете сделать для меня? У вас есть
Рашель. .О ней вы должны заботиться. Как вы можете
помочь мне? Вы не должны быть жестоким относительно
Рашели. И вы не можете быть жестоким с нею, вы сами
это знаете! Посмотрите мне в глаза, Стефен. Вот так...
Теперь скажите, как вы можете помочь мне?..
— Как-нибудь!—воскликнул я с отчаянием и вдруг
замолчал.
— Не забудьте, что мои воспользуются мной, чтобы
заставить вас заплатить судебные издержки, громадную
сумму, которая окончательно подорвет благосостояние
вашей семьи. Вы разоритесь, и репутация ваша будет
12*

179

погублена. А у вас есть дети, о которых вы должны
думать.
— Боже мой, зачем вы мучите меня?— простонал я.
Разве я не думал достаточно об этом? Разве я не вижу,
что ожидает меня? Позор, разорение, потеря доверия
людей и невозможность продолжать свою работу!.. Все
это я знаю, знаю!.. Разве я не понимаю, что из этой
ловушки нет выхода? А когда мои дети вырастут, то
они услышат нашу историю в извращенном и преувеличенном виде... А вы! Все, что вы так мужественно
старались сохранить в своей жизни, будет уничтожено,
погублено! Мы никогда, никогда не отделаемся от этого,
всю нашу жизнь!..
Я закрыл лицо руками...
Когда я снова взглянул на нее, то увидел, что она
была бледна, но спокойна и смотрела на меня с какоюто особенной нежностью.
— Я бы не хотела, чтобы вы были жестоки с Рашелью, Стефен,—сказала она.—Этого никогда неДудет.
Мне просто нужно было знать... Впрочем, я уклоняюсь
в сторону. Зачем говорить об этом? Ведь я же сказала,
что развода не будет. Он не понадобится больше. Вот
это я и пришла сообщить вам. Мне придется заплатить
за это... в известном смысле... Но невозможного в этом
ничего нет. Я могу это сделать. Не думайте, что это
что-нибудь очень трудное для меня!
— Моя милая, дорогая,—прошептал я,—если бы с самого начала вы жили со мной, когда вы были свободны и я тоже, то ничего бы этого не было...
Но она не слушала меня и продолжала развивать
свои мысли. .
— Вы любите своих детей,—сказала она,—вы любите
и вашу доверчивую, невинную жену... Да, вы любите
их! Ведь они ваши, настоящим образом ваши.
— О, моя дорогая!—взмолился я.—Не мучьте меня!
Да, я люблю их, но ведь я и вас люблю... люблю!
— Не так, как вы любите их,—возразила она.
Я сделал протестующий жест.
— О, нет! Я знаю это,—сказала она, и лицо ее как
будто просветлело.—Вы любите меня головой... душой,
если хотите. Я ведь знаю это, мой милый, хороший
162

Стефен!.. Вы плачете?.. Не прячьте от меня ваших слез,
мой бедный, дорогой друг. Вы любите свою семью,
любите ее всем своим сердцем... К чему вы хотите
скрыть это от меня? Я это чувствую... Всю свою жизнь
я делала не то, что нужно, и только теперь—слишком
поздно!—я поняла свои ошибки. Мы любим только то,
что принадлежит нам, что мы купили своей жизнью...
Я была эгоисткой, немного черствой... Но я любила
вас, дорогой Стефен, я всегда любила вас!.. Только
я не хотела быть ничьей собственностью.,. Я мечтала
о свободе и красоте... Теперь слишком поздно!.. Не
знаю, зачем я говорю вам это... Ничего уже нельзя поправить. Но я могу все уладить,—тут нет ничего невозможного,—и спасти вас, вашу жену и детей...
— Но как? Какой ценой?—спросил я, все еще сомневаясь.
— Не все ли равно как, Стефен! Не спрашивайте
меня теперь. Трудного тут нет ничего. Наоборот, это
очень легко сделать... Но я больше не буду писать вам
и... не увижу вас... никогда! Вот почему я пришла
к вам сегодня. Я могла это сделать, потому что хотела
увидеть вас в последний раз, сказать вам прости! Мой
дорогой, любимый!.. Я оттолкнула вас когда-то, я не
достаточно любила вас тогда и полюбила... слишком
поздно!..
Она прикусила губы, видимо стараясь сдержать подступавшие к горлу рыдания, но все же одна слеза выкатилась и повисла у нее на щеке, сверкая, как алмаз.
Через несколько минут она успокоилась.
<
— Вы говорите, что можете остановить дело о разводе, но как вы это сделаете Мэри?—-приставал я.
— Не спрашивайте меня. Разумеется, мне придется
заплатить за это. Ведь это же сделка, Стефен. Но не
бойтесь, в ней нет ничего унизительного для меня.
Я заключу условие с Джустином. Только не мучьте
себя мыслью об этом, мой дорогой. На этот раз я должна серьезно сдержать свое обещание. Никогда, во всю
остальную жизнь, мы не будем разговаривать друг
с другом,- Никогда! Даже если мы еще раз очутимся
лицом к лицу, то все же не скажем друг другу ни
слова.
И* 181

