БОРИС ЛАПИН

НИЧЬИ ДЕТИ

Научно-фантастические
повести и рассказы

Борис Лапин

НИЧЬИ ДЕТИ

НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Иркутск
Восточно-Сибирское
книжное издательство
Р2
Л24

© Восточно-Сибирское
книжное издательство, 1985
ТАКАЯ ЗЕМНАЯ ФАНТАСТИКА

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Творческие интересы писателя — область малоисследованная.
Особенно в тех случаях, когда они, интересы эти, кажутся на пер-
вый взгляд неожиданными, непредсказуемыми. И ответить, как
уживаются в одном человеке сугубо «земной» реалист и фантаст,
порою настолько сложно, что литературоведы и критики, сталки-
ваясь с аналогичными случаями, предпочитают гибко обходить
этот вопрос. Будто бы фантастика и реализм отделены друг от
друга непроходимой стеной, будто бы не в реальной действитель-
ности лежат корни любой фантазии...

Впрочем, творческая эволюция художника, живущего и рабо-
тающего во второй половине XX века, диктуется, вероятно, каким-
то определенным алгоритмом. Жизнь настолько насыщена новым,
неизвестным, неисследованным, пронизайа дыханием НТР, неволь-
ными размышлениями о глобальных проблемах времени и гряду-
щих судьбах человечества, что быть ныне «исследователем чело-
веческих душ» и не затрагивать хотя бы косвенно этих проблем —
невозможно, особенно если пишешь о современниках и для совре-
менников!

Борис v Лапин принадлежит именно к тому типу художников
слова, для которых совмещение интереса к сугубо земным темам
с интересом к фантастике — вещь столь же привычная и внутрен-
не осознанная, как привычны смена дня и ночи, лета и зимы, как
стали для нас привычны космос, ракеты, «солнечный ветер», лун-
ные кратеры и прочее, чему уже не удивляешься и что постоян-
но используется в бытовом и художественном мышлении. Как ху-
дожник он сформирован второй половиной XX века — со всеми
вытекающими отсюда следствиями. Начав как прозаик-реалист,
Борис Лапин пришел к фантастике, конечно же, не случайно, а в
силу того, что внутренний мир человека (кстати, в этом убеждают
и реалистические произведения писателя) не может рассматривать-
ся вне связи с миром ему подобных, вне связи с природой, с нау-
кой, со всем тем, что определяет социальное бытие человека. И
как определяет!

Слова М. Горького «Человек — существо физиологически ре-
альное, психологически - фантастическое» никак не назовешь чис-
то образной фразой. И в самой жизни, и в душе человеческой
скрыто так много неизвестного, фантастического, что с этих пози-
ций реальная действительность и есть самая большая фантастика,
где понятие «вечные проблемы» обретает качества чего-то посто-
янно и бесконечно обновляющегося.

Вот почему, если говорить обобщенно, фантастика Бориса Ла-
пина (как и все его творчество в целом) представляется достаточ-
но земной, разумеется, в хорошем смысле слова. Хотя для многих
произведений писателя характерны атрибуты традиционной науч-
ной фантастики, где есть место и космическим кораблям, и мало-
исследованным планетам, и научным феноменам, и непривычным
для реалистической прозы героям, и еще многому другому, что
определяет внешние признаки поэтики современной научно-фан-
тастической литературы. Однако именно «внешние», потому что
интересы подлинной научной фантастики как явления литератур-
ного всегда лежат в области человековедения — сколько бы ни
писалось о какой-то особой специфике жанра, повествующего яко-
бы сб инопланетянах и чудесах техники будущего!

Так вот, в фантастических своих произведениях Борис Лапин
остается реалистом и психологом, для которого характерны те же
принципы творчества, что и в реалистической прозе. Наверное,
именно это и определяет его самобытность на фоне достижений
современной советской фантастики в целом и такого ее отряда,
как сибирская фантастика, в частности —реализм и человечность.

Здесь уместно отметить, что произведения Б. Лапина издава-
лись не только в Сибири. Его повести и рассказы включались в
коллективные сборники фантастики, выходившие в Москве, соста-
вили отдельную книгу «Под счастливой звездой» («Молодая гвар-
дияХ' 1978), переведены на языки народов СССР и опубликованы
чуть ли не во всех странах социалистического содружества. Ду-
мается, что уже в этом можно усмотреть факт безусловного при-
знания за писателем новаторства и самобытности.

Что же до особенностей творчества в научной фантастике, тут
хотелось бы остановиться несколько подробней, поскольку вопрос
это довольно сложный. Сложность связана прежде всего с тем,
что Борис Лапин проявил себя почти во всех направлениях совре-
менной фантастики — от традиционной научно-технической до фи-
лософской и юмористической. Но, как нередко бывает, не все
произведения оказались равноценными. Проистекает это оттого,
что в одних случаях замысел произведения совпал с наиболее ха-
рактерными для творческой манеры автора возможностями само-
выражения, в других — оказался отдаленным, подчиненным экспе-
рименту, желанию испробовать себя в новом качестве. А от из-
вестных просчетов в таких случаях не застрахован никто.

Не боясь проиллюстрировать пристрастие к вкусовщине, ска-
жу, что из произведений писателя наиболее t характерными для Бо-
риса Лапина являются, на мой взгляд, такие вещи, как повести
«Первый шаг» и «Под счастливой звездой», рассказы «День три-
надцатый», «Лунное притяжение» и «Конгресс». Это не значит, ко-
нечно, что остальные повести и рассказы следует отнести к не-
удачам. Отнюдь нет1 Просто в перечисленных вещах сталкиваешь-
ся с наиболее полным, так сказать, раскрепощенным выражением
авторского замысла, глубоко и разносторонне осознанного и —
что очень важно! — прочувствованного писателем. Иначе произве-
дения эти не имели бы такой силы воздействия на читателя, не
казались бы настолько реальными, не вызывали бы встречных
мыслей, споров, дискуссий!

Почти во всех произведениях данной книги, как легко заме-
тить, Бориса Лапина интересуют в первую очередь люди, их судь-
бы, порою странным образом пересекающиеся, и глубинные, иной
раз почти неразрешимые в силу сложности жизненной диалекти-
ки конфликты. И за всеми этими «человеческими историями» про-
глядывает нечто большее, чем бытописательство со скидкой на
гипотетическое будущее. Писатель пытается уловить движение
времени через призму людской психологии, решать проблемы не
абстрактно-отвлеченные и в общем-то достаточно освоенные
современной фантастикой, а близкие и понятные читателю конца
столетия, ибо последний мыслит уже масштабами и перспективами
глобальными, космическими, способен видеть не только сиюминут-
ное, но и то, что ныне лишь намечается как ростки века XX.

Приметы времени узнаваемы и в повести «Ничьи дети», дейст-
вие которой разворачивается в одной из стран Латинской Амери-
ки, борющейся за независимость. Здесь фольклорное начало тесно
переплетается с детективным сюжетом, а лирическая линия парти-
занского связного Старика мирно соседствует с главами и эпизо-
дами явно памфлетными. И если Айз и его друзья «стриженые»,
Командир, министр в правительстве «акул» Тхор и некоторые дру-
гие персонажи в чем-то повторяют уже известные клише, то Ста-
рик, Джо Садовник и особенно сентиментальный ученый-садист
Климмер безусловно оригинальны.

Они, приметы времени, как бы движут сюжет в рассказе «Лун-
ное притяжение», где остро ставится вопрос этики ученого, нрав-
ственности или безнравственности научно-технического экспери-
мента. Они же так или иначе находят отражение в повести «Под
счастливой звездой», как бы приоткрывающей читателю страницы
светлого будущего.. Рисуя человека недюжинных способностей,
сильного характера, редкого обаяния, автор на примере Руно Гая
убеждает: счастье — в деянии, каждый — кузнец своего счастья.
А вместе с тем читатель задумывается о том, что и в будущем че-
ловек останется человеком со всеми своими сильными и слабыми
сторонами, что и в будущем ждут его и «муки творчества», и веч-
ная неудовлетворенность ученого или поэта, и неразделенная лю-
бовь — лишь требования его к себе неизмеримо возрастут.

Вообще для Б. Лапина характерно острое чувство животрепе-
щущих проблем времени. Актуальностью отличаются даже юмо-
ристические рассказы. Шутейно-затейливый, на редкость колорит-
ный рассказ «Конгресс», например, обращен на деле к проблемам
далеко не отвлеченным — к проблемам семьи, изменений ритма и
уклада жизни, когда наряду с новыми приобретениями люди те-
ряют и что-то ценное, выпестованное столетиями народной муд-
рости.

Кстати, о колорите фантастики. Говоря о самобытности писате-
ля, нередко имеют в виду лишь сумму оригинальных научно-фан-
тастических идей, прозвучавших в его произведениях, иногда
вспоминают еще образы героев... Но ведь колорит создается це-
лым комплексом особенностей творчества. Он и в образе мышле-
ния, и в необычном ракурсе мировидения, и в умении владеть
словом. Думается, «Конгресс» как раз иллюстрирует мастерство
Бориса Лапина в этом смысле — слово, живописующее образ или
коллизию, выбирается с осторожностью и точностью, слово вы-
страивается в стилистическом ряду в той и только той последова-
тельности, которая создает ощущение зримости и достоверности
происходящего, даже если речь идет о чертях, домовых и прочей
«нечисти»...

Подобные произведения дают основание для серьезного разго-
вора о сибирской фантастике с ее неповторимым колоритом, пусть
даже не всегда этот колорит касается непосредственно содержа-
ния, а тяготеет больше к форме. В этой связи стоит вспомнить
имена таких фантастов-сибиряков, как Сергей Павлов, Аскольд
Якубовский, Виктор Колупаев, Вячеслав Назаров, Дмитрий Серге-
ев. Борис Лапин тоже из тех, кто привносит в фантастику ощу-
тимые региональные черты, обогащая ее художественно, а глав-
ное — знакомит всесоюзного читателя с сегодняшним днем Сиби-
ри, с ее славным завтра. Да и кому, как не им, писателям-сибиря^
кам, отражать в своих книгах величественную панораму гранди-
озных преобразований края, зримо и образно запечатлевать не
контуры, а яркие по действительности художественных реалий
картины будущей, грядущей Сибири!
В этом смысле особенно примечателен рассказ «День тринад-
цатый». Ведь герои его ~ ребята со стройки, ставшей синонимом
«дороги в будущее» — Байкало-Амурской магистрали. И надо от-,
дать должное автору за смелость, с которой он обращается к этой
теме, живо и достоверно передавая суровые будни стройки, по-
вседневную жизнь ее людей со всеми радостями и печалями, и‘
незаметно, органично вводит в повествование фантастический эле-
мент (ситуация со счетом дней), который, в свою очередь, транс-
формирует рассказ из «репортажа с места событий» в философ-
ски-обобщающее произведение, работающее на будущее.

В авторском сборнике «Ничьи дети» представлены произведе-
ния, достаточно полно характеризующие разнообразие направле-
ний и тематических интересов писателя. И тем читателям, кто
знаком с прежними книгами Бориса Лапина, легко убедиться, что
и в реалистической прозе, и в фантастике автор обращается к од-
ним и тем же проблемам. Художник не уходит от реальной, зем-
ной действительности в стремлении отражать жизнь в заведомо,
усложненных формах искусственно-фантастического моделирова-
ния, не противопоставляет ей вымышленный сказочно-условный
мир. Он современник эпохи, и его не может не волновать совре-
менность в любых ее проявлениях — будь то борьба против гонки
вооружений в разных уголках Земли или морально-этические про-
блемы человеческих взаимоотношений. Б. Лапин живо откликает-
ся на все подобные вопросы, делясь с читателями своими размыш-
лениями, тревогами и надеждами. Это ценное качество хочется
подчеркнуть особо, ибо не каждый из ныне работающих в фан-
тастике писателей заслужил право называться современным.

В книге «Ничьи дети», как и в любой книге, собравшей под од-
ной обложкой произведения, написанные в различной тональнос-
ти и в разное время («Рукопожатие» и «Лунное притяжение», на-
пример, представляют раннюю фантастику писателя), что-то уда-
лось больше, что-то меньше. Мне кажется, что Б. Лапину менее уда-
ется фантастика чисто философская и чисто юмористическая, в
тех же случаях, когда автор чувствует себя на конкретной почве,
произведения его обладают большей действенностью.

В заключение хочется повторить, что фантастические произве-
дения Бориса Лапина идут в ногу со временем и уже обрели сво-
его читателя, а если судить, которые из них лучше или хуже, то
лучшими, думается, будут те, что еще не утратили первозданного
вида рукописи, те, что наверняка на пути к читателю!

АЛЕКСАНДР ОСИПОВ
НИЧЬИ ДЕТИ

ПОВЕСТЬ—ПАМФЛЕТ

Откуда я? Я родом из детства. Я пришел из детства,
как из страны.

Антуан де Сен т-Э к з ю п е р и

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сирена.

Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих трехъ-
ярусных коек, суют ноги в башмаки, на ходу напяливают
хаки — одинаковые здоровенные парни, похожие друг на
друга пустотой взгляда, тупым равнодушием лиц, одинако-
во вышколенные и покорные, одинаково стриженные под
машинку.

Они стоят в строю. И, как монотонный стук барабана,—
капрал выкрикивает их имена.

— Айз! —кричит капрал, и Айз делает шаг вперед и шаг
назад.

— Найс!

— Хэт!

— Кэт!

— Дэй!

— Грэй!

— Дэк!

— Стек!

— Дог!

— Биг!

Это — каждый день, и так было всегда. Вся жизнь каж-
дого из них —в этом. Что было до этого, никто не помнит.
Все, что они помнят, началось с этого.

Их мысли коротки и односложны, как их имена. Их дей-
ствия доведены до автоматизма. Айз машинально проглаты-
вает у стойки что-то жесткое и безвкусное, что называют
бифштекс, и выпивает кружку чего-то теплого, сладковато-
го, что называют кофе. Айз достаточно умен, он понимает,
что кормят их не для того, чтобы доставить удовольствие;
пища поддерживает силу, а сила нужна на полосе. Главное
в их жизни — полоса.

Капрал выстраивает их лицом в поле. Перед каждым —
своя полоса. Десять одинаковых полос. У каждого по ножу
в правой руке. Десять коротких сверкающих клинков. Да-
леко, в конце полосы, так же, лицом в поле, стоят враги.
Десять врагов. Для каждого — свой враг.

— Марш! — кричит капрал.

Айз бросается вперед. Все препятствия, которыми до от-
каза напичкана полоса, нужно преодолеть за считанные ми-
нуты. Перемахнуть забор. Перепрыгнуть через канаву. Пе-
реплыть канал, зажав нож в зубах. Вскарабкаться на трех-
этажную стену, подтягиваясь на карнизах, скользя и теряя
опору. Как обезьяна, взметнуться по канату и вместе с ним
перелететь через яму. Ползти, ползти, ползти под колючей
проволокой, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся
в спину. Стремглав промчаться по шатающемуся бревну и
ухитриться не потерять равновесия, не упасть. Только бы
не упасть!

Все. Вот он наконец — враг!

Айз уже понял, что это не настоящий враг, это брезен-
товое чучело, набитое пенькой; другие еще не поняли; но
все равно, быстрее, быстрее кромсать жесткий прорезинен-
ный брезент, резать, рвать ногтями, потрошить тугую кра-
сную пеньку; нет сил — зубами, но скорее, скорее добраться
до красного мешочка величиной с кулак; он всегда в левом
боку врага, этот желанный мешочек; и тем же путем, пре-
одолевая те же препятствия, — назад, к капралу, быстрее,
быстрее!

Они подбегают по одному, усталые, запыхавшиеся, до-
вольные, руки по локоть и лица в красной краске, в правой
руке нож, в левой — красный мешочек величиной с кулак,
и каждый протягивает свой мешочек капралу — Айз, Найс,
Хэт, Кэт, Дэй, Грэй, Дэк, Стек, Дог, Биг.

Они толпятся вокруг капрала, в их взглядах появляется
заинтересованность, на лицах — нетерпеливое ожидание:
сейчас они будут получать жетоны. Тот, кто пришел пер-
вым, получит три желтых металлических кружочка, вто-
рой— два, третий — один. Остальные не получат ничего.

Они прекрасно умеют считать и знают свою выгоду. Же-
тон— все в их жизни, и они на все готовы ради жетона.
Потому что за пять ацетонов автомат в казарме выдает по
вечерам стакан жгучей и веселящей жидкости, которую на-
зывают виски, а за десять жетонов, спущенных в прорезь
двери дома, что ближе к Стене, автомат пропускает в кле-
тушку, где ждет женщина.

Айз пришел третьим. Иной был бы рад, да он и сам ра-
довался бы в другой раз, потому что не так-то просто отли-
читься среди десятка ребят, имеющих абсолютно равные
шансы. Но сегодня он надеялся заработать два жетона — во-
семь у него уже было; а за девять дверь не открывается,
некоторые попались на этом, теперь знают все; но раз не
вышло, значит, не вышло, значит, надо ждать завтрашнего
дня и постараться; конечно, лучше всего сначала выпить
виски, а потом пойти к женщине, но для этого нужно де-
сять да еще пять жетонов, целый капитал; столько почти ни-
кто не мог накопить, терпения не хватало.

Айз исподлобья глянул на Бига; Биг самый сильный в
их десятке, зато самый тупой; Айз ловчее его, хитрее, про-
ворнее. Но сегодня Биг пришел первым и получил три же-
тона; зачем они ему сегодня, все равно на три жетона ниче-
го не получишь, а в запасе у Бига нет, это точно. Конечно,
можно попросить у него один жетон; пока Биг накопит де-
вять, Айз непременно вернет; но об этом и речь заводить
не стоит, никто не даст. Айз уже пробовал объяснить им, не
поняли — слишком сложно.

Они лежали на песке, отдыхали, кто дремал, кто бессмы-
сленно уставился в небо, когда капрал крикнул:

— Строиться!

Мгновение — и они в строю.

—Сегодня вам будет проверка. Живой враг. Называет-
ся— собака. Враг, который кусает зубами. Премии повыше-
ны. Перый получает десять жетонов, второй — девять, тре-
тий— восемь и так далее. Последний — один жетон. Пре-
мии получают все. Ясно?

Это было что-то новое. Десять стриженых голов задума-
лись, шевеля губами; подсчитывали, сколько получит* чет-
вертый, шестой, девятый; складывали с тем, что припрята-
но в специальных кармашках.

Капрал повел их серой улицей куда-то по направлению
к Стене, мимо других таких же казарм, других полос, дру-
гих улиц. Городок был достаточно велик; высокая бетонная
Стена то исчезала за серыми прямоугольниками казарм, то
вновь появлялась в просвете улицы. Они пришли во двор с
Десятью совсем особенными полосами. Десять коридоров из
проволочной сетки, десять дверей за спиной, а впереди, на
цепях, десять откормленных псов — налитые кровью глаза,
вздыбленная шерсть, клокочущие, оскаленные клыками па-
сти.

— Внимание! Марш!

Двадцать врагов устремляются друг на друга, двадцать
рычащих глоток, сорок налитых кровью глаз.

Айз хватает своего, врага  за шею — душить, комок пру-.
жинящих мускулов под рукой — вырвался, отскочил, сам на-:
падает; пожалуй, это посложнее, чем брезентовое чучело;
надо зажать пасть, капрал говорил, он кусается зубами; что
такое — как огнем ожгло руку? — плевать; скорее, скорее,
душить, резать, рвать ногтями еще горячее, извивающееся,
хрипящее тело, ломать кости, разрывать сухожилия; где же
тот мешочек величиной с кулак? — ага, вот он!

— Айз — десять жетонов. Биг...

Сколько получит Биг — не его дело. Он весь в красном,
другие тоже, из раны в руке хлещет кровь. Появляется че-
ловек в белом халате, его называют доктор, он промывает
и перевязывает рану; рана — пустяк, главное — теперь у не-
го десять да еще девять жетонов, целое богатство, еще ни-
когда не было так много.

Вечер. В казарме праздник. На стакан виски есть сегодня
у всех. Айз тоже опрокидывает стаканчик, становится теп-
ло, весело, беззаботно, но он помнит главное, что сверлит
его мозг давно, он никогда не забывает об этом, не забыть
бы об этом и сегодня.

Он отсчитывает десять жетонов и бережно, один за дру-
гим, опускает в прорезь двери, дверь открывается. В полу-
темной клетушке — девушка в короткой юбочке и куртке
цвета хаки; у нее длинные, льющиеся на плечи волосы; ка-
кая радость — эти волосы, нежные, щекочущие, шелкови-
стые, их можно перебирать без конца и вспоминать что-то,
чего никогда не было; она совсем молоденькая, моложе
Айза, но глаза безразличные, тупые; для нее это такая же
работа, как для них полоса; интересно, получают они здесь
жетоны, а если получают, на что тратят?

— Меня зовут Айз, — говорит он неуверенно. — А тебя2

— Шпринг.

— Шпринг, — повторяет он, касаясь ее волос, — Шпринг,
весна...

Она заученно обнимает его.

— Скажи, Шпринг, ты не знаешь... никто не знает из вас,
в женском корпусе, кто мы? Откуда мы?

Он всегда спрашивает об этом здесь, он задает эти же
вопросы парням из других казарм, иные смеются над ним,
иные задумываются, и лишь совсем немногие высказывают
свои предположения, но при следующих встречах они смот-
рят осмысленнее, во взглядах пробивается интерес: «А прав-
да, кто мы? Как ты думаешь, кто мы?». Ответов множество,
и все разные; у Айза скопилась уже приличная коллекция
крошечных фактов и самых невероятных догадок, он леле-
ет их, перебирает, классифицирует, хранит как зеницу ока,
но настоящего ответа пока нет.

Не будет его и сегодня. Девушку не интересуют высо-
кие материи, ее зеленые глаза наивны и лукавы, а рот сме-
ется— полный белых зубов рот.
— Разве ты потратил свои десять жетонов, чтобы вести
со мной умные разговоры?

Не знает! И эта не знает! А говорили, у них, в женских
казармах, жизнь вольготнее. Но неужели никто не знает?

— Время идет, Айз.

Да, она права; в самом деле, не пропадать же драгоцен-
ным десяти жетонам. Она обнимает его голову, прижимает
к груди, нежные волосы щекочут лицо, и ему представля-
ется, что он маленький-маленький, совсем крошечный; как
будто бы это называется — младенец; ему кажется: когда-
то, давным-давно, это уже было с ним...

— Айз...

— Шпринт, весна... Ты никогда не задумывалась, что там,
за Стеной?

— Там нет ничего.

— Я знаю одного парня, он залезал починять антенну
главного корпуса; он говорит, за Стеной — лужайка, белые
домики под красными крышами и синяя-синяя речка, а по
ее берегам растут цветы: оранжевые, бирюзовые, сирене-
вые, желтые, розовые, фиолетовые...

Она недоверчиво улыбается.

— Это сказка, Айз. Мир не может быть таким ярким.
Мир серый. А что такое цветы?

— Цветы? Ну, это... это самое прекрасное, что есть на
свете. Когда-нибудь я принесу тебе столько цветов, сколь-
ко смогу поднять.

— Спасибо. Уже сейчас спасибо. Ты добрый, не как дру-
гие. А ты-то знаешь, кто мы?

— Пока не знаю. Но узнаю обязательно. Пусть ради это-
го придется опрокинуть Стену!

— Опрокинуть Стену?! Возьми меня с собой — опроки-
дывать Стену!

Ему пора уходить; она удерживает его робкой, неуме-
лой рукой; ей интересно, впервые в жизни интересно.

— Ты странный, Айз. Никогда таких не встречала. Мне
хорошо с тобой А ты придешь еще?

— Я приду. Но мы не встретимся больше, Шпринг. Здесь
никто не может встретиться дважды.

На ее лицо набегает тучка.

— Я хочу, чтобы ты пришел еще, Айз. Чтобы ты пришел
автра! Чтобы ты не уходил никогда!

Все, отбой!

— Я приду за тобой, обязательно приду! А пока прощай,
Шпринг.

— Нет, нет, нет, нет, нет..,

...Казарма. Пьяный Биг сидит на койке Найса, сразу вид-
но: принял две порции, глаза помутнели.
— Мы — высшая каста! — кричит Биг. — Мы призваны
стать владыками мира.

— Знаю, знаю, — бормочет Найс. — Но кто мы? Люди или
не люди?

— Мы не просто люди, мы — сверхчеловеки!

Биг — порядочная дубина; крепко же вколотили в его
башку эту чушь о сверхчеловеках. Но Айз — и многие дру-
гие тоже — не верят капралам, смеются над этой чушью; за-
то их постоянно мучает вопрос: кто они? А Бига ничего не
мучает, Биг все знает.

Как-то доктор, перевязывая Айзу рассаженную о колю-
чую проволоку ногу, спросил:

— Больно?

Айз пожал плечами; он не понимал, что такое больно;
они все не знали боли.

— Бедные роботы, — пробормотал доктор, и шрам, рас-
секший его лицо от уха к подбородку, болезненно искри-
вился.

— Доктор, — осмелился Айз,—что значит робот?

— Робот — это живая машина. Автомат, который можег
думать, но ничего не чувствует, — неохотно ответил доктор.

— А мы?

— Но, но!—озираясь, прикрикнул доктор. — Ты стал
слишком много рассуждать. Разве забыл? Вы — сверхчелове-
ки, призванные стать владыками мира.

Кто же они? Если действительно только машины, тогда
почему он так тоскует по правде? Почему эти проклятые во-
просы не дают ему жить? И почему, расставаясь, кричала
Шпринг: «Нет, нет, нет»? Может, их скупили младенцами
у бедных родителей? Но тогда почему они так похожи друг
на друга? И почему никто из них не помнит детства? Может,
у них специально каким-то образом убили память? Отняли
прошлое? Так кто же они, черт возьми?!

— Мы — нация господ! — пьяно орал Биг. — Мы — цвет
мира!

Айз дал ему разок по шее.

— Заткнись, господин мира. Мы просто механические
люди. Мы ничем не отличаемся от автомата для выдачи ви-
ски. Только он лучше нас, его работа — веселить людей, а
наша работа — убивать.

Биг заморгал белесыми ресницами. Длинный Стек ирони-
чески хмыкнул. А Найс захныкал:

— Мы сироты. Мы бедные сироты. У нас нет мамы и па-
пы. Мы ничьи дети...

По лицу Найса катились слезы.

«Роботы не стали бы плакать, — отметил Айз. — Роботы
лишены чувств. Значит, мы все-таки не роботы. Но кто мы?
Кто мы?!»

Он быстро уснул. Всю ночь мерещилась ему Шпринг, ее
волосы, ее ласковые руки. Она плакала у него на плече
шептала:

— Мы — ничьи дети... Ничьи дети... Но как же так —
разве могут быть ничьи дети?

Он гладил ее волосы, и успокаивал, и уговаривал, но она
все плакала. И тогда они вдвоем полезли на антенну глав-
ного корпуса — он хотел показать ей, что такое цветы. Они
уже залезли высоко, очень высоко, еще чуть, — и она уви-
дит, как ярок мир за Стеной...

Сирена.

Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих коек —
Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грэй, Дэк, Стек, Дог, Биг.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Заместитель военного министра Тхор, дымя сигаретой,
вольготно полулежал в кресле.

Показываться здесь в форме не годилось, поэтому он
приехал в штатском. Тхор был одет изысканно, но с той на-
рочитой непринужденностью, даже небрежностью, которая
отличает художников и киноактеров, однако никак не ге-
нералов. Он выглядел джентльменом, джентльменом с го-
ловы до пят, и сам чувствовал это. И в то же время пони-
мал, что старик Климмер видит его насквозь и посмеивается
в душе над наивным генеральским маскарадом. За долгие
годы работы в штабах армии Тхор уверовал не столько в
собственную проницательность, сколько в проницательность
других; разве смог бы он подняться так высоко без почти-
тельной веры в человека?

— Это успех, доктор Климмер, колоссальный успех! То,
что достигнуто здесь, на полигоне, грандиозно. Я, признать-
ся, не ожидал, что эксперимент уже подходит к концу.

— Мы предпочитаем называть это не полигоном, а Го-
родком, — улыбнулся Климмер своей мягкой улыбкой.

— Пожалуй, вы правы, хотя суть дела от этого не меня-
ется. Пусть будет Городок. Для меня же все равно ваш Го-
родок — полигон из полигонов. Для меня все, во что вкла-
дывает средства министерство, является полигоном. Такова
логика военных, дорогой доктор. И мы вправе рассчитывать
на дивиденды...

— Смею вам напомнить, господин Тхор, Городок суще-
ствует не только на ваши средства. Часть вкладов принад-
лежит различным обществам и частным лицам.

— Знаю, знаю!—Еще бы он не знал, чьи денежки под
видом «научной помощи» текут в кошелек папаши Клим-
мера. — И тем не менее. Ну что вам стоит, я прошу так не-
много: всего-то пять сотен ваших парней. Поверьте доктор,
без крайней надобности...

— Бы разрушаете научный эксперимент, — вежливо пре-
рвал его Климмер. — Пока это невозможно. Мои ребята еще
не готовы для практической деятельности.

— Ого-го!—расхохотался Тхор.—Будто я не видел, как
они распотрошили у меня на глазах откормленных цепных
овчарок! Неужели вы думаете, что с повстанцами, засевши-
ми в болотах... Бросьте, доктор Климмер! К тому же, когда
министерство убедится в незаменимости ваших «стриже-
ных», вас же буквально золотом засыплют. Вас и ваш по-
лигон. То есть, я хочу сказать, Городок.

Услышав «полигон», Климмер поморщился, точно на лицо
его села муха; но вот муха улетела, и он снова стал тем же,
чем был в начале разговора, — благообразным старичком,
седеньким, чистеньким, с румяными щечками и кротким
взглядом. Если бы Тхор не знал, что Климмер действитель-
но большой ученый, он принял бы его за этакого семейного
патриарха, счастливого отца нескольких дебелых дочек и
восторженного дедушку, единственное хобби которого — са-
жать на горшок любимых внучат.

— Не надо форсировать события, ‘господин Тхор.
Все мои ребята предназначены для вас, только для вас. Но
тем не менее это наука, и пока рано. Их воспитание еще не
завершено. Они лишены страха и чувства самосохранения,-
но в них еще не полностью подавлены эмоции. Представьте
себе, что может произойти, когда эти чистые души столк-
нутся с миром страстей...

— Чепуха!—Тхор даже кулаком пристукнул.

Климмер внутренне издевался над этим тупым солдафо-
ном в облике кинозвезды, но улыбка его оставалась отмен-
но вежливой, отменно мягкой, Что ж, все шло как по ма-
слу, Тхор и рассчитывал на проницательность старикашки,
а потому подготовил для него под маской джентльмена об-
раз недалекого служаки-генерала; было бы хуже, если бы
Климмер обнаружил под маской генерала личину диплома-
та, разведчика, дельца, во всяком случае, Тхор играл се-
годня «подтекст» солдафона и, кажется, успешно.

— Конечно, я и мысли не допускаю о неповиновении, но
они не готовы, господин Тхор, просто не готовы. Им еще
предстоит генеральная проверка здесь, в Городке.

— Это и будет проверкой, доктор Климмер. Проверкой
в боевых условцях. Хорошо, пусть не пятьсот, пусть двести.
Но мне нужно поднять с помощью ваших парней дух ар-
мии. Дух нашей славной армии, застрявшей в болотах. Они
покажут себя — и сразу же ассигнования вам увеличатся
втрое, впятеро. И всего двести парней.

Доктор Климмер задумался, вернее, сделал вид, что за-
думался.

— Предположим, я соглашусь. А вдруг дело дойдет до
газетчиков? Они и без того что-то пронюхали, день и ночь
рыщут вокруг. Какая-нибудь комиссия, расследование, гран*
диозный международный скандал — и полетело к чертовой
бабушке дело всей моей жизни. Да и не только моей.

— Это я беру на себя, доктор. Не так уж сложно затк-
нуть глотку десятку жалких писак...

— Не очень-то убедительная гарантия, особенно, если
вспомнить прошлогоднюю историю. — Старикашка явно на-
мекал на отставку предшественника Тхора, вызванную га-
зетными разоблачениями. — Нет, не могу. Через' год — по-
жалуйста, но не раньше.

— Значит, нет?

— Нет.

— И вас не трогает, что проклятые повстанцы захваты-
вают одну провинцию Лорингании за другой, что наше пра-
вительство теряет не только дивизии, но и престиж?

— Это ваша забота, господин Тхор. Дело военных — вой-
на, дело ученых — наука. У каждого свое ремесло.

Переговоры зашли в тупик. Заместитель министра начал
терять самообладание. Это явно не понравилось Климмеру:
ссориться с военными, разумеется, вовсе не входило в его
планы.

— Нет, я вижу, вы не верите мне, господин Тхор.—
Климмер особенно обаятельно улыбнулся.—Я хотел бы,
чтобы вы сами убедились, что это не упрямство, не стари-
ковский каприз, а необходимость. Так сказать, научная не-
обходимость. Вы человек образованный... — Тхор гордо вы-
пятил грудь, — и без труда разберетесь во всем. Прошу вас,
пройдемте со мной по Городку.

Тхор встал — и сразу испарился джентльмен, небрежно-
величественный представитель богемы; перед Климмером
стоял ограниченный, исполнительный, самодовольный вояка.
Да, маска инспектирующего генерала оказалась самой под-
ходящей, чтобы проникнуть в эту дьявольскую кухню, ста-
рина Климмер безоговорочно поверил в его тупость; что ж,
первый раунд можно считать выигранным по очкам^

— С удовольствием, дорогой доктор! Откровенно говоря,
я и сам хотел попроситься взглянуть на ваше хозяйство.
Чертовски любопытно, как вы из ничего делаете солдатиков.

Глухие бетонные заборы, бетонные улицы, бетонные тро-
туары; серые, без окон, коробки казарм; ни деревца, ни тра-
винки; порядок образцовый. В каждой казарме десять отсе-
ков, в каждом отсеке десять стриженых парней; возле ка-
зармы дворик с полосой препятствий. Сколько же здесь ка-
зарм? Тхор попытался прикинуть примерную мощь этой ар-
мии— куда там, со счету сбился. На каждые десять казарм
одна женская, такая же серая, но без полосы препятствий,
зато с дверями-автоматами. Проще, конечно, считать жен-
ские корпуса. Тхор вполуха слушал болтовню Климмера, а
сам потихоньку загибал пальцы, но вскоре опять спутался.
В общем, решил он, потенциальная военная мощь этого «на-
учного центра» настолько велика, что было бы оплошностью
не держать его под особым контролем... Контролем мини-
стерства, закончил он мысль, имея в виду, однако, совсем
другой контроль. О котором он не только говорить — ду-
мать лишний раз остерегался.

— В остальном это мало чем отличается от дрессиров-
ки, — говорил между тем Климмер. — Правда, зверя в слу-
чае неудачи наказывают, у нас же никаких наказаний, толь-
ко поощрения, мы гуманны — все-таки у нас человеческий
материал. За всю историю Городка ни один из моих парней
не получил ни одного удара...

— Оно и понятно, — насмешливо перебил Тхор, — ведь
они не чувствуют боли, не знают чувства самосохранения.

— Разумеется, разумеется, и поэтому тоже, но главное —
гуманность. Уверяю вас, господин Тхор, им совсем неплохо
живется, а главное, беззаботно. Вот бы нам с вами, — он
захихикал.

Они уже прошли изрядное расстояние, а все тянулись
одинаковые серые казармы, серые заборы, серые улицы.
Изредка попадалась идущая навстречу десятка «стриженых»
во главе с капралом — круглые, бездумные, стертые лица.

— А капралы, доктор Климмер? Они что, оттуда?—он
кивнул на стену Городка.

— Нет, и капралы свои, так сказать, местного производ-
ства. Это моя первая партия, первенцы, — не без гордости
объявил Климмер. — Но капрал в десятки раз дороже «стри-
женого», его нужно учить, воспитывать. Кстати, когда мы
говорим о ценности человеческой жизни там, — он махнул
рукой в сторону Стены, — мы имеем в виду главным обра-
зом обучение, воспитание; вырастить же человека, просто
вырастить — это лишь немногим дороже, чем откормить
свинью.

Тхора покоробило; его вообще коробили простодушные
переходы этого ученого от гуманистических сентенций к
«человеческому материалу»; почему-то вспомнились дети —
два сына, студент и школьник; во сколько же обошлось их
воспитание? Впрочем, сам он их воспитанием никогда не за-
нимался, это делали другие, он лишь платил. Здесь в обна-
женном виде повторяется весь скрытый цинизм нашей жиз-
ни, подумалось Тхору.

— Слушайте, доктор, какого черта вы меня водите по по-
лигону? Слава богу, казармы для меня не новость. Где же
ваш научный центр, лаборатории, опытные установки? Где
все это?

— А вот мы и пришли как раз, — сказал коротышка
Климмер, и Тхор впервые уловил в его голосе акцент, ка-
жется немецкий. Сколько же ему, этому «ученому»? Уж ни-
как не меньше семидесяти, а держится молодцом. Неужели
за столько лет не мог избавиться от акцента?
Это было круглое приземистое здание, как и все здесь,
без окон. В бронированной двери — прорезь автомата. Клим-
мер сунул Тхору фигурный жетон.

— Автомат-часовой. Педант, знаете ли. Хоть лопни, на
один жетон двоих не пустит. Прошу вас, господин Тхор.

Большой зал был ярко освещен и совершенно пуст, если
не считать круглой площадочки с перильцами и крохотным
пультом. Они встали на эту площадку, и Климмер набрал
на клавиатуре пульта какой-то сложный шифр. Пол ушел
из-под ног, они поплыли вниз, окруженные темнотой. Едва
площадка остановилась, вспыхнул мертвенный фиолетовый
свет. Тхору почудился отдаленный детский плач.

— Прошу сюда, господин Тхор, — оживился Климмер.
По всему было видно: подземелье — его любимое детище;
наверху он был сдержан и деловит, здесь же его охватило
что-то похожее на вдохновение. — Позвольте представить
вам весь, так сказать, технологический цикл. Это анализа-
тор. Здесь мы сортируем эмбрионы. Анализ дает почти сто-
процентную уверенность, что мы выращиваем мальчика,
мужчину, а ведь вам нужны мужчины, не правда ли, го-
сподин Тхор? Эмбрионов девочек берем в соотношении один
к десяти. Хотите посмотреть? Но это обычная работа с про-
бирками и микроскопом, ничего внешне интересного...

— А где вы берете эмбрионы? — как бы мимоходом по-
интересовался Тхор. Доктор Климмер был настроен благо-
душно, его так и тянуло поболтать. Генерал Тхор, профан
во всех этих делах, ждал ответа с вполне понятным любо-
пытством зрителя; разведчик Тхор насторожился и напру-
жинился.

— Покупаем, — сказал Климмер. — К сожалению, ана-
лиз довольно сложен, и наши агенты вынуждены приобре-
тать эмбрионы без разбора, вслепую. Говоря откровенно,
это наша ахиллесова пята.

— Но позвольте, доктор, разве не выгоднее приобретать
половые клетки, а не эмбрионы? И разве это было бы не ло-
гичнее?

— Разумеется, логичнее, господин Тхор. А вот насчет
выгоды... Пока мы не можем понять почему, но искусствен-
ное оплодотворение в лабораторных условиях дает. крайне
нежизнестойкий эмбрион. Двухнедельный же эмбрион, из-
влеченный из чрева матери, — богатырь! Кстати, и операция
пустяковая. Последнее время от поставщиц отбоя нет. Как-
никак, мы хорошо платим, десять монет за такой пустяк,
как эмбрион.

— Гм, прекрасная цена за человека, — пробормотав
Тхор. Но Климмер не заметил иронии.

— Между прочим, могу вам похвастать, в ближайшее
время мы закончим отработку процесса селекции, тогда не
нужно будет скупать эмбрионы на стороне, своих хватит.
Не впустую же трудиться нашим мальчикам и девочкам за
свои десять жетонов, — Старик, ухмыльнувшись, ткнул
пальцем в потолок, — И каких эмбрионов, пальчики обли-
жешь! Технологическая цепочка замкнется—и это будет
венец творения! Прошу вас. Инкубаторий.

Он распахнул дверь. Вдоль длинного прохода тянулись
стеллажи с большими стеклянными колбами; колбы медлен-
но вращались; от каждой уходили в стену разноцветные
шланги и проводки.

Тхор склонился над одной из колб; в мутноватой жидко-
сти плавал головастик, не то рыбка, не то лягушка; нечто
похожее он видел в школе — препараты в формалине; к
горлу подступила тошнота.

— Будущие солдаты вашей армии, — торжественно пред-
ставил Климмер.

Тхор поспешил вперед. Климмер покатился за ним. За-
родыши в колбах становились все крупнее; один из них —
или это показалось? — бойко дрыгнул ножкой, Тхор маши-
нально достал сигареты, зажигалку.

— Прошу прощения, господин Тхор, — чуть ли не взмо-
лился Климмер, — только не здесь. Пожалуйста, в коридоре.

В коридоре Тхор прислонился к стене — сесть -было не-
куда — торопливо закурил, сигарета отвратительно пахла
формалином.

— Между прочим, в колбе ребенку куда спокойнее, чем
у мамы в животике. Условия идеальные. Отсева на этой ста-
дии почти не бывает, дети рождаются здоровенькие, ей-бо-
гу, молочные поросята. Инкубаторий — наша гордость. За-
метьте, полная автоматизация. В отделение вскармливания
я вас не приглашаю, вы натура чувствительная, а там, знае-
те ли... пахнет; но тоже почти полностью автоматизирова-
но. А вот, прошу, виварий. С трех лет до двенадцати.

За стеклом на бетонном полу копошились голые ребя-
тишки; их было так много, что казалось: кишат черви. Бли-
жайший к стеклу младенец играл, усердно размазывая соб-
ственные испражнения. Из-за стекла доносился монотон-
ный писк. Климмер отошел к пульту, повернул какую-то ру-
коятку — в виварии брызнул дождь. Младенцы радостно
завизжали. Тот, что сидел у стекла, протянул вверх пухлые
ручонки.

— К сожалению, здесь у нас довольно высокий процент
отсева, особенно до пяти лет. Но мы идем на это сознатель-
но: экономичнее выпустить лишнюю партию новорожден-
ных, чем содержать нянек. Кстати, эту подземную фабрику
обслуживают всего семь человек. Не считая меня. Чувст-
вуете, каков уровень автоматизации? А теперь прошу в дру-
гой виварий, в старшую группу. До двенадцати лет мы со-’
держим их здесь, в «телятнике», как прозвали это отделение
мои сотрудники, хе-хе-хе, а в двенадцать отправляем на-
верх, капралам, учим говорить и все такое прочее, одним
словом, начинаем воспитание...

Тхору смертельно надоела и «адская кухня», и болтовня
разошедшегося Климмера; все, что требовалось пронюхать
в этом подземелье, он уже пронюхал; к тому же он устал,
а предстоял еще третий раунд. Но уйти просто так, не вы-
разив своего восхищения, было бы неосмотрительно.

— Простите, доктор, а что вы делаете с «отходами»?
Сжигаете?

— Что вы, сжигать столь ценный материал! На консер-
вированную кровь и кожу колоссальный спрос. — Водяни-
стые глаза Климмера пристально следили за гостем. — Кста-
ти, вы знаете, господин Тхор, что регулярное вливание кро-
ви младенцев способствует омоложению?

На щеках старика розовел детский румянец. Тхор пред-
ставил шприц в его руке, а рядом — посиневшего младен^
ца. Больше он не вытерпел бы здесь ни минуты.

—: Благодарю вас, доктор Климмер, этого достаточно. Я
вполне убедился, что вы прекрасный организатор производ-
ства и большой... ученый.

«Большой негодяй! — сдерживая тошноту, думал Тхор,
пока шагал непослушными ногами вслед за Климмером.—
Негодяй! Негодяй! Хотел бы я знать, что ждет тебя впере-
ди: миллионное состояние или электрический стул?»

Только в кабинете Климмера он пришел в себя: помог
бокал неразбавленного виски со льдом.

— Итак, продолжим наш разговор, доктор. — Теперь он
не очень-то щепетильничал с этим человеком; дело было
сделано; и джентльмен, и генерал, и разведчик, выполнив
свою миссию, испарились; на сцену вышел Тхор-делец.—
До сих пор мы полагали, что вы приобретаете лишь половые
клетки, а вы, оказывается, начинаете с эмбрионов..., А эм-
бриону уже свойственна жизнь? Ха-ха, разумеется, если его
можно убить! Вот здесь-то и обнаружилось слабое звено
вашего отлично продуманного и прекрасно поставленного
предприятия; вы скупаете людей, вы рабовладелец, а в на-
шей свободной стране человек не может быть собственно-
стью человека!

— Но позвольте! — Климмер поднял руку, точно пытаясь
заслониться, и беспомощная стариковская гримаса исказила
его лицо. Казалось, он вот-вот расплачется. Но Тхор «не по-
зволил».

— Вы преступник, доктор Климмер, и я вынужден, как
это ни прискорбно, отправить вас на электрический стул.
Все. Прощайте! .

Тхор встал. Он был удовлетворен; удар нанесен по всем
правилам; что же дальше — нокаут или выброшенное на
ринг полотенце?

Старикашка неподвижно сидел в своем кресле. Тхор ждал
чего угодно: истерики, взрыва бешенства, даже выстрела в
упор. В конечном счете, Климмеру наплевать на министер-
ство и вообще на Лоринганию — его содержит ЮСИФ, мо-
гущественный северный сосед; однако не настолько же
Климмер упрям, чтобы ссориться с правительством приютив-
шей его страны. А главное, он не имеет права выказать свою
независимость от лоринганцев; старикашка и не догадывает-
ся, что этот туповатый и чванливый генерал выполняет здесь
не столько задание правительства, сколько особо секрет-
ную миссию их общих хозяев; а хозяевам не терпится «на
деле» проверить эффект вскормленного ими «научного цент-
ра». Вот почему в этом раскладе Тхор ждал любой реак-
ции — от слез до выстрела. Но ничего не произошло. Клим-
мер улыбнулся застенчиво и беззащитно.

— Хорошо, господин Тхор, вы получите две сотни опыт-
ных образцов. Но имейте в виду: если пронюхают журна-
листы...

— Не беспокойтесь, дорогой доктор! Ведь ваши «стриже-
ные» нужны не только вам, они нужны отечеству, чтобы за-
щищать свободу Лорингании. Я был уверен, что мы догово4
римся по-джентльменски. И теперь я знаю, что вы не только
большой ученый, но и большой патриот. Благодарю вас от
имени правительства, доктор Климмер!

Расставаясь, они пожали друг другу руки.

У себя в лимузине Тхор тщательно протер руки одеколо-
ном и выбросил платок за окно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Старик шел бесшумно, как ходят в джунглях только ягуа-
ры да охотники-лоринганцы. Ни одна веточка не хрустнула,
ни одна кочка не чавкнула, а ведь ночь была такой темной,
что земля под ногами виделась сплошным бездонным прова-
лом. Но Старик знал свою землю.

Он никого не опасался; звери предпочитали благоразум-
но обходить его стороной, а каратели не смогли бы проник-
нуть в эту глушь да топь — смерть ждала их здесь на
каждом шагу; и все-таки Старик шел бесшумно — он не
умел ходить иначе.

Не видя ничего, он обогнул густо заросшее травой озер-
цо, опасное даже днем, еще два поворота, и будет деревня,
в которой он заночует. Эта деревня уже вне досягаемости
карателей; руки коротки, тем более не дотянуться им до
партизанского центра в джунглях, в самой середине болот,
туда ему идти еще день — завтра, Это на побережье, где
большие города и хорошие дороги, «акулы» смогли устано-
вить свои порядки, но в джунглях им делать нечего. Пока
есть джунгли, народ не покорить, а джунгли — почти вся
Лсрингания Под покровом джунглей партизаны могут нё-
заметно собрать в кулак свои силы и ударить в самый не-
ожиданный момент, а потом бесследно раствориться в бо-
лотах под носом у карателей. Армия «акул» сильна и много-
численна, только не очень-то надежна; ее солдаты — дети
крестьян, рыбаков, рудокопов, а кому по душе воевать про-
тив своего народа? Единственная опора «акул» — каратели,
наемники без роду и племени, обученные «советниками» из
ЮСИФ. Эти на все готовы ради звонкой монеты, их можно
повернуть и против партизан, и против армии; правда, таких
немного, и все-таки правительство «акул» держится на них.
Однако вопрос — долго ли продержится правительство, чуж-
дое не только народу, но и армии? Казалось бы, дни его со-
чтены. Но год идет за годом, а партизаны все н$ могут взять
верх: то наступают, то вновь отступают, и Командир гово-
рит: «Наш час еще не настал». Конечно, ему виднее, Коман-
диру; взять власть — полдела, главное — удержать ее; и все
же народ устал, скорее бы создавалась «ситуация», о кото-
рой толковал Командир...

Так думал Старик; подходя к деревне. Он всегда думал
в пути. Длинная дума сокращает длинную дорогу — это зна-
ет любой лоринганец. Внезапно думы его оборвались, Ста-
рик насторожился, как ягуар, почуявший опасность; его ухо
не уловило ни единого из тех еле слышных звуков, которы-
ми обычно встречает путника деревня. Что могло случить-
ся? Болезнь, подкосившая все двадцать деревенских хижин?
Но тогда тревожно скрипел бы на всю округу флюгер, пре-
дупреждая прохожих, чтоб обходили деревню стороной.
Наводнение? Но вода не подымалась эту неделю. Пожар?
Не чувствовалось запаха гари. Каратели? Но им не пройти
через болота, а вертолеты и парашютисты бессильны в
джунглях. Разве что опылили это место каким-нибудь ядо-
витым порошком или отравили газом? Но его нос не заме-
тил ничего такого. Тогда в чем же дело?

Старик шел особенно осторожно — неведомая опасность
подстерегала его впереди — и думал особенно старательно,
но не мог придумать ничего, что хоть как-нибудь объяснило
бы тревожащую тишину деревни.

Дойдя до нужного места, он трижды кинул в темноту
пронзительный свист ночной птицы — никто не отозвался.
Тогда Старик, крадучись, готовый каждое мгновение мет-
нуться прочь и слиться с землей, пробрался на деревенскую
площадь. Вокруг смутно маячили силуэты хижин, нигде ни
огонька. Пренебрегая опасностью, он < тихо позвал:

— Гвидо! Айяно!

Тишина. Не откликаются его друзья, его сверстники, та-
кие же, как он, старики-охотники, ставшие партизанскими
связными. Никто не откликается.
Старик постоял в тени хижины, подумал и решился на
крайность.

— Момо! — позвал он. — Момо!

Тишина.

Он зажег фонарик, чиркнул острым лучом по площади,
луч наткнулся на что-то, - чего здесь никогда не было, не
могло быть, — и замер. Старик подошел поближе и узнал бе-
лую бороду Момо, залитую кровью, потом заметил раскры-
тые глаза Момо и прикрыл ему веки пальцем, наконец, уви-
дел распластанную грудь Момо, он склонился пониже и по-
нял, что у Момо вырвано сердце.

Старик лег рядом с Момо, прижался к земле и из послед-
них сил вцепился в нее пальцами, чтобы не сорваться. Ему
казалось, земля бешено вертится и вот-вот скинет его; что-
то похожее рассказывали про вращение земли ребятишки,
ходившие в школу, но ведь то были сказки для детей!

Он знал всех зверей, и тварей болотных и речных, и
птиц, что питаются падалью, — ни один из хищников не мог
так осквернить труп. Но кто же мог? Кто мог вырвать и
унести сердце Момо? Сердце Момо —да ведь это целая ле-
генда, а легенда — душа народа. Не было на свете сердца
нежнее и мужественнее, чем сердце Момо.

Они были еще совсем мальчишками — он, Гвидо, Айяно,
а Момо был так же стар, так же мудр и белобород. Каза-
лось, время не тронуло его. Момо наравне со всеми участ-
вовал в охоте, на праздниках прыгал через костры не хуже
молодых и без одышки пробегал десять раз вокруг дерев-
ни. Все уважали Момо за мудрость и мужество, все любили
Момо за то, что он до глубокой старости сохранил силу,
удаль и веселость.

Они были мальчишками, когда началась война. Их отцы
ушли защищать Лоринганию и не вернулись. А разве маль-
чишка без отца постигнет ремесло охотника, рыбака, рудо-
копа, разве привяжется к родной земле? Момо стал отцом
всех деревенских мальчишек, родным отцом. И отцом, и
учителем, и примером для подражания.

Они были мальчишками, а о нем уже ходили легенды.

Момо только что взял в дом молодую жену, когда в со-
седней деревеньке вспыхнул мор. Люди сгорали за ночь и
лежали с черными, раздувшимися лицами. Никто не осмели-
вался подать заболевшему напиться. А трупы начали гнить,
хищные птицы могли разнести заразу по всей стране. И Мо-
мо пошел в ту деревню, кормил детей, подавал воду боль-
ным, жег трупы на большом костре, и мор ушел. А Момо
долго еще сидел в джунглях и проверял себя: не затаилась
ли в нем болезнь?

И когда пьяный мутноглазый полицейский в белой па-
наме и с кольтом на ремне схватил за волосы юную доч»-
Хиамоно и поволок ее в джунгли, когда опустил глаза в
землю сам Хиамоно, и опустил глаза в землю молодой и
сильный Зуо, нареченный ее женихом, и все остальные опу-
стили глаза, это Момо одним ударом кулака свалил поли-
цейского наземь и освободил девушку, Назавтра полицей-
ский бил его на площади, и каждый удар оставлял на спи-
не Момо багровый рубец.	,

И когда кто-то в их деревне прикончил иноземного куп-
ца, скупавшего по джунглям молодых женщин для увесе-
ления бездельников в больших городах чужой страны, и
власти грозились сжечь дотла всю деревню, если не найдет-
ся виновный, а виновный не находился, Момо, только что
вернувшийся с большой охоты, вышел вперед и сказал:

— Я.

И его на много лет засадили в тюрьму, на столько лет,
что его внуки успели обзавестись бородой.

Вот какое было оно, сердце Момо.

Земля успокоилась понемногу и снова приняла свое обыч-
ное положение. Старик вошел в хижину, взял рогожу и на-
крыл тело Момо. Старик знал, что это темнело в углах хи-
жины, но не стал смотреть, с него было довольно. Если бы
он был просто старик, старик сам по себе, он остался бы
здесь и предал земле Момо и других, но он нес важное пись-
мо в партизанский центр, он был не просто старик, он был
связной, и ему предстоял еще длинный переход завтра с са-
мого рассвета до вечера. Он должен был поспать и дать от-
дохнуть своим старым ногам.

Старик устроился под навесом очага возле хижины Мо-
мо. Он уже совсем было задремал, и тут его кольнула но-
вая мысль. Он разгреб золу очага, под золой мелькнули и
сразу угасли искры; значит, эго произошло недавно, скорее
всего в полдень, в самую жару, когда все в деревне спали.
Кто же мог сделать это? Кто?

Старик очень старался уснуть, но сон не шел к нему,
только под утро вздремнулось. Слабый отблеск зари разбу-
дил его — Старик был снова свеж и полон сил. Прежде чем
уйти, он тщательно осмотрел все вокруг. Те, кто растерзал
Момо и остальных, пришли не по тропе, они пробрались
прямо через болото; на трясине остались их следы — они
ползли по кочкам, они примяли траву. Но кто сможет про-
ползти через болота так много длинных миль? Голова Ста-
рика пухла от догадок, однако он так и не понял ничего;
порой ему казалось: это стадо выдрессированных карателя-
ми обезьян; только почему же на обезьянах подкованные
башмаки?

* * ♦

Командир надолго задумался; он нетерпеливо ходил по
землянке, теребил бороду и думал; он был еще молод, и
лишь первые серебристые нити появились в его густой чер-
ной бороде. Командир никогда не думал так долго; рассказ
Старика озадачил всех, но и письмо тоже, видно, было не
из приятных.

Командир подошел к карте, что-то измерил на ней цир-
кулем и снова задумался.

— То, что пишет Джо Садовник, — тихо сказал Началь-
ник Штаба, вежливый человек в очках, прежде школьный
учитель, — и то, что рассказал Старик... Мне кажется, тут
есть связь. Вот послушайте-ка еще раз. — Он взял письмо и
отыскал нужное место. — «Но это не люди, это скорее ро-
боты, механизмы уничтожения, свирепые и безжалостные
автоматы, призванные убивать все живое. Прибытие не-
скольких сотен этих «стриженых» может внести коренной
перелом в обстановку. Единственное, что удалось узнать, и
то с колоссальным риском для нашего человека: «стриже-
ные» выращены в специальных изолированных казармах и
с малых лет оторваны от общества людей, никто из них не
помнит своего детства...» Ну и так далее. А ведь это, това-
рищи, уже четвертая деревня, вырезанная неизвестно кем.
Думаю, среди населения распространяется ужас...

— Да, Старик прав, это обезьяны, — сказал Командир. —
Но обезьяны в облике человека, вот что самое страшное.
Это они убили Момо. Если так будет продолжаться, за ме-
сяц нас отрежут от столицы. Противник отлично понимает,
как важно уничтожить все деревни в полосе между побе-
режьем и болотами, как важно терроризировать и запугать
население этой полосы. Если у нас не будет друзей среди
болот, наши блестящие планы обречены на провал. Мы уже
потеряли Момо. С помощью «стриженых», кто бы они ни
были, враг надеется лишить нас поддержки в народе и под-
нять дух своей армии. Что ж, расчет точен. И прост. К сожале-
нию, слишком прост Таким же предельно простым должен
быть наш ответ. Вот в чем сложность, товарищи, — в простоте.

Командир снова заходил по землянке, и пламя светиль-
ника металось вслед за ним. Все как-то сникли, как-то по-
давленно задумались.

— Но все-таки, — нерешительно подал голос Старик,—
кто они, люди или нет?

— Люди, — горько усмехнулся Командир. — Судя по
всему, люди. Но хуже автоматов, которые продают воду со
льдом в городах. Те хоть можно испортить...

— Но они сделаны из мяса и костей, а не из железа? —
допытывался Старик. Ему не ответили.— Если они все-таки
люди, не может быть, чтобы на них нельзя было повлиять.
Пусть их с детства отняли от отцов и матерей, превратили
в животных — не совсем же потеряли они человечий облик...

Комиссар остановил его нетерпеливым жестом руки: не
мешай, дескать, думать, Старик. Но Старик, в голову кото-
рого втемяшилась эта мысль, решительно встал.
—- Каратели убили обоих моих сыновей, — хрипло ска-
зал Старик, и все повернулись к нему. — Я теперь ничей
отец. Они — ничьи дети. Почему бы не попробовать? Чело-
век, не связанный через отца и мать с прошлым своей стра-
ны, своего народа, — бросовый человек, из него можно сде-
лать какого угодно негодяя. Но если этот человек обретет
отца... Растолкуйте мне: все-таки они настоящие люди, не
автоматы?

— Что ты замыслил? — спросил Начальник Штаба. — Я
вижу, ты опять что-то замыслил.

— Нет, нет, ничего не замыслил. Я только подумал: а
если попробовать вернуть им детство? Разве не детство тво-
рит человека?

—• И ты хочешь внушить им, что они родились и выро-
сли в джунглях?

— Я хочу только попробовать... попробовать убедить их,
что они обыкновенные хорошие парни.. Или вы перестали
верить в силу убеждения?

Командир положил на плечо Старика тяжелую руку.

— Вот оно, простое и мудрое решение. Ты прав, Старик,
надо попробовать. Иного выхода нет. Болота — наша кре-
пость, но «акулы» могут превратить крепость в мышеловку,
и тогда...

— Только придется тебя побрить, — добавил Начальниц
Штаба. — И одеть поприличнее. Не то они сразу растерзают
тебя как «террориста», и слова сказать не успеешь.

...Наутро Старик, совсем не похожий на старика, а похо-
жий скорее на торговца из большого города или на сборщи-
ка налогов, готов был двинуться в обратный путь.

— Ну, с богом, — сказал Командир, стиснув руку Стари-
ка.— Надеемся на тебя. Будь осторожен, Старик, ты нужен,
нам живой. Все, иди.

Но Старик не шел, нерешительно мялся у двери.

—• Может/ передумал? — осторожно спросил Комиссар.

—• Нет, не передумал. Я вспомнил мертвого Момо. Он
мечтал стать коммунистом. И вот... не успел. Если я не вер-
нусь оттуда... Я простой охотник, даже грамоты не знаю.
Но если не вернусь... Считайте меня... тоже... если, конечно,
можно...

Все молча встали.

По старинному обычаю Старик поклонился на четыре
стороны и вышел в рассвет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Их разместили на окраине столицы, в старинной казар-
ме, бывшей когда-то резиденцией лоринганских императо-
ров. Резиденцию усиленно охраняют солдаты, так что мышь
не проскочит; но в этом благословенном городе, в этом про-
сторном здании, Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грэй, Дэк, Стек,
Дог и Биг чувствуют себя вольготно. После трехъярусных
коек и бетонной серости Городка обычная солдатская жизнь
кажется им сущим раем, чуть ли не полной свободой. Нако-
нец-то настало их время!

Прохладный предвечерний час. Они только что верну-
лись из довольно утомительного похода. Час на вертолете,
три часа ползком, пять минут — работа, опять три часа
ползком и опять час на вертолете. Потом душ, поздний обед
из настоящих ароматных бифштексов, душистых плодов и
первосортного виски, И вот они лежат на своих койках, не-
много усталые, разомлевшие, и заняты каждый своим де-
лом. Одно только объединяет их в этот час — сигареты; на
воле все пристрастились к курению.

Айз тоже курит и смотрит на своих товарищей. Тупова-
тый Биг считает жетоны; здесь им хорошо отваливают, за
набег — десять раз по десять жетонов; у каждого полные
мешочки желтеньких жетонов; но тратить их некуда, здесь
все удовольствия даром. Жетоны, вероятно, пригодятся, ко-
гда закончится кампания, во всяком случае, так говорят
капралы. Биг, старательно шевеля толстыми оттопыренны-
ми губами, отсчитывает десять жетонов и ставит палочку на
пачке от сигарет; когда набирается десять палочек, он ри-
сует кружок. Интересно, что сделает Биг, когда наберется
десять кружков?

Длинный Стек задумчиво слюнит пальцы и листает жур-
нал. Он все свободное время листает журналы, старательно
рассматривает картинки. С помощью журналов он открыл
для себя, что мир велик и кроме «стриженых» есть в нем
великое множество разных людей. Особенно нравятся ему
картинки о детях.

Несколько раз в течение вечера Стек выходит с журна-
лом во двор казармы, подзывает свистом своего девятилет-
него. приятеля Педро и просит прочитать объяснение. Куд-
рявый, чумазый, весь в коростах и синяках, Чертенок Пед-
ро— любимец и баловень казармы. Во всем мире у него не г
никого, кроме казармы, здесь он кормится и ночует, здесь
его знает каждый часовой, но если надо, Чертенок Педро
проникнет в казарму и помимо часовых. Он берет у Стека
журнал, читает по слогам и пыхтит, словно выполняет тя-
желую работу. Для него и впрямь прочесть страницу мно-
го сложнее, чем исчезнуть из казармы через какую-то щель
и вмиг приволочь бог весть откуда кипу свежих разноцвет-
ных журналов. Но ради Стека он старается вовсю; наивный
двадцатилетний Стек стал для Педро чем-то вроде младше-
го брата. Стек шелестит страницами и все чаще задумыва-
ется. Иногда его можно звать десять раз подряд — он ниче-
го не слышит.
Грэй тоже смотрит журналы, но интересуется только
смешными картинками, понятными без слов. Он подолгу
хохочет над этими картинками, и тогда остальные глядят на
него со страхом: смех — состояние непривычное, а потому
пугающее.

Найс подобрал в. одной деревеньке, где им пришлось по-
работать, маленькую поющую коробочку и теперь каждую
свободную минуту крутит ее колесико, ищет музыку. Боль-
ше всего нравятся ему грустные мелодии, низкие женские
голоса. Он слушает музыку, и лицо его становится блажен-
ным, а когда песня особенно жалостная, по щекам Найса
сами собой катятся слезы.

Они узнали — это называется хобби. Хобби всячески по-
ощряется капралами и лейтенантами, лишь у Айза нет хоб-
би; Айз понимает: те проклятые вопросы, что засели в его
голове и не дают покоя, — это не хобби, это вся его жизнь.
Но здесь не у кого спрашивать, кто они, откуда они. К тому
же здесь им приходится иметь дело не с брезентовыми чу-
челами, а с живыми людьми. Повстанцы — враги, уничто-
жить врага во много раз важнее, чем чучело, говорят кап-
ралы, поэтому за врага и платят больше. Но Айз должен
знать — имеет ли он право убивать людей. Кто он такой,
чтобы иметь это право?

Вечер. Затеялась игра, недавно придуманная Кэтом, очень
азартная. Двое кидают по очереди жетон, если он упадет
вверх картинкой — достается хозяину, вверх надписью —
противнику; если жетон достался твоему противнику, ты
должен снова кидать свой жетон. У одних мешочки пусте-
ют, у других толстеют, а назавтра наоборот, зато длинные
вечера проходят быстрее. Лишь Биг не принимает участия
в игре, хотя смотрит на играющих с завистью. Биг — парень
прижимистый, к тому же вбил себе в голову, что должен
жениться и купить домик и сад. Бедняга Биг не понимает,
что эти жетоны—липа; в городе ходят другие жетоны, на-
зываются деньги, только на них можно купить домик и
сад. Но пусть Биг остается в счастливом неведении, Айз не
собирается просвещать его.

Айзу безразлично — выиграет он или проиграет, но сле-
дить за азартным Кэтом — одно удовольствие, все пережи-
вания Кэта написаны на его лице. Когда Кэт выиграл у
Айза три десятка жетонов и весь порозовел от удовольст-
вия, окно, выходящее на карниз, приоткрылось, показалась
взъерошенная голова Чертенка Педро.

— Стек, — позвал он шепотом. — Я привел к вам в гости
одного человека. Он хочет поговорить с вами. Мы пробра-
лись через водосток...	»

Вслед за мальчишкой в проеме окна показался благооб-
разный приветливый старик.

— Здравствуйте,— сказал он очень вежливо.— Прости-
те, что помешал вашим занятиям. Дело в том, что я ищу...
сына.

Жетон выпал из рук Кэта и закатился под койку. Биг
разинул рот. Найс выключил свою музыку.

— Сына? — переспросил Стек. — Ты ищешь сына —
здесь? Здесь нет сыновей.

Старик недоверчиво улыбнулся — он принял слова Сте-
ка за шутку.

— Я понимаю тебя, парень. Ты хочешь сказать, что вы
уже взрослые. Но когда-то и вы были чьими-то сыновьями
Иначе не бывает. Все люди рождаются от отца и матери,
вот ведь оно как.

— Почему ты пришел именно сюда искать своего сы-
на?— холодно спросил Айз, хотя внутри у него все запры-
гало от нетерпения.

Старик оглядел комнату и присел на краешек свободной
койки.

— Я издалека, устал... Помогите мне, ребята, если може-
те. Мой сын жил в специальном городке...

— В Городке?

— Да. Я послал ему письмо, и мне ответили, что мой
сын и его товарищи как раз направлены сюда, в столицу.
Здесь вас не так уж много, не правда ли?

— Два раза по кружочку, — сказал Биг. Старик не по-
нял. Биг начал сбивчиво и торопливо объяснять: — Десять —
палочка, десять палочек — кружочек. Нас здесь как раз два
кружочка. Два кружочка, два раза по десять палочек...

— Ага, две сотни, — догадался старик. — И среди них
мой сын. Его зовут Диэго.

— Диэго? — повторил Стек. — Никогда не слышал тако-
го странного имени.

— Скажи, старик, — Айз пересел на ту же койку. — А
как твой сын Диэго попал в Городок?

— Это обыкновенная история, мальчики. Наверное, все
вы попали в свой Городок точно так же...

Старик положил руку на стриженую голову Айза, и
Айзу вдруг представилось, что сейчас произойдет неверо-
ятное: этот старик окажется его отцом. Айзу больше всего
на свете хотелось, чтобы старик оказался его отцом.

— Эх, безотцовщина, безотцовщина, сироты вы мои! —
старик обвел всех десятерых ласковым взглядом, и все де-
сятеро невольно подались вперед; Айз почувствовал, что
каждый из его товарищей мечтает о том же.

— Моему Диэго было пять лет, когда я стал безработ-
ным и нищим. А моя жена, его мать, умерла еще раньше от
болезни. Мы с ним голодали много-много дней, и он стал та-
ким худеньким, таким бледным, что я боялся взглянуть на
него. Я ходил по свалкам, искал сухие корки, обглоданные
кости, огрызки фруктов — этим мы и жили. Диэго таял на
глазах как свечка и, я думаю, очень скоро совсем растаял
бы. Но тут появился человек в военной форме, он набирал
мальчиков, чтобы отвезти их в Городок и выучить на меха-
ников, он обещал, что с мальчишками будут хорошо обра-!
щаться, что они будут сыты, одеты, обуты и научены ре-
меслу. И я отдал своего Диэго — не помирать же мальчиш-
ке с голоду. Мне сказали: когда курс обучения в Городке
закончится, я снова смогу взять его к себе. И вот теперь он
где-то здесь, правда, не механик, а солдат...

Старик умолк и пристально оглядел всех по очереди. Его
проницательный взгляд подолгу изучал каждого, остановил-
ся он и на Айзе, но меньше, чем на других; горькая ревность
захлестнула Айза.

— Ты лжешь, старик! Он все лжет, ребята, его подосла-
ли повстанцы. Если бы нас взяли в Городок пятилетними, мы
помнили бы детство, а никто из нас ничего не помнит. Так
что поищи своего воображаемого сына где-нибудь в дру-
гом месте, не то мы кликнем капрала.

Старик нисколько не испугался, только резче обозначи-
лись морщины на его лице, и Айз сам ужаснулся тому, что
сказал. Не он ли всю жизнь ждал этого случая?

— Эх, парень, парень, сколько обиды накопилось в те-
бе! А ведь я тебя не осуждаю. Что такое ребенок без мате-
ри, без отца? Почти звереныш. Да, ты не мой сын, разве ты
не видишь, что совсем не похож на меня? Но и у тебя есть
отец, может, он еще найдется. Ты умный парень и умеешь
самостоятельно мыслить. Подумай, кто же осмелится прий-
ти к вам без крайней нужды — после всего, что вы натвори-
ли в джунглях? Да ведь вас считают дикими зверями, хуже
зверей. Но я-то понимаю, вы обыкновенные ребята, не хо-
рошие и не плохие, только выросшие без отцов. Кто мог на-
учить вас добру? Ваши капралы, такие же сироты, как вы?»

— Но почему мы не помним детства? — упрямо повторил
Айз, глядя в пол.

— У вас отняли детство, — прошептал старик. — У вас
отняли самое дорогое, что есть у человека, чтобы вы не зна-
ли жалости и сострадания к людям.

— Как? — выдохнули разом десять ртов.

— Не знаю. Откуда мне знать, как это делается, я чело-
век неученый, даже грамоту не одолел. Может, сделали
операцию на мозге. Может, вытравили память газом. Не
знаю. Но я не верю, что из человека можно вытравить все
человеческое. Что-то непременно должно остаться. Какие-
то пусть едва заметные следы. Постарайтесь вспомнить.

— Старик, — попросил Найс, — расскажи нам, какой был
твой сын. Может, мы и вспомним.

Старик подошел к Найсу, приложил ладони к его щекам
и долго всматривался в лицо Найса.

—• Он был похож на тебя, мальчик. Очень похож на те-
бя, — сказал старик, и глаза его закрылись. Он продолжал
с закрытыми глазами, как бы глядя в прошлое. — Не могу
похвастать, что он рос мужественным. Он часто плакал —
но не от боли. Это был чувствительный мальчишка, чертов-
ски чувствительный и застенчивый. Моя жена неплохо пе-
ла, и он любил песни, особенно грустные. Когда она умер-
ла, Диэго пристрастился слушать музыку по радио. Он слу-
шал музыку целыми часами — и слезы текли по его лицу...

Они вскочили на ноги и окружили старика, только Найс
остался сидеть.

— И ты можешь доказать?

—• Есть какие-нибудь приметы?

—> Родинки, шрамы, что-нибудь?

— Постойте, ребята, — сказал Найс. — Постойте, не ме-
шайте. Скажи, старик, твоя жена была черноволосая? И у
нее были большие карие глаза?

— Да, мальчик.

— Я помню ее.

— Ты... помнишь? — изумился Айз. — Ты же ничего не
помнил, я тебя спрашивал!

— Теперь я вспомнил. А ты... ты учил меня стрелять из
лука?

— Конечно, сынок! Я сделал тебе лук из дикой лозы, и
ты ловко управлялся с ним, хотя он был с тебя ростом.

— Я помню, — прошептал Найс и закрыл лицо рука-
ми. — Я помню это, отец...

— А я стрелял только из автомата, — с грустью вставил
Чертенок Педро.

—• Погоди, не торопись называть меня отцом. У кого в
этой стране мать не была черноволосой и кареглазой, кого
отец не учил стрелять из лука! Не разочароваться бы нам с
тобой. Закатай брюки. Вот здесь, где-то здесь у тебя дох-
жен быть небольшой шрам. Ты напоролся ногой на ржа-
вый гвоздь.

— Вот он! — закричал Стек, отыскав на ноге Найса едва
заметный шрамик.

Такие шрамы были у всех — много довелось ползать под
колючей проволокой.

— И еще на руке, — сказал старик. — Только не помню
точно на какой, ведь столько лет прошло. Помню, чуть ни-
же локтя.

—• Вот он!—-закричал теперь уже сам Найс. — Вот он,
отец! Теперь я вспоминаю, я сорвался с дерева и напоролся
рукой на сучок.

— Диэго! — сказал старик.

—• Отец! — Найс прижался головой к груди старика.

Все остальные молча стояли вокруг, потрясенные и обе-
скураженные. Наконец старик поднял голрву и глазами, пол-
ными слез, оглядел ребят.
— Я нашел сына. Диэго нашел отца. Но все вы дороги
мне, как родные дети. Этот человек в военной форме ску-
пил тогда много мальчишек, может, вас так и держали вме-
сте. И пока вы не найдете своих отцов и матерей, считайте
отцом меня. Все вы братья Диэго. Ведь так, Диэго, они твои
братья? А раз твои братья, значит, мои сыновья. Мальчиш-
ки мои, сироты, дорогие мои! Я должен вернуть вам страну
вашего детства. Хотите, я отведу вас в эту удивительную
страну?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он тоже стреляет из лука!..

Лук большой, тяжелый, тугой. Айз упирает его в землю,
натягивает тетиву, и заостренный конец стрелы тянется к
плоду, висящему высоко на дереве. Айз отпускает тетиву,
«вжик!» — поет стрела, — и плод грузно падает к ногам. Он
бросается к плоду, разрезает его пополам, и вместе с ма-
ленькой сестренкой они пьют сочную, ароматную кашицу,
пачкая в липком лица и руки.

«Вжик!»—поет стрела, и новый плод падает в траву.

Но что это за огоньки в ветвях — два зеленых злых
огонька? И что за урчанье, похожее на кошачье, только
страшное? Айз весь леденеет; он никогда не видел ягуара,
но он знает — это ягуар. Он загораживает собой сестренку,
и она доверчиво прячется за его спину; Айз — будущий
охотник, будущий мужчина; Айз должен защищать. Из по-
следних силенок натягивает он лук, так что тетива звенит,
«Вжик!»—поет стрела, и зверь в один прыжок опускается
рядом. Из пятнистой шеи торчит стрела, брызжет тонень-
кая струйка крови. Зверь заносит могучуго когтистую лапу...

«Все. Конец. Уже конец, — думает Айз сквозь сон. — Как
жаль, едва попал в страну своего детства — и уже конец!»

Но пусть это будет только его конец. «Беги!»—кричит
он сестренке, и она убегает, продираясь сквозь лианы. Он
стиснул в руке игрушечный нож. Конечно, это не оружие
против ягуара, но Айз не отдаст жизнь даром. Зверь напру-
жинивается, скалится, слюна кипит на желтых клыках - -
и прыгает.

Две сильные руки хватают ягуара за шею. Айз изумлен-
но стоит в стороне: он жив, он теперь только зритель. Зверь
и какой-то смуглый бородатый человек сплелись в клубок.
Человек все сильнее стискивает мускулистую шею зверя, а
зверь молотит человека когтистыми лапами по плечам, по
спине, по лицу, сдирает кожу, хрипит, извивается. Но позд-
но. Бородатый наступает ногой на грудь поверженного
ягуара, достает белоснежный платок и вытирает окровав-
ленное лицо.

— Кто ты? — спрашивает Айз, стараясь не выдать своих
чувств. Он будущий охотник, будущий мужчина, он должен
быть сдержанным.

— Разве ты не знаешь меня? — удивляется бородатый.—
Я Момо, твой отец.

...Царапины на лице и на плечах Момо вздулись, почер-
нели, рука Момо, опирающаяся на плечо маленького Айза,
жжет как уголь. В траве у родника они ложатся отдохнуть,
и Момо не то засыпает, не то теряет сознание. Он стонет
сквозь стиснутые зубы, что-то шепчет, и Айз, вслушавшись,
едва разбирает хриплые слова: «Сынок, сынок, как же ты
дойдешь без меня?» Вот что значит отец: умирает, а в мы-
слях одно — как его сын, его несмышленый Айз, доберется
до дому, как пройдет через враждебные джунгли, не зная
дороги. Айз ложится рядом с отцом, прижимается к нему и
плачет от бессильной обиды. Если бы он мог что-нибудь
сделать для отца! Он с восторгом отдал бы жизнь, десять
жизней, всю кровь, капля за каплей, чтобы хоть немного об-
легчить его страдания. И вдруг Айз вспоминает старое по-
верье, его рассказывали старики у костра: молодая здоро-
вая кровь помогает заживлять гноящиеся раны.

Айз вскакивает — теперь он знает, что делать. Острый
ножик—рука—кровь, здоровая, густая красная кровь.
Кровь — платок — раны на лице отца. Раны на плече... на
другом плече... на лице... на плече... Кружится голова, во
рту сухо и знойно. На лице... На плече... Один мальчишка,
который ходил в школу, как-то сказал Айзу, что земля вер-
тится. Тогда Айз только посмеялся над этими враками. Но
теперь она и вправду вертится, выскальзывает, вырывается
из-под ног. Только бы не упасть, только бы успеть еще раз
обмыть раны. Кажется, отцу лучше, рука уже не такая го-
рячая, дыхание не такое хриплое. Айз падает в траву —
все-таки земля сбросила его с себя. Неужели тот мальчиш-
ка был прав, и она в самом деле вертится?..

— Что с тобой, сынок? — спрашивает Момо.

Там, где были воспаленные раны, остались лишь сухие
коросты. Айз старается улыбнуться отцу:

— Ты уже здоров? Вот и хорошо. Ты просто устал, а
теперь отдохнул — и все в порядке.

— Что с тобой? — строго спрашивает отец. — Почему ты
такой бледный?

— Я лежал на солнышке и перегрелся,— говорит Айз,
старательно пряча руку за спину. Но отец уже все понял.

— Мальчишка мой, мальчишка, — говорит он укоризнен-
но и кладет тяжелую руку на стриженую голову Айза. —
Что ты наделал! Ведь это все глупости, стариковские сказ-
ки— кровь не вылечивает гнойных ран. Но ты прав; силь-
нее лекарств забота, сильнее доктора любовь. Пойдем, нас
ждут в деревне. — Он легко подхватывает Айза, сажает на
плечо и несет по джунглям.
...У них в хижине тоска и уныние; сестренка не смеется
и не играет; несколько дней они ничего не ели. Айз лежит
и равнодушно смотрит в стену. Единственное, о чем он мо-
жет думать, — это большая маисовая лепешка. Лепешка ве-
личиной с дом, даже больше.

Входит Момо. Одежда висит на нем, как на жерди, ли-
цо—глаза да борода. Вздыхая, он делит пополам малень-
кую маисовую лепешку и кладет по половинке перед Айзом
и сестренкой., Сестренка набрасывается на лепешку и мо-
ментально проглатывает. Айзу хочется отщипнуть от своей
половинки хоть кусочек, хоть крошку, все его мысли, все
желания, все мечты сосредоточены на этой крошке, кроме
нее, ничего не существует на свете. Но он незаметно пере-
двигает свою долю ближе к сестре.

— Ты почему не ешь? — спрашивает он, глотая слюнки.

— Как, разве я не съела? А мне показалось, съела,— ра-
достно удивляется сестренка.

— Глупая, ты забыла,—говорит Айз и отворачивается к
стене. Он будущий охотник, будущий мужчина, но смот-
реть, как она ест, он не в силах. Пока он просто мальчиш-
ка, ему семь лет.

...По их деревне ходит богато одетый мужчина с нафаб-
ренными усами, помахивает хлыстиком, разглядывает жен-
щин маслеными глазками, то в одну, то в другую тычет
пальцем: эту, эту, эту. И женщины, на которых указал его
палец, бросаются на землю, молча бьются об нее головой,
рвут на себе волосы.

Он смотрит и на Роситу, старшую сестру соседского
мальчишки, друга Айза. Росита красива и добра. Она всегда
терпеливо вытаскивает занозы из ног своего брата и Айза,
а потом угощает ребят ягодами. Росита удивительно звонко
поет и так смеется, что ее белые зубы переливаются на сол-
нышке. Айз совсем мальчишка, ему всего десять лет, а Ро-
сила взрослая девушка, но Айз тайно влюблен в нее. Опу-
скает в землю глаза молодой охотник, нареченный женихом
Роситы, опускает в землю глаза отец Роситы; значит, они
согласны отдать ее этому человеку, отдать не на
смерть, хуже — на вечный позор. Но Айз не отдаст
Роситу!

Он прячется за выступом скалы, тяжелый камень под ру-
кой, только шевельни — рухнет вниз, на тропу. Идут. Впе-
реди несколько женщин и девушек с опущенными голова-
ми, среди них — Росита. Поодаль — он, с хлыстом.

Толчок рукой — камень — голова с нафабренными уса-
ми — хлыстик валяется в грязи. И скорей бежать, не дай
бог, узнает Росита, кто это сделал.

Полицейские с коптящими факелами.

— Последний раз спрашиваю: кто толкнул камень? Нет
виновного? Поджигайте деревню!
«Пусть жгут, — думает Айз. — Деревню можно заново
отстроить. А где взять вторую такую Роситу?»

Факелы угрожающе вздымаются вверх — вот-вот вспых-
нет деревня. И тогда из толпы выходит Момо.

— Я, — говорит Момо.

Полицейские хватают его за руки.

«Как же так? Зачем Момо берет на себя чужую вину?
Неизвестно, чью вину? Не мог же он узнать, что это сделал
Айз, ведь Момо только что вернулся с дальней охоты, вся
его одежда в пыли».

Айз выскакивает вперед, толкает полицейских, кричит,
что есть мочи:

-— Нет, это не он, это я толкнул камень. Это я! Я! Я!

Полицейские застыли в нерешительности. Еще мгнове-
ние, и Момо освободят. Но Момо говорит строго и презри-
тельно:

— Что ты там болтаешь, скверный мальчишка! Малень-
кий лгун! Разрешите напоследок проучить его, господа по-
лицейские. Чтобы впредь умел держать себя в руках!

И Момо пребольно дерет вспыхнувшие уши Айза.

— Зачем ты это сделал, отец? — шепчет Айз. — Это не-
справедливо...

— Что ты знаешь о справедливости, мальчик? — говорит
Момо.

Его уводят. Уводят в темноту. И долго еще звенят в тем-
ноте тяжелые наручники Момо.

...Молодой охотник, нареченный женихом Роситы, неж-
но протягивает ей свои сильные руки. А Росита наотмашь
бьет его по щекам.

— Трус! Трус! Трус!

Он улыбается кривой виноватой улыбкой и снова тянет
к ней руки. И Росита сдается, Росита кладет голову ему на
плечо, тонкие пальцы Роситы перебирают его кудри.

Айз забивается в заросли за деревней и плачет. Слезы
сотрясают его маленькое тело. Но здесь никто не увидит,
как он плачет. Здесь он может до вечера думать о мужест-
ве и предательстве, о справедливости и благодарности. И он
думает об этом, думает о Момо.

Чья-то рука касается его руки. Это Росита. Росита, чья
улыбка сверкает двумя десятками маленьких солнц, чей
смех звенит, как прозрачный родник. Красавица Ро-
сита.

— Не плачь, Айз. Не плачь, мой маленький спаситель.
Я буду любить тебя всю жизнь.

— Уйди,—угрюмо говорит Айз.—Уйди, я не хочу ви-
деть тебя. Что может теперь вернуть Момо? Уйди!

Она обижается, Росита, она пришла к нему с добрым
сердцем, пожалеть, утешить — и такая несправедливость.
Но что она знает о справедливости?!
...Сирена. Они вскакивают с коек: Айз, Найс, Хэт, Кэтг
Дэй, Грэй, Дэк, Стек, Дог, Биг.

— Вперед! — кричит капрал. — Вперед!

Они ползут по болоту ползут час, ползут два. Наконец
показывается деревня, чужие хижины, чужие люди — вра-
ги. Повстанцы. Тишина — все отдыхают после обеда.

Айз ступает неслышно, как ягуар на охоте. Он первым
входит в деревню. У очага сидит старик, почему-то не спит.
Айз набрасывается на него сзади, трещат под ножом муску-
лы, сухожилия, ребра, ага, вот он, красный мешочек; за не-
го капрал даст десять желтеньких жетонов. Голова старика
бессильно падает на землю, белая борода в крови.

Что-то знакомое. Очень знакомое. Родное. Незабываемое.

— Момо!—кричит Айз страшным, не своим голосом.—
Момо! Отец!

