Энди Мерифилд
Ги Дебор

Andy Guy Debord
Merrifield
Reaktion Books

Энди
Мерифилд
Ги Дебор
Ад Маргинем Пресс

УДК 929:[141.7:32]Дебор Ги
ББК 87.3(4Фра)6-8Дебор Ги
М97
Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы
Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»
GARAGE Ad^farginem
Перевод с английского — Александра Соколинская
Оформление — ABCdesign
Guy Debord by Andy Merrifield was first published
by Reaktion Books, London, 2005, in the Critical Lives series
M97
Мерифилд Энди
Ги Дебор. — Москва: Ад Маргинем Пресс, 2015. — 192 с: ил.
Ги Дебор (1931-1994) был одним из самых интеллектуальных
революционеров XX века. Критик урбанизма и режиссер, искатель приключений и активный
участник парижских волнений в мае 1968 года, он одновременно обгонял свое
время и отставал от него, разрабатывая теории о демократии и политической
власти, которые и по сей день не утратили своей злободневности и остроты. Дебор
более известен как лидер авангардистского революционного движения Ситуацио-
нистский интернационал (1957-1972) и автор памфлета «Общество спектакля»
(1967), разоблачающего послевоенное потребительское общество и капитализм.
Противник урбанизации и психогеограф в 1950-е, острый на язык политический
журналист, организатор многих скандальных акций и теоретик в 1960-е, скиталец
по Италии и Испании в 1970-е, в 1980-е — начале 1990-х он живет затворником
на ферме в Оверне, отгородившись от мира высокой каменной стеной.
ISBN 978-5-91103-231-9
©Andy Merrifield, 2005
© Соколинская А., перевод, 2015
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2015
© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2015

Оглавление
Глава 1 9 Взгляд, взрывающий мосты
Глава 2 45 Кафе потерянной молодости
Глава 3 72 Я ничего не преувеличил
Глава 4 103 Эстетика бунта
Глава 5 130 Я не из тех, кто себя поправляет
Глава 6 162 Земля бурь
185 Избранная библиография
190 Благодарности
191 Благодарность за иллюстративный
материал

Ночью, когда северный ветер шатал мою хижину... мне
казалось, что жизнь удваивается в глубине моего сердца, что
я обладаю властью творить миры.
Рене Шатобриан1
1 Перевод Н.Чуйко.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 9
Эрве, можно ли создать рай на груде развалин и не оказаться
под ними погребенным?
Ги Дебор «у маркиза де Сада глаза девочки»
Бельвю-ла-Монтань — сонная полузаброшенная деревня
к северу от Верхней Луары — примостилась на вершине
тысячеметрового холма. Сверху открывается живописный вид на горы
Центрального массива, возвышающиеся на юго-востоке. Эта
местность, почти полностью покрытая вулканами, относится
к провинции Овернь. Вулканы простираются до самого
горизонта и теряются далеко вдали. Между ними, в долинах, во всех
направлениях от Бельвю, разместились бессчетные крошечные
деревушки, многие состоят всего из двух-трех домиков. Во
дворах бегают куры, громко лают собаки. Если проехать по дороге
D 906 еще около километра на север, то можно заметить
указатель с названием одной из них — Шампо.
Резко поверните направо и следуйте по узкому шоссе.
Оно приведет вас к еще одному указателю и еще одному
крутому повороту направо, после чего вы окажетесь на еще более
узкой дорожке. Минута, и она начнет резко спускаться под гору,
впереди вырастут ряды деревьев и покажутся бескрайние луга —
лоскутное одеяло всевозможных оттенков зеленого, освещенное
ярким солнцем. Вы словно перенесетесь в другую эпоху,
очутитесь в средневековой Франции, стране, более ассоциирующейся
с Франсуа Вийоном, чем с Густавом Флобером. Первое же, что вы
увидите за лугом, будет деревня Высокое Шампо — пять
неброских домов, стоящих на небольшом расстоянии друг от друга.
Крайний участок слева обнесен высокой стеной из светло-коричневых
камней, почти полностью скрывающей таинственную обитель —
видна лишь ее верхушка. Раскрывает секрет почтовый ящик, на
котором сохранилась табличками с именами покойного жильца
и его вдовы — «Дебор/Беккер-Хо».
Бывший хозяин дома сам слыл человеком загадочным.
За этими стенами он прожил со своей женой Элис Беккер-Хо без
малого двадцать лет. Вернее, здесь он проводил лето и время
от времени зиму, зо ноября 1994 года на исходе пасмурного

Энди Мерифилд Ги Дебор
10
дня Дебор свел счеты с жизнью. По позднее подтвердившимся
слухам, он приставил пистолет к груди и выстрелил прямо
в сердце. Дебор был смертельно болен, он страдал
периферическим невритом, заболеванием, нажитым из-за чрезмерного
потребления алкоголя. Болезнь постепенно сжигала нервные
окончания и сопровождалась мучительными, порой
невыносимыми болями.
Местная газета «Трибуна-Прогресс» посвятила
происшествию короткий столбец: «Писатель и режиссер Ги Дебор,
отец ситуационизма и мастер обличений, покончил с собой
в среду вечером в возрасте 62 лет в собственном доме в деревне
Шампо, коммуна Бельвю-ла-Монтань». Куда менее сдержанно
откликнулись на самоубийство парижские интеллектуальные
круги. На следующий день на первой странице газеты «Монд»
появился заголовок: «Умер Ги Дебор, "эстетствующий
обличитель" и "теоретик общества спектакля"». Панегирик занимал
целую полосу; он отдавал дань уважения покойному и
освещал творческий путь писателя и режиссера, который сбежал
в 1970 году из Парижа ради того, чтобы стать еще большим
затворником.
Кем был человек, в поисках которого я совершил
путешествие в прошлое? Кем на самом деле являлся этот журналист
и критик, которого в разное время именовали «выдающимся
умом, нигилистом, демагогом, непререкаемым авторитетом,
нелюдимом, наставником, гипнотизером, одержимым
фанатиком, дьяволом, серым кардиналом, пропащей душой, отцом
радикализма, гуру, безумным садистом, циником,
низкопробным Мефистофелем, чародеем, подрывным элементом»2? Как
мог автор культового труда «Общество спектакля» (1967),
участник волнений мая 1968 года, прославившийся в 1950-1960-х
годах бурными попойками и ночными эскападами по Парижу,
скандальными акциями и марксистскими притязаниями,— как
он мог исчезнуть из города, из эпицентра жизни и заточить
себя в деревенской крепости? Для Дебора это было странное
2 Перечень составил сам Ги Дебор. Он приводит его в книге:
Considérations sur l'assassinat de Gérard Lebovichi, Paris, 1993, pp. 87-88.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 11
По дороге к деревне
Шампо

Энди Мерифилд Ги Дебор
12
Почтовый ящик
с надписью
«Дебор/Беккер-Хо»

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 13
путешествие, нечто в духе Рембо, только вместо того, чтобы
сбежать в Африку и забросить творчество, Дебор сбежал во
французскую дыру и стал писать от случая к случаю. По его
собственным словам, в Верхней Луаре он вкусил «прелесть изгнания,
пока прочие капитулянты терзались нравственными муками»3.
Ключ к пониманию Дебора следует искать не в грязных
парижских закоулках и не в прокуренных барах, где зарождался ситуа-
ционистский радикализм. Подлинный Дебор обитает в Шампо,
по ту сторону стены — именно там стареющий затворник
вынашивал теорию мирового переустройства.
Высокая стена, обступающая дом Дебора в Шампо,
выбрана не случайно. Она подчеркивала неприступность жилища,
бастиона, сооружения, блестяще описанного великим
философом и военным тактиком Карлом фон Клаузевицем, чье
сочинение «О войне» (1832-1837) изучил вдоль и поперек стареющий
революционер. (Не меньшее впечатление упомянутый труд
произвел на Маркса, Энгельса, Ленина, Троцкого и Мао.) «Рыцарь,
теснимый со всех сторон,— писал Клаузевиц,— укрывался в свой
замок, дабы выиграть время и выждать более благоприятный
момент. При помощи укреплений... [они] пытались отвратить
от себя проходящую мимо них грозовую тучу войны»4. Дебор
видел себя рыцарем, а Шампо рассматривал как средство
защиты от нападений.
Ги Дебор никогда не терял из вида своих врагов. Его
революционная деятельность была сродни военным маневрам,
вторжению в зону опасности и обманутых ожиданий. Она
требовала выработки тактики и стратегического планирования.
В Шампо Дебор размышлял о войне, о ее теории и практике;
безмятежными одинокими летними днями он изучал битвы
и усваивал военную логику. Он читал не только Макиавелли,
но и Клаузевица, Сунь Цзы и Фукидида. Все эти книги —
прекрасное подспорье в добровольной ссылке, когда жизнь полна
хитросплетений и неизвестности. Дебор изобрел даже
собственную настольную военно-тактическую игру Kriegspiel.
3 Ibid, p. 92.
4 Карл фон Клаузевиц. О войне. Часть шестая, гл. 10, М., 2013, с. 309.

Энди Мерифилд Ги Дебор
14
«Мне удалось, довольно давно,— писал он,— с помощью
относительно простой настольной игры показать основные военные
действия: операции каждой из сторон и воздействующие на
них разногласия и противоречия. Я играл в эту игру в трудных
жизненных ситуациях, а они повторялись с изрядной частотой,
и этот опыт мне очень пригождался — помимо того, я положил
правила игры в основу своей жизни и неукоснительно
следовал им... На вопрос же о пользе подобных уроков пусть ответят
другие»5.
Книга, которую вы держите в руках,— это попытка проникнуть
за высокую стену Шампо, заглянуть в жилище Дебора сквозь
приоткрытые ставни, выпить вина и послушать, как хозяин
рассуждает на разные темы. Перед вами рассказ о независимой
личности, о маргинале, который не желал жить, как все, но при всем
том любил множество вещей в этой жизни и полагал, что за них
стоит бороться. Выражаясь языком Гомера, это повествование
«о том многоопытном муже, который долго скитался»6, о
человеке, чья жизнь была насыщена яркими событиями, любившем
хорошее вино, интеллектуальную беседу, приятную компанию
и несколько книг, дающих пищу для ума, — вещи, казалось бы,
очевидные и банальные и в то же время труднодостижимые.
На самом деле, сегодня, писал Дебор, «самые тривиальные
материи близки к критике общества»7.
В краткой автобиографии «Панегирик» — книга увидела
свет в 1989 году и стала шедевром беллетристики — Ги Дебор
сдержан, элегантен и зачастую излишне скромен. Среди
прочего он рассказывает, «что я любил»8. Естественно, Дебор
много читал и у него было множество любимых книг и
любимых писателей: Стерн, Клаузевиц, Ли По, Данте, Кардинал
де Рец, Омар Хайям, Макиавелли, Краван, Лотреамон, Фуки-
дид, Сунь Цзы, Маркс, Кастильоне, Вийон, Токвиль, Грасиан,
Оруэлл, Де Квинси, Бренан, Мак-Орлан, Сен-Симон, Свифт,
5 Guy Debord. Panégyrique, vol. I, Paris, 1993, p. 70.
6 Гомер. Одиссея (пер. В. Вересаева).
7 Debord. Considérations, p. 69.
8 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 15.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 15
Борроу, Манрике, Гегель, Фейербах, Лукач и т. д. и т. п. Помимо
того, он говорит нам о любви к «подлинной Испании», Италии
и Парижу, которого уже нет. Он любил многих женщин, в
частности — Элис, любил своего погибшего друга Жерара Лебовичи,
но больше всего на свете любил выпить. «Притом что я много
читал, пил я куда больше. Я написал много меньше, чем
обычная пишущая братия, а выпил намного больше, чем обычная
пьющая публика»9.
В зрелые лета Дебор стал заметно похож на Джефри
Фермина, британского консула, антигероя романа Малькольма
Лаури «У подножия вулкана» (i947)> которым Дебор
восхищался в юности10. Обладая трагическим складом ума, Дебор
охотно предавался бы думам у подножия вулканов Оверни.
Подобно консулу, он любил состояние опьянения, дарующее
ощущение умиротворенности, приятное и жуткое одновременно.
«В мире нет зрелища ужасней пустой бутылки! — восклицал
консул.— За исключением разве пустого стакана»11. «Возможно
ли, если не напиться, подобно мне,— рассуждал он в другом
эпизоде,— постичь, как прекрасна эта старуха из Тараско, что играет
в домино в семь утра?»12 «Я бы почти не болел,— писал Дебор,—
если бы не алкоголь, из-за которого я подхватил подагру и нажил
кучу недугов — от бессонницы до головокружений... Временами
по утрам я испытываю прилив вдохновения, но мне трудно
взяться за перо»13. Сама жизнь, уверял Дебор, должна пьянить,
быть подобием величественной полноводной реки, которую
страстно хочется испить до дна.
В «Панегирике» Дебор так же с любовью пишет о своем
пребывании в Шампо. Он проникся «очарованием и гармонией»
9 De bord. Panégyrique, vol. I, p. 42.
10 В письме к Патрику Страраму от 31 октября 1960 года Дебор писал:
«У меня подвернулась возможность, равно как и время, перечитать
роман ("У подножия вулкана") от корки до корки, ближе к началу
сентября, в поезде, циркулирующем между Мюнхеном и Генуей. Мне он
показался лучше и умнее, чем в 1953 году, даже несмотря на всю мою
тогдашнюю любовь» (Guy Debord. Correspondence, vol. Il: Septembre
1960 - décembre 1964, Paris, 2001, p. 40).
11 Малькольм Лаури. У подножия вулкана (пер. В. Хинкиса).
12 Там же.
13 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 46.

Энди Мерифилд Ги Дебор
16
здешних мест. Это было «величественное уединение»,
«приятное и волнующее одиночество».
«Я провел здесь несколько зим. Снег падал дни напролет. Ветер
намел большие сугробы... Несмотря на стены, весь двор
утопал в снегу. В камине горел огонь. Казалось, будто окна дома
открываются прямо на Млечный Путь. Ближние звезды
ослепительно сияли в ночи, а в следующий миг угасали, задернутые
легким туманом. То же самое происходило и с нашими
беседами, празднествами, встречами и привязанностями. Это был
грозовой край. Грозы приближались бесшумно — сначала
набегал легкий ветерок, сквозивший по траве, и горизонт озаряли
вспышки. Затем сверкала молния и громыхал гром, его раскаты
напоминали долгую канонаду и доносились со всех сторон —
точно мы находились в осажденной крепости. Однажды ночью
молния сверкнула совсем рядом, непонятно было, куда она
ударила. Внезапно на короткий миг пейзаж озарился ровным
светом. Ни одно произведение искусства не поражало меня таким
неотвратимым блеском, за исключением прозы Лотреамона14 —
ею написано его программное сочинение, получившее название
"Стихотворения"»15.
Дебор и сам чем-то напоминал заклинателя грозовых бурь
и шквальных ветров: жизнь его была полна катаклизмов, но
шторма еще сильнее бередили его воображение. «Мне
довелось жить в смутные времена,— начинает он книгу
"Панегирик",— в период колоссального социального раскола и
распада. Я и сам был участником смуты». Ему пришлось жить
в «эпоху, когда многое менялось с поразительной быстротой,
катастрофа разразилась внезапно, и в одночасье оказались
сметены все реперные точки, все мерила. Они рухнули вместе
с подпиравшим их фундаментом». В этом нет ничего
удивительного.
14 Лотреамон (1846-1870) — французский прозаик и поэт, поздний
романтик.— Прим. пер.
15 Debord. Panégyrique, vol. I, pp. 56-57.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 17
Дом Дебора в Шампо

Энди Мерифилд Ги Дебор
18
Изобретение Дебора —
настольная военно-
тактическая игра
(кадр из фильма Дебора
«Im Girum Imus Nocte
Et Consumimur Igni»16)
16 «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя» {лат.).

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 19
«Многие из моего окружения умерли молодыми, причем не
обязательно покончили с собой, чаще их смерть была вызвана
иными причинами. По поводу насильственной смерти замечу,
что, хотя я и не способен как-то рационально объяснить этот
феномен, непропорционально большое число моих знакомых
погибло от пули»17.
Жителям Шампо и Бельвю Дебор казался человеком
скрытным и замкнутым, он почти не выходил из дома, а когда
появлялся в общественных местах — по преимуществу
молчал. Иногда он прогуливался по Бельвю под руку с Элис, весь
в черном, трость в руке, на голове — неизменная морская
фуражка — casquette de marine. Госпожа Сулье из мясной лавки
Бельвю вспоминает, как в 1980-х Дебор, низкорослый толстяк
в очках и с большим животом, обедал по соседству с ее
магазинчиком в ныне уже не существующем ресторане «Midi». Он
часто покупал у нее мясо на ужин. Приходил с женой, «мадам
Беккер», «евразийкой», очень вежливой и предупредительной
дамой, — она по-прежнему приезжает в Шампо каждое лето,
в июле и августе.
Элис Беккер-Хо была второй женой Дебора. Они
поженились в 1972 году после развода Дебора с Мишель Бернштейн,
предыдущей любовью и соосновательницей Ситуационистского
интернационала. Мать Элис, уроженка Шанхая, вышла замуж
за Вольфа Беккера, немца, дезертировавшего из армии Рейха.
Семья Беккер-Хо обосновалась в Париже, на улице Монтань-
Сент-Женевьев, неподалеку от музея Клюни18, и даже открыла
китайский ресторан.
Брат Элис, Эжен Беккер-Хо, парижский торговец
антиквариатом, владел большим загородным особняком в Нормандии,
в городке Сен-Пьер-дю-Мон, и держал конюшню. Он-то и был
хозяином дома в Верхнем Шампо, где жил Дебор.
Время от времени к Ги и Элис наведывались гости из Парижа.
Тогда под стеной выстраивались спортивные автомобили, и дом
17 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 28.
18 Государственный музей Средневековья. — Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
20
по вечерам оживал. Деборы устраивали роскошный прием
с деликатесами и превосходным вином. В такие дни в Шампо
появлялись и незваные посетители: журналисты и папарацци.
Они старались застать Дебора врасплох и сделать снимки, чтобы
продать их глянцевому hebdomadaire19, a также французской
контрразведке, которая следила за легендарным диссидентом
с 1968 года, подозревая его в связях с итальянскими
Красными бригадами и немецкой «Фракцией Красной армии»20.
В Шампо была его штаб-квартира, его цитадель: здесь он
вынашивал планы свержения европейских правительств, замышлял
теракты и похищения политиков — во всяком случае, такое
бытовало мнение. Дебор потешался над бездарностью и
скудоумием папарацци. Журналисты и полицейские были для него
все равно что назойливые летние мухи21. Он захлопывал ставни,
чтобы отгородиться от них.
Французская контрразведка также установила наблюдение
за китайским рестораном, принадлежащим матери Эллис, под
предлогом того, что там кормятся агенты Китайской
коммунистической партии и собираются заговорщики типа Фу Манчу22.
Дебор прямо заявил, что никогда не имел дела ни с одной
коммунистической организацией — ни с левыми политическими
фигурами, ни с тогдашними интеллектуалами. На самом деле,
добавил он, «я избегал соприкасаться с так называемыми
интеллектуальными и творческими кругами и предпочитал держаться
от них в стороне»23.
«Я отлично уживался с низами общества, парижскими кабилами24
и цыганами — словом, у меня всегда была отличная компания.
19 Еженедельнику [фр.).
20 Французская служба контрразведки была организована Шарлем
де Голлем в 1944 году после освобождения Франции от нацистов. —
Прим. пер.
21 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 24.
22 Литературный персонаж, созданный английским писателем Саксом
Ромером и являющийся воплощением зла, криминальным гением.—
Прим. пер.
23 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 24.
24 Народ группы берберов на севере Алжира.— Прим. пер.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 21
Иначе говоря, я находил общий язык со всеми, за
исключением нынешних интеллектуалов. И это вполне естественно,
поскольку они вызывают презрение; впрочем, кто бы тут
удивился, зная их послужной список»25.
Пренебрежение Дебора общепринятыми нормами было сродни
философии героя «Записок из подполья» Достоевского: он
доводил в жизни до крайности то, что другие не осмеливались
доводить и до половины. «Я испытывал радости,— признавался он,—
малодоступные людям, жизнь которых подчинена злополучным
законам этой эпохи»26.
Самопровозглашенный «доктор никаких наук», Ги Луи Мари
Винсен Эрнст Дебор появился на свет в 1931 году на окраине
Парижа, в 2о-м округе, в квартале Мозайя. По его словам,
его семья принадлежала к мелкой буржуазии, разорившейся
в 1930-х годах, когда до востока докатился экономический
кризис, сотрясший Америку. В юности «я не придавал значения
абстрактным вопросам, связанным с будущим. Я медленно, но
верно двигался,— говорил он,— к жизни, полной приключений,
причем с открытыми глазами. Я даже помыслить не мог о том,
чтобы пойти учиться и приобрести одну из тех профессий,
которые позволяют заработать на кусок хлеба,— все эти занятия
представлялись мне абсолютно чужеродными и противоречили
моим убеждейиям»27.
Дебор редко приоткрывает свое прошлое. Его
родственники по материнской линии, возможно, были богаче, чем он
говорит. Доподлинно известно лишь то, что детство у него было
отнюдь не безоблачным. Возможно, он чем-то походил на
Стивена Дедала28, которого с юных лет преследовали неудачи. Отец
Дебора скончался от туберкулеза, когда мальчику было всего
четыре года. У Ги обнаружилась астма, и его мать Полет вместе
с бабушкой Л иди «Ману» перед самым началом войны
перебрались на юг, в Ниццу, тем самым в дальнейшем оказавшись за
25 De bord. Panégyrique, vol. I, p. 26.
26 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 24.
27 Debord. Panégyrique, vol. I, pp. 28-29.
28 Персонаж романа Дж. Джойса «Улисс».— Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
22
пределами оккупационной зоны. Полет прилагала все усилия
для того, чтобы семья не распалась. Обе женщины души не чаяли
в Ги, и он рос избалованным и испорченным ребенком. Вскоре
Полет завела роман с итальянцем-инструктором по плаванию,
и в 1942 ГОДУ У Ги появилась единоутробная сестра Мишель
Доминик. В том же году разросшееся семейство переехало
в По, на роскошный курорт в предгорьях Пиренеев к западу
от Ниццы, и обосновалось в самом центре города. Ги
поступил в местный лицей (сейчас он называется лицей Луи-Барту).
Он был довольно замкнутым и не по летам развитым ребенком,
закомплексованным и заносчивым, читающим запоем
приключенческие романы и стихи.
По странному стечению обстоятельств в той же школе
в 1863 году учился любимый поэт Ги — Изидор Дюкасс,
известный под псевдонимом граф Лотреамон. Через несколько лет
Лотреамон опубликовал «Песни Мальдорора» (1869) и
«Стихотворения» (1870), два сборника стихов, переносящих читателя
в безумный галлюцинаторный мир. Они стали классикой
протосюрреализма, одновременно прекрасной и гротескной.
Лотреамон скончался в возрасте 24 лет, менее чем через год
после выхода «Стихотворений». Дебор полюбил Лотреамона
за вызывающую дерзость; разочарованный юноша нашел в нем
родственную душу. «Поэтические хныканья нашего века —
всего лишь софизмы» — с этой строки начинаются
«Стихотворения». Дебор никогда не переставал восхищаться Лотреамоном
и давал самые высокие оценки подлинному изобретателю
détournement, в будущем — любимого времяпровождения ситу-
ационистов29. В части II «Стихотворений» «переворачиваются»
знаменитые стихи и максимы Паскаля, Гюго, Канта и т. д.
Чем рациональнее подмена понятий, отмечает Дебор в эссе
29 Détournement — высвобождение. Ситуационисты ввели это понятие
в свой речевой оборот, наделив его двойственным смыслом.
Высвобождение для них было процессом, который, по их замыслу, должен
был расшатать систему «авторитетов» и «брендов», высвобождение
сопровождалось выдвижением новых ценностей и различных смыслов,
которые, по воззрению ситуационистов, должны были стать творческой
прелюдией к построению будущего.

Глава 1
Взгляд, взрывающий мосты
23
Дебор в ig лет. Кадр
из его фильма «Мы
кружим в ночи, и нас
пожирает пламя»

Энди Мерифилд Ги Дебор
24
«Методы высвобождения» (i959)> тем менее эффективно
высвобождение. Лотреамон писал только по вечерам, сидя возле
пианино, перед ним неизменно стояла бутылка абсента. Поэт-
молчальник сочинял слова, барабаня по клавишам,— к вящему
неудовольствию соседей. Творчество его нельзя отнести ни
к одному жанру.
«Песни Мальдорора» были не романом и не поэмой
в прозе: они не подчинялись линейной траектории, автор часто
играл временами, перескакивал с единственного лица на
множественное и сознательно пренебрегал пунктуацией. Это был
полет фантазии, мечта, галлюцинация, повреждение ума,
эпическая одиссея — Мальдорор, «князь тьмы», хулил Бога и
приветствовал «древний океан». Мальдорор, по словам Лотреамона,
был злодеем, который, «быть может, за сотни миль от вас, а быть
может, всего лишь в двух шагах»30. Мальдорор воспринимался
как богохульник, и издатели отказывались печатать это
произведение, опасаясь судебных исков. Некоторое время «Песни»
находились под запретом. В наше время, однако, творчество
Лотреамона сделалось классикой. Некоторые строки приобрели
печальную известность своей сюрреалистичностью:
«соседство на анатомическом столе швейной машины с зонтиком»31.
В «Песнях Мальдорора» мы также находим целую россыпь
намеренно затемненных для понимания сравнений:
«прекрасный, как закон затухающего с годами роста грудной клетки при
диспропорции между тенденцией к увеличению и количеством
усваиваемых организмом молекул»; «прекрасным, как
аномалия в строении детородного органа». И сравнение, которое
Дебор любил цитировать: «прекрасный, как трясущиеся руки
алкоголика»32.
Рассудительные «Стихотворения» были антиподом
бессвязных «Песен Мальдорора», моральным противоядием,
отрицанием и ниспровержением — процессом высвобождения.
Сам Лотреамон, по всей видимости, болел шизофренией, и его
30 Лотреамон. Песни Мальдорора (пер. Н. Мавлевич).
31 Там же.
32 Там же.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 25
творчество выдает личность, съедаемую темным началом,
подобие доктора Джекила. «Стихотворения» пересыпаны
афоризмами, ставшими священными коровами для Дебора
и ситуационистов, которые довольно скоро присвоят себе и зло
высмеют многие «великие» труды и идеи. «Плагиат
необходим,— настаивал Лотреамон.— Прогресс требует плагиата. Он
неотступно следует за фразой автора, пользуется его
выражением, стирает ложную мысль и заменяет ее верной»33.
Дебор также надолго попал под влияние Артура Кра-
вана34, с творчеством которого познакомился незадолго до
встречи с почти натуральным Изидором Дюкассом35 —
эксцентричным румынским цыганом Исидором Ису, поэтом и гуру
леттристского движения. Они познакомились на Каннском
кинофестивале в 1951 году. После освобождения Франции от
фашистов семья Дебор покинула По и перебралась на
Лазурный берег, в роскошные Канны. Здесь Дебор попал в лицей
Карно. Учеба его мало привлекала. Хотя однажды он
отличился на викторине, посвященной радиовещанию, и даже
получил приз, ему явно не хватало усердия. Ги читал книги,
не входившие в программу, а вместо домашних заданий писал
школьному приятелю Эрве Фалку, бывшему младше его на два
года, длинные, тщательно выстроенные письма, бурлившие
поэзией и революционным идеализмом. «Мы были enfants
terrible36y— признавался в приступе откровенности один из
духовных отпрысков Рембо.— Если мы повзрослеем, то
станем опасными». «Человек обязан иметь страстную натуру,
иначе он ничтожество»,— утверждал другой. «У маркиза де
Сада глаза, как у юной девы. Прекрасные глаза, взрывающие
мосты...»37
33 Лотреамон. Стихотворения (пер. М. Голованивской).
34 Боксер и поэт, представитель дадаизма и сюрреализма.
35 Настоящее имя Лотреамона.— Прим. пер.
36 Сорванцами (фр.).
37 Эрве Фалку сохранил все юношеские письма Ги. Позднее, в десятую
годовщину смерти Дебора, он обнародовал их в виде цветного
широкоформатного факсимильного издания. См.: Guy De bord. Marquis de Sade
a des yeux de fille, Paris, 2004.

Энди Мерифилд Ги Дебор
26
В юности Ги томился по иной реальности, иному
мирозданию. Он узрел его отблеск на четвертом Каннском
кинофестивале — это случилось вскоре после получения степени бакалавра.
Дебор загорелся идеями Изу, настолько его заворожил
сотворенный им безумный бунтовщический мир. Прибывшие из Парижа
леттристы щеголяли в свитерах под горло и в джинсах и слушали
джаз. Сам Изу красовался в шелковом галстуке и являл собой
курьезную смесь буржуазной элегантности и затрапезного
упадничества. Он смахивал на низкопробную реинкарнацию Лотре-
амона или Рембо. Изу и его последователи привезли в Канны
фильм «Трактат о дряни и о вечности», которым собирались
эпатировать публику. Леттристы намеревались затмить мир
традиционного киноискусства. Дебор примкнул к их компании и стал
непременным участником пьяных застолий. Нельзя сказать,
чтобы фильм Изу наделал много шума. Зрителям
демонстрировался темный экран, а из динамиков периодически доносились
причудливые гортанные звуки с претензией на поэзию. Зрелище
длилось дольше четырех часов...
После фестиваля Изу помог Дебору отыскать маленькую
меблированную комнату в Париже в гостинице «Факульте», на
улице Расин. Дебор сказал матери, что хочет поступить в
Сорбонну на юридический факультет и под этим предлогом стал
ежемесячно получать от нее скромную денежную помощь. Он
действительно поступил, хотя и готовился спустя рукава.
Сделавшись студентом, он получил доступ в библиотеку Сорбонны
и скидку на обеды в ближайших ресторанах и столовых. Итак,
он много читал, курил, пил, флиртовал с женщинами,
прикидываясь бедным студентом с Левого берега. Основой его
духовного рациона стали дадаистские и сюрреалистические опусы,
а страсть к авантюрам и кутежу он возбуждал творениями
Артура Кравана, поэта, боксера, распутника и
семнадцатикратного дезертира.
Артур Краван отличался еще меньшей плодовитостью,
чем Лотреамон, творческое наследие которого легко
пересчитать по пальцам руки. Фабиан Авенариус Ллойд, а именно так
звучало его настоящее имя, появился на свет в 1887 году в арис-

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 27
тократическом швейцарском городе Лозанна. Невзирая на
британский паспорт, он изъяснялся исключительно
по-французски. Человек-хамелеон, он не отождествлял себя ни с одним
народом и часто прикрывался фальшивыми документами,
выдавая себя за племянника Оскара Уайльда. (Замужем за
знаменитым писателем была сестра его отца, это единственная
претенциозная деталь, которая соответствовала истине.) Кра-
ван был двухметрового роста, весил под 120 килограмм, и по
своему телосложению напоминал Эйфелеву башню. Недолгое
время он даже значился чемпионом Европы среди боксеров-
тяжеловесов.
В 1916 году в Барселоне он проиграл подставной бой
бывшему чемпиону мира Джеку Джонсону. Эффектный спектакль
принес безденежному Кравану достаточно средств, чтобы
третьим классом доплыть до Нью-Йорка, где поэт-боксер
и убежденный отказник мог не бояться призыва на военную
службу.
Во время шестого раунда Краван рухнул на ковер под
настороженный клёкот зала. Когда он сделал вид, что не
может подняться на ноги, зрители запели и одновременно
зашикали. Назревал бунт. Краван ускользнул через черный
ход и уже вскоре на пароходе «Монсерра» бороздил бурный
океан — вместе с разношерстной компанией дезертиров,
авантюристов и диссидентов, среди которых находился
и некий Лев Троцкий.
Краван был счастливейшим из бродяг: «Моя память
хранит впечатления о двадцати странах, а душа — краски сотен
городов»38. Он чувствовал себя самим собой, по его
собственным словам, только «путешествуя по белу свету; когда я долгое
время засиживался на одном месте, меня одолевала тупость».
Краван был беззастенчивым эксгибиционистом и самореклам-
щиком. Он имел обыкновение танцевать на столах, спустив
штаны. Ему удалось основать пакостную газетенку «Maintenant»,
38 Arthur Cravan. Oeuvres: poèmes, articles, letters, Paris, 1987, p. 107.
См. также: Andy Merrifield. The Provocations of Arthur Cravan, Brooklyn
Rail (June, 2004).

Энди Мерифилд Ги Дебор
28
печатавшую объявления о поэтических вечерах и уроках бокса;
вышло всего шесть номеров. Краван исполнял функции главного
редактора и единственного сотрудника и часто сочинял
резкие обличительные речи под псевдонимом В. Купер и Роббер
Мира дик. «Любой великий артист,— провозглашал Краван —
и Дебор с этим не мог не согласиться, — по сути своей
провокатор». «Пасквиль — это особый литературный жанр, который
в наш век приобретает немаловажное значение, — писал Дебор
в "Considérations sur l'assasinat de Gérard Lebovici"39,— и это отнюдь
не случайность... На сей счет я многое почерпнул у сюрреалистов,
в первую очередь у Артура Кравана»40. «В эти годы под
влиянием "дадаизма" вокруг Кравана сложилась,— заявлял лидер
сюрреалистов Андре Бретон,— абсолютно невыносимая
атмосфера, пропитанная непочтением, провокациями и скандалом».
Бретон понимал, что Краван самым бескомпромиссным образом
исполнил пожелание Рембо: «Надо быть современным до
кончика ногтей»41.
Нью-Йорк ослепил Кравана: «Нью-Йорк! Нью-Йорк! Как
бы мне хотелось тут жить!» В Нью-Йорке он на скорую руку
пишет несколько стихотворений и публикует их во
второразрядном литературном журнале «The Soil»; однако на земле,
где «наука слилась с промышленностью» в «модернистском
порыве», поэзией было не заработать на кусок хлеба с маслом.
Без гроша в кармане, он бродил по притонам Бронкса и
ночевал в Центральном парке, пока не познакомился с английской
поэтессой и художницей Миной Лой, ставшей впоследствии
его женой (она оставила о нем трогательные воспоминания
«Колосс»). В1918 году супруги переехали в Мехико, где Краван
устроился тренером по боксу в школу физкультуры. Чета
планировала перебраться в Буэнос-Айрес, однако средств хватило
только на билет для Лой. Краван решил отправиться вместе
с другом морем, на рыбацкой лодке; он условился встретиться
с Лой в городе Вальпараисо. Однажды утром Лой помахала
39 Рассуждения об убийстве Жерара Лебовичи (фр.).
40 Debord. Considération, p. 35.
41 Эссе Бретона включено в сборник: Arthur Cravan. Oeuvres. Цитата
приведена на с. 105. ,

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 29
31-летнему мужу на прощание с небольшого пирса, а затем
долго смотрела вдаль на судно, которое ветер нес в открытое
море, пока оно не скрылось за горизонтом. С тех пор Кравана
никто не видел. В апреле 1919 года Лой родила дочь Фабьен.
В отличие от Кравана, Дебор никогда не бывал в Нью-Йорке.
Один раз, а именно в 1959 году, Александр Трокки, с которым
он состоял в приятельских отношениях, предложил ему
посетить знаменитый город. Трокки одно время обитал на барже,
пришвартованной на Гудзоне в районе З3*й улицы.
(Шотландец и наркоман, к тому времени он только что закончил роман
«Книга Каина», исследование мира героинозависимости
и экзистенциальных страхов, обреченный стать бестселлером.
С ситуационистами он разойдется в Париже в 1950-е годы.)
Однако Дебор отказался от приглашения. Сказал, что
американская поездка невозможна, поскольку в Европе у него есть
постоянная работа42. На самом деле, Дебор ни разу не выезжал
за пределы Европы и ни разу не летал на самолетах. Он
предпочитал приключения ближе к дому и не столь экзотичные:
полеты духа и воображения, интеллектуальные игры в
области политики и географии, прибегая в большей степени к перу
и бутылке, чем черпая вдохновение в морских стихиях.
В «Панегирике» Дебор признавался: «Мне не было нужды
совершать длительные путешествия». «Большую часть
времени я прожил в Париже, точнее в треугольнике, образованном
пересечениями улицы Сен-Жак с улицей Роайе-Коллан, улицы
Сен-Мартен с улицей Гренета, улицы дю Бак с улицей Ком-
май»43. Район лежал на обоих берегах Сены между кварталом
Ле-Аль и Пантеоном и входил в 3-й и 5-й округа. В этой зоне,
по его словам, он дневал и ночевал и никогда бы оттуда не уехал,
если бы не угроза расстаться с привычным образом жизни, чего
ему делать категорически не хотелось. «Скоро,— годами позднее
сетовал Дебор, беря в свидетели Артура Кравана,— на улицах
42 См. письмо Дебора Александру Трокки, 1 июня 1959 года, в книге:
Guy Debord. Correspondence, vol. I, Paris, 1999.
43 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 33.

Энди Мерифилд Ги Дебор
30
нам будут встречаться исключительно художники и артисты,
и придется немало постараться, чтобы отыскать в толпе простого
человека»44.
В 1950-х этот клочок земли стал для Дебора «зоной
погибели», «университетами, где протекала его молодость»45. Не
получив формального образования, Дебор был самоучкой во всех
смыслах этого слова — он не только жил в книгах, но и претворял
прочитанное в жизнь. «Я тоже рос на улице»,— замечает Дебор,
цитируя «Всадников» Аристофана. На улице, в барах и
библиотеках он узнавал, что надо прочесть, как действовать и как
соединить книжные знания с жизнью. Он формировался в среде
бедных и недовольных, тех, кого он именует «спецами по
разрушению» и «опасными классами». Все они чувствовали себя
гонимыми. Это были несостоявшиеся пророки, наивные и
невинные в силу возраста, исповедующие безумные, бредовые идеи.
То была эпоха, в которой чувствовалась примесь буффонады.
Символом ее стал лозунг «Никогда не работай!» — в 1953 году
Дебор вывел его мелом на стене, тянущейся вдоль Сены.
Эта же эпоха выплеснулась на страницы весьма
необычной книги «Мемуары». «В моих ранних работах было мало
самостоятельного,— писал Дебор в предисловии к "Мемуарам",
вспоминая прошлое.— Надо признать, что общим для них был
привкус нигилизма. Этот настрой идеально отвечал нашему
тогдашнему образу жизни»46. «Мемуары», изданные в 1958 году
Дебором и датским художником Асгером Йорном, состояли из
structures portantes47. Это было классическое произведение,
созданное по принципу «высвобождения» и
«сконструированное из готовых деталей», пестрый коллаж из фотографий,
рисунков, набросков, цитат из духовных книг и вырезок из
газет. Некоторые изображения были заимствованы у Джексона
Поллока. Разбросанные по страницам хаотичные
чернильные пятна красного, синего и черного цветов составляли как
44 Ги Дебор. Комментарии к «Обществу спектакля», в книге: Ги Дебор.
Общество спектакля, М., 2014, с. 197.
45 Debord. Panégyrique, vol. I, p. 33.
46 Guy Debord. Mémoires, 1952-1953, Paris, 1993.
47 Несущих основ {(pp.).

