Мария СемёноваАСанкт-Петербург
ИЗДАТЕЛЬСТВО "АЗБУКА"
Книжный клуб "Терра”
1995
ББК 84 Р7
СЗО©MB Семенова, 1995
ISBN 5*7684-0018-4	© «Азбука», 1995
ВАЛЬКИРИЯ(ТОТ, КОГО Я ВСЕОДА ВДУ)
РОМАНАвтор сердечно благодарит
Елену Всеволодовну Перехвалъскую,
кандидата филологических наук,Юрия Константиновича Кузьменко,
доктора филологических наук,
иПавла Львовича Калмыкова,
хирурга,за дружескую помощь и ценнейшие научные консультации.
Гой ты, берёзка
мы тебя срубили
сгуби и ты мужа
сломи ему голову
на правую сторону
с правой на левуюРусская песняЯ иду учить тебя смеяться,..Ритуальная песняБАСНЬ ПЕРВАЯ
ВАРЯГИ1Гадюка была красивая: толстая, тугая, до кончика хво¬
ста оплетённая замысловатым узором. И очень проворная
к исходу солнечного дня. Прошуршав, она стекла с валуна
в густую траву, растворилась в кудрявой зелени папорот¬
ника.—	Прости, змеюшка, — сказала я виновато, — не сер¬
дись на топотунью невежливую. Вернулась бы. Не мал
камешек, не подерёмся.Она жила здесь всегда, сколько я себя помнила. И
всегда я говорила ей одни и те же слова. Но ни разу ещё
змея не вернулась.Я сняла с плеч замызганный берестяной кузов и тро¬
нула камень. Серый гранитный лоб отдавал ласковое теп¬
ло. Я взобралась и легла, блаженно вытягиваясь. Не очень6
легко было метя приморить, но с зари на нотах, да по
горкам — умаешься. Вражда девке с кузовком, что не
ходит он пешком!Летние облака плыли над вершинами леса, предвечер¬
нее солнце понемногу их золотило. Облака сходились и
расходились, а меж ними светила бездонная синева. Вот
синий разрыв меж двух белых комков стал похож на
токующего глухаря: не всякая человеческая рука сумела
бы так вывести распущенные крылья, изогнутую шею
птицы, закинутую головку... А вот зыбко возник вдалеке
насторожённый, принюхивающийся вепрь... Облака сме-
танились, их края теряли чёткость и понемногу смыка¬
лись. За такими облаками частенько следуют страшенные
тучи.Скоро солнышку придёт пора отдыхать, прятаться с
глаз за косматый земной горб. Поднимется по стволам
густеющая темнота, пробудится в дупле сова, загорится
во мраке зелёный глаз лесного кота... Если очень спешить,
я, пожалуй, поспею домой до темноты. Но домой не
хотелось. Совсем не хотелось.Мягко скакнул большой зверь. Светлошёрстный, рос¬
том в хорошего волка пёс встал надо мной, заглядывая в
глаза. Влажный язык трепетал меж длинных клыков. Я
лениво подняла руку, запустила пальцы в густой мех на
его груди. Он зевнул и свернулся рядом, уткнувшись мне
в бок головой. Я положила ладонь ему на загривок. Друг
верный.Все в нашем роду боялись леса. Все, кроме меня.
Правда, был ещё дедушка Мал, прозванный за непомер¬
ную силу Ломком. Однажды в малиннике поднялся на
него свирепый медведь; не растерялся дедушка, ответил
объятием на объятие и палкой, сжатой в руках, перело¬
мил мохнатую спину, раздавил жирный загривок... Как
раз в то лето бабушка родила ему старшенького — моего
дядьку. А годик спустя и отец явился на свет. Всем
хороши удались сынки, и как не удаться с такими-то
именами: Ждан да Желан! Но начали подрастать, и ока¬
залось, что силы великой не воспринял ни один. Покачал
дед Ломок седой головой, уселся ждать внуков. Внуки не
задержались. Третьим сыном порадовала дядьку жена,
когда отец тоже привёл в дом молодую. Взялись ладить
ещё избу, а поднялся новый сруб подле родительского —
погадали. Увязали хлеб в шубу и подняли наверх вместе
с матицей, потом перерубили верёвку и стали смотреть,7
как упадёт. Вещий хлебушко лёг славно, верхней корочкой
кверху — к мальчишкам. Радовался отец, песни пел, вы¬
глаживая люльку для сына... но первенца подменили у
матери в животе, и родилась я. Дядькины сыновья долго
потом не желали считать меня за сестру, дразнили —
ведьмин подкидыш... А стояла тогда, сказывали, страшно¬
ватая зимняя ночь, и огромные заснеженные ели почти
доставали луну, а зелёные звёзды мерцали и прятались —
с моря надвигалась метель... вот и назвали меня без
большой затеи — Зима. Зимушка да Зимушка, пока бе¬
гала по двору в рубашонке. Рубаху сняла, Зимкой начали
кликать. А своих детей заведу, уважать станут, Зимой
Желановной величать... да.Все в нашем роду боялись чащобы. Сто лет уже мстил
нам лес и совсем не собирался прощать, а если по сове¬
сти, так было за что — потом расскажу. Лес мстил жес¬
токо. Ещё жил дедушка, когда проклятие настигло отца.
Рухнуло подсечённое дерево, да не туда, куда направляли...
Опечалился дед Ломок и подался, постарел.Меня он крепко любил. Все мужья спрашивают с жены
сыновей, а сами баловать дочек рады-радёшенъки. А уж
деды внучек — втройне. Умер отец, призвал дедушка
дядьку Ждана и настрого велел ему взять мать меныпи-
цею, не оставить меня в сиротстве, а её в горьком вдов¬
стве. Дядьке что! И была у нас теперь полна изба млад¬
ших сестрёнок. Восемь рук, восемь ног, четыре рта. Ручки,
правда, покамест больше любили браться за ложку, а
резвы ножки — бегать от дела. Зато рты болтали без
устали...Я раскрыла глаза, отыскала на небе солнце. Нет уж, не
побегу домой. Пусть Белёна хозяйничает, ничего, ручень¬
ки не отсохнут. А то кашу стряпать она малое дитятко, а
перед парнями вертеться — куда как взросла!После деда я одна не замыкалась от леса крепким
засовом. Было дело: мать в сердцах настегала меня, голе¬
настую шестилетку, за праздность, за то, что весь день
ловила в озере раков. Добыча вполне годилась в горшок
и, наверное, погодя как раз там и оказалась, но мне уже
не было дела. Зарёванная, встрёпанная, вылетела я за
порог...Ну и пусть, заходился во мне кто-то другой. Пусть
обманет, уведёт незнамо куда обросший листьями Леший,
утопит Болотный Хозяин, порвёт безжалостный зверь!..а
Убежала я в тот день далеко. От усталости помалу иссякла
обида, я вспомнила, что надо было бояться. Но, диво,
никто не спешил рвать меня на клочки, не околдовывал,
не пугал. Земляничная поляна осушила детские слёзы,
мохнатая ёлка-шатёр поманила спрятаться от дождя... я и
проспала под ней до утра, как на полатях. И ночь напро¬
лёт кто-то большой стоял подле, гнал всё злое прочь от
меня и из моих снов... А утром, как это ни странно, я без
забот нашла дорогу домой.Тогда появилась у матери в волосах седина. Начало
дитё непослушное убегать в лес на день, на два, только
прикрикни... Учить проку не было, — что рукой, что хво¬
ростиной.Я слезла с камня и подняла на плечи кузов. Помаешь¬
ся с таким и запомнишь, что год был грибной. Смех
сказать, день таскала — всё ничего, а отдохнула, вдвойне
тяжелей стал.Шатёр-ёлка, та самая, ждала невдалеке. Не ошибёшься
в избе мимо печи, вот и я выйду к ёлочке хоть ночью,
хоть в бешеную метель.Пёс Молчан на трёх ногах поскакал следом за мной.
Одна, покалеченная когда-то, под конец дня у него всегда
уставала.Когда мне пошёл шестнадцатый год, во двор начали
заглядывать матери подросших парней. Разговоров мно¬
гих не разговаривали, больше смотрели, ловка ли я у
печи. Мать знай меня наряжала и чуть не под полом
прятала пригожих сестрёнок. И всё было бы как у людей,
не ощенись тогда дядькина белая сука.Её детей охотно брали добрые люди, вот и в тот раз
пришли из-за дальних лесов весские охотники, кто с
чёрной куницей, кто с лисами. Унесли всех щенят, лишь
один, слабенький, не глянулся никому. Показался негод¬
ным ни к племени, ни на охоту. Дядька и велел его
утопить.Братья были тогда уже все усатые, все женихи. А я
кто? Девка плаксивая. Взмолилась не губить зря, попро¬
сила отдать никчёмного мне — посмеялись, прочь оттол¬
кнули.... Вот когда, кажется, в самый первый раз пробудилась
дремавшая во мне наследная сила! Ой, как же я броси¬
лась!.. И отстояла-таки, в чьей-то шапке унесла дрожащий
мокрый комочек, и он до рассвета сосал мой палец, смо¬9
ченный молоком, держал на весу переднюю лапку и пла¬
кал от обиды и боли... Я ходила с ним по двору, потому
что в доме спали сестрёнки. И только потом, когда он
устал плакать и затих, убаюканный, у меня на руках, я
стала смекать и сама испугалась, поняв: шутки шутками,
а ведь одна ринула здоровенных парней!..С тех пор минуло время. Молчан давно вырос в боль¬
шущего и очень гордого зверя и знать не знал никого,
кроме меня. А ко мне присватывались каждое лето, но я
ни с кем об руку не ходила проведать любимые ягодные
поляны, никому не рассказывала про ёлку-шатёр... Нужны
были мне все эти женихи и их матери, искавшие в свой
дом ещё одни крепкие руки, послушную спину и детород¬
ное чрево... Я как будто поняла о себе нечто значительное
и скрытое от других, и дело было не в силе, хотя и в ней
тоже, конечно.А шёл мне теперь, страшно вымолвить, двадцать пер¬
вый год. Подружки жалели меня, говорили, что я кажусь
моложе. Да и седых волос у меня было пока немного.
Пять не то шесть на всей голове»Радость-ёлочка стояла чуть на отшибе, касаясь травы
тёмно-зелёным плащом, отороченным светлой, нынешне¬
го года хвоей. На загляденье крепка собой и хороша. А
придёт осень — вызолотит за нею ровненькие берёзки,
обольёт румянцем рябины...—	Здравствуй, красавица! — сказала я ёлке.Ветра не было, но дерево поклонилось в ответ.Уходившее солнце освещало лишь самые лесные ма¬
кушки. Я выпряглась из кузова и оставила его в холодке.
Молчан первым нырнул под плотные ветки, проверяя, нет
ли кого, не надо ли выгонять.Здесь у меня был давно обжитый дом. Горбатой кучей
пушилась многолетняя опавшая хвоя — мягкая перина
любому доброму гостю. А поискать хорошенько, найдутся
и кремень с кресалом, и миска с ложкой, и закопчённый
горшок! И даже глиняный светильничек, чтобы в зим¬
нюю ночь не скучать одной в темноте...Совсем померк свет, чуть пробивавшийся извне. Я
развернула тряпицу, вытаскивая хлеб-сало, и припомни¬
ла, как вздумала было однажды принести другую ложку —
а мало ли! — и как потом махнула рукой и не принесла.Вот и ещё одно лето одиноко уходило от меня прочь,
на закат, падало за леса и болота, за великое море... я и
вчера это знала, и позавчера, но тут как накатило — даю
что ж это со мною? За что мука такая?! И до того
захотелось выпорхнуть из-под ёлки, прижать ладони ко
рту, разорвать криком сгустившийся ночной мрак:—	Где ты?..И затеплится вдали живой огонёк, протрубит серебря¬
ный рог, откликнется человеческий голос... Не может того
быть, чтобы не отозвался... И раздвинет унизанные росою
кусты, выплывет из тумана долгогривый уверенный конь,
и выедет на поляну Тот, кого я всегда жду.—	Ты ли звала, девица? — спросит он, улыбаясь, а я
слова разумного выговорить не смогу, только кивну... Я
не умела представить ни голоса, ни лица, но не сомнева¬
лась — признаю немедля. И не забоюсь я его — да кого
я боялась! А он будет сильный и большой, орёл против
меня, птенчика желторотого. Что ж не быть птенчиком у
такого-то под крылом. И взойдёт золотое, ликующее веш¬
нее солнце, и покажется, что всю прежнюю жизнь я
бродила в диком лесу, а теперь попала домой...Я лежала недвижно, не раскрывая глаз, лишь тёплые
слёзы текли себе из-под век, скатывались по вискам,
противно ползли в уши. И кто-то другой, всегда живший
во мне, смотрел как будто со стороны и кривился, на¬
смешничал: развалилась кобылища, хоть в соху пряги,
жди, сейчас кто придёт головку шелковую гладить, слёзы
жемчужные утирать...Я не побегу никуда. И звать не стану. Глупости всё.
Мечты. Не отзовётся никто, кричи не кричи. Орла зажда¬
лась. А вот осерчает дядька да сговорит долой со двора
замуж за малолетку, сопли ему вытирать, на руках носить
сонного на полати...Молчан заскулил еле слышно, ткнулся холодным но¬
сом мне в щёку. Он не любил зря подавать голос, в
жизни не лаял и редко даже рычал. А уж строгий был —
не всякий раз допускал себя приласкать. Но вот уразумел
горе хозяйкино и то, что за мою обиду некого рвать, что
сродни она тоске зверя, глядящего на луну.Я обняла доброго пса и скоро уснула. И будто кто
шепнул напоследок: пройдёт двадцать лет, и вспомнишь,
счастливая, всё нынешнее со смехом... Теперь я знаю, это
нашёптывала мне сама моя молодость. Молодость склон¬
на отчаиваться там, где нет повода для огорчения, и
надеяться, когда уже и быть не может надежды.Я спала и не слышала, как по лесу зашумел порыви¬
стый ветер, а после и дождь.11
2Утром меня разбудила возня белок в ветвях над голо¬
вой. Я давно знала белок, а белки — меня и Молчана.
Молчан даже голову не повернул посмотреть.Я выбралась из-под ёлки. Утро занималось холодное и
рассудительное. В такое утро припомнишь, о чём сладко
грезилось накануне, и криво усмехнёшься, тряхнёшь го¬
ловой.Я взвалила на плечи кузов. Теперь следовало поспе¬
шать. Иначе несладко будет грибам, да и мне не Миновать
поношения: одно дело, мол, так и за то лучше бы не
бралась... хорошо хоть день выдался пасмурный, не жарко
шагать.Ближняя дорога домой пролегала вершинами песча¬
ных холмов, заросших добрыми соснами. Серый мох под
ногами впитывал моросившую влагу. Я шла босиком. Я
любила ходить в лес босиком. Без обуви нога становится
зрячей и ловко выбирает, куда наступить. А одета я была
парнем: штаны да некрашеная рубаха. Сто лет назад меня
точно прогнали бы из дому за подобный наряд, а то и
ведьмой назвали, но теперь времена были иные: ворчали,
грозились — и только. Мать, правда, плакала, мол, сбегут
последние женихи. Но в мужских портах легко было пры¬
гать через лесные коряги, а женихи не умели даже сла¬
дить с загадками, которые я загадывала на посиделках. А
уж про то, что ни одного из них я не забоялась бы в
рукопашной, не стоило и говорить.Сосны иногда расступались, и я нарочно придерживала
шаги, чтобы рассмотреть вдали небеса того особенного
жемчужного цвета, какого никогда не бывает над лесом.
С северо-западной стороны нависало над нами великое
Нево. Старики говорили, когда-то оно медленно надвига¬
лось на сушу; так и залило бы весь белый свет понемногу,
да сжалился благодетель Сварог и пропахал воде широкое
устье на запад, в Котлино озеро, в самое Варяжское море...Сто лет назад наш род жил на самом Нево, на берегу.
Жаль, без меня миновали те времена. Родись я пораньше,
может, и не было бы у нас ныне с лесом такой лютой
вражды.Самая пора, кажется, рассказать теперь про Злую Бе¬
рёзу и про то, почему наш род ушёл с берега моря.
Потом-то, боюсь, некогда будет!12
Сто лет назад в море Нево начали появляться длинные
корабли под полосатыми парусами. Северные мореходы с
одними вели торг, других грабили, третьим велели отку¬
пать жизнь и добро. А иных — хуже не выдумаешь —
насильно везли прочь, продавали холопьями где-то в
дальней чужой стране...Пращур мой не стал ждать, пока нападут. Благо, вбли¬
зи прежнего селища падала в Нево протока, а за протокой
лежал широкий разлив, поросший колеблемым тростни¬
ком, усеянный лесистыми островами. Не всякий пройдёт
сквозь с первого раза. Пересёк его пращур и сел по ту
сторону на матёрой суше, на высоком крутом берегу. Там
жила в лесах голубоглазая, беловолосая весь. Лесов нехо¬
женых никакая птица перелететь не могла; дичи, ягод-
грибов было в достатке, и весь не обиделась, начала в
гости ходить. Разбойники же новых дворов так и не до¬
искались.А на прибрежном холме, там, где поднялся тын, стояла
пара берёз. Они росли из разных корней, а ветви сплета¬
лись высоко в небе, как обнявшиеся руки. Весной на
обеих распускались одинаковые серёжки, но все немед¬
ленно поняли, что это были берёза-муж и берёза-жена.
Одна была кряжиста и могуча и словно оберегала вторую,
а чуть поодаль тянулись к солнышку два тонких ростка...
Взрослые деревья шумели над ними, распевая согласную,
счастливую песню...Пращур мой достраивал хлев, и вот поди — пригляну¬
лась ему берёза-жена, такая уж ровненькая, как раз на
охлупень. Он её и свалил. Повинился перед обиженной
древесной душой, покормил, как заведено, маслом. Отсёк
ветки, впряг лошадь и потащил брёвнышко домой. И сам
не заметил, как затоптал по пути обоих берёзовых деток....Вот когда начались у нас страшные чудеса! Ночь за
ночью муж-берёза выдирал из земли корни и пододви¬
гался к избам на полшага! Пядь за пядью — упрямо туда,
где белело в лунном свете нагое тело любимой! Хотели
задобрить его угощением, прирезали молодую корову —
не помогло. Решили срубить — топор соскользнул по
белой коре, уязвил пращура в ногу!Уже над самым тыном нависали шевелящиеся ветви,
когда наконец додумались позвать ведуна. Весский волхв-
арбуй долго ходил вокруг дерева посолонь, творя закли¬
нания, потом добыл огня и прижёг торчавшие корни, и
Злая Берёза остановилась. Ни разу с тех пор она не цвела
и даже весной зеленела медленно и неохотно. Словно не13
жила вовсе, а томилась в тягостном колдовском сне, где
не было ни пробуждения, ни смерти... И оживала лишь
изредка, чёрными ночами, когда ветер дул с моря. Тогда
ветер смыкал и размыкал её ветви, и дерево становилось
похоже на руку, воздетую из-под земли и шарившую...
шарившую... и человеческим стоном надрывалась душа,
заключённая в корявом стволе... люди в избах, снедаемые
страхом и совестью, теряли покой.Вот какое проклятие тяготело над нами, и вот почему
никто в нашем роду не совался в лес без нужды. Разве
только зимой, когда лесная сила вся спит. Мне одной не
было страшно. Я всегда знала про мужа-берёзу, а лет в
двенадцать впервые его пожалела. И твёрдо решила: ро¬
дись я пораньше, легла бы у пращура на дороге, а не
допустила злодейства!..Тогда приснился мне сон. Сон вроде странный, а вду¬
маться, ничего удивительного. Я как раз в тот год урони¬
ла первую кровь, сняла детскую рубашонку и постилась,
запертая в клети, провожала девчоночий возраст, как от
прадедов заповедано: незримая солнцу, не смея ног на¬
земь спустить... И привиделось, будто треснуло, как от
мороза, раскрылось неохватное древо... выпустило челове¬
ка...С тех-то пор появился у меня Тот, кого я всегда жду.
Я в девчонках такая была: что в мыслях, то и на языке.
Однако тут достало ума промолчать. Незачем. Не всё
напоказ.Шла я, шла — и вот наконец шагнула, как в двери,
меж высоченными соснами... и сколько хватало глаз легло
передо мной тусклое неспокойное море. Вспененные вол¬
ны казались издали рябью; жаль, недосуг было спуститься
к ним, тяжко ворочавшимся в прибрежных камнях. С
моря приходили сердитые бури и разбойные корабли, но
я любила его всё равно. Глядя на море, я мечтала о
необыкновенном. У мечты не было внятного облика —
просто хотелось не то бежать куда-то, не то взмахнуть
нежными крыльями — и лететь... Не могу лучше сказать.Я думала уже уходить, когда на глаза мне попалась
чёрная точка, мелькавшая далеко-далеко. Корабль!.. И
хоть верьте, хоть нет, но предчувствие кольнуло меня
сразу. Бывает, что в избу, где посиделки, заглядывает
припозднившийся гость, и вдруг знаешь — не к кому-ни¬
будь подойдёт, прямо к тебе. Так и тут. Точка ещё не14
успела стать лодъей, а я уже видела, как она входит в
протоку... крадётся меж островов...Я встряхнулась, прикидывая свою ношу. Бросать, так
к дому поближе. Жаль было грибов и самого кузовка,
родной ведь. Я свистнула Молчана, и мы заспешили,...Накликала, зло корил меня кто-то другой. Мечтать
больно горазда. Вот, дождалась, валит в гости черна толпа
женихов. Много их там, и руки у каждого длинные, как
раз за косу ловить!Я неслась во весь мах, изредка замирая на макушках
холмов. Корабль двигался быстрее, чем я ожидала. От
этого было ещё страшней, и предчувствие продолжало
меня теребить. Я стала оглядываться на каждом шагу. Я
шла слишком медленно, а побежать мешал кузовок. Я
ссадила его, уже не выбирая удобного места, остановила
хромавшего пса:—	Береги!Молчан послушно улёгся, а я натянула поглубже шап¬
ку со свёрнутой в ней косой — не хватало ещё, чтобы
вывалилась, — и пяточки засверкали. Лук в налучи и тул
со стрелами лупили меня по бёдрам — ни дать ни взять
подгоняли.Я вылетела из леса, едва дыша от волнения: должно
быть, корабль опередил меня, и я никого не сумею пре¬
достеречь. Но нет, повезло. Быстра была я все-таки бегать.
Вот они две наши избы, вот он тын — плотно спряжён¬
ные островерхие колья, обступившие жильё... Угрюмым
исполином высилась над ними Злая Берёза. Ворота были
распахнуты, и светлобородый муж спускался к озеру, неся
на плече сеть.—	Дядько Ждан!.. — закричала я из последней могуты,
сообразив, что голос добежит быстрее меня. — Дядько
Ждан!..3Всё-таки беспечно мы жили. Не были приучены к
страху, к тому, чтобы по первому крику подхватывать
пожитки и удирать. Это нас и сгубило. Пока метались мы
с братьями, пока наши матери суматошно вязали узлы и
собирали вокруг себя ревущих детей — хмурой угрозой
выдвинулся из-за мыска парус, и в разливе прямёхонько15
перед нами явился корабль. Что ж ты оплошал, дедушка
Водяной, не запутал, не остановил!.. Не на тебя ли наде¬
ялись, не тебе ли ранней весной дарили чёрных козлов?
Не помогали чужого О мутника выпроваживать, когда вод¬
ворился? Или, может, такие гости пожаловали — не со¬
владать?..Корабль был чёрный, как уж, плывущий в пруду. А
посередь паруса — белый на пасмурно-сером — красовал¬
ся злой сокол, падающий с небес... Варяги! Ладожские
варяги! Грозного князя Рюрика люди. И никому не ведо¬
мо, что у них на уме.Бежать было поздно, сражаться же... Мы как-то сразу
оставили бестолковую беготню и сгрудились возле тына.
Только мать подхватила младшеньких дочек и скрылась
с ними в избе. Как дитя малое, что прячется в пожаре
под лавку...Мы ждали — корабельщики ударят длинными вёсла¬
ми, поспешая к поживе. Втащат лодью на берег и побегут
ломать наши ворота... Ошиблись. Корабль сбросил парус
и подошёл неторопливо, будто не желая пугать. Ткнулся
в берег и встал возле наших лодок, обсыхавших днищами
вверх.Я смотрела на мореходов, по одному перелезавших
через борта, и меня колотило. Я стояла около дядьки и
держала лук наготове. Мой лук. Берёзовый да можжевело¬
вый, оклеенный оленьими жилами и берёстой. Его натя¬
нуть — что поднять за шиворот сестрицу Белёну. Он
достался мне в наследство от дедушки; хороший лук, если
ухаживают, не дряхлеет. Сам дядька задумался бы, прежде
чем браться за его тетиву.Варягов оказалось не более двадцати, но против нас это
была страшная сила. Правда, половина тут же растянулась
на травке — видать, соскучились в море, — и лишь не¬
сколько начали подниматься наверх. Впереди шёл высо¬
кий воин с обвязанной головой. Мы сразу поняли, что
это был вождь. Вожди всегда идут первыми, если неведо¬
мо, чего ждать.Дядька облизнул губы и сказал мне почему-то шё¬
потом:—	Останови-ка его.Подходившие были ещё далековато. Мой лук заскри¬
пел, дрожа от натуги. Я прикинула расстояние и ветер и
выпустила стрелу. Все глаза метнулись за ней. Стрела16
очертила дугу и ударила в землю как раз возле ног
шедшего первым. Ай да я!Варяг остановился. Поднял голову, глянул на нас,
потом на торчавшее древко. Конечно, он понял предуп¬
реждение. И страх, его породивший.Воинам вокруг него наша выходка показалась обидной,
но предводитель их удержал. Встал так, чтобы мы хорошо
его видели. Расстегнул пояс, сложил наземь ножны с
длинным мечом. И неспешно пошёл, один, безоружный,
к нашему тыну.Была на нём красно-бурая льняная рубаха и штаны из
тонко выделанной кожи. При всякой погоде в такой одёже
весело телу. А ростом он был едва не с наши ворота, но
двигался неожиданно мягко и легко, ни дать ни взять
лесной кот, в котором под пёстрой шубкой не заподоз¬
ришь костей.Подойдя, он остановился и некоторое время стоял не¬
подвижно и молча, уперев руки в бока... Сразу шестеро
стрелков держали его на прицеле, и моя стрела была
одной из шести. В этакой близи она ударит крепче гвоздя
под молотком, не спасут ни шлем, ни кольчуга, да при
нём их и не было. И тем не менее он не боялся. Вот так.
Мы боялись, а он, под смертью стоявший, нас не боялся.
Мне казалось, он чуял наш страх, истекавший в щёлочки
тына. Это тоже был поединок, и я уже видела — хвастать¬
ся придётся не нам.—	Ну что, добрые люди? — сказал он наконец. Не
очень громко сказал. Но так, что мы слышали. — Всех
гостей стрелами привечаете? Или меня одного?Я покосилась на дядьку, но дядька молчал.—	Там мои кмети, — кивнув в сторону берега, продол¬
жал мореход. — Они называют меня Мстивоем Ломаным,
а иногда ещё воеводой. Хотели мы выспаться у очага, да
поесть, да в бане погреться.... Что с думаете, добрые люди?
Рати не побоитесь, и мы ведь не побоимся. И уж сами
возьмём что пожелаем, просить больше не будем. А ми¬
ром кончить решите — открывайте ворота. Да прежде
выдайте мне того, кто у вас тут так зол стрелы метать.Он говорил по-словенски понятно и без запинки, но
почти в каждом слове, как седина в чёрной лисе, про¬
скальзывало чужое. Кончив, он повернулся и так же нето¬
ропливо зашагал прочь, не дожидаясь ответа. У него был
широкий и ровный шаг человека, привыкшего, чтобы
перед ним расступались. Мстивой, подумала я. Мстящий17
Воин. Хорошее прозвище для вождя. Как его на самом
деле зовут? Луки в наших руках поворачивались ему
вослед, потом по одному опустились. Подойдя к своим,
он что-то сказал, ткнув пальцем через плечо. Послышался
смех.Тогда я отвернулась от варягов и сразу встретилась
глазами с дядькой. И удивилась, каким чужим и незна¬
комым было его лицо. А братья, стоявшие подле, тихонь¬
ко, бочком, отодвигались в сторонку. Как будто рядом со
мною почему-то стало опасно.Кажется, я недоумённо сморгнула, и дядька из незна¬
комого сделался злым:—	Слыхала, что ли? Ступай!Тут я начала понимать, что происходило. Я ещё дви¬
галась и дышала, но для всех я уже умерла. Вот когда
даже мысли во мне онемели, не говоря уже о руках и
ногах. Я только порадовалась каким-то краем сознания,
что мать в избу убежала и не увидит. Всё правильно, моя
стрела, мне и честь. Плохим старейшиной был бы дядька,
вздумай он меня укрывать. Но я едва оторвала от земли
ногу, делая шаг к воротам. И кто-то из братьев толкнул
меня в спину, чтобы поторопилась. А ну осерчают гроз¬
ные пришельцы, с мечами падут на неучтивых...Я не помню, о чём думала. Должно быть, ни о чём. Я
подошла к воротам, как во сне. Вот раздвинулись тёсаные,
с младенчества знакомые створки... Парни отворачива¬
лись, пряча глаза. Наверное, им было стыдно моей тру¬
сости, моих тряских коленок. На моём месте любой из
них выглядел бы краше. Наверное. Я не знаю. Я миновала
ворота и оглянулась.—	Поди! — прикрикнул дядька сердито. — Чего хо¬
чешь, чтобы всех из-за одной тебя порубили?!Я отступила, ворота захлопнулись. По ту сторону оста¬
лись сестрёнки и мать, сам дядька и вся моя прежняя
жизнь... Я теперь была сама по себе, отрезанный край.
Никто не придёт мне на выручку, ни братья, ни Молчан,
ни Тот, кого я всегда жду.Почему я не кинулась в сторону, не попыталась
скрыться в лесу? Не догадалась — слишком крепко запе¬
ленал меня страх. Я видела перед собой только варягов и
тропку, по которой надо было сойти. Меня выдали на
расправу, вот я и шла — умирать...18
Потом я запнулась о камень и вспомнила, что при мне
был мой лук. И выдернула старого друга из налучи, кидая
к жилке стрелу. Спасти не спасёт, но лучше с ним, чем
без него.Воины кучкой стояли вокруг упавшей стрелы. Мне
показалось, они смотрели не зло, больше насмешливо. А
я не спускала глаз с вожака. Его меч опять висел у бедра,
почему-то справа, тяжёлый меч с забавными рожками на
рукояти. Сейчас вытащит и...Какой же он был огромный. Более чем на голову выше
меня, и мой ужас его ещё увеличивал. Горбоносое худое
лицо казалось вылинявшим от застарелой усталости, не¬
свежая повязка присохла ко лбу, а волосы и борода были
на две трети седыми, и оттого он сперва показался мне
если не старым, так пожитым. Он смотрел не мигая, и
глаза тоже были какие не всякий день встретишь. Свет¬
ло-серые у зрачка и будто углём обведённые по краю...
Ой, щур, спаси меня, щур!..Но тут в жестоких глазах что-то затеплилось, и Мсти-
вой Ломаный улыбнулся:—	Опусти лук, дитятко... Убьёшь ещё ненароком.Я осторожно ослабила тетиву и почувствовала, как све¬
ло пальцы на древке стрелы. А в голосе варяга была вроде
жалость с презрением пополам. Он же видел, как коверкал
и ломал меня страх.—	За кого вышел, вихрастый? — спросил вождь нео¬
жиданно. — За отца небось? Или за брата?Подле этого мужа мне притворяться парнем было всё
равно что худой поганке в лесу — белым грибочком. Но,
как ни странно, он ничего ещё не заподозрил. Он на¬
столько не ждал девки, что с трёх шагов не заметил
женских оберегов на моей рубахе вместо мужских. Добро...—	За себя, — сказала я сипло и кашлянула. Нас теперь
разделяли считанные сажени, и один из варягов, усатый,
плотно слепленный молодец, двинулся ко мне, протяги¬
вая руку:—	Долой шапку, сопля...У него было обожжённое солнцем лицо и зелёно-голу¬
бые глаза, как драгоценные камни.Я отскочила, пригибаясь, и двумя руками натянула
шапку на самые уши. Кмети захохотали, а Мстив ой обер¬
нулся к товарищу и осадил его на неведомом языке. Тот
отступил виновато, а я вдруг поняла, что они вовсе не
думали меня убивать. По крайней мере немедля.19
—	За себя, говоришь, — повторил вождь. Нагнулся,
выдернул и дал мне стрелу: — Докинь обратно, если не
врёшь.Мне говорили потом, я покраснела. Это я вру? Я не
сумею?.. Я встала к ним спиной и оттянула тетиву до
правого уха. Я целилась из-под горы, да и ветер теперь
только мешал; ну так что же! Стрела ушла ввысь со
шмелиным гудением, и я тотчас увидела — не оплошаю.
Кованое жало грянуло в ворота. Затрепетало длинное
древко.—	Ишь ты, — сказал Мстивой с чем-то похожим на
уважение. — Ладно, веди, удалец. Уговор так уговор.И я пошла с ним по тропинке обратно наверх. И
варяги, все двадцать, повалили за ним. У меня голова шла
кругом, я только старалась шагать широко, по-мужски.
Но так, как у вождя, у меня всё равно не выходило.4Ворота распахнулись навстречу. Дядька Ждан стоял
посередине: кому встречать гостей, как не ему. Он даже
улыбался, но неуверенно, и губы были серые... ещё бы.Потом я увидела мать. Она прижимала к груди наспех
собранное угощение: хлеб и ковшик свежего молока. Она
очень боялась, но страх за меня пересиливал. За цыплён¬
ка и курица лютый зверь. Мать пошла прямо к Мстивою,
протягивая нехитрую снедь. Так ведётся: в каком доме
поел, там становишься за своего, там озоровать уже не
моги....Вождь споткнулся и замер, точно грудью налетев на
копьё. Так, будто подали ему не молоко, а болотную воду,
кишащую пиявками и червями. Несколько воинов разом
шагнули вперёд, заслоняя его, хватая мечи... а тот плот¬
ный парень прямо побелел и взмолился:—	Бренн! Лез ва!Но вождь уже справился с собой. Покачал головой и
ответил на том же чужом языке:—	Пив грайо э кен гвеллох ха ме...Взял у перепуганной матери ковш, поблагодарил и
спокойно, не торопясь, выпил всё до конца. По нему не
было заметно, чтобы что-то стряслось. Но я откуда-то
знала: стряслось, и такое, чему уже не поможешь. Такое,20
что, доводись им второй раз прожить минувшее утро,
темнобокий корабль прошёл бы далече от нашего берега...Дядька Ждан повёл примолкших варягов к себе в избу.
Я слышала после, они прошли в дом по одной половице
и первым долгом поклонились печи. Вправду, что ли,
гости как гости...Мой кузовок никуда не убежал со своего места. От
Молчана не убежишь. Молчан лежал неподалёку, опустив
голову на скрещённые лапы. А перед ним на пеньке сидел
молодой малый в расшитых сапожках с загнутыми носа¬
ми. Я знала его, он жил за болотом, мать его была
словенкой, отец — вес ином из рода Чирка. Таких семей
теперь было много, и дети рождались красивые и смыш¬
лёные как на подбор. Вот и мой паренёк удался хоть куда:
волосы и бородка — весского бледноватого золота, нос —
с курносинкой, а всё лицо наше, словенское, и глаза
голубые, чуть-чуть раскосые. Девки сохли и ссорились
из-за пригожего молодца, а я его почитала себе едва ли
не братом. Весское имя его было Андом, что означало
Подарок, словенское — Ярун. Хорошие имена и как раз
по нему. Он сказал:—	Растолкуй своему глупому псу, что я не вор.Я нагнулась к Молчану, похлопала по загривку:—	Разумник ты мой.Ярун потянулся, хрустнув плечами, и поднялся.—	Давай помогу.Я вскинула глаза: обычно с меня помощи спрашивали.
Но, видно, такой уж сегодня выдался день.—	А помоги, — сказала я Яруну. — Да пошли к нам.
К нам нынче знатные гости пожаловали...На краю леса я всё-таки отняла у него кузовок. Хорош
буду я парень, если увидят. Пришлось позабавить Яруна
рассказом, и он пообещал не выдавать.Он внимательно рассмотрел корабль возле берега и
двоих мореходов, оставленных сторожить. Ворота были
раскрыты, и никто не помешал нам войти. Мстивой Ло¬
маный держал слово, варяги вели себя действительно как
гости. Когда Ярун увидал их вблизи, вооружённых доро¬
гими мечами, уверенных в себе и друг в друге, я прямо
услышала, как заплакала в нём душа, поражённая отсве¬
том чужого и необозримого мира... Мира, в котором все¬
ленная нашего рода была лишь крохотным островком...21
Этот мир пугал и манил одновременно, мы были детьми,
первый раз выглянувшими за порог родимой избы...Молчан прижимался к моей ноге и глухо ворчал,
взволнованный множеством незнакомых людей. Я взяла
его за ошейник и повела домой. Мать попалась навстречу
запыхавшаяся, с горшком пареной морошки в руках. Вид¬
но, дядька и её призвал ухаживать за гостями.—	Малых побереги, — шепнула она мне на бегу. — В
клети они...Войдя во двор, я посадила Молчана возле клети и
заглянула вовнутрь. Три кудрявые девчушки отчаянно за¬
визжали, прячась за коробами, потом пригляделись про¬
тив света и перевели дух. Недоставало Белёны.—	Она в задок собралась, — объяснили меньшие.Добро, повременим. Я вытащила нож и уселась напороге чистить грибы. И так вон уже сколько, бедные,
дожидались. Хорошо хоть день простоял непогожим, не
обманул. Мы сквасим грибы в дубовой кадушке со смо¬
родиновыми листами, укропом и чесноком, — даже те¬
перь слюнки потекли, как подумала, — и старшая дядь¬
кина жена до весны будет заглядывать к нам; смущённо
пряча за спиной пузатую мису... Кадка будет стоять в
общем подполе, но у нас доподлинно знали — испортит¬
ся, если другой, не я, крышку поднимет. Может, и верно.А вообще-то мысли мои вертелись, точно ошпаренные
ужи, и, конечно, всё вокруг варягов. Волнушки успели
покрыть дно решета, когда я схватилась: Белёна! Давно
пора было вернуться, если только ходила она точно в
задок. Не иначе сестриц провела да и меня заодно. Деваху
смазливую хлебушком не надо было кормить, дай покру¬
тить подолом перед своим ли, перед чужим... И то ска¬
зать, самая пора в пятнадцать-то лет, мыслимо ли до¬
ждаться, покуда меня, коровищу, сведёт со двора!Молчан насторожил уши, но я оставила его у клети.
Никто, кроме матери, не войдёт туда и не выйдет, а
Белёну я и сама как-нибудь разыщу.Я угадала. Сестрице моей дела не было до материных
запретов, своего же умишка нажить ещё не успела, не
додумалась поостеречься чужих, перехожих людей, давно
не видевших жён... Я нашла её неподалёку, у тына. Моло¬
дой варяг, тот самый товарищ вождя, прижал глупую к
брёвнам и знай себе целовал.Ой, что со мной стало!.. Не помню, как подлетела.
Схватила обидчика за волосы, отодрала от сестры. Он
зарычал и досадливо отмахнулся, но я первая сложила22
кулак и влепила ему в переносье. Очень уж мне хотелось
его, бесстыжего, наказать.Я давно выучилась драться. Когда зимой сходились
побаловаться на льду, не всякий парень вставал против
меня, какое там девки. Варяг на миг ослеп от удара, из
носу брызнула кровь. Но он был воином. Он дотянулся и
швырнул меня наземь. Я кувырнулась через голову, и
косища выкатилась из-под шапки.Косу, правду молвить, я отрастила вовсе не бедную.
Ниже колена и толщиной в хороший кулак. Мало мороки
было расчёсывать надоедную, оберегать в лесу от острых
сучков!..Молодой воин уже шагнул ко мне, потом поглядел —
и забыл утереть кровь, бежавшую из ноздрей. И тут подле
нас опять явилась сбежавшая было Белёна. Она семенила
вдоль тына, надув губы для плача, но на её месте и я,
пожалуй, не смела бы пикнуть. Мстивой Ломаный вел её
за ухо.Приметив нас, он остановился и некоторое время мол¬
чал.—	Видал я девок, неплохо бивших в цель, — медленно
проговорил он затем. — Но не из такого лука, как у нее.Больше он ничем своего удивления не показал. Толк¬
нул ко мне Белену, и та в кои веки раз обняла старшую
сестрицу, прижала к моему плечу зарёванное лицо. Вождь
кивнул побратиму, осторожно щупавшему нос:—	Пойдем, Славомир.До ночи в нашей избе по одному, по двое перебывала
вся их ватага. Седоусые кмети оказались любопытней
мальчишек, каждый хотел сам взглянуть и увериться, что
не соврали, что у меткого стрелка была цветная лента в
косе. Всё-таки в каждом взрослом мужчине до ветхих лет
сидит всё тот же мальчишка. Зато почти в каждой девоч-
ке-подлеточке уже готова хитрющая взрослая баба. Сест¬
рёнки уж и не прятались, а мать... мать мигом переодела
меня в лучшее платье и знай нашёптывала на ухо:—	Ласковей, ласковей гляди...Так-то. Страх страхом, а женихов дочке строптивой
приманивать не забывала. Варяги звали меня с собой в
дядькину избу, посидеть за столом, испить с ними браж¬
ки. Мать кивала с того конца избы, но я не шла. В конце
концов мать вскипела:—	Кого же я вырастила? Вот горе моё!..Я ответила:23
—	Дрова колоть или согопох этих стеречь, тут я всем
тебе хороша.Мать села на лавку и немедля расплакалась, и мне
стало стыдно. Я села рядом, принялась утешать. Тем
кончила, что сама разревелась. Я же понимала, что она не
со зла.Варяги прожили у нас несколько дней. Вволю пари¬
лись, долечивали раны, поглядывали на пригожих девчо¬
нок. Впрочем, силой за косу не тащили: вождь Мстивой
шуток зря не шутил. Дядька Ждан не смел его расспро¬
сить, за что бы да отчего подобная ласка. Мореход разго¬
ворился с ним сам. Господин, мол, Рюрик велел ему
выстроить на море городок и приглядывать за побережь¬
ем, отваживать дерзких людей из Северных Стран... Горо¬
док этот с прошлого года стоял к полудню от нас, в
четырёх морских переходах. О нём сказывали вхотники,
ходившие в те края за песцом. Мстивой называл городок
диковинным именем: Нета-дун. Что это значило по-сло¬
венски, дядька не любопытничал.Варяг разложил перед ним гладкий берестяной лист,
означил концом ножа море, протоку и наше сельцо; вы¬
шло вроде похоже. Потом очертил берег и поставил кру¬
жочек, проколов бересту:—	Здесь живём.Ещё он сказал, чтобы мы никого теперь не боялись.
Ему, Мстивою Ломаному, велено было о том позаботить¬
ся. И не даром, конечно. Звалось это данью: мёд, меха,
воск да вяленая рыба. Зимой в Нета-дуне нас будут ждать.—	Ой, княже, — заохал было дядька. — Заступы твоей
мы покуда не видели, а куны готовить велишь! Смотри,
уйдём, не удержишь...—	Я не кнез, я воевода, — ответил Мстивой, произнеся
княжеское звание на свой лад, по-варяжски. Посмотрел на
дядьку сверху вниз и втоптал его в землю: — Однажды
мой старый отец попал в руки датчанам... Они вызнали,
где было лесное убежище, но не от него. Я понял, что
налезу здесь дань, когда ты девчонку выставил за ворота...5Ярун обежал с новостями мало не весь лес, и у нас
стало людно. Весские, корельские, словенские парни лете¬
ли как пчёлы на сладкое — хоть одним глазком взглянуть24
на варягов. Ходили за воинами след в след, просили дать
подержать секиру или копьё, заводили робкие разговоры
о собственном лихом молодечестве. Былая охотничья
жизнь уже казалась безрадостной, лишённой удальства и
забав. Подумаешь, снять с дерева белку, один на один
свалить шатуна или пройти по порогам, не оцарапав
кожаной лодки...Варяги незло посмеивались и больше радовались отча¬
янно смелым проказницам, прятавшимся за спинами
парней. Этим дурёхам здесь чудились удивительные же¬
нихи, совсем не похожие на своих, незначительных, обык¬
новенных... Со всех сторон хорош воин, откуда ни погля¬
ди. Он и надёжа, верный защитник, мужчина среди муж¬
чин. Он никого не боится, за ним, что за стеной, тепло,
сыто и весело. А уж обнимет — все косточки сладостно
захрустят... Это сразу видать, даже глупой Белене. Кто
чуть поумней, тому, как дальний ветер в лицо, повеет
древнее таинство. Одного позовёт, других испугает... За
воинами стоят суровые Боги. Как скалы, растущие к небу
из спокойной чёрной воды. Посмотришь, и дух зайдётся
от страха, а не отвести глаз! Воины дарят себя Перуну,
хозяину молний, на них пребывает грозная благодать.
Бой для них — не простая сшибка из-за добычи, это —
служение. И жертва, если понадобится... Перед воинским
Богом в страхе мечутся Домовые, ныряет поглубже в
омуты Водяной, отступают, склоняют седые головы хра¬
нители-предки... Вот отчего и на нас как будто легла
огромная тень, вот отчего липли к каждому кметю девки-
разумницы: подарит дитя — подарит милость Перуна,
которой сам наделён... А уж дома-то станут носить на
руках, и женихи сизокрылыми соколами слетятся к по¬
рогу: от воина сумела родить! Да вдруг сынка!.. Счастье в
дом приманила!.....Всё воистину так, но моя-то Злая Берёза только
гремела железными сучьями, не торопясь кланяться ни¬
кому, даже Перуну. Я не могла объяснить, но в ней жила
равная сила. Я видела: варяг-воевода ни разу не подошёл
к дереву близко. Ни разу не наступил даже на тень,
наверное, ему, вождю, было многое зримо, невнятное дру¬
гим... а приметил ли это ещё кто-нибудь, кроме меня,
откуда же знать.Один малый, ровесник мне по годам, повадился к нам
приходить. Нежатою звали. Глаза у него были совсем не
те, что у воеводы. Карие, ласковые. Знать, от воинской25
жизни ещё не ороговела душа. Отец Нежаты, словенский
хоробр, пал на этом вот корабле. Вождь и взял к себе
сына погибшего, присматривал за ним, как за родным.Я рада была слушать разговорчивого Нежату. Мне
очень хотелось его расспросить, почему это вдруг отчаян¬
ный вождь едва не попятился от ковшика с молоком, и
еще, на каком таком языке толковали порою друг с дру¬
гом воевода и Славомир — ведь не по-варяжски?.. Варяж¬
ский язык словенскому брат, с пятого на десятое, а что-то
поймёшь; здесь же... Любопытство меня бороло, но к
слову всё как-то не приходилось. А Нежата перенимал у
меня коромысло, в охотку помогал тянуть из подпола
корчагу — и всё старался коснуться когда плечом, когда
рукой. Я и не замечала сперва — спасибо Белёне, надо¬
умила. Она, конечно, вертелась юлой, но Нежата на неё
не глядел. Однажды Славомир посмеялся братски:—	Смотри берегись, эта девка тебя в кадку посадит да
крышкой сверху закроет...Я при том не была, передали. В который раз про меня
говорили подобное, в глаза и заглазно, но тут я обиделась.Нежата явился вновь только под вечер.Это был последний вечер перед отплытием, и он уго¬
ворил меня посумерничать с ним на крыльце. Расстегнул
тёплый плащ-мятель, хотел набросить мне на плечи. То¬
же выдумал. Это я не смекнула взять из дому шубу или
платок, ему-то что мёрзнуть ради меня?Я за день набегалась, глаза сами собой на ходу закры¬
вались. Я зевала в кулак и только думала, скорей бы
ушёл, спать отпустил.—	Красивая ты, — сказал вдруг Нежата, и я почувст¬
вовала его руку у себя за спиной. Он добавил шёпотом: —
Моей назовись.Вот когда мигом отлетел прочь всякий сон, и столь
сладкое тепло меня охватило, такая блаженная и покорная
слабость, какой я ни разу прежде не знала. А что, может,
и правда я зря невесть кого дожидалась?.. Сейчас поцелу¬
ет... никто не целовал меня прежде, Белёна и та глядела
княгиней и на меня вроде дулась, зачем я отогнала Сла¬
вомира... Неужели, подумала я сбивчиво, неужели?.. Вот
так оно и бывает?Нежата осторожно обнял меня, стиснул мою руку в
своей, сердце молодое, знать, разгоралось. Но я вдруг
увидела, как Тот, кого я всегда жду, грустно улыбнулся
издалека. И Злая Берёза глядела через тын будто с уко¬
ром... Я вздрогнула, стряхивая дурман.26
—	Ты что? — обиженно изумился Нежата. — Гонишь
никак?—	Нет, не гоню, — ответила я, подумав. — Но и цело¬
вать тебя не могу. Не сердись.Он отодвинулся, спросил хмуро:—	Обещалась, что ли, кому? Могла бы сразу сказать.Я покачала головой, медля с ответом. Рассказывать нехотела, а врать — по сей день не учена.—	Ну и сиди! — бросил он зло. — Больно горда!Назови хромым быстроногого, он ухом не прянет. Осер¬
дится, у кого на пятке мозоль. Я ответила по достоинству.—	Ты-то не присватайся, людей насмешишь. Беги себе,
пока искать не пришли. Еще с думают — зашибла тебя!Он вскочил, как политый кипятком. Случись на моём
месте Белена, я думаю, он отплатил бы ей просто: закрыл
рот ладонью, унес куда-нибудь на руках и не больно
думал в запале, что еще там скажет Мстивой. Со мной
сладить было труднее. От Славомира бы я навряд ли
отбилась. От Нежаты — не знаю. И он тоже не знал. А
оплошаешь — сраму не оберешься...Тут серой тенью поднялся мой Молчан. Его глаза
горели жутким волчьим огнем — не пощадит! Нежата
посмотрел на меня, на Молчана... плюнул, да и пошёл со
двора.Утром варяги спустили в воду корабль и приготовили
парус. Я долго колебалась, идти или не идти провожать,
потом все же пошла И не пожалела. Почти одновременно
со мной на берег притопало полтора десятка парней с
Яруном во главе. Надобно было видеть их жаркие от
волнения щеки, берестяные тулы и сияющие, как бритвы,
дроворубные топорики у поясов. Варяги, грузившие на
лодъю дареную снедь, побросали работу.Ярун подошел к краю воды и встал перед воеводой:—	Возьми нас с собой* У меня тут ребята один к
одному, не липшими будем!..Довольно долго Мстивой молча разглядывал его с мо¬
стков, и я заметила, что вождь отоспался, убрал повязку
со лба и очень помолодел. Да, он ничего не говорил не
подумав, но было видно — Ярун ему полюбился.—	Не всякий ходит на корабле, кто этого хочет, —
сказал он наконец. — Не хуже тебя молодцы по семи
годов в отроках служат. Покажи наперво, к чему ты при¬
годен.Ярун с готовностью хлопнул себя по бокам, давай,27
мол, испытывай да сам убедись. Вождь оглянулся и ука¬
зал ему на подошедшего Славомира:—	Ударь его топором.Вот когда вмиг оробел мой храбрый охотник! Человека
живого и топором? Безоружного? Да ни за что ни про
что?..Славомир рассмеялся, а вождь подбодрил Яруна:—	Не бойся, его не так просто убить.Ярун провёл рукой по губам и решился. Вынул топор
и пошёл к Славомиру, как к волку, застигнутому в овраге.