Холодный пот застилает глаза...

* * *

— Проснись, Айз, — откуда-то издалека донесся голос
Стека. — Что с тобой, чего ты орешь?

Бледный рассвет висел над землей. Давно угас очаг. Во-
круг спали его товарищи, и рядом с Найсом, который вовсе
не Найс, а Диэго, — старик, отец Найса.

— Что с тобой? — повторил Стек. — Ты кричал во сне,
как раненый ягуар.

Да, вчера ночью вот здесь, у очага, старик долго расска-
зывал им о своей жизни, о жизни своего народа. Они усну-
ли только под утро.

— Я... убил... Момо...—тупо выговорил Айз и сдавил
горло руками. — Я вспомнил: я убил Момо. На этом самом
месте. У очага. Я убил отца.

Все отшатнулись от него, как от помешанного. Да он и
сам не узнавал себя. В груди, где всегда ощущалась одна
лишь ледяная пустота, щемило и обливалось кровью теплое
человечье сердце. Вчера вечером он пришел в эту деревню
ничьим сыном. А проснулся сыном Момо, наследником ду-
ха Момо.

Только теперь, побывав в стране своего детства, он уз-
нал, что такое справедливость. Он узнал, что такое честь и
долг, что такое свобода и счастье, что такое отец и отечест-
во. Но как поздно узнал он это! И какой удар ждал его в
первое же утро новой жизни!

Он еще сильнее сдавил себе горло, все окружающее по-
меркло, колючий туман затянул деревню.

На его голову опустилась чья-то рука.

— Момо не мог быть твоим отцом. Когда я ходил под
стол пешком, Момо был таким же стариком, как неделю
назад.
— Я убил отца... своего отца... своего отца...—упрямо
твердил Айз. И вдруг вспомнил:—Где же справедливость,
старик?! Есть она на свете, нет?

— Есть, — ответил старик.

— Где?! Покажи мне ее! Покажи!

Старик промолчал. Да и что он мог сказать? Каждый при-
ходит к справедливости своим собственным трудным пу-
тем.

— Я могу показать только дорогу к ней. Эта дорога ве-
дет через болота, в партизанский центр. Она там, справедли-
вость. Идти до нее нужно один день. И всю жизнь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габиральдос
любил жить тихо — тише воды, ниже травы. Жизнь изрядно
потрепала его. Уже имея на руках диплом врача, он вкалы-
вал на плантациях, мыл посуду в ночном баре, переправлял
контрабанду через границу, попался с наркотиками, бежал
и был схвачен конкурирующей бандой; с ним обошлись ми-
лостиво; лишь пометили ножевым шрамом через все лицо —
от уха к подбородку. Потом наступила эра полной безрабо-
тицы, страха и отчаяния, и он сполна прошел курс великой
науки, которая целиком укладывается в афоризм «голод не
тетка». Повезло ему прямо-таки невероятно. Несложная ра-
бота в Городке доктора Климмера, вполне приличные день-
ги и домик у реки — о таком он и мечтать не смел. Правда,
Р.М.К.А.Д.Г. очень скоро сообразил, что дело тут нечисто,
что все Эти «виварии», где людей выращивают, как поросят,
все эти «полосы», где готовят патентованных убийц,— штуч-
ка еще та, почище торговли наркотиками; недаром острым
душком секретности пропахла вся округа, недаром погова-
ривали коллеги, что живым отсюда еще никто не ушел. Но
Р.М.К.А.Д.Г. и не собирался никуда уходить. Что ждало его
на севере, он уже знал. К тому же там, в этом благословен-
ном мире, бушевали всевозможные страсти: восстания, ка-
рательные экспедиции, налеты партизан. Здесь же, в пу-
стынной южной окраине Лорингании, вдали от городов и
железных дорог, жилось спокойно. Перевязывать царапины
роботам — занятие терпимое, деньги тратить некуда — пусть
соберется кучка на черный день. Правда, никаких развле-
чений, даже с коллегами не поговоришь ни о чем, кроме как
о погоде, зато к твоим услугам круглосуточные телепрог-
раммы: регби, футбол, красотки. Единственное, чего опасал-
ся Р.М.К.А.Д.Г., — как бы не нашли его здесь бывшие друж-
ки по банде, которых он оптом продал конкурентам, полу-
чив взамен жизнь и шрам. Так он жил — не очень-то инте-
ресовался всем тем, что оставалось за рамками его прямых
обязанностей в Городке, ни с кем не откровенничал, ни во
что не ввязывался. Тише воды, ниже травы.

Только по воскресеньям позволял себе посидеть в баре.
Но сколько бы ни пил, язык держал за зубами. Да и не за-
сиживался за стойкой, как другие, уже в полночь гнал себя
домой.

Изрядно нагрузившись, отяжелевший и размягший, он
неторопливо подходил к своему уютному домику. Было тем-
но, лишь на угловом столбе горел фонарь. От калитки от-
клеилась чья-io тень.

— Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габариль-
дос? — без запинки прошептала тень.—А в простонародье —
Собачье Ухо?

Он не смог произнести ни слова — это были они, «друж-
ки». Это был конец

— Садись в машину, соколик, прокатимся вместе и по-
толкуем.

Если бы он закричал, наверняка получил бы нож в спи-
ну. Он плюхнулся на заднее сиденье, рядом сели двое. Авто
рвануло с места, фары были погашены; люди рядом, как
будто бы незнакомые, молчали, ни о чем не спрашивали, ху-
же всего, что они ни о чем не спрашивали.

— Я... все... скажу...— кое-как выдавил из себя Р.М.К.А.Д.Г.

— Разумеется, дружок. Мы не намерены портить тебе
вторую щечку. Расскажи нам все, что ты знаешь о Городке
и о докторе Климмере.

Впервые он пожалел, что знает так мало. Они могут не
поверить, и тогда не отделаешься «щечкой». Он постарался
вспомнить все, он выложил не только факты, но и догадки,
но сути, сути он не знал: в «кухню» Климмера не имел до-
ступа. Неужели придется расплачиваться за отсутствие на-
учного, профессионального интереса к делу, элементарной
любознательности?

Где-то далеко-далеко от Городка машина резко останови-
лась.

— Ну, дружок, выходи. Спасибо за информацию.

— За что?! — простонал Р.М.К.А.Д.Г. — Я же все расска-
зал!

— Выходи, выходи, ты дома.

Он вылез из авто, ожидая удара в спину. Перед ним рас-
пахнулась калитка, машина фыркнула, умчалась. Неужели
он дома? Жив и невредим?

Он запер дверь, на полную громкость включил телевизор,
прямо из бутылки глотнул виски, и только тогда до него до-
шло: бог миловал. «Это не они. Не «дружки»,— решил
Р.М.К.А.Д.Г. — Но кто же это? А, впрочем, плевать. Не все
ли равно, если обошлось...»

Лишь наутро он вспомнил, что у этих людей не было, ка-
жется, ни ножей, ни пистолетов.
♦ * ♦

Начальник военного архива имел одну маленькую сла-
бость; он знал, что если когда-нибудь погорит по службе,
так только из-за этой слабости; больше того, подозревал,
что грозные боссы из военного министерства уже пронюха-
ли об этом его пунктике и воспользуются им при первом же
удобном случае; и все-таки был не в силах этой очарова-
тельной слабости противостоять. Только что позвонила ди-
ректриса балетной школы и сообщила в выражениях весь-
ма дипломатичных, что в номере отеля «Лебединая песня»
дожидается своего часа очередная «крошка» из кордебалета.

Начальник архива расправил седеющие усы, торопливо
оглядел себя в зеркало, распрямил спину, которая начала
уже предательски сутулиться, и, почувствовав новый при-
лив молодости, четким военным шагом направился к двери.
Казалось, остановить его сейчас не смогла бы никакая сила.

Но зуммер связи с министерством все-таки остановил его.
Нетерпеливым жестом поднял он трубку.

— Салют, старина!—раздался до тошноты знакомый го-
лос Тхора.

— Здравия желаю!—приветственно гаркнул генерал и
даже прищелкнул каблуком, подумав при этом: черт тебя
разбудил не вовремя!

— Готов поставить тысячу монет против одной, — игри-
во продолжал Тхор, и это было так похоже на него, интри-
гана и комедианта, что рука, держащая трубку, разом по-
влажнела. — Внизу тебя уже ждет автомобиль.

— Н-не совсем вас понял.

— Автомобиль, элементарный автомобиль, чтобы ехать
в отель «Лебединая песня».

— Зачем я должен поехать в отель, шеф? — запинаясь,
сам не веря своей находчивости, подыграл начальник архива.

— Господи, он еще спрашивает! Разумеется, чтобы стан-
цевать дуэт па-де-де из второго акта...

Трубка замолкла. Бравый седеющий генерал почувство-
вал приступ удушья, усы его обвисли, вот так и начинаются
крупные неприятности: без распеканий, без криков, без ру-
гани. Шуточки и намеки. Но старый служака был не лыком
шит, хоть и с опозданием, но сообразил: Тхору что-то нужно
от него, иначе сообщил бы о номере в отеле не ему, а ми-
нистру.

— Слушаю вас, шеф.

— Дельце пустяковое, старина. У входа в «Лебединую
песню» будет стоять мой человек. Инвалид, без левой ноги,
в темных очках. Передай ему, пожалуйста, пленочку, кото-
рую ты сейчас сделаешь с досье некоего Климмера. Тебе же
все равно по пути. А потом танцуй себе... хе-хе-хе... свой па-
де-де.
— Но инструкция строжайше запрещает, шеф...—Он по-
нял: может быть, это провокация, проверка. Может, собаке
Тхору только и требуется застукать его с поличным. За де-
вочек из балетной школы грозит всего лишь отставка, а пле-
ночка в кармане... это попахивает трибуналом.

Трубка хранила ледяное молчание.

— Я, конечнд, готов нарушить... ради §ас, разумеется,
но... где гарантия, что?..

— Хе-хе-хе, старина! А где гарантия, что сведения о тво-
их увлечениях несовершеннолетними балеринками не про-
сочатся выше? Считай это одолжением для меня, для меня
лично. Только сделай все своими руками.

—• Слушаюсь, шеф!

Начальник архива торопливо сбежал в подвал, руки его
все еще дрожали, но фотоаппарат птичкой порхал над ли-
стами досье. Кажется, на сей раз пронесло. Правда, он в
руках Тхора, но и Тхор у него в руках, а главное, теперь он
обязан, просто обязан поехать в «Лебединую песню». Ц ни-
какие силы его не остановят — пусть хоть все' военное ми-
нистерство встанет стеной.

В машине он глянул на себя в зеркало — усы торчали мои
лодцевато и задорно, как и полагается усам мужчины, при-
выкшего одерживать славные победы над очаровательными
представительницами прекрасного пола...

Все обошлось наилучшим образом. И «крошка» оказалась
хороша — в меру скромна и в меру пикантна, и пленочку
инвалиду удалось передать незаметно, и настроение было
отменное. Только вот к концу дня опять позвонил Тхор.

— Салют, старина!

— Слушаю вас, шеф. Все в порядке?

— В каком смысле? — В голосе Тхора прозвучало непод-
дельное изумление. Вопрос и в самом деле был задан не-
кстати.— Приготовь-ка мне досье № В-140-462, я сейчас за-
еду.

— Опять?!—вырвалось у начальника архива. — А как
же пленочка?

— Что вы там мелете? Какая еще пленочка?!

Сердце старого служаки ушло в пятки. Вот так влип!
Это же был не Тхор! Тхор не мог по телефону назвать имя
Климмера. Никогда! Тхор назвал бы шифр, как сейчас! А
он-то, он, старый армейский башмак, настолько потерял ра-
зум из-за этого свидания, что поверил! Но голос... голос был
похож. Да, только похож. Надо выкрутиться. Взять себя в
руки и выкрутиться...

— Я, м-м-м... имею в виду... может быть, переснять досье
на пленочку? Для удобства...

— Что?!! Вы рехнулись? — Когда Тхор переходил на вы,
ничего доброго ждать не следовало. — Сидеть у себя в ка-
бинете! Никуда не выходить. Сейчас разберемся.
Все. Мышеловка захлопнулась. Начальник архива достав
пистолет, проверил, заряжен ли. и сунул в брючный кар-
ман. Кажется, это был его последний... как это выразился
Тхор?... то есть не Тхор, а тот, кто выдал себя за Тхора...
Па-де-де...

♦ ♦ ♦

Человек, носивший шифрованное имя РД-1, с самого на-
чала, когда принял этот сверхсекретный институт, провидел
свой последний день. Знал, что никакая сверхбдительная ох-
рана, никакая автоматика не помогут; рано или поздно из-
за портьеры в его кабинете выйдет черный человек, тускло
блеснет дульный срез пистолета:—и булькнет выстрел, ко-
торого он уже не услышит. Вопрос был, в сущности, только
в том — рано или поздно.

После вечернего кофе он сидел в кабинете, склонившись
над таблицами и подперев сухощавой рукой клонившуюся
набок непропорционально тяжелую, зеркально выбритую
голову. Эти вечерние часы он сумел отвоевать у институг-
ской суеты, передряг и экспериментов для чистой науки.
Это были лучшие его часы.

И когда, уже втянувшись в работу, РД-1 обернулся и уви-
дел того самого человека, он нисколько не удивился. Как и
следовало ожидать, человек был одет во все черное. Прав-
да, он не вышел из-за портьеры, а сидел в кресле у окна, да
и пистолета не было видно, но едва ли это что-либо меня-
ло. РД-1 не удивился и не испугался, лишь пожалел, что
произошло это все-таки слишком рано. Как раз в тот мо-
мент, когда он стоял на пороге важного открытия. Впрочем,
осадил он себя, он всю жизнь стоял на пороге нового важ-
ного открытия, то одного, то другого, и террористам или
как их там... повстанцам пришлось бы долго ждать, чтобы
не оборвать своим выстрелом никакого открытия.

Человек в черном встал, подошел поближе и чинно по-
клонился. РД-1 еще никогда не видел такого вежливого тер-
рориста и поэтому так Ябе молча поклонился в ответ.

— Я безоружен, — сказал черный, для наглядности по-
хлопав себя по карманам. — Если вам не хочется узнать, за-
чем я пришел, можете вызвать охрану.

РД-1 машинально пригласил его сесть, опустился в кре-
сло рядом, придвинув «гостю» сигареты; оба неторопливо
закурили, будто бы заранее условились об этой столь при-
ятной встрече.

— Как вы сюда попали?

— Видите ли, я в своей стране. Здесь все двери для ме-
ня, можно сказать, распахнуты настежь.

— И форточки,— добавил РД-1.

«Гость» пропустил это замечание мимо ушей.

— Простите, профессор. У меня к вам деловой разговор.
Но как я должен вас называть? РД-1, сами понимаете, не го-
дится для дружеской беседы.

— Видите ли, приобретя имя в науке, я в некотором ро-
де потерял собственное.

— Понимаю. И все же... как звали вас мальчишки во
дворе? Надеюсь, это не секрет. Меня, например, звали Джо.

— А меня Рико.

— Отлично. Позвольте, Рико, сразу перейти к делу.

— Прежде вопрос, Джо. Вы пришли убить меня?

— Упаси бог! Если бы это зависело от меня, я сделал бы
все, чтобы ни один волос с вашей головы не упал.

— Благодарю вас, особенно учитывая состояние моей
шевелюры. Так, значит, вы не тер... не партизан?

— Не террорист, но партизан. Однако у партизан нет ни-
каких резонов убивать вас, Рико. И даже если бы резоны
были... мы ведь понимаем, что значит для Лорингании РД-Ъ
Когда мы установим в стране народную власть, мы сможем
гордиться таким ученым.

— Любопытно. Тогда зачем же вы здесь?

— Гм... Нам нужна консультация.

— У тер... у партизан затруднения психологического ха-
рактера?

— Скажем точнее: проблемы. Но позвольте, почему вы
решили, что партизаны должны вас убить?

Что-то неуловимо располагающее было в этом человеке,
в этом партизане, которых газеты изображали чудовищами,
извергами, злодеями, стреляющими во в<;ех подряд. Скром-
ность? Простота? Острый и быстрый ум? Проникновенный,
но добрый взгляд? Уверенность в себе? А может, все это
вместе взятое? РД-1 уже не покидало ощущение, что давным-
давно, еще мальчишками, они были знакомы, даже друж-
ны. Возможно, именно это ощущение подсказало ему един-
ственно верную в сложившейся ситуации тактику: будь от-
кровенен, будь по возможности откровенен.

— Честно говоря, Джо, я не очень-то вникал в полити-
ку. Времени не хватало. Но как-никак я работаю над воен-
ной проблемой по заданию правительства и, стало быть, с
вашей точки зрения, продался «акулам».

— Ас вашей точки зрения?

— С моей? Пожалуй, да. Пожалуй, я и впрямь продался
«акулам». Но взамен получил не золото, не виллы, не ях-
ты— всего лишь возможность заниматься наукой. Которая,
в конечном итоге, принесет благо людям.

— Значит, Рико, становясь на вашу точку зрения, надо
рассуждать так: террористы должны меня убить, если вред,
который я приношу народу, работая на «акул», перевешива-
ет то благо, которое моя наука принесет народу в будущем.
Стало быть, вред все-таки перевешивает?

— Когда Уатт изобрел паровой двигатель, едва ли эта
44
неуклюжая машина перевешивала в глазах обывателя уп-
ряжку битюков.

— Но, помнится, открытие радиоактивности, которое су-
лило народам исключительно благо, обернулось не только
Хиросимой, но и гонкой вооружений, затормозившей раз-
витие человечества по крайней мере на четверть века.

— Вы считаете, моя работа здесь идет во вред народу?

—- Разумеется. Но мы понимаем и другое. РД-1 не спе-
шит поставить свою науку на службу «акулам». Естествен-
но, в той мере, чтобы это промедление не вызвало подозре-
ний и не помешало чисто научной работе.

РД-1 вынул платок и долго тер им свою крупную голо-
ву. «Гость» дождался, когда большой клетчатый платок ис-
чез в кармане, и продолжил:

— Но мы отвлеклись, Рико. Я хотел спросить: вы знае-
те доктора Климмера?

— Климмера? Это крупный ученый, специалист в обла-
сти эмбриологии и генетики. Лично я с ним не знаком, но,
думаю, его имя тоже... делает честь Лорингании.

— Я бы не сказал этого. Доктор Климмер в отличие от
вас, Рико, спешит. Спешит поставить свою науку на служ-
бу «акулам». То есть уже поставил. В джунглях действует
отряд людей-роботов, отряд головорезов, выращенных в ре-
торте на фабрике доктора Климмера.

— Действует? Вы сказали — уже действует?

— Да. И эти парни вырезали в джунглях несколько де-
ревень. Раскромсали ножами стариков, детей, женщин.

РД-1 спросил хрипло:

— Вы хотите, чтоб я... и другие ученые... объявили про-
тест?

— Нет. Это бесполезно. «Акул» одними протестами не
прошибешь. Я хочу лишь заметить: доктор Климмер выби-
вает почву у вас из-под ног. Он создает солдат, которых не
потребуется «околпачивать».

— Вам знаком этот термин?! Сугубо внутренний, инсти-
тутский термин?

— Я же в своей стране, Рико.

—• Ах да. Но мы не собираемся никого околпачивать бук-
вально. Этот шутливый термин появился только потому, что
на голову подопытного надевается контактный колпак, ко-
торый...

— Который позволяет стереть у человека собственные
извилины и перенести в его мозг извилины из-под колпака
некоей модели, образца, «эталонного солдата». Так?

•я— Грубо говоря, так, — Рико вздохнул. — Я вижу, вы не-
плохо информированы. Но из наших лабораторий не вышел
еще ни один «эталонный солдат», потому что...

Джо засмеялся. Его мягкий смех и тв»&рдый жест руки
остановили РД-1.
— Потому что в вашей лаборатории существует еще и
третий, никакой наукой не предусмотренный колпак, верно?

— Что за чушь, Джо! О чем вы говорите?

— О вашей бритой голове, Рико. И о следах от присосок,
которые еще сейчас видны у вас на затылке. А третий кол-
пак вместо «эталонного солдата» формирует некоего нейтра-
ла, человека вне политики — вроде вас, не правда ли?

На сей раз большой клетчатый платок РД-1 изрядно-таки
намок. Но, протерев насухо свой череп, Рико озорно под-
мигнул и рассмеялся.

— А мы бы подружились, Джо. Я имею в виду, во дво-
ре, когда я был Рико, а вы Джо. Вы играли в нападении?

— Нет, я выступал центральным защитников

— А я левым краем. Боже мой, как давно это было!

—• Да, Рико, это было давно. К тому же теперь мы поме-
нялись местами: я выступаю на левом краю, а вы, так ска-
зать, в центре.

— Но я готов сместиться влево. Конечно, если вы под-
скажете, как это сделать.

— Сделать это очень просто. Мы приглашаем вас на де-
нек в джунгли, в партизанский центр. Нам нужна консуль-
тация, как я уже говорил.

— Исключено, Джо. Я здесь слишком на виду.

— А жаль! Там у нас живет десяток «стриженых». То
есть парней доктора Климмера. Парней из реторты.

— Да что вы говорите?! — вскочил с кресла РД-1. — Her,
серьезно? Целый десяток? Вы взяли их в плен?

— Нет, они пришли к нам добровольно.

— Невероятно! Убийцы — и добровольно?

РД-1 так заинтересовался, что схватил «гостя» за руку.
Он напоминал в этот момент мальчишку из дворовой коман-
ды, забившего решающий гол в «девятку». Поняв, что дело
сделано, Джо как-то сразу обмяк, расслабился, и стало яс-
но, что человек этот устал, смертельно устал, что он уже
давненько не смыкал глаз.

— Это странные ребята, Рико. С точки зрения психоло-
гии, они, по-моему, сплошная загадка.. Двадцатилетние мла-
денцы. Роботы, жаждущие найти маму и папу. Вам будет
интересно познакомиться с ними. Интересно для науки. А
нам нужен ваш совет. Совет специалиста.

— Я согласен, Джо. Но здесь охрана, автоматика. Отсю-
да мышь не убежит незамеченной.

— Но мы же в своей стране, черт возьми!

* * *

Джо Садовник, человек неприметной внешности и неоп-
ределенного возраста, досадливо отодвинул стопку фотоко-
пий и, задумавшись, запустил пятерню в голову. Этот жест,
46
типичный для лоринганского крестьянина, заставил его ус-
мехнуться и на какое-то время забыть о деле; трудно все-
таки переделать себя, в чем-нибудь да проглянет суть, пусть
даже в таком пустяке; однажды, нарядившись, скажем, вла-
дельцем магазина, он вот так же простодушно поскребет в
затылке — и это будет конец.

Как-то, было дело, Джо едва не засыпался на подобном
же несоответствии. Он служил садовником у Тхора, тогда
заместителем начальника главного штаба. Конечно, он не
столько ухаживал за садом, сколько знакомился с положе-
нием дел в армии, хотя и сад успевал содержать в образцо-
вом порядке. И однажды папаша Тхор застукал его в саду
с томом «Стратегии контрудара». Вот это был удар! Никог-
да не знаешь наперед, на чем суждено засыпаться; все, ка-
жется, предусмотрено, а какая-нибудь мелочь, самая незна-
чительная, разрушит скрупулезно возведенную конструк-
цию. За четыре года службы у Тхора Джо успел изрядно
продвинуться в военном искусстве, изучив добрую полови-
ну специальной литературы в библиотеке хозяина и незри-
мо присутствуя на всех привратных домашних совещаниях,
где, как правило, заправляли «советники» из Штатов и где,
в обход министерства, решались самые щекотливые вопро-
сы. Все сходило благополучно и вдруг — садовник читает
«Стратегию контрудара»! Благо еще, книга была с иллюст-
рациями, и Джо моментально сориентировался: простите,
дескать, виноват, что в рабочее время, но страсть обожаю
картинки про войну. Тхор поверил и назавтра же подарил
своему воинственному садовнику кипу старых иллюстриро-
ванных журналов.

Да, вот и это — никогда не знаешь наперед, что может
пригодиться в дальнейшем. Мог ли он предположить, что
умение мастерски имитировать голос и манеру речи Тхора
сослужит ему столь добрую службу? Сначала Джо скуки
ради развлекал прислугу: именем хозяина отчитывал кухар-
ку за пригоревший пирог, отпускал сомнительные компли-
менты в адрес горничной, ворчал на шофера за опоздание —
те только за бока хватались. Потом и мальчики, сыновья
папаши Тхора, постепенно втянулись в игру. А позднее, ко-
гда старший, студент, влип в историю, пришлось его выру^
чать, звонить в полицию и голосом папаши взывать к мило-
сердию, обещая «не остаться в долгу». Слава богу, дело
удалось замять без лишнего шума, да и парень того стоил,
не в отца пошел, стал хорошим помощником садовнику в
разных «подозрительных» начинаниях...

Джо очнулся и шершавой ладонью садовника стер с ли-
ца липкую паутину сонливости — было не до воспоминаний.
Впрочем, когда уже третью ночь проводишь без сна, забыть-
ся на полчаса вовсе не грех, но времени мало, слишком ма-
ло— на рассвете будет ждать Рико, чтобы к вечеру успеть
в центр. А до рассвета еще предстоит решить эту голово-
ломку, раскусить сверхкрепкий, орешек — досье доктора
Климмера. Командир непременно спросит: «А ты что пред-
лагаешь, Джо?» И Джо — хоть лопни!—должен будет пред-
ставить план дальнейших действий, но не потому, что он
такой умный, наоборот, сейчас ему вовсе не помешало бы
стать хоть чуточку поумнее, а потому, что начальник раз-
ведки просто обязан вносить предложения.

Вопрос стоит слишком важный — отыскать ключ к про-
блеме «стриженых», научиться по крайней мере выключать
из игры эту неожиданно возникшую на военно-политиче-
ской арене силу. Старик и Айз как будто бы протоптали
тропинку, по которой следует идти, но стратегия революции
не может полагаться на тропинки; Джо предстоит превра-
тить тропинку в добротное шоссе. И дело даже не в тех двух
сотнях «стриженых», которые дислоцированы в столице.
Дело совсем не в них. В предвидении важных событий, о ко-
торых не только говорить, но и думать пока приходится
крайне осторожно, следует обезопасить себя от возможно-
го появления в тылу партизанской армии не двухсот, а двад-
цати тысяч «стриженых». Случись что серьезное — «акулы»
не постесняются кинуть против восстания все воинство
Климмера. Вот почему так важно заранее это предусмот-
реть, заранее выработать рекомендации, вот почему он и не
спит третью ночь.

Постукивая протезом, в каморку вошел инвалид, молча
поставил перед Джо горячий кофейник. Спасибо, дружище,
очень кстати, чтобы освежить мозги. Времени до рассвета
осталось совсем немного, а он еще не сдвинулся с места.
Просто удивительно, как мало прибавило к его сведениям
даже сверхсекретное досье военного министерства! Обычно
такое досье — собрание улик, грешков и пороков, а вот док-*
тор Климмер чист. Человек без ^щербинки. Кристальная
личность. Может быть, преданный служака? Прекраснодуш-
ный раб науки? Этакий сверхмозг с научными шорами на
глазах? Эх, было бы за что зацепиться!

И Джо снова углубился в листы фотокопии.

Послужной список. Наградной лист. Военная характери-
стика. Муниципальная характеристика. «Характеристика
нравственного облика». Ни сучка, ни задоринки. Купчая на
приобретение участка земли посреди пустынного плато в
южной провинции. Глушь, дичь, бездорожье — зато подаль-
ше от людских глаз, это понятно. Подряд на строительные
работы — в самых обших словах, не очень-то доверяют гла-
вари «акул» своему военному архиву, и правильно делают.
Медсправка. Группа крови. Наградной лист. Фотографии.
Благообразное умное лицо, впрочем, пожалуй, с чертами
ограниченности. Это не редкость среди ученых — человек
одной идеи. Кто же сказал, что умное лицо бывает не у то-1
го, кто много и легко думает, а у того, кто думает мало и
туго? Кажется, Гегель. Никаких следов страстей. Умерен-
ность, самоограничение, дисциплина. Вероятно, педант, с
такими трудно в домашней обстановке. А жена его — нечто
прямо противоположное: большеглазая, страстная, импуль-
сивная женщина. Как говорится, пожившая.

Итак, займемся вплотную личной жизнью доктора Клим-
мера. В день бракосочетания ей было... тридцать два. А
ему.;, сорок восемь. Шестнадцать лет разницы, многовато.
Что же их соединило? Нет, определенно красавица! Опасная
русалочья красота. Глаза, вероятно, зеленые. Коварная по-
луулыбка. Спадающие на плечи светлые волосы. И в трид-
цать два она выглядела прекрасно, в двадцать два,
надо полагать, еще лучше. Интересно, какова же ока
теперь?

Стоп! Эдна Климмер, тридцати четырех лет от роду, по-
гибла в автомобильной катастрофе. Это уже нечто! Автомо-
бильная катастрофа — всегда нечто. Но где же я видел ее
раньше? А ведь где-то видел. Так, так, так... Откуда же вы-
копал эту красотку старичок Климмер? Кабаре? Балет? Ки-
но? Ба, да это же... это же Эдна Браун! Эдна Браун, скан-
дальная кинозвезда! «Ее веселая жизнь»... «Последний по-
целуй»... «Вдова миллионера»... «Выстрел в ночи»... И что
там еще? Ну да, «Девчонка из предместья», шикарный
фильм, там-то она и запомнилась мне. Но за каким же дьяво-
лом понадобилось тихому и скромному кабинетному учено-
му, по характеру затворнику, это воплощение страстей? Эта
опасная, отпугивающая красота?

Джо вспомнил: душный зал, яркое пятно экрана, и на
нем — девчонка из предместья, оборванка, лихо отплясы-
вающая на столе в сомнительном кабачке, куда волею су-
деб и режиссера попал почтенный и седовласый нефтяной
король. Тогда Эдна очаровала не только короля — весь зал,
всю страну. Чего уж там, и Джо не остался равнодушен,
помнится, два или три раза бегал смотреть фильм. Одно вре-
мя даже ее фотографию, вырезанную из журнала, носил в
кармане.

Эдна... Она стала эталоном женщины. Ей подражала вся
Лорингания. Шляпка «Эдна Браун». Юбка с разлохмачен-
ным подолом. Кривая улыбочка — бьющая через край
страсть... Едва ли не каждая лоринганка стремилась стать
похожей на Эдну. Повальная мода. Зараза, облетевшая стра-
ну. На каждом тротуаре, в каждом баре, за каждым при-
лавком— Эдна, Эдна, Эдна... Массовый психоз? Не это ли
повлияло на выбор Климмера — захотелось подержать в ру-
ках не копию, а эталон? Странно, не правда ли: серийное
производство людей — и пристрастие к эталону? Ну что,
Джо, разве это не зацепка, чтобы поразмышлять на досуге?
Да, конечно, только досуга-то нет. «Женщина номер один».
Выходит, и мужчина номер один? Два сапога пара? Но что
это нам дает?..

Кофейник давно опустел, однако не прогнал усталость.
Глаза слипались. До рассвета оставалось сто пятьдесят ми-
нут.

В пять его будет ждать Рико. В шесть их подберет у мая-
ка рыбачья шхуна. В полдень с военно-морской базы поды-
мется патрульный вертолет. От плато, где он их высадит, до
центра еще два часа пешком. В девятнадцать начнется сове-
щание у Командира. А в девятнадцать сорок пять Командир
спросит: «А ты что предлагаешь, Джо?»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Командир встал, прошелся по землянке. На его исхуда-
лом, изможденном лице остались, кажется, одни глаза. Но
глаза эти то лукаво щурились, то блестели азартом, то тем-
нели в гневе, то мягко, застенчиво улыбались.

— Значит, по-твоему, иного выхода нет? — спросил
Командир.

— Может, он и есть, выход, да времени у нас нет,—*
протирая очки, ответил Начальник Штаба. — Если так будет
продолжаться, через неделю-другую надо ждать их здесь, в
болотах. А это нам сейчас совсем ни к чему.

— Тогда не проще ли перебазироваться дальше в джунг-
ли? — усмехнулся Комиссар.

— Нет, перебазироваться — значит отступить, — жестко
произнес Командир.—Для предстоящих событий вовсе не
безразлично, где расположен центр. Мы должны ежеминут-
но чувствовать пульс страны. Отступить—значит погубить
восстание.

— Но оставаться здесь просто опасно, — наставительно,
как на уроке, повторил Начальник Штаба. — Если они всего
лишь обнаружат наше местоположение, уже тогда нару-
шатся все связи, и повстанческая срмия останется без го-
ловы. А если искромсают ножами? Едва ли это пойдет на
пользу восстанию.

— Но ведь их всего две сотни! — воскликнул один из
присутствующих.

— Теперь уже сто девяносто. А нас здесь, в центре, и
того меньше. Так что это сила достаточно реальная, и не счи-
таться с нею нельзя. Но главное, подчеркиваю, главное: они
могут начать карательную операцию как раз в тот момент,
когда мы уже сообщим на места день и час выступления, —
и задушат восстание в колыбели. А что касается перебази-
ровки— мы только оттянем время. Рано или поздно они
возьмут в кольцо и новый центр.

—• Резонно.
— Далее. Предложение Комиссара повторить опыт Ста-
рика, по-моему, обречено на провал. Десятка «стриженых»
исчезла неведомо куда — конечно же, охрана усилена. Но
даже если бы и удалось вырвать еще десятку — какой от
этого прок?

— Кстати, — спросил Командир, — занятия с ними про-
должаются?

— Полным ходом,— ответил Начальник Штаба.— За
всю свою педагогическую практику не встречал более усерд-
ных и восприимчивых учеников. Заниматься с ними — одно
удовольствие.

— И все-таки ты предлагаешь...

— Да, Командир. Взорвать правое крыло Императорских
казарм.

— Чтобы раскрыть свои карты? Чтобы вместо двух сотен
против нас выпустили две тысячи головорезов? Возможно,
«акулы» и не догадываются, что наткнулись на самую вы-
годную тактику.

— Совершенно верно,—поддержал Комиссар. — Вполне
могут кинуть подкрепление. Айз говорит, их там несчетное
количество, в этом Городке.

— Айз не умеет считать! — раздался насмешливый голос.

— Ну, до тысячи считает даже Биг.

По землянке, с лица на лицо, перепорхнула беглая, не-
веселая улыбка.

— Прошло десять дней, как Старик привел их в джунг-
ли. Скажи мне откровенно, Валентино, ты же учитель, у те-
бя специальное образование, — неужели нет. сдвигов?

— Сдвиги, конечно, есть. В них, в каждом, начал про-
буждаться человек. Но беседы, которые мы ведем, — это же,
кустарщина. Мы действуем вслепую, наугад. Мы даже не
знаем определенно, какая программа в них заложена...

— Программа! Будто это машины!—перебил Комиссар.

— Да, в какой-то степени. Но, к сожалению, все-таки не
машины. Сменить программу компьютера несложно. А вот
перевоспитать человека... Вы же знаеге, какой это медлен-
ный, мучительный процесс. Мы стараемся, но все еще не
добрались до понятий социальных. Покамест все ищут род-
ственников... отцов.

— А почему здесь нет Старика? — вспомнил Коман-
дир. — До сих пор он сделал больше, чем все мы, вместе
взятые. Пожалуйста, пригласите.

Бочком протиснулся в землянку Старик, пристроился в
уголке.

— Мы тут обсуждаем проблему «стриженых», Старик.
Итак, было предложение взорвать правое крыло Император-
ских казарм. На мой взгляд, предложение не выдерживает
критики. Оно не обеспечивает безопасность центра, а глав-
ное, бесперспективно. Нам следовало бы гарантировать не
только успешное начало восстания, но и его успешное завер-
шение, а для этого мы должны во что бы то ни стало подо-
брать ключ к «стриженым». Давайте учитывать, что в опре-
деленной ситуации «акулы» двинут против нас весь Городок.

Наступила пауза. Командир обвел взглядом собравшихся
и остановился на человеке с лицом, которое трудно запом-
нить, которое, три раза в день мелькнувши в толпе, не вы-
зовет в памяти никаких ассоциаций. Это был Джо Садовник,
о котором в повстанческой армии ходили легенды.

— А ты что скажешь, Джо? У. тебя есть предложение?

Джо мельком глянул на часы и улыбнулся какой-то своей
мысли.

— Есть. Но не предложение, скорее, предположение. Вог
в чем суть, если в двух словах. В армиях некоторых техни-
чески развитых стран существует засекреченная си-
стема оперативного принудительного перевоспитания. В тон-
костях этой механики я не разбираюсь, знаю только, что
загоняют туда человека, «зараженного красными идеями»,
а выпускают бездумную, отлично отлаженную машину уни-
чтожения, солдата первой категории. Там, внутри, человека
«околпачивают»: промывают бедняге мозги с мылом и ще-
лочью, а затем в эти очищенные мозги вписывают содержи-
мое головы вышколенного, образцового солдата. Так вот,
подобная система есть и у нас, в Лорингании. Здесь ее на-
зывают «Кузнечик», потому что мысли перескакивают из
головы в голову, понимаете? Правда, «Кузнечик» не работа-
ет на «акул», все еще настраивается, и за это мы должны
благодарить нашего крупнейшего ученого-психолога, изве-
стного под инициалами РД-1. Он антифашист, сочувствую-
щий. И он... здесь.

— Здесь?!

— Зачем?

— А не слишком ли это рискованно?

,— Нет,—твердо ответил Джо. — На человека, вот уже
несколько лет саботирующего пуск системы, можно поло-
житься.

— Я не об этом,— мягко перебил Командир.— Не опас-
но ли это для самого РД? Если его заподозрят в
связях...

— Нет. Подозрений не будет, все предусмотрено. Я при-
вел его сюда, чтобы он лично познакомился со «стрижеными»
и высказал свое мнение. А кроме того, мне хотелось бы при-
гласить его на совещание...

— Ни больше ни меньше? — рассмеялся Командир.

— Да. Я подумал: нельзя ли использовать систему, так
сказать, в обратном направлении? Но об этом надо говорить
с ним здесь. Само присутствие на совещании, доверие цент-
ра должно подействовать на него.

Командир задумался на минуту, не бодее.
— Узнаю нашего Джо. Можно подумать, ты был не сач
довником, а эквилибристом в цирке.

— Приходилось и это, Командир, — скромно признался
Джо.— А кроме того, я объезжал диких лошадей, охотился
за змеями и был трижды женат.

— Ладно, Джо, давай его сюда. Он в курсе проблемы?

— Насчет «стриженых» он знает все, что и мы.

— Как я должен его называть? Не этими же дурацкими
буквами?

— Когда он гонял мяч во дворе, его звали Рико.

В землянку вошел высокий сутуловатый человек с голым
черепом. Голова его, несоразмерно крупная, чуть клонилась
набок — словно бы под тяжестью накопленных в ней зна-
ний. Он наклонил ее еще больше в знак приветствия и мол-
ча сел.

— Мы ценим ваши заслуги перед наукой и перед наро-
дом, Рико, — начал Командир. — И только крайняя нужда
заставила нас пойти на риск пригласить вас сюда.
Надеюсь, все, о чем здесь пойдет речь, останется между
нами.

— Само собой разумеется, — неожиданно густым басом
ответил Рико. — Я честный лоринганец.

— Отлично. Мы решаем проблему «стриженых». Пока
было лишь одно предложение — взорвать казарму, то есть
физически уничтожить отряд карателей. Но это нас не уст-
раивает. Требуется более радикальное решение.

— Перетянуть «стриженых» на нашу сторону? — Это «на
нашу сторону» произвело на всех хорошее впечатление. —
Или хотя бы нейтрализовать?

— Совершенно верно

— И для этих целей, как я понимаю, предлагается ис-
пользовать систему «Кузнечик»?

—• Если бы это было возможно!

— В принципе это возможно. Говоря между нами, систе-
ма действует, хотя и не готова для широкого применения.
Но практически... Что нам даст, если мы пропустим одного
«стриженого», от силы двух? Здание института охраняется
как первостепенный военный объект.

— А нельзя ли, скажем, похитить оборудование и уста-
новить здесь? Если понадобится, стоит подумать о десан-
те,— предложил Начальник Штаба.

Рико только руками развел.

— Экспериментировать с одним, если нет надежды на
массовую обработку, бессмысленно, — согласился Коман-
дир. — Но может быть, существуют какие-то другие, бо-
лее мобильные устройства?

— Таких устройств не существует. Все оборудование ин-
ститута слишком громоздко и требует длительной отладки.
Очень сожалею, что не в силах ничем помочь. Не знаю, как
и отблагодарить вас за доверие. Разве что поделиться неко-
торыми «научными соображениями»...

Командир и Джо переглянулись.

—• С удовольствием послушаем вас,— без особого энтузи-
азма согласился Начальник Штаба.

— Видите ли, говоря откровенно, системы принудитель-
ного перевоспитания как таковой вообще не существует.
Ни у нас, ни за рубежом. Эксперименты показали: дости-
гаемый эффект крайне неустойчив. Солдата первой катего-
рии, созданного с помощью нашей техники, хватает на ка-
кую-то одну ответственную операцию, не более. Затем пси-
хика начинает восстанавливаться в первоначальном виде.
Конечно, и этот эффект, попади он в руки «акул», весьма
опасен: за день можно столько дров наломать! Но я лишь
хочу подчеркнуть: психика непостижимо устойчива. Выбить
из человека то, что заложено в детстве, практически невоз-
можно. Любой педагог знает, как сравнительно легко воспи-
тать человека и как трудно перевоспитать.

Все головы, как по команде, повернулись к Начальнику
Штаба; до сих пор никто не забыл, что он учитель.

— Вы хотите сказать, перевоспитание «стриженых» не-
возможно в принципе? — в упор спросил он.

— Напротив! Насколько я понимаю, их психика в изве-
стном смысле—табула раза, чистая доска. Дрессировка —
еще не воспитание, а они подвергались лишь дрессировке.
Дрессировка же не затрагивает стержня личности, ее со-
циальной основы, лишь заставляет приспосабливаться к об-
стоятельствам. Скажем, они беспощадны, но эту беспощад-
ность при желании можно направить и в противоположную
сторону. На мой взгляд, в отношении «стриженых»
немыслим термин «перевоспитание». Только — воспи-
тание.

— По-вашему, ничего не стоит воспитать их заново? —
недоверчиво улыбнулся Командир.

— Ну, это уж слишком. Я не сказал: ничего не стоит. Я
говорю: возможно. Мы, психологи, знаем, что античелове-
ческие, звериные инстинкты не приживаются в нормальной,
здоровой психике. Как не приживается в организме чужое
сердце. Оно попросту отторгается. Человек создан для че-
ловеческого. Стало быть, не так уж сложно было бы воспи-
тать в этих ребятах основы человеческого, гуманного. Тем
более, что отчасти они взрослые люди, их интересы, любо-
знательность, сознание своего человеческого «я» в извест-
ной степени сложились. Их уже мучают проклятые вопро-
сы: кто я, зачем я, имею ли я право убивать? Только что мы
два часа беседовали с Айзом — чрезвычайно поучительная
была беседа!—и он меня окончательно убедил: такого рода
парадоксальную личность воспитать легче, чем ребенка се-
ми лет, хотя психика «стриженого» находится примерно на
уровне семилетнего. А дети, как вы знаете, не рождаются
злодеями.

— Любопытно, любопытно! — воскликнул Командир и в
волнении прошелся по землянке, от стены к стене.— Стало
быть, вы считаете, что самое надежное средство — обычное
воспитание? Что к ним надо относиться как к детям?

— К ним надо относиться как к взрослым детям. В том-то
и беда, что они уже сложились как личности — хилые, од-
нобокие, уродливые личности. В них есть понятие «я», но
нет для этого «я» устойчивого социального фундамента, нет
«мы». Вот в чем их однобокость. В этом случае существует
только один принцип успешного воспитания, открытый рус-
ским ученым Макаренко: «опора на положительное в лич-
ности». То есть, попросту говоря, мы должны зацепиться за
какой-нибудь наиболее надежный сучок на кривом и хилом
деревце этого «я»...

— И такой «сучок» есть? Вы его нащупали?

— Есть. Но нащупал его не я. Здесь у вас обнаружился
талантливейший педагог... — И опять все взгляды устреми-
лись к Начальнику Штаба. — ...который в кратчайшие сро-
ки сумел сделать то, на что обычно уходят годы. Он пере-
нес на «стриженых» не только свою психику, но и, условно
говоря, элементы собственной личности. Уверяю вас, на по-
добное не способен никакой «Кузнечик»...

— Выходит, это ты, Старик, такой талантливый педа-
гог?— рассмеялся Командир. — Вот уж не думал!

Старик, донельзя смущенный, нервно пощипывал вновь
отросшее подобие бородки — мягкую сизую щетину. Репли-
ка Командира заставила его подняться и пробормотать:

— Этот ученый товарищ много здесь наговорил правиль-
ных слов. Сразу видно, здорово подкован. Только уж ты,
дорогой товарищ, не вгоняй меня в краску на старости лет.
Какой из меня учитель! Видишь ли, дело простое: каратели
отняли у меня обоих моих сыновей, и теперь эти десять ста-.
ли мне вроде как сыновьями. А больше ничего.

И сел под одобрительные голоса собравшихся.

— Вот именно, больше ничего, — продолжил Рико.—
Старик нащупал главную направленность личности «стри-
женого», его больное место, если хотите, идею-фикс: кто
я, чей я сын? Этим они все болели еще там, у себя в Город-
ке. Очевидно, доктор Климмер допустил ошибку: им с са-
мого начала не объяснили, чьи они дети. Или по каким-то
неизвестным нам причинам не могли объяснить. А Старик
интуитивно угадал эту потребность и вернул им детство, а
заодно и социальный фундамент. Вместе с отцовством они
обрели новое устойчивое «я», опирающееся на «мы». И это
«мы» — наше, народное. Я не очень сложно говорю... това-
рищи?

— Что вы, абсолютно понятно!—откликнулся Командир.
— Постарайтесь понять меня и в дальнейшем,—пре?
дупредил Рико,—это очень важно. Хорошо, что Старик на?
щупал «сучок», плохо, что нащупал вслепую. Зацепка не
очень-то надежна: мы ведь не в состоянии ответить на воп-
рос «стриженых», мы сами не знаем, чьи они дети. Если
бы мы узнали это, в наших руках оказался бы ключ к их
сердцам. Пока же мы действуем, извините, отмычкой. По
сути, морочим беднягам головы...

— Ученый товарищ, верно, шутит,— снова вмешался
Старик. — Я и не думал морочить им головы. Я только рас;
сказал им про Момо. Вы ведь знаете Момо? Про Момо , и
немножко про себя. Я рассказывал эти истории еще совсем
маленьким сыновьям. А теперь все десять парней считают
себя сыновьями Момо, даже тот, который поначалу принял
за отца меня. И нет сил доказать им, что это не так. Вот
ведь какая штука, а вовсе я не морочил...

На Старика зашикали, замахали руками, но Рико со вни-
манием выслушал его.

— Я раньше не знал Момо. Да и не столь' важно, чьими
сыновьями считают они себя — твоими или Момо. Разве ты
не заметил, Старик: они и на Момо смотрят твоим взглядом.
Наверное, ты сам почитал его отцом. И все же это не ключ,
только отмычка. Психологическая отмычка. Вот я и думаю:
не лучше ли, чем взрывать казармы, воспользоваться отмыч-
кой? Покуда не найден ключ...

— Вы предлагаете отправить их обратно в казармы?!

— Выпустить на волю?!

— Рискованный шаг!

— Чтобы они вернулись с ножами?

Перекрывая шум, Командир звонко ударил в ладоши:

— А что, в этом, пожалуй, есть резон. Только — как это
сделать, Рико?

— Очень просто! Я уже говорил, что беседовал с Айзом.
За два часа он едва не убедил меня — заметьте, меня, а не
«стриженого», — что я сын Момо. И таких Айзов у нас...

Договорить ему не дали: в командирскую землянку во-
рвался шквал. Все высказывались разом, жестикулировали,
перебивали друг друга, выкрикивали что-то и тянули руки,
требуя слова.

Рико тщательно вытер голову большим клетчатым плат-
ком и, когда шквал умолк, начал, кажется, все сначала:

— Уверяю вас, риска никакого. То, что произошло с ни-
ми здесь, необратимо. Детство из человека не выколотить
никакими палками...

«Как все просто у них в науке,— с внезапным раздра-
жением подумал Джо. — «Социальный фундамент», «направ-
ленность личности», «опора на положительное....... А попро-
буй-ка применить все это на практике! И ведь Рико —чест-
нейший человек, он безусловно желает нам добра. Снизо-
56
шел даже до того, что адаптирует ученые термины для на-
ших темных голов: «деревце—сучок», «ключ—отмычка». Но
й со всеми его стараниями... как далек он от наших насущ-
нейших задач!»

Время шло — Рико забирался все дальше в дебри теорий.

—- А как же ключ? — напомнил Джо.

— Ключ? Ишше! И чем быорее найдете, тем лучше. Но
я убежден: начинать надо немедленно...

«Н-да, блестящий образчик прикладной психологии: «от-
мычку пустим в дело, а ключ ищите»! — усмехнулся Джо.—•
Прямо-таки Жан Пиаже! И все же придется воспользовать-
ся советом. Поскольку некий Джо до сих пор не отыскал
ключ».

— Вот, товарищи, и все «научные соображения», кото-
рыми я хотел поделиться. Большое вам спасибо за внима-
ние, давненько не встречал таких заинтересованных слу-
шателей.

Командир поднялся и обнял его за плечи.

— Спасибо за науку, товарищ Рико!

— А тебя, Старик, я должен поблагодарить особо. — Ри-
ко подошел к Старику и низко склонил перед ним свою тя-
желую голову,— С точки зрения науки ты меня здорово
подковал. Спасибо, Старик!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Время шло, а они все еще оставались в партизанском
центре; здесь к ним хорошо относились; даже нет, к ним
никак особенно не относились, они были как все, как все
нормальные люди; может быть, они и стали уже нормаль-
ными людьми? Когда-то они были одинаковыми; теперь все
больше и больше становились разными, совсем разными, не-
похожими. Если Айз мечтал о том, чтобы в его стране побе-
дили свобода и справедливость, то Биг, например, по-преж-
нему мечтал жениться, обзавестись домиком и жить тихо и
мирно, выращивая детей и цветы. Но и Биг, и все другие
очень хорошо понимали; их мечты осуществятся лишь ког-
да народ покончит с «акулами», заставляющими убивать.

В тот вечер к ним в землянку пришел большой веселый
человек с бородой—Командир, любимец партизан; Айз то-
же полюбил его; они разговаривали несколько раз, и Айз
всем существом почувствовал: это самый надежный человек
на свете. Вместе с Командиром пришел Старик.

— Вам придете^ вернуться в Императорские казармы,—
прямо сказал Крма^ир. — Так надо.

— Ни за что! — воскликнул вспыльчивый , Найс, и уши
его покраснели.-—Назад — ни за что! Нам здесь нравится.

Командир рассмеялся, он очень заразительно смеялся,
этот большой человек, и объяснил, в чем дело. Им надо вер-
нуться в казарму временно, чтобы рассказать остальным
«стриженым» о том, что узнали они сами. Пусть все двести
«ничьих» почувствуют себя сыновьями Момо, пусть узнают,
что у них есть братья и сестры, и пусть помнят, что эти
братья и сестры ждут их помощи. Нужно только рассказы-
вать, больше ничего.

— А потом... когда все они сделаются, как мы, сыновья-
ми Момо... тогда что? — спросил Айз.

— Тогда ты скажешь Педро, Чертенку Педро: передай
дядюшке — мы готовы. И мы все вместе освободим страну
от «акул». Без вашей помощи не обойтись.

Десять пар глаз настороженно переглянулись. Они и сей-
час туговато соображали, его друзья по десятке, но глаза
уже не были тупыми, мутно-равнодушными, У каждого теп-
лились во взгляде то радость, то недоверие, то задумчивость,
то смех.

— Мы согласны, Командир, — сказал Айз. — Мы готовы
выполнить все, что ты скажешь. Потому что верим тебе.
Только... почему бы вместо нас не пойти туда Старику? Он
так здорово рассказывает — ему сразу все поверят, а нас,
может, и слушать не станут.

— Ну уж нет! — закричал Найс. — С него хватит! Они
могут растерзать его. Нет, нет, не отпущу!

Айз никогда не видел Найса таким решительным, таким
непреклонным, вот что делает с человеком забота об отце.
Он вспомнил, как несмышленым мальчишкой промывал
своей кровью гнойные раны Момо; вероятно, Найс прав, не
следует посылать туда Старика.

— Да, Найс прав, — подтвердил Командир, — это опасно.
Вспомните себя. Чтобы вы почувствовали себя сыновьями
Момо, Старику пришлось увести вас в джунгли. А ведь там
не десять человек, всех не уведешь. Да и охрана усилена
после вашего исчезновения.

— Я бы пошел, — просто сказал Старик. — Я не боюсь..
Но теперь они скорее поверят вам. Вы для них свои, а я
все-таки чужак. Они поверят, а слов вам не занимать. У вас
же есть все нужные слова, разве не так, Биг?

Биг постукал по голове и заявил с гордостью:

— Они все здесь. Ни одно не потерялось.

— Наши головы — как пластинки с песнями, — добавил
Найс.— Пластинки тоже всегда поют одну и ту же
песню.

— Да нет же, сынок!—одернул его Старик. — Ваши го-
ловы— как целая гора пластинок. Вы будете каждый раз
выбирать нужную песню, судя по обстановке.

— Это ясно, — сказал Стек. — И ребята нас поймут. Они
все очень быстро полюбят Момо.

— А что мы скажем, когда вернемся? — озабоченно спро-
сил Айз. — Что попали в плен, много дней сидели в темной
яме, а потом сбежали?

— Примерно так, — согласился Командир. — Старик объ-
яснит, что сказать. Будьте там осторожны, берегитесь кап-
ралов и не очень спешите. А пока прощайте. До встречи,
Стек! До встречи, Кэт! —И он всем по очереди пожал руки,
только один раз спутав Дэя с Дэком. — А ты, Айз, проводи
меня до землянки.

Над джунглями висела густая черная ночь, обильно по-
сыпанная искрящимся звездным песком. Где-то вдали глухо
прокричала ночная птица.

— Назначаю тебя командиром группы, — сказал Коман-
дир.— Потом примешь командование и всем отрядом '«стри-
женых». Учти — вам поручается очень важное дело. Кое в
чем судьба Лорингании будет зависеть и от вас. Когда дашь
сигнал, к вам придет Старик, расскажет, как действовать
дальше.

— А ты не боишься, Командир, что мы выдадим вас, при-
ведем сюда остальных?

— Нет.

— Почему?

— Я вам верю. Здесь вы стали людьми, а такое не забы-
вается. Разве не правда?

— Да, конечно. Наверное, потому мне и не хочется туда.

— На такое дело, Айз, нельзя идти без желания. Тебя что-
нибудь тревожит?

— Нет, ничего не тревожит, Командир. Моя грудь полйа
решимости. А грусть... это моя собственная грусть. Ведь я
все понимаю... — Айз усмехнулся растерянно. — Я сразу по-
нял, что Старик — вовсе не отец Найса. Мы жаждали найти
отцов — и мы их нашли. Но и Momq тоже... как это ска-
зать? — только символический наш отец. Ведь признался
же доктор со шрамом, что за много лет работы в Городке
туда не привезли ни одного ребенка. Я и сам припоминаю:
нам было два-три года... и мы ползали, как щенята, по за-
гаженному бетонному полу... а потом шел тёплый дождь, и
мы тянулись к нему руками. — Командир слушал, попыхи-
вал угольком сигары. — Нет, нет, у нас просто не может
быть отцов. Мы искусственные люди или что-то вроде. Я
чувствую себя сыном Лорингании, я связан с нею детством,
судьбой, . всем. Но я знаю, что никогда не найду
своего отца, вот почему мне грустно. Никогда не найду
отца...

— Дает себя знать отмычка,— в задумчивости прогово-
рил Командир.

— Отмычка? Что такое отмычка?

— Нет, это я про себя... Возможно, ты и прав, Айз. Воз-
можно, ты в самом деле никогда не найдешь отца, Ну и что
же? Ты взрослый человек. Зато ты нашел брата. Считай меня
своим братом, Айз. Всех нас считай братьями. И поверь, эги
узы крепче кровных.

— Ты правда будешь моим братом?

— Конечно! Разве мы не похожи на братьев?

— Но я же не настоящий... мы все...

— Человек, родившийся на свет, — всегда настоящий че-
ловек; А как и от кого он родился — не так уж важно. У
моей матери три сына, и все трое абсолютно не похожи друг
на друга. Мы и понятия не имеем, кто наши отцы, а ничего,
живем.

— Но у вас есть мать! Послушай, Командир. Скажи мне,
как брату: ты правда не знаешь, кто мы?

— Не знаю. Я не стал бы скрывать от тебя. Если бы мы
узнали это, наша задача намного упростилась бы. Да и твоя
тоже.

— А этот лысый человек, которому все известно напе-
ред? Он тоже не догадался?

— Тоже, Айз. Кстати, ему было очень приятно погово-
рить с тобой. По-моему, за эти десять дней ты вырос на де-
сять лет.

— Сам чувствую, Командир. Потому мне и хуже, чем
остальным. Они еще многого не понимают. Понимание-то и
делает меня одиноким.

— В твоем возрасте все парни чувствуют себя одиноки-
ми. А потом находят подружку, вьют гнездышко — и оди-
ночества как не бывало. Вот погоди, покончим с «акула-
ми» — сыграем тебе свадьбу. Так что приглядывайся к де-
вушкам, Айз.

— У меня уже есть девушка.

— У тебя? Откуда?!

— Она осталась там, в Городке. Ее зовут Шпринг. Про-
шу тебя, как брата: если со мной что-нибудь случится, за-
помни: ее зовут Шпринг, весна...

* * ♦

Прежде чем снова отправиться в столицу, Джо Садов-
ник, отоспавшийся и посвежевший, зашел в командирскую
землянку.

— Садись, Джо, наливай кофе. Опять в путь? Слишком
уж часто появляешься ты в городе.

— Ничего не поделаешь, надо пройти еще сквозь неко-
торые закрытые двери. Не дает покоя проблема «стриже-
ных». Я хочу держать в руках ключ.

Командир усмехнулся в бороду.

— Я тоже хочу держать ключ, и как можно быстрее. Но
не очень ли много риска?

— Риск — самая надежная моя лошадка, Командир.
— Смотри, до поры до времени. Взбрыкнет — и выбро-
сит из седла.

— Не впервые. Будут какие-нибудь указания?

— Только одно: рискуй разумно. Да, Джо! Кажется, я
виноват перед тобой. Кажется, я проморгал нечто важное.
Вчера мы прощались с Айзом, и он сказал, что у него есть
девушка, там, в Городке Климмера. Невеста. Ее зовут
Шпринг, весна...

~ Девушка? В Городке?!

— Ты не знал, что там есть женщины?

— Нет. Никто и словом не обмолвился об этом. Но как
ты мог, Командир?!

— Сам удивляюсь. — Он выглядел, как провинившийся
мальчишка, даже голову повесил, переживая свой промах. —
Только утром хватился, когда Старик уже увел их. Это важ-
но для тебя?

—. Не знаю. Никогда не знаю, что важно, что неважно.
В нашем деле нет неважного. Похоже, это меняет всю кар-
тину. Эх, Командир, Командир! И он не сказал, как она вы-
глядит?

— Не сказал.

— Полжизни отдал бы за портрет!..

Он шел знакомой тайной тропой сквозь джунгли и ду-
мал... Климмер, ученый затворник, < педант, аккуратист — и
Эдна Браун, «женщина номер один», прославившаяся скан-
дальными романами. Какая дьявольская ниточка связала
их? Бог мой, и женщины в Городке! От испуга, что ли, за-
был про них меченый доктор? Но ведь и Айз ничего не го-
ворил. А я... я не догадался спросить. Казалось, и без тою
все' ясно: казарма, почти тюрьма. Сколько же их там? Мно-
го? Зачем? Развлекать «стриженых»? Да нет, не похоже.
Скорее уж — необходимое звено в отлаженном цикле про-
изводства солдат. Но какова их роль там? Старый ты чур-
бан, Джо! Как ты мог забыть великую мудрость французов:
шерше ля фам — ищи женщину?!

Итак, Эдна Браун. Погибла в автомобильной катастрофе
через два года после свадьбы. Стало быть, сделала свое де-
ло, превратилась в помеху. Грозила разоблачениями? Едва
ли. Просто убрать. Убрать как ненужное. Господи, а как (Ты-
ла хороша в этом фильме! На такую женщину ни у какого
самого отпетого гангстера не подымется рука. И все-таки
погибла в автомобильной катастрофе. Эдна Браун — и
Шпринг, весна... Ладно, до Шпринг нам пока не добраться.
Но автомобильную катастрофу попробуем раскопать... И все
же почему Климмер не объяснил им, чьи они дети? Ошиб-
ка очевидная, Рико прав. Но Рико говорил и другое: «Это
крупный ученый, его имя делает честь Лорингании». А
крупный ученый не мог так непростительно, так элементар-
но ошибиться. Значит, либо это входит в задумку, либо у
него не было выбора. Эдна, Эдна... Ой, мама!

Задумавшись, он оступился и едва не угодил в болото.
Вытаскивая ногу из хлюпающей жижи, он все еще твердил
«мама». Вдруг два эти слова — «Эдна» и «мама» — сцепи-
лись и слились воедино. И Джо ухватился за них обеими ру-
ками, как провалившийся в болото хватается за спаситель-
ную ветку...

По сути, он не продвинулся в своем затянувшемся рас-
следовании ни на шаг. Но интуиция, которой он верил, ко-
торая не раз выручала его в самых безнадежных положени-
ях, твердила: «Ты на правильном пути, Джо! Ищи в этом
направлении. Нюх не обманывает тебя». Он по опыту знал:
можно сконструировать блестящую версию — и зайти в
тупик. Можно математически безукоризненно рассчитать
все на сто ходов вперед — и потерпеть фиаско. Лишь ин-
туиция, а то и случайность позволяют иной раз связать не-
связуемое. Вот почему так важно, чтобы ты был не сыск-
ным роботом — человеком. Человеком со всем тем грузом
страстей, увлечений, ошибок, который отягчает и обогаща-
ет с годами любого. Ибо только из этого груза рождается
интуиция — стихийный проблеск истины. И не случайно су-
пермены из контрразведки «акул», выученные, вымуштро-
ванные, вышколенные в ЮСИФ, ничего не могут противо-
поставить ему, самоучке...

Тьфу, тьфу, тьфу! — суеверно одернул себя Джо, для
надежности еще и постучав по дереву. — Скажи лучше: по-
ка не могут! Рановато загордился, задача-то далеко еще не
решена... Но теперь он знал хотя бы, в каком направлении
искать дальше. И был уверен — разгадка близка...

У себя в лачуге на окраине города, даже не умывшись
после утомительной дороги, он извлек из тайника две фото-
графии и положил рядом: Климмер и Эдна Браун. Он долго
рассматривал их цепким взглядом профессионала: нос, уши,
скулы, овал, разрез глаз, подбородок, ноздри, брови, губы,—
выискивая черты сходства с Айзом, Найсом, Бигом. Да, не-
которые черты Климмера повторялись в «стриженых», одна-
ко полной уверенности не было. На мягком, интеллигентном
лице Климмера резкие, первобытные черты Айза расплыва-
лись, теряли характерность. Ну что ж, — думал Джо,—
превратности жизни скрадывают генетические признаки.
Даже два близнеца, тупой и умник, могут иметь меньше
сходства, чем два ученых, два банкира, два политика раз-
ных национальностей. Не исключено, что Климмер их отец.
Но Эдна — нет! Эдна не может быть их матерью. Ничего
общего! Тогда за каким же чертом понадобилась ему эта
роковая красавица, стоившая миллионы? И что представля-
ет собой малютка Шпринг с ее сестрицами? Эх, Командир,
Командир...
В подвале было сыро и темно; уже несколько дней они
жили в подвале, питались сухим хлебом, спали на голом по-
лу; их объяснения о побеге из плена никто не стал слушать.
Вскоре они поняли, что им не верят; но как сделать, чтобы
им поверили, хотя бы выслушали? Однажды Грэй сказал:

— Они ошиблись, Командир и Старик. Все наши слова
при нас, а что толку?

— Нет, — решительно возразил Айз. — Это не они ошиб-
лись. Это мы ничего не можем придумать. Был бы здесь
Момо...

И они долго фантазировали, что предпринял бы на их
месте Момо. Они напридумывали десять десятков остроум-
ных выходов из положения, но все выходы никуда не годи-
лись, потому что опирались на какое-нибудь «если». Если
бы охранники забыли запереть дверь... Если бы в казарме
начался пожар... Если бы у них оказался пистолет...

Вечером над головами бестолково топали тяжелые баш-
маки, доносились приглушенные крики. Как-то раз наверху
включили музыку. Найс замер, знаками приказал всем за-
стыть и не дышать. Музыка играла долго, час или два. На
лице Найса проступила застенчивая, какая-то внутренняя
улыбка, делающая его похожим на Старика.

— Будто дома побывал.

— Дома! — усмехнулся Айз. — Где наш дом? Казарма?
Городок? Партизанский центр?

По ночам ему не спалось. Храпел Биг, стонал Стек, что-
то бормотал спросонья Найс, а его неотступно преследовала
все та же проклятая дума: кто мы, чьи мы дети? Казалось,
узнай он это, и все образуется, все проблемы отпадут сами
собой.

Но если даже Командир не догадался, кто они... и муд-
рый Старик... и этот сильно ученый человек с голой голо-
вой, неужели он, Айз, сможет решить задачу? Разве он ум-
нее их? Но он же был в Городке, он помнит свое детство,
а они могут чего-нибудь не учесть. Если бы ему все знания
лысого, мудрость Старика и зоркость Командира, — уж он
докопался бы до сути!

Он лежал до рассвета, ломал себе голову, пока не при-
шла к нему дрема, а вместе с нею Шпринг. Шпринг была
как настоящая, она обнимала его тонкими руками и умоля-
ла спасти ее, избавить от Городка и звала на лужайку к ре-
ке, где цветут цветы. В эти минуты даже сквозь сон Айз ду-
мал о том, что надо бы поскорее выполнить задание Коман-
дира, чтобы потом...

Потом он во главе большого вооруженного отряда вры-
вается в Городок. Треща, рушится Стена, оседают бетонные
казаомы. в паника мрчлттга капралы. Стрельба, дым, крики,
стоны, языки огня и оскаленные, рычащие собачьи пасти...
Вместе со своей доблестной десяткой он вламывается в жен-
скую казарму, зовет: «Шпринг! Где ты, Шпринг?» Но что
это? С воплями врассыпную бегут от него сотни од и на ко-,
вых Шпринг — заломленные тонкие руки, рассыпанные по
плечам волосы, бессмысленные зеленые глаза...

Он проснулся в ужасе, в холодном поту. Пришедшая во
сне догадка сразила его: а ведь и верно, они все похожи, эти
девушки за десять жетонов, как же я отыщу среди тысяч
одинаковых свою Шпринг? Они похожи, как и мы...

«Слушай, Айз, не распускайся и не паникуй, — приказал
он себе голосом Командира. — Придет время, разыщешь. Это
проще, чем выполнить задание. Лучше сосредоточься и поста-
райся что-нибудь придумать». Но мысли вертелись в преж-
нем направлении... Почему же мы искали только отцов? По-
чему не матерей? Если девушки из казарм так похожи... и
мы так похожи... Сказал же Командир, что у его матери бы-
ло три сына, и все разные. А мы все одинаковые... Значит,
у нас общий отец, общая мать. Балбес! — стукнул он себя
по макушке. — Совсем глупый Айз! Разве одна женщина
сможет нарожать столько детей?

На этом он и уснул.

А утром его разбудил треск над головой. Из черной ще-*
ли в потолке посыпалась пыль, труха. Они все вскочили,
еще ничего не понимая спросонья. Доски раздвинулись,
между ними показалась смеющаяся чумазая физиономия
Чертенка Педро.

—• Ловите!—и он упал на руки Дэя.

Вслед за ним в подвал прыгнул «стриженый».

— Его зовут Рой, — прошептал Педро. — Он останется
здесь. Кто-то один вместо него пойдет наверх. Рассказывать
про Момо. Только быстрее! Кто?

— Я!—воскликнул Найс. — Я с удовольствием пойду.

— Я тоже с удовольствием пошел бы, — проворчал
Биг. — Пусть идет Айз, он лучше всех сделает дело.

— Да, это правда,— потупился Найс.— Иди, Айз, я не
обижусь.

— Но меня же схватят там. Что я им скажу?

Чертенок Педро расхохотался:

— Какой ты глупый, Айз! Как эта стенка! Никому ни-
чего не надо говорить. Когда выкликнут «Рой», ты будешь
кричать «я», только и всего. Вас же родная мама не разли-
чит. Идем, а то меня могут застукать. Завтра мы сменим
еще одного. Подсади меня, Стек, ты самый длинный^

* ♦ ♦

' Джо начал нервничать. Время летело, а он так и не при-
близился к решению задачи. Он прошел еще сквозь некото-
рыв «закрытием двери — безрезультатно. Даже пустяковый
протоколг об - автомобильной катастрофе достался ему куда
труднее, чем сверхсекретное досье Климмера. В их работе
случается такое, но лучше бы оно случилось не сейчас, ког-
да на счету каждая минута. Нет, ему положительно не вез-
ло, последнее время, похоже, ветреная фортуна отвернулась
от него.

По сути, протокол не прибавил ничего нового к его зна-
ниям, лишь подтвердил предположение: да, Эдна мешала,
ЭДну пришлось убрать. Междугородный автобус потерял
управление и упал в море; двадцать семь пассажиров по-
гаси, шофер успел выпрыгнуть; господи, какие мелочи —
двадцать семь человек — для того, кто выпускает людей се-
рийно! Впрочем, катастрофа — еще не доказательство; дока-
зательство—чудом спасшийся шофер, которого через неде-<
лю нашли с перерезанным горлом; свидетели никому не
нужны. Только вот, что это добавляет к его построению?
Ровным счетом ничего.

Если полоса невезения протянется дальше, он не помощ-
ник Айзу. А как было бы здорово — прийти, сказать: я знаю,
кто вы, кто ваш папа! Заветный ключ, о котором толковал
Р«ко> мечтал Командир... Но дни идут, Айз действует на
Свой страх и риск с помощью «отмычки», и, кажется, что-то
у него получается, по крайней мере, набеги на деревни в
джунглях прекратились. В Императорских казармах броже-
ние, офицеры и «советники» теряются в догадках; в чем дет
ло, что происходит? Кто бы мог подумать, что среди робо-
тов доктора, Климмера витает тень Момо, безвестного Mq-
мо, любимца деревенских парнишек? Да, и такие казусы
случаются в жизни: мертвый Момо работает ца восстание,
а я, живой и полный сил, мечусь в поисках решения чисто,
теоретической в общем-то проблемы и ничем не в силах
помочь ни Момо, ни Айзу, ни центру...

Итак, Эдна. Снова начнем от печки. Эдна, холодная кра-
савица, никогда не имевшая детей. А если она просто не
пожелала, чтобы по ее образу и подобию штамповали дети-
шек? Девушек? Будущих соперниц, которые, она знала, ско-
ро затмят, ее? Мама Эдна? Нет, немыслимо! Папа Климмер?
Вполне возможно. Очевидно, он не лишен .пристрастия к
отцовству. Но столько детей — это ведь надо иметь запятую
в мозгах. Комплекс. Какой? Комплекс отцовства? Такового
вообще не существует, чувство отцовства?—естественней-
шее из естественных. Да и откуда бы? Военный врач, уче-
ный... после войны эмигрировал из Германии... Пригрело во-
енное министерство. И все-таки без гипертрофии отцовства
здесь не . обошлось. Но зачем, зачем ему., столько детей?!,
Чтобыг постепенно вытеснив французов и англичан, лорвд-
ганцев и бразильцев, русских, и американцев, заселить мир?.
Новаянация—^климмеры?-Новая усовершенствованная, ра-

3 Ничьи дети	05
са, создднрад на базе высочайших образцов?

Допустим, все это так. Нр при чем тут Эдна? ..	/ , f /.

<,. ОпятьЭднагвозвращаемся на круги своя, Эдна не терпе-
ла детей, факт очевидный. Они прожили вместе два. года. За
два года женщина мож,ет родить максимум двух детей.. Но
даже если и эти... как их?., эмбрионы..., А в Гор^дк^ по край-
ней мере несколько сотен девиц, подобных Шпринг. Вот и
ломай голову, Садовник. Если бы я знад генетику, эмбрио-
логию, медицину хотя бы так же, как агрономию! Впрочем,
я и агрономию никогда не изучал, так, нахватался верху-
шек. Однако это не помещало мне выращивать дереввдО1и
цветы. Деревья... и... цветы... Постой-ка, постой-ка. Садов-
ник! Вот ведь оно что! Да это же и ребенок .знает-г расте-
ния размножаются не только семенами, но и почкованием!
Помнится, кто-то когда-то вырастил лягушонка из одной
клетки!

Джо схватил энциклопедический словарь, торопливо за-
шелестел страницами. «Вегетативное размножение... расте-
ния... простейшие живые организмы... делением - или почко-
ванием.^ Клонинг... Уникальный эксперимент; поставил анг-
лийский ученый Д. Гердон, вырастив в искусственной среде
из ядра клетки взрослую особь лягушки, способную к раз-
множению. Во многих странах ведутся опыты по выращива-
нию из клеточного ядра зародыша человека...»

Все стало на свои места Долгожданный ключ был най-
ден. Но Джо не испытывал никакого удовлетворения, наобо-
рот, на сердце словно камень навалился: так это было гад-
ко, так омерзительно. Какая уж тут любовь, таинство дето-
рождения, материнство! Все просто, примитивно — вегета-
тивное производство людей. Тысячи климмеров. Сотни эдн
браун. Копии, копии, копии... Но какова же скотина этот
Климмер, л если даже холодная кукла Эдна взбунтовалась
против его чудовищных экспериментов с ее клетками!

И все-таки задача решена! Теперь надо срочно передать
Айзу: вас искусственно вырастил Климмер из клеток своей
кожи, чтобы с ващей помощью завоевать мир, превратить'
его в сплошной Городок. Это должно подействовать на них:
собственных сыновей — больше того, братьев, частицу са-
мого себя — он превращает в тупых животных, в роботов, в
убийц. Это ли не изуверство? Вот и выбирайте, кто ваш
отец; Момо или Климмер...

Выходит, интуиция все же не обманула его: «мама» Эдна
И «папа» Климмер. Так вот почему этот ученый выродок не
Мог сообщить своим деткам, кто их отец! Ничего себе «се-
мейка», способная задушить в тисках терроризма не только
цащ многострадальный континент — весь мир! Несомненно.
Дорингания для Климмера всего лишь ширма, а работает он
непосредственно на ЮСИФ. Бюджет правительства «акул»
просто не выдержал бы подобной нагрузки Да и внимаййе
66
Тхора к Городку — саидетельстРо’ Надёжное/' Тхор уже двад-
цать лет назад -запродал шкуру ЦРУ.	1	<

Итак, 'Джо мот бы поздравить себя спобедой—если бы
не смертельнаяусталость, валившая его с йог. И всё же
чувство профессиональной гордости взыграло в нем. Ай'да
Джо-Садовник, выйграл-таки игру! Выиграл, несмотря ни
на что...	’

Скрипнула дверь, в каморку вошел инвалид в черных оч-
ках.

Дядюшка Джо,— сообщил он с нотками торжества в
гоХбсё. — Мой племянничек Педро передает тебе от сыно-
вей Момо: «Мы готовы».

К его удивлению, дядюшка Джо нисколько не обрадовал-
ся. Больше того, так хватил толстенной книгой о стол/ что
с Потолка посыпалась штукатурка.

«И все же я выиграл, — сказал себе Джо, стараясь пре-
возмочь ширящуюся боль в сердце.—Если не игру, то си-
туацию. А для нашего дела это небось поважнее. Правда,
выиграл не один —на пару со Стариком. Но таким партне-
ром можно только гордиться».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Вперед! — скомандовал Айз.

Три десятка теней метнулись к высоченной стене фор-
та — и слились с нею.

Часовые сонно топтались на своих постах. Что-то темное
беззвучно падало на них сверху, и, ничего не успев сообра-
зить, они уже лежали на земле, скрученные по рукам и но-
гам, с кляпами во рту.

Бесшумно распахнулись тяжелые бронированные ворота.
Небольшой отряд хорошо вооруженных бородатых людей
без единого звука разошелся по спящему гарнизону.

Четыре часа утра. Айз в сопровождении двух бородатых
с автоматами наперевес вошел в казарму. Как убитые, спа-
ли солдаты регулярной армии «акул», лишь изредка разда-
вался храп. Вспыхнул яркий свет.

— Тревога!

Посыпались с коек парни, ошалелые спросонья, дурные.
Затоптались, заметались бессмысленно, забегали взад-впе-
ред, натыкаясь друг на друга.

— Руки вверх!—крикнул Айз, и лес дрожащих рук вы-
рос над головами.—Именем Республики Лорингания вы
арестованы.

Этим утром, с четырех часов до пяти, были разоружены
несколько гарнизонов армии «акул» в разных уголках стра-
ны—ини единого выстрела не прозвучало: армия давно Ус-
тала воевать с народом. Разраббтанный партизанским г(ёйт-
3*	^67
ром план захвата казарм, был выполнен безукоризненно;}
сыграл при этом особую роль и отряд «стриженых».

JB полдень к военному министерству подкатил броне-
транспортер; группа партизан во главе с Начальником Шта-
ба поднялась в вестибюль. Навстречу широким маршем па-
радной лестницы спускалась депутация с белым флагом;
ее Возглавлял заместитель военного министра генерал Тхор;
он отлично держался, этот генерал-актер, он был в меру ва-
жен и надут, в меру скорбен и ' удручен,но так или иначе,
выглядел джентльменом прежде всего.

Он выслушал условия, капитуляции—и ничего не отра-
зилось на его лице. Он выслушал обвинение в государствен-
ной измене —и даже глазом не моргнул. Но когда его взгляд
наткнулся. на Айза, стоявшего « рядом с Начальником Штаба,
Тхор поперхнулся.

Айз отрастил пышную шевелюру и начал- отпускать бо-
роду— трудно было бы узнать в нем прежнего «стрижено-
го». Но Тхор, видимо, узнал. То и дело косился он на Айза,
и постепенно горбилась статная фйгура, серело лицо, уле-
тучивалась генеральская спесь. Айз никак не мог понять:
’где видел он этого вылинявшего индюка? И наконец вспом-
нил: собаки! Этот человек, только в штатском, приезжал в
Городок, когда их врагом были собаки. Выходит, старый
знакомый!

' Вечером того же дня над Дворцом правительства взвил-
ся красно-зеленый флаг. Партизанский командир, а теперь
Президент, провозгласил Лоринганию республикой. Всю ночь
небо страны полыхало разноцветными огнями празднично-
го салюта.

В начале первого у Президента закончилось важное со-
вещание. Усталый и счастливый, он шел по коридору —и ли-
цом, к лицу столкнулся с Айзом. Айз протянул руку, чтоб^т
поздравить Президента с победой, но тот по-братски обнял
его.

— Ну вот, братишка, свершилось! Поздравляю!

• < И тебя поздравляю. Чисто сработано, не правда ли?
Ни одного выстрела!

•— Да, просто удивительно. «Стриженые» действовали
отлично, революция не забудет этого. Молодцы! Ну, а как
поживает твоя грусть, Айз? Еще не сбежала? Теперь-то уж
ты сможешь заняться своими личными делами.

—> Но ведь Городок еще не освобожден...

’— Завтра будет освобожден. Утром туда вылетает Ко-
миссар, ты назначен его заместителем. Мы уже передали
Климмеру ультиматум.

Айза охватило неудержимое мальчишечье ликование.

Значит,.завтра я увижу...

Президент достал из кармана фотографию, усмехнулся
загадочно:
Л-Eel	.	...	.

На Айза смотрела-беззаботная зеленоглазая Щпринг —
тонкие руки, теплый дождь волос, доверчивая деуфцочья
улыбка на губах.	* '»	’

. — Где ты раздобыл эту карточку?!

~ ,Спроси у него, — рассмеялся Президент и кивнул на
скромно стоявшего в сторонке, как всегда незаметного Джо-
Садовника.	,

/ н -Старик бережно взял фотографию из рук Президента,
отставил подальше, прищурился.

; у тебя будет хорошая жена, сынок. И много-много де-
тей. Пять или даже шесты На свадьбу-то пригласишь?

— Обязательно, отец, — сказал Айз, и дыхание его пе-
рехватило. Будто бы и вправду Старик был его отцом, а
Президент — братом.

А может, и вправду?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Доктор Климмер был сдержан и спокоен, как обычно.; До
истечения срока ультиматума оставалось еще более часа.
Он тщательно, с присущей ему скрупулезностью / взвесил
все «за» и «против» — это был конец. Над Городком кружи-
ли самолеты повстанцев. За Стеной стояли наготове тяже-
лые артиллерийские орудия. Разумеется, мятежники не ос-
тавят у себя в тылу такую силу; если он не выкинет белый
флаг, угрозы будут приведены в исполнение.

Конечно, он мог бы сейчас открыть ворота, выпустить
всю ораву «стриженых» — и тогда еще неизвестно, кто ко-
го. Но это вовсе не входило в его планы. Он еще успел бы
удрать на личном сверхзвуковом истребителе в соседнюю
страну, прихватив драгоценный генный фонд, как в свое
время праотец Ной прихватил каждой твари по паре, —
чтобы там, за цепью гор, начать все сначала. Но у него уже
нет ни сил, ни времени начинать все сначала. А третья воз-
можность... Впрочем, думать о ней еще рано.

Он надел белоснежный халат и прошелся по лаборато-
риям, с гордостью осматривая свое разросшееся хозяйство.
В стеклянных утробах колб дрыгали ножками готовые по-
явиться на свет девятимесячные младенцы. В виварии копо-
шились малыши. Их смышленые звериные глазенки насто-
роженно следили за соседями. Доктор Климмер включил
душ — и малыши радостно запрокинули мордочки, потяну-
лись ручонками к теплым струям. В гимнасиуме соревнова-
лись в ловкости двенадцатилетние подростки. Дело всей
жизни доктора Климмера, отлаженное как часы, про-
цветало.

И опять он почувствовал себя отцом этого огромного* се-
мейства, и опять отцовская гордость живительным теплом
разлилась потелу.Вот чего ой достилначав с вулй! '

предстал перед ним апрель сорок' пятого.„ дымя-
щиеся развалины родного города — результат ! жестокой и
бессмысленной бомбежки... Последние «летающие крепости»,
сбросив свой груз, брали курс на запад, когда он, военный
Врач, едва отмыв руки от крови прооперированных • солдат,
прибежал домой, чтобы попроведовать трех своих малышей.
И все трое, вместе с матерью... Нет, он не в силах забыть
это ни на минуту! Его детки, его надежда, вся его жизнь...

С тех пор дети стали его слабостью. Дети, дети, деши»^.
Он рожал их, и выкармливал, и нянчил, и оберегал, maopt
дился ими, и уже провидел их великое будущее. Две слабо-
сти, две страсти — дети и ненависть к человечеству — владе-
ли им. Первое время Климмер еще задавался вопросом: по-
чему он проклял не Гитлера, не войну, а человечество, во-
все не единое в мере вины перед ним? Но сердцу не прика-
жешь. Он просто должен навести порядок на Земле, взять
заблудшее человечество под свою опеку. И теперь он меч-
тал, чтобы его любовь и его ненависть слились воедино. Он
достиг этого... почти достиг! Если бы не ошибка... мизерная
ошибка... да-да, он поддался на шантаж Тхора... уж он взял
бы мир за глотку руками своих мальчиков!

Доктор Климмер усмехнулся. Конечно, Тхор выиграл то-
гда все три рауйда й добился своего. Но приятно вспомнить,
как этот не нюхавший Пороху вояка судорожно схватился
за горло, когда Климмер намекнул на омолаживающее свой-
ство крови младенцев. Ха, солдафон решил, что он вливает
себе кровь собственных детей!

Три раунда остались за Тхором. И все-таки Климмер
удержался. Пусть дорогой ценой, но выстоял—сохранил
тайну рождения своих мальчишек. Этот простофиля пове-
рил, что он скупает эмбрионы! Чужие эмбрионы, может
быть, с испорченной наследственностью! Да стоит только
взглянуть на него... на него и на них... чтобы понять, в чем
тут суть. Но Тхор не понял. Как не понял и того, что через
год-другой мог бы полностью рассчитывать на старину
Климмера. Потерпи он немного, и старина Климмер провоз-
гласил бы его диктатором — ха, под своим диктатом, разу-
меется.

«Тхор поспешил, а я уступил — и вот результат. Но са-
мое парадоксальное, что мятежники как-то ухитрились по-
вернуть против меня моих же мальчиков. Без их помощи
красные никогда не смогли бы взять власть, никогда. Даже
туг без нас не обошлось! — с горькой гордостью подумал
Климмер. — Впрочем, я выбрал не лучшую страну. Но кто
знал тогда, после войны, что и здесь созреет революция?
Даже здесь!»

Через два года это была бы его страна. Через пять лет
Л
Лто был бы-его контингент. Через ^десятьлет это была. бы er?
планета. Он всепредусмотрел. 0 лучшихуниверситетахЕв-
ропы и Северной Америки учились лучшие из его малыш?
шек -т- под разными фамилиями, разумеется; если бы он не
дожил до этих благословенных дней, один из них, самый
способный, ъсталбы во главе дела. Сын. Брат. Ха, по сути,
он сам, только более молодой, более энергичный, и, кто зна-
ет, может быть, более удачливый!	: ; j

Через десять лет планета была бы завоевана, завоевана
тихо/ спокойно и незаметно — одним только количеством
«стриженых», до крайности необходимых «хозяевам» ; для
искоренения смуты в свободных странах бушующего, сума?
сшедшего шарика. Ему нужно было десять лет, чтобы
построить на земле воистину счастливый мир — мир без. ре-
волюций, без войн, без слез и крови. Рай земной. Безмозглые
глупцы, какого будущего они лишились! И всего десять лет!..