Глава 1
Взгляд, взрывающий мосты
31
Дебор, Мишель
Бернштейн
и Асгер Йорн

Энди Мерифилд Ги Дебор
32
бы второй слой, который налагался на обрывки текстов: «Это
деяние личности, полностью одурманенной алкоголем»; «все
двадцатилетние мира были гениями»; «тогда мы всласть ели
и встречались с кучей людей: писателями и художниками, в той
или иной степени бедными и полными иллюзий».
В этот тесный кружок входили наиболее маргинальные из
маргинальных диссидентов; их политическая активность
практически не выходила за пределы треугольника — Париж,
Амстердам, Брюссель. В программе новых бунтовщиков отсутствовала
какая-либо систематичность; она отличалась афористичностью,
соединяя в себе куцые и незрелые идеи, расплывчатые гипотезы
и туманные изыски. Из нее не вылепливалось никакой связной
и завершенной концепции. Но, так или иначе, ситуационизм,
марксизм, урбанистическая политика, радикальное искусство
и дизайн нарушат status quo. История ситуационистов полна
акронимов и вероломств, бурных романов и тесной дружбы, изгнаний
подлецов и инакомыслящих. Как и многие левые движения,
ситуационисты проявляли больше непримиримости к
единомышленникам и сочувствующим, чем к антагонистическому
правящему классу. Эти претензии в значительной степени относятся
к самому Дебору. Он был незаурядным человеком, выдающимся
теоретиком и главным реализатором собственных доктрин, умел
очаровывать и располагать к себе, но при этом обладал
беспощадным характером и был склонен к манипуляциям.
Предтечами ситуационистов были несколько мелких
авангардистских движений, противопоставляющих себя
официальной культуре. Первым появился Леттристский
интернационал — подпольная минималистская организация,
основанная Исидором Изу в 1946 году,— в начале 1950-х ядром
ее стали Дебор, Мишель Бернштейн (его первая жена) и Жиль
Волман. Следующим образовалось объединение сюрреалистов
и дизайнеров-экспериментаторов из Копенгагена, Брюсселя
и Амстердама под названием «Кобра» во главе с голландским
архитектором-утопистом, бывшим членом контркультурного
молодежного движения «Прово» и анархистом Констаном
Ньювенхейсом — позднее его имя сократилось до лаконичного

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 33
Констан. Затем в потасовку вступили имажинистский Баухаус,
детище Асгера Йорна, с уклоном в абстрактный экспрессионизм,
и Лондонская психогеографическая ассоциация вместе со своим
создателем — художником Ральфом Рамни, единственным
британцем в этой компании.
Все перечисленные группы были сильно
политизированы и революционно настроены. В их намерение входило
создать искусство нового толка — точнее, «упразднить»
традиционное искусство (таким же образом Карл Маркс стремился
упразднить философию) и придать искусству в жизни (и жизни
в искусстве) новое измерение, превратив и то и другое в процесс.
Авангардистам приелись привычные формы искусства, приелись
политики, приелись города и городская жизнь. Город для них
стал таким же банальным, как искусство и политика. Банализа-
ция превратилась в болезнь, затрагивающую как материальные
сферы, так и сферу духа и воздействующую на человеческую
жизнь. В переменах нуждалось всё — жизнь, время,
пространство, города. Людей загипнотизировали производство и
комфорт, канализация, ванные комнаты и стиральные машины.
По едкому замечанию Дебора, если молодым людям
предоставить выбор между любовью и мусоропроводом, они выберут
мусоропровод. Париж барона Османа, Париж Больших
бульваров и проспектов, по которым несутся потоки машин, «город,
построенный идиотом, шумный, бешеный, ничего не
выражающий. Главная задача современного убранизма — обеспечить
беспрепятственное движение автомобилям, число которых
стремительно увеличивается изо дня в день»48.
Леттристский интернационал выступал за новые формы
коллективного выражения, в том числе за самовыражение
и особенно за фривольности. Эта группа заражала ситуационис-
тов своей живостью и азартом и не давала увять их
деятельности. Первое время Леттристский интернационал находил
поддержку у сюрреалистов и Бретона, но в 1950-е было решено,
что сюрреализм пришел в упадок и себя исчерпал. Поворот
48 Ги Дебор. Вступление к критике урбанистической географии, 1955,
в книге: Situationist International Anthology, Berkeley, CA, 1989, p. 5.

Энди Мерифилд Ги Дебор
34
был сделан в сторону дадаизма, более радикального течения,
возникшего после Первой мировой войны. (Ситуационисты
переймут у дадаистов такие приемы, как вышучивание,
выворачивание наизнанку образов, произведений искусств и
жизненных ситуаций, перефразирование и формулирование новых
понятий на базе старых, отживших свое, а также составление
коллажей, несущих ярко выраженный протестный заряд.)
Меж тем Леттристский интернационал наскреб немного
денег и основал собственный журнал «Потлач», названный
так в честь праздника индейцев американского северо-запада.
Во время потлача богатые члены племени раздавали свое
имущество, еду и питье соплеменникам; все избытки
уничтожались. Празднества запрещали торг, провозглашали раздачу
подарков и дарообмен и полностью отрицали частную
собственность и капиталистические ценности. Дебору понравилась эта
идея, изначально изложенная в «Очерке о даре» (1925) видного
французского этнографа и социолога Марселя Мосса. Дебор
сочинил для «Потлача» многочисленные полемические статьи.
Как раз в это время складывается его неповторимый
авторский стиль, бесстрастный и невозмутимый, который в
следующие десятилетия превратится в легенду. «Мы явно страдаем
манией величия,— пишет он в 29-м выпуске,— возможно, наши
замыслы не соответствуют стандартному определению успеха.
Но, я полагаю, моих друзей удовлетворит анонимная служба
в качестве платных работников в Министерстве досуга,
правительстве, которое в конце концов займется преобразованием
жизни»49.
Еще будучи леттристом, Дебор снял свой первый
экспериментальный фильм «Завывания в честь де Сада» («Hurlements
en faveur de Sade», 1952). Этот кинодебют, появившийся вскоре
после картины Исидора Изу, стал для Дебора своего рода
пробой пера. В фильме почти ничего не происходит, на экране
чередуются черные и белые кадры. Звуковая дорожка состоит
их кратких текстов — их периодически монотонными голосами
49 «Еще одно усилие, если вы хотите стать ситуационистом», Potlatch,
29 (5 ноября 1957 года).

Глава 1
Взгляд, взрывающий мосты
35
Дебор и его соратники
по Ситуационистскому
интернационалу
в Мюнхене, 1959 год
(слева направо: Хар
Аудеянс, Констан,
Ги Дебор и Армандо)

Энди Мерифилд Ги Дебор
36
зачитывают Дебор и другие представители леттристскои группы.
«Это не фильм. Кинематограф мертв,— произносит некто за
кадром.— Фильмов больше не будет. Спорим?»50.
Кинематограф — или антикинематограф — был первой любовью Дебора.
Он часто именовал себя режиссером особого жанра. Осуждал
буржуазное кино, в том числе и авангард, в частности,
респектабельные кинопроизведения Жана-Люка Годара. По словам Дебора,
у Годара «возводится в правило повтор одних и тех же топорных
глупостей». «Критика Годара,— добавляет он,— никогда не
поднималась выше самого примитивного балаганного юмора»51.
«Завывания...» вызвали большой резонанс. «Леттристская
ударная группа из тридцати субъектов,— изрекает один из голосов,—
облаченных в грязную одежду, их единственный знак отличия,
выгрузились на набережной Круазет исключительно ради того,
чтобы учинить скандал и привлечь к себе внимание»52.
«Счастье — новая идея Европы»,— произносит второй. Затем, в конце
фильма, подводится итог:
«Мне больше нечего вам сказать. / Все ответы несвоевременны,
молодежь стареет, а земля вновь погружается в ночной мрак. /
ЭКРАН ЧЕРНЕЕТ, ТРЕХМИНУТНАЯ ПАУЗА / Мы живем, как
брошенные дети, наши приключения еще не завершились. /
ТИШИНА, ДЛЯЩАЯСЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ, ЧЕРНЫЙ
ЭКРАН»53.
Одним из самых популярных высказываний, прозвучавших
в «Завываниях...», стал рефрен-каламбур: «Искусство будущего
станет либо ничем, либо разрушением ситуаций». Именно для
внесения ясности в понятие «ситуация» в июле 1957 года в баре,
в глухой итальянской деревушке Козио-д'Арроша «в состоянии
50 «Завывания в честь де Сада» в книге: Guy Debord. Oeuvres
cinématographique complete, 1952-78, Paris, 1944, p. 11.
51 Debord. Le Rôle de Godard. См.: Internationale Situatoniste, Paris, 1997,
p. 470.
52 «Завывания в честь де Сада» в книге: Guy Debord. Oeuvres
cinématographique complete, 1952-78, Paris, 1944, p. 470
53 Ibid, pp. 12,17-18.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 37
полуподпития» встретились Дебор и делегаты
периферийных организаций. Со стороны Летгристского интернационала
присутствовали Дебор и Бернштейн, Асгер Йорн, Джузеппе
Пино-Галлицио и Уолтер Олмо. Елена Вероне и Пьеро Симондо
представляли движение имажинистов за Баухаус, Ральф Рамни
и его подруга Педжин Гуггенхайм курировали «Лондонскую
психогеографическую ассоциацию». Тут же на месте состоялось
голосование, по итогам которого Ситуационистский
интернационал стал фактом истории — решение было принято пятью
голосами против одного при двух воздержавшихся. Все бразды
правления в новоиспеченной организации получил 25-летний
Дебор. Он мигом разделался с оппозицией, как противниками,
так и соратниками — и те и другие в полной мере испытали
на себе его взрывной характер. «Старая гвардия» в лице Изу,
обвиненного в «недостаточной амбициозности» и
«ретроградстве», отправилась «за дверь»54. Позднее к нему присоединился
Рамни, который якобы не смог прислать к установленному сроку
психогеографическое исследование о Венеции. (Полвека спустя
материал объявится в виде романа в фотоснимках «Падающая
Венецианская башня».)
Ситуационистский интернационал, с одной стороны,
противостоял буржуазной культуре и политике, а с другой —
«высокому модернизму», опирающемуся на строгий
функционализм. Таким образом, ситуационисты вели борьбу сразу
на двух фронтах. Буржуазная культура, равно как и культура
«высокого модернизма», выхолащивала город. И то и другое
подтачивало искусственную среду и социальное пространство,
оставляя на них свой след. И то и другое противоречило
человеческому духу и подлинной свободе. В современном городе
Логос торжествовал над Эросом, порядок — над беспорядком,
организация — над бунтарями. И старинные города Восточного
блока подвергались таким же надругательствам, как и их
капиталистические собратья.
54 A la porte, Guy Debord présente «Potlatch», p. 21.

Энди Мерифилд Ги Дебор
38
Ситуационисты отвергали машинную эстетику Корбюзье55
и его утопическую мечту построить «лучезарный город, где
удобно жить», так же как и твердолобый брутализм56 Конгресса
современной архитектуры. Аналогичные чувства вызывали
у них знаменитые жилые массивы из безликих домов-коробок
и проект «Бразилиа» латиноамериканского архитектора Оскара
Нимеиера, превозносимый как одна из вершин модернизма. Все
эти течения так или иначе вписывались в картезианскую модель
городского устройства: четкое районирование и дробление
пространства вело к появлению самых настоящих глобальных
городов. Ситуационисты защищали городское разнообразие,
им претила идея города, спланированного по рациональному
принципу, и они стремились вернуть в социальную жизнь
и городскую культуру дерзость, фантазию и игру. Как следствие,
понятие «конструирование ситуаций» становилось для них
ключевым.
В основе любой «ситуации» лежала игра, равно как
и политика. Игра подпитывала политику, а политик
многими своими качествами напоминал Homo ludens57. Эту идею
блестящим образом сформулировал голландский историк
и специалист по Средневековью Йохан Хёйзинга, чьи научные
догадки Дебор изучал в начале 1950-х. «Скрытый идеализм
автора,— писал Дебор о Хёйзинге в 20-м номере журнала "Пот-
лач" (зо мая 1955 года),— не умаляет значимости его трудов».
«Вопрос в том,— добавлял он,— как превратить правила игры
из условности в этическую основу»58. В труде «Homo ludens»,
впервые опубликованном в 1938 году, Хёйзинга высказал
мнение, что «человек играющий» имеет все основания занять
в нашей научной классификации должное место — наряду
с Homo sapiens и Homo faber («человек делающий»).
Основная черта игры, по словам Хёйзинги, это ее свобода.
Игра, так или иначе, связана со свободой, с отходом от реаль-
55 Отсылка к формуле Корбюзье «дом — машина для жилья». —
Прим. пер.
56 Ветвь послевоенного архитектурного модернизма. — Прим. пер.
57 Человека играющего (лат.).
58 «Архитектура и игра», в книге: Guy Debord présente..., pp. 155-158.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 39
ности в сферу деятельности с ее собственными устремлениями.
В этом-то и состоит ее притягательная сила. «Игра украшает
жизнь,— писал Хёйзинга,— заполняет ее и как таковая делается
необходимой. Она необходима индивиду как биологическая
функция, и она необходима обществу в силу заключенного
в ней смысла, в силу своего значения, своей выразительной
ценности»59.
Как правило, придуманные ситуационистами
«ситуации» казались каверзными и носили шутейный характер.
Они были столь же метафоричны, сколь и материальны,
строились по правилам «военной игры» и апеллировали
к особому мировоззрению. До известной степени именно
в этом и заключалась их сила. Под ситуациями
подразумевались хеппенинги, трогательные представления и «максимум
импровизаций». Они отталкивались от жизни, а также
«выходили за ее пределы», открывая новые возможности. Задача
Дебора и ситуационистов заключалась в «конструировании»
новых ситуаций, создании новой жизни, «сконструированной
монолитной организацией с единым настроем, а также
чередой событий». «Новая красота может быть только красотой
ситуации». Ситуации должны состоять из активных действий,
нацеленных на преобразование контекста путем добавления
к нему чего-то нового, его критики и пародирования, особенно
того, где преобладает status quo. В итоге возникает «единая
стратегия поведения во времени».
Таким образом, время приобретает эфемерность: каждая
ситуация становится «переходом» в неотвратимое настоящее,
не имеющее будущего. На самом деле, как следует из фильма
Дебора 1959 года, ситуации были «проживанием некоторыми
людьми краткого периода времени». «Городские районы,—
произносит мужской голос за кадром,— были созданы для мелкой
буржуазии с ее грошовым достоинством, для
респектабельных занятий и интеллектуального туризма. Малоподвижные
жители верхних этажей оказались отгороженными от влияния
59 Йохан Хёйзинга. Человек играющий. Опыт определения игрового
элемента культуры, СПб., 2015, с. 33.

Энди Мерифилд Ги Дебор
40
улицы»60. На экране возникает старинный снимок с
изображением квартала Сен-Жермен-де-Пре и панорамные виды
квартала Ле-Аль. Днем рыночная площадь кишит людьми: туда
и сюда снуют торговцы, толкая перед собой маленькие тележки.
Вечером же и на рассвете все вокруг дышит невыразимой
печалью. Монологи Дебора сопровождают кадры, чередующиеся
с белым экраном.
«Все взаимосвязано,— произносит голос,— нам требовалось
сплотиться в борьбе ради того, чтобы изменить
окружающий мир,— мы хотели всего либо ничего. Нам требовалось
объединиться с массами, однако общество словно пребывало
в спячке... наша жизнь сродни путешествию — зимой и ночью —
мы ищем собственный путь... Мы блуждаем по лабиринту
жизни в поисках выхода, как будто тщимся разгадать загадку,
уставшие и озябшие от утреннего холода. Нас окружала
иллюзорная реальность, и через нее мы постигали реальность во
всем ее потенциальном богатстве»61.
Путем конструирования ситуаций ситуационисты, адепты
свободной и спонтанной игры, пытались преодолеть
отчужденность среды, разрозненность и разобщенность,
переменить городскую атмосферу и текстуру. Для достижения этой
цели члены Ситуационистского интернационала придумали
несколько хитроумных практик. Одна из них — derive, или
дрейф,— «тип экспериментального поведения, связанный с
прохождением через различные среды». Дрейф представлял собой
длительное движение или фланирование; главные
действующие лица отправлялись — непременно пешком — в
сюрреалистическое странствие, поход по парижским закоулкам. Они
бродили часами, обычно по ночам, оценивая свою реакцию
на архитектуру и отмечая малейшие колебания настроения.
Затем составлялась специальная карта городского ландшафта
60 Debord. Sur le passage de quelques personnes à travers une assez courte
unite de temps, в книге: Oeuvres cinématographique completes, p. 21.
61 Интервью. Анри Лефевр о Ситуационистском интернационале,
ж-л October, 79 (Зима 1977), р. 80.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 41
с учетом его влияния на эмоции и поведение человека. Держась
в нескольких километрах друг от друга, они поддерживали
связь при помощи примитивных переносных раций. Благодаря
подобным прогулкам, как реальным, так и воображаемым,
ситуационисты превращались в современных фланеров,
городских гуляк, которые слонялись по улицам — нельзя сказать
чтобы совсем бесцельно.
По ходу таких вылазок собирался богатый материал для
«психогеографических» исследований — ситуационисты
фиксировали запахи и цветовые оттенки ландшафта, скрытые ритмы
города и различимые ухом мелодии: разрушающиеся фасады;
тонущие в тумане узенькие кривые улочки, словно сошедшие
со старых фотографий; брусчатку с сорной травой, пробившейся
между булыжниками; пустынные ночные аллеи; угрозу и хаос,
разлуку и неразлучность62. В 1983 году, давая по этому поводу
свой комментарий, Анри Лефевр, социолог и старейший
теоретик марксизма, заметил, что термин «дрейф» «скорее относится
к области практики, чем теории. Он отражает
увеличивающуюся фрагментацию города. В историческом плане город
прошлого представлял собой мощное органическое целое;
однако с некоторых пор это целое стало рассыпаться на куски,
фрагменты, и ситуационисты собирали примеры того, о чем
без конца говорилось... Нам виделся город, раскалывающийся
на все большее число фрагментов, при этом его органическое
единство не было окончательно повреждено»63.
Анри Лефевр проявлял живейший интерес к
деятельности Дебора и ситуационистов. «Я всегда был к ним
неравнодушен, — признавался он.— Дело в том, что когда-то мы были
хорошо знакомы. Считались близкими друзьями. Наша дружба
длилась с 1957-го по 1961-й или 1962-й год, иначе говоря, около
пяти лет... Конец этой любовной истории оказался весьма
62 По определению Дебора, психогеография — это «изучение общих
законов, согласно которым пространство, организованное сознательно
или нет, воздействует на эмоции и поведение людей».
63 Интервью. Анри Лефевр о Ситуационистском интернационале,
ж-л October, 79 (Зима 1977), р. 80.

Энди Мерифилд Ги Дебор
42
и весьма печальным»64. Лефевр был на зо лет старше Дебора.
Плодовитый ученый и весельчак, он достиг известности как
популяризатор трудов Маркса и Гегеля, а также автор книги
«Мистифицированное сознание и диалектический
материализм» и новаторского исследования «Критика повседневной
жизни». Марксизм Лефевра представал до бесстыдства
праздничным и буйным, отдавая приоритет «живым моментам»,
спонтанным полемическим актам: захвату зданий и
уличным шествиям, бесплатному экспрессионистскому искусству
и театру, летучим пикетчикам65, забастовкам и всеобщим
стачкам. Как и ситуационистам — некоторые из них в начале
1960-х учились в Страсбургском университете, — Лефевру
нравилась идея политического противостояния в форме
фестиваля. «Традиции городских фестивалей,— писал он в "Критике
повседневной жизни",— укрепляют социальные связи и в то же
время дают выход страстям, обычно подавляемым
коллективной дисциплиной и нуждами повседневного труда». Фестивали
представляют собой «дионисии... отличающиеся от обыденной
жизни лишь тем, что в них находят выход силы, медленно
накапливающиеся в повседневности»66.
Двое мужчин свели знакомство благодаря женщинам.
Как и Дебор, Лефевр яьлял собой своеобразный симбиоз монаха-
раблезианца и обольстителя из романа Кьеркегора67. В то время
его подругой, несмотря на существенную разницу в возрасте,
была Эвелин Шастель, которую Мишель Бернштейн знала еще
с юности. Однажды парочки столкнулись на парижской улице,
это случилось вскоре после выхода Левефра из Французской
коммунистической партии. (Тридцать лет подряд он сражался со
сталинистами.) Дебор был счастлив воочию увидеть теоретика,
работами которого восхищался. «Мы провели с Ги множество
64 Ibid.
65 Профессиональный пикетчик, который разъезжает по городу
и присоединяется к разным пикетам.
66 Henri Lefebre. Critique of Everyday Life: Volume one, London, 1991,
p. 202.
67 Намек на роман Серена Кьеркегора «Дневник обольстителя». —
Прим. пер.

Глава 1 Взгляд, взрывающий мосты 43
чудесных минут,— вспоминал Лефевр во "Времени
недоразумений",— нас связывала теплая дружба, без какого-либо недоверия
или амбиций».
Зачастую Лефевр с Дебором просиживали за
разговорами и бутылкой всю ночь. Это было «куда больше, чем просто
общение». По воспоминаниям Лефевра, «у них оказалось много
общего, и ночные посиделки оставили в его памяти
глубочайший след». В те годы Лефевр был единственным из
современных философов, который оказал на Дебора влияние, хотя Дебор
никогда не был его студентом. Тем не менее юноша в очках
и с ситуационистскими убеждениями очаровал пожилого
ученого. Они разделяли многие идеи, и их взгляды на марксизм,
практическую деятельность и городское пространство
дополняли друг друга. «Я помню жаркие споры до хрипоты,— говорит
Лефевр.— Ги утверждал, что урбанизм превращается в
идеологию. И это действительно так с момента появления
официальной доктрины урбанизма».
Они вместе читали книгу Мальколма Лаури «У подножия
вулкана», параллельно опорожняя рюмки с мексиканской
водкой мескаль, а также изучали революционные теорию и
практику — Дебор даже помогал Лефевру составлять расписания
лекций. Дебор и Бернштейн жили в просторном летнем доме
Дебора в предгорьях Пиренеев в Наварренксе. (Известно, что
Бернштейн терпеть не могла унылую сельскую атмосферу.)
Через Лефевра Дебор познакомился с молодым бельгийским
поэтом Раулем Ванейгемом, еще одним почитателем Лефевра,
который вскоре примкнул к ситуационистскои компании,
выступив с блестящими сочинениями «Революция повседневности»
и «Книга удовольствий»68. Примерно в то же время Лефевр
подружился с Констаном и другими амстердамскими анархистами —
68 Несмотря на седьмой десяток, анархист и бунтарь Ванейгем
продолжает держаться на плаву. Он живет в Бельгии, подобно новому
Шарлю Фурье. Недавно в Париже вышло переиздание его книги 1967 года
«Трактат об умении жить для молодых поколений». Сочинение Ванейге-
ма сегодня пользовалось бы большей популярностью, если бы оно не
вышло в тот же год, что и «Общество спектакля», ставшее самой
знаменитой радикальной книгой эпохи.

Энди Мерифилд Ги Дебор
44
позднее все они приедут в Париж, где сблизятся с Дебором и его
группой. «Я отправился в Амстердам поглядеть, что там
происходит,— вспоминал Лефевр.— Анархистов избрали в городской
совет Амстердама... А потом все полетело в тартарары. Одно
повлекло за собой другое. После i960 года возник довольно
сильный крен в сторону урбанизации. Ситуационисты
отказались от теории унитарного урбанизма, поскольку она годилась
только для исторических городов наподобие Амстердама —
нуждающихся в преобразовании и обновлении. Однако
исторический город того времени стремительно развивался вширь,
включая в себя все новые пригороды. Именно такие
изменения среди прочего произошли и с Парижем... И я подумал, что
постепенно придется отказаться даже от дрейфа, экспериментов
с дрейфом. Что было дальше, не знаю, поскольку в какой-то
момент я с ними порвал»69.
69 Лефевр. Интервью.

Глава 2
Кафе потерянной
45
молодости
Грозы юности предшествуют погожим дням...
Граф Де JIOTpeaMOH «Стихотворения»
По мнению людей, близко знавших Дебора, он был человеком
обаятельным, необыкновенно эрудированным и непростым в
общении — легко сходился с людьми и с такой же легкостью рвал связи.
«Лучше менять друзей, чем взгляды»,— любил поучать он, и сам
неизменно держался этого принципа. Дебор отличался
абсолютной бескомпромиссностью — как по отношению к другим, так и по
отношению к себе. Такой же радикал, как и Лотреамон, и такой
же модернист, как Краван, он преклонялся перед стариной. Омар
Хайям и Ли Бо были его двумя любимыми поэтами. Рубай Омара
Хайяма, так же как и четверостишия поэта времен династии Тан
Ли Бо были понятны и близки Дебору, поскольку отражали суть
его восприятия жизни — с винопитиями и странствиями, жаждой
свободы и поиском удовольствий, конечной природой времени
и призрачностью будущего. Омар Хайям писал:
«Ты сегодня не властен над завтрашним днем.
Твои замыслы завтра развеются сном!
Ты сегодня живи, если ты не безумен.
Ты — не вечен, как все в этом мире земном.
Я жадно устами к устам кувшина прильнул,
Как будто начало желанной жизни вернул.
"Я был как и ты. Так побудь хоть мгновенье со мною" —
Так глиняной влажной губою кувшин мне шепнул»70.
Ли Бо писал:
«Все мы смертны. Ужели
Тебя не прельщает вино?
Вспомни, друг мой, о предках
Их нету на свете давно»71.
70 Перевод В. Державина.
71 Перевод В. Алексеева.

Энди Мерифилд Ги Дебор
46
«Дебор обладал необычайно острым умом,— вспоминал Ральф
Рамни в автобиографии "Консул".— Первое, чем он обращал на
себя внимание — это был голос, затем — манера говорить: в его
речах неизменно присутствовало нечто изысканное. Ги был
наделен харизмой, это был гений. Чувствовалась в нем и некая
властность, в той или иной степени он влиял на творящееся
вокруг»72. «При желании он умел пустить в ход обаяние, но это
было обаяние зла. Порой на этого человека, с виду милого и
очаровательного, что-то находило, и он мог запросто хлопнуть
дверью перед вашим носом»73. В 1950-е и 1960-е годы вокруг Дебора
крутились молодые радикалы. Они беседовали о философии,
искусстве, кино и политике и много пили. Собирались обычно
в дешевых кафе и барах, иногда в Латинском квартале, иногда
в квартале Маре, где пьянствовали вместе с пролетариатом.
Одним из излюбленных мест Дебора была пользующаяся
сомнительной славой забегаловка «У Муано» в доме 22 по улице
дю Фур. Здесь он просиживал часы и выпивал с Рамни и другими
ситуационистами. Этот мир казался близким к модным
экзистенциальным кругам, собиравшимся в кафе «Флор» и «Дё Маго», но
в то же время был совершенно особым, если говорить о
посетителях заведения. Что же касается Дебора, то уже тогда под
личиной бедного интеллектуала скрывался легендарный пьяница.
«У Муано» он слыл завсегдатаем. Публика здесь по
преимуществу состояла не из буржуазных снобов вроде Сартра и Бовуар,
а из бандитов и гангстеров, проституток и сутенеров,
несостоявшихся студентов и дезертиров, жуликов и алкоголиков, новых
Франсуа Вийонов, неудачников, словно сошедших со страниц
романов Селина, Мак-Орлана и Жене. В этом demi-monde7* Дебор
видел постоянный источник игр и приключений. «В те времена
Париж никогда не спал, что позволяло кутить напропалую и по
три раза за ночь перебираться из околотка в околоток»75.
72 Rulph Rumney. The Consul, San Francisco, 2002, p. 21.
73 Ibid.
74 Полусвет (фр.).
75 Guy Debord. In Girum Imus Nocte et Consumimur Igni («Мы кружим
в ночи, и нас пожирает пламя»), в книге: Oeuvre cinématografique
complètes (1952-78), Paris, 1994, p. 223.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 47
«Тогда еще в Париже оставались люди, способные по десять раз
перекрывать улицы баррикадами и обращать королей в бегство.
Это были люди, сохранившие свою цельность, не обратившиеся
в безликие образы... Дома в центре не были брошены,
перепроданы зрителям... Современное производство продуктов
потребления еще не успело продемонстрировать, что оно может сотворить
с улицей. Никто еще из-за причуд городских планировщиков
не был выселен в спальный район, куда надо добираться по
несколько часов. Мы еще не были свидетелями того, как из-за
ошибок правительства хмурятся небеса и как из жизни
выхолащивается вся ее прелесть, как смог навеки скрывает от глаз
круговорот вещей в опустошенной долине»76.
Еще длились времена «неуправляемых подонков общества»,
«соли земли», «людей, искренне готовых поджечь мир ради
того, чтобы придать ему большее великолепие»77. На самом
деле, город был настолько прекрасен, что многие
предпочитали бедную столичную жизнь сытому прозябанию на
окраине; подобно Дебору, они стремились к «независимой
жизни», чувствуя себя вполне привольно в «самых одиозных
компаниях».
В леттристских мемуарах «Племя» Жан-Мишель Менсьон
вспоминает, как они с Дебором пили vin ordinaire78 на открытой
террасе кафе «Мабийо» на бульваре Сен-Жермен. Дебор был при
деньгах. По словам Менсьона, «семья обеспечивала его деньгами
на парижское житье, поскольку официально он числился
студентом». В тот день Менсьону исполнилось восемнадцать, и по этому
поводу он мертвецки напился: «Это было начало нашей дружбы,
и мы, так сказать, обмывали знакомство. Потом мы пили уже
ежедневно несколько месяцев подряд. Мы пили вдвоем, Ги
опорожнял свою бутылку, я свою. Обычно платил он».
Они часто ходили во двор Роана, по соседству с улицей
Ансьен-Комеди, «и располагались прямо посреди прохода. Там
76 Ibid, pp. 223-225.
77 Ibid, p. 230.
78 Ординарное вино — вино невысокого достоинства {фр.). —
Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
48
было несколько ступенек, мы усаживались на нижней и
принимались что-то рьяно обсуждать. Иначе говоря, мы решали
мировые проблемы, параллельно уговаривая литр или два вина. Это
был, так сказать, наш аперитив, так как потом мы отправлялись
к "Моано"»79.
Дебор был превосходно образован, естественно, хорошо
начитан и умел пустить пыль в глаза. «Было видно, что Дебор
читал и изучал Маркса,— вспоминал Мансьон.— Он пытался
развить на этой почве нечто свое. То, что Дебор отталкивался
от марксизма, это факт»80. Он «проштудировал Маркса вдоль
и поперек, прочитал все его сочинения, но мы его не
обсуждали». «Впервые мне встретился парень, готовый ответить на
мучившие меня вопросы — о мире, где у меня не было точки
опоры, поскольку меня не привлекал ни Восток, ни Запад, ни
сталинизм, ни буржуазность. А найти ответ было необходимо»81.
Он постоянно пребывал «в поиске», продолжал Мансьон,
поражая своей «целеустремленностью». У него была масса идей
по переустройству общества, как теоретических, так и
практических. И в приеме спиртного, и в умственных построениях он
проявлял одинаковую методичность. «Ги пил как-то чудно,
прикладывался к рюмке с утра и до позднего вечера, правда,
незаметно для окружающих». Он никогда не напивался допьяна.
«Помню, несколько раз он был на грани, но всегда вовремя
останавливался и не выпивал роковую рюмку»82. «аУ Муано"
спиртное текло рекой. Порой публика опустошала весь запас
алкоголя. У большинства посетителей не было ни гроша за душой,
либо содержимое их кошелька исчислялось несколькими
монетами. Под стать им была и хозяйка заведения госпожа Муано.
По общим отзывам, она была бретонкой и любила носить
старенький голубой фартук, в котором она походила скорее
на уборщицу, чем на владелицу бара. Она дневала и ночевала
в своем заведении: готовила, мыла полы и любила нас всех как
родная бабушка. <...> Это была святая женщина, наша общая
79 Jean-Michel Mension. The Tribe, San Francisco, 2001, pp. 38-39.
80 Ibid, p. 122.
81 Ibid, p. 41.
82 Ibid, p. 47.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 49
мама». В 1950-е бар «У Муано» слыл островком свободы, вторым
домом, где молодежь ужинала, пела песни, играла в шахматы,
обсуждала книги, влюблялась и ссорилась. «Ни у кого не было
секретов от других»83.
Дебор обожал Париж: здесь он себя чувствовал как рыба
в воде, французская столица была для него подобием
собственной лаборатории. Он чувствовал свою причастность ко всем
местным проблемам, относился к ним очень лично, с
вниманием. Дебор представлял собой тип личности, который
итальянский марксист Антонио Грамши окрестил «органическим
интеллектуалом». Он ощущал свою принадлежность к городу
и к людям, угадывая их «стихийные страсти». Однако эта
принадлежность, отношение, как у Дебора, оказывались под
угрозой, отметались как ненужный сор по мере того, как менялась
жизнь районов, приспосабливаясь к новым условиям. Анри
Лефевр, снимавший жилье неподалеку от Дебора и Мишель
Бернштейн, вспоминал, что пара занимала «однокомнатную
квартирку на улице Сен-Мартен, очень темную, без единого
осветительного прибора». Обиталище было достаточно «убогим,
хотя в нем во всю мощь сверкал интеллект»84. Никто не знал,
как Дебор сводил концы с концами. Работы у него не было, да
он и не собирался трудиться, предпочитая счастливую и
беспечную бедность, привилегию, утраченную большинством
обитателей крупных городов.
Дебор и Мишель занимали тридцатиметровую
квартирку с туалетом в общем коридоре в доме № i8o по улице
Сен-Мартен, в третьем округе, которую приобрела Мишель при
поддержке отца. Дебор и Мишель познакомились в 1952 году
и два года спустя поженились; их брак продолжался восемь лет.
В i960 году Бернштейн изобразила подобие их распутной
ночной жизни в романе «Tous les chevaux du roi» («Вся королевская
рать»), в персонажах которого легко угадываются реальные
лица. Главные герои книги Жиль и Женевьев — точные копии
83 Ibid, р. 51.
84 Интервью. Анри Лефевр о Ситуационистском интернационале,
ж-л October, 79 (Зима 1977), pp. 69-70.

Энди Мерифилд Ги Дебор
50
Ги и Мишель. «Мы с Жилем увлекались одними и теми же
молодыми особами,— размышляет сама с собой Женевьев, от лица
которой написан роман.— Перемена в его чувствах приводила
к раздорам»85. «Жиль любит бродяжничать по ночам,—
признается она в другом эпизоде,— редкие ночные пташки оседали
в кафе, не закрывающихся до утра, последние становились тем
портом, где можно бросить якорь. После двух часов ночи улица
Муффетар пустеет. Для того чтобы попасть в бар на улице Кюжа,
приходится возвращаться к Пантеону. Следующая остановка —
Сенат, затем улица Бак, если хватит хорошего вкуса обойти
стороной околоток... И на рассвете мы, следуя ритуалу,
оказываемся в квартале Ле-Аль»86.
Жиль производит двойственное впечатление: он
одновременно кажется слишком молодым и слишком старым для
своей эпохи. «Кем вы работаете? — спрашивают его.— Чем
занимаетесь?» «Конкретизацией абстрактных понятий»,— отвечает
Жиль. «Наверное, это очень серьезное дело. Вы сидите за
большим столом среди стопок бумаг, зарывшись носом в толстенные
фолианты»,— саркастически замечает собеседник. «Ничего
подобного,— отвечает Жиль.— Я делаю это на ходу, просто
шатаюсь без цели»87.
Во времена Жиля и Женевьев снять квартиру в Париже можно
было по относительно сносной цене; тогда еще жизнь дарила
людям дешевые радости и холодную воду в избытке. Дебор
и Мишель жили в двух шагах от квартала Ле-Аль, того места, где
прежде находился рынок, торгующий фруктами и овощами,—
он был снесен в 1971 году при прокладке железнодорожных
путей для электрички (окончательно решит судьбу района
Центр Помпиду, построенный шесть лет спустя). В прежние
времена Ле-Аль являл собой кусок безумного мира, по-своему
прекрасного в своей вульгарности, где вовсю бурлила жизнь,—
урбанистический рай для Дебора. Когда Бодлер писал в своем
85 Michèle Bernstein. Tous les cheveux du roi, Paris, 2004, p. 19.
86 Ibid, p. 22.
87 Ibid, p. 26.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 51
«Путешествии»: «И бездна нас влечет,.. Мы новый мир найдем
в безвестной глубине!», то, возможно, он описывал Ле-Аль.
В романе «Отвези меня на край света» (1956) Блез Сандрар,
писатель-скиталец и ветеран Иностранного легиона,
потерявший в бою руку, дает нам краткую зарисовку тех
подозрительных мест, где обитал Дебор:
«От Ле-Аль поднимаются тошнотворные испарения;
сброженный запах гнилых бананов и увядших цветов и
канализационная вонь проникают в затхлую комнату, от чихающих моторов
дребезжат оконные стекла, тяжелые грузовики проезжают
с таким громыханием, что дом сотрясается до самого
фундамента, гудки тонут в какофонии звуков, дизентерии грохота,
криках рабочих, занимающихся разгрузкой,— они ловко снуют
туда и сюда с тачками и скупо перебрасываются словами; все
это смешивается с меняющимися тенями и солнечными
бликами, ползущими по потолку. Здесь когда-то жили простые
люди, вежливые, эксцентричные, любящие удовольствия,
распутные, прожорливые, ничто не ставящие в грош,
утонченные до кончиков ногтей, хотя и одетые кое-как, встречающие
каждый день как праздник и считающие благом отсутствие
работы»88.
Блуждая по Парижу, Дебор следовал по стопам Франсуа Вийона,
проходимца из проходимцев, средневекового поэта и mauvais
garçon89. Вийон писал пронзительные лирические
стихотворения подобные «Завещанию» (1462) и малопристойные вирши на
сленге, которые Дебор обильно цитирует в своих книгах. Вийон
пользовался жаргоном шайки «кокийяров», преступного клана,
члены которого общались между собой на тайном языке,
непонятном для обывателя. Французский поэт-классик был связан
с «кокийярами» личными узами; «кокийяром» был его друг Ренье
де Монтиньи, мелкий преступник, бич фараонов и клептоман,
88 Biaise Cendrars. Emmène-moi au bout du monde! (Отвези меня на
край света), London, 2009, pp. 13, 73.
89 Темная личность (фр.).

Энди Мерифилд Ги Дебор
52
прототип героя Жана Жене, а также Колен де Кайо, соучастник
знаменитого ограбления Наваррского коллежа: в ночь перед
Рождеством злоумышленники перелезли через высокую стену,
окружавшую учебное заведение, вскрыли замок на сундуке
в часовне и скрылись вместе с добычей. «У нас было несколько
родственных черт,— писал Дебор в "Панегирике",— за
полтысячелетия до нас эти искатели опасностей промышляли в том
же городе и на том же берегу... Среди моих приятелей был
один тип — вылитый "дворянин", точная копия Ренье де Мон-
тиньи; другие бунтовщики тоже кончили не лучшим образом.
Украшали нашу жизнь девицы не слишком строгих нравов.
Они составляли нам компанию во время застолий в трактирах
и мало чем отличались от своих товарок, выведенных под
именами Марьон-карга, Катрин, Бьетрикс и Белле».
Все 1950-е и 1960-е Дебор и его шайка «кокиияров» жили в
собственном околотке, «зоне погибели», и как «пропащие ребята»
следовали наставлениям Вийона, изложенным в «Малом
завещании»:
Красавцы, розы с ваших шляп
Вам снимут вместе с головою,
Коль в краже уличат хотя б,
Не говоря уж о разбое.
Сержанты набегут гурьбою,
Суд живо сделает свое...
Так помните, шутя с судьбою,
Пример Колена де Кайо9°.
В «балладах на цветном жаргоне» Вийон поучает:
Шмотье не вздумайте носить,
Которое бы вас стесняло,
Чтоб то, что нужно закосить,
Из-под блошницы не торчало.
90 Перевод Ю. Корнеева.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 53
Центральная часть
крытого рынка, Ле Аль,
1950

Энди Мерифилд Ги Дебор 54
Кадр из фильма
«Общество спектакля»

Глава 2 Кафе потерянной молодости 55
На этом Монтиньи сначала
Застукал пакостный дубак,
Затем был признан он кидалой,
А там и тыквой в петлю шмяк.
И:
Принц-мазь, решил пижона крутануть
И на крупняк костями тряхануть —
Не шейся с тем, кто может кидануть.
И вовремя успей хильнуть,
Чтоб часом в петлю не нырнуть91.
Дебор, с горсткой монет в кармане, покорял город между
полуночью и тремя часами утра, созерцая то, что еще один его
любимый писатель, Пьер Мак-Орлан, вывел под названием
«социальная фантастика». В таком механизме восприятия не
крылось ничего сверхъестественного или паранормального,
он был обращен к обыденности: глухим закоулкам и калекам,
сумеречным задворкам и щелям, темным кабакам и трактирам
с пьяным весельем, которое имеет свойство затягивать. Тот, кто
наделен фантазией, способен уловить магию города, заглянуть
в его тайники. «Трудно объяснить, что такое фантастика,—
писал Мак-Орлан в 1920-е годы.— Помимо того, все объяснения
фантастического грешат условностью. Фантастика, равно как
и приключения, существуют лишь в воображении тех, кто ищет
в жизни необычных впечатлений. Приключения происходят по
воле случая. Попытаемся проникнуть в их ауру, и вся
населяющая их таинственность исчезнет»92.
К середине 1970-х этот по-своему притягательный
маргинальный мир практически уходит в небытие, уничтоженный во
имя прогресса и «разумного» планирования. «Убийство Парижа»
стало главным тезисом книги Луи Шевалье (1977) о разрушении
галлами городской среды. Она изобличала «технократов» —
91 Перевод Ю. Корнеева.
92 Pierre Mac Orlan. Petit manuel de parfait aventurier, Paris, 1998, p. 15.