Трусов тут не было.Он замахнулся стремительно, бросаясь вперёд. Я не
успела проследить за варягом. Я только видела, как поле¬
тел в сторону отточенный Ярунов топорик, а сам охотник
косо пробежал ещё три шага и рухнул в траву. Он под¬
нялся раздосадованный и смущённый.—	Таков должен быть воин, — сказал Мстивой друже¬
любно. — Славомир убить тебя мог, но не убил.Ярун промолчал — возразить было нечего, и вождь
утешил молодца:—	Вы зато в лесу нам не чета. Своего зверя бейте, а
мы уж своего.Славомир весело добавил:—	Вот девку вашу, стрелять мастерицу, я сам первый
бы взял.Меня обдало холодом, от неожиданности я чуть не
шагнула вперёд, но парни бессовестные — на лодье и на
берегу — залились жеребячьим хохотом, Мстивой глянул
на них, как хлестнул, и некая, едва показавшаяся мне
мысль, юркнула обратно в потёмки, не дала себя рассмот¬
реть.Вот поставили мачту, подняли парус... Грозная птица
взмахнула длинными крыльями, кидаясь вниз из пасмур¬
ной тучи. Княжеский знак, сокол Рарог, птица огня. Зна¬
мя Рюрика, славного вождя племени вагиров, из Суар-
града. Этот знак чтили все ходившие западными морями.
Теперь и нам следовало его уважать.Некоторое время мы шли по берегу следом за удаляв¬
шимся кораблём. И тут, когда он уже скрывался за ост¬
ровами, я очень ясно увидела саму себя в броне, в добром
шеломе и со щитом, на который могло быть нанесено это
соколиное знамя. Меж побратимов, что не предадут своего
на поругание и расправу...Пронёсшееся видение удивило и испугало меня, я даже
оглянулась — не подсмотрел ли кто, не станет ли насме¬28
хаться. Это была мечта, которая поманит и подразнит
меня не однажды. Я уже чувствовала. И ещё. Теперь я
знала, что Тот, кого я всегда жду, был воином. Подобно
Славомиру он мог скрутить неразумного, кинувшегося с
топором. И, как он, никогда не ударил бы ради бахваль¬
ства. Таков должен быть воин...6Видели вы спесивого, осанистого молодца, оступивше¬
гося в лужу у добрых людей на глазах? Закричит ведь,
отряхивая узорчатый плащ, на ком ни попадя сорвёт
обиду и зло. А случись поблизости человек кроткий да
безответный — кабы ещё не прибил...Весь наш род был теперь похож на такого спесивца,
извалявшегося в грязи и не чающего найти виноватых. А
что? Разве не нас, так надёжно укрытых разливом, легко
сыскали варяги? И не от нас добились всего, чего хотели,
даже не доставая мечей?Соседи-весь в открытую не насмешничали, но будто
знали о нас что-то, о чём неприлично было рассуждать
вслух. По крайней мере, нам так казалось.Когда оголились убранные решпца, а в лесу, пряча
последние грузди, зашуршали жёлтые листья — по дерев¬
ням начались честные посиделки, беседы досветные. Де¬
вушки и ребята собирались все вместе в чьей-нибудь
избе, приносили угощение и подарки для добрых хозяев.
И, конечно, урок — шитьё, пряжу с куделью. Как без
урока! Не для корысти трудились, больше дня славы:
непряху-неткаху, хоть какой красоты, за себя кто же возь¬
мёт?.. Нетерпеливые парни подпаливали девкам кудели,
чтобы кончались скорей. Отбирали клубки и не отдавали,
покуда славная не поцелует. И когда наконец ложились
последние цветные стежки, когда бывали починены сети,
выплетены берестяные лапти и кузова — принимались
плясать, заводили игру, разбредались по уголкам кто ко¬
му люб. Весские парни присматривались к румяным ко-
рельским девчонкам, сёстры Я руна вовсю прихорашива¬
лись для молодых словен. Старые люди рассказывали, как
долго дичились три наши племени, впервые столкнув¬
шись лбами в лесу на тихой тропе, как седели от страха
перед чужими, почитали друг дружку за колдунов, плели
всякую небывальщину — кто кого переврёт... Это было?9
давно. Очень давно. Сто лет назад, а может, и больше.
Деды теперь уже сами толком не помнили, а внуки бес¬
стыжие не верили вовсе.Я любила ходить на посиделки. Где загадку новую
услышишь, где узор-невидаль подглядишь, где вызнаешь,
как печётся вкусный рыбный пирог... Редкая девка меня
обгоняла в шитье или за прялкой. Приходили славные
парни из-за леса, из-за болот, подсаживались, угощали
орехами. Орехи были вкусные: я пальцами давила скор¬
лупки, и парни почему-то отодвигались, краснея. А Тот,
кого я всегда жду, всё плутал где-то, не торопился ко мне.Настала дядькина очередь приглашать к себе моло¬
дёжь, и я отправилась за дочерьми кузнеца — тот, как все
кузнецы, жил на отшибе, вдали от людей. Была я подро-
сточком, не раз и не два меня мать уводила отсюда за
ухо. Ладно бы ещё училась плавить бронзу и серебро,
лить в глиняной формочке блестящие жуковинья... Так
нет же — гвозди всё да головки для стрел!.. А ездили к
кузнецу через болото, зимой лыжным путём, летом в
лодках протоками.Было дело в самом начале времён — гремели красные
молнии, гнал могучий Перун хищного Змея, гнал, мстя
за жену, через всё широкое небо, гнал и без пощады
гвоздил тяжелой секирой, покуда не сверг перепуганного,
укрощённого в сырое чрево земли... Тогда шла дождем
горячая кровь и затекала в пещеры, впитывалась в тор¬
фяные болота. Теперь кузнецы доставали её, побуревшую,
бросали в жаркий огонь — людям добро, себе достаток.
Однако змеиная кровь есть змеиная кровь, с ней не шути.
И с тем, кого она слушается...Я пустилась в путь на рассвете: пока туда, пока обрат¬
но, как раз к вечеру обернусь. Утренний воздух был хо¬
лоден, пар шел изо рта. В редеющем сумраке над разли¬
вом стояла великая тишина, совсем не то что весной,
когда всякая тварь звонко славит жизнь. И продолжение
жизни. Гладкая серая вода лежала между поблёкшими
молчаливыми островами. Не трубили гордые лебеди, не
сновали туда-сюда хлопотливые утиные выводки, даже
рокота моря не было сльппно, лишь одинокая чайка пла¬
кала вдалеке... Молчан лежал на дне лодки, слушал, как
журчала вода. Я умела грести. Я ездила за три дня пути
проведать материну родню и не боялась ни волоков, ни
перекатов.30
Потом издали, едва доступный напряжённому слуху,
донёсся многоголосый тоскующий крик: сперва я больше
почувствовала его, чем услыхала. То горевали серые гуси,
прощались, летя на всю зиму в тёплый ирий. Скоро
Ярила замкнет их там золотыми ключами, чтобы выпу¬
стить на волю только весной.Молчан насторожил уши, поднял голову, вопрошающе
посмотрел на меня. Я надела на лук тетиву и загнала
лодочку в камыши. Жесткие стебли царапали круглые
борта. Лодочка была верткая, сестрица Белёна как-то по¬
пробовала в ней усидеть и нахлебалась воды, зато я раз¬
ворачивала посудинку одним ударом весла, хоть на чис¬
той воде, хоть в камышах.Я выбрала хорошее место: перелётные птицы часто
присаживались здесь по утрам подкормиться и отдохнуть.
Далек и тяжел путь к вершине Древа, зиждущего миры,
не все долетят, не все вернутся назад... Не зря мы, как
заповедано, каждый год осенью погребали птичье крыло!
Гусей было несметное множество. Я рун хвастался как-то,
будто его крепкую лодку однажды перевернул ветер, под¬
нятый согласным биением крыл...Крик приближался, и наконец стая возникла из-за
лесных вершин, начала тяжело рушиться в озеро. Молчан
подобрался, трепет прошел по сильному телу. Начни он
вдруг лаять, даже и я не услышу. Я никогда не трогала
вожака. Стрела с двурогим наконечником выхватила из
тучи кувыркающийся, теряющий перья комок, а я прице¬
лилась снова. Может быть, мать сразу сварит гусей, а
может быть, обваляет в сером крошеве соли, стянет верё¬
вочкой и повесит высоко, под самую кровлю. То-то вкус¬
ным станет к зиме плотное, темно-красное мясо, облитое
сытным жёлтым жирком...Подранков у меня не бывало. Не снился мне подбитый
летун, горько плачущий в камышах, звериные души не
приходили казнить меня за причиненную муку. Вот и
теперь: сколько стрел, столько гусей, и Молчан осторожно
вывалился через борт, поплыл собирать.Войдя в жильё, я сложила самого крупного гуся перед
кузнечихой:—	Прими, хозяюшка, на здоровье.Круглолицая женщина как раз выкладывала ложки на
стол. Обрадовалась мне, словно родной, усадила вместе со
всеми. Принесла щи, дала горбушку свежего хлеба. Я
любила к ним приходить. Здесь меня по крайней мере ни31
за что не корили. И никогда не отпускали без угощения.
Мать говорила, просто я им не дочка, вот, мол, сердце-то
не болит.Услышав про посиделки, Кузнецовы близняшки чуть
не сорвались из-за стола немедленно расправлять выши¬
тые рубашонки, чистить древесным углём витые серебря¬
ные колечки, прилаживать их к налобным венцам. Еле
высидели, пока отец не облизал и не положил ложку,
нарочно медля и хмуря над смеющимися глазами густые
низкие брови. Тогда только кинулись к сундукам — с
визгом, с писком, со смехом. Славные всё же девчонки.
Дал бы им повелитель Род хороших мужей...Я посидела у них ещё немного. Другие люди редко
шли сюда просто так, без поломанных ножниц и выеден¬
ных работой серпов. Кузнецам много ведомо потаённого,
с кузнецом хлеб-соль водить, что с волхвом, дружба друж¬
бой, а скажет словечко — как раз на любимый нож нале¬
тишь! Так судили в нашем роду, да я уже говорила. Не
мне было оспаривать прадедовскую осторожную мудрость,
но сама я здесь зла не видала. Как и в лесу.Пока собирались близняшки, зашла речь о варягах и
о Яруне с друзьями. Вот ещё почему я любила бывать у
кузнецов: здесь со мной рассуждали как с умной, никогда
я не слышала — цыц, бестолковая девка, твоё дело мол¬
чать.—	Разума нет у Яруна, — сказал старший сын хозяи¬
на, и отец с братом согласно кивнули. — В двадцать лет
нет и уж не будет. Собрался петушок с лебедями через
море лететь. Слыханное ли дело?Я смолчала, конечно. У кузнецов была своя правда.
Правда неколебимо вросших цепкими корнями в свой
очаг и ремесло. Ни зависть, ни любопытство не выдернут
этих корней, только беда, а беда и дерево заставит ша¬
гать... Наверное, эти-то корни пронизывают насквозь всю
нашу жизнь, держат её, как землю, не позволяя расплыть¬
ся обрывистыми оврагами... Корни рода и племени, глу¬
бокие корни отчих могил. Кажется, именно у кузнецов я
впервые подумала так о людях и жизни и огорчилась.
Мои корешки подмывало больше и больше, ударит волна
и опрокинет в быструю речку, повлечёт незнамо куда...Когда я высадила из лодки близняшек, у нашего тына
уже стояли ребята и девушки, собравшиеся для посиделок.
Веселились, сыпали задорные прибаутки. Иных я хорошо
знала, иных — едва по имени. Луна сияла над лесом. Так32
ведётся: утром и днём хозяйничают старшие, ночью и
вечером — молодёжь. Был там и Ярун. Он поздоровался
со мной, похвалил добычу. Я стала показывать ему гусей
и тут увидела: какой-то молодой Словении, отцовский
сын, вытащил ножик и, похваляясь перед девчонками,
дважды с силой метнул его в Злую Берёзу.И помстилось внезапно: не кору — мою кожу проткну¬
ло пущенное остриё! Так глумятся над связанным плен¬
ником, за которого некому постоять. Видение нагого из¬
раненного тела мелькнуло перед глазами... Я шагнула к
парню, перехватила занесённую руку:—	Что творишь! Вот тебе тын, столпие мёртвое, в него
кидай.Я испортила ему третий бросок, и он разобиделся.
Подобрал нож, фыркнул и вновь повернулся к берёзе,
нарочно у меня на глазах. Тогда я взяла его за локти и
приложила о дерево. Не сильно, так, чтобы на миг задох¬
нулся. Вокруг нас мигом замолкли, невозмутимый Мол¬
чан и тот поднял шерсть на загривке. Я подобрала гусей
и пообещала:—	Гляну потом, ещё попортишь — шею сверну.Он обрёл дыхание и закричал вслед, когда я была уже
в двадцати шагах. Я не помню, что именно он кричал.
Что-то срамное, скверное про меня и варягов. Нежату
зачем-то приплёл и Славомира. Да. От подобного я всегда
будто глохну и не могу потом вспомнить обидевшие
слова, да и не для чего, если подумать. Что ковырять
коровью лепёшку, перешагнуть её или с дороги убрать.Ярун метал глазами туда и сюда, от своих не хотел
отбиваться и со мной ссориться не хотел. Но когда я
оглянулась, он кинулся к парню и сгрёб в охапку, заго¬
раживая собой:—	Зимка, не тронь!..Он говорил потом, ему показалось, я поднимала руку
к ножнам. Это он зря. Не так скора я была на расправу.
Я умела драться и синяков, верно, наставила бы, но уж
ножом...Дома мать взяла у меня дичину и немедленно захло¬
потала:—	Ешь, солнышко, да иди поскорее.Она уже разложила на лавке новенькую рубаху, клет¬
чатую понёву и весёлые зелёные бусы. Я ответила с тя¬
жёлым предчувствием ссоры:—	Не пойду... радости нет.2 11 Семёном33
До света сидеть нос к носу с обидчиком — этак недол¬
го и всю беседу испортить. Но как объяснишь, как рас¬
скажешь, почему не пожалела кулаков за Злую Берёзу?..Я ждала крика, но мать тихо всплеснула руками и села
на лавку. Сейчас заплачет: за что, мол, наказание?.. На¬
верное, я покорилась бы. Мать ведь. И вон сколько седи¬
ны в голове, зачем добавлять. Но не успела я раскрыть
рот, как передо мной злым лешачонком встала Белёна,
затопала:—	От сватов в лес бежишь, одного Молчана целуешь
вонючего! Тебя зная, на меня кто поглядит? Тебя по
матери берут, по отцу, а нас по тебе!—	Что? — спросила я, собираясь дать подзатыльник, и
тут мать закричала тоже:—	Права Белёна! Права!..Младшие сестрёнки дружно заревели, а мать продол¬
жала:—	В доме живёшь, а о доме не думаешь! О себе об
одной, бессовестная!..Любимое у неё это было слово — бессовестная. Отве¬
чать я не стала. Да что отвечать. Безмерная усталость
навалилась разом, сковала во рту язык. Я дёрнула с гвоз¬
дя шубу и вышла за дверь. Шуба была когда-то взята у
медведя, боровшегося в малиннике с дедом Ломком. И
когда я легла в клети и закуталась, показалось — обнял
дедушка, погладил по голове...7Другая моя сестрица, родившаяся Белёне вослед, вов¬
сю тянула за ней. Тоже прикладывала бодягу к щекам,
чтобы ярче горели. И тоже фыркала на меня, если рот
ничем не был занят. Морошка, впрочем, ей нравилась. И
голубица, которую я носила из леса. И земляника, выдер¬
жанная в меду. Самый пакостный возраст: женское уже
пробудилось, сил, как у годовалой телушки, а ума нет и
в помине.Меньшие были не таковы. Может, до времени. А мо¬
жет, не зря говорят люди — доброй души на торгу не
прикупишь. Я уже засыпала, когда рядом шевельнулся
Молчан и от двери дополз шепоток:—	Да спит она...—- Не спит, сопела бы, если б спала.Они заспорили громче, и я подала голос:—	А ну, это кому там неймётся?34
Сестрёнки мышатами брызнули вон, потом вернулись.
Я села, раскрыла необъятную шубу:—	Ладно уж... Чего надобно, стрекозки?А честно сказать, было мне тогда совсем не до них.
Сидела всеми обижена и перед всеми виновна, сама себе
не мила. Одного хотела: заснуть, про всех позабыть и
меня чтоб все позабыли. И на вот тебе, бежит котёнок
пушистый, катится колобком, мурлычет, в ногах трётся
доверчиво... не сапогом же его.Малявки мои сперва хитро помалкивали, но я-то зна¬
ла — не ночлежничать сюда забрались.—	Ну? — встряхнула я обеих и пощекотала сквозь
шубу. — Почто спать не даёте?Они залились, как два бубенца. Поняли, сестрица гроз¬
ная не прогонит. Маленькая выглянула из шубы, как из
норы, глазёнки блестели:—	Баснь расскажи!..Ну, так я и думала. Я ответила тем же таинственным
шёпотом:—	Какую вам, луковки?Они потолкали друг дружку, потом разом выдохнули:—	Страшную!А сами на всякий случай прижались ко мне потеснее.—	Жила-была девка, — тихонечко повела я дедушкину
любимую баснь. — Звали ее Пригляда. А была Пригляда
красавица...Младшая немедленно перебила:—	Как Белёна?Я отмахнулась:—	Куда Белёне... Так вот. Пошла раз Пригляда с по¬
дружками сеять репу на дальней пожоге... Зимой озорова¬
ли там лютые волки, а водил тех волков зеленоглазый
бирнж-одинец, а и не брали его меткие копья, не язвили
стрелы калёные. Даже заговором унять никто не умея.
То-то Пригляда с девками страху набрались, пока дошли!
Одни шли, без парней. У них там репу тоже сеяли раз¬
девшись, затем чтобы земля приняла женскую силу и
хорошо родила...Сестрёнки крепко держались за меня в темноте. Только
про волка к ночи и говорить, да что поделаешь, начала,
надобно кончить.—	Стали они сеять, а страх тем отгоняли, что завели
песню погромче. И вдруг смотрит Пригляда — идёт к ней
из чащи добрый молодец и улыбается, а у самого на2*35
плечах плащ серого меха и глаза зелёными искрами по¬
сверкивают!.. Подружки как глянули, как завизжат, как
наутёк порскнут!.. Пригляда за ними, да трёх шагов не
пробежала, обмерла с перепугу, ножки резвые подломи¬
лись. Много ли времени минуло, открыла глаза — лежит
себе никем не обижена и даже рубашкой прикрыта, а
вокруг никого, а по всему-то полю волчьи следы... С той
поры сделалась Пригляда задумчива. Поняла — полюбил
ее одинец, свататься приходил...Наверное, я долго молчала. Младшая подёргала за руку:—	Не томи, Зимушка! Далыпе-то что?—	А вот что. Ушёл и как сгинул, не видел его больше
никто и не слышал. А санным путём заслал сватов жених
богатый, Пригляду и сговорили, опомниться не поспела.
Привезли её во двор к жениху, и только вошла, глядь —
лежит под забором сер волчище, на шее цепь крепкая, а
перед носом миска с помоями...Старшенькая не выдержала, ойкнула. Младшая запол¬
зла мне на колени,—	Жених-то и говорит ей: потешимся, собак пущу на
него. Смолчала Пригляда, а сама в ту же ночь пробралась
и ошейник с волка сняла, от жалости всю боязнь расте¬
ряла. Он руку ей лизнул — и скок через тын. Утром
хватились, ан метель загуляла — какая ловля, какие сле¬
ды! Добро, стали ладить свадебный пир. Пригляда уже и
косу оплакала. И вот тут...Девоньки мои дышать забывали от страха и любопыт¬
ства.—	И вот тут, только хотел было жених Пригляду по¬
целовать, завыло за стенами, заплакало. Злые псы хвосты
поджали, под лавками спрятались... Оттолкнула Пригляда
немилого и как кинется в дверь, в самую заметь, в одной
рубашечке браной, без рукавичек, без шапки...Теперь носами хлюпали обе. Младшенькая все же ре¬
шилась:—	Ну, Зимушка, далыпе-то что? Не замёрзла Пригляда?—	Мёрзнуть не больно, —* сказала старшая рассуди¬
тельно. — Как будто заснёшь.Я покрепче прижала к себе сразу обеих, в точности так,
как меня саму когда-то прижимал к груди дедушка, собой
заслонял от страха и темноты.—	Бежала, бежала Пригляда... не стало ей моченьки,
сапожки в снегу потерялись, платьице об острые сучки
изорвалось. Стала уже её метель укрывать пуховой пери¬
ной, как вдруг сквозь сон слышит Пригляда, окликает её36
голос знакомый, отозваться велит. Собралась она с сила¬
ми, крикнула, согнала смертную дрему... Глядь, а над нею
зеленоглазый стоит. Наклоняется, на руки поднимает...—	Это ей во сне приблазнилось? — спросила старшая.—	Нет. Въяве было.Тут я подхватила сестрёнок вместе с шубой и пошла
через двор. Они поняли, что басни конец, и дружно за¬
ныли:—	А потом что? Про свадьбу-то расскажи!—	Свадьбу вам, — я усмехнулась. — Я там не была,
медов не пила. Знаю только, он ей сказал: подле тебя
сердце оттаяло. Так-то вот, а теперь шасть на полати, да
не топочите, негодные!Даже не знаю, кто кого больше потешил, я сестрёнок
или сестрёнки меня, кто возле кого больше согрелся. Я
вернулась в клеть и, помню, подумала: а может, не так
всё и плохо, не такая крутом печаль беспросветная? Я
улеглась и сонно уже подумала: кабы мать мне уши не
оборвала за такие-то сказки. Скажет ведь — сама вредо-
умствует, и малых туда же...Молчан вскочил с низким ворчанием, когти скрипну¬
ли по берестяному полу. Я открыла глаза и услышала:—	Зимка, спишь?Ярун. Молчан тоже узнал его и улёгся, вздохнув. Я
недовольно отмолвила:—	Сплю!—	Ты вот что, — сказал Ярун. — Тут при мне Соболёк,
ну... который лаял тебя. Прощения просит.Я спросила во тьму:—	Сам выдумал или подсказал кто?За стеной завозились, кашлянули. Ярун и вправду был
не один. Я сказала злей, чем хотелось бы:—	Дадите, что ли, поспать!Я лежала и думала. В детстве мне метилось — у каж¬
дого есть Тот, кого он всегда ждёт. Потом подросла,
поняла: це у каждого, лишь у немногих. Спроси семерых,
шестеро брови сведут — что ещё за диво неслыханное?
Мое вешнее солнце было бы им огоньком на болоте,
ведущим в трясину с проторённой, надёжной тропы. А
мне их ясная жизнь была вовсе не жизнью — сном тяж¬
ким вроде того, что мучил Злую Берёзу... Не могу лучше
сказать.И ещё. Хороша баснь, покуда баешь её впотьмах ма¬37
лым сестрёнкам. А наяву поди так поживи! Моей, может,
Пригляде всех меньше досталось. Зря, что ли, в любой
басни реки огненные вброд переходят, сапоги железные
стаптывают, короваи медные изгрызают?.. Так-то вот.
Торной тропкой и легче оно, и много бесстрашней. И
пальцем в тебя не тычет никто.Не таких, как я, гнули, смирят и меня. У самой разума
не достанет — стрыя-батюшку призовут, чтобы сломал.
Усовестят, хоть вот за Соболька. Дому подпора нужна,
роду продление. И через двадцать лет, в серый пасмурный
день, я с трудом вспомню нынешнее: да было ли, вправду
кого ждала? Радугу видела впереди?..Что-то во мне восставало, отчаянно спрашивало — не¬
ужто вотще легла в душу дедушкина давняя баснь, а
нынче всплыла, сама излилась глупым сестрёнкам? И,
может, в них ещё когда прорастёт?.. Зачем живу, как не
затем, чтоб стереть пудовые железа и лесами, гиблыми
топями пробиться к Тому, кого я всегда жду?..Мать бессовестной меня называла. Правильно называ¬
ла. И Белёна права. Я за баснью вздумала потянуться. А
о доме, о сёстрах, о матери родившей... Бессовестная и
есть.Я обняла Молчуна, и он лизнул меня в щёку, утирая
бегущие слёзы. Хваталось деревце корнями за бережок,
клонилось, остаться не могло и падать боялось, а волны
знай подтачивали, подтачивали...8Вот так кончилось лето. А потом чередой пошли ту¬
манные дни, когда трава ещё зелена и свежа, но в воздухе
реет предчувствие инея. Были, конечно, ослепительные
золотые рассветы, но редко. Осень выдалась дремучая,
слякотная и кромешная. Только ведь и тут у меня всё
было не как у людей: мне нравился заунывный осенний
дождь. Нравилось сидеть у ласковой каменки, слушая
шуршание и топоток в пожухлой траве на крыше избы.
Задумаешься, глядя в огонь, и покажется: это собрались
к теплу маленькие существа, которым мы оставляем кра¬
юшки у родника, у скрещения троп, у края болота... Не¬
вольно помстятся озябшие лешачата, жмущиеся напосле¬
док к жилому углу. Тоже страшно небось засыпать на
целую зиму. Лесная сила крепче нас помнила времена
мёртвого солнца, когда год за годом не приходила весна...
Сбудется ли на сей раз?38
А всё-таки славно было возвращаться домой на исходе
хмурого дня, чавкая промокшими поршнями и неся от¬
борную — ягодка к ягодке — красавицу клюкву. До сего
дня вижу тучи, мохнатые, плывущие по самой земле, по
окутанным мглой вершинам деревьев. Вижу взъерошен¬
ный загривок Молчала и чую, как медленно крепнет вда¬
ли добрый запах натопленного жилья...Злая Берёза проскрипит сорванным голосом, тяжко
качаясь под ветром, дующим с моря. Мать вскочит и
заахает, порываясь снимать с меня неподъёмный кузов и
на ходу выговаривая: дитятко неразумное, ведь надо¬
рвёшься когда-нибудь, Род тебя сохрани!..А я молча спущу ношу на пол и не подам вида, хотя
бы на плечах ещё с прошлого раза чесались кровоподтёки.
Вытащу неразлучный топорик, спрячу под лавку. Отожму
одежонку, натяну сухую рубашку да вязаные копытца и
усмехнусь, глядя, как лакомки-младпше подсаживаются к
кузовку, запускают пальчики под плетёную крышку...Боги требовательно взирали на нас со своих мест в
красном углу. Закопчённое дерево хранило прикосновение
прадедовских рук Богам хорошо было в нашей избе,
подле честного печного огня. Грелся меж ними и мой
Бог, доверчиво глянувший когда-то в глаза мне из сухого
сучка под обжитой ёлкой... Я только чуть помогла ему,
выпустила из наплывов коры. Теперь он сидел у печи,
когда я была дома. А если шла в лес — отправлялся со
мной в кузовке, у правого плеча. Хоть за море с ним.В тот год всё было по-прежнему и всё-таки не вполне.
Сказывала я про спесивого молодца, в лужу споткнувше¬
гося? Ведь нашёл в конце концов виноватого, сыскал, на
кого свалить неудачу. Удивительно было бы, если бы не
сыскал. А ещё удивительней, если бы виноватой вышла
не я.Стало быть, я пугала Мстивоя Ломаного пернатой
стрелой по собственной дури, а не по дядькину слову. А
если по слову — могла бы сама прежде смекнуть, что с
того будет. А уж вторая-то моя стрела — в родные воро¬
та!.. Что говорить. Всё припомнили: гордость невмерную
и то, что спуску никому не давала. И то, что горазда была
мечтать незнамо о чём, лишь о роде не думала, никак
замуж не шла.Созревший нарыв к худу ли, к добру, а должен был
прорваться...з»
Наступила зима.В один из морозных коротеньких дней, когда солнце
едва раскрывало над соснами красный заспанный глаз,
мы с матерью и старшей дядькиной женой растворили
хлевы и вытолкали на устланный соломой двор всю жив¬
ность: коров, коз и свиней. Длиннорогий чёрный бык,
сын свирепого тура, упёрся было, чуя мороз, заревел,
ударил копытом. Пришлось угостить его хлебцем, шеп¬
нуть в мохнатое ухо, шлёпнуть легонечко, выпроваживая
во двор. Кроткие бурёнки вышли доверчиво, зная — ни¬
кто не обидит. Белый пар пошёл из влажных ноздрей,
заклубился над спинами.Ускочив на малое время в избу, я вновь изникла чу¬
довищем: в шубе мехом наружу и с лицом, измазанным
сажей. Я тихо, цепко пошла вкруг двора, посолонь обходя
сгрудившуюся скотину и пряча за спиной верный топо¬
рик. Я была рысью, напрягшейся перед прыжком. Я
смотрела зорко, как на охоте, и не сводила глаз с туман¬
ного пара, тянувшегося струйками вверх. И, как на охоте,
ничто не избегало моих глаз. Я отётливо видела гибкие
серые тени, мелькавшие, тщетно пытавшиеся ускользнуть.
Это скотьи немочи и хворобы, те, что мухами вьются
подле живого, метались в испуге, вытянутые из хлева на
ядрёный чистый мороз...Мудрые пращуры знали неколебимо: нет спасения не¬
чисти от топора в женской руке. В обычные дни меня
совсем не хвалили за то, что носила его, но когда весе¬
лятся или свершают обряд — всё наизнанку. Я уже и не
помнила, на котором году впервые сподобилась оберегать
скотину зимой, однако после того мне не было смены. Не
оплошаю ли ныне?Я трижды обошла двор. Струйки пара густели, завива¬
ясь колечками. Я стискивала топорище до онемения, до
боли в ладони. Я ждала наития, и Боги не предали, сошли
ко мне и взяли мои руки в свои... Так охотник целится в
бегущего зверя. Кто подсказывает ему, его пальцам на
тетиве?Топорик сам собою взлетел из руки и понёсся, враща¬
ясь, сквозь облако пара, сквозь самую гущу теней. Отча¬
янный крик, неслышимый обычному уху, перепугал сон¬
ных Леших в ближнем лесу, навеял страшные сны. Про¬
свистев над самыми коровьими спинами, топор оставил
в облаке рваный крутящийся след и со стуком врубился
в стену хлева. Я могла расколоть сучок в бревне за двад¬
цать шагов, — мать, правда, говорила, нечем тут хвастать¬40
ся. Я сдвинула шапку и утёрла лицо снегом, смывая
жирную сажу. Белый пар всё так же вился над скотиной,
но теперь этот пар был светел и чист и легко поднимался
кверху, прямо в морозную дымку небес. Никто больше не
прятался в нём, не грозил нашим кормилицам, не разе¬
вал над ними ядовитую пасть... Если уж захворает какая,
то разве приблудной, пришлой болезнью. Да и та не скоро
проймёт.Даждьбог немигающим глазом смотрел из-за вершин,
а во мне играла смелая, праздничная, задорная сила —
как всегда, когда преодолён труд и мнится, будто иначе
быть не могло, и хочется посмеяться над собственными
сомнениями и страхом, и даже чуточку жаль, что испы¬
тание уже позади: повторится ли ещё раз такая победа,
такое ощущение крыл за спиной?И столь было мне хорошо, что, пожалуй, я нисколько
не удивилась бы, если бы по снегу вдруг проскрипели
незнакомые лыжи и вышел из леса... через старое поле,
мимо Злой Берёзы...—	Я в баню с тобой идти застыжусь, — хихикнула
Белёна, когда я лаской и уговорами заводила в стойло
быка. — У тебя борода вырастет скоро...Румяные щёки и нос её были густо сдобрены топлё¬
ным гусиным жирком — не приведи Рожаницы, прихва¬
тит морозом, вдруг шелушиться начнут. Мать не одёрнула
злоязычную, не шлёпнула по губам. Она опять была с ней
согласна. Даже шагнула вперёд, приготовилась защитить
от лютой сестры. Бедное дитятко: ни тебе сватов прини¬
мать, ни тебе на беседы, принарядившись, пойти, пока я,
старшая, не сговорена со двора...Нет, не выйдет никто из лесу, через старое поле. А и
выйдет, кабы не случилось с ним здесь чего недоброго.
Может, об этом и говорила мне Злая Берёза, да я понять
не умела. Крикни мне кто тогда — убегай, сейчас в дерево
превратишься! — я бы не пошевелилась. С мужем-берё-
зой рядышком встала бы, протянула ветви, заплакала...Вот так, а только что думалось — шагну шаг и полечу...Мать потом меня отругала. Нечего нос воротить, когда
все люди радуются, ну и что, что Белёна, Белёна правду
сказала. Или,.мод, правда уж все глаза исколола?..Вечером собрали жертвенный пир, и я сидела на том
пиру и молча жевала коровай, который перед тем сама
испекла. Пышный, ласковый коровай был горек во рту,
но Богов обижать не годилось. Нелегко без них людям,41
худо и Богам без людей. Что голове без плеча, что телу
без головы...Потом я часто возвращалась мыслями к той вечере и
припоминала, как поглядывал на меня стрый-батюшка
Ждан, сидевший во главе пира, на резном прадедовском
стольце. Моя ссора с Белёной не минула его глаз. Я ему
была братучадо, Белёна — рожоное детище. Он долго не
смел меня поневолить, беда, коли дедушка осерчает, при¬
снится нахмуренным, а то замкнёт чрево новой жене... Но
где же было смекнуть, что именно тогда он решил: ох
волю девка взяла, будет уж, пора и крылья подрезать!9У каждого случаются дни, когда ну ничего не выходит.
Срывается с крючка красавица щука, почти уже вынутая
из воды, клёкнет пышное тесто, из рук падает любимый
горшок, и хорошо, если не с горячими щами. Невольно
покажется, будто желают тебя не то чтобы сгубить —
донять, довести до злых слёз... предупредить? В прежние
времена, когда мир был моложе и краше теперешнего,
люди лучше умели разгадывать, о чем вещали им из-за
черты.Я сидела на пороге клети, сунув нош в сапогах тёпло¬
му Молчану под бок, и костяным стругом выглаживала
древки для стрел — это дело у меня никогда ещё меж рук
не валилось. Стружки лёгкими пушинками опадали на
снег. Иногда я нарочно роняла их на чёрный пёсий нос.
Молчан утирался лапой, не просыпаясь.Я думала о варягах и об их Варяжской земле... О ней
у нас всегда говорили — за морем, хотя гуда можно было
доехать горой, сухим путём. Не то что в Северные Стра¬
ны, про которые толком не ведал никто, остров или ма¬
тёрая суша. За морем — потому, что к варягам и от
варягов всегда ездили на кораблях, минуя густые берего¬
вые леса, болотные топи и жадных лихих людей... Море,
конечно, тоже шутило тяжкие шутки, но мореходы в Ва¬
ряжской земле рождались отменные, умели с ним сла¬
дить, мы сами в том убедились.Племён там жило не меньше, чем в наших лесах.
Вождь Мстивой, Славомир и половина людей были ваги-
ры, на их языке это значило — мужественные люди.
Вагиры сидели на западе Варяжской страны, рядом е42
датчанами, и люди рассказывали — жестокие дела порою
творились там, в сумежных лесах... не вдруг объяснишь.
Ну, как если бы весь стала резать корелов, а корелы —
словен, и не разобраться уже, кто первый обиделся. Там,
в Старграде, был прежде Рюриков стол.Как звали грозного князя, знали немногие побратимы,
верные блйжники, мешавшие кровь в серебряной наше.
Всем прочим хватало имени его рода. А род восходил к
яро-белому Соколу, да не простому — к самому Рарогу,
Птице Огня!..Сто лет назад ни один человек не смел сказать своё
имя, чтобы не попасть в лапы беде, мало ли кому слу¬
чится подслушать. Теперь это касалось больше вождей, не
зря жаловались старые люди, мол, всё измельчало. Вот
и варяг-воевода открыл нам лишь прозвание — Мстя¬
щий Воин, Мстивой. Дознайся мы его тайного имени,
чего доброго, вздумали бы порчей испортить, да не его
одного, он-то сам мало чего боялся — дружине не было б
худа......А ещё в Варяжской земле жило племя, рекшееся
лютичи, или вильцы, — не надобно толковать, и прозва¬
ли, скорее всего, напуганные враги. И ещё иные, не тише.
И от века ездили к нам, избы ставили в Ладоге и окресь...
В Ладоге, если не врали, у всех вятших людей была за
морем родня, своя кровь. Кого же было позвать князю
Вадиму в подмогу на северных разбойников-мореходов
как не другого славного морехода — князя варяжского... и
притом самого словенина вполовину, по матери...Я вскинула голову, когда ко мне подошла мать. Нака¬
нуне я принесла несколько зайцев, а нынче на весь двор
пахло печевом — не пирожка ли надумала поднести? Ус¬
пело, помню, мелькнуть: и впрямь скоро вырастет борода,
девке место в избе, во дворе — мужская работа...—	Беги, дитятко, — проговорила мать торопливо. —
Стрый-батюшка ждёт, велит поспешать.Вот те и пирожки, подумала я, поднимаясь. Может,
один ухвачу, когда возвращусь. И зачем бы это я нужна
была дядьке. Не иначе решил лося добыть. А не то по¬
шлёт нас с Молчаном за волком на шубу, на одеяло. Уже
обметая ноги в дядькиной влазне, смекнула: для такого у
матери был слишком значительный вид. А может, сани
собрали, везти оговорённое в Нета-дун?.. Ну, а я тут при
чём? Ладно, скоро узнаю.43
Я толкнула дверь и вошла. Дядька за что-то выговари¬
вал старшему сыну, и я, чтобы не мешать, юркнула спер¬
ва в женский кут.Там у светца сидела с шитьём самая младшая дядьки¬
на жена, пригожая и молоденькая, на три лета младше
меня. Она подняла глаза и улыбнулась, робко и ласково.
Мы баловали её и любили, но меныпица в семье всегда
вроде чернавки, уж во всяком случае, пока не родит пер¬
вого сына. Не при нас это заведено и даже не при наших
отцах, не нами окончится.Дядька взял её совсем недавно, нынешней осенью. Пу¬
скай, мол, все видят — вождь рода не одряхлел.. Вождю
нельзя одряхлеть, кто становится равнодушен к жене, уже
больше не может дать своим охотникам удачу в лесу,
земле — плодородие... А умрёт — юная жена отойдёт
старшему сыну, ведь она ему не мать.Теперь её живот понемногу круглился, и в улыбке
светила тайная гордость: кто угоден Богам более женщи¬
ны, несущей в себе новую жизнь!Дядькина болыпуха обнимала её за плечи, по-материн-
ски нашёптывала на ушко. Я подсела с другой стороны,
и меныпица прижалась щекой к моей щеке, холодной с
мороза:—	Зимушка... скоро счастлива будешь!Моя рука, потянувшаяся к шитью, остановилась...—	Зимка! Где ты там! — окликнули из мужского угла.Я не помню, как поднялась и обошла печь. Хотелаоблизнуть треснувшую губу, но язык был шершавым.Дядька Ждан тогда проводил свою сорок шестую
осень, и к его волосам прилипло уже порядочно снега.
Был он крепок и кряжист. Здоровенный женатый сын
стоял перед ним с малиновыми ушами, не смел поднять
глаз.—	Сговорил я тебя, беспутную, — сказал дядька и при¬
стукнул кулаком по колену. — Благодари!...всё, мёртвым голосом сказал во мне кто-то другой.
Вот и всё.—	За кого, батюшка?.. — спросила я еле внятно, так,
что дядька даже подался вперёд, прислушиваясь, что ле¬
печу. Девки редко отваживаются прямо спросить — за
кого. Убегают с жарко и сладко колотящимся сердцем и
лишь после, окольными путями выпытывают, кто суже¬
ный — тот ли, с кем миловались, с кем у святых ракит
о любви толковали на великом празднике, в короткую
летнюю ночь?44
—	За Соболька, — ответил дядька сердито. — Званко
Соболек за тебя, перестарку, вено дает. А впору бы и с
приплатой нос отвернуть!Я не знаю, может, я действительно благодарила. Во
всяком случае, ни слова поперёк не сказала. А что тут
скажешь, если прабабки мои поколениями благодарили
старейшин и радовались, что не обошла судьба, что всё
будет как у людей...Молчан вскинулся на дыбы, заглядывая в лицо. На всё
готов был ради меня и скулил, не в силах помочь. Потом
бросился к клети и выволок за ремни мои лыжи. Ду¬
мал — в лес побегу, разгонять тоску и обиду. Прежде я
часто так делала. Теперь, верно, даст нам Соболёк поле-
совничать... Вот ведь чья воля будет теперь надо мной!
Соболька!.. Я вспомнила, как он метал нож в Злую Берёзу.
Покорюсь — и сама переломлю в себе что-то, чему уже
не срастись. А не покорюсь... У нас так об умерших
говорили: ушёл из рода совсем!Негнущиеся ноги перенесли меня через двор — к избе,
потом в избу. Сестрёнки смотрели молча и так, словно в
первый раз видели. Верно, мать рассказала. Младшие по¬
няли только, что басней им теперь не дождаться и бере¬
стяных кукол чинить будет некому. Зато Белене обещан
был праздник, сияла, ровно кто загодя песочком начи¬
стил. А над их головами, на гладких брёвнах стены, на
деревянных гвоздях висел дедушкин славный подарок:
мой лук.—	Вот девку вашу, стрелять мастерицу, я сам первый
бы взял...Давно произнесённые слова отдались так ясно, что я
едва не оглянулась, ища говорившего. Славомир. Славо¬
мир и варяги. Братья названые друг другу и всем, кто в
отроках перемается и в дружину войдёт... Вот, стало быть,
какое решение с лета крепло во мне, чтобы отлиться в
ясную мысль только теперь.Молчан подвывал и скрёбся за дверью. Мать просле¬
дила мой взгляд.—	Доченька, сказала она и опустилась на лавку,
прижимая руку ко рту. Я не ответила.Я притащила кузов и раскрыла сундук, где зачем-то
копила приданое — вязаное, тканое, шитое. Сундук был
устроен по-весски, кадушкой, не пропадёт и в пожаре,
повалил на бок да выкатил... а хоть бы и пропал!45
Я безжалостно выкидывала на поя добро. И наконец
вытащила два узорчатых платья. Остального не жалко, но
с ними, хоть режь, разлучиться я не могла. Я их шила с
мечтой показаться Тому, кого я всегда ждала... Званко
Соболек — выговорить-то смех!..Когда платья спрятались в кузовке, Белёна тоже что-то
почуяла и взвизгнула, подхватываясь на резвые ножки:—	Вот батюшке расскажу!А была ведь и ласковой, и любопытной, подумала я
устало. Была ведь...—	Сиди, — приказала я ей. Не особенно громко, но её
приморозило к лавке. Умненькая, она ещё смекнёт свою
выгоду и вдоволь пороется в сундуке. Но это после. Те¬
перь пускай посидит смирно да помолчит хотя бы со
страху.А кто-то другой во мне продолжал трезво наблюдать
со стороны, и вот что удивительно: сколько уже раз я
мнила себе крик и плач, через которые надо будет сту¬
пить, а то и погоню... и как без затей всё совершилось,
когда срок наступил. У меня хватило рассудка удивиться
и ошалело подумать — а точно ли надеялся дядька сбыть
меня за Соболька? Может, на то и расчёт был, что из рода
уйду?Я собиралась, как на охоту, вся разница — два платья
на дне кузовка, да мать не остерегала уходить далеко, а
младшие не упрашивали принести из леса белочку... И
ещё не поздно было остаться. Или правда, что ли, на¬
ведаться в чащу, побродить денёк-два — и назад... к Со-
больку...Мать смотрела на меня молча, беспомощно обмякнув
на лавке. Наверное, тоже толком не верила, что я ухожу
насовсем. Из рода навек, за край, откуда не возвращаются.
Глаза видели, а сердце не понимало. Беспутное, а всё же
дитё, как оторвать от себя, как навсегда отпустить? А не
отпустить как? В первый раз я не спрашивала позволения.
Я была ещё здесь — но уже шагнула из круга, где властно
её, матери, слово, и печной огонь меня больше не грел.
Без меня он не погаснет. Все это чувствовали. Я взяла
своего Бога и посадила под плетёную крышку.Уже одетая, в меховых штанах, с луком у левого бедра
и с кузовом за спиной, я наклонилась к матери и обняла:—	Белёна у тебя теперь старшая.Вот когда она, вскочив, всплеснула руками, заплакала,
и я незыблемо поняла, что никуда не уйду, не смогу
бросить её, и Соболёк показался не столь уж немилым,46
подумаешь, Злая Берёза, чего не взбредёт заждавшейсяДУРе-	„ ^ .Мать подхватила кругленьким лубяной короб с пирож¬
ками, высыпала их, румяные, в тряпицу, стала завязывать
неверными, противящимися руками. Дитятку для дальней
дороги. Значит, уйду. Я расцеловала сестрёнок, всех четы¬
рёх, и даже Белёна смотрела снизу вверх испуганно и
чуть ли не виновато... Ничего. К завтраму позабудет.Куда побежать, если не на дедушкину могилу? Кому
другому поплакаться, у кого ещё совета спросить?..Буевшце было устроено опричъ жилья, нарочно в та¬
ком месте, чтобы вела тропка и к нам, и к кузнецу, и к
иной дальней родне. Когда садились здесь жить, нарочно
сговаривались, где станет первая почитаемая могила, сам
пращур назначил сынам, где ставить погребальный кос¬
тёр, где сыпать курган. Пока нет могилы, не знают люди
земли и земля не знает людей.Я долго сидела в холодном снегу среди голых рябин...
Летом всё по-другому, летом вокруг звенит весёлая
жизнь, и мстится — мёртвые чутко дремлют в земле и
сквозь дрёму улыбаются отзвуку праздника... Что там
зимой, когда спят крепким сном Лешие, Болотники и
Полевики? Наверное, мёртвые тоже пробудятся ближе к
весне, когда во всех дворах загорится высоко наваленная
солома, обогреет слетевшиеся тени...Рядом с дедушкой лежал и отец, но отца я помнила
плохо. И думала: что скажет дедушка, услыхав, как я сама
отреклась от печного огня? Из рода извергнулась?.. Отзо¬
вётся ли, пожелает ли признать внучку любимую?..Шепчущая позёмка бежала по моим сапогам, снежин¬
ки застревали в меху, ложились на сдобные щёки несъе-
денных пирожков... Мёртвые любят, когда живые веселят¬
ся, едят и пьют у могил, но я в этот раз не могла куска
откусить. И мыслила — оттолкнул дедушка, осерчал, от¬
вернулся... и замело тропинку домой, совсем замело,
больше не отыскать.Лечь бы тут да замёрзнуть! В баснях такие вот девки,
отчаявшись, гибли всеми покинуты. Нет уж. Не будет, как
в басни. Я от рода отказывалась — или род от меня, как
тогда перед варягами? Я кривым сучком была — или всё
дерево криво росло?... Я поднялась, глянула на низкое
солнце... Четыре морских перехода, сколько это, если
пешком? Солнце опускалось за море, мы думали раньше,
там мёртвые жили, за морем. Я видела берестяной лист,47
разрисованный Мстивоем для дядьки. Два весских охот¬
ника, отчаянные ребята, видели Нета-дун в прошлом году.
Своим путешествием они хвастались до сих пор.Молчан не сводил с меня глаз и заранее поджимал
переднюю лапу, готовясь оберегать её в далёком пути. Он
не предаст; пустится со мной за край света и будет идти,
пока не сотрёт лап до костей, пока не надсадит верного
сердца, утонув в зыбучем снегу... да и в Нета-дуне как ещё
примут, суров воевода, скажет, только пса не хватало... Я
опустилась на корточки. Хромой волкодав ткнулся носом
мне в щёку и зажмурил глаза.—	Не ходил бы, Молчанушка... — давясь слезами, по¬
просила я шёпотом. — Я вернусь за тобой... на корабле
приплыву...Он понял меня. И поверил. Он всё понимал и всегда
верил мне. Я кое-как поднялась и пошла прочь, не смея
повернуть головы. Я знала — Молчан не сводил с меня
глаз. Лыжи с размеренным шорохом несли по ровному
полю и в то же время как будто вниз с немыслимой
кручи: воет в ушах, летят за спину кусты и деревья, а
сердце мрёт ужасом и ощущением то ли падения, то ли
полёта, и не остановиться, не повернуть, не повременить...
Не могу лучше сказать!Возле самого леса я всё-таки оглянулась... Молчан нёс¬
ся по моему следу, пластаясь над снегом, выдёргивая себя
из пухлых сугробов... и столько обречённой, отчаянной
мощи было в каждом его скачке! Водилась у нас с Мол-
чаном такая забава: я бежала, он догонял, опрокидывал,
мы боролись. Может, он и теперь хотел убедить меня и
себя, что всё было игрой...Вот налетел, взметнулся в прыжке... Я не стала проти¬
виться. Молчан мигом сбил меня с ног, вдавил в снег...
притворно зарычал и вдруг заскулил, заплакал тоненько,
жалобно, как больной щенок, которого я когда-то выпаи¬
вала молоком и баюкала, нося по двору на руках...Я встала, стащила шапку и отряхнулась.—	Иди дом береги, — ровным голосом сказала я Мол-
чану. И чего мне это стоило, ведала только Злая Берёза,
все ещё смотревшая на нас издалека. Молчан поглядел
мне в глаза, опустил хвост и голову и на трёх лапах
заковылял прочь.Всё прежнее кончилось безвозвратно; меня ждал неве¬
домый грозный мир за пределами рода и неведомая
страшная жизнь. Для неё следовало умереть и родиться
вновь подобно младенцу, зарёванным, одиноким и голым.48
10Всё-таки не удалось мне тогда совсем обронить разум,
натворить неведомых дел. Лыжи сами собой понесли ме¬
ня через болото, и как же я мчалась! Полночные звёзды
только ещё разгорались над головой, когда в морозном
воздухе снова повеяло дымом, а чуть погодя открылся на
чистой поляне приземистый весский дом.Звонкие лайки вылетели навстречу из-за косого забора.