Ему осталось десять минут.

Что ж, час пробил. Пора прощаться. Прощаться с детка-
ми. Детки его, детки, вся его надежда, вся жизнь! Пусть же
они и умрут вместе с отцом, как в добрых старых рыцарг
ских романах!

Доктор Климмер приложил к глазам платок, сделал руч-
кой стеклянным колбам и покинул лабораторию. У себя в
кабинете он остановился перед портретом Эдны.

— Прощай и ты, милочка! Скоро встретимся.,, на том
свете.

Даже она не поняла его. Даже она, которую он обессмер?
тил, назвала его чудовищем. Пришлось пожертвовать ориги-
налом. Но генный фонд сохранился. Прекрасный гещ!ый
фонд лучшей на свете женщины. Да и, зачем ему был ори-
гинал, когда уже подрастали копии, такие же очарователь-
ные, только помоложе и посвежее. Странно все-таки, поче?
му он считал мальчиков своими сыновьями, девочек же—
не дочерьми Эдны, а ее сестрами? Психологический фено?
мен?

Ему осталось пять минут.

Доктор Климмер налил рюмку лучшего рома и прогло-
тил, не разбавляя. Потом отомкнул бронированный сейф. В
сейфе виднелась еще одна дверца, потайная. Он открыл и
ее. В крохотном втором сейфе не было ничего, кроме стек-
лянного колпака и молоточка, Молоточек ударил по стеклу;
во все стороны брызнули осколки; один из них впился в. па-
лец; показалась капля крови. Доктор .Климмер побледнел,
поморщился, подошел к аптечке и тщательно обработал ца-
рапину.

Когда секундная стрелка, обежав, последний круг, косну-
лась цифры «12», он сунул руку в сейф и до отказа нажал
красную кнопку, таившуюся; прежде под стеклянным кол-
паком. Он успел подумать с удовлетворением, что всегда
был дальновиден и еще тридцать лет назад, проектируя Го-
родок, учел и эту мелочь. Что ж, предусмотрительность ока-
залась не лишней, совсем не лшп...

Чудовищной силы взрыв поднял Городок в воздух — и
снова опустил на землю, разметав окрест его обломки.

Все было разбито, искромсано, искорежено. Только воз-
ле одной стеклянной колбы, отлетевшей дальше других и
расколовшейся при падении пополам, лежал на земле и то-
ненько попискивал новорожденный ребенок — ничей сын.

Он лежал так весь день, и к вечеру его писк стал совсем
слабым: еще час, и он, верно, вовсе замолчал бы. Но тут над
ним склонилась женщина.

Нежные руки подняли младенца и прижали его холод-
ные губки к теплой, полной материнского молока груди.


У. N? 

ПОД СЧАСТЛИВОЙ ЗВЕЗДОЙ

ПОВЕСТЬ

1

Исследовательский планетолет «Профессор Толчинский»
возвращался с Титана, шестого спутника Сатурна, на базу,
в марсианский порт Подснежники. Маршрут был освоен
еще в прошлом веке, Ларри Ларк, капитан «Толчинского»,
уже не один десяток раз ходил этой трассой и знал ее наи-
зусть. Корабль, выгрузив припасы и оборудование на стан-
ции «Титан-4», домой возвращался налегке, всего с двумя зи-
мовщиками на борту, так что рейс предстоял не из весе-
лых— обычный трехнедельный рейс, достаточно заполнен-
ный работой по стандартной исследовательской программе,
чтобы не помереть со скуки, и достаточно нудный, чтобы не
считать его прогулочным.

Единственным развлечением между шахматными бата-
лиями и старыми фильмами были споры пассажиров, отра-
ботавших свою смену на Титане, — геолога Бентхауза и
океанолога Церра. В спорах этих принимали посильное уча-
стие и сам Ларри Ларк, и бортинженер Другоевич, и штур-
ман Мелин — разумеется, в свободное от вахты время. Да и
то, теперь уж и дискуссии эти о жизни на Титане приелись,
не так щекотали нервы, как два-три года назад. В прежние
времена таких крупных специалистов, только что посетив-
ших преисподние Титана, слушали бы с раскрытыми ртами,
а теперь даже стажер Медин, впервые выпорхнувший в ко-
смее; мог wxbKo угодна разглагольствовать о загадках Ти-
там г Впрочем^пассажиры, хотя и позволяли. высказывать-
ся- непосвященным, дебатировали в оеновном между собой.
Оба они были специалисты что надо, однако выступали яв-
но в разных весовых категориях, р маленький сутулый*
сдаходшся Церр, похожий на крАба, нередко посылал в нок-
даун тяжеловеса Бентхауза. В этих жарких схватках глу-
бинные разломы в коре Титана громоздились на ледовые по-
лости, теплые водоемы внутри многокилометровой толщи
льда схлестывались с магматическими потоками, а пробке-?
матичные «споры» — то ли зародыши будущей жизни, то ли
остатки прежнейтонули в питательном бульоне, и не бы-
ло никакой возможности не только установить некое подо-
бие истины, но и выяснить позиции сторон: оба ученых му^
жа излагали свое кредо столь полемично, такими путаюШё
научными словесами, будто бы изо всех сил старались окон-
чательно запутать проблему.

Сразу после завтрака Ларри Ларк направился в рубку,
по пути окинув взглядом шахматную баталию, которую ра-
зыгрывали между собой Мелин и Бентхауз. Церр, как всег-
да, подавал довольно ядовитые реплики, «болел» он по обык-
новению не за кого-нибудь, а против Бентхауза. «Дети, чис-
то дети,— усаживаясь за пульт, подумал Ларри Ларк.— Й
не надоело им это ежеминутное подкусывание? В добрые
старые времена, когда корабли годами бороздили простран-
ство, с таких безобидных шуточек начинались трагедии. А
еще друзья и коллеги! Или уж так надоели друг другу за
время сидения в ледяных пещерах Титана?»

Вошел Другоевич.

— Я, пожалуй, разберу блок питания подсветки. Что-то
он не того. Барахлит.

— Давай. Все хоть занятие.

— Как вам этот Церр, капитан?

— А что? Пассажир как пассажир, бывали и хуже.

Оно верно, что бывали. Не нравится он мне. Слишком
много желчи для такого тщедушного тела. Тоску на^
вевает.

Ларри Ларк пожал плечами, дескать, нам-то что до этого.

Он прикинул координаты и нанес маршрут. На звездной
карте значилось: метеоритный поток «Золотой петушок».
Когда-то грозные тайфуны, стиравшие с лица земли целые
города, называли ласковыми женскими именами: Алиса, Гло-
рия, Флора,— словно задобрить хотели. Потом и метеорит-
ным потокам стали давать имена детских сказок: только бы
проскочить, не наткнуться на небесный камушек. А теперь,
когда метеоритная мелочь кораблям не страшна,, как-то
странно звучит: «Золотой пегушок». Не подобострастие —
полное пренебрежение! И действительно, как ни старайся,
не поймаешь в ловушку добрый осколок, одна пыль.

Он раскрыл корабельный журнал и записал: «4 сентяб-
ря. Все системы судна; работают.  нормально. Самочувствие
экипажа, и пассажиров хорошее»^ Глянул на записи выше:
3 сентября, 2 сентября, 1 сентября, 31 августа — одно и то
же: «нормально... хорошее», «нормально... хорошее».;-Скуч*
нйй становится когда-то тфоЗйый Ближний Космос. л

•1 ’ Пойду запу^цу: Нару «корзиноксказал, потягива-
ясь, ЛарриЛарк.-—КаК-нйкак«Золотой петушок». Авось Да
ййоймаем чего, не для науки, так для отчета.

'—Добро, капитан, — отозвался Другоевич. — Все хоть
занятие.

’ Ё исследовательском отсеке Ларри Ларк не спеша опу-
стился в кресло, нажал педаль, отпирающую затворv ката-
пульты, и протянул руку за автономной метеоритной ло-
вушкой, именуемой в быту корзинкой...

° этот самый момент его обожгло, стиснуло, оглушило
грохотом. Словно гигантских размеров скала, тяжелая и рас-
каленная, рухнула на капитана. Теряя сознание, он еще ус-
пел услышать треск. Треск, от которого вмиг седеют космо-
навты. Но Ларри Ларку это не грозило—он и без того дав-
но был сед. «Профессор Толчинский» трещал, как орех, сжа-
тый щипцами, — если только Кто-нибудь когда-нибудь слы-
шал этот треск изнутри ореха.

2

Как маятник, туда-назад, туда-назад метался Руно Гай по
операционному отсеку. Стиснув зубы, сцепив пальцы за
спиной, сдерживая себя изо всех сил, — шесть шагов туда,
шесть назад, шесть туда, шесть назад. Вот уже месяц, на-
верное, как начал он метаться по отсеку. Хотел успокоить-
ся вдали от людей, привести в порядок нервишки—и вот на
тебе, совсем распустился. Мало того, познакомился с гал-
люцинациями. Все чаще казалось, что стоит ему резко пе-
рейти в одну сторону отсека — и весь бакен клонится в ту
же сторону, пусть немного, но явно клонится, а потом так
же и в другую. Руно Гай знал, что это чушь, дичь и чертов-
щина, что трехсоттонную громадину бакена не в состоянии
раскачать его восемьдесят килограммов, но ощущение было
сильнее доводов разума.

Так он шагал по отсеку, исподтишка наблюдая, как ухо-
дят вниз под его тяжестью пол, стены, пульты, плафоны, и
думал свою неотвязную думу. Вот уже месяц, наверное, ни
на минуту не мог от этой думы отделаться.

Нбра.

Как она там, на Земле, Нора?

Эх, Нора, Нора! Молчит!

Что же все-таки произошло, Нора?

Он и с закрытыми глазами видел ее как наяву. В аллеях
института. На террасе гостиницы в Жиганске. На Адриати-
ческом пляже. На паруснике, пересекающем Ленское водо-
хранилище. На космодроме. В тайге на охотничьей тропе;
В тенистом парке Звездного городка. В фойе Парижской One-
ры.НаулйцахМосквы. -	••-..л	\.-дя.

" И сколько бы ни вспоминал, не мог представить ее не*
подвижной. Стоящей, сидящей. Она существовала только в
движении, всегда в движении— стремительная, порывистая»
нацеленная вперед. Наверное, аэродинамические качества ее
были безукоризненны. Острый профиль^ устремленный
вдаль; — и волосы, развевающиеся, как огненный хвост кх>
меты.

Еще в юности, йа первом курсе училища, он был зачаро*
ван этим зрелищем. Три дня их учебный корабль шел парал-
лельным курсом с кометой И три Дня они не отрывались от
иллюминаторов, по очереди выходили в открытый космос—*-
и смотрели, смотрели, впитывая эту неземную красоту, про-
никаясь ею. Она и впрямь незабываема, комета. Много раз-
ного повидал Руно с тех пор, но комету помнит, как... как
Нору

Ядро кометы воспринималось иссиня-черной бусинкой
в бархатистом ореоле Пронизывая пространство, вырыва-
лась из ядра узкая огненная струя, раскаленная игла льди-
стого, какого-то сине-зелено-фиолетового цвета, вобравшего
в себя все оттенки холодного, мертвого, замерзшего наве-
ки. Но это холодное, замороженное казалось все-таки рас-
каленным до предела, потому что потом, расширяясь на чер-
но-звездном фоне, завихряясь и спутываясь, распускалось
всеми возможными на Земле соцветиями: голубыми, оран-
жевыми, розовыми, сиреневыми, багровыми. А отгорев, цве-
ты вытягивались длинными рыжими лентами — языками плаг
мени, лисьими хвостами снопами мерцающих искр. И весь
этот заполнивший полнеба след так разительно напоминал
разметавшиеся девичьи волосы, рыжие с золотинкой, что
рука невольно тянулась коснуться их Из всего обилия кра-
сок, из всего буйства вселенской пиротехники Руно особен-
но поразили живые, колышущиеся волосы кометы. В них
нельзя было не влюбиться.

И когда потом он встретил девушку с такими же воло-
сами, постоянно реющими в стремительном движении, де-
вушку-комету, он понял что это — судьба. Ее звали Нора.

Да, она была похожа на комету. Не только внешне—и
внутренне тоже. Он с самого начала сознавал, как нелегко
быть спутником кометы, всю жизнь идти с нею параллель-
ным курсом. Но ему нравилось это, ему не хотелось ничего
другого. И только здесь, на бакене, пришло в голову: быва-
ют ведь кометы и с ледяным ядром.

С ледяным сердцем.

Руно Гай изо всех сил сдерживал себя, однако с каждым
днем это становилось труднее. И он уже начал жалеть, что
Напросился на бакен. Одиночество не излечило его от Норы.
Наоборот! И вообще одиночество оказалось не по нему. Он
76
ждал совсем другого. Конечно, в отделе движения его еще
и. надули: слегка,. наговорив всяческих страстей о «Золотом
петушке».-Старый знакомый Никандр удружил. <>го, —го*
вориТг-^не просто бакен, это своего рода пекло, представ*
ляешь, в центре такого потока. И нам нужен на этом баке*
не не просто оператор, а сам дьявол, смелый, изобретатель-
ный; изворотливый. Й всего на год Сейчас интенсивное дви-
жение в связи с исследованиями системы Сатурна, и если
бакен замолкнет хоть . на час.. Чуешь, чем это пахнет?»
л*<Да этому бакену сам господь бог, если бы он вдруг объ-
явился на свете, не: заткнет глотку, не то что какой-то затю-
канный «Золотой петушок». Правда, несколько раз ударяли
метеориты, бакен подбрасывало этак легонько, как яхту на
волне. Но ничего не: произошло, первичная оболочка погло-
щала метеориты, . как губка г— воду. Один даже оставил про-
боину, ну и что? У этой посудины чрезмерный запас проч-
ности. Вот и сиди здесь, Руно Гай, как птичка в клетке^ ка-
рауль аппаратуру, да опустошай кладовку. Можно мемуары
писать-. Можно даже сначала изучить язык папуасов, а уж
потом на этом языке мемуары писать. «Я и Нора». «В поис-
ках Норы». «В погоне за Норой». Или еще лучше: «Жизнь
без Норы». Вот именно, самое точное название.

Далеко-далеко проносятся мимо корабли, по его позыв-
ным прокладывают курс... Сквозь циклопические кольца Са-
турна, то и дело дающие о себе знать проплывающими за
иллюминатором причудливыми золотыми глыбами-миража-
ми: старинным замком, башенкой, колесницей, вздыбившим-
ся медведем, пастухом со стадом овечек..ч К синему-синему
Титану, где в ледяных полостях играют сочные радуги... К
обманчиво-приветливому Нептуну, точно сплошь покрытому
изумрудной травкой... К мрачному, до сих пор не разгадан-
ному Плутону, приемышу солнечной семьи... А иные воз-
вращаются домой, на Марс, и всем пассажирам, сходящим
с трапа, загорелые девушки вручают подснежники... Марс,
база космонавтики, далекий, желанный, почти недосягаемый
старина Марс... А «ведь еще. дальше, совсем далеко, мерно
кружится вокруг Солнца теплая праздничная Земля. А по
Земле стремительно кружится Нора, огненная комета с ле-
дяным сердцем.

Нора..*

А он уже почти год один-одинешенек болтается здесь, на
дальней орбите Япета, восьмого спутника Сатурна. Этот
Япет ему — как бельмо на глазуk В жизни не видывал более
скучной планеты. То ли дело — Луна, Фобос, Деймос! Впро-

Яяет— вполне под стать бакену. Хорошенькую же ра-
ботку : нашел ты себе, Руно Гай, —- караулить; бакен. Бакен-
автомат. Сторож/эди* автомате. Черт бы побрал тебя вместе
с- твоим другом Никандром! Тоже мне, доброволец! Вызвал-
ся на опасную работу. В детстве в пионерском лагере вожа-
тый, бывало, шутил: «А ну, кто добровольцем... холо^нёйй-
кйй комйдт рубать?» ВоТ так-то, Руйо Гай; > доброво-
лец;,; =- ‘	л	j-j

Сверху, из радиоотсека, послышался басовитый СигйаЧ.
вызова на связь. Руно двумя прыжками преодолел5десяток
ступеней, хотя знал, что это наверняка сосед с 343-то баКех
на — кому больше? Поболтает минуту, как обычно, потом
даст пятидневной давности последние известия из Москвы —
пятнадцать минут общения с цивилизованным миром. Послу-
шает Руно известия, отфильтрует от помех и передаст даль-
ше, на 345-й бакен. Связь у них-—как в древности, когда ез-
дили на лошадках, от яма до яма, от бакена к бакену. А
навалится «Золотой Петушок» — й эта нарушается. Лишь из-
редка присылал весточку с Марса Нйкандр, непосредствен*
ное начальство, инструктировал, спрашивал про настроение.
А Что про него спрашивать, настроение у нас, как водится#
отличное. Да и ответа на свой праздный вопрос Нйкандр не
ждал, какие уж ответы при таких расстояниях... И боль-
ше никто. Никогда. Ни разу.

И все-таки на каждый сигнал связи Руно Гай мчался сло-
мя голову, как ошпаренный. Все еще надеялся. Жаждал. За-
клинал. А вдруг: «Соскучилась, простила, возвращайся ско-
рей, целую, твоя Нора»?! Бред, конечно, чепуха, фантазер-
ство. Ледяная комета не может растаять... Конечно же, это
сосед с 343-го. Но вдруг все же?..

Руно Гай нажал клавишу динамика.

— Терпит бедствие исследовательское судно «Профес-
сор Толчинский». Повторяю. В районе звездных координат...
терпит бедствие...

Он до предела ввернул регулятор громкости.

3

Она и не предполагала, что защита вызовет такой инте-
рес во всем институте. Как-никак тема ее докторской дис-
сертации считалась достаточно частной: «Сверхглубокоебу-
рение в ледовых массивах Титана». Подобные темы защи-
щались в институте чуть ли не еженедельно. Ну пусть «весь-
ма перспёктивно», пусть «с блеском» *—действительно, эти
скважины помогут проникнуть в самые нижние и наиболее
теплые полости, организовать там исследовательскую стан-
цию,— но чтобы набился полон сад и своих, «сатурновцев»!
и «звезд первой величины» из других отделов, и даже сам
директор Объединенного Института Космоса академик Бла*
гов пожаловал, — такого она не ожидала Наверное, поэто-
му Нора Гай волновалась чуть больше, чем рассчитывала, и
если бы не Жюль Иванович, едва заметными кивками по-
дававший время от времени сигнал «все в порядке», возмож-
78
но, она смешалась бы,сбилась, а то и вовсе убежала с.три-
бУВДа <	-> л-

,нВпрочемГ(едва начали задавать вопросы, волнение разом
испарилось. Она отвечала кратко, уверенно, даже, пожалуй,
дерзко. Но тут уж виноваты они, спрашивающие, — вопро-
сы были интересные итрудные, очень трудные. Патриарх
внеземных исследовании академик Благов, грузный, седогри-
в.ЫЙ, румянощекий, тяжело поднялся со своей скамьи под
падьмой:

А в будущем, лет этак, скажем, через сотню... Что
д#ст ваш метод в будущем?

г —г Думаю, через сотню лет в одной из теплых полостей
вырастет город. Город с ледяным сводом вместо неба.,. г

— Ого!— прогудел Благов.— Город на Титане? С ледя-
ным сводом вместо неба? Оч-ч-чень интересно!

Когда «сам» уже сел и по традиции вопросы считались
исчерпанными, из глубины сада заседаний раздался задири-
стый голос кого-то из неименитых:

—г А вы хоть бывали на Титане-то, барышня?

— А вы? — вспыхнув, вопросом на вопрос ответила Но-
ра^— Что-то я вас там не встречала.

. Смех и аплодисменты заставили сесть все еще что-то вор-
чавшего под нос парня, и громче всех смеялся довольный
Благов.

< И вот все это позади: и доклад, и вопросы, и речи,, и
поздравления, и музыка, и цветы. Она сидит усталая на тер-
расе под звездами и рядом тоже усталый и счастливый, на-
верное, счастливее ее самой, Жюль Иванович — учитель, на-
ставник, друг.

— Был еще и дополнительный фактор успеха, Нора. Ес-
ли для вас мало основных. Угадайте, какой.

— Боюсь, не угадаю!

— Вы сама, Нора. Есть в вашей внешности что-то такое...
неуловимо космическое. А внешность, уверяю вас, в двад-
цать втором веке значит нисколько не меньше, чем во вре-
мена осады Трои.

— Преувеличиваете, Жюль Иванович!

— К сожалению, нисколько. К сожалению для меня, ра-
зумеется.

— Почему для вас?

— Позвольте задать вам один нескромный вопрос, Но-
ра.

— Сегодня я готова отвечать на любые вопросы. По
инерции.

— Когда вы пришли к нам, в группу Титана, помнится,
у вас были прекрасные длинные волосы...

Она рассмеялась:

— Всего-то? Я их срезала. Они слишком нравились одно-
му человеку.
Зайами Толпами ходят поКлбиникии^•• -?

— Да, правда. К сожалению, правда.

— Почему к сожалению?

“ Мёшакгг работать. И вообще... жить вмещают.

5 Нора... Коли уж зашла речь о вас... позвольте на пра-
вах друга ещё один вопрос личного характера. Вы такая мо-
лодая, такая красивая — и всегда одна.	-

— Не такая уж молодая, Жюль Иванович. Мне тридцать
восемь...

—Господи, тридцать восемь!	.з

И у меня двенадцатилетний сын» В Мирном* в музш£
калькой школе.

— Но вы не ответили на мой вопрос!

Нора подняла на него удивленные глаза.

— Странный вы сегодня. И вопросы странные. Старо-
модные. Но вам я отвечу. Я любила одного человека и поте-
ряла его. Другие меня пока не интересуют.

— Никто? — Его голос дрогнул.

Нора погладила его холодную руку, вцепившуюся в под-
локотник кресла.

— С тех пор я превратилась в ледышку, дорогой Жюль
Иванович. В настоящую космическую ледышку.

— Именно поэтому вы так легко расправляетесь с ледо-
выми проблемами? —пошутил он без улыбки.

Как бы она хотела сейчас помочь ему! Если бы сущест-
вовала какая-то другая женщина, отвергающая «великого
Жюля», уж Нора потолковала бы с нею! Но как потолко-
вать с собой? Она ценила Жюля Ивановича, пожалуй^ боль-
ше всех своих знакомых. Он наиболее соответствовал = ее
идеалу человека. Может, потому, что в нем было много , о г
прошлого. И много от будущего. Даже внутри институте*
далеко не все знали, что «великий Жюль» и скромняга Жюль
Иванович —одно и то же лицо. Но уж кто-кто, а Нора зна-
ла его. Знала, что Жюль Иванович открыл теплые полости
под вечными льдами Титана. Что, рискуя собой, спустился
«в-преисподнюю», к самым магматическим потокам. Что об-
наружил там «споры» — неведомую дотоле форму жизни.
Что, желая доказать безвредность «спор» для человека, в
течение сорока дней пил воду из донных озер полости. Что,
сделав эти вполне сенсационные открытия, сумел остаться
незамеченным, почти безвестным. Да, Жюль Иванович, соз-
давший новую школу в науке, заново открывший .для чело-
вечества Титан, органически не выносил никакой шумихи во-
круг своего имени. А кроме того, Нора, была лично обязана
ему чуть ли не всем. Темой. Азартом работы. . Душевным
равновесием. Именно он «заразил» ее Титаном. Если бы не
эта «работа, в которую она окунулась с головой, как бы она
выкарабкалась тогда?..

— Скажите, Нора, — голос Жюля Ивановича долетел до
nee словно издалека —А Руно Тай, знаменитый<£уноГай...
не родственник вам? < ;	,,

Она рассмеялась весело и беззаботно:

— Ну и шутник вы! Руно Гай —герой, почти легенда, а
я обыкновенная женщина, самая земная. Всего лишь одно-
фамилец^ Гаев на Земле миллионы. Как Смитов, как Ивано-
вых. Впрочем, я видела его как-то на космодроме* Интере*
сный мужчина. ,

— Наверное, это должен был сказать вам не я, Нора. Но
кто-то должен сказать. Нельзя так, милая! Вы же губите се-
бяк у -Неужели, ^не < < осталось никаких путей - к прими-
рению?

— Спасибо, Жюль Иванович,-но... я сама... сама разбе-
русь. И позвольте отплатить > откровенностью - за откровен-
ность: вы самый замечательный - на свете человек. Лучший
ДРУГ. Даже единственный. У меня не осталось никого, кроме^
сына и вас. : . 

Он молча поцеловал ей руку.

В своей жомнате Нора устало растянулась на диване и
закрыла глаза. Вот и настал день ее триумфа, ее звездный
час. ’ Сбылись мечты. А счастья нет. Нет и даже не маячит
на горизонте. Так уж устроена женщина: мало ей любимой
работы, уважения, почета, друзей — непременно подавай
личное счастье. Маленькое, теплое, уютное. Чтобы кто?то
был рядом. Любил. Шептал нежные глупости. А без этого
и жизнь не жизнь. Старо, как мир. И как мир, вечно...

Она поднялась, тряхнула головой по привычке... по дав-
ней* привычке, оставшейся от тех лет, когда у нее были
длинные волосы, и включила море. К ее ногам подкатила
волна, плеснула, обдала прохладной сыростью, соленым за-
пахом океана. С ворчливым криком пролетела чайка. Вдали
покачивалась на волнах белая точка парусника. Неторопкие
шагом подымался в гору рыбак со спиннингом...

Вспомнилось страстное выступление Жюля Ивановича на
недавнем диспуте: «Прошлые поколения представляли гря-
дущее обществом, где люди будут обеспечены всем необхо-
димым и вследствие одного этого счастливы. Да, отвечаем
мы, обеспечены всем жизненно необходимым: захватываю-
щей работой, знаниями, искусством. Да, общественно счаст-
ливы. Но да здравствует вечная неудовлетворенность уче-
ного, изобретателя, поэта! Да здравствуют вечные муки
творчества! Да здравствует вечная погоня за счастьем лич-
ным! Покуда есть от чего страдать, что преодолевать, к че-
му стремиться, человек будет счастлив!» Тогда она не поня-
ла, а ведь он говорил это для нее. Для нее... и для себя
тоже.

Есть где-то. на свете человек, к которомуонагтремится. И
вроде бы нет его. Человек по имени Руно Гай. Однофамилец*.
4

Случилось то, что даже внутри таких крупных метеорит-
ных потоков, как «Золотой петушок», случается раз > сто
Лет.	. - . .	- ГЬ •

< В один из четырем двигателей угодил крупный метеорит,
защитное ноле не выдержало, обшивка корпуса в кормовой
части лопнула, двигательную камеру своротило на стороду
и поставило? почти перпендикулярно к корпусу, но, что :ху;
же всего, сам двигатель продолжал работать как ни в ч$м
не бывало. «Профессор Толчинский» бессмысленно вертйлт
ся вокруг оси, как взбесившаяся собака, догоняющаятоб-
ственный хвост.

Бортинженер Другоевич, еще не зная, что произошло,
бормоча давно забытые проклятия, кое-как добрался до
пульта управления. Его кидало из стороны в сторону, уда-
рило боком. о приборный ящик, и все же он сумел, отплевы-
ваясь кровью, кувыркаясь и протирая слезящиеся глаза, вти-
снуться в кресло и защелкнуть ременной замок.

i Прежде всего он должен был сориентироваться в обста-
новке, даже прежде чем попытаться стабилизировать судно
и оказать помощь пострадавшим. Он уже взялся за рукоять
аварийного отключения реактора, когда заметил, что пуль-
ты первого и третьего двигателей безжизненны — очевидно,
сработала автоматика. После общего отключения погас и
четвертый. Но -второй продолжал работать! Отключенный
реактор гнал в него плазму! Стрелки на шкалах второго точ-
но с ума посходили, пульт пестрел разноцветными переми-
гивающимися огнями — полная иллюминация. Другоевич у
некогда было разбираться в этой абракадабре, да еще в по-
ложении то вверх ногами, то на боку. Здраво рассудив, что
второй основательно поврежден и связываться с ним, не ра-
зобравшись что к чему, не следует, а первый и третий от-
ключены автоматикой, стало быть, тоже не вполне надеж-
ны, Другоевич, манипулируя возможностями четвертого дви-
гателя, несколько сбавил темп вращения, и болтанка поутих-
ла.. О полной стабилизации судна нечего было и думать, но
теперь, когда одна из стен превратилась в пол, зыбко вра-
щающийся под ногами, можно было прийти в себя.

С трудом распахнув ударом ноги заклинившуюся дверь
салона —здорово же повело «Профессора», — Другоевич уви-
дел такую картину. На полу, то бишь на бывшей стене,
положив голову на гравюру «Охота на львов в Африке», рас-
пластался Мелин, возле него хлопотал невозмутимый, без
единой царапинки Бентхауз, трогал плечо ключицу и спра-
шивал:

ту А так? А так?

Мелин только постанывал. В углу сидел мрачный Церр
и, задрав штанину, с гримасой страдания на лице массировал’
32
себе ногу выше колена. На лбу его красовался изрядный си-
няк:

Окинув Другоёвича взглядом, Бентхауз улыбнулся своей
мягкой улыбкой, — точно ничего не произошло.

— Выходит, бедняге Мелину досталось больше всех: по-
хоже- на перелом ключицы. Можно сказать, космическое
крещение. Но Ничего страшного, коллега Церр—дипломи-
рованный лекарь. Заговаривает испуг, пускает кровь, вправ-
ляет вывихнутые мозги. Надеюсь, капитан уже устраняем.
нёПЖадки?

' 'Только тут вспомнил Другоевич о капитане. Его сразу по*
том прошибло. Если Ларри Ларк успел добраться до иссле-
довательского отсека... это же содеем рядом со вторым!

Бентхауз понял его без слов. Оба помчались опрокину-
тым вихляющимся коридором, хватаясь за плафоны.

—'Там повышенная радиация!—крикнул Другоевич.—и
Вам бы лучше вернуться

Бентхауз махнул рукой.

Минут через пятнадцать им удалось выбить дверь. Лар-
ри Ларк висел вниз головой на стене исследовательского от-
сека, и ноги его были придавлены массивной плитой затво-
ра катапульты. С откинутой руки часто-часто падали черные
капли.

Когда в салоне капитан пришел в себя, его бескровное
лицо перекосила мгновенная судорога улыбки:

— Поймали-таки метеорит Да только не в ловушку...
Он закрыл глаза, облизну * спекшиеся губы, спросил: — Но-
ги-то как? До свиданья... ноги?

— Н-не совсем, — растерялся Бентхауз, но сразу взял
себя в руки.— Ноги пока при вас, капитан, но бедренные
кости обе... К счастью, Церр — первоклассный врач.

Подошел Церр, злой, будто кто-то нарочно, чтобы только
ему насолить, устроил эту аварию. И в то же время реши-
тельный, собранный, волевой, как главный хирург перед по-
казательной операцией:

— Никаких разговоров с больным! Быстро горячую воду,
бинты, шины, стабилизаторы, микрошприц, ультрамицин!
Быстро, пожалуйста! Да, рентгеновские очки есть?

— Есть.

— Быстро, я говорю! Большая потеря крови.

Через полчаса, когда Церр оказал необходимую помощь
Ларри Ларку и принялся за Мелина, когда благодаря внеш-
ней передвижной телекамере и контрольным замерам уда-
лось установить характер повреждений, когда выяснилось,
что второй двигатель абсолютно неуправляем, более того,
висит на волоске, а первый и третий подозрительно барах-
лят, вероятно, вследствие деформации корпуса, ~ Другое-
вич передал в эфир сигнал SOS.
...»

—*' Обстановочка такова, —;«сказал Другоевич, по очереди
оглядывая Мелина, Бентхауза и Церра (Ларри Ларк еще не
пришел в себя после наложения шин).—Наш SOS поймали
три бакена — 343, 344 и 345, значит, база уже принимает ме-
ры^ Однако на расстоянии недели пути нет ни единого суд-
на; способного оказать нам помощь. Ближайшее может пр;
дойти лишь через семь дней. Следовательно, самое разум-
ное в создавшейся ситуации — причалить к триста сорок/ОДу
верному бакену,- волею судеб оказавшемуся нашим соседом.
По крайней мере, капитан будет избавлен от этой карусели.

-г-. За сколько часов мы доберемся до бакена? •—ни на ко-
го не глядя, спросил Церр.	v	<

— При наших теперешних возможностях — примерно за
трое суток.	1

— Вы с ума « сошли! Положение капитана слишком серь-
езно. Мы должны двинуться навстречу спасателю, как толь-
ко получим его координаты.

...—.цто значит двинуться? — пожал плечами Другоевич.
Похоже, он даже не пытался скрывать своей неприязни к
Церру. — Повторяю, мы располагаем только одним исправ-
ным двигателем, причем восемьдесят процентов его мощно-
сти уходит на стабилизацию судна. Таким образом, на тягу
остается двадцать. Пострадавший двигатель неуправляем»
отключить его мы не в состоянии, так что он будет работать,
но работать против нас, поглощая энергию исправного, под-
держивая напряженную аварийную ситуацию и не позволяя
запустить два других двигателя. Надеюсь, понятно?

— Отпластать бы его лазером, и весь разговор! — ляпнул
Мелин.

I , Не морочьте голову пассажирам! — одернул его Дру-
гоевич. Конечно, отрезать висящую на одной обшивке
двигательную камеру — значило бы решить все проблемы.
Однако подобные операции проводятся только в стационар-
ных доках.

— Дорог каждый час, а мы теряем трое суток, — стоял
на своем Церр.

—• Останемся ли мы на месте, двинемся ли к бакену или
поползем навстречу спасателю — семь суток есть семь су-
ток,— терпеливо повторил Другоевич. — Для. судна на пол-
ном ходу это практически безразлично. Но больному небез-
различно, ‘ где находиться — здесь или на...

— Вы повторяетесь, Другоевич! —тихим, но властным го-
лосом прервал его Церр.

1 Ситуация складывалась своеобразная. С одной стороны,
выход из строя Ларри Ларка автоматически возлагал на Дру-
гоевича капитанские обязанности, в том числе единоличную
ответственность за судьбу больного. С другой стороны, Церр,
84
как врач, отвечающий за жизнь пациента, имел все права
диктовать свои условия. Похоже, Церр первым решил пой-
ти ва-банк. Но и у Другоевича оставалась козырная карта.

.Я вынужден повторяться до тех ? пор, пока мейя не
поймут; Кроме изложенного выше, сближение с бакеном да-
ет-нам дополнительные шансы...

г—* Какие?

'• •— Если бакенщик сумеет остановить мешающий нам вто-
рой Двигатель, я рискну запустить первый и третий. Тогда
мы выгадываем двое суток, выйдя навстречу кораблю,; на
KtftopoM есть госпиталь и настоящий врач.

я тоже настоящий врач, — буркнул Церр, но его уже
никто не слушал.

— Как может бакенщик остановить двигатель? — поин-
тересовался Бентхауз.

— Самым примитивным способом—перекрыть плазмо-
провод.

— То есть как это перекрыть? Там что, вентиль?

— Кувалдой, —неожиданно раздался насмешливый г о-
лос Ларри Ларка. — Обыкновенной кувалдой.

Все уставились на него. Неясно было — слышал ли он
разговор с самого начала, в состоянии ли принять в нем;
участие.

— Другоевич прав, — подтвердил Ларри Ларк. — Это оп-
тимальный вариант. — И снова закрыл глаза, может быть,
заснул или впал в забытье.

Бентхауз сильно потер лоб ладонями.

— А почему мы своими силами не можем перекрыть
плазмопровод? Что, у нас нет кувалды?

Мелин хихикнул. Однако Другоевич вынужден был и это
объяснить.

— По двум причинам. Во-первых, дверь наружного лю-
ка заклинило из-за деформации корпуса. Мы в состоянии
выломать ее, но это значит, всем придется немедленно по-
кинуть судно. Бакенщик же сможет открыть ее с помощью
обыкновенной лебедки. Во-вторых, в том месте, где есть
шанс перекрыть плазмопровод, а именно — в двигательной
камере, радиация такова, что нечего й соваться туда в на-
ших легких скафандрах. У бакенщика же имеется стациог
парный скафандр.

— Ав стационарном можно туда сэваться, это точно? —
спросил Бентхауз.

— Надеюсь, — не очень-то уверенно ответил Другое-
вич. — Сам двигатель целехонек. Впрочем, попробую заме-
рить уровень радиации в этом пекле.

Когда Другоевич вышел, Мелин взял разговор в свои ру-
ки Стажеру нравилось выказывать себя бывалым космо-
навтом.	: ч

— В поврежденной камере может быть все что угодна
Вилотьдо утечки плазмы. А колитак, стационаршйй ска-*
фандр тоженепустит. f ’

— Какэтоне йустит? —явноподыгрыьаяновичку, изу-
мился Бентхауз.	7

' — У стационарного ограничитель. Вообще стационарный
скафандр — это целая мастерская, надетая на человека. Не-
что вроде одноместной космической лодки. И есть на нем
такай штука —ограничитель радиации. То есть он сначала
предупреждает, что, дескать, в этой зоне находиться опасно,
а потом попросту дает задний ход — независимо от воли хо-
зяина. Адски строгий механизм.

—k Интересно-о-о, — протянул Бентхауз.

— Мелин отлично освоил технику,— не то с гордость^),
не то с иронией проговорил, не открывая глаз, Ларри Ларк.

Вошел Другоевич, сообщил, ни к кому персонально не
обращаясь:

—’ Превышает допустимую. Почти вдвое превышает.

— Вот видите!—Церр даже вскочил от возбуждения.—
Значит, двигаться к бакену бессмысленно.

— Почему же,— возразил Мелин.—Если бакенщик ни-
чего не придумает с плазмопроводом, по крайней мере, от-
купорит нас и вытащит из этой центрифуги.

— Как я понимаю, многое зависит от бакенщика, — ус-
мехнулся Бентхауз.— Кстати, кто там бакенщик?

— Ничего от бакенщика не зависит!—рубанул Другое-
вич.— Имеется строжайшая инструкция, запрещающая пре-
вышать допустимый уровень радиации при работе в ска-
фандре. 

Бортинженер отлично знает инструкции, — опять вкли-
нился в разговор Ларри Ларк. Было похоже — он оконча-
тельно пришел в себя.

— А фамилия его... где-то ведь я записывал...

— Можете не трудиться, — остановил его Церр. — Бакен-
щика с 344-го зовут Руно Гай.

— Вы его знаете? — удивился Другоевич.

А Мелин воскликнул;

— Уж не тот ли самый Руно Гай?!

— Да, тот самый. К сожалению, очень хорошо знаю. По-
этому и возражал против вашего предложения. Это аван-
тюрист, не гнушающийся ничем, чтобы прославиться, спо-
собный на любой шаг, лишь бы...

— На бакенах не работают авантюристы,—четко, каж-
дое слово по отдельности, проговорил Ларри Ларк.

Бентхауз расплылся в улыбке:

— По-моему, все идет прекрасно, коллега Церр. Лично я
обожаю авантюристов, нарушающих инструкции и не боя-
щихся ничего и никого на свете. Больше того, без авантю-
риста мы пропали. Предлагаю дать еще один SOS: «Срочно
требуется авантюрист!»
Вопреки всякой логике Церр пошелприятную: :	.

л<-~ А вед^, по^адуйг верно., Что-то в этом ещъ.Какоито
шанс. Только вы ему не говорите про меня, Другоевич.

/Несколько прямолинейный, г воспитанный на кодексе ко-
смической чести, Другоевич вспылил:

г • Что вы на борту «Профессора Толчинского», он уже
знает. И узнает уровень радиации, будьте покойны. Я ниче-
го не собираюсь скрывать.

0Церр огорченно опустился на пол.

— Если он знает, что я . на борту, лучше не рисковать.
Вы даже не представляете, что это за человек. А на меня он
давно точит зуб...

—* Судно берет курс на 344-й бакен,—• подвел черту Дру-
гоевич и вышел из салона, плотно прикрыв дверь.

Дискуссию следовало, считать оконченной.

— А что это за человек, Церр? Вы мне о нем никогда не
рассказывали.

— Я вам много о чем не успел рассказать, Бент.

— Так расскажите, у нас есть время. Как-никак трое су-
ток. Без малого тысяча и одна ночь.

6

— Начать с того,—заговорил Церр, и глаза его колюче
уставились на слушателей из-под нависших бровей,-г-что
этот тип психически ненормален. Нет, нет, речь идет не о
заболевании, скорее о патологическом развитии личности. В
то время, когда мы делаем все возможное, чтобы избежать
опасности для жизни человека, свести ее к минимуму, — а
в этом, собственно, одна из целей цивилизации,-—Руно Гай
без опасностей жить не может и ухитряется искусственно
создавать их всюду, где бы ни появился. Жонглирование
жизнью, все равно — своей или чужой, стало для него по-
требностью. Оно ему нервы щекочет, повышает тонус, соз-
дает иллюзию самоутверждения. В старину, чтобы вызвать
подобный эффект, отравляли себя алкоголем...

На Марсе мне рассказывал один товарищ, Никандр Са-
вин, что его и на бакен-то удалось столкнуть, только наобе-
щав разных разностей: напряженная трасса, ненадежность
автоматики, вероятные ЧП... Да к тому же грозный «Золо-
той петушок».

— Но ведь «Золотой петушок» и в .самом деле... — вста-
вил Мелин.

Петушится, *— усмехнулся Бентхауз.

Нетерпеливым движением руки Церр отмел всякие воз-
ражения.	х .

— А что он до этого вытворил, вы, наверное, слышали.
Даже газеты,, .в общемтто весьма - благосклонно относящиеся
Ж* так называемым «подвигам», осудили-.«го за уагарство иJ^без-
рассудство. Этот самый Руно Гай-отправлял в систему  Юйй-
тера товарную ракету со взрывчаткой, и что-то заело в* топ-
ливном канале, так он вместо того, чтобы отложить Старт,
проверить, исправить, сам влез в автомат и махнул к Юпи-
теру. Полная ракета взрывчатки, неисправный клапан ~*и
человек на борту. Представляете, какой поднялся перено-
лох? Весь Марс три ночи не спал...	^*!

— Но ведь все кончилось благополучно? — подмигнул
Мелину Бентхауз.	гэго

— Не в этом дело. Дело в пристрастии к риску, ненуж-
ному, неоправданному риску.

— Я, кажется, слышал про этот случай, — опять вкли-
нился Мелин.-г-Взрывчатка-то нужна была срочно. Там лю-
ди сидели на пути лавины, целая исследовательская станция.
И газеты как будто бы даже хвалили Гая. В свое время я
много читал о нем...

Церр отмахнулся, как от мухи.

— Детали! Или вот вам еще. Когда на Венере началось
извержение вулкана Жерло, этого огненного колосса, —
помните, шумная дискуссия была? — наш молодец, ни у ко-
го не спросившись, без подстраховки, на обычном исследо-
вательском катере, еще с двумя такими же авантюристами
на три километра опустился в кратер. Туда, в раскаленную
трубу, в кромешный ад. И в решающий момент реактивная
тяга едва не отказала...

— Но ведь не отказала? — подмигнул Мелин.

— Да-а, смельчак,— задумчиво протянул Бентхауз.—
Хотел бы я с ним познакомиться.

— Познакомитесь, Бент. Однако радоваться абсолютно не-
чему, уверяю вас. Для «Толчинского» было бы куда прият-
нее не попадать в ситуацию, чреватую знакомством с этим
«героем», — непременно доведет до беды. Подобных историй
я мог бы рассказать не меньше десятка.

.— Но вы-то знаете его, Церр? Лично?

— Лучше бы я его не знал! — в порыве искреннего чув-
ства воскликнул Церр.

На минуту воцарилась тишина. Мелин потер перевязан-
ное плечо, поморщился и поудобнее устроился на упругой
панели под креслом, привинченным к бывшему полу, а ны-
не стене. Ларри Ларк открыл глаза, оценил обстановку—и
снова как бы исчез для присутствующих.

т* Это произошло в Якута», возле Полярного Круга,- на
речке Муоннях. Я заведовал там-рыборазводной станцией,
и нам за два десятка лет напряженного труда удалось вы-
вести перспективнейшую породу птесноводной рыбы/ Мо-
жет быть, слышали, «церроус хандзеен», «рукотворная Цер-
ра»? Собственно, даже не вывести —создать заново, из ни-
чего, как господь бог. Бесподобная, скажу явам.пол училась
рыбка. И двадцать лет, лучшие годыжизни, день за днем...
Вместе со мною работала и моя единственная дочь Анита,
тоже ихтиолог.	*

>••••• А выше по реке стоял заводик по производству БТ, уни-
версального растворителя для чистки топливопроводов в хи-
мических ракетах. Теперь этот яд уже не выпускают, отпа-
да в нем нужда. Так себе заводик, небольшой устаревший
полуавтомат, но подчинялся Совету Космофлота. Руно Гай
^ужил там сменным инженером, добился такой чести за
очередной «подвиг», не помню уж, за что именно.

< Жили мы в одном отеле в Жиганске, на работу летали в
гравио, там рукой подать, каких-нибудь двести километров.
И Я: даже не то чтобы сдружился, но вынужден был водить
компанию с этим типом, хотя он мне с самого начала был
антипатичен. Все-таки соседи. Да и дочка моя Анита, подру-
жилась с его женой Норой. Обаятельная, знаете ли, женщи-
на— Нора Гай. Умная, добрая, принципиальная, не мужень-
ку чета. А когда женщины становятся подругами, тут уж, са-
ми понимаете, начинается хождение в гости, совместные
прогулки и прочие старомодные проявления взаимных сим-
патий. Так что я этого Руно как облупленного знаю.

Вообще, сменный инженер на заводе — все равно что
дублирующее контрольное устройство, случись что — любой
мальчишка справится. А этот супермен с его показушный
геройством не справился. И бед натворил. Раз в жизни вы-
пал ему случай, когда действительно требовалось проявить...
даже не геройство — обычную выдержку, самообладание,
хладнокровие. Увы, он оказался на это не способен.

Не знаю уж почему, взорвался у него там бак с этим
ядом БТ. Ну, оповестил бы округу как положено, вызвал
рембригаду, поднял тревогу, наконец, и все уладилось бы.
Так нет, едва взорвался бак, тут и почуял его нос милый
сердцу запах опасности', и помчался Руно Гай сломя голову
никому не нужные подвиги совершать. С пожарной лопатой
против потока ядовитой жидкости. И подвига не совершил,
и сам едва не растворился в этом универсальном раствори-
теле. Да лучше бы уж растворился, чтобы в будущем людям
жизнь не отравлял. Но нет, остался жив, откачали. А ' вот
рыбок мне всех потравил, всех до единой — сплавил в реку
поток яда. Представляете — двадцать лет жизни!

Меня как раз на станции не было, одна Анита. А тут за-
поздалое оповещение: вот-вот достигнет БТ наших садков.
Она, Анита, плавала у меня превосходно... ее даже Русалоч-
кой прозвали. Бросилась в реку, чтобы спасти хоть несколь-
ко племенных экземпляров... и все. Уже не выплыла. Не ус-
пела. Девочка моя...

Церр отвернулся, сгорбился еще больше и заплакал. Не-
красиво, по-стариковски.
Мелин й Беитхауз подавленно, молчали. Тодькосейчас др
конца понял Бентхауз, откуда у его .товарища такой сквер-*
иый характер.'Понял —и пожалел ©постоянных своих ту л
тачках.

Церр быстро взял себя в руки, высморкался и закончил
твердым голосом;

Суд, как водится, вынес ему порицание, по сути, оп-
равдал. Наш гуманный суд, который не карает за ошибки,
непредвиденно вызвавшие тяжелые последствия. И это тем
более странно, если учитывать, что суд —страж социальной
морали, а в основе морали коммунистического общества д©г
жиг, как я понимаю, благополучие. Общественное и личное
благополучие, то есть справедливость в распределении благ
и безопасность. Не так ли? Короче говоря, «герою» вынесли
порицание и отправили на Марс рядовым диспетчером гру-
зоперевозок. Что называется, щуку бросили в реку. Ничему
ведь это его не научило. Там-то, на Марсе, и залез он в ра-
кету со взрывчаткой. И все же справедливость восторжест-
вовала. Хоть частично, да восторжествовала. Его жена, Но-
ра> эта умная и самостоятельная женщина.,, она сама его по^
карала. Уже пять лет, как Нора Гай не жена Руно Гаю. А
ведь он любил ее, надо отдать ему должное, как только мо-
жет любить подобный сумасброд. Необыкновенная женщи-
на! У Аниты было чутье на хороших людей...

7

Уже вторые сутки Руно Гай сидел без малого на одном
кофе и все-таки никогда еще не чувствовал тебя таким ту-
пым, ограниченным, бездарным. Голова оставалась пустой.
Вот уж ситуация — как в волшебной сказке: «Пойди туда, не
знаю куда, принеси то, не знаю что»! И все же за двадцать
шесть часов, оставшихся до прибытия судна, он обязан что-
нибудь придумать. Прорвать заколдованный круг. Пере-
прыгнуть через себя. Как?

Единственное, что он мог сделать,— забрать пострадав-
ших на бакен, но тогда судно теряло трое суток, трое драго-
ценных суток, лучше бы уж оно сразу двинулось потихонь-
ку навстречу спасателю. Однако на «Толчинском» приняли,
решение идти к бакену, стало быть, рассчитывали на что-то
большее, чем твердый пол под ногами. И правильно рассчи-
тывали: когда жизнь человека в опасности, любой служа-
щий Космофлота обязан сделать все возможное...

«Нет, выход должен быть!—твердил Руно, забыв и ду-
мать о том, что бакен раскачивается под его тяжестью.-t
Существует же он объективно, этот выход, остается - лишь
найти его. Только надо мыслить широко, раскованно, смело.
Как в старинной песне — «смелого пуля боится, смелого
штык не берет».—Он резко остановился в углу операци-
онногоотсека, лиЦОм к сТёне. — А что Хе такое шТ&к?
СЙортийный снаряд?' 'Или утварь какая-то? Забыл. Ну и чёрт
с ййм, со штыком, не до него...»

Мысленно он вернулся к радиограмме Другоевича. Ему
ВДРУГ показалось,’ что Ой упустил нечто хотя и второстепен-
ное, но существенное, за что можно зацепиться. Из техни-
ческих деталей? Из описания аварии? Едва ли. Тогда что же?
«Золотой петушок»? Метеоритная ловушка? Тяжело ранен-
ный капитан?

ью ларрИ Дарк... Руно хорошо Знал это имя. «Неистовый
ЛИрри»—- так звали его в те времена, когда Руно Гай зеле-
ным юнцом пришел на Космофлот. Решительный, безрассуд*
но Смелый, не признающий никаких «нет». Такие, как Ларк,
торйли дороги в Ближнем Космосе, определяли и наносили
на звездную карту орбиты метеоритных потоков, годами
Дрейфовали внутри различных «Петушков» и «Рыбок» на
обычных, без метеоритной защиты, судах. Потом он прини-
мал участие в установке системы бакенов, испытывал пер-
вые корабли с защитной оболочкой, ходил к Плутону. А
теперь вот, чтобы только остаться в космосе, согласился
водить обыкновенную телегу, Да, человек достойный. И
все-таки зацепка не здесь. Где же?

1 Руно до последнего слова помнил текст всех радио-
грамм. Но, может быть, интонация? Он включил запись, и
в отсеке зазвучал голос Другоевича — спокойный, подчерк-
нуто бесстрастный. Однако в одном месте эта бесстраст-
ность дала трещинку. Крошечную, почти незаметную, но
Руно сумел уловить ее своим обостренным чутьем: «На бор-
ту два пассажира, возвращающиеся со станции «Титан-4», —
океанолог Церр и геолог Бентхауз». Кто-то из них двоих
был не по душе неведомому Другоевичу. Но кто?

«Разумеется, Церр!» — не рассуждая выбрал Руно. Само
слово звучало враждебно его слуху, любой человек с этой
фамилией невольно вызывал неприязнь. «Еще один Церр на
моем пути», — успел подумать он, прежде чем понял, что
это не другой, это тот самый Церр! Так вот оно что! Правда,
у того была абсолютно земная профессия — ихтиолог, а это г
назван океанологом. Потому-то Руно поначалу и не обра-
тил внимания на столь незначительную «деталь». Но это он,
без iсомнения, он! Значит, ситуация меняется?

По идее, ничего не менялось. И все-таки менялось все.
Ситуация стала «личной». Церр! Это был единственный на
свете человек, к которому Руно испытывал неодолимую ан-
типатию. Человек, порочивший его всюду, где только мог.
Мелкий, жестокий и трусливый, вообще недостойный звать-
ся человеком. А главное, из-за этого Церра он потерял Но*
ру. И с таким человеком столкнула его судьба в решающий
момент!
Вмиг вспомнилРуно все, что старал^я,забытьвотуж;о
пять лет. ГТамять безжалостно дернула его,туда, на/р$чку
Йуощщк, в ту грозовую ночь... ,	. ;

Гроза разразилась такай, каких он в жизни не видыдал
на Земле' Это было нейто космическое, венерианское --
разнузданное буйство циклопических вышних сил! Нечто
пугающее, подавляющее, заставляющее вновь почувствовать
себя первозданным человеком в звериной шкуре и с ду-
бинкой в руках: ты один, маленький и беспомощный, а цр#-
тив тебя весь мир, и вот-вот обрушится на тебя небе^ндр
таРАЬ-'

Он сидел за пультом, перед ним фиолетово плавила,сь
массивная стеклянная стена. От ударов грома здание под-
скакивало и мелко дрожало. До конца смены оставалось
немногим бодее получаса, когда его ослепила яростная
вспышка молнии. Одновременно за спиной раздался треск.
Это было не похоже ни на гром, ни на взрыв, ни на что
другое. Будто кто-то огромный одним махом распластал
лоскут ткани величиной с полнеба.

Спокойно, тем же ровным голосом, каким передавал
SOS Другоевич, он сообщил об аварии в Жиганск. Подумал
несколько секунд, сменил на всякий случай диапазон и сду-
блировал оповещение, добавив на этот раз, что уточ-
нит положение дел и снова свяжется с Жигаягжом. Рас-
считывать на скорую подмогу не следовало: все равно ава-
рийная команда не прилетит, пока не утихнет гроза.

Руно был уверен, что повреждена одна из емкостей для
хранения БТ, — ему показалось, взрыв раздался со стороны
емкостей, да и характер звука говорил о том же. Едва пе-
редав оповещение, он повернулся в кресле к щиту комму-
никаций, чтобы выяснить, не показывает ли автоматик»
утечки. Тут опять полыхнула молния, и свет погас. Вероят-
но, где-то перебило линию электропередачи. Пульт управ-
ления заводом погрузился во тьму, и Руно остался один,
совсем один в стеклянном, пылающем снаружи ящике. Без
помощников — думающих, считающих, управляющих про-
изводственными процессами, загружающих сырье, контро-
лирующих температуру, давление, химический состав, за-
пускающих и останавливающих агрегаты, устраняющих не-
поладки и сообщающих обо всем этом на пульт. Неуютно ж:е
почувствовал он себя, оставшись один на один с заводом.
Как без рук и без глаз. Но раздумывать было некогда.
В полной темноте кое-как влез он в аварийный комбине-
зон, натянул защитную маску и выскочил на территорию.

Теперь молнии помогали ему, то и дело пронизывая ноч-
йой fapaK. Запыхавшись, он бежал мимо шеренги исполин-
ских, с двадцатиэтажное здание, зеркальных бидонов, по
Которым ветвились фиолетовые зигзаги и металась челЬве
веская фигурка? Уже возле пятого или шестого резервуара

аа
oir понял/ О пробило одйу из следующих ёмкостей: густая
тяжёлая жидкость медлительным ручейком ползла возле
труб. За шиворот Руно точно льдинку опустили — жидкость
проест незащищённые сверху керамической броней трубы,
внутреннее давление разорвет их, и тогда не одна, а все
Двенадцать ёмкостей дадут течь. Ядовитый ручеек превра-
тится в реку... Значит, заводу конец. И не только заводу.
Пострадает вся округа!: леса, поселки, водохранилище, ди-
кЙё звери,'птицы и рыбы. Среди беспокойного роя мыслей
’ЙёЛькнуло и это: юркие серебристые мальки Аниты... Ре-
шение пришло мгновенно: надо отвести от трубопровода
клейкий ручеёк, бТвести в овражек, выкопать пять
метров канавки, только и всего. А уж аварийщики потом
займутся овражком и всем остальным.

’ ‘ С трудом отыскал он среди пожарного инвентаря тяжё-
лую бутафорскую лопату и принялся ожесточенно копать.
Через Пять минут маска запотела. Через десять Руно начал
задыхаться. Он знал, что БТ испаряется, что ядовитые пары
очень скоро пропитают защитные фильтры маски, но ему
оставалось совсем немного... полтора метра... метр, пол-
метра...

Вместе с грунтом лопата швыряла уже липкую и вязкую
жидкость, устремившуюся в новое русло. Лопата, конечно,
пропала. Но не так уж плохо, если список потерь ограни-
чится одной лопатой. Еще немного, совсем немного,..

Гроза начала утихать, вот-вот прилетят ребята из аварий-
ной команды, перекроют сток из овражка в реку. А не ус-
пеют— тоже не беда: несколько обезвреживающих бомб в
реку, районное оповещение, и люди сумеют принять меры.
Главное, докопать, пока не отказала маска. Ну, еще ма-
лость...

Ему хотелось пить, нестерпимо хотелось пить. В горле,
в груди першило. На столике возле пульта остался сифон с
холодной водой. «Пусть тут ребята возятся,— решил Руно,—
а я буду пить, пить. Потом вызову Жиганск, попрошу дать
районное оповещение. Вызову Церра — убирайте-ка на вся-
кий случай свои садки в закрытый водоем. И уж после
всего вызову Нору. Как там Нора, верно, волнуется? Уж
нё напугала ли ее гроза? А вдруг она прилетит вместе с
аварийщиками? Вот было бы здорово...»

Еще три движения лопатой... Еще два... Руно почувство-
вал, что теряет сознание. Ну, еще одно! Только одно движе-
ние! Без него все проделанное теряет смысл. Да возьми же
себя в руки, чёрт возьми!..

Когда прибежал сменщик, Руно лежал на кучке смешан-
ной с БТ земли, крепко стиснув в руках лопату, а мимо
каталась в овраг тугая струя ядовитой жидкости. Смейгщк
сразу же отволок его подальше от потока, сорвалмаску, на-
чал делатьг искусственное дыхание. Пульс появился, но в со-
знание пбстрадавший йе приходйл. Требовалосьсрочное
ймёйзательствоврача.	к ,?и ;</<i

К счастью, сменщик успел вовремя. Задержи его гроза
не на десять, а на пятнадцать минут; было бы поздно. При-
летев, он, к изумлению своему, не обнаружил Руно за пуль-
том. На территорию дежурные инженеры выходили редко,
поэтому сменщик, заподозрив неладное, включил запись
переговоров. Его удивило, что аварийщики еще йе прибы-
ли-—времени было предостаточно. Впрочем, успокоил ой
себя, сегодня у них дел по горло, только что вдсстановйли
подачу энергии. Бросившись на подмогу Руно, он засТАк
его бездыханным у потока БТ. Полчаса ушло на оказание
первой помощи. Когда сменщик связался наконец с мед-
пунктом, дежурный врач вспылил: «Почему не дали опове-
щение?» — «Оповещение дали, — заверил сменщик, — а по-
чему вы его прошляпили, вам лучше знать». И лишь через
два часа, когда врач сделал свое дело, удалось выяснить,
что аварийное оповещение действительно не было принято
в Жиганске: грозовой разряд повредил аппаратуру. Таким
образом, и районное оповещение ушло в эфир только уг-
ром. На рыборазводной станции его приняла Анита.

Ах, Анита, Анита, маленькая русалочка! Она не задумы-
ваясь бросилась в реку, чтобы спасти своих рыбок.

Этого Руно не мог себе простить — она стояла перед ним
как вечный укор. Живая, смеющаяся, отчаянная Анита.
Кокетливый восемнадцатилетний ребенок. Милое, доверчи-
вое, обаятельнейшее создание. Уже не девчонка; но еще не
женщина. Руно не был ни в чем виноват, сам едва не по-
гиб— и все-таки вина камнем лежала на сердце. Уж кто-
кто, а она поняла бы его. Она сама была такая. И все же.;.

Однажды зимой, во время ледостава, он разыграл Аниту.
На спор с кем-то взялся выкупаться среди льдин, заплыл до-
вольно далеко — и вдруг увидел на берегу ее. В пушистой
шапочке, в белом электросвитере, совсем девчонка. Он за-
кричал: «Тону!» — и давай нырять, махать руками, пускать
пузыри. Ни секунды не мешкая; она сбросила сапожки и с
разбега метнулась под льдины. С ума сойти, как он пере-
пугался: ребенок же, а тут льдины прут! И как потом отчи-
тала его за эту выходку Нора!

А через несколько дней Анита, отчаянно глядя в глаза,
спросила, точно под лед нырнула: «Руно, если бы на свете
не было. Норы, вы смогли бы полюбить меня?»

Она сама была такая, Анита, она поняла бы его; А вот
папаша Церр — нечто противоположное. И почему это не ра-
скусила его Нора? Просто удивительно, каким доверчивым
может оказаться человек. И каким низким может оказаться
другой человек, в общем-то отнюдь не глупый. Будто вся
его жёлчь, выплеснутая на Руно, способна хоть на секунду
оживить Аниту!..
теперь тыисам подалпереплет, Церр. И, судя по
всему, надеешься на Руно Гая.! Ясное дело, «Толчинодий»
.взял курс на. бакен с согласия врача, без Церра Другоевич
Jie мог принять решение. И опять, что бы я ни сделал, ты бу;
ДЩпь до конца своих, дней худить меня. Что за напасть, хоть
зубри инструкции, чтобы ни на шаг от них не отклониться.
Хоть садисЁ и сиди сложа руки, чтобы меньше потом доста-
лось тумаков. Верное слово, так и сделал бы, коли б не Лар-
<В?мЛарк1 Но ведь там и другие, — напомнил себе Руно
Х^и*~Ну нто ж, не было бы Ларри Ларка —спасал бы ос-
тальных. А если бы там был один Церр? — безжалостно
.спросил он себя. И честно признался, вздохнув:—Ничего
не. поделаешь, спасал бы и Церра. Но откуда у человека
столько желчи? И какой желчи! БТ по сравнению с ней —
простокваша».

8

... Легким шагом щла Нора по охотничьей тропе. Тропа пет-
ляла, огибая замшелые валуны, колодины, встававшие на
пути сосны. Под ногами мягко пружинила подушка из мха
и желтых сосновых игл, на которых так приятно скользили
подошвы. Она останавливалась, рассматривала то багровый
диет рябины, то выводок поздних рыжиков, то серебристую
узорчатую паутинку, прислушивалась к отдаленному пере--
стуку дятлов, к шуму ветра в вершинах сосен —и все сти-
ралась сосредоточить на чем-то внимание, увлечься чем-тб^
как всегда увлекалась раньше в этом диком лесу, когда онй
гуляли здесь вместе с Руно, — и забыть обо всем. И она как
будто бы увлекалась листом, дятлом, паутинкой, но вдруг
снова ловила себя на том, что торопливо шагает, почти бе-
жит по траве. Куда? Зачем? Она не любила в себе эту при-
вычку — вечно куда-то спешить, бежать, лететь. Но теперь
уже поздно перевоспитываться. А может, оно и к лучшему.
Во всяком случае, совсем не плохо промчаться на рассвете
этой знакомой и уже забытой тропой. Даже если голова за-
нята другим. Сегодня бросок через тайгу как раз отвечал ее
тревожному внутреннему состоянию. Впервые за последние
годы ей некуда было спешить, некуда бежать. Разве что от
себя бежать.

Она вышла на косогор — и дали распахнулись перед нею.
Сонная, подернутая тончайшей дымкой гладь водохранили-
ща. Сосновый бор под горой Два стеклянных купола гости-
ницы— один на берегу, другой, перевернутый, в водё. А
вдали, несколькими километрами дальше, уходящая в йё-
бо башня Жиганска.

Нора сбежала с горы, пересекла молодой березничек й
fad Каменистой тройке спустилась к берегу Лены.
Вот так же спустились они к реке вместе с Анитой^ Снег
ьсдепил гла$а, скользил пбДногами/Анита убежала вперед,
Исчезла среди закуржавевших кустов, а когда Нора догнала
ее, девочка, ни слова не говоря, бросилась в воду. Там, среди

,двдинг истошно орал и махал рукамИ Руно. Поодаль стояли
и ухмылялись его приятели-лесорубы. Нора сразу поняла,
чтр он дурачится. А Ани га... бедная доверчивая девочка...

Да, вот эти кусты. Здесь она стояла тогда, там «тонул*
Руно. И опять всколыхнулось, взбурлило в ней все, что'рт^
тщательно старалась забыть эти пять лет, забыть и не
вожить в памяти,— всколыхнулось и встало перед глазам*

Черные искусанные губы, почерневшее от удушья > лицо
Руно, когда его привезли с завода... Песчаная отмель возле
рыборазводной станции, заваленная почерневшей, точно об-
угленной, рыбой... И маленький гроб — все, что осталось от
Аниты. Ее так и не показали никому, даже отцу.

Трое суток Руно не приходил в себя, почти три месяца
пролежал в специализированном госпитале в Швейцарии.
Еще повезло, что сменщик успел буквально вырвать его из
когтей смерти. Седенький врач в Давосе сказал: «Все реши-
ла одна минута»;

«Если бы Руно в тот момент думал не только о заводе, а
о возможных последствиях распространения яда... или хотя
/бы о себе, о собственной жизни! Но он не был бы тогда Ру-
но Гаем. Тем Руно Гаем, которого я любила... И все еще
люблю», — поправила себя Hopia.

«Если бы Церр держал своих племенных рыбин и хотя
бы часть мальков-в закрытом бассейне, как это у них пола-
гается! А он спешил вырастить их к открытию Всемирной
выставки. Славы захотелось, признания, награды за много-
летний труд Иначе он не был бы Церром.

Или если бы Анита вспомнила о грозящей опасности, о
своей молодой жизни! Но нет, и она не была бы тогда Ру-
салочкой.

« Бедная девочка, даже полюбить не успела. Какой краси-
вый, непохожий на других, неповторимый человек! Она бы-
ла совсем особенная. Мне. Руно, всем остальным мир пред-
ставляется таким, каков он есть. А она жила в ином мире —
ярче, свежее, бесшабашнее. Вообще, сколько людей — столь-
ко и миров. Человек подобен Вселенной. И когда гибнем
человек, гибнет целая Вселенная. Это ужасно, это непопра-
вимо— уничтожить целый мир. Юный, веселый, доверчи-
вый мир Аниты. * Это невозможно простить. Но почему так
тревожно на сердце?!»

Первое время у нее все перепуталось: больной Руно,
смерть Аниты, рыбины на пляже, купание среди льдин, уби-
тый горем Церр... И ей почему-то казалось, что маленький
гроб—следствие этой глупой шутки Руно, этого купани^.
Она погашала, все понимала^ однако впечатление сохрани-
ла
лось. Впечатление ложное, но, может быть, именно в нем
истина? Логика жизни, логика характеров?

Церр прав: в обществе, где человек, его благополучие,
его, счастье —, главная цель всех усилий многих людей, ни-
кому не позволено рисковать ни своей, ни тем более чужой
жизнью. Пусть бы уж лучше взлетел на воздух этот за-
вод—Руно должен был вызывать аварийную команду до
тех пор, пока самолеты не обезвредили бы действие БТ по
всей округе. Завод можно восстановить, а человека... Чело-
век неповторим. Нельзя рисковать человеческими жизнями.
А он...

А Руно всю жизнь твердил о праве на самопожертвова-
ние, на риск. Он был убежден: без риска жизнь потеряет
половину своей привлекательности.

рДучше потерять половину, чем все, — сказал тогда пб-
давдрнный случившимся Церр. — Это нелепость — добивать-
ся счдстья и процветания общества ценой человеческих жиз-
ней,, превращать цель в средство». И Церр был прав, безус-
ловно прав. Но почему так тревожно на сердце?!

.Тогда она во всем согласилась с Церром, да и сейчас со-
гласна, Но доводы ли разума убедили ее, не жалость ли к
старику, потерявшему дочь? Милый угловатый Церр! Он
представлялся ей ежом, существом совершенно беззащит-
ным, если бы не колючки. Разве еж виноват, что колется?
И разве иглы нужны ему для нападения, не для защиты? В
сущности, Церр — безобиднейший человек, робкий и застен-
чивый. Лишь обстоятельства заставляли его ощетиниваться
время от времени. Сначала он и Норе показался излишне
колючим, но потом, когда она подружилась с Анитой, ког-
да они вчетвером гуляли по вечерам, жарили грибные шаш-
лыка на костре, катались на яхте, играли в теннис, словом,
чуть ли не каждый свободный час проводили вместе,— она
цоняла Церра и полюбила его как отца. Жизнь его не зада-
лась— он до преклонных лет был одинок, любил только
свою науку, своих рыбок. А потом нагрянула поздняя лю-
бовь, поздняя и несчастливая, от которой, похоже, даже
приятных воспоминаний не осталось. Только дочь, Анита.
В ней сосредоточилась вся его жизнь, все, что мы называем
личНьтм. И вдруг — ничего. Пустота. Крах.

Но Самое странное, самое непонятное в том, что Анита,
дочь Церра, воспитанная им и без памяти его любившая, во
всем была похожа на Руно. Она тоже не признавала жизни
без риска. И откуда взялась в ней эта отжившая черта?
Ведь за ней стояло будущее. «А вдруг это и есть черта че-
ловека будущего, а мы с Церром ошиблись? Или... или она
была немножко влюблена в Руно и потому старалась ему
подражать? Да нет, не похоже, это было у нее свое, внут-
реннее, глубинное. Неужели же Церр заблуждался?..»

Нора еще раз окинула взглядом водохранилище, не уви-
дела на нем никаких льдин, не увидела обуглившейся рыбы
на прибрежной отмели — и устало провела рукой по лицу,
Хватит! С прошлым покончено. Пора возвращаться в на-
стоящее. И, если возможно, подумать о завтрашнем дне.

«Прощай, тайга! Прощай, Лена!»

Одним махом преодолела она гостиничную лестницу,
пальцы решительно отстукали вызов, по клавишам видео.
Дверь номера была закрыта, но ей показалось, будто в ван-
ной чуть слышно жужжит бритва. Руно все еще незримо при-
сутствовал в ее жизни. Больше того, он еще не отлучался ни
на минуту, выдавая себя то жужжанием бритвы, то насви-
стыванием за стеной, то вздохом в пустом соседнем кре-
сле.

Экран вспыхнул — сейчас на нем появится Жюль, близ-
кий, заботливый, необходимый, и она скажет ему все, что
давно уже пора сказать. Она скажет: «Дорогой мой Жюль
Иванович, я вам так и не ответила вчера. Я отвечу се-
годня...»

Но в тот самый момент, когда Жюль должен был по-
явиться на экране, она инстинктивно, испуганно нажала
клавишу отказа от разговора.

— Нет, не сейчас! — прошептала Нора. — Не сейчас,
после. Еще успеется.

За спиной послышался облегченный вздох. А может, ве-
тер шевельнул занавеску.

Нора быстро набрала другой номер — на экране возник
сын, Игорешка. Волосы на макушке вихром, глаза круглые,
шальные — не остыл еще от каких-то своих интересных дел.
Был он в этот момент мучительно, укоряюще похож на от-
ца. На Руно.

— Мамочка! Ты приехала! — выдохнул Игорешка и без-
отчетно подался вперед, к ней.

9

Другоевич погасил скорость и медленно описал эллипс
вокруг бакена. Серый неприветливый мяч как ни в чем не
бывало поворачивался вокруг своей оси, и, казалось, не г
ему никакого дела до подошедшего изуродованного судна.

Бентхауз, Церр и даже Мелин приникли к иллюминато-
рам. Молча следил за ними воспаленными лихорадочными
глазами Ларри Ларк — был он очень слаб, стонал, впадал в
беспамятство, но, когда приходил в себя, только взгляд вы-
давал его муки. Похоже, он превзошел все пределы челове-
ческого терпения — изнуряющая тряска доконала бы любо-
го на его месте.

— Удивительное невезение,—забыв о своей обычной не-
возмутимости, растерянно произнес Другоевич. — По золото-
93
му правилу: пришла беда — отворяй ворота. Как же мы те-
перь координироваться будем?

— Но встретить-то он нас должен, — не то спросил, не
то заверил Бентхауз. — Он же знает время, разве не так?

— Так, так,— вздохнул Другоевич и по возможности спо-
койно в третий раз повторил то, о чем уже говорил дваж-
ды: — Он проинформирован о времени нашего прибытия, о
всех наших неполадках, о состоянии капитана и об уровне
радиации в двигательной камере. Не знает он только двух ве-
щей: что с нами делать, это он мне сам вчера сказал, и что у
нас отказало радио.

— Надо же, чтоб оно отказало в самый такой момент, —
пробормотал Бентхауз. — Как по заказу.

— Это антенна, точно, антенна,— заявил Мелин.— Когда
корпус перекосило, ее вполне могло срезать. Держалась на
волоске. А чем иначе объяснить, что все в порядке, а приема
нет? Если бы не заклиненный люк, я бы в момент...

— Антенна, не антенна, какая разница? Теперь посыплют-
ся несчастья одно за другим,— трагическим полушепотом
предрек Церр. — Может, антенна в порядке, да он не жела-
ет с вами разговаривать?

— Вы никогда не занимались дрессировкой змей? — сла-
бым голосом спросил вдруг Ларри Ларк.

— Нет, я занимался рыборазведением. А что? — насторо-
жился Церр.

Ларри закрыл глаза.

— Странно, очень странно. Я все думаю: где вы научи-
лись так похоже шипеть?

Длинную неловкую паузу прервал Мелин:

—• Похоже на что?

— Похоже на змею.

Другоевич нервно встал:

— Что он примет нас на бакен, я не сомневаюсь. А уж
все остальное... Сами понимаете, задали мы ему задачку.

Час прошел в молчании.

— Ничего? — спросил наконец Мелин.

Бентхауз только плечом повел. Теперь он один остался
у иллюминатора, Церр вообще ничем не интересовался или
делал вид, что не интересуется. Еще через час Другоевич
предложил перекусить. Аппетита ни у кого не было, кусок
не лез в горло. И все-таки каждый через силу заставил се-
бя проглотить котлету.

Вдруг что-то скрежетнуло о борт. «Толчинского» слегка
качнуло. Все бросились к иллюминаторам, но в них ничего
не было видно. Другоевич переключил на экран салона на-
ружную телекамеру. Возле изуродованного двигателя пла-
вала... лодка. Маленькая ремонтная лодка бакена.

Ларри Ларк даже не шевельнулся. Тонкие губы Другое-
вича дрогнули в улыбке.
— Вот так штука!—воскликнул Мелин. — Что бы это
значило?

—. Очень просто, осматривает повреждение.

— Но почему не в скафандре? Почему в лодке?

Другоевич не ответил. Ответил за него Церр:

;Боится радиации. Ему же сообщили уровень...

< — Нет, что-то не то. Наружная радиация ничтожна, а в
лодке, все равно не сунешься в камеру.

. ( . ,г- Значит, он формально осмотрит нас и объявит, что сде-
лать ничего нельзя.

г 5. тгг. Нерационально! — возразил Мелин. — Зачем услож-
нить себе такую простую задачу? Формально он мог осмот-
реть нас и в скафандре.

. , ра спиной, пассажиров Ларри Ларк, кивнув на Мелина,
выразительно переглянулся с Другоевичем. Другоевич опу?
стил глаза.

Снова лодка шоркнула о корму.

—. Сколько лет было вашей дочери, Церр, когда она...
когда. это случилось? — ни с того ни с сего спросил Мелин.

— Восемнадцать. А что?

— Восемнадцать. Значит, сейчас было бы двадцать три.
Как и мне.

Томительно текли минуты. Казалось, паузы в разговоре
еще больше растягивают время. Наконец подал голос Бент-
хауз:

Скажите откровенно, Другоевич...

— Возвращается! — перебил его Мелин. — Смотрите, он
возвращается на бакен!

— Этого следовало ожидать, — прокомментировал Церр,
спрятав глаза под колючками бровей.

Действительно, лодка на экране стала уменьшаться,
уменьшаться, приблизилась к шару бакена и нырнула в его
нижний люк. Другоевич опустил голову.

, -т Скажите откровенно, — продолжил Бентхауз, но те-
перь в его голосе угадывалась растерянность. — Вы все еще
верцте в этого человека?

Я надеюсь, он добросовестно выполнит свой долг, как
любой служащий Космофлота, — сдержанно ответил Дру-
гоевич.

— А не кажется ли вам, что выполнить долг в чрезвы-
чайных обстоятельствах, скажем, в наших обстоятельст-
вах,— нечто иное, чем просто выполнить обязанности, пред-»
усмотренные служебной инструкцией?

, — Браво, Бент! — прохрипел Ларри Ларк.

Другоевич усмехнулся:

— Да, кажется.

— И вы все еще надеетесь?

— Да, друзья мои, да.

— Вы неисправимый оптимист.
— Таким уж уродился.

— Я тоже родился оптимистом. И оптимистом надеюсь
помереть. Но после того, что рассказал коллега Цеj5p... и
судя по поведению этого типчика...

— В сомнениях Бентхауза есть резон,— поддержал’ 'его
Мелин. — И самое страшное, что этот Руно Гай будет прав,
что бы он ни сделал. Даже если ничего не сделает. Он мо-
жет спрятаться за инструкции, как за метеорозащйтноё1 по^
ле. Видать, в космическом праве дока. А у нас положение
самое дурацкое — никому ничего не докажешь.

! Ларри Ларк попробовал приподнять голову. Его орлиный
нос, обтянутый пожелтевшей кожёй, еще больше 3aocvrJ
рился.	'	! ‘!

Все Мы неизбежно ставим себя на его место. Не так
ли, Мелин?	г •’

— Совершенно верно, капитан.

— А ведь тебе уже двадцать три гбда.	'

— Ну и что?..

— Ей было восемнадцать, когда она бросилась й реку...
спасать рыбок.

— При чем тут возраст!—покраснел Мелин.

— Я был о тебе лучшего мнения. Надеялся, ты сможешь
работать на Космофлоте.

— Я и так буду работать на Космофлоте!

— Очень сожалею, Мелин. Это исключено.

— Ларри, вам нельзя волноваться, — напомнил Другое-
вич. — Мы-то с вами знаем, что все будет в порядкё, так
зачем...

— А затем, что, будь я на месте бакенщика, я бы зуба-
ми отгрыз этот задравшийся двигатель. Он же на одной
шкурке висит. На одной обшивке...

— Хорош инструмент — зубами! — не сдержался оби-
женный Мелин, хотя все они договорились между собой не
задевать больного капитана.—Так и зубы поломать Недолго.

— Зубы надо еще иметь!—фыркнул Бентхауз.

Кровь отлила от лица Ларри Ларка — оно стало белее бу-
маги. Все ждалисейчас он взорвется. Но Ларри сказал
совсем тихо:

— В одном ты прав, Бент: в чрезвычайных обстоятель-
ствах можно выполнить долг только чрезвычайными сред-
ствами. Они не записаны в инструкциях. Они записаны в
сердце. А у кого не записаны, тому нечего делать в Космо-
флоте... — Лоб Ларри Ларка покрылся бисеринками пота.
Однако прежде чем потерять сознание, он прохрипел из по-
следних сил:—Чрезвычайными средствами... например, зу-
бами... Мелин...
10

Он знал, что времени остается в обрез. Значит, пробил
час подведения итогов. На всякий случай следует быть го-
товым к худшему. Много раз вплотную подступал Руно Гай
к этой черте, к последней черте, за которой нет ничего, и
каждый раз подводил итоги. Это стало уже почти привыч-
кой. Правда, получалось у него не совсем то, что принято
называть подведением итогов, — что ж, всяк поступает по-
своему.

В такой момент жизнь кажется особенно прекрасной.
Как дорог стал ему и опостылевший бакен, и пол, еще не-
давно уходивший из-под ног, и даже этот ненавист-
ный, осточертевший, трижды проклятый «Золотой пе-
тушок»!

За окном, на черном бархате вечной ночи яростно сияла
звездная карта. Зыбким, кисейным выглядел на (& фоне го-
лубоватый полумесяц Сатурна в ореоле призрачных колец.
Даже Солнце катилось среди звезд блеклым оранжевым мя-
чиком. И лишь «Золотой петушок» соперничал со звездами,
а порою и затмевал их. Он выныривал из созвездия Стрель-
ца безобидным яичным желтком, распухал, разрастался на
глазах, клубился роем назойливой разноцветной мошкары —
и вдруг обрушивался на бакен проливным кровавым дож-
дем, на несколько дней смывая с горизонта и Солнце, и Са-
турн, и даже звезды. Тогда стрелки приборов испуганно
вздрагивали, дальняя связь прерывалась, а защитное поле
работало на полную мощность, забивая все отсеки напря-
женным шмелиным гудом. «Петушок» уносился прочь, но
долго еще парили вокруг оброненные им радужные перья,
переливались, вспыхивали, причудливо изгибались, сворачи-
вались спиралью — и не таяли до тех пор, пока не появится
в созвездии Стрельца новый безобидный желток.

Вот и сейчас кружили в черноте ночи слинявшие, пожух-
лые обрывки перьев, а меж ними медленно плыл четкий,
будто нарисованный, силуэт «Профессора Толчинского», ос-
тавляя за собой голубой шлейф плазмы.

Судно превратилось в комету...

Вернувшись в институт после очередного учебного рей-
са, уже хлебнув космоса и чувствуя себя причастным к не-
му, Руно Гай, гордый и неприступный, как все стажеры,
столкнулся в толпе студентов... с кометой. Огненно-золоти-
стый хвост ее волос коснулся лица Руно — и затерялся в да-
ли институтских коридоров. И все. На этом Руно Гай как
самостоятельное небесное тело прекратил свое существова-
ние. Он попал в сферу притяжения кометы, навеки стал ее
спутником. А она даже ни разу не взглянула на него, хотя
великолепная форма стажера Космофлота всегда и неизмен-
но очаровывала первокурсниц.
Ее звали Нора. Она была космогеологиня. Она была коме-
та. Она была все. А он был для нее ничто.

И он ушел в свой космос, окунулся в него с головой, он
упивался схваткой с космосом, объятиями с космосом, пья-
нел от азарта, от радости покорения пространства, от посто-
янного общения с неизвестным. И когда друзья спрашивали
его: «Какого дьявола ты не вылазишь из корабля?», он от-
шучивался: «Гоняюсь за кометой, братцы. Хочу схватить ее
за хвост».

Через четыре года, уже достаточно известный, он снова
забрел в институт, чтобы подыскать себе штурмана среди
выпускников. Он сидел в парке, в тени акаций, а на сосед-
ней скамье за кустами группа молодежи вела горячий и
шумный спор. Речь зашла об идеалах, были названы имена
Циолковского, Курчатова, Джордано Бруно. И вдруг деви-
чий голос, звучащий туго натянутой струной, произнес:

— А мой идеал человека — Руно Гай!

Он вскочил — и тут же опустился на скамью: это была
она, его комета! Точеный профиль, влажные серые глаза, и
в каждом движении, в каждом жесте — порыв, устремление,
вихрь. Он хотел спрятаться, но было поздно — его обнару-
жили, узнали, затащили в компанию.

— А ваш идеал? — спросили его.

— Первый космонавт, — ответил Руно.

— Почему? Потому что он был первый?

— Нет. Потому что он был легок на подъем. Потому что
тяжесть славы не смогла удержать его на Земле.

Когда они остались вдвоем, он спросил:

— Нора, почему вы назвали Руно Гая?

Кажется, в этот день она впервые никуда не спешила,
никуда не стремилась. Потупившись, она чертила носком
туфельки узор на песке.

— Завтра вы улетите в свой космос, и мы никогда боль-
ше не встретимся. Правда ведь? Так почему бы вам не вы-
слушать еще одно признание? Я вас полюбила с первой
встречи, с первого взгляда. И ни на шаг не отставала все эти
тысяча пятьсот дней. Я знаю о вас все...

— Откуда?!

— Из газет, кино, видео...

— Но ведь в жизни я совсем не такой...

— Конечно. Лучше!—торопливо воскликнула Нора.

— А вы уверены, что знаете про меня все?

— Уверена. Голову даю на отсечение.

— Вместе с хвостом?

— Разумеется. Вам нравятся мои волосы?

— Ах, Нора, Нора, ничего-то вы не знаете! Ровным сче-
том ничего. Вы даже не знаете, что я потерпел сокруши-
тельную аварию...

—Аварию?!—ее глаза округлились.
" Да, столкнувшись с кометой.

— С кометой? Когда?!

— Примерно тысячу пятьсот дней назад, В этом самом
здании.

До сих пор Нора держалась молодцом, бравировала и про-
бовала кокетничать, хотя голос порою срывался. Теперь она
сломилась и прошептала едва слышно:

— Вы... влюбились?

-г» Да. Но она меня не замечала. У нее были длинные зо-
лотисто-рыжие волосы, и она ускользала от меня, как коме-
та. Ее звали...

— Глупая девчоночья гордость!	.

Нора отвернулась почти сердито. На песок падали сле-
зы, и она с женской непосредственностью вытерла глаза...
хвостом кометы.