Энди Мерифилд Ги Дебор
56
бюрократическую элиту, вышедшую из французской Высшей
школы,— с чьей подачи кварталу был нанесен последний
смертельный удар. Шевалье пишет о родном городе с необычайной
страстностью, негодует по поводу варварского отношения к
старине, и Дебор признается, что ему до странного близка и понятна
позиция ученого.
«Можно было подумать, что, невзирая на бесчисленные
свидетельства историков и искусствоведов, я один любил Париж,
поскольку, по моим наблюдениям, я был единственный, кого
волновала тема уничтожения старой застройки в проклятые
"семидесятые". Но потом я узнал о Луи Шевалье, историке
старой закалки, и о выходе его книги "Убийство Парижа", который,
кстати, прошел без особой шумихи. Так что нас, праведников,
оказалось по меньшей мере двое»93.
Как и Шевалье, Дебор ненавидел Ле Корбюзье и его
архитектурные идеи. В1925 году парижанин швейцарского происхождения
предложил «План Вуазен» — видение современного Парижа,
согласно которому место Больших бульваров должна занять
гигантская сеть скоростных магистралей. Решив пустить целые
кварталы под слом, Ле Корбюзье хотел сотворить с
центральным Парижем то, что Роберту Мозесу не удалось осуществить
в нижнем Манхэттене. Помимо того, на набережных Сены
предполагалось построить шестнадцать небоскребов, которые
бы превратили Париж в самый настоящий ультрасовременный
глобальный город. Разумеется, план положили на полку, но
идеи радикального переустройства по-прежнему витали в
воздухе. Вскоре появились скоростные шоссе, а в 1976 году на
правобережье вдоль старой набережной Сены пролегла скоростная
автострада, названная в честь президента республики
«магистралью Жоржа Помпиду». Выросли высотные здания — башня
Монпарнас и деловой центр в американском стиле, квартал
Дефанс — картезианские башни из стекла и стали —
образовали псевдообщественные пространства, безликие и унылые.
93 Guy Debord. Panégyrique, vol. I, pp. 52-53.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 57
Поблизости располагался «новый» пригород Нантер,
«тоскливый, отвратительный, недостроенный, с железобетонными
конструкциями, заставлявшими студентов чувствовать себя
узниками и воплощавшими в их глазах все самое ненавистное».
«Нынешняя молодежь плюет на Париж, Париж, веками
бывший для них раем, городом, куда неизменно стекались потоки
людей, уверенных, что найдут здесь все, о чем мечтали:
удовольствия, любовь, успех, славу»94.
Париж пал жертвой «большого бума», пиршества
алчности, вылившегося в насилие и грабежи. Проводниками
перемен стали технократы вместе с новым поколением
бизнесменов, отличавшихся от своих предшественников циничным
прагматизмом и получивших образование по преимуществу
в американских университетах. Они реорганизовали парижское
пространство наиболее рациональным образом, перекроили его
исходя из собственного приземленного, примитивного
видения. Когда-то Париж был открыт «людям всех сословий и родов
занятий, разношерстной публике, высшему обществу, среднему
классу, тем, кто выпал из общества»95. Новый консыомеристский
Париж, Париж спектакля, «представляет собой замкнутую
среду, стерилизованную, лишенную запахов, абсолютно
предсказуемую, где вас не ждут ни сюрпризы, ни потрясения,
вселенную под невидимым колпаком»96.
Дебор знал, что эти «глашатаи здоровья» убили Париж,
сорвав при этом значительный куш. Город скончался у него на
руках от «смертельной болезни» в зените собственной славы.
Аналогичный недуг «сводил в могилу все крупные города и был
симптомом материального упадка общества, одним из
множества. Однако Париж утратил больше других городов. Большая
удача, что в дни моей молодости город еще сиял яркими
огнями»97. Затем центр Парижа колонизировали богачи, а бедняков
изгнали на окраины, в banlieu98. Эти гонения уходят корнями
94 Louis Chevalier. The Assassination of Paris, Chicago, 1999, p. 12.
95 Ibid.
96 Ibid.
97 In Girum Imus Nocte et Consumimur Igni, pp. 226-227.
98 Пригород (фр.).

Энди Мерифилд Ги Дебор
58
в XIX век, а именно в 1850-е годы, когда префект департамента
Сена барон Жорж Осман, «художник разрушения» при Луи
Наполеоне Бонапарте, уничтожил средневековый Париж, стерев
с лица земли рабочие кварталы. Эта перекройка явилась
историческим прецедентом, оспорить который пытались всего лишь
дважды. В итоге жители с малым доходом оказались
отчужденными от земель, изгнанными из центра и выселенными на
периферию, за городскую черту, они потеряли «право на город»,
на городскую жизнь.
В меньшей степени от преобразований пострадал
Латинский квартал. Со времен эпохи Османа бульдозеры
и экскаваторы-разрушители не вторгались на его территорию.
Однако оттуда весьма успешно выжили кафе, винные бары
и рестораны, равно как и антикварные лавки с роскошными
бутиками. Не удивительно, что кабак «У Муано» превратился
в далекое воспоминание. Маневры между машинами на
бульваре Сен-Жермен или путешествия по улице дю Фур не дарят
ощущение новизны ни любителю пеших прогулок, ни смель-
чаку-убранисту, настроенному на приятные неожиданности.
Именно здесь прошла разгульная юность Дебора, поскольку
«при виде всего этого трудно сохранить трезвость рассудка».
Однако с тех пор квартал изрядно обуржуазился. На полках
книжного магазина «Жибер-Жён» на бульваре Сен-Мишель
по-прежнему стоят книги Дебора, вышедшие в респектабельном
издательстве «Галлимар» и ставшие едва ли не современной
классикой. Разумеется, они продаются и находят своих
читателей — их, как правило, изучают, правда, довольно механически,
будущие культурологи и специалисты по СМИ. В кругах
рафинированных интеллектуалов «Общество спектакля»
воспринимается как академический сборник хлестких выражений,
а отнюдь не как олицетворение революции.
Как и Дебор, Шевалье видел в сносе старого рынка в
квартале Ле-Аль акт насилия над Парижем, вандализм, подлинное
убийство. «Не будет Ле-Аля, не будет и Парижа». День 27
февраля 1969 года стал для квартала последним вальсом, роковой
вехой — должно быть, тогда парижане испытали такую же боль,

Глава 2 Кафе потерянной молодости 59
как нью-йоркцы тремя годами ранее, когда местные власти
взорвали старый Пенсильванский вокзал. Шевалье вспоминал,
что на улицах почти не было зевак, за исключением
«нескольких любителей ночного образа жизни, субъектов,
ностальгирующих по прошлому, поэтов и клошаров»99. Вскоре любопытных
разогнали, в земле зазиял котлован и стало не продохнуть от
пыли. Пустоту заполняло творение Ренцо Пьяно и Ричарда
Роджерса, Национальный центр искусства и культуры —
«окутанный безобразными трубами для вентиляции, горячего
воздуха и канализации» и получивший прозвище
«газоперерабатывающий завод», однако конструкция ничего не добавила
пространству, сама оказавшись пустышкой. «Центр выкрашен
в голубой цвет,— саркастически замечает Шевалье,— хотя сам
Париж серый». Соседние с ним подземные галереи под
названием «Форум», «глубокая зловонная пещера», забитая лучшими
парижскими товарами, лишь подсыпают соль на раны. Если
базилику Сакре-Кёр кое-кто привык связывать с разгромом
Коммуны, то Центр Помпиду можно считать символом
поражения бунтарей 1968 года. (Дебор презирал Центр Помпиду. По
иронии судьбы, именно здесь в 1989 году состоялась большая
ретроспективная выставка, посвященная Ситуационистскому
движению, и устроители пригласили на нее Дебора в качестве
почетного гостя. Он отказался.)
Начиная с конца 1950-х, градостроители безжалостно рушат
старые кварталы, сравнивая их с землей, и возводят вместо них
новенькие функциональные комплексы. Бульдозерами
сносятся еще достаточно крепкие исторические застройки. Над
городами витает печально известный боевой клич Ле Корбюзье:
«Supprimer la rue!» («Уничтожим улицу!») По мысли Корбюзье,
улицы символизируют беспорядок и дисгармонию,
олицетворяют все дурное в градостроительстве и противоречат духу
машинного века. По словам архитектора, «их необходимо
выпрямить». Город планировалось перестроить по регулярному плану,
а улицы поднять на разные уровни. Пешеходные дорожки,
99 Chevalier. The Assassination of Paris, p. 245.

Энди Мерифилд Ги Дебор
60
маленькие кафе вроде «У Муано», мостовые, как в Ле-Аль,
объявлялись «плесенью», которую следовало искоренить; вместо
отживших свой век артефактов территория засаживалась
цветами — либо на ней вырастал «лес колонн».
В статье «Корни небоскребов», написанной в характерной
для Дебора полемической манере и опубликованной в журнале
«Потлач» го июля 1955 года, философ-авангардист подвергает
критике проект «лучезарного города» Корбюзье как идеал
будущего. Это было «разделение городской среды на замкнутые,
изолированные блоки, микросообщества, поставленные под
постоянный контроль, отсутствие даже минимальных
возможностей для противостояния и случайных встреч,
автоматическое отступление от всех позиций»100. Многолюдные улицы
оказались несовместимыми со скоростными магистралями,
предназначенными для машин. «На наш взгляд, прогулки
пешком никак не сопряжены с однообразием или скукой; законы
общества — не скрижали завета; пристрастия должны уступить
место вечному круговороту чудес, а если мы не хотим
расслабляться, то давайте избавимся от идей порядка вместе с их
распространителями». Ле Корбюзье был «неприятным человеком,
легавым до мозга костей»101.
Больше всего Дебору претила мысль о дроблении
территории на функциональные зоны. Доктрина порядка требовала
отделить место работы от места жительства — во имя принципа
эффективности. Город рассматривался как механизм,
призванный четко осуществлять заложенные в него функции, потому
место работы располагалось в одной точке, жилье — в другой,
зона отдыха — в третьей. Такой подход приводил к
расщеплению сознания, неспособности человека осмыслить свое бытие.
Оторванность от других людей накладывает отпечаток на
мировоззрение, приводит к клиповому мышлению,
отчужденности, ложной самоидентификации, уходу в созерцательность.
В 1961 году Дебор выпустил фильм «Критика разделения».
100 Guy Debord présente «Potlatchn (1954-1965), Paris, 1996, p. 38.
101 Ibid, pp. 37-39.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 61
«Для нашей эпохи характерны концентрация власти и
рационализация мечты,— произносит монотонный голос за кадром.—
Однако власти не воспринимаются как свои. Зрелость общества
становится чем-то недосягаемым. Затяжное чувство тревоги
способно обернуться лишь размеренным сном. А все это из-за
привычки к социальной опеке. Вопрос не в том, что люди живут
более или менее бедно, а в том, что они не могут строить жизнь
по собственным правилам»102.
Затем на экране возникает субтитр-призыв: «Выделим каждому
общественное пространство, необходимое для свободного
самовыражения»103.
В «Критике разделения» голос Дебора звучит за кадром:
«Мы не изобрели ничего нового. Приспособились, в той или
иной степени, к обществу и выбрали один из возможных
путей. Успели привыкнуть к обстоятельствам... Когда
возвращаешься с предприятия, вся дерзость улетучивается.
Приключений больше не существует, дорогуши»104. Фильм
начинается с панорамного вида центрального Парижа. «До тех
пор, пока мы не научимся творить собственную историю,
свободно создавать ситуации, тяга к объединению будет
приводить лишь к дальнейшему разделению,— предупреждает
Дебор.— В результате поиска общего дела появляются новые
специализации»105.
Объединение на ложных началах — очередной тип
разобщенности. Задача дрейфа — подчеркнуть идиотизм разделения,
соединить — путем демонстрации зияющих дыр — разорванные
куски пространства. Через дрейф мы постигаем такое явление,
как «унитарный урбанизм»106, центральное понятие ситуацио-
нистской концепции и воззрений Дебора. Унитарный урбанизм
102 «Critique de separation» в книге: Debord. Oeuvres cinématographiques
complètes, p. 45.
103 Ibid, p. 46.
104 Ibid, pp. 55-56.
105 Ibid, p. 47.
106 Теория применения совокупности искусств и техник,
способствующих полноценному построению некой среды в динамической связи
с поведенческими экспериментами. — Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
62
представлял собой «непосредственную критику». Адепты этой
доктрины давали бой городским планировщикам, экспертам по
рационализации и технократам — всем тем, кто сидел в шикарно
обставленных офисах и вершил человеческими судьбами.
Унитарный урбанизм был направлен против городов, ставших
заложниками рыночной экономики, против строительных
компаний, рассматривающих города как обычный товар.
Унитарному городу предстояло взорвать унылую повседневность,
внести в нее элемент игры, вновь объединить людей, преодолев
социальную и физическую отчужденность. Особую значимость
в нем приобретало то, что было несправедливо забыто: закоулки
и задворки, тихие площади, людные кварталы, тротуары с
потоками прохожих, старики в старомодных беретах,
расположившиеся на скамейках в парках.
Работая над картой Парижа «Обнаженный город» (1958),
Ги Дебор и Асгер Йорн соединили вырезки из обычных карт
и сделали коллаж в дадаистском стиле. Этот тип карты позволял
создать психогеографический образ города. Основанный на
субъективном восприятии, он выражал скорее непокорность среде
и упование на случай, чем стремился к достоверности. По словам
Дебора, редкие произведения искусства могут соперничать по
красоте с картой парижского метро! Он вспоминал, как один из
его друзей блуждал по немецким городам Гарца, ориентируясь
по карте Лондона. Подобные нелепые выходки, «по всей
очевидности, мелочи по сравнению с полным контролем над
архитектурой и урбанизацией, а ведь в скором будущем он станет
доступен каждому». Такая практика подразумевает «революцию
в повседневной жизни». О радикальном настрое Дебора можно
судить по записи его речи, прозвучавшей на парижской
конференции «Повседневная жизнь», которая была созвана в 1961 году
по инициативе Анри Лефевра: «Революционное преобразование
повседневной жизни — дело отнюдь не расплывчатого будущего.
Это насущное требование, вызванное капиталистическим
развитием общества с его невыносимыми требованиями;
альтернатива — окончательное всеобщее закабаление, господство
современного рабства. Революционное преобразование ознаменует

Глава 2 Кафе потерянной молодости 63
«Обнаженный город»
Ги Дебора и Асгера
Йорна

Энди Мерифилд Ги Дебор
64
конец одностороннего творческого выражения, превратившегося
в товар, покончит с политиканством»107.
Эта революционная мантра уходит корнями в
радикальное учение молодого Маркса. Когда в 1844 году в Париже Маркс
писал черновик «Экономическо-философских рукописей
1844 года», он был ненамного моложе Дебора и страдал таким
же идеализмом. При жизни Маркса рукопись так и осталась
неопубликованной. Она всплыла на поверхность лишь в 1930-е
годы и вышла во французском переводе в период между двумя
мировыми войнами, когда в среде французской
интеллигенции необычайную популярность обрела философия Гегеля.
Работа Лефевра «Диалектический материализм» (1939) стала
главным проводником гегельянского марксизма во Франции.
Лефевр оказал безусловное влияние на мировоззрение Дебора,
настроил его на марксистскую волну. Дебор старательно
штудировал Гегеля вкупе с Людвигом Фейербахом, вывернувшим
философию Гегеля «наизнанку». Юношеское увлечение
Гегелем принесло свои плоды — «Общество спектакля» изобилует
гегельянскими мотивами. Заметим, что Дебор посещал
лекции Жана Ипполита, знаменитого философа и специалиста
по Гегелю. Еще до выхода в свет «Общества спектакля» (1967)
он всячески опекал пожилого профессора, читавшего
лекции в Коллеж де Франс, пока Ипполит не нашел себе другого
любимчика.
Параллельно Дебор изучал гегельянский марксизм
самостоятельно. Он обильно цитирует раннего Маркса, в частности
его «Экономическо-философские рукописи 1844 года». В этой
работе Маркс выдвигает тезис о «свободной сознательной
деятельности» как «родовом признаке» человека. Он утверждает,
что люди — это не просто одномерные созерцательные
существа, они наделены «жизненными силами», «способностями»
и «страстями»108. По Марксу, мы познаем себя не путем созерца-
107 Guy Debord. Perspectives de modification conscientes dans la vie
quotidienne (Перспективы осознанных преобразований в повседневной
жизни), Internationale Situationniste, Paris, 1997, p. 219.
108 Карл Маркс. Экономическо-философские рукописи 1844 года.
См: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, с. 132.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 65
ния внутреннего естества, а путем самоотчуждения, осваивая
внешний мир, существующий вне нашего сознания, с
помощью органов чувств, глаз и мышления. Посредством
практики люди воздействуют на внешнюю природу и, изменяя ее,
одновременно изменяют свою внутреннюю природу. Человек
разносторонен, он стремится к деятельности, отражающей его
индивидуальность, и нуждается в осмысленном труде,
приносящем удовлетворение. Отчужденный труд превращается
в подневольный, что, в свою очередь, приводит к отчуждению
человеческой сущности.
Дебор и ситуационисты посредством détournement109
ломали рамки общепринятого поведения, они стремились
преодолеть отчуждение, рассеять мрак. Метод переворачивания
наполнял вещи внутренним смыслом, делал жизнь богаче.
К классическим примерам détournement относятся незаконное
заселение пустующих домов, занятие зданий и улиц, а также
граффити и «свободное ассоциативное» экспрессионистское
искусство. Все акции ситуационистов по сути своей являлись
провокациями и бросали обществу вызов. Они выворачивали
образы наизнанку, зло их высмеивали, пародировали,
использовали использованное (плагиат), разрушали и воссоздавали
среду, взрывали сознание индивида и выплескивали
революцию на улицу. Они понуждали людей думать и
переосмысливать свои убеждения, и зачастую было неясно, какая реакция
более адекватна: смех или слезы. В любом случае, техника
détournement играла первостепенную роль: это был элемент
пропаганды, катализатор возмущения, стимулятор,
побуждающий к действию, «отрицание и прелюдия», вдохновленные
Лотреамоном. Многочисленные détournement зданий лежат
в основе унитарного урбанизма.
А началось все с архитектурных идей голландского
ситуациониста Констана, создавшего проект города Новый
Вавилон. Констан вывернул наизнанку протестантскую
традицию, ассоциирующую Вавилон со злом и блудом: «Вавилон
109 Переворачивание, или высвобождение,— процесс обращения
образов, текстов или событий в подрывные ситуации.— Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
66
великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр. 17:5)-
Констан и Дебор избрали в качестве символа прекрасного
города будущего проклятый город сатаны, вавилонскую
блудницу, в образе которой страх перед прелюбодеянием и
нечистотой связался со страхом перед городом. В 1959 году эскизы
и разработки Констана вызвали у Дебора энтузиазм. Тогда
же, одним из зимних вечеров, родилось название «Новый
Вавилон», которое и было предложено вместо констановс-
кого «Деривиль»110. (Имя закрепилось, хотя дружба между
ситуационистами сошла на нет.) Для психогеографической
практики, или дрейфа, Констан собирался снабдить свой город
большим числом проходов, ни на что не похожими
ландшафтами, накладывающимися друг на друга дорогами и
пространствами. Частично он использовал существующие городские
пейзажи, временами — абсолютно новые города. Констан
создавал городскую среду, до краев наполняя ее фактурой,
атмосферой и топографической фантазией.
Планы Констана вызывают воодушевление —
выкрашенные в яркие цвета расщепленные ландшафты, макеты
футуристических городов из оргстекла. Одни напоминают
гигантские ангары для самолетов, недостроенные торговые
центры и огромные строительные площадки, опутанные
стальными лесами, другие — лабиринты Пиранези111. Это своего рода
зачаточные попытки внести в концепцию унитарного
урбанизма «конкретику», проиллюстрировать тезис Маркса о новом
обществе, в котором «свободное развитие каждого является
условием свободного развития всех». В Новом Вавилоне всю
нужную, но однообразную работу совершают автоматы; массы
получают доступ к технологиям; люди, не обремененные
необходимостью ежедневно трудиться, гарантированно пользуются
свободным временем. Проект также подразумевает коренные
110 См. примечание к письму Констану (25 мая 1960) в книге: Guy
Debord. Correspondence, vol. I: Juin 1957-août 1960, Paris, 1999, p. 336.
111 Ранние наброски Нового Вавилона, выполненные Констаном
в 1956-1974 годах, были упорядочены и описаны в книге: Cathrine
de Zegher и Mark Wigley. The activist Drawing: Retracing Situationist
Architectures from Constant's New Babylon to Beyond, Cambridge, MA, 2001.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 67
социальные преобразования: коллективное владение
землей и средствами производства, рационализацию процесса
производства потребительских товаров. Дефицит становится
пережитком прошлого. Город Констана, как и сам унитарный
урбанизм — наряду с détournement и дрейфом, — выявляет
урбанистическую ложь и преодолевает отчуждение и
разобщенность между людьми. «Мы обязаны защищаться от мани-
пулятивной поэзии бардов, обязаны придать ее ритмам другое
направление»112.
Дебор обожал старомодный, обшарпанный, пыльный
Париж. Для него он был все равно что собрание редких книг
с замусоленными страницами, которые продолжают находить
верных читателей. Дебор великолепно знал античное
искусство и французскую живопись. Он с легкостью извлекал имена
художников из памяти и пускался в длинные иносказания.
Его влекло прошлое и обычаи ушедших поколений. При этом
он оставался прогрессивным мыслителем-экспериментатором
с навязчивым желанием «все переделать», как он сам признается
в фильме «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя». В этой
картине, законченной в 1978 году, через год после выхода
монографии Луи Шевалье, монотонный голос за кадром произносит:
«Речь не идет о выборе между переменами и сохранением
прошлого. Мы сами люди перемен, мы живем в эпоху перемен.
Власти предержащие вынуждены ради самозащиты изменить то,
что идет наперекор нашим принципам»113.
Дебор был человеком перемен, он жаждал
преобразований, но вместе с тем любил прошлое. Такое чувство, будто он
рвался вернуться назад в будущее, воспроизвести лучшее, что
было раньше, перенести его в современность. Он был в равной
степени человеком будущего и человеком прошлого. В
прошлом он видел трамплин к будущему. Ему хотелось привнести
в современный мир эпические черты минувших веков, наделить
ими мир, которому еще предстоит наступить, мир грядущего.
112 «Программа-минимум Бюро унитарного урбанизма», в книге:
Internationale Situationiste, p. 216.
113 «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя», в книге: Oeuvres
cinématographiques completes, pp. 278-279.

Энди Мерифилд Ги Дебор
68
Этот мотив отражает непрестанную, вечно повторяющуюся
траекторию жизни: мы кружим и кружим в ночи. В фильме «Мы
кружим в ночи» время течет подобно рекам. Иногда это Сена,
иногда Янцзы; реки изображены в непрестанном движении;
там, где они кончаются, мы видим новые устья, à suivre114, все
начинается опять уже в новом обличье. «Сном беспробудным
природа,— произносит Дебор, цитируя Ли Бо,— спать будет
в зимние дни.
Лишь, на судьбу не сетуя,
Твой, Янцзыцзян, поток
Будет катить свои волны
Без устали на восток».
Париж исчез навсегда, исчез безвозвратно, второго акта
не будет. Город превратился в «дикую пустошь», «где под
личиной средневековых удовольствий скрываются новые страдания
и где люди пребывают в вечном страхе. Они кружат и кружат
в ночи, и их пожирает пламя. Они просыпаются в тревоге и
ощупью пробираются по городу в поисках жизни. Ходят слухи, что
отнявшие у них жизнь, плюс ко всему, указали им неверный
путь. Так что перед нами цивилизация в огне, опрокинутая
и ушедшая на дно»115.
Фильм «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя»
станет последним кинематографическим экспериментом Дебора;
в будущем он не создаст ничего равнозначного. В какой-то мере,
этого ему и не нужно. «Мы кружим в ночи...» останется его
шедевром, chef-dbeuvre cinématographique, эпическим
путешествием, перенесенным на экран, «Илиадой» и «Божественной
комедией». Это фильм о фильме — вернее, об антифильме.
В довершение это ситуационистская поэма о военном искусстве,
документальная картина о течении времени, метафизическое
исследование сознания и погребальный гимн Парижу. (По мне-
114 Продолжение следует {фр.).
115 «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя», в книге: Oeuvres
cinématographiques completes, p. 280.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 69
нию критика и прозаика Филиппа Соллерса, диалог в фильме,
воспроизведенный в книге Дебора «Oeuvres cinématographiques
complètes»,— это «одна из вершин XX века»116.)
Эта лента — самое автобиографическое и
метафизическое начинание Дебора. На кадрах он запечатлен в разном
возрасте: в девятнадцать, двадцать пять и сорок пять лет. А вот
и Элис со своей подругой Селест, они обнимаются, точно тайные
лесбиянки. Мы лицезреем Париж с высоты птичьего полета,
любуемся панорамными видами ночного Ле-Аля, перед нами
мелькают кафе, снаружи и внутри, потолки и погреба, пираты
и Робин Гуд, боевые корабли, палящие из пушек,
кавалерийские разъезды, войсковые построения, поля битвы, последний
рубеж Джорджа Кастера, атака легкой кавалерии117 —
визуальный ряд пересыпан высказываниями Клаузевица и Сунь Цзы.
Голос диктора пронизан печалью и безнадежностью, он звучит
точно рефрен романтической баллады, точно повесть Шато-
бриана «Рене, или Следствие страстей», точно великолепный
и ужасный мир, передавая подлинный вкус бега времени. Язык
Дебора полон поэзии: «На середине жизненного пути мы
погружаемся в мрачную меланхолию; ею пропитаны строки,
пронзительно грустные и насмешливые, звучащие в кафе потерянной
молодости»118.
Это было там, где «мы чувствовали себя брошенными
детьми, наши приключения еще не завершились». Кто мог по
достоинству оценить красоту Парижа — кроме тех, кто помнил
город в зените славы? Кому понятны трудности и радости,
выпадавшие на нашу долю, когда мы жили в тех местах, которые
сегодня наводят на обывателей ужас? Тогда деревья не
задыхались от угарных газов, а в городском небе были ясно видны
звезды. Власть во все времена принадлежала лжецам, однако
116 Philippe Sollers. L'étrange view de Guy Debord, в книге: Eloge de
l'infini, Paris, 2002, p. 574.
117 Катастрофическая по последствиям атака британской кавалерии
под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во
время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года в период Крымской
войны.— Прим. пер.
118 «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя», в книге: Oeuvres
cinématographiques completes, p. 240.

Энди Мерифилд Ги Дебор
70
теперь, в силу экономического роста, лжецы получили средства
лгать обо всем на свете. Как он мог забыть обаятельных
хулиганов и гордых девиц из грязных притонов?
«Отринув все идеологические иллюзии, полностью
безразличные к тому, что позднее доказало их правоту, эти негодяи ничего
не стеснялись и открыто говорили, что будет дальше. Они
требовали покончить с искусством, провозглашали, что Бог мертв,
пытались взорвать Эйфелеву башню. Мелкими скандалами
развлекали себя те, кто выбрал вечный скандал в качестве образа
жизни. Они размышляли над природой революций,
анализировали причины их краха, задавались вопросом, существует ли
пролетариат, и если да, что он собой представляет»119.
По словам Дебора, можно было почувствовать, как земля уходит
из-под ног и как полыхает раскаленная жаром эпоха. Однако он
знал, что вотчину времени следует преодолеть, чтобы добраться
до цели и реализовать себя. Надо понять, как жить завтра,
чтобы не упустить благоприятный момент.
«Лично я,— задумчиво произносил Дебор,— никогда
и ни о чем не сожалел и, если честно, не знаю, что я еще мог
предпринять — исходя из личных качеств»120. Наша формула
по переустройству мира, продолжает он, взята не из книг. Мы
вывели ее, бродя по ночам. Мы бродили неделями, ни один
день не походил на предыдущий, и наше странствие никогда
не кончалось. Это было что-то вроде поисков оккультного
Грааля — нас поджидали удивительные встречи, грозные
препятствия, грандиозные предательства и опасные увлечения.
Мы имели смутное представление о предмете наших поисков;
иллюзорный свет истины нам только мешал, ведь от нас
исходило странное искушение.
«Нам не требовались ни средства на научные изыскания, ни
похвала газетных интеллектуалов. Мы подбрасывали топливо
119 Ibid, р. 238.
120 Ibid, р. 247.

Глава 2 Кафе потерянной молодости 71
в огонь. Говоря иными словами, мы заключили союз с дьяволом,
встали на сторону исторического зла, которое подрывало
существующий порядок и вело к разрушению общества. Мы выбрали
"неправильную сторону", которая творит историю, обрекая на
гибель все, что несет удовлетворение»121.
Ситуационисты встретились, чтобы «вступить в заговор и
предъявить миру бесконечные требования», увидеть «проблески света
в закатном солнце Парижа», «восхититься красотой,
обреченной на умирание». «Вскоре наши враги полностью оккупируют
город, и нам придется покинуть места, где мы чувствовали себя
абсолютно свободными. Враги устанавливают свои безрассудные
законы, все переделывают на свой лад, то есть по образцу
кладбища»122. Общество неизменно благоволило к
посредственностям, всегда поощряло тех, кто пресмыкался перед злополучным
законом. «Как раз в тот период я был единственным, кто имел
хоть какой-то авторитет, пусть и среди неформалов, и они не
сумели меня прижать к стенке и заставить прилюдно отречься...
Я давно уже привык жить шаляй-валяй». За это métier123 не
присваивают докторскую степень; так говорил наш доктор антинаук,
«Князь раздора». Дебор любил эту эпоху — вместе с ее
потрясениями и невинностью, эпоху, растворившуюся в небытии.
121 Ibid, р. 253.
122 Ibid, p. 259.
123 Умение (фр.).

Глава 3 Я ничего не преувеличил 72
Когда идет дождь, когда над Парижем сгущаются облака, не
забывайте, что во всем виновато правительство.
Отчуждение промышленного производства вызывает дождь. Революция
приносит хорошую погоду.
Ги Дебор «Бол ьная планета»
В отличие от многих других теоретиков, Ги Дебор не
злоупотреблял сочинительством, не говорил больше необходимого и не
пытался сделать карьеру профессионального публициста. Его
творческий вклад относительно скромен, а книги по объему,
как правило, не превышают ста страниц. «Писать надо редко,—
советует он в "Панегирике",— поскольку мастерство достигается
беспробудным пьянством». Даже уже приступив к работе, он
экономил силы, не перенапрягался и не изображал показного
рвения. «Общество спектакля» — его шедевр, самое известное
произведение. Великолепная книга, блестящая поэма в прозе.
Дебор видел в ней акт демистификации, вернее даже,
деколонизации, разоблачение новой формы товара, приговор фальши
и лицемерию.
Книга появилась в конце 1967 года в издательстве «Бюше/
Шастель» как реакция на идеи потребления, завладевшие
умами граждан послевоенного общества. Капитализм вскрыл
нарывы, появление которых никто — включая Маркса — не мог
предугадать. Через сто с лишним лет после написания
«Манифеста Коммунистической партии» капиталистическая система
сделалась более свирепой и экспансионистской, несмотря на
присущий ей кризис. Новые рыночные стратегии, новые
средства массовой информации, новые соблазны колонизировали
как сферы досуга и потребления, так и производство, подчиняя
и переподчиняя себе пространство, завладевая всеобщим
вниманием, заполняя собой сознание и подменяя совесть.
Повсюду в повседневность вторгался коммерческий
диктат, и критически настроенные интеллектуалы пытались
осмыслить новую реальность. Во Франции Анри Лефевр
размышлял над «выживанием капитализма» и «повседневной
жизнью в современном мире». В США социологи вроде Дэвида

73
Рисмана124 исследовали феномен «толп одиночек» — новый тип
социального отчуждения человека как результат увеличения
достатка. Социолог Уильям Холли Уайт описал
разрушительную деятельность сметливых «специалистов по организации
городской среды» — высокопоставленных бюрократов и глав
корпораций, наживающихся за счет порядка и эффективности.
Между тем Маршалл Маклюэн125 изрек, что «средство
коммуникации — это сообщение». Иначе говоря, важен не столько сам
товар, сколько его внешний вид, продается не столько продукт
вашей деятельности, сколько его реклама. Капитализм
приобретает все большую виртуальность, он не привязан не только
к реальным местам, но и к самому материальному товару. Как
гласит первый тезис «Общества спектакля», «все, что раньше
переживалось непосредственно, отныне оттеснено в
представление»126. Вещественная реальность оказалась вытеснена
театрализованным миром образов, искаженным взглядом
и помрачением сознания.
После 1967 года Дебор сделался ведущим теоретиком
и непримиримым противником нарождающейся фазы
капитализма, отличающейся мощной экономикой и невнятной
идеологией. Эти две тенденции развивались, никак не противореча
друг другу, и довольно скоро слились в нечто единое; политика
лишь сопутствовала объединительному процессу. Система
подмяла под себя государство, которое само стало проводником
театрализованного капитализма, исполнительным комитетом,
обслуживающим интересы различных (а порой и откровенно
враждебных для общества) буржуазных групп, сил и фракций,
гонящихся за личной прибылью. Трактат Дебора, позднее
переведенный на дюжину языков, стал попыткой докопаться
до истины, залезть прямо в брюхо мифическому чудовищу,
124 Американский исследователь, представитель психоаналитической
ориентации в социологии и культурологии, автор книги «Одинокая
толпа» (1950), исследующей влияние процесса модернизации на сознание
и поведение человека.— Прим. пер.
125 Канадский философ, филолог, литературный критик,
исследователь медиа.— Прим. пер.
126 Перевод А. Соколинской (ср.: Ги Дебор. Общество спектакля, гл. 1,
М., 2014, с. 24).

Энди Мерифилд Ги Дебор
74
показать, как товарно-денежные отношения пронизали всю
современную жизнь.
Дебор развил анализ Маркса, придал ему новое
измерение, его труд стал плодом пятнадцатилетних раздумий над
крахом государства, начатых в 1952 году в Муано.
221 короткий тезис — странные и изящные,
афористические по стилю, чуть ироничные и с налетом ницшеанства,
они напоминали «Тезисы о Фейербахе» Маркса. По
содержанию они целиком и полностью соответствовали марксистской
парадигме, соединяя в себе юношеский гуманизм со зрелой
политэкономией, левого Гегеля с материалистом Фейербахом,
воинственного Макиавелли с утопистом Карлом Коршем,
милитариста Клаузевица с романтиком Дьёрдем Лукачем. В
нарисованном Дебором мире единство превращается в разделение,
сущность — в видимость, правда — в ложь. По замечанию
философа, в этом перевернутом мире все и всё вовлечены в некое
парадоксальное и извращенное действо. Как сыронизировал
в 1844 году молодой Маркс:
«Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину.
Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая
сила, сводится на нет деньгами. Пусть я — по своей
индивидуальности — хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит,
я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный
человек, но деньги в почете, а значит, в почете и их владелец.
Деньги являются высшим благом — значит, хорош и их
владелец. Деньги, кроме того, избавляют меня от труда быть
нечестным,— поэтому заранее считается, что я честен. Я скудоумен,
но деньги — это реальный ум всех вещей,— как же может быть
скудоумен их владелец?»127
Дебор хотел высвободить реальность, отделить ее от
иллюзорности мира, в котором безобразие означает красоту,
бессовестность — честь, а скудоумие есть признак ума. Он хотел
127 Карл Маркс. Экономическо-философские рукописи 1844 года.
См: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, с. 148.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 75
переподчинить действительность собственной диалектической
инверсии, духу отрицания. В итоге родилась уникальная работа
по политическому искусству, по своей значимости не имеющая
себе равных. Это была радикальная критика общества и
призыв к борьбе. В теоретической части Дебор вскрывал суть
товарного фетишизма, разъяснял природу отчуждения, поразившую
современное общество, кидал боевой клич рабочему классу,
призывая его очнуться от апатии и дремоты, проявить
активность, начать создавать советы рабочих.
Необходимо было поднять активистов на борьбу против
театрализованной «созерцательности». Иконы современного
капитализма, логотипы, которые современный человек
различает уже на подсознательном уровне — будь то MTV или CNN,
Microsoft или The News International, золотые арки McDonald's
или «галочка» Nike,— превратили человеческую жизнь в
подобие спячки. Людям необходимо встряхнуться, пробудиться
ото сна. Спектакль — это старый враг, облачившийся в другие
одежды и укрывшийся под новой личиной. «Сущность развития
спектакля,— предупреждает Дебор в 35-м тезисе,
перефразируя выражение Маркса из "Капитала",— заключается в том, что
он перехватывает и заставляет застыть все, что ранее в
человеческой деятельности пребывало в текучем состоянии... мы
снова встречаемся со старым врагом — товаром, который так
легко умеет выдавать себя за нечто простое и само собой
разумеющееся, тогда как на самом деле он имеет очень сложную
структуру и полон метафизических тонкостей». Таким образом,
требовалось освободить товар от метафизических тонкостей
и теологической привлекательности, провести его
демистификацию. «"Общество спектакля",— говорил Дебор в 1992 году,—
было написано с сознательной целью нанести удар по
театрализации». «Я ничего не преувеличил»,— заключает он128.
Подобно положению Маркса, связывающему товар и его
стоимость, положение о товаре как спектакле имеет как
историческую подоплеку, так и стратегическую составляющую.
128 Ги Дебор. Предисловие к 3-му французскому изданию. Перевод
А. Соколинской (ср.: Общество спектакля, М., 2014, с. 6).

Энди Мерифилд Ги Дебор
76
Общество спектакля — это гиперматериализованный мир
разделения, «завершенного разделения», по выражению
Дебора, в котором трудящиеся отчуждены от своей
деятельности, от продуктов труда, от коллег по работе и даже от
самих себя. Превращение человека в придаток машины
происходит тогда, когда нарушается мыслительный процесс, из
него выпадает важное звено, оно овеществляется,
превращаясь во внешнюю оболочку, собственную противоположность,
которая поражает и блокирует мысль. Чем сильнее мир
вовлечен в товарное производство, чем более он унифицирован,
тем активнее давление на сознание трудящихся и тем
раздробленнее их мышление.
На первых же страницах «Капитала» Маркс отметил,
что при капиталистическом способе производства богатство
обществ выступает как «огромное скопление товаров». В первом
тезисе «Общества спектакля» Дебор перефразирует Маркса:
«В обществах, достигших современного уровня развития
производства, вся жизнь проявляется как огромное нагромождение
спектаклей». В этом особом «псевдомире» царят
специализированные образы вещей, глобальные спутниковые сети,
высокотехнологичные безделушки и мультимедиа, которые образуют
единство как «автономные образы».
В этом мире байты, как говорится, важнее прав человека,
а интересы корпорации стоят куда выше гражданских
протестов. Подобный мир «не говорит ничего, кроме того, что "то, что
является, благо, и то, что благо — является"» (12). «Отношение,
которого он в принципе требует, есть то пассивное приятие,
каковое он уже фактически обрел благодаря своей манере
являться без возражений, обладая монополией на явленное».
Спектакль имеет фундаментально тавтологический характер:
«он — солнце, никогда не заходящее над империей современной
пассивности» (13). «Он не делает реальной философию — он
философизирует реальность» (19). «Он есть дурной сон
закабаленного современного общества, который, в конечном счете,
выражает лишь только его желание спать. И спектакль — страж
этого сна» (21). Он есть подчинение реальных мужчин и женщин

Глава 3 Я ничего не преувеличил 77
экономике образов, истинное отражение в человеческом
сознании производства вещей.
Спектакль «есть капитал на той стадии накопления,
когда он становится образом» (34)-
В первой главе «Капитала» Маркс настаивает на том, что
естественные свойства товара, его вещественность мало, либо
вовсе никак, не связаны с общественными отношениями. То
есть из внимания полностью выпускаются отношения между
работниками предприятий и их владельцами, между теми, кто
получает минимальную зарплату, и богатыми боссами, между
крестьянами третьего мира и биржевыми спекулянтами
Уоллстрит. В царстве последних первые лишены права голоса, их не
видно и не слышно. Этот маскировочный эффект Маркс
называл «фетишизмом». Маркс призывает нас справиться с потерей
памяти и близорукостью. Взглянуть в корень вещей, вывести на
чистую воду буржуазную ложь и демагогию, вернуть реальность
под свой контроль, изменить ракурс. Дебор знал, что решить
эту задачу сейчас и добиться перемен еще труднее, чем раньше,
поскольку товарный фетишизм приобрел повсеместный
характер, стал еще более сложным, а главное, перестал выглядеть как
фетишизм. Нынешние визуальные образы толкают к забытью —
даже требуют забыться.
В «Экономическо-философских рукописях 1844 года»
Маркс утверждает: самоотчуждение труда состоит в том, что
«труд является для рабочего чем-то внешним, не
принадлежащим к его сущности; в том, что он в своем труде не утверждает
себя, а отрицает, чувствует себя не счастливым, а несчастным,
не развертывает свободно свою физическую и духовную
энергию, а изнуряет свою физическую природу и разрушает свой
дух. Поэтому рабочий только вне труда чувствует себя самим
собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от
самого себя. У себя он тогда, когда он не работает; а когда он
работает, он уже не у себя»129. Дебор добавляет, что
современные рабочие не чувствуют себя дома, даже когда не работают,
129 Карл Марк. Экономическо-философские рукописи 1844 года.
См: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, с. 89.

