Издательство

и н о с т ра н но
литературы
ERiCH LOEST

'Vfeitex’

MbtteCde.u,tickeK> ’ЦеьСй.о

HALLE (SAALE) >
ЭРИХ ИЁСТ

ЗАП/ЦПАЯ /ШРМ
ПРОДОЛЖАЕТ
падать

Перевод с немецкого
В. БРУСКОКА, Л- ГЕРАСИМОВОЙ
< ПУТИНЦЕВОЙ. Т. СОЛОВЬЕВОЙ

Редакторы.

Е. ЗАКС и В. БАЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ Л итерлтур ы
КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Эрих Лёст родился 24 февраля 1926 г. Семнадцати лет он бил
призван в гитлеровскую армию. После разгрома фашизма Лёст бил
сельскохозяйственным рабочим, а потом работал на заводе* «Лейна».
В 1947 г. он опубликовал несколько корреспонденций н газете «Лейп*
нигер фольксцейтунг». В этот же период на страницах немецкой де-
мократической печати начинают появляться первые рассказы Лёста,
посвященные событиям второй мировой войны, строительству нового
демократического порядка в освобожденной Германии, миролюбивым
стремлениям немецких патриотов н борьбе за объединение Германии
Лучшие из этих рассказов вошли в сборник «Ночь над морем», вы
шедший в 1949 г.

В 1950 г. Эриха Лёста приглашают в газету «Лейпцигер фолькс-
цейтунг» на пост редактора отдела культуры. В том же году в лейп-
цигском издательстве «Фольк унд бух» вышел первый его роман
«Уцелевшие», в основе которого лежит личная судьба писателя

В 1953 г. Лёст выпустил сборник «Спортивные рассказы» о жизни
спортсменов в ГДР, в 1954 г.— роман «Год испытаний» и в 1955 г.—
сборник «Рассказы о любви».

Роман «Западная марка продолжает падать», который мы пред-
лагаем вниманию читателей, вышел в 1952 г. и получил весьма по-
ложительную оценку печати ГДР. Пафос его составляют раскрытие
общественных причин преступности в странах капитала, разоблаче-
ние прямой связи между политическими порядками, насаждаемыми
в Западном Берлине американскими оккупационными властями, а
также германскими реакционерами, н ростом гангстеризма, духовным
и моральным развращением молодежи.
Глава первая

ПРОЛОГ

В отеле, за дверью номера триста тридцать пять, раз-
даются выстрелы: один, второй, третий. Из комнаты вы-
скакивает мужчина, бежит по коридору и прячется за
одной из дверей. Два агента уголовной полиции под-
нимаются по лестнице. Переглянувшись, они бросаются
вперед, врываются с пистолетами в руках в номер и
находят мертвым того единственного человека, который
мог бы выдать опасную тайну контрабандистов, торгую-
щих наркотиками. «Нас опередили!» — восклицает один
из полицейских. В щели приоткрытой двери сверкают
темные глаза убийцы.

Другой отель, где-то на Среднем Западе. Хозяин
разыгрывает из себя «ковбоя». Он на «ты» со всеми посе-
тителями. Подружился он и с агентом уголовной полиции,
который напал на след контрабандистов и надеется их
здесь задержать. «Пройдите лучше в мою комнату»,— при-
глашает хозяин. Агент идет за ним. «Присаживайтесь»,—
говорит хозяин. В следующее мгновение перед взором гостя
вырастает дуло пистолета: «Руки вверх, мой мальчик!»

Известковая стена, кустарник, туман и ночь. Двое
мужчин с пистолетами в руках преследуют третьего. Еще
несколько секунд, и они его прикончат. Но неожиданно (
преследователи стреляют друг в друга...

Кабак. «Возьмите меня с собой,— просит женщина, си-
дящая за столом, по которому растекаются, пенясь, корич-
невые лужи пива.— Куда угодно. Я пойду за вами, куда
вы захотите. Только бы уйти от этого чудовища!» Мужчи-
на встает, чтобы уйти, женщина вскакивает и бежит за
ним. Но из угла комнаты внезапно появляется жирный
вышибала. Он хватает женщину за руку и тащит ее обрат-
но. По столу растекаются пивные лужи.

На набережной раздаются шаги. Ночь залегла среди
складов и судов. Вспыхивает фонарь. Невидимая рука
раскачивает его из стороны в сторону. Двое мужчин в
светлых плащах поднимают головы, хватаются за писто-
леты. С парохода по сходням спускается какая-то нелепая
фигура с мешком на спине, движется вдоль набережной и
исчезает в одном из сараев. Двое в светлых плащах бегут
за «ей.

«Мы хотим провернуть с вами одно дельце, понимаете,
одно дельце!» Толстяк в кресле ухмыляется, поднимает
руку к бородке, наклоняется вперед, бриллиант в его
перстне сверкает. «Давайте не морочить друг друга»,—
говорит он.

Скорчившись от боли, гангстер мечется между маши-
нами, мучительным усилием воли он заставляет себя вы-
прямиться.

Зал суда. Десять лет каторжных работ, восемь лет
каторги, пять лет тюремного заключения... Гангстер, кото-
рый выдал шайку, улыбается, держа под руку женщину
из кабака.

Хеппи энд. Занавес медленно закрывает экран.

По улице идет мужчина.

Он молод. Длинная, мокрая, темная мостовая убегает
перед ним вдаль. Юноша возвращается из кино. Он идет
домой, хотя ему совершенно не хочется домой. Он жаж-
дет приключений, но он знает, что приключений не будет.
И он идет туда, где его ждет теплая постель, хотя
сейчас он больше всего на свете презирает именно эту
постель.

Молодой человек поднял воротник плаща. Только что
шел дождь. Сейчас уже можно опустить воротник, но
так юноша чувствует себя лучше, сильней, значитель-
ней. Сейчас уже можно сдвинуть на затылок низко нахло-
бученную шляпу. Но у всех мужчин, которых он только
что видел на экране, шляпы нахлобучены и воротники
подняты. Правда, и в фильме мужчины эти не всегда
появлялись в тиком виде, но он уверен, что ночью на
улице под дождем они непременно поступили бы так же,
как он.

Юноша только что вышел из кино. Он видел фильм
«Кокаин». Симпатичный агент американской уголовной
полиции и гангстер, который перерождается самым неве-
роятным образом Столкновение автомобиля с самолетом,
«душим на старт. Выстрелы, удары в челюсть, трое
убитых. Торжество, правда, не совсем обоснованное, но
это не имеет никакого значения для молодого человека.
Как. впрочем, не имеет значения и то. что добро торжест-
вует. Гораздо важнее гроб, в котором контрабандисты пе-
ревозят через границу кокаин, важен метод, при помощи
которого они «проверяют» новичка, боясь, что он из поли-
ции. Его избивают до полусмерти. Восхищает молодого
человека и грубый, залихватский тон этих мужчин.
«Гроб? Да. размер его подойдет для человека покрупнее.
Скажем, вашего роста».

Сценарий написан по материалам американской уго-
ловной полиции — так значилось на заглавном титре. «Ну,
это, наверно, не совсем так,— размышляет молодой чело-
век.— А все-таки здорово сделано, чертовски интересно».
Он бессознательно усвоил тон гангстеров и полицейских из
фильма. Молодой человек идет вдоль улицы, мокрой от
дождя, по которой снуют автомобили. Иногда он зами-
рает на месте и осматривается в надежде — вдруг что-ни-
будь да случится. Но ничего не случается на этой улице, и
молодой человек идет все дальше и дальше, туда, где его
ждет постель.

Он знает, сейчас он гораздо смелее, чем обычно, заго-
ворил бы с девушками. И он на целых три секунды доль-
ше, чем обычно, смотрит встречным девушкам в глаза.
Сегодня он смелее и, конечно, искуснее ударил бы кого-
нибудь, если бы к этому представился случай. Он зало»
мил бы шляпу на затылок и сказал: «А ну-ка заткнись,
мой мальчик»,— и ударил бы с размаху. Точно так, как
это было на экране.

Постель уже совсем близко. Он идет вдоль улицы,
подняв воротник, заложив руки в карманы. Да, приятно
держать руки в карманах, когда выходишь из кино, в ко-
тором стреляли гангстеры, и идешь по улице, на девяносто
девять и девять десятых процента уверенный, что стрель-
бы сегодня вечером не будет. Юноша останавливается,
достает из кармана пиджака пачку сигарет и не знает,
что сейчас он в точности повторил движение гангстера
из только что виденного фильма. Но зато он чувствует
горькое разочарование. Жизнь совсем, совсем не похожа
на этот фильм.

И он продолжает шагать вдоль улицы.

Глава вторая

ДОБРОЕ УТРО, БЕРЛИН!

1

«Доброе утро, дорогие радиослушатели! Надеемся,
что вы хорошо спали. Желаем вам здоровья и успехов.
Сегодня четверг, 25 января 1951 года. В шесть часов слу-
шайте удар гонга. Осталось еще три секунды...»

25 января 1951 года. Две радиостанции желают Бер-
лину доброго утра и доброго дня. Два диктора сидят у
микрофонов и передают первые утренние известия, тща-
тельно выговаривая слова и бесшумно переворачивая
страницы текста. Затем обе станции начинают греметь в
эфире оглушительной танцевальной музыкой. Ее ловят
тысячи радиоприемников в кухнях и комнатах. Берлин
просыпается.

2

Проснулся и Берндт Альсен. Взгляд его рассеянно
блуждает по растрескавшемуся потолку узкой комнаты,
по столу, где разбросана его одежда, скользит по книж-
ной полке и останавливается на фотографиях артистов,
прикрепленных кнопками к стене.

I
(
«Вот это был фильм!» — вспоминает он, и его снова
охватывает чувство восхищения.

Берндт Альсен редко просыпается в это время. Он и
не думает под»ниматься с кровати: слишком рано и холод-
но. Кроме того, зачем ему выходить? К Эдингеру нужно
поспеть только к двенадцати. До работы он должен, прав-
да, съездить в район Гезундбрупнен и купить для хозяина
маргарину и копченых селедок. В Западном Берлине они
дешевле, чем в ТО1.

«Все-таки свинство со стороны Эдингера,— думает
Берндт, заложив руку под голову — так удобней размыш-
лять.— Да, свинство требовать, чтобы я со всем этим
барахлом являлся к нему в двенадцать. Во-первых, я не
посыльный, я официант, и потом у меня восьмичасовой ра-
бочий день. Для чего же тогда договор? Я работаю с две-
надцати до восьми, с перерывом на обед. Я вовсе не на-
мерен до начала работы ездить для Эдингера в Гезунд-
бруннен. Пускай сам достает копченые селедки и дурац-
кий маргарин».

«Со мной у него этот номер не пройдет,— продолжает
размышлять Берндт, поворачиваясь на бок. Он понимает
наконец, что все-таки не выспался.— Не пройдет,— ре-
шает он,— а если Эдингер вздумает орать на меня, что
ж, я тоже буду орать».

Берндт Альсен, восемнадцатилетний официант из
закусочной на Роденбергштрассе в районе Пренцлауэр-
Берг, снова закрывает глаза, чтобы поспать еще часок.

3

В эфире блуждают радиоволны. Их ловит и превра-
щает в музыку приемник в восточном секторе Берлина,
на улице Димитрова. «Передача берлинской радиостан-
ции, последние известия»,— определяет женщина на кух-
не. Она мельком слышала, что генерал Эйзенхауэр встре-
тился в Гамбурге с господами Аденауэром и Шумахе-
ром 1 2, но не стала вникать в эти новости. Ее гораздо боль-
ше занимает вопрос, что приготовить сегодня на обед.

Сейчас она привычным жестом, с размаху выливает
горшок в унитаз и третий раз за это утро кричит:

1 Торговая организация (Handelsorganlsation) — государствен-
ные коммерческие магазины в ГДР.— Прим. ред.

2 Курт Шумахер (1895—1952) —один из правых лидеров СДПГ,—
Прим. ред.
г

— Вилли, ну встанешь ли ты наконец!

Вместо ответа из спальни раздается ворчание. За-
тем появляется сам Вилли — Вилли Борнеман. Волосы
его беспорядочно свисают на лоб, рубаха кое-как за-
правлена в штаны, штаны уныло свисают на шлепан-
цы, надетые на босу ногу. И столь же уныло выглядит
межчина, который стоит в дверях кухни и почесывает
голову.

— Где мои черные ботинки? — спрашивает он.

Мария Борнеман, так зовут женщину, энергичным дви-
жением споласкивает горшок, потом нагибается, ставит
горшок на пол, кряхтя, медленно выпрямляется и идет к
столу. Переставляя чашки, она говорит:

— Садись же, Вилли.

Однако Вилли не поддается на удочку.

— Где мои черные ботинки? — ворчит он, продолжая
почесывать голову.

— Ох, господи, уж эти мне мужчины! — говорит она.

Она наконец придумала, как объяснить мужу, что
ботинки еще не получены и что ему придется сегодня
снова надеть сапоги. В такую погоду вообще лучше но-
сить сапоги. Но ведь вбил же человек себе в голову эти
ботинки...

— Ты- что, не слышишь?

— Вилли, не расстраивай меня с самого утра,— отве-
чает она.— Разве я не сказала тебе вчера, что они еще не
готовы? Конечно, сказала, но ты, как всегда, не слуша-
ешь. Спроси вот Карли, он...

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу спросить Кар-
ли, раз он в ночной смене.

— Не в смене, а на дежурстве, и вообще поворачивай-
ся быстрее, а то опять опоздаешь на автобус! — Она при-
двигает кофе, булочку и смалец мужу, который наконец
садится за стол.— Может быть, хочешь повидла?

Но Вилли не хочет повидла, и опа идет в спальню
оправить постели и открыть окно, чтобы Марго могла по-
дышать свежим воздухом. Мария бросает взгляд на по-
стель, на которой спит ее семнадцатилетняя дочь. В воло-
сах у Марго папильотки; она тихо стонет во сне. Мария
быстро оправляет перины своей широкой супружеской ;
постели и умелыми, привычными движениями начинает !
прибирать в комнате.

«Ну что из того, если мне и случается что-нибудь поза-
быть?— думает она.— Вот, например, получить ботинки у
сапожника! Но попробуй я только признаться в этом, и
Вилли сразу 'начнет кричать и говорить, что вот, мол, он
за своим рулем никогда ничего не забывает. Как бы не
так! Хотелось бы мне знать, сколько раз у него все выле-
тало из головы-. А вот дома вечные претензии. Как будто
мне больше и делать нечего! Карли все время дежурит по
ночам. Жена его, Ингетраут, с утра до вечера на работе в
магазине. Кому же позаботиться о бедном цыпленочке, о
маленьком Михеле? Он давно бы с голоду помер и в гря-
зи утонул, не будь меня! Никто ведь спасибо не скажет! А
уж от Вилли не жди благодарности. Да тут еще Марго.
Ведь одна пятерых обслуживаю. Все на мне — и кварти-
ра, и покупки, и стирка...» Ей приятно жалеть себя, и она
так погрузилась в свои мысли, что даже не слышит, как в
соседней комнате захныкал Михель. И только когда он
начинает реветь во все горло, Мария бежит в «детскую»,
поворачивает плачущего малыша на бочок, сует ему в
рот соску и начинает убеждать его — хотя десятимесяч-
ный внук, разумеется, не в состоянии понять уговоров,—
что ему еще рано вставать, что он еще не выспался и в
кухне не разведен огонь. Маленький Михель усердно со-
сет соску, и на лице его написано полное доверие ко все-
му, что говорит бабушка.

Мария Борнеман — работящая, славная, всегда весе-
лая женщина. Ее рослое, сильное тело с годами заметно
раздалось. Всю Ж'изнь она работает на других, ей хочется
хоть изредка видеть от них признательность. Сегодня
утром, думает она, Вилли был несправедлив, хотя он и
ничего не сказал ей. Поэтому она не обращает никакого
внимания на Марго, которая все еще спит.

Уборка длится недолго, но когда Мария возвращается
на кухню, Вилли уже нет.

— Даже не попрощался, — возмущается она.— А все
из-за каких-то ботинок! И это называется мужчина!

— Марго! — кричит она.— Поторапливайся! Самая
молодая, а валяешься дольше всех!

Мать знает, что сейчас только половина седьмого, а
Марго встает обычно не раньше семи.

— Что же, твоей старой матери все самой делать при-
кажешь?

Марго, с папильотками в волосах, медленно подни-
мается. По лицу ее видно, что эта семнадцатилетняя де-
вушка охотно поспала бы еще часок-другой. Но что поде-
лаешь, когда мать зовет, да еще таким тоном...

Тем временем на улице стало почти совсем светло.

4

Первым в это утро на аэродроме Темпельгоф 1 призем-
ляется рейсовый пассажирский самолет из Франкфурта-
на-Майне. В самолете находится какой-то господин. Если
приглядеться к нему, видно, что это совсем еще молодой
человек, крикливо одетый, с густой копной темных волос
и в непомерно больших очках, которые сейчас в моде у
интеллигенции на Западе. Господин наклоняется к окну.
«Так вот он, значит, какой, Берлин»,— думает незнако-
мец, и сердце его радостно сжимается от сознания, что он
впервые в этом городе, которым столь интенсивно зани-
мался все последнее время. Да, это Берлин, улыбается он
про себя, его город-кормилец, без которого он был бы ни-
чем. Берлин сделал его знаменитым: теперь он Эдди Лайт,
писатель Эдди Лайт.

Самолет приземлился. Открывается дверь, Эдди Лайт
выходит. На мгновение задержавшись у лестницы, он лег-
ким, пружинистым шагом спускается по ступенькам, идет
к посадочной площадке и с досадой убеждается, что никто
его не встречает. Нет ни фотографов, ни репортеров, отсут-
ствуют даже представители издательства. Ну что ж, он,
Лайт, поговорит с этими типами, он скажет им все, что он
о них думает. Разумеется, дело здесь не в честолюбии. Ни
в малейшей степени. Но ведь издательство само лишило
себя такой рекламы, что и вообразить трудно! Наверно,
какой-нибудь мелкий служащий опять забыл оповестить
газеты и прозевал такую блестящую возможность.

А Эдди Лайт так все чудесно себе представлял: фото
в иллюстрированной газете — пассажир выходит из само-
лета, спускается по лестнице, а под фото текст: «В Бер-
лин для участия в открытии Игл-клуба прибыл американ-
ский писатель Эдди Лайт, известный автор серии детек-
тивных романов «Приключения сержанта Капа». Он уже
приготовился дать интервью репортерам. «Я очень рад,—
сказал бы он им,— что снова посетил Берлин, в котором
провел годы, полные кипучей деятельности, напряжения

1 Аэродром в Западном Берлине.— Прим. ред.
н опасности, и вместе с тем такие счастливые. Гос-
пода, передайте вашим читателям, что я приехал не
только для того, чтобы принять участие в учреж-
дении Игл-клуба. Я здесь и потому, что хочу повидать
моих старый соратников и побеседовать с ними о их ра-
боте, ибо, господа, то, что вы рассматриваете как при-
ключения, для нас — работа. Быть может,— с улыбкой
добавил бы он,— когда-нибудь я расскажу в одном из
своих романов то, о чем мне поведают мои друзья, или о
событиях, свидетелем которых я стану в дни моего пре-
бывания у вас». Вот что сказал бы он, Эдди Лайт. И если
затем какой-нибудь репортер задал бы ему вопрос: «Ми-
стер Лайт, а кто в действительности скрывается под име-
нем сержанта Капа?» — Эдди Лайт ответил бы: «Робби
Кап — прототип рядового американского полицейского,
который всегда и повсюду отстаивает справедливость и
свободу. Люди, подобные Капу, ведут борьбу в Чикаго и
Нью-Орлеане, в Токио и Берлине. Робби Кап принадле-
жит к людям двадцатого века, века, который мир называ-
ет американским. Робби Кап — один из тех, кого я узнал
и полюбил во время моего пребывания в Берлине. Один
из тех, кто мужественно и бесстрашно борется против пре-
ступности и кому, господа, все, в том числе и читатели
ваших газет, обязаны тем, что могут спокойно спать
ночью. Прошу вас, передайте это вашим читателям!»

Однако с интервью ничего не получилось, и Эдди Лайт
спешит укрыться от ледяного ветра, яростно дующего
над аэродромом.

Купив пачку газет, он садится в такси и велит везти
себя в гостиницу. Даже не взглянув на первые страницы,
Эдди Лайт сразу погружается в изучение отдела про-
исшествий. Он быстро находит то, что ему нужно: «При-
говор по делу Кузиан. Возмездие за двойное убийство.
Элизабет Кузиан дважды приговорена к пожизненному
заключению». Эдди Лайт откидывается на спинку сиденья
и внимательно читает строчку за строчкой.

Молодой человек, так внимательно изучающий все,
что другие обычно лишь бегло просматривают, только три
года носит имя Эдди Лайт. Раньше он просто и скромно
назывался Эдуардом Лихтманом. И даже в его малень-
ком городке Пфунгштадте, расположенном поблизости от
Дармштадта, иикто не ждал ничего особенного от скром-
ного банковского служащего. Это был самый обычный,
ничем не примечательный молодой человек. Единствен-
ной его особенностью было то, что он не брал в рот спирт-
ного. Объяснялось это свойством его желудка, совершен-
но не переносившего алкоголя.

Тем не менее в Эдуарде Лихтмане дремали такие
таланты, которые не снились никому из пфунгштадтцев.
И когда в один прекрасный день — это было, кажется,
летом 1946 года — в журналах и газетах появились стихи
некоего Эдуарда Лмхтмана, ни один из читателей Пфунг-
штадта (если только граждане этого города вообще прочли
эти стихи) и не подумал установить связь между именем
автора и незаметным банковским служащим Лихтманом,
который в рот не брал спиртного. И все же эта связь су-
ществовала. Изысканная лирика, слишком уж напомина-
вшая Стефана Георге’, была создана Лихтманом в ка-
морке. Скоро в городок Пфунгштадт стали поступать ав-
торские экземпляры и денежные переводы. И в один пре-
красный день Эдуард понял, что стихами можно зарабо-
тать гораздо больше, чем подсчетами чужих вкладов^
Тогда он решительно покончил со своей старой профес-
сией и стал фабриковать от четырех до пяти стихотворе-
ний в неделю. Два-три из них обычно печатались, и это
вполне обеспечивало его существование.

Однако вершины своей карьеры он еще не достиг. Не-
которое время спустя его пригласили на работу в редак-
цию литературного журнала во Франкфурте. Там ему
жилось вполне сносно, пока не была проведена денежная
реформа, разорившая и этот журнал, доселе исправно вы-
плачивавший Эдуард}' Лихтману пятьсот марок в месяц.
С неподдельным отчаянием стал он снова слагать весе-
лые и грустные вирши, но успех не приходил. Журналов
в Западной Германии больше не покупали. Все покупали
апельсины и маргарин, вельвет и яйца, башмаки и сига-
реты.— если только были деньги. А денег было немного.

Лихтман скитался из редакции в редакцию, из изда-
тельства в издательство. Он рассылал свои рукописи по-
всюду, пока у него были деньги на почтовые марки.
И мысленным взором он уже видел картину своего позор-
ного возвращения в Пфунгштадт, бесславный отказ от
литературной деятельности. Каково ему будет смотреть в

’ Стефан Георге (1868—1933) — немецкий реакционный поэт-
символист.— Прим. ред.
лицо людям, от которых он ушел как поэт, подающий на-
дежды? (Кроме того, неизвестно еще, понадобится ли он
банку, в котором ранее служил.) В эти летние дни
1948 года Эдуард Лихтман ходил по Франкфурту, пону-
ртв голову.

И вдруг ему нежданно улыбнулось счастье, порази-
тельное, желанное. В одной из газет Эдуард Лихтман про-
чел незаметное объявление: «Издательству «Адлер» тре-
буются рукописи приключенческих романов». Уже на сле-
дующее утро он попросил доложить о себе главе этого
предприятия. Его принял некий господин Клаусен и осве-
домился о предыдущей литературной деятельности посе-
тителя.

— Да, все это не слишком обнадеживает,— заметил
господин Клаусен, выслушав Эдуарда.— Ну. а сумели бы
вы писать приключенческие романы? Романы., легко до-
ступные пониманию мальчиков тринадцати, желательно
даже двенадцати-одиннадцати лет? Никаких психологи-
ческих проблем, молодой человек, побольше действия, да
такого, чтобы стены дрожали! Карл Май? 1 Нет, это розо-
вая водичка по сравнению с тем, что нам теперь нужно.
Сегодня нашей молодежи подавай другой товар. Техника,
автомобили, самолеты, подводные лодки, ну и тому по-
добное. Понимаете? В этих романах должны быть настоя-
щие мужчины, пистолеты... Да что вам объяснять! Вы
ведь сами знаете, какими должны быть эти книжки. Так
как же. справитесь вы с этим?

— Думаю, что справлюсь, господин Клаусен. А сколь-
ко вы будете мне платить?

— Ах, господин... господин...

— Лихтман.

— Ах, да, господин Лихтман, да, да! Видите ли, наше
издательство еще очень молодо. Вы не станете требовать
от нас много. Каждая книжка — шестьдесят страничек на
машинке. Ну, скажем, восемьдесят марок. Вы понимаете,
конечно, времена сейчас трудные, и нам приходится вы-
держивать сильную конкуренцию...

— Разрешите дать вам ответ завтра?

Разрешение, разумеется, было дано, и Эдуард Лихт-
ман покинул издательство «Адлер» и господина Клау-

1 Карл Май (1842—1912)—автор приключенческих романов,
проникнутых агрессивным духом.— Прим. ред.
сена с твердым намерением никогда в жизни не писать
ни одной строчки для этих грабителей. Уже выйдя на
улицу, он пожалел, что не обозвал Клаусена проходим-
цем и жуликом. Подумать только, шестьдесят страниц за
восемьдесят марок! Нет, это просто безобразие!

И Эдуард Лихтман возобновил попытки пробить себе
дорогу в жизни при помощи стихов. Он заложил два луч-
ших костюма и не погнушался в течение недели работать
посыльным у торговца зеленью.

Лихтман задолжал своей квартирной хозяйке за пол-
тора месяца, питался хлебом, картофелем, маргарином и
селедками и бросил курить. В его положении было весь-
ма кстати, что он не пил. За сорок пфеннигов в час он
присматривал за детьми соседки. Но ничто не смогло
остановить дальнейшего его падения. И вот в эти тяже-
лые дни в мозгу Эдуарда Лихтмана созрела идея.

Два месяца страха и неделя голода — и Эдуард Лихт-
ман вновь появился перед домом господина Клаусена, но
он тщетно искал вывеску издательства «Адлер». Вместо
«Адлера» в знакомом помещении находилась теперь ре-
зиденция издательства «Игл». Эдуард хотел было уже
отправиться восвояси, как вдруг у дверей остановилась
машина, из которой вылез не кто иной, как господин
Клаусен.

— О наш юный поэт! — радостно закричал Клаусен.—
Как давно мы не виделись! Как поживаете? Надеюсь,
хорошо? Вы захватили с собой рукопись? Да что же это
мы беседуем на улице? Войдите, пожалуйста!

Оказалось, что Клаусен переменил немецкое назва-
ние издательства «Адлер» на американское «Игл» *. Это
больше привлекает читателя, пояснил он. В остальном
все осталось по-старому.

— Первые наши выпуски уже поступили в прода-
жу,— сообщил Клаусен.— Вот, пожалуйста,— п он пере-
дал своему посетителю пачку книжек в пестрых облож-
ках, какие продаются во всех киосках: «Нож с Аляски»,
«Вопль смерти», «Следуйте за мной, мистер Браун!»,
«Часы отставали», «Зачем ты лжешь, Ивонна?»

— Это все чепуха,— скептически заметил Лихтман.—
Все это существует много тысячелетий. Нет ли у вас чего-
нибудь пооригинальнее?

* Der Adler (нем.), eagle (англ.) — орел.
— А может быть, у вас есть?

— Разумеется,— заявил Лихтман и зашагал вдоль
письменного стола начальства.

— Видите ли,— начал он,— все это лишь розовая во-
дичка! Простите,— прервал он себя,— я говорю, конечно,
не в ваш адрес. Разве издательство повинно в том, что
авторы не способны придумать ничего толкового? Но
ведь совершенно ясно, что все эти истории с Аляской и
джунглями — типичная дребедень. Пусть, если вам угод-
но, это классические темы. Но ведь читателю хочется
чего-то нового! — Произнеся свою тираду, Лнхтман сел,
не дожидаясь приглашения.

— Я думал, вы можете предложить что-нибудь гото-
венькое!

— Могу.

— Ну так в чем же дело?

— Все дело, господин Клаусен, в ваших жалких вось-
мидесяти марках за книжку. Загвоздка именно в этом.
За такую цену я ничего не стану делать. Вот дайте по сто
пятьдесят за первые две, а там посмотрим.

В ответ разразилась целая буря жалоб на тяжелое
положение издательства «Игл». Дорогая бумага, типо-
графские издержки, расходы на рекламу, плата за поме-
щение — просто неизвестно, чем платить налоги. А потом
еще авторы с их бесстыдными... э... повышенными пре-
тензиями!

— Кроме того, вы, господин Лихтман, начинающий и
никогда еще не выступали в этом жанре!

Лихтман предложил вернуться к этому вопросу позд-
нее. Он лично хочет прежде всего пояснить, что именно
он имеет в виду.

И пояснил:

— Видите ли, в настоящее время самое интересное в
мире — это берлинский вопрос. Разрушенный город-
исполин, отсутствие жилищ, голод, нехватка решительно
во всем. Оккупационные власти четырех держав, кото-
рые не переносят друг друга. В этом городе немало пре-
ступников, решивших избавиться от нужды любыми сред-
ствами. Война научила их, что, вооружившись пистоле-
том, человек может достать решительно все необходимое:
одежду, пищу, выпивку, женщин, деньги, курево. Этот
город — средоточие всех пороков: от проституции до
торговли опиумом. Но находятся смельчаки, которые
объявляют войну не па жизнь, а на смерть низким
преступникам. Это служащие американской военной по-
лиции.

Лихтман хорошо заучил свою маленькую речь. Дойдя
до этого места, он остановился и посмотрел на своего со-
беседника. Клаусен как будто слушал Лихтмана, но мы-
сли его, видимо, блуждали где-то далеко.

— И вот надо показать их борьбу в огромном разру-
шенном городе, борьбу беспощадную...

— Сто,— сказал Клаусен.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что дам вам сто марок за ваше вранье.
— Позвольте мне докончить. Я хочу объяснить...
Но Клаусен жестом остановил его.

— Нет,— сказал он.— Сто двадцать! Окончательно!
Вы будете самым высокооплачиваемым автором в моем
издательстве. Молодой человек, вы просто грабите меня.
Но вы получите эту сумму, и это так же верно, как то,
что я стою здесь. Вы будете жить в роскоши, даже если
мне придется питаться сухой коркой! Вы будете купаться
в шампанском, ибо вы понимаете, что сейчас требуется.
Актуальность! Да, именно актуальность. Вы упустили
только одно... А вы знаете Берлин?

— Очень хорошо,— солгал Лихтман.

— Итак, вы забыли одно: русских! Вот то, что нам
нужно! Вы обязательно должны показать их! Преступле-
ния русских! Вы же слышали, как эти выродки бесчинст-
вуют в Берлине. Они нападают на жителей, насилуют, за-
нимаются вымогательством...

Клаусен обошел вокруг письменного стола и положил
руку на плечо гостя.

— У вас будут тиражи, каких еще не видел мир. Ведь
именно про это все и хотят читать! Черт возьми, почему
вы не пришли раньше? Когда я получу вашу первую ру-
копись? Что у нас сегодня?. Понедельник? Ну, скажем, в
субботу, а? Пишите каждый день по двенадцать-четырна-
дцать страниц. Вы успеете, правда?

— Посмотрим,— ответил Лихтман.— К чему такая
лихорадочная спешка? Через две недели я дам о себе
знать. Значит, порешили на ста двадцати?

— Договорились.

Так было положено начало карьере Эдуарда Лихт-
мана. Раздобыв план немецкой столицы, он ежедневно в
публичной читальне изучал по газетам берлинские ново-
сти: штудировал «Телеграф» и «Тагесшпигель», «Курир»
и «Абенд» А затем начал писать серию романов, оза-
главленную «Приключения сержанта Капа». Первая
книжка называлась «Иван Кровальков попадает в ло-
вушку».

— Превосходно,— заявил Клаусен, получив рукопись
от Эдуарда Лихтмана.— Когда будет следующая? Да,
вот еще что. Ваша фамилия не годится. Лихтман — это
звучит слишком просто и обыденно, в ней есть что-то от
картин Людвига Рихтера и Шпицвега 1 2. Так и слышится
вечерний перезвон колоколов, предстает родной немецкий
очаг — картина умилительная, родная и робкая, как жур-
чанье ручейка. Нет, для нас это не годится.

И без особого труда они общими усилиями создали
псевдоним — Эдди Лайт. В качестве такового Эдуард
Лихтман, ни разу не побывав в Берлине, написал сорок
семь выпусков о героической борьбе сержанта американ-
ской полиции Капа в этом городе.

Но вот Эдди действительно в Берлине. Он сидит в
такси и едет в гостиницу. Внезапно он с испугом отры-
вается от чтения отчетов о процессе Кузиан и стучит в
стекло шоферу:

— Послушайте, вы едете не через русский сектор?

— Нет,— отвечает шофер.— А разве это так страшно?

«Значит, он не знает, кто его пассажир»,— думает
Эдди Лайт.

— Везите-ка меня поскорей в гостиницу,— приказы-
вает он.— И ни в коем случае не приближайтесь к рус-
скому сектору!

«Здесь надо быть осторожным,— думает Эдди
Лайт.— Я буду не первым, кого они увезут»,;

5

Берлин тем временем уже проснулся. На улицах свет-
ло, в комнатах и в кухнях погасли электрические лам-
почки. Сотни тысяч людей выходят из своих домов, спе-

1 Газеты, выходящие в Западном Берлине.— Прим. ред-.

2 Людвиг Рихтер (1803—1884), Карл Шпицвег (1808—1885) —ху-
дожники-иллюстраторы, популярные в среде немецкого бюргерства,—
Прим. ред.
шат по улицам, потоком устремляются по лестницам под-
земки, к платформам городской электрички, вскакивают
в трамваи и в автобусы. Вот открываются двери магази-
нов, с грохотом поднимаются железные жалюзи, гудят
моторы, учреждения заполняются людьми.

«Отойдите от края четвертой платформы. Поезд сле-
дует до станции Шпандау через Вссткрейц. Соблюдайте
осторожность!»

Плотная масса человеческих тел движется по перро-
нам.

— «Берлинер цейтунг» десять пфеннигов. «Берли-
нер цейтунг», десять...

Быстроходные автобомили везут в министерства ми-
нистров. В заводских буфетах проданы первые пачки си-
гарет. На Восточном вокзале провожают делегацию кре-
стьян, уезжающую в Советский Союз. Штуммовская по-
лиция 2 сдирает плакаты, напоминающие американцам,
что их родина находится по ту сторону океана. В спортив-
ном зале имени Вернер а-Зееленбиндера тренируются
польские и немецкие хоккеисты. Тяжело груженные со-
ставы поездов доставляют из центральных областей
угольные брикеты для фабрик и электростанций. Немец-
кие юноши, вооруженные американскими винтовками,
маршируют по направлению к Грюневальду. На участке
городской электрички возле Кенигсвустерхаузена ведутся
ремонтные работы. Первого мая здесь должны пойти
поезда.

Уборщицы подметают ярусы «Немецкого театра», под-
бирают бумажки, брошенные вчера зрителями, которые
смотрели пьесу Брехта по мотивам романа Горького
«Мать».

В Западном Берлине зарегистрировано 13 464 рабо-
чих, занятых на производстве неполный рабочий день.
На 1669 человек больше, чем две недели тому назад.

В универмаге ТО на Александерплац сегодня опять
продают польских гусей, а до этого четыре дня подряд
на прилавок выбрасывали одних только индюшек и уток.
Невестка Марии Борнеман, Ингетраут, еще раз окиды-
вает взглядом ряды желтых тушек, которые сегодня дол-
жны поступить в продажу.

1	Газета, выходящая в демократическом секторе Берлина.

2	Полиция Западного Берлина, которую с 1948 г. возглавляет
И. Штумм.— Прим. ред.


«Обменные кассы выплачивают сегодня за 1 западную
марку — от 5,60 до 5,80 восточной марки»,— сообщает
РИАС «.

Термометр показывает два градуса ниже нуля — зна-
чит, не очень холодно, по Вилли Борнеман с трудом разо-
гревает мотор. Его затруднения, однако, ничтожны в срав-
нении с заботами, которые одолевают Эльзбет Кам, жи-
вущую на Адмиралштрассе, в районе Крейцберга. Как и
у многих других западноберлинских домохозяек, запасы
топлива у нее на исходе. Уголь в Западном Берлине до-
рог, его не хватает, а до весны еще далеко. Эльзбет Кам
сидит в своей холодной кухне и думает: «Может быть,
Эгон где-нибудь раздобудет немного угля?»

Одни трубы в Берлине дымятся, другие стоят остыв-
шие; одни приводные ремни вращаются, другие не дви-
гаются. Одни биржи труда ищут квалифицированную ра-
бочую силу, другие регистрируют новых безработных.
?<леб несут с Востока на Запад, а маргарин с Запада на
Восток. В одном месте взрывают дзоты, в другом строят
новые. Молочный туман стелется над городом, вступив-
шим в седьмую годовщину раскола; молочный туман при-
крывает многочисленные раны Берлина. Но и сквозь ту-
ман неудержимо пробиваются бесчисленные побеги новой
жизни.

Глава третья

ОТКРЫТИЕ КЛУБА

1

Часы в этот день, 25 января 1951 года, не пробили еще
и одиннадцати, когда Берндт Альсен выпрыгнул из
поезда городской электрички на станции Гезуидбруннен.
Он передумал. Он решил все же привезти своему хо-
зяину маргарин и копченых селедок. Ведь он обещал
ему это сделать. Кроме того, было бы глупо раздра-
жать хозяина по такому пустячному поводу. Но если
только Эдингеру снова вздумается дать ему подобное по-
ручение, вот тогда уж он скажет: «Господин Эдингер,
мой рабочий день длится восемь часов, и в эти часы я
охотно съезжу для вас за покупками. Большего, однако,

1 РИАС — радиостанция в американском секторе Берлина, веду-
щая враждебную пропаганду против ГДР.— Прим. ред.
вы требовать не можете, иначе вам придется платить
сверхурочные». И Эдингер вынужден будет промолчать,
ибо он, Берндт Альсен, абсолютно прав.

Представляя себе, как он будет стоять перед долговя-
зым владельцем закусочной и выкладывать ему свое мне-
ние, Берндт Альсен идет вдоль улицы и заглядывает в вит-
рины магазинов и киосков. Там в пестром беспорядке ле-
жат сыры, маргарин, шоколад, рыбные консервы и мно-
гое другое. Он купит все, что нужно, уплатив за копченые
селедки на несколько пфеннигов меньше, чем думает
Эдингер. Таким образом, останется одиннадцать пфенни-
гов, Берндт добавит к ним еще девять. Двадцать пфен-
нигов — этого вполне достаточно, чтобы подойти к га-
зетному киоску и спросить: «Новый Кап есть?»

Только что вышла еще одна книжка этой серии, в кото-
рой описываются очередные приключения американского
сержанта. «Следы на шоссе Авус». На обложке изобра-
жено широкое шоссе, окутанное сумерками. Очевидно,
идет дождь — асфальт слегка блестит в тумане. Отчет-
ливее виден кювет у края шоссе и в нем — перевернув-
шаяся легковая машина, а рядом с ней распростертая
фигура человека. И уже совсем отчетливо изображен
мужчина в шляпе, с поднятым воротником. Он стоит,
повернувшись в пол-оборота, так что лица его не видно,
и пристально разглядывает отпечаток шин какого-то
автомобиля, очевидно, резко затормозившего на сере-
дине шоссе. Берндт Альсен сразу понимает, что эти следы
не мог оставить автомобиль, свалившийся в канаву. По-
чему в руках у мужчины пистолет? Не он ли пристрелил
человека, который лежит возле машины? Кто он? Почему
перевернулся автомобиль?

Лицо Берндта Альсена становится задумчивым, как
всегда, когда он пытается проникнуть в тайну какого-ни-
будь убийства — разумеется, на бумаге, ибо ему еще ни-
когда не приходилось соприкасаться с настоящим убий-
ством. Он стоит на тротуаре, приковав взгляд к обложке
двадцатипфенниговой книжечки, и прикидывает в уме:
вот этот, в пальто, наверно, Кап. Нетрудно догадаться,
почему он закрывает свое лицо,— берлинские преступ-
ники сразу узнали бы своего опаснейшего противника и
постарались бы обезвредить его. По-видимому, не Кап
ухлопал человека, который лежит на шоссе. Нет, человек
стал жертвой нападения, а Кап прибыл на место проис-
шествия. Он намеревался стрелять в нападавших пре-
ступников, но они улизнули на своей быстроходной ма-
шине. И вот Кап пытается по следам шин...

Берндт в тоске прячет брошюру. Ему страшно хочется
тут же прочесть ее, но надо работать. «Сегодня вечером
дома,— решает он,— я прочту все в один присест. Устро-
юсь поуютнее, закурю сигарету и буду читать...»

Но тут взгляд его падает на плакат, и все планы на
сегодняшний вечер рушатся.

ПРАВДА О СЕРЖАНТЕ КАПЕ

В четверг 25.1.1951 г. в 20.00 в кинотеатре «Глория»,
Берлин. Штеглиц1, выступает Эдди Лайт, автор из-
вестной серии о сержанте Капе. Вход бесплатный. При-
глашает издательство «Игл».

Глаза Берндта расширяются. Он читает и перечиты-
вает. «Я должен попасть туда, непременно! — решает
он.— Вот это класс! Эдди Лайт, друг Капа. А может, и
сам Кап будет там? Вот бы здорово! Обалдеть можно!
Я увижу Лайта, который всегда и везде был вместе с Ка-
пом, услышу, как они перестреляли банду в моторной
лодке на озере Ваннзее, как, угрожая пистолетом, Кап за-
ставил русского шпиона приземлиться, когда тот хотел
удрать на вертолете. Наконец-то я смогу...»

«Проклятье,— думает он,— ведь начало в восемь! А я
работаю до восьми!» И вдруг с радостью вспоминает, что
делал покупки, ездил за маргарином и за копчеными се-
ледками. Теперь он имеет право сказать: «Господин
Эдингер, утром я ездил для вас за покупками. На это
ушло больше часа. Поэтому сегодня вечером я кончу ра-
боту на час раньше. У меня важное дело». А если Эдин-
гер начнет ворчать, он вежливо сошлется на договор и на
закон об охране труда подростков. Ну а если тот все рав-
но будет возражать, он посоветует ему пожаловаться в
профсоюз. Да, он так и сделает!

В самом лучшем настроении Берндт мчится по улице.
Он бежит не потому, что у него мало времени, нет, ему
просто надо дать выход распирающей его радости. Высту-
пает Эдди Лайт, Эдди Лайт!

Берндт вновь приближается к демократическому сек-
тору. Он пересекает улицу, ставшую границей, и подходит

1 Район Западного Берлина.— Прим. ред.
к трамвайной остановке. «Еще восемь с половиной ча-
сов,—высчитывает Берндт,— еще восемь с половиной ча-
сов, и я услышу Эдди Лайта!»

2

Чиновник уголовной полиции Пенкувен рассеянно ко-
выряет ножичком у себя под ногтями.

Опустив грузный подбородок на грудь, так что шея
складками нависла у него над воротником, и вытянув но-
ги, которые торчат из-под письменного стола, Пенкувен
подробно рассказывает своему коллеге Лефлеру обо всех
обстоятельствах дела.

— Больше всего мне хотелось бы накрыть эту шайку
и засадить ее в тюрьму,— говорит Пенкувен.— Да наверху
не разрешают. А почему? Право не могу сказать, уважае-
мый, догадайтесь сами! Знаете, Лефлер, это доставило бы
мне большое удовольствие. Забрать бы сразу всех этих
будущих воришек, всех скопом. По одному такому улову
каждый год — и преступники живо переведутся.

В комнате на Фризенштрассе тепло и душно. Цент-
ральное отопление сушит воздух. Однако не духота от-
бивает у Пенкувена охоту работать. Его бесит это со-
брание юных читателей бульварной литературы, если
можно так назвать то сборище, которое состоится сегодня
вечером.

— Войти туда с пятью полицейскими, закрыть двери и
выяснить, что за компания там собралась. Проверить до-
кументы, снять отпечатки пальцев и завести дела на весь
сброд.

Лефлер не слушает Пенкувена. Он почти наизусть
знает все, что тот может сказать. Разумеется, Пен-
кувен не так уж неправ, но ведь ясно, что он совершенно
бессилен. Это собрание одобрено американскими оккупа-
ционными властями и, по-видимому, поощряется ими. Не-
которые даже утверждают, что американцы финансируют
подобные клубы. Что же можно сделать в таких усло-
виях? Раз ты чиновник западноберлинской полиции —
значит, потрудись выполнять распоряжения, которые полу-
чаешь. И ничего здесь поделать нельзя.

— Через два года,— продолжает свой монолог Пенку-
вен,— половина из них окажется в какой-нибудь шайке
или станет воровать в одиночку, на свой страх и риск. II
тогда мне, старику, придется бегать без устали, чтобы нз-
ловить весь этот сброд... Зияете что, Лефлер, я пойду туда.
Никогда не мешает посмотреть на этих субъектов.

«Чепуха,— думает Лефлер, по ничего не отвечает.—
Лучше не возражать и не давать повой пищи для бес-
смысленной болтовни. Если не отвечать, опа иссякнет».

— А вы видели эти книжки? Всю эту чепуху о сер-
жанте Капе?

Боясь показаться совсем уж невежливым, Лефлер вы-
мучивает отрицательный ответ.

— Я перелистал их как-то. Жуткая дребедень. Случаи,
которых и в природе-то не было, выдаются за свершив-
шиеся п зарегистрированные происшествия. Есть там и
резкие выпады против русских. Впрочем, грубая работа.
И повсюду фигурирует Кап. Боксер, красивый малый,
умница, необыкновенно меткий стрелок и, ко всему про-
чему, благороднейший человек. Типичный герой экрана.
Разумеется, мальчишки так и клюют на приманку. Вот
как это делается. И что самое глупое, они жаждут только
сильных ощущений, разумеется. Но для всех ребят, же-
лающих служить в уголовной полиции, места не хватит,
вот они и сбиваются с пути.

Лефлер не отвечает. Он сидит, склонившись над своими
делами, и читает, не поднимая головы. Но Пенкувен и не
ждет ответа.

— На всякий случай схожу-ка я туда,— продолжает
он.— Игл-клуб — звучит неплохо! Клуб Адлер — им уже
не подходит. Непременно требуется какое-нибудь амери-
канское название. Ну а вы со мной пойдете?

Лефлер рассердился не на шутку.

— Оставили бы вы меня в покое, коллега, и дали
поработать,— говорит он.— Я выслушал, почему вам
не нравится этот клуб. Не понимаю, зачем вы отнимаете
время у меня, а не обращаетесь к начальству? Какой толк
в вашем нытье здесь?

«Если уж Лефлер говорит «нытье» — значит, его здо-
рово задело»,— думает Пенкувен. «Нытье» — самое силь-
ное выражение Лефлера.

— Ладно,— говорит Пенкувен,— ладно, я помолчу.
Но почему вы не хотите пойти со мной...

— Мне просто жаль тратить на это время.

Пенкувен снова берет ножичек и продолжает подрезать
ногти. Он вздыхает, и не только потому, что воздух, поды-
мающийся от труб центрального отопления, слишком сух.
3

— Ради бога, не вздумайте выдавать себя за сержанта
Капа!

Эдди Лайт, он же Эдуард Лихтман, сидит в кресле и
сердито смотрит вокруг. Какой тон у этого долговязого
развязного типа! Это же просто наглость, даже больше
того! Бесстыжий юнец, которому нахлобучка из Франк-
фурта, несомненно, принесет пользу. Какой-то жалкий
представитель местного отделения издательства, а ведет
себя, как полубог!

— Ситуация,— поясняет развязный тип,— такова: на-
ши читатели — берлинские ребята — в каждом полицей-
ском и просто в каждом широкоплечем парне видят сер-
жанта Капа. Если им показать сейчас реального сержан-
та Капа, ореол, созданный вокруг их героя, рассеется, как
дым. Нет, вы выдадите себя просто за друга Капа. По-
верьте мне, так будет лучше.

Эдди Лайт полагает, что этот тип болтал достаточно
долго и что пора ему самому наконец высказаться.

— Я считаю,— начинает он,— что ваша манера ре-
шать вопросы выходит за пределы вашей компетенции.
В конце концов, книжки о Капе писал я, а не вы.

— Но, в конце концов, за сбыт и рекламу отвечаем мы.
Согласно пункту двенадцатому вашего договора вы пол-
ностью передоверили рекламу издательству. Сегодняшний
вечер — тоже реклама. Значит, мы, издательство, решаем,
как провести сегодняшний вечер.

— Тогда я вообще не приду!..-

— Вы дали господину Клаусену согласие выступить
сегодня вечером. Если вы хотите нарушить данное вами
слово...

Эдди Лайт в ярости закуривает новую сигарету. Сегод-
ня все идет шиворот-навыворот! Сначала неудача на аэро-
дроме, когда не явились репортеры, потом холодная ком-
ната в гостинице, а теперь этот наглый прием, оказанный
ему в конторе издательства. Почему ему не выдать себя
за сержанта Капа? Разве не он создал этого героя? Его
фантазия — творец всех приключений сержанта. Без него
сержанта Капа вообще бы не существовало! А тут появ-
ляется какой-то зеленый юнец, ведет себя вызывающе и
дает указания важным тоном, командует, корчит из себя
черт знает кого! «Устрою во Франкфурте скандал,— ре-
шает Эдди Лайт,— и постараюсь, чтобы этого олуха вы-
гнали!»

— Оповестили ли вы по крайней мере прессу о сегод-
няшнем вечере? — спрашивает он озабоченно.

Развязный тип улыбается.

— Мне кажется, господин Лихтман,— говорит н и де-
лает небольшую паузу, с тем чтобы фамилия Лихтман
прозвучала достаточно отчетливо,— мне кажется, вы не-
сколько переоцениваете свое значение как писателя.

4

Берндт Альсен стоит, прислонившись к стойке. Взгляд
его прикован к какому-то предмету в зале, но он не
различает даже его контуров. «Следовало сразу погово-
рить с Эдингером, сразу, как только я пришел. Тогда здесь
было полно народу, и Эдингер не стал бы бесноваться на
глазах у посетителей. Сейчас почти пусто, и Эдингер смо-
жет закатить скандал. До пяти часов работы будет мало —
значит, до пяти обстановка для меня неблагоприятна. Но,
если завести этот разговор еще поздней, он меня наверня-
ка не отпустит».

Берндт Альсен и не подозревает, что из-за полуоткры-
той двери, ведущей из зала в кухню, за ним наблюдают.
Там за дверью сидит девушка, перед ней стоят два ведра с
картошкой, в ногах — большой таз. Девушку зовут Марго
Борнеман. Папильоток, которые были утром, когда ее бу-
дила мать, уже, конечно, нет. На девушке белый халат,
голова ее повязана белой косынкой. Одета она очень
просто, но именно поэтому так резко выделяется узкий
ярко-желтый шарф на ее шее, красиво оттеняющий ее
каштановые волосы и кожу, все еще слегка покрытую за-
гаром, хотя на дворе уже январь. Увидев эту девушку,
каждый непременно подумает: здоровая и работящая,
очень старательная девушка! Хозяйка, верно, довольна,
что у нее на кухне такая славная работница!

Хозяйка действительно очень довольна. Сейчас она
оставила на Марго все дела и ушла наверх вздремнуть
часок после обеда. Нельзя же, в конце концов, быть на
ногах с шести утра и до двенадцати ночи. И вот Марго
чистит картофель для следующего дня и наблюдает за
Берндтом, который прислонился к стойке, уставив глаза
в одну точку. «У него довольно глупый вид, когда он стоит
вот так и таращит глаза,— думает девушка.— Вообще у
него дурацкий вид в этом черном костюме со смешными
узкими брюками и короткими рукавами. Вот бы сфото-
графировать его сейчас. То-то бы он разозлился».

А Берндт Альсен стоит и старается представить себе,
как пройдет сегодняшний вечер. Кап, наверно, примет
участие, а может быть, даже и выступит. Во всяком слу-
чае, надо будет подойти к нему и попросить автограф. Как
говорят в таких случаях? «Господин Кап, могу ли я попро-
сить вас поставить вашу подпись?» А как лучше сказать:
«мистер Кап» или «господин Кап»?

Альсен вздрагивает от звуков сдавленного, но все же
достаточно громкого хихиканья. Он оглядывается и видит
Марго, которая с молниеносной быстротой наклоняется над
картошкой, потом поднимает голову и, смеясь, спрашивает:

— Как же ее зовут?

Берндт презрительно улыбается одними уголками рта
и громко фыркает.

— Только парни в голове,— говорит он.— Стоит муж-
чине задуматься, как женщинам чудятся любовные исто-
рии.

— Мужчина! Здорово сказано! — насмешливо вос-
клицает Марго и смеется так громко, что единствен-
ный посетитель, сидящий в зале, удивленно поднимает
голову.

Берндт отходит от стойки и небрежной походкой уда-
ляется в глубь зала, чтобы Марго его не видела.

Упрек «только парни в голове» явно несправедлив по
отношению к Марго. В голове у нее много всякой всячины:
бег с препятствиями, волейбол, служба и группа СИЛА \
шикарное платье в магазине потребкооперации за углом и
экскурсия в апреле на Песчаные горы. «Только парни в
голове!—думает она.— Много он понимает! И надо же,
чтобы это сказал именно Берндт! Именно он!»

Но слова «именно он!» столь же несправедливы, как и
«только парни в голове». Берндт почти не интересуется
девушками. В течение последних двух лет его занимают
только две вещи: кино и книги. Фильмы о ковбоях дикого
Запада, об уголовных преступлениях и соответствующая
литература. И на это тратит Берндт все свои деньги и все
свое время. Есть у него и друзья, которым он дает читать

1 СНМ — Союз свободной немецкой молодежи.— Прим. ред.
эти книги, а друзья в свою очередь снабжают его своими.
С этими друзьями он подолгу беседует о пистолетах, о раз-
личных способах надевать наручники, спорит о том, кто
самый меткий стрелок в мире — Рекс Саитапия или Фред-
ди О’Бейк, маленький полицейский из Чикаго, человек с
заячьей губой, страдающий плоскостопием. Девушки? Да
разве может какая-нибудь девушка разделять эти инте-
ресы?

Берндт стоит недалеко от дверей. Бросив быстрый
взгляд на единственного посетителя, который все еще не
допил пиво, он снова погружается в свои мысли. «Как
только Эдингер вернется, я сразу же поговорю с ним. В
конце концов, он ничего не сможет поделать. Кроме того,
сегодня четверг, а в четверг всегда мало посетителей, так
что я ему даже не понадоблюсь».

Немного погодя в зале появляется долговязый Эдин-
гер. Он здоровается с одиноким посетителем и исчезает
за дверью позади стойки. «Сейчас он выйдет»,— думает
Берндт. Ему становится немного страшно.

Сняв пальто, хозяин появляется снова. Он перестав-
ляет кружку, затем берет сигарету и наливает себе пива.

«У него хорошее настроение»,— констатирует Берндт
и подходит к хозяину.

— Господин Эдингер,— начинает он,— у меня к вам
просьба. Сегодня вечером у меня дела. Я должен поехать
к тетке в Эркнер, у нее день рождения. Если я уйду после
восьми, я не успею. А мне обязательно нужно быть у нее.
Сегодня утром я выполнил ваше поручение... нельзя ли
мне уйти пораньше, часов в семь?

Л1арго, которая находится рядом, слышит весь этот
разговор. «Так я ему и поверила,— думает она.— Всегда
говорят — «тетка». Значит, у него все-таки девушки в го-
лове!»

Долговязый Эдингер, склонив свою птичью голову,
смотрит на пивную кружку и дает юноше выговориться до
конца.

— А ну-ка, выкладывай, — требует он,— что ты на са-
мом деле собираешься делать?

— Я же сказал: тетку навестить.

— Неужели ты, парень, полагаешь, что можешь меня
дурачить? Да у тебя еще молоко на губах не обсохло, вот
что! Ты думаешь, что старый Эдингер просто дурак.
Правда?
— Да я вовсе не собираюсь вас обманывать. Мне ка-
залось, что раз я сегодня утром ездил по вашему пору-
чению...

— Но куда же ты собираешься?

Пока все звучит довольно миролюбиво. Но Берндт
уже чувствует, что в душе хозяина постепенно закипает
злоба, та самая злоба, которую не сразу заметишь, даже
если хорошо знаешь человека. Трудно угадать, когда имен-
но проявится эта злоба, и что бы ты ни говорил, ты только
подливаешь масла в огонь.

— Господин Эдингер, вы ведь знаете: это исключе-
ние,— начинает очень осторожно Берндт.— Разве я когда-
нибудь отпрашивался с работы? Но сегодня вы можете
легко отпустить меня.

«Ну, сейчас начнет орать»,— думает Марго.

Но Эдингер не кричит.

— Послушай, парень, сейчас я тебе все растолкую. Ты
работаешь у меня — значит, должен делать то, что я тебе
приказываю. Понял?

— Да, понял, но восемь часов в день. Если я сегодня
уйду в семь, значит, я делал все, что вы приказывали, во-
семь с половиной часов.

«Ох, он сейчас закричит»...— со страхом думает Мар-
го. Руки ее уже давно праздно лежат на коленях.

— Послушай, не дерзи!

— Да я и не думаю дерзить. Я только требую, что мне
положено.

«Ну, этого Эдингер не спустит,— думает Марго.— Если
Берндт скажет еще хоть слово, он его стукнет».— И Марго
встает. Ей не совсем ясно, что она намерена сделать, но
она твердо знает, что Берндт прав и что ему нужно по-
мочь. Выбежав из-за плиты, она внезапно появляется в
дверях, ведущих в зал.

— Господин Эдингер...

— Ты что, тоже собралась уходить?

— Нет, я никуда не иду,— отвечает она.— Но вы обя-
заны отпустить Берндта. Я не могу осуждать его за то,
что он отстаивает свое право.

Она говорит быстро и взволнованно. В выпученных гла-
зах Эдингера появляется крайнее удивление. Он никогда
еще не видел девушку в таком состоянии. Что это она
там толкует?

— Согласно договору Берндт должен работать восемь
часов и ни часу больше. Если вы его не отпустите, он имеет
право пожаловаться в профсоюзную организацию. И ты
пожалуешься, правда, Берндт?

— Вы что, обалдели совсем, что ли? Это мне-то, в моей
закусочной, грозить профсоюзом? Смотрите, как бы я вас,
наглецы, не выставил за дверь! Ну и наглецы!

— Как бы там ни было, в семь часов ты уйдешь,— го-
ворит Марго, обращаясь к Берндту, поворачивается и с
раскрасневшимся от возмущения лицом возвращается на
кухню. Эдингер продолжает шуметь. Он ругает современ-
ную молодежь, кричит, что она разленилась, не уважает
старших и наглеет день ото дня.

— Все только и говорят о молодежи, а вот как рабо-
тать, так от нее, от молодежи от этой, толку никакого.
Орать здоровы, а за душой ничего нет, черти окаянные!
Я вам покажу, кто тут хозяин! Только этого еще не хва-
тало! Дерзить вздумали!

Тут Марго снова встает с места и с громким стуком за-
крывает дверь, ведущую из кухни в зал. «Нет, мне здесь
тоже не вековать,— решает она.— Я и так слишком
долго выгребала у них грязь. Как ни добра хозяйка, но
больше я здесь ни к чему не прикоснусь. И Берндта уго-
ворю!..»

Марго садится возле ведер с картошкой. В этой кухне
сна работает уже три года. И ей трудно сейчас понять,
как она могла охотно и с удовольствием жарить шницели,
пробовать соус, варить супы; как могла находить общий
язык с хозяйкой, которая учила ее готовить вкусный, соч-
ный бифштекс, употребив на это минимум мяса; нет, не
понимает Марго, как она могла ежедневно в течение трех
лет чистить картофель и мыть посуду. Теперь она сразу
почувствовала, что все ей здесь опостылело беспредельно.

«Какой же подлец Эдингер»,— сердито думает Марго,
и поспешно ищет носовой платок. Глаза ее наполняются
слезами, а в душе разгорается неукротимый гнев. И при-
чина этому вовсе не случай с Берндтом, а все, что связано
с ненавистной ей закусочной. Она не может больше видеть
ни ложку для соуса, ни плиту, которую она мыла каждый
день, ни бурый картофель в ведре, ни только что очищен-
ную ее же руками белую картошку в миске. Марго раздра-
жает даже дребезжание кружек, доносящееся из зала.
Она задыхается от кухонного чада. Достаточно было толь-
ко небольшого толчка, чтобы пробудить в Марго Борнеман
это отвращение к давно уже наскучившей и опротивев-
шей работе. И все вещи, которых она до сих пор не заме-
чала или не хотела замечать, приобрели для нее сейчас
особое значение.

«Не останусь здесь ни минуты дольше! — решает де-
вушка.— Подыщу где-нибудь другую работу, все равно ка-
кую. Лучше кирпичи таскать, чем...» Марго даже удив-
ляется, с какой быстротой зреет в ней это решение. Она
утирает слезы, прячет под косынку выбившийся локон,
и снова принимается за дело. Наконец, окончательно взяв
себя в руки, она подавляет желание швырнуть нож в вед-
ро, подняться и убежать прочь, но ей очень хочется по-
ступить именно так.

«И Берндта уговорю...»

Но Берндт не желает, чтобы его уговорили. Он стоит
у входа в зал и злится на Марго, пожалуй, еще боль-
ше, чем на Эдингера. «Я бы уж сам справился с этим ти-
пом! — думает он.— Так нет, нужно ей было вмешаться
и все испортить. Как раз когда я его почти обработал, она
понесла чушь о профсоюзе. Как будто мужчины сами не
могут договориться между собой!»

Берндт совсем забыл о том, как он решил действовать
несколько часов назад, когда прочел на Брунненштрассе
плакат Игл-клуба. Сейчас он в ярости, но он не любит
злиться на себя и взваливает всю вину на Марго. «Все
равно уйду вечером!»

«Уйду отсюда первого числа! — решает Марго. Может
быть, даже к лучшему, что так получилось. Я только впу-
стую трачу здесь время, ничему не учусь... Да, конечно,
мне надо чему-нибудь учиться!»

Одинокий посетитель наконец допил свое пиво и хочет
расплачиваться. С улыбкой смотрит он снизу вверх на
Берндта и говорит:

— Что, не легко живется?

Но Берндт вступается за честь своего заведения.

— Небольшие инциденты,— улыбается он.— Где не
бывает!

5

— Нет, это невыносимо! Это уж слишком! Правда, с
хозяйкой всегда можно поладить и с Эдингером я почти
никогда не сталкивалась. Но после того, что случилось се-
годня, я больше не намерена работать у них!
•— Ну, а я бы все-таки еще подумала,— советует ма-
тушка Борнеман.

Однако Вилли Борнеман, отец, резко обрывает ее:

— Нечего думать да передумывать. Она абсолютно
права, решив бросить эту работу.

Семья Борнеман ужинает. Отец, мать, Марго, Карл и
Ингетраут, которая держит на коленях маленького Ми-
хеля, едят жареную картошку с огурцами в горчичном
маринаде. На кухонном буфете ждет своей очереди
второе блюдо — бутерброды с колбасой. Тема сегодняш-
него серьезного разговора за столом — ссора Марго с
Эдингером.

— Но ведь ты же уговаривал Марго поступить туда!

— Конечно, уговаривал. Тогда были совсем другие вре-
мена. Три года назад девушке трудно было устроиться
ученицей и место у Эдингера казалось лучше, чем ничего.
Кроме того, там можно было наесться досыта.

— Первого кончаю,— говорит Марго.— Работу я где-
нибудь да найду.

— Поступай в ресторан ТО,— предлагает ей Ин-
гетраут.

— На кухню, готовить?

— Конечно.

Но Марго не очень-то по нраву эта работа.

— Ну тогда иди к нам,— советует брат Карл. Он слу-
жит в народной полиции.— Нам нужны девушки.

— На твоем месте я бы осталась дома,— говорит
мать.— Ты бы помогла мне по хозяйству. Думаешь, мне
доставляет удовольствие всегда все делать самой?

Но предложение матери нисколько не соблазняет дочь.
Нет, об этом не может быть и речи. Торчать дома и изобра-
жать из себя домашнюю хозяйку!

— Ты, верно, думаешь, что я бездельничаю?

— Нет, конечно, работы у тебя хватает, но мне она не
по душе.

Увы, Марго была бы счастлива, если бы знала, какая
работа ей по душе. Ей было бы гораздо легче сегодня ве-
чером, если бы она могла твердо и определенно объявить
родным, что именно она намерена делать. А просто за-
явить о расчете, не зная, что будет потом...

— Ты можешь еще поразмыслить,— пытается высту-
пить посредником Карл.— Вдруг возьмешь да останешься
на старом месте.
— Нет, это исключено,— уверяет Марго. Вся эта во-
лынка ей давно опостылела. Сегодняшняя ссора вовсе не
имеет такого значения. Она и возникла-то даже не из-за
Марго. Дело в том, что ей опротивела эта бессмысленная
работа.

«Что же теперь делать?» — спрашивает себя Марго. До
сих пор она никогда не задумывалась над тем, какая про-
фессия ее привлекает. «Пойду-ка прямо на биржу труда,
пусть мне там посоветуют»,— решает девушка.

— Я бы на твоем месте все-таки немного посидела
дома,— снова начинает мать.

— Ты бы не сидела, будь ты в ее возрасте,— переби-
вает ее Вилли.

— Я и на фабрике никогда не работала. А что ей еще
остается делать?

— Тогда были другие времена. Сейчас у нас пятилет-
ний план. Разве прежде у нас тоже были пятилетки?

— Нет, не было,— соглашается мать.— Но я бы все-
таки...

— Я всегда думал, что наша мать — разумная жен-
щина,— заявляет Карл.— А ведь говорит что-то совсем
несусветное.

— Ладно, ладно, но работы у меня много,— и мать за-
молкает. Она давно все поняла, но какая же мать добро-
вольно признается, что ее дети правы! — Ладно, посту-
пайте, как знаете.

Марго принялась убирать со стола грязную посуду.

— Ну вот и хорошо, мама, а из первой моей получки
я куплю тебе новую кофейную мельницу.

— И ты позволяешь, Вилли? Ты позволяешь своим де-
тям делать подарки твоей жене! Если ты мужчина, ты в
пятницу сам принесешь мне мельницу...

Вилли смеется и направляется в комнату к «детям»,
чтобы посмотреть, уснул ли маленький Михель, которого
уже давно уложили в постель.

6

— Дорогие друзья, я не сомневаюсь, вы собрались бы
еще охотней, если бы знали, что перед вами выступит сер-
жант Кап. Смею вас заверить, мы очень хотели пойти на-
встречу вашему желанию. Однако вы должны понять, что
это невозможно. Преступники этого города никого так
не ненавидят, как Робби Капа. Это он нанес йм вели-
чайший удар своей многолетней беспощадной борьбой.
И поэтому, как вы, разумеется, прекрасно понимаете, он не
может выступить перед вами. Ведь тогда его узнают и те,
кто смертельно его ненавидит, и, конечно, они запомнят,
как выглядит Роббп Кап, и при первом удобном случае
расправятся с ним. Вы знаете, они не останавливаются ни
перед чем!

Так говорит Эдди Лайт. Развязный тип из издательства
дал ему полчаса на выступление. Но Эдди Лайт отнюдь
не намерен придерживаться регламента. Если уж в тече-
ние целого дня он позволял этому жалкому чиновнику,
этой болонке, помыкать собой, то теперь, когда он стоит на
трибуне,— теперь он не разрешит так легко отстранить
себя! В конце концов, это его заслуга, что кинозал битком
набит подростками и молодежью. Книги написал он, Эдди
Лайт, а не этот развязный тип.

— Я хочу рассказать вам некоторые эпизоды из жизни
Робби Капа. Я знаю его много лет и сам был свидете-
лем большинства его приключений. А его жизненный путь!
Робби Кап родился в небольшом городке в Техасе. Еще
мальчишкой он умел обращаться с лошадьми. Восьми лет
от роду он раздобыл пистолет. Как он его раздобыл?

В одном из последних рядов кинотеатра сидит Берндт
Альсен. Он уже снял неуклюжий черный костюм, который
так не понравился сегодня Марго. Как и на большинстве
юношей, сидящих сейчас в кинотеатре «Глориа» в Штег-
лице, на Берндте яркая спортивная куртка с вязаными
манжетами и воротником и с молниями на карманах, ко-
ричневые брюки и башмаки на каучуке. Он уже забыл о
скандале, который разыгрался в закусочной сегодня вече-
ром между ним и Эдингером. Не помнит он и яростного
взгляда, которым посмотрел на него хозяин, когда ровно
в семь часов он сдал дневную выручку и пять минут спу-
стя вышел на улицу. Все его существо как бы приковано
к устам человека в больших очках, с темной копной волос,
который говорит, стоя на возвышении, и которого зовут
Эдди Лайт.

— Робби Кап сам бывший гангстер. Он находился в
числе тех, кто в период действия сухого закона доставлял
спиртные напитки из Чикаго в район нефтяных разрабо-
ток, и принадлежал к шайкам Аль-Капоне и Диллингера.
Никто не знает, что заставило его в один прекрасный день


бросить это занятие и поступить в полицию. Вероятно,
причиной этого было какое-то ужасное происшествие. Сам
он никогда не проронил ни слова о своей тайне. О его
прошлом узнали лишь после того, как он проработал де-
сять лет в полиции и прославился па этом поприще. Ему
простили старые преступления, ибо он давно искупил их
своей самоотверженной борьбой с гангстерами. С того
времени...

— Ерунда.

Берндт Альсен смотрит на своего соседа, который
только что сказал «ерунда». Чувствуя на себе вопроси-
тельный взгляд Берндта, тот говорит:

— Чепуха! Да они вышвырнули бы его в два счета.

— А ты точно знаешь? — с легкой иронией спраши-
вает Берндт.

— Да, я достаточно читал о подобных делах.

— ...то была борьба против Торнака, у которого на со-
вести три убийства. В жизни каждого человека бывают
такие моменты, когда внезапно пробуждаются все силы,
дремавшие в душе, и...

Сосед Берндта встает и пробирается к дверям. Берндт
видит, как он останавливается в проходе, смотрит на ора-
тора, затем быстро поворачивается и покидает зал.

«И все это с разрешения властей! — сердито думает
чиновник уголовной полиции Пенкувен, внимательно на-
блюдающий за происходящим в зале.— Нет, надо видеть
восхищение ребят, как жадно они ловят каждое слово
этого прохвоста. Безобразие какое! — возмущается Пен-
кувен.— Пропаганда стрельбы ради стрельбы. Им все
равно — подстрелить ли удирающего преступника, вса-
див ему пулю в ногу, или ухлопать старушку, чтобы при-
карманить ее деньги. Для Лайта и для ребят — это одно
и то же. Если бы я мог хоть как-нибудь положить конец
этому безобразию!»

«А долговязый, который сейчас выступает, тоже ни
капли не лучше — продолжает досадовать Пенкувен.—
Игл-клуб! Разумеется, и значки для членов. А на знач-
ках — скрещенные пистолеты!»

— Наш клуб еще мал, и средства его пока незначи-
тельны. Но уже в будущем месяце в помещении нашего
издательства будет выделена комната для членов клуба.
Не исключена возможность, что когда-нибудь у пас будет
н собственный дом, который станет центром...

Пенкувен побагровел. Но вовсе не из-за духоты в пере-
полненном кинозале. Все, что тут происходит, вызывает
у этого грузного человека бессильную ярость. Здесь фаб-
рикуют преступников! И как только магистрат и власти
допускают подобное?

— В нашем клубе мы будем все вместе читать книги
о приключениях сержанта Капа, беседовать о них и...

«Его надо привлечь к ответственности за одну только
эту вредную болтовню,— думает Пенкувен.— Его рас-
сказы хуже воровства».

— Теперь я хочу еще коснуться программы издатель-
ства «Игл» на ближайшее время. Четыре новых выпуска
уже в производстве. Выпуски неслыханно увлекатель-
ны и...

Тут Эвальд Пенкувен встает и широким шагом направ-
ляется к выходу. Он громко вздыхает, и вздох его вызван
совсем не духотой, нависшей над рядами кресел в кино-
зале.

Эдди Лайт кончил. Долговязый объявил, что Игл-
клуб открыт, и роздал маленькие значки со скрещенными
пистолетами. Берндт Альсен преисполнен высокого созна-
ния: он участвовал в значительном событии, которое
долго еще будет волновать его душу и о котором он бу-
дет рассказывать своим друзьям. Разве теперь, когда он
слышал Лайта, он не перерос всех своих товарищей?

«Мне нужно получить его автограф,—решает Берндт.—
Подойду и попрошу».

Все его сомнения исчезли. Подъем, с которым высту-
пал Эдди Лайт, передался и ему. Вот сейчас он пройдет
вперед, проберется сквозь толпу...

Эдди Лайт сидит за одним из столиков, и Берндт на-
правляется к нему. Лайт беседует с кем-то, и Берндт ре-
шает немного подождать. Нельзя же приставать к писа-
телю, когда тот занят разговором! Оказывается, видит
вдруг Берндт, Эдди Лайт беседует с тем самым молодым
человеком, который сидел рядом с Берндтом и затем так
внезапно исчез. Знакомый Лайта? Но почему же он в та-
ком случае назвал рассказ Лайта ерундой?

Лайт встает. Он бросает несколько слов долговязому
типу, который только что объявил об открытии клуба, п
уходит, пробираясь между собравшимися вдоль прохода.
Берндт пытается догнать его, но безуспешно. Когда он
протиснулся к выходу, Лайта уже нигде не видно.

Берндт очень расстроен, он упрекает себя в том, что
не подошел к столу, когда Лайт беседовал с молодым че-
ловеком. На худой конец Лайт попросил бы его отойти,
вот и все! А может быть, и дал бы ему свой автограф, ко-
торым восхищались бы друзья Берндта.

Людской поток выносит из зала Берндта, который все
еще горюет об упущенной возможности получить авто-
граф н размышляет о приключениях Эдди Лайта и сер-
жанта Капа.

Засунув руки в карманы и чуть-чуть ссутулившись,
Берндт идет по улице. Его охватило такое же настроение,
как тогда, после фильма «Кокаин». Он чувствует себя
сильным и мужественным. О, подвернись сегодня кто-
нибудь под руку, он крепко бы его стукнул! Дольше, го-
раздо дольше, чем обычно, смотрит он в глаза встречным
девушкам. И он дорого дал бы, чтобы сейчас с ним про-
изошло хоть какое-нибудь из тех неожиданных приключе-
ний, которые испытал на своем веку Эдди Лайт.

Берндта знобит, и он поднимает воротник куртки. Он
поднял бы его, вероятно, даже если бы ему и не было хо-
лодно. Этот вечер и его собственное настроение как-то
гармонируют с приятным ощущением от прикосновения
жесткой материи к затылку.

В нескольких километрах его ждет теплая постель. Он
идет вдоль улицы, подняв воротник, засунув руки в кар-
маны, и ненавидит ее, эту постель. Он хотел бы сейчас си-
деть в автомобиле и мчаться по городу с пистолетом в
руке и с сигаретой в зубах. Только на один день стать Эдди
Лайтом, только на один день, и тогда можно было бы
снова терпеть Эдингера с его заведением, пивом, шнице-
лями и бесконечным однообразием. Хоть раз в жизни пе-
режить настоящее приключение...

Он останавливается около какого-то ресторана и бес-
цельно смотрит сквозь стекло витрины. И вдруг невольно
вскрикивает:

— Эдди Лайт!

Берндт продолжает смотреть через стекло и испыты-
вает то же чувство, как тогда, когда он стоял в клубе ря-
дом с писателем. Ситуация совершенно такая же. Эдди
Лайт сидит за столиком с тем же молодым человеком.
«Но разве не наглость попросту заговорить с известным
писателем, когда ему хочется спокойно выпить пива? —
думает Берндт.— Наглость! Да существует ли вообще та-
кое понятие? И разве не нужна смелость, если хочешь
стать таким, как Эдди Лайт?»

Берндт сутулясь входит в ресторан. Он больше не ис-
пытывает смущения. Приблизившись к столу, за которым
восседает предмет его восхищения, он говорит:

— Господин Лайт, извините меня за беспокойство, я
хотел бы получить ваш автограф.

Лайт проворно, без каких-либо признаков недоволь-
ства, вынимает свою шариковую ручку;

— Вы слышали мое выступление?

— Да,— говорит Берндт.

— Оно понравилось вам?

Сегодня утром, когда Эдди Лайт летел в Берлин,
он совершенно по-иному представлял себе этот вечер.
Он полагал, что издательство устроит в его честь прием
с представителями печати, с речами и приветствиями,
с интервью и вспышками ламп фотокорреспондентов.
Однако все получилось совсем по-другому. Никто не
заметил его появления. Никто не обратил на него вни-
мания. Никто не догадался воздать хоть бы самые скром-
ные почести ему — новатору в уголовной литературе.
Поэтому Эдди Лайт с благодарностью откликнулся на
просьбу одного из своих читателей посидеть с ним и по-
беседовать.

Сейчас он снова испытывает чувство благодарности,
когда еще один читатель подходит к его столику и просит
об автографе. Нет ничего удивительного в том, что он
радушно приглашает его присоединиться к ним и принять
участие в беседе.

Молодой человек, сидящий с Лайтом, слегка припод-
нялся.

— Кам,— представляется он.— Мы только что сидели
рядом, не так ли?

— Я рассказывал сейчас,— говорит Лайт,— как про-
изошло мое знакомство с Капом. Это вас интересует? Не
выпьете ли вы с нами кружку пива?

Берндт кивает. Он горд и счастлив, как никогда. Ведь
он сидит за одним столом с Эдди Лайтом, с самим Эдди
Лайтом!

Приносят пиво, п они чокаются. Да, Эдди Лайт тоже
пьет пиво! Он, снискавший у себя в родном городе Пфунг-
штадте известность тем, что не брал в рот спиртного, се-
годня отступает от своих благородных принципов. Весь
день — сплошные неудачи, так удивительно ли, что Эдди
Лайт решил выпить?

— За ваши будущие книги,— замечает Кам.

Лайт говорит без умолку.

— Скажите-ка,— прерывает его Кам,— вчера я купил
вашу последнюю книгу — «Следы на шоссе Авус». Вы
сами пережили все, что там описываете?

— Да,— улыбается Лайт,— я воспользовался одним
небольшим приемом, дозволенным в литературе. Все, что
я пишу в своей книге о Капе, пережито лично мною. Вы
же знаете, что я некоторое время служил в американской
военной полиции. Кап тогда был в Штатах и расследовал
там одно очень запутанное дело.- Атомный шпионаж. Вы,
разумеется, понимаете, что я не могу подробно говорить
об этом. Вот тогда все это и произошло.

— Я обратил внимание на одно обстоятельство,— го-
ворит Кам.— Вы пишете, что Кап, то есть в данном слу-
чае вы сами, находит труп около машины. На лбу убитого
рана. Вы описываете эту рану: розовое мясо, разбитая
кость и так далее. Так ведь?

— Да,— говорит Лайт.

— Видите ли,— продолжает Кам,— вот это как раз
вздор. Ведь дальше вы сами пишете, что этого человека
убили выстрелом из пистолета в упор.

— Да,— повторяет Лайт.

Берндт Альсен удивляется тому, как бесцеремонно
разговаривает Кам с писателем. «Вздор»,— сказал он, а
Лайт даже не двинул его в челюсть.

Только теперь Берндт имеет возможность как следует
разглядеть молодого человека, который отрекомендовал
себя Камом. Он, вероятно, ровесник Берндту, ему лет
восемнадцать. На нем тоже спортивная куртка с мол-
ниями и шарф в крупную клетку. У него темные, почти
черные волосы, гладко зачесанные на висках. Спереди
они подстрижены и выложены волнами. Поразительно
темные, с узким разрезом глаза. «Уж этот наверняка не
побоится попросить у кого-нибудь автограф,— думает
Берндт.— Здорово он берет в работу Лайта...»

— Вы же должны знать,— говорит Кам,— что в таких
случаях края раны имеют ожог.
— Правильно! Я просто не подумал об этом в данном
случае. Разумеется, это мне известно.

— Значит, в следующий раз, когда будете придумы-
вать такую историю, будьте начеку,— улыбается Кам.

— Да, да,— кивает Лайт,— да, да. Нужно будет...—
Он замолкает и пристально смотрит па свою кружку с
пивом. *

Кам уголком глаза наблюдает за писателем.

Проходит несколько секунд, и Лайт рывком поднимает
голову.

— Что вы, собственно, имели в виду, когда сказали
«придумывать»? — набрасывается он вдруг на Кама.

— Придумывать? Да ровным счетом ничего. Я имел
в виду — думать, размышлять. Ах, вот оно что...— смеет-
ся Кам.— Вы решили, будто я не верю, что вы действи-
тельно пережили все описанное в этой книге? Помилуйте,
да ничуть не бывало!

«Немного странно ведет себя Лайт»,— думает Берндт.

— Знаете что,— говорит Кам,— давайте-ка в знак при-
мирения выпьем по рюмке ликеру. Или, может быть, хо-
тите коньяку? Я угощаю.

Но Эдди Лайт, он же Эдуард Лихтман, в рот не брав-
ший ни капли спиртного, чувствует тяжесть в ногах и шум
в голове от выпитых им двух кружек пива и энергично
отказывается.

-г- Мне нельзя так много пить, прошу вас, не надо.

— Так много? Ну знаете ли! Мы еще только начали.
И это говорит человек, перепивший русского шпиона Кро-
валькова!?

Эдди Лайт, который уже выдал себя, боится еще раз
рисковать своей репутацией. «Глупо,— негодует он про
себя,— что я вообще согласился пойти в этот кабак. Я же
прекрасно знаю, что не переношу алкоголя! Все бы ни-
чего, но я утверждал, что эту историю с Кровальковым
я тоже сам пережил. После ликера я больше пить не
буду». Официант приносит еще три рюмки.

•— Мне неудобно пить с вами,— говорит Берндт.—
Я из восточного сектора, и мне это не по карману. Госпо-
дин Кам, выпейте мою рюмку!

Но Кам энергично отвергает его предложение. Они
снова чокаются. Лайт находит, что ликер очень приятный
напиток, значительно вкусней, чем он предполагал. Он
находит также, что от ликера совсем не пьянеешь. На-
оборот, Лайт убеждается в том, что язык его никогда еще
не был столь подвижен, а мышление так свободно, как
сейчас. Он рассказывает приключение за приключением.
И слушая его, Берндт удивляется, что Лайт описывает
один случай совершенно иначе, чем в своей книге. Подняв
глаза, Берндт встречает насмешливый взгляд Эгона Кама.

— Закажите еще что-нибудь,— предлагает Кам.

— Отлично,— говорит Лайт.— Эй, официант!

Уже поздно. Берндт чувствует, как алкоголь постепен-
но мутит его рассудок. Он видит также, что еще один гло-
ток, и Лайт опьянеет окончательно.

— А теперь еще по кружечке пивка,— соблазняет Кам.

Лайт совсем нализался.

— Ну, Эдди, на сегодня довольно, расплачивайся! —
говорит Кам и, обращаясь к официанту, добавляет: —
Господин официант, известно ли вам, кто перед вами?
Этот упившийся куль, лежащий на вашем столе, знаме-
нитый писатель Эдди Лайт, который перепил шпиона Кро-
валькова. Сегодня он пил несколько меньше.— Ударив
Лайта по плечу, Кам говорит: — Эй, Эдди, расплачивайся!
Я заказывал два раза ликер для всех,— обращается Кам
к официанту.— За остальное платит этот господин.

Кам приподымает обмякшего писателя и извлекает
бумажник из его кармана. Билет на самолет, письма, пас-
порт, деньги. Кам вынимает несколько банкнот и щедро
расплачивается. Остаток денег он запихивает обратно. При
этом из кармана опять высовывается паспорт. Кам выни-
мает его, разглядывает и тихо свистит сквозь зубы. Затем
снова опускает бумажник в карман пьяного, встряхивает
Лайта и силится натянуть на него пальто. Лайт стоит
обмякший, уронив голову на грудь.

— Прикажете заказать такси? — спрашивает офи- '
циант.

— Мы и так доставим его,— говорит Кам.

Берндт и Кам берут пьяного под руки и волокут к
двери.

— Куда его вести? — спрашивает Берндт.

— Прежде всего отойдем отсюда.

Стало гораздо холодней. На улицах темно, они плохо
освещены. Редко встречаются прохожие.

— А теперь прямо,— говорит Кам.

Они идут по улице, вдоль высоких темных стен какого-
то завода. Пьяный шатается и валится то на одного
спутника, то на другого. Волосы свисают ему па лицо.
Очки его Берндт давно сиял и сунул ему в карман. Лайт
останавливается, его тошнит.

— Выкладывай все, не смущайся, дорогой Эдуард,—
ободряет его Кам.

— Эдди,— поправляет его Берндт.

— Нет, Эдуард.

— Почему?

— Сейчас увидишь.

Берндт не понимает, почему они идут по этой улице,
не понимает, почему Кам называет Лайта Эдуардом. Его
удивляет это, как, впрочем, удивляет и все происшедшее
сегодня. С момента, когда он прочел на плакате сообще-
ние о предстоящем выступлении Лайта, произошло столь-
ко разных событий, сколько не случается и за целый ме-
сяц. Только что он сидел за одним столом с писателем и
пил за его счет. Теперь Берндт тащит на себе этого опья-
невшего человека и шатается под его тяжестью.

«Мне бы следовало пойти домой,— думает Берндт.—
Мы тут занимаемся какой-то ерундой. Надо уложить Лай-
та в постель. Удивительный парень этот Кам. Я тоже под-
чиняюсь его воле. А почему, собственно, я все это делаю?
Ведь Кам также ничего собой не представляет, как и я.
Какого черта я тут шляюсь? Мне надо домой, надо успеть
выспаться до утра. А я, как идиот, шатаюсь по улицам».

Лайт останавливается, он совсем не держится на ногах.
— Он живет тут, что ли? — спрашивает Берндт.

Кам не отвечает, одним рывком подымает Лайта, и
они идут дальше.

— И не так уж много он выпил, а совершенно готов,—
удивляется Берндт.— Я пил столько же, а ведь, ей-богу,
у меня не такая уж крепкая голова.

Они миновали завод и подошли к канаве, отделен-
ной от тротуара железными перилами. Кам прислоняет
Лайта к перилам. Лайт шатается и чуть не падает, но
Кам крепко держит его.

— А ну-ка очнись, дорогой Эдуард,— говорит он ему.

— Оставь, дай поспать,— еле отвечает Лайт.

Тут Кам наносит ему в челюсть удар с такой силой,
что щуплое тело содрогается и бессильно валится вперед.
Кам подхватывает его, поднимает и прислоняет к перилам.
Все это совершается столь быстро, что Берндт успевает
только сказать:

J
— Послушан, парень, в чем дело?

— Не мешан, я хочу побеседовать с этим господином.

Эдуард Лихтман внезапно совсем отрезвел. Он отчет-
ливо видит пария, который только что его ударил, и пони-
мает, что последует дальше. Он хочет крикнуть, но язык
его словно онемел. Он хочет бежать, но ноги ему не по-
винуются. Он стоит, прислонясь к перилам, не в состоянии
пошевельнуться. Сознание его внезапно пробудилось, он
ясно воспринимает происходящее.

— Значит, тебя зовут не Эдди Лайт?

Эдуард Лихтман судорожно глотает слюну, снова
глотает, ощущает одеревеневший язык, хочет что-то ска-
зать — ив этот момент получает еще один удар в челюсть,
не такой, как прошлый раз, но все же достаточно сильный,
чтобы заставить его заговорить.

— Довольно,— быстро начинает он,— я ничего вам не
сделал, я...

— Заткнись!

И Эдуард Лихтман немедленно умолкает.

— Сейчас тебя тоже зовут Эдди Лайт?

— Дело в том, что это мой псевдоним, мой литератур-
ный псевдоним, так сказать...

— Ну, а Кап?

— Его действительно зовут так.

На него снова сыплются удары. Его бьют по лицу, го-
лове, а когда он, защищаясь, поднимает руки,— под
сердце. Лайт снова падает, Кам подхватывает его и при-
слоняет к перилам.

— Не смей врать, свинья! Никакого Капа, наверно, во-
обще не существует?

Слышится слабый лепет:

— Существует.

Кам снова бьет его. Берндт стоит рядом, он словно в
тумане и не может понять, что происходит здесь, на рас-
стоянии одного метра от него. Но все это происходит. Он
хочет вмешаться и не может. Он хочет схватить Кама за
руки, но его собственные руки, как плети, бессильно повис-
ли вдоль тела. Медленно, очень медленно он начинает
понимать, почему Кам бьет Лайта. Постепенно до его со-
знания начинает доходить, что его кумир, писатель Эдди
Лайт,— жалкий трус, хвастун и обманщик, который много
лот водил его за нос своими книгами, а сегодня вечером
сам, лично врал ему.
— Нет, его не существует,— сознается, захлебываясь,
Лихтман.

Струнки крови текут у пего из носа и рта.

— Зачем же ты все это выдавал за полицейские от-
четы?

— Я совсем не хотел этого, но издательство, этот длин-
ный тип, который выступал в кино...

Кам ударяет снова, только раз, для острастки.

— Я же признаю все, что вам угодно, все. Только не
бейте, не бейте меня больше! Все это вранье, я сам все
придумал, все, и Капа, и Кровалькова, и все.

— Зачем?

Эдуард Лихтман прислонился спиной к перилам. Его
охватывает какая-то приятная истома. Сейчас все прой-
дет. Не будет ни этого парня, который стоит перед ним,
ни перил, ни темных заводских стен. Исчезнет звук
автомобильной сирены, доносящийся издалека. Сейчас
он уснет, сейчас... никто не будет больше задавать ему
вопросов, никто не будет бить его по лицу. Нет ли у него
во рту привкуса крови? Есть. Но прежде всего он ощу-
щает вкус ликера, этого проклятого ликера.

— Зачем ты нас обманывал?

— Зачем? Ах, да, зачем я писал эти книги? Господа,
я совсем не хотел этого делать, я предпочел бы писать
стихи.— И тут этот высокооплачиваемый писака, давно
забывший, что такое голод, внезапно вспоминает, как три
года назад он присматривал за детьми соседки, чтобы ку-
пить себе булку, как закладывал свои хорошие костюмы
и был посыльным у зеленщика. За сколько месяцев задол-
жал он тогда квартирной хозяйке? — Да, господа, вот так
однажды стоял я перед домом господина Клаусена, а гос-
подин Клаусен держал в руках сочную кровяную колбасу
и башмаки. Мои старые башмаки к тому времени совсем
износились! Вы когда-нибудь по-настоящему боялись го-
лода? Что было бы, если бы мне снова пришлось вернуть-
ся в Пфунгштадт? Мне, Эдди Лайту, не Эдуарду Лихтма-
ну. Видите ли, вот поэтому я и стал писать. Но не знаю,
смогу ли я когда-нибудь опять писать. Уйдите, дайте же
мне наконец лечь в постель, я так устал. Уйдите. Какой от-
вратительный вкус крови, но я никак не могу сплюнуть,
не могу же я сплюнуть па новый фольксваген 1 господина

1 Фольксваген — название распространенной в ФРГ марки лег-
ковой автомашины.— Прим. ред.
Клаусена! Видите ли, я писал также, чтобы иметь фолькс-
ваген. Но это было уже позднее. Сначала я действи-
тельно писал потому, что был голоден. Разве вы не мо-
жете этого понять, господа? Вот и все, а теперь я хочу
спать, да...

Эдуард Лихтман падает, не ответив на последний во-
прос своего мучителя. Он лежит, распростершись у перил*

— Пошли! — говорит Кам.

— Ты хочешь оставить его здесь? — спрашивает
Берндт.

Кам не отвечает.

— Ведь он простудится,— настаивает Берндт.

— Ликер его согреет. А начнет мерзнуть — сам про*
снется.

Они молча идут обратно мимо завода. На фоне неба
высятся заводские стены, черные и безжизненные. Через
некоторое время они слышат, как где-то бьет двена-
дцать. Так кончается день 25 января 1951 года.

Миновав несколько улиц, Эгон Кам останавливается:

— Хочешь сигарету? — Порывшись в карманах, он вы-
нимает пачку и протягивает Берндту.— Тебе не очень все
это понравилось, а?

— Я не совсем понимаю, за что ты его бил.— «Все-
таки очень жестоко так избивать пьяного человека»,—•
думает Берндт.

— Видишь ли, я здорово зол на эту свинью. Годами
морочил нас своей стряпней.

Берндт решает сегодня же ночью спалить в печке все
книжонки этого Эдди Лайта, которого, оказывается, зовут
Эдуард Лихтман. Он идет рядом с Эгоном Камом вдоль
аллеи, в конце которой виднеется вокзал городской элек-
трички. Здесь Берндт намеревается сесть в поезд и от-
правиться домой.

Берндт слушает Кама и курит его сигарету.

— Все эти книжонки— дерьмо,— говорит Кам.—
И не только те, что написал Лайт. Ты непременно должен
почитать настоящие вещи. Аль-Капоне, например, ты
читал?

Берндт отвечает отрицательно.

Они еще некоторое время стоят на лестнице у вокзала
городской электрички. Оба совершенно трезвы, головы
у них изумительно ясные, а настроение скептическое, как
обычно после выпивки*
— Все кругом дерьмо,— говорит Кам.— Мы просто
опоздали родиться па несколько лет. Для нас и дел-то
никаких не осталось. Если бы мне по крайней мере дове-
лось побывать на войне...

Берндт чувствует, что это не просто обычная хвастли-
вая болтовня.

Внезапно Кам говорит:

— Вот самому бы сделать что-нибудь такое. Самому
идти на врага с пистолетом.

Об этом Берндт еще не думал. Когда он мечтал, читая
свои книги, ему хотелось быть Капом, одним из полицей-
ских, которые борются против преступников. Он представ-
лял себе, как гонится за ними, как ставит их в тупик на
допросах, как кладет на обе лопатки самых прожженных
и хитрых преступников. Но стать преступником?

— В Америке куда лучше, чем здесь,— говорит Кам.—
Там, если ты гангстер и при этом работаешь осторожно,
ничего с тобой не случится. Если полиция тебя поймает
и ты попадешь в суд, можно подкупить чиновников и ула-
дить все дело. Это почти такая же профессия, как любая
другая. Ты заключаешь контракты, нанимаешь людей, ко-
торые делают за тебя черную работу. У них это дело по-
ставлено гораздо лучше, чем у нас. Впрочем, нет: там су-
ществует неслыханная конкуренция, а здесь никакой.

Эти мысли кажутся Берндту такими новыми, что ему
нечего сказать. Кроме того, он сейчас немного устал и не
вполне улавливает смысл слов Кама.

<— Да,— говорит он вдруг и добавляет: — Конечно.

— Там ты организатор. Нужно, конечно, смотреть в
оба, чтобы никто из своих не подвел. Зато можно вести
действительно настоящую жизнь — полную опасностей, ин-
тересную, богатую. До старости, возможно, и не дотянуть,
зато живешь интенсивно.

Наступает пауза, и Кам принимается тихонько на-
свистывать. Свист у него резкий, а мелодию можно уло-
вить лишь с трудом. Но мысли Кама далеки от этих
звуков.

— Мне всегда хотелось в Африку,— говорит Берндт,
желая тоже что-нибудь сказать.— Поохотиться на слонов.

— Безнадежно. В Африку ты не попадешь. Впро-
чем, так же как и я в Америку... Значит, надо поста-
раться сделать жизнь интересной здесь. Ты кто по про-
фессии?
— Официант.

Кам фыркает.

— И тебе нравится?

Собственно, Берндт уже нс понимает, как мог он до сих
пор находить удовлетворение в своей профессии. В самом
деле, разве не страшная скука подавать людям пиво и
шницели?

— А где эта твоя закусочная?

Берндт объясняет. Однако он не уверен, что Кам
его слушает. Кам молчит, и Берндт тоже, они снова
закуривают. Некоторое время спустя Берндт спраши-
вает:

— Как ты думаешь, Лайт все еще лежит там?

Над ними громыхает поезд.

— Как-нибудь навещу тебя,— говорит Кам<

Они пожимают друг другу руки и улыбаются. Сегодня
они многое испытали вместе.

— Ну, будь здоров!

Берндт Альсен пробегает мимо контролера и садится
в почти пустой вагон. Поезд устремляется в ночь. Он
мчится на север, и в памяти Берндта еще раз проходят
волнующие события минувшего дня: плакат на вокзале
Гезундбруннен, скандал у Эдингера, выступление Эдди
Лайта и то, что осталось от оратора — маленький жалкий
Эдуард Лихтман. Никогда больше не будет Берндт читать
ни одной из этих пестрых книжонок, которые в последние
годы составляли почти все содержание его жизни. Каждая
строчка воскрешала бы в его памяти жалкий образ Эдди
Лайта, который стоял у перил и бормотал: «Неправда,
все неправда, я все это придумал. Все».

«Этот Кам,— думает Берндт,— определенно умный па-
рень. Только жестокий. Не хотел бы я попасть ему в лапы.
Ох, и здорово же он колотит! Зайдет ли Кам когда-нибудь
ко мне?»

«Л1ногие называют эти книжки «бульварщиной»,— про-
должает размышлять Берндт.— Книги Лайта, несомненно,
бульварщина. Но Кам говорит, что есть и хорошие детек-
тивы, Аль-Капоне, например. Надо раздобыть как-нибудь
настоящую детективную книгу. Обязательно спрошу у
Кама.— Но тут он вспоминает, что даже не узнал адрес
нового знакомого.— Вероятно, он зайдет ко мне»,— ре-
шает он.

Поезд мчится сквозь ночной Берлин на север.
Глава четвертая

ТРУДНО ЖИТЬ НА ЭТОМ СВЕТЕ

1

Ночь. За окнами, слепыми от пара, еще темно. В по-
мещении жарко, как бывает только в пекарне, когда в пе-
чи уже подрумянивается хлеб. Ярко горят лампы под зе-
леными абажурами. Здесь царят образцовая чистота и
порядок, хотя кое-где рассыпана мука и валяются скалки.

«Ну, теперь еще булочки»,— думает пекарь. Недавно
пробило пять, основная работа уже сделана. Хлеб скоро
можно вынимать из печи. Затем очередь булочек и, нако-
нец,— сладких пирогов. Затем все будет убрано, и около
восьми часов Альфред Пфафнер, так зовут пекаря, оста-
вит пекарню. В месильной машине ждет тесто для було-
чек. Пора его вынимать и разделывать. «Трех сотен було-
чек на сегодня довольно,— решает Пфафнер.— Их-то про-
дадим наверняка. На триста штук теста хватит».

Пекарь идет к печи, постукивая по полу деревянными
башмаками, проверяет температуру и возвращается. При-
глаживая рукой редкие седые волосы, он подсчитывает:
«Вчера удалось все-таки продать три с половиной сотни».

Пекарю лет пятьдесят. Он маленького роста, приземи-
стый, тучный. Приходится только удивляться, как ловко
снимает он с высокой полки противни и ставит их в печь.
«Пожалуй, надо бы замесить тесто на триста пятьдесят»,—
думает он.

Пекарь останавливается на полпути между месильной
машиной и печью. Слегка наклонив голову, он безвольно
опустил руки. Пекарь Альфред Пфафнер задумался над
проблемой, совершенно новой для него. «А что если сде-
лать из этого теста не триста, а триста пятьдесят бу-
лочек?»

Чтобы отвлечься, он возится около печи, ио груст-
ные мысли не дают ему покоя. Наконец пекарь вынимает
тесто из месильной машины и принимается, как обычно,
лепить булочки. Однако постепенно булочки становятся
все меньше и меньше в объеме. «Никто не заметит,— уго-
варивает себя пекарь.— Один разок сойдет. Ведь деньги
нужны до зарезу. Завтра буду делать опять по-старому.
Один раз покупатели не разберутся».
Пфафнер даже вспотел, хотя работа не особенно его
утомила, а за тридцать пять лет он привык к высокой тем-
пературе в своей пекарне. Мозг его напряженно работает,
а руки лепят булочки весом в сорок четыре — сорок шесть
граммов, вместо положенных пятидесяти.

«Выгадаю несколько марок,— уговаривает себя Аль-
фред Пфафнер.—Мне ведь очень нужны деньги. Но завт-
ра ни за что не позволю себе этого. Только сегодня, только
один раз...»

Внезапно он вспоминает о своей жене. И руки его
безвольно повисают: жена сразу заметит, что булочки
стали меньше. Она посмотрит на него с упреком. Альфред
Пфафнер видит перед собой глаза жены. Может быть, она
и не скажет ничего, а только посмотрит. Но ему вдруг
становится стыдно. Он поспешно собирает уменьшенные
булочки, бросает их в месильную машину и включает
мотор, чтобы как можно скорей уничтожить следы своего
падения.

Сегодня, как всегда, Альфред Пфафнер выпечет бу-
лочки стандартного веса. Да, стандартного, хотя ему
очень нужны деньги.

2

Дощечка на двери начищена до блеска, она, несомнен-
но, медная. Из этого же металла сделана и дверная ручка,
обильно украшенная узорами. Молодой человек, стоящий
у двери, удивляется, как это до сих пор никто не похитил
столь ценные предметы. Сам молодой человек, разумеет-
ся, никогда бы этого не сделал. Он слишком осторожен
для операций подобного рода. Из дверей могут выйти.
Правда, достаточно позвонить, чтобы проверить, есть ли
дома жильцы. Но независимо от этого кто-нибудь может
внезапно появиться и на лестнице. «Нет,— решает моло-
дой человек,— все это слишком опасно, а риск совершенно
неоправдан».

«Аккуратно содержится дом,— думает он.— Все как
полагается. Приятно жить в таком доме. Наверно, даже
швейцар есть. А у Кралуп к тому же и горничная. Вообще
у нее есть все, что нужно. Деньги, еда, курево, драгоцен-
ности и, должно быть, не одна меховая шуба. Ничего бы
с ней не сделалось, если бы у нее сперли дощечку и двер-
ную ручку. Да, тут побогаче, чем в нашем доме».
Молодой человек нажимает кнопку звонка. За дверью
раздается тонкий, резкий, но в то же время весьма внуши-
тельный звонок. Молодой человек прислушивается и по-
спешно оглядывает свой костюм. Он считает, что костюм
должен всегда быть в порядке. Результаты осмотра успо-
каивают его: брюки хорошо выутюжены, башмаки начи-
щены. «Малютка опять не торопится,— думает он.— Мо-
жет быть, ушла за покупками, а старуха еще дрыхнет?
Хорошо, если бы девчонка была дома».

Но по шагам, которые раздаются в коридоре, он знает,
что дверь откроет не прислуга, а сама мадам Кралуп.
И действительно, вскоре она появляется в дверях. В ха-
лате она кажется еще массивнее, чем обычно.

— Милостивая государыня,— подчеркнуто вежливо
здоровается молодой человек.— Я к вашим услугам!

«Сейчас она пригласит меня на кухню,— думает он,—
мы совершим сделку, и у меня снова будут деньги».

— Ах, господин Пфафнер,— говорит мадам Кралуп и
делает маленькую неуверенную паузу. Иоахим Пфафнер,
так зовут молодого человека, рассматривает ее руки, ук-
рашенные массивными перстнями.— Вы принесли кофе?

— Да, конечно,— поспешно отвечает молодой чело-
век.— Мы ведь условились. Я обещал принести вам се-
годня килограмм...

Иоахим Пфафнер умолкает на полуслове. «В чем де-
ло? — с раздражением думает он.— Уж не хочет ли ста-
руха отказаться?»

— А сколько он стоит? — спрашивает мадам Кралуп,
которая все еще стоит в дверях и не собирается просить
своего посетителя войти, хотя делами такого рода на лест-
нице заниматься опасно.

— Как обычно,— отвечает молодой человек.

— Да? — И снова следует эта неуверенная пауза, ко-
торая не сулит Иоахиму Пфафнеру ничего хорошего.

— Знаете ли, мне сейчас достают кофе дешевле.

«Ведь эта стерва просто брешет,— думает Пфафнер.—
Дешевле, чем я, никто не продаст. Просто она хочет сбить
цену, стерва проклятая, но тогда я ничего не заработаю!»

— Очень сожалею,— отвечает он,— но дешевле усту-
пить не могу. Я уже и так отдаю вам по крайней цене.—
Он горд своими формулировками, которые заимствованы
им у оптовых торговцев на бирже, и не чувствует, что
здесь, на лестнице, они звучат довольно смешно.— Я не в
состоянии продавать ниже себестоимости,— добавляет он,
напряженно думая, как обработать старуху. Если он не
уступит, то сегодня ничего не выйдет. Зато через неделю,
когда у нее кончатся запасы, а Иоахим Пфафнер реши-
тельно сомневается, что ей удастся купить кофе по более
дешевой цене, он снова предложит ей свой товар...— Итак,
милостивая государыня, разрешите откланяться. Через не-
делю я позволю себе снова навестить вас. Может быть,
тогда я смогу быть чем-нибудь полезен... Прошу извинить
за беспокойство.

И он спускается вниз по лестнице, преисполненный
злобы к Кралуп и озабоченный тем, как сбыть кофе. Сту-
пая по ковровой дорожке, прикрепленной к ступенькам
медными прутьями, он думает: «Хорошо, если бы кто-ни-
будь их спер. Дело стоящее — несколько кило потянет.
А старухе поделом».

Прежде чем выйти на улицу, Иоахим Пфафнер потуже
завязывает шарф и натягивает перчатки. «Чертовский хо-
лод,— думает он.— А тут еще приходится бегать без
пальто. Нет, решено твердо: как только у меня появятся
деньги, куплю непромокаемый плащ».

Затем он выходит на улицу, высокий, почти элегант-
ный молодой человек с портфелем. Он идет, низко опустив
голову — так легче идти против ветра. Миновав несколько
улиц, он все еще думает: «Хорошо, если бы кто-нибудь
стащил у нее эти медные штуки!»

3

В это же самое время, ранним февральским утром,
Марго Борнеман сидит в длинном темном коридоре.
Справа и слева толпятся женщины: старые, молодые, эле-
гантные и бедно одетые. «Если это протянется дольше по-
лучаса, я уйду»,— говорит себе Марго. Но тут же она со-
ображает, что не служащие биржи труда заинтересованы
в ней, а она в них. Ищет работу она, и поэтому именно ей
следует ждать, пока подойдет ее очередь.

На бирже труда большое оживление. Девушки с пап-
ками в руках снуют взад и вперед. То и дело выкликают
имена ожидающих. «Неужели они все тоже ищут рабо-
ту?» — думает Марго.

Она то смотрит на их туфли, то пытается определить
их возраст. Но ничто не в силах отвлечь Марго от мыслей,
которые вот уже несколько дней мучают се. Кто знает,
удастся ли eii найти работу лучше старой. «В конце кон-
цов, у Эдингера было не так уж плохо, а с женой его я
всегда прекрасно ладила. Что-то мне предстоит? А если я
совсем не нанду работы? Придется сидеть дома и помо-
гать матери. Кто знает...»

В последние дни она совсем не жалела, что заявила
Эдингеру об уходе, но ей всегда становилось как-то не по
себе при мысли о будущем. Марго горько упрекала себя
в том, что не приобрела профессии. Давно надо было по-
нять, что нельзя всю жизнь чистить картофель! В ее рас-
поряжении было несколько лет, а она ничего не сделала,
и теперь приходится решать все в течение одного месяца.
«Ну, ничего,— утешает себя Марго,— люди там, за дверью,
наверно, смогут дать мне совет».

В это же самое время Иоахим Пфафнер сидит в вагоне
подземки и думает: «Сможет ли Эгон Кам посоветовать,
кому сбыть кофе?»

В это же самое время где-то на другом конце города
Берндт Альсен с удивлением смотрит на посетителя у две-
ри, не понимая, как можно с утра пить так много коньяку.

В это же самое время у пекаря Альфреда Пфафнера
значительно улучшилось настроение. Он рад, что утром у
него хватило силы воли и он испек булочки установленно-
го веса.

В это же самое время чиновник уголовной полиции
Пенкувен удивляется, что уже в шестнадцать лет можно
быть таким прожженным негодяем, как этот карманник,
сидящий напротив него.

В это же самое время Марго Борнеман думает: «Тут
на бирже, наверно, устраивают экзамен и решают, кто к
чему годен. Они задают вопросы и, судя по ответам, опре-
деляют, кем ты можешь быть: простым каменщиком или
мужским портным. Хорошо, если бы я могла сразу ска-
зать: я хочу быть тем-то и тем-то».

Открывается дверь, и в коридоре раздается голос:

— Фрейлейн Борнеман, пожалуйста!

Марго встает. «Ну, не так уж все это страшно»,— ус-
покаивает она себя.

4

Вечером того дня, который обозначен в календаре
13 февраля 1951 года, 'пекарь Альфред Пфафнер лежит
на кушетке у себя в кухне, погруженный в мрачное раз-
думье. А между тем сегодня у него есть основание торже-
ствовать: он устоял против искушения обмануть своих по-
купателей. Ведь положение западноберлинского пекаря
действительно таково, что легко впасть в искушение! Од-
нако сообщение, которое он сейчас читает, способно
омрачить любую радость. Перед ним лежит сегодняшний
номер газеты «Берлинер цейтунг». Собственно говоря,
Альфред Пфафнер может ее не читать. Он сам лучше кого
бы то ни было знает, как обстоит дело с выручкой в его
булочной. А из разговоров своих приятелей в пивной он
может себе представить, как идут дела торговцев по со-
седству. Но ему трудно оторвать глаза от страницы, где
описываются его бедствия. Читать статью для него мучи-
тельно, однако он снова и снова смотрит на буквы, отража-
ющие всю горечь его положения. «Цены в Западном Бер-
лине подымаются стремительными скачками»,— гласит за-
головок статьи, и далее следует: «В Западном Берлине
так называемый потребительский хлеб скоро вздорожает.
На прошлой неделе только он не поднялся в цене, когда
было повышение цен. Новая цена на хлеб в магазинах
потребительских обществ в Западном Берлине будет объ-
явлена во вторник. До сих пор буханка такого хлеба
весом в полтора килограмма стоила 78 пфеннигов.
В западноберлинских экономических кругах заявляют,
что предстоящее повышение цен еще более ухудшит
положение владельцев берлинских пекарен. До сих пор
те западноберлинские жители, которые не покупали хлеб
в демократическом секторе, приобретали около 80 про-
центов именно этого дешевого хлеба. Ожидаемое повы-
шение цен, по-видимому, повлечет за собой дальнейшее
увеличение числа покупателей хлеба в демократиче-
ском секторе».

Альфред Пфафнер снова и снова перечитывает эту за-
метку и особенно фразу: «...по-видимому, повлечет за со-
бой дальнейшее увеличение числа покупателей хлеба
в демократическом секторе». За тот час, который он
посвятил чтению газеты, Альфред Пфафнер успел и
взволноваться и успокоиться. Сейчас в нем опять заки-
пает гнев.

— Какая невероятная подлость,— говорит он, обра-
щаясь скорее к себе, чем к жене, которая штопает чулки.—
Грандиозная подлость со стороны нашего населения!
Предавать общее дело только потому, что па той стороне
хлеб дешевле! Ведь это так просто — взять и перебежать
в ту часть Берлина! II, конечно, из-за них мы вынуждены
повышать цены! Если мне приходится выпекать вдвое
меньше, чем обычно, то, разумеется, хлеб должен стоить
дороже! Если бы все покупали здесь, тогда и хлеб был
бы дешевле. Это ясно! Так пусть пеняют на себя, если це-
ны растут.

— Предатели! — ворчит он немного погодя. Жена
Пфафнера озабочена ничуть не меньше, однако чувство
справедливости заставляет ее протестовать против слов
мужа. Конечно, положение очень тяжелое, оборот сокра-
тился вдвое и, очевидно, будет все уменьшаться. Надо го-
товиться к худшему, может быть, к самому худшему!
И все-таки именно Альфред не имеет права называть дру-
гих предателями за то, что они покупают хлеб в восточ-
ном секторе. Разве он и его друзья по пивной не переко-
чевали туда, на восток, где пиво дешевле? И она говорит
очень спокойно, сознавая неопровержимую правду своих
слов:

— Значит, тот, кто покупает хлеб там,— предатель?
Ну, а тот, кто ходит туда пить пиво?

Альфред Пфафнер бросает на нее смущенный
взгляд.

— Все это очень плохо,— говорит жена.— Но ты
не должен обвинять других. Нужно уметь понять, что
судьба вынуждает людей поступать так, а не иначе. Там
покупают бедные люди. Они бедней нас с тобой. Они
бедней тебя, хотя ты тоже ходишь пить пиво в восточ-
ный сектор.

Злоба Альфреда улеглась. Да, не нужно дурно гово-
рить о своих бывших покупателях, раз они поступают так
из нужды. Но что же будет дальше?

Он долго еще смотрит в газету. Потом усталым жестом
отодвигает ее в сторону.

— Пойду спать,— говорит он жене.

Он чувствует себя разбитым, как никогда. А ведь се-
годня он не поставил в печь и половины того количества
буханок, которые он пек в прежние времена, когда, ве-
селый и довольный, усаживался в эту пору за свой столик
в пивной.

— Ну, не расстраивайся,— говорит жена.— Это бес-
смысленно. Все будет, как того захочет судьба.
5

Вечером этого дня в комнате Иоахима Пфафнера, сы-
на пекаря Альфреда Пфафнера, с которым отец вот уже
два года в ссоре, довольно холодно. Потолки в комнате
высокие, стены голые, окна закрываются плохо, в дверях
широкие щели. Неудивительно, что электрический рефлек-
тор греет плохо.

— Угля больше нет? — спрашивает Эгон Кам.

Иоахим не отвечает на этот явно излишний вопрос.
Разве отсутствие топлива не является в эти дни чем-то са-
мо собой разумеющимся?

— Мать мне все уши прожужжала, чтобы я достал
угля,— говорит Кам.

В комнате Иоахима не только холодно, здесь крайне
неуютно. Зато она дешева, а это для Иоахима Пфафнера
и Хильды Витковски важнее всяких удобств. В картотеке
посреднического бюро по найму квартир комната эта зна-
чилась под рубрикой «меблированная». Однако, объек-
тивно говоря, в этой комнате есть всего лишь несколько
разрозненных и частью бесполезных предметов обста-
новки. Так, здесь стоят два цветочных горшка без цветов,
но нет занавесок. Висит огромная фотография, изобра-
жающая бородатых мужчин в различных позах — стоя-
щих, сидящих, коленопреклоненных, но в дверце шкафа
не хватает доски шириной в ладонь, так что пыль, мухи и
моль могут беспрепятственно летать между дамским лет-
ним пальто и серым двубортным мужским костюмом,
жакетом и двумя дешевыми летними платьицами. Ковер
не только украсил бы комнату, он сделал бы ее теплей.
И стульям не мешало бы быть поновее и поудобнее. И ко-
мод мог бы быть просторней и чище. Многое в этой ком-
нате следует подвергнуть критике, но комната стоит де-
шево и, кроме того, находится близко ют места работы
Хильды. Хильда ходит на работу пешком и таким обра-
зом экономит. Комната расположена на четвертом этаже
старого дома на Паризерштрассе, поблизости от стан-
ции подземки Гогенцоллернплац, всего лишь в пятна-
дцати минутах ходьбы от самой большой и фешенебель-
ной улицы Западного Берлина — Курфюрстеидамм. Там
работает Хильда, подруга Иоахима Пфафнера, живущая
с ним в этой комнате. Сейчас она ушла в гости к прия-
тельнице.
Иоахим Пфафнер и Эгон Кам ведут ленивый разговор.
Один из них произносит обрывок фразы, другой небреж-
но подхватывает его, а то и вовсе оставляет без ответа.
Тогда следует длительная пауза, нарушаемая только то-
ропливым тиканьем будильника на книжной полке. И сно-
ва одни из них возобновляет беседу, произносит два-три
слова, совершенно не связанных с тем, что было сказано
ранее. Зевок — и снова пауза.

Кам тихо и бездумно насвистывает себе что-то под нос,
в этих звуках с трудом можно уловить мелодию. Ни ок-
ружающая обстановка, ни холод, ни сама комната, ни,
тем более, отсутствие сигарет не располагают к беседе.
Между тем Эгон Кам и Иоахим Пфафнер — большие дру-
зья. Они познакомились три года назад на черном рын-
ке. В то время очень важно было иметь хорошего дружка:
многочисленные и могущественные перекупщики нередко
пускали в оборот фальшивые деньги или пытались силой
отнять товар. В те дни Кам и Пфафнер день за днем про-
стаивали в пивных и на черных рынках у Александерплац
и у Зоопарка. День за днем поднимались они по лестни-
цам берлинских домов, чтобы снабдить товарами своих
клиентов. Один вручал покупателю товар и получал с него
деньги, другой следил за тем, чтобы все было в порядке.
Тогда им было о чем поговорить друг с другом. Тогда та-
кие односложные беседы, как в этот вечер, были просто
невозможны. В те дни они часами рассуждали о том, где
получить товар, о рынках сбыта, о ценах, барышах, о
долях прибыли. Но затем торговля на черном рынке стала
приходить в упадок, и у них появилось много поводов для
споров.

Иоахиму Пфафнеру двадцать четыре года, Эгону Ка-
му — девятнадцать. Однако тон в этой дружбе задает
Кам. Он умней, начитанней, получил в гимназии более
основательное образование, чем Иоахим, учившийся толь-
ко в начальной школе. Кам быстро соображает, умеет луч-
ше формулировать свои мысли, решительней и упорней
в достижении поставленной цели. Иоахим капризен, легко
поддается настроению, излишне добродушен. Зато он уме-
ет быстро приноравливаться к людям, умеет с одинако-
вым успехом торговаться с дамами, продавая им контра-
бандный кофе, и спорить со старьевщиками о ценах на
медный лом. Он умеет найти подход и к захмелевшим за-
булдыгам и к дерзким девушкам; произвести благоприяг-
ное впечатление на завсегдатаев бара и на квартирную
хозяйку, когда нужно отсрочить уплату денег за квартиру.
У Иоахима почти всегда хорошее настроение, и в боль-
шинстве случаев он умеет заражать им своего друга. Вог
эти преимущества и делают его таким нужным человеком
для Кама.

— Не знаешь ли, где можно дешево достать уголь? —
спрашивает Кам.

Но его друг, который лежит на кушетке и смотрит в
потолок, не имеет об этом ровно никакого понятия.

— Если бы я это знал, здесь не было бы так чертов-
ски холодно.

Следует долгая пауза. «Если Ахим раздумывает над
тем, как достать уголь, значит, он, несомненно, намере-
вается или получить его за деньги, или выменять на что-
нибудь, или добыть обманом. Но это, разумеется, бес-
смысленно. Что уголь можно украсть, до этого он, конеч-
но, и не додумается»,— констатирует Кам.

«Если я получу чулки из Саксонии,— прикидывает
Иоахим Пфафнер,— я смогу обменять их на кофе, а потом
нужно будет найти того типа, который знаком с торговцем
углем в Панкове, меняющим брикеты на чулки».

— Когда придет Хильда? — спрашивает Эгон.

— Не раньше восьми.

— Принесет она курево?

— Разумеется.

Но Иоахим и сам не очень верит в это. Беседа снова
иссякла. Мысли собеседников заняты топливом.

— Вот был бы ты в хороших отношениях с твоим
стариком,— говорит Кам.— У пекарей всегда есть уголь.

•— Но я с ним не в ладах. Нет уж, к нему я попрошай-
ничать не пойду. Лучше померзнуть еще несколько недель
до весны.

«Я никогда еще не решался на кражу со взломом,—
говорит себе Эгон Кам.— Но если мне и дальше придется
так мерзнуть, я еще и не на такое пойду».

— У твоего старика много угля?

— Почем я знаю? Оставишь ты меня, наконец, в по-
кое со стариком!

«Нет, это тоже не годится,— решает Кам.— Ведь они
узнают Ахима. Если уж красть, так в другом месте».

— У тебя действительно больше нет курева? — спра-
шивает Пфафнер.
— Сколько раз ты будешь спрашивать? Я ведь ска-
зал...

И оба думают о деньгах: Пфафнер — вспоминает чул-
ки нз Саксонии, а Кам — книги, написанные его любимым
писателем Аль-Капоне.

«До сих пор я не совершал ни одного настоящего де-
ла,— думает Кам.— В Берлине каждый день происходят
мелкие, жалкие и трусливые грабежи. Каждый день у
женщин в подворотнях вырывают из рук сумки. Но насто-
ящее, большое дело... Нет, у меня, видно, нет подлинного
мужества. Даже угля у меня нет».

А Пфафнер думает: «Если у меня снова появятся день-
ги, я прежде всего куплю угля. И потом сразу же непре-
менно пальто, непромокаемый плащ с наплечниками, по-
ясом п подкладкой на пуговицах».

— Скажи, Ахим, есть у тебя хоть немножко му-
жества?

Иоахим Пфафнер поворачивается на бок, подтяги-
вается повыше и, облокотившись, смотрит на друга.

— Мужество? Знаешь, я уже отсидел несколько меся-
цев за решеткой, и мне кажется, что там я утратил все
свое мужество.

Кам презрительно кривит рот:

— Вот именно. Ты вел себя, как редкостный идиот,
поэтому и попался. Но кто тебе сказал, что мы снова бу-
дем вести себя по-идиотски?

Внезапно он встает и начинает ходить по комнате.

— Глупее всего как раз, что все боятся. А ведь каж-
дое такое дело — это простая алгебраическая задача.
Большинство дел — уравнение с двумя неизвестными.
Наши ребята, не решив уравнения, попадают за решетку,
а потом удивляются. Необходимо предварительно все рас-
считать и спланировать, тогда не будет никаких неизвест-
ных. Вот, скажем, разве я — идиот?

Пфафнер не отвечает. Но Кам и не ждет ответа.

— Нет, не идиот. Я здорово вник в эти дела и стал
настоящим специалистом в определенной области, по
крайней мере теоретически. Кража со взломом, угон ав-
томобилей, шантаж, применение оружия — просто не по-
нимаю, да, не понимаю, почему все работают так кустар-
но? С досады можно лопнуть, когда читаешь наши газеты.
Парни действуют совершенно по-идиотски! А ведь есть же
великие примеры, классики гангстеризма! Но никто их не
изучает, никто не подходит к делу с должной серьезно-
стью, я бы сказал —по-научному.

Он останавливается и, покачиваясь на носках, смотрит
в упор на друга.

— Вот ты, например, валяешься, мучительно думаешь
п сердишься, что у тебя нет денег. Но предпринять что-ни-
будь... Ни-ни, со страху в штаны наложишь!

— А ты разве собираешься что-нибудь предпринимать?

— А ты собираешься и дальше мерзнуть? Вот, послу-
шай. В нескольких кварталах отсюда есть угольная лавка.
Она принадлежит какой-то старухе по фамилии Эберт.
Ей, верно, лет шестьдесят. Днем там работают мужчины,
вечером она остается одна. Вот как-нибудь вечером и нуж-
но пойти туда, открыть ворота и увезти уголь.

— А на чем?

Иоахим Пфафнер, который два года назад поклялся,
что никогда больше не совершит ни малейшего нечестного
поступка, за исключением, разумеется, небольших спеку-
ляций, сейчас взвешивает со своим другом все «за» и «про-
тив» нового плана. Вначале, правда, он убежден, что ве-
дет чисто теоретическую беседу. Ему нравится рассчиты-
вать, взвешивать и изучать возможные препятствия.
Иоахим Пфафнер принимает столь деятельное участие в
обсуждении, что приводит в изумление Кама. Раньше
Иоахим относился отрицательно ко всяким беседам на
подобные темы. Сейчас он оживился, повеселел и даже
вносит предложения...

Иоахим Пфафнер мерзнет вот уже три месяца. Все это
время печка в его комнате не топится. Кроме того, не так
просто и не так уж выгодно обманывать квартирную хо-
зяйку, потихоньку включая запрещенный рефлектор.
Все эти три месяца Иоахим Пфафнер простужен. Его
невеста Хильда давно жалуется на ревматизм, на боль
в левой руке. И вот представляется возможность получить
брикеты. Друг указывает ему путь, опасный, усеянный
терниями, но все же путь, в конце которого ждет избавле-
ние. Вот и получается, что все высокие принципы Иоахима
Пфафнера, которых он придерживался в течение двух лет,
рушатся в этот вечер, в холодной комнате на Паризер-
штрассе.

Беседа, начатая Камом с серьезными намерениями и в
шутку подхваченная Пфафнером, дает результаты: приво-
дит к созданию конкретного плана. Однако в момент, ког-
да план почти выработан и Пфафнер почти готов принять
участие в его осуществлении, Эгон Кам отказывается от
него. «Глупо красть уголь,— думает он.— На ручной те-
лежке увезешь четыре-пять центнеров *, не больше. Между
тем все это очень сложно и чревато серьезными опасно-
стями. Если решаться на кражу со взломом, так уж по
крайней мере чтобы добыть деньги, текстиль или цветной
лом...»

Но Иоахим Пфафнер нарушает ход мыслей Кама; он
продолжает говорить. Эгон Кам, невольно увлеченный бе-
седой, не замечает, что друг его всерьез занят планом до-
бычи угля. Через полчаса ему все уже совершенно ясно:
как и где взять ручную тележку и мешки, как бесшумно
взломать запор у ворот'и в сарае, как отвлечь внимание
владелицы лавки, как заткнуть ей рот и как ее связать,
если она что-нибудь заметит. Дойдя до этой части своего
проекта, Пфафнер говорит:

— Это будешь делать ты, я на такое дело не решусь.

Кам отвечает:

— Конечно, это сделаю я.

Через полчаса становится ясно, что двух человек для
такой операции мало. Нужен третий. Он должен стоять
на улице и караулить. Однако третьего у них нет.

Они обдумывают этот вопрос. Но в голове Иоахима
Пфафнера возникают совсем другие мысли. Ему становит-
ся грустно, что он вынужден отказаться от высоких прин-
ципов, которых он так долго и старательно придерживал-
ся. И мало надежды на то, что при создавшемся положе-
нии он сможет снова вернуться к этим принципам. Но в то
же время он испытывает некоторую злобную радость ог
того, что отбросил всякий моральный хлам, мешавший ему
выкарабкаться из нищеты и добывать деньги. Несмотря на
эти противоречивые чувства, Иоахим Пфафнер сознает,
что наступил решающий час в его жизни.

— Может быть, Хильда? — спрашивает Кам.

— Что?

— Я думаю, не взять ли нам для этого Хильду?

Но Пфафнер решительно возражает.

— Я не хочу вмешивать Хильду в такое дело. Если
нас поймают — не страшно. А Хильду фирма уволит.

— Ах,— говорит Кам, который снова сознает всю бес-

1 Немецкий центнер равен 50 кг.— Прим. ред.
смысленность кражи угля и вообще своей беседы с Иоа-
химом Пфафнером,— давай не будем говорить об этом.
Бесполезно. Мы все равно никогда ничего не сделаем.

— За мной дело не станет,— тихо, но решительно го-
ворит Пфафнер.

В комнате все так же холодно и неуютно. В платяном
шкафу так же недостает доски, запретный рефлектор
греет так же плохо, как и несколько минут назад. Посто-
ронний взор не заметит никаких изменений в этой ком-
нате. Оба молодых человека пребывают в тех же позах:
Иоахим Пфафнер лежит на кушетке, закутанный в одея-
ло; Эгон Кам сидит в старом плетеном кресле, засунув
руки в карманы пальто. А между тем для одного из них
рухнул целый мир. Человек согласился украсть уголь.

Эгон Кам понимает, что нельзя выказать удивления,
если он не желает отпугнуть Иоахима. А это, ей-богу, не
входит в намерения Кама. Ему хочется вскочить, заорать
что-нибудь вроде: «Наконец-то, дружище!» или «Старый
дуралей, ты взялся за ум!» Ему хочется хлопнуть друга по
плечу. Но ничего этого он не делает и продолжает спо-
койно сидеть, не сводя глаз с одной точки. Безучастный
взор его застыл на кафельной печке, хотя ему страшно
хочется видеть в эту минуту лицо друга. Кам отвечает
медленно, с большим усилием заставляя себя говорить
спокойным и безразличным тоном:

. — Ну, дело как-нибудь да устроится. Глупо будет,
если мы не сумеем достать угля.

Эти слова напоминают ему о выводе, к которому он
только что пришел: глупо красть уголь. Значительно про-
ще выкрасть со склада, ну, скажем, цветной лом, кроме
того, на этом больше можно заработать.

Кам тихо насвистывает. Мысли его витают далеко,
очень далеко.

— У нас хоть будет топливо! — говорит Пфафнер.

Кам понимает, что не следует сейчас говорить о краже
цветных металлов, иначе новообращенный может пойти на
попятный. Пфафнер хочет достать уголь, потому что мерз-
нет. Он готов красть уголь, но не цветной лом. Хорошо,
пусть думает, что крадет уголь.

— Вот если бы у нас был третий,— говорит Пфафнер.

— Да,— подтверждает Кам.

— Но Хильда ничего не должна знать!

— Ну, конечно.
Они сидят несколько минут в молчании. Иоахим
Пфафнер снова погрузился в размышления. Он несколь-
ко удивлен происшедшей в нем переменой. И немного
устал от всего, что случилось за этот час.

Внезапно Кам поднимает голову:

— Я знаю подходящего человека. Кажется, я расска-
зывал тебе, как обработал недели две назад этого пачку-
на Лайта. Так вот, при этом присутствовал один парень...

— Ах, ты о нем.

— Хороший парень. Лет восемнадцати. Шустрый та-
кой. Любит приключения. Немножко романтик. Вероятно,
его можно использовать. Да наверняка можно.

Чем больше Кам думает о Берндте Альсене, тем он
увереннее: да, этот парень определенно подходит. Правда,
не для самого дела, но он будет стоять на стреме. И очень
важно, что он из тех, кто делает все даром. Из любви к
приключениям.

— Я еще подумаю,— говорит Кам.— Может быть, схо-
жу как-нибудь к тому парню.

6

В этот поздний час жена пекаря Альфреда Пфафнера
все еще штопает. Она берет один носок за другим, натяги-
вает его на руку, выворачивает наизнанку и снует иголкой
от одного края дыры к другому. При этом фрау Пфафнер
прислушивается к тому, что происходит в спальне: там
вот уже два часа лежит Альфред. «Пойду-ка я спать»,—
сказал он, но не спит, ворочается, беспокойно стонет. Он
уже выходил в кухню, выпил чашку кофе. «Не к чему так
расстраиваться»,— сказала она ему, сама понимая, что
это глупые и бессмысленные слова. Но разве бессмыслен-
ные слова не служат порой утешением?

Фрау Пфафнер сидит и штопает. Сначала она решила
непременно перештопать всю эту груду носок. Но теперь,
в одиннадцать часов вечера, она вынуждена признаться,
что засиделась так поздно для того, чтобы дождаться
своего сына Гюнтера. Все чаще смотрит она на часы. Где
мальчик? Действительно ли он у приятеля или бродит не-
известно где?

В сознании матери встают призраки, которые уже от-
няли у нее одного сына: пьянство, девушки, погоня за де-
шевыми удовольствиями и страх перед трудом. Не обма-
иывает .пн он меня так же, как обманывал Иоахим? Не
сговаривается ли он в кабаке о делах, которые довели
Иоахима до тюрьмы?

«Я должна сама увидеть, только раз увидеть, что он
делает. Я должна проверить, говорит ли он мне правду».
Но при мысли, что хочет шпионить за Гюнтером, она пу-
гается. И все же фрау Пфафнер опять и опять возвраща-
ется к своему намерению. Только раз пойти к его другу,
только раз спросить, действительно ли он там? «А вдруг
я встречу Гюнтера? Ведь я оскорблю его этой слежкой».

Мать думает и передумывает. Часы показывают чет-
верть двенадцатого, половину, корзина с носками посте-
пенно пустеет, наконец остается последний носок. Фрау
Пфафнер принимает решение: «Если он еще раз так долго
задержится, я пойду туда и скажу Гюнтеру, чтобы он
сейчас же шел домой. Отец плохо себя чувствует, а в пе-
карне полно дел. Если Гюнтер действительно сидит со
своим другом у них на кухне, я успокоюсь. Разве я не
права, что не хочу дрожать и за второго моего мальчика?»

Лампа под голубым абажуром отбрасывает яркий свет
на волосы этой женщины, жизнь которой полна забот и
тревог. Тяжелая трудовая юность, потом первая мировая
война, унесшая двух ее братьев, инфляция, трудные годы,
когда складывалась ее семья, рождение детей, вторая ми-
ровая война, ночные бомбежки, послевоенный хаос, расту-
щая отчужденность старшего сына и, наконец, разрыв с
ним — все это она пережила. И теперь она боится за вто-
рого сына. Он что угодно может натворить в эти страш-
ные и опасные ночи. Может красть цветной лом, пойти на
любое преступление. Хорошо, пусть он честен, но разве
не могут напасть на него и ограбить? Разве не может он
пристраститься к выпивке или к девушкам?

«Но что же мне делать? — недоумевает она.— Конеч-
но, я могу каждый день читать ему нотации. Но ведь этим
тоже не следует злоупотреблять. Мальчики в возрасте
Гюнтера так обидчивы. Что же мне делать?»

Бежит минута за минутой. Каждый раз, когда на ули-
це раздаются шаги, фрау Пфафнер поднимает голову.
Но шаги удаляются и замирают.

Корзина пуста. Руки женщины опущены на колени.
Глаза ее слипаются, но она пристально всматривается
в пестрые клетки клеенки на столе. Женщина ждет
сына.
Около двенадцати часов во входной двери поворачи-
вается ключ. По коридору раздаются осторожные шаги,
дверная ручка опускается, и кто-то бесшумно отворяет
дверь в кухню. В дверях стоит Гюнтер. Он дышит быстро
п прерывисто, улыбается п тихо говорит:

— Ты еще не спишь, мама? Добрый вечер!

Фрау Пфафнер быстро берется за носок: сын не дол-
жен заметить, что опа ждала его. Опа внимательно смот-
рит на своего мальчика. Нет, он не похож па человека,
который пришел из кабака или от девушки. На щеках иг-
рает румянец, глаза ие потускнели. Он улыбается матери:

— И чего ты так поздно работаешь?

— Да ведь это ты рвешь носки.

«Странно, все мои тревоги улетучиваются, стоит только
появиться Гюнтеру»,— удивляется она про себя.

Гюнтер Пфафнер проходит в кухню. Он снимает пер-
чатки, стаскивает шарф с шеи и, обняв мать, прижимает-
ся холодной щекой к ее лицу.

— Видишь, как холодно на улице.

«Он чересчур ласков,— гасит она вспыхнувшую в ду-
ше радость.— Приходит поздно, а потом подлизывается.
Иоахим тоже так делал. Правда, у Иоахима был другой
вид, когда он приходил,— не такой свежий и оживленный,
как у Гюнтера. Но ведь вовсе не обязательно пить, чтобы
сбиться с пути».