— Мэри, что вы намерены сделать? Вы говорите
так, как будто... Чего же требует Джустин?
— Нет, не спрашивайте меня об этом... Скажите
мне лучше... ведь нам надо переговорить о многом,
Стефен! Скажите мне, что вы будете делать в жизни?
Расскажите мне обо всем. Я хочу все все знать, потому
что должна буду произнести великий обет отречения...
от вас, от всего! Я никогда больше не буду думать
о вас. Не буду даже заглядывать в газеты и искать
там ваше имя, как прежде. На этот раз никакого обмана,
хитростей не будет! И вот поэтому я хочу в последний
раз наполнить свой ум, свои мысли вами. Это будет
мой запас на все остальное время. Расскажите мне подробно о вашей работе, о ваших целях. Я хочу понять
вашу работу, хочу думать, что она не совсем обыденная... Я хочу, верить в вас, Стефен, страшно хочу верить!..
Не будьте же скрытны на этот раз. Говорите о своей
деятельности. Я хочу наконец верить, что я делаю
кое-что не совсем бесполезное, не совсем бесплодное...
— Куда же вы хотите удалиться?.. В заточение?
Может быть, в^ монастырь?..—спросил я вдруг.
— Вроде этого... Да, это очень похоже... Но я обещала действительно не говорить вам... Теперь откройте
мне вашу душу, Стефен. Дайте мне что-нибудь такое,
что я могла бы унести с собой туда...
— Но куда? Куда?..—зскричал я с тревогой.
— Туда, где я буду находиться... в уединенном месте,
милый, среди гор. Высоко и далеко. Там очень красиво,
но очень уединенно... Озеро, высокие скалы... Похожие
на то место, где мы сошлись последний раз. У меня
будет много времени для размышлений... Там нет газет,
никаких известий. Но я не должна говорить вам об этом.
Не заставляйте меня. Я хочу услышать от вас об этом
мире, который я покидаю, о вашей борьбе за правду
и справедливость, о ваших стараниях просветить людей,
расширить их кругозор, заставить их отказаться от
предрассудков, от предвзятых идей, ослабить влияние
страстей, ревности, зависти... и разрушить рамки, стесняющие жизнь. Вы верите в это, верите в то, что
жизнь может стать лучше, светлее... Верите даже
тогда, когда вас окружает мрак и все ваши усилия
120

должны казаться вам бесплодными?... Теперь, когда
я покидаю этот мир, я начинаю понимать, как это прекрасно—верить и бороться, как вы хотите... за правду,
за добро... хотя бы это была утомительная, невидная
борьба всю жизнь!.. Скажите же мне Стефен, что вы
верите в нее, в эту борьбу, и она наполнит вашу жизнь?
Вы в самом деле верите в это?..
И вдруг я понял ее намерение.
— Мэри!—вскричал я, вскакивая с места и беря ее
за руку.—Мэри, вы должны сказать мне, что вы хотите
сделать! Вы должны объяснить мне...
Она взглянула на -меня, не говоря ни слова, точно
хотела прочесть мои мысли.
— Мэри!..—повторил я, но у меня не хватило сил
высказать то, что я думаю.
— Вы ошибаетесь, — проговорила она спокойно, угадав
мою мысль.
Она встала. Я положил ей на плечи руки и молча
пристально посмотрел ей в глаза. Это продолжалось
несколько мгновений...
Бой часов прервал наступившую тишину. Мэри
встрепенулась.
— Я должна идти, Стефен. Я совсем не заметила,
как пролетело время,—проговорила она с усилием.
Но я, все еще ощущая тревогу в душе, Стал убеждать ее сказать мне всю правду.
— Ах нет, Стефен!—сказала она.—Я так надеялась,
что вы поймете меня, но вы... вы ничего не поняли. Вы
совсем иначе смотрите на жизнь, чем я... Я мечтала
только о прекрасных вещах, хотела видеть только одну
красоту, а вы... вы что-то доказываете, спорите! Вы
возмущены, вы отказываетесь понимать... Нет, нет,
милый Стефен, пустите меня, прошу вас!.. Я должна
идти...
— Прежде скажите мне, что вы хотите сделать?—
настаивал я, не выпуская ее из рук.
— Я ведь сказала вам, Стефен, сказала все, что
могла сказать. Милый, вам приходят в голову нелепые
мысли!.. Разве я могу сделать это?.. Я?.. Стефен, вы отпустите меня, если я вам обещаю, что ничего подобного
не сделаю?..
183-