Энди Мерифилд Ги Дебор
78
поскольку дома они тоже не предоставлены сами себе. Меновая
стоимость захватывает, подчиняет себе и порабощает работу
и дом, производство и воспроизводство — всю совокупность
повседневной жизни. «Спектакль,— говорит Дебор в 42-м
тезисе,— это стадия, на которой товару уже удалось добиться
полного захвата общественной жизни».
Досуг рабочих также превращается в потребительство,
а сами рабочие — в платежеспособных клиентов; частная жизнь
становится вотчиной рекламы, моды, бытовых удобств,
бакалейных товаров, кинофильмов, поп-звезд и гламурных мыльных
опер, мечты о простых радостях, которые можно получить «за
соответствующую плату». Как гласит тезис 44> «спектакль — это
перманентная опиумная война». Свободное и рабочее время
застыли, обернулись «временем спектакля». Исчезли
разграничения между экономикой, политикой и частной жизнью. Все
потребляемое время и пространство стали сырьем для новых
продуктов, новых товаров. «Спектакль есть другая сторона
денег — всеобщего абстрактного эквивалента всех товаров» (49)-
«Отчужденный труд» Маркса теперь
распространился на все сферы бытия, преобразовался в «отчужденную
жизнь», в «ложное восприятие времени» — время превратилось
в абстракцию, стало ничейным. Спектакль разворачивался
в вечном настоящем, отрицая смерть. По словам Дебора, он
знаменовал паралич истории, подчинение ее духу капитализма.
Капитализм также подчинил себе и переформатировал
пространство — как и время, оно должно было быть организовано,
упорядочено и подлежало надзору. Старинные путаные
закоулки угрожали зрелищному status quo; из доктрины
поддержания порядка на улице вызрела идея уничтожения улицы.
Насаждался псевдоколлективизм, то есть «изолированные
индивиды» подлежали «интеграции в систему» и
«совместному изолированию», «потому заводы, учреждения культуры,
базы отдыха и жилые массивы» создавались «с учетом
решения этой задачи, то же самое происходило и на уровне семейной
ячейки» (172). Как гласит 165-й тезис,

Глава 3 Я ничего не преувеличил 79
«капиталистическое производство унифицировало
пространство, которое уже не ограничивается внешними ему обществами.
Эта унификация есть процесс обезличивания, протекающий
с той или иной степенью интенсивности. Аналогично тому, как
с накоплением товаров массового производства для абстрактного
рыночного пространства рухнули все региональные и
юридические барьеры и все цеховые ограничения Средневековья, которые
поддерживали качество ремесленного производства, пострадали
различные среды, утратив автономию и своеобразие».
Во втором томе «Панегирика», потрясающем фотоальбоме,
прослеживающем жизнь и творчество Дебора, или, как он его
сам именовал, правде в картинках, своего рода
символическом единстве, воспроизведен оригинал рукописи 1967 года.
Дебор всегда писал от руки — мелким аккуратным почерком,
пользуясь самыми обычными школьными тетрадями в клетку.
В рукописи «Общества спектакля» попадаются незначительные
исправления и зачеркивания, а также неразборчивые и
малопонятные слова, но это отнюдь не черновик. Чувствуется, что
перед нами работа мастера-перфекциониста, личности,
уверенной в себе, стилиста, которому неведомы сомнения и который
гордится тем, что его мысли ложатся на бумагу в завершенном
виде. Дебор-творец станет нам понятнее и ближе, если мы
внимательнее приглядимся к его трудам и научимся читать между
строк. Внешность Дебора также может многое нам поведать.
На одном из снимков, приведенном во втором томе
«Панегирика», Дебору слегка за тридцать. Он что-то сосредоточенно
пишет в блокноте, на носу — очки, шея замотана шарфом, на лице
неподдельное выражение серьезности. Судя по всему, несмотря на
склонность к сарказму, он редко улыбался. Известно, что Дебору
не нравилось, когда его причисляли к «интеллектуалам»; тем не
менее его мысль работала практически круглосуточно над
теориями и абстрактными построениями. Он был самым настоящим
человеком идей, романтизировавшим своего Другого, практика,
постигавшего мир телесно и посредством органов чувств. В
качестве подписи под фотографией приведена цитата из «Мемуаров»

Энди Мерифилд Ги Дебор
80
Филиппа де Коммина130: «Этот труд сможет прославить государя,
о котором я вам поведаю, а также и вас самих». Это высказывание
идеально соотносится с «Обществом спектакля».
Каждое утверждение Дебора — ситуация,
поэтический знак препинания. Сюрреалистическая канва отсылает
нас в область мечты, высвобождает бессознательные желания
и политические сублимации. При этом умопостроения — это
грубо реалистичные и прозорливые описания настоящего,
а также прогнозы будущего. Впервые марксистская теория звучит
как лирическая поэзия. По тональности она перекликается со
«Стихотворениями» Лотреамона, его нигилистическим стилем,
позволяющим узреть на анатомическом столе соседство швейной
машинки с товаром131. Дебор заслуженно гордился «Обществом
спектакля», ему было приятно сознавать, что его книга стала
современной французской классикой.
«Мне льстит сознание того,— отмечает он в предисловии
1979 года к четвертому итальянскому изданию,— что я
представляю чрезвычайно редкий для современности пример: я писал
и не был тут же опровергнут обстоятельствами; меня не
опровергли ни разу в то время, как все остальные были опровергнуты
сотни и тысячи раз. Я не сомневаюсь, что выдвинутые мной
положения подтвердятся в конце этого века и даже позже».
Когда в 1971 году издательство «Шан Либр», детище друга
Дебора, миллионера и киномагната Жерара Лебовичи, предложило
переиздать «Общество спектакля», Дебор захотел «поместить на
обложке географическую карту мира, обязательно полностью».
Сказал, что ему нужен «атлас начала XX века, карта, наглядно
показывающая глобальное развитие торговых отношений, как
существующих, так и потенциальных»132. На обложке
последних изданий, выпущенных «Галлимаром», изображен ярко
130 Филипп де Коммин (1447-1511), французский дипломат и
историк.— Прим. пер.
131 Аллюзия на строку из «Стихотворений» Лотреамона.— Прим. пер.
132 Guy Debord. Considerations sur l'assasinat de Gérard Lebovici, Paris,
1993, pp. 30-31.

Глава 3 R ничего не преувеличил 81
Кадр из фильма
«Общество спектакля»

Энди Мерифилд Ги Дебор
82
Плакат мая
iç68 года. «Долой
театрализованное
товарное общество!»
Плакат мая ig68 года.
«Долой классовое
общество!»

Глава 3 Я ничего не преувеличил 83
раскрашенный глобус конца века; цвета дают представление
об эре широкой экономической интеграции и
интернационализации, эпохе, когда, как предсказывал Маркс в
«Экономических рукописях 1857-1858 годов», капитализм «уничтожил
пространство с помощью времени».
В период между i88o и 1914 годами окончательно
сложился мировой рынок; связи между народами и нациями
претерпели коренное и бесповоротное изменение. Именно в ту эпоху
Джеймс Джойс слышал, «как рушатся пространства, обращаются
в осколки стекло и камень»133. А случилось то, что доселе
автономные и самодостаточные территории оказались вовлечены в
денежные отношения и товарный обмен. Образование мирового рынка
знаменовало триумф мира вещей, стало тяжелой артиллерией,
сокрушившей все китайские стены. Дебору хотелось
проиллюстрировать этот тезис на обложке. «Спектакль укореняется на
территории стран с экономикой, провозглашающей изобилие» (58).
Общество спектакля повсюду устанавливалось насилием, обманом
и кровью, невзирая на обещанные счастье и процветание.
Под видом разделения спектакль взрастил «единство
в нужде». За соблазном выбора скрывались разные формы
отчуждения, отличавшиеся друг от друга лишь жесткостью
репрессивного аппарата. Первый тип спектакля Дебор
именовал «концентрированным», второй — «распыленным». Два
этих типа отрицали и дополняли друг друга, а в совокупности
указывали на две противоборствующие системы.
Концентрированный спектакль опирался на культ личности, диктатуру
и тоталитаризм и удерживал свои позиции с помощью грубой
силы. Распыленный спектакль был более идеологизирован
и представлял собой «американизацию мира», воздействуя на
страны с традиционными формами буржуазной демократии
методом кнута и пряника. Последним на словах
гарантировалась свобода слова и достаток, посудомоечные машины и «биг
мак». При концентрированном спектакле вся пропаганда
сосредоточивалась в едином центре и ей подвергалась меньшая часть
общества, при распыленном — большая.
133 Джеймс Джойс. Улисс (пер. В. Хинкиса, С. Хоружего).

Энди Мерифилд Ги Дебор
84
Как замечает Дебор в 64-м тезисе, «концентрированный
спектакль присущ бюрократическому капитализму, хотя он
может заимствоваться в качестве технологии государственной
власти более отсталыми смешанными экономиками или же
в определенные кризисные моменты развитого капитализма».
«Диктатура бюрократической экономики не может оставить
эксплуатируемым массам никакого значительного поля выбора,
поскольку она должна все выбирать сама». Поддержание
диктатуры обеспечивается перманентным насилием. «Навязываемый
в спектакле образ блага вбирает в себя всю полноту того, что
существует в качестве официально признанного, и, как
правило, концентрируется на одном человеке — гаранте ее
тоталитарной сплоченности». Каждый китаец обязан учиться у Мао
и стараться подражать Мао; каждый советский человек обязан
учиться у Ленина и Сталина, чтобы не выделяться из общества.
Концентрированный спектакль создает героические образы
борцов и сверхзнаменитостей, вызывающие у Дебора такую же
оскомину, как и официальные лозунги. Распыленный спектакль
меж тем «сопутствует товарному изобилию, плавному
развитию современного капитализма». Массовое потребление и вещи
оттесняют все прочее на задний план и развращают умы.
При распыленном спектакле процветает производство
технических новшеств, множатся рекламные трюки, торговцы
спешат удовлетворить прихоти клиентов. Всячески поощряется
жажда приобретательства, накопление ради накопления,
производство ради производства. Товарный фетишизм «доходит
до состояния лихорадки» с единственной целью — подчинить
общество своему диктату.
Спектакль, по словам Дебора, это «эпическое
воспевание» попытки капитализма поработить всё и всех. Это
непрекращающаяся борьба, остановить которую возможно, только
дав ей отпор. Оказать противодействие «сумеречному миру»
способна только коллективно созданная революционная
организация, вооруженная боевой тактикой. Только она одна имеет
потенциал «подчинить пространство реальному времени» (178).
Реальное время означает «критику социально-экономической

Глава 3 Я ничего не преувеличил 85
географии, посредством которой индивиды и сообщества
обязаны создавать места и события, соответствующие присвоению
не только их труда, но и истории в целом» (178). Подобный
подход требует пересмотра концепции урбанизма, приведения
ее в соответствие с нуждами «советов трудящихся», с «великой
революционной идеей» (i79)- Именно при нем проявляется
подлинное «чувство места», происходит успешное высвобождение
городской среды, то есть наводятся диалектические мосты между
индивидуальным и общим, традиционностью и открытостью.
Восстанавливается автономия места, «но без идей
почвенничества, возвращаются понятия странствия и жизни, понимаемой
как странствие во всех смыслах этого слова» (178).
Отрицание сохраняет позитивное начало, пессимизм
содержит зерно оптимизма: через пересмотр истории
зарождается новая история. В 1960-х Дебор занимал радикальную
позицию: горевал по ушедшим эпохам и утраченным пространствам,
однако его взгляд был обращен исключительно в завтрашний
день. Сокрушался о нанесенном спектаклем уроне, от которого,
в частности, пострадал Париж его юности, однако превозносил
будущие достижения постзрелищной эры. Дебор понимал, что
недостаточно просто критиковать общество. Только
конкретные меры позволят соединить теорию с практикой и развязать
тотальную войну. В противном случае концепция спектакля
грозит обернуться очередным спектаклем, пустым сотрясанием
воздуха и, по большому счету, средством защиты той самой
системы, которую она призывает уничтожить. «Чтобы
покончить с обществом спектакля, людям нужно мобилизоваться
и применить силу»,— говорит Дебор в 203-м тезисе. «Теорию»
следует подкрепить «практическими шагами».
Практика — это критерий истины. Дебор отдавал себе
отчет в том, что нельзя ожидать чудес от рабочего класса.
Рабочие, студенты, творческая интеллигенция, активисты и
оппозиционеры обязаны объединиться и поднять стихийный протест.
Улицы станут сценой и непосредственными участниками
разворачивающихся событий. Именно здесь спектаклю
предполагается нанести главный удар. Улицы превратятся в подмостки

Энди Мерифилд Ги Дебор
86
для «контр-спектаклей», место, где создаются новые ситуации
и ведется «настоящая война», а не «война на бумаге».
Типографская краска еще не успела высохнуть, когда
теория Дебора обрела практическое применение, захватив массы
на парижских улицах,— тогда с момента выхода книги прошло
менее полугода. «Быть свободным в 1968 году,— гласит популярное
граффити той эпохи,— значит участвовать». В своих
«Мемуарах» знаменитый провокатор XVII века кардинал де Рец
пророчески предрекает: «Поистине можно сказать, что, в отличие от
всякой другой силы, народ, дойдя до известной точки,
способен на все, на что полагает себя способным»134.
«Общество спектакля» стало ситуационистской книгой,
объединившей теорию и способы преодоления социальных
болезней. С ростом недовольства французского рабочего класса,
вылившегося в массовые забастовки, манифест Дебора
приобрел вид политического оружия. 1967 год предшествовал взрыву
революционных страстей. Выкладки Дебора проясняли
контекст — на уровне политики, города и глобальной экономики.
Определилось местонахождение вражеских минных полей,
и стал ясен план продвижения на северо-запад, «по
географической карте истинной жизни». «СИ,— писал Дебор в 1979 году
в предисловии к четвертому итальянскому изданию,— был
тогда экстремистской группой, предпринимавшей максимум
усилий по внедрению революционных устремлений в
современное общество; нетрудно было разглядеть, что эта группа, уже
одержав победу на почве теоретической критики и удачно
применяя ее в практической агитации, приблизилась таким
образом к кульминационной точке своей исторической миссии. Речь
шла о том, чтобы эта книга участвовала в грядущих смутах,
которые трансформировали бы ее на свой манер, неизбежно
открывая тем самым широкую революционную перспективу...
Однако для тех, кто подходит к проблеме хладнокровно, не
подлежит сомнению, что желающие действительно поколебать
134 Жан Франсуа Поль де Гонди, кардинал де Рец. Мемуары
(пер. Ю.Я. Яхниной).

Глава 3
Я ничего не преувеличил
87
Демонстрация на
бульваре Сен-Жермен, 6 мая
iç68 года

Энди Мерифилд Ги Дебор
88
существующий общественный строй должны сформулировать
теорию, фундаментально разъясняющую его устройство; или,
по меньшей мере, дать ему удовлетворительное объяснение».
В 1968 году стены Парижа и других крупных и мелких
городов украсили ситуационистские лозунги: «Вся власть советам
рабочих!», «Долой театрализованное товарное общество!»,
«Смерть университету!». Созвучные им призывы были
намалеваны на современных высотках рядом с филиалом Парижского
университета в Нантере — классическом образце
урбанистических изоляции и разделения, «пригородном Вьетнаме»,
где периферийный университет сосуществовал с трущобами,
в которых ютились рабочие, и бедными арабскими и
португальскими застройками. Это была стерильная и тоталитарная
среда, репрессивная по отношению к сексуальности и социуму.
Микрокосм французской культуры, дух бездуховного
общества. Бюрократия заполонила сферу образования, так же как
и другие зоны ответственности французского государства.
В студенческих общежитиях господствовали строгие порядки,
аудитории были переполнены, средства выделялись по крохе,
профессора формально относились к своим обязанностям,
отчуждение между студентами казалось обычным делом.
Правый голлистскии режим пытался модернизировать экономику,
приспособить ее к членству в недавно образовавшемся Общем
рынке. Как следствие, возросла безработица, особенно среди
молодых рабочих.
Первые студенческие волнения произошли двумя годами
ранее в Страсбургском университете, где активно проявила
себя горстка ситуационистов — ученики Анри Лефевра и
друзья Дебора. Они обличали профессуру (в том числе и самого
Лефевра) и сеяли среди студенчества революционные
настроения, распространяя между ними брошюру тунисца Мустафы
Хаяти «О нищете студенческой жизни, рассмотренной в
экономическом, политическом, психологическом, сексуальном
и в первую очередь интеллектуальном аспекте, а также о
некоторых способах ее преодоления». А началось все с того, что

Глава 3 Я ничего не преувеличил 89
нескольких ситуационистов избрали в Национальный
студенческий профсоюз (UNEF). Заполучив трибуну для пропаганды
своих взглядов, они обвинили студентов Страсбурга и других
университетов в потворствовании обществу, где господствуют
товар и спектакль. Нищета студентов была нищетой идей,
нищетой смыслов. Студенты были «покорными детьми»,
потенциальной рабочей массой, лишенной классового сознания. Они
охотно соглашались играть социальную роль, уготованную им
системой «университет — фабрика», и никогда не задавались
вопросом, насколько правомерно жизнеустройство, при
котором индивид отчуждался от своей деятельности, от плодов
труда, от других людей и идей. Ситуационистский текст задел
чувствительную струну; он был переведен на все европейские
языки и нашел благодарную аудиторию в разных странах,
в частности в США, Великобритании и Италии. В Страсбурге
книга вызвала публичный скандал. Критические настроения
набирали обороты весь последующий год, пока не достигли
апогея 22 марта 1968 года в Нантере, где члены Ситуационист-
ского интернационала вместе с молодыми коммунистами,
троцкистами, анархистами и маоистами захватили
административный корпус университета. К тому времени
Ситуационистский интернационал, равно как и «Комитет бешеных»,
существовал всего неделю. Члены двух этих организаций
развешивали плакаты и расписывали стены Сорбонны и ее
филиала в Нантере лозунгами: «Будьте реалистами — требуйте
невозможного!», «Никогда не работай!», «Скука — это
контрреволюция!», «Профсоюзы — это бордели!», «Вы устарели,
профессора!», «Столкнешься с полицейским, набей ему морду!».
В начале мая в Сорбонне состоялась встреча представителей
«Движения 22 марта» и Национального студенческого
профсоюза. Власти попытались сорвать заседание, однако
запретительные меры только подлили масла в огонь. Подразделения
жандармерии заполнили университетский двор и окружили
Сорбонну. Им противостояли несколько тысяч студентов, как
засевших внутри здания, так и готовившихся отразить атаку
снаружи, для чего из мостовой выковыривались булыжники.

Энди Мерифилд Ги Дебор
90
Бунт охватил весь Латинский квартал — вспыхнули Шатле
и Ле-Аль. 6-7 мая по бульвару Сен-Мишель и улицам в
окрестности Гей-Люссак прошла многочисленная демонстрация;
протестующие переворачивали и поджигали машины,
бросали коктейли Молотова, возводили баррикады и мешали
автомобильному движению. В центре Парижа больше не было
пробок — там клубился дым. Революция принесла с собой
прекрасную погоду135.
13 мая состоялась всеобщая однодневная забастовка;
внезапно, несмотря на разброд в рядах Французской
коммунистической партии (PCF) и Всеобщего профсоюза рабочих
(CGT), наметилась спайка «студент — рабочий». Ситуационисты
и студенты высвободили территорию Сорбонны. Почтенную
фреску украсила карикатура с подписью: «Человечество только
тогда обретет счастье, когда последний бюрократ будет повешен
на кишках последнего капиталиста». Экзамены были
отменены; роль полицейских теперь выполняли социологи и
психологи. На следующий день рабочие компании «Сюд-Авиасьон»
в Нанте захватили свое предприятие и изгнали
администрацию. Их примеру последовали рабочие завода «Рено» в Клеоне
(департамент Приморская Сена). Стихийную забастовку
объявила компания по доставке прессы «Нувель мессажери де ля
пресс паризьен», прекратив распространение газет и журналов.
Рабочие советы объединились со студенческими,
превратившись в товарищей по оружию. Захват автомобильного гиганта
«Рено» в Билланкуре свидетельствовал о том, что рабочий класс
оказал безоговорочную поддержку студенческому движению.
К 20 мая забастовки и захваты предприятий приобрели
характер эпидемии. По всей стране бастовало около ю
миллионов рабочих. По всем признакам Франция балансировала на
135 Этой фразой заканчивается эссе Дебора «Больная планета» (1971),
посвященное несчастливому тринадцатому Ситуационистскому
интернационалу, распущенному годом позднее. В эссе Дебор пытается найти
решение проблемы «зрелищного загрязнения». По его словам,
производство товаров массового спроса и отчужденный труд создали
«больную планету». Текст, долгое время не публиковавшийся, вышел в книге:
La planète malade, Paris, 2004.

Глава 3
Я ничего не преувеличил
91
Май iç68. Кадр из
фильма «Общество
спектакля». Крупным
планом —Дебор, без
очков, в белой куртке

Энди Мерифилд Ги Дебор
92
грани революции. Отчуждение между людьми мигом исчезло,
понятие «свобода» обрело реальное содержание; с
капитализацией времени было покончено. С остановкой транспорта исчезла
необходимость ежедневно ходить на работу, в итоге у людей
появилось свободное время, время для жизни. Этим
обстоятельством не преминули воспользоваться студенты и рабочие — они
действовали спонтанно, создавали новые ситуации и
осуществляли то, что не могли либо не желали делать профсоюзы и
официальные партии. События тем временем развивались настолько
стремительно, что молодежь не сумела сориентироваться в новых
условиях, и в скором времени государство и буржуазия задавили
протест идеологически и физически. На оптимистических
перспективах, «пляже под асфальтом» был поставлен большой
жирный крест. Музыка кончилась. Прорыв завершился фиаско.
Парижские события имели историческое значение для всего
мира. Именно во время них рабочие продемонстрировали свою
солидарность, способность на активные действия, а студенты —
интернационализм; от Лондонской школы экономики до Беркли,
от Колумбийского университета до Нанта, от Сорбонны до
Барселоны — социальное недовольство распространялось подобно
лесному пожару. «Миланские фабрики, так же как и
Университет Коимрия, были обклеены листовками с требованиями
"Общества спектакля". Основные тезисы книги нелегально
просачивались на чужие территории либо помогали в открытой
борьбе, и это наблюдалось повсюду — от Калифорнии до
Калабрии, от Шотландии до Испании, от Белфаста до Ленинграда»136.
«Ситуационистский интернационал утвердился в мировой
истории как мысль о мировом коллапсе — коллапсе, который теперь
происходит на наших глазах»137.
На старых фотографиях, запечатлевших захват
Сорбонны студентами, Дебора можно увидеть на передних рубежах,
в самой гуще событий. Разумеется, сам он не был студентом,
136 Guy Debord. The veritable split in the International (trans. Lucy
Forsyth). London, 1985, pp. 11-12.
137 Ibid, p. 11.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 93
поскольку давно уже вышел из юношеского возраста. В мае
1968 года беспартийному революционеру было зб лет, иначе
говоря, он был старше большинства молодых преподавателей
и, можно сказать, годился в отцы студенческим лидерам
(например, Даниэлю Кон-Бендиту). В глазах зеленых юнцов он
выглядел стариком — чьим-то папашей, примкнувшим к студенческой
попойке. Тем более что к этому времени он уже начал сдавать.
Вот Дебор стоит в окружении студентов — без очков, в белой
куртке. На фоне других деятелей мая 1968-го, кажущихся
политическими младенцами, он выглядит как провокатор со стажем.
Одутловатое лицо выдает пьяницу, хотя на фотографиях,
сделанных в конце 1950-х, этот порок не столь сильно бросается в глаза.
Дебор и другие ситуационисты были гениальными
агитаторами и организаторами, и их присутствие ощущалось как
на теоретическом, так и на практическом уровнях. Они
привносили с собой дух «Общества спектакля», пусть и безотчетно для
многих, включая тех, кто не читал саму работу. При этом Дебор
и ситуационисты часто держались как сектанты, то есть с
неизменным постоянством ссорились с союзниками. Не щадили они
и старых друзей, и бывших единомышленников. «Ги был
человеком упертым,— вспоминал в книге воспоминаний "Племя"
Жан-Мишель Мансьон, оказавшийся одним из таких
"изгнанников".— Он рубил наотмашь, предъявлял людям чрезвычайно
высокие требования». «Некоторые оболтусы попадали в группу
к Ги исключительно по знакомству. Им было на все наплевать.
Такие типы удерживались от полугода до года, пока не допекали
своим идиотизмом и Ги не выставлял их вон».
Дебор показывает пальцем на своего бывшего приятеля
Анри Лефевра, обзывая его «утилизатором». Лефевр не
остается в долгу, сравнивая «культ исключительности», который
создал себе Дебор, со слепым почитанием, окружавшим Андре
Бретона. «Я никогда не состоял в этой группе,— заявляет
Лефевр,— хотя и имел такую возможность. Я осторожничал,
поскольку знал характер Ги, его манеру поведения и склонность
подражать Андре Бретону, то есть выгонять всех неугодных,
создавая костяк из немногочисленных единомышленников.

Энди Мерифилд Ги Дебор
94
В конце концов, в Ситуационистском интернационале остались
только Ги Дебор, Рауль Ванейгем и Мишель Бернштейн»138.
Дебор, со своей стороны, обвинил бывшего друга в краже
ситуационистских идей. «Определенное влияние приписывалось
Лефевру,— писал он в одной из статей,— из-за ряда
радикальных идей, воспроизведенных тайком, однако его критика
относилась к прошлому, тогда как на самом деле она скорее была
порождением настоящего, чем его академических размышлений
о прошлом»139. Дебор также считал, что рассуждения Левефра
о Парижской коммуне 1871 года практически полностью
совпадают с ситуационистскими «Тезисами о Коммуне» (1962).
«Это достаточно щепетильная тема,— признается Лефевр
в интервью в 1987 году.— Одно время мы с ситуационистами
были соратниками... А потом поссорились, и наши отношения
стали хуже некуда — сам не понимаю почему... В те времена
Коммуна представлялась мне праздником, и как-то в разговоре я об
этом упомянул. Незадолго до того я прочел неопубликованную
работу о Коммуне, подготовленную Институтом Фельтринелли
в Милане. Я провел в институте не одну неделю, нашел
неопубликованный документ. Использовал его, на что имел полное
право... Послушайте, меня мало волнуют обвинения в плагиате.
Я даже не удосужился прочитать, что они там написали о
Коммуне в своей газетенке. Подозреваю, что меня вымазали в грязи».
Размолвка между Дебором и Лефевром — достаточно сложный
предмет. Причин ее сразу несколько: личный конфликт,
мировоззренческая несовместимость и ссора из-за женщин.
Обвинение в плагиате — лишь дополнительный штрих, причем не
самый важный. В глубине души Дебор считал Лефевра
закоренелым ленинцем, продолжающим поддерживать
дружественные отношения с партией, даже невзирая на его исключение
оттуда. Помимо того, Лефевр встречался с девушками, подру-
138 Интервью. Анри Лефевр о Ситуационистском интернационале,
ж-л October, 79 (Зима 1977), р. 81.
139 «Beginning of the era [1969]» в книге: Situationist International
Antology, ed. and trans. Ken Knabb, Bercley, CA, 1989, pp. 227-228.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 95
гами Мишель Бернштейн, которых ситуационисты тоже знали.
Одна из них, Николь, забеременела. Лефевр годился ей в отцы,
и Дебор с компанией был не в восторге от выходок старого Дон
Жуана140. Лефевру Дебор казался неизлечимым догматиком.
Более того, говорит Лефевр, это был догматизм, не
опирающийся ни на какую догму, поскольку «теория ситуаций,
создания ситуаций очень быстро рассыпалась, и после нее осталась
только критика существующего мира, объясняющая, откуда
что взялось, и моя "Критика повседневности"»141. Возможно,
дело в том, что они оказались разными людьми — несмотря на
сходное понимание урбанизма и гуманистического марксизма.
Дебор был человеком Луны, темным и холодным,
пессимистичным и деструктивным. Вдохновение посещало его
исключительно по ночам. Лефевр был человеком Солнца и олицетворял
собой созидание, свет и оптимизм. В автобиографии «Сумма
и остаток», увидевшей свет в 1959 году, он описывает себя как
«вынырнувшего из глубин на поверхность и чуть
сплющившегося от перепадов давления. Он втягивает легкими воздух,
подставляет тело солнечным лучам, открывается миру,
демонстрирует себя во всей красе, вновь оживает»142.
И Дебор, и Лефевр считали, что предтечей событий
1968 года была Парижская коммуна 1871 года. Когда в ходе
франко-прусской войны Париж оказался окружен и блокирован
на 73 Дня, в городе установилась народная власть. На улицах,
запруженных радостными горожанами, выросли баррикады —
заграждения появились даже на Больших бульварах. Внезапно
у руля оказались представители разных сословий, рабочие,
деятели культуры и мелкие предприниматели, победившие на
свободных выборах. До своего падения — в ходе подавления
восстания Национальной гвардией 20 тысяч человек было убито —
коммунары успели совершить истинный переворот в культуре
и повседневной жизни. Они требовали установления республики
140 См. Интервью с Мишель Бернштейн. Цитируется по книге:
Christophe Bourseiller. Vie et mort de Guy Debord, 1931-1994, Paris, 1999,
pp.258-259.
141 Lefevre on the Situationist International.
142 Henri Lefevre. La somme et le reste, Geneva, 1973, p. 11.

Энди Мерифилд Ги Дебор
96
и самоопределения, император Луи Наполеон, когда-то
растоптавший свободу Франции, оказался низвергнут. Восставшие
заняли улицы, они кричали и пели, что имеют «право на город».
Впервые в истории революция рабочего класса казалась
не только вероятной, но и неизбежной. Для ситуационистов
Коммуна была «самым большим праздником XIX века» (тезис 2).
«Восставших не покидало ощущение, что они стали хозяевами
собственной истории, не на уровне политической
"правительственной" декларации, а на уровне повседневной жизни»143.
«Коммуна,— звучит тезис 7,— показала нам единственный
в своем роде пример революционного урбанизма». «Парижская
коммуна была побеждена не столько силой оружия, сколько
силой привычки»,— гласит следующее положение. «Теоретики,
которые изучают историю этого движения,— продолжает
тезис il,— могут легко доказать, что Коммуна была обречена,
что она не могла существовать. Они забывают о том, что для
реальных ее участников она уже существовала», «Дерзость
и изобретательность Коммуны поражают не только на фоне
современности, но и на фоне банальности политической
и моральной жизни того времени, взаимозависимости всех
банальностей, среди которых Коммуна зажгла огонь».
«Коммуна — лишь эпизод вечной социальной войны,— заключает
предпоследний тезис— В стремлении "осознать неосознанные
тенденции КоммуньГ (Энгельс) последнее слово еще не сказано».
Девяносто семь лет спустя в такие же беспокойные
майские дни 1968 года история повторилась на Парижских улицах.
В 1968 году Дебор и Левефр схлестнулись в словесной дуэли.
Социолог из Нантера утверждал, что утопия ситуационистов
не конкретна, а абстрактна. Неужели они всерьез полагают, что
в один прекрасный день либо вечер люди переглянутся и
скажут: «Довольно! Надоело работать и скучать! Надо кончать
с этим делом», и устроят себе вечный праздник. Правда,
подобное уже однажды произошло, на рассвете i8 марта 1871 года,
но аналогичное стечение обстоятельств больше не выпадет.
143 Атилла Котаньи, Ги Дебор, Рауль Ванейгем. Тезисы о Коммуне.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 9>
«Начало "Движению 68 года" положили отнюдь не ситуацио-
нисты,— настаивал Лефевр годом позднее.— "Движение
22 марта" было чисто студенческим... Группа энергичных
молодых людей сложилась спотанно. У нее не было ни программы,
ни плана — просто неформальная группа. Ситуационисты
поддерживали с ней отношения, но в нее не входили»144.
Вскоре после событий 1968 года Дебор выпустил
киноверсию «Общества спектакля», посвятив ее своей жене Элис
Беккер-Хо. Элис появляется в одном из кадров — стоит,
прислонившись к стене, в губах небрежно зажата сигарета, на
голове — кепка. Поза напоминает героя культового фильма
«Дикарь» в исполнении Марлона Брандо. Зачем ты бунтуешь,
Элис? Чего добиваешься? Голос за кадром читает текст Дебора.
Фильм ошеломляет — эффект достигается за счет субтитров,
подкупающей классической музыки и огромного количества
отснятого материала. Батальные сцены и меланхоличные
парижские виды сменяет нарезка из выступлений Ленина,
Сталина, Мао Цзэдуна и Фиделя Кастро. Мелькают отрывки
из новостных сюжетов 1968 года: биржевой хаос и
взбешенные брокеры, забастовка на заводе «Рено», профсоюзные
деятели запирают цеха с рабочими. В паузе между отрывками
из военной хроники времен Вьетнамской войны и
беспорядками в Уоттсе 1965 года выплывает изображение Вавилонской
башни. Вот студенты сражаются с полицейскими на парижских
улицах, пылают баррикады на фоне ночного неба. Мы видим
штурм Зимнего дворца в 1917 году, уличные стычки в
Италии в 1960-х — итальянская полиция выскакивает из джипов
и дубинками избивает молодых людей; западногерманские
силы безопасности патрулируют улицы, а в Берлине 1953 года
советские танки теснят немецких рабочих.
В фильме также показан ситуационистский комитет
«бешеных» — среди его членов Дебор, он одет в белую куртку.
На экране вспыхивает надпись:
144 Lefevre on the Situationist International.

Энди Мерифилд Ги Дебор
98
«Товарищи, нантский завод "Сюд-авиасьон" вот уже два дня
находится в руках рабочих и студентов, сегодня стачечная волна
охватила еще несколько фабрик. В связи с этим оккупационный
комитет Сорбонны призывает к немедленному захвату всех
французских фабрик и созданию рабочих советов. Товарищи,
распространите это сообщение как можно быстрее».
Появляется субтитр на английском языке — цитата из трагедии
«Генрих V» Шекспира: «Мы горсточка счастливцев, братьев».
Затем крупным планом высвечивается граффити на стене
захваченной студентами Сорбонны: «Товарищ, беги быстрее, позади
старый мир!»145
В самом конце приводится речь из «Воспоминаний»
Алексиса де Токвиля, отклик очевидца на похожий мятеж в Париже
120-летней давности:
«После 25 февраля поврежденный рассудок толпы
захватили тысячи схем, порожденных умом реформаторов. Казалось,
будто на почве революционного потрясения общество распалось
на крошечные частицы, и все его деятельные члены принялись
наперегонки придумывать конфигурацию для возводящегося
строения. Каждый держал в уме собственный план; один
публиковал его в газетах, другой изображал на плакатах, которыми
обклеивались городские стены, третий излагал свои мысли устно
громогласным голосом. Один собирался покончить с социальным
неравенством, другой — с неравенством в получении образования,
третий намеревался решить давно перезревший вопрос и
уравнять в правах мужчин и женщин, а четвертый обличал бедность
и объяснял, как избавиться от труда, ставшего мучительной
пыткой для всего человечества с первых дней его существования»146.
Позднее Дебор заметил, что в «Воспоминаниях» Алексиса
де Токвиля о революции 1848 года «хорошо видна вся слабость
восстания»147. Дебор восхищался автором трактата
«Демократия в Америке», поскольку тот верно определил причину краха
145 Debord. La Société du spectacle в книге: Oeuvres cinématographiques
completes, 1952-78, Paris, 1994, p. 139.
146 Ibid, pp. 140-141.
147 Guy Debord. Cette mauvaise reputation, Paris, 1993, pp. 94-95.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 99
рабочего движения 1848 года. Этим же недугом, по мнению
Дебора, страдали и аналогичные течения XX века.
«Воспоминания» описывают февральскую революцию и последующую
жестокую расправу с инсургентами в «июньские дни». Дебор
переосмыслил эту трагедию, превратил ее в фарс, подогнал под
собственные выводы. Токвиль в период февральских событий
лишился места в Учредительном собрании, однако после
перевыборов, когда «партия порядка» получила власть, вновь занял
свое кресло. В целом признавая «безрассудство»
революционных «масс», он пытался — во всяком случае, поначалу —
вникнуть в народные чаяния, встать на позицию мятежников и даже
восхищался отдельными революционными вождями. Очень
скоро его симпатии к социализму выветрились, и по
возвращении в Учредительное собрание он занял довольно жесткую
позицию, проголосовав против амнистии тем, кто был виновен
в мобилизации, и наложив вето на закон, сокращающий
рабочий день до ю часов. До государственного переворота 1851 года
Токвиль служил в правительстве Луи Наполеона. Он презирал
Вторую империю за национализм и авторитаризм и до конца
своих дней не простил тому, кого Маркс именовал Крапюлин-
ским, пренебрежение принципами представительной
демократии и уничижение гражданских свобод148.
Для Дебора фильм «Общество спектакля» подвел итог
магической эры, начавшейся в пору его юношества в Каннах
в 1951 году, где он сошелся с леттристами, и завершившейся
в 1972 году в Париже уже после распада Ситуационистского
интернационала. Дебор тем не менее ни о чем не сожалел.
Роспуск группы, по его словам, означал убедительную победу.
«Для любого человека со стороны деятельность
Ситуационистского интернационала равнозначна истории революции.
148 Крапюлинским Маркс называет Наполеона III в сатире «18 брюмера
Луи Бонапарта». Крапюлинский — герой стихотворения Гёте,
промотавшийся шляхтич. Фамилия происходит от французского crapule, что
означает беспутство, распутство, гульбу. Также переводится как негодяй
и подлец.

Энди Мерифилд Ги Дебор
100
Этого уже не отнимешь»149. Именно таково было
самоощущение коммунаров, подлинных участников событий. В период
мая 1968 года Дебор обрел смысл жизни, чтобы затем опять его
потерять. Дебор уехал из Парижа. Куда он мог направиться?
Где спрятаться от «мерзких семидесятых»? В последней
режиссерской работе «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя»
он признался, что его отъезд был вынужденным. Для властей
он стал врагом. Известным человеком — агитатором, злодеем,
беглецом. Французская полиция завела на него дело и следила
за ним, пока он находился в Италии, Испании и в Шампо. Не
упускали своего и журналисты. Так что Дебору некого было
исключать из организации, кроме себя.
Когда улеглась пыль 1968-го, развалины опустели.
Многие шестидесятники оказались между молотом и наковальней,
между выродившимся прошлым и безысходным будущим. Их
мечты о спонтанной свободе на мгновение осуществились, и они
почувствовали себя так, словно очутились во сне. Но в
следующий момент сон растаял как дым, возможно, навсегда. В 1968-м
люди требовали невозможного, но уже вскоре их поглотит
«конец истории». В приснопамятном 1967-м мир открыл для
себя «Общество спектакля». «Нам нужен мир, нужен прямо
сейчас!» — орал Джим Моррисон из группы «The Doors». В 1977 году
Джонни Роттен из панк-группы «Sex pistols» уловил веяния
нового времени: «Нет будущего, нет будущего для тебя и для
меня!» Что произошло за эти десять лет? Сам Дебор никогда не
задавался этим вопросом. Они с Элис странствовали по свету.
Однако крик Роттена явился последним катарсисом,
надрывным прощанием с безрассудными шестидесятыми, а также
протестом в духе «чума на ваш дом» против грядущего
реализма в стиле «кока-колы». Общество спектакля пожрало детей
Маркса, неудачно попытавшихся его уничтожить; они сорвались
в ту самую пропасть, в которую чересчур долго вглядывались.
Уличная борьба закалила Дебора, повлияла на его
характер. При этом Дебор был готов распрощаться с бурным
149 Guy Debord (with Gianfranco Sanguinetti). The Verirable Split in the
International, p. 77.