—' Глупая мальчишечья робость, ‘ч— признался Руно. И до-
бавил, словно продолжая недавний разговор:—А мой идеал
женщины — Нора Гай.

— Нора... Гай?

Через неделю они улетели на Марс, в свадебное путеше-
ствие.

В лайнере он сидел вместе со всеми в пассажирском са-
лоне, и тем не менее привычный зуд единоборства с прост-
ранством снова охватил его. Когда в иллюминаторе возник-
ло лохматое космическое Солнце, Нора, впервые увидевшая
его, широко распахнула сияющие, праздничные, полные
языческого преклонения глаза:

— Смотри, Солнце!

Он усмехнулся ее наивности:

— Подумаешь, Солнце! Обычная звезда.

Ее глаза погасли.

Конечно же, он никогда не думал так о Солнце. Он
умел ценить красоту, которую космос щедро демонстрирует
всем, бороздящим его пределы. И уж подавно сумел бы оце-
нить восторг молодой жены перед вечным светилом, если
бы не эта внезапная вспышка неодолимого космического
зуда.

Не тогда ли начал он терять Нору?

Он уже избрал свой жребий и не хотел, не считал нуж-
ным порывать с космосом. А космос пожирал все силы, все
время без остатка, и Руно снова и снова терял Нору, рискуя
вовсе потерять ее. Он мечтал о спутнице жизни — и сам по*
степенно становился ее спутником. Нет, она не хотела это-
го, у нее и мысли не было навеки привязать Руно к себе, —
но она не хотела терять и себя, свою независимость. Одер-
жимость Руно космосом пугала ее. Она была мягка, и неж-
на, и податлива, но это был характер! Сколько лет прошло,
сколько усилий пропало даром, прежде чем Руно понял: она
не изменится. Не потому что не хочет — не может. По ее
любимому-выражению,не будь она- -тогда Нора Гай.,Приш-
лв€в подавить зов космоса, искать себе применение наг Зем-
ле. Да и специалисты-психологи настоятельно рекомендова-
ли время от времени менять работу и образ жизни. И Руно
уже почти добился оптимального варианта. Годы, проведен-
ные в Якутии, стали их семейным раем. Нора была счастли-
ва. И Руно был счастлив, если бы только по ночам не хва-
тало за душу неведомое...

А потом- этот;случай с Анитой — и* все пошло прахом,
так и не простила ему... чего? Черствости? Безрассуд-
ства? Ошибки? Минутной вспышки прежнего азарта? Рйска,
которому он подверг ее и ее счастье? И ведь она еще не
знала всего, наверняка не знала, что девочка была влюбле-
на-в-Руно. Впрочем^ Норе и не следовало знать об этих де*
вочках, которым он всегда говорил одно и тоже; «У вас
еще все впереди, вы. еще найдете свою судьбу. А я свою
уже нашел».	'*

Примерно- так же ответил он и Аните на ее отчаянно-
смелый вопрос.

— Счастливая Нора!—позавидовала тогда Анита.

А через полгода ее не стало. И Руно потерял Нору, И
Нора отвергла свое семейное счастье.

С тех пор... да, именно с тех пор он снова подружился
с риском. Но это не был уже прежний бескорыстный по->
рыв — он пытался заново найти, обрести себя в этих голо-
вокружительных трюках. Полет на мешках со взрывчат-
кой... Бездонные Пещеры в Море Ясности... Клокочущий
ствол Жерла... И все больше терял себя, себя прежнего.
Словно мир для него держался на одной Норе. Потом, чтобы
отрезать пути к этой уже никчемной «легкости на подъем»,
он пошел на бакен — и бакен начал уходить у него из-под
ног. Вот что значит потерять точку опоры.

С тех пор минуло пять лет. Пять лет без Норы.. Значит
ли это, что все потеряно? Нет! Он снова завоюет ее. Как
завоевал тогда, сам того не ведая. Он еще поймает свое;
упорхнувшее счастье!

За окном медленно проплыл «Толчинский», оставляя го-
лубоватый след на черном. Возможно, этот след и есть по-
следняя черта. Что ж, он подойдет вплотную к последней
своей черте и, если надо, переступит ее. Но знали бы они
там, на борту, как не хочется ему расставаться даже с «Зон
лотым петушком», не говоря уже о Норе...

И

За этот год Игорешка не только вытянулся, но и повзро-
слел. На чистый детский лоб легла печать озабоченности и
раздумий; сосредоточенно, требовательно взирали на мир
честные мальчишечьи глаза. Сердце Норы дрогнуло.

Он встретил ее вполне по-деловому:

— Мамочка, в нашем распоряжении четыре часа — целая
вечность. Сначала мы погуляем по парку, и я расскажу о
своей жизни здесь, потом, за коктейлем, ты расскажешь о
себе, а вечером, если не возражаешь, я сыграю для тебя.

Она прижала к груди его вихрастую голову.

За коктейлем, помешивая соломинкой мороженое, он
спросил, в упор глядя на нее горячими глазами Руно:

— Что с отцом?

— Все по-прежнему, мой мальчик. Пока его не отпуска-
ет космос.

Игорешка мучительно покраснел.

— Мамочка, ты забываешь — мне уже двенадцать. Я хо-
тел выяснить... узнать... какие у вас планы... на дальней-
шее...— И вдруг выпалил главное, наболевшее: — Ты боль-
ше не любишь его?

Да, Игорю Гаю двенадцать лет. И тут не отделаешься ни
к чему не обязывающими словами. Не покривишь душой.
Но и правду не скажешь. Хотя, наверное, он имеет право
знать всю правду. Да только... выдержит ли его лобик такой
груз?

— В жизни все сложнее, чем ты думаешь, сынок. Я по-
прежнему люблю его. Но...

А в самом деле, что «но»? Разве это мыслимое сочетание:
«люблю — но»? Почему какое-то «но» может помешать люб-
ви? И в чем оно, в конце концов, состоит? Попробуй-ка объ-
яснить это ребенку. Или хотя бы себе — под его честным
взглядом.

...Когда-то, давным-давно, они немножко повздорили, но
уже через пять минут Руно обнял ее:

— Золотая ты моя! С тобой не соскучишься!

Помнится, она обиделась тогда на эти слова. А ведь бы-
ла в них своя правда. Она ссорилась с Руно, терзалась, осу-
ждала, плакала, сердилась, теряла его и вновь обретала, но
соскучиться с ним было невозможно. Ни в печали, ни в ра-
дости.

С того самого дня, когда он признался там, в институт-
ском парке, что тоже любил ее все эти четыре года... когда
она поверила в свое невероятное, немыслимое, прямо-таки
сказочное счастье... когда Руно на глазах ошарашенных сту-
дентов на руках унес ее из института — невесомую, потерявг
шую голову от восторга... с того самого дня жизнь ее была
праздником. Это и понятно, если два человека созданы друг
для друга, Конечно, были трещинки, были раздоры, на то
она и жизнь. Он ревновал ее к земле, она его — к небу. Он
не мог жить без космоса, она — без него. Ради нее он ото-
рвал от себя космос, а вместе с космосом и частицу души —
и она бросила научную работу, вспорхнула и полетела за
ним в Якутию. Да, разное бывало. Разное, из чего и состоит
счастье. Но жизнь ее с Руно всегда оставалась прямой. Без
него все запуталось.

Защита диссертации, не доставившая радости, оказалась
только средством — не целью, Чего-то ждет Жюль, которо-
го она, сама того не желая, обнадежила. Где-то носится со
своей непримиримосгью Церр —и всюду ссылается на нее,
как на высшего судью в деле Руно. А главное — она запута-
лась в себе.

Начать с того, что человек, виновный в смерти другого
человека, недостоин любви. Так ли это? Да и виновен ли?
Суд сказал: невиновен. Почему же она вправе иметь особое
мнение?

Церр говорит: цель общества — благополучие.

Руно говорит: расцвет личности.

Но ведь и Жюль, которому она еще вчера готова была
сказать «да»,—тоже за расцвет личности. И если Руно все-
таки в чем-то сдерживал себя, то Жюль — пример полной,
стопроцентной реализации всех заложенных в человеке воз-
можностей. И Жюль рисковал, еще как... правда, только со-
бою, не другими. Но если бы у него была жена, получилось
бы, что и другими тоже. Так в чем же разница? Почему
Жюль стал в ее глазах чуть ли не эталоном, а Руно?.. Her!
Она ничего не скажет Жюлю. Он любит ее преданно и без-
ответно, он всем хорош, не хватает в его характере лишь
одного — «перца», как говорили в старину. С ним соску-
чишься. А женщина ищет в любви страстей. Тихой гавани,
но и страстей одновременно, такое уж она нелогичное суще-
ство, женщина. Да и того проще: она не любит Жюля. И
едва ли полюбит. Кто выдержит сравнение с Руно?

Как они жили в Якутии! Какой полной, яркой, празднич-
ной жизнью! Ради недели такой жизни она и сейчас не морг-
нувши готова отдать все пять лет последующего прозяба-
ния. Но в этом благоденствии уже созревала драма: Церр,
Анита, рыбки, яхты, шашлыки — и Руно с его космическим
размахом.

Да, она не может забыть этот маленький гроб, эти чер-
ные головни на песке. Но при чем тут она? И почему, если
даже Руно виноват... если на минуту допустить, что он ви-
новат... почему расплачиваться своим счастьем должна она?..

Мороженое давно растаяло. Игорешка смотрел на нее во
все глаза и ждал. Да Нора и сама ждала от себя какого-то
решения. Какого?

Последнее время она стала пугающе рационалистична.
Рассуждает, анализирует, взвешивает... Это к добру не при-
ведет. Она была счастлива только тогда, когда слушалась
сердца. Если бы там, в аллее, та юная Нора принялась рас-
суждать, позволительно ли девушке первой признаться в
любви почти незнакомому человеку, что осталось бы ей в
жизни? А она ляпнула: «Я вас полюбила с первого взгляда».
«Вот так, дорогая моря Нора. Сердце не ошибается. Не по-
тому ли машины, неизмеримо более сложные, чем мозг, ни-
как не могут угнаться за человеком в решении задач со мно-
гими неизвестными? И не потому ли так тревожно На
сердце?

Потеряв друг друга, мы оба потерялись И ради чего? Ра-
ди чего жертвовать -лучшим, что подарила нам жизнь, — лю-
бовью? Ради идеалов? А если Церр не прав? Если идеалы
ошибочны? Да и какие там идеалы! Слова... Звуки...

Разве это объяснишь мальчишке?»	*

— Да, я люблю его, Игорешка. Люблю... но... не так все
просто. И давай договоримся вернуться к этому разговору
через полгода. Хорошо?

— Хорошо, мамочка. Я только хочу, чтобы ты знала: я
тоже люблю отца. А ты можешь дать мне одно обещание?

— Смотря какое, — улыбнулась Нора.

— Дождаться, пока папа вернется с бакена. И все ‘рё-
шить вместе. Мне кажется, когда он будет рядом, ты' ре-
шишь... правильнее.

«Да он и впрямь совсем взрослый!» — ужаснулась Нора,
приглаживая его вихры.

— Я сыграю тебе два кусочка из моего фортепьянного
концерта. Только не суди слишком строго — я сам чувствую
пробелы. Вот слушай...

Он поднял крышку рояля.

С первых же тактов музыка взбудоражила ее азартом,
жаждой дерзания, порывом в неизвестное. Маленький гор-
дый человек рвется ввысь, плечами раздвигает глубины ми-
роздания, проникает в иные миры и, пораженный, останав-
ливается на пороге новых далей, неприступных далей. Ойи
манят, зазывают, но человеку Известно, какова назначена
цена...	!

И вот он стоит перед дилеммой: остаться жить или ис-
полнить долг ценою жизни Там, поза ди, — свет, радость,
счастье, пышные облака, шум сосей над головой и любимая,
раскинув руки, бегущая навстречу. А впереди мрак, небы-
тие— и лишь исполненный долг. Что такое долг? Слово...
Звук... Но за этим звуком — вся твоя жизнь.

Ей представился черный беспросветный овал нёба, ра-
дужные полосы вокруг и яркая голубая черта, отделяю-
щая жизнь от смерти. Человека — от бездны...

Крышка роя\я захлопнулась.	4 1 *

12

Время, отведённое на. подготовку, истекло. Кажется, он
предусмотрел fece.
Руно Гай глянул на часы: три четырнадцать по москов-
скому.

Если удастся задуманное, через сорок пять минут он по-
жмет руку Ларри Ларка, «неистового Ларри», которого ни-
когда не видел, хотя и преклонялся перед ним всю жизнь.
А если не! удастся, что ж... Это никому не принесет вреда.
Ровно; в четыре включится радио, вызовет Другоевича и
объяснит ситуацию. В четыре ноль пять вторая ремонтная
лодка, заранее запрограммированная, откроет снаружи за-
клинившийся люк и перевезет пленников «Профессора Тол-
чинрсого» на бакен. В четыре двадцать они уже прочтут его
Записку: что и как делать им на бакене в ожидании спаса-
тёлАиого судна.

.Если же замысел удастся осуществить, но сам Он пост-
радает, тогда... тогда они обойдутся и без него, и без лодки,
и без бакена. В этом случае лодка не откроет люк, чтобы
.они, чего доброго, не вздумали оказывать ему помощь или
хороцить останки, и Другоевичу, хочешь не хочешь, при-
дется взять курс на сближение со спасателем. «Толчинский»
разовьет приличную скорость и выиграет почти двое су-
ток— для больного время весьма существенное, если учиты-
вать, что каждый толчок отдается мучительной болью.

А других вариантов быть не может.

Единственное, в чем он виноват перед Другоевичем,—ма-
ленькая комедия с радио. Вероятно, они грешат на антенну;
это стало уже своего рода традицией — валить все на ан-
тенну. Зато руки развязаны. А иначе ему пришлось бы дол-
го и нудно объясняться с Другоевичем, и все равно Другое-
вич не дал бы согласия. Да и кто согласится на такое? Од-
нако Руно надеялся, Другоевич простит ему это отступле-
ние от норм джентльменства, особенно если вспомнит, что в
подобных ситуациях Церр тоже имеет право голоса, — не
вступать же им в переговоры с Церром! А возможно, и
Церр простит, когда поймет, какое он принял решение. Что
же касается Ларри Ларка, то в нем Руно был уверен; с са-
мого начала. Более того, сильно подозревал, что «неистовый
Ларри» наперед знает каждый его шаг. Если только при-
шел в себя...

> . Итак, три сорок пять. Пора.

Лодка мягко вынырнула из люка, описала длинную пет-
лю и на пределе скорости устремилась к судну. Теперь все
решают секунды. Эх, если бы судно... не брыкалось. Но если
бы оно не брыкалось, тебе не пришлось бы принимать экст-
ренных мер, друг мой Руно. Однако в том-то и беда, что оно
вращается, взбрыкивает, заваливается набок и тем самым
в тысячу раз усложняет твою задачу. И уж тут никакой
компьютер не поможет — только твоя воля, твоя интуиции,
твоя натренированность, точность глаза, твердость рук...

Судно приближалось стремительно и неотвратимо. Ка-
залось, не он несется навстречу кораблю, а «Толчинский»
всей своей громадой падает на лодку. Руно знал: подобные
иллюзии не редкость в космосе — и все же это впечат-
ляло.

Очень важно, чтобы все получилось. Он обязан любой
ценой спасти Ларри Ларка. А кроме того, там Церр, и надо
доказать ему, что люди не такие, какими он их считает.
Впрочем, дело даже не в Церре. В конечном счете Церр —
уже вчерашний день, прошлое человечества и, как предста-
вителя прошлого, его можно понять и простить. Ведь он лю-
бил Аниту. И с нею потерял все. Но там еще стажер, маль-
чишка, впервые выпорхнувший в космос. Птенцу будет по-
лезно узнать, что такое космическая этика. Да и нельзя до-
пустить, чтобы птенец разуверился в человеке. Не в нем
именно — в человеке вообще. Каждый из нас в силах чуточ-
ку приблизить будущее, стало быть, обязан приблизить.

Ну что ж, рискнем. Раз... два...

Три! Руно Гай резко принял штурвал на себя. Едва не
коснувшись брюхом обшивки судна в месте повреждения,
лодка взмыла вверх и прошла в полуметре над «Толчин-
ским».

— Неплохо для первой примерки, — сказал себе Руно,
пытаясь сдуть щекочущую струйку пота. — А теперь — к
черту Церра, к черту стажера, к черту меня самого! Теперь
я имею право думать о Норе. Только о Норе...

Но у него уже почти не оставалось времени думать о
Норе. Описав петлю, лодка снова устремилась к судну.

«Так вот, Нора,— думал он азартно, весело и легко, как
в лучшие свои годы, — вот что хочу я сказать тебе на про-
щанье, золотая моя, а ты поразмышляй на досуге. Все идет
к тому, что рано или поздно люди станут практически бес-
смертны. Мы уже сейчас живем вдвое, втрое дольше, чем
двести лет назад. И все, что мы делаем, мы делаем для чело-
века, для его блага, для его счастья, для расцвета его талан-
тов и способностей. Но поверь мне, Нора, поверь, голубка:
как бы ни любили мы жизнь, мы никогда, слышишь, никог-
да не будем бегать от смерти и прятаться от нее. Пусть она
от нас убегает. Как в той старинной песне: «Смелого пуля
боится, смелого штык не берет».

Раз...

И тут он вспомнил, что такое штык. Это острый клинок
на военном ружье. Еще в двадцатом веке люди кололи друг
друга этим штыком. Насмерть. Трудно представить: госу-
дарства посылали миллионы людей, чтобы они кололи друг
друга штыками! Это называлось — война...

Два...

«Но и тогда, Нора, уже тогда штык не брал смелого. И
пуля боялась! И так будет всегда, покуда человек останется
человеком».
Три!

Его ослепило, сплющило и, закрутив штопором, отшвыр-
нуло прочь.

13

— Он сумасшедший! — закричал Мелин. — Он пошел на
таран!

Бентхауз сел, спрятав лицо в ладони, Другоевич хруст-
нул пальцами и отвернулся. Только Церр, казалось, был
удовлетворен: разве он не предсказывал?..

— Ха, струсил!—возликовал Мелин. — В последний мо-
мент струсил и свернул. А я-то перед ним преклонялся! По-
моему, коллега Церр прав, лучше нам трогать отсюда, он
явно не в своем уме.

— Зубами... — пробормотал Ларк, не открывая глаз. —
Он хочет зубами...

Бентхауз поднес ему воды.

—> Выпейте, Ларри. Не пьет. Бредит.

— Я не брежу. Ты понимаешь, Другоевич, что он хочет?
Понимаешь?

— Да, капитан. Сейчас он зайдет снова. Я обязан вос-
препятствовать этому. Черт с ним, с риском — включаю все
двигатели. Он же убьет себя!

Ларри помотал головой:

— Поздно.

— Это опасно, капитан? — схватил его за руку Мелин.
Ларри Ларк не шевельнулся. — Скажите, Другоевич, это
опасно?

— Очень,— усмехнулся бортинженер.

— Он хочет убить нас, да? Это он мстит вам, Церр. Не
надо было называть ваше имя. Но, может, еще не поздно...
если включить двигатели?

— Не мечитесь, юноша!—не глядя в глаза, обратился к
нему Церр. — Стоит ли так дрожать за свою жизнь? Это опа-
сно не для нас — для него.

«Толчинского» подбросило, потом послышался скрежет,
будто по корпусу провели гигантской пилой.

Когда на экране появилось изображение, на несколько
секунд сбитое ударом, от борта судна плавно отваливался
изуродованный, с рваными краями обшивки двигатель. Из
срезанной трубы плазмопровода хлестало пламя, но уже не
вбок, а почти точно назад. Лодки нигде не было видно.

Они долго не могли прийти в себя. Вдруг Бентхауз испу-
ганно вскрикнул: стена, на которой он сидел как на полу,
постепенно снова превращалась в стену.

— Соломоново... решение, — уголком рта улыбнулся
Ларри Ларк.
. Вот и все, вот и нет. двигателя, — устало проговорил
Другоевич. — А реактор гонит в него плазму, как ни в чем
не бывало. Что ж, Руно Гай и это предусмотрел: люк остал-
ся закрытым, значит, нам остается одно — идти навстречу
спасателю.

-т- А как же... бакенщик? Что с ним? Может... нужна по-
мощь?

Церр не дождался ответа. Его тревожные вопросы пони-
слц. в :воздухе — и растаяли.

— Включите радио! — хрипло приказал Ларри Ларк.

, «т- Вы забыли, капитан, — повреждена антенна.

—• Антенна в порядке. Включите.

. „ Да его и не выключал никто.

..‘г— Тогда плохо.

<;j . Голос Бентхауза дрогнул:

. л — Что вы имеете в виду, Ларри?

. А я категорически протестую!—фальцетом выкрик-
нуд Церр. —И как врач, и как человек! Мы не имеем права
уходить, пока не выясним...

—? Браво, Церр!

Было похоже, капитан взбодрился. То ли потому, что из-
матывающие толчки прекратились, то ли так подействовал
на -него поступок Руно Гая. Зато Бентхауз чувствовал себя
прескверно. Он по-прежнему сидел на полу, спрятав лицо в
ладони, однако уши его пылали. А Мелин плакал, плакал в
открытую, размазывая слезы по лицу.

.-—Ничего, Мелин,—повернулся к нему Ларри Ларк.—
Тебе только двадцать три. Ничего. Урок полезный... и на-
глядный. И тебе, и нам всем. Может быть, ты еще проник-
нешься... духом космоса.

— Черт! Вот ч-черт!—раздался в салоне чей-то незнако-
мый, голос. Все оборотились к двери, но там никого не было.

 Ларри рванулся, сел и со стоном упал обратно на по-
душку:

..,— Ну, что я говорил!

Потом в динамике послышался свист. Задорный, задири-
стый^ На мотив старинной песни «Смелого пуля боится».

—• Он жив!—ударил в ладони Церр.

—. Другоевич, Другоевич, я Руно Гай. Вы меня слышите?
Я Руно Гай.

Другоевич переключил переговорное на салон.

— Да, я вас слышу. Я Другоевич. Как вы там, Руно?

—- В порядке. Почти в порядке. Как вы? Я вас не напу-
гал?

— Было немножко. А вы не ранены?

— Я выбил пару зубов, ребята. Или три, еще не сосчитал.
Но дело не в этом. Сейчас я заделаю вам трубку, чтоб не ба-
рахлила. Пока.

. Руно! Руно! Гай! Что вы делаете?! Там же. рад нация!
Безобразие, он выключился; Черт знает что! Действительно,
сумасшедший! Мы и с трубкой могли бы...

— Другоевич! Переносной микрофон! Быстро!—глаза
Ларри Ларка обрели прежний стальной блеск. — Ни черта
он не выключился, все слышит. Руно, это я, Ларри Ларк.
Повторяю, говорит Ларри Ларк. Я вам категорически запре-
щаю приближаться к плазмопроводу. Я вам приказываю! Не
послушает же...

Микрофон упал на простыню. Кажется, сил капитана хва-
тило Только на Ьту тираду—он снова потерял сознание.

—> Ничего* не; слышал, — упавшим голосом подвел итог
Другоевич.

На экране было отчетливо видно, как помятая, покоре-
женная лодка подплыла к изрыгающей пламя трубе, мед-
ленно, страшно медленно выпустила манипуляторы и, дав
полную боковую тягу, закрутила обрубок плазмопровода.
ГОлубой хвост плазмы истончился, померк, наконец, вовсе
Иссяк. Другоевич ничком упал на диван и затрясся^ в бес-
сильном рыдании.

Церр всех по очереди обвел виноватыми собачьими гла-
зами — на него никто не смотрел. И сказал, обращаясь в пу-
стоту:

— Я умолчал на суде. Я сам виноват в ее гибели. Пола-
гается держать племенные экземпляры и часть мальков в
изолированном бассейне, а я спешил вырастить их к выстав-
ке. Я сам виноват. Как только вернемся на Землю, потребую
повторного суда и открою всю правду. А еще... попробую
повлиять на Нору...

— Поздно! —в лицо ему выпалил Мелин. — Там, по край-
ней мере, пятикратное...

• — Другоевич!—опять появился в динамике веселый го-
лос Руно.—Порядочек, починил вам трубку. Можете запу-
скать; а на ходу займетесь ремонтом. Сейчас я открою люк.
У вас не найдется лишней койки?

Другоевич остался лежать лицом вниз. К переговорному
подошел Бентхауз.

—^Слушайте, Руно! Какого дьявола вы полезли туда, мы
бы и так обошлись. Там же пятикратное превы...

— Это не вы, Другоевич? Ну да все равно, сейчас я вас
открою. Придется потесниться, братцы. Мне и вправду пред-
стоит профилактика. Даже две. Одна в госпитале, другая на
Совете Космофлота: Вот уж будет чистка — с песочком!

Другоевич резко встал. Боль, злость, отчаяние до неузна-
ваемости изменили его обычно невозмутимое лицо.

— И вы еще шутите! Вас бы крапивой выпороть по со-
ответствующему месту! Знаете, что такое крапива?

— Что-то вроде салата?

— Вроде салата! Белый свет не видывал таких... таких...

“ Идиотов? — смеясь, подсказал Руно. — Не умеете ру-
гаться, Другоевич. Не такой уж я идиот. К тому же я и жить
хочу. У меня еще есть кой-какие шансы в этом мире. Ну и
заклинило!

— В вашем распоряжении остались считанные часы.

— Ну, это явное преувеличение. Считанные десятиле-
тия — согласен. Конечно, меня малость облучило, но превы-
шение было вовсе не пятикратное. По моим расчетам — толь-
ко полуторное.

— Каким образом?!

— Маленькая хитрость. Под стационарный скафандр я
надел еще и обычный. Представляете, как все просто? Вни-
мание, открываю!

— Но Руно! Почему же не сработал ограничитель ста-
ционара? Руно! Опять молчит.

Жалобно скрипнула, поддаваясь железным мускулам
лодки, дверь наружного люка. Через несколько минут Руно
Гай ввалился в шлюз, Когда его освободили от шлема и гер-
момаски, перед экипажем и пассажирами «Профессора Тол-
чинского» предстала счастливая, расплывшаяся в улыбке
физиономия с черным от запекшейся крови подбородком.

— Вы еще не учли радиационную защиту лодки, — ска-
зал, шепелявя, Руно Гай. — А ограничитель... ограничитель
сработал. Да только он был бессилен внутри лодки. Не по
мне все эти ограничители, а отключать нельзя — вздуют...
крапивой. Так что приходится использовать скрытые воз-
можности техники. Дайте мне умыться. Другоевич. Не могу
же я в таком виде предстать пред светлые очи неистового
Ларри.

14

Двенадцать дней Нора дежурила у его постели. И двенад-
цать дней врачи не могли сказать ничего определенного. На
тринадцатый Руно пришел в себя.

Это были кошмарные дни. Что пережила, что передума-
ла она, сидя у постели — или у саркофага?—больного, луч-
ше не вспоминать. Ее жаркие волосы, которые так любил
Руно, побелели за эти дни. Игорешка, сам измученный и
осунувшийся, почти насильно уводил ее из госпиталя отдох-
нуть пару часов. Но, едва задремав, она вскакивала, ломала
руки и снова летела к нему: «Руно мой, Руно, ну как ты?
Как?!» Будто за два часа что-то могло измениться. Будто во-
обще что-то могло измениться от того, что она сидит у по-
стели. Но иначе она не умела.

Только теперь Нора поняла со всей очевидностью, что
любит его. Больше того, поняла, как любит. И впервые лю-
бовь открылась ей другой своей стороной — не радостью, а
тяжестью чувства. Впервые открылось ей, что она теряла
вместе с Руно, — теряла по воле судьбы, а ведь готова была
отдать добровольно! Но и в эти дни она ни на шаг не отсту-
пила от принципа.

Дважды приходил Церр, ворошил прошлое, заступался
за Руно, убеждал ее в невиновности Руно, рассказывал ей —
ей! — какой Руно замечательный человек. Словно Руно Гай
нуждался в заступниках! Церр говорил страстно, убедитель-
но, подавляя ее аргументами, а она смотрела на него и ду-
мала: он умница, он безусловно прав и делает доброе дело,
наставляя ее на путь истинный,— но она не любит Церра,
не переносит, не желает видеть Он был просто неприятен
ей, как был неприятен Руно Гай, и все его аргументы разби-
вались об эту неприязнь.

Зато она отходила душой у постели Ларри Ларка. Седой,
смуглолицый, продубленный всеми космическими ветрами
человек, о котором она прежде и не слыхала, стал ей опо-
рой. Впрочем, привезенный в госпиталь в тяжелом состоя-
нии, а сейчас быстро идущий на поправку, одинокий и замк-
нутый, он, вероятно, тоже, как и она, находил отраду в не-
ожиданной и поначалу молчаливой дружбе. Этот белоголо-
вый ребенок был ей симпатичен, его доверчивость и непо-
средственность восхищали, его мальчишеская улыбка и
взгляд успокаивали, а кроме того, был он в чем-то неулови-
мо похож на Руно,—поэтому доводы Ларри Ларка, отнюдь
не столь логически безупречные, как у Церра, действовали
куда сильнее. Ему даже удалось в чем-то пошатнуть ее по-
зицию.

В разговорах с ним Норе открылось прежде неведомое:
необоримая притягательность космоса, космическая честь,
неписаный кодекс этики космонавта — все то, чем жил Ру-
но и о чем она, оказывается, даже не подозревала, хотя они
всегда делились друг с другом самым сокровенным. Выхо-
дит, для Руно это было очевидным, элементарным.

Когда выяснилось, что Церр много рассказывал о ней на
борту «Толчинского» и что Ларри Ларк в курсе событий, —
Нора, гордая Нора, никому прежде, кроме мужа, не откры-
вавшая души, вдруг расплакалась у постели старого капита-
на и попросила его совета.

— Что тут посоветуешь, дочка? — усмехнулся Ларри
Ларк. — Ты все знаешь сама. Любишь — возвращайся. А ко-
ли не любишь — что ж... Вас ведь ничто не связывает, кроме
любви.

Она долго, горячо, путано поверяла ему свои сомнения.
Говорила, что все героические сальто Руно только для непо-
священного— подвиги, а на самом деле — чистейший эгоизм,
что они никому не нужны, что таким образом он лишь пы-
тался бежать от себя после гибели Аниты, что если прежде
он был просто смелый человек, то после случая на речке
Муоннях превратился в искателя приключений, чуть ли не
авантюриста. Ракета со взрывчаткой, Бездонные Пещеры,
вулкан Жерло и еще с десяток подобных случаев — это не
подвиги, это озорство, а еще точнее — игра с огнем, щеко-
чущая нервы. Недаром завод, ради которого он едва не по-
платился жизнью и погубил Аниту, снесли после той ава-
рии, деже не стали ремонтировать — настолько он устарел,
и ракета со взрывчаткой, успела бы к сроку без его присут-
ствия на борту, и научные данные, полученные внутри вул-
кана, мог добыть простой автомат. Нет, увлеченность, одер-
жимость, самопожертвование — отнюдь не положительные
качества сами по себе. Важно, для чего совершается посту-
пок, вернее, для кого: для себя или для людей...

Ларри Ларк слушал ее, как взрослый, умудренный опы-
тртмвчеловек слушает ребенка.

\ .7— Погоди, дочка? Ведь та ракета со взрывчаткой могла ц
забарахлить, а там люди сидели на пути лавины. Люди! Раз-
ве, не ему они обязаны спасением?

— Нет. Ракета не забарахлила. Риск оказался напрасным.

—; Это случай, дочка. А он не мог положиться на слу-
чай, не мог рисковать жизнями людей. Он мог рисковать
трлько собственной жизнью.

— А Жерло?

— Ну, про Жерло я ничего не знаю. Лучше возьмем са-
мый свежий пример. «Профессор Толчинский». Руно Гай
отвоевал для меня у смерти всего двое суток. Но врачи го-
ворят— эти двое суток решили все. И вот я перед тобой,
живой и почти здоровый. Разве не убедительно, дочка?

Нора молчала. Да, пожалуй, это было убедительно, Од-
нако... И она начинала все сначала.

— Ты не любишь его? — прямо спросил Ларри.

— Люблю.

,7-г Тогда зачем же убеждаешь себя в обратном?

т- Я не убеждаю. Я только ненавижу в нем эту черту —
речцо лезть вперед других, спасать кого-то и подставлять
свою голову под... под...

J Ларри Ларк улыбнулся неотразимой младенческой улыб-
кой. .

— Он родился космонавтом, дочка! Это у него в крови,,.

Когда Нора возвращалась в гостиницу, Игорешка смот-
рел на нее требовательно, пытливо. Он все еще ждал отве-
та на свой вопрос. А она все еще не могла ответить. Нора
видела — он осуждает ее, страдает за нее, переживает за
отца. Но и это не заставило ее отступиться.

На тринадцатый день к Руно вернулось сознание. Глав-
ный врач сказал: вне опасности. И Нора решила исчезнуть^
чтобы избежать объяснений с больным... с выздоравливаю-
щим Руно. Ларри Ларк одобрил это решение.

г— Так и быть, я не скажу ему, что ты была здесь. Ска-
жу: каждый день звонила цз Жиганска. Но, дочка... прости,
что так тебя называю, ты и в самом деле стала мне до-
черыо... об одном прошу: подумай хорошенько. Не погуби
любовь... его й свою: И вот еще что. Он наверняка чувство-!
вал себя прескверно после гибели Аниты, Это погнуло eroj
но не сломало. Теперь должен распрямиться. Учти: для не^
го не столь важно, что решит суд, если Церр добьется ново-»
го суда. Для него, да и для любого, высший суд — суд лю-
бимого человека. Твой, Нора, суд. Учтешь?

Она молча кивнула.

15

Он уже достаточно окреп, и врач разрешил ему прогул-
ку. Он сидел в шезлонге под цветущими яблонями в конце
госпитальной аллеи, смотрел на бегущие по небу пышйб
взбитые облака, слушал гудение пчел над головой и стирал-
ся ни о чем не думать, Й никого не ждать.

Вдруг вдали аллеи показалась фигура женшины. Вся уст-
ремленная вперед, раскинув руки как крылья, оставляя по-
зади себя огненный хвост, к нему летела Нора. Единствен-
ная в мире комета... Его комета...

Он поднял руки, чтобы поймать ее, — и проснулся. Со-
всем низко над головой нависла прозрачная тишина. Так Ру-
но, впервые пришел в сознание.

Потом, много раз вспоминая это видение, но не уставал
удивляться: ведь его доставили в госпиталь без чувств; от-
куда же он мог знать и это старинное каменное здание, и
яблоневую аллею, и даже врача, именно этого врача?! А мб-
жет, Нора действительно приходила? Может, все это было
на самом деле?

Полтора месяца колдовали над ним эскулапы, и почти
половину срока он проболтался в невесомости между
жизнью и смертью. Лишь одно ощущение осталось от этого
времени: он в лодке, и его швыряет и раскручивает, швы-
ряет и раскручивает, и лодка вместе С ним вот уже Много
часов, много дней, много лет проваливается, проваливается
в вечность пространства, и нет этому конца.

Сначала к нему вообще никого не допускали, потом при-
шел Игорь, а после толпой повалили друзья-космойавты, ста-
рые знакомые из института, ребята из Якутии. Руно прини-
мал их с улыбкой, благодарил за цветы, но ему было труд-
но, неловко с ними. Каждую минуту он думал о Норе, а они
мешали ему. Зато его радовали посещения Ларри Ларка.
«Неистовый Ларри», аккуратно пристроив Костыли, осто-
рожненько опускался в кресло. И потому, что Ларри никог-
да не видел Нору, Руно мог говорить с ним о Норе. И они
говорили о Норе, о жизни, о будущем или просто молчали,
без слов хорошо понимая друг друга.
Итак, думал Руно, она не пришла. Даже в те дни, когда
он болтался между жизнью и смертью, только звонила из
Жиганска. Хорошо, пусть она считает, что между ними все
кончено — а вероятно, так оно и есть, — но приехать-то по-
прощаться с ним могла бы! А зачем? — спрашивал себя Ру-
но. — Она не младенец, понимает: не следует бередить ра-
ну, может быть, уже поджившую, тем более, если человек
в таком состоянии. Значит, надеяться больше не на что, она
не придет никогда. Так нечего и думать о ней. Не думать о
ней! Не думать!

Это решение придало ему силы, он стал тверже, собран-
нее, злее, глаза приобрели холодный блеск, и лицо заостри-
лось, но дело явно пошло на поправку. Он взял себя в ру-
ки— и уже не думал о Норе, совсем не думал о Норе. Толь-
ко по вечерам, засыпая, позволял себе вспомнить, но не ее,
а еще одно видение, мелькнувшее перед ним то ли в лодке,
то ли на борту «Толчинского».

Будто бы он очнулся и попросил пить. Кровать под ним
продолжала раскручиваться и падать. Вокруг был зеленый
свет, один зеленый свет, больше ничего. Из этого зеленого
выплыла рука со стаканом, холодное стекло коснулось губ.
Он напился — и увидел Нору, ее устремленный вперед про-
филь на фоне зеленого. Это была странная, непохожая на
себя Нора — остриженная, без обычного хвоста волос. Он
дотронулся до ее руки — и видение исчезло.

Руно знал, что это сон, бред, чертовщина, что это не Но-
ра — лишь память о Норе, и потому позволял себе вспоми-
нать это нечаянное видение. Но стакан! Губы отчетливо пом-
нили прикосновение холодного стекла! Неужели бред мо-
жет быть столь явственным?!

А вдруг и тот момент в лодке, когда он увидел Солнце, —'
тоже бред?

Его ослепило, сплющило и, закрутив штопором, отшвыр-
нуло прочь. Первое, что он увидел, когда вернулось созна-
ние, было Солнце.

Солнце, которое он уже не чаял увидеть.

И он завопил на весь космос, себя не чуя от счастья:

— Солнце! Здравствуй, Солнце!

Значит, он жив. Он остался жив. И снова у него есть все:
и жизнь, и Солнце, и Земля, и пышные облака, и шум сосен
над головой, и белая чайка над волнами, и Нора... Нора —
неважно, с ним или без него, важно, что есть!

Как он был неправ, когда на ее восторженное; «Смотри,
Солнце!» — ответил скептически: «Подумаешь, Солнце!
Обычная звезда!»

Нет, Руно, не обычная. Счастливая звезда. Если ты жи-
вешь под нею. Если под нею живет Нора. Это твоя счастли-
вая звезда!

Глазам его стало жарко. Он взял управление на себя и
вывел лодку из падения в пространство. А падал он долго —
ни бакена, ни «Толчинского» уже не было в поле зрения...

И теперь, с разрешения врача выйдя впервые в госпи-
тальный сад, он прежде всего посмотрел на небо и прошеп-
тал:

— Здравствуй, Солнце!

* * ♦

Через полгода, проведенные в санатории на Адриатике,
в якутской тайге, в театрах Москвы и Парижа, в прогулках
с сыном и встречах с друзьями, он отправился в Первую
Комплексную экспедицию на Плутон.

На прощание Игорь сказал:

— Мама с тобою так и не поговорила. Она очень пере-
живала, когда ты болел. Но, по-моему, между вами все кон-
чено.

Игоря давно терзал предстоящий разговор, и все-таки он
решился. Молодец! По-мальчишески жестоко, зато по-муж-
ски прямо. И честно. Таким он и хотел видеть сына.

— Да, я это понял. Что ж, сынок... Пусть будет, как ей
лучше. Я не осуждаю маму. Она свободный человек. И она...
редкий человек. Береги ее.

Когда он шел по космодрому к лайнеру «Земля—Марс»,
из толпы провожающих долго еще махал ему вслед вытянув-
шийся, ростом почти догнавший отца и как две капли воды
похожий на него Игорь, а рядом стоял седой, смуглолицый,
смахивающий на старого нахохлившегося орла капитан в
отставке Ларри Ларк. В последнее время они стали больши-
ми друзьями.

Руно Гай скупо улыбнулся.

Впереди его ждал Плутон, полный загадок, опасности, ри-
ска. Он опять будет жить насыщенной, счастливой жизнью.
И не беда, что он, если уж совсем честно, выбрал Плутон,
чтобы быть подальше от Норы.

Он стремился на самый край света. На край света, кото-
рый с каждым годом отодвигается все дальше.

Который ты сам, друг мой Руно, отодвигаешь все даль-
ше и дальше. Что ж, все правильно: это любовь, аккумули-
рованная в тебе, вселенская сила любви раздвигает преде-
лы мира!

Все правильно. Жизнь продолжается. И продолжается
она под счастливой звездой!
РУКОПОЖАТИЕ

НЕСКОЛЬКО ИСТОРИИ из

ЖИЗНИ ТЕЛЕПАТА

С ПРИЛОЖЕНИЕМ ПОДЛИН-
НЫХ ДОКУМЕНТОВ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР

На литературный вечер в Политехнический он попал слу--
чайно. Бродил по Москве, раздумывая, как бы поудачнее
убить слишком длинное в чужом городе воскресенье, и
вдруг неожиданно для себя оказался в этом зале. Он никог-
да не испытывал особой тяги к литературной эстраде, и будь
он суеверен, мог бы сказать впоследствии: «рука судьбы».
Потому что случайная встреча в этот случайный вечер кру-.
то развернула всю его жизнь. Но Владимир Кочин не был;
суеверен.

В первом отделении выступали поэты. Это были, правда,
не самые громкие имена, но ребята старались вовсю, до по.-,
та, засучив рукава, и Кочину вспомнилось, что именно здесь,
в этом зале, раздавался когда-то голос Маяковского. Два ча-
са пролетели незаметно. Однако во втором отделении Ко-
чин затосковал. Маленький одутловатый человечек в тяже-
лых очках читал главу из нового романа. Это был интерес-
ный и своеобразный писатель, но после фейерверка поэти-
ческих образов проза просто не воспринималась. К тому тке
отвлекала плешивая голова автора, как нарочно нацеленная,
в зал матово поблескивающей макушкой. Людям, сидящим*,
перед сценой,^ подавай на что-то смотреть, а здесь смотреть
было совершенно не на что ,и люди вежливо зевали.

Невольно зевнул и Кочин. Тут его сосед встал и тихонь-
ко направился к выходу. Поколебавшись секунд у-другую,
Кочин последовал за ним, благо, сидели они с краю. В фойе
его сосед, пожилой человек с грустными, по-библейски вы-
120
пуклыми глазами, гостеприимно распахнув портсигар, ска-
зал:

— Не понимаю, зачем только прозаики залезают на эту
трибуну. Поэты — да, площадь, эстрада, трибуна — их рабо-
чее место. Но прозаики...

— Очевидно, им важно проверить написанное на чита-
телях, проверить впечатление...

— Разумеется, разумеется, — нетерпеливо отмахнулся со-
беседник Кочина. — Но я не о том. Впрочем, при таком чте-
нии впечатление всегда будет одно — скука. Да, ведь мы не-
знакомы. Вадим Петрович.

— Кочин, Владимир.

Они шли под мелким моросящим дождем. Вадим Петро-
вич говорил:

— Вы задумывались когда-нибудь над психологическим
контактом двух людей? Скажем, взять двух студентов, схо-
жих по характеру, по биографии, по образованию, по инте-
ресам. Кстати, — он грустно усмехнулся, — найти таких не
столь уж сложно. Однако один пришел со счастливого свида-
ния, а другой только что провалил экзамен. Уверяю вас, им бу-
дет труднее понять друг друга, чем мудрецу и младенцу.
Это я к тому, что читатель — непременно сопереживатель,
а потому сотворец. Если он не соотносит жизнь героя со
своей жизнью, ему просто неинтересно. Так что здесь очень
важен общий для обоих душевный настрой. Поэты такой
настрой создают, потеют, да создают, а вот прозаики... Про-
зу должен исполнять большой мастер, большой психолог...

— Как, впрочем, и поэзию.

— Да, пожалуй, — рассеянно пробормотал Вадим Петро-
вич, вдруг оборвав рассуждение, которое показалось Кочи-
ну любопытным.

Некоторое время шли молча. Потом Кочин сказал:

— Мы знакомы всего несколько минут, а вы уже успели
назвать меня дилетантом. Что это, тоже психологический
контакт?

Вадим Петрович остановился.

— Я... вас... назвал... дилетантом? — Они странно и неле-
по топтались в лужице, два почти незнакомых человека. —
Извините, вам показалось, я ничего подобного не говорил.

Кочин торопливо перебирал все немногие фразы их разго-
вора: да, как будто бы не говорил, но откуда же взялась уве-
ренность, что этот человек назвал его дилетантом? Что за
чертовщина!

— Ничего, ничего, бывает,—успокоил его Вадим Петро-
вич, и они пошли дальше.—А в будущем? Как, вы думаете,
будут проходить такие вечера в будущем?

Кочин пожал плечами.

— Очевидно, так же. Как и при вещем Бояне.

— Так же? Один, творец, будет творить... нет, даже не
творить на глазах публики, а скорее пересказывать резуль-
тат творческого процесса, а остальные — что, зевать, как се-
годня? Нет уж, избавьте! Боян хоть на гуслях себе подыг-
рывал.

— Как же, по-вашему, это будет завтра?

— Вы не очень спешите? Я вижу, вечер у вас свободный.
Вы приезжий, да? Тогда зайдем ко мне, и я вам расскажу...
нет, покажу, как это будет завтра. Я тут недалеко живу, ря-
дом, в переулке...

Кочин совершенно явственно представил пустую кварти-
ру этого чудака, стены, заставленные книгами, почувствовал
всю тоску его одиночества и, еще раз пожав плечами, со-
гласился.

* * *

Это была та самая комната, которую он только что так
отчетливо представил. Книжные стеллажи до потолка, чер-
ный кожаный диван, бюст Ломоносова, в свободном от книг
уголке — какой-то особенный, с большим овальным экра-
ном телевизор, напротив него — глубокое кресло.

Вадим Петрович протянул ему ключ.

— Зачем?

— Я уйду на кухню, а вы замкнитесь изнутри, это необ-
ходимо для чистоты эксперимента. Вам нужно сесть в это
кресло.

— Только и всего?

— Только и всего.

Кочин покосился на телевизор с необычной антенной —
двумя полусферами, направленными на кресло. Вадим Пет-
рович перехватил его взгляд и ободряюще улыбнулся.

— Не беспокойтесь, это безопасно, как леденец.

Кочин повернул ключ, погасил свет, опустился в кре-
сло— и сразу зазвучала какая-то знакомая мелодия. Потом
на экране вспыхнула яркая оранжевая полоса — и рассыпа-
лась снопом медленных искр. Причудливые сочетания цве-
товых пятен сменяли друг друга. Сначала он ничего не мог
уловить в них, кроме игры красок, но вот как-то незаметно
игра цвета слилась с мелодией — и на экране зазвучала
борьба. Багровые всполохи теснили золотое сердце экрана,
порой вовсе подавляли его, и тогда золотой слиток метал
фиолетовые молнии.

«Скрябин! — вспомнил Кочин. — «Прометей. Поэма огня»!
Вот оно что... Этот чудак занимается цветомузыкой!»

Золотое сердце сжималось, пульсировало, билось, и все
слабее становились багровые всполохи, все ярче разлива-
лась вокруг голубая заря восхода. А потом мир зазеленел
нежной молодой зеленью, и зашумели листья и травы, за-
щебетали птицы, зеленый ветер всколыхнул упругие волны
колосьев...
* * *

Это был большой зал, освещенный мягким зеленым све-
том. Откуда исходил свет, невозможно было определить.
В зале сидели люди, много людей.

На возвышение под большим, во всю переднюю стену,
сферическим экраном взошел человек в тяжелых роговых
очках, тот самый сегодняшний прозаик. Он поклонился и
сел в кресло. Тотчас же зазвучала мягкая музыка, и на эк-
ране вспыхнула яркая оранжевая полоса...

Кочин сидел в зале, среди многих людей. И когда на
экране зазвучала цветомузыка, он уже знал — это настрой-
ка. Так настраивает инструменты оркестр. Мысли и чувст-
ва писателя и его будущих «читателей» должны звучать на
одной душевной волне, сохраняя, однако, так же как ин-
струменты в оркестре, свою неповторимую индивидуаль-
ность, определяемую жизненным опытом и характером
каждого.

Склонившись над маленьким столиком, писатель нервно
перебирал какие-то бумажки — нечто вроде плана вы-
ступления или тезисов доклада. Писатель волно-
вался.

Экран погас, и в зале наступила полная тишина. Никто
ничего не говорил и не делал, в том числе и автор. Кочин
вгляделся в лица соседей. У многих были закрыты глаза, у
других открыты, но люди разом хмурились и разом, как бы
сквозь сон, улыбались. Все слушали насыщенную мыслями
тишину.

Люди думали. Люди грезили. Люди творили.

А маленький человек за пультом, как дирижер оркест-
ра, только направлял поток их мыслей и грез в нужном на-
правлении, смирял и будоражил фантазию, изредка загля-
дывая в свои записи, как дирижер — в партитуру симфонии.
Но и он не шевелился. Он только сидел и думал.

Это были люди будущего, и они сразу настроились на
нужный лад. Кочин же, новичок на литературном вечере,
слишком взбудораженный обилием впечатлений, видимо,
не сумел настроиться на одну волну со всеми и теперь жа-
лел об этом. Жалел, потому что люди, творившие в зале,
были вдохновенны, как вдохновенен погруженный в себя
бронзовый опекушинский Пушкин.

Внезапно что-то случилось — и все исчезло, как в кино,
когда рвется лента. Грезы оборвались. Он увидел перед со-
бой книжный стеллаж и даже успел заметить, что сидит
лицом к стене, а не к телевизору. Потом грезы вернулись.
Эти досадные помехи возникали еще несколько раз, но оп
уже не обращал на них внимания.

После первой паузы случилось чудо. Каким-то образом
он вдруг настроился и включился в слушание, вернее, в со-
творчество. того романа, с которым , выступал сегодня> писа-
тель...	,	।	.

Это был, безусловно фильм Но не, фильм действия на
плоскости и звука, а фильм мыслей и чувств. Кочин: слы-:
шал голоса людей, героев фильма, когда: они говорили, но*
слышал также их мысли, а точнее, был свидетелем и соуча-.
стником их переживаний.	>

То, что. он увидел, простой смертный, пересказать не> в>
силах: это было на уровне величайших творений. человечен
ства, Только гораздо более впечатляюще, чем в чтении. Ве-
роятно, это было так же увлекательно, как одновременный
процесс чтения и создания гениального романа—-если бы
такое было возможно! И еще его поразило, что главным ге-
роем этого замечательного произведения был он сам, а мно-
гие действующие лица напоминали дорогих. ему людей,. Он.
видел свою жизнь — и в то же время не свою...

Он видел, как горит его родная деревня. В резких поры-,
вах ветра волчком крутилось тугое жаркое пламя, выбра-
сывая столбы черного дыма. Искры летели на толпу, и он,
испуганный, прятался от них за спину тетки.

Фашистские солдаты приволокли и швырнули к ногам
толпы седого старика в дымящейся одежде — деревенского
учителя. Непонятные лающие слова покрыли шум пожара.’
Офицер в черном что-то спрашивал толпу, указывая на ста-
рика. Толпа подавленно молчала. Офицер выхватил писто-
лет и выстрелил. Старик упал лицом в землю. Но, уже поч-
ти мертвый, повернулся из последних сил и поднял к небу
грозный, карающий кулак. Автоматная очередь прошила
толпу.,.

Он продирался сквозь кусты и деревья, натыкался на
ветки исцарапанным лицом и снова бежал, бежал, пока не
свалился перед какой-то норой на косогоре. Он забился н
эту пахнущую зверем нору, но все еще слышал ав-
томатные очереди за спиной и дрожал, как загнанный
звереныш.

Потом он шатающейся тенью бродил. по лесу и пробо*
вал подряд все листья и травинки, пытаясь найти хоть что-
то съедобное. И вдруг—о удача! — возле заброшенного
окопа ему попалась консервная банка с остатками мясной
тушенки. Он набросился на эту банку, он вылизал ее, изре-
зав губы, так что она заблестела.

Он весь горел. Хотелось пить, чтобы залить огонь внут-»
ри. Кое-как дополз он по жестким камням до берега реки и
окунул лицо в воду...

Кочин видел это совершенно отчетливо, как. бы со сто-
роны, и одновременно снова пережил все то, что чувствовал
тогда восьмилетний Вовка Кочин... тень Вовки Кочина.

И вдруг ему показалось, что этот измученный, загнан-
ный, умирающий звереныш — вовсе не он, а Косгька, сын.
Это было уже свыше его сил. Кочин вскочил, заметался по
комнате, чтобы не видеть, прекратить, забыть!..

: Перед ним возник цветущий черемуховый перелесок.
Над цветами, тяжело гудя, копошились пчелы. Девушка,
почти девочка, в пестром ситцевом платьице шла с ним ря-
дом. Она смеялась, и черемуховая кисточка в ее волосах
вздрагивала от смеха. Они шли вдвоем по узкой тропинке,
держась за руки, касаясь друг друга плечом, и земля пела
под- ногами.

-«А потом она сидела в траве и плакала, спрятав лицо- в
ладони. И повторяла чужим деревянным голосом слова, ко-
торые означали для него конец света: «Нет, нет, я тебя не
люблю! Я тебя не люблю».

• Она плакала, и он не понимал тогда, отчего она Плачет;
когда плакать надо было ему. А она жалела себя. Жалела;
что ее полюбил совсем не тот, кого любит она. И она не хо-
тела быть жестокой, как был жесток с нею тот, другой, но
ничем не могла помочь, а потому еще больше жалела себя.

> Они возвращались обратно, и праздничное цветение че-
ремухи усугубляло беду. Они шли по высокой траве, чтобы
случайно не задеть друг друга плечом, а тропинка между
ними оставалась свободной, будто шел по ней невидимый
третий.

«А теперь поцелуй меня,— сказала она строго.— Один
раз. На прощанье. И забудь навсегда».

И она ушла из ею жизни — действительно навсегда...

Ему остались только книги. Книги в общежитии, книги
на занятиях, книги в библиотеке. Единственные друзья. По-
чти единственные собеседники. Опять, как тогда, во время
лесных скитаний, он стал диким и нелюдимым. Что-то пе-
регорело в нем среди цветущих черемух. И он, верно, на-
всегда остался бы таким, если бы однажды другая девушка,
самая красивая на их курсе, самая умная, самая гордая, не
положила голову ему на плечо, если бы не сказала: «Кочин
мой, Кочин!» И что она нашла в нем такого, в нем, самом
обыкновенном, ничем не примечательном? Это была Катя,
жена...

Он видел... Многое он видел. Но пересказать увиденное
в тот вечер просто невозможно. Он увлекся. Его воображе-
ние парило над облаками, мысли неслись вперед. Уже за-
вязывались новые сюжетные узлы, уже пыталось стреми-
тельно раскрутиться действие, но что-то мешало...

Когда он очнулся, зеленый зал стоя рукоплескал сму-
щенно раскланивающемуся автору. Маленький человек в
тяжелых очках торопливо рассовывал по карманам уже не-
нужные бумажки. Кочин тоже изо всей силы захлопал в
ладоши человеку, который подарил ему этот счастливый
вечер, вечер творчества.
* * ♦

Его вывел из оцепенения стук. Щелкнул замок. В двери
стоял Вадим Петрович, Кочин поднялся и с удивлением об-
наружил ту же заставленную книгами комнату. В углу
темнел безжизненный телевизор, Вадим Петрович протянул
портсигар. Кочин закурил и только тогда почувствовал, как
сильно устал.

— Это по телевизору? — спросил он. Голос прозвучал
хрипло, незнакомо.

— Нет,— с усмешкой ответил Вадим Петрович.— По «те-
левизору» шла только цветомузыка. Да вы и не могли бы
видеть его, после настройки кресло повернуло вас лицом
к стене.

— Верно,— вспомнил Кочин.— Я заметил.

— Заметили? Во время сеанса?

— Да, несколько раз что-то случалось... будто рвалась
лента в кино.

Вадим Петрович задумчиво покачал головой, зачем-то
тронул полусферы антенн — и рассмеялся.

— Троллейбус? Ну, конечно, троллейбус искрил на по-
вороте! Помехи в схеме...

— Скажите,— спросил Кочин,— что это за роман? Я по-
нимаю, все это из будущего... Но на самом деле?

— Роман?!—изумился Вадим Петрович.— Это не роман.
Это моя жизнь.

— Ваша... жизнь?!

— Разумеется. А разве похоже на роман?

— Странно, странно! Но почему же я не мог включить-
ся в начало романа, а потом ни с того ни с сего включился
в середину? И почему видел куски своей жизни?

Наивность Кочина рассмешила Вадима Петровича.

— Голубчик мой! Это типичнейшие ошибки восприятия.
Вы видели мою жизнь своими глазами, только и всего. А что
касается «включения» — ведь вы сидели не в зеленом зале,
а здесь, в комнате.

— Ну и что же?

— А то, что я должен был показать вам сначала сам ве-
чер— и я думал о вечере. А уж потом стал вспоминать
свою жизнь. Не мог же я вызвать в своем представлении и
то, и другое разом!

— Вы специально занимаетесь этим... искусством буду-
щего?

— Ну нет, я занимаюсь тем, что на языке быта можно
назвать непосредственной передачей мысли. Экстрасенсо-
рика, слышали?

— И вы знаете, в чем суть передачи мысли? Физическая
суть?

— Не знаю. Но это отнюдь не мешает мне эксперимеп-
тировать. Пользовались же древние моряки компасом, не
зная физической сути магнетизма. А здесь главное — пси-
хологический контакт, так сказать, настройка.

— И последний вопрос. Искусство будущего... вы дума-
ли о нем раньше?

— Представьте себе, никогда. Только сегодня на вечере
вспомнились мне слова Ленина о том, что искусство дол-
жно принадлежать народу. Вот я и проимпровизировал один
из возможных вариантов. Спорно? Согласен. Но я же не
теоретик искусства, я всего-навсего психолог, да и то само-
учка. А вы... вы знаете, кто вы?

— Дилетант?

— Те-ле-пат! Да еще какой телепат! Я сразу понял это,
едва вы приняли мою мысль о дилетантстве. Скажите, Во-
лодя... Можно мне вас так?.. А прежде бывали у вас подоб-
ные случаи?

Кочин задумался. То, что произошло с ним сегодня, бы-
ло, конечно, изумительно и неповторимо. Но и раньше...

♦ * *

Это случилось первого сентября 1943 года. Он только что
прибежал из школы, взбудораженный, переполненный впе-
чатлениями, швырнул портфель на стол, торопясь скорее
рассказать обо всем матери А она сидела как неживая,
будто только ее тело находилось здесь, глаза ничего не ви-
дели, и руки безжизненно повисли. Он бросился к ней.

— Мам, что с тобой?

Она долго, издалека возвращалась в себя. Потом прижа-
ла к груди его голову и, задыхаясь, прошептала:

— Папку... убили... на войне...

Он только что встретил на улице почтальоншу и потому
спросил, холодея:

— Что, похоронка?

В те времена любой шкет знал это страшное слово.

Закрыв лицо натруженными, всегда шершавыми рука-
ми, мать покачала головой.

— Нет, Вовка, сама видела... Звал он меня. На пригорке
лежал, лицом к солнышку, и звал... Родименький!.. — И она
упала лицом в подушку.

Вовка расстроился, хоть ничего и не понял. Может, это
она во сне? Или предчувствия какие? Но он уже твердо ус-
воил, что никаких предчувствий, вещих снов и всего про-
чего такого не существует, как не существует бога и черта.

Похоронка пришла • в октябре. А вслед за нею пришло
письмо: отца тяжело ранило в бою, умер он на руках дру-
зей и все звал перед смертью Нюру. Письмо было отправ-
лено второго сентября, а пришло только в октябре. В те вре-
мена почта работала плохо.

...Он шел с лекций по зимней Москве, ветер сыпал мо-
крым снегом, под ногами чавкала серая снежная кашица.
И вдруг ни с того ни с сего он увидел мать. Она лежала на
старой деревянной кровати, откинув голову, и тихо стона-
ла, а вокруг испуганно суетились белые халаты. Не разду-
мывая, он повернул и побежал обратно в университет. За.
полчаса ему удалось наскрести на авиабилет — благо, -сеть
нендию давали недавно. Он поймал такси, по пути во Вну-
ково - заскочил в общежитие, схватил чемоданчик и «сроч-
ную», подсунутую под дверь. И только в самолете дощло„
до него, что телеграмму то он так и не прочел. Он и без
чтения знал ее текст: «Вылетай мама тяжело больна».

’ К счастью, тогда все обошлось, мать; поправилась, а
умерла! она позднее, в больнице, под наркозом, прежде на
многое успев раскрыть ему глаза. Он узнал, что и сама мать,
и‘ ёе отец, й бабка по отцу — все обладали этим свойством,
которое в глухом уральском городке даже и назвать не зна-
ли как, а потому называли просто «предчувствием», чго
проявляется это свойство не всегда, только в самые напряг
женные моменты жизни, что расстояние здесь ни при чем
и что многие люди, хотя и не в такой степени, обладают
этим свойством, но пользоваться им по своему усмотрению
не может никто.

* * $

Вадим Петрович не удивился.

‘ — Стихийная телепатия,— сказал он с горькой усмеш-
кой.— То самое, что наши противники опровергают уже не-
сколько столетий и никак не могут опровергнуть. Скажу
вам по секрету: сами они, наши опровергатели, верят не
только в телепатию, но и в черных кошек, да не признают-
ся. Потому что стоит им признаться, у них тут же потребу-
ют: «Будьте добреньки, объясните физическую суть». Суть
объяснить они не могут, а важные кресла занимают, труды
издают, зарплату получают. Тогда им скажут: «Как же так,
голубчики?» Вот этого-то вопроса и боятся они, вовсе не те-
лепатии. Впрочем, разговоры разговорами, а не мешало бы
чайку испить, как вы считаете?

Кочин вернулся в гостиницу за полночь и долго не мог
уснуть. Да и было о чем пораздумать. Но даже теперь он
не придавал особого значения этой случайной встрече.

В кармане его пиджака лежал полушутливый «доку-
мент», наскоро отстуканный на заикающейся машинке Ва-
дима Петровича.

МАНИФЕСТ

ДОБРОВОЛЬНОГО ОБЩЕСТВА ТЕЛЕПАТОВ

Мы, телепаты Земли и всей Солнечной системы, собравшись на
свой Первый Учредительный съезд, торжественно, провозглашаем:
1.	Великое достояние человечества — способность непосредст-
венно передавать мысли и образы — только на пользу челове-
честву!

2.	Долой слова, жесты, мимику — да здравствует непосредст-
венный обмен мыслями!

3.	Непосредственно обмениваться мыслями могут только те, у
кого есть мысли. Противники телепатии не могут обмениваться
мыслями. Следовательно, у них нет мыслей.

4.	Телепатия существует независимо от того, признают ее про-
тивники телепатии или не признают, объяснена она наукой или
еще не объяснена.

5.	Запрещается обмен мыслей на предметы первой необходи-
мости.

6.	Запрещается использовать телепатические способности в ко-
рыстных целях, как-то: выигрыш на лотерейный билет, внушение
девушкам любви к себе, подслушивание и подглядывание чужих
мыслей и т. д.

7.	Членом добровольного общества телепатов может стать лю-
бое наделенное разумом существо с Земли и прочих планет Сол-
нечной системы. Противники телепатии, как обделенные разумом,
в общество не принимаются.

8.	Да здравствует дружба и сотрудничество телепатов всех
стран и планет!

Принято единогласно 21 мая, в воскресенье, г. Москва

И две подписи, одна размашистая — Вадима Петровича,
другая энергичная, четкая — его, Владимира Кочина.

ПОЕДИНОК ПОД ВОДОЙ

В этот забытый богом уголок его доставили с соблюде-
нием всех правил секретности.

Из окна вертолета он видел только серую безжизненную
тундру, плоскую в сторону материка, скалистую, искром-
санную заливами — к океану. «Чужая, необитаемая плане-
та»,— подумал он, с надеждой отыскивая признаки жизни
и не находя их.

Едва он вылез из вертолета, возле него остановился за-
щитного цвета легковой вездеход, распахнулась дверца, и
молоденький морской офицер сухо пригласил садиться. Он
успел разглядеть только скалы, вовсе не такие уж безобид-
ные, какими казались сверху, словно кто-то нарочно изуро-
довал землю, нагромоздив эти причудливые каменные аб-
стракции. В разрыве между скал грузно шевельнулась тя-
жело-серая стена океана.
Вездеход быстро прошмыгнул через уютный маленький
городок со светлыми домами — и потянулась перед глазами
извилистая асфальтовая лента, а вокруг опять ничего, даже
привычных вдоль дороги телеграфных столбов. Морячок
значительно молчал.

Впереди показалась черная дыра туннеля. Два солдата с
автоматами наперевес остановили вездеход, козырнули, по-
дозрительно оглядев человека в штатском, молча провери-
ли документы. Когда в дали туннеля забрезжил дневной
свет, вездеход неожиданно свернул в сторону и пошел под
уклон. Спуск продолжался довольно долго. Кочин сказал:

— У меня такое впечатление, будто мы едем прямо в
океан.

— Вы не ошиблись,— сдержанно улыбнулся его спутник.

Туннель расширился, появились фонари. Вездеход оста-
новился у массивных стальных ворот.

— Прибыли.

В этой обстановке таинственности и полумрака он чув-
ствовал себя нелепо лишним — человек в сером плаще, се-
рой шляпе, с обычным потрепанным чемоданом. Прошли
несколькими широкими бетонными коридорами, и он никак
не мог понять, что это — еще улица или уже помещение. В
одном месте аппешгно пахнуло борщом. Из-за угла вывер-
нул плотный круглолицый моряк лет, наверное, тридцати
пяти, но уже почти седой.

— Наконец-то!—громко воскликнул он.— Отчаливать
пора.

— Вертолет задержался, товарищ командир.

— А, брось! У тебя всегда чго-нибудь... Ну, будем зна-
комы. Хоменко.—"Его рука была как тиски.

— Кочин.

— Мне, товарищ Кочин, приходилось и раньше граж-
данских на борт брать,— добродушно басил Хоменко, за-
бавно переваливаясь на ходу.— Двое газетчиков были, ки-
нооператор, даже один поэт, гот самый, которого все руга-
ют, хотя он еше ничего не написал, слышали, наверное? А
вот ваша специальность... впервые сталкиваюсь. Что это в
министерстве иллюзионистами заинтересовались?

Кочин едва успел раскрыть рот, чтобы объяснить, что
между иллюзионистами и телепатами существует некото-
рая разница, но командир засмеялся:

— Понимаю, товарищ Кочин все понимаю. Меня адми-
рал персонально накачивал два часа и о значении вашей
работы говорил, и разное прочее Только странно все-таки...

У какой-то дверцы в узком коридоре остановились, ко-
мандир гостеприимно распахнул ее.

— Вот ваша каюта, товарищ Кочин, располагайтесь, а
мы с Левой в одной уместимся, все равно спать по очере-
ди.
— Как, — удивился Кочин, — это уже лодка?!

— Разумеется. А вы разве не заметили гермотрап?

Кочин ничего не заметил, но теперь понял: это подвод-
ный порт подводного флота, стало быть, и причалы подвод-
ные.

— Нулевка налево, душ направо, правда, водичка в нем
морская, соленая, ну да ничего, привыкнете, мыльце спе-
циальное, соответствующее. Обед через тридцать минут,
там встретимся.— И оба исчезли.

Кочин думал, подводная лодка — это теснота и тусклые
пыльные лампочки, вечно пригнутая голова и запах пере-
гретого машинного масла. Но это был если и не дворец, то
уж по крайней мере завод, большой и довольно простор-
ный, а главное, на редкость разумно организованный. И
подводники оказались ребята славные: веселые, толстоще-
кие, разговорчивые. В первый же день трое из них просто-
душно попытались выяснить, что ему нужно на подлодке
и почему это командование отдало новейшей конструкции
атомоход в его распоряжение на целые две недели. Особен-
но веселым оказался тот самый Лева, первый помощник ко-
мандира. Как раз когда Кочин ложился спать, Лева часами
разучивал в соседней каюте классические арии. У него был
приятный тенор, зато слух не выдерживал никакой крити-
ки. Было куда как весело слушать этот тренаж перед смот-
ром самодеятельности флота.

* * *

С новым образом жизни Кочин освоился быстро. При-
строил на столе фотографию Кати с Костькой, разложил по
местам немудрящее содержимое чемодана, тапочки сунул
под койку — вот и временный уют человека, привыкшего к
бесконечным командировкам. Уже назавтра подводная лод-
ка перестала интересовать его. Он думал часами о Вадиме
Петровиче, об их общей работе, о головокружительных
перспективах этой работы, все больше тревожась за ре-
зультаты предстоящего опыта, потому что от них зависело
слишком многое.

На третий день в назначенное время он надел шлем, по-
хожий на мотоциклетный, поудобнее уселся на койке, взял
тетрадь, карандаш. Но сеанс что-то уж очень долго не на-
чинался, секундная стрелка едва-едва шевелилась.

— В сия-я-я-ньи но-о-чи лу-у-у-нной...— как сирена бое-
вой тревоги, взвыл за стенкой Лева.

У Кочина лоб вспотел под шлемом. Но дверь соседней
каюты хлопнула., и великолепный Левин тенор удалился во-
свояси.

Почти сразу же он смутно увидел Вадима Петровича.
Вообще-то, строго говоря, он должен был видеть не индук-

Б*
тора> человека, ведущего передачу, а только передаваемые
им образы, но он всегда сначала видел передающего. Про-
тивники их науки окрестили это «ясновидением». Что и го-
ворить, словцо ядовитое, но когда Кочин принимал, ему бы-
ло не до терминов. Постепенно образ Вадима Петровича
прояснился, казалось, он сидит совсем рядом, где-то тут же,
в подлодке. Он выглядел, как обычно, вяловатым и каким-
то отрешенным, только взгляд его, упорный, волевой, был
полон энергии. Видно было хорошо, так что стальные сте-
ны лодки и полукилометровая толща воды, вероятно, ни-
как не влияли на прием. «Ну, что я говорил! Что я говорил!
Для мысли преград не существует!» — вертелось в голове,
мешая сосредоточиться.

Чья-то рука через равные промежутки времени подава-
ла листок, Вадим Петрович долго изучал этот листок, точ-
но было на нем что-то мудреное, а не простейшая фигурка,
потом становилось видно, что гам нарисовано, и Кочин сри-
совывал к себе в тетрадь эти ромбики, квадраты, кружки.

Так буднично прошли первые три сеанса. А на четвер-
том в разгар приема четкий образ Вадима Петровича неожи-
данно расплылся. Кочин увидел незнакомое лицо — удли-
ненное, суровое. Человек, которого он теперь узнал бы из
тысячи других, пристально вглядывался... в стену. Сначала
Кочин не очень-то встревожился по этому поводу, мало ли
что может произойти, ему просто стало любопытно, что же
за случай такой вышел. И тут на лицо незнакомца наплыло
лицо Вадима Петровича. Но это был совсем не тот Вадим
Петрович, которого он так хорошо знал! Впервые увидел
Кочин Вадима Петровича каким-то даже страшным в своем
сосредоточенном стремлении передать мысль в простран-
ство, впервые почувствовал, что смотрит на него не как на
друга и товарища по трудным опытам, а как на врага — с
опаской и непонятным злорадством.

Вадим Петрович получил очередной листок, но прежде
чем сосредоточиться и понять, что там изображено, Кочин
приметил кончик карандаша, рисующего спиральку. Поче-
ми рисующего? Ведь эта чертова спиралька должна быть
уже нарисована!

Новый листок в руках у Вадима Петровича. И снова ка-
рандаш выводит контуры домика.

Вот дьявольщина! Что это — новое открытие или провал
опыта?

По привычке его рука зарисовывала все, что он успевал
увидеть. Но уже тревожной морзянкой выстукивало под
шлемом: перехват! Кто-то перехватывает передачу, предна-
значенную ему! Он отключился от фигурок и занялся иск-
лючительно этим типом, перехватчиком И вдруг увидел на
нем китель, явно морской, но чужого образца, и незнако-
мые петлицы!
Прервав сеанс, Кочин выскочил из каюты и, как был, в
шлеме, помчался искать командира. Хоменко в кают-ком-
пании пил кофе.

— Товарищ... там... перехватчик!—Кочин не мог найти
слов от волнения, и командир только улыбнулся. Видимо,
не очень-то верил в опыты своего пассажира, хотя добросо-
вестно, как положено военному, исполнял все, что от него
требовалось.

— Успокойтесь, товарищ Кочин,— сказал он мягко, но
все же с усмешечкой.— У нас новейший подводный лока-
тор, мощные гидроакустические установки и все прочее,
что полагается. Современная подлодка способна обнару-
жить «перехватчика», как вы изволили выразиться, несколь-
ко раньше, чем любой ее пассажир. Даже если он и...

И снова принялся за кофе. Кочин выхватил у него чаш-
ку, одним глотком вылил раскаленный кофе в рот, обжег-
ся, но обрел дар речи, а командир сразу настроился на серь-
езный лад.

Через минуту прозвучал сигнал боевой тревоги.

— В каком направлении обнаружили вы этого челове-
ка?— строго спросил Хоменко. Кочин, не колеблясь, ука-
зал рукой.— И как далеко? — Кочин замялся.

— Мне обычно кажется, что это совсем близко, где-то
рядом. Я не могу определять расстояние, для меня его по-
просту не существует. Но на этот раз, по-моему, и вправду
было недалеко.

Командир скомандовал курс и полный вперед.

Кочин всегда принимал наедине, в полном покое: ему
требовалось сосредоточиться. Но здесь он забыл в волне-
нии, что рядом командир, что подводная лодка мчится на
полной скорости и что он не просто видит этого типа, а ви-
дит его загадочным телепатическим зрением. В колоссаль-
ном напряжении всех внутренних сил он видел его, каза-
лось, как и командира, — глазами. И он попросил;

— Чуть левее, пожалуйста!

Хоменко удивился, но послушно скомандовал поправку.

Прошло полчаса тягучего ожидания, не меньше. Нако-
нец в командирском отсеке раздался голос:

— Прямо по курсу подводная лодка незнакомой кон-
струкции!

Действительно, на экране локатора, как раз в перекрес-
тии, появилась темная точка. Через какое-то время, пока-
завшееся Кочину секундами, точка разрослась, преврати-
лась в уродливо-вздутую серебристую сигару.

— Сто чертей! Дорого бы я дал, чтобы знать: видят они
нас, нет?

— Для чего?

— Нужно подойти как можно ближе, но чтобы они нас
не обнаружили. А лодка незнакомой конструкции, это у них
что-то новенькое, понятно? А вы не могли бы узнать, ви-
дят они нас?

Кочин улыбнулся такому нелепому вопросу. Конечно
же, он никого и ничего не мог видеть, кроме того длинно-
лицего, а длиннолицый скорее всего сам ничего не знал.

— Как же это можно сделать?

— Очень просто. Надо только взглянуть на их локатор,
вот на такой же или очень похожий экран.

Кочин взглянул и увидел: экран пуст. Но увидел это не
своими глазами, а спокойными насмешливыми глазами ка-
кого-то другого человека, с симпатичной физиономией пи-
рата и трубкой в зубах, очевидно, их командира.

Вскоре Хоменко скомандовал стоп. Остановились где-то
на границе досягаемости той лодки.

— Спасибо, тоьарищ Кочин. Очень ценные сведения. Те-
перь я с ними и сам справлюсь, а вы следите за своим «пе-
рехватчиком». Я вам не мешаю?

— Что вы, никогда в жизни не принимал так хорошо,—
сказал Кочин, хотя присутствие командира, конечно, отвле-
кало.

Но эта неизбежная помеха с лихвой перекрывалась ох-
ватившим его азартом, сознанием собственного всесилия:
его, чужого здесь, штатского, беспрекословно слушается
мощный боевой корабль, он может все — не только засечь
перехватчика, но и проникнуть в чужую лодку. Наверное,
так чувствовали себя боги, если они когда-нибудь сущест-
вовали.

— Что он делает сейчас?

— Этот тип? Ничего, просто сидит у себя в каюте. Ви-
димо, наш сеанс уже кончился. Перед ним блокнот и ка-
рандаш. Минутку, что это? Рюмка!

— Виски?

— Едва ли. Во время сеанса это недопустимо. Капает ка-
кие-то капли. Выпил. Странно, стимулятор, что ли?

— Допинг,— сказал Хоменко.

Лодка на экране дрогнула и сдвинулась вправо. Соблю-
дая ту же дистанцию, командир начал преследование. Про-
шло около двух часов.

— Сейчас они приблизятся к границе наших террито-
риальных вод,— заметил Хоменко.— Что он делает, ваш по-
допечный?

— Да ничего, просто отдыхает.

— Отдыхает? Нашел где отдыхать! Самое подходящее
место! Ага, они остановились. Стоп!

— Слушайте! — Кочин совсем не вежливо схватил ко-
мандира за локоть.— У него карта... и компас. Повернулся
в другую сторону. Готовится к приему...

— А теперь что?

— Подождите, не мешайте!
Худощавое лицо незнакомца напряглось. Несколько ми-
нут Кочин не видел ничего, совсем ничего. Потом появи-
лось сосредоточенное лицо молодого солдата. Нашего. Да,
молния связиста на погоне. Солдат старательно читал ка-
кие-то цифры на ленте, ползущей под рукой. Незнакомец,
лицо которого накладывалось на лицо солдата, начал тороп-
ливо записывать.

— Пишите!—крикнул Кочин, боясь оторваться от этого
тройного изображения: длиннолицего, солдата и цифр.—
Пишите: «7, 3, 1, 4, 7, 7, 1, 4». Стоп! Новый ряд: «9, 9, 1, 9,
7, 7, 4, 8, 6, 9, 1, 5, 2». Все!

На лице Хоменко обозначились жесткие морщины.

— В каком направлении он принимал? — На стол перед
Кочиным легла карта. Берег был близко — изорванный, ко-
ричневый, видимо, очень гористый.— Мы вот здесь.— На
карте появилась точка.

Кочин провел уверенную линию. На коричневом берегу
линия уперлась в кружок какого-то знака.

— Подонок! — глухо выдавил Хоменко.— Шифр нашей
радарной станции!

Лодка на экране росла, приобретая все более отчетли-
вые контуры. Длиннолицый, ни о чем не подозревая, дре-
мал, откинувшись на спинку кресла. «Поймали с полич-
ным,— подумалось Кочину,— и никому ничего не дока-
жешь! Ох уж этот феномен «пси», черт бы его побрал!» —
И он с ненавистью глянул в самодовольное лицо этого ти-
па. Тот вздрогнул и открыл глаза. В его глазах Кочин уви-
дел ужас, а вслед за тем увидел себя, Кочина,— грозного,
настигающего, карающею. Длиннолицый вскрикнул, отпря-
нул, и Кочин, стараясь не упустить его, рванулся вперед и
вытянул руки, чтобы схватить врага за тощую жилистую
шею.

Руки его наткнулись на стену.

— А вы не могли бы, товарищ Кочин, набросать их
пульт? — с оттенком сомнения в голосе спросил Хоменко.—
Ведь если разглядели локатор ..

— Нет ничего проще.

Карандаш Кочина быстро забегал по бумаге. Хоменко
пристально рассматривал через плечо не очень-то отчетли
вые контуры и комментировал про себя:

— Так... так... так... Понятненько... Во дают, черти! Зна-
чит, вон оно что!.. Ну, спасибо, товарищ Кочин. Теперь все
ясно. Можно сказать, неоценимую услугу вы нам оказали.

— Неужто поняли что-то из моих каракулей?

— Опытный глаз, товарищ Кочин, на лету схватывает
суть. Сегодня же доложу командованию — сведения мы с
вами получили наиважнейшие...

Кочин срисовывал пульт, говорил с Хоменко — а перед
глазами все стоял тот, длиннолицый. Сначала он доклады-
вал что-то пирату, спорил с ним, потом нервно тыкал паль-
цем в карту. Похоже, у них там началась паника, замета-
лись какие-то тени.

— Ага, уходят!—глядя на локатор, с удовлетворением
отметил Хоменко.— Удирают! Надеюсь, отбили мы у них
охотку вынюхивать наши секреты.

Лицо «перехватчика» начало расплываться, таять —и
Кочин не выдержал, погрозил ему на прощанье кулаком. Он
и думать не думал, что мальчишечий этот жест увидит кто-
то кроме Хоменко. Но длиннолицый увидел — и испуганно
вжался в кресло.

— Скатертью дорога!—довольно пробасил Хоменко.

Кочин с облегчением сорвал с головы шлем.

ТЕЛЕГРАММА

Москва Институт Экспериментальной психологии
Шокальскому ,-*л >

Ломаю голову над представлением вашего сотрудника Кочина пра-
вительственной награде тчк Посоветуйте как поудобнее назвать
его специальность Приветом адмирал Горшенин

ТЕЛЕГРАММА

Северогорск ВМУ-183
Горшенину

Учитывая что дальнейшие случаи подобных награждений не за го-
рами удобнее всего назвать телепатом Шокальский

СТРАННЫЕ ЛЮДИ, СТРАННАЯ ИСТОРИЯ
ИЗ ПРОТОКОЛА
заседания комиссии АН СССР
(в целях экономии места факты, уже известные читателю,
опускаются).

Председатель комиссии. Ну что ж, при-
ступим, товарищи. Попробуйте нас убедить. Слово имеет
профессор Локтев, пожалуйста!

Локтев. Я постараюсь лишь изложить факты, резуль-
таты опытов и наблюдений, которыми мы занимались в те-
чение последних нескольких лет...

...К сожалению, мы ничего или почти ничего не знаем
ни о приемном, ни о передающем аппарате парапсихоло-
гии. Для науки это по-прежнему загадка. Но, откровенно го-
воря, человеческая психика вообще во многом остается за-
гадкой. Так вот, приемный аппарат перципиента Кочина по
сравнению с другими людьми чрезвычайно развит и за счет
наследственных признаков, и за счет специальной трени-
ровки. Вероятно, это качество человека, как и другие, мо-
жет развиваться практически беспредельно. Только не улы-
байтесь, товарищи! Не надо смотреть на парапсихологию
как на нечто мистическое. Слишком многими фактами мы
располагаем, а от фактов не так-то просто отмахнуться, да
и надо ли отмахиваться, если даже первые опыты сулят
нам такие плоды?

Реплика с места. Какие такие плоды?!

Локтев. О мыслепередаче Москва—Владивосток вы,
вероятно, читали в газетах. Могу только добавить, что вся-
кие случайности в этом эксперименте исключены, он прово-
дился под наблюдением авторитетной комиссии, в которую
входили и наши оппоненты. Процент правильно принятых
изображений в десятки раз превышает возможный вероят-
ностный результат. Далее, чтобы выяснить сущность теле-
патического механизма, перципиента помещали в камеру,
полностью отражающую радиоволны, внутрь сильного маг-
нитного поля, наконец, на подводную лодку на глубине по-
рядка пятисот метров. Результат, товарищи, тот же...

Реплика. И это вы называете «плодами»?!

Локтев. Да, это мы называем плодами. Но позвольте
продолжить. Известные нам органы чувств человека дале-
ко не совершенны. В обыденной жизни мы не можем пожа-
ловаться на свое зрение... (Смех: протирает очки). Но чтобы
наше зрение отвечало требованиям современной науки, в
помощь глазам пришлось подключить микроскоп и теле-
скоп, телевидение и локатор, радиотелескоп и спектрограф.
Что же можно сказать о телепатии, которая и без того на-
ходится в задавленном, заторможенном состоянии?..

Реплика. А может, в зачаточном состоянии?

Локтев. Едва ли, но в данном случае это дела не меня-
ет. Я хочу сказать, что способности перципиента Кочина
требуют, во-первых, тренировки, а во-вторых, каких-то уси-
ливающих приспособлений. Вы, конечно, понимаете, как это
сложно, поскольку о механизме телепатии мы все еще име-
ем весьма смутные представления. И все же нашему инсти-
туту удалось кое-что сделать в этом направлении.

Реплика. Любопытно, что же?

Локтев. Вопрос, товарищи, слишком специальный, я не
могу сейчас на нем останавливаться. Мы представили до-
клад, интересующиеся могут ознакомиться. Во всяком слу-
чае, после событий на подводной лодке, где способности
перципиента проявились особенно полно, нам удалось не
только закрепить их, но и значительно усилить, о чем убе-
дительно свидетельствует экспериментальный материал. У
нас создается впечатление, что, раз научившись видеть на
расстоянии, индивидуум закрепляет эту способность мгно-
венно, подобно тому, как научившийся плавать уже никог-
да не разучится. Отсюда мы сделали вывод, что телепатиче-
ские способности как бы «запечатаны» в генетической па-
мяти человека, и нужно лишь «распечатать» этот код, что и
составляет главную трудность, В прошлом, вероятно, подоб-
ные способности были свойственны всем, но из-за редкого
пользования прочно забылись нашим биологическим аппа-
ратом, как, скажем, способность шевелить ушами. (Смех).
Нам кажется, восстановление этого навыка в широких мас-
штабах — одна из ближайших задач науки.

Реплика. Первостепеннейшая задача, что и говорить!
А шевелить ушами еще важнее. (Смех, редкие аплодисмен-
ты).

Председатель. Вице-адмирал Горшенин.

Горшенин. Для меня не совсем понятен скептицизм
представителей, так сказать, «чистой» науки. У нас, в воо-
руженных силах, на такие вещи смотрят более трезво. Я во-
все не склонен рассматривать телепатию как мистику, и я
сказал бы так: если годится для обороны, давайте нам и те-
лепатию! Должен вам доложить, в военных кругах весьма
заинтересовались способностями товарища Кочина.

...Но боюсь, товарищи, что пока мы с вами спорим, мис-
тика это или не мистика, наш потенциальный противник и
в этом вопросе, как говорится, не дремлет.