И все же фрау Пфафнер бесконечно рада, что ее маль-
чик вернулся домой. Она счастлива, что у него ясные гла-
за и что он производит такое хорошее впечатление. Но она
никак не может избавиться от своих опасений.

— А зачем же ты бродишь по улицам, пока не замерз-
нешь?

— Вовсе нет. Сначала мы сидели у Вольфганга и раз-
говаривали, потом Вольфганг пошел проводить меня, и
вот здесь на углу мы и заболтались.

— Как вы долго всегда болтаете!

Последние опасения постепенно угасают в душе фрау
Пфафнер. Нет, человеку, который приходит домой в та-
ком настроении, скрывать нечего.

— Покушать осталось что-нибудь?

— Ты скоро совсем объешь меня,— улыбается мать.
Она встает и приносит из буфета хлеб, масло п сыр.

«Нет, больше никогда не буду бояться за Гюнтера,—
решает она.— Никогда!»
7

Февраль. Но весна в Берлин еще не пришла, хотя зи-
ма уже миновала. Природа вступила в период ожидания,
когда она как бы призывает к терпению и остается лишь
ждать, пока все кругом расцветет. Деревья в аллеях и
парках еще совсем голые и черные. Только очень внима-
тельный глаз обнаружит на них туго налившиеся почки,
ожидающие солнца и теплого дождя. Сереют лужайки, пе-
ремежаясь с коричневыми жирными пятнами цветочных
клумб. Наступило время, когда люди, занимающиеся лет-
ним спортом,— легкоатлеты и теннисисты, гребцы и вело-
сипедисты — все чаще и чаще всматриваются в небо и
вдыхают воздух, напоминающий о сверкающих водных
просторах, свисте ракеток и мелькании педалей.

Но не все ощущают весну. Для некоторых предвесен-
ний период проходит незамеченным. Именно так, напри-
мер, обстоит дело у чиновника уголовной полиции Пенку -
вена, отягощенного профессиональными заботами даже и
в воскресный день.

Эвальд Пенкувен любит именовать себя «папаша Пен-
кувен» и радуется, если его так зовут мелкие воришки,
которых он встречает в свободное от работы время где-
нибудь в закусочной или на футбольной площадке. Эвальд
Пенкувен прочищает проволочкой мундштук и вниматель-
но разглядывает его на свет, зажмурив один глаз. Да,
мундштук чист, и можно не бояться, что из него потечет
противный табачный сок, который способен на несколько
часов отбить охоту курить. Эвальд Пенкувен вставляет в
мундштук сигарету и ищет спички.

Всякий, кто увидел бы его в этот воскресный послеобе-
денный час с сигаретой в толстых губах, в сорочке с рас-
стегнутым воротом, в стеганой домашней куртке, полы
которой свисают по обе стороны внушительного живота,
в широких удобных вельветовых штанах и в стоптанных
шлепанцах, легко понял бы, почему многие зовут его «па-
пашей». Между тем Эвальд Пенкувен холост и не имеет
детей. Вот уже много лет он любимейший жилец своей
квартирной хозяйки. Она ценит Пенкувена не только за
болезненную страсть к порядку, за отсутствие посетителей
женского пола и за аккуратные взносы квартирной платы.
В глубине души она таит тщеславную мечту, что господин
Пенкувен в один прекрасный день попросит у нее, уже
дважды овдовевшей, ее, к сожалению всегда немного
потную, унизанную кольцами, руку. Эту простительную
слабость мадам Кралуп Пенкувен до настоящего времени
совершенно не замечал и, вероятнее всего, не заметит до
конца дней своих, если только она как-нибудь не пустит,
в ход тяжелую артиллерию.

Он сидит среди мебели, принадлежащей мадам Кра-
луп, окруженный принадлежащими ему картинами, ку-
рит и задумчиво смотрит на лист бумаги, на котором за-
печатлены результаты его длительных вычислений. «Леф-
леру придется стушеваться,— думает про себя Пенкувен.—
Ведь Лефлер всегда твердит, что эта пропаганда преступ-
лений не так уж страшна. Однако она гораздо страшней,
чем можно предположить. Чертовски скверное положе-
ние!» По всему видно, что папаша Пенкувен никогда не
обретет спокойной старости и будет охотиться на мало-
летних преступников до последнего вздоха, пока не упа-
дет замертво в Зилях.

«Упасть замертво в Зилях» 1 — это выражение очень
нравится Пенкувену. Правда, он не вполне ясно себе пред-
ставляет, что означает «Зили», но звучит это трагично и
героически, патетично и печально. Несомненно, он умрет
именно в Зилях, ибо цифры на лежащем перед ним
листе бумаги показывают, что число малолетних преступ-
ников никогда не уменьшится. Пенкувен неутомимо под-
считывает, подытоживает длинные столбцы цифр, вычис-
ляя проценты и сопоставляя полученные результаты. По-
лучается, что за прошедшие три месяца количество пре-
ступлений в Западном Берлине возросло по сравнению с
предыдущим кварталом 17,2 процента, а число преступ-
лений, совершенных подростками, увеличилось на 28,9 про-
цента. При этом Пенкувен не учитывал кражи цветных
металлов; они объяснялись, очевидно, причинами конъюн-
ктурного порядка. Таким образом, преступники не только
не вымирают, но, напротив, у них есть своего рода «сме-
на», активность которой принимает устрашающие раз-
меры.

Конечно, никто не обязывает Пенкувена жертвовать
своими воскресными вечерами для такого рода вычисле-
ний. В западноберлинской полиции есть специальный от-
дел статистики, который и должен выполнять эту работу.

1 То есть умереть на работе.— Прим. ред.
Отдел занимается ею, но при закрытых дверях. Только
немногим известны устрашающие итоги. Разумеется, было
бы весьма неприятно, если бы пресса, находящаяся к вос-
току от Потсдамерплац ’, узнала эти цифры! Поэтому Пен-
кувену, когда он пришел в отдел узнать о результатах
вычислений, ответили отказом. Вот почему ему пришлось
заняться этими вычислениями.

У Пенкувена сейчас такое же настроение, как в тот
Bienep, когда он присутствовал на организационном засе-
дании Игл-клуба. «Все бесполезно,— думает он.— Я могу
сбиться с ног, работать двадцать четыре часа в сутки, и
все равно делу не поможешь». Он пытается вспомнить о
человеке, историю которого ему рассказывали еще в шко-
ле, об этом древнем греке, который должен был наполнять
водой бездонную бочку 1 2. Это было послано ему в наказа-
ние. Но разве он, Пенкувен, хоть чем-нибудь провинился?
Зачем же его так жестоко наказывают? «Как звали этого
грека?—думает он.— И кто это — женщина или муж-
чина?»

Но Пенкувен так и не может припомнить имени этого
грека и продолжает размышлять о том, как устранить по
крайней мере хоть часть причин, порождающих преступле-
ния. Прежде всего, нужно запретить все детективные и
приключенческие фильмы и фильмы об индейцах, изъять
из киосков бульварную литературу и полностью уничто-
жить ее. Затем нужно... «Нет, все это не так просто,—
думает Пенкувен.— Здесь следовало бы, помимо всего,
провести настоящую воспитательную работу. Мальчикам
нужно дать какие-то идеалы. Но какие именно? Труд? Но
если нет работы? Спорт? Но разве этого достаточно?»

Пенкувен встает. Подойдя к окну, он раздвигает за-
навеси и с досадой смотрит на улицу. Потерянное воскре-
сенье, отвратительное, бесполезное в сущности воскре-
сенье. На какое-то мгновение Пенкувен поддается иску-
шению рассердиться. Но он тут же честно признается себе,
что никогда не умел заполнить свободный день развлече-
ниями и удовольствиями.

Он стоит у окна, зажав мундштук в углу рта. Нет, по-
года плохая, идти гулять не стоит. Разве сходить в кино?

1 К востоку от Потсдамерплац находится демократический сектор
Берлина.— Прим. ред.

2 Пенкувен путает миф о Данаидах с мифом о Сизифе.—
Прим. ред.
Или в кабаре? Или отправиться вечером в театр? «Нет,
все это не то! — решает он.— Вот давненько я не ходил ни-
куда обедать. Пойду-ка и покушаю основательно!» Пойти
покушать означает у Эвальда Пенкувена отправиться в
демократический сектор и уютно посидеть за столиком в
ресторане ТО на Францёзишештрассе. Ибо поесть в ТО
стоит дешевле, чем в ресторанах западных секторов, а
Пенкувен, представитель западного образа жизни, член
социал-демократической партии и чиновник штуммовской
полиции, получает не так уж много, чтобы это обстоятель-
ство не имело для него значения.

«А вдруг меня поймают...— думает он.— Да ну их,
они мне столько крови портят, позлю-ка и я их разочек».

Эвальд Пенкувен, как и вся полиция Штумма, как и
все служащие западного магистрата, подписал циркуляр,
в силу которого он обязуется ничего не покупать в ТО и
вообще в восточном секторе. Ему знаком лозунг: «Пусть
твои деньги останутся в западном секторе. Тогда они вер-
нутся к тебе!» Он знает, что его могут уволить, если уви-
дят, что он делает покупки к востоку от Потсдамерплац.

Но сегодня ему все равно. То есть как раз на-
оборот. Ему нужна отдушина, чтобы дать выход своим
чувствам. Ему необходимо сделать что-нибудь наперекор
этим болванам, которые насаждают преступников, вместо
того чтобы искоренять их. И раз ему ничего другого не
приходит в голову, раз он не видит другой возможности...
«Нажрусь-ка сегодня до отвала в ТО, так, чтобы с места
не сдвинуться,— решает он.— А потом выпью еще две-
три кружки пива!»

Однако перед уходом он снова садится за свой стол
и смотрит на лист бумаги, покрытый бесконечными цифра-
ми, которые он набросал в этот воскресный вечер. Затем
берет мундштук и сигарету, еще раз бросает взгляд на
лист бумаги и несколько минут держит сигарету в руках,
не закуривая. Потом тяжело вздыхает, и не только пото-
му, что мундштук его опять засорился.

8

В комнате четвертого этажа, в доме на Паризерштрас-
се, где несколько дней назад Иоахим Пфафнер п Эгон
Кам говорили об угле, ничего не переменилось. Здесь по-
прежнему стоят пустые цветочные горшки и в платяном
шкафу все еще не хватает доски. Только сегодня рефлек-
тор уже не горит. Кажется, хозяйка узнала, что жильцы
ее потихоньку пользуются электроэнергией. Иоахим Пфаф-
нер и Хильда Витковски знают, что ее терпением злоупот-
реблять нельзя. Поэтому они, чтобы не вызвать ужасаю-
щего скандала, предпочли в этот воскресный день отка-
заться от благотворного тепла, исходящего от проволочек.

Иоахим Пфафнер лежит на кушетке, закутанный в
одеяло, с подушкой на ногах. На этой же кушетке лежал он
и во время беседы с Камом. Он читает. Газета — большая
редкость в комнате Хильды Витковски и Иоахима Пфаф-
нера. Однако вчера один из заголовков показался Хильде
столь угрожающим, прежде всего для нее самой, что ей
захотелось прочесть всю заметку. Поэтому Хильда рас-
крыла свое портмоне, купила газету и принесла ее домой.
Иоахим сначала побранил Хильду, но потом сам с инте-
ресом углубился в чтение. В конце концов, то, о чем пи-
сал «Телеграф», оказывалось немаловажным и для него.
«Цены на продовольственные товары поднимутся еще
выше» — вот что было напечатано во всю ширину газет-
ной полосы.

«Дело дрянь,— думает Иоахим.— Все беспрерывно до-
рожает». Хильда рассказывает, что в ее магазине цены
растут из месяца в месяц. Сам он вынужден тратить все
больше денег на продукты. А теперь дела пойдут еще ху-
же. «Бурный рост цен настолько тяжело сказывается на
жизненном уровне широких масс,— пишет «Телеграф»,—
что дальнейшее повышение является серьезным испыта-
нием терпения покупателей».

— Серьезным испытанием — хорошо сказано! — гово-
рит Иоахим.— Мое терпение скоро истощится окончатель-
но. Безобразие какое!

— Что же, легче тебе станет, если твое терпение ис-
тощится? Маргарин от этого не подешевеет,— говорит
Хильда, пристально рассматривая свой чулок.

— «Рост цен во всем мире,— продолжает читать вслух
Иоахим,— начавшийся в связи с открытием военных дей-
ствий в Корее, продолжает распространяться на все боль-
ший контингент товаров, особенно на товары массового по-
требления. Американская и европейская программы воору-
жения приведут к дальнейшему сокращению производства
этих товаров и, следовательно, к новому росту цен. Обыч-
но в такие периоды заработная плата начинает все боль-
ше отставать от уровня цен».
Хильда не поднимает головы.

— Я уже читала это вчера,— говорит она,— и мне все
осточертело. Не читай мне без конца одно и то же.

— Что значит — одно и то же! Не понимаю, как ты мо-
жешь быть так спокойна. Ведь это опрокидывает вверх
дном все наши планы! Ты думаешь, у нас получится те-
перь что-нибудь с твоим летним платьем и с моим пла-
щом?

— Вероятно, ничего не получится, но сколько ни кричи,
ты все равно ничего не изменишь.

Между Хильдой и Иоахимом вспыхивает ссора, до-
вольно редкое явление в их совместной жизни. Вот уже
полтора года, как они знакомы, уже год, как они живут
в этой комнате. Хильде Витковски двадцать два года. Она
на два года моложе Иоахима. Красавицей из иллюстри-
рованного журнала ее не назовешь. Она несколько полна,
и ноги у нее недостаточно длинные. Однако эта легкая
полнота придает ей привлекательность. Самое красивое
в ней, кроме улыбки, густые темно-каштановые волосы.
Вопреки моде они спадают блестящими волнами до самых
плеч.

Хильда сидит, штопает чулки и поневоле слушает, как
бранится Иоахим, внезапно почувствовавший интерес к
политике. У нее и без того забот достаточно. И не потому
только, что на службе опять были неприятности, что за
прилавком сильный сквозняк, что магазин вообще плохо
отапливается, и даже не потому, что ей нужно обновить
свой весенний гардероб, и неизвестно на какие средства!
Все это далеко не так страшно, как новость, которую она
собирается сказать своему другу. И нужно же, чтобы
именно сегодня Иоахим распалился из-за политики.

— Ты действительно думаешь, что виной всему во-
оружение? — спрашивает Иоахим.

— Ну, откуда я знаю,— говорит она, делая мучитель-
ное усилие и почти не слыша, о чем он спрашивает.

У Иоахима Пфафнера весьма неясные представления
о государственном бюджете. Из собственного делового
опыта он знает, что цены определяются соотношением
между предложением и спросом. Но одно ему совершен-
но ясно: если осуществляется вооружение — значит, тре-
буются латунь, медь, олово и цинк. А так как их все еще
не хватает, то цены на цветной лом растут. Это все
очень хорошо, и ему, Иоахиму, на пользу. Но почему же
повышаются цепы на мясо? Почему дорожает обувь?
Почему заработная плата не увеличивается пропорцио-
нально ценам? Иоахим высчитывает, комбинирует и
не может прийти ни к какому результату. «Спрошу-ка
Эгона,— решает он.— Эгон учился в гимназии. Эгон дол-
жен знать».

«Ох, если бы я уже сказала...» — думает Хильда.

— Безобразие,— снова начинает браниться Иоахим.—
И так концы с концами не сводишь, а тут еще эта
ерунда.

«Просто разорение,— продолжает он размышлять.—
И ничего больше не привозят. Чулки из Саксонии не по-
ступают. Фильхера недавно схватили на границе с цвет-
ным ломом. Единственный, кто умеет ловко все провер-
нуть, это я! Но даже у меня ничего не получается. А мне
необходимо подработать! На зарплату Хильды и мое по-
собие нельзя свести концы с концами. Мне так давно хо-
чется купить непромокаемый плащ!

Нужно провернуть дело с углем,— твердо решает
он.— В эту зиму ни одной марки на отопление мы боль-
ше тратить не будем. Если Эгон действительно придумал
что-нибудь, тогда я выброшу за борт все свои принципы
и снова возьмусь за дело, чем бы это ни кончилось. Я хо-
чу жрать масло, хочу курить, я не намерен больше ходить
в стоптанных башмаках».

Иоахим почти восстановил душевное равновесие. При-
ходят плохие времена — значит, нужно стиснуть зубы и
действовать. Если другим живется плохо, это еще не озна-
чает, что и тебе должно быть плохо.

— Иоахим!

«Что это? — со страхом думает Иоахим.— Почему она
так тихо позвала меня?» — Он поворачивается на бок.
Хильда сидит, положив чулки на колени. На лице
ее нет и следа улыбки. Глаза ее кажутся очень боль-
шими, и Иоахим вдруг замечает под ними синеватые
тени.

— Я уже давно собираюсь с тобой поговорить, Иоахим,
всю неделю. Но я еще надеялась, что это придет.

«Это? Что это? Неужели...»

— А теперь я совсем уверена. Ошибки быть не может,
Иоахим.

Хильде незачем больше говорить. С первого ее слова
Иоахим понял, что будет дальше. Он знает все. И словно
тяжелый груз наваливается на него. Вот то, чего он так
давно боялся, несчастье, которое неминуемо должно было
прийти, которое все время висело над ними, но щадило
их полтора года. То, что для других счастье, то, чего дру-
гие страстно ждут, для Хильды Витковски и Иоахима
Пфафнера означает беспросветную нищету. Для них это
крушение всей жизни, несчастье такое, что и вообразить
трудно.

— Иоахим,— говорит Хильда Витковски своему другу
в это предпоследнее февральское воскресенье.— Иоахим,
мне кажется, у нас будет ребенок.

9

Поезд подземной дороги мчится из Панкова через
станцию Александерплац. Он проходит под рекой Шпрее,
останавливается, в центре города, поворачивает к прави-
тельственному кварталу на Тельманплац и останавливает-
ся у Олимпийского стадиона в западном районе. Вопреки
названию «подземный» этот поезд в южной точке марш-
рута высоко взлетает над улицами, домами, над площа-
дями и грудами развалин. Стальные виадуки и кирпичные
мосты подымают вверх желтые вагоны подземки. Ярко
освещенные окна проносятся сквозь вечерний мрак улиц.
Внизу стоят люди и смотрят на мелькающие вагоны. Если
человек в Берлине смотрит вслед поездам городской или
подземной дороги, значит, либо у него есть на то особая
причина, либо он не берлинец. Кто станет смотреть вслед
поезду только потому, что это поезд? Три человека, кото-
рые в этот воскресный вечер смотрят вверх,— берлинцы.
Значит, у них есть на то причина. К тому же они смотрят
вверх и тогда, когда поезд уже миновал виадук. Они
изучают перила, стропила и своды и не только рассматри-
вают их, но что-то прикидывают в уме.

— Годится,— говорит один из них.

— Я как-то не могу решить,— говорит другой.

— Наверняка получит,— вставляет третий.

Они проходят под виадуком и, метров через три-
дцать, оборачиваются и смотрят назад. Почти полминуты
стоят они, задрав головы.

— Другая сторона мне больше нравится,— говорит
самый старший. Он немного хромает и опирается на
палку.
— Мне тоже.

— Во вторник?

— Нет, лучше в среду.

— Значит, все-таки с другой стороны? — спрашивает
старший.

— Да,— отвечают двое подростков.

Затем все трое возвращаются. У них радостные
лица, более радостные, чем могли бы быть у людей,
которые всего-навсего увидали виадук и поезд под-
земки.

— Наконец-то снова настоящее дело! — говорит один
из подростков.

Пожилой мужчина с палкой и двое подростков пересе-
кают еще несколько улиц. Прохожих здесь мало. Да и кто
станет гулять под пронизывающим холодным ветром в
воскресные февральские сумерки по пустынным улицам
Западного Берлина?

На углу они останавливаются. Один из мальчиков по-
жимает руки своим спутникам. Они поворачивают за
угол, а мальчик идет дальше.

Его зовут Гюнтер Пфафнер. Он сын пекаря на Бель-
цигерштрассе в районе Шенеберг.

10

— Таким образом, вы видите, что почти в каждом слу-
чае можно определить вид оружия. Как правило, наши
противники применяют немногие виды: пистолет калибра
7,65; менее распространены пистолеты калибра 6,35
ввиду незначительной пробивной силы, а также 9-милли-
метровые; так как они слишком велики и громоздки.
Разумеется, из-за отсутствия оружия среднего Калибра
часто применяются пистолеты более крупного калибра,
которых много осталось после войны. Итак, я рекомен-
дую вам...

Советник народной полиции Тешно читает лекцию о
том, как можно, исследуя пулю, определить, из какого
оружия был произведен выстрел. Он принес различные пи-
столеты, пули, гильзы, патроны. И несмотря на то, что
наступает воскресный вечер, тридцать молодых служащих
народной полиции внимательно слушают его. Они уже
примирились с тем, что во время этих двухнедельных кур-
сов у них не будет свободных дней и отпусков. Образцовое
прилежание на каждом уроке, а следовательно, и в этот
воскресный вечер, для них обязательно.

В первом ряду сидит Карл Борнеман, вахмистр народ-
ной полиции. У него есть шансы после успешного оконча-
ния курсов быть зачисленным в состав работников уголов-
ной полиции. Там нужны молодые и способные люди, и
прежде всего для Берлина. Поэтому-то организованы эти
краткосрочные курсы, над которыми так снисходительно
иронизируют старые опытные работники. Разве можно
стать настоящим специалистом уголовного розыска без
долголетней практики? Разве не бессмысленная затея —
испечь таких специалистов в две недели? Но тридцать
молодых людей — двадцать один мужчина и* девять жен-
щин— знают, как нужны работники для уголовной поли-
ции, и они с пламенным энтузиазмом берутся за дело.
Молодые люди ловят каждое слово старого специалиста,
записывают вопросы, которые намерены задать ему после
лекции, стараются приобрести за эти две недели возможно
больше знаний, чтобы увезти их с собой в Берлин. В рес-
публике только и говорят что об учебе. Но трудно найти
место, где учились бы интенсивнее, чем здесь.

Десять учебных дней уже прошло. Десять дней провел^
Карл Борнеман в небольшом саксонском городке, кото-
рый он не успел даже осмотреть. Сразу с вокзала он
направился в школу народной полиции и с тех пор не по-
кидал ее. Одна лекция сменяет другую, и так с семи утра
до десяти вечера.

Только раз мысли его на мгновение отвлеклись. «Надо
написать Ингетраут,— подумал он.— Когда я писал ей в
последний раз? Позавчера или в четверг? Возможно,
сегодняшнее письмо будет последним. В конце будущей
недели я уже вернусь домой. Но сегодня нужно еще...»
Бессознательным жестом он проводит рукой по блестя-
щим, зачесанным назад волосам.

— Конечно, пуля может расплющиться. Для этого не
обязательно, чтобы ей на пути встретился особенно твер-
дый предмет: металл или камень. Достаточно...

Вахмистр Карл Борнеман выпрямился и с удвоенным
вниманием смотрит на преподавателя.

— Рекомендую вам во всех случаях не касаться пули.
Следы пороха могут быть очень полезны для определения
состава боевого заряда. Итак...

На улице уже стемнело.
Глава пятая

ПУТИ РАСХОДЯТСЯ

1

Эгон Кам не повинен в том, что жизнь его пошла по
дурному пути. Когда ему было восемь лет, отец простился
с ним и уехал на фронт. Эгон очень гордился своим отцом.
Ведь отец был солдат, он шел на войну. Шестнадцать ме-
сяцев спустя отец снова пожал ему руку. А потом из
России пришло известие, что ефрейтор Харольд Кам пал
смертью храбрых за фюрера и народ. Эгон не уронил
тогда ни единой слезинки.

Все эти годы никто не занимался мальчиком. Мать
работала на военном заводе. Родных у него в Берлине
не было. Дамы из национал-социалистского союза
женщин пытались наставить на путь истинный сына пав-
шего солдата и работницы военного завода. Заметив
бесплодность своих усилий, они не долго думая спокойно
подшили к делу сведения о проступках Эгона Кама.
Эгон Кам рос на улицах и площадях своего квартала
и был известен как хороший футболист. Он был сильней
и смелей большинства своих сверстников. В гимназии,
куда его зачислили на казенный счет, он шутя пере-
ходил из класса в класс. Наконец Союз гитлеровской
молодежи протянул к нему свои щупальцы. Сначала Эгон
Кам с увлечением работал в союзе, заделался «фюре-
ром», носил шнуры и нашивки, но в один прекрасный
день ему надоело безоговорочное послушание, и он ушел
из организации.

Между тем бомбежки участились. Днем и ночью на
город падали английские и американские бомбы. Детей
эвакуировали. Эгон Кам и его класс жили дикой и воль-
ной жизнью в Татрах, пока не подошли части Советской
Армии и не началась эвакуация гимназии. Это паническое
бегство было первым большим и увлекательным приклю-
чением в жизни Эгона Кама.

Пробирались они в Баварию через Словакию и Ав-
стрию. В Баварии Эгону пришлось пасти коров у крестья-
нина. Он пил много молока, ловил рыбу в горных ручьях,
стрелял из рогатки в птиц и четырнадцати лет познал
любовь. Велико было его восхищение своим хозяином,
который поглощал такое невероятное количество клецок,
какого Эгон и представить себе не мог. А потом Эгон пер-
вым в деревне увидел американский танк.

Когда кончилась война, Эгон Кам отправился в Бер-
лин. На дорогу ушел месяц, целый месяц увлекательных
приключений. Эгон разыскал мать, очень обрадовался и
только никак не мог понять, почему она долго плакала,
увидев его. Он был свидетелем появления первых амери-
канцев в Берлине и безмерно восхищался, как мастерски,
за несколько часов они организовали черный рынок.
С этого дня Эгон старался подражать им. В гимназии он
появился на весьма непродолжительное время и вскоре
окончательно приобщился к армии тех, кто пытался за-
полнить пропасть, существующую между спросом и пред-
ложением. Эгон стал спекулировать. Он торговал мылом
и сигаретами, мебелью, коврами, водкой, жеватель-
ной резинкой, салом, хлебом, мукой, чулками, фарфором,
мясом и рыбными консервами. На некоторое время ему
удалось даже монополизировать всю торговлю искусствен-
ным медом в районе Крейцберг. Эгон был моложе своих
коллег, но оказался гораздо более искусным, ловким и
умелым, чем они. Хорошо зарабатывая, он стал предме-
том безграничного восхищения матери. Ее любовь к нему
становилась все более беззаветной и слепой. Она одоб-
ряла все его действия, все поступки, какую бы цель они
ни преследовали. Единственный сын стал идолом этой
одинокой женщины.

Но была проведена денежная реформа, и вместе с ней
наступил упадок в делах большинства спекулянтов. Од-
нако Кама это не коснулось. Он сумел вовремя превра-
тить свои деньги в товары и искусно обошел опасный под-
водный камень, о который разбились многие его товарищи.
И все-таки ничто не смогло предотвратить медленно на-
двигавшегося банкротства. Кам жил на широкую ногу:
вкусно ел, много курил, любил выпить, посещал кино и
читал книги определенного содержания. Но даже и у
него дела шли все хуже и хуже, и привычка жить на ши-
рокую ногу заставила Эгона Кама в конце зимы серьезно
подумать над другим, более верным способом добывания
денег.

Вот почему он беседовал в тот вечер с Иоахимом
Пфафнером, скрыв, однако, от друга истинные свои на-
мерения.

Вот почему он поехал на Шенхаузер-аллее.
В понедельник, который на календарном листке зна-
чится как 19 февраля 1951 года, Эгон Кам едет в район
Пренцлауэр-Берг, чтобы найти третьего соучастника, не-
обходимого для выполнения его замысла.

2

Марго Борнеман пробует суп.

«Пожалуй, можно добавить еще немного кореньев,—
думает она,— и, может быть, чуточку сала». Она спраши-
вает у хозяйки, фрау Эдингер, та пробует суп и согла-
шается с Марго.

— Делай, как знаешь,— говорит она.— Ты теперь
сама умеешь готовить!

«Конечно, умею,— думает Марго.— Но как бы любез-
ны вы со мной ни были, все равно я не изменю своего
решения и не останусь у вас!» И она безуспешно пы-
тается сдуть в сторону маленький локон, который выбился
из прически и упал ей на лоб. Дверь из зала открывается,
и в нее проскальзывает Берндт Альсен. Он ставит на стол
поднос с грязными чашками и кричит на всю кухню:

— Два мясных бульона, прошу-у-у!

Марго хихикает, и когда Берндт, изумленный, огляды-
вается, она, смеясь, говорит:

— Ну, разумеется, сейчас все будет сделано, господин
оберофициант! Мы не заставим ждать ваших семь тысяч
посетителей!

«Вот глупая гусыня,— думает он.— Какая разница,
два посетителя у меня в зале или пятьдесят? Я все
равно должен обслужить их быстро. Даже если потом я
буду полчаса стоять без дела у стойки. Обслуживать кли-
ента надо всегда в хорошем темпе».

— Да разве судомойки смыслят что-нибудь в нашем
деле? — говорит он пренебрежительно, но сам невольно
смеется, увидев ее веселое лицо.— Ну да уж ладно. Нали-
вай чашки!

В закусочной сидят два посетителя. Возвращаясь
из кухни, Берндт замечает, что теперь сидит еще и
третий. Видна только его спина, обычная спина моло-
дого человека, поклонника западной моды: спортивного
типа куртка с молниями, узкая полоска пестрого шарфа,
подстриженные спереди и зачесанные с висков волосы.
Берндт подает бульон.
— Прошу вас. Разрешите поставить здесь? Приятного
аппетита!

Затем он направляется к новому посетителю, подходит
к нему:

— Слушаю вас, сударь!

Посетитель поднимает голову, какую-то долю секунды
смотрит на Берндта, узнает его и, откинувшись на спинку
стула, улыбается:

— Так, значит, мы все-таки встретились! Ну как, сдер-
жал я свое слово?

Новый посетитель — Эгон Кам.

Берндт очень рад. Они пожимают друг другу руки,
вспоминают Эдди Лайта. Ведь его падение положило на-
чало их знакомству, и тогда они по достоинству оценили
друг друга.

— Принеси-ка нам пива!

Берндт приносит две кружки, принимает приглашение
Кама, садится за его стол и берет сигарету. Они беседуют
о посторонних, ничего не значащих вещах, о том, как идут
дела, нет ли каких-нибудь действительно интересных но-
востей (такие новости, разумеется, отсутствуют), расска-
зывают о том, что каждый из них делал с тех пор, как они
впервые увиделись и расстались.

— Знаешь,— говорит Берндт,— у меня совсем пропала
охота читать детективы. В тот вечер я все книжки этого
Лайта...

— Лихтмана,— поправляет, улыбаясь, Кам.

— Да, правильно, так вот, я все их выбросил, а вместе
с ними вышвырнул еще много завалящего хлама.

— И умно сделал. А теперь чем ты интересуешься?
Что читаешь?

— Ничего. Хватит с меня. Все сплошное вранье. По
воскресеньям хожу на футбол. Может, запишусь в шах-
матный клуб... Давно увлекаюсь шахматами.

— Видишь ли,— говорит Кам,— это тоже неверно.
Нужно уметь различать. Есть два сорта приключенческой
литературы. Один сорт — писанина Лихтмана. Галиматья.
Но есть другая, настоящая литература: записки полицей-
ских, воспоминания гангстеров. Я тогда еще говорил, что
ты должен прочесть Аль-Капоне. Вот это класс! Как-ни-
будь при случае дам тебе эту книгу.

Берндт гордится, что Кам пришел навестить его, сидит
с ним за столиком, курит его сигареты. В Каме его восхи-
тает многое. Кам раскусил Лапта и даже избил его.
Он производит впечатление самоуверенного, бывалого
парня; хорошо одет, много читал, умеет вести интерес-
ную беседу.

— Чудная, должно быть, жизнь здесь,— говорит Кам
и осматривается вокруг.— Не могу представить себе, что
кому-нибудь может доставить удовольствие подавать пиво
и мясной бульон.

— Сейчас, конечно, зал пуст,— соглашается Берндт.—
А вот ты приходи к нам, когда здесь полно народу, когда
все столики заняты и работаешь без передышки. Но
знаешь, если удастся всех хорошо обслужить и никто не
ждет пива больше трех минут...

Кам отмахивается.

— Нет, я все же не думаю, что это подходящее для
тебя дело. У меня есть для тебя кое-что другое.— Кам го-
ворит медленно, избегая смотреть в лицо Берндту, и вер-
тит в пальцах картонную подставку для кружки.— Ко-
нечно, я не знаю, годишься ли ты. Я ведь не настолько
хорошо знаком с тобой. Но попытаться можно!

— А что это за дело?

— Принеси-ка нам еще по кружке пива.

И Кам начинает рассказывать. Он и его друг затеяли
одну авантюру. Разумеется, немного опасную, но какое
же приключение не сопряжено с опасностью? Во всяком
случае, это очень увлекательно! Нет, рассказать обо всем
подробнее он не может, да и не хочет, но это будет очень
интересно и увлекательно. А разве Альсену не хочется
принять участие в интересном деле?

— Разумеется,— говорит Берндт не слишком уверенно.

Конечно, он может отказаться, если не хочет. Принуж-
дать его никто не станет. Но, судя по тому впечатлению,
которое он произвел тогда, в истории с Лайтом...

— Но скажи наконец, в чем же дело?

Нет, сказать он не может. Его друг вообще не желал
привлекать к делу постороннего. И он, Кам, обещал не
сообщать никаких подробностей.

— Спереть или еще там что? — спрашивает Берндт,
которому льстит доверие Кама. Но внутренне он уже про-
тивится этому «делу».

— Да нет, о краже и речи быть не может. Просто не-
большое приключение. Я не хочу, повторяю, принуждать
тебя. Просто я думал, что тебе интересно участвовать в
приключении. Исход его не вполне ясен, ио ведь это-то
и увлекает.

«Вот здорово, что он пришел ко мне,— думает
Берндт.— Здорово, что ему нужен именно я. Если я отка-
жусь, он будет считать меня трусом. А мне так хочется,
чтобы он стал моим другом! Но что, собственно, он зате-
вает?»

— Ну скажи наконец!

— Нет, не имею права. Но если ты не хочешь, пожа-
луйста.

Кам начинает насвистывать что-то отрывистое и не-
определенное, словно хочет подчеркнуть, что не придает
особого значения этому разговору, который на самом
деле очень важен для него...

«Попытаться можно...— думает Берндт.— Он доверяет
мне, иначе не пришел бы сюда. Доверие за доверие».

— Ладно,— говорит Берндт,— я приму участие в ва-
шем деле.

Кам доволен.

— Давай-ка выпьем еще по кружечке за успех!

Они пьют, и Кам сразу поднимается.

— Только никому ни слова! Встретимся в среду, ска-
жем, в девять вечера. Лучше всего, если ты придешь...—
и Кам называет один из перекрестков в районе Крейцберг.

— Хорошо,— говорит Берндт.

— Я могу положиться на тебя?

— Определенно.

Кам уходит, а Берндт подает по второй порции бульона
двум посетителям; они уже двадцать минут ждут за пу-
стыми чашками.

Берндт подходит к стойке и, прислонившись к ней, за-
думчиво смотрит в пространство. Ему как-то не по себе
при мысли о «приключении», которое он так плохо себе
представляет. Думает он и о Каме. Откуда у него столько
денег, чтобы так хорошо одеваться? «Я могу и не хо-
дить,— размышляет он.— А если пойду, буду смотреть в
* оба, чтобы меня не подвели. Может, они собираются что-
нибудь украсть и хотят использовать меня? Нет, это надо
еще как следует обдумать. Жаль, посоветоваться не
с кем».

Берндт еще долго стоит в раздумье и не знает, что
Марго испытующе смотрит на него в полуоткрытую кухон-
ную дверь. Он и не подозревает, что Марго в это время
размышляет: «А он не так плох в своем черном костюме,
как мне казалось... Мы всегда ладили с Берндтом. Жаль,
что нам так мало приходилось беседовать. Только когда
Берндт приходил на кухню за бульоном или за другими
блюдами. Право, он славный парень».

А Берндт все еще думает и раздумывает. Приключе-
ние — да, он всегда о нем мечтал. Но чем больше он ду-
мает, тем меньше понимает, что значит, собственно, при-
ключение. Он так озадачен и растерян, что посетители,
которые заказывали бульон и желают теперь распла-
титься, вынуждены окликнуть его второй раз.

3

Иоахим Пфафнер провел два беспокойных дня. В во-
скресенье Хильда сказала ему, что, вероятно, она бере-
менна. Вчера все оставалось по-старому. Сегодня уже
вторник, и утром Хильда не смогла сообщить ничего уте-
шительного. «Если до вечера ничего не изменится,— ду-
мает Иоахим,— значит, надежды нет».

Иоахим страшно подавлен. В последние месяцы ему
пришлось испытать много разных неприятностей, и он
перенес их довольно спокойно. Но этот инцидент лишает
его уверенности и мужества. Ему, словно больному зверю,
хочется сейчас уползти в берлогу. Он вспоминает: в дет-
стве, когда случалось что-нибудь очень плохое, ему хоте-
лось заболеть, натянуть на себя одеяло так, чтобы в мире
не существовало ничего, кроме теплой спасительной по-
стели. И точно такое состояние у Иоахима Пфафнера
сегодня.

«Я буду очень внимателен к ней,— решает он.— Нельзя
показывать Хильде, как я расстроен. Ведь ей, в конце кон-
цов, гораздо труднее, чем мне».

Он стоит на Курфюрстендамме, напротив большого уни-
версального магазина, где улыбается и продает галстуки
Хильда. Он стоит, поеживаясь от холода, на улице, среди
спешащих или праздношатающихся людей. Они идут в ки-
но или в кафе, они выходят из шикарных автомобилей и
курят сигары. Они разглядывают витрины магазинов, и да-
же если у них нет возможности купить себе что-нибудь,
они просто любуются вещами. Здесь гуляют изысканно
и богато одетые женщины. В другое время Иоахим непре-
менно посмотрел бы им вслед. Но сегодня он их не заме-
чает. Сгорбленные старики в заплатанной одежде стоят
на углах и продают спички. В другое время Иоахим окинул
бы их сочувственным и сострадательным взором; сегодня
он их не видит. Иоахим стоит среди тысяч людей на Кур-
фюрстендамме, но он совсем одинок. Только один раз оста-
навливается он у мануфактурного магазина, в витрине
которого выставлены непромокаемые плащи, но делает
это скорей по привычке, а не потому, что его интересует
плащ.

Рабочий день Хильды закончился двадцать минут на-
зад. Из магазина все реже и реже выходят покупатели.
Иоахим соображает: пройдет еще добрых десять минут,
прежде чем закроется магазин. Раньше Иоахима разо-
злила бы наглость владельца магазина, который застав-
ляет своих продавщиц бесплатно работать лишних пол-
часа. Но сегодня он слишком поглощен своими мыслями,
чтобы уделять внимание еще чему бы то ни было.

«Если все кончится хорошо,— решает он,— я останусь
верен своей старой клятве и не буду браться за опасные
дела. Несмотря ни на что, я не приму участия в деле, ко-
торое затевает Эгон. Пусть даже мы мерзнем, все равно.
Но если...»

— Чем это мой мальчик так озабочен? Ох, какая у
него сердитая мордочка!..

Вот и Хильда! Она виснет у него на руке, прижимается
и смотрит на него счастливыми глазами.

— Ты долго ждешь?

У Иоахима радостно забилось сердце.

— Ну что, все в порядке?

Лицо ее сразу мрачнеет:

— Нет, все по-старому.— Слабая надежда в душе
Иоахима уступает место глубокому отчаянию.

Рука об руку они идут молча, в тяжелом раздумье по
беспокойной, мерцающей огнями, шумной улице.

— Что же теперь будет? — спрашивает Иоахим.

— То, что должно быть. Родится ребенок. Ведь это
прекрасно! Разве тебе не хочется мальчика? — Она выжи-
дательно смотрит на друга и облизывает кончиком языка
верхнюю губу.

Конечно, Иоахим хочет мальчика. Они часто спорили
по вечерам — ему хотелось мальчика, а ей девочку. Но они
всегда знали, что не может быть большего несчастья, чем
рождение ребенка. У них только одна комната, нет ни кро-
ватки, ин коляски, ии пеленок, ни белья — ничего, ничего,
ничего. И денег нет, чтобы купить нужные вещи. Хильда
лишится работы. Ребенок принесет им полную нищету.

— Но ведь есть же средства...— неуверенно предла-
гает Иоахим.

— Теперь уже никакие средства не помогут. Сейчас
может помочь только одно...

— Да,— говорит Иоахим.

Это стоит денег, он знает. Сто, двести, триста марок.

— Для этого нужно продать четыреста пар чулок. Но
даже если мне повезет, я получу на будущей неделе пар
двадцать.

— Знаешь,— говорит она,— иногда я даже рада. Се-
годня днем целых полчаса никто не подходил к моему
прилавку, и я представила себе, как хорошо иметь такую
крошку, совсем беспомощную. Она будет зависеть только
от меня, она и дня без меня не проживет. Мне пришлось
самым решительным образом внушить себе, что сейчас
невозможно хотеть ребенка, но мне очень тяжело.

«Я не могу иначе,— думает Иоахим,— нельзя. Я обя-
зан достать уголь. Хильда не должна сейчас мерзнуть.
Ведь мне придется, наверно, делать еще и не такие
дела».

Всего два дня назад Иоахиму Пфафнеру боязно было
«доставать» уголь с Эгоном Камом. А теперь ему страстно
хочется, чтобы дело не ограничилось только углем, чтобы
они затеяли еще что-нибудь и достали не только уголь,
но и деньги. Двести или триста марок... Разве Эгон не
говорил, что есть еще много совершенно иных возмож-
ностей? Что нужно наконец создать в Берлине настоя-
щую большую шайку. А здесь ни у кого нет мужества
и фантазии.

«Прекрати все это! — уговаривает себя Иоахим.— Для
того чтобы раздобыть денег, вовсе не обязательно заде-
латься гангстером. У тебя на это и мужества не хватит.
Спекулировать — в любое время! Но воровать, стрелять?
Нет, это не для меня».

— Я уж как-нибудь справлюсь с собой,— говорит
Хильда.— Тяжело, конечно, но раз нужно... Нет, Иоахим,
не бойся, пожалуйста, я не буду неблагоразумной, я ни-
когда не стану говорить так, как сейчас. Подождем, пока
подойдет срок, а пока давай подыщем врача. Иоахим,
я непременно постараюсь взять себя в руки. И, пожалуй-
ста, будем как можно меньше говорить об этом. Хорошо?

— Хорошо,— отвечает Иоахим.

«Но если Эгон что-нибудь затеет,— думает он,— что-
нибудь стоящее, я наверняка смогу заработать. Ведь то-
вар, который он раздобудет, надо продать. А кто же про-
даст лучше меня? Может быть, он не только трепется, а
действительно что-то затевает? Тогда я, конечно, приму
участие. Только раз или два, только на короткое время,
только пока соберу необходимую сумму...»

— Ты знаешь кого-нибудь?

— Что?

— Я говорю о враче.

— А... нет,— говорит Иоахим.— Но ведь у нас еще
много времени. Я наверняка найду врача.

«Он очень опечален,— думает она.— У него так много
забот. А хорошо, если бы он мог ободрить меня и отвлечь
от грустных мыслей!»

«Разумеется, я не гангстер,— думает Иоахим,— я
просто не гожусь для этого! У меня духу не хватит при-
стрелить человека. А у Эгона? Думаю, ему хотелось бы
попробовать, а мне нет. В этом-то и разница. Может быть,
Эгон все же предпримет что-нибудь? Совсем не обяза-
тельно затевать при этом стрельбу».

— Видишь ли,— говорит она,— сделать операцию
можно, видимо, только через месяц или полтора. Так что
у нас хватит времени найти врача. Кроме того, мы сумеем
немного скопить. Ты не знаешь, сколько это стоит?

— Приблизительно. Я как-то слышал, что марок две-
сти. Это было еще совсем недавно.

— Боже мой! — Хильда чувствует, что бледнеет.

— Очень дорого, правда? Ну ничего, все уладится! К
тому времени я, несомненно, соберу нужную сумму. Не
беспокойся об этом!

— Нужно только крепко держаться друг за друга.—
Хильда улыбается и сжимает его руку.— Особенно, если
мы оба виноваты, правда?

— Разумеется,— отвечает Иоахим и смеется.— Сам
черт должен стать нам поперек дороги, чтобы мы с тобой
не справились с подобной ерундой!

Он вспоминает о своем твердом решении никогда
больше не пускаться в опасные авантюры, но с досадой
гонит эту мысль прочь.
4

Среда, 21 февраля 1951 года. Берндт Альсен уже про-
снулся, хотя на улице едва рассвело. Будильник показы-
вает начало восьмого. Остается еще много времени: к
Эдингеру он должен явиться не раньше двенадцати. Ехать
в район Гезундбруннен за маргарином и селедками се-
годня не надо. До обеда он может провести время как ему
вздумается.

В этой же комнате Берндт проснулся в тот день, когда
он отправился в Гезундбруннен и по дороге увидел пла-
кат, извещавший о докладе Эдди Лайта. Это все та же
комната на Роденбергштрассе в районе Пренцлауэр-Берг,
и на потолке ее все так же зияют огромные трещины. И
так же небрежно, как в тот вечер, Берндт разбросал одеж-
ду на стуле и столе. И все же кое-что изменилось: нет
многочисленных книг и книжонок, загромождавших полку
и стол, и, в отличие от того дня, на стенах вдвое меньше
фото американских актеров.

«Я еще посплю»,— решает Берндт и поворачивается
на бок; но прежде чем он успевает заснуть, его снова одо-
левают мысли, с которыми он борется вот уже три дня.
Что такое приключение? Что такое преступление? И где
граница между ними?

Ему ясно — многое из того, что еще совсем недавно
он рассматривал как приключения, как опасную, увлека-
тельную и полноценную жизнь, является бедствием для
окружающих. Он понял: красть автомобили или лоша-
дей — это просто скверно, ведь приходится отнимать их
у других. Но тогда что же такое приключение?

И Берндт совершил поступок, который он сам еще не-
сколько дней тому назад счел бы совершенно абсурдным.
Он подошел к одной девушке и спросил ее, что такое при-
ключение. Правда, он задал этот вопрос не прямо, а кос-
венно. Они беседовали сначала о книгах, потом перешли
к детективной литературе, и так как девушка высказа-
лась о ней крайне отрицательно, Берндт заговорил о до-
стоинствах этой литературы.

— Она воспитывает преступников,— сказала девушка.

— А разве она не удовлетворяет естественное стрем-
ление молодежи к приключениям? — спросил ее Берндт.—
Где граница между приключением и преступлением?
Они стояли на трамвайной остановке, пропускали ва-
гон за вагоном и спорили. Впрочем, под конец говорила
уже только девушка. Разумеется, есть приключения, кото-
рые никому не приносят вреда, есть даже такие, которые
могут принести пользу. Скажем, открытие новых земель,
испытание новых скоростных автомобилей или самолетов.
И разве восхождение на горы — это не приключение?

«Девушка, а такие вещи знает,— удивился Берндт.—
Никто не прочел столько детективов, сколько я, разве что
Кам. А как дошло до содержания, она меня совершенно
забила. Оказывается, у них там в СИМ не очень скучно.
Как это она сказала: «Ты не имеешь никакого представ-
ления об обществе. Ты думаешь, что живешь просто так,
для себя, и можешь делать все, что тебе вздумается.
А ведь вокруг тебя живут миллионы людей. И ты не мо-
жешь делать только то, что тебе нравится!»

Берндт вынужден был отступить. «И перед кем? Перед
девушкой! — досадует он.— Но я ведь действительно не
имею никакого представления обо всех этих вещах. И если
бы это была какая-нибудь другая девушка, но ведь это
маленькая Марго, судомойка, да еще на год моложе
меня — одним словом, девчонка!

Посмотрю,— решает он,— как развернутся события
сегодня вечером. Если Кам и его приятель затеяли какое-
нибудь темное дело, я им не товарищ. Как бы занима-
тельно это ни выглядело! Успею дать задний ход».

И он засыпает, потому что недавно пробило всего
только семь, а раньше двенадцати ему к Эдингеру не
нужно. «Не поговорить ли мне еще раз на эту же тему с
Марго? — спрашивает он себя и тут же решает: — Нет, не
надо баловать девушку. Вчера я и так слишком много
занимался ею».

Й Берндт Альсен засыпает.

5

Тринадцать часов спустя. За окнами темный вечер.

Поезда городской электрички набиты битком. Берндт
Альсен стоит, прислонившись к спинке скамейки. При
нормальном движении поезда ехать так очень удобно,
но каждый резкий толчок заставляет Берндта прижи-
маться к какой-то толстой женщине. Она смотрит на него
неодобрительно и даже спросила, не может ли он вести
себя поаккуратнее. Но эти толчки действительно от него
не зависят. Берндт неотрывно думает о том, что ждет его
сегодня вечером. Может быть, Кам не придет, надеется он.
Хотелось бы знать, кто этот тип, которого он приведет с
собой. Хотелось бы, наконец, знать, что он затеял!

«Я не дам себя облапошить! — решает Берндт.— Мо-
жет, следовало все-такп поговорить еще раз с Марго?»

Он вышел из вагона, идет по перрону, толпа несет его
по лестнице на улицу. Он продумал все, что только воз-
можно, в связи с сегодняшним вечером. И поэтому, ни-
сколько не волнуясь, он совершенно спокойно идет
по улицам, которые отделяют его от места встречи с
Камом.

Темный вечер. Густые облака застилают небо. Улицы
Западного Берлина освещены хуже, чем несколько дней
назад. Магистрат вынужден экономить уголь, и он эконо-
мит его, выключая часть уличных фонарей. В такой вечер
особенно тянет посидеть с книгой в руках в маленькой
уютной комнате, зажечь настольную лампу, включить ра-
диоприемник или окунуться в белую ванну с горячей во-
дой. Людям иного темперамента, наоборот, хочется поси-
деть с кружкой пива за партией ската 1.

Двое юношей стоят на углу и, по-видимому, не испы-
тывают никаких подобных желаний, потом они медленной,
ленивой походкой бредут вдоль улицы и, дойдя до угла,
возвращаются обратно. Изредка они тихо и небрежно пе-
рекидываются словами, но, кажется, прекрасно могли бы
обойтись и без слов.

— Найдет ли он этот перекресток? — спрашивает один
из них.

— Найдет. Я ведь ему очень подробно все описал.

Они снова проходят несколько метров, останавлива-
ются, смотрят назад, опять поворачивают и о чем-то го-
ворят.

— И ты думаешь, что можно ломом? — спрашивает
Иоахим Пфафнер.

— Можно. Я уже пробовал. Если замок не очень креп-
кий, он непременно откроется.

У Кама на боку, так, чтобы он не бросался й глаза
прохожим, висит железный прут. Прут обернут мешком.

1 Скат—распространенная в Германии карточная игра.—
Прим, перее.
— А мешок? — спрашивает Пфафнер.

— Что?

— Зачем ты взял мешок?

— Для угля, конечно.

— А я думал, что мешки мы возьмем там!

— Конечно,— говорит Кам.— Этот только на всякий
случай... Вдруг мы не найдем мешков? Нет, конечно, най-
дем. Было бы просто глупо, если бы вдруг там не оказа-
лось ни одного мешка.

«И зачем он все спрашивает,— думает Кам.— Увидит,
для чего я взял мешок!»

Они молча ходят взад и вперед еще несколько минут.
«Надо что-нибудь рассказать ему,— думает Кам.— А то
он опять начнет расспрашивать». Но ему не приходит в
голову ничего подходящего, о чем можно поговорить. И
он начинает насвистывать что-то отрывистое и неопреде-
ленное. Кам свистит, а мысли его далеко, далеко.

Наконец приходит Берндт.

— Славу богу, я уже думал, что ты со страху наложил
в штаны,— говорит Кам.

— Для этого не было никаких оснований.

— Вот именно. Берндт Альсен,— представляет его
Кам,— так ведь? А это мой друг Мюльбехер, Ахим Мюль-
бехер.

«Да у него не все дома!—думает Пфафнер.— Еще
конспирацию разводит! Имена выдумывает. Нет, он прямо
рехнулся от своих книг».

— Сюда,— говорит Кам.

— А что мы затеваем? — интересуется Берндт.

— Увидишь. Прекрасное дело. Тебе оно доставит удо-
вольствие, а мы увидим, подходящий ли ты для нас па-
рень. Больше нам говорить незачем. Вот дойдет до дела —
и я скажу тебе, как поступать.

Они проходят еще несколько улиц, дважды сворачи-
вая за угол. Все молчат. У Берндта больше нет вопросов,
Каму пока не о чем говорить. Иоахим Пфафнер думает
и передумывает. «Сегодня наличных денег не будет, се-
годня я получу только уголь, и Хильда не будет мерзнуть.
Но, может быть, Эгон исполнит свое намерение и затеет
большое, настоящее дело? Нужно только убедить его, что
лично я для этого не гожусь. Я могу только продавать.
На другое я просто не способен. Конечно, ему понадо-
бится второй человек. Может быть, он правильно посту-
пил, что связался с этим парнем. Может быть, что-нибудь
да получится...»

— Сюда,— говорит Кам.

«... Это единственная моя надежда. Через шесть не-
дель у меня должно быть столько денег, чтобы уладить
историю с Хильдой. И сделать это надо как следует: не у
какой-нибудь гряздой старухи, а у настоящего врача,
чисто, с инъекциями, тщательно. Я не допущу, чтобы
Хильду искалечили. А если у меня еще останутся деньги
на непромокаемый плащ...»

«Только бы никто не задавал вопросов,— думает
Кам,— а то все сорвется».

— Сегодня я читал,— начинает он внезапно, чтобы
отвлечь внимание своих спутников,— полицейские отчеты.
Потрясающе! Два гангстера проникли к одному типу. Они
хотели его ограбить, но ничего не нашли. А старик не го-
ворит, где у него деньжата, и баста! Как вы думаете, что
они сделали? Скрутили старика, засунули ему в рот кляп,
разули и принялись прижигать ему ноги горящей сига-
ретой. И жгли до тех пор, пока он не показал им свой тай-
ник. Здорово, а?

Берндту это кажется отвратительным. Но прежде чем
он успевает высказать свое мнение, в разговор вступает
Пфафнер:

— Я никогда не мог бы так поступить.

— В том-то и дело,— говорит Кам.— И я не уверен,
что смог бы. А следовало бы!

Берндт с удивлением смотрит на него.

— А следовало бы суметь. Конечно, для жертвы это
весьма неприятно. Но ты представь себе только: взломал,
вошел, все идет хорошо, но никак не можешь найти
деньги. Старик их припрятал. У тебя не остается, другого
выхода! А этот способ прост, удобен, не производит шума
и эффективен!

«Неужели он говорит всерьез?» —сомневается Берндт.

— Мне было бы жаль беднягу,— говорит Пфафнер.

— Видишь ли,— отвечает Кам,— мне, может быть,
тоже. Но это ерунда. Если хочешь чего-нибудь достичь,
нельзя никого жалеть. Никого в мире!

Берндт снова смотрит па Кама, который, слегка опу-
стив голову, шагает рядом спокойно и уверенно и тихо
насвистывает. Берндт дивится, как хорошо даже сейчас
одет Кам. И вовсе не так, как одеваются воры. На нем
те же вельветовые брюки, в каких он был на вечере
Эдци Лайта, та же новая спортивная куртка с молнией
и красивый пестрый шарф. Его темные волосы, как
всегда, тщательно зачесаны щеткой с висков, а спереди
подстрижены и слегка вьются. Трое юношей проходят
мимо уличного фонаря, и Берндт всматривается в глаза
Кама. Глаза эти, как всегда, спокойны, в них светится ум.

«Неужели так может выглядеть преступник? — с удив-
лением думает Берндт.— Человек, который способен стре-
лять, резать и пытать?»

«Нет, я им не помощник,— твердо решает Берндт.—
И не лучше ли сразу повернуться и сбежать?»

— Я, собственно, не знаю,— говорит Кам,— смогу ли
я так поступить? Мне вовсе и не хочется. Но я должен
быть уверен, что способен это сделать, если потребуется.
Понимаешь?

«В хорошенькую историю я влип,— злится на себя
Берндт.— Надо быть начеку и как можно скорей смыться
отсюда! Но так, чтобы эти двое ничего не заметили. Я
вовсе не хочу, чтобы меня избил Кам».

— Вот здесь можно остановиться,— говорит Кам.—
Итак, дело заключается в следующем. Видишь эти боль-
шие ворота? Хорошо! Мы с Ахимом войдем туда и кое-
что вынесем, что именно — узнаешь потом. Тебе нужно
только одно: стоять у ворот — разумеется, с внутренней
стороны — и следить, не идет ли кто мимо. Как только кто-
нибудь появится, ты тихо свистнешь, и мы постараемся
вести себя тише! Когда все успокоится, ты снова свист-
нешь, и мы будем продолжать работать. Понятно?

— А что вы собираетесь вынести оттуда?

— Увидишь.

— Да скажи ты ему! — говорит Пфафнер.

— Ну ладно, мы хотим добыть несколько центнеров
брикетов. Топить нечем, понимаешь?

— Ах, вот что,— говорит Берндт, а сам думает: «Если
я скажу, что не пойду с ними, мне плохо придется. Кам
решит, что я донесу в полицию».

— А если придется удирать? —спрашивает он.

— Бежать вот сюда, в этом направлении, и всем по
разным улицам.

— Понимаю,— говорит Берндт. Теперь он очень хо'
рошо все понял.
На сером фойе улицы резко выделяется светлое пятно
ворот. Эгон Кам, Берндт Альсен и Иоахим Пфафнер на-
правляются к ним. Они идут молча, ступая очень тихо.
Каждый из них взволнован по-своему.

6

В это время в другом месте происходят другие со-
бытия.

Чья-то рука мягкой горячей тряпкой снимает с тарелки
остатки еды. Потом снова вбирает в тряпку воду и про-
тирает ею уже чистую и блестящую поверхность фарфора.
Потом тряпка падает в дымящуюся раковину с горячей
водой, и чистая тарелка со стуком ложится рядом с дру-
гими в соседней раковине. Тарелки, чашки, кастрюли —
все проделывают этот путь. За ними следуют вилки, ножи,
ложки, кувшин и металлическая сбивалка. Первая рако-
вина пустеет, в соседней растет груда теплой мокрой по-
суды. Вслед за тем тряпкой протираются стенки раковины,
и грязная вода с бульканьем уходит в сток.

Жена пекаря Пфафнера смотрит на часы. Сейчас уже
двадцать минут десятого. Если поторопиться, то к поло-
вине десятого можно вытереть посуду. Убрать посуду,
наскоро подтереть пол, прибрать в кухне — и ровно в де-
сять она кончит свой трудовой день. Тогда можно будет
помочь еще часок Альфреду в пекарне. Тут незаметно
пробьет одиннадцать, и Гюнтер придет домой.

«Теперь его не бывает дома почти каждый вечер»,—
думает мать, вытирая кастрюли. Почти каждый вечер он
проводит у своего друга Бинальта. Она ничего не имеет
против дружбы Гюнтера с этим мальчиком, она вовсе не
собирается смотреть сверху вниз на семью рабочего. Би-
нальт, наверно, честный, хороший, прилежный мальчик, и
против родителей ей тоже нечего сказать, ведь она с ними
не знакома. Но Гюнтер очень часто бывает у них, почти
каждый вечер, и толком не знаешь, чем они занимаются.
С Иоахимом все так же началось...

Фрау Пфафнер, задумавшись, стоит в кухне. Все мед-
ленней, почти автоматически, водит она полотенцем по
кастрюлям. Ей снова очень хочется посмотреть, только
один-единственный раз, что делает Гюнтер. Действительно
ли он там на кухне болтает со своим другом о технике?
Или играет в шахматы и мастерит игрушки для маленьких
братьев и сестер Вольфганга Бпнальта? Ей хочется убе-
диться в том, что ее Гюнтер действительно хороший, до-
стойный доверия мальчик. А может быть, в нем есть черты
его брата, который начал с маленькой лжи, затем стал
шататься по пивным и кончил черным рынком и тюрьмой?
Брата, который сейчас, как она слышала, живет с ка-
кой-то девушкой без церковного благословения, не офор-
мив свою связь.

Посуда и утварь водворены в буфет. Фрау Пфафнер,
стоя на коленях, подтирает пол и подметает грязь. Окон-
чив, она встает.

«Если б я только знала, если б я знала наверное...»

Все происходит совсем как в тот раз, когда, штопая
носки, она ожидала Гюнтера. И тогда ее сгорбленная фи-
гура выражала страх, что и второй сын, ее Гюнтер, может
пойти по стопам своего брата Иоахима. Гюнтер вернулся
домой как раз в ту минуту, когда страх достиг предела.
Сегодня ее снова охватил страх, он угнетает, терзает ее,
вызывает мучительные видения. «Я не буду шпионить за
ним,— восстает она против этого страха.— Я верю в
него...»

Но она тут же отступает от своего решения: ведь это
не значит шпионить, это только осторожность, обязатель-
ная для матери, которая любит своего сына! «Ведь я уже
потеряла одного сына! Гюнтер ничего не заметит.
Я скажу, чтобы он шел домой, потому что у него есть
дела. И действительно, ему нужно еще кое-что сделать.
И я успокоюсь. Я должна обрести покой! Только раз пой-
ду и посмотрю. Только раз! Сегодня, и никогда больше!»

В безжизненно повисшие руки возвращаются силы.
Эти руки тянутся к тесемкам фартука, развязывают их,
вешают фартук на стул. Потом собирают в узел редкие
седые волосы, берут пальто... «Если бы он сейчас при-
шел...» — с надеждой думает мать.

Но Гюнтер не идет.

7

Еще сегодня днем Иоахим Пфафнер испытывал почти
одуряющее чувство страха при мысли об опасном пред-
приятии, ожидавшем его вечером. Но сейчас, когда Кам
открыл ворота и нужно протискиваться за ним в узкую
щель, он преисполнен спокойствия и гнетущей печали, а

J
не терзающего нервы страха. Он печален потому, что раз-
летелись в прах его добрые намерения, которых он вот
уже два года как решил придерживаться. Ему удалось
создать вокруг себя мощный барьер. Теперь этот барьер
рухнул и освободил путь, направление и конечный пункт
которого ему ни за что на свете не хотелось бы увидеть.
Когда в его сознание закрадываются мысли об этом пути,
он энергично отмахивается от них, пытается отгородиться
другими и уверяет себя, что с этим путем будет покончено
и может быть покончено после того, как он добудет сред-
ства для оплаты первоклассного врача.

Поэтому, когда Иоахим Пфафнер идет по двору, он
скорее опечален, чем взволнован, и с изумлением чувствует
в себе потребность поговорить о своей печали с Камом.

Разумеется, этого сделать нельзя. Им нужно вести себя
тихо и быть чертовски осторожными. Выясняется, что Кам
превосходно ориентируется во дворе. Недаром он прихо-
дил сюда вчера и, расспрашивая о каких-то пустяках, пы-
тливым взором изучал каждый уголок. Сейчас он идет
впереди, обходит прицеп грузового автомобиля и направ-
ляется к сараю.

«Быстро набросаем брикеты в мешок,— думает
Иоахим Пфафнер,— потом вынесем ручные тележки, за-
тем мешки...»

На мгновение вспыхивает карманный фонарик Кама.
Луч света скользит по груде пустых бутылок, задержи-
вается на двери, гаснет. Иоахиму не приходит в голову,
что пустым бутылкам не место на угольном дворе. «Сей-
час быстро набросаем брикеты в мешки,— думает он
опять,— потом возьмем тележки...» Его удивляет, что ему
не становится страшней. «Если бы Хильда знала, где я и
что делаю,— думает он,— она с ума сошла бы от страха».
И он снова удивляется тому, что может думать в эту ми-
нуту о Хильде и о ребенке. Перед его взором встают даже
четыре ассигнации по пятьдесят марок, которые ему по-
требуются для первоклассного врача. «Хильда никогда не
узнает об этом»,— решает он.

Что-то щелкает, затем раздается такой треск, что Иоа-
хима охватывает леденящий ужас. Ему кажется, что сей-
час проснется весь квартал. Инстинктивно нагнувшись,
он сразу же выпрямляется. Ему стыдно, ведь Кам взло-
мал замок сарая.

— Поди сюда! — шепчет Кам.
И когда Иоахим подходит к нему, говорит:

— Теперь стой и смотри в оба! Я войду туда. Если
кто-нибудь покажется, ты тоже войдешь, закроешь за
собой дверь и предупредишь меня. Только делай все
очень тихо.

— Мне кажется...

Но Кам уже исчез.

«Мы ведь договорились войти в сарай вдвоем, чтобы
наполнить мешки углем,— думает Иоахим.— Все было
подробно оговорено! Ведь Эгон один будет работать зна-
чительно медленней! Раз условились, значит, так и нужно
поступать! Но если кто-нибудь услышал этот треск...»

Он стоит в темноте, прижавшись к стене сарая, и ви-
дит двор, черный контур прицепа, а напротив, всего в
нескольких метрах, зияющую черноту открытой двери.
Иоахим прислушивается, зорко вглядываясь в темноту,
и не знает, что друг за его спиной сует в мешок не бри-
кеты угля, а связки медной проволоки, оловянный кув-
шин, погнутые листы латуни, свинцовую трубку. Он не
видит, как друг выбрасывает из мешка свинцовую трубку
и продолжает искать медные предметы, вспомнив, что за
медь платят больше. Иоахим не знает, как, впрочем, не
знает и Кам, что их третий компаньон, Берндт Альсен,
уже давно не стоит у ворот, а тихими, неторопливыми,
потом все более быстрыми шагами идет вдоль улицы,
по которой они пришли. Альсен слегка опасается, что эти
двое могут нагнать его и как следует избить. Тем не ме-
нее он рад, что не сделался их соучастником. Он остался
честным и порядочным человеком и нашел в себе доста-
точно силы воли, чтобы не попасть под влияние умного,
столь импонирующего ему Кама.

Но Иоахим Пфафнер ничего этого не знает. Он стоит у
стены сарая и наблюдает, хотя наблюдать, собственно, не
за чем. Сейчас он уже совершенно успокоился. Испуг,
вызванный неожиданным шумом, уступил место уверен-
ности, что ничего не может сорваться, что они принесут
этот уголь домой и что в комнате у Хильды будет наконец
тепло. От страха и следа не осталось. Он даже разрешает
себе воображать, что в соседнем сарае сидит человек, ко-
торый все видел и сейчас выскочит и бросится на них.
«А ну-ка выходи! — радостно думает Йоахим.— Выходи-
ка!» Но человек не показывается.

Зато появляется Кам.
— Я сейчас пойду к воротам,— шепчет он,— если там
все в порядке, мы вынесем мешок из сарая.

— Только мешок? А остальные?

— Подожди здесь! — шепчет Кам. Он уже исчез, на-
правляясь к прицепу.

«Мог бы сделать так, как уговорились! — сердится
Иоахим.— Для чего же мы целый вечер обсуждали, если
теперь он все делает наоборот?»

Иоахим снова один. Несколько секунд он слышит сла-
бый шорох шагов удаляющегося Кама. Затем все смол-
кает. Впереди зияет бездонная темнота открытого настежь
сарая. «А что если там кто-нибудь сидит!» — думает он
и тут же гонит от себя внезапную мысль, что там дей-
ствительно кто-то сидит, все время сидел и сейчас вдруг
кинется на него. Он вынужден изо всех сил уговаривать
себя, что это невозможно. Никто не станет сидеть ночью
в сарае и смотреть, как воруют у него на глазах. Иоахим
прогоняет эти мысли. Но едва ему удается справиться с
ними, как он чувствует странное, смешанное со страхом
желание, чтобы они снова овладели им. В воображении
он дает этому человеку подползти к себе. «Он, вероятно,
сидит вон там в углу, там, где особенно темно! Оттуда
он меня видит. Если он бросит камень, он непременно
попадет в меня. Если он кинется на меня сейчас, без
Эгона...»

Внезапно широкая полоса света падает поперек двора.
В одной из комнат соседнего дома зажгли свет.

8

Как раз в то самое время, когда потерявший от страха
голову Иоахим Пфафнер забивается в сарай, его брат
Гюнтер преодолевает сложное препятствие. Он и не думал
сидеть в кухне у своего друга Вольфганга Бинальта, как
все еще надеется его мать. Нет, он лезет на стену, распо-
ложенную рядом с виадуком подземки. Он хорошо изучил
это место, прогуливаясь здесь в воскресенье. Забравшись
наверх, он спрыгивает со стены на другую сторону и ло-
жится рядом со своим другом Вольфгангом у края насыпи,
поросшей травой.

— Нас никто не видел?

— Надеюсь.

Юноши карабкаются вверх по склону, оставаясь в
тени. Завидев человека, который стоит на другой стороне
улицы недалеко от фонаря и опирается на палку, они
останавливаются, внимательно вглядываясь в него. Палка
в левой руке — значит, все в порядке.

— Хоть бы сегодня нам удалось! — шепчет один из
юношей.

— А почему же не удастся?

Наверху раздается грохот поезда, и скользящие
лучи света падают на друзей и на их узелок. Юноши
стремительно припадают к насыпи. Гюнтер Пфафнер
чувствует, как стучит его сердце под рукой, прижатой
к груди.

Он встает, вскарабкивается на насыпь и бежит вдоль
рельсов. Его охватывает радостное возбуждение от созна-
ния опасности. Он радуется этому приключению и успеху,
которым увенчается его затея. Гюнтер бежит к железной
балюстраде виадука, кладет на землю узелок, быстро
развязывает его, вынимает толстую веревку и прилажи-
вает ее к перилам. Ему хочется громко кричать от ра-
дости.

Внизу на улице, недалеко от горящего желтым светом
газового фонаря, стоит человек с палкой в левой руке.

9

В течение нескольких минут, которые кажутся беско-
нечными, на блестящей мостовой двора лежат четыре
ярких прямоугольника. Человек в черной глубине сарая
уже больше не страшен, в Иоахиме Пфафнере растет те-
перь страх перед людьми, которые зажгли свет.

Кам не возвращается, у ворот тишина. Иоахим Пфаф-
нер стоит в полном одиночестве. Он должен напрячь всю
свою волю, чтобы не броситься через двор к воротам
и не убежать прочь. Его сковал страх, страх, вызывающий
испарину и парализующий мысли. Что делать, если сейчас
вдруг откроется дверь и из дома выйдут люди, вооружен-
ные палками, или выскочит собака и кинется на него, или
если в ворота войдут полицейские? Как он, Иоахигл
Пфафнер, станет отбиваться от них? Кам все еще не воз-
вращается. Не бросил ли он его на произвол судьбы? Мо-
жет быть, Кама уже схватили? Что с тем парнем, который
стоял у ворот? Иоахим медленно опускается на землю.
Он пристально смотрит на длинные светлые прямоуголь-
пики. Иоахим весь сжимается, превращается в комок,
стараясь спрятаться от настигающей его опасности. Ему
хочется снова стать больным ребенком, заползти в по-
стель и укрыться под мягким теплым одеялом от всех
зол, угрожающих ему в этом мире. В эти минуты Иоа-
хим вспоминает свою мать. Он не встречал ее уже два
года и ничего о ней не знает. Сейчас он видит ее у
своей постели, видит, как она нагибается над ним, чув-
ствует на лбу ее руку и слышит ее голос: «Ну, а теперь
спи, мой мальчик. Все будет хорошо». Но нет, голос не
звучит и рука не поглаживает его по голове. Рядом с ним
только сарай, тесный двор и пятна света на блестящей
мостовой. Мать далеко, Кам не возвращается, Хильда
тоже далеко. И Иоахим понимает, что никогда больше
не попадет в такую переделку, что он не пригоден для
жизни, связанной с опасностями, что его карьера пре-
ступника, едва начавшись в этот вечер, тут же пе-
чально оборвется.

Свет гаснет внезапно, как и зажегся. И несколько се-
кунд спустя на Иоахима из темной зияющей глубины са-
рая вновь надвигается таинственный человек.

Но тут возвращается Кам.

— Этот негодяй сбежал,— шепчет он.— Давай теперь
действовать быстро. Ну-ка берись!

Он тащит Иоахима в сарай и сует ему в руку конец
мешка. Иоахим чувствует себя значительно спокойней.
Они поднимают мешок. Там что-то скрежещет, пересы-
пается, какие-то острые и тяжелые предметы ударяются
друг о друга. «Это не брикеты, это металлический лом,
вероятно цветной!» — мелькает в голове Иоахима Пфаф-
нера, и он бросает мешок на пол.

— В чем дело?

— Эгон, но почему же? — бормочет, запинаясь, Иоа-
хим.— Ведь ты говорил...

В этот момент он чувствует удар в бок и слышит шипе-
ние Кама:	(

— Делай, что тебе говорят! Берись!	4

Иоахим без дальнейших возражений нагибается, под-
хватывает мешок с металлическими предметами и помо-
гает нести его через двор. Он зол на Кама, за то, что тот
обманул и ударил его, за то, что Кам обругал его и не
счел нужным посвящать в свои дела, за то, что Кам
самым подлым образом все решает один, а его исполь-
зует только как вспомогательную силу. «Я выложу ему
все, что о нем думаю,— твердо говорит себе Иоахим.—
Пусть не воображает...»

Но сейчас он помогает Каму вытащить мешок со
двора, пронести его несколько кварталов и спрятать в
развалинах. И здесь с изумлением видит, что Кам вы-
нимает из кармана пакетик и посыпает вокруг серым по-
рошком.

— Перец,— говорит Кам,— теперь собаки-ищейки ни-
чего не смогут обнаружить и к мешку не подойдут.

— Я тебе вот что хочу сказать...— начинает Иоахим.

Но Кам обрывает его:

— Знаю, что ты скажешь. Не трудись, пожалуйста.
Если тебе непременно хочется, поговорим завтра. Сейчас
у меня нет охоты.

«Ладно, не надо,— думает Иоахим.— Услышишь все
завтра. Только не рассчитывай, что я так легко забуду
это свинство!»

— Может, тебя все-таки успокоит,— говорит Кам на
ходу,— что наша сегодняшняя добыча стоит, вероятно, от
восьмидесяти до ста марок. Западных, конечно. Точно
оценить в такую темень нельзя, но думаю, что это дело
принесет нам не меньше семидесяти пяти марок. Если бы
мы стащили пять центнеров угля, это было бы опасней.
Цена же его — марок пятнадцать. Разница, верно?

— Да,— говорит Иоахим. «Но все равно ты получишь
сполна!» — решает он.

Они идут к дому Кама. Внезапно ими овладевает
усталость, и звуки, которые насвистывает Кам, звучат еще
отрывистее и неопределеннее, чем обычно.

10

Фрау Пфафнер, жена пекаря Альфреда и мать Иоахима
и Гюнтера, стоит перед домом, в котором, как она знает,
находится квартира рабочего Бинальта. Она прошла всего
несколько кварталов по направлению к остановке город-
ской электрички на Папештрассе, но это непродолжи-
тельное путешествие было для нее гораздо мучительней
длинного пути в обычное время. И вот она стоит здесь.
Дом, выходивший когда-то на улицу, разрушен во время
бомбежек, и поэтому здание во дворе видно прямо с ули-
цы. Тут живет семья ринальт.
Входная дверь не заперта. Ее и невозможно запереть,
обнаруживает фрау Пфафнер, войдя в подъезд, и вклю-
чает свет на лестнице. Замок отсутствует, он был, видимо,
поврежден осколком бомбы. Отверстие в двери забито
дощечкой. Фрау Пфафнер удивляется, что может еще
думать об этом замке. Меньше чем через минуту произой-
дет нечто очень важное — выяснится, лжет ли ей Гюнтер!

Фрау Пфафнер поднимается по узкой лестнице. Fla
первом этаже пахнет капустой. Этажом выше запах капу-
сты смешивается с запахом пеленок. На третьем этаже
запах пеленок преобладает. На одной из дверей этого
этажа прибита дощечка с надписью: «Бинальт».

На звонок сначала никто не откликается. Затем в квар-
тире зажигается свет, отбрасывающий лучи на матовое
стекло входной двери. Раздаются шаркающие шаги, и жен-
ский голос спрашивает:

— Это вы?

В эту секунду фрау Пфафнер уже знает, что сына ее
здесь нет, что он не сидит вместе со своим другом и его
отцом на кухне, не беседует, не играет в шахматы и не
мастерит игрушки для маленьких братьев и сестер Вольф-
ганга. Она знает, что через несколько секунд все ее опа-
сения подтвердятся. Она потеряла не только одного сына,
она потеряет и второго, если ей не удастся вырвать его
отсюда, если ей не удастся всей силой материнской любви
предотвратить грозящее ему несчастье.

— Нет,— говорит она через матовое стекло,— я фрау
Пфафнер, мать Гюнтера; вы его, наверно, знаете.— Ка-
кое-то мгновение она даже не уверена в том, что женщина
за дверью вообще знает ее сына.— Я хотела...

Дверь открывается. В дверях стоит женщина, на пле-
чах у нее платок, какой накидывали когда-то хозяйки,
идя за покупками. Из-под платка видна ночная рубашка.
У женщины отекшие ноги. Видно, она много поработала
на своем веку, много времени провела на ногах и родила
много детей.

— Добрый вечер,— говорит фрау Пфафнер,— изви-
ните, пожалуйста, я только хотела узнать, не у вас ли мой
Гюнтер. Он сказал...

— Нет,— отвечает женщина в дверях,— сегодня его нс
было здесь. Нет,— тотчас же поправляется она,— воз-
можно, он был, но уже ушел. Я вернулась домой только
около десяти часов. Может быть, он приходил раньше.
— Но тогда он уже должен был быть дома.

— Не знаю,— говорит фрау Бинальт, натягивая пла-
ток на плечи.

— А ваш мальчик?

Женщина отвечает не сразу. Она стоит в дверях и
смотрит. Подумав, она говорит.

— Его тоже нет.

Фрау Пфафнер видит в ее глазах нечто такое, что при-
дает ей на мгновение мужество. Между ними образуется
какая-то связь: эта женщина тоже боится!

— Куда же они делись?

— Я... я не знаю.

«Знает,— проносится в сознании фрау Пфафнер.— Она
знает, что делает Гюнтер, но не хочет сказать».

— Фрау Бинальт,— просит она,— скажите мне, где
Гюнтер.— Эта женщина знает, что делает ее собственный
сын, и боится за него! — Мы же обе боимся за них, фрау
Бинальт...

Внизу хлопает входная дверь, слышны шаги по камен-
ным плитам подъезда, потом по лестнице. Шаги подни-
маются на первый этаж, затем на второй. Женщины мол-
чат и прислушиваются. На втором этаже шаги затихают,
звякают ключи.

— Фрау Бинальт!

— Я ничего не знаю.

— Ведь это же наши сыновья! — говорит фрау Пфаф-
нер.— Ведь там же и ваш сын, не только мой!

Женщина стоит в передней, босая, в тонкой ночной
рубашке и старомодном платке, в который она все время
кутает плечи.

— Не зайдете ли,— говорит она тихо.— Давайте по-
дождем вместе, пока они вернутся.

— Я хочу знать, где мой мальчик! — кричит фрау
Пфафнер, и голос ее разносится по всему дому.— Вы
должны мне сказать! Вы знаете, где он!

Фрау Бинальт подходит к ней, берет за руку и тихо
и настойчиво говорит:

— Войдите, пожалуйста, фрау Пфафнер. Пожалуй-
ста, войдите! Я скажу вам.— Она тянет за собой в перед-
нюю, а потом на кухню дрожащую женщину, у которой
впервые с тех пор, как она стала беспокоиться за Гюн-
тера, текут по лицу слезы.— Пройдите сюда, мы обо всем
поговорим.
11

В это время Вольфганг Бинальт сидит на узкой до-
щечке, прикрепленной к нижнему концу веревки, верхний
конец которой привязан к перилам виадука. Там на стра-
же стоит Гюнтер Пфафнер, который иногда тихо говорит
что-то вниз, в темноту. Он знает — в руках у Вольфганга
Бинальта банка с краской и кисть.

«Все идет прекрасно,— радуется Гюнтер.— Через не-
сколько минут Вольфганг закончит. Завтра прохожие
прочтут на стене надпись: «Немцы, за один стол!» Кто-
нибудь разозлится и позовет полицию. Кое-кто не при-
даст этому значения, но, может быть, все-таки рас-
скажет у себя на заводе или еще где-нибудь о том, что
написано на этой стене. А другие услышат и обрадуются.
Или если не обрадуются, то по крайней мере задумаются.
Я хотел бы быть здесь завтра, когда все будут стоять
и спорить, а потом придет полиция и попытается смыть
надпись. Ей придется, однако, здорово потрудиться.
Хочется все это увидеть, услышать, как начнут сви-
стеть, когда полиция подойдет к стене. Хочется ругаться
вместе с другими, когда полицейские станут разгонять
толпу».

Но Гюнтер Пфафнер не дает своим мыслям увлечь
себя. Он смотрит вниз на улицу, где стоит папаша Би-
нальт и держит палку в левой руке. Гюнтер прислуши-
вается, не идет ли поезд, и пытается заглянуть за полотно
железной дороги. Здесь часто проходят патрули, которые
охотятся за похитителями цветного лома.

«Надо спешить,— решает Гюнтер.— Сейчас, наверно,
больше одиннадцати. Придется уж мне бегом бежать,
не дожидаясь папаши Бинальта, ведь он не может
идти быстро. Умоюсь у них и скорее домой. ЛТать,
верно, беспокоится. Она уже и прошлый раз очень бес-
покоилась»

Опять поезд. Гюнтер скатывается вниз по насыпи и
закрывает лицо рукавом, прячась от скользящих лучей
света. Наверху громыхает поезд, Гюнтер Пфафнер при-
жимается к насыпи, а на маленькой дощечке высоко над
землей повис Вольфганг Бинальт. Внизу на улице стоит
отец с палкой в левой руке.

Поезд прошел, и обоим мальчикам приходится проде-
лать еще одну очень трудную операцию. Гюнтеру нужно
ослабить узел, немного отпустить веревку и снова закре-
пить ее. Папаша Бинальт показал ему, как это делается,
как должна скользить веревка. Они часто упражнялись на
кухне у Бинальтов. Нелегко, однако, проделать это здесь,
на мосту, где дует сильный ветер и так темно, что едва
видишь собственную руку. Но если сейчас что-пибудь
перепутать, его друг упадет с большой высоты и ра-
зобьется.

Гюнтер пропускает веревку через руку. Веревка сколь-
зит плавно, не задерживаясь, сантиметр за сантиметром.
Внизу так же медленно опускается доска и перед другом
открывается новый кусок стены.

— Хорошо,— слышится снизу приглушенный голос.

Гюнтер опять закрепляет веревку, завязывая ее вокруг
падежных железных перил.

«Придется здорово торопиться,— снова думает он.—
Буду бежать всю дорогу. Пожалуй, лучше сразу отпра-
виться домой. Может быть, мать уже легла и не увидит,
что я весь в грязи. Тогда я смогу потихоньку помыться.
Но я выгадаю по меньшей мере двадцать минут. А что
если она не легла? Нет, риск слишком велик. Нельзя ли
как-нибудь объяснить, почему я так измазался, если все
время сидел на кухне у Вольфганга? Нет, этого никак не
объяснишь».

Размышляя, Гюнтер Пфафнер облокачивается на пе-
рила и смотрит на человека, который все еще стоит
внизу с палкой в руке. И вдруг его охватывает страх.
Папаша Бинальт держит палку в правой руке* Опас-
ность!

Они часто обсуждали то, что сейчас должно про-
изойти. Гюнтер бросает вниз в темноту тонкую веревку,
к нижнему концу которой привязан крючок. К этому
крючку Вольфганг прикрепит банку с краской, которую
Гюнтер затем поднимет наверх.

— Опасность! — шепчет Гюнтер.

Гюнтер чувствует в руке тяжесть банки, поднимает
ее наверх и отвязывает веревку, на которой висит Вольф-
ганг. Придерживая веревку, Гюнтер отпускает ее как мож-
но быстрей.

Прошло двадцать секунд с тех пор, как Гюнтер увидел
сигнал опасности. Еще через десять секунд веревка в его
руке становится легкой: Вольфганг достиг земли. Гюнтер
отвязывает веревку, бросает ее вниз, ложится на гравий
п смотрит, где же опасность, о которой сигнализировал
папаша Бинальт. Из-под моста выходят двое полицейских.
Они идут мимо одинокого мужчины, стоящего недалеко от
фонаря, отбрасывающего желтый свет. Полицейские не
оглядываются и не смотрят на виадук. Слышно, как где-то
вдалеке затихает звук шагов. Еще немного, и мрак погло-
щает полицейских. Папаша Бинальт перекладывает палку
в левую руку.

«Сошло благополучно, — радуется Гюнтер.— Но поте-
ряно по крайней мере пятнадцать минут. Прежде чем мы
снова укрепим веревку на мосту и Вольфганг снова
сможет писать...» Гюнтер Пфафнер сидит на влажном
гравии, по которому проложены рельсы, и смотрит вниз,
откуда должен появиться его друг с веревкой в руках,
чтобы опять повиснуть в воздухе. «Еще лишних четверть
часа страха для матери»,— думает он.

12

«Нужно все испытать на собственном опыте,— говорит
себе Берндт Альсен, который в это время уже сидит в
своей комнате.— Тогда все становится просто и понятно».

Берндт сидит за столом, на котором раньше лежали
пестрые книжонки. Больше их здесь уже не будет. Берндт
снял куртку и вытянул ноги. Он очень устал, но все еще
возбужден до крайности. В голове его проносятся мысли
о сегодняшнем вечере, о Каме и Лайте, о детективной
литературе и приключениях, о законности и о цветных
металлах. «Вот, поговорить бы сейчас с кем-нибудь обо
всем этом»,— мечтает он.

«Другие мальчики рассказывают все своим отцам,—
думает он.— Но с моим отцом это невозможно». Паулю
Альсену минуло уже сорок восемь лет, когда у него ро-
дился второй сын. Он был слишком стар, чтобы понять,
какие вопросы возникают у сына, и считаться с ними. Он
знал только одно: свою столярную мастерскую. Здесь он
был настоящим специалистом. Голодая и преодолевая
всевозможные препятствия, он собственным трудом посте-
пенно создал ее и теперь каждая вещь в ней была
ему дорога. Каждый инструмент, не говоря уже о стан-
ках, имел свою историю. Если бы Берндт сделался столя-
ром, он исполнил бы самую заветную мечту отца и стал
бы необыкновенно ему близок. Как радовался Пауль Аль-
сен, когда впервые привел маленького Берндта в помеще-
ние, где лежали доски и жужжали приводные ремни, и
малыш весело, с удовольствием играл чурками и струж-
ками! Но Берндт делал это редко. Отец видел в Берндте
неразумного сына, не уважающего и не желающего про-
должать дело, которому отец отдал всю свою жизнь.
А Берндт видел в отце сухого ограниченного старика, ко-
торый не способен понять сына, стремящегося вырваться
из тесной столярной мастерской на широкие просторы
мира, изведать самые увлекательные приключения.

«Если бы я мог поговорить с отцом о приключениях,
многое сложилось бы по-другому в эти последние годы»,—
думает Берндт. Он знает, что рядом спит отец, который
рано утром встанет и пойдет в свою мастерскую, отец,
который думает только о нарезках, креплении, шипах, о
новой пиле, фактуре древесины и шарнирах. «Разве это
жизнь? — думает Берндт.— Отец работает не для того,
чтобы жить, он живет, чтобы работать».

«Нет, мне нужно выбираться отсюда. Не хочу через
тридцать лет стать ворчливым, высохшим официантом,
стариком, которого отовсюду гонят. Не хочу стать ми-
шенью для насмешек молодых сослуживцев. Изредка, от
случая к случаю, такому старику разрешают помогать
где-нибудь во время очередного праздника в честь моло-
дого пива... Медленно прозябая, идет он к концу! А я
хочу жить и видеть, многое видеть! Я хочу повидать и
чужие страны!

Конечно, в жизни все обстоит не так, как пишут в глу-
пых книжонках. Охота на слонов — чепуха, ковбои —
ерунда, по Колорадо больше не бегают буйволы. Приклю-
чения, придуманные Камом,— это, попросту говоря, пре-
ступления». Берндт вспоминает, как он стоял на остановке
трамвая с Марго Борнеман. «Бульварная литература
воспитывает преступников! — заявила она.— Разве ты
этого не видишь?» «Да, она права,— соглашается Берндт.
Ему становится немного страшно: — Что если Кам захочет
отомстить? Если он побоится, что я донесу на него в поли-
цию? Если он меня...— Но тут Берндт невольно улы-
бается.— Неужели на меня так повлияли все эти кни-
жонки, и я начинаю бояться, что меня ухлопают? «Мсти-
тели преступного мира» и тому подобное?»

В комнате холодно. И чем дольше сидит Берндт и чем
спокойнее он становится, тем сильнее чувствует холод.

105

J
Ночь скоро кончится. Сейчас уже больше двух. Через три
часа встанет отец, а через шесть должен встать и Берндт.

Он начинает медленно раздеваться. Он чувствует, что
все-такп устал. Это был действительно чертовски длин-
ный и богатый событиями день. Берндт развязывает
шнурки на ботинках, сбрасывает брюки, затем стягивает
через голову свитер и рубашку. «Может, и в самом деле
неплохо завести себе подругу? — размышляет он.— Имен-
но сейчас. Скоро будет так хорошо на открытом воздухе.
С чтением я пока покончил».

Он залезает под одеяло. Им овладевает тихая тоска.
Хочется, чтобы кто-нибудь понял его, посочувствовал. Он
тоскует о нежности. Слишком много мужественности гос-
подствовало до сих пор в его мыслях. «Скоро придет вес-
на,— думает он.— Хорошо бы поехать с какой-нибудь
девушкой на озеро, покататься на байдарке, просто погу-
лять в лесу или поехать купаться, когда придет лето и на
сверкающих водных просторах, как по волшебству, забе-
леют паруса».

Воображение уже перенесло Берндта к озеру: он лежит
на берегу, позади сосновый бор, веет легкий ветерок.
Где-то далеко, вероятно по ту сторону мыса, кто-то играет
на гармонике. Трудно разобрать мелодию, но кажется, это
веселая, радостная песенка, да разве можно играть что-
нибудь другое в этот час на озере! «Давай поплаваем!» —
предлагает Берндт. Девушка в желтом купальном костюме
встает и бежит, обгоняя его, к воде. Берндту весело смот-
реть, как изящно и ловко девушка перепрыгивает на бегу
через лежащую на траве подстилку. На подстилке пест-
реет большой мяч.

Потом они сидят в вагоне городской электрички.
Уже вечер, они едут домой. Оба устали, надышались све-
жим воздухом и, вероятно, очень загорели. Они держатся
за руки и смотрят в окно на мелькающие дома и сады. Они
счастливы, и даже мысль о том, что завтра начинается
новая рабочая неделя, не раздражает их. «А правда хо-
рошо было?» — спрашивает Берндт, и девушка кивает в
ответ. «Очень хорошо,— говорит она.— Правда очень хо-
рошо». Она смотрит на него, и Берндт нисколько не удив-
ляется, что девушка эта похожа на Марго Борнеман, ра-
ботающую иа кухне у Эдингера, девушку, которая стояла
рядом с ним у трамвайной остановки и объясняла ему,
что такое преступление.
13

Берндт уже спит, а на кухне рабочего Бинальта еще
бодрствуют пять человек. На озабоченном лице фрау
Пфафнер слезы уже высохли. Она больше не боится, что
ее сын станет вором или укрывателем краденого. Но ее
мучает мысль, что Гюнтера могут арестовать или избить
за те дела, которыми он занимается и о которых ей только
сейчас стало известно. Былой страх исчез, зато возник
новый. Новая опасность угрожает ее мальчику, и эта опас-
ность вряд ли меньше старой. И все же фрау Пфафнер
довольна. Она уже не бродит в потемках. Она видит про-
тивника, который хочет отнять у нее мальчика и навлечь
на него беду. Теперь она может бороться с этим против-
ником и вырвать Гюнтера из его лап! Этот противник
сидит перед ней, и его зовут Бинальт.

— Видите ли,— говорит папаша Бинальт,— собствен-
но, виноват я. Во время войны мне прострелили ногу, но
я и представления не имел о том, ради чего я воюю. На-
Дёюсь, вы поймете меня. Вот я и внушил своему мальчику,
что нет никакого смысла воевать за интересы капита-
лизма. Гюнтер—друг моего Вольфганга. Они постоянно
вместе, и мои взгляды, естественно, оказали на него
влияние.

Фрау Пфафнер, фрау Бинальт, папаша Бинальт и его
сын сидят за кухонным столом. Гюнтер, который уже
умылся и почистился, стоит, прислонившись к раковине.
Вот уже почти час стоит он возле своей матери и слушает
папашу Бинальта, который пытается объяснить фрау
Пфафнер, что сын ее поступает хорошо, когда ночью пи-
шет лозунги и призывы на стенах домов.

— Видите ли,— говорит Бинальт,— когда вам при-
дется послать сына воевать за американцев, будет уже
поздно. Я беспартийный, я только рядовой член проф-
союза. Работаю привратником на заводе «Оттана». Но,
видите ли, я стою за единство Германии, и поэтому мой
сын пишет лозунги, а я караулю, чтобы его никто не пой-
мал за этим занятием.

Фрау Бинальт давно оделась, но старомодный платок
все еще покрывает ее плечи. Близится рассвет, в кухне хо-
лодно. Сначала фрау Бинальт сама пыталась объяснить
взволнованной посетительнице все, о чем говорит сейчас
ее муж. Она говорила как мать, которая беспокоится
за сына, по все же понимает, что его действия могут
предотвратить большую опасность. «Если Вольфгангу
придется стать солдатом, так ведь и вашему маль-
чику тоже...»

Наконец пришли мужчины. Юноши перемазались с го-
ловы до ног, но все трое были чрезвычайно довольны.
И тут они увидели фрау Пфафнер, которая, вскочив, про-
стерла руки к своему сыну.

— Все благополучно? — с трудом выговорила она.—
Ты здоров, с тобой ничего не случилось?

— Видите ли,— продолжает Бинальт,— ваш мальчик
обманывал вас, когда говорил, что сидит здесь на кухне.
Иногда, конечно, это было и так, но часто бывало по-
иному. Мы ходили, раздавали листовки или писали ло-
зунги. Я посоветовал Гюнтеру ничего не рассказывать
дома. Вы бы только тревожились. Теперь, когда вы знаете,
чем мы занимаемся, вы должны примириться с этим. Это
делается для Германии, фрау Пфафнер. Мы не делаем
ничего дурного!

— Мне очень жаль, мама, что я лгал тебе,— добав-
ляет Гюнтер.— Но я не хотел тебя пугать.

— Он же делает доброе дело,— говорит фрау Би-
нальт.— И я так же боюсь за сына, как вы!

Тут фрау Пфафнер, которая все время молчала, начи-
нает кричать:

— Я потеряла уже одного мальчика! Я хочу сохранить
второго! Я не хочу, чтобы его изувечили, арестовали, чтобы
он разбился, упав со стены! Он не смеет заниматься тем,
чем занимался сегодня! Вы не должны его больше совра-
щать, господин Бинальт! Я запрещаю вам это!

— Ничего с ним не случится,— говорит тихо Бинальт,
понимая, что этот аргумент звучит довольно слабо. Но
разве легко найти веские аргументы, когда приходишь
домой разбитый от усталости и к тому же болит нога?
Что может быть труднее, чем убедить мать, которая бо-
рется за своего сына? — Ничего с ним не случится,—
повторяет он.

— Мой сын ходил с вами в последний раз,— говорит
фрау Пфафнер.— Это мой сын! Мне безразлично, чему вы
учите своего сына. Но разве вы не понимаете, что за-
нимаетесь бесполезным делом? — Высказавшись, фрау
Пфафнер встает и идет к двери. Она смотрит на Гюн-
тера, как бы приказывая ему следовать за собой.
— Войну вы вес равно не в силах предотвратить,—
добавляет она.

Бесполезно говорить с ней. Гюнтер понимает это так
же хорошо, как и все Бниальты.

— До свидания,— говорит фрау Бинальт и протяги-
вает руку гостье.— Я буду рада, если вы когда-нибудь
зайдете к нам.

Фрау Пфафнер ничего не отвечает. Молча спускается
по лестнице и молча выходит с сыном на улицу.

Она проходит несколько метров, и тут выдержка поки-
дает ее. Всхлипывая, она останавливается, обнимает сына
и принимается безудержно рыдать. Гюнтер никогда не
видел мать в таком состоянии. Постепенно она успокаи-
вается, гладит его по голове и шепчет прерывающимся го-
лосом :

— Я так рада, так рада, что ты не похож на Иоахима.
Будь всегда моим хорошим порядочным мальчиком!

— Буду, буду,— говорит Гюнтер,— всегда буду, мама.
— И никогда не делай того, что сегодня!

Они поворачиваются и молча идут домой, тесно при-
жавшись друг к другу, словно влюбленные. На улице им
встречаются первые прохожие, которые спешат на работу.

Глава шестая

ИДУТ ЗАНЯТИЯ

1

Прошло почти пять недель после столь богатой собы-
тиями ночи с 21 на 22 февраля. Первая неделя принесла
запоздалый снег, вторая — дождь, третья — ветер, четвер-
тая — робкое солнце и, наконец, пятая принесла городу
Берлину весеннее тепло. За эти пять недель произошло
и еще нечто: в столице Германии собрался Всемирный
Конгресс в защиту мира. Сюда же съехались рабочие —•
делегаты всех европейских стран, чтобы предотвратить ре-
милитаризацию Западной Германии. В районе Фридрихс-
хайна кипит работа, чтобы снова превратить его в место
отдыха для тысяч людей. У Люстгартена убрали разва-
лины дворца и на освободившейся площади выросла ог-
ромная трибуна. Контроль на секторальной границе уси-
лился с обеих сторон. В западных секторах выпекают все
меньше хлеба. Несколько продуктовых лавок на границе
сектора обанкротилось. Кражи цветного лома оставались
на повестке дня; только штуммовская полиция ежедневно
арестовывала пятнадцать-двадцать человек. Вообще пре-
ступность в Западном Берлине росла. Особое внимание
привлекли два преступления: вооруженный налет на ре-
сторан «Тейфельсшенке» и убийство пятнадцатилетней де-
вушки, совершенное в состоянии аффекта штуммовским
полицейским, после того как родители девушки не позво-
лили ей выйти за него замуж. В течение этих пяти недель
в Берлине состоялись также тридцать четвертые шести-
дневные велогонки, футбольный матч западной команды
против команды Цюриха и упорная борьба футбольной
команды района Обершеневейде за сохранение своего ме-
ста среди команд ГДР высшего класса.

2

За пять недель многое заметно изменилось. Маленького
Михеля Борнемана просто не узнать. В конце февраля
он едва ходил, даже если взрослые помогали ему. Тогда
для него было вершиной блаженства стоять у ведра с кар-
тофелем и, держась за него, вынимать картофелины одну
за другой, рассматривать их и класть обратно. И если при
этом Михель слишком сильно наклонял головку, он, слу-
чалось, терял равновесие и шлепался на заднюшку.

Все это отошло в далекое прошлое. Михель уже умеет
ходить! Он бегает по комнатам и ни за что не держится,
и только когда приходится перебираться через порог,
цепляется за косяк двери. Все семейство Борнеман в во-
сторге от столь быстрых успехов Михеля. Его отец, поли-
цейский Карл Борнеман, тоже в восторге. С каждым днем
он все больше жалеет, что у него остается так мало вре-
мени для мальчика. С Михелем уже можно гулять. Как-
то в воскресный вечер он снес мальчика вниз по лестнице
и прошелся с ним по улицам. Их продвижение было еще
очень медленным. Михель поминутно останавливался.
Он не переставал изумляться при виде окружающего
мира. Собака, телега, запряженная лошадью, каждый
автомобиль и трамвай, человек с палкой, даже просто
шаги, звучавшие на мостовой, заставляли его останав-
ливаться и оборачиваться. Карл Борнеман представляет
себе, как будет забавно, когда они с Михелем пойдут смот-
реть берлинских медведей 1 или отправятся в зоопарк к
бегемоту Кнаучке. Однако пока придется еще подождать.
И прежде всего следует сообразить, останется ли время
для всех этих развлечений у новоиспеченного чиновника
уголовной полиции Карла Борнемана.

Служба его очень утомительна и не всегда огра-
ничивается восемью часами. А когда кончается рабо-
чий день, начинается учеба. Карл тащит домой толстые
папки давно законченных дел и каждый вечер внима-
тельно изучает их. Он знает, что для новой профессии у
него недостаточно знаний, что двухнедельные курсы и
трехнедельная практика еще не сделали его специалистом.
Но он хочет как можно скорее стать опытным, сведую-
щим специалистом по уголовным делам. И эта учеба, ко-
торой он решил заняться по доброй воле, отнимает у него
большую часть свободного времени. «Когда я стану изве-
стным детективом,— говорит он иногда Михелю,— тогда
у меня будет больше времени с тобой играть. Я научу тебя
всяким песенкам: «Зайчик в ямке», «Знаешь ли сколько
звездочек в небе?» и «Строй, свободная немецкая моло-
дежь!» А потом мы с тобой пойдем к медведям. Но сна-
чала, как ты сам понимаешь, мне нужно еще многому на-
учиться!» И Михель отвечает ему «бам».

Карл не из тех, кто отказывается от своих планов.
Он выше ростом, чем отец, но более щуплый и нервный,
чем его крупная мать. От матери он унаследовал любовь к
порядку. Его письменный стол напоминает операционный,
и никто так часто и тщательно не поправляет свой пробор,
как Карл.

Марго — та совсем другая. Она моложе своего брата
почти на десять лет, изящная, миниатюрная и похожа на
отца. Марго и Карл ладят друг с другом, и ее постоянные
насмешки над его педантизмом никогда не выходят за
пределы добродушной шутки. Ее радует, что Карл так хо-
рошо продвигается по службе. Его настойчивость даже
немного восхищает ее, хотя ему она ни за что не призна-
лась бы в этом. Как это он сидит каждый вечер за своими
книгами...

Карл Борнеман редко отдыхает. После ужина он
обычно говорит жене: «Уложи-ка мальчика» — и раздра-

1 В гербе Берлина имеется изображение медведя. Олицетворяют
его несколько живых медведей, живущих в небольшой вольере на
одной из улиц города.— Прим. ред.
жастся, если женщины не торопятся убрать со стола.
«Нельзя ли выключить радио?» — просит он, вынимает из
портфеля папки с делами, раскрывает их, начинает чи-
тать и делает пометки. На обращенные к нему вопросы
он реагирует, только если их несколько раз громко повто-
ряют. В семье его называют теперь не иначе, как Шерлок
Холмс. Когда в доме не могут что-нибудь найти, все под-
шучивают: «Ну-ка, Шерлок, прояви свои таланты! Где
ключ от шкафа? Нет, ничего ты не умеешь, ровным счетом
ничего!» Карл смеется, но продолжает сидеть над своими
папками.

Работать в уголовной полиции не так увлекательно,
как это кажется некоторым маленьким мальчикам. ЬГ
было еще ни одного случая, чтобы он внезапно выхватил
пистолет из кармана и закричал «Руки вверх!» Никогда
еще не вынимал он застрявшую в двери пулю, чтобы попы-
таться определить, из какого оружия произведен выстрел.
Ни разу не пришлось ему арестовать в каком-нибудь
сомнительном кабачке мужчину подозрительного вида со
следами крови на пальто, который, конечно, оказался бы
не кем иным, как давно разыскиваемым убийцей X. Карл
вообще не имеет никакого отношения к убийцам. Отдел,
в котором он работает, расследует кражи со взломом.
Каждое утро в половине восьмого он появляется в зда-
нии на Нейе Кенигштрассе, вынимает дела, просматривает
протоколы, делает пометки и пытается добиться ясности.
Иногда в его отдел поступает донесение о только что со-
вершенном преступлении. «Кража со взломом на Вюртен-
бергштрассе, 7, в районе Нейлихтенберг, у Крамеров.
Подозреваем, что воры проникли в квартиру при помощи
отмычки. Украдено белье, посуда, деньги». Тогда кто-
нибудь из сослуживцев со стоном говорит: «Опять скучное
дело», надевает пальто и спрашивает: «Карл, ты не мо-
жешь пойти со мной?» Карл Борнеман идет. Для него не
существует неинтересных случаев, он из всего извлекает
пользу. Впрочем, его коллеги тоже перестают считать
дело неинтересным, как только приходят на место пре-
ступления, изучают замок и спрашивают у потерпевшего:
«Скажите, пожалуйста, когда именно вы заметили, что к
вам проникли воры?»

В первый раз Карл наблюдал, как работают сослу-
живцы. Он прислушивался к каждому слову, обращенно-
му к пострадавшему, к квартирантам, к другим жильцам
дома. «Вы кого-нибудь подозреваете?» — «Да, я совершен-
но точно знаю, кто это сделал. Конечно, этот негодяй Гей-
слер, мерзкий пьяница! Вот пойдемте к нему...» Во второй
раз он стал тоже задавать вопросы, в третий — подсказал
кое-что своему коллеге. «Возможно, ты и прав»,— согла-
сился тот. И Карл Борнеман действительно оказался прав.
Во время этих посещений он вместе с сотрудниками по-
падал и в темные кухни, и в богатые конторы, где за
столами сидели толстые мужчины, предлагавшие им сига-
реты и коньяк, и в пекарни, и в старомодные бюргерские
квартиры. Он стоял рядом с рабочим перед клеткой для
кроликов, из которой украли жирное воскресное жаркое.
У маленького сына рабочего градом текли по щекам слезы.
Карл ползал по подвалам и допрашивал старшеклассни-
ков, подозреваемых в том, что они пробрались в школь-
ный физический кабинет и похитили ценные приборы.

За эти три недели Карл Борнеман многому научился,
усвоил много профессиональных приемов. С каждым днем
он все больше укреплялся в уверенности, что делает хоро-
шее и полезное дело, направленное на то, чтобы никто
не нарушал порядок и созидательный труд в этом секторе
его родного города. Цели его государства — его цели, и
жизнь чиновника народной полиции Карла Борнемана
течет без внутренних противоречий. Труд на благо обще-
ства и работа для себя ему одинаково дороги.

В один из апрельских дней 1951 года Карл Борнеман
сидит, как всегда по утрам, у себя в отделе на Нейе Ке-
нигштрассе. Ему досадно, что до сих пор он не напал еще
на след похитителя кроликов в дачном поселке возле то-
варной станции Руммельсбург. Вор совершает уже седь-
мую кражу — если действительно преступные набеги на
семь вольер были совершены одним лицом. Та же повадка,
тот же метод скрывать следы, тот же прием — убивать
зверьков на месте — все это позволяет думать, что здесь
действует один и тот же человек. «Но времена, когда во-
ровали кроликов, собственно, уже прошли! — удивляется
Карл.— Кому захочется из-за нескольких фунтов мяса
угодить в тюрьму? Видит бог, мясо можно теперь достать
и менее дорогой ценой!»

Карл размышляет, прикидывает, вновь и вновь рас-
сматривает план, на котором отмечены семь пунктов, где
были совершены кражи. В это время в комнату поспешно
входит его сослуживец и взволнованно говорит:
— Нужно немедленно выехать на место происшествия.
Кража в часовом магазине на Борнгольмерштрассе. Что,
Клауса нет?

Но Клаус, специалист по этим делам, куда-то уехал
и вернется только через несколько часов.

— А кто еще может быстренько выехать?

Карл Борнеман думает: «Мне они не доверят такое
дело. Тут нужны мастера». Но в душе надеется: может
быть, наконец-то поручат ему самостоятельную работу.
Правда, при этом его немного беспокоит мысль, спра-
вится ли он с ней. «Нет, меня они, конечно, не пошлют».

— А ты бы не мог?

— Почему же...

— Ну так действуй.

— Я только не знаю,— говорит Карл,— не знаю, могу
ли я взять на себя. Ведь это мое первое самостоятельное
дело. И в конце концов...

— Ах, ерунда, в конце концов, каждый когда-нибудь
начинает. Приступай! Вот адрес, внизу тебе дадут машину.
Поддержи нашу честь!

— Хорошо,— говорит Карл, стараясь не показать
своего волнения. Он страшно рад, но, с другой стороны,
у него много опасений.

Итак, он пускается в путь по Иостиштрассе к Шен-
хаузертор и по Шенхаузер-аллее в северную часть города.
Миновав станцию подземки на Шенхаузер-аллее, он сво-
рачивает на Борнгольмерштрассе, которая ведет во фран-
цузский сектор. Сейчас около десяти часов утра. На
улицах много народа, звенят трамваи, около магази-
нов толпятся люди, домашние хозяйки несут битком
набитые кошелки, в подъездах и на залитых весенним
солнцем тротуарах играют дети. Неужели здесь всего
полчаса назад совершена кража? И вор скрылся на виду
у всех?

Карл входит в часовой магазин, который ничем не от-
личается от всех других магазинов. На витрине, среди бар-
хата и стекла, лежат карманные и ручные часы, сверкают
кольца и подвески, важно возвышаются над своими млад-
шими собратьями большие коричневые настольные часы с
золотым циферблатом. Карл замечает все это мимоходом
и снова изумляется: как можно совершить преступление
здесь и в такое время! За прилавком стоит женщина.
На ее лице написано крайнее возбуждение. Не успевает
Карл представиться и предъявить свои документы, как она
разражается потоком ругательств, клянет нахального не-
годяя, рассказывает про перец.

— Негодяй этакий, бросил моему мужу перец в гла-
за, схватил часы и удрал. Что если муж ослепнет?!

Однако вовсе не похоже, чтобы Фердинанд Кегель
ослеп. Он сидит в комнате позади лавки, то и дело оку-
нает лицо в миску с водой, прикладывает к покраснев-
шим, воспаленным глазам тряпочку и, моргая, смотрит
на своего собеседника.

— Какая наглость,— говорит он,— какая беспредель-
ная наглость! Среди бела дня! Слыхано ли это! Украдено
по крайней мере шесть штук часов, не так ли Гретель?

— Семь!

— И это среди бела дня!

— Расскажите все по порядку,— просит Карл.

И узнает следующее. Около девяти часов утра, когда
Фердинанд Кегель открыл свой магазин, вошел молодой
человек и попросил показать ему часы, дамские ручные
часы, желательно с металлическим браслетом.

— Да, я прекрасно помню, он попросил именно с ме-
таллическим браслетом. Я ответил, что таких у меня нет,
их пока не изготовляют. Тогда он попросил другие. «Пока-
жите-ка мне вон те часы»,— сказал он. А когда я хотел
подать их ему, понимаете, как раз в тот момент, когда
я поднял голову, этот подлец бросил мне что-то в лицо,
у меня сразу защипало глаза, я...

— Перец! — перебивает женщина.

— Я, конечно, закричал. Я ведь ничего не видел, по-
нимаете. Я закричал...

— А я никак не пойму, что там такое,— снова преры-
вает его жена.— Сижу в комнате, и мне в голову не при-
ходит, что там может случиться нечто подобное. Сижу и
жую булочку. Ну разве подумаешь, что в магазине этакое
происходит! Вдруг слышу, муж кричит. Я так и подско-
чила, словно ужаленная. «Нет, нет, нет,— слышу я голос
мужа,— что вы со мной делаете?» Я вбегаю...

— И совсем не так это было,— говорит часовщик, все
еще прикладывая к глазам тряпочку.— Я кричал: «На по-
мощь! Полиция!»

— Это безразлично,— говорит Карл Борнеман.—
А что было потом?

— Значит, вбегаю я в магазин,— рассказывает женщи-
на,— этот тип, негодяй этот проклятый, конечно, уже
смылся! Я только и видела, как он сел на велосипед и
уехал. Выбегаю на улицу и крпчу, чтобы его задержали.
Но вы думаете, кто-нибудь хоть пальцем шевельнул?
Стоят все и смотрят, как истуканы. Полиции, разумеется,
нигде нет. То торчат на всех углах, а как понадобится,
никого и не сыщешь. Вот, что я вам скажу, поймайте этого '
молодчика, это опасный тип, просто бешеный какой-то.
А что если мой муж ослепнет?

— Да оставь,— говорит Фердинанд Кегель, который
уже перестал прикладывать примочку к глазам.— Слезами
горю не помочь. Будем надеяться, что господин комиссар
как следует возьмется за это дело. Глазам моим как будто
лучше.

— Как выглядел этот тип? — спрашивает Карл.

— Погодите-ка, как же он выглядел? — задумчиво го-
ворит Кегель.— Он молод, лет двадцати, вероятно, как
думаешь, Гретель?

— Я же его не видела! Только спину, когда он садился
па велосипед. Что же я по спине, что ли, могу определить,
сколько ему лет?

— Я бы дал ему лет двадцать,— говорит Кегель.— Но
кто же станет внимательно разглядывать покупателя?
Ведь не знаешь заранее, что он бросит тебе перец в глаза.

Карл Борнеман уже избавился от чувства неуверен-
ности. Он точно знает, что ему нужно делать, что нужно
узнать у часовщика Кегеля и у его жены и как составить
протокол. Он знает также, что на этом дело для него и
кончится. Он здесь только случайно. Это не кража со взло-
мом, это просто кража, а ими его отдел не занимается.
«Вот ведь получил самостоятельное дело,— досадует
Карл,— а вести его будет другой, и все потому, что мой
отдел не занимается такими случаями!»

Но покамест отсылает машину обратно. Ему потре-
буется некоторое время, чтобы составить протокол, а ма-
шина может именно сейчас понадобиться в полиции. Он
когда кончит, вернется подземкой.

— Значит, ему было примерно лет двадцать? — спра-
шивает Карл часовщика Кегеля.— А особых примет вы не
можете назвать?

Карл Борнеман продолжает подробно расспрашивать
потерпевших, пытаясь освежить в памяти часовщика необ-
ходимые детали. Затем он идет в соседние магазины и
опрашивает продавщиц, не видели ли они, как было дело,
не запомнили ли внешность грабителя.

— Когда я услышала крик фрау Кегель, я, разу-
меется, выглянула на улицу,— рассказывает молодая де-
вушка, которая стоит за прилавком в булочной по сосед-
ству с часовым магазином.— Потом я увидела, как кто-то
промчался на велосипеде. Он еще обернулся. Как он вы-
глядел... Да как вам сказать...

Карл стоит на улице и просит Кегеля указать место,
где стоял велосипед. К нему проталкиваются мальчишки.

— Вы из полиции? Я вам точно скажу, какой он на
вид! Этакий долговязый парень...

— Ерунда,— кричит, перебивая, другой,— он неболь-
шого роста, молодой такой, в куртке, как у всех этих на
западе.

Карл Борнеман записывает. В комнате часовщика он
с присущей ему тщательностью оформляет рапорт об об-
стоятельствах дела и прилагает описание примет гра-
бителя:

«Возраст: около двадцати лет.

Рост: 1,68—1,70.

Фигура: стройная.

Овал лица: —

Волосы: темные.

Глаза: —

Нос: прямой

Брови: темные, густые.

Зубы: предположительно без изъяна.

Диалект: говорит литературным языком с примесью
берлинского диалекта.

Одежда: коричневая, спортивного типа куртка на мол-
нии, желтый шарф, коричневые брюки, башмаки — пред-
положительно на каучуке. Грабитель производит впечат-
ление интеллигентного человека».

— Вероятно, вас навестит мой коллега, который будет
специально заниматься этим делом,— говорит Карл.—
Если вы еще что-нибудь вспомните, пожалуйста, позво-
ните немедленно в полицию. Можете быть уверены, мы
займемся вашим делом со всей тщательностью и энергией!

Жена часовщика, которая была так взволнована, уже
несколько успокоилась.

— Пожалуйста, постарайтесь! Ведь подумать только,
он на все способен! Такой и убить может! — И вдруг,
словно вспомнив что-то, с испугом подносит руку ко рту:—
Ох, я вам даже не предложила чашки кофе!

Карл смеется, приглаживает волосы и прощается. Ему
пришлось затратить немало энергии, чтобы не дать этой
женщине, которая находит темноволосого и рослого поли-
цейского очень симпатичным, усадить себя за стол, на-
поить -кофе и угостить легким завтраком.

Карл едет в подземке к центру. По дороге просматри-
вает свои записи и снова восстанавливает в памяти все
происшествие. «Лихой гангстерский номер — думает он.—
Тут требуется немало дерзости. Жаль, что мне не при-
дется заняться этим случаем». Он передает протокол в
отдел по борьбе с бандитизмом, вручает отчет коллеге и
объясняет ему некоторые детали.

— Лихо,— повторяет тот несколько раз и качает голо-
вой.— Просто удивительно. И вы говорите, что это моло-
дой парень?

— Судя по показаниям очевидцев, да.

— Значит, нет смысла проверять по картотеке, кто из
старых жуликов на свободе и кого взять на подозрение.
По-видимому, это новая фигура. Если я не ошибаюсь,
коллега, вы были сегодня свидетелем появления новой
звезды преступного мира.

Таким образом, с точки зрения служебной, инцидент
для Карла исчерпан. Но он проявляет к этому делу такой
интерес, что даже справляется время от времени, как оно
движется. Дело подвигается с трудом, узнает он. Ничего
нового этот тип в демократическом секторе не учинил.
Часы пока тоже не всплыли. Дело действительно очень
сложное. Часы он, видимо, загнал на той стороне. Мо-
жет быть, в западном секторе у него на счету и другие
преступления.

«Хотел бы я знать,— часто думает Карл Борнеман,—
будет ли это дело когда-нибудь доведено до конца!»

3

Марго Борнеман опускает паяльник. Она откидывает
со лба локон, который опять упал ей на глаза и мешает.
Но не это заставляет ее так досадовать. Просто она никак
не может понять, что ей надо делать. Проволочки пу-
таются, и она уже не знает, что означает желтая, а что
синяя и красная. Надо ли припаять красную проволоку
слева к пластинке или нет? Не так-то просто запомнить
все контакты, с которыми нужно соединить гофрирован-
ные металлические части. Как их там еще называют?
И для чего они, собственно, существуют?

Марго находится в большом зале. Вокруг за столами
сидит много девушек. Она могла бы спросить у них, но
ей стыдно. Сегодня утром ей все объяснили в ремеслен-
ном училище, а теперь ей придется признаться, что она
уже все забыла!

Марго снова берет паяльник. Лицо ее слегка раскрас-
нелось от усердия, но постепенно на нем все сильней начи-
нает проступать смущение. Только что она знала по край-
ней мере, для чего нужна желтая проволочка, а теперь
забыла и это. Марго подавлена и растеряна. «Не нужно
мне было идти сюда,— думает она.— Оставалась бы я
лучше у Эдингера; не так уж там было плохо. Учиться,
конечно, хорошо, но что же поделать, если просто не пони-
маешь того, что тебе объясняют? Все так невообразимо
трудно, невозможно даже запомнить, что тебе рассказы-
вают!» На ее глазах появляются слезы. Она не убирает ло-
кон, который снова упал ей на лоб. Ей так грустно, как
давно не было. «Поговорю-ка я с мастером,— решает
она.— Пойду на биржу труда и попрошу найти мне дру-
гое место. А я еще так радовалась! Но, видно, здесь у
меня не получится, я слишком глупа...» По ее худенькому
лицу катятся слезы, она начинает всхлипывать, на душе
у нее так тяжело, что ей хочется броситься вон, убежать
домой и никогда, никогда больше не приходить сюда, в
этот зал, где она так опозорилась. Она ищет свой носо-
вой платок...

— Что, не получается?

Марго молча кивает головой. Говорить она не в со-
стоянии и изо всех сил прижимает ко рту носовой платок,
чтобы другие не услышали, как она всхлипывает.

Сзади стоит мастер.

— Ничего тут страшного нет,— утешает он и невольно
улыбается, видя вздрагивающие плечи девушки.— Можно
подумать, будто стряслось несчастье. Не надо терять го-
лову! В три дня никто еще не научился делать радиоаппа-
ратуру!

Марго заставляет себя выпрямиться, утирает слезы,
убирает со лба локон. Сейчас она скажет, что больше не
будет здесь работать. Она просто ничего не соображает,
она, к сожалению, слишком тупа для этой профессии и не
хочет напрасно портить ему нервы. Но она не успевает
ничего сказать, потому что мастер говорит о проволоках,
и она не смеет его прерывать.

— Желтая проволока...

Марго внимательно прислушивается. Значит, желтую
проволоку надо припаивать именно так, как она и хотела,
а красную...

Мастер говорит, Марго слушает. Через несколько ми-
нут она уже задает ему вопросы, а потом мастер перехо-
дит к другому столу. Марго усердно трудится над крас-
ными, желтыми и синими проволочками.

4

Прошло пять недель с тех пор, как Берндт Альсен убе-
жал от ворот дома, в котором помещается склад утиля.
Все это время он боялся, что Кам вдруг придет. Но Кам
не появлялся ни в закусочной Эдингера, ни по сосед-
ству. В первые дни после своего приключения Берндт,
каждый раз перед тем, как пойти домой, смотрел
в окно — нет ли поблизости Кама. Думая о том деле,—
а Берндт часто вспоминал о нем,— он неизменно при-
ходил к выводу, что по своей природе Кам — мсти-
тельный тип.

Постепенно осторожность Берндта ослабла. Дня два
он боялся, что за ним охотятся, недели две принимал меры
предосторожности, а потом стал все меньше и меньше
вспоминать о Каме. Теперь, пять недель спустя, этот эпи-
зод уже окончательно отошел в прошлое.

Образ жизни Берндта мало изменился. У него уста-
новились вполне сносные отношения с его хозяином
Эдингером. Правда, отношения эти уже не так хороши,
как были, пока Берндт не настоял на восьмичасовом ра-
бочем дне, а потом отказался купить десять фунтов
кокосового масла «по ту сторону». Как раз в это время
народная полиция установила контроль на секторальной
границе и конфисковала крупные партии контрабандных
товаров.

— Я не хочу иметь дело с полицией,—сказал Берндт.—
Если вам нужно кокосовое масло, вам придется самому
пойти за ним. Доносить на вас я не стану, но я не намерен
наживать себе неприятности.
— Наглец! — выругался Эдингер.— Научился у дев-
чонки, а? Хорошо, что хоть от нее избавились.

— Она тут совершенно ни при чем,— ответил Берндт.

Под «девчонкой» Эдингер подразумевал Марго Борне-
ман, которая прежде работала у него на кухне. С первого
марта ее сменила ворчливая пожилая женщина. Берндт
с ней не ладит и не ищет ее дружбы. Марго ушла как
раз, когда их отношения с Берндтом начали налаживаться.
В последнее время он иногда заходил на кухню, даже
когда ему не нужен был ни бульон, ни кофе, ни шницель.
Они беседовали о вещах, касавшихся их закусочной, но
иногда говорили и на другие темы: о спорте, о кинофиль-
мах, даже о политике. Если только была возможность,
они вместе шли после работы к трамвайной остановке, и
Берндт ждал, пока Марго уедет. Они чуть-чуть не пошли
вместе посмотреть волейбол, но в самую последнюю ми-
нуту Берндт вынужден был остаться работать вечером.

В последний день февраля Марго распрощалась.

— Завтра я начну работать на заводе в Обершене-
вейде,— сказала она.— Придется, конечно, труднее, чем
здесь. Если будет время, я как-нибудь загляну сюда. Будь
здоров!

И Берндт сказал:

— Приходи обязательно!

С тех пор прошел месяц, но Л1арго не появлялась.
Берндту хотелось бы навестить ее, но каждый раз он отка-
зывается от своего намерения. Что подумают ее родители!
Вообще, судя по тому, что рассказывала Марго, дома у
них так много людей, что ему лучше туда не ходить. А что
если позвонить как-нибудь к ней на завод?

Но завод, наверно, очень большой, а он даже не
знает, в каком цеху она работает. «Она обещала прий-
ти,— думает Берндт.— Если не приходит, значит, не хочет
меня видеть. А если так, мне она тоже не нужна».

После того как Берндт сжег все книжки, которыми
некогда так увлекался, он чувствовал себя очень одино-
ким. Он не находил больше общих тем для разговора со
своими друзьями, продолжавшими зачитываться Эддн
Лайтом и подобными авторами. Несколько вечеров под-
ряд он спорил с ними. И они решили, что с ним больше не
о чем говорить, а он увидел, что они просто глупые
упрямцы.
Так кончилась дружба между Берндтом и этими ребя-
тами. Раньше их сближали пестрые книжонки, теперь они
пошли разными дорогами, и Берндт оказался одиноким
на своем безрадостном пути. У него не было никого, с кем
можно побеседовать, и, что самое скверное, он не знал,
о чем ему поговорить. Устало и механически исполнял он
свои обязанности у Эдингера и частенько после работы
долго околачивался в пивной. Что еще делать в свободное
время? Как он ни старался, он не знал, чем заполнить
свою жизнь. Именно из-за этого настроения и произошел
эпизод, после которого Берндт нашел занятие, поглощав-
шее в течение нескольких дней его свободное время по
утрам. Однажды перед работой Берндт вошел в мастер-
скую к отцу во дворе Кармен-Сильвиаштрассе и уселся
на досках.

— Зашел поглядеть, что ты тут делаешь,— объяснил
Берндт в ответ на вопросительный взгляд отца.

Папаша Альсен ничего не сказал. Никогда еще не слу-
чалось, чтобы Берндт хоть словом осведомился о делах
в мастерской. А теперь он пришел посмотреть, как идут
дела! Папаша Альсен был убежден, что это неспроста.
Он продолжал обтачивать только что укрепленный на вер-
стаке брусок и усиленно старался сохранить обычное вы-
ражение лица. Внимательно наблюдавший за отцом
Берндт так и не смог найти в нем следов удивления. Отец
выглядел как обычно: глаза за стеклами в металлической
оправе прищурены, под мясистым носом, словно в такт
движению стамески в нервных, покрытых густой сетью
жилок руках, шевелятся втянутые губы. Да, у верстака
стоит папаша Альсен — худощавый седоволосый мужчи-
на, у которого за плечами уже более шестидесяти лет.

— Что это ты делаешь? — спросил Берндт.

— Книжный шкафчик,— ответил Пауль Альсен,— ты
же видишь.

— Этого я как раз и не вижу,— улыбнулся Берндт.—
Там что, будут стекла?

— Нет!

— Без стекол я бы не стал делать. Будет попадать
пыль, и книги загрязнятся.

— Для себя я бы тоже сделал со стеклами. Но заказ-
чик требует, чтобы было именно так.

— А ты ему не сказал, что это глупо?

— Если ты скажешь заказчику, что его требования
глупы, он найдет другого столяра,— возразил Пауль
Альсен.

«Все это не то,— думает Берндт.— Отец даже не мо-
жет мастерить так, как ему хочется». Но он вовремя
вспоминает, что у Эдингера ему тоже редко удается на-
стоять на своем, и смотрит на отца, который прилаживает
ножки и сверлит отверстия для шурупов. Он чувствует
себя немного неловко и очень хотел бы знать, что сейчас
думает о нем отец.

— Если бы это была мягкая порода дерева,— поясняет
отец, хотя никто его не спрашивает,— сверлить было бы
не обязательно. Но при твердых породах иначе нельзя.

Берндту очень хочется взять в руки бурав, почувство-
вать, как он ввинчивается в дерево и выбрасывает из
отверстия белые стружки. Но он чувствует себя как-то
неловко. «Как часто отец пытался заинтересовать меня
столярным делом, а я все отлынивал. Теперь я пришел
просто потому, что меня вдруг потянуло, мне хочется
работать вместе с ним. Со всем другим у меня не выго-
рело...»

— Много на этих вещах не заработаешь,— говорит
отец.— Их нужно изготовлять сериями. Тогда они были бы
дешевле. Но такой маленькой столярной мастерской, как
моя, всегда трудно приходится. Если бы можно было
сделать десять или двадцать шкафчиков или целую сот-
ню, вот тогда было бы выгодно. Я же делаю два: один по
заказу, другой про запас; конечно, я продам его, но не
сегодня и не завтра. А капитал тем временем лежит без
движения.

— Зачем же ты делаешь второй?

— Затем, что иначе было бы просто невыгодно рабо-
тать,— объясняет Пауль Альсен.

«Нет, все-таки это совсем не то, что мне нужно,— ду-
мает Берндт.— Трудно удержаться на поверхности с та-
кой маленькой столярной мастерской. Мастерить, наверно,
приятно, но если от этого не получаешь материальной
выгоды, то всякая охота пропадет. Раньше я ни в чем не
разбирался, а теперь ясно вижу, в чем именно кроется
главный порок крохотных предприятий».

— Фабрика, конечно, все делает дешевле,— объясняет
Пауль Альсен, привинчивая ножки к шкафчику.— Конеч-
но, фабричные стоят не так дорого. Но зато вот уж чего
на фабрике не могут сделать! — Он проходит между
двумя верстаками. Берндт встает и идет за ним. Отец
указывает на письменный стол, стоящий у окна и зали-
тый светом. И хотя Берндт ничего не понимает в столяр-
ном ремесле, он сразу видит, что там стоит что-то необык-
новенное, произведение искусства, настоящий шедевр.
Крышка стола отливает светло-желтыми тонами, и по-
верхность ее инкрустирована мельчайшей деревянной мо-
заикой. Эта мозаика образует розетки, звездочки, изви-
вающиеся ленты, цветы и причудливые орнаменты. Она
переливается разными цветами, то поглощая, то отбра-
сывая падающий на нее свет. И поэтому, когда крышку
стола рассматриваешь с разных сторон, краски на ней все
время меняются.

— Здорово,— сказал Берндт с восхищением, гордясь
человеком, который создал этот стол,— своим отцом.

— А посмотри-ка сюда! — говорит Пауль Альсен.

Он открывает изогнутые дверцы стола, внутри видне-
ются ящики, дерево их мерцает розовым светом, напоми-
нающим цвет спелого персика.

От ящиков исходит сильный, пряный запах. Они бес-
шумно и легко выдвигаются и так же легко задвигаются.
Бесшумно закрывается и дверца с искусно вставленным
сложным замком. В это мгновение, здесь, у письменного
стола, Берндт понял, что стоит стать столяром.

— Великолепно,— сказал он.— Чудесно. Ты настоя-
щий мастер.

— Что же, если почти пятьдесят лет каждый день де-
лать одно и то же...— Слова эти должны звучать скромно,
но Берндт понимает, что отец гордится своим ремеслом.

Д4 теперь Берндт считает абсолютно возможным, что
скоро и он будет работать здесь в мастерской, радостно
и любовно создавая из мертвого дерева предметы, полные
жизни. И он еще долго сидит на досках и говорит с отцом
о всякой всячине. «Совсем не так плохо быть столяром,—
думает Берндт, уходя.— И отец все-таки милый, хоро-
ший старик!»

Он едет к Эдингеру, и день проходит, как обычно.
Берндт, как обычно, обслуживает посетителей, из-под полы
продает сигареты друзьям и удивляется, что Эдингер при-
глашает так много людей в заднюю комнату: в этот ве-
чер человек пять-шесть. Порой Эдингер куда-то исчезает,
и тогда Берндту одному приходится управлять всем заве-
дением, а это нелегко. В этот вечер он долго стоит у окна,
смотрит сквозь занавеси и думает: «Если Марго не хочет
прийти, пусть не приходит. Я за ней бегать не стану, я даже
не знаю, где она. В конце концов, она обещала прийти, и
если не придет, меня это нисколько не огорчит».

Но в действительности это очень его огорчает.

Через два дня он снова сидит на груде досок в столяр-
ной и смотрит, как отец мастерит низенький столик для
радиоприемника.

— Если ты столяр, ты обязан разбираться в сортах и
свойствах дерева,— говорит отец.— Иначе нечего и брать-
ся за ремесло. Ты должен с первого взгляда уметь разли-
чать, сколько лет дереву. Должен знать, коробится оно
или нет, какой у него запах, чувствовать его.

— Знаешь,— говорит Берндт,— мне хочется самому
смастерить себе что-нибудь. Например, шахматный столик.
Если бы ты мне чуточку помог...

Пауль Альсен молчит. Берндту видна только его спина,
согнувшаяся над рубанком и словно застывшая. Пауль
оборачивается и смотрит на сына поверх очков; он даже
снимает очки, чтобы лучше видеть. Да, несмотря ни на
что, там сидит действительно его сын. Теперь, когда Пауль
Альсен уже утратил всякую надежду, Берндт неожиданно
пришел в мастерскую и захотел сделать шахматный сто-
лик, проявив интерес к дереву и рубанку. И, может
быть — только бы не сглазить,— из него все же получится
столяр.

— Конечно, ты можешь сделать столик,— говорит
Пауль,— но, может быть, лучше, если я немного помогу
тебе?

И вот в течение трех дней все свободные утренние
часы Берндт проводил в мастерской отца. Он сам выбрал
дерево, обрезал его ленточной пилой и попросил показать,
как подгоняются отдельные части. Отец помогал ему.

— А теперь,— сказал старый Альсен, когда стол уже
стоял на четырех ножках,— теперь надо приниматься за
крышку. Можно протравить ее, покрыть черные клетки мас-
ляной краской. А можно вставить деревянные пластинки.

— Конечно, лучше вставить!

Берндт трудился еще два утра. Он извел много мате-
риала, и все безуспешно. Отцу часто хотелось помочь ему.
Но он решил не вмешиваться и молча стоял возле сына
и его произведения, которое, казалось, так и останется
незаконченным.
— Покрась — и все,— посоветовал он.

Но Берндт упрямо и аккуратно продолжал вставлять
темные и светлые квадратики, которые должны были об-
разовать совершенно ровную поверхность.

Настойчивость у него есть, радовался отец. Но он ви-
дел, что у сына неловкие руки, что у него нет чутья и
любви к дереву, без которых нельзя стать столяром. На
третий день Альсен сказал:

— Оставь, Берндт, я сам доделаю твой стол.

Берндт грустно улыбался.

— Конечно, нельзя судить по нескольким дням, вер-
нее даже по нескольким часам, выйдет ли из человека
хороший мастер,— сказал отец.— Но знаешь, Берндт,
поверь моему опыту, настоящего столяра из тебя не по-
лучится.

И вот Берндт сидит на досках, сложенных штабелями,
и смотрит, как работает отец.

— А ведь кажется, совсем легко сделать такой шкаф-
чик,— замечает он.— Если бы только люди знали, как
трудно сделать такую вещь.

«Отец — настоящий мастер. И если даже я не извлек
пользы для себя, зато я по крайней мере знаю, какой за-
мечательный мастер мой отец. Жаль только, что я не могу
ничем увлечься по-настоящему. Жаль, что к столярному
делу у меня сердце не лежит. С отцом, безусловно, инте-
ресно работать!»

— Ну, я пошел к Эдингеру. Желаю удачи,— говорит
Берндт и уходит.

Пауль Альсен знает, что завтра сын уже не придет.
Но он не жалеет об этом. Теперь он совершенно уверен,
что из Берндта столяра не сделаешь, и он не станет сер-
диться за это на Берндта.

В начале апреля Берндт решил наконец записаться в
шахматный клуб. Он играет уже много лет и, как ему ка-
жется, у него есть данные. Друзьям очень редко удава-
лось выиграть у него. «Может быть,— думает Берндт,— я
увлекусь игрой».