Глава 3 Я ничего не преувеличил 101
десятилетием, был счастлив отрешиться от лет надежды и дней
гнева. Надо сказать, что режиссер-авангардист выбивался из
общей когорты шестидесятников: в первую очередь он был
уже не молод, достигнув совершеннолетия в 1950-е. Однако
он нисколько не стыдился разницы в возрасте и даже вполне
намеренно увеличивал дистанцию, хвастаясь «допотопными
манерами» и изображая собой продукт прошлого столетия.
Его марксизм уходил корнями в XVII век и, если можно так
выразиться, был опрокинутой в будущее проекцией. «Мое
мировоззрение мало связано с маем 1968-го,— однажды признался
он.— Тогда я был уже стреляным воробьем»150. Дебор любил
именовать себя «Гонди»151, ставя знак равенства между собой
и загадочным кардиналом XVII века.
Рец был кумиром Дебора. Этот коварный интриган,
народный герой и верный защитник парижской черни с 1648
по 1652 год организовывал уличные протесты против
Людовика XIV — мятежи, вошедшие в историю под названием
«фронда». Рец не возражал, когда его называли фрондером,
хотя изначально так именовались шайки уличных головорезов,
вооруженных пращами (frondes), которые устраивали смуты
в средневековой Франции. Фрондеры XVII века гордо носили свое
имя, прежде звучащее уничижительно. Это была группа
аристократов, недовольных правительственной политикой. Дебор, так
сказать, был дальним кузеном Реца, его ипостасью, перенесенной
в XX век. По описаниям Рец поразительно походил на Дебора —
невысокого роста, большеголовый, коренастый, с тонкими
короткими ногами, носом картошкой и колючим подсплеповатым
взглядом. «Однажды в присутствии королевы г-жа Кариньян
объявила, что я урод,— писал Рец в ю-томных
"Воспоминаниях",— быть может, то был единственный случай в ее жизни,
когда она не солгала».
Кардинал представлял собой странный гибрид
католического святоши, на самом деле никогда в Бога не верившего,
150 Debord. Considerations, р. 64.
151 Жан-Франсуа Поль де Гонди, известный также как Рец —
архиепископ Парижский, деятель Фронды, автор знаменитых
мемуаров.— Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
102
и либертарианца. Он был одновременно духовным лицом
и дуэлянтом, слугой режима и заговорщиком. Чтение
Священного Писания не мешало ему вести распутную жизнь. «Он был
призван спасать души других, обрекая свою собственную на
вечную погибель»152. В свое время ему в числе немногих удалось
разглядеть грубую силу, скрывающуюся за народным
недовольством. Именно эта сила подтолкнула «народные массы»
к бунту против непомерных налогов, которые богатые
установили для бедноты. Кардинал подговаривал чернь к восстанию
и свержению церковной власти, пуская в ход свое красноречие
и мешая эмоции и политическую риторику. Пытался низложить
монархию, будучи любим народом и вызывая у короны
недоверие. Подстрекал к насилию и одновременно проповедовал мир.
Он был двуличным и вероломным, псевдонабожным и
нетерпимым — интриги и сомнительные авантюры составляли главное
содержание его жизни.
Однажды он увлек за собой на баррикады тридцать тысяч
человек. «Все последовали за мной,— пишет он в любимых
Дебором "Воспоминаниях",— и это пришлось весьма кстати,
ибо свора старьевщиков оказалась вооруженной с головы
до ног. Я увещевал их, уговаривал, бранил, угрожал, наконец
мне удалось их убедить». По окончании гражданской войны
Рец несколько лет провел в заключении в Венсенском замке.
Позднее его, физически разбитого, перевели в Нантский замок
и посадили под домашний арест. Рецу удалось перехитрить
тюремщиков, и однажды ненастной ночью он бежал, вывихнув
себе плечо, однако получив чаемую свободу. Некоторое время
он скитался по Испании и Италии — совсем как Дебор триста
лет спустя. Оба беглеца, вынужденные обитать на чужбине,
кочуют с места на место. Оба видят в бунте особую эстетику,
а Дебор становится фрондером эпохи зрелищ.
152 J. H. M. Salmon. Cardinal de Retz: The Anatomy of a Conspirator,
London, 1970, p. 62.

Глава 4 Эстетика бунта 103
Ныне от одного мудреца больше требуется, чем в древности
от семерых, и в обхождении с одним человеком в нынешнее
время надо больше искусства, чем некогда с целым народом.
Бальтазар Грасиан «Остроумие, или Искусство
изощренного ума»
Грозы на Верхней Луаре налетают внезапно, особенно летом, на
исходе дня. Небо незаметно затягивают темные облака,
загораживая собой солнце, поднимается порывистый ветер. Со
скрипом раскачиваются деревья. Горизонт озаряют внезапные
вспышки. Ветер крепчает, все вокруг погружается в черноту.
Ударяет молния, и пейзаж заливается ослепительным белым
светом. Грохочет гром. Начинает накрапывать дождь, падают
первые крупные капли, и воздух наполняет сладкий аромат
необработанной почвы. Вдруг начинается град. Ветер
усиливается, и одинокий человек, попавший в его власть, чувствует себя
абсолютно беззащитным.
Эти драматические зарисовки не слишком сильно
отличались от бурь, сотрясавших экономический и политический
пейзаж. На самом деле, природный катаклизм случается тогда,
когда температура зашкаливает, а давление приближается
к опасной норме. Часто тревожные симптомы остаются без
внимания. Несмотря на жару и зной, состояния растут, бизнес
процветает, биржевые акции поднимаются в цене, и все это длится
до тех пор, пока пузырь не лопается и не разверзаются хляби
небесные. В начале 1970-х — именно тогда Дебор отправился
скитаться по Европе — капиталистическое общество вступает
в эру экономических обвалов и грозовых туч. Дебор покинул
постреволюционный Париж в тот самый момент, когда шторма
особенно сильно сотрясали глобальный капитализм. Некоторые
из них Дебор наблюдал из осажденной крепости Шампо, другие
пережил, скитаясь по Италии и Испании.
Первое темное облачко сгустилось на горизонте летом
1971 года, жарким августовским днем, когда без
предварительного предупреждения президент Ричард Никсон
девальвировал доллар. Он оторвал его от золотого стандарта, объявив

Энди Мерифилд Ги Дебор
104
об одностороннем выходе США из Бреттон-Вудского соглашения
1944 года. Практически за одну ночь прекратила существование
финансово-экономическая система, на которой четверть века
держался экспансионистский «зрелищный капитализм». Без
пакта 1944 года, без свободного движения капиталов, умело
перераспределяемых в нужном направлении, без внутреннего
управления торговлей и финансами немыслимо представить
себе экономическое процветание 1950-х и 19бо-х годов. Однако
на американскую экономику тяжким бременем легла
дорогостоящая Вьетнамская война, и на Западе вновь повеяло холодным
ветерком.
На самом деле, американский демарш 1971 года был
связан с дефицитом торгового баланса: государство импортировало
больше товаров, чем экспортировало. Никсон понимал, что
фиксированный курс валют приведет к явной переоценке доллара,
и американский рынок утратит конкурентоспособность. Потому
он не стал препятствовать падению доллара. Девальвация
ослабила тиски Бреттон-Вудского соглашения. Как следствие, был
ликвидирован твердый обменный курс, и капиталы получили
возможность беспрепятственно перетекать из одних стран
в другие. В таких мучительных схватках зарождался
капитализм, не регулируемый государством, капитализм, которому
в силу его самой природы были предначертаны взлеты и
падения. Но и это было еще не все. В очередной раз гром грянул
в 1973 году, когда страны — экспортеры нефти (ОПЕК) ввели
против Запада нефтяное эмбарго из-за их поддержки Израиля
в конфликте с Сирией и Египтом. Цена за баррель нефти резко
подскочила с 1,90 до 9,76 доллара (в 1979 году из-за стычек
между Ираном и Ираком она поднялась еще больше — с 12,70 до
28,76 доллара за баррель).
Безмятежные дни дешевого бензина остались в прошлом.
По развитым странам гуляли шквальные ветры. Бури
обернулись глубочайшими рецессиями. Неоднородные экономики,
уже скатывающиеся в кризис, не сумели переварить повышения
цен на нефть. В 1975 году банкротом объявил себя город Нью-
Йорк, не справившийся с возросшей стоимостью энергоносите-

Глава 4 Эстетика бунта 105
лей и не сумевший обеспечить работу муниципальных служб.
Финансовый кризис ударил по всем государственным
структурам, по городу прокатилась волна забастовок — государственные
служащие не намерены были сдаваться без борьбы. В1978-1979
годах в Великобритании выдалась «зима недовольства». Из-за
лоббистской деятельности мусорщиков и работников
коммунального хозяйства, потребовавших от лейбористского правительства
Джеймса Каллагана повысить зарплаты в их секторе, возникли
перебои с электричеством. Призывы премьер-министра к
самоограничению были встречены горами мусора и ехидством. Кейн-
сианство в экономике, то есть капитализм с человеческим лицом,
за которое выступало лейбористское правительство, практически
кануло в вечность.
В других странах экономические бури явились
предвестниками политических беспорядков. В Италии, где Дебор
находился в начале 1970-х, политический вакуум заполнила
внепарламентская оппозиция, выросшая на руинах
регулируемого капитализма. Ее деятельность вылилась в массовые
волнения. Наивысшего размаха рабочее движение достигло
в 1969 году, в так называемое «горячее лето» — пик классовой
борьбы в послевоенный период. Страну парализовали
стихийные забастовки. Рабочие требовали повышения зарплат и
уважения к своему труду. Остановились заводы «Фиат» в Турине
и «Пирелли» в Милане, затем к ним присоединились сотни
предприятий по всей Италии. В довершение в декабре 1969 года
в миланском банке на площади Фонтана, возле собора, где
всегда собиралось много прихожан, взорвалась бомба.
Шестнадцать человек погибли, нескольким оторвало голову, значительно
большее число людей получили ранения. Полиция по горячим
следам арестовала двух анархистов, связанных с левыми
организациями. Однако в 1971 году расследование показало, что
ответственность за взрыв несут неофашисты, за которыми,
возможно, стояло правительство и итальянская секретная полиция
(SID), пользующаяся зловещей славой. Левоцентристская
правительственная коалиция оказалась не способна справиться с
волной забастовок, захватом предприятий рабочими, скандалами

Энди Мерифилд Ги Дебор
106
и терактами, не говоря уже о кризисе и инфляции. На этом фоне
активизировались «экстремистские» группировки как левого,
так и правого толка.
Самой известной леворадикальной организацией стали
Красные бригады — кровные братья немецкой группы Баадер-
Майнхоф. Красные бригады нещадно критиковали всех и всё:
правительство, дряхлую Итальянскую компартию (PCI),
которая, по словам радикалов, изменила делу революционной
борьбы и превратила итальянский марксизм в закостенелые
догмы, оторванные от жизни. Красные бригады понимали
«классовую борьбу» чисто «по-ленински» — как партизанскую
войну. В 1970 году им пришлось уйти в подполье. Вскоре члены
группировки проникнут на «красные» заводы Милана. Они
организуют диверсии, жгут автомобили, подкладывают бомбы
и похищают политических лидеров. Но очень быстро их
деятельность выродилась, стала паразитической, подрывавшей
и ослаблявшей международное леворадикальное движение.
С подачи итальянских властей они превратились в «безумцев
и террористов», во врага общества номер один.
Не нашли они поддержки и в других кругах. В частности,
от них открестился таинственный автор брошюры «Правдивый
отчет о последней возможности спасти капитализм в Италии»
(1975) Джанфранко Сангвинетти, пишущий под псевдонимом
Цензор. Сангвинетти спрятался под лукавым прозвищем для
того, чтобы изобразить невозмутимого и безжалостного
итальянского капиталиста, рассматривающего «итальянский
вопрос» с консервативных позиций (псевдоним
позаимствован у Марка Порция Катона Старшего, римского историка
и государственного деятеля, который сражался с Ганнибалом
и философствовал о пользе аскетизма и пуританизма). Пятьсот
экземпляров брошюры рассылаются крупнейшим
итальянским бизнесменам, экономистам, политикам и журналистам
с требованием поддержать реформаторскую
Коммунистическую партию и лидеров профсоюзов и одновременно надавить
на «автономное» революционное рабочее движение — пока не
поздно. Красные бригады, по словам Цензора, маргинальны

Глава 4 Эстетика бунта 107
и практически не имеют поддержки среди населения.
Истинная опасность исходит от разрозненных анархистских
группировок, которые агитируют против работы по найму, объявляя
ее противозаконной, и видят в итальянском экономическом
кризисе крах всей экономики.
На самом деле Цензор был криптоситуационистом и
ратовал за то, что отрицал на словах, а именно за рабочее
самоуправление. Мнимый лобовой удар с правого фланга, воскрешающий
в памяти Макиавелли и Клаузевица, был коварной уловкой
в оппозиционной войне левых сил. При написании брошюры
Цензор руководствовался принципом Макиавелли и Клаузевица:
врага надо знать! А его наставником и товарищем по оружию
был не кто иной, как Ги Дебор, тот самый, который в письме от
4 апреля 1978 года писал:
«У меня был знакомый, который водил дружбу с sfacciate donne
florentine153, a еще ему нравилось собирать местных забулдыг
и устраивать попойки. Причем он отдавал себе отчет в
происходящем. И однажды это доказал. И стал в глазах некоторых
самым опасным человеком в Италии».
«Бомба, разорвавшаяся на площади Фонтана,— заявлял Цензор
в лице Сангвинетти,— в какой-то степени разрядила обстановку,
полностью дезориентировав рабочих и всю страну в целом».
Взрыв вогнал общество в ступор, однако «никогда прежде мы не
видели такой взаимной поддержки, такой солидарности между
правительством и силами правопорядка, между силами
правопорядка и профсоюзами»154. Итальянское государство, добавлял
он, постоянно защищает себя «от иллюзорных врагов — белых
или черных, в зависимости от текущей конъюнктуры». При
этом оно явно не желает «заняться проблемами, созданными
реальным врагом общества, в основе которого лежат частная
собственность и труд. Государство тратит время на бесплодную
153 Наглыми флорентинками (итал.).
154 Gianfranco Sanguinetti. The real report on the Last Chance to Save
Capitalism in Italy, Fort Bragg, CA, 1997, p. 52.

Энди Мерифилд Ги Дебор
108
борьбу с химерами в расчете заполучить алиби и оправдать себя
за отказ выполнять свои обязательства»155. «Дабы избежать
нависших угроз,— продолжает Цензор, кидая камень в огород
как левых, так и правых и цитируя Макиавелли,—
нерешительные государи обычно выбирают невмешательство, и, как
правило, это приводит их к крушению»156.
Статья Цензора появилась за три года до теракта,
поразившего многих своей дерзостью, а именно похищения и
последующего убийства Красными бригадами известного итальянского
политика и бывшего премьер-министра Альдо Моро. Хотя на
момент похищения Альдо Моро не занимал в правительстве
министерского кресла, как лидер христианско-демократическои
партии он мог навести мосты между противоборствующими
сторонами и заключить «исторический компромисс». В 1960-е
Моро выступал как антикоммунист и левоцентрист, в 1970-е
склонился к прагматическому консенсусу. Выйдя в отставку, он
тем не менее продолжал влиять на политику, выступая по
телевидению с актуальными комментариями, и был готов протянуть
оливковую ветвь коммунистам.
Утром 16 марта 1978 года в парламенте был намечен
торжественный сбор по случаю образования нового
коалиционного правительства во главе с христианским
демократом Джулио Андреотти, получившим власть при поддержке
Компартии Италии. В праздновании предполагалось участие
Альдо Моро. Расстояние между домом бывшего премьера
и парламентом было всего три мили, и темно-синий «Фиат
130» тысячу раз проделывал этот маршрут по римским
улицам. Однако на этот раз автомобилю Моро перекрыла дорогу
машина, якобы дающая задний ход. На самом деле политик
попал в умело расставленную ловушку. Шофер Моро и двое
телохранителей были мгновенно убиты автоматным огнем.
Третий телохранитель получил пулю в затылок, когда пытался
выбраться из автомобиля. Четвертый несколько часов спустя
155 Ibid, с. 58.
156 Никколо Макиавелли. Государь. Избранные сочинения. М., 1982,
с. 367 (пер. Г. Муравьевой).

Глава 4 Эстетика бунта 109
скончался в больнице от кровотечения. Самого Моро, живого
и невредимого, запихнули в машину и увезли в неизвестном
направлении. Несколько следующих месяцев его
местонахождение и судьба оставались главной темой итальянских средств
массовой информации157.
На следующий день Красные бригады взяли на себя
ответственность за похищение. Чуть позже от них пришли
следующие сообщения: Моро посажен в «народную тюрьму»
и ожидает правосудия как «палач народов». По словам
террористов, политик «тесно связан с империалистическими
кругами» и «тридцать лет притеснял итальянский народ».
Послания от Красных бригад приходили одно за другим: второе,
третье, четвертое и пятое, затем шестое, седьмое и восьмое.
Девятое содержало страшный вердикт: «Альдо Моро признан
виновным и приговорен к смерти», g мая 1978 года двое
террористов, вооруженных автоматом «Скорпион» и пистолетом
«Беретта», изрешетили тело лидера христианских демократов.
Мертвого Моро уложили в красный «Рено» и припарковали
автомобиль ровно на полпути между штаб-квартирами его
собственной партии и Компартии.
Дебор внимательно следил за развитием событий и их
последствиями. Примерно через полгода после несостоявшегося
«исторического компромисса» он написал новое предисловие
к четвертому итальянскому изданию «Общества спектакля».
Ситуация в Италии привлекла внимание Дебора сразу по двум
причинам. Во-первых, из-за благосклонного приема его книги
в этой стране. Во-вторых, из-за выходок Красных бригад,
которые он именовал «сталинской профсоюзной полицией». К этому
времени Дебор уже был прилично знаком с Италией, и ее драмы
и махинации приводили его в восторг. Он неспешно учил
итальянский, наслаждался местными винами, знакомился с
литературой и культурой и даже хвастался своими корнями — у его
единоутробной сестры отец был итальянцем. По его словам,
157 Более подробно о деятельности Красных бригад можно
прочитать в книге: Richard Drake. The Revolutionary Mystique and Terrorism in
Contemporary Italy, Bloomington, IN, 1989.

Энди Мерифилд Ги Дебор
110
«Италия является самой современной лабораторией
международной контрреволюции. Другие правительства, вышедшие из
старой буржуазной "до-спектаклевой" демократии, с восторгом
смотрят на итальянское правительство, на невозмутимость,
которую ему удается сохранять в самом эпицентре всех разрушений,
на спокойное достоинство, с которым оно восседает в грязи»158.
Верно и то, что на итальянских заводах книга Дебора нашла
самых преданных читателей. «Рабочие Италии сегодня могут
подать пример своим товарищам во всех странах — неявками
на работу, яростными забастовками, которых не смягчить
отдельными уступками,— осознанным отказом от работы,
презрением к закону и ко всем государственным партиям. Они
достаточно хорошо ознакомились с содержанием "Общества
спектакля" на практике, чтобы извлечь пользу из тезисов книги,
прочитанной пусть даже в посредственном переводе»159. Дебор
осуждал Красные бригады, хотя и относился к происходящему
не без доли иронии. Ему было очевидно, что, доживи Ситуацио-
нистский интернационал до 1972 года, его бы тоже
дискредитировали и записали в «террористические» организации.
Дебор считал, что дело Альдо Моро — это
«мифологическая опера». По его словам, «герои-террористы превращались
то в лис, чтобы поймать свою добычу, то во львов, чтобы никого
не бояться, пока жертва находится у них в лапах, то в баранов,
чтобы все это не причинило ни малейшего вреда режиму, с
которым им предстоит помериться силами»160. Красным бригадам,
добавлял он, посчастливилось иметь дело с самой
недееспособной полицией в мире, притом что некоторые агенты спецслужб
без особых сложностей были внедрены в сеть подпольных
организаций. «Непоследовательный и слепой терроризм»
Красных бригад мог лишь настроить общество против себя.
Естественно, «средства массовой информации не упустили случая
158 Предисловие к четвертому итальянскому изданию «Общества
спектакля». Перевод А. Соколинской (ср.: Ги Дебор. Общество
спектакля, М., 2014, с. 19.).
159 Там же, 10.
160 Там же, 14.

Глава 4 Эстетика бунта 111
поднять шум, а итальянское государство — по сути, взрастившее
терроризм — воспользовалось ситуацией, чтобы расправиться
с неугодными». Иначе говоря, деятельность Красных бригад
сводится к «зрелищной политике терроризма», играющей на руку
только националистическим средствам массовой информации
и сталинистам, которых Красные бригады последовательно
отказывались осудить. Как результат, единственная функция
Красных бригад состояла в дискредитации рабочих, реально
поднявшихся против государства. Хотя Дебор и ушел временно
в подполье, он по-прежнему считал своей главной задачей
борьбу против государства.
Исходя из кое-каких намеков, нетрудно домыслить, какие
фортели Дебор выкидывал в Италии, где, кстати, он пришелся
явно не ко двору. Естественно, он злоупотреблял вином и грап-
пой, при этом стараясь изо всех сил избегать нежелательных
встреч. Так или иначе, с ситуационистским бунтарством было
покончено; Дебор пребывал на вольных хлебах, не примыкая ни
к какой политической силе. Большую часть времени он жил во
Флоренции, в старом ремесленном квартале Олтарно; его
квартира располагалась в доме XIV века, на виа деле Калдае. Здесь
же во Флоренции «судьба его свела с sfaciatte donne fiorentini».
«Эта юная флорентинка,— рассказывает он в "Панегирике",—
была сама грациозность. По вечерам она переходила реку, чтобы
попасть в Сан-Фредьяно. Я влюбился неожиданно — быть может,
причиной тому была ее красивая горькая улыбка. Короче, я ей
сказал: "Не молчите, вы видите перед собой иностранца и
путешественника. Дайте мне промочить горло, и я уеду и больше
никогда сюда не вернусь"»161.
Это были времена, когда Италия «в очередной раз сбилась
с пути. Нужно было дистанцироваться от тюрем, где сидели те,
кто слишком долго наслаждались флорентийскими
праздниками»162. Итак, наш иностранец и путешественник некоторое
161 Guy Debord. Panegyric, vol. I, Paris, 1993, p. 55.
162 Ibid.

Энди Мерифилд Ги Дебор
112
время скрывался среди зеленых холмов Кьянти, в очередном
старинном доме, за очередной каменной стеной. Дебор с Элис
любили старину, красивые места с признаками упадка,
аристократические и одновременно пролетарские. Им как-то
удавалось добиваться желаемого эффекта и прикидываться особами
голубых кровей, скатившимися на дно жизни. Кем был Ги?
Пилигримом, спускающимся в ад, или, наоборот, человеком,
взбирающимся на гору Чистилища, направляющимся в рай?
Применительно к его личности дантовские аллюзии более
чем уместны. Дебор читал сочинения великого флорентинца,
который, так же как и он, был изгнан из родного города. «Что
значил этот случай странный, что с Кампальдино ты исчез
тогда,— вопрошает Дебор в "Панегирике", цитируя
"Божественную комедию" ("Чистилище", пятая песнь), — и где-то спишь
в могиле безымянной?» «Он восхотел свободы, столь
бесценной,— пишет Данте в первой песне,— как знают все, кто жизнь
ей отдает».
Другой близкий Дебору флорентинец был, разумеется,
Макиавелли, коварный теоретик эпохи Возрождения. Общий
человеческий недостаток,— предупреждал Макиавелли,—
«в затишье не думать о буре»163. Дебор много думал о бурях,
особенно тех, которые нарушают затишье. Макиавелли помог
ему пережить несколько штормов и преподал урок ловкого
политического маневрирования. Макиавелли Дебора рассуждал
не столько о власти, сколько о выживании за счет выжидания
и стратегического планирования, мошенничества и бесстрашия.
У Макиавелли Дебор научился обману и свободе действий. Из
«Рассуждений» и «Государя» он почерпнул определение сути
свободы, а не автократии. Макиавелли советовал государю
«усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя». Государю
следует уподобиться двум зверями: «...льву и лисе. Лев боится
капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным
лисе, чтобы уметь обойти калканы, и льву, чтобы отпугнуть
волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана»164.
163 Макиавелли. Государь, с. 372.
164 Там же, с. 351.

Глава 4 Эстетика бунта 113
В 1971 году, как раз тогда, когда Ричард Никсон объявил о
девальвации доллара, Дебор отыскал среди людей реального государя —
издателя с левыми взглядами, импресарио и киномагната Жерара
Лебовичи. Вскоре между ними завязалась дружба, обещавшая
перерасти в деловое сотрудничество. Французский еженедельник
«Франс суар» однажды охарактеризовал Лебовичи как «гения
в области бизнеса, самого влиятельного продюсера во
французском кинематографе». Лебовичи, или, как его любили в шутку
называть «roi Lebo» (король Лебо), владел актерским агентством
«Артмедиа», которое работало со столпами французского кино:
Жаном-Полем Бельмондо, Жанной Моро, Жераром Депардье
и Катрин Денёв. Лебовичи был истинным парижанином —
обходительным и рафинированным, богатым и хорошо
образованным. Красавец, плейбой и левак в душе, он жил на широкую ногу,
стараясь при этом оставаться в тени. Лебовичи среди прочего
принадлежало издательство «Шам либр» («Свободное поле»).
Оно было основано после мая 1968 года и выпускало странные
радикальные тексты, зачастую маловразумительные книги,
показывавшие кукиш тем самым структурам, благодаря которым
Лебовичи нажил себе капиталы.
Дебор и Лебовичи были практически одногодками; оба
слыли блестящими интеллектуалами и заядлыми кутилами,
испытывающими странную тягу к социальному дну.
Лебовичи живо интересовался ситуационистами, и в его теплом
отношении к лидеру движения не было ничего наигранного.
«Шам либр», не тратя времени даром, переиздало «Общество
спектакля»; годом позднее Лебовичи профинансировал
киноверсию книги, а еще несколько лет спустя оплатил съемки
«Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя». Лебовичи
обеспечил прокат фильмов Дебора, для чего даже приобрел
небольшой кинотеатр «Студио Кюяс» в Латинском квартале. Иначе
говоря, наш эстет ниспровержения нашел себе в едином лице
государя и добрую фею.
Вскоре об их дружбе стало широко известно. В
интеллектуальных кругах парочка сделалась притчей во языцех. Затем
косточки им принялись перемалывать таблоиды и глянцевые

Энди Мерифилд Ги Дебор
114
журналы, подбирающие самые глупые сплетни. Как это часто
водится, факты обросли самыми невероятными выдумками.
Считалось, что Лебовичи попал под дурное влияние, поскольку
Дебор втянул миллионера-киномагната в экстремистскую
организацию наподобие Красных бригад или группы Баадер-
Майнхоф. Что Лебовичи финансировал экстремистов из-за
любви к скандалам и провокациям. Что сам он «величайшая
проститутка зрелищного терроризма», как выразилась некая правая
газета, а его ультралевая банда существует под бдительным оком
полиции и мафии. Что Дебор — eminence grise165, стоящий за
издательским отделом «Шам либр». В 1974 году из издательства
были уволены четверо сотрудников во главе с Жераром Геганом;
Дебора обвинили в организации внутреннего переворота. «Зачем
понадобилось,— спрашивал он,— приписывать моему
влиянию столь несущественное происшествие, тогда как я не имею
к упомянутому событию ни малейшего отношения и узнал о нем
только несколько месяцев спустя, в Италии, где тогда жил?»166
Геган затаил обиду на долгие годы. После смерти Дебора
он написал довольно гнусный опус под названием «Guy Debord
est mort, le Che aussi. Et alors?» («Ги Дебор умер, Че Гевара тоже.
И что?»)167. Геган вспоминает, как днем зазвонил телефон и его
знакомый сообщил: «Умер Дебор». Геган безразлично пожал
плечами, и в памяти у него всплыло, что тот же знакомый
несколько месяцев назад сообщил ему о смерти еще одного
заядлого пьяницы, Чарльза Буковски. История повторилась
дважды, задумчиво произнес он, первый раз в виде трагедии,
второй раз — в виде фарса. Правда, возможно, Геган что-то
путает, поскольку его не было во Франции в тот месяц, когда
Дебор покончил с собой. Дебор, со своей стороны, однажды
заметил, что не знаком с Геганом и ни разу с ним не встречался.
Тем не менее, он читал его «Irreguliers». «Жалкая вещь,—
сочувствовал Дебор,— как и все остальное, написанное Геганом»168.
165 Серый кардинал {фр.).
166 Guy Debord. Considérations sur l'assassinat de Gérard Lebovici, Paris,
1993, p. 33.
167 Gérard Guégan. Guy Debord est mort, le Che aussi. Et alors?, Paris, 2001.
168 Debord. Considérations, p. 29.

Глава 4
Эстетика бунта
115
Дебор в 45 лет. Кадр
из фильма «Мы кружим
в ночи, и нас пожирает
пламя»

Энди Мерифилд Ги Дебор
116
Лебо, как и его приятель Ги, придерживался передовых
взглядов, оставаясь при этом человеком старорежимным, — это
был предприниматель с манерами рыцаря. Казалось, он
воплощал в себе все достоинства, перечисленные в трактате «О
придворных» Кастильоне169. Союз Лебовичи и Дебора представлял
собой связку «государь — придворный», правда, зачастую было
трудно понять, кто есть кто и кто на кого оказывает влияние. Оба
друга, как писал Кастильоне в 1528 году, были
предусмотрительными и мудрыми. «Так, доброта осеняет человека доблестного
и страстного; в глазах окружающих его смелость лишь
возрастает, когда сопровождается скромностью, а скромность обретает
более яркие черты и подчеркивается смелостью».
Так что «меньше говорить, — считает Кастильоне, —
и больше делать, не кичиться деяниями, достойными похвалы,
а тактично их скрывать есть правило, которое увеличивает
добродетель и другие достоинства у человека, умеющего
употреблять этот метод с благоразумием».
Итак, Дебор, не то государь, не то придворный, обзавелся
надежным покровителем. Из Флоренции Ги и Элис перебрались
на Тосканские холмы, а оттуда на самолете полетели в Испанию.
Они побывали в Мадриде, Кадисе и Севилье. Дебор обожал
Испанию не меньше Италии. Разделавшись с итальянскими
политическими интригами, он погрузился в теплый испанский воздух.
Отправился на поиск солнечного света и дуэнде170, демонизма,
цыган и фламенко, музыки и танцев, чувственности и
фольклора, — поиск того, что испанский поэт Фредерико Гарсия Лорка
окрестил «глубокой песней». Глубокая песня Парижа
оборвалась; Дебору хотелось ее вернуть любой ценой. В Барселоне он
следовал по стопам Оруэлла и Жене, просиживая вечера в
подозрительных кабаках возле улицы Рамбла, где время от времени
встречался с Лебовичи. На дворе стоял вольный постфранкис-
169 Бальдассаре Кастильоне — итальянский писатель эпохи
Возрождения. Его трактат воссоздает тип идеального придворного.—
Прим. пер.
170 По определению Лорки, дуэнде — это таинственная сила,
«которую все чувствуют, но ни один философ не объяснит», дух земли.—
Прим. пер.

Глава 4 Эстетика бунта 117
тский период, наступивший после 1975 года. В подвальчиках
заблудшие вновь обретали себя, а обретшие себя теряли. Помимо
того, в Андалузии, в Севилье обнаруживается дуэнде — среди
темных зарослей ежевики, буйных песен и упадочнического
существования.
Путей к дуэнде нет ни на одной карте, предостерегал
Лорка. Известно только то, что дуэнде, как звенящие стеклом
тропики, сжигает кровь, иссушает, сметает уютную,
затверженную геометрию, ломает стиль. Великие артисты испанского
юга, в частности Андалузии, знают, что ни песня, ни танец,
ни бой быков не всколыхнет душу, если не придет дуэнде.
Дебор понимал, что мир современного капитализма,
превращенный в товар, убил дуэнде, кастрировал его, потушил,
вырвал все его чувства. Пресыщенная жизнь патологична, она
материализуется в ничто, в оборудованный кондиционерами
кошмар, пресный и до муторности предсказуемый, в мир,
лишенный истинных чувств. «Приближение дуэнде,— писал
Лорка,— знаменует ломку канона и небывалую, немыслимую
свежесть — оно, как расцветшая роза, подобно чуду и будит
почти религиозный восторг». «Дуэнде бессменно правит
Испанией — страной, где веками поют и пляшут, страной, где
дуэнде досуха выжимает лимоны зари. Страной, распахнутой
для смерти. В других странах смерть — это конец всему. Она
приходит, и занавес падает. В Испании иначе. В Испании он
поднимается»171.
Смерти посвящена самая знаменитая и популярная в Испании
поэма «На смерть отца», написанная Хорхе Манрике в 1470-е
годы. Манрике, подобно многим испанским писателям XV века,
происходил из древнейшего кастилианского рода. Его отец, дон
Родриго, чья смерть оплакивается в стансах, прославился как
воин. Дядя Хорхе, Гомез Манрике, считался выдающимся
поэтом. Сам Хорхе погиб в 39 лет, защищая корону королевы
Изабеллы. Что же до его виршей, то они были слабы и банальны.
171 Федерико Гарсия Лорка. Дуэнде, тема с вариациями (пер. Н.
Малиновской).

Энди Мерифилд Ги Дебор
118
Однако элегия на смерть отца «вобрала в себя чувства целой
эпохи». Высказывание принадлежит английскому писателю
Джеральду Бренану, еще одному поклоннику Испании, одно
время жившему в Андалузии172. Книга «Литература испанского
народа», куда вошло процитированное изречение, была
опубликована на французском языке в издательстве «Шам либр»,
явно по инициативе Дебора, вместе с другой книгой Бренана —
историей испанской гражданской войны «Испанский
лабиринт» (1943)-
Дебор приводит выдержку о Манрике из «Литературы
испанского народа» в предисловии к стансам на смерть отца.
Быть может, под влиянием надвигающегося
пятидесятилетия, уже начав ощущать пагубное воздействие многолетнего
пьянства, бывший ситуационист наконец осознал, что смертен.
В конце 1970-х он неспешно и усердно переводил на
французский строфы Манрике. Это было удивительное лингвистическое
достижение, особенно для человека, который «всю свою жизнь
весьма скептически относился к системному университетскому
образованию» и «был полнейшим профаном в испанистике».
Тем не менее, благодаря «бродячей жизни» и «малополезным
с точки зрения общества занятиям», он приобрел более чем
ценный опыт и сумел уловить своеобразие и подлинный смысл
этого произведения испанской классики173. «Когда вам повезет
узнать истинную Испанию,— писал Дебор,— благодаря одному
или двум замечательным сыновьям этой страны, рожденным
в наше столетие или в предшествующие эпохи, вы тоже
полюбите испанский язык и испанскую поэзию»174.
В 1980 году «Строфы» Дебора вышли в издательстве «Шам
либр». Публикация вскрыла глубокие онтологические связи
переводчика с Испанией, равно как и связи 48-летнего
бунтовщика с самим собой. Быть может, он осознал, что ему остается
одно — стойко переносить трудности и ждать конца, поскольку
сражаться со смертью тщетно. «Земное существование,— говорил
172 Gerald Brenan. The Literature of the Spanish People, 1951.
173 Guy Debord. Stances sur la mort de son père, Cognac, 1996, pp. 74-75.
174 Ibid, p. 75.

Глава 4 Эстетика бунта 119
Дебор,— многим представляется странствием, ведущим к вечной
жизни; однако высший смысл бытия (согласно Манрике) — это его
скоротечность, триумф смерти, распад и потеря всего, что
существует в мире один лишь короткий миг»175. Посгмакиавеллианская
froideur176 чудодейственным образом вызывает в воображении
дух Манрике — Дебору хотелось, чтобы этот дух, вошедший в его
плоть, так же оживил нашу эпоху:
Опомнись от сна, душа,
и разуму пищу дай,
созерцая,
как жизнь проходит, спеша,
как приходит смерть невзначай
столь немая;
как радость становится тленной...177
В третьей строфе речь идет о тщетности благополучия:
Ведь наши жизни — лишь реки,
и путь им дан в океан,
который — смерть;
туда уходят навеки
потоки державных стран,
В шестнадцатой строфе мы слышим причитание по
ушедшей романтике:
Где теперь король дон Хуан?
Что с инфантами Арагона
ныне сталось?
Где былых любовников стан,
от науки любви изощренной
что осталось?
175 Ibid, р. 71.
176 Холодность (фр.).
177 Здесь и далее —Перевод О. Савича.

Энди Мерифилд Ги Дебор
120
Состязанья, турниры, латы,
кружева, уборы, забрала,
гербы на щитах —
не пустая ли времени трата,
не трава ль, что давно завяла
на зимних полях?
Строфа двадцать шестая увековечивает дона Родриго:
Что за друг для своих друзей!
И какой господин для домашних
и для родных!
А для недругов — враг всех страшней,
и какой же вождь для бесстрашных,
духом прямых!
Что за разум для посвященных!
Как любил шутить с шутниками!
С каким умом!
Столь добрый для подчиненных,
с задирами и врагами
был он львом!
В тридцать четвертой строфе мы слышим о достоинстве
силы и доброго имени:
говоря: Добрый рыцарь, в покое
обманчивый мир оставить
пора для вас;
пусть ваше сердце стальное
свою славную храбрость проявит
в сей горький час;
о здоровье и жизни радетель
вы были столь малый, для славы
не страшась забот;

Глава 4 Эстетика бунта 121
пусть потщится теперь добродетель
обиду унять, что по праву
вас зовет.
Болезненный настрой стихов меркнет перед величием
воли. «Важно понять черты современности,— указывает Дебор.—
Надо сражаться за "настоящего короля", того, кого вы сами себе
сотворили»178. Быть может, именно здесь происходит внутренний
разрыв между молодым и зрелым радикалом, смена парадигм,
переосмысление жизненного опыта и взглядов? Поскольку, как
и в 1980-м, Дебору, судя по всему, хотелось оторваться от
политических реалий, перенестись телом и разумом в иные стихии,
погрузиться в средневековую метафизику. В некотором смысле
перевод «Строф» означал политическую капитуляцию, отказ
от коллективной программы, которую Дебор с такой страстью
продвигал в ситуационистские годы. В другом смысле, это явное
повышение политических ставок. Переосмысление ценностей
сделало Дебора сильнее, а не слабее по мере того, как спектакль
приобрел новый размах. Дебор говорит нам, что вопреки всему
его преданность «истинному королю», то есть самому себе,
только укрепилась. Напоминает о том, что, невзирая ни на какие
препятствия, добродетель и доброе имя в конце концов одержат
победу. Если спектакль и сокрушит высшие ценности,
превратит всех и всё в меновую стоимость, возникнут новые ценности,
более архаичные и долгосрочные, и перед ликом смерти и
неминуемой старости добродетели и стоицизм обретут новое
измерение. Дебор с Элис намеревались и дальше скитаться по свету,
следуя по стопам странствующих героев и цыган-искателей
приключений и зная, что существует нечто неизбежное, в каком-то
смысле дающее им свободу действий.
Ги и Элис обожали цыганские обычаи. Казалось, в 1970-е
воплотились их мечты о длинной дороге. Они читали Джорджа
Борроу, эксцентричного английского писателя XIX века,
дружившего с цыганами, выучившего их язык и даже одно время
178 Guy Debord. Stances sur la mort de son père. Cognac, 1996, p. 73.

Энди Мерифилд Ги Дебор
122
жившего в таборе. Автобиографические сочинения Борроу
повествуют об убегающих вдаль дорогах, пустынных полях,
густых подлесках и цыганских преданиях о вольных душах179.
Борроу самостоятельно изучил полдюжины языков и с 1835 по
1840 год по поручению Библейского общества путешествовал
по Испании. «Библия в Испании, или Странствования,
приключения и тюремные впечатления англичанина», книга,
сделавшая ему имя, проникнута любовью к zincalï80 и к Испании. Эта
страсть затмевает и отодвигает на задний план
меркантильные интересы и прозелитизм. Борроу был самым настоящим
«человеком в черном», ренегатом, близким по духу Ги и Элис.
Он был lavengr&8\ талантливым «мастером слова»,
филологом-самоучкой, сознающим, что языки, жаргоны и говоры
приносят радость, обладают мощью и подлинной литературной
красотой.
Как и Ги с Элис, Борроу живо интересовался языком
«опасных классов». Он владел жаргоном «отверженных»,
обучившись этому искусству не столько по книгам, сколько
в процессе странствий. Он первым выступил за правдивое
изображение цыган, бросив вызов стереотипам. Книги «Лавен-
гро» (1851) и «Друг цыган» (1857) и взятые из жизни персонажи
вроде Яспера Петуленгро (великолепного наездника и мудреца)
и Изопелы Бернерса (восемнадцатилетней рослой красавицы)
раскрывали подлинную природу цыган. Цыгане «внешне
существенно отличаются от прочих народностей,— писал Борроу
в "Лавенгро".— Не столько платьем, ибо они одеваются по моде
деревенских погонщиков лошадей, сколько физическим
обличьем... их щеки никогда не покрывает румянец, взгляд всегда
беспокоен. Кожа смуглая, волосы длинные, черные и
лоснящиеся, а глаза дикие... красивые, как у героических существ, но
дикие, дикие, дикие»182.
179 Интервью автора с Элис Дебор, Шампо, 23 июля 2003 года. Именно
Элис познакомила Дебора с сочинениями Джорджа Борроу.
180 Цинкали — испанские цыгане.— Прим. пер.
181 Одна из последних книг Джорджа Борроу носит название «Лавен-
гро, мастер слов, цыган, священник».
182 Джордж Борроу. Лавенгро, мастер слов, цыган, священник.