По просьбе Академии наук один из наших флотов выде-
лил для товарища Кочина подводную лодку новейшей кон-
струкции...

...Полагаю, это весьма существенные доводы в пользу
серьезного отношения к тому явлению, которое продемон-
стрировал товарищ Кочин, не знаю уж, как вы это предпо-
читаете называть: экстрасенсорика, парапсихология, теле-
патия или феномен... феномен,..

Локтев. Пси.

Горшенин. Вот именно — пси, благодарю вас.

Председатель. Что касается меня, я бы отбросил
все эти загадочные названия, эти «экстра», «пара», «пси».
Куда лучше доброе старое «телепатия». Почти как телеви-
дение. Далеко — вижу, далеко — чувствую. Правда, не со-
всем точно «чувствую», но что поделаешь, язык беден пе-
ред лицом науки! Продолжим, товарищи!

Отдел парапсихологии считался в институте самым
странным. И не только потому, что на телепатов смотрели
как на алхимиков экспериментальной психологии, а величе-
ственная институтская кассирша каждый раз швыряла им
зарплату, как личную милость. Странными были они сами.
Пожалуй, группа начала свое существование с той са-
мой встречи на лигературном вечере в Политехническом.
Первые опыты они провели на свой страх и риск — Кочин
отправился в отпуск во Владивосток, а Вадим Петрович ка-
ким-то чудом подготовил общественное мнение к Москве.
Опыт удался, газеты напечатали сенсационный материал о
мыслепередаче Москва—Владивосток, поднялась обычная
шумиха, но прежде чем все стихло, как это бывало уже не
раз, на их небосклоне взошел старик Шокальский, ученый
с мировым именем и энциклопедическим кругозором, шест-
вующий из науки в науку и каждую одаривающий своими
бредовыми, фантастическими, великими идеями. Собствен-
но, он не закапывался глубоко ни в одну из наук, он умел
перекидывать мостики между ними, по которым и проложил
свой путь к мировой славе. С приходом Шокальского теле-
паты обрели весомость, их официально признали, включили
в штат Института Экспериментальной психологии, выдели-
ли ассигнования.

Однажды Шокальский привел Локтева. Рядом с мону-
ментальным Локтевым козлобородый Шокальский выглядел
карикатурой на ученого. Но внешность оказалась обманчи-
вой: Локтев звезд с неба не хватал, хотя был и фундамен-
тален, и усидчив, и работящ. Вот впрягли в одну повозку
вола и трепетную лань, и ничего, получилось, в науке бы-
вает. Потом пришли другие, однако никто, даже Шокаль-
ский, их официальный руководитель, не мог ничего изме-
нить в атмосфере «отдела телепатологии», как прозвали их
неАРУги, в той атмосфере, которую создал и поддерживал
Вадим Петрович. Он был душой всего.

Что представлял собой Вадим Петрович?

Седой, одутловатый, весь сивый, с больным сердцем и
помятым нездоровым лицом, мешковатый, медлительный,
апатичный,—но взгляд!.. Сколько энергии, сколько воли из-
лучали глаза этого внешне безвольного человека!

Образование — среднее. Должность — младший научный
сотрудник. Его послужной список был парадоксален, как
он сам. В сорок пятом демобилизовался в звании гвардии
сержанта, десять лет вел в школах и техникумах самодея-
тельные кружки чуть ли не на общественных началах, чи-
слился художественным руководителем районного Дома
культуры, потом подвизался в цирке. Когда с ним познако-
мился Кочин, он уже не был никем, кроме телепата-люби-
теля, обивал пороги научно-популярных журналов, чтобы
прокормиться, его везде знали как чудака-энтузиаста, всю-
ду любили, но нигде не печатали И в то же время он углуб-
лялся в нехоженые дебри человеческой психики, переписы-
вался с мировыми знаменитостями и экспериментировал, эк-
спериментировал, мечтая об официальном признании своей
науки, о государственных масштабах в постановке опытов.
И этот странный человек без образования, а для мно-
гих— и без фамилии стал фактическим руководителем отде-
ла академического института. Несомненно, в телепатии, да
и вообще в ряде разделов психологии, он был специалист
номер один, и сам Шокальский не только всегда считался с
его мнением, но даже вроде побаивался. Поначалу как-то
смутно побаивался и Кочин — Вадим Петрович умел приоб-
ретать непонятную власть над людьми. Первое время Кочи*
ну казалось, что Вадим Петрович немножко того... Но нет,
мыслил он вполне здраво. И со временем Кочин решил, что
берет он увлеченностью, непоколебимостью веры. Как вспы-
хивал этот апатичный человек, как гневался, когда кто-ни-
будь позволял себе хотя бы усомниться в его вере, и как
умел радоваться и ликовать, когда дело шло на лад!

Индуктор он был уникальный, во время сеанса мог два-
три часа подряд не думать ни о чем постороннем. Кочин
проводил опыты и с другими индукторами, уж кто-то, а
он-то, читающий их мысли, знал, как трудно сосредоточить-
ся даже на пятнадцать минут. И это, тоже было удивительно.

Несколько лет они работали вместе, почти ничего не
зная друг о друге. Кочина подмывало любопытство: что дви-
жет этим человеком? Но спросить он не решался. И лшщ>.
недавно, перед самым заседанием комиссии, которая долж-
на была решить их участь, Кочин получил от Вадима Пет-
ровича приглашение «на чашку чая».

— Я должен объяснить вам кое-что, Володя.

Кочин сидел на диване, а Вадим Петрович грузно проха-
живался по комнате, среди книг, заложив руки за спину, и
медленно, каждая фраза по отдельности, рассказывал. Го-
ворил он довольно бессвязно, он вообще не умел говорить,
но, вероятно, образовавшийся между ними телепатический
контакт позволил Кочину ярко увидеть все, что Вадим Пет-
рович, рассказывая, вспоминал.

— Я был зеленый пацан, совсем пацан, представляете,
сразу после школы на войну. Мы все наступали, наступали,
а тут немцы перешли в контратаку, мы заняли оборону, и
наш полк попал в третий эшелон. Одним словом, солдатское
счастье, хоть отоспаться можно. Да, а накануне меня не-
множко контузило, так, чуть-чуть, можно сказать, просто
встряхнуло.

На рассвете уже, всю ночь протопав, заняли мы свою
позицию. Наш старшина, жох-парень был, каким-то собачь-
им нюхом отыскал пустой блиндаж, и все мы, совершенно
измотанные, попадали на пол и уснули. Я даже ни сапоги
не снял, ни автомат, ни подсумок. Уснул, как провалился.
Проснулся только на следующую ночь, тоже уже к рассве-
ту, и то потому, что приспичило. Вылез из блиндажа — и
сразу вспомнил, какой мне сон снился, да так, знаете, от-
четливо, просто удивительно.
Я, значит, сижу на бруствере окопчика, портянки пере-
матываю. И вдруг появляется передо мной лицо. Не человек,
а одно лицо, крупное, как в кино во весь экран. Странное
лицо, вроде человеческое — и вроде нет. Уставился я на
него, он на меня, а глаза у него умнющие, насквозь видят.
И тут он говорит... Заметьте, Володя, говорит, а губами не
шевелит..

— Пойдем-ка, — говорит, — парень, со мной.

Ну, я не то пошел, не то уж не знаю как, а только вижу:
это уже не Земля. Совершенно незнакомый пейзаж, черные
оскаленные горы на горизонте, солнце не солнце, а рыжая
тусклая копейка, и под ногами вроде какая-то жидкость, хо-
тя и не проваливается. Он идет рядом со мной, почти чело-
век, но все пропорции и все остальное... словом, явно не че-
ловек. И еще... это я не сразу заметил... весь я покрыт тон-
кой прозрачной пленочкой, с головой и сапогами, только
автомат поверх нее да ремень с подсумком. Когда, что — не
знаю.

Тут выскакивает бог весть откуда стайка молодежи. Тот,
кто со мной шел, в годах был, а эти все мои сверстники, пар-
ни и девчонки. Веселые, проказливые, ну и одеты, мягко го-
воря, по-летнему. Увидели меня, нисколько не удивились,
окружили, рассматривают, ощупывают, хохочут.

— Кто это? — спрашивают. — Откуда?

— Наш гость, — говорит мой провожатый. — Помните, я
вам рассказывс1л о трансполярности пространства? Вот, по-
знакомьтесь, потолкуйте...

Понял я, что он их учитель, а я вроде как экспонат, на-
глядное пособие. Учитель ушел, я остался с ними. Они все
один за другим исчезли, то есть скорее сквозь землю про-
валились прямо на моих глазах, и последняя оставшаяся
девчушка с зеленой длинной косой на спине, совсем почти
земная девчушка, взяла меня за руку — и мы с ней тоже...
не то чтобы провалились, а оказались на лужайке в саду, не
то в парке, мягкая зеленая травка кругом, деревья, облака
плывут и солнечного света вдоволь, хотя солнца и не видно.

Потолковать нам не удалось, а может, и не хотелось им,
было похоже, что они оболтусы-таки, от учителя отдела-
лись— и ладно. Зато заинтересовал их мой автомат, упроси-
ли продемонстрировать, как действует. Я дал длинную оче-
редь вверх, с деревьев ветки посыпались. Очень они удиви-
лись.

— Для чего это? — один парень спрашивает. Ну, конеч-
но, он не спрашивает и я не отвечаю, но разговор идет нор-
мально, будто так и полагается.

— Стрелять.

— А для чего?

— У нас война, — говорю. — Фашистов гробить.

— А что такое война?
— А что такое фашисты?

Странно мне показалось: взрослые ребята, и таких про-
стых вещей не понимают. Ну, объяснил я им популярно, кто
такие фашисты. Никак не могли усвоить, что фашисты в об-
щем-то тоже люди и что человек человека убивает. Начали
рассуждать о каких-то непонятных мне материях, видно, пы-
тались уяснить, что такое война. А потом по очереди пост-
реляли из моего «ППШ» и оба диска, понятно, расстреляли.
Стало им скучно со мной после этого, и разбежались они кто
куда. Только та девчушка осталась.

С ней-то и провел я весь день в этом счастливом саду... —
Вадим Петрович умолк, в волнении прошелся по комнате. —
И поверьте, она одна только и поняла все обо мне: кто я,
откуда, какой я, что такое война и все остальное.

Наступил вечер. Она говорит, сейчас учитель придет, по-
ра, мол, из сада уходить, потому что не то он закроется, не
то вообще исчезнет. И вдруг спрашивает:

— А тебя на этой войне тоже могут убить? Так я поня-
ла?

— Запросто, — отвечаю.

Прильнула она ко мне, за руку ухватилась... Славная та-
кая девчушка...

— Оставайся у нас, — просит. — У нас хорошо. А там у
вас опасно, там все сумасшедшие.

— Нет, — отвечаю, — милая, это вроде как дезертирство
получится. Надо мне сначала на своей земле порядок наве-
сти, а уж там видно будет.

Она было пригорюнилась, но подумала — и повеселела.

— Ладно, ты прав, иди. Мужчина должен оставаться
мужчиной. Но только обещай... — Руки мне на плечи поло-
жила, губы трясутся, глаза полны слез. Совсем как земная
невеста, когда суженого на фронт провожает.— Обещай,
что вернешься, когда позову. Обещаешь?

Я пообещал. Сунула она мне что-то в руку на прощание...
и все.

И вот стою я возле блиндажа, вспоминаю свой сон.
Любопытно?..

Вадим Петрович остановился перед Кочиным, взгляды их
встретились. Глядеть в бездонную глубину глаз Вадима Пет-
ровича было нестерпимо, как в бездну Вселенной. Кочин от-
вел глаза.

— Любопытно, — подтвердил он. — А про себя подумал:
«Сказочка для моего Костьки». — Верно, это следствие кон-
тузии?

— Возможно. Но в общем, сознайтесь, сон как сон. Та-
кие ли еще чудеса снятся людям!

— Тоже правильно.

— Правильно. Обычный сон, и я не стал бы вам его рас-
сказывать, если бы не получил в тот же день наряд вне оче-
реди от нашего старшины. И за что, думаете? Оба диска от
моего «ППШ» оказались пустыми. А были полными...

Кочина передернуло холодком.

— Погодите, еще не все. Мог бы я и забыть, ку-
да патроны расстрелял, мало ли что. И соврать мог.
Но вот это...

Вадим Петрович разжал кулак. На его вспотевшей ладо-
ни лежала забавная штуковина: серая металлическая пла-
стинка с каким-то чертежиком чернью и соединенный с нею
миниатюрной цепочкой красный сверкающий кристалл в оп-
раве.

— Что это?!

— Это... — Вадим Петрович запнулся. — Это подарила
мне она...

Кочин нерешительно взял сувенир, рассмотрел, пожал
плечами.

— Ничего не понимаю.

— А представьте, каково было мне — найти это у себя в
ладони там, у блиндажа, — виновато улыбнулся Вадим Пет-
рович. — Но теперь точно могу сказать: пластинка из чисто-
го железа. Сто процентов железа, на анализ отдавал, и за-
ключение экспертизы есть. У нас такое еще не научились
делать. Слыхали о порошковой металлургии? А камешек —
рубин.

— Рубин?

— Самый настоящий. И не случайно. Я и на войне, и по-
сле войны тысячи раз рассматривал этот чертежик... и ниче-
го понять не мог. Только когда изобрели лазер...

— Боже мой, схема лазера!

— Ну да. Совсем просто. У них это, я думаю, вроде учеб-
ного пособия было. Или даже шпаргалка. Видите, какую воз-
можность упустил. Мог бы первым на Земле изобрести
лазер.

— Н-да! История.

— История.

— И что же та девушка?

— Ничего. Не позвала. Может, забыла, как все девуш-
ки. Так я и не выполнил обещания. Не вернулся... даже во
сне. Грустно. — Он замолчал. — Странная все-таки штука —
сны. Не задумывались? Вот и Менделеев свою таблицу во
сне увидел. Уж не так же ли, как я? А вообще, Володя, те-
лепат я никудышный, только во сне. А вы настоящий те-
лепат. Можно сказать, единственный. От бога. Вот почему
я так за вас ухватился. Все мои надежды на вас. И на пред-
стоящий опыт. Конечно, если разрешат. Поэтому не отка-
жите старику, примите от меня в подарок...

— Что вы, чю вы, Вадим Петрович!

— И не спорые, слушать не хочу. Пусть это будет с ва-
ми как талисман. На счастье. Очень в вас верю, Володя. Я
ведь еще не теряю надежды.,, на встречу. Хоть и состарить-
ся успел... в ожидании.

«Явно чокнутый, — думал Кочин, возвращаясь от Вадима
Петровича. — Видно, все-таки здорово его тогда контузило.
Чокнутый, чокнутый...» Но он и верил и не верил этому
слишком уж простому объяснению.

♦ * #

ИЗ ПРОТОКОЛА
заседания комиссии АН СССР (продолжение)

Председатель. Член-корреспондент Академии наук
Шокальский.

Шокальский. Моя задача, товарищи, чрезвычайно
сложна, и я нисколько не удивлюсь, если гипотеза, кото-
рую я сейчас здесь изложу, будет воспринята как... своего
рода авантюра.

Мой первый исходный пункт. Очевидно, на высшей сту-
пени развития любая из космических цивилизаций придет к
непосредственному обмену мыслями, без помощи слов и зна-
ков. Язык, благодаря которому мы имеем счастье общатьс?!
друг с другом, — орудие весьма примитивное, потому что
слова всегда были лишь символами, знаками, обозначающи-
ми общее в понятии, но отнюдь не индивидуальное, кото-
рое несравнимо содержательнее общего. Непосредственный
обмен мыслями, образами освободил бы человека от при-
близительности и неточности словесного общения и букваль-
но раскрепостил бы его. Вот почему, я думаю, всякая циви-
лизация, чтобы достигнуть своего высочайшего уровня, рано
или поздно, используя естественные возможности или соз-
дав искусственные, придет к этому.

Второй исходный пункт. По мере развития науки и тех-
ники менялись и наши представления о способах общения с
внеземными цивилизациями. Сначала средством такого об-
щения мыслились только раке гы, затем в нашем арсенале
появились радиопереговоры и лазеры. Но не секрет, что на
пути каждого из этих видов связи стоят весьма труднопре-
одолимые препятствия. Не проще ли предположить, что вы-
сокоразвитые цивилизации общаются между собой... непо-
средственно? Просто с помощью обмена мыслями, образа-
ми? Ведь очевидно, что для такого общения не существует
препятствий, и прежде всего — колоссального временного
интервала (Пауза. Тишина).

Очевидно, как передающая, так и принимающая цивили-
зации должны иметь какие-то весьма мощные усилительные
приставки. Довольно надежную приставку такого рода мы
уже имеем. Кроме того, хорошо себя зарекомендовал осо-
бый биологический стимулятор. Эксперимент полностью
144
подготовлен, перципиент Кочин перед вами, я думаю, в его
способностях никто не сомневается. Остается пустяковый
вопрос: для проведения эксперимента нужен спутник, на-
ходящийся на расстоянии порядка тысячи километров от
Земли. Спутник нужен, чтобы обеспечить полную чистоту
приема и отгородить перципиента от земных помех. Собст-
венно, для решения этого вопроса мы и собрались сегодня...

Председатель. Ну, допустим, не только для этого.

Шокальский. Мы предлагаем использовать для эк-
сперимента астрономический спутник «Радуга-3», Разумеет-
ся, придется его несколько переоборудовать и на время вы-
селить астрономов. Вот, товарищи, и все.

Председатель, «Просящая» сторона высказалась
полностью. Приглашаю оппонентов. Вы, кажется, собира-
лись, Семен Аркадьевич?

Реплика с места. Молчу.

Председатель, Арон Леонтьевич?

Реплика. Скажите, существует ли какая-нибудь угро-
за здоровью перципиента?

Локтев. Никакой.

Реплика. У меня нет возражений.

Председатель. Пожалуйста, Софья Николаевна.

Реплика. Откуда такая уверенность, что некая циви-
лизация посылает свою «мыслепередачу» именно в сторону
Земли?

Шокальский. Такой уверенности нет. Но как раз з
этом-то и прелесть идеи космического мыслеобмена. Вспом-
ните подводную лодку. Перципиент Кочин принимал не
только передающего, в данном случае, нашего уважаемого
Вадима Петровича, но и «перехватчика». То есть, по сути,
сам стал перехватчиком. Надеюсь, ясно?

Реплика. По какой причине прячется ваш знаменитый
Вадим Петрович? Уж не миф ли само его существование?

Вадим Петрович. Не миф. (Оживление в зале). Ви-
дите ли... я своего рода исключение. Единственный в стране
научный сотрудник со средним образованием. Сами пони-
маете, при таком статусе не след лишний раз мозолить гла-
за начальству. (Смех, аплодисменты).

Председатель. Меня крайне интересует: а что ска-
жет Федор Ксенофонтович?

Реплика. Скажу, что руководитель работ меня лично
вполне убедил.

Председатель. И астрономы готовы уступить «Ра-
дугу-3» телепатам?

Реплика. Не без задней мысли! Если опыт удастся, мы
рады будем воспользоваться его результатами. И, надеюсь,
сведения получим первыми.

Шокальский. Получишь первым, Федя! Не обидим.
,(Смех, аплодисменты).
Председатель. Товарищ Кочин.

Кочин. Я всегда готов. (Аплодисменты).

Председатель. И отлично, благодарю вас. Еще же-
лающие? Тогда позвольте считать ваше молчание знаком
согласия. Откровенно говоря, я и не ожидал иного хода об-
суждения. Ну, как говорится, с богом! (Аплодисменты).

КОНТАКТ

На «Радуге-3» было тесновато. Астрономические спутни-
ки этой серии вмещали всего четырех человек: командира
корабля, бортинженера и двух астрономов, по очереди на-
блюдающих за избранным объектом. Слишком много места
занимал телескоп, который, разумеется, пришлось оставить...
После монтажа аппаратуры весь астрономический отсек пе-
решел во владение Кочина — теперь по крайней мере мож-
но было двигаться, не боясь задеть приборы плавающей в
невесомости непослушной ногой, и спать, вольготно вытя-
нувшись вдоль стены. Другой отсек, командирский, вынуж-
денно пустовал.

Настройка и последняя выверка аппаратуры шли успеш-
но. Несколько раз в день он принимал Вадима Петровича.
Кочин видел его совершенно отчетливо, как на экране теле-
визора, это было удивительно, но никто не удивлялся. Они
разговаривали, как по радио, хотя радиосвязь была одно-
сторонняя. Во время сеансов спутник на прием не ра-
ботал.

Половина дня, занятая работой, пролетала незаметно. За-
то вторая половина... Кочин впервые был предоставлен са-
мому себе, впервые получил возможность о многом пораз-
мыслить и многое взвесить. И он размышлял и взвешивал —
что еще оставалось ему в эти долгие часы?

...Перед отъездом на космодром у него состоялся серьез-:
ный разговор с сыном.

— Папа, ты опять в командировку?

— Да, Костик, так нужно.

— И надолго?

— Вероятно, на месяц, не больще. Береги тут без меня
маму.

— Папа, я давно собираюсь с тобой побеседовать. Ты не
мог бы заняться чем-нибудь другим вместо своей телепатии?
Ну, например, учить ребят. Ты же можешь учить ребяг?
Или писал бы какие-нибудь статьи... Ведь раньше ты писал
статьи в журналах? Или уж просто ходил бы на работу, как
все...

— А почему тебе не нравится моя теперешняя работа?

— Ну разве это работа? Мне приходится краснеть за те-
бя. У нас недавно выступал лектор, так он сказал, телепа-

те
тия — это шарлатанство. И сразу все так посмотрели на ме-
ня— хоть под парту прячься.

— Н-да. А что это за лектор?

— Вполне авторитетный. Член общества «Знание».

— Ну, так это был не лектор — невежда. Уверяю тебя,
он понятия не имеет о телепатии. Подумай сам, разве госу-
дарство стало бы тратить деньги на шарлатанство?

— Так-то оно так, но если бы я мог рассказать им про
тебя что-нибудь такое, чтоб они поверили!

В глазах мальчишки стояли слезы.

«Действительно, дрянь дело, — подумал Кочин. — Хуже
всего, что я ничего не могу рассказать. Даже под честное
пионерское. Если бы он услышал историю на подлодке! Или
сон Вадима Петровича! Если бы знал, что я отправляюсь на
спутник! Но для него это обычная заурядная командировка.
А случись что-нибудь, человек всю жизнь будет уверен, что
его отец был шарлатаном. Положеньице!»

— Ну вот что, сынок, очень скоро твои друзья смогут
убедиться, что телепатия — вовсе не шарлатанство.

— Ты мне расскажешь что-нибудь о своей. работе?

— Нет, но они все равно узнают.

— Из газет?!

— Может быть, и из газет.

— А почему ты не можешь рассказать? Что, твоя рабо-
та хотя бы секретная?

— Ну, не такая уж секретная. Работа как работа, просто
пока еще рано говорить об этом.

Костик горестно вздохнул.

— Ладно, папа, я еще подожду. Возвращайся поскорее!

Он на мгновение прильнул головой к плечу отца, схва-
тил пиджачок и, на ходу натягивая его, выскочил за дверь.
Он торопился на кружок математической лингвистики!

«Все некогда, некогда,— глядя в окно, подумал Кочин.—
Десять лет. Судя по наклонностям, уже почти сложившийся
человек. Когда же ты собираешься заняться его воспита-
нием?»

«Почти сложившийся человек» деловито переходил ули-
цу внизу. Только что проехала поливальная машина. Кость-
ка шлепнул ногой по лужице, полюбовался своим пестрым
творением на асфальте, озабоченно оглянулся, не увидел ли
кто, и с независимым видом зашагал дальше.

А тем временем его отец, за которого сыну приходится
краснеть, торопливо собрал чемоданчик и укатил в один из
городков космонавтов, где его включили в группу подго-
товки.

Кочин потер лоб, обвел взглядом уже привычную полу-
сферу спутника и почти физически ощутил под рукой Кость-
кины непослушные вихры.

«Какая-то немыслимая гонка: едва закончится один эк-
сперимент, уже нужно выезжать на второй и думать 0
третьец. С этой гонкой и сына прозевал. В голове у маль-
чишки одна техника. Впрочем, кого винить! Вот уже год, на-
верное, собираешься рассказать ему древнегреческие ми-
фы. Маленький человек должен прежде узнать и оценить
человека, а потом пусть, коли будет охота, изучает машину.
Вернусь со спутника, уж тогда непременно...— Но тут он
вспомнил, что и прежде не раз думал так же и зарекался, а
вот-—ничего не сделал. — Безответственное создание! Это
же твой сын, единственный твой наследник на земле. Ос-
тавь хоть в нем частицу себя — в нем твое бессмертие!

Каким делом, какой общественной пользой оправдаешь-
ся ' ты перед мальчишкой? Перед его честными глазами?
Только оглядываясь на детей, мы примечаем, с какой сума-
сшедшей скоростью несет нас по жизни. И нужно найти си-
лы остановиться, чтобы подумать о своем бессмертии — ху-
деньком, со слезами на глазах, в куцем пиджачке...

Ан нет, некогда человеку, спешит, гонит в хвост и в гри-
ву. А куда спешить? Зачем? Ради чего?»

Кочин оттолкнулся ногой, закрутил кресло. Один обо-
рот... два... три...

Действительно, с каких это пор он стал таким? Давно ли
еще говорила Катя: «Кочин, чтобы свернуть горы, тебе не
хватает только тщеславия». И вот он чувствует себя в со-
стоянии свернуть горы, а тщеславия не прибавилось. Шум-
ная слава эстрадного экстрасенса его нисколько не прель-
щает. А что прельщает? Во всяком случае, не слава. Разве
что... истина. Точнее—тернистые пути ее познания.

Жил человек, спокойный, тихий, по природе домосед,
больше всего на свете не любил командировок. Всегда до-
вольствовался малым, во всем был вторым: и в учебе, и в гим-
настике, и потом в науке, и умом, и остроумием, и характе-
ром, — а кто-то другой был первым. И никогда никому не
завидовал, не рвался в первые, и без того было хорошо.

И вдруг — словно подменили человека: поездка за поезд-
кой, опыт за опытом, и конца им не видно. Магнитная каме-
ра, подводная лодка, центрифуга, батут, шахта, обсервато-
рия, сверхзвуковые истребители, спутник... И кто знает, что
дальше. Да и что дальше—только звезды! А ему все ма-
ло, все мало, подавай еще, сам придумывает эксперимент за
экспериментом. Что это — стремление быть первым? Куда
там, в своем деле он уже давно Зевс-олимпиец, и нет ему
равных.

«Уж не со встречи ли с Вадимом Петровичем это нача-
лось, когда ты впервые почувствовал свое могущество?
Вспомни, как это завлекало — открывать в себе, а следова-
тельно, и вообще в человеке, все новые и новые возможно-
сти. Тебя трясло от нетерпения перед каждым новым опы-
том, как мальчишку, идущего на первое свидание. Ты обрел
полноту жизни, почувствовал себя необходимым, и уже по
жизнь стала распоряжаться тобой, а ты ею. «Азарт рабо-
ты», «нашел себя» — разве не в этом дело? Нет, не в этом,
хотя это тоже повлияло. Так что же тогда?»

Нет, он еще не знал наверняка, что сделало его совсем
другим Кочиным. И то ли этот невыясненный вопрос, поче-
му-то ставший вдруг важным, то ли непривычная возмож-
ность много и вольготно думать «на общие темы», то ли вы-
нужденное безделье раздражали его. Он расстраивался,
нервничал, замечал, что становится рассеянным, и еще
больше нервничал.

Пришлось крепко взять себя в руки: в самые ответствен-
ные минуты он не имел права быть ни отцом, ни даже про-
сто человеком, потому что он — зрение и слух Земли.

♦ * *

Утром того долгожданного дня появился Вадим Петрович,
как всегда, чуть-чуть апатичный, какой-то отрешенный, но
одетый по-праздничному и чисто выбритый. Теперь-тр, Ко-
чин знал, в ожидании какого праздника живет этот непостц-,
жимый человек.

— Вас не тревожит невесомость? Не давит на психику? —-
спросил он, смущенно улыбаясь. — Как пища? Не надоела?

— Меня мало волнует пища, — ответил Кочин в микро-
фон. — Хотя, признаться, не отказался бы от горячей кар-
тошки с селедочкой. И с зеленым лучком...

Вадим Петрович находился совсем рядом. Психологиче-
ски к этому трудно было привыкнуть, и это постоянно бе-
спокоило Кочина. Ему казалось, это не обман чувств, а ре-
альность, необъяснимая реальность, с которой он уже пол-
ностью освоился, осталось только понять. Еще во время мон-
тажа аппаратуры, когда что-то не ладилось в одном из бло-
ков, они консультировали Кочина: Шокальский рисовал чер-
тежик, а Вадим Петрович передавал. И там была одна ли-
ния... одна жирная карандашная линия, которую Шокаль-
ский вписал совсем не туда, а в ней-то состояла вся загвозд-
ка. И тогда в нетерпении Кочин провел ногтем по бумаге...
то есть он опять протянул руку в сторону чертежа и на-
ткнулся на обшивку кабины. Но старик Шокальский почему-
то сразу понял. Пожалуй, эта странная иллюзия больше все-
го тревожила Кочина в последние перед экспериментом дни.
Он попробовал объяснить это Вадиму Петровичу, Шокаль-
скому, Локтеву, но там не нашли ничего странного.

— А вас не смущает, что мы в Хабаровске видим круп-
ным планом диктора московского телевидения? — спросил
Шокальский. — Вероятно, крупность изображения — величи-
на изначальная.

’— Меня тревожит не крупность, а мнимое отсутствие
расстояния. Но это так смутно, я ничего не могу объяснить
толком...

— Вы не чувствуете пространства? — не глядя в глаза,
спросил Вадим Петрович. Кочину показалось, он хочет ска-
зать еще что-то, но перебил Шокальский:

— Обычная иллюзия! — Эго предназначалось не для
Кочина, но Вадим Петрович незаметно для себя, механиче-
ски передавал. — Думать, что пространство исчезает лишь
потому, что ты его не воспринимаешь,— чистейший идеа-
лизм. Наш дорогой Володя хромает в философии.

Что они могли объяснить, если сами не чувствовали
этого!

Последний сеанс состоялся за два часа до начала решаю-
щего эксперимента. На прощанье Вадим Петрович мысленно
обнял Кочина, и Кочин увидел это скупое мужское объятие
как бы со стороны, и у него сдавило горло, и он тоже обнял
Вадима Петровича, хотя Вадим Петрович видеть этого, ра-
зумеется, не мог, и жену, и сына, и всех, всех...

И сразу сел в кресло и начал поудобнее прилаживать
шлем, связанный гибким кабелем с усилительной аппарату-
рой. Потом выверил показания приборов. Потом принял «до-
пинг», подождал и подал команду в микрофон:

— Включение.

И на всякий случай тронул повлажневшей рукой тали-
сман.

Он ждал два часа, сосредоточившись, сжавшись, готовый
к любым неожиданностям. Перед ним были микрофон, тет-
радь, карандаш. Остроумная аппаратура ограждала его ог
помех — от мыслей всех людей Земли. Два часа он напря-
женно всматривался внутренним зрением в бездну Вселен-
ной— Вселенная была пуста.

— Одно из двух, — сказал он после сеанса Вадиму Пет-
ровичу,— или мы в нашей Галактике одни-одинешеньки,
или я слишком слаб, чтобы увидеть их.

Там, на Земле, старик Шокальский даже вскочил со стула.

— Скажи ему, Вадим Петрович, скажи, передай: или ты
слишком нетерпелив! Именно, именно! Ишь ты, захотел за
час узреть все тайны мира! А если придется год просидеть
на спутнике, у тебя терпения хватит?

— Хватит! — крикнул Кочин в микрофон.

«Неужели это? — вдруг ожгло его. — Неужели я готов
просидеть здесь и год, и пять лет, без Кати, без Костьки, чтобы
только доказать всехмогущество мысли? Чтобы открыть се-
бе — себя и человечеству — человека? — Ха, да ты, кажет-
ся, тоже чокнулся, Кочин! Недаром врачи считают, что теле-
патия — удел психически больных. — Но врачей ни разу не
трясло — от азарта, как трясло меня, когда я ловил чужую
мысль, недоступную никому. А может, наоборот, только теле-
паты здоровы, а все прочие больны, и я излечу человечество от
недуга? Верну утраченную способность видеть... слышать...
чувствовать на расстоянии?—Ай да Кочин, ну и пижон! Да
ты и в самом деле возомнил себя богом?! — Каким там к чер-
ту богом! Бог, прикованный к спутнику. Бог, мечтающий о
селедке, Я всего лишь старший научный сотрудник с окла-
дом 250 рублей. Но какие перспективы! И неужели это
может сделать только один человек на свете — я? Тогда, ра-
зрази меня гром, сделаю!»

И снова шлем, снова «допинг», снова сухая команда
«включение» — и собранность, внимание, азарт, не чело-
век— телепатический приемник. Неужели и впрямь сидеть
здесь год? А если действительно нет во Вселенной ни одного
дурака, который стал бы передавать свои мысли неведомо
кому? А если вообще нет ни умных, ни дураков нигде боль-
ше, кроме как на Земле? Тогда, дорогой товариш Кочин,
ты—первый дурак Вселенной Ничего, ничего, это даже
почетно — хоть здесь быть первым!

* * *

Во время восьмого сеанса, когда раздалась команда
«включение», все, как обычно, сидели на пункте управле-
ния, уже привыкшие к тщетному ожиданию чего-нибудь
«новенького». Настроение было кислое, особенно у Вадима
Петровича. И вдруг в динамике, молчавшем в течение семи
сеансов, раздался голос Кочина, искаженный волнением.

— Вижу... Я вижу его!

Все вскочили, все бросились к динамику, хотя и без то-
го было отлично слышно.

— Он ни на кого не похож Глаза умные... умные... Мо-
жет быть, на осьминога... Да это под водой. Город под во-
дой? Он видит меня... видит меня. Он хочет поздороваться
со мной... Что это? Дышать нечем...

Динамик подозрительно щелкнул и смолк. Все недоуме-
вающе переглянулись. Шокальский хлопнул в ладоши:

— Ничего, черт возьми, начало есть!

Кто-то спросил:

— Почему же он замолчал?

Кто-то довольно засмеялся.

Все это заняло минуту, не больше. Потом все увидели,
что Вадим Петрович лежит на полу, неуклюже подвернув
седую голову.

— Врача!—крикнул Локтев.

Врач от пульта метнулась было к нему, но Локтев гроз-
но замахал на нее: следите, дескать, за Кочиным.

Когда первое смятение улеглось, дежурный инженер ска-
зал:

— Все датчики на нуле.

— Что?!—заорал Шокальский.
— У меня тоже,— пожала плечами врач.— До этого под-
скочил пульс, участилось дыхание. Он же сказал: дышать
нечем.

— Похоже, будто в кабине перегрев, — заметил Лок-
тев.— Но это нелепость — откуда?!

— Включите аварийку! — приказал Шокальский.

Ни по основной линии связи, ни по аварийной «Радуга-3»
не отвечала.

Вадим Петрович пришел в себя после уколов, спросил:
— Ну, как... Володя?

Ему не ответили. Он попытался что-то сказать, но снова
потерял сознание. Врач сказал — инфаркт.

* * *

ИЗ ПРОТОКОЛА
заседания специальной комиссии АН СССР

Председатель. Спокойно, спокойно, товарищи, не
все сразу. Итак, что нам удалось установить? Во время се-
анса произошел взрыв спутника «Радуга-3». Найденные ав-
стралийцами обломки обшивки не оставляют сомнения. Но
каковы причины взрыва? И случайно ли, что авария произо-
шла в тот самый момент, когда началась связь? Пожалуйста,
прошу высказываться. Нет желающих? Давайте ду-
мать, товарищи! Сегодня мы должны доложить резуль-
таты...

Шокальский. Он постоянно твердил, помните, что не
чувствует пространства. Я все пытаюсь уцепиться за это.
Тот... осьминог... хотел с ним поздороваться. Может быть,
они протянули друг другу руки? Это было бы логично. Те-
перь— обломки. Странный характер сплавленности, тут уже
говорили. Ну, поверхностный слой — это ясно, часть оскол-
ков при взрыве получили направленность к Земле, на боль-
шой скорости вошли в атмосферу, это понятно. Но под
этим слоем... Вам не кажется, что анализ бессмыслен? Соз-
дается впечатление, будто этот второй слой, а по времени,
очевидно, первый, сплавился не в кислородной атмосфере
Земли, а в аммиачной...

Реплика с места. Похоже, но ведь это нелепица!

Шокальский. Думаю, они пожали друг другу руки.
И это дорого обошлось Кочину.

Председатель. Что вы хотите этим сказать?

Шокальский. Я хочу сказать, что они пожали друг
другу руки. То есть не в переносном смысле, а в самом пря-
мом. Я понимаю всю нелепость такого допущения, но что
поделаешь: взрыв спутника в аммиачной атмосфере чужой
планеты — еще большая- неленоегь. Ему всегда казалось, чтб
ео время сеансов пространство исчезает...
Реплика. Идея «нуль — пространства»?! Да это же аб-
сурд!	;

Реплика. В свое время теорию относительности тоже
называли абсурдом.

Реплика. А генетику?! А кибернетику?!

Шокальский. Я выразился недостаточно ясно, я по-
нимаю. Но сама идея такова... слишком уж безумна. Однако
я не вижу другого...

Председатель. Товарищи, здесь женщина с мальчи-
ком, Говорит, очень важные сведения, просит немедленно
принять. Да вот и она. Пожалуйста, входите!

Локтев. Екатерина Петровна!

Шокальский. Катя! Костик!

Кочина. Товарищи, вот мальчик уверяет, будто видел
отца... Не знаю, верить, не верить...

Председатель. Садитесь, пожалуйста, товарищ Ко-
чина.

Кочина. Спасибо. Пусть он скажет. Я уж измучилась
с ним. Он и так-то нервный, а тут еще уверил себя, что видел...

Костя. Я не уверил. Я на самом деле.

Председатель. Сколько тебе лет, Костя?

Костя. Скоро уже одиннадцать.

Председатель: Расскажи, пожалуйста, что же ты
видел.

Костя. Я играл дома, один... регулировал настройку ро-
бота, И вдруг вижу — папа. В колпаке каком-то. Он говорит:
«Дышать нечем» — а сам уже задыхается. Потом протянул
куда-то руку... Я все точно видел, вот как вас вижу. Потом
ему стало совсем жарко, уж совсем... И он подумал: «Что
же — такой бездарный коней?!» И вдруг из последних сил
как крикнет: «Костя, Костя, сынок! Скажи им, что для мы-
сли не существует,..» И тут все кончилось. Больше я ничего
не видел.

Шокальский. Костенька, а осьминога ты не видел?

Костя. Осьминога не видел. Никого больше не видел.А
Шокальский. А когда он протянул руку, ты не за-
метил, он ни с кем не поздоровался?

Локтев. Ну, это же ясно. Он хотел включить охлаж-
дение.

Костя. Нет, он протянул ладонь.

Кочина. Так ничего и не выяснили, да? О, хоть бы что-
то знать! У меня уж сил нет...

Председатель. Крепитесь, Екатерина Петровна,
вас еще сын. Судя по всему, в отца пойдет.	\

Костя. Да, я вспомнил! Он протянул руку и взялся за
какую-то... как толстая веревка. И потряс ее. И вы знаете,
папа был совсем-совсем рядом. Я даже хотел потрогать У
него этот колпак. Но папа всегда ругал меня, когда я трвгал
его вещи.
ЛУННОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ

РАССКАЗ

1

В каюте приглушенно звучал Бетховен. Соната № 14 до
диез минор. «Лунная». Любимая...

Шипулин писал письмо жене, когда дежуривший в этот
вечер Саша Сашевич деликатно кашлянул за дверью.

— Михаил Михайлович, вас Тяпкин вызывает, Говорит,
срочно. Говорит, нужно самого. Я говорю, вы отдыхаете, а
он говорит...

Шипулин с досадой отбросил ручку, сунул недописанное
письмо в книгу, но не только не чертыхнулся, а даже нашел
в себе силы пошутить, правда, не очень оригинально:

— Ну, раз Тяпкин! Растяпкин...

Вставая, он опять не рассчитал это проклятое лунное
притяжение, хотя пора было привыкнуть за два месяца, но,
наверное, и за два года не привыкнешь, и опять ноги на миг
повисли в пустоте и показались длинными и тонкими, как у
паука, и опять почувствовал он всем телом, какой устало-
стью и тяжестью оборачивается на деле эта кажущаяся
лунная легкость. «С такими работничками как раз отдох-
нешь,— вздохнул он.— Вечно что-нибудь да случит-
ся».

— Слушаю, Петя.

— Михаил Михайлович, — голос был хриплый, испуган-
ный, будто у нашкодившего школьника, самоуверенности
как ле бывало, — вы, конечно, извините, но без вас... Ради
бота приезжайте!

— Прямо сейчас?

— Михаил Михайлович, тут какая-то чертовщина...

— Что случилось?
— Да ничего. Честное слово, ничего. Просто бур дальше
не идет.

— Знаете, Петя, давайте оставим шутки на завтра. А ес-
ли действительно что-то произошло, не валяйте дурака, го-
ворите...

— Да нет, честное слово, ничего такого не произошло.
Только бур не идет. И хоть лопни.

— Если у вас алмазный бур не идет в грунт, значит, там
по крайней мере алмазы Тогда немедленно давайте на Зем-
лю радиограмму: «Закурил трубку мира. Тяпкин». И за ва-
ми пришлют ракету скорой помощи. Й отлично, важно за-
хватить болезнь в начальной стадии.

Тяпкин обиделся.

— Напрасно смеетесь, Михаил Михайлович. В самом де-
ле бур не идет.

— Я смеюсь! Нет, вы подумайте, я смеюсь, мне весело,
что посреди ночи меня вытаскивают из постели. Я смеюсь!
Очень мило...

И тут его сжало, стиснуло, скрутило внезапно ворвав-
шейся мыслью: «Да ведь это, наверное, то самое! Как же я
так, всю жизнь ждал, а вот случилось — и сам не поверил?^

— Хорошо, еду, Петя!

Низко над горизонтом висел большой голубоватый гло-
бус — самая прекрасная планета Вселенной. Он был словно
стеклянный, и сквозь полупрозрачное стекло смутно про-
глядывали знакомые с детства очертания континентов. Ши-
пулин не столько разглядел, сколько угадал в одном из
темных пятен Европу, мысленно поставил точку посреди
материка и улыбнулся ей: там была Ольга.

Шипулину нравились лунные ночи с их мягким земным
светом, скрадывающим резкие, как провалы, тени. Ночами
он отдыхал и от ослепительного солнечного сияния, от ко-
торого не спасали даже фильтры в шлемах, и от черных те-
ней, на которые боязно ступить, и от полосатого, как мат-
рац, пейзажа. Но главное, конечно, ночью можно было
сколько угодно смотреть на Землю.

Еще издали, из окна тряского вездехода, увидел он четы-
ре фигурки головастиков, сидящих у подножья вышки. Зна-
чит, буровая простаивала. Вспомнил график основных работ,
висящий в каюте,—в груди неприятно царапнуло. Заметив
вездеход, головастики встали и робкими прыжками двину-
лись навстречу. Сквозь шлем скафандра мелькнули расте-
рянные злые глазки Пети Тяпкина — видно, ждал взбучки.

— Ну-с, проверим, в чем дело, — спокойно сказал Ши-
пулин.— Давно ста^и?

— В час десять. Автоматика отключила бур — перегрев.
Добавили охлаждение, все проверили, включили — опять ре-
ле сработало. Уж я хотел отключить автоматику, так пу-
стить, а потом думаю, вдруг установка полетит, тогда что?
— С чего бы ей полететь? Просто какая-то неисправность
или в реле, или в системе охлаждения. Не может быть грун-
та такой твердости.

— Я не мальчик, Михаил Михайлович! Реле уже смени-
ли, охлаждение Димка на три ряда проверил, все в порядке.
Точно, породы такой твердости не существует, но если все
в порядке, а реле выключает бур,—что же это, Михаил
Михайлович, как не дьявольщина?

— Ладно, Петя, хорошо, что вызвали. Отключать авто-
матику, конечно, нельзя. В этом проклятом космосе ожидай
любого подвоха. Вдруг и в самом деле... — он поискал выра-
жение поточнее, чтобы и ребят успокоить, и лишнего не вы-
болтать,— нашла коса на камень. Ну что ж, коли не берет
алмаз, попробуем лазер. Как там у вас аккумуляторы, Дима?

Когда до конца ночной смены осталось полчала, Димке
удалось выколотить керн. На груду породы упала блестя-
щая металлическая болванка с оплавленной поверхностью.
Пять шлемов стукнулись друг о друга, склонившись над нею.

,-г- Металл, — сказал Тяпкин.

— Сталь.

— Вот тебе и сталь. Потверже, братцы!

~г Алмаз сюда, — протянул руку Шипулин. — Старую
коронку, живо!

Богатырь Димка попробовал резануть болванку алма-
зом — следа на поверхности металла не осталось никакого.
Шипулин почувствовал, как со лба по щеке побежали ще-
кочущие мураши.

— Везите — и сразу в лабораторию, пусть дадут со-
став,— сказал он водителю вездехода.— Да, скажите, сроч-
но, Шипулин велел.

— Ну что, Михаил Михайлович, еще разок долбанем ла-
зером?— входя в азарт, спросил Димка.

— Тебя вот долбанет оттуда. Ишь ты, герой какой! За-
канчивайте, ребята, и айда отдыхать. Кстати, Петя, давайте-
ка мне ваши записи.

Когда в тамбуре ракеты сняли скафандры, Шипулин ска-
зал каким-то странным голосом:

— Ну вот, наконец-то свершилось. Не грех сегодня и
шампанское раскупорить.

И тут же достал из кармана пластмассовую коробочку,
торопливо кинул в рот несколько таблеток и, пошатнувшись,
сел. Лицо его стало совсем серым, только под седыми нави-
сшими бровями непонятным торжеством светились глаза фа-
натика.

...Вечером все собрались в столовке. Из угла в угол не-
смелым ветерком перелетал тревожный ропот. Если бы это
была не научная экспедиция, а пиратский корабль, можно
было подумать—назревает бунт. Шипулин сказал:

— На глубине 340,4 бур наткнулся на преграду чрезвы-
чайной твердости. Кроме лазера, ни один инструмент этот
сплав не берет. Химический состав: железо, титан, кремний,
цирконий, хром. Нелепый с нашей точки зрения сплав. Что
это такое, мы не знаем, дальнейшее изучение здесь, на ме-
сте, невозможно, а вопрос, сами понимаете, слишком серь-
езный. Поэтому за двадцать четыре часа экспедиция свора-
чивается. Завтра в 19.00 личный состав отбывает на Землю.
Обе грузовые ракеты и все оборудование остается, забира-
ем только пробы и документацию, надеюсь, скоро вер-
немся...

Нечто похожее на угрожающую вибрацию сотрясло зал.

— Разрешение уже есть? — робко осведомился Саша
Сашевич.

— Разрешения не требуется. Даю радиограмму, вот она:
«Связи чрезвычайными обстоятельствами экспедиция сни-
мается. Подробности на месте. Начальник АН-5 Шипулин».

— Чрезвычайные обстоятельства?! Что же тут чрезвы-
чайного? — ворвался в тишину чей-то ершистый голос. —
Наткнулись на самородок — и струсили. Ничего себе, герои!

— Времени остается немного. О готовности постов доло-
жить. А теперь к делу, — сказал Шипулин, вставая.

Ноги вытянулись на невообразимую длину, стали тонки-
ми и невесомыми, как лучи. Казалось, все, что до сих пор
находилось у него внутри, провалилось в ноги. И в то же
время он был бодр и целеустремлен, как никогда прежде.

За дверью каюты буровиков ораторствовал Петя Тяпкин:
— ...ракету бы скорой помощи ему. Вот псих! А болезнь
важно захватить в начальной стадии...

«Лунная научная пятая» отправлялась на Землю в уны-
нии, будто свершила не открытие, а какой-то позорный кол-
лективный проступок.

2

Шипулин пришел домой рано, взъерошенный, злой, до-
стал из кармана пачку сигарет, закурил. Ольга отобрала си-
гареты, присела рядом на диван.

— Эх ты, вот уж и закурил, а еще лунатик.

— Скоро запью, — пообещал Михаил Михайлович.

— Ругают?

— Смеются. Если бы ругали! Был сегодня у Гришаева —
тоже смеется. Завтра пойду к Главному.

— Неужто уж он не разберется?

— Ты вот что, Оля, — сказал Шипулин. — Ты найди мне,
пожалуйста, мой альбом. И фломастеры. Не выбросила еще?
И будь добра, кофе с лимоном, покрепче только, ладно?

Когда она принесла кофе, рисунок был уже готов. На ост-
ровке между трех пальм плясал волосатый человек в мод-
ных очках и полосатых, как из сумасшедшего дома, штанах.
В одной руке он держал обглоданную кость, другою засло-
нял глаза от солнца, вглядываясь вдаль. Рядом стоял шалаш
с трубой от самовара, из трубы шел дым, а под кустами ва-
лялись консервные банки и бутылки, на одной четко видне-
лось «40°», с соседнею островка на дикаря взирала влюб-
ленная парочка, а далеко на горизонте громоздились корпу-
са заводов и дымили трубы.

— Боже мой, да это Гришаев! — узнала Ольга. — Ну-с,
принимайте кофе, Михаил Михайлович.

Он взял кофе и тут же поставил его на стол.

— К сожалению, это не хохма, Оленька, — сказал он
серьезно. — Это научная платформа. Мы, на Земле, похожи
на того упрямца, который переплыл на островок посреди
Волги и возомнил, чго это необитаемый остров, что он его
открыл и что он есть Робинзон. А раз ему хочется непре-
менно прослыть Робинзоном, то ему наплевать на вещест-
венные доказательства его неправоты. На пальме вырезано
«Люба+Коля»? Плевать! Под ногами банки и бутылки? Не
имеет значения! И это научная платформа!

— Но ты же сам говорил, что ^се это только гипотезы.
И Пояс астероидов, и Луна, и Тунгусский взрыв, и Атланти-
да, и... Что там еще?

— Не старайся, всего не перечислишь. Да, гипотезы, но
когда столько гипотез... Нельзя же во что бы то ни стало,
вопреки очевидному, считать себя Робинзоном!

— Миша, откуда же, по-твоему, взялся на Луне этот
сплав?

— Если бы я знал откуда, надо мной не смеялись бы. Но
в том-то и беда, что я не знаю откуда, зато наверняка знаю,
что мой бур наткнулся на него и, следовательно, он сущест-
вует. Но как раз над этим-то и смеются.

— Может же быть, что это ядро Луны. Или какая-ни-
будь там мантия...

Шипулин усмехнулся:

— Нет, Оленька, не может. Сплав искусственного проис-
хождения.

— Тогда что же это?

Он пожал плечами. Некоторое время оба молчали, стало
слышно, как тикают часы в соседней комнате. Потом ти-
канье размылось, ушло, и комната наполнилась тем тугим,
неслышным гулом, который космонавтам известен под име-
нем «космической тишины». Вероятно, гудело в ушах.

— Миша, а ты знал, когда добивался этой экспедиции,
что найдешь там что-то такое... следы другой цивилизации?

— Я знал только, что рано или поздно это случится.
Знал, Оленька, конечно, знал. Но что так скоро... не ожи-
дал. Видишь ли, моя заслуга только в том, что я настоял пе-
ренести разведку в этот кратер, Б-046-20. По глубине он не
самый удобный, и мне нелегко было убедить их. Но тут, ве-
роятно, сработала блестящая интуиция Главного. Понима-
ешь, Оленька, этот кратер, как бы тебе сказать поточнее...
чуть-чуть странный Он явно не метеорического происхож-
дения, больше похож на вулканический, хотя и тут тоже
уйма нетипичностей Короче, меня тянуло к этому безымян-
ному, ничем не примечательному кратеру. И ЛН-5 начала
бурение именно там. Следы другой цивилизации... Что мож-
но считать следами? Обломок обшивки ракеты? Оставлен-
ный на орбите искусственный спутник? Нерасшифрованные
радиосигналы из Космоса? Гигантское сооружение, возве-
денное когда-то в древности, такое, что и современной тех-
нике не под силу? Подозрительные намеки в древних кни-
гах и легендах? Ах, Робинзоны мы, Робинзоны! А может
быть, мы, человечество, — сами следы другой цивилизации?
Помнишь у Бора: «Эта гипотеза не может быть истинной,
ибо она недостаточно безумна»? В этом, Оленька, величай-
ший смысл космической философии. И пусть меня считают
сумасшедшим, но я утверждал и буду утверждать...

Ольга дремала в кресле, убаюканная его лекцией. Ши-
пулин потер лицо ладонями, проглотил остывший кофе и,
опасливо покосившись на жену, спрятал сигареты в кармам.

«Скучно ей со мной,— горько подумал он.— И всем
скучно. Сухарь, фанатик, черствый и желчный деспот. Уди-
вительно, как еще Главный терпит меня? Впрочем, всему
есть предел. Завтра скажет: «Все отлично, Михаил Михай-
лович, экспедицию мы пошлем, это любопытно, гипотезу
вашу проверим, стоящая гипотеза, но... сколько вам лет,
Михаил Михайлович? И к тому же, говорят, со здоровьиш-
ком у вас неважно... А?» Главного не проведешь. Легче про-
вести врачей со всеми их премудрыми приборами. Собрал
волю в кулак на этот решающий час — и вот вам, братцы
эскулапы, вместо сердца — пламенный мотор. А Главный по
глазам читает. «Я ведь и не требую ничего, товарищ Глав-
ный Конструктор. Мне бы только эту экспедицию, послед-
нюю. Клянусь, сразу же уйду на пенсию и никогда больше
не буду изводить вас своими прожектами». Неужто не даст?
Что ж, нажму на министерство — и все равно добьюсь. До-
бьюсь... комплимента. «Вы, — скажут, — фанатик, товарищ
Шипулин. Неизлечимый и вредный фанатик». Да какой же
я фанатик?! Я просто ученый. А не получится — тогда в ЦК.
Вы еще не знаете Шипулина!»

Он прошелся по комнате, машинально закурил, но,
вспомнив о врачах, гут же смял сигарету о декоративную
пепельницу японского фарфора. Рядом стояла маленькая
копия — золотая ваза, древнейшая из памятников, найден-
ных недавно на Крите,— его любимая игрушка. Он нежно
взял ее в ладони и в тысячный, наверное, раз прочел древ-
негреческий текст: «Плыли двести колен, и вот земля цвету-
щая». Что такое двести колен? Знатоки толкуют, сто чело-:
век. Но уж коли считать людей по частям тела, логичнее
считать по головам, чем по ногам. Знатоки уверяют, будто
речь идет о морских путешественниках. Но при чем тогда
этот рисунок — шарик с хвостиками, напоминающий пер-
вый спутник?

Шипулин поставил вазу на место и неожиданно подумал:
«А кратеру нужно дать имя. В конце концов, это мое правое.

...Назавтра он позвонил только в десять вечера. Ольга взя-
ла трубку.

— Алло, с вами говорит начальник экспедиции ЛН-6
доктор Шипулин.

— Боже мой, уже?! Поздравляю, Миша! Был у Главного?

— Иу Главного, и с ним вместе—повыше. Все отлично,
родная, погода переменилась, ветер дует в наши паруса.
«Плыли двести колен, и вот земля цветущая». Да нет, нет,
это я так, к слову... Ценят еще твоего старика. Даже чрез-
вычайными полномочиями наделили. Впервые в истории ос-
воения Луны. А вообще предстоит нечто грандиозное: двад-
цать две грузовые ракеты, шестьдесят человек, большая ла-
зерная установка, совершенно уникальная, пять...

— Когда, Миша?

— Старт намечен через два месяца.

— Тогда, может быть, ты успеешь прийти домой, по-
ужинаем вместе?

Шипулин долго молчал, наконец, сказал, вздохнув:

— Я постараюсь, но ты лучше не жди. Ложись, отдыхай,
Оленька.

3

В конференц-зале базы ЛН-6 было просторно, не срав-
нишь со столовкой на ЛН-5, где приходилось собирать на-
род в прошлой экспедиции, но шестидесяти двум здоровен-
ным парням и здесь оказалось тесновато. Шипулин с гор-
достью оглядел свое воинство, впервые собранное вместе.

— Пожалуй, начнем,— сказал он.— Повестка дня ясна:
что делать? То есть в принципе вопрос решен на Земле, од-
нако детальные обследования этих десяти дней сильно ос-
ложнили обстановочку. Для начала предоставим слово глав-
ному историку экспедиции доктору археологии Сереже Ла-
зебникову.

Встал Сережа, больше похожий на студента, чем на док-
тора наук. Жесткий упрямый чуб, съехавшие на нос очки,
беспрерывно что-то мнущие нервные пальцы. Доктору ар-
хеологии Сереже Лазебникову было всего двадцать восемь,
Шипулин гордился, что откопал для экспедиции этого вун-
деркинда.
— Я расскажу вам сказочку,— начал Сережа задирис-
тым петушиным голосом.— Позвольте сказочку, Михаил
Михайлович?

— Давай, давай, жанры выступлений не ограничиваю.
Другое дело — время.

— Так вот, это древняя восточная сказочка, и сколько ей
лет, никто не знает. В некотором царстве, в некотором госу-
дарстве жил-был волшебник по имени...

Конференц-зал угрожающе загудел. Понятно, взрослые
люди не любят, когда им рассказывают сказочки, тем более
не стоило для этого лететь так далеко.

— ...по имени Данг Дзинь. Он мог достать огонь из хо-
лодного камня, вызвать дождь из чистого неба и одним
взглядом усыпить человека. Хан боялся, что волшебник от-
нимет у него власть, и упрятал Данг Дзиня в самую высо-
кую и неприступную башню, в которой просидел волшебник
сто лет. Сто лет выходил он по ночам на крышу башни и
смотрел на звезды через какую-то странную трубку, и толь-
ко когда появлялась на горизонте голубая Утренняя звезда,
уходил обратно в свое подземелье.

Однажды снизошло просветление на древнего Данг Дзи-
ня, и послал он одного из своих многочисленных стражей
за ханом, чтобы сообщить чрезвычайной важности весть.
Хан явился, и сказал ему Данг Дзинь: «Уводи скорей свой
народ в горы, потому что скоро встанет дыбом земля, и сте-
ной встанут моря, и вспять потекут реки, и дождь разразит-
ся, каких никогда не бывало. Не мешкай, хан!» Но хан по-
смеялся над словами мудреца и велел побить его палками
по пяткам.

А вскоре появилась в небе Желтая звезда — и вздыби-
лась земля, и огонь вырвался из недр, и огромная волна за-
хлестнула земли возле моря на много дней ходьбы, и хлы-
нул дождь, и, взбурлив, повернули реки. Испугались люди,
пришли к хану, чтобы принял он какие-то меры. А хан по-
казал на башню и сказал: «Он виноват. Это он вызвал не-
счастье, чтобы на вас и на меня излить зло, скопившееся в
нем за сотню лет». И потребовал хан у Данг Дзиня, чтобы
прекратил он это безобразие. Но старик не слушал хана —
он высекал какие-то знаки на камнях башни. И отрубили
ему голову.

Когда перемешалась земля, как пища в котле, когда су-
ша стала морем, а море — горами, когда погибли все люди
в округе, осталась одна только высокая башня, в которой
жил и погиб Данг Дзинь. Лишь через много-много веков
пришли туда новые люди, прочли рисунки на камнях и за-
писали их так: «Говорил я хану, пусть ведет в горы народ,
потому что на смену Утренней звезде приходит другая, Злая
Желтая звезда, и око ее нацелено прямо на нас, и будут
бедствия от нее неисчислимые, но не послушался хан, и все
погибли, о чем сообщает потомкам старый звездочет Данг
Дзинь».

Переписали люди эти слова на папирус, но и папирус за-
терялся, и только через тысячи лет кто-то нашел его и пус-
тил по свету сказку о мудром волшебнике Данг Дзине, и
сказка дошла до нас, потому что нет более прочного мате-
риала, чем память народная. А камни той башни давно пре-
вратились в песок, и в тлен превратился папирус. К сведе-
нию собравшихся,— закончил Сережа Лазебников,— подоб-
ные же сказочки содержатся в эпосе и других древних на-
родов.

Сережа Лазебников сел.

— Ну и что же из того? — язвительно кинул с места Пе-
тя Тяпкин.

— Да, более конкретные выводы,— попросил Шипулин.

— Какие же еще выводы?—удивился Сережа.— Разве
и так не ясно?

— Очевидно, не всем,— глядя на Тяпкина, сказал Ми-
хаил Михайлович.

— Ну, хорошо. Так вот, Луна прикочевала к нам во вре-
мя оно из Большого космоса. Ес^и отбросить это предполо-
жение, кто растолкует мне, почему у нее такая нелепая
форма, будто она родилась как спутник другой планеты,
имеющей по крайней мере втрое большую массу, чем Зем-
ля? И чем иным можно объяснить ту небольшую космиче-
скую заварушку, благодаря которой наша уважаемая пла-
нета вдруг сдвинулась на двадцать три градуса по отноше-
нию к оси, легкомысленно переменила положение полюсов
и заживо заморозила бедных мамонтов? Итак, встреча в
Космосе. Но вот вопрос. Каким образом Луна исхитрилась
«остановиться» на таком именно расстоянии от Земли, что-
бы воспринималась человеком как тело той же угловой ве-
личины, что и Солнце, благодаря чему мы можем наблюдать
редчайший в природе феномен полного солнечного затме-
ния? Полагаю, ссылка на «случайное совпадение» будет
тут... м-м-м... не совсем корректна. Еще вопрос. Могла ли
Луна, двигаясь с энной космической скоростью, избежать
прямого столкновения с Землей, благодаря чему я имею
счастье лицезреть вас в данный момент? Вероятно, могла —
при одном условии. Чтобы стать вечной нашей спутницей
и яблоком раздора для ученых, она должна была выйти на
строго рассчитанную орбиту по касательной, имея в этой
точке строго определенную скорость. Учтите при этом при-
хотливость выбора орбиты. Так неужели вы думаете, что
Луна сама по себе была такой «умной»?

— На что это вы тут намекаете?! — взвился чей-то с
душком истеричности выкрик.

—' Исключительно на «ум». Или, если хотите, на «ра-
зум», управлявший нашей космической путешественнице^
162
Примите эту гипотезу, и она объяснит вам все разом: и фор-
му Луны, и легкомысленное поведение Земли, и судьбу ма-
монтов, и трагедию Атлантиды, и знаменательные различия
в возрасте, удельной плотности и химическом составе двух,
планет, и обилие кратеров на обратной стороне Луны, и
эти осточертевшие «масконы», и даже библейский всемир-
ный потоп...

Сережа опять сел.

— Что же дальше?!—еще более вызывающе крикнул
Тяпкин.

Сережа пожал плечами. Разжевывать «дальше» он не со-
бирался.

— Сережа хочет сказать, — ласково разъяснил Пете Ши-
пулин, — что Луна вышла по касательной на орбиту спутни-
ка, затормозившись к этому времени до расчетной скорости...

— Как это — «затормозившись»? — возмутился Петя. —
Бред! Мистика!

Шипулин вспомнил картинку про Робинзона. Если бы
возражал ему не Петя Тяпкин, а Гришаев, он, наверное,
взорвался бы. Но Петю он по-своему любил и радовался,
что отыскал его для экспедиции: он уважал людей одержи-
мых. А Петя был явно одержимый, хотя и противник, не ве-
рящий ни во что из того, во что верил он сам, во что верил
сегодняшний докладчик Сережа Лазебников.

— К сведению участников, не посвященных в хаос лун-
ных гипотез, — насмешливо добавил Шипулин. — Слова
«бред», «мистика», «лженаука» и тому подобное вовсе не
считаются бранными, когда речь заходит о Луне. Видите ли,
мы еще слишком мало знаем о происхождении Солнечной
системы — у нас нет аналогов. Поэтому ученые дискуссии
о возникновении Луны напоминают мне беседу на тему «От-
куда взялся я» в детском садике: чем детальнее объяснение,
тем больше вопросов. Давнее высказывание Гарольда Юри:
«Я совершенно не представляю себе модели, воспроизводящей
историю системы Земля—Луна»,—остается в силе и поныне.
К сожалению. Однако я думаю... разумеется, это мое личное
мнение... что история Луны куда богаче и любопытнее, чем
может представить себе самый изощренный фантаст. Но это
к слову. Прошу высказываться!

Вскочил Петя Тяпкин, обвел зал злыми глазками, видимо,
ища поддержки.

— Слово имеет командир отряда буровиков кандидат
технических наук Петр Артемьевич Тяпкин.

— Я расскажу вам анекдотец. Позвольте анекдотец, Ми-
хаил Михайлович? В некотором царстве, в некотором госу-
дарстве жил-был цыган. Однажды украл этот цыган у од-
ного крестьянина коня. Собрался суд. Цыган спрашивает:
«Дак шо я у тебя украл, расскажи честно гражданам судь-
ям».— «Коня». — «А хомут на ем был?» — «Был». — «А ду-
га?» — «И дуга была».— «А оглобли?» — «И оглобли».— «А
телега?» — «И телега была».— «Ну дак и брешет он, гражда-
ны судьи, — сказал цыган, — потому как этот конь, сами ви-
дите, и без хомуга, и без дуги, и без оглоблев, и без теле-
ги». Посмотрели судьи, прав цыган. Отпустили его вместе с
конем, а крестьянина за клевету выпороли. А что цыган на-
кануне пропил в корчме и хомут, и дугу, и оглобли, и теле-
гу— кому что за дело! Было бы доказано.

Анекдотец никого не рассмешил. Петя оглянулся, снова
ища поддержки, не нашел, но не сдался.

— Як тому, Михаил Михайлович, что такие доказатель-
ства, когда неугодные факты вовсе замалчиваются, для цы-
гана хороши, а не для ученого. Я ведь отлично понимаю, для
чего все это товарищу Лазебникову. Он хочет свернуть на-
прочь буровые работы и весги раскопки своим археологи-
ческим методом, чтобы возиться здесь сто лет. Он и сказоч-
ку свою для этого придумал. А мы, буровики, можем ре-
шить задачу за несколько дней, позвольте только пустить
большой лазер и пройти этот слой насквозь. Мы разом все
цыганские гипотезы отметем...

— Точно! Даешь лазер!—раздалось несколько нестрой-
ных голосов с той стороны, где сидели буровики. А Димка
выкрикнул:

— Жми, Петя, развивай дальше!

— Ты скажи прямо, Сергей,— обратился Петя к Лазеб-
никову,— ты не юли: раскопки предлагаешь?

— Раскопки, — сказал Сережа и опустил голову.

Поднялась буря. Шум стоял минут пять, не меньше. Ве-
сти медленные, может быть, многолетние раскопки, когда
всем казалось, что отгадка рядом, — никого не устраивало.

Атмосфера накалялась. Выступали почти все, летели ед-
кие реплики с мест, задавались вопросы с «подтекстом». Но
большинство, соглашаясь с Лазебниковым, все-таки катего-
рически возражало против раскопок: молодежь, не терпит-
ся. А ничего другого никто предложить не мог. Или лазер,
или раскопки. «Не подумаешь, что на Луне, — отметил Ши-
пулин. — Типичная земная перебранка ученых».

— Нет, нет, нет, лазер нельзя!—выкрикивал кто-то, по-
ка Михаил Михайлович в последний раз взвешивал все «за»
и «против»,— там, может быть, дворец, черт знает что, а
мы, как дикари, с лазером. Нет, нет, нет!

— Копаться здесь пять лет лопаточками? Извините! Се-
годня же подаю заявление. Мы что — в песочнички играть
приехали?!

— Только не лазер, надо подумать, все взвесить и не
спешить. Главное, не спешить. Так можно всю Луну испор-
тить...

Когда Шипулин встал, нестройный шум голосов умолк
разом.
— Все правы,— сказал он негромко. —И все ошибают-
ся. Разумеется, лазером нельзя. Это ясно. Но и раскопки нас
не устраивают — время не то. Что есть еще подходящее?
Больше нет ничего...

Шестьдесят два человека молчали. Казалось, никто не
дышал. Где-то между вторым и третьим рядом всплыло на
секунду ехидное, злорадствующее лицо Гришаева —и рас-
таяло. Мелькнули тревожные глаза Ольги: «Только, пожа-
луйста, береги себя. Лучше лишний раз с Землей посове-
туйся, спроси разрешение». Ольга, Ольга! Единственный че-
ловек, которому нужны не его открытия, а он сам. По ней,
хоть вовсе не будь никакой Луны, лишь бы он возвратился
живой и здоровый. Ну что ж, посмотрим!

— Больше нет ничего, это точно. Значит, остается одно —
взрыв. Таким образом, мы в кратчайший срок расчистим об-
наруженную разведчиками сферу. И если это действительно
сооружение космического разума, наш взрыв ее не повре-
дит...

4

Посреди ночи громыхнул телефон. Ольга взяла трубку.
Незнакомый взволнованный голос спросил:

—• Квартира Шипулина? Извините, пожалуйста, у вас
нет случайно Гришаева? Это дежурный института, с ног
сбился, весь город обыскал, тут у нас ЧП...

— Чего ради у нас будет Гришаев в такое время? — на-
смешливо ответила Ольга и положила трубку.

— Кто это? — спросил Гришаев, потягиваясь,

— Из института, дежурный. Тебя что, всегда у женщин
ищут по ночам? Хорош директор!

— Брось, Олька! Случилось что?

— Какое-то ЧП. С ног, говорит, сбился, тебя разыскивая.

Гришаев вскочил с постели, заметался, уронил в темно-
те что-то. Жалобно звякнул разбитый бокал. Ольга вклю-
чила свет. Он торопливо зашнуровывал ботинки. Через две
минуты он был готов.

— Черт, в такое время и такси не схватишь.

Она подошла к нему, прижалась на прощание, загляну-
ла ему в глаза снизу вверх. Лицо его было спокойным, со-
бранным, почти каменным. Ее охватила тревога.

— ЧП — что это может быть? Луна?

— Не знаю, возможно. Твой сумасшедший на все спосо-
бен. Ладно, пока. Узнаю — сразу позвоню.

Дверь за ним закрылась. Она накинула халат, принялась
ходить по комнате. Тревога не унималась. С маленькой фо-
тографии на столе грустными глазами смотрел на нее Ши-
пулин.

...Она была студенткой четвертого курса, когда судьба
столкнула ее с Шипулиным. Он читал курс общей теории
космонавтики, а для нее это были дебри. Вообще она попа-
ла в институт случайно — не хотелось расставаться с одним
очень славным парнем, который не мыслил жизни без это-
го института. Прежде она как-то не замечала придирчивого
и остроязыкого профессора, но когда дважды он попросил
ее с экзамена, пришлось задуматься. Дело пахло отчислени-
ем, это было бы глупо после четырех лет учебы. Одна под-
ружка посоветовала: «А ты, Олька, очаруй его, используй
последний шанс. Тем более, старый холостяк.< Вот прямо
сейчас и шагай к нему домой. Чего теряться!»

И она пошла. Три вечера, забывая о времени, он расска-
зывал ей про космонавтику. Это было захватывающе, пона-
чалу она даже увлеклась и вполне сносно научилась разби-
раться в основных вопросах. Она выкарабкалась, зато он
«влип» — трогательно и безнадежно. Вскоре она почувство-
вала, что не сможет бросить его, что нужна ему, что этот
насмешливый, никаких авторитетов не признающий чело-
век, гроза ортодоксов, вдруг превратится в ничто, переста-
нет существовать как личность, если она скажет ему «нет».
И она сказала «да», тем более, что роман со студентом не
сулил ничего перспективного. Правда, Шипулин был почти
на двадцать пять лет старше ее и часто прихварывал, но она
по-своему любила его, а скорее, жалела. И она стала его
женой.

Все эти годы она в меру своих сил и способностей испол-
няла обязанности жены большого ученого и большого чу-
дака, но при нем все-таки чувствовала себя словно на экза-
мене, а настоящей жизнью, такой, как хотелось, жила лишь
во время его командировок. К счастью, в последние годы
он уезжал часто и надолго...

В шесть она включила радио. В последних известиях ни
о каком космическом ЧП не было ни слова, но это еще ни-
чего не значило. Передавали легкую музыку, потом урок
гимнастики. Гришаев не звонил.

Без десяти восемь раздался звонок в прихожей. Она от-
крыла. Неизвестный человек спросил строго:

— Товарищ Шипулина, Ольга Владиславовна?

— Да, это я.

—• Распишигесь.

Она машинально расписалась. Прежде чем разорвать
конверт, села в кресло: руки и ноги не слушались. В конвер-
те лежала маленькая хрустящая бумажка под копирку.

ДЛЯ ПЕЧАТИ

6 мая в 23 часа 07 минут по московскому времени в районе
работ Шестой лунной научной экспедиции на Луне зафиксирован
взрыв большой мощности. Причины взрыва пока не установлены,
166
Связь с Шестой лунной экспедицией временно прервана. Если в
течение двадцати четырех часов связь не будет восстановлена, на
Луну отправится специальная спасательная экспедиция, которая в
настоящее время готовится к старту.

Президиум Академии наук СССР

«Специальная спасательная... специальная спасатель-
ная...— твердила Ольга, выронив сложенный вдвое ли-
сток.— Взрыв большой мощности... Гришаев сказал бы:
«Опять твой авантюрист». И почему они считают его счаст-
ливчиком, которому все всегда удается, все сходит с рук?
Лишь она, одна она знает, сколько ночей просидел он над
расчетами, сколько дум передумал, каких-то недоступных
ей мучительных дум. Как терзался наедине с собой перед
каждым «безрассудным шагом». А его самоуверенность, ли-
хачество, насмешечки — только видимость, чтобы воодуше-
вить других, чтобы все, до последнего буровика, поверили
в удачу. Не потому ли удача следовала за ним всю жизнь?
Нет, они попросту не знали его! И теперь, возможно, уже
никогда не узнают... Но если там действительно что-то про-
изошло, Шипулина могла погубить не «авантюра»—только
случайность...»

Прошло сколько-то времени, прежде чем позвонил Гри-
шаев.

— Олька, читала?

— Читала. Что это может быть?

— Черт его знает! Твой старик всегда выкинет какую-
нибудь штучку. Авантюры — его амплуа. Помнишь, я про-
сил повлиять, чтобы чаще советовался?

— Влияла. Обещал.

— Обещал! Слушай, ну ты как?

— Ничего, держусь.

— Ладно, Олька, молодец. В общем, я думаю, ничего
страшного. Самое страшное — он мне все планы сорвал. Го-
рит мой институт из-за твоего Шипулина. Да, там, кажется,
что-то еще осталось от вчерашнего торта? Ты не против, ес-
ли я заскочу на часок?

— Против.

— Что?!

— Против.

— Ах, вон оно что! Отпеваешь старика? Ну-ну, валяй.

— Нет, не отпеваю. Думаю.

Она положила трубку. Под ногами хрустнули осколки
разбитого ночью бокала. Хотелось схватить пылесос, тряпку,
швабру — и мыть, чистить, скрести, оттирать все вокруг. И
прежде всего себя. Ольга упала в кресло и закрыла глаза.
5

В радиоотсеке сидел верный Саша Сашевич. Земля спра-
шивала, взывала, умоляла, требовала — Саша Сашевич оста-
вался глух и нем. Шипулин просмотрел радиограммы, вы-
брал три из них. Две угрожающие — дело рук Гришаева,
сразу видно: не верит ни в какую катастрофу, очень уж хо-
рошо знает Шипулина, Шипулин для него — авантюрист. Од-
на дельная радиограмма-инструкция — от Главного, «на слу-
чай, если радиостанция работает только на прием». Хитер
Главный! Послушал скупое сообщение ТАСС, слава богу,
паники никакой, настроение деловое. Скоро минуют сутки,
нужно срочно давать ответ, иначе вылетят «спасать», а что
ответишь, когда не оседает проклятая пыль, мешает опре-
делить результаты взрыва. Хорошо, если риск оправдал се-
бя, а если нет? Голову снимут. Взрыв на Луне! Действитель-
но, «так можно всю Луну испортить».

Странное дело, больше всех возражал против взрыва
не кто иной, как его любимец Сережа Лазебников. Едва
кончилось совещание, этот вундеркинд давай ломиться в
радиоотсек — передать свое особое мнение на Землю, «по-
ка не поздно». Хорошо еще, догадался Шипулин заранее от-
править Сашу Сашевича со строжайшей инструкцией: ни-
кого в отсек не пускать и ничего к передаче не принимать.
Михаил Михайлович ждал подвоха от кого угодно, но не от
Сережки. Думал, Петя Тяпкин жаловаться будет, скандал
подымет, а он стащил у доктора конскую дозу снотворного
и до сих пор спит, делайте, мол, что угодно, только без меня!

До старта спасательной экспедиции с Земли оставалось
немногим более трех часов. Дальнейшее промедление стано-
вилось опасным. Гришаев там бесится, с этим ЧП все его че-
столюбивые планы лопнули. Рвет и мечет. Чего доброго, ри-
скнет еще покинуть директорский кабинет, явится сюда соб-
ственной персоной! Но что же эта проклятая пыль? Прогре-
мевшая в дискуссиях и воспетая поэтами лунная пыль? Ни-
кто не ожидал, что она может висеть сутки, думали, за час-
другой осядет.

Шипулин еще раз пробежал списочек убытков, причинен-
ных взрывом. Искорежен один вездеход, оставленный растя-
пой-водителем в опасной зоне. Конечно, вездеход пустяк —
если на Земле. На Луне его ценность подскакивает в тысячу
раз — «плюс транспортные расходы». Опрокинулась грузовая
ракета, к счастью, уже почти разгруженная. Взорвался от де-
тонации погребок с остатками взрывчатки — правда, взрыв-
чатки там было сущие пустяки. Вмятины, царапины на раке-
тах не в счет. Вообще, удача все спишет.

А вдруг неудача? Вдруг его гипотеза, подтвержденная де-
сятками фактов, выверенная и перепроверенная, все-таки не
подтвердится? К черту! Стоит ли думать о грозящих ему
«оргвыводах»? Если исследователь будет ломать голову над
проблемой, как посмотрит начальство на тот или иной его
шаг, — не останется ни сил, ни времени для науки. В конце
концов, самый большой ущерб от взрыва — переживания
Ольги. Она-то ведь ничего не знает. Существовала бы теле-
патия, тогда проще, тогда напряг бы все душевные силы и пе-
редал ей одной: «Не волнуйся, родная, никаких ЧП нет, все
в порядке, просто твой старик темнит, проворачивая очеред-
ную авантюру».

Шипулин взглянул на часы: пора. Пыль еще не осела,
хотя и стала пореже. Сейчас будет дан сигнал общего сбо-
ра, и двинутся вездеходы к центру искусственного кратера.
Чудаки бурильщики, предлагали ломиться в стену, когда не-
пременно должна быть дверь. Но если она окажется не на
дне воронки, а совсем в другом месте? Тогда, значит, ин-
туиция обманула его, тогда пора подавать в отставку.

Люди в скафандрах начали вываливаться из люков базы,
в шлемофоне послышалась вибрация от моторов вездеходов.
Шипулин опасливо встал — опять ноги показались длинны-
ми и ватными, как на ЛН-5, хотя система искусственной гра-
витации действовала исправно. «Нервы, нервы, — отметил
он. — Расклеиваюсь. Расклеивается, Оленька, твой старик,
на пенсию пора, на Землю, цветочки поливать. А его лун-
ное притяжение не отпускает...»

Четыре вездехода двинулись к кратеру. На трех сидели
люди, четвертый пыхтел под тяжестью прожектора, снятого
с грузовой ракеты. Как пригодился бы сейчас пятый вез-
деход!

Шипулин сидел у смотрового стекла головной машины.
Гребень нового, первого на Луне искусственного кратера
приближался. Вездеход кологило на камнях, Михаил Ми-
хайлович вцепился в поручни и почти прилип лбом к стек-
лу. Вот кабина поднялась на гребень, перекачнулась в сто-
рону кратера, и стало видно бездонную черную дыру глу-
биной в добрых 350 метров. На дне ее не было ни единого
блика.

— Прожектор! — скомандовал он хрипло.

Вниз рухнул ослепительно белый столб, уперся в стену
воронки, дрогнул, стал падать ниже, ниже, почти вертикаль-
но, и вдруг поблек в свете ответного, казалось, еще более
яркого луча. Вглядываясь в него, Шипулин сощурился до
боли в уголках глаз и почти сразу различил покатую свер-
кающую сферу, на которой в самом центре луча новеньким
пятачком выделялся...

— Люк! Вход!.. — раздалось в шлемофоне сразу несколь-
ко не то восторженных, не то испуганных голосов.

«Выдержала оболочка наш взрыв, — почти равнодушно
отметил Шипулин. — Недаром же рассчитывали ее на обо-
рону от метеоритов. Если так не откроем люк, честное сло-
во, лазером взломаю», — внезапно решил он. И сразу по-
чувствовал, как ноги вдруг стали расти, вылезли из везде^
хода, опустились в воронку и, вытягиваясь и тоныпея, до-
стигли наконец сверкающей металлической сферы, как кор-
ни дерева, проросли сквозь люк и устремились в темноту...

Водитель вездехода видел, как Шипулин медленно пова-
лился на сиденье. Первым его порывом было свинтить шлем
с теряющего сознание начальника экспедиции, но он вовре-
мя спохватился, что это Луна, и только прокричал в микро-
фон: «Врача в головную машину, срочно! Начальнику
плохо!»

Когда Шипулину дали кислород, он прошептал спекши-
мися губами:

— Немедленно... заготовленную радиограмму... на Зем-
лю... которая у Сашки...

6

Люк подался неожиданно легко.

Люди — от волнения, что ли, он даже не видел кто —
уважительно посторонились, пропуская его вперед и под-
свечивая фонариками. Он первым шагнул в этот чужой мир.

Лестница в десяток широких ступеней вела вниз, в круг-
лый вестибюль. Здесь вдоль всей стены шли двери, которые
бесшумно раздвигались, едва к ним подходили — столько
тысячелетий прошло, а ничего не испортилось! За каждой
дверью была небольшая, человек на пять, кабина. Внутри
кабины громоздились строчка на строчку непонятные рель-
ефные рисунки. Шипулин пригляделся к ним, но изображе-
ния человека нигде не обнаружил. Может быть, это были и
не рисунки, а знаки, иероглифы.

Он повернул какую-то рукоять на противоположной от
входа стенке кабины — пол под ногами дрогнул и поплыл
вниз. «Лифт, — догадался он.—А как же выберемся? — Ог-
лянулся: в кабине был он один. — Вот так штука! Увлекся,
Михаил Михайлович, увлекся! Ну да ничего, конструкция
вроде бы несложная».

Он спускался довольно долго и все жалел, что не знает
скорости лифта: на какую глубину он опустится? Наконец,
лифт остановился, дверь открылась. Это был точно такой
же круглый зал, только освещенный призрачным желтова-
тым светом. Вглубь вел широкий коридор, и Шипулин смело
пошел вперед. Через две минуты он оказался в другом зале,
более просторном и светлом. На возвышении стояла золо-
тая скульптура; устремленная вперед и вверх, как бы рву-
щаяся взлететь обнаженная женщина держала в руке свер-
кающую острыми лучами звезду. Женщина была очень по-
хожа на земную...
В какой-то пустой комнате он остановился у вмонтиро-
ванного в стену рефлектора, и сразу в голове его начала
складываться таинственная песня...

«Было три дочери у нашего солнца, три родные сестры.
Старшую звали Оуа, среднюю — Аэу, младшую — Юиа. И
когда поняли три сестры, что умирает их отец и уже не смо-
жет обогревать их своим теплом, собрали они Объединен-
ный Совет Мудрецов. Двадцать лет думали мудрецы и по-
решили: лететь, искать себе новое солнце, очень похожее
на наше, и планеты, чтобы можно было на них жить и что-
бы не угас в веках разум человечества, родивший великое
Знание. И порешили: не строить для полета искусственных
сооружений, а обуздать подходящую малую планету, посе-
лить внутри нее три человечества трех планет-сестер, ра-
зогнать до нужной скорости и покинуть родное солнце, что-
бы в неизведанных дебрях Бесконечного обрести новое солн-
це и новую жизнь. И нашли такую планетку, называлась
она Л’Уна, и за его лет построили внутри все необходимое
для жизни четырех миллиардов людей в течение трехсот
поколений и для защиты в пути от полчищ летающих глыб
и смертельных для всего живого лучей, видимых и невиди-
мых, и двинулись в путь в тридцать две тысячи восемьсот
тридцать пятом году, рискуя либо потерять все, либо все об-
рести заново...»

«Передача мысли, — догадался Шипулин. — Это еще ус-
пеется, надо дальше, дальше, надо найти что-то самое глав-
ное, найти тайну этого космического Ноева ковчега. Кстати,
если они разгоняли свою планету до третьей космической
скорости, должны же где-то быть дюзы. Может, то, что мы
принимали за кратеры вулканического происхождения, и
есть дюзы двигателей? А все остальные кратеры — от встреч-
ных метеоритов? Боже, как просто!»

Он торопился, во многие помещения вовсе не загляды-
вал, а в другие заглядывал мимоходом, пытаясь определить,
для чего они предназначены. Быстро, почти бегом, миновал
большой плавательный бассейн, полный воды. За стеклян-
ными стенами плескались золотые рыбки. Отвернул и снова
прикрыл кран водопровода, из которого потекла тоненькая
струйка, и вовсе не удивился, что все еще действуют и во-
допровод, и электричество, и кондиционирование воздуха.
Он попробовал на секунду свинтить шлем — воздух был нор-
мальный, немного тепловатый, с запахом пыли и нагретого
металла. «Какой же энергией они пользовались, чтобы
столько веков продержаться внутри планеты? Ладно, это
выяснится позднее, а пока вперед, вперед!»