Обнюхали, узнали, обрадовались... удивились, недосчитав¬
шись Молчана. Я ни разу не приходила сюда без него.Женщина, сидевшая на полу, обернулась ко мне. Сло¬
венская мать Яруна давно переняла весский обычай: не
знала ни лавок, ни скамей, стряпала и шила летом на
половичке, зимой на тёплых шкурах у очага. А чтобы не
продуло летящим в дверь сквозняком, надевала весскую
же плотную понёву, сотканную не из ниток, а из полосок
тряпья.Она хотела о чём-то спросить, но глянула в лицо и
отступилась. Я поклонилась ей, потом отцу и младшим
братьям Яруна, вязавшим сеть по ту сторону очага. Мать
всем здесь распоряжалась, мужчины редко перечили. Так
было раньше у нас, так поныне велось во всех весских
родах. Иногда я завидовала, но потом вспоминала о ве-
синке, утопившейся накануне собственной свадьбы. Слав¬
ным охотником был жених и к тому же владел даром
вещего слова... но вот не полюбила и сердца своего не
предала. Смерть предпочла сытой жизни с немилым...
Ярун мне сказывал, как Линду, его отец, долго обхаживал
будущую свекровь, без счёта дел переделал, без числа
подарков поднёс. И добился-таки, что словенская девка
пошла за него, родила сыновей... был ли у неё Тот, кого
она всегда ждала?Мальчишки мигом стащили с меня меховой полушу¬
бок, усадили к огню. Я хотела сказать, что пришла к
Яруну, но не сказала — как села, так и уснула с горячей
чашкой в руке.Уснула — сказано плохо. Я то погружалась в тёплое
молоко, то вскидывалась в ужасе — мерещилось, будто
проспала урочный, условленный час и ничего уже не
поправить. Мне потом говорили, я открывала глаза и
лепетала бессвязно. Сама я не помню. Правду сказать,
добрым людям было чего испугаться. Они уже начали
думать, не случилось ли у нас какого чёрного худа. Потом
догадались посмотреть мой кузовок и смекнули, в чём
дело.49
Ярун ввалился в дверь весёлый и шумный и с полны¬
ми салазками рыбы. Я смутно обрадовалась ему и тут же
канула в настоящий глубокий сон. Только почувствовала,
как он на руках перенёс меня в уголок и заботливо уло¬
жил, накрыв одеялом.Он разбудил меня поутру. Подобрался ползком, погла¬
дил по щеке. Я проснулась, всё вспомнила и разревелась.
Ярун щекотал меня мягкой бородкой, нашёптывал ласко¬
вые елова. И наконец я собралась с духом и рассказала
ему, как дядька надумал отдать меня за Соболька. Расска¬
зала о поманивших меня речах Славомира, за которыми
я ударилась из дому, как за неверным эхом в лесу...—	Вон оно как; — протянул Ярун, выслушав мою по¬
весть. И я поняла, что не ошиблась, притекши к нему за
подмогой. Он сказал:—	А я у матери тогда ещё отпросился. Возьмёшь, что
ли, с собой?Люди сказывали, в стародавние времена молодые ре¬
бята женились на собственных сёстрах, радея пуще всегоо	крепости рода. Иное дело теперь: непременно везли
невест из чужой — за лесом, за топью — деревни, если
не из соседнего племени. Ветхие деды долго трясли белы¬
ми бородами, ругая беззаконные времена. Не только ведь
девок — искусниц, разумниц, славных хозяюшек — стали
на сторону отдавать. То тут, то там и всё чаще парни-
охотники, гордость семьи, челом били мир посмотреть,
себя показать на стороне. И попробуй такого решитель¬
ного не отпусти. Не в погреб же замыкать ключами тя¬
жёлыми. И шли, прибивались к ватагам отчаянных вож¬
дей, ставивших городки по озёрам, по торговым путям, у
порогов судоходной реки. А если наведывался в селение
сам такой вождь вроде Мстивоя Ломаного — вовсе на¬
пасть!..Мать Яруна заплакала, когда утром её старшенький
снова завёл речи про Нета-дун и варягов. Она-то наде¬
ялась, что полгода времени и Славомиров кулак повыт-
рясли из riero дурь... Ан не сбылось.—	Я на лодье летом приеду, — ластился надёжа-сы¬
нок. — Гостинчиков привезу...Я помалкивала, не встревая. Я думаю, добрая женщина
и так сожалела, что я накануне не заплутала в лесу, не
потеряла дороги — явилась прямёхонько в дом, налетела
сманивать ненаглядного. Да, провожали Яруна совсем не
так, как меня. У меня засвербило в носу, когда мать стала50
спрашивать, кто прогонит теперь шатуна и лютого волка,
кто вспашет пожогу, кто соберет убежавших в лесную
чащу коров? Раньше, мол, отец мог, да состарился... — тут
я покосилась на румяного русобородого крепыша, —
младшенькие малы еще, а она, бедная, совсем скоро ос¬
лепнет, глаза ясные выплачет...Ярун слушал смиренно, опустив буйную голову. Вряд
ли мать в самом деле пыталась усовестить его напоследок.
Прощальные речи для весина — что для нас вышитое
полотенце, которым веют вслед уходящим: пусть гладким
полотном стелется дорога, пусть спасёт путника любовь
оставшихся дома... Вот так, и хороша б я была, начни я
встревать.Мать Яруна сама собрала нам в дорогу лепёшек, замо¬
роженных хитро: подержишь немного на палочке над уг¬
лями костра — и будут как из печи. Сама приготовила во
дворе наши лыжи и вдруг, встав на цыпочки, совсем
по-словенски обняла нас обоих за крепкие шеи.—	Зимушка, — выговорила она, — спасибо тебе: не
один пойдёт сыночек мой несмышлёный... Будь же ему
ласковой посестриц^ю, а он тебе — побратимом...Сама сняла с его пояса двух бронзовых уточек и пере¬
дала мне. Ярун расплылся в довольной улыбке и крепко
хлопнул меня между лопаток: сестрёнка. Я чуть промед¬
лила от неожиданности, потом разыскала блестящий, о
четырёх загнутых лучах, солнечный крест и вручила Яру-
ну. Теперь в его доме меня будут встречать как кровную
дочь. И Ярун шагнёт в мою избу и сядет к столу без
приглашения — сын! А пойдут свои дети — и тоже будут
роднёй, и если случится меж ними любовь, так разве что
братская....Был у меня, правду молвить, ещё оберег, только не
женский — знамя Перуна, громовое колесо... Но то па¬
мять дедушкина, я её носила у тела. Я её не отдам.
Никому. Даже и брату.Отец Яруна и младшие между тем толпились возле, и ,
каждый таил за спиной прощальный подарок. Увидев, что
совершилось над нами, мальчишки пустились в дом: ме¬
люзга вприпрыжку, подростки по-взрослому вразвалочку.
Вернулись и одарили нас поровну. Нет, как бы ни плакала
мать, она и без первенца оставалась что за стеной. Само¬
му старшему далеко ещё было до жениховства, но ни
один не боялся заночевать в зимнем лесу. Ярун обнял
отца, поклонился матери в землю. Потрепал по меховым51
шапчонкам братишек. Строго прикрикнул на лаек, вертев¬
шихся и визжавших у ног... И пошли мы с ним со двора.Псы чуяли разлуку, их не обманешь. Они долго бежа¬
ли за нами по утреннему скрипучему снегу, заскакивали
вперёд, глядели в глаза. Ярун пробовал уговаривать, по¬
том сел на корточки и каждого расцеловал. Выпрямился
и рявкнул на неслухов уже во всё горло. И отвернулся,
скрывая дрогнувшее лицо, проводя вышитой рукавицей
по запорошенным снежной пылью глазам... Прощай, дом
родной, прощайте и вы, колокольчики знакомого леса!БАСНЬ ВТОРАЯ
ГНЕЗДО-ГОРОДОК1Опытные люди сказывают: морской переход — это
путь корабля за полсуток под парусом в лёгкий летний
денёк. Или на вёслах, когда гребцы сидят по одному и не
торопятся. Измерять путь в морских переходах — почти
то же самое, что в шагах или ещё в стрелищах. У одного
ходока шаг широкий, у другого короче. У одного стрелка
лук тугой, у другого помягче. А всё равно скажи хоть
кому: два полёта стрелы! — поймёт, не запутается. Так и
для мореплавателя морской переход.Сознаться по совести, в начале пути я всё время чего-
то ждала. Я знала — именно отсюда, с полудня, явились
когда-то прадеды прадедов, а далеко-далеко стояли могу¬
чие города и шла своя жизнь куда гуще и расторопнее
нашей. Что сделаешь! Слишком привыкла всё мерить
меркой нашего рода. Саму Землю помимо воли мыслила
кругом в несколько дней пути, посередине которого горел
знакомый очаг и стояла Злая Берёза... Минуешь невиди¬
мую черту и как раз угодишь прямо в незнаемое — как
по снежной равнине в пасмурный день, когда не видно
следов и нельзя разобрать, доколе длится земная твердь
и где уже небо!.. Оттого мнилось, не к людям идём —
прочь от людей, и мерещилась за каждым холмом лешая
изба одноглазой праматери, с незапамятных пор храня¬
щей грань между мирами умерших и живых...Мы старались не слишком удаляться от берега, чтобы
ненароком не проскочить варяжского городка. И беспре¬
дельное Нево, рано схваченное в ту зиму торосистым52
льдом, как будто шло вместе с нами, показываясь меж
кудрявых, седых от стужи деревьев. Заснеженная пустыня,
дремотно-синяя поутру, нестерпимо яркая в полдень и
тревожно-малиновая на вечерней заре... Она пугала, вну¬
шая робкой душе спрятаться, попятиться в привычный
лес... она и притягивала, манила преодолеть и взглянуть
своими глазами, какие чудеса живут на том берегу. И есть
ли он, берег тот!В праздник Зимнего солнцеворота мы с Яруном сиде¬
ли в снежной норе, слушали посвист лихой пурги и стон
леса, зыблемого до промёрзших корней. Мы больше мол¬
чали. Ярун, любивший красно поговорить, лишь однажды
начал занятную повесть о недавней рыбалке... Но помянул
милого меньшого братишку и смолк, не кончив рассказа.
Не лежало сердце болтать.Дома теперь было веселье... Славные дни, когда гасят
прежний огонь и добывают новый, живой, никаким без-
лепием не осквернённый, когда жгут этим огнём корявое,
похожее на змея полено-бадняк во славу Перуна, вновь
спасшего Солнце, и выбивают искры из горящего бадня-
ка, чтобы плодилась скотина... Сумежные дни, когда мир
пытается возродиться вместе с огнём и стать лучше, чем
был, и люди желают друг другу только добра и с нетер¬
пением ждут первого гостя: придёт удачливый человек —
целый год будет дому удача... Ничейные дни, когда всё
наизнанку, когда натягивают мохнатые шубы, скрывают
лица личинами одна другой хуже и идут со двора во двор,
топоча перед дверьми и грозно требуя от имени давно
умерших пращуров:—	Выносите, хозяин с хозяйкой, доброе угощение, а не
то сынка или дочь с собой заберём...Обижать пращуров не хочется никому: осердятся мёр¬
твые — не будет живым ни урожая, ни здоровых детей.
Щедро падает в распахнутые мешки снедь к священной
братчине — пироги, масло, сыр, калачи...Много позже, когда нам с Яруном настала пора вспо¬
минать свое путешествие — оказалось, в те дни, каждый
порознь, мы ждали одного: вот стихнет метель, и другой,
глядя в землю, тихонько скажет — вернёмся, а?..Я как следует поверила рисунку и рассказам Мстивоя
Ломаного, только приметив в лесу знаки близкого люд¬
ского жилья. Помню, больше всего нас удивило, что
здешние насельники не пытались скрыться в чащобе от53
постороннего глаза, не страшились выдать себя недобрым
гостям. Однажды утром мы нашли родничок, заботливо
расчищенный, обложенный камешками и, может быть,
поэтому никак не уступавший морозу. Родничок звенел
весёлую песенку, кувыркаясь, выбрасывая мелкие пузырь¬
ки, а на низкой ветке над ним висел берестяной ковшик
для всех, кого в эти студёные дни одолела бы жажда.Каждый весин умеет плести из бересты плотные котел¬
ки, которые можно вешать над костром и варить в них
грибы. И ложки не хуже деревянных. У Яруна заблестели
глаза: он скоро найдёт с кем поболтать. А мне показа¬
лось, что в воздухе запахло весной. День стоял солнеч¬
ный, на тихих полянах было почти тепло, и певчий гово¬
рок родничка поистине походил на щебет пичуги, принёс¬
ший вести о лете, как раз вчера собравшемся в путь,
наземь из тёплого ирия...Немного подальше мы увидели след от саней, запря¬
жённых крупным сильным лосем. След был свежий и вёл
как раз туда, куда двигались мы. Мы струсили бежать
прямо по следу и пошли краем леса, хоронясь за деревь¬
ями. Так-то верней.На залитом солнцем склоне холма стояла девушка в
пушистой шубке из чёрной лисы, такой же шапочке и
узорных сапожках... Стояла себе, запрокинув головку, за¬
сунув руки в рукава и зажмурившись. На тёмных шер¬
стинках лисьего меха, на русых прядях, выбившихся из-
под шапки, лежало густое снежное серебро. Верно, редко
случалось ей по полдня угонять прыскучего зверя. И у
меня, и у Яруна вокруг лица был мех росомахи, не
индевеющий на бегу.—	Ой, хороша!.. — выдохнул в восторге мой побратим.
Что ж, может, это и вправду была добрая встреча. Девуш¬
ка выглядела совсем безобидной, а мы уже устали боять¬
ся. Ярун оттолкнулся копьём и решительно заскользил,
пересекая ложок, разгоняясь по белой сверкающей целине.
Мне только и оставалось съехать за ним. Познакомимся,
может, вызнаем что.Посвист лыж заставил её обернуться. Глаза были се¬
рые, подсвеченные весёлой солнечной голубизной. Дейст¬
вительно, красивая девка, вот только была её красота
неуловимо чужой, не такой, к какой мы привыкли.Увидев нас, она не испугалась, не вскрикнула, не рва¬
нулась бежать. Смахнула иней с ресниц и улыбнулась. Я
вряд ли стала бы так улыбаться, наскочив в лесу на двоих54
незнакомцев, рослых и с копьями. И подумалось про
певчую птаху, выращенную в очень доброй руке, — живёт
себе и ведать не ведает, что кто-то может обидеть. На
ногах у неё были лыжи, добротные с виду, но легковатые,
не для лесов.—	Здравствуй, славница! — поклонился Ярун.—	И вы здравствуйте, добрые молодцы, — прозвучало
в ответ. Мы с Я руном переглянулись и дружно захохота¬
ли. Точили рогатину на медведя, а прыгнула — белочка.
Говорила же она по-словенски совсем как воевода. Тоже
понятно и без запинки и с тем же чужим отзвуком,
исподволь настораживающим.—	То не молодец, — сказал Ярун и отряхнул снег с
моего кузовка. — То посестра мне, Зимой Желановной
величают.Я уже сказывала, человеку не следует часто упоминать
своё имя. Уж во всяком случае не говорить незнакомцу —
я, мол, такой-то. Не ровён час, наскочишь на оборотня,
отдашь себя нечисти, вынюхивающей поживу. Всегда луч¬
ше, если о тебе скажет другой и притом постарается,
чтобы оборотень не понял, истинное имя названо или
кличка, безобидное прозвище-оберег.—	А я его Яруном зову, сыном Линду из рода Чирка,
славным охотником, — молвила я. — Мы к Мстивою
Ломаному идём, в Нета-дун. Ты, славница, не оттуда ли
будешь?—	Как не оттуда, — кивнула девушка. — У меня братья
там, они меня Велётой зовут.Бегать на лыжах Велета совсем не умела. Должно, у
них за морем лыжный ход был не в почёте. Её очень
смущало наше проворство, и оттого она только более
спотыкалась. Сперва меня смех разбирал при виде её
деревянной спины и коленок, не гнувшихся под дорогими
мехами. Но постепенно другие, тревожные мысли совсем
©бороли меня, и даже солнечный день будто померк,
омрачённый заботой.Пока Нета-дун и с ним мой новый нарок были где-то
вдали, за кепройденными лесами и несчитанными река¬
ми, — казалось дуре, дай лишь добраться, дойти, и всё
решится само. Ну велят раз-другой бросить стрелу. Ну
испытают на кулачках. Ещё чего? В лодье грести, они все
там гребцы... То не служба, полслужбы, забава после тру¬
дов, её ли я испугаюсь! Стану носить шлем и щит с
соколиным знаменем посередине. Домой покажусь на па¬55
русном корабле, подарки всем привезу и столько расска¬
зов, что сам дядька заслушается и позавидует...... а дошло до дела, и вот уже холодная рука стискивала
живот. Темно было передо мною. Вовсе темно.Потом Велета оглянулась и прибавила шагу, и я сглот¬
нула, крепко сжимая копьё: путь наш был почти кончен.Берег моря здесь обрывался высоченным голым отко¬
сом. Мы покинули лес, и непомерная ширь ослепила нас
неживым серебряным блеском. У берега расположилось
селение: видны были репища, укрытые снегом, текли в
морозное небо розовые дымы... А над обрывом, объятая
холодным солнечным пламенем, стояла знаменитая кре¬
пость. Совсем такая, как говорили.Варяги рассказывали, что за славный тьш окружал их
городок: островерхий, сработанный из могучих крекнова-
тых стволов. Он был снабжён даже кровлей — деревянной,
двускатной — и не боялся гнилых осенних дождей, а
защитники крепости могли стрелять во врага, не показы¬
ваясь сами... А у ворот, на столбах, блестели насаженные
черепа. Знаки побед, грозная и страшная слава...К открытым воротам медленно шли парень и девушка,
длинные тени вились за ними по снегу. Девушка несла
коромысло, парень что-то говорил ей, весело размахивая
руками. Я смотрела, пока слёзы не потекли из глаз от
яркого света. Где-то там, в крепких стенах, были они все.
И Славомир, и Нежата, и сам вождь. Ой, щур, спаси
меня, щур!.. Дедушка любимый, не выдай!Я задыхалась от волнения и слышала, как покашливал
рядом Ярун. Мы задами миновали деревню, оставив её по
левую руку, и нагнали девушку с парнем.—	Якко!.. — издали окликнула его раскрасневшаяся
Велета. — Якко, эй!Он обернулся, и я узнала Славомира.—	Быстренько ты, — по-словенски сказал он Велете,
стараясь больше для нас. — Да с добычей!..Мы поздоровались. Ярун принялся неуклюже объяс¬
нять, зачем мы пришли. По-моему, он был очень дово¬
лен, что нарвался не на вождя.Молодой варяг слушал вполуха^шуря смеющиеся гла¬
за и поглядывая на меня, и я боялась всё больше. Навер¬
няка он давно забыл обещание, в шутку брошенное ког¬
да-то, и ему не терпелось узнать, какая нелёгкая принесла
меня в Нета-дун. Но он был здесь хозяин, а вежливые56
хозяева приступают с расспросами к гостю не прежде,
чем гость оттает с мороза, оживёт и сытно поест.Его спутнице скоро наскучило ждать; она недовольно
дёрнула плечом под вышитой свитой и пошла дальше
одна. Славомир и не заметил.—	А где Бренн? — спросила Велета. Бренн!.. Меня как
толкнули. За ворот хлынули муравьи. Я слышала уже это
имя... И мне было страшно, когда я его слышала про¬
шлый раз. Я это помнила точно.Славомир ответил беспечно:—	У Бренна Марах опять застоялся. Да вон он, на
льду... Сейчас здесь будет.Бренн, лез ва, наконец припомнила я. Голос Славоми¬
ра помог. А я-то гадала, как на самом деле звали вождя.
Ой, щур, спаси меня, щур!..Я вгляделась, заслоня глаза рукавицей. У берега были
сделаны лунки; согнувшись, сидели над ними терпеливые
рыболовы — мальчишки, удившие рыбу на ужин. Я уви¬
дела всадника, подъехавшего к лункам. Мальчишки тотчас
окружили его, наперебой принялись хвалиться уловом,
гладить коня. Всадник не гнал их. Я робко понадеялась,
вдруг к добру?Потом он тронул коня и рысью пустил его к берегу. Я
напрягла зрение... это в самом деле ехал Мстивой, и
спасения не было. Ни спасения, ни отсрочки.Он заметил нас, ждавших его, шлепнул ладонью по
сытому крупу, и жеребец взнял наверх сяжисто и легко,
точно и не сидел на нем человек в меховых сапогах и
зимнем плаще. У копыт шерсть коня была почти чёрной,
а выше светлела круглыми пятнами, блестевшими, как
старое серебро. Разумные добрые глаза оглядели нас и
запомнили. Конь налетел, Мстивой соскочил наземь и
перекинул поводья через луку седла. Жеребец зафыркал и
прыгнул в сторону, как играющий хорь — спинка дугой.
Подбежал к Велете, упёрся лбом и начал тереться. Велета
наступила лыжей на лыжу и обняла баловника за шею:—	Марах, бедненький! Совсем тебя Бренн загонял...... Но всё это я замечала каким-то краем сознания, ибо
рука уже комкала шапку, и спина сама гнулась перед
вождём.—	Здрав будь, воевода... — выговорили мы с Яруном
тряскими голосами. Меж тем из ворот друг за другом
выглядывали любопытные воины; косища моя разостла¬
лась поверх кузовка, и кто-то раскрыл рот в изумлении:—	Девка!57
—	Ну вот!.. — захохотал Славомир. — Кому сказыва¬
ли — придёт?Тут посыпались шуточки из тех, какими всегда полон
рот почти у каждого парня. Сам вождь молчал, не оказы¬
вая ни радости, ни гнева, но мне что-то подсказывало —
он был бы рад пришибить веселившихся о брёвна забра¬
ла. Да, кажется, и меня заодно.Вот повернулся к Яруну, и воины мгновенно затихли.—	С чем пожаловал, удалец?—	В дружину... в отроки... тебе хочу послужить, — вко¬
нец оробев, сипло выдавил мой отчаянный побратим. Он
поверить не смел, что мечта была готова исполниться,
боялся спугнуть легкокрылую из самой ладони... но я-то
видела, как потеплели глаза вождя.—	Дашь ли, — спросил он, — копьё парню носить,
Славомир?Ярун обернулся, с отчаянием и надеждой закусывая
губу. И.мы услышали:—	Как не дать! Да с топором наконец выучу обра¬
щаться!..Вокруг опять засмеялись, а Ярун даже шагнул к Сла-
вомиру в благодарном нетерпении следовать за ним, нося
обещанное копьё... Кажется, наступал мой черёд.2Шея чесалась оглянуться и загадать в наставники кого
нодобрее. Но в это время Мстивой тяжело посмотрел на
меня и спросил:—	А ты, девка глупая, здесь что потеряла?Как будто крепким снежком пустили в лицо! Вот и
рухнуло, и оказалось вотще. От одного берега я сама
оттолкнулась, от другого жестоко отталкивали. В ноги
броситься — кашу хоть оставьте варить? Я угрюмо отве¬
тила:—	Я тебя первой не лаяла. И ты меня не бесчести!—	Хорошо сказано, — вполголоса похвалил Славомир.
Громко при вожде хвалить не посмел. Мстивой как-то
устало посмотрел на него, потом на меня и приговорил,
кивнув в сторону изб:—	Переночуешь — и ступай откуда пришла.Наверное, я шатнулась. Ярун подпёр сильным плечом:—	Она из рода извергнулась. А я с ней оберегами
поменялся, погонишь прочь, гони и меня.Вождь ответил без всякого выражения:58
—	И погоню.Вот сейчас обратится спиной и уйдёт. И что же тогда?Но отчаяние сгорело в бешеной ярости вроде той, что
когда-то впервые меня разбудила. Я сплеча швырнула
шапку на снег и выпрямилась, стряхивая кузов.—	Погоди, воевода, — сказала я громко. И переговари¬
вавшиеся кмети почему-то снова умолкли. — Яруну ты
летось велел силу пытать. Невелика твоя правда, если мне
в этом откажешь!Мне потом говорили — глаза у меня были дикие и
голос звенел. Может быть. Сама я видела только, что
красное яблочко всё-таки покатилось мне в руки: воины
одобрительно зашумели и вождь вроде поколебался. Не
мог же он в самом деле совсем ни с кем не считаться.—	Или боишься? — добавила я наудачу, не зная, чем
ещё его зацепить.—	Бояться тебя, — усмехнулся варяг. И покосился че¬
рез плечо на мохнатые от инея брёвна: — Ну, пробуй.Я была почти готова к тому, чтобы он снова указал на
Славомира, но он ничего не добавил, и я поняла: он ждал
меня сам. Тогда я не глядя вытащила топор и стала
подкрадываться к нему на лыжах, пригибаясь и понемно¬
гу отводя руку назад... Воины молча смотрели на нас,
уважая таинство поединка.Я бросила топор шагов с десяти. Бросила снизу вверх,
почти без замаха, одним движением кисти — дедушкина
наука. Отточенное лезвие вспыхнуло, с тонким звоном
пронзая морозный светящийся воздух. Вождь почти не
увидел броска, потому что я позаботилась зайти против
солнца. Но слишком опытен был этот воин, не по моим
зубам. Он успел отшатнуться, поворачиваясь на пятках и
вскидывая правую руку. Топор скользнул по его груди и
гулко ударил в мёрзлую стену, пригвоздив метнувшийся
плащ. Прозрачной пеленой отплыла прочь невесомая
снежная пыль...Кмети выдохнули все разом. Или мне так показалось.
Наверное, зима была скучной, забава перепадала нечасто.—	Бери девку, Бренн!.. — первым закричал Славо¬
мир. — Не пожалеешь, бери!Не отвечая, вождь выдернул топор из бревна, бросил
его мне под ноги и растянул безнадёжно испорченный
плащ, любуясь дырой. И вдруг улыбнулся. Умел, оказы¬
вается, улыбаться.—	Девка глупая... — сказал он почти весело. — Вам,
девкам, что-нибудь разреши...59
—	Сам виноват!.. — крикнула я, и голос сорвался. Я
нагнулась за топором, но левая лыжа поехала, и я неук¬
люже, больно села на гладкий утоптанный снег. И тем
было исчерпано мое небогатое мужество: я горько распла¬
калась. Я сжала зубами рукавицу вместе с рукой — не
помогло. Умом я понимала, что воеводе стало как будто
нечего возражать, что теперь соколиное знамя и впрямь,
глядишь, осенит мой тул и пряжку ремня... но унять себя
не могла и знай размазывала слёзы, беспомощно ожидая,
чтобы жестокий Мстивой отстегал ранящими словами...
Он ничего мне не сказал.—	А где она спать будет? — радовались весёлые кмети.—	Если в дружинной избе, чур, рядом со мной!—	И в баню с нами?—	А за кем щит да копьё станет носить? Кто её усы¬
новит?—	Удочерит, бестолковый...Ни дать ни взять прилюдно стаскивали одежду. И сил
не было постоять за себя во второй раз. Ярун сопел
рядом, хотел ответить обидчикам и не решался.—	А ну-ка, где эта девонька?.. — послышался вдруг
густой голос. На мой затылок легла большая рука. —
Вы-то через одного мне пасынки, а внучки ещё не быва¬
ло... — И уже мне: — Пойдём, дитятко. Хватит слушать
их, болтунов.Я вскинула голову. Надо мной стоял могучий старик
в длинной шубе и шапке. Когда смотришь на человека,
особенно незнакомого, всегда первым делом ищешь глаза.
Так вот, вместо глаз у него были две глубокие ямы.
Кмети, однако, слушали старика с уважением. Даже
вождь.Славомир легонько толкнул меня коленом в плечо:—	Земно кланяйся, девка. Хаген плохому не выучит.Мне некогда было раздумывать об именах, что они всетут носили. Бренн, Велета, теперь ещё Хаген. Я взяла руку
деда, прижалась щекой... Ярун отряхнул и нахлобучил на
меня шапку.—	А жить со мной можно, — вдруг сказала Велета, о
которой, честно сказать, я почти позабыла. И добавила,
кивнув на Мстивоя: — Брат разрешил.Брат!.. У меня опять запрыгали губы: да поняла ли,
беспечная, что я кидала топор совсем не ради игры?..
Отколь же было мне знать — Велета посечённый братнин
щит под голову клала, кукол прятала в его старом туле...
И ведала куда получше меня, легко ли было обидеть его
один на один.60
Тогда я не узрела толком ни крепости, ни деревни: с
испуга да от волнения много ли разглядишь! Но поведать
надобно ныне, а то будет некогда, да и не всякий поймёт
потом, про что говорю.За воротами обнаружился широкий, утоптанный двор
и немалый дом, словно спряжённый из многих срубов
поменьше, и каждый малый сруб далеко превосходил не
то что нашу избу — даже и дядькину. Таких домов не я
одна, никто у нас не видал.Была здесь долгая храмина с рядом светлых окон,
разделённых затейливыми резными столбами, — честная
гридница. Там они сходились на пир, на беседу и на
совет: седые бояре, отчаянные кмети, иначе рекомые
гриднями, юные отроки и сам воевода. Плечом к плечу с
гридницей высился тёплый сруб под толстой заснеженной
крышей — дружинная изба. Здесь они жили, и ворчливые
старцы скорбели о временах, когда сквозь такие дома
проходила вся молодость племени, а не та малая часть,
что решалась совсем подарить себя воинской службе. Бы¬
лые мужские дома ставились в потаённой крепи лесов;
Нета-дун далеко глядел в море и был бесстрашен и зна¬
менит...Поглядишь и задумаешься, крепость выросла при де¬
ревне или наоборот. Уже ныне текла сюда семья за
семьёй: корел-погорелец, Словении, весин с брюхатой же¬
ной и малыми детками — поближе к варяжскому соколу,
подалее от разбойного ворона, от полосатых северных
парусов... Ещё минует времечко — нынешние безусые
парни поведут пригожих девчонок вокруг священных ра¬
кит. А там обоймут выселки новым забралом — вот и
встал на крутом берегу новорождённый град, которому
сам Нета-дун станет детинцем...Говорю, ибо мне суждено было это увидеть. Но тогда
ничто не вставало из небытия, не блазнилось под радуж¬
ным солнцем, в густом морозном дыму.Велета повела меня к дружинной избе, прямо во влаз-
ню. Яруну сказали обмести сапоги и дали войти внутрь.
Изнутри дышало добрым теплом; после залитого солнцем
двора я с трудом различила широкие лавки, полати над
ними — верхние и нижние ложа, как здесь говорили, —
да вроде оружие, мерцавшее на стенах. Я намерилась
войти следом за побратимом, но Велета свернула в сто¬
рону, ко всходу, о который я немедленно стукнулась
впотьмах головой. Позже я выучилась взбегать по крутым61
узким ступеням, не глядя иод ноги и не спотыкаясь.
Наверху были двери в две разные горницы.—	Вот здесь, — сказала Велета и потянула левую дверь.
И добавила, похлопав по правой: — А тут братья живут,
Якко и Бренн.Вошла, разожгла одну от другой две лучины и вставила
в железный светец.Дома только у дядьки да у женившихся братьев были
©собые ложницы... Я для себя ни о чём подобном даже не
помышляла. Сколько помнила, пищали рядом сестрёнки,
сбрасывали одеяло и плакали, не умея укрыться. А то
забывались во сне, и кому бежать с ними во двор? Теперь
возросли, и я ночевала в клети от снега до снега. В клети
никто не толкался, не норовил привязать косу к полену...Здесь была почти такая же клеть, только стены не
промерзали. И спала Велета не на полу, а на мягко
устланной лавке. У меня громоздились кадки с припаса¬
ми, стояли старые лыжи, копья, остроги, висели свёрну¬
тые сети и жилы для новых тетив. У Велеты стоял против
лавки круглый сундук, наверное, с приданым. Сторожила
сундук роскошная шкура зимнего волка, а поверх лежала
забытая прялка. С прялкой Велета была навряд ли про¬
ворней, чем с лыжами.Я повела глазами, ища, где бы в этой ухоженной
горнице приткнуть свой замызганный кузовок... Велета с
состраданием озирала мои меховые штаны, с которых уже
опадали на чистый пол капли оттаявшей влаги.—	Вечерять позовут... — молвила она нерешительно. —
Ты погоди, я чернавушек кликну... платье тебе подберём
какое ни есть...Я не знаю, бросилась мне кровь к щекам или нет.
Славная девочка определённо решила, что я учёна была
только метать топоры, что меня, из лесу пришедшую,
надо будет учить вдевать нитку в иголку... если не ложку
в руке держать...Я торопливо склонилась над кузовом, скрыв от Велеты,
какой он был страшный внутри, черным-чёрный от ягод,
грибов и просто от времени. Размотала холстину и бро¬
сила на сундук два вышитых платья. Те самые. .—	О-ой... — задохнулась Велета. Подхватила светец,
стала рассматривать. Я вдруг взволновалась и тоже как
будто впервые, с ревнивым вниманием впилась глазами
в собственную работу. Велета отряхивала и гладила то
одну, то другую крашеную рубаху, расстилала пёстрые62
понёвы, расправляла пушистые кисточки поясков, а я
только видела, где кривоватый стежок, где разошедшийся
узел, да и узор был невнятным, пустым, рождённым без
выдумки и настоящей любви...Велета подняла наконец голову:—	Это кто тебе такую радость спроворил?Я отвернулась и буркнула, пряча досаду.—	Макошь ткала, пока я на полатях спала.Велета потянула меня за рукав:—	Макошь есть ваша великая Богиня, я знаю. Она
любит искусниц... Ты научишь меня так вышивать?3Кмети рассаживались на дубовых скамьях. Вождь ог¬
лядел стол и разломил хлеб, начиная вечерю. Всё как в
роду, где меньшие смирно ждут, пока возьмёт ложку отец.
Чему удивляться! Род будет всегда. Всегда будут сыновья
и отцы, хотя бы звали их кметями и воеводой. Или
как-то ещё.А позади верхнего стола была в стене узкая дверь, и
её с обеих сторон стерегли непреклонные лики Богов.
Были они чем-то схожи с самим воеводой, наверное, он
их привез из Варяжской земли, из прежнего дома. Мы
знали, на его родине старшим Богом был Святовит, зорко
глядевший на все четыре стороны света. Однако кмети-
варяги чтили того же Перуна, что кмети-словене. И это
его священная храмина сокрывалась за спиной воеводы,
и воевода хранил её крепче всех вкупе грозных личин. А
звалось святилище диковинным именем — неметон...Мы, молодшая чадь, расторопно сновали за спинами,
наполняли рога, подавали мясо и хлеб. Вот она, служба
отроческая, желанная!.. Что же: браного полотна с наскоку
не выткешь, учись сперва на рогожке...Ярун оказался поблизости от меня, потому что нанти
наставники сидели рядом с вождём.В гриднице совсем не было женщин — я да Велета. Я
всё поглядывала на неё и дивилась. Её-то, нежную, что
увело с беззаботных девичьих посиделок, пировать усади¬
ло меж бородатых мужей?.. Вот обратилась к старому
Хагену, передала мисочку со сметаной. Вот Славомир
толкнул её в бок, хитрым глазом повёл на запыхавшегося
Яруна — Велета прыснула в кулачок... Брат-ровесник, спо¬
собный вовлечь несмышлёную в мальчишескую забаву,
повести в лес за мёдом, не вспомнив про жестоко жаля¬63
щих пчёл. Потом она повернулась к Мстивою. По летам
он мог быть ей отцом. И смотрел, как отец на единствен¬
ное дитя, порождённое, выношенное, вскормленное, — и
не догадай судьба потерять... Мне казалось, я вот-вот
что-то пойму, но тут Хаген позвал:—	Сядь, дитятко. Будет уж бегать, да и проголодалась
поди.Я решила: расслышал урчание в моём животе и пожа¬
лел несчастную девку. Яруна небось никто не жалел, взял¬
ся за гуж — тяни, пришел служить в отроках, ну и служи.
Ещё я испугалась, не загордился бы кто, не погнал из-за
стола... откуда знать, может, Хаген испытывал, знаю ли
обхождение, чту ли старшинство... Я перелезла через
скамью. Осторожно взяла хлеба, взяла жареной вепреви-
ны. Разрезала луковку. Начала есть.—	Ну вот!.. — неожиданно засмеялся старик. — Теперь
ты совсем наша, теперь тебя даже Бренн не прогонит.
Слышишь, Бренн?Вождь посмотрел на нас мельком и ничего не сказал,
а я с испугу закашляла, подавившись куском. Я поняла,
что премудрый дед меня спас.Даже дух, вылетевший из тела, ещё может вернуться,
пока не вкусит пищи в Кромешной Стране: лишь тогда
он по-настоящему принадлежит ей. Я села с воинами за
стол и отведала хлеба. Теперь мне осмелятся показать
путь, только если я совершу что-нибудь страшное, стыд¬
ное... запятнаю великим бесчестьем саму себя и дружину!Кмети вокруг пили и ели невозмутимо. Экая важность
девка, чтобы из-за неё всё забывать. Ели — ни дать ни
взять как у нас после дня на корчёвке. Не поднимутся,
пока стоит на столе пища и живот не отказывается при¬
нимать. Я задумалась: неужто они тоже вскакивали чуть
свет доить мычащих коров, тянуть из речной глуби само-
ловы-мерёжи? Нет. Они правили только своё ремесло и
ели, знать, впрок, припасали силу к летним походам...Широкие окна гридницы были забраны на зиму кра¬
сивыми резными досками. Очага в хоромине не тепли¬
ли — сидели в шубах и шапках, грелись питьём. Славо-
миру был по душе красноватый густой мёд, который
усердно подливал ему мой побратим. Он пригубил его не
однажды и стал было шумен, но встретился глазами с
вождём и сразу затих, даже нахмурился, отложил рог.
Мстивоя слушались беспрекословно. Иногда даже прежде,
чем он что-нибудь говорил.64
Я решилась вновь посмотреть на Велету... Она давно
кончила есть и вертела в руках зеленоватую стеклянную
чашу. Все равно в поход её не возьмут. Да она и не
попросится.Я метила в воины, но девичье неистребимо сидело
внутри. Я сравнила себя с Велетой и ужаснулась обжор¬
ству. Поспешно догрызла кусок и не потянулась за но¬
вым.—	Плохо ешь, внученька, — сказал немедленно Ха¬
ген. — Что так?Сколь внятны были ему малые приметы и шорохи,
таящиеся от зрячих.—	Да так... — буркнула я смущенно. — Хватит уж,
сыта...—	Налегай крепче, — посоветовал старец. И добавил с
усмешкой: — У Бренна пищами не утолстеешь.Близко к вождю сидели степенные седоусые кмети:
старградские вагиры, вышедшие из-за моря, и наши сло-
вене — поровну. Против меня оказался как раз один из
таких, обветренный, муж, которому я сгодилась бы в
дочки. Звали его Плотица. Он был у нас летом и теперь
смотрел с незлым любопытством, теплившимся в ма¬
леньких зорких глазах. Он подмигнул мне, когда я отва¬
жилась поднять взгляд. Правая нога у Плотицы была
деревянная от самой середины бедра. Когда он стоял,
подбоченившись, во дворе или у корабельного борта, —
увечья нельзя было заподозрить; неведомый мастер го¬
раздо вытесал ногу и спрятал её в хороший сапог. Шагая,
Плотица сильно хромал, когда же садился — негнущаяся
нога смешно торчала вперёд. Поговаривали, однако, будто
немногие одолевали его в поединке, с мечом или без
меча. Он ходил кормщиком на корабле воеводы — вождь
берёг верную лодью и мало кому позволял брать в руки
правйлс. Плотице он верил без разговора.—	Эй, Плотица! — услышала я весёлый смех Славо¬
мира. — Отстёгивал бы ты, что ли, свою кочерыжку!
Небось уже все коленки девке оббил...Надо ли говорить, как я перетрусила. Стол между нами
был шире не надо, коленок моих, понятно, ничто не
касалось, но я приросла к дубовой скамье и, помню,
только подумала — отчего вождь не прикрикнул на брата,
как он один только и мог? Между тем вся длинная
гридница повернулась к Плотице, предвкушая ответ. Хро¬3 М. Семёнова65
мой воин не торопясь дожевал мясо... запил его, тщатель¬
но расправил усы... и наконец произнес:—	Твоя правда, живой ногой тут бы сподручней... А
впрочем, болячка тебе, я, кроме ноги, ничего ещё не
отстегиваю. И меня с моей деревяшкой еще не метало
через борта, как тебя тогда по весне!Обвалившийся хохот едва не смахнул меня со скамьи.
Матёрые кмети ложились грудью на стол, заскорузлыми
ладонями тёрли глаза. В том числе Славомир, и было
похоже, досталось ему поделом. Наверное, вправду забав¬
но летел он в студёную воду, обманутый коварной вол¬
ной...Потом я не раз ещё слышала за этим столом, как
могучие воины — размахнутся, дубовую дверь пробьют
кулаком! — словно бы ни с того ни с сего принимались
безудержно хвастаться, бросая чуть ли не вызов друг
другу. Или, как нынче, пускали в ход поношения и под¬
начки, которые у мелких людей тотчас выдернули бы
ножи из ножен. Сравнение мужей — вот как звалась такая
игра. Гордые и умевшие мстить без всякой пощады, они
состязались в умении отражать шуткой ранящие слова...
и всё только затем, чтобы дать друзьям позабавиться,
похохотать от души!Попробовал бы кто напомнить стрыю-батюшке Ждану,
как он лебезил перед грозным вождём!Когда воины ушли спать в дружинную избу, а мы
соскоблили мясо с костей и убрали столы, я отправилась
знакомым путём в горницу, что так щедро решила делить
со мной сестрёнка вождя. Осторожно открыла дверь —
мало ли, спит! — и едва не ступила на девку-подлёточку,
угнездившуюся при пороге.Сестра воеводы ждала меня со светцом, и я изумлённо
спросила:—	Это кто тут у тебя?—	Чернавушка, — отвечала она, изумившись не менее
моего.А девчоночка высунулась из-под овчины и вразумила
меня, недогадливую:—	А водички подать, яблочко сушёное поднести? А
баснь рассказать, чтобы спалось?Я промолчала. В сяк домостройничай, покуда живёшь у
себя, а в чужой избе хозяина не учи. Велета через голову
стянула рубашку, нырнула в нежный мех одеял и указала
на постель рядом с собой:66
—	Ложись!Она и тут делилась охотно и радостно. Всякая ли так
щедра даже с роднёй? Всякая ли позовёт — не на один
ночлег, на житьё! — незнакомую девку на голову выше
себя?..Я забралась под одеяло, и чернавка, привстав, задула
светец.Мне приснился зимний ночной лес. На лыжах, но
почему-то с кузовом клюквы, я шла меж громадных за¬
снеженных елей, едва озарённых дрожащей зелёной звез¬
дой... С моря надвигалась метель.Я шла домой. Я знала это во сне, хотя лес был незна¬
комый. Скоро увижу старое поле, наш тын и Злую Берёзу,
ищущую что-то обледенелой рукой.Тут загорелись во сне янтарные волчьи глаза...—	Молчанушка! — окликнула я мохнатого зверя. —
Молчан!..Протянула руки навстречу, ждала — ринется, увязая в
рыхлом снегу, вскинет лапы на плечи, задумает опроки¬
нуть. Но Молчан только поднял шерсть на загривке,
оскалил страшную пасть и попятился, растворяясь в по¬
зёмке,..—	Молчан! — крикнула я ещё раз. И пробудилась.Во сне раскрывается око души и зрит невидимое ная¬
ву. Крепкое тело до срока прячет недуг, а заснёшь — и
помстится, что заболел. Бывает, во сне громким кличем
кличет беда, прихватившая кого-то в чужом далеке. Раз¬
гадаешь увиденное — быть может, узнаешь судьбу. Или
задумаешься, в себя глянешь поглубже. Не ведаю, что и
важней.Чего ради я не взяла Молчана с собой?.. Хромоту его
пожалела? О себе пеклась, о себе! Обиды копила. На
дядьку, на мать, на злую Белену. А как сама за счастьем
пустилась, бросила друга, прочь оттолкнула, чтоб не ме¬
шал.Такие сны шлют хранители-Боги. Иного хлестнуть по
рукам, отшибить охоту к злодейству. Иного предупредить
и спасти. А иного ещё — наказать, отплатить за давнее
малодушие, быть может не ведомое никому. И толку нет
ни с оберегов, ни с жирного жертвенного гуся. Не молят¬
ся этому Богу, и у каждого он свой. Малый или великий,
смотря по тому, каков сам человек.з*67
4Я почти обрадовалась, когда извне с хриплой яростью
прокричал рог. Старый наставник меня упереживал нака¬
нуне: по этому зову вся младшая чадь стремглав летит из
постелей во двор, на утреннюю потеху. Я замышляла
спросить, какая такая потеха, чего это ради велят бежать
босиком, в исподней сорочке и тоненьких полотняных
штанах... но убоялась насмешек и не спросила. Дождусь
утра, сама посмотрю.Вот — дождалась. Я прыгнула с лавки, стянула гашни¬
ком новые, дважды стиранные порты. Не стыд показаться.
Вздела рубашку, спеша, помогая ртом, завязала тесёмоч¬
ки рукавов. Перешагнула проснувшуюся чернавку и кину¬
лась вон. Успела ещё услыхать, как Велета, невнятно про¬
бормотав, повернулась к стене — и сладко зевнула...Ступеньки всхода были холодными, а на последних
встретили ногу щекотные иголочки инея. Мелькали тени
людей, внешняя дверь раскрывалась и снова захлопыва¬
лась. Крепенький предрассветный мороз в самой влазне
схватил меня за бока. Бедное тело, горячее и непонятли¬
вое спросонок, жалобно заскулило. А ну-ка! — сказала я
мысленно и толкнула тяжёлую скрипучую дверь.Посередине двора горел весёлый костёр, а вокруг, на
блестящем гладком cHeiy, прыгали и по-птичьи взмахи¬
вали руками десятка два отроков, таких же, как я, босых
и раздетых. Старшие воины держались опричь. В меховых
кожухах нужды нету жаться к огню. Хагена я не приме¬
тила, но Славомир там был и подле Славомира сам
вождь. Ожидали последних; я смутно порадовалась, что
последней буду не я.Морозец стоял не самый жестокий, но влагу дыхания
схватывало у ноздрей. Я заскакала, вливаясь в общую
пляску. Дверь дома бухала то и дело. Порою высовыва¬
лись разом две-три мальчишеские головы и канючили:—	Славомир, ну Славомир!Я знала уже, кто это такие. Пасынки дружинные, дет¬
ские, как их ещё называли. Сироты отдавших жизнь за
вождя. Дети нынешних гридней, отосланные в Нета-дун
матерями. Эти будут воинами, их незачем испытывать,
как нас, пришлых, сторонних: отроки бывают и из рабов,
детские — никогда. Я, привыкшая возиться с сестрёнка¬
ми, видела курносых насквозь. Заставь что-нибудь де¬
лать — не сделают, с подзатыльниками будут делать и
плакать, но запрети — в узел свяжутся, а достигнут. Вот68
один, постарше и побойчее, ступил на снег разутой но¬
гой...—	Я тебя!.. — топнул немедленно Славомир. Детского
ветром внесло обратно в избу, а варяг оглядел двор — все
ли на месте? — и увидел меня. Подошёл, хотя вполне мог
подозвать, и сказал дружелюбно:—	А ты почто? Иди досыпай.Моё одеяло в горнице ещё небось не остыло. Я сказать
не могу, в какую мёртвую бездну кануло сердце при этих
добрых словах. Я молчала, глядя в глаза. Я по сей день
не ведаю, что увидал на моём лице Славомир. Но увидал
что-то и отошёл, проворчал как будто смущённо:—	Смотри...Толкотня во дворе не заняла долгого времени. Меньше,
чем теперешний мой рассказ. Вновь прокричал, позвал в
темноту невидимый рог, и отроки гурьбой помчались в
ворота. Я порадовалась: быстрый бег греет жарче костра,
жарче мехов. Звёздное небо чуть мрело, суля нескорый
восход. Я плоховато различала сперва, куда мы бежали.
Боялась впотьмах оступиться, ногу поранить. Но зимняя
темнота несхожа с осенней, в которой, как с выколотыми
глазами, идёшь и не ведаешь, во что стукнешься лбом.
Вот пошла книзу дорога, вот зачернели, отступая назад,
береговые откосы, вознёсшие на гранитном хребте наш
Нета-дун... и внутренним чувством я угадала под собой
лёд вместо земли. Море!Мне было теперь совсем легко и тепло, даже босым
ступням, и я не завидовала Велете, нежившейся дома. Ни
разу не бегавший по морозу лучше не пробуй — сразу
простынешь, — но если привык к холодам, жаре и до¬
ждю — то-то радуется бегущее тело, а с ним ликует душа!Неподалёку от берега была устроена прорубь. Отроки
прыгали по одному, вылезали и опрометью мчались по
кругу, вопя и подбадривая друг друга. У воды, доглядая,
стоял неведомо как обогнавший нас Славомир. Вот помог
выкарабкаться узкоплечему пареньку, сам растёр полотен¬
цем, достал из-за пазухи сухую рубашку... Все прочие, я
поняла, сушили порты на себе.Мы с Яруном переглянулись. Мы водили знакомство
с зимней водой. Оба вваливались в полыньи и выплясы¬
вали у костров, у одежды, распяленной на кустах.. Славо¬
мир запоздало шагнул удержать меня, вытянул руку. Ха!