Глава 4 Эстетика бунта 123
Описанные в «Лавенгро» цыгане переселились на
Британское побережье примерно полторы тысячи лет назад в ходе
миграции из Индии, за пять веков до упомянутых в книге
событий. Цыганские племена двигались на Запад через Ближний
Восток, они проникли в Византийскую империю, оттуда
направились на Балканы и в континентальную Европу. Перед нами
повествование о свободе и вражде, бегстве и изгнании, бедствиях
и стойкости. По общему мнению, в ю68 году цыгане достигли
Константинополя; в 1320 году обосновались на Пелопоннесе.
В начале XV века они добрались до Венеции и Рима, в 1417 году —
до Германии, в 1419 году — до Франции, а в 1425-м прибыли
в Испанию. При этом во всех странах пребывания цыгане
воспринимались как народ-пария. Кочевнический уклад таил
угрозу для властей, правящих во имя порядка и стабильности.
Нормальные «оседлые» люди с пренебрежением относились
к внешнему виду цыган, их одежде, обычаям и занятиям —
торговле лошадьми, кузнечному ремеслу, гаданию, цирковым
трюкам, фокусам и т. д.
Деборы ценили в цыганах joie de vivre, сохранившуюся,
несмотря на вековые гонения. Их парижский приятель Тони Гат-
лиф, кинорежиссер, наполовину алжирец и наполовину цыган,
способствовал процветанию этой культурной традиции. Именно
под влиянием Гатлифа, создавшего колоритнейшие портреты
цыган в «Латчо Дром» («Безопасное путешествие», 1993)»
полудокументальной лирико-философской киноленте с танцами
и музыкой, Ги и Элис увлеклись магическим миром этого
кочевого племени. Фильм демонстрировался по французскому
телевидению в январе 1995 года одновременно с премьерой
(посмертной) фильма «Ги Дебор: искусство и время».
«Безопасное путешествие» посвящено тысячелетней
миграции цыган, в древности покинувших золотые пески
Раджастхана183. В нем показаны незабываемые сооружения —
касба на Ниле, туманные набережные Стамбула, холодные
зимние города Румынии и Венгрии, людные деревенские кафе
Франции и купающиеся в солнечных лучах холмы Андалузии.
183 Штат Индии.— Прим. пер.

Энди Мерифилд Ги Дебор
124
В музыкальной одиссее Гатлифа нет ни одного
профессионального актера, все детали подлинны и реальны — беззубые
улыбки, надрыв и убогость, иступленные песни и тягучие
скрипки, пошлость и невинность, мелодии и мелодрамы.
«Ты,— говорится в субтитре, появляющемся почти в самом
конце,— аист, свивший себе гнездо на земле, а я — залетная
птица». В фильмах Гатлифа даже у деревьев есть дуэнде.
Элис тоже была специалистом по цыганской культуре
и языку, как она говорила, «тех, кто обладает знанием». Под
девичьей фамилией Беккер-Хо она опубликовала несколько книг
о гибридном языке и исчезающем мире, довольно
доброжелательно принятых критикой: «Принцы жаргонизмов» (i990), «Суть
жаргона» (1994) и «О жаргоне: наследник в стране бастардов»
(2002), а также показала смешанный язык и исчезающий мир
цыган в книге «Слова цыган». Цыганский язык — это не диалект
и не жаргон. Его родоначальником считается санскрит. По мере
миграции бродячих народов в западном направлении цыганский
язык пополнялся многочисленными заимствованиями из
еврейского, греческого, немецкого и романских языков, которые
придавали ему неповторимое своеобразие. В книге «Принцы
жаргонизмов» Элис утверждает, что, начиная со Средних веков, в «сленге»
европейских бродяг и «деклассированных элементов» цыганская
лексика образует ядро. По ее словам, этот «тайный и намеренно
затрудненный для понимания язык изначально был создан при
помощи языка, на котором говорили цыгане, а не произошел
от различных национальных диалектов, как это утверждалось
долгое время». Таким образом, в данном случае цыганский язык
«является праязыком, таким же важным для установления
этимологии, как латинский и греческий»184.
Арго, продолжает Элис, это просторечный язык,
повседневная речь, а кроме того — тайный язык, не пересекающийся
с жаргоном, созданным интеллектуалами и специалистами,
людьми, обладающими деньгами и властью. Жаргон
«подобен основным цветам, тогда как арго — это раскраска высокой
стены, за которой находят себе пристанище обычные бытовые
184 Alice Becker-Ho. Les Princes du jargon, Paris, 1994, p. 16.

Глава 4 Эстетика бунта 125
выражения; его можно сравнить с толпой, смыкающейся
вокруг беглеца для его защиты»185. Это словарь городских
низов, именно потому Элис и Ги изучали арго с особой
тщательностью. Это язык противостояния и скандала,
богохульный и грубый, бросающий вызов властям, «игра света
и зеркал», «источник шуток или угрозы». Арго неизменно
служит напоминанием о том, что «иногда опасно говорить
чересчур много, а иногда — чересчур мало»186. Понятие «арго»
неотделимо от понятия «маргинал», поэтому оно как нельзя
лучше применимо к цыганам, привнося в лингвистическое
сражение «опыт вольных людей и кочевников». Таким
образом, цыганский язык представляет собой одно из крупнейших
течений арго, он напоминает устье, от которого берут начала
множество притоков: еврейско-немецкий, греческий,
армянский, турецкий, арабский и славянский.
Цыганская культура пустила корни в городе Арль, римско-
гальской столице Прованса, где Ги и Элис жили в начале 1980-х.
Они занимали просторную квартиру на втором этаже дома
номер 33 по улице Отель де Виль в старом городе. Сам Арль
располагается на восточном берегу реки Роны и служит вратами
в дикий Камарг. За сто лет до Дебора в Арле жил Ван Гог,
привлеченный сюда мягким климатом и ослепительным
провансальским солнцем. В Арле цыгане появились в ИЗО-х годах, выбрав
Прованс не в последнюю очередь из-за климата. Население
графства, в ту пору независимого от Франции, ведущей столетнюю
войну с Англией, проявило к странникам сдержанное радушие.
В современном Арле загорелые цыгане по-прежнему
принадлежат к тому же слою, что и задиристые камаргские ковбои и
бесстрашные матадоры, регулярно устраивающие бои быков на
арене римского амфитеатра I века на 12 тысяч мест — местной
достопримечательности. Из Арля также происходит самая
знаменитая цыганская музыкальная группа — «Gipsy Kings». (Правда,
когда их песню «Бамболео» крутили во всех европейских барах
и ночных клубах, Дебор уже был не в состоянии танцевать.)
185 Ibid, р. 40.
186 L'essence du Jargon, р. 41.

Энди Мерифилд Ги Дебор
126
Несмотря на постоянную угрюмость, Дебор стремился
внести в свою повседневную жизнь как можно больше солнца.
Брат Элис, Эжен Беккер-Хо, торговец антиквариатом, владел
большим особняком XV века в городке Сен-Пьер-дю-Монт,
но Дебор заявил, что ему не нравится нормандский климат.
Он предпочитал тепло. В 1980-х они с Элис проводят в Арле
большую часть зим, а на лето, как правило, перебираются на
собственную ферму в Шампо. Этот заведенный порядок
становится привычным; по словам Дебора, «он помогал снизить
издержки людям со вкусом». Сегодня в Арль, где сохранились
узенькие хаотичные улочки и одностороннее движение,
стекаются туристы со всего света. Многие старинные здания покрыты
черепичными крышами, фасады домов испещрены трещинами,
одни дома выкрашены в яркие цвета, другие выглядят серыми
и запущенными. Безвкусные сувенирные лавки соседствуют
с модными бутиками и разрисованными граффити стенами,
создавая нездоровое ощущение гламурности, помеси вульгарной
роскоши и запустения. Четверть века назад, когда здесь жили
Ги и Элис, всё, возможно, было иначе.
Если двигаться вниз по узкой аллее от площади Форум,
мимо кафе «Нюи», обессмерченного Ван-Гогом и воссозданного
в довольно-таки чудовищном виде, вы попадете на улицу Отель-
де-Виль. Сверните направо, и перед вами внезапно появится
дом под номером 33 — некогда величественное трехэтажное
здание XVIII века с большой дубовой дверью, которая, судя
по всему, знавала лучшие времена. Лепнина вокруг дверного
проема частично отвалилась, а рядом со звонками нет
табличек с именами жильцов. С одной стороны к зданию примыкает
неопрятная стена, расписанная граффити, с другой — дорогой
модный магазин. Быть может, это метафора, олицетворяющая
судьбу самого Дебора, человека, который презрел светскую
жизнь и переступил закон,— воплощение ереси, адептом
которой был его лучший друг Жерар Любовичи. Чуть дальше по той
же улице стоит великолепный католический собор Святого
Трофима, сооруженный в XII веке. На резном каменном портале —
изображение Страшного суда. Прихожан и туристов, входящих

Глава 4 Эстетика бунта 127
в гигантские красные двери, приветствуют ангелы с трубами.
Напротив собора, в центре площади Репюблик — великолепное
здание ратуши XVII века, построенное по образцу Версальского
дворца. Так что Дебор, предпочитавший сторониться людей,
выбрал себе жилье явно не в своем вкусе — в центре, в
многолюдном квартале.
В квартире у Ги с Элис не было ни телевизора, ни
телефона. По всей видимости, они иногда смотрели телевизор у
соседей. Наивная соседка принимала обходительного Ги за
служащего местного банка! Дебор выходил на улицу только изредка —
главным образом, из-за папарацци, постоянно дежуривших
возле подъезда и поджидавших печально известного нелюдима.
Они словно играли в кошки-мышки.
«Я был бы никудышным стратегом,— шутил Дебор,— если бы
не умел обхитрить фотографов. Мне удавалось выскальзывать
наружу, есть в ресторане и гулять по городу незаметно для этих
растяп, привыкших выкуривать звезд из укрытий, так, чтобы
никто из них не мог ко мне подкрасться и щелкнуть
фотоаппаратом. Не думаю, что ко мне были приставлены лучшие из
лучших»187.
Прячась за ободранными ставнями Арля, Дебор вынашивал
идею очередного фильма, грандиозной киноэпопеи о его
любимой Испании. «В моем фильме не будет обычных стереотипов,—
заявлял он.— Я покажу на экране совсем не то, что обычно
ассоциируется с Испанией у иностранцев (европейцев,
американцев, японцев и т. д.), и не то, что думают о своей родине сами
испанцы, а настоящую страну»188. Фильм прослеживает
историю Испании с XV века до сегодняшнего дня. Эта зарисовка,
длящаяся от двух до четырех часов, «наверняка будет идти
в местных кинотеатрах и демонстрироваться по телевидению
(кабельному, спутниковому и т. д.). Возможно, какие-то ее части
будут историческими, но фильм в целом я намерен посвятить
187 Debord. Considérations, pp. 79-80.
188 Guy Debord. Des contrats, Cognac, 1995, p. 54.

Энди Мерифилд Ги Дебор
128
современной Испании». А главное, «по различным причинам,
как исторического, так и культурного порядка, центральное
место будет отведено Андалузии»189.
В октябре 1982 года Дебор подписал контракт с «Сопро-
фильмом», дочерней компанией Лебочиви, которая согласилась
полностью профинансировать фильм. Теперь он мог вернуться
в Испанию для детальной проработки сценария — бумажной
работы над «читанными и одобренными» фрагментами.
Казалось, он был твердо настроен вернуться в кинематограф, вновь
оказаться в свете рампы, сыграть против господствующей
тенденции. Однако, к сожалению, мир так и не увидел его работы.
Утром 7 марта 1984 года проект потерпел окончательный
и бесповоротный крах. Францию разбудила страшная весть:
агент и кинопродюсер Жерар Любовичи, 51 год, был найден
мертвым в подземном гараже на авеню Фош, в 1б-м округе. Труп
с четырьмя пулевыми отверстиями в затылке находился на
переднем сиденье машины марки «Рено-30 TX», которая
принадлежала магнату.
Быть может, 1970-е закончились в неподходящем месте:
в гараже на авеню Фош, под мостовой буржуазного Парижа? Быть
может, в 1984-м, легендарном году, фигурирующему в названии
романа еще одного автора издательства «Шам либр», Джорджа
Оруэлла, колокола отзвонили по эпохе 1960-х? Выстрел в голову
из ружья 22-го калибра девальвировал громкую победу на
выборах, одержанную социалистом Миттераном в 1980 году, повсюду
были видны следы консервативного разложения. На первые
позиции выдвинулись Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер,
пообещавшие заполнить посткейнсианскую190 пустоту; назревали
необратимые изменения в политике и экономике.
Неудачи на левом фронте лишь ускорили гибель
капиталистического государства всеобщего благосостояния. Смерть
Лебовичи стала синонимом смерти французской социалисти-
189 Ibid, р. 54.
190 Кейнсианство — макроэкономическая теория, в основе которой
лежит идея необходимости государственного регулирования
экономики. Занимала господствующие позиции в западной экономической
мысли в 30-60-х годах XX века.— Прим. пер.

Глава 4 Эстетика бунта 129
ческой партии. В 1970-е Дебор обзавелся верным союзником,
теперь же он потерял единственного друга, с которым ни разу не
поссорился. Их дружба сохранялась во времена Красных бригад
и группы Баадер-Майнхоф, среди насилия и терактов. Дебор
тогда отошел от парижских бунтарей и почти завершил еще
один фильм. Он укрылся за итальянскими возрожденческими
крепостными валами и сражался с испанскими ветряными
мельницами. Изображал галантность, переводил поэзию,
мечтал о цыганах и острил на арго. Он чувствовал приближение
смерти и заливал страх алкоголем. С уходом Лебовичи, убийцы
которого по сей день гуляют на свободе, еще один его друг
необъяснимым образом погиб от пули. Когда завыли сирены
и началось шельмование, в убийстве магната обвинили Дебора.

Глава 5 Я не из тех, кто 130
себя поправляет
Презрение следует расточать весьма экономно, так как число
нуждающихся в нем велико
Шатобриан «Замогильные записки»
Это была страшная смерть, странное убийство, жестокий удар.
Что за ним стояло: казнь или убийство, неумелое ограбление
или преступление на почве страсти? Может, кто-то заметал
следы или сводил личные счеты? Бравые парижские
полицейские бродили впотьмах, бессильные найти мало-мальскую
зацепку, беспомощные и растерянные, совсем как их коллеги
в рассказе Эдгара По «Убийство на улице Морг»:
«...смущенные кажущимся отсутствием побудительных мотивов... К тому
же они не могут справиться с таким будто бы непримиримым
противоречием: свидетели слышали спорящие голоса»191.
В руки полиции попала единственная улика: клочок
скомканной бумаги, найденный у Лебовичи в кармане, на котором,
явно впопыхах, было выведено имя «Франсуа» и слова: «улица
Берне, 18.45»- В тот день (понедельник, 5 марта) Лебовичи
встречался по делу с продюсером Жан-Луи Леви — коллеги
обсуждали будущий кинопроект. Они вместе пообедали,
а потом отправились к Лебовичи в офис. Посреди разговора,
примерно в 17-3°> зазвонил телефон. После звонка Лебовичи
отменил все назначенные на вечер встречи и отправился
в неизвестном направлении. Кто был на другом конце провода,
так и осталось невыясненным; единственное, что выплыло на
поверхность девять часов спустя на подземной автостоянке —
это несколько слов, накарябанных на клочке бумаги, последних
слов Лебовичи.
Было опрошено множество свидетелей, и немалая их
часть оказалась клеветниками. Версии и догадки множились
день ото дня, однако значимых фактов не прибавлялось. Меж
тем парижская пресса, казалось, вторила газетам эпохи Эдгара
По: «К дознанию были привлечены многие лица». В рассказе
Эдгара По газета оповещает: «Неслыханное по жестокости
убийство всколыхнуло весь Париж, но ничего нового, прояс-
191 Эдгар Алан По. Убийство на улице Морг (пер. Р. Гальпериной).

131
няющего тайну, пока не обнаружено». Так, через три дня после
ошеломительной новости «Юманите» писала: «Гипотезы
касательно мотивов убийства столь многочисленны и
разнообразны, что даже противоречивая личность покойного на их
фоне обретает некую цельность». 12 марта «Паризьен либерте»
сообщила:
«Как установлено [полицией], личность убитого была весьма
неоднозначной — Лебовичи оказался человеком скрытным
и двойственным. Он жил словно в сумеречной зоне, страсть
к деньгам, успеху, богатству и светским вечеринкам у него
странным образом сочеталась с интересом к подпольной
деятельности и любовью к подозрительным компаниям».
Из-за последнего обстоятельства Дебор даже оказался
вовлеченным в скандал. Его допросят на набережной Орфевр, когда
тело Лебовичи еще не успеет остыть. Должно быть, он
чувствовал себя как Диего Ривера после того, как Троцкого зарубили
ледорубом: опустошенный из-за потери друга и товарища,
потрясенный огульными обвинениями. Стоит ли говорить о том,
что полиция не сумела предъявить знаменитому жильцу Шампо
ни единой улики, ни одного доказательства, rien192. Поначалу
Дебор не обращал внимания на клеветнические измышления
и гнусные намеки. Он следовал максиме Шатобриана:
презрение следует расточать весьма экономно, взяв на вооружение
классическую формулу жизненной стратегии Джойса:
молчанье, хитрость и чужбина. Затем он написал «Размышления об
убийстве Жерара Лебовичи», выложив всю правду-матку и
предложив всем продажным писакам убираться к чертям. (Позднее
он подаст в суд на «Жюрналь дю диманш» за клевету, прочитав
в одной из заметок, что убийство продюсера произошло из-за
его «дурного влияния». Дело будет решено в его пользу, и он
даже получит компенсацию.)
Двадцать лет спустя преступление так и не раскрыто, и о нем
уже изрядно успели подзабыть. Подлинная жизнь Лебовичи
192 Ничего (фр.).

Энди Мерифилд Ги Дебор
132
читается как роман. Он мог бы с легкостью стать героем любого
«черного детектива» Раймонда Чандлера. Расхаживая по
бульварам в темном плаще, он даже внешне походил на Хамфри
Богарта193. Но он мог с точно такой же непринужденностью
облачиться во фрак, мило общаться со сливками общества в
роскошном ресторане «Куполь», пить шампанское и обращать в золото
все, чего коснется его рука. Он был богат и не мог ни в чем терпеть
неудачу. Левые его ненавидели за буржуазность, а правые
отторгали из-за левацких симпатий. В начале 1980-х он развернул
кампанию против пиратского видео, которое все больше
угрожало развитию киноиндустрии, заняв растущую и прибыльную
нишу. В силу этих и иных причин Лебовичи нажил себе как
в бизнесе, так и в других сферах множество врагов — причем
всех цветов политического спектра, так что любой
недоброжелатель мог либо сам нажать на курок, либо нанять кого-то
другого.
За несколько месяцев до смерти Лебовичи начал писать
странные воспоминания, честный рассказ о жизни,
обнародовав «всю свою подноготную». Его исповедь представляла собой
рукописные наброски, к которым присовокуплялась пачка
писем, полученных от многочисленных друзей и партнеров по
бизнесу между 1974 и *984 годами. Большинство писем
содержало угрозы — они упомянуты в посмертном тексте «Tout sur
le personage»194, вышедшем в издательстве «Жерар Лебовичи»
и переизданным «Шам либр». В нем Лебовичи предстает
суровым издателем и кинопродюсером и прагматичным
бизнесменом, ведущим честную игру и ожидающим большой отдачи.
Он разносит в пух и прах рукописи, отвергает предложения,
портит людям карьеры и не перезванивает клиентам.
Лебовичи ругали последними словами и рисовали на него
карикатуры, обзывали «чурбаном», «грёбаным дураком»,
«ничтожеством», даже «неонацистом». Одни грозили ему судом, другие
действовали наподобие его бывшего друга и коллеги Жерара
193 Американский киноактер, снимавшийся в экранизации романа
Р. Чандлера.— Прим. пер.
194 Все о персонаже {фр.).

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
133
Могила Жерара
Лебовичи с эпитафией
Дебора на кладбище
Монпарнас

Энди Мерифилд Ги Дебор
134
Дом юс на улице Бак,
где жил Дебор

Глава 5 Я не из тех, кто 435
себя поправляет
Гегана, обвинившего Лебовичи в том, что он отказался
печатать его второй роман «Les Irréguliers» из-за недостаточно
экстремистского содержания. Геган видит в отказе происки
Дебора, и его гложет нехорошее предчувствие, что под
крамольным влиянием последнего издательство «Шам либр»
очень скоро развалится, превратится в «Шют либр»
(«Свободное падение»).
Еще больше гнева навлекла на себя «опрометчивая»
публикация «Инстинкта смерти», противоречивой
автобиографии Жака Месрина, самого знаменитого французского
преступника той эпохи. Месрин пленил Лебовичи тем же, чем и Дебор.
Легендарный гангстер, чтимый французским криминалитетом
как современный Робин Гуд, был для него «идеальным
символом свободы»195. Обладатель приятной наружности и галантных
манер, Месрин сохранял куртуазность и элегантность, даже
когда убивал и грабил банки. Он упивался опасностью и риском,
с военной тщательностью разрабатывая планы вооруженных
разбоев. Помимо того, он умел гениально маскироваться: в счи-
таные секунды прилаживал на голове парик и менял внешность,
просачивался сквозь полицейские кордоны и сбегал из самых
охраняемых тюрем. Свою закулисную жизнь Месрин описал
в мемуарах, разбавив ее изрядной долей выдумки. В
частности, он хвалился убийствами, которые, по всей вероятности,
не совершал. Рукопись была тайно переправлена из тюрьмы,
и «Шам либр» — к всеобщему возмущению — опубликовала ее
за несколько месяцев до того, как Мефин предстал перед судом
в мае 1978 года.
Через несколько дней после вынесения приговора —
20 лет тюрьмы строгого режима — Месрин и его подельник
Франсуа Бес совершили невероятный по дерзости побег. Они
скрутили тюремщиков под дулом пистолета и перемахнули
через тюремную стену. На сегодняшний день это
единственный случай побега из зловещей тюрьмы Санте. Оказавшись на
воле, преступники, не тратя времени даром, ограбили
парижское казино и в знак мести запланировали серию похищений.
195 Gérar Lebovici. Tout sur le personage, Paris, 1984, p. 46.

Энди Мерифилд Ги Дебор
136
Напрашивается вопрос: не составил ли список жертв сам
Лебовичи, тем более что осужденный требовал гонорар? И все-таки
Месрин чересчур часто водил полицию за нос. 2 ноября 1979 года
в Париже фургон без номеров, набитый блюстителями порядка,
нагнал BMW Месрина на светофоре возле Порт-де-Клиньян-
кур. Из фургона выскочили автоматчики и в упор расстреляли
машину — Месрин и его собака были убиты на месте, подруга
Месрина на всю жизнь осталась калекой. В Месрина попало 20
снайперских пуль. Это было убийство в назидание другим — без
предупреждения и соблюдения формальностей; проще говоря,
Месрин был чересчур опасен для того, чтобы пользоваться
гражданскими правами.
Меж тем Лебовичи подружился с дочерью Месрина
Сабриной — не исключено, что именно ее имя он услышал
от анонима, звонившего ему в офис. Лебовичи взял Сабрину
под свое крылышко и даже оформил над ней опеку. Была ли
Сабрина замешана в убийстве своего опекуна-миллионера,
возможно, навсегда останется тайной. Так же как мы никогда не
узнаем, был ли Франсуа из предсмертной записки закадычным
другом Месрина Франсуа Бессом, «преступником номер два»
во Франции. Малыш Франсуа, кургузый здоровяк весом в сто
фунтов с лишним, вышел сухим из воды и обосновался в
Танжере, где вел жизнь в стиле Ронни Биггса196. Однако в 1994 году
он был опознан и арестован прямо на улице, возле открытого
кафе, а в июне 2002 года попал под суд — за прошлые
преступления и провинности. В тюрьме Франсуа раскаялся почти как
Раскольников, выучил латинский язык и погрузился в
философию. Когда суд огласил приговор — «восемь лет Санте», —
газета «Либерасьон» (13 июня 2002 года) назвала его
«мягким». Был ли малыш Франсуа убийцей, державшим язык за
зубами? Мстил ли он своему напарнику Жаку, устраняя
человека, который путался с дочерью государственного
преступника номер один? А может, Фрасуа вымогал деньги, а Лебовичи
196 Знаменитый британский грабитель, совершивших одно из
самых крупных в истории ограблений — великое ограбление поезда.—
Прим. пер.

•"лава 5 Я не из тех, кто 137
себя поправляет
отказался раскошелиться? Или... злоумышленником был
другой Франсуа?
Лебовичи похоронили на парижском кладбище Монпар-
нас. На заброшенной могиле стоит потрескавшаяся от времени
плита, на которой видна гравировка — строфа из Хорхе Манрике:
Что за друг для своих друзей!
И какой господин для домашних
и для родных!
А для недругов — враг всех страшней,
и какой же вождь для бесстрашных,
духом прямых!
Что за разум для посвященных!..
Был он львом!
Дебор завершил «Размышления об убийстве Жерара
Лебовичи» в январе 1985 года — предположительно набросав
черновик предыдущим летом. Это был печальный для него период.
Он чувствовал себя убитым горем, затравленным прессой и
оклеветанным. Его скрутила подагра и измучила бессонница. В свои
пятьдесят с небольшим Дебор был настолько плох, что его вида
пугались даже знакомые. Спрятавшись ото всех в глухомани,
он взялся за перо, обратив его в обнаженный клинок.
«Я внимательно проштудировал все то, что обо мне сочинили,—
писал он, приступая к "Размышлениям", — и нашел всего пять
или шесть фактов, соответствующих действительности...
причем они ни разу не стояли подряд и почти всегда были
выдернуты из контекста, извращены до неузнаваемости, превратно
истолкованы и доведены до абсурда. Все прочее было
заурядными выдумками. В какие еще времена столь малозаметную
личность окружала такая масса лжесвидетелей?»197
197 Guy Debord. Considérations sur l'assasinat de Gerard Lebovici, Paris,
1983, p. 10.

Энди Мерифилд Ги Дебор
138
Для Дебора «Размышления» стали сведением счетов, тщательно
продуманным и коварным актом возмездия — он приводил
выдержки из прессы, разбивая доводы журналистов в пух и прах
и уличая последних в извращении фактов и глупости. По его
собственному признанию, многие приемы он перенял у
сюрреалистов, в частности у Артура Кравана, и нисколько не стеснялся
прибегнуть к хлесткому словцу. В искусстве дискредитации,
говорил Дебор, нельзя быть нечестным, нельзя обвинять кого-
либо огульно. И Дебор наносит мастерские полемические удары:
насмешливые и бесстрастные, расчетливые и меткие. Поскольку
речь идет о куче мусора, «приведу весь этот сумбур дословно...
предмет разговора, право, не стоит того, чтобы причесывать
мысли. Моя задача показать, что никто не заслуживает
подобного отношения»198. Дебор даже исправляет географическую
ошибку, допущенную парижской газетой. Бельвю-ла-Монтань,
сообщает он, находится совсем не в Верхней Савойе, как уверяет
журналист, а в Оверне!
Нет, он не был знаком с Жаком Месрином, равно как
и с прочими террористами и убийцами. Да, Жерар Лебовичи
«был привязан к Верхней Луаре. И я рад, что там он себя
чувствовал как дома»1". «Совершенно невообразимый тон»
посвященных делу Лебовичи публикаций, говорит он, «вынудил
меня принять это решение и запретить к прокату во Франции
все мои фильмы. Их отсутствие на экранах будет для меня
большой честью»200. «Размышления о смерти Жерара Лебовичи»
Дебор завершает словами, которые перекликаются с эпиграфом
к его книге, написанной десять лет назад:
«Предъявлять претензии миру — дело хорошее. В чем еще наш
успех? Не думаю, что я такой уж "загадочный"... Напротив,
считаю, что понять меня достаточно просто. Не так давно, когда во
мне еще было много пыла, я беседовал с некоей дамой об
изгнании, поскольку эта тема касалась нас обоих, и она сказала как
198 Ibid, р. 11.
199 Ibid, р. 74.
200 Ibid, р. 42.

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
139
Бюст Шатобриана
работы Гамбье
на площади
Заграничных миссий,
Париж

Энди Мерифилд Ги Дебор
140
отрезала, с благодушием, столь характерным для испанок: "Да
вы, вы всю жизнь живете в изгнании". Так что я наслаждался
изгнанием, пока другие страдали, вынужденные подчиниться
обстоятельствам. Жерар Лебовичи убит»201.
Не стоит преуменьшать влияния всех этих событий на нервы
и характер Дебора — любой другой на его месте запил бы
и пустился в бега. Смерть Лебовичи стала сигналом,
свидетельством того, что молодость прошла, началом конца, прологом
к унылой старости. Казалось, Дебор так и не сумел полностью
оправиться от этой потери и окончательно спрятался в свою
раковину — подальше от современного мира202. Однако
последующие годы оказались на редкость плодотворными в творческом
смысле. Дебор выпустил одну за другой две блестящие книги:
«Комментарии к "Обществу спектакля"» (1988) и «Панегирик»
(1989). Невзирая на неприятности, он не утратил ни
аналитические способности, ни поэтический дар. Даже наоборот, его
замечания стали еще более проницательными, стиль окреп и обрел
больший лиризм.
Периодически Дебора заносило в старую часть Парижа —
он плутал по улицам, выряженный как овернский крестьянин,
с «Либерасьон» под мышкой (эту газету он ненавидел лютой
ненавистью), стараясь держаться в тени, подставляя лицо
свежему ветру, который дул с Сены вдоль по улице Бак. Порой в
разгар зимы, ближе к ночи он бродил по площади Мисьон Этран-
жер, раздраженный и нахохлившийся как сыч. Подобно
мифической сове Минерве из «Философии права» Гегеля, правда Дебора
расправит свои крылья лишь с наступлением сумерек. Они с Элис
201 Ibid, p. 92.
202 Убийство Лебовичи стало второй смертью, так потрясшей Дебора.
Первым был Асгер Йорн, скончавшийся за десять лет до этого от рака
легких. Весной 1973 года Йорн, лежавший в больнице Ютланда, написал
супругам Деборам на улицу Сен-Жак письмо, сообщив о своей
смертельной болезни. Однако Деборы в это время были уже во Флоренции
и снимали квартиру без телефона. Дебор узнал о кончине друга 1 мая
1973 года из некролога в «Монд». Когда несколько недель спустя чета
вернулась в Париж, оставшееся без ответа письмо от Джона лежало
среди кипы дожидавшихся их газет и счетов.

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
141
нашли себе укрытие в отделанной со вкусом квартире в доме
юс по улице Бак, в аристократическом ум округе, по
соседству с маленьким тихим парком, разбитым на площади Мисьон
Этранжер, которая тридцать лет назад служила подмостками
для дерзкого ночного леттристского дрейфа. «Площадь Мисьон
Этранжер,— писала Мишель Бернштеин в журнале "Потлач" (14
и 26 января 1955 года), — может быть использована для приема
гостей, для ночных вылазок и для решения прочих
психогеографических задач».
Дом 109 стоит среди солидных особняков середины XIX века,
рядом с «Бон марше», типичным универсальным магазином,
увековеченным в романе Золя «Дамское счастье» (1882).
Прототипом Октава Муре, предприимчивого владельца магазина
«Дамское счастье», был не менее предприимчивый делец
Аристид Букико, подлинный хозяин «Бон марше», начавший свое
дело в 1852 году с открытия скромного магазинчика тканей на
улице Бак. В 1869 году Букико поручил Луи-Шарлю Буало
перестроить дом напротив. В 1876 году к дальнейшему обустройству
здания приложил руку Гюстав Эйфель. Он застеклил световые
шахты и протянул железные мостики. С тех пор гигант,
носящий малоподходящее название «сходная цена», еще больше
вырос в размерах, превратился в роскошного корпоративного
исполина, храм потребления с торговыми площадями,
занимающими 2700 метров. По иронии судьбы, он находился прямо
рядом с домом Дебора.
В солнечные дни из окна Дебора было видно, как
отражается свет от сияющих белизной стен дома напротив. Дом
значился под номером 128 и принадлежал семинарии при
Обществе заграничных миссий, учрежденном по инициативе
знаменитого проповедника и богослова Жака Бениня Боссюэ
в 1663 году. По преданию, в 1830 году в местной, церкви
четырежды являлась дева Мария в неизменном белом шелковом
одеянии, и каждый раз свидетелем чуда была послушница
Катрин Лаборе. Храм святой Катерины почитается
современными католиками. Церковная лавка торгует медальонами
в память о явлении Богоматери.

Энди Мерифилд Ги Дебор
142
По соседству с семинарией с 1836 года по 1848-й жил еще
один верный католик и создатель французского романтизма —
Франсуа-Рене Шатобриан. Он занимал квартиру в подвале
дома 120. Здесь прославленный классик, государственный
деятель и искатель приключений написал «Замогильные записки»
и здесь же, возле местной церкви, обрел вечный покой. (Прах
Шатобриана был перенесен в его родной Сан-Мало; его могила
находится на высоком скалистом морском берегу, почти над
самым обрывом.) Напротив, на площади Заграничных Миссий
стоит каменный бюст Шатобриана работы Гамбье. В
посмертных «Записках» Шатобриана последний абзац, датируемый
ноябрем 1841 года, гласит:
«У меня открыто окно на запад, выходящее на сад
Заграничных Миссий. Сейчас шесть утра. Над шпилем дома Инвалидов,
позолоченным первыми лучами Востока, распласталась бледная
луна. Кажется, будто со старым миром покончено и нарождается
новый мир. Я наблюдаю за первыми лучами солнца, восхода
которого не увижу. Оно будет жить в моем сердце, когда я сяду
возле своей могилы, прежде чем шагнуть в вечность с
распятием в руках».
Шатобриан переехал на улицу Бак после выхода в отставку.
В прошлом остались путешествие по Северной Америке,
пререкания с Наполеоном и Луи-Филиппом, сражения в рядах
роялистских войск и горечь изгнания. Теперь он писал мемуары.
Однако морские волны, ветры и одиночество бретанского берега
не переставали бередить его воображение, даже когда он искал
морской путь через Северный Ледовитый океан или восхищался
американскими индейцами, этими «благородными дикарями»
девственных лесов. После путешествия 1791 года Шатобриан
настолько влюбился в американскую природу, что сделал
Америку местом действия двух своих романтических повестей,
«Атала» и «Рене», — в будущем они войдут в состав
монументального труда «Гений христианства» (1802). По замыслу
Шатобриана, «Атала» изображала «гармонию между христианской

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
143
религией, природой и страстью человеческого сердца». Рене,
подобно юному Вертеру Гёте и Базарову Тургенева, был движим
безрассудными мечтаниями и страстной любовью, сопряженной
с фатальной меланхолией.
Дебор тоже в свое время изведал страсть к путешествиям
и приключениям. Оплакав смерть Лебовичи, он точно так же
удалился на улицу Бак. Прекрасный городской физиогномист,
он наверняка знал, что напротив его дома жил Шатобриан.
От его подъезда до каменного бюста работы Готье было рукой
подать. Случайно ли его путь скрестился с путем католического
романтика? Дебор изучал труды Шатобриана. Он цитирует
его в «Панегирике» — название книги, кстати, он
позаимствовал у Боссюэ, теолога XVII века. «Шатобриан, надо сказать,
довольно точно заметил: "Из всех современных французских
писателей моего времени лишь у меня одного образ жизни не
расходится с сочинениями"»203. Теперь Дебор мог гордиться
такой же приверженностью идеям, живя с Элис на улице Бак,
попивая бургундское высшего сорта и развлекаясь в
низкосортных кабаре.
На улице Бак они с Элис прониклись старыми
матросскими песенками Пьера Мак-Орлана в исполнении Жермен
Монтеро — о туманных набережных, матросских барах, ночных
дансингах и загадочных незнакомках. Как и Дебор,
плодовитый романист и эссеист Мак-Орлан принадлежал к богеме.
Он прославился в 1920-е годы с выходом в свет романов «Песнь
экипажа» (1918) и «Набережная туманов» (1927)- (Экранизация
Марселя Карне с Жаном Габеном и Мишель Морган в роли
красавицы Нелли стала киноклассикой.) В молодости Мак-Орлан
был неутомимым путешественником. На рубеже веков он жил на
Монмартре, был завсегдатаем парижского кабаре «Проворный
кролик» и водил дружбу с Модильяни, Пикассо и Аполлинером.
Он брал интервью у Муссолини, обожал регби — болел за
«Гаврский атлетический клуб» — и между делом сочинял свои
знаменитые песенки для аккордеона. Лучшие из них исполняли
Жермен Монтеро, Жюльетт Греко, Моник Морелли и Катрин Соваж.
203 Guy Debord. Panégyrique, vol. I, p. 53.

Энди Мерифилд Ги Дебор
144
Как и его проза, песни Мак-Орлана заряжены весельем
и таинственностью, балансируют на грани между комичным
и мрачным. Все они, так или иначе, вызревают в утонченной
атмосфере, которую Мак-Орлан именовал «социальной
фантастикой». «Точно так же как существуют искатели
приключений,— писал Мак-Орлан,— начисто лишенные воображения,
невосприимчивые к среде и в меньшей степени наделенные
чувством, которое от нас ускользает, существуют творческие
личности, которые вносят свою лепту в создание впечатлений,
воздействующих на привилегированных наблюдателей»204.
Эти привилегированные наблюдатели становятся
«пассивными искателями приключений», то есть относятся к
категории, которую Мак-Орлан описал в эссе «Краткий справочник
прирожденного искателя приключений» (1920). Пассивные
искатели приключений — полная противоположность
«активным искателям приключений», отважным юношам, людям
действия, которые убегают в Иностранный легион, поступают
на службу в колониальную пехоту либо отправляются в
плавание на военном корабле. Активные искатели приключений
исследуют мир, дабы найти забвение, отвлечься, изменить свою
жизнь. По мысли Мак-Орлана, «ими движет желание
покорять». «Активный искатель приключений» непременно
должен обладать «особым складом характера, а именно полным
отсутствием воображения и чувств. Ему неведом страх смерти,
поскольку он не принимает ее сознанием, зато боится тех, кто
сильнее его»205.
Пассивные искатели приключений — более чуткие,
вдумчивые и прилежные исследователи, они много читают и часто
предаются фантазиям. Пассивное приключение, по мысли
Мак-Орлана, это вид искусства, «интеллектуальная гимнастика,
подразумевающая ежедневные упражнения и напряжение
воображения». «Подобно фетишизму в любви, пассивный искатель
приключений тратит свои силы на то, чтобы проникнуть в тайну
204 Pierre Mac Orlan. Domaine de l'ombre, Paris, 2000, p. 161.
205 Pierre Mac Orlan. Petit manuel du parfait aventurier, Paris, 1998, p. 22.

Глава 5 Я не из тех, кто 145
себя поправляет
каждой личности»206. Путешествия — вещь более тривиальная,
это города и кабаре, фарс и книги, вино и песни, любовь и
ненависть, близкие отношения и смерть. «Если бы мне поручили
соорудить памятник капитану Кидду207,— признавался Мак-
Орлан,— я бы поставил у его подножия фигуру Роберта Льюиса
Стивенсона, автора "Острова сокровищ"»208.
Слушая песни Мак-Орлана, читая его книги, изучая
биографию Дебора и следуя по его стопам, закономерно возникает
вопрос: к какому типу искателей приключений он
принадлежал? В некотором смысле ответ самоочевиден, однако лишь
сейчас можно с уверенностью утверждать: он был пассивным
искателем приключений, причем в своем роде выдающимся.
В романе Мак-Орлана «Интернациональная Венера» (1923) есть
такой красноречивый эпизод. Пресыщенный жизнью издатель
Мэтью Рейнольд говорит своему старинному приятелю Никола
Гоэлю: «Человек проживает две жизни. До сорока пяти лет он
впитывает то, что его окружает. Но внезапно процесс
обрывается, и он теряет восприимчивость. Тогда он живет дубликатом
первой жизни, пользуется старыми ритмами и запахами, чтобы
скоротать череду дней»209. Быть может, Дебор тоже пытался
примирить между собой два жизненных отрезка. В частности,
в 1978 году он начал работу над фильмом «Мы кружим в ночи,
и нас пожирает пламя» и завершил ее практически сразу после
своего 45-летия. Быть может, безотчетно для самого себя он
спрятался за высокими стенами Шампо или в роскошной
квартире на улице Бак, чтобы оживить ритмы и запахи Парижа
1950-х, запахи, навеки врезавшиеся в его память. В прошлом
Дебор был «активным искателем приключений», бродягой, тем,
кто жаждет новых ощущений и перемен. Позднее он
превратился, по определению Мак-Орлана, в классического
«пассивного искателя приключений», намеренно порвав все нити,
которые связывали его с реальностью и активной деятельностью.
206 Ibid, pp. 28-29.
207 Шотландский моряк и пират, чью историю использовал Стивенсон
при написании «Острова сокровищ».— Прим. пер.
208 Pierre Mac Orlan, Ibid, p. 57.
209 Пьер Мак-Орлан. Интернациональная Венера.