Она ушла, но тревога, овладевшая моей душой, не
утихала. Я пробовал не думать об этом, но не мог и,
наконец, терзаемый беспокойством, вышел на улицу и
пошел к дому, где жила Мэри. Я постучал в дверь, но
никто не отозвался на мой стук. Пройдя несколько
шагов, я опять вернулся и начал стучать и звонить, но
безуспешно. Но я хотел во что бы то ни стало увидеть
ее еще раз, хотел в последний раз обратиться к ней
с мольбой, чтобы она отказалась от своего намерения...
Только когда она ушла, мне пришли на память тысячи мелочей, которые ускользнули от моего внимания,
что-то неуловимое, в ее словах и в интонации ее голоса,
возбудившее во мне страшное подозрение. И это подозрение превратилось теперь в уверенность. Я хотел
броситься к ней грозить, что умру вместе с нею... Все
остальное в моей жизни отошло на задний план перед
этим надвигающимся ужасом. В эту минуту я не думал
ни о чем и ни о ком, кроме Мэри и ее решении умереть. Я больше не сомневался в ее решении, я знал,
что данное ею мне обещание не свяжет ее. И я метался,
как безумный...
Но я пришел слишком поздно. Я тотчас же понял
это, когда дверь наконец отворилась и я увидал молодого, смертельно бледного лакея, со следами слез на
лице.
— Вы доктор?—спросил он меня.
— Я... я хочу видеть... мне надо говорить с лэди
Мэри...—сказал я, заикаясь.
Он с молчаливым, испуганным удивлением посмотрел
на меня и медленно проговорил:
— Лэди Мэри... она... умерла... умерла внезапно!
Вдруг его лицо передернулось судорогой, и слезы
хлынули из глаз. Он не мог говорить...
Я стоял против него, точно оглушенный ударом. Мне
хотелось спорить, кричать, что это неправда. О,если-б
можно было вернуть время...
Мэри умерла. Эта мысль заслонила все остальное.
Ее смерть рассеяла грозную тучу, нависшую над моей
головой, но как мало это значило для меня тогда! В моей
162

жизни Мэри была тем солнечным лучом, который внезапно освещает озеро, затерявшееся среди гор. Она
была острием жизни, отточившим мой характер. Некоторое время после ее смерти я совершенно не мог выносить своего дома, не мог выносить присутствия Рашели
и даже детей. Слова утешения вызывали буйный протест
в моей душе...
Я уехал путешествовать и долго странствовал по
Италии. Лишь с большими усилиями мне удалось снова
пробудить в себе интерес к жизни, к красоте, к своей
работе. Но еще долгое время смерть Мэри омрачала
мне все. Только теперь она снова, как живая, стоит
передо мной. Я чувствую ее присутствие в своей душе,
я делюсь с нею мыслями и мне кажется, я слышу ее
голос, который говорит мне: „Стивинедж, вы должны
подумать об этом!".
Мэри ушла из жизни тогда, когда ей показалось,
что ее дальнейшая жизнь должна означать гибель всего,
что она любила, гибель для нее и для других! Но след,
который она оставила в моей душе, не может изгладить
ни время, ни пространство. Мэри была для меня одновременно и товарищем, и любимой женщиной. Она
свободно отдавала мне свою любовь и дружбу, но я непременно хотел владеть ею, сделать ее своей собственностью. Я не мог допустить, чтобы она жила отдельной
собственной жизнью. Она должна была составлять часть
моего существования. Только теперь, когда она умерла,
я лучше понимаю ее. Я вспоминаю то, что она говорила и писала, ее возмущение при одной мысли, что
она может сделаться чьей-нибудь собственностью, ее
уверенность, что она всегда сохранит свою независимость. Она была настоящим прототипом женщины—
друга и любовницы, который должен заменить в будущем тип женщины—собственности мужчины. Она хотела
быть свободной, принадлежать только себе, не подчиняться мужчине и не обманывать. Но она сделалась
собственностью мужчины, была подчинена им и вынуждена обманывать. Жизнь при сложившихся условиях
стала для нее невозможной. Она должна была умереть
погибнуть. Такова роковая судьба всех несвоевременных
явлений. Ее погубила не только нерассуждающая и
И* 185