Я поспевала пригнуться на лыжах, на склоне горы, когда
острые сучья нацеливались под рёбра. Я окунулась до¬69
бротно, оставив сухим лишь затылок и косшцу, намотан¬
ную на кулак. По поверхности плавали осколки битого
льда. Я. выскочила без подмоги и торопливо отжала со¬
рочку, скрутив её на животе. Славомир только покачал
головой. Вот вылез Ярун, и мы побежали. Подошёл вое¬
вода и бросил товарищу:—	Пусть её. Рожоного ума нет, не дапть и учёного.Мы долго носились в синеющей полутьме. Если по
совести, это был не мороз, четверть мороза. Ярун повер¬
нулся ко мне, хотел говорить, но тут кто-то из отроков,
плечистый наглыш, вытянул ногу, и мой побратим, не¬
привычный к подвохам, едва не посунулся лбом в утоп¬
танный снег. Быть бы драке, не встань подле обидчика
Славомир. Он молча взял почти обсохшего парня за вы¬
шитый ворот и, как щенка, вдругорядь швырнул в дым¬
ную воду.—	Охолонь! — сказал строго, когда отрок вынырнул и,
ошалело моргая, схватился за край. — Тебе с ним одним
щитом голову прикрывать!Дом встретил нас теплом очагов, свежим хлебом и
запахом горячего сбитня в глиняных чашках. Что за
благодать вылить в горло питьё, духовитое, сладкое, натя¬
нуть вязаные носки и сесть у огня! Потом собрали столы,
но не в гриднице, а в самой дружинной избе. И опять я
служила доброму Хагену и между делом разглядывала
людей и палату. Не то что вчера; вчера всё во мне было
слишком натянуто, ни взора, ни памяти, одна трепетная
струна. Вели поподробнее описать гридницу да сидевших,
и не возьмусь. Ныне освоилась, поотошла от первого
страха. Да и вода омыла, очистила, заново оживила...Так вот он, мой новый род. Будущие побратимы. Сло-
вене, корелы, весь и, конечно, варяги, которых я научи¬
лась уже выделять не по отличию черт, не по выраже¬
нию — по отблеску выражения, присущему людям изда¬
лека. Не могу лучше сказать. Кто хоть раз видал гостей
из-за моря, поймёт сам.Степенные мужи не спеша ели масляную овсянку, в
очередь черпали из общих мис, а потом честно клали
ложки чашечками вниз, чтобы недобрый дух не лизнул.
А по стенам висело оружие и щиты, одни круглые, другие
вытянутые, с острым нижним концом. Страшные отмети¬
ны их украшали. И на каждом — грозная птица Рарог,
сокол огня. Щиты так и притягивали глаз, но кто-то70
другой мстил мечтать, шептал на ухо: не быть тому
никогда. Видно, крепко сидел во isjffle ужас перед вождём,
ещё дома родившийся. Как он глянул на Славомира,
когда тот при отплытии смехом пообещал взять меня на
корабль!.. Допустит ли из молодшей в старшую чадь? Ой
вряд ли!..Или, может, глухая тоска брала оттого, что и в этом
дому не казался мне Тот, кого я узнаю с первого взгляда,
Тот, кого я всегда жду? Стало быть, я ещё не изгрызла
те медные короваи, не стоптала железные сапоги?..Это жило во мне не так, как рассказываю. Не слитной
мыслью — клочками, урывками дум, что летали, хлопая
крыльями, как обезглавленные петухи по двору. Некогда
было присесть, раскинуть умишком. Хаген выспрашивал
о потехе на льду и о том, не страшилась ли я лезть в
холодную прорубь. И знай приставлял к уху ладонь, про¬
сил рассказывать громче. Сперва я дивилась — чуткий
слепец, он же слышал лучше меня. Потом поняла — и
прихлынула поздняя благодарность. Не любопытство те¬
шил старик и,расспрашивал не для себя — для кметей,
слушавших поневоле. Не все ходили к нам летом, не Твсе
меня знали. Один Славомир мог поведать кое о чём да
Нежата... тут наконец я вспомнила про Нежату, не виден¬
ного ни накануне, ни днесь, и посмела спросить — жив
ли молодец?—	На воропе Нежата, — ответил мне Хаген. — За Су-
вяр-реку побежал, скоро придёт.Наша память разборчива и добра. Если б жёны при¬
стально помнили муку, в какой рожали дитя, перевелось
бы племя людское. Так и я. Осмеяла Нежату, выгнала со
двора, а ныне сама хотела увидеть и вспоминала хоро¬
шее — ласковый взгляд красивого парня, ласковые слова.
И чувствовала затылком, что вождь слыхал моё вопроша-
ние и 1)ыл опять недоволен. Верно, думал, моё воинское
усердие — одна болтовня, а на уме ничего, кроме утех.Когда же я села есть и взяла ложку, я вдруг ощутила
прикосновение, совсем лёгкое, словно пуховым пёрышком
по бедру. Не сразу и почувствовала сквозь одежду. Потом
скосила глаза.Подле меня стояла собака. Старая-престарая пятнистая
сука с поседелой спиной и висячими тряпочными ушами.
Наши лайки да волкодавы рождались пушистыми по-лес¬
ному, мороз их не морозил, дождь не мочил. У этой71
нежная шерсть стекала длинными прядями, лёгкими и
волнистыми по концам. Карие глаза смотрели с кротким
лукавством ветхого существа, которое почти отжило век,
но всё ещё очень не прочь и полакомиться, и поиграть.
Только не думай, я не выпрашиваю, внятно молвили эти
глаза. Но если меня вдруг приласкают и угостят такой
маленькой, совсем маленькой корочкой?..Я отрезала от своего ломтя немножко вкусного мяса.
Псица взяла бережно, не прикоснувшись к ладони. Я
опустила руку ей на голову, погладила, почесала мягкие
ушки. Мой Молчан не стерпел бы подобного ни от кого,
кроме хозяйки. Гордый до лютости, он и еды никогда не
брал у чужих...Сука доверчиво положила голову мне на колено. При¬
крыла глаза, нежась и отдыхая. Все мы когда-нибудь
превращаемся в старых собак, которым уже неохота лаять
в лесу, задорно летя по жаркому следу, неохота встречать
незнакомца, явившегося у ворот... даже нюхаться с кра¬
савцем псом, приведённым в гости... Остынут, подёрнутся
пеплом ярость и любопытство, широкий мир потускнеет
и сузится: был бы клочок сена в углу, подальше от сквоз¬
няков, да сытое брюшко... да самое главное — любимый
хозяин, который не выпнет никчёмную на дождь и мороз,
не поскупится на ласку и на тепло...Я покосилась на Хагена. Конечно, он был совсем не
таков. Но здесь, в Нета-дуне, неплохо жилось и ему, и
тихой Велете, и седой старой собаке. А может, ещё иным
тварям, чей покой и достоинство было так же легко рас¬
топтать. Или оградить.Смейтесь, если смешно!.. Но мне только сильней захо¬
телось остаться. А ведь я не искала широкой спины,
чтобы сидеть за ней до могилы.5Теперь надобно помянуть про Нежату: взялась, так все
сказывай, любо, не любо. Нежата вернулся в яркий сол¬
нечный полдень и сам был, как тот полдень, радостен и
румян. Шестеро молодцов неслись вслед размеренным
шагом, и по этому шагу я тотчас признала словен. Вес-
ские парни бегали ино, а уж варяги — куда ни поедут,
семи верст не доедут, отроду не было крепких морозов у
них на море Варяжском, дожди вместо снега кропили в
месяце грудне.Нежата с собой уводил пятерых, вернулся с прибыт¬72
ком. Этот шестой летел позади, красуясь лыжной сноров¬
кой, а у правого уха блестела серебряная крестовина меча.
Да, подумала я. Вовсе не то, что я или побратим. Этот
выглядел воином.Мстивой, к моему удивлению, Нежату не похвалил.—	Отроков я беру сам, — молвил он хмуро.Шестой мигом опознал в нём вождя и встрял с ух¬
мылкой, бесстрашно:—	А я не отрок.У него был отчаянный взгляд не привыкшего ничем
дорожить. Такому что свой живот, что чужой: такой не
промедлит и не усомнится, если пошлют, как Яруна, со
смертью на беззащитного. Это почуял в нём вождь, другое
ли что? Откуда мне знать.—	Здесь передо мною все отроки, — ответил он невоз¬
мутимо. — Издалече идёшь, молодец?—	Из Нового Града, — сказал прибылой и перестал
скалиться. — Думал хоть у тебя правды сыскать.Из Нового Града!.. Двадцать лет прожила я в знакомом
лесу, путешествие в Нета-дун казалось походом за край
света, да я сказывала. Старград варяжский был мне вовсе
где-то за звёздами, слишком далеко, чтобы уразуметь.
Новый Град и стольная Ладога помещались чуть ближе,
но тоже у кромки, под самым пологом тьмы. Возле бело¬
го камня, скрепившего древние заговоры... Мы перегляну¬
лись с Яруном. Мы были двумя синицами, выпугнутыми
из куста. Варяги, залётные соколы, знали, как выглядит
земля из-под облаков. Их смутить было труднее.—	Как величать-то? — спросил вождь. Он смотрел на
Нежату: привёл, отвечай, — но Нежата как раз увидел
меня и, если судить по лицу, почти испугался, и мне
прыгнуло в душу что-то холодное, а новгородец немного
повременил и откликнулся с вызовом:—	Блудом люди рекут.Блуд — Ходящий Опричь! Хорошее назвище. Другое
уже навряд ли пристанет.—	А князя что бросил, Блуд? — продолжал допрос
воевода. Это он говорил о храбром Вадиме, который вы¬
шел из Ладоги и выстроил Новый Град, поссорясь с
варягами, и о том слыхали даже мы в нашей чащобе.Дерзкий Блуд показал разом сорок зубов:—	Вадиму в горохе только стоять. И людям его с ним.Хаген, уже привыкший держать меня за плечо, покачалседой головой:—	Беда, коли язык проворней ума.73
Он опять видел недоступное зрячим. Расспросить тот¬
час я не успела. А после — забыла.—	Князя лаешь, болячка тебе! — проворчал хромоно¬
гий Плотица. Юные воины перед ним трепетали, но тут
коса напала на кремень. Блуд выхватил оружие с такой
быстротой, что лезвие очертило в воздухе золотой полу¬
круг.—	Ты меня не учи. Я тебя под стрелами не видал.Бесстрашия, наглости и насмешки в нём было поров¬
ну. Причём на десятерых. Плотица потемнел, косолапо
шагнул навстречу. Зоркий Блуд опустил меч.—	Две с одной не дерутся, слава не та.—	Достанет одной пнуть тебя за ворота, — пообещал
воин. — Думай, щеня, где славы искать!Вождь его удержал. Вожди не бывают гневливыми,
скорыми на расправу. Гнев вождей превращается в чёрные
тучи, разящие невидимым громом. Раньше это могло
случиться с гневом каждого человека, и люди были лас¬
ковее друг к другу. Ныне благая вера ослабла, но не про
вождей. Кмети не помнили, чтобы Мстивой Ломаный
кричал или бранился. Он и теперь продолжал по-прежне-
му ровно:—	Чем же светлый князь перед тобой оплошал?Блуд ответил немедленно:—	А хоть тем, что датчан прежде нас потчевать стал.Почему-то эти слова прозвучали как заклинание. Кме¬
ти сдержанно загудели, вождь сжал зубы, как в судороге,
потом бросил, более не раздумывая:—	Отроком будешь.—	У Вадима я повыше сидел, — сказал Блуд уже ему
в спину. Воевода как не услышал. Нравится — оставайся,
не нравится — уходи, а спорить без толку. Какое-то время
Блуд стоял неподвижно. Потом с видимым усилием обуз¬
дал бесновавшуюся гордость, убрал меч и стал снимать
лыжи. Припал на колено и начал казаться крепко изби¬
тым, и тут я заметила, что отчаянный малый на самом-
то деле был бледен и тощ, тёмные усы выделялись, слов¬
но приклеенные, нарядный полушубок глядел чужим,
слишком просторным, и даже лыжный бег но морозу не
раскрасил молодца, только зажёг на скулах багровые пят¬
на. Мы с Я руном дошли сюда крепкими и краснощёкими.
А у него глаза глядели будто из темноты, и тлела в глазах
волчья готовность лязгать зубами и огрызаться, пока не
вшибут в глотку копья...Возле двери вождь взял Нежату за плечо, и мой слух,74
отточенный на охоте, донёс сказанное в треть голоса, с
клокочущей яростью:—	Ты, беспутный, девку привабил?Румяный Нежата дернулся из его кованых пальцев:—	Да ну её!.. Чего ещё наплела?Вот оно — белым личиком об морской лёд. Я совсем
не ждала радостной встречи, не думала снова сумерничать
с ним на крыльце, позовёт — не пошла бы... Так, но я
задохнулась от обиды и предательства, хотя какое преда¬
тельство, если ни в чём друг другу не обещались?..А потом схлынула первая горечь, и я поразмыслила и
решила: всё к лучшему. Знать, хранило меня, глупую,
дедушкино громовое колесо. Не был Нежата Тем, кого я
всегда жду. А иным не для чего меня обнимать. Смейтесь,
если смешно. Сестрица Белёна уж точно животик бы
надорвала. Она там небось замуж вылетела — дверь
скрипнуть вслед не успела. Белёне жилось на свете пове¬
селей моего. А впрочем, не знаю.Но воевода!.. Решил, что Нежата сманил меня в Нета-
дун, и съесть готов был Нежату! Насмешек боялся? Хо¬
рош вождь с дружиной, в которой девки хоробрствуют?..
Я так и этак вертела подслушанный разговор, и за ворот
сыпались муравьи. Сколь веселей было бы, стой во главе
дружины хоть Славомир. У Славомира солнце было в
глазах. Светел весь, как речная струя над чистым песком.
Брат вождю, а сколь непохож. На того солнышко совсем
не светило. Омуты были в нём, тёмные омуты. И студен-
цы, плещущие со дна.Едва ли не в тот самый вечер я поднялась в горницу
спать и в дверях занесла ногу повыше — перешагнуть
девку. И не увидела знакомой овчины.—	А чернавушка где? — зевая и почёсывая шею, спро¬
сила я хозяйку. Велета подняла глаза со странным сму¬
щением:—	Её... Бренн сказал, я теперь... теперь мы...Беспомощно смолкла и процвела такой отчаянной кра¬
ской, как будто не я — грозный брат вошёл и застиг её
за поцелуями с каким-нибудь кметем. Эта краска лучше
речей втолковала мне приговор воеводы. На что ей чер¬
навка, отроковицу заставит сказки сказывать на ночь...
яблочки сушёные подносить...—	Мне как — у порога ложиться? — спросила я сия¬
ло. — Или ино где?..75
А тут ещё попался на глаза плотно крытый горшочек,
казавший краешек из-под лавки, — чернавкина первая
утренная забота. Велета перехватила мой взгляд. Всплес¬
нула руками, вскочила... бросилась ко мне, отшатнулась...
залилась слезами и накрепко обхватила за шею, так что
мне стало смешно сквозь обиду и, нечего делать, её же
пришлось утешать. Улеглись мы, конечно, бок о бок. И
во сне я в который раз гладила пышное одеяло, помстив¬
шееся родным загривком Молчана. И кто-то другой тот¬
час будил меня, и я убирала руку с плеча крепко спавшей
Велеты и лежала с открытыми глазами, глядя во тьму.Так поселились мы с побратимом в воинском доме, у
варяга Мстивоя Ломаного в дружине. Жить начали, а вот
добра нажить повезёт ли? Там поглядим.Я уже говорила: для новой жизни надо снова родиться,
а перед тем умереть. Родится мужняя женщина — девуш¬
ка умирает. Родится кметь — отроком меньше. Воины
помоложе, только что опоясанные и хорошо помнившие
собственный страх, всласть нас пугали. Ничего прямо не
сказывали, намекали намёками, и у меня волосы шевели¬
лись: неужто вроют в землю по пояс и трижды тремя
копьями уязвят, это сколько живы останутся? А потом
заведут в лес, велят бежать что есть мочи да первому, кто
попадётся, кровь отворить — хоть своей сестрице брюха¬
той?.. Где набрать удальство такое, безжалостность?.. А как
третий страх хуже первых двух, самому Перуну в очи
глядеть в святой храмине, за дверью с личинами...Да. Однако всё это нас ждало не завтра, и сказывать
наперёд ни к чему, сказ не белка туда-сюда по древу
скакать. И хватало нам, если честно, во всякий день и
забот, и хлопот, и синяков со ссадинами. Скоро я поняла,
отчего улыбался мой Хаген, мол, пищами не утолстеешь.
В прежней нашей жизни хватало трудов, суди сам, кто
вскакивал ни свет, ни заря и спешил на репшце, на покос,
к недоенным коровам в хлеву. А охота на лося, на ярост¬
ного кабана! А сеть, что ведут из проруби в прорубь
обледенелым норилом!.. Только прежние тяготы против
новых были уже и легки, и привычны, и одолимы чуть
ли не с песнями. Так рука, давно вроде упрятанная в
мозоли, встречает вдруг дело, от коего снова вспухают
нежные волдыри... Яруну приходилось хуже, чем мне. Ме¬
ня всё-таки боронила моя девичья особость, и радоваться
ей или клясть, решить я не могла.76
Дома особость эта нередко мне досаждала. Весело ли
тянуть равную ношу, притом хорошо зная — у глуздыря-
сорванца испросят совета скорей, чем у меня. Мужу бу¬
дущему с детства почёт, мне же, девке, ума словно бы не
положено, за меня и подумают, и рассудят, и судьбу
решат, не спросив... и кто же станет решать — боявшиеся
схватиться со мной! Загадок моих не умевшие раску¬
сить!..Я надеялась: здесь судили не по одёжкам, не по тому,
корел или весин, усатый или безусый и даже — росла
честная борода по щекам или долгая коса на затылке. Я
пришла в Нета-дун, возмечтав обмануть свою Долю, от¬
кинуть путы измучившие... И кой-чего вроде даже доби¬
лась. Отроки, поначалу шалившие, пытавшиеся играть,
скоро поняли, что драться надо на равных. И даже стар¬
шие кмети лишь ухмылялись, помалкивая, когда я с
разбегу метала себя в холодную воду или катилась по
снегу, сцепившись с кем-нибудь из ребят... Я была с
ними, была как они, а что вождь никогда меня не похва¬
лит... не гонит, и ладно, спасибо хоть и на том.Но вот что дивно. При всём том я здесь чувствовала
себя девкой много больше, чем дома. И совсем иначе, чем
дома. Я не знаю, в ком дело, во мне самой или в мужах
подле меня. Не могу объяснить, не могу лучше сказать.6Когда учили бороться, Ярун ходил синий от синяков.
Славомир волен был ринуть об стену, прижать локтём
хребёт: постигай, непонятливый, воинскую премудрость,
пока учат добром, в бою за науку иную цену возьмут...
Мой Хаген тоже был не из слабеньких. Выбирал потолще
сугроб и кидал меня то за ногу, то через голову. И всё
втолковывал: хороша сила, когда при ней ум, хороша
поворотливость, да со сноровкою. Я долго глотала слёзы
и снег, потом однажды сама метнула наставника и страш¬
но перепугалась, бросилась поднимать. Хаген встал очень
довольный:—	Так, дитятко, и не бойся, не развалюсь.Он же выучил змеёй ползти вон из рук и больно бить
пяткой в колено, буде кто без спросу обнимет. Ярун при¬
ходил вечером, морщился, тёр поясницу, хотел попла¬
каться и чаще всего стыдился, просил Хагена что-нибудь
объяснить. Старик не отказывал. У него выходило понят¬
ней, чем даже у Славомира.77
Как-то он возложил побратима на лавку кверху лицом.—	Подбирай ноги, — и тотчас вытянул поперёк голе¬
ней хворостиной. Ярун ахнул от боли и неожиданности,
и я поняла, почему Хаген начал не с меня.—	В бою будет больней, — сказал он Яруну. — И вряд
ли предупредят.Хворостина снова взвилась — и хлестнула твёрдое де¬
рево: мой охотник перекувырнулся на лавке, а ноги сбе¬
рёг. Старик согнал его на пол, отдал мне хворостину и
велел ткнуть Яруна, как тычут копьём сбитого. Лишь
остерёг:—	Глаза не попорть.Ярун смотрел с пола беспомощно и сердито. Я осто¬
рожно подняла палку, метя в плечо... Ярун, натерпевший¬
ся вполне достаточно мук, рванулся прочь и взвыл в
голос, ударясь локгём о лавку. Старая сука, дремавшая в
уголке, проснулась и подошла, виляя хвостом.—	Таков должен быть воин, — сказал мой наставник и
безошибочно нагнулся к собаке. — Видишь вот, даже Арва
согласна. Я слеп, а всегда знаю, что позади.—	Дед Хаген! — кривясь и терзая ушибленный локоть,
заговорил вдруг Ярун. — Где ты жил, когда был моло¬
дым? Какого ты племени?Позже он рассказал мне, что именно дёрнуло его за
язык. Накануне он видел, как мылись в бане старшие
кмети и вождь, как летели распаренные из двери в холод¬
ную прорубь: он подновлял прорубь пешнёй и засмотрел¬
ся на воинов, и тогда-то у многих, в том числе у Славо-
мира с братом, обнаружились на жестоких телах замеча¬
тельные узоры, вкрапленные, как понял Ярун, острой
иглой. Иглу ту макали поочерёдно в разные краски, и по
живой коже ползли волшебные змеи, летели хищные пти¬
цы. И каждый нёс соколиное знамя — кто на плече, кто
на груди... Диво дивное — умереть, а разузнать. И кого,
если не Хагена, про то расспросить?Но тогда я об этом не ведала и взволновалась: а ну
обидится старец! Не все рады прожитому, не всех тешит
память, разворошённая праздным чужим любопытством...Хаген вздохнул, улыбнулся, провёл рукой по усам. У
меня отлегло от души — не рассердился.—	Я жил далеко... — Он не спеша опустился на лавку.
Он не щупал рукой, он действительно знал, где что вок¬
руг. — Я сакс. Так прозвали нас те, кому выпало убедить¬
ся в нашей отваге, это из-за боевых ножей, которыми78
владел мой народ. Некогда мы взяли себе лесной край
между вендами и франками, южнее датчан...Мы с побратимом переглянулись. Что ни день, каса¬
лись края нашего слуха такие вот баснословные, чуже¬
дальние имена. Ярун сел перед Хагеном на полу, притя¬
нул к себе Арву, вдел пальцы в длинную шерсть. Ласковая
псица лизнула его в щёку.—	Я слышал от стариков, — продолжал Хаген, — мы
с франками от века то враждовали, то жили спокойно и
не бранили детей, вздумавших породниться. Так велось,
пока франки не взяли себе нового Бога.Мы были одни в дружинной избе. Я совсем не хотела,
чтобы вошли шумные кмети, стали мешать, но внезапно
дверь отворилась — мерцавший очаг осветил Блуда. Вот
принесло! Разве этвт удержит колкое слово, разве посмот¬
рит, кто перед ним, ровня-отрок или муж седоволосый...
Я не глядя почувствовала досаду Яруна, и только Арва
приветливо застучала хвостом. А Хаген продолжал, не
обращая на Блуда внимания:—	Говорят, этот Бог некогда ходил но земле. Его на¬
зывали Христос, что значит Вождь, и он умер за своих
людей, как подобает вождю. Я слышал, ему вбивали гвоз¬
ди в ладони, а он сказал только — не попадите по паль¬
цам. Раньше бывало, такие снова рождались. Франки ждут,
что Христос будет жить во второй раз.Дерзкий Блуд подал голос:—	Мне рассказывали, у Христа была неплохая дружи¬
на, но дело не обошлось без предательства.Хаген кивнул;—	Не обошлось. Иные помнят о клятвах, только пока
длится удача. Ему бы одного-двоих, как Якко и Бренн,
это люди. Так вот, у франков многие верят, что Вождь
возвратится и отомстит...—	Знаменитая будет схватка, — сказал Блуд мечта¬
тельно. Наверное, он не врал, когда называл себя воином.
Он и тут держался смелей, чем мы двое, вместе взятые.
Он расстегнул меховой плащ, бросил на лавку и сел,
кажется, позабыв, для чего шёл в дружинную избу.—	Люди думают, — продолжал Хаген, — всё дело в
том, что Христос погиб совсем молодым. Он не успел
обнять женщину и не оставил детей. Целомудрие достой¬
но мужчины, но всегда скверно, когда прекращается род
и не найти законных наследников.Старик помолчал, нахмурившись невесть почему: или
чей-то род грозил оборваться? Потом заговорил вновь:79
—	Христиане не терпят подле себя верующих иначе. Я
не знаю, что скажет им Вождь, когда возвратится, но
сегодня с ними не уживёшься.—	Почему? — спросил Блуд. — Коли я что-нибудь по¬
нял, этот Христос Правду чтил!Хаген пожал плечами:—	Если хорош предводитель, совсем не обязательно,
что хороши и все его люди... Франки подняли на нас
великую рать. Меня ослепили в плену, и я целый год
крутил жернова, но мои друзья меня не забыли, решив
убежать. Я был молод тогда и думал жениться...—	Блуд!.. — влетел со двора нетерпеливый крик Сла¬
вомира. Вздрогнув, Блуд подхватил плащ, сдёрнул со
стенки меч в ножнах и выбежал вон.—	Моя невеста была совсем девочкой, — сказал Хаген
задумчиво. — Она не подошла ко мне, когда я её ра¬
зыскал.—	Она тебя не любила, — слетело у меня с языка. Я
испуганно закрыла рот ладонью, но Хаген только нагнул¬
ся и провёл рукой по моим волосам.—	Не суди её... Никто не знает заранее, какую ношу
поднимет. Да и йе худо я прожил, если подумать. Маль¬
чишками мы ходили на вендов, и так вышло, что один
вендский воин узнал меня, встретив на морском берегу.
Он позвал меня жить к себе в дом. Это был славный
Стойгнев, отец нашего Бренна.Мы молчали, не смея дышать. Хаген прислушался к
чему-то и засмеялся:—	Хватит бездельничать! Берите-ка по копью и быстро
во двор, а то Бренн решит, что я вправду состарился и
годен только для болтовни!Повесть Хагена смутила меня необыкновенно... Оста¬
ток дня я ходила как в полусне.—	Наш Мстивой действительно из хорошего рода, —
вечером, за едой, шепнул мне Ярун. — Каков же его отец
был со своими, если и врага не бросил в беде!Помню, я недоуменно вскинула на побратима глаза и
тотчас устыдилась, поняв, сколь по-разному впитали мы
одни и те же слова. Ох, не годился мой бедный женский
рассудок думать гордые думы! Вот хоть Ярун: из него
будет толк, не случайно он так приглянулся вождю ещё
летом, совсем неумехой. Он и теперь целый день раз¬
мышлял о чём следовало. О славном Стойгневе, при¬
ютившем врага, и о могучем Вожде, которого звали Хри¬80
стос. А я, недалёкая?.. О девчонке, бросившей жениха. Я
корила себя, но всё без толку. Наверное, у старого сакса
лежали одинаковые шрамы на сердце и на лице. Теперь
их можно было тихонько погладить. Он не лгал, он,
конечно, давно простил девку, шарахнувшуюся от его сле¬
пого лица. Но что бы он ни говорил, я знала истину: она
его не любила. Замуж хотела. За мужа. Как все. Не был
Хаген для неё тем единственным, кого ради не жалко
пойти босой ногой по огню, а уж поводырём сделаться —
праздник желанный... Оттого и не подбежала к ослепше¬
му, не захотела губить красы за калекой. Что ей, умнице,
в подобном супруге? Ни бус на белую шею, ни паволоки
на грудь. И себя не покажешь подле такого...А что басни не сложат, в том ли беда.Ой, как ясно я видела Хагена, бредущего без дороги в
осенней сырой темноте... берегом моря, под крик белых
птиц, вьющихся над головой!.....А поздно вечером, на лавке подле Велеты, ударило в
сердце мало не насмерть: Тот, кого я всегда жду! А если
скрутили, ранив в бою, и кто-то жестокий, глумясь, ис¬
колол гордые глаза кровавым ножом?!. Поднялось в по¬
тёмках лицо, искажённое мукой, любимое... ни разу не
виданное... и глубоко внутри молча взвыл ужас. И зато¬
пила такая отчаянная, невыносимая нежность: только бы
встретился! Век не оставлю, не погляжу на другого, только
не пройди мимо неузнанным, не покинь, не устыдцсь
себя оказать!.. Я ли не отыщу заветного слова, я ли не
расскажу о цветущих лугах, о зыбучих зимних сугро¬
бах — и убежит посрамлённой чёрная тьма, которой хо¬
тели навек тебя окружить!.....а что, если Тот, кого я должна угадать с первого
взгляда, давным-давно прожил, не знав обо мне, разми¬
нувшись со мною на целых сто лет? Может, его когда-то
Хагеном звали? А может, он ещё не родился? Или живёт
себе поживает — но у другого края земли?Сколь тропинок порознь бежит, как тут встретиться,
как разглядеть — одного-то на весь белый свет...7Старейшина Третьяк прислал в крепость сына — звать
на посиделки.Кажется, я уже говорила, что жившие в Нета-дуне не
водили жён и не знали иных семей и родства, кроме
дружинного. Своим домом живя, трудновато отдать себя81
вождю без остатка, по первому зову сорваться в поход
или, паче, на новое место. Не уйдёшь от хлевов со ско¬
тиной, от житной пашни и огорода. Не бросишь.Однако женской любовью дружина была отнюдь не
обижена. Ближним деревням жилось за её щитом вовсе
не плохо, два минувших лета видоками. Конечно, прожор¬
ливых молодых мужчин надо было кормить, зато сеяли
и пахали без страха, не вздумается ли кому отнять со¬
бранный урожай, перерезать скотину, назвать рабами са¬
мих. А ещё за хлеб-соль доставалась деревне не худшая
доля ратной добычи: серая лесная земля вблизи крепости
сохраняла пузатые горшки серебра. Мстивоя Ломаного
берегли могучие Боги, на его воинах лежал священный
отблеск удачи. Потому каждый род хлопотал прислать
сюда девушек, прислать именно с тем, чтобы они, возвра¬
тись через малое время домой, внесли под родной кров
часть этой удачи. А повезёт, так и сына родили от про¬
славленного удальца... парни, благоговевшие перед дран¬
ной, этих девчонок сватали наперебой. Да что говорить!
Даже у нас нюхом учуяли милость Богов, пребывавшую
с мореходами. Я уже сказывала, как набежали ретивые
девки и ещё мне пеняли, что с ними не шла, глуми¬
лись — Зимка-мёрзлая... Их-то в ту самую осень свели со
дворов женихи, да не свели — умчали!Со всех сторон собирались девушки и ребята, с прял¬
ками, с вышивкой, с орехами, с пирогами. Прибегали на
лыжах через леса, катили на саночках, запряжённых по¬
слушными ручными лосями. И столько, что никакая из¬
ба, откупленная у хозяина на ночь, не могла вместить
половины. Думал, думал Третьяк и о прошлом годе зате¬
ял большущую храмину нарочно для бесед-посиделок.
Народу на помочи собралось без числа; дюжие молодцы
спустя год ещё спорили, кто больше всех испил потом на
пиру.Славное место для дома избрал разумный старейшина
и позаботился вселить доброго Домового: не поскупился
на жертву, привёл гнедого коня и зарыл его голову под
красным углом, попросил незлобивую душу пойти жить
в строение. Так, наверное, и сбылось. На посиделках поч¬
ти не дрались, толкнут друг друга плечами да и замирят¬
ся. Домовой их стыдил? Или кмети с жилистыми руками,
способные хоть кого выкинуть через тын, сознавали свою
грозную силу и берегли её, не тратили впусте, споря, у
кого на коленях девке сидеть? Или всё оттого, что ходил82
на беседы сам Мстивой Ломаный, воевода? Садился оп-
ричь у стены, не спеша потягивал мёд и ленился даже
плясать... Но гридни, матёрые удалью и летами, сивогри¬
вые старые волки, держали себя при нём мальчишками
при отце. Одно слово, вождь.Вести о посиделках всегда разносят заранее, чтобы
хозяева успели добела выскоблить дом, а гости — пере¬
тряхнуть наряды и наготовить съестного. Нет человека,
который бы не радел себя показать. Даже воевода впервые
смягчился и разрешил нас, юнцов, ото всех дел, велел
топить бани, штопать рубахи, чистить гнутые гривны и
светлые пояса. Драгоценная справа была, конечно, не на¬
ша, наших наставников. Добытая в битвах, полученная в
награду за доблестные дела... Безусые отроки любовались
и вслух мечтали, как сами наденут такое же славное
серебро. Бахвалились друг перед другом, а может, впрямь
думали выдержать Посвящение, обрести славу в походах...
Я помалкивала. Мне и верилось, да что-то не очень.Мы с Велетой напекли пряников и ссыпали в чистый
лубяной короб. Дразнящий дух пошёл по всей дружинной
избе. Размыслив, я унесла коробок от греха подальше
наверх. А то станут молодцы проверять, вкусно ли пече¬
во, — не отгонишь!Весёлые праздничные порты ждали нас, разложенные
на сундуке. Как сейчас помню, я избрала расшитую руба¬
ху с понёвой — ту самую — и серую суконную свиту.
Невелика стужа, дойду. В свите я выглядела милее, чем в
полушубке, но крайней мере, так говорили. Ещё помню,
как примеряла её, давненько не ношенную и оттого слегка
непривычную, а кто-то другой во мне знай насмешливо
фыркал: про чью честь, глупая, рядишься? Кого надеешь¬
ся встретить?.. Между тем оказалось, что свита, и дома
сидевшая не внатяг, стала будто просторней. Знать, труд
каждодневный и пуще того вечный страх — выдержу? не
сломлюсь?.. — порядочно пообстрогали мне бока, согнали
лишнее тело... А ведь я больше ни на кого за столом не
косилась, что видел глаз, все в рот тянула. Да. Таких, как
я, жилистых и костью широких, в жёны зовут ради гус¬
тых щей, полной квашни и здоровеньких деток. Со мной
на медведя пойдут. А полюбят — Велету. Подле неё каж¬
дый орёл. А вот подле меня...Волосы у сестрёнки вождя вились пушистой волной,
послушно лежали, не расплетались даже без ленты. Не то
что мои. Я вязала косищу крепким узлом, не доглядишь,83
расползётся, рассыпется по волоску... Велета давно стояла
одетая, а я плела да плела. Когда я кончила, она потрогала
мою косу, потом свою и вздохнула, завидуя:—	Поменяемся?..... а что, подумала я со внезапным задором, а что!
Ведомо ли, кто там мчится в сумерках без лыжни, летит
мглистым берегом моря и улыбается на бегу? Ведомо ли,
кто войдёт из темноты, щуря зоркое и смешливое око, —
и замрёт, увидев меня?..Чего для живут праздники, если не для чудес. Не ради
того, чтобы селилось в душе доверие и надежда: а вдруг?Словении всю жизнь живёт подле дерева. Рождённый
в бревенчатой клети, набирается силы в уютной липовой
люльке, а из святого угла, сквозь печной дым, присмат¬
ривают за несмышлёным строгие деревянные лики. По¬
том, подрастая, усаживается на тёсаную лавку, за доща¬
тый стол, берёт звонкую кленовую ложку. Взрослея, гнет
можжевеловый лук, колет ровные берёзовые стрелы, опу¬
скает в колодезь сработанную из дуба колоду, хранящую
зимний лёд до маковки лета... и наконец затворяется в
последний дом-домовину и мчится в небо на резвом коне,
возникающем из смоляных брёвен костра... а над пеплом
скоро встаёт новая жизнь — кудрявая, в полновесных
гроздьях рябина. И так века и века, сколько помнят ста¬
рые люди.Дом для бесед-посиделок, устроенный Третьяком, ока¬
зался готов только вчерне. По огромности дома внутри
пришлось сделать столбы до самых стропил, иначе сва¬
лится крыша. Одни столбы уже покрывала резьба, другие
были разрисованы углём и ожидали резца, третьи скуча¬
ли, показывая гладкие пустые бока. Мне тотчас захотелось
присесть подле любого с долотцом и стамесочкой, выра¬
стить переплетённые травы и выпустить, как из рукава,
из-под деревянных слоёв злого сокола, бьющего пестрок¬
рылую утку... зуд приключился в ладонях, вспомнивших
любимое дело... но не решилась. И так мне убавили ве¬
селья, покуда шли. Ярун захватил калёных орехов, и я
давила их на ходу, угощала Велету и Хагена, чья рука
лежала у меня на плече.—	Ловко ты, — похвалила искренняя Велета. Тогда
брат её, шедший со Славомиром и ближниками, оглянул¬
ся и бросил через плечо:—	Оплошала парнем родиться, невестой хвалилась бы.Уж вот сказал так сказал, будто выпорол. Конечно,84
мужу вроде него только поглядеть, больше не надобно.
Кто поплоше, кто хочет себя утвердить, хвастается, как
Блуд, добрым мечом: честно спорь, если завидно. И ду¬
рень из дурней бахвалится красотой юной жены. Дурню
ногу не подставляй, сам найдёт, где запнуться. Только у
меня-то в уме не было хвастовства. Дома привыкла паль¬
цами щёлкать орехи и здесь хотела — чем не понрави¬
лось?..Отрок зовётся отроком потому, что речей не ведёт,
пока старший не спросит... Я промолчала, конечно. Блуд
засмеялся, а Славомир тоже оглянулся и подмигнул.Велета несла с собой прялку, посиделки редко вершат¬
ся без рукоделия, хоть и творят его не для корысти,
больше для славы. Я долго думала, чем бы заняться.
Прялку взять — братья-отроки заклюют, Ярун первый
начнёт. А прийти с пустыми руками — девки глаз под¬
нять не дадут... В конце концов запаслась костью и пил¬
ками, мастерить ушки для стрел. Посмеяться не дам и
всем покажу, что не без рук родилась.Встречал нас сам Третьяк, коренастый муж с рыжей
бородой во всю грудь. Бывают рыжие бороды, когда сам
человек и не рыжий. Я сощурилась: неуловимо сквозило
в нём что-то от стрыя-батюшки Ждана... Может, просто
держался он с воеводой в точности как мой собственный
дядька к концу дела, перед отплытием корабля. Как он,
хуже смерти боялся обидеть Мстивоя и перед своими в
грязь сесть не хотел. Трудненько быть в доме хозяином —
при этаких-то гостях... Я уж сказывала, к дядьке долго
потом нельзя было подступиться, всюду видел насмешки.
Третьяк по второй зиме, кажется, притерпелся. Да не
много они тут и терпели.Девки, сидевшие в доме, так и всполошились при виде
мужей: бросили песню, кинулись все в один уголок, а уж
писку — кто кого перевизжит. Сам воевода не выдержал,
сдвинул брови и улыбнулся. По лавкам остались лежать
где перевёрнутая прялка, где пяльцы, где недовязанный,
козьей шерсти, носок с торчащим крючком, и сердчишки
уж замирали, а лукавые глаза блестели из-за столбов: кто
поднимет, в руки возьмёт, выкупа спросит?.. Иная загодя
сговорилась с дружком, иная вправду ждала судьбы. Беда,
коли не понравится поднявший платок. Тут решайся да
помни, не рукавицу на руку надеваешь. Подойдёшь — на
других уж больше не пялься. А не подойдёшь раз, дру¬85
гой... потом взмолишься, кто бы позвал, не позовут. В
красном углу, у почётных мест для вождя и старших
мужей, прялки лежали кучей. Подальше — пореже.Гридни с хохотом разбирали девчачьи потери. Славо¬
мир завладел красивым убрусом и ещё пяльцами, наде¬
тыми на край длинного рукотёра. Кто-то взял было вто¬
рой конец рукотёра, но отступился. Брат вождя воздел то
и другое над головой и уже шёл требовать платы сразу с
двоих. Ему не откажут.Будь я одна, я взметалась бы — с кем сесть? Хаген
выручил. Не отпустил плеча, не кинул одну. Сел между
отроками, не успевшими ничего подхватить. При нём
будут тихо сидеть. Меня он посадил по правую руку.
Кликнул Яруна, чутьём угадав, что парню не повезло:—	Хватит таращиться, иди потолкуем, — и тот подо¬
шёл, радуясь, потому что с Хагеном толковать, конечно,
было достойней, чем шептать на ухо оглохшей, малино¬
вой от смущения девке. Ярун хотел сесть рядом со мной,
но здесь уже сидела Велета, и побратим устроился подле,
стараясь не прикоснуться коленом. Я посмотрела на Ве¬
лету и вдруг пожалела её. К ней тоже не шли ни сторон¬
ние, ни свои. С сестрой вождя не женихаются на поси¬
делках. Ей сватов ждать от великого мужа и только наде¬
яться, не оказался бы хромым, горбатым и лысым!Я смотрела вокруг. Славомир уже держал по румяной
любушке на каждом колене; одна пыталась шить и то и
дело совала в рот проколотый палец, другая вязала и,
кажется, больше теряла петель, чем подбирала. Все трое
смеялись. Вождь Мстивой сидел, отвернувшись от брата,
о чём-то беседовал с Третьяком. Между Мстивоем и
Третьяком я увидела незамужнюю старшую Третьяков-
ну — Голубу. Ох девка! Щёки — алый шиповник, коса —
сноп золотой. Не хочешь, засмотришься. Она ёрзала на
лавке, всё пододвигалась к вождю. Вот бережно взяла его
руку, стала разглядывать тесьму на запястье. Ещё больше,
по-моему, влекла её полинялая вышивка на груди, на
истёртой чермной рубахе. Наберётся смелости и склонит
голову ему на плечо, чтоб удобней было рассматривать...
Я видела: варяг усмехнулся, свободной рукой потрепал её
по затылку. Она выпрямилась, губы поджала. Третьяк
косился на дочь, подбадривал взглядом. Уж чем не пара
вождю?...где ты, где же ты, мой долгожданный? Парни с
девушками выходили наружу, потом возвращались по¬86
греться. Только со мной не было одного, кого бы обнять,
в лицо поглядеть — да больше не отворачиваться. Сейчас,
сейчас скрипнут по снегу быстрые лыжи, влетит облако
морозного пара, вступит в круг света один-единственный
человек. Принесёт в глазах звёзды, светло горящие сна¬
ружи, в синей ночи. Единственный, кому я нужна, кому
я здесь не чужая... Что дальше? Приблизится, молвит: ну
здравствуй. Давненько же я тебя повсюду ищу. Ох!.. Как
поднимусь встречь, какое слово скажу?А кто-то другой неслышно хохотал, издевался: не быть
тому никогда.Делать нечего! Я вытащила подпилки, разложила на
коленях дерюжку и занялась. Хорошая стрела служит дол¬
го. И всегда пригодится — и в радости и в печали.У нас дома на посиделках всегда что-нибудь приклю¬
чалось. То, сговорясь, разом опрокидывали светцы, чтобы
в потёмках ловить и тискать визжащих девчонок. То
поджигали на прялках кудели, чтобы урочная пряжа ско¬
рее закончилась и пришло время играть. Один раз на
моей памяти выпустили из мешка злющего лесного кота.
Кот метался, пока не додумались распахнуть дверь, а мы
долго потом выискивали шутника — и благо, что не на¬
шли. Небось поубавили бы во рту белых зубов.Я и здесь помимо воли всё время ждала чего-нибудь
такого же. С воинами не подерёшься, но не могли ревни¬
вые парни так просто стерпеть, чтобы красным девкам
снились залётные соколы вместо своих. Что сотворят?Гости с хозяевами едва расселись по лавкам, когда
грохнула о стену вновь раскрытая дверь и впустила оку¬
танного морозным дымом коня. У коня было серое брюхо
из мешковины, длинный растрёпанный хвост и четыре
ловкие ноги в тёплых сапожках. А на коне, очень важный
и гордый, сидел младший сын Третьяка. Умные и весё¬
лые руки приделали ему горбатый восковой нос чуть не
до подбородка, вложили под шапку тонкие плёночки бе¬
рёсты, распушённые и скрученные, чтобы походили на
волосы воеводы... Короткая кудельная борода держалась,
кажется, на двух петельках за ушами, в руках была палка,
обструганная до сходства с мечом... Мстивой на Марахе!..
И не отопрёшься, не скажешь, что не признал.А за потешным конём вышагивала чуть не вся пере¬
дняя чадь. Я тотчас разглядела усатого, могучего Славо¬
мира, потом хромого Плотицу с ногой, одеревеневшей в
колене, и, право же, настоящий Плотица гораздо меньше87
хромал... Хагена в меховой шапке, усердно жмурившего
глаза и за что попадя хватавшего девок, мимо которых
его проводили. Мне стало холодно, потом жарко до пота,
лишь стылый ток из дверей шёл по ногам. Страх, смех и
стыд. И чего больше, не ведаю.Кмети по лавкам, забывшие даже про девок, начали
показывать пальцами и смеяться. Кто сам над собою, кто
над другими. Велета подле меня хлопала в ладоши, захлё-
бываясь весельем. Мы с побратимом переглянулись по¬
верх её головы. Ярун неуверенно улыбнулся, нам было с
ним одинаково непривычно и неуютно. Я отважилась по¬
смотреть на вождя. Мстивой Ломаный редко шутил сам,
ещё реже шутили над ним. Он положил ногу на ногу,
сощурил глаза. Чего доброго, улыбнётся.—	Что там, внученька? — склонился ко мне Хаген. Я
стала рассказывать.Ряженые прошли по кругу между столбами, и дверь
бухнула снова. Прыжком влетел рослый парень в меховых
заиндевелых штанах, в полушубке, вооружённый топори¬
ком... и с длинной косой, заботливо сплетённой из мочала!Что делать?.. Весь дом повернулся ко мне, качаясь от
хохота и указывая перстами, а я схватилась за лавку, как
будто она готова была из-под меня убежать. Хаген всё
понял и обнял меня, ошалевшую, сжал плечи ладонями.
Таков должен быть воин. Тому нечего делать в дружинной
избе, кто умеет смеяться лишь над другими. Я вынудила
себя улыбнуться. Надо было предвидеть, что мой приход
в Нета-дун станет любимой шуткой, лучшим поводом для
веселья...Между тем парень с косой подбежал к сидевшему на
коне и запрыгал перед ним, как заяц, попавший в силок.
Сын Третьяка, обряженный воеводой, сперва надувал ру¬
мяные щёки и отворачивался гордо, потом всё-таки спе¬
шился и ко всеобщей потехе оказался Меховым Штанам
по плечо. Тот взмахнул блестящим топориком и погнал
Третьяковича через весь дом. Третьякович прыгнул на
лавку, стал прятаться за девичьими спинами. Я не знала,
куда деть глаза. Я с радостью выскочила бы вон и бежала,
не останавливаясь, до самой крепости... если не далее, в
самую чащу лесную. Старый сакс держал меня крепко и
ласково и чуть заметно гладил пальцами по плечу.Наконец Меховые Штаны прижал сына старейшины
спиною к столбу и отобрал меч, потом вовсе сбил с ног
и ступил, торжествуя, обтаявшим сапожком ему на живот.
Сын Третьяка забавно барахтался, ёрзая по полу... Мои88
волосы точно поднялись бы дыбом, не будь они плотно
стянуты в косу. Вождь не простит глумотворства. Если бы
кто у нас нарядился дядькой-старейшиной и дал себя
повалить... ногою топтать!.. Да что там, я первая ринула
бы бесстыжего за ворота: думай, дурень, кого берёшься
дразнить...Я сидела ни жива ни мертва, хотелось зажмуриться и
отдышаться на чистом морозе, а уж потом идти склады¬
вать кузовок... Велета заливалась бубенчиком и всё дерга¬
ла мой рукав — смотри, мол. Я смутно подумала, что она,
верно, не всё ещё поняла... но хохот вокруг лишь возра¬
стал. Смеялись ревнивые гости из-за болот, смеялись
могучие кмети, обнявшие нарядных девчонок. Я осмели¬
лась поднять глаза на воеводу... варят сгибался от хохота
и бил себя по коленям. Славомир рядом с ним без сил
опрокинулся навзничь, лишь приподнимал иногда голову
и тут же снова ронял...8Попозже внесли изрядную кадь горячего киселя. Дев¬
чонки принялись разливать, оделять честных гостей. Го¬
луба Третьяковна с поклоном протянула первую латку
отцу. Тот передал её воеводе, вторую взял сам. Я отрях¬
нула руки и встала — добыть киселька Хагену и Велете.
Старик потянул подол обратно на лавку:—	Сядь, прыткая. Не обнесут.Вождь сказал что-то Голубе, кивнул вроде на нас. Кра¬
савица подошла, ласково улыбнулась старому саксу:—	Отведай, дедушка.... мать ругала меня, говорила — недобрая, со зла о
людях сужу. Наверное, хорошо знала меня — вот опять
примерещилось в ясных глазах молодое, бесстыжее: на
кисель, мол, все едоки...—	Спасибо, славница, — ответил старик. Голуба протя¬
нула другую латку Велете:—	Й ты не побрезгуй, краса ненаглядная.Так скажет лишь неколебимо уверенная в своём пре¬
восходстве. Не знаю, не мне судить насчёт красоты, но
она была куда крепче Велеты; небось, работу всякую знала
и уж снежком могла залепить — очей не протрёшь. Веле¬
та негромко поблагодарила, начала есть. Кисель был ма¬
линовый, с мёдом — на всю избу пахло ягодами и позд¬
ним летом в лесу.89
—	Внученьку попотчевать не забудь, — сказал Хаген
Голубе.Третьяковна меня как будто только заметила, пригля¬
делась. Да не ко мне! К моему кожаному ремню, каких
девки не носят, к сапогам на четыре пальца больше своих.
Она ответила:—	И попотчевала бы, да обидеть боюсь, не умею звать-
величать, то ли добрым молодцем, то ли красной деви¬
цею...Так!.. Я взмокла от обиды и ничего не сказала. Никог¬
да я не была быстра на язык. Завтра к вечеру, пожалуй,
придумаю достойный ответ. Дома меня всё же трогали
редко, знали — могу и нос раскровить. Вразумлять ли
дочку старейшины, с которой, того гляди, наш воевода об
руку станет ходить? Где ж петлял ты, при ком ни один
злой рот не раскроется, кому и старейшина с воеводой не
возбранят меня заслонить?..—	Не слушай, Зимушка, — сказала вдруг Велета. —
Глупа она. Ты не слушай.Третьяковна фыркнула, тряхнула золотой головой и
ушла. Велету облаивать — не меня, тут сердитые руки
схватят за шиворот. Киселём меня всё же не обнесли.
Нам с Яруном, наимолодшим, в самый поздний черёд
поклонилась какая-то девка, глядевшая на меня с безжа¬
лостным любопытством, как на двухголовую. Я их с Го¬
лубой вкупе не побоялась бы. Я взяла лакомство и поста¬
вила нетронутым сзади себя. Пусть ест, кому охота, а мне
не впрок... И воняет кислятиной.Ярун, подносивший ложку ко рту, не предал посестры,
не отведал, а я увидела и испугалась, не заплакать бы. Ох,
не про мою честь беседы досветные, хоть дома, хоть тут!
Моя воля, ни на одних более не увидят. Разве силой
приволокут.Хаген взял за плечо, склонился над ухом:—	Проводи домой, дитятко, голова что-то болит.Я собрала рукоделие и почти не удивилась, когда Ярун
и Велета поднялись следом за нами.Луны не было, но в небе светили яркие звёзды, и
Млечный Путь расстилался над головами, упираясь од¬
ним концом в темную крепость, другим — в косматые
сосны за деревней. И что-то дрожало над морем, мерцая
волшебным огнем.Я любила небо и звёзды. Ясные зёрна, брошенные в
бездонный колодезь. Глаза, что пращуров наших видали90
и правнуков, дай время, увидят. Мне под звёздами дума¬
лось о таком, что пребудет. Не о счастье охотничьем, нео	мозоли на пятке и не о загубленном утром древке
стрелы — выпрямляла в горячих камнях да пережгла... Не
могу лучше сказать.Отголоски покинутого веселья порой достигали ушей,
далеко, без опаски летя в стылом воздухе ночи. Я вспом¬
нила свою недавнюю злость, красавицу Голубу — и улыб¬
нулась. Я не знаю, случалось ли ей думать о звёздах.Смертный человек живёт в двух мирах одновременно.