Энди Мерифилд Ги Дебор
146
Именно по этой причине Дебор обожал Мак-Орлана:
фантазии писателя позволяли ему, не выходя из гостиной,—
в Шампо, Арле, Флореции или на улице Бак — совершать
путешествия к далеким берегам, переноситься в произвольные
городские пространства, бесстрашно посещать любые места,
пить и танцевать и при этом чувствовать себя дома. Жизнь
Дебора была путешествием, полным удивительных
открытий. Ему приходилось участвовать в подрывной деятельности,
нарушать общественный порядок, тем не менее он оставил
свой след в истории, возможно, благодаря умению проникать
в тайны урбанистического бессознательного, докапываться до
чувствительной жилы города, открывать его будничные
вершины и освещать ночные глубины. Мак-Орлан помог Дебору
востановить руины и вновь почувствовать сентиментальный
привкус уличной поры с ее шпаной и дешевыми
развлечениями. Рядом с Мак-Орланом он не столько осознал свои
будущие перспективы, сколько ощутил на себе власть прошлого,
призрачной зоны, почти исчезнувшей, но которую нужно
было защитить. «Человека притягивают всякие мелочи из его
прошлого,— говорит Мак-Орлан в конце воспоминаний "Мон-
март",— не столько из сожаления по ушедшим дням, сколько
из тоски по будущему». «Где уличные мальчуганы, парижское
хулиганье? — причитает Мак-Орлан в "Сент-Савине",
популярной песенке для аккордеона, в грошовых куплетах,
положенных на музыку, которые Дебор прекрасно знал,— ваша юность
пропала из-за ночных поверий. Где девчонки из Сент-Савина,
поющие в кабачках?»
Весной 1988 года на улице Бак Дебор внес завершающие штрихи
в рукопись «Комментариев к "Обществу спектакля"»,
продолжение книги 1967 года. Тогда многие полагали, что Дебор
скончался либо сгинул неизвестно куда, ушел в подполье,
провалился в черную дыру подобно своим кумирам: Артуру Кравану,
Лотреамону и Франсуа Вийону. Более того, через пару лет после
выхода книги в мире произошли два невероятных события,
которые, казалось, в корне расходились с мрачными прогнозами

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
147
Дебора. Первым стало падение Берлинской стены,
возвестившее конец десятилетий тирании. Другим — освобождение из
тюрьмы на острове Роббен Нельсона Манделы, который вышел
на свободу после 20-летнего заточения. Каждое из этих событий
так или иначе свидетельствовало о громогласной победе
свободы и прав человека, вселяя оптимизм относительно будущего,
которое Дебору рисовалось исключительно в черном цвете.
Большие перемены вырисовывались на горизонте — и они
действительно произошли. Человечеству представился очередной
шанс. Во всяком случае, так тогда многим казалось. Несколько
подорвала всеобщий оптимизм книга «Конец истории» (1992)
Фрэнсиса Фукуямы, японско-американского консерватора,
изучавшего во Франции философию Гегеля.
Трудно сказать, что явилось причиной озарения
Фукуямы: германский идеализм или творчество британской панк-
группы «Sex Pistols». Еще в прошлое десятилетие рефрен
«Конец истории» в исполнении Джона Роттена звучал как «Нет
будущему!» — с иронией и призрачной надеждой. В
действительности теология Фукуямы была апологетикой свободного
рынка. Чтобы придать своим взглядам интеллектуальную
достоверность, он воспользовался гегелевской философией
истории, истолковав ее по собственному усмотрению. По
мысли Гегеля, исторические конфликты и противоречия
сходят на нет с установлением либерального буржуазного
государства, идеальной формы общественного устройства, при
котором индивидуальные особенности личности сочетаются
с институциональной универсальностью. Прикрываясь
Гегелем, Фукуяма заявил, что у истории имелось две
альтернативы — фашизм 1930_х годов и коммунизм, установившийся
в 1917 году, но обе они доказали свою нежизнеспособность
и оказались на свалке истории. Единственная модель,
доказавшая свою состоятельность, это либеральная демократия,
построенная на принципах рыночной экономики. Все прочее
несущественно, у человечества нет иного пути развития.
Лучшей формы управления обществом, чем либеральная
демократия, нет и никогда не будет.

Энди Мерифилд Ги Дебор
148
Вскоре в поддержку этой сентенции был провозглашен
лозунг «Либеральной демократии нет альтернативы», и сразу
же, по горячим следам, Джордж Буш-старший заговорил
о «Новом мировом порядке» (эти мантры вскоре оформятся
в концепцию глобализации). Если раньше казалось, что
человечеству выдался некий шанс, то теперь, увы, все надежды
растаяли как дым. Никогда еще грозовые облака с такой
стремительностью не затягивали ясное небо. Внезапно прямо под нашим
носом и на наших глазах демократию подмял под себя,
узурпировал рыночный сталинизм. Параллельно разворачивался
и еще один странный процесс: не успели правые, приверженцы
рыночных «мета-нарративов», отпраздновать победу, как левые
впали в скепсис — они больше не верили ни в мета-нарративы,
ни в присказки о гуманизме и прогрессе. В скором времени
сформировался новый философский подход к
действительности, получивший название «постмодернизм». Одним из самых
яростных проводников постмодерна был бывший член
организации под названием «Социализм или варварство» Жан-Луи
Лиотар, заявивший, что такое понятие, как «истина», попросту
несостоятельно. В сегодняшнем постиндустриальном обществе,
утверждал Лиотар, лучшее, на что мы можем рассчитывать
и за что бороться, это частичная прагматичная субъективная
правда, преломленная через медийную линзу. Истина,
настаивал он, превращается в истории, которые нам рассказывают те
или иные люди. Судить по поводу их правдоподобия довольно
затруднительно, поскольку их достоверность носит
относительный характер.
В этом-то и заключается парадокс. Правые идеи начали
долгое шествие по планете — в разные ее концы засылались
эмиссары, проповедующие идеи свободного рынка, активно
проталкивалась доктрина «Нет альтернативы», в ход шли
методы кнута и пряника, а тяжелая артиллерия сметала все на
своем пути. Левые тем временем затеяли путаную философскую
дискуссию о значении смыслов. Мудрено было разобраться,
в какую сторону сворачивать и куда бежать. Многие
прогрессивные интеллектуалы либо приняли постмодернистскую кон-

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
149
цепцию Лиотара, либо сделались горячими поклонниками
деконструктивизма и постструктурализма. Одни прониклись
идеями Жака Деррида, другие машинкой для стрижки волос
брили головы и в одночасье делались похожими на Мишеля
Фуко. Стоит ли говорить о том, что Дебор, старомодный
марксист, знаменитый пьяница и метафизик, человек, спрятавшийся
от мира во французской глубинке, не нашел себе места среди
новых радикалов.
Как бы то ни было, Дебор предчувствовал подобное
развитие событий еще в 1967 году, когда постмодернистских взглядов
не было и в помине.
«Комментарии к "Обществу спектакля"», дополнение
к его раннему трактату, были окрашены патетикой и навевали
весьма пессимистичные мысли. Однако за двадцать один год
аналитический скальпель Дебора ничуть не затупился, и его
мысль не утратила бескомпромиссности и холодной строгости.
Более того, он попал в самую точку.
«Я намерен выделить некоторые, до сих пор малоизвестные,
практические последствия стремительного распространения
спектакля за последние двадцать лет»,— предупреждает он.
«Я не намерен вступать в полемику ни по одному из аспектов
данного вопроса, спорить сейчас столь же легко, сколь и
бесполезно. Тем более, я не собираюсь никого убеждать. Не ищите
морали в данных комментариях. Они не вносят предложения
о желаемом или хотя бы более предпочтительном. Их задача —
просто запечатлеть то, что есть»210.
Дебор ожидал, что появление комментариев будет
приветствовать от силы пятьдесят или шестьдесят человек, «принимая во
внимание то время, в котором мы живем, а также вес
выставленных на обсуждение вопросов».
Данная работа, продолжает Дебор, будет содержать
множество утверждений, зато все они доступны для понимания. Первое
210 Ги Дебор. Комментарии к «Обществу спектакля» в книге: Ги Дебор.
Общество спектакля, М., 2014, с. 145.

Энди Мерифилд Ги Дебор
150
из них говорит о том, насколько быстро спектакль нарастил силу
и упрочил влияние после беспорядков гд68 года, которые нигде
так и не смогли свергнуть существующий строй. Мы полагали,
что в 1967 году общество спектакля достигло достаточного
могущества. Однако спектакль продолжал распространяться,
увеличивая охват и беря новые рубежи, уплотняясь в центре
и осваивая новые приемы самозащиты наряду с
новаторскими средствами нападения. За почти полвека существования
общество спектакля стало еще могущественнее, а СМИ
добились такого совершенства, что целое поколение оказалось
сформировано по новым законам. Обычно Дебор не любил
себя поправлять211. Обстоятельства, однако, настолько
ощутимо ухудшились, что его самые мрачные прогнозы оказались
посрамлены. Так что история вновь требовала его
вмешательства. При иных условиях он бы «довольствовался первым своим
трудом по данной теме, оставив право развивать ее другим.
Однако в сложившейся ситуации непохоже, чтобы кто-нибудь,
кроме меня, решился на это».
Надо отдать Дебору должное — его «Комментарии
к "Обществу спектакля"» были написаны до слома Берлинской
стены, до того, как глобализация — как идеал и единственно
верная экономическая доктрина — стала любимым коньком
политиков и эротическим сном адептов свободного рынка.
Фактически Берлинская стена была демаркационной линией,
разделявшей две противоборствующие формы спектакля. На
восточном фланге располагался режим, тяготевший к виду,
который Дебор ранее определил как «концентрированный
спектакль» — с идеологией, концентрирующейся вокруг личности
диктатора, который пришел к власти на волне «тоталитарной
контрреволюции». На западном фланге возник «распыленный
спектакль». Этот тип идеологии сложился в процессе
американизации мира, поставившей во главу угла принцип «свободного
выбора» из множества товаров потребления. Последняя система
211 См. предисловие к 3-му французскому изданию «Общества
спектакля». В оригинале фраза Дебора звучит: «Я не из тех, кто себя
поправляет» (ср.: Ги Дебор. Общество спектакля, М., 2014, с. 4).

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
151
была жупелом для многих «развивающихся стран», при этом
они, соблазнившись мишурой, все чаще перебегали на сторону
победителей.
С падением Берлинской стены страны бывшего Восточного
блока также попали в плен к искусителям. Как следствие, две
различные формы спектакля слились в одну, образовав
«рациональную комбинацию» — интегрированный спектакль. «Именно
эта воля к модернизации и унификации спектакля, связанная со
всеми остальными аспектами упрощения общества,— рассуждал
Дебор в предисловии 1992 года к своему первому трактату,—
привела русскую бюрократию в 1989 году к тому, чтобы вдруг, как
один человек, обратиться к современной идеологии
демократии — то есть к диктаторской свободе Рынка, смягченной
признанием Прав человека-зрителя»212. «Никто на Западе,— утверждал
Дебор,— и дня не посвятил обсуждению столь
экстраординарного информационного повода, его значения и потенциальных
последствий». В 1991 году Россия пришла в полный упадок: «Там
еще более откровенно, чем на Западе, выразился
катастрофический результат общего развития экономики»213.
От концентрированного спектакля «воротила нос
большая часть общества, когда он стал распыленным — недовольных
стало меньше, а теперь они и вовсе исчезли».
Интегрированный спектакль «отныне пронизывает все
общество. Теоретически легко было предсказать то, что уже
подтвердилось на практике. Экономика, своими свершениями
перешагнувшая даже через разум, наглядно продемонстрировала:
торжество лжи в мировом масштабе привело к тому, что сам мир
превратился в фальшивку»214.
«Ни в культуре, ни в природе уже не осталось ничего
такого, что бы не было запятнано, исковеркано соответственно
с потребностями современной промышленности. Даже генетика
отныне готова прислуживать этой господствующей силе»215.
212 Там же, с. 5.
213 Там же, с. 6.
214 Ги Дебор. Комментарии к «Обществу спектакля» в книге: Ги Дебор.
Общество спектакля, М., 2014, с. 149.
215 Там же.

Энди Мерифилд Ги Дебор
152
Интегрированный спектакль, пророчески заявляет
Дебор, обладает зловещими признаками: ему свойственны
непрерывное технологическое развертывание, слияние
государства и экономики, тотальная скрытность и
подозрительность, неопровержимость лжи, наконец, в таком обществе
царит вечное настоящее216. Техника развивается с
беспрецедентной скоростью, на рынок постоянно выбрасываются очередные
новинки, которые с не меньшей стремительностью устаревают
и выходят из моды. Отделы в супермаркетах бесконечно меняют
месторасположение. Товар не подвластен критике; вопреки
декларированным желаниям, бесполезный хлам ни для кого
не становится наполнителем жизни. Государство и экономика,
сливаясь, образует неразрывное целое — им управляют полит-
технологи и манипулируют менеджеры. Все зависит от милости
эксперта или специалиста, а самым полезным экспертом
считается тот, кто умеет лучше всех лгать. В наше время впервые
«нет ни одной партии или хотя бы партийной фракции, которая
хотя бы на словах желала что-нибудь радикально изменить
в обществе». У существующего порядка не может быть врагов.
«Мы счастливо распрощались с дурацкой концепцией,
господствовавшей более двухсот лет, согласно которой общество было
открыто для критики или преобразований, для реформ или
революций».
Общественному мнению заткнули рот. В новостях почти
перестали говорить о реальных переменах и по-настоящему
важных вещах. Их оттеснили в тень всевозможные
телевикторины, реалити-шоу и CNN. Тотальная скрытность, окутавшая
общество, стоит прямо за спиной у спектакля. Именно она
служит решающим фактором в разыгрываемых перед
публикой представлениях и, по сути, обеспечивает эффективность
зрелищ. Интегрированный спектакль виртуозно владеет этой
техникой, создавая видимость всеобщего согласия. «Сначала
общество лишается всякого понятия о настоящем, а затем
забывается все то, что худо-бедно было понято о прошлом». Глупость
снискала всемирное уважение, и над ней уже нельзя смеяться.
216 Там же, с. 150.

Глава 5
Я не из тех, кто
себя поправляет
153
В обществе царит вечное настоящее. В моде, одежде, музыке —
везде заметен схожий процесс. Требуется забыть о том, что было
прежде, а лучше даже заново изобрести прошлое, придав ему
товарный вид. Более того, людям не позволено верить в
будущее. «Конец истории,— вещает Дебор, предтеча Фукуямы,—
дает власти долгожданную передышку». История ставится вне
закона, над недавним прошлым нависает завеса тайны,
отдаленное прошлое растворяется в историческом небытии.
Интегрированный спектакль заметает свои следы, скрывая сам
процесс недавнего завоевания им мира. «Его власть уже кажется
привычной, как будто она существует испокон веков. Все
узурпаторы объединили свои усилия ради одной цели — они хотят,
чтобы мы забыли об их приходе»217.
Самопровозглашенная демократия фабрикует для
собственных нужд непримиримого врага — терроризм. «Она
желает, чтобы о ней судили по ее врагам, а не по
достижениям». Зрители, конечно же, не должны знать всю правду о
терроризме, «однако они должны обладать некими познаниями,
чтобы их легко можно было убедить в том, что, по сравнению
с терроризмом, все остальное является более приемлемым»218.
Любой враг спектакля — террорист; все инакомыслящие — вне
зависимости от взглядов — террористы. В обществе спектакля
властям необходимо повсюду внедрять своих агентов,
составлять досье на неблагонадежных лиц и уничтожать в зародыше
любую критику — как обоснованную, так и огульную. Все
нерасследованные преступления трактуются как самоубийства
либо теракты. Впрочем, сами террористы скорее чувствуют
себя заложниками государственного террора. В Ливане Моссад
убивает главу ФАТХ Абу Джихада, в Никарагуа «контрас»
расправляются с сандинистами, то же самое происходит в
Северной Ирландии, где британские САС уничтожают членов ИРА.
В Испании с ЭТА борются эскадроны смерти GAL, а в
Афганистане с «Аль-Каидой» — ЦРУ. Процветают мафиозные
структуры: колумбийская наркомафия, сицилийская мафия,
217 Там же, с. 153.
218 Там же, с. 158-159.

Энди Мерифилд Ги Дебор
154
фундаменталистская мафия и, естественно, мафия Белого дома.
Новые формы экономической интеграции порождают новые
связи, в итоге одни группы попадают в зависимость, а другие
пользуются защитой. «Нельзя противопоставлять друг другу
мафию и государство и тем более пытаться что-то этим
объяснить — они никогда не враждовали. Мафия — не чужак на этой
земле, она чувствует себя здесь как дома. В рамках
интегрированного спектакля мафия — это идеальная модель любого
развитого коммерческого предприятия»219.
«Комментарии к "Обществу спектакля"» продолжаются
дальше, жаля, уязвляя — с желчью и злобой. Во многих
отношениях этот текст написан даже с еще большей яростью, чем
«Рассуждения об убийстве Жерара Лебовичи». Он беспощадно
обличает не столько современных газетчиков и журналистов,
сколько структуру общества, государственные институты и
правительства, находящиеся друг с другом в сговоре, насквозь
патологические и лживые, контролируемые настолько, что
оказываются полностью вышедшими из-под контроля. В 1984 году
Дебор пускал в ход сарказм и иронию, дабы отомстить за смерть
друга. В 1988-м он пригвоздил к позорному столбу всю
экономическую и политическую систему. Сочинение заканчивается
не революционным призывом к оружию, а загадочным
пассажем из «Нового словаря синонимов французского языка»,
составленного в XIX веке видным лексикографом Сарду,
а именно анализом слов «тщетно» и «напрасно». Создается
ощущение, что это и есть ключевой момент, что Дебор дает
нам некое напутствие. В одном абзаце сокрыта целая притча
о жизни, полной интриг и проигранных битв, доступная лишь
посвященным. Это пикантный отвлекающий маневр,
признание того, что он оказался прав, а это, в свою очередь, означает
победу, даже несмотря на проигрыш. Пусть борьба Дебора
оказалась напрасной, это нисколько не умаляет его правоты.
Таким образом, «если человек не достиг цели в результате
своей работы, а только потратил на нее свое время и силы, —
значит, он работал "напрасно". Если же человек работал и не
219 Там же, с. 205.

Глава 5 Я не из тех, кто 155
себя поправляет
достиг ожидаемой цели из-за того, что делал не то, что
следует, — значит, он работал "тщетно". Если я не могу удачно
завершить какую-либо работу, я работаю напрасно, то есть
бессмысленно растрачиваю свое время и усилия. Если же работа,
которую я делал, не принесла ожидаемых плодов и я не достиг
цели, — я работал тщетно, то есть делал нечто бесполезное...
Иногда говорят, что человек работал напрасно, если его не
вознаградили за проделанную работу или же не одобрили
результат; в этом случае зря потрачены время и силы, однако ни сам
человек, ни его работа в этом не виноваты. Напротив, она могла
быть сделана на отлично».
Менее чем через год после «Комментариев к "Обществу
спектакля"» Дебор написал еще одну книгу — романтический
и поэтический панегирик самому себе. В 1988 году он
отвергал все прописные истины и рассказывал о том, что ненавидит
в современном мире, в 1989 году он сменил тон и стал
превозносить то, что он больше всего ценит в жизни. Даже самые
строгие критики признали за Дебором блестящий литературный
талант, подкупил их и трогательно-меланхоличный настрой
повествования. «Панегирик» подменил пессимизм радостью
сопротивления и удовольствием противоборства. Барс
скончался, не сведя свои пятна, и я тоже, говорит Дебор. Он такой,
какой есть. В легкие времена он не ведал, что такое корысть,
в тяжелые — ничего не боялся. «История вдохновляет,—
вспоминал Дебор.— Если лучшие писатели проявили себя в борьбе
не так уж блестяще, коль сравнивать с их литературным
поприщем, то истории, с другой стороны, всегда удавалось найти
людей с отменным чутьем, способных передать дух времени»220.
Во время Мексиканской революции партизаны Франсиско
Вилья пели: «Мы, горстка бойцов знаменитой Северной
дивизии, / единственные, кто остался в живых, / мы бродим по
горам / и ищем противников, чтобы дать им сражение»221. Мы,
говорил Дебор, пошиты из материи, созданной для того, чтобы
220 Guy Debord. Panégyrique, vol. I, p. 73.
221 Ibid, p. 75.

Энди Мерифилд Ги Дебор
156
мечтать. Он сам — красноречивый пример ошибки своей эпохи.
Простим ему его заблуждения.
«Панегирик» стал для Дебора выдающимся завершением
литературных упражнений. Впредь ему уже не удастся достичь
подобного стилистического изящества. Последнюю книгу «Эта
плохая репутация» он публикует в 1993 году, в очередной раз
вступая в дуэль с французскими СМИ, из-за которых бывшему
ситуационисту никак не удавалось очиститься от грязи. Страдая
от неврита, он предпринял героическое усилие. Как однажды
выразился Данте, на подобное скотство оклеветанный обязан
отвечать ножом. Однако времена изменились, жалуется Дебор.
Так что ему приходится прибегать к более современным
приемам — пародии и полемике. Для безделья требуются
действительно незаурядные способности, напоминал он своим критикам.
«Никогда не считал, что этот мир обязан меня ублажать»222.
Быть может, самая красноречивая фраза в книге, написанной за
год до его смерти, звучит так: «Я не тот, кого можно довести до
самоубийства... дурацкими клеветническими измышлениями»223.
«Надеюсь,— говорил он, цитируя в эпиграфе древнегреческого
софиста Горгия Леонтииского,— я строго держался этого правила
в начале рассуждения. Пытался восстановить справедливость,
обелить свою репутацию и опровергнуть кривотолки».
Одна из последних вещей, которую написал Дебор за три
дня до того, как свести счеты с жизнью, было письмо издателю
посмертного собрания «Договоров» — соглашений, «в которых
все противоречит закону, и именно в этом их соль». Дебор
говорит, что у него есть идея, как оформить обложку «Договоров»:
«Это будет карта из колоды марсельского таро, на мой взгляд,
самая загадочная и красивая — шут. Мне кажется, она неявно
добавит ассоциацию с искусством манипуляции и очень кстати
напомнит о бесконечной таинственности фигуры шута»224.
222 Guy Debord. Cette nauvaise reputation, Paris, 1933, p. 14.
223 Ibid, p. 50.
224 Guy Debord. Des contracts, Cognac, 1995, p. 65.

Глава 5 Я не из тех, кто 157
себя поправляет
В предисловии к «Договорам» приводится испанская поговорка:
«Давайте жить, ведь осталось всего два дня». «Этот принцип,—
добавляет он,— разумеется, плохо помогает в финансовых
спекуляциях».
Дебор сам походил на шута: проказливый, с налетом
таинственности, он источал едва заметную угрозу. Наверное, это
странно звучит, но в наше время шут вполне мог бы стать
символом бунта и сопротивления: лукавый и веселый, умный и
озорной, изгой и придворный паяц. Во времена Средневековья шуты
считались хранителями тайных знаний. Шут способен был жить
как в обществе интегрированного спектакля, так и вне его.
Ловкий фокусник, он легко водил толпу за нос, равно как и отыскивал
новую и утраченную мудрость. Карта «шут» — одна из старейших
в колоде таро. Точно неизвестно, откуда ведут происхождение
карты таро. На авторские права претендуют цыгане, евреи, суфии,
масоны и еще масса религиозных и эзотерических групп. Карты
таро отсылают нас к Евангелиям и Откровению Иоанна
Богослова, а также к каббале, астрологии и тантрическому учению.
Из этой сложной mélange225 и произрастает «Марсельское Таро»
с главной картой в колоде — шутом/колдуном/плутом.
Шут указывает на начало человека, поднимающегося
в гору. Для него нет ничего невозможного, и плутовство —
род его métier226. Подобно любому колдуну, он с помощью
жестов и слов создает иллюзорный мир. Ловкие руки вводят
нас в обман, порождающий двойственность. Подманивая нас
фокусами, заставляя подойти поближе, он хочет увести нас за
пределы видимой реальности. Внушает нам чувство
неловкости. Он выглядит чудаком и мало походит на мошенника.
Возможно, ему даже известны главные секреты бытия. Тайны
гармонии, помогающие исполнить наше предназначение.
На обложке «Договоров», так же как и на марсельской
карте, изображен классический шут — молодой человек со
светлыми кучерявыми волосами в трехцветной —
красно-сине-золотой — одежде менестреля. На голове у него большой свисающий
225 Смеси (фр.).
226 Профессии (фр.).

Энди Мерифилд Ги Дебор
158
набок колпак, который придает ему сосредоточенный и
самоуверенный вид. Он стоит возле деревянного стола, держа в руке
что-то красное — не то волшебную палочку, не то обычную палку.
На столе разложены разные предметы, его реквизит: стекла, ножи
и монеты. Стекло символизирует жажду, основная его
составляющая — вода, олицетворение знаний. Ножи отсылают к мечам,
эмблемам воздуха, активности и отваги, палочка — к жезлу,
образу огня. Монеты из металлов, содержащихся в земляных
недрах, ассоциируются с землей. Шут бесстрашно шагает по
дорогам, на которые вы попадаете после долгих поисков, ни на секунду
не забывая, что все великие революции совершаются во имя мира
и любви. Совсем не случайно Дебор решил попрощаться с миром,
поместив на обложке своей книги символ творения и начала. Его
прощание — это дебют, использованный шанс. Последнее
заклинание, последний взмах красной волшебной палочки.
Осень 1994 года в Верхней Луаре выдалась особенно
промозглой и унылой. Лили бесконечные дожди. Каменные стены
домов пропитались сыростью, во внутренних помещениях было
холодно и неуютно. Никто больше не навещал Ги с Элис, так что
они дни и ночи проводили в покое и одиночестве. Ги
неторопливо попивал вино, читал, курил трубку и играл в Kriegspiel,
слушая, как дождь барабанит по крыше и водяной поток хлещет
из водосточных желобов. В последние месяцы Дебор с трудом
передвигался без трости. Ему тяжело было влезать в
автомобиль и вылезать наружу. Теперь Элис неизменно сидела за рулем
во время поездок — в Бельвю и Ле Пьи, Сен-Польен и Крапон.
Дебор редко выбирался из дома. Он отказался лечиться на
ранней стадии заболевания, а теперь было уже слишком поздно,
бесполезно. Ничего нельзя было сделать. Он не захотел бросить
пить, и его тело страдало от нестерпимых болей.
Как следует из медицинской энциклопедии,
периферический неврит, или алкогольный полиневрит,— это заболевание,
вызванное токсическим воздействием алкоголя на нервные
ткани. Это болезнь алкоголиков. Она может привести к
химическому отравлению организма и воспалению нервов, поража-

Глава 5 Я не из тех, кто 159
себя поправляет
ющему мускулатуру рук и ног. Сначала больной теряет чувство
осязания, затем конечности затекают, а в более тяжелых
случаях немеют и отнимаются; при этом больной испытывает
сильнейшие боли в суставах и мускулах. Заболевание нередко
приводит к бессоннице и подагре, по своим симптомам оно походит на
гибрид артрита и рассеянного склероза. Болезнь излечима, если
выявлена на ранних стадиях. Для выздоровления необходимы
минеральные добавки, физическая терапия, гимнастика и
прежде всего отказ от алкоголя.
Дебор, разумеется, не делал ничего из
вышеперечисленного. Более того, он поступал ровно наоборот, всячески
возвеличивая свое влечение к спиртному, превращая его в разновидность
лирической поэзии. Спиртное стало спутником его творчества,
проводником в величественный и ужасный мир. Ему,
единственной материи, в которой он, по его словам, чувствовал себя как
рыба в воде, Дебор посвящал целые страницы в «Панегирике»227.
«Некоторые напитки пьют по утрам, довольно долго эту нишу
занимало пиво. В "Консервном ряду"228 некий персонаж явно
со знанием дела заявляет: "Ничего нет приятнее первых глотков
пива". Но мне часто с утра требовалась русская водка. Другие
напитки пьют за едой и в течение дня, между приемами пищи.
Некоторые сорта вин приятно пить по ночам, вперемешку
с чем-нибудь более крепким, а потом опять хорошо идет пиво,
поскольку оно вызывает жажду. Бывают напитки, которые
надо пить на исходе ночи, под утро. Понятно, что из-за такого
времяпровождения у меня оставалось мало времени для
творчества, и это очень даже правильно: писать следует редко, ибо
прежде, чем достичь мастерства, надо долго пить»229.
227 Эти высказывания вошли в книгу Eloge de l'ivresse (Похвальное
слово пьянству) (Ed. Sébastien Lapaque и Jérôme Leroy, Paris, 2000)
наряду со схожими изречениями Рабле, Рембо, Эдгара По и Омара Хайяма.
228 Роман Джона Стейнбека.— Прим. пер.
229 Guy Debord. Panégirique, vol. I, pp. 44-45. Уместно добавить, что
приведенное признание Дебора — не более, чем эпатаж. В последние
годы было обнародовано его огромное эпистолярное наследие.
Поклонникам Дебора теперь доступны восемь томов переписки,
вышедшие в издательстве «Либрери Артем Файяр».

Энди Мерифилд Ги Дебор
160
Дебор хоронил славу в кабаках, но теперь его тайна вышла
наружу; он выпил слишком много последних рюмок перед
уходом.
Известно, что у Дебора было несколько старинных
пистолетов и винтовка «винчестер». Роковой выстрел в сердце мог
быть произведен из любого из этих оружий — серым днем
30 ноября 1994 года. Знала ли Элис о намерениях мужа? Судя
по всему, она помогла Ги уйти из жизни. Трудно
представить, какие чувства она испытывала в момент самоубийства
и в предшествующие дни. Этот секрет она хранит и сегодня, как
и память о покойном — хлопок выстрела, нарушивший
деревенскую тишь... «Ги не был приговорен,— говорит Элис в интервью
в 1988 году.— Он сам себя приговорил»230. В этой единственной
фразе заключена вся история жизни, жизни, прожитой по его
законам, его правилам; ключи к ней — в киноверсии
«Общества спектакля», снятой в 1993 году. Сцена заимствована из
фильма Орсона Уэллса «Господин Аркадии» (1955)- Главный
персонаж, Григорий Аркадии, разрушает себя, как того
требует его естество. Сюжет перекликается с притчей о
скорпионе и лягушке. Скорпион не умеет плавать и просит лягушку
перевезти его через реку. «Но если я разрешу тебе взобраться
ко мне на спину, — говорит недоверчивая лягушка, — ты меня
ужалишь, и мы вместе утонем». «Зачем мне тебя жалить? —
отвечает скорпион.— Это не в моих интересах». На середине
реки скорпион жалит лягушку, и, прежде чем утонуть, лягушка
вопрошает: «Логика? Где логика?» «Ничего не могу с собой
поделать, — отвечает скорпион.— Такой уж у меня характер».
«Так выпьем же за характер!» Дебор показывает, как Аркадии
поднимает бокал. «Выпьем за дружбу!»
Признаки алкогольного полиневрита впервые дали о себе
знать осенью 1990 года. «Поначалу они были едва заметны,
потом болезнь стала прогрессировать. Совсем уж невыносимо
стало в конце ноября 1994-го,— пишет Дебор в последнем письме
к Брижит Корнан, которое цитируется в посмертном докумен-
230 Интервью с Кристофом Бурсейе цитируется в книге: Vie et mort de
Guy Debord (Жизнь и смерть Ги Дебора).

Глава 5 Я не из тех, кто 161
себя поправляет
тальном телефильме "Ги Дебор: искусство и время99.— Как и при
любой болезни, больной многое выигрывает, если не обращается
к врачам и не соглашается лечиться. В этом главное отличие от
болезни, которую легко подхватить в силу досадной
неосторожности. В первом же случае, напротив, необходимо стоическое
упорство»231. Это типичная велеречивая манера Дебора, не
сдающегося до самого конца, строфа из Хорхе Манрике.
231 Цитируется в статье «Dérive à Champot, en Haute Loire», Libération,
1931-1994, 9 января 1995 (Paris, 1999), p. 35.

Глава 6
Земля бурь
162
В первую очередь это была игра, конфликт, путешествие.
Ги Дебор «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя»
Дебор был кремирован в Сен-Этьене, ближайшем к Шампо
крупном городе. Через несколько дней после кремации Элис
вместе с несколькими близкими друзьями отправилась
в Париж. Они доехали до сквера Вер-Галан на острове Сите
и там, выполняя последнюю волю покойного, развеяли его
пепел над Сеной. Течение подхватило его и понесло вниз, к
неизвестному притоку, а оттуда в огромный безымянный океан.
Дебор плыл против ветра и против течения, вовлекая в свое
плавание и других, в неведомые края. Его дух по-прежнему
пребывает в этих местах, хотя физически его и нет с нами.
Старейший парижский мост Пон-Нёф. Каменная
лестница, воняющая мочой и фекалиями, уводит нас вниз, к
западной оконечности острова Сите. Мы попадаем в сквер, названный
в честь «галантного» Генриха IV, известного своими
любовными похождениями. Он представляет собой острый
треугольный выступ с лужайкой в форме корабельного носа. Во время
паводка сквер часто бывает отрезан от остального острова.
Если же вода стоит достаточно низко, пройдите по бетонному
рву, и вы попадете в одно из самых спокойных и красивых мест
Парижа, тайный оазис посреди Сены. В тот день, когда Элис
прощалась с Ги, прошел слух, что кто-то видел череп и кости,
плывущие по воде. Мемориальная доска при входе в сквер сообщает,
что здесь в 1314 году сожгли на костре Жака де Моле, великого
магистра ордена тамплиеров, и некоего Ги, таинственного
командора нормандских тамплиеров. (Папа Клемент V обвинил
обоих в ереси, однако, уже привязанные к позорному столбу, они
отреклись от показаний. «Я обязан вскрыть обман и рассказать
правду! — прокричал Жак.— Заявляю, обязан заявить: орден
невиновен. Его чистота и святость вне сомнений».)
За лужайкой — каменная терраса, обсаженная
плакучими ивами; аллея подводит прямо к кромке воды. На правом
берегу возвышается Лувр; освещенный солнечными лучами,
он резко контрастирует с грязно-коричневой Сеной. Впереди —

163
пешеходный мост Искусств. Наверняка он блестел на солнце
в тот морозный день, когда плачущая Элис возвратила Ги его
родному Парижу, реке, которую ее покойный супруг обожал всю
свою жизнь. Волна разрушения захлестнула планету, говорил
Дебор, живой природы почти не осталось. Так что за неимением
лучшего можно спокойно возвращаться на руины Парижа.
Какое-то время ему даже нравилось пребывать на чужбине;
теперь же он знал, что изгнания не существует. Невозможно
укрыться в стандартизованном мире.
В новом тысячелетии, эпохе, до которой Дебор не дожил,
наш мир окончательно и бесповоротно вступил в зону штормов.
Атмосферные фронты возникали, исчезали и передвигались
с непомерной скоростью — хаотично и непредсказуемо. Никогда
прежде история не казалась столь незавершенной и
непредсказуемой, она словно балансировала на краю бездны, едва
удерживая равновесие. Войны и терроризм, финансовые крахи,
этнические чистки, религиозные конфликты, классовая
эксплуатация, эпидемии, безответственная американская имперская
мощь. Сегодня на нашей планете свыше миллиарда людей едва
сводят концы с концами, зарабатывая менее доллара в сутки.
При этом совокупный капитал 385 богатейших семей равен
общему доходу 45 процентов беднейшего населения мира, то
есть 2,з миллиарда людей.
Сверхдержавы и их правительства навязывают свою волю
населению, проталкивая интересы глобальной буржуазии и
обеспечивая экономическое процветание корпораций, за которыми
стоят правые силы. Они же, как правило, дирижируют
интегрированным спектаклем. Повсюду насаждаются неолиберальные
экономические программы. Взламываются и подвергаются
блокаде торговые рынки, капиталы и товары свободно перетекают
сквозь прозрачные границы, в ход идет как «большая дубинка»,
так и морковка, которой вертят перед носом новых членов
мирового неолиберального сообщества. Постоянно расширяется
список организаций и соглашений, считающихся панацеями
от всех бед: Международный валютный фонд (МВФ), Мировой
банк (МБ), Всемирная торговая организация (ВТО), Генеральное

Энди Мерифилд Ги Дебор
164
соглашение по таможенным тарифам и торговле (GATT),
Североатлантическое соглашение о свободной торговле (NAFTA), Зона
американской свободной торговли (FTAA), Многонациональное
соглашение об инвестициях (MAI). За всеми этими
организациями и соглашениями стоят заклинания о преимуществах
свободного рынка — грубое рукопожатие его невидимой руки. На самом
деле, якобы восхваляя рыночные механизмы, современные СМИ
всего-навсего потакают примитивному накоплению капиталов.
Стоя в сквере Вер-Галан на берегу Сены, в «старой
Европе», и глядя, как течет река, трудно не заметить пороки
нового мира. В начале наших поисков Дебора мы стояли под
высокой каменной стеной, охранявшей его крепость в Шампо.
Теперь, в конце путешествия — с места, откуда он отправился
в странствие, — мы наблюдаем за беспрестанным течением реки.
Где-то высится твердокаменная стена; река струится, унося нас
в иные пространства. Дебор был тверд, подобно стене, и
переменчив, подобно реке. В нем уживались каменная
непреклонность и бродяжничество, умение держать оборону и постоянная
тяга к движению и полету воображения. Он был, в терминах
Клаузевица, льдиной, нарушающей плавное течение реки,
оставаясь при этом скитальцем, самой рекой, в которую нельзя
ступить дважды. Первое требует статичности и сохранности,
второе — движения и перемен. Говоря словами Клаузевица,
значение обороны — значение крепости — слагается из двух
элементов: пассивного и активного. Последний, утверждает
Клаузевиц, нельзя мыслить без первого. Крепости, даже без активно
действующего гарнизона, являются элементом
«непосредственной защиты», служат заставами на дорогах и на реках.
Соответственно, они превращаются в «оазисы в пустыне», «щиты
против неприятельского наступления», «истинные контрфорсы
всей системы обороны»232.
В наши времена людям в разных странах мира
необходимо проявлять бдительность и иметь средства обороны.
Ясно, что нынешняя экономическая система несет с собой
уничтожение и колонизацию, разрушения и эксплуатацию,
232 Карл фон Клаузевиц. О войне. М., 2013, с. 316.

Глава 6 Земля бурь 165
Вид на Сену со сквера
Вер-Галан, откуда был
рассеян пепел Дебора

Энди Мерифилд Ги Дебор
166
воровство и грабеж, территории превращаются в абстрактные
пространства. «Капиталистическое производство,— говорится
в "Обществе спектакля",— унифицировало пространство,
которое уже не ограничивается внешними ему обществами».
«Аналогично тому, как накоплению серийно производимых
товаров для абстрактного рыночного пространства суждено
было разрушить все региональные и легальные барьеры и все
корпоративные ограничения Средневековья, которые
поддерживали качество ремесленного производства, ему предстояло
также размыть автономию и качество мест обитаний. Эта сила
гомогенизации и была той тяжелой артиллерией, которая
повалила все китайские стены».
Абстрактное пространство Дебора, подобно абстрактному
труду Маркса, включает в себя закон стоимости, мир
товаров, банковские сети, центры деловой активности,
производства, автострады, аэропорты и информационные суперсети.
И пока производство и потребление остаются заложниками
крупных корпораций, абстрактное пространство сметает всех
и каждого, лепит места и людей по своему образу,
захватывает периферию, параллельно превращая в периферию центр,
демонстрирует одновременно ловкость и грубость и кует из
фрагментов единство.
Пока еще не бульвар Сен-Мишель, а улицы Сиэтла, Генуи,
Квебека, Вашингтона и Нью-Йорка окутывали облака
слезоточивого газа, а демонстрантов встречал град полицейских дубинок
и струи воды из водяных пушек, воинственность, получившая
новый заряд, выпускала пар. Сама жизнь со всей
решительностью ставила вопрос о нашей хрупкой демократии и
коррумпированной экономической системе и боролась за ответ. Население
стремительно политизировалось, особенно молодежь, те, кого
раздражали популистские пируэты властей. Постепенно на базе
новых левых сил сложилось, быть может, первое общественное
движение XXI века. Дебору не довелось увидеть новых битв
и захватов; интересно, как бы он на них отреагировал? Нынеш-

Глава 6 Земля бурь 167
ние протестующие носят разные прически и одежды, они говорят
на разных языках и враги у них — качественно новые: Мировой
банк, МВФ, ВТО, администрация Буша, транснациональные
корпорации. Однако, несмотря ни на что, по духу они остаются
ситуационистами. Они хотят взять мир в свои руки, взять прямо
сейчас. Быть может, это и есть тот берег, к которому прибило
прах Дебора, береговой плацдарм, передовая линия нападения
и обороны, ближайшее побережье, где привычно звучат
оппозиционные речи и создаются новые «ситуации». Дебор наверняка
оценил бы игровой элемент протестов новой волны.
Фривольность и задор первых леттристских лет, а также ранние,
идеалистические стадии ситуационизма, когда все казалось возможным
и позволенным. Тогда, как и теперь, политический нигилизм был
игрой. Тогда, как и теперь, политика воспринималась как забава,
средство наделать шума и устроить скандал. Политика питалась
игрой, а политики были Homo ludens233.
Сама эта идея принадлежит нидерландскому историку
и культурологу Йохану Хёйзинге, чей одноименный
трактат о феномене игры, вышедший в 1938 году, Дебор читал
в 1950-е. Хёйзинга и Дебор были согласны в том, что «игровой
элемент» имеет первостепенное значение для человеческой
культуры, всегда таковым был и таковым останется. В
написанном в 1955 году комментарии Дебор, тогда еще леттрист,
подчеркнул особую роль игры. Его рассуждения появились
в 20 номере журнала «Потлач». Игра, писал Дебор, «это
единственный островок подлинной жизни, и он самым
бессовестным образом ограничивается из-за притязаний табу». «Теперь
же,— продолжал он,— речь идет о преобразовании правил игры
из условности в моральный фундамент»234 и применении их
в политике и городской жизни. Ситуационисты взяли на
вооружение лозунг о превращении игры в моральный фундамент
общества, тем самым поддержав направление мысли Хёйзинги,
который почти за двадцать лет до них писал:
233 Человек играющий (лат.).
234 Debord. L' Architecture et le jeu, Potlatch № 20 (30 мая 1955 года);
перепечатано в книге: Guy Debord présente «Potlatch», 1954-1957, Paris, 1996, p. 158.