В четверг вечером он сразу же после работы едет в
район Панков. Здесь в одной из комнат пивной собираются
игроки шахматного клуба «Черные-белые». Хозяин на-
правляет его вдоль по коридору, он спускается на несколь-
ко ступенек и входит в тихую комнату, наполненную
дымом, запахом пива и молчанием. За шестью досками
сидят мужчины, подпирая руками головы, перед ними стоят
пивные кружки. Время от времени кто-пибудь сделает
ход, ударит рукой по столу, вежливо ругнется; потом
отхлебнет глоток, затянется сигаретой, скажет «шах»,
«н-да» или «беру вашего слона». Никому нет дела до
Берндта. Он говорит «добрый вечер» и останавливается
у одной из досок. Засунув руки в карманы и вытянув
шею, он погружается в созерцание игры.

Белые атакуют в районе неприятельской королевы.
Они движутся двумя конями, слоном и королевой, потом
выставляют цепь пешек, прорывают неприятельский за-
слон и вводят в бой ладью... Но внезапно черный слон
проносится почти через всю доску, угрожая белой коро-
леве и вынуждая ее отступить. При следующем ходе про-
тивники размениваются конями, и вот атака белых, пода-
вавшая такие большие надежды, захлебнулась. Второй
конь белых вынужден отступить, а королева внезапно
оказалась блокированной. Черные захватили инициативу.

— Вы член клуба?

Берндт оборачивается. Человек очень маленького ро-
ста смотрит на Берндта снизу вверх и говорит:

— Мое имя Фенхель. Я здесь председатель.

Берндт называет себя.

— Я желал бы вступить в члены вашего клуба,—
говорит он человечку.— Собственно, для этого я и при-
шел. Но мне бы хотелось в начале немного освоиться.

Он улыбается, маленький человек улыбается тоже,
показывая редкие желтые зубы.

— Пожалуйста,— приглашает Фенхель,— может быть,
вам хочется сыграть партию? Это можно организовать.
Сегодня у нас тренировочные занятия. Вот если вы при-
дете на будущей неделе, когда у нас будет турнир, это
окажется невозможным.

— Да, я непременно сыграю разок,— говорит Берндт.

Фенхель желает ему приятно провести вечер и пожи-
мает руку. Берндт несколько удивлен: зачем, собственно,
пожимать руку, если после этого остаешься вместе в одной
комнате? Берндт садится, заказывает пива и начинает
осматриваться. Комната почти ничем не отличается от
обычных помещений для обществ и ферейнов. На стенах
висят вставленные в рамки карты для игры в скат: «Grand
ouvert сыграно господином Людвигом Бернкрафтом, сред-
няя рука, 27.6.48. Первая рука — господин Гергарт Клейн,
последняя рука — господин Эгон Вирцкау». Шесть таких
достопримечательностей украшают стены. Берндт знает,
что они составляют гордость хозяина пивной, хотя ему не-
понятно, чем, собственно, здесь можно гордиться. Эдингеру
далеко до этого хозяина. У Эдингера на стенах закусочной
красуются лишь четыре доказательства столь редкой
удачи, выпадающей при игре в скат. Кроме того, один из
экспонатов Эдингера далеко не достоверен. Взор Берндта
скользит дальше и задерживается на картине, которая
изображает высадку потерпевших кораблекрушение пас-
сажиров шхуны «Мария III» на остров Палаван 17 марта
1876 года. Это чудо искусства длиной почти в два метра,
а высотой в полтора. Оно состоит из сизо-серого неба и
серо-голубого моря, которое оживляет беснующаяся пена,
тогда как небо — и как же могло бы быть иначе — разно-
образят эскадрильи чаек. В центре картины изображена
отчаянная борьба со стихией тех, кто в этот памятный
день, 17 марта 1876 года, с огромным трудом достиг суши.
Здесь нарисован плывущий плот, на котором находятся
трое мужчин и женщина, если только это действительно
женщина. У нее длинные иссиня-черные развевающиеся
волосы, и это заставляет предположить, что в этой фигуре
художник запечатлел именно женщину. Но черты ее лица
отличаются такой суровостью и энергией, что гораздо
больше оснований подозревать в ней мужчину. Она вце-
пилась в раскачивающуюся мачту и смотрит вдаль, не
близится ли спасение? Но спасение, очевидно, не бли-
зится. Другие фигуры, изображенные на плоту —
это негр в набедренной повязке, светловолосый бога-
тырь в изодранном кафтане — дух его не сломлен ката-
строфой,— и раненый человек с рукой на перевязи. Но и
он не падает духом и указывает рукой, которую пощадило
провидение, на спасительную сушу, виднеющуюся на гори-
зонте в виде затянутых дымкой гор. Но что же, однако,
замышляет эта акула, плавники которой виднеются в ниж-
ней части картины, у самого поврежденного края рамы
и рассекают волны с быстротой стрелы? — вопрошает со-
чувствующий героям картины зритель.— Что будет, если
разойдутся бревна плота? Канаты, которые их связывают,
уже ослабли. Но зрителя совершенно успокаивает подпись
под картиной, которая возвещает о благополучной высадке
на сушу всех этих несчастных, а подписи, как известно,
всегда следует доверять...
Берндт продолжает рассматривать комнату. Он видит
два окна, занавешенные желтыми гардинами и, очевидно,
выходящие во двор. На расстоянии пяти метров и при та-
ком освещении Берндт не может с уверенностью утверж-
дать, что гардины очень грязные, но в душе он убежден
в этом. Между окнами, на высоте человеческого роста,
прибита полка, где стоят оловянные кружки, а также гли-
няные и стеклянные сапожки. Свободное пространство в
простенках покрыто различными изречениями. С почер-
невшего потолка свисают металлические лампы. Стеклян-
ные подвески, пожалуй, могли бы блестеть, если бы не
были так грязны.

Одним словом, типичное помещение ферейна, как две
капли воды похожее на все другие помещения такого же
рода. Берндт с утра до ночи находится в этой обстановке
и чувствует отвращение при мысли о том, что нужно про-
вести еще один вечер здесь, где так же мерзко, как у Эдин-
гера, и, может быть, даже хуже.

На некоторых досках играть уже кончили. Кое-кто
встал. Другие сидят, откинувшись на стульях. Кажется,
сейчас можно уже беседовать вполголоса. Во всяком слу-
чае двое мужчин, которые все еще сидят, склонившись над
доской, не возражают. «Я, видимо, здесь самый моло-
дой»,— констатирует Берндт. Одному из них, может быть,
лет тридцать, остальным сорок с чем-то, некоторым за
пятьдесят. Но вдруг Берндт замечает женщину, которая,
очевидно, сидела в глубине комнаты. Сейчас она идет к
двери. На мгновение задержавшись около группы мужчин,
она направляется к выходу. «Ей лет тридцать, вероят-
но»,— думает Берндт, но прежде чем он успевает удивить-
ся тому, как это женщина попала в мужское общество, к
нему подходит Фенхель и говорит, обнажая свои желтые
зубы:

— Если вы хотите сыграть, давайте, мы сейчас снова
начинаем. У меня перерыв, а вы попробуйте сыграть с кем-
нибудь из присутствующих. Не знаю только, в форме
ли вы...

— Не очень,— улыбается Берндт.— Может быть, для
начала выбрать противника послабее.

— Господин Бейнкаммер,— говорит Фенхель,— наибо-
лее подходящий для вас партнер. Но я вижу, он уже
играет. Может быть, вы попробуете с фрейлейн Шак?

— С той дамой, которая только что прошла?
— Да,— говорит Фенхель,— единственная	женщи-

на — член нашего клуба.

Берндта представляют фрейлейн Шак. Он здоровается
с ней и садится напротив. Она выбирает белые, игра на-
чинается, и Берндту сначала трудно парировать искусно
разыгранный дебют. Только после десятого хода он мо-
жет наконец рассмотреть свою партнершу. Ей лет три-
дцать, но она выглядит моложе. Коротко подстриженые
ло последней моде волосы бойкой прядкой спадают на
лоб. Черты лица правильные, большой рот красиво очер-
чен. Женщина сосредоточенно смотрит на доску, потом
поднимает глаза, замечает устремленный на нее взгляд
Берндта и спрашивает, улыбаясь:

— Вы здесь первый раз?

— Да,— отвечает Берндт, но находит ее вопрос
излишним. Раз она член клуба, значит, она знает, что он
здесь впервые!

— Скучное сборище. Я люблю играть, но другой клуб
очень далеко, иначе меня бы сюда и на аркане не за-
тащили.

Женщина говорит тихо, боясь помешать окружающим.
Да ее слова и не доставили бы им большого удовольствия.

— Вы будете приходить сюда?

— Не знаю,— говорит Берндт.

— Приходите. По крайней мере будет хоть с кем пе-
реброситься словом. Здесь все сидят как истуканы за
своими досками.

— Мы мешаем,— говорит, улыбаясь, Берндт и роки-
руется. «Не так уж много я говорил. С чего это она
взяла, что я хороший собеседник?»

— Шах! — угрожает она. Но ее атака весьма прими-
тивна.

«Хорошенькая,— думает он,— и, кажется, очень слав-
ная. Только мала и широковата в кости. Жаль, я не раз-
глядел, какие у нее ноги. Она похожа на официантку опре-
деленного типа. Есть такие практичные девушки, всегда
веселые, необидчивые, умеют справиться с подвыпившим
гостем. На мой вкус, немного неженственна»,— заклю-
чает он свои наблюдения и сосредоточивает все внима-
ние на игре.

Отбив еще одну плохо замаскированную атаку фрей-
лейн Шак, которую она пытается провести в центре с по-
мощью королевы и коня, Берндт создает хорошие исход-
ные позиции на своем королевском фланге и концентри-
рует свои силы, чтобы подготовить тяжелый удар.

— Вы из Панкова? — интересуется фрейлейн Шак.

— Пренцлауэр-Берг, Роденбергштрассе... Поберегите
вашу королеву!

«Разговаривать можно и после игры»,— думает Берндт.

Но конец уже скоро. Его противница делает несколько
серьезных ошибок, дает разбить свою защиту из пешек
и укрывает короля за слабым заслоном. У Берндта
освобождаются ладьи, он изолирует королеву против-
ника, разменивает две фигуры и загоняет белого ко-
роля в угол.

— Я думаю, на этом можно кончить,— говорит
Берндт.— Сейчас я пройду пешкой насквозь, а не то объ-
явлю шах... и вы все равно проиграли.

— Слабая женщина признает себя побежденной,— и,
улыбаясь, она откидывается на спинку стула.— У вас най-
дется для меня сигарета?

Они курят. Не зная, о чем говорить, Берндт начинает
острить по поводу картины «Высадка потерпевших кораб-
лекрушение пассажиров шхуны «Мария III» на острове
Палаван 17 марта 1876 года». Фрейлейн Шак смеется над
его остротахми и показывает два ряда здоровых крупных
зубов.

На остальных досках партии тоже заканчиваются.

Фенхель появляется около Берндта и спрашивает;

— Как дела?

— Неплохо,— отвечает Берндт.

— Сильный партнер для вашего клуба, господин Фен-
хель,— хвалит фрейлейн Шак,— не упускайте этого
игрока.

— Могу ли я включить вас в состав участвующих в
следующем турнире?

— Лучше не надо,— говорит Берндт,— не знаю, смогу
ли я принять в нем участие. При моей профессии всегда
мэжет что-нибудь неожиданно помешать. Вдруг я не
смогу прийти, а вы...

— На всякий случай я буду иметь вас в виду,— заве-
ряет Фенхель.— Если вы не сможете явиться, я заменю
вас. Но если вы собираетесь участвовать, будьте любезны
прийти вовремя. Мы привыкли начинать аккуратно!

«Словно в школе,— думает Берндт.— Да еще этот про-
тивный сарай».
— Посмотрим,— говорит он.— Благодарю вас за то,
что вы дали мне возможность сыграть.

— Не за что. Пожалуйста, приходите,— господин
Фенхель раскланивается с ним на прощание точно с важ-
ным гостем.— Было бы очень мило,— говорит он,— если
бы вы снова пришли. Молодежь, понимаете. Вы вдохнули
бы новую жизнь.— И он перебирает согнутыми в локтях
руками, словно орудует копром.— Здесь все пожилые.
Молодежь...

— Подумаю,— говорит Берндт.

— Выйдем вместе? — спрашивает фрейлейн Шак.

— Да, здесь больше нечего делать,—говорит Берндт.—
Разумеется.

Пропуская ее вперед, он пытается незаметно разгля-
деть ее ноги. Но на ней слишком длинная юбка. Берндт
помогает фрейлейн Шак надеть пальто. Она маленькая,
замечает он. Когда она сидит, она кажется больше.

Они идут по проходу через зал и выходят на улицу.
Выясняется, что им по пути. Берндт старается придумать,
что бы такое рассказать, и начинает плести что-то весьма
бессвязное. Но внезапно всякая необходимость вести бе-
седу отпадает. Фрейлейн Шак берет его под руку, прижи-
мается к нему и говорит:

— Приходите, приходите обязательно! Вы не знаете,
до чего здесь всегда скучно. Я давно уже так не весели-
лась, как сегодня. Вы обещаете прийти? — и смотрит на
него в упор.

— Не знаю,—говорит несколько удивленный Берндт.—
Я с удовольствием, но я не знаю, будет ли у меня время.
«А разве мне хочется прийти?» — задает он себе вопрос.

Женщина рассказывает о клубе и смеется над стари-
ками, у которых на уме одни только шахматы. Больше их
ничто не интересует, с ними и словом не перемолвишься.

— С вами по крайней мере хоть поговорить можно,—
заявляет она уже второй раз за этот вечер.— Мне сюда,—
продолжает она.— Вы меня проводите еще кусочек? — и,
не ожидая ответа, она сворачивает в боковую улицу.

«Невежливо проститься сейчас»,— думает Берндт,
пройдя с ней несколько шагов.

Он так озадачен быстрыми, агрессивными и бесцере-
монными манерами этой женщины, что не сразу может
сообразить, что ей сказать. Шутить кажется ему неумест-
ным. Берндт молча идет рядом с фрейлейн Шак и удив-
ляется, как быстро меняется ситуация. Два часа назад они
впервые увидели друг друга, а сейчас он ведет ее под руку,
провожает домой. Наоборот, поправляется он, она ведет
меня под руку и заставляет провожать ее домой! Посте-
пенно его начинает злить, что он не может найти тему
для беседы. Любая фраза, которую он придумывает, ка-
жется ему банальной, нелепой, глупой. И чем больше ста-
рается Берндт, тем неуверенней становится.

— Сколько вам лет? — спрашивает женщина.

— Восемнадцать,— отвечает Берндт.

— Восемнадцать! Но вы кажетесь старше. Впрочем,
не намного. Я бы дала вам лет двадцать.

«Теперь мне следует спросить, сколько ей лет»,— ду-
мает Берндт, но не спрашивает и только злится на себя.

Они идут по темной улице, обсаженной деревьями.
Горят редкие фонари. Тротуар проложен не везде. Иногда
под ногами хрустит песок и гравий. Кое-где блестит мок-
рый асфальт. Им приходится идти осторожно. Иногда они
расходятся, чтобы обойти лужу, при этом фрейлейн Шак
легко и свободно держит руку Берндта.

— Вот я вас в какую глушь завела,— говорит она ви-
новатым тоном и улыбается.

— Это неважно,— отвечает Берндт и испытывает же-
лание надавать себе пощечин, такими глупыми кажутся
ему собственные слова.

Здесь теплый и мягкий воздух. Вероятно, где-то неда-
леко разбиты сады. Пахнет землей, преющими листьями
и почками, из которых вот-вот пробьется молодая зелень.
Этот вечер так располагает к тому, чтобы молча идти рука
об руку по темным улицам, вдыхать чудный воздух и ощу-
щать близость друг друга. Но Берндт чувствует, что жен-
щина рядом, которая, несомненно, тянется к нему, вдруг
отдалилась, хотя рука ее все так же лежит в его руке.

«Каким дерзким я иногда бываю! — вспоминает
Берндт.— Как легко могу взять девушку за подбородок
и поцеловать, не испытывая при этом ни малейшего стес-
нения! А вот сегодня я не могу выжать из себя ни слова».

— У вас мало времени,— говорит она,— не стану вас
задерживать. Я и так заставила вас сделать большой
крюк. Я живу здесь рядом, на соседней улице.

— Нет, нет, я провожу вас до дому,— говорит Берндт.

Рука ее уже не прижимается к его локтю, и кажется,
вот-вот она ее отнимет совсем.
— Сейчас мы придем,— говорит женщина, и Берндт
видит при свете фонаря, что она улыбается. Но улыбка
эта уже другая. В ней чувствуется какая-то беспомощ-
ность и усталость.

Они подходят к высокому дому с множеством табли-
чек и звонков на дверях.

— Большое спасибо, что проводили меня.

Она стоит рядом с ним и смотрит ему в глаза. Берндт
не может разглядеть ее лицо, слишком темно.

«Что сейчас делать, проститься? — размышляет
Берндт.— Или сказать еще что-нибудь? Разве *не женщина
прощается первой?»

— Вы придете в клуб?

— Да,— говорит Берндт,— конечно.

— Я буду очень рада,— говорит она, кладет руку на
его плечо, и Берндт чувствует, что она прижимается к
нему. «Может быть, она хочет, чтобы я поцеловал ее? —
думает он.— По-видимому, хочет. Может быть, мне сле-
дует подняться к ней? Может быть, она живет одна? Не
обидится ли женщина, которая хочет, чтобы ее поцело-
вали, если ее не поцелуют?»

Ее рука все еще лежит на его плече. Прикосновение
становится слабее, неуверенней. Постепенно рука начи-
нает скользить вниз по его руке и наконец падает.

— Право, я буду очень рада,— повторяет она.

— Постараюсь. Спокойной ночи!

— Счастливого пути! — Она слегка пожимает на про-
щание его руку, быстро поворачивается и идет к двери.
Когда Берндт, пройдя несколько шагов, оборачивается,
ее уже нет.

Берндт медленно идет назад по улице, обсаженной де-
ревьями. «Она, наверно, считает меня желторотым птен-
цом, болваном»,— думает он. Но он сам удивляется, на-
сколько ему все это безразлично.

Через десять минут Берндт уже в трамвае. Он знает,
что никогда больше не переступит порог клуба и не увидит
фрейлейн Шак. И в то “время как трамвай движется по
Берлинер- и по Шенхаузер-аллее, он думает о Марго Бор-
неман.

5

— Нам нужно учиться и учиться,— говорит Эгон
Кам.— Все, что мы делали до сих пор,— сплошное ребя-
чество.
Он сидит в комнате своего друга Иоахима Пфафнера
на Паризерштрассе, в британском секторе. По календарю
сегодня 8 апреля. В комнате мало что изменилось с того
февральского воскресенья, когда Хильда сообщила своему
другу, что ему предстоит стать отцом. Здесь все то же
изобилие пустых цветочных горшков и все так же не хва-
тает доски в платяном шкафу.

Нет, кое-что все-таки изменилось: печь в углу уже не
холодная. Она излучает тепло, и молодым людям не
нужно кутаться в одеяла.

— Возьмем хотя бы дело с цветным ломом,— говорит
Кам.— Если бы во дворе оказалось трое мужчин с дубин-
ками, они смело могли бы нас прикончить. Попадись нам
навстречу полицейский, когда мы тащили мешок по улице,
и дело кончилось бы несколькими месяцами тюрьмы.
Я всегда воображал, что достаточно изучил гангстерскую
литературу. Но стоит мне начать действовать, как я до-
пускаю грубейшие промахи. Следующий раз, говорю тебе,
все должно быть предусмотрено с абсолютной точностью!
В наших расчетах не может оставаться никаких неизве-
стных величин!

— Вот именно,— говорит Иоахим Пфафнер. «Следую-
щий раз такую штуку нужно будет действительно блестяще
подготовить,— думает он про себя.— Я должен обяза-
тельно выручить столько, чтобы заплатить врачу. Если бы
пЗ крайней мере я хоть что-нибудь отложил!..»

За последнее время у Иоахима Пфафнера дважды
были деньги — его доля от продажи цветного лома со-
ставила сорок восемь марок. Он купил сигарет, бутылку
вина и угля, чтобы Хильда не мерзла, затем еще не-
сколько пачек сигарет — и деньги кончились. Потом он
продал семь штук часов, похищенных Камом. И выручил
двести семнадцать марок. Пятьдесят из них причиталось
ему, но зато пришлось уплатить часть квартирной платы.
Кроме того, Иоахим купил себе новую рубашку и пару
носков, починил подметки, раздобыл курево и сходил в
кино. Сегодня вечером у него есть еще двенадцать марок
и двадцать два пфеннига. Для первоклассного врача тре-
буется двести марок.

— Дело с часами,— продолжает Кам,— тоже ‘было
организовано по-идиотски. Правда, оно сошло благопо-
лучно. Но как легко могло все сорваться! Представь себе
только, что перец попал бы этому дядюшке не в глаза, а
куда-нибудь на костюм. Конечно, я всегда бы успел удрать.
Но если бы кто-нибудь вдруг вошел! Нет, из всего этого
надо извлечь урок. Следующее дело должно быть подго-
товлено чисто. И ты обязан принять в нем участие!

Иоахим Пфафнер вспоминает минуты, которые он про-
вел в одиночестве во дворе, когда стоял около сарая и ему
казалось, что в самом темном углу кто-то притаился.

Иоахим помнит, что он решил никогда, никогда больше
не подвергать себя такой опасности.

— Я не могу,— говорит он, улыбаясь.— Знаешь, Эгон,
у меня просто нервы не выдержат. Я буду продавать то,
что ты достаешь. По-видимому, я продаю лучше, чем ты.
Но принимать участие в самой операции — нет, из этого
ничего не выйдет, это бессмысленно. Я—

— Тогда мне придется найти кого-нибудь другого! Или
даже нескольких.

«Нельзя допустить, чтобы он обошелся без меня. Нам
еще нужно работать вместе. Как только у меня будет до-
статочно денег, я сам от всего откажусь. Но сейчас Кам
обязан позволить мне заработать!»

— Знаешь,— говорит Иоахим, стараясь обмануть
Кама.— Я попытаюсь еще раз. Может, я способен на
большее, чем мне кажется. «Может, дело и не дойдет до
этого»,— надеется он в душе.

— Ах, видишь ли,— отвечает Кам,— я ведь тоже не
верю, что ты станешь настоящим гангстером. Лучше всего,
если в нашей фирме я возьму на себя снабжение, а ты —
сбыт. Я буду доставать товар, а ты продавать. По-моему,
так будет лучше всего. Впрочем, у меня есть уже один
человек на примете. Да ты, наверно, его знаешь. Он спе-
кулировал на черном рынке на Александерплац, а потом
стал перекупщиком. Он пытался встать мне поперек до-
роги, но просчитался. Мы звали его Сосунком. Помнишь?

— Нет,— отвечает Иоахим.

— Я почти уговорил его. У него дела идут так же по-
гано, как и у нас. Он хотел уже было вступить в иност-
ранный легион, да потом раздумал. Я говорил с ним. Ду-
маю, он согласится. Но прежде всего нужно обязательно
достать пистолеты! Без пистолетов я ничего больше де-
лать не буду. Это просто безумие!

— А где ты собираешься их достать?

— Не знаю еще,— отвечает Кам.

Но он уже знает.
6

Миллионы людей в Германской Демократической Рес-
публике и в демократическом секторе Берлина жаждут
учиться. У подавляющего большинства в прошлом не было
возможности заниматься. Сейчас эта возможность есть.

Не зря говорят о царящей здесь атмосфере учебы.
Молодые крестьяне и рабочие готовятся к поступлению в
университет. Организуются ремесленные училища. В на-
чальной и полной средней школе занятия идут интенсив-
ней, чем когда-либо прежде. Врата в крепость науки рас-
пахнуты настежь. В них устремляются толпы алчущих
завоевателей.

Но человек, который страстно одобряет все, что проис-
ходит в этой части Германии, сам не хочет учиться. Это
Вилли Борнеман. Он шофер, а шоферы сейчас, несом-
ненно, нужны. Однако есть люди, которые полагают, что
Вилли Борнеман способен на большее, чем водить трех-
тонный грузовик. Они полагают, что он мог бы управлять
многими грузовиками, управлять на расстоянии, органи-
зуя эксплуатацию и руководя диспетчерами. «Это меня-то
на административную работу! — восклицает в таких слу-
чаях Вилли.— И не подумаю даже. Мне письменный стол
не подходит».

Сегодня товарищи снова пытались переубедить Вилли.
За это взялся сам секретарь партийной ячейки СЕПГ на-
родного предприятия, где Вилли после окончания войны
работает шофером.

— Вилли,— говорит он,— ну подумай, ты ведь у нас
на предприятии один из наиболее политически сознатель-
ных работников. Ты старый, опытный шофер, и ты самый
подходящий человек, чтобы руководить автомобильным
парком! Оскар всегда хорошо справлялся с этим делом,
но его перевели в управление кадрами, и теперь работа
запущена. Возьмись-ка ты за нее!

Они стоят во дворе предприятия. Позади них открытые
двери в гараж. Перед ними стоит грузовик, у которого ме-
няют заднюю ось. Это машина Вилли. Вилли смотрит на
грузовик, руки его выпачканы маслом, кепка сдвинута на
затылок, лицо вымазано тоже. Вилли Борнеман смотрит
на свою машину и думает: «Отдать другому этот грузо-
вик? Да он, глядишь, совсем заездит его! А самому за-
браться вон туда, в будку, выписывать путевки и запол-
нять листки!»
— Ну знаешь ли...— говорит он и, переведя взгляд со
своего грузовика на служебное помещение, где сидит на-
чальник гаража, не произносит больше ни слова.

— Дело нетрудное,— уговаривает его секретарь.—
Завком считает, что эту работу надо поручить именно
тебе. Управление кадрами поддерживает твою кандида-
туру, и я не думаю, чтобы твои сослуживцы стали возра-
жать. Правда?

— Да,— соглашается Вилли,— они, конечно, не станут.

— Ну вот видишь! Значит, можно приступить.

Но Вилли снова начинает говорить то, что он всегда
говорил, когда ему предлагали оставить грузовик и пере-
браться в контору: он был шофером и он останется
шофером...

— Тошно слушать! — прерывает его секретарь.—-
В конторе! Да что там делать? Четыре часа в день тебе
будет помогать девушка, большую часть писанины она
возьмет на себя. А ты должен будешь организовать все в
гараже, следить за рентабельностью эксплуатации, избе-
гать ненужных поездок, проверять машины! Ведь это жи-
вая работа, а не только сидение в конторе!

Вилли выдвигает наконец свою главную причину:

— Я просто думаю, что не справлюсь.

Да это вовсе не так сложно. И он, несомненно, сумеет
делать то, что делал Оскар. А сейчас гараж в плохих
руках.

— Я не уверен, что буду работать лучше.

— Разумеется, будешь.

— Не думаю.

— Вилли! — Секретаре говорит с ним уже совсем
серьезно.— Вилли, каждый должен занимать такое место,
чтобы дать максимум, понимаешь? А там в конторе и
здесь во дворе ты можешь сделать больше, чем на твоей
тачке.

— Это еще вопрос.

— Нет, не вопрос.

— Мне лучше знать, на что я способен.

>— Нет, видно, ты не знаешь.

Вилли надоел этот спор, который уже начал перехо-
дить в ссору. Оба не из кротких, и когда их мнения стал-
киваются, они в выражениях не стесняются.

— Знаешь, кдк это называется, Вилли? Это — пороч-
ная точка зрения! Ты член партий, и ты...
*— Это очень правильная точка зрения! Я соглашусь
занять только такую должность, с которой я справлюсь.
А тут я не справлюсь!

— Нет, справишься!

Вилли окончательно надоело препираться.

— А ну, не мешай мне работать,— говорит он и наги-
бается за инструментом.

— Подожди минутку. Знаешь, в чем все дело? Просто
ты не хочешь учиться. Думаешь, что уже стар. Но ты не
стар. Ты еще можешь...

— Чепуха,— прерывает его Вилли.— ^Жуткая чепуха.
Я вожу машину — и хватит с меня. Я водитель первого
класса, разве это не так? У меня минимум ремонта и мак-
симум перевезенного груза. На деньги, которые я зара-
ботаю, сидя в конторской будке, мне наплевать. Я оста-
нусь при своем грузовике, и все тут. А теперь дай мне ра-
ботать!

— Значит, ты ничему больше не хочешь учиться? —
спрашивает сослуживец. Но Вилли даже не отвечает.
«Ничего, мы его еще перевоспитаем!—решает секре-
тарь.— Вилли способен занимать эту должность и будет
ее занимать!»

7

Большой и светлый зал расположен так высоко, что
через его огромные окна видна Шпрее в районе Трептова,
Баумшуленвег и простирающийся вплоть до серого гори-
зонта океан домов западных кварталов Берлина в Тем-
пельгофе и Нейкельне. Зал расположен на пятом
этаже огромного завода в районе Обершеневейде^
Лифты перевозят сюда материалы и людей. По залу с од-
ного конца в другой движутся по рельсам вагонетки. За
столами сидят девушки в белых халатах. Только изредка
удается им поднять голову, чтобы взглянуть через окно
на юго-восточную окраину города с ее улицами, домами,
каналами, садами и деревьями. Девушки склонились над
металлическими деталями, над пучками проволоки, над
серебристыми жестяными пластинками с отверстиями для
винтов. Иногда одна из девушек встает и обращается к
кому-нибудь из сидящих за столами пожилых мужчин.
Иногда и мужчины, проходя по залу, сами останавли-
ваются у столов, склоняются над бесчисленными деталями
и дают советы. Пожилые мужчины — это мастера.
Девушки — ученицы по монтажу радиоприемников, буду-
щие радиотехники, для которых в один прекрасный день
сложное устройство радиоаппарата уже не будет тайной.
Так. например, действие радиоламп покажется им про-
стейшим процессом.

Некоторые девушки учатся здесь уже два года, и в
ближайшие дни их должны перевести в отдел готовой про-
дукции, где они, теперь уже опытные монтажники, получат
последние указания, прежде чем приступят к испытаниям.
Другие девушки за год ученичества уже успели проник-
нуть в секреты радиодела. Некоторые ученицы всего не-
сколько недель назад заняли места девушек, которые на-
чали здесь работать еще осенью, но оказались непригод-
ными для этой профессии.

Девушки — к слову сказать, среди них имеется и не-
сколько юношей, но их удельный вес в общей массе уча-
щихся так невелик, что спокойно можно говорить о «де-
вушкахэ,— девушки эти не сидят весь день за столами.
Каждое утро они посвящают два часа теоретическим заня-
тиям. Работницы должны уметь не только монтировать, но
и разбираться в назначении и функциях отдельных дета-
лей. Их часто посылают в какой-нибудь другой цех, где они
целыми часами и даже днями наблюдают за процессом про-
изводства, помогают мастерам, учатся. Некоторых отправ-
ляют на несколько недель на другие предприятия, где
найдены методы более рационального производства ра-
диоприемников, способы ускорить и удешевить процесс
производства. Ученики сами монтируют детали. Мастера
помогают им, дают советы; если, к примеру, в громкого-
воритель вдруг перестает поступать ток, хотя монтаж
произведен, казалось бы, правильно, мастера указы-
вают, где именно допущена ошибка. После того как ма-
стер проверит готовые части, они поступают в производ-
ственный цех. Там из них собирают радиоприемники.
А потом они попадают в магазины ТО или за границу.

У одного из столов склонилась Марго Борнеман. На
ней, как и на других девушках, белый халат, тот самый,
который она носила в кухне у Эдингера. На шее у нее тот
же желтый шарф. Только она уже не повязывает голову
косынкой, как в чадной кухне в районе Зенефельдерплац.
Воздух здесь чистый и сухой. На лоб Марго падает зави-
ток и мешает ей видеть. Она с раздражением сдувает его
со лба.
Вот уже больше месяца сидит она здесь по восемь ча-
сов ежедневно, обедает вместе с товарками в большой
столовой, раз в неделю занимается с ними спортом и
каждую пятницу вместе с юношами и девушками из
всех цехов поет молодежные и народные песни. По
вечерам, рассказывая родным о своей работе, она уже
давно не говорит «там в Шеневейде», а говорит «у нас
на заводе».

И это действительно ее завод. С каждым днем
ощущает она все большую связь с людьми, с которыми
вместе работает, с аппаратами, которые монтирует, со
стрелкой на большой доске у входа, которая показывает
уровень производительности труда на их предприятии.
Марго ругается, если вдруг не хватает деревянных корпу-
сов для аппаратов, если подсобное предприятие, изготов-
ляющее их, не получает вовремя дерева. В один из во-
скресных дней она вместе с другими рабочими убирает
мусор на территории завода. В ремесленном училище при
заводе она сидит не на последней скамейке, как бывало
в классе, а впереди. Ей не хочется пропустить ни одного
слова преподавателя, ни одной цифры на доске. Она
учится и монтирует, смеется и поет, приходит в отчаяние,
когда чего-нибудь не понимает, а потом все-таки начинает
понимать, что нужно, и радуется тому, что она здесь,
здесь, на «своем заводе». Она почти забыла, что через не-
сколько дней после того, как пришла сюда, хотела бро-
сить работу, которая показалась ей непосильной и слож-
ной. Работа, которую она сейчас выполняет, не особенно
трудная: она монтирует динамики в почти готовые радио-
приемники. Привинчивать динамики — пустяки, а вот со-
единять проволочки гораздо труднее.

Ученицы усвоили правила этих соединений в ремес-
ленном училище, затем мастер еще раз объяснил им, как
это делать. И вот три девушки паяют, буравят, привинчи-
вают, затем кладут аппарат в вагонетку и принимаются
за следующий радиоприемник, снова паяют...

Редко случается, чтобы во время работы Марго заду-
мывалась о посторонних вещах. Работа еще непривычна
для нее, слишком трудна и слишком интересна. Иногда,
однако, мысли ее уклоняются в сторону. «Какой все-таки
ерундой занималась я на кухне у Эдингера,— думает
Марго.— Загубила там два года на чистку картофеля. Вот
работать поварихой в каком-нибудь большом комби-
нате—это совсем другое дело. Но я была не поварихой,
я была просто «прислугой за все» и главным образом
выгребала грязь».

Думая об Эдингере, она, само собой разумеется, вспо-
минает и Берндта Альсена. «Я обещала вскоре навестить
его,— вспоминает она и чувствует себя виноватой.—
Я это твердо решила. Но прошло почти пять недель с тех
пор, как я ушла...» Она сердится не только потому, что не
выполнила своего обещания. Ей очень хочется снова пови-
дать Берндта. Она пытается представить себе, как он,
облокотившись о стойку, набюдает за посетителями в зале.
Марго улыбается, вспоминая выражение его лица, и при-
паивает проволочку неправильно. Но она тут же замечает
свой промах. «Потрудись быть внимательной, когда рабо-
таешь!» — приказывает себе Марго. Ей кажется, что она
слышит голос Берндта: «Только парни в голове!» Он прав,
радуется она, прав. Нужно оторвать проволочку и заново
припаять ее. Потеря времени! Но прежде чем ей удается
окончательно сосредоточиться на работе, она твердо ре-
шает: «Еще на этой неделе я непременно навещу
Берндта!»

Глава седьмая

СНОВА ИГЛ-КЛУБ

1

Полдень 10 апреля. Чиновник уголовной полиции
Эвальд Пенкувен взбешен как никогда. Он полулежит
в кресле, подпирая животом письменный стол. Грузный
его подбородок мрачно опущен на грудь, и розовые
складки шеи слегка свисают на ворот. Только обращаясь
к своему коллеге Лефлеру, Пенкувен несколько подымает
голову.

— Нет, этого я так не оставлю,— брюзжит он.— Всех
поставлю на ноги, но собственными руками вышвырну
этих парней из их проклятого заведения!

Он сидит, глядя перед собой остановившимся взором,
потом хватает сигарету, бросает ее и, внезапно вскочив,
обрушивается на Лефлера:

— Ну чего вы сидите, словно вас это и не касается!
Скажите же что-нибудь наконец! Неужели вам все равно,
что там затевается против нас?

Но вспышка внезапно угасает.
— Простите,— добавляет Пенкувен уже спокойным,
хотя и суровым голосом.— Ваше бесстрастие поистине мо-
жет привести в бешенство!

— Но ведь у вас это уже второй случай,— гово-
рит Лефлер.— Вы рвете и мечете, но ровно ничего не
делаете. Вы только крадете рабочее время и у меня и у
себя и не предпринимаете ничего существенного. Мне это
непонятно.

Побагровев от ярости, неспособный работать, обуре-
ваемый самыми дикими и неосуществимыми планами,
Пенкувен снова бросается в кресло. Он жаждет ворваться
сейчас к начальнику по кадрам, швырнуть ему на стол
заявление об уходе и с проклятиями покинуть здание по-
лнцей-президиума на Фризенштрассе. Но этого, конечно,
не случится; что будет с воришками, если папаша Пенку-
вен перестанет следить за ними? Кто сможет раскрыть
дело о налете в Малом Тиргартене или о похищении ма-
шины в Галензее? А кроме того — на какие деньги он
будет жить?..

— Что можно сделать? — вопрошает Пенкувен.—
Игл-клуб получил лицензию, у нас нет оснований...

— До сих пор я предполагал, что вы специалист по
уголовным делам,— говорит Лефлер бессовестно-безуча-
стным и нагло-равнодушным голосом.— Для вас не соста-
вит большого труда узнать, кто именно выдал эту лицен-
зию. Одно из двух: либо это сборище существует с раз-
решения магистрата — тогда есть некоторые пути, либо ко
всему этому приложили руку оккупационные власти —
тогда все пути для нас отрезаны. В таком случае я бы вам
посоветовал...

— Я и сам все знаю,— ворчит Пенкувен.

— Почему же вы ничего не делаете? Почему не пы-
таетесь доказать соответствующим инстанциям, которые
выдают лицензии, всю вредность подобного клуба? Отчего
вы не расскажете им все, чему были свидетелем на первом
собрании Игл-клуба?

— Ну да,— говорит Пенкувен, которому уже немного
стыдно.— Конечно, вы правы.

— Вне всякого сомнения,— говорит Лефлер и, за-
смеявшись, снова склоняется над своей работой. Через не-
сколько минут он поднимает голову и видит, что Пенкувен
все еще сидит в кресле, вперив в пространство сонный
взор. Но Лефлеру уже ясно, что именно сейчас Пенкувен
бодр, деятелен и логичен как никогда. Лефлер знает, что
сейчас в настроении Пенкувена обязательно наступит
перелом, и тогда он уже не будет кричать. Он будет
действовать. И результат этих действий, как известно
Лефлеру, приведет к заранее подготовленному, ясно и
точно рассчитанному успеху. Так всегда бывает у Пен-
кувена.

Несколько минут спустя Лефлер слышит шорох. Он
поднимает голову и видит, что Пенкувен листает телефон-
ную книгу. Однако он не подымает трубки. Нет. Помеш-
кав немного, он берет свой плащ и, пробормотав: «Приду
через час»,— исчезает.

Лефлер встает, подходит к письменному столу Пенку-
вена и видит, что телефонная книга раскрыта на букве
«И». На этой странице значится номер телефона и адрес
берлинского отделения издательства «Игл».

— Я из уголовной полиции,— говорит Пенкувен, сидя
против заведующего берлинским отделением издатель-
ства.— У меня к вам несколько вопросов.

— Пожалуйста,— говорит заведующий, долговязый,
разболтанный верзила, который с первого взгляда не по-
нравился Пенкувену.

— Смею спросить, чему я обязан?..

«С ним будет не так-то просто,— решает Пенкувен.—
Видно, тертый калач».

— На первом собрании вашего Игл-клуба, когда вы-
ступал некий Эдди Лайт,— начинает врать Пенкувен,—
была создана организация юных преступников. Не по ва-
шей вине,— и он, видя, что верзила хочет возразить, успо-
каивающе поднимает руку,— разумеется, не по вашей.
Просто мальчики встретились, познакомились, тематика
вечера, вероятно, возбудила их фантазию... Как бы там
ни было, они объединились в небольшую шайку и заня-
лись всякими глупостями. Мы уже выследили и обезвре-
дили их. Во время допросов выяснилось, что именно толк-
нуло их на эти проделки — оказывается, первое учреди-
тельное собрание клуба.

На лице верзилы появилось удивление, потом нечто
вроде негодования и страха. Но он тотчас же обрел свою
хладнокровную уверенность. Однако от Пенкувена не
ускользнули эти изменения. Он заметил также, что при
последних словах верзила нервно насторожился, как бы
собираясь отбить нападение, хотя на него никто и не
нападал.

— Я считаю,— восклицает верзила,— абсурдной вашу
попытку связать подобные преступления с Игл-клубом!
Очевидно, вы просто не присутствовали на учредительном
собрании. Я могу представить сколько угодно свидетелей,
которые подтвердят, что на этом собрании не произошло
ничего, решительно ничего, что могло бы, как вы гово-
рите, возбудить фантазию мальчиков и толкнуть их на
преступления. Наоборот. Наш известный' автор Эдди Лайт
говорил исключительно о борьбе полиции с преступностью.
Протокол этого собрания...

— Не трудитесь,— говорит Пенкувен,— я был там с
первой и до последней минуты.

На мгновение в кабинете с большими окнами, массив-
ным письменным столом и цветами воцаряется тишина.
«Это издательство, должно быть, загребает бешеные
деньги,— думает Пенкувен.— Но неужели можно так
много заработать на двадцатипфенниговой бульварщи-
не? Неужели можно вытянуть из юнцов деньги на финан-
сирование целого клуба?»

— Какое же впечатление произвело на вас это собра-
ние? — спрашивает верзила.

— Мое личное впечатление к делу не относится,— го-
ворит Пенкувен, отклоняя эту попытку сближения.—
Я пришел для того, чтобы выполнить свой служебный
долг.

•— Но как же вы можете,— замечает возмущенный
верзила,— связывать преступления, о которых вы гово-
рили, с нашим клубом! В таком случае следует вообще
запретить собрания, ибо на каждом собрании присутст-
вуют люди и, согласно вашей теории, они могут организо-
вать шайку. Вам пришлось бы закрыть все кино, все ре-
стораны, все пляжи! И если уж довести эту мысль до
абсурда, то следует отменить трамвай, ведь там тоже со-
бираются люди! Еще надо запретить пользоваться подзем-
кой и строить дома, в которых проживает больше одного
человека... Простите меня, но все ваши соображения —
просто чепуха!

У Пенкувена так и вертится на языке вопрос: а кто же

6 Э. Лсст	И5
вам сказал, что я, Пенкувен, хочу запретить Игл-клуб?
Ведь об этом и речи не было! Но Пенкувен не задает
вопроса. Как и рассчитывал Пенкувен, верзила сам по-
пался на удочку.

— Впрочем,— заявляет верзила,— немецкая полиция
вообще не имеет права действовать против Игл-клуба.

— Почему? — спрашивает Пенкувен как можно равно-
душней.

— Да потому, что клуб связан не столько с издатель-
ством «Игл», сколько с американскими молодежными
клубами.

— И вы можете это доказать?

— Конечно,— говорит верзила и встает.

Он роется в документах, и Пенкувен снова испытывает
то состояние подавленности, в каком он находился час
назад, когда прочитал о втором собрании клуба. Как
всегда после волнения, крика, беготни, ругани и напрас-
ных споров, силы оставили его. Он сидит неподвижно,
смотрит на высокий фикус в углу и думает: «Чушь! Ни-
чего ты не сделаешь с этим проклятым клубом, который
американцы взяли под свое крылышко».

Теперь Пенкувену ясно, откуда берутся деньги на со-
держание клуба. Теперь он знает, что издательство не
тратит на него ни единого пфеннига. Наоборот, вероятно,
оно само извлекает из него солидную выгоду. Американ-
цам подобные клубы обходятся недешево, но они не ску-
пятся на тех, кто числится владельцем подобных пред-
приятий.

«Значит, я все же был прав,— сердито думает Пенку-
вен.— Ничего здесь не поделаешь. Так и Лефлеру скажу.
Болтать и обзывать меня лентяем он умеет. Он думает, что
с теми, наверху...»

— Прошу!

— Благодарю вас,— говорит Пенкувен, хотя он с боль-
шим удовольствием треснул бы верзилу по физиономии
папкой, которую тот ему протягивает.

— Вот лицензия на открытие клуба.

Пенкувен просматривает ее. «Интересно, что еще нахо-
дится в этой папке?—думает он.— Вероятно, денежные
переводы, инструкции...»

— Чем еще могу служить? — резко спрашивает вер-
зила.
— Нет, это все,— говорит Пспкувсп, поднимаясь с ме-
ста.— Я вполне удовлетворен.

«Собственно говоря, сошло неплохо,— говорит себе
верзила, когда толстый полицейский удалился.— Может
быть, не стоило показывать документы? Достаточно было
в туманных выражениях намокнуть на наших американ-
ских друзей. Он, вероятно, все равно поджал бы хвост и
убрался восвояси».

Верзила представляет собой в эту минуту весьма урод-
ливое зрелище. Он погрузился в столь глубокое раздумье,
что забыл обо всем окружающем и потерял всякий кон-
троль над собой. Лежа поперек кресла, он одной рукой
машинально почесывает прыщи, покрывающие его шею, а
другой перекатывает карандаш на столе. Лицо верзилы
обмякло, рот полуоткрыт. Мозг его напряженно работает.
«Этот толстяк ни у кого не получит никакой поддерж-
ки,— соображает верзила.— Еще бы, откуда ему ее
взять! У американцев, что ли? — верзила невольно улы-
бается.— Или, может быть, у полковника Хэйдока?» Эта
мысль так рассмешила его, что он тихонько хихикнул.
Однако верзила понимает, что нельзя недооценивать
противника, кем бы он ни был. Пусть даже толстяк
ничего не добьется, все равно он может натворить очень
много бед, связаться, например, с церковными круга-
ми, а так как американцы не хотят портить отношения
с церковью...

«Позвоню-ка я Хэйдоку»,— решает верзила.

Полковник американских оккупационных властей в
Берлине мистер Кларк Хэйдок — личность, известная
только в весьма узких кругах. И только весьма немногим
известно, что в американском военном министерстве суще-
ствует отдел «психологической подготовки войны». Длин-
ная рука этого отдела, простирающаяся над Берлином,
называется Кларком Хэйдоком. Задачей отдела, как сле-
дует из самого названия, является подготовка человече-
ской психики к войне. Подготовка эта происходит, напри-
мер, в «День американской армии», когда немецкой мо-
лодежи демонстрируют тяжелые танки и быстроходные
джипы, показывают пистолеты и лучшие в мире скоро-
стрельные орудия и разыгрывают маленькие боевые сцены
с огнем, грохотом и пальбой. Большое воздействие на пси-
хпку юношей оказывает и разрешение забраться в башню
броневика или укрыться за четырехствольную зенитку
Результаты подобного воздействия прекрасно известны
Кларку Хэйдоку. Ему известно также, что беспрерывное
повторение в газетных статьях слова «война» сначала вну-
шает людям страх, затем постепенно вселяет в них уве-
ренность в неизбежности войны. Он знает: ничто не может
так возбудить в юном сердце любовь к стрельбе, как де-
тективный фильм. Он понимает, конечно, что чтение Шек-
спира, Гомера, Гете и Данте препятствует его целям, но
знает также, что произведения их кажутся скучными по
сравнению с бульварной литературой. Ему известно, что
Моцарт, Чайковский и Бетховен не писали музыки, вдох-
новляющей на танковые сражения и пушечные бои, но он
знает, что мощная труба Луи Армстронга 1 попросту за-
глушает эти произведения. И именно потому, что мистер
Кларк Хэйдок так превосходно все это знает, он является
самым подходящим человеком, который должен, разу-
меется в полной тайне, готовить психику берлинцев к
войне.

Кларк Хэйдок не новичок. Свой первый опыт воздей-
ствия на людей он приобрел, будучи профсоюзным дея-
телем на большом металлургическом заводе в од-
ном из восточных штатов США. Тогда ему приходи-
лось организовывать и подавлять стачки, уговаривать
предпринимателей, объединять и разъединять рабочих,
мобилизовывать их на борьбу или призывать к прекраще-
нию борьбы. Когда эта работа ему приелась, его назна-
чили на место заведующего кадрами одного из консервных
заводов в Южных Штатах. И теперь, уже в другом обли-
чии, он снова столкнулся с проблемой руководства «чело-
веком-массой». К этому времени — Хэйдоку было тогда
двадцать восемь лет — относятся его первые статьи. Как
журналист, он добился немногого, зато ему удалось обра-
тить на себя внимание, и неожиданно для себя он стал
подвизаться на политическом поприще. Когда Соединен-
ные Штаты вступили в войну, Хэйдок оказался замешан-
ным в известном скандале с взятками и избежал после-
дующих неприятностей только потому, что добровольно
вступил в армию. Почти всю войну он провел в отделе

1 Льюис Армстронг — дирижер джазового оркестра в США.—
Прим. ред.
продовольственного снабжения в Техасе, затем попал на
офицерские курсы и, наконец, очутился во Франции. Он
сумел отличиться во время немецкого наступления в Ар-
деннах — ибо Хэйдок отнюдь не был трусом — и после
окончания войны остался в оккупационных войсках. Отда-
вая должное способностям Хэйдока, его прикомандиро-
вали к отделу «психологической подготовки войны», и
здесь Хэйдок проявил такие способности, что в январе
1951 года ему доверили особо важный плацдарм —
Берлин.

Всякий, кто увидел бы Хэйдока в это утро, мог принять
его за торговца радиоприемниками или за владельца бен-
зозаправочной колонки на одной из магистралей Среднего
Запада, который только совершенно случайно попал в ар-
мию. В Хэйдоке нет ничего солдатского. Он сутулится, у
него брюшко и кривые ноги. Трудно определить его воз-
раст. Ему можно дать сорок пять, но на самом деле ему
только-только минуло тридцать девять. Он лысеет, плохо
видит и чуть ли не каждый год вынужден приобретать все
более сильные очки. Особенно примечательная черта Хэй-
дока, которая тотчас бросается в глаза,— это почти пол-
ное отсутствие подбородка. Его лицо как бы срезано у
самого рта и сразу переходит в шею. Отсутствие воли?
Нет, этого никто еще не замечал в Хэйдоке. Если провести
мимо него сто человек и попросить их коротко охаракте-
ризовать Хэйдока, то девяносто пять назовут его «челове-
ком без подбородка».

В это утро у Кларка Хэйдока очень много дел. Это
не мешает ему, однако, истреблять огромное количество
арахиса. Арахис — его любимое лакомство. Обычно он
разламывает орех двумя пальцами левой руки и с раз-
маху бросает зернышко в рот. Кожуру он швыряет в пе-
пельницу или в тот же левый карман пиджака, из кото-
рого вылавливает орехи.

Итак, Кларк Хэйдок читает отчет и грызет орехи, когда
его вызывает к телефону руководитель издательства
«Игл». Хэйдок ворчит, что ему некогда, и ему действи-
тельно некогда, но секретарша так настаивает, что он бе-
рет наконец трубку.

— Хэйдок у телефона!

И вдруг властитель западноберлинских душ слышит,
что какой-то дрянной полицейский чиновник имеет наг-
лость выступать против детективной литературы, да еще
хочет подставить ножку деятелям Игл-клуба. Хэйдока это
не так разозлило, как позабавило. «Вот и еще одна ма-
ленькая шавка,— думает он,— которая не видит дальше
собственной миски и воображает, что в ней заключен весь
мир. Вот и еще одна смешная история, которая, впрочем,
способна причинить немало вреда, если не обратить на
нее вовремя внимания».

— Послушайте,— говорит Хэйдок,— я свяжусь с уго-
ловной полицией. Нет, что вы! Этого человека нель-
зя просто отшить, бог с вами. Нужно убедить его не
делать глупостей,— Хэйдок говорит мягко, как отец с не-
понятливым ребенком.— Нужно открыть ему глаза, это
же ясно. А если у вас будут неприятности, звоните тот-
час же!

«Этакое безобразие!» — думает Хэйдок, который,
давно уже положив трубку, склоняется над своим отчетом
и с размаху бросает в рот зернышко арахиса.

2

Эгон Кам и восемнадцатилетний юнец, которого его
друзья называют Сосунком, стоят на Штраусбергерплац, к
востоку от Александерплац. Они ждут очень терпеливо, не
произнося ни слова. Примерно через полчаса они пересе-
кают площадь и останавливаются на противоположной
стороне, у края тротуара. Засунув руки в карманы и — как
могло бы показаться доверчивым прохожим — скучая, они
бесцельно рассматривают людей, которые, покидая в это
время фабрики и конторы, спешат домой.

— Страшная толчея,— говорит Кам.

— Все равно я его увижу.

— А если он не придет?

— Тогда завтра мы вернемся сюда снова.

«Хорошо, если Сосунок встретит этого Атце Ке-
чинского,— размышляет Кам.— Тогда у нас будет хоть
один профессионал. Здесь, в восточном секторе, он, верно,
не очень занят. Вот раньше около Силезского вокзала
было идеально. Вероятно, этот Атце будет рад, если я дам
ему работу».

— Он что, кажется, дуралей, твой Атце, а? — спраши-
вает Кам.

— Нет, уж будь спокоен. Правда, он с трудом может
расписаться, этот старый глупый Атце. Но зато опыт, я
тебе скажу! Одиннадцать раз сидел, это что-нибудь да
значит! Старый «пепе», профессиональный преступник,
понимаешь?

Да, Кам понимает и верит, что Атце явится для
них давно желанным пополнением. Сосунок—тот на
своем месте. Он дерзок, нахален, смел. На вид ему лет
пятнадцать, но он такой пройдоха, что заткнет за пояс
любого старого жулика. Да еще этот Атце...

— Зайду-ка в пивнушку. Не знают ли там. Ведь,
может, Атце вообще не показывается больше в этих
краях.

Сосунок уходит, а Кам продолжает обдумывать, как
распределить обязанности между своими людьми. Во-пер-
вых, он — главарь, затем Иоахим — продавец. Сосунок —
напарник и в случае нужды активный помощник. И, на-
конец, если удастся, этот столь опытный Атце. Значит,
нужен еще один: энергичный, молодой, сильный и не та-
кой тупой, как Атце. И Кам снова вспоминает про Тогаша,
с которым когда-то провернул много дел. Но где найти
Тогаша?

Возвращается Сосунок, и Кам сразу видит, что его
постигла неудача.

— Атце был здесь вчера,— сообщает Сосунок.— Но
придет ли сегодня, никто не знает. И где он живет, тоже
никто не знает. Ждать будем?

— Подождем немного,— говорит Кам.— Может, он
еще явится. Если нет, ты придешь сюда завтра один.

«Только бы узнать, где найти Тогаша! — продолжа-
ет размышлять Кам.— Вечно околачивался в кабаках
возле Александерплац. Но теперь спекулянты там уже
не собираются, и его, конечно, тоже нет. Где же он
живет?..» Кам этого не знает. И он снова вспоминает
Тогаша. Ему кажется, что он видит, как тот стоит, ухмы-
ляясь, слышит его голос. Тогаш всегда курил трубку и
гулял со своей белокурой подружкой, изрядно потаскан-
ной девкой. Она изумительно танцевала. Тогаш много чи-
тал — Кам часто обменивался с ним книгами, детек-
тивными, разумеется. Внезапно у Кама появляется слабая
надежда повстречать Тогаша: ведь в Игл-клубе со-
стоится второе заседание. Возможно, что Тогаш появится
именно там.

— Проклятое ожидание! — ворчит Сосунок,
«Конечно, не обязательно появится,— думает Кам,—
но во всяком случае — возможно. И правильнее искать его
в клубе, чем в другом месте».

— Долго ты еще намерен ждать? — спрашивает Со-
сунок.

— Еще часа два.

— Что-о? И у тебя хватит терпения?

— Слава богу, хватит! — говорит Кам.

3

— А мы-то дураки! Все вывозим на собственном горбу.
Надрываемся, как волы, разгребаем навоз куча за кучей.
А что делают тем временем другие? Наваливают новые
кучи, еще большие. Какой тогда смысл вообще в на-
шей работе?

Пенкувен неистовствует, Пенкувен мечется взад и
вперед, жестикулирует и драматически вздымает к по-
толку руки.

— Л1ы, скромные сотрудники уголовной полиции, мы
с ног сбиваемся, наполняем водой бездонную бочку, бе-
гаем, мучаемся, а зачем? Я себя все время спрашиваю —
зачем?

Он бросается в кресло, которое трещит и готово раз-
валиться под его тяжестью.

— Как звали того древнего грека,— ворчит Пенку-
вен,— который был обречен непрестанно наполнять водой
бездонную бочку? Нужно посмотреть в энциклопедии.

— Итак,— говорит «Лефлер,— дело заключается в том,
если я правильно вас понял, что американцы разрешили
клуб и, вероятно, оказывают ему финансовую поддержку.
Из этого следует, что американцы особо заинтересованы
в подобных клубах. Значит, вы совершенно правы, когда
говорите, что в вашем скромном положении — простите,
но если брать в больших масштабах, оно действительно
таково,— вы не можете воспрепятствовать американ-
ским планам. Следовательно, вы должны попробовать
склонить на свою сторону каких-либо влиятельных нем-
цев. Им, вероятно, скорее удастся переубедить амери-
канцев.

— Бегать от Понтия к Пилату,— ругается Пенкувен,—
подлаживаться к бонзам, лизать им зады...
— Мне казалось, вы хотите добиться определенных ре-
зультатов?

— И хочу,— вскипает Пенкувен,— но...

— Вам известен другой путь?

Пенкувен, все еще ворча, устало откидывается в кре-
сле. Лефлер знает, что усмирил Пенкувена на несколько
минут. Но оказывается, он успокоил Пенкувена не толь-
ко на несколько минут, а до конца дня, заставив его
думать о фактах. Пенкувен некоторое время сидит молча,
потом энергично поднимается и, словно придя к реше-
нию, подходит к шкафу, где хранятся дела. Он выни-
мает протоколы допроса по делу о краже машин на озере
Г алензее.

«Очевидно, отказался от своего намерения»,— думает
Лефлер.

Действительно, всю вторую половину дня Пенкувен
работает над этими документами. Он звонит по телефону,
отдает распоряжения, узнает точный адрес одного из сви-
детелей, пишет и в сотый раз рассматривает снимок, на
котором запечатлелись следы шин при торможении и
пятна масла на асфальте возле Галензее. Кажется, он
действительно вычеркнул из своей памяти безнадежное
дело об Игл-клубе.

В пять часов Лефлер, который всегда точно начинает
и заканчивает рабочий день, идет домой. Не успевает он
выйти нз комнаты, как Пенкувен бросается к телефонной
книге. Вот теперь он сделает все так, как советовал Леф-
лер. Ему только не хотелось этого делать в его присут-
ствии. Сегодня утром он, Пенкувен, и так уже плясал под
лефлеровскую дудку — побежал в это издательство. Но
сейчас он не доставит коллеге удовольствия осознать свою
правоту. Впрочем, Пенкувен достаточно хорошо знает
Лефлера и уверен, что тот нисколько не возгордился и,
вероятно, даже не станет торжествовать. И все-таки Пен-
кувену гораздо проще сейчас в полном одиночестве рас-
крыть телефонную книгу и беспрепятственно приступить
к осуществлению своего плана, вернее говоря, плана
Лефлера.

Дело в том, что Пенкувен неожиданно вспомнил
одного бывшего офицера полиции, известного свои-
ми связями. Когда-то он был членом магистрата За-
падного Берлина, потом его отозвали для особого на-
значения.
Некоторое время они с Пенкувсном были в довольно
хороших отношениях.

Сегодня днем, отрываясь изредка на несколько минут
от работы, Пенкувен все время думал об этом человеке.
До 1933 года они работали в одном отделе и оба состояли
в социал-демократической партии. Кренингер — так звали
этого человека — был тогда мелким чиновником, не очень
дельным,не слишком преуспевающим и не пользующимся
особым уважением. Коллеги часто подтрунивали над ним
и взваливали на него самую бессмысленную и неблаго-
дарную работу.

Но Пенкувен знал его и с другой стороны. Иногда,
когда они оставались вдвоем, Кренингер рассказывал ему
о своей юности, проведенной где-то в Богемии. Ему приш-
лось много работать, вынести много побоев, зато хлеба он
ел мало, масла и в глаза не видал. Затем Кренингер начал
работать на строительстве, вступил в профсоюз и стал
членом социал-демократической партии.

Вскоре ему удалось занять скромный пост в профсоюз-
ной организации. Ненасытное тщеславие обуяло его. Он
стыдился своего прошлого, своего происхождения. Он на-
чал учиться, зубрить, выступал на собраниях, рвался все
выше и выше. Когда ему исполнилось двадцать два года,
влиятельные партийные друзья устроили ему место в по-
лиции. Он добился перевода в Мюнхен, проработал там
несколько лет, потом расстался с полицейской службой
и стал теперь уже штатным секретарем профсоюзной
организации. В качестве такового он и приехал в Берлин.
Но, борясь за «место под солнцем», он споткнулся, ему
снова пришлось спуститься в уголовную полицию. Это
было в 1928 году. Тогда-то и состоялось знакомство Кре-
нингер а с Пенкувеном.

Разыскивая в телефонной книге номер Кренин-
гера, Пенкувен вспоминает один разговор. Возвращаясь из
Кенигсберга в Берлин, где оба вели следствие, но по раз-
ным делам, они зашли в вагон-ресторан. Они сидели и
пили — пили, может быть, слишком много. Кренингер,
склонившийся над стаканом вина, не выглядел таким жал-
ким и подобострастным, как обычно. Скрытность, лукав-
ство и насмешка были написаны на его лице. Кренингера
можно было принять за прожженного, не слишком чест-
ного владельца антикварной лавки, который прошел
сквозь огонь и воду, занимаясь своим ремеслом.
— Вы все думаете,— начал он,— что Кренингср ду-
рак. Э, нет, бросьте,— он махнул рукой, видя, что Пенку-
вен собирается возразить,— я прекрасно все понимаю. Но
придет день, когда вы еще подивитесь! Ты думаешь, мне
очень приятно вечно возиться в отделе со всякой ерундой,
которую вы мне навязываете? Нисколько. Но,— он
ухмыльнулся,— вы все забываете только об одном: пока
вы там надрываетесь и лезете вон из кожи, у меня остает-
ся много свободного времени. Таким способом,— и он по-
качал головой,— таким способом вы ничего не добьетесь.
Выдохнетесь. А знаешь, что делаю я, пока вы там надры-
ваетесь? Учусь. Ты думаешь,— он склонился над столом,—•
ты думаешь, я не хочу пробиться? Я хочу денег, хочу
власти! Еще когда я под стол пешком ходил, когда я бе-
гал босиком и носил драные штаны, когда мне нечего
было жрать, а получал я одни побои, еще тогда я дал себе
слово пробиться и завоевать положение. Все, что я делаю
сейчас,— говорил он, откинувшись назад,— все это только
трамплин, только учеба. Я уже многого достиг, но слетел,
потому что был дураком. В следующий раз я не буду ду-
раком, можешь быть спокоен! Давай выпьем еще по ста-
канчику! За исполнение желаний.

«Да, он высоко забрался,— думает Пенкувен, набирая
номер телефона Кренингера.— Так высоко, что, конечно,
сможет мне помочь».

Держа трубку возле уха и прислушиваясь к глухому
шуму, Пенкувен вспомнил еще одну встречу. Она произо-
шла примерно года два назад. Кренингер был в то время
членом Берлинского магистрата от социал-демократиче-
ской партии Германии. Они встретились у большого кино-
театра на Курфюрстендамме.

— Конечно, помню, конечно,— сказал тогда Кренин-
гер.— Как дела?

Пенкувен рассказал ему о своей работе.

— Если когда-нибудь вам понадобится помощь,
обращайтесь прямо ко мне. Старые друзья всегда мо-
гут на меня рассчитывать. Разумеется, я никогда не
откажу вам. Ну что, вам еще не надоело в уголовной
полиции?

— Секретариат Кренингера,— слышит Пенкувен в
трубке.

— Говорит Эвальд Пенкувен. Мне нужно господина
Кренингера.
— Подождите, пожалуйста, минуту.— Проходит много
минут.— Соединяю.

И тотчас же раздается низкий голос: — Кренингер слу-
шает.

Пенкувен называет себя, излагает свою просьбу и, не-
ожиданно растерявшись, начинает торопиться, пытаясь
изложить свои мысли как можно лаконичней.

Но тут его перебивают.

— Простите, но кто, собственно, говорит?

—• Пенкувен, Эвальд Пенкувен из уголовной полиции.
Мы с вами знакомы...

Продолжительная пауза.

— Да, и что же вам надо? — вспоминает наконец
Кренингер.

Пенкувен начинает сначала. Обстоятельно и не спеша
рассказывает об Игл-клубе, о своей задаче, о подстрека-
телях, которые, как ему ясно, стоят за всем этим делом, о
своих опасениях, что клуб явится рассадником преступ-
лений.

— Ия хотел бы вас просить...

— Да,— слышит в ответ Пенкувен.— Трудное дело.—
И после небольшой паузы, во время которой Пенкувен
начинает опасаться, что их разъединили, Кренингер добав-
ляет: — Тут следует действовать чрезвычайно осторожно.
Хорошо, что вы позвонили мне. Даже очень хорошо. Но
еще лучше, если вы придете. Послезавтра вечером вас
устраивает?

— Благодарю вас за поддержку,— говорит Пенку-
вен,— но, видите ли, послезавтра вечером состоится засе-
дание клуба. Я надеялся, что мы переговорим и вы
успеете...

— Совершенно исключается,— прерывает его Кренин-
гер.— Так быстро ничего не сделаешь. Я должен возобно-
вить прежние связи. Нет, торопиться не надо. Итак, луч-
ше всего послезавтра вечером. Договорились? Около
восьми.

— Благодарю вас, до свиданья!

Положив трубку, Пенкувен еще долго сидит в своем
кресле у письменного стола, курит и смотрит на стену. При
мысли о Кренингере ему становится не по себе, но чувство
это не имеет никаких оснований, и Пенкувен пытается по-
бороть его с помощью всевозможных логических доказа-
тельств. Однако неприятное ощущение его не покидает.
Проходит два дня. Новому другу Кама, Сосунку, не-
смотря на все его старания и поразительное терпение, так
и не удалось найти старого специалиста Атце Кечинского.
В течение этих сорока восьми часов Иоахим Пфафнер не-
сколько раз приставал к своему приятелю Каму с прось-
бой придумать еще какое-нибудь дело, чтобы поскорей до-
стать денег. Приближается срок, когда ему с Хильдой
нужно пойти к врачу, и им необходимы деньги. А Кам в
эти дни только о том и думает, где разыскать Тогаша, ко-
торый явится столь полезным пополнением шайки. Разу-
меется, он, Кам, пойдет на это собрание в Игл-клуб. Если
уж Тогаша можно где-нибудь встретить, то, конечно,
именно там.

Для Эвальда Пенкувена эти два дня тянутся бесконеч-
но. Все, что он делает, кажется ему совершенно бессмыс-
ленным. Он понемногу ведет следствие по делу о краже
автомобиля возле Галензее, допрашивает свидетелей, го-
ворит по телефону с авторемонтными мастерскими, про-
веряет, не обнаружена ли похищенная машина. Но все без-
успешно. И Пенкувен не уделяет этому делу должного вни-
мания. Мысли его сосредоточены на предстоящей беседе
с Кренингером. Он обдумывает доводы, мысленно ведет
разговор, слышит ответы Кренингера, возражает, обосно-
вывает, доказывает... «Если мне удастся,— думает Пенку-
вен,— если я действительно чего-нибудь добьюсь, то про-
исшествия, подобные вот этому у Галензее, скоро тоже пре-
кратятся. Во всяком случае, они будут значительно реже.

Для Марго Борнеман эти два дня проходят очень бы-
стро. Она уже не собирает приемники. Ей поручили
монтировать осветительную шкалу. Это новая, интересная
работа, ее не так-то просто сделать. Тут надо обдумать
каждое движение. Марго вздрагивает от неожиданности
всякий раз, когда в зале раздается звонок, возвещающий
конец рабочего дня. Сегодня она решает: «Скорей домой,
поем, переоденусь и пойду посмотрю, как там поживает
Берндт».

В эти дни у Вилли Борнемана, отца Марго, много ра-
боты, а у булочника Пфафнера мало. Вилли Борнеман
встает в пять часов утра, ровно в шесть выводит машину
из гаража и мчится в Хеннигсдорф. Погрузив положенное
количество железа, он без задержки отправляется дальше,
н после полудня с грохотом въезжает в ворота большого
металлургического комбината па Одере. Первая домна
вот уже несколько дней украшена праздничной гирлян-
дой в честь окончания строительства. Вилли поражается,
насколько вырос завод, с тех пор как он был здесь послед-
ний раз. Вилли съедает в столовой две сардельки и спорит
с другим шофером о мототехнической проблеме, для ре-
шения которой он, Вилли Борнеман, нашел особенно хит-
рый способ. Потом Вилли едет назад и вечером за ужи-
ном с увлечением рассказывает о строительстве большого
сталелитейного завода. Масштабы завода даже предста-
вить себе невозможно, пока не увидишь собственными
глазами.

Булочник Пфафнер проводит спокойные, слишком
спокойные дни. Он поднимается на рассвете, как подни-
маются все булочники с незапамятных времен, выпекает,
правда, треть того количества хлеба, какое он ставил в
печь прежде, и уже к девяти он свободен. В окне вы-
ставлены два торта, несколько пирожных, немного пе-
ченья и груда булок. Пекарня тщательно подметена, на
булочнике Пфафнере нет и следов мучной пыли. В по-
ловине десятого, поручив жене присмотреть часок за
лавкой, Пфафнер отправляется погулять, хотя по его
лицу видно, что гулять ему вовсе не хочется. Его сын
Гюнтер, который любит поспать и может себе это
позволить — ведь он безработный,— все еще лежит в
постели.

Глубокое удовлетворение испытывает одноногий вах-
тер Пауль Бинальт. Во время ночного дежурства он, как
обычно, делал обход огромных цехов завода: отворял и
затворял двери, освещал на несколько секунд дворы, про-
верял, повсюду ли закрыты окна. И при этом успел по-
ложить около пятидесяти листовок на машины, на сту-
пеньки, на карнизы, на столы. Он наклеил их также на
стены и на заборы — утром они сразу бросятся всем в
глаза. Листовки гласили: «Если не хотите воевать, го-
лосуйте против ремилитаризации!» Все эти листовки
усердно писал он и его сын Вольфганг.

Берндта Альсена ждал в эти дни сюрприз: возвратив-
шись вечером домой, он увидел шахматный столик, кото-
рый он начал мастерить в столярной отца и бросил. Отец
закончил его, и столик вышел точно такой, как хотелось
Берндту. На крепких, изящно выточенных ножках по-
контся толстая доска, в которую вставлены шестьдесят че-
тыре светлых и темных квадратика, вокруг которых тя-
нется узкая мозаичная полоска.

Берндт долго стоит перед столом, поглаживает его и
улыбается. Ему очень хочется пройти в спальню, чтобы
узнать, спит ли уже отец. Ему хочется поблагодарить его
сейчас же, не откладывая до утра.

Берндт садится за стол, расставляет фигуры, берет га-
зету, где опубликована партия из матча между Ботвин-
ником и Бронштейном, и начинает медленно и тщательно
разбирать ее, обдумывая каждый ход. Его радуют шах-
маты, радует стол, но больше всего обрадовал его отец,
подаривший ему этот стол. «Я тоже должен поскорей об-
радовать его»,— решает Берндт.

Так проходят эти два дня. И в конце второго дня начи-
нается второе заседание, организованное Игл-клубом.

В этот вечер Максимилиан Кренингер, прежде чем опу-
стить жалюзи, выглянул в сад. В глубине чернеют непод-
вижные силуэты декоративных елей. Овальная клумба
•поднимается над серым дерном. Слева, с улицы, примы-
кающей к саду, падают узкие желтые полосы света от га-
зового фонаря. Все вокруг погружено в темно-синюю
тьму, и лишь кое-где вспыхивают яркие пятна. «Мирная
картина!»—думает Кренингер, собираясь закрыть окно
и осветить комнату мягким светом настольной лампы.

Максимилиан Кренингер идет к письменному столу,
берет несколько листов исписанной бумаги и придвигает
лампу. Кренингер читает, вычисляет, размышляет и на-
конец поднимается, чтобы взять черновик. Он пишет,
затем звонит по телефону своей секретарше. Она уже
давно закончила рабочий день, но тем не менее обязана и
сейчас точно сказать, кто является начальником кадров
на таком-то заводе в Западном Берлине. Секретарша го-
ворит ему это, и Кренингер начинает планировать задание
для своих сотрудников на ближайшие дни.

«Мы делаем успехи»,— думает он обрадованно и, от-
кладывая листки, вытаскивает сигарету из нарядного де-
ревянного ящичка.

Увидев Максимилиана Кренингера сегодня вечером в
этой комнате, никто бы не поверил, что это тот самый
Кренингер, который сорок лет назад пас овец в баварской
деревне, бегал босиком и воровал хлеб. Кренингеру при-
надлежит целый дом из шести комнат, передней, кухни,
ванной и двух балконов. В этой комнате, занятой под ка-
бинет, стоит тяжелая дубовая мебель, широкая кушетка и
два низких кресла, на которых куда удобнее лежать, чем
сидеть. На стенах висят картины, и каждая из них стоит
столько, сколько половина всего дома. Курительный сто-
лик, огромный фикус в нише, ковры и стоячие часы допол-
няют убранство. Вот в такой комнате и стоит Кренингер,
покуривая сигарету, погруженный в только что сделан-
ные расчеты.

«Сейчас придет этот Пенкувен,— вспоминает он
вдруг.— Да, я правильно поступил, что пригласил его не-
медленно. Он мог бы наделать нам много неприятностей
своими планами. И правильно, что я позвонил полковнику
Хэйдоку».

Вот как случилось, что американский офицер, «чело-
век без подбородка», с удивительной способностью бро-
сать себе в рот с размаху зерна арахиса, дважды за эти
дни слышал имя Пенкувена.

— Удачно,— сказал он Кренингеру по телефону,— чтэ
этот странный апостол обратился прямо к вам. Вы изле-.
чили его? Замечательно!

Потом Хэйдок и Кренингер еще долго беседовали о
разных событиях на машиностроительном заводе
«Оттана».

«Уж я его скручу,— решает Кренингер.— Ему нужно
раскрыть глаза. Конечно, с его позиций нельзя правильно
разобраться в событиях. Но разве он виноват, если ему за-
били голову подобными бреднями».

«Лучше всего принять его здесь»,— продолжает раз-
мышлять Кренингер. Но не беседа, которую он соби-
рается вести с Пенкувеном, заставляет его прийти к этому
решению. Просто ему хочется показать бывшему коллеге,
чего он достиг, пока тот все еще тянет старую лямку.
А чтобы произвести выгодное впечатление, эта комната —
самое подходящее место.

«Жаль, что я отпустил горничную,— думает Кренин-
гер.— Она принесла бы бутылку вина из погреба».

Желание Кренингера выпить со своим гостем объяс-
няется вовсе не тщеславием, а необходимостью. «Гораздо
легче,— решает Кренингер,— вести беседу, попивая вино
и чокаясь за здоровье друг друга. Это создает непринуж-
денную атмосферу и располагает к взаимопониманию и
согласию». Он берет в кухне связку ключей и спускается
в погреб. Там он долго стоит около винного шкафа и, вы-
нимая бутылку за бутылкой, рассматривает их.

«Посм-ка на скорую руку,— решает Кренингер, вер-
нувшись на кухню,— а то он придет». Кренингер смотрит
на часы—уже начало девятого, ио не успевает он нама-
зать на хлеб масло и ливерную колбасу, как звенит
звонок.

— Проклятая аккуратность,— брюзжит Кренингер и,
жуя па ходу, идет открыть дверь своему гостю.

Как и следовало ожидать, это Эвальд Пенкувен, он
стоит у калитки, машет шляпой и улыбается. Увидя, что
Кренингер ест, гость просит извинения. Он никак не хотел
мешать, он пришел, видимо, слишком рано.

— Пустяки,— успокаивает его Кренингер.— По-
думаешь, ужин! Да разве вам удается когда-нибудь
поесть спокойно? Я уже давно отвык от этого.
Знаете, что я больше всего люблю? Я просто иду
на кухню, беру что-нибудь и наскоро съедаю за кухон-
ным столом.

Тем временем они входят в дом. «Неужели все это при-
надлежит Кренингеру? — удивляется Пенкувен, раздева-
ясь в передней.— Но даже если он просто снимает в Эйх-
кампе загородный дом, все равно здорово».

— Знаете что? — предлагает Кренингер.— Пойдемте-
ка со мной на кухню. Вы, верно, еще не ужинали? По-
смотрим, не сумеем ли мы, два холостяка, что-нибудь
организовать. Вы тоже ведь еще не женаты?

Пенкувен отвечает «нет», и Кренингер говорит, что у
него никогда не хватало времени подумать о женитьбе —
на первом месте была всегда работа.

— Да, коллега, а теперь я уже стар. Но я вас, пожа-
луй, голодом заморю. Пойдемте.

Он тащит Пенкувена на кухню, открывает буфет и го-
ворит:

— Чего бы вам хотелось? Вот есть банка вишневого
компота. Вы любите компот? Или, может быть, хотите
рыбных консервов? Вот колбаса, масло на столе. Можете
сделать яичницу.

«Ну, не ожидал,— думает Пенкувен.— Кренингер про-
сто очарователен! Нисколько не зазнался, не то что дру-
гие, которым повезло».
— Послушайте,— говорит он,— я не стану доставлять
вам хлопот. Вы не возражаете, если я сделаю яичницу с
ветчиной?

— Да нет, пожалуйста. Если хотите подвязаться пе-
редником, вот он висит у двери.

Пенкувен подходит к плите, разбивает два яйца, выли-
вает на сковородку и повторяет про себя: «Пет, здесь все
совершенно иначе, чем я себе представлял. Неужели это
его собственный дом?»

— Вы здорово растолстели,— замечает Кренингер.

Пенкувен улыбается через плечо. Минуту спустя Кре-
нингер говорит:

— Знаете что, вы все равно жарите, сделайте и мне
яичницу.

Наконец они садятся за кухонный стол, едят яичницу
и вытирают масло с тарелок кусочками хлеба. Они рас-
суждают о том, как поджарить шницель, чтобы он хрустел,
как сделать лапшевник, и приходят к выводу, что в холо-
стяцких квартирах рашпер необходим. Оба с аппетитом
принимаются за вишневый компот. '

Пенкувен успел разглядеть своего старого знакомого.
Он находит, что Кренингер не очень изменился, а если из-
менился, так разве к лучшему. Волосы его почти совсем
поседели, но по-прежнему густые. Кренингер не распол-
нел и выглядит весьма элегантно в своем сером одноборт-
ном костюме. Если бы не глубокие морщины у носа и рта,
ему можно было бы дать лет сорок, не больше. А ведь
ему, вероятно, перевалило за пятьдесят.

— В каком вы теперь отделе? — спрашивает Кренин-
гер после второй порции вишневого компота.

— По борьбе с бандитизмом,— отвечает Пенкувен.—
Налеты, грабежи, убийства. Сейчас этих дел более чем
достаточно.

Кренингер кивает и берет себе еще компота.

— Ничего нет вкуснее,— говорит он.— А вы как ду-
маете?

Пенкувен соглашается.

Покончив с ужином, они возвращаются в комнату с
тяжелой дубовой мебелью и дорогой картиной. У Кренип-
гера в руках бутылка вина, Пенкувен несет стаканы. Оба
опускаются в глубокие кресла, закуривают сигареты, и
Кренингер просит разрешения снять ботинки — так ему
будет удобнее.
— Красивая	комната,— говорит Пенкувен,— очень

красивая.

— Не правда ли? — бросает Кренингер.— Я велико-
лепно себя чувствую в собственных четырех стенах.

И Пенкувен ясно слышит, что Кренингер старается
возможно небрежнее сказать о «собственных стенах».

— Я пришел к вам,— начинает он без всякого перехо-
да,— чтобы поговорить об этом клубе. Я уже объяснил
вам по телефону. На организационном заседании клуба
я был, сегодня состоится второе собрание. Полагаю, что
против этого учреждения надо срочно принять меры.
Знаете, я уважаю свободу, но должны же существовать
какие-то границы. Ведь, в конце концов, мы никому не
предоставляем свободы убивать и грабить.

Атмосферы сердечности и доверия сразу как не бы-
вало. Пенкувен убедился, что с Кренингером очень прият-
но есть компот, но, увидав, как напряглось и заострилось
лицо бывшего коллеги, он понимает, что в этом споре
ему будет нелегко победить. Пенкувен — психолог, он дол-
жен им быть по своей профессии. И прежде чем Кренин-
гер успевает сказать хоть слово, Пенкувен знает, что ни в
коем случае нельзя рассчитывать на Кренингера как на
союзника.

— Я думаю, вы понимаете меня,— добавляет Пенку-
вен.— В связи с этим клубом возникает проблема, имею-
щая непосредственное отношение ко всему сказанному
мною ранее. Хотя цель этого клуба — привлечь молодежь,
чтобы выкачать из нее деньги в пользу издательства, но
он оказывает очень вредное влияние, которое может стать
совершенно разлагающим.

Делясь с бывшим коллегой своими опасениями отно-
сительно клуба, который может превратиться в рассадник
преступников, Пенкувен пристально наблюдает за Кренин-
гером. Он так много думал и говорил на эту тему, что сей-
час ему нетрудно изложить свои соображения. Но Кре-
нингер слушает, не выражая на своем лице ни одобрения,
ни несогласия, и не перебивает Пенкувена ни единым за-
мечанием или вопросом. «Может быть, я вообще напрасно
пришел сюда?» — думает Пенкувен.

— Очень хорошо,— говорит после паузы Кренингер,—
что вы обратились ко мне и говорите об этом вопросе
со мной. Вы, вероятно, хотите добиться закрытия
клуба?
— Да, и я рассчитываю па вашу помощь.

— Выпьем-ка,— говорит Кренингер.— А то у вас от
долгого разговора горло пересохнет.

Они пробуют вино, хвалят его, пьют и молчат. Оба хо-
рошо разбираются в винах и, наслаждаясь букетом, не на-
рушают удовольствия беседой. Разглядывая дорогую кар-
тину, висящую прямо против них на стене, они пьют, и
каждый обдумывает, как лучше всего повести разговор.

В это самое время в одном из кинотеатров района
Штеглиц открывается второе заседание Игл-клуба.

— Известно ли вам,— начинает Кренингер,— что Игл-
клуб пользуется поддержкой американских молодежных
клубов и что это обстоятельство невероятно осложняет
ваши хлопоты?

— Известно. Именно потому, что вопрос этот так сло-
жен, я и обращаюсь к вам.— «Кренингер всегда был тще-
славен,— думает Пенкувен.— Верно, я недостаточно хва-
лил его квартиру. Если хочешь чего-нибудь добиться,
нужно льстить».

— Я вынужден,— говорит Кренингер,— посвятить вас
несколько в мою теперешнюю профессию. Возможно, вам
покажется это излишним, но вы скоро увидите, к чему я
веду. Как раз перед вашим приходом я закончил одно вы-
числение, которым занимаюсь вот уже три дня. Я распо-
лагаю сведениями о том, сколько именно жителей Запад-
ного Берлина служило ранее в танковых частях; кто из
них был радистом, наводчиком, командиром или артилле-
ристом, кто был офицером и у кого есть права военного
водителя. Возможно, мои данные не вполне точны. Кое-
кто ухитрится ускользнуть из сети, которую мое отделение
набросило на Берлин, зато в нее попадут и те, кто не
имеет ни малейшего отношения к военной службе. Если
нам опять потребуются люди для армии, то достаточно
будет заглянуть в составляемую нами сейчас картотеку —
и останется только протянуть руку. Вас, может быть, уди-
вит,— продолжает Кренингер,— что мне доверено такое
дело. Но у меня накоплен обширный опыт полицейской
службы связи. В гитлеровское время я занимался стати-
стикой на бирже труда, а чем, собственно, отличается наш
метод от метода биржи труда? Мы разделяем людей по
профессиям, с тон только разницей, что в данном случае
подбираем летчиков, пехотинцев, имеющих опыт войны на
Востоке, саперов, шоферов или командиров торпедных ка-
теров. Разница состоит и в том, что вся наша работа дол-
жна проводиться в абсолютной тайпе. Вас удивит, что я
вам рассказываю о своей деятельности. Собственно го-
воря, это нарушение служебного долга, однако в данном
случае оно преследует особую цель и поэтому, вероятно,
простительно. Но, разумеется, я рассчитываю, что все ска-
занное останется между нами.

Пенкувен кивает.

«Пожалуй,— думает Кренингер,— можно обойтись и
без этих разговоров. И чего ради я так нянчусь с Пенку-
веном? Он еще побарахтается немного, но, потерпев
неудачу, потеряет вкус к этому делу. А я рискую.
Вот что получается, когда хочешь помочь старому прия-
телю!»

— Если бы даже вы вздумали болтать,— продолжает
Кренингер,— чего я, впрочем, не ожидаю, полученные
вами сведения носят столь общий характер, что вы не
сможете причинить особенного вреда. Но, как старый со-
трудник полиции, вы сумеете молчать, раз речь идет о деле,
в котором крайне заинтересованы столь многие официаль-
ные лица. Мне не нужно, следовательно, объяснять вам это.
Но вернемся, однако, к вашему клубу. Понятно, что свою
долю в европейской армии Германия должна пополнить
прежде всего самыми молодыми, то есть юношами, кото-
рые не были на фронте во время последней войны. Контин-
генты других возрастов не столь пригодны, они уже и так
достаточно хлебнули. Поэтому крайне важно завоевать
именно юношей, тех, Пенкувен, которые сегодня вечером
побегут в этот клуб.

Теперь Пенкувен понял, куда метит Кренингер. Ему
сразу становится ясно, почему клуб поддерживают аме-
риканцы. И он чувствует, что, выступая против клуба, он
подражает древнему греку, который наполнял водой без-
донную бочку и имя которого Пенкувен все еще не может
вспомнить.

— Итак, этих юношей,— слышит он голос Крен Ниге-
ра,— там исподволь подготовят к тому, чем рано или
поздно им придется заниматься — к стрельбе. В настоя-
щее время нельзя этого делать открыто, если мы не хотим
лить воду на мельницу наших противников, тех, на дру-
гой стороне,— да, впрочем, и у нас их много. Вот почему
эта задача осуществляется окольным путем — при помощи
клубов, американских детективных фильмов и литературы.
Разумеется, власти говорят, что не запрещают их, потому
что это противоречило бы принципу наибольшей свободы.
Но вы знаете не хуже меня, что подобную литературу и
фильмы запретили бы, если бы они были нежелательны.
Нет ничего легче, как найти для этого повод. Однако в
настоящий момент необходимы подобные формы искус-
ства, ибо они делают молодежь беспринципной, а это и
нужно для ведения войны.

— А последствия,— говорит Пенкувен,— как быть с
ними? Ведь юноши станут гангстерами раньше, чем из них
сделают солдат!

Пенкувен вне себя. Ему хочется вскочить, затопать, за-
кричать, как всегда, когда он приходит в бешенство. Но
он знает, что бушевать бессмысленно. Он знает, что с
ним говорит представитель власти, против которой он
бессилен.

— И мы еще говорим о свободе! — возмущается он.—
Да что же это за свобода — свобода выбора между ганг-
стером и мертвым солдатом?

— Вы правы,— говорит Кренингер.— Существует
опасность, что некоторых юношей толкнут на путь уго-
ловщины. Но я не считаю, что дело обстоит так скверно,
как вам кажется, и что эти клубы станут очагом преступ-
лений.

В эту минуту во втором ряду кинотеатра, где происхо-
дит собрание Игл-клуба, Эгон Кам замечает своего ста-
рого друга Тогаша, которого он так настойчиво искал.

— Конечно, некоторые юноши сорвутся,— соглашается
Кренингер.— Вот вашей задачей, Пенкувен, и задачей
всей уголовной полиции и является создать плотину, что-
бы направить поток по нужному руслу. Это трудно, Пен-
кувен, но теперь, когда вы знаете, в чем именно дело, вы
справитесь со своей задачей.

Нет, это больше не тот Кренингер, с которым Пенкувен
только что сидел в кухне и ел вишневый компот. Против
него сидит черствый, суровый, решительный человек.
Лицо Кренингера покраснело, словно он обращается к
огромной толпе, а не к одному-единственному человеку,
своему коллеге. Даже жест, которым он подносит ко
рту вино, подчеркивает его суровость. Пенкувен пони-
мает теперь, как мог этот человек из голодного дере-
венского мальчишки превратиться в одного из влиятель-
ных людей Западного Берлина.

— Этот путь не легок, он требует жертв. Но мы дол-
жны идти по этому пути, если хотим защитить свободу
Запада,— говорит Кренингер и, не меняя тона, добав-
ляет: — Но ваш стакан пуст. Простите, пожалуйста, мою
невнимательность.

Они снова пыот и молча смотрят на картину, висящую
перед ними. «Нет, не имело никакого смысла хвалить кар-
тину и дом,— думает Пенкувен.— На такого человека, как
Кренингер, это не действует».

— Видите ли,— говорит Кренингер, и голос его звучит
уже не громко и официально, а непринужденно, как
раньше на кухне,— вот для того, чтобы сказать вам все
это, я и пригласил вас к себе. Мне ясно, на той работе,
которой вы занимаетесь, вы не могли уловить взаимо-
связи между всеми этими явлениями. Надеюсь, я разъ-
яснил вам, почему выступать против Игл-клуба, детектив-
ных фильмов и литературы было бы неправильно.

— Благодарю вас,— не глядя на Кренингера, отвечает
Пенкувен. У него пересохло в горле.

— Конечно, нужно принять во внимание еще одно об-
стоятельство,— продолжает Кренингер.— Должны же
мы что-то противопоставить пропаганде с Востока. Мне
кажется, что захватывающий фильм с большим количе-
ством убитых отвлекает от политических проблем лучше,
чем что-либо другое. Разве я не прав?

На этот вопрос Пенкувен не отвечает. Он просит раз-
решения взять еще одну сигарету и сидит молча, подав-
ленный, неспособный осознать все, что сейчас услышал.
Он понимает, выступать сейчас против аргументов Кренин-
гера бесполезно. Его оружие притупилось. И нужно время
для того, чтобы выковать новое.

— Я еще раз прошу вас,— говорит Кренингер,— мол-
чать о том, что я вам сейчас рассказал.

— Разумеется.

— Знаете что,— предлагает вдруг Кренингер,— на
кухне стоит еще несколько банок компота. Хотите?
— Блестящая идея,— выдавливает Пенкувен и встает.
Он чувствует себя физически и душевно разбитым.

— Знаете,— говорит Максимилиан Кренингер, на-
правляясь в кухню,— все-таки на свете нет ничего лучше
вишневого компота!

5

В этот вечер, когда Эгон Кам встречает своего друга
Тогаша, а Кренингер объясняет Пенкувену, что такое ду-
ховная ремилитаризация,— в этот вечер Марго Борнеман
едет в северном направлении от Зенефельдерплац, чтобы
навестить Берндта Альсена. Она так организовала свою
работу, что в пять часов ей осталось только сбросить бе-
лый халат и вымыть руки. В две минуты шестого она по-
кинула цех, сбежала вниз по лестнице — ей показалось,
что лифта слишком долго нет,— и, пробежав мимо вах-
тера, выскочила за ворота завода. Прыжок в трамвай, ко-
торый идет к Осткрейцу, пересадка на Нордринге,— не
было и шести, когда она соскочила на Грейфсвальдер-
штрассе, и уже через десять минут она вынимала из шка-
фа платье, которое собиралась надеть сегодня вечером.

— Не хочешь ли поесть? — спросила из кухни мать.

Марго знала, что мать будет недовольна, если она
уйдет не поужинав.

— А может, ты мне сделаешь бутербродик? — крик-
нула она в ответ.— Ну, пожалуйста, мне, право, ужасно
некогда! Я хочу заглянуть к Эдингерам.

— Ничего, успеешь и через полчаса.

— Но тогда уйдет Альсен, официант, а мне хочется
его тоже повидать.

Переодеваясь, Марго видела сквозь открытую дверь,
как мать поставила на стол хлеб и масло.

— Сделать тебе яичницу?

— Спасибо,— ответила Марго,— мне не очень хо-
чется. Дай мне просто бутерброд.

Она поела стоя и выбежала, продолжая дожевывать
на лестнице.

И вот Марго сидит в закусочной Эдингера. Поздоро-
вавшись с Берндтом, она прошла в кухню к хозяйке — ей
было о чем порассказать. Потом появился сам Эдингер,
более любезный, чем она предполагала. Наконец Марго
вернулась в зал, чтобы подождать, пока Берндт закончит
работу.
— Еще пять минут,— улыбается он ей, проходя мимо
с подносом, полным стаканов.

«Он словно вырос»,— думает Марго, которой Берндт
кажется сейчас гораздо взрослей, чем несколько недель
назад, когда они виделись в последний раз. Его черный
костюм, конечно, не бог весть как сшит, но она находит,
что Берндту он все же к лицу. А как замечательно Берндт
обслуживает! Вежливо, без подобострастия, любезно и
вдвое быстрее любого кельнера.

«Жаль только, что он работает в этой пивнушке, где
невозможно усовершенствоваться»,— думает Марго.

Берндт страшно рад, что Марго все-таки сдержала
слово. Ему очень хочется бросить работу, посидеть рядом
с ней, пойти куда-нибудь вместе. Но это невозможно, и он
старается изо всех сил, желая показать Марго, на что
он способен. Он вежлив и любезен и при каждом
удобном случае смотрит на девушку, которую так долго
ждал.

Марго просит принести лимонаду и не прочь выкурить
сигарету. Курит она очень редко, не курила уже несколько
дней, но сейчас ей хочется. «Попрошу-ка сигарету у
Берндта»,— решает Марго.

Берндт бегает от стойки к посетителям и обратно, при-
носит пиво, закуску, рассчитывается, убирает грязную по-
суду.

«Нужно же было прийти Марго именно сегодня,—
злится он, несмотря на свою радость.— Именно сегодня,
когда Эдингер и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне.
Возьму вот и брошу сейчас все, и пусть делает, что хочет.
М.ОЙ рабочий день кончился. Уйду с Марго, и пусть
он... Разве у нее было раньше это светлое пальто? Чер-
товски красивое пальто! И к лицу ей! А куда мы пойдем?
Свободна ли она сейчас или можно только проводить ее
до трамвая? Может быть, следует куда-нибудь ее пригла-
сить?..»

— Официант!

— Сию секунду! — «Через десять минут я закончу во
что бы то ни стало»,— решает Берндт.

Через двадцать минут они стоят на улице. Берндт не
знает, куда девать руки,— он то сует их в карманы, то
снова вынимает, ему хочется взять девушку под руку. Он
обдумывает, что бы ей предложить: прогулку, кафе или
кино? Он не знает, есть ли у Марго время, и не решается
спросить ее. On очень рад и очень смущен. «Как в тот ве-
чер, когда я шел домой с этой девушкой из шахматного
клуба, с фрейлейн Шак»,— думает Берндт. Его злит, что
он не может найти слов, хотя у него есть о чем рассказать
Марго. Но разве он может поведать ей все, что волновало
его последние недели? Рассказать, как он каждый день,
стоя у окна, думал: вот сейчас она должна прийти... нет,
если она не появится в ближайшие полчаса, значит, ее
опять не будет! Или о том, как ему хотелось позвонить ей,
зайти к ней домой!

— Я столько раз собиралась к тебе! — говорит Марго.
- Да?

И тут же его начинает сверлить мысль: «Что значит
это мое «да»? Неужели мне ничего лучшего в голову не
приходит? Я просто идиот, не умею рта раскрыть, когда
нужно. Надо хоть сегодня взять себя в руки!»

Они идут вдоль улицы в обычном направлении, как
всегда, когда кончали работать. Приближаясь к трамвай-
ной остановке, у которой Марго обычно садилась в трам-
вай и где он спорил с ней как-то о приключениях, они
разговаривают о всяких пустяках и уверяют друг друга,
что в последние недели у них все было замечательно, хотя
работать приходилось довольно много.

— Скажи,— спрашивает Берндт,— у тебя есть время?
Ты не торопишься?

— Да нет, нисколько. Сегодня вечером я свободна.

— Может, сходим в кино или еще куда-нибудь?

— Нет,— говорит она.— Не надо кино. Такая хорошая
погода, хочется побыть на воздухе. Ведь обычно я мало гу-
ляю. Знаешь, мне бы очень хотелось посмотреть, как идут
работы в Фридрихсхайне. Пойдем?

Они идут по улицам,— уже почти стемнело, тепло, как
летом. Повсюду бродят парочки, подростки стоят возле
своих велосипедов, прислонив их к краю тротуара. Марго
боится, что Берндт поймет бессмысленность этой про-
гулки. Ведь пока они дойдут до парка Фридрихсхайн, уже
совсем стемнеет и ничего нельзя будет разглядеть. Но про-
сто ей хочется пройтись и поболтать с Берндтом. А Берндт
рад, что Марго здесь, рядом, и остальное ему безразлично.

— Так что же ты делал в последнее время?

Берндт рассказывает о своей попытке заняться столяр-
ным делом и долго говорит об отце. Рассказывает он и о
посещении шахматного кружка, о затхлой комнатушке
позади пивной и об отвращении, которое он с тех пор испы-
тывает к клубам. Но ни одним словом не упоминает он о
фрейлейн Шак.

— И вот,— говорит он,— опять ие придумаю, что с со-
бой делать. Детективная литература мне опротивела, но
я не знаю, что может ее заменить. Понимаешь?

Они идут медленно, иногда останавливаются около вит-
рин, рассматривают их, потом заглядывают в окно книж-
ной лавки.

— Видишь эту книгу? — говорит Марго.— «Спор об
унтере Грише» Арнольда Цвейга. Ты ее знаешь? Прочти
обязательно.

Но Берндт не хочет. У него нет ни малейшего жела-
ния снова читать книги, даже самые лучшие. Ему все
надоело, все!

— А твоя профессия?

— Да что в ней хорошего! Ничего нового меня здесь
не ждет. Каждый день одно и то же.

Смущение Берндта уже прошло. Он весь во власти на-
пряженного ожидания, которое еще усилилось с тех пор,
что они не виделись. Сейчас, гуляя с Марго по улицам,
ему очень хочется обнять ее. Он использует каждую воз-
можность, чтобы при свете уличного фонаря посмотреть
на нее — на ее лицо, фигуру, и ему интересно, чем закон-
чится этот вечер.

— Ты должен уйти от Эдингера,— говорит она.— Ты
должен учиться, чтобы стать первоклассным официантом.
Мало уметь расставлять на столе стаканы! Нужно обяза-
тельно знать языки. Через несколько месяцев в Берлин
прибудут десять тысяч молодых иностранцев, среди них
много студентов. Вдруг кто-нибудь зайдет к Эдингеру.
А ты обратишься к ним по-немецки. Ведь ты не знаешь
ни русского, ни чешского, ни английского, ни французского,
а китайского и подавно! — Она невольно улыбается, пере-
числяя все эти языки.— Ты меня понимаешь: без работы
и без учебы ничего не добьешься. Я бы на твоем месте
взялась за дело совсем по-другому!

— Ладно уж,— говорит Берндт. «Конечно, она пра-
ва,— думает он,— но как, наверно, трудно и скучно изу-
чать язык. Ведь нужно зубрить до тошноты. И справлюсь
ли я?»

— Ты думаешь,— продолжает Марго,— мне легко?
Я ведь не имела ни малейшего представления об электро-
технике, а теперь только и делаю что долблю да долблю!
Я почти каждый вечер сижу над книгами, а мне вовсе не
всегда это весело, нет, все-таки весело, потому что я полу-
чаю настоящую профессию.

«Она права,— думает Берндт,— конечно, права.
И всегда она понимает все лучше меня. То есть, конечно,
не всегда,— быстро поправляет он сам себя,— но все-таки
чаще, чем мне бы хотелось. Собственно говоря, было бы не
плохо заведовать отделом приема приезжающих в каком-
нибудь большом отеле, приветствовать гостей в элегант-
ном холле, разговаривать с одним по-французски, с другим
по-русски, с третьим по-итальянски, с четвертым по-англий-
ски. Это было бы просто великолепно. Но для этого надо
учиться! А смогу ли я овладеть языками самостоятельно?*

— На твоем месте,— говорит Марго,— я бы давно по-
ступила в народный университет.

— Ладно, я подумаю,— обещает он.

«Хотел бы я знать,— продолжает размышлять
Берндт,— есть ли у нее друг? Если нет, если бы я в этом
был уверен, все было бы гораздо проще. Я взял бы ее под
руку и попробовал бы поцеловать. Все равно попробую,—
решает он.— Иначе она опять исчезнет на несколько не-
дель. Придется рискнуть!»

— ...И у тебя появится интерес.

— Что?

— Я говорю, если ты начнешь учить язык, ты будешь
знать, на что употребить свое время.

— Да,— говорит Берндт,— конечно.

«Если бы ты знала, что меня интересует сейчас! — ду-
мает он.— Мне интересно, поцелую ли я тебя сегодня вече-
ром, договоримся ли мы на прощание встретиться завтра
или послезавтра, дашь ли ты мне себя поцеловать и поце-
луешь ли ты меня? Вот что я хочу знать, и ничего больше!»

Они входят в парк Фридрихсхайн. Уже почти совсем
стемнело. Но еще можно разглядеть строительные леса
вокруг Фонтана Сказок, и светлые камни низкой ограды
на фоне черной земли, и силуэт бункера, вырисовываю-
щийся на фоне бледного неба.

— Конечно, ты можешь заниматься и самостоятель-
но,— говорит она.— Но мне кажется, что тебе будет легче,
если ты поступишь в народный университет. Там тебя
сразу направят по правильному пути, там ты сможешь...

«Милая моя девочка,— думает Берндт,— как ты трога-
телъно обо мне заботишься. Но вернись же к более про-
стым вещам. Только бы мне решиться спросить, хорошо ли
тебе сегодня со мною! Тогда все будет много проще! А ты
говоришь и говоришь, даже Фридрихсхайн тебя не интере-
сует. Не говори обо мне! Марго, если бы только...»

— На твоем месте я бы начала с русского языка. По-
думай-ка: наши торговые связи с Советским Союзом ста-
новятся все более тесными. К нам приезжает оттуда все
больше деловых людей. Нет, русский язык — лучше всего.

Тут Берндт берет ее под руку. Марго умолкает, смотрит
на него с удивлением, и ему кажется, что она хочет вы-
рваться. Но нет, она оставляет свою руку и смотрит прямо
перед собой.

— Марго,— говорит он.

Она поворачивается к нему. Берндт обнимает ее за
плечи, привлекает к себе и ищет ее губы. Он потрясен тем,
что она не сопротивляется, что она позволяет целовать
себя и сама целует его. Берндт счастлив, счастлив без-
мерно.

Через несколько секунд она откидывает голову. Берндт
смотрит ей в лицо. Оно совсем, совсем близко, рядом, и на
нем написано веселое удивление.

— Вот так-так! — говорит Марго, улыбаясь.

— Тебя это удивляет? — спрашивает Берндт.

— Меня удивляет,— говорит Марго,— что я разрешаю
тебе это.

И они идут дальше по Фридрихсхайну, по его уже пу-
стынным аллеям. Говорят они мало. Берндт обнимает
Марго, время от времени они останавливаются, чтобы по-
целоваться.

— Знаешь,— говорит Марго, когда они наконец опу-
скаются на скамейку,— знаешь,— повторяет она таин-
ственно,— чего мне сейчас хочется?

— Чего же?

— Выкурить сигарету.

Глава восьмая

НАСТУПАЕТ МАЙ

1

В последние дни апреля Берлин купается в солнечных
лучах. Бюро погоды сообщило, что такой жары не было
уже шестьдесят лет. Впервые в этом году берлинцы, изны-
вл л от пыли, радуются, что можно п воскресенье выехать
за город, на солнышко, в лес. Словно из-под земли, вы-
росли на уличных перекрестках палатки с мороженым. По-
ливальные машины выбрасывают тонны воды на тротуар
н на мостовую, прохожие демонстрируют новые летние на-
ряды, и на открытой эстраде состоится первое состязание
по боксу.

Но некоторые в эти дни не замечают ни солнца, ни зе-
лени. Один из этих людей — Иоахим Пфафнер. Он озабо-
чен. Правда, он добился кое-чего. Ему удалось найти для
Хильды врача, как он и хотел, врача первоклассного. Врач
согласился сделать Хильде аборт, и берет он не очень до-
рого. Но у Иоахима нет даже и небольших денег. Все до-
ходы от случайных мелких афер шли на питание, так же
как скудное жалованье Хильды и его пособие. Он ничего не
смог отложить, чтобы собрать необходимые двести марок.
А сроки приближаются. Можно ждать еще дней десять, не
больше — иначе риск будет слишком велик. Но Иоахим не
хочет рисковать, ни в коем случае. Все должно быть сде-
лано тщательно и добросовестно.

«Остается только один выход»,— думает Иоахим, снова
подходя к магазину, в котором служит Хильда. Сейчас ко-
нец рабочего дня. Служащие давно уже должны были
уйти. Но владелец часто задерживает их еще на полчаса,
и, разумеется, они работают даром. Если им не нравится —
что ж, пожалуйста! Многие только и ждут, как бы занять
их места!

«Остается только одна возможность,— раздумывает
Иоахим,— надо, чтобы Эгон организовал что-нибудь в
ближайшие дни. В последнее время я часто уговаривал его
не спешить и все тщательно подготовить. Но теперь он
обязан действовать, иначе для Хильды будет слишком
поздно! И чего он ждет? Он нашел и Кечинского и этого
Тогаша, которым почему-то так дорожит. Сосунок тоже с
нами. Я сбуду товар немедленно. Нужно как можно ско-
рей поговорить с Эгоном, лучше даже сегодня. Если он не
придет ко мне, я сам пойду к нему».

Увидев Хильду, перебегающую улицу, он на мгнове-
ние повеселел. Хильда очень мила в своем летнем пальто.
Она успела немного загореть и, как всегда, разговаривая
или встречая знакомого, улыбается сияющей улыбкой. Но
Иоахим чувствует, что за этой улыбкой, как за маской,
скрывается страх. Она боится, что у друга опять ничего
не вышло. Она боится, что у нее уже нет надежды на по-
мощь.

Хильда Витковски видит лицо друга и понимает, что
все его старания снова ни к чему не привели. Она и не по-
дозревает, в чем он видит выход. Хильда думает, что Иоа-
хим добивается окончания одной выгодной сделки, такой
же, как все его дела за последние годы. Она не знает,
что следующее его «дело» может кому-нибудь стоить
жизни.

— Ну как? — спрашивает Иоахим, чтобы помешать
Хильде задать ему обычный вопрос. Она коротко расска-
зывает, что сегодня все шло, как обычно.

— Не добился ли ты чего-нибудь? — спрашивает все-
таки Хильда и, глядя на него, нервно проводит кончиком
языка по верхней губе.

— Я был в Панкове,— рассказывает Иоахим,— у того
человека, который всегда получал чулки из Саксонии.
У него совсем пусто. Контроль теперь очень строг, ему
едва ли удастся раздобыть что-нибудь.

Они идут по Курфюрстендамм, здесь в это время дня
полно народу, проносятся автомобили. Хильда и Иоахим
не видят ни людей, ни витрин. Иоахим даже не взглянул
на окно большого магазина готового платья, где висит
макинтош, о котором он так мечтал, а обычно он с таким
восторгом тащил к нему Хильду и подолгу восхищался
им вслух. Но сегодня он проходит мимо этого плаща, даже
не взглянув на него. Сегодня он думает только о двухстах
марках и о том, как их достать. Молча держит он Хильду
под руку и, погруженный в раздумье, сворачивает в более
тихую Фазаненштрассе.

— А если мы найдем кого-нибудь, кто возьмет не так
дорого? — спрашивает она через несколько минут.

Но в этом вопросе Иоахим неумолим.

— Никакого шарлатана я к тебе не подпущу. Я Д о л-
ж е н достать деньги на этой же неделе! Половину по край-
ней мере. Вероятно, он согласится. Повторяю: я
добьюсь, ядостану деньги!

Хильда Витковски пристально смотрит вдаль, и вдруг
со всех сторон ее обступают какие-то тени. Она так боится
того, что ей предстоит; в ближайшие дни нужно преодо-
леть столько опасностей, столько преград. И если сейчас
еще раз сорвется, тогда будет поздно, тогда через полгода
у нее родится ребенок, и несчастье обрушится на них со
всей силой. Опа должна будет бросить работу, хозяйка мо-
жет выгнать их из комнаты. У них ист ни кроватки, пи пе-
ленок, ни рубашечек, пи распашонок — ничего.

Как беззаботна и прекрасна была жизнь по сравнению
с тем, что должно случиться!

— Я сегодня же поеду к Эгону,— говорит Иоахим.—
Уж он найдет выход из положения. Я уверен, что Эгон мне
поможет.

Тени перед глазами Хильды начинают танцевать, по-
том исчезают и вдруг снова возникают, ясные и резкие.

— Иоахим,— произносит она слабым голосом, и вдруг
у нее отнимаются ноги. И она проваливается в какую-то
темную бездну, наполненную глухим шумом.

Все произошло так быстро, что Иоахим едва успел под-
хватить потерявшую сознание Хильду. Какой-то человек
бросается к ним, помогает поддержать девушку и опустить
ее на ступеньки магазина. Она сидит бледная как мел,
приоткрыв бескровные губы.

— Хильда! — шепчет Иоахим, опустившись перед ней
на колени и поддерживая ее голову.— Хильда!

— Сейчас принесу воды,— говорит человек, который
помог поддержать Хильду и усадить ее на ступеньки.—
Минуточку!

«Нет, нельзя упускать время! — говорит себе Иоахим,
со страхом вглядываясь в лицо подруги.— Невозможно!
Я должен на этой же неделе достать деньги! А в начале
следующей мы пойдем к врачу».

— Внесите же даму сюда! — слышит Иоахим. Он под-
нимает голову и видит своего неожиданного помощника, а
рядом с ним другого человека, в белом халате.

— Может быть, это и не нужно! — вырывается у Иоа-
хгма, по те уже взяли Хильду под руки и бережно припод-
няли. Лицо Хильды немного порозовело.

— Мне лучше,— шепчет опа.

Мужчины помогают ей взойти по ступенькам и вводят
ее через магазин в небольшую комнату. Иоахим следует за
ними, сам не зная куда. Он продолжает думать: «Вре-
мени больше терять нельзя, все нужно сделать на этой же
неделе!»

Иоахим знает, что обморок этот нестрашен, что так бы-
вает со всеми беременными женщинами, но тем не менее
он так испуган, что готов завтра же пойти с Хильдой к
врачу.

J
Иоахим входит в маленькую комнату позади магазина.
В первую минуту он ничего не видит — так резок конт-
раст между светлой улицей и темным помещением. Но
когда через несколько секунд он начинает различать не-
ясные очертания предметов, он видит, что мужчины кладут
Хильду на диван.

— Ну вот, сейчас снова все будет хорошо,— говорит
человек в белом халате.

— Спасибо,— шепчет Хильда.

«Может быть, Хильда часто теряет сознание? — испу-
ганно думает Иоахим.— Может быть, с ней это не впер-
вые? Может быть, она уже падала в обморок, только не го-
ворила мне об этом? На этой неделе!—приказывает он
себе.— На этой же неделе!»

Человек в белом халате пытается завязать разговор.

— А все эта внезапная жара,— говорит он.— Не при-
выкли еще к ней. Наверно, вы слишком быстро шли или
съели мороженое натощак. Ничего, бывает, это не страш-
но. Через пять минут все будет хорошо, милая фрейлейн.

— Мне уже лучше,— слабым голосом говорит Хильда.

— Очень любезно с вашей стороны,— благодарит Иоа-
хим.— Мы вам доставили столько хлопот!

— Нисколько. Подождите, я сейчас принесу таблетку.

Человек выходит, и Иоахим может наконец осмот-
реться. Комната служит и жильем и мастерской. Стол за-
вален мелким инструментом, крошечными щипчиками и
молоточками. На доске лежат золотые пряжки. В стеклян-
ной горке — браслеты и брошки.

— Мне лучше,— говорит Хильда, когда человек воз-
вращается.— Все уже прошло.— Она послушно глотает
таблетку, которую он ей протягивает, и улыбается благо-
дарной улыбкой.

— Вот и все,— говорит Хильда и встает. Она разгла-
живает рукой пальто, поправляет волосы и проводит пома-
дой по губам.

— Большое спасибо,— говорит опа.— Мне уже совсем
хорошо.

«Она еще очень бледна»,— озабоченно думает Иоахим.
Он благодарит и тоже прощается. Теперь наконец он в
состоянии разглядеть того, кто помог им. Это пожилой че-
ловек, полный, розовый и добродушный.

— Ну, что вы,— говорит тот,— это же само собой разу-
меется!
Выйдя на улицу, Иоахим еще раз оглядывается. «Виль-
гельм Вотке. Изделия из золота и серебра» — гласит вы-
веска над дверью.

— Очень милый человек,— говорит Иоахим.— Ну,
лучше тебе?

— Да,— говорит Хильда, улыбаясь, и тяжело опи-
рается при ходьбе на его руку.— Это просто от жары.

— Да,— соглашается Иоахим, который все прекрасно
понимает.

«На этой неделе я должен раздобыть денег,— прика-
вывает он себе.— На этой же неделе! Сегодня вечером
пойду к Эгону».

— Так, значит, вот оно что! — говорит Кам, когда Иоа-
хим Пфафнер рассказал ему обо всем.— Я понимаю, что
у тебя просто горит. И, конечно, помогу тебе. Хотя деньги
нужны очень срочно...

— Двести марок,— говорит Иоахим.

— На этот раз я хотел бы действовать наверняка. Все
тщательно подготовить, исключить всякую неожиданность.
Но, видно, не удастся. Молчи,— быстро продолжает Кам,
заметив, что Иоахим хочет прервать его.— Молчи, я все
понимаю, было бы свинством с моей стороны, если бы я
бросил тебя сейчас в беде. Мне бы только узнать, как там
дела у Тогаша!

— Какие дела?

— Он хотел смастерить пистолеты. Разумеется, не на-
стоящие, а игрушечные, но похожие на настоящие.

«Так вот до чего я дошел,— с ужасом думает Иоахим.
Его снова охватил страх, как тогда, когда он стоял у скла-
да с утилем, и во двор упал косой луч света.— Мы уже
разговариваем о пистолетах, правда, пока еще об игрушеч-
ных. А скоро у Эгона в руках окажется настоящий! И я
принимаю в этом участие...»

— Завтра ко мне придет Тогаш. Наверно, он уже все
подготовил. Тогда можно и начинать.

«Как же мне поступить? Я ведь ничего не умею!»

— Да, конечно, он уже все приготовил,— говорит Кам.

2

Прошло два месяца с той ночи, когда фрау Пфафнер,
мать Иоахима и Гюнтера, сидела на кухне у Бинальтов и
ждала сына. Два месяца назад она взяла с пего обещание
никогда не участвовать в таких опасных делах. Гюнтера
тронули горе и страх матери, и он сдался. Никаких осо-
бых событий с тех пор не произошло. Лишь изредка он
наведывался к своему другу Бинальту. Ему нс хотелось
волновать мать.

— Я больше не буду вам помогать,— сказал он Вольф-
гангу Бинальту и его отцу,— а то мать замучается до
смерти. Мой брат... поймите меня правильно... В ближай-
шее время на меня не рассчитывайте.

Ему было не очень-то легко сказать им все это. Но отец
Бинальта только молча кивнул головой.

Гюнтер теперь часто бывал дома. Он помогал, когда
нужно было, отцу, регулярно ходил на биржу труда и
справлялся о работе, правда, без всякой надежды на успех.
Читал больше, чем раньше, и раздобыл справочник по
радиотехнике. Он долго изучал его и приложил много сил,
чтобы понять устройство радиоприемника, но в конце кон-
цов забросил книгу. Что за смысл вечно читать и ничего
не делать на практике.

— Я нашел себе занятие по вкусу,— сказал он своему
другу Бинальту,— но денег на детали все равно нет.

Приятели сидят на кухне у Бинальтов. Скоро пять ча-
сов. Вольфганг не может пойти с Гюнтером погулять на
весеннем солнышке, он должен присмотреть за лапшой, ко-
торая варится на газовой плите. К семи часам придут ро-
дители, и у него все должно быть готово. Время от вре-
мени Вольфганг встает и помешивает в кастрюле.

— Видишь ли,— говорит Гюнтер Пфафнер,— для того
чтобы соорудить хороший аппарат, нужно полтораста ма-
рок. Нет, лучше и не думать об этом.

Вольфганг вынимает из шкафа бульонные кубики и в
раздумье останавливается перед кипящей лапшой.

— Пора их кидать туда или нет?

Но Гюнтер тоже этого не знает.

— Мать, правда, сказала, чтобы я только сварил лап-
шу,— говорит Вольфганг.— Но я возьму да приготовлю
все. Вот будет сюрприз — родители придут, а еда уже на
столе, готовенькая. Как ты думаешь?.

Гюнтер тоже подходит к плите.

— А сливать будешь?

— Сливать?

— Я слышал, что нужно слить воду с лапши. Пони-
маешь? Слить. Да, именно!
— По раз ты не знаешь, как это делается, как же нам
быть?

Гюнтер задумывается.

— Л может, вовсе не лапшу сливают? Может быть,
картошку?

— Знаешь что,— говорит Вольфганг,— давай не будем
сливать. Кубики вот действительно положить нужно.
Только не знаю, сейчас или потом... И сколько, как ты ду-
маешь?

— Да штуки три,— советует Гюнтер с поразительно
самоуверенным выражением лица.

— Я тоже так думаю,— подтверждает Вольфганг, бро-
сая кубики в лапшу.

Приятели снова садятся к столу. При мысли о лапше
им делается как-то не по себе, но они чувствуют себя от-
важными алхимиками, которые варят золото в темной ла-
чуге и каждую минуту могут взлететь на воздух. Некото-
рое время они молчат, и каждый исполнен неясных дерзно-
венных мыслей о задачах, стоящих перед поварами.

— Морковка!—внезапно говорит Гюнтер.— У тебя
есть морковка?

Но долгие поиски моркови не дают результатов.
Друзья ограничиваются тем, что поднимают крышку и с
удовольствием вдыхают пряный запах кипящего бульона.

— Видишь,— говорит Вольфганг,— хорошо, что мы не
стали ждать с кубиками.

Наконец им надоело говорить о лдпше. Несколько
секунд они смотрят в окно, снова садятся и задумыва-
ются.

— Ну, как ваша работа? — спрашивает Гюнтер после
долгого молчания.

— Много дела,— говорит Вольфганг Бинальт.— Чрез-
вычайно много.— Очевидно, говорить более подробно ему
не хочется. Но Гюнтер явно не удовлетворен этим отве-
том. «Не думает ли Вольфганг, что я хочу что-нибудь вы-
ведать? Разве мне уже и доверять нельзя? Ведь мы старые
друзья и столько пережили вместе. Одна история с виаду-
ком чего стоит! Он просто валяет дурака!*

— Первое мая уже на носу,— продолжает, помолчав,
Вольфганг.— Ты знаешь, что мы затеяли? Всеобщую де-
монстрацию берлинцев в Люстгартене.

— Да? — спрашивает Гюнтер. Ему очень интересно,
как проходит подготовка к демонстрации. Он и раньше
знал слишком мало, хотя несколько раз вместе с Биналь-
тами раздавал листовки и наклеивал лозунги. Но как они
организуют это дело теперь? И он кажется себе ничтоже-
ством, потому что не помогает другу. Но, кроме того, его
разбирает любопытство. Он чует здесь тайны и увлека-
тельные приключения.

— Мне очень хочется работать с вами,— говорит он,—
поверь мне.

— Просто ты не можешь? — спрашивает Вольфганг.
Гюнтеру слышится в этих словах насмешка.

— Действительно не могу! — уверяет ои громко и оби-
женно.

— Вот видишь,— говорит Вольфганг, не глядя на дру-
га,— до некоторой степени это понятно. Когда ты уходишь
вечером, твоя мама волнуется. Я вполне понимаю, что ты
не хочешь огорчать ее. Ну а днем?

Гюнтер задумывается.

«Нет, это дешевый трюк,— думает он.— Ведь я про-
сто надул бы мать. Я обещал ей никогда не делать ничего
подобного».

— Нет,— отвечает он,— нет.

— Знаешь,— говорит Вольфганг,— о каждом из нас
кто-нибудь да волнуется. Ты думаешь, моя мать сияет от
радости, когда мы с отцом идем на задание? Но нельзя
обращать на это внимание. Кто-нибудь должен заниматься
делом! Посмотри-ка,— он открывает ящик стола и достает
пачку бумаг.— Вот листовки к первомайской демонстра-
ции. Мы с отцом должны до завтрашнего вечера их раз-
дать. Ты думаешь, это просто? Думаешь, мать не волнует-
ся? Лапша! — вдруг кричит он, бросается к плите и начи-
нает мешать в кастрюле. На столе лежит пачка опасных
листков.

— А что если нас накроют с этими листовками?.. Мы
ведь у них на примете.

— Конечно,— замявшись, соглашается Гюнтер,— но
видишь ли...

В эту минуту в передней резко звонит звонок.

— Пойду посмотрю,— говорит Гюнтер Пфафнер.

Он идет по узкому коридору и открывает глазок в
двери. На тускло освещенной площадке лестницы стоят
двое мужчин.

— Уголовная полиция,— говорит один, предъявляя
свой значок.
Гюнтер так испуган, что тотчас же открывает дверь. Но
в передней слишком темно, и полицейские входят не сразу.
Они ждут, пока Гюнтер включит свет.

— Господин Бинальт дома?

— Нет,— говорит Гюнтер,— дома только сын Биналь-
та, Вольфганг.

— Где он? Там? Мы пришли с обыском.

— Да,— говорит Гюнтер, чувствуя, как у него перехва-
тило горло, и проходит на кухню вслед за пришедшими.
Первым делом он смотрит на кухонный стол. На столе пу-
сто, листовки исчезли. Ящик стола закрыт.

Вольфганг стоит, прислонившись спиной к газовой
плите. Полицейские спрашивают, где его отец, где он рабо-
тает, не видел ли Вольфганг у отца коммунистических га-
зет. Вольфганг оттопыривает нижнюю губу, словно
силясь что-то вспомнить. Потом трясет головой и го-
ворит:

— Не-ет.

Полицейские проходят в спальню и приступают к
обыску. Мальчики идут вслед за ними, останавливаются в
дверях и смотрят, как они роются в шкафу. Один из поли-
цейских лезет под кровать и попадает рукой в густую
пыль и паутину.

— Тяжелая профессия, не правда ли? — спрашиваег
Вольфганг.

— Заткни глотку.

Гюнтеру хочется, чтобы Вольфганг перестал дерзить.
Так или иначе, но дело кончится скверно! Если полицей-
ские примутся так же тщательно обыскивать кухню, они
неизбежно найдут листовки в ящике стола. А почему бы в
кухне им быть небрежнее?

— Напрасно стараетесь,— говорит Вольфганг.— Все
равно ничего не найдете. Отец — коммунист? Вот новость!
Да знали бы вы, как он ругает коммунистов!

— Не трепись,— говорит полицейский, который уже
раньше оборвал его. Полицейский пружинистой поход-
кой идет к тумбочке, открывает ее и вытаскивает ночной
горшок.

— Вот видите,— комментирует Вольфганг,— даже и в
нем ничего нет.

Но полицейский сохраняет полное бесстрастие, шеп-
чется с другим агентом, и они проходят в кухню. Гюн-
теру хочется открыть ящик стола и швырнуть полицейским
листовки. Ведь через несколько минут они все равно их
обнаружат. Зачем же столько мучиться?

На кухне полицейские принимаются за дело так же
основательно, как и в спальне. Они отодвигают шкаф и
кушетку, вытаскивают ящики, роются в топке и в золь-
нике. Стучат по печной трубе и при этом испытующе смот-
рят на Вольфганга.

— Есть там что-нибудь?

— Понятия не имею,— говорит он,— посмотрите сами.
Только если вы мне напачкаете, тогда будьте уж любезны
убрать за собой!

Полицейский оставляет в покое трубу и начинает ко-
паться в дровах за печкой.

«Еще минута,— думает Гюнтер.— Еще минута, и они
подойдут к столу и откроют ящик. Тогда все кончено. Инте-
ресно, заберут они нас обоих?»

Полицейские снимают часы со стены, распахивают
окна, осматривают рамы, шарят под стульями и под сто-
лом и не открывают только ящик. Они осматривают поло-
вицы, банки с надписями «Сахар», «Соль», «Лапша», от-
крывают кастрюли и хозяйственные сумки, снимают че-
хол с кушетки и ощупывают обивку... И наконец один из
полицейских подходит к столу и берется за ящик...

Гюнтер готов кинуться на полицейского и ударить его
по руке. Он бросает молящий взгляд на Вольфганга, но
тот стоит, прислонившись к двери, и лицо его выражает
полнейшее равнодушие. Полицейский открывает ящик.

Ящик пуст... Оба полицейских продолжают искать еще
минут десять, но Вольфганг не произносит больше ни сло-
ва. Он стоит упрямый, злой и не спускает глаз с сыщиков.
Наконец они уходят, и он захлопывает за ними дверь. Воз-
вратившись в кухню, он падает на стул. Все его мужество
исчезло бесследно.

— Ух! — говорит он.— Повезло! А что если бы к нам
прислали настоящих сыщиков?..

— Так это же и есть...

— Нет, это не настоящие. Настоящие суют нос во все
кастрюльки...

Он встает, подходит к кастрюле, поднимает крышку.
И вместо прежнего пряного аромата в нос бьет кислый,
резкий запах.

— Пропала лапша! — говорит Вольфганг.
Гюнтер тоже подходит к плите. В лапше лежит пачка
листовок.

— Как это тебе пришло в голову? В лапшу...

— Не знаю. Все произошло так быстро, надо же было
куда-нибудь их деть.

Вольфганг говорит очень тихо. Он все еще не опра-
вился от страха.

— И листовки пропали. Эх, дружище, какая же работа
предстоит мне!

— Я помогу тебе,— обещает Гюнтер.

Вольфганг удивленно смотрит на него.

— В самом деле? — и он улыбается.— Вот здорово.
А теперь давай-ка побыстрей сварим новую лапшу.

з

«Так больше продолжаться не может!—думает Берндт
Альсен, выходя однажды около десяти часов вечера из
городской электрички на остановке Витцлебен.— Я дол-
жен был сегодня приехать сюда! Пусть я хоть разорюсь.
Надо же в конце концов хоть что-нибудь испы-
тать!»

Одна из причин, почему Берндт приехал сегодня вече-
ром в английский сектор, в том, что Марго уделяет ему
слишком мало времени. Ему хотелось бы проводить с ней
каждый вечер. Но у нее то занятия в группе СНМ, то пе-
ние, то спорт. Наконец, она должна готовить уроки. И они
никак не могут встретиться. Берндт до сих пор не приду-
мал, чем занять свой досуг, и это вторая причина его ве-
черней поездки. «Так много говорят об этих шестидневных
велогонках,— пришло ему в голову часа два назад.— Мо-
жет, я развлекусь там?» Он как раз получил деньги, и ни-
что не препятствовало ему всю ночь напролет провести
на велодроме.

Берндт идет по широким асфальтированным улицам,
залитым мерцающим светом фонарей. Руки он засунул в
карманы. Ему приятно при мысли, что эта ночь пройдет
совершенно необычно, и не хочется думать о том, что он
истратит сегодня на развлечения больше денег, чем в тече-
ние двух недель. Он одержим желанием испытать нечто
особенное. Берндт надел свою лучшую куртку, самое яр-
кое кашне, на нем элегантнейшие ботинки. Лицо его дышит
решимостью и энергией. Берндт идет очень медленно —
ведь он явился сюда для своего удовольствия, а гонки все
равно продлятся до утра. Остановившись, он смотрит на
огромные выставочные павильоны, высокие, черные, кото-
рые вырисовываются на горизонте. Световое оформление
радиомачты кажется ему очень красивым... «Все-таки нет
ничего лучше нашего Берлина!» — думает он с удоволь-
ствием и гордостью.

У стадиона «Спортпалас» стоят длинные ряды машин.
Берндт проходит мимо, с удовольствием рассматривая
автомобили. Он не испытывает зависти. Сегодня у него
такое приподнятое настроение, что он не завидует никому,
даже обладателям этих блестящих машин. Берндт прохо-
дит мимо безработных, которые надеются получить билеты
у тех, кто рано уйдет домой. Он останавливается у кассы
и пробегает глазами табличку с ценами на билеты. Его
смущает, что стоячее место на галерке стоит девять ма-
рок, но он вспоминает, что решил развлечься, и достает
кошелек.

Уже когда он идет под трибунами, его оглушают крики
сверху, и он заражается общим настроением. Ему вдруг
хочется поскорее подняться наверх и увидеть гонщиков.
Берндт быстро покупает программу и мятные конфеты,
взбегает по деревянной лестнице, пробивается сквозь плот-
ную стену людей, протискивается в узенький проход и
останавливается под самым куполом огромного зала, кото-
рый вмещает тысячи людей. Перед ним открывается вид на
деревянный овальный трек. Соревнования в разгаре, и
Берндт с трудом различает гонщиков. Но прежде чем он
успевает разобраться в происходящем, через громкогово-
ритель несколько раз объявляют, кто пришел первым.
Берндт не сводит глаз с того, что делается там внизу, на
крутых поворотах трека. Так же как все, он задерживает
дыхание, когда тот или другой гонщик на повороте дает
обогнать себя, а потом обгоняет соперника и, с неутомимой
энергией вращая педали, вылетает на прямую. Он орет
вместе с толпой, если кто-нибудь неправильно идет на об-
гон или внезапно рывком выскакивает вперед. Берндт ви-
дел уже много гонок и поэтому быстро ориентируется.
Приподнявшись на носки, он старается поверх голов стоя-
щих впереди рассмотреть все этапы заезда. Он весь за-
хвачен гонками.

Воздух в помещении прокуренный, спертый. Прожек-
торы ярко освещают трек и огромный зал, где снуют ор-
ганизаторы и распорядители и играет оркестр. Когда раз-
даются звуки традиционного вальса, Берндт, как и все,
засовывает два пальца в рот и начинает свистеть.

Премии, состязания, музыка, пари, сообщения о ходе
гонок. «Часовая фирма Шредер, Вильмерсдорфштрассе, 63,
назначает победителю награду...» Мимо Берндта проносят
женщину, потерявшую сознание. Снова исполняют тради-
ционный вальс стадиона — шестой раз за вечер. «Врача
просят зайти в кабину команды номер девять. Повто-
ряю...» Сквозь ряды зрителей протискиваются продавцы
сигарет, на лотках разносят мороженое. Толстые мужчины
в ложах откупоривают бутылки коньяка. А внизу на арене
восемнадцать атлетов, нечеловечески напрягая мускулы и
нервы, зарабатывают для себя и организаторов огромные
деньги. Ассистенты протягивают состязающимся пузырьки
с возбуждающей микстурой, гонщики массируют ноющие
икры ног и тут же возвращаются на трек сменить товари-
щей. Где-то кричат хором, воздух становится все более
спертым, а спортсмены внизу безостановочно продолжают
свой путь: немец, итальянец, два бельгийца, голландец,
два француза. Еще не было ни одной катастрофы; ее ждут
не только бессердечные мужчины, но и женщины, замирая
от щекочуще-сладострастного ужаса. На трибунах говорят
о мошенничестве, зрители начинают кричать. Все злятся
на известного гонщика, не оправдавшего надежд, и востор-
гаются мужеством и энергией новичка, выступающего про-
тив признанных любимцев публики. Женщины в ложах
внимательно рассматривают упругие ляжки дюжих гон-
щиков.

На самых дешевых местах — на галерке — стоит
Берндт Альсен. Однообразно бегут часы. Команда сменяет
команду. У Берндта начинают болеть глаза, он не в со-
стоянии больше следить за гонщиками на бесконечных по-
воротах дорожки. «Я еще поднимусь сюда,— решает
Берндт.— Пройдусь вдоль трибун, разомну ноги».

Он спускается вниз. Здесь очень мало народу. Все сей-
час напряженно следят за гонками. Даже распорядители
покинули свои места на лестницах. Прилавок, за которым
продают горячие сосиски, зияет мрачной пустотой. Берндта
внезапно охватывает усталость. Ему хочется присесть,
поболтать с кем-нибудь, выкурить сигарету, выпить стакан
лимонада. Только что он жил жизнью тысяч людей, объ-
единенных общими интересами. Сейчас он уединился. Оди-
ноко стоит он среди лабиринта стальных колонн, свер-
кающих матово-серебряным блеском при свете электриче-
ства. Сверху раздаются крики и взрывы аплодисментов.
«Я еще поднимусь туда»,— убеждает себя Берндт.

Он бредет вдоль трибуны, мимо какой-то пары, видимо,
занятой серьезным и безрадостным спором, встречает сон-
ного пожарника и подходит к ларьку с папиросами. «Пой-
ду выпью чего-нибудь,— решает он,— «кока-кола», пожа-
луй, бодрит, да и на вкус не плох».

Берндт находит ларек с «кока-кола» и просит девушку
дать ему бутылку. Правда, его злит, что она стоит так до-
рого.

— Ничего интересного наверху?

— Наоборот,— говорит Берндт,— интересно, как всег-
да. Просто мне захотелось пить.

Он пьет маленькими глотками, и напиток кажется ему
не таким вкусным, как он предполагал.

— Кто же впереди?

— Не знаю,— говорит Берндт,— под конец я следил не
очень внимательно. Бельгийцы, вероятно.

«Столько денег за такую дрянь! — злится он снова.—
И на вкус ничего особенного! Может, только подбодрит
меня...» Берндт вынимает сигарету и просит у девушки
огоньку. Она подает ему спички, а Берндт протягивает ей
сигареты. Он сам не знает, почему это делает, вероятно от
нахлынувшего на него чувства одиночества, которое он
никак не может заглушить. А может быть, потому, что
когда куришь вдвоем, не чувствуешь себя таким одиноким.

— Благодарю вас!

— Я подымусь опять наверх,— говорит Берндт.

«Нет, все-таки эта штука вкуснее лимонада»,— ду-
мает он.

— Сегодня мало народу.

— Что? — переспрашивает Берндт. Он не расслышал,
что сказала девушка. Он смотрит в проход, там все еще
стоит пара, которая, кажется, ведет длинный и неприят-
ный разговор.

— Вам не нравится «кока-кола»?

— Нет, ничего,— говорит Берндт.— Неплохо.

«Провести здесь несколько часов,— думает он,— очень
приятно. Даже интересно. Но всю ночь? Там наверху они
все стоят, как столбы. Никто не спускается вниз, не ухо-
дит домой. Просто так стоят и орут. Они истратят здесь
кучу денег, а завтра или послезавтра, наверно, опять про-
болтаются здесь всю ночь. Не знаю...»

— Сколько вы заплатили за сигарету?

— Простите?

— Сколько стоит сигарета?

— Тридцать два пфеннига.

— В Восточном?

— Да, конечно.

— Неплохо!