Один — это мир плоти. Другой — мир души, где еда —
не одно насыщение, но и причастие, соединение с други¬
ми людьми, клятва верности доброй земле. А состёгнутый
пояс не столько притягивает к телу одежду, сколько хра¬
нит в человеке живую добрую силу, оберегает от нечисти.
Раньше мир был един. Тогда Боги жили среди людей, а
люди не умирали. Потом влюбчивый Змей поволок при¬
глянувшуюся Перунову жёнку, родилась вражда, затвори¬
лись каждый от каждого, море от суши, земля от небес,
мёртвые от живых... Даже видеть разучились друг дружку.
В мире мёртвых слепы живые, слеп и вышедший из-за
черты, только кривому оборотню хорошо в обоих мирах,
затем что у него на каждый мир по руке, по ноге и по
глазу...И лишь ночью, когда небу кажется, что люди уснули
и не подсмотрят, — ушедшее хочет вернуться. Глядят,
глядят небесные очи, и тянется к ним душа человека,
вот-вот что-то поймёт...—	Руку зашиб, отроче? — спросил Хаген Яруна на
полдороге домой. Действительно, мой побратим, приот¬
став, мял сквозь рукав левый локоть, а старик по привыч¬
ке слушал шаги. Ярун немедленно догнал нас и начал
отнекиваться, потом, запинаясь, припомнил, как мы ка¬
тались по полу в доме и как его, невезучего, угораздило
самой косточкой о ребро твёрдой доски:—	Занемело вот, с тех пор не отходит.Хаген молча покачал головой, а Велета хотела что-то
сказать, но не решилась и собралась с духом лишь у
ворот:—	Бренн вчера борец-траву парил... Я посмотрела бы,
может, осталось...Славомир с братом полдня накануне ломали шеи друг
другу. Не моя забота, кто превозмог, но шеи трещали.91
—	Посмотри, дитятко, — разрешил Хаген. — А спро¬
сят, скажи, я велел.Здесь считалось, что добрые травы слушаются только
того, кто выдержал Посвящение. Они сохранялись в осо¬
бенных коробах, в самом святилище-неметоне. Велета
или мы с побратимом отважились бы войти в запретную
храмину, лишь если бы кто умирал у нас на руках. Другое
дело горница, где братья живут.Отроки, скучавшие у ворот в долгополых шубах и с
копьями, посмотрели на нас недоуменно. Счастливцы,
ушедшие повеселиться, возвращались прежде зари. Мыс¬
лимо ли понять?Трава борец — сердитое зелье. Даже мёд станет отра¬
вой, если пчёлы летали на запах его лиловых цветов. Без
нужды — обойди стороной, а пришла нужда собирать —
надень кожаные рукавицы. Палец сглупу лизнёшь, и не
спасут. Но кто укротит злую траву, тому люди завидуют.
Идут на поклон, несут смятого в драке, упавшего с борт¬
ного древа. Борец-трава с самой смертью поборется, на
резвы ножки поднимет... воинам её да не разуметь?Велета зажгла глиняный светильничек, стала шарить
по полке, тени шарахались. Я первый раз была в горнице
братьев. Неуютное мужское жильё изумляло убранством,
чужим словенскому оку. Тёплые волчьи постели лежали
на самом полу, было пусто без лавок, без крепких ска¬
мей... Хаген тотчас показал, как они обходились: сел на
ближайшее одеяло, поджал скрещенные ноги. Я бы так
долго не просидела, а им, видимо, нравилось.Над постелями висело оружие. Щиты, обтянутые во¬
щёной кожей, и два меча, спрятанные в богатые ножны.
Истинный воин сперва украшает свой меч, потом уж себя.
Верный клинок — справедливый заступник в суде, по¬
мощник в бою и клятвам свидетель... как не отблагода¬
рить за любовь?У одного меча были на рукояти гнутые рожки. Я
помнила их ещё с лета. Меч вождя звался женским име¬
нем: Спата. Он даже разнился от других мечей, как жен¬
щина от мужчин. Обычные клинки всего шире у рукояти,
к концу же плавно сбегают, ни дать ни взять тело муж¬
чины от плеч к сомкнутым пяткам. Спата, наоборот, была
сужена посередине, а книзу опять расширялась, как жен¬
щина в бёдрах... Блестела вдоль лезвия узкая золотая
полоска. Смех вымолвить, Спата порою казалась мне тай¬92
ной союзницей. Есть мечи-женщины, думалось мне, по¬
чему не быть воину-девке?—	Нашла, — сказала Велета.Велета держала горшочек, от которого вкусно пахло
съестным: для ушибов травку борец парят с кислыми
щами. То-то братья его и запрятали подальше — от жад¬
ной собаки, от глупого обжоры-кота. Ярун стал неуверен¬
но закатывать рукав, но Хаген велел снять рубаху — не¬
зачем ей пропитываться отравой. Мой побратим оголился
до пояса, выставил локоть и покраснел так, что видать
было даже при неверном масляном язычке. Не чёрная
девка ради него тянулась к лютому яду, не я, с детства
рядом привычная... самого воеводы сестра младшая, воз¬
любленная!Я подсела к Велете:—	Дай, что ли...Уж тут ничего с собой не поделаешь, всегда мстится —
у самого выйдет, другому не совладать. Да и есть разница,
кому отравиться, мне или ей. Велета даже не подняла
глаз:—	Я умею.Мне очень хотелось отнять у неё тряпицы и горшок,
но пришлось смириться и отойти. Хуже нет под руку
смотреть.На бревенчатой стене подле Спаты висел лук. Я при¬
встала на цыпочки... Лук — оружие отроков, а не вождей,
но вожди всё умеют лучше других. Тетива была снята, и
страшная потаённая сила гнула вперёд плечи лука, натя¬
гивая берестяную оплётку... Я осторожно погладила выло¬
женные гладкой костью рога. Я любила свой лук и умело
примеривалась к чужому, но такой мог смутить хоть кого,
не только меня. Тетиву сыромятную вдвинуть на место —
и то пуп затрещит, а уж стрелять... моя рука не сошлась
бы на рукояти, не возмогла бы долго держать его, двух¬
пудовый, перед собой на весу. Да. Я давно никого не
боялась в наших лесах. Я крепко чаяла стать не худшей
в этой дружине... но были мужи, которым я никогда не
дотянусь и до плеча.А на одном из деревянных гвоздей, покоивших лук,
висели на скрученной серой нитке два пузыря. Когда-то
их вынули из крупных лещей и ярко раскрасили, но
весёлая краска от старости облупилась, показывая внутри
сухие горошины. Гремушки, какими балуются дети. Я
сама мастерила сестрёнкам точно такие, и мать их берег¬
ла. Чьи были это? Велеты? И что они делали подле93
мечей, рядом с луком, способным пробить навылет наше
забрало? Может, на них заговор положили, сильное вол¬
шебство?.. Лучше не трогать.Потом Велета сошла вниз по всходу, неся руки на
отлёте, и тут уж Ярун оттёр меня в сторонку, сам полил
ей, принёс чистое полотенечко. Я думаю, он не сильно
приврал, утверждая — легчает. Худшие болести проходи¬
ли без лекаря, от одной доброты.—	Что там за пузыри висели на стенке? — загасив
светец и растягиваясь на лавке, спросила я Велету.Она отозвалась полусонно:—	Деток Бренна... сынки его тешились.Вон оно как. Значит, были девчонки краше Голубы,
умевшие приглянуться вождю. Я мысленно перебрала
всех детских и не упомнила ни одного горбоносого. Мсти-
вой на досуге охотно с ними возился, учил плести креп¬
кие лески, резать кораблики. Ребятня не боялась его со¬
вершенно, лицла, как к мёду, лезла под руки и на колени.
Он никогда не гнал несмышлёных. Но и не выделял,
кажется, ни одного,—	Где теперь-то сынки? — спросила я любопытно. —
Выросли уже поди?...Велета потянула носом и как бы затаилась рядом со
мной, и вдруг стало жутко и холодно от близкого ощуще¬
ния горя, надвинувшегося, как морской серый туман,
перемешанный с остылым дымом пожарища.., не могу
лучше сказать!—	Не выросли, — молвила она тихо. — Маленькими
погибли... Датчане убили.Я открыла рот говорить, но слова приморозило к язы¬
ку. Я как будто с разлёту ударилась в стену — надо было
заново понимать изменившийся мир, привыкать к нему...
Велета словно подслушала:—	Мы не родные по крови, Бренн, Якко и я... Деревня
наша Нетой звалась, то значит — Гнездо, Бренн по ней
и крепость эту нарёк... Гнездо-городок... Датчане на лодъях
пришли, деревню спалили. Убежища лесного дознались,
поубивали, кто дрался... Бренн из похода вернулся, ум
потерял... Он меня одну живую нашёл. Я его не узнала...
седой стал... на руки поднял, прилюдно сестрой любимой
назвал... мне пять зим было тогда...Вон оно как, повторяла я про себя тупо. Мстив ой.
Мстящий Воин. Вон оно как. Вон оно как. Рушились94
огромные тени, зимняя буря валила старые ёлки, хохочу¬
щим великаном шагала за небоскат... Мёрзли снежинки
на красно-бурой скорбной рубахе, неизменной на кора¬
бельной скамье и в гриднице за весёлым столом... Славо¬
мира тоже перекатило. Не так, как старшего, обугленного
насквозь. Но... не зря один вождь мог его отвести от
хмельного рога, не зря он в очередь целовал двух сразу
девчонок...—	Мы к господину Рюрику отбежали, — сказала Веле-
та. — Я при княгине в Старграде жила, братья сража¬
лись... датчанам платили плату великую... Ныне всего-то
нас четверо, мы трое здесь да Вольгаст в Белоозере вое¬
водою...Я всё молчала, обняв её поверх одеяла. Срам вспом¬
нить, как нянчилась я со своими малыми бедами, мнила
их настоящими, а настоящих, глупая девка, близко не
видела. Ой мне!.. Я вспомнила красавицу Третьяковну. Её
тоже впору было жалеть. Как уж подсаживалась, как тре¬
петала, беря тяжёлую руку. Не ведала, что варяг помнил
жену. И Славомиру было кого вспоминать. Сквозь шаль¬
ной хмель, сквозь случайную пустую любовь. Оба до сих
нор слышать не могли о датчанах. А небось сколько крови
в землю впитали, сколь дворов датских пожгли...—	Огорчила я тебя к ночи, — выговорила Велета. —
Ты... У меня никогда подруженьки не водилось...... и оба, лютые воины, сами не свои были к ласковой
наречённой сестрице. Ходила она подле них солнышком.
Вовсе беда, если не на кого обратить ласку и жалость;
зверя дикого напугаешь. Я ещё расскажу про одного че¬
ловека, Но то дело будущее, не всё в один раз.БАСНЬ ТРЕТЬЯСЕРЕБРО1Шёл снег.Густые, пышные хлопья слетали с тёмного неба, липли
к голым ветвям, забивались в еловую хвою, превращали
деревья в белые изваяния. Я любила снежные дни. Я
любила смотреть, как на спящих ветвях оживали пуши¬
стые гроздья цветов — и роняли белые лепестки, рассы¬
паясь под собственной тяжестью. Тихий снег мне казался95
тихой старческой лаской Неба и Земли. Всё отшумело,
юность гроз, лето зрелости и осень спелых плодов. Оста¬
лось лишь гладить друг другу сивые кудри, воспоминая
добро... Если сощуриться и долго смотреть вверх, пока¬
жется, что Небо с Землей плывут встречь, и уже не
понять, то ли снежинки спускаются на лицо, то ли сам
летишь, летишь вверх...Хребёт коренной зимы был давно переломлен. День
прирастал; скоро он сравняется с ночью, и мы вылепим
из сладкого теста маленьких птиц и пойдем с ними за
край огородов — кликать в гости весну. Победитель Даждь-
бог взбегал в небо по-юношески. Сколько сот раз он
умирал под шелест облетающих листьев, под крик лебе¬
дей, согнанных в стаи безжалостной злодейкой Мораной!
Старики говорили, когда-то — очень давно — Морана ед¬
ва не вокняжилась навек. Не по нраву, вишь, стало ей
тёплое лето, весь год игравшее тогда на земле. Предала
небесного храбреца, заточила в ледяном порубе, заложила
крепким засовом... А может, убила на время, Боги не
люди. Убила и спрятала в горной пещере, послушливыми
снегами засыпала животворное пламя... Сделалась тогда
великая ночь и зима — страшней не бывает! Вымерзли
реки с озерами, высокие горы сплошь синим льдом об¬
росли. Звери из лесу в избы греться просились. Выросли
дети, отроду солнца не знавшие.Думала мерзкая баба совсем извести на земле живое
дыхание, думала, вовек больше не потревожит её пение
птиц, запах цветов. Думала всё пиры пировать, веселие
держать непотребное с беззаконным своим Чернобогом.
Не вышло! Возгоревали о золотом светоче и Боги, и
люди, расправил могучие крылья Перунов вороной жере¬
бец... Ой битва была!.. Люди по деревням, кто не оглох
сразу от грома, — попрятались. А выползли из нор, из
погребов — лил тёплый дождь, смывая сугробы, и вдалеке
ещё громыхало, катилось за небоскат... И радуга стояла в
счастливом зарёванном небе, и светил, светил спасённый
Даждьбог!... Но страшные раны ещё никому даром не проходили,
даже Богам. Поседела у солнцеликого огненная голова,
потерял он вечную молодость. Начал стареть каждую
осень, умирать и снова рождаться в самую длинную ночь.
И праздновать новую молодость яркой шумной весной...
Каждый год злая Морана берёт силу на месяцы, и люди96
молятся и возжигают огни, помогая Солнцу воскреснуть.И сколь же медленно, неохотно уступает теплу мертвя¬
щий мороз!Велета держала в руках две пары лыж, свои и мои.—	Пойдём со мной, — попросила она робко. — Брат
разрешил...Ей разрешил, значит, мне приказал. Я давно поняла:
Велета была из тех камушков, под которые водица не
потечёт, если не направлять. Могла день просидеть, под¬
перев рукой голову, мечтая подле огня. От такого сидения
кровь с молоком в щеках не взыграет. Мудрый брат сажал
сестру на Мараха и выпроваживал гонять жеребца, а то
слал за ворота на лыжах. Ослушаться Велета не смела, но
способна была зайти за ближайшую ёлку и стоять там на
солнышке, пока не придёт время вернуться. Наверное,
вождь раскусил лукавство сестры и надумал послать с нею
меня, чтоб не ленилась. А может, решил — со мной
безопаснее... Врать не буду, я не больно обрадовалась. Я и
так успевала набегаться, а гуляние с нею наверняка не
почтут за работу, как дома не почитали делом стряпню.
Того гляди скажут — совсем обленилась...Велета стояла передо мной в тёплой шубе и шапочке,
В такой одёже не бегать — лежмя лежать на снегу. Я
сказала:—	Пошли.В лесу было славно. Снег ещё шёл, но тучи рвались, в
голубых безднах пылало яркое солнце. Кружившиеся
хлопья то вспыхивали, то снова тускнели. Солнышко ещё
не успело набрать праздничной силы, и лыжи тонули в
рыхлом пуху, не покрытом панцирем инея. Ветерок тро¬
гал деревья, стоячие полосы снега не спеша отплывали
прочь, потом оседали.Две белки заметили нас и взвились, бросив сломанную
еловую верхушку, торчавшую из-под снега. На ней были
шишки, и раньше я непременно взяла бы шишек домой,
на радость сестрёнкам. Я наклонилась и вырубила кусочек
ствола с гибкой веткой. Стала очищать от коры.—	На что тебе?.. — спросила Велета. Я объяснила, что
елям дано предвидение: перед ненастьем разумное дерево
клонит ветви к земле, дождь не мочит его, тяжкий снег
не ломает. Знающий человек может поселить еловую ве¬
точку у себя дома и угадывать, какую погоду надует4 М. Семенова97
завтра Стрибог. Велета качала головой и смотрела, как на
ведунью. Пожалуй, начнёт рассказывать брату, и брат ус¬
мехнётся. Он-то знал все мои лесные приметы и ещё сто
морских да две сотни воинских — про заячий скок, про
волчью щетину, про птичий крик...У родника я смела снег с сухого бревна. Мы долго
сидели на нём, обратясь лицами к солнцу и слушая говор
воды. Алое сияние пронизывало веки, откроешь глаза —
белый снег покажется синим.—	Вы с братьями не как другие варяги, — сказала я
Ведете. — У тех и речь внятная, и имена. А у вас — Якко,
Бренн...Велета ответила:—	Якко значит Здоровый. Он слабеньким родился, на¬
рекли, чтоб не скорбел. А Бренн — это Наносящий Удар.
В его роду так звали вождя, ходившего походом на Рим.
Это было очень давно.Я слыхала про Рим. Не особенно много, конечно, но
отзвуки древней славы нас достигали. Рим был стольным
градом заморья, не варяжского — иного, полуденного,
ещё далее отступившего от наших лесов. Люди сказывали,
был он дивно велик. Даже более Ладоги. Врали, навер¬
ное, — уж и чего не сплетут для красного слова! Кому
другому я бы не поверила, но Велета упомянула о Риме
без хвастовства, привычно. Я не пожелала глядеться ле¬
шим пеньком:—	Рим далече.—	Далече, — отозвалась Велета. — Когда жил тот, дру¬
гой Бренн, мы селились совсем в другой стране... В Стра¬
не Лета, на западе. Брат рассказывал, там не бывает
морозов и растёт виноград. Виноград, он... как зимняя
клюква, такой же прозрачный, и слаще морошки, а рас¬
тёт, как вьюнок.Я попробовала представить. Сколь же дивный мир ус¬
троили Боги, сколь много в свете занятного! Небось,
никогда не увижу и половины. Не отведаю овоща, слад¬
кого, как морошка. А жалко.—	Мы — галаты, — продолжала сестрёнка вождя. —
Это значит воинственные мужи. Раньше у нас все были
как Якко и Бренн. Теперь мало осталось. Мы теперь
наполовину словене, не все и речь разумеют. Бренн гово¬
рит, за морем есть края, где схожий обычай. Но там свои
племена, а галатов нет более...Она вздохнула. Всё-таки мой поганый язык опять раз¬
будил в ней скорбную память. Это ужас, когда у тебя на
глазах иссякает отеческий род, гаснет племя, ходившее
походом на Рим... Я спросила, стремясь загладить вину:—	Научишь меня вашему языку?Велета пообещала.Мы не успели уйти далеко от родничка, когда я вдруг
надумала разрешить летошнюю загадку и любопытно
спросила:—	Что значит: лез ва?—	Оставь меня, — улыбнулась Велета.—	А вот ещё: пив грайо э кен гвеллох ха ме.—	Сделает ли кто-нибудь лучше меня, — объяснила
Велета. — А кто это сказал?Ох!.. Сестрица Белёна всегда сначала врала, потом ду¬
мала, а надо ли было врать. Я... хоть волосы из головы
выдирай. Я стала рассказывать, как моя мать подносила
Мстивою свежее молоко.У Велеты вся кровь сбежала со щёк, я даже перепуга¬
лась. Ни дать ни взять, милый брат проглотил в молоке
живую змею, и эта змея, затаясь, хоть сейчас могла его
укусить. Слова путного выговорить не сумела. Поверну¬
лась спиною ко мне, да как припустила! Пяточки замель¬
кали. Ни разу ещё она так не бегала. Я двинулась следом,
попробовала окликнуть. Она не отозвалась.Конечно, вождь был живёхонек. Мне, правду молвить,
уже начал передаваться испуг Велеты... глупая девка. Мы
увидели его в поле меж крепостью и деревней: они со
Славомиром как раз проверяли, умеют ли новые отроки
держать в руках луки. В землю был вкопан высокий,
гладко обтёсанный столб — на него мы частенько лазили
по утрам, если Славомиру казалось, что мы лениво бегали
у полыньи. Теперь на макушке, поблёскивая, колебалась
мишень. Отроки в очередь брали лук, брали по две стрелы
и замирали спиною к столбу. Потом вскидывались по
хлопку. Вторая стрела у каждого заставляла мишень под¬
прыгивать и вертеться, а у многих и первая.Велета кинулась к брату, прямо под стрелы. На сча¬
стье, у молодцов был на всех один лук, но Славомир
заорал так, что отрок, чья очередь тогда подошла, уронил
стрелу в снег. Мстивой шагнул навстречу сестре, та по¬
висла на нём, давясь горестным плачем. Он скоро понял,
что произошло. Глянул на меня светлыми глазами поверх
её головы, глянул мельком, без всякого выражения... и
Кто-то другой во мне сказал знакомым уже, мёртвым4*99
голосом: всё. Всё. Вряд ли я просплю здесь ещё одну
ночь.Всегда-то меня занимало пуще всего, что будет не с
другими — со мной.Я подошла на деревянных ногах. Подняла шапочку,
потерянную Велетой. Велета судорожно прижималась к
вождю, обхватив его двумя руками за шею, так, словно
уже налетал неведомый вихрь — унести, навек разлучить...
Отроки пялились, но Мстивой не замечал. Гладил по
голове зарёванную сестру, говорил по-галатски, и я без
слов понимала: вот он я, смотри, какой крепкий. Что с
таким может случиться? Ничего ведь и не случилось, не
плачь. Он даже посмеивался, но глаза были тоскливые. Я
стояла с шапкой в руках и не смела ни приблизиться, ни
отойти.—	Что примёрзла? — окликнул меня Славомир. —
Иди-ка стреляй.Он тоже что-то знал и смотрел так, будто я, надумав
погреться, спалила избу с людьми. Все что-то знали.
Ярун, растерянный не меньше меня, передал лук, и я
поспешно измерила его силу — рванула тетиву четырьмя
пальцами и один за другим их разогнула. Я знала, что
справедливого времени мне не дадут. Точно. Славомир
хлопнул в ладоши, и я крутнулась к столбу. Увидела
наверху мятый боевой шлем с коваными наглазьями,
наитием догадалась, что датский, уверилась, что на пути
никто не стоял — всё это мигом, пока сердце разу не
стукнуло — и вторая стрела сошла с тетивы прежде, чем
первая успела воткнуться.Я не поняла, почему отроки вокруг засмеялись, снача¬
ла вполголоса, потом, никем не одёрнутые, — во всё гор¬
ло. Только когда Мстивой указал Велете на макушку стол¬
ба, и та, взглянув, наконец чуть просветлела, я догадалась.
Разумные люди метили в болтавшийся железный колпак,
чтобы стрелы скользили, падая вниз. Я же, не думая, обе
всадила в железные полукружья, за которыми нынче не
было глаз. Пернатые древки весело торчали в четырёх
саженях над землёй, крепко вбитые в дерево. Не вдруг
вырежешь и ножом.—	Лезь доставай, — сказал Славомир.Я не видела Велету до сумерек. Я думала, она не
спустится в гридницу вечерять, но она пришла. Она жа¬
лась к брату, как схваченная морозом травинка к брёвнам100
забрала, и не поднимала лица, словно боялась опять уви¬
деть меня. Славомир хмурился и встряхивал головой,
отгоняя что-то враждебное. Один вождь сидел с деревян¬
ным лицом. Болело не у него, у тех, кто был бы рад его
заслонить. Мне стало худо от страха. Страх был тем
унизительнее, что я так и не знала, за что станут казнить.Когда мы, отроки, остались одни в гриднице и голод¬
ные полезли за стол, насмешник Блуд растопырил колени
и локти и показал, как я взбиралась за стрелами. Навер¬
ное, мне надо было посмеяться вместе со всеми, но я не
сумела. Днём, в поле, ничей смех меня не обидел, Славо¬
мир затем и взогнал меня на скользкий зыблемый столб,
чтоб отвлеклись, позабавились Велета и вождь. Блуда те¬
шить я не собиралась. Да и страх не мог больше копить¬
ся, искал выхода в злобе. Я ответила почти его давешни¬
ми словами:—	Ты-то помолчи, лежебока. Сам долезь хоть до сере¬
дины. А то хлеба ешь чуть, и толку не больше.Бывало со мной иногда — залеплю так уж залеплю.
Все посмотрели на Блуда. Он держал корочку хлеба, и
вспомнилось, что с первого дня он и вправду не трогал
ни мяса, ни румяного сала, одежда на нём казалась пус¬
той.Честно молвить, мне стало не по себе, когда Блуд
повёл шальными глазами, глубоко ушедшими в темноту...
Он зацепил меня, я недобро ответила. Удел мелкого
человека, который пуще всего боится спустить кому-то
обиду.Блуд долго мерил меня бессовестным взглядом, потом
сощурился:—	По-другому бы с тобой, девка, потолковать...Я наступила на ногу побратиму, собравшемуся отве¬
тить. Я ничего не сказала, но отдарила Блуда прищуром
не менее наглым, чем его собственный. И опять сама себе
ужаснулась. Я ли это, мечтавшая лететь над лесами, над
жемчужным засыпающим морем — навстречу Тому, кого
я всегда жду?.. Стало быть, сходила прежняя кожа, лезла
новая, грубей древесной коры. Не этого ли хотела...Потом я долго стояла одна в полутёмной, пахнущей
остылым дымом влазне и думала, что теперь делать.
Может, Велета ждала меня, хотела поговорить, а может,101
выставила за дверь мой кузовок. Проверять я не пойду.
Пересижу здесь, под всходом, небось, до утра уж как-ни¬
будь обойдусь....Ступени, всякий раз пронзительно певшие под мои¬
ми ногами, не скрипнули под вождём. Хоть и был он
тяжелее меня самое меньшее вдвое. Небось, сам резал
ступени, когда строили дом. Откуда мне знать. Я оберну¬
лась, когда он шагнул на последнюю. Он хмуро смотрел
на меня, и я пятилась понемножку, пока не прилипла
лопатками к скоблёной стене. Допрежь он ко мне почти
ни разу не обращался, о чём со мной рассуждать, да и я
тому была только рада, вожди ходят посередине между
людьми и Богами, при них, как при молнии, не обогре¬
ешься, а страху!..Он тяжело смотрел мне в глаза ещё какое-то время,
потом протянул руку и взял за плечо, и я сразу почувст¬
вовала, что на плече встанут синие пятна, кованые пальцы
медленно сжались, придушит — не охнешь...—	Язык твой болтливый... — сказал он вполголоса. От¬
толкнул меня, как тряпочную, и ушёл.Позже мысленно я переживала всё это ещё не раз и
не два и в мечте слышала гордый собственный голос: за
что, воевода? чем провинилась? а не провинилась — не
тронь!.. То в мечте. Я уже сказывала, достойную речь я
придумываю на другой день. Ножки мои подломились...
всё, хватит с меня, Я съёжилась, ткнулась носом в колени.
Хотелось стать ещё меньше и закатиться горошинкой в
щель меж половиц. И лежать там, слушая издали голоса,
скрип и шорох шагов, пока крепость будет стоять. А
потом тишину, когда ей настанет время рассыпаться. И
даже кто-то другой, привыкший смотреть со стороны и
ухмыляться, помалкивал. Наверное, ему тоже было до¬
вольно.2Долго ли я там сидела, неведомо. Кажется, потом я
заснула, как часто бывает, по крайней мере со мной, если
душе не сладить с поклажей. Но вот знакомые руки схва¬
тили меня и начали тормошить, и голос Хагена кликнул:—	Дитятко, здесь ли ты?—	Здесь, здесь она, дед, — отозвался Ярун. Это он
извлёк меня из-под лестницы, где я свернулась и начи¬
нала уже примерзать к обындевелой стене. Я вяло сопро¬
тивлялась, отталкивала побратима, но он сгрёб меня в102
охапку и понёс в дверь дружинной избы, мимо Хагена,
сокрушённо качавшего седой головой.Внутри дышало теплом медленное очажное пламя и по
лавкам было достаточно свободного места. Побратим и
наставник нашли уголок на нижнем ложе, усадили, заку¬
тали меня в одеяло, сели по сторонам.—	На-ка. — Ярун протянул чашку горячего мёда. Я
выпила, как безвкусную воду. Я ждала, чтобы питьё меня
тотчас повалило, но вышло наоборот. Будто кулак разжал¬
ся внутри и отпустил, я потянулась к огню и застучала
зубами, холод из меня выходил.—	Дитятко, — повторил Хаген, скользя рукой по моим
растрёпанным волосам. — Не держи зла на Бренна... ему
и так нелегко.Слыхал бы варяг, как меня, из ничтожных ничтожную,
уговаривали не держать на него зла! Я туповато хмыкну¬
ла, и Хаген сказал:—	Он вождь.И ведь так как-то сказал, что я мигом припомнила не
только тяготу ведшего за собой столько людей, но и
сгубленный род, угасшее племя и родину, оставленную
мореходом... и ещё что-то, постигшее его у нашего тына.—	Дедушка!.. — всеми пальцами ухватилась я за
локоть старого сакса. — Почему воеводе нельзя пить мо¬
лока?Хаген вздохнул, опустил голову.—	Когда он стал юношей, ему даны были запреты. На
языке его предков они называются гейсами, и говорят,
что нарушивший их встречает скорую смерть. Раньше у
каждого было множество гейсов, особенно у вождей, но
теперь всё измельчало. Бренн не должен отказываться от
угощения, стоять под берёзой и пить молоко.Ярун, внимательно слушавший, надумал спросить:—	Значит, если бы он не взял молоко, он всё равно
нарушил бы гейс?Хаген снова вздохнул, развёл руками:—	Нарушил бы. Так чаще всего и получается.Я молчала, кутаясь в одеяло. Теперь я понимала слёзы
Велеты и отчаяние Славомира, желавшего отвести беду от
вождя. Страшная сила, должно быть, эти запреты. Я
вспомнила, с какой усмешкой варяг пересчитывал наши
стрелы, нацеленные ему в грудь. И как споткнулся при
виде безобидного ковшичка с молоком.—	А Славомир?.. — спохватилась я. — Он тоже?..Хаген ответил:юз
—	Якко не должен есть утиных яиц и спать ногами на
север. Он жалуется, что это очень трудные гейсы, особен¬
но летом на корабле.Ярун, волнуясь, спросил:—	А Велета?Хаген чуть слышно засмеялся.—	Она же девушка, дурень. Разве девушке можно что-
нибудь запретить?Ярун ответил смешком. Ему хорошо, ему не пришлось
поскользнуться в чужую волчью ловушку, а мне не до
шуток. Я теперь знала, откуда в любой басни все эти
серебряные листочки, которые нельзя трогать, срывая ру¬
мяное яблочко, и копытца с водой, из которых не пьют,
чтобы не превратиться в козлят... Древний страх, у нас на
три четверти позабытый, но кое-где ещё властный, ещё
способный обречь...—	Жаль, мы прежде не знали, — услышал мои мысли
Ярун. — Я бы уж подлил кое-кому в пиво утиных яиц...
чтобы бревен моей спиной не считал...—	Не подлил бы, — сказал Хаген печально. — Гейсы
нарушаются только тогда, когда суждено.Ночью, свернувшись клубком в ногах у старого сакса,
я вновь шла домой заснеженным лесом, и кузов отборной
клюквы был у меня на плечах. Зелёные звёзды мерцали
и прятались. С моря надвигалась метель.Проворные лыжи вынесли на поляну, казавшуюся
смутно знакомой, и позёмка с шуршанием охватила ко¬
лени. Летучий снег заметал большого мёртвого зверя,
лежавшего посередине прогалины, и я кинулась в ужасе,
почти признав в нём Молчана, но это был не Молчан.
Просто волк, только что бившийся из-за волчицы и не
узнавший любви. Матери Рожаницы теперь шили ему
новую шубу, лежавшая здесь больше не пригодится. Я
перевернула тёплую тушу, вынула нож. Потом свернула
пустую мокрую шкуру, подвязала к кузову снизу. Похо¬
ронила волка в снегу и заторопилась домой....Я наклонилась поправить лыжный ремень, и тотчас
из-за ёлок вышел ободранный зверь и стал приближаться,
по-собачьи, дружески виляя хвостом. Волосы подняли на
мне шапку: я кинулась прочь, беззвучно крича, напролом
в хлещущие кусты. Ужас взывал не из разума — из самих
частиц моей плоти, костей, мякоти, крови... Слепой чёр¬
ный ужас старше смерти и хуже, чем смерть. Я огляну¬
лась, только когда сердце почти сокрушило рёбра. Меня104
никто не преследовал. Я замедлила шаг, оперлась на
копьё передохнуть. И чудовище тотчас выглянуло из-за
ёлок и пошло ко мне, улыбаясь безглазой освежеванной
мордой...—	...Дитятко! — Мой наставник тряс меня за плечо,
спасая от наваждения. — Дитятко, что с тобой, про¬
снись!Я думаю, невелик был стыд заболеть. Так в басни
бывает: обидели, замертво пала, год встать не могла. То
в басни. А наяву дела надо всякие делать. Под утро, когда
рог Славомира погнал нас из постелей, я не сразу сооб¬
разила, где это я и почему вокруг столько парней, с
руганью и зевками натягивающих порты. Угли, мерцав¬
шие в очаге, давали света только найти дверь, и я выле¬
тела вон чуть не прежде, чем отроки меня разглядели.
Языкатые, они не дадут мне проходу, но утро есть утро,
я сжала зубы и не пошла близко к костру. Я вновь готова
была за себя постоять.Я видела, как вышел из дому Блуд; знать, я его вчера
ковырнула, обычно на утреннюю потеху Блуд смотрел
свысока. Следом появился Хаген, любивший спать допоз¬
дна, и с ним сам воевода. Мы всегда заставали вождя уже
во дворе. Они с Хагеном встали в сторонке, и я не
слыхала, о чём у них была речь, но вождь вдруг стреми¬
тельно оглядел двор, увидел меня и вновь повернулся к
слепцу, продолжая безропотно слушать, а мне, как давеча
ночью, захотелось спрятаться, скатиться куда-нибудь в
щёлку малой горошинкой... Хаген ему выговаривал, и,
кажется, я даже знала, за что. Я подумала: зря он это
затеял. Не выйдет добра.Но потом была калёная прорубь и твёрдый морской
лёд под быстрыми пятками, и ярая радость, перетекаю¬
щая от тела к душе. Котора лечёная — поберегу, сказала
я побратиму, и мы схватились бороться. Он первый за¬
метил глазевшего Блуда, подмигнул мне и незаметно
поддался. Славный Ярун!.. Впрочем, он-то как раз мог
себе это позволить, он не я, ему, парню, всегда простят
неудачу... Он громко и весело завопил о пощаде, барахта¬
ясь с вывернутой рукой. Блуд перестал скалиться и ото¬
шёл.Назад, к крепости, я бежала совсем уже радостно. Даждь-
бог, восходивший почти по-вешнему рано, победно летел
навстречу из-за береговых круч. Косища моя была сколо¬
та вокруг головы и спрятана в шапку, отрок и отрок, не105
знавши не догадаешься. Солнечный луч разит страшили¬
ща ночи, молодость убавляет весу заботам. Я вправду
верила, что будет всё хорошо...В тот день мне был поднесён подарок. Вечером, когда
мы убирали столы, сторожевые отроки привели во двор
могучего лося, впряжённого в сани. А рядом с санками
шли два мои брата: старший, Мал, наречённый по дедуш¬
ке, и средний* Желан. Братья жались к сохатому и друг к
другу, им было не по себе. Ещё бы!.. Я помнила, как сама
первый раз входила в эти ворота, косясь то на кметей,
казавшихся бесчисленными, то на оскаленные черепа на¬
верху. Братья чуть не шарахнулись, когда я побежала к
ним через двор, но сразу узнали и обняли вдвоём, хлопая
по спине. Потом достали материн гостинчик блудному
детищу — вязаные копытца. Я прижала к лицу пёструю
шерсть, вдохнула домашний запах — слёзы закапали.Воевода вышел неторопливо. Он коротко, спокойно
кивнул, отвечая низко склонившимся братьям. Он не подо¬
шёл гладить красных лисиц и бочоночки, даже на холоде
пахнувшие мёдом. На то у него Нежата и Славомир.
Вождей редко донимает корысть, я имею в виду — насто¬
ящих вождей. Им достаётся главное: честь.Лось тоже узнал меня и ласкался, дышал тёплыми
ноздрями в лицо. Я утирала глаза, а самой хотелось
прыгать, бессмысленно хохотать, кататься по снегу. Преж¬
ние обиды на братьев казались досадным воспоминанием,
малым облачком в хороший солнечный день. Какие оби¬
ды? Свои ведь, во всех одна кровь. Явись с ними дядька,
я и его бы, кажется, расцеловала. Не говоря уж о матери
и Белене.—	Белёна твоя месяц как мужняя, — поблёскивая гла¬
зами, сообщил мне Желан.Так я и знала! Удивительно только, что сестрица моя,
оставшись на выданье, сколько-то медлила. Разве затем,
чтобы поневеститься на посиделках, на празднике перело¬
ма зимы...—	За кем же? — спросила я почти равнодушно.—	За Собольком, — ответил Желан. Он тоже был рад
увидеть меня. Я поняла это, когда он добавил: — Званко
всем говорил, берёт по тебе, на тебя, мол, девка похожа.Эх! Рассказывать, так без утайки: на самом донце души
жалко тренькнула струнка. А может быть?.. Может, зря
всё, может, лучше бы мне доить пегих коров, ходить с
полными вёдрами берегом лесных озёр, у которых жил106
Соболек?» Я вспомнила, как он метал нож в Злую Берёзу.
Нет. Взял Белёну, и хорошо.Братья поведали — мужнюю, её сделалось не узнать.
Поверишь, что умерла и вновь родилась иным человеком,
послушным, ласковым, добрым... Не зря мать говорила,
я, старшая, кругом виновата. А басен сколь про младших
сестриц, не в очередь изведавших счастье...Лишь поздно вечером, когда и у братьев, и у Я рун а
глаза уже смыкались сами собой, решилась я наконец
спросить про Молчана.—	Да вот к тебе хотели свести, — ответил Мал. — Не
дался, совсем задичал. Воет, в лес бегает. Сказывают, с
волчицей слюбился.Ярун потом говорил, на меня жаль было смотреть, так
я взметалась. Пыталась дать братьям варежки или шапку,
чтобы Молчан сумел меня разыскать. Еле отговорили.
Тогда кинулась собирать какое-то угощение псу, но и с
этим не вышло. Мне ли было не знать — ни у кого не
возьмёт он еды, лишь у меня...Красивые меха, привезённые братьями, по строгому
счёту клали в кожаные мешки со швами внутри. Славо¬
мир сам затягивал каждый крепкой верёвочкой. Потом
брад деревянные колобашки, просверленные насквозь, с
соколиными знамёнами князя, выжженными на боках.
Продевал концы верёвок, ещё раз завязывал, втягивал
узел вовнутрь и запирал деревянными пробками. Теперь
всё, теперь мягкую рухлядь никто не тронет до Ладоги,
до самых княжеских ключниц.Мне было любопытно, я подходила смотреть. Славо¬
мир — не воевода, он не прогонит. Он даже дал подержать
пустотелую колобашку и объяснил, почему никто не вы¬
нет мехов, не разрезав завязок или мешка.—	Можно и по-другому, — рассказывал он, улыбаясь
над кучей пушистых, кисло пахнущих шкурок. — Другие
люди льют воск и прикладывают перстни с рисунком.
Наш обычай мудрей, ведь перстень можно подделать.Я всё думала, от кого замыкали мешки, кто здесь мог
позариться на собранное для князя, — в наших лесах
взять песца из ловушки, разнаменоватъ бортное дерево
было почти неслыханным делом... А Славомир пересчи¬
тывал искристых бобров и говорил не спеша, и посмеи¬
вался в густые усы, и даже я, тугодумная, в конце концов
поняла: он был очень рад мне, стоявшей рядом, смотрев¬
шей ему в руки. Да. Надобно честно молвить, я струсила.иГ
Постоишь возле такого ещё разочек-другой, он и велит,
чтобы я в мужских портах не ходила, прялку в руки брала
вместо меча и кольчугу на тело белое чтобы не примеря¬
ла... для того я против всех ратилась в одиночку?Заглянувший Ярун позвал чистить рыбу к обеду. Я
выскочила во двор, как спаслась. Даже перевела дух. Сла¬
вомир проводил меня взглядом, я почувствовала, но не
оглянулась. Недоставало ещё мне нового страха. Присва¬
тается и воеводу сватом приведёт, что делать тогда? К
Вадиму в Новый Град на лыжах бежать, как Блуд оттуда
к нам прибежал? Больно дорого досталась мне воля, что¬
бы так запросто её отдавать.Когда молодая волчица впервые берёт себе волка, из
целого гона она оставляет не обязательно самого рослого,
самого сильного и даже самого ярого. Оставляет того, о
ком тихо шепнёт безошибочное чутьё: с ним, единствен¬
ным, логово до самой смерти будет уютным и волчата
родятся, что колобки. Где же бродил он, зеленоглазый
мой одинец, какую добычу искал в сумеречном лесу, о
чём плакался звёздам? С Молчаном сошёлся под ёлками,
спрашивал обо мне? Или не спрашивал — сразу в глотки
вцепились?.. Молчан был как я: в лес жить не шёл и собак
чуждался, собаки боялись его, волки не принимали. А вот
волчица переступила вражду, не погнала... Я вживе увиде¬
ла подсмотренное разок на охоте. Серую невесту, лукаво
припадавшую в снегу на передние ноги, чтобы вдруг
шлёпнуть по носу лапой рослого жениха, запорошить ему
смеющуюся морду и отскочить, взвиться выше кустов в
весёлом, лёгком прыжке... Я была совсем близко, но волки
не чуяли, а может, и чуяли, на них об эту пору дерево
падай, ухом не поведут. Болыпуха дядькина шубу проси¬
ла, и у обоих зверей мех был на заглядение, утонет
ладонь, пока нащупаешь тело... я так и ушла со стрелою
на тетиве, ушла навстречу попрёкам и укоризне. Я просто
представила, как две шкуры тянулись бы друг к другу с
распялок. А теперь думала — может, на моего волка охот¬
ник набрёл жестокосердней меня?..Уехали братья, и я, как водится, первое время вздыха¬
ла: вчера только виделись... позавчера... вот уж семь дней
назад... Потом накатили другие дела, другие заботы. На¬
чали заглаживать в сердце и встречу с роднёй, и другие
ямки, поглубже. Человек, как упругое дерево, выпрямля¬
ется, если, конечно, не согнут дальше предела. Понемногу108
я перестала сжиматься при виде вождя, он же, искренне
молвить, меня что позабыл. А что ему меня вспоминать.
Велета краснела и отводила глаза, встречаясь со мной.
Теперь-то я знаю, она робела позвать меня обратно к
себе, боялась — вдруг не пойду. Мне, дуре, вправду порой
хотелось ей показать, не думай, мол, не скучно и без тебя,
только вот кузовок бы забрать...Стояли, быть может, последние злые морозы, когда
нам, отрокам, было велено натаскать старой соломы и
уложить перед крепостью в поле. Сказывала я о границе,
пролегшей когда-то между мирами умерших и живых?
Нелегко путешествовать через неё туда и обратно, мало
кому удаётся, разве что ненависти и любви. Ненависть
убивает живых и поднимает в дорогу мёртвые кости, но
любви подвластны гораздо большие силы, на то она и
любовь. Мёртвые не покидают любимых одних на земле.
Если бы смерть увела меня от Того, кого я всегда жду,
моя душа тоже не полетела бы поспешно в ирий, пред¬
почла бы мёрзнуть и мокнуть, но не отступилась, век шла
бы след в след, советовала, хранила... и плакала от не¬
слышного счастья, если бы он раз в году нарочно теплил
костёр, обогревал меня, жмущуюся за правым плечом...Дома мы устраивали этот огонь вскоре после Корочу-
на, но в урочный день мы с побратимом сидели в лесу,
слушали суровые песни метели, и было нам не до кост¬
ров. Окажись я на месте дедушкиной души, я бы не
осерчала. Уж кто-кто, а дедушка знал, что я его помнила.Костёр зажгли вечером, когда луна выплыла из-за леса
и облила его тем зеленоватым сиянием, что снилось мне
по ночам. Воевода Мстивой добыл живого огня и выпу¬
стил его в солому, став на колени, как перед погребаль¬
ным костром. Пламя с шорохом взвилось выше голов.
Мы все стояли без шапок, и воины шевелили губами,
молча глядя в огонь. Им, сражавшимся, было кого поми¬
нать. Только тот истинный воин, кому есть о ком поми¬
нать, есть за кого мстить. Я закрыла глаза и сразу почув¬
ствовала, что у огня стояло гораздо больше людей, чем
можно было увидеть. Из потёмок, из вьющихся искр, из
самого огня возникали всё новые. Высокая, прекрасная
обликом женщина подошла к воеводе, два маленьких
мальчика выбежали следом за ней. Потом показались
старуха со стариком, мать вождя и отец, не назвавший
датчанам лесного убежища рода. Других, подходивших к109
В ел ere, Хагену, Славомиру, я видела смутно, о них мне
мало рассказывали. Я была по другую сторону пламени
и, не открывая глаз, видела, как вздрагивали лица воинов,
медные от жара. Никто из них давно уже не вздрагивал
при виде вражьих мечей.Дедушкина душа тёплой птахой припала к моему сер¬
дцу, белые перья шуршали, как падавшие угольки. Обнять
бы её, удержать в ладонях, погладить... нельзя: слищком
грубы и тяжелы руки живых. Я стояла не шевелясь, лишь
губы шептали, поколение за поколением называя умер¬
ших, и умершие меня обступали. Живые без мёртвых
голы и одиноки, мёртвым без живых пусто и холодно в
небесном краю, в просторной гулкой земле...Когда угасли все искры и не стало более ничего, кроме
лунного света, мы побрели домой, по-прежнему молча,
всё ещё чувствуя рядом с собой не торопившихся улетать.
Даже язвительный Блуд опустил непокрытую голову, и
темнота заливала его следы на снегу.Я не знаю, как мы с Велетой оказались друг возле
друга. Велета подняла глаза, я перехватила её взгляд...
горем луковым были все наши обиды. Она подошла со¬
всем близко, я взяла её руку без рукавички, укрыла в
своей. Больше мы не расстанемся. Велета тоненько
всхлипнула и прижалась боком, плечом, головой. Так мы
с ней прошли через двор, а после по всходу.Наши мёртвые были с нами всю ночь до рассвета. Мы
поставили им угощение, и каждый положил ложку: мы,
отроки, — свои деревянные, старшие воины — серебря¬
ные и точенные из рыбьей кости, что возят на торг
северные корелы. Мёртвые съедят сладкую кашу и в бла¬
годарность расскажут судьбу: тот, чья земная жизнь близ¬
ка к концу, найдёт свою ложку перевернувшейся. Понят¬
ное дело, ночью мы спали урывками, а утром немедля
кинулись в гридницу. Наши с побратимом ложки как
будто никто и не трогал; Ярун обнаружил в своей две
присохшие крупинки и долго гадал, что бы это значило.Ложка Блуда была накрыта горшком. Блуд посерел
лицом, но не дрогнул и поднял горшок. Из-под него с
писком кинулась мышь, ложка брякнула об пол. Блуд
поднял её и усмехнулся:—	Кот похозяйничал. Всё мышек полавливал, а на
заедку кашу полизывал...Сытый кот вправду мылся в углу, но усмешка у Блуда110
рт-тттигя кривая... Ещё одной ложки недосчитались: хозяин,
Нежата, еле сыскал её, палкой выкатил из-под лавки. Он
fgaiaiij ложка лежала чашечкой кверху, и тут же зло пнул
кота.Славомир с братом клали ложки у себя наверху. Судьба
вождя ходит отдельно, не для наших простых глаз. Велета
подбежала к ним спрашивать, и оба ответили, мол, всё
хорошо. На их месте я тоже соврала бы, даже если бы в
точности знала, что дедушке уже недолго ждать меня за
чертой.3Пушистые кудри Велеты легко сохли после мытья, но
банный дух она еле переносила — голова кругом бежала,
сердце выпрыгивало. Я наоборот: хоть кого могла переси¬
деть в самом жару, зато косищу сушить — мука и скука.В этот раз Банник ничем нас не обидел. Не обварил,
не напугал. Мы оставили ему доброго пару, свежий вени¬
чек и лохань чистой воды. Я свела Велету наверх, уложи¬
ла, блаженную и разомлевшую, и пошла в дружинную
избу чесать волосы перед огнём. Села, вытянула босые
ноги к теплу очага, вынула беленький костяной гребешок,
простой, короткозубый и крепкий. Он один жил у меня
долго, другие, красивые, все скоро ломались.Наверное, здесь никогда раньше не было, чтобы девка
ходила не в услужение и не в гости, чтобы садилась, как
у себя дома, и расплетала косу сушить... Я была дома. Во
всяком случае, не топтала порога, ожидая, пока пригласят.
И видеть не видела мужей и ребят, сразу начавших под¬
мигивать и шутить. Им, славным, мимо девки что мимо
гороха — пройти да не цапнуть!.. Я давно это поняла и
не обращала внимания. Я смотрела в огонь. Про меня
забудут ещё прежде, чем коса высохнет до половины.Я чесала волосы и думала, что вместо моей руки здесь
могла быть другая. В два раза шире и в три раза сильней.
Только она не стала бы дёргать гребень, как это делала я.
Да и космы упрямые под нею сами легли бы волосок к
волоску, шелковиночка к шелковиночке. В утро замужест¬
ва косу срезают чуть-чуть пониже затылка, особенно если
девчонка сбежала с ладой из дому, — нести отцу-матери
в доказательство, в освящение нового родства. Ой, как же
захолодит мой затылок острое лезвие в любимой руке... А
может, коса моя приглянется Тому, кого я всегда жду, он
оставит её и будет сам плести-расплетать, пускать пальцыill
в русую гущину... всё равно её некуда нести срезанную,
стянутую у корешка...Было мне печально и сладко. Я в самом деле крепко
задумалась и не заметила, как поднялся Блуд и шагнул
вдоль лавки ко мне.—	Пойдём! — сказал он намеренно громко. — Давно
что-то я красивых девок не целовал!Я рассказывала, как мы с ним схлестнулись. Он не
простил меня, язвил то и дело, но в доме, при людях, при
очажном огне не ждут пакости и от врага. Я вскинула
голову, потому что он собрался взять меня за плечо. Я
помню, как трепыхнулись во мне изумление и обида. Нет,
не страх. Бояться его, ещё не хватало. Просто Блуд застал
меня над добрыми мыслями, когда душа размягчается и
опускает щит наземь, и злые слова, от которых бы отмах¬
нуться, втыкаются, что ножи в бок без кольчуги.Посмей он тронуть меня, я бы не пощадила. Но засту¬
па явилась нежданная, непрошенная: Славомир подошёл
сзади и взял Блуда за шиворот и за штаны. Он был
силён! Поднял взрослого парня, словно щенка, напрудив¬
шего лужу на мытом полу... и под начавшийся хохот
швырнул из избы вон. Блуд руками взмахнуть не успел.