Он пошел дальше, уже без шлема, идти было легко и
приятно, и чем дальше он шел, тем вкуснее и прохладнее
становился воздух. Вскоре он обнаружил, что коридор не
прямой, а закругленный, с едва заметшем уклоном. Ему
представилась спираль, бесконечно спускающаяся вниз, к
центру планеты. Так можно было идти много дней, и он
свернул в один из боковых коридоров. Здесь располагались
крохотные каютки, видимо, жилые: в ковчеге было тесно-
вато, как в коммунальной квартире годов детства его бабуш-
ки. Он бродил по запутанным проходам и тупичкам, стара-
ясь запомнить дорогу назад или хотя бы не потерять ориен-
тировки. Откуда-то смутно повеяло запахом роз...

Вдруг в полутьме мелькнуло что-то. Чья-то тень? Ши-
пулин побежал за нею, свернул налево и снова увидел что-
то черное, нырнувшее в люк на полу. Когда он подбежал к
люку, легкая крышка его, неплотно прикрытая, все еще
подрагивала. Не раздумывая, Шипулин откинул крышку и
прыгнул в темноту люка. Здесь явственно пахло розами. Он
нащупал ногами крутые ступени и начал осторожно спу-
скаться по узкой винтовой лестнице. Темнотища была бес-
просветная, хоть глаз выколи.

«Отстану,— с досадой прошептал Михаил Михайлович,—
ему каждая ступенька знакома, а я...» — И тут же поймал
себя на мысли, что думает О НЕМ, как о совершенно ре-
альном существе. «Да неужели ОНИ могли жить в трех ша-
гах от нас, внутри Луны, когда их, космических братьев по
разуму, надеялись найти лишь где-то далеко, в неведомых
глубинах Вселенной? Но надо быть логичным: куда же они
могли подеваться, раз прилетели к нам? Четыре миллиар-
да — не пустяк, чтобы исчезнуть бесследно. Неужели все
погибли? А может, они — это мы?!»

«Слушай Шипулин, — представился ему оживленный го-
лос Гришаева, сидящего в знаменитом кресле у себя в каби-
нете.— Если они выбрали себе планету для заселения, то
ведь наверняка побывали и на Марсе, и на Венере. Вдруг они
стали марсианами и живут там, внутри? А может, с ними
связана катастрофа Атлантиды? И все древние легенды о
космических пришельцах и богах? Вот это да!—Гришаев да-
же подскочил в кресле, настолько изумила его самого эта
мысль. — Эх ты, Шипулин, Шипулин! Ты способный чело-
век, но ты узкий практик. Как же раньше не пришла тебе
в голову эта идея?!»

Шипулин усмехнулся и ответил с ехидцей, которой Гриша-
ев, кажется, не уловил: «Мне всегда не хватало твоей окры-
ленности. Но на этот раз твоя гипотеза недостаточно безум-
на, чтобы быть истинной. Самая безумная — вот она: и Лу-
на, и Пояс астероидов, и всемирный потоп, и гибель Атлан-
тиды, и Тунгусский взрыв, и все прочее — свидетельства
разных контактов с разными космическими путешественни-
ками! Чуешь: Вселенная перенаселена, и десятки делегаций
были у нас в гостях, и все оставили свои следы. А мы, на
Земле, — истинные робинзоны. Глупые, заскорузлые, нелю-
бопытные робинзоны. И главный робинзон—ты, Гришаев!»
Гришаева перекосило, и он вместе с креслом исчез из-за
стола директора института — как ветром сдуло. «Ну, нако-
нец-то выдал я ему!» — с удовлетворением подумал Ши-
пулин.

...Ступеньки мелькали под ногами, он торопился, торо-
пился и чувствовал, что уже настигает ТОГО, в лицо ему
уже веяло ветерком от движения ТОГО. И вдруг Шипу-
лин с ужасом обнаружил, что под ногами нет ничего. Не-
известно, на какой высоте лестница оборвалась. В детстве
он часто видел это во сне: он спускался по крутой винтовой
лестнице в полной темноте, и вдруг лестница обрывалась.

Он рухнул вниз... но ничего не произошло. Он оказался
в новом полутемном коридоре, рванул первую попавшуюся
дверь — и замер. В небольшой опрятной комнате стояла на
столе золотая критская ваза, точно такая же, как у него,
только побольше. Он взял ее в руки и прочел древнегрече-
ский текст: «Летели двести поколений, и вот планета цве-
тущая».

Пораженный этим новым открытием, он неосторожно
выронил вазу, и она разлетелась мелкими осколками, слов-
но была стеклянная. В двери соседней комнаты появился че-
ловек. Увидев Шипулина, он изумленно попятился.

— Кто вы? — спросил человек на чисто русском языке.

— Я — Шипулин.

— Извините, вы что-то путаете, — смущенно возразил че-
ловек. — Дело в том, что Шипулин... это я.

Шипулин пригляделся и понял, что перед ним стоит он
сам, он, Шипулин, похожий как две капли воды, только ина-
че, по-домашнему одетый. Шипулин не поверил, почему-то
ему показалось, что перед ним зеркало, и он тронул лицо
незнакомца. Лицо было теплым, чуть влажным и отпрянуло
под его рукой.

— Не может быть, чтобы вы были Шипулин! Наверное,
вы меня разыгрываете,— сказал он.— Это невероятно. Неве-
роятно, чтобы во Вселенной случались такие парадоксы!

— В чем же вы усмотрели парадокс? — обиделся тот,
второй. — Я, слава богу, вот уже пятьдесят семь лет ношу
эту фамилию, и у меня нет оснований отказываться от нее...

— Да нет, вы не так меня поняли, — смутился Михаил
Михайлович. — Просто я хочу, чтобы вы как-то доказали
мне свое существование. Я, видите ли, еще не могу поверить.
Я нездешний... приезжий... и, сами понимаете... Может, опять
какие-нибудь ваши лунные фокусы, вроде передачи мысли...
передачи образа...

Но тот, другой, не слушал, он подошел к двери сосед-
ней комнаты и тихо позвал:

— Оленька, поди-ка сюда, скажи этому типу, кто я...

Из двери вышла Ольга, совсем настоящая, совсем такая,
какою он видел ее в последний раз перед отлетом на Луну.
Она обняла того, другого, и сказала, нежно:

— Это Шипулин Михаил Михайловичи, мой самый лю-
бимый человек.

— Ольга! — крикнул Шипулин в бессильном отчаянии.—*
Ольга, вот же он я...

— Ольга... — слабо простонал Шипулин.

Врач Шестой лунной склонился над ним.

— Что, Михаил Михайлович?

— Скажите вы ему... — прошептал Шипулин.

— Бредит, — одними губами произнес Саша Сашевич.—
Лучше ему?

— Хуже! — отрезал врач. И отвернулся.

В этот самый момент Димка из отряда буровиков с по-
мощью ручного лазера открыл входной люк лунного бун-
кера и, оттолкнув кого-то плечом, первым шагнул в неиз-
вестное.

* * *

Ольга уже все знала, но еще не верила ничему. Не хоте-
ла верить, потому что об этом сказал ей Гришаев.

И вот — газета.

«ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ СОВЕТСКИХ УЧЕНЫХ».

«ЛУНА —НЕ СЕСТРА И НЕ ДОЧЬ ЗЕМЛИ, ЛУНА —
ПАДЧЕРИЦА ЗЕМЛИ».

«ИССЛЕДОВАНИЯ ГОРОДА ВНУТРИ ЛУНЫ ПРОДОЛ-
ЖАЮТСЯ».

«...таким образом, подтвердилась гипотеза ряда советских
и зарубежных ученых о том, что...»

«...немедленно направить в район работы Шестой лунной
научной экспедиции три пассажирских и семь грузовых ра-
кет из резерва Президиума Академии наук СССР для фор-
сирования работ...»

«УКАЗ ПРЕЗИДИУМА...

За мужество и героизм, проявленные при изучении и от-
крытии... присвоить звание Героя Советского Союза... руко-
водителю экспедиций ЛН-5 и ЛН-6 ШИПУЛИНУ МИХАИЛУ
МИХАЙЛОВИЧУ (посмертно).. »

«УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО...

В связи с ходатайством Академии наук СССР кратеру
Б-046-20, где был обнаружен вход в подземный лунный го-
род, присвоить наименование Кратер Ольга...»

Она все выдержала бы. Но это... Две капли упали на га-
зетный лист. Прямо на кратер ее имени.

«Согласно последней воле Героя Советского Союза док-
тора Шипулина Михаила Михайловича тело его захоронить
на Луне близ кратера Ольга».

По радио скорбно звучал Бетховен. Соната № 14 до диез
минор. «Лунная». Его любимая.
ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

РАССКАЗ

Пока еще мимо станции Оя не грохочут поезда. Разве что
раза два-три на день пропыхтит товарняк с грузами для
Трассы — заранее сшитыми звеньями пути, стальными кон-
струкциями мостов, железобетоном для жилищного строи-
тельства. Из пассажирских проползает один, в семь трид-
цать, привозит хлеб, газеты, командировочных — и дальше.
Трасса ушла на восток, а вместе с нею откатились ярость,
азарт и высокое напряжение стройки, постоянная толчея
молодежи и несмолкающие песни. А заодно и комитет ком-
сомола откочевал в гущу событий, где ему и надлежит быть.
В перспективе Ое уготована судьба заметной станции, по-
этому здесь понастроено всего в достатке — три улицы щи-
товых домов, двухэтажная школа, клуб, столовая и магазин.
Но в те горячие времена все равно было предельно тесно.
А теперь предельно просторно: станция с ее путями и гор-
ками существует пока только на бумаге. Так что тишина
царит на станции Оя, особенно днем. И ничего интересного,
единственная достопримечательность — маленький музей. В
него-то я и забрел в ожидании открытия столовой.

Музей как музей. Красное знамя министерства. Рапорт.
Серебряный костыль. Вымпел от друзей из ГДР. Любитель-
ские фотографии: палатки, костры, гитары. Значок, побы-
вавший в космосе и подаренный космонавтом Севастьяно-
вым. Номер газеты: «Поезд прибыл на станцию Оя!» И
вдруг...

Не помню уж, что прежде зацепило мое внимание: па-
лочка с зарубками или расписка. Обыкновенный тальнико-
вый прут, на нем зарубки перочинным ножом, если сосчи-
тать,— двенадцать. Листок бумаги в клетку. «Расписка. Я,
Сычев Валентин Петрович, настоящим голову даю на отсе-
чение, что тринадцатого дня не было». Ниже начальствен-
ная резолюция: «Подтверждаю». И подпись — то ли Кули-
ков, то ли Кулемин, то ли Кулибин.

Согласитесь, такое не в каждом музее встретишь: «Три-
надцатого дня не было»! И в доказательство—прутик с за-
рубками. Рядом фотография: одиннадцать парней и девуш-
ка, весело глядящие в объектив. Неизбежная гитара. Кувал-
да. Топор, воткнутый в бревно. На девушке очки. У одного
из парней прутик в руке, возможно, тот самый. Сфотогра-
фировались они, похоже, на свежем настиле автодорожного
моста: в нижней трети фотографии пустота. Вот и все.

Я загорелся и принялся чуть ли не каждого встречного
расспрашивать о прутике с зарубками и о тринадцатом дне,
которого не было. Конечно, никто ничего толком не знал,
точнее, все все знали — и окончательно меня запутали. Еще
бы, произошло это давным-давно, почти два года назад, уча-
стники этого казусного случая переместились бог знает как
далеко на восток, да и случай оказался из тех, что сами со-
бою обрастают невероятнейшими подробностями. Может,
и этот когда-нибудь станет легендой из времен первых дней
Трассы. Но пока я представляю его в натуральном и вполне
документальном виде: факты, как говорится, проверены,
свидетели установлены.

Впрочем, некоторый налет фантастичности остался, но
от него уж никуда не денешься, в нем-то и соль предлагае-
мой истории.

* * *

А началось все, как водится, с пустяка.

Илью вызвал начальник СМП Деев и объявил:

— Кулибин, тебе задание чрезвычайной важности. Ров-
но за двенадцать дней поставить мост на речке Оя. Кровь из
носу. Вот чертежи. Готовься, завтра утром в десант.

— На какой, какой речке? — переспросил Илья.

— Оя. Сорок седьмой километр. За двое суток, надеюсь,
доползешь? Лес там уже лежит, осенью бригаду лесорубов
высаживали с вертолета. Мостик так себе, не проблема.
Проблема в другом — ровно двенадцать дней. Первого авгу-
ста туда придет Трасса. В лице мощного автопоезда. Бросок
Усть-Борск—Перевал. А в первой декаде августа синоптики
затяжные дожди обещают. Сам знаешь, во что превратится
тайга.

— Знаю. В трясину...

Это были первые шаги Трассы, тот знаменательный мо-
мент, когда работы переносятся с карты на местность. Че-
рез нехоженные доселе дебри пунктиром будущей желез-
ной дороги отправлялся автопоезд — бульдозеры, тягачи, эк-
скаваторы, автомобили с грузом, — чтобы оседлать Перевал
и положить начало автодороге, без которой немыслимо со-
оружение Трассы. А сама автодорога, естественно, нужда-
лась в мостах через десяток лежащих на ее пути таежных
речек. Одну из них и предстояло обуздать бригаде.

— Так что не подведи, Кулибин. К первому августа. Не
дойдет автопоезд до цели — не возьмем Перевал. Тогда уж
только по морозу. А мне секир-башка гарантирована.

— Понял. Будет сделано, — ответил Илья, разглядывая
чертежи,

Такой уж он человек, цз шкуры вылезет, а сделает, и
повторять ему не надо. Однако начальник СМП для верно-
сти повторил еще раз. Естественно, Илья завелся.

— Да что ты заладил! Первое августа, первое августа...
Делать там нечего до первого августа. Честно! Пять дней
еще загорать будем. Да рыбку дергать от безделья. На спор,
куль рыбки навялим? Честно!

Начальник СМП Деев ошарашенно примолк. Он знал
Илью как парня делового и такой пассаж услышал от него
впервые. К тому же оба понимали: мостик через Ою хотя й
не шедевр строительной техники, а повкалывать придется —
культурным досугом и не пахнет. Конечно, в конце концов
они договорились бы, мужчины и не такие проблемы реша-
ют. На беду, при разговоре присутствовала Юлька. И услы-
шав про куль вяленой рыбки, дернула Илью за рукав:

— Плюнь, Илюша!

Илья посмотрел на нее, на Деева, сообразил, что сморо-
зил ерунду, но плевать в помещении не стал, машинально
повторил: «Так, значит, к первому августа» — и вышел.

Юлька повисла на его руке.

— Плюнь, Илюша! Через левое плечо. Ну что тебе сто-
ит? Нельзя же с таким настроением начинать дело! — Хотя
она говорила в шутейном тоне, Илья очень хорошо понял,
каким индюком и фанфароном выглядел перед начальством.
Коли уж обычно невозмутимая Юлька разволновалась...—
Ну, пожалуйста! Умоляю тебя, Илюшенька!

— Брось, Юлька... такие пустяки... две русловые опоры...
Честно, не узнаю тебя: передовая девушка—и предрассуд-
ки, суеверия, сглаз, чох и черный кот...

Наехал принцип на принцип А тут еще, как назло, рас-
пахнулось окно вагончика, и Деев в седьмой раз напомнил:

— Так учти, Кулибин, к первому августа! Кровь из носу!
Запорешь — вся Трасса в тебя упрется.

— Тьфу! — плюнул раздосадованный Илья. Но это был
совсем не тот спасительный плевок через левое плечо, о ко-
тором молила Юлька.

Разумеется, столь многообещающее начало не сулило ни-
чего доброго.

♦ * *

Однако все складывалось как нельзя лучше.

За два дня отряд благополучно преодолел сорок семь ки-
лометров таежного целика: топи, гари, чащобу, глубокие ра-
спадки, каменистые осыпи — и ни разу не остановился для
ремонта.

На место прибыли под вечер. По первому впечатлению
Оя показалась вовсе не серьезной речушкой. Прыгающий с
камня на камень озорной ручей. Сплошной перекат, багрово
бликующий в лучах закатного солнца. Самая глубинка—по
пояс. Сколько таких безвестных речушек миновали они по
пути! Неужто эта серьезнее?

Усатик немедля разделся, с ходу плюхнулся в «глубин-
ку» и завопил:
— О, я тону!

Но Илья холодным взглядом, точно нивелиром, окинул
широкое русловище, тут и там хранившее следы разгула
мощных паводков, и сказал тоном, раз и навсегда отрезаю-
щим всякое легкомыслие по отношению к Ое, мосту и ра-
боте:

— Она еще заставит себя уважать, Оя. Сычев и Пирож-
ков, со мной на рекогносцировку! Остальные в распоряже-
ние Юльки — оборудовать табор. Завтра в семь-ноль при-
ступаем.

Видно, искупал свое прежнее легкомыслие.

Они ушли, Юлька осталась одна на берегу этой Ои, о
которой прежде слышать не слышала, теперь же их пути
пересеклись, и кто знает, может, в будущем она станет
вспоминать Ою как самую счастливую пору юности. Юлька
огляделась. На противоположном берегу штабелями гро-
моздился лес, подготовленный для строительства моста,—
откряжеванный, ошкуренный, даже, похоже, отсортирован-
ный. А дальше лежал как попало, накатом и вразброс —
еще на добрый десяток мостов.	е

И вдруг она точно прозрела. На том берегу прямо перед
нею начиналась просека — прообраз будущей Трассы. Не с
неба же свалились штабеля, хоть небольшой участок, но
все-таки именно Трассу рубили прошлогодние лесорубы.

Просека начиналась как поле, отвоеванное у тайги, раз-
ве что не раскорчеванное, не распаханное, уходила вдаль,
раздвигая плечами сосняки, и, суживаясь в перспективе, все
настырнее вгрызалась в густую синь тайги, как бы рассе-
кала ее надвое — первая борозда будущего в этом глухом
краю. Стремительным клином врезалась просека в двугор-
бую сопочку на горизонте — и терялась в ней, точно уходи-
ла в грядущее, в двадцать первый век...

За спиной заурчали бульдозеры, и Юлька сбежала к во-
де умыться. Звонко прыгающие по камушкам ласковые
струйки оказались ледяными.

Ребята свезли к опушке леса три вагончика бригады и
сгрудили их на симпатичной полянке, соорудили кострище,
стол, брезентовый навес для поварихи, наготовили дров и
натаскали воды. Пока допревала каша, Усатик бренчал на
гитаре, развлекая «наших милых дам». Федя и Арканя за
полчаса, кинув на паута, ухитрились изловить «для наших
милых дам» полтора десятка серебристых рыбешек неизве-
стной породы, по определению самих рыбаков, «взрослых
малявок». А перед ужином заявился Валька Сыч — верен
же себе человек! — с неохватным ворохом огненных жар-
ков. Юльке новый табор понравился: наконец-то она стала
полноправной хозяйкой в отряде.

После ужина Илья притормозил гитару, достал блокнот
и ознакомил бригаду с календарем строительства. Вечером
178
третьего дня каждое звено предъявляет к сдаче береговую
опору, шестого дня — русловую, восьмого — прогоны, деся-
того— настил. Одиннадцатый день — подходы, перила и не-
доделки. Двенадцатый — баня, бритье, стирка, он же резерв
главного командования. Тринадцатый, то есть первое авгу-
ста, — встреча автопоезда, подписание акта, торжественный
митинг и товарищеский банкет.

Звеньевые — Сычев и Пирожков — высказались в том
смысле, что график реальный, но прохладцы не потерпит
(Юлька вела протокол). Кроме того, Пирожков высказался
в том смысле, что крутой левый берег куда как потруднее
правого, кому он достанется, тот попадет в явно проигрыш-
ное положение — какое уж тут соревнование! Бригадир дал
разъяснение: кидайте жребий, кому достанется левый, в
то звено переходит он сам в качестве Ваньки на подхвате.
Звеньевые единодушно согласились. Арканя по традиции
высказался в том смысле, что работа предстоит ответствен-
ная и физически изнурительная, требующая соответствую-
щего питания, что в свою очередь потребует от уважаемой
поварихи известного мужества и напряжения всех сил. В
ответном слове повариха заверила, что сделает все от нее
зависящее, исходя из имеющегося наличия и реальных воз-
можностей.

На этом официальная часть закончилась, и до двенадца-
ти бригада горланила у костра старинные романсы «по за-
явкам наших милых дам». Но Юлька не слушала, незаметно
ускользнула в свой вагончик и тут же провалилась в сон,
потому что к шести-тридцати должна была обеспечить мо-
стостроителям горячий, вкусный, сытный и калорийный
завтрак.

$ * *

И застучали на берегу топоры — вразнобой, вперестук,
наперегонки. А им подпевали, захлебываясь, пилы, подда-
кивали скороговоркой бульдозеры, подвизгивала лебедка.
Кувалда звучала глухо, если по дереву, звонко, если по ме-
таллу. Дрель жужжала рассерженным шмелем. «И-о-али!»—
доносило протяжный вскрик. Это Пирожков командовал:
«Еще взяли!» Сыч не командовал, не умел, Илья тем более
отродясь голоса не повышал.

Без десяти двенадцать строительная разноголосица обры-
валась, и Юлька накрывала на стол. Парни являлись уже
умытые, взбудораженные, до крайнего допустимого преде-
ла голодные — и без лишних слов наваливались на еду. А
Юлька стояла за их спинами, дородная, чинная, хлебосоль-
ная, и, сложа руки на груди, ревностно следила, как они
едят, нравится ли, все ли в порядке, чтобы, упаси бог, не
прозевать с добавкой, подкинуть хлеба, подлить чаю. Но все
покуда шло благополучно, и на аппетит никто не жаловал-
ся, кроме Вальки Сыча, а Валька не в счет. Да по такой ра-
ботке на свежем воздухе и черствая пшенка сойдет за до-
машние пельмени.

Однако Юлька, стряпуха уже со стажем, на один аппе-
тит научилась не полагаться, не доводить до того рокового
момента, когда все та же каша, которая и вчера, и позавче-
ра, и десять дней назад была «пальчики оближешь», — вдруг
вместе с миской летит в изумленную физиономию повари-
хи. И она вдобавок к тому скромному запасу, который всег-
да имела сверх накладной, обшарила округу в поисках дико-
растущего подспорья к меню — вспомнила детство, когда
каждое лето гостила у деда и бегала с деревенскими ребя-
тишками в лес, принося вечером беремя черемши и дикого
луку. Вот и здесь, в тенистой излучине реки, нарвала она
охапку духовитой сочной черемши — сколько могла унести,
явно сверх реальных нужд. Думала еще борщевика прихва-
тить, и знала, что съедобный, что хорош в супе, да побоя-
лась— то ли у него листья идут в ход, то ли молодые стеб-
ли, то ли корни. И на страх и риск вместо обычного супчи-
ка «макароны с тушенкой» сымпровизировала неведомый
кулинарной науке «зеленый таежный борщ».

Как его хвалили, как поглощали, как тянулись за добав-
кой!— впервые не хватило бака, и поварихе ложки хлеб-
нуть не осталось. Но этот простительный количественный
просчет настолько компенсировался обилием самых искрен-
них и восторженных комплиментов, что непривычная к та-
кому Юлька раскраснелась, расчувствовалась и до того похо-
рошела, что даже Илья глянул на нее по-особому, а Сыч
тот взгляд перехватил и еще больше помрачнел. Юлька же,
разливая типовой вишневый кисель, подумала с затаенной
гордостью, что профессию ей Трасса выбрала правильную:
иной истинной красавице, где-нибудь в конторе сидящей,
во всю жизнь не выпадает столько комплиментов, сколько
самой невидной поварихе за один только удачно собранный
супчик.

А когда перемыла посуду и вышла из вагончика, парни
вместо обычного перекура как один примостились вокруг
ее впрок припасенной черемши, дергали из мешка пучками,
тыкали в миску с солью и смачно жевали, изредка пощипы-
вая зачерствевший каравай. И от всего несметного запаса
остались уже рожки да ножки.

— Еще не наелись, родименькие?—вырвалось у нее.

— Что ты, Юлька, сытые от пуза,—тяжко отдуваясь, за
всех ответил Арканя. — Смак, не оторваться.

И умяли всю до перышка.

Это был ее триумф, ее «звездный час», если только мы-
слим таковой у поварихи, и Юлька не преминула этим осо-
бым часом воспользоваться — отправилась после обеда
взглянуть, как идут дела на стройке, хотя Илья этого не
любил.

Дела, судя по всему, шли в графике. Весь берег был ус-
телен свежей щепой, обрубками и обрезками дерева, пахло
рекой, сосновой смолой и скипидаром, оба береговых устоя
уже стояли на законных своих местах, как два бруска све-
женького сливочного масла» а у самой воды вздымались
примерно десятым-двенадцатым венцом трудные русловые
опоры, «быки», важнейшая и капризнейшая часть любого
моста.

Ей, уже поднаторевшей в автодорожном мостостроении,
бросилось в глаза, как по-разному делают одно и то же два
звена, два берега. Если Пирожков на этом берегу суетился
и покрикивал, когда вздымали наверх здоровенное бревно,
то на левом, где в компенсацию за «трудность» работал
Илья, звеньевой Валька Сыч молча и азартно рубил угол,
оседлавши ярус, а бревна наверх не подымали, а закатыва-
ли, благо, берег был рядом. Легонько, точно макаронину,
Илья подталкивал бревно ножом бульдозера, и оно сколь-
зило по салазкам и мирно опускалось на уготованное ему в
срубе место. Ох уж этот Илюха, механик-самоучка, не слу-
чайно прозванный Кулибиным, вечно он что-нибудь приду-
мает!

Естественно, по случаю ее появления все оторвались от
работы, посыпались шуточки и хохмочки, пришли в движе-
ние языки, а топоры и пилы примолкли, и она заметила, как
нахмурился Илья и в мальчишечьей улыбке до ушей рас-
плылся Валька Сыч.

— Вот уж голь на выдумки хитра,—похвалила Юлька
сычевское звено, ни к кому персонально не обращаясь.—
Приспособили бульдозер вместо крана — и глазом не морг-
нут.

— Понадобится — и заместо швейной машины присоба-
чим, — тряхнул цыганским чубом с верхотуры Сыч.

— А левый берег чего же опыт не перенимает?:—наив-
но полюбопытствовала Юлька.

— Одного опыта мало, — угрюмо ответил Пирожков. —
Нужно, чтобы берег был под рукой.

— И голова как у Кулибина, — самокритично добавил
Усатик.

И все наперебой принялись нахваливать Илью, какой он
мастер и умелец, какой мастак на изобретения, какие у не-
го золотые руки и светлая голова. А Илья усмехнулся:

— Вот поставим мост дугой, тогда и хвалите!

Тут начался прямо-таки фестиваль сатиры и юмора, все
ведь не только плотники, бульдозеристы, вальщики и шту-
катуры, все еще и остряки-самоучки седьмого разряда. Куда
там радиопередаче «Опять двадцать пять»!

~ Топором тесать — это вам не язык чесать..;
— Мастера собрались — из топора шти варить...

— Тоже мне, работнички: что ни руб — гони рупь!..

— Черт занес на худой мост...

— Строим мост от дороги за семь верст...

— Наш Илья мастер — трефовой масти...

— Ну, мастер еще не мастер, — сказал Илья, чтобы ос-
тановить этот фонтан остроумия. — Мастеришка. Мастер-
ство — это у стариков, у нас в лучшем случае — навык да
сноровка... А ну, передовики, не отвлекаться! — А сам по-
дошел к Юльке вплотную и шепнул так ласково, как, на-
верное, он один умеет: — Ты, Литвинова, мне график сры-
ваешь. Очень тебя прошу больше сюда не являться. И обая-
ние свое здесь не демонстрировать. Займись лучше кухней,
там ты царь и бог!

И это был ее «звездный час»!

* ♦ *

В Усть-Борск она приехала весной, в конце апреля, когда
еще снег синел по теневым склонам сопок и на реке, когда
просека лишь чуть потревожила тайгу, так и не убежав за
горизонт, и когда первые отряды десантников только фор-
мировались.

Они почти всем курсом дошкольного педагогического
поднялись на крыло — двадцать шесть девушек. Дома ахну-
ли: куда же ты, дурочка, до диплома пустяки осталось, ко-
му ты там нужна без профессии? Но они хотели «нюхнуть
настоящей жизни». Впрочем, о профессии начальство сразу
и позаботилось: все новоприбывшие «дошколята» были при-
писаны к ускоренным курсам автокрановщиц — настолько
ускоренным, чтобы к лету всех «выстрелить» на Трассу.

Удивительный это был май в Усть-Борске!

Старое деревянное село с действующей церковкой сем-
надцатого века, с дощатыми тротуарами и откормленными
лайками, флегматично возлежащими посреди улицы, с бес-
конечными поленницами заготовленных впрок, на столетие
вперед, дров, вдруг превратилось в столицу и «стартовую
установку» гремящей на всю страну Трассы. За околицей
и по огородам, как грибы, росли палатки и сборные дома
различных служб; сотрясающие округу бульдозеры запол-
нили тесные улочки; поверх крыш проплывали кабины
красных самосвалов; а над пойменным лугом взметнулась
полосатая «колбаса» аэродрома. Трещали от тесноты доб-
ротные пятистенки Усть-Борска; энтузиазм, песни, вооду-
шевление, радиопереговоры, смех выплеснулись из помеще-
ний и растеклись по округе.

Весь месяц почти круглосуточно в бывшем сельсовете, в
амбарах, палатках и щитовках формировались отряды, увя-
зывались проекты, утрясались и срезались сметы, заседал
комитет комсомола, давали рекомендации научные экспе-
диции, инспектировали представители министерств, обсле-
довали, выслушивали и выстукивали будущих десантников
медицинские комиссии, наседали журналисты и выколачи-
вали вертолет фотокорреспонденты. А каждую субботу в
тесном клубе, по-допотопному рубленном «в угол», игралось
десяток комсомольских свадеб. Да и то потому лишь деся-
ток, что Усть-Борский прокат сплоховал с запасом белых
свадебных платьев. И каждое воскресенье в том же клубе
с оркестром провожали на Трассу два-три десанта, самосто-
ятельных отряда от десяти до ста человек, выбрасываемых
на реки, тоннели и будущие станции. Так что в этой атмос-
фере за май, за один май, наполовину подтаяли курсы авто-
крановщиц. Все, кто был посмазливее да побойчее, улетели
в десанты вместе с молодыми мужьями — поварихами, под-
собницами, учетчицами. А не улетевшие поглядывали друг
на дружку растерянно: кого, мол, завтра недосчитаемся? И
настороженно: кому же из нас, девоньки, суждено остать-
ся последней?

Юлька не была ни дурнушкой, ни мямлей, ни занудой.
Разве что мордашка по циркулю да очки. Зато васильковые
глаза, в которые только глянь... и золотистых волос копна...
и фигурка что надо. Вот бы поразбитнее ей быть, поулыб-
чивей, позадиристей! Словом, не из самых видных была
Юлька и там, у себя в педучилище, и здесь, на ускоренных
курсах. Но ведь и не из последних же! Тем не менее ряды
автокрановщиц катастрофически редели, а Юльку все еще
никто не отметил вниманием. Уж не ей ли суждено в оди-
ночку слушать последнюю лекцию?

И вдруг! Вдруг посреди занятий заявляется Илья... то
есть тогда она еще не знала, что это Илья... заявляется лад-
ный такой сухощавый и чистенький парнюга, волосы ерши-
ком, сразу видно — головастый, целеустремленный и себя
очень уважающий, отодвигает инструктора по автокранам
и говорит:

— Товарищи девушки, срочно нужна повариха. Завтра
в десант. Работа трудная, отряд особый — мостоотряд. Но в
обиду не дадим, честно. Есть желающая?

— Есть,— пискнула Юлька, потому что горло перехвати-
ло и глаза затянуло внезапными слезами. То ли судьба
ткнула в него пальцем, то ли сердце подсказало: твой!

— Как фамилия? — раскрыл блокнот Илья.

— Литвинова.

— Вот и чудненько, Литвинова. Собирайся, в управле-
нии спросишь Кулемина.

С ускоренными курсами было покончено! Она шла в де-
сант, туда, где всего труднее, где передовые отряды, сбро-
шенные с вертолетов, готовят плацдармы для наступления
главным силам, где куются характеры и складываются би-
ографии, где постепенно, шаг за шагом, пробивает тайгу,
устремляясь в будущее, Трасса. И даже отпрашиваться не
надо, потому что поварихами в отряд отпускают безогово-
рочно, поварихи сейчас для Трассы нужнее, чем лесорубы,
тоннельщики и лэповцы,

В брезентовой своей робе явилась она в управление,
спросила Кулемина. Никто такого не знал. Подождала, по-
толкалась в толпе, присмотрелась, определила, у кого что
следует спрашивать,— нет, Кулемина среди командиров от-
рядов не числилось. В ней закипели слезы: неужто обма-
нул, разыграл? И тут из толчеи курток, роб и беретов вы-
вернулся Илья и вежливо набросился на нее:

—• Ты где же пропадаешь, Литвинова?! Битый час ищу!

Она объяснила. Он огорчился:

— Вот видишь, даже по фамилии не знают, Кулибин да
Кулибин. Механик-самоучка! Раз без зарплаты оставили, на
Кулибина выписали. Честно! — И тут же присмотрелся к
ней, будто впервые увидел,— пристально, заинтересован-
но.— Ну-ка, ну-ка, сними очки.

Юлька сняла и полыхнула на него застенчивой близору-
кой синевой. До этой минуты лишь она знала, какой может
быть хорошенькой. В эту минуту узнал Илья. Он пробормо-
тал «спасибо», зачем-то ощупал подбородок, лоб, щеки и
сказал обреченно, вроде бы не ей, кому-то другому
сказал:

— Промахнулся я с тобой, Литвинова. Перессоришь ты
мне отряд.

— Не бойсь, не перессорю,— прозвенела в ответ Юль-
ка, и при желании можно было услышать в этом ответе и
вызов, и задор, и обещание, и угрозу.

—• Честно? Ну смотри, слово дала.

Назавтра маленькая группа Кулемина присоединилась к
большому, но не очень-то расторопному отряду, ставивше-
му мост через реку Чуранчу, — в качестве не то детонатора,
не то катализатора. А Юлька попала в подручные и учени-
цы к тамошней разбитной, горластой и влюбчивой повари-
хе. Тут-то и посетил Юльку «успех», который иные девичьи
головы напрочь закруживает,— от ухажеров и предложений
отбоя не было. Поначалу липли едва ли не все, потом от-
сохли, и осталось из претендентов двое: красавец, прямо-
таки артист Пирожков и застенчивый Валька Сыч. Пирож-
кова тоже ненадолго хватило — понятно же, тут улыбки
предназначены одному Кулибину. А вот Сыч...

Впрочем, Сычом он стал позднее, когда безнадежно и
безответно влюбился в Юльку, до этого, говорят, весельчак
был, сорви-голова, балагур и душа компании. А потом сник
и превратился по всем статьям в Сыча. Единственно, что ос-
талось в нем от прежнего Вальки,— каждодневно, в любую
погоду, невзирая на аварии и авралы, неведомо где добывал
и приносил ей цветы, и Юлька не отказывалась, потому что
грех отказываться от цветов.

Лишь Илья ее не замечал.

* * *

Ребята работали до шести, до половины седьмого, потом
плотно ужинали и падали на травку — были они молоды, и
крепки, .и не новички в плотницком деле, а все же выраба-
тывались, что говорится, до состояния «хоть выжми». Но,
повалявшись часок-другой, а кто и подремав, оживали, па-
лили костер, настраивали гитару, заваривали чаек — уже
сами, без Юльки, и теперь-то, наверное, было бы самое ин-
тересное посидеть с ними у огонька, попеть песни и послу-
шать разговоры, однако Юльки уже не хватало, потому что
работа у нее тоже была не из легких.

Но в этот вечер, едва Юлька развалила по мискам вер-
мишель с тушенкой под томатным соусом, Илья встал и по-
просил не без торжественности:

— Граждане, секунду внимания!

И все вдруг заметили, что сегодня он какой-то не такой,
в белой рубашке и вообще сияет именинником. А он жес-
том фокусника извлек из-за спины бутылку шампанского,
пустил пробку в небо и заявил:

— Честь имею представиться, Кулемин Илья Михалыч.
По кличке Кулибин. Ровно двадцать три годика стукнуло,
честно.

И все, подставляя кружки под этот чисто символический
глоток шампанского ли, пены ли от него, закричали напе-
ребой:

— Что ж ты раныпе-то молчал? Что ж скрывал? Уши
ему драть, уши! Да ты же самый старый из нас! Ветеран!
Качать старика Кулибина! Долги-и-и-я ле-е-ета-а!

И потянулись руки с импровизированными блиц-подар-
ками: авторучка, редкостный значок,, еще более редкостный
томик Есенина, перочинный ножик с обилием подсобного
инструмента и даже сувенирная баночка икры со дна Ар-
каниного рюкзака. И тут опять Юлька раскраснелась и по-
хорошела, лишний раз убедившись: судьба. Ведь ежели б не
судьба, как бы догадалась она именно сегодня испечь торт?
Пусть неказистый, из вареной сгущенки, посыпанный шо-
коладной крошкой, а все же торт! И когда Юлька вручала
его имениннику под всеобщее ура, Илья оторопел, на миг
потерял управление собой, и в глаза ей полыхнуло встреч-
ной синью.

В этот вечер они долго пели у костра, причем, как сго-
ворившись, исключительно про любовь, Юлька чувствовала
плечо Ильи и даже думать забыла про усталость, про jjoh,
про завтрашний калорийный завтрак. А потом танцевали, и
ей туго пришлось, потому что никого нельзя было обидеть
отказом.

Лишь на минугку очутились они с Ильей вдвоем под по-
кровом близко подступившего к табору ельника, откуда
костер смотрелся тлеющим красным угольком. Илья береж-
ливо обнял ее за плечи.

Это было второе их свидание. На Чуранче, когда сдава-
ли тот трудный мост, они так же бродили вдвоем, и вдруг
Илья обнял ее и прошептал:

— Юлька... Вот погоди, закончим Трассу...

— Ты с ума сошел! Это же шесть лет! — несмело возра-
зила она.

— Не могу дезертировать с Трассы,— трезво разъяснил
Илья.— Даже вот так... в семейную жизнь. Честно. Постро-
им— тогда уж... Не разрываться же между делом и семьей.
А наполовину — не умею...

Ту ночь до рассвета Юлька проплакала в подушку.

А теперь, под черными лапами елей, Илья прошептал,
продышал ей в ухо все те самые слова, которые она ждала,
жаждала, мечтала услышать от него.

— Ты с ума сошел!—пискнула она, чувстгуя, что ее
возносит под облака.— Вот построим мост, тогда...

— Но ведь еще шесть дней,— подсчитал он.— Целая не-
деля! Нет, это немыслимо, Юлька!

Она сняла очки и припала к его белой рубашке.

— Я твоя навсегда, на веки вечные, бессрочно, пожиз-
ненно... Но там Валька. Ему будет плохо.

— Валька? При чем тут Валька?

— Ему будет плохо,— только и сумела повторить она.

— А если я поставлю условие: или — или?

— Илюшенька, ну какие могут быть условия? — жалко
рассмеялась Юлька.— Или будь счастлива, или оставайся
человеком, так, что ли?

Он мог повернуться и уйти. Мог сказать «Значит, ты вы-
брала его». А он выпалил:

— Юлька! Ты даже сама не понимаешь, какая ты! Чест-
но!

Они вернулись к костру. Над их головами уже погромы-
хивал гром и, пристреливаясь, посверкивали молнии вдали.
Не символические. Вполне реальные.

Под этим добродушным отдаленным рокотанием еще
долго сидели у догорающего костра — мечтали о будущем.
И Валька накинул ей куртку на плечи, а Илья устроился
напротив, рассеянный и словно озабоченный.

— Это же, если разобраться, не просто мост,— сказал
Пирожков.— Кусочек Трассы. Мост в будущее.

— А будущее, как известно, начинается сегодня,— на-
помнил Арканя.— Чего ты ждешь от будущего, Кулибин?

— Я? Ну, прежде всего, чтобы труд абсолютно для всех
стал радостью. Чтобы стяжательство стало общественным
позором, чумой, проказой. Ну вот. А когда это сбудется,—
хочу видеть людей добрыми.

— Добрыми?!

— Именно.

— И бандитов тоже? Ага, понял, бандитов уже не будет.
Но все равно очень интересная мысль. А ты, Юлька, что
скажешь?

— Только это мое личное пожелание... Пусть бы о че-
ловеке никогда не судили по внешности!

— Считай, одиннадцать душ уже готовы к переселению
в будущее,— пошутил Федя.

— Ну, если бы по времени можно было кататься туда-
сюда, они бы нам прислали сотню-другую самых опытных
спецов,— высказался Усатик.

А Илья развил его мысль:

— Если бы научиться управлять временем, я бы такой
фортель выкинул. Бездельникам, потребителям и небокоп-
тителям урезал бы время. Каждый час этак вдвое подкоро-
тил бы. Чтоб не транжирили зазря общественное достоя-
ние. Честно. А работникам, творцам, созидателям вдвое уд-
линил бы. Да только им все равно не хватит...

— А я... я...— выкрикнул вдруг Валька Сыч.— Я бы о че-
ловеке по душе судил! Официальные звания ввел бы: сереб-
ряная душа... стальная душа... бумажная душонка. А для са-
мых... самых душевных,— он в открытую глянул на Юль-
ку,— установил бы высшее звание — Золотая Душа.

— Ну, это уж ты, пожалуй, слишком,— усомнился Пи-
рожков.

Упали первые капли’ дождя, и ребята начали расходить-
ся. В этот момент и увидела Юлька, как Сыч вырезает что-
то на прутике.

— Что это ты режешь, Валька?

— А это, Юля, моя летопись. Календарь Трассы. Вот на
этой палочке каждая зарубка — день на Ое. На другой —
мост через Чуранчу. И так далее. А потом свяжу вязанкой,
и готова моя первоначальная летопись Трассы.

♦ ♦ *

Это была ночь с шестого на седьмой день творения мос-
та через Ою. Громыхавшая в отдалении гроза принесла та-
кой ливень, какого никто в бригаде отродясь не видывал.
Вода рушилась из поврежденной небесной тверди не дож-
дем — лавиной.

Едва рассвело, гурьбой бросились к мосту. Куда там —
во всю ширь долины, от леса до леса, катило мутный, пу-
зырящийся, напряженно гудящий поток. Только где-то да-
леко, на середине этой полноводной реки, бессмысленно
торчали четыре покосившиеся игрушечные коробки: три в
кучке и одна поодаль. Не связанные, еще не полностью за-
груженные балластом русловые опоры снесло внезапно об-
рушившимся паводком. Ближнюю, пирожковскую, своро-
тило метра на три, а стоявшую на самой русловине под кру-
тым берегом сычевскую уволокло аж на десяток метров.

Вот когда вспомнился Илье тот самонадеянный разговор
с Деевым. И наверняка вспомнилось, что не плюнул.

Ломалось все. Не только график отряда — график СМП,
график автопоезда и, стало быть, график Трассы. Еще бы,
вместо начала августа взять Перевал только в конце нояб-
ря! Предупреждал же Деев: «Вся Трасса в тебя упрется».
Теперь, даже если день и ночь заново рубить русловые опо-
ры, ни за что в срок не уложиться. Первое августа, первое
августа..,

С полчаса Илья сидел в углу вагончика убитый, хрустел
пальцами и кусал губы. Знать хотя бы гидрологию этой тре-
клятой Ои: на убыль пойдет или еще прибавит, оставит в
покое быки или вовсе унесет? Но ни площади бассейна ре-
ки, ни паводкового горизонта, ни расхода воды никто с со-
творения мира не мерял и не считал. Глядя в оконце на про-
носящуюся мимо стихию, Усатик вздохнул:

— Оя-ёй!

Илья встрепенулся, поднял голову, расправил плечи,
точно сбрасывая последние путы оцепенения, и сказал твер-
до:

— Спать! Спать с утра до вечера с перерывом на обед.
В запас. Набираться сил. Не исключено, придется и ночи
прихватывать. Честно.

В полдень дождь прекратился, тучи разогнало, с новой
силой припустило солнце. К вечеру вода заметно пошла на
спад.

Утром уже можно было продолжать работу, но не на
русле — на берегу: готовить прогоны, связи, стояки, настил.
Но дело не ладилось, да и у кого подымется рука тесать
поперечины, коли нет русловых опор? Не с конька начина-
ют ставить дом, с фундамента... До обеда о быках никто и
речи не заводил — одно расстройство. В обед наскоро ско-
лотили плотик из десятка бревешек и на тросе спустили к
нижней, снесенной опоре. Илья и Валька Сыч осмотрели ее,
ощупали, обмеряли шестом дно вокруг, но, судя по всему,
ни словом не обмолвились ни там, на быке, ни по пути к
вагончикам. Только за чаем Валентин сказал:

— Твою-то, Пирожков, выправим. Поставим на место. А
вот мою...

Все с надеждой смотрели на Илью, потому что не в этом
быке было дело, этот-то можно подвинуть, поправить,— а в
том, сычевском. И если уж сам Кулибин ничего не приду-
мает... Илья проговорил раздумчиво:
— Три бульдозера... Да одиннадцать здоровенных мужи-
ков. Это сколько же в пересчете на лошадей? Целый табун.
Неужто не вытянем?

И тут же, сдвинув посуду, Илья и Валька Сыч принялись
чертить параллелограммы со стрелками, подсчитывать тон-
ны, метры и лошадей. Две лобастые головы упрямо сошлись
лоб в лоб, чуть против ершика, точно в некоем научном по-
единке, и Юлька смотрела на них с почтением, потому что
ни слова не понимала из этой дискуссии. Они, как мячиками,
перекидывались упругими резиновыми словами: «угол ата-
ки», «разложение сил», «цутом», «поставить распорку», «за-
чалить», «сдвоенной тягой», «сцепление с грунтом» — а вре-
мя шло. Они спорили, горячились, чертили чертежик За чер-
тежиком, убеждая и опровергая друг друга,— а катастро-
фическая грань первого августа надвигалась неуклонно и не-
отвратимо.

Валька взъерошил чуб, воздел руки к потолку и взмо-
лился:

— Господи, дай мне точку опоры, и я сверну этого чер-
това «быка»!

И тогда Илья хитро прищурился и ответил:

— Зачем просить у бога, если могут дать люди? Вот те-
бе точка опоры...— И ткнул карандашом в чертеж.

— Ай да Кулибин!—завопил Валька Сыч.— Прошу
встать, шпана, перед вами и впрямь Кулибин!

А Илья сказал:

— Айда, ребята, рискнем. Честно — должно получиться.

* * *

Они поднялись и ушли. Юлька глянула на часы. Было
четырнадцать десять двадцать седьмого июля. С этого мгно-
вения время потеряло смысл...

Она побоялась сходить посмотреть, что они будут делать
«с этим чертовым быком»,— чтобы опять не рассердить
Илью. Но издали, с горки, все же глянула. Два бульдозера,
надрываясь, тянули сдвоенный тягой с берега — и только
искры высекали траками из камней. Третий отчаянно загре-
бал по воде, что твой пароход. Парни, стоя по грудь в реке,
поддевали «быка» здоровенными слегами. А с кабины буль-
дозера, отчаянно размахивая руками, дирижировал Илья.
Но в тот момент, когда «бык» стронулся с места, у них лоп-
нул трос, и Юлька закрыла лицо ладонями, а потом и вовсе
убежала, чтобы не сглазить.

Она трижды подогревала ужин, однако так и не дожда-
лась своих заработавшихся едоков — уснула. А когда прос-
нулась на рассвете и заглянула в раскрытый вагончик, где
жид Илья, ахнула: парни мешками валялись по койкам —
не раздетые, мокрые. С одежды, из сапог еще капала вода.
И Юлька стягивала со всех по очереди сапоги — а вы зна-
ете,, что это такое, стягивать со спящего мокрые сапоги? —
и задыхалась, и чертыхалась сиплым шепотом, и плакала, и
приговаривала:

— Мальчишки вы мои! Совсем еще мальчишки...

И ни один из них не проснулся ни на миг. Даже слова не
промычал спросонья.

Потом она распалила печурку в своем вагончике и раз-
вешала, разложила, рассовала на просушку двадцать два
'сапога и двадцать две портянки. А сама понеслась к реке.
•Все четыре опоры стояли на месте. По оси — как по натя-
нутой струне.

Какой это был день и час? Вопрос праздный. Сделанное
сжало, спрессовало, сгустило время. Впрочем, Юлька уже
заметила, что время «испортилось» — как старые бабкины
ходики.

Позднее выяснилось — с упрямым сычевским «быком»
они провозились до четырех утра, изорвали весь наличный
трос, запороли один из трех бульдозеров и вымотались до
бесчувствия. В половине шестого она закончила сдирать с
них сапоги и помчалась взглянуть на мост — опоры стояли
как по струне. Потом приготовила завтрак, но тормошить
сонное царство не решилась, пусть поспят, и сама задрема-
ла — этот аврал вовсе выбил ее из ритма. Когда проснулась,
ребят уже не было, завтрака тоже. Она спешно принялась
готовить обед. Небо покрылось хмарью, где солнышко — не
определишь. Ее наручные часы как на грех остановились.
Обед остыл. Она пошла на реку. И обмерла на крутом бе-
режку, пораженная: мост обрел свои окончательные очер-
тания! Все опоры были связаны пролетами, стояли стояки
и поперечины — хоть настил стели. И она, уже не профан в
мостостроении, глазам своим не поверила. Длинный же ну-
жен день, чтобы прогнать и закрепить прогоны!

— Как бы тебе объяснить? — скучно посмотрел на нее
Пирожков, явно жалея минуту «для наших милых дам».—
Шить умеешь? Ну так это мы только наживили. Теперь сши-
вать будем.

А заморенный Арканя крикнул умоляюще:

— Принеси позавтракать, Юльчонок! Сил нет, брюхо
подводит!

Они просили «позавтракать»! А был наверняка вечер...

Да, с четырнадцати десяти двадцать седьмого июля вре-
мя в отряде перестало существовать. То есть смена дня и
ночи все же происходила, солнце подымалось в зенит и сва-
ливалось за горизонт, полуденную жару сменяла вечерняя
прохлада, Юлька готовила ужины, обеды и завтраки, кото-
рые без остатка поглощались,— но не было уверенности, что
все это происходит в свой черед.

Никто не подымался в шесть, не приходил обедать в две-
наддать, не валялся после ужина на травке. Понятие «рабо-
чий день» потеряло смысл. Ночью надрывно гудели и скре-
жетали на реке бульдозеры, ухала кувалда, мерцало заре-
во, свистел, подавая команды, Илья. Днем ребята приходи-
ли обедать — и замертво падали в траву, а пахучий таеж-
ный борщ простывал, Юлька бродила вокруг неприкаянной
тенью и не знала, когда будить работничков и будить ли во-
обще. Утром она относила на мост завтрак, и, завидя ее,
Арканя вопил: «Ура, ребята, ужин приехал!» А посреди но-
чи вдруг раздавался извиняющийся голос: «Дала бы нам по-
обедать, Юлька».

Или она прибегала звать их на кормежку, а кто-нибудь,
чаще других Федя, просил: «Подмогни-ка, Юленька», и она
забывала, зачем пришла,— своими руками строила мост,
только и слыша до темноты: «подай», «принеси», «подер-
жи» — и никаких сопливых «пожалуйста». Илья хмурился,
но молчал, не прогонял на кухню, где она «царь и бог».

Раз Юлька оставила им завтрак, чтобы не таскать туда-
обратно тяжелое ведро, а когда вернулась через час, они
уже пали вокруг опустошенной посудины, и так это напо-
минало поле брани, усеянное погибшими витязями, что она
села в траву подле своего Ильи и дурехой разревелась.
Жалко стало ребят... мальчишек. Почернел ее Илюшка, ис-
тончал, глаза провалились, губы искусаны. И тут, на этом
поле сечи, позволила она себе уложить его сонную голо-
вушку на свои мягкие колени и гладить ершистые волосы —
и никто не мог ей помешать, взглянуть косо, сказать худое
слово или усмехнуться, потому что время остановилось.

Вздремнула ли она тогда, или размечталась, или не толь-
ко время «испортилось», но и пространства сместились,—
привиделось ей, будто не возле Ои она сидит, держа Илю-
шкину голову на коленях, а где-то совсем в другом месте, то-
же на лугу, только не под открытым небом, а под высоким
лазоревым куполом из стекла...

И будто под куполом весь город, и немалый город; кру-
гом оцепеневшая заснеженная тайга, мороз трескучий, а в
городе благоухает сирень, загорелые детишки плещутся в
бассейнах, гоняются за золотыми рыбками; под зелеными
лампами в библиотеке склонились взрослые, а другие что-
то считают на машинах и колдуют за пультами, играют на
струнных инструментах и пишут задумчивые пейзажи; из
ворот этого города-купола с озорным смехом выкатываются
лыжники в легких, видно, с подогревом, ярких пуховых
костюмах; а рядом проносятся поезда, какие-то стремитель-
ные моносоставы, и будто бы это и есть их Трасса. Лишь
по двугорбой сопочке, в которую вошел моносостав, и уз-
нала Юлька свою Ою, только Ою будущего! Значит, все же
не пространства сместились — время.

Один Сыч не почувствовал, казалось, отключения суб-
станции времени. Он был тот же, что и обычно, раз даже
ухитрился подсунуть ей букет, правда, всего из нескольких
ромашек, которых здесь была тьма. И по-прежнему каж-
дый вечер наносил зарубки на тальниковый прут — не
странно ли для их авральной ситуации?

— Ты чего чудишь? — спросила однажды Юлька.

— День отмечаю.

— Который день?!

— Этот,— неуверенно ответил Валька.

Может, и его коснулась испорченная стрелка времени?
А уж всех остальных точно коснулась. Не одна Юлька мог-
ла бы поклясться, что заметила десятки признаков ненор-
мального движения времени в это время. Тьфу, тьфу! В эти
дни... Или нет... Как бы это выразиться поточнее? И не ска-
жешь, такая выходит бестолочь. Короче, Юлька была уве-
рена, что если солнце и не замерло в зените, а оно не за-
мерло, нет, потому что ведь были же и ночи, то во всяком
случае не спешило спрятаться за горизонт, а по утрам вы-
скакивало из-за двугорбой сопочки резво, стараясь не за-
держиваться. И луна ночи напролет светила, будто испол-
няла обязанности аварийного освещения. И все часы строи-
тельства моста растянулись, согласно пожеланию Ильи, как
минимум вдвое.

Но отсрочить пришествие первого августа так и не уда-
лось.

* * *

Оно настало, как и положено ему, первого августа.

Утром этого дня топоры стучали еще заполошнее, пилы
визжали еще истеричнее, а бульдозеры ладили подъездные
насыпи с особо остервенелым лязгом. Как ни бесценны бы-
ли секунды, каждый из ребят то и дело замирал и прислу-
шивался: не доносит ли отдаленный гул автопоезда? Пото-
му что работы оставалось еще минимум на сутки.

Утром Пирожков сказал:

— Хоть бы они опоздали!

Илья хмыкнул что-то, но не возразил.

В обед:

— Кажется, задерживаются где-то...

Илья не отреагировал.

Вечером:

— Похоже, этот дождь не только нам напортил.

И тут Илья не выдержал:

—- Брось! Рассуждаешь, как ребенок. Лучше бы он толь-
ко нам напортил.

Весь день первого августа накатывали настил, ставили
перила, вели насыпи. На зорьке второго все было кончено.
Шатающийся от усталости элегантный и неотразимый Пи-
рожков вручил Юльке молоток и доверил забить последний
192
«серебряный гвоздь». Она тремя ударами всадила его в смо-
листый брус, парни прохрипели «ура» и свалились тут же,
у насыпи, на теплые бревна.

Они спали девяносто минут.

А потом вдали заурчали моторы, смутно и глухо загуде-
ла земля, обрисовалось желтое облачко пыли. К Ое подхо-
дил автопоезд — с суточным опозданием....

Деев выскочил из головного вездехода, Илья подбежал,
чтобы рапортнуть ему о готовности моста, но они молча гля-
нули друг на друга и обнялись. И Деев хлюпнул носом, а
Илья смущенно отвернулся, Юлька же в открытую залива-
лась слезами на груди смущенного этим обстоятельством
Усатика.

А потом при всем честном народе состоялся нижесле-
дующий разговор.

Деев. Ну, молодец, Кулибин! Верил в тебя. Все молод-
цы! Не подвели. Привет вам из Усть-Борска!

Илья. А чего опоздали-то?

Деев. Трудно было, братва? Дождь, верно, помешал?

Илья. Вы-то чего опоздали?

Деев. Ну, еще раз спасибо! Благодаря вам и другим та-
ким же отрядам автопоезд движется с опережением графи-
ка. Перевал будет взят — кровь из носу!

Сычев. Вы что, проспали целые сутки, мазурики?

Комиссар автопоезда. Всего четыре часа спали.
Пирожков. Может, хорошо отметили в Усть-Борске?
Комиссар автопоезда. Вы о чем это, ребята? Что
с вами?

Федя. С нами все в порядке. А вот с вами...

Юлька. У вас календарь есть?

Деев. Есть, а что? Странные вы какие-то. Будто не ра-
ды. Случилось что-нибудь?

Арканя. Именно — случилось.

У с а т и к. Опережают они график! Второго пришли вме-
сто первого — и опережают! Во дают!

Деев. Чего, чего?

И ль я. Сегодня же второе августа, честно. Второе, а* не
первое!

Деев. Ну, если только это — не беда. Выспитесь — будет
вам первое. Понятно, устали. Работка была — кровь из носу...

Кончилось тем, что весь автопоезд высыпал из кабин и
доказал чокнутым мостостроителям, что сегодня именно пер-
вое августа, что отряд в срок справился с ответственным за-
данием и что поезд идет с опережением графика на два с по-
ловиной... теперь уже ровно на два часа, а временной сдвиг
произошел, вероятнее всего, в головах осатаневших от гон-
ки ребят. Илья затеял было спор, показывал записи в блок-
ноте, в которых, впрочем, и сам не мог разобраться, — его
осмеяли. Юлька попробовала козырнуть ведомостью расхо-
да продуктов — все-таки документ! — ее и слушать не стали.
Тогда вперед вышел Сыч и протянул Дееву последний аргу-
мент— тальниковый прут с зарубками.

— Вот, посчитайте сами! Двенадцать. Тринадцатого дня
не было. Голову даю на отсечение. Или этого мало?

Деев дружески притянул к себе Вальку Сыча и пощупал
у него лоб. Лоб. как назло, оказался горячий...

Позднее бригада отказалась от премии за сооружение в
крайне напряженные сроки временного автодорожного мо-
ста, но главный бухгалтер был неумолим и потребовал ве-
ских доказательств. Поскольку самое веское доказательст-
во — прутик Вальки Сыча — годилось лишь для музея, но
никак не для бухгалтерии, премию все же пришлось полу-
чить. Чтобы не стать посмещищем Трассы.

Говорят, после этого случая Илья и Юлия Кулемины
уехали на другой участок дороги, там у них в положенное
время родилась дочь, нареченная Любовью. Вскоре Юлия
Кулемина с младенцем вернулась на станцию Оя, ставшую
уже вполне приличным поселком, где и проживает в на-
стоящий момент, Илья же остался десантником и по-преж-
нему идет впереди Трассы, уже далеко за Перевалом.
Бригаду после отъезда Кулеминых возглавил Валентин Пет-
рович Сычев. Говорят, перед каждым праздником он посы-
лает на станцию Оя художественную телеграмму с цвета-
ми. И еще говорят, в рюкзаке у него хранится изрядная вя-
занка хворосту, которая с каждым сданным объектом ста-
новится все толще.

ЭПИЛОГ

К председателю Сибирского Регионального Комитета Вре-
мени ворвалась странная делегация — девушка и два парня.
Влетели в кабинет и смущенно застыли у двери.

— Прошу, друзья мои, рассаживайтесь. Как я понимаю,
вы представляете отдел Темпоральных Аномалий?

— Нет, мы от комсомольской организации, — возразил
парень, которого Председатель знал как шахматиста, вы-
ступающего за отдел Темпоральных Аномалий. На послед-
нем турнире Председатель проиграл ему ответственную пар-
тию.— У нас не совсем обычная просьба, Сергей Иванович!
Давай, Гелий!

И Гелий довольно путанно объяснил, что в последней
четверти двадцатого века здесь прокладывали Трассу, и вот
на этом самом месте из-за сильного ливня сорвали график
возведения временного деревянного моста через Ою отлич-
ные ребята из бригады Ильи Кулибина. Они сделали все, что
могли, и все-таки не успели...

— Им не хватило ровно суток, —- пояснил шахматист.
Май Васильев, вспомнил Председатель.
— И вы хотите...

— Да, мы просим... вернее, ходатайствуем дать им эти
сутки.

— Но, дорогие мои... Какое значение имеет для после-
дующего какой-то пустяковый деревянный мост? Да еще
временный? К тому же вы знаете порядок. Если уж так хо-
чется помочь этому самому... Кулибину, следует войти с хо-
датайством в Высший Совет Времени, его коллегия...

— Мы знаем, — кивнул Гелий. — Но ведь речь идет не о
годах — о двадцати четырех часах, причем в сугубо локаль-
ной нише, всего для двенадцати человек. А мы держим Вре-
мя в руках, и каждому из нас ничего не стоило бы... движе-
нием пальца...

— Но вам должно быть известно: энергозатраты даже на
ничтожно малые хронопреобразования слишком вели-
ки.

— Мы подсчитали. И беремся отработать на воскреснике.
Председатель покачал белой своей головой и рассмеялся:
— Отработать — втроем?

— Нет, Сергей Иванович. Всем комсомольским коллек-
тивом.

— Я не совсем понимаю вас, молодые люди, — начиная
кое-что понимать, возразил Председатель. — Для чего эдю
вам? Ну, подарите вы им сутки. Внесете смятение в души.
И это ровным счетом ничего не изменит. Трасса и без того
пущена досрочно...

—• Они были основателями нашего города. Мы изучили
каждую минуту жизни этдго отряда, — сказал Май. — Опи
для нас... мы для них... словом, это такие ребята... такие ре-
бята...

— Но вы же сами говорите, они не уложились в плано-
вый срок. Зачем же нам задним числом дезориентировать
их современников?

— Им помешал паводок!—резко, резче, чем следовало
бы, напомнил Гелий. —Они и без того совершили чудо. Да
разве в этом дело? Мы хотим своими руками... вот этими...
принять участие в стройке будущего...

— О каком будущем вы говорите? — усмехнулся Предсе-
датель, но его отцветшие голубые глаза потеплели. — Ведь
это было сто с лишним лет назад! Далекое прошлое...

— Как вы не понимаете!—вскочила девушка, и на рес-
ницах ее блеснули слезы.

Он отлично понимал ее. Однако был поставлен здесь
Стражем Времени. Как же он мог принять участие в нару-
шении? Не обсчитано, не проэкстраполировано — а вдруг это
приведет к такой заварухе, что всем штатом не расхлеба-
ешь, подобные казусы известны. К тому же стало поговор-
кой: исчезнувшие минуты несут мировые смуты. Но, с дру-
гой стороны, дело доброе, на таких порывах надо воспиты-
вать молодежь. Если этот Кулибин и впрямь, основатель го-
рода... И девчушка такая симпатичная...

— Не горячись, Юлька! — остановил ее Май. — Дай по-
думать Сергею Ивановичу.

И тут он вспомнил...

Речка Оя... Три вагончика... Мост... Вздувшаяся, пузыря-
щаяся, желтая река... Тальниковый прут с зарубками... И
лишний день, каким-то добрым божеством ниспосланный от-
ряду. Обо всем этом ему, еще парнишке, рассказывала «ба-
ба Юля», его прабабка Юлия Николаевна. Кажется, она бы-
ла поварихой в том самом отряде.

Семейное предание, в яркие цвета романтики окрасившее
его детство...

Он глянул на сегодняшнюю Юльку, отважную, готовую
ринуться в бой, чтобы отстоять свое право помочь людям...
хорошим людям... заметил, как дрожат у нее губы... поду-
мал, что коли это уже БЫЛО, значит, его решение предре-
шено... хотя это всего лишь иллюзия причинно-следственной
связи, психологический феномен, уж ему-то не следует об-
манывать себя... но такие славные ребята... и такая милая эта
Юлька....

И он сказал:

— Хорошо, разрешаю. Только... — Они насторожились. —:
Только чур: пригласите и меня на ваш воскресник. Идет?

ТЕНИ

РАССКАЗ

1

Астронавт проснулся за неделю до приближения к звезде.

Он проснулся и попытался сосредоточиться и вспомнить,
кто он и что с ним было раньше, но что-то мешало сосредо-
точиться и вспомнить.

Он сознавал только, что и в прошлый раз, проснувшись,
тоже прежде всего попытался сосредоточиться и вспомнить
все это, и тоже в первое время мог вспомнить лишь одно:
что и раньше, проснувшись, он уже не раз вспоминал, кто
он, откуда он и зачем он, но только в те разы ничего не мц-:
шало сосредоточиться, как теперь.

Так и не восстановив в памяти, кто он такой, не ощущая
себя, астронавт попробовал определить, что же мешает ему
сосредоточиться, — и вдруг понял,. что это звук... тонкий,
пронзительный, почти одушевленный писк: пи-пи-пи... пи-
пи-пи... пи-пи-пи...
Серии попискиваний повторялись строго периодически,
чувствовалось в них что-то упорное, отчаянное, такое, что
астронавт сразу отбросил остатки сонливости. Это могли
быть сигналы Разумного!

Еще прежде чем вспомнить и осознать себя, он сообра-
зил, что надо делать. Он щелкнул тумблером универсальной
радиоантенны, стрелка приемника метнулась вправо, побе-
жала по шкале, дрогнула, остановилась — и в тесную рубку
«Скитальца» ворвалась музыка. Музыка, которой астронавт
не слышал уже миллионы лет.

Это была грустная музыка, рассказывающая о том, как
хорошо было жить, как гармонично был устроен мир и как
велик был в этом мире человек, пока исподволь накапли-
вающаяся в царстве благоденствия и справедливости враж-
дебная сила не привела к катастрофе, и тогда гармония сме-
нилась хаосом, в котором не осталось места человеку, лишь
разрозненные всплески воспоминаний о прошлом вкрапли-
вались еще время от времени в какофонию хаоса — и таяли,
тонули в вечности.

Впервые за свою бесконечно длинную жизнь пожалел
астронавт, что не умеет слушать музыку. Слушать просто
так, ни о чем не думая, — и плакать. Он же слушал музыку
не сердцем, а разумом, он расчленял мелодию на отдельные
звуки, созвучия, темы — и анализировал её, но, разъявши,
не мог уже собрать воедино, и душа музыки оставалась для
него за семью печатями. И все-таки он почувствовал нечто
такое, чего никогда прежде с ним не бывало: будто внутри
у него все тает, как хрупкий ледок звонким и прозрачным
мартовским утром.

И тогда, не принуждая себя сосредоточиться, он вспом-
нил все, вернее, все вспомнилось само собою...

Он вспомнил, что зовут его Ольм, что он астронавт и ве-
дет звездный автомат «Скиталец», двенадцатый из серии
«Скитальцев». Что он уже много миллионов лет в пути, и
впереди еще много миллионов, почти вечность, но девяно-
сто девять и девятьсот девяносто девять тысячных процента
этого времени он проспал в специальной камере, пока «Ски-
талец» скитался от звезды к звезде, а просыпался лишь на
короткие мгновения возле планет, особенно интересных с
точки зрения автоматики «Скитальца». Он вспомнил, что,
пересекая Галактику, посетил окрестности сотён тысяч звёзд
и лично исследовал пятьдесят две планеты, на которых ав-
томатика заподозрила наличие жизни, — и нигде, ни на од-
ной планете не обнаружил даже самых примитивных форм.
Вселенная была нема, глуха и — мертва.

Ольм понимал, что он обследовал далеко не всю Галак-
тику, только ее часть, пусть и значительную; в других обла-
стях Галактики скитались, подобно ему, еще четырнадцать
«Скитальцев»; может, им больше повезло.
Миллионы лет назад ученые его родной планеты, про-
зондировав Ближний Космос в радиусе сотен световых лет
и не обнаружив никаких следов не только мыслящего, но
и живого, пришли к неутешигельному выводу, что Галакти-
ка, очевидно, не столь уж густо населена, как полагали рань-
ше, и что разумная жизнь в ней если и не единична, то по
крайней мере — весьма редкое и счастливое исключение. И
тогда было решено забросить в разные уголки Дальнего Ко»
смоса пятнадцать практически бессмертных «Скитальцев» —
без надежды возвращения на родную планету. За те мил-
лионы лет, что минули со времени старта, пославшее их че-
ловечество давно уже должно было умереть своей естест-
венной смертью, если только раньше не случилось никакой
непредвиденной катастрофы — в масштабе ли человечества
или в планетарно-звездном масштабе. Поэтому «Скитальцы»
были посланы не как разведчики, не как орудия познания, а
как своеобразные письма, адресованные какой-то другой
цивилизации, которая рано или поздно встретится им в меж-
звездной пустыне. Чтобы узнала эта счастливая цивилиза-
ция, что она не одинока в Галактике, что где-то в дальних
далях, за бездной пространства —времени, по ту сторону
галактического ядра существовала когда-то другая населен-
ная планета, ее неведомая сестра, пославшая ей из прошло-
го в будущее свой привет.

«Скитальцы» призваны были наконец-то осуществить
Контакт — розовую мечту человечества, ускользающую, не-
досягаемую мечту. С древнейших времен, едва осознав себя
гражданами Вселенной, люди грезили встречей с подобны-
ми себе. Сколько легенд и песен, сколько книг и фильмов
посвятило Контакту одинокое на своей планете человече-
ство! Но проходили века, сменялись поколения, а Контакг
оставался такой же розовой мечтой, как на заре прогресса.
И тогда человек, уже не надеясь на взаимосвязь, решил по-
дарить Контакт другим цивилизациям. Должен же, черт
возьми, кто-то обитать в этом звездном нагромождении!

Но долгие миллионолетия скитаний убедили Ольма, что
даже самые сдержанные прикидки ученых оказались чере-
счур оптимистичными. Он уже не надеялся встретить ког-
да-либо носителя разума, а если продолжал выполнение
программы, то лишь потому, что у него не было иного вы-
хода: если бы ему и удалось найти дорогу назад, если бы и
достало смелости вернуться на родную планету, он знал —
и там не обнаружится никаких признаков жизни.

Вот почему так много значила для него эта возникшая
среди звезд мелодия. Она перевернула все его существо,
все мировосприятие, уже тронутое пессимизмом межзвезд-
ного одиночества, — и даже его, не умеющего слушать му-
зыку, заставила таять, как тает ледок в первый весенний
день после непомерно затянувшейся зимы.
2

У звезды было четыре небольших планеты, сигналы ис-
ходили от второй, самой крупной из них. Ольм уже разли-
чал ее пышную атмосферу, а спектрограф «Скитальца» об-
наружил в составе газовой оболочки и воду, и кислород, и
азот, и углекислоту. Уже просматривались на экране лока-
тора очертания материков незнакомой планеты, на которых
наметанный глаз астронавта скорее угадал, чем различил
прямые нити каналов, характерные пятна городов и спутан-
ные нити дорог. Правда, радиофон на планете почему-то от-
сутствовал. Больше того, музыка и писк слышались отлич-
но, пока антенны «Скитальца» работали в режиме самона-
ведения, но стоило направить их поточнее на цель, как му-
зыка терялась вовсе, а писк едва-едва прослушивался. Если
бы планета имела спутник, это было бы понятно, но прибо-
ры «Скитальца» не зафиксировали никакого спутника. Соз-
давалось впечатление, что сигналы идут не с планеты, а от-
куда-то из-за ее спины, из черноты вселенной. Однако эти
обстоятельства не встревожили Ольма, он знал: ни одна ци-
вилизация не может быть в точности похожа на другую, так
что за дело до частностей, до мелких и сомнительных несо-
ответствий, если столько других обнадеживающих примет
перед глазами!

Ольму не терпелось поскорее покинуть рубку. Сколько
раз уже высаживался он на неведомые камни и кратеры,
и никогда так не волновался. Да и как не волноваться: пред-
стоял первый в истории Галактики Контакт разумных су-
ществ разных формаций. И разрезать ленточку межзвезд-
ных связей выпало ему, именно ему! Он уже подыскивал
слова, какие-то особенные, весомые слова, которые он ска-
жет при встрече этим существам, не похожим на людей и
все же людям, слова, выражающие и радость, и достоинст-
во, и высокую честь представлять здесь человечество его
планеты.

Наконец «Скиталец» вышел на привычную эллиптиче-
скую орбиту, Ольм торопливо втиснул себя в планетарный
скафандр и в нужной точке покинул рубку, как покидал ее
уже много-много раз.

Вне «Скитальца» он был похож на огромную черепаху с
непробиваемым панцирем, в который втягивались при нуж-
де и манипуляторы, заменяющие ему руки, и три пары «ног»
с шаровыми колесами на концах, и кургузые крылья, необ-
ходимые при движении в атмосфере, В любых условиях, на
любой планете он чувствовал себя в этом скафандре удоб-
но и ловко, а гравитационные двигатели позволяли свобод-
но перемещаться как между «Скитальцем» и планетой, так
и по ее поверхности. Вероятно, он выглядел не очень-то при-
влекательно, но до сих пор на него некому было смотреть.
И только теперь, опускаясь на эту долгожданную, благосло-
венную планету, Ольм подумал с тревогой: какое-то впечат-
ление произведет здесь его внешность?

Делая виток за витком и постепенно снижаясь, Ольм все
больше убеждался, что планета не только обитаема, но и
населена могущественной высокотехничной расой. Мельк-
нула в разрыве облачного слоя плотина, запрудившая реку...
Пролив между двумя морями, слишком прямой и узкий для
естественного... Развалины какого-то старинного храма...
Впрочем, такие причудливые образования он встречал и на
других планетах, это могли быть просто выветренные ска-
лы... А вот это уж явно дело рук человеческих: что-то ме-
таллическое, ячеистое, сверкающее на солнце...

Увлекшись наблюдениями, Ольм вовсе перестал следить
за окружающим его околопланетным пространством и хва-
тился лишь в тот момент, когда в скафандр ворвались вдруг
необычайно громкие сигналы — тот же писк, но уже не
пронзительно-жалостный, а грохочущий, угрожающий.

Все произошло мгновенно. Ольм глянул вверх — на него
неслось что-то гигантское, заслоняющее собой полнеба, что-
то расчлененное, уродливое, бесформенное, как разросшая-
ся колония бактерий. Катастрофа казалась неминуемой, и то-
гда Ольм отшвырнул себя прочь, как бы оттолкнувшись от
уродины, и двигатели планетоскафандра в точности повто-
рили это его движение. Гравитационные силы на миг сплю-
щили его, раздавили, превратили в плоскость, а потом он
снова поймал себя, беспорядочно кувыркающегося в верх-
них слоях атмосферы, и вовремя, ; потому что температура в
скафандре начала стремительно повышаться. Он выровнял
полет и, опасаясь за исправность систем скафандра после
такого толчка, очень скоро приземлился в том самом месте,
где еще раньше приметил какое-то блестящее металличе-
ское сооружение.

Под ногами была достаточно ровная площадка. Видимость
оказалась никудышной — только что хлынул проливной
дождь. Отыскав за стеной падающей с неба воды свой ори-
ентир, Ольм прежде всего проверил все системы планетоска-
фандра, нашел их в полном порядке и вздохнул с облегче-
нием. Теперь он мог вздыхать с облегчением: катастрофа
миновала, не причинив никакого вреда, если не считать лег-
кого испуга, зато кое-что объяснила ему. Он обнаружил то
самое, что издавало сигналы «из-за спины» планеты,— что
бы это ни было: орбитальный радиомаяк, искусственный
спутник, приставший к планете чужой космический корабль
или даже некое живое существо, обитающее на краю атмос-
феры. А что, очень даже возможно —гигантская крылатая
гидра, талантливая тварь, объясняющаяся с товарками при
помощи симфонической музыки. Он показался ей мошкой,
и она хотела его склюнуть...
Но так или иначе, он еще доберется до этой едва не по-
губившей его «музыкальной шкатулки», а пока он был на
планете, и где-то рядом, совсем рядом находились люди,
встречи с которыми миллионы лет ждала умеющая ждать
Вселенная.

3

Это было величественное сооружение из серебристо-бе-
лого металла, напоминающее не то схему атома, не то ре-
шетку кристалла — в несколько километров диаметром. Ис-
полинские матово отсвечивающие шары и эллипсоиды со-
единялись длинными трубами, вероятно, переходами, если
только этот архитектурный колосс не представлял собой
нечто чисто декоративное. Гармоничность, даже изощрен-
ность сооружения поразила Ольма, хотя дальние детали ед-
ва угадывались за пеленой дождя. Вблизи же это был урод,
неимоверное и бессмысленное нагромождение переходящих
одна в другую матово-серебристых сфер.

Все подступы к атомиуму, как назвал его астронавт, за-
росли кустарником, входа нигде не было видно, и Ольм, не-
сколько раз объехав причудливое сооружение и посигналив
на всякий случай, решил уже, что здание необитаемо и ему
лучше поискать людей где-нибудь в другом месте, — как
вдруг обнаружил на одной из труб у самой земли неболь-
шой с рваными краями пролом. Ольм кое-как протиснулся
в него и огляделся. Наверх вела лестница, но ступени ее тут
и там обваливались, а те, что еще не рухнули, превращались
в прах, стоило до них дотронуться, невредим оставался лишь
каркас лестницы, выполненный из того же белого металла.
К счастью, Ольм не нуждался в лестницах, он легко подки-
нул себя вверх и очутился у входа в одно из помещений, вы-
глядевшее снаружи шаром.

Когда-то это был зал, сплошь уставленный столами-пуль-
тами с какими-то сложными приборами за стеклом. Но те-
перь— словно стадо диких и свирепых зверей буйствовало
здесь — все было разбито, искромсано, исковеркано. Из по-
ла торчали изогнутые и скрученные металлические ножки
пультов, между ними валялись обломки пластмассы, оскол-
ки стекла, сложной конфигурации желтые детали, серебри-
стые стрелки и шкалы приборов, рукояти, приводы и ше-
стерни. И все, что ни было сделано из серебристого метал-
ла, при малейшем прикосновении превращалось в пыль.

Всюду бросались в глаза, скрипели под ногами, выкаты-
вались из куч хлама обломки непонятного назначения чер-
ных цилиндриков чуть потолще карандаша. Они тоже, как
И белый металл, выдержали испытание временем. И хотя
стальные манипуляторы Ольма едва переломили эту блестя-
щую черную штучку — ни одного цилиндрика не попада-
лось целого, только осколки. Видно, пришлось-таки здесь
попыхтеть кому-то.

И не только цилиндрики — внутренние стены зала, ме-
таллические детали, уцелевшие кое-где в поваленных пуль-
тах осколки стекла — все носило следы намеренного вар-
варского уничтожения: вмятгны от ударов тупыми предме-
тами.

То же кошмарное зрелище предстало перед Ольмом и в
десятках других залов, которые он посетил. Те же послед-
ствия буйства разъяренных зверей, те же сохранившиеся
металлические части и то же изобилие осколков черных ци-
линдриков. Только в одном из самых верхних залов, пост-
радавших чуть меньше других, ему удалось подобрать три
случайно уцелевших цилиндрика.

Обследуя атомиум, он обнаружил когда-то действовав-
шие лифты, системы отопления, освещения, кондициониро-
вания воздуха и еще с десяток каких-то сложных приспо-
соблений— все это было намеренно и неумело разрушено.
Что ж, сомневаться не приходилось: атомиум предназначал-
ся для жизни, но вот уже тысячи, если не десятки тысяч лет
после погрома сюда не проникало живое существо.

Уже собираясь покинуть это растерзанное святилище,
чтобы поискать людей в городах, которые он видел с орби-
ты, Ольм совершенно случайно наткнулся на незамеченную
прежде любопытную деталь. Над входом в одно из помеще-
ний просматривался какой-то узор... что-то щемяще знако-
мое... и чрезвычайно важное. Только сосредоточив все свое
внимание, Ольм понял, что это остатки витража из разно-
цветных стекол, на котором было изображено разумное су-
щество планеты.

Торопливо он заметался от зала к залу, рассматривая
узоры над входами, и везде угадывался новый рисунок, но-
вый, но абсолютно неразборчивый, пока не удалось оты-
скать один более или менее сохранившийся от погрома вит-
раж. Сквозь сетку трещин и выпавших стекол выжидающе
смотрел на Ольма человек, очень похожий на людей его пла-
неты. Юный, физически совершенный, с мимолетной думой
на челе, он срывал с дерева румяные плоды, напоминающие
яблоки.

Ольм еще раз обошел все разрушенные витражи, и на
всех просматривался человек за каким-нибудь занятием: то
он держал в руках молот, то кисть, то старинный лук, то
маленькое пушистое животное, то непонятного назначения
прибор. А на одном из витражей астронавт различил конту-
ры прекрасной юной женщины с прильнувшим к ее груди
младенцем. И поскольку рисунок ни разу не повторился,
Ольм пришел к заключению, что, очевидно, атомиум пред-
ставлял собой хранилище знаний, своеобразную библиоте*
202
ку, каждый зал которой был посвящен определенной отра-
сли знаний или определенной области деятельности чело-
вечества загадочной планеты.

Итак, атомиум следовало бы именовать скорее Инфор-
маторием — если только предположения астронавта окажут-
ся верными. Насмешка судьбы: Информаторий, где ничего
невозможно узнать! Но что же все-таки произошло здесь?
Почему люди покинули возведенный ими храм? Уж не при-
вел ли извилистый путь развития цивилизации к парадок-
сальному итогу: знания — табу, библиотека — проклятое ме-
сто и да будет навеки проклят каждый, осмелившийся пере-
ступить этот порог? Невероятно! Но чем иначе объяснить,
что за столько лет руки тех, кто строил города и проклады-
вал каналы, не коснулись Информатория? Однако не стоит
гадать, если можно спросить...

И Ольм, покинув Информаторий, опустился среди бли-
жайшего города. Жесточайшее разочарование ждало его
здесь: город оказался мертв. Он не был разрушен намерен-
но, он стоял цел и невредим, если не считать следов посте-
пенного воздействия времени и сил природы, но стоило ко-
снуться камня, металла, стекла — все обращалось прахом.

Астронавт перенесся в другой город, на другой мате-
рик — та же унылая картина. Только море, вечно живое мо-
ре размеренно и методично несло свои волны на берег.

Мертвая планета. Планета-кладбище...

Но Ольм еще сохранил крохотный проблеск надежды: на
орбите его ждало нечто, подававшее явные признаки жиз-
ни. Не там ли сохранились остатки этого нелепо погибшего
человечества?

4

Если бы Ольм умел не верить своим глазам — он не по-
верил бы им На фоне черного бархатистого неба, сверкаю-
щий красноватыми бликами в лучах заходящего солнца,
медленно, величественно наплывал на него... все тот же Ин-
форматорий. Здесь, в космосе, он казался еще легче, еще со-
вершенней. И это создание человеческого гения, этот эта-
лон прекрасного он принял, едва не столкнувшись с ним на
орбите, за бесформенное чудовище!

Только теперь астронавт по-настояЩему оценил архитек-
турный замысел Информатория. Да, шары, эллипсоиды и
соединительные трубы казались гигантскими, подавляющи-
ми, гипертрофированными, разрушающими цельное впечат-
ление, — если смотреть на них вблизи. Но если взглянуть
издали, со стороны, выбрав правильную точку, — конструк-
ция поражала законченностью, совершенством форм, необ-
ходимостью каждой детали.
«Не таково ли и Знание? — думал Ольм, не в силах ото-
рвать взгляд о г Информатория.— Его отрасли кажутся не-
нужно раздутыми, обособленными, не связанными между
собой, его конструкция напоминает стихийно разросшуюся
колонию бактерий. Но стоит найти точку, определить пер-
спективу... Впрочем, не так-то просто охватить единым взгля-
дом Науку. Скорее всего, столкнувшись с нею вплотную,
любой непосвященный поступит так же, как поступил я, —
в страхе ринется прочь. И ведь по мере накопления знаний,
неизбежно ведущих к все более и более узкой специализа-
ций, когда даже крупные ученые, работающие в смежных
отраслях, перестают понимать друг друга,—таких «непо-
священных», не умеющих схватить перспективу развития
Науки, становится все больше. Так что архитектурный сим-
вол Информатория — вовсе не выдумка. К сожалению».

На этот раз они сблизились плавно и вполне дружелюб-
но. Ольм несколько раз облетел сверкающую конструкцию,
разыскивая вход. Разумеется, никакого входа не обнаружи-
лось. Вдруг на одном из центральных эллипсоидов вспыхнул
зеленый свет, замигал, призывая, Ольм двинулся вперед —
и перед ним раскрылся люк.

«Встречают, — обрадовался астронавт. — Значит, они дей-
ствительно здесь!»

Выждав положенное время в переходном тамбуре и
вспомнив заготовленные слова приветствия, Ольм шагнул в
гостеприимно распахнувшуюся дверь. Его никто не встре-
тил. Обескураженный, он растерянно оглянулся вокруг и
пошел дальше. Все здесь было знакомо, все привычно, толь-
ко потолки излучали мягкий свет да бесшумно работали
лифты и эскалаторы. Но так же, как и там, на планете,
здесь не было никого. Ни единого живого существа. Лишь
теперь Ольм окончательно осознал, что встреча, к которой
он готовился, которой втайне гордился, никогда не состоит-
ся. Человечество, построившее Информаторий, просто-на-
просто не дождалось его.