Пара все еще стоит в проходе. Наверху стало тише.

«Как же это я не разглядел? — удивляется Берндт.—
Ведь девушка очень мила! Небольшого роста, правда, и
полновата, и, к сожалению, уже намечается второй подбо-
родок, но глаза — темные, выразительные, большой ясный
лоб и удивительно ровный пробор. Нет, разумеется, очень
мила!»

— Вы здесь всегда работаете ночью?—спрашивает он.

— С восьми вечера до четырех утра.

— Чертовски долго.

— Теперь уже скоро конец.

«Очень мила,— думает Берндт.— Такая и должна
стоять за прилавком. Должно же здесь что-нибудь при-
влекать, иначе сюда вообще никто не подойдет».

— Хотите еще бутылочку?

«Умеет сказать,— думает Берндт.— Уж я-то знаю
в этом толк. Другие скажут — словно отрежут: пейте или
убирайтесь прочь. А эта — ничего подобного! Просто клас-
сически. Может быть, спросить у нее, что она делает после
работы? Но что же делают под утро, около четырех ча-
сов? Ясно, что она зевает. Нет, право, очень мила».

Пара в углу исчезла.

— Не знаю, возвращаться ли еще наверх,— говорит
Берндт, Он смотрит на колонны, которые служат опорой
для трибун.

«Конечно, тут все рассчитано точно. Но если когда-
нибудь они загремят...» — думает Берндт.

— Сейчас около трех,— говорит девушка.— Еще час,
и можно закрывать лавочку.

«Не пойду я туда,— решает Берндт.— Интересней не
станет. И с-девушкой не хочу ничего затевать. Вот не будь
Марго, я, вероятно, спросил бы у девушки, когда она
свободна и как нам встретиться. Конечно, если бы только
я смел и если бы не третий час ночи, я, может быть, и
спросил бы ее, что она собирается делать. Но у меня
Марго».

— Последние две ночи вас здесь не было?

— Нет,— говорит Берндт.— Я не такой уж болель-
щик. Сколько с меня?

Два часа спустя Берндт уже дома и лежит в кровати.
«Ну что, было мне весело? — спрашивает он себя.— Нет,
не было».

4

. В эти дни у Кама состоится большое совещание. Все
собрались у него в комнате: стены здесь глухие, а мать
ушла. В совещании принимает участие Тогаш, Сосунок,
Атце Кечинский и Иоахим Пфафнер. Оба пистолета, кото-
рые смастерилТогаш, лежат на столе. Атмосфера в малень-
кой комнате напряженная. Голоса возбужденно звучат.
Порой юноши кричат и уверяют друг друга, что нужно
быть идиотом, чтобы хоть пальцем шевельнуть ради безум-
ного предложения приятеля.

— Нет, я не дурак! Если хочешь рисковать своим ста-
рым черепком — пожалуйста, но без меня!	4

Кам говорит меньше остальных. Он сидит так, чтобы
видеть всех присутствующих, и внимательно наблюдает,
как они разговаривают, кричат, курят и молчат. И, право
же, стоит понаблюдать за четырьмя его «коллегами».

Вот Атце Кечинский. Ему тридцать шесть лет, он са-
мый старший в этом маленьком сообществе и, по убежде-
нию Кама, самый глупый. Почти неграмотный, Атце с че-
тырнадцати лет находится в постоянном конфликте с за-
конами. Одиннадцать раз Кечинского сажали в тюрьму,
из них два раза в каторжную, и не успевали выпустить,
как он тут же попадался снова. Однажды у него нашли
бумажник его домовладельца, и Атце при всем желании
не мог объяснить, каким образом попал он к нему в ком-
нату. Другой раз полиция поймала Атце Кечинского
в чужом винном погребе; он так напился, что не мог найти
выход и уснул среди бутылок и бочек. Каждый раз после
первых арестов Атце решал начать честную, безупречную
жизнь. Но выполнить это решение оказывалось столь
трудно, что Атце наконец поставил на нем крест. Он вы-
ходил из тюрьмы, осматривался, крал, взламывал, надувал
какого-нибудь простофилю, попадался, и снова его сажали
п тюрьму. В следующий раз он, вероятно, исчезнет за сте-
нами каторжной тюрьмы надолго.

«Атце слишком туп,— думает Кам,— чтобы провести
операцию самостоятельно. Вообще он способен охватить
только часть дела. С ней он справляется блестяще, опыт
у него богатейший. По Атце всегда проваливается имен-
но потому, что но умеет ничего взвесить и рассчитать.
Если нм буду руководить я и буду давать ему только
строго определенные задания, тогда с ним ничего не слу-
чится».

Атце Кечинский сидит съежившись, наморщив лоб, и
растерянно смотрит из-под взъерошенных бровей. То, что
здесь происходит, его не устраивает — это слишком
опасно.

К «пушке» он еще не прибегал ни разу и ни разу не
оказывал сопротивления полиции. В тюрьмах он неизмен-
но один из самых послушных и уважаемых арестантов.
А ведь здесь нужно...

Атце Кечинский вовсе не похож на профессиональных
преступников, изображаемых в кино. Роста он неболь-
шого, плечи у него не широкие, он не носит клетчатого
джемпера и широких матросских брюк. Грудь его татуиро-
вана тоже ничуть не больше, чем у всех прочих. Атце Ке-
чинский среднего роста, узкогруд. Беспутная жизнь со-
старила его раньше срока, он хил и слаб. Ходит он сгор-
бившись и имеет привычку почесывать затылок указатель-
ным пальцем. Костюм на нем сейчас приличный, ботинки
начищены, ногти в порядке. Атце даже носит галстук, но
он смешно болтается у него на груди и производит жал-
кое впечатление. На лице Атце отражаются все его каче-
ства: хитрость, голод, трусость, неспособность работать и
вечное ожидание какой-нибудь легкой добычи. «Он похож
на старого пса,— думает Кам.— Поглядывает вверх, будто
там висит колбаса. Но стоит ему подпрыгнуть, чтобы ухва-
тить ее, и его тотчас треснут дубинкой по спине, да так,
что только искры из глаз посыплются. Впрочем, может
случиться, что его и не изобьют! Может быть, он теперь
наконец насытится, насытится благодаря мне!»

Рядом с Кечинским сидит Тогаш, высокий, сильный
юноша восемнадцати лет. Кам познакомился с ним на чер-
ном рынке и ценит его за грубую силу. Тогаш — камен-
щик по профессии и боксер по призванию. Он никого и
ничего не боится. Его медлительный ум жаждет примитив-
ных удовольствий. Каждую субботу, регулярно, словно
по часам, Тогаш напивается и тогда непременно дерется.
Он читает авантюрные романы, когда ему скучно, и не
испытывает никаких душевных терзаний от того, что он
уже дважды болел венерическими болезнями. Его мучает
только одно: он страдает дефектом речи и не выговаривает
буквы «с» и «ш». Поэтому он вообще говорит мало и сей-
час тоже является молчаливым участником спора.

«Хорошо, что я заполучил его,— решает Кам.— Если в
предстоящей операции Кечинский даже отпадет, Тогаша
можно использовать на все сто!»

В совещании принимает участие еще один человек. Он
сидит, навалившись всем туловищем на стол. Это — Со-
сунок, семнадцатилетний парнишка, тот самый, который
свел Кама с Кечинским. Наглый, находчивый и беспар-
донный, он ценный член шайки, которую организовал
Кам. Если нужно что-нибудь разведать, Сосунок просто
незаменим. «Как же, собственно говоря, его настоящее
имя?» — думает Кам. И не может вспомнить.

— На меня в этом деле не рассчитывайте,— говорит
Иоахим Пфафнер.

— Нет,— возражает Кам.— Ты тоже пойдешь с нами.
Делать тебе ничего не придется, будешь просто присут-
ствовать. Двоих для такого дела — слишком мало.
Нужны непременно три человека — Тогаш, ты и я. Сосу-
нок будет стоять метрах в двадцати, для страховки.
Атце может остаться дома. Он потребуется только в
следующий раз.

— А когда это будет? — спрашивает Сосунок.

— Думаю,— говорит Кам,— лучше всего в понедель-
ник. Накануне Первого мая. В эту ночь полиция занята
охотой на тех, кто разбрасывает листовки. Таким обра-
зом, у нас будет достаточный выбор,— смеется он.

Присутствующие обсудили предстоящую операцию во
всех деталях. Кам провел свой план — заставил Иоахима
замолчать и добился согласия Кечинского, избавив его от
участия в деле. Теперь оставалось только определить ме-
сто и время.

— Лучше всего проделать все возле самой сектораль-
ной границы,— предлагает Кечинский.— В случае чего вы
сразу сможете перемахнуть на другую сторону.

— Правильно,—говорит Кам.—Итак, мы встретимся...
Б

Гюнтер Пфафнер снова за работой. В эти дни, нака-
нуне Первого мая, он помогает подбрасывать под двери
листовки. В них написано, что Первое мая неделимо, как
неделим Берлин, и поэтому должно состояться единое для
столицы торжество. Гюнтер приглашает знакомых и не-
знакомых на митинг, посвященный борьбе против ремили-
таризации. Вместе с другими безработными стоит он на
перекрестках и ругает безработицу, ничтожные пособия и
расточительство магистрата.

— Как ты думаешь,— говорит он,— во сколько обхо-
дится шоссе для танков? Лучше бы дома строили! И поче-
му это теперь в Западном Берлине вдруг понадобилось
переводить полицию на казарменное положение? По-
моему, у нас и так мало денег...

Но как только наступает вечер, Гюнтер усаживается в
кухне родителей. Днем он счастлив. Вечером его удручает
то, что он идет на поводу у матери.

Накануне Первого мая Гюнтер встречает Вольфганга
Бинальта.

— Мы пойдем на ту сторону сомкнутыми рядами.—
заявляет Вольфганг.— Многие поедут в восточный сектор
в городской электричке, а мы отправимся пешком. Пусть
наши противники видят нас и знают, что мы не боимся их.

— Я тоже пойду с вами,— говорит Гюнтер.

6

Там, где соприкасаются районы Митте и Крейцберг,
между Иерузалемерштрассе и Кепеникерштрассе, граница
сектора образует сложнейший зигзаг. Она то переме-
щается с одной стороны улицы на другую, то уходит на
юг вплоть до Морицплац, то убегает на восток к самой
Шпрее. Здесь границу сектора так трудно различить, как
ни в одном другом месте города.

Немного южнее, у станции подземки Котбусские во-
рота, живет Эгон Кам. Он знает эту местность как свои
пять пальцев, хорошо ориентируется во всех задних дво-
рах, легко может найти выход из каждого закоулка. Здесь
он вырос, здесь играл со своими друзьями в прятки, в
разбойников и в другие игры, которые помогают узнать
все тайпы городского квартала. Именно потому, что Кам
чувствует себя здесь, как рыба в воде, а граница сектора
тут неразличима, он ведет по этим улицам вечером на-
кануне Первого мая Иоахима Пфафнера, Тогаша и Со-
сунка. Кам рассчитал правильно: штуммовская полиция
активна, как никогда. Днем он позвонил в полицейский
участок и сказал: «Я хочу вас предупредить. Коммунисты
собираются сегодня ночью расклеивать плакаты в районе
Оранненштрассе и Вальдемарштрассе. Да, я совершенно
в курсе! Нет, назвать себя не могу. Будьте начеку!» И по-
весил трубку.

Кам не знает, то ли полицейских командировали сюда
после его звонка, то ли они всегда стоят здесь. Во всяком
случае, их так много, что вечер может пройти удачно. «Мо-
жет,— повторяет себе все время Кам,— может, если у
Тогаша и у меня выдержат нервы. Особенно в первый раз.
Мы не смеем медлить ни секунды, не смеем терять уве-
ренности ни на один миг! Если сегодня вечером все сой-
дет удачно, Берлин будет трепетать передо мной. Тогда
мы не станем возиться со всякой ерундой, со старым ло-
мом и с часовыми лавками. Тогда вся работа будет
строиться на точном и хладнокровном расчете. Тогда я
стану Аль-Капоне Берлина! Но если сегодня не удастся,
мы погибнем».

Одиннадцать часов вечера. Днем был дождь, и мосто-
вые еще блестят. Из маленьких садиков доносится терпкий
запах земли и распускающихся почек. В кабачках звучит
музыка. Изредка доносится пронзительный женский крик.
Горланят пьяные. На перекрестках стоят полицейские в
серо-голубых плащах. Проходят сдвоенные патрули, поли-
цейские осматривают темные фронтоны домов и обгоре-
лые фасады. Ведь завтра Первое мая, и утром ничто не
должно напоминать о том, что там, в демократическом сек-
торе, берлинцы выступают за единство своего города, про-
тив возрождения немецкого милитаризма. Завтра здесь
не должно быть ни одного плаката, на котором .сверкала
бы красная гвоздика!

Иоахим Пфафнер идет по улице вместе с Камом и То-
гашем. От страха его тошнит. Он готов повернуть обратно.
Но раззс Кам даст тогда деньги, которые необходимы ему
на этой неделе? «Только бы сегодня все сошло благопо-
лучно! — страстно мечтает он.— Только бы не стреляли!»

— Итак, вы знаете все,— говорит Кам.— Если дело
выгорит, мы поставим Берлин на колени. А если мы сглу-
пнм — нам крышка. Еще раз: если Сосунок свистнет, спо-
койно идите дальше. Если я подам знак, бегите пооди-
ночке в восточный сектор. Если там к нам прицепятся
полицейские, выдавайте себя за расклейщиков плакатов,
которых преследует штуммовская полиция. А теперь —
живо!

В ста метрах от них освещенный фонарем стоит поли-
цейский Менерт. Его прислали сюда ловить тех, кто будет
расклеивать плакаты и раздавать листовки. Вообще ему
совершенно безразлично, что именно делать. Но это зада-
ние ему явно по душе.

Ведь если здесь не окажется тех людей, за которыми
приказано следить, значит, ночь пройдет спокойно и без
всяких волнений. А такие ночи полицейский Менерт осо-
бенно ценит. Он не отличается тщеславием и не стремится
вершить великие дела и лезть на высокие посты. Он полу-
чает жалованье, которого кое-как хватает, чтобы про-
кормить жену и трех детей. Конечно, ему очень хочется
заработать побольше, но только без всяких усилий и опас-
ностей.

Трудно описать внешность полицейского Менерта.
У него заурядные черты лица. В них так мало примеча-
тельного, что глаз скользнет по нему, не обнаружив ника-
ких отличительных признаков. Он шатен, среднего роста.
И нос, и рот, и уши, и ум — все у него заурядное. Он курит
посредственные сигареты, и сам он — личность весьма по-
средственная.

Менерт служит в полиции с 1945 года. Этим он обя-
зан, как, впрочем, и многим в своей жизни, счастливому
случаю. До 1933 года он был членом социал-демократиче-
ской партии, как и многие другие, скорее формально и
только потому, что к этой партии принадлежал еще его
отец. Удивительно верный инстинкт заставил Менерта
16 декабря 1932 года официально выйти из этой партии.
Через шесть недель к власти пришел Гитлер, и Менерт
мог теперь всегда ссылаться на то, что уже заранее понял
фальшь и вредность тех целей, которые ставила перед со-
бой социал-демократическая партия. Это помогло ему сно-
сно существовать в течение двенадцати лет коричневого
режима. Но то, что некогда он состоял в социал-демокра-
тической партии, препятствовало ему вступить в национал-
социалистскую партию. Однако и это оказалось невероятно
счастливым обстоятельством в 1945 году! Менерт имел те-
перь право служить в полиции, а после раскола Берлина
это было значительно выгоднее, чем положение безра-
ботного.

Итак, Кам, Тогаш и Иоахим Пфафнер направляются
к заурядному штуммовскому полицейскому Менерту. Они
молчат. Говорить им больше не о чем, все ясно как день.
Кам идет в середине, Тогаш справа, Иоахим Пфафнер
слева, но несколько позади. Ведь сегодня он только ста-
тист и действует не как самостоятельная, а как вспомога-
тельная сила.

Правую руку Кам и Тогаш держат в кармане. Кам
еще раз оглядывается: Сосунок идет сзади на расстоянии
пятидесяти метров. Кам знает, что в ближайшие полми-
нуты решится его судьба.

Но все сходит довольно гладко. Кам спрашивает у по-
лицейского, как короче пройти на Юлиусштрассе. Тогаш
и Пфафнер стоят рядом — один слева, другой справа.

— Не знаю,— говорит полицейский Менерт, лезет в
карман за планом города и, перелистывая справочник,
спрашивает:

— А где примерно она находится?

Вместо ответа Кам очень быстро говорит:

— Руки по швам! Стреляю!

Полицейский видит в руках обоих юношей направлен-
ные на него стволы пистолетов. Он хочет открыть рот и
что-то сказать, и он открывает рот, но не может выдавить
ни звука. Так он стоит с открытым ртом и смотрит на пи-
столеты. Тогда один из юношей становится позади него, и
Менерт слышит:

— Ни с места! Только шевельнешься — и я всажу тебе
пулю в брюхо!

Наконец Менерт выдавливает:

— Не надо! Не надо! — и чувствует, как у него из ко-
буры вытаскивают пистолет.— Не стреляйте,— молит он.

— Можете спрятать свой план,— говорит Кам.— Нам
он больше не нужен. Ведь мы совсем не собираемся на
Юлиусштрассе. Мы хотим только пройти вот сюда, до бли-
жайшего перекрестка, где стоит ваш приятель. Вы пой-
дете с нами? Ну, конечно, пойдете! И если вы сделаете
хоть одно неловкое движение или промолвите хоть одно
словечко — мы вас пристрелим!
И Кам так толкает полицейского Менерта кулаком в
спину, что тот, с трудом удержавшись на ногах, бросается
вперед. Кам идет сзади, держа пистолет в кармане. Он
знает, что ему не придется стрелять в этого человека. Он
сжимает в пальцах металл, и впервые его охватывает ощу-
щение безграничной силы, безграничной власти над людь-
ми, над целым городом, то ощущение, которое он так
часто будет испытывать в ближайшие месяцы. Стоит ему
шевельнуть пальцем — и человека нет. Нужно только пра-
вильно нацелиться и первым спустить курок! «Я буду
всегда стрелять первым!» — решает Кам.

Эти минуты — единственные за весь вечер, когда в
Иоахиме Пфафнере страх уступает другим чувствам. Он
ощущает комизм положения, при котором полицейский,
словно покорная овца, идет впереди Кама, и восхищается
другом, который так хладнокровно отобрал пистолет у по-
лицейского. В эти минуты Иоахим снова внушает себе:
«Сегодня ты обязан по-настоящему помогать им. Если ты
хочешь получить, наконец, нужные тебе деньги, ты должен
делать все, что велит Кам! Может быть, это вовсе и не
так опасно...»

Полицейский Менерт бодро и покорно семенит впереди
Кама. Судорожно обдумывает он, как бы ускользнуть от
преступников и предупредить своего товарища. Ведь ему
ясно, что сейчас произойдет. Но он ни на что не может
решиться, всякое решение требует мужества, а Менерт
утратил даже крохи его.

— Ты подойдешь к следующему постовому,— слышит
он голос сзади,— подойдешь вплотную. Но если вздума-
ешь валять дурака, тебе будет плохо!

— Так точно! — говорит Менерт.

Они поворачивают за угол, встречают двух прохожих,
которые не обращают никакого внимания ни на молодых
людей, ни на полицейского, медленно идущих им на-
встречу. Менерт, у которого от страха пот бежит ручьями
по спине, выполняет все, как ему приказано.

Менерт проходит мимо своего коллеги, не рискуя по-
дать знак или сказать слово, и, только услышав «Руки
вверх!», замирает. Менерт слышит, как у его сослуживца
отнимают пистолет и приказывают повернуться на месте
кругом. И вот оба они бок о бок направляются по улице
мимо прохожих, не осмеливаясь пальцем двинуть, к
сдвоенному патрулю. «Теперь нм не удастся так легко по-
вторить свой трюк! — надеется Менерт.— Теперь они попа-
дутся...»

«Но ведь это же сумасшествие! — мелькает у Иоахима
Пфафнера.— Это обязательно кончится скверно! Сразу
двух...»

— Эгон,— просит он,— брось! Посмотри, их же двое,
все равно ничего не получится!

— Получится,— говорит Кам. Он так хладнокровен
и спокоен, как только мечтал быть в подобной ситуации.
И чувствуя в руке пистолет, он проникается твердой во-
лей всегда стрелять первым. Разве может что-нибудь слу-
читься с тем, кто стреляет первым?

Его не волнует, что там впереди стоят двое полицей-
ских. Своих арестованных он гонит прямо на них. В слу-
чае нужды он будет стрелять, укрываясь за ними, и, если
дело станет осложняться, они послужат для него брустве-
ром. Нет, сейчас все непременно удастся так же, как уда-
валось до сих пор!

И действительно, все удается.

Кам, Тогаш и Иоахим Пфафнер стоят перед разору-
женными, ополоумевшими полицейскими. Кам и Тогаш
держат в руках пистолеты, по два каждый.

— Так,— говорит Кам,— а теперь отправляйтесь-ка
вот туда! — и он указывает в сторону границы сектора.

Маленький отряд послушно следует приказу. Но поли-
цейские уже не нужны Каму. В пятидесяти метрах от гра-
ницы он останавливает своих пленников и приказывает им
вернуться.

— Будьте здоровы,— говорит он,— кланяйтесь дома,
только не вздумайте двинуться с места раньше чем через
пять минут. А то будем стрелять без всякой пощады!

Кам, Тогаш и Иоахим Пфафнер направляются к гра-
нице сектора, пересекают ее и теряются в уличной толпе.
Тогашу хочется пива, но Кам считает, что сначала надо
отнести домой пистолеты, а потом уж, конечно, как сле-
дует выпить. Ведь такое событие необходимо отпразд-
новать! Тогашу и Каму вдруг становится невероятно ве-
село. Они хохочут, хлопают друг друга по плечу и пры-
скают, вспоминая четырех полицейских, маршировавших,
словно воспитанные детки.

Кама и Тогаша очень удивляет, что Иоахим Пфафнер
вдруг останавливается у края тротуара и наклоняется, да-
вясь: его рвет.
7

Красное солнце пылает над улицами Берлина, надев-
шими праздничный наряд. Сегодня красный день. Крас-
ный цвет, цвет рабочего класса, горит на бесчисленных
флагштоках, на лацканах пиджаков и на платьях, на раз-
украшенных автомобилях. В этот праздничный день Бер-
лин поднялся рано, словно в будни. Подземка и электрич-
ка, трамваи и автобусы доставляют сотни тысяч жителей
к месту сбора. Сотни тысяч людей мчатся на велосипедах
н идут пешком, спеша туда, где строятся заводские и рай-
онные колонны... Берлин готовится к своему самому
большому майскому торжеству.

В семье Борнеманов первым покидает в это утро свой
дом старый Вилли. В последние дни он до самой ночи
занимался подготовкой Первомая у себя на производстве.
Его, конечно, снова выбрали в праздничную комиссию,
хотя он уже и так достаточно загружен общественной ра-
ботой. Впрочем, это совершенно правильно: у кого же, в
конце концов, такой опыт, как не у старого активиста
Вилли Борнемана? Между делом он успел еще разукра-
сить свой автобус, который будет следовать сегодня в
огромной демонстрации. Вилли написал лозунги и сделал
транспаранты, прикрепил гирлянды и заново покрасил ка-
пот, а вчера вечером еще раз до блеска вымыл всю ма-
шину. Сейчас Вилли спускается по лестнице. Сознание
того, что он снова празднует Первое мая, наполняет его
спокойной и гордой радостью.

В это самое время сын его, чиновник уголовной поли-
ции Карл Борнеман, стоит перед зеркалом и тщательно
приглаживает щеткой свои темные волосы. Он проводит
еще более ровный пробор, чем обычно, если только это
возможно. Затем с величайшей точностью надевает фу-
ражку именно так, как это положено по уставу. Ведь се-
годня Карл Борнеман одет в форму.

— Хорош, хорош! — ворчит мать.— Поспеши-ка луч-
ше, а то опоздаешь!

Карл смеется, целует Ингетраут и бежит вниз по лест-
нице. Ингетраут еще сидит за столом. Сегодня она не бу-
дет участвовать в демонстрации, ей поручено продавать
бутерброды с рыбой у вокзала городской электрички па
Фридрихштрассе.

«В прошлом году на Первое мая,— вспоминает она,—
я продала две тысячи восемьсот штук. Интересно, продам
ли сегодня три?»

Не только ей, но и матушке Борнеман не удастся при-
нять участие в демонстрации. Кому же присматривать за
маленьким Михелем? Она выйдет с ним на улицу и пока-
жет ему толпы людей и флаги. Она приколет к его паль-
тишку майскую гвоздику и приподнимет малыша, чтобы
он мог рассмотреть машины. Но Михель скоро устанет, к
двенадцати ему захочется спать. Нет, уж лучше остаться
дома, решает матушка Борнеман.

— Марго! — кричит она.— Да встанешь ли ты нако-
нец?

Через полминуты в дверях кухни появляется Марго,
позевывая и сердито отбрасывая локон, спадающий на лоб.

— Ведь мы собираемся только к половине одиннадца-
того,— ворчит она.

А в это время первые колонны уже подходят к Люст-
гартену, которому сегодня присвоят имя «Площадь
Маркса— Энгельса». Трибуны на широкой площади, еще
недавно загроможденной развалинами дворца, заполняют
сейчас активисты, лауреаты Национальной премии, члены
правительства, представители профсоюзов и партий, ино-
странные гости. Из репродукторов доносится музыка. Ты-
сячи и десятки тысяч людей направляются через границы
в демократический сектор, чтобы вместе со всеми берлин-
цами отпраздновать великий Первомайский праздник^
И этому не может воспрепятствовать даже срочная моби-
лизация всей штуммовской полиции. Инвалиды войны
выезжают на демонстрацию в своих колясках, они тре-
буют, чтобы больше никогда не было войны. Молодежь
с песнями заполняет улицы. С машинно-прокатных стан-
ций, расположенных вокруг Берлина, к центру города тя-
нутся тракторы.

Знамена, музыка, счастливые лица — и сияющее яркое
солнце.

8

«Надеюсь, мне удастся улизнуть из дому! — мечтает в
этот час Гюнтер Пфафнер.— Поверила ли вчера мать, что
я хочу поехать купаться на озеро Ванзее? Она так странно
на меня посмотрела...»

Мать не поверила ему. Ее Гюнтер не умеет врать. На
его лице всегда можно прочесть малейшую ложь. Она
понимает, что он что-то задумал, но что именно? Уж не
хочет ли он принять участие в митинге западноберлинских
партий перед бывшим зданием рейхстага? Или, чего доб-
рого, поехать в Люстгартен? И не замешаны ли здесь сно-
ва эти Бинальты?

Мать стоит на кухне, готовит завтрак и обдумывает, что
же ей предпринять. Если он пойдет к рейхстагу — пожа-
луйста, там с ним ничего плохого не случится. Скверно
только, что он обманул ее. А что если он собирается туда, в
восточный сектор? Что, если его схватит полиция? Может
быть, он угодит в такую же беду, как тогда, при расклейке
плакатов?

— Доброе утро, мама! — говорит Гюнтер, входя в
кухню.

Она тотчас же чувствует, что ему не по себе, что ему
хочется что-то ей сказать. «Скажи мне правду, маль-
чик!»— мысленно молит она. Но Гюнтер говорит о какой-
то ерунде и избегает смотреть ей в глаза. Он заметно спе-
шит поскорее уйти из кухни, сует в карман две булочки,
говорит: «До свидания, мамуля!», целует ее и исчезает.

Самые противоречивые мысли охватывают фрау Пфаф-
нер. Она бросается в переднюю, срывает с вешалки паль-
то и мчится вниз по лестнице. На улицу она выбегает как
раз в ту минуту, когда Гюнтер скрывается за углом.

«Сегодня вечером приду домой и тотчас же поговорю
с матерью,— решает Гюнтер Пфафнер.— Так больше про-
должаться не может. Бесконечные секреты, бесконечная
ложь — нет, довольно, сыт по горло! Я расскажу ей обо
всем, что мы с Вольфгангом делали в последние дни, и
признаюсь, где был сегодня. Я должен убедить мать, что
поступаю правильно. Что толку в моих листовках и пропа-
ганде, раз я не могу убедить даже собственную мать?»

Он проходит несколько улиц, хочет зайти к Биналь-
там, но решает, что Бинальты, конечно, уже ушли, и на-
правляется к площади, где должны собраться члены
Союза свободной немецкой молодежи, коммунисты, бес-
партийные борцы за мир и социал-демократы, выступаю-
щие за единство действий рабочих. С ними он отправится
в демократический сектор на всеберлинский Первомай.
«Если бы только мать знала,— думает Гюнтер,— что мы
сегодня собираемся делать...»
Мать еще не знает, куда направился Гюнтер. Она знает
только, что не на Ванзее, тогда он пошел бы в другую сто-
рону и давно бы уже сел в электричку. Ее охватил страх,
когда он задержался у дома Бинальта, но, увидев, что он
прошел мимо, она вздохнула с облегчением и последовала
за ним дальше. Ей стыдно, что она снова шпионит за своим
Гюнтером. Но разве однажды она уже не спасла его от
беды? И разве сейчас у нее нет оснований опять волно-
ваться за него? Она боится, что Гюнтер может вдруг огля-
нуться и увидеть ее. Она крадется вдоль стен домов, пря-
чется за прохожих и торопливо перебегает перекрестки.
Ей трудно не отставать от него и, соблюдая осторожность,
в то же время не терять его из виду. Одно из двух: либо
он направляется на демонстрацию к зданию рейхстага,
либо едет в восточный сектор. О том, что демонстранты
собираются прорвать цепь штуммовских полицейских —
об этой возможности фрау Пфафнер не думает.

Она видит, что Гюнтер замедляет шаг и останавли-
вается возле небольшой группы. На этой улице более
людно. Но здесь вовсе нет такой толпы, чтобы можно было
предположить организованное выступление. Гюнтер раз-
говаривает с какими-то двумя мужчинами и женщиной.
Фрау Пфафнер многое бы отдала за то, чтобы разглядеть,
не Вольфганг ли Бинальт один из них. «Может быть,
мальчик встретится здесь со своими друзьями, а потом по-
едет на Ванзее? — надеется она.— Ведь я же не спросила
его, с кем он поедет. А теперь шпионю за ним...»

Но затем все происходит очень быстро. Люди, которые
стояли, разбившись на маленькие группы, или прогулива-
лись, устремляются вдруг на середину мостовой и выстраи-
ваются в колонну. К ним присоединяются другие, выходя-
щие из домов, многие спешат из соседних улиц. Вот под-
ходят еще и еще, а вот даже маленькие отряды... И минуты
не прошло, как плотная процессия двинулась по улице, и
в ней исчез Гюнтер Пфафнер.

Солнце Первомая освещает сотни тысяч людей на пло-
щади Маркса — Энгельса и сотни тысяч демонстрантов на
улицах. Оно льет свой свет и на тех, кто идет из района
Шенеберг, чтобы соединиться с друзьями. Здесь тоже свер-
кают красные гвоздики, здесь тоже реют в вышине пла-
каты, на которых начертаны требования мира и проклятья
ремилитаризации. Колонна заполняет всю улицу. В ней
марширует и одноногий вахтер Бинальт. В пей идут пен-
сионеры, домашние хозяйки, старые профсоюзные активи-
сты и молодые безработные. Первое мая имеет для них
то же значение, какое оно имело для рабочих всего мира
шестьдесят один год назад. В колонне самые лучшие и са-
мые смелые люди этой части города. Шагает в ней и Гюн-
тер Пфафнер.

Фрау Пфафнер бежит что есть силы. Она сразу поняла,
какая опасность грозит ее сыну. Колонна эта далеко не
уйдет. Штуммовцы начнут сейчас дубинками избивать
всех этих мужчин и женщин, они арестуют их и бро-
сят в тюрьму. Энергия фрау Пфафнер пересиливает страх.
Она кидается вслед за колонной и бежит вдоль нее, при-
стально вглядываясь в ряды. Она пробирается к самой пе-
редней шеренге, но нигде не находит своего мальчика.
В ужасе бросается она назад, останавливается и пропу-
скает мимо себя всю колонну, ряд за рядом... И вдруг ви-
дит сына! Она протискивается к нему, хватает его за ру-
кав. Она хочет вытащить его из колонны и увести.

В эту минуту шествие останавливается. Начинается су-
матоха, раздаются крики. Передние подаются назад, а зад-
ние, сгрудившись, всей массой напирают на передние ряды.

— Мама! — кричит удивленный Гюнтер.— Как ты
сюда попала?

Гюнтер сразу понимает, что произошло. И он, которого
мать хотела вырвать из колонны, хватает ее за руку и та-
щит вслед за собой.

— Пойдем скорей!

Еще плывут над демонстрацией лозунги. Еще в некото-
ром порядке движется колонна. Но полицейские ударами
свистящих дубинок уже разбивают ее. Они окружают
ряды, пробиваются к полотнищам с лозунгами, швыряют
их на землю. Многие демонстранты бросаются назад, но
полицейские оттесняют их к краю улицы. Улица сразу
стала голубой от полицейских мундиров. Раздаются прон-
зительные крики, двое мужчин лежат на земле, грубые
пальцы срывают красные гвоздики с платьев и с пид-
жаков.

— Сюда, скорей! — кричит Гюнтер. Ои пытается вта-
щить мать в переулок. Здесь стоит автомобиль-холодиль-
ник, маленькая белая машина. Гюнтер пытается обогнуть
его слева, но там уже образовалась толпа. Он пытается
пройти справа, но в эту минуту подкатывает грузовик и
тормозит так резко, что визжат колеса. Из автомобиля
выскакивают полицейские. В одно мгновенье они оцепили
улицу, и, окружив толпу, погнали ее вперед.

Через несколько минут все уже копчено. Гюнтер и его
мать стоят, притиснутые к стене какого-то дома. Вместе
с ними стоят и те, кто шел в колонне, и те, кто случайно
оказался на этой улице или смотрел на демонстрацию.
Теперь их всех окружает плотный голубой полицейский
кордон.

Гюнтер стоит, обнимая мать. Он чувствует, как она
дрожит, и хочет заглянуть ей в глаза, но она опустила го-
лову.

— Гюнтер,— говорит она еле слышно.— Гюнтер, как
же ты мог это сделать? — И Гюнтер тихонько гладит ее
руку.

Впереди снова раздаются крики. Несколько женщин
требуют, чтобы их освободили: «Выпустите нас! Выпу-
стите!» Постепенно сквозь крики, угрозы, ругань начинает
звучать песня. Все больше и больше голосов подхватывает
ее. Песнь подымается над стенами, заполняет улицу, за-
хлестывает полицейских и всех, кто с двойственным и
даже враждебным чувством смотрел на колонны демон-
странтов. Мужчины и женщины, окруженные кольцом
полиции, поют старую песню: «Смело, товарищи, в ногу!»
Один из полицейских собирается поднять дубинку и бро-
ситься на поющих, но, увидев их лица, опускает дубинку
и отворачивается.

И фрау Пфафнер, услышав эту песню, удивленно под-
нимает голову.

9

Для Эвальда Пенкувена сегодня, в день Первого мая,
нет праздника. Необходимо немедленно выяснить эту
безобразную историю, которая произошла вчера вечером.
По телефону он не вполне уяснил себе, что же, собственно
говоря, случилось. Чертыхаясь, Пенкувен оделся, взял
такси и велел ехать в полицей-президиум. Теперь он си-
дит в своей комнате, злится, чистит ногти и жует. В девять
должны явиться эти дурни, у которых, если верить имею-
щейся информации, какие-то бандиты отняли вчера писто-
леты.

— Час от часу не легче! — свирепеет Пенкувен.— Час
от часу! Ну видана ли подобная наглость? И подобная
трусость!
Около половины десятого Пенкувспу докладывают о
приходе полицейского Менерта и еще трех других.

— Менерта сюда!

И вот перед ним сидит Менерт, обыкновенный человек,
с самой заурядной наружностью. Черты его лица так не-
выразительны, что их даже описать трудно. Сейчас он си-
дит перед Пенкувеном, ждет, когда тот начнет допраши-
вать, и, кажется, даже не взволнован, а только озабочен
чем-то.

— Давайте сразу внесем ясность,— говорит Пенку-
вен.— Речь сейчас идет не о вас. Вероятно, вас завтра же
вызовут к вашему начальству и там уже решат, как с вами
поступить. Меня интересуете не вы, меня интересуют жу-
лики, которым вы дали обвести себя вокруг пальца.

— Ага! — говорит Менерт.

— Ну ладно, выкладывайте!

Менерт начинает рассказывать. Он очень подробно
описывает все, что случилось вчера вечером. Рассказывает,
как к нему подошли трое неизвестных, как они спросили
его о какой-то улице, как он хотел им ответить и вдруг
увидел дула двух пистолетов.

— И тут я, конечно, ничего не мог поделать.

Он смотрит на Пенкувена в надежде, что тот утверди-
тельно кивнет, но на лице Пенкувена не дрогнул ни один
мускул.

— И вынужден был идти впереди них,— продолжает
Менерт.

Он, ничего не смягчая, описывает все совершенно
точно, как запечатлелось в его памяти.

— А как выглядели эти парни?

Менерт старается припомнить. Он видел всех трех,
только когда они подошли к нему и спросили, как пройти
на такую-то улицу. А потом они заставили его идти впе-
реди себя. Описание его более чем туманно.

— Но ведь вы же все-таки видели этих парней! — кри-
чит Пенкувен.

— Приставили бы вам пистолет к брюху,— говорит
Менерт,— не знаю, смогли ли бы вы...

Менерт не договаривает. С улицы доносится песня,—
песня, которую давно уже не слышали в этом секторе Бер-
лина. Песня усиливается, к ней присоединяется глухой
гул. К полицей-президиуму приближается грузовик. В нем
полно людей и они поют «Интернационал». Пенкувен
встает и подходит к окну. В эту минуту машина въезжает
во двор. Пенкувен видит, что в кузове, плечом к плечу,
стоят мужчины, женщины, молоденькие девушки, даже
двое детей. И все они поют «Интернационал».

«Сегодня Первое мая!» — вспоминает Пенкувен, кото-
рый забыл обо всем на свете из-за этого неслыханного в
уголовной практике случая. Машина въехала. Пенкувен
еще несколько минут стоит у окна и смотрит на улицу.
«Как будто у нас нет ничего поважнее!—думает он.—
Ведь сколько времени я бьюсь, чтобы мне дали двух-трех
человек, которые мне совершенно необходимы. А для та-
ких вот дел у них людей сколько угодно. Стоит только
организовать демонстрацию, как наша полиция проявляет
всю свою мощь!»

— Там арестовали кого-нибудь ?— спрашивает Ме-
нерт.

— Лучше бы вы вчера не упустили этих ребят,— обре-
зает Пенкувен.— А ну-ка, расскажите еще раз совершенно
точно, как они выглядели.

Но Менерт не успел их разглядеть. Пенкувен вызывает
остальных полицейских и начинает их опрашивать. Всем
вместе удается нарисовать довольно точный портрет того
бандита, который шел посредине и отдавал приказания.

— А двое других? — Полицейские пожимают плеча-
ми.— Остальное меня не касается,— говорит Пенкувен,
убедившись, что больше из них ничего не вытянешь.—
Этим займется ваше начальство. Но мне просто инте-
ресно: как же вы, полицейские, отдали свое оружие без
малейшей попытки к сопротивлению! Ведь никто из вас
даже пальцем не шевельнул! Вы вручили им свои писто-
леты и позволили гнать себя, словно стадо баранов,— как
же все это произошло?

Четверо полицейских смотрят друг на друга. Наконец
Менерт говорит:

— Ну, знаете ли, вам хорошо говорить. А ведь у меня
дома семья. Если со мной что случится, трое детей поте-
ряют кормильца.

И все остальные одобрительно кивают.

— А как вы думаете, для чего бандиты отобрали у вас
оружие? — спрашивает Пенкувен.— В игрушки, что ли,
играть? Помяните мое слово, из-за этих пистолетов еще
многие поплатятся жизнью, может быть и полицейские. А
среди них ведь тоже есть отцы семейств. И все только по-
тому, что вы, мерзавцы вы этакие, из трусости не постояли
за себя! Убирайтесь вон,— добавляет Пенкувен,— и, если
вам угодно, можете жаловаться на «мерзавцев», пожалуй-
ста!

Пенкувен застыл в кресле. Лицо его побагровело, под-
бородок опущен на грудь и складки щей подушками сви-
сают на ворог. Ноги его вытянуты и торчат из-под пись-
менного стола. Он злится на четырех трусов, которые, от-
дав оружие врагам, тем самым поощряют убийства, воров-
ство и грабеж. И снова Эвальду Пенкувену хочется бросить
свою профессию и заняться чем-нибудь другим.

Он стонет, и не только потому, что внизу снова проез-
жает грузовик, на котором поют люди.

ю

Когда первые полицейские бросились избивать демон-
странтов, леденящий страх сковал сердце фрау Пфафнер.
Теряя сознание от ужаса, увлекаемая сыном, она наконец
вырвалась из колонны и попала в новую толпу.

Дрожа, стояла она у стены. Рука сына, который обнял
ее, не придавала ей бодрости. Но когда в ответ на удары
полицейских дубинок люди вокруг нее запели и стало
ясно, что их можно разогнать, но нельзя с ними справить-
ся, тогда фрау Пфафнер подняла голову и начала всмат-
риваться в лица мужчин и женщин, которых схватили
вместе с ней.

Она увидела женщину лет тридцати, одетую в потер-
тое зеленое пальто. У нее светлые растрепавшиеся во-
лосы, а на лице отпечатались следы лишений. Теперь жен-
щина пела, и в глазах ее светилась твердость и ненависть.
Фрау Пфафнер увидела высокого юношу в оливковом пид-
жаке и в вязаной круглой шапочке. Он насвистывал мело-
дию. Видно, он не знал текста, и, когда прозвучал послед-
ний куплет, юноша крикнул в толпу: — А теперь «Голубые
знамена!» — и затянул песню, которую поет молодежь по
всей Германии.

Фрау Пфафнер увидела старого рабочего с грязно-се-
рыми волосами, выбивающимися из-под фуражки. В отво-
роте его пиджака все еще торчала красная гвоздика, и он
вслушивался в песню, которую распевала молодежь. Фрау
Пфафнер увидела и юную белокурую девушку, одетую в
элегантное светлое пальто,— она улыбнулась накрашен-
ными губами, когда четырнадцатилетний паренек про-
скользнул сквозь цепь полицейских, согнувшись под их ду-
бинками, описал дугу и наконец убежал. Да, фрау Пфаф-
нер слышала песню, которую пели все вокруг, она
слышала гул голосов и насмешливые возгласы, обращен-
ные к полицейским.

Когда подкатили грузовики, чтобы развезти их по
тюрьмам и казармам, фрау Пфафнер почти совсем пере-
стала бояться. Да и что может с ней случиться, раз рядом
такие люди?

Демонстрантов стали загонять на грузовики. Гюнтер
изо всех сил старался защитить мать.

— Не бойся, ничего нам не будет,— говорил он, успо-
каивая ее.— Через несколько часов им все равно придется
нас выпустить.

И он сунул пальцы в рот и пронзительно свист-
нул, увидев, что в другой машине снова пустили в ход
дубинку.

— Это совершенное беззаконие, все, что они здесь де-
лают,— заявил он, когда машина тронулась с места, и
запел вместе со всеми.

Во время паузы между двумя песнями он улыбнулся
- матери:

— Вот самая лучшая пропаганда, какую только можно
придумать. Теперь нас увидит даже гораздо больше лю-
дей, чем на демонстрации.

Машины повернули к полицей-президиуму на Фризен-
штрассе.

К полудню почти все было кончено. В полиции допро-
сили арестованных и попытались выявить «зачинщиков»
демонстрации. Полицейские чиновники отделили женщин
от мужчин и конфисковали последние красные гвоздики.
Полицейский офицер разъяснил, что их взяли под арест
для того, чтобы они не нарушали спокойствия и порядка
во время демонстрации у рейхстага. Затем снова отделили
мужчин, впихнули их в грузовики и опять повезли. Отку-
да-то пополз слух, что их отправили в казарму Урбан.

Фрау Пфафнер смотрела вслед сыну, который помахал
ей рукой из машины. Она заметила, что веселость его на-
пускная и что он улыбается, только чтобы ободрить ее.
Он стоял среди других юношей и мужчин, подняв руку
вад головой. Рядом с ним стоял высокий парень в олив-
ковом пиджаке и вязаной шапочке. Когда машина тро-
нулась, он снова запел.

Фрау Пфафнер осталась одна. Страх вернулся к ней.
Что сделают в полиции с Гюнтером? И Гюнтер ничего не
взял с собой поесть! Он, наверно, уже давно проголодал-
ся! А полицейские, конечно, ему ничего не дадут.

Она проходит мимо женщин, которые стоят малень-
кими группами и чего-то ждут. Кажется, и они утратили
мужество, после того как их разлучили с мужьями и с то-
варищами. Фрау Пфафнер садится в конце двора на ни-
зенькую ограду, за которой поднимается высоченный за-
бор. Двор ярко освещен солнцем, но фрау Пфафнер лихо-
радит.

— Вот трусы!

Фрау Пфафнер оборачивается. Рядом сидит женщина
в потертом зеленом пальто, которая утром маршировала
вместе с ней и пела, исполненная ненависти, прямо в лицо
полицейским. Сейчас пальто у нее расстегнуто, пряди
светлых волос свисают ей на лицо.

— Они думают,— говорит женщина,— что им легче
будет справиться с нами, если здесь не будет наших муж-
чин. Но они здорово просчитались!

«Мы же ничего не можем поделать,— думает фрау
Пфафнер.— Мы ведь совершенно беспомощны перед по-
лицией. Только бы они не стали опять петь! Дразнить по-
лицию бессмысленно!»

— Как вы думаете,— спрашивает она,— когда нас вы-
пустят?

— Конечно, сегодня же вечером,— отвечает женщина
в зеленом пальто.— Прошлый раз на Первое мая нас то-
же отпустили вечером. Все было в точности, как теперь.
Только нас было тогда не так много. Если в будущем году
еще останется штуммовская полиция, нас снова посадят,
но нас будет еще больше! Нет уж, такими подлыми спо-
собами им с нами не справиться.

Тут есть что-то, чего фрау Пфафнер не понимает. Как
можно подвергать себя подобной опасности после того,
как уже раз испытал ее? Но в словах женщины она ощу-
щает силу, которая, даже если ее и трудно понять, вызы-
вает уважение. Фрау Пфафнер никогда не занималась
политикой, никогда не встречала политически активных
людей. В первые годы своего супружества она видела, как
мимо сс лавки проходили демонстрации коммунистов,
и точно так же смотрела опа сквозь витрины на коричне-
вые колонны гитлеровцев, маршировавших по улице. Но
что это были за люди, опа не знала. В мае 1933 года на ее
улице штурмовики убили одного активиста социал-демо-
крата. Фрау Пфафнер считала это ужасным, но не пони-
мала, почему так случилось. Она пережила войну, при-
чины которой были ей неизвестны, и молила бога о том,
чтобы он не послал еще новой. Она ничего не знала и о
причинах раскола Берлина. Она на себе испытала послед-
ствия всего, что произошло, но она никогда не спраши-
вала, во имя чего страдает. И вдруг ее неожиданно бро-
сили в самую гущу политической борьбы. Ее вместе с це-
лой группой людей схватили какие-то другие люди, но
почему одни боятся других, она не знает.

— Я попала сюда просто случайно,— говорит она.—
Я вовсе не хотела участвовать в демонстрации. Я хотела
только увести моего мальчика, чтобы с ним не случилось
беды.

— Ах, вот как! — И через минуту женщина в зеленом
пальто говорит:— Ну что же, тогда по крайней мере вы
узнаете, что мы за люди. Завтра вы прочтете в газетах,
что мы, коммунисты,— смутьяны, скандалисты и
хулигдны.

— Нет, вы не такие,— говорит после паузы фрау
Пфафнер.

Но кто же тогда эти люди? Если полиция арестовала
их, значит, они преступники. Но разве так выглядят пре-
ступники? Например, вот эта женщина, рядом? У фрау
Пфафнер смешались все понятия. Значит, эта женщина —
преступница только потому, что ее арестовали? Значит,
тогда она, фрау Пфафнер, тоже преступница?

Женщины, которые все еще стоят во дворе, сбившись в
маленькие группки, кажется, уже оправились от испуга.
Лица их стали спокойнее. Некоторые встали в кружок,
взялись за руки и снова запели — сначала революционную
песню, потом какую-то народную. Постепенно оцепенение
проходит и на лицах снова появляется улыбка.

— А почему вы не хотели, чтобы ваш сын шел с нами?

— Я боялась,— говорит фрау Пфафнер.— Я не хоте-
ла, чтобы его арестовали. Одного сына я уже потеряла.
Не знаю, где он, что делает. Я хочу сохранить хоть вто-
рого.
— Видите ли,— говорит женщина в зеленом пальто,—
этого мы все хотим. Мы хотим, чтобы все матери сохра-
нили всех своих сыновей. Ради этого мы и вышли на де-
монстрацию.

Фрау Пфафнер часто слышала то же самое от Гюн-
тера. Но из уст этой женщины, в этом дворе, среди всех
этих женщин за тюремной стеной знакомые слова вдруг
прозвучали гораздо убедительней.

— Все матери должны препятствовать войне,— гово-
рит женщина в зеленом пальто,— и ваш сын призывает
вас к этому.

— Я так боюсь за него!

— Вы думаете, что будете бояться меньше, когда он
окажется в окопах?

Женщины встают в круг и поют песню о Лауренсии:
«А понедельник, вторник, среда, четверг...» И, называя дни
недели, женщины каждый раз приседают. Покончив с
этим перечислением, они уже почти не в силах петь и за-
дыхаются от приседаний и смеха. Многим из них вовсе не
так весело, как кажется. Они думают о детях, которые
ждут их дома, о грандиозной демонстрации на площади
Маркса — Энгельса, на которую им не удалось попасть.
Порой их охватывает ярость при мысли о том, что в празд-
ник рабочего класса с ними обращаются, как с преступ-
никами. Но они принуждают себя держаться мужественно
и весело. Они не желают проявлять свою слабость на гла-
зах у полицейских, они хотят быть сильными и веселыми.

И они веселы и сильны.

В тюремном дворе, окруженные полицией, пятьдесят
женщин празднуют Первое мая, словно находясь на воле.
Они черпают веселость в собственном мужестве. Они не
обращают внимания на глазеющих из окон полицейских.
Эти слабые женщины сохранили мужество даже под
арестом.

Женщина в зеленом пальто разворачивает пакет с бу-
тербродами.

— У вас, наверно, ничего нет с собой? — спрашивает
она.— Пожалуйста, возьмите!

— Нет, спасибо, большое спасибо!

— Но нельзя же целый день ничего не есть?

— Большое спасибо, все равно я не могу взять у вас.
Если бы я знала, что произойдет...

— Возьмите, возьмите!
Жест, которым женщина протягивает бутерброды, так
сердечен, что отказаться просто невозможно. Фрау Пфаф-
нер берет верхний ломтик.

— Право же, я вам так благодарна.

Женщины перестали петь. Они снова разбились на ма-
ленькие группы. Они не смеются, по на их лицах не видно
страха. Фрау Пфафнер чувствует, что женщины готовы
снова действовать так же, как утром, когда на улице, ок-
руженные полицией, они пели хором.

— Я восхищаюсь вами,— говорит фрау Пфафнер.—
Я восхищаюсь всеми этими женщинами.

К ним подходят несколько полицейских.

— Может быть, они тоже хотят присоединиться к
нам,— смеется женщина в зеленом пальто.

Молодая девушка, которую фрау Пфафнер заметила
еще утром, переходит от группы к группе, останавливается
на секунду и о чем-то говорит. Женщины образуют тес-
ное кольцо, невозможно разглядеть, что происходит в се-
редине. Наконец девушка подходит и к тем двум жен-
щинам, которые сидят в конце двора на низенькой ограде.
Светлое пальто девушки испачкалось, но ее белокурая го-
ловка так же хорошо причесана, и рот так же тщательно
подкрашен, как утром. Девушка подсаживается к женщи-
нам и говорит;

— Мы приняли резолюцию, которую потом переда-
дим отсюда контрабандой. Мы все уже подписались... И
вы, конечно, тоже подпишетесь?

Фрау Пфафнер видит в руках девушки бумажку,
сплошь покрытую подписями: «Пятьдесят женщин из рай-
она Шенеберг,— написано на листке,— незаконно бро-
шенные западноберлинской полицией в тюрьму на Фризен-
штрассе, шлют вам свой товарищеский привет! Мы обе-
щаем, что будем и дальше бороться вместе с вами за един-
ство Германии и против ремилитаризации. Да здравствует
единый Берлин!»

— Мы хотим переслать эту записку на площадь Марк-
са — Энгельса,— говорит девушка.

Женщина в зеленом пальто берет листок и подписы-
вается. И прежде чем отдать его обратно, медлит.

«Она хочет, чтобы я тоже подписалась,— догадывается
фрау Пфафнер.— Они, должно быть, все подписались.
Ведь они все заодно».
— Вы тоже хотите подписаться? — спрашивает де-
вушка.

— Нет,— говорит фрау Пфафнер,— нет, видите ли, я
не имею к этому отношения.

Но на какую-то секунду фрау Пфафнер испытывает
неопределенную печаль, оттого что нс имеет отношения к
женщинам, арестованным в этом дворе.

Глава девятая

УДАР И КОНТРУДАР

1

«Ну и выпью же я сегодня вечером! —решает Карл
Борнеман.— По дороге домой зайду в какую-нибудь
пивнушку, сяду тихонечко за стол и выдую кружек шесть-
восемь пива. Тихонечко, медленно, одну за другой. А меж-
ду ними пропущу еще две-три стопки водки. И стану при-
поминать милого моего дружка, укравшего кроликов у
Руммельсбургского вокзала, который так занимал меня
несколько недель подряд. Вот он скромнехонько сидит
передо мной и нисколько не беспокоит меня больше.
Что ж, выпью и за него рюмку, ведь он помог мне ис-
пытать такое волнение в течение нескольких недель, что,
право, было бы жаль его не изведать. Выпью и за
те долгие месяцы, которые этот паренек проведет под
замком».

— Семнадцать взломов,— говорит Карл Борнеман.—
В пятнадцати вы сознались, остаются два. Зачем вам эта
канитель? Неужели вы думаете, что лишних два взлома
будут иметь значение при вынесении приговора? Наобо-
рот, произведет гораздо большее впечатление, если я на-
пишу, что вы во всем признались.

— Правда?

— Разумеется,— говорит Карл.

— Ну, тогда запишите, что и это моя работа.

— Серьезно?

— Конечно.

Разговор происходит в одной из бесчисленных комнат
президиума народной полиции на Нейе Кснигштрассе.
Карл Борнеман сидит за массивным столом, к его услу-
гам письменные принадлежности, папки, формуляры и
множество бумаг, и одет он так же тщательно, как всегда.
Словно по линейке проведенный пробор разделяет его
темные волосы, приглаженные, блестящие, зачесанные
назад. И, хотя это совершенно излишне, Карл снова, как
бы контролируя, все ли в порядке, проводит по ним рукой
и говорит:

— Тогда мы на этом кончим. Обещаю сделать все, что
в моих силах, чтобы ваше дело слушалось скорей и вам
не пришлось бы долго ждать приговора.

Он звонит и просит увести арестованного в дом предва-
рительного заключения.

«Теперь бы пива!»,— мечтательно думает он. Но сей-
час только начало пятого, и ему придется ждать по край-
ней мере еще час, пока он сможет уйти. «Зато и выпью же
я!» — решает Карл.

Арест давно разыскиваемого вора, который украл кро-
ликов возле Руммельсбурга, привел к последствиям, ка-
кие Карлу в тот день даже и не снились. Впрочем, он на-
пился вовсе не так сильно, как собирался. Еще задолго
до критического момента у него вдруг пропало всякое же-
лание пить. Но гораздо важнее оказалось другое, то, чего
он никак не мог предвидеть заранее. Примерно неделю
спустя его вызвали к высшему начальству. Он выслушал
похвальную оценку своей деятельности, а затем его спро-
сили, не хочет ли он работать в отделе по борьбе с банди-
тизмом.

Карл сразу вспомнил об ограблении часового магазина
на Борнхольмерштрассе и о том, как жаль ему было пе-
редавать это дело другому.

— Эта работа, разумеется, опасней, чем та, которую
вы делали до сих пор,— слышит Карл.

«Зато романтичней,— замечает он про себя,— и увле-
кательней, и я бы чувствовал, что делаю нечто гораздо
более важное, чем розыск украденной рубашки или стек-
лянной банки».

— Разумеется, вы можете подумать.

— Хорошо,— говорит Карл.

Несколько дней он обдумывал это предложение. Он
знает, что борьба с крупными преступниками связана с
серьезными опасностями. Бандиты, нападающие на банк,
стреляют обычно раньше, чем к ним приблизишься.
С похитителями машин иметь дело много труднее, чем с
похитителями кроликов.

«Если я им нужен,— думает он,— если я способен за-
нимать этот важный пост...»

Он советуется с отцом.

— Видишь ли,— говорит Вилли Борнеман,— людей,
способных вести такую работу, мало. Это не каждому под
силу. Но тот, кто может, обязан ее делать. Когда нужны
были люди в полиции, ты ведь пошел в полицию. А те-
перь им нужны люди для борьбы с бандитами,— значит,
иди туда. Каждый должен быть на том месте, где он мо-
жет принести наибольшую пользу,— это же ясно.

«Конечно, у меня семья,— думает Карл.— Но ведь у
других тоже семьи».

Через три дня он является к своему начальнику.
— Я принимаю ваше предложение,— говорит он.

2

Бывают дни, когда Берндт Альсен, окончив работу,
вместо того, чтобы снять с себя свой черный костюм и
идти куда ему вздумается, все еще шатается по эдингеров-
ской закусочной. И таких дней — большинство. Но ино-
гда он уже с шести часов вечера тоскливо и нервно погля-
дывает на часы, мучительно считает минуты и ровно в семь
сдает дежурство Эдингеру. Если в такой вечер шеф
сидит в задней комнате, не поддается никаким уговорам
и ни за что не хочет обслуживать посетителей или если
его вообще нет в заведении, нетерпение Берндта доходит
до предела. Ведь он не сможет в условленный час увидеть
Марго!

Им удается встречаться раз или два в неделю. Иногда,
правда очень редко, Марго не приходит. Берндт ждет ее
час и дольше и, опечаленный, уходит домой. Но обыкно-
венно она опаздывает только на несколько минут, а иног-
да сама ждет его. Марго всегда улыбается, всегда весела,
такой он никогда не видел ее в кухне у Эдингера. И у
Берндта теперь тоже гораздо больше веселых часов, чем
до того дня, когда он впервые поцеловал Марго в темной
аллее Фридрихсхайна. Вечера, когда Берндт встречается с
Марго, у него заполнены. Зато в остальные дни недели
он еще больше, чем раньше, ощущает пустоту.
Марго не скучает. То вечер группы СИМ на заводе или
в общежитии, то пение, то тренировки. Если наконец вы-
дается свободный вечер, то дома ее ждут рваные чулки
или красный джемпер, который, в конце концов, нужно же
довязать. А кроме того, существуют книги по электротех-
нике и радиотехнике, домашние задания из ремесленного
училища. Да и мать требует, чтобы Марго помогала ей по
хозяйству, а маленький Михель умоляюще поднимает ру-
чонки и просит, чтобы его посадили на подоконник и дали
посмотреть на улицу, по которой движутся пешеходы, ло-
шади и машины. Дел у Марго столько, что хоть разо-
рвись. И все же ее радует каждое свидание с Берндтом,
каждая тренировка, каждая спевка в хоровом кружке и
даже то, что она должна осваивать теорию своей профес-
сии. Только очень, очень редко случается, что работа ей
не под силу, что она чувствует слабость и усталость. Тогда
она пораньше ложится спать, и на утро снова все идет
хорошо.

«Я должен был бы так же много работать,— часто го-
ворит себе Берндт, но обычно тут же добавляет: — Я дол-
жен был бы так же охотно работать, как Марго. Марго
поет, а я не умею. Марго занимается спортом, а меня он
не очень-то привлекает. Но прежде всего Марго достав-
ляет наслаждение ее профессия, а изо дня в день подавать
пиво — не очень-то веселое занятие. У меня, стало быть,
остается только Марго. Все остальное скучно и неинте-
ресно».

«Как же могло случиться,— спрашивает он себя иног-
да,— что я ничего особенного не находил в Марго, когда
она сидела на нашей кухне? Она и тогда была такой же
красивой. Или нет? Но я-то был настоящим олухом!»

Они вместе ходят в кино, иногда на танцы, по воскре-
сеньям на футбол. Но, к сожалению, по воскресеньям
Берндт часто занят у Эдингера. Однажды, освободив-
шись после обеда, Берндт заходит за Марго. Они сидят
в парке на берегу Шпрее, покуда солнце не скрывается за
деревьями. Их веселит свежий ветер и дети, и они счастли-
вы вместе. Они рассказывают обо всем, что произошло с
ними за последние дни. Марго пытается растолковать
Берндту, что называется в электротехнике внутренним со-
противлением, а Берндт ругает Эдингера за то, что тот так
мало заботится о деле, все чаще пропадает бог весть где.
— Л если даже бывает на месте, то торчит с какими-
то типами в задней комнате. Кто же делает всю работу?

— Ну. конечно, ты, мой прилежный, славный Берндт!

И они возвращаются в город.

— Я еще должна приготовить уроки,— говорит Марго,
разыгрывая из себя маленькую девочку с косичками и
ранцем. И Берндт понимает, что бесполезно переубеждать
ее или уговаривать продлить свидание.

— Работа прежде всего,— любит говорить Марго.—
Когда же ты придешь?

И они долго, как всегда, уславливаются, где и когда
им встретиться в следующий раз.

— В пятницу,— предлагает Марго.

— Совершенно невозможно! — возражает Берндт.

Немного погодя Марго идет на уступки.

— Если тебе хочется увидеться со мной в среду на
полчаса, пожалуйста! Можешь меня встретить в десять
часов вечера у районного дома СНМ и проводить домой.
Но говорю заранее: времени у меня будет мало!

— Ничего,— говорит Берндт.— Я приду.

3

Иоахим Пфафнер смотрит на высокую белую дверь.
Она не пропускает звуков из соседней комнаты, и неиз-
вестно, что там происходит. Иоахим сидит на низенькой
широкой кушетке без спинки, на которой сидели, вероят-
но, тысячи людей, и перелистывает иллюстрированный
журнал, прошедший через сотни рук. Но Иоахим Пфаф-
нер так поглощен своими мыслями, что не видит картинок
и не понимает, что здесь написано, хотя и пытается сосре-
доточить свой взгляд на буквах.

Наконец он вскакивает и начинает шагать по комнате.
Остановившись у окна, принимается считать ряды черепиц
на крыше соседнего дома. Однако тотчас же бросает это
занятие и снова начинает шагать. Наконец он опускается
опять на кушетку. «Если бы хоть что-нибудь услышать,—
думает он.— Если бы услышать, как кричит Хильда. Ог
такой тишины можно просто с ума сойти!»

«Да успокойся же,— уговаривает он себя.— До сих пор
все шло так, как тебе хотелось. Это продлится самое боль-
шее час. У Хильды не будет ребенка, врач получит деньги,
и все снова будет в порядке. Неужели у тебя ие хватит
силы воли посидеть спокойно!»

Иоахим снова берется за журналы, тут же отклады-
вает их в сторону и пытается отвлечься, рассматривая об-
становку приемной. Но здесь все так похоже на приемные
других врачей, что Иоахим бросает и это занятие.

«Если все кончится благополучно,— решает он,— я по-
дарю Хильде какую-нибудь очень красивую вещь. Ведь
это я виноват во всем, а она даже ни разу не упрекнула
меня. Нет, пусть она видит, как я благодарен ей. Не по-
жалею для этого и сотни марок. Просто проверну еще
одно дельце с Камом».

«Здорово все-таки получилось с фотоаппаратами»,—
думает он, радуясь, что может вспомнить о чем-то посто-
роннем и отвлечься от происходящего за высокой двойной
дверью. И он вспоминает все события последних дней,
благодаря которым у него оказались деньги для уплаты
врачу.

Позавчера к нему пришел Кам и положил на стол три
фотоаппарата. Было около четырех часов дня.

— Живо собирайся и продай эти аппараты,— сказал
Кам.— Только ни в коем случае не в Шарлоттенбурге. И
сегодня же.

— Почему именно сегодня? — спросил Иоахим.— И по-
чему не в Шарлоттенбурге?

— Это тебя не касается. Каждый из наших людей
знает только то, что ему необходимо. Вдруг тебя схватят?
Ты можешь выболтать все, что знаешь! А раз ничего не
знаешь, значит, ничего и не скажешь! Да, желательно
продать аппараты не в одни руки.

— Сам знаю,— возразил Иоахим. Он был здорово зол
на Кама за всю эту сцену.— Я, видишь ли, тоже не дурак.
А какова моя доля?

— Двадцать процентов.

— Не-ет,— сказал Иоахим,— на этот раз не пройдет.
Мне нужно во что бы то ни стало двести марок для врача.
Значит, двести, Эгон, дружище?

— Хорошо,— согласился Кам,— так и быть.

Иоахим отправился продавать фотоаппараты. Один он
сбыл в лавочке на Потсдамерштрассе, два других — на
Курфюрстенштрассе. Он выручил за них четыреста восемь-
десят марок и в тот же вечер отвез Каму его часть.

— Маловато,— проворчал Кам.— На таких условиях
я второй раз работать не стану. В следующий раз тебе
придется удовольствоваться обычными двадцатью про-
центами. Ведь я рискую!

— Да что же такого ты сделал?

— Я ведь сказал, что тебя это не касается! — отрезал
Кам.

Перед мысленным взором Иоахима Пфафнера мелька-
ют события позавчерашнего вечера. Он снова вытаскивает
газету, и она сообщает о том, о чем умолчал Кам.

«Наглый грабеж» — гласит заголовок. «Вчера в пол-
день,— читает Иоахим,— молодой человек лет двадцати
разбил витрину в магазине фотопринадлежностей на Гар-
денбергштрассе. Схватив несколько фотоаппаратов, граби-
тель положил их в портфель, пригрозил пистолетом про-
хожему, который хотел его задержать, и скрылся на вело-
сипеде. Сведения по делу...»

Иоахим снова смотрит на белую дверь, из-за которой
не долетает ни единого звука. Он знает, что за этой
дверью лежит Хильда. «Что с нею сейчас? Почему врач
все еще ничего не говорит? А если я распахну дверь,
войду туда и спрошу? Ведь должен же я спросить, дол-
жен знать...»

Пол состоит из двадцати шести половиц, одна совсем
узенькая, значит, двадцать пять с половиной. У окна доски
поуже, а с одной стороны вставлен клин, доходящий до
середины комнаты. «Когда все кончится, я подарю Хильде
что-нибудь очень красивое! Два, четыре, шесть, восемь,
если считать и это маленькое оконце, значит, на фасаде
тринадцать окон. Маленькое окно — это, конечно, окно в
уборной. Комнаты... Я буду всегда заходить за Хильдой в
магазин, а по вечерам чаще бывать дома. Интересно,
сколько уже человек сидело на этой старой кушетке? Два,
четыре, шесть... нет, не могу больше. Есть ли у врача спе-
циальное гинекологическое кресло? Нет, не нужно думать
об этом. Двадцать шесть половиц, два, четыре, пять,
шесть, восемь, десять окон, стоп, еще — раз, два...
Сумеет ли Хильда дойти домой? На такси у меня уже не
будет денег. У меня ровно столько, сколько нужно отдать
доктору. Если бы я только мог не думать о том, что про-
исходит за этой дверью! Я должен... должен... деньги...»

Он заставляет себя снова думать о деньгах, которые
он отдаст врачу. «Могу себе представить, как недоволен
был Кам, получив всего двести восемьдесят марок. Он
все-таки здорово рисковал! Теперь мне понятно, почему
он хотел продать добычу в тот же день. Их, конечно,
нужно было сбыть раньше, чем полиция сообщила торгов-
цам марки украденных фотоаппаратов».

Но и эти воспоминания не могут надолго отвлечь мыс-
ли Иоахима от Хильды. Вскоре они снова овладевают им.
Он ходит по комнате взад и вперед. Его охватывает страх
при мысли, что этот первоклассный врач может искалечить
Хильду. Через несколько минут страх усиливается, и он
жалеет, что уговорил Хильду сделать аборт. Иоахим забы-
вает о всех бедах, которые доставил бы им ребенок. Он ду-
мает только о Хильде, о том, что сейчас убивают ее дитя.

«Хоть бы скорее все кончилось! Я буду так благода-
рен Хильде! Я буду, как говорится, носить ее на руках, я
никогда, никогда не забуду, что она сегодня выстрадала
из-за меня. И я приложу все усилия, чтобы сделать ей
хороший подарок!»

Его охватывает такой страх, что он бросается на ку-
шетку и сжимает голову руками. Ему бы хотелось сейчас,
чтобы провалился весь этот злой мир, чтобы он снова
стал ребенком, которого никто не смеет обидеть, которого
от всего защитит мать. Иоахим Пфафнер очень редко
вспоминает о матери. Но всегда, когда им овладевает
страх, он призывает ее. И ему снова хочется быть больным
ребенком, над кроватью которого склоняется мать и гово-
рит: «Спи, все будет хорошо».

«Но ведь до сих пор все было хорошо! — уговаривает
себя Иоахим и вскакивает.— Чего же ты хочешь? Ты раз-
добыл деньги, ты нашел первоклассного врача, операция
сделана вовремя. Еще четверть часа, может быть, полчаса,
и все будет кончено. Ты заплатишь деньги, и Хильда от-
правится домой. А вдруг ей придется лечь в клинику? Но
тогда будет платить больничная касса, об этом беспокоить-
ся нечего! Пожалуйста, не веди себя, как старая баба!»

Он снова садится и заставляет себя думать о Каме и
фотоаппаратах. Его злит, что Кам так мало ему дове-
ряет и не хочет рассказать, как он обстряпал это дело.
«И это называется друг,— думает он.— Разыгрывает из
себя главаря... Просто дурака валяет! Когда-нибудь я ему
покажу!»

Иоахим опять погружается в свое мучительное раз-
думье.

Через четверть часа высокая белая дверь открывается,
выходит Хильда. Опа очень бледна, глаза ее кажутся не-
обычайно большими. На прозрачном лице резко выделя-
ются накрашенные губы и делают его еще бледнее.

— Ахим,— говорит опа и пытается улыбнуться, но
улыбка выглядит жалкой.— Ахим, теперь все будет хо-
рошо.

Он держит ее руки.

— Тебе было очень больно?

— Нет, не очень.

Вслед за Хильдой появляется врач. Он дает Иоахиму
несколько таблеток и подробно разъясняет, как должна
Хильда их принимать.

— И сообщайте мне подробно о ее самочувствии.

«А я что должен делать? Я во всем виноват, а страдать
должна Хильда? Она совершенно обессилена, едва дер-
жится на ногах, а я даже в этот час не умел думать о ней.
Считал половицы и вспоминал о деньгах. Каким я был
трусом...»

— Будем надеяться, что все в порядке. Еще раз прошу
вас тотчас же сообщить мне, если ей станет хуже.

Иоахим вручает деньги врачу, эти проклятые деньги...

— И ближайшие шесть недель!..— говорит врач и гро-
зит Иоахиму пальцем.

Они идут вниз по лестнице. Хильда опирается на его
руку, и Иоахим судорожно пытается выдавить из себя
ободряющие, ласковые слова.

— Хильда,— говорит он наконец,— я так тебе благо-
дарен. Я никогда не забуду сегодняшнего дня. Обещаю
тебе...

— Оставь, пожалуйста,— говорит она.

Они проходят через лестничную площадку, и Иоахим
открывает дверь на улицу.

— Нет, подожди, пожалуйста,— говорит Хильда и
ищет что-то у себя в сумочке. Только теперь Иоахим за-
мечает, что из огромных глаз Хильды катятся слезы.

Он не знает, что она плачет и потому, что около нее
находится человек, который... был отцом ее ребенка.

А кто он ей теперь?

4

«Сейчас уже, наверно, больше половины десятого,—
думает Берндт Альсен.— Если она кончит немножко рань-
ше, мне не придется долго ждать».
За полчаса до назначенного срока Берндт стоит у шко-
лы, где собирается группа СНМ и где бывает Марго. Он
не усидел дома и пошел прогуляться. Но его потянуло пря-
мо к школе, где, как он знал, находится его подруга. И вог
он стоит здесь, смотрит на освещенные окна и воображает,
что именно сегодня собрание закончится раньше.

Он прогуливается, засунув руки в карманы и подняв
воротник,— в эти майские дни необыкновенно холодно.
Иногда он останавливается перед фасадом и смотрит
наверх. «Она, вероятно, там, в освещенной комнате,—
гадает он,— или здесь, на первом этаже». Может, ему под-
няться и подождать у одной из дверей? Но у какой? А что
если она уйдет через другой выход?

«Может, она уже скоро появится»,— мрачно думает он
и продолжает свою прогулку.

До сих пор из дому не доносилось никаких звуков, и
Берндту даже в голову не приходило, что именно там де-
лается. Он так и не потрудился узнать, почему Марго ин-
тересуют Эти сборища, зачем она ходит в эту группу, из
которой, по ее же словам, уже перешла в другую. У него
сложилось собственное, весьма своеобразное представле-
ние о Союзе свободной немецкой молодежи. Ему кажется,
что это какая-то смесь школы, туристского общества и
спортивного клуба. Случайные рассказы Марго не смогли
изменить его точку зрения.

Прошло еще три четверти часа. «Раньше чем мы усло-
вились, она, видимо, не кончит»,— думает Берндт.

В доме наверху открывают окно, и оттуда доносится
смех. Хихикают девушки. Берндт терпеть этого не может.
Потом кто-то кого-то зовет и наконец все покрывает
громкий, уверенный женский голос.

— Хватит,— слышит Берндт,— успокойтесь. И давайте
споем еще раз.

В ответ загудели нестройные голоса, и Берндт уже ни-
чего не смог разобрать. «Наверно, они спорят о том, что
петь,— догадывается он.— И от такой вот ерунды полу-
чает удовольствие Марго!»

Постепенно из нестройного шума голосов возникает и
разрастается песня. Юноши и девушки там наверху сли-
вают свои голоса в торжествующий мощный хор и поют
песню о солнце, которое светит все ярче и ярче. Берндт
уже слышал эту песню по радио, но пропустил ее мимо
ушей, не обращая па пес внимания. Сейчас он стоит на
темной, мокрой улице, ему холодно, настроение у него да-
леко не блестящее, он чувствует себя одиноким и забро-
шенным. А из окна льется песня о солнце, которое све-
тит все ярче, и голоса поющих звенят так, словно певцы со-
вершенно точно знают — совсем уже скоро разгорится
этот яркий свет. И кажется, что их смех и уверенность и
впрямь заставят солнце светить ярче!

В сердце Берндта Альсена и даже на улице становится
как будто теплее. Он останавливается и смотрит на окно,
из которого льется песня. И внезапно он понимает, почему
Марго находится там наверху и почему ей доставляет ра-
дость вместе со всеми петь эту песню.

Звучит куплет, другой, третий. Снова доносятся от-
дельные голоса, и опять, покрывая их, прорывается песня,
объединяющая всех в едином порыве.

Дети разных народов,
Мы мечтою о мире живем,

слышит Берндт,

Счастье народов,

1 ‘ Светлое завтра

В наших руках, друзья!

Завтра не кажется ему особенно светлым. Его завт-
ра — закусочная Эдингера с ее вечным однообразием, с
перспективой превратиться лет в тридцать-сорок в высох-
шего кельнера, которого, может быть, возьмут помогать
на празднике молодого пива.

Светлое завтра
В наших руках, друзья!

Но слыша голоса поющих, Берндт понимает, что певцы
твердо верят в слова этой песни.

Песню поют еще и еще раз. Но Берндта уже не томит
нетерпение. Он стоит и слушает и все ясней понимает, что
тянет Марго к людям, распевающим такие песни. Он уже
не смотрит на часы и не считает, на сколько минут опоз-
дала Марго. Он не жалеет, что Марго сейчас не с ним. Он
так захвачен этими песнями, что не чувствует ни времени,
ни холода, ни моросящего дождя.

Появляется Марго, и они идут рядом по черным бле-
стящим мостовым.

— Вы прекрасно пели,— говорит Берндт.

— Тебе понравилось? Приходи к нам запросто.
«Как хорошо было бы,— думает Берндт,— спеть вме-
сте, вместе с Марго». Но вдруг он вспоминает о своей точ-
ке зрения на союз, и ему начинает казаться, что пение еще
не искупает всего остального.

— Ладно, когда-нибудь потом.

В этот вечер, возвращаясь домой после проверки пат-
рулей, Карл Борнеман встретил у двери свою сестру с мо-
лодым человеком.

— Ты скоро поднимешься? — спрашивает он.

— Да, сейчас.

И это «сейчас» длится, как педантично установил Карл
Борнеман, ровно тридцать две минуты.

Б

Утро троицына дня выдалось на редкость яркое. Слов-
но выметенное, сияет голубое весеннее небо, и все, на что,
к неудовольствию берлинцев, природа скупилась до сих
пор, она с неудержимой расточительностью швырнула им
сегодня. Уже с утра электрички переполнены отдыхаю-
щими, которые направляются к традиционным местам гу-
лянья. Повсюду мелькают весенние костюмы и пальто.
Окна распахнуты настежь, владельцы открытых кафе пере-
считывают бутылки с сельтерской и ситро и моют до бле-
ска садовые стулья. В трамвае никто не бранится, и футбо-
листы лихорадочно ждут часа, когда на Олимпийском
стадионе команда «Боруссия» встретится с сильным про-
тивником из Нюрнберга. Троица в этом году такая, что
лучше и быть не может. И Берлин готовится как следует
надышаться в ближайшие дни.

Подышать воздухом хотят и трое Борнеманов. Сейчас,
утром, они сидят на скамье на Арнсвальдерплац и жму-
рятся от солнца. Самый младший из них, маленький Ми-
хель, уже хочет быть самостоятельным. Он болтает нож-
ками и тянет ручонки к своему папе, издавая не то сер-
дитые, не то умоляющие звуки. Михелю хочется слезть со
скамьи, побегать, поиграть вместе с другими детьми в
мяч. Отец спускает Михеля со скамьи. Храбро, охвачен-
ный жаждой впечатлений, Михель топает по гравию.

Карл и Вилли засунули руки в карманы и вытянули
ноги. У обоих позади трудовые будни, и они знают, что во
вторник утром снова предстоит много дела. За последние
недели Вилли Борнеман часто ездил на новый сталелитей-
НЫ11 завод па Одере. Иногда ему приходилось сидеть за
рулем по двенадцать-четырнадцать часов кряду. Много
времени он уделял партийным делам и Национальному
фронту. Он ездил в западный сектор и вел беседы на агит-
пунктах демократического сектора с борцами за мир из
Западного Берлина. Два раза в неделю вечером он зани-
мался организационной работой в производственной груп-
пе СЕПГ. И даже на троицу у него не будет полного от-
дыха. Уже на второй день праздника он должен пробыть
несколько часов в пограничном агитпункте. Ведь скоро
предстоит всенародный опрос против ремилитаризации
Западной Германии, и теперь каждая минута дорога.

— Будь доволен,— говорит Вилли,— что ты перешел
в другой отдел как раз перед троицей. Теперь тебя ни в
прежнем отделе, ни в новом не пошлют с каким-нибудь за-
данием в праздники. Иначе ты был бы уже не на работе.

— Да, конечно,— соглашается Карл.

Над улицей громыхает товарный поезд. Михель пу-
гается, в панике бросает удивительно интересную бумаж-
ную корзинку и спешит к отцу. Прижавшись к его коле-
ням, он равнодушно наблюдает за поездом, который ему
уже не страшен. Раз папа здесь — значит, ничего не слу-
чится! И действительно, ничего не случилось. Страшная
машина проехала. Михель снова семенит по дорожке.

— В новом отделе будет занятно,— говорит Карл.—
Я тебе рассказывал о налете на часовой магазин на Борн-
хольмерштрассе. Тогда я вынужден был передать это дело
другому. Теперь я снова займусь им. Вот бешеный малый!
Несколько дней назад в английском секторе произошел
подобный же случай в магазине фотопринадлежностей.
Очевидно, здесь действует один и тот же человек.

Вилли знает, что именно возмущает его сына. Так оно
и есть:

— Если бы мы работали вместе со штуммовской по-
лицией, изловить его было бы очень просто. То есть, мо-
жет быть, и не просто, но во всяком случае несравненно
легче. А сейчас расследуем мы, расследуют они, а парень
совершает налеты то у нас, то у них. При совместной ра-
боте мы бы через две недели поймали его...

Тут Карл прерывает речь, вскакивает и бросается к
своему мальчугану, который отнял у маленькой девочки
деревянную лошадку и улепетывает с ней. Михель пойман,
добыча у него отнята, девочка успокоилась, н Карл просит
извинения у ее родителей. Маленького преступника он на
буксире тащит обратно и усаживает на скамье между со-
бой и дедом. Михель так набегался и устал, что сидит спо-
койно, тихо что-то бубнит и наблюдает за событиями в
окружающем мире.

— Наша уголовная полиция тысячу раз пыталась на-
ладить с ними контакт,— рассказывает Карл.— Иногда
успешно, например в особо трудных случаях, когда штум-
мовцы не могли справиться сами. Но, как правило, они
захлопывают дверь перед нашим носом. Не хотят, и все
тут.

— А ты думаешь, легко выбить из людей то, что в них
вбила западная пресса?

— Нет, конечно! — говорит Карл.

— Ведь если вы установите хорошие отношения со
штуммовской полицией, это тоже явится вкладом в един-
ство Германии. И этого нужно добиваться.

— Да, но это все равно бесполезно.

Вилли не успевает возразить, ему приходится взять
на руки внука, который лезет пальцами деду в рот и,
весело крича, хлопает его по лицу. С «дедой» Михель
может позволить себе любую дерзость, за которую дру-
гие, особенно мама, разбранили бы его. «Деда» смеет-
ся, Михель тоже смеется, они показывают друг другу
язык, и Михель пытается состроить такую же гримасу,
как «деда». Наконец дедушке надоедает, он спускает
малыша на землю, и Михель отправляется на попеки но-
вых приключений.

— Нет, не бесполезно,— возвращается Вилли Борне-
ман к прерванному разговору.— Если им все-таки придется
работать с вами, вы, конечно, найдете общий язык. Нельзя
думать, что каждый штуммовский полицейский наш лич-
ный враг! Мы должны разъяснить им, в чем суть дела.
А это легче всего при совместной работе.

— Правильно,— говорит Карл.— Но когда все наши
попытки дают так мало результатов...

— Значит, надо добиваться больших результатов.

Карл знает, что отец говорит неспроста, что с его сто-
роны это не пустая фраза. Отец очень часто продолжал
вести работу именно тогда, когда положение казалось без-
надежным. А разве так уж безнадежно попытаться нала-
дить совместную работу с штуммовской полицией? Ко-
нечно, нет. Хотя трудно, разумеется, очень трудно.
— Знаешь,— говорит Вилли,— ты хорошенько отдох-
нешь за эти два дня и ко вторнику наберешься сил. Тогда
ты просто шутя опрокинешь сопротивление штуммовцев.

Но пока что опрокинулся маленький Михель. Он ле-
жит на гравии и плачет. «Деда» бросается к нему, берет
на руки и успокаивает.

— Попытаюсь сделать, что могу,— говорит Карл.—
Разумеется, оружие складывать рано.

Солнце поднялось выше и греет так, что мужчинам
становится жарко в пиджаках. Мимо проходят девушки,
неся хоккейные клюшки, юноши на велосипедах скользят
по асфальту, спеша из города на лоно природы.

— И нападающий — Мантей? — говорит один из про-
хожих.— Думаешь, он прорвется сквозь нюрнбергскую
защиту?

Карл и Вилли снова вытягивают ноги и подставляют
лица палящим лучам солнца. Оба молчат. Они наслажда-
ются покоем и воздухом, набираясь новых сил для новой
работы.

6

— Я вам и раньше говорил, что дело это отнюдь не
простое. Этот полицейский вбил себе в голову невесть что
и вообще не способен видеть дальше собственного носа. Он
уже бог знает сколько времени воображает, будто напал
на след, и никак не может понять, что именно он натво-
рил. А я вовсе не так самоуверен и не думаю, будто од-
ного моего разговора с ним достаточно, чтобы наставить
его на путь истинный.

— А человек этот для нас так важен?

— Важен? Что значит важен? Он отличный специа-
лист, которого мы не хотим терять. Если мы его выго-
ним, он может очутиться у наших врагов.' Кроме того, это
вызовет негодование его коллег. Положение создается
весьма щекотливое.

Сегодня, в первый день троицы, двое мужчин сидят
после обеда на террасе виллы в Эйхкампе. Они беседуют
не торопясь, таким тоном, будто не придают особенного
значения своему разговору. Да и окружающая природа
не очень-то располагает к принципиальному, серьезному
спору. Солнце согревает южную сторону дома и широкую
террасу, ярко освещает тенты и придает особую заман-
чивость сифонам с сельтерской водой, стоящим на столе.
Сад утопает в молодой, свежей зелени, и воздух здесь
заставляет забыть о том, что оазис этот находится в камен-
ной пустыне, где живут и дышат миллионы людей, дымят
сотни тысяч труб и испаряют бензин много тысяч авто-
мобилей. Сад полон света, воздуха и блаженного спо-
койствия.

— Нет, знаете ли,— говорит, продолжая разговор,
один из собеседников.— Я не стал бы заниматься в
праздник этим делом, если бы не считал его столь важ-
ным. Пенкувен может нам повредить больше, чем сам
думает.

Человека, сказавшего это, зовут Максимилиан Кренин-
гер. Он сидит в плетеном кресле, положив ноги на табу-
ретку, воротник его рубашки расстегнут, худая грудь по-
крыта светлыми волосами. То, что сегодня он снова за-
нят Эвальдом Пенкувеном и рассказывает о нем своему
знакомому Гейнхуву, далеко не случайно и доказывает, на-
сколько важными кажутся ему соображения толстого по-
лицейского. Он информируете них Гейнхува не только по-
тому, что они тоже могут его заинтересовать. Нет, глав-
ное— Гейнхув может оказать существенную помощь и
разбить планы Пенкувена. Именно Гейнхув, генеральный
директор и владелец акций машиностроительного завода
«Оттана», член ХДС 1 и один из негласных руководителей
политической жизни Западного Берлина.

— Видите ли,— говорит Кренингер,— если Пенкувен
прихлопнет детективную литературу, мы лишимся одного
из важнейших средств отвлечения молодежи от политики.
И это именно теперь, когда та сторона организует опрос
против ремилитаризации Германии и устраивает Всемир-
ный фестиваль молодежи. Ведь действия Пенкувена на-
несут удар по всей нашей кампании за аполитичность.

Гейнхув отвечает не сразу. Он тем и известен, что го-
ворит мало, но хорошенько обдумывает каждое слово.
Гейнхув наливает сельтерскую, пьет и наконец высказы-
вается в свойственной ему сдержанной манере:

— А если мы свяжем этого человека определенными
обязательствами?

Кренингер понимает, что в данном случае имеется в
виду взятка. Но он слишком хорошо знает Пенкувена и

1 ХДС — Христианско-демократический союз, наиболее значи-
тельная реакционная буржуазная партия ФРГ. Председатель Прав-
ления ХДС — К. Аденауэр.— Прим. ред.
уверен, что с взяткой к нему не подступишься. Поэтому
он отклоняет предложение Гейнхува.

— Что же,— говорит Гсйпхув,— тогда нужно найти
способ отстранить его от должности. Конечно, снять его
за нелепые взгляды было бы ошибочно и совершенно не-
уместно. Но если он будет продолжать в том же духе, мы
организуем ему проступок по должности. В самом край-
нем случае, если придется торопиться, а у нас не будет
соответствующего повода, мы просто переместим его в
один из маленьких городков федеративной республики.
В Шварцвальд или в Нижнюю Саксонию, там есть пре-
милые гнездышки...

Кренингер совершенно с этим согласен.

Вопрос исчерпан. Но прежде чем обратиться к следую-
щей теме, мужчины немного помолчали, выпили сельтер-
ской, закурили и теперь продолжают наслаждаться ве-
сенним великолепием сада. Откинувшись в плетеных кре-
слах, они сидят сытые, довольные, спокойные, сильные,
излучая ту энергию, благодаря которой завоевали свое на-
стоящее положение.

Некоторое время спустя Максимилиан Кренингер го-
ворит:

— Ну как, Гейнхув, не хотите ли полакомиться виш-
невым компотом?

7

Собираются тучи, покрывая небо над городом. Ветер
несется по улицам, вздымая пыль и обрывки бумаги. Он
лишает многих удовольствия посидеть в этот троицын день
на лавочке, пойти погулять. Поэтому Вилли Борнеману
не приходится досадовать, что в праздничный понедельник
он вынужден работать на агитпункте.

День начинается с обычной суетни, разной писанины и
частных разговоров. Члены комитета сидят без дела, ку-
рят и беседуют на тему о том, как быстро меняется погода.
Вчера еще было солнце, а сегодня...

Агитпункт расположен в западной части Пренцлауэр-
Берга, там, где этот район граничит с французским секто-
ром. В пивной, где разместился агитпункт, бывают не
только местные жители, но и многие проживающие по дру-
гую сторону границы в районе Веддинг. Местные агита-
торы ходят не только в соседние дома, но поддерживают
контакт и со своими друзьями из пограничного западного
сектора. На том агитпункте ведут работу члены различ-
ных партий демократического сектора, представители
Союза свободной немецкой молодежи, профсоюзные акти-
висты и беспартийные. Сюда приходят за советом домаш-
ние хозяйки, рабочие и пенсионеры из Веддинга. Некото-
рые нз них состоят в социал-демократической партии Гер-
мании. Но они приходят сюда не для того, чтобы бить
стекла. Напротив, они хотят наладить связь, вести споры,
говорить о всенародном опросе, о безработице, о дорого-
визне на Западе, о расколе футбольной команды Берлина.
Сердца этих людей сжимает страх, когда они думают о
судьбе своей родины.

Вилли Борнеман сначала рад, что сейчас, в полдень,
здесь еще мало народу. Он может приняться за списки до-
мовых комитетов борцов за мир и проверить их. Вилли
злит, что списки эти составлены так беспорядочно. По ним
можно лишь с трудом представить себе точную картину.
«Конечно, их составил Нейман-Роберт,— думает Вилли.—
Старый коммунист, ветеран разгрома капповского путча
при Гитлере сидел в тюрьме. Верный, заслуженный член
партии. Но когда дело доходит до документов, он словно
новорожденное дитя». Впрочем, нужно знать, как прошла
его юность; Нейман-Роберт не повинен в том, что ему не
удалось пройти курс счетоводства, правописания и калли-
графии. «Не следует, убежден Вилли Борнеман, поручать
Роберту такие задания. Роберт должен проводить агита-
цию в пивнушках, где каменщики пьют и ругают все на
свете. Вот с ними он умеет говорить, как никто другой.
Но то, что ему не под силу, он делать не должен».

Вилли сидит, углубившись в списки, дополняет их, со-
ставляет новые, пишет и зачеркивает. Он так увлекся, что
не заметил, как помещение наполнилось людьми. Агита-
торы репетируют и готовятся к своим выступлениям, дети
просят дать им флажки, друзья из СНМ приходят за ли-
стовками и другим агитационным материалом. В этом
округе право голоса имеют три тысячи человек, и нужно
позаботиться обо всех трех тысячах.

Посетители говорят о войне, о неисправной канализа-
ции, о склоках, которые затевает в квартире скандальная
баба, об американских оккупантах, о пенсии, о неудовле-
творительном снабжении овощами, о квартплате, о войне
в Корее. И члены комитета Национального фронта во все
вникают, стараются разъяснить, дают советы и переводят
разговор, если тема не интересна для окружающих. Они
берут жалобы на заметку, обещают передать их дальше,
но всегда разъясняют, что мир важнее овощсснабжепия
или скандала в доме, что на свете вообще нет ничего
важнее мира и что каждый обязан всеми силами бороться
за него.

Члены комитета Национального фронта, которые ве-
дут работу в этом агитпункте, очень довольны тем, как
здесь идут дела. Население проявляет живой интерес к их
делу, включается в борьбу за мир и постепенно расстается
с нелепым убеждением, будто война неизбежна и нужно
быть дураком, чтобы выступать против нее. Но и в этом
избирательном округе еще много работы, многих еще
нужно убеждать. Прежде всего предстоит огромная ра-
бота в Веддинге. Он наводнен западными газетами, ко-
торые занимаются травлей и клеветой. Но вопреки всему
первые успехи налицо.

Вилли Борнеман пишет, задает вопросы, бежит к пол-
кам, ищет, роется в книгах, ругает Нейман-Роберта. Но
проходит час-другой, и мало-помалу Вилли удается разо-
браться в этой неразберихе. Теперь ему уже все ясно, и
он с облегчением вздыхает.

Около семи часов вечера в дверь протискивается чело-
век на костылях. Он хотел бы посоветоваться.

— Вилли, ты скоро освободишься?

Вилли Борнеман утвердительно кивает головой, и по-
сетителя направляют к нему. Инвалид подходит к столу
Борнемана, придвигает себе стул, садится и терпеливо
ждет, пока Вилли закончит работу.

— Я пришел за помощью,— говорит он.— Я работаю
на той стороне, в Веддинге, на заводе «Оттана» — вы его,
конечно, знаете. Мы хотим примерно того же, что и вы.
Только вы коммунисты, а мы нет, но мы тоже ни за что не
хотим войны. Верно? Вот я и думаю, что мы могли бы
вместе, хотя вы и коммунисты... то есть я хочу сказать...

Вилли Борнеман начинает подробно объяснять, что ко-
митеты Национального фронта — это вовсе не коммуни-
стические организации, а надпартийные. В них входят
немцы, среди них, конечно, и коммунисты. Но посетитель
отрицательно качает головой. Это его не интересует. Ему
нужна помощь. Он убежден, что люди, у которых одни и
те же цели, являются союзниками, а союзники обязаны по-
могать друг другу. Борнеман снова кивает, он совершенно
того же мнения.

— Видите ли, у нас дело дрянь. Всего несколько чело-
век, никакой настоящей организации... Ах да, простите, я
совсем забыл: меня зовут Бинальт.

— Разумеется, в меру своих сил мы поможем вам, гос-
подин Бинальт,— обещает Борнеман.

— Речь идет о...

Вилли Борнеман внимательно слушает.

Глава десятая

ОНИ НЕ ДОЛЖНЫ ОБЪЕДИНЯТЬСЯ

1

За время своей службы в полиции Карл Борнеман еще
ни разу не опоздал на работу. Следовательно, у него
нет никаких оснований нервничать и бояться, что он не
успеет в полицей-президиум к восьми. И тем не менее он
торопится и рассеян. Ведь сегодня он начинает работать в
новом отделе. Ужасно, если он опоздает именно сегодня.

— Да сядь же ты наконец и поешь спокойно! — при-
казывает мать.

Ингетраут, которая сидит здесь же за столом и жует,
насмешливо смотрит на мужа.

— Но пойми,— говорит она матери,— он ведь должен
сегодня поймать нескольких убийц.

Карл ищет бумажник, удостоверение личности, ключи.
Он находит бумажник, но в нем почему-то не оказывается
удостоверения, потом откладывает бумажник, ищет удо-
стоверение, находит его наконец, прячет и тут обнаружи-
вает, что бумажник исчез снова...

— Да сядь, пожалуйста, поешь! — уговаривает его
жена.— Я тебе все сама соберу.

У нее тоже мало времени. Ровно в восемь она должна
быть за своим прилавком в магазине ТО на Александер-
плац, но она просто видеть не может, как этот, обычно та-
кой спокойный, человек вдруг потерял голову.

— У меня совсем нет времени! — уверяет Карл.— Уже
почти половина восьмого.

Он откусывает булку и, жуя, подходит к зеркалу, что-
бы как можно тщательней пригладить волосы щеткой.
Времени мало, но это необходимо!
Матушка Борнеман почти справилась со своей первой
задачей: накормила всю семью завтраком. Вилли Борне-
ман, как обычно, и сегодня вышел из дому первым, хотя
накануне очень поздно вернулся домой — он задержался
на заседании комитета Национального фронта. Конечно,
ему трудно было подняться с постели, и Марии при-
шлось трижды будить мужа, то уговаривая его, то ругая.
Ей его очень жалко. Вчера был праздник, но Вилли даже
не отдохнул. А сегодня начинается обычная напряженная
работа, и Вилли, как всегда, будет одним из самых дея-
тельных.

— Если бы мы не знали, ради чего мы так надры-
ваемся...— сказала Мария.

А Вилли, сунувший в эту минуту голову в таз, ответил:
— Да, но мы знаем.

Потом он ушел.

Вскоре появилась Марго с папильотками в волосах.
Она успела выспаться и утверждает, что очень соскучи-
лась по работе. Напившись кофе, она ушла. Теперь завтра-
кают уже «служащие». Так шутя называет порой матушка
Борнеман Карла и Ингетраут.

— Ну просто аристократы,— говорит она,— у них день
начинается только в восемь. Рабочий человек к этому вре-
мени успеет уже проголодаться.

Ингетраут уложила мужу завтрак и помогла ему на-
деть мундир.

— До свиданья, мама! — говорит она.

Ингетраут и Карл еще раз подходят к кроватке Ми-
хеля, который еще спит, и спускаются по лестнице на-
встречу новому рабочему дню. Матушка Борнеман спешит
вымыть кофейные чашки раньше, чем закричит Михель.
«Почему Карл так взволнован?» — думает она. Ей не со-
всем понятно, радует ли его работа или он боится, что не
справится с ней.

Карл Борнеман и в это утро является на службу без
опоздания. Когда он входит в полицей-президиум на Нейе
Кенигштрассе, часы показывают восемь без шести, и у
Карла есть еще время купить в буфете сигареты. В этот
день они будут ему, вероятно, весьма необходимы. Затем
он проходит в свой отдел — отдел по борьбе с бандитиз-
мом. Его представляют всем коллегам, и он слышит так
много имен, что совершенно не в силах запомнить их с
первого раза. Но с одним из этих новых знакомых он уже
однажды говорил. Это он сообщил Карлу о грабеже в ча-
совом магазине на Борихольмерштрассе.

— Вот Кенка, вы будете работать с ним.

— Очень рад, что вы согласились быть моим помощ-
ником,— говорит Кенка.— Письменного стола для вас еще
нет. Но, вероятно, первые дни вам все равно придется ра-
ботать вне отдела. В дальнейшем все наладится.

Карл Борнеман присматривается к своему новому на-
чальнику. Кенка — высокий парень, примерно лет три-
дцати, блондин. У него узкое лицо, энергичный крючкова-
тый нос и широкий рот, из которого торчит сигарета. Кенка
говорит много и громко, и у Карла создается впечатле-
ние: с ним можно хорошо сработаться! Когда Кенка разго-
варивает, он, не вынимая сигареты, перекатывает ее из
одного угла рта в другой.

— О чем идет речь, вы знаете. О краже часов на Борн-
хольмерштрассе. Удивительный паренек, и случай очень
серьезный. И по ту сторону он тоже натворил дел, если
приметы нас не обманывают. Должен признаться, что мы
не очень-то продвинулись в этом деле, и я себя чувствую
неважно. Теперь парень, конечно, и вовсе осмелеет. Но
мне не хотелось бы ждать, пока он снова выкинет какой-
нибудь номер... Нам надо успеть поймать его до этого...

«С Кенкой можно будет хорошо работать,— думает
Карл.— Он сообразителен, трезво смотрит на вещи, умен и
не болтает зря. Если первое впечатление меня не обма-
нывает, лучшего начальника мне не найти. Интересно,
откуда он. Судя по произношению, из Саксонии».

— Прежде всего,— говорит Кенка,— я покажу вам,
чего мы уже добились.

Они склоняются над бумагами. Кенка читает вслух,
объясняет, отвечает на вопросы. Вскоре Карлу становится
ясно, что, хотя сведения, добытые им во время следствия,
теперь обобщены, но новых улик нет.

— Пытались ли вы когда-нибудь,— спрашивает он,—
работать в контакте со штуммовской полицией?

Кенка даже вынул сигарету изо рта.

— Нет,— говорит он.— Господ с той стороны не рас-
шевелишь. Они не хотят работать совместно. В некоторых
случаях мы пытались наладить с ними связь, но почти
всегда безрезультатно. Вы думаете, нам следовало бы
попробовать на этот раз?
— Думаю,— говорит Карл,— что пытаться нужно
всегда.

И он приводит аргументы, при помощи которых поза-
вчера утром на Арнсвальдерплац его убедил отец.

— А особенно сейчас,— добавляет Карл,— именно на-
кануне всенародного опроса! Даже если наша попытка не
увенчается успехом, мы все же докажем штуммовцам, что
нисколько не враждебны им. Это уже само по себе явится
успехом. Но и помимо этого, я действительно не считаю
такую попытку безнадежной.

— Что же, если вы так думаете... хорошо,— говорит
Кенка.— Но как в сущности вы себе это представляете?

— Я пришел сюда по поводу газетной заметки,— гово-
рит Карл Борнеман.— На Гарденбергштрассе неизве-
стный выбил окно в магазине и украл фотоаппараты.
Я хотел бы кое-что сообщить по этому делу. С кем мне
поговорить?

Маленький человечек за окошком просит его немного
подождать, опускает стекло и звонит. Тем временем Карл
успевает оглядеть вестибюль. «Вот как, значит, выглядит
полицей-президиум наших коллег,— думает он.— Это и
есть штуммовская полиция на Фризенштрассе».

Человечек снова подымает стекло.

— Пожалуйста, пройдите к господину Пенкувену.
Двести двадцать восьмая комната, третий этаж.

Карл поднимается по лестнице, идет по длинным кори-
дорам и наконец стучит в дверь, на которой висит таб-
личка с именами Пенкувена и Лефлера. Сегодня он пер-
вый раз видит этого толстого полицейского, с которым ему
еще многое придется испытать в ближайшие недели. Его
недавнее волнение улеглось. У него есть работа, задание,
и ои его выполнит, чего бы это ему ни стоило!

— Пенкувен! — говорит толстяк, протягивая руку че-
рез письменный стол.— Итак, вы пришли по поводу фото-
магазина? Очень хорошо. Вы присутствовали при этом,
вы что-нибудь видели? Расскажите, пожалуйста!

Карл слышит, как позади скрипит пером худой седо-
власый человек, которого, конечно, зовут Лефлер, если
не обманывает табличка на двери. Прямо перед собой он
видит громадного Пенкувена, опустившего подбородок
на грудь, так что складки шеи свисают на воротник.
И Карл надеется, что уйдет из этой комнаты, только до-
бившись хороших результатов.

— Я не сообщил вахтеру внизу,— начинает Карл,—
всех причин моего прихода. Действительно, речь идет об
ограблении фотомагазина, но только в другой связи. Я из
полицей-президиума народной полиции и пришел предло-
жить вам наше сотрудничество, чтобы совместно расследо-
вать этот случай.

Пенкувен откинулся на спинку кресла. Лефлер пере-
стал скрипеть пером.

— Гм,— бормочет Пенкувен после некоторой паузы,—
гм, значит вам тоже пришлось иметь дело с этим чело-
веком?

Карл рассказывает в общих чертах о нападении на
Борнхольмерштрассе и о своем вполне обоснованном по-
дозрении: это нападение и налет на фотомагазин органи-
зованы одним и тем же лицом.

— Я убежден,— заканчивает он,— что при совместном
розыске мы поймаем его чрезвычайно быстро.

Пенкувен чистит ногти, Карл Борнеман думает, что в
присутствии гостя этим можно бы и не заниматься. «По-
жалуйста, лично мне все равно, но все-таки...»

— Что же, это был бы не первый случай, когда народ-
ная полиция работает вместе с нами,— говорит Пенкувен,
не отрывая глаз от своих ногтей.— И не в первый раз это
может увенчаться успехом. Но вы знаете не хуже меня,
что лично я не имею права дать согласие. Мне нужно раз-
решение начальства, понимаете?

— Конечно,— улыбается Карл,— и мне оно нужно.

Пенкувен сидит, опершись руками о стол. На лице его
написано напряженное раздумье.

— Послушайте,— говорит он минуту спустя,— дайте
мне несколько улик, которые подтверждают, что оба пре-
ступления организованы одним и тем же человеком. Рас-
полагая данными, я подам соответствующее заявление и
уверен, что нам разрешат работать. Во всяком случае, я
лично очень заинтересован в совместных действиях. Меня
интересуют только преступники, господин...

— Борнеман.

— ...господин Борнеман, только преступники. Все ос-
тальное меня вообще не касается. Итак, куда я могу вам
сообщить о дальнейшем?
Карл называет адрес, отдел, номер комнаты. Он обе-
щает сегодня же прислать короткое описание, из которого
будет совершенно очевидно, что оба преступления органи-
зованы одним и тем же лицом. Он улыбается, желает «ни
пуха ни пера», заявляет, что будет очень рад работать
вместе с господином Пенкувсном, и пожимает руку Пенку-
вену и Лефлеру. Карл очень доволен. Он заранее рад,
представляя себе выражение лица Кенки, когда тот неожи-
данно услышит, что Пенкувен готов работать вместе с
ними.

— Вот видите,— говорит Лефлер, когда Карл Борне-
ман уходит,— я снова считаю ваши действия преждевре-
менными. Вы действительно подадите заявление?

— Конечно!

— И, конечно, поступите неправильно. Вы что же, не-
пременно хотите вызвать гнев начальства?

— Послушайте,— говорит Пенкувен,— если народная
полиция делает нам подобное предложение, не могу же я
на него наплевать! Ведь оно же совершенно разумно и
дает нам возможность продвинуться наконец в этом деле!

Лефлер улыбается тонкой, дипломатической улыбкой,
которая не раз уже вызывала у Пенкувена желание дать
ему пощечину.

— На вашем месте я бы не стал спешить с официаль-
ным заявлением. Почему бы вам не выяснить сначала
частным путем положение дел? Может быть, наше руко-
водство не хочет сейчас никакого сотрудничества? Почему
бы вам не воспользоваться каким-нибудь случаем и наме-
ками не выведать всего у начальства?

— Намеками! — как эхо отзывается Пенкувен.— По-
слушать только! Да это просто комедия! Я получу все
данные у народной полиции и напишу заявление. Просто
смешно, если оно останется безрезультатным!

— Ну что ж,— говорит Лефлер,— посмотрим, чего вы
добьетесь!

2

Эгон Кам лежит на кушетке в комнате Иоахима Пфаф-
нера; здесь все еще стоят пустые цветочные горшки, а в
платяном шкафу беспрепятственно летает моль, ибо в
дверце не хватает доски. Эгона Кама клонит ко сну, как
обычно днем, после беспокойной ночи.
— Нужно бы вздремнуть,— говорит он, зевая,— се-
годня решительно ничего не удастся.

И он насвистывает что-то отрывистое и неопределен-
ное. Иоахим молчит. Ему бы очень хотелось спросить
друга: когда же снова выдастся прибыльное дельце? Но
он хорошо знает, что спрашивать не имеет смысла, Кам
все равно ничего ему не скажет. «Ты — отдел продажи,—
говорит он обычно.— Тебя не касается, как работает от-
дел закупок». Оба клюют носом.

— Вздремну немного,— говорит Кам.— Ты не возра-
жаешь?

— Не-ет!

И вдруг через несколько минут Кам заговорил:

— А все-таки здорово здесь, в Берлине! То в одной по-
ловине сделаем дело, то в другой. То одну полицию по-
злим, то другую. Чего не знает одна, знает другая, но они
ведь не делятся своим опытом. Берлин — рай, сущий рай!
Вот если полиции объединятся... — И Кам засыпает.

«Да, но они не объединятся,— думает Иоахим.—
В этом-то вся прелесть!»

з

Максимилиан Кренингер подкатывает на автомобиле
к высокому зданию, выскакивает из машины и вбегает в
дом. Кренингер спешит. Он не обращает внимания на че-
ловека за стеклянным окошечком и взлетает прямо на
первый этаж.

Утро. Прошли сутки с тех пор, как Карл Борнеман
посетил дом на Фризенштрассе. Сейчас сюда явился Ма-
ксимилиан Кренингер, но он совершенно не намерен справ-
ляться о самочувствии своего старого знакомого Пенку-
вена. Сегодня он будет говорить с более высокопоставлен-
ными лицами и о более важных вещах. Со всех сторон к
нему лезут со всякой ерундой, чтобы сорвать его работу
по статистике. Пора наконец полиции энергично вме-
шаться в это дело. Так, например, на предприятии его
друга Гейнхува — на машиностроительном заводе «От-
тана» — какие-то темные личности разбросали листовки с
призывом не сообщать данных о своей прошлой службе в
армии. «Иначе в один прекрасный день вас снова облачат
в форму, которая вам так ненавистна. И вы погибнете, как
погибли ваши друзья. Никакой информации поджигателям
войны!» Вот что было написано в листовках! Но Кренин-
гер не из тех, кого можно запугать подобными штуками.
Уголовная полиция обязана вести расследование на за-
воде, пока не схватит этих бумагомарателей!

И Кренингер находит полнейшую поддержку. Да, за-
втра же на розыски будет брошено достаточно людей, и
можно с уверенностью сказать, что в ближайшие три дня
эти таинственные события прекратятся.

На этом дела Кренингера в полицей-президиуме в сущ-
ности закончились. Он может сесть в машину и уехать.
Однако Кренингер все еще продолжает сидеть в кресле —
он устал и должен отдохнуть.

В последнее время часто случается, что Кренингер в
самом разгаре рабочего дня вынужден присесть: силы
неожиданно его покидают, и он чувствует, что уже не мо-
лод и не очень работоспособен. С обмякшим лицом, уста-
лый, сидит он в кресле и хочет только одного — не вста-
вать. Внизу ждет машина, сегодня ему предстоит еще
очень много дел, но Максимилиан Кренингер сидит и тупо
смотрит в пространство.

«Эх,— мелькает у него,— полежать бы сейчас в лесу,
кругом ни души, черники тьма. Голубое небо, белые об-
лака, высокие ели колышутся на ветру. А -в лесу тихо, жук
ползет по стебельку, муравьи с трудом тащат хвойные
иглы. Ни заводов, ни автомобилей. Только лес. В долине,
в двух часах ходьбы — домики. Там молоко...»

Кренингер мечтает.

«Кренингер ждет»,— думает его собеседник, один из
высших офицеров полиции. И, пользуясь этим случаем, он
спрашивает:

— Как вы думаете, господин Кренингер, правильно ли
в нынешней ситуации — я говорю, разумеется, только об
отдельном, совершенно особом случае — работать совме-
стно с народной полицией?

Кренингер медленно возвращается к действительности.
Лес, ситуация, народная полиция, молоко, хвойные иглы,
работа совместно с народной полицией... Кренингер
очнулся от своих грез, и мозг его снова начинает работать:

— Как вы сказали? В нынешней? Совместная работа?
Это всегда чревато последствиями, а теперь особенно. Вы
что же, хотите, чтобы наши люди вступили в контакт с
теми? На нашу полицию и без того чертовски трудно поло-
житься. Не хватает еще, чтобы народные полицейские на-
чалн подстрекать наших! Нет, пет, пет,— продолжает Кре-
нингер. Отрицательно покачав головой и оттопырив ниж-
нюю губу, он состроил такую гримасу, будто его стош-
нило.— Они сейчас же начнут молоть нашим свою чепуху
о единстве. - Разве вы не можете справиться сами? Разве
у нашей полиции нет самолюбия?

Кренингер разволновался не без причины. Усталости
словно не бывало. Эта новость для него подобна раскален-
ному железу. Совместная работа, единство! Максимилиан
Кренингер, как чуму, ненавидит всякое стремление к един-
ству: ведь значительная часть его доходов поступает из
обменных пунктов, а другая, столь же значительная, вло-
жена в те же пункты. Как только Берлин станет единым,
обменные пункты вообще исчезнут. Как только осуще-
ствится единство Берлина, Максимилиан станет нищим.

— Да поймите же,— повторяет он,— нет ничего опас-
нее этого сотрудничества!

Кренингер и не подозревает, какой камень снял он с
души офицера. Теперь офицеру известна точка зрения од-
ного из влиятельных деловых людей, теперь ему понятно,
какого курса держаться, теперь он не наделает глу-
постей.

— Ав чем же все-таки дело? — интересуется Кре-
нингер.

— Да вот снова появился какой-то отчаянный молодец
с пистолетом, налетами и прочим. И на той стороне он
орудует, и на нашей. Народная полиция обратилась в одно
из наших отделений. Вот заявление Пенкувена; не знаю,
знаком ли он вам. Конечно, я дам ему отрицательный ответ.

И чтобы особенно подчеркнуть свое значение и незави-
симость, офицер добавляет:

— Я рад, что мы с вами придерживаемся на этот счет
абсолютно одинакового мнения. Мы ведем это дело само-
стоятельно, и нам не нужна народная полиция...

— Пенкувен? — переспрашивает Кренингер.— Пенку-
вен хочет работать вместе с коммунистами? Очень инте-
ресно. Действительно, чрезвычайно интересно.— Он задум-
чиво, почти с наслаждением поглаживает свой подборо-
док.— С коммунистами...

И неожиданно заспешив, Кренингер прощается и ис-
чезает так же быстро, как появился.

— Очень интересно,— продолжает он бормотать, сидя
в машине.
4

Вилли Борнеман пс из тех, кто любит, чтобы окружаю-
щие выполняли работу, с которой сам он не справился бы.
Он заставил своего сына Карла испытать все средства,
чтобы найти общий язык со штуммовскими полицейскими.
Зато Вилли проводит три вечера в неделю на агитпункте,
недалеко от границы сектора, у самого Веддинга. Вилли
беседует с жителями этого района, отвечает на их вопросы,
просит приводить с собой знакомых, снабжает посетите-
лей агитационной литературой, чтобы они могли дома
еще раз прочитать обо всем, о чем он им рассказал. Он
сумел сагитировать многих. Вот уже тридцать лет борется
он за людей, и каждый чувствует, какая убежденность
кроется в его словах... Ему всегда приходилось бороться
за каждый свой успех. Но однажды успех свалился ему
прямо с неба. Он познакомился с одноногим вахтером
Бинальтом. Чрезвычайно ценно, что Бинальт открыл
ему все свои планы. Они смогут работать вместе, и это
сулит дальнейшие успехи. Бинальт сам явился к нему и
сказал: «Мне нужна ваша помощь». Бинальт сам объяс-
нил, зачем нужна эта помощь и в чем она должна заклю-
чаться.

Перед Вилли Борнеманом возникает лицо старого ра-
бочего, который потерял ногу и хочет уберечь от такой же
участи своего сына. Рассказывая о событиях на «Оттане»,
он всем туловищем налег на стол. Лицо его исказилось от
ярости, когда он заговорил о том, как на завод приехала
«медицинская комиссия», и о ее работе. Он рассказал,
как члены комиссии долго и тщательно осматривали каж-
дого человека и заполняли свои списки. «Они говорят,
что это нужно для того, чтобы следить за нашим здо-
ровьем. Но зачем этим шпионам знать, кто из наших мо-
лодых людей во время войны был на фронте? Вы думаете,
их очень интересуем мы, старые калеки?»

«С Бинальтом все в порядке,— думает Вилли Борне-
ман, пропуская лист за листом через ротатор.— Если бы
у нас на каждом западноберлинском заводе имелось де-
сять таких людей, мы бы наполовину уже достигли цели.
Просто удивительно, как много этот Бинальт добился
один!»

Вилли Борнеман в этот вечер печатает листовки по
просьбе Бинальта.
«Разумеется, мы вам поможем»,— обещал он ему. Те-
перь, для начала, он размножает воззвание.

Вилли Борнеман работает в задней комнате агит-
пункта. Его руки заняты однообразной работой — вло-
жить лист в ротатор, повернуть валик, вынуть лист. Руки
делают это механически, мозг свободен. «Там, па «Отта-
не», придется работать еще энергичнее,— думает Вилли.—
Воззвания написаны хорошо. Если их завтра разбросать,
они многим откроют глаза. Господа из «медицинской ко-
миссии» придут в совершенную ярость. Листовки Бинальта
неплохи, но наши сегодняшние лучше. Бинальт мог рас-
пространить листовок сорок, не больше, мы пронесем зав-
тра на завод двести, а послезавтра четыреста. Уже вчера
некоторые ребята скрыли сведения о своей службе в ар-
мии. Если мы хорошо поработаем, комиссии через не-
сколько дней придется закрыть свою лавочку и убраться
ко всем чертям».

Краем уха Вилли прислушивается к тому, что делается
на агитпункте. Сегодня там мало народу. «Мальчик соби-
рался быть здесь в восемь,— вспоминает он.— Хоть бы
опоздал на несколько минут, а то ему придется ждать.
К восьми я вряд ли закончу».

И Вилли снова берется за работу.

«Надо обязательно продолжать агитацию на «Оттане».
Наши усилия уже дали известный результат. Рабочие не
хотят класть голову под нож и лезть добровольно в комис-
сию. Как это раньше говорилось: только глупые телята
сами ищут мясника... Значит, надо продолжать наступле-
ние и агитировать за всенародный опрос. Я поговорю там
с нашими людьми, может быть, они нуждаются в доклад-
чике. И вообще хорошо бы кому-нибудь из членов нашего
комитета наладить с ними связь. Надо будет еще раз обо
всем подробно поговорить с Бинальтом».

В начале девятого к нему в комнату приводят юношу
лет семнадцати.

— Он пришел за листовками, Вилли.

— Бинальт,—представляется юноша,—Вольфганг Би-
нальт. А\еня прислал отец. Я должен...

— Сейчас получишь,— говорит Вилли.— Двести. За-
втра вечером можешь взять еще столько же. И, пожалуй-
ста, передай отцу, что я хотел бы с ним поговорить.

«Да, с такими друзьями будет толк,— решает Вилли,—
все предпосылки для хорошей работы у нас есть. Если мы
не ослабим нашей деятельности, рабочие «Оттаны» скоро
пойдут за нами».

— Хорошо, передам,— обещает Вольфганг Бинальт.

5

Эвальд Пенкувен неистовствует. Он бегает по ком-
нате, сует руки в карманы, снова вынимает, жестикулирует
и бьет кулаком по столу.

— Почему мне всегда вставляют палки в колеса? —
кричит он.— Почему мне прислали сейчас этот идиотский
приказ? Что мы, потеряем свое достоинство, что ли, если
воспользуемся указаниями или сведениями народной по-
лиции?

Худой седовласый Лефлер пытается по возможности
не слушать криков Пенкувена. Согнувшись над своими
бумагами, ои жаждет, чтобы Пенкувен наконец утихоми-
рился. «Ну что за смысл бушевать? Приказ есть приказ,
а чиновники на то и существуют, чтобы выполнять при-
казы».

— Нам делают великолепное предложение. У нас по-
явилась возможность поймать наконец этого бродягу с
пистолетом, так нет, нет, нет! Нельзя! Я не имею права
сотрудничать с народной полицией, я должен на старости
лет сбиться с ног, но поймать его сам! Вот посмотрите
сюда: «Совместные розыски не нужны. Получать и давать
информацию запрещается!» Не нужны, не нужны! Да
имеете ли вы понятие о том, что нужно!

Лефлер вовсе не собирается еще раз читать приказ,
полученный Пенкувеном. Ему и так все совершенно ясно.
Лично он давно уже подшил бы эту бумагу к делу. При-
каз — и баста!

— Рехнуться можно! — кричит Пенкувен, все еще бе-
гая по комнате.— Изволь надрываться, пока не нападешь
на след. И никто тебе не поможет, никто! Эти проклятые
книжонки о бандитах каждый день продаются в киосках,
и хоть бы один человек поддержал меня и сказал, что их
нужно бросить в печь! А теперь еще этот болван с писто-
летом! А вы, Лефлер, вы, разумеется, сидите, словно вас
это и не касается!

В глазах у Лефлера появляется злой блеск.

— Конечно, меня это тоже касается,— говорит он как
можно мягче.— Но неужели вы думаете, что ваши вопли
могут хоть что-нибудь изменить? Напишите еще одно за-
явление — толку от этого все равно не будет. Или, наобо-
рот, попытайтесь все-таки поймать этого парня. Возможно,
повезет вам, возможно, его поймает народная полиция.

Пенкувен бросается в кресло. Ои вынимает носовой
платок и вытирает красный, вспотевший лоб. «Ну и
жизнь! — думает он с горечью.— Собачья жизнь! Льешь
воду в бездонную бочку, как этот старый грек. Да когда
же я наконец посмотрю, как его звали?»

6

Не только Пеикувену не удается встретиться с Карлом
Борнеманом. Возникли затруднения, препятствующие
встречам Берндта Альсена и Марго. Но если в первом слу-
чае в роли разлучника выступает Максимилиан Кренин-
гер, то во втором — шеф Берндта, долговязый Эдингер.

— Берндт,— сказал Эдингер,— я не желаю работать
каждый вечер один.— И он разъяснил, что по вечерам сей-
час посетителей гораздо больше, чем раньше, и Берндту
придется в ближайшие недели работать в закусочной с
двух часов дня до десяти часов вечера.

— С утра будет обслуживать моя жена, потом мы с
ней вдвоем, днем ты один управишься со всем хозяйст-
вом, а по вечерам мы оба должны находиться здесь, и
ты и я.

Берндт ничего не смог возразить.

Поэтому он проводит теперь в одиночестве каждое
утро, а Марго — каждый вечер. В десять часов вечера,
когда Берндт снимает свой черный костюм, Марго обычно
уже лежит в постели. Ей надо выспаться, чтобы завтра с
новыми силами приняться за работу. Утром, когда
Берндту нечего делать, Марго сидит за своими катушка-
ми, лампами, приемниками и коробками или учится
в ремесленном училище, стараясь постичь смысл и задачи
«магического глаза». И оба они считают создавшееся по-
ложение более чем печальным. «Вот у меня есть подру-
га,— частенько думает Берндт,— нам хочется встречаться
каждый день, но какие только препятствия не возникают
на нашем пути! Неужели это будет длиться до тех пор,
пока мы станем чужими, и Марго найдет себе нового
друга?»

Утренние часы, которые и так уже казались Берндту
пустыми и одинокими, после нового распоряжения Эдин-
гера тянутся бесконечно. Обычно Берндт просыпается
около восьми часов. С полчаса лежит он в кровати, при-
думывая, чем бы заполнить утро. Его по-прежнему не ин-
тересует ни одна книга: слишком сильным оказалось впе-
чатление от встречи с Эдди Лайтом и Камом. Из попытки
заняться столярным делом решительно ничего не вышло.
Для игры в шахматы по утрам не найдешь партнера. Но
нельзя же без конца шататься по улицам, глазеть по сто-
ронам и разглядывать витрины. И Берндт начал являться
к Эдингеру и надевать свой черный костюм гораздо рань-
ше, чем, собственно говоря, обязан был делать.

Мало-помалу Берндт понял, что Эдингер заново рас-
пределил работу по совсем особой причине. Хозяин утвер-
ждал, что по вечерам один человек не в силах справиться
с работой. Теперь же, как правило, он оставляет все на од-
ного Берндта. Очень часто Эдингер уходит из закусочной
днем, а возвращается только к девяти-десяти часам ве-
чера. И Берндт обслуживает посетителей один. «Значит,
один человек может справиться со всей работой! — возму-
щается он.— Эдингер заставляет меня работать вечером,
чтобы самому где-то шляться! Пусть меняет профессию!
Раз ты трактирщик,— значит, и стой за своей стойкой!»

Но в глубине души Берндт должен признаться, что ему
даже нравится работать самостоятельно и полностью от-
вечать за дело. В вечерние часы, когда зал наполняется
посетителями, когда он беспрерывно подает пиво, продает
сигареты, разливает водку, подсчитывает и рассчитывает-
ся, когда все мысли его сосредоточены на работе — вот
тогда он доволен. И все же ему досадно, что он так редко
видится с Марго.

Берндту часто хочется узнать, чем, собственно, зани-
мается Эдингер. Посетители в заднюю комнату теперь
почти не заходят. Зато и сам Эдингер отсутствует. Ведь
не может же он каждый раз покупать, маргарин и кофе в
западных секторах, ходить в кино или навещать старых
богатых тетушек! И почему он всегда возвращается такой
усталый и взволнованный?

«Мне-то какое дело,— решает Берндт.— Если он будет
все время шляться, я тоже откажусь работать по вече-
рам».

Как-то в свободное утро Берндт снова со страхом вспо-
мнил, что в сущности он не приобрел никакой квалифи-
кации. Лежа в постели и устремив глаза в потолок, Берндт
мысленно рисует себе картину будущего. Еще несколько
лет он, вероятно, прослужит у Эдингера, потом, возможно,
перейдет в более крупный ресторан и начнет зарабатывать
больше, чем сейчас. Может быть, он даже женится, хотя
ему трудно представить себе это. У него, конечно, будут
лети, и с деньгами станет очень туго. Вероятно, у него на-
чнут болеть ноги — ведь с каждым годом он будет стано-
виться все старше. Он перестанет так тщательно следить
за своим костюмом, будет уже не столь вежлив с посети-
телями и не сможет запоминать заказы. И в один прекрас-
ный день его уволят. Может быть, его еще будут брать
иногда, чтобы помочь на празднике молодого пива...

«А я-то мечтал о приключениях! — говорит он себе.—
Думал, произойдет что-нибудь необыкновенное. Теперь я
знаю все, что меня ждет. Я уже сейчас могу почти точно
сказать, сколько буду зарабатывать в таком-то году,
сколько в таком-то, могу даже определить день, когда со-
старюсь и стану ни на что не годен».

«Марго права,— признается он себе.— Мне нужно
учиться, только тогда я смогу вырваться из этого заколдо-
ванного круга. Я должен стать первоклассным кельне-
ром, таким, чтобы из-за меня дрались самые лучшие
отели!» И Берндт начинает мечтать. Он видит себя в без-
укоризненном фраке. Вот он стоит посреди великолепного
зала, вот с улыбкой подходит к хорошо одетым посетите-
лям и объясняется с ними на иностранных языках.

Ведь он заведует отделом приема посетителей в боль-
шом отеле! Он говорит на пяти языках, в кармане у него
лежит предложение занять как можно скорее пост дирек-
тора в одной из лучших швейцарских гостиниц. Но он еще
не знает, даст ли согласие. «Пожалуйста, воспользуйтесь
лифтом!» «Нет, мадам, на первом этаже, к сожалению,
нет свободных номеров. Если смею рекомендовать вам...»
«Пожалуйста, почту для триста восемьдесят второго но-
мера!»

«Ах, да, предложение... Заманчиво, конечно, работать
в Швейцарии, и, кроме того, там можно усовершенство-
ваться в языках. А французский я за последнее время
основательно позабыл. Конечно, в Швейцарии работать
идеально. И вообще пожить несколько лет там, в Альпах...
Но ведь и в этом отеле у меня ответственный пост. И ди-
ректор здесь тоже не вечен. А о ком же еще может идти
речь в качестве его преемника, как не обо мне?.. Да, не
так-то просто решиться, когда есть такой выбор... Как же
их зовут, вот тех, кто входит сейчас в дверь? Они уже
останавливались здесь в прошлом году, глупо, но не могу
вспомнить. Это голландцы. Конечно, только фамилия
вот...»

«Да хватит же наконец,— прерывает Берндт поток
своей фантазии.— Все будет совсем не так, как ты себе
представляешь». Он садится на постели и говорит себе:
«А почему бы и нет? Разве я глупее других? Разве я не
могу тоже учиться? Разве я не могу овладеть иностран-
ными языками?»

Марго говорила о народном университете. Но, к сожа-
лению, он не может его посещать. Там занимаются по
вечерам, когда он работает. «Нет, ничего не выйдет,—
решает он, уже готовый отказаться от своего намерения.—
К сожалению, не выходит». Но тут он вспоминает, что ему
попалось объявление о пособиях для желающих изучать
иностранный язык самостоятельно. Да, разумеется, такие
лекции есть; он знает это совершенно точно и вспоминает
даже, в каком именно книжном магазине видел он объ-
явление.

«Зайду,— решает он,— и спрошу, сколько стоят эти
лекции. Сегодня же!»

Берндт так увлечен своим планом, что вскакивает с
постели и начинает торопливо одеваться. Его мучает
мысль, что он давным-давно уже должен был заняться
своим образованием. Он зол на себя за то, что не прислу-
шался к советам Марго. В его воображении все еще стоит
огромный зал отеля, и он слышит отрывки разговоров,
которые ведет с посетителями директор или заведующий
отделом приема Альсен!

«Два часа ежедневно! — решает Берндт.— Теперь я
каждый день буду сидеть по два часа за книгами! Раз
Марго может, значит, я тем более могу. Марго может
изучить, как действует радиоприемник, так пусть черт меня
возьмет, если за год я не овладею свободно языком. Да,
но каким, собственно? — размышляет он.— Какой язык
изучить? Марго советовала русский. Разумеется, это пра-
вильно. Это открывает, бесспорно, огромные перспективы.
Значит, русский!»

Давно сдерживаемая энергия неожиданно проснулась
в Берндте. Не стихийно, не мгновенно возникло его реше-
ние. Уже много месяцев, с тех самых пор как он бросил
в печку всю бульварную литературу, копились в нем эти
силы. Теперь они нашли выход и вырвались так же стре-
мительно, как вода в прорванную плотину,

Берндт смотрит на часы. Начало десятого. Если поспе-
шить, к десяти он вернется и примется за учебу. И начнет
он непременно сегодня! «Я и так уже потерял уйму вре-
мени,— досадует он.— Больше терять нельзя. Марго, вер-
но, уже прекрасно разбирается в радиоприемниках. А я не
знаю еще ни одного русского слова!»

Выйдя на улицу, он невольно улыбнулся. Два часа на-
зад он и не думал изучать иностранный язык, а теперь
смотрит на часы, боясь, что не успеет начать ровно в де-
сять. «Надеюсь, у меня хватит выдержки»,— говорит он
себе.

Берндт входит в магазин, где продаются лекции для
обучающихся заочно.

— Я хотел бы изучать русский язык,— говорит он.

— Вы уже занимались?

Берндт отрицательно качает головой и узнает, что лек-
ций для начинающих сейчас в продаже нет.

— Вот на следующей неделе..,

Берндт разочарован. Он не хочет ждать еще неделю,
он хочет начать через полчаса! Берндт смотрит на бро-
шюры, лежащие на прилавке: французский, итальянский,
английский, чешский..,

— Знаете,— говорит Берндт,— тогда я лучше сначала
займусь итальянским.

— Пожалуйста,— говорит продавщица, с удивлением
глядя на него.

«Ведь все равно,— думает Берндт,— с какого языка
начинать, раз я намерен изучить пять языков! Вот сле-
дующий будет непременно русский».

Без шести минут десять он сидит в своей комнате и
рассматривает лекции для заочников. «Как изучить ино-
странный язык?» — читает Берндт и твердо решает зани-
маться изо всех сил. Уж если Марго... И внимание его
сосредоточивается на буквах, открывающих путь к пости-
жению итальянского языка.

Прошло два дня. Выходя вечером из закусочной Эдин-
гера, Берндт сталкивается с Марго, которая хохочет, увидя
его удивленное лицо.
— Я не хотела ждать до воскресенья,— говорит она,—
это слишком долго. Должна же я наконец увидеть тебя!

«Рассказать ей, что я изучаю итальянский?» — думает
обрадованный Берндт, но решает еще подождать. Слушая
Марго, он начинает ругать Эдингера, который сегодня ве-
чером снова взвалил на него всю работу, а сам явился
только к десяти часам.

— Говорю тебе точно: если только он еще раз придет
не в десять, а хоть одну минуту одиннадцатого, я уйду!
Закрою лавочку и уйду!

Влюбленные бредут по ночным улицам и, когда нет
прохожих, останавливаются, чтобы поцеловаться.

— Как чудесно, что ты пришла,— говорит Берндт.

Он не в силах больше скрывать свое решение.

— Послушай,— начинает он,— как ты думаешь, чем
я занимаюсь теперь по утрам?

И он рассказывает о решении, которое он принял три
дня назад, когда лежал в кровати. Теперь каждое утро он
регулярно по два часа сидит над тетрадями.

— На следующей неделе я куплю словарь. Сначала
итальянско-немецкий, потом немецко-итальянский. Было
бы просто смешно... Просто смешно...

Марго вдруг останавливается, берет голову Берндта в
руки и целует его. Он улыбается счастливой улыбкой.

— Прекрасно,— говорит Марго,— значит, ты не бу-
дешь всю жизнь корпеть в этой пивнушке!

— Нет, ты подумай! — говорит он.— Каждый день по
два часа! А через полгода я возьмусь еще за один язык.

И он рассказывает, почему так случилось, что он изу-
чает не русский, как собирался, а итальянский. Слушая
эту историю, Марго смеется так громко, что испуганная
кошка большими прыжками улепетывает по мостовой.
Берндт тоже заражается ее весельем. Марго треплет его
волосы. В восторге они начинают возиться, и оба сча-
стливы.

7

Если Пенкувена и Борнемана разлучило начальство
штуммовской полиции, подчиняясь влиянию Кренингера,
если из-за нового распределения работы в закусочной
Марго и Берндт Альсен лишены возможности видеться
часто, то в основе всех этих событий лежат совер-
шенпо конкретные причины. Причины эти понятны всем,
кого они касаются, их можно объяснить в нескольких сло-
вах, Но если бы кто-нибудь спросил Хильду Витковски, что
произошло между ней и ее другом Иоахимом Пфафнером,
она при всем желании вряд ли могла бы ответить. Нельзя
сказать, что они не видятся,— они проводят вместе ровно
столько же времени, как и раньше, ио им нечего делать
вместе. Они почти никогда не говорят на интимные темы,
уединение уже не доставляет им радости, и они не тоскуют
в разлуке. Лишь очень редко вспыхивает чувство, раньше
никогда не покидавшее их, которое называют любовью.

Пытаясь анализировать все эти изменения, Хильда
Витковски вспоминает далекие события. Все началось с
того февральского воскресенья, когда она сообщила сво-
ему другу, Иоахиму, что ему предстоит стать отцом. Вот
тогда и началось то, что так омрачило их жизнь. Но их
еще объединяла общая опасность, они нуждались во вза-
имной поддержке.

Хильде пришлось заглушить в себе чувство материн-
ства и тоску по ребенку. Иоахим помог ей в этом. Но он
так и не узнал, что именно его слова послужили началом
отчуждения между ними. Общие заботы сперва заслонили
наступивший разлад. Так продолжалось до тех пор, пока
опасность не миновала и Хильда не сделала аборта. Но
в приемной врача Хильда плакала не только от физиче-
ской боли и не только потому, что лишилась ребенка. Она
плакала и потому, что рядом с ней стоял чужой человек,
которого звали Иоахим Пфафнер.