необузданная страсть ее мужа и ее любовника, но главным образом те прочные традиции, которые требуют
подчинения ее пола. И чем больше я думаю о ней, тем
ярче становится ее нравственный облик, получающий
символическое значение в моих глазах. Она отождествляет стремление личности освободиться от узких, тесных рамок, которые воплощаются в традициях и законах,
созданных ревностью. Но я знаю, что число женщин и
мужчин, которых тяготят эти оковы, возрастает постоянно, запятнанная кровью организованная ревность
религиозной нетерпимости и культа, национальности и
расы, ненависть ко всему, что не похоже на нас, что
переступает установленные границы,—все эти силы, до
сих пор неоспоримо властвовавшие над нашей коллективной жизнью, постепенно теряют свое первенствующее
значение. Мы жаждем освободиться от этого рабства,
от всех этих глупостей, тупой ненависти и подозрительности. И мне кажется, что во всех человеческих делах
теперь чувствуется веяние той жажды свободы, красоты
и счастья, которой была возмущена Мэри. Я, любивший
ее так слепо и так эгоистично, теперь люблю ее душу,
и начинаю понимать ее...
Я виделся с Джустином. Это было странное свидание, но оно было неминуемо. Мы оба должны были
переговорить о том, как прекратить толки, вызванные
неожиданной смертью Мэри. Джустин постарался придать ее смерти случайный характер и объяснить ее
тем, что Мэри приняла нечаянно слишком большую
дозу наркотического средства, которое употребляла
обыкновенно. Однако дело о разводе уже было начато
им, и он не мог уничтожить впечатления от всех толков и пересудов, вызванных показаниями свидетелей и
клерков.
Несмотря на то, что произошло, мы могли встретиться с Джустином без всякой ненависти и злобы. Он
постарел и осунулся; волосы его поседели и он стал
еще молчаливее, чем прежде.
Мы переговорили с ним о деле, стараясь не выдавать своего волнения, но когда пришло время расстаться,
он вдруг схватил меня за руку и проговорил глухим
голосом:
162И*186

— Страттон, ведь мы убили ее... мы оба! Мы растерзали ее, вырывая друг у друга!..
Я не в состоянии был ничего ответить ему.
— Да, мы растерзали ее!..—повторил он.—Как это
печально!.. Откуда берется эта чисто животная ярость!..
Мне вдруг захотелось убедить его, что он был неправ, затевая дело о разводе. Мэри и я— мы ни в чем
не были виноваты и не нарушили долга чести во время
нашего последнего свидания в Альпах...
— Вы ошибались,—сказал я ему.—Она оставалась
верна своему обещанию и вам. Мы не сговаривались
с нею, и встреча произошла случайно, а когда мы встретились, то.,, мы остались с нею, как брат и сестра!..
Говорю вам правду: между нами ничего не было, мы
были только друзья!
Джустин пристально посмотрел на меня и сказал
с расстановкой:
— Кажется, я должен был бы радоваться этому...
Но... разве это может иметь значение теперь?.. Мы
растерзали, убили ее!.. Не все ли мне равно теперь?..

ОГЛАВЛЕНИЕ
стр.
5

I. М;истср С т р а т т о н своему сыну
II. Школьные годы

8

III. М о к планы и лэди М э р и Христиан

14

IV. Б р а к лэди М э р и Христиан

32

V. Воина в Ю ж н о й А ф р и к е

56

VI. Дэди М э р и Д ж у с т и н
VII. Новый мир
VIII. Новая жизнь
IX. Письма М э р и .
X. Последнее свидание

66
* . . .

118

, . . . .

124
142
157

К н и г о и з д а т е л ь с т в о „fl Е Т Р О Г Р Д Д " .
Дросп. Володарского, Jfs. 51. Делеф. 5-61-46.
Отделение в Москве: Детровка, 7, книжный магазин ,,JVt>\ Д К " .
Телеф. 1 - 4 8 - 9 2 и 4 4 - 7 4 .