Дверь за ним бухнула. Во влазне упало что-то, покатилось
со стуком...Надобно молвить, хохот мужчин очень мне не понра¬
вился. Не из-за Блуда — жалеть его я и не думала, хотя,
конечно, что-то свербило. Я просто решила: а ну Славо¬
мир сейчас встанет передо мною и повторит те же слова?..
Так ли ринул бы молодца, досадившего иной девке, не
мне?.. И нет на него укорота, кроме вождя, а вождь ему
брат.Вот когда я, дурища, как следует поняла, что вовек не
стану здесь равной, никого не заставлю забыть о естестве.
Всё это давно должно было случиться. И будет теперь
повторяться, пока я в конце концов с кем-нибудь не
пойду. А чего ещё ждать? В этом воинском доме не будет
с меня даже самого малого проку, одна алчба и раздор.
Может быть, потому воевода и не хотел меня принимать.
И правильно делал. Вот родилась бы я дочерью Хагена
или Плотицы... да и то, Плотица не вождь...Славомир шагнул мимо меня, едва посмотрев. Он ус¬
мехался, однако, по-моему, больше затем, чтоб спрятать
досаду. Может, и в самом деле не стоило так уж казнить
речистого Блуда. Однако выпитого не поднимешь. Да ва¬
ряг и не собирался.112
Я провела гребнем ещё раз или два, но руку что-то
держало, волосы путались. Лавка была жёсткой, очаг не¬
милосердно дымил. Я дождалась, чтобы глядело помень¬
ше народу, смотала косищу, тихонько встала и вышла.Во влазне старая Арва недоуменно обнюхивала на полу
пятно размазанной крови... Я подумала, как это нового-
родца метнуло лицом по твёрдым доскам, и внутри что-
то поёжилось. Уязвимая девка, я никак не могла бросить
обычай примеривать чужие шишки к себе. Арва подошла
к внешней двери, оглянулась и нерешительно вильнула
хвостом. Я собиралась поболтать немного с Велетой, до¬
сушить косу и лечь. Но было очень похоже, что в горнице
мне будет так же тошно, как и внизу. Я убрала ногу со
всхода. Нашла на гвозде просторный войлочный плащ,
подарок наставника. Бросила на плечи, взяла псицу за
ошейник и выглянула наружу, в сырые оттепельные су¬
мерки.Через двор к дому брёл один из двоих сторожей. Длин¬
нополая шуба, подмокшая снизу, хлюпала по скользкому
снегу. Я спросила его, не видел ли Блуда. Оказалось, Блуд
только что ушёл за ворота босой и на нетвёрдых ногах.
Отрок шёл об этом сказать, так что, наверное, всё устро¬
илось бы без меня, но судьба судила иначе, и я до сих
пор за это ей благодарна.Арва по-галатски значило Быстрая. Может, когда-то
она в самом деле бегала быстро, но ныне в кривых стар¬
ческих лапах совсем не было прыти. Следы вели к берегу.
Я представила чёрную прорубь и медленно лопавшиеся
пузыри и закричала на Арву, понукая бежать хотя не¬
множко быстрей. Блуд выбрал для спуска крутую обледе¬
нелую тропку. Стоило нам шагнуть, и тупые когти не
удержали, сука взвизгнула и поехала вниз, потянув с
собою меня.Новогородец сидел под обрывом, привалясь к холодно¬
му боку земли и безвольно вытянув ноги... Позже я так
и не спросила его, к проруби он шёл или нет. Да он бы
и не сказал.—	Блуд! — позвала я, почему-то робея. Арва поднялась
первая и побежала к нему, я за ней. Я нагнулась. У Блуда
дрожали крепко закушенные губы, а из-под век по щекам
пролегли две мокрые дорожки. Я помнила, как он прибе¬113
жал к нам в Нета-дун. Он не забоялся Плотицы и даже
Мстивоя. Когда плачет такой отчаянный забияка, тут не
придумаешь, что и сказать.—	Не сиди, застудишься!Он сжал кулаки и отвернулся. Он чуть не застонал,
когда Арва облизала ему лицо, а я накинула плащ.—	Пошли-ка домой, — сказала я дружелюбно. — Ну
его, Славомира, не видел ты, как он Яруна учил. Что уж
из-за него теперь!..Блуд открыл вдруг глаза — в глазах была звериная
мука.—	Умру, — еле выговорил он сквозь зубы. — Гляди
вот...Рванул костлявой рукой, до груди вскинул рубаху.
Поймал мою пятерню, положил себе на живот, придавил...
и сырой холод пополз по мне, добираясь до сердца! Там,
в живой глубине, под тонкой плёночкой плоти, под неж¬
ной молодой кожей сидело что-то... чужое. Сидело, раски¬
нув мерзкие щупальца, тугое, распухшее... и сосало Блуда,
точно паук несчастную муху. Он уже смертельно больным
пришёл сюда в Нета-дун. И пытался выбить клин кли¬
ном, но не совладал.—	Червь во мне, — сказал Блуд задыхаясь. — Нутро
выгрыз, кровью хожу... Поем что, извергну... хотел лета
дождаться...Мой побратим ещё мог иногда поплакаться мне, но
чтобы Блуд!.. Значит, совсем источила лютая хворь, если
рухнула даже гордость, способная долго держать вместе
душу и тело. Блуд надеялся погибнуть в бою, от руки
честных врагов — и за такого вождя, чтоб не жалко было
и жизни... а привела доля заживо сгнить от червя, выев¬
шего нутро. Захочешь выдумать хуже, не сразу получится.Теперь я понимаю — он всё-таки не пожаловался бы
мужчине. Не зря у последнего края зовут давно умершую
мать. Я принялась уговаривать Блуда подняться, манила
назад, в тепло, в дружинную избу. Я даже поцеловала его
раз или два. Белёна когда-то хвасталась мне, нецелован¬
ной, плела разные небылицы о сладкой истоме и зами¬
рании сердца. Наверное, это были совсем другие поцелуи.
Потом я пригрозила Блуду — не встанет, возьму на руки
и отнесу. И отнесла бы, такую кожу да кости. Вот Славо¬
мира больного я б точно с места не сдвинула. Что помог¬
ло, уж и не знаю. Блуд наконец поднялся и закрыл глаза,
как в полусне, я обхватила его, шаткого, поперёк тела,
повела по тропке наверх.114
Дома при виде нас, бредущих в обнимку, конечно,
опять первым долгом стали смеяться.—	Колышки в подол взялась собирать! — узнала я
полный сдавленной ярости голос Славомира. Он так и
прорычал эти слова, хотя и негромко. — Серебра ей не
надобно!Блуд не поднял головы, ему было уже безразлично.
Тогда ребята что-то заметили, в десять рук выхватили его
у меня. Мне некогда было смотреть, смутился ли Славо¬
мир. Мы живо слупили с новогородца одежду и уложили
его на лавку, и Хаген зрячими пальцами ощупал бледное
тело. Блуд лишь изредка вздрагивал.Мой наставник спросил его, пробовал ли он гнать
злого червя. Блуд довольно долго молчал, потом равно¬
душно и нехотя рассказал, как трижды травил себя мало
не насмерть.—	Стало быть, не червь, — заключил старец уверенно.
Он велел напоить Блуда горячей водой и потеплее закутать.Блуд всё вытерпел молча и разлепил губы только од¬
нажды:—	Зря возитесь.Тут пришёл воевода, и мне велели сказывать снова.
Варяг слушал молча, поглядывая на брата.—	Ты и ты, — кивнул он на нас с побратимом. —
Чтобы он был ночью присмотрен и днём не скучал. А ты,
отец, поставь мне его на ноги. Этот воин мне нужен.Безразличие на миг покинуло Блуда, он посмотрел на
вождя, хотел говорить, но передумал и отвернулся к стене.Несколько дней Хаген совсем не велел давать ему
пищи, только поить. Блуд с трудом глотал горькие травя¬
ные отвары. Ему было плохо, он совершенно ослаб и
мучился дурнотой. Мы с Яруном не оставляли его одного,
сидели по очереди.—	Мне, что ли, лечь заболеть?.. — однажды сказал мне
Славомир. И постучал себя по широкой твёрдой груди: —
Ну хоть плачь, не липнет ко мне.—	Лучше ты не хворай, — сказала я искренне. Он
отошёл обрадованный, словно я что ему пообещала.Будь моя воля, я бы, наверное, всё же попробовала
впихнуть Блуду жидкой овсянки или целебного козьего
молока, но Хаген настрого запретил. Голод, сказал мой
наставник, должен был доконать либо Блуда, либо бо¬
лезнь. Вмешиваться нельзя.115
К седьмому дню мне стало казаться, что серая мышь
неспроста выскочила из горшка и свалила на пол Блудову
ложку... Я только и говорила себе, что мышь убежала,
глядишь, всё ещё обойдётся. Бедного парня совсем не
было видно под одеялом, с боку на бок повёртывался с
трудом. Было чего испугаться: он даже не огрызнулся,
когда жалостливая Велета подсела погладить его по голо¬
ве. Велета хотела помочь нам с побратимом, но работа
была грязная и тяжёлая, и мы ей не дали. Сестре воеводы
за отроком выносить!..На девятый день к вечеру Блуд открыл глаза и стал
озираться. Я пригляделась: глаза как будто чуть проясни¬
лись. Или мне так показалось. Он провёл языком по
губам. Я склонилась:—	Пить хочешь? А может, поешь?Хаген велел мне сразу сказать, если Блуд запросит
поесть. Новогородец долго шарил глазами но прокопчён¬
ным стропилам, потом перевёл взгляд на меня и попро¬
сил, стесняясь:—	Кисельку бы...Свернулся клубочком, устроил под щёку ладонь и
крепко заснул. Я со всех ног кинулась искать старого
сакса.—	А чего доброго, теперь вправду поднимется, — ска¬
зал Хаген, и тут я поняла, что мой наставник всё это
время переживал и сомневался ничуть не меньше нас с
побратимом. — Ныне беги, дитятко, к Третьяку, хозяйка
его большая до киселя мастерица.Я тоже неплохо умела делать кисель. А уж такой, какой
требовался для Блуда — несладкий и жидкий, чтоб лился
из чашки, — мигом сболтала бы моя любая сестрёнка. Но
Хаген, наверное, знал, что говорил, не спорить же с ним.4Я шла задами деревни, крепко держа горячий горшок.
Старшая жена Третьяка в самом деле сварила добрый
кисель, у меня бы такого не получилось. Дважды просить
её не пришлось, сразу сняла с полки коробок сушёной
черники, достала муку. Она и мне плеснула в миску
потешиться, и я почти пожалела, что обидела её труд
тогда на беседе. С этого киселя у меня, у здоровой, и то
сразу прибыло сил. Ещё, помню, я думала, что Голуба
пошла в мать красотой, а больше ничем. Голуба, сидев¬
шая в доме, ни разу не глянула на меня прямо, всё116
некоса. Даже не вытерпела дождаться, пока сварится ки¬
сель и я уйду: накинула свиту, дверь хлопнула. Мать
улыбнулась ей вслед:—	Баловница... к подруженькам побежала.У Голубы, наверное, было много подруг. У меня —
только Велета. Я не стала завидовать. Обжигаясь, я быс¬
тренько опорожнила миску, поклонилась славной хозяйке
й заспешила назад. Одного жаль — скользко, не пустишь¬
ся во всю прыть....А всё же самых верных, ближних подруг у Голубы
оказалось лишь три. Или, может, не успела больше со¬
звать. Я была плохим ещё воином: несла горячий кисель
и не смотрела по сторонам. Я даже соступила с тропы —
пропустить четырёх девок, встреченных за огородами, не
гаядя, кто таковы, вдруг толкнут ещё, расплескаю... но они
остановились против меня, и Голуба, подбоченясь, вышла
вперед:—	Далёко ли путь, красавица, держишь?Я, глупая, уже открыла рот объяснять, но глянула ей
в лицо и промолчала. Когда собираются бить, всё же
редко бьют просто так, без всякого слова. Сначала пого¬
ворят, сами себя раззадорят и тебе, непонятливому, втол¬
куют, за что колотушки.—	А недалёко — наших суженых перевабливать... —
пропела другая.Оставшиеся подхватили:—	В очередь каждого, змешца, обвивает...—	К воеводе мосты мостит, обломиться не трусит...Побеги я, наверное, они бы меня не догнали. И правда,разумней всего было дать от них дёру... но уж этому меня
никто не учил. Ни дома, ни здесь. Я утвердила горшок в
талом снегу у плетня, огорчилась — остынет, — и подо¬
бралась для боя. Похоже, вид у меня был угрюмый, —
девки задумались. Меня не получится взять сзади за
локти и разукрасить лицом синими синяками, как часто
делают, когда дерутся из-за парней. Голуба первая завиз¬
жала, кинулась царапать мне щёки: сказанное о воеводе
прижгло её, как крапивой. Я спровадила Голубу в мокрый
сугроб, пожалев для дурёхи даже затрещины, — и зря,
надо было пугнуть сразу да хорошенько, не ждать, пока
насядут все вчетвером... Честно признаться, мне хватило
с ними заботы. Мои ненавистницы были всё-таки девки,
а не ребята, и у них не было дедов, способных сломать
спину медведю. Я довольно долго с ними возилась, боясь117
покалечить. Но вот кто-то занёс ногу плеснуть наземь
кисель, а Голуба сдёрнула с себя опояску и вытянула меня
почём попадя узелком с хитро ввязанным каменным
прясленем, так что искры полетели из глаз... И тут уж я
озлилась по-настоящему, до оскала зубов!.. Поймала пояс
Голубы, занесённый снова. Свалила обеих подружек, за¬
драла подолы и принялась нещадно пороть. Сзади меня в
четыре руки рвали за волосы. Оттащить, пожалуй, не
оттащили бы, но чего ждать — не вздумали бы косу
отрезать. Черней бесчестья не выдумаешь, не знаю, с чем
и сравнить. Разве мужатую опростоволосить прилюдно. Я
обернулась, и точно: ножик блестел. Я прыгнула рысью.
И уж не пощадила белого личика, с маху утёрла браным
платочком — ледяной бугристой дорожкой... Четвертая
кинулась наутёк, оставив подруг.Я не ведаю, что могло бы у нас получиться... Но тут
какая-то неодолимая сила притиснула мои локти к бокам.
Я дёрнулась яростно и безуспешно. Потом вывернула
шею. Это Славомир пришёл разузнать, куда я запропасти¬
лась. Он разметал нашу свалку, как могучий корабль
озёрную тину. Я успела подумать: а ведь нипочём не
отбилась бы, вздумай он меня силой... Он разжал руки —
я скорей подхватила горшок, прижала к груди, — и кив¬
нул на девок, мазавших по щекам сопли и грязь:—	Чего с ними не поделила?Он ещё спрашивал. Он их от меня спасать собирался,
не наоборот. Я не вспомнила, что передо мной стоял брат
воеводы, нам, отрокам, господин и гроза. Я крикнула:—	А ничего! Тебя-то они, мигни только, до крепости
на руках донесут! Если дорогою насмерть не зацелуют!..Славомир был младшим из братьев, но и ему достало
моих невнятных речей — понял всё. Он прищурился,
усмешка стала недоброй. Голуба что-то сообразила, мет¬
нулась поднять свой поясок, который я бросила. Славо¬
мир поспел прежде неё. Намотал на кулак пёструю шер¬
стяную плетёнку, кивнул мне:—	Пошли.Голуба тихонько завыла и поползла за ним на коленях.
Славомир её оттолкнул. Я посмотрела, как она путалась в
длинном подоле, и тотчас представила: вот строгий отец
её спросит, где поясок, кто развязал. Срам, не отмоешься.
Пустить распоясанную, это не хуже, чем если бы мне
срезали косу. А за что? Ну, умишка нету понять, что
пришла я сюда не ради чужих женихов и уж меньше
всего хотела её, Голубу, сгонять с чьих-то колен... Ой мне!118
Со стороны ведь всё так и казалось. Ещё я подумала:
хорошо отдарю её мать за добрую ласку, за вкусный
кисель... Я взмолилась:—	Оставил бы, Славомир...Он выдернул руку и от души меня изругал, срывая
досаду, но мне уже что-то подсказывало — уступит. Ещё
пошумит и уступит, мужчины, они таковы. Ему, кметю,
гневаться на неразумную девку, на девку ревнивую?..Даже Мстивоя, случалось, уламывали терпеливые, а
Славомир был моложе и несравнимо добрей. И вышло по
моему хотению. Он запустил' в Голубу кушачком, едва не
попав ей прясленем по лбу. Она сцапала брошенное на
лету, и все слёзы тотчас просохли. Послушать бы, что
станут врать дома, особенно та, с расквашенным носом...
Ладно, как-нибудь вывернутся. Небось не впервой.Нет, я действительно не боялась всех четырёх. Не
подоспей Славомир, управилась бы одна. Но... подоспел
ведь, и шёл по правую руку, и я теперь знала, какими
глазами глядели на мир другие девчонки, когда свирепые
парни вели их до дому после честных бесед. Из-за такой
спины можно язык показать хоть целой деревне. Я этого
делать, конечно, не собиралась, но всё-таки...Когда в сумеречном небе стала видна чёрная крепость,
Славомир вдруг остановился:—	Дурень я, и ты не умней! Надо было хоть кисточку
с пояса срезать, чтоб вперёд не проказила.Благородства мне недостало:—	В кисточке той пряслень тяжёленький впутан...Я сразу пожалела о произнесённом — он снова взъя¬
рился:—	Пряслень? Она что, и тебя им?..С него будет вернуться и доказнить. Я поспешно со¬
врала: заметила, мол, когда Голубу порола. Моих синяков
он не увидит. Поверил ли, я не знаю. Но допытываться
не стал.—	Утрись! — молвил сердито. — Вымазалась, Домовой
испугается, не признает!Я поспешно утёрлась. Варяг придирчиво оглядел меня
в густевших потёмках, нашёл пятнышко на щеке, стал
стирать его пальцем. Долго стирал. Я бы вымыться за это
время успела.Блуд ещё спал, когда мы вернулись. Разбуженный,
завозился на лавке, устраиваясь для еды. Я видела, ему
было страшно. Последнее время его сгибало вдвое даже119
от хлеба. Впрочем, воину случалось терпеть, когда по
живому рвали повязки. Он превозмог себя и зачерпнул
киселя. Посидел, оглядываясь, с полным ртом, потом
всё-таки проглотил. Зачерпнул ещё. И ещё.—	Хватит, — сказал мой наставник. — Потом, если
нутро примет.Блуд испуганно выронил ложку и схватился за живот.
От толчков сердца вздрагивали его руки, лицо напряглось,
обтянутое кожей, над верхней губою выступил пот. Он
ждал дурноты и кромешной муки, которая снова скрутит
его в дрожащий комок. Мгновения шли, Блуд сидел не¬
подвижно, с остановившимися глазами. Потом как будто
стала рассеиваться темнота. Он вздохнул и без сил пова¬
лился навзничь на лавку. После он рассказывал, что ощу-
тил-таки внутри знакомую тяжесть, предвестницу боли.
Но боль не воскресла. Он поднял тощую руку и прикрыл
локтём лицо, чтобы мы не видели глаз.Старый Хаген на радостях долго бранил Блуда за
строптивый нрав, за гордую скрытность. Блуд слушал
ворчание старика блаженно, как колыбельную. Так и за¬
снул, убаюканный, объевшийся и усталый.Ещё долго ему делалось то хуже, то лучше. Было и так,
что мы в отчаянии думали — вернулась болезнь. Потом
Блуд попробовал встать. И храбро доковылял сам до зад¬
ка. Он уже и не чаял когда-нибудь дойти туда своими
ногами и смотрел вокруг, точно впервые. Поход в два
конца через двор был путешествием паче бега сюда из
Нового Града.Месяц берёзозол только-только родился, снег лежал
крепко и не собирался сходить, но с крыш лилось, солнце
слепило. Блуд не пошёл обратно в дымную избу, уселся
отдыхать на крылечке. Он сказал:—	Не надо меня больше стеречь. Не умру теперь.У тёплой стены в меховой безрукавке было как раз. Он
прислонился к брёвнам спиной, зажмурил глаза. Есть
люди, которые нипочём не терпят заботы, пока вконец не
прижмёт. А чуть отпустило, и снова не подойдёшь. Я
подумала почти неприязненно, что такие мне никогда
особо не нравились, надо уметь принимать добро с бла¬
годарностью, не только дарить... Пока я стояла и думала,
Блуд сощурился против солнца и неверным голосом, тихо
признался:—	Слышала, Бренн сказал, я ему нужен... вот если бы
он того не сказал...120
Пискнула подсохшая дверь, из дому вышла Велета.
Следом за ней появился мой побратим. Он нёс лыжи
Велеты и свои собственные, но я не заметила и обрадо¬
валась:—	Пойдём к родничку? Блуд меня отпустил.Я порядочно засиделась с больным, ноги просились
йобегать. Но Велета оглянулась на Яруна и покраснела,
как мухомор. Даже взялась от смущения совсем такими
же пятнами. Еле выговорила:—	Меня... Ярун... мы с ним... пока ты...Да. Не дивно: когда появляются пригожие, разговорчи¬
вые ребята вроде Яруна, былые подружки в счёт не идут.
Язык мой ядовитый, змеиный повернулся ужалить:—	А брат разрешил7—	Разрешил! — ответил гордо Ярун. Я пожала плеча¬
ми и ушла от них в избу. Мне надо было ещё стирать
три грязных рубахи: свою, Хагена и Блуда.Я стояла на коленях у проруби, отжимая последнюю
выполосканную сорочку, и мне было невесело. Велета? Да
что Велета. Весеннему ручейку не прикажешь снова стать
снегом, так уж заведено. Я дивилась больше не ей, а
побратиму. Младшим кметям Велета была сестрой, стар¬
шим — дочерью А воеводе немилостивому — сестрой и
дочерью сразу. Чго скажет, прознав?От Блуда я не дождусь благодарности. Ещё немножко
окрепнет и снова станет злословить. Не вспомнит, как я
ходила за киселем. Или вспомнит да посмеётся. Он ведь
жить стал не потому, что Хаген лечил и мы с Яруном
сидели, а только ради вождя, сказавшего — этот воин мне
нужен. Я вздохнула. Может, и правильно. Мне вот, бес¬
крылой, никто такого не скажет, Я никому не нужна так,
чтобы не могли обойтись. Я склонилась над прорубью и
усмехнулась Стащи меня вот сейчас Хозяин Морской в
зеленую воду, под ноздреватые льды,— кто следом кинет¬
ся оттого, чю стало незачем жить9 А никто: ни Блуд, ни
Ярун, ни Тот, кого я всегда жду...Снежок, запущенный умелой рукой, ударил меня сзади
в шею, брызнул за ворот, сбил с головы шапку. Я под¬
хватилась с колен, не забыв сплотить горстку снега в
отмщение... высоко надо мною, на берегу, меж цепкими
соснами стояли Ярун и Велета. Велета махала мне, Ярун
отряхивал рукавицы. Я легко докинула бы снежок, но
кто-то другой мне отсоветовал. Уж такой гордый, радоет-121
ный вид был у обоих. Стояли над кручей... такие красивые
оба. Меня никто красивой не называл, разве только Не¬
жата. Нежата. Подумать даже смешно... Но вечером, когда ложились, я всё-таки вспомнила,
сколько девок вилось вокруг синеглазого побратима. И
сочла благом сказать.—	Ты смотри с ним.Не в свое дело не лезь!.. И когда только я это запомню.
Ресницы Велеты взлетели, как две пчелы:—	О чём ты? Мне с ним радостно...Вот уж вправду птаха ручная, не смыслящая, что кто-
то может обидеть. Мне сделалось стыдно.Вождь Мстивой, конечно, сразу заметил всё, что сле¬
довало заметить. Я трепетала, но он ни слова не сказал
ни сестре, ни Яруну. Не посадил его в гриднице поближе
к себе и вон не погнал. Только начал сам проверять,
хорошо ли охотник учился бороться, метать боевой нож
и драться мечом. Нам, остальным, честь подобная даже
не снилась Ни для кого не вынимал он Спату из ножен,
разве для Славомира... Я уж сказывала, Ярун сразу ему
полюбился.5По имени Стрибога прозвались стремление, стрела и
стремнина: всё могучее, грозное, неукротимое. Стрибожь-
ими внуками рекутся метельные ветры, с корнями выры¬
вающие леса...Мне свирепая буря всегда нравилась больше тихого
ветерка. Большеглазое теля лижет руки, напрашиваясь на
ласку, зато угрюмый тур как уж ударит — дерево наземь!
Всегда нравилось мне не то, что добрым людям потребно.
Мать говорила, я молода и жизни не видела, — я была у
нее то мала, то стара, смотря за что меня надо было
бранить. Сама она прожила очень тяжкую жизнь. По
крайней мере, я про то слышала не раз и не два. Не мне
браться судить, но теперь я думаю, что страдание — не
грех, но само по себе и не заслуга. Дело не в том, чтобы
много страдать, а в том, чтобы думать и набираться
мудрости, если пережитое не отшибло ума...Я сидела в гриднице за столом и могла всласть любо¬
ваться крепкими руками мужей. Этими широкими запя¬
стьями и буграми сильных мышц повыше у локтя. Ког¬122
да-то, глупой маленькой девочкой, я очень жалела, что у
меня никогда не будет таких. Теперь... теперь я в точности
знала, какие руки были у Того, кого я всегда жду. Вот
занятно! Еще год назад я не ведала о нём почти ничего.
Потом встретила варягов и догадалась — он был воином.
А теперь я знала его совсем хорошо и могла уверенно
молвить, на что он ответил бы, на что промолчал. И
примерно даже — как выглядел. И только вживе его об¬
рести никак не могла. Мне упорно казалось, он был где-то
рядом, вот-вот растворит дверь и войдет... но день шел за
днем, день сменял день...А может, просто нужны были совсем другие глаза?
Вовсе не те, которыми я тщилась его рассмотреть?В небе летели рваные весенние облака. По берегам на
открытых солнцу местах снег уже стаял, но море ещё
дремало во льду. Варяги нюхали воздух, нетерпеливые,
как женихи перед свадьбой. Им хотелось скорее поднять
пёстрые паруса, омочить весла в прозрачной невской воде.Нас, отроков, приход весны волновал едва ли не боль¬
ше. Скоро, совсем скоро вождь назовет срок Посвящения.
Мы жаждали его и боялись, мечтали приблизить великий
день и отчаянно трусили, были не прочь его отложить. Но
в это самое время налетели такие ветры, что мы на долгое
время забыли про все, по крайней мере я.В дальнем селении за рекой Сувяр издохла корова...
Казалось бы, нам в городке до того совсем не было дела,
однако через три дня коровья смерть повторилась — уже
ближе, по сю сторону. И наконец у самого Третьяка сразу
две бурушки перестали есть, улеглись в хлеву на подстил¬
ку и больше не встали. Осиротили двоих телят, недавно
рожденных.Тут уж начали поговаривать, будто глухой полночью
по берегу моря ходил коровий скелет. Ходил себе, дергал
невкусную прошлогоднюю травку.—	Одна за ворота чтоб ни ногой, — немедленно сказал
мне воевода. Моего самолюбия он не щадил никогда,
обычно я злилась, но в этот раз трусость перевесила.
Лучше я останусь дома потому, что приказал вождь.Этой ночью был наш с Яруном черед стоять в шубах
и с копьями, охранять ворота — чтобы никто не снял с
петель да не унёс, как говорил Славомир. Ярун, помню,
загодя со мною советовался, что станем делать, если Ко¬
ровья Смерть встанет перед воротами и заревёт пустой123
костяной глоткой, желая войти. Обоим было страшно.
Вдвоём ничего не придумали, кроме как — скорей будить
воеводу, пусть зовёт сильных Богов, дремлющих за рез¬
ными дверьми... Славомир услышал нас, хмыкнул:—	Кого ей здесь-тэ губить, бестолковые?Смех его, впрочем, нам не показался уверенным.Вечером, когда мы заложили брусом ворота и стали
прохаживаться по забралу, нас против обыкновения не
покинули одних. Почти никто из воинов не ложился
надолго, даже Плотица, скрипя деревянной ногой, взошёл
к нам на стену. Все ждали чего-то. Не то услыхали в
деревне случайно обронённое словцо, не то взгляд чей
поймали... Этой ночью Коровью Смерть будут гнать из
деревни. Надо держать ухо востро. Мало ли.Опытные мужи не ошиблись. В середине ночи со сто¬
роны деревни долетел яростный крик женщины — Славо¬
мир тотчас посмотрел на меня и сказал, мол, с таким
только рвать косу разлучнице, — и следом поднялся не¬
истовый шум, визг, железный звон серпов и сковород.
Потом луна вышла из-за облака, и мы увидели толпу
белых теней, двигавшуюся краем селения. Тени плясали,
трясли распущенными волосами и бесстыдно задирали
подолы, путая невидимого врага. Одна, напрягаясь, мед¬
ленно тащила соху, две других вели борозду.Мне не надо было объяснять, что там происходило.
Почти то же самое делалось по весне и у нас, только к
нам Коровья Смерть до сих пор не заглядывала, мы
опахивали своё место тихо и тайно, готовя, буде появит¬
ся, страшной гостье неодолимую стену — очерченный
крут. Сюда, к Третьяку, болезнь уже добралась. Вот жен¬
щины и надеялись её устрашить, заставить убраться из
смыкавшегося кольца.Дома в соху всегда впрягали меня. Получалось непло¬
хо, не хуже зимнего оберегания, когда я метала топор... Я
задумалась, кто таскал её ныне вместо меня... Но тут
женщины загомонили все разом, и голоса перекрыл от¬
чаянный собачий вопль. Несчастный пёс, верно, выскочил
полаять на шум, и распалённые бабы приняли его за
Коровью Смерть, удирающую в собачьем обличье. Схва¬
тили зверя и живого рвали на части. Я поёжилась. У нас
хранили до чёрного дня иной способ поймать погубитель-
ницу, более верный. Старцы сказывали: перед опахивани-
ем нужно согнать всех коров в один двор и не спускать
глаз, а потом, пересчитывая, разобрать своих. Ничейная,
дико косящаяся, и есть Смерть, её сообща валят в костёр,
а пепел выбрасывают подальше...124
Между тем гибнувший пёс укусил кого-то и вырвался.
Тёмный ком отделился от белой толпы и полетел через
поле, к чаще кустов. Вслед немедленно устремилась пого¬
ня. Неистовые девки мчались с хмельной быстротой. По-
яадись им кошка вместо собаки и вздумай эта кошка
скрыться на дереве — дерево вырвали бы с корнем. Пёс,
однако, умирать не хотел и мчался стрелой — женщины
в конце концов потеряли его и возвратились, и запряжён¬
ная в соху двинулась дальше, огибая дворы. Зверю и
человеку незачем попадаться им на пути.К утру мой побратим расслышал из-под стены чей-то
стонущий плач. Люди заспорили: многим подумалось,
что это Коровья Смерть, изгнанная деревней, просилась
к нам в городок, думала отсидеться.Я сказала упрямо:—	Пёс там безвинный. Сама соху таскала, знаю, что
говорю.Воины сначала отмахивались, звали глупой слезливой
девкой. Я твердила своё. Потом пришли Славомир и
воевода. Вождь послушал нас, споривших, велел всем за¬
молчать. И снова вполз вверх по брёвнам отчаянный,
жалобный плач... Варяг велел коротко:—	Отворяйте. Сам погляжу.Да, не зря мой старый наставник напоминал, как тяж¬
ко вождю! Я испуганно перебрала в уме гейсы Мстивоя:
вроде там ничего не было про собак и коров...Он не стал никого звать, двинулся за ворота один.
Славомир, конечно, брата не кинул, пошёл вслед. Я пере¬
трусила, но побежала за ними, потому что опять всё было
из-за меня.Небо уже серело, встречая рассвет, и мы нашли его без
труда. Пёс затих и затаился, когда мы приблизились. Он
проворно бежал, пытаясь спастись, но теперь не мог сдви¬
нуться с места. Воевода первым пошёл к нему, раздвигая
кусты.—	Мечом хоть проверь... — встревоженно сказал Сла¬
вомир по-галатски. В самом деле: Солнечный Крест, на¬
чертанный стальным острием, всякую нечисть заставит
убежать без оглядки...Вождь даже не обернулся:—	Я и так вижу, что здесь просто собака...Опустился на корточки, уверенно положил руку начёрные прижатые уши, и пёс не укусил его — снова
заплакал, жалобно и недоумённо. У него была сломана125
передняя лапа, половина хвоста отсечена ударом косы,
шерсть на брюхе и на боку вырвана с кожей. Я пригля¬
делась к светлым пятнам на морде и узнала весёлую
лайку, сопровождавшую на охоту сыновей Третьяка.
Вождь поднял голову и кивнул мне:—	Займись.Я осторожно приподняла пса, подсунула руки. Мой
женский голос, а может, особенный запах заставил его
завизжать и в ужасе дёрнуться. Потом он принюхался
повнимательнее и умолк. Надо будет позвать добрую Ар-
ву, пусть нянчится. Ещё я подумала, не пришли бы до¬
искивать беглеца. Чего доброго, найдут по следам, по
крови из ран. Других собак приведут, нюхать велят...Я не ошиблась. Днём, когда измученный пёс наконец
уснул у огня, завёрнутый в старое одеяло, мы увидели
большую толпу, подходившую к крепости через поле. Я
решила: сейчас велят затвориться, — но вождь даже не
спросил, оружны ли шедшие. Не приказал бросать все
дела, хвататься за копья. Молча выслушал доносившего,
пожал плечами и вышел во двор встречать.Мой старый наставник попросил подвести его поближе
к вождю. Варяг оглянулся на нас, и в светлых глазах мне
почудилось одобрение. Конечно, он никого не боялся, хоть
с дружиною, хоть один. Но дельный совет не помешает.
Даже ему.Когда из дому любопытно выглянула Велета, Славо¬
мир тотчас погнал её:—	Иди-ка отсюда!Послушная девочка скрылась за дверью, но совсем не
ушла: я видела в щёлке край её платья. Я, впрочем, скоро
забыла о ней, начав сравнивать входивших в ворота ро-
довичей Третъяка с кметями, что без приказа высыпали
во двор. Да. Как не вспомнить Яруна, пытавшегося уяз¬
вить брата вождя. Дойди дело до свалки, этим парням
оружие не понадобится. Им даже незачем будет ввязы¬
ваться всем, достанет десятка. Мстивой Ломаный мог
позволить себе держать ворота распахнутыми. Ему и сте¬
ны-то были нужны не от Третьяка, а от такого же, как он
сам, только чужого.Еще я думала, выдаст ли он раненую собаку. Незачем
бы ему ссориться с Третьяком. Но бросить на муку без¬
винную тварь, приползшую под забрало... руки ему лизав¬126
шую доверчиво... Велета всё утро гладила пса, поила из
чашки...Тут я заметила, что деревня посматривала на меня и
шепталась. Особенно женщины. Я рассудила: прослыша¬
ли, как я дралась с Голубой. Не велика редкость, девичья
драка. Но одна четверых порет не каждый всё-таки день.Наверное, люди бывали в крепости реже, чем мы у
них. Кольцо бревенчатых стен поубавило уверенности, за¬
ставило сгрудиться вместе, только Третьяк вышел вперёд
и поклонился вождю, смотревшему с крыльца дружинной
избы.—	С чем пожаловал, старейшина? — спросил тот спо¬
койно. За эти месяцы я немножко к нему пригляделась;
не могу объяснить, но было что-то... Словом, на месте
Третьяка я бы очень остереглась. Третьяк переступил с
ноги на ногу. Кашлянул. Он боялся варяга и чувствовал
себя неуютно, но пятиться было некуда, род смотрел ему,
старейшине, в спину. Он погладил честную бороду и
сказал:—	Справедливого суда хотим, воевода. Девка твоя Зим-
ка коров нам испортила. Отдал бы её, пока все-то не
передохли.Родовичи позади него закивали головами и зашумели
сперва тихо, потом громче, поддерживая предводителя.
Они указывали на меня пальцами, и эти пальцы были
готовы сомкнуться на мне безжалостными клещами, ра¬
зорвать, как давеча рвали собаку:—	Отдай её нам, судить станем.Была там и старшая жена Третьяка, мать Голубы,
угощавшая меня кисельком.6Теперь на меня смотрели все, кроме вождя. Один раз
со мной уже было подобное. Точно такой ледяной ком
смерзался внутри живота, когда дядька Ждан выставил
меня за ворота. Не пожалела родня, не помилует и вое¬
вода. А с какой стати ему меня миловать.Я качнулась вперёд, делая шаг по уходящей из-под
пяток земле и чувствуя себя мёртвой. Сейчас кмети рас¬
ступятся, как некогда братья. А может, ещё подтолкнут.
Как же люди убьют пойманную скотью погибель? Сбро¬
сят в ямину, придавят дохлой коровой и закидают жёл¬
тым песком? Или привяжут ко вздувшейся падали, утвер¬
дят на куче поленьев? Я шагнула...127
—	Дитятко, — сказал старый Хаген. Железными паль¬
цами поймал за плечо и обнял, крепко прижал к груди
мою помрачившуюся голову. Ярун стронулся со своего
места между молодшими. Ни на кого не глядя, подошёл
к нам и встал, застывая лицом, держа копьё наперевес. С
другой стороны появился Блуд. Ноги держали его ещё не
особенно крепко, но серебряная крестовина ярко блестела
над правым плечом. И краем глаза, между заслонившими
спинами, я увидела Славомира. Славомир сцепил руки на
пояснице. Так он делал всегда, если раздумывал, не будет
ли драки.Кажется, у меня-таки на миг стемнело в глазах. Я
встрепенулась, схватила ртом воздух, заслышав спокой¬
ный голос вождя:—	А с чего ты взял, старейшина, что это она?—	Чужая она, — сказал хмуро Третьяк. — Отколь при¬
шла, мы там не были, рода-племени её не знаем. Живёт
наособицу, не как все честные девки. В мужских портах
ходит. И силы, что не у всякого парня. Она это, некому
боле!Я снова поняла, что погибла. Конечно, старейшина был
прав. Воевода немного подумает и согласится. Может, и
вправду всё из-за меня, несчастья ходячего, даром что я
и не думала ворожить... Мой Бог был далеко, на полочке
в горнице,— не стиснешь потной ладонью, не взмолишь¬
ся: сохрани!.. Хаген гладил мою голову и не разжимал
рук. Блуд и Ярун смогут только прибавить свои жизни к
моей, потому что будет так, как приговорит вождь. И даже
Славомир не подмога.Вождь сказал невозмутимо:—	Я тоже чужой здесь, старейшина, и ты на моей
родине не был. Откуда тебе знать, не я ли порчу навёл.Дерзкие кмети стали смеяться. Вольно им было сме¬
яться. В это время кто-то из женщин смилосердствовался:—	Пусть железо поднимет, что неповинна!Мне показалось, это была жена Третьяка.—	Пусть, — сказал старейшина. — Не обижай, воевода....Сейчас разведут беспощадный огонь перед хлевом,где лежит больная корова. Добела раскалят кованый
гвоздь и дадут нести его кругом двора. Или прикажут
войти к корове и выйти, хватит и этого. Голая ладонь
сперва зашипит, потом почернеет и распадётся, выглянут
кости, и сердце начнёт останавливаться от боли... на тре¬
тий день станут смотреть ожоги и неизвестно ещё, что
порешат...128
—	Погоди ты с железом, — сказал вождь недоволь¬
но. — Я ее для того полгода кормил, чтобы калекой
службу служила? Выйдет чиста — ты ей наново руку
приставишь?Третьяк открыл было рот и закрыл, насупился, разду¬
мывая, что говорить, обернулся к своим — не посоветуют
ли, Мстивой дожидаться не стал, спросил громко:—	Кто видел, как она порчу творила?Оказалось, не видел никто. И вождь продолжал:—	Если по Правде, значит, ваш послух, наш очистник.
Тебе5 Третьяк, кто всех злее клепал?Третьяк ахнул от неожиданности, а люди зашумели и
вытолкнули Голубу. Она вскрикнула и хотела юркнуть
обратно, но её не пустили: болтала языком — отвечай.
Так всегда поступают, когда прямой вины не доказано,
один наговор. Мать Голубы, накликавшая дочке беду, по¬
катилась по земле и завизжала. Её кинулись поднимать,
она не давалась. Жестокий варяг посмотрел на неё и как
будто поморщился:—	Без железа рассудим... Достанет тут и воды.Голуба заплакала, закрыла руками лицо. Вождь повёлглазами на кметей, выбирая парня поздоровей... и тут
мимо нас скользнула Велета и со счастливой улыбкой
вышла на середину:—	Я Зимушке очистницей буду. Я ей подружка.Опередить её никто не успел, ни Блуд, ни Ярун.Любой на месте вождя зашатался бы. Такое родное —и дать, чтоб испытывали водой!.. Сестрёнку возлюблен¬
ную!.. А по ту сторону плакала девка, сидевшая рядом с
ним на зимних беседах. Та самая, что брала его руку,
нежно гладила пальцы... Вот такое страшное дело, и всё
по моей вине. Наверняка он жалел, что не предал меня
сразу на смерть.Воде не зря поклоняются, у неё священная сила. Как
испытывают водой? Окунают обоих, ответчика и истца, и
следят, кто первый смутится, кого уязвит справедливость,
завещанная воде.В проруби, где мы полоскались каждое утро, места
было хоть отбавляй. По ночам её схватывала прозрачная
корочка, но к полудню края оплавлялись, обтаивали на
солнце. Зарёванная Голуба приблизилась к проруби, как
к открытой могиле, и мучительно долго терзала пряжку
плаща, никак не могла её расстегнуть. Велета всё так же
радостно улыбнулась братьям, мне и Яруну и принялась
раздеваться спокойно, как у себя в горнице, в уютном5 М. Семёнова129
тепле. Я слышала, Ярун сдавленно застонал. Велета вери¬
ла в мою невиновность и не сомневалась, что победит.
Мы тоже верили — морская вода рассудит по Правде и
не сделает ей худа. Но оба мы предпочли бы тягаться со
всей деревней по очереди, лишь бы не видеть, как она
обнажённая проходит по льду в ярком солнечном свете —
гляди, если кто недоверчивый, ни оберега на теле, ни
тайного знака, ни жира гусиного!.. — а затем садится на
скользкую кромку и неумело, неловко спускается в дыша¬
щую прорубь... нежная молочная кожа в зелёной воде
покрылась зыбкой русалочьей чешуёй.Вождь смотрел молча и был похож на лук, что я
разглядывала тогда на стене. То же спокойствие хуже
всяких угроз. Старый сакс держал меня за плечо. По-мо¬
ему, он боялся, как бы я не кинулась на помощь Велете.
Время шло.—	Не могу больше!.. — заголосила Голуба так, что все
вздрогнули. И забилась в воде, словно её топили, подвя¬
зывали тяжкий камень к ногам: — Не знаю! Не знаю я
ничего!..Мстивой оказался у проруби прежде, чем мы успели
что-нибудь сообразить. Одним рывком выхватил лёгкую
Велету из моря, закутал в свой меховой плащ, на котором
можно было найти шов от дыры, оставленной моим то¬
пором... У берега ждала баня. Он никому не доверит
сестру, сам будет парить её до малинового свечения, до
жара в костях...Как уж там вынимали-завёртывали Голубу, никто из
нас не оглядывался. Насмешник Блуд потом не давал
девке проходу, все вспоминал её голую, пока Славомир не
прикрикнул. И надо ли говорить, ни одна корова у Треть¬
яка и в округе больше не пала.Несколько дней вождь не пускал Велету из дома. Всё
слушал — вдруг кашлянет. Ночами я лежала с ней рядом
и не столько спала, сколько следила, ровно ли дышит.
Никогда мне не отплатить ей и за частицу добра, не
совершить даже доли того, что она для меня совершила.
Я неуклюже попробовала сказать ей об этом. Легко крас¬
неющая Велета страшно смутилась и на ухо поведала мне
великую тайну:—	Яруна ты привела.Я не знаю, ждала ли она единственного человека, но
она его дождалась. И Ярун обрёл ту, что была ему пред¬
назначена. А меня обежала скаредная смерть потому130
лишь, что отстояла, не выдала, не пощадила себя малень¬
кая Велета. Где ж он был, отчаянный воин, который
сразился бы за меня против всех и победил. Который и
не подумал бы разбираться, честна я или виновна. Кото¬
рый деревню по брёвнышку раскатил бы, а меня пальцем
тронуть не дал. Да что тронуть — худое слово сказать......а где-то глубоко внутри себя я давно уже знала: он
не придёт. Тот, кто смог бы взять у меня всё и отдать
сторицей. Он не придёт никогда, его нет на этой земле.
Пора уже мне научиться жить без него.Зря боялся за сестру воевода. Велета не чихнула лиш¬
него разу, и мой побратим повёл её смотреть подснежни¬
ки, родившиеся в лесу. С ними, поджав лапу в лубке и
вертя обрубком хвоста, поскакал ощипанный пёс. Он знал
Яруна хозяином и уже привыкал к новому имени — Ку¬
цый. На прежнее не откликался. Запамятовал со страху.Скоро девушки-славницы наденут лучшие порты и
станут гулять, взявшись за руки, нарядной змеёй под
громкую песню. А молодые ребята, пришлые и свои,
будут пытаться нарушить девичий ряд, отбить, увести в
сторонку самую милую. Я знала, в прошлом году дочь
старейшины всегда вела танок. Выступала лебёдушкой и
непременно старалась пройти поближе к вождю, ибо тот
всякий раз ходил проследить, не обидели бы кого ревни¬
вые молодцы... Что будет с нею теперь, как сумеет глядеть
на него, улыбаться? Я судила по себе: я бы не смогла.Может, Голуба теперь затворится в дому, позабудет,
как выглядит праздничная рубаха. И ведь у лживых на-
ветниц, случается, волосы вылезают, гнутся дугой строй¬
ные спины...Но потом я узнала от Славомира — с Голубы, как с
утицы, всё скатилось долой. Вот норов счастливый! Опять
смеялась с подружками и плела пушистую косу, и роди¬
тель-старейшина не бросал мысли сроднится с варягом.
Чуть выждет и опять посадит красавицу дочку рядом с
седым женихом вдвое старше неё...Что думал про все это сам вождь, я ведать не ведала.
Не моё дело, да, правду молвить, я старалась пореже
являться ему на глаза.Боевые корабли Мстивоя Ломаного зимовали внутри
крепости, в особых клетях. Ухоженные, славные корабли.
Мореходы уже начинали их беспокоить, подмазывать ва¬5*131
рёной смолой, проверять волосяные шнуры между доска¬
ми. Вскроется Нево, их спустят на воду, и мы сядем
грести. Потом вождь затеет поход, пожелает разведать, как
там живут на севере и на юге, поблизости и вдали. Мо¬
жет, заглянет в наши места. А появятся с моря разбой¬
ничьи лодьи под полосатыми парусами, захотят пройти
Сувяр-рекой на восток — он их не пустит. А если на тех
кораблях придут к нам датчане, случится лютая битва, и
над воротами Нета-дуна прибавится черепов. А в дружин¬
ной избе на время станет просторней. И первыми, конеч¬
но, погибнут неопытные новые кмети. Может быть, среди
них назовут и меня.Я всё чаще задумывалась, как это я замахнусь убить
человека. И как это другой человек занесёт руку отнять
мою жизнь. Я пришла в Нета-дун, я пыталась стать
воином вовсе не потому, что мне нравилась кровь и голос
стрелы, бьющей в живое. Да что объяснять, я, по-моему,
довольно уже говорила, умный поймёт.Я наловчилась драться — парни-ровесники меня обхо-
дили, предпочитая возиться между собой. Старые гридни
порой приходили размяться, помучить нас, молодых, и
мяли как следует, а мне казалось — вполсилы. Я дважды
вывихивала левую кисть, приучаясь драться мечом, но
Славомир больше не сыпал едкими шуточками, гоняя
меня вдоль забрала туда и сюда. А Хаген удовлетворённо
кивал, добавляя песочку в мешки, которые я держала в
вытянутых руках.... Всё так, но здесь мы играли, а в бою будут стараться
убить.Я пыталась представить, как это случится. Лучших
воинов и самого воеводу пятнали страшные шрамы, и
каждый шрам был когда-то живой, стонущей болью. Ме¬
ня однажды схватил за ногу волк, вспорол меховые шта¬
ны. Двое корелов, приведённые Молчаном, на руках от¬
несли к себе в дом, зашили бедро. Я натерпелась тогда,
думала — до старости хватит. Теперь понимала: в бою
будет во сто раз больней и страшней. Вопьётся железо,
разрубит кости топор, занесённый беспощадным врагом...
отлетит прочь рука, только что убиравшая волосы за ухо,
покатится незнакомым обрубком, никогда больше не ше¬
вельнёт ловкими послушными пальцами... Или нога в
новеньком сапоге, как у Плотицы, когда его ударили под
щит. Ссекут голову с плеч — буду я ещё что-нибудь
понимать, когда мой затылок легко стукнет о доски, мет¬132
нет по палубе косу, так никем и не расплетённую?.. А в
плен возьмут и распознают, что девка?..А будет судьба, и я кого-нибудь уложу перед тем, как
свалят меня.Я стреляла зверей, но они не сердились. Я знала. Я
била без промаха: звериные души легко возносились в
ирий, и Дочь с Матерью скоро дарили им новую плоть,
позволяли опять родиться в тёплом гнезде... А человек?
Мне снились жуткие сны: я разила мечом, и поникал
наземь зарубленный, и, падая, всё не сводил с меня глаз,
уже полных чего-то, неведомого живым...Мой побратим сознался потом — и его язвило подо¬
бное. Не выходило у нас посмотреть неведомый мир и
новых людей, не заплатив жестокой цены. Нам обоим
казалось: от девяти копий мы, помолясь, увернёмся. И в
святой храмине, принимая на тело огненное Соколиное
Знамя, уж как-нибудь не оплошаем. А вот пробежать по
тёмному лесу да первому встречному, не щадя и не слу¬
шая жалоб, выпустить кровь...Не обагрив меча, не видать воинского достоинства. Но,
добившись его, не потерять бы иного, неназванного и
неоценимого... Того, что всё ещё несло меня через жем¬
чужное море, не позволяло душе обрасти шершавой ко¬
рой...Славомир, брат вождя, был на все руки умелец. Облю¬
бовал уголок в корабельном сарае, затеял новую лодку.