Разумеется, через некоторое время все могло бы снова
наладиться. Иоахим безотчетно чувствовал свою вину и
старался искупить ее не только тем, что подарил Хильде
красивый джемпер и юбку. Нет, он был предупредителен,
нежен и очень внимателен. Никогда раньше он не заходил
так часто за Хильдой в магазин, никогда не старался при-
готовить такой вкусный ужин. Иногда даже он приносил
ей цветы. Они могли жить теперь несколько спокойнее.
Дела Иоахима — Хильда думала, что он торгует на чер-
ном рынке, и относилась к этому в общем терпимо — при-
носили больше денег, чем раньше.

И вдруг началось нечто, вызвавшее подозрения Хиль-
ды. Иоахим совсем перестал ей рассказывать, откуда бе-
рет деньги на ведение их общего хозяйства. Раньше он
подолгу и пространно болтал о своих делах и любил при-
хвастнуть. Теперь он молчал, а если Хильда спрашивала,
отвечал лаконично: «Это мужское дело».

— Что проку в моих объяснениях? Ты все равно ни-
чего не поймешь.

Часто, приходя домой, она заставала Кама. Но раз-
говор тотчас же обрывался.

— Продолжайте, продолжайте! — предлагала Хильда.

Но Иоахим и Кам тотчас же неловко переходили на
другую тему. Однажды она увидела у них какого-то моло-
дого парня.— Тогаш,— представили ей. Редко кто был ей
так несимпатичен, как Тогаш. Густая шапка волос скры-
вала плоский череп, в котором, казалось, совсем не остава-
лось места для мозга. У парня было скуластое лицо и злые
тупые глаза. В течение получаса, проведенного в присут-
ствии Хильды, он сказал только несколько фраз. Когда,
уходя, он подал ей руку, она почувствовала, как дрожь
отвращения пробежала у нее по спине.

Хильда спросила Иоахима, как он может иметь дело
с таким человеком. Иоахим утверждал, что он не имеет
к нему никакого отношения, что Тогаш знакомый Кама,
но потом разозлился и начал кричать, что она не имеет
права судить о людях с первого взгляда. Просто неспра-
ведливо критиковать человека, с которым познакомилась
полчаса назад.

— Я буду встречаться, с кем хочу,— заявил он.

— Но не в моей комнате,— возразила Хильда.

В этот вечер они не разговаривали.

Длительные отлучки Иоахима беспокоили Хильду все
больше и больше. Иногда, сидя дома по вечерам, он на-
чинал поглядывать на часы. Часов в восемь-девять он
вставал, смущенно извинялся и говорил, что должен на-
вестить Кама, с которым ему необходимо кое о чем пого-
ворить.

— О чем же? — спрашивала она, но Иоахим пытался
отделаться от ее вопросов.

— Да так, просто одно дельце. Не знаю, удастся ли.
Мне не хочется болтать преждевременно, вдруг все со-
рвется.

И он невесело смеялся.

— Но ведь ты же не суеверен.

— Да, но...

И он уходил и, случалось, возвращался далеко за пол-
ночь. Хильда не думала, что он изменяет ей. Иоахим
никогда этого не делал, и ей казалось немыслимым, чтобы
это могло случиться. Но она чувствовала, что он скрывает
что-то страшное, что грозит им несчастьем. Хильда по-
долгу ждала его в комнате, которую они занимали вместе
на Парнзерштрассе, одной из улиц Западного Берлина.
В этой комнате ничего не изменилось: в ней все еще стоят
пустые цветочные горшки, в платяном шкафу по-прежнему
не хватало доски, и моль беспрепятственно летала среди
скудной одежды. Но отношения между Иоахимом Пфаф-
нером и Хильдой Витковски очень изменились.

И вот теперь, в мае 1951 года, Хильда снова мучительно
размышляет о своих отношениях с Иоахимом. Она чув-
ствует, что, если даже им не грозит окончательный разрыв,
какие-то изменения произойти должны. Она пытается по-
нять, где ошибка в ее поведении. «Да,— думает она,— в
последнее время мне нездоровилось, я часто была нела-
скова. Нужно взять себя в руки. Может быть, он даже
прав: нельзя преждевременно судить о человеке. Может
быть, Тогаш даже и хорош. Но Иоахим обязательно дол-
жен изменить свое поведение. Он обязан мне сказать, что
он делает. Я должна знать, где он берет деньги! Дове-
рие — первое условие нашей совместной жизни!»

Хильда размышляет на досуге. Вот уже полчаса, как
к прилавку не подходит ни один покупатель. Еще с утра
она привела в порядок полки, и заведующий отделом не
сможет упрекнуть ее в том, что она лентяйничает. Ведь
даже он не смог бы придумать, чем ей сейчас заняться.
Конечно, заведующий может направить к ней покупателя,
но покупатели сегодня такая редкость, словно вода в пу-
стыне.

Хильда стоит, облокотившись на прилавок, в голове ее
бродят неспокойные мысли. Она изменилась за последние
месяцы: похудела, побледнела. Но стройность ей идет, а
бледность гармонирует с ее темно-каштановыми воло-
сами, которые вопреки последней моде локонами спадают
на плечи.

«Если бы только у меня был такой человек,— думает
она,— кому я могла бы излить душу!» Но у нее нет ни
подруг, ни знакомых, у нее есть только Иоахим. «Да есть
ли он еще у меня?» — с горечью восклицает про себя
Хильда.

Она стоит и размышляет, а тем временем к ее прилавку
подходит покупатель. Хильда тотчас же поворачивается к
нему, н на лице ее появляется та улыбка, которая некогда
заставила директора взять ее на работу.

— Прошу вас...

— Да не может быть! — говорит мужчина, и на лице
его написано изумление.

— Что значит — не может быть? — переспрашивает
Хильда, все еще улыбаясь.

— Л1ы же знакомы!

И видя, что Хильда не может вспомнить, где они виде-
лись, он добавляет:

— Разумеется, вы меня забыли. Вы были... не очень-то
способны воспринимать тогда окружающее.

Но как ни старается Хильда, она не узнает его.

— Вы, должно быть, ошибаетесь.

— С тех пор прошло несколько месяцев,— говорит
мужчина.— Вот здесь, недалеко, на Фазаненштрассе. Вы
почувствовали себя плохо. Мы вместе с вашим спут-
ником перенесли вас в часовой магазин. Конечно, вы
меня...

— Ах, так это были вы? — говорит Хильда и снова
улыбается.— Сердечно благодарю вас, хотя и с опозда-
нием. Извините, пожалуйста, я не узнала вас...

— И вот где нам довелось встретиться,— говорит он,
внимательно всматриваясь в Хильду, и замолкает.

— Еще раз спасибо,— нарушает молчание Хильда.—
Чем могу служить?

— Да,— говорит мужчина, несколько обескураженный
ее деловым тоном.— Галстук... знаете, светлый, не слиш-
ком яркий и, может быть...

Хильда предлагает ему разные галстуки. Ей достав-
ляет удовольствие обсуждать с ним цвета. Он вплетает в
разговор воспоминания об их первой короткой встрече, и
оба смеются.

Покупатели им не мешают.

— Я все время надеялся снова встретить вас,— гово-
рит незнакомец.— Если бы я знал, что вы здесь работаете,
я бы давно справился о вашем здоровье.

— Спасибо,— говорит, улыбаясь, Хильда.— Все уже
давно хорошо.

Он говорит о галстуках к весеннему костюму, о весне
вообще и об этой в особенности. Они не замечают, что раз-
говарнвают уже четверть часа, а он все еще ничего не
выбрал.

— Я был недавно в ресторане на озере Ванзее,— гово-
рит он.— Ну и галстуки видел я там!

Покупатель кажется ей очень привлекательным. Он
говорит с юношеским оживлением, просто удовольствие
его слушать. Но он вовсе не так уж молод и, конечно,
старше, чем Иоахим.

— На галстуках изображены всадники, пейзажи, дома,
индейцы, ковбои — словом, все, что хотите. И все это на-
рисовано самыми яркими красками. Нет, знаете, не пони-
маю, как можно нацепить подобное себе на шею!

— У нас тоже есть такие,— говорит Хильда.— Пока-
зать?

— Нет, ради бога, не надо!— протестует он в испуге.—
Если не хотите испортить мне настроение, пусть эти штуки
лежат в своих коробках!

— Я возьму вот этот,— выбирает он наконец.

Хильда заворачивает галстук и протягивает ему чек.

— Знаете,— говорит он и отводит взгляд в сторону,—
раз уж я вас встретил и неизвестно, выпадет ли мне вновь
такое счастье, как вы думаете, может быть, нам не пола-
гаться больше на случай? Давайте заранее договоримся
о встрече? Ну подумайте, вдруг мы никогда больше не
встретимся? Ведь это было бы очень грустно. Словом,
меня зовут Шер,— говорит он, снова подняв на нее глаза,
и улыбается.

«Что за чепуху мелют иногда мужчины! — думает
Хильда.— Ведь если ему хочется меня видеть, стоит только
подойти к этому прилавку. Теперь он знает, что я здесь
постоянно. Нет, непременно нужно нести всякую чепуху...»

— Может быть, мы поедем вместе на Ванзее и пока-
таемся на байдарке? Или, может быть, вам больше хо-
чется в кино? Подумайте, как чудесно встретиться опять.

«Собственно говоря, это просто наглость,— думает
Хильда,— ведь он видел меня вместе с Иоахимом и знает,
что у меня есть друг».

— Вдвоем гораздо веселей, и нам не нужно будет обя-
зательно говорить о галстуках.

«Я так редко развлекаюсь,— думает опа,— у меня нет
никого, с кем можно так мило поболтать».

— Я был бы страшно рад,— говорит ее новый знако-
мый.
— Я тоже.

И Хильда улыбается. Но улыбка се не такая лучистая,
как обычно.

8

Генеральный директор Гейнхув в ярости. Он бледен и
у него дрожит верхняя губа. Сидя за письменным столом,
Гейнхув с раздражением стучит карандашом по зеленому
сукну. Все, что ему сейчас рассказали представитель «ме-
дицинской комиссии» и агент уголовной полиции, далеко
не радостно.

— Во всяком случае,— говорит представитель комис-
сии,— нами отмечено, что со вчерашнего дня почти все
рабочие отказываются проходить освидетельствование.
Их распропагандировали. Мы обнаружили листовки..,

— А откуда они взялись? — прерывает Гейнхув агента,
которого по ходатайству Кренингера прислали на
завод.

— Разумеется, из восточного сектора..

— А кто их пронес?

— Этого мы точно еще не знаем. Можно предполо-
жить, что..,

— Вы работаете здесь уже два дня,— прерывает его
Гейнхув,— но вам так и не удалось установить, откуда
берутся эти воззвания. Они отпечатаны на ротаторе.
Сколько их разбросано у нас на заводе, неизвестно. И кто
знает, сколько еще их будет распространено завтра? А по-
слезавтра может случиться, что вообще ни один рабочий
не явится в комиссию. Господа, это значило бы, что «Отта-
на» — первое предприятие в Западном Берлине, на кото-
ром происходят подобные вещи!

Оба чиновника молчат. Но этот случай гораздо не-
приятнее генеральному директору Гейнхуву, чем им. Он
надеялся получить в ближайшие недели большой амери-
канский заказ. Не отнесутся ли американцы отрицательно
к руководству завода, где коммунисты творят подобные
безобразия?

— Наших рабочих подстрекают,— говорит Гейнхув.—
Коммунисты не хотят, чтобы наши рабочие снова стали
солдатами и выступили на защиту свободного Запада.
Господа, вы находитесь здесь для того, чтобы уничтожить
их происки в зародыше. Ведь если так будет продол-
жаться, нам угрожает опасность, что и на нашем заводе
начнется так называемый всенародный опрос против реми-
литаризации! Вы должны уничтожить этот яд!

«Если бы вы знали,— думает он,— как много зависит
от этого! Если бы вы знали, какой великолепный заказ
может пропасть!»

— Вы обязаны помешать,— продолжает он со всей ре-
шительностью, на которую только способен,— вы должны
помешать проникновению идей с Востока в среду рабо-
чих. Они не должны объединяться, поймите это!

9

В эти самые дни Кенка и Карл Борнеман живут охва-
ченные мрачным предчувствием. Они понимают, что на
них надвигается опасность, что уже занесен для удара
кулак, и знают, что бессильны его предотвратить. Че-
ловек, который с чудовищной наглостью ворвался в
часовой магазин на Борнхольмерштрассе, потом, если
только это правда, неслыханно дерзко принудил штум-
мовских полицейских отдать свое оружие, а теперь уже
использовал один пистолет, правда, только для угрозы,—
вот этот человек не дает им спать, в самом буквальном
смысле слова.

— Разумеется,— говорит Кенка.— Пистолеты у него
есть, сообщники тоже, об этом свидетельствует налет на
штуммовцев. Но мне интересно, почему он больше ничего
не предпринимает? Ведь он непременно что-то готовит!
Это пойдет вразрез со всем уголовным опытом, если в
ближайшее время он не организует налет на банк или не
выкинет что-нибудь в этом роде.

— Я бы предпочел, чтобы он ничего не предприни-
мал,— говорит Карл Борнеман.— Но еще лучше было бы,
если бы штуммовская полиция не упрямилась. Этот тол-
стый дядя, с которым я говорил, так и загорелся. Но,
видно, ему запретили действовать в контакте с нами. А у
вас есть что-нибудь новое?

— Да. Всплыли часы. Вы на это, конечно, уже не рас-
считывали? Правда, они прошли через множество рук. Мы
обнаружили их у одного западноберлинского часовщика,
который утверждает, что они у него уже более года. Вот
и разберись тут!

Разговор этот происходит в самом конце мая.

— Вот уже три недели, как черта этого не видно и
пс слышно,— замечает Кепка.— Говорю вам: либо он пе-
репугался и никогда больше не возьмется ни за какое
дело — это вполне возможно, либо он вовсе не испугался,
а еще более осмелел после налетов. Тогда в ближайшие
дни нас ждет еще какой-нибудь сюрприз.— Кенка раздра-
женно жует сигарету и перекатывает ее из одного угла
рта в другой.— Я совершенно в этом уверен. Одно из двух!
Но если он еще что-нибудь выкинет, так уж это будет не-
что грандиозное, скажу я вам!

10

Разговор состоялся днем, в начале четвертого. Около
восьми часов вечера в закусочной общества садоводов
«Германус» района Лихтенберг собралось человек два-
дцать. За двумя столиками играют в скат. Выигрывает
грузчик Пашек. Ну и везет ему сегодня, просто непости-
жимо! Днем у него было не очень-то много радостей, все
какие-то огорчения, зато сейчас — одно удовольствие!

— Я должен вас разочаровать, дорогие коллеги,— го-
ворит Пашек своим партнерам,— но у меня опять боль-
шой шлем. Фриц, твой ход!

Сравнительно большое скопление посетителей в этой
закусочной объясняется тем, что два дня назад прави-
тельство Германской Демократической Республики сни-
зило цены на пиво, сигареты и спиртные напитки. Пашек и
его друзья решили отпраздновать это событие. Другие го-
сти тоже именно сегодня почувствовали жажду. Им ка-
жется, что по случаю новых цен можно, наконец, спокойно
выпить несколько кружек пива и даже пропустить рюмку-
другую водки. Вот почему сегодня здесь довольно много
народу.

Закусочная помещается в одноэтажном здании под
толевой крышей — вокруг расположены сады общества
«Германус»—и принадлежит господину Манфреду Иосту.
По субботам и воскресеньям владелец сам стоит за стой-
кой, в остальные дни он успешно занимается торговлей
овощами. Господин Иост выезжает в деревню, нагружает
доверху свой грузовичок, а затем продает товар на самых
оживленных улицах в центре города. В этот вечер в заку-
сочной Иоста заменяет мать, шестидесятивосьмилетняя
старуха, которая много лет назад сломала ногу и теперь
передвигается на костылях. Все посетители, находящиеся
в этот вечер в закусочной, хорошо ее знают. Многие на-
зывают ее «матушка Пост» и сами берут пиво у стойки,
чтобы ей не приходилось подходить к столам.

За одним из столиков сидят молодые люди. Они не-
сколько часов поработали в своих садиках, а теперь отды-
хают за кружкой пива. Вокруг раздаются взрывы смеха.
Одна из женщин решительно утверждает, что она «слегка
опьянела» и способна выкинуть какую-нибудь глупость.
Но лучше всех настроен грузчик Пашек. Карта так и
плывет к нему в руки, как говорят любители ската. Он
поставил в два раза больше, чем оба его партнера, и вы-
игрывает беспрерывно. Сейчас он снова ухмыляется: у
него великолепные трефы без четырех; правда, он может
получить контрудар. Но при всех случаях он пойдет
козырем.

В саду начинает темнеть. В закусочную входят еще
двое мужчин, которые задержались на агитпункте. Моло-
дая пара расплачивается и уходит. Женщина, которая
«слегка опьянела», хохочет по любому поводу.

У Пашека уже больше тысячи очков, гораздо больше,
чем у его партнеров.

И вдруг происходит нечто, чему способен поверить
только самый закаленный зритель западных фильмов.
Дверь в закусочную открывается. Внезапно бесшумно
и быстро входят три человека в масках. Один направ-
ляется к туалету, второй останавливается в дверях, третий
застывает посередине зала.

Все произошло так быстро, что почти никто ничего не
заметил. Только сдавленный крик женщины заставляет
всех оглянуться. Посреди зала стоит человек с черной по-
вязкой на лице в надвинутой на глаза шляпе. Он держит
пистолет. Из-под повязки во внезапно наступившей ти-
шине раздается ясный, спокойный голос:

— Спокойно. При мне пистолет. Если только вы вы-
кинете какую-нибудь глупость... Ни с места! Деньги на
стол. Живо!

Появление бандита составляет такой контраст с царив-
шим здесь весельем, что никто из присутствующих не спо-
собен осознать до конца, что именно произошло. Ведь
даже вода превращается в лед не сразу, когда темпера-
тура падает ниже нуля. И глубокое изумление медленно
начинает уступать место леденящему страху. У грузчика
Пашека карты падают из рук и лицо становится пепельно-
серым. Спиртные пары п веселье моментально выветрива-
ются из головы опьяневшей женщины, и она беспомощно
прислоняется к плечу мужа. Двое мужчин, пришедших из
агитпункта, сразу забыли обо всем, что они слышали там
о борьбе за мир. И явно неспособны применить эти слова
в сложившейся ситуации, чтобы отстоять мир в этом вот
помещении. Только один посетитель — он сидит ближе
всех к человеку в маске — старается представить себе, что
станут делать другие, если он собьет этого парня с ног.
«Если все посетители бросятся на него, то бандиту больше
сдного раза выстрелить не удастся. Если... Но кто может
быть в этом уверен? II даже один выстрел... К тому же
здесь находятся еще двое — один у дверей в туалетную
комнату, другой у выхода в сад. Они явились сюда, ко-
нечно, не для забавы»,— думает посетитель.

Прошло две-три секунды с тех пор, как человек в маске
приказал выложить деньги на стол. Но никто и с места
не двинулся, всех охватил мучительный страх, ни один не
желает сдаваться первым.

— Сволочь проклятая! — кричит вдруг из-за стойки
матушка Пост.

Крикнула она не очень громко, у нее тоже перехватило
горло. Но голос ее прозвучал резко, в нем нет и следа
испуга.

И тотчас небольшой паренек, совсем еще мальчик, ко-
торый стоит на страже у двери в сад, закричал в ответ:
«Заткни глотку, бабка, стрелять будем!»

Человек в маске, очевидно, почувствовал, что первый
страх уже миновал и что некоторые из присутствующих
начинают подумывать о сопротивлении. В эту критиче-
скую минуту он подходит к посетителю, который только
что размышлял, не сбить ли с ног бандита, и направляет
на него пистолет.

— Выкладывай бумажник!

И посетитель, который только что хотел сопротив-
ляться, послушно отдает кожаный бумажник бандиту. Тот
быстро вытаскивает несколько банкнот и швыряет бумаж-
ник на пол.

— Ну-ка, живо!—говорит он, переходя к следующему.
Мужчины, один за другим, вынимают свои кошельки и
отдают деньги.

— И не вздумайте рыпаться! — предупреждает чело-
век в маске.
Его сообщник, стоявший у двери в туалет, подходит
к нему и направляет на посетителей пистолет. Никто не
решается сопротивляться, никто не осмеливается возра-
жать.

— Да что же это вы смотрите? Разделайтесь с ними!—
кричит из-за стойки матушка Иост.

— Тихо, бабка! — грозит паренек у двери.

Покорно, как воспитанное дитя, выкладывает свои
деньги на стол грузчик Пашек. Его недавний восторг усту-
пил место животному страху. Быстрые, трусливые мысли
мелькают у него в голове: «Дыра в животе хуже, чем убы-
ток в двадцать марок... Вот интересно рассказать за-
втра об этом нашим!» Несмотря на страх, он прекрасно
понимает, что завтра выступит перед своими сослужив-
цами в качестве героя. Не потому, что сам совершил ге-
роический поступок, а потому, что присутствовал при со-
вершенно невероятном происшествии.

Наконец вожак шайки собрал деньги у всех посетите-
лей. Они сидят за столами, трезвые, бледные, и не сопро-
тивляются. «А что если бросить ему сейчас в голову пив-
ную кружку? — думает посетитель, который хотел сбить
налетчика с ног.— А вдруг не попадешь? А их трое».

В течение нескольких минут, которые уже прошли с
момента появления грабителей, никто не обращал внима-
ния на матушку Иост. Она единственная осмелилась ока-
зать сопротивление — пусть хотя бы на словах. И все же
никто не обратил на нее внимания. Каждый был слишком
занят собой. Но от зоркого наблюдателя не укрылось бы,
что лицо ее выражало не только испуг. Первая растерян-
ность прошла, и в ней накипала ненависть к бандитам, по-
степенно пересилившая страх. Поэтому наблюдателя не
удивило бы то, что произошло дальше.

— Так! Теперь касса. Не подымать шума!

Держа наготове пистолет, бандит подходит к стойке.
Разумеется, он был уверен, что со старухой справится
шутя. Если уж молодые и здоровые не оказали сопротив-
ления. .1

— Ни пфеннига ты не получишь, подлец! — кричит,
гордо выпрямившись, матушка Иост. Она стоит около
стойки, одной рукой держась за прилавок, другой разма-
хивая костылем. Ее морщинистое лицо раскраснелось,
глаза пылают ненавистью и гневом.

— Попробуй, прикоснись! Убирайся отсюда вон!
Грабитель хватает ее за руки и пытается оттащить от
стойки. И тут происходит нечто такое, на что не решился
никто — ни вооруженный трус полицейский со своими кол-
легами, ни прохожий на Гарденбергерштрассе. Шестиде-
сятивосьмилетняя матушка Иост оказывает сопротивление
бандиту Каму. Она ударяет его костылем — раз, другой,
третий. Кам отступает.

«Вот теперь бы и броситься на него,— думает человек,
который хотел сбить с ног налетчика и швырнуть в него
кружку с пивом.— Да, вот теперь всем следует вскочить
п броситься на того у стойки и на двух других. Короткая
борьба, вероятно, несколько раненых, звонок в полицию —
и завтра в газетах...» Так думает посетитель, оставаясь
сидеть на месте, в то время как старая женщина борется
с бандитом.

— Да стреляй же! — кричит Сосунок, стоя у двери.

И Кам впервые в жизни стреляет в человека. Он под-
нимает пистолет, прицеливается и спускает курок. Кама
удивляет, что он почти не волнуется. Он убежден, что по-
пал туда, куда целился — в правое плечо. Он упражнялся
в этом за городом, в Грюневальде и Юнгфернхайде, и
всегда твердил себе: в правое плечо, в правое плечо, стре-
лять первым! Вовсе не обязательно прикончить человека,
иногда достаточно обезвредить его. А выстрел в правое
плечо делает человека безвредным.

Кам попал в цель. Рука с костылем опускается, и жен-
щина падает около стойки. Перепрыгнув через нее, Кам
очищает кассу.

Содержимое кассы составляет двадцать семь марок
тридцать два пфеннига.

Через триста двадцать секунд после того, как Кам, Со-
сунок и Тогаш покинули закусочную общества «Герма-
нус» в районе Лихтенберг, туда прибыл наряд народной
полиции.

По окрестным улицам мчатся автомобили, из них на
ходу выпрыгивают полицейские и занимают посты на всех
углах. Они обыскивают сады, оцепляют улицы и задер-
живают семь человек, впредь до выяснения обстоятельств.

Через одиннадцать минут после выстрела в матушку
Иост в закусочную входит Кенка. Перепуганные посети-
тели все еще сидят на своих местах; на полу, там, где бо-
ролась матушка Иост и где ее ранили, осталась лужа кро-
ви. От одного из полицейских Кейка узнает, что постра-
давшую уже увезла карета скорой помощи.

— Тяжелое ранение?

— В плечо,— говорит полицейский.— Но для такой
старой женщины...

Кепка в бешенстве. Он глубоко потрясен, а это с ним
бывает не часто. Не снимая шляпы, Кепка стоит посреди
зала, опустив голову и засунув руки в карманы пальто.
Взгляд его снова падает на следы крови, и он медленно
снимает шляпу.

К нему подходит один из посетителей:

— Нам можно идти?

— Оставаться на местах! — рявкает на него Кенка.—
Не выходить из помещения.

«Надо начать допрос»,— думает Кенка. Но он чувст-
вует такую усталость и такую злобу, что все еще продол-
жает стоять и смотреть на кровь, пролитую старой жен-
щиной, тогда как молодые, здоровые мужчины и с места
не двинулись. «Нет, теперь уж они у меня подождут,—
думает Кенка.— Теперь уж они подождут!»

Через некоторое время является Карл Борнеман, ко-
торого подняли с постели и доставили сюда на мотоцикле.
Когда он входит, Кенка поднимает голову. Взгляды их
встречаются.

— Тот самый? — спрашивает Карл.

Кенка кивает головой:

— Очевидно!

Они приступают к допросу свидетелей, выясняют, как
произошло нападение, как выглядели грабители, особенно
тот, который очистил кассу и ранил женщину. Не прошло
и нескольких минут, как они убедились, что здесь, безу-
словно, действовал «их молодчик». Они пытаются заста-
вить свидетелей припомнить все, даже самые незначи-
тельные мелочи: ботинки, тембр голоса, походку этого
субъекта. О двух других, стоявших у дверей, удается
узнать очепь мало.

— А кто крикнул «стреляй»? Ага, тот маленький,
возле двери? А больше он ничего не сказал, никого не на-
звал по имени?

— Нет, кажется, нет.

Постепенно перепуганные люди начинают выходить из
оцепенения. Даже грузчик Пашек пришел в себя.
— Видите ли, господин комиссар,— говорит он и при-
двигается так близко, что Кенка чувствует, как дурно
пахнет у него изо рта.— Мы ничего не могли поделать.
Трое малых входят с пистолетами, чего уж тут... Но что
дальше? Получим ли мы обратно свои деньги? И вооб-
ще,— он обводит вопросительным взглядом присутствую-
щих,— кто возместит нам наши деньги? Ведь у меня этот
подлец отнял марок двадцать пять.

— Если мы поймаем этого негодяя и при нем еще
будут деньги,— говорит Кенка,— вы получите их об-
ратно.

Ему так противно, что он прекращает допрос.

— Мы записали ваши имена. Если у нас возникнут
дополнительные вопросы, мы вас вызовем.

Затем Кенка и Карл Борнеман идут взглянуть на по-
дозрительных, которые были задержаны на соседних ули-
цах. Но среди них нет никого, кто бы отвечал приметам,
указанным свидетелями. Правда, у одного обнаружили
пилу и несколько жестяных труб, но Кенке это сейчас без-
различно. Он ищет «своего». А его среди задержанных нет.

Глава одиннадцатая

3—5 ИЮНЯ

1

Альфред Пфафнер, булочник из Шенеберга, как будто
не имел оснований огорчаться, подсчитывая в конце мая
свой месячный доход. По сравнению с апрелем оборот в
мае не только не снизился, но, если быть совсем точным,
он даже возрос на два и пятьдесят пять сотых процента.
Может, потому что май на один день длиннее апреля, да
и в троицу удалось недурно подзаработать. Как бы там ни
было — оборот не уменьшился. Но что в этом толку! Не-
обходимо увеличить оборот, и как можно скорее! В по-
следние месяцы Пфафнеру пришлось прибегнуть к своим
сбережениям. Правда, до банкротства дело еще не дошло,
но совершенно очевидно, что продержаться долго при та-
ком положении будет трудно. Если из месяца в месяц
пользоваться сбережениями, то в один прекрасный день,
как бы велики они ни были, им придет конец.

Альфред Пфафнер долго старался понять, кто пови-
нен в его несчастьях. Сначала он, конечно, заподозрил
русских. II немудрено. Об этом кричали и западноберлин-
ские газеты и РИАС. «Хлебный демпинг Востока» — тру-
били они и, не смущаясь, выдавали черное за белое. Они
призывали население Западного Берлина не покупать
хлеба в восточном секторе. Пресловутые «охотники за
хлебом» из штуммовской полиции подстерегали домохо-
зяек и безработных на остановках городской электрички и
отбирали у них хлеб, купленный в демократическом сек-
торе. Но, несмотря на все это, население продолжало поку-
пать хлеб именно там и доходы Альфреда Пфафнера
сокращались.

Разве можно корить бедняков за то, что они покупают
там, где дешевле? Или, может быть, в этом повинно пра-
вительство ГДР, снизившее цены на хлеб? Альфред Пфаф-
нер не отличался особой сообразительностью. Но когда
затрагивались его личные интересы, тут уж он не успоко-
ится, пока не докопается до сути дела. Вот и сейчас он
рассмотрел этот вопрос со всех сторон, беседовал с окру-
жающими, прислушивался к их мнению. Он начал читать
газеты демократического сектора, и наконец ему стало
ясно, что в его неудачах повинны не «русские» и не безра-
ботные Западного Берлина, а те и только те, кто устанав-
ливает обменный курс западной марки.

В эти дни на обменных пунктах за одну западную мар-
ку давали от 4,40 до 4,60 восточной, что не соответствовало
покупательной способности обеих валют. Но этот курс
упорно поддерживали владельцы обменных пунктов. Они
баснословно наживались на финансовых операциях. Аль-
фред Пфафнер узнал из газет, что валютчики живут на
широкую ногу, покупают одну за другой автомашины,
строят виллы, что одному такому валютчику помолвка
сына с дочерью какого-то капиталиста стоила огромных
денег, и много других полезных сведений. И Пфафнер по-
нял, что эти люди, выплывая наверх, толкают его на дно!
Он убедился бы в этом еще больше, если бы познакомился
с неким Кренингером. Хотя тот и называл себя социал-
демократом, но занятия его не имели ничего общего ни с
социализмом, ни с демократией. Он предпринимал все,
чтобы усилить раскол Берлина, потому что раскол этот
давал огромные деньги, которые непрерывным потоком
текли к нему через обменные пункты.

При всем том Альфред Пфафнер, к сожалению, не был
человеком решительным, способным постоять за свои
права. Он нс пытался сблизиться с товарищами по несча-
стью, чтобы вместе с ними выступить против владельцев
обменных пунктов. Он никогда не говорил публично о
своих взглядах. Ему даже в голову не приходило отпра-
виться, например, на собрание безработных. Вопросы, ко-
торые там обсуждались, по его мнению, не имели к нему
никакого отношения. Кругом разгоралась политическая
борьба, но Альфред Пфафнер сидел дома сложа руки, не-
годуя и не пытаясь защищаться. Сетуя на мнимую свою
беззащитность, он беспрестанно твердил: «Что мы, ма-
ленькие люди, можем сделать?»

Нельзя сказать, чтобы Альфред Пфафнер за это время
похудел — булочники не так-то легко худеют. Но постоян-
ные заботы оставили глубокие следы на его лице. Поход-
ка его стала тяжелой. Он неохотно трудился у себя в пе-
карне, где работы становилось все меньше. В десять часов
утра он уходил из дому, оставляя лавку на попечение
жены. Уже несколько недель не появлялся он за своим
столиком 'В пивной.

Только Гюнтер постоянно пытался его приободрить.
Снова и снова объяснял он отцу, почему они попали в
беду. Хотя возражать сыну было нечего, Пфафнер не
решался сделать единственно возможный выход из его
слов.

Безотрадное положение дел в лавке отца угнетало
Гюнтера, но в то же время оно на многое открыло ему
глаза. На примере отца как нельзя более ясно раскры-
вался преступный характер сепаратной денежной ре-
формы Гонка вооружений, начавшаяся в Западной Гер-
мании, также отразилась на делах маленькой пекарни.
Мука подорожала, потому что правительство отказало в
субсидиях на продовольствие: деньги были нужны на во-
оружение. К тому же непрерывно росли налоги; тяжелей
всего сказался на ценах удвоенный налог с оборота. Хлеб
в западных секторах становился все дороже, следователь-
но, все больше людей покупало его в демократическом
секторе; булочная Пфафнера дышала на ладан. Стоило,
однако, Гюнтеру начать с отцом разговор на эту тему, как
ему приходилось—и который раз уже — выслушивать

1 Сепаратная денежная реформа с целью закрепить раскол стра-
ви была проведена в 1948 году в Западной Германии.— Прим. ред.
стантартный ответ: «Может быть, ты п прав, по что поде-
лаешь!»

В противоположность отцу, Гюнтер всеми силами стре-
мится помешать ходу событий. Он помогает борцам за
мир и единство Германии. Он много испытал за последнее
время, общался с очень многими людьми и теперь совер-
шенно сознательно и все более страстно принимает уча-
стие в этой борьбе. Мать не удерживает его больше. Пе-
реживания в день Первого мая не прошли для нее даром.
Воспитанная в духе христианского смирения, она, конечно,
далека от того, чтобы принять участие в борьбе. Но она
видела, что люди, которые вместе с ней Первого мая по-
пали в тюрьму, были прекрасные люди, и она не могла
поверить, что они хотят сделать что-то плохое. Она больше
не сердится, когда Гюнтер пропадает по целым дням, и
даже когда ночью он не возвращается домой. Но боится
она за него точно так же, как прежде.

Итак, Гюнтер Пфафнер в этот вечер может не беспо-
коиться, что мать будет недовольна его долгим отсут-
ствием. Так работать легче, не то что раньше, когда при-
ходилось считать минуты, выполняя то или иное поруче-
ние, и мчаться скорее домой, чтобы не вызвать подозре-
ний у матери. Вот он и решил сегодня прогуляться по на-
бережной. Он идет не спеша, изредка сплевывает в канал
и рад, что никто ему этого не запрещает. Засунув руки в
карманы, он насвистывает, ни о чем в сущности не думая.
Сейчас он только беззаботный восемнадцатилетний паре-
нек, который делает все, что взбредет в голову, даже если
это просто глупость.

Но вскоре мысли его снова возвращаются к самому
важному. «Хорошо,— думает он,— что мы перестали ку-
старничать. Сейчас по крайней мере все делается разумно
и организованно, поэтому и результаты налицо. Будьте
уверены, на «Оттане» мы покажем им где раки зимуют!»

Гюнтер стоит на мосту, смотрит на черную неподвиж-
ную вонючую воду канала. Плевать в воду ему надоело,
к тому же от этого пересохло в горле и захотелось пить.
«А ведь нужно и у нас в Шенеберге собрать голоса,— ре-
шает оп.— В каждом доме нужно побывать с бюллете-
нями и с урной. «Оттана», конечно, очень важный объект,
но о районе Шенеберг тоже нельзя забывать».
«Ну и молодчина этот Бинальт,— думает он, идя даль-
ше.— Как ловко он наладил связь и организовал все так
здорово. Если удастся сегодня пронести через сектораль-
ную границу листовки и бюллетени — это уже не мало.
Ну, довольно прохлаждаться. Надо идти».

Прошло два часа. Над районами Веддинг и Пренцла-
уэр-Берг, из которых один принадлежит к французскому,
а другой к демократическому сектору, опустилась ночь.
На улицах зажглись огни, несутся автомобили, вдоль тро-
туаров идут пешеходы, останавливаются на перекрестках.
Из демократического сектора появляется трамвай и на-
правляется в глубь Веддинга. Из пивных доносятся пение
и голоса веселящихся людей. Словом, все идет своим че-
редом.

Гюнтер Пфафнер подходит к границе. Он несет под
мышкой туго набитый портфель, который ему дал его но-
вый знакомый—Борнеман на агитпункте Национального
фронта. Этот портфель должен быть переправлен через
границу.

«Если меня сегодня схватят,— думает Гюнтер,— то
определенно посадят. И надолго. Но тогда завтра и после-
завтра работа на «Оттане» может сорваться».

Гюнтер вынужден тайком проносить через границы
секторов агитматериалы и избирательные бюллетени.
К этому его вынуждает одно обстоятельство, которое за-
ставило многих берлинцев краснеть от стыда: обербурго-
мистр Западного Берлина запретил проводить всенарод-
ный опрос против ремилитаризации. Вопреки всякому
праву! Вопреки конституции, действующей в Западном
Берлине! И поэтому Гюнтер Пфафнер тайком проносит
бюллетени через границу. И поэтому за ним на расстоянии
ста метров идет Вольфганг Бинальт, а следом за Биналь-
том еще двое юношей, члены Союза свободной немецкой
молодежи из Веддинга \ и все с набитыми портфелями.

Гюнтер идет по безлюдной и тихой Гаудиштрассе. Он
пересекает Шведтерштрассе и сворачивает в Лортцинг-
штрассе. Он уже находится во французском секторе, где
его может остановить и арестовать любой штуммовский
полицейский. «Все сойдет хорошо,— ободряет он себя.—

1 Союз свободной немецкой молодежи был запрещен в ФРГ я
в Западном Берлине 26 июля 1951 года.— Прим. ред.
Даже если меня сцапают, тс трос, что идут следом за
мной, увидят и пойдут другим путем. Двос-то наверняка
пройдут. Самое главное, чтобы прошли двое!»

У станции подземки Вольташтрассе, где Лортцинг-
штрассе вливается в Брунненштрассе, в этот вечер на
посту стоит штуммовский полицейский Менерт. Ему объ-
явили, что он будет уволен за то, что без сопротивления
отдал бандитам свое личное оружие. Он прекрасно пони-
мает, что увольнение давно бы состоялось, но сейчас
из-за всенародного опроса каждый полицейский на счету.
И поэтому он еще тянет свою лямку, угрюмый, ожесто-
ченный. Перспективы у него самые безрадостные. Он ока-
жется на мостовой и пополнит армию безработных. «А мо-
жет быть,— думает он иногда,— может быть, им потре-
буются полицейские в августе на время фестиваля? Может
быть...»

Он стоит у станции подземки на Вольташтрассе. Он
должен стоять еще два часа, пока его не сменят. Два ча-
са — очень большой срок, когда стоишь на ветру, да еще
на такой улице, где ничего не случается. Ни порядочной
драки, ни автомобильной катастрофы — ничего. Един-
ственное развлечение — разглядывать девушек и женщин,
которые проходят мимо. Лучше всего их лица видны в
свете рекламы, установленной в одной из витрин. Выбрав
местечко поудобнее, он разглядывает женщин: жен и не-
вест, идущих под руку со своими мужьями и возлюблен-
ными, молоденьких девушек, гуляющих по улице и постре-
ливающих глазками в прохожих, девиц сомнительного
поведения, которые предпочитают ходить парами и не
имеют ничего против, когда с ними заговаривают бойкие
юноши. Не будь у Менерта этого развлечения, служба
была бы для него просто невыносима.

Трудно сказать, почему вдруг его взгляд упал на мо-
лодого человека, появившегося со стороны Лортцинг-
штрассе. Может быть, потому, что тот на миг остановился
и настороженно посмотрел вокруг? Или потому, что он не-
сет туго набитый портфель? Кто его знает, может быть,
в портфеле цветной лом или продукты из восточного
сектора? Во всяком случае, Менерт настораживается и
перестает смотреть на смазливую девчонку, которая идет,
весьма соблазнительно покачивая бедрами.
Менерт медленно двинулся по направлению к моло-
дому человеку, который остановился па углу. У Менерта
нет сейчас никаких определенных намерений. Он дей-
ствует скорее инстинктивно, по привычке, может быть, и
от скуки. Во всяком случае, какова бы ни была причина,
он подходит к молодому человеку с толстым портфелем.
Но тот уже повернул и направился по Брунненштрассе.
Менерт идет за ним. Расстояние между ними метров три-
дцать, но оно не уменьшается, как пи старается Менерт
ускорить шаги. И вдруг его осеняет мысль: «А что если
этот парень — опасный преступник? Ведь если я его за-
держу, меня не вышвырнут из полиции! Может, я еще
сумею все исправить? И мне не придется ходить безра-
ботным, и детишки будут сыты».

Менерт бросается за юношей. Но не успевает пробе-
жать и трех метров, как видит, что тот тоже бежит.

— Стой! — кричит ему Менерт.— Стой!

Но юноша несется во всю прыть.

Далеко впереди Менерт видит нескольких прохожих.
«Хоть бы они его схватили! — думает он.— Ну что им
стоит!» Но юноша сворачивает с тротуара и перебегает
улицу. «Только бы поймать — и дело в шляпе,— сообра-
жает Менерт на бегу.— Я должен его поймать! Этот па-
рень мое спасение!»

На сей.раз Менерт на диво храбр. Поступок, на кото-
рый он не смог решиться при встрече с бандитом Камом,
не представляет теперь для него никаких затруднений: он
выхватывает пистолет и бежит следом за юношей.

Две девушки смотрят на бегущего полицейского, про-
езжает автомобиль с безразличными ко всему происходя-
щему пассажирами. Молодой человек сворачивает на
Штральзундерштрассе. Менерт понимает, что еще минута,
и он потеряет из виду беглеца, который в любой момент
может свернуть в какой-нибудь закоулок или скрыться
среди развалин. И так как Менерт все это понимает и ви-
дит, как исчезает его последний шанс сохранить долж-
ность, и так как убегающий беззащитен, а Менерт чув-
ствует поэтому прилив безумной отваги, он кричит ему
вдогонку:

— Стой! Стрелять буду!

И он твердо решает стрелять.

Юноша бежит дальше. Менерт на бегу стреляет в воз-
дух. Сухой треск выстрела разрывает тишину. По юноша
п не думает остановиться и скрывается за стоящим
у тротуара автоприцепом с быстротой, на какую Менерт
при всем своем желании не способен. Он далеко уже не
молод и был всегда слабым спортсменом. Но зато у него
есть нечто очень важное: пистолет. Менерт останавли-
вается. Вспомнив уроки стрельбы в тире, он широко рас-
ставляет ноги и медленно целится, направляя дуло писто-
лета сверху вниз на бегущую впереди темную фигуру.
Снова гремит выстрел. Гильза, звеня, отлетает на мосто-
вую. Но тень впереди бежит по-прежнему. Менерт вновь
поднимает пистолет. Он знает, что от этого выстрела за-
висит вся его карьера и счастье его семьи. С усилием он
сдерживает дыхание. Слегка наклонившись вперед, на-
правляет пистолет в цель и спускает курок. Раздается вы-
стрел. Менерт прислушивается в темноте. «Попал???»

Из глубины улицы до Менерта доносятся быстрые
шаги убегающего.

Вольфганг Бинальт рассказывает в третий раз:

— Сначала я никак не мог понять, что случилось.
Гюнтер шел впереди меня, вдруг он свернул на Бруннен-
штрассе, совсем не туда, куда было условлено, я увидел
бегущего со всех ног полицейского, и тут же раздался вы-
стрел. Ох, друзья, надо действовать. Надо что-то делать.
Кто пойдет со мной?

Трое юношей доставили листовки на квартиру одного
рабочего в Веддинге. Сейчас они очень взволнованы. Хо-
зяин квартиры стоит тут же, в раздумье почесывая за-
тылок.

— Я думаю,— говорит он,— вам нужно обязательно
сходить туда.

— А может быть, спросить в полиции?

— Зачем? Чтобы они и вас тут же сцапали?

— Ну что бы ему остановиться! — восклицает Вольф-
ганг.— Ну, засадили бы его на некоторое время. Листовки
бы, скажем, пропали. А теперь-то что получилось...

— Хватит болтать. Ты ведь ничего еще не знаешь!

— Пошли на Штральзундерштрассе.

Они спускаются по лестнице. Между вторым и третьим
этажами навстречу им медленно поднимается какой-то
человек, с трудом волоча огромный портфель. Заметив
спускающихся, он останавливается и, слабо улыбаясь,
облокачивается на перила. Ребята тотчас же окружают
его. На их лицах застыли одновременно и счастье и страх,
— Ну что, как?

— Чертовски действует на нервы,— говорит Гюнтер
Пфафнер,— особенно когда стреляют сзади...— Он опять
улыбается, но уже веселее.

— Тебя не ранили?

— Нет,— говорит Гюнтер,— и листовки при мне.—
Сейчас он очень счастлив, но чувствует себя совсем раз-
битым.— Ну и побегал я сегодня. Кофейку бы выпить.

Выстрелы на Штральзундерштрассе имели определен-
ные последствия. Именно они побудили молодого безра-
ботного Гюнтера Пфафнера прийти через несколько дней
в комитет Союза свободной немецкой молодежи.

— Вот что: если уж в меня стреляют за то, что я на
вас работаю, значит, пора мне, видно, к вам записаться.
Давайте заполню вашу анкетку!

2

Берндт Альсен стоит на задней площадке трамвая.
Вечереет. Берндт только что сменил черный рабочий ко-
стюм на свою обычную одежду. «Ни за что бы я туда не
пошел, если б не обещал. Гораздо лучше встретиться с
Марго где-нибудь наедине. Побыть часок-другой вдвоем,
чтобы никто нам не мешал. Вот все, что мне надо».

В трамвае на оконном стекле плакат, призывающий
голосовать против ремилитаризации Западной Германии.
«И проголосуем, не волнуйтесь,— думает Берндт.— По-
меньше бы пропагандой занимались да почаще бы отпу-
скали девчонку ко мне».

Это голосование мало занимает Берндта. Иногда он
читает о нем в газетах и однажды был на собрании, на ко-
тором жильцы его дома выбирали комитет сторонников
мира. С тем, о чем пишут в газетах и говорят на собра-
ниях, он согласен. И, само собой разумеется, проголосует
третьего июня против ремилитаризации в Западной Гер-
мании. Активное же участие Берндта в этом деле ограни-
чилось тем, что он вывесил плакат в окне эдингеровской
закусочной и поставил по бокам плаката два горшка с
цветами. Посмотрев затем на витрину, он нашел, что
получилось неплохо. Берндт беспартийный, в СИМ он
тоже не состоит, и никто не просит его помочь в работе.
А если бы кто и попросил, то Берндт, не задумываясь,
ответил бы отказом. Нет, совсем иное обстоятельство
упорно заставляет его думать о всенародном опросе. Марго
уделяет ему теперь еще меньше времени. К той куче дел,
которые занимали ее в последнее время, прибавилась те-
перь и эта работа. То она распространяет брошюры, то бе-
седует с молодежью о всенародном опросе, то поет в хоре
на разных вечерах. Марго почти всегда занята.

— Конечно, это очень плохо, что мы так редко видим-
ся,— сказала она, пытаясь его утешить.— Но ты должен
понять, моя работа очень нужна. Вот кончится опрос, и мы
будем встречаться так же часто, как раньше.

«Положим, и раньше это было не так уж часто»,— по-
думал Берндт. Но тут Марго нашла выход.

— Послезавтра наш хор поет на одном вечере. При-
ходи туда, послушаешь!

Берндт сначала отказывался. Подумаешь, удоволь-
ствие увидеть на сцене какой-то хор: восемьдесят поющих
девушек, и где-то среди них, в задних рядах, Марго.

— Там будет очень славно,— обещала ему она.

И вот Берндт все же отправился туда. Он решил, что
ему лучше приехать к концу вечера. Не вечер интересует
его, а только Марго, она одна. Но не та, что сейчас на-
верху на сцене, а та, которая после вечера пойдет рядом
с ним по темной улице. Они пойдут в небольшой парк,
где в этот час пустые скамейки и тускло светятся в тем-
ноте белые стволы берез. Берндт радуется, представляя
себе этот парк и березы, небо над ними и светлячков в
траве. Он так рад встрече с Марго...

Двумя часами позже они стоят на остановке городской
электрички Гезундбруннен. Держась за руки, они иногда
посматривают друг на друга, улыбаюся, но ничего не гово-
рят: оба устали и счастливы. Берндт перебирает паль-
цами волосы Марго. Он любуется локонами, которые
слегка шевелит ветер. Берндт счастлив. Его радует этот
локон, этот вечер, все вокруг.

— Глупыш,— говорит Марго, еле сдерживаясь, чтобы
тут же, при всех, не поцеловать его.

Подувший с запада холодный ветер постепенно дает
себя чувствовать. Чтобы согреться, они прохаживаются
вдоль платформы.
Как ни хорош вечер и как ни приятно будет вспоми-
нать о нем, но стоять усталому в половине второго ночи на
платформе, ожидая появления огоньков поезда, который
как назло не приходит,— небольшое удовольствие.

— А завтра опять рано вставать,— говорит Марго.

Они прячутся от ветра за газетным киоском, в витрине
которого выставлены книжки в ярких обложках: «Лю-
бовь ковбоя», «Выстрелы в катакомбах», «С револьвером
в руках», «Слишком поздно, Рита!», «Необычайные при-
ключения проститутки». Марго читает эти названия
вслух, искоса поглядывая на Берндта, не задет ли он ее
насмешливым тоном. Но он смеется вместе с ней.

— Пожалуй, неплохо было бы сегодня вечерком на
сон грядущий почитать одну из этих захватывающих кни-
жонок? — подтрунивает она.

— Оставь, меня на эту удочку не поймаешь,— ворчит
Берндт.

Одна из обложек особенно ужасна. Огромный, атлети-
ческого сложения негр с свирепым выражением лица скло-
нился над связанным белым, извивающимся на земле.
В руке негра блестит широкий нож, которым он только
что полоснул своего пленника. Из раны фонтаном бьет
кровь. Ядовито-зеленые джунгли окружают их. «Пытка» —
называется книжонка. С ярко-красных букв капает
кровь.

Марго поеживается.

— Бред какой-то!

«Пытка». Берндт вдруг вспоминает тот вечер, когда он
с Камом и его другом шел по улице в надежде стать ге-
роем какого-нибудь приключения. Кам говорил тогда о
пытках.

— И кто все это выдумывает? Этого же никогда не
бывает на самом деле.

— Как знать,— отвечает Берндт.— Я был знаком с
одним парнем, любителем таких книжонок. Ему понра-
вился в одной из них такой эпизод: в контору проникает
грабитель. Он без труда справляется с хозяином, но не
находит ключа от сейфа. И как ты думаешь, что он тогда
делает? Связывает своего пленника и сигаретой прижи-
гает ему подошвы ног до тех пор, пока тот не говорит, где
спрятаны ключи.

— Конечно, в этих книжках еще и не то может быть,
но только в книжках.
— Да,— говорит Берндт,— пока только в книжках. Но
тот парень сказал мне, что ему хотелось бы испробовать
этот способ. То есть,— прерывает себя Берндт, вспоминая
подробности разговора с Камом,— ему хотелось найти в
себе мужество сделать это. Он сказал, что хотел бы в по-
добном положении проявить такую же жестокость и хлад-
нокровие, как тот гангстер.

«Напрасно я рассказал ей об этом,— сожалеет
Берндт.— А если Марго спросит, при каких обстоятель-
ствах я узнал эту историю? Я никогда не смогу расска-
зать ей о той ночи. Все уже позади, и чтение книжонок
тоже. Глупо и вспоминать!»

Марго недоверчиво прислушивается к его словам.

— Я себе просто не представляю,— наконец говорит
она.— Сделать что-либо подобное или даже подумать об
этом!

Вдали показываются огоньки поезда.

— Пошли,— говорит Берндт, обрадовавшись, что они
сейчас поедут домой и можно прервать неприятный раз-
говор. Войдя в вагон, они усаживаются в уголке.

— Просто не могу себе этого представить,— снова го-
ворит Марго.

В течение всего короткого пути до Шенхаузер-аллее
Берндт думает о том времени, когда он зачитывался пе-
стрыми книжонками и мечтал о приключениях. В памяти
у него всплывают подробности того вечера, который на-
чался с приключения и должен был окончиться преступле-
нием. «Хорошо, что все это уже позади». Эта мысль сего-
дня его особенно радует.

з

В комнате царит многозначительная тишина, свой-
ственная солидным учреждениям. Лишь прислушавшись,
можно уловить стук машинок в приемной. И еще один
звук проникает в комнату: вибрирующее жужжанье стан-
ков, фрезов и сверл в цехах, расположенных за заводо-
управлением. Утреннее солнце косыми лучами врывается
в комнату, рассыпая по натертому полу яркие блики. От-
крыв двойную обитую дверь, девушка входит в комнату,
кладет какую-то бумагу на письменный стол и на цыпоч-
ках удаляется. Сейчас, когда шеф находится в скверней-
шем расположении духа, лучше не шуметь.
Человек, который ведает работой дорогих машин, стоит
у окна н смотрит на крыши цехов. Он не видит, что неко-
торые цеха все еще крыты железом, а не стеклом; не заме-
чает он и развалин, которые громоздятся слева от корпуса
«В», не привлекают его внимания и автомашины, въез-
жающие во двор. Он не смотрит и на корпус «Г», ворота
которого закрыты, а станки давно стоят, так как работы
для них нет. Генеральный директор Гейнхув погружен в
свои мысли, п настроение его становится все хуже. На
письменном столе лежит донесение, его недавно отправил
начальству агент уголовного розыска, которого прислали
сюда по указанию Кренингера. В этом донесении гово-
рится: «Из высказываний отдельных рабочих стало изве-
стно, что на предприятиях фирмы «Оттана» в последние
дни образован комитет по проведению всенародного
опроса. Кое-где голосование уже состоялось. Выявить
членов комитета еще не удалось. Конфискован пакет с
тридцатью листовками».

Уже несколько дней генерального директора Гейнхува
занимают почти исключительно две проблемы: большой
американский заказ и опрос. Эти проблемы тесно свя-
заны между собой. Если фирма получит американский за-
каз, станки в корпусе «Г» снова оживут. Тогда, вероятно,
можно будет перейти на работу в две, а может быть, и в
три смены, тогда деньги и сырье потоком хлынут на пред-
приятие, поднимется рентабельность и увеличатся доходы.
Гейнхув высчитывает, какие дивиденды сможет выплатить
в конце года наблюдательный совет, сколько акций при-
дется на его долю и какую часть прибылей он получит
как генеральный директор. Если этот заказ поступит, то
можно будет начать скупать акции «Оттаны» и понемногу
увеличивать свою долю в предприятии до тех пор, пока в
один прекрасный день контрольный пакет не окажется в
его руках. Тогда «Оттана» запляшет под его дудку!

Надо же быть этому всенародному опросу! А если ста-
нет известно, что рабочие «Оттаны» голосуют против ре-
милитаризации? Разве этой фирме дадут тогда заказ па
вооружение!

В то время как Гейнхув стоит у окна, борясь со своими
мрачными мыслями, двое рабочих во дворе смывают со
стены надпись: «Голосуйте против войны!» Они возятся
довольно долго, больше часа, а буквы вес еще видны.
В это время в отделочный цех вносят маленький
ящичек.

— Да, конечно, все ясно,— говорят рабочие, которым
подносят ящичек.— Давай-ка сюда листок-

И кружок, в котором стоит «да», перечеркнут крест-
накрест.

В этот момент в проходной собрались токарь Натушке,
чертежник Клинк и вахтер Бинальт.

— До сих пор все шло в общем хорошо,— говорит Би-
нальт,— листовки доставлены и распространены. Образо-
ван комитет, он уже действует, голосование идет со вче-
рашнего дня. Сегодня голосуют в отделочном цехе и вто-
ром кузнечном. Завтра проведем в конструкторском бюро
и у шоферов. Посмотрим... Осторожно!

Мимо будки проходит человек. Он всего несколько
дней на заводе, и его еще никто не знает.

— На моего парнишку тоже надежда плоха,— громко
говорит Бинальт в момент, когда тень проходящего падает
на окно.— Жена велела ему сварить лапшу. Ее днем не
бывает дома, должен же парень хоть что-нибудь делать!
Ну вот, жена вернулась — и что ты думаешь?..— Тень
исчезла.

— Так, значит, у шоферов,— говорит Бинальт.— Да
надо подумать, нельзя ли уже сегодня что-нибудь у них
сделать?

«Если американцы пронюхают, что мои рабочие за
этот опрос,— думает Гейнхув, все еще стоя у окна,— то-
гда этого заказа мне не видать, как своих ушей. Тогда его
получат конкуренты! Придется, вероятно, закрыть не один
цех. Нужно позвонить Кренингеру, пусть он пришлет еще
двух-трех человек на завод. Один этот идиот — агент уго-
ловной полиции — здесь как капля в море. Впрочем,
может быть, не стоит звонить Кренингеру? Лучше сразу
же обратиться в полицей-президиум?»

Гейнхув пристально смотрит на двор п на крыши. Ои
не слышит, что в комнату вошла секретарша. Шуршанье
газеты, положенной на письменный стол, заставляет его
обернуться.

— Я отчеркнула там одну важную статью,— говори г
девушка,
Подойдя к столу, Гейнхув видит «Берлинер цейтунг».
Статья, обведенная красным карандашом, называется
«Голосование ширится». Гейихув читает: «4325 жителей
Западного Берлина за последние двадцать четыре часа
приняли участие в голосовании против ремилитаризации и
за заключение мирного договора с Германией в 1951 году.
Можно отметить следующие результаты по отдельным
районам...»

Дальнейшее мало трогает Гейнхува. Но одна строчка
производит на него такое впечатление, что у него начи-
нают дрожать губы. Он читает: «На машиностроительном
заводе «Оттана» (французский сектор) было опрошено
103 человека. 83 голосовало против ремилитаризации,
12 воздержалось от голосования и 8 голосовало за».

В течение нескольких минут Гейнхув не может ото-
рвать глаз от этой строчки. Но вот он собрался с мыслями,
на щеках выступила краска, и губы больше не дрожат —
снова на лице появляется выражение энергии и реши-
мости, и только нервные спазмы острой болью все еще
сводят желудок.

Гейнхув снимает трубку.

4

— Уверяю вас, это какое-то недоразумение! Разве вам
неизвестно, чем мы сейчас занимаемся? У меня дела хва-
тило бы еще на двадцать человек, а вы хотите забрать
пятерых. Это совершенно невозможно. Кто вам дал такое
указание? Что-о-о-о? Ну, знаете, из этого ничего не полу-
чится! Мы напали на след того молодчика, а вы собирае-
тесь... Я сейчас же обращусь к начальству, это просто не-
лепость. Я вам потом еще позвоню. Спасибо.

Пенкувен кладет трубку. Пожалуй, все это его больше
рассмешило, чем разозлило.

— Как вы думаете, что он хотел? — спрашивает тол-
стяк Лефлера, занятого списками, которые должны на-
вести на след долго разыскиваемой банды преступников.
Пенкувен и Лефлер сообща занимались этим трудным де-
лом, давно интересовавшим уголовную полицию.— Вы
слышали? Он хочет забрать у нас людей — пять человек.
Именно у нас! Я сейчас же поднимусь наверх, к нашим
безмозглым дуракам. Какая ерунда!

Всего несколько часов назад генеральный директор
Гейнхув стоял в раздумье у окна своего кабинета, а сей-
час его планы уже осуществляются. Он потребовал под-
моги для борьбы с этим всенародным опросом, и самое
высокое начальство штуммовской полиции обещало ему
поддержку. Распоряжения шли сверху вниз до тех пор,
пока не попали к Пенкувену, которому было предложено
выделить пять человек из его отдела. Но Пенкувен не так-
то легко сдается. И вот сейчас он стоит в приемной началь-
ника отдела, чтобы прямо в глаза высказать ему свое воз-
мущение. Если сейчас и нужны кому-нибудь люди, так
это ему — Пенкувену!

— Видите ли,— говорит он, войдя в кабинет,— мне
удалось напасть на след этой банды. Печально, конечно,
что мы не можем работать совместно с народной поли-
цией, тогда бы эта банда давно уже попалась. Об опас-
ности банды № 1 мне говорить не нужно: бандиты на-
пали на летнее кафе в Лихтенберге, похитили машину у
театра в Штеглицшлосспарке, ограбили лотерейную кон-
тору и похитили «сущую малость», всего тысячу семьсот
марок, затем неудачно напали на инкассатора в Панкове.
Все одни и те же бандиты!

Начальник внимательно его слушает. По выражению
его лица никак нельзя предположить, что он с предубеж-
дением отнесется к доводам Пенкувена. Он, кажется,
вполне объективно и с интересом слушает дальнейший
рассказ.

— Разрешите доложить, как у нас теперь идут дела.
По времени нападений можно судить о том, что ка-
кая-то часть банды — безработные. Если бы они рабо-
тали, то не могли бы орудовать в любое время дня и ночи.
Ясно. Сменная работа, как мы установили, тоже ис-
ключается. Лефлер в этих делах дока. Я разослал своих
людей по биржам труда, чтобы они присмотрелись к без-
работным, особенно к молодым. Конечно, их очень много.
Надо выяснить, о ком может идти речь. Дело облегчается
тем, что мы располагаем довольно точными приметами
главаря. Круг лиц, взятых под наблюдение, постепенно су-
жается. Если тщательно вести розыск, бандит скоро будет
у нас в руках. Кропотливая работа, должен вам сказать.
Но это единственно правильный путь, если только мы не
хотим ждать счастливого случая.

— Так,— говорит начальник отдела,— ну, а что, если
эти молодчики из Восточного Берлина?

— Что поделаешь... Тогда мы работаем впустую. Но
знаете ли,— говорит Пенкувен,— я нюхом чувствую, что
они отсюда, во всяком случае часть из них. И не могу
отделаться от своего убеждения.

По лицу собеседника Пенкувен видит, что тому нелегко
принять решение.

— Сколько людей у вас занято в этом деле?

— Двенадцать,— отвечает Пенкувен.— Сначала было
четырнадцать, ио двух мне пришлось отдать. Нельзя же,
наконец, все ставить на одну карту. Но вообще-то мне
нужно по крайней мере двадцать человек. А тут являетесь
вы и забираете у меня еще пятерых. Нет, это невозможно!

Пенкувен почти уверен, что он добился своего. Разве
можно устоять против его аргументов? То, что он доло-
жил, ясно как день! Пожалуй, он получит еще десять че-
ловек.

— А как пойдет у вас работа, если мы заберем пя-
терых?

— Как пойдет работа? Ну нет, тогда придется все
бросить. Только семь человек оставите? Чтобы им эту ра-
боту провернуть, потребуется по меньшей мере несколько
месяцев.

— Мое положение тоже не из легких,— говорит на-
чальник отдела.— Мне нужны люди, где их найти? Я про-
сто не знаю! Какое дело важнее? Я вас, конечно, пони-
маю... Знаете, я подумаю, что тут сделать. А пока... Впро-
чем, лучше всего я вам позвоню. Если бы вы только знали!
У меня голова идет кругом!

— Хорошо,— говорит Пенкувен,— я попрошу вас не
забыть о нашем разговоре. У меня тоже голова трещит от
всех этих дел!

5

Теплая, светлая ночь. В такую ночь, когда в комнате
душно, а над городом поднимаются влажные испарения,
плохо спится. Из открытых окон слышится музыка, мяг-
кий электрический свет пробивается сквозь цветы на бал-
конах. Темные силуэты резко выделяются на фоне осве-
щенных окон, на углах улиц еще стоят юноши и девушки.
В эту ночь Берлин долго не засыпает.

Молодой человек идет сегодня знакомой дорогой, пэ
которой он уже шел один раз, совсем недавно, и в это же
самое время! Только тогда лил дождь. Приятно пройтись
вот так вечерком, поглядывая на небо и думая о том, что
через полчаса увидишь любимую. Уже четыре дня Берндт
не видел Марго. В первый вечер она должна была лечь
пораньше, чтобы хоть разок выспаться, во второй — петь
в хоре, в третий — готовить домашние задания. Сегодня
Марго тоже репетирует. Когда освободится, будет уже
одиннадцать. И у них останется, конечно, совсем мало вре-
мени.

«Нет, так дальше продолжаться не может,— думает
Берндт.— Девушка просто выбивается из сил. Работа,
училище, СНМ, хор, а я — пятая спица в колеснице. Мне
милостиво отводится два раза в неделю по часу. Вот я
снова плетусь к этому училищу, стою, как дурак, и жду,
пока она соизволит выйти. Надоело все это». Сегодня
Берндт злится не впервые. Он далек от мысли, что у Марго
есть еще какой-нибудь друг. Он верит ей, когда она гово-
рит, что занята. И злится. «Ну зачем ей так много рабо-
тать? Зачем ей нужен этот хор? Прекрасно могла бы обой-
тись и без него! И разве обязательно бегать каждую не-
делю, а то и два раза в неделю на политзанятия? СНМ?
Вовсе это не обязательно! Я ничего не имею против ее
учебы и против того, чтобы она хоть раз в неделю основа-
тельно выспалась. Но вся эта политическая дребедень —
нет уж, слуга покорный. Сегодня же поговорю с ней»,—
решает Берндт.

Тем временем он подошел к училищу. В некоторых
комнатах еще горит свет и окна раскрыты настежь. Берндт
слышит знакомые песни и новые, которые еще ни разу не
слыхал. Новые песни так же хороши и так же красивы,
как те, что он слышал в прошлый раз, но сегодня они не
трогают Берндта. Он не хочет слушать песни, отнимаю-
щие у него девушку. Он сейчас, пожалуй, даже не рад
встрече с Марго. Берндт ждет ее, собственно, для того,
чтобы раз и навсегда объясниться.

Проходят пятнадцать минут, полчаса. Наконец шум-
ная толпа громко смеющихся девушек высыпает из ворот
на улицу. В таком приподнятом, веселом настроении Мар-
го встречается с Берндтом. Тотчас же она выкладывает
целый ворох дурацких, как считает Берндт, новостей. Она
так возбуждена, что совсе.м не замечает его плохого на-
строения. Размахивая сумочкой, она что-то напевает, ис-
полняет какой-то танец посреди мостовой и заявляет
Берндту, что ей очень хочется поплавать, да, именно сей-
час. Через некоторое время она спрашивает:
— Что с тобой?

— Ничего особенного,— уклончиво отвечает Берндт,
злясь па собственную трусость.

— Какой ты серьезный сегодня!

— У меня есть на то основания.— «Почему ты не го-
воришь ей то, что хотел сказать. Не увиливай-ка!»

— Что-нибудь случилось у Эдингера?

— Нет, там все в порядке. Послушай, Марго,— выпа-
ливает он,— мне надоело. Раньше все было совсем иначе.
Мы видимся очень редко, ты с трудом выкраиваешь для
меня вечер. Даже если мне повезет, я должен за тобой
куда-то приезжать. Думаешь, мне это приятно?

Марго перестала напевать и размахивать сумочкой.

— Конечно, это нехорошо, но нельзя ничего изменить.
Сейчас, перед всенародным опросом, очень много работы.
Как только кончится, у меня опять будет больше сво-
бодного времени. А ты постарайся отпроситься у Эдин-
гера на воскресенье, и мы поедем на озеро Мюгель, хо-
рошо?

Но Берндт не сдается.

— Я не верю, что у тебя потом будет больше времени.
Кончится опрос — начнется что-нибудь другое. Ты зай-
мешься подготовкой к фестивалю, будут какие-нибудь
спортивные праздники...

— Работать придется всегда, но не столько, как
сейчас.

«Не так-то легко ее переубедить,— думает Берндт.—
Но я должен во что бы то ни стало сегодня добиться сво-
его. Раз уж я начал, значит, не может быть и речи об
уступке. Имею же я права на свою подружку...»

— Знаешь что,— говорит она,— когда мы поедем на
озеро Мюгель...

— Хватит об озере,— прерывает ее Берндт,— вернем-
ся к нашему разговору.

Марго с изумлением смотрит на него. Таким она его
еще не знала!

— Ты должна понять, что так дальше продолжаться
не может. На спевку тебе придется ходить пореже.

— Разве ты не знаешь,— спрашивает удивленно
Марго,— что мы сейчас агитируем за всенародный
опрос?

— Знаю, конечно. Ну а на что тебе нужны эти полит-
занятия?
Марго ошеломлена. Ведь так попятно, что сейчас все
заняты подготовкой к всенародному опросу. Это делает се
отец, брат Карл, товарищи по работе,— даже мать рабо-
тает в домовом комитете, да и почти все, кого опа знает,
принимают участие в кампании против новой войны.
И вдруг находится молодой человек, и именно се друг...

— У меня просто пет слов,— говорит Марго, и это
правда.

— Я вполне согласен с тем, что ты должна продви-
гаться по работе, этого и я хочу. По постоянно заниматься
политикой...

Тут терпение Марго лопается. Болтовня друга приводит
ее в такое бешенство, что она кричит. Она называет его ти-
пичным эгоистом, который думает только о себе, о своих
успехах. До других ему дела нет! Подло и гадко так
жить! Он думает, вероятно, что может обойтись без людей?

— Эти люди строят для тебя государство и новую эко-
номику,— кричит она еше громче,— а тебе только бы си-
деть в своем теплом гнездышке!

— Ну ладно, ладно,— успокаивает ее Берндт, никак
не ожидавший такого взрыва,— ты преувеличиваешь...

Нет, она не преувеличивает, она совершенно права.
Если он хочет отвлечь ее от политической работы, то
только ради того, чтобы она была все время с ним!

Марго разгневана, слезы выступают у нее на глазах,
она обрывает фразу на полуслове.

— Ах, какое же это...

И, отвернувшись, чтобы Берндт не видел ее слез, она
убегает.

Но Берндт и не пытается вернуть ее. Он потрясен рез-
кими словами Марго, смысл которых не совсем ему ясен.
У него мелькает мысль броситься ей вдогонку, но он
тут же говорит себе: «Она не хочет, чтобы я шел за ней.
Ладно, пусть! Из-за такой чепухи! Ладно. Кончить все,
как будто ничего и не было. Я ей хотел все по-хорошему
объяснить, а она накричала на меня и умчалась».

Берндт стоит еще несколько минут на том же месте,
где его оставила Марго. Он никак не может прийти в себя
от удивления, он просто не понимает, как все произошло.
На миг ему приходит в голову мысль: может быть, это
была шутка? Может быть, она его разыграла и сейчас
стоит где-нибудь за углом, хохоча до упаду? Но Берндт
понимает, что этого не можег быть.
Душная ночь манит погулять в саду пли в парке, по-
сидеть на поляне, глядя на светлеющий горизонт. В такую
ночь парочки сидят на скамейках дольше и жасмин пах-
нет пряно и одурманивающе. В такую ночь хорошо быть
вдвоем.

И в такую-то ночь Берндт Альсен в одиночестве пле-
тется домой. Он вспоминает Марго. Вот опа чистит кар-
тошку в кухне Эдингера, вот она пришла к нему через
много недель и в парке Фридрихсхайн разрешила себя
поцеловать. Он думает о Марго, с которой он сидел у
Шпрее, любуясь заходом солнца. Была ли тогда она та-
кой же, как сегодня?

Потом ему вспоминается ссора Марго с Эдингером —
это было несколько месяцев назад,— которая послужила
причиной ее ухода. Тогда она так же, как сегодня,
кричала, и у нее были такие же злые глаза. Да, это тоже
Марго. Берндт представляет ее в минуты гнева: она резко
и зло говорит, пряди волос падают на лоб, но она забы-
вает их откинуть. Да, и это тоже Марго.

«Что теперь будет? Придет ли она ко мне?»

Берндт плетется домой. Вряд ли он замечает, по ка-
ким улицам идет, и, остановившись перед своим домом,
удивляется, что уже дошел.

Он не знает, что Марго долго ждала, пойдет ли он за
ней. Гораздо дольше, чем Берндт простоял, ожидая ее.
Он не знает, что как раз сейчас она сдерживается из по-
следних сил, боясь разбудить всхлипыванием спящих в
этой же комнате родителей.

6

И хорошо, что она ночью не разбудила отца. Впрочем,
разбудить его было бы довольно трудно. В последнее
время Вилли Борнеман спит особенно крепко. Ведь ему
приходится сейчас так много работать, что больше, ка-
жется, уже невозможно.

Наспех натянув брюки, потягиваясь и почесывая за-
тылок, он рано утром появляется в кухне, иногда даже на
полчаса раньше, чем обычно. Если Мария, его жена, ин-
тересуется, почему он встает ни свет ни заря, Борнеман
объясняет, что он должен еще побывать на производствен-
ной летучке, или поговорить с агитаторами, или заскочить
в райком, или принять участие в утреннем совещании. Ибо
агитировать за всенародный опрос Вилли Борнеман пачи-
нает еще до того, как сядет за руль и начнет совершать
свои поездки в Хениксдорф и на металлургический комби»
нат «Ост», на склад у вокзала Александерплац и на
кабельный завод Обершпрее. Его работа в общем мало
изменилась. Только вот на бортах машины появились ло-
зунги, призывающие население 3 июня голосовать против
войны; да и на предприятиях, где ему приходится бывать,
Вилли говорит с рабочими в первую очередь о всенарод-
ном опросе, о методах пропаганды и наглядной агитации,
о трусливом запрете западноберлинских властей прово-
дить опрос в их части города, об успехах, достигнутых,
несмотря на это, в Западном Берлине и в Западной Гер-
мании.

Не каждое утро перед началом трудового дня Вилли
отдает столько времени и сил агитационной работе. Зато
в конце дня, уже стоя под душем и поспешно моясь, Вилли
обдумывает, что еще предстоит сделать сегодня вечером,
и сделать как можно больше и лучше. Как правило, он
проводит несколько часов на своем агитпункте. Наряду с
обычной работой, которой занимаются все агитпункты, у
этого пункта есть еще особая задача: провести опрос
на западноберлинском заводе «Оттана». Это началось с
того, что к ним пришел одноногий вахтер Бинальт и по-
просил помочь ему советом. Потом приходили и другие
рабочие с «Оттаны», посланные Бинальтом. Они-то и об-
разовали комитет по проведению всенародного опроса. Им
очень трудно вести на своем заводе опрос и не попасть в
лапы полиции. Крайне опасно, судя по стрельбе, откры-
той одним из штуммовцев, переносить материалы через
секторальную границу. Но все-таки материал доставляли,
и голосование продолжалось.

Немало времени Вилли Борнеман уделял рабочим с
«Оттаны». Он заходил в дома, где жильцы, собравшись в
одной из квартир, ожидали его. Активист из Союза сво-
бодной немецкой молодежи обычно за несколько дней
подготовлял эти встречи. Сопровождая Вилли, он кратко
характеризовал жильцов, с которыми уже успел познако-
миться, когда приглашал их на беседу: «Сплошь рабочие»,
или: «Есть там одна страшная склочница, из-за нее до сих
пор никак не создадут комитет по борьбе за мнр», или:
«В этом доме будь осторожен. Одна из женщин очень
обозлена, никак не может найти работу по специальности.
К тому же — несколько постоянных слушателей РИАС».
На беседы Вилли Борнемана собирались рабочие, как
и он члены Социалистической единой партии, служащие,
которые дополняли его выступления, старушки, у которых
слезы навсртывгышсь на глаза, когда они говорили: «Мы
нс хотим войны, нет, ин за что!» Вилли Борнеман встре-
чал юношей, утверждавших, что политика их не касается,
и молодых людей, которые с восторгом говорили о Все-
мирном фестивале (последних было большинство).

Вилли Борнеману приходилось сталкиваться и с быв-
шими членами нацистской партии, потерявшими свое вы-
сокое положение и привилегии, которые, затаив злобу,
молчали. По он встречал и таких бывших нацистов, кото-
рые признали свои ошибки и теперь честно старались не
совершать новых. Он встречал также множество домаш-
них хозяек, внимательно прислушивающихся к его сло-
вам, правда, их очень трудно было вовлечь в беседу: они
стыдились обнаружить свое невежество в некоторых во-
просах, хотя это и помогло бы им приобрести необходимые
знания. Но он чувствовал, что и у них, у них особенно,
не было более сокровенного желания, чем сохранить мир,
и нс было для них ничего ненавистнее новых военных при-
готовлений на западе их родины.

Но на этом дело обычно еще не кончалось. Как пра-
вило, нужно было еще обсудить план дальнейшей работы
или по крайней мере составить отчет о собрании. Вилли
редко приходил домой раньше одиннадцати часов вечера.
Мария к тому времени была уже давно в постели, Марго
спала или сидела над уроками. Иногда и ее еще не было
дома, она задерживалась по общественным делам. Карл
был на ночном дежурстве или отдыхал после напряжен-
ного — пока все еще безуспешного — рабочего дня. Ино-
гда маленький Михель что-то лепетал во сне в своей кро-
ватке, когда Вилли открывал входную дверь. Вилли улы-
бался, и ему было очень грустно, что уже несколько дней
он не мог поиграть с внуком. Ведь он и уходит и приходит,
когда внучек спит. Помнит ли еще Михель своего де-
душку?

Вилли садится ужинать. «Завтра с утра собрание аги-
таторов,— вспоминает он.— Потом надо сменить заднее
колесо. Не помню, надо ли сначала поехать в Панков па
деревообделочный или отправиться в Копеник за асбесто-
выми пластинками, чтобы доставить их на Штраусбергер-
плац... Нет, туда поедет Артур. А мне надо ехать в Копе-
ник... тьфу ты черт, в Панков, конечно. А когда я
вернусь...»

Вилли Борнеман изо всех сил старается не заснуть за
едой.

7

Склонившись всем туловищем, он почти лежит на пись-
менном столе, так как стал видеть еще хуже. Но у пего
нет ни малейшего желания обращаться к врачу. Конечно,
рано или поздно придется пойти, но пока он, неизвестно
почему, надеется, что его зрение улучшится само собой.

Он сосредоточенно подсчитывает: «Вчера — 178, позав-
чера — 86 да в первый день— 103, всего... всего... Во вся-
ком случае, они молодцы! И ни одного человека наши
люди не могли сцапать? Или, может быть, не хотели? Так
это по крайней мере выглядит. Одного полицейского, ко-
нечно, было мало. Послали еще пять человек в этот ба-
лаган, а проклятый опрос все-таки продолжается. А кого
взгреют, если не удастся положить этому конец? Меня,
только меня. Кого же еще! Чей отдел подвел? Они там
наверху решат быстро. И, разумеется, я буду виноват во
. всем. Должен же быть козел отпущения! Но прежде чем
меня выгонят, я этому Гейнхуву еще успею насолить.
Будьте уверены!»

Он достает из кармана арахис, разламывает двумя
пальцами скорлупу и с размаху бросает зернышко в рот.
И снова склоняется над вычислениями, которые только что
делал. «В первый день на «Оттане» было опрошено, если
верить сведениям восточных газет—а почему, собственно
говоря, не верить? — 103 человека, на следующий день
меньше — только 86, а на третий день вдруг почти на сто
человек больше. А завтра? Кто знает, сколько их может
быть завтра!»

Человека, который так раздражен в этот утренний час,
зовут Кларк Хэйдок. Он полковник американской оккупа-
ционной армии в Германии, руководитель отдела «психо-
логической подготовки войны», до сих пор слывший спе-
циалистом в этой области. Но сейчас даже слепому ясно,
что успехи его очень сомнительны. Ежедневно проходит
всенародный опрос, и в среднем девять человек из десяти
голосуют против войны. Сначала эти канальи ограничива-
лись только частными квартирами, потом проникли уже па
заводы, а теперь безобразничают па таком важном пред-
приятии, как «Оттана».

Кларк Хэйдок хорошо знает, что из этого может полу-
читься. Можно ли еще говорить о влиянии отделения «пси-
хологической подготовки войны», если девять человек из
десяти голосуют против вооружения? Можно ли при таких
обстоятельствах говорить, что некий Хэйдок, который дол-
жен подготавливать сознание людей к войне, хорошо спра-
вился со своей работой? И Кларк Хэйдок знает, во что ему
обойдется случай па «Оттане». Если он сейчас же не по-
вернет все, он должен будет в самом ближайшем будущем
выехать в Штаты. Тогда ему придется распроститься с
персональной машиной и с казенной квартирой, и он сразу
окажется перед необходимостью опять искать работу. При-
дется снова думать о деньгах, постоянно бороться с кон-
курентами, гнуть спину перед сильными и топтать слабых,
интриговать, всегда быть начеку и пресмыкаться, и сколь-
ко бы он ни старался, даже если ему повезет, он сможет
заработать в лучшем случае половину того, что он полу-
чает здесь в Германии.

«С этой дрянью на «Оттане» надо покончить,— решает
Хэйдок.— Если шестерых полицейских мало, значит,
нужно туда бросить десять, двадцать, пятьдесят человек!
Для чего вообще существует полиция? Я совсем не наме-
рен сломать себе шею». Он готов уже связаться с полицей-
президиумом на Фризенштрассе, но вдруг решает: «По-
чему только я должен беспокоиться, почему только я дол-
жен бояться за свои деньги? Пусть-ка попотеют те, кто за-
варил эту кашу! И прежде всего Гейнхув! Почему он не
смотрит? Почему он распустил своих людей? Пусть-ка и
он попотеет, мерзавец!»

Хэйдок сам набирает номер телефона. Это случается
редко, но радость вырыть другому яму так велика, что он
лично поворачивает диск.

— Говорит полковник Хэйдок, шеф у себя?

Конечно, Гейнхув к его услугам.

— Послушайте,— начинает Хэйдок,— на вашем за-
воде творятся невозможные вещи. Да, да, да, невозмож-
ные, безобразные. Таких порядков нет ни на одном пред-
приятии Западного Берлина. Восточные газеты врут?
Гейнхув, не будем обманывать друг друга, мы с вами свои
люди. Цифры говорят сами за себя! Так что же вы наме-
рены предпринять?
Слушая, Хэйдок очищает арахис и с размаху бросает
зернышко себе в рот.

— Нет,— говорит он,— это все бессмысленно. Сегодня
же прикажу послать к вам двадцать или тридцать поли-
цейских. Будет скандал? Мне все равно. Пусть они пере-
вернут вверх дном ваше заведение. И еще надо вам ска-
зать, что мне поручено дать заключение. Говорят, вы соби-
раетесь получить довольно выгодный заказ, не так ли? Так
вот, я должен подтвердить, можно ли поручить этот заказ
вашему предприятию. Как вы считаете сами, действи-
тельно ли оно надежно? Могли бы вы на моем месте с
чистой совестью сказать «да»? Вряд ли. Ну, конечно, мы
с вами еще потолкуем на эту тему. Но пока... сначала
надо навести порядок. Надеюсь, вы понимаете меня.

Хэйдок кладет трубку. Ухмыляясь, он вздергивает сре-
занный подбородок, и кожа на шее его собирается в розо-
вые складки.

«Плохо спал, видно,— злорадствует Хэйдок.— С утра
не в своей тарелке. К тому же вряд ли ему доставит ра-
дость появление полиции, которая после обеда как следует
прочистит его заведение. Такие мероприятия обычно злят
рабочих, и тогда пойди-ка заставь их работать как сле-
дует. Смотри, попробуй только устроить мне неприятность,
я тебя переплюну, да еще как!»

И Кларк Хэйдок просит соединить его с полицей-прези-
диумом.

8

Увидев в этот день после обеда перед заводом четыре
полицейских машины, вахтер Бинальт здорово перепугал-
ся. У него тут же мелькнула мысль, что надо позвонить в
цех «Б», чтобы там прервали голосование и спрятали
урны. Но в течение нескольких секунд он не решается ни-
чего сделать. В это время две машины вплотную подъ-
езжают к заводским воротам и несколько полицейских
направляются к проходной будке. Только тогда Бинальт
наконец хватает трубку, набирает номер, ждет. Полицей-
ские подходят все ближе. Бинальт ждет. В трубке разда-
ются гудки, что-то щелкнуло. Где-то на линии слышится
разговор. Бинальт ждет. Ему уже не страшно.

Полицейские стоят перед будкой и ждут, пока им от-
кроют окошечко. Но вахтер — это им видно, когда они на-
гибаются — разговаривает по телефону и, по всей вероят-
ности, даже не заметил их появления.

Наконец Бинальта соединяют, и он говорит:

— Натушке там? Да? Персдай-ка ему, что звонила
жена. Он должен сегодня сразу же после работы прийти
домой. Понял? Скажи ему сейчас же. Да, Бинальт! Только
передай сразу же. Ну, хорошо.

Между тем двое полицейских уже вошли в проходную.
Бинальт поворачивается к ним. «Надо выиграть время,—
думает он.— Вдруг этот дуралей не сразу скажет На-
тушке! Нужно было придумать другой условный знак, ко-
торый передали бы моментально».

— Что вам угодно? — спрашивает Бинальт.

— Полиция. Откройте, пожалуйста, ворота.

— Сейчас,— говорит Бинальт.— Имеется ли у вас про-
пуск от дирекции или из транспортного отдела?

— Нам пропуска не нужны,— нетерпеливо отвечает
штуммовец,— откройте немедленно!

— Послушайте,— говорит Бинальт,— я вам ясно ска-
зал, что без пропуска я не могу вас впустить. Вы знаете,
что со мной сделают, если я впущу машину во двор, не
имея на это права?

Полицейские, не дожидаясь, пока им откроют, слезают
с машин и проходят в узкую калитку возле ворот. Бинальт
видит, как они мелькают мимо окошечка. Им овладевает
страх — не за себя, а за друзей, которые там, в цехах,
проводят опрос. Ведь бюллетени лежат у них под стан-
ками. Он видит, как полицейские проходят в калитку на
территорию завода. Он понимает, что задерживать машину
не имеет больше никакого смысла.

— Ну ладно,— говорит он,— на вашу ответствен-
ность.— Он поднимается с места, снимает ключ с гвоздя,
берет свою палку и ковыляет из будки.— На вашу ответ-
ственность, господа!

Полицейские рассыпались по двору и в течение не-
скольких минут заняли посты у всех главных выходов,
на лестничных площадках и у ворот.

— Нет, нельзя, проход закрыт. Так приказано. Ни-
кому не выходить из цеха!

В конторе встревоженные девушки прильнули к окнам
и с любопытством смотрят во двор, где стоят полицей-
ские машины. Они строят предположения: что могло вы-
звать полицейское нашествие?
— Ты думаешь, опрос?

Вскоре полицейские появляются и в этой комнате.

— Прошу каждого занять свое место и нс поки-
дать его!

У испуганных девушек побелели губы. Они поспешно
усаживаются за своп машинки.

Токарь Натушке, социал-демократ и член комитета по
проведению всенародного опроса на «Оттане», в это время
стоит у станка штамповщика Брегнера.

— Что ж это, Отто, ты не хочешь голосовать? Вот
как, тебя это не касается? Не твое это дело, да? Ты не хо-
чешь войны, но и помешать ей ты тоже не хочешь? Ду-
маешь, мир наступит сам по себе?

Натушке добавляет, что и при Гитлере так начина-
лось — они тогда на «Оттане» делали лафеты для легких
зениток,— что от вооружения до войны всего лишь один
шаг и что на «Оттане» половина рабочих уже проголосо-
вала,— все это ему приходится часто говорить в послед-
ние дни.

— И ты, как раз ты отказываешься!

— Слушай, я тебе вот что скажу,— начал Брегнер, но
тут к ним подлетел какой-то паренек.

— Натушке, сегодня вечером тебе надо быстрее идти
домой — велела передать жена, она только что звонила
вахтеру...

Натушке немедленно куда-то убегает. Брегнер так же
удивленно смотрит ему вслед, как и паренек, который
передал не такую уж тревожную весть. «Однако здорово
он боится своей жены»,— думает Брегнер и снова берется
за работу.

Натушке бегом возвращается к своему станку, вклю-
чает мотор и бросает взгляд на мусорный ящик, па дне
которого, под ломом и металлическими стружками лежит
ящичек — урна. В нее сегодня было опущено по меньшей
мере 150 бюллетеней. В эту минуту в цех входят полицей-
ские, моментально занимают все выходы и начинают
обыск. Они открывают ящики с инструментами, подни-
мают детали и опрашивают рабочих. Натушке из-за
своего станка следит за ними. Он сразу замечает, что по-
лицейские плохо ориентируются на заводе. Они ищут в та-
ких местах, где ничего нельзя спрятать, и не замечают, что
во многих местах легко можно укрыть листовки или не-
большую урну.

«Может, мне повезет,— думает он,— и они не найдут
урну». Он пытается представить, что с ним будет, если они
под стружками все-таки найдут эту урну или кто-нибудь
донесет на него. «Ведь были же такие, которые отказыва-
лись голосовать. Что если они захотят выслужиться перед
дирекцией? Конечно, сначала я попаду в следственную
тюрьму, и затем под суд. Месяца три. А может быть, и
четыре. Что будет с женой...»

Брегнер останавливает станок. Он поворачивается на
своей низенькой скамейке и смотрит на полицейских. Те
ищут под станками и опрашивают рабочих. Шум в цехе
несколько слабеет. Замолк не только штамповальный ста-
нок Брегнера; тут выключили мотор, там затихает при-
водной ремень. Все больше рабочих останавливают свои
станки. Недовольные и молчаливые, они смотрят злыми
глазами на полицейских и радуются, видя, что те начи-
нают нервничать.

— У нас? Нет, у нас никого не было. Всенародный
опрос? А мы о нем ничего и не знаем.

«Одного достаточно,— думает Натушке,— чтобы все
полетело к чертям. Тогда мы все угодим за решетку.
Тогда победа за ними. Действительно ли за ними? Даже
если нас посадят в тюрьму?»

— Позор,— возмущается Гейнхув,— какой позор! На
моем заводе! Пятьдесят молодчиков рыскают по «Оттане»,
закрыв все двери и обнюхивая каждый угол. А тут еще
этот Хэйдок грозит, эта скотина без подбородка, шанта-
жист! Сегодня черный день в истории «Оттаны». Сколько
рабочего времени тратился зря! А завтра появится сооб-
щение в газетах, и «Оттана» станет притчей во языцех.
Это повредит нашему престижу, подорвет кредит. И хоть
бы они нашли этих негодяев...

— Что у вас в этом ящике?

— Да готовальня и мелочи, ничего больше,— отве-
чает чертежник Клинк.

Полицейский выдвигает ящик. В нем лежит гото-
вальня, пузырьки с тушью, сверток с бутербродами.

Только бы он не стал рыться дальше! Если же он...
Полицейский отодвигает сверток с бутербродами в сто-
рону, запускает руку и, нащупывая пачку бумаги, выта-
скивает ес...

«Все кончено»,— понимает Клинк.

— А это что?

— Вы же видите.

— Следуйте за мной.

— Пожалуйста,— говорит чертежник Клинк.

Брсгпера не легко вывести из состояния равновесия.
Он знает, что за пятьдесят лет жизни это свойство помогло
ему избежать многих неприятностей. Он принадлежит к
людям, которые, прежде чем принять важное решение,
действуют по пословице — утро вечера мудренее. А кроме
того, он не придет к решению, не узнав мнения окружаю-
щих и не приняв его в расчет. Но надо сказать, что, дей-
ствуя таким образом, он иногда принимал решение слиш-
ком поздно и часто оставался в проигрыше.

И если уж штамповщик Брегнер в этот послеобеден-
ный час вышел из себя, значит у него имеются серьезные
причины. Он сидит на скамеечке перед умолкнувшим стан-
ком и смотрит на людей, обыскивающих помещение и
выспрашивающих рабочих. Среди них он замечает моло-
дого парня, который несколько дней назад появился на
заводе и о котором никто не знал, чем он занимается.
«Шпик! — Брегнер возмущен.— Шпик проклятый. На-
тушке попался, упрячут они беднягу в тюрьму... Натушке
хотел нам только добра, и вот сейчас они его сцапают».

«А что если Брегнер? — думает Натушке.— Он из
тех тихонь, у которых не узнаешь, о чем они думают. Их
не так-то легко раскусить! Я ведь только что с ним гово-
рил, и вот, пожалуйста, явилась полиция. Не разозлил ли
я его своими уговорами? Конечно, разозлил. И он выдаст
меня. А если не он, может, кто-нибудь другой. Так или
иначе, они меня сцапают и урну разыщут. А рабочая соли-
дарность? Эх, да есть ли она еще?»

Все машины стоят. Рабочие смотрят на полицейских
спокойно и насмешливо. Некоторые даже отпускают иро-
нические замечания по их адресу:

— Делать им, видно, нечего!

— Не иначе как за это хорошо платят.

— Наверно, всех жуликов уже переловили.
«Оки о чем-то спрашивают Брегпсра, сейчас он меня
выдаст, и мне крышка»,— решает Натушке.

— Нет,— говорит Брсгнер полицейскому,— знать не
знаю, ведать нс ведаю. Можете обыскать мой станок.

Гейнхув все еще стоит у окна своего кабинета. Недав-
нее раздражение его улеглось. Он считает, что, пожалуй,
не так уж плохо все получилось: сегодня выметут всю не-
чисть с завода. Скандал скандалом, но через три дня все
забудут о нем. Зато «Оттана» снова станет благонадежной
и получит заказ.

Полицейские собираются во дворе.— Два часа длилась
эта история,— устанавливает генеральный директор Гейн,
хув и пытается подсчитать, во что обошлись фирме эти
часы простоя.

В кабинет входит секретарша.

— Одного поймали,— сообщает она.— Из техниче-
ского бюро. У него были бюллетени.

— Очень хорошо, прекрасно!

Он думает не о человеке, которого сейчас бросят в
тюрьму. Генерального директора Гейнхува занимает
мысль о заказе, который фирма «Оттана» теперь, безус-
ловно, получит.

Внизу, во дворе, полицейские рассаживаются по ма-
шинам. «Операция болезненная,— думает Гейнхув,— но
необходимая. Для заказа просто жизненно необходимая!»

Снова грохочут станки. Снова вьется блестящей лен-
той стружка. Рабочие стоят за станками. Гнев постепен-
но уступил место сдержанной радости. Когда Натушке
поднимает голову от своего станка, он видит улыбающие-
ся лица. Драгоценная урна на дне его ящика сохранена.

В этот вечер еще двести семнадцать рабочих и служа-
щих машиностроительного завода «Оттана» во француз-
ском секторе Берлина голосуют за мирный договор с Гер-
манией, против ремилитаризации. Среди них и Отто
Брегнер.

9

Утром 3 июня флаги и гирлянды сникли под дождем.
С транспарантов стекает вода, миллионы бумажных голу-
бей, расклеенных берлинцами, живущими в демократичс-
ском секторе, на окнах, смотрят в серое, свинцовое небо.
Затяжной дождь, монотонный, непрерывный, льет на не-
мецкую столицу. На многих домах видны плакаты: «Мы
обязуемся проголосовать за мир третьего июня до двена-
дцати часов дня». Некоторые из плакатов совсем раз-
мокли, другие слиняли, бумажные флажки слетели с палок
и кружатся в потоках воды. Неприветливо начался пер-
вый день всенародного опроса против ремилитаризации.

Вилли Борнеман уже давно на ногах. Он председатель
одного из участков голосования и поэтому задолго до на-
чала приготавливает списки и бюллетени, бланки прото-
колов и письменные принадлежности. Его секретарь тоже
на месте. Они говорят о погоде, из-за которой сегодня
рано утром вряд ли можно ожидать много голосующих.
В конце концов, впереди еще три дня, а кому же хочется
мокнуть под проливным дождем?

В это время его дочь Марго едет к себе на завод, ее
хор сегодня выступает на одном из агитучастков. У Карла
выходной, и он еще в постели. Мария возится на кухне,
Ингетраут тоже уже не спит и тщетно пытается внушить
маленькому Михелю, что он очень, очень устал и ему не-
пременно нужно поспать еще часок. На улице льет
дождь.

Дождь все еще идет, когда в восемь часов откры-
ваются пункты голосования. Там стоят опечатанные урны,
в кабинах лежат остро отточенные карандаши, секретари
проверяют списки, члены комиссии уже на местах.

Голосование начинается. Оно начинается, несмотря на
дождь, несмотря на многонедельный злобный вой РИАС,
на злобную ругань западноберлинских газет. Входят пер-
вые голосующие. Ведь здесь они могут отдать свои го-
лоса за мир, не боясь ни тюрьмы, ни резиновой ду-
бинки. Они перечеркивают круг, означающий милита-
ризацию, голосуя тем самым за мир, и бросают свои
бюллетени в урну.

Дождь льет и тогда, когда хор Марго переезжает с
одного участка на другой, повсюду распевая песни о жиз-
ни и труде. Дождь идет все утро, а в списках для голосо-
вания отмечаются тысячи берлинцев, выполнивших долг
перед собой и своим народом.

— Черт возьми! Вот это здорово! — восклицает Вилли
Борнеман, установив, что к двенадцати часам сорок про-
центов населения его района уже проголосовало.
10

Эвальд Пенкувен расстроен не потому, что его мунд-
штук опять засорился. К этому он привык, и огорчение
такого рода можно перенести. Его мучает другое, во сто
раз худшее обстоятельство.

В этот дождливый воскресный день Пенкувен сидит у
окна своей комнаты. Он только что пообедал, обед был
обильным и вкусным, но Пенкувен ел без аппетита, и ма-
дам Кралуп, которая все еще надеется, что Пенкувен в
один прекрасный день попросит ее унизанной кольцами,
но, к сожалению, всегда несколько потной руки, унесла
нетронутой добрую половину вкусных блюд. Это обижает
ее. Она не без основания считает себя превосходной пова-
рихой.

Но не раздражение хозяйки угнетает Пенкувена. Это
дело терпимое, до завтра она успокоится. А вот безобра-
зия в полицей-президиуме, которые каждый день доводят
Пенкувена до приступа бешенства и абсолютно не дают
ему работать, вот они, видимо, не кончатся. И банда
№ 1 может совершать свои преступления, «и это, видимо,
завтра тоже не кончится. И все тяжелее становится рабо-
тать, Пенкувен все больше чувствует себя зажатым в
тиски.

«А какие грандиозные планы были у меня три месяца
назад! — вспоминает он.— Собирался я и с детективами
разделаться и гангстерским фильмам объявить войну».
Пенкувен горько усмехается. Что за иллюзии были у него
тогда! Но Кренингер нанес ему удар в спину. Кренингеру
его наемники гораздо важнее, чем борьба с преступника-
ми. Пенкувену теперь ясно, что этому человеку лучше
пальца в рот не класть — он мягко стелет, да жестко
спать. Все осталось по-прежнему: Игл-клуб процветает,
тог верзила разъезжает на прекрасной машине, и каждый
месяц появляется по две книжки этого писаки Эдди
Лайта, а в западноберлинских кино демонстрируются, как
и раньше, гангстерские фильмы.

«Я, как дурак, бьюсь головой об стену,— думает Пен-
кувен.— А чего добился? Ровным счетом ничего».

Мундштук снова начал тянуть, и Пенкувен может на-
конец зажечь сигарету. Хоть она-то доставляет ему удо-
вольствие, и па короткое мгновение чувство блаженства
наполняет широкую грудь чиновника уголовной полиции.
Но вскоре он снова погружается в размышления о пако-
сти, которую, если верить сослуживцам, устроил ему этот
Кренингер. Ходят слухи, что он хочет втихомолку сорвать
сотрудничество с народной полицией, и это в то время,
когда банда № 1 начинает развивать самую бешеную де-
ятельность.

А почему все это? Видимо, потому, что Кренингер под
любым предлогом старается помешать объединению
Берлина. Это совершенно ясно, ведь Кренингер, как всем
известно, тесно связан с обменными пунктами. Если исчез-
нут секторальные границы, если не будет двух разных
валют, тогда закроются и обменные пункты, тогда Кренин-
гер лишится существенного источника дохода. Так можно
ли его винить за то, что он всеми средствами пытается
помешать берлинцам объединиться? «Но должен же ты
понять,— думает Пенкувен, обращаясь мысленно к быв-
шему другу, которого он представляет себе сидящим на-
против в углу дивана,— должен же ты понять, что я очень
заинтересован в объединении берлинской полиции! На сво-
ем деле я собаку съел и немало пересажал за решетку
преступников, ясно? А это лучше всего получается, когда
полиция сильна и едина. Я понимаю тебя, мой старый друг,
но и ты должен понять меня. Ты борешься против меня,
а мне хотелось бы осилить тебя. Но вот как это сделать,
я не знаю. Ты слишком высоко забрался, и друзья у тебя
сильные».

Пенкувен поднимается и подходит к окну. Дождь пе-
рестал. Он раздвигает шторы и открывает окно. Теплый
свежий воздух вливается в комнату. Пенкувен с наслаж-
дением вдыхает его. «Пойти погулять немножко? — раз-
мышляет он.— Должно быть, неплохо пройтись по ули-
цам, поглядеть на витрины и не думать больше о всей
этой галиматье». Но он знает, что это ему не удастся.
Ему будут напоминать о ней бандиты в масках, направ-
ляющие на него пистолеты с разноцветных кинореклам,
маленькие револьверы в витринах игрушечных магази-
нов и гангстерские бульварные книжонки в книжных ма-
газинах и газетных киосках. А на границе секторов —
множество штуммовских полицейских: по ту сторону се-
годня проходит всенародный опрос против ремилитари-
зации.

Вспоминает Пенкувен и о последнем событии, привед-
шем к самым тяжелым последствиям. Все началось с того,
что начальство решало забрать у него пятерых сотрудни-
ков, занимавшихся розысками банды № 1. Пенкувен от-
чаянно сопротивлялся. Он добился небольшой отсрочки,
но па следующий же день его людей все-таки забрали.
Ему не сказали, куда их пошлют, но он ни секунды не со-
мневался в том, что они будут использованы, чтобы со-
рвать всенародный опрос.

— Чего вы кипятитесь? — спросил Лефлер.— Какой в
этом смысл? Придется вам обойтись меньшим числом
сотрудников. А если бы эти пятеро умерли?

— Экий вздор,— сказал тогда Пенкувен и, перерас-
пределив оставшихся у «него людей, направил их снова на
работу. Он грозил, что им придется работать по двена-
дцать часов, и сам был на ногах по четырнадцать часов
в сутки. Но через два дня разразилась катастрофа: одним
росчерком пера все его люди, занимавшиеся розысками
банды, были у него отобраны. Они получили новое зада-
ние — сорвать всенародный опрос. Боевым крещением
была для них облава на «Оттане».

Пенкувен неистовствовал, он швырнул на пол чер-
нильницу, бегал от одного начальника к другому и ру-
гался с ними. Он перечислял им нападения, которые со-
вершила «его банда» за последние три недели.

— Их было трое,— кричал он,— а сейчас их уже во-
семь. Вы, видно, хотите, чтобы они с барабанным боем
среди бела дня начали грабить на Курфюрстендамм?
За последнюю неделю они похитили машину и разграбили
магазин готового платья. У нас творятся неслыханные
безобразия!

Людей ему не вернули.

— Есть две тактики,— сказал Лефлер,— одна из них —
планомерный розыск. Для этого требуются люди, время
и терпение. Терпения у нас достаточно, есть у нас также
и время, правда, не очень много, но людей у нас нет. Сле-
довательно, эта тактика исключается. Но есть и другая:
ждать подходящего случая. Обычно ждут, чтобы преступ-
ник совершил какую-нибудь ошибку. Должно же это
когда-нибудь произойти! Хотя, если преступник ловок,
ошибки можно ждать годами.

Пенкувен и Лефлер проводили целые дни на местах
происшествий, выслеживая и выспрашивая. Их сведения о
б ат де стали полнее, по осязаемых результатов они пока
не добились. Пенкувен заходил в пивнушки, в которых
сидели его «друзья», мелкие воришки, называвшие его
папашей Пенкувеном, и угощал их водкой. Но они утвер-
ждали, что ничего не знают. По выражению их глаз Пен-
кувен убеждался, что они действительно знают не боль-
ше, чем он сам.

Третьего июня, стоя у окна, Пенкувен думает обо всем
этом. Ему вспоминается воскресенье, когда у него было
такое же плохое настроение. Эго было в феврале. Тогда
история с Эдди Лайтом сидела у него в печенках, и он
занимался подсчетами, свидетельствовавшими о росте
уголовной преступности среди молодежи Западного Бер-
лина.

«Разозлившись, я отправился в ресторан демократиче-
ского сектора».— Он невольно усмехается, вспоминая о
своем ребяческом протесте.

И у Пенкувена появляется мысль, которая вот уже не-
сколько дней не дает ему покоя, как он ни старается от
нее отделаться. Эта мысль постоянно возвращается и
сверлит его мозг.

«Почему выпускается гангстерская литература? По-
чему показывают гангстерские фильмы? Почему в игру-
шечных магазинах продаются пистолетики? Почему мне
не позволяют вместе с народной полицией выловить эту
банду? Почему мои люди должны хватать не преступни-
ков, а тех, кто собирает голоса?»

Вопросов много. Ответов два:

Потому, что существует два Берлина.

Потому, что в одном из них готовят захватническую
войну.

Пенкувен сидит за своим письменным столом, вытянув
ноги так, что носки ботинок торчат из под стола. Тяжелый
подбородок прижат к груди, и шея свисает складками на
воротник. У Пенкувена зреют сейчас мысли, которые за-
родились несколько месяцев назад, а теперь оформились и
побуждают его действовать. Нечего удивляться, что он за-
бывает снова зажечь сигарету. Нет ничего удивительного
и в том, что погода за окном больше не привлекает его
внимания. Он мучительно размышляет над проблемами,
которые уже давно занимают его. Раз в одной части Бер-
лина готовятся к новой войне, то должно быть пущено в
ход и моральное вооружение: фильмы, книги со стрельбой
и убийствами. Если не вооружаться — не нужны ни ганг-
стерские фильмы, ни игрушечные пистолеты! Тогда поли-
имя могла бы Действовать согласованно и никто не устраи-
вал бы охоту на сторонников мира.

И ведь есть люди, которые хотят, чтобы подготовка к
войне прекратилась...

Когда Пенкувен поднимается из-за стола, полдень уже
миновал. Из шкафа он берет пальто, нахлобучивает са-
мую старенькую шляпу и покидает квартиру.

В этот вечер чиновник уголовной полиции Западного
Берлина Пенкувен едет в демократический сектор.

11

Всенародный опрос против ремилитаризации и за за-
ключение мирного договора с Германией длится три дня.
Вечером третьего дня комиссии по проведению опроса от-
крывают урны и вытряхивают бюллетени. Выясняется,
что в опросе приняло участие более девяноста девяти про-
центов всех имеющих право голоса и что девяносто семь
процентов всего населения демократического сектора
Берлина отдали свои голоса за мир. Не часто печатали
газеты Западного Берлина такие беспомощные коммен-
тарии, как после этого события. Среди бюллетеней, опу-
щенных жителями Западного Берлина, был и бюллетень,
в котором на слове «да» жирный крест поставил Эвальд
Пенкувен.

Глава двенадцатая

ЦВЕТНОЙ МЕТАЛЛ

1

— Почем же я знаю, устраивает вас это или нет?

«Устраивает ли меня?—думает Иоахим Пфафнер.—
Устраивает ли? Конечно, не очень. Я был уже замешан в
одной истории с цветным ломом н вел себя при этом
совсем не как герой. Правда, здесь дело обстоит несколько
по-иному: мне надо не красть лом, а только перевозить его
через границу. Хотя легко сказать— «только»!

— Не хочу вам навязывать решения. Но я должен се-
годня же знать, войдете ли вы в дело. Да или нет? Хо-
тите вы заработать или у васи так денег куры ihc клюют?
«Хочу ли я заработать? Да в этом-то весь вопрос.
В конце концов, хочу или не хочу, страшно мне или нет —
а нужно...»

Мужчина, сидевший с Иоахимом Пфафнером за сто-
лом, встает.

— Одну секунду, пойду взгляну, как идут дела. А вы
пока поразмыслите.

Иоахим Пфафнер остается один в задней комнате
закусочной в районе Пренцлауэр-Берг. Он чувствует себя
не совсем в своей тарелке. Но что ему остается делать?
В этом повинны Кам, Хильда, да и биржа труда тоже. Но
Кам — в первую очередь.

Долгая история, которая привела Иоахима в эту ком-
нату, началась с того, что Кам изменил тактику банды.
Однажды он собрал своих людей — к тому времени их
было уже восемь человек — у себя дома и обратился к
ним с небольшой речью.

— Ребятки,— начал он,— дальше так не пойдет. До
сих пор мы крали все, что плохо лежит, это типичный об-
разец бесплановости. Сейчас сбывать барахло стало зна-
чительно труднее. Верно, Иоахим? — И Иоахим, который
не знал, куда гнет Кам, кивнул утвердительно.

— Итак, мы не станем больше возиться с барахлом, в
крайнем случае будем брать только то, что нужно нам са-
мим. Мы перестраиваемся. Цель всех наших операций —
деньги. Деньги можно обменять, за деньги можно достать
все. Деньги реже наводят на след. Есть ли вопросы?

Вопросов не было, пока Кам не сказал:

— Отдел сбыта мы распускаем, нам он больше не
нужен.

Иоахим, очевидно, в смятении взглянул на него, так
как Кам тут же добавил:

— Ты будешь заниматься чем-нибудь другим. Водить
машину умеешь? Нет? Жаль! Ну ладно, мы найдем тебе
применение.

Кам не нашел для него применения. Конечно, Иоахим,
как и другие, мог тоже взяться за пистолет, но от этого
он решительно отказался. Нет. Тут нужны не такие нер-
вы, как у него.

— Жаль,— заметил Кам,— право, очень жаль. Ко-
нечно, ты мой лучший друг, но сейчас не до сентиментов.
Ты должен нас оставить. Полиции ты нас не выдашь —
сам по уши увяз. Помнишь, как мы ограбили лавчон-
ку старьевщика, как ты помогал отнимать пистолеты у
полицейских? Л сколько раз ты сбывал краденое...

— Так,— сказал Иоахим.— Значит — конец? Кто
больше нс нужен, может убираться на все четыре сторо-
ны! Коротко и ясно. А что мы вместе многое пережили,
не идет в счет? Да?

— Думаешь, у пас благотворительное заведение?
Знаешь, Иоахим, когда-нибудь, когда мы будем очень бо-
гаты, я смогу выделить пенсию для заслуженных ветера-
нов банды. А пока...

Он с сожалением пожал плечами.

— Сволочь! — сказал Иоахим и ушел.

И снова наступил период, когда Иоахим всячески из-
бегал мошеннических дел. Он решил никогда больше не
участвовать в операциях, которые хотя бы самым отдален-
ным образом имели отношение к беззаконию и преступле-
ниям. Он хотел вести честную, порядочную жизнь.

Звон рюмок, доносящийся из общего зала, отвлекает
Иоахима от его мыслей...

«Я должен хорошенько подумать,— решает он,— сле-
дует ли мне принимать участие в этом деле. А что же мне
делать? Если бы не Хильда...»

Итак, кончилась не только дружба с Камом, насту-
пило крайнее охлаждение и в отношениях с Хильдой. Она,
верно, на него обиделась за то, что он так часто не бы-
вал дома и ничего не рассказывал ей о своих делах.
Л может быть, им просто уже больше «нечего сказать друг
другу? Во всяком случае, у Хильды появился новый зна-
комый, с которым она проводит время, он провожает ее
с работы- и делает ей небольшие подарки. Хильда больше
не дает денег Иоахиму. Но, что самое нелепое,— они все
еще живут вместе. Близости между ними больше нет, они
даже почти не разговаривают. Иногда они вдвоем обе-
дают, но это бывает очень редко. И если Хильда берет у
него сигарету, то на другой же день возвращает. И все-
таки они продолжают жить вместе в комнате с пустыми
цветочными горшками и платяным шкафом, в котором бес-
препятственно летает моль. Комната принадлежит Хильде.
Она, видимо, ждет, что он уйдет сам.

Но куда? В течение двух недель Иоахим пытался «най-
ти работу. Он читал объявления в газетах, бегал па бир-
жу труда, предлагал всюду свои услуги. Две недели его
работа заключалась в поисках работы. И он «работал»
по десять часов в день. Денег у него уже почти не было.
И вот однажды в пивнушке, куда он зашел пропустить
рюмочку, его хлопнул по плечу старый приятель, с кото-
рым он подружился на черном рынке. Этот-то приятель и
посоветовал ему заняться цветным ломом.

«Я должен решить,— думает Иоахим.— Хозяин может
каждую минуту вернуться. Соглашаться ли мне? Но что
же мне еще делать? Хильда выставит меня на улицу, мне
нечего есть. Кам бросил меня в беде...— На один миг
у него появляется желание выдать Кама,— пойти в поли-
цию и раскрыть всю эту банду. Но инстинкт самосохра-
нения берет верх.— Меня-то ведь тоже посадят! Конечно,
посадят. Дадут года два, а может, и три. Даже четыре».

— Ну как? — спрашивает хозяин, снова появляясь в
комнате.

— Господин Эдингер,— говорит Иоахим,— значит, мы
совершенно точно договорились, что я буду только пере-
возить лом через границу?

Эдингер садится и, кивая, еще раз объясняет Иоахиму,
как все это будет происходить. Иоахиму нужно только
забрать товар здесь, в закусочной, или в каком-нибудь
другом месте и доставить его на ту сторону. Продажа —
дело не опасное: большинство скупщиков не интересует-
ся, откуда поступает металл. Опасен только перевоз через
границу.

«За это полагается тюрьма»,— думает Иоахим.

— Будете держать ухо востро — вас никто не поймает.
А заработаете недурно!

«Деньги неплохие, это верно, но не исключена и тюрь-
ма».

— Ну, так как же?

«Если я не соглашусь, мне на следующей неделе есть
нечего будет».

— Хорошо,— говорит Иоахим,— согласен. На тех
условиях, которые мы с вами уже обсудили.

Потом Иоахим проходит через вестибюль на улицу,
чтобы поехать к Хильде, забрать сво$ барахлишко и пе-
реселиться в мансарду в Белдинге. Дня через три у него
опять будут деньги... если все будет хорошо.

Если бы Иоахим выходил не через вестибюль, а через
общий зал, он встретил бы там Берндта Альсена, с ко-
торым познакомился, когда они вместе с Камом влезли в
лавку старьевщика.
2

Бывают вещи, которым предназначена особая судьба.
В этом смысле интересна история электропровода, кото-
рый с лета 1906 года по 8 июня 1951 года совершенно че-
стно служил жителям северной части Берлина. Он был
медный.

В то лето 1906 года рабочие вырыли здесь ямы, вбили
в них массивные столбы и снова засыпали. Потом пришли
другие люди, протянули медные провода от столба к
столбу, прикрепили их к белым фарфоровым изоляторам.
По этим проводам из года в год шел ток в поселок, зажи-
гая лампочки и нагревая плитки. Он приводил в действие
и бормашину зубного врача и мотор стиральной машины.
На проводах сидели скворцы и ласточки, но однажды мол-
ния ударила в один столб и сожгла его до основания. Жи-
вительная сила непрерывно текла по проводам в малень-
кие домики на окраине Берлина, помогая студентам и
уставшим за день стенографисткам работать по вече-
рам, а диктору — говорить свое «Слушайте последние
известия!», связывая девяносто семь домов с остальным
миром.

И так было до 8 июня 1951 года. Поздней ночью сюда
пришли два здоровенных парня, приставили лестницу к
столбам и срезали провод кусачками. Аккуратно свернув
его, парни увезли его на тачке. Света не стало. Первым
неудобство ощутил студент Котц, засидевшийся над кни-
гой Фридриха Шиллера «История тридцатилетней войны».
Ему пришлось лечь спать. Удивился и рабочий молочного
завода Штауне, который, собираясь в этот час на работу,
хотел подогреть себе кофе на плитке. Однако Штауне не
встревожился и выпил кофе холодным.

Когда утром обнаружили наглый грабеж и на место
происшествия привели ищеек, легкий дождь уже смыл
все следы. Прошло три дня, пока наконец поселок снова
получил свет. Зажужжала бормашина зубного врача, из-
бавляя от боли его пациентов, стиральные машины снова
стали облегчать труд домашних хозяек.

Двумя днями позже провод уже лежал в подвале заку-
сочной в районе Пренцлауэр-Берг — в нем оказалось во-
семьдесят килограммов чистой меди. И некий молодой
человек, по имени Иоахим Пфафнер, получил задание
перебросить его во французский сектор. Ему пришлось
повозиться с этим делом две ночи и целый день, и за это
он получил пятьдесят восемь западных марок. Он считает,
что овчинка не стоит выделки, но иного способа добыть
деньги он придумать не может.

От скупщика, которому Иоахим продает свой товар,
провод попадает в мастерскую, где из пего делают стер-
жни и пластины. Их покупает машиностроительный за-
вод «Оттана», который запасается медью, страстно ожи-
дая заказа из-за океана. Вот и вся история с электропро-
водом, который с лета 1906 года по 8 июня 1951 года свя-
зывал поселок в северной части Берлина с остальным
миром.

з

У Эдингера, побочное занятие которого — его закусоч-
ная, в последние дни выдалось много времени для глав-
ного дела. Уже с давних пор оно состоит в том, чтобы
скупать в демократическом секторе дефицитные металлы:
свинец, медь, олово, цинк или сплавы из них и с изрядной
прибылью переправлять их перекупщику в западной части
своего родного города. Но он не так глуп, чтобы са-
мому красть или рисковать, перевозя опасную добычу че-
рез границу. Для этого у него есть свои люди. Он только
посредничает, устанавливает сроки и цену, дает указа-
ния, продает. Львиная доля доходов от всех операций по-
падает ему.

Итак, в эти дни, как уже сказано, у него хватало вре-
мени для своих дел, тем более что его кельнеру Берндту
Альсену теперь ничего не стоит проводить в закусочной по
десять и даже двенадцать часов кряду. Еще недавно,
едва кончалось положенное время, он снимал свой чер-
ный костюм, вешал его на гвоздь и исчезал с невероят-
ной быстротой. Но вот уже дней десять, как все измени-
лось. Эдингер может спокойно болтать, сидя в каморке,
примыкающей к залу, или даже уходить на несколько
часов. Он знает, что все будет в порядке и кельнер не
устроит ему скандала из-за сверхурочной работы. И Эдин-
гер так доволен, что без всяких разговоров оплачивает
ему эти часы вдвойне. С кельнером надо ладить. Что
будет, если тот запустит руку в кассу? Эдингер так мало
вникает в дела закусочной, что вряд ли сможет уличить
Берндта.
Берндт обслуживает, Берндт получает деньги, усми-
ряет подвыпивших, ведет переговоры с пивоваренными за-
водами и с оптовиками. И если у Эдингера выдается сво-
бодных полчаса, Берндт кратко докладывает ему о поло-
жении дел.

— Вот вчерашняя выручка. Этот счет нужно оплатить,
один я уже сам оплатил из кассы — вот квитанция. Учтем
завтра. Вы согласны?

Эдингер доволен, очень доволен заботой Берндта о за-
ведении. Но он, конечно, не догадывается, что Берндт
старается не столько из-за любви к своей профессии,
сколько для того, чтобы забыться. Даже самые большие
горести забываются за работой.

Прошло десять дней, как они поссорились с Марго.
В течение первых двух дней Берндт думал, что она вер-
нется. Должна же она наконец понять, какую чепуху горо-
дила! В эти дни у Берндта все валилось из рук. Вместо
«Кюрассо» он подавал дорожный ликер. Он ошибался в
подсчетах и подал одному посетителю солонку вместо спи-
чек. Он почти не переставая думал о Марго, вспоминая
каждое слово, сказанное ими во время ссоры. Иногда ему
приходила мысль, не заехать ли за ней на работу, не по-
дождать ли у ее дома. Он собирался ей позвонить, но
ничего этого не делал. Через два Дня он окончательно ре-
шил ждать, пока она сама не придет. Ведь ушла-то она,
значит, она и должна вернуться.

Утренние часы, как и раньше, он посвящает учебе.
Берндт вызубривает каждый день по двадцать итальян-
ских слов. Он учит наизусть грамматические правила и
по стольку раз переводит тексты, что может повторить
их во сне. Недостатки системы обучения он восполняет
усидчивостью и настойчивостью. Не всегда хочется са-
диться за книги в утренние часы, но он принуждает себя.
Учит, учит, учит...

В полдень Берндт идет на работу. А потом к нему
вновь возвращается страх. Он боится вечера, который
должен провести в одиночестве, без Марго. Единствен-
ное средство отвлечься от мучительных раздумий — не
иметь свободных вечеров. Именно поэтому Берндт по де-
сять-двенадцать часов проводит на ногах в закусочной,
с двенадцати дня до десяти, одиннадцати, а то и до две-
надцати часов ночи. Иногда он подходит к окну или смот-
рит в дверь на улицу. «Сейчас забежит Марго,— думает
он.— Вон та девушка, что разглядывает витрину, может
быть, Марго. Сейчас она повернется и перейдет улицу...»
Берндт щурит глаза так, что силуэт девушки расплы-
вается. Вот сейчас опа действительно выглядит, как Марго.
Секунд десять, тридцать ему кажется, что там стоит
Марго. Сейчас она подбежит, они пойдут рядом, он будет
целовать ее...

Но вот он открывает глаза. Марго нет, стоит какая-то
чужая девушка. Берндт отворачивается. «Может быть,
она придет сегодня вечером?» — надеется он. Но Марго
не приходит.

Когда из крана льется пиво, когда посетители требуют
водки, когда он подает сигареты и должен внимательно
следить, чтобы его не обсчитали, тогда на полчаса или
даже на целый час он забывает о своей Марго. Но затем
воспоминания вдруг снова овладевают им, и он смотрит
вдаль невидящими глазами.

Измученный возвращается он поздно ночью на трам-
вае домой. Очень хочется спать, и он рад, что сразу же,
как только доберется до подушки, погрузится в сон без
сновидений, без дум о Марго.

Так проходит день за днем.

4

В том, что этот день так кончился, виновата развеси-
стая суковатая ветка возле города Коттбус. Она торчала,
мешая проезду. Виновной оказалась и лошадь, кото-
рая испугалась, когда грузовик Вилли Борнемана про-
скочил мимо ветки, шарахнулась в сторону и наконец
загородила путь. Все это привело к неожиданным послед-
ствиям.

Этот день начался для Вилли Борнемана, как обычаю.
Звенит будильник и, безжалостно разрывая сон, погру-
жает Вилли на некоторое время в состояние глубокой по-
давленности. Надо вставать, вставать, вставать.

— Вилли, пора! — раздается голос Марии.

В комнате светло, голова немножко побаливает, когда
приподнимаешься, и Вилли тотчас же снова падает на по-
душку.

— Вилли, вставай! — слышит он голос Марии, кото-
рая сидит за рулем. Машина трогается. Роберт-Науман
держит под мышкой документы, которые, как всегда, со-
ставлены неправильно. Как в калейдоскопе, меняются
картины, пестрые, сумбурные, он снова спит спокойным
сном, пока Мария окончательно не будит его. Сначала
она тихонько, добродушно уговаривает мужа, потом все
больше повышает голос, наконец спрашивает о чем-то..,
и Вилли Борнеман постепенно просыпается.

— Хорошо, хорошо, сейчас встаю.

Но Мария для верности ждет, пока он спустит ноги с
постели и сядет. Вилли зевает, почесывает затылок.
Вилли окончательно проснулся.

Самые тяжелые пятнадцать минут позади. Умывшись
и выкурив сигарету — иногда самым неразумным обра-
зом, перед завтраком,— он снова бодр, ощущает прилив
энергии и трудолюбия и даже не прочь пошутить. Таким
все знают рабочего активиста Вилли Борнемана.

Жизнь шофера разнообразна и полна впечатлений.
То он едет в один город, то в другой. Сегодня он перево-
зит сталь, завтра тюки материи или бочки с маслом, зем-
лю, известь, мебель, кирпичи или свиней. Сегодня он
выпьет кружку пива в Лейпциге, завтра перекусит в Зон-
ненберге, а бывает, несколько дней подряд колесит по
Берлину. Такова жизнь Вилли Борнемана; он уже много
лет не знает другой и вполне ею доволен.

Время от времени, ведя свою машину по дорогам,
Борнеман вспоминает недавний разговор с секретарем
своей парторганизации. Ему предложили руководить
транспортным отделом. «Нет, хорошо, что я не согла-
сился, я не справился бы с новой работой. Я шофер и оста-
нусь шофером. Это дело я знаю, а переучиваться я уже
стар».

В этот день он доставляет инструменты и мелкие за-
пасные части на торфоразработки Грейфенхайн у Зенфтен-
берга. Он сворачивает с шоссе, с трудом доезжает по
плохой дороге до шахты и там разгружается. Некоторое
время он стоит на краю открытого карьера, подставляя
лицо ветру, который гонит мелкую пыль из шахты, и на-
блюдает за тем, как внизу, словно игрушечные трамвай-
чики, бегут вагонетки. Его огорчает, что молодежная
группа выпускает здесь плохую стенгазету. Поговорив с
рабочими о выполнении плана, он решает, что они могут
гордиться своими достижениями. Затем он снова заводит
мотор и едет в Берлин, но в пути у него происходит не-
большая катастрофа. В узком месте дороги Вилли Бор-
неману приходится объехать испугавшуюся лошадь.
Слишком круто свернув, он чуть не съехал в кювет, и при
этом ветка, нависшая над дорогой, стукнула о стекло ка-
бины. Сначала ветка согнулась, напружинилась, потом,
распрямившись, разбила стекло. Осколки посыпались на
колени рабочего, сопровождавшего груз.

На этом, собственно говоря, все и кончилось: лошадь
успокоилась и продолжает свой путь, машина, вовремя
остановившись, не свалилась в кювет, но стекло разбито:
рабочий ругается, ругается и Вилли. Они проклинают ло-
шадь, крестьянина, дерево и наконец едут дальше.

Моросит дождь. Сегодня еще холоднее, чем в послед-
ние дни. Хотя на календаре значится июнь, но не очень-
то приятно вечером ехать в машине, да еще когда дождь
попадает в разбитое окно.

— Даже пальцы окоченели,— говорит Вилли.

— Может, я поведу? — предлагает его напарник.

. Но Вилли остается за рулем. Коттбус. Поиски экспе-
диционной конторы, короткие переговоры, погрузка и пе-
рекур.

— Ну и холод сегодня! — замечает, поеживаясь,
Вилли.

Под Берлином шоссе перекрыто шлагбаумом. Перед
ним остановилось несколько машин. Патруль народной
полиции проверяет документы и груз, заглядывает под
брезент, Полицейские работают быстро, задают короткие
вопросы, но, несмотря на это, перед шлагбаумом выстрои-
лась вереница автомобилей. Вилли останавливает свой
грузовик. Радуясь, что можно поразмять ноги, он выхо-
дит из него и идет вдоль машин. Тут он замечает газоге-
нераторную машину. Руки у Вилли закоченели, поэтому
он направляется к лимузину, кузов которого обезобра-
жен мощным черным газогенератором, и, подняв ладони,
медленно подносит их к котлу.

Назначение газогенератора, как известно, в том, что в
нем твердое топливо—дерево превращается в газ, кото-
рым питается мотор. Это превращение не может проис-
ходить без выделения тепла. Но котел этого газогенера-
тора холодный.

— На чем же ты ездишь? — спрашивает Вилли стоя-
щего тут же шофера этой машины.

— На древесном газе, конечно.

— Так, так,— бормочет себе под нос Вилли,— так.
«Если на газе, то котел должен быть горячим... Может,
парень меня разыгрывает? Как же можно ехать на газе,
если котел холодный? Чего он чепуху мелет?»

— Тогда почему же у тебя холодный котел? — Вилли
спрашивает совершенно спокойно. Почему бы и не спро-
сить коллегу? Парень либо разыгрывает его, либо у него
есть основания не говорить правды.

— Тебе-то какое дело? Убери-ка лучше свои лапы,
живо!

— Да...— говорит Вилли,— Да.— Он идет дальше
вдоль колонны.

В голове его мелькают мысли: «Парень не случайно
послал меня к черту, видимо, у него есть на то причина.
Дровяной газ — и холодный котел! Ну, подожди!»

Через несколько минут полицейский открывает котел.
Чурок там нет. Зато есть кофе — 200 килограммов кофе
в зернах. ’

Глава тринадцатая

ИСПЫТАНИЕ ЛЮБВИ

1

Шесть девушек бегут по гаревой дорожке спортивной
площадки, расположенной на окраине города. Их волосы
перехвачены цветными ленточками, они в тренировочных
костюмах и мягкой спортивной обуви. Они бегут медленно
и спокойно, поднимая высоко колени. На повороте одна
из них ускоряет темп, увлекая всех остальных за собой.
Девушки бегут все быстрее, выходят на последнюю пря-
мую и несутся вперед короткими сильными толчками, ши-
роко размахивая руками. Через 20—30 метров они замед-
ляют бег и, повернувшись, возвращаются к тренеру. Тот
недоволен непредусмотренным рывком. И по обыкнове-
нию повторяет им, что пора бросить ребячество. Если они
хотят стать настоящими спортсменами, то должны быть
дисциплинированными, уметь владеть собой, а не бежать
сломя голову, когда захочется! Девушки выучили эти
слова почти наизусть. Но, понимая, что тренер прав, они
поддакивают и обещают никогда больше не нарушать
правил.

— Попробуем эстафету. В прошлый раз получалось
неважно. Бегаете вы уже довольно быстро, но передавать
эстафету еще не умеете. Если и с этим будет все в по-
рядке...

Девушки выстраиваются, упражняются в движении
рук, бегут по размеченному полю, где должна произойти
передача эстафеты. Тренируются снова и снова. Шесть
девушек — сильнейшие бегуны на радиозаводе в Оберше-
невейде. Четыре из них будут представлять завод на Все-
мирном фестивале. Они побегут в эстафете 4 X 100. Для
того чтобы победить в беге на стадионе перед десятками
тысяч зрителей, нужно не только опередить сильных сопер-
ниц, но и преодолеть нервное напряжение. Вот почему
они тренируются так упорно в передаче эстафеты, борясь
за десятые доли секунды.

— Стартуем еще разок, все шесть. Эстафету передаем
каждые сорок метров. Первой бежит Марго, за ней
Хельга...-

Марго становится на старт, углубляет еще немного
лунку и опускается на колено. То, что сейчас происхо-
дит,— не просто тренировка. Если сегодня она пробежит
хорошо и уверенно, если вовремя будет отрываться и
умело передавать эстафету, то она и на соревнованиях по-
бежит первой в своей четверке. Тренируются шесть, а в
эстафете побегут только четыре... Марго Борнеман вста-
ла на старт. Она видит беговую дорожку, которая плавно
поворачивает вдали, но отсюда кажется, что она неожи-
данно обрывается. За поворотом возвышается косогор,
на котором выстроились березки. И Марго вспоминает —
хотя совершенно некстати,— как они вместе с Берндтом
бродили под такими вот березками. Ее злит, что сейчас,
когда надо думать только о старте, в голову лезут эти
мысли...

«На старт!» Пауза перед стартом кажется бесконечно
длинной. Короткое «марш!» разорвет ее, заставит натре-
нированное тело, как уже много раз раньше, выпрямиться
и через десятую долю секунды оторваться от земли. Но
Марго видит не только дорожку, перед ней березки, бе-
резки...

Марго снова приготовилась к бегу. Прозвучала коман-
да: «Марш!», Марго ее слышит, но не двигается с места —
перед ее глазами стоят березки. Березки, которым вовсе
не надо быть здесь. Сейчас должна существовать только
команда и беговая дорожка, больше ничего... Марго улы-
бается слабой, растерянной, виноватой улыбкой.
— Ну что такое? Что с тобой сегодня? — спрашивает
тренер.

— Еще раз! — тихо просит Марго.

Удивленные девушки, столпившись па краю дорожки,
с неодобрением смотрят па подругу. Одна из них улы-
бается — это Хельга. Марго краешком глаза замечает ее
улыбку, и она ей кажется ехидной и злой. «Ну погоди
же»,— думает она. И при этой мысли березы сразу исче-
зают. Сейчас она видит только дорожку и снова чувст-
вует себя сильной и легкой.

— Еще раз! — говорит она.

На этот раз все сошло как нельзя лучше. Ее тело ни
на миллиметр не отклоняется в сторону. Она красиво
срывается с места, не слишком согнувшись и не слишком
резко, и прямо, как стрела, летит по беговой дорожке.

— Хорошо!

И сейчас, во время бега, Марго уверена, что в августе
в их команде стартовать будет она, надо только взять
себя в руки. Она выйдет на старт вместе с девушками из
других стран. Не сразу стихнет шум на стадионе, она по-
смотрит на конец дорожки, туда, где стоит подруга, кото-
рой она должна передать эстафету. Подумать только!
Бежать под многоголосый шум стадиона, когда на тебя
смотрят десятки тысяч человек, когда рядом с тобой мчат-
ся девушки из Италии и Венгрии, из Франции и Совет-
ского Союза!

Медленно возвращается она на старт, в глазах де-
вушек уже нет былого неодобрения. Хельга не улыбается.
Но Марго сейчас не до Хельги. Снова забег, сейчас стар-
тует Хельга. Марго внимательно следит за ее движения-
ми. В ней говорит честолюбие: пожалуй, ее подруга мо-
жет взять старт так же легко, как и она. Я хочу старто-
вать, я! И чувство, которое сейчас в ней говорит, очень
похоже на эгоизм. Она радуется, когда подруга, покач-
нувшись, слишком круто срывается с места. Нет, Хельга
не будет стартовать, нет, не будет!

Перерыв. Марго снова может остаться наедине со сво-
ими мыслями о Берндте. Сколько же прошло времени с
той минуты, как она убежала от него? Три недели, да,
завтра будет три недели! А он ни разу не позвонил, не
встретил у ворот завода, ничего не написал, не зашел за
ней после занятий группы СНМ.

«Уж не думает ли он, что я зайду за ним!»
Дыхательные упражнения, затем медленный бег по
дорожке, причем на этот раз тренер бежит с ними, дает
темп и следит, чтобы девушки опять с него не сбились. По-
том они идут в душ смыть с себя пыль и пот. Они чув-
ствуют приятную усталость, но нисколько не измучены.
Все эти упражнения служат прекрасным массажем для
тела.

На краю площадки сидят два молодых человека. Один
из них уходит с Хельгой, только что так неудачно старто-
вавшей. К другому подбегает Рената, самая быстрая из
всех. Она, наверно, будет заканчивать эстафету. Марго
смотрит на нее. Последние полчаса Марго была вся погло-
щена бегом, и теперь, стоя под душем, усталая, но воз-
бужденная, с наслаждением ощущая всем телом холодные
живительные струи, она загрустила. «Вот у них-то, у них
есть друзья...»

За своей спиной она слышит смех Ренаты. Какое-то
мгновение ей кажется, что смеются обязательно над ней.
Разве не смешно, что она, с чемоданчиком в руках, оди-
ноко стоит на краю площадки, уставившись на березы?
Но Рената смеется над подругой, забывшей застегнуть
кофточку. Через некоторое время она прошла в сторону
волейбольной площадки, к своему другу. Ушли и две дру-
гие, взявшись за руки и немного опустив головы. Марго,
смотревшей им вслед, казалось, что они печальны или
очень устали. «У них никого нет,— подумала она,— видно,
им и не нужен никто. Но разве не каждой девушке хочется
друга?»

Над стадионохм повисли голубоватые сумерки. Волей-
болисты свертывают сетку, прыгуны собирают свои стой-
ки. Только два бегуна на дальние дистанции продолжают
тренироваться. А там дальше, на горизонте, серой стеной
стоят березы. Марго становится холодно.