Художественная

литература.

Александр БЛОК. Двенадцать. Скифы. Цена 25 к.
ЕГО-ЖЕ. Избранные стихотворения. Посмертное издание, подготовленное к печати автором.
Илья ЭРЕНБУРГ. Бубновый валет и К0.
ЕВГ. ЗАМЯТИН. Н-а куличках. Повести и рассказы. Цена 1 руб.
С. СЕМЕНОВ. Голый человек. Цена 1 руб.
Ник. НИКИТИН. Сейчас на Западе (Берлин-Рур—Лондон). Ц. 1 р.
В. ГУ!. ДОРОШЕВИЧ. Легенды и сказки. Цена 1 руб.
М. СЕРОВА. Новгородские сказки. Цена 1 р.
Г. УЭЛЛС. Краткая история человечества. Пер. В. А. Азова. Изд. 2-е.
Цена 2 руб.
ЕГО-ЖЕ. Сокровище в лесу. Перев. В. А. Азова Цена 1 руб. 25 кои.
ЕГО-ЖЕ. Сон. Перев. Э. К. Пименовой.
v. СИНКЛЕР. Христос в Уэстерн-Снти. Роман. Перев. А. Я. Острогорб о й . Ц. 50 коп.
ЕГО-ЖЕ. Американские биржевики. Роман. Изд. 2-е. Пер. Э. К. Пименовой. Цена 1 p. 2J к.
ЕГО-ЖЕ. Принц Гаген. Пер.'А. В. Лучинской. Цена 50 кон.
ЕГО-ЖЕ. Четыреста (Нью-Йорк). Роман. Изд. 2-е. Пер. В. А. Азова.
Цена 1 р. 25 к.
ЕГО-ЖЕ. Книга жизни. Перевод В. Андреева.
ЕГО ЖЕ. Замужество Сильвии. Роман. Изд. 2-е. Перевод Э. К. Пименовой. Цена 1 руб. 25 коп.
ЕГО-ЖЕ. Что может дать религия. Пер. Д. Е. Фортунато.
СИНКЛЕР и Дж. ЛОНДОН. Вопль о справедливости. Перев,-Т. Л. Щепкиной-Куперник.
ДЖ. ЛОНДОН, ІІытка. Роман. Перевод Э. К. Пименовой. Цена 1 р. 75 к.
ЕГО-ЖЕ. Лондонские трущобы. Перевод В. А. Азова.
ЕГО-ЖЕ. Джон Ячменное Зерно. Перев. В. А. Азова.
ЕГО-ЖЕ. Майкл, брат Джерри.
ЕГО-ЖЕ. Гавайские рассказы.
0. ГЕНРИ. Рассказы о Западе и Востоке. Перевод В. А. Азова,
ЕГО-ЖЕ. Шуми-городок над Подземкой. Пер. В. А. Азова. Ц. 1 р. 50 к.
В. ДЖ. ЛОКК. Рыжий варвар. Роман. Перевод А. В. Лучинской.
Цена 1 р. 75 к.
ЕГО-ЖЕ. Демагог и леди Файр. Роман. Перевод Э. К. Бродерсен.
Цена 70 коп.
Р. ТАГОР. Дом и мир. Роман. Перев. С. А. Адрианова. Ц. 70 коп.
ЕГО-ЖЕ. Крушение. Роман. Издание 2-ое. Перевод С. А. Адрианова.
Цена 1 руб.
ЕГО-ЖЕ. Моя жизнь. Перев. А. А. Гизетти. Цена 1 руб.
ЕГО-ЖЕ. Залетные птицы. Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник. Ценз 75 к.
Р. ТАГОР. Личное (с потретом автора). Перев. И. Я. Колубовского
Цена 50 коп.
ЕГО-ЖЕ. Гора. Роман. Перев. В. А. Войнова.