Звал меня посмотреть. Половина девок в деревне от
зависти умерла бы, а я — не пошла. Честно молвить,
боялась я лишний раз ему улыбнуться. Присватается ещё.
Я же помнила, как он сам рассуждал про колышки и
серебро.Славомир обшил лодку тонкими досочками, осмолил
и оклеил полосами берёсты. Вытесал вёсла и велел мне
примериться: не слишком ли тяжелы.На всех кораблях были лодки, и не по одной... Зачем
лишняя? Славомир приладил уключины, вырезанные из
крепких корней, в одной руке вынес лодочку из сарая и
хлопнул ладонью сперва её по гладкому боку, потом —
меня по спине:—	Володей, Зимка! Лето придёт, станешь рыбку ло¬
вить, меня угощать!Помню, я лепетала какие-то слова, благодарила варя¬
га... А саму так и жгло нехорошим стыдом оттого, что не
был он Тем, кого я всегда жду.133
БАСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ
СОКОЛИНОЕ ЗНАМЯ1Прекрасен и страшен день Посвящения!.. Мы, отроки,
мучались ожиданием и в то же время не прочь были бы
подальше его отодвинуть. Боялись все, боялась и я, но
мой страх был другим. Парни трусили тяжкого испыта¬
ния, я же предвидела — уготовит мне вождь что-нибудь.
Чтобы ещё год сидела в молодших, стирала порты и
прислуживала за столом. А повезёт — совсем ушла из
дружины. Он ведь и к отрочеству едва меня допустил. И
ему дела нет, если мне из Нета-дуна некуда уходить...Минули весенние праздники Рожаниц и Ярилы, при¬
летели на вскрывшиеся озёра звонкоголосые птицы, вы¬
сох и побелел на святом дереве череп жертвенного оленя.
Зазеленели нежные листья, недолго осталось ждать пер¬
вой летней грозы... И как та тишина перед грозой, пало
в гриднице ожидание. Всех враз не испытывают; вот мы
и силились угадать, кто окажется первым. Быть первым
никому не хотелось. Всегда лучше взглянуть, как оно
будет с другим, освоиться, примерить к себе. Первому не
на кого оглядываться, он торит лыжню, ему трудней все¬
меро.Мы трепетали, но всё началось совсем буднично, од¬
нажды перед вечерей. Вместо того чтобы по обыкновению
ломать хлеб, вождь позвал:—	Ярун! Андом сын Линду из рода Чирка, поди-ка
сюда.Я увидела, как подобрался Славомир... В дружинном
родстве мой охотник был ему пасынком. Осрамится —
будет пятно и на усыновившем... Велета, наоборот, выпря¬
милась горделиво, глаза заблестели. Она верила беспре¬
дельно, той верой, что крепче всякого знания. За Яруна
не надо будет стыдиться. А опояшут его — сей же час об
руку ударят челом вождю. Теперь я думаю, вождь это знал
и не наугад избрал парня первым. Кому великая честь, с
того немало и спросится.Побратим сунул мне деревянное блюдо, которое нёс,
отчаянно глянул в глаза... отряхнул руки и пошёл. Я
успела незаметно пхнуть его кулаком. В счастии и беде —
он здесь не один.Он встал перед высоким столом, стройный, широко¬
плечий, льняные кудри копной — половина бы отроков134
столь удалась. Будет воин, какими всякий вождь честен.
Я любовалась.—	Ты, Ярун, — начал вождь, — знаешь ли, что не
должен оставить дома родни? Никто не должен мстить за
тебя, если погибнешь, и отвечать за убитых тобой —
только ходящие на моих кораблях. Знаешь ты это?—	Знаю! — отмолвил мой побратим. И добавил с едва
заметным смущением: — Я у матери отпросился. Тогда
летом. Совсем отпросился, меня там больше не ждут.Варяг продолжал:—	Не хуже тебя молодцы по семи зим в отроках ходят,
не могут кметями стать. Хорошо ли учил тебя давший
копьё? Довольно ли ты изведал премудростей, довольно
ли синяков получил?—	Испытывай да сам убедись, — ответил Ярун. Он
тоже вспомнил тот давний разговор на берегу, возле мо¬
стков. Вождь вновь смерил его взглядом, суровые глаза
неожиданно потеплели.—	И с топором выучил обращаться?..Кровля светлой гридницы подскочила от хохота. Мсти¬
вой переждал и спросил ещё:—	Достанешь теперь Славомира, если велю?Мой охотник поднял голову и ответил весело и бес¬
страшно:—	Нет, воевода! Я усыновлённый ему — как же трону?У меня отлёг камень от сердца. Было видно, варягуответ пришёлся по нраву. Позже мы поняли — он всем
задавал такие загадки, испытывал, каков человек. Яруна
никто не упереживал, он вышел врасплох и всё же не
поскользнулся. Мне стало повеселей, я подумала: правда
ведь, для чего они нас кормили-поили, учили всему... не
затем же, чтобы ныне казнить... Я одёрнула себя — по¬
глядим.—	Добро! — сказал воевода. И в очередь подозвал к
себе ещё шестерых. Несколько дней их места в дружин¬
ной избе будут пустыми. Прежняя жизнь невозвратно
закончилась для этих ребят, новая ещё не настала, негоже
им есть и спать ни с нами, ни с кметями. А лучше и не
разговаривать, чтобы ничьих Богов не обидеть.Рано утром в поле перед крепостью приготовили глу¬
бокую яму. Голый по пояс Ярун спустился в неё, и его
засыпали до ремня. Дали в руки маленький щит и креп¬
кую палку. Девять опытных воинов выстроились поодаль,
негромко переговариваясь и держа боевые, с серебряными
втулками копья. Этим копьям было по сто лет; их выко¬135
вали в жарком огне, когда мир был лучше теперешнего,
и они жили в святой храмине, за дверьми. Нас учили
владеть точно такими, учили защищаться и нападать, но
ныне готовилась не обычная схватка, ныне Перун станет
сам направлять широкие блестящие наконечники, сам
поразит моего побратима или поможет ему.Вешнее солнце ещё не успело зацеловать Яруна докрас¬
на, до горячего гончарного цвета; белое тело казалось
нежным по-девичьи. Вот сейчас эту белую кожу взорвут,
вспорют девять хлещущих ран, и жутко будет глядеть на
загубленную красоту...Накануне я пробовала выспросить у Велеты — бывало
ли, чтобы отроки гибли. Молодые кмети вовсю нас пуга¬
ли, даже показывали рубцы один другого страшней, но
глаза у врунов были слишком веселые. Велета заморгала
в ответ, брови жалостно изломились. Сестра вождя, уж
конечно, она всё знала о Посвящении. Но сказать не
могла. Брат не велел? Куда там брат, сам Перун запове¬
дал..Воины подняли копья и стали подходить к побратиму.—	Когда я был молодым, эти девятеро били все ра¬
зом, — сказал мой наставник. — Теперь что, забава ре¬
бячья.Хорошенькая забава!.. Первое копьё Ярун отбил краем
щита. Второе, вспыхнув на солнышке, понеслось в откры¬
тую грудь. Он выгнулся, поймал его палкой. Он улыбался,
скаля белые зубы. Значит, было ему не особенно страшно.
А может, и наоборот. Ещё удар, ещё, ещё и ещё. Все
девять. Ярун стоял жив и крутил головой. Ему плохо
верилось, что испытание миновало.Я закричала едва ли не первая. Хмельной восторг
распирал меня, восторг, замешанный на страхе, на зави¬
сти и на сознании, что мне всё это ещё предстояло.
Хотелось сломать, разбить что-нибудь, отдаривая судьбу.
Ярун вступил в Посвящение, вступил первым и не узнал
неудачи. Добрая примета. Степенные кмети и те зашуме¬
ли, как сосны под ветром, двое подошли к Я руну —
откапывать. Лихой побратим не стал дожидаться, с силой
рванулся, выскочил сам. И встал на прямых и чуть-чуть
дрожащих ногах — любую службу исполнит, только да¬
вай. Я видела, вождь усмехнулся еле заметно. Он хорошо
знал эти крылья, взлетавшие за спиной у Яруна. Парня
поведут в лес ещё не завтра и не послезавтра: надо, чтобы
остыл и снова начал бояться...Из семерых поставленных в то утро под копья — ни¬136
кто не получил и царапины. И кто-то другой во мне,
себялюбивый, боящийся, способный перекричать строгую
совесть, — не знал толком, радоваться или страшиться:
вдруг злая судьба мне отольёт всё то, что мимо них
пронесла?...Тремя днями раньше я, как и все, боялась быть
первой. Теперь думала — первому как раз и пришлось
легче других, ведь он уже прошёл то, что нам предстояло.
Да. Будь моя воля, я напросилась бы в испытание вместе
с Яруном. И высились бы передо мной уже не три страха,
а всего только два.Вечер за вечером вождь называл всё новые имена, и
ребята постились и парились в бане, очищая тело и
пополняя внутренний жар. Иногда воины извлекали их из
клети и вели чистить задок, мести утоптанный двор,
мыть конское стойло, и всё это с руганью и колотушками.
Нечему дивоваться. Нет света без тени, не обретают но¬
вого достоинства, не выпив чаши бесславия. Славомир
говорил: когда наш воевода не был ещё воеводой, когда
только собралась дружина поставить его над собой, преж¬
де, чем начали слушаться, как теперь, с полуслова, — ведь
трое суток стоял гордый Мстивой за воротами на коле¬
нях, безропотно слушал поносные речи, которыми поли¬
вали его все, кого сам он или родня однажды обидела......А потом бывшие отроки становились под копья и
отбивали их с удивительной ловкостью, потому что Перун
был к ним благосклонен. А мы, оставшиеся, только мо¬
лились: скорей бы. И надо ли говорить, с утра до вечера
бороло меня предчувствие, шепча на ухо: не быть тому
никогда.А то, напротив, охватывало беспричинное счастье —
всё будет легко и кончится весело, и хотелось заранее
прыгать и петь... но глубоко внутри дрожмя дрожал мок¬
рый серый зверёк!И вот пришёл день, когда мы остались вдвоём: я да
Блуд. Все наши товарищи переселились в особенный сруб
без очага, про который я уже поминала, и стол в гридни¬
це накрывали новые молодые, которых воевода взял по¬
зже и станет испытывать ещё через год. Мы с Блудом
посматривали друг на дружку с одинаковой, наверное,
тоскою. Блуд проболел половину весны и не успел никак
проявить свою доблесть перед вождём. Откуда знать, мо¬137
жет, в него так и не поверили. Блуд потом рассказывал,
как вспоминал слова воеводы — этот воин мне нужен! —
и все гадал, случайно ли тот назвал его воином. Мстивой
Ломаный словами не играл никогда. Но вот брат его,
Славомир, кинул Блуда за дверь, взяв за шиворот и
штаны... и этого тоже нельзя было позабыть...—	Блуд Новогородец! — взяв хлеб, сказал воевода.
Блуд посмотрел на меня совершенно так, как прежде
Ярун, и подошёл к воеводе чуть ли не крадучись. Ему
нравилось в Нета-дуне, он хотел служить вождю, чей
предок правил Страной Лета и бросил меч с ножнами на
весы, принимая выкуп у побеждённого Рима... Блуд по¬
любил всех нас: Плотицу, мудрого Хагена и даже меня...
он, воин, согласен был ещё раз вытерпеть Посвящение и
остаться, а то и жизнь за нас положить... неужели обидят
его, велят ещё год горшки отмывать?—	Блуд, — сказал варяг и разломил хлеб. — Я называл
тебя отроком, но теперь вижу, твоё место не там, куда я
тебя посадил. Садись между кметями... да ешь хлеба как
следует, чтобы другой раз не хворать.Люди в гриднице засмеялись, это был добрый, радо¬
стный смех. Блуд взял протянутую краюху. Молодые
гридни освободили ему место, потянули за стол. Вождь
проводил его взглядом, улыбнулся и негромко сказал
Славомиру:—	Квэнно... Теперь тех, что заперты, поведём мечи
обагрять.Я довольно уже разумела его галатскую молвь. Квэн¬
но — стало быть, всё. Делу венец. Нет больше отроков,
годных для Посвящения!.. Моё имя ему, конечно, не
вспомнилось. А что ему меня вспоминать?Счастливой наглости Блуда во мне не было никогда.
Но если была за мной правда — вздымалось что-то в
душе и несло уже напролом. Наверное, надо было спро¬
сить совета у Хагена. Наверное. Я даже не подумала об
этом. Я поставила тяжёлый ковш и обошла стол. Я по¬
мню только, что все вдруг замолчали и оборотились ко
мне. И ещё, что ноги не гнулись.Я встала прямо перед воеводой и сказала звонко и зло,
на всю длинную гридницу:—	Эти-кве ми, рикс?Это значило по-словенски: а я, вождь?..Он перестал улыбаться и посмотрел на меня. Я бы138
совсем не хотела, чтобы кто-нибудь ещё раз так же вот
на меня посмотрел. Как на мерзкое насекомое, потрево¬
жившее рану.—	Девка глупая, — начал он... и замолк. Ему нечего
было мне возразить, нечем хлестнуть, чтобы уползла до¬
лой с глаз. Я до сих пор этим горжусь. Я тряхнула
головой:—	Служила ли я тебе, воевода, хуже всех тех, кого рано
поведёшь мечи обагрять?—	Лучше! — твёрдо и громко сказал из-за стола дерз¬
кий Блуд. Он не побоялся меня заслонить от Третьяка,
не попятился и перед вождём — что, конечно, было труд¬
ней. Как велит обоим нам убираться, отколь принесло...—	Правильно, лучше, — не спеша проговорил мой на¬
ставник и положил руки на стол, добавляя весу словам.
Вождь быстро глянул на старого сакса, но ничего не
сказал. Между тем воины зашумели, и я сперва испуга¬
лась, потом с изумлением поняла — большинство держа¬
ло мою сторону. Только Плотица и с ним несколько
сивоусых считали, что девке след бы думать о девичьем...
однако слепой Хаген вовремя молвил своё слово, а они
его уважали.,Я стояла посередине и смотрела на воеводу. Варяг
молча слушал, как перечила его воле возлюбленная дру¬
жина. Чем бы ни кончилось —- после такого он вряд ли
станет добрей. Ну да тут ничего уже не поделаешь.Я видела: Славомир протянул руку, взял брата за пле¬
чо. Велета не осмелилась открыть рта, но, конечно, вождь
чувствовал её взгляд, как тёплую щеку, прижимавшуюся
к его щеке...—	Не о том потягаете, о чём надо бы... — угрюмо
вымолвил он наконец. — Ладно... пускай лезет в яму, раз
нету ума.Вот когда окатила меня волна душного, дурностного
страха! Я взмокла и подумала, а надо ли было мне так
усердно лезть туда, куда меня не пускали... не пускали-то,
может, моей же корысти ради... или ради чего-то ещё,
простоте моей недоступного... Двое кметей встали по бо¬
кам и повели меня запирать, верней, потащили, едва не
сбив с ног, намеренно грубо, чтоб видели Боги моего
прежнего рода — не я предаю, силой берут... и до самой
двери было ещё не поздно вырваться и передумать. Я
шла, опустив голову, молча. Как сказывал дедушка: забра¬
лась в кузов, не говори, что не груздь.139
2... Если бы разобрать, на каком языке перешёптывались
брёвна рубленых стен и скрипучая берёста на полови¬
цах — верно, они бы немало порассказали об отроках, в
разное время, как я, коротавших здесь ночи перед Посвя¬
щением. Разве могут рассеяться без следа страх, надежда,
полёты души от отчаяния к торжеству, обеты Богам на
случай, если вдруг повезёт... кто-то ведь слышит каждое
наше слово, даже не произнесённое, запоминает поступок,
которому, кажется, не было вид оков...Обычно отроки ночевали здесь по двое-трое. Я сидела
одна. Да. Никак у меня что-то не получалось быть — мы.
Получалось: все остальные — и я. Отовсюду торчала су¬
хим сучком из бревна.Я поудобней устроилась у стены, вздохнула и упёрлась
подбородком в сомкнутые колени. Зябла спина, в животе
сосало, потому что повечерять не пришлось. Вот краюшку
бы хлеба с толстой сметаной, да на правый бочок, да
чтобы Молчан свернулся тёплым клубком... Может, он
теперь зайца нёс в логово, верной волчице, глупым ще¬
нятам...Кто бы погладил меня по головке, кто бы сказал: будет
всё хорошо. Малые дети любят слушать страшную баснь,
прижимаясь к надёжному и большому, способному защи¬
тить... А вот когда страшно не в басни, а наяву, и не к
кому припасть, не за кем спрятаться...Я закрыла глаза и постепенно сползла в зыбкий, не
сулящий отдыха полусон, когда сам толком не ведаешь,
спишь или живёшь. Я шла на лыжах домой, и наполнен¬
ный кузов привычно оттягивал плечи, а вокруг уходили
в звёздное ночное небо ели, заметённые по колена. Я шла,
а впереди становилось светлей и светлей, и вот уже заси¬
нели круглые лунки у влажных чёрных стволов, засверкал
снег, готовый хлынуть лопочущими ручьями, и нестерпи¬
мое вешнее солнце глянуло вниз сквозь голые ветви... Я
миновала Злую Берёзу — капли прозрачного сока сбегали
по белой коре, и каждая несла в себе радугу. Я вошла во
двор, и там, на крылечке нашего дома, прислонясь к
двери, сидел Тот, кого я всегда жду.Во сне я очень хорошо знала его и не приглядывалась
к лицу, только видела, какой он тощий и слабый после
болезни — на весёлом свету это было резко заметно,
заметнее, чем в подслепой избе, — и правая рука висела
на груди, закованная в лубки, пальцы бледные, войдёт ли
ещё в прежнюю силу... И глубокий шрам на щеке толь-140
ко-только белел, накрепко зарастая. Я опустила кузовок на
гладкие досочки и подошла, и сидевший обнял меня,
зарылся лицом в светлый мех полушубка. Я сказала:—	И правда, что ли, вжиль потянул.Наверное, от меня пахло морозом, принесённым из
ночного зимнего леса. Сидевший поднял глаза и сощу¬
рился против света, бившего в очи сквозь голую Злую
Берёзу, сквозь путаницу ветвей... Отвёл взгляд и с глухим
усилием вымолвил:—	Я говорил не о тебе.Я засмеялась. Скинула его руку со своего пояса. Под¬
няла обсохшие лыжи. И пошла, не оглядываясь, прочь.
Вот уже близко тын и ворота, а за пределом двора не
было солнца, не было весеннего света: тускло мерцали
безжизненные сугробы, и обледеневшая Злая Берёза сто¬
нала под ветром, дующим с моря...—	Зимушка!.. — с отчаянием и мукой позвал Тот, кого
я всегда ждала. — Зимушка!Я была уже у самых ворот.—	Зимушка!..Я всё-таки обернулась. Он силился встать и тянул ко
мне руку, он погибал без меня ещё верней, чем я без
него... Я кинула лыжи и не помня себя рванулась назад.
По двору, раскинувшемуся внезапно на вёрсты, сквозь
череду бесконечных вязких сугробов... против метели, с
яростным рёвом ударившей вдруг в лицо. Насколько же
проще было уйти. Уйти, бросить, предать из-за единого
слова, которое и нашептали-то ему любовь и жалость ко
мне!..Я проваливалась и застревала в снегу, сердце надсажи¬
валось, выламываясь из рёбер. И кто-то другой всё вспо¬
минал: это не наяву. Уговаривал пощадить себя. Я и
вправду почти уже умерла, не знаю, вживе или в мечте...
когда мрак всё-таки отступил, и снова хлынуло солнце, и
я... то ли обняла, то ли подхватить успела Того, кого я
всегда жду... Заплакала и проснулась.Я сидела скрючившись у стены, всё тело затекло, а
щёки действительно были мокрые. Что-то люди подума¬
ли, если кто слышал. Морщась, я разогнулась, потом
прошлась из угла в угол, поглядывая на светлую щель по
верху двери. Растёрла руками лицо, чтобы не выглядеть
заспанной, когда придут отпирать... подумала об утре и
девяти копьях и поймала себя на том, что сужу почти
равнодушно, ведь всё это не шло ни в какое сравнение с141
пережитым во сне. Ну убьют. Ну велят сидеть между
кметями. Какая разница, ведь я всё-таки успела к Тому,
кого я всегда жду.И когда молчаливые воины отперли двери, он незримо
шагнул со мной через залитый утренним светом порог. Я
чувствовала его руку у себя на плече. Я спустилась в яму
и была по пояс засыпана холодной землёй. Взяла палку
и щит...Велета потом говорила, вид у меня был ужасно далё¬
кий и безразличный, они волновались со Славомиром,
решили — это от страха. Они не посмели вмешаться. Сам
вождь не посмел бы, даже если бы захотел, потому что
моя жизнь или смерть зависела не от него и не от
девятерых избранных, шедших меня убивать... Шёл с ни¬
ми Перун. А со мною был Тот, кого я всегда жду.Стоит ли подробно рассказывать, как они один за
другим вскидывали тяжёлые копья, метя меня пригвоз¬
дить?.. Я, во всяком случае, не много запомнила. Я изви¬
валась и перехватывала свистящие наконечники окраиной
щита, отбивала их палкой и уворачивалась. Кажется, вое¬
вода и в самом деле не зря кормил меня целых полгода.
Девятому воину я прямо подставила щит, а когда он
ударил, добавив свой вес к силе размаха, — вывернула
руки и наклонилась, и копьё глубоко ушло в землю рядом
со мной, а кметь начал падать и успел себя подхватить
лишь потому, что воевода кормил его гораздо дольше,
чем меня.Смотревшие закричали. Я узнала голос Велеты. Кажет¬
ся, мои глаза бестолково метались по лицам, не мешкая
ни на одном. Может быть, я надеялась увидеть Того, кого
я всегда жду Я увидела воеводу. Он не смотрел на меня.
Опустив голову, он разглядывал серую пыль у себя под
ногами.Я снова подумала, а надо ли лезть туда, куда меня не
пускали... и надо ли радоваться, что сравнялась с Яруном
и остальными парнями. Я решила вылезти и стала раз¬
брасывать горстями песок. Два воина, что отпирали-запи-
рали двери в клети, подошли и вытащили меня из ямы.3Всё, что ни делают добрые люди, вершится именно так
по завету Богов, впервые сделавших это на самой заре
времён, когда не было горя и смерти и мир не точили
слепые черви вражды. Боги научили пращуров, а пращу-142
ры уже нас. Этим заветом мир держится, им он крепок,
вечен и свят. Им он будет стоять, пока дети не разучатся
поступать, как поступали отцы — по-Божески...Хочешь поставить под небесами просторный бревенча¬
тый дом — помни, как Боги уряжали когда-то вселенную:
о четырёх сторонах, с верхом и низом.Хочешь верной любви — помни, вы двое лишь отра¬
жение Неба с Землёй, вечно вглядывающихся друг в
друга.А хочешь быть воином, выдержи поединок, который
судьба подарит в тёмном лесу. Затем что самый первый
поединок свершился между Перуном и Змеем Волосом.
Побеждённый Змей пал в сырые пещеры и стал зваться
хозяином всех подземных богатств. Оттого хлебное поле
ещё зовут Волосовой бородой. Говорят, он по-прежнему
не разумеет зла и добра, но, однажды крепко напуганный,
побаивается вновь принимать своё чудовищное обличье и
больше ходит на двух ногах и в одежде, как человек
Говорят также, сто лет назад молодым воинам в Посвя¬
щении попадались навстречу всякие страшные дива и
бились не на живот. И лишь того осеняло знамя Перуна,
кто смел повторить его подвиг, кто сам становился Перу¬
ном в священном бою — хотя бы на миг...Нынче не то. И нас, нынешних, вряд ли кто вспом¬
нит — были, мол, люди. Нас посылали не в тридевятую
землю, не за головами страшилища — всего-то оружие в
крови омочить...Я сидела в клети ещё полных три дня и три ночи, и
всё это время меня ничем не кормили. А рядом со мной
на полу лежал меч. Совсем не плохой меч, с длинным
железным лезвием, окованным сталью. Прежде, отроками,
мы брали мечи из одного сундука, кому какой попадётся.
Этот будет моим собственным, если смогу его заслужить.Когда опояшут меня, Яруна да и других, наших до¬
брых мечей ещё долго никто не увидит отдельно от нас.
Это пыл молодости, пыл вновь посвящённых, жаждущих
поскорей себя показать именно оттого, что крепкой веры
в себя ещё нет. Старшие воины держались много спокой¬
ней. Они отшучивались от насмешек, способных взъярить
любого из молодых. И оружие надевали только для дела.
Когда ещё мы станем такими.Мой меч защитит меня в битве, а понадобится, и в
суде, если снова вздумают оговорить. Ночами он будет
висеть надо мной на стене, отгоняя тяжкие сны. А от143
меня потребуется одно — чтобы не ржавел он от сырости,
от небрежения или бесчестья.... Кто не слыхал о страшных мечах, способных разить
по собственной воле? О тех, что вещают человеческим
голосом, предвидя близкую рать и гибель хозяина, и
отказываются уходить в ножны, пока не отведают крови?Их закапывают в курганы, но даже из-под земли они
продолжают тянуть к себе отчаянных, готовых на всё...Мечи рождаются в кузницах. Иногда сразу — закляты¬
ми. Наверное, страшно ковать такие мечи. Всё равно что
рожать и растить сыновей нарочно для мести. Мне об
этом рассказывали, но сама бы я не смогла. А впрочем,
всё без толку рассуждать, смогла, не смогла бы, ведь это
смотря какая обида, может, меня ещё толком-то не оби¬
жали...У всякого меча своя повадка, свой нрав. Мой был
чистым младенцем, он не помнил и не знал ничего. В
нем ещё не поселилась душа, не завелась та особенная
холодная жизнь, присущая старым мечам. Душа вникнет
в него с кровью, которую мне удастся пролить. Мой меч
станет таким, каким я его сделаю. А можно ли доискаться
чести оружием, принявшим кровь и недоумённую муку
безвинного?..Я разыщу озеро во впадине между лесными холмами,
круглое озеро с зелёной водой. Я раздвину шепчущие
камыши и войду в воду по пояс, и шёлковые пиявки
заснуют у голых лодыжек. Не спущу тебе, — шёпотом
скажу я своему отражению в чёрной торфяной глубине.
Ударю его несколько раз, и оно будет обороняться. Мать-
вода запомнит, как я обагряла свой меч. Она не станет
болтать, хоть потому, что и ей перепадёт несколько ка¬
пель. А руку или ногу не обязательно кому-то показывать.Иногда я брала меч и принималась скакать по клети,
рубя невидимого врага... В три дня от голода не ослаб¬
нешь, но если всё время лежать или сидеть, потом сразу
вскочить — ни рук, ни ног не найдёшь....Мне развязали глаза далеко от крепости, в хорошем
сосновом лесу. И сразу, на расстоянии в одно древко
копья, я увидела кметей, всё тех же девятерых, избранных
по жребию, вооружённых мечами. Они не дали мне ос¬
мотреться: шагнули вперёд, дружно замахиваясь, и я ки¬
нулась прочь. Я летела босиком по мягкой летней земле,
слыша сзади дыхание и топот и стремясь скорей ото¬144
рваться, исчезнуть* в лесу. Я бегала быстро. Уж всяко
быстрее этих мужей, налитых негибкой зрелой могутой.
И я могла бежать так хоть полдня. То в горку, то вниз.
Если только я не споткнусь, они меня не поймают. А я
не споткнусь.Сперва от волнения я почти не разбирала дороги, по¬
том стала оглядываться. Я увидела море, блеснувшее
между деревьями, и уразумела по солнцу, что гнали
меня не к Нета-дуну, а прочь. Этого только следовало
ждать. Я прибавила шагу, избирая подлесок погуще, по¬
том несколькими прыжками ушла в сторону и юркнула в
сырую мшистую щель между двух валунов. Дедушкина
наука. Бежала, бежала — и нет меня. И чтобы листик не
дрогнул.Девять воинов прошли мимо. Я слышала их, а одного
даже видела. Он озирался. Я перестала дышать... Старый
Хаген, ворча о былом, однажды обмолвился: в прежние
времена погоня длилась до вечера, и новому воину ещё
особым образом плели русые кудри и строго следили,
чтобы не выбилось ни волоска. Хотя бы пришлось про¬
ползать под ветвями, повисшими ниже колена, и прыгать
через валежники выше макушки... Я заправила за ухо
прядь и подумала, что по тем, истинным меркам в воины
я уже не гожусь, что Хаген был прав и теперь всё измель¬
чало. А может, не время было виновно, оно, время, ещё
всё-таки рождало таких, как Славомир и воевода, таких,
как Ярун. Может, всё дело в упрямых девках вроде меня,
которые лезут, куда их не пускают, творят, что хотят, и
не слушают старых, много живших людей, и оттого каж¬
дый год гаснет старый огонь и возжигается новый, но
мир не может очиститься, не может вновь стать прекрас¬
ным и юным...Я наклонила голову и прислушалась, не идут ли назад
мои девятеро. И уже не торопясь, рысцой побежала туда,
где, по моему понятию, остался наш городок.Бегать с мечом, это тоже наука. Неумелый изо всех
сил напрягает кисть, удерживая тяжёлый клинок. Проку
чуть, только натрудишь руку до времени. Хаген втолко¬
вывал: меч должен всё время падать вперёд, а рука —
ловить его снизу. Тогда он как будто сам летит впереди,
блестя и ныряя в пятнах лесного солнца, ладонь ведёт его,
и не надо всё время думать о ней.Я теперь знала, где нахожусь. Самый прямой путь
отсюда до крепости был берегом моря, но к морю я не145
пошла, ожидая подвоха. Уж, верно, там грелись на тёплых
камушках два-три могучих кметя, против которых мне —
как воробьишке против орлов... Нет уж! Я поразмыслила
и двинулась кривохожим путём между болот. Когда-то,
очень давно, когда Сварог не успел ещё пропахать Нев¬
ское Устье, подкравшаяся вода разлилась позади сосновых
холмов, легла озером. Теперь там стояли мрачные ельни-
ки-корбы, вросшие корнями прямо в чёрную воду. Хоро¬
шего про них не рассказывали. Мало радости соваться в
такие места, особенно в одиночку. Как раз встретишь
неподпоясанного мужика без бровей, оседлавшего гнилой
пенёк — левая нога сверху правой... Врать не хочу, мне
было страшно, но деваться некуда — шла. Я знала навер¬
няка, что в корбах сумею избегнуть главного страха: не
встречу никого из деревни.Между тем день стоял безоблачный и безветренный.
Даждьбог пристально глядел наземь, и от нагретых ство¬
лов волнами исходил смоляной жар. Я бежала верховым
бором, устланным сухими белыми мхами, горячий воз¬
дух жёг горло, не достигая груди. Рубаха давно промокла
от пота, по липу текло, не спасала и тканая полоска на
лбу. Если вернусь жива в крепость — выпью весь квас,
какой попадётся. Я не одолела ещё половины пути. Я
была терпелива.Потом ноги вынесли меня на поляну, полную весёлых
цветов. В другой день вокруг пёстрой тучей взвились бы
бабочки, обиженно прогудели шмели, а в босую ступню
непременно впилась бы рассерженная пчела... Послушать
старого Хагена, в былые доблестные времена посвящае¬
мый должен был на ходу вынимать из пятки занозу или
вот жало, и чтобы ни один шаг из-за этого не оказался
короче...На поляне стояла почти безжизненная тишина. Я
всполошилась, уж не засада ли. Потом смекнула: моя
еловая ветка, с зимы висевшая в горнице, наверняка
смотрела гибким концом прямёхонько в пол. Будет гроза.
Где-то совсем уже недалече катила небесным путем тяжё¬
лая колесница Перуна.. Уж если попрятались пчёлы, зна¬
чит, мимо не пронесёт.Вон оно как, подумала я и вздрогнула, захолодев на
жаркой поляне. Сам жалует присмотреть, всё ли будет
честь честью. Стало быть, отразиться в лесном озере мне
не дадут. Перуну воевода любимец, не я, ну и что, что
при мне дедушкин оберег, громовое колесо... Басни бас¬
нями про воинов-девок, а въяве-то... А не затем ли вста¬146
вала с моря гроза, чтобы меня истребить за великое
святотатство, избавить Мстивоя Ломаного от кметя, ко¬
торого он в отроках-то еле терпел...Никогда прежде я не боялась грозы.Немного попозже, когда я торопливо спускалась вниз,
к болотистым корбам, в густой синеве над деревьями
поднялась белоснежная кудрявая голова. Я прищурилась:
солнце заливало её нестерпимыми половодьями света, но
блеск был морозным. В сияющей вышине стояла зима.
Когда загремит, там можно будет заметить Перуна, пра¬
вящего вороными конями. Смертному человеку было бы
неуютно с ним в облаках, человек привык к ласковой
зелёной земле, к доброму избяному теплу... Может быть,
лишь вожди, ходящие между людьми и Богами... вожди
горды и грозны, а ведь им и самим бывает, поди, холодно
и одиноко... Это мелькнуло мгновенно и позабылось. Не
о чем беспокоиться, кроме как о вождях!Последние сосны расступились передо мной, открывая
заросшие склоны, где наверняка изобильно водились
жирные грузди. Дальше стояли, как лезвия, угрюмые ели.
Справа и слева к ним вплотную подступали моховые
болота, но ели непреклонно держались, подпирая друг
друга — упавших деревьев совсем не было видно. Мне
всегда нравилось смотреть на рослый лес сверху, глазами
птицы. Может, я даже теперь остановилась бы полюбо¬
ваться, но сзади глухо пророкотало, на потную спину
легла тень, тяжёлая, как рука. Я оглянулась. Солнце спря¬
талось и бросало косые лучи, светлые над синими крыль¬
ями тучи... Неотвратимо летело ко мне клубящееся, бес¬
форменное, страшное — змей не змей, колесница не ко¬
лесница, и слово-то не вдруг подберёшь...Пока я смотрела, сверху вниз рогатым копьём ударила
молния, и, почти не отстав, долетел торжествующий гро¬
мовой раскат. Я втянула голову в плечи и опрометью
кинулась вниз.4Грозу толкуют по-разному. Одни говорят, это Перун
ратится против Змея, вновь выползшего на разбой. Мол¬
ния — золотой блеск секиры, разящей без промаха.
Гром — эхо ударов. Другим гроза кажется свадьбой Неба
с Землёй. Быстрые молнии пронзают большое тело Зем¬147
ли, порождая ликующую, бессмертную жизнь. И стонет,
гремит смятый воздух от сладкой муки любви...О грозе хорошо рассуждать тихим вечером, а лучше
всего зимой у печи. Но не в бурю, когда разражается над
головой то ли свадебный пир, то ли смертная битва, а ты
только ждёшь, чтобы пала на виноватую голову десница
гневного Бога...Я всё-таки выискала сухое местечко под елью, отвое¬
вавшей у мхов немного крепкой земли. Ель была вроде
той, что осталась ждать меня дома. С таким же шатром
у корней и плотными лапами, непроницаемыми для до¬
ждя. Я заползла под них, словно в пещеру, и села возле
ствола, положив меч рядом с собой. Вся вселенная вы¬
строена Богами вокруг могучего Древа, и неспроста на
рассвете времён люди получше нас именно так уряжали
дома... И если верно, будто у каждого есть свой собствен¬
ный мир — мой мир тоже стоял деревом, и дерево это
была ель. Никогда-то она меня не подводила...Ту, прежнюю ёлку я числила своею кровной сестрой.
Было дело однажды — скользнула рука с ножом, резав¬
шим сало, и нож воткнулся в кору, извлёк малую каплю
смолы. Как же я перепугалась тогда!.. Не чаяла загладить
обиды. Мигом смахнула кусочек собственной кожи, при¬
крыла дереву ранку. И ёлочка не затаила тёмного зла, ещё
ласковее с тех пор меня принимала...Я молча смотрела во влажные зелёные сумерки, сти¬
скивая ладонью громовое колесо и прижимаясь к стволу,
сохранявшему смолистое утреннее тепло. Необъятный
ствол гудел и стонал: высоко надо мною его раскачивала
и гнула гроза. Вниз, на дно густой корбы, слетали глухие
отзвуки бури, удары тяжкого грома и всполохи лилово¬
белых зарниц... Перун меня всё-таки пощадил. Его колес¬
ница ломала величественные деревья, медленно удаляясь.
Моё осталось нетронутым. Золотобородый Бог не хотел
моей гибели... а может, предупреждал?Я покосилась на меч, мутновато мерцавший в потём¬
ках. Сколько мечтала я слушать безудержную грозу, об¬
нявшись под ёлкою с Тем, кого я всегда жду!.. Но не шёл
и не шёл ко мне суровый мой одинец, ведать не ведал,
что ради него я из дому сбежала, воином стать решилась
ради Него... Вот с кем за все муки выпало коротать лесное
ненастье — с железным мечом.Я погладила длинное лезвие, ничем не заслужившее
обиды. И отвернулась. Комары садились мне на руки и148
на босые ступни, лезли в лицо, совали носики между
нитей одежды. Без толку всё время нянчить разные по¬
брякушки, но иногда нельзя удержаться. Я закрыла глаза
и вспомнила дом.Меня редко радовали такие воспоминания, по смерти
деда там вправду случалось немного весёлого. Но тут
откуда-то поднялось, встало перед внутренним оком, как
я была маленькой и болела, лежала простуженная с жес¬
токо саднящим горлом и ледяными почему-то ногами. И
мать, напутанная, кутала меня в одеяло, варила с травами
молоко, шептала над ним. Ласковый кот приходил меня
согревать, сворачивался то у шеи, то на животе. Дедушка
мазал мне между ключицами растопленным воском, что¬
бы не кашляла, а однажды, к ужасу матери, взял и рас¬
сказал ту самую баснь...Как же мы все тогда любили друг друга, подумала я,
сдувая и шлёпая на себе комаров. А сестрёнки, хоть и
Белёна! Дом!., он и есть дом, ничто его не заменит.
Почему-то вблизи этого не разглядеть, только издалека.
Когда утратишь. И наверняка самому заскорузлому кме-
тю, давно потерявшему счёт убитым врагам, даже ему
нет-нет да и вспомнится родная изба, нет-нет да и вы¬
плывет из-под других памятей — о дружинных домах, о
знаменитой добыче...Я насторожилась, склонила голову, слушая затихаю¬
щий дождь. Показалось, будто в шуршание капель впле¬
лись чьи-то шаги. Шорох не повторился, я снова откину¬
лась к дереву и тут обнаружила: моя рука сама, без
отдельной на то мысли, успела схватиться за меч. Вот так.
Скоро я безоружная сама себе голой буду казаться. Не
того ли хотела?...а может, покуда не поздно, всё бросить и кинуться
обратно домой? Зачем бы мне это, подумала я с изумле¬
нием, — оружие, воинский пояс и черепа датчан над
воротами?Покуда цела голова на плечах, покуда сама ничего ещё
не натворила такого, чтоб вскрикивать по ночам... Дома
своё, дома дедушкина могила, дома Водяные с О мутни¬
ками и те за меня встанут, дома всё уж как-нибудь
обойдётся...Дождь кончился. Тяжёлые капли ещё срывались с вер¬
шин, звонко плюхались в болотную воду, а под ёлкой что
рассвело: снаружи глянуло из-за туч умытое солнце. Я
ещё раз прислушалась. Нет, никого. Я осторожно раздви¬
нула мокрые лапы и вылезла.149
—	Спасибо, добрая, — поклонилась я ёлке. Дерево кив¬
нуло и вылило мне за шиворот пригорошню чистой воды,
пахнувшей молодой хвоей и свежестью. Я взяла меч и
пошла дальше по мягкому зелёному мху, обнимавшему
ноги до щиколоток.Пасмурным днём, особенно осенью, в болотистой кор-
бе хоть удавиться. Походишь-походишь между осклизлы¬
ми, позеленевшими, голыми снизу стволами, по каким-
то гнилым жердям, проваливающимся под ногой... и по¬
кажется, будто Лешие в сотый раз вывели к тому же
самому дереву, и завертится над головой косматое серое
небо, ни света, ни радости — лишь сиплая перебранка
ворон!Совсем иначе летом после грозы. Стояло вокруг наряд¬
ное войско в блестяще-зелёных кольчугах, на кончике
каждой хвоинки висело по капле, и каждая капля хранила
в себе опрокинутый мир. Между вершинами ещё летели
сизые клочья, а по лесному ковру пронЬсились в стреми¬
тельной пляске пятна и полосы неугасимого света. Пер¬
натая жизнь в тысячу голосов гремела вокруг, прославляя
воскресший солнечный праздник. И если бы встретился
Леший, наверное, он бы спросил, далеко ли иду, и ласко¬
во проводил...В корбе не очень побегаешь. Я шла, оступаясь, хвата¬
ясь за ветки и держа меч наготове. В изумрудной мякоти
за мной оставались глубоко впечатанные следы.Кто сказал, что Перун всегда был воинским Богом? В
начале времён его гром ликовал и славил новую жизнь,
зарождавшуюся под тёплыми ливнями... И стал страшен
только тогда, когда выполз чешуйчатый ворог и погубил,
похитил любовь...Пиявки что, пиявки полдела. Пиявок боятся малые
дети. А ну подплывёт, извиваясь в чёрной воде, живой
волос, шерстинка, оброненная зверем у водопоя и кем-то
подобранная, наделённая злой, бессмысленной жизнью?..
Кольнет и всосётся под кожу, и станет грызть меня из¬
нутри? Мой Бог был не из самых могучих. Но если
привёл меня сюда невредимо, неужто не сладит с мерз¬
ким червем... Да и Перун навряд ли допустит, злобная
нечисть подолгу не смеет вздохнуть после грозы...Озеро лежало & чаше, как зеленая драгоценность. Лес
окружал его зубчатой темной стеной, а дальше земля150
вновь холмилась, и начинались сухие сосновые боры. А
там и крепость.Я подошла к озеру со стороны прогалины. Молния
выжгла на этом месте деревья, и расторопные молодые
берёзки ещё не успели заполонить гарь. Там, куда падало
солнце, теснились доверчивые незабудки. Ближе к озеру
ели опять смыкались вершинами, и в непроглядной тени
не велось ничего, кроме кислицы. Из воды вырастали
лёгкие пряди тумана и тянулись в посвежевшем воздухе
к прибрежным кустам.По счастью, я здесь была не впервые. В самый первый
раз я забралась сюда на лыжах зимой, прибежала весёлая
в хороший морозный денёк... и едва не упала от страха
при виде коряги, с которой от моего движения внезапно
осыпался снег. Давнее пламя превратило мёртвое дерево
в страшнейшее чудище, и оно поднималось из белых
сугробов, протягивая сожжённые пятерни... Теперь было
лето, и выворотень больше не мог меня напугать.... Клянусь, если я и отвела глаза от берега, то только
на миг. Ветку ли убрала от лица, под ноги ли скосилась,
переступая оконце воды в сплетении замшелых корней...
но когда я глянула снова, между мною и озером стоял
человек. Я не знаю, когда я струсила больше, — тогда,
зимой или нынче, солнечным летом. Наверное, всё-таки
нынче. Потому что человек этот был наш воевода.Миг назад я себя понимала уверенным кметем, только
боящимся, кого бы зря не обидеть... Но стоило поглядеть
на истинного бойца, и всё вернулось на место. Я снова
была простой напутанной девкой, той самой, что шла из
ворот со стрелой, дрожавшей на тетиве... худой поганкой
рядом с белым грибом...Мстивой Ломаный, видно, не прятался от дождя. Крас-
но-бурая ношеная рубаха промокла насквозь и облепила
его по пояс, кожаные штаны блестели. Он смотрел на
меня безо всякого выражения и молчал, не двигаясь с
места. Страшная Спата висела у него на боку — по дав¬
нему галатскому обыкновению он носил её справа... Он не
спешил её вынимать, и кто-то другой посмотрел на эту
спокойную руку и тихонько присвистнул: всё!.. Квэнно!
Он и без С паты в один миг мне шею сломает, мой
жалкий меч ему не помеха. Ему не было двадцати лет,
когда он задушил волка, свалившего девушку. Потом та
девушка женой ему стала, сынков родила......А отдохнувшие ноги меж тем сяжисто несли меня151
через поляну, навстречу погибели. Кинься я наутёк, вое¬
вода не стал бы догонять. Я подумала об этом один раз
и больше не вспоминала. Он молча смотрел, как я при¬
ближалась. Славомир ещё мог меня пожалеть. Мстивой
не миловал никого. О том довольно рассказывали. Он и
стоял-то в тени, а я на свету. Я подошла и остановилась.—	Не спущу тебе... — сказала я жалобно. И добави¬
ла: — Можешь, так защищайся!И обдала внезапная мысль: а ну не вынет оружия?..
Предпочтет прутиком отстегать?.. Вождь усмехнулся еле
заметно. Отступил на полшага и вытащил Спату. Блесну¬
ла на лезвии узкая золотая полоска. Знаменитый меч был
в полтора раза длинней моего. Не говоря уж про то,
насколько сам варяг превосходил меня ростом. И силой.
И длиной рук. И опытом, и возрастом, и мастерством...
Квэнно. Больше одного раза он всё равно меня не убьёт.
Я закусила губы и размахнулась. Как всегда, когда Сла¬
вомир ставил нас, отроков, по двое и был мой черед
нападать.Я до сих пор думаю — воевода рубился со мной едва
ли в четверть умения. Уж наверное мог загнать в кусты
и крапиву, окунуть по уши в грязь. Он не сходил с места
и только оборонялся, но Спата была повсюду, как щит.
Куда мне, за этот щит не проникли бы ни Плотица, ни
Славомир. Он знал все приемы, которыми я пыталась его
уязвить, видел насквозь все обманные движения, которые
я вспоминала или придумывала на ходу. Высохшая под
ёлкой, я взмокла опять, проклятая косища мешала. Я всё
ждала, когда он начнёт насмехаться, но воевода молчал.Порыв резкого ветра — быть может, последний вздох
ушедшей грозы — до самых корней потряс высокие ели,
сорвал с ветвей стеклянные бусы, потоком ринул их вниз.
Мне пришлось по спине, воеводу хлестнуло прямо в лицо.
И Спата в его руках дрогнула. Полмига промедлила. Упу¬
стила мой меч, летевший вперёд, к его плечу, облеплен¬
ному мокрой рубахой...Мне поблазнилось, я чуть-чуть задела рукав. И тут же
полетела прочь кувырком. Мстивой так и не пожелал
марать славную Спату, обошёлся ладонью.Удар меня не ушиб, лишь откатил, как тряпочную, под
дерево. Каким-то чудом я не выпустила меча и немедлен¬
но подхватилась, зная, что встаю на расправу... Я подня¬
лась только на четвереньки и замерла. Воевода разглядыв¬
ал свой левый рукав, продранный у плеча. По влажной
ткани плыло пятно.
Я метнула неверящими глазами на свой побитый кли¬
нок, запутавшийся в траве... по лезвию и правда тянулась
почти стертая полоса. Нет. Не могло быть.—	Достала, — сказал вождь удивленно. Теперь я ду¬
маю, что удивился он уж очень старательно. Но тогда мне
не показалось. Я поднялась на ломкие ноги, чувствуя
немоту и боль во всем теле, и поняла, что вот сейчас
разревусь.Варяг убрал Спату в ножны и неторопливо пошел,
огибая озеро, — в крепость, домой. Он ничего мне не
сказал, но я утерла хлюпавший нос и побежала за ним.
Я старалась не отставать и лишь думала, не обернулся бы
да не увидел, как я раскисла. Вождь не обернулся. Л что
ему оборачиваться.В поле между лесом и воротами нас ожидали. Небо
опять было ясным, и земля, промоченная доброй грозой,
уже подсыхала, исходя медовыми запахами. Когда парни
увидели воеводу, потом меня, хромавшую сзади, лица их
стали вытягиваться. Каждому, как мне после рассказыва¬
ли, пришлось немало помучиться и попотеть, неожиданно
встретив в лесу матерого кметя... Но воеводу?Варяг без лишних слов показал оцарапанное плечо. И
тогда-то Плотица едва не убил меня радостным подза¬
тыльником, а Блуд и Я рун завопили в две глотки и разом
облапили, и отпустили только для Хагена, который шел
с протянутыми руками и звал любимую внучку. Подоспел
Славомир, сгрёб меня и держал много дольше, чем над¬
лежало, но я была счастлива. Прибежала Велета, расцело¬
вала в обе щеки и повела, заморенную, грязную, отмы¬
вать и кормить. Со мной теперь можно было есть и
разговаривать, как со всеми людьми, мир живых опять
меня принял, и это был воинский мир. Я успела заме¬
тить: вождь переглянулся со Славомиром и улыбнулся
одними глазами. Странно, подумала я. Прежние мои ус¬
пехи его жестоко печалили.Девка глупая!.. Мне уж казалось — я сама застигла его
у озера на поляне. И сумела достать не случайно и не
потому, что он это позволил, но по собственной ловкости
и сноровке, в честном единоборстве! И третье-то испыта¬
ние — в святой храмине за гридницей, где жил Перун и
где никто из нас, молодших, ещё не был ни разу, — не
испытание вовсе, а так, черёд отвести... Может, тому вое¬
вода и улыбался.153
Вечером Славомир сунул мне смятый красно-бурый
ком.—	Бренн велел выстирать, — сказал он. — И зашить!5В старину, когда мир был справедливее, не возвыша¬
лось преград меж вселенными людей и Богов, не было
невидимых стен, неодолимых для плоти. Человек подни¬
мался на небо то по мосту из стрел, метко всаженных
одна в другую, то по чудесному дереву, то по склонив¬
шейся радуге... Мог, если двигала им любовь, разыскать
даже царство умерших, отспорить обратно канувшую бы¬
ло жизнь. Всего-то. как говорят, надо было очиститься
банным потением, помолиться — и в путь. И Боги ходи¬
ли зваными и незваными, куда только хотели. Теперь не
то, теперь умирают надолго. До конца времен, до обнов¬
ления мира. Даже волхвы и вожди нечасто беседуют с
умершими и Богами... Про таких, как мы с побратимом,
простых и несмысленых, надо ли говорить. Слишком
тяжко повисли на нас обросшие грехом поколения.