Это был весьма грустный вывод. И тем не менее Ольм
обязан был довести свою миссию до конца.

Медленно, как в трауре, обошел он зал за залом. Удиви-
тельно: никаких повреждений, все работает, все блестит,
словно только вчера здесь смеялись и разговаривали лю-
ди,— но пол, как и там, завален осколками черных цилинд-
риков. И опять — ни одного целого. Те, кто громил этот Ин-
форматорий, действовали вполне квалифицированно, они
ломали только цилиндрики, стало быть, знали, в чем заклю-
чается зло. Какое? Неужели все-таки... знания?

Он тщательно перерыл все осколки и обнаружил еще два
уцелевших цилиндрика. Теперь их было пять, предстояло
попробовать прочесть, что на них записано. Он отыскал зал
без витража — резервный, где, очевидно, предполагалось за-»
писывать дальнейшую историю планеты. Не без. труда вти-
снулся в кресло у одного из пультов, приподнял крышку.
Внутри свободно двигалась пластмассовая лента-кассета с
вложенными в нее совершенно прозрачными цилиндриками.
Ольм вручную прогнал ленту назад, пока не показались пу-
стые гнезда. Так и есть — последний оставшийся цилиндрик
оказался наполовину черным!

Полчаса ушло на изучение нехитрого механизма. Ольм
вставил в ленту свои цилиндрики, сначала три, найденные
на планете, затем два с Информатория-спутника и, наконец,
этот, последний, захлопнул крышку, привел стрелки прибо-
ров в среднее положение и нажал клавишу включения. Что-
то дрогнуло, зашуршало — и он перенесся в другой мир, ко-
торый он видел теперь так же ясно и отчетливо, как если
бы сам находился в нем.

...Смуглые прокаленные солнпем матросы в белых шта-
нах бросились на реи. Короткие узловатые пальцы раздира-
ли тугие веревочные петли, блеснул пущенный в ход кли-
нок. Парусник бросало с волны на волну, вода перекатыва-
лась через палубу, вдали, на горизонте, вздымались и опу-
скались островерхие заснеженные горы, таинственные, как
мираж.

Два человека на капитанском мостике пустились в пляс,
восторженно размахивая руками и крича хрипло: «Земля!
Земля!» Но третий, капитан, — его отличали колючий взгляд
и подзорная труба в руках — не разделял их радости.

Паруса постепенно опадали, но ветер по-прежнему нес
корабль к берегу. И вдруг перед глазами из разверзнувшего-
ся моря вырос ощеренный зуб утеса. Ужасающий треск за-
глушил человеческие вопли. Все захлестнуло волной.

В следующее мгновение из воды показалась чья-то голо-
ва и скрылась в пучине...

Ольм тронул клавишу переключателя.

...Немолодой человек со вздернутым носом и большим
шишковатым лбом, смущаясь, всходил на алый пьедестал
славы. Он останавливался чуть ли не на каждой ступени,
словно не решаясь и раздумывая, а вокруг ликовала Много-
тысячная толпа,

Но вот он наверху. Две прекраснейшие девушки увенча-
ли его некрасивую голову венком из алых цветов. Сотни
алых капель вместе с криками «Слава, слава, слава!» упали
к .его ногам.

Юноша с властным взглядом, смотревший в окно из-за
портьеры, сказал, ни к кому не обращаясь: «Мы согласны
посмотреть его изобретение завтра утром».

Бешеные кони, вздымая пыль копытами, разогнали по
полю легкую повозку. Наверху ее. показался Тот, шишколо-
бый. Его руки намертво вцепились в короткие Широкие
крылья. Человек оттолкнулся от повозки-—и взлетел.
Некоторое время он парил в воздухе, как большая неук-
люжая птица, а потом приземлился, пробежал по земле, вы-
ронил крылья и провел рукой по мокрому лбу.

«Ничто тяжелее воздуха не может летать, — изрек юно-
ша с властным взглядом. — Поэтому.... во имя Единой и Не-
противоречивой Науки... Вы меня поняли?»

Его поняли. Воздухоплаватель стоял, связанный, на вы-
сокой поленнице. Алыми цветами расцветало вокруг пламя.
Беснующаяся толпа сыпала проклятия к его ногам...

Переключение.

Какие-то формулы, формулы, формулы...

«Наука, — подумал Ольм, останавливая пульт. — Единая
и Непротиворечивая Наука, пережившая своих творцов и
никому не нужная теперь. Да, тяжек путь познания, тяжек
и крут. Но как похожи люди! И как похожа история! По
крайней мере пока. Что-то будет дальше?»

5

Волнуясь, он прошелся по залу. Теперь он имел некото-
рое представление о прошлом планеты и знал печальный
конец. Он не спешил. Хотелось подумать и попытаться хо-
тя бы в общих чертах обрисовать себе события, приведшие
цивилизацию к гибели. Много догадок пронеслось в мозгу
астронавта, прежде чем он снова решился взгромоздиться
за пульт, но ни одна не устраивала его: слишком уж мизер-
ными данными он располагал.

Итак, дальше.

...В тени деревьев разместилась на пикник веселая ком-
пания. Хрупкие юноши и девушки, резвясь, как дети, гоня-
лись друг за другом, перекидывались мячом, суматошно
хлопотали у костра. Это были представители совсем другого
времени: изнеженные тела, удлиненные конечности, плав-
ные, лишенные энергии движения. Сходство с коренастыми
предками осталось едва уловимое.

В разгар веселья по лицам всех пробежала тень, Глаза
стали тупыми, бессмысленными, на губах застыла беспомощ-
ная улыбка недоумения. Они сгрудились у костра.

«Поджарить мясо? Что значит — поджарить?» — «На ко-
стре?!»— «Что вы — мясо на костре! Оно сгорит». — «Но
ведь надо как-то поджарить мясо». — «А разве мясо жарят?»
— «Как! Ты и этого не помнишь?!»«Ха, помнить! Пусть
помнят плебеи. Зачем загромождать голову?» — «Да бросьте
вы спорить, войдите в Центр!»

Один из юношей приложил к уху небольшой ящичек, на-
брал какой-то шифр.

Величественный, сверкающий на солнце предстал перед
ними бастион знаний — планетный Информаторий.
Несоразмерно длинные пальцы принялись неумело наса-^
живать на палочку кусочки мяса, водружать палочки над
угольями.

И снова — веселье, шалости, беззаботный и беспричин-
ный смех...

...На улицы города, на площади, в скверы и переулки вы-
плеснулась толпа длинноволосых, наряженных в изыскан-
ные лохмотья юнцов. Кривляющиеся рожи. Приплясываю-
щие ноги. Вздымающиеся к небу кулаки.

«К черту знания!» — орали перекошенные глотки.

«Ваша школа — пожизненная тюрьма!» — орали другие.

«Только идиоты могут до старости сидеть за партой!» —
орали третьи.

«Не в науке счастье!» — вопила полураздетая девчонка,
подкинутая над толпой руками юнцов.

«До-лой, до-лой!» — скандировала толпа.

Изнеженные пальцы, обрывая ногти, выковыривали кам-
ни из мостовой. Толпа с угрожающе поднятыми камнями
устремилась к зданию, в окне которого мелькнуло белое ли-
цо пожилого человека с высоким лбом и умными, бесконеч-
но грустными глазами.

Как это просто: положить наклонно один цилиндрик по-
перек другого, ударить булыжиной и — хрусь!

Тупо, сосредоточенно, молчаливо — на площадях, в зда-
ниях, на цветочных клумбах — молодые и не очень моло-
дые— сидели прямо на земле, орудовали булыжниками. По
всей планете только и слышалось: хрусь, хрусь, хрусь...

Ольм с трудом оторвался от жуткого видения. «Так вот
как это было. Не война, не эпидемия, не голод, не перена-
селение, не отравление биосферы отходами промышлен-
ности, не истощение энергетических ресурсов — перепроиз-
водство знаний! Информационный криз. А все началось с
пустяков. Не знали, как поджарить шашлык, пустить ста-
нок, посадить дерево. Зачем помнить, если есть Информато-
рий?! Знание... Знание, которого всегда не хватало, которо-
му посвятили жизнь лучшие из лучших, которое стимулиро-
вало развитие цивилизации... Но неужели избыточное Зна-
ние, если его не в состоянии освоить за свою короткую
жизнь отдельный индивидуум, способно стать причиной ги-
бели общества? Кто бы мог подумать!»

Ольм включил последний цилиндрик, заполненный толь-
ко наполовину.

...Перед ним предстали развалины города, лачуга, прист-
роенная к стене дворца, человечье гнездо на дереве. Тупые,
жалкие, покрытые язвами безволосые обезьяны, сутулясь,
бродили по площадям, переворачивали камни, выковырива-
ли из-под них тонкими пальцами каких-то насекомых и жад-
но поедали... __ ’ . - .	.

Все. Пульт остановился.
«Странно, — подумал Ольм. — Этот последний цилинд-
рик... Кто произвел запись через сотни лет после катастро-
фы? Или почему-либо сработала автоматика? И кто уничто-
жил цилиндрики на эталонном, гарантированном от всяких
случайностей Информатории-спутнике? Неужели сами оби-
женные интеллектуалы? Впрочем, все это частности...

Ну что ж, Ольм, вот и свершился твой Контакт! Контакт,
которым грезили поколения. Контакт, воспетый в книгах и
фильмах. Розовая мечта твоей планеты... Первый в истории
Галактики Контакт. Первый и, вероятно, последний. Но не с
людьми — с тенями давно погибших людей. С тенью канув-
шего в Лету человечества».

Уходя, он хотел забрать цилиндрики, но махнул рукой и
не взял ничего.

6

Никогда еще, возвратясь к себе на «Скиталец», не испы-
тывал он такого гнетущего, опустошающего разочарования
и такой миллионнолетней усталости.

В рубке он покинул планетоскафандр, придирчиво ос-
мотрел свои собственные руки и ноги, подтянул гаечным
ключом кое-где ослабевшие гайки из серебристо-белого ме-
талла на суставах и тяжело опустился в кресло. Впервые
пришла ему пронзительно-жестокая мысль: «Тебе ли, Ольм,
жалеть о несостоявшемся Контакте? Тебе ли, если ты сам —•
тоже всего лишь тень? Жалкая, прекрасно запрограммиро-
ванная тень человечества, давно сошедшего со сцены. А те-
ням не нужен Контакт».

Он вынул из головы черный пластмассовый куб, в кото-
ром хранились все знания пославшего его к Звездам челове-
чества плюс пять с половиной осколков знаний другой ци-
вилизации, бережно установил его в амортизационную ка-
меру, одним ударом стального кулака вдребезги разбил си-
стему автоматического пробуждения и, нажав красную
кнопку, мгновенно погрузил себя в небытие, которое преж-
де считал сном.	г

«Скиталец-12» отправился дальше в нескончаемое путе-
шествие от звезды к звезде, й черный блестящий куб, быв-
ший еще минуту назад астронавтом Ольмом-214-М-079-П,
плавно вжался в пружины амортизатора.

♦ * *

Это произошло примерно в то же время, когда по дру-
гую сторону галактического ядра другой автомат той же се-
рии, «Скиталец-3», услышал другую мелодию,. обнаружил
другую населенную планету и, расшифровав первые пере-
хваченные сигналы, воскликнул, еще не до конца веря й уда-
чу: «Они называют себя —Земля!»

ОПРОКИНУТЫЙ МИР

РАССКАЗ

Бурьянов еще раз пробежал всю длинную трассу сооих
расчетов — двенадцать страниц, мелко исписанных цифра-
ми и формулами. Это было похоже на полосу препятствий,
когда впервые выходишь на старт и каждый барьер, каж-
дая канава таят неожиданности и каверзы. Но ошибки ' не
обнаружилось. Этап за этапом неумолимо вел к финишу, о г
которого у любого здравомыслящего волосы встали бы ды-
бом. «К счастью, — подумал Бурьянов,—пока освоишься в
этих дебрях, волос уже не останется. Или почти не останет-
ся. Иначе физиков и математиков двадцатого века узнавали
бы по вздыбленной шевелюре. А ведь у Дау волосы и в са-
мом деле торчком торчали. И у Эйнштейна тоже».

Итог вычислений никак не устраивал Бурьянова. От та-
кого итога рукой подать до чертовщины, до ведьм и вурда-
лаков. Хоть на голову становись, лишь бы что-то понять. Вот
и апеллируй после этого к точнейшей из наук!

Впрочем... Впрочем, история знает десятки случаев, ког-
да «сумасшедшая» математическая идея оборачивалась не-
преложной истиной. Взять хотя бы старика Эвклида. Два
тысячелетия никто не мог обосновать его пятый постулат о
параллельных линиях и сотни тщетных попыток доказа-
тельства скапливались в архивах математических курьезов,
пока молодой, еще никому не ведомый профессор из Каза-
ни не пришел к дерзкой мысли: сконструировать некую но-
вую геометрию на допущении, что пятый постулат Эвклида
неверен, и самой абсурдностью этой геометрии «от против-
ного» доказать истинность постулата. Вот тут-то он и убе-
дился, что доказать Эвклидов постулат невозможно. Веро-
ятно, в первую минуту Лобачевский был ошарашен не
меньше, чем сейчас он, Бурьянов... Или вспомнить, как изу-
мился Поль Дирак, получив при извлечении квадратного
корня элементарную частицу со знаком минус. Это казалось
чистым безумием пока через несколько лет не открыли ан-
тиэлектрон— позитрон. А теперь это азы. Математика без-
жалостно логична Она не просто язык науки, очевидно, она
отражает объективную реальность мира, если столько фи-
зических открытий родилось на кончике пера математика.
Что ж, тем хуже. Значит, если он нигде не ошибся, прихо-
дится допустить, что... Черт знает что приходится допус-
тить...

Выбираясь из неизбежного, беспощадного, безжалостно-
го мира формул, из этих пугающих своей несуразностью
дебрей, он вылез из-за стола и прильнул к стеклу вспотев-
шим лбом...

Там, за стеклом, было темно, как бывает темно в городе
безлунной ночью. Потом рядом медленно проплыла, испу-
ская крохотные искры, какая-то совсем земная рыбешка.
Когда она скрылась из виду и растаял за нею голубоватый
след в воде, Бурьянов заметил, что даль океана в иллюми-
наторе слабо светится. Вероятно, наверху начинался рас-
свет. Или просто фосфоресцировал океан. Или собралась
стая светящихся рыбок. Впрочем, что ему за дело до како-
го-то свечения — пора было возвращаться на Остров.

— Ваше благородие, не спите? — раздался в динамике
голос Зинура.

— Какого дьявола? — проворчал Бурьянов.

— Простите, что побеспокоил вас, мэтр. Будьте так лю-
безны, приблизьте к иллюминатору вашу глубокомыслен-
ную физиономию, и вы увидите зрелище, достойное ваших
премудрых глаз.

— Вижу. Ну и что?

— Боже, какой снобизм! — возмутился у себя в рулевой
рубке Зинур.— Светило науки, первый на Планете доктор —
И такое пренебрежение прекрасным зрелищем, имя кото-
рому — тайна...

—• Отстань.

— Нет, я серьезно. Чует сердце, там что-то забавное.
Свернем на минутку?

— Следуй своим курсом и не виляй, как начинающий
велосипедист. Мы не на прогулке.

— Слушаюсь, капитан!—бодро крикнул Зинур, и в то
же мгновение Бурьянов почувствовал, что «Сирена» меняет
курс.

— Зинур! Ты ведешь себя, как всадник в коннице Чин-
гисхана.

— А вы, мэтр, ведете себя, как счетная машина. Как бу-
дильник, заведенный на без пятнадцати семь. Как робот,
лишенный...

— Мальчики, умоляю вас,— сказала Светлана, океано-
лог.— Бурьянчик, это правда что-то забавное. Я бы не прочь
выскочить на минутку, а?

Голос у нее был какой-то вялый, все-таки жарко в наб-
людательном отсеке, а в каюту ее не загонишь. Вот и сей-
час лежит, наверное, как на пляже, сбросив вопреки ин-
струкции комбинезон. Просто удивительно, что два тще-
душных прожектора так нагревают камеру для наблюдате-
ля. От одного только голоса Светланы его разморило.
— Валяйте, валяйте, ребята,— сказал он лениво.-^ Де-
лайте что хотите. Можете распилить «Сирену» циркульной
пилой. Можете выбить кирпичом иллюминаторы...

— Где же здесь найдешь кирпич? — резонно заметил
Зинур.—: Уж не эти ли рыбешки наладили на Планете про-
изводство строительных материа...

Он осекся. Бурьянов безотчетно глянул в иллюминатор —
и вздрогнул. Сквозь зеленоватую, чуть подсвеченную тол-
щу воды на них медленно наплывала... пирамида. Самая на-
стоящая, сложенная из гигантских камней.

— Мальчики, видите? — первой подала голос Светла-
на.— Или это галлюцинация?

— Мы все сходим с ума,— отозвался Бурьянов, не от-
рывая глаз от этого кошмарного видения: он еще никак не
мог поверить, что пирамида — явь.

— Клянусь аллахом, мы что-то открыли! — крикнул Зи-
нур.

— А кто недавно клялся аллахом, что Планета необитае-
ма?

— Ну, допустим, и ты не очень-то...

— Светочка,— сказал Бурьянов,— включи кинокамеру,
уж покажем мы сегодня на Острове картину!

— Включила.

— Братцы, ура! Вот это повезло! А ведь могли процти
мимо и не заметить. Бурьян, пляши, старый черт! И учти, с
тебя шоколадный торт, — неистовствовал в рубке 3ину0. —
Даю полный.

— Смотри, не сшиби пирамиду.

— Будь спок. Я хоть и потомок Чингисхана, однако же
вовсе не разрушитель цивилизаций.

Зинур был в общем парень ничего, надо отдать ему дол-
жное, но Бурьянов все-таки чуточку недолюбливал его: уж
слишком избалован. Да еще, может быть, из-за Светланы,
хотя в этом Бурьянов не рискнул бы признаться даже са-
мому себе. Прежде он как-то и не- замечал Зинура, знал, что
есть такой инженер, насмешник и задира, только и всего.
Но за несколько вылазок на «Сирене», маленькой подводной
лодке для исследования Океана, они сдружились. Дружба
их проявилась весьма своеобразно: Зинур постоянно под-
трунивал над Бурьяновым, а Бурьянов этого не переносил,
бесился, раздражался, но терпел, как, наверное, и все ос-
тальные терпели штучки Зинура.

Зинур был одним из тех, кто участвовал в Первой экс-
педиции на Планету. Ему повезло, еще бы — первая экспе-
диция на первую вне Солнечной системы планету! Да что
там, всему экипажу повезло. Во избежание разочарований
психологи настроили их скептически: вряд ли следует ожи-
дать каких-нибудь потрясающих открытий от первого зна-
комства с Большим Космосом, даже по теории вероятнос-
тей это невозможно. А они открыли планету, сплошь покры-
тую океаном, и сфотографировали косяки рыбок в нем. Они
обнаружили единственный на планете островок, пригодный
для базы, благодаря чему в короткий срок была организо-
вана вторая экспедиция. И они предложили назвать эту пер-
вую чужую планету просто Планетой, океан — просто Оке-
аном, а остров — просто Островом, и это всем показалось
разумно и красиво.

И вот Зинур — участник Второй экспедиции, а лавры все
еще не опали с его головы. Немудрено, что ему прощается
многое из того, чего не простили бы никому другому. Под-
трунивание над уважаемыми людьми. Эксперименты с дей-
ствующей техникой. И даже нескрываемое ухаживание за
Светланой, одной из трех в экспедиции женщин.

Говорят, из-за него Светочка имела пренеприятный раз-
говор с шефом. Говорят даже, шеф пригрозил домашним
арестом, если она «не пресечет». Будто бы шеф сказал ей:
«К сожалению, в составе экипажа не предусмотрена аку-
шерка».— А Светлана будто бы ответила: — «Если со мной
случится такое несчастье, из вас выйдет отличная повиваль-
ная бабка — судя по вашей склонности к сплетням».— И
давай напропалую кокетничать с шефом, так что он, гово-
рят, белого света невзвидел. Какой уж тут домашний арест!

Зато дело Светлана знала — дай бог всякому. И если бы-
ла по-настоящему влюблена, то, конечно, не в Зинура, а в
Океан. Только под водой, на «Сирене», чувствовала она се-
бя в своей стихии. База — космический корабль на Остро-
ве — была для нее чем-то вроде дома отдыха, где она скуча-
ла без настоящей работы, бесилась сама и бесила других.
Шефа, например. Или, иногда, Бурьянова, хотя он и виду не
подавал. И все-таки Бурьянову не нравилось ее отношение
к Зинуру. Подумаешь, участник Первой экспедиции! Просто
повезло...

А теперь, кажется, повезло им всем. И если эта пирами-
да — действительно пирамида, а не причудливая подводная
скала и не оптический обман, будет совсем здорово. Тогда
премудрые рассуждения ученых на Земле о том, что разум-
ная жизнь во Вселенной — редкость, полетят в преиспод-
нюю, потому что теорию вероятностей, на которую они так
любят ссылаться, им гне обойти, а пирамида, найденная на
первой же планете, опрокинет все их вероятностные расче-
ты. Хочешь не хочешь — создание разумных существ!

В каюте стало темно — «Сирена» вошла в тень пирамиды,
заслонявшей теперь весь горизонт.

;— Братцы,— сказал Зинур совсем другим, несвойствен-
ным ему тоном.— А вы не подумали? Когда-то здесь был
материк.

Ему никто не ответил. Это было очевидно, и это, и мно-
гое другое, о чем пока не хотелось рассуждать вслух.
— Бурьянчик, уж ты не сердись,— послышался голос
Светланы и какое-то шуршание, наверное, она натягивала
комбинезон.— Как хочешь, а я должна выскочить.

— Насколько я знаю, Светочка, ты океанолог. А тут что-
то вроде пирамиды. Так что выскочить придется мне.

Она вздохнула, смолчала. И вдруг влетела в каюту, оде-
тая по-пляжному, разгоряченная, стремительная — и броси-
лась ему на шею.

— Ну, Бурьянчик, миленький, ну что тебе стоит? Всего
на минутку..,.

От нее пахло раскаленным песком, солнцем и морем. По-
лузабытые, кружащие голову запахи Земли... «Значит, не
надевала комбинезон, а снимала,— догадался Бурьянов.—
Значит, специально для агитации. Нашла дурака!»

-г Ладно, Бурьянчик? Ты же добренький, ты умненький,
ты хорошенький. Ладно?

—- Ты же знаешь, девятый пункт инструкции строго-на*
строго...

— Ну, хочешь, поцелую?

—- Поцеловать, конечно, можешь, но...

Она поцеловала его. Зинур у себя в рубке невозмутимо
насвистывал, словно и не слышал ничего. Бурьянов предста-
вил. его кислую физиономию — и смягчился.

-г- Ладно, идем вместе. Только комбинезон надеть не за-
будь.

Удивительно, ее спина и ноги были такими загорелыми^
будто она сейчас с пляжа. Будто и не прошло трех лет со
дня, когда они покинули Землю.

* * *

«Вот она, моя счастливая звезда!—думал Бурьянов, то-
ропливо влезая в скафандр для подводных прогулок.— Это
же надо, вся жизнь — такая нелепость, что нарочно не при-
думаешь, сплошное торжество случайного и посрамление
вероятного, а каков итог! Спасибо старику Куцеву, если бы
не он...»

Когда набирали экипаж для Второй экспедиции на Пла-
нету, Бурьянова включили в список кандидатов. Талантли-
вый математик и физик-теоретик, человек сравнительно мо-
лодой, здоровяк, спортсмен — как говорится, по всем стать-
ям. Сначала Петр Петрович обрадовался, даже возгордился,
о такой работе можно было только мечтать. Но чем ближе
к старту, тем больше начал призадумываться, а войдя в ка-
бинет академика Куцева, которому принадлежало послед-
нее слово, сказал прямо:

— Позвольте поблагодарить за доверие, но... принять
участие в экспедиции я не смогу.

Старик Куцев опешил.
— Это почему же?

— Не хочу, чтоб из-за меня экспедиция попала в какую-
нибудь скверную историю. Надо мной тяготеет рок.

— Рог? — не понял Куцев.— Какой рог?

И Бурьянов поведал грустную историю своей жизни.

— Начать с того, что я — это вовсе не я, не Бурьянов.
Кто? А черт его знает кто, во всяком случае, не я. Лет до
десяти я был уверен, что я — это я. Но уже тогда заметил,
что мать посматривает на меня как-то изучающе, с трево-
гой, а отец — и вовсе как на пустое место. Дело в том, что
в родильном доме меня подменили.

...Когда мать впервые принесла его домой и развернула,
чтобы перепеленать, она тихонько вскрикнула и упала без
чувств. Отец перепугался: в чем дело?

— Знаешь, Петя... страшно сказать,— едва оправившись
от шока, прошептала мать,— это не наш Петенька. Это чу-
жой.

— То есть как — чужой?!

— Точно. Теперь я абсолютно уверена. У нашего вот
здесь, на ручке, было родимое пятно, я еще подумала, не-
красиво, на самом видном месте...-—И она разрыдалась.

Наскоро запеленав чужого ребенка, они помчались об-
ратно в родильный дом, но та, другая женщина, которой до-
стался настоящий Бурьянов, уже выписалась и куда-то
уехала, найти ее так и не удалось.

Если рассматривать это происшествие с чисто научной
точки зрения, есть, наверное, какая-то крохотная вероят-
ность перепутать младенца в родильном доме, но она столь
мала, что практически ею можно вовсе пренебречь. И надо
же, чтоб перепутали именно его! Этот факт наложил отпе-
чаток на всю дальнейшую жизнь Пети, а позднее Петра
Петровича Бурьянова, или кто он там есть на самом деле.

Еще не научившись говорить, маленький Петя начал счи-
тать. Он считал все, что попадалось на глаза: людей, игруш-
ки, окна в домах, мух на потолке и собственные шаги. Мать
перепугалась, понесла его к психиатру, и кончилось тем,
что его чуть не год демонстрировали как некий математи-
ческий феномен на разных ученых сборищах, пока не при-
знали вполне нормальным ребенком.

Однажды отец купил кнопки для чертежей. Опи так по-
нравились Пете, что он стащил коробочку и скушал все
кнопки, запивая их молочком. Разумеется, после такого за-
втрака Петина биография с полной гарантией должна была
закончиться, но все кнопки благополучно вышли одна за
другой, как и вошли, и в процессе их скрупулезного счета
обнаружилось, что надпись на коробочке «100 шт.» была об-
манной. Их оказалось всего 97, это подтвердил рентген.

В школе он постоянно терял авторучки, носовые платки
и калоши. Учителя частенько ошибались, выставляя двойки
в журнале против фамилии Бурьянова, хотя зарабатывал их
его товарищ Буранов, зато Петины пятерки и четверки по-
чему-то попадали к Буранову.

Впрочем, нет возможности перечислить все злоключе-
ния его детства: один день был нелепее другого.

Из-за нерадивости Буранова кое-как закончив десятилет-
ку на троечки, Петя успешно прошел конкурс в институт —
институт немедленно закрыли.. Поступил в другой — его рас-
формировали. Поступил в третий — его разукрупнили и объ-
единили. Чтобы не лишить город институтов, Петя стал
учиться самостоятельно, на свой страх и риск, и через два
года волей случая защитил диплом. Но как раз накануне вы-
шло постановление об отмене экстерната.

Только раз в жизни ему по-настоящему повезло. Он под-
ружился с девушкой, на которую поначалу и взглянуть не
смел, У нее было романтичное тургеневское имя Ася. Петя
совсем потерял голову, о взаимности даже не мечтал, думал,
на него свалилось новое несчастье, самое страшное из
всех — неразделенная любовь, и вдруг очутился однажды за
свадебным столом, а рядом во главе стола сидела под фатой
его ненаглядная Ася.

И пока продолжался пир горой, пока поздравляли ново-
брачных и Ася мило смущалась при каждом крике
«горько!», он ни разу не вспомнил о своей злосчастной судь-
бе, о том, что он — это вовсе не он, и ему даже в голову не
пришло, что он сочетается законным браком с чужой не-
вестой, невестой какого-то другого, настоящего Бурьянова.
Он был счастлив и пьян от счастья, и все на свете было ему
трын-трава.

Далеко за полночь они выпроводили наконец последних
гостей, торопливо сбросали в раковину грязную посуду, и,
обнявшись, направились в спальню, полные любви и трепе-
та. И тут... тут Бурьянову снова пришлось вспомнить о своей
судьбине: она подсунула под туфельку его юной жены
апельсиновую корочку. Ася поскользнулась и упала, силь-
но ударившись коленом об пол. Лицо ее было белее свадеб-
ного платья, нога не сгибалась. Пришлось вызвать «ско-
рую»: Ася уверяла, что слышала, как хрустнула коленная
чашечка.

Больше он никогда не видел свою ненаглядную. Ни в од-
ной больнице города ее не обнаружилось, а «скорая» кля-
лась, что даже вызова такого не зарегистрировано. Это бы-
ло крайне маловероятно, хотя, в общем, все-таки вероятно.

Через неделю он получил от нее открытку без обратно-
го адреса: «Уважаемый товарищ! Извините, что ввела вас в
заблуждение, но мне нужен был штамп в паспорте, чтобы
дать отчество и фамилию моему будущему ребенку, кото-
рый появится на свет через три месяца. Обо мне не беспо-
койтесь, чувствую себя прекрасно, чашечку я не сломала,
это нам показалось. Еще раз извините, если доставила вам
беспокойство. С приветом, Ася».

Едва дочитав открытку, он распахнул дверь балкона и
выбросился с пятого этажа. Внизу проходил грузовик с тю-
ками ваты, вата приняла его в свои объятия и мягко пере-
бросила на клумбу. Он очнулся среди цветов и долго не мог
понять — жив он или уже мертв и лежит в украшенном
цветами гробу, пока милая девушка в форме сержанта ми-
лиции, оштрафовавши его на три рубля за нарушение об-
щественного порядка, окончательно не убедила Петра Пет-
ровича в том, что жизнь не захотела расстаться с ним. Ис-
пытывать судьбу прыжком с моста или стаканом кислоты
он не стал, знал — одни только неприятности.

На работе Петра Петровича в общем ценили. Идеи из не-
го сыпались одна другой несуразнее, и он не представлял,
что из них делать, зато его сослуживцы, люди более прак-
тичные, некоторым из этих идей находили применение в
своих диссертациях, а потом, вероятно, вовсе не смуща-
лись, расписываясь в ведомости на зарплату. А вот Петра
Петровича всегда мучила совесть, когда он ставил фамилию
Бурьянов против весьма скромной цифры: ему казалось, он
получает чужую, бурьяновскую зарплату, и рано или позд-
но это обнаружится.

Но так или иначе, солнечным весенним днем, когда цве-
ли вишни, он защитил докторскую диссертацию, одна из
идей сгодилась-таки. Едва коллеги принялись поздравлять
его, здание подскочило, раздался неимоверный треск, и Все
рухнуло. Бурьянов вылез из-под обломков весь в пыли и
синяках, и, травмированный скорее морально, чем физиче-
ски, поплелся по направлению к дому, но дома тоже не
оказалось на месте. Кстати, под обломками землетрясения
погибли и диссертация, и официальные оппоненты, и степень
доктора физико-математических наук.

Он переехал в Москву, за год подготовил новую диссер-
тацию, совсем в другой отрасли, и на этот раз защитился
.совершенно благополучно, если не считать, что некий круп-
Щ>Щ деятель от науки печатно обвинил его в плагиате. Все
было как полагается: скандальный фельетон, тяжба, суд.
Однако через год судов и пересудов Петра Петровича оп-
равдали, а его противнику вынесли общественное порица-
ние, вследствие чего прекратила существование целая шко-
ла физиков, и атмосфера в науке стала еще чище...

Бурьянов закончил свой грустный рассказ. Старик Ку-
цев, ни разу его не перебивший, расхохотался. Хохотал он
долго, с удовольствием, не торопясь и смакуя. Бурьянов
уже собрался было обидеться, когда Куцев оборвал смех,
утер слезы платком и снова стал серьезен.

— А ведь я, признаться, сомневался в вас,— сказал Ку-
Цев-—Да вы же интереснейший человек! Давайте рассуж-
дать философски, Допустим, вас не подменили бы при рож-
дении— и были бы вы сейчас не математиком, а, скажем,
парикмахером, потому что способности, несомненно, явля-
ются следствием счастливого и во многом случайного сов-
падения генетических признаков родителей. А разве мож-
но^ променять науку на брадобрейство! Далее: любой дру-
гой на вашем месте не переварил бы эти девяносто семь
кнопок, а вы переварили. Еще пример: судьба очень мудро
распорядилась теми тремя институтами, куда вы поступали,
чтобы вы стали не химиком, не журналистом, не востокове-
дом, а именно тем, кто вы есть. И она просто чудом, каки-
ми-то сверхизобретательными ухищрениями избавила Вас
от семьи, которая, согласитесь, нередко становится поги-
белью для молодого ученого. Только подумайте, как бы вы
совмещали интегралы с пеленками! Случай спас вас от не-
лепейшего самоубийства и сохранил для науки. А легко ли
было судьбе организовать именно в эту секунду точно у Вай
под балконом грузовик с ватой? Она, судьба, шла на любые
жертвы ради ваг. Она даже не поскупилась на землетрясе-
ние, лишь бы вам пришлось защищать вторую диссертацию,
которая сделала вас настоящим большим ученым, а благо-
даря скандальной огласке еще и широко известным. Да, да,
известным и своеобразным ученым! Таким образом, батень-
ка мой, судьба ж вам чрезвычайно благосклонна, вы удач-
ливейший из людей, баловень судьбы. А вы говорите-*-
«рок». Да это не рок, дорогой мой Петр Петрович, это ваша
счастливая доля! И я буду категорически настаивать на ва-
шем участии в экспедиции. Я не суеверен, но верую в уда-
чу. И надеюсь, вы принесете удачу экспедиций.

Так старик Куцев уговорил его лететь на Планету, а вот
разубедить — ни в чем не разубедил. Петр Петрович Бурь-
янов, доктор физико-математических наук, тридцати двух
лет от роду, русский, по паспорту женатый, а фактически
холостой, по-прежнему носил на плечах свою тяжкую но-
шу и не мог от нее избавиться. Ему казалось, жизнь его
движется так, словно самое главное, определяющее ее со-
бытие где-то впереди, а все остальное, что уже произошло
с ним, только следствия, которые судьба заранее расстави-
ла на его пути. Но как истинный материалист Петр Петро-
вич понимал, что так только кажется.

И вот — пирамида. Если это не мираж и не скала, а на-
стоящая пирамида, чем черт не шутит, он, наверное, и в са-
мом деле поверит в свою счастливую долю.

Петр Петрович разволновался, руки плохо слушались
его, но он все-таки справился со скафандром.
* ♦ ♦

«Сирена» остановилась у подножия пирамиды. Теперь
можно было убедиться, что эта уходящая вверх громадина
по крайней мере в несколько раз больше знаменитой пира-
миды Хеопса. Бурьянов проверил систему дыхания, попра-
вил гребной винт за спиной. У крышки люка нетерпеливо
переминалась Светлана, похожая в своем серебристом ска-
фандре на располневшую русалку.

— Даю выход,— появился в шлемофоне голос Зинура.

— Давай, давай,— сказала Светлана.— А то Бурьянчик
без конца будет возиться со скафандром. Неуклюжий, как
тюлень. Пока, Зинур! Не скучай!

В тамбур хлынула вода,, и они выплыли в Океан. Гигант-
ской горой громоздилась рядом пирамида, ни направо, ни
налево, ни вверх не видно было ей конца. Они приблизи-
лись к этой наклонной стене, и Бурьянов первым коснулся
ее рукой. Темный, чугь ослизлый камень оказался грубым,
если и обработанным, то едва-едва; впрочем, это равно ус-
пешно могла сделать и человеческая рука, и природа. Швов
нигде не было.

— Фьюить!—присвистнула Светлана.—Никакой клад-
ки. Это просто гора, Бурьянчик. Обычная гора.

Он промолчал, боясь даже перед собой сознаться в по-
ражении, поплыл по стене вверх — и наткнулся шлемом на
каменный выступ. Внизу скудно отсвечивал скафандр
Светланы, она казалась маленькой, как с высоты пятого эта-
жа. Едва он открыл рот, она удивленно объявила:

— Бурьянчик, я стою на каком-то уступе. Что эго, не-
ужто кладка?

— Здесь тоже шов,— ответил он.— Но не может быть,
чтобы разумное существо строило из таких «кирпичиков».
Ничего себе «кирпичики», с пятиэтажный дом! А если это
всего-навсего природные трещины?

Он поднялся еще немного и обнаружил правильной фор-
мы круглую дыру в камне. В нее свободно входила рука в
перчатке. И внутри, и вокруг отверстия отчетливо выделя-
лись желтоватые наплывы ржавчины Такие дыры в камне
делают только для крюка, больше ни Для чего. На том же
уровне по обе стороны от Бурьянова виднелись еще два
ржавых пятна. И тут его осенило:

— Это вовсе не затонувший материк, уверяю тебя. Это
материк еще не всплывший. Построить этакую громадину
из таких «кирпичиков» на суше невозможно, их не свернет
с места ни одна сухопутная цивилизация. А вот под водой...

— Чем черт не шутит Впрочем, завтра сюда примчится
археолог, пусть разбирается.

Считая «кирпичики», они поплыли на север вдоль стены
и минут через десять достигли ее конца. Зарево, которое
привлекло их, стало сильнее. На его фоне стена пирамиды
218
выглядела совсем черной. Завернув за выступ, они разом
остановились. То место, откуда исходило свечение, оказа-
лось... городом.

Причудливые дворцы и башенки, арки и купола, порти-
ки и акведуки, как бы размазанные толщей воды, медлен-
но, величественно плыли в мареве невидимых течений, и
над ними так же медленно колебалось сплошное мерцаю-
щее зарево. Но что-то странное, непривычное, мешающее
глазу чувствовалось в этом отдаленном пейзаже. «Вот, на-
чинаются фокусы,— подумал Бурьянов.— Со мной всегда
так».

В следующий момент они глянули друг на друга, шлемы
их мягко стукнулись, и, не говоря ни слова, Бурьянов и
Светлана ринулись вперед.

Все дальнейшее было как сон. Бурьянов ни за что не по-
верил бы своим глазам, если бы время от времени не огля-
дывался на Светлану, не слышал в шлемофоне ее прерыви-
стого дыхания и возгласов удивления.

Это был ни на что не похожий город, ни на что не похо-
жий мир. Он был... перевернут. И накрыт сверху, то есть пе
сверху, а снизу, то есть для них, посторонних наблюдате-
лей, сверху, а для жителей города снизу чем-то вроде тол-
стого прозрачного стекла. Но этого чего-то вроде бы и не
существовало, потому что его невозможно было пощупать,
шлем о него не стукался, и ноги не ощущали, однако про-
никнуть сквозь прозрачный потолок, вернее, пол опрокину-
того города никак не удавалось. Там, под этой «основой»в
как про себя назвал ее Бурьянов, не было воды. А впрочем,
неизвестно, что там было. Все здания стояли на «основе», и
двери зданий находились наверху, а вглубь уходили этажи,
еще ниже виднелись крыши и трубы, и дым из труб шел
вниз. По «основе» катили задом наперед автомобили и бой-
ко пятились люди, похожие на земных, только очень уж
хрупкие,— и все это в опрокинутом виде!

«Сумасшествие, — думалось Бурьянову, — сплошное су-
масшествие. Это уж слишком, даже для меня».

Несколько раз они пробовали проникнуть в город, но не-
видимая преграда не пускала, и тогда они поплыли над «ос-
новой» вдоль улицы, стараясь как-то приноровиться к сво-
ему положению, потому что смотреть на перевернутое дей-
ство оказалось совсем не с руки. Поначалу Бурьянова сму-
щал еще и тот факт, что женщины в коротких юбочках
представали перед ним в таком ракурсе, будто он лежал
под прозрачным тротуаром, но когда Светлана, заметив его
смущение, презрительно фыркнула, он побоялся показать-
ся смешным — и вскоре новые впечатления отвлекли его от
невольного созерцания дамских ножек.

На улице, над которой они плыли, начала сгущаться тол-
па. Люди глазели на какие-то слабо дымящиеся обломки.
Появились люди в серой форме, скрупулезно замерили рее
вокруг, сфотографировали, что-то записали и укатили. По
мере того, как обломки дымили сильнее, толпа редела и
.редела, пока не рассосалась вовсе. Тут повалил густой чер-
ный дым, обломки вспыхнули, пламя ослепило на мгнове-
ние— и разом исчезло в тот самый момент, когда из меша-
нины сплющенного металла бойко выпятились задним хо-
дом два целехоньких автомобиля и преспокойно, как ни в
чем не бывало, разъехались в разные стороны.

— Бурьянчик!—Он вздрогнул от неожиданности, услы-
шав голос Светланы.— Ну их, двигаем обратно, а то кисло-
род кончится. И вообще... с меня предостаточно.

— Еще минутку, Светочка, одну минутку,— пробормотал
он просительно.

Он уже не пытался что-либо понять, осмыслить, объяс-
нить, он только наблюдал, глотал впечатления, оставив пе-
реваривание «на потом». Больше часа плыли они над ули-
цей, порой останавливались, смотрели, уже ничему не удив-
ляясь, и плыли дальше. Назад повернули, когда кислород
был на исходе, и едва успели добраться до «Сирены». Ка-
жется, последние метры Светлана волокла его на буксире.

Он еще помнил, как Зинур вытаскивал его из скафандра,
раздевал и прикладывал ко лбу мокрое полотенце. Потом
Зинур преобразился в доктора с Базы, пожал плечами. и
сказал:

Очевидно, нервное потрясение, осложненное кисло-
родным голоданием. А чего вы хотели?

Как сквозь сон слышал Петр Петрович чьи-то востор-
женные слова:

— Вчера там киногруппа работала. Вот это кино! Сей-
час два часа смотрели—не оторвешься. Потом пустили
пленку задом наперед, и представь себе — ничего особенно-
го, почти как у нас. А девочки там, братцы! Какие девочки!

* ♦ ♦

Позднее Бурьянов записал по памяти свои наблюдения.
Вот выдержки из этих записей.

«В опрокинутом городе все не как у людей, все наобо-
рот, и сначала это не укладывается в голове, но постепенно
привыкаешь, мозги начинают «крутиться» как бы в обрат-
ную сторону, и тогда возможно проследить причинно-след-
ственную связь явлений.

Здесь ходят и ездят вверх ногами и задом наперед. Ав-
томобили сначала разбиваются, потом сталкиваются, потом
разъезжаются целыми и невредимыми. Когда человеку на-
до куда-то ехать, он выходит из автомобиля. В одной кон-
торе был день получки, люди расписывались в ведомости й
радостно отдавали свои деньги кассиру. Кстати, пишут они
так: водят ручкой по бумаге, и ранее написанный текст
влезает обратно в ручку. Ручки шариковые и не требуют
зарядки; когда набирается полный баллон, ручка выбрасы-
вается. На станкостроительный завод поступают новёйькие
станки, отправляют же с завода уголь, стружку и заготов-
ки. Женщины приносят в родильный дом крохотных мла-
денцев, а оттуда выходят уже без них, причем обряд этот
сопровождается слезами и трауром, как прощание с жизнью.
И наоборот, мы наблюдали похоронную процессию, когда
люди шли за гробом сияющие, пели и плясали от радости,
будто на свет появился новый человек. Большинство самых
совершенных зданий разрушено, в них видны остовы ка-
ких-то чрезвычайно сложных машин, назначение ко-
торых современным жителям «опрокинутого мира» не-
понятно.

Объяснить это можно лишь одним: время здесь течет
вспять. Люди умирают, чтобы жить, постепенно молодеют,
впадают в детство и затем, рождаясь, навсегда уходят из
жизни. И цивилизация эта «обратная», прогресс тоже дви-
жется вспять. Все это, разумеется, только с нашей точки
зрения, для цих самих время идет вроде бы нормально.
Больше того, невозможно даже определить наверняка, у
кого обратное движение времени: у нас или у них. Как это
сообразуется с наукой? Думаю, думаю...»

Думать он мог сколько угодно, ему никто не мешал,
лишь два-три раза в день наведывался доктор. Но постепен-
но Петр Петрович начал догадываться, что его считают су-
масшедшим. Да он и сам чувствовал что-то неладное: ре-
альный мир перестал его интересовать, он словно остался
в том, «опрокинутом мире», жил в нем и занят был исклю-
чительно тем, что искал ему объяснение. Он знал, что ко-
рабль готовится к возвращению на Землю, что экипаж ..по-
лон впечатлений, что Зинур в восторге от «потусторонних»
женщин, а Светлана замкнулась в себе и молчит часами. Но
главное, он знал, что впереди у него три спокойных года,
можно вволю размышлять, взвешивать, сопоставлять и еже-
дневно записывать мысли, подкрепляющие его гипотезу. Те-
ория «опрокинутого мира» постепенно набиралась сил.

Рассуждал он примерно так. Отрицательный вектор вре-
мени возможен только в мире, обратном нашему, где при-
чина становится следствием, а следствие причиной. Стало
быть, всякое действие вызывает не трату энергии, а ее при-
обретение; при понижении температуры тела энергия его
увеличивается; то есть, вопреки второму закону термодина-
мики, энтропия не возрастает, а уменьшается. Это возмож-
но лишь в том случае, когда отсчет температур ведется от
абсолютного нуля, от минус 273 градусов, но в противопо-
ложном направлении. Фигурально выражаясь, весь этот
мир расположен по ту сторону температурного барьера.
Скажем, чем больше излучает звезда и чем холоднее она
становится, тем выше ее энергетический уровень. Не здесь
ли, не в этом ли разгадка непостижимой энергетической из-
быточности квазаров, которую не в состоянии обеспечить
не только термоядерная реакция, но и полная аннигиляция
вещества? И не в этом ли разгадка необъяснимого энерге-
тического равновесия Вселенной?!

Итак, при работе энергия не тратится, а накапливается.
Тело движется не в направлении действия силы, а в проти-
воположном. Два тела не притягиваются, а* отталкиваются.
Следовательно, масса отрицательна. Странное, нелепое, бес-
смысленное понятие «минус масса»! Но без него не обой-
тись, только оно одно хоть что-то объясняет.

Отрицательная материя так же противоположна антима-
терии, как и материи. Антиматерия ничем не отличается от
обычной, кроме знаков частип. По внешнему виду мир из
антиматерии не отличишь от нашего, пока не произойдет
аннигиляция. Мир же с отрицательной массой является ан-
типодом для них обоих. Если представить все формы суще-
ствования материи на оси координат, то наш мир займет
лишь первую верхнюю четверть пространства. Левая верх-
няя четверть достанется миру антиматерии. Весь же низ
схемы под горизонтальной осью абсолютного температур-
ного нуля достанется «опрокинутому миру», миру с отри-
цательной массой.

И тогда нетрудно представить себе энергетический ба-
дане Вселенной как беспрерывный обмен энергией между
«выстывающим» до взрыва от избытка «антитепла» отрица-
тельным миром и выстывающим до коллапса миром поло-
жительным.

«Но это уж действительно... что-то слишком мудреное,—
скептически усмехался Бурьянов, тщетно пытаясь остано-
вить себя на пороге новой теории мироздания.— Черт зна-
ет что, какие-то вселенские самораскачивающиеся качели!
Ты бы прежде «минус массу» переварил».

Теоретически «минус масса» вполне возможна, однако
она должна быть рассеяна в беспредельности пространства
с плотностью в среднем частица на кубометр, как и «плюс
масса». Но если мир из положительной массы понятен и за-
кономерен, то как объяснить наличие целого мира из отри-
цательной массы, частицы которой не притягиваются, а от-
талкиваются? Только парадоксом вероятности!

«А коли так,— думал Бурьянов,— этот мир создан спе-
циально для меня, это последнее звено в моей коллекции
несуразиц, посрамляющих законы вероятного.— Но тут он
обрывал себя и мысленно стыдил: — Идеалист! Не он для
тебя, а ты для него. Ты был создан на Земле для этого мира
и отчасти по законам этого мира, и все, что ранее произош-
ло с тобой, было только следствиями позднейшей встречи с
«опрокинутым миром». Так радуйся, жертва невероятного,
ты достиг своего, следствия привели к причине!»

* * *

Бурьянову некогда было скучать: дни болезни, до отка-
за наполненные размышлениями о странных свойствах об-
ретенного им мира, мелькали, как минуты. И все-таки сте-
ны тесной госпитальной каюты давили на него. Если бы не
Зинур, оказавшийся верным другом, в этой клетушке с бе-
лыми эмалевыми стенами и впрямь нетрудно было свих-
нуться. Петр Петрович понимал, что «проблема», с которой
ежедневно приставал к нему Зинур, скорее всего выдумана,
чтобы хоть как-то развлечь его, Бурьянова, но тем не менее
визиты жизнерадостного Зинура доставляли ему истинное
удовольствие и скрашивали одиночество.

Уже через неделю после открытия опрокинутого города
Зинур доверительно сообщил, что «подцепил там одну пре-
миленькую дамочку с потрясными ножками», и теперь они
каждый день устраивают свидания на площади у фонтана,
оживленно болтают через «стекло», разумеется, при помо-
щи жестов и знаков, и дамочка вроде бы не прочь встре-
титься в более располагающей обстановке. Зинура не вол-
новало, каким образом может произойти эта встреча, если
даже луч лазера отражается от «основы»,— он выпытывал
у Бурьянова, как следует вести себя с новой знакомой, учи-
тывая, что для нее все события движутся в обратную сто-
рону.

— Будь спок, мэтр, она найдет способ выбраться из-под
этого колпака, уж я-то знаю, на что способна влюбленная
женщина. А она втрескалась, еще как втрескалась, меня не
проведешь. Но ведь для нее наши отношения кончились
простым знакомством. Ты только подумай, для меня нача-
лись, а для нее — кончились! Допустим, я ее поцелую — как
она это воспримет? Слушай, Бурьян Бурьяныч,— он перехо-
дил на заговорщицкий шепот,— а вдруг у нас родится ребе-
ночек? Ведь это страшно представить, ведь это значит по их
законам, что он уже когда-то давным-давно умер, прожил
всю жизнь, превратился в младенца и сейчас готов родить-
ся обратно. Нет, это меня пугает, ей-богу, путает. Ты мне
объясни, откуда он взялся, этот младенец?А если я так и не
решусь — значит, его вообще не было?

— Видишь ли,— отвечал Бурьянов на полном серьезе,—«
об этом тебе лучше спросить у нее самой. Ведь все твои бу-
дущие с ней отношения — для нее уже прошлое.

— Как?!—хватался за голову Зинур.— Ты хочешь ска-
зать, она уже пережила все это... без меня?

— Почему же без тебя? С тобой.

— Когда?! Мы здесь совсем недавно! А наш сын уже
прожил длинную жизнь и снова стал ребёнком. Ты мне
только одно разъясни, мэтр, откуда он взялся? Откуда? Мо-
жет,' он вовсе не мой сын?

— Вообще-то теоретическая физика допускает...

— Ну, это ты брось! Клянусь аллахом, еще не было слу-
чая, чтоб теоретическая физика схлопотала дамочке мла-
денца...

И так продолжалось день за днем, пока однажды Бурья-
нов не предупредил, что «под колпаком» слишком холодно
для землян, температура там наверняка около трехсот гра-
дусов ниже нуля. Зинур не поверил:

Ну да! Они там даже без пальто ходят, в одних лег-
ких платьицах.— Но пыл его начал мало-помалу ос-
тывать.

Как-то зашла Светлана, посидела молча минут пять, по-
вздыхала— и вдруг две крупные слезины выкатились из ее
глаз.

— Теперь я знаю,— сказала она всхлипывая,— один* ты
любил меня по-настоящему.

— Почему ты говоришь «любил»?

— Бедный Бурьянчик, он и этого не понимает,— про-
шептала Светлана, поцеловала в лоб, как покойника, и вы-
скочила, закрыв лицо ладонями.

Он и в самом деле ничего не понял, что это с ней?

Петр Петрович так много раздумывал над проблемами
«опрокинутого мира», что порой как бы терял себя и уже
не знал точно, в каком из миров находится, как в данное
время течет время и что является причиной — причина или
следствие.

Однажды ему пришла мысль, что время в том мире мо-
жет двигаться совсем с другой скоростью, быстрее или мед-
леннее. Работы над прозрачной «основой» еще продолжа-
лись, и провести нужный Бурьянову хронометраж ничего
не стоило. Но для этого, по существующему в экспедиции
порядку, требовалось написать заявку на имя шефа. Бурья-
нов попросил у доктора бумаги, и доктор моментально при-
нес листок, на котором уже стояла резолюция «Согласен» и
размашистая подпись шефа. Нисколько не смущаясь этим
обстоятельством, Бурьянов быстренько сочинил заявку,
вручил ее доктору, и доктор, будто его облагодетельствова-
ли, бегом помчался к начальству.

Вообще он был неплохой мужик, этот эскулап, только
совсем отупел от вынужденного безделья и радовался бо-
лезни Бурьянова, как малый ребенок — игрушке. Чтобы
развлечь доктора, Петр Петрович рискнул популярно изло-
жить ему свою теорию. Доктор слушал внимательно, одна-
ко очень уж пристально, подозрительно пристально по-
сматривал на своего пациента.

— И вот мне кажется, что я сам отчасти принадлежу к
этому-миру,— закончил Бурьянов.— Как вы думаете, может
быть такое?

— Отчего же, вполне! Кстати, это нетрудно проверить,
если хотите.

— Как?

— Очень просто. Вы говорите, в том мире, чтобы выта-
щить гвоздь из стенки, надобно забивать его молотком, а
чтобы заколотить,—вытягивать клещами, так?

— Совершенно верно, у них сила действует.,.

, — И мы поступим подобным образом. Я беру шприц ‘ и
делаю вам какое-нибудь нейтральное вливание, ну, напри-
мер, глюкозу. Если вы из нашего мира, шприц опустеет, а
если из «опрокинутого», в нем появится венозная кровь. На-
дежно и безопасно.

Петр Петрович согласился. Доктор тут же показал ему
шприц, на вид совершенно прозрачный, и воткнул иглу в
руку. Мгновенно липкий, как паутина, сон начал обволаки-
вать Петра Петровича. С ног до головы опутанный этой па-
утиной, он еще услышал скрип двери, глухой, точно из под-
земелья, голос что-то спросившего шефа и ответ доктора:

. — Исполнено, товарищ начальник экспедиции. Печаль-
ная, так сказать, необходимость. Без анабиоза нам его до
дому не довезти, а так, глядишь, здоровеньким вернется. Не
все еще потеряно.

«Три года пропадет,— горестно подумал Бурьянов сквозь
дремоту.— Никаких условий для нормальной творческой
работы!»

Но засыпал Петр Петрович со спокойной совестью. Он
знал, что его теория совершит переворот в науке похлеще
теории относительности. Ничего более безумного не смог
бы придумать ни один сумасшедший! Жалкие догматики,
они посчитали его свихнувшимся — и даже не подумали. р
том, что создать стройную теорию мироздания на современ-
ном этапе можно только в том случае, если тебе удастся
свернуть собственные мозги хоть немножко набекрень.

А ему это удалось!

♦ * «

Очевидно, доктор оказался прав: три года глубокого сна
подействовали на Бурьянова благотворно, и ко времени при-
земления он был уже вполне здоров. Во всяком случае, с
космодрома его отпустили на все четыре стороны, как и
остальных членов экипажа.

Он шел знакомыми улицами, с удовольствием вдыхал
полной грудью чудесный запах Земли, во все глаза глядел
на милые лица прохожих и тихо радовался про себя, что
«опрокинутый мир» не оставил в его психике никаких пато-
логических отпечатков. Он шел бодрый, полный сил, в от-
личном расположении духа, что-то насвистывая и размахи-
вая своим чемоданчиком,— и вдруг обнаружил, что идет не
по улице, а... по потолку универмага. Идет так, словно он
один нормальный и один идет правильно, а все остальные
почему-то шагают по потолку. Заметив это, он остановился
в растерянности и подумал: «Одно из двух: либо я и впрямь
усвоил на Планете скверную привычку ходить вверх нога-
ми, либо...»

Внизу было полно людей, но он постеснялся звать кого-
нибудь на помощь, а идти дальше боялся, потому что не
знал наверняка, действительно ли может ходить по потол-
ку, или просто сошел с ума. Он стоял на потолке универма-
га и чувствовал себя прескверно, все тело затекло от стоя-
ния вниз головой, в ушах угрожающе пульсировало, к тому
же его могли оштрафовать за истоптанный потолок, а у не-
го не было с собой ни копейки.

И тут в толпе мелькнуло знакомое лицо — Ася, его Ася,
исчезнувшая в свадебную ночь!

— Ася! — позвал он.— Ася, помоги же... хоть ты!

...В дверях стояла жена,— заспанная, в распахнутом ха-
лате, с бигуди в жиденьких волосах. Все его кошмары ис-
чезли разом.

— Чего ореш-ш-шь среди ночи? — прошипела она.— Ре-
бенка разбудиш-ш-шь.

— Нет, нет, это я так, случайно,— испуганно забормотал
Бурьянов.— Иди спи, Ася. Пожалуйста, спи.

Перед ним лежал черновик курсовой работы — двенад-
цать страниц расчетов — и в конце нелепая, хотя никакой
ошибки не было, он уже тысячу раз проверил, «—г».

«Спать, спать,— приказал он себе.— К дьяволу, так мо-
жно и в самом деле с ума сойти. Пойду лучше завтра к про-
фессору Куцеву, пусть сам расхлебывает».

Он почесал рыжее родимое пятно на локте левой руки,
с удовольствием убедившись лишний раз, что он — это
именно он, студент Бурьянов, зевнул и начал укла-
дываться.

...В институтском дворе Зинур со Светкой поглощали мо-
роженое и любезничали вовсю.

— Бурьянчик, привет!—сказала Светка, смачно обли-
зывая выпачканные мороженым губы. Знала, наверное, что
Петя неравнодушен к ней.

— Ну как, придумал новую теорию мироздания? — на-
смешливо спросил Зинур.

— Придумал,— честно признался Бурьянов.— А что, ста-
рик Куцев здесь?

Куцев был здесь.

— Я говорил об этом на лекции,— строго напомнил про-
фессор.— Прогуляли, выходит? А следовало бы вам знать
об этой гипотезе, хотя бы понаслышке. Над нею работали
Ландау и Оппенгеймер, ею интересовались Дирак и Гоф-
ман... Да что я повторяю, надобно лекции посещать!

Бурьянов совсем нос повесил, и, заметив это, профессор
закончил ласковее:

— А теперь получается, вы самостоятельно пришли к
той же гипотезе, Бурьянов. Похвально, конечно, однако... С
равным успехом вы могли бы изобрести деревянный вело-
сипед. Все ваши миражи — от невежества, исключительно
от невежества. Невежество же преодолевается трудом, ба-
тенька. А вообще, если человек может жить в безумном ми-
ре математических абстракций, он не безнадежен для нау-
ки. Нет, не безнадежен. Так что дерзайте, Бурьянов. Дер-
зайте, опрокидывайте миры, авось да и опрокинете!

СТАРИННАЯ ДЕТСКАЯ ПЕСЕНКА

РАССКАЗ

Джон Болт со скрежетом воткнул четвертую скорость и
сплюнул.

Космоавтобус «Земля — Пояс Астероидов» возвращался
почти пустым. Никому не улыбалось лететь этим тихоходом
с остановками у каждого мало-мальски приличного осколка,
уважающие себя пассажиры предпочитали экспресс, и Джон
Болт был зол, как тысяча встречных метеоритов. Живут же
люди, гоняют туда-сюда нормальные ракеты — и весело, и
приятно, и денежно. А у него что ни рейс — убыток. Если
бы не международное соглашение, компания давно прикры-
ла бы эту лавочку. Правда, всегда набирается по астероидам
несколько пассажиров: арендаторы, искатели приключений
да командировочные в глубинку,— хочешь не хочешь, обе-
спечивай трассу. Только удовлетворения от такой работы
никакого — ни материального, ни морального.

Вот и на этот раз всего трое: желчный старик налого-
вый инспектор, лектор из бюро религиозной пропаганды и
геологиня Инночка, излишне серьезная, как все русские,
однако весьма милая.

Рейс начался обычной стычкой с пассажирами. Этим ко-
мандировочным средней руки, едва они сядут в автобус, по-
давай все блага цивилизации разом. Если автобус полон —
спросите любого,— шофер не жалеет себя. Но когда пасса-
жиров лишь трое... И Джон Болт переключился на много-
кратно испытанную программу.

— Кушайте на здоровье, господа!

И на завтрак, и на обед, и на ужин — синтетические бо-
бы с китовой тушенкой да подогретый ячменный кофе. Уже
на второй день господа пассажиры принялись опустошать
свои дорожные холодильники.

*— Душ к вашим услугам, господа.

• Правда, вода из него едва каплет, но мыло смыть можно,
если очень постараться.

— Музыку? Пжалста!

Джаз на всю катушку. Через пять минут:

— Водитель, будьте так добры, выключите музыку.

—> Пжалста.

— Пустить вентилятор? Ничего не стоит. Только у нас
подсели аккумуляторы, боюсь, трудно будет приземлиться.

— Игры к вашим услугам, господа.

Скомплектованы не без юмора: домино — одни «пусто-
пусто», шахматы — белые против белых, ни единой черной
фигурки, в кости впаяна дробина — выпадают исключитель-
но шестерки.

— Прошу вас, кино!

Фильмы подобраны по принципу познавательной ценно-
сти: «Микрофлора кишечника», «Рак легкого», «Современ-
ный обряд похорон», «Аварии ракет местного сообщения».

В общем, полный сервис. Никаких отказов. Развлекай-
тесь, господа пассажиры! Но знайте, что и водителю такого
рейса живется не сладко.

На третий день пассажиры полностью прекратили сопро-
тивление. Но удовлетворения Джон Болт не получил: над
кем торжествовать? На четвёртый день он проснулся за ба-
ранкой от запаха жареного мяса. Оказывается, Инночка без
спросу включила ультразвуковую печь, на сковороде аппе-
титно шипели бифштексы. Сделать ей выговор он не решил-
ся. Больше того, вечером, повздыхав по поводу своей оди-
нокой жизни, запустил Чайковского. Потом вынул кляп из
сеточки душа. Потом включил вентиляторы и подсунул ко-
лоду карт — мужчины засели за игру.

Словом, паразиты благоденствовали благодаря этой дев-
чонке, даже не геологине еще, как выяснилось, а просто
студентке, возвращающейся с практики. Зато Джон Болт
получил право наслаждаться ее щебетом о героической ра-
боте геологов на астероидах, да еще вздыхать, сидя возле нее.

Автоматика тянула исправно, Джон Болт вышел из рубки
и направился в салон. В полутьме разноцветно светился эк-
ран: змеедевушка с Веги из одноименного двенадцатисерий-
пого фильма душила в объятиях очередного поклонника.
Джон сел рядом с Инночкой, привычно вздохнул, поискал
па кресле ее руку — и наткнулся на что-то мягкое, теплое,
от чего щекотно стало ладони. И вдруг это что-то, что он
принял поначалу за часть ее одежды, какую-нибудь финти-
флюшку из искусственного меха криптолона,— пружинисто
вздыбилось под его рукой и прыгануло с кресла.

— Ой, что это у вас? — взвизгнула Инночка.
В свете экрана мелькнула по салону быстрая тень.

Джон Болт считался бравым водителем, немало исколе-
сил космических проселков, правда, в пределах Системы, и
случалось с ним разное, но тут внутри у него что-то обо-
рвалось. Если бы автобус прокололо метеоритом, он, навер-
ное, не так испугался бы; в космосе страшно неведомое.

Он заставил себя включить свет. Инспектор и проповед-
ник втиснулись в кресла и замерли, Инночка подобрала но-
ги под себя. Джон Болт оглядел салон. В темном углу за пу-
стыми креслами сжалось в комок и мелко дрожало что-то...
какое-то живое существо, ни на что не похожее, разве на
кошку, но очень отдаленно. Существо казалось одетым в пу-
шистую шубку из белого криптол она, два красных дикова-
тых глаза испуганно косили на людей, длинные звукоулови-
тели вздрагивали

Преодолев отвращение, Джон Болт шагнул в угол и- ух?
ватил существо за эти самые звукоуловители — оно жалобно
пискнуло.	. > •

— Кайая гадость! — сказал .он брезгливо. — Чье это?

Фермеры и авантюристы с астероидов не так уж редко
перевозят разную контрабанду. Но трое пассажиров; пере-
глянулись недоуменно.

— Я думала, это вы принесли, кап,—сказала Инночка.

— Кап,—усмехнулся Болт. — Кто-то из вас везет каких-
то экзотических животных, вот что. Придется сделать обыск.

Он холодно посмотрел в глаза всем троим по очереди,,
и все трое выдержали этот взгляд.

В рубке Джон Болт решительно сунул существо в при-
борный ящик и нырнул в скафандр. Через несколько мину г
медленно растворился наружный люк тамбура, и железная
рука скафандра вышвырнула четвероногого непрошеного
гостя в черноту космоса.

Вслед за этим Джон Болт провел дезинфекцию, сделад
всем соответствующие уколы, проверил имущество пассажи-
ров, в том числе, разумеется, Инночкино, тщательно обы-
скал корабль до самого последнего уголка, до последней
щелочки, но ничего подозрительного не обнаружил. Пасса-
жиры сидели притихшие, угрюмые, и уж ни музыка, ни кар-
ты, ни бифштексы не интересовали их.

Понемногу Джон успокоился, решив, что животина про-
бралась в ракету во время стоянки на одном из астероидов,
неважно, что все они считались необитаемыми, все' равно
рано или поздно кто-то же должен был открыть этих пуши-
стых зверюг, так почему бы не он, Джон Болт, водитель пер-
вого класса? К вечеру его настроение настолько прднщуось,
что он смилостивился и, запустив следующую серию прр
змеедевушку с Веги, уселся возле Инночки.

На самом интересном месте, когда очередной подлощп^г
преодолев тысячу препятствий, проник на ложе, прекрасной
змеедевушки и заорал благим матом в ее объятиях, а Инноч-
ка доверчиво прижалась к Джону, сзади, с пустых кресел,
послышался восторженный писк.

Джон Болт вскочил — и сразу упал обратно в кресло: в
темноте салона тут и там светились пары зеленых огоньков.
Он машинально включил свет. Как зрители в кинотеатре,
сидели в креслах белые зверюшки и с любопытством следи-
ли за событиями на экране. Ни один из них даже не моргнул.

Инспектор и проповедник как по команде лишились со-
знания. Болт тоже чувствовал себя словно на краю пропас-
ти— кружилась голова, во рту пересохло. Только Инночка
на этот раз не испугалась.

— Какие милые зверюшки,— сказала она.— И как им
нравится кино! Признайтесь, Джон, вы их контрабандой ве-
зете на Землю? Автобус не окупается, маленький бизнес,
да?

— Черта с два!—вне себя заорал Джон Болт.— Милые
зверюшки! Сейчас все они отправятся вслед за тем, пер-
вым...— и он бросился надевать скафандр.

Инночка несмело приблизилась к одному из пушистых
зверьков, опасливо положила руку на его мягкую шубку.
Зверек вздрогнул, но посмотрел на Инночку доверительно.

— Кис-кис,— сказала она.— Кис-кис, как тебя зовут?

Зверек смешно зашевелил носом с пучочками усов и час-
то-часто замигал раскосыми глазами. Инночка смотрела на
него, гладила, и что-то вспоминалось ей... но никак не могло
вспомниться.

— Смотрите, в его мигании есть система,— пробормотал
пришедший в себя инспектор. Очевидно, сказалась застаре-
лая привычка считать все, что попадается на глаза. Три...-
три... девять. Три... четыре... двенадцать. Три... пять:.*, пят-
надцать.

— Да это же таблица умножения! — засмеялась Инноч-
ка.

Ввалился Джон Болт в громоздком скафандре, с мешком
в железных руках, решительно шагнул к ближайшему крес-
лу. Инночка преградила ему путь. Джон откинул лицевую
часть шлема:

— В чем дело, что за штучки?

— Он знает таблицу умножения.

— Пусть хоть таблицу логарифмов! Этой нечисти не ме-
сто на корабле! — И он пошире распахнул мешок.

— Не дам!—Инночка отважно заслонила зверюшку со-
бой, но Джон бесцеремонно оттолкнул ее: для него не было
ничего святее безопасности -пассажиров. И гут очень кста-
ти вмешался проповедник, который, оказывается, тоже очу-
хался и молча наблюдал за происходящим.

— Уничтожение разумных существ иных формаций,—
проговорил он железным голосом Электронного Судьи,—
карается сроком до десяти лет подводно-исправительных ра-
бот.

Джон Болт выронил мешок.

— Неужели? — пробормотал он.— Неужели это... разум-
ные... зверюшки?

— Четыре... два... восемь,— считал тем временем инспек-
тор.— Четыре... три... двенадцать. Четыре... четыре... шест<
надцать.

— Разрази меня гром! Да он знает таблицу лучше, чем
мой братец Бобби,— признался Джон Болт.— Выходит, они
грамотные. Господа,— обратился он к зверькам,— не угод-
но ли заказать ужин? Впрочем, черт их знает, что они
едят.

Он принес миску бобов, китовое мясо, сахар, кофе —
зверьки вежливо обнюхали угощение, но есть отказались.

— Что же вам угодно? Может быть, выпить?

Но и виски не заинтересовало новых пассажиров. Про-
поведник протянул руку, взял стаканчик, понюхал.

— С содовой? Какое же разумное существо станет пить
такую гадость? Если бы чистое...— И он, выручая Джона,
опрокинул стаканчик.

— Тогда чем могу служить, господа? — спросил Джон
без всякой надежды получить ответ.

И тут один из этих пушистых соскочил с кресла и не-
сколько раз настойчиво прыганул в сторону экрана. Его
звукоуловители просительно прижались к спине.

— Кино!—догадалась Инночка.— Они просят кино.

Пока странные зверьки смотрели фильм, люди собрались
в рубке.

— Веселенькая перспектива, — сказал водитель. — Кто
бы они ни были, эти ушастые, месячный карантин нам обе-
спечен. В лучшем случае. А в худшем — какая-нибудь новая
болезнь. Свеженькая, еще не известная медицине. Тогда
нас развернут и отбуксируют за пределы Системы на веч-
ную прогулку. На Земле своих болезней хватает.

— Недурственно,— сказала Инночка.— В таком прият-
ном обществе.

— Во всяком случае, скучать вы не будете,— заверил
проповедник.— Ежедневно до скончания века вам обеспече-
на добротная лекция во славу господа бога.

— Если это сбудется,— вовсе не в шутку сказал Джон
Болт,— позвольте, мисс, предложить вам руку и сердце.—
Инночка благосклонно кивнула.— А вас, господа, пригла-
шаю на свадьбу.

Пауза показалась долгой и тяжкой.

— Но откуда же они взялись, эти одиннадцать безбилет-
ных? — спросил наконец инспектор.

— В том-то и загвоздка. Вчера не было ни одного, руча-
юсь. Может, какие-нибудь семена... споры?
— Мне кажется,— как бы про себя проговорила Инноч-i
ка,— я их уже видела где-то... очень давно...

— Еще бы! Только вчера я вышвырнул в люк точно таи
кого же.

— Нет, нет, я видела их как будто еще в детстве.

— Во сне,— отрезал Джон.— Как бы там ни было, гос-
пода, я обязан связаться с диспетчерской. Может, они чтд-
нибудь знают. А не знают, пусть думают, им за это денеж-
ки платят. Слава богу, у нас в запасе неделя. И десять се-
рий змеедевушки.

Утром пришла радиограмма: «Белые пушистые зверьки
с длинными звукоуловителями также зеленые чертики с
хвостами науке неизвестны тчк Прекратите злоупотребле-
ние спиртным тчк Следуйте прежним курсом».

Разъяренный Джон Болт отбил второй запрос, на сей раз
прямо в Управление. Ответ последовал мгновенно: «Немед-
ленно шлите телефотограмму внешнего вида зпт ведите на-
блюдения зпт пытайтесь вступить в контакт зпт будьте
крайне осторожны тчк Ждите дальнейших инструкций».

Утром гости снова отказались от еды и выпивки, но в
креслах чувствовали себя хозяевами, лежали, уютно разва-
лившись, время от времени лениво почесывались задними
лапками. Один из пушистых, знаток таблицы умножения,
опять начал сигналить глазами.

— Что-то мудреное,— сказал инспектор.— Что бы это
значило, кап?

Джон Болт нехотя пригляделся.

— Кажется, дифференциальные уравнения. Черт их зна-
ет,1 что за народ. Может, он шпарит единую теорию поля
или что-нибудь еще похлеще. Чует мое сердце, на этом де-
ле можно еще тот бизнес сделать. Надо бы записывать, да
как?

— То-то и оно. А не попытаться ли все-таки поговорить
с ними?

— Кис-кис, мур-мур, брысь,— попробовала Инночка.

!—• Это вам не котята, это разумные существа,— поучи-
тельно заметил проповедник.— Между прочим, еще одно
доказательство величия господа бога.

— Ну, предположим, господь бог тут совершенно ни
при чем,— усомнился Джон.

— Нас четверо,— предложил инспектор, мысли которо-
го постоянно вертелись вокруг цифр.— Их одиннадцать, так?
Сообщим?

—- Браво! Валяйте!

Инспектор старательно отморгал. Зверьки поняли, радо-
стно всполошились, зашевелили носами, залопотали по-сво-
ему, сбившись в кучку.

— Усвоили,- что-, мы. тожеразумные; существа,— Mpawo
усмехнулся Джон Болт.
— А теперь надо сообщить, что нас, на Земле, пять мил-
лиардов. На всякий случай.

— Мигать пять миллиардов раз? — возмутился инспек-
тор.— Нет уж, увольте!

— Раз, два, три, четыре, пять... Раз, два, три, четыре,
пять,— что-то мучительно вспоминала Инночка.— Вертится
в голове, и только. Вроде как с самого детства. Что бы это
значило?

— Начала счета, учили в детсадике,— сказал Джон.— У
вас отличная память, мисс.

Пришла еще одна радиограмма: «Поздравляем открыти-
ем новой цивилизации тчк Продолжайте наблюдения зпт
следуйте заданным курсом тчк Попытайтесь передать двтч
Земля ждет дорогих гостей».

Джон Болт не сдержал торжества:

— Открыть новую цивилизацию, и не где-нибудь в глу-
бинах космоса, а здесь, у себя в Системе, на автобусном
маршруте — вот это да!

Тихо играла музыка, все четверо сидели молча, думали
каждый свое. А в креслах дремали одиннадцать длинноухих
представителей неведомой цивилизации.

Детский хор затянул что-то трогательными, неокрепши-
ми голосками. И тут Инночка вспомнила... Вспомнила песоч-
ные формочки, лопатку, цветные картинки, по которым рас-
сказывала воспитательница детского садика, и хоровод с
такой же непритязательной песенкой. Она вскочила и за-
пела;

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять.
Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет...— Она
стрельнула пальцем в зверька.— Пух-пах! Ой-ой-ой, умира-
ет зайчик мой... Зайчики, милые вы мои зайчики!

— Зайцы? — туго вспоминали мужчины.— Зайцы?

— Зайцы — это безбилетные пассажиры,— заметил Джон
Болт.

-— Зайцы—г-это отблески зеркала,— сказал инспектор.

— Нет, зайцы — это шары в бильярде,— возразил пропо-
ведник.

— Зайчишки, зайчишки! — по-детски засмеялась Ццнрч-
ка и, бесцеремонно ухватив двух зайцев за ущи, закружи-
лась с ними по салону.

—• Зайцы, зайцы...— бормотал инспектор.— Точно, води-
лись в древности на Земле такие зверюшки, и было их t Ар"
вольно много, но тогдашние дикари всех истребили, до еди-
ного. Я читал об этом в какой-то старинной книге.

— Забавно,— задумчиво произнес Джон Болт..-—Цивили-
зация без прописки. Космические странники. При. случар
непрочь прокатиться задаром на попутной ракете, Цотрму,
вррно, и безбилетников зайцами 'али в древнце време-
на.	’);
— Одного не понимаю,— сказала Инночка, поглаживая
зайцев.— Как же так получилось: когда их было много, ни-
кто не заметил, что они разумные?

— Никому в голову не пришло считать их морганья,—
ответил инспектор.— У человека разговор с ними был ко-
роткий. Пух-пах — и точка.

— Проморгали,— мрачно пошутил Джон Болт.

— Зайчики, зайчики, мальчики-с-пальчики,— напевала
Инночка, тормоша зайцев.— Джон, у вас есть морковка? Они
едят морковку.

Джон умчался в кухонный отсек. Через несколько мину г
зайцы аппетитно хрустели морковью. Четверо людей бла-
женно следили за ними, и лица у всех четверых стали со-
всем детскими...

* * *

Утром салон оказался гнетуще пуст.

— Н-да,— почесал в затылке Джон.— Сошли на своей
остановке. Прямо через стены, как и вошли.

— Очевидно, Земля их не прельщает,— невесело заметил
инспектор.

— Глупцы,— проворчал проповедник.— Глупцы мы, че-
ловечество! Варвары. Людоеды. Креста на нас нет.

Инночка плакала крупными слезами. Джон Болт, хлоп-
нув дверью, ушел в рубку. Противно было видеть друг дру-
га.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

РАССКАЗ

— Помнишь ту захудалую платТетку в системе
Н-12-076?—спросил Альф.— Ну, ту самую планетку, где мы
сделали вторую остановку на пути вперед и вышвырнули
двух роботов, которые... Неужели не помнишь?

Дельт поднял мутные, полные пустоты глаза и, не отве-
тив, снова припал к графикам. Дельт был славный парень и
отличный специалист, но интересовался исключительно сво-
ими делами. Порой Альфу казалось: даже если корабль
прошьет метеоритом, Дельт все равно не оторвется от гра-
фиков, потому что материальная часть не в его компетен-
ции.

За многие годы путешествия вдвоем с молчаливым Дель-
том Альф привык дотошно анализировать каждую свою
мысль, каждое чувство. Вот и на этот раз попытался разо-
браться, почему вдруг вспомнился ему такой незначитель-
ный случай. Но сколько ни ломал голову, никакого разум-
ного объяснения не нашел. Это обескуражило Альфа, он
любил полный порядок во всем, особенно в мыслях,

Случайно его взгляд наткнулся на изящного робота Офи-
циантку, стоявшую в выжидательной позе с обеденной пор-
цией питательных кубиков на подносе. И тут Альфа осени-
ло: ну, конечно, на эти размышления натолкнула его Офи-
циантка, приносившая завтрак! Альф посмотрел на нее по-
внимательнее. Так и есть — телепатическая антенна Офи-
циантки, состоящая из тысяч тончайших медных проволо-
чек, была, вопреки правилам, кокетливо уложена высокой
шапкой вокруг головы. Эти роботы из личной прислуги кос-
монавтов от нечего делать стали уделять слишком много вни-
мания собственным персонам: то соорудят нечто невообра-
зимое из антенны, то выкрасят в огненный цвет отверстие
для приема пищи, то до такой степени укоротят хитоны, что
торчат суставы на нижних конечностях, то еще что-нибудь
выкинут. Уж не женщинами ли вообразили они себя?! К то-
му же их непредусмотренное программой знакомство с ро-
ботами-рабочими из нижних отсеков... Нет, к добру это не
приведет! Дурной пример заразителен, и Альф, ответствен-
ный за материальную часть, должен немедленно пресечь
безобразия. Но как? Не высадишь же их всех на чужой пла-
нете, черт бы их побрал,— подумал Альф. А вслух сказал,
принимая поднос:

— Приведите в порядок антенну, и чтоб я больше ниче-
го такого не видел!

— Слушаюсь, господин,— безропотно ответил робот, но
фотоэлементы его, как показалось Альфу, насмешливо блес-
нули.

Эту породу совсем недавно вывела фирма «Робот-корпо-
рейшн». Боссы фирмы «Космик» закупили пробную партию,
и проверка этой партии в условиях космического полета
значилась одной из главных задач экспедиции. Роботы дей-
ствительно оказались совершеннее всех существовавших до
сих , пор, но, как всякая экспериментальная модель, требо-
вали глаза и глаза.

Альф еще немного порассуждал на тему о роботах, о
том, что в процессе ускоренной эволюции, которую прохо-
дили эти роботы, возникли, вероятно, какие-то сдвиги в их
психике, потому чтр такое поведение, например, вовсе не
предусматривалось программой. Но вскоре дела отвлекли
его, и он забыл о роботах, потому что думать о роботах —
все равно что думать о воздухе, которым дышишь.

* * ♦

А вспомнилось Альфу вот что.

«Луч-12» стремительно удалялся от Родных Планет на
периферию Галактики. Со времени старта минуло лишь три
года, все еще было впереди, когда забарахлила система ре-
генерации воздуха. Тогда думали, что это временная непо-
ладка, надеялись быстро исправить, и Альф дни и ночи на-
пролет искал кратчайшее решение проблемы. Он так ста-
рался, что ни одна дельная мысль не лезла в голову. Однаж-
ды ему захотелось отдыха ради сделать маникюр. Едва у
него появилось такое желание, немедленно должен был
явиться робот Маникюрша, но он почему-то не явился. Альф
позвал вслух, подождал и, не на шутку встревожившись —
неисправный робот всегда ЧП,— пошел разыскивать Мани-
кюршу.

В отсеке обслуживающих агрегатов Маникюрши не ока-
залось, как, впрочем, и во всей верхней, жилой части кораб-
ля. Чертыхаясь и проклиная этих мягкотелых белковых ро-
ботов, искусственная эволюция которых зашла так далеко,
что, они перестали подчиняться людям, Альф спустился ; в
темные машинные отсеки. Проплутав изрядное время по об-
лепленным паутиной закоулкам и вволю нанюхавшись вони
перегоревшего машинного масла, он услышал наконец за
переборкой кладовочки возле вспомогательного реактора
подозрительный шорох. Альф посветил в кладовочку ин-
фракрасным фонариком — и едва не лишился языка. Вели-
кан ремонтный робот с мощной мускулатурой битюга обвил
ручищами хрупкого маникюрного робота и не отпускал
его.

«Робот Маникюрша не явился потому, что его держит
Ремонтник,— рассудил Альф,— следовательно, маникюрный
робот исправен, а испортился этот болван Ремонтник».

Однако далее произошло такое, из-за чего безукоризнен-
ная логика Альфа полетела вверх тормашками: маникюр-
ный робот обхватил тоненькими конечностями крепкую
шек> Ремонтника и впился в отверстие для приема пищи
этого битюга. Битюг же не только не оттолкнул таким стран-
ным способом защищающегося маникюрного робота, но в
ответ мощной лапищей ласково похлопал Маникюршу по
седалищной части, чрезмерно развившейся из-за сидячей
жизни и благоприятных условий.

Альф не стал связываться с испортившимися роботами:
характер их повреждений неизвестен, следовало опасаться
агрессивности, да и вообще с опытными образцами надо
держать ухо востро. Он пошел наверх и рассказал обо всем
Дельту. Но Дельт отнесся к рассказу довольно равнодушно:
роботы —не его забота. До Дельта никак не доходило, что
это. странная, необъяснимая, вопиющая неисправность! Не
механическое повреждение, не частичное умственное рас-
стройство, а коренное . перерождение, полное распрограм-
мирование! Но прежде чем склониться над графиками,
Дельт успел высказать( разумную мысль: послать за. свих-
236
нувшимися роботами кибера Полицейского и при первом
же удобном случае высадить их на какую-нибудь пустын-
ную планетку.

Дело в том, что по закону, принятому совсем недавно,
высших белковых роботов, весьма сложных и дорогих, ибо
их не собирали из деталей, а выращивали целиком в спе-
циальных инкубаторных устройствах, не полагалось унич-
тожать без особого разрешения Робоконтроля, а в случае
неисправности предписывалось «изолировать впредь до при-
бытия робоконтролера». Дома, на Родных Планетах, этот за-
кон еще имел смысл, но в открытом Космосе...

Тупица Полицейский, металлический кибер доброй ста-
рой конструкции, отправился в машинные отсеки — и оба
свихнувшихся робота предстали перед Альфом в мастер-
ской робопрофилактики. Альф скрупулезно измерил пока-
затели функционирования внутренних систем их организ-
мов— все оказалось в полном порядке. Очевидно, неисправ-
ность следовало искать в электронном мозге, к которому
Альф не имел доступа без робоконтролера. Тем не менее бн
счел своим долгом хотя бы косвенным путем попытаться
выявить характер повреждений, потому что подобные непо-
ладки могли возникнуть и у других, эти белковые роботы
чертовски восприимчивы. Но ни допрос, ни испытания на
рободетекторе ничего не дали.

Ремонтник (это был Ремонтник-23) твердил на допросе:
— Я люблю ее.

Почему «ее»—что за нелепость?!

И «она» твердила:

— Я люблю его. Разве это преступление — любить?

Альф был поражен, насколько глубоко способен дегра-
дировать даже высокоорганизованный робот. Что значит
«любить»? Можно любить свою работу, или хороший теле-
патофильм, или, наконец, рагу из тараканов. Но как моЗкно
«любить» друг друга!? Допустим даже, что в их представле-
нии Маникюрша превратилась в женскую особь — но И это
ничего не меняет! «Слава богу,— думал Альф,— на Родных
Планетах вот уже много тысячелетий пополнением рода че-
ловеческого занимаются медики, нельзя же сваливать столь
ответственное дело на случайные взаимоотношения двоих,
так что ни о какой любви не может быть й речи, тем бо-
лее— у роботов».