я. ВАССЕРМАН. Уши господина маркиза. Роман. Перев. Е. Малкиной.
ЕГО-ЖЕ. Человечек с гусями. Роман. Перевод И. Б. Мандельштама.
ЭРНЕСТ ПУЛ. Фашистка. Роман. Перевод под редакц. В. А. Азова.
ЕГО-ЖЕ. Голос улицы. Роман. Перевод под редакцией В. А. Азова.
ЕГО-ЖЕ. Деревня. Роман. Перевод под редакцией В. А. Азова.
Н. ГАМСУН. Женщины у колодца. Роман. Перевод Э. К. Пименовой.
Цена 1 руб. 75 коп.
ПЕТЕР НАНСЕН. Любовь и молодость. Перевод Г. И. Гордона.
Цена 1 руб. 25 коп.
ѵ.
А. АДЭС и А. И03ИП0ВИЧИ. Книга о Гохе-дураке. Египетский роман.
Перевод А. Поляк.
"
_
М. ГАЛЬВЕЦ. Наха. Роман. Перев. А. Я. ОстрогорскойГЦена 1 руб.
Г. ГАУПТМАН. Призрак. Роман. Перев; В. Л. ГЦегло. Цена 60 коп.
Г. ГЕРМАН. Кубинке. Роман. Пер. М.-М. Гутмана. Цена 1 руб. 50 к.
ЕГО-ЖЕ. Снег. Роман. Пер. И. Хародчинской. Цена 1 руб. 25 коп.
ЕГО-ЖЕ. Барышнн Геберт. Роман. Пер. И. Е. Хародчинской. Ц 1 р. 25 к.
Б. КЕЛЛЕРМАН. Страна хризантем. Пер. Э. К. Пименовой. Ц. 1 р. 20 к.
Л. ФРАНК. Человек добр. Перевод Г. И. Гордона. Цена 40 кои.
Г. ЗУДЕРІИАН. Моя юность. Перевод Г. И. Гордона. Ц. 1 р. 20 к.
Г. ГЕССЕ. Тропа мудрости. Роман. Перев. Б. Прозоровской. Ц. 75 к.
Г. МЕЙРИНК. Летучие мыши. Перевод Д. Крючкова. Цена 50 коп.
А. ШНИЦЛЕР. Маски и чудеса. Перев. Зин. Львовского. Ц. 75 к.
РИХ. ЭДЕН. Эйнштейнова соната. Роман относительности. Перевод
В. Онегина. Цена 1 руб.
К. ФИБИХ. Совиное гнездо. Роман. Перевод. А Я. Острогорской.
БОНЗЕЛЬС. Дураки и герои. Роман. Перевод Г. И. Гордона.
A. М0РУА. Ариэль. Роман из жизни Шелли и Байрона. Перев. Д. А.
Левина.
ТАДЕУС РИТНЕР. Духи в городе. Роман. Перевод Н. Варшавского.
Д. КОНРАД. Тайный агент. Перевод под ред. В. А. Азова.
ЕГО-ЖЕ. Тайный агент. Роман. Пер. В. А. Матвеевой.
ЖАК ДЕ-ЛАКРЕТЕЛЛЬ. Еврей (Зильберман) Роман. Пер. П. К. 1 убера.
\
Цена 1 руб. 50 коп.
B. МАРГЕРИТ. Моника Лербье („La Garçonne"). Роман. Предисловие
Ан. Франса. Перевод А. Григорьева.
А ШАТ0БРИАН. Власть землл. Роман. Перевод Д. А. Левина.
П БУРЖЕ. Тюрьма. Роман. Перевод И. Б. Мандельштама.
ПЬЕР БЕНУА. Девственница. Роман. Перев. В Онегина. Ц. I р. 20 к.
М. БАРРЕС. Сад на берегу Оронта. Роман. Перевод П. К. Губера.
Цена 50 коп.
п
3. БЮРНЕ. Вдали от России. Роман из эмигрантской жизни. Перевод
• П. К. Губера. Цена 1 руб.
РАДИГЕ. Бес в ребро. Роман. Перев. М. И. Ратнер.
ПЬЕР ДОМИНИК. Храм мудрости. Роман. Пер. Е. П. Жуковском.
КЕССЕЛЬ. В воздухе. Роман. Пер. Г. И Гордона.
ПОЛЬ М0РАН. Хищники. Роман. Пер. О. А. Овсянниковой.
M. НЕКСЕ. Пролетарские новеллы. Пер. M. М. Гутмана. Цена 8Ü к.
ЕГО-ЖЕ. Навстречу молодому дню. Перевод Е. Бак.
БЛАСК0 ИБАНЬЕС. Женский рай. Роман. Перевод Д. Выгодского.
Цена 1 руб. 50 коп.
Ф. ЭЛЛЕНС. Басс-Басина-Булу. Негритянский роман. Перев. под. ред.
Ильи Эренбурга.
Р0МЭН Р0ЛЛАН. Махатма Ганди. Авторизованный пер. Н. Берберовой,