Она идет, стараясь думать только о том, что связано
с состязаниями, о старте, о том, что на Аннелизу нельзя
положиться при передаче эстафеты. Но мысли ее все
время возвращаются к Берндту. Они бегут все тем же, за
трехнедельную разлуку много раз уже пройденным путем.
И снова, в который раз за эти три недели, она при-
ходит к выводу: «Он должен прийти ко мне. Виноват он,
Берндт...»

Она размахивает портфелем, как шаловливая школь-
ница. Но ей совсем сейчас не до шалостей. Она идет к
городской электричке п думает: «Не ждет ли он меня на
остановке?»

«Может быть, он считает, что я первая должна к нему
прийти?» — думает Марго, уже сидя в вагоне. Она с тру-
дом проталкивается к выходу, пересекает перрон и спу-
скается вниз. И при этом продолжает думать: «Если это
так — мы никогда не встретимся». Она идет вдоль улиц,
уже погруженных в темноту. «Должен же кто-нибудь из
нас сделать первый шаг!»

Марго устала, ей хочется лечь. Сегодня она восемь
часов работала на заводе, монтируя конденсаторы, потом
была на собрании и в течение двух часов тренировалась
на стадионе, чтобы стать хорошим бегуном. Сейчас ей хо-
чется отдохнуть. Но еще больше ей хочется увидеть
Берндта.

Она идет по улице, по которой можно прийти не толь-
ко домой, но и к Берндту... Там, вот на том месте, она
решит. Если б только она знала сама, каким будет это
решение. Ее тянет к Берндту, но она боится к нему прийти;
ей хочется домой, но и туда идти ей страшно.

Еще двадцать метров... «Что дальше? Куда ж я, нако-
нец, пойду?» Ни о чем не думая, ничего не предрешая,
Марго идет дальше, с нетерпением ожидая, что же бу-
дет там, впереди. И она не очень рада, когда, миновав
перекресток, идет к Берндту, удаляясь от дома.

Должен же кто-нибудь сделать первый шаг... «С того
вечера прошло три недели,— думает она.— Хватит, я не
хочу, чтобы так продолжалось!»

Марго ускоряет шаг. Она боится, что Берндт уйдет
прежде, чем она доберется до закусочной Эдингера.
И хотя ей уже больше не хочется, чтобы его не оказалось
там, ей все-таки страшно, она боится, что вдруг между
ними все кончено. Одно фальшивое слово, ложно понятый
взгляд — и тогда...

Еще один квартал, еще несколько шагов, и она стоит
перед дверью, за которой может быть Берндт, за которой
он должен быть! Марго собирается открыть дверь, по
рука ее падает. Ее охватывает внезапный стыд, что она
стоит здесь и не решается войти. Она переходит на дру-
гую сторону улицы, растерянная, испуганная. Но она пря-
чет свою трусость, говоря себе: «Он виноват и он дол-
жен вернуться!»

Беспомощно стоит девушка перед дверью, отделяю-
щей се от любимого. Сердце готово выпрыгнуть из груди
при мысли о том, что она сейчас должна подойти к
двери, повернуть ручку и оказаться лицом к лицу с
Берндтом.

Проходит десять, двадцать минут, полчаса. «Если бы
Берндт вышел, может быть, все еще уладилось бы. Но
идти в эту пивнушку, наполненную табачным дымом и
запахом пива...»

Марго, подавленная, медленно идет домой. Опа так
измучена, что даже не способна злиться па себя. Марго
идет, не думая, не замечая, где она. Она удивлена, ока-
завшись перед дверью своего дома. Машинально вы-
таскивает ключ из кармана и открывает дверь. Без вся-
кого аппетита съедает она ужин, приготовленный ма-
терью, и валится в постель. Но сон не приходит, несмотря
на усталость. Все та же мысль не перестает мучить ее:
«Должен же кто-то из нас сделать первый шаг! Кто-то
должен прийти первым. Почему не я? Почему я так
труслива?»

Должен же кто-то сделать первый шаг...

2

Просто чудо, что кофейник разбился только сегодня.
Каждый раз, когда кто-нибудь открывает шкафчик,
дверца ударяется о край полки и кофейник начинает ка-
чаться. Сегодня он наконец свалился, и Иоахим Пфафнер
собирает черепки и бросает их в ведро. «Именно сегодня!
Говорят, посуда бьется к счастью. Ерунда! Разбитый ко-
фейник осложняет дело. Немного, но все-таки осложняет».

Иоахим Пфафнер живет все в той же комнате с пу-
стыми цветочными горшками и шкафом, в дверце кото-
рого не хватает двух досок. Уже неделю назад Иоахим ре-
шил уехать из комнаты навсегда. Но со дня на день от-
кладывал переезд.

«Сегодня я уйду, раз уж так надо,— думает он,— но
прежде поговорю с Хильдой. Может быть, еще все ула-
дится. Мы же не маленькие дети, мы взрослые люди,, и я
люблю Хильду! Да, но люблю я ее, в конце концов, или
нет? Опа придет, мы сядем за стол и поговорим обо всем,
что накипело на душе за последнее время. Неужели мы с
ней не договоримся? Это просто нелепо...»

Иоахим прибрал в комнате. Он принес сегодня не-
сколько сигарет. Во время такого серьезного разговора
без курева не обойдешься. Хильда! —скажет он.— Хиль-
да, мы должны хоть раз поговорить по душам»

«Если шз этого ничего не получится — уйду,— решает
Иоахим.— Перееду в ту комнату в Веддинге. Но нет,
получится, обязательно получится!»

Иоахим лег на кушетку. Он смотрит в потолок. Сейчас
около семи, через полчаса она должна прийти. «Да нет,
уже восьмой час. Минут через десять 'она будет здесь, и
я скажу: Хильда! Давай-ка поговорим...»

Черепки лежат в ведре. Подняв голову, чтобьп взгля-
нуть на пиджак, аккуратно висящий на стуле, Иоахим
видит их. «Пиджак, пожалуй, пусть висит, а вот черепки
нужно убрать. Если Хильда, войдя в комнату, заметит их,
она разозлится и разумного разговора не выйдет». Он со-
брался было встать, чтобы переставить ведро в другой
угол, но тут же решил, что успеет это сделать, когда вер-
нется Хильда. Он услышит, как хлопнет дверь. За четверть
минуты, пока Хильда дойдет до комнаты, он вполне успеет
спрятать ведро.

«Не буду трогать сигарет,— решает он.— Мы их вы-
курим вместе. Три — я, три—Хильда. Трех сигарет, по-
жалуй, хватит на час беседы. Конечно, если курить не
торопясь.А я бы затянулся сейчас с удовольствием».
Заложив руки за голову, он лежит на кушетке, взгляд его
скользит вдоль трещин на потолке. Уже целую неделю
они не говорили с Хильдой. Три ночи он вообще не был
дома и отсыпался днем, пока Хильда продавала галстуки.
Потом он приходил домой, когда Хильда уже спала, и
спал, когда она утром уходила. Хильда не будила его, не
задавала никаких вопросов и не обращалась к нему. Она
не замечала его, как если бы он был мебелью в этой комна-
те. Она не оставляла ему ни записок, ни денег, ни сигарет.

«Нужно же было разбиться этому кофейнику,— злит-
ся он,— и именно сегодня! Сколько может стоить эта шту-
ка? Наверно, марок шесть-семь, не больше. Ну хорошо, я
заплачу, если нужно. Но ей уже давно пора прийти».

Он все-таки закурил. «Когда Хильда вернется, я выку-
рю на одну меньше, только и всего. Или мы раскурим одну
вдвоем. Даже лучше, если под конец, когда все будет ре-
шено, мы раскурим вместе одну сигарету. Я сделаю не-
сколько затяжек, потом она... Это явится символом того,
что все опять хорошо. Я обязательно покончу с этими
грязными делами, с цветным ломом. Вот только зара-
ботаю себе на макинтош, и пусть тогда Эдингер катится
ко всем чертям. Правда, придется ждать, пока я найду ра-
боту. Не беда, буду жить скромно, экономить на всем».

Половина восьмого, без четверти восемь, восемь.
Хильды все еще нет. Иоахим подходит к окну и, высунув-
шись, смотрит на улицу — Хильды не видно. Раз уж он
поднялся, можно и ведро переставить в угол. Конечно,
он скажет Хильде, что разбил кофейник, но только не сра-
зу, позже, когда все будет в порядке.

Время терпит. «По две сигареты, по две на каждого,
вполне достаточно. А сейчас я должен закурить, это ожи-
дание действует мне на нервы. Наверно, было бы лучше
зайти за ней в магазин, тогда бы мы вернулись вместе...
Разве можно поговорить на улице по душам? Гораздо
лучше здесь... Может быть, ее задержали на работе?»

Ведро с разбитым кофейником стоит сейчас в углу.
Хильда его не заметит, а если и заметит, то, во всяком слу-
чае, не сразу. Она его увидит, если подойдет к шкафу по-
весить пальто. Поэтому Иоахим подумывает, не вынести
ли ведро вообще из комнаты. «Будь оно проклято! Если
уж этот дрянной кофейник помешает уладить отношения,
то и улаживать их не стоит».

Половина девятого. Он стоит у окна. «Если она сейчас
не придет,— думает он,— я позабуду все, что хотел ска-
зать. Из-за этого идиотского ожидания я и слова путного
сказать не смогу. Почему ее так долго нет? Ведь сегодня
должно все решиться. Да, но откуда ей знать об этом?»

Еще одна сигарета, третья. Осталось еще три. «Это,
конечно, мало, но, наверно, и у нее парочка найдется.
Я больше не буду курить. Это последняя. Конечно, по-
следняя. В крайнем случае, сверну себе сигарету из
окурков».

В углу стоит ведро с черепками кофейника, который,
вероятно, стоит шесть марок. Без четверти девять. Если
высунуться из окна, видна большая часть улицы. В этот
летний вечер еще достаточно светло, чтобы различить
знакомую фигуру.

«Если она не придет, значит, нам не суждено жить
вместе. Не судьба! Ерунда, конечно, но мать в это всегда
верила. Как она там? Хотелось бы встретиться с ней как-
нибудь. Пойти к ним? Нет! Просто встретиться с ней так,
совершенно случайно...»
Ведро в углу. Кофейник стоит шесть марок. Иоахим
укладывает свои вещи. Их немного, почти все он упако-
вывает в сверток, а то, что не вошло, запихивает в порт-
фель. «Если она придет сейчас, очень хорошо. Я быстрень-
ко спрячу сверток и, несмотря ни на что, попытаюсь с ней
помириться*. Иоахим m окурков скручивает сигарету и
снова выглядывает из окна. И сразу видит Хильду.

Она медленно идет по улице. Ей весело,— решает
Иоахим, по крайней мере так кажется по ее походке.
Под руку се держит какой-то мужчина. Они прибли-
жаются к дому.

«Ах, так!» — думает Иоахим. Он не испытывает осо-
бенного гнева. Во всяком случае такого, как можно
ожидать в подобной ситуации. «Ах, так!» И он рад, что
думает об этом довольно спокойно. «Ах, так... Ну, хорошо!
Прекрасно! Стало быть, мне не о чем с ней разговаривать.
Все ясно. Почему она сразу не сказала? Почему она мне
ничего не сказала?» Теперь он все-таки взбешен, но не
потому, что Хильда стоит внизу с мужчиной, а потому,
что она ничего ему об этом мужчине не говорила. «Я дав-
но бы уже ушел. Все было бы значительно проще, и ко-
фейника бы я не разбил».

Иоахим отходит от окна, чтобы Хильда его не заме-
тила. Но она никуда не смотрит, вернее, она смотрит на
своего спутника — Шера. Впрочем, Иоахим не знает, как
его зовут, да и не хочет знать. Его уже ничто не интере-
сует. Он не хочет ни видеть, ни слышать. Только бы уйти
поскорее из этой комнаты, из этого дома.

«Она могла бы сказать мне...»

На душе у него стало вдруг пусто и холодно, как ни-
когда. Он собирается, словно во сне. Может быть, ему
только кажется, что он берет сверток, портфель, идет к
двери. На столе лежат три сигареты, Иоахим возвра-
щается, кладет их в карман и снова идет к двери. Он про-
ходит коридор и открывает дверь на лестницу. Прислуши-
вается: внизу тихо. Ему почти безразлично, встретит ли он
на лестнице Хильду. Какое это имеет значение, в конце
концов! Он пройдет мимо, едва взглянет на нее и, быть
может, даже не скажет: «До свидания». Он не пожелает
ей доброго вечера, он не скажет ни слова. Все-таки он
прислушивается.

«Наверно, они еще внизу...»

Тут он опять вспоминает о кофейнике. Черепки лежат
в ведре. Когда Хильда, сняв пальто, подойдет к шкафу,
она их увидит. Да, пожалуй, он стоит шесть марок. Иоа-
хим снова возвращается, но не спешит, ему все равно.
Пусть Хильда войдет и увидит, как он достает деньги
из кармана. Он кладет па стол две марки, еще две, по-
том еще одну и шесть пфеннигов. У него остается только
круглая блестящая монета — пять марок. Ему не прихо-
дит в голову, что ведь он мог бы оставить на столе эти
пять марок и еще марку, ровно шесть. Он видит только,
что ему не хватает сорока пфеннигов до шести марок, а
ведь нельзя же отломить от пяти марок кусочек, стои-
мостью в сорок пфеннигов!

А может, он и стоил только пять марок шестьдесят?

Направившись к двери, он вдруг останавливается:
Хильда может не понять, за что эти деньги. И он достает
черепки из ведра и кладет их на стол рядом с деньгами.
Не все, конечно, только большие.

Иоахим захлопывает дверь, не прислушиваясь к тому,
что делается внизу, и поднимается на площадку выше.
Он садится 1на ступеньки. Он думает обо всем и ни о чем,
и не замечает, как идет время. В руке у него сигарета,
которую он забыл зажечь.

На лестнице слышны шаги. Открывается дверь. За-
хлопывается. Тишина.

Сидя на лестнице, Иоахим курит, сам того не замечая.
Он закурил, когда захлопнулась дверь. На лестнице тихо,
так тихо, что Иоахим слышит, что делается в квартирах.
Где-то жужжит кофейная мельница, плачет ребенок, жур-
чит вода в водопроводе. Удивительно, как все хорошо
слышно.

Может быть, позвонить?

Перед ним лежит портфель, рядом — сверток. В одной
из квартир, должно быть выше, открывается дверь, слыш-
ны шаги, снова стук двери, тишина. Плачет ребенок, а мо-
жет быть, и смеется, трудно разобрать.

«Все кончено»,— думает Иоахим.

Пепел лежит на ступеньках, на портфеле. Иоахим
стряхивает его. «Ну, надо идти»,— думает он, не двигаясь
с места и прислушиваясь к бормотанью водопровода. На-
верно, это Хильда умывается. Заметила ли она уже че-
репки?

Иоахим спускается по лестнице, держа в руках свер-
ток и портфель. На площадке третьего этажа он останав-
лнвается и глядит в пролет лестницы. Внизу блестят плит-
ки каменного пола. «Если туда упасть, пожалуй, и костей
не соберешь!..» Иоахим продолжает спускаться по лестни-
це. «Поеду в Веддинг, сейчас же поеду в Веддинг* Ко-
нечно, она уже увидела деньги. Поеду в Веддинг...»

з

Не всегда бывает настроение заниматься. Нельзя же
изо дня в день зубрить слова, выражения и грамматиче-
ские правила. Наступает момент, когда на книги и тет-
ради не хочется и смотреть. Именно такое настроение
у Берндта в это утро. Разложив тетради и сев за стол,
Берндт почувствовал, что сегодня он просто не может за-
ниматься, что ему не удастся преодолеть отвращения, как
бы он ни старался.

«Хорошо,— решает Берндт с облегчением,— один де-
нек можно и пропустить. Чудесно!»

Он откладывает в сторону книги и тетради.

«Навещу-ка я отца,— решает он.— Зайти, что ли, к
нему в мастерскую? Ведь я его так редко вижу. Он, на-
верно, обрадуется».

Берндт надевает пиджак и идет на Кармен-Сильвиа-
штрассе. Войдя в мастерскую, он не сразу замечает отца.
Пауля Альсена не видно за штабелями досок и верста-
ками. Поздоровавшись с отцом, Берндт усаживается. Се-
годня он чувствует себя гораздо непринужденнее, чем в
тот день, когда пришел попробовать свои силы в столяр-
ном деле. Сегодня он пришел только в гости и чувствует,
что отец очень рад ему.

— Ну, как у тебя дела?

Сегодня у окна нет роскошного письменного стола.
Пауль Альсен окружен множеством полуготовых дверей,
как две капли воды похожих одна на другую.

— Хорошо,— говорит отец,— работы хватает*

— Двери?

— Тридцать две штуки, хороший заказ. Делать их,
правда, не очень интересно, зато выгодно. Конечно, с
большим удовольствием я бы мастерил более сложные,
изящные вещи.

В памяти Берндта встает письменный стол с множе- •
ством ящиков, из которых сильно и пряно пахло, и поли-
рованная поверхность, отражавшая свет.
«Тогда я тоже ждал Марго,— вспоминает Берндт.—
Тогда я хотел сделать сам шахматный столик и даже по-
шел в шахматный клуб в Панкове. Фрейлейн Шак... А се-
годня я жду напрасно».

•— Да, вот такое маленькое заведение, как мое, тоже
стало приносить доход. Тридцать две двери для жилых
домов. Это комнатные двери, а на следующей неделе
сделаю двадцать восемь входных.

— А откуда ты получил заказ?

— От строительного союза. И на очень хороших усло-
виях.

Пауль Альсен разговаривает, а рубанок так и мелькает
у него в руках, подстругивая и выравнивая доски.

«Некоторые ребята,— размышляет Берндт,— говорят
с отцами о своих сердечных делах, о том, например, что
любимая вот уже больше трех недель как ушла и с тех
пор не показывается. Они могут спросить, что думает
отец по этому поводу, как бы он сам поступил, находясь
в таком положении. С моим отцом об этом не заговоришь,
но все-таки отец прекрасный человек».

— Как только десять дверей будут готовы, их заберут.
На следующий день — деньги. И все в порядке.

— Хорошо,— подтверждает Берндт.

«Если с Марго будет все в порядке, я ее приведу как-
нибудь сюда, покажу отцу. Хотелось бы знать, как он от-
несется к тому, что у меня есть девушка. Нет, я все с ней
улажу».

— Но все же таких заказов я больше брать не буду.
Вот делать мебель, знаешь, настоящую мебель, которую
не всякий и сделает... Мне, наверно, удастся получить за-
каз от ТО на кабинетный гарнитур.

— Да,— соглашается Берндт.

«Подожду еще неделю,— думает он,— и, если она не
придет, разыщу ее сам. Я просто не выйду один раз на
работу, подожду ее у завода. Может быть, она хочет, что-
бы я пришел первый».

— ТО платят великолепно. Мой знакомый получил
заказ на спальню, знаешь — первоклассную, с отделкой.
Посмотрим, может быть, в один прекрасный день и мне
посчастливится.

— А ты постарайся,— говорит Берндт.

«Еще подожду	неделю,— окончательно	решает

Берндт,— а тогда разыщу ее и приведу к отцу. Но, конеч-
по, не с официальным визитом, пе то что — вот, мол, я при-
вел невестку в дом». Сейчас, думая о Марго, Берндт уже
не подавлен. Он уверен, что все кончится хорошо. Только
надо самому взяться за дело. Нечего ждать, пока Марго
раскается и вернется к нему. Чепуха! В конце концов, он
тоже виноват...

— Ну, а как твои дела у Эдингера?

— Да как всегда,— отвечает Берндт,— сейчас должен
туда ехать. Я забегу еще.

«Мы все уладим»,— думает он на обратном пути.
И ему вдруг хочется снова взяться за итальянский. Он
тотчас же сел бы за учебник, будь у него время. Но нужно
на работу. «Как же по-итальянски дверь?— спрашивает
он себя, пересекая Шенехаузер-аллее.— А как столяр?
Дом? Заказ? Как сказать: я хочу заказать тридцать
две двери? — Берндт отыскивает в памяти слова, состав-
ляет из них фразу, думает: — Заказ... заказ... да как же
это по-итальянски? Ох, многого я еще не знаю. Спальня,
гостиная, письменный стол, кровать — ничего этого я не
знаю. Торговая организация, как же называется она у
итальянцев?» Он мучительно вспоминает, пока его нако-
нец не осеняет мысль: «Да ведь в Италии нет ТО, следо-
вательно, и слова такого нет». Берндт смеется. «Завтра
как следует подзубрю. А на следующей неделе —
к Марго!..»

Глава четырнадцатая

АЛЬ-КАПОНЕ БОЛЬШОГО БЕРЛИНА

1

Отвесные лучи полуденного солнца нещадно накалили
мостовую. Облака пыли поднимаются над развалинами и
густым слоем оседают на башмаках. Поблекшие листья
деревьев на Унтер-ден-Линден не шелохнутся в ожидании
дождя. На углу Фридрихштрассе столпились прохожие,
ожидающие, пока красный сигнал светофора сменится зе-
леным. Но вот людской поток устремляется через улицу.
Несмотря на жару, все спешат, толкая и обгоняя друг
друга. Каждый старается первым пересечь улицу, первым
войти в автобус, возможно скорей подбежать к лотку с мо-
роженым. Берлинцам, как всегда, некогда.

На углу стоит такси. Это машина Густава Шмолки. В ав-
томобиле еще жарче, чем на улице, хотя Шмолка опустил
стекла. «Хорошо, что я надел белую куртку,— думает
Шмолка,— хорошо, что завтра вечером мы с Хайнером
поедем купаться. Хоть бы пассажир какой-нибудь попал-
ся: на ходу в этой чертовой коробке все же немного про-
хладней». Густав Шмолка с надеждой вглядывается в
людской поток, льющийся с Фридрихштрассе, и думает:
«Сейчас кто-нибудь да сядет!»

Вверх по Фридрихштрассе идут два молодых человека.
Они еще так далеко, что Шмолка не видит их. Оба под-
черкнуто хорошо одеты, правда, слишком тепло для такой
погоды. Единственно сносная одежда сейчас — легкая
рубашка и короткие штаны, а они в пиджаках, один даже
в шляпе.

— Перетрусил, небось? — спрашивает один юноша
другого. Тот только скривил губы вместо ответа. Задав-
шего вопрос зовут Эгон Кам. И никто вокруг не знает, что
это как раз тот человек, чьи преступления у всех на устах,
что это и есть вселяющий ужас «первый бандит Берлина».
Медленно, неопознанный, идет он средн толпы, ни на кого
не обращая внимания, думая только о машине, которая ему
нужна и которую он уведет сегодня в полдень — уведет
во что бы то ни стало.

За последние недели Эгон Кам развил бурную деятель-
ность. После нападения на летнее кафе в Лихтенберге,
когда он выстрелил в старуху, оказавшую сопротивление,
он совершил еще шесть преступлений. Два нападения на
прохожих, похищение автомобиля, ограбление ювелир-
ного магазина, два крупных налета, в которых не послед-
нюю роль играл Атце Кечинский. Все эти операции были
тщательно разработаны заранее, каждый из участников
точно знал свое место во время и после нападения. Банда
увеличилась до восьми человек, и Кам мог для каждого
ограбления подбирать наиболее подходящих людей. Со-
став их менялся, но сам Кам участвовал в деле всегда.
Командуя, с пистолетом наготове, он в случае необходи-
мости стрелял первым.

В Кепенике, при похищении машины, дело дошло до
ожесточенной перестрелки с народной полицией. В вечер-
них сумерках Кам, Тогаш и третий, по прозвищу Сосунок,
подошли к легковому автомобилю на стоянке, приставили
к груди владельца пистолет, вежливо попросили его выйти
и уехали. Ограбленный поднял крик, полицейский, рискуя
попасть под мчавшуюся машину, выскочил на мостовую
и выстрелил вдогонку. Кам отстреливался с заднего си-
денья, как это делают в американских кинокартинах.

Тогаш вел машину, Кам стрелял, а Сосунок заряжал
и подавал ему пистолеты. В сгущающейся темноте, пре-
следуемые машинами н мотоциклами, они неслись, как
черти. Стрелял Кам, стреляли полицейские. Когда банди-
там удалось оторваться от преследователей, они выпрыг-
нули из машины на одной из тихих окраинных улочек и
удрали через сады. С машиной номер тогда не прошел, и
запланированное на ближайшую ночь нападение па кассу
магазина ТО сорвалось.

Вот об этом и думает Кам, шагая рядом с Тогашем по
Фридрихштрассе. «Тогда сорвалось, сегодня должно
удаться,— решает он.— Ведь обстоятельства сейчас со-
вершенно иные. В тот раз наша машина была единствен-
ной во всем районе и преследователем легко было нас до-
гнать, а здесь множество машин, большое движение и
скрыться будет легче. Если удастся,— думает Кам,— я
стану берлинским Аль-Капоне. Тогда я — величайший
гангстер из всех когда-либо действовавших в этом городе.
В Берлине я буду тем, кем был в Чикаго Аль-Капоне.
Если только сегодня дело выгорит...»

Тогаш всегда молчит. Он лишь кивнул, когда Кам
предложил увести машину среди бела дня на самой ожив-
ленной улице Берлина. Да, он ничего не имеет против и
ничего не боится. Он и сейчас не испытывает страха. Если
понадобится, он будет стрелять, и он поведет машину, как
бог. Тогаш ясно представлял себе направление, по кото-
рому они поедут, пистолет у него в кармане, семь патро-
нов в обойме да один в стволе. Он будет стрелять...

Сосунок и два других бандита находятся также непо-
далеку. Они вооружены и готовы в любую минуту прийти
на помощь своему боссу, если только ему будет угрожать
опасность. Они его отобьют. Уличный бой на Унтер-ден-
Линден, перестрелка на Фридрихштрассе — при одной
мысли у Сосунка дух захватывает.

— Вот стоит такси,— говорит Кам,—машина непло-
хая. Подойдет? — Тогаш кивает головой.— Ну, тогда за
дело!

Это машина водителя Густава Шмолки. Получив на-
следство, он купил ее в 1936 году, новенькую, прямо с за-
вода. Он ездил на ней до войны, потом она стояла на коз-
лах в гараже, без шип н без бензина. Во время одной из
бомбардировок пострадал верх, но после войны Шмолка
безукоризненно отремонтировал свою машину и с тех пор
снова ездит на ней почти без аварий.

— Конечно, вполне подойдет! — говорит Кам.

У Шмолкн есть не только машина, у него жена и двое
детей, прилично обставленная квартира и немного денег
на книжке. Дети — девочка и мальчик, восьми и один-
надцати лет. Сынишка Хайнер хочет, разумеется, тоже
стать шофером такси.

— Тебе все ясно? — спрашивает Кам, и Тогаш кивает.
Стоит Густаву Шмолке заговорить о сыне, и он уже
не может остановиться. Весь сияя, рассказывает о нем
без конца. Свою жену он тоже любит, разумеется, но Хай-
нера куда больше! Через полчаса Хайнер пройдет здесь,
возвращаясь из дома Советско-германской дружбы. «Если
до тех пор не будет пассажира,— размышляет Шмолка,—
Хайнер посидит у меня в машине и расскажет, что он де-
лал сегодня утром. Может, я и прокачу его немного».

Но тут подходят клиенты. Два молодых человека при-
ближаются к машине. Один из них открывает дверцу, са-
дится рядом с шофером и говорит:

— Немедленно вылезайте из машины!

Шмолка поворачивается и видит в руке у молодого
человека пистолет. Он видит также, что другой рукой тот
прикрыл лицо, сквозь растопыренные пальцы поблески-
вают глаза. На улице полдень, едут автобусы, люди на пе-
рекрестках ждут зеленого света, невдалеке стоит регули-
ровщик в белой фуражке и белых перчатках. Шмолка ни-
когда не был трусом, он спрашивает!

— Вы что, с ума сошли?

— Возможно,— отвечает Кам, подражая одному из
героев прочитанных книг,— вылезайте немедленно.

На улице бурлит жизнь, шум, суета,— кому придет в
голову заглянуть в такси, в котором сидят два человека и,
как это кажется на первый взгляд, мирно беседуют?

— Считаю до трех. Раз. Два. Три...

Густав Шмолка ощущает всем телом сильный толчок
и больше уже ничего не чувствует. Он не слышит вы-
стрела, не знает, что падает на руль своей машины, которую
купил в 1936 году, заново отремонтировал после войны и
ездил с тех пор почти без аварий. Красная струйка бежит
из-под его белого рукава,
Кам вылезает из машины и обходит ее, осматривая
шины. Он забыл спрятать пистолет и держит его в руках
на глазах прохожих и стоящего невдалеке полицейского.
Однако никто нс слыхал выстрела. Все спешат, и никому
не приходит в голову взглянуть па руки молодого чело-
века, который осматривает шины своего автомобиля.

Кам и Тогаш садятся в машину. Опи выбрасывают
тело Густава Шмолки на мостовую, захлопывают дверцы,
и Тогаш берется за руль. Машина трогается.

— Можешь не спешить,— говорит Кам. Взгляд его
падает па руку, в которой все еще зажат пистолет. Рука
не дрожит. «Ты тоже не должен дрожать, не должен!»

— Теперь нажимай!

Когда прохожие поднимают лежащего на мостовой как
бы в обмороке от жары мужчину, машина отъехала уже
на тридцать метров. Когда же они замечают, что человек
ранен, машина скрывается за ближайшим углом. Через
четверть часа к стоянке подходит Хайнер Шмолка, чтобы
повидаться с отцом. Он видит толпу. У протиснувшихся
вперед — растерянные лица, у тех, что позади,— любопыт-
ные. Полицейские оцепили это место. Хайнер пытается
пробраться вперед, но никто из зевак не может сказать ему
точно, что там произошло. Одиннадцатилетнему Хайнеру
все это показалось скучным, и он ушел. «Жаль, что я не за-
стал отца,— думает он.— Ну, ладно, я ему расскажу ве-
чером, что здесь случилось. А завтра мы наконец поедем
с ним купаться».

2

— Первый убитый,— говорит советник народной поли-
ции Кенка, вернувшись к себе в отделение. Все подав-
лены, как всегда, когда узнают о новых преступлениях
бандита № 1. Полиция сделала все возможное, чтобы за-
держать машину: номер и описание ее уже известны всем
полицейским народной полиции, а также большинству
штуммовцев. На многих углах смерть подстерегает тех,
кто только что совершил убийство.

— Штуммовцы зашевелились,— говорит Карл Борне-
ман.— Конечно, до настоящего сотрудничества далеко, по
хорошо, что они хоть следят за машиной.

— Видимо, он им тоже здорово насолил.
Снова молчание. Они пока ничего не могут сделать,
хотя именно сейчас хотелось бы действовать: мчаться за
машиной, прострелить шину и увидеть наконец, как под-
нимет вверх руки человек, который наводит ужас на весь
Берлин. Но они должны ждать. Если вдруг поступит ка-
кое-нибудь важное сообщение, если станет известно, что
машина опознана, вот тогда у них закипит работа. А сей-
час они ничего не могут сделать. Ожидание — самое от-
вратительное, самое мучительное, что может быть в подоб-
ной ситуации.

— Убитый видел его,— замечает Кенка,— без маски и
совсем вблизи. Наверно, он и голос его слышал.

— Жена и двое детей!

— Да...— вздыхает Кенка.

Они не составляют акта, не звонят, не пишут. Кенка
не дает Карлу никаких указаний. Они не могут даже об-
думать все как следует и ощущают великую пустоту,
которая обычно наступает после страшного многомесяч-
ного напряжения. В последнее время им приходилось
спать не больше трех-четырех часов в сутки, остальное
время они кропотливо, постепенно собирали улики про-
тив бандита № 1; и они добились уже больших успехов.
Они уже знали, что он употребляет баварские ругатель-
ства, следовательно, он или родился, пли бывал в Бава-
рии. Им известны марки обоих пистолетов, которыми он
пользовался. И самое главное — они полагают, что опыт-
ный бандит Атце Кечинский орудует вместе с ним. Прав-
да, утверждать они этого не могут, но по методу, которым
пользовалась банда при своих налетах, можно предпо-
лагать, что в них участвует Атце Кечинский. При обоих
ограблениях бандит № 1 прикрывал отступление пистоле-
том. Применялся один и тот же прием, свидетельствовав-
ший о том, что в деле замешан старый прожженный пре-
ступник. Это был прием, вышедший из употребления, ко-
торый знали немногие. Кенка изучил старые дела, прото-
колы, картотеки преступников. Из всех оставшихся в жи-
вых, пользовавшихся когда-либо этим приемом, на сво-
боде был только один — Атце Кечинский.

Теперь полиция выслеживает его.

— Когда мы их выловим,— говорит Карл,— когда с
бандой будет покончено, немедленно еду в отпуск. Поедем
вместе, возьмем своих жен — их тоже отпустят — и три
недели будем наслаждаться лесом, водой и горами.
— Да,— говорит Кенка,— но раньше надо разделать-
ся с ними.

— Мне кажется,— замечает Карл Борнеман,— что
долго он не продержится. Многое мы уже знаем. Нам
осталось ждать недолго, совсем недолго.

3

Прошло два дня. В Берлине по-прежнему гнетущая
жара.

— Машина снова нам улыбнулась,— говорит Кам.—
Тогаш вел бесподобно, но полицейские—черт их подери!—
тоже не спали. Вот и пришлось бросить драндулет, иначе
бы нас как пить дать сцапали! К тому же еще один
сюрприз: эти народные работают вместе с штуммовцами.

Кам созвал всех своих людей. Нет только Атце Кечин-
ского. Почему — никто не знает. Сегодня они собрались
не у Кама, как обычно, а на озере в западном пред-
местье Берлина. Здесь их никто не может подслушать.
Кругом — песок и вода, над озером белеют треугольники
парусников. С лодок в это укромное местечко долетают
обрывки мелодий.

— Что же теперь будет? — спрашивает Сосунок.

— Что теперь? Теперь будет трудно, гораздо трудней.
Неплохо бы исчезнуть на некоторое время в Западную
Германию.

Впервые с того дня, когда он обезоружил штуммов-
ского полицейского, Кам чувствует нечто похожее на
страх. Не потому, что у него на совести убитый, совсем
нет. Неудача с машиной и провал налета на банк, о кото-
ром он страстно мечтал, вот что заставило его задумать-
ся. Все произошло с головокружительной быстротой.
В мгновенье ока улицы были оцеплены. Через несколько
постов Тогашу удалось бы прорваться, но все равно сле-
дующий прострелил бы им шины, и все бы погибло. Нервы
Кама несколько сдали. Ему пришло на ум, что великий
образец Аль-Капоне тоже не вечно был гангстером; нако-
пив достаточно денег, он бросил свое ремесло. Говорят, у
него осталась вилла в Миами... «Зря я так просто отпустил
Иоахима,— вспоминает Кам.— Вот теперь бы он очень
понадобился для всяких дел. Скупал бы акции, присмот-
рол бы дачку где-нибудь d Баварии, с машиной, гаражом,
со всякой всячиной». Еще одни-два крупных грабежа — и
Кам вернется к тихой жизни, во всяком случае на неко-
торое время.

Пока Кам занят своими планами и заботами, у вто-
рого бандита неприятности куда серьезнее. Атце Ке-
чинский чувствует, как у него дергается левая бровь,
что бывает только в минуты сильного страха. Точно кто-то
дергает ее. «Этот! Определенно этот коротышка! Ребята
собрались, а я не могу к ним прийти. И все из-за этой
скотины!»

Атце прыгает с трамвая, который завез его бог знает
куда. Он вовсе сюда и не собирался. Он просто хотел отде-
латься от этого парня... Тот стоял к нему спиной, и это
особенно разозлило Атце. Если бы он еще смотрел на него.
А то повернулся спиной, зная, что если Атце захочет вый-
ти, он все равно должен будет пройти мимо него. Наконец
Атце выскакивает, и этот парень — следом за ним. «Не по-
хож на полицейского, выглядит настоящим рабочим,—
находит Атце.— Обыкновенная физиономия, никаких сле-
дов этакой наигранной хитрости, как у других шпиков.
Такие дюжинами околачиваются в любой пивной. И надо
же, чтобы именно этот тип ходил за мной вот уже три
часа, как пришитый. Зайдешь в пивную — и он туда же,
сожрет селедку и опять поплетется за мной, и думает, что
его никто не видит. Вот нахал. Именно сегодня, когда они
все за городом, выпивают и болтают, и никто не может
мне помочь, ко мне прилип шпик!»

Атце не знает, что делать. Уже несколько раз пробо-
вал он уйти от слежки, но безуспешно. Парень заходит
вслед за Атце в каждый магазин, прыгает в каждый трам-
вай. Атце и не догадывается, что этот низенький челове-
чек — уже третий, который за ним сегодня следит. Утром
за ним наблюдала женщина с хозяйственной сумкой в
руках. В переднике и стоптанных туфлях, она нисколько
не походила на сотрудника уголовной полиции. В полдень
ее сменил молодой человек, а потом этот маленький. Его-
то Атце и заметил.

«Надо сигарет купить. Курить хочется» Этот тип все
равно не отвяжется, будет ждать у входа». У Атце появ-
ляется надежда: может быть, в этой лавочке есть другой
выход. Но другого выхода нет, он это видит с первого
взгляда.

— Есть у вас что-нибудь приличное? — спрашивает
Атце.— Действительно приличное?

— Пожалуйста, здесь все выставлено: «Селас»,
«Турф», «Черно-желтые»...

— Ничего другого?

В таком духе разговор продолжается еще некоторое
время.

— Американские? — спрашивает в конце концов Атце.

Продавец, сожалея, разводит руками. Атце искоса
бросает взгляд на улицу — парня не видно. Бровь у Атце
снова начинает дергаться.

— Пять штук «Селас»,— наконец говорит Атце.

«Этот тип все равно не уйдет, даже если я буду тре-
паться три часа,— думает он.— Только бы не навязать
его ребятам на шею! Тогда Кам или Тогаш разделаются
со мной...»

Атце выходит из магазина. Он, не оглядываясь, идет по
улице с погасшей сигаретой во рту. Бровь дергается. Его
вдруг снова охватывает сграх: «А что если я наведу поли-
цию на Кама? Тогда все кончено, мне крышка!» При
мысли об этом по спине его пробегают мурашки, она по-
крывается холодным потом и рубашка прилипает к телу.
Преследователь сейчас вовсе не так страшен, страшен
Кам...

Атце останавливается. «...Они меня убьют. Вероятно,
Тогаш. Или сам Кам». Потухшая сигарета все еще во рту.
Он вспоминает о небольшом пареньке с таким обыкно-
венным лицом, похожим на десятки других. Наверно, он
тоже остановился и выжидает. И тут же перед ним всплы-
вает Кам. Кам с пистолетом, и Тогаш рядом. И вдруг
Атце видит тюремный откидной стол, парашу, которую
он каждое утро чистит, нары и наверху окошко с решет-
кой — свой домашний очаг. Он слышит, как в коридоре
гремят ключами. «Там спокойно, тебя никто не тронет,
ты можешь переждать. А Кам будет далеко и ничего не
сможет тебе сделать».

Атце Кечинский вдруг поворачивается. Его бровь
больше не дергается. Он хочет подойти к этому человечку
с заурядной физиономией, просто подойти, и спросить:
«Не найдется ли огонька?» Но того уже нет.
«Да, это было бы неплохо. Тогаша я взял бы шофером,
Иоахима — секретарем,— размышляет в этот момент
Кам.— Нужно его вернуть. Конечно, я с ним поступил по-
свннскн, выбросил на улицу только потому, что в эту ми-
нуту не нашел ему дела. Ну, ничего, еще не все потеряно,
я сумею его разыскать, п он мне поможет. Но сначала
надо провернуть еще две-три крупные операции. Несколь-
ко сот тысяч марок — мне, несколько десятков тысяч —
ребятам, а если кто-нибудь заартачится или начнет валять
дурака — Тогаш наведет порядок».

— Смыться в Западную Германию,— подхватывает
кто-то предложение Кама,— это неплохо, тем более что
у нас под ногами земля горит. В Мюнхен, например, или
Дюссельдорф.

Но Кам уже успел передумать. Он останется здесь,
со всеми ребятами, проведет еще две-три солидные опе-
рации, а затем незаметно исчезнет вместе с Тогашем и
Иоахимом. Пусть остальные обойдутся без него. Возмож-
но, он построит себе несколько домиков в Баварии и, на-
верно, съездит на Ривьеру. Что значит «съездит»? Поле-
тит! Денег у него хватит. Потом в Париж, Лондон... Может
быть, представится возможность делать деньги без писто-
лета и нокаутов. Когда есть фундамент, можно работать
чисто, во фраке, так сказать. Но об этом Кам не говорит
своим приятелям. Это его тайна. Только один вопрос ре-
шается он задать, подготавливая почву для своего исчез-
новения:

— Знает кто-нибудь, где живет сейчас Пфафнер?

Никто не знает, и Кам поручает одному из парней разы-
скать Иоахима.

— Без отдела сбыта все-таки не обойтись,— гово-
рит Кам.

Кам лежит на спине, положив пиджак под голову, ру-
башка его расстегнута, рукава засучены. Он смотрит
вверх и видит березки, ветки которых вырисовываются в
летнем голубом небе. Он глубоко вдыхает, наполняя лег-
кие до отказа, до боли в груди, затем резко выдыхает и
слушает, как учащенно бьется сердце. «Проклятое ку-
рево, да и выпивки тоже! — сердится Кам.— Живешь на
одних нервах... Надо по-настоящему отдохнуть. Не видеть
никогф — только лес, воздух и воду, плавать, грести, ле-
жать на солнце. Но пока ребята здесь — это исключается.
Их надо занять, иначе они разбредутся или, чего доброго,
наделают глупостей. Сосунок, например, тот хорош,
только если ему трижды в день давать пинка под зад!»

— Хотел бы я знать, где застрял Атце? — говорит
один.

— Вероятно, дрыхнет где-нибудь.

«Вот и с Атце тоже,— думает Кам.— Иногда чертов-
ски хитер, а иногда глуп, как пробка. Когда-нибудь его
сцапают, и если он начнет болтать...»

Парни разбрелись: один бросает камни в воду, другой
шлепает по воде, отыскивая ракушки, двое собирают еже-
вику. Рядом с Камом сидят Сосунок и Тогаш. С ними он
начинал, они верные спутники во всех его делах. Вот и
позавчера они были с ним. Сосунок снова вспоминает об
этом.

— Полицию просто не узнаешь.

— Да,— соглашается Кам.

— Так быстро она еще никогда не действовала.

— Верно.

Парни, собиравшие ежевику, возвращаются и садятся
рядом с Камом.

— Нельзя ли что-нибудь предпринять? — говорит
Кам.— Что-нибудь сногсшибательное!

Кам мучительно думает: «Да, сейчас все измени-
лось. Раньше спокойно можно было перемахнуть в дру-
гой сектор, а сейчас они спелись. Чертовски сложное по-
ложение! Новые условия требуют новых методов, это
совершенно ясно». Кам делится своими мыслями с прия-
телями. Они спорят, обсуждают различные варианты.
Снова всплывает план перейти в Западную Германию,
хотя бы на некоторое время. Один новичок, который не
прочь отличиться, предлагает:

— А может, нам прикончить полицейских начальников
и здесь и там. Будут знать, с кем имеют дело!

Этот оборот речи он перенял у своего кумира Кама.
Вечером, узнав о смерти шофера Шмолки, Кам спокойно
и несколько иронически сказал: «Ну, теперь шоферы бу-
дут знать, с кем имеют дело!»

Эти слова так понравились семнадцатилетнему маль-
чишке, словно их произнес настоящий американский ганг-
стер. Поэтому он сейчас и сказал: «Будут знать, с кем
имеют дело!»

«Конечно, есть классические примеры такого рода,—
обдумывает его предложение Кам.— В Америке отправили
на тот свет уже не одного начальника за нарушение до-
говора с гангстерами. Если кто-нибудь становится опас-
ным, его надо убрать с дороги. Дело ясное».

Страх снова овладевает Эгоном Камом. «Позавчера
первый убитый. Ведь я хотел выстрелить только в плечо.
Правда, под плечом находится сердце. Со старухой тогда
получилось очень удачно. И с шофером могло получиться
так же. А теперь еще двух начальников полиции... Попро-
сту преднамеренное убийство...»

«А разве я стремился к чему-нибудь другому? Разве я
не хотел стать гангстером? И разве я не стал им? А сейчас
вдруг испугался выстрела из-за угла?»

— Так кого же прикончить? — спрашивает Кам.

— У штуммовцев — толстяка Пенкувена. Самый тол-
стый боров во всей полиции. Атце его хорошо знает.

— Я тоже,— заявляет Сосунок.— Его знает каждый
жулик в Берлине.

— Ав народной полиции?

Молчание. Никто не знает.

«Дело серьезное, нужно все взвесить,— думает Кам,
тихонько насвистывая.— Еще одно убийство, но это ведь
неизбежно. Зато полиция растеряется, если ее босс вдруг
исчезнет. Или, может быть, похитить и спрятать куда-ни-
будь? Нет, это рискованно. Пуля в окно спальни уж куда
лучше».

— Хорошо,— говорит Кам.— Выслеживает лучше всех
Сосунок. Когда нужно будет — поможет Тогаш.

Оба кивают головой.

Обращаясь к одному из парней, Кам говорит:

— А ты разыщешь мне Пфафнера.

Вдали на озере застыли треугольники парусников.

4

Не часто на обычном пути в булочную происходят не-
обычные встречи, да еще две подряд. Иоахим Пфафнер
хотел только купить булочек в демократическом секторе —
там они дешевле. Сейчас он живет в Веддинге, а отсюда
рукой подать до района Пренцлауэр-Берг в демократиче-
ском секторе. Там он покупает хлеб, как, впрочем, и все
остальное.
Итак, в это утро у Иоахима две встречи. Он идет мед-
ленно, низко опустив голову, размышляя, как бы убить се-
годняшний день. Вечером ему обязательно нужно зайти
к Эдингеру, может быть, он получит задание. Знай он, что
Кам послал его разыскивать, это уже нисколько не трево-
жило бы его. Но он ни о чем не подозревает и бредет, по-
груженный в мысли о деньгах. Его взгляд падает на
юношу, который идет ему навстречу, ио не задержи-
вается на нем; прохожий мало его интересует. Однако по-
смотрев еще раз, Иоахим останавливается, впивается
взглядом в проходящего, и в его отупевшем мозгу возни-
кает: Гюнтер! Гюнтер! Гюнтер!..

Берлин велик и в то же время так мал, что в нем встре-
чаются люди, которые вовсе не хотели или во всяком слу-
чае не очень хотели бы встретиться. И вот на одной из
улочек Веддинга встречаются два брата, которые не виде-
лись уже несколько лет и редко вспоминают друг о друге;
пути их совершенно разошлись и никогда уже не сой-
дутся. Сейчас Иоахим — ему двадцать четыре года — на-
правляется в булочную за хлебом. Он должен быть сыт
вечером, когда будет перевозить цветной лом через сек-
торальную границу. Восемнадцатилетний Гюнтер, с недав-
них пор член СНМ, пришел в этот район, чтобы убедить
молодежь принять участие во Всемирном фестивале. Осо-
бенно девушек и юношей машиностроительного завода
«Оттана». •

Итак, братья встречаются и, узнав друг друга, очень
удивлены. Однако это все-таки приятная встреча; оба
улыбаются.

— Здорово! — говорит один.

— Привет! — отвечает другой.

— Как дела?

— Да ничего.

Обычный, ничего не значащий разговор двух старых
знакомых, которые пытаются разрушить стену отчужде-
ния, возникшую за годы разлуки. Разглядывая друг друга,
они ухмыляются. Иоахим говорит:

— Ну и вырос же ты!

— Да ведь ты меня три года не видел.

— Н-да... конечно.

И они снова улыбаются.

— Работаешь?

— Нет,— говорит Гюнтер,— но кое-что делаю. А ты?.
Иоахим отвечает, что у него пет постоянной работы,
но он тоже кое-что делает.

— Скитаешься, как и раньше?

Иоахим в ответ только хмыкает и предлагает брату
немного пройтись. Они так давно не виделись, и было бы
совсем неплохо выпить по кружке пива. Гюнтер не прочь,
у него есть еще время. «А мы все-таки похожи»,— думает
он, шагая рядом с Иоахимом.

— Что дома,— спрашивает Иоахим,— как мать?

— Мать? О, она держится молодцом.

Он, Гюнтер, тоже занимается иногда такими делами,
которые не по нраву полиции, и мать сначала тоже была
против этого. Но он долго ее убеждал, и однажды она
даже сама попала в полицию. И вот...

— Мать арестовали? — восклицает Иоахим.

— Да. Первого мая, за то, что она была вместе с нами
на демонстрации.

«Правда, это не совсем так,— поправляет себя мыс-
ленно Гюнтер.— На демонстрацию она и не собиралась, но
под арестом все-таки побывала, это точно».

— Да, чего только с людьми не бывает! — удивляется
Иоахим.— А ты, как я вижу, все занимаешься политикой.
Ерунда это...

— Занимаюсь,— говорит Гюнтер,— а насчет ерунды...

Немного позже они сидят, покуривая, за пивом, кото-
рым щедро угощает Иоахим.

— Мне вообще все осточертело,— говорит Иоахим,—
сыт по горло этими разговорами. Нет работы, часто сижу
без денег. Того и гляди останешься ни с чем. Дрянь дела
у нас в Берлине, просто дрянь.

— Да и я так думаю,— говорит Гюнтер.

— Могу рассказать, что я делаю, в общих чертах.

«Гюнтер не донесет. Только вот о банде Кама я ему не
скажу. Пожалуй, это даже лучше, что я ушел от них, рано
или поздно им каюк».

— Ты неправильно поступаешь,— говорит Гюнтер.

— Почему?

— Ты неправильно поступаешь, стараясь таким спосо-
бом выбраться из нужды. Думаешь, если провернул дельце
и заработал несколько марок, так уже хорошо, и дрянь
больше не дрянь. Я тоже хочу пробиться, но я хочу, чтобы
и другим хорошо жилось.
Иоахим смотрит на него, видимо, не совсем понимая.

— Послушан,— говорит Гюнтер,— только тогда станет
лучше, когда не будет безработных и цены перестанут бес-
прерывно расти, так ведь? Но это будет только в том
случае, если в Западном Берлине тоже наладят хозяйство
и откажутся от политики вооружения.

— Не хочешь ли еще пива? — спрашивает Иоахим.

— Давай, пожалуй. Видишь ли, вот поэтому я и бегаю
целые дни. Времени у меня достаточно, но чем убивать его
впустую, я лучше сделаю что-нибудь полезное.

— Хватит болтать,— говорит Иоахим,— я это могу и в
газетах прочитать. Я иду своей дорогой, один, и уж как-
нибудь я пробьюсь... Обер, еще пару пива!

— Хоть ты и один, ты все равно должен...

— Не мели вздора! — резко обрывает его Иоахим.—
Слышать ничего не хочу о политике, понял? — и тут же
остывает.— Поговорим о чем-нибудь стоящем: бываешь на
футболе?.

«Нет смысла с ним спорить,— решает Гюнтер,—
Иоахим настолько опустился, что увещевания ни к чему
не приведут, по крайней мере мои. Нужно, чтобы все кру-
гом изменилось».

— Иногда,— отвечает Гюнтер.— А на игре с турками
ты был?

Через полчаса они расстаются. Иоахим отправляется
убивать остаток дня, Гюнтер — агитировать за участие во
Всемирном фестивале. «Вот до чего дошел брат,— думает
Гюнтер.— Ходит в отрепье, исхудал, недоедает. Еще не-
много, и он станет настоящим оборванцем. Нужно было
поговорить с ним посерьезнее!» И вдруг Гюнтер вспоми-
нает, что не спросил даже адреса брата. Он бегом воз-
вращается обратно, обегает несколько улиц, но Иоахима
нигде не видно. «Не скажу дома, что встретил Иоахима»,—
решает Гюнтер4

Это было первым событием, которого Иоахим никак не
ожидал в то утро. Расставшись с Гюнтером, он подумал:
«Не зайти ли домой? Не проведать ли родителей? Но
к чему? Зачем это и мне и родителям? Им, конечно, го-
раздо приятней не видеть меня. Ладно, бог с ними».

Вскоре происходит второе событие. Какой-то велоси-
педист, огибая крышку канализационного люка, недоста-
точно внимателен, и когда он прямо перед собой замечает
женщину, уже поздно. Он поворачивает влево, она тоже,
он — вправо, и она вправо.Еще секунда — и он летит с ве-
лосипеда, а женщина падает и кричит.

Иоахим помогает подняться женщине, которая продол-
жает кричать. Собирается народ, появляется полицейский,
кто-то бежит к телефонной будке. И вскоре пострадавшую
увозят в санитарной машине.

— Вы всё видели? — спрашивает полицейский.

— Да, видел,— отвечает Иоахим.

— Придется вам быть свидетелем,— требует полицей-
ский.— Завтра рано утром вы должны явиться в участок.
Прошу ваши документы!

«С полицией только свяжись! — думает Иоахим.—•
Впрочем, так-то еще ничего».

— Хорошо,— говорит он.— Приду. А мне запла-
тят?

— Если вы теряете рабочие часы...

— Разве я похож на работающего?

— Собственно говоря, нет.

— Ну, значит и говорить не о чем.

5

«Все жрет орехи,— злится Максимилиан Кренингер,—
прекратил бы хоть при посетителе!»

— Минуточку! — сказал полковник Хэйдок, когда Кре-
нингера ввели к нему в кабинет.

Но Хэйдок, по-видимому нисколько не спеша, продол-
жает читать бумаги, а Кренингер сидит и ждет, обдумы-
вая на досуге еще раз все свои аргументы. «Раньше было
одно, и нужно было действовать определенным образом.
Но теперь обстоятельства складываются по-другому, зна-
чит, и действовать надо по-другому. Коммунисты назвали
бы это, вероятно, диалектикой, пускай, а мы обойдемся и
без этих обозначений».

«Начать ли мне с поручения Гейнхува, а потом уже пе-
рейти к полиции? Нужно уладить сперва менее сложные
дела, а иначе у Хэйдока испортится настроение и он все
сорвет. Да кончит он когда-нибудь заниматься своей ерун-
дой или нет?»

Через некоторое время Хэйдок обращается к Кренин-
геру.
— Слушаю вас!

— Я пришел, собственно говоря, главным образом по
поводу заказа для «Оттаны»,— начинает Кренингер.— Но
у меня есть еще и другой вопрос. Может быть, вы помните
заявление некоего Пенкувена из уголовной полиции? Он
предлагал вести розыски совместно с народной полицией
и очень негодовал, когда мы ему запретили. Тот самый,
который жаловался потом на нас, что мы забрали у него
людей из-за этого всенародного опроса, помните?

Хэйдок кивает головой.

— Так вот, все это дело оказалось не таким уж пустя-
ковым. Банда, которой занимался Пенкувен, совсем рас-
поясалась. Несколько дней назад совершено первое убий-
ство, к счастью, в восточном секторе. Я думаю с этой бан-
дой надо побыстрее кончать. В последнее время наша по-
лиция и так оскандалилась, особенно в деле о детоубийце.

— И вы хотите организовать совместную облаву? —
прерывает Хэйдок.

— Пожалуй, это было бы лучше всего.

— Пенкувен... Пенкувен... Это не он ли хотел запре-
тить детективную литературу?

— Именно он.— И Кренингер рассказывает, как ору-
дует банда в последние недели, как она держит весь Бер-
лин в страхе, подрывая авторитет полиции и магистрата.
Все, ясное дело, задают вопрос, когда же банда, наконец,
будет схвачена. И поэтому, действительно, самое лучшее
сейчас...

— А почему именно сейчас, а не раньше? — спраши-
вает Хэйдок.

Тогда их совместной работе мешало политическое по-
ложение. Правда, на сегодня оно не изменилось, но банда
стала слишком опасной. Поэтому он, Кренингер, и считает
совместные действия западной и восточной, полиции крайне
необходимыми.

— И поэтому,— говорит Кренингер,— я прошу вас,
если в ближайшие дни такая просьба поступит к вам, от-
нестись к ней положительно.

Кренингер отирает пот со лба. Его злит, что он так
волнуется.

Хэйдок бормочет что-то невразумительное и, с размаху
бросая арахис себе в рот, говорит:

— Хорошо, посмотрим. Ну, что еще у вас там? Выкла-
дывайте.
В это утро Хэйдок и Кренингер долго беседуют об аме-
риканском заказе, который должен получить машинострои-
тельный завод «Оттана», находящийся в Веддинге, во
французском секторе Берлина.

в

— Конечно, это большая удача,— говорит советник
народной полиции Кенка,— но все же не столь большая,
как мы думали. Этот парень не бог весть какая находка.
Его-то мы рано или поздно все равно поймали бы.

— Как ты думаешь, почему он ничего не говорит?

— Кто его знает,— недоумевает Кенка.— Раньше, судя
во протоколам, он всегда во всем сознавался. А на этот
раз ни за что не хочет сказать самого важного: с кем он
работал, кто главарь банды, кто этот человек с пистоле-
том, убийца шофера Шмолки.

— Может быть, он боится,— замечает Карл Борнеман.

— Не знаю,— тянет Кенка и замолкает.

— Что-то слишком по-саксонски неопределенно.

Кенка слабо улыбается.

— Да,— говорит он,— поэтому он и не пошел к своим.
Заметил, что мы следим за ним, и не решился двинуться к
дружкам.

Карл Борнеман не совсем в этом уверен. Они уже
спорили по этому вопросу и никак не могли прийти к
единому мнению, нужно ли было арестовать Кечинского
сразу или нет? Сейчас Карл снова возвращается к этой
теме.

— А может быть, он все-таки встретился бы со
своими?

— Или сбежал бы в Западную Германию! Кто знает,
скоро ли поймали бы его там их полицейские. А я думал,
если мы его возьмем, он нам хоть что-нибудь да вы-
ложит.

«Да, но он молчит,— думает Карл,— и это наша боль-
шая неудача. Теперь он у нас, а толку что? Молчит. И ни-
чем нам не помогает. Вот если бы он был на свободе и
встретился со своими...»

— Представь,— говорит он,— был бы он на свободе п
пошел бы...

— Прекрати! — резко обрывает Кепка, все с тем же
саксонским произношением. Но Карл не обращает вннма-
ния на это. Впрочем, он не развивает и своего плана. Он
достаточно говорил о нем, и нет никакого смысла портить
сейчас отношения с Кенкой.

Но Кенка уже успокоился. Через несколько минут он
говорит:

— Знаешь, в чем дело? Он просто боится своих. Он
боится их мести даже сейчас, сидя у нас, а уж тем более,
если окажется на свободе. Может, он и не знает всех чле-
нов шайки, а может, он вообще не способен думать логично
и поэтому не может их выдать. Просто он перепугался.

Карл читает протокол допроса, впиваясь глазами в
каждую строчку. Он знает почти наизусть каждое предло-
жение, но, право, из него почти ничего не выудишь.

«Конечно, Кечинский боится, но если бы он загово-
рил...»

7

Огромный серый дом с множеством окон. Через одну
из его дверей должен выйти наконец этот человек. Если
не сию минуту, то через час, через два, четыре, пять часов.
Его трудно не узнать; он толще всех остальных. При таком
росте и такой толщине он двигается поразительно легко,
вряд ли кто-нибудь видел, чтобы чиновник уголовной по-
лиции Пенкувен ходил медленно.

Его-то и ждет Сосунок. Он стоял здесь еще вчера и ви-
дел, как Пенкувен уехал на машине. Он старался догнать
ее на своем велосипеде; небезынтересно знать, куда он на-
правляется. Вот и сегодня Сосунок на своем посту. Он
снова станет тенью этого толстяка, как только тот выйдет
из дома. Он изучит его привычки, выведает, где он живет.
Как ни странно, по адресной книге установить это невоз-
можно, ведь Пенкувен снимает комнату у хозяйки боль-
шой квартиры. И вот тогда на арену выйдет Тогаш.

Сосунок умеет терпеливо, часами стоять на одном ме-
сте. Нервы? Сосунок не знает, что это такое. Он переходит
то на одну сторону улицы, то на другую и не спускает глаз
с двери. При этом он все время думает о белокурой по-
дружке Тогаша, в которую безнадежно влюблен, но не
смеет к ней приблизиться, боясь получить хорошую
взбучку. Думает он также об Атце Кечинском, которого
вчера сцапала народная полиция. «Кто знает, может, его
действительно кто-нибудь выдал? Возможно, этот Пфаф-
нер, которого Кам недавно выгнал из банды? Да, с ним
получилось ужасно глупо. Парень в курсе всех дел, знает
в лицо всех членов банды, кроме двух новичков. Он может
нас предать. Кам уверен, что хитрее всех на свете, но
тут он прошляпил. Думает, что Пфафнер не донесет, по-
тому что сам попадется вместе с нами. А что если Пфаф-
нер пошлет анонимное письмо?.. Мы сядем, а он выйдет
сухим из воды».

Сосунок поглядывает на ворота и вспоминает о вче-
рашнем споре, который разгорелся у Кама с Тогашем по
этому поводу. Тогаш никогда еще не говорил так много,
как вчера: он бушевал, ругался, назвал Кама идиотом, ко-
торый всех погубит из-за своего тупоумия.

Прошел час, другой. Сосунок чувствует все усиливаю-
щийся голод. Ему хотелось бы узнать, сколько сейчас
времени. В час его должен сменить один из новичков.
Он думает о белокурой подружке Тогаша, которую, по
всем признакам, не прочь отбить Кам и которая так сильно
нравится ему самому. Но Сосунок знает, что ему нечего и
тягаться с Камом: он слишком молод, маленького роста
и к тому же у него такое смешное прозвище. Вот если бы
ему удалось совершить что-нибудь, что затмило бы славу
всех остальных!..

Сосунок рисует себе заманчивую картину: он герой
банды, все на него смотрят с восхищением, и белокурая
подружка Тогаша не может себе простить того, что рань-
ше не обращала на него внимания. И тут...

И тут машина Пенкувена выезжает из ворот. Сосунок
не может разобрать, сидит рядом с шофером этот полицей-
ский боров или кто-нибудь другой, но на всякий случай
он устремляется за автомобилем. По улицам Берлина не
очень-то просто гнаться на велосипеде за машиной. Со-
сунку приходится использовать все свое уменье, напрячь
все силы, чтобы не отстать. Пот льет с него градом. И все-
таки эта бешеная езда доставляет ему удовольствие. Ино-
гда он видит машину далеко впереди, время от времени
она исчезает в потоке других автомобилей. Но на пере-
крестках он ее догоняет.

Мелькает улица за улицей. И вот машина останавли-
вается перед зданием полицейского участка в северной ча-
сти города. «Наверно, у него здесь какое-нибудь дело,—
предполагает Сосунок.— Но это был Пенкувен, я его хо-
рошо разглядел, когда он входил в участок»*
Прислонив велосипед к краю тротуара. Сосунок стоит,
тяжело дыша. Сердце его бешено колотится, по он дово-
лен: он не отстал от машины, и пусть кто-нибудь другой
сумеет это сделать! Нет, право, он прирожденный гон-
щик. Конечно, ростом он невелик, по среди профессиона-
лов тоже есть парни не выше его. А может быть, он под-
растет еще немножко. Во всяком случае белокурая по-
дружка Тогаша страшно удивилась бы, если бы он в один
прекрасный день...

Внезапно размышления Сосунка прерываются самым
необыкновенным образом. У входа происходит нечто пора-
зительное, из ряда вон выходящее и притом таящее для
него самую непосредственную опасность. Сосунок, потря-
сенный, смотрит на это чудо. Он был бы меньше удивлен,
если бы Пенкувен вышел на четвереньках, а колонны пу-
стились бы в пляс. Это чудо, при виде которого у Сосунка
кровь остановилась в жилах,— молодой человек, выходя-
щий из участка. Его зовут Иоахим Пфафнер.

«Значит, Тогаш прав! — мелькает у него в голове.—
Значит, Пфафнер предал Атце. Вот он где встречался с
Пенкувеном...»

Сосунок сразу потерял к толстяку Пенкувену всякий
интерес. Теперь он уверен, что самой большой, самой вели-
чайшей опасностью является Пфафнер, этот безобидный
свидетель уличного происшествия. Сосунок вскакивает на
велосипед и срывается с места, решительно нажимая на
педали.

Через двадцать минут Кам тоже уверен, что Иоахим
Пфафнер — предатель. Как это раньше говорили в Фрей-
коре и в Черном Рейхсвере?.. Предателя покарает тайное
судилище!

Глава пятнадцатая

ПОДГОТОВКА

1

Июль 1951 года. Демократический сектор Берлина пре-
вратился в огромную строительную площадку. Сооружение
спортивного зала на Сталиналлее близится к концу, так же
как и стадиона на Кантианштрассе. В Фридрихсхайне
тоже кипит работа: сооружается оснащенный по послед-
нему слову техники большой бассейн для плавания. У вок-
зала на Фридрихштрассе заботливые руки высаживают
молодые деревца, чтобы превратить покрытые развали-
нами пустыри в зеленый сад. Идет уборка на Алексан-
дерплац, а также на Егерштрассе и Унтер-дсн-Л инден. По-
всюду строительные леса, во всех частях города расчи-
щают улицы от развалин. Станции городской электрички
и подземки неузнаваемы, стеклянный купол снова подни-
мается над вокзалом Александерплац. Повсюду разби-
вают палисадники, приводят в порядок поврежденные
витрины, на балконах в ящики высаживают цветы. Во всем
чувствуется — Берлин готовится встретить гостей. Не за
горами уже день, когда они многотысячным потоком
хлынут в немецкую столицу на Всемирный фестиваль мо-
лодежи.

В эти дни в центре Берлина пыльно. В одном месте
клубится белое облако — это сгружают цемент; в дру-
гом — сносят остатки стены, и в воздух поднимается се-
рая пыль; чистят черепичные крыши, возводят металличе-
ские конструкции, закладывают фундаменты для киосков.
Уже целую неделю колесит Вилли Борнеман на своей
трехтонке по улицам Берлина. Он помогает перевозить
скамьи для спортивного зала на Сталиналлее и лес для
высоких триумфальных арок, которые будут переброшены
через улицы. Иногда он ездит на Металлургический комби-
нат на Одере и удивляется, как быстро там идет строи-
тельство.

Пожалуй, в демократической части Берлина нет ни од-
ного человека, который в эти дни не был бы захвачен лихо-
радочной подготовкой к фестивалю. Специальные квар-
тирьеры ходят из дома в дом, домашние хозяйки ломают
головы над тем, куда бы поставить в своих владениях еще
одну койку. ТО и кооперативы заготовляют большие за-
пасы продуктов, транспортные организации набирают
девушек и срочно готовят из них кондукторов, чтобы бес-
перебойно обслуживать транспорт во время фестиваля.
Репетируют кружки самодеятельности СНМ, тренируются
спортсмены, и в высоком здании на Александерплац, в ко-
тором разместилось оргбюро фестиваля, ночью не гаснет
свет.

У Марии Борнеман в эти дни тоже много дел. Однажды
вечером она прочла в газетах, что многие дома пре-
доставят квартиры для гостей, и подумала, что в их доме
еще, собственно говоря, ничего не сделано. Правда, к ним
приходили товарищи из СНМ, интересовавшиеся этим
вопросом, но после их посещения мало что изменилось.
Настоящего отклика это не вызвало. А где наглядная
агитация? Разве кто-нибудь собирает деньги? А как рас-
чистить узкую полоску земли, что перед домом? Мария
Борнеман считает, что так дальше дело идти не может!
Она даже немного повздорила с жильцами и все ворчала
на своих домашних: «Везде вы готовы работать, только
не в собственном доме. А разве не с него надо было на-
чать!»

— Это мы предоставляем тебе,— смеясь, ответила
Марго и ушла тренироваться на стадион.

— Хорошо, нечего сказать! — крикнула ей вдогонку
Мария.— Умно придумано! Я должна здесь одна разры-
ваться.

Через некоторое время, обращаясь к своему внучку
Михелю, она сказала:

— Слыхал? Пусть они не думают, что мы будем сидеть
сложа руки. Знаешь что? Они нам совсем не нужны, мы с
тобой и вдвоем справимся.

И Михель, ответив «вобомда», завизжал от удоволь-
ствия и повалился на кушетку. Ведь он теперь совсем боль-
шой, может уже сам, почти без помощи, забраться на ку-
шетку, сказать «да» или «нет», забавно покачивая при
этом головой, и даже подняться по лестнице, если его кто-
нибудь держит за руку.

Итак, Мария и Михель Борнеман отправляются в путь,
чтобы выяснить, чем их дом может помочь фестивалю. Они
поднимаются на чердак и осматривают его. А ведь, пожа-
луй, если его как следует оборудовать, здесь вполне
можно разместить пятьдесят человек. Затем они заходят
в квартиры. Ведь не зря еще перед всенародным опросом
был организован домовый комитет защитников мира. Для
чего же он существует, если сейчас не займется фестива-
лем? И Мария добилась своего — созвано общее собрание
жильцов. Все собрались на чердаке. Принесли с собой
стулья и табуретки и уселись в кружок между печными
трубами, веревками для белья и паутиной, свисающей с
балок. Почтальон с первого этажа пришел вместе со своей
женой. Тут были супруги-пенсионеры, булочник, кондук-
торша трамвая со своими двумя сыновьями, токарь, про-
давщица и переводчик.

Давно бы нужно нам собраться, рассуждают они. Да
тяжелы мы на подъем, чего там говорить! Ждем каких-то
специальных приглашений. А вот теперь все собрались
и, конечно, фрау Борнеман права: мы должны что-то сде-
лать. Здесь на чердаке разместить молодежь? Не слишком
ли это трудно! Надо, чтобы здесь было уютно! Да, конечно.
И еще нужно снова разбить газон перед домом, а то та-
кой вид, будто война только вчера кончилась. Это пусть
сделают мужчины, а женщины пока как следует уберут
чердак. В воскресенье? Почему же ждать до воскресенья?
Завтра! Договорились? Завтра вечером!

На следующий вечер на чердаке встретились пенсио-
нерка, жена булочника, продавщица и дочь переводчика.
Сыновья кондуктора натаскали воды. Все было перевер-
нуто вверх дном, но в конце концов чердак засверкал.
Мужчины с деловым видом вертелись тут же. Здесь нужно
прибить полки, предлагают они, а здесь постелить солому.
Только, конечно, нужно положить доски, чтобы не раста-
скать ее. Это можно сделать на следующей неделе.

— Как на следующей неделе? — кипятились женщи-
ны,—завтра — крайний срок.—Они бы и сегодня сделали...

Но тут уж и мужчины не пожелали срамиться.

— Доски я достану у себя на работе,— заявляет Вилли
Борнеман.— Полку обещает принести булочник; он может
обойтись и без нее.

— А как насчет занавесок? — подтрунивают мужчины.

В ближайшие дни чердак начинает принимать все бо-
лее жилой вид. Переводчик приносит красную ткань, кото-
рой завешивают поврежденную стену. Жена булочника
(она когда-то получила богатое приданое, и у нее ничего
не пропало во время войны) вынула из своих сундуков
несколько ярких кусков материи, из которых можно сшить
приличные занавески. Токарь подправил окно, сыновья
кондуктора притащили наверх доски, которые Вилли Бор-
неман сбросил со своей машины. И тут же среди всех этих
занятых работой взрослых расхаживает маленький Ми-
хель, смотрит, визжит от удивления и радости. Он возбуж-
ден ничуть не меньше и даже гораздо больше, чем все
остальные.

Кипит работа и на газонах перед домом. Исчезают кон-
сервные банки и битые кирпичи, лопаты рыхлят слежав-
шуюся землю. Вилли Борнеман привозит из Мекленбурга
много красивых цветов; они там дешевле, чем в Берлине.
Нельзя транжирить из скромной кассы домового коми-
тета, которой и так уже туго приходится в эти дни. Ингс-
траут Борнеман высаживает вечером цветы перед домом.
Только один человек не принимает участия в работе,
объединившей в эти дни всех жильцов. Это Карл Борне-
ман. Едва придя домой, он, смертельно усталый, валится
в постель и, не выспавшись, снова поднимается по звонку
будильника.

— К сожалению, я не могу принять участия в вашей
работе,— говорит он жене булочника, возглавляющей до-
мовый комитет.— Нельзя ли мне внести двадцать марок в
фонд комитета?

— Можно!

Берлин усиленно готовится к приему гостей. Об этом
свидетельствуют и самые крупные и самые мелкие меро-
приятия. То, что происходит сейчас в этом доме на улице
Димитрова, повторяется в тысячах других домов. Оста-
лось несколько недель до начала Всемирного фестиваля
молодежи. За это короткое время Берлин будет готов к
приему гостей.

2

«Чудной, верно, они народ,— думает Гюнтер Пфафнер,
поднимаясь по лестнице.— Сидят в четырех стенах и пи-
ликают. Наверно, все они больны, не способны к настоя-
щей работе, вот и занимаются этакой чепухой».

Гюнтер Пфафнер чувствует себя довольно скверно, вы-
полняя это поручение. С молодыми рабочими и работни-
цами «Оттаны» все было просто. Им легко разъяснить зна-
чение Всемирного фестиваля, и там он поработал недаром.
Результаты налицо. Но как подойти к этим скрипачам?
Вот задание получил!.. «Раньше, еще до СНМ, я мог де-
лать, что хотел. Писал лозунги на домах с Вольфгангом и
его отцом, если вздумается. А теперь я должен делать и
то, чего мне вовсе не хочется. Вот как сейчас, например».

«Брек — так, кажется, зовут этого человека. На первом
этаже — не живет, на втором — тоже, на третьем — тоже
нет. Забрался куда-нибудь на верхотуру и сидит там,— ду-
мает Гюнтер,— как они это вообще любят. Что же мне
сказал группорг?» И Гюнтер вспоминает их разговор.
Группорг сказал, что это молодые музыканты, любящие
классическую музыку, и, наверно, они заинтересованы в
том, чтобы ее не вытеснил джаз. Гюнтеру, конечно, извест-
но, почему американцы импортируют в Германию свою
джазовую музыку: она помогает разрушать националь-
ную культуру, а значит и нацию вообще, и облегчает аме-
риканцам вербовку людей.

— Знаю,— сказал Гюнтер, хотя в этих вопросах он
разбирался очень слабо.

Ему было ясно, почему американские фабриканты хо-
тят новой войны. Он мог написать ночью на виадуке:
«Американцы, убирайтесь домой!», его не испугали вы-
стрелы западноберлинского полицейского, и он в следую-
щую же ночь отправился с листовками через сектораль-
ную границу. Но в вопросах культуры...

— Во всяком случае сходи к ним,— сказал групп-
орг,— и предложи им принять участие в фестивале. Ведь
мы будем заниматься не только спортом. Надо показать
наши достижения и в области культуры.

Четвертый этаж. Действительно, через двери слыш-
но — кто-то играет на скрипке. «В это время, говорят, они
всегда играют». Он нажимает кнопку звонка. Какая-то
женщина открывает дверь.

— Я хотел бы поговорить с музыкантами и прежде
всего с господином Бреком.

Гюнтера впускают. В комнате сидят четыре человека.
Трое юношей и одна девушка. Перед ними пюпитры, а в
руках скрипки. Один из них играет на каком-то большом
инструменте. Виолончель, догадывается Гюнтер. На цы-
почках подходит он к стулу, на который ему указала жен-
щина, выходя из комнаты. Дверь она плотно прикрыла
за собой. Он боится помешать. Но молодые люди не пре-
кращают игры. Иногда на секунду они отрывают взгляд
от нотных тетрадей и продолжают играть. Они совсем нс
похожи на больных, убеждается Гюнтер. Оказывается, они
совсем не калеки, которые играют на скрипке потому, что
не способны ни к какому другому труду. Они выглядят как
самые обыкновенные юноши. Только один, вот тот в
очках, немного хил, но лицо у него очень умное. Действи-
тельно умное, а не только из-за очков. А девушка? Де-
вушка в сущности очень красивая.

Поглощенный разглядыванием музыкантов, Гюнтер
почти не слышит музыки; она его не интересует. И все-таки
постепенно мелодия захватывает его. Ему никогда не при-
ходилось заниматься музыкой, и он внушил себе, что со-
вершенно немузыкален. Но теперь он прислушивается,
так как ничего другого ему не остается делать. Топ задает,
видимо, вой та скрипка, решает Гюнтер, она играет боль-
ше всех. И как только наступает пауза, все смотрят на
этого скрипача, пока он не кивнет головой; тогда игра
продолжается. Ага! Капельмейстер. Наверно, это и есть
Брек, догадывается Гюнтер. Иногда ему кажется, что
играет один Брек; но вскоре он слышит, что играют все, и
так слаженно, будто звучит один инструмент. Вот повто-
ряется мелодия, которая уже звучала. Гюнтер узнает ее:
вот тоненькие звуки быстро, словно по лестнице, бегут
вверх и, слившись, обрываются глубоким, долгим аккор-
дом. И снова звуки поднимаются вверх, виолончель умол-
кает. Они достигают вершины — вот в игру вступает
виолончель. Величаво и торжественно, она с железной
уверенностью сливает множество звуков в спокойный
поток.

Эту музыку Гюнтер не раз слышал по радио, но так,
между прочим. Он никогда не заставлял себя вслушаться
в нее внимательно. А сейчас, как это ни странно, она до-
ставляет ему удовольствие. Не потому ли, что перед ним
сидят сами музыканты. Юноша в темных очках, Брек, ко-
торый кивком головы направляет оркестр, девушка в бе-
лой блузке, похожая на ангела,— взгляд ее больших кра-
сивых глаз прикован к нотам. И на лице ее тихое, глубо-
кое, светлое спокойствие.

Затем все четверо сразу кончают. Они вздыхают, улы-
баются друг другу, переворачивают ноты. Один из них об-
ращается к Гюнтеру:

— Вы к кому-нибудь из нас?

—- Ко всем сразу,— отвечает Гюнтер.

Виолончелист улыбается:

— А я думал — вы к Бреку.

Брек говорит товарищам, что он никогда не видел
этого молодого человека, но все равно, пусть тот объяснит,
что ему нужно. И пусть извинит их, что они не прервали
игры. Но он в свою очередь думал, что господин —
знакомый одного из членов его кружка. И хотел
только...

— Моя фамилия Пфафнер,— говорит Гюнтер.— Я при-
шел к вам поговорить о музыке.— Он чувствует, что
объясняет неуклюже, начинает нервничать и окончательно
запутывается. Однако он решительно берет себя в руки
и ясно излагает все, что хотел сказать. Он говорит о Все-
мирном фестивале молодежи, о его значении, затем раз-
говор переходит на вопросы культуры, и Гюнтер окон-
чательно пугается: в этой области он профан! Зато он
достаточно сведущ для того, чтобы опровергнуть лжи-
вые измышления РИАС, которые она распространяет
о фестивале.

— Там вы встретите товарищей по профессии,—
усердно агитирует Гюнтер,— приезжайте, посмотрите
сами. Вы сможете выступить перед молодежью, погово-
рить с друзьями. А здесь, в Западном Берлине, вам вряд
ли уделяют много внимания!

Постепенно Гюнтеру удалось расшевелить эту четверку.
Да, они приедут. И они благодарят за приглашение. Им
кажется, что там будет действительно интересно. Все чет-
веро поставили свои имена в списке участников третьего
Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Берлине.

Гюнтеру здесь больше нечего делать, и он мог бы уйти.

— Не разрешите ли, только если я вам не помешаю,—
говорит он робко,— послушать еще немного?

з

— Сегодня Вилли не отвертится,— заявляет парторг
предприятия перед собранием. Некоторые удивлены: разве
Борнеман что-то натворил? Но собрание проходит без
всяких сенсаций. Представители СНМ, профсоюза, СЕПГ,
дирекции совещаются по поводу подготовки к Всемирному
фестивалю. Они обсуждают вопросы наглядной агитации,
шефства, неудовлетворительную работу спортивного обще-
ства и культкомиссии. Пункт за пунктом рассматривают
они все, что сделано и что еще должно быть сделано.

Во время короткого перерыва парторг улыбается про
себя. «Сегодня Вилли от меня не уйдет! Тогда, во дворе,
он просто сбежал, сегодня ему это не удастся. Он получит
задание и должен будет его выполнить!»

— Пункт восьмой: транспорт во время фестиваля. Пе-
ред нашим предприятием стоят совершенно определен-
ные задачи: перевозка молодых участников фестиваля
из городов республики в Берлин, с окраин столицы — в
центр, где будут проходить соревнования, спектакли
и так далее. Наше предприятие для этой цели выделяет
шесть грузовых машин, которые на время фестиваля обра-
зуют самостоятельную группу с собственным руководи-
телем. Это довольно трудное дело. Кого вы предлагаете
в качестве руководителя?
Не успел прозвучать этот вопрос, как парторг вы-
крикнул:

— Вилли Борнемана! Думаю, мне не нужно обосновы-
вать свое предложение.

— Есть еще кандидатуры? Кто против? Ну как, Вилли,
согласен?

Хотя Вилли и страшится немножко этого задания, но
кому же еще его поручить?

— Согласен! — говорит Вилли.

Больше всех доволен секретарь. Он очень хорошо по-
мнит разговор во дворе несколько недель назад. Тогда
Вилли отказался принять гараж. «Нет, не могу»,— сказал
он. Теперь он должен будет показать, что может спра-
виться и с гораздо более трудными задачами. Посмотрим,
какие отговорки найдет он после этого.

Глава шестнадцатая

ЛИСА ПОПАДАЕТ В КАПКАН

1

Понедельник — обычный будний день. Утром Берндт
Альсен сидел над своими книгами и занимался. В полдень
он подымается и идет к Эдингеру.

«Сегодня попрошу шефа,— решает он,— освободить
меня завтра с трех до семи. В последнее время я столько
перерабатывал... Завтра поеду в Обершеневейде и подо-
жду Марго. Просто дождусь у ворот завода». Берндт пред-
ставляет себе, как она испуганно вздрогнет, и заранее под-
бирает слова, способные, по его мнению, как можно скорей
восстановить между ними мир. «Завтра все уладится,— ду-
мает он.— Поговорим по душам. Мы ведь не малень-
кие?»

В самом хорошем настроении подходит он к закусоч-
ной Эдингера, нажимает ручку и налегает на дверь, как
тысячи раз за последние годы. Но дверь впервые не от-
крывается.

Берндт удивлен и, не понимая, в чем здесь дело, идет
через черный ход и нажимает ручку двери в кухню. Дверь
не заперта.

Плита остыла, из кастрюль не идет пар, никто не чи-
стит картофель и не переворачивает шницеля в шипящем
жире. Не видно пн фрау Эдингер, пи старухи, которая не-
сколько месяцев назад запила место Марго. Кухня вы-
мерла. Только у входа в общий зал сидит на стуле поли-
цейский народной полиции.

— Добрый день,— говорит Берндт,

— Добрый день. Что вам нужно?

— Хм... собственно, я здесь кельнер,

Полицейский встает и идет к Берндту.

— Ах, так! — говорит он.— Господин Альсен. Да? Вас-
то мы как раз и ждем. Нам не хотелось заезжать за вами
на квартиру, так как мы знали, что вы все равно должны
прийти. Садитесь, пожалуйста, и подождите минутку.

Полицейский произносит все это очень спокойно, но не
особенно дружелюбно.

Берндт садится. Мысли лихорадочно мелькают у него в
голове: «Эдингера нет. Закусочная закрыта. Фрау Эдин-
гер тоже нет. Они не хотели забирать меня на квартире.
Ждали здесь...»

— Что же, собственно, случилось?

— Ничего не могу вам сказать, узнаете обо всем в свое
время.

«Ну,— думает Берндт,— он не очень вежлив, говорит
со мной, как полицейские с преступниками на экране.
Не совсем так, но все же... Что здесь произошло? Эдин-
гер?» Но тут ему приходит в голову, что он сам не очень-то
чист. Он тоже некоторое время продавал сигареты из-под
полы. «Впрочем, вряд ли это причина,— думает он,— тогда
они не забрали бы Эдингера. А с чего ты взял, что Эдин-
гер арестован? Только, пожалуйста, без паники!»

Берндт рассматривает полицейского, который подошел
к плите. Загорелый, похож на спортсмена. На ремне пи-
столет. «Интересно, станет он стрелять, если я побегу?» —
думает Берндт. Но Берндт вовсе не собирается бежать, да
и зачем ему это? А все-таки ему хотелось бы знать, вы-
стрелил бы полицейский или нет.

Берндт сидит четверть часа, полчаса. Наконец приходит
еще один полицейский.

— Это господин Альсен, кельнер,— сообщает его кол-
лега.

— А-а! — удовлетворенно тянет вновь пришед-
ший.

«Почему так многозначительно? — удивляется Берндт.—
Что он может знать обо мне?»
Полицейские предлагают Берндту следовать за ними.
На улице стоит легковая машина. Через двадцать минут
Берндт сидит в комнате комиссара в президиуме народной
полиции на Нейе-Кенигштрассе.

— Ну, рассказывайте все, что вы знаете,— предлагает
тот Берндту.

— О чем? — спрашивает Берндт,

Стекло кабины грузовика разбилось о ветку, которая
выдавалась далеко вперед на дорогу. Замерзший шофер
хотел погреть руки у газогенератора. Но генератор ока-
зался холодным, и в нем обнаружили кофе.

С этого все началось. А кончилось тем, что однажды, в
понедельник на рассвете, народная полиция арестовала
главаря шайки спекулянтов по имени Эдингер. В это утро
и еще кое-кого подняли с кроватей, и под одной из них об-
наружили свинцовые трубки, разрезанные на небольшие
части. В этот день народная полиция арестовала и тех, кто
не занимался спекуляцией, но мог быть замешан в ней;
фрау Эдингер, женщину, чистившую у нее на кухне кар-
тофель, кельнера Берндта Альсена. Полиция составила
протоколы, ведет допросы, сопоставляет показания. В за-
кусочной на Шенхаузераллее полицейские народной по-
лиции опустили железные жалюзи. Закрыто!

2

«Ну и дура же я была! Стоять около двери и не ре-
шиться войти!» — думает Марго Борнеман.

Понедельник. Вечер. Марго идет по Шенхаузераллее.
Она непременно разыщет Берндта, поговорит с ним, и все
уладится. Конечно, она была права, но ей нужно было
объясниться с ним, а не убегать. Она вела себя, как дев-
чонка!

«Еще пятьдесят метров, еще сорок, потом нажму ручку
двери и увижу Берндта. Я не остановлюсь перед дверью,
как в прошлый раз, а то меня опять охватят дурацкие со-
мнения. Я иду решительно и так же решительно войду в
дверь. Никакие сомнения меня не остановят».

Еще тридцать шагов.

«Подожду, когда он освободится, а пока сяду тихонько
за стол, буду пить лимонад и смотреть, как он обслужи-
вает». Марго радуется. Сейчас она увидит, как он пере-
ходит от одного столика к другому в своем черном костю-
ме, который она когда-то находила ужасным.

Еще двадцать шагов...

И вдруг Марго замечает, что жалюзи опущены. Двери
не открываются. Она идет через черный ход. «Кухня»,—
написано на двери, за которой она работала несколько
лет. Но здесь тоже закрыто. Марго поднимается наверх и
звонит у квартиры Эдингера. Глухо доносится дребезжа-
щий звук. Никто не открывает. Марго стоит и думает о
том, что здесь могло случиться и что ей делать. Но тут
открывается другая дверь и высовывается какая-то жен-
щина. Узнав Марго, она быстро подбегает к ней и возбуж-
денно говорит:

— Сегодня утром полиция арестовала Эдингера. По-
думайте только! И его жену. Да, да! Их увезли на авто-
мобиле, и полицейский целый день сидел на кухне. Что на-
творил этот Эдингер? Он всегда казался мне подозри-
тельным... Стоит лишь посмотреть в его глаза. И я всегда
говорила это своему мужу... Да! А днем полиция забрала
и кельнера. Я сама видела из окна. Я в это время стелила
постели и случайно увидела, как полиция увозила кель-
нера. Я ни за кем не шпионила, но ведь все происходило
на глазах у всех. Да, интересно, что это за дело. Я никогда
не доверяла Эдингеру, скрытному, подозрительному.
И всегда говорила своему мужу...

— Так,— тихо говорит Марго,— спасибо.

Она спускается вниз. Колени ее дрожат, она держится
за перила, чтобы не упасть. Но девушка не видит перил,
не чувствует, как дрожат у нее ноги. Взгляд ее широко
раскрытых глаз неподвижен. В сознании, где только что
роилась масса всяких мыслей, пусто. Ей хочется сесть,
только сесть...

3

Понедельник. Ночь. На нарах в узкой и высокой ка-
мере плохо спится. А когда на рассвете в полузабытьи на-
конец начинаешь дремать, служитель, приносящий зав-
трак, прерывает тяжелый сон. Вторник. Тот же самый
письменный стол, тот же комиссар.

— Да, в последние месяцы с Эдингером часто сидели
какие-то люди в отдельной комнате позади зала. Нет, я
думаю, что жена его ничего не знала. Эдингер очень часто
отсутствовал, и мне приходилось управляться одному. Что
это были за люди? Не знаю. Наверно, узнал бы некото-
рых, я подавал им иногда пиво. Обычно они выходили
через черный ход. Нет, по имени я никого не знаю.

Вечер. Та же камера. Удивительно: несмотря ни на что,
ужин кажется таким вкусным. Служитель, который уже
приносил завтрак и обед, приносит миску супа. Берндт
улыбнулся этому человеку и в первый раз со вчерашнего
полдня почувствовал, что к нему возвращается хорошее
настроение. «Сегодня вечером хотел зайти за Марго..
Снова ночь. На этот раз он спит — спокойным, глубокий
сном. Утром Берндт делает восемьдесят приседаний, хотя
собирался сделать сто. В соседней камере кто-то насви-
стывает. «Ну что ж, и такое случается. Конечно, они сего-
дня выпустят меня». Завтрак: невкусный теплый кофе.
Опять удовольствие от встречи с живым человеком, кото-
рый приносит завтрак. Потом несколько дней — ничего.
Его не допрашивают. Сегодня уже среда. «Конечно, поли-
ция, если у нее есть подозрения, имеет право арестовать
и невиновного. Ведь они могли предположить, что я в од-
ной шайке с Эдингером. Да, Эдингер! Он действительно
вел себя последнее время как-то подозрительно. Сегодня
им следовало бы меня выпустить! Воображаю, как пере-
пугался отец. Откуда ему знать, что я ни в чем не за-
мешан? Нет, сегодня они должны меня выпустить!»

4

— Запираться больше нет смысла,— говорит Эдин-
гер, снова сидя перед письменным столом, за которым
уже давал показания его кельнер.— Вы и так почти все
знаете.

И он заявляет, что вовсе не собирается покрывать
идиотов, из-за которых попал в тюрьму. А иначе полиции
не видать бы его, как своих ушей. Кого другого, но его —
нет.

— Ну, выкладывайте! — говорит комиссар.

Да, он как раз и хотел это сделать. Он все равно по-
пался и совершенно не понимает, почему другим должно
быть лучше, чем ему. Грех пополам и беда пополам, не-
ужели ему одному здесь торчать?

— Могу назвать Ферхока и Ауфмана. Они приносили
мне цветной лом. Обычно электропровод. Разумеется, они
его попросту срезали. Переправляли через границу другие
люди. Двоих вы уже арестовали. А третьего, по-видимому,
нет. Это Иоахим Пфафнер. Он только в последнее время
стал участвовать в наших делах. Но работал чисто, А с За-
пада приносил кофе. Пусть полиция займется им. Чем он
лучше других?

Комиссар записывает. Эдингер называет ему адреса.
Где живет Пфафнер? Этого Эдингер не знает. Во всяком
случае там, в западном секторе. Вероятнее всего — в Вед-
динге. Эдингер рисует своего сообщника со всеми подроб-
ностями, какие в состоянии припомнить.	<

— Уж раз вы во всем признаетесь, скажите, что со-
бой представляет Альсен, ваш кельнер?

— Отпустите его,— говорит Эдингер,— к делу он ни-
какого касательства не имеет и ни о чем не знает.

Комиссар с ним согласен.

В полдень Берндта выпускают. В этот же час народная
полиция сообщает западной полиции, что некий Иоахим
Пфафнер, проживающий, по всей вероятности, в Веддин-
ге, подозревается в укрывательстве краденых вещей. И хо-
тя полиция Западного Берлина избегает сотрудничества,
но за сведения, которые облегчили бы ей работу, она всег-
да благодарна.

5

Маргарин растекается по сковородке, закипает, пропи-
тывает коричневые корочки, оставшиеся еще от вчерашней
картошки, и начинает шипеть. Но вот брызжущий жир
покрывается стекловидной белой массой, в середине пла-
вают золотые полушария желтка. Щепотка соли. Осталь-
ную работу доделывают раскаленные спирали электриче-
ской плитки.

Иоахим Пфафнер готовит себе глазунью. Яйца он при-
нес из демократического сектора. Три булочки, которые
лежат около сковородки, тоже куплены по ту сторону гра-
ницы. «Вкусно пахнет!» — радуется Иоахим.

Впервые за этот день он доволен. Вчера, во вторник, он
ходил к Эдингеру за новым заданием. Но закусочная ока-
залась закрытой. Сегодня утром он снова побывал там.
Железные жалюзи все еще были опущены. В булочной на
этой же улице он узнал, что Эдингера арестовали. «Ви-
димо, спекулировал сигаретами,— предположила булочни-
ца.— Все владельцы ресторанов сейчас занимают^ этим».
Впрочем, Иоахим лучше знал, в чем дело. *	.
«Кончились мои доходы,— думает он, снимая яичницу
со сковородки и отыскивая ножик.— Крышка. С макинто-
шем опять ничего не вышло. На еду денег ненадолго хва-
тит. Ну, а макинтош — пиши пропало. Будь оно все про-
клято!»

Иоахим не раз уже думал о том, что полиция может им
заинтересоваться. Что если Эдингер или один из его лю-
дей проболтаются? Но Иоахим тотчас отбрасывал эту
мысль.

Нет, ни Эдингер, ни другие этого не сделают.

Разве кто-нибудь станет выдавать своих!

«Нет, об этом и думать не стоит. Но дело все-таки
дрянь. Где найдешь сейчас работенку? Ко всем прочим
неприятностям — надо платить за квартиру. Не очень
много, но все же».

Комнату, в которой Иоахим лакомится яичницей, стро-
го говоря, нельзя назвать комнатой. Это маленькая камор-
ка под крышей, с косым потолком и крохотным окошеч-
ком. Трухлявые, источенные червями потолочные балки и
стены, с которых сыплется пыль. Половицы разошлись, и
через щели и дыры в двери проникает тяжелый чердач-
ный воздух. И в самой комнате воздух не лучше. Да и от-
куда ему быть хорошим, если солнце день-деньской неми-
лосердно палит, накаляя кровлю. Впрочем, это еще не все
недостатки комнаты.

Иоахим обычно только ночью бывает в каморке, в ко-
торой стоит кровать, стол и колченогий стул. Ведро и стен-
ная полочка составляют остальное убранство этого поме-
щения, если не считать титульного листа иллюстрирован-
ного журнала, который Иоахим прилепил к стене. Утром,
когда в комнатушке становится слишком жарко и душно,
Иоахим уходит и возвращается обратно поздно вечером,
когда солнце давно уже село. Днем он купается, ищет ра-
боту, просто болтается без дела. Раньше ему перепадала
работа от Эдингера, но теперь и этому пришел конец.
Искать работу тоже скоро надоест, все равно беспо-
лезно.

Яичница, съедена. Иоахим кусочком хлеба подбирает
жир с тарелки и со сковороды. «Очень вкусно, но мало-
вато. Может быть, завтра мне удастся достать грибов, сей-
час они недороги, а это довольно вкусная штука. Мать
готовила их всегда под густым соусом...» Иоахим отго-
няет воспоминания. Он не хочет больше думать ни одоме,
ни о Хильде. Все уже позади. Какой смысл грустить о том,
что прошло! И все-такн он часто лежит на кровати и пред-
ставляет себе Хильду. Вот она идет, смеется, говорит. Вот
он видит, как она перебегает улицу ему навстречу и улы-
бается. Он видит ее за столом, вспоминает ее странную
манеру держать сигарету между пальцами. «Нам было
хорошо,— вспоминает он,— нам было хорошо даже без
денег!»

Иоахим ставит сковородку и тарелку на полку и задви-
гает плитку под кровать. «Сегодня вечером опять чертов-
ски жарко,— думает он.— Не пойти ли еще немножко про-
гуляться?» Но он тяжел на подъем. «Ничего, как-нибудь
перенесу жару, успею еще намерзнуться зимой в этой
комнате».

Но ему не придется мерзнуть.

Он снимает рубашку и ложится на кровать.

«Зашел бы кто-нибудь, пускай хоть брат с его неле-
пыми коммунистическими взглядами». Но никто не при-
ходит. Кам его выгнал, Хильда нашла себе другого.

Но именно в этот вечер к нему приходят гости. Лежа
в постели, он слышит шаги на лестнице. Должно быть,
двое. На чердак часто поднимаются жильцы развесить
белье или поставить что-нибудь. Иоахим не сразу понял,
что это идут к нему. Шаги замирают. Двое на лестнице
тихо перешептываются. Иоахим через дверь слышит их
шепот, но не может понять, о чем они говорят. «Мужчи-
ны,— устанавливает он по голосам,— их двое». Они
умолкают и продолжают стоять на месте. «Полиция!» —
мелькает у него в голове. Они снова шепчутся. Затем один
из них кричит:

— Эй, Пфафнер!

— Да,— отвечает Иоахим.— Войдите!

Он спускает ноги с постели, подходит к двери, откры-
вает. Двое пришедших приближаются, он не может раз-
глядеть их в полумраке чердака. Только когда они подхо-
дят совсем близко, он узнает их. Это Сосунок и Тогаш.

— Так вот ты где живешь,— говорит Сосунок, усев-
шись на постель. Тогаш остался в дверях.

— Да,— отвечает Иоахим. Ему очень хотелось бы
знать, как это им удалось разыскать его. Ему хотелось бы
знать, зачем они пришли к нему. Может быть, у них есть
к нему дело? Может быть, они снова хотят взять его в
банду?
— Чертовски жарко здесь наверху,— говорит Со-
сунок.

— Да,— соглашается Иоахим. Он подумывает, не на-
деть ли ему рубашку, ио остается как есть и садится ря-
дом с Сосунком на постель. Тогаш все еще стоит, присло-
нившись к двери, держа руку в кармане.

— Да, у меня тут не очень шикарно! — говорит Иоа-
хим.

— А мы думали, ты заработал недавно кучу денег.

«Почему он говорит с такой усмешкой? — думает
Иоахим.— Он-то откуда знает?»

— Было, да прошло!

— Так, так.— Через некоторое время Сосунок снова
повторяет: — Так!

Три человека — слишком много для этой комнаты.
Воздух и без того здесь тяжелый, а сейчас Иоахим чув-
ствует, что ему не хватает кислорода. Он тяжко и преры-
висто дышит. Посмотрев на Тогаша, Иоахим замечает,
что тот продолжает держать руку в кармане. «Сказали бы,
наконец, что им нужно»,— думает Иоахим.

— Курить нечего! Нечем вас угостить,— говорит он.

— А нам и не нужно.

Сосунок с самого начала был не особенно любезен, но
эти слова прозвучали прямо враждебно. Иоахиму кажет-
ся, что воздух стал еще тяжелее, чем минуту назад.
«Должны же они наконец сказать, чего они хотят!»

— А мы думали, у тебя теперь денег куры не клюют,—
говорит Сосунок.

— Да вам деньги, что ли, нужны?

— Своих хватает. Просто мы думали, что ты зараба-
тываешь, как и раньше.

— Что все это значит? — допытывается Иоахим.—
Перестаньте говорить загадками, скажите прямо, зачем
пришли. Хотите занять денег? Или я должен помочь вам в
чем-нибудь? Не пришли же вы ради того только, чтобы
посмотреть, как я живу.

— Ты прав, мы пришли не за этим.

Опять наступает пауза. Тогаш продолжает стоять у
двери, рука у него в кармане. Воздух становится все тяже-
лее. Иоахим посматривает на Сосунка, но тот, расставив
ноги, смотрит в пол, как будто, кроме разошедшихся по-
ловиц, увидел там еще что-то интересное. Иоахим смотрит
на Тогаша, но встречает такой злой, пристальный взгляд,
что невольно опускает глаза.

— Лучше, если ты выйдешь с нами,— говорит Сосунок.

— Зачем?

— Узнаешь. Тебе об этом скажет Кам.

Иоахим встает.

— Ах, так! Могли бы сразу мне сказать.

Он смущенно улыбается, радуясь, что выйдет наконец
на свежий воздух. Он надевает рубашку и причесывается.

— А где сейчас Кам? — интересуется он.— Не нужен
ли я вам снова?

— После узнаешь.— Не вынимая руки из кармана, То-
гаш отходит от балки, у которой стоял, пропускает Иоахи-
ма в дверь и идет за ним вниз по лестнице. Последни?л
спускается Сосунок. Ступеньки скрипят. Чем ниже они
спускаются, тем свежее становится воздух.

— Ну и душно же там наверху,— говорит Иоахим.
Молчание.

На площадке второго этажа Иоахим на секунду задер-
живается, чтобы подтянуть пояс. Тогаш остается с ним,
а Сосунок проходит вперед. Всего пять-шесть шагов от-
деляют сейчас Сосунка от Иоахима, но этих шагов доста-
точно для того, чтобы случилось то, что случилось.

Именно в ту самую минуту, когда Сосунок, Тогаш и
Иоахим спускаются по лестнице, двое штуммовцев при-
ближаются к дому. У них имеется приказ арестовать про-
живающего в этом доме Иоахима Пфафнера. Как сооб-
щила народная полиция, он замешан в деле матерого спе-
кулянта и должен некоторое время посидеть за решеткой.

И вот с этим похвальным намерением полицейские вхо-
дят в дом. В парадном они ищут доску с фамилиями
жильцов, но ее нет. В это время Сосунок появляется из-за
угла. В пяти-шести шагах от него идут Иоахим и Тогаш.
Пока они тоже доходят до угла, полицейский спрашивает
Сосунка:

— Скажи-ка, здесь живет Иоахим Пфафнер?

В ту же секунду цепкие руки схватывают Иоахи-
ма, поворачивают его, и Тогаш тащит Иоахима назад.
Иоахим так растерялся, что не оказывает никакого со-
противления.

— Пфафнер? — спрашивает Сосунок.— Где же это он
живет?
— Об этом мы тебя и спрашиваем.

.— В этом доме?

— Ну да.

Сосунок делает вид, будто вспоминает что-то. Его ду-
шит злоба. «Полицейские ходят теперь к Иоахиму на дом.
Пфафиеру не нужно даже бегать в участок, чтобы доно-
сить на своих. Но где же Тогаш и Пфафнер? — удивляется
он и еще гораздо больше удивляется тому, что Тогаш не
растерялся и задержал Пфафнера.— Молодец, проявил
выдержку. Это на него не похоже!»

— A-а... живет какой-то на чердаке, он тут недавно.
Наверно, вы о нем говорите.

Полицейские проходят вверх по лестнице. Сосунок
смотрит им вслед. «Сейчас повстречаются,— думает он,—
и тогда Пфафнер для нас пропал. Кто знает, когда еще
подвернется такой случай!» Но полицейские поднимаются,
не задерживаясь.

Из темного угла выходят Тогаш и Иоахим. На цыпоч-
ках пробираются через площадку и выскакивают за дверь.

— Вот повезло,— говорит Иоахим,— это они, оказы-
вается, охотятся за мной.— Сосунок не отвечает.

— Пошли отсюда,— говорит он.

«Почему Пфафнер испугался полиции? — удивляется
Сосунок.— Он же работает с ними, я сам видел, как он вы-
ходил из участка. Он предал Атце. Так почему вдруг он
испугался полицейских? А может, он притворяется? Ясно,
он хочет нас провести. Но мы тоже не дураки, его игра
шита белыми нитками».

— Значит, они за мной,— говорит Иоахим,— кого-то
сцапали, а те меня предали. Ах, вот как! Значит, они за
мной!

Иоахим невероятно подавлен. Работа потеряна, в свою
конуру вернуться он не сможет, полиция напала на его
след.

— Хорошо, что хоть вы пришли,— говорит он,— а то
бы они сейчас схватили меня там наверху. Хорошо, что
Кам снова нашел для меня работу.

«По морде бы надавать этой сволочи,— думает Сосу-
нок.— Наглая тварь! Кости ему мало переломать. Тут же!
Не медля!»

— Вот сюда,— говорит он.

— Куда это?

— В Гезундбруннен.
— А потом?

— Увидишь.

Смеркается. Ослепительно светят рекламы, прожекто-
ры бросают свет на кричащую, пеструю роскошь витрин.
У станции электрички Гезундбруннен расположились ки-
но, дансинги и кафе, здесь всегда много народу. В этой
толчее идет Иоахим Пфафнер, сопровождаемый Сосун-
ком и неуклюжим Тогашем, под низким лбом которого,
кажется, нет места мыслям.

— Куда же мы идем все-таки?

— Увидишь.

— К Каму?

— Да,— не сразу отвечает Сосунок.

«Почему он так долго думал, прежде чем ответить? —
размышляет Иоахим.— Раньше он сказал, что мы идем к
Каму. Почему же он теперь помедлил, прежде чем отве-
тить, и почему не говорит, где я встречу Кама?»

Они входят на станцию.

— Я зайду сюда,— говорит Иоахим, направляясь к
уборной. Сосунок и Тогаш идут с ним. Сосунок и Иоахим
становятся к стене, выложенной белым кафелем. Тогаш,
заложив руки в карманы, стоит сзади.

«С чего бы это? — мелькает у Иоахима в голове.—-
Ясно, они меня охраняют и, видимо, должны во что бы то
ни стало доставить куда-то».

Он поворачивается и смотрит на обоих широко раскры-
тыми от страха глазами.

— Куда же вы меня все-таки ведете? — спрашивает
он в четвертый раз за этот вечер.

— Увидишь,— следует все тот же ответ.

— Ну а если я с вами не пойду?

Разговор ведется почти шепотом, Иоахим не решается
говорить громко. Двое мужчин, постояв у стены, уходят,
приходят другие. Старик-сторож, убирающий здесь, сидит
за своим столиком, тупо уставившись в пространство. Ни-
кто не замечает, что тут ведется далеко не обычный
разговор, никто не видит посеревшего лица Иоахима
Пфафнера, его расширившихся от ужаса глаз.

— Ты пойдешь с нами,— говорит Сосунок. Тогаш сто-
ит рядом, держа руку в кармане.

— Ладно,— говорит Иоахим,— хорошо. Но что вы хо-
тите от меня? Я ничего не сделал вам плохого. Я... я даже
не знаю, что случилось...
Тогда Сосунок выпаливает:

— Атце Кечинский арестован, и я сам видел, как ты
выходил из полицейского участка. И не крути,— прибав-
ляет он,— ты от нас не уйдешь, найдем в любом месте.

— Я не предавал Атце,— выкрикивает Иоахим,— я
даже ничего не знаю о нем!..

— Ну, это ты расскажешь самому Каму, а сейчас —
пошли.

Иоахим идет с ними. «Все выяснится,— думает он.—
Я не имел к этому никакого отношения. Я же не предавал
Атце Кечинского! С одной стороны — полиция, с другой —
Кам со своими людьми. А если я не смогу доказать, что
не я предал Атце?..»

Спотыкаясь, Иоахим бредет дальше. Сосунок, подтал-
кивая его, приговаривает: «Иди, иди!» На душе у Сосунка
скверно: он вовсе еще не так испорчен, чтобы расправа
над товарищем доставляла ему удовольствие. Хорошо,
что основное сделает Тогаш. Они увезут Пфафнера за го-
род и убьют его где-нибудь в лесу. Это сделает Тогаш.
Поднимаясь по лестнице к платформе станции Гезунд-
бруннен, Сосунок с ужасом думает: «Как можно в упор
расстрелять человека, беззащитного человека!» Конечно,
Сосунку уже приходилось стрелять: он участвовал в до-
вольно сильных перестрелках с полицейскими, но они
были вооружены и тоже стреляли. А тут надо трусливому,
жалкому человечишке приставить пистолет к виску...

Иоахим старается взять себя в руки.

— Куда вы ведете меня?—кричит он, останавливаясь.
Но они подхватывают его, тащат дальше, и он перестает
сопротивляться. Прохожие не обращают внимания на эту
сцену, принимая Иоахима за пьяного, которого друзья ве-
дут под руки. И он действительно похож на пьяного.

«Хорошо,— думает Сосунок,— хорошо, что все сделает
Тогаш. У него вообще, кажется, нет нервов. Он, как маши-
на, способен буквально на все. И предан Каму, как со-
бака. Если Кам прикажет, Тогаш будет лизать ему сапоги.
Да, Тогаш сделает все. Такой убьет и глазом не моргнет».

Иоахим еле держится на ногах, он проходит на плат-
форму, даже не замечая этого. «Они хотят со мной рас-
правиться! — мелькает у него в голове, когда он подни-
мается по лестнице.— Они хотят меня убить, они думают,
что я предал Атце. Но я же не предавал!»
Они проходят мимо полицейского. Иоахим мог бы по-
дойти к нему и сказать: «Защитите меня» — или еще что-
нибудь в этом роде. Но ведь полиция тоже его преследует!

«Все кончено»,— решает он, когда они выходят на
платформу и ждут поезда, который должен их доставить
в Вельтен, за город, в сосновый лес. «Все кончено,— ду-
мает он,— конец! Я бы мог сейчас убежать. Тогаш не нач-
нет стрелять здесь, но они все равно станут преследовать
меня, и у меня не будет ни одной спокойной минуты. Они
будут гнаться за мной, пока не убыот. Только бы они. это
сделали быстро и не больно, только бы не пытали. Если
уж они хотят меня убить, так пусть сразу. Полиция меня
не спасет, она меня тоже разыскивает. И если я сейчас
сяду в тюрьму, скрываясь от Кама, он все равно меня вы-
следит, как только я выйду. А Эгон был моим другом,
моим лучшим другом...»

Иоахим больше не спрашивает. Он не хочет ничего
знать, ему все ясно. Все кончено: Тогаш выстрелит, и по-
том оба зароют его труп. И пусть, все равно на его похо-
роны никто не придет: ни мать, ни Хильда, ни Эгон. А мо-
жет быть, мать и пришла бы? Мать... Да, он видит ее у
своей могилы. Но он видит ее так, как будто стоит рядом
с ней. Она молится. На ней яркое платье, которое она но-
сила по воскресным дням. Иоахим удивлен: «Почему она
не в черном?» Он выпрямляется. «Я не хочу, чтобы меня
убили,— думает он.— Я не хочу больше мучиться, ожидая
выстрела. Да, я трус, и поэтому Кам меня выбросил из
своей шайки, и поэтому я должен умереть. Да, я слишком
труслив, чтобы убежать и иметь потом дело со всей бан-
дой. У меня не хватит нервов выдержать погоню даже
этих двух. Но я не такой уж трус, чтобы сразу не поло-
жить всему конец. Для этого не нужно быть слишком
смелым. Нет, нет, нет...»

Огни поезда надвигаются. Легкое движение проходит
по толпе, теснящейся у края платформы. Люди берут свои
портфели и поднимаются со скамеек. Поезд, который на-
правляется в Вельтен, подходит к станции Гезундбруннен.

«Для этого не нужно быть слишком смелым».

Поезд в нескольких метрах. Иоахим Пфафнер вдруг
бросается вперед. Он делает это неловко, не так, как сде-
лал бы спортсмен. Летящее вперед тело и размахиваю-
щие руки, которые вдруг хватаются за голову, словно за-
щищая ее,— все это выглядит довольно нелепо. Тело с су-
дорожно сведенными от страха руками ударяется о носо-
вую часть поезда и отлетает вперед, как мяч. Колеса пере-
езжают Иоахима Пфафнера, и многотонная масса поезда
не ощущает ни малейшего толчка.

Глава семнадцатая

«ЗДЕСЬ ОБСЛУЖИВАЕТ ГОСПОДИН АЛЬСЕН»

1

Папаша Альсен мастерит одну дверь за другой. Берндт
сидит рядом, следит за работой и вспоминает, как однаж-
ды отец сказал, что небольшая столярная мастерская мо-
жет продержаться только благодаря серийным заказам.
«Ну, теперь он их получил,— думает Берндт,— значит, его
дела пойдут неплохо»,.

— А тебе не хочется отдохнуть несколько дней? —
спрашивает папаша Альсен.

— Нет,— возражает Берндт,— ни за что.— Завтра же
утром он пойдет на биржу труда и постарается подыскать
себе новую работу. Какая польза от того, что он пробол-
тается несколько дней? Ведь так можно проворонить пре-
красное место!

— Завтра же утром пойду,— говорит он.— Сегодня
меня выпустили из полиции, завтра явлюсь на биржу тру-
да, а послезавтра начну работать на новом месте. Непре-
менно!

Рвение сына вызывает у папаши Альсена улыбку.

— Какую же работу ты хочешь? Снова в какой-нибудь
закусочной?

— Ни в коем случае,— говорит Берндт.

С него хватит. Теперь ему хочется в солидное учреж-
дение. В гостиницу или в большой ресторан, лучше всего
в первоклассную столовую.

— Я ведь хочу всему научиться,— говорит он.— Ты
думаешь, например, я знаю, как сервируются раки?
У Эдингера мне это было не нужно. Но посетители снова
требуют большого выбора, ведь теперь не то, что несколь-
ко лет назад,— тогда было довольно и дежурного блюда.
А теперь все хотят за свои деньги хорошо поесть и чтобы
все было безукоризненно подано.

— Верно,— говорит Пауль Альсен.— Тогда иди лучше
всего в какой-нибудь ресторан ТО.
— Именно этого я и хочу — отвечает Берндт.— Но
ведь им нужны партийные, из СЕПГ и тому подобное.
Меня они, наверно, не возьмут. Но есть еще и другие
большие рестораны.

— Подай-ка сюда вон те две доски! — говорит папаша
Альсен.

Берндт подает доски и продолжает:

— Эдингера, наверно, лишат права торговать. Ему не
позволят снова открыть закусочную, когда он выйдет из
тюрьмы.

— Из каторжной,— говорит Пауль.— Тех, кто зани-
мается махинациями с цветным ломом, сажают в каторж-
ную тюрьму.

— Правильно. Во всяком случае мое счастье, что я
ушел из его заведения. Разве так можно жить?

Фамилия, имя, год рождения, где учился, как долго
учился, общее образование, знание языков...

— Спасибо, господин Альсен. А теперь расскажите,
пожалуйста, почему вы ушли из той фирмы, где работали?

Берндт рассказывает.

— Ах, вот оно что,— говорит мужчина, который сидит
напротив Альсена за столом в одной из многочисленных
комнат биржи труда.— И куда же вам хочется?

— Я хотел бы поступить в настоящий большой ресто-
ран, в первоклассный,— говорит Берндт.— Хватит с меня
пивных, теперь я хотел бы...

— ТО? — спрашивает служащий.

— Мне бы очень хотелось. Но я ведь не состою в
СЕПГ.

Служащий сдерживает улыбку:.

— И не надо, ТО не ставит таких условий. Вам повез-
ло. Перед Всемирным фестивалем ТО набирает новых лю-
дей, некоторых временно, в помощь, некоторых с испыта-
тельным сроком. Если вы поступите на испытательный
срок и управление ресторанов и столовых ТО согласится
с вашей кандидатурой, для вас откроются хорошие пер-
спективы. Вы знаете, жалованье в ТО очень приличное...

— Знаю,— кивает Берндт.

— ...но и требования большие.

— Я и хочу работать как следует.

— Тогда обратитесь, пожалуйста...
Два часа спустя Берндт сидит у письменного стола в
отделе кадров управления берлинских ресторанов и сто-
ловых ТО. За столом молодой человек немногим старше
Берндта, может быть лет двадцати трех. Симпатичный на
вид, на отвороте пиджака значки СЕПГ и СНМ. «Значит,
все-таки партийный,— думает Берндт.— Ну что ж, в худ-
шем случае он отошлет меня, и только. Хотя жаль...»

— Вас направила к нам биржа труда?

Берндт рассказывает о прежней работе, об аресте сво-
его хозяина, о закрытии закусочной, о своих скромных
знаниях и о надеждах. Молодой человек слушает, из-
редка кивает головой и, когда Берндт кончает, задает еще
несколько вопросов. Но не о том, как ожидал Берндт, со-
стоит ли он в СЕПГ, а о том, что касается его профессии.

— Мы могли бы взять вас на испытание,— говорит
молодой человек.— Вы хотите попасть в хороший ресто-
ран, и это, вероятно, можно устроить. Если желаете не-
много осмотреться до Всемирного фестиваля, вы можете,
в виде исключения, начать уже пятнадцатого, то есть по-
слезавтра. Я дам вам договор и анкету. Сядьте, пожалуй-
ста, вон там и, если вы согласны с условиями, заполните
анкету.

«Все складывается просто чудесно,— радуется
Берндт.— Дело на мази! Послезавтра я начинаю. После-
завтра я буду в первоклассном ресторане!»

Берндт читает договор. Решается попросить разъяс-
нения некоторых пунктов, заполняет анкету в несколько
страниц и подписывает: Берлин, 13. 7. 51. Берндт Альсен.
Затем он возвращается к столу служащего. Он о чем-то
спрашивает, что-то выслушивает, но главное — он очень
счастлив. Альсен так рад, что даже и не думает, что все
еще может сорваться.

Молодой человек читает анкету.

— Здесь в графе о военной службе вы написали «не
имею отношения», напишите, пожалуйста, «не служил».

Берндт выполняет указание. Служащий продолжает
читать.

«Если ко мне как-нибудь зайдет Марго,— думает
Берндт,— то-то она удивится. Хотелось бы мне обслужить
Марго, подать ей все как следует. Мы стали бы разгова-
ривать на «вы», и я показал бы ей, как я работаю. У Эдин-
гера я тоже иногда задавал тон, но уж теперь буду ра-
ботать...»
— Итак, послезавтра утром вы явитесь в ресторан ТО
«Лукулл» на Францёзишештрассе.— Молодой человек по-
дает ему на прощанье руку и улыбается...

Берндт выходит на улицу, и его снова охватывает ра-
дость. У него есть новая работа, работа, которую ему хо-
телось иметь.

2

Пенкувен распахивает дверь.

— Лефлер,— кричит он,— нам разрешили! Что вы
скажете, нам разрешили!

Лефлер не сразу понимает, в чем дело.

— Нам разрешили? — спрашивает он.— Но что же,
собственно говоря? Может быть, вы мне разъясните?

— Начать поход против бандитов! Вместе с народной
полицией! Да поймите же наконец!

Лефлер наконец понимает.

— В самом деле? — спрашивает он. Он тоже рад, и
бессмысленность его вопроса не сразу доходит до него.

— Ну, все в порядке! — кричит Пенкувен и улы-
бается во все лицо.— Теперь мы покажем этим парням,
где раки зимуют! Теперь мы покончим с этими головоре-
зами!

Пенкувен так взволнован, что готов броситься Леф-
леру на шею. Однако он настолько владеет собой, чтобы
понять: можно заключить в объятия любого человека,
но только не седого Лефлера. Его невозможно даже хлоп-
нуть по плечу. Но зато можно кричать в свое удовольст-
вие, бегать по комнате, можно приказать секретарше во
что бы то ни стало в пять минут раздобыть водки, сколько
бы она ни стоила и хотя бы при этом половина земного
шара провалилась ко всем чертям! Ведь тот момент, о
котором они давно мечтали и который перестали ждать,
наступил. Это огромная удача, это сенсация! Разрешение
работать в тесном контакте с народной полицией!

— Прекрасно! — говорит Лефлер.— Просто замеча-
тельно! — Голос его звучит мягко, что с Лефлером слу-
чается не слишком часто.

Пенкувен, кажется, вдоволь накричался. Он садится за
письменный стол и думает о том, как все сразу перемени-
лось. Светит солнце! Неудачное выступление против Игл-
клуба и пестрых книжонок? Сейчас это кажется пустяком!
Жестокие разочарования, испытанные в борьбе против
бандитов? Они почти позабыты. Значение имеет только
это вот разрешение — вместе с народной полицией высле-
дить банду № 1. Теперь можно работать систематически.
Теперь банду окружат плотным кольцом, которое будет
стягиваться все туже и туже. Не нужно ждать случая,
можно работать и действовать по плану, и осечки больше
не должно быть.

Водка уже тут как тут. Пенкувен наливает три рюмки:
секретарше, Лефлеру и себе. И Лефлер, который чувст-
вует отвращение к крепким напиткам, не решается отка-
зать счастливому, сияющему и помолодевшему Пенкувену.

— Теперь начнется работа, друзья,— говорит Пенку-
вен.— Сегодня у нас пятнадцатое июля. Через месяц они
будут у нас в руках. Вы сомневаетесь? Точно через ме-
сяц, пятнадцатого августа, или я брошу пить водку.—
Они чокаются, пьют. Прежде чем поставить стопку, Леф-
лер отвешивает легкий поклон в сторону секретарши.

— За мной дело не станет, господин Пенкувен,— гово-
рит он.

— Знаю, знаю,— гудит толстяк-полицейский и добав-
ляет совершенно серьезно: — Вы просто золото.— Затем
он берет телефонную трубку.— Как фамилия молодого
человека, который приходил сюда?

Никто не может ее вспомнить. Тогда он попросту зво-
нит в президиум народной полиции, просит соединить его
с отделом по борьбе с бандитизмом и спрашивает, кто ве-
дет дело об убийстве шофера Шмолки. Его соединяют с
советником народной полиции Кенкой.

— Что вы на это скажете? — кричит он в трубку.—
Удивлены, да? Нет, не утка, а чистая правда. Да, конечно.
Как можно скорее. Лучше всего нынче же вечером, как
вы считаете?

Пенкувену чрезвычайно приятна радость, которую вы-
казывает его собеседник на другом конце провода. Вот это
настоящий человек. Он сразу делает множество предложе-
ний и с таким же воодушевлением относится к совместной
работе, как и Пенкувен.

— Сегодня вечером? Может быть, нам встретиться в
кафе? По этому поводу можно выпить, дело того стоит! —
Господин Кенка из народной полиции не возражает.

Где? Пенкувен вспоминает, что однажды — тогда он
был очень зол — он хорошо пообедал в ресторане ТО «Лу-
кулл» на Францёзишештрассе.
— В «Лукулле»! Согласны? Прекрасно! О, вы меня
сразу же узнаете! Направляйтесь прямо к самому пуза-
тому во всем ресторане, это и буду я. Самокритика, как
это у вас очень здорово называется. Итак, в восемь часов
в «Лукулле»!

3

В Фридрихсхайне в новый прямоугольный бассейн для
плавания, окруженный трибунами, течет вода. В несколь-
ких километрах отсюда, на Сталиналлее освобождают
здание от лесов, и глазам берлинцев, собравшихся здесь
по случаю этого события, открывается новый спортивный
дворец. Тысячи чердаков оборудуются под общежития,
кипы соломы перекочевывают в школы и спортивные
залы, на улицах высятся флагштоки, от окна к окну
бегут гирлянды. Предпраздничная лихорадка скоро до-
стигнет высшей точки. Соревнование подзадоривает всех:
кто украсит свой дом лучше, кто примет больше гостей?
Из сада на крыше новой гостиницы возле станции под-
земки Фридрихштрассе открывается обширный вид на го-
род, который хорошеет с каждым днем.

Марго Борнеман тоже старается придать Берлину
гостеприимный вид. С группой монтажников она обходит
улицу за улицей и устанавливает громкоговорители. Вось-
мичасовой рабочий день? Но никто из четырех мужчин и
трех женщин в спецовках даже и не думает об этом.
Они устанавливают мачты для рупоров, развешивают
громкоговорители между деревьями, подключают и испы-
тывают их. Они тащат на себе кабель и тяжелые ящики с
инструментами, они обливаются потом, но им очень весело.
Лишь изредка заходят они на свой завод в Шёневейде,
их рабочее место — улицы и площади Берлина. А когда
во время фестиваля на улицах зазвучит музыка, когда
речи на митингах в защиту мира достигнут слуха каждого
берлинца, это будет отчасти и их заслугой.

Но покамест, из-за того, что Марго работает не на за-
воде, Берндт напрасно прождал ее целый вечер у завод-
ских ворот.

4

Не во всех районах Берлина царит в эти дни кипучая
деятельность. Например, есть сад в Эйхкампе, одном из
самых фешенебельных районов Западного Берлина. Этот
сад погружен в созерцательную тишину, что особенно
приятно сейчас генеральному директору Гейнхуву. Ведь
дни его заполнены работой, у него немало забот. Если ему
не удастся заполучить наконец тот самый заказ, если в
ближайшее время в фирму «Оттапа» не потекут деньги,
значит, тяжелый кризис неизбежен.

Худощавый, молчаливый человек, дела которого об-
стоят сейчас далеко не блестяще, ходит по саду. В доме
танцуют, музыка и смех слышны иногда и здесь, среди
кустов и цветочных клумб. «Было бы гораздо лучше,— ду-
мает Гейнхув,— если б мы могли обойтись без этого
приема. Но у Кренингера особая тактика в подходе к по-
лезным людям». И Гейнхув, которому противен всякий
шум, должен признаться, что благодаря своему методу
Кренннгеру уже удалось достичь довольно многого. Если
и сегодня все сойдет хорошо, значит, дело выиграно.

В саду темнеет. Мрак нависает над кустами и деревь-
ями. Гейнхув всматривается в темноту, собирается с мы-
слями, еще раз перебирает все аргументы. «Быть на-
чеку!» — говорит он себе. И внутренний голос предостере-
гает его: «Следить и за Кренингером! Кренингер делает
это недаром! Он не зря предоставил свою виллу на сего-
дняшний вечер. Хэйдока я уже заполучил, и двух других
американцев мне тоже надо прибрать к рукам. Ведь, в
конце концов, они тоже заинтересованы. Если они зарабо-
тают как следует, они и мне дадут неплохо заработать.
Прежде всего надо побороть нелепый страх перед тем, что
они хотят задушить немецкую промышленность. Этот
страх мне только мешает, и он абсолютно необоснован,—
утешает себя Гейнхув.— Они нуждаются в нас, они хотят
поставить нас на ноги. Если бы только знать, как далеко
они пойдут в этом направлении! Но сейчас они с нами
нянчатся, это ясно, и мне надо позаботиться о том, чтобы
они нянчились и со мной, именно со мной».

— Вы что же это в одиночестве?

Гейнхув отвлекается от своих мыслей, до него доно-
сится шум вечеринки. Он слышит, как шуршит гравий, и
видит черные тени, мелькающие между декоративным ку-
старником.

— А вы не думали, что вас будут искать?

«Это блондинка,— думает Гейнхув,— это блондинка в
зеленом платье с открытыми плечами. Она так присталь-
но смотрела на меня поверх своего бокала». Он готов по-
спорить на что угодно, что это опа, но боится,— а вдруг
другая? Герда, сказал Кренингер, просто Герда. Нет, он
назвал и фамилию, но Гейнхув никак по может ее вспом-
нить. Он оборачивается.

— Я вышел подышать воздухом,— говорит Гейнхув,
которому хочется сказать что-то более остроумное. Однако
он не из тех мужчин, которые умеют быть блестящими и
занимательными в присутствии женщин.

— Сегодня очень приятный вечер,— говорит Герда,
когда молчание становится для Гейнхува уже тягост-
ным.— Милые люди, прекрасный дом...

«Что это за девушки, которых Кренингер пригласил
сюда? — размышляет Гейнхув, идя рядом с ней по саду.—
Они красивы, этого отрицать никто не станет, у них хоро-
шие манеры. Например, вот эта Герда, с ней вполне можно
показаться в любом светском обществе. Можно было бы,
пожалуй...»

— Вы давно знакомы с господином Кренипгером?

Гейнхув понимает, что девушка по имени Герда задает
этот вопрос только для того, чтобы вообще что-нибудь
сказать. Настолько-то Гейнхув разбирается в женщинах,
хотя мало их знает. И снова он мучительно ощущает свою
беспомощность.

— Да,— говорит он,— мы с Кренингером знакомы уже
несколько лет, нас связывают дела. У меня есть все осно-
вания высоко ценить господина Кренингера.

Тут ему приходит в голову, что об этом девушка его
вовсе не спрашивала, и он считает, что незачем было го-
ворить ей все это. Но теперь ему легче поддерживать раз-
говор, ему удается эта беспечная болтовня, и, смеясь, они
вместе поднимаются по ступенькам веранды и входят в
гостиную. Тут какой-то американец уводнт Герду от Гейн-
хува, и на миг его охватывает сожаление.

Кренингер стоит, облокотившись на маленький аква-
риум, который сегодня превращен в чашу для крюшона.
Это его выдумка, он гордится ею, и веселый смех гостей
служит ему наградой. Из аквариума можно маленьким
сачком вылавливать вишни, а серебряным ведерком чер^
пать напиток. Всем давно известно, что Кренингер мастер
делать вишневый крюшон, и это изобретение принесет
ему новую славу. Вот отчего он в хорошем настроении. Но
улыбка его вызвана и другим обстоятельством: своим
весельем он заразит присутствующих, а если американцы
сегодня вечером будут веселиться, то дело пойдет намного
лучше. Правда, уже проведена большая подготовка. Хэй-
дока уговорили представить благоприятные сведения, офи-
цер отдела экономики тоже посвящен в заговор, а на
двух представителей американского стального треста, ко-
торые должны произнести решающее слово, Гейнхув и
Кренингер оказали уже нужное воздействие. И поэтому
Кренингер вполне может позволить себе пошутить с Хэй-
доком и с девушкой, одной из тех, кого так удачно пригла-
сило для него посредническое бюро.

Герда танцует с долговязым, широкоплечим Уильямом
О’Брайеном, который крепко прижимает ее к себе и очень
уверенно ведет между аквариумом и камином. О’Брайен
весело болтает с ней, и Герда отвечает на довольно хо-
рошем английском языке. О’Брайен, конечно, знает, зачем
его пригласили сюда, и поэтому остерегается много пить.
Пока, конечно. Потом он здорово налижется за
счет того парня. Представитель «Дженерал моторе»,
даже если он выполняет важное поручение, все же
получает не такие большие деньги, чтобы стоило отка-
заться от дарового развлечения. Итак, он танцует, флир-
тует с хорошенькой девчонкой, которая удивительно мило
говорит по-английски, и ждет момента, когда Кренин-
гер пригласит его и этого Гейнхува пройти в соседнюю
комнату.

И Гейнхув ждет приглашения. Кроме того, ему хо-
чется, чтобы долговязый американец перестал танцевать
с симпатичной блондинкой. Ведь Гейнхув гулял с ней в
саду — теперь ему кажется, что так Оно и было, а кроме
того, она еще раньше пристально и многозначительно
смотрела на него поверх бокала. Но американец все тан-
цует и танцует, а Гейнхув, чтобы заняться чем-нибудь,
выпивает еще один бокал крюшона. Он пьет за здоровье
Хэйдока, Кренингера и одной из девушек — Кренингер
удивительно ловко умеет приглашать кого надо — и обме-
нивается несколькими незначительными словами со своим
коммерческим директором. При этом у него мелькает
ртысль, которая его самого изумляет: «С этой девушкой я
бы с удовольствием попутешест'вовал.— Но тут же он ре-
шает: — Я не должен столько пить. При моем больном
желудке...»

— Может быть, начнем? — говорит Кренингер, обра-
щаясь к Гейнхуву. Тот кивает.
— Прошу в кабинет,— приглашает Гейнхув американ-
цев, и мужчины с бокалами вина или крюшона проходят
за ним. Американцы окидывают взглядом роскошно
обставленную комнату и всеми силами стараются скрыть,
свое изумление; они рассаживаются в креслах и берут
сигары, которые им предлагает Кренингер. Хэйдок с раз-
маху бросает в рот зернышко арахиса.

Они усаживаются в круг: О’Брайен, его шеф Хьюз Дэ-
вис, Хэйдок, Кренингер, Гейнхув. Все веселье как рукой
сняло, никто не пытается притворяться. Сейчас они рабо-
тают, и каждый из пяти участников совещания намерен
извлечь из этого дела солидную прибыль. Дэвис и
О'Брайен рассчитывают на большую премию, если они
совершат сделку. Хэйдок рад, что получит крупную
сумму, которую ему обещал Кренингер, если он окажет
благоприятное воздействие на переговоры. Гейнхув пред-
видит крупные дивиденды и усиление своего влияния в
«Оттане», а Кренингер, этот честный маклер, получит
преимущественное право на покупку этакого небольшого
пакетика акций, что гораздо выгоднее, чем если бы Гейн-
хув отделался от него наличными. Ведь акции «Оттаны»—
это чистое золото.

— Господа,— начинает Гейнхув,— собственно пере-
говоры начнутся лишь завтра, утром, но я думаю, нам надо
воспользоваться приятной обстановкой, чтобы догово-
риться по некоторым пунктам. Здесь возникает ряд во-
просов...

Гейнхув говорит очень красиво, уверенно и не чувст-
вует и следа той неловкости, которую он испытывал в
разговоре с Гердой и испытывает вообще по отношению к
женщинам. Здесь это хладнокровный седой пройдоха, по-
лучивший закалку на тысячах заседаний наблюдательных
советов, остроумный, циничный, когда нужно, и решитель-
ный в случае необходимости, всегда умеющий сохранять
присутствие духа, человек, которого почти невозможно
обойти. Он говорит по-английски из уважения к гостям
и настолько хорошо владеет этим языком, что лишь
редких случаях медлит или запинается. Гейнхув еще раз
излагает план: использовать денежные фонды «Дженерал
моторе», работать по заказам «Дженерал моторе», обме-
ниваться производственным опытом, конечно, в известных
рамках.
— Это привело бы к тесному контакту наших групп
и послужило бы к взаимной пользе. Надеюсь, этот план
будет одобрен вами в полном объеме.

«Ловко сказано,— думает Кренингер.— Мне-то ведь
все равно, кому будет принадлежать лавочка, когда они
сторгуются. Мне безразлично, будет ли она в руках немец-
ких акционеров, вложат ли американцы в это дело не-
сколько миллионов. Я выиграю только в том случае, сели
состоится сделка и я куплю пакет акций».

Говорит Хыоз Дэвис, коммерсант из Нью-Йорка пяти-
десяти четырех лет, отец семейства, член семнадцати
наблюдательных советов, один из главных директоров
фирмы «Дженерал моторе». Некоторое время он был ру-
ководителем администрации по осуществлению плана
Маршалла в Дании. Да, говорит он, в общем и целом он
согласен. Но есть несколько пунктов, касающихся инве-
стиций...

О’Брайен, тридцати семи лет, правая рука Дэвина, на-
ходит все это скучным. Его роль здесь невелика, так как
всем заправляет Дэвис. Его, собственно говоря, послали
поучиться. А учиться он может и завтра утром, когда будет
подписываться договор. Сейчас он гораздо охотнее потан-
цевал бы и выпил. Светловолосая девчонка и другие, ко-
торыми тоже не следует пренебрегать, ждут в соседней
комнате.

В то время как мужчины, развалившись в креслах, сле-
дят друг за другом, словно хищные звери, в гостиной сидят
три девушки: Герда, Ингеборг и Мэри, которую на самом
деле зовут просто Мария. Им, должно быть, скучно, никто
с ними не танцует, никто их не развлекает. Трое мужчин,
из тех, кто не принимает участия в совещании, сидят с
тремя другими девушками в соседней комнате. Один вы-
шел в сад. Радио молчит.