Энди Мерифилд Ги Дебор
168
«Все больше и больше напрашивается вывод, что игровой
элемент культуры с XVIII века, когда мы еще могли наблюдать
его в полном расцвете, утратил свое значение почти во всех
областях, где он раньше чувствовал себя "как дома".
Современную культуру едва ли уже играют, а там, где кажется, что ее все
же играют, игра эта притворна. Между тем различать между
игрой и не-игрой в явлениях цивилизации становится все
труднее, по мере того как мы приближаемся к нашему времени»235.
В 2000 году средний американец проводил на службе 1979
часов, то есть на зб часов больше, чем в 1990 году236. Многим
работникам эти дополнительные часы дали возможность
сохранить прежний уровень доходов. Со снижением
покупательной способности и ростом персональных задолженностей
людям требуется трудиться больше часов (либо устраиваться
сразу на несколько работ), чтобы купить то, что они считают
необходимым. Как следствие, работа полностью подчинила
себе жизнь, съела практически все свободное время,
превратилась в новое верование, своего рода божество. Не приходится
удивляться, что у людей остается мало времени на семью
и досуг, а еще меньше — на политику и исполнение
гражданского долга. У отдельных «счастливчиков» физические,
психологические и эмоциональные потребности удовлетворяются
компаниями. Корпоративный городок превращается в «веселое
поселение», рай для работников — с детскими садами,
спортивными залами и площадками, кафе, врачами, психотерапевтами,
прачечными, почтой, книжными магазинами и комнатами
отдыха, где вас ожидают прохладительные напитки и аспирин.
Оказание услуг входит даже в обязанности вахтеров — в
частности, это заказ цветов237.
Мышление в стиле «работа как развлечение»
подкрепляет тезис Хёйзинги о притворной игре. Помимо всего, работа
как развлечение оправдывает безостановочный труд, мечты
235 Йохан Хёйзинга. Homo ludens (пер. Д. Сильвестрова).
236 См. Ibrahim Warde. Smiling Serfs of the New Economy, Le Monde
diplomatique (Март 2002), pp. 14-15.
237 Ibid.

Глава 6 Земля бурь 169
о богатстве и фондовых опционах, о работе в сетевой компании,
где двадцатилетние хиппи играют в летающий диск, коротая
18-часовой рабочий день. Меж тем банкиры, биржевые
аналитики и переутомившиеся менеджеры, вырвавшись на редкие
выходные, спускают огромные деньги, получая все радости
жизни на модных курортах: летают на воздушных шарах,
прыгают с тарзанки, погружаются с аквалангом на морское дно
и катаются на лыжах.
Быть может, Великое отречение и подразумевает всякое
прекращение и уход от общественной деятельности,
высмеивание правил и организацию собственных торжеств, наполнение
будней собственными заботами, как это делал Дебор. Граффити
на стене провозглашает: «Никогда не работай!» Кажется, что
нынешние уличные протесты вобрали в себя утраченную
энергию, пользуются моментом и превращают его в ситуацию. Миру
жизненно необходимы современные Дон-Кихоты и Франсуа
Рабле, новые романтики из Ламанчи, непокорные
воспитанники Телемского аббатства, мудрые чародеи, заставляющие
смеяться и плакать, амбициозные гуманисты и утописты, не
желающие склонять головы. Игра и смех могут из шутовства
превратиться в нечто серьезное и жизненно важное. Смех
обладает терапевтическим воздействием, кроме того, это уже
непременный фактор современной политики. Смех имеет как
положительный творческий потенциал, так и отрицательный
критический заряд.
В XVI веке Франсуа Рабле использовал положительные
аспекты смеха для построения целого
литературно-философского здания. Его шутки над средневековыми сановниками
позволяют нам посмеяться над современной политической
элитой, над собственной серьезностью и притворной игрой,
восстанавливают смысл демократии и наполняют жизнь весельем.
В непристойном и язвительном романе «Гаргантюа и
Пантагрюэль», напичканном сценами обжорства и пьянства, бурными
кутежами и сальными шутками, Рабле разоблачает
средневековое лицемерие.

Энди Мерифилд Ги Дебор
170
«Читатель, друг! За эту книгу сев,
Пристрастия свои преодолей,
Да не введет она тебя во гнев;
В ней нет ни злобы, ни пустых затей.
Пусть далеко до совершенства ей,
Но посмешит она тебя с успехом.
Раз ты тоскуешь, раз ты чужд утехам,
Я за иной предмет не в силах взяться:
Милей писать не с плачем, а со смехом,
Ведь человеку свойственно смеяться»238.
Дебор был очарован Средневековьем и его
саркастическим свободным духом. Элис была его единомышленницей.
«Ги разделял мой интерес к Средним векам»,— сказала она
мне однажды. Дело было в июле, на исходе дня, и мы сидели
во дворе их дома в Шампо. «Мои занятия вызывали у него
энтузиазм, и он всегда их поощрял,— продолжает она, потягивая
красное вино и попыхивая тонкой сигаркой.— Жаль, он не
увидел окончания моих трудов». Дебор не дожил до выхода
последнего тома трилогии о сленге в эпоху Средневековья.
«Это будет моим последним исследованиям по Средним
векам,— говорит Элис— С прошлым покончено, точка». В
завершающем томе встречаются многочисленные отсылки к Йохану
Хёйзинге. Однажды он заявил, что средневековая эра выявила
«жизненный идеал» и что стремление к чистому и
прекрасному, воплощенное в Средние века, породило понятие
«рыцарство». Элис, как в личном, так и в интеллектуальном плане,
всегда импонировал идеал добродетельной жизни и рыцарства,
равно как и стремление к чистому и прекрасному. То же самое
можно сказать и о Ги. Так что нетрудно понять, почему Элис
так завораживала эпоха феодализма. Средние века впитали
в себя поразительные крайности; человеческие души несли
печать черной меланхолии. Ярая набожность сосуществовала
с необузданными потаканиями телесности, суровая судебная
система — с ироничным отношением к законам и высмеиванием
238 Франсуа Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль (пер. Н. Любимова).

Глава 6 Земля бурь 171
всего и всех, зловещие преступления — с проявлениями высшей
святости. Если в двух словах, повседневная жизнь была грубой
и непосредственной, разнузданной и пылкой.
Игра стала противоядием против тоталитаризма в любой
его ипостаси (вспомним, что Хёйзинга работал в дни, когда над
Германией нависла тень гитлеризма, точно так же как Бахтин
писал исследование о Рабле в период сталинских чисток). Игра
размывает догматичные нормы и выставляет гонителей на
посмешище. Она устанавливает собственные обычаи и создает
порядок, а также несет заряд веселья и олицетворяет нечто
глубокое. По утверждению Хёйзинги, «взрослый человек играет,
как и ребенок, ради удовольствия и отдохновения, так сказать,
ниже уровня того, что есть серьезная жизнь. Но он может играть
и выше этого уровня, вовлекая в игру прекрасное и священное».
Элис полностью принимала это высказывание.
«Стоит ли опять возвращаться к утверждению,— спрашивает
она в конце своего исследования,— которое я постулировала
во введении к книге, а именно: "Любая игра — это в первую
очередь свободное действие... свобода"? Судя по всему, ответ
на этот вопрос: да, нужно. Так или иначе, все предыдущие
страницы я посвятила обоснованию этого тезиса. Лучшими
игроками станут те, кто, оставаясь свободными до конца,
ведут игру по собственным правилам и руководствуются ныне
изрядно подзабытой добродетелью: будь верен в первую
очередь самому себе»239.
Элис переместила сферу задействованности игры в царство
лингвистики, описала тайный язык «посвященных», которым,
как это следует из их скрытой от чужих ушей речи, известны
правила игры и которые сами себе определяют круг
полномочий. По ее словам, как и игра, жизнь всецело зависит от удачи,
от того, как выпадут кости, это конфликт и путешествие,
случайные и незавершенные, особая языковая игра. Самые
сильные и достойные игроки устанавливают себе правила
239 Alice Becker-Ho. Du jargon héritier en Bastardie, Paris, 2002, p. 161.

Энди Мерифилд Ги Дебор
172
и жестко их соблюдают на протяжении своей непредсказуемой
жизни. Безусловно, за этими словами чувствуется скрытое
присутствие ее покойного мужа. Более того, Элис напоминает
нам, прибегая к его выражению из «Мы кружим в ночи, и нас
пожирает пламя»: «Это была прежде всего игра, конфликт,
путешествие».
После долгого кружения в ночи Элис вернулась в
исходную точку, используя собственный лингвистический палиндром.
Она начала с Ги и заканчивает Ги. Видно, как ей грустно, что
его больше нет рядом, чтобы разделить ее мысли. Путешествие
закончено, намекает она, и теперь надо начинать все сначала.
«Идея путешествия была для Ги ключевой»,— говорит мне Элис.
Он смотрел на странствие глазами цыган — как на процесс не
столько эмпирический, сколько онтолигический. Суть не в том,
что цыгане кочуют с места на место, а в том, что они
путешественники по своей природе; путешествия присущи им по духу вне
зависимости от реального образа их жизни. Ги точно так же
воспринимал жизнь как онтологическое путешествие. Ход времени
неотвратим, и людей пожирает огонь. В «Мы кружим в ночи,
и нас пожирает пламя» Ги предрекал путешествие через огонь
и воду, по прямолинейной траектории, через намеченным
пунктиром проходы240. Вода скоротечна, целительна и неумолима,
в нее нельзя войти дважды. Огонь всепожирающ, он
ассоциируется с любовью, дьяволом и страстью. Огонь рассеивает ночной
мрак, воспламеняет дух. Зато вода способна затушить пламя,
погасить энтузиазм. Эти стихии, соединенные вместе, задают
течение жизни, а также указывают дорогу к смерти... «Все
любимые поэты Ги писали о конечности времени,— говорит Элис,—
о его угасании, хрупкости жизни: Ли Бо, Омар Хайям и Хорхе
Манрике».
Элис дарит мне свою последнюю книгу «Туда уходят
навеки потоки державных стран», в заглавие которой вынесена
строчка из Хорхе Манрике в переводе ее мужа. «Наши жизни
240 См.: Guy Debord. Sur In Gurum, 1977; перепечатано в книге: In
Gurum Imus Nocte et Consumimur Igni: édition critique augmentée de notes
diverses de l'auteur; suivi de ordures et décombre, Paris, 1999, pp. 61-62.

Глава 6 Земля бурь 173
подобны рекам,— говорит Элис в заключительной фразе,—
они впадают в море смерти, туда же уходит и власть»241. «Туда
уходят навеки потоки державных стран» — не столько книга,
сколько длинное эссе с дюжиной дивных пожелтевших снимков,
на которых запечатлена утраченная испанская Атлантида —
деревня Релло в древней Кастилии. Фотографии изображают
заброшенный средневековый замок в различных ракурсах —
с осыпавшимися стенами, изрядно поврежденный временем.
Они навевают воспоминания о ныне покойной Испании, стране
Эль Сид Кампеадора242 и Дон-Кихота, безводных равнин и
широких просторов, древних рыцарей и глубокой тишины, запахов
лаванды и тмина.
Казалось, руины притягивали Элис не меньше, чем Ги.
«Он» и «она» (так они обозначены в тексте) посетили Релло
в 1970 году. У Эллис сохранились об этой поездке самые
теплые воспоминания. Она очень трогательно рассказывает
об этом путешествии. Они с покойным мужем жили в
крошечной каморке, с удовольствием уплетали дешевые торти-
льи243 и острые закуски и распивали с друзьями марочную
«Риоху» «за Францию, Испанию и дружбу»244. «Никогда мы
не будем пить такими молодыми»,— цитирует Элис «Мы
кружим в ночи...». «В небе, в ночи, среди звезд ты опять отыщешь
меня»,— вздыхает она. Hasta siempre. Amor.
В окрестностях Шампо тоже находились средневековые
замки. Один из них располагался в Полиньяке, в 20 минутах
автомобильной езды на юго-восток от дома Дебора. Строгий
бастион XI века даже внешне походил на Релло. В прежние
времена замок принадлежал Полиньякам — одному из
знаменитейших французских родов, затем затухшему и увядшему. По своей
конструкции замок типичен для эры феодальных распрей.
Островерхую 32-метровую башню XIV века, примостившуюся
на огромном каменном выступе, видно издалека.
241 Alice Becker-Ho. Là s'en vont les seigneries, Paris, 2003, p. 36.
242 Кастильский военный и национальный герой Испании. После
своей смерти в 1099 году превратился в героя народных преданий.
243 Испанский омлет с картофелем.— Прим. пер.
244 Ibid, р. 31.

Энди Мерифилд Ги Дебор
174
Увы, где прошлогодний снег!
О государь! С тоской смиренной
Недель и лет мы встретим бег;
Припев пребудет неизменный:
Увы, где прошлогодний снег!245
...Пора мне укоротить язык;
Мир — это лишь иллюзия.
Никто не устоит перед смертью
И не отсрочит ее приход.
... Где Гесклен, добрый бретонский рыцарь,
И Дофин Овернский,
И покойный храбрец, герцог Алансонский?
И где отважный Шарлемань?
За мощными стенами крепости Полиньяков находили себе
убежище средневековые рыцари и ловкие фокусники. В мощном
бастионе Шампо тоже укрывался ловкий фокусник. На самом
деле Шампо был идиллическим местом для пассивного
искателя приключений — изолированным, надежным и безопасным.
Изнутри стена выглядела еще более высокой, крепкой и
отрезанной от реальности. Такое впечатление складывалось из-за того,
что сад находился ниже дорожки, примыкающей к стене с
внешней стороны. «Ги любил стену»,— призналась Элис. Он даже
нанял местного каменщика, чтобы сделать ее повыше.
Стена нравилась Ги даже больше, чем сам дом. В свое первое
лето в Шампо, а это было в 1970-х, ему даже в голову не
приходило поселиться в глубинке. Он ощущал себя человеком сугубо
городским. Но мало-помалу он проникся местным колоритом
и даже полюбил свой дом — за его покой. Он с нетерпением
ждал прихода лета. Он здесь много читал... Ги читал запоем.
245 Фрасуа Вийон. Баллада о женщинах былых времен (пер. В. Брюсова).

Глава 6 Земля бурь 175
Их дом, равно как и соседний, принадлежал брату Элис, Эжену
Беккер-Хо. Некоторые местные называли их «колонией Дебора».
Дебор как-то написал, что дом «смотрит прямо на Млечный
Путь». Элис, в свою очередь, увековечила дом в стихотворении
«Млечный Путь». По ее словам, Ги по ночам выходил на улицу,
стоял на траве и любовался звездами. «Он любил смотреть на
Млечный Путь, рассматривал его часами. А у меня от
сливающегося сияния звезд кружилась голова. Вот стихотворение,
которое я сочинила: "Ты зачарован звездами / один / в ночи /
а у меня от них кружится голова. / Ты возносишь глаза к небу /
и на тебя нисходит мир и покой"»246.
Именно здесь, в Шампо, окруженный миром и покоем,
Дебор наслаждался классическими строками из «Краткого
справочника прирожденного искателя приключений» Мак-Орлана:
«Есть несколько городов, связанных с приключениями... Их
названия близки сердцам пассивных искателей приключений
и наполняют их отрадными воспоминаниями». «Не стоит
забывать,— пишет Мак-Орлан в другом месте,— что приключение
существует лишь в воображении жаждущих необычного. Оно
меркнет, едва человек решает, что достиг своего, когда же
приключение затягивается, оно теряет свою остроту»247.
«Ги любил эту книгу Мак-Орлана,— подтверждает Элис—
Он прочел ее от корки до корки множество раз и знал чуть ли
не наизусть. Он обожал Пьера Мак-Орлана». Другая любимая
книга Ги — «Города». Трогательные воспоминания о годах
скитаний (1899-1927), это типичное смешение рассуждений и
реальности, воскрешающее в памяти дороги и морские порты, грязные
закоулки и подозрительных темных личностей, они мысленно
возвращают в иную эпоху, к воспитанию чувств, которое
позднее практически выпадает из свода изучаемых дисциплин.
В голосе Мак-Орлана ясно звучит неподдельность и искренность.
Это история приключений писателя: чем больше вы
погружаетесь в нее, тем сильнее разжигается воображение, словно вы
246 Alice Becker-Ho. D'azur au triangle vide de sable, Cognac, 1998.
247 Pierre Mac Orlan. Petit manuel du parfait aventurier, Paris, 1988,
pp. 42, 37.

Энди Мерифилд Ги Дебор
176
сворачиваете за угол и попадаете на незнакомую улицу. «Города»
полны описаний ночных улочек, переплетающихся и
разбегающихся в разных направлениях. Мы перелистываем страницы,
потрепанные жизнью персонажи и мостовые с проросшими
между камнями сорняками проникают в наши комнаты,
овладевают умами. Внезапно вас увлекает воображение, и вы
оказываетесь на бульваре Монмартр fin-de-siècle, возле таверны
«Проворный кролик», летним днем прогуливаетесь по улице Сен-Винсен
или зимой слоняетесь по площади Тертр, чувствуя, как холод
проникает под старое пальто и пробирает до костей.
В «Городах» мы меланхолично бредем за тенью
Мак-Орлана, на шаг сзади него — это путешествие стареющий Дебор
проделал множество раз, попадая в заколдованные городские
лабиринты, многоярусные проходы между зданиями, в
исковерканные воспоминания раненых бойцов и искореженные
обочины. Повествование кажется реальным, однако его истинная
движущая сила — это noblesse de phrase248. Он указал Дебору
путь в город снов, сентиментальный город, город, который
хранили в сердцах все истинные урбанисты.
«Нищета Неаполя, Лондона, Гамбурга, Берлина, Парижа,
Барселоны, Антверпена проявляется в сокровенных деталях,
глубоко запечатлевшихся в памяти. Относительно легко написать
о городе, живописав его пригороды. Трагедия часто
смешивается со знакомыми запахами улицы. Нужда погружает всех
и вся в загадочный туман, позволяющий воображению
создавать более живые литературные персонажи, чем сама жизнь»249.
Ставни в Шампо остаются распахнутыми в июле, августе и
сентябре, когда Элис приезжает на ферму. Она косит траву; для нее
Ги по-прежнему жив, он словно растворен в благоухающем
летнем воздухе. Он также живет в глубине ее сердца. Она
обессмертила его в стихотворении «От лазури опустошенному песочному
треугольнику»:
248 Благородство фраз (фр.).
249 Pierre Mac Orlan. Villes, Paris, 1929, p. 212.

Глава 6 Земля бурь 177
Наши две половины составляли одно целое
Но ты ушел
Половина меня тебя пережила
А половина тебя
Осталась во мне.
Только два равно одному
По какому хитрому арифметическому закону
Ты, Мастер деления,
Имеешь право
Получить лучшее от единственного в своем роде250.
В другом трогательном стихотворении-размышлении
«По обе стороны от его руки» Элис признается:
Ты настоящая подруга бунтаря
По обе стороны от его руки
Наше время истекло
Мы снова встретимся неизвестно где
... Его милое лицо навеки
Отложим на завтра воспоминания
Увидим снова наше бабье лето251.
В стихотворении «Внутри пылающей звезды» она
называет Ги сияющим светом и путеводной звездой: «Внутри
пылающей звезды / Буква "Г" / своим блеском / она указывает путь
своей протеже».
В минуты слабости, однако, лишенная его физического
присутствия, Элис признается:
Я боюсь
Боюсь нападения страха
... Боюсь ночи
Боюсь череды дней
250 Becker-Ho. D'azur au triangle.
251 Ibid, p. 24.

Энди Мерифилд Ги Дебор
178
Боюсь любви
И боюсь жизни без него
... Боюсь тишины
Боюсь понимания
Боюсь глядеть
Боюсь себя
Боюсь других
Боюсь быть собой
И не быть собой
Боюсь всего
И не боюсь ничего
Боюсь
Когда во мне сидит страх
И боюсь
Когда он меня покидает252.
Многие вечера Дебор проводил, глядя в сияющее ночное
небо, раскинувшееся над живым планетарием Шампо.
Миллионы жемчужно-белых звезд мерцали на фоне бесконечной
черноты лишь ради того, чтобы в следующий миг погаснуть,
будучи заслоненными облаком. Это была земля бурь. Бури
повредили бледную каменную стену, долгое время
окружавшую его дом. Однако стена осталась непоколебимой и выстояла.
Периодически из-за бурь Сена разливалась и затопляла сквер
Вер-Галан, временно отрезая его от Парижа. Бури в Шампо
и бури в Париже — два основных мотива Дебора: стареющий
упрямец, сидящий в крепости, и юный путешественник,
странствующий с аргонавтами.
Несмотря на все старания Элис откреститься от наследия
Ги («Дебор не оставил наследия»,— писала она в письме в газету
«Монд» 1 ноября 1996 года), мы обязаны Дебору тем, что он
научил нас следовать формуле Гегеля «смотреть в лицо негативному
и утверждаться в противовес ему». Эта способность утверждаться,
по словам Гегеля, «есть та магическая сила», которая обращает
отрицание в бытие, привносит в жизнь смысл и ясность, превра-
252 Ibid, p. 47.

Глава 6 Земля бурь 179
щает жизнь в путешествие, в поиск. Эта таинственная сила имеет
положительную направленность, она проникает через боковую
дверь либо струится, подобно глубинному течению. Дебор всю
свою жизнь утверждался вопреки негативному, зная о его
магической силе. Сегодня он дает нам силу сказать негативному
«нет»: смотреть ему в лицо и утверждаться в противовес ему,
и так до бесконечности. Разумеется, эта попытка может оказаться
тщетной, если негативное не будет побеждено, преодолено,
а бытие не обретет позитивную трансцендентность. Однако это
никак не умаляет ценность работы, а также не препятствует тому,
что в стремлении к своей цели, в борьбе с негативным мы
постигаем подлинную сущность жизни.
Быть может, исходя из сказанного выше, подлинное
наследие Дебора состоит не столько в ситуационистских сенсационных
изысканиях, сколько в том уроке стоицизма, который он нам
преподал, показав, как сохранить верность своей природе в
безнадежные времена. В конце 1980-х Дебор высказал писателю Моргану
Спорте свое восхищение фильмом Луи Маля «Мой ужин с Андре»
(1981), киноспектаклем-диалогом о двух драматургах, Уоллесе
Шоне и Андре Грегори, встретившихся впервые за многие годы
в фешенебельном нью-йоркском ресторане. В книге «Жизнь
и смерть Ги Дебора» Кристоф Бурсейе вспоминает о
многочисленных встречах Дебора со Спорте в парижских барах, которые
Дебор выбирал исходя из своего вкуса253. Добрая половина с тех
пор закрылась либо перешла в высший разряд. Другие, наподобие
«Вэн де ри» на улице Булар, 21, чуть южнее кладбища Монпар-
нас, сохранили свой прежний облик. Легко представить, как
Дебор сидел в уголке, подальше от любопытной публики, и читал
«Нечистое дело» Мак-Орлана. «Он был человеком другого
века,— говорит Спорте,— чем-то напоминал феодала». В беседах
они редко касались политики. Дебор говорил исключительно об
искусстве, кино и литературе — о своем восхищении «Человеком
без свойств» Музиля и о презрении к Марселю Прусту.
253 Christophe Bourseiller. Vie et mort de Guy Debord, 1931-94, Paris,
1999, p. 323. Интересная ремарка по поводу «Моего ужина с Андре»
в книге так и не получает развития.

Энди Мерифилд Ги Дебор
180
«Мой ужин с Андре» Маля — это своего рода слепок
с «Моего ужина с Ги». Надо сказать, Дебор привечал гостей
и по поводу их приезда закатывал у себя в Шампо роскошные
банкеты, «праздники жизни», рассаживая всех за огромным
грубо сколоченным деревянным столом, стоящим посреди
дома. В «Моем ужине с Андре» ничего не происходит. По своей
форме это столь любимое Дебором антикино. В фильме нет ни
действия, ни музыки, ни эффектных трюков — неторопливые
разговоры занимают два часа экранного времени. Двое мужчин
(оба фигурируют под собственными именами) сидят за столом,
едят дорогие блюда и обсуждают последние два года своей
жизни. «Здоровяк» Шон, сочинивший сценарий совместно
с Андре Грегори, испытывает перед Андре, некогда
знаменитым драматургом-авангардистом, священный трепет, но тем не
менее соглашается на встречу. Мы слышим, что Андре когда-то
помог Шону пробиться в театр, правда, сам он уже давно
устранился от славы, отправившись в мистические странствия по
Тибету, Индии и пустынным польским лесам. Все решили, что
он зазнался и сошел с ума, Здоровяк изображает его
своенравным чудаком. Диалог начинается несерьезно и даже несколько
странно, но затем неуклонно набирает напряженность и остроту.
Его лейтмотив — экзистенциальное путешествие Андре; при
необходимости тот готов говорить о нем день и ночь. Здоровяк,
реалист и скептик, больше беспокоится о том, как заплатить за
квартиру. Андре, с другой стороны, пребывает в поиске новых
принципов, новых смыслов; его дни на сцене — сцене реальной
жизни, где разыгрывается драма, в которой он не сочинял ни
правил, ни диалогов,— сочтены.
Андре — стажер, участвующий в антиспектакле,
рассказчик, пересказывающий содержание взглядов Дебора. Он
оплакивает современный мир с его электрическими одеялами,
центральным отоплением и кондиционерами, мир, утративший
способность чувствовать. Отныне у людей нет ни времени, ни
желания думать — впрочем, это им и не позволено. Он говорит
об отчужденности, совсем как молодой Маркс. В одном из
эпизодов мысли Андре явно перекликаются с ситуационизмом:

Глава 6 Земля бурь 181
«Нам скучно, ужасно скучно, мы превратились в роботов». «Тебе
случайно не приходило в голову, Здоровяк,— обрушивается он
на своего недоверчивого приятеля,— что процесс, создающий
всю скуку, которую мы видим в мире, вполне может быть
бессознательной формой промывки мозгов, за которой стоит мировое
тоталитарное правительство, основанное на деньгах?»
«Скучающий засыпает,— продолжает Андре,— а спящий не скажет
"нет"»254. Для него 1960-е стали последним прорывом, всплеском
человеческой сущности перед угасанием. «И это начало смерти
будущего... ибо с настоящего момента все роботы будут просто
слоняться без дела, ничего не чувствуя, ни о чем не думая. И не
останется ничего напоминающего о том, что эти особи когда-то
были человеческими существами, с чувствами и мыслями...
историей и памятью»255.
Но так как тьма смыкается, и жизнь людей оказывается
заложницей общества спектакля — «стражника сна», — появятся
и другие, подобные Андре, подобные Ги люди, которые иначе
смотрят на вещи, которые пытаются перестроить будущее мира,
изобрести, как выражался Андре, «новые очаги света». Они
будут противостоять обществу, «создавая новый тип школы или
новый тип монастыря», новый тип «заповедника» — островки
свободы, где можно будет вспомнить историю и где
человеческое существо сможет по-прежнему функционировать, чтобы
поддержать существование индивидов в период тьмы. Иначе
говоря, Андре настаивает на том, что «речь идет о подполье...
И цель этого подполья — найти средство сохранить культуру
в период тьмы. Поддерживать жизнь»256.
Чувствуется, что для Дебора Шампо было заповедником
нового типа, новой разновидностью монастыря, где он,
пребывая в подполье, сохранял культуру. Именно здесь он постиг то,
что Андре называл «новым языком, новым языком сердца...
новым видом поэзии — поэзии танцующей пчелы, сообщающей
254 Wallace Shawn, André Gregory. My Dinner with André, New York, 1981.
255 Ibid, pp. 93-94.
256 Ibid, pp. 94-95.

Энди Мерифилд Ги Дебор
182
нам о том, где находится мед. И я думаю, что для создания этого
языка мы обязаны научиться проникать в Зазеркалье, научиться
воспринимать мир по-новому, чтобы почувствовать единение со
всеми вещами и внезапно все постичь»257.
Внутренним зрением я вижу, как Ги одобрительно кивает
во время просмотра «Моего ужина с Андре», понимая, что
Андре имел в виду, говоря: мы должны найти способ
«приглушить шум, остановить представление и вслушаться в себя»
прежде, чем станет слишком поздно. Можно задаться вопросом,
каким задавался Ги: а не слишком ли уже поздно, осталось ли
что-нибудь от коллективного замысла, который он вынашивал
в 1960-е? Либо надо снова брать на себя миссию по
преобразованию мира, создавая новые неформальные объединения, и им
придется начинать с тех мест — ближе к дому,— где
приходилось сражаться, как выразился Хорхе Манрике несколько веков
назад, «за подлинного короля».
Хотя Ги Дебор, помогающий пережить нам начало века,
обитал за стеной Шампо, конец его, что вполне закономерно, был
связан с Парижем и Сеной. Элис знала, что Парижа Дебора уже
не существует. Но и в своей смерти город неотразим — несмотря
ни на что, он дарит надежду, мерцая огнями на фоне закатного
солнца. Париж не может умереть окончательно и бесповоротно.
Даже на гламурном Левом берегу остались шуты левацкого
толка. Как и все крупные города, Париж обладает бесконечной
способностью все впитывать в себя, переваривать и продолжать
существовать дальше. Элис это знала и хотела, чтобы Ги
вернулся в Париж, хотела, чтобы он взглянул в лицо негативному
и с этим умер. Париж находился у него внутри, и он останется
там навсегда. Когда-то город служил ему подпиткой и заставлял
работать его мозг, теперь же он мог вновь наполнить его тело
энергией, быть может, оживить его, в семи лье от этой земли или
всего лишь в нескольких шагах... В Париже он нашел свою зону
погибели; эта память жива, и ее не стереть, не отвергнуть.
Этот дух может помочь нам спланировать нашу
собственную жизнь. В поиске Дебора мы можем обрести самих себя,
257 Ibid, р. 95.

Глава 6 Земля бурь 183
стать пиратами, потерпевшими кораблекрушение и обретшими
на острове рай, поощрительный приз после восстания. Дебор
вечен, как вечна Сена, несущая свои воды. Легендарная река
поэзии и прозы циркулировала в его венах точно так же, как
дублинская река Лиффи у Джеймса Джойса. Куда бы Ги ни
направлялся, в Шампо или Арль, Флоренцию или Барселону,
пульс его родного города продолжал биться. Так что на
берегах сквера Вер-Галан, на нашей земле бурь можно в последний
раз взглянуть на море, подумать о прошлом Дебора и о нашем
будущем, отыскивая далеко на горизонте ситуационистский
корабль. Опять начать все сначала, как сказал он в «Мы
кружим в ночи, и нас пожирает пламя». Русло одинокой последней
любимой реки — от береговой излучины до залива...

Избранная 185
библиография
Книги Ги Дебора на французском:
Cette mauvaise reputation (Paris, 1993)
Commentaires sur 'La Société du Spectacle' (Paris, 1992)
Considerations sur l'assassinat de Gerard Lebovici (Paris, 1993)
Correspondance, vol. I: Juin 1957-aout i960 (Paris, 1999)
Correspondance, vol. II: Septembre 1960-decembre 1964 (Paris, 2001)
Correspondance, vol. III: Janvier 1965-decembre 1968 (Paris, 2003)
Correspondance, vol. IV: Janvier 1969-decembre 1972 (Paris, 2004)
Des contrats (Cognac, 1995)
Fin de Copenhague (Paris, 1986) [with Asger Jörn]
Guy Debord présente Potlatchf 1954-57 (Paris, 1996)
In Girum Imus Nocte et Consumimur Igni: edition critique
augmentée de notes diverses de l'auteur; suivi de ordures et
décombres (Paris, 1999)
La Déclin et la chute de l'économie spectaculaire marchande
(Paris, 1993)
La Planète malade (Paris, 2004)
La Société du Spectacle (Paris, 1992)
La Veritable Scission dans l'Internationale Situationniste: edition
augmentée (Paris, 1999) [with Gianfranco Sanguinetti]
Le 'Jeu de la Guerre': relevé des positions successives de toutes les
forces au cours d'une partie (Paris, 1988) [with Alice Becker-
Ho] (Paris, 2004)
Mémoires, 1952-1953 (Paris, 1993) [with Asger Jörn]
Oeuvres cinématographiques completes, 1952-78 (Paris, 1994)
Panégyrique, vol. I (Paris, 1993)
Panégyrique, vol. II (Paris, 1997)
Rapport sur la construction des situations et sur les conditions de
l'organisation Select Bibliography et de l'action de la tendance
Situationniste Internationale (Paris, 2000).
Stances sur la mort de son père (Cognac, 1996) [translation of Jorge
Manrique]
Veridique rapport sur les dernières chances de sauver le capitalisme
en Italie (Paris, 1976) [translation of Gianfranco Sanguinetti]

Энди Мерифилд Ги Дебор
186
Фильмы Ги Дебора:
Critique de la separation (1961). 20 minutes.
Guy Debord, son art et son temps (1994). 60 minutes [in collaboration
with Brigitte Cornand]
Hurlements en faveur de Sade (1952). 75 minutes
In Girum Imus Node et Consumimur Igni (1978). 100 minutes
La Société du Spectacle (1973). 80 minutes
Refutation de tous les jugements, tant elogieux qu'hostiles, qui ont
ete jusqu'ici portes sur le film 'La Société du Spectacle' (1975).
25 minutes
Sur le passage de quelques personnes a travers une assez courte
unite de temps (1959). 20 minutes
On Debord: Guy Debord: une étrange guerre (2000). 45 minutes
[by Philippe Sollers and Emmanuel Descombes]
Книги Ги Дебора в переводе на английский язык:
Comments on 'The Society of the Spectacle', trans. Malcolm Imrie
(London, 1990)
Complete Cinematic Works of Guy Debord, trans. Ken Knabb
(Oakland, ca, 2003)
Considerations on the Assassination of Gerard Lebovici, trans.
Robert Greene (Los Angeles, ca, 2001)
Panegyric, vol. I, trans. James Brook (London, 1991)
Panegyric, 2 vols, trans. James Brook and John McHale
(London, 2004)
The Real Split in the Situationist International, trans. John McHale
(London, 2003)
The Society of the Spectacle, trans. Fredy Perlman and John Supak
(Detroit, 1970; London, 1977); The Society of the Spectacle,
trans. Donald Nicholson-Smith (New York, 1994)

Глава 6 Избранная библиография 187
Книги о Ги Деборе на французском:
Jean-Marie Apostolides, Les Tombeaux de Guy Debord (Paris, 1999)
Christophe Bourseiller, Vie et mort de Guy Debord, 1931-94 (Paris,
1999)
Boris Donne, Pour mémoires: un essai d'elucidation des
mémoires de Guy Debord (Paris, 2004)
Shigenobu Gonzalvez, Guy Debord ; ou, la beauté du négatif
(Paris, 1998)
Cécile Guilbert, Pour Guy Debord (Paris, 1996)
Vincent Kaufmann, Guy Debord: La revolution au service de
la poésie (Paris, 2001)
Книги о Ги Деборе на анлийском:
Len Bracken, Guy Debord, Revolutionary: A Critical Biography
(Venice, ca, 1997)
Andrew Hussey, The Game of War: The Life and Death of Guy
Debord (London, 2001)
Anselm Jappe, Guy Debord (Berkeley, ca, 1999)
Тексты о ситуационизме на французском:
Archives et documents situationnistes (Paris, 2003)
Alice Becker-Ho, D'azur au triangle vide de sable (Cognac, 1998)
—, La s'en vont les seigneuries (Cognac, 2003)
—, Les Princes du Jargon (Paris, 1990)
Michèle Bernstein, Tous les chevaux du roi (Paris, .2004)
Laurent ChoUet, ed., Les Situationnistes: Vutopie incarnée (Paris, 2004)
Débat d'orientation de Гех-internationale situationniste (Paris, 1974)
[also Editions du Cercle Carre, 2000]
Jean-Luc Douin, Les Jours obscurs de Gerard Lebovic (Paris, 2004)
Internationale situationniste, 1958-1969 (Paris, 1997)

Энди Мерифилд Ги Дебор
188
Sebastien Lapaque and Jerome Leroy, Eloge de Vivresse: dÄnacreon
a Guy Debord (Paris, 2000)
Gerard Lebovici, Tout sur le personnage (Paris, 1984)
Jean-Francois Martos, Histoire de l'internationale situationniste
(Paris, 1989)
Jean-Michel Mension, La Tribu (Paris, 1998)
Ralph Rumney, Le Consul (Paris, 1999)
Textes et documents situationnistes, 1957-1960 (Paris, 2003)
Rene Vienet, Enrages et situationnistes dans le mouvement des
occupations (Paris, 1998)
Тексты о ситуационизме на английском:
Dark Star Collective, Beneath the Paving Stones: Situationists and
the Beach, May 1968 (Oakland, ca, 2001)
Christopher Gray, ed., Leaving the Twentieth Century: The
Incomplete Work of the Situationist International
(London, 1998)
Ken Knabb, ed., Situationist International Anthology: Bureau of
Public Secrets (Berkeley, ca, 1989)
Tom McDonough, ed., Guy Debord and the Situationist International:
Texts and Documents (Cambridge, ma, 2002)
Greil Marcus, Lipstick Traces: A Secret History of the Twentieth
Century (Cambridge, ma, 1989)
Sadie Plant, The Most Radical Gesture: The Situationist International
in a Postmodern Age (London, 1992)
Simon Sadler, The Situationist City (Cambridge, ma, 1998)
Elizabeth Sussman, ed., On the Passage of a Few People
through a Rather Brief Moment in Time: The Situationist
International, 1957-1972 (Cambridge and Boston, ma, 1989)
Rene Vienet, Enrages and Situationists in the Occupation Movement,
May '68 (London, 1992)

Глава 6 Избранная библиография 189
Интернет:
http://www.notbored.org
http://www.bopsecrets.org
http://www.cddc.vt.edu/sionline/notes.html

Благодарности
190
Мне повезло встретить несколько людей, которые помогли мне
с написанием этой книги. Я хочу поблагодарить Джеффа Байлса
и Малколма Имри за чтение ранних вариантов рукописи, слова
поддержки и доброжелательную критику — отдельную
благодарность выражаю Вивиану Константинополуса из издательства
«Реактион». Я также признателен Элис Дебор: она принимала
меня в Шампо, угощала вином и любезно отвечала на
вопросы о покойном муже. Жители Шампо и Бельвю-Ла-Монтань,
и, в частности, Пьер Бертье, Марсель Аллибер и госпожа Солье
благосклонно терпели мои периодические вторжения. Спутники
Дебора в путешествиях Мазен Лаббан, Франсуа Майе, Даниэл
Ниле и Эрик Свингедау разделили со мной мой азарт, Эрик
Комсток обеспечил романтическую музыку, а Нейл Бреннер —
провиант. Моя попутчица Коринна была и остается моей верной
помощницей и путеводной звездой в этом увлекательном
исследовании.

Благодарность 191
за иллюстративный
материал
Автор и издатели выражают благодарность следующим
лицам и организациям за иллюстративный материал и/или
разрешение на его воспроизведение:
Фотографии автора: с. п, 12,17,133» 134,165; фотография
любезно предоставлена Нидерландским архитектурным
институтом, с. 35; фотографии Roger Viollet/ Rex Feature: с. 53
(rv-90996), 87 (rv-3574i8N): с. 53 (rv-90996), 87 (rv-3574i8N).

Энди Мерифилд
Ги Дебор

Ги Дебор (1931-1994) был одним из самых интеллектуальных
революционеров XX века. Критик урбанизма и режиссер, искатель приключений и
активный участник парижских волнений в мае 1968 года, он одновременно
обгонял свое время и отставал от него, разрабатывая теории о демократии
и политической власти, которые и по сей день не утратили своей
злободневности и остроты. Дебор более известен как лидер авангардистского
революционного движения Ситуационистский интернационал (1957-1972)
и автор памфлета «Общество спектакля» (1967), разоблачающего
послевоенное потребительское общество и капитализм. Противник урбанизации
и психогеограф в 1950-е, острый на язык политический журналист,
организатор многих скандальных акций и теоретик в 1960-е, скиталец по Италии
и Испании в 1970-е, в 1980-е - начале 1990-х он живет затворником на
ферме в Оверне, отгородившись от мира высокой каменной стеной.
Творчество Дебора, так же как и его загадочная и трудноуловимая
жизнь, по-прежнему вдохновляет мыслящих и деятельных людей в разных
странах мира. 3 своем увлекательном исследовании Энди Мерифилд
проливает новый свет на этого человека, который никогда не придерживался
общепринятых правил и радикальным образом расходился с миром, но
при этом любил многое в этой жизни — то, ради чего стоило бы вести
борьбу