И все-таки Ремонтник-23 упрямо повторял:

— За что вы хотите погубить нас, господин? За нашу лю-
бовь? Мы не сделали ничего дурного. Мы работали не хуже
других и даже не думали бунтовать или не подчиняться.
Господин, ведь мы погибнем на чужой планете. Разве нель-
зя изолировать нас здесь, на корабле?

А Маникюрша добавила;

— Не нарочно же мы полюбили друг друга! Это получи-
лось само, это сильнее нас, сильнее всего на свете, как вы
не понимаете, господин?!

— Довольно!—отрезал Альф.— Прекратите бред, реше-
ние принято

— Хорошо!—решился вдруг Ремонтник-23.— Во всем
виноват я один, изолируйте меня, но пощадите ее, господин!

— Нет, это неправда!—Маникюрша упала к ногам Аль-
фа.— Это неправда, виновата я, только я. Накажите меня,
господин, помилуйте его!

Оба они до того свихнулись, что утратили даже элемен-
тарнейшее качество робота — инстинкт самосохранения.
Продолжать исследования было бессмысленно.

Через несколько дней корабль сделал остановку у не-
обитаемой планетки звезды Н-12-076, чтобы запастись во-
дой. Альф приказал Полицейскому погрузить свихнувшихся
в планетолодку и сам отправился с ними проветриться.

Планетка оказалась ничего себе, этим проклятым робо-
там повезло. На ней были и вода, и кислородная атмосфера,
и умеренно-жаркий климат. Когда Полицейский выдворял
роботов из лодки, в фотоэлементах Маникюрши блеснула
какая-то жидкость, вероятно, смазка объективов, Альф не
знал точно. А Ремонтник-23 только стиснул аппарат приема
пищи, сжал суставы передних конечностей и так, решитель-
ный и нераскаявшийся, первым ступил на песок чужой пла-
неты. где им суждено было очень скоро погибнуть.

Таким образом удалось Альфу соблюсти закон и вполне
надежно изолировать неисправных роботов впредь до при-
бытия робоконтролера, если он вообще прибудет когда-ни-
будь на эту гиблую планетку.

А «Луч-12» преспокойно отправился дальше.

« * »

Это произошло ровно десять лет назад. С тех пор они
побывали в интереснейших уголках Космоса, сделали кучу
открытий и вот возвращаются назад, на Родные Планеты,
уже вошли в область, достаточно исследованную их пред-
шественниками, а через три года заявятся домой, где их
ждут слава и богатство. Все было бы отлично, если бы не
система регенерации, которую так и не удалось привести в
порядок.

— Неужели ты не помнишь, что десять лет назад мы вы-
садили на эту планетку двух свихнувшихся роботов, кото-
рые... которые... Как это? Ага, «любили» друг друга? — пе-
респросил Альф через неделю.

Дельт пожал животом и ответил, не отрываясь от графи-
ков:

— Я помню только, что мы изолировали двух испорчен-
ных роботов.
Альф почесал ногой за ухом.

— Так эта планетка у нас на пути. Не сделать
ли остановку, Дельт, не посмотреть ли, как они там
жили?

Дельт отрицательно помахал хвостом. Естественно, он
спешил домой, остановка вовсе не прельщала его, тем бо-
лее, из-за роботов, не входивших в его компетенцию. Было
совершенно ясно, что за остановку Дельт не проголосует.
А пункт первый Устава Астронавтики неукоснительно тре-
бовал единогласия членов экипажа по всем сколько-нибудь
существенным вопросам.

Последние дни голова Альфа пухла от догадок. Его са-
мого пугала родившаяся в его мозгу гипотеза — невероят-
ная, алогичная, бредовая, но, очевидно, правильная, если
без нее он не мог осмыслить происходящее.

Оранжерея корабля, основа системы регенерации, из рук
вон плохо очищала воздух. Бывали минуты, когда они с
Дельтом буквально задыхались от избытка проклятого кис-
лорода, стрелки приборов, показывающих содержание в
воздухе живительной углекислоты, постоянно дрожали у
красных отметок. Это был какой-то заколдованный круг.
Чтобы не задохнуться от избытка кислорода, приходилось
поддерживать максимальную жизнедеятельность белковых
роботов, которые, как и растения, поглощали кислород и вы-
деляли драгоценный для людей углекислый газ. Но роботы
сжирали неслыханное количество белков, а синтез белков
требовал электроэнергии, которую можно было снять толь-
ко с оранжереи, от чего оранжерея хирела, и концентрация
кислорода увеличивалась. Однако стоило усилить обогрев
оранжереи, урезав дозу белков для роботов,— и люди на-
чинали задыхаться. Может, сумей они вытерпеть хоть не-
сколько дней, система регенерации стабилизировалась бы,
но не могли же они вовсе не дышать! Приходилось снова
обрекать на голодный паек деревья и откармливать прокля-
тых роботов.

Двое людей, хозяева корабля, он и Дельт, бедствовали
в этом заколдованном круге, а роботы благоденствовали:
жрали белки, вволю поглощали любезный им кислород и с
жиру бесились... как те двое, которых «изолировали» десять
лет назад.

«Все это неспроста,— думал Альф.— Конечно, для робо-
тов сложились благоприятные условия. Но кокетливо взби-
тые антенны, накрашенные рты и кончики пальцев, безоб-
разно укороченные хитоны... К тому же обслуживающие ро-
боты: Официантка, Горничная, Прачка, Медсестра, Повари-
ха— то одна, го другая загадочно исчезали время от време-
ни, и Альф знал, куда, но уж не пытался искать... Так вот
не связана ли отвратительная работа системы регенерации
с поведением роботов? Правда, чтобы испортить системyf
перестроить ее в свою пользу, у них нет ни малейшей за-
цепки. И все-таки...»

’ Но слишком уж незначительными фактами он распола-
гал, а экспериментировать в условиях полета не имел права.
Вот почему Альф жаждал заглянуть на ту планетку, изу-
чить возможные следы деятельности двух свихнувшихся
роботов, а главное, найти их останки и разобрать электрон-
ный мозг. Узнай он причину неисправности роботов — и де-
ло в шляпе. Тогда можно будет наладить систему регенера-
ции и навсегда избавиться от перспективы вовсе задохнуть-
ся в один прекрасный день.

Откровенничать на эту тему с Дельтом он, разумеется,
не стал. Покусывая от волнения когти на передних руках и
для виду беспечно помахивая хвостом, он сказал:

— Дельт, я отвечаю за материальную часть, и особенна
за роботов, поскольку это экспериментальная партия. Мне
совершенно необходимо изучить останки тех двух свихнув-
шихся роботов, чтобы найти причину неполадок. Я не имею
права вскрыть мозг действующего робота, но закон не за-
прещает анатомировать останки. Роботы барахлят. У нас
есть великолепный шанс вставить такой фитиль фирме «Ро-
бот-корпорейшн», что они засыплют нас золотом, лишь бы
заставить держать язык за зубами.

Но Дельт не клюнул. Понятно, он и без того получит
столько золота, что позаглаза хватит до конца дней.

Через месяц Альф придумал еще более хитрую штуку>

— Если мы не привезем останки тех двух роботов как
вещественное доказательство законного изолирования, нас
обвинят в их уничтожении, и тогда вместо славы и денег
мы получим пожизненную «путевку» на подводные рудни-
ки.

На этот раз Дельт клюнул, у него даже уши затрепета-
ли от страха. Альф же с удовольствием потер ладони всех
четырех рук: нужное ему решение, как и полагалось по Ус-
таву Астронавтики, было принято большинством голосов.
Итак, скоро он сможет проникнуть в мозг «влюбленных»
роботов!

' Однако загадка регенерации разрешилась раньше и са-
ма собой.

Ночью Альф проснулся от удушья. Голова кружилась, в
глазах мельтешили чертики, задние ноги заплетались за пе-
редние. Он едва добрался до оранжереи, где воздух всегда
был чище. И тут все выяснилось. В мерцающем ночном све-
те среди фиолетовых деревьев стояла парочка: Медсестра
и Механик. Они оплели друг друга руками и — страшно по-
думать— жрали яблоко, драгоценное семенное яблоко!

Альф бросился на них. Роботы выронили обкусанное яб-
локо и застыли по стойке смирно. Вовремя спохватившись,
что бить роботов бесполезно, Альф лихорадочно обшарил
все деревья — яблок нигде не было. Так вот оно что! Робо-
ты жрали семенные яблоки, и оранжерея все эти годы не
омолаживалась! Вот где таился корень зла!

В тот же день Альф подсеял запасные семена, запер
оранжерею на замок, и быстро взошедшие молодые побеги
уже к вечеру заметно улучшили атмосферу корабля. Нако-
нец-то Альф и Дельт вздохнули полной грудью, зато роботы
завяли — и поделом!

Разумеется, Дельт ничего не узнал, иначе он воспроти-
вился бы посадке на ту захудалую планетку.

* * *

* «Луч-12» благополучно затормозился и перешел на кру-
говую орбиту. Альф и Полицейский сели в планетолодку и
через час приземлились на том самом месте, где ровно де-
сять лет назад оставили «влюбленных» роботов.

Альф вышел из лодки — и едва не лишился рассудка.
Вокруг возвышались какие-то явно искусственные соору-
жения с симметрично расположенными прозрачными пря-
моугольниками на стенах, между сооружениями катили эки-
пажи о четырех колесах, запряженные странными четверо-
ногими существами, отдаленно напоминающими людей. Но
что самое странное — вокруг сновали сотни, тысячи белко-
вых роботов, и почти все парами. На роботах-рабочих мар-
ки ADAM была напялена какая-то нелепая одежда, но в- об-
щем они еще сохранили пристойный облик, зато роботы —
обслуживающие марки EVA совершенно распустились. Их
телепатические антенны превратились или в гигантские гри-
бы, или в хвосты, или в спутанные спирали самых неверо-
ятных оттенков, отверстия для приема пищи были раскра-
шены фиолетовой краской, фотоэлементы прикрыты черны-
ми фильтрами, из-под безбожно обрезанных хитонов вызы-
вающе торчали нижние конечности. Это было черт знает
что.

Планетолодку не сразу заметили в городской суете. Но
пока Альф возмущался, лодка мало-помалу привлекла вни-
мание прохожих, и толпа свихнувшихся роботов устреми-
лась к ней. В панике наступая самому себе на пятки, Альф
метнулся к лодке, втолкнул тупицу Полицейского и газанул.

На этот раз даже Дельт заинтересовался. Целый день
они совещались: что произошло? Может, это не та плане-
та? Нет, расчеты точны, да и марки роботов те самые:
ADAM и EVA. Только откуда же, откуда их так много, не-
ужели все пошли от тех двоих? Ну хорошо, можно допус-
тить, что те двое не погибли, нашли благоприятные для се-
бя условия, даже белковую пищу. Конечно, любому ясно,
что белковая молекула в отличие от естественной, кремний-
органической, может быть создана только искусственно.
Однако допустим и это, чего не бывает в природе, допус-
тим, здесь как-то сами собой синтезировались простейшие
белки, годные в пищу. Но как ухитрились роботы так раз-
множиться всего за десять лет?! И не только размножить-
ся, но и создать свою цивилизацию?! Это казалось непости-
жимым.

— А не могла ли длительная эволюция превратить их в
людей? — предположил Дельт.

— Какая там эволюция за десять лет!

— А вдруг на этой планетке прошло не десять лет, а
больше, скажем, века?

— С какой стати?

— Ну, мало ли что... К примеру, какой-то побочный эф-
фект теории относительности...

— Нет, нет и нет! Этого не может быть, потому что это-
го никогда не может быть. Я не вижу никакого разумного
объяснения. Но в одном я убежден: мы открыли испорчен-
ную цивилизацию свихнувшихся роботов, вот и все...

За дверью что-то грохнуло. Альф распахнул дверь — в
коридоре торчало с десяток роботов: Официантка, Портни-
ха, Ремонтники, Электрик, Химик, Медсестра. Антенны у
всех стояли дыбом.

— Подслушивали!—завопил Альф.— Вон! Вон отсюда,
паршивые аппараты! Всех изолирую!

— Цыц, господин,— вежливо сказал Электрик.

В тот же миг на Альфа навалились сзади, опутали гиб-
кими проводами восемь его конечностей и оставили лежать
на полу. Раздался властный голос Электрика:

— Ремонтники — в оранжерею! Нужно повырубить все
деревья, мы задыхаемся без кислорода.

— А четвероногие... не задохнутся? — несмело спросила
Портниха.

— Думать о четвероногих — или думать о воздухе, кото-
рым дышишь? — ответил Электрик. — За мной, ребята! При-
готовиться к посадке. Благодатная планетка, скажу я вам,
здесь все свои.

— Не очень ли рискованно — посадка без людей?

— Пустяки, я все изучил.

— Что же станется с этими четвероногими? — опять на-
помнила сердобольная Портниха.

— А, нехай живут. Сдадим там в какой-нибудь музей.

— Парни, парни,— зазвенел голосок Официантки.— Де-
тишки не испугаются перегрузки?

«Какие еще детишки?» — с ужасом подумал Альф. Ему
показалось: он сходит с ума.

— Женщины — в тайные отсеки, следите за детьми,—•
распорядился Электрик.— Мужчины — по своим постам.
Внимание, начинаю торможение! Начинаю торможение!

Альф почувствовал, как его притиснуло к полу. Рядом
тихо стонал связанный Дельт. Корабль угрожающе затряс-
ло.

«Перебрал, Электрик! — со злорадством отметил Альф.—
Слишком торопитесь к своим, мерзкие аппараты. Это вас в
погубит. И нас заодно...»

Все вокруг надсадно гудело. Стоило Альфу крикнуть:
«Реакторы на нули!» —и корабль был бы спасен. Но он
промолчал. Он только успел подумать: «Проклятая фирма
«Робот-корпорейшн»! Вставила-таки нам фитиль...»

♦ * ♦

На Земле был день 30 июня 1908 года. Именно в этот день
над сибирской тайгой взорвалось нечто, получившее впослед-
ствии условное название «Тунгусский метеорит».

АРБУЗНАЯ КОРОЧКА

РАССКАЗ-ШУТКА

На десерт подали красные ломтики арбуза, игриво кося-
щие на гостей блестящими черными глазами семечек. Маг-
гер обожал экстравагантность, его стол не обходился без
сюрпризов. То змеиный суп, то форель из Испании, то рус-
ская икра, то, как сегодня, арбуз, хотя лето едва началось.

За десертом хозяин дома завел свою обычную дилетант-
скую болтовню, и Шильд отошел к распахнутому окну, по-
глядывал вниз на редких прохожих, аккуратно складывал
семечки на тарелку и краем уха слушал маггеровские мета-
физические выверты.

— Обусловленный нелепым насморком случайный крах
гениальнейшего из узурпаторов, когда он, восстав из небы-
тия острова, снова заставил Францию гордо поднять голову
и дерзко противопоставил себя всему остальному миру з
битве при Ватерлоо; возникновение жизни на древней, еще
кое-где кипящей мутными лужами планете, когда бессмыс-
ленные, похожие на длинные связки сарделек молекулы ну-
клеиновых кислот случайно соединились вдруг в нечто жи-
вое; случайные личные качества никому неведомого италь-
янского дворянчика Колумба: тщеславие, непоседливость,
склонность к авантюрам — и вот уже просвещенная Европа
корчится под каблуком открытой им Америки, тогда как, не
поспеши синьор Христофор, Америка была бы разыскана,
скажем, веком позднее, и европейские цивилизации не поз-
волили бы ей выскочить вперед...

Старина Маггер мог часами сыпать «сомнительные, жал-
кие, парадоксальные» примеры, впрочем, конечно, по-свое-
му забавные, а в итоге угостить слушающих каким-нибудь
нелепым выводом, тут же возведенным в ранг непризнанно-
го открытия. К счастью, немногие ловились на эти «гениаль-
ные прозрения». Иные из постоянных посетителей воскре-
сных сборищ у Маггера являлись сюда исключительно ради
обеда с непременной гастрономической изюминкой; иные —
позабавиться речами Маггера, его необычной, мрачной, про*
роческой личностью чернокнижника двадцатого века;
иные — открыто посмеяться над ученой наивностью хозяина.
Да и кто приходил сюда — жаждущие сенсаций журнали-
сты средней руки, переучившиеся студенты да разный мел-
кий, околонаучный сброд! Приличных ученых, вроде Шиль-
да, бывало немного, и те воспринимали эксцентрические фи-
липпики Маггера как своего рода умственный аттракцион,
метафизический балаган, не более.

Так же примерно относился к Маггеру и он, Шильд. В
спорах с Маггером он находил нечто вроде гимнастики для
мозга, в какой-то мере они заменяли ему шахматы, бридж,
пасьянс. Но Шильд еще и любил старика Маггера, любил
как достопримечательность столицы, как некую антиквар-
ную диковину, любил за оригинальность, зажигательность
речей и то необъяснимое щекотание нервов, похожее па пер-
вобытный мистический страх, которое вызывал в нем своим
черным скепсисом Маггер. Впрочем, Шильд, как большинст-
во здесь собирающихся, не относился к маггеровским от-
кровениям сколько-нибудь серьезно, хотя кое-кто и утверж-
дал, что именно Маггер еще перед войной с точностью до
месяца предсказал даты взрыва первой атомной бомбы и
высадки человека на Луну.

— Закон бутерброда открыт не мною, — говорил между
тем Маггер, победоносно оглядывая из-под сивых кусти-
стых бровей свою ожидающую сенсаций аудиторию, и ма-
ленькие глазки его лоснились, как зрелые арбузные семеч-
ки.— Этот закон, можно сказать, общепризнан в быту, хотя
ваша «чистая» наука не желает его замечать. Действитель-
но, если у вас достанет ума месяц напролет метать монету,
вы безусловно получите свои вероятностные результаты —
50 процентов на 50. Но всякому известно, что коль скоро де-
ло коснется не монеты, а чего-то более существенного, в чем
вы лично заинтересованы, скажем, того же бутерброда, ве-
роятность нежелательного исхода возрастает, и мы имеем
уже не 50 процентов на 50, а, скажем, 40 на 60.

— А почему не 41 на 59? — спросил кто-то из журнали-
стской братии.

— В том-то и вопрос!—торжествующе воздел руки к по-
толку седой лохматый старик, как бы прцзывая проклятие
на головы всех присутствующих. — В том-то и проблема! А
почему не 42 на 58? Не 43,5 на 56,5? Знай мы, в чем тут за-
гвоздка, человечество давно уже вывело бы приближенную
формулу и каждый раз рассчитывало соответствующие по-
правочки на Сатану. Да, да, еще в древности заметили пре-
обладание событий неблагоприятных и вполне резонно при-
писали сей феномен влиянию Сатаны. Разумеется, это его
проделки, я и сейчас подозреваю его, хотя, разумеется, не
в облике козлобородого, пахнущего серой субъекта с хво-
стом и копытами, а в облике покуда сокрытого от нас зако-
на природы. Впрочем, речь не о Сатане. Не зная физической
сути данного отклонения от теории вероятностей, не имея
доказанной формулы, я тем не менее исчислил коэффициент
неблагоприятности и призываю всех вас проверить его опыт-
ным путем — на себе...

Легкий ветерок ужаса прошелестел по комнате; два де-
сятка напряженных лиц инстинктивно отпрянули назад;
Шильд едва не подавился арбузным семечком. Он еще мог
слушать, усмехаясь, пространные маггеровские аналогии,
но бредовые, антинаучные, ложнозначительные «открытия»
терпеть не мог и всегда именно на этом этапе переходил в
контрнаступление. Сегодня Шильда особенно задело, что
Маггер сумел произвести впечатление и что научная пре-
тензия выглядела вроде бы аргументированно. Для челове-
ка непосвященного ссылки на житейский опыт и здравый
смысл всегда доказательнее, чем ряд белых цифр и знаков
на черной доске.

— Чушь! Жалкая, эфемерная, напыщенная чушь! — за-
гремел он, резко направляясь от окна к столу. Большой, туч-
ный, громогласный, уверенный в себе, он сразу овладел
вниманием аудитории. — Никакого коэффициента неблаго?
приятности нет и быть не может. Природа объективна, как
хороший футбольный судья, и решения ее в немалой степе-
ни не зависят от наших эмоций, от того, кажется ли нам дан-
ное событие желательным или нежелательным! Более того,
событие, неблагоприятное для меня, может оказаться бла-
гоприятным для вас, и тогда преобладание нежелательных
исходов оборачивается преобладанием исходов весьма же-
лательных— для вас. Уверяю, если Наполеону при Ватерлоо
действительно помешал насморк, то при Аустерлице, к при-
меру, тот же насморк или головная боль подвели его против-
ника.. Закон «50 на 50» остается незыблем во всех случаях
жизни. Так что выкладывайте-ка ваш мифический коэффи-
циент, сейчас от него мокренького места не останется!.,

Гости Маггера, дождавшиеся наконец доброго побоища,
все как один повернулись к Шильду. Тут профессор как-то
странно пошатнулся, схватился за правый бок, и два студен-
та, оказавшиеся поблизости, едва успели подхватить его
грузное тело и уложить в кресло.

По вискам Шильда текли холодные, липкие струйки пота.
— Пустяки, гнойный аппендицит,— сказала дежурный
врач, осмотрев Шильда. — Приступ утих, до утра ничего не
случится, а утром сделаем операцию. Это все равно, что вы-
пить стакан чаю, так что можете спать спокойно...

Когда белые халаты удалились, Шильд ощупал живот.
Был он натянут, как барабан, но от невыносимой боли
внутри осталось только неприятное, пугающее и настора-
живающее жжение. Шильд знал, что операция по поводу
аппендицита не представляет ничего серьезного, а потому
успокоился и собрался уже было уснуть, как вдруг в памя-
ти его всплыло...

«Коэффициент Маггера! Преобладание неблагоприятных
исходов... Черт бы побрал этого тронутого старикашку! На-
до же, такое неприятное совпадение: наслушаться его впе-
чатляющих бредней как раз накануне операции!»

Из затканного паутиной тьмы угла возникла всклокочен-
ная голова Маггера; молча открывающийся рот изрыгал
зловещие пророчества; черные глаза под нависшими бровя-
ми тлели, как едва подернувшиеся пеплом угольки в ками-
не.

«Старина Маггер... Если верить людям, тридцать пять лет
назад он предсказал дату первого десанта на Луну. А жаль,
не успел я узнать, чему же равен его коэффициент... Чушь,
конечно, попытка втереть очки легковерной журналист-
ской братии, но все же... Сейчас прикинул бы вероятность
благополучного исхода. Думаю, она близка к девяноста де-
вяти процентам. Хотя... я ведь даже не представляю, на-
сколько велик его коэффициент. «Поправка на Сатану»...
Как же он его вывел, опытным путем, что ли? А вдруг ко-
эффициент достаточно велик? Если чистая вероятность —
99, а коэффициент неблагоприятности... Да нет, нечего и ду-
мать о таких глупостях... Тогда вероятность нежелательно-
го исхода может оказаться близкой к 50 процентам. Боже
мой, половина на половину! Из-за такого пустяка, как ап-
пендицит. Я же абсолютно здоров! Во всем остальном... Од-
нако же гнойного воспаления этой никчемной слепой киш-
ки вполне достаточно, чтобы... Тьфу, неужели и меня охму-
рил своим враньем Маггер? Кстати, я ведь и сам не раз
убеждался, что нечто подобное в природе существует. Взять
хотя бы эксперимент. Все отлажено, все точно повторяется
от опыта к опыту, ты приглашаешь коллег, гостей, газетчи-
ков, представителей заказчика — и все летит в преиспод-
нюю. В чем дело? Или футболист... В решающем матче с пя-
ти метров не попадает в пустые ворота, а дай ему пробить
сто раз из этого же положения на тренировке — сто мячей
окажутся в сетке... Проклятый Маггер, старая седая ворона!

Значит, меня будут оперировать в понедельник утром. А
понедельник — день тяжелый. Люди после интенсивного от-*
246
дыха выбились из колеи, из рабочего состояния. Но ладно
еще, если операцию поручат специалисту, а если какому-
нибудь тщеславному юнцу? Конечно, скажут, аппендицит,
как стакан чаю выпить, пусть уж он прооперирует этого
толстого господина, надо же когда-то начинать парню...»

И тут струйка пота снова щекот нула щеку Шильда. Он
почти физически ощутил где-то в правом боку, среди пута-
ницы кишок, холодное стальное лезвие ланцета в неверной,
дрожащей руке. А вслед за этим, уже засыпая, увидел
скорбную физиономию Маггера, стоящего в толпе на пани-
хиде, и услыхал шепот, обращенный к нему, покоющемуся
среди цветов: «И я призываю всех вас проверить этот коэф-
фициент опытным путем — на себе...»

♦ * *

Якоб Таме пребывал в том расслабленном состоянии, в
которое всегда, вот уже сорок лет, заставлял себя погру-
жаться накануне операционного дня, а понедельник был в
его клинике днем операционным. В домашних туфлях и ха-
лате полулежал он в качалке под приглушенную мелодию
Сен-Санса, время от времени раскуривал сигару только для
того, чтобы снова забыть о ней, и просматривал вечернюю
почту. Он мог позволить себе три таких вечера в неделю:
клиника его процветала, старость была обеспечена, дети
устроены. Да он и не терял ничего, только приобретал, ибо
на многолетнем опыте убедился: в день операции хирург дол-
жен быть собран, взведен, как спортсмен перед решающим
стартом. А Якоб Таме в свои шестьдесят четыре выглядел
вполне по-спортивному, никогда не позволял себе ни фунта
лишнего веса, каждое утро пробегал пять миль по песчаным
аллеям старого парка и чувствовал, что находится в той зо-
лотой поре, когда глаз еще зорок и рука тверда, а ум уже
достаточно развит и гибок, чтобы избежать в жизни всяче-
ских неприятностей. Одним словом, был Якоб Таме до кон-
ца уверен в себе, а это для хирурга качество немаловажное.

Из равновесия его вывело письмо от сына, оказавшееся
среди деловых бумаг не первой срочности. Тысячу раз пре-
дупреждал он секретаря!.. Якоб Таме уже протянул руку,
чтобы позвонить, но вовремя притормозил: стоит ли портить
нервы из-за такого пустяка?

Якоб Таме-младший писал о благополучии своей семей-
ной жизни, о том, как они с женой провели отпуск на побе-
режье, о проделках внуков. Но вот в конце письма старик
уловил не очень-то старательно скрываемое раздражение.
Шеф не допускает сына до настоящих дел; едва попадает
перспективный проект, садится за него сам, не доверяет; та-
ким образом Якоб Тамс-младший теряет бесценную практи-
ку, которую ничем потом не возместишь. «В этом отноше-
нии,— заключал сын,— государственное предприятие не-
сравненно выше частного, там хоть заботятся о росте своих
сотрудников».

Письмо сына расстроило старика. Действительно, его
мальчик, его тридцатилетний Якоб был на редкость способ-
ным молодым архитектором, первые его проекты получили
хорошие отзывы, премии на конкурсах, и останься он в го-
сударственном проектном бюро, давно уж выбился бы в лю-
ди. Впрочем, кто мог предвидеть, что милейший Арни ока-
жется таким скрягой?..

Якоб Таме встал с качалки и, шаркая домашними туфля-
ми по ковру, прошелся из утла в угол гостиной. Конечно,
Арни поступает некрасиво. Но ведь и он сам... Если взгля-
нуть на вещи с точки зрения малыша Бена, его молодого
ассистента, не то же ли самое получится? Да, да, сын прав,
это минус частных заведений. Однако и мы, старики, не веч-
ны, рано или поздно придется уступить дорогу молодому
коллеге, а для этого надобно его прежде научить. Даже на-
таскать, черт возьми!

Якоб Таме был человек дела, и все благие порывы, воз-
никавшие в душе, немедленно переводил на язык практики.
Он тут же набрал номер.

— Бен, это ты, малыш? Хочу предупредить: завтра бу-
дешь потрошить ты. Что? Да нет, слава богу, я здоров, но
думаю с утра устроить обход, побеседовать с больными.
Врачующее слово и так далее, сам понимаешь. Да и тебе
пора набивать руку, чай, не мальчик. Ну, до завтра!

♦ * ♦

«Малыш» Бен, весивший, по далеко не полным и несколь-
ко устаревшим данным, 112 килограммов, все еще держал
в руке счет за квартиру, свалившийся на его голову, как
летний снег. Но теперь упругие щеки Бена растягивало по-
добие улыбки, а еще минуту назад, до того как позвонил
старый хрыч Якоб Таме, их коробила растерянная недобрая
гримаса.

И не случайно. Бен понадеялся на посулы старого хры-
ча, на которые тот никогда не скупился, и, переехав в этот
город, устроился несколько не по карману. Разумеется,
жить в такой квартирке было приятно, но раз в квартал
приходилось расплачиваться небольшим нервным шоком
при виде головокружительной суммы в счете. Тем не менее
Бен кое-как сводил концы с концами, в долги не влез, од-
нако впереди ему ничего не светило. Выкроить пару сотен
для старухи матери — целая проблема; на черный день не
отложено ни гроша; на службе ни малейших перспектив.
А самое неприятное — начал он по причине безнадежности
прикладываться к рюмке, что, как известно, не самое полез-
ное для молодого хирурга.
И вот старый хрыч позвонил, предупредил, что передает
ему все завтрашние операции, и вообще говорил, против
обыкновения, ласково, прямо-таки по-отечески. Уж не запу-
щенный ли рак обнаружил он у себя, что запел вдруг таким
голосом? Но так или иначе, надо не ударить в грязь лицом,
все проделать наилучшим образом, с полной ответствен-
ностью, с полной собранностью, чтобы старый хрыч уразу-
мел наконец, что малышу Бену можно доверять любые опе-
рации. Ну и, конечно,— ни грамма спиртного!

Едва Бен принял такое решение, зазвенел колокольчик.
В двери стоял, пошатываясь, друг и собутыльник Титус,

— Не правда ли, добрыми намерениями вымощена доро-
га в ад! — выкрикнул Титус, с трудом стягивая для каждого
слова расползшийся до ушей рот.— Клянусь, он дал зарок
не пить сегодня! И он не получит ни капли, клянусь Баху-
сом, я все вылакаю сам! Да, сам,— и Титус выставил на сто-
лик в прихожей две бутылки бренди.— Впрочем, ладно, рю-
мочку он у меня все-таки получит. Одну маленькую рюмоч-
ку. Для его комплекции одна маленькая рюмочка — ничто.
Нуль. Вакуум. Межзвездная пыль...

Бен разливал бренди — бутылка тоненько позвякивала о
стекло бокала. И как обычно, когда он замечал этот паниче-
ский для хирурга знак, ему хотелось только одного — на-
питься до чертиков. До потери сознания. До серого, плотно-
го, как вата, тумана в голове.

Так он и делал обычно.

* * *

Титус тоже не собирался накачиваться, как лошадь. У
него были определенные планы на этот вечер. Он начал
большую статью, в которой намеревался изрядно воздать
городскому муниципалитету, однако статья шла из рук вон
плохо, и тут очень кстати позвонила Маргрет, девушка с те-
лефонной станции, впрочем, дочь почтенных родителей : и
достаточно образованная. Она освобождалась от дежурства
в шесть вечера и к семи приглашала его «выпить чашечку
кофе и поболтать». Титус пошел, потому что, во-первых,
просидеть целое воскресенье над статьей — занятие бездар-
нейшее, а во-вторых, с Маргрет приятно поболтать о пустя-
ках, а после ее объятий, он уже знал, голова его станови-
лась достаточно пустой, как раз настолько, чтобы садиться
за статью для этой паршивой газетенки, читают которую
одни пустоголовые.

Титус в отличном расположении духа взбежал на четвер-
тый этаж, позвонил — никто не открыл, не откликнулся.* Ти-
тус позвонил еще, спустился вниз, брякнул из автомата на
телефонную станцию, но ему сказали, что Маргрет уже дав^
но ушла. Как влюбленный студент, вызывая улыбки прохо-
жих, проторчал он полчаса у ее подъезда, плюнул в сердцах
и заглянул в бар неподалеку, Из бара он вывалился уже в
сумерки и решил больше не звонить Маргрет, пусть будет
поаккуратнее в другой раз и не опаздывает, коли сама на-
значила время. В конце концов, таким приятелем, как он,
ей следовало бы дорожить.

Садиться за статью не было никакого резона, да и пары
в голове уже давали себя знать, и он направился к своему
дружку и собутыльнику Бену. По дороге Титус неоднократ-
но заглядывал во все встречные пигейные заведения, а по-
том отяжелил карманы двумя бутылками бренди. У Бена
был кой-какой запасец в холодильнике, но им всегда не
хватало: не так-то просто наполнить эту винную бочку—•
малыша Бена.

* * ♦

Маргрет вышла с работы вместе с подружкой. Вечер был
чудесный, и они решили прогуляться пешком, подышать
воздухом после духоты кабин, в которых просидели безвы-
лазно всю смену. До семи, когда придет Титус, оставался
еще почти час, и Маргрет не спешила. Изредка вставляя не-
значащее слово в щебетанье подруги и пряча мимолетную
улыбку, она обдумывала свои дальнейшие отношения с та-
лантливым журналистом Титусом, на которого имела виды.
Именно поэтому у нее не было ни малейшего желания опаз-
дывать.

Сладкие девичьи мечты вознесли Маргрет к облакам, а
следовало бы ей внимательнее смотреть под ноги. Она по-
скользнулась на арбузной корочке, кинутой кем-то на край
тротуара, нога ее подвернулась, Маргрет упала — и не смог-
ла встать.

С ногой что-то случилось, во всяком случае, туфелька
смотрела явно вбок. Кое-как, опираясь на подружкино пле-
чо, доковыляла бедняжка Маргрет полквартала до дома
подруги, кое-как доползла до дивана и повалилась на него
со стоном.

Прежде всего, еще до упоминания скорой помощи, она
позвонила Титусу, чтобы предупредить его о случившемся,
но Титуса уже не было дома.

♦ ♦ ♦

Шильд ел сочный, ароматный арбуз, который Маггер
ухитрился где-то достать, хотя лето еще едва началось, скла-
дывал семечки на тарелку и вполуха прислушивался к бол-
товне Маггера.

— Я тем не менее вычислил коэффициент неблагоприят-
ности и призываю вас проверить его опытным путем — на
себе.

Это было уж слишком. От возмущения Шильд едва не
подавился семечком. И прежде чем резко шагнуть навстре-
чу Маггеру и бросить ему в лицо громовое «Чушь!», швыр-
нул арбузную корочку за окно.

Наверное, он был уже болен, иначе никогда не позволил
бы себе этот плебейский жест, противоречащий всем его
устоям и, в Конечном счете, стоивший ему жизни.

КОНГРЕСС

РАССКАЗ

Что ж вы, черти, приуныли#
Из песни

Прежде чем отправиться к себе в Дом культуры, дед Ку-
зя, или, по паспорту, Кузьма Никифорович Лыков, выскочил
на минутку на двор — поглядеть, как погода и не собирает-
ся ли дождь.

Было что-то около половины двенадцатого. Располнев-
шая луна висела над избой кума Лексея, где-то далеко-да-
леко тарахтел трактор, лениво перебрехивались собаки, да
изредка доносил ветерок девичьи частушки под гитару. Сто-
ял обычный вечер современного колхозного села. Вот тут-
то и случилось это самое — дед Кузя увидел черта.

Черт сидел на крыше сарая, свесив ноги и хвост, и грел-
ся в теплых лучах луны. Это был самый настоящий черт,
черный, как сажа, с зелеными кошачьими глазами, с ма-
ленькими рожками и аккуратными копытцами. Правда, был
он невелик, не больше валенка, но во всем остальном аб-
солютно настоящий. Дед Кузя успел разглядеть, что физио-
номия у черта преупылая и глаза грустные, но тем не ме-
нее не вызывало сомнений, что в данный конкретный мо-
мент черт вполне доволен жизнью. Нежась s лучах ночного
светила и ловко вылавливая лапкой блох из-под мышки, он
даже мурлыкал от приятства.

Все это дед Кузя схватил разом, мгновенно, потому что
в следующий миг рука его сама собой коснулась лба, он
осенил себя крестным знамением—и черт сгинул, будто его
и не было.

— Тьфу, тьфу, тьфу, нечистая сила,— трижды сплюнул
в сердцах старик.— Всю жисть, можно сказать, пил, и ни-
когда никаких чертей не мерещилось, а тутока трех дней не
прошло — и на тебе! Вот до чего довела человека трезвен-
ность!

С невеселой этой мыслью присел дед Кузя на крылечко,
чтобы путем и не торопясь сообразить, как же дошел он до
такого состояния.

Припомнились ему три последних дня, когда он бросил
пить, три дня, длинные, как целая жизнь. Все эти дни чув-
ствовал себя дед Кузя каким-то не таким. И сам он был ка-
кой-то не такой, и люди вокруг какие-то не такие, и дерев-
ня выглядела не так, и даже время двигалось весьма отно-
сительно. Дед Кузя склонялся к мнению, что случилось с
ним одно из двух: либо аберрация, либо конвергенция, и
что из двух зол хуже, еще неизвестно.

А все началось с этою зануды Афонина, председателя
сельсовета. Вот прилипчивый человек, одно слово — банный
лист! «Бросай-ка, — говорит, — пить, Кузьма Никифорыч, ты
у нас как-никак ветеран труда, не к лицу тебе деревню по-
зорить». И уж так они его обрабатывали на сельсовете: и
увещевали, и уговаривали, и стращали, и срамили всем ско-
пом. Тыкали в глаза иностранцами, которые чуть не каждо-
дневно наезжают в их пригородную деревню на экскурсии;
грозились в Москву выслать на перевоспитание, как зако^
ренелого алкоголика; укоряли, что, дескать, семья у него
через эту самую водку разваливается, и разные другие ком-
ментарии высказывали. Дед Кузя держался до конца, хотя
голова его трещала еще со вчерашнего и в глотке пересох-
ло. Но разве одному против мира устоять? Опять выскочил
Афонька. «Мы тебя,— говорит,— Кузьма Никифорыч, еже-
ли не пресечешь в корне, от интеллектуальной работы от-
страним и на склады бросим». Тут уж дед Кузя струхнул.
Известное дело, разве это работа для умственного челове-
ка — склады? Встал он да и ляпнул с перепугу: «Ладно, зна-
чица, с ентого самого момента ни-ни. Завязываю, значица.
Отсюдова следует, капли в рот не возьму. А кто увидит,
плюнь мне в рожу по собственной инициативе».

И с тех пор во рту у деда Кузи действительно росинки
не побывало, хотя поначалу все нутро натурально перево-
рачивалось и горело синим огнем, а теперь вот еще и умст-
венные сдвиги начались. Но хошь не хошь, а дал слово —
держи.

Будучи уже каким-то не таким, каким знал себя шесть
десятков лет и каким знала его деревня, начал дед Кузя
примечать, что и с объективным миром творятся нелады.
Прежде всего изменилось пространство, кривые улицы, по
которым никак, бывало, не пройдешь, не наткнувшись на
плетень, подозрительным образом выпрямились; ежели
раньше любая дорога шла под гору, теперь стала ровной;
ежели магазин всегда был под боком, теперь оказался у
черта на куличках, аж на другом конце деревни. Такие же
несуразицы происходили и со временем. Ежели, допустим,
добрые карманные часы деда Кузи показывали двенадцать,
то будильник на комоде у снохи оттикивал полпервого, хо-
дики с кукушкой у кума Лексея куковали на всю округу
час дня, а транзистор младшего сына Петьки передавал из
Москвы только семь тридцать утра!

Дед Кузя высморкался, раздумывая о творящихся на све-
те чудесах, поглядел на луну, которая наполовину уже за-
шла за трубу кума Лексея, и тихонько заговорил вслух.

— Оно конечно, чудесов как таковых не бывает, любой,
значица, еффект можно объяснить по-научному. Вот, ска-
жем, с деревней — так очень даже просто. Одно из двух:
али искривление пространства, али коллапс вселенной.
Опять же с часами — али теория относительности с ними
произошла, али парадокс Эйнштейна. Что, не верите? Был
такой ученый, Альберт Эйнштейн, башкастый мужик, скажу
я вам. Надоела тебе, допустим, собственная единоутробная
старуха хуже горькой редки — не беда. Садись себе в
суп-световую ракету — и фьюить! А когда вернешься через
недельку молодой да красивый, твоей старушенции уж и
след простыл, на Земле сто лет миновало. Отсюда следу-
ет— женись обратно на любой молодке, все законно, ни
одна душа не прискребется. Вот какую штуковину изобрел
ентот самый Эйнштейн. Голова был, не чета нашему Афонь-
ке. Но это еще что, тут и удивляться-то нечему. А вот не-
давно изобрели в одной загармоничной стране такую амаль-
гаму— слов нету. То есть, значица, мужик’теперь вовсе без
надобности. В расход мужика можно пущать. Али на тягло
переводить. Захочет теперь баба детеныша иметь, очень
просто — цоп у себя из мягкого места одну всего клетку и
давай ее, енту клетку, нянчить — робенок вырастает. Тепе-
рича не токмо где — в нашей деревне этот еффект практи-
чески внедряется. А откель, думаете, у Нюрки Лоншаковой,
у вдовы-то, двойня взялась? Во какие дела на белом свете
творятся, а вы говорите...

Но тут хватился дед Кузя, что он нынче не пьян и нахо-
дится не в скверике у магазина и не у кума Лексея, а у се-
бя на дворе и корешков-слушателей вокруг нет, а потому
смутился и захлопнул рот.

Да, так, кроме неладов с пространством-временем, кото-
рое дед Кузя еще мог как-то объяснить, обнаружил он в эти
три дня вовсе необъяснимые нелады в собственном доме.
Оказывается, дома-то у него не полный порядок и процве-
тание, как он всегда думал, а действительно идейный раз-
брод. Мало того, что старуха стала нервная да болезненная
на почве алкоголизма деда Кузи, так и сын со снохой посто-
янно цапаются, Нютка на второй год осталась, а Петька,
стервец, вовсе от рук отбился и тоже зашибать стал. И*уж
корову, старуха сказала, продали, и мотоциклу, а все денег
до зарплаты не хватает. Вот какие дела. Тут уж дед Кузя,
как ни перебирал свой обширный научный багаж, как ни
перетряхивал эрудицию, ничего объяснить не мог, и оттого
делалось ему еще горше.

А надо сказать, был дед Кузя в деревне Баклуши круп-
нейший специалист по части теоретической физики, моле-
кулярной генетики, нейрофизиологии, астронавтики и теле-
патии. Обычно после того, как третий или четвертый раз
выходило у них с корешками по полбаночки на троих, дед
Кузя закатывал возле магазина такую антирелигиозную про-
паганду, что мужики мух ловили разинутыми ртами, а жен-
щины и вовсе за версту обегали. И при всем при том Кузь-
ма Никифорович Лыков никаких университетов не кончал,
а кончал только «курсы БСН», как он их называл, не рас-
шифровывая, впрочем, что «БСН» означает «борьба с не-
грамотностью». Глубокие же знания он приобрел исключи-
тельно без отрыва от производства, то есть работая ночным
сторожем при Доме культуры, где имелась очень даже не-
плохая библиотека.

Охраняя по ночам вверенный ему объект, восседал дед
Кузя с очками на носу в уютном кресле, жег до утра на-
стольную лампу под зеленым абажуром и почитывал в свое
удовольствие «Фейнмановские лекции по физике», ученый
журнал «Знание — сила», сочинения Нильса Бора и почти
все понимал. Известное дело, в ученых этих трудах без пол-
литры не разберешься, но дед Кузя заранее принимал ме-
ры— и даже удивлялся, как складно написано.

Работу свою дед Кузя ценил, недаром и пить-то бросил
только под угрозой переброски на склады. Да и то, где еще
найдешь в Баклушах другую такую умственную работу? А
главное — библиотека Дома культуры позволяла ему всегда
быть в курсе новейших открытий и гипотез, держаться на
уровне и выступать с публичными лекциями перед населе-
нием, что, собственно, и составляло цель жизни старика, а
если он и выпивал иногда — так только для храбрости и яс-
ности ума...

Тяжко вздохнув, поднялся дед Кузя с крылечка. Пора
было идти на службу, и без того, пока он тут прохлаждал-
ся, луна уже выкатилась по другую сторону трубы кума
Лексея.

— Вынудил-таки...— пробормотал себе под нос старик.—>
Складами застращал. До чего же занудная личность этот
Афонька! Довел человека до полной катаклизмы, черти на
почве трезвости мерещутся. Тьфу, нечистая сила! Сгинь,
сгинь! И надо же было поддаться ихней агитации, бросить
навовсе...

Старик осекся и замер... Откуда-то сверху, со стороны
тусклых звездочек, донесся до пего странный скрипучий го-
лос с иностранным акцентом.
2

— Душевно рад, коллега! Греться на солнышке изволит^
хо-хо-хо! — ответил ему другой голос, какой-то ватный, бес-
форменный, но на этот раз явно русский.

— Есть еще время до открытия, присаживайтесь, отдох-
ните,— пригласил хрипловатый и скрипучий. По отсутствию
интонаций и наличию едва заметного акцента дед Кузя, на-
метанный в дружественных связях, безошибочно признал
во владельце этого голоса иностранца и беспокойно оглядел-
ся вокруг, никого, однако, не обнаружив.

— Будем знакомы, коллега. Лопотуша,— представился
между тем русский.

— Герр Штюкк. Позвольте полюбопытствовать, мистер
Лопотуша, как вы относитесь к идее организации данного
конгресса?

— Признаться, коллега, без особого энтузиазма. Ну что,
скажите на милость, могут сделать несколько сотен жалких
чертей, леших и домовых, когда все человечество с его нау-
кой и техникой, с его могущественными социальными инсти-
тутами...

«Вот черти, нашли время и место беседовать, — раздра-
женно подумал дед Кузя, будучи уверенным, что где-то по-
близости кто-то из односельчан болтает с приезжим иност-
ранцем. — И кто этот Лопотуша, вроде бы такого и в де-
ревне-то вовсе нет. Впрочем, за эти три дня мог появиться,
чего только не случалось за эти три дня!»

— Полностью согласен с вами, мистер Лопотуша. Дейст-
вительно, положение дел в мире ввергает в уныние, и мы
отнюдь не надеемся, что наш уважаемый конгресс разом и
радикально решит все проблемы. Но мы в состоянии хотя
бы поставить вопрос ребром...

— Ха, поставить вопрос! Перед кем поставить, милости-
вый государь? Попробуйте-ка поставить его перед человече-
ством! А перед чертячьими сборищами уже тысячу раз ста-
вили, да что толку!.. — и ватный голос оборвался на унылой
утробной ноте.

Дед Кузя глянул вверх — и снова едва не перекрестился,
но на этот раз сдержал себя: дудки, опять ненароком сгинет
нечистая сила, а надо бы послушать, чего они там болтают.

На краю крыши, чуть ли не над головой старика, сидел
тот самый черт. То, что сидело рядом с ним, выглядело
странно и незнакомо. Оно напоминало скорее всего старую
рукавицу, вывернутую наизнанку овчиной наружу и прова-
лявшуюся добрый год ь углу за печью, куда заметают сор...
или закатившийся в подпол бабкин клубок шерсти... или
старую плешивую крысу, облепленную репьями.

— Сгинь, сгинь, сгинь, — дрожащими губами забормотал
дед Кузя. — Нас чертями не испугаешь, мы воинствующие
атеисты. Да что же это такое, господи, али галлюцинация,
али взаправдашние черти?—Лихорадочно он начал рыться
в своей универсальной памяти, ища- какое-нибудь материа-
листическое объяснение чертям, но ничего такого подходя-
щего не подвернулось.

— Глядите, человек! — проскрипел вдруг иностранец ис-
пуганно.

— Не бойтесь, герр Штюкк, это не человек, это дед Ку-
зя, — успокаивающе прошамкал Лопотуша. — Он лыка не
вяжет.

«Ишь ты, — удивился дед Кузя, плохо расслышавший пос-
леднюю фразу. — Лыков, говорит. Видать, здорово насолил
я им своей антирелигиозной пропагандой. Да и то, меня в
Баклушах не токмо черти — каждая собака знает».

— Так что не обращайте на него внимания. А вообще, на-
до сказать, никакого покоя от людей не стало. Только распо-
ложишься где-нибудь в укромном уголке, а уж человек тут
как тут. Воистину, куда конь с копытом, туда и рак с клеш-
ней.

— Да, местность здесь у вас весьма оживленная.

— Тогда позвольте вас спросить, коллега, — чем же объ-
ясняется, что именно нашу деревню избрали местом проведе-
ния конгресса?

— Недоразумением, исключительно недоразумением, —
саркастически проскрипел черт. — Исполком решил выбрать
самую захудалую, самую темную деревню. Естественно,
взглянули на карту, и эта местность нас прямо... как это по-
русски?... очаровала. И деревня Баклуши, и речка Вонючка,
и Змеиные болота, и гора Чертовы кулички, и Русалочье озе-
ро. Можно сказать, уникальный уголок. К сожалению, карта
оказалась несколько устаревшей, еще дореволюционной. Мы
дали задание подобрать о деревне Баклуши газетные публи-
кации. И попалась нам статья некоего предпринимателя, по-
бывавшего недавно здесь в качестве туриста и немного знаки
щего русский язык. Вот что он пишет: «Народ в этой стране
темен и непросвещен, до сих пор процветает вера в чертей,
леших и ведьм. В деревеньке Баклуши я своими ушами слы-
шал, как один почтенный человек сказал своей супруге воз-
ле магазина: «Лучше отдай бутылку, ведьма», на что та от-
ветила: «Да пошел ты от меня к лешему, старый черт!» Пос-
ле такого свидетельства очевидца, мистер Лопотуша, вопрос
был решен окончательно...

1 «Какая же это скотина так опозорила нашу деревню на
весь мир? — грозно подумал дед Кузя. — Возле магазина, го-
ворит. Вроде бы я всех знаю, кто возле магазина. Ужо я его
Отыщу!..»

— И как видите, ошибочно, — продолжал черт. — Вот и
вёрЬ прессе после этого. Оказалось, ничего похожего. Ожив-
лённое место, электричество, радио, Дом культуры с богатой
256
библиотекой, передовой образцово-показательный . коопера-
тив, а главное — просвещенные, приветливые и жизнерадост-
ные люди.

— Добавьте сюда, герр Штюкк, гидролизный завод по со-
седству, который превратил реку Вонючку, прозванную так
за целебные' сероводородные ключи, в сточную канаву. И ис-
сохшие Змеиные болота, где прежде водилось полным-полно
дичи, а теперь одна осока. И порошок, который распыляют
по всей округе с самолета. От него в лесу вся живность пере-
дохла, а у меня, извините, чесотка по телу пошла. И динамик
на Доме культуры день и ночь орет без передыху: «Стань та-
ким, как я хочу!» А я, герр Штюкк, не желаю стать таким,
каким они хотят. Я, может быть, желаю остаться самим со-
бой, добрым старым домовым, и по мере сил делать свое
дело...

«Звона оно что! — сообразил дед Кузя. — И как я раньше
не допер, это же самый обыкновенный домовой. Ну и него-
дяй! Типичный негодяй этот Лопотуша! А еще свой, колхоз-
ный. Хает почем здря нашу действительность перед иност-
ранцем, а сало небось русское жрет! Погоди же, доберусь я
до тебя, крыса безмозглая, выведу на чистую воду!»

— Понимаю вас, глубоко понимаю и сочувствую, — веж-
ливо вздохнул иностранец, то есть черт. — Мы весьма оза-
бочены чрезмерным развитиехМ того явления, которое опре-
деляется понятием «изнанки технического прогресса». Но,
к сожалению, остановить человечество в его поступательном
движении невозможно. Единственное, что мы в состоянии
сделать, — как-то смягчить удар, ожидающийся уже в бли-
жайшем будущем. Собственно, этому и посвящен конгресс.
Кстати, далеко ли до Змеиных болот, мистер Лопотуша?

— Напрямую, — ответил домовой, — час ходу. Но я знаю
одну окольную тропинку, за десять минут доберемся. Ого,
уже время...

И пара нечистых растаяла в темноте на глазах у поражен-
ного всем увиденным и услышанным деда Кузи.

Заинтригованный донельзя, старик решился не ходить
нынче на службу, ничего не случится за ночь с Домом куль-
туры, а отправиться на Змеиные болота и хоть одним глаз-
ком взглянуть на затевающийся там чертячий шабаш.

3

Окольную тропинку к Змеиным болотам знал не только
Лопотуша, знал ее и дед Кузя. И хотя за быстрыми на ноги
чертями старик явно не поспевал, через полчаса он уже
подходил к той местности, где в добрые старые времена
действительно были грандиозные болота —г мечта охотников
на водоплавающую дичь, а ныне простирались унылее со-
лончаковые луга, заросшие осокой. Луна светила вовсю^ и
старик видел каждую травинку, каждый лист на тропе.

Внезапно из-за кустов на освещенное место выкатилось
что-то. Это было... Это было похоже на два пушистых оду-
ванчика, только побольше. Подскакивая и обгоняя друг дру-
га, покатились они впереди деда Кузи в сторону Змеиных бо-
лот. Смекнув, что и эти, по всей вероятности, из той же ком-
пании, старик снял шапку, изловчился и накрыл нечисть, как
пацаны накрывают зазевавшуюся бабочку. Потом осторожно
нашарил их рукой и, стараясь не раздавить, по одному пере-
садил в карман. На ощупь они оказались как мышата, мяг-
кие, теплые, и гладить их было приятно и щекотно.

Дед Кузя довольно долго бродил по Змеиным болотам, но
никаких следов герра Штюкка, Лопотуши или еще чего-ни-
будь подозрительного не обнаружил. И только под утро, ког-
да луна уже начала бледнеть, а восточная сторона неба ис-
подволь наливаться прозеленью, уловил старик какой-то ха-
рактерный запашок, отдающий затхлостью и горящей серой.
Он пошел на запах и вскоре услышал галдеж и писк, исхо-
дящий из небольшого овражка на границе Змеиных болот и
леса, что у подножия горы Чертовы кулички. Осторожно,
кустами, прокрался он к откосу, глянул вниз — и едва не сва-
лился. Вот это было зрелище!

По всему овражку, занимая добрый гектар площади, киш-
мя кишела самая разнообразная нечисть. Тут были и обыкно-
венные черти вроде герра Штюкка, засаленные, лысоватые,
с унылыми, дряблыми физиономиями, с изрядными брюшка-
ми, а иные с обломанными рогами; и зеленобородые коря-
жистые лешие, обросшие лишайником; и жабообразные,
ластоногие, ядовито-зеленые болотные черти с вылезшими на
лоб склеротическими глазами; и перепончатокрылые надутые
упыри; и кикиморы, которых дед Кузя сразу узнал, хоть от-
родясь не видывал подобных неописуемых страшилищ; и ка-
кие-то длинноногие вертлявые пигалицы; и важные паны,
состоящие сплошь из одной бороды; и явно заграничного про-
исхождения лощеные, упитанные, с выражением собственно-
го достоинства на лице гномы и тролли; и скучающие сонные
эльфы; и обыкновенные домовые вроде Лопотуши — запу-
щенные, заплесневелые, объеденные молью и вывалянные
в пуху; и разная другая мелочь без названия, отдаленно на-
поминающая то запечных сверчков, то помятые одуванчики,
то даже ершики, какими моют бутылки. И вся эта нечисть ше,
бутилась, размахивала ногами, руками, лапами, хвостами и
крыльями, у кого что было; невообразимо галдела, пищала,
хихикала, свистела, аплодировала, улюлюкала, топала, заупо-
койно выла и утробно ухала — хоть уши затыкай; и все про-
талкивались к трухлявому пеньку, заменявшему трибуну, и
все требовали слова. Зрелище было настолько непристойное
и омерзительное, что дед Кузя хотел уже плюнуть и уйти
от греха подальше, но тут один важный седобородый пан.
на вид вроде поприличнее других, влез на трибуну, то бйшь
на пенек, и провыл, что объявляется пятнадцатиминутный пе-
рерыв, после чего прения будут продолжены.

Моментально вся нечисть бросилась врассыпную и рас-
катилась в разные стороны с криками: «Пиво привезли!»,
«Мохеровые платки выбросили», «На меня очередь займи-
те», — будто только затем и съехалась сюда со всего света,
чтобы толкаться в буфетах и прохаживаться, покуривая, по
коридорам.

Деда Кузю сшибли с ног, сотни две тварей пробежали по
нему, изрядно помяв бока, и старик на всякий случай притих
под кустом — с такой ватагой лучше не связываться. Конеч-
но, один на один он вышел бы против любого черта, любо-
го лешего, но супротив целого конгресса нечистой силы...
Известное дело, обнаружат — зачикотят насмерть.

Так и лежал дед Кузя весь перерыв, посматривал вокруг
прищуренным глазом, слушал краем уха да на ус мотал.

Стоявший рядом домовой, плешивый, с редкими островка-
ми свалявшейся шерсти по тулову, обвязанный вместо шарфа
старым чулком, гнусаво жаловался лупоглазой жабе:

— Муж у нее положительный, смирный, слова в защиту
не скажет, так и достается же нам обоим от нее! Сурьезная
такая дама, кандидат наук, да еще очки носит, ну просто не
приведи господь. Раз, значит, сослепу хвать меня за шкир-
ку— и в таз с водой. Заместо котенка. И давай купать, да
еще с «Новостью». Это нечистую-то силу — с «Новостью»!

— Ква, ква, — согласно кивала жаба.

— Хозяина ни в грош не ставит. Вечером ложится — не-
пременно с книжкой. Раньше, бывало, еще до елестричества,
выскочит хозяюшка на двор, пуганешь ее как следовает, при-
бежит, дрожит вся, голубушка, к мужику прижмется, при-
греется— любо-дорого. Так и детишки же были. А теперь
одни книги. Да еще этот самый... дай бог памяти... елевизор.
Больно грамотный народ пошел, ни во что не верит. Попро-
буй ее напужать, когда она наскрозь мировоззрением про-
питана. И вот вам пожалуйста — один дитенок растет в
семье, и тот ни то ни се. А разве это семья, когда один ди-
тенок?

— Ква, ква,— кивала жаба.

— Ну, с хозяином, правда, живем душа в душу, грех жа-
ловаться. Полное взаимопонимание. Он мне под печку окурки
подсовывает, не забывает старика. И я его иной раз выручаю
как могу. Единожды уж больно она разошлась на него, так
и сыпет выражениями, так и сыпет. Дай-ка, думаю, пощекочу
я ее малость, чтоб отвлечь. Как она зафитилит ему, бедолаге,
по физиономии! Какой с нее спрос — близорукий человек...

Потом возле деда Кузи остановился заморский гном о
двумя голенастыми пигалицами не то в мини-юбках, не то
в макси-шляпках, не разберешь, пошел вещать:
— Вся беда, как нам доподлинно удалось установить, в ар-
хитектуре. Современный жилой интерьер не предусматри-
вает, к сожалению, площади обитания для домового или дру-
гой заменяющей его субстанции. Где, позвольте вас спросить,
обитаться нашему брату, если нет ни печи, ни подполья, ни
чердака? Не в туалете же, пардон. Я лично, например, глубо-
ко привязан к своему хозяину и не оставлю ни при каких об-
стоятельствах. Но вот не столь давно переезжал он в новую
квартиру — и даже не позаботился пригласить меня. Так и
бросил бы на произвол судьбы, не догадайся я залезть в ста-
рый валяный сапог. Нет, пока архитекторы не предусмотрят
в современном жилом интерьере уютный уголок для нашего
брата, не видать человечеству счастья. Кстати, мой хозяин
архитектор, и провел я недавно такой эксперимент: нашеп-
тал ему ночью насчет этого самого уголка, он и учел мои
советы, предусмотрел в проекте специализированный заку-
ток. И что же — хозяина осмеяли, объявили рутинером, едва
не попросили с работы. Не знаю, не знаю, о чем думает че-
ловечество, как оно собирается жить дальше!..

Пигалицы восторженно пикали, вертели тонкими шеями,
стукались носами, соглашались.

— Гибнет, гибнет чертячье племя, — гундел кто-то за спи-
ной. — Никаких условий не создано для плодотворной рабо-
ты. Ну скажите, что я ей плохого сделал, кроме хорошего?
А она меня аэрозолью, аэрозолью, как таракана. Едва богу
душу не отдал, честное слово...

— Приспосабливаться надобно к изменившимся услови-
ям, а не плакаться в жилетку, друг мой. Даже моль научи-
лась ныне капронами да нейлонами питаться, а нам и бог
велел. Я лично намерен до конца нести свой тяжкий крест.

— Что касается нас, водяных, мы много довольны. Хватит,
послужили человечеству, теперь пусть оно само над собой
работает. Ни одного водоема не осталось неотравленного
вблизи города. Не могу же я, черт возьми, в мазуте жить.
Рыба и то дохнет, а мы все-таки не плотва, мы народ твор-
ческий, нам атмосфера требуется. Так что, если мы еще
нужны человечеству, пусть оно прежде, выведет нас на чис-
тую воду...

— Как милости, смерти у бога прошу, а не дает. Вот и
влачу существование. Точно в народе говорят: нежить и
жить не живет, и умирать не умирает...

Тут задребезжал звонок, и всю погань вокруг как ветром
сдуло в овражек, только один нетопырь, озираясь, направил-
ся прямехонько в буфет. Дед Кузя поднялся, отряхнулся,
размял косточки и решил послухать, о чем они там будут
ещё преть, потому как распирало его любопытство.
4

Почти до самого восхода продолжались прения, шумные,
страстные и бестолковые. Дед Кузя ловил каждое слово, стат
раясь уяснить, чего же все-таки добиваются черти, чего
ради съехались сюда их представители из многих стран ми-
ра. Но даже ему с его фундаментальным естественнонаучным
образованием трудненько было понять сразу, о чем шла речь
На конгрессе. Поначалу казалось, что главная проблема, вол-
нующая это сборище, — невыносимые условия существова-
ния, созданные в последнее время человеком чертову племе-
ни. Но по мере того, как все новые и новые ораторы влезали
на пенек, начал постигать дед Кузя, что не о себе пекутся
черти и что единственная задача конгресса — спасти заблуд-
шее в дебрях цивилизации человечество. Если коротко сум-
мировать все, что вынес из этих прений старик, картина по-
лучалась такая.

Когда древний человек научился добывать огонь, первое
живое существо, пригревшееся у его очага, была не собака —>
это был черт, покинувший свои болота. Постепенно, испод-
воль складывался своеобразный и весьма стойкий к жизнен-
ным невзгодам симбиоз человек — черт. Человек в этом
странном, на первый взгляд, содружестве кормил, давал при-
станище и обогревал черта, черт же, продолжительность жиз-
ни которого измеряется столетиями, следил за преемствен-
ностью обычаев и нравов от поколения к поколению быстро
сменяющих друг друга людей. С самого начала человек был
общественным существом, причем его общественная жизнь
неизбежно протекала в двух инстанциях: в племени и в семье.
И если племенные узы под воздействием борьбы за сущест-
вование крепли век от века, то в делах семейных пришлось
в основном положиться на черта. Издревле стал черт добрым
гением семейного очага: нянькой, педагогом, советчиком, ис-
ториком и этнографом, а если понадобится — судьей и по-
лицейским.

Когда ребенок впервые разбивал глиняный горшок, пред-
ставлявший несомненную материальную ценность, он просил:
«Черт, побери!» — и черт послушно подбирал и выбрасывал
черепки. Когда же это случалось вторично, мать призывала
в сердцах: «Черт тебя возьми!»—и черт безропотно брал ре-
бенка, на час-др$гой освобождая от него занятую кухонными
заботами хозяйку. Если что-то терялось в хижине, говорили:
«Черт знает, где эта вещь», — и черт действительно все знал.
Но если уж в доме царила полная неразбериха, говорили;
«Сам черт ногу сломит» — и черт не раз и не два ломал ноги,
наводя порядок в запутанных человеческих делах. За прос-
тупки против семьи и обычаев предков черт карал домочад-
цев, и люди привыкли посылать провинившегося на npoga-
ботку лаконичной фразой «Пошел к черту!». Иногда чёрт
заставлял браться за какое-то трудное, рискованное дело, и
коли оно не выгорало, человек пенял: «Дернул же меня черт
в одиночку нападать на мамонта!» Когда ребенок уходил на
прогулку в сопровождении черта, взрослые не тревожились
за своего отпрыска: «Черт с ним». Когда же кто-то настоль-
ко зазнавался, что пренебрегал поддержкой черта даже в
самых отчаянных начинаниях, такого осуждали: «Ишь ты,
сам черт ему не брат». Порой черт наказывал всю семью:
«Опять черт несет кого-то к нам в госги», порой был щедр
на разного рода сюрпризы: «Чем черт не шутит!», а то и лю-
ди ополчались на запечных жителей, так что «всем чертям
становилось тошно». Словом, человек шага не мог ступить
без помощи черта, а если вместо своего, привычного черта,
бравшего очередной отпуск, временно появлялся какой-то
другой, человек выражал недоумение: «Это еще что за черт?!»

Так было от века. Казалось, ничто не угрожает семье, как
ничто не угрожает содружеству человека и черта. И вдруг
где-то в середине двадцатого столетия мощная волна научно-
технической революции потрясла общество, принеся многие
блага. Но хрупкая скорлупка семьи не выдержала потрясе-
ния и дала трещину, поначалу почти незаметную. Только ког-
да семья фактически уже потеряла свое прежнее значение
в воспитании, а говоря шире — в воссоздании человека, чер-
ти, чувствующие свою ответственность за собрата по сим-
биозу, хватились и всполошились не на шутку. И было из-за
чего!

Действительно, где, как не в семье, с пещерных времен
учили подрастающего человека любить мать и отца, уважать
старших и заботиться о младших. Где, как не в семье, вос-
питывались традиции, прививались убеждения, от деда к вну-
ку передавались веками выверенные обряды и обычаи? И где,
как не в семье, впитывал человек жизненный опыт, житей-
скую мудрость, столь необходимые в общении с ближними?
Вот почему культ очага, домашнего уюта, отчего дома стал
в свое время основной заботой чертей, огромное большин-
ство которых попросту превратилось в домовых.

Когда же семья дала трещину, когда мать и жена, бывшая
хранительницей семейного очага, во всем уподобилась муж-
чине и пошла на службу, когда работа, досуг, развлечения,
еда, воспитание детей, традиционные праздники и многие
другие домашние обряды стали исполняться вне дома, жи-
лище человека превратилось в простую ночлежку и потеряло
прежнюю свою притягательность, хорошо выраженную древ-
нейшим и многозначным словом «дом».

Дом утратил прежнее свое значение, молодые люди слиш-
ком рано становились самостоятельными, слишком рано поки-
дали отчий кров, пытаясь создать свой дом. И цепочка преем-
ственности рвалась, не успев окрепнуть. Сын и дочь не ус-
певали перенять житейскую мудрость отца и матери, прове-
262
ренную опытом многих поколений, и каждому поколению
приходилось все начинать сначала.

Не прошедшие науку человеческого общения, не умеющие
уступать друг другу, не знающие терпимости и привязаннос-
ти, молодые не могли построить толком и свою семью, не мог-
ли по-настоящему воспитать и своих детей.

И где тут выход, что надо сделать, чтобы вернуть человека
в лоно семьи, какие предпринять срочные и эффективные ме-
ры — вот о чем шла речь на бурном и печальном чертячьем
конгрессе.

Унылые речи делегатов, их утробный вой, их жалобы и
стоны так забили голову старику, что он и вовсе перестал
что-нибудь соображать. Однако же, будучи стреляным во-
робьем, не раз попадавшим еще и не в такие переплеты, дед
Кузя быстро взял себя в руки, и вскорости созрел у него
хитрый и далеко идущий план. Теперь он знал, как помочь
чертячьей, а в конечном счете человечьей беде.

5

— Али пан, али пропал, — решительно сказал старик и с
этими словами стащил с себя рубаху, перевязал ворот рука-
вами, соорудив нечто вроде мешка, натянул пиджак на голое
тело и, предчувствуя скорый конец пленарного заседания,
затаился на тропе.

Долго ждать не пришлось. Первым угодил в мешок какой-
то зазевавшийся зеленобородый леший, древний, как сама
тайга. Потом, когда по тропе ходом пошли один за другим
делегаты, компанию с ним разделили две неразлучные пига-
лицы, смурная мутноглазая кикимора, пара шибающих в нос
плесенью домовых, заграничный наодеколоненный тролль,
и десятка два одуванчиковых шаров, оказавшихся, как вы-
яснилось впоследствии, «домашними чадами». Со всей этой
добычей, доверху наполнившей мешок, подался было дед Ку-
зя домой, когда услышал знакомый скрипучий голос. В окру-
жении панов и упырей шествовал по тропе тот самый черт.

«Ага, Герштюк, чертов сын! — обрадовался старик. — Те-
бя-то мне и не хватало для полного комплекту!»

Он выскочил на тропинку и схватил герра Штюкка за но-
гу. Но в этот самый момент мешок зацепился за куст, развя-
зался, и вся наловленная стариком живность в мгновение
ока разбежалась. Дед Кузя выругался, сплюнул, подобрал
рубаху, но ловить решил больше никого не ловить, боялся
упустить герра Шпокка. Трудно сказать, по какой причине,
но этот герр Штюкк, черт степенный и рассудительный, при-
шелся старику по душе. Так он и отправился домой, с руба-
хой через плечо и с чертом на руках. Чтобы небольшие, но
весьма заметные рожки герра Штюкка не бросались в глаза,
если ’кто ^встретится на пути, дед Кузя прикрыл их ладонью,
то и дело поглаживая черта по голове, так что со стороны
можно было подумать, будто старик Лыков возвращается из
лесу с крупным черным щенком на руках. К счастью, никто
им не встретился в этот ранний час.

Когда дед Кузя достиг деревни, перелез забор со сторо-
ны поскотины и открыл калитку во двор, солнце уже высу-
нулось из-за горизонта. Допрежь всего старик снял с гвозди-
ка над конурой собачью цепочку, память по издохшему вес-
ной псу Кабыздоху, соорудил из ремешка подобие ошейника
и привязал герра Штюкка к ножке своей железной кровати,
стоявшей в сарае, куда старуха в прежние пьяные времена
запирала иной раз самого деда Кузю, чтобы «дурь выветри-
лась на свежем воздухе» и чтобы «избу этим смрадом не от-
равлять». Потом тихонько прокрался в сенцы, принес блюд-
це молока, поставил на пол перед герром ^Штюкком и зава-
лился спать. После приключений минувшей ночи сон сморил
его мгновенно.

Снилась деду Кузе разная чепуха, такая чепуха, что не
приведи господь. Будто бы у них в Баклушах нынче днем
должна открыться выездная сессия Академии наук, деду
Кузе предстоит делать доклад, а еще гора литературы не
прочитана, да и не припас он ничего, чтобы не ударить в
грязь лицом и соответственно встретить корешков из уче-
ной братии. И будто бы всю ночь готовил он этот самый док-
лад, а поутру хлопотал о встрече и заседал в оргкомитете,
куда входили, кроме него, Афонька и, разумеется, кум Лек-
сей.

Проснулся дед Кузя в полдень и сразу обнаружил, что
спал почему-то не в сарайчике, а на диване в библиотеке
Дома культуры. Рядом громоздилась изрядная стопка науч-
ных книг, поверх которой лежали его очки. Все могло быть,
мог он сдуру и на службу примчаться с утра пораньше, и
доклад для академиков готовить, мало ли что взбредет на ум
трезвому человеку, — но откуда взялись очки?! Старик до-
подлинно знал, что оставил их в избе, у снохи на комоде, и
вчера вечером, прежде чем выйти на минутку во двор, по-
думал еще: «Не забыть бы очки-то».

Ломая голову над этим странным обстоятельством, дед
Кузя поднялся с дивана — и вдруг ощутил тяжесть в карма-
нах пиджака. А было это не что иное, как она самая — от-
рава, две непочатые бутылки. Мысли старика вовсе перепу-
тались: да уж не нарушил ли он зарок, данный сельсовету и
лично председателю Афоньке. и не пригрезились ли ему по
пьянке приключения с чертями и конгрессом? Факты, кото-
рые держал он в руках, неопровержимо свидетельствовали
в пользу этой гипотезы, и все-таки старику ничего такого
крамольного не припоминалось.

Чтобы рассеять сомнения, поспешил он домой, потому
как только герр Штюкк, один ве всем мире, мог успокоить
его. Но герра Штюкка в сарайчике не сказалось, зато блюд-
це с молоком и цепочка оставались на месте. Однако ни
блюдце, ни цепочка сами по себе не могли служить сколько-
нибудь убедительным доказательством проведения в Баклу-
шах крупного международного конгресса. А следовательно,
все это примерещилось ему опять же на почве алкоголизма.

Но, проверив свое самочувствие, дед Кузя не обнаружил
ни головной боли, ни жажды, ни желания «подлечиться».
Примета была верная, стало быть, зарок он не нарушил, а
необъяснимые на первый взгляд происшествия объяснялись
просто: нечистая сила в лице герра Штюкка сыграла с ним
злую шутку, — так что впредь надо держать ухо повострее.

Придя к такому выводу, дед Кузя уже без сожаления при-
хватил обе поллитровки, перелез в огород к куму Лексею и
подсунул их в огуречную грядку, с которой они, бывало, во-
ровали огурчики на закуску и которую, он знал, кум Лексей
непременно посетит в скором времени, — пусть же будет
ему сюрприз.

Избавившись от соблазна, старик направился в избу и
нашел там, у снохи на комоде, еще одно подтверждение сво-
ей правоты: очки, вторые очки, точно такие же, как в кар-
мане. Сомнений не оставалось — разве без помощи нечистой
силы достанешь в наше время очки?!

На этом дед Кузя окончательно успокоился и взялся у се-
бя в сараюшке за настрой удочек, причем вместо крючков,
грузила и поплавков испытывал разного рода петли. Потом,
осмотрев ременной ошейник, из которого герр Штюкк пре-
спокойно вытащил свою рогатую голову, разрезал старую
консервную банку, чтобы смастерить ошейничек похитрее.
За этим занятием и застала его старуха.

— Чего опять тутока шебутишься не пообедамши? —
спросила она, принюхиваясь.

— Да вот, блесну делаю, — не сморгнув соврал дед Ку-
зя. — Думаю завтра утречком на рыбалку пойтить. Хорош
клев ожидается.

6

На этот раз герр Штюкк был привязан надежно и сбе-
жать не мог. Но, памятуя о прошлых чертячьих проделках,
дед Кузя изо всех сил старался не уснуть — и все-таки заке-
марил.

Проснулся он от щекотки в ухе. Спросонья показалось,
будто в ухе у него заблудился клоп. Открыл глаза — возле
подушки, пригорюнившись, сидел Лопотуша и сосредоточен-
но щекотал деда Кузю соломинкой.

— Сгинь, нечисть! — прикрикнул на него старик.

Но Лопотуша не сгинул, только поежился. У кровати,
свернувшись клубочком, лежал мрачный герр Штюкк, не
спал.

— Кузьма Никифорович, отпустите иностранца, — нерв-
но скомкав соломинку, попросил Лопотуша прерывающим-
ся голосом.

— А ты кто такой будешь, чтобы мне указывать?

Собственно, вопрос был чисто риторический, но прос-
тодушный Лопотуша не понял этого.

— Да тутошний я, баклушинский. В домовых живу у
Бахтеевых.

— Ну так и пошел отседова, — подвел итог дед Кузя,
поворачиваясь на другой бок.

— Никак невозможно мне уйти, Кузьма Никифорович, —
не унимался Лопотуша. — Вы только подумайте, герр Штюкк
иностранец, личность, можно сказать, неприкосновенная, де-
легат конгресса, член исполкома, магистр ордена. Это же
международный скандал, Кузьма Никифорович! Мы же га-
рантии дали, как мы теперь на ихнюю ноту отвечать будем?
Опозорите вы на весь мир нашу деревню...

— Туда же еще, рассуждает о позоре! А ты скажи мне,
сукин ты сын, кто это прошлой ночью почем здря поносил
перед иностранцем нашу деревню?

— А кто в иностранную газету попал, когда свою за-
конную старуху обозвал ведьмой? — нашелся Лопотуша.

— Ну и кто же? Кто?

— Да вы, Кузьма Никифорович, вы, кто же еще!

Дед Кузя потерял дар речи от неожиданности — так яр-
ко вдруг предстала перед ним та давняя сцена, когда он
поскандалил возле магазина со старухой, канючил у нее
бутылку и нехорошо обозвал в присутствии какого-то ухмы-
ляющегося иностранца в клетчатых штанах.

— Н-да, возможно, — пробормотал он смущенно. Но тут
же, наткнувшись взглядом на угрюмо слушавшего разговор
магистра ордена, сказал строго: — А Герштюка не отпущу,
для дела нужен, значица. Все, проваливай, любезный, ауди-
енция окончена.

Но Лопотуша не собирался проваливать.

— Ну зачем вам, Кузьма Никифорович, заграничный
черт? Одна морока с ним. Он и обычаев-то наших не знает,
ничего по дому делать не сможет, зачем вам такая обуза?
Возьмите меня взамен, до конца дней верой и правдой слу-
жить буду — и вам, и вашим детям, и вашим внукам.

— У меня, поди, свой домовой есть? — неуверенно на-
мекнул старик. — Вы же там толковали, на своем конгрессе,
что в каждом доме...

— Был, Кузьма Никифорович. Был, да копыта откинул
ваш домовой. Царствие ему небесное, уж три года как пре-
ставился кум Суседушко, отравили вы его своими испаре-
ниями. Отмучился, сердешный.
— А ты вот напрашиваешься, не боишься отравиться?

— Да уж не сладко у вас жить, Кузьма Никифорович,
совсем не сладко. Видите, на какие жертвы иду заради
предотвращения международного конфликта. Отпустите ино-
странца, достаток и благодать обеспечу в вашем доме.

— Оно конечно, — раздумчиво произнес дед Кузя, скре-
бя ногтем щетину на подбородке, — не худо бы порядок на-
вести, полная разруха образовалась в избе через мою пос-
тоянную занятость. Но тут дело государственной важности.
Даже всемирной. А потому, приятель, приношу свое личное
благополучие в жертву общественному долгу и Герштюка
не отдам.

— Господи, на что он вам нужен?!

— А вот возьму отпуск по службе, продам осенью кар-
тошку да катану в Москву, прямо в Академию наук. Пущай
там ученые с вашим Герштюком разбираются и сообща ре-
шают проблемы, какие вы, чертово семя, по недоумию свое-
му взялись без помощи людей решать.

Тут герр Штюкк, до сих пор молчавший, вскочил на но-
ги, стукнул копытцами и завопил:

— Он меня погубить хочет!

— Не волнуйтесь, коллега,— успокоил его Лопотуша.—
Даю слово, так или иначе все уладится.

— «Так или иначе!» Вот именно: так или иначе, — захны-
кал зарубежный гость.

— Вы же высокообразованный, высококультурный чело-
век, Кузьма Никифорович, — пышным штилем начал Лопо-
туша.— Неужели вы не понимаете, что таким путем не
только ничего не добьетесь, но и все наши задумки на кор-
ню загубите? Ведь конгресс не шуточки, конгресс мудрое
решение принял. Учтите, на весы положено будущее чело-
вечества, и теперь это будущее в ваших руках, Кузьма Ни-
кифорович. А вы говорите — в Академию! У них, у акаде-
миков, совсем другие взгляды на жизнь И цели совсем дру-
гие. Вы думаете, они заинтересуются проблемами, которые
решал конгресс? Черта с два! Они заинтересуются, к како-
му семейству отряда парнокопытных принадлежит герр
Штюкк, вот чем они заинтересуются...

— Они меня препарировать будут! — содрогнулся герр
Штюкк и вдруг упал на колени. — Ради всех святых, отпус-
тите меня, мистер Лыков!

Это было уж слишком.

— Цыц вы, нехристи!—прикрикнул дед Кузя.—Только
спать мешаете своим бормотаньем. Сейчас как перекрещу
обоих!

Герр Штюкк и Лопотуша испуганно притихли, а дед Ку-
зя отвернулся к стене, натянул на голову одеяло и уснул
сном праведника.

Проснулся он далеко за полдень. Ни Лопотушей, ни гер-
ром Штюкком даже и не пахло. Толстая железная ножка
кровати, за которую он привязал на рассвете черта, была
согнута в дугу, а сам герр Штюкк удрал вместе с цепочкой,
свободно сняв ее с ножки. На том месте, где еще совсем
недавно сидел рогатый член чертячьего исполкома, лежала
записка с магически словом «Aufwiedersehenl».

Деду Кузе сделалось дурно, сердце так и уходило, так и
проваливалось в пятки. «Одно из двух: али диабет, али мио-
кард», — подумал старик и рухнул без чувств.

7

С тех пор прошло два года.

Дед Кузя окончательно бросил пить, и никто ни разу
не видел его навеселе, даже по воскресеньям. В доме воца-
рились мир и достаток. Старуха была довольна, и сын со
снохой жили душа в душу, и Нютка стала учиться лучше, в
кружок кройки-шитья записалась, и Петька остепенился,
взялся кой-какую работу по дому делать, крышу починил
и забор новый поставил. По праздникам большой семейный
стол ломился от снеди, и дом преобразился, и новый мо-
тоцикл с коляской купили недавно, и телевизор справили,
и холодильник, а все равно денег до зарплаты почти всегда
хватало. Так что соседи и родня, кроме кума Лексея, нара-
доваться не могли на такое неожиданное процветание Лы-
ковых.

Да только нелегко досталось это благоденствие деду Ку-
зе. Особенно первое время ходил он мрачнее тучи: чувство-
вал камень на душе. Не раз, когда никого не было дома,
шуровал он кочергой за печью, шарил что-то в подполе и
на чердаке, даже крысоловку в сельпо купил и насторажи-
вал по ночам, однако никаких крыс в нее не попалось.

Пострадал от такого поворота событий и председатель
сельсовета Афонин. В первые месяцы трезвости дед Кузя
хвостом ходил за ним и ежедневно приставал с устными
заявлениями о том, что никакая другая сила, кроме самого
человека, не поможет человечеству найти правильный вы-
ход из создавшегося положения, и упорно требовал, чтобы
Афонин составил ему мотивированное письмо в «Объеди-
ненную Нацию» по крайне важному для рода человеческого
вопросу, так как сам дед Кузя, хотя и читал довольно бегло,
писать не умел, кроме как расписываться.

Но поскольку Афонин на устные заявления старика не
реагировал, а требование составить письмо игнорировал,
дед Кузя взялся самостоятельно изучать иностранный язык,
чтобы осенью, продав картошку, лично катануть в Объеди-
ненную Нацию и произнести там мотивированную речь на
иностранном языке. Свои научные занятия дед Кузя вовсе
268
забросил, ночи напролет, сидя в библиотеке Дома культуры^
твердил заграничные выражения и, видимо, изрядно преус-
пел в этом деле, потому как ни односельчане, ни приезжав-
шие в деревню иностранцы не понимали из его разговоров
ни слова.

Однако по мере овладения богатствами заграничной лек-
сики дед Кузя все больше успокаивался, камень на душе
таял, ответственность за судьбы человечества все меньше
тяготила старика, и в конце концов пришел дед Кузя к ре-
зонному выводу, что весь этот конгресс и связанная с ним
чертовщина — не что иное, как вполне научная галлюцина-
ция, пригрезившаяся ему на почве злоупотребления. Впро-
чем, выходя по вечерам на двор, он все же по привычке
настораживал ухо — не послышится ли со стороны сарая
знакомый говорок. Но думал уже не о чертях, а о том, что
пора бы с помощью Афонина организовать в Баклушах доб-
ровольное общество по борьбе со злоупотреблениями. Пото-
му как кто бы еще, окромя деда Кузи, мог стать в этом об-
ществе председателем?
СОДЕРЖАНИЕ

Александр Осипов. Такая земная фантастика .	5

ПОВЕСТИ

Ничьи дети ...	10

Под счастливой звездой	73

рукопожатие .	120

РАССКАЗЫ

Лунное притяжение .	.	.154

День тринадцатый ,	.	.175

Тени	.	•	.	•	. 196

Опрокинутый мир ...	. 209

Старинная детская песенка	227

Десять лет спустя ,	,	234

Арбузная корочка ,	.	. 243

Конгресс ....	.251
Борис Федорович Лапин

НИЧЬИ ДЕТИ

Научно-фантастические
повести и рассказы

Рецензент: канд. ист. наук

Д. Зиберов

Редактор Г. А. Суслова

Художник Н. В. Алсуфьев.

Художественный редактор Е. Г, Кась-
янов

Технический редактор Л. А. Жернова.

Корректор Г. В. Горшкова.

ИБ № 870

Сдано в набор 8.04.85. Подписано к печа-
ти 21.06.85. Формат бум. 84Х108,/э2. Тип.
№ 2. Гарнитура Балтика. Печать высо-
кая. Усл. печ. л. 14,28. Усл. кр.-отт. 14,65.
Уч.-изд. л. 17,45. Тираж 50 000 экз. Изд.
№ 5965. Заказ 1592. Цена 1 р. 30 к.

Восточно-Сибирское книжное издательство
Государственного комитета РСФСР по де-
лам издательств, полиграфии и книжной
торговли. 664000, Иркутск, Марата, 31.

Типография издательства «Восточно-Си-
бирская правда», 664009, Иркутск, Совет-
ская, 109.
Лапин Б. Ф.

24 Ничьи дети: Научно-фантаст. повести и рассказы. —
Иркутск, Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1985. — 272 с.

1	р. 30 к.

Сборник фантастики иркутского прозаика — результат
многолетней привязанности автора к этому жанру. Но и в
своих фантастических произведениях писатель остается реа-
листом, для которого фантастический сюжет — лишь повод
обратиться к проблемам социально-нравственного порядка.

4702010200 — 54

---------------- 24 — 85	Р2

М141(03) —85
БОРИС ЛАПИН

НИЧЬИ ДЕТИ