— Кажется, будет не очень утомительно,— думает
вслух Ингеборг.

— Надо надеяться.

Мэри, маленькая брюнетка, грациозная и очень привле-
Вйтельная, зевает, не давая себе труда прикрыть рот ру-
кой. Ведь здесь нет никого, кто бы мог это увидеть, кроме
двух девушек, а их она знает так хорошо, что вполне мо-
жет пренебречь пустой вежливостью.

— Не то, что во вторник. Ах, тебя там и не было,—
добавляет она, обращаясь к Герде.— Ну, скажу я тебе,
такого беспутства ты еще не видела. Опи вели себя, как
настоящие свиньи. Марион не выдержала и удрала рань-
ше. Шеф, конечно, вычел ей половину жалованья и не
хочет никуда посылать целую неделю. Подлость какая!

— Что поделаешь,— говорит Герда устало.— По мне,
так лучше бы эти пятеро_сюда и не возвращались.

— Да, я тоже не против. Две пачки сигарет я успела
уже прикарманить.

Три девушки, беседующие здесь, стремились к разным
профессиям. Но Ингеборг, ученица театральной школы,
не может найти работы ни в театре, ни в другом месте.
Мэри хотела изучать медицину, но у нее не хватило
средств. Герда одно время работала в оптической мастер-
ской, пока ее хозяин не обанкротился. Теперь у всех трех
одна профессия: они, так сказать, девушки напрокат. Ими
распоряжается посредник. Если кто-нибудь организует ве-
чер и не может найти дам, то он обращается к посреднику.
Если нужна партнерша для прогулки на яхте, ее предо-
ставляет посредник. «Девушки для прогулок на автомоби-
лях и для танцев! Доверьтесь посредническому бюро фон
Крибдорф! Изложите ваши пожелания, и еы будете пол-
ностью удовлетворены! Сохранение тайны гарантируется».

— Денег у этого типа куры не клюют,— говорит
Мэри.— А шампанского нет.

— Может, еще будет.

«Мне снова надо достать денег»,— думает Герда.
Крибдорф платит очень мало, а на платья, духи, украше-
ния и парикмахера уходит очень много. Девушке, внеш-
ность которой всегда должна быть безупречной, заработка
у Крибдорфа не хватает. Крибдорф это знает, но рассчи-
тывает на чаевые, которые иногда получают его девушки.

«Этот маленький пожилой господин,— думает Герда,—
мог бы побаловать меня. Кажется, ему в жизни не хва-
тает любви». Герда совсем не расположена добиваться
чаевых, ей это противно и бесконечно скучно. Но что же
делать? Ее зимний гардероб весьма скуден, на осень надо
сшить костюм... «Надеюсь, он не слишком требовате-
лен»,— думает она.

Хьюз Дэвис встает, О’Брайен тоже находит нужным
встать.

— Господа,— говорит Дэвис,— при таких обстоятель-
ствах я считаю необходимым прервать переговоры.
У меня нет полномочий идти на уступки. Мой доверитель...

373

।
«Тогда от самостоятельности «Оттаны» не останется и
следа,— думает Гейнхув.— Уж если эти молодчики нало-
жат па кого-нибудь лапу, им все будет мало».

— Ну-ка, сядьте,— резко говорит Хэйдок, молчавший
до сих пор.— Не будем ломать комедию! Мне кажется,
здесь просто недоразумение.— И Хэйдок энергично бе-
рется за дело.— Было бы глупо,— говорит он,— прн таких
обстоятельствах, когда переговоры уже достигли извест-
ного успеха, сводить все снова на нет из-за какого-то пу-
стяка. Претензии господ из «Дженерал моторе» справед-
ливы, точно так же как и аргументы представителей
«Оттаны». Но ведь не трудно...

«Здесь все же есть чему поучиться,— думает О’Брай-
ен.— Ловко Хэйдок это делает. У него не так мало энер-
гии, как можно предположить, судя по его подбородку».

Хэйдок все еще говорит. Хьюз Дэвис давно уже снова
растянулся в кресле: лицо его выражает недовольство, но
он далеко не так плохо настроен, как это кажется. «Всегда
полезно стукнуть кулаком по столу,— думает он.— Теперь
по крайней мере определилось, кто на чьей стороне.
Теперь я по крайней мере вижу, что Хэйдок заодно с этим
Гейнхувом. Интересно, сколько он за это получит?»

— Вы слышали мое предложение,— заканчивает
Хэйдок.— «Дженерал моторе» отказывается от контроля
сбыта. «Оттана» со своей стороны полностью гарантирует
капиталовложения. Прошу высказаться по этому вопросу.

— Да,— говорит Гейнхув,— предложение дельное, его
можно принять.

Кренингер придерживается того же мнения, Хыоз Дэ-
вис кивает головой. Ладно, говорит Дэвис, это он может
принять. Теперь О’Брайен еще раз заявляет о требованиях
«Дженерал моторе». В этом пункте очень важно дать точ-
ную формулировку; то, что сказал Хэйдок, можно пони-
мать по-разному, и надо бы внести точность и в этот во-
прос.

Все выяснено, лица у всех веселеют. Хыоз Дэвис ухмы-
ляется и берет новую сигару.

— Я думаю,— говорит Гейнхув,— мы можем вер-
нуться к дамам.

О’Брайен тотчас вспоминает блондинку, о которой в
пылу спора он на некоторое время забыл.

— Превосходное предложение,— говорит он и встает
первым.
Три девушки — Герда, Ингеборг и Мэри — сидят в тех
же позах. Они устали, им скучно, лица их поблекли. Но
все меняется, как только входят мужчины. Девушки улы-
баются — ведь это их профессия. Мэри делает очень ра-
достное лицо, когда Кренингер приглашает ее танцевать,
О’Брайен уводит Герду в импровизированный бар в сосед-
ней комнате. Настроение сразу поднимается, слышны
смех, музыка. Хыоз Дэвис уверенно поет раскатистым ба-
сом, а Ингеборг не знает, сейчас ли протанцевать свой
сольный номер или немного позже.

Гейнхув сидит около аквариума с крюшоном. Он
очень, очень доволен беседой, и когда Кренингер подхо-
дит к нему под руку с Мэри и останавливается, чтобы
выловить несколько вишен, он говорит:

— Вы все великолепно устроили.

Гейнхув хорошо знает, почему «Дженерал моторе» не
поглотила его фирму, хотя это было вполне в ее власти:
она заинтересована в том, чтобы снова расцвел жизне-
способный немецкий капитализм. Идеи коммунизма про-
должают распространяться, и кто может быть лучшим
оплотом против них, как не германские капиталисты, кото-
рым есть что терять? «И мы будем идиотами,— думает
Гейнхув,— если не используем обстановку!»

Гейнхув видит, что из соседней комнаты появляется
О’Брайен. Значит, светловолосая девушка Герда осталась
в баре. Это наводит его на другие мысли, и теперь, когда
дело сделано, Гейнхув считает, что можно разрешить себе
спокойно предаться тому, что называется развлечением.
В последнее время ему пришлось нелегко; сегодня канун
большой победы, которую принесет подписание договора с
«Дженерал моторе»; сегодняшний вечер Гейнхув хочет по-
святить себе самому и блондиночке, которую зовут Герда.

— Покончили с делами?

— Да,— говорит Гейнхув,— а теперь постараемся про-
вести этот вечер как можно приятнее.— Он садится рядом
с Гердой, улыбается, берет бутылку, спрашивает, что она
будет пить, наливает, они пьют, Гейнхув смотрит на во-
лосы, плечи и лицо Герды. «Годится мне в дочки»,— ду-
мает он и на миг чувствует себя растроганным. Но тут же
говорит себе, что мужчина в пятьдесят с лишним лет еще
не стар, хотя в последнее время он жил, почти как старик.
«Надо ее спросить, когда мы сможем увидеться,— решает
Гейнхув.— Хорошо бы поехать с ней на несколько дней к
морю. В укромный уголок, где пас никто не знает. Или в
Баварию. Нет, лучше к морю, я хочу видеть, как опа пла-
вает. Должно быть, красиво, когда она в купальном ко-
стюме бежит по пляжу. Чудесные, золотые дни...»

— Данте, пожалуйста, закурить!

Гейнхув зол на себя. Девушка уже давно держит в
руке незажженную сигарету. Но она улыбается, и в ее
глазах нет ни малейшей насмешки. «О чем, собственно,
говорить с такой девушкой? — мучается Гейнхув, протя-
гивая ей спичку.— Не могу же я рассказывать ей про «От-
тану», ей ведь это неинтересно».

Он видит в дверях тень О’Брайена. Тот смотрит на
них, и Гейнхув, чтобы вообще что-нибудь сказать, спраши-
вает Герду:

— Выпьем еще?

Кренингер пьет немного, он предпочитает, чтобы пили
другие. Он говорит маленькой Мэри несколько комплимен-
тов, и у него хватает дерзости называть ее Мария.
Изредка он заходит в соседнюю комнату и видит, что
Гейнхув с блондинкой сидят у стойки бара. Вокруг них
бродит О’Брайен, и у Кренингера создается впечатление,
что тут могут возникнуть некоторые осложнения.

Появляется шампанское. О’Брайен пьет его, как воду.
Огромный, сильный, он стоит, ухмыляясь, посреди комнаты
с пузатой бутылкой в руке. Но О’Брайен взбешен. Если
бы он не знал, что Дэвис устроит ему ужасный скандал,
он сбросил бы этого старикашку с табурета. Если бы
он не был здесь в гостях... Но он в гостях. О’Брайен еще
недостаточно пьян, чтобы забыть об этом. Но если он не
ошибается, тут можно будет как следует напиться.

— Да,— говорит Герда,— сегодня здесь очень мило.
«Все же старик скучноват,— находит она.— Станет он ве-
селее, если побольше выпьет? Надо попробовать». II она
пробует. Она идет с ним пить крюшон, соблазняет его вы-
пить шампанского, и Гейнхув делает все, что она хочет, и
рад, что можно это делать. Тем временем О’Брайен швы-
ряет пустую бутылку из-под шампанского через открытую
дверь в сад.

«Дэвису следовало бы получше следить за своим мо-
лодым помощником,— думает Кренингер.— Сидит там,
развалившись в кресле, и болтает с коммерческим дирек-
тором «Оттаны». Пока О’Брайен швыряет бутылки в от-
крытую дверь, это еще ничего. Лишь бы не было хуже».
Ингеборг танцует. О’Брайен стоит перед ней, накло-
нившись вперед, и хлопает в такт в ладоши. Обычно Инге-
борг танцует лучше. Сегодня у нес не идет, потому что она
здорово разозлилась на Мэри: «Только что эта дрянь ко-
кетничала с Кренипгером, а теперь уже отправилась в сад
с Хэйдоком, этим чудовищем без подбородка!» Ингеборг
ко всему привыкла, но это уж слишком! «Сейчас, когда
вечер только еще начинается. Через два-три часа, ну еще
туда-сюда, но сейчас это просто гадость!..»

— Ваш господин Гейнхув чрезвычайно способный че-
ловек,— говорит Хыоз Дэвис.— Я рад иметь с ним дело.
Честное слово!

«Хорошо, что О’Брайену нравится Инга,— думает Кре-
нингер.— Гейнхуву еще раз повезло, и скандала не будет».

— Займись-ка этим долговязым,— говорит он Инге-
борг,— сумеешь не выпустить его из рук — кое-что по-
лучишь.'

— Сколько?

— Двадцать.

— За такого верзилу двадцать?

— Хорошо, пятьдесят, отстань.

— Знаете,— говорит Гейнхув,— я живу очень замк-
нуто. Работа поглощает все мое время. Друзей у меня
почти нет. У меня, конечно, много деловых знакомых, но
настоящего друга у меня нет. Поэтому сегодняшний вечер
мне особенно приятен.

«Он все же утомительнее, чем я предполагала,— ду-
мает Герда.— Не привыкли мы к такому обращению. Ко-
нечно, это имеет и свои хорошие стороны, но все время
слушать такую чепуху тоже несладко. Ну да посмотрим,
может, он еще разойдется».

Когда Мэри и Хэйдок возвращаются из сада, у Инге-
борг уже нет времени возмущаться растрепанной приче-
ской Мэри. Она пустила в ход все свое спортивное често-
любие, а к тому же и свою любовь к деньгам, чтобы укро-
тить долговязого «ами», который становится все более
неистовым. Она танцует с ним так, что кругом все дрожит,
он подкидывает ее вверх, они кружатся в пляске, она
отбрасывает назад длинные волосы и стреляет в него гла-
зами. Когда пластинка кончается, он прижимает ее к себе
и крепко целует. Она искоса смотрит на Кренингера,—
видит ли он все это? Тот видит и усмехается.
‘— Да, здесь очень мило,— говорит Хыоз Дэвис,—
только немного шумно. Хозяин дома не рассердится, если
я попрощаюсь?

Со стола, на который наткнулась Мэри, падают две
рюмки. Она по-настоящему опьянела. Обычно она может
пить сколько угодно. Ингеборг сидит на коленях у О’Брай-
ена и злорадствует. Видно, Хэйдок уже устал от этой ма-
ленькой брюнетки. «Чертовски чувственный зверек,— ду-
мает Хэйдок.— Впрочем, попозже можно будет еще с ней
повозиться. Молодец Гейнхув, прекрасный устроил для
нас вечер».

— Конечно, виноват и я сам,— продолжает свою испо-
ведь Гейнхув.— Всегда был дикарем, даже в школьные
годы. Знаете, я с трудом нахожу контакт. Мне кажется, вы
могли бы...

«Сейчас он заревет»,— думает Герда.

— Ну, не ломай комедию,— злится О’Брайен, когда
Ингеборг отталкивает его руку. И Ингеборг вспоминает,
что она должна всеми средствами целый вечер удержи-
вать этого длинного парня возле себя. Можно вдвойне за-
работать. Американцу придется раскошелиться, и Кренин-
геру тоже.

— Не сердись,— ласкается она, обнимая О’Брайена.
Она целует его, и О’Брайен мурлычет от удовольствия.—
Лучше всего, если мы уйдем потихоньку, не прощаясь.
Ведь все так заняты!

Хьюз Дэвис встает. Он терпеть не может таких вече-
ров, для этого он слишком пуританин. Коммерческий ди-
ректор «Оттаны» тоже поднимается; в конце концов,
дома его ждет жена, с нею шутки плохи.

«А старик еще напьется до смерти»,— думает Герда.
И она отчасти права. Гейнхув действительно пьет непри-
вычно много. Он то и дело подливает Герде и не заме-
чает, что она не пьет. Сам он пьет и при этом болтает
без умолку. Он говорит, как они вместе уедут, и он гово-
рит всерьез. Но ему не везет, для Герды все это чи-
стейшая галиматья. Он обещает ей золотые горы, он сде-
лал бы для нее все, что угодно, но Герду берет тоска от
его хвастовства. «Хорошо, что Дэвис ушел,— думает Кре-
нингер,— теперь все чувствуют себя непринужденно. Сей-
час я отобью Мэри у Хэйдока». Хэйдок съел весь арахис,
он очень расстроен и требует, чтобы девушка, которую
Кренингер нанял для обслуживания гостей, достала ему
еще орехов. Он находит, что и эта девушка также очень
привлекательна.

— А теперь давайте-ка еще потанцуем,— говорит Ин-
геборг, соскальзывая с колен О’Брайена.

Вечер закончился бы иначе, если бы Герда ничего не
заметила. Но она замечает, и у нее молниеносно мелькает
мысль: ведь этот длинный американец ухаживал за ней.
Гейнхув для нее больше не существует, его никогда и не
было, просто Ингеборг примазалась к этому «ами», отбила
его у нее, стала между ними... «На Ингу он даже и не
взглянул, она пристала к нему сама... Нет, мы еще по-
смотрим...»

Герда, соскользнув с табурета, направляется к танцую-
щим. Ее плечи мягко опущены, как у борца, выходящего
на ринг; светлая прядь упала на лоб, серые глаза холодно
и теперь даже немного насмешливо смотрят на соперницу.

— Слушай,— говорит Кренингер,— когда все уйдут,
ты у меня останешься? — И Мэри кивает в ответ.
О’Брайен, танцуя, так вспотел, что пот ручьями течет по
его лицу. На миг он останавливается, и его взгляд падает
на Герду. В его вялом мозгу шевелится какое-то воспоми-
нание: «Ведь ты ее видел когда-то раньше, наконец-то эта
милашка опять здесь...» Он ухмыляется, идет к ней, обни-
мает ее за плечи, начинает танцевать.

— Скорее смотри туда,— тихо говорит Мэри. Кренин-
гер хватает Ингеборг за руку, прежде чем она успевает
вцепиться Герде в лицо. «Она сейчас вернется,— думает
Гейнхув,— я понимаю, такой молоденькой хочется потан-
цевать. Какая она милая, какая добрая, у нее, видно, чу-
десный характер». Кренингер швыряет Ингеборг в кресло
рядом с Гейнхувом.

— Без скандалов,— шипит он ей; может, он и кричит
на нее, это трудно разобрать, так как рядом орет радиола
и поет Герда. Хэйдок сидит на скамейке в кухне и смот-
рит, как горничная наклоняется над раковиной. При этом
у нее так мило приподнимается юбка.

— Надо было лучше смотреть,— говорит Кренингер.—
Сама виновата. Попридержи теперь язык. Я дам тебе де-
сять марок, и ты оставишь их в покое. Я не желаю скан-
дала!

Но О’Брайена уже и след простыл. Он сидит рядом с
Гердой в своей машине, и они едут мимо роскошных вилл
по направлению к Шарлоттенбургу. «По крайней мере
это мужчина,— думает Герда,— наплевать мне на того за-
мухрышку». «А вдруг она не вернется?» — беспокоится
Гейнхув. Какая-то девушка села с ним рядом, но это нс
Герда, та гораздо милее, совсем еще дитя.

— Поднимись наверх,— говорит Кренингер.— Ванная
налево, вторая дверь. «Вытяну-ка я и из этого что-ни-
будь,— решает Ингеборг.— Денег у него, наверно, больше,
чем у американца».

Хэйдок стоит на кухне и покатывается со смеху. Он
помогает горничной мыть рюмки. Возможно ли, он, пол-
ковник Хэйдок, стоит на кухне и моет посуду! «И не
надо»,— думает Гейнхув. Он чувствует себя таким уста-
лым, что готов свалиться. «И не надо, и не надо, и не
надо». Он вдруг чувствует себя совсем старым, он старик.
Он не видит девушки, которая стоит рядом и что-то гово-
рит. Ушла от него белокурая Герда, ушла молодость,
ушла навсегда, безвозвратно. «Подайте мне машину, ско-
рее в машину и прочь отсюда. Прочь отсюда, где мое
пальто? А на мне было пальто?»

Два часа спустя Мэри и Кренингер лежат рядом. Они
спокойно дышат. Они совсем протрезвели. Она заложила
руки за голову и смотрит на него, на человека, который
в пятьдесят с лишним лет может быть таким удивительно
молодым.

— Жаль мне Гейнхува,— говорит он.— Сбежала от
него Герда с американцем! Не повезло. Чертовски не
повезло.

Рассвело. Кренингер встает, раздвигает шторы и от-
крывает окно.

— А теперь давай поспим немного,— говорит он.
И спустя несколько минут добавляет: — Если сегодня ве-
чером, когда я вернусь домой... ты не спишь? если ты
придешь еще раз, я буду рад, слышишь?

5

— ...И дай ему то, чего не мог он обрести здесь, на
земле: вечный покой. Аминь.

Пастор опускает руки и берет чашу с землей и совок.
Гулко отдается стук земли, падающей на гроб.

— Из земли ты вышел и в землю...

Фрау Пфафнер бросает на гроб цветы. II все не-
сколько минут молча стоят у могилы. Стоит булочник
Альфред Пфафнер в черном костюме и его жена. Ее се-
дые волосы жидким узелком уложены на затылке. Опа
наклонилась вперед, устремив невидящий взгляд на край
могилы, которую все еще забрасывают землей. Стоит
Гюнтер Пфафнер, брат умершего, он даже не опечален, ои
рассержен, готов заплакать от злости, а не от горя. Он
зол оттого, что брату пришлось так нелепо погибнуть, и
оттого, что, по его мнению, пастор плел ужасную чушь и
бессовестно лгал. Неисповедимы пути господа, призвав-
шего его к себе? Зачем пастор намекает на то, что Иоа-
химу пришлось умереть такой смертью, потому что он не
искал утешения и поддержки в слове божием? Гюнтеру
хочется крикнуть пастору: «Какой прок в слове божием,
когда есть нечего!» И он зол потому, что не решается
крикнуть это при дальних родственниках, соседях и дело-
вых знакомых отца, стоящих вокруг могилы.

Комья земли падают. Пфафнерам пожимают руки,
тихо произносят слова, которые не могут утешить. Затем
они втроем идут по мучительно длинной дороге, обсажен-
ной тополями, за которыми видны могилы. Булочник
Пфафнер и его жена молчат, они идут под руку, оба се-
дые, и на лицах их написана скорбь и тревога. Они ду-
мают об Иоахиме, каким он сохранился в их памяти. Сна-
чала ребенок, потом юноша, высокий, вежливый, только
на него не всегда можно было положиться. Гюнтер внут-
ренним взором видит перед собой затравленного, опустив-
шегося, когда-то элегантного человека, который поставил
на карту все, но в глубине души уже понял, что он обя-
зательно проиграет, обязательно.

Они молчат, нет ничего значительного, о чем стоило бы
говорить сейчас. Могила Иоахима осталась позади. Па-
стор ушел, ушли знакомые, легче было бы, если бы они
совсем не приходили. Они идут по дороге между тополей,
и все случившееся еще очень живо у них в памяти. Мучи-
тельно долог этот путь, и пока они втроем идут, их неот-
ступно гнетет мысль о том, как трагично они потеряли
близкого человека, частицу самих себя. Лишь когда они
снова очутятся среди людей, среди витрин и автомобилей,
их постепенно захватит жизнь, сначала оскорбительно и
грубо, но понемногу она успокоит мучительную боль.
Сперва им будет казаться, что они выброшены из жизни,
но мало-помалу она примет их в свои объятия и увлечет за
собой. Но один вопрос, должно быть, навсегда останется
без ответа: стал ли Иоахим действительно жертвой несча-
стного случая? Или покончил с собой?

Об этом в семье Пфафнер ни разу не говорили. Каж-
дый читал этот вопрос в глазах другого, но никто не ре-
шался высказать его вслух. Для Гюнтера все ясно, но он
не будет об этом говорить. Зачем причинять родителям
лишнюю боль?

Они идут вместе к станции городской электрички; те-
перь они снова среди людей. И теперь можно говорить
о незначительных, посторонних вещах: купить колбасы на
ужин здесь или же сделать в Штеглице небольшой крюк и
зайти к мяснику? Вон в том магазине вставили новые
большие стекла в витрины. Они разговаривают тихими и
немного неуверенными голосами, и говорящий избегает
смотреть на других; но им надо снова соприкоснуться с
мелочами жизни, чтобы освободиться от ощущения отвер-
женности.

«Я не буду говорить, как я представляю себе смерть
Иоахима,— решает Гюнтер.— Пусть мать думает, что это
был несчастный случай». И пока они поднимаются по
лестнице на перрон, к электричке, Гюнтер решает ото-
мстить за брата, не отступать до тех пор, пока в Бер-
лине не будут устранены безработица, валютные махина-
ции и раскол, заставившие Иоахима искать смерти. Гюн-
тер очень серьезен, но не от скорби или гнева, а оттого,
что он принял очень твердое решение и весь сосредото-
чился на намеченной цели.

Вот они сидят в вагоне, который увозит их в южный
район города из северного, где погиб и похоронен
Иоахим. У фрау Пфафнер сухие, воспаленные глаза —•
слез нет. Слишком много она плакала несколько лет на-
зад, когда Иоахима посадили в тюрьму и он больше не
вернулся домой. Тогда она потеряла сына; теперь погибли
все надежды — он никогда не вернется к ней.

Поезд пересекает демократический сектор. Пассажиры
входят и выходят, толпятся у выходов, разговаривают и
смеются. Фрау Пфафнер совсем одна. Поезд мчится по
дамбам и мостам, он проезжает недалеко от здания го-
родского управления Западного Берлина, Шёнебургской
ратуши, на ее башне висит колокол, который берлинцы
называют похоронным. Гюнтер Пфафнер смотрит на зда-
ние и думает: «Это они убили Иоахима».
6

Стулья стоят в ряд, скатерти сверкают белизной и ле-
жат без единой складки, в меню вычеркнуто все, чего
сейчас нет на кухне. Но тем не менее это меню одно из
самых богатых в Берлине.

«Выглядит неплохо»,— говорит Берндт про себя. Три
стола, один аккуратнее другого, и на каждом табличка:
«Здесь обслуживает господин Альсен». Берндт мысленно
прислушивается к этой фразе и очень доволен тем, как
солидно и положительно она звучит: «Здесь обслуживает
господин Альсен».

Берндт очень рад. Сегодня первый день его работы в
ресторане ТО «Лукулл» на Францёзишештрассе. Совер-
шенно иное чувство, когда работаешь в центре Берлина,
между Унтер-ден-Линден, Фридрихштрассе и Лейпцигер-
штрассе, а не в северном районе города, за Зенефельдер-
плац. Сюда заходят редакторы и служащие крупных га-
зет, редакции которых помещаются на Моренштрассе,
Францёзишештрассе, Егер- и Таубенштрассе. Здесь бы-
вают сотрудники и сотрудницы министерств, здесь обе-
дают пассажиры, прибывшие на станцию подземки Фрид-
рихштрассе или даже на Ангальтский вокзал. Обо всем
этом думает Берндт, стоя у трех столов, которые он се-
годня будет обслуживать.

«Я буду очень стараться! — решает он.— Я буду рабо-
тать, как никогда!»

Берндт стоит недалеко от своих столиков с салфеткой
на руке и ждет первых посетителей.

Пенкувен входит в ресторан. Он с удовольствием ощу-
щает прохладу помещения после уличной духоты. Он ра-
дуется кружке пива и еще гораздо больше радуется
встрече с коллегой из народной полиции, их совместной
работе и успеху.

Пенкувен направляется к одному из задних столиков.
Он садится и говорит молодому кельнеру, который под-
ходит к его столу:

— Кружку пива, а потом сразу же еще одну.— «Надо
же как-то бороться с этой проклятой июльской жарой!»
Кроме того, Пенкувен давно уже не был в таком хорошем
настроении. Теперь все станет на свое место, теперь
банде конец. «Это ведь не то, что лить воду в бездонную
бочку! — думает Пенкувен, глотая пиво.— Дно в ней
есть.— Он ставит кружку и вытирает рот.— Все-таки надо
бы справиться, как звали того древнего грека».

Через некоторое время Пенкувен слышит: — Добрый
вечер, коллега Пенкувен.— И, подняв глаза, он видит мо-
лодого человека из народной полиции, который был у него
и предлагал работать вместе. Пенкувен тяжело встает,
усмехается и необыкновенно радушно пожимает руку
Карлу Борнеману. Охотнее всего он хлопнул бы его по
плечу, так он счастлив, что теперь все пойдет как по
маслу.

— Я совсем не рассчитывал увидеть вас,— говорит
Пенкувен.— Я беседовал с советником полиции Кен-
кой...

— Кенка просит извинить его,— перебивает Карл Бор-
неман,— сегодня вечером у него очень срочное дело, и он
поручил мне обо всем переговорить с вами.— Карл добав-
ляет, что он также в курсе дел и надеется, что они, не-
сомненно, договорятся.

Пенкувен кивает. Он смотрит на своего собеседника и
рад милому человеку. Конечно, есть опасение, что се-
годня вечером все люди будут казаться Пенкувену сим-
патичными, сегодня он всем доволен, но он уверен, что
этот Борнеман понравился бы ему и в другое время. Высо-
кий, смуглый крепыш, спокойный и, несомненно, очень по-
ложительный. «Даже по его прическе,— думает Пенку-
вен,— можно судить, какой- это порядочный! человек.
С ним, должно быть, приятно работать. Сколько ему лет?
Двадцать шесть? Двадцать семь?» Пенкувен сегодня в та-
ком благодушном настроении, так преисполнен доверия,
что ему и все окружающие кажутся такими же. Поэтому
он без обиняков спрашивает Карла Борнемана, сколько
ему лет. Двадцать восемь, узнает он, женат, есть сын.

— Не может быть! — говорит Пенкувен.— Отец се-
мейства! А вы давно работаете в полиции?

— Всего три года в народной полиции,— говорит
Карл,— и уже год в уголовной. В прошлом — я электрик,
военнопленный, солдат... Да, отец у меня рабочий, шофер
грузовика.

Пенкувен кивает головой, заказывает пиво, пьет, гово-
рит, слушает. И удивляется, как может выдвинуться чело-
век, который всего три года назад делал проводку и ста-
вил выключатели. Как мило он умеет беседовать, какие
умные мысли высказывает! Как разумно все, что он
говорит. И как уверенно держит себя этот молодой чело-
век. Нет и следа стеснительности, которая свойственна
иногда детям рабочих. Он не знает, что еще год назад
Карлу приходилось преодолевать приступы застенчивости
и робости. Пенкувен видит перед собой высокого, силь-
ного и уверенного молодого человека, и он рад, что нашел
такого партнера для борьбы против банды № 1.

Но прежде чем разговор заходит на эту тему, Пенкувен
еще раз заказывает порцию пива.

В нескольких шагах от них стоит Берндт Альсен. «Тол-
стяк определенно знает толк в сервировке! — думает он.—
Мне кажется, он не прочь вкусно поесть. Смотри в оба!
Второй попроще. Спокойный парень, без претензий. Мо-
жет быть, он и разбирается в напитках, но во всяком слу-
чае не будет скандалить».

«А здорово здесь! — думает Берндт в который уже
раз.— Всего три столика, значит, можно все делать как
следует. Испытательный срок я непременно выдержу».

— Слушаю вас. Две светлого, сейчас! — И через две
минуты Берндт ставит одну кружку перед толстым чинов-
ником уголовной полиции Пенкувеном, вторую — перед
молодым человеком, не подозревая, что это брат Марго
Борнеман.

— Ну, а теперь начнем облаву,— предлагает Пенку-
вен.— Пожалуй, я сперва расскажу вам о том, что мы уже
сделали, а вы сообщите мне ваши последние результаты.
И мы увидим, как обстоит дело.

Охота на банду № 1 началась.

В это самое время Эгон Кам, о котором беседуют два
чиновника уголовной полиции, развлекается в одном из
ресторанов британского сектора Берлина. Он сидит на
табурете у стойки бара. Рядом с ним—девушка, и он
заглядывает в вырез ее блузки.

«Миленькая брюнеточка,— решает Кам,— немножко
мала, но, кажется, очень темпераментна».

— Два лимонных ликера,— говорит Кам бармену, а
затем обращается к девушке, сидящей рядом: — Вы ведь
выпьете со мной? — Ему не совсем ясно, зачем он ей это
предлагает. У него нет никаких намерений в отношении
этой крошки. Может быть, он делает так потому, что он
очень одинок. Он ведь всегда одинок. Подруги он не заво-
дит, это слишком опасно. Кам читал, что множество ганг-
стеров попались только из-за того, что их выдали по-
дружки. «Иоахим погиб...» — и, вспомнив об этом, Кам
хватает рюмку и залпом пьет ликер. Эта история с Иоахи-
мом так отвратительна...

— Пей же! — обращается он к девушке, отставляя
рюмку.— Ну, пей же!

Кам одет еще лучше, чем несколько недель назад, у
него ведь и денег больше, чем раньше. У него очень, очень
много денег. Так много, что он все чаще задумывается,
куда их девать, а не над тем, как достать новые. Но кто
может ему здесь помочь? Иоахим, наверно, мог бы... Не-
вольно снова вспомнив Иоахима, Кам кричит бармену:

— Еще водки! Живо! — Спустя несколько минут пе-
ред ним стоит рюмка, в которую течет тонкая струя со-
вершенно прозрачной жидкости.

Последние дни Кама часто преследует мысль о быв-
шем друге. Он жестоко упрекает себя в том, что выгнал
его. Это было подло, теперь он это понимает, а главное —
глупо. То, что случилось потом, произошло только по-
тому, что Кам не подумал о последствиях своего шага.

Кам пьет. Это не первая рюмка водки за сегодняшний
вечер, как и не первый ликер. Он убеждает себя, что пора
наконец покончить с пустыми размышлениями. Неужели
Он такая размазня, что не может позабыть покойника?
Разве он не стрелял в старуху тогда в саду? Разве он не
прикончил шофера Шмолку?

Девушка рядом наблюдает, как он уставился в мра-
'морную стойку и сидит с погасшей сигаретой во рту.

«Деньги у него есть,— думает она,— и выглядит он при-
лично. Умен, прекрасно одет. Карие глаза чего-нибудь да
стоят. А главное, у него есть деньги. И кажется, он нуж-
дается в утешении».

— Отчего вы такой грустный сегодня?

Кам медленно поднимает глаза, удивленно смотрит на
девушку, видит смеющийся рот, красивые зубы, светлую
блузку. Он вспоминает, что уже заглядывал в вырез этой
блузки, что предлагал девушке ликер; вероятно, она хо-
чет еще.

— Закажи, что тебе хочется,— говорит он.— И я вы-
пью с тобой. Все равно что. Я выпью с тобой все, что хо-
чешь. Ну давай, заказывай!
«Он недурен,— думает девушка.— Не из тех, у кого
пусто в кармане и кто ловчит, чтобы поживиться на да-
ровщину. Не то что позавчерашний старик. Делал вид, как
будто что-то намечается. Буду, мол, рад, если ты вечером
опять придешь сюда, и тому подобное, а потом все оказа-
лось ерундой. Этот парень — другое дело».

«Не надо было верить Сосунку,— думает Кам.— Кто
знает, был ли Ахим вообще в полицейском участке. Сосу-
нок всегда не любил Ахима. А потом я послал туда То-
гаша, эту грубую скотину...»

— Ну, пейте же, вам станет веселее!

— Как тебя звать?

— Мэри.

Кам находит, что она очень мило произнесла это, скло-
нившись над рюмкой, и вообще она мила.

— Расскажи что-нибудь,— говорит Кам.— И сама за-
казывай вино. Мне надоело то и дело обращаться к бар-
мену. А теперь давай, рассказывай.

Мэри пьет. Она опрашивает, о чем же ей рассказать,
смеется, хочет знать, что его печалит, и продолжает бол-
тать без умолку. Она описывает Каму его внешность,
объясняет на кого он похож.

— Вы студент, или заведующий гаражом, или что-ни-
будь в этом роде. Не думайте, будто я хочу вам польстить,
потому что выпила за ваш счет. Во всяком случае, вы по-
хожи на образованного. Темные волосы, зачес,— и она
легко проводит пальцами по его лбу.— Вам не так
много лет,— прикидывает она.— Двадцать, самое боль-
шее двадцать один, но вы сделали уже неплохую карьеру.

«Иначе не мог бы он так много тратить»,— думает она.

— Ладно,— говорит Кам,— это любой может приду-
мать. Это чепуха. Если вы разбираетесь в людях, вы
должны угадать другое. Например, музыкален ли я, есть
ли у моей бабушки аппендицит...

Мэри покатывается со смеху и сразу перестает нра-
виться Каму. Но она скоро успокаивается и, отпивая ли-
кер, внимательно смотрит на Кама.

— Нет,— говорит она,— вы не заведующий гаражом
или там еще чем-нибудь. У вас нет коммерческих способ-
ностей. Вы, пожалуй, скорее, скорее...— Но тут она стано-
вится в тупик, а Кам смеется. Он и вправду смеется, а об
Иоахиме Пфафнере вспоминает только на десятую долю
секунды. Но тогда он немедленно смотрит в глаза Мэри
или в вырез ее блузки, и образ друга расплывается. Оста-
ются лишь бар, ликер, музыка, под которую можно не-
много потанцевать, девушка, которая болтает всякую че-
пуху, но очень милым голосом.

— Кстати, я совершенно забыл закурить...

— Знаете...— говорит Мэри.— Но вы не должны сер-
диться. Не будете? Нет? Когда вы сидите вот так, заду-
мавшись, может быть, оттого, что у вас темные глаза...
Нет, я лучше не скажу...

— Ну, ну!

— Нет.

— Трусишка!

Кам протягивает ей сигареты. Ему интересно, что она
скажет.

— Я не обижусь.

— Правда? Знаете, когда вы опускаете глаза, вы ино-
гда чуть-чуть похожи на преступника. Вот как в кино-
фильмах.

Кам смотрит на нее. Он молчит, а она думает: «Сейчас
ударит».

Но Кам не ударяет. Он держит пачку сигарет и забы-
вает вынуть сигарету. Он не видит больше ни выреза
блузки, ни глаз девушки, в которых появляется тревога.
Он слышит только эти слова, он видит Иоахима, шофера
на углу Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден, пакетик с
перцем и часы, Тогаша, спину полицейского, идущего
впереди, темный двор, прорезанный лучом света...

— Ну, вот вы и рассердились.

Кам берет наконец сигарету из пачки и встает.

— Пойдем,— говорит он,—потанцуем.

Пенкувен облокотился на стол, ему не хочется уходить
отсюда, ему хочется не спеша, спокойно выпить еще, ему
хочется беседовать с этим человеком, наблюдать, как
он говорит и думает, видеть, как скромно и откровенно
он признается, когда чего-нибудь не знает, слушать, как
он говорит: «Об этом я должен сначала спросить Кенку».
И Пенку-вену хочется отправиться вместе с этим Карлом
Борнеманом и Кенкой и работать вместе с ними, непре-
рывно, без устали, пока все не будет доведено до конца.

Недалеко от них стоит Берндт Альсен. Лихорадочное
волнение, которое терзало его в начале этого первого вс-
чера в «Лукулле», углсглось. Он ощущает только тихую
радость, он весь внимание. Его взгляд скользит по столи-
кам, он подбегает, когда падает салфетка, он убирает
пустые рюмкн, приносит полные, доливает, как только
этот толстяк и его молодой собеседник выпивают свои
кружки. Иногда Берндт на мгновение вспоминает заку-
сочную Эдингера, и по его лицу скользит легкая улыбка.
Ему хочется теперь одного: чтобы сейчас вошел какой-ни-
будь итальянец и сел за один из его столиков. И Берндт в
уме подбирает слова, с которыми он обратится к нему и
спросит, что ему угодно. Он слышит ответы итальянца. Он
так погружается в свои мысли, что не замечает, как один
из посетителей делает знак, стараясь привлечь его внима-
ние. Но через секунду он снова возвращается к действи-
тельности.

— Знаете,— говорит Пенкувен,— после нашего разго-
вора у меня создалось впечатление, что нам надо еще
очень много поработать, прежде чем банда будет у нас
в руках. Я думаю, что стоит нам начать работать вместе,
и все станет очень просто. Верно, это предпосылка для
успеха. Но нам предстоит еще очень, очень много работы.

Карл Борнеман кивает. Затем * поднимает кружку и
говорит:

— За наш успех, господин Пенкувен!

— Да,— отвечает Пенкувен,— за успех, и только за
успех!

И еще в одном месте пьют в этот вечер. Но если танц-
зал и бар в британском секторе и в «Лукулле» специально
оборудованы, то кабинет директора «Оттаны» лишь на-
спех приспособлен для подобной цели. И все же одной из
секретарш удалось создать здесь некоторый уют: большой
письменный стол поставлен углом, вокруг другого, широ-
кого, низкого стола с красными прожилками теснятся глу-
бокие кресла. Кадки цветов и зеленые растения скрывают
пустые простенки между окнами. На место полки с пап-
ками поставлен третий стол, выполняющий роль буфета.
И та же секретарша, которая вчера и сегодня вела про-
токол, а во время небольшого перерыва преобразила это
помещение, угощает теперь виднейших представителей
фирмы и их американских гостей. Гейнхув любит и счи-
тает признаком хорошего топа спрыснуть договор не в ка-
ком-нибудь ресторане, а здесь, в самом сердце фирмы.
Он не пригласил сюда дам, этот вечер носит слишком
официальный, слишком торжественный характер. Гос-
пода, заключившие вчера сделку, в результате которой
миллионы долларов перекочуют из одних рук в другие,
проводят сейчас время в самом тесном кругу.

Гейнхув, одетый сегодня в темно-серый костюм из пре-
красного материала с несколько старомодным галстуком,
поднимает стакан, когда Хьюз Дэвис пьет за него.
Правда, он лишь пригубил, поскольку отвращение к алко-
голю после ужасного вечера у Кренингера еще не про-
шло. Гейнхуву хочется одного: чтобы рядом был какой-
нибудь симпатичный человек, которому он мог бы расска-
зать, как он счастлив. Все прошло великолепно: фирме
удалось получить заказ, а с этим связан значительный
кредит. Рентабельность увеличится, прибыль возрастет,
дивиденды, в том числе и его собственные, тоже станут
больше. И Гейнхув приблизится к цели своей жизни. Он
сможет скупить столько акций «Оттаны», чтобы иметь ре-
шающий голос в наблюдательном совете, чтобы быть не
только исполнителем чужой воли, которого в любое время
можно устранить, а настоящим владельцем, хозяином ма-
шин, находящихся внизу, и людей, стоящих у этих машин.

— Когда мы можем рассчитывать на ваш визит в
Штаты? — спрашивает Хьюз Дэвис.

— Я думаю, в будущем месяце,— говорит Гейнхув и
видит, что О’Брайен, молодой помощник Дэвиса, снова
изрядно пьян.

Оказывается, нелегко взобраться на табурет в баре, но
Каму с помощью Мэри это все же удается. Он сидит и
смеется. Мэри вскакивает на соседний табурет.

— Ты, милый, мне нравишься,— признается она. «Он
мне заплатит,— думает она,— тогда мне хватит еще на не-
делю, до получки у Крибдорфа. А может быть, Крибдорф
пошлет меня куда-нибудь. Во всяком случае этот-то раско-
шелится. К тому же он мне нравится больше, чем позавче-
рашний старик».

— Знаю,— говорит Кам.— Скажи-ка, чтобы они поста-
вили пластинку из фильма «Третий» Скажи этому бар-

1 «Третий» — приключенческий фильм о гангстерах, пользовав-
шийся большим успехом п-а Западе.— Прим, перев.
мену, этой морде. Мне противно па него смотреть. Ну, ва-
ляйте «Третьего»!

II бар наполняют звуки цитры, которые прошлой зи-
мой сводили с ума всех на западе. Каму п сейчас нравится
эта мелодия. Это его любимая песня, тревожная, возбуж-
дающая, неистовая. Это тема американского гангстера
Гарри Лайма, и Кам сделал ее также своей темой. Он ви-
дит себя бегущим через развалины, видит себя в темной
нише дверей, свет падает только на лицо, и на лице этом
усмешка. Усмешка. ...Но вот слышны шаги, звук их гулко
раздается на темной улице. Тоннель, вода, зияющие от-
верстия ходов. И он там, с пистолетом в руке, и со всех
сторон, из всех переходов и пещер глухо доносятся крики
преследователей.

Вдруг Кам видит тонкую красную струйку. Она течет
по белому полю. Течет, красная как кровь, а поле белое,
как куртка шофера Шмолки. Кроваво-красное и белое,
кровь и куртка.

— Прекратите,— кричит Кам,— прекратите! — Но му-
зыка продолжается, резкая, бьющая по нервам.

— Прекратите! — Но кровь все течет и течет, окраши-
вая куртку в красный цвет. Каму надо бежать, спасаться,
он вырывается из какого-то тоннеля, бежит вверх по лест-
нице, его пальцы впиваются в холодную решетку...

Кам выпрямляется. В баре внезапно воцаряется гробо-
вая тишина. Но кровь все еще здесь, красная на белом
поле, красная на белом... Кам выхватывает из кармана
деньги, бросает их через струю крови бармену. Он выбе-
гает из зала, не удостоив ни словом, ни взглядом девушку
Мэри, которая смотрит ему вслед, широко раскрыв глаза.
Кам мчится по улицам, в ушах его звучит музыка Гарри
Лайма, который умер на железной лестнице, вцепившись
руками в решетку. Он видит красную кровь шофера Гу-
става Шмолки, стекающую по белой куртке.

Кам останавливается в каком-то небольшом сквере,
обливаясь потом и задыхаясь. Падает на скамью, нащу-
пывает пистолет и знает, что он его не спасет. Холодный
пистолет лежит у него в руке, и он бессилен против крови,
в случае если бы она опять появилась. Кам ждет, что она
снова потечет по куртке. Но кровь не потекла из бара за
ним в сквер.

Кам подымается и идет. Он бледен, его широко ра-
скрытые глаза неподвижно устремлены в темноту.
— Господин вышел,— говорит Мэри.— Получите с
меня, пожалуйста. «Что-нибудь да останется,— думает
она.— Конечно, не так много, как я надеялась. Вот уж мне
не везет! Сумасшедший парень... Сначала требует, чтобы
сыграли из «Третьего», потом убегает. Может, старики
все-таки лучше?»

Прежде чем дать сдачу, бармен вытирает тонкую
струйку красного ликера, пролившегося на белую мрамор-
ную стойку.

В квадратном помещении выключены почти все лампы.
Окна открыты, чтобы вытянуло табачный дым, запах жар-
кого и пива. Женщины снимают скатерти со столов, со-
ставляют стулья. Посетители Берндта ушли: молодая
пара, пожилой господин с двумя дамами, толстяк и мо-
лодой человек с темными волосами, тщательно расчесан-
ными на пробор. Берндт остался один со своими столи-
ками, на которые нет-нет да и бросит взгляд. Ведь се-
годня он выдержал здесь свое испытание!

— Все сошло хорошо!

Берндт оборачивается.

— Кажется, да,— отвечает он бригадиру.

— Я наблюдал за вами. Мне понравилось, как вы об-
служиваете. Только некоторые мелочи...—И Берндт узнает
о разных приемах, о которых ему до сих пор еще никто не
говорил, о всяких почти неприметных тонкостях, которые
необходимо знать заправскому кельнеру.

— Да, я должен был бы догадаться,— признается
он.— Завтра же обращу на это внимание.

Они стоят у пивной стойки. Сейчас стойка выглядит
сиротливо, ее блестящие краны обернуты полотенцем.
В зале тоже неуютно. Горят только три лампы. Уборщицы
уже посыпали опилками пол между столиками и начи-
нают подметать.

— Вам здесь понравилось?

— Да,— говорит Берндт.— «Вот это шеф, не то что
Эдингер,— думает он.— У него есть чему поучиться. Ему,
наверно, за пятьдесят, но он совсем не такой уж забитый,
каким я боюсь стать в его возрасте. Он не из тех, которых
лишь изредка приглашают помогать на празднике моло-
дого пива».

— Вам должно здесь понравиться,— говорит брига-
дир, который стоит облокотившись о стойку, что как-то ПС
идет к его фигуре.— Вы всегда должны представлять себе,
кого вы обслуживаете. Ведь наши посетители целый день
напряженно работали, а потом пришли к нам развлечься
и отдохнуть. Вы всегда обязаны об этом помнить. Мы
должны дать им радость и силы для будущей работы. Вот,
например, молодая пара за вашим третьим столиком.
Я думаю, что это инженер одного из народных пред-
приятий, а жена его — стенографистка. Они много рабо-
тают, хорошо зарабатывают и время от времени заходят
к нам, чтобы вкусно поесть, выпить бутылку вина, побол-
тать. И мы должны сделать им этот вечер как можно
приятнее. Ведь это же важная задача!

— Да,— говорит Берндт. Он не знает, что бригадир
угадал, назвав молодого человека за третьим столиком
инженером. Он не знает, что фамилия этого молодого че-
ловека Шер. Но это ему и не важно. Конечно, было бы
интереснее узнать, что девушка, сидевшая рядом с инже-
нером, была подругой человека, которого Кам однажды
представил ему как Мюльбехера и которого в действи-
тельности звали Иоахим Пфафнер.

— Какой приятный вечер! — сказала Хильда своему
спутнику, выходя из ресторана. И в голосе ее прозвучало
нечто большее, чем удовольствие после приятно проведен-
ного вечера. В нем слышалась благодарность за новую
жизнь, спокойную, упорядоченную и счастливую.

Но Берндт ничего этого не знает, да и не стремится
узнать. Ему гораздо важнее то, что говорит бригадир, про-
должая свои объяснения.

— Или вот дородный господин, сидевший за тем сто-
ликОхМ. Может быть, это предприниматель из Западного
Берлина. Политический горизонт его, вероятно, не широк,
он подвержен влиянию из-за рубежа. Но он зашел к нам,
и ему здесь понравилось. И он будет уже несколько иначе
думать о демократическом секторе.

’— Да,— соглашается Берндт.

— Вам станет это особенно ясно днем: вот входят
двое-трое рабочих. Прошли времена, когда они стесня-
лись, не решаясь войти в приличный ресторан. Они хо-
рошо заработали и хотят вкусно поесть, выпить несколько
кружек пива. Не кажется ли вам, что они гораздо охот-
нее возьмутся за работу, если им подадут вкусный обед
и вежливо их обслужат?
— Вполне естественно,— отвечает Берндт, но для него
отнюдь не естественно, что его профессию ставят во взаи-
мосвязь с такими сложными явлениями.

— Так вот, все это связано между собой. Мы даем им
бодрость, чтобы они могли лучше работать, а работают
они для нас. И об этом вы не должны забывать.

Бригадир отходит от стойки.

— Счастливого пути,— говорит он, подавая Берндту
руку. Берндт желает ему того же. «Эдингер никогда мне
так не говорил»,— вспоминает Берндт.

Берндт бежит по ночному Берлину, чтобы успеть у
Ораниенбургтор сесть на трамвай, который довезет его до
дому. Он ни капли не устал, так взволновал его первый
вечер работы на новом месте. Он все еще видит перед со-
бой каждого из своих клиентов: молодую пару, пожилого
господина с двумя дамами, толстяка и молодого человека
с аккуратным пробором. Он слышит, как они заказывают,
слышит свои ответы, видит, как падает на пол нож, мол-
нией кидается за ним, поднимает и приносит новый. Он
видит себя рядом с бригадиром и слышит его слова: «Вы
должны всегда представлять себе, кого вы обслуживаете.
Ведь наши посетители целый день напряженно работали,
а потом пришли к нам развлечься и отдохнуть».

Берндт идет по пустынной Фридрихштрассе, освещен-
ной бесчисленными фонарями. Он вспоминает, как не-
сколько месяцев назад он так же шел по ночным улицам.
Он шел из кино, где смотрел детективный фильм, подняв
воротник и, словно гангстер, зажав в зубах сигарету.
Сегодня он думает о своей работе, представляет себе, что
его ждет завтра. Он не сомневается в том, что и после
окончания испытательного срока на этих трех столиках
будут стоять таблички: «Здесь обслуживает господин
Альсен».

«Конечно, я буду стараться!» — думает Берндт.

Глава восемнадцатая

ПОЛОЖЕНИЕ ОБОСТРЯЕТСЯ..-

1

Пока машина идет по гладкому асфальту Сталии-
аллее, Вилли Борнеман может позволить себе думать о
чем угодно. Правда, здесь большое движение. Но Вилли
уже столько лет сидит за баранкой, что может работать и
во сне: сбавить газ, дать газ, затормозить, дать дорогу,
включить стрелку поворота. И вот Вилли думает: «Сейчас
пять часов; утром в половине шестого мы выехали со дво-
ра, всего работаем одиннадцать с половиной часов. Хватит
на сегодня. Это восьмой рейс, потом машина пойдет в
гараж».

— Последний раз едем,—говорит он своему напарнику.

Вилли сворачивает с улицы на строительную пло-
щадку. Тут ему нужно пустить в ход все свое умение, ему
нельзя даже на секунду взглянуть на Дворец спорта, ко-
торый уже почти готов: приходится смотреть на выбитые
колеи, груды кирпича, штабеля досок и на людей, которые
так и снуют по строительной площадке. Но он все же бро-
сает взгляд на выросшее меньше чем за четыре месяца
громадное сооружение, которое через несколько дней при-
мет в себя пять тысяч участников фестиваля. И хотя
Вилли очень устал и должен внимательно следить за до-
рогой, он все же на полсекунды бросает взгляд на здание
и радуется.

— Масса людей собралась,— говорит Курт, его напар-
ник.— Если есть на что поглазеть, берлинцы тут как тут.

Вилли Борнеман останавливает машину под самыми
лесами. Мотор смолкает. На мгновение вокруг обоих муж-
чин воцаряется тишина, пока шум гигантской стройки не
достигает их слуха. Но шум не вызывает у них никакой
реакции. Они слишком привыкли к нему. Сколько раз за
последние месяцы приезжали они сюда. Потом, когда все
будет готово, Вилли подсчитает рейсы. Сейчас у него нет
времени, сейчас он должен ездить, для того чтобы Дворец
спорта был готов к открытию Всемирного фестиваля.

— Вот любопытный народ,— говорит Курт.

Вилли поднимает глаза. Правда, те самые люди, кото-
рые только что стояли на улице, теперь уже оказались на
строительной площадке. Действительно, здесь происходит
нечто необычное: со здания снимают леса, и через не-
сколько часов оно будет стоять открытое, готовое, свер-
кающее.

— Но ведь это же видно и оттуда, для этого не обя-
зательно лазить по строительной площадке,— сердится
Вилли. И думает: «Пусть они тут поизмажут свои ко-
стюмчики».

Перед Вилли и Куртом стоят три машины, ожидающие
погрузки. Дело двигается очень медленно, кажется, прой-
дет десять или пятнадцать минут, прежде чем машина
Вилли будет нагружена. Оба выходят, закуривают, смот-
рят на здание, освобождающееся от лесов, и на людей,
подступающих все ближе. Их, должно быть, несколько
сот. Ребята, конечно, впереди, женщины с хозяйственными
сумками, девушки с портфелями, мужчины в спецовках,
коротких вельветовых куртках или в пиджаках.

— Они будут лезть до тех пор,— говорит Курт,— по-
куда им не отдавит досками ноги.

Они ждут, курят. Вилли говорит:

— А все же прекрасная штука — наш Дворец.

— Ясное дело,— отвечает Курт после паузы.— Если
полиция увидит, что народ та'к напирает, будет скандал.
Нельзя же так в самом деле!

— Брось, ведь они тоже рады.

«Трудно было в последние недели,— думает Вилли.—
Но и приятно. Просто удовольствие ездить на стройку,
когда каждый день видишь, что дело двигается. Да и за-
работал я неплохо. Пожалуй, моя работа все-таки лучше,
чем быть бригадиром шести машин и двенадцати человек,
не считая слесарей. Придется распоряжаться, несомненно
будут неприятности...» Вилли Борнеман вынужден от-
влечься от своих мыслей, сесть за руль и прогнать ма-
шину на несколько метров вперед. Выйдя из кабины, он
слышит слова Курта:

— Посмотри-ка! Нет, ты только посмотри!

Там, у главного входа во Дворец, действительно проис-
ходит нечто удивительное. Вот несколько девушек, наблю-
давших, стоя на краю тротуара, за стройкой, положили
свои портфели и стали в один ряд с рабочими, которые
грузят доски от лесов на машину, и у девушек в руках
тоже доски. Там, должно быть, очень весело, сквозь шум
стройки до Вилли долетают смех и визг. А Курт говорит:

— Насиделись за целый день в конторе, пусть хоть тут
поработают.

Собственно говоря, он хотел сказать совсем другое.

Вилли, не отрываясь, смотрит на здание и забывает
даже о своей сигарете. То, что там происходит, настолько
удивительно, что он с трудом понимает, в чем дело. Де-
вушки, которые не имеют никакого отношения к этой
стройке, бросают в машину доски. Мужчины после целого
дпя тяжелого труда разбирают леса.
Сначала помогали несколько человек, по вскоре уже
целая толпа разбирает леса. Все взялись за работу для
того, чтобы Дворец спорта на несколько часов раньше уви-
дел свет.

— Здорово! — говорит Курт.

Сейчас все они проходят мимо машины Вилли — муж-
чины, юноши, какая-то толстуха, шумные девушки и, ко-
нечно, дети. Они бегут к машинам. Они хотят помочь.
И проходит несколько минут, прежде чем двум рабочим,
занятым там, удается навести порядок. Они передают
доски из рук в руки, тащат железные скобы, грузят сталь-
ные трубки. Поодаль стоит толстуха. Она вспотела, вскло-
коченные волосы падают ей на лицо. Она совсем поза-
была, что только позавчера сказала: «Всемирный фести-
валь? Подумаешь, толкучка! Обойдутся и без меня!» Она
видела, как девушки бросились сюда и взялись за работу,
она видела, как здание скинуло свою оболочку, и вдруг ей
стало так радостно, так радостно... Рядом с ней стоит муж-
чина, ему тридцать пять лет, он слесарь. Он поднимает
один конец балки и думает: «Я должен попасть туда. Я во
что бы то ни стало это увижу. А вдруг я не достану би-
лета?» Две девушки поднимают балку за другой конец.

— Если только Гертруда узнает, что мы помогали на
стройке! — говорит одна из них.

Тут же стоит мужчина лет пятидесяти, кондуктор го-
родской электрички. Опустив руки, он смотрит на соору-
жение, потом на развалины, потом опять на здание и снова
на развалины. Он думает: «Только бы это не повторилось
еще раз! Только бы не повторилось!» И он опять смотрит
на развалины.

— Эй, мастер, уже наработался? — кричит ему тол-
стуха. Мужчина слегка вздрагивает, затем с легкой улыб-
кой нагибается за железным прутом.

— И это наши берлинцы! — говорит Вилли.— Кто бы
мог подумать?

— Да...

Вилли подводит машину. Ее быстро нагружают. Через
несколько минут она уезжает с площади, где сотни людей,
заразившись энтузиазмом — за четыре месяца построен
огромный Дворец спорта — приняли участие в разборке
лесов.

— Да... наши берлинцы, эти любители позубоскалить,
и вдруг на тебе! — говорит Вилли.
— Привыкают,— подтверждает Курт.

Они едут в северную часть Берлина, где эти леса снова
понадобятся. Они потрясены чудом, свидетелями которого
сейчас были, и только понемногу начинают сознавать, что
это вовсе не чудо. Они видят перед собой толстуху, деву-
шек, мужчин. Видят их глаза, которые ощупывали, прове-
ряли, ласкали это здание. Дворец спорта на Сталиналлее
в демократическом секторе Берлина. Их дворец!

— Как ты думаешь,— говорит Вилли, когда они заво-
рачивают к складу,— не сделать ли сегодня еще один
рейс?

— Конечно,— отвечает Курт.

Два часа спустя Гюнтер Пфафнер стоит возле здания,
с которого только что сняли леса. Темнота образует свод
над пространством, ярко освещенным множеством про-
жекторов и дуговых ламп. Под этим куполом света вы-
сится дворец.

Гюнтер засунул руки в карманы, ведь делать теперь
больше нечего. А руки побаливают, они стали неприятно
шершавыми и сухими. «Просто-напросто я отвык»,— ду-
мает Гюнтер.

Где-то невдалеке поют девушки: «Быстрей, быстрей,
вот ритм Берлина!» Они могут идти домой, здесь больше
делать нечего. Но они стоят, смотрят на здание и запевают
песню о голубых знаменах, которые принесут в Берлин.

«Мне надо спешить,— думает Гюнтер.— Мне надо в
Веддинг, но вечером я расскажу матери обо всем, что
здесь произошло. Если бы мать это видела! Если бы это
видели все, все люди Западного и Восточного Берлина и
вообще все! Ведь это великое дело, просто здорово».
И Гюнтер позабыл, что у него болят ладони, что они
стали шершавыми.

«Мне нужно в Веддинг. Ну чего я тут стою? Еще
столько дел, еще далеко не все закончено, а через неделю
начнется фестиваль».

Гюнтер не одинок. Толстуха все еще здесь. Она рас-
сказывает, как быстро пошло дело, когда все дружно взя-
лись за работу. Женщина никак не может понять, почему
она, именно она, помогала, и до сих пор еще стоит
здесь, и с таким волнением рассказывает обо всем этом.
Девушки, которые только что пели, уселись на доски и
смотрят на дворец. II Гюнтер снова взглянул на здание,
такое белое и высокое в свете прожекторов. «Что же бу*
дет, когда начнется фестиваль,— думает он,— если и сей-
час уже все так здорово...» Затем он быстро поворачи-
вается и уходит. Ведь работы еще много. «А матери я рас-
скажу обо всем сегодня же вечером»,— решает он.

Позади высится залитый сверкающим светом Дворец
спорта.

В этот вечер жена булочника на улице Димитрова в
северном районе Берлина шьет из нескольких кусков ма-
терии — ведь она получила хорошее приданое и оно ни-
сколько не пострадало во время бомбежек — красивые
занавески, которыми хочет украсить общежитие на чер-
даке. В этот вечер некий господин Брек без конца разучи-
вает трудную партию на скрипке. Рядом на столе лежит
приглашение: «11 августа в 9 часов утра Вас приглашают
в театр на Шиффбауэрдамм для участия в конкурсе мо-
лодых артистов». В этот вечер начальник одного из поли-
цейских участков говорит полицейскому Менерту:

— За вами ведь есть грешок, Менерт. Вы можете
теперь отличиться: мы формируем специальные подразде-
ления против так называемого Всемирного фестиваля,
понимаете? Вам всего лучше принять в этом участие. Не
так ли? — И Менерт кивает головой. «Особые подразде-
ления,— думает он.— Опять будет чертовски трудно. Но
ведь иначе нельзя, надо соглашаться, а то они меня вы-
швырнут. А дома у меня трое ребят...»

В этот вечер, в этот день, во все эти последние дни Бер-
лин не переводя дыхания готовится к Всемирному фес-
тивалю.

В этот вечер Марго лишь около десяти часов приходит
домой. Поднимаясь по лестнице, она не может удержаться
от улыбки: в ногах и в коленях у нее какое-то странное
ощущение. То есть в коленях она, собственно говоря, ни-
чего не чувствует, они так эластичны и гибки, что движут-
ся сами собой. А вот ноги побаливают — это от трениров-
ки. «Как он за нас взялся!—думает Марго, вкладывая
ключ в скважину.— Меня нисколько не удивит, если по-
том, когда все начнется по-настоящему, мы едва будем
передвигаться».

Стоя в передней, Марго слышит, как смеется мать.
Громче обычного, дольше обычного, иначе, чем обычно.
«Что случилось?» — думает Марго. Открыв дверь на
кухню, она видит, что там случилось. На столе стоит бу-
тылка ликера, вокруг нее четыре рюмки. У матери блестят
глаза, как это бывает обычно после нескольких рюмочек.

— Ну, мама,— говорит Марго,— поглядела издали па
водку?

Но мать не обращает на нее внимания, она берет
рюмку, ставит ее у прибора Марго, вспоминает, что Мар-
го ничего не ела, говорит: «Ой-ой-ой!» — и начинает хло-
потать возле плиты.

— Что вы празднуете?

— Новое назначение отца,— говорит Ингетраут.— С
завтрашнего дня он большой начальник. С завтрашнего
дня он не будет больше пачкать себе руки. За твое здо-
ровье, начальник!

Вилли Борнеман протестует.

— Чепуха все это. Если я и буду руководить целой ко-
лонной, это еще не значит, что я большой начальник. А
руки у меня, пожалуй, будут еще грязнее, чем всегда.
Если б моя воля...

Матушка Мария отмахивается. Все это, мол, давно
известно. Отговорки, пустые отговорки. Стал большой
шишкой, так, может, и не захочешь больше смотреть на
меня, простую работницу? Зная, что ей надо быть осто-
рожной, она делает совсем маленький глоток.

— Брось,— говорит Вилли,— мы пьем ликер не по-
тому, что завтра я буду на новой работе, а потому, что го-
тов Дворец спорта. Разве это не повод для выпивки? Ко-
нечно, повод.

Ингетраут наполняет рюмки. Несколько капель проли-
вается на клеенку. Мария бежит за тряпкой.

— Карли еще не пришел? — спрашивает Марго.

Вечер проходит очень оживленно. Вилли рассказы-
вает о Дворце спорта, и его восторг заражает всех. Марго
упоминает о странном ощущении в ногах и в коленях, и ей
приходится выдержать град насмешек. Ингетраут жа-
луется на беспорядок в складах магазина. Сегодня посту-
пило столько консервов, что служащие при всем желании
не знали, как их разместить.

— Чего мы сейчас только не получаем! Вы себе и пред-
ставить не можете,— говорит она.— Голодать никому не
придется.

Каждый рассказывает о себе, и все говорят о Всемир-
ном фестивале. Каждый жалуется на огромное количество
работы и горд тем, что справляется с ней. Каждый выпи-
вает несколько рюмок и делается разговорчивее. Всех в
этот вечер радуют великие события, которые должны про-
изойти в Берлине.

В начале двенадцатого приходит Карл. Он кладет в
угол портфель и, увидев семью за бутылкой ликера, как-то
нерадостно улыбается и идет умываться. Веселое настрое-
ние несколько омрачилось, как только Карл появился в
кухне.

— Что нового? — спрашивает Вилли.

Но Карл только устало отмахивается. «Все рассказы-
вают о своей работе, это и я могу. А как рассказать об
успехах? И разве у меня есть успехи? Разве это успех —
посадить Кечинского? Одно горе!»

«А ну-ка успокойся! — уговаривает себя Карл, продол-
жая мыть шею, голову и руки.— Не изображай мученика!
Да разве не успех, что Кенка и Пенкувен создали комис-
сию, которая займется бандой № 1?И этому помог имен-
но мой разговор с Пенкувеном».

— Да,— говорит Карл, вытирая руки,— мы тоже
работаем не зря. Только иногда сами не замечаем.

— У тебя даже для меня совсем нет времени,— жа-
луется Ингетраут, его жена.

— Верно.— Он проводит рукой по ее волосам.— Вер-
но,— повторяет он.— Но когда мы поймаем эту шайку, я
получу двухнедельный отпуск. Кенка твердо обещал. Те-
перь у меня нет времени, даже для партийной работы вре-
мени не остается.

Они еще долго сидят вместе. Вилли вытаскивает из-
под кушетки еще полбутылки, которые он там спрятал на
всякий случай. Теперь ведь пришел Карли.

— Ваше здоровье! — произносит Карл, поднимая
рюмку, но поднеся ее к губам, он вдруг вспоминает о чем-
то и ставит ее обратно.— Знаете что,— говорит он,— когда
я поймаю этого бандита, я угощу вас всех, хорошенько
угощу. Да, да, даю слово. Как только изловлю его.

И Карл залпом выпивает ликер.

2

Но бандита он еще не поймал. И бандит этот, по фа-
милии Кам, чрезвычайно активен.

«Пусть его там постоит,— думает Кам.— Здорово стру-
сил, сопротивляться не будет».
— Ни с места,— кричит Кам сторожу, которого Тогаш
слегка избил внизу в подъезде, а теперь привел сюда и
поставил у стены. И Кам знает, что старик не шелохнется.

«Так этому толстяку и надо, нечего нанимать стари-
ков,— думает Кам.— Надо было взять в сторожа моло-
дого! И тут, наверно, хотел сэкономить...»

— Ну, говорите же наконец, где ключ? — требует Кам.

Контора похожа на все другие. Чистая, высокая, свет-
лая. И всего несколько минут назад здесь царил полный
порядок. Девушка — она стоит у стены, и лицо у нее, на-
верно, такое же белое, как и шея под вьющимися свет-
лыми волосами — только что кончила убирать, когда во-
шли Кам, Тогаш и еще двое. Теперь все разбросано, везде
валяются бумаги и папки, ящики столов выдвинуты. То-
гаш снял даже картины со стен, а Кам — календарь, кото-
рый секретарша уже перевернула на завтрашний день,
2 августа 1951 года.

— Мне нужен ключ, слышите!

Кам обращается к солидному мужчине, сидящему за
тем же столом, где сидел, когда вошел Кам со своими
людьми. Мужчина только немного сполз вниз, так как То-
гаш связал ему руки. Он упирается ногами в письменный
стол, чтобы не сползти еще больше, и молчит.

— Черт возьми!

Дверь отворяется, входит Тогаш и, остановившись,
смотрит на толстяка. Ему очень хочется ударить секре-
таршу по ее белому затылку за то, что она так громко
закричала, когда увидела мужчин в масках и с пистоле-
тами.

— Снаружи все в порядке? — спрашивает Кам, и
Тогаш кивает в ответ.

— Послушайте,— говорит Кам,— если я сейчас же не
получу -ключа, вам будет плохо.

Ничего подобного с Камом еще не случалось. Он вло-
мился в магазин, когда все служащие давно уже ушли
и в конторе оставался только шеф с секретаршей.

«Сосунок хорошо разведал,— думает Кам.— Но теперь
все летит кувырком. Не могу найти ключ от сейфа, а ста-
рик не говорит, где он спрятан».

Тогаш все еще стоит в дверях, лицо его повязано чер-
ным платком, так что виднеются лишь маленькие глазки
и низкий лоб. Он смотрит на Кама, и тот делает ему
знак стать позади директора, который еще больше сполз
со стула и не может сесть как следует, так как у него свя-
заны руки. Тогаш становится позади.

— Ну, надумали? — спрашивает Кам.

— Нет,— коротко отвечает мужчина. Он обливается
потом, он страшно боится. Но где-то в нем еще затаилась
воля, которая заставляет его при всех обстоятельствах
сохранять уважение к самому себе. И она заставляет его
произнести «нет».

Кам делает знак головой, и Тогаш замахивается. Ему
приходится наклониться, чтобы ударить мужчину в лицо.
Тогаша не удовлетворяет этот удар, который он нанес с
такой неудачной позиции. Он хочет занять более выгод-
ное положение, но Кам говорит:

— Хватит!.. Может быть, вы передумали?

Человек в кресле, который никогда не попадал и ни-
когда не думал попасть в такое положение, настолько
ошеломлен, что почти не чувствует ударов. Правда, во рту
у него появился отвратительный сладковатый привкус, но
ему не больно. Он уже не боится, что парень, стоящий по-
зади, может ударить опять. Он почти не испытывает
страха, ему любопытно, что же будет дальше. Ведь бан-
дитам придется что-то предпринять. Надо надеяться, что
они не поднимут руку на Ренату. И вдруг человека в
кресле снова охватывает страх. Он не может видеть, как
бьют женщину. Она скажет, где ключ. А если она не ска-
жет, он не выдержит и сам выкрикнет все.

— Послушайте,— говорит Кам,— у меня не так много
времени, как вы, может быть, думаете. Немедленно испол-
ните мое требование, иначе мне придется прибегнуть к
совсем иным мерам. Понятно?

При этом Кам не знает, что ему делать. Пистолета
толстяк не боится, он достаточно умен и понимает, что
мертвец не сможет сказать, где лежит ключ. Побои ему,
кажется, тоже нипочем. Сторож, конечно, не имеет ника-
кого понятия о ключе, да и секретарша, пожалуй, тоже.
Трудно себе представить, чтобы этот пройдоха доверил
что-нибудь девчонке. Остается, значит, толстяк.

Кам смотрит на Тогаша. Тот стоит позади директора и
ждет сигнала, чтобы ударить. Но Кам чувствует, что это
не поможет. Он встает, начинает бегать по комнате. По-
том выходит посмотреть, на месте ли его посты, и ухмы-
ляется Сосунку, который командует остальными и подби-
рает для себя и своих приятелей пальто, костюмы, ру-
башки и обувь. Сейчас Сосунок роется в груде ботинок,
которые он выбросил из коробок.

Кам возвращается обратно. Ему вдруг стало ясно, что
он давно знает, как следует поступать в подобных слу-
чаях. Он совершенно уверен в этом и так удивлен своей
уверенности, что останавливается и начинает рыться в па-
мяти. Перед ним высокая дверь, ведущая в кабинет ди-
ректора, за ней в кресле сидит человек, который сполз вниз
и снова борется с внезапно охватившим его страхом.
В этом помещении стоит и сейф, от которого нет ключа, и
никто кроме директора не подозревает, где он спрятан.

«Когда-то я знал,— думает Кам.— Но вот уже по край-
ней мере полгода, как не вспоминал об этом. А ведь знал!
Однажды я даже рассказывал о нем кому-то. Я не пред-
полагал сделать то же самое, но хотел в случае необходи-
мости найти в себе мужество... Это... это было...»

Внизу в торговых залах слышится смех. «Теперь они
довольны,— сердится Кам.— Идиоты, рады, что им доста-
нется несколько пальто, по которым их завтра же опо-
знает полиция. Роются в обуви, и никому не приходит в го-
лову, что на ней остаются отпечатки пальцев. Им бы толь-
ко побольше нахапать. Тащат всякое барахло, пока в один
прекрасный день не попадутся. И с кем я только связался!
Нет, я непременно уеду. И Сосунка не возьму с собой.
Только Тогаша. Он умеет держать язык за зубами и де-
лает все, что я прикажу. Пусть остальные выкручиваются,
как хотят. В одно прекрасное утро меня здесь не окажется,
я буду в Женеве или в Риме. Пусть эти идиоты сами рас-
хлебывают кашу».

Кам все еще ждет у двери. За ней сейф и толстый чело-
век, весь в поту от страха. За этой дверью спрятаны день-
ги, которые нужны Каму.

«Я ведь знал,— думает он,— я же определенно знал...»
Внизу на улице проезжает автомобиль. Кам прислу-
шивается. Он понимает, что надо действовать, каждая ми-
нута сейчас на счету, а он прислушивается к шуму авто-
мобиля, к шороху колес по асфальту, к визгу шин на по-
вороте. «Удрать в один прекрасный день, скрыться, и
тогда мне все нипочем — и полиция, и эти глупые щенки,
из которых я хотел сделать гангстеров, а получились про-
стые взломщики».

— Не оборачивайся! — слышит Кам из-за двери. «Ма-
лютка становится любопытной!—думает он.— Тогаш ей
покажет. Тогаш единственный, на кого можно положиться.
А ведь он, вероятно, самый глупый из всех».

«Если б я только знал, если бы только знал... А ведь
однажды я даже рассказывал об этом кому-то».

И вдруг Кам вспомнил. Но он вовсе не рад, что вспо-
мнил. Если бы, так долго вспоминая этот способ, он знал,
в чем его суть, он, может быть, и не стал бы вспоминать.
«Что же дальше? — думает он.— Теперь ты колеблешь-
ся?» Как ни старается он смеяться над собой, он испы-
тывает неопределенный, гнетущий страх.

«Ты тоже самый обыкновенный взломщик,— ругает он
себя.— И ты хотел стать гангстером? Ты хочешь быть бер-
линским Аль-Капоне? Ты просто жалкая дрянь, отъявлен-
ный трус, ты...»

Кам вытаскивает из кармана пачку сигарет. Берет
одну из них в зубы. Зажигает спичку, и ее огонек бросает
красноватый отблеск на высокую дверь, за которой нахо-
дятся толстяк и сейф.

Затем Кам с горящей сигаретой в зубах входит в ком-
нату.

3

На следующий день вечерние газеты Западного Бер-
лина под кричащими заголовками поместили сенсацион-
ное сообщение. Утренние газеты демократического сек-
тора опубликовали это известие днем позже, под рубри-
кой «Местная жизнь», напечатанное мелким шрифтом, в
одну колонку, в самом низу. У этих газет есть более важ-
ные сообщения. Ведь сегодня 3 августа, а послезавтра, в
воскресенье, в Берлине открывается III Всемирный фести-
валь молодежи.

«Берлинер цейтунг» и другие газеты лежат на малень-
ком столике у дверей. Берндт Альсен уже раза три-четыре
проходил мимо, но не взял их, не вложил в зажим, не по-
весил. «Все равно никто из наших клиентов не знает не-
мецкого языка»,— думает Берндт.

Берндт подает завтрак. Сегодня утром он еще раз про-
смотрел в словаре все слова, имеющие отношение к зав-
траку: кофе, булочки, белый хлеб, ржаной хлеб, джем,
молоко, масло, сахар, соль, чашка, тарелка.

Не в первый раз подходит он к одному из столиков,
за которым сидят итальянцы, молодые люди с живыми
темными глазами, с коротко остриженными волосами, в
клетчатых рубашках и светлых пиджаках. Берндт обслу-
живает этих молодых итальянцев и думает: «Как хорошо,
что я научился чуть-чуть говорить по-итальянски. Хотя,
как я теперь понимаю, знаний у меня мало, но я могу
объясниться с ними и понимаю многое из того, что они
говорят. Если бы я не зубрил каждый день, меня бы сей-
час здесь не было».

Лишь немногие кельнеры, которые до сих пор работали
в ресторане «Лукулл» на Францёзишештрассе, остались
здесь. Остальных перебросили в другие места, а сюда пе-
ревели тех, кто говорит по-итальянски, по-французски или
по-испански. Среди них есть кельнеры, служившие на
пароходах или в швейцарских отелях. Один сотрудник
проверил знания Берндта Альсена и после небольшой пау-
зы сказал:

— Владеете вы языком не блестяще, но остаться
можете. Лучше, чем здесь, в ближайшие две недели вам
нигде не подучиться.

Берндт счастлив. И это чувство не покидает его и се-
годня утром. Работы немного, фестиваль еще не начался,
и он с особым вниманием может обслуживать немногочис-
ленных гостей. «Симпатичные ребята,— думает он.—
Встают, подают мне руку, представляются. Кельнеры к
этому не привыкли. И я все-таки могу объясниться с ними.
Я объяснил им, как пройти в район Вульхейде и к памят-
нику советским воинам в Трептове. Уж теперь-то они на-
верняка найдут туда дорогу».

Размышляя обо всем этом, Берндт стоит у двери в
кухню. Рядом с ним на столе лежат газеты. Он давно
вложил бы их в зажим и повесил бы, но он уверен, что
ни один из посетителей не возьмет их в руки. Вдруг ему
приходит в голову, что иностранцы, наверно, смогут заин-
тересоваться иллюстрациями. А подписи он им переведет.
Берндт берет газеты, вкладывает их в зажим. Он держит
в руках и «Берлинер цейтунг», но не разворачивает и не
видит сообщения в отделе местной жизни. Он лишь бы-
стро пробегает заголовки на первой полосе и думает:
«Сейчас я не должен браться за газеты, ведь завтрак еще
не кончился».

Четверо итальянцев, которым Берндт только что объ-
яснял дорогу, встают и берут свои пиджаки. Они разгова-
ривают так быстро, что Берндт не может разобрать ни
слова. Помахав Берндту на прощание, они кричат что-то
непонятное. Берндт тоже хочет помахать им в ответ,
но он вспоминает, что кельнеру это не пристало, и он
только кланяется п смеется. «Отличные парни,— думает
Берндт, пытаясь припомнить их имена.— Одного зовут
Луиджи — того, с черным ежиком волос. Он и вчера вече-
ром был здесь и сидел за тем же столом. Да, две недели,
даже больше двух недель, я смогу учиться».

Его клиенты ушли. Берндт стоит у двери, тут же ви-
сят газеты. Он думает: «Надо, чтобы они взяли меня с
собой на какое-нибудь состязание. Они ведь везде могут
пройти, а мне не достать билета. Может быть, в воскре-
сенье. Открытие, н-да, это меня не слишком интересует,
но московское «Динамо» я охотно посмотрю. Может
быть...»

Позади висят газеты. «Вот бы здорово,— думает он.—
Спрошу-ка я Луиджи, того, у которого волосы щеткой.
А теперь можно и в газеты заглянуть, больше никто не
придет». Берндт берет «Нейес Дейчланд», прислоняется к
двери и читает о подготовке к фестивалю, о завершении
работы в бассейне в Фридрихсхайне, о прибытии гостей из
всех стран света, о планах перевозок по железным доро-
гам. Еще совсем недавно он и представить себе не мог, что
это будет его так интересовать. Всемирный фестиваль на-
стойчиво приковывает к себе его внимание. Ему хочется
знать, как будет организована переброска в столицу двух
миллионов юношей и девушек со всей республики, и вчера
он долго беседовал с одним из сослуживцев о том, какое
значение придается в связи с этим только что построенной
Южной окружной железной дороге. Теперь его интересует
все, теперь он не считает, что это дело только СНМ, в ко-
тором он не состоит; он уже перестал удивляться своему
интересу к Всемирному фестивалю.

На стене висит «Берлинер цейтунг». Берндт берет га-
зету, смотрит на первую страницу, затем переворачивает
ее. Особенно охотно он читал отдел «Местная жизнь».
Здесь карикатуры Уллы, репортажи Кобры из зала суда,
тут рычит Медведь, когда где-нибудь в Берлине обнару-
жены неполадки.

Но прежде всего Берндту попадается на глаза корот-
кая заметка!
ПРЕСТУПНИКИ ПЫТАЛИ СВОЮ ЖЕРТВУ

Позавчера ночью банда вооруженных преступни-
ков ворвалась в магазин «МЕГА» в Шарлоттенбурге
(британский сектор). Когда директор отказался дать
ключ от сейфа, главарь банды подверг его пытке, при-
жигая зажженной сигаретой голые ступни до тех пор,
пока пытаемый не сказал, где спрятан ключ. Банда
скрылась, захватив 3800 западных марок. Как сооб-
щили нам в полидей-президиуме народной полиции,
в грабеже участвовали те же преступники, которые
убили шофера Шмолку. Сведения, касающиеся этого
дела...'

Берндт прислоняется к столу. Он держит газету в ру-
ках и, перечитывая заметку снова и снова, думает: «Точно
такой случай мне уже кто-то рассказывал. Или, может
быть, я об этом читал? Точно такой случай уже был с кем-
то! Но с кем и когда?»

Его охватило ощущение, какое бывает, когда кажется,
что все происходящее уже однажды было пережито. Кто-
то что-то сказал, кто-то скорчил гримасу, произошло
какое-то самое обыденное событие, а мозг стрелой прони-
зывает мысль: ведь это уже было, ведь это я видел!

«Странно»,— думает Берндт. Он позабыл, что ему
хотелось посмотреть игру московского «Динамо». Он
прежде всего хочет вспомнить, почему ему кажется, что
он и раньше знал об этой истории. «Наверно, видел в
кино,— решает он,— или читал раньше в какой-нибудь
бульварной книжонке!» Но и это предположение его не
успокаивает.

Он поднимает глаза. За одним из его столиков сидят
двое молодых мужчин, французы, он узнает их по эмб-
леме на куртках. Их должен обслуживать Карнель, он
говорит по-французски.

— Коллега Карнель,— говорит Берндт.— У вас посе-
тители, за моим столом.— И Карнель направляется туда.

Французы заказывают только пиво. Через две минуты
Карнель снова стоит около Берндта. Он и раньше работал
в «Лукулле», и Берндт познакомился с ним на несколько
дней раньше, чем с остальными.

— Коллега Карнель,— говорит он,— прочитайте-ка вот
это!

' Карнель читает.

— Черт знает что! — говорит он.— Трудно поверить.—
Потом качает головой и произносит: — И-да! — На лице
его отражается удивление и озабоченность.
’— Как при нацистах,— говорит он.

«Конечно,— думает Берндт, и странное беспокойство,
овладевшее им на миг, утихает,— наверно, я читал об
этом в каком-нибудь сообщении о концлагерях или ге-
стапо. Там это было обычным явлением». Но и эта мысль
не совсем успокаивает его. Какой-то голос все время
твердит ему, что он столкнулся с этой историей совсем в
другой связи, что она касается его близко, что еще ничего
не кончилось, что все еще надо как следует обдумать. Нет,
все было не так, все было иначе, но важно знать, как
именно это было.

Берндт снова накрывает к завтраку, приносит пиво,
дает справки. Он старается как можно больше говорить
по-итальянски. «Спрошу у Луиджи,— думает он,— не мо-
жет ли он взять меня с собой в воскресенье на стадион
Ульбрихта, на торжественное открытие. Все наши клиенты
пойдут туда, здесь делать будет нечего. Я смогу освобо-
диться. Может быть, я читал об этом? — продолжает он
размышлять.— Или кто-нибудь мне рассказал, что он чи-
тал про это? Или просто-напросто я видел все это в кино?
Не буду я больше думать о такой ерунде».

Приходят первые посетители к обеду. Берндт подает
суп и жареную свинину с картофелем. Он говорит со сво-
ими клиентами по-итальянски, но довольно плохо — они
смеются, смеется и он. «Когда придет Луиджи, я спрошу
у него, сможет ли он взять меня послезавтра с собой».

Полуденное солнце светит в высокие окна ресторана.
Здесь пахнет жарким и слышен стук ложек и вилок. Кель-
неры снуют по залу, входят новые посетители, здороваются
с друзьями, снимают пиджаки и садятся. Где-то на сосед-
ней улице марширует под звуки фанфар отряд СНМ.

Берндт подает жареную свинину с картофелем и крас-
ной капустой. Он ждет Луиджи. О газетной заметке он
почти забыл. Лишь один раз, проходя мимо «Берлинер
цейтунг», которая висит на крючке у двери, он снова
вспоминает о ней. Но все его мысли сосредоточены на ра-
боте, и, кроме того, он ждет Луиджи.

Фанфары, только что звучавшие на соседней улице,
раздаются с оглушительной силой у самого дома. Италь-
янцы и французы поднимают головы от своих тарелок.
Один из них встает и подходит к окну. Мало-помалу все
оказываются там же и открывают окно. Вдоль по улице
марширует колонна. Впереди — юноша со знаменем, за-
тем несколько рядов барабанщиков, потом фанфары, по-
том снова знамена и наконец во всю ширину улицы и да-
леко, насколько хватает глаз,— юноши в синих рубашках
с рюкзаками за спиной и сумками в руках и девушки с
ранцами. Вся эта колонна сплошь синяя — в синих рубаш-
ках и блузах, с синими вымпелами и знаменами.

На фанфары и барабаны молодые французы и италь-
янцы смотрят молча.

— Это немного отдает муштрой, слишком по-воен-
ному,— говорит кто-то рядом с Берндтом.

Но потом они не выдерживают и громко приветствуют
колонну. Девушки и юноши, медленно идущие мимо них,
машут и что-то кричат в ответ. Воодушевление растет, на
тихой улице раздается песня, француз возвращается к
столу, берет из вазы несколько цветов и бросает их в ко-
лонну. А потом все стоят на краю тротуара, совсем близко
от проходящих мимо девушек и юношей из СНМ — пер-
вого эшелона посланцев республики. Среди них стоит
Берндт, он машет и радуется, да нельзя не радоваться!

— Amistica! — раздается из колонны,— Amitie!

И юноши на краю тротуара, проехавшие сотни кило-
метров, минуя границы и невзирая на многие опасности,
кричат в ответ:

— Freundschaft! 1 Дружба! Дружба!

Колонна прошла, юноши в клетчатых рубашках воз-
вращаются в ресторан к холодному супу, застывшей кар-
тошке и выдохшемуся пиву. Берндт проходит мимо газет:
«Если бы мне вспомнить, где я об этом читал...»—ду-
мает он.

Приходит Луиджи со своими друзьями. Берндт при-
носит им суп и спрашивает, нашли ли они дорогу и было
ли там интересно.

— Очень интересно! — отвечают хором все четверо.—•
Очень интересно!

И они рассказывают всякую всячину, но Берндт пони-
мает далеко не все. «Я спрошу потом насчет воскресенья,
смогут ли они взять меня с собой»,— думает он.

Берндт идет на кухню за блюдом жареной свинины
и, возвращаясь в зал, снова видит «Берлинер цейтунг».

1 Amistica (итал.), amitie (франц.), Freundschaft (нем.) —
дружба.
Он делает еще несколько шагов и вдруг вспоминает то,
что пытался вспомнить все утро. Он вспоминает, где он
слышал эту историю. И он так поражен, что забывает и
где находится и что вокруг люди. Машинально сделав еще
несколько шагов между столиками, он останавливается.
Берндт стоит, держа блюдо с жареной свининой в руках,
и видит перед собой мрачную улицу, вдоль которой гуляет
холодный ветер. По этой улице идут трое, руки у них за-
сунуты в карманы, воротники подняты. Один из них го-
ворит: «Но денег они не нашли, а старик не сказал, где он
держит монеты. Ну, и как ты думаешь, что они сделали?
Скрутили старика, сунули кляп в рот, сняли с него ботинки
и носки и до тех пор прижигали ему горящей сигаретой
ступни, пока он не сказал, где спрятаны деньги. Здорово,
а?» Через некоторое время тот же человек говорит: «Ви-
дишь ли, мне, может, тоже было бы его жаль. Но это
ерунда. Нельзя никого жалеть, если хочешь чего-то до-
стичь!»

Берндт снова видит перед собой улицу, видит лицо
Кама, высокие ворота, за которыми исчезают те двое.

«Кам»,— думает Берндт.

Наконец он срывается с места и бежит с блюдом жаре-
ной свинины к столу, где ждут Луиджи Компано и его
друзья. На ходу Берндт вспоминает, что ведь об этом пре-
ступлении ему рассказал Кам, что именно Кам хотел так
поступить, то есть суметь так поступить, если будет
нужно... Кам, который избил писателя Эдди Лайта.

Сведения, касающиеся...

«Ерунда!—думает Берндт.— Только потому, что он
рассказал мне о подобном случае? Не срамись. Кто-то ска-
зал, что хотел бы найти в себе мужество в случае необхо-
димости... Чего только не болтают! Если все начнут сразу
обращаться к полиции...»

Берндт забывает спросить Луиджи насчет воскре-
сенья. Берндт приносит одному посетителю второй раз
суп. Берндт полминуты стоит без дела на кухне, хотя сей-
час много работы. Он старается вспомнить, как звали дру-
гого, который шел рядом с Камом. Он представляет себе
лицо Кама, его темные, умные глаза, которые казались ему
такими привлекательными, он снова слышит, как тот го-
ворит:

«Видишь ли, мне, может быть, тоже стало бы жаль
его, вот в том-то и несчастье. Нельзя никого жалеть...»
— Да,— говорит Берндт,— сейчас. «Возьми себя в
руки! — приказывает он себе.— Ты хочешь, чтобы тебе
напомнили, что в зале ждут сельтерскую? Только потому,
что кто-то сделал мерзость, которую собирался сделать
Кам? Кто-то? А если Кам? Если Кам убил этого шофера?»

Берндт возвращается в зал, неся на подносе бутылку
сельтерской воды и стакан. Вдалеке снова слышится звук
фанфар, и он думает: «Какая разница! Вот те на улице
с чемоданами и знаменами. Как радостно они кричали!
И этот случай с сигаретой. Такое чудовищное безобразие!
Просто слов нет».

Да, для того чтобы выразить всю разницу между теми,
кто совершил это преступление, и теми, кто идет в колонне
по улице, для этого, конечно, не хватает слов.

Подавая сельтерскую, Берндт видит Луиджи. «Ведь я
хотел у него о чем-то спросить,— вспоминает он.— Только
не помню, о чем именно».

Сведения, касающиеся...

«Нет, пойду,— решает Берндт.— Сразу, как только
освобожусь. Через час».

Он вспомнил наконец, о чем хотел спросить у Луиджи,
но не спрашивает. «Не к спеху,— думает он.— Сначала
нужно покончить с более важными делами. Просто рас-
скажу все как было. А если я ошибся, ну что ж, тогда при-
дется извиниться. Не могут же они рассердиться на меня.
Ведь приходит много таких, которым только кажется, что
они что-то знают. А может быть...»

— Сельтерская, пожалуйста! — Тут Берндт сообра-
жает, что говорит по-немецки, и он повторяет свои слова
по-итальянски. «А ведь, может быть, это все-таки он!»

— Я пришел вот по этому делу.— И Берндт протяги-
вает человеку в проходной будке газету, показывая паль-
цем на строчку, где написано: «Преступники пытают свою
жертву».

Сотрудник пробегает столбец, смотрит на Берндта по-
верх очков и продолжает читать. «Вероятно, я не первый
пришел сюда по этому делу. Но старику незачем так смот-
реть на меня. В конце концов, мне от этого ни жарко, ни
холодно».

— Вас проводят наверх,— слышит Берндт. •
Поднимаясь по лестнице, он вспоминает свои пережи-
вания в президиуме народной полиции несколько недель
назад, когда арестовали Эдингера. Но ему некогда разду-
мывать об этом, сомнения тотчас заглушают все осталь-
ные мысли. Чертовски труден путь от слов к делу. Только
потому, что тот однажды так сказал... Как его имя? Эгон,
да, Эгон Кам.

— Пожалуйста, сюда!

Берндт стоит в комнате, из окон которой видны высо-
кие дома на Александерплац. Ему жарко от ходьбы по
лестнице, от духоты на улице, а может быть потому, что
ему не по себе. Ведь этак каждый может прийти и расска-
зать подобную ерунду...

— Вы хотите сообщить нечто по делу о пытке в бри-
танском секторе? Пожалуйста, садитесь.

Берндт присаживается на стул у письменного стола.
Он смотрит на человека, только что говорившего с ним.
«Кажется, из Саксонии,— думает Берндт.— И, кажется,
ему уже порядком все надоело. Не удивительно при такой
жаре!»

— Да,— говорит он,— именно. Может быть, это и не
имеет ничего общего с настоящим случаем. А может
быть... вот я и подумал...— Тут Берндт берет себя в руки и
рассказывает все по порядку: когда-то он познакомился
с одним молодым человеком — нет, так, случайное зна-
комство,— который зачитывался историями о гангстерах
и хотел, да, хотел стать гангстером, а главное...

Человек за столом — кажется, он уроженец Саксо-
нии — производит довольно приятное впечатление. Он си-
дит и вертит в руках карандаш. Берндт не знает, слушают
ли его, может быть, его рассказ просто глупая болтовня,
и он уже наскучил этому человеку.

— Но вот почему, собственно, я пришел. Однажды мы
разговорились о книгах про гангстеров, и он сказал, будто
читал где-то...

Через открытые окна в комнату проникает августов-
ский зной и пышет на человека, который сидит за столом и
который за последние тридцать часов спал всего три. Че-
ловек этот родом из Саксонии, и фамилия его Кенка. Се-
годня у него уже восьмой посетитель, который знает об
этом деле, вернее думает, что знает. Кроме того, еще двоих
выслушал Борнеман. Полчаса назад Кенка разговаривал
с Пенкувеном по телефону. Там, конечно, еще хуже.
И никакого следа, ничего...

— И вот,— говорит Берндт,— ему тоже хотелось по-
пробовать пытать при помощи сигареты.

— Как он выглядел? — спрашивает Кенка таким же
усталым и безразличным голосом, как и раньше.

Медленно, запинаясь, Берндт начинает описывать. '

— Очень темные глаза,— повторяет он дважды.—
Знаете, красивые такие глаза, с длинными ресницами.—
Он слегка улыбается, как бы извиняясь за свои слова.—
Темные волосы.

Кенка по-прежнему сидит и играет карандашом. Но
голос, которым он спрашивает: — Сколько ему лет? —
звучит уже несколько бодрее.

— Сколько и мне, лет восемнадцать-девятнадцать. Нет,
скорее девятнадцать или двадцать.

Теперь вопросы из-за стола так и сыплются. Волосы?
Одежда? Нос? Произношение? Не ругался ли он по-бавар-
ски? Рост? Был ли с ним еще кто-нибудь? Был? Как он
выглядел?

Берндт продолжает описывать, и человек за письмен-
ным столом, который только что сидел выпрямившись,
снова обмякает.

«А кажется, его все же заинтересовало»,— думает
Берндт.

— Да, вот еще что я вспомнил. Волосы у него спе-
реди подстрижены, а с висков гладко зачесаны назад.
На нем были вельветовые брюки, коричневая куртка на
молнии и желтый шарф. И потом он иногда так смешно
насвистывал, без всякой мелодии. Что-то неопределенное.

— Ботинки на каучуке?.

- Да.

— Зубы все целы?

Берндт припоминает:

— Кажется, да.

— Инга!—кричит мужчина за столом.— Инга! Иди
сюда, пиши протокол! — Теперь он очень внимателен, си-
дит выпрямившись и нервно крутит в руках карандаш.
«Значит, я не ошибся?» — думает Берндт и, обрадован-
ный, спрашивает:

— Это он?

— Возможно,— произносит очень быстро и с глубо-
кой надеждой Кенка. Но он очень боится, что снова, как
это бывало уже много раз, ему придется разочароваться...

— Значит, он иногда как-то странно насвистывал?

- Да!

— Как его зовут?

— Эгон Кам.

II, сидя в душной комнате, Кенка несколько раз по-
вторяет, как будто желая запомнить на всю жизнь: Эгон
Кам, Эгон Кам...

4

Через два часа на улицах Берлина все так же знойно.
В малолитражном автомобиле, который остановился на
Адмиральштрассе, в районе Крейцберг (американский
сектор), душно и жарко.

— Яс двумя своими людьми поднимусь наверх,— го-
ворит Пенкувен, который сидит рядом с шофером, без
пиджака, в расстегнутой рубашке.— К сожалению, я не
могу взять вас с собой. С этим должна справиться именно
наша полиция, понимаете? Правда, мне это кажется до-
вольно глупым.— Наступает молчание. Пенкувен, соб-
ственно говоря, хотел добавить: «Ведь вы же первые по-
дали мне мысль, но, к сожалению, я ничего не могу поде-
лать». Но он молчит и, глядя на улицу, думает: «Под-
няться наверх? Или еще подождать? Квартал оцеплен,
уйти он не может. А вот прийти, если его здесь нет, может.
И это было бы очень мило».

— Вы думаете, это он? — спрашивает Карл Борнеман,
который сидит рядом с Кенкой на заднем сиденье.

— Да,— говорит Пенкувен.— Готов побиться об за-
клад. Безработный... совпадает. Не думайте, что за эти
два часа после нашего разговора по телефону мы ничего
не сделали. Адрес мы сразу узнали, и с этого же момента
за домом ведется наблюдение. Мы знаем, что Кам учился
в гимназии, во время войны был в Баварии. Ну как вам
это нравится!

Советник народной полиции Кенка смотрит на улицу,
где каждую минуту может показаться этот Эгон Кам. Он
видит жирный затылок Пенкувена, покрытый капельками
пота.

От сознания, что теперь уже ничего не может сорвать-
ся, Кенка ощущает странное спокойствие. Он чувствует
себя, словно бегун на длинную дистанцию, который, сде-
лав последний поворот, несется по прямой к финишу и, еще
раз оглянувшись, видит своих соперников далеко позади.
Впереди цель, и перед ним больше нет никаких препятст-
вий. Но в то же время он чувствует себя обессиленным.

— Чертовски странно,— говорит Кенка.— Никакие рас-
четы не помогли, а вот благодаря случаю мы узнали имя.
Чистая случайность. Просто повезло.

— Мы бы и так его скоро поймали,— говорит Пенку-
вен.— Нам ведь уже достаточно было известно. Мы знали
даже чуть не размер его воротничков.

По Адмиральштрассе идут люди, но среди них нет
Эгона Кама. В воротах играют дети, но они не знают, что
означает коричневый автомобиль, стоящий на улице. Фрау
Эльзбет Кам возвращается с покупками и не подозревает,
что мужчине, который стоит на другой стороне улицы и
смотрит ей вслед, поручено арестовать ее сына.

— Еще десять минут,— говорит Пенкувен.— Можно
не спешить. Если он наверху, мы заберем его. Если его
там нет, мы посмотрим, что у него делается, и возьмем
его, когда он придет.

«И затем в отпуск,— думает Карл Борнеман.— Сна-
чала побыть на Всемирном фестивале, а потом к морю!
С Ингетраут, а может, и с Михелем. Никакой работы —
ни дел, ни допросов, ничего вообще. Только песок и вода,
еда, сон и снова сон».

— Если вы вернетесь с ним,— говорит он в затылок
Пенкувену,— пожалуйста, не думайте, что я от радости
пойду с вами выпить. Нет, скорее домой, в постель, и буду
спать двадцать четыре часа кряду.

— Дай-то бог,— говорит Пенкувен, отвечая на слова
коллеги из народной полиции. «Если вы вернетесь с ним!..
Как будто я собираюсь зайти за другом или хочу достать
чемодан с чердака!»

А дело там будет серьезное. Пенкувен знает это и не
сомневается в том, что и Борнеман знает. И он благода-
рен за слова, которыми Борнеман так легко обрисовал его
трудный путь. «Я возьму с собой двух человек,— думает
Пенкувен.— Мы войдем, как только откроется дверь; луч-
ше держать пистолеты наготове в руках. Затем — один
в кухню, двое прямо. И не давать ему стрелять первым!»

Перед ним блестит на солнце улица. Понуро бредет
лошадь, шумят дети, пыльный воздух пропитан бензином.
Очень неприглядная картина. Никто не мечтает очутиться
на этой улице, но обойтись без нее трудно. Для Пенку-
вена она полна своеобразного очарования. Для него она
живописна, проникнута настроением. Да что говорить, это
сама жизнь, и он готов рассердиться па себя, когда ему
приходит в голову мысль: «Может быть, больше ты этого
не увидишь»,— но он не может сердиться. Он читает вы-
веску: «Мясо и колбасные изделия», смотрит через стекло
витрины на пожилую женщину в овощном магазине — го-
лова ее словно покоится на горе красной капусты. Он смот-
рит на пыльный радиатор машины, и какой-то голос со-
ветует ему как следует вглядеться в эту пыль, чтобы ни-
когда не позабыть ее, чтобы не позабыть ни крышки
люка, ни газового, наверно разбитого, фонаря. И хоро-
шенькую девушку в туфлях на низких каблуках, в которых
сейчас слишком жарко. И глубоко вдохнуть воздух, вдох-
нуть как можно глубже, пусть у него привкус пыли, бен-
зина и папиросного дыма, но это все же воздух! Ему хо-
чется, чтобы сидящие сзади в машине сейчас что-нибудь
сказали. Все равно что, только чтобы он перестал смот-
реть на пыль, на фонарь и голову, покоящуюся на пира-
миде из красной капусты. Но те молчат, и Пенкувен знает:
мысль о пыли, воздухе и капусте — это страх. Он боится
человека там наверху, боится, что тот выстрелит первым,
как и всегда. «Мне можно и не ходить наверх. Я могу по-
слать трех других. В конце концов, я руковожу опера-
цией и кому-нибудь ведь надо быть в курсе дела. Что бу-
дет, если он просто-напросто пристрелит меня? Кто пой-
мает тогда других членов банды? Ведь должен же быть
человек, который был бы в курсе дела и по-настоящему
руководил всем! И вовсе не обязательно всегда все делать
самому».

Вывеска «Мясо и колбасные изделия», фонарь и го-
лова исчезли. Дети, другая девушка...

— Я пошел,— говорит Пенкувен.— Это ожидание сво-
дит с ума.— Он протискивается в дверцу машины и про-
сит передать ему пиджак, одна пола которого как-то
странно, словно от тяжести, отвисает вниз.

— Желаем удачи,— говорит Кенка, и ему стыдно, что
он хотел пожать своему толстому коллеге руку. Пенкувен
усмехается в ответ и очень рад, что снова способен усме-
хнуться. Затем он направляется к дому, в котором живет
гангстер Эгон Кам.
в

«Когда Эгон придет,— думает мать,— я спрошу его
про постельное белье. Придется сделать новое. Ведь Эгон
тоже спит на этом белье».

Эльзбет Кам длинной деревянной скалкой помешивает
в большом баке, там кипятятся полотенца и две наво-
лочки. Она делает гримасу, когда пар ударяет ей в нос,
н злится на домовладельца, с которым просто невозможно
ладить. Стоит оставить в прачечной хоть лужицу воды,
как он устраивает скандал. Ему бы хотелось, чтобы печку
там даже изнутри вымыли. Поэтому она предпочитает де-
лать постирушку у себя на кухне, только бы не ругаться
с противным стариком. Но на стирку уходит много газа,
и на кухне слишком жарко. Эльзбет Кам убирает со лба
седую прядь. «Немедленно поговорю с Эгоном,— решает
она,— денег он даст. В последнее время он всегда дает
деньги, когда бы я ни попросила». И она с благодарностью
и умилением думает о своем мальчике, таком умном и ра-
ботящем. Ведь представителю автомобильных фирм при-
ходится нелегко. Кто же теперь покупает машины! Она
плохо представляет себе его работу. Единственное, чем
Эгон ее огорчает,— он так мало рассказывает ей и не зна-
комит со своими подругами. А они у него, конечно, есть!

Она снова мешает в баке, поворачивает кран газовой
горелки и прислушивается к тому, что происходит на
дворе. «Это Крейзлеры,— думает она,— сумасшедшая
орава, грубияны, тащат где попало, словно вороны... Но
зато уж, когда кто-нибудь покупает машину,— возвра-
щается она к своим мыслям,— Эгон получает крупную
сумму. И мне он дает всегда, как только я попрошу. И на
еду дает аккуратно. Если купить две смены — это будет
стоить...»

«Эгон! — радуется она, всовывая скалку в белье.—
Эгон всегда так резко звонит». Она вытирает руки о фар-
тук, направляется к двери и открывает ее, даже не взгля-
нув на лестницу. Ведь ясно, что это Эгон. И вдруг пронзи-
тельно и коротко вскрикивает. Двое мужчин вбегают в
квартиру, отшвыривают ее и бросаются вперед по кори-
дору. Побелев от страха, она стоит, прислонясь к стене,
прижимая руки к открытому рту. Она не может понять,
кто эти люди и что им нужно. Она охвачена ужасом.
«Его нет»,— доносятся до нее слова из комнаты. И снова
она вскрикивает: один из мужчин выходит в коридор, в
руке у него пистолет. Все произошло так быстро, что Пен-
кувен только теперь находит время сказать:

— Не волнуйтесь. Уголовная полиция. Нам от вас ни-
чего не нужно. Ничего дурного не случилось. Войдите
сюда, сядьте. Вы ведь мать Эгона Кама?

— Эгона? Да! Что с Эгоном? Что могло стрястись с
Эгоном? С ним что-нибудь случилось? Не сделал ли он
какой-нибудь глупости? Мальчик не мог ничего натворить,
это, должно быть, ошибка, ведь Эгон...

— Сядьте! Так. Вот наши удостоверения, а теперь по-
говорим спокойно. Эти два господина тем временем ос-
мотрят комнаты, ничего не пропадет, можете быть спо-
койны. Значит, вы фрау Эльзбет Кам?

Она кивает. Она еще не может собраться с мыслями.
Страх, охвативший ее, когда вошли мужчины, уступил
место жгучему и мучительному страху за Эгона. И вдруг
сквозь этот страх прорывается совершенно посторонняя и
глупая мысль: «Мое белье!» Она вскакивает и бежит в
кухню, выключает газ. Она не замечает, что толстый муж-
чина, который разговаривал с ней, вошел и стал рядом у
плиты.

— Оно вполне еще могло покипеть,— говорит Пенку-
вен. Прислонившись к кухонному столу, он смотрит на эту
женщину, мать самого опасного преступника в Берлине.
Женщина сдвигает бак с горелки и накрывает его крыш-
кой. Она поворачивается к Пенкувену спиной, сквозь тон-
кое летнее платье торчат лопатки.

— Должно быть, зимой на кухне чертовски холодно,—
говорит Пенкувен.

Фрау Кам оборачивается, и Пенкувен сразу же пони-
мает, что болтовня его напрасна, что ему не удастся успо-
коить эту женщину. Он видит на ее лице страх, который
не развеят никакие разговоры на будничные темы, и идет
прямо к цели.

— Где сейчас ваш сын?

— Не знаю,— отвечает она.— Может быть...

Это «не знаю» становится основным мотивом получа-
сового допроса. Женщина чувствует, что сыну грозит опас-
ность, она боится изобличить его и изворачивается с хит-
ростью, какой Пенкувен от нее не ожидал. Материнская
любовь помогает ей давать такие уклончивые ответы, что
все вопросы ии к чему не ведут.
— Скажите, фрау Кам, ваш Эгон любит насвисты-
вать? Ведь он жизнерадостный и веселый парень. И он
ведь нередко свистит? Просто так, не какую-нибудь мело-
дию, а так, что-то неопределенное! Правда?

— Не знаю,— говорит Эльзбет Кам.

В эту минуту на Адмиралыитрассе из-за угла выходит
молодой человек. Спешить ему некуда. Он идет медленно,
засунув руки в карманы и насвистывает что-то отрыви-
стое и неопределенное. Он свистит и смотрит на детей,
играющих у домов, рассматривает зажигалку в витрине
магазина и размышляет, стоит ли ее купить. Она очень
практична — нальешь бензин, и будет гореть чуть не вечно.
Не нужно всегда злиться из-за спичек, и вообще такая
вещь производит солидное впечатление. Придя к этому вы-
воду, молодой человек направляется дальше. Вывод этот
его не удивляет: он приходит к нему уже не в первый раз,
но и сейчас так же далек от того, чтобы купить зажигалку,
как и раньше. Скучающим взглядом смотрит он на корич-
невый малолитражный автомобиль и, высвистывая голово-
кружительно высокие ноты, думает: «Может быть, его нет
дома?»

Этот молодой человек — друзья зовут его Сосунком —
направляется к своему шефу, который остался ему должен
долю за последнее дело. Сосунок преклоняется перед Ка-
мом и, кроме всего прочего, перенял его привычку насви-
стывать своеобразные пассажи и синкопы. Но когда речь
идет о деньгах и Кам его обходит, тут Сосунок теряет вся-
кую любовь и уважение. Тут он становится настойчивым
и приходит к шефу на дом требовать свои деньги. И сей-
час он намерен это сделать. Он здорово его прижмет. Что
ж это — взял да ушел, набив мошну, а ребята пусть до-
вольствуются парой подштанников, которые они так, меж-
ду прочим прихватили с полок! Нет! .

Сосунок, возмущенный шефом, приближается к его
дому. Он так взволнован, так поглощен мыслями и так
мало подготовлен к неожиданностям, что останавли-
вается, как громом пораженный, когда в трех метрах от
него из дома, в котором живет Кам, выходит толстый,
хорошо знакомый ему человек — Пенкувен. Сосунок
быстро вынимает руки из карманов и бледнеет. Он так
ошеломлен, что чуть было не повернулся и не убежал. Но
ноги внезапно оказались умнее его парализованного ужа-
сом мозга. Они автоматически несут его мимо двери, все
дальше вдоль улицы, прочь от Пенкувена, прочь от опас-
ного дома Эгона Кама, где хозяйничает полиция. Лишь
понемногу до сознания Сосунка доходит, что полиция
знает квартиру Кама, а значит, знает и самого Кама, что
она выслеживает его. Поняв это, Сосунок еще раз оста-
навливается и с выражением ужаса в широко раскрытых
глазах, ничего не видя, смотрит на ярко освещенную
улицу. «А может быть, это случайность? Может быть, они
не знают, что Кам — наш главарь?»

— Никакого сомнения,— говорит Пенкувен.— Огром-
ные деньги в его логове, больше двух тысяч марок, ганг-
стерская литература, мемуары Аль-Капоне — словом, все,
что полагается. Только сам господин граф ушел.

— Совсем? — спрашивает Кенка.

— Да нет, вернется.

6

Эгон Кам собирается вернуться. Он намерен вечером,
когда ему надоест малютка Мэри, прийти домой, в квар-
тиру матери на Адмиральштрассе. Там у него уютная ком-
ната, которую он не думает покидать, пока не смоется в
Западную Германию.

Развалившись в плетеном кресле и с наслаждением
потягивая через соломинку лимонад со льдом, Кам раз-
мышляет о своем плане. «Взять Мэри? Это прелестное
создание? Эту породистую лошадку? Вот как посмотрю
на нее в платье без рукавов, на ее загорелые плечи, грудь,
шею, лицо, руки и представлю себе, как с ней можно раз-
влечься, так решаю, что надо брать ее с собой. Но как
подумаю, что через некоторое время она получит кое-ка-
кое представление о моих делах и может все разболтать
или станет нахальной, как вспомню, что и к западу от Бер-
лина не у всех девушек плоская грудь и вставные зубы,
то...»

— Знаешь,— говорит Мэри,— ты должен подбривать
баки углом, тебе не кажется? Когда мы встретились в
первый раз и...— Тут Мэри запинается, делает маленькую
паузу. Собственно говоря, ей хотелось сказать: и ты
удрал,— но этого она не говорит, ведь друг может оби-
деться.— Когда мы с тобой познакомились, у тебя были
такие красивые баки углом, ты не можешь себе предста-
вить, как это тебе шло. Доставь мне удовольствие!
— Конечно,— говорит Кам, хотя и не слышал, о чем
она говорила.

«С этой малюткой было, собственно говоря, очень
мило,— думает он.— Правда, тот глупый вечер, когда они
завели пластинку из фильма «Третий» и я так здорово
нализался... А потом вдруг она снова попалась мне на
глаза... Почему, собственно говоря, «было»? — сердится
он.— Ведь еще далеко не конец. Во-первых, в ближайшие
дни я не уеду, а во-вторых, еще совсем не решено, может
быть, я и возьму ее с собой».

Кам поднимает глаза от лимонада со льдом и смотрит
на террасы, окаймленные бесчисленным количеством цве-
тов, на пляж, покрытый множеством копошащихся точек,
постепенно исчезающих в просторе озера. Этот вид до-
ставляет ему столько радости, он так прекрасен, что Каму
хочется, чтобы каждый день проходил вот так же и не
было бы ни волнений, ни стрельбы, ни преследований...
Каждый день свидание с Мэри, прогулка на озеро, в лес
или куда-нибудь еще. Не видеть бы вокруг себя этих идио-
тов, вроде Сосунка и прочих. Не думать постоянно за них.
Вообще ни о чем больше не думать, отдохнуть, привести
в порядок нервы, целый день лежать в шезлонге — вот
чего хочет Кам. И не знает, что это последний день, кото-
рый он может провести, как ему хочется.

— Посмотри-ка,— говорит Мэри,— на это желтое.

Кам смотрит на желтое платье, которое мелькает мимо,
находит его красивым, сам не зная почему, и думает:
«Желтое пойдет Мэри». Он лежит в кресле, на нем
белые полотняные туфли, короткие белые штаны, кремо-
вая рубашка с отложным воротником. Загорелый человек
в темных очках, закрывающих густые брови.

— Да, красивое,— говорит он, радуясь, что Мэри не
намекает на то, что и ей хочется обновку.

Кам курит, Кам пьет лимонад со льдом и сосет мят-
ные конфеты. Он заказывает своей подруге кофе-глассе и
торт, он покупает у старика несколько коробок спичек и
щедро дает на чай, даже не сознавая своей щедрости. Он
размышляет, ограбить ли разменную кассу вечером, пе-
ред закрытием, или какой-нибудь банк рано утром; он не
знает, сделать ли два налета или только один. Он не ре-
шил, поехать ли сразу после этого на Запад или немного
подождать. Ему хочется, чтобы сейчас рядом был человек,
с которым можно поговорить обо всем. И на десятую долю
секунды испытывает искушение намекнуть на это Мэри.
Но тут же страшно злится на себя за то, что этакое могло
прийти ему в голову, и снова принимает решение устроить
себе, наконец, каникулы.

— Что же мы будет делать потом? — спрашивает
Мэри.

— Потом?

— Ну да, вечером.

— Собственно говоря, я хотел пораньше вернуться
домой,— говорит Кам.— Мне надо еще сделать подсчет.
Вчера я продал машину, грузовик, а завтра нужно пойти
со всеми счетами в филиал.

— Грузовик? У кого сейчас такие деньги? Кому же?

И Кам, которому не очень приятно, когда его расспра-
шивают о его «профессии», бормочет что-то о небольшой
фабрике, о неприятных разговорах, предшествовавших
окончательной сделке, и о том, как ему повезло. Затем он
взглядом ищет кельнера, чтобы расплатиться.

— Мы могли бы, собственно говоря, зайти еще к
тебе,— предлагает он.

Он уже позабыл, что собирался вечером составлять
счет, но тут же вспоминает о своем предыдущем замеча-
нии и добавляет: — Работа небольшая, я успею ее сде-
лать, если вернусь домой не слишком поздно.

7

Возвращения Кама ждут Пенкувен, Кенка, Карл Бор-
неман и сорок два полицейских уголовной полиции.

Возвращения Кама ждут Сосунок, Тогаш и трое его
друзей. Они стоят у выходов на Адмиральштрассе, патру-
лируют у ближайших вокзалов подземки и городской
электрички. Их лихорадит от возбуждения, и они думают
только об одном: увидеть Кама и предостеречь раньше,
чем его заметит полиция.

Трое полицейских сидят в комнате Кама. Еще днем
они предложили его матери сесть на кушетку. И хотя про-
шло уже много часов, она сидит, почти не сводя глаз с
какой-то точки на стене. И не отвечает ни на один во-
прос.

Полицейский вышел на кухню, нашел там кое-какую
еду и принес Эльзбет Кам. Сначала она, казалось, не по-
няла, потом с отсутствующим видом чуть-чуть покачала
головой. И снова уставилась в пространство.
Кенка, Борнеман и Пенкувен сидят в пивной па Адми-
ральштрассе, уставившись в пивные кружки, и ждут. Они
почти не разговаривают, непрерывно курят, изредка пьют.
Иногда кто-нибудь выходит проверить посты, возвра-
щается и молча садится. Карлу Борнеману просто не тер-
пится спросить:

— А если он не придет? — Он смотрит на Кенку и на
Пенкувена и видит на их лицах тот же вопрос.

Через некоторое время Пенкувен говорит:

— Пойду закажу три порции студня.

На Берлин постепенно опускается темнота

Далеко в западном районе Эгон Кам садится в поезд
городской электрички. Он думает: «Не наври я про счет,
остался бы у нее на всю ночь».

Сосунок наблюдает за выходами у одного из вокзалов
подземки. «Они его еще не сцапали,— размышляет он.—
Если бы они его поймали, коричневая малолитражка не
стояла бы там. Только бы знать, с какой стороны он при-
дет. Не можем же мы пятеро следить за всеми улицами».

Кенка, Борнеман и Пенкувен едят студень. Они могли
бы есть и какое-нибудь другое блюдо, все равно вкуса его
они не чувствуют.

Фрау Кам смотрит поверх тарелки с хлебом на стену.
Сосунок думает: «Пусть бы мне даже пришлось прождать
здесь до утра». Один из полицейских идет на кухню за
стаканом воды. «Не можем же мы, в конце концов, тор-
чать здесь до утра,— утешает он себя.— А почему бы п
нет? Если бы я мог хоть позвонить домой». Карл Борне-
ман собирает соус с тарелки куском картофеля. Он раз-
мышляет: «Хотел бы я знать, что думает Ингетраут, когда
меня по ночам не бывает дома. Она давно меня знает. Но
интересно, неужели она никогда не боится, что я наделаю
глупостей. Ведь это так просто». И Карл Борнемен чув-
ствует, что ему было бы очень грустно, если бы она так
думала.

— Десять часов,— говорит Пенкувен.

«Если он не придет до часу,— думает Сосунок,— зна-
чит, он, наверно, сегодня не придет. Тогда лучше всего
отправить двоих спать. Но в шесть все должны быть снова
здесь. И пусть принесут мне поесть. Нет, забегу-ка я лучше
в какую-нибудь пивную. В ближайшие четверть часа
поезда не будет. Я должен перекусить».
— Ты голоден? — спрашивает Пенкувен. И Карл Бор-
неман не слышит, что Пенкувен впервые говорит ему «ты».

— Выпьем еще! — предлагает Кенка. И Карл заме-
чает, что Кенка, когда волнуется, всегда говорит с силь-
ным саксонским акцентом.

Кам едет в электричке. Он сердится на себя за то, что
не остался у Мэри. Он сердится и потому, что уже четыре
дня решительно ничего не делает, ничего не подготовил,
даже ничего не наметил. Правда, он думал о всякой вся-
чине, но ни о чем как следует. «Самое лучшее — универ-
маг,— думает он.— Надо узнать, остаются ли там деньги
на ночь в кассе или нет».

— Если он не придет,— говорит Карл,— это еще не
означает провала. Явится завтра или послезавтра. Видно,
у него какие-то дела. Ведь он никак не может предпола-
гать, что мы его ждем здесь.

«Сегодня вечером обязательно нужно принять душ»,—
думает Карл, чувствуя, что он весь пропотел, страшно
устал.

— День-деньской на ногах,— произносит он вслух, как
бы отвечая на свои мысли.

Пенкувен отодвигает пиво, оно ему не нравится. Но
через три минуты выпивает кружку залпом. «Конечно,
у него повсюду валяются эти отвратительные книжонки,—-
вспоминает он.— Как я и говорил».

Кам выходит из электрички. До дому восемь минут
ходьбы. Теперь Кам доволен, что он не остался у Мэри.
Он хорошо выспится, а завтра с утра энергично возьмется
за работу. И как следует осмотрит какой-нибудь уни-
вермаг. Возьмет с собой Сосунка, и они подробно все
обсудят.

— Скоро одиннадцать,— говорит Кенка. «Если б хоть
руки не так потели»,— думает Карл. «Завтра утром возь-
мусь по-настоящему»,— решает Кам.

«Если мы его поймаем,— размышляет Карл,— то это
принесет такую же пользу, как если бы мы выработали
огромное количество какого-нибудь товара».

— Эти проклятые гангстерские книжонки,— говорит
Пенкувен.— И чего только я там не насмотрелся...

Сосунок видит, как Кам пересекает улицу. Он видит,
как человек в желтой куртке, который стоял у афишного
столба и читал объявление дольше, чем требуется, вдруг
медленно пошел вперед. Сосунок весь вспотел от волне-
ния, хотя и не чувствует этого.

Один из полицейских открывает окно, чтобы впустить
свежего воздуха.

— Вы бы немного поели, фрау Кам,— говорит он.

Сосунок стоит почти возле Кама, человек в желтой
куртке еще в десяти метрах от них. Тогаш злится, что ему
приходится тут стоять. Ему даже хочется, чтобы они
поймали Кама. «Нам он дает только по нескольку марок,
а сам...»

— Смывайся,— тихо говорит Сосунок.

Он видит лицо Кама, в свете неоновых ламп оно ка-
жется белым как мел. Они идут рядом. Желтый все еще
в десяти метрах от них.

— У тебя дома полиция,— говорит Сосунок. И снова
смотрит в бледное лицо.

«Ну, теперь ему пора бы и появиться»,— думает Пен-
кувен.

«Надо наконец настоять на том, чтобы мне дома по-
ставили телефон,— решает Карл.— Я мог бы сейчас по-
звонить Ингетраут и сказать, что занят. Ведь она же бес-
покоится...

— Бежим! — кричит Сосунок, бросаясь вперед. Кам
срывается с места, за ними бежит желтый. Кам стреляет
раз, другой, третий, и сразу же поднимается суматоха.
Воет автосирена, на боковой улице слышен топот ног. Ме-
ханически, не думая о том, что он делает, один из поли-
цейских протягивает руку к тарелке с хлебом, стоящей
перед фрау Кам, и жует. Погоня продолжается три часа.
В ход пущены прожекторы, радиоустановки, собаки и со-
рок два, а под конец сто тридцать четыре полицейских.
Сделано тридцать шесть выстрелов, из них восемнадцать
со стороны полиции. Через три часа погоня прекращается,
так как след утерян окончательно. Сто тридцать четыре
разъяренных полицейских до утра стоят на местах, ука-
занных Пенкувеном и Лефлером.

В это время Кам и Сосунок сидят, прижавшись к две-
рям чердака какого-то высокого жилого дома. Они при-
слушиваются к звукам на лестнице, к тому, что делается
на улице. Там раздаются торопливые шаги, проезжают
машины, возгласы эхом отдаются от домов. Дыхание бег-
лецов становится ровнее. Им хочется закурить, но они
не решаются. Им хочется заговорить, но они боятся, как
бы кто-нибудь их не услышал. Они думают, как им
выбраться отсюда завтра. Но больше всего их занимает
мысль, как могло случиться, что полиция узнала имя и
квартиру Кама. На улице начинает светать, они уже могут
различить лица друг друга. Они заставляют себя усмех-
нуться, и Кам пожимает Сосунку руку. Сейчас он совер-
шенно уверен, что возьмет его с собой в Западную Гер-
манию. Сосунок дрожит.

— Чертовски холодно! — говорит он извиняющимся
тоном.

В пять утра Пенкувен обращается к своим сослу-
живцам:

— Самое лучшее, если вы отправитесь по домам и
выспитесь.

Карл Борнеман утвердительно кивает. Как ни странно,
но у него совсем уже пропала потребность помыться. Он
понимает, что страшно устал.

«Должен же Кам когда-нибудь выплыть»,— думает
Кенка.

— Вам придется пойти с нами,— обращается один из
полицейских к фрау Кам. Женщина встает и идет за ним
с безразличным выражением лица, ни о чем не спраши-
вая. Она знает, что арестована.

Около половины седьмого Карл Борнеман стоит в
кухне у родителей и моется со всей тщательностью, на
какую только способен.

— Мы чуть-чуть его не поймали,— говорит он своей
сестре Марго.— Теперь мы знаем, как его зовут. Его пе-
сенка спета.

— Тогда ты наконец поставишь бутылку ликера,—•
радуется сестра.

Кам и Сосунок все еще сидят на лестнице. Дом давно
проснулся, слышатся голоса и шаги. Сосунку холодно, ему
хочется уйти, чтобы согреться, но Кам шепотом доказы-
вает, что на улицах еще мало людей. Здесь наверху их ни-
кто не найдет.

— У меня скоро будет телефон,— говорит Карл, при-
чесываясь.

«Как глупо,— думает Марго.— К чему причесываться,
когда ложишься спать?» По какой-то необъяснимой при-
чине ей хочется знать, причесывается ли Берндт тоже так
тщательно и долго.

Лефлер говорит:
— Не думаю, что нам удастся его поймать. Это было
бы слишком хорошо. Таких чудес не бывает.

Сосунок все же закуривает.

Кам думает: «Его я возьму с собой, но больше никого.
И Тогаша не возьму, он слишком глуп. А Сосунок спас
мне сегодня жизнь. Вот поэтому и возьму. Полиция теперь
знает, кто я, значит, все будет гораздо труднее. Надо было
сегодня остаться у Мэри. Как мне удастся выбраться из
Берлина? Пожалуй, я тоже закурю».

— Восемь часов,— замечает Пенкувен.— Вот уже ше-
стнадцать часов, как мы гоняемся за ним. Готов поспо-
рить, что он давно выскользнул из нашего кольца.

Карл не сможет заснуть, у него слишком напря-
жены нервы. Он даже не ложится, он сидит на кухне и
играет с Михелем. Ему хочется научить сынишку гово-
рить «стол», и он много раз произносит это слово. Михель
один раз очень хорошо повторил, но потом говорит
«мола», что должно означать молоко, «саза», так он назы-
вает салат из огурцов, и еще массу совершенно непонят-
ных слов.

— Иди ложись,— сердится Мария.— Гоняет всю ночь
напролет, а потом спать не хочет...

«Нет, часто такое развлечение выдержать нельзя,—
размышляет Кам.— Просто бьет по нервам. Не удиви-
тельно, если скоро выйдешь в тираж. Хотелось бы мне
сейчас быть у Мэри».

— Пойдем,— говорит он.

Они идут вниз по лестнице. Сосунок выходит из дома
первым, идет не оборачиваясь и чувствует, как у него бе-
гают мурашки, словно его кто-то царапает по затылку.
Кам переходит улицу, видит свое лицо в зеркале какой-то
парикмахерской и пугается.

— Печатается ли уже приказ об аресте? — спраши-
вает Пенкувен.

Лефлер утвердительно кивает головой.

«Когда я вернусь домой,— решает Пенкувен,— мадам
Кралуп должна будет сварить мне страшно крепкий
кофе».

Карл наконец заснул, и Мария, чтобы не тревожить
сына, уходит с Михелем за покупками.

Марго сидит над своими катушками и думает: «Карли
пора бы отдохнуть! За такую работу следует награждать
значком активиста. Ведь если уж Карл не активист...»
Берндт Альсен подает клиентам бульон и мечтает
урвать несколько минут, чтобы заглянуть в газеты: «Мо-
жет быть, Кама уже поймали? А может быть, это вовсе и
не он? Вдруг у Кама будут неприятности, а он окажется
вовсе и ни при чем?»

— Так,— говорит Пенкувен.— Уже девять, я потерял
всякую надежду. По крайней мере на сегодня,— добав-
ляет он. Хочется курить, но сигареты внушают ему отвра-
щение. «Если Кралуп не сварит мне крепкого кофе...»

Кам сидит, закрывшись газетой, в вагоне подземки. Он
знает — в ближайшее время ему ничто не угрожает.

Глава девятнадцатая

ХОТЬ И НЕ СКОРО, ТОЛЬКО БЫ УДАЛОСЬ

1

«Только бы удалось»,— мечтает Берндт. Луиджи все
еще нет. Берндт то и дело смотрит на дверь в ожидании
своего нового друга. «На Луиджи вполне можно поло-
житься,— думает Берндт.— Раз он сказал, что возьмет
меня с собой, значит возьмет».

Время завтрака уже прошло, а Луиджи все еще нет.
По улице проходят девушки и юноши в спортивных костю-
мах. Они идут друг за другом, цепочкой. Берндту кажется
это смешным. Он надеется, что они не вздумают идти од-
ной ногой по тротуару, другой по мостовой. Это было бы
 просто нелепо, а он ни за что на свете не хочет сегодня
сердиться. Наоборот, он в прекрасном настроении. Утром
он доехал только до Зенефельдерплац и оттуда пришел
J	на работу через центр пешком. Он обрадовался, когда

J	увидал на Александерплац новое кафе-веранду на месте

развалин. Проталкиваясь через толпу, которая уже с утра
I была такой густой, какой обычно бывает лишь в часы пик,
он подумал, не купить ли ему красивый пестрый платок,
| какой носят многие юноши и девушки. Ему хотелось бы
подарить его Марго.

Флаги на всех домах, грузовики с поющими людьми...
Прохожие машут руками, на Ратхаузштрассе танцуют
венгры... Импровизированная волейбольная площадка на
месте, освобожденном от развалин... Арабы в бурнусах
окружены любителями автографов.

I

I

I
i
«Луиджи, конечно, возьмет меня с собой,— вдруг
твердо решает Берндт.— Не может быть, чтобы в этот |
день, который так прекрасно начался, что-нибудь не уда-
лось! Сегодня все идет как по маслу, сегодня воскресенье,
сегодня начинается Всемирный фестиваль! Бригадир осво-
бодил меня от работы, а Луиджи возьмет меня на стадион.
Я сделаю вид, будто я член делегации. Надо было все
же купить платок! Тогда я действительно был бы похож
на настоящего участника фестиваля. Скоро уже начнется
обед. Нет, я все-таки куплю платок».

Берндт подает последний завтрак в это утро. Он видит,
как входит Луиджи, и его охватывает страх — вдруг не
удастся.

Луиджи, как всегда, приветлив, и его друзья тоже.
Внезапно Берндт вспоминает вчерашний разговор, когда
он сказал Луиджи, что не состоит в СНМ. Луиджи удив-
ленно раскрыл глаза. «Ясно,— думает Берндт,— он спе-
циально приехал сюда из Италии, чтобы продемонстри-
ровать свою волю к миру. Он рискует свободой и работой,
а тут живет какой-то парень на всем готовом и смотрит,
как другие за него стараются и как в Западном Берлине
их сажают в тюрьму. Мне предоставили хорошее место в
народном предприятии, а я что делаю? Ничего!»

Берндт знает, что так продолжаться не может. Он бы-
вает среди итальянцев и французов, пожимает им руки и
держит себя как равный, но какая огромная разница
между ними и им! Какие парни и какое он жалкое су-
щество! И Берндт уже не решается спросить Луиджи, мо-
жет ли он пойти с ним на стадион. Какое он имеет на это
право? Что он сделал, чтобы заслужить такую награду?.

Радость от недавних впечатлений исчезла. Он вспоми-
нает обо всем увиденном утром, но считает, что не принад-
лежит к этим радостно оживленным людям, которые сме-
ются сегодня на улицах Берлина. Он-то что сделал для
того, чтобы они могли смеяться? Он даже не состоит
в СНМ...

— Ты ведь пойдешь с нами? — спрашивает Луиджи,
когда Берндт подает ему суп.

— Да, если можно.— И Луиджи не понимает, почему
Берндт произносит это так робко и неуверенно.

— А почему же пет?

Берндт просиял. Больше всего ему хочется броситься
Луиджи на шею. Но где же это видано, чтобы кельнер
обнимал своего клиента?

— Правда? — спрашивает он.— Правда?

Луиджи кивает.

— Спасибо,— говорит Берндт с таким выражением,
что Луиджи удивляется. Он не знает, что Берндт рад не
только тому, что будет присутствовать на открытии Все-
мирного фестиваля. Нет, Берндт чувствует, что он принад-
лежит теперь к двум миллионам молодежи, которая на
всей земле борется за мир. Сегодня и в ближайшие две
недели здесь, в Берлине, они убедительно продемонстри-
руют свою волю к миру.

— Спасибо! — говорит Берндт.

Автобус, в котором находится часть итальянской деле-
гации, медленно продвигается по Фридрихштрассе. На уг-
лу Унтер-ден-Линден он останавливается — улицы забиты.

Автобус тормозит у вокзала городской электрички на
Фридрихштрассе, потом продвигается на несколько мет-
ров вперед к Вейдендаммбрюке и здесь безнадежно за-
стревает.

«Только бы все сошло благополучно,— думает
Берндт,—только бы никто не заметил, что я не итальянец!»

Вокруг скопляются автомобили, направляющиеся к
стадиону Вальтера Ульбрихта. Улицы переполнены людь-
ми, всюду господствует голубой цвет СНМ.

Берндт не отрываясь смотрит в окно. В нем теплится
слабая и довольно безрассудная надежда, что он увидит
Марго. Он выходит и покупает в киоске пестрый шелковый
платок, на котором изображен земной шар и трое юно-
шей — желтый, черный и белый. Они держатся за руки,
а над ними летит голубь мира. Вокруг этого символиче-
ского изображения написано на всех языках слово «Мир».

«Если я встречу Марго,— решает он,— я подарю ей
этот платок». Он объясняет своим друзьям, где они нахо-
дятся: вот вокзал Фридрихштрассе, вот река Шпрее, Дом
печати, Шиффбауэрдаммтеатр. Берндт радуется тому, что
за четыре последних дня он сделал очень большие успехи,
гораздо быстрее находит слова и увеличил свой словарный
запас, хотя и не брался за книгу. Он шутя усвоил много
выражений, и произношение его стало, бесспорно, лучше.
Вот кончится фестиваль, и он начнет посещать народный
университет. Он говорил с бригадиром, и тот устроит так,
чтобы один вечер в неделю Берндт был свободен.
— Ну, разумеется, господин Альсен,— сказал ему 
бригадир.

И вспоминая этот разговор, Берндт думает: «Совсем .
другое дело, чем у Эдингера! Здесь все помогают чело- |
веку расти, а Эдингер думал только о наживе».

Из многочисленных громкоговорителей над площадью, f
над тысячной толпой, стремящейся к стадиону, несется му-
зыка. «Может быть, скоро тронемся!» — надеется Берндт.

— Интересно знать, когда мы приедем,— говорит
Вилли Борнеман, который застрял со своим грузовиком в
потоке машин.— Люди просто с ума посходили!

Курт, его напарник, молчит. Он весь день дивится тому,
как берлинцы украсили свои дома, как они машут с бал-
конов, когда внизу марширует СИМ, как теснятся на ули-
цах, чтобы пройти к стадиону.

— Они просто помешались,— говорит Курт.— Как не-
сколько дней назад у Дворца спорта.

— Хуже,— говорит Вилли.— Ты думаешь, моя жена
усидит сегодня дома?

Они смотрят на людей, идущих мимо, стараются раз-
гадать, что это за странный флаг висит там на балконе,
слушают распорядителей СНМ, которые, чтобы скоротать
время, поют, сидя в открытом грузовике. Один раз Вилли
выходит и смотрит на ряды ожидающих машин. Он дово-
лен: все машины его колонны держатся вместе и следуют
непосредственно за ним.

— Знаешь,— говорит он Курту,— как только разгру-
зимся, скажи нашим ребятам, что мы сейчас же поедем
в Вульхейде. Заправимся, перекусим и в половине четвер-
того обратно. Все должно быть точно, понимаешь?

— Да,— говорит Курт.— «Здорово Вилли старает-
ся,— думает он.— Хочет, наверно, прослыть лучшим на-
чальником колонны».

— Поехали! — говорит Вилли.

Машины продвигаются к стадиону, останавливаются,
сбрасывают свой человеческий груз и едут дальше, усту-
пая место другим автомобилям. Люди строятся и спе-
шат к входам. Они смотрят на стадион, украшенный раз-
ноцветными флагами, слышат музыку, вглядываются в
потные, возбужденные или разочарованные лица. Ведь


па открытие Всемирного фестиваля сможет попасть лишь
незначительная часть всех желающих. Стадион вмещает
только несколько десятков тысяч человек, а попасть туда
хотят сотни тысяч.

Берндт уже не думает о том, что может встретить
Марго. Он занят мыслью, удастся ли ему пройти сквозь
цепь полицейских в ворота стадиона. Он все еще не может
освободиться от чувства некоторой неловкости. Чем он
заслужил свое счастье? Разве у других меньше прав, чем
у него, присутствовать па открытии Всемирного фести-
валя?

Луиджи вталкивает его в середину группы своих дру-
зей. Сопровождающий делегацию член СНМ с синей по-
вязкой на руке разговаривает с распорядителем. Ему не
видно,, что сзади происходит какое-то движение, что там
не все в порядке, что Берндт Альсен пробирается на ста-
дион. «Уж это ли не приключение!» — думает Берндт.

Си только сейчас замечает, что весь вспотел. Он знает,
что это от жары и от волнения. Но никаких оснований
для страха и напряженного ожидания уже нет. Берндт
на стадионе и, поднимаясь по ступенькам наверх, видит
знамена и слышит несмолкающий гул тысячеголосой
толпы. Перед ним, словно огромная чаша, открывается
стадион. Боясь потеряться, он держится за пиджак Луид-
жи и с верхней точки стадиона бросает взгляд назад, на
улицы, где черно от людей.

Все они хотят попасть на стадион, но там остались
только места для иностранных делегаций. Остальные уже
заняты. Девушки и юноши из СНМ ждали открытия ста-
диона уже с утра. Они все теснее усаживаются на своих
местах, на скамейках и террасах. Их так много, что распо-
рядители почти не в силах соблюдать порядок н охранять
проходы.

«Я на стадионе»,— думает Берндт, поглядывая на
Луиджи, и весело смеется.

Он сидит рядом с Луиджи и смотрит вниз на трибуны,
на зеленое поле, где сегодня футболисты московского
«Динамо» покажут свое мастерство, и пытается угадать,
сколько человек вместил этот стадион.

Перед ним картина, которой еще не видел мир. Моло-
дежь, представляющая более ста наций, собралась здесь,
чтобы заявить о своей приверженности миру. Многие
из них проехали тысячи километров, некоторые находи-
лись в пути много месяцев. Они ехали на грузовиках, на
лошадях и мулах, прежде чем достичь портовых городов,
откуда пароходы доставили их к берегам Европы. Они
преодолели таможенные рогатки и полицейские заслоны.
Они вырвались на свободу, борясь против штыков и тю-
рем. Они прибыли в Берлин.

Над стадионом реют знамена всех наций, пославших
своих лучших представителей на фестиваль. Разноцвет-
ные полотнища развеваются на фоне чистого неба, синеву
которого не может омрачить американский вертолет, при-
летевший сюда из соседнего британского сектора. Он де-
лает несколько кругов над стадионом и улетает. «Брехо-
плет» — называет его молодежь из Саксонии. Над стадио-
ном развеваются знамена более ста наций.

«И я тоже здесь»,— думает Берндт.

Весь стадион поет. Рядом с Берндтом возникает не-
большой дружеский переполох — это арабы и мексиканцы
бросаются друг другу на шею. И вдруг над стадионом
воцаряется тишина. Оратор, обращаясь к восьмидесяти
тысячам собравшихся здесь юношей и девушек, говорит
о высокой цели, стоящей перед этими восемьюдесятью ты-
сячами, перед всеми миллионами, которые послали своих
представителей в Берлин. Он говорит о благородной цели,
стоящей перед молодежью всего земного шара, о мире,
за который борется юность. Звуки Гимна демократиче-
ской молодежи поднимаются высоко в синее августовское
небо. Они летят над городом и проникают даже в районы,
которые закрыты для прибывших в Берлин: «Дети разных
народов, мы мечтою о мире живем. В эти грозные годы...»

Среди восьмидесяти тысяч, которые поют эту песню,
находится и Берндт Альсен. Он шевелит губами, стараясь,
чтобы никто не заметил, что он не знает слов: ему стыдно.
Он смотрит на серьезные лица своих итальянских друзей,
стоящих рядом, он видит, как по лицу девушки текут
слезы.

«А я не в их рядах».

Взлетают тысячи белых голубей. Они возвещают всему
миру о том, что в Берлине начался III Всемирный фести-
валь молодежи, борющейся за мир!

На стадион входят колонны СНМ. Фанфары, бара-
баны, знамена! И отряд за отрядом—девушки и юноши
из Берлина, Саксонии и Мекленбурга, из Тюрингии, Сак-
сонии-Ангальт и Бранденбурга. Они хлопают в ладоши и
кричат: «Дружба!»

— Дружба! Дружба! — несется к ним с трибун.

«Марго с ними!»—думает Берндт.

— Представители СНМ из Западной Германии,— объ-
являют по громкоговорителям, и тотчас же разражается
буря восторга.

Появляется делегация юношей и девушек. Это они
прыгали с поездов на ходу, переходили границу зоны,
прячась от охранников, ночью в туман крались по по-
лям, чтобы прибыть сюда. Многие, когда вернутся до-
мой, потеряют работу. Другие будут занесены в черные
списки американскими оккупационными властями. И все-
таки они пришли. Целыми отрядами шли они по берегу
Балтийского моря, чтобы прорвать цепь вражеского кор-
дона, в одиночку пробирались через густые леса Гарца.
Теперь они здесь, и присутствующие на стадионе бурно
аплодируют им в знак признательности за то, что они
пришли.

«А я-то решил, что испытаю настоящее приключение,
если проберусь сюда!» — думает Берндт.

Танцуя, входит чехословацкая делегация. Впереди —
несколько музыкантов, среди них человек с большим кон-
трабасом, за ними, смеясь и распевая, идет молодежь.

Вот юноши и девушки Польши, потом многочисленная
делегация комсомола Советского Союза. И каждый раз
тысячи зрителей встают, восторженно приветствуют го-
стей, кричат «дружба» и выражают свою любовь ко всем
присутствующим на стадионе. Никогда еще не сознавали
они так ясно свое неразрывное единство.

«А я не с ними!»

Но вот громкоговоритель объявляет: «Делегация Ко-
рейской Народно-Демократической Республики!» Все
встают как один, и над стадионом воцаряется тишина. Ее
сменяет небывалая буря восторга. Молодежь всего мира
благодарит своих лучших представителей, которые с бес-
примерным героизмом защищали родину. Распорядители
ничего не могут поделать, юноши и девушки прорываются
вперед и на руках вносят своих корейских друзей на ста-
дион. Зрители неистовствуют, преисполненные безгранич-
ного восторга.
Берндт оглядывается и замечает слезы па глазах пс
только у своей соседки, итальянки.

Шествие окончилось. Делегации заняли места в ниж-
них рядах стадиона. Начинается большой спортивный па-
рад СНМ.

Многое изменяется в сознании Берндта Альсена, пока
молодежь всего мира марширует по стадиону. Вооду-
шевление восьмидесяти тысяч сразу захватило Берндта.
В нем растет ощущение, что присутствующие здесь состав-
ляют одно целое, что все они объединены одной великой
целью — борьбой за мир. И только он стоит в стороне.

«Этого больше не будет. Я хочу быть с ними».

Длинные ряды спортсменов появляются на стадионе,
выстраиваются. Начинаются физкультурные упражнения.
Вот колышется нива человеческих тел, и тракторы из жи-
вых людей скашивают колосья. Вот человечество лежит
в цепях — белые, черные, желтые. Белые начинают подни-
маться, примеру их следуют желтые. И вслед за белыми
и желтыми поднимаются, разрывая свои цепи, черные
люди.

«А ведь я уже поднялся,— сознает Берндт.— Они меня
подняли. Теперь я должен помочь подняться и устоять
другим. Нужно, чтобы у всех была работа, мир, возмож-
ность учиться. Чтобы им были доступны книги, которые
читает Марго, а не бульварщина, которую пишет Эдди
Лайт. Чтобы все они могли, так же, как мы, сидеть вместе
на стадионе: белые, черные, желтые; чтобы они стали
друзьями и не сражались друг против друга. Чтобы ни-
когда больше человек не поднимал руку на человека!»

На самом верху стадиона реют флаги более ста наций.

Молодой итальянец Луиджи Компано указывает на
поле, где символически изображено человечество, рвущее
цепи империализма, и спрашивает своего соседа Берндта
Альсена:

— Ты не с ними?

— С ними,— отвечает Берндт.— Я с ними. С этой
самой минуты.

2

«Группа СНМ управления ресторанов ТО, Берлин-
Центр».

Берндт стучится и входит. Он видит столы, пишущие
машинки, девушку и молодого человека за одним из
столов.
— Дружба,— говорит Берндт первым раз в жизни.

— Дружба,— отвечают те и снова обращаются друг к
другу, очевидно продолжая какой-то спор.

— Это не дело,— говорит молодой человек,— надо
было им раньше думать. Вчера начался фестиваль, а се-
годня они являются со всякой ерундой...— Но девушка не
дает ему договорить и прерывает его громким голосом.

«Она тоже из Саксонии,— думает Берндт.— Саксонцы
встречаются повсюду». И вдруг узнает молодого человека:
это тот самый, который принимал его на работу. Тогда он
был в пиджаке со значками СНМ и СЕПГ на отвороте.

Берндт испытывает нечто подобное тому, что он ис-
пытал, когда решил изучать иностранный язык. Неделями
ои вынашивал эту мысль и вдруг почувствовал, что нуж-
но действовать немедленно. Он был не в силах подождать
хоть несколько дней, пока придут пособия по русскому
языку, и занялся итальянским только потому, что хотел
начать обязательно в этот день. И сейчас то же самое. Он
хочет сегодня вступить в СНМ, непременно сегодня. После
вчерашнего нельзя терять ни одной минуты, надо сей-
час же...

— А ты, друг?

— Я хочу вступить в СНМ.

Молодой человек невольно улыбается.

— Именно сегодня? Сегодня, когда у нас так много
работы?

— Да,— отвечает Берндт.

— А ты не мог сделать это до фестиваля?

— Мог-то мог, да не сделал. Но вчера я был на ста-
дионе имени Ульбрихта и теперь хочу тоже быть в рядах
борцов за мир. Я хочу... ты думаешь, приятно ходить по
Берлину и думать все время — вот я не с ними, а они
проводят фестиваль, они все вместе, а я где-то в стороне?

— Понимаю,— говорит молодой человек и снова улы-
бается. Девушка из Саксонии кивает головой.

— Ты работаешь в Управлении ресторанами ТО?

— Да,— говорит Берндт.

— Ав каком именно?

— В «Лукулле».

Молодой человек в куртке защитного цвета на минуту
задумывается. Потом бросает взгляд на девушку и, ка-
жется, не знает толком, что делать.
— Именно сегодня...— говорит -он темного погодя.

— Да. Пока мы теряем время па разговоры, можно
было бы давно все сделать,— замечает Берндт.— Ну как
ты не понимаешь? Я работаю в «Лукулле», я обслуживаю
итальянских друзей, чудесные ребята! А я даже не состою
в СНМ! Я вижу все, что сейчас делается в Берлине. Уча-
стники фестиваля явились отовсюду, несмотря на все
препятствия. А я живу на всем готовеньком. Мне дали
хорошую работу, обеспеченную жизнь, возможность
учиться, а я даже не состою в СНМ!

Юноша роется в ящике письменного стола, девушка с
любопытством наблюдает за Берндтом.

— Вот, заполни,— говорит молодой человек.

Берндт смотрит на листок, который ему протягива-
ют. «Заявление о приеме»,— читает он, поднимает глаза
и улыбается.

•— Большое тебе спасибо,— говорит Берндт.

Два часа спустя Берндт в магазине потребительского
общества спорит с продавщицей в отделе готового платья.
Сначала они разговаривали на «вы», теперь перешли на
«ты».

— Ты что, не понимаешь? — говорит девушка.

— А что тут понимать! Мне нужна синяя рубашка.
Конечно, я еще не настоящий член СНМ, конечно, я знаю,
что меня должна утвердить местная группа, но она это
сделает! А ты думаешь, не утвердит?

— Но ведь не могу я...

Берндт вспотел от волнения. Самое худшее, что правда
на стороне девушки. Она не имеет права продавать синие
рубашки не членам СНМ. А тот, кто подал заявление, но
не утвержден группой, еще не член организации.

— Так может прийти кто угодно!

— Разве я кто угодно? — Берндт пытается применить
новую тактику. Он начинает подлизываться и просит: —
Ну пожалуйста, девушка, ну пожалуйста, будь добра!..

Не выдержав, она улыбается, зовет на помощь под-
ругу и показывает ей заявление Берндта о приеме в СНМ.

Он видит, как они совещаются. «А тебе пошло бы на
пользу, если бы тебе не дали синен рубашки,— думает
он.—Ты сказал ужасную глупость Марго. Ты ничем не ип-
тересовался. Ты почти не работал <на разборке развалин.
Ты не помогал строить стадион...» Он вспоминает массу
своих упущений и ошибок. «Да, по, может быть, я помог
поймать преступника,— вспоминает он.— Я не участво-
вал в спекуляциях Эдингера, я не крал уголь с Камом.
Я кое-чему научился, и теперь, работая в «Лукулле»,
помогаю успешно проводить фестиваль. Если они не да-
дут мне синей рубашки, ну что же, они правы. Я сам
виноват».

— Какой размер тебе нужен? — спрашивает продав-
щица.

з

Берлину кажется, что он центр мира. Берлин сейчас
действительно центр мира. Никогда еще этот город не
видел столько гостей, никогда еще его улицы не запол-
няла такая пестрая толпа. Никогда еще здесь не разда-
валось столько музыки и смеха, не царило такое веселье.
Берлин — это целое море домов от Бранденбургских во-
рот и Потсдамерплац до Панкова и Нидершенхаузена,
от Вейсензее и Трептова до Грюнау, Эркнера и Шеневей-
де. Радость, веселье, воля бороться за мир проникают от-
сюда на запад — в Темпельгоф и Шарлоттенбург, в Си-
менсштадт и Шенеберг. И Берлин за границами секторов
прислушивается к тому, что происходит здесь, в демокра-
тическом Берлине. Все больше и больше людей начинают
смутно сознавать, а многие и хорошо понимать, что проис-
ходящее в ГДР в очень большой степени относится и
к ним.

Это чувствует и человек, который стоит в своем каби-
нете и смотрит в окно вниз, на крыши завода. Он стоит,
заложив руки за спину, слегка наклонившись вперед. Ка-
жется, он нарочно подался влево, стараясь, чтобы его не
было видно из-за гардин. У человека такое лицо, как будто
его преследуют и за ним мчится погоня, как будто он
боится, что вдруг с этих крыш, снизу, подымется нечто
и поразит его здесь у окна. Но крыши на трех кор-
пусах, расстилающихся под ним, никогда еще те были та-
кими блестящими и великолепными. Ржавые железные
листы, всего только три месяца назад прикрывавшие про-
боины, исчезли, и теперь над каждым корпусом блестит
прозрачный стеклянный купол. В одном из корпусов, три
месяца назад еще безжизненном и холодном, работают
новые станки, и сверла вгрызаются в металл. Все это
должно радовать человека у окна. Ведь это плоды его
упорных усилий. Теперь к нему текут деньги, теперь он
получает сырье, теперь его изделия находят покупателя.
Доходы его растут, и его авторитет у акционеров, бес-
спорно, повысится. Он сможет остаться на посту гене-
рального директора, и акционеры, разумеется, не будут
возражать против этого. Но он знает, что, кроме акцио-
неров, есть еще другие пружины, и он чувствует, как дро-
жит здание под его ногами, словно сотрясаемое страш-
ной силой.

Да, дом дрожит, как всегда, когда внизу работают ма-
шины. Но человеку кажется, что его сотрясает другая
сила, она исходит от людей, стоящих у машин. Это дей-
ствует ему на нервы, нарушает пищеварение сильнее, чем
позорный случай с блондинкой, заставляет почувствовать,
что он стареет.

Человек возвращается к своему письменному столу.

«Ну что здесь особенного! — пытается он уговорить
себя.— Ведь прежде еще и не такое случалось. В этом
здании и раньше появлялись листовки и был проведен
даже тайный опрос. Сейчас опять появились листовки,
что же в этом страшного!» Но все эти аргументы не успо-
каивают Гейнхува. Пол продолжает дрожать, и он ощу-
щает все ту же тяжесть в желудке. «Я старею,— внезапно
сознает он.— Я не в силах больше справляться с работой.
Я должен отдохнуть, мне надо поехать на воды, мне нужно
как следует подремонтироваться».

«Листовки,— вспоминает он опять.— И как нарочно в
новом корпусе». Гейнхув придвигает к себе листовку, хотя
знает, что вид ее вызовет у него чувство тяжести и подав-
ленности, и читает: «Рабочие «Оттаны»! Знаете ли вы, что
в корпусе «Г» изготовляются шасси и лафеты для легких
зенитных орудий? Знаете ли вы, что «Оттана» производит
сейчас то же оборудование, что и во время войны? Акцио-
неры продали всю продукцию завода американцам, и мы
вынуждены делать оружие, которое когда-нибудь прине-
сет нам смерть. Деньги акционерам — смерть рабочим,—
так решили люди, стоящие за Гейнхувом. Мы думаем
иначе, мы не хотим никакого оружия, мы хотим мира. Ра-
бочие корпуса «Г», бросайте работу!»

Гейнхув читает и перечитывает листовку. Очень вни-
мательно читает он в ней свое имя, и ему внушает особый
страх именно то, что оно стоит среди всех этих опасных
слов: «Гейнхув». Ему приходится долго и энергично уго-
варивать и убеждать себя, что он просто смешон, и нако-
нец отодвинуть листок, чтобы обрести хоть немного уве-
ренности.

«Я просто выступлю на общем собрании рабочих,—
решает Гейнхув,— и заявлю, что мы не делаем никаких
частей для орудий. Мы изготовляем специальные транс-
портные средства только для промышленности строитель-
ных материалов. Рабочие, скажу я, вы всегда оказывали
руководству доверие, руководство заслуживает его и сей-
час. Злобные коммунистические клеветники хотят сбить
вас с толку и посеять рознь...»

Подперев голову рукой, Гейнхув прислушивается к
тому, что происходит у него в желудке. Он воображает,
как он стоит перед рабочими, пытается рассмотреть их
лица, но каждый раз, как только начинает распознавать,
лица эти расплываются. А дом все дрожит. Перед Гейнху-
вом на столе листовка. Другие листовки переходят из
рук в руки на заводе. А там, по ту сторону границы сек-
тора, миллионы людей кричат, что им не нужны шасси
для легких зениток... Есть ли среди них кто-нибудь с мо-
его завода? Есть ли там кто-нибудь с «Оттаны»? Неужели
они приходят туда по вечерам и кричат вместе с другими?
Надо бы их проучить, надо выбросить несколько человек
с завода, арестовать, надо...

Он выпрямляется, встает и начинает ходить по каби-
нету. Легкий стук машинки, проникающий сквозь стены,
так действует Гейнхуву на нервы, что он готов распах-
нуть обитую дверь и крикнуть, чтобы ему не мешали. Но
он вовремя спохватился. Он понимает, что поставил бы
себя в смешное положение.

Конечно, надо принять меры. Самые решительные ме-
ры! Надо опередить врагов и напасть первым! Нужно аре-
стовать несколько человек, как тогда этого чертежника,
этого... как же его звали? Пресечь коммунистические коз-
ни в корне. И следить за молодежью, не принимает
ли она участия в этом так называемом Всемирном фес-
тивале!

«Позвонить Кренингеру,— вдруг приходит ему в го-
лову.— Позвонить Кренингеру! Поговорить с ним». Гейн-
хуву еще не ясно, о чем следует говорить с Крепингером,
но ему хочется услышать его, почерпнуть бодрость в зву-
ках его голоса. Это просто чертовски необходимо, когда
нервы так напряжены...

Гейнхув вызывает секретаршу, приказывает ей соеди-
нить себя с Кренингером. Ее ловкие пальцы бегают по
диску, а он сидит, откинувшись в кресле, и с тревогой
ждет, не начнутся ли боли в желудке. Он не успевает со-
средоточиться, как в трубке раздается голос Кренингера.

— Добрый день,— говорит Гейнхув,— добрый день,
как дела? Давно вас не было слышно... Да, правильно, с
того чудесного вечера... Вы должны как-нибудь зайти ко
мне. Конечно... Времени сейчас ни у кого нет.— Он слу-
шает Кренингера, который сообщает ему, что страшно за-
нят. Правда, Кренингер не говорит ничего конкретного,
он только в общих словах рассказывает о хлопотах, не-
приятностях и затруднениях, но сквозь все жалобы Гейн-
хув чувствует энергию человека, стоящего у другого кон-
ца провода, и эта энергия подбадривает его.

— Видите ли,— говорит Гейнхув,— мне снова необхо-
димо ваше посредничество. В тот раз вы мне помогли.
Да, опять насчет завода, опять листовки. Намекают на
новый заказ, как и следовало ожидать. Видите ли, поли-
цию мне пришлют, не в этом дело. Но мне нужны подхо-
дящие люди, которые умело и деликатно провели бы
операцию. Вы понимаете? Я не хочу, чтобы начали тру-
бить повсюду о том, что у меня происходит. Не дай бог,
если об этом проведают американцы!! Нет, без всякой
огласки, понимаете?

— Да,— слышит он.

Кренингер не знает точно, какие 'сейчас задания у по-
лиции, но предполагает, что лучшие сотрудники заняты
поимкой этого известного бандита. Но, разумеется, Кре-
нингер пустит в ход все свое влияние.

— Им уже известно, кто он. Они скоро его поймают,—
слышит Гейнхув.— Тогда они освободятся. Да, я вполне
согласен с вами, нам надо все сделать с умом, нельзя до-
вериться первому встречному. Иначе будет слишком
много шуму. Итак, я думаю, в ближайшие дни, да? Как
только будет покончено с этим молодчиком.

Гейнхув чувствует себя гораздо бодрее, он даже почти
забыл про свой желудок, лицо его оживилось, он гово-
рит быстро и уверенно, он даже смеется, когда Кренингер
рассказывает ему, чем закончился тот очаровательный
вечер.

— Да не может быть! Чего только этим малюткам не
приходит в голову! Надеюсь, вы поставили ее на место?
Да, теперь о другом: вы уже были в этом бала-
гане?

— Нет, меня мало интересует подобная пропаганда и
пышные декорации. А потом там еще можно встретиться
с кем-нибудь, и это повлечет за собой неприятности. Всего
хорошего! До скорого свиданья!

Гейнхув кладет трубку и откидывается в кресле. «Кре-
нингер все устроит,— думает он.— Очень мило с его сто-
роны. Ведь у него и своих дел хватает. Тот, кто сейчас
вкладывает деньги в обменные кассы, не может спать спо-
койно. Они там, на востоке, собираются отменить кар-
точки на сахар, снизить цены на текстиль, а может быть,
и на сигареты. Меня это не касается. Но если Кренингер
захочет перевести свой капитал, я всегда помещу его
деньги у себя. Ведь и он помогал мне, чем мог. Правда,
он социал-демократ, а я член ХДС — бог мой, это пустяки.
Прошли времена, когда мы, члены этих партий, смотрели
косо друг на друга. Да и были ли такие времена...»

«Надо работать»,— вспоминает Гейнхув. Он хочет по-
звать секретаршу, чтобы начать диктовать, но тут взгляд
его падает на листовку. С яростью смотрит он на нее и
читает на помятом листке: «...смерть нам! Так решили
люди, стоящие за Гейн...»

Он заставляет себя отвести взгляд. «Мне нельзя вол-
новаться! — уговаривает он себя.— Мой желудок...» — Он
берет листовку, комкает ее и бросает в корзину.

4

То, чего боится Гейнхув, происходит каждый день.
Иногда вечером, иногда утром, в зависимости от смены,
молодежь из Западного Берлина, и не только молодежь,
принимает участие в интереснейших мероприятиях Все-
мирного фестиваля. Вот вахтер Бинальт с женой и сы-
ном Вольфгангом сидит на лужайке в парке Трептов. Его
окружают молодые болгары и гессенцы, дети из Меклен-
бурга и супруги из Вейсензее, старики из Шпандау. Би-
нальт смеется вместе со всеми и восхищается народным
искусством, которое юноши и девушки с задумчивых бал-
канских гор демонстрируют на залитой светом открытой
эстраде. Он сидит среди тысяч других зрителей, и все они
объединены одним мнением, одной волей.

Вот две девушки из бухгалтерии «Оттаны» слушают
струнный квартет Бетховена, который исполняют на
эстраде трое юношей и девушка. Подруги, работающие в
бухгалтерии, держатся за руки. Они позабыли, что нахо-
дятся в зале, не знают, что фамилия первой скрипки —
Брек, что музыкант этот, как и они, прибыл из Западного
Берлина. Они пришли сюда потому, что им хотелось по-
слушать музыку, а не доклад на политическую тему. Но
когда юноша в синей рубашке сказал несколько слов о
музыке, о том, что она может развиваться только в усло-
виях мира, что каждый любитель музыки должен высту-
пать за мир, слова эти показались девушкам такими по-
нятными, что они присоединились к общим аплодисментам.

Вот токарь Натушке, он кричит от восторга, когда
венгерские ватерполистки гонят мяч. Они плывут кролем,
кругом брызжет пена, и один из игроков, почти до пояса
выскакивая из воды, бросает мяч в ворота.

Вот две уборщицы с завода «Оттана». Они стоят на
площади Маркса — Энгельса и смотрят на девушек из
Лейпцига в широких развевающихся одеждах, которые
кружатся в народном танце. «Красиво!» — говорит одна
из зрительниц.

Вот два ученика-монтажника сидят в маленьком авто-
скутере. Нажав на педаль так, что электромотор ревет,
они устремляются в брешь, открывшуюся между двумя
машинами — синей и желтой. На этих юношах яркие
клетчатые рубашки, модные в Западном Берлине, но прия-
тели не намерены отказываться от развлечений только
потому, что здесь полно синих блуз. Они получили огром-
ное удовольствие на площади возле Фридрихсхайна, и
если только им удастся обернуться с деньгами, то завтра
же они снова придут сюда. Какое веселье, какие карусели,
какое катанье с американских гор! А среди девушек из
СНМ есть чертовски хорошенькие!

— Помнишь, Герхард, та, с которой мы вчера ехали
в подземке! У нее, правда, противный саксонский акцепт,
зато хорошенькая, просто прехорошенькая.

— Внимание!

Но уже поздно, машина застряла, и, как пи крути ба-
рамку, ничего не поможет. Приходится одному из служа-
щих прийти на помощь.

— Что, уже кончилось? Еще разок?

— Н-ет, лучше съедим сосисок.

— Что?

— Да, весело было...

Только одну минуту пустует маленький черный авто-
скутер. С одной стороны к нему бегом направляются
юноша и девушка, а с другой стороны молодой человек
в коротких синих штанах и в синей рубашке. Рубашка
кажется совсем новой, но главное — этот юноша гораздо
проворнее, чем его конкуренты, он уже сидит в машине,
когда те находятся еще в нескольких шагах от нее. Резко
звенит звонок, побежденные бросаются с дороги, машина
приходит в движение. Несколько черноволосых мужчин
кричат что-то на незнакомом языке, а победитель в состя-
зании за свободную машину кричит им что-то в ответ, чего
окружающие тоже не понимают, и машина делает поворот.

Юношу в синей рубашке зовут Берндт Альсен. Он
умело ведет автоскутер. Ведь сегодня он не впервые
здесь. Берндт улыбается Луиджи и мальчику-поваренку,
который тоже присоединился к ним. Он едет прямо на
своих итальянских друзей, словно желая раздавить их, и,
не доехав, круто сворачивает. Пытаясь догнать желтую
машину, Берндт делает два круга, но как раз когда он
нагоняет ее, раздается звонок, ток выключают, машины
останавливаются, и Берндт выходит.

Этот вечер, между прочим первый свой свободный ве-
чер с начала фестиваля, Берндт провел очень хорошо. На
площади Тельмана он был на концерте французского ан-
самбля. Лучшие силы ансамбля не смогли приехать в
Берлин, сказал диктор перед началом концерта. Их за-
держали в Иннсбруке американцы. Пели и танцевали
юноши и девушки, спешно разучившие ряд номеров.
Но сколько воодушевления в их танцах и песнях, сколько
радости и сколько энергии! Берндт не понял слов песен, но
он испытывал печаль, когда они были печальными, ра-
дость, когда они были веселыми, и чувствовал прилив
энергии, когда они звучали по-боевому. Искры воодушев-
ления и дружбы перебросились от молодежи нз Парижа и
Лиона к нему, и вместе со всеми он поднял руки и махал
ими в такт Гимну демократической молодежи. И делал
это очень серьезно.
Затем они с Луиджи и поваренком бродили по оживлен-
ным улицам в центре города. Они повстречали несколь-
ких итальянцев, ио Марго, которую высматривал Берндт,
так и не встретили. Им хотелось еще что-нибудь пред-
принять сегодня, и несколько итальянцев предложили
поехать на Арнсвальдерплац, на гулянье, где они были
накануне вечером.

«Арнсвальдерплац...— вспомнил Берндт.— Там живет
Марго». Смешавшись с толпой, они катались на карусе-
ли, на автоскутере, ели мороженое, курили, стояли у аме-
риканской горки и смеялись, видя, как смельчаки летят
кувырком с качающейся лестницы.

— Не покататься ли на чертовом колесе? — спраши-
вает Берндт.

Луиджи, поваренок и еще один итальянец садятся в
маленькие гондолы. Луиджи делает вид, будто падает
вниз, и это получается у него так смешно, что у Берндта
от смеха начинает болеть живот. Колесо крутится. Шар-
манка свистит, стонет, стучит и ревет, задорно звенят ко-
локольчики. Горят тысячи лампочек, и тепло, как солнеч-
ным днем. Этой ночью Берлин и не думает ложиться
спать.

— Который час? Двенадцатый? Ну что ж, ведь не
каждый день бывает Всемирный фестиваль! Еще один
круг? Десять пфеннигов с человека!

Гондолы поднимаются выше, замирают, двигаются
дальше. Луиджи опять делает вид, что вываливается из
гондолы. Берндт выпрямился, от смеха у него болит
диафрагма.

— Прикурить? Пожалуйста! Да, я тоже закурю. Вот
там, вдалеке, где западные секторы, там Олимпийский
стадион. Представь себе, если бы мы могли выступать
там! — Луиджи кивает.— Но мы не можем. Не туши свою
сигарету. Они машут нам? Те вот, внизу? Давай помашем
и мы, это не лишнее.

«Они, наверно, завидуют мне потому, что я везде хожу
с итальянцем. Были бы рады хоть автограф у него полу-
чить. А я все время с ним, показываю ему Берлин и все
объясняю».

— Нет, больше я не поеду, надо попробовать еще что-
нибудь. Ну, конечно, надо спуститься с башни.-

Горят десятки, тысячи, сотни тысяч лампочек. Сто
пятьдесят разных каруселей крутятся каждый день, каж-
дый вечер. Киоски с сигаретами, с мороженым. Ростбиф
свежий, высшего качества! Заходите, пожалуйста! Тысячи
людей бродят, окутанные густой пеленой пыли, останав-
ливаются, смотрят и не могут насмотреться. Деревянные
лошадки скачут взад и вперед. Маленькие гондолы взвива-
ются в темноту, и на десятую долю секунды в воздухе по-
висает крик, который тут же заглушают звуки шарманки.

— Ну, подружка, прокатимся вместе?

Ужасно смешно, когда гондола дергается вверх, вниз,
то застывает на месте, то вдруг устремляется вперед. Не
знаешь, что тебя ждет сейчас. Думаешь, она опускается,
и вдруг...

И вдруг показывается лицо, вырисовывается на миг
возле столба, светлое, задумчивое... Но гондола уже
летит дальше, а лицо растворяется в звенящей мерцаю-
щей тьме. Это лицо заставляет на секунду замереть
чье-то сердце. В чьей-то голове исчезает мысль о том,
куда сейчас полетит гондола — вверх или вперед. У чело-
века только одна мысль: снова увидеть это лицо, но гон-
дола несется мимо, мелькают столбы, мелькают лица, но
того лица уже нет. «Луиджи? Да, кажется, он сидит рядом
со мной. Твердая спинка? Да, кажется, я ударяюсь о нее,
когда гондола летит вниз. Звук шарманки? Кажется...
Лицо!» Вот снова появилось лицо Марго, оно видно совсем
ясно, оно совсем близко... «Если бы не этот чертов
ящик! Почему здесь нет аварийного тормоза? Разве
нельзя отсюда вылезти? Эта штука всегда останавли-
вается как раз в самый приятный момент, а сейчас...»

— Марго! — Но выражение лица не меняется. А на
этот раз его совсем не видно, потому что гондола летит со
страшной быстротой. «Нечего, Луиджи, зубоскалить. Черт,
до чего же глупо, просто отвратительно, я ношусь здесь по
кругу, как сумасшедший, и не могу вырваться, а там стоят
Марго, и меня заглушает шарманка. А если она уйдет?
Ведь это же Марго! А может, и не она? Ну как тут раз-
глядеть, когда это корыто так несется? А сейчас лицо ис-
чезло...»

Берндт выскакивает прежде, чем гондола успевает
остановиться, и бежит по дощатому помосту, окружаю-
щему карусель. Он готов избить мальчишку, который по-
пался ему на дороге. Луиджи позабыт, позабыт и поваре-
нок, существует только лицо Марго, и он должен найти
его, должен встретить Марго, даже если она уже ушла...
Ои стоит у карусели в пыли, среди бумажек и стакан-
чиков из-под мороженого. А там наверху стоит Марго.
Берндт больше не чувствует страха, не спешит. Ведь она
там, наверху, в четырех-пяти метрах от него, ему надо
сделать только несколько шагов, только крикнуть. Он
стоит и смотрит, но не поднимается и не окликает ее.
Ему хочется услышать голос Марго, но он боится — а
вдруг этот голос прозвучит холодно и отталкивающе?

— Марго!

Она поворачивается, словно ищет кого-то глазами,
узнает, улыбается и, медленно спускаясь, останавливается
перед ним. На губах у Марго легкая улыбка.

— Берндт,— говорит она, и Берндт чувствует, что она
произнесла это совсем не холодно и не равнодушно.

Молчит шарманка, померкли десятки тысяч огней,
нет больше и толпы вокруг. Они не замечают, что у них
под ногами пыль и бумажки. Каждый из них знает только
одно — перед ним стоит любимый, которого он долго
искал.

— Берндт,— произносит она и улыбается уже весе-
лее.— Берндт в синей рубашке!

— Да,— отвечает Берндт,— да, конечно.

И только теперь они подают друг другу руку, только
теперь смеются и говорят о том, какое совпадение, что
они встретились именно здесь, у карусели. Им хочется
сказать совсем другое, но вокруг них снова люди, снова
мерцают огни, крутится карусель и поет шарманка. Они
не слышат собственных слов, они смеются, глядя друг на
друга, и Марго тащит Берндта прочь отсюда, а Берндт
обнимает ее. Ои не может оторвать от нее глаз. Они идут
через толпу, которая кажется им сейчас такой ненужной.

— Я так рад,— говорит Берндт.

— А я, думаешь, нет? — И немного спустя Марго до-
бавляет: — И ты в синей рубашке?

— Совсем недавно,— отвечает Берндт.— Всего два,
нет, три дня.

— По-настоящему, честно?

— Да,— говорит Берндт,— совершенно честно.

— Значит, ты не станешь кричать на меня, когда я
буду ходить на собрание группы?

Берндт смотрит на нее и рад, что она улыбается.

— Нет,— говорит он,— конечно, нет!
Они уходят от огней, от карусели и людской толпы.
Они идут по улицам, мимо ресторанов, где танцуют. Они
рассказывают друг другу, что они делали в последние не-
дели, но молчат о том, как искали друг друга и как
тосковали. Об этом будет сказано позднее, об этом можно
говорить только наедине, этого не скажешь, когда звучит
музыка в ресторанах, звенит трамвай и улицы заполнены
веселыми и шумными людьми.

Берндт рассказывает про Эдингера, про ТО, про Луид-
жи, про свою учебу. Насколько лучше работать в большом
народном предприятии, насколько больше перспектив, на-
сколько приятнее.

— Ты должна как-нибудь прийти, там на моем столе
стоит табличка: «Здесь обслуживает господин Альсен».
Ты будешь поражена, когда увидишь, чему я успел на-
учиться за это время.

— Обязательно приду,— отвечает Марго.

Они пересекают Димитровштрассе и входят в одну из
маленьких улочек, которые ведут в северо-восточный
район, застроенный новыми домами. Постепенно город на-
чинает таять в неразберихе садов, угольных складов,
свалок и пустырей, опоясанных с северо-востока кольцом
окружной дороги. За ней снова начинается город с де-
мами, фабриками, улицами, площадями и парками, кото-
рые тянутся еще на много километров. Здесь, за железно-
дорожной линией, столица как бы обогнала часть приго-
родных районов, а потом позабыла о них.

— Как я рад, что нашел тебя! — говорит Берндт.

Здесь совсем нет людей. Тихо и темно в садах и уголь-
ных складах. Время от времени по насыпи грохочут элек-
трички, затихают, подъезжая к станции Грейфсвальдер-
штрассе, потом звук мотора снова нарастает, поезда идут
дальше. Над крышами вздымается светлое зарево, застав-
ляя меркнуть звезды. Это отблеск множества лампочек,
фонарей и прожекторов, прорезающий пелену испарений}
повисших над городом.

Они останавливаются у темного дощатого забора и,
держась за руки, смотрят друг па друга. Они целуются
и долго молчат. Берндт гладит ее по волосам и снова це-
лует. И медленно, часто останавливаясь, они рассказы-
вают, как они стосковались, как искали друг друга и ка«
кими глупыми были они раньше.

— Я только...
— Нет, я тоже... Ведь я... Это было глупо с моей сто-
роны.

Какие они были глупые тогда! Но теперь все позади.

«Я хотел подарить ей платок,— вспоминает Берндт.—
Но ведь у нее, конечно, уже есть».

Они присаживаются на узенькую полоску травы, глу-
боко вдыхая чистый воздух. Они все еще держатся за
руки, целуются и строят планы на ближайшие дни и не-
дели. Они всегда будут вместе, каждую свободную ми-
нуту, каждое воскресенье. Он будет заходить за ней, она
за ним, они будут уезжать за город. Да, в следующую
среду она свободна во второй половине дня, и он тоже,
они пойдут купаться... И строя эти планы, оба чувствуют
себя бесконечно счастливыми.

Они идут обратно. На улицах уже нет прежнего
оживления, и купол света над площадью, где было гу-
лянье, погас. Они стоят в дверях дома Марго и бесконечно
долго прощаются.

— Ну, мне надо идти!

- Да.

Через пять минут:

— До свидания!

— До свидания!

Через пять минут:

— Спокойной ночи, Марго.

— Не знаю, смогу ли я вообще заснуть.

Через пять минут:

— Давай поцелуемся еще раз!

\1ерез пять минут...

Они слышат шаги, направляющиеся к дому, и, как
паиньки, становятся рядом. Мимо них проходит какой-то
человек.

— А, Карли, это ты! — говорит Марго.— Поймал ты
его?

— Нет,— отвечает Карл,— приходи-ка поскорее на-
верх.

Он не обращает никакого внимания на молодого чело-
века, стоящего рядом с его сестрой. Он не знает, что этот
юноша сообщил его начальнику Кепке, что гангстера, тер-
роризирующего Берлин, зовут Кам, и не знает, что этот же
юноша подавал ему, когда они обедали с Пеикувеном в
«Лукулле»,
— А тебе сегодня поставили телефон,—говорит Марго.

— Да? Наконец-то! Ну, приходи скорее.

— Мой брат,— говорит Марго, когда Карл закрыл за
собой входную дверь.

— Вот как!

— Но мне, право, надо идти.

— Да, да.

Через пять минут Берндт снова вспоминает, что он ведь
хотел подарить Марго пестрый платок с земным шаром,
белым голубем и бесконечно повторяющимся словом
«Мир». Он рассказывает ей о платке. Разве это не доказы-
вает, что он все время думал о ней?

— Ты можешь все-таки подарить его мне,— предла-
гает Марго.

Он снимает с себя платок, и она тоже. Он накидывает
платок ей на плечи, а она завязывает свой у него на плече.
И они смотрят друг другу в глаза и немного удивляются,
почему у них такие серьезные лица. Берндт хочет по-
смеяться над этой церемонией, но у него ничего не полу-
чается.

Потом они целуются, и Берндт думает — так, наверно,
бывает на душе у людей после помолвки.

5 „

Десять минут спустя Марго лежит в постели и, несмо-
тря на все волнения, спит крепким сном. В это же самое
время ее отец, Вилли Борнеман, въезжает на своей ма-
шине в ярко освещенный двор завода.

— Ох, и выдался же денек,— говорит он. Курт кивает.

Первым выходит Курт. Вилли сидит и думает: «Если
бы мне не надо было вылезать. Если бы можно было лечь
и сразу оказаться в постели».

— Пойдем,— говорит Курт, его напарник.— Давай
перекусим.

— Да,— говорит Вилли, не трогаясь с места. «До зав-
тра,— думает он,— а потом я сутки свободен. Сейчас по-
есть, потом три-четыре часа поспать, потом шесть часов
работать, нет, завтра пусть водит Курт. Значит, шесть ча-
сов просидеть в машине, а потом я свободен».

— Ну иди же! — говорит Курт.

Вилли выходит. Они направляются через двор в столо-
вую, которая все еще открыта, хотя уже второй час ночи.
Они с Куртом ужинают: хлеб, масло, колбаса и огурцы.
Они заказывают еще пиво и едят молча и очень медленно.

— Все получили указания на завтра? — спрашивает
Курт.

Вилли кивает.

В столовой сидят еще несколько человек. Вилли слиш-
ком устал, чтобы разговаривать с ними. Большинство из
них он хорошо зиает. Но сейчас он испытывает одно же-
лание: поесть, вымыться, а потом завалиться на одну из
коек в дежурке. Поэтому он совсем не рад, когда кто-то
подсаживается к его столу.

— Добрый вечер, Борнеман.

Вилли поднимает глаза.

— А, добрый вечер,— говорит он и протягивает через
стол руку.— Что ты здесь делаешь так поздно?

— Был занят,— отвечает секретарь партийной груп-
пы.— А как у вас дела?

— Да так, ничего,— отвечает Вилли.

— Все в порядке,— добавляет Курт.

Вилли режет колбасу тонкими ломтиками и кладет на
хлеб, а сверху еще огурец. «Ему тоже нелегко, этому
парню»,— думает он.

— Хочешь есть? — спрашивает он.

— А у вас хватит? Кусочек я бы съел.

Вилли пододвигает секретарю тарелку. Теперь они
жуют втроем: секретарь, Вилли и Курт.

— Пить хочется! — говорит Курт и, взяв стакан, идет
к стойке.

— У тебя неприятности? — спрашивает секретарь.—
Что-нибудь не ладится?

— Все в порядке,— отвечает Вилли.

— Значит, справляешься?

— Да, да,— говорит Вилли, доедая последний кусок
охотничьей колбасы. Эту колбасу он любит есть без
хлеба.

Возвращается Курт. Он принес всем еще по стакану
пива. Они пьют, а секретарь говорит:

— Раз ты справляешься на этом участке, раз ты во
время Всемирного фестиваля справляешься с колонной в
шесть машин, значит, и потом сумеешь руководить нашим
гаражом. Только не надо возражать и отговариваться. Ты
доказываешь, вернее, ты уже доказал, на что ты способен.
Во всяком случае, партгруппа предложит в качестве но-
вого руководителя тебя.

«Ну что же, хуже не будет,— думает Вилли.— Труд-
нее, чем сейчас, не может быть. И если все идет гладко
теперь...»

— Выпейте сначала! — говорит Курт.

Они пьют, закуривают и продолжают тихо разговари-
вать. Они слишком устали.

— Мы еще потолкуем,— говорит Вилли, подымаясь.

— Не думаю, чтобы это было необходимо,— отвечает
секретарь. Они выходят из столовой в пустой, безлюдный
двор, залитый ослепительным светом прожекторов.

— Покойной ночи,— говорит секретарь, прощаясь.

Вилли и Курт идут через двор в дежурку.

— Ты слышал? — спрашивает Вилли. Курт бурчит
что-то. — Думаешь, я справлюсь?

— Еще бы,— говорит Курт.

Это звучит так уверенно, что Вилли и сам верит, что
справится.

— А теперь больше ни слова,— требует Курт.— Я хочу
спать.— Он входит в комнату, куда падает слабый свет из
окон, садится на складную кровать, снимает обувь и ло-
жится. Вилли готов поручиться, что Курт уснул, даже не
успев еще лечь.

«Ладно,— думает Вилли, засыпая.— Не буду больше
сопротивляться. Если все они думают, что я могу быть на-
чальником, может быть, я и смогу им стать».

Снова скрипнула кровать Курта. На полу лежит яркий
прямоугольник света, падающего со двора. В комнате во-
царяется полная тишина.

6

Так же крепко, как Вилли Борнеман, спит в эту ночь и
его сын Карл. Весь день у него было по горло работы. Вог
уже десять дней полиция ищет Эгона Кама, имея теперь
точное описание его внешности и несколько фотографий.
Уже десять дней на всех афишных столбах висят приказы
о поимке преступника. И десять дней Карл не знает
покоя.

Карл Борнеман крепко спит. Сбросив с себя перину, он
лежит на спине и тяжело дышит — в комнате очень жарко.
Ему снится, что он идет по улице, везде висят флаги, на
другой стороне стоит его сын Михель и радостно машет
ему рукой. Вдруг звенит звонок, и на Карла движется Пен-
кувен на велосипеде. Он звонит. Карл хочет посторониться,
но не может двинуться с места. Пенкувен уже совсем ря-
дом, звонит звонок...

— Карли! Карли! — Кто-то трясет его за плечо, он
сразу просыпается. Горит настольная лампочка. Его жена
Ингетраут, опершись на локоть, трясет его.

— Карли, да проснись же наконец!

Опять звонит телефон.

Карл с трудом соображает, что случилось. Ведь впер-
вые в его квартире звонит телефон.

— Подойти? — спрашивает Ингетраут.

Но Карл уже вскочил, берет трубку и говорит: — Бор-
неман слушает.— И Ингетраут видит, как с него слетает
сон. Лицо его становится серьезным и очень взволно-
ванным.

- — Что такое? — слышит она.— Да, сейчас, присылай
скорее машину! Ясно! — Он кладет трубку на рычаг, бы-
стро стягивает через голову ночную рубашку, поспешно на-
чинает одеваться.

— Что случилось?

— Поймали Кама.

— Правда?

— Еще не совсем,— говорит Карл.— Он находится в
какой-то лавке, отряд полиции окружил его и не выпу-
скает. Больше я ничего не знаю. Мне надо скорее туда.

Ингетраут тоже встала. Она приносит ему ботинки, на-
ливает кофе, делает бутерброд. Вид у нее очень серьезный
и взволнованный.

Карл поспешно глотает кофе.

— Нет,— говорит он,— есть я сейчас не могу.

Он причесывается наспех и совсем не так тщательно,
как всегда. Взгляд его встречается с взглядом жены.

— Будь осторожен! — говорит Ингетраут и быстро от-
ворачивается.

Подъезжает машина, которая прислана за Карлом Бор-
неманом.

Кам медленно поднимает лицо. Он смотрит из окна под-
вала, но ему ничего не видно. В нескольких метрах от
окна растут кусты и заслоняют улицу. Газовый фонарь
ярко освещает пространство между окном и кустами.
«Отсюда не выбраться,— думает Кам.— Я почти ничего
не вижу, а полицейские меня видят. Интересно, схватили
они Тогаша?»

Он отползает обратно в глубь подвала и крадется к
двери, у которой стоит Сосунок.

— Нет, тоже не годится,— шепчет Кам.

Сосунок смотрит на него исподлобья, и в глазах его све-
тится ненависть. Разве он не говорил, что это безумие?
Разве не говорил, что дело обязательно сорвется? Но Кам,
конечно, его не послушал, и вот теперь они сидят в под-
вале. Наверху полиция, вокруг полиция...

— Надо было пробиваться сразу,— говорит Кам.

Сосунок не отвечает. Он заметно побледнел в тот мо-
мент, когда в магазин ТО внезапно вошли два сотруд-
ника народной полиции и оттеснили их от кассы, и до сих
пор еще очень бледен. Сначала было забавно смотреть,
как испугались продавщицы, когда им помешали подсчи-
тывать выручку. Но все, что произошло потом, перестрел-
ка за селедочными бочками и это бессмысленное бегство
в подвал...

— Нужно,— шепчет Кам,— нужно...— и не договари-
вает. Наверху слышатся шаги полицейских. Уже двадцать
минут как полицейские ничего не предпринимают. Они
начали стрелять, только когда Кам попытался выйти из
подвала во двор, с тех пор все спокойно. Эти шаги — пер-
вый признак жизни, который подали полицейские.

В подвале прохладно, пахнет кислой капустой, сырым
углем. Кам потушил карманный фонарь, здесь совсем
темно и тихо. Они слышат только свое учащенное дыхание.
Иногда сверху доносится скрип шагов. О чем там разгова-
ривают? Не подъезжают ли автомобили?

— Они ждут подкрепления,— шепчет Сосунок.— Сей-
час нас окружают. Поможет ли нам Тогаш? Слышишь,
Эгон? Скажи хоть что-нибудь, как же нам быть? Как вы-
браться отсюда?

Они рядом в темноте, двое юношей, девятнадцати и
семнадцати лет, и к ним медленно подкрадывается страх.
Они держат пистолеты, но руки их опущены, и холод ме-
талла не придает им сил. Темно. Где-то совсем тихо капает
вода. По одной из боковых улиц проезжает автомобиль.

— Мы прорвемся,— шепчет Кам.— Пойдем! — Но он
не двигается, не зажигает карманного фонаря. Он стоит.
как парализованный, у сырой стены подвала, слышит, как
Сосунок мочится у стены, и почему-то это раздражает его.

«Через час рассветет,— думает Кам.— Полицейские
этого и ждут. Поэтому они и не входят сюда. Они ждут,
пока станет светло, тогда они, вероятно, бросят в подвал
гранату со слезоточивым газом и нам придется выйти.
Я должен пробиться раньше, я должен в ближайшие пол-
часа убраться отсюда. А Сосунок...»

— Может, нам сдаться? — предлагает Сосунок тихо и
неуверенно.

— Глупости,— отвечает Кам. Но ответ звучит не очень
уверенно.

Наверху катят какой-то тяжелый предмет, может быть
бочку. Теперь слышны и голоса продавщиц. «А если сей-
час выстрелить вверх через потолок?» В глубине подвала
тихо, раздражающе монотонно капает вода.

— Они не могут выйти, а мы не можем войти,— гово-
рит Кенка.— Но у нас больше времени, чем у них. Нако-
нец-то они попались в ловушку, понимаешь?

Долговязый Кенка стоит в двадцати метрах от дома, в
подвале которого сидят бандиты. Фуражку он заломил на-
бекрень. Сегодня он в полицейской форме, он надел ее
впопыхах, когда его разбудил телефонный звонок.

Карл Борнеман смотрит вверх на дома, в которых за-
жглись огни. Из окон выглядывают жильцы в ночных ру-
башках, разбуженные выстрелами.

— Не предупредить ли их, чтобы они отошли от
окон? — спрашивает Карл.— А то еще случится что-ни-
будь.

— Да,— говорит Кенка,— передай по радио.

«Через десять минут,— думает Карл, направляясь к
радиопередвижке,— у нас будет все, что нам нужно. Сани-
тарные машины, полицейские для облавы. Тогда мы за-
хватим этих бандитов. Интересно, Кам ли это?»

— Может, нам сдаться? — шепчет Сосунок.

«Через задний двор пробьется только один,— размыш-
ляет Кам.— Надо застать их врасплох. Через двор, потом
через забор. И открыть стрельбу».

— Сопротивляться нет смысла,— говорит Сосунок.
Впервые с тех пор, как они попали в подвал, он заго-
ворил громко. Сосунку теперь уже не так страшно. Он все
более свыкается с мыслью, что надо поднять руки вверх и
выйти по лестнице из подвала. Он заранее радуется выра-
жению, которое появится на лицах у полицейских. Сосу-
нок не думает о том, что будет затем —о допросах, про-
цессе, наказании. Сейчас он хочет только освободиться от
нервного напряжения. Он не желает больше слышать, как
ходят у него над головой и капает вода в подвале. Он
жаждет выйти из темноты.

«Прорваться сможет только один,— думает Кам.—
Значит, не пройдет Сосунок. Ясно. Прорваться может
только один».

У Сосунка схватило живот.

— Напустишь еще со страху в штаны,— говорит Кам.

— Ерунда,— говорит Сосунок плаксиво.— Пойдем!
Поднимемся и крикнем, что сдаемся. Иначе нам все равно
отсюда не выйти!

«Через двор прорвется один,— думает Кам,— второго
они пристрелят».

— Ладно,— говорит он,— кричи полицейским, что мы
сдаемся. Пистолет дай мне. Иди наверх, я пойду за тобой.

Карл направляется вдоль дома к радиопередвижке.

«Через полчаса будет светло,— решает он,— тогда мы
их вытащим. Не имеет смысла рисковать жизнью. Кенка
поступает правильно. Кенка с самого начала прекрасно
все организовал».

Он задумывается над тем, как ему обратиться к жиль-
цам: «Дорогие берлинцы! Народная полиция окружила в
одном из подвалов нескольких бандитов, нет, несколько
вооруженных бандитов. Возможно, пытаясь бежать, они
пустят в ход огнестрельное оружие». Вот так хорошо.
«Поэтому мы просим закрыть окна и не подходить
к ним».

В это время раздается выстрел. Второй, третий. Затем
выстрелы следуют один за другим и сосчитать их уже не-
возможно.

Перед Карлом тянется улица. По обе ее стороны за
заборами и стенами расположены сады. За садами нахо-
дится дом, в подвале которого сидят бандиты. И там идет
стрельба.
Карл бежит вдоль улицы. Он не знает, имеет ли это
смысл, но сейчас прежде всего надо действовать. На улице
нет никого, кроме Карла. Далеко впереди чуть виднеются
очертания радиопередвижки.

Остановившись, Карл прислушивается. Его легкие ра-
ботают, как мехи, рубашка прилипла к спине. Карл не
знает, отчего он так вспотел, то ли от короткой пробежки,
то ли от волнения. Стрельба утихла, но из садов, располо-
женных вдоль улицы, доносится шум погони. Слышен
треск сучьев, голоса людей. И снова раздается выстрел.

«Он направляется в мою сторону,— думает Карл.— Он
прорвался и бежит сюда. Это Кам». У Карла в руках пи-
столет, и он понимает, что ему придется стрелять в чело-
века. «Сейчас это необходимо,— сознает Карл.— Сейчас
это твой долг».

Нагнувшись, он пытается сквозь забор рассмотреть,
что делается в глубине сада, и время от времени оборачи-
вается посмотреть, что происходит на улице.

Он вспоминает Ингетраут. На миг у него мелькает
мысль, что его могут убить. Ему хочется оказаться где-
нибудь в другом месте. Но все же его радует сознание,
что здесь сидит именно он и никто другой. Он понимает,
что теперь все зависит от него. Ведь он защищает жизнь и
безопасность четырех миллионов берлинцев. И Карл Бор-
неман сознает, что именно могут потребовать от него че-
тыре миллиона человек.

Ему кажется, что на этой улице, окруженной садами,
стало светлее. Он слышит крики полицейских — «стой!»
Снова раздается выстрел.

И вдруг Карл видит, как кто-то бежит между фрукто-
выми деревьями, пригибаясь под низкими ветвями, увязая
в рыхлых грядках. Человек этот достигнет забора в десяти
или пятнадцати метрах от него. Серые деревья стоят в се-
рых садах, меж ними пробирается серая тень. Карл не ви-
дит, как одет этот человек, не может различить черты его
лица. Человек бежит и спотыкается. Карл не ощущает ру-
башки на мокрой спине, не чувствует, как ноют колени,
которыми он уперся в бетонный столб. Все внимание
Карла сосредоточено на той минуте, когда беглец, переле-
зая через забор, окажется наверху, готовясь спрыгнуть.
И в этот момент...

В этот момент Карл кричит:

•— Стой! Стой!
Человек, видимо, на минуту заколебался, потом спры-
гивает, падает на мостовую, нагибается, и из темного ком-
ка, прижавшегося к мостовой, вылетает молния. Раз-
дается выстрел, человек вскакивает...

Карл стреляет. Он ждал этой минуты и сейчас совер-
шенно спокоен. Карл наводит пистолет поверх темной фи-
гуры, но человек вскакивает и нарывается на пулю. Он де-
лает еще несколько шагов, шатается, падает. Карл встает.
Он весь в поту. В коленях у него какая-то слабость, может
быть, оттого, что он долго упирался ногами в столб. Карл
направляется к лежащему на земле. Голова человека по-
вернута в сторону, руки прижаты к животу. Карл освещает
его лучом карманного фонарика, осторожно обходит кру-
гом и видит широко открытые глаза на бледном лице.

— Вы Кам? — спрашивает он, и человек, лежащий на
земле, отвечает:

— Да.

Глава двадцатая

В АВГУСТЕ ЦВЕТУТ РОЗЫ...

1

«С одной стороны,— думает человек, который уселся
на заднем сиденье автомобиля, мчащегося 15 августа
сквозь утреннюю прохладу,— с одной стороны, их посеще-
ния, конечно, приносят нам известный доход. Небольшой,
но все же. Благодаря этому наш курс поднимется. Но с
другой стороны — они просто живая пропаганда. ‘Среди
них нет ни босых, ни голодных, ни вшивых, а наши вит-
рины, кажется, их вообще не прельщают* Они слишком
хорошо разбираются в ценах. Нет, их прогулки сюда надо
решительно прекратить. Просто стыд и позор, что об этом
должен заботиться я. Как будто, кроме меня, никого уже
и нет».

Автомобиль направляется из района Эйхкамп (в за-
падной части столицы) в южный район, из британского
сектора в американский. Человек сидит в автомобиле, от-
кинувшись назад, слегка склонив голову, и не обращает
внимания на то, что происходит на улице. У него слишком
много забот: дело, из-за которого он едет к Хэйдоку, затем
просьба Гейнхува навести порядок на «Оттане» и, нако-
нец, собственные заботы... Человек, направляющийся из
британского сектора в американский, с самого утра в от-
вратительном настроении. Ко всему прочему он просмо-
трел западные утренние газеты и страшно разозлился.
«Какие глупости пишут там о Всемирном фестивале! Все
это надо делать совершенно иначе, гораздо более ловко,
смело, искусно!» Но как именно — этого не знает и чело-
век в машине и боится глубже вдумываться во все проис-
ходящее. Какое-то неопределенное чувство подсказывает
ему, что он и сам, может быть, не сумеет найти выхода.

Свежий утренний воздух врывается в машину, и на-
строение человека слегка улучшается. Совершенно ясно,
сегодня будет жаркий день. «И было бы глупо,— думает
он,— хоть сейчас не насладиться прохладой». Но он тут же
раздражается, вспомнив лицо Хэйдока, против которого
ему придется сидеть через несколько минут,— срезанный
подбородок и дряблые, отвисшие щеки. Он представ-
ляет себе розовую руку, бросающую в рот с размаху зерна
арахиса. «И почему это мне всегда приходится вести пере-
говоры с Хэйдоком? — злится он.— Раньше он мне нра-
вился, теперь его физиономия мне неприятна, и потом эта
отвратительная привычка грызть арахис».

Мысли Кренингера снова возвращаются к цели его
визита. Вчера в западном магистрате состоялось секретное
совещание по поводу мероприятий против СНМ. Дело в
том, что магистрат пригласил членов СНМ во время фе-
стиваля посетить Западный Берлин, но именно это и ока-
залось ошибкой. Думали таким образом оказать влияние
на СНМ, однако теперь СНМ влияет на Западный Бер-
лин. «Надо изменить тактику — это ясно,— думает Кре-
нингер.— Хэйдок и сам это поймет. Будь у него не такая
отталкивающая физиономия...»

Кренингер мысленно издевается над внешностью Хэй-
дока, и самоуверенность его растет. Он еще молод, по-
движен, выглядит прекрасно! Если бы не брюшко да
не появившаяся лысина...

Кренингер подымает глаза.

— Так,— говорит он,— скоро будем на месте.

И он погружается в размышления, которые кажутся
ему философскими: иногда раздражение против ближнего
радует сердце и в значительной степени прогоняет сквер-
ное настроение. Теперь он уверен, что сумеет в блестящей
форме изложить точку зрения западного магистрата этому
американскому офицеру, с которым он в хороших отноше-
ннях и которому, кроме всего,— об этом Кренингер только
что с удовольствием вспомнил — особенно понравилась
его экономка. II он уйдет от Хэйдока с разрешением при-
нять энергичные меры, чтобы покончить с этими прогул-
ками СНМ по улицам Западного Берлина. «Сейчас начало
девятого,— размышляет Кренингер,— если мне не при-
дется долго дожидаться его, то в половине десятого разре-
шение будет у меня в кармане. Тогда я смогу распоря-
жаться действиями полиции и оказать услугу моему прия-
телю Гейнхуву. Тогда я дам указание, чтобы сегодня во
второй половине дня на «Оттане» был наведен, наконец,
порядок. Полицейских на завод! Все обыскать! Неужели
мы не справимся с этой коммунистической сволочью!
А кроме того,— признается себе Кренингер,— все это мне
только на пользу. В конце концов, я вложил в его пред-
приятие деньги. И если в один прекрасный день обменные
кассы лопнут, Гейнхув всегда пристроит мой капитал. По-
этому я должен позаботиться о том, чтобы его завод был
солидным и мощным. Если дела там пойдут плохо и аме-
риканцы потребуют обратно свои вложения...»

Максимилиану Кренингеру не удается довести свою
мысль до конца. Машина останавливается перед большим
зданием, за невзрачным фасадом которого через не-
сколько минут будет решена участь тех членов Союза сво-
бодной немецкой молодежи, которые сегодня, 15 августа,
или в ближайшие дни появятся в Западном Берлине.

В 8 часов 16 минут Максимилиан Кренингер, член
СДПГ и уполномоченный западноберлинского магистрата,
входит в здание американской комендатуры в Берлине.

2

К этому времени Гюнтер Пфафнер уже успел надеть
синюю рубашку. Он сидит на кухне за столом, завтракает,
а мать моет посуду. Гюнтер рассказывает ей обо всем, что
он видел вчера на стадионе у Кантианштрассе.

— Я так удивился, китайцы совсем маленькие, а как
прыгают, просто здорово! — И он засовывает себе в рот
целую маленькую булочку.— Ты обязательно должна по-
смотреть.

— Ведь я же была в воскресенье на демонстрации.
У меня нет времени.

— Один раз пойти надо. А по хозяйству я тебе помогу.
— Ты-то? — улыбается мать.— Целыми днями тор*
чпшь на фестивале, а еще собираешься мне помочь!

— Конечно,— горячится Гюнтер,— и помогу.— Но он
даже не представляет'себе, когда он сможет помочь ма*
терн. Он так занят, так много надо посмотреть...

В булочной звенит колокольчик. Фрау Пфафнер сни-
мает серый передник — на ней черное платье по случаю
смерти Иоахима,— надевает белый фартук и идет в лавку,
«Это, кажется, первый покупатель за все время, пока я
здесь,— думает Гюнтер,— да, первый».

В лавке мать разговаривает с покупательницей. Гюнтер
слышит голоса, но не разбирает слов, впрочем, он и не ин-
тересуется этим разговором. «Нельзя ли все-таки остаться
дома и помочь по хозяйству? — размышляет Гюнтер.—
Один раз это необходимо! Мать была в таком восторге
после воскресной демонстрации за мир. Она, наверно,
получит не меньше удовольствия от посещения концерта.
Что будет завтра? Соревнования по легкой атлетике. Мо-*
жет быть, там обойдутся без меня? Может быть, помочь
матери сегодня утром?»

Гюнтер кончил завтракать. Из лавки возвращается
мать, снимает белый фартук и надевает серый. Ей надо
еще домыть посуду.

— Не знаю, хорошо ли, что ты гуляешь по западным
секторам в синей рубашке, отцу это очень не нравится.
Если тебя увидят на нашей улице, у нас останется еще
меньше покупателей. А ты ведь знаешь, каковы наши дела.

— Да,— говорит Гюнтер.-

Мать продолжает мыть посуду. Гюнтер размышляет,
уйти ему или остаться. «Она молодец,—думает он.—Дру-
гие стали бы ругаться, а мать говорит очень спокойно.
Отец далеко не так разумен. Он все еще не понял, чего мы
хотим».

— Да и кроме того,— говорит фрау Пфафнер,— как
бы с тобой не случилось беды, если ты будешь ходить
здесь в синей рубашке. Вдруг полиция...

— Ах, ерунда,— говорит Гюнтер.— Видишь ли, Рей-
тер, бургомистр Западного Берлина, настойчиво пригла-
шал членов СНМ посетить этот район. Он думал, что они
будут поражены, увидев апельсины. Раз он сам пригласил
членов СНМ, не может же он приказать избить ихм
правда?

— Да, это так,— соглашается мать.— Ты прав.
Гюнтер смотрит на часы, висящие над кушеткой. 8 ча-
сов 43 минуты. «Чтобы поспеть вовремя, мне надо пото-
ропиться. А может быть, не пойти? Останусь-ка я лучше
дома».

— Могу я тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает
он.— А вечером мы бы пошли на концерт чехословацкого
ансамбля.

3

«Девять часов»,— говорит себе вахтер Бинальт. Он
стоит перед будкой и смотрит на улицу. Сейчас должны
подойти тягачи и машины с брикетами. «Девять часов.
Пора и позавтракать. И пора бы Натушке заглянуть
ко мне».

Воздух уже не так чист и свеж, как час назад, когда
Максимилиан Кренингер ехал через богатые и тихие квар-
талы города. Стало жарче, а кроме того, воздух в Вед-
динге всегда пропитан пылью и копотью.

«Девять часов,— думает Бинальт.— Собственно го-
воря, я еще не проголодался. И где это застряли тягачи?..
Натушке поступает совершенно правильно». Слегка при-
падая на протез, Бинальт возвращается р свою будку.
«Нет, надо позавтракать,— решает он.— Сегодня будет
жаркий день».

Марго смотрит на ручные часы: «Девять часов десять
минут. В девять двадцать бежит наша команда. Инте-
ресно, много ли сегодня на стадионе народа? Хорошо бы
поменьше. Только взять старт. Непременно буду спокойна.
Да ведь я совершенно спокойна, я нисколечко не вол-
нуюсь. Мне и нельзя волноваться. Буду думать о Берндте,
о сегодняшнем вечере, вот и успокоюсь.

Сейчас так приятно думать о Берндте, а на прошлой
неделе было очень тяжело. Девять часов одиннадцать ми-
нут. Зачем я так рано переоделась. По крайней мере у
меня было бы сейчас занятие. Я бы .спокойно сейчас на-
дела спортивные туфли, а то я не знаю, что делать со
своими руками... Хорошо, буду думать о Берндте, о том,
как мы поедем купаться. Он, верно, здорово уже загорел.
А теперь только не волноваться...»

— Ах,— говорит Гюнтер Пфафнер — сегодня утром не
будет ничего особенного. Состязание в беге женских
команд. И финал по тройному прыжку. Меня это не очень
интересует.— Он снимает синюю рубашку и надевает ста-
рую куртку. Когда колешь дрова, можно измазаться.—
Зато вечером будет очень славно,— говорит он.

«Все сошло гладко»,— думает Максимилиан Кренин-
гер, выходя из американской комендатуры. Он идет к
своей машине, усаживается поудобнее, приказывает:
«Фрнзенштрассе» — и с удовлетворением думает о только
что достигнутом успехе. Он не мог прочувствовать его,
сидя напротив Хэйдока. Нужно было быть все время на-
стороже. «Он стал еще более дряблым,— думает Кренин-
гер.— Мне никогда так не бросалось в глаза, что у него
вообще нет подбородка. Просто ни малейшего признака.
Хорошо еще, что сегодня он не грыз орехов. Кажется, если
бы он опять так отвратительно бросал их в рот, я бы...»

Но бесполезно думать о том, что бы он сделал. Ничего
бы не сделал. Внимание Кренингера привлекает девушка,
которая проходит мимо. Он быстро оборачивается и смот-
рит ей вслед. ’«Похожа на ту малютку... как ее звали, ах,
да, на маленькую Мэри,— такая породистая брюнеточка.
Может быть, зря я так быстро от нее отделался. Разве не
следует в моем возрасте беречь то, что имеешь? Особенно
ее, она такая аппетитная!»

«Чепуха,— сердится Кренингер,— теперь не время ду-
мать об этом. Надо взять себя в руки. Сейчас первым де-
лом в полицей-президиум на Фрнзенштрассе, чтобы моби-
лизовать людей. Нашего резерва не хватит. Надо мобили-
зовать всех, без кого они могут обойтись. Забрать всех с
участков и из уголовной полиции. Интересно, как там об-
стоит дело? Конечно, толстяк Пенкувен все-таки поймал
своего бандита. То есть поймала его народная полиция, но
это все равно. Во всяком случае, он уже не бегает на сво-
боде. Кажется, его серьезно ранили... Но главное, Пенку-
вену люди больше не нужны. А здорово он рассердится...»
И Кренингер рад досадить своему бывшему коллеге. Он
вспоминает, как несколько месяцев назад Пенкувен был у
него и плел какую-то чепуху о детективной литературе.—
«Я совсем потерял его из виду,— отмечает Кренингер.—
А может быть, он опаснее, чем я думал? Как только я не-
много освобожусь, надо будет хорошенько прощупать
этого толстяка».
«Сейчас приедем,— с удовлетворением думает Кре-
нннгер.— Итак, еще раз: первым делом высвободить лю-
дей, затем направить двести человек на «Оттану», и, пожа-
луй, я сам поеду с ними, а позднее, днем, мы сможем за-
няться СНМ».

«Еще только десять,— думает Кренингер, выходя из
машины на Фризенштрассе.— Времени у меня доста-
точно».

4

15 августа 1951 года. Часы в Берлине показывают
одиннадцать. Марго Борнеман сидит в своей кабинке и
медленно снимает спортивные туфли. Ей и досадно и гру-
стно, что ее команда заняла третье место. «Да и я,— вы-
нуждена она признаться,— сегодня тоже не отличилась
быстротой...»

Вахтер Бинальт все еще ждет грузовика с брикетами.
.И его главный начальник, генеральный директор Гейнхув,
тоже ждет. Он стоит у окна и смотрит вниз, на корпуса за-
вода «Оттана», где работают сотни людей, не подозревая,
что произойдет через несколько минут. Гейнхув смотрит
на новые крыши. Взгляд его останавливается на корпусе
«Г», еще несколько месяцев назад холодном и безлюдном.
Сейчас там день и ночь стучат машины. «Наши против-
ники знают, что у нас производится,— думает Гейнхув,—
знают и пишут листовки. Да и рабочие знают, все знают и
тоже подстрекают к беспорядкам. А я не знаю своих ра-
бочих, ни одного человека, и все они выступают против
меня».

Генеральный директор Гейнхув, заложив руки за
спину, стоит у окна, в последнее время это вошло у него в
привычку. Ему не сидится за столом. Он вскакивает, идет
к окну, чтобы посмотреть, на месте ли его корпуса, дымят
ли трубы, выезжают ли за ворота грузовики с готовой про-
дукцией. Ему кажется, что внизу вспыхнул мятеж. Но
корпуса стоят на месте, небо ясное, заводские ворота, как
всегда, открыты, и через равные промежутки времени
сквозь них вывозят серые рамы, на которые где-то на дру-
гом заводе устанавливают лафеты и стволы зенитных ору-
дий. И Гейнхув убеждается, что еще все в порядке, пред-
приятие работает, что с завода уходит продукция, а на за-
вод поступают деньги.
«Если бы хоть знать людей в цехах!» — думает Гейн-
хув. Но разве он может знать всех! Это ведь серая масса,
она вливается в цеха, когда воют сирены, и через восемь
часов выливается обратно. Но эта масса волнуется, бро-
дит. «Эта масса больше не хочет того, чего хочу я, ее хо-
зяин. я могу выгнать их всех, могу заставить голодать. Но
ведь они мне нужны. Я не могу сам обслужить свои ма-
шины. Мне нужны рабочие. И я не дам им спуску».

«Мой желудок! — вдруг вспоминает Гейнхув.— Мне
нельзя волноваться. Я поступил правильно, я сам предло-
жил это Кренингеру. Надо их припугнуть, проучить, надо
нескольких арестовать. Мне не нужно присутствовать при
этом, я спокойно сяду в кресло и буду работать, а полиция
тем временем все уладит. До чего же чувствителен мой же-
лудок!.. Мне больше не надо ни о чем заботиться, я просто
сяду за письменный стол, а если приедет Кренингер, пусть
посидит со мной. У Кренингера нервы покрепче. Он мо-
ложе, у него здоровый желудок, не то что у меня. Мне так
трудно из-за болезни».

Гейнхув отходит от окна и смотрит на электрические
часы, висящие на стене. Десять минут двенадцатого. «В по-
ловине двенадцатого приедет полиция... Надо предупре-
дить привратника,— думает Гейнхув.— А то они будут
стоять за воротами. Надо предупредить сейчас же». Гейн-
хув нажимает кнопку, входит секретарша. Гейнхув велит
ей передать привратнику, что около половины двенадца-
того приедет несколько машин с полицейскими, надо их
немедленно пропустить на завод.

— Хорошо,— говорит секретарша,—сейчас передам.—
Девушку удивляет, каким бестолковым стал ее шеф. Вооб-
ражает, что действует крайне разумно, а делает глупости.
Полиция и так пройдет всюду, куда хочет. Это не машина
с брикетами.

— Хорошо,— повторяет она,— сейчас передам.

— Прекрасно,— говорит Гейнхув.

«Сегодня он опять плохо выглядит,— думает секре-
тарша, закрывая за собой обитую двойную дверь.— Беда
с больным желудком...»

Покуда в главной дирекции происходит этот разговор,
вахтер Бинальт стоит внизу на улице, в восьмидесяти мет-
рах от завода, и высматривает машины с брикетами.
Вовсе не безразлично, увидит ли он эти машины, когда
они окажутся у будки или еще на повороте. Тогда он
сможет заранее открыть ворота и известить бригаду груз-
чиков, чтобы она приготовилась. «Уже четверть двенадца-
того, свинство! А потом снова попадет тому, кто здесь со-
всем ни при чем»,— сердится Бинальт.

В будке звонит телефон. Бинальт не обращает на это
внимания, он думает, что там сидит его помощник. Но из
открытого окна будки еще и еще раз доносится звонок.
Бинальт, прихрамывая, идет, наконец, к телефону. Обычно
он предчувствует, будет ли разговор безобидным или нет.
Сейчас, судя по этим резким, настойчивым звонкам, ка-
жется, его ожидает неприятность. То ли приказ с самого
верху, то ли плохие вести.

— Привратник номер три,— докладывает он и слышит
быстрый и резкий голос: — Где вы пропадали? Я жду уже
две минуты!

«Так й есть,— думает Бинальт почти с облегчением.—
Значит, все-таки неприятность!»

— Извините,— отвечает он осторожно, еще не зная, с
кем говорит,— я должен был открыть ворота, а мой по-
мощник вышел.

«Надеюсь, этой корове из ее окон не видно моих во-
рот»,— думает он.

— Слушайте внимательно, говорят из главной дирек-
ции. Примерно через десять минут к вашим воротам при-
будет несколько машин с полицией. Вы их сейчас же про-
пустите, понятно? Можете не запрашивать больше. Про-
пустите машины сразу же.

— Хорошо,— отвечает Бинальт.— Хорошо, а кто со
мной говорит? По чьему распоряжению?

— Говорит Шредер из приемной генерального дирек-
тора Гейнхува.

— Есть,— отвечает Бинальт и ждет, пока девушка по-
ложит трубку. «Что им опять нужно, чего они опять хо-
тят? — думает он, неподвижно сидя у аппарата.— Ведь
это то же самое, что и в прошлый раз. Несколько машин!
Значит, больше сотни полицейских. Надо сбегать к На-
тушке и к другим тоже. На заводе так много литературы».

Погрузившись в свои мысли, Бинальт не в состоянии
двинуться с места. Он сидит в будке, опустив руки на стол,
и не чувствует, как на лбу у него медленно выступает пот.
«Но если они готовят что-нибудь серьезное,— размышляет
он,— они бы не предупредили меня о полиции, а держали
бы все в строжайшей тайне. Ведь я могу рассказать
16*	467

i
и другим. Да, я непременно расскажу. Только сейчас мне
нельзя отлучиться, здесь должен кто-то оставаться. И куда
только запропастился этот идиот...»

Бинальт не знает, как не знает и его начальник Гейн-
хув, что секретарша, которая только что звонила приврат-
нику, говорит своей подруге:

— Старик совсем поглупел. Вызывает полицию, по-
тому что на заводе что-то неладно, а сам велит предупре-
дить привратника, чтобы пропустили полицейских. А что
если привратник заодно со смутьянами?

Бинальт высовывает голову в окошко своей будки.
Его помощника нигде не видно. Но и полицейских машин
тоже. «Не настолько же они глупы,— думает Бинальт.—
Если они задумали акцию против рабочих, не станут они
извещать об этом рабочих. Не настолько же они глупы».

Появляется помощник. «Я пойду. Никогда нельзя
знать, что может случиться».

— Послушай,— говорит он,— мне надо выйти. За-
помни: прибудут машины с полицией, так ты их пропу-
стишь, понял? Звонили из главной дирекции, сказали,
чтобы мы пропустили.

— Полиция? Что им опять надо?

— Не знаю,— отвечает Бинальт, вставая.

Он направляется не прямо к корпусу, где работает На-
тушке, а делает крюк, как будто идет в уборную, и затем
бежит в цех; его протез скрипит на каждом шагу. «Только
бы Натушке мог что-нибудь сделать».

Бинальт останавливается у токарного станка. Натуш-
ке, взглянув на него, снова опускает глаза на деталь. Би-
нальт видит, как над деталью вьется серебристая стружка.

— Послушай,— говорит он,— сейчас приедет полиция.
Несколько машин.

Натушке поднимает глаза. Серебристая стружка, ка-
жется, его больше не интересует.

— Откуда ты знаешь?

Бинальт рассказывает. Натушке останавливает станок,
вытирает руки о штаны и несколько секунд смотрит на
Бинальта. Бинальт не знает, что происходит в голове у
Натушке, но видит, что он напряженно думает.

— Они не войдут сюда,— говорит Натушке.— По-
смотрим. В последний раз наши рабочие ругались, как из-
возчики. А на этот раз...

— Что на этот раз? — спрашивает Бинальт.
На лбу у Натушке появились две глубокие морщины.

— Знаешь,— говорит он,— постарайся выиграть вре-
мя. Может, ты не сумеешь сразу открыть ворота или еще
там что-нибудь. А я сделаю все остальное.— И Натушке
поворачивается и исчезает среди машин.

Бинальт идет обратно. Его волнение не прошло. «Что
сделает Натушке?» Две минуты спустя он снова входит
в будку.

— Долго же тебя не было,— ворчит его помощник.

— Да,— соглашается Бинальт.

— Господин Кренингер,— докладывает секретарша.

— Прошу.

Гейнхув поднимается из-за стола. Он очень рад при-
езду Кренингера. Кренингер сильный, он поддержит его в
эти тяжелые минуты. Сейчас около половины двенадца-
того.

Кренингер входит. Он не сияет, как обычно. Быстро на-
правляясь к Гейнхуву, он не подает ему руки и почти не
смотрит на него. Словно ища чего-то, Кренингер задумы-
вается, проводит рукой по глазам и говорит:

— Ах, да! — Затем, как бы извиняясь, он с легкой
улыбкой обращается к Гейнхуву: — Сегодня у меня столь-
ко разных дел.

«Кренингер не так стоек, как хочет казаться,— думает
Гейнхув.— И у него иногда сдают нервы». Гейнхув, кото-
рый только что искал поддержки, сейчас даже рад, что и
у других есть слабые стороны. Это придает ему больше
бодрости, чем сочувствие сильного человека.

В течение нескольких секунд они стоят друг против
друга. Один из них, Гейнхув, сын добропорядочных бур-
жуа, шел по жизни, как по укатанной дороге,— сначала
учился в гимназии, потом в университете, потом путеше-
ствовал за границей и, наконец, достиг поста генерального
директора «Оттаны». Среди его друзей и знакомых есть
видные представители западногерманской тяжелой про-
мышленности, а в последнее время даже и американской.
Это человек с безупречными манерами, с множеством се-
рых костюмов, с больной женой и больным желудком, член
Союза господ 1 и ХДС. Человек с тонкими пальцами и тон-

4	Союз господ — узкая реакционная организация крупных про-
мышленников и юнкеров, существовавшая во времена Веймарской
республики главным образом в Берлине.— Прим. ред.
ким пониманием современной живописи. И рядом с ним
Кренингер, сын баварского батрака, выдвинувшийся на
профсоюзной работе, крепкий, сильный, ровесник Гейн-
хува, но плечистый, румяный, любитель женщин и вишен,
денежных афер и быстроходных автомобилей. До
1945 года он был бедняком, а сейчас он владелец дома,
заправила обменных касс, член западноберлинского сената
и СДПГ. И, наконец, он акционер машиностроительного
завода «Оттана». Он стал им с того дня, когда обеспе-
чил этому заводу кредит и заказ своих заокеанских
Друзей.

— Спасибо, что пришли,— говорит Гейнхув.— Пожа-
луйста.— Он показывает на стул. Оба садятся.

— Я смог достать сто пятьдесят человек,— говорит
Кренингер.

— Так,— протягивает Гейнхув,— очень хорошо.— Он
думает о том, какое это вызовет волнение, и прежде всего
о той серой массе, которая каждый день по гудку вли-
вается в завод и через восемь часов уходит,— молчали-
вая, непонятная и непроницаемая для своего генераль-
ного директора. Он не знает, что сейчас среди рабочих
ходит человек, которого зовут Натушке и которому это
масса не представляется ни серой, ни бесплотной. Для
Натушке это люди из плоти и крови, с надеждами и же-
ланиями. Гейнхув не знает, что этот человек подходит то
к одному, то к другому, с одними обменивается несколь-
кими фразами, с другими только несколькими словами и
спешит дальше. На лбу у Натушке выступил пот, сердце
сжимает страх, что план его может сорваться. Гейнхув не
знает, что сейчас завод обходят уже три человека, нет, их
четыре, семь, тринадцать. Что один из них, которому Гейн-
хув платит жалованье мастера, звонит по телефону и гово-
рит что-то другому, тоже мастеру. Что у трех женщин, ко-
торые работают рядом, взгляд делается ледяным.

— Сто пятьдесят человек,— говорит Кренингер.— Я
думаю, что за два-три часа все будет кончено. Мы тща-
тельно обыщем завод. Как в последний раз. Мы закроем
все входы и выходы, и любой мало-мальски подозритель-
ный человек будет арестован. Принудительное лечение,
зато самое действенное.

«Насилие,— говорит себе Гейнхув,— я был всегда про-
тив насилия. Я не способен на него, и вообще я болен. Мне
нужен отпуск, длительный отпуск. Я больше не выдержу,
мой желудок...»

— Сто пятьдесят человек,— говорит Кренингер и, упи-
ваясь этими словами, повторяет: — Сто пятьдесят!

Это означает — сто пятьдесят человек с широкой
грудью, с тремястами сильных рук и, если нужно, со ста
пятьюдесятью дубинками!

«Если бы я знал, что он задумал,— ломает себе го-
лову Бинальт в эту секунду.— Ведь Натушке, очевидно,
что-то задумал! Натушке неспроста сделал такое лицо!
И неспроста бросил свой станок».

Бинальт сидит в будке, руки его лежат на столе, и ему
приходится крепко схватиться за доску, чтобы они не мета-
лись из стороны в сторону и не хватали что попало.
«Нужно как можно дольше не открывать ворота,— ду-
мает он.— Некоторое время это удастся, но если мой кол-
лега...»

— Что нужно здесь полиции?

Бинальт оборачивается. Он рад, что к нему обрати-
лись с вопросом.

— Да, должно быть, то же, что и в последний раз,—
отвечает он.

— Их опять столько же?

— Вероятно,— говорит Бинальт,— несколько машин.

Помощник молчит. Бинальт не может понять, что про-
исходит у него в душе. А ему хотелось бы это знать. Хоте-
лось знать, что станет делать коллега, если Бинальт не
откроет ворота.

— Вечно повсюду суют свой нос.

«Тоже недолюбливает полицию,— соображает Би-
нальт.— Но предпримет ли он что-нибудь?»

Однако размышления Бинальта оказываются совер-
шенно излишними. Высокие полицейские машины завора-
чивают к заводу, первая подъезжает к самым воротам.
В этот момент...

В этот момент девушка, стоящая на одной из лестниц,
поднимает руку. Взглянув на полицейские машины, а
затем на красный ящичек в стене, она гаечным ключом
разбивает стекло и нажимает пальцем на кнопку...

В этот момент вахтер Бинальт медленно поднимается
со стула.

471

J
В этот момент начинают выть сирены на крыше здания
правления и на корпусе «В».

Гейнхув смотрит на Кренингера, как будто тот может
знать, что означает эта тревога. Гейнхув побледнел. Му-
чительно-однообразный, то повышающийся, то понижаю-
щийся рев сирены тягостно и повелительно звучит в ком-
нате и заставляет его встать со стула. Гейнхув зовет сек-
ретаршу, но слова его тонут в нарастающем вое. Вопль
сирены проникает во все помещения. Побледневшие де-
вушки бросают счетные машинки и мчатся вниз по лест-
нице, рабочие останавливают станки и вопросительно
смотрят на товарищей, полицейские в автомобилях на-
чинают волноваться, главный бухгалтер с толстыми пап-
ками под мышкой спешит к несгораемому шкафу, а завод-
ская пожарная команда выкатила во двор небольшой
брандспойт и лихорадочно, но безуспешно ищет, где же
горит.

Из-за рева сирен Бинальт не слышит слов офицера
штуммовской полиции, который находится по другую сто-
рону решетчатых ворот. Бинальт пригнулся к асфальтиро-
ванной мостовой, и ему, очевидно, никак не удается выта-
щить болт, чтобы открыть ворота. По другую сторону сто-
ит офицер. Он что-то кричит, но Бинальт не может его по-
нять. «Долго мне провозиться не удастся»,— думает он.

— Во двор! — кричит Натушке.

— Во двор! — кричат тридцать мужчин и женщин, с
которыми разговаривал Натушке. Несколько сот человек,
которым кажется, что во дворе менее опасно, выбегают из
цехов. Ведь на заводе пожар...

«Долго мне провозиться не удастся»,— думает Би-
нальт. Тут к нему подходит его помощник и тоже приса-
живается на корточки. «Сейчас он вынет болт»,— думает
Бинальт. Его товарищ уже берется за болт, видит, что он
совсем легко вынимается, застывает и смотрит с удивле-
нием на Бинальта.

— Ворота не открываются! — говорит Би-
нальт.

И младший кивает головой.

Гейнхув бегает взад и вперед по кабинету

— Кажется, пожар,— отрывисто произносит он.— На
заводе пожар! Надо принять меры. Я пойду вниз!—Но
он не идет вниз. Он кидается к окну, оттуда к письмен-
ному столу, хочет позвонить, берет трубку, бросает ее,
снова бежит к окну.

В эту минуту рев сирены стихает. Давление на уши,
вызванное этим страшным звуком, прекращается. Воца-
ряется тишина, и люди выходят из состояния паники,
жертвами которой они стали под влиянием воя сирены.
И теперь все во дворе видят, что нигде не горит. Но за во-
ротами стоит полиция, а перед воротами толпа рабочих.
И рабочие «Оттаны» вспоминают, как полиция однажды
уже обыскивала их цеха. Они вспоминают и гнев, охва-
тивший их тогда. Они теснятся у ворот, и внезапно под
влиянием воспоминаний, воя сирен и примера, который
подают отдельные товарищи, в них вспыхивает решимость
не открывать ворота, не впускать полицию. Среди них
девушка, разбившая стекло пожарного сигнала, женщина,
которая Первого мая была одета в потертое зеленое паль-
то, штамповщик Отто Брегнер, одноногий вахтер Бинальт.
«Хорошо, что рабочие сбежались сейчас, а не минутой
позже,— думает Бинальт.— Не то полиция прошла бы
в боковую калитку».

— Предупреждаю вас в последний раз,— говорит офи-
цер через решетку,— немедленно разойдитесь!

— Не уйдем,— говорит Натушке, и на лбу у него появ-
ляются две резкие складки.— Нам на заводе полиция не
нужна.

— Долой полицию! — слышатся голоса.

Бинальт каждым нервом реагирует на все происхо-
дящее вокруг.

Он еще не вполне понимает, какие перемены произо-
шли за последние месяцы в людях этого завода. Тогда на
человека, который выступал против ремилитаризации, до-
несли, сегодня они не пускают полицию на завод, потому
что она ищет тех, кто борется против ремилитаризации.

Это так хорошо, так прекрасно. И Бинальт еще раз
оборачивается, желая убедиться, что за ним действительно
стоят сотни людей. С ними — Бинальт совершенно уверен
в этом,— с ними можно провести забастовку, чтобы окон-
чательно прекратить производство оружия. С такими
людьми можно провести забастовку! И в самое ближай-
шее время!

— Никакого пожара нет! — говорит Гейпхув.

Но это не приносит ему облегчения. Пожар — это что-
то привычное, с ним можно бороться. Но раз нигде не го-
рит, значит, случилось нечто другое, нечто ужасное, иначе
сирены не гудели бы и служащие не бросились бы со своих
мест, словно вспугнутые птицы. Гейнхув распахивает
дверь в приемную.

— Пусто! — кричит он Кренингеру.— Конечно! И те-
лефон не работает, на станции никого нет. Что же там слу-
чилось?

В этот момент он снова ощущает тяжесть в желудке.

— Все бегут к воротам,— говорит Кренингер, стоя у
окна.— Не могу понять, что там происходит.

Кренингер распахивает окно и высовывается.

— Ничего не разберешь! — кричит он.— Из какого ок-
на видны ворота?

— Идемте! — Гейнхув спешит вперед. Они проходят
через приемную, бегут по длинным безлюдным коридорам
и залам, там множество столов с пишущими машинками,
но нет ни одной машинистки. Шаги их гулко раздаются в
коридорах, а от опустевших столов с пишущими машин-
ками веет безлюдьем и запустеньем.— Идемте! — повто-
ряет Гейнхув.

Вот они стоят у окна, высоко над воротами. Они смот-
рят вниз на толпу, сгрудившуюся у ворот, на беспомощ-
ную полицию, на группу рабочих, которая вдруг отделяет-
ся от толпы и бежит к другим воротам, чтобы взять и их
под охрану. Гейнхув и Кренингер смотрят друг на друга.
Они побледнели, и Гейнхув спрашивает, что же здесь про-
исходит. Но он хорошо понимает, в чем дело. Это возму-
щение, это сопротивление его воле, это бунт.

— Я думал...— говорит Гейнхув, но он так и не доска-
зал своей мысли.

Кренингер пришел в себя. Он лежит на подоконнике и
ругается. Гейнхув и не представлял себе, чтобы кто-нибудь
мог так ругаться. Кренингер сыплет в толпу ядреными
баварскими словечками, которые он слышал в юности. Он
побагровел от ярости, у него вздулись вены на шее. Но
сотни рабочих стоят не двигаясь, и ворота все еще за-
крыты.

Кренингер стремглав спускается по лестнице, бежит че-
рез длинные коридоры, достигает первого этажа, дергает
дверь, она заперта, находит вторую, она открыта. Потом
подбегает к окну, которое выходит на улицу, и, распахивая
его, кричит. Полицейские беспомощно смотрят на него, за-
тем бегут к нему. Офицер, который, кажется, его знает,
тоже бежит сюда. Опершись на его руки, Максимилиан
Кренингер выпрыгивает из окна. И удивительно юрко
шныряет между рослыми полицейскими офицерами, кри-
чит на них и сыплет ругательствами, каких никогда не слы-
I шали в этом городе. Через несколько минут сто пятьдесят
штуммовских полицейских, размахивая дубинками, идут
на штурм машиностроительного завода «Оттана».

Генеральный директор Гейнхув, прижимая руку к жи-
воту, остался один у окна. Он видит, как сотни рабочих
медленно отступают широким фронтом. Он видит, как не-
большие группы полицейских выбегают из того дома, где
находится он, и не понимает, как они попали сюда, ведь
из этого дома нет выхода на улицу. Он видит, как рабочие
отходят от ворот, как они толпой стоят на дворе, молча,
неподвижно, но в этой неподвижности — угроза и неумо-
лимый протест. Над ними высятся полицейские, между
ними катится небольшой шар, которого зовут Кренингер.
Ворота свободны, но генеральному директору Гейнхуву
кажется, что рабочие внизу не побеждены, хотя ему
очень хочется убедить себя в обратном. Их так много,
и если единая воля сплавит эту массу в одно целое, в
один большой молот, если этот молот поднимется и
ударит...

Гейнхув мысленно видит этот молот. Молот взлетает
вверх, парит над корпусами машиностроительного завода
«Оттана», широкая его поверхность блестит, увеличива-
ясь со страшной быстротой. Молот растет, он уже величи-
ной с город Берлин и все продолжает расти. Молот взле-
тает в небо, но не отбрасывает на землю тень. Наоборот,
он излучает свет, ослепительный, яркий свет, который ре-
жет господину Гейнхуву глаза, как испепеляющий огонь.
И вот молот опускается на него.

Двадцать минут спустя генерального директора Гейн-
хува находят на полу у одного из окон на третьем этаже
заводоуправления. Он в обмороке.

5

Полдень 15 августа 1951 года миновал. Марго Борне-
ман со своими приятельницами и тренером сидит в ресто-
ране. Они обедают, пьют лимонад и почти не вспоминают
о свом утреннем поражении. У них снова прекрасное на-
строение, и они придумывают, чем бы им еще заняться
после обеда. В Берлине сейчас столько интересного, что
стоило бы посмотреть: соревнования по плаванию в Фрид-
рихсхайне, волейбол на стадионе у Кантианштрассе, бокс
на ринге Сталнналлее, баскетбол на одной из площадей в
Панкове, гимнастические выступления в спортзале Вер-
нер-Зееленбиндер, концерт в театре Фридрихштадтпа-
ласт.

— Нет,— говорит Марго,— мы с моим другом поедем
за город, он сегодня как раз свободен.

В это время у одной из коек в больнице народной по-
лиции стоит какой-то толстый человек. Окна этой комнаты
забраны железной решеткой. Она отделяет юношу, кото-
рый лежит на кровати, от свободного мира. Глаза юноши
закрыты, распухшие губы приоткрылись, прерывистое ды-
хание со свистом вырывается из его груди. Решетка на
окнах не нужна. Юноша не встанет, он не попытается че-
рез окно выбраться на свободу. Он вообще уже больше
не встанет.

Пенкувен поднимает глаза и в полутьме встречается
взглядом со своим другом Карлом Борнеманом.

— Он приходил в себя? — спрашивает Пенкувен.

Карл Борнеман отрицательно качает головой.

— Не уверен, что он стал бы давать показания.

— Он мог бы нам очень помочь.

— Он не стал бы нам помогать.

Оба, Пенкувен и Борнеман, смотрят в лицо смертель-
но раненного бандита Кама. Они знают, что его не спасти,
что здесь искусство врачей бессильно.

— Трое в наших руках,— говорит Пенкувен.— Кечин-
ский, Кам и этот парнишка, который был с ним в подвале.
Борьба еще далеко не кончена.

— Может быть, Кечинский заговорит теперь, когда
Кам...— Карл Борнеман останавливается на полуслове —
теперь, когда Кам умрет, хотел сказать он, но поправляет-
ся и говорит: — Теперь, когда Кам у нас в руках.

— Я поеду на Фризенштрассе,— заявляет Пенкувен.—
Посоветуюсь с Лефлером, что нам делать дальше. Я пере-
дам ему ваши предложения, твое и Кепки.

— Хорошо,— говорит Карл,— до свиданья.

Они выходят из комнаты, где бандит Кам борется со
смертью, и оставляют для охраны полицейского, который
сидит рядом с кроватью, хотя и знает, что здесь больше
нечего сторожить.

Пенкувен и Карл выходят в коридор. На мгновение их
ослепляет солнечный свет.

6

Полуденное солнце освещает легковой автомобиль, в
котором два офицера штуммовской полиции покидают ме-
сто своего поражения. Но их угнетает другое обстоя-
тельство. В автомобиле сидит человек, которого они смер-
тельно боятся. Они думают, что их карьера в его руках.
А человек этот вне себя. Его зовут Кренингер.

— Лодыри проклятые! Говорю вам, если сегодня ве-
чером вы не покажете себя как следует, если ваши люди
не поддадут жару, чтобы клочья полетели, то я заявлю,
что вы не годитесь для этой работы!

Офицеры не смеют возразить. Они ненавидят и боятся
этого человека. И один из них в эту минуту больше всего
ненавидит свою профессию. Зато другой думает иначе:

«Сейчас людям надо пообедать, а потом я возьмусь за
них как следует,— твердо решает он.— Они должны бо-
яться меня, как огня! С ними надо разговаривать, как
раньше, когда я командовал ударными отрядами. Вот
именно: они должны бояться меня больше, чем врага! А с
этим сбродом справиться довольно просто. Разве это на-
стоящий противник?»

7

Противника этого зовут, к примеру, Гюнтер Пфафнер.
Его зовут еще и Инге Хеллер, родом из деревни в провин-
ции Саксония-Ангальт. Его зовут Манфред Клаусснер,
ему четырнадцать лет и ему страшно нравится городская
электричка, которой нет в его родном тюрингском городке.
Противника зовут Траудель Визенкопф, она собирается
навестить свою тетку в районе Шенеберг. Его зовут Клаус-
Вернер Хеймдаль, ему хочется увидеть Курфюрстеидамм.
Его зовут Хорст Шуман, он много слышал об аме-
риканских детективных фильмах, но не видел еще ни
одного.

Гюнтер Пфафнер ест наспех, не прожевывая куски.
Он часто поглядывает на часы и сердится: уже второй час.
На нем снова синяя рубашка. Сейчас он встанет и уйдет,
он очень спешит в демократический сектор.
— Встретимся вечером, как договорились? — спраши-
вает мать. Гюнтер кивает, у него полон рот, и он не может
ничего сказать.— Я очень рада,— добавляет она.— Ну,
иди уж, ты и так многое пропустил!

Гюнтер встает. Он сыт.

— Всего хорошего, мамочка,— говорит он.— До сви-
данья, папа.— Отец только кивает ему в ответ. Он против
того, чтобы сын участвовал в этом Всемирном фестивале.
Особенно не нравится ему, что и жена его проявляет к
фестивалю такой большой интерес. Он не может этого
понять. Всю жизнь была прекрасной добропорядочной хо-
зяйкой и вдруг стала интересоваться политической чепу-
хой и ходить на всякие мероприятия.

«Ну и наелся же я»,— отмечает Гюнтер, выходя на
улицу.

«Ну и наелся же я!» — думает штуммовский полицей-
ский Менерт. Он даже чувствует себя нехорошо. К тому
же еще солнце и это проклятое стояние в строю. Если
бы он мог хоть немного отпустить портупею, но отделение
построено, и каждую минуту может появиться начальник.
К тому же он стоит в первой шеренге...

Но тут над ними разражается такая гроза, что. голова
у всех идет кругом. Штуммовец Менерт забывает о своем
переполненном брюхе, о солнце и портупее, которая да-
вит. Он слышит только угрозы, сыплющиеся из уст на-
чальника. Он слышит, что он, Менерт, обязан еще се-
годня показать, на что он способен, что слабость, прояв-
ленная утром,— это безобразие, что все, кто окажется сей-
час не на высоте, узнают, где раки зимуют.

— Говорю вам прямо: тому, кто сегодня плохо себя по-
кажет, не место в моем отделении.

Штуммовец Менерт не думает больше о своем брюхе,
он не думает ни о солнце, ни о портупее, которая давит.
Он думает о своей жене и трех детях.

Тем временем Гюнтер Пфафнер идет по одной из улиц
Западного Берлина. Он с волнением думает о том, что
ожидает его сегодня, и радуется вечеру, который проведет
с матерью. Гюнтер засунул руки в карманы, но вспомнив,
что на нем синяя рубашка, вынимает их. Он думает о том,
что ему следовало бы как-нибудь навестить своего друга
Вольфганга Бинальта, и вспоминает, как началась его
политическая работа. Сначала он писал лозунги на мос-
тах, затем спорил с папашей Бинальтом, потом присут-
ствовал при обыске в квартире Бппальта, выполнял по-
ручения на одном из агитпунктов Национального фронта,
потом его арестовали Первого мая. Да, у него раскры-
лись глаза, он все больше разбирается в окружающем.
А потом в него стрелял штуммовскпй полицейский, затем
он вступил в СНМ. Сейчас он и представить себе не может,
как можно жить иначе. Работа в СНМ стала для него
почти профессией. Люди, которые управляют Западным
Берлином, не могут дать ему работу, но борьба с ними так
занимает его, что ему некогда скучать.

Гюнтер Пфафнер идет по улицам Западного Берлина.
На нем синяя рубашка СНМ, он проходит мимо штум-
мовских полицейских, убежденный, что они его не тронут.
Ведь Рейтер сам пригласил членов СНМ в Западный
Берлин...

В

Эвальд Пенкувен в это время входит в свой кабинет в
президиуме штуммовской полиции на Фризенштрассе.
Его глаза, привыкшие к яркому солнечному свету, должны
сначала освоиться с царящими здесь сумерками.

— Добрый день,— говорит он.

— Добрый день, господин Пенкувен.

Пенкувен понемногу начинает различать своего кол-
легу Лефлера, которого он принял было за серую тень.
Лефлер, как всегда, сидит за списками и вычислениями,
маленький, серый, худой и невероятно рассудительный.
Он выглядит точно так же, как выглядел в январе, лицо
у него бледное и бесцветное. Ведь Лефлер редко бывает
на солнце, Лефлер сидит за своими вычислениями, допра-
шивает, сравнивает, подсчитывает. И так же, как раньше,
Пенкувен испытывает огромное уважение к результатам
этих вычислений.

— Прежде всего, сядьте, пожалуйста.

— Конечно, сяду,— говорит Пенкувен.— Ну и жарища
на улице! Сколько жиру я сегодня опять спустил.

«Другой бы тут же сказал,— думает Пенкувен,— у вас
его, мол, еще немало осталось — или что-нибудь в этом
роде. Но Лефлер так не скажет. Лефлер тактичен. Старая
школа!»

— Плохие новости, коллега Пенкувен.

— Что случилось?
— Сегодня утром у нас забрали почти всех полицей-
ских. Говорят, Кам, мол, пойман, а остальных можно пой-
мать и с небольшим количеством людей.— Лефлер произ-
носит все это очень тихо, спокойно и безразлично. Он по-
лагает, что Пенкувен тотчас же вскочит и начнет орать,
и пытается заранее успокоить его.

— Да,— добавляет он,— я старался изменить это ре-
шение, я говорил, что мы поймали еще только часть шай-
ки. Но ничто не помогло.

— Так,— говорит Пенкувен.

Он развалился в своем кресле и вытянул ноги далеко
вперед, они высовываются по другую сторону стола. Его
грузный подбородок опирается на грудь, и шея складками
свисает над воротником.— Так,— повторяет он.

Пенкувен не вскакивает, не неистовствует, как не-
сколько недель тому назад. Слишком много пережил он
в этих стенах за последние месяцы и понимает, что ни-
какой крик и беготня здесь не помогут. Он вынужден был
признать — и это ему особенно больно,— что даже при
помощи самых трезвых, неопровержимых аргументов ему
не удалось достичь цели. Слишком большая разница меж-
ду его взглядами и мнением его начальства...

«Слава богу, он воспринял это спокойно,—думает Леф-
лер.— Конечно, это удар для него. Но он по крайней мере
не теряет самообладания».

Да, самообладания он не теряет. Но ему не хотелось
бы терять и остаток веры в начальство, и поэтому он мед-
лит с вопросом:

— Чем же заняты наши люди?

— Точно не знаю,— говорит Лефлер.— Мне никто не
дал ясного ответа. Я слышал — только слышал, понима-
ете? — что готовится сильный удар против СНМ. Но, по-
вторяю, я знаю об этом только от третьего лица.

Пенкувен молчит. Он лежит в кресле и думает о Кар-
ле Борнемане, с которым так подружился и которому
должен сказать, что западная полиция вынуждена отка-
заться от поимки банды Кама, потому что у нее нет лю-
дей. И может быть, ему придется сказать этому Карлу
Борнеману, что те самые полицейские, которые только
что работали вместе с Карлом, будут теперь избивать
членов СНМ. Чиновник уголовной полиции Пенкувен по-
бледнел, и на мгновение ему захотелось никогда не вста-
вать с этого кресла, никогда не попадаться па глаза Карлу
Борнеману.

— Да, вот еще что,— говорит Лефлер,— и это, пожа-
луй, самое неприятное. Поскольку главарь теперь у нас в
руках п совсем не так уж трудно поймать остальных бан-
дитов— так предполагают наверху,— поскольку, пони-
маете ли, основная работа сделана, нам предлагается
впредь уже не работать в контакте с народной полицией.

Пенкувен молчит. Остановившимся взглядом смотрит
он в пространство, и Лефлеру кажется, что у Пенкувена в
любую минуту может начаться припадок бешенства, го-
раздо сильнее всех предыдущих. Проходят минуты, Пенку-
вен не произносит ни слова, а Лефлер не сводит глаз со
своего коллеги. По улице проезжают автомобили, Пенку-
вен их не слышит, на улице поют птицы, Пенкувену не до
них. Проходят минуты, но Пенкувен утратил ощущение
времени. Солнце ярко светит в комнату, Пенкувен не зна-
ет, что существует солнце.

Проходит довольно много времени. Лефлер не ре-
шается заговорить со своим коллегой и, боясь пошеве-
литься, не сводит с него глаз. Наконец, Пенкувен говорит:

— Я сообщу об этом народной полиции. Я поеду туда.

9

— Давай вернемся домой попозже,— говорит Берндт
Альсен.— Такого чудесного дня больше никогда не будет.

Берндт старается засунуть травинку в волосы своей
подружки. Он лежит рядом с ней на одеяле, опершись на
локоть, и забавляется тем, что дергает за стебелек. Ему
очень хочется затеять шуточную потасовку. Да, признает-
ся он себе, больше всего ему хочется сейчас немного по-
возиться.

«Она загорела гораздо больше, чем я»,— думает
Берндт. Глядя на плечи Марго, он забывает сунуть тра-
винку в ее каштановые волосы. Наконец он поворачивает
М.арго к себе и целует.

— Ой! — говорит она немного спустя.— В такую-то
жару! Смотри-ка, ты совсем потный!

Они лежат рядом, ничком, опустив головы на согну-
тые руки, и исподлобья следят друг за другом. Впрочем,
вряд ли были сегодня такие минуты, когда бы они не гля-
дели друг на друга.
— Как хорошо за городом,— говорит Берндт. И это
правда. Здесь, на лугу, свежескошенная зеленая трава,
низкая и сочная, которая щекочет ноги. Вблизи ольховый
лесок возле маленькой речушки, впадающей в озеро, по-
лоса камыша у берега и длинная песчаная коса. Сквозь
чистую и прозрачную воду видно бархатистое дно. Волны
прибили к берегу сосновые шишки, приплывшие с той
стороны озера, где сосновый лес словно стеной закрывает
горизонт. Рябит вода, изредка пролетают утки и ныряют,
скрываясь в белой пене.

— Хорошо! — говорит Марго.

Она прислушивается к тарахтенью трактора, который
двигается где-то далеко, и на миг старается представить
себе, что делается сейчас на полях.

«Уборка, уборка хлеба»,— догадывается Марго. Впро-
чем, она не совсем уверена в этом. Она собирается спро-
сить Берндта, но решает, что гораздо лучше лежать и ни
о чем не спрашивать, жариться на солнце и ни о чем не
думать. Не думать даже о поражении на беговой дорожке
стадиона, которое она потерпела сегодня утром.

— Интересно, что сейчас в городе? — спрашивает
Берндт.

Ему очень хорошо здесь, но он все-таки думает о том,
что происходит сейчас там, на фестивале.

Марго не отвечает, да Берндт, очевидно, и не ждет
ответа.

— Не искупаться ли нам еще раз? — предлагает она
немного погодя.— Солнце нагоняет такую лень!

Они встают немного смущенные, и Берндту кажется,
что он видит, как мерцают и дрожат звезды. Они входят
в воду,— она как будто стала холодней,— брызгаются,
смеются и резкими бросками выплывают туда, где осо-
бенно темная и особенно холодная вода. Берндт ныряет
несколько раз подряд и с досадой убеждается, что теперь
он ныряет гораздо хуже, чем когда учился в школе. «Надо
больше заниматься спортом,— решает ои.— Ведь мне
всего девятнадцать лет. Стыд какой».

Марго плавает уверенно и спокойно. Попадая в холод-
ное течение, она держится на поверхности, здесь вода
теплее. Марго молчит, она, может быть, совсем забыла,
что рядом с ней плывет Берндт. Для нее сейчас сущест-
вует только вода, обволакивающая ее тело, и движения,
рассекающие воду, уносящие ее вперед. Потом она ло-
жится на спину и смотрит, почти не шевелясь, в небо, го-
лубое, очень глубокое и чем ближе к зениту, тем все более
темное и бездонное.

Они плывут назад, выходят на берег, немного утом-
ленные, но веселые. Марго бросается на одеяло.

— Ах,— говорит она,— вот когда опять хочется ра-
ботать!

— Правда, хочется,— подтверждает Берндт, который
не вытирается, надеясь, что так он скорее загорит.—
Знаешь, работа теперь для меня одно удовольствие. Ни-
когда она мне не нравилась так, как сейчас.

Марго верит ему. Она растирает полотенцем плечи и
руки, расчесывает мокрые волосы и вспоминает, как ей
пришлось уговаривать Берндта заниматься языком. Те-
перь он будет посещать народный университет, начнет
изучать второй язык...

— Представляю себе,— говорит Берндт,— как все бу-
дет здорово.— Он смотрит вдаль на воду, и у него возни-
кает идея. Ее вызвала к жизни вода, расстилающаяся
перед ним.

— Что — все?

— Представь себе,— говорит он,— я кельнер на паро-
ходе. Ведь согласно пятилетнему плану мы строим паро-
ходы, правда? Сперва, конечно, торговые суда, но ведь
мы, несомненно, начнем потом строить и пассажирские
пароходы. Вот бы стать кельнером на таком пароходе!

— Ну, до этого тебе еще очень далеко,— дразнит его
Марго.

— Но я же выучусь,— весело уверяет он, берет ее за
плечи и притягивает к себе. Она испуганно вскрикивает,
и они снова затевают возню.

— Представь себе,— говорит он, когда они, наконец,
утихомирились,— представь себе, что мой пароход входит
в бухту Рио вечером, когда загораются огни города и по-
зади бухты вырисовывается пик Сахарная голова. Ты
знаешь, что Рио-де-Жанейро лежит в самой красивой
бухте мира? И наш пароход входит в эту бухту. Я стою на
палубе и любуюсь пейзажем. А может, мы приплываем в
Италию, и я иду навестить Луиджи. Ведь я увижу весь
мир! А в один прекрасный день мы станем на якорь в
Крыму: я увижу горы, покрытые виноградниками, бело-
снежные здания санаториев...

— Вот размечтался!
— А почему бы п нет? Почему мне не помечтать? Ведь
все это может быть на самом деле!

Берндт смотрит на озеро и различает очертания дру-
гого берега, а на нем деревья с коричнево-красными ство-
лами и темно-зелеными кронами, маленькие дачки с при-
станями, белый парус, но взгляд его не останавливается
ни на чем. В его воображении растут и бродят другие
планы, желания, надежды.

— Марго,— говорит он после долгого раздумья, все
еще глядя на озеро,— Марго, уж это ли не приключение!

10

Солнце стоит еще высоко над улицами Берлина.

В воротах в сумеречной тени прислонился к стене
штуммовский полицейский Менерт. Портупея туго затя-
нута, голова полна наставлений, которые начальник читал
отделению. Менерт твердо решил сегодня отличиться.
Изредка он бросает взгляд на улицу, где проходят люди,
там и тут мелькает синий цвет СНМ, цвет, проклятый его
начальником, и штуммовец Менерт тоже готов предать
его проклятию.

На соседней улице останавливается машина. Ее окру-
жают офицеры. Среди них находится маленький, призе-
мистый штатский, к которому офицеры относятся с осо-
бым уважением.

— Так,— говорит штатский,— можете начинать!

Офицеры выстраивают своих людей поперек улицы и
дают команду. И вот начинается охота на синие рубашки,
которые могут доказать западным берлинцам, что Герман-
ская Демократическая Республика совсем не такова, ка-
кой ее расписывают западные газеты. Начинается облава
на людей. Теперь уж они не смогут рассказать западным
берлинцам, о том, каково в действительности в ГДР.

Штуммовец Менерт выходит из ворот. Он следует за
своим начальником, желая произвести хорошее впечатле-
ние. Ведь у него дома жена и трое ребят. В груди у Ме-
нерта какая-то непонятная тяжесть, но это не страх.
Сегодня нечего бояться. Менерту, вооруженному дубинкой,
сегодняшний противник не страшен.

Противника этого зовут, к примеру, Клаус-Вернер
Хеймдаль. Он родом из деревни под Дрезденом, ему очень
хотелось посмотреть Курфюрстендамм. Он приехал сюда,
его пригласили бесплатно в кино, а затем один прохожий
подарил ему журнал, который называется «Дер шпи-
гель». Он прочел его, сидя на подоконнике витрины, и
сейчас же понял, что журнал очень недружелюбно отно-
сится к Германской Демократической Республике. И по-
этому Клаус-Вернер Хеймдаль, ожидавший совсем иного,
очень удивился, когда прочел статью о Всемирном фести-
вале. Правда, она написана во враждебном тоне.
О юных пионерах там, например, сказано, что это «Юнг-
фольк 1 фюрера восточной молодежи» Эриха Хоннекера 1 2.
Но там также написано, что когда западноберлинские
политические деятели вступали в дискуссии с юными пио-
нерами в западноберлинских домах молодежи, те совер-
шенно разбивали их. И Клаус-Вернер Хеймдаль прочел,
что ребята сказали: «Да, надо признать, вам пока живется
лучше. Но главное в том, что у вас дела идут все хуже, а
мы строим новую жизнь». Далее Герберт Шефлер, член
совета по молодежным вопросам при правительстве Феде-
ративной республики, подводит итог: «Необходимо что-то
предпринять, прежде чем старики умрут, а пионеры до-
стигнут двадцатипятилетнего возраста. Тогда у нас уже не
будет никаких шансов осилить их». Вот что прочел этим
утром Клаус-Вернер в журнале «Дер шпигель», выходя-
щем в Ганновере.

«Любопытно, что же теперь произойдет»,— размыш-
ляет член СНМ пятнадцатилетний Клаус-Вернер, разгули-
вая по улицам Западного Берлина.

А происходит вот что.

Штуммовские полицейские перерезают улицу и сго-
няют в одно место всех, на ком надеты синие рубашки.
Один из них бьет дубинкой в грудь Траудель Визенкопф,
которая собиралась навестить свою тетку. Девушка па-
дает с криком и не может подняться. Полицейские бро-
сают в шахту подземки Манфреда Клаузнера, который так
любит кататься на электричке, ведь в его родном тюринг-
ском городке ее нет. Они сгоняют ребят в кучу и по при-
казу офицера бьют их по головам и поднятым рукам. Осо-
бенно отличается штуммсивец Менерт. Он знает, что ему

1 «Юнгфольк» — название детской фашистской организации в
гитлеровской Германии.

2 &рих Хоннекер — один из организаторов и первый председатель
СНМ.— Прим. ред.
надо искупить много прегрешений, и сегодня он старается
вовсю. Менерт избивает резиновой дубинкой пятнадцати-
летнего Клауса-Вернера Хеймдаля. Но вдруг его самого
атакуют со всех сторон. Он замахивается 'на девушку, но
какой-то юноша хватает его за руку. Менерт видит по-
красневшее от гнева лицо, на котором написано безгра-
ничное возмущение. Он чувствует, как кто-то с силой сда-
вил его кисть. Менерт старается высвободиться и в бес-
смысленном страхе делает движение левой ногой и попа-
дает во что-то мягкое. Рука его свободна, но на земле кор-
чится юноша, получивший удар в живот. Юношу зовут
Гюнтер Пфафнер, его ударил сапогом штуммовский поли-
цейский Менерт.

Полицейские ведут охоту по всей улице. Их жертвами
становятся юноши и девушки. Прохожие возмущаются
тем, что здесь происходит, зато юные хулиганы помогают
штуммовцам. Репортеры тоже здесь. Нацелившись аппа-
ратами, они запечатлевают борьбу полиции Штумма за
«свободу» и «культуру». Женщины, никогда прежде не
питавшие симпатии к СНМ, указывают молодежи проход-
ные дворы и еле заметные тропки среди развалин. Кровь
льется на улицах Западного Берлина.

Кренингер стоит у своей машины. Он видит, что здесь
происходит. Потом, когда все кончено, садится в ма-
шину и мчится в другое место. Он видит, как в «котел»
у Гезундбруннена попадает более сотни юношей и их здесь
неистово избивают. Он проезжает мимо девушки, которая
лежит на мостовой. Голова ее в крови. Но Кренингер не
останавливает машины. Дальше Кренингер видит двух
мужчин, поднимающих какого-то юношу с мостовой. Кре-
нингер приказывает остановиться. Синяя рубашка висит
клочьями на избитом, лицо его исполосовано.

Кренингер выходит. Он подходит к юноше, который
снова стоит на ногах, поддерживаемый одним из мужчин.

— Ну как, довольно с вас? — кричит Кренингер.

Гюнтер Пфафнер поднимает глаза. Он больше не чув-
ствует острой боли в животе и не успел еще заметить, что
рубашка его разорвана. Гюнтер видит багровое жестокое
лицо, ничем не отличающееся от лица штуммовского по-
лицейского, который сбил его с ног. И человек этот кри-
чит ему:

— Ну как, довольно с вас?

— Довольно? — переспрашивает Гюнтер.
Он больше не -чувствует боли, он чувствует ненависть и
свое огромное превосходство, против которого бессильна
любая дубинка. Он не думает о том, что может произойти,
он не думает ни об аресте, ни о тюрьме. Он должен дать
выход своим чувствам и кричит:

— Довольно? Вы нам уже давно осточертели! Не
вечно вы будете избивать нас, говорю вам, не вечно!

— Увести! — приказывает Кренингер.— Увести этого
парня! — Он отворачивается и возвращается к машине.

Он чувствует горящий взгляд на своей спине и не испы-
тывает ни малейшей радости победы, как минуту тому
назад. Он садится в машину и не замечает, что шо-
фер ожидает указаний, куда ехать. Кренингер смотрит
через переднее стекло, и перед ним встает лицо и глаза,
в которых светится уверенность в победе. И Кренингер
видит шрамы и слышит крик:

— Не вечно будут избивать нас, не вечно!

«Разве все они не похожи на него? — думает Кренин-
гер.— Разве сегодня не у всех были такие же лица? А мо-
жет быть, мы действовали неправильно? Может быть,
мы не достигли никакого успеха? Страх!.. Но боятся ли
они нас еще? А вдруг мы вовсе не одержали никакой
победы?»

Лицо Кренингера уже не кажется таким жестоким, он
побледнел. Он словно стал меньше и весь как-то съежился.
Энергия, бившая в нем ключом весь день, сразу иссякла,
осталась только холодная муть протрезвления.

«А может быть, мы вовсе не победили?»

Там на улицах,— но этого Кренингер не знает,— ду-
бинки бездействуют. Штуммовские полицейские, делают
вид, что происходящее кругом их не касается. Они смо-
трят, как юноши в синих рубашках поднимают своих то-
варищей и уносят через границу сектора. Они видят, как
женщины и мужчины из Западного Берлина поддержи-
вают раненых и уводят их домой. Полицейские избегают
смотреть этим мужчинам и женщинам в глаза.

«А может быть, мы вовсе не победили?»

«Но как же мы можем победить?» — размышляет Кре-
нингер. Этот вопрос не выходит у него из головы, и у него
не хватает сил думать о чем-нибудь другом. Этот вопрос
мучает его, и у него исчезает всякая энергия. Все волне-
ния и невзгоды этого дня сказались теперь. Кренингер
сидит съежившись рядом с шофером, и на лбу у него
выступает холодный пот, как всегда, когда он утомлен или
испытывает страх. Сегодня это служит признаком и того и
другого.

«Но как же мы можем тогда победить? Да и можем
ли мы вообще победить?» Кренингер не знает, что его
разыскивают офицеры штуммовской полиции. Он ста-
рается вспомнить, что сказал ему юноша, и не может.

— Поехали,— говорит Кренингер.— Поехали домой.—
Он произнес эти слова тише, чем все сказанное им в этот
день.

п

Карл Борнеман тихо притворяет за собой дверь и оста-
навливается. Рука его несколько секунд лежит на ручке
двери.

«Умер»,— думает он.

Карл сохраняет хладнокровие и полное спокойствие,
но волосы его причесаны далеко не так тщательно, как
обычно, а брюки измяты от долгого сидения. Сколько вре-
мени он просидел у постели Кама? Он не помнит.

«Умер»,— думает он.

Карл медленно идет по коридору и опускается в кресло
у круглого стола. Здесь тихо, не очень светло и прохладно.

«Нет,— думает Карл,— этого я не желал. Мы хотели
поймать его, но не убить. Он умер. А что было бы, если б
он остался в живых и предстал перед судом? Что сделал
бы суд с убийцей шофера Шмолки?»

Здесь очень тихо. Лишь изредка слышатся шаги, да
где-то раздается стук затворяемой двери. И за одной из
этих дверей лежит мертвый Эгон Кам. Юноша девятна-
дцати лет.

«Пенкувен освободит его мать,— вспоминает Карл.—
Небольшое утешение для матери выйти на свободу, когда
единственный ее сын умер!» Карл знает, что она не заме-
шана в дела Кама.

Кто-то подымается по лестнице, и широкая тень засло-
няет окно. Карл узнает подошедшего.

— Садись,— говорит он.— Кам скончался десять ми-
нут назад.

Пенкувен молчит, молчит и Карл. Они сидят друг про-
тив друга, измученные всем, что им пришлось пережить
не только сегодня, но и в течение последних недель. День
н ночь нервы их были напряжены до предела. Теперь на-
ступила реакция, такая сильная, что Карла даже не ра-
дует предстоящий через несколько дней отпуск.

— Если бы хоть он был виноват,— говорит Пенку-
вен.— То есть, конечно, он виноват, но не он один. Те, ко-
торые довели его до этого, гуляют на свободе, катаются в
роскошных автомобилях, и ничто им не угрожает.

Карл Борнеман удивленно смотрит на Пенкувена:

— И это говоришь ты?

— Я больший сторонник вашей точки зрения, чем ты
думаешь.

Из комнаты, где лежит Кам, появляется врач, прохо-
дит мимо них и начинает спускаться по лестнице. На мгно-
вение в нише становится еще темнее. Пенкувен говорит:

— Видишь ли, раньше я верил в то, что пишут запад-
ноберлинские газеты: в западную свободу, культуру и про-
чее. Конечно, я видел, что многое выглядит на деле со-
всем иначе, но мне не хотелось этого замечать. Всякий раз
я старался убедить себя, что это единичный случай, нети-
пичный, и что, несмотря на все, основная линия, мол,
верна. Ведь очень нелегко отказаться от привычных убеж-
дений, не так ли?

Карл кивает. Он сидит, опершись руками на колени,
и внимательно смотрит на Пенкувена, который с трудом
делает это признание.

— Видишь ли, я хотел выступить против бульварной
литературы. Это было еще задолго до появления Кама.
Я правильно предвидел, к чему приведет эта литература.
Но я оказался совершенно бессильным. Иначе Кам, ве-
роятно, не лежал бы сейчас здесь. Я беседовал тогда с
одним очень влиятельным человеком и просил его помочь
мне. Но он прочел мне лекцию о том, что бульварщина
весьма полезна для отвлечения внимания от пропаганды с
Востока. Я не помню теперь, убедил ли меня этот аргу-
мент, но как бы там ни было, я отказался от своих планов.
Все вечера я занимался статистикой. Я хорошо знал, что
преступления частично порождаются нуждой и безработи-
цей. Прекрасно, сказал я себе, значит, надо ликвидировать
безработицу, но я не знал, как это сделать. Я ведь был не
в курсе дела.

— А теперь? — спрашивает Карл, не изменяя по-
зы. Он смотрит в лицо Пенкувену и все больше чув-
ствует, как они близки. И он с нетерпением ловит каждое
его слово.

— Я работал вместе с вами,— говорит Пенкувен,—
п узнал вас. Я научился видеть взаимосвязь между пре-
ступлением и политикой. Видишь ли, я в первую очередь •.
специалист по уголовным делам, и только. У вас... у вас I
все идет в одном направлении: борьба против преступле-
ний и политическая борьба. А на Западе это не одно и то
же. Там совершаются преступления, потому что они по-
лезны политике.	।

«Он говорит «на Западе»,— думает Карл,— он больше
не говорит «у нас».

— И это заставляет наконец задуматься.	)

— Да,— говорит Карл.

— И вот эти люди на свободе. Кам умер. Правда,
если бы его судили, он был бы приговорен к смертной
казни. Но ведь виноват не он один!	’

Слышно, как автомашины въезжают во двор.

— Но я вовсе не то собирался тебе рассказать,— го-
ворит Пенкувен.— Я к тебе по другому делу. Когда я при-
шел на Фрнзенштрассе, Лефлер сказал мне, что большую
часть моих людей перебросили на другую работу. Ведь
Кама, мол, поймали, а остальное все пустяки.

— Но это ужасно,— говорит Карл.— Когда только
ваши наконец поумнеют!

— Они уже поумнели,— говорит Пенкувен,— они по-
няли, что никто соприкасающийся с вашими идеями не
может остаться равнодушным к ним. И поэтому...	I

Пенкувен замолкает, и Карл спрашивает:

— И что же?

— Поэтому,— говорит Пенкувен, рассматривая свои
ногти,— поэтому они рекомендовали мне не работать в
слишком тесном контакте с вами.	I

В коридоре и в нише, где сидят двое мужчин, очень
тихо. Пенкувен полулежит в кресле, вытянув ноги, опу-
стив подбородок на грудь. Он был бы олицетворением
апатии и спокойствия, если бы его пальцы не вздрагивали,
если бы нервным движением он не искал свой мундштук,
хотя у него нет ни малейшего желания курить.

Со двора доносятся голоса, стук захлопываемых две- .
рей, снова подъезжают машины.	*

— Чем же твои люди заняты теперь? — спрашивает
Карл.
Пенкувену так стыдно, что он не решается сказать
правду и поэтому говорит:

— Не знаю.— Пенкувен нисколько не сомневается, что
то, на что намекнул Лефлер, правда.

— А что ты намерен предпринять?

Пенкувен молчит. Он нашел, наконец, спичку и ко-
выряет у себя под ногтями.

На лестнице раздаются тяжелые шаги. Кто-то просит
соблюдать осторожность, чем-то задевают за стену, слы-
шится приглушенный крик, стоны. По коридору спешит
взволнованная сестра, халат ее развевается. Пенкувен,
кажется, ничего не замечает.

Карл Борнеман встает и направляется к лестнице.
В эту минуту из-за угла выносят первые носилки. На них,
скорчившись, лежит юноша. Глаза его закрыты, висок
залеплен пластырем. Но из раны течет кровь, кровью
испачкана и его синяя рубашка и худое детское лицо.

— Что случилось? — вырывается у Карла.

— Штуммовцы,— отвечает санитар.— Там у Гезунд-
бруннен.— Голос его дрожит.

Вносят девушку, которая смотрит вокруг себя широко
раскрытыми глазами. Затем опять юношу, потом еще
юношу и опять девушку. Одного раненого приводят, затем
снова несут носилки.

Опустив руки, Карл пропускает мимо себя эту демон-
страцию позора. Он давно заметил, что рядом с ним кто-
то стоит. Даже не глядя, он знает, что это Пенкувен. Карл
все еще не двигается. Проносят последние носилки, он
слышит, как во двор снова въезжают машины, и знает,
что они привезли новый груз, такой же чудовищный и
ужасный. Карл сжимает кулаки. И когда все кончается,
когда со двора не слышно больше никаких звуков, он
медленно оборачивается, смотрит на Эвальда Пенкувена
и говорит:

— Твои люди.

Пенкувен не опускает глаз. Он смотрит на Карла
Борнемана. И вдруг его громадная фигура оживает. Пен-
кувен торопливо проходит мимо Карла, сбегает вниз по
лестнице и выскакивает во двор. В первую минуту его
ослепляет свет. Переходя улицу, он почти не обращает
внимания на автомобили. Пенкувену некогда, он принял
решение и должен немедленно осуществить его. Он не мо-
жет отложить это ни на один час, иначе его испепелит
внутренний огонь. Он должен освободить душу от гнета,
который все возрастал за последние месяцы и достиг пре-
дела, когда человек, стоявший рядом с Пенкувеном, ска-
зал: «Твои люди».

Улица, по которой поспешно идет Пенкувен, ведет в
американский сектор. Пенкувен мог бы привести в испол-
нение задуманное и здесь, но вместе с планом у него
возникла мысль осуществить его в совершенно определен-
ном месте. И сейчас Пенкувен так взволнован, что уже не
может нарушить связь между планом и его выполнением.
Он оставил свою машину у дверей больницы народной
полиции и поспешил к границе американского сектора,
чтобы осуществить свое намерение.

Пенкувен идет так быстро, как давно не ходил. Пот
льет с него градом, но он не обращает на это внимания.

Он едва видит, что происходит вокруг. Перед его взо-
ром все еще мелькают носилки, лица, искаженные болью,
и в ушах все еще звучат слова: «Твои люди».

Пенкувен переходит границу сектора, входит в теле-
фонную будку, набирает номер полицей-президиума на
Фризенштрассе и вызывает к телефону своего началь-
ника. Пенкувен требует человека, который заставил се-
годня его людей избивать членов СНМ. И сейчас, ожидая
его, Пенкувен словно в лихорадке. Услышав голос своего
начальника, он кричит:

— Слушайте! Сообщаю вам, что с сегодняшнего дня
вы можете не рассчитывать на меня. Да, я увольняюсь.
Увольняюсь, поняли?.. Нет, мне совершенно безраз-
лично, я сделаю это завтра в письменной форме. Мне
важно заявить вам об этом именно сегодня, сию минуту.
Сегодня, 15 августа 1951 года, в 16 часов 47 минут, я
увольняюсь. С этой минуты я не имею с вами больше дела.
Слышите?

Пенкувен бросает трубку, пошатываясь, выходит из
будки и вытирает вспотевший лоб. Затем глубоко взды-
хает и испытывает невыразимое облегчение. Медленно на-
правляется Пенкувен к границе и, смешавшись с толпой в
демократическом секторе, чувствует себя таким свобод-
ным, как ни разу за все последние месяцы. Теперь он ви-
дит то, чего не видел раньше на этой улице: флаги всех
наций на домах, слово «мир» на транспарантах. Оно напи-
сано на многих языках. Он видит перед собой улицу, где
все говорит о труде, борьбе и счастье. Вокруг него синие
рубашки членов Союза свободной немецкой молодежи,
мимо проезжает автобус с молодыми итальянцами. Юноши
и девушки в синих рубашках останавливаются и машут
своим товарищам.

Среди этой молодежи стоит высокий, толстый человек,
и по лицу его течет пот. Впрочем, не доказано, только ли
пот. Мужчина машет вслед автобусу.

Продолжая свой путь, он думает: «Работать с ними
со всеми — это тебе не бездонную бочку наполнять водой.
Кстати,— решает Эвальд Пенкувен,— надо же мне,
наконец, посмотреть, как звали этого древнего грека».

I
ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава первая. Пролог..................................... 5

Глава вторая. Доброе утро, Берлин!....................... 8

Глава третья. Открытие клуба.............................21

Глава четвертая. Трудно жить на этом свете...............49

Глава пятая. Пути расходятся.............................76

Глава шестая. Идут занятия .................................109

Глава седьмая. Снова Игл-клуб...............................142

Глава восьмая. Наступает май................................173

Глава девятая. Удар и контрудар.............................212

Глава десятая. Они не должны	объединяться...................231

Глава одиннадцатая. 3—5 июня............................262

Глава двенадцатая. Цветной металл.......................298

Глава тринадцатая. Испытание любви......................308

Глава четырнадцатая. Аль-Капоне Большого Берлина	....	320

Глава пятнадцатая. Подготовка...........................340

Глава шестнадцатая. Лиса попадает в капкан..............348

Глава семнадцатая. „Здесь обслуживает господин	Альсен*	.	.	362

Глава восемнадцатая. Положение обостряется..............394

Глава девятнадцатая. Хоть и не скоро, только	бы	удалось	,	.	429

Глава двадцатая. В августе цветут розы .....................459
Эрих Л ё с т

ЗАПАДНАЯ МАРКА ПРОДОЛЖАЕТ
ПАДАТЬ

Редактор И. Н. КАРИНЦЕВА

Художник А. Е. Голяховская
Технический редактор Н. И. Смирнова
Корректор И. А. Булгаков

Сдано в производство 6/XII 1956 г.

Подписано к печати 15/11 1957 г.

Бумага 84 X 108*/»а=7,8 бум. л. 25,4 печ. л.

Уч.-изд. л. 26,5. Изд. № 12/2498

Цена 14 р. 75 к. Заказ № 2500.

ИЗДАТЕЛЬСТВО
ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва, Ново-Алексеевская, 52.

Министерство культуры СССР.

Главное управление полиграфической
промышленности. Первая Образцовая
типография имени А. А. Жданова.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.