Взмыл бы птицей — не пустит Злая Береза, обиженная
прапращуром, схватит за ноги зверь, три дня умиравший
на скользких кольях ловушки... Чтобы коснуться иного,
наши слабые души должны на время выйти из тел. А для
этого надо заснуть или еще как-то забыться: тяжело за¬
болеть, особое снадобье проглотить...Однажды во время вечери Ярун меня напугал. Опустил
руку с ложкой, повёл глазами по гриднице, и, пока я
смотрела, живые глаза как будто затягивало серым лед¬
ком. Он ещё попытался что-то сказать, но не смог, глот¬
нул несколько раз... и начал тихо валиться. Блуд вовремя
обнял его, не дал упасть со скамьи. Блуд остался спокоен,
он сам давно через это прошёл. Я, не поняв, вскинулась
помочь побратиму, но меня удержали. Два воина подняли
Яруна, и воевода сам открыл дверь в святилище-неме-
тон — ту, что охраняли резные лики Богов. Мы жадно
смотрели... Дверь оказалась изнутри занавешена красной
вышитой тканью. Когда вносили Яруна, наружу пролился
неверный отблеск огня. Больше ничего я не разглядела —
и хорошо. Кмети оставили Яруна и возвратились, и я,
холодея, твёрдо решила: все прежние испытания были
забавой. Настоящее начиналось только теперь.154
Утром Ярун как ни в чём не бывало проснулся среди
своих в дружинной избе. Проснулся одетым и удивился
спросонья, взялся рукой за пояс... это был новый, воин¬
ский пояс: турья кожа, наборные железные кольца с се¬
ребряной бляшкой и соколиным знаком на ней.Ярун хотел сесть на лавке — и охнул от неожиданной
боли. Накрыл ладонью плечо, отдёрнул ладонь. Стал
смотреть и увидел священную птицу Рарог, совсем такую,
как у старших мужей и вождя. Исколотое багровое тело
опухло тугой воспаленной подушкой, не прикоснись.
Птица Огня, уж что говорить. Ярун был бы счастлив
терпеть и худшую боль.Целый день мы ходили за ним по пятам. Он, конечно,
не мог рассказать нам. непосвящённым, что было с ним
за дверью Перуна. Я только спросила его, всё ли время
он спал или мог хоть что-нибудь вспомнить. Ярун отве¬
тил, что ничего не забыл. И сколь я могла судить по
лицу — до смерти не позабудет.Новогородец Блуд заметил моё жадное любопытство и,
как обычно, не удержался, съязвил:—	Твоего побратима Перун иголкой колол, а с тебя-то
как знать, что ещё спросит... Он муж доблестный, а ты
девка у нас...Ребятам смех!..Я полагала, и тут мне придётся ждать долее всех.
Готовилась мучиться неизвестностью и умолять грозного
Бога: пускай примет или отвергнет — на всё его воля, —
только скорей. Я ошиблась. На другой же вечер гридница
вдруг поплыла перед глазами, я вспомнила побратима,
успела понять, что произошло, потом испугалась, не за¬
дерётся ли подол, когда упаду — хотя сидела в штанах...
и навалилась истома, начал мягко втягивать водоворот, я
уже не могла бы твёрдо сказать, где нахожусь, то ли в
гриднице, то ли дома в клети, под тёплой старенькой
шубой... почувствовала подхватившие руки и смекнула,
что дремлю у стола, намаявшись за день в лесу, и дедуш¬
ка несёт на полати, не дав матери даже щёлкнуть меня
ложкой по лбу...Бога живут в своем собственном мире, там, где не
скоро ещё отгорит заря начальных времён. Люди ставят
изображения, сделанные из дерева или камня, и молятся
им. И никто, конечно, не думает, будто вот эта резная
лучина и есть Лада или Даждьбог. Точно так же, как155
отражение в зеркале ещё не есть сам человек. Деревянный
Перун стоял и у нас, и в Новом Граде, и в Ладоге, и мало
ли ещё где. В которое зеркало ныне глянет могучий
воинский Бог, заранее не угадаешь. Может, в то, где о нём
думают пристальней и молятся горячей...Глубокое забытьё владело мною недолго. Я проснулась
с чудесным ощущением ясности и немедленно вспомнила
всё. Потом открыла глаза. Я лежала кверху лицом на
широкой скамье, и Перун смотрел на меня с того конца
храмины, поверх негасимого огня в тяжёлом каменном
алтаре. У Бога Грозы, прожившего страшную жизнь, была
сиво-серебряная бородатая голова. И неулыбчивое, немо¬
лодое лицо, вырезанное из тёмного дуба, — совсем чело¬
веческое и всё-таки не совсем... А за ним, в красных
бликах огня, появлялась и пропадала целая стена черепов.
Их по своих галатским законам дарил Богу Мстивой,
покорял ему жизненную силу пленённых и убитых дат¬
чан... Я снова перевела глаза на Перуна и вдруг заметила,
что он как будто начал двоиться. Он по-прежнему стоял
на том самом месте, что и вначале, и одновременно шёл
ко мне, медленно, осторожно, словно боясь испугать. Глу¬
боко внутри мгновенно взвыл ужас, слепой и необори¬
мый, как в том давнем сне про голого волка... Я дёрну¬
лась — тело было чужим, не хотело повиноваться. Вот
почему меня не стали привязывать. Я стиснула зубы и
стала смотреть в глаза подходившему. Пусть не думает,
что я убежала бы, если бы могла. Голый волк был живой
страх, не объяснимый словами. А здесь, передо мной,
явился Перун, пришёл дать мне свой знак. Или отверг¬
нуть.Я напряглась что было сил и сумела кое-как шевель¬
нуть правым плечом, выставить из широкого ворота. На¬
встречу острой игле, смазанной ядовитыми зельями... Ли¬
цо, освещённое пламенем, приблизилось ещё на полшага.
Я смотрела не отрываясь. Я определённо видела его рань¬
ше. Неторопливо ступая, в обличье Перуна шёл ко мне
Тот, кого я всегда жду. Точно такой, каким я не раз
встречала его во сне. Я рванулась к нему и с немым
отчаянием взмолилась: не исчезай, не уходи, дай хоть
мало полюбоваться тобой, дай огнём твоим согреться
хоть мало!..Он сел на скамью подле меня, и сквозь него я явст¬
венно видела того, другого Перуна, оставшегося у стены
черепов. Но когда он взял в ладони моё лицо, я столь же
явственно ощутила прикосновение жёстких мужских рук156
и шедшее от них живое тепло. Он наклонился совсем
близко ко мне, и я жалела больше всего, что не могу
обнять его, прижать к своей груди его голову и никогда
больше не отпускать... Он поцеловал меня. Очень бережно
и один-единственный раз, а я и словечка сказать в ответ
не могла... Потом он вправду отвёл с моего плеча ворот
рубахи и — не иглой, остывшим мажущим угольком —
положил на белое тело священное соколиное знамя. Осы-
пятся чёрные крошки, но я буду знать его там, ибо знаки
на теле со временем всё равно истираются, если нету
знака в душе.Он ещё раз провёл рукой по моему лицу, и я послуш¬
но закрыла глаза, но не перестала видеть ни его, ни
деревянного Перуна подле стены. Постепенно они снова
начали сливаться в одно.Когда дурман спал с меня окончательно, я лежала в
дружинной избе, на нижнем ложе под одеялом. В самой
избе, а не в горнице; я поняла это по голосам и запаху
дыма. И на мне был воинский пояс, я ощущала его, как
объятие. Его застегнул мне Тот, кого я всегда жду. Я
вспомнила руки, гладившие моё лицо, и по всему телу
прошло радостное тепло, похожее на боль. Каким ты,
воинский Бог, явился Яруну? И Блуду, когда его опоясы¬
вали?Потом я почувствовала людей подле себя. Парни бла¬
гоговейно молчали, ожидая, пока я проснусь. Я улыбну¬
лась, не открывая глаз: мне совсем не хотелось пускать
привычный мир туда, где я всё ещё находилась. Ярун и
ребята страсть желали бы знать, что там было и, главное,
как поступил со мною стоявший у стены черепов. Ну нет
уж. Я разрешу им взглянуть на соколиное знамя, но ни
за что не стану рассказывать о Перуне, Дедушка понял
бы. Ярун, может, поймёт, другие... посмеются, станут бол¬
тать... чего доброго, дознается вождь!...Вот и прошла я все испытания, сделалась кметем.
Говорят даже, будто само это слово, кметь, родилось из
другого, давно забытого и означавшего —• посвящённый.
Теперь и меня принял Перун, приняли незримые покро¬
вители здешней дружины. Я ждала: будет счастье, когда
это случится. Ведь я прошла путь, который сама себе
избрала, никто не неволил.Я долго раздумывала, чего же мне всё-таки не хватало,157
и наконец поняла. Я согласна была ещё раз на всё: про¬
жить зиму в служении, вновь встать под копья, даже
биться опять с самим воеводой... лишь бы вновь, хоть в
дурманном сне, повстречать Того, кого я всегда жду.Я пыталась вспомнить лицо и, конечно, не вспомнила.
Только глаза. Гордые были глаза, суровые... и горестные.
Я подумала: а если мы с ним разом снились друг другу,
оба рвались навстречу и не могли сойтись, потому что
жили в разных мирах? И он, мудрый, знал это всегда, а
я догадалась только теперь?..Судьба не зря зовется судьбой: она редко расспраши¬
вает, чего хочется человеку, и с ней не поспоришь. Како¬
му Богу молиться, какие жертвы готовить, чтобы дал
видеться хотя немного почаще?..Вождь Мстивой внимательно осмотрел доставшееся
мне знамя и недовольно нахмурился, и я испугалась, но
он пожал плечами и промолчал. Даже ему не с руки было
перечить Богам.6Последний из новых воинов побывал в неметоне как
раз перед купальскими праздниками. Я не знаю, нарочно
подгадывал вождь или само так получилось. Должно быть,
всё же подгадывал.Купальская ночь всегда короче других, потом что на¬
утро Даждьбог правит свадьбу с девой Зарёй и не может
уснуть, думая о любимой. Солнце толком и не заходило,
лишь ненадолго пряталось за вершинами леса, выбери
высокую горку и глянь с неё, как раз и увидишь приго¬
жего юношу, купающегося, готовящего себя для невесты.
Говорят, что на юге, там, где стоят сильные города и
живёт много народу, Даждьбогу каждый год дарят крас¬
ную девушку — топят в реке. Люди думают, что так
верней сбудется небесная свадьба, обильней удастся зре¬
лое лето. У них там засевали хлебом большие поля. Мы,
северные словеяе, были слишком малы числом, да и
жили всё больше лесом, не пахотой. Стали бы собирать
невесту Даждьбогу, разве что если бы среди лета ударил
мороз. А в обычные годы делали так: избирали самую
милую, одевали в праздничные одежды, давали в белые
руки миску блинов и ковшичек мёда, и девка с поклона¬158
ми входила в воду по грудь, протягивала угощение сол-
рышку, непогасимо светящему из-под кромки лесов... По¬
том возвращалась.Дома с таким подношением отправляли обычно меня.
Я никогда не была красивей других, а уж милой меня и
дедушка не называл — но зато не липла к парням, и все
это знали. В роду Третьяка купали, понятное дело, Голубу.
Я уже сказывала, как легко сбежал с неё стыд неправого
разговора. Едва не быстрей, чем вода с пупырчатой кожи.
Была она вновь удивительно хороша, а разодели её... я
тайно вздохнула о вышитых платьях, слежавшихся в гор¬
нице на дне сундука. Два дня перед тем я провела в
кузне — под стук молотка переделывала кольчугу, пода¬
ренную наставником, кроила железную рубаху, до крови
изодрала себе всю шею, а чёрных рук не выбелила даже
баня. Вот такой наряд я отвоевала, меч да боевую броню.
Неужели только затем, чтобы вздыхать о девичьем
платье9Я сидела меж побратимов, я впервые смотрела со сто¬
роны на священную купальскую пляску, на летящие
длинные рукава и расплетённые косы... и счастье опять
было далеко впереди, недосягаемое, как раньше.Два вождя, Третьяк и наш воевода, скатили с горушки
солнечное колесо. Скатили отменно, не оступились, не
уронили. Пылающим свергли в воду с обрыва, на благо¬
денствие и достаток деревне. Тогда под завитыми берёза¬
ми начали возгораться костры, и парни с девчатами при¬
нялись об руку прыгать сквозь пламя: Огонь Сварожич,
младшенький брат Перуна и Солнца, гадал им о любви.
Голуба переменила мокрое платье на новое, чуть ли не
краше, и всё похаживала вокруг воеводы. Ждала, чтобы
варяг крепко сжал её ладошку в своей и пронёс над
костром в крылатом прыжке. Он мог перепрыгнуть са¬
мый высокий костёр, держа её на руках.Девичьей надежды не разглядел бы только слепой, но
вождь к Голубе так и не повернулся. Я рассудила: всё
потому, что возле костров было слишком много берёз. Я
даже подосадовала на Голубу. Ей ведь ни о ком не было
печали, лишь о себе. И если подумать как следует, зачем
бы Мстивою Ломаному прыгать через костёр? Любую
поманит, и та бегом побежит, и прежний жених счастли¬
вицу не осудит...Я в глубине души знала, что он никого не станет159
манить. Он даже для праздника не сменил печальной
рубахи. Там на плече заплатка была, которую я положила.
Мне всё казалось, она получилась очень заметной.Голубе прискучило наконец. Обидясь, надула пухлые
губы — и только блеснули на шее цветные пёстрые бусы:
убежала веселиться. Не впусте же такую ночь коротать.Ковши ходили по кругу, опоражниваясь и вновь напол¬
няясь. Вчерашние отроки пьянели не столь от вкусного
хмельного питья, сколь от одной-единственной мысли:
сбылось!.. Для многих то наступил достигнутый верх жиз¬
ни, дальше не возрастут, только заматереют. Я смотрела
немного со стороны. Я до смерти тянуться буду к несбы¬
точному. Я уже знала.Из прозрачных потемок изникали веселые девки, бра¬
ли за руки побратимов, тянули плясать, целоваться возле
костров. Таков купальский обычай: все парни с девчонка¬
ми друг другу невесты и женихи ночь напролёт, по самое
утро. Но у кого дойдёт дело до клятв у воды, под святыми
ракитовыми кустами — от клятвы нету отхода, нынеш¬
ним клятвам само Солнце свидетель.Несколько раз мне на глаза попадалась Велета. К сес¬
тре вождя ни один парень не смел подойти, даже самый
удатный. Они сговаривались с Яруном нынче ночью про¬
сить друг друга у грозного воеводы. Теперь Даждьбог,
верно, уже утирался после купания полотенцем, что вы¬
шила ему дева Заря; мой побратим всё еще сидел у
костра, веселился долгожданным веселием среди мужей, а
Велета ходила терпеливо кругом. Я рун видел её, кивал
головой — иду, мол, — но ему снова протягивали круго¬
вой ковш, и он оставался. Захочет встать, и поневоле
придётся, как старому деду, опереться оземь рукой... Ох,
не одобрит вождь, которого хмельным не видел никто!Наконец Велета не выдержала. Покрылась пятнистым
румянцем, подошла к побратиму, склонилась, что-то ска¬
зала. Ярун поднял вихрастую голову, взглянул на неё и
засмеялся:—	А ну тебя! Теперь у меня всякая на шее по¬
виснет...Ведата отшатнулась от него, попятилась прочь...Меня взвило с тёплой земли словно бы ветром. Одним
прыжком я одолела костер и за вышитый ворот подняла
на ноги Яруна. Право слово, ни разу ещё мне так не
хотелось кого-нибудь придушить, вмять носком в твердь
и увидеть красную кровь. Верно, разом вскричали во мне
все девки на свете, все дуры доверчивые, кого умолвили
бросить для милого мать и отца — и за первым кустом
отдали ражим дружкам, пособлявшим с побегом!..Ярун смотрел на меня мутными голубыми глазами:—	А ты почто? Никто не берёт, так со мной поневе-
ститься захотела?Ему было весело, он думал, что шутит истинно по-
мужски, он даже надумал обнять меня, полез мокрыми
губами в лицо. Я ударила его одновременно головой в
подбородок, коленом в живот и ещё двумя кулаками.
Жаль — близко стоял, не замахнёшься как следует. Ярун
взвыл от боли и неожиданности, ноги не удержали, сва¬
лился чуть не в огонь. Пожалуй, я бы его подняла и
крепко добавила. Но в это время между нами как из
земли встал воевода.Я увидала лишь его спину, и мне мгновенно хватило,
чтобы опамятоваться и остыть. Ярун увидел его лицо и
опущенные руки с сомкнутыми кулаками. Ой, щур, спаси
меня, щур, дедушка любимый, не выдай!.. Бедный парень
тихо пополз прочь, ладонями по горячим углям. Было
видно, как слетал с него хмель.—	Не я, — простонал он. — Не я, всё пиво сболтнуло!
Люблю её!..Вождь приказал совсем тихо:—	Встань...Если бы Ярун был трусом, он бы не отважился встать.
Пепельно-белый от отчаяния и боли, он начал медленно
подниматься. Он поднимался на смерть и знал это. Мой
гнев исчез без следа, я только что хотела сама его оттре¬
пать, он и заслуживал трёпки хорошей, но ведь не казни
же!.. Я шагнула вперёд: не брошу его... Другое дело, что и
не спасу. Никто его не спасёт.—	Бренн, — позвал мой наставник. Вождь впервые не
повернулся к слепому и ничего не ответил.Ярун наконец выпрямился и повторил с отчаянным
мужеством:—	Люблю её!—	Иди отсюда, — сказал Мстивой по-прежнему тихо,
но у меня чуть не иней встал на спине.Мой побратим шагнул мимо него, туда, где, закрыв
руками лицо, на сырой земле сидела Велета. Глухой,
страшный голос настиг его:—	Я сказал, иди отсюда...Ярун качнулся, как стреноженный. Спотыкаясь, незря¬6 М. Семёнова161
че пошёл куда-то сквозь набрякшие росою кусты. С со¬
седней поляны по-прежнему долетали весёлые шутки, то¬
пот и смех. Они там не видели и не слышали ничего.Ошеломлённая горем Велета не воспротивилась, когда
я обняла её, поставила на ноги и повела домой. Озноб
колотил её с макушки до пят. Лучше бы плакала, думала
я, слезами душа облегчается. Эта мысль крутилась во мне
всё то время, пока мы шли. Меня, видно, тоже пришибло
немилостиво — ничего не являлось больше на ум, знай
бежало внутри, ловило собственный хвост.... а если пристально разобраться, во всём виноват был
воевода. Ишь вырастил тонкокожую — слова спьяну не
молви. Не обижали её, вот она и не выучилась прощать.7На другой день ничего не случилось. И на следующий.
И ещё через день. Велета всхлипывала ночами, но стоило
мне шелохнуться — тотчас затаивалась. У меня горела
душа спорить с нею, оправдывать побратима; один раз я
даже начала какие-то речи... Велета не оборвала меня,
просто смотрела с такой мукой в глазах, что рот мой
закрылся и больше уже открыться не мог.По вечерам она спокойно сходила в гридницу есть. Так
рассудила, должно быть, — не дело сестре воеводы при¬
людно скорбеть из-за какого-то глупого кметя. Зато Сла¬
вомира душила лютая ярость, он даже её не очень скры¬
вал. Наверное, думала я, это всё оттого, что Ярун носил
копьё не за кем-нибудь, а за ним. Вот он и кипел. Мужи
в большинстве сочувствовали Яруну. А вождь сидел такой
же невозмутимый, как и всегда.Ярун не обращал внимания ни на кого. Больными
глазами смотрел на Велету, копил в себе мужество, поры¬
вался что-то сказать. Она проходила, как мимо порожнего
места.В те дни мы были с ней почти неразлучны. Как-то под
вечер мы уплыли вдвоём на лодке и сели на берегу,
развели костерок от комаров и занялись рукоделием: Ве¬
лета сновала иглой, расшивая новые рукавицы, а я пово¬
рачивала кленовую чурочку, резала ложку взамен треснув¬
шей.Я издалека увидела шедшего к нам воеводу... За воево¬
дой шагал принаряженный Блуд, а за Блудом — мой162
побратим. Когда подошли, я поднялась перед вождём, как
подобало. Велета осталась сидеть. Даже не подняла голо¬
вы. Только остановилась рука с тонкой иглой...—	Сестренка, — сказал вождь по-галатски и протянул
руки к нашему костерку, хотя было вовсе не холодно. —
Веришь ли, тут честный гость бает, будто есть у меня
золотое колечко... а у него — серебряная сваечка...У меня во рту высохло и волосы, кажется, шевельну¬
лись при виде подобного сватовства!.. Ужас выдумать —
чтобы брат да названую сестру!.. Воевода и сам прекрасно
всё понимал. Замолк, не стал договаривать. Тут я смек¬
нула, почему с ними был Блуд. Наверняка звали Славо¬
мира, но Славомир отказался и ещё всяких ласковых слов
добавил к отказу.—	Кому бы вздумалось, братец? — едва слышно выго¬
ворила Велета. — Уж ты вразуми меня, недомысленную...Варяг ответил:—	Да ты его, может, в гриднице видела мельком. Го¬
лубоглазый такой, Яруном зовут.На бедного побратима жаль было смотреть, так он за
эти дни осунулся и почернел. Неудивительно, что разжа¬
лобил даже Мстивоя. Велета сидела, крепко зажмурив¬
шись, лишь на ресницах дрожали жгучие слёзы.—	Твоя воля, братец милый...Ярун шагнул, воскресая: унести на руках, зацеловать до
смерти, всю рыбу в море переловить для свадебного ве¬
селия... Воевода продолжал неумолимо:—	Сама что скажешь? Знаешь ведь, неволить не буду.Велета наклонила голову ещё ниже и прошептала:—	Одну ласку видела я от тебя, братец любимый...
Чёрной девкой буду тебе, у порога спать лягу... только не
отдавай...Вождь повернулся к Я руну и чуть развёл руками, мол,
сделал что мог, не обессудь. Блуд в сердцах стукнул себя
кулаком по бедру. Он тоже хотел, чтобы они поладили.Ярун, раненный насмерть, толкнул Блуда с дороги...
Воевода преградил ему путь, вытянул руку. Я руну туго
давалась чужая галатская молвь, но отчаяние помогло.—	Рит герейс... велор.. лубийяс, — простонал он, да¬
вясь тоскою и горем. — Я люблю тебя! И хочу, чтобы ты
любила!..Велета ничего не ответила, не подняла головы. Тихая,
маленькая, неподвижная. Лицо вождя на миг напряглось,
но он промолчал. Он редко открывал рот, если мог обой¬
тись. Я слышала об одном хорошем старом народе: у нихб*163
кивок головой больше значил для чести мужей, чем самая
ужасная клятва.Ярун застонал и побрёл прочь по берегу, спотыкаясь.
Ловкий охотник, умевший пройти по жёрдочке над кипя¬
щим порогом. Вождь проводил его взглядом.Потом они с Блудом ушли, а мы остались.Следующие несколько дней Ярун ходил за воеводой
как хвост. Он не пытался с ним заговаривать — молчал
целыми сутками. Просто цеплялся, словно попавший в
болото. Увязался с вождём, когда тот отправился на мхи
потешиться с соколом, погонять пернатую дичь.Там, в болоте, тянулись извилистые протоки, падав¬
шие в реку Сувяр. В чёрной воде лежали кувшинки и
белые лилии; с наступлением лета я часто наведывалась
к ним на лодке, подаренной Славомиром. Возила Велету,
пугала её, показывая пустые кабаньи лёжки по берегам.
Последнее время я плавала здесь одна, Велете запретил
брат И вот почему. Старейшина Третьяк приходил в
крепость жаловаться на лютого вепря, портившего огоро¬
ды. У вепря, сказывали, был приметный шрам на плече;
смелые сыновья Третьяка хотели добыть зверя да сами
еле спаслись. Пошли по щетину и собственных бород едва
не лишились. Третьяк говорил, вепрь наверняка был не
простой. Обычным охотникам не по могуте. Разве вои¬
нам, которых пристальней берегут могучие Боги...Когда он ушёл, Плотица хмыкнул в усы: ишь хитрец.
Не желает своих детей бросать на клыки. Хочет, мы
чтоб!.. Мстивой смеяться не стал и велел парням запа¬
стись кабаньими копьями с переклад инками на втулках.Все знают, зачем потребна та перекладинка. Вепрь,
ощутивший остриё, способен рваться вперёд, всё глубже
всаживая копьё себе в тело, чтобы всё-таки достать охот¬
ника и запороть кривыми клыками. Иные воины перед
смертью тоже так поступают, и об этом последнем ударе
потом долго рассказывают.Воевода не собирался нарочно искать кабана, но не зря
был с ним Ярун, а с Яруном — верная лайка. Варяг не
успел не то что пустить сокола в небо — даже высмотреть
дичь. Куцый загавкал и исчез в камьппах, и почти сразу
там затрещало, зачавкало... и ринулось бурое чудище, гор¬
батой спиной мало не до груди стоящему человеку! Я
потом его видела и нашла, что это был вождь всех вепрей
на три дня пути кругом. Он и напал не абы на кого,Н>4
выбрал достойного противника — другого вождя. А тот,
нёсший кречета, мог только выхватить нож.В крепости много потом говорили об этой охоте и о
том, как воевода чуть не погиб. Помню, я спросила на¬
ставника, мол, а как же запреты?.. И слепой сакс ответил
со вздохом: нарушивший гейсы гибнет всегда. Но в ны¬
нешние скаредные времена всё чаще бывает, что гибнет
не преступивший ни одного.... Быстроногий Нежата кинулся на помощь вождю, но
запутался в цепкой траве и упал. Варяг кинул сокола
вверх, и тот с недовольным криком взлетел на хилую
сосёнку. Против вепря — что против боевой колесницы,
и плохо пришлось бы Мстивою, если бы не Я рун. Всякий
воин рад умереть, заслоняя вождя. Сумасшедшим прыж¬
ком мой побратим встал перед зверем и взял его на
копьё... Перекладина исчезла в шерсти, Яруна подняло в
воздух и понесло над болотом. Могучий зверь не замед¬
лил бега и не отвернул. Когда за древко схватился Мсти-
вой, Ярун сначала струсил: сломается!.. Мгновением по¬
зже кабан снёс с ног и вождя и повлёк сразу обоих, но
медленнее. Тут наконец поспели Нежата и остальные,
вонзили меж рёбрами сразу пять копий. Мало-помалу
вепрь стал спотыкаться, потом изумлённо остановился,
залился кровью из пасти и наконец рухнул, переставая
дышать.До позднего вечера моему побратиму завидовали все
кмети, а сам он то и дело звал меня в сторону и домо¬
гался: ну как, сказывали Ведете? И что она?..Она поблагодарила его, словно чужого:—	Спасибо, добрый молодец.А Славомир выслушал, как было дело, и плюнул в
сердцах:—	Невелика честь моему брату, если его воины падают
на ровном месте, да вовремя! А самого лазливые щенки
сберегают...Обидчик сестры мог ждать от него только расправы, я
это видела ясно. Но Славомир почему-то совсем меня не
страшил. Страшил вождь. Вождь посматривал когда на
Велету, когда на Яруна. И молчал. Словно ещё раз что-то
обдумывал. И мне очень не нравилось, как он молчал.Поздно вечером в лесу вблизи крепости разложили
жаркий костёр и в углях целиком испекли добытого веп¬
ря. В нашем роду это был бы пир на несколько дней, но
для дружины — больше забава. Славомир мне рассказы¬1,65
вал, доброму галатскому воину не в диковину было убрать
целого откормленного поросёнка. Притом что животы у
всех были впалые. Кто трудил себя, как они, у тех тоже
всё шло в силу, а не в дородство.Велегга пировать не пошла. Последние дни она не ела
почти ничего, через силу глотала какие-то крохи, совсем
так, как некогда Блуд. Я уж боялась, не заболела ли она
той же болезнью, хотела приступиться с расспросом, но
передумала. До еды ли ей, в таких-то печалях. Она легла
на лавку в нашей с ней горнице, свернулась клубочком,
накинула на ноги одеяло. Я не стала её уговаривать, за
руку тащить на веселье. И правильно сделала, как потом
оказалось. Я подумывала даже остаться подле неё, но
Велета не захотела меня утеснять. Лишь попросила светца
не гасить, когда пойду.Я припоздала и явилась к костру, когда уже вынесли
кашу и квашеную капусту, и время приспело делить на
всех кабана.Наша дружина во многом жила галатским обычаем.
Так вот, у галатов считалось: делить кабана по всей прав¬
де возможет лишь самый достойный. Кто вызовется —
тому сразу сыщут соперника и начнут безжалостное по¬
ношение. А ведь застолья сводили у блюда самых разных
людей, случалось — незамиримых врагов. Славомир мне
рассказывал всякие страсти о головах, что катились под
ноги ещё стоявшим телам, о проклятиях, застивших солн¬
це девятому поколению... Счастье, — любой подобный
рассказ начинали одни и те же слова: это было очень
давно.У нас задир не терпели, я уже поминала, как вождь
подбирал себе кметей. Каждый с каждым мог встать спи¬
ною к спине и укрыть ближника за щитом, каждый каж¬
дому поступался смертью и жизнью, им — ссориться?..
Вот и делёж кабана давно превратился в забаву, в игру,
где сравнивались мужи.Мой побратим выскочил на середину, в багровые бли¬
ки ещё горевших углей. Выдернул из ножен остро отто¬
ченный нож:—	Я первый ударил копьём. Кто оспорит моё право
делить?Язвительные уста немедля открылись. Яруну вспомни¬
ли всё: и как он, едва выбравшись из проруби, однажды
опять в неё поскользнулся, и как он взялся когда-то166
стрелять из лука и не осмотрел тетивы, и лук, разогнув¬
шись, чуть не выбил ему зубы. Ярун отвечал вдохновенно,
вертясь туда и сюда, одного за другим усаживал остро¬
словов на место. Кого не мог сам — друзья тут же радо¬
стно помогали.Поднялся Блуд:—	Отойди прочь, белобрысый! Я видел, как ты был
побеждён девкой, с которой взялся бороться. Ты просил
о пощаде, крича, словно младенец!Мой побратим нашёлся немедленно:—	А я видел, как тебя подняли за штаны и бросили в
дверь, там и до сих пор висят твои сопли. Ты ничем не
лучше меня. Сядь!Блуд сел. Воины хохотали: давно уже им не случалось
так веселиться. Мне до смерти хотелось встрять, сказать
что-нибудь разумное и смешное и в то же время дать
побратиму как следует себя показать... я уже говорила,
добрые Боги привесили мне язык не той стороной, я
придумываю достойное слово хорошо если на другой
день. У меня ни за что недостало бы духу пойти делить
кабана. Даже если бы я сама его повалила.Поднялся Славомир, и по глазам было сразу видать:
молодечество моего побратима заслуживало прощения.
И он, Славомир, только рад будет его произнести. Он
сказал:—	Спрячь-ка нож, пока не порезался, да отойди! Ты
лавку в избе миновать не умеешь, локтя не пришибив!Ярун на миг растерялся. Как открыть рот против луч¬
шего кметя, против брата вождя? Да и чем его подковыр¬
нуть, прославленного?.. Выручил седоусый Плотица:—	Ты, Славомир, всего-то младший из двух. Уж что
говорить про тебя, когда твоему старшему всякая девка
топором к забралу плащ прибивает! Сядь, болячка тебе,
не срамись!Славомир сел.Я едва не визжала от радости, когда наконец иссякли
насмешки и мокрого, взъерошенного Яруна признали-та-
ки достойным делить. Но потом... потом я глянула на
воеводу, и за ворот сразу посыпались муравьи. Вот он
сказал что-то брату и оглянулся, явно собираясь уйти...Ярун хотя и стоял порядочно одуревший, наверняка с
крутившимися и звеневшими в голове обрывками недав¬
них речей, — тоже что-то заметил. Он опередил вождя.
Одним быстрым движением выкроил толстый ломоть из
самого почётного места, бедра кабана, и протянул Мсти-167
вою, не успевшему встать. Сочный кусок обволокся в
ночном воздухе густым, сытно пахнувшим паром. Вождь
всегда начинает веселие, ему первый кусок.Варяг раздумал вставать и посмотрел на мясо... потом
на Яруна... потом снова на мясо... как-то уж очень долго
смотрел, не протягивая руки и не говоря ничего. Мне
сделалось страшно. И тут воевода сказал:—	Не нужно мне твоего угощения. — Помолчал и до¬
бавил: — И сам ты мне не нужен.8... Когда-то давно, ещё в наших лесах, я плыла в лодоч¬
ке по незнакомым протокам и вдруг услышала впереди
низкий, рокочущий гул падуна, успела прикинуть его
свирепость и высоту и обидеться — да сколько же можно,
опять разгружать лодку и до утра кормить комаров, пере¬
таскивая поклажу! А оказалось, это одинокий порыв ветра
шёл по лесу, гудел в корявых ветвях.Вот так же, подобно соснам в ночи, ахнула вся наша
дружина, свято помнившая о гейсах вождя.—	Брат, — чужим, севшим голосом сказал Славомир.
Он был бы рад поднять любые мучения и умереть, лишь
бы сказанное сумело вернуться. Он знал не хуже меня,
что этому уже не бывать.Мстивой сидел неподвижно, поджав скрещённые ноги.
Он не поднял не то что головы, даже и глаз. Он сказал:—	Кто предал женщину, тот когда-нибудь предаст и
вождя. Иди себе, Ярун, Андом, сын Линду из рода Чирка...
Пусть другой вождь тебя примет так же, как я тебя
принимал.Это был конец. Последний конец, когда умирают слова
проклятий и просьб и остаётся только молчать.Ярун стоял пригвождённый тихими молниями, уже
понимая, что волей-неволей помог судьбе второй раз за¬
гнать варяга в ловушку. Нельзя обидеть того, чье угоще¬
ние принял, подобного святотатства земля ещё не сноси¬
ла. Но и оставить подле нежной сестры человека, из-за
которого она того гляди вовсе угаснет, как переломленная
лучинка... я представила её там в горнице, под одеялом,
недвижно глядящую на трепетный язычок...—	Ну добро!.. — совсем неожиданно, хрипло молвил
мой побратим. — Хотя бы так послужу тебе, воевода!168
Если придётся тебе однажды встать под берёзой, то уж не
из-за меня!Сказал и метнул остывший кусок вепревины, что всё
ещё держала рука, метнул далеко за кусты, откуда смот¬
рели голодные пёсьи глаза... Куцый взвился в прыжке —
лишь челюсти лязгнули!Вот и не довелось побратиму явить своей храбрости
даже и в малом походе, не выпало доискаться золота-се¬
ребра, обрасти богатым имуществом. Всего жирку нагу¬
лял — кольчугу да меч, недавно подаренные. У меня,
впрочем, было не больше. Не отяготит в далёкой дороге.—	Не брошу тебя, — сказала я, когда мы трое шли к
дружинной избе, мы с Яруном и Блуд. — Ты со мной
сулился уйти, когда меня прогоняли. И я тебя не покину.Врать не буду, подобные речи дались мне горьким
трудом. Своими руками я выстроила себе новый дом для
житья... кто пробовал, знает, легко ли его, новенький и
весёлый, немедленно подпалить. А не спалишь — сам
себя потом сгрызёшь до костей!Ярун схватил меня за плечи и почти со злобой встрях¬
нул:—	Нет!.. Здесь останешься!.. — Обмяк, опустил руки,
отвёл глаза и добавил: — С веном или без вена, жена она
мне...Стыд сказать, но кто-то другой перевёл дух облегчённо.
Он, этот другой во мне, с самого начала боялся не за
Яруна, лишь за себя. Как Голуба. Всегда — лишь за себя.
Он и теперь мне нашёптывал: я бы тоже не потащила с
собой приёмного брата, велела ему остаться и жить... Эта
дума излилась на хворую совесть, как ласковое топлёное
сало, и совесть притихла. Неведомо только, надолго ли.—	Куда же пойдёшь-то? — пытаясь бодриться, спросил
Блуд. — Не в Новый ли Град? Я бы привет с тобой
передал кое-кому...—	Домой пойду, — огрызнулся Ярун. — Я у вас там,
с датчанами, ничего не позабыл.Я сказала:—	На лодьях летом, если пристанем... выйдешь уви¬
деться?Он мотнул льняной головой:—	Не выйду!В дружинной избе не было никого. Ярун скомкал своё
одеяло, впихнул в кузовок. Бросил сверху кольчугу. Блуд
молча ушёл и возвратился с припасом: двумя хорошими169
хлебами, сыром в берестяном коробке и сладким лето¬
шним луком — сколь уместилось в руках.Я всё беспокоилась, не оставил ли мой побратим ка¬
кого добра, но он привязал плетёную крышку и отмах¬
нулся устало и равнодушно:—	Что кинул, то кинул... наследуйте.Новогородец пошарил глазами, потом легко вскочилна верхнее ложе, снял со стены свой серебряный меч и
протянул Я руну рисунчатую рукоять :—	Ты ко мне смерть не пускал... на счастье тебе, брат.Они поменялись. Потом обнялись и меня обняли вме¬
сте. Вот так, с одним побратимом я расставалась, другим
прибывало. Безрадостным, правду сказать, получилось
наше братание... Мы вышли во двор, и я посоветовала
Яруну:—	Вернёшься домой, не очень болтай. Расскажи лучше,
как был посвящён. Пояс покажи. Да прибавь, дескать,
отроков новых готовить пора, учить ратному делу... чтобы
уж не совсем дурнями к вождям приходили. Мстивой к
нам навряд ли скоро-то будет, наша сторона ему не удач¬
ливая.А про себя подумала, — есть всё же разница, когда
срамом срамиться, ныне или после, хоть чуть отдышав¬
шись. Да и мало ли что со временем успеет случиться.Ярун оглянулся на дружинную избу, тёмную против
бледного неба. Он в точности знал, за каким бревном в
высокой стене была наша с Велетой- лавка в маленькой
горнице. Он вдруг устал крепиться, обнял меня, приник
лицом и заплакал. Жалко и тяжко было смотреть на него,
такого большого, широкоплечего. Блуд положил руку ему
на спину. Ярун спустил на траву вздетый было кузовок,
дёрнул ворот рубахи, показывая плечо... вытащи,* нож да
и сострогал с себя целый лоскут живой кожи вместе со
знаменем. Кривясь от хлынувшей боли, расправил его,
окровавленный, на ладони — и с маху пришлёпнул к
холодным брёвнам стены! До утра засохнет, прихватит-
ся — разве что вырубить топором...Мы с Блудом его провожали до самого леса, потом он
пошел один по знакомой тропе, мимо родника.Я спала по-прежнему подле Велеты, хотя были жаркие
дни, и все, кроме старцев, вытаскивали постели во двор.
Я старалась развлечь её, вновь катала на лодке, пекла в
земляной яме пойманных щук и жирных линей и боялась
лишь, не дозналась бы бедная о втором запрете вождя,170
Однако чужих не было у костра, где варяг отказался от
угощения. Свои же помалкивали. А сам он вёл себя будто
всеща.Я спросила Хагена, как погибают нарушившие запре¬
ты...—	По-разному, — сказал старик и вздохнул. — Непо¬
бедимого оставляет сила в бою, опытный воин роняет
свой меч и сам же напарывается... Всё дело в том, что ему
нет больше удачи, он беззащитен, и всякое зло спешит
забрать его жизнь. И в особенности, если это славный
герой.По его словам, бывали запреты, что вроде не вдруг и
смекнёшь, как бы нарушить. Например, одному воителю
заповедали ночевать в доме с семью дверьми, сквозь
которые впотьмах виден огонь. Только подумать, кто и
зачем стал бы строить этакий дом! А пришёл срок —
изба о семи снятых дверях сама выросла у дороги, не
объедешь её.Немного попозже, в одну из ночей, я проснулась неве¬
домо отчего и сразу почувствовала, что лежу на лавке
одна. Я метнула прочь одеяло и села, покрываясь жаркой
испариной и судорожно разыскивая порты — успею ли с
камня глупую снять где-нибудь на пустом морском бере¬
гу?.. И кто-то другой опять хватался за голову: не усте¬
рёгши Велету, с каким лицом встану перед вождём? Бе¬
жать, со всех ног бежать... домой, вослед побратиму... Но
в приоткрытую дверь долетел шорох и всхлипывание,
потом шёпот, и отлегло от души.В горнице и за дверью было темно. Может, мне сле¬
довало закутаться с головой и снова уснуть. Но сердчиш¬
ко ещё колотилось от пережитого ужаса, сна как не быва¬
ло, и я прислушалась поневоле. Потом пригляделась.Я узнала Мстивоя, сидевшего на верхней ступенечке
всхода. И Велету в одной длинной рубахе — светлое пятно
у него на коленях. Он гладил её, как ребёнка, по голове,
пытаясь утешить,— безмерно любимое, доверчивое дитя,
не приученное’ждать вероломства, не привыкшее видеть
вокруг ничего, кроме добра... Да. Если бы жила, как я, с
постоянно вздыбленной шерстью, теперь ей было бы лег¬
че. Всю-то жизнь грозный брат держал её на ладони,
берёг, как умел, для справного мужа, хотел увидеть сча¬
стливую и сам тем счастьем утешиться, своё навек поте¬
ряв... Велета вновь всхлипнула:171
—	Непраздна ведь я... — и прижалась плотнее, вверя¬
ясь ему и, может быть, впервые страшась.Что она была Яруиу женой, я и так давно уже поняла.О	прочем наверняка не догадывался и сам виноватый.
Знай он, что оставляет непраздную, — никому не дал бы
показать себе путь. А брат... как ещё сестрёнку похвалит?...Жестокие пальцы, гладившие растрёпанную кудря¬
вую голову, даже не дрогнули. Не остановились. Покуда
он жив, ей за ним быть что за стеной. А сынка прине¬
сёт — и его вырастит, как своего.Вот склонился над нею:—	Одно скажи... Если силой брал...—	Нет! Нет!.. — шёпотом вскричала Велета.—	Тихо ты, — сказал вождь. — Всех перебудишь.Они ещё долго шептались, но я ничего больше разо¬
брать не могла. Наконец он взял её на руки, перенёс в
нашу горницу и сам уложил. Задел моё плечо рукавом. Я
собралась отодвинуться, но вовремя вспомнила, что вроде
сплю, и осталась смирно лежать.Потом Велета пригрелась подле меня, и Злая Берёза
вновь зашумела над головой, а под утром причудилось,
будто зимняя волчья шкура, раскинутая на сундуке, при¬
подняла морду, насторожила уши, стала принюхиваться...Куцый пропал вместе с Яруном, и больше мы его не
видали.БАСНЬ ПЯТАЯ
ПТИЦА ОГНЯ1Благо всякому, кто со светлой совестью опускает ложку
в котёл: ем — своё! Сам посеял и вырастил, сам добыл,
в море выловил, из лесу принёс. Не дарёное, никто по
милости за стол не сажал.Я уж сказывала, старейшине Третьяку была прямая
корысть кормить чуть не сто прожорливых молодцов.
Каждый череп, что скалил с забрала белые зубы, прятался
раньше в крепкий шелом. Каждый принадлежал воину. И
все эти воины могли бы в погожий денёк втащить свои
корабли на берег возле сельца. Жаль — не видал дядька
Ждан тех черепов. Ну да, может, братья поведали.172
Всю зиму с весной я ела хлеб, которого не заслужила.
Не пасши коров — пихала за щеку сыр. Не кормив поро¬
сёнка — резала сало. Совесть знала безлепие, но я её
утешала: как только нас опояшут, вздымем на кораблях
пёстрые паруса, пойдём измерять широкое Нево, доиски¬
вать новых даней для князя, себе — справы, чести —
вождю... Кто не видел вражеской крови, не воин, полвои¬
на, надо же испытать, на что мы годны. Да и лето шло к
середине... Так я думала. В жизни выходило инако. Не
мне, глупой, было отгадывать, что там на уме у вождя.Корабли сползали с берега в воду, но далече не отбе¬
гали. Самое дальнее до реки Сувяр. Больше кружились в
виду крепости, то на вёслах, то под парусами. Учение
длилось. Вчерашние отроки, привыкшие к лёгким ма¬
леньким лодкам, возвращались побитые качкой, с опух¬
шими намученными руками. Даже Блуд, служивший кня¬
зю Вадиму, сознался мне как-то, что до сих пор не видал
близко моря и настоящей морской лодьи. От весла у него
трещали все кости, он очень боялся, не заболел бы снова
живот, но вслух об этом не говорил. Он ходил на корабле
воеводы, и тот жалел парня, заказывал ему впрягаться в
полную силу. Однако Блуду хватало. Возвращаясь на бе¬
рег, он стаскивал полинялую, прополосканную ветром ру¬
башку и молча падал в траву, а я садилась верхом и
пальцами мяла его от поясницы до плеч, как выучил
Хаген.Зубастые кмети смеялись над нами, глумливо проси¬
лись в ученики, замышляли показывать ещё другие при¬
ёмы — на моей, понятно, спине. Бедный Блуд! Я и дома
знала таких, что с трудом выкарабкивались из страшной
болезни... но прежнее весёлое пламя в них никогда уже не
воскресало. Я помнила троюродного брата Яруна. Маль¬
чишку зло порвала рысь, раны кое-как зажили на моло¬
дом теле, но с тех пор он целыми днями молча сидел у
огня или на солнышке... что-нибудь плёл из соломы или
совсем ничего не делал, а когда звали есть, шёл медленно,
по-стариковски...Гдрдый Блуд однажды даже сказал вождю:—	Поторопился ты посадить меня с воинами.Варят, несший весло, остановился и внимательно по¬
смотрел на его дрожавшие губы.—	А ты уверен, — спросил он неожиданно, — что это
и есть самое главное, грести лучше других?Он не замечал меня, словно меня там и не было. А
что ему меня замечать. Побратим, озадаченный такими173
словами, впервые не смог тут же выдумать что-нибудь
колкое и смешное в ответ и заметался, а я рассудила:
самое главное, это... такое, про что невозможно сказать,
зачем нужно. Ни для чего, само для себя, а и не обой¬
дёшься.—	Зачем воину мужество, новогородец? — спросилвождь.Блуд совсем растерялся. Я не привыкла видеть его
растерянным. Действительно, все знают, что нужно. А вот
почему? Но нельзя же сказать, мол, не знаю, зачем воину
мужество. Засмеют, сраму не оберёшься. Блуд выговорил:—	Для... победы, для славы...—	А слава?Вождь улыбался. Бедный парень раскрыл рот и закрыл.
Потом он сознался мне: мигом припомнилось Посвяще¬
ние и загадки, которые тогда загадывал воевода. Совсем
беда, коли пришлось бы на этакую напороться... Варяг не
стал его мучить, ответил сам:—	Чтобы женщина тебя, бестолкового, полюбила.И как-то так усмехнулся утлом рта, что я сразу поду¬
мала: вот почему ещё идут за ним люди. Он и тут знал
что-то такое* что мне откроется, может, только под ста¬
рость.Меня в море не брали.Каждый вновь посвящённый уже привыкал к своему
месту на корабле, и я, тугодумная, наконец поняла, что
обо мне не просто забыли. В самом деле, воевода не
забывал ничего. И никого. Если бы он вдруг сказал мне:
готовься! поход боевой завтра! — я не спала бы ночь,
думая о жестоких врагах, о собственной трусости, о тяжё¬
лом весле и о том, надо ли так упорно лезть, куда меня
не пускают... Но позволять, чтобы вновь обнесли из-за
косы на затылке?.. До каких же пор буду брать с бою всё,
что другим давалось в подарок?Сперва я хотела идти со своей бедой к Славомиру.
Опамятовалась. Вспомнила, как он темнел и ожесточался
лицом, когда парни затевали со мной шуточную пере¬
бранку. Нет уж. Да и при чём тут Славомир. Я собралась
с духом и пошла прямо к вождю.До сих пор вождь ни разу не гневался на меня по-на-
стоящему. Однажды я видела его ярость со стороны и
знала, что не решусь больше восстать, как зимой или
ныне, при Посвящении. Глупая щенячья отвага два раза
меня выручала. Больше не выручит.174
Я выбрала время, когда он расседлал серебряного Ма-
раха и чистил его после скачки по берегу. Мне показа¬
лось, он бьш доволен конём. Глядишь, и ко мне вдруг
окажет себя немного добрей.Он посмотрел на меня, как обычно, без всякого выра¬
жения.—	Девка глупая... — сказал негромко. — Того ли тебе
надобно?Он видел меня насквозь и, конечно, был прав, под
стрелами недосуг отказываться и плакать, проситься до¬
мой...—	Будешь ходить на моём корабле, — приговорил он
наконец. — Дело найдёшь, но у весла чтобы я тебя не
видал.Я успела уже понять, что в его глазах соколиное знамя
прибавило мне не много достоинства. Я почувствовала,
что краснею. Я выговорила:—	Я умею грести...Воевода молвил спокойно:—	Пока меня здесь ещё слушаются, грести ты не бу¬
дешь. А не любо, так я никого силком не держу.Мне потребовалось усилие, чтобы сказать не слишком
поспешно:—	Любо, вождь...—	Дитятко, — улыбнулся мой наставник, когда я при¬
шла к нему за советом. — А ведаешь ли, где Бренн добыл
своё прозвище?..Этого мы с Блудом не знали, и я наморщила лоб: в
самом деле, я нарекла бы Мстивоя... Строгим. Может
быть, ещё Гордым. Но Ломаным? Того ради, что жизнь
нелёгкую видел?..—	Однажды, — поведал нам Хаген, — ему перебило
ноги веслом в бою, когда сталкивались корабли.Я хотела сказать, что не боюсь всё равно, но рот не
открылся. В четырнадцать лет я сломала правую руку.
Споткнулась, пришибла нежные косточки о бревно. Я
помнила, как перепуганные братья тащили меня через
двор, сама я не шла, подгибались чужие коленки, даже и
говорить не могла, плакала только... Вождь ходил не хро¬
мая, но прозвищ зря не дают.Хаген добавил задумчиво и печально:175
—	Они оба потом сожалели, что не погибли. И Бренн,
и Вольгаст.Вольгаст, это был другой птенец разорённой Неты-
Гнезда, тот, что ныне сидел воеводою на озере Весь. Стало
быть, и ему крепко досталось в памятной битве. Моя мать
тяжело рожала Белёну, в отчаянии сама звала к себе
смерть. Я рассудила: если меня в бою не прикончат сразу,
лишь искалечат, пусть кто-нибудь иной жалеет о смерти,
не я. Подумаешь, рука или нога!.. Голова была б на
плечах. Мой наставник разгладил седую бороду и сказал:—	Их всего-то тогда двое выжило... из тридцати трёх.На другой день я впервые смотрела на берег с кораб¬
ля... Раньше, владея лёгонькой лодочкой, я никогда не
отваживалась высовываться далеко. Да и незачем было.
Когда берег уже совсем отодвинулся и начал прятаться в
редкой серенькой дымке, я раскрыла припасённый мешок
и вытащила чёрного петуха.Непокорённая птица тотчас метнула клювом мне в
руку — я едва успела отдёрнуть. К жилистым лапам был
привязан камень. Этого драчливого я выменяла на полное
решето плещущих карасей. Всем хорош был горластый,
но хозяева ловили его чуть ли не с радостью: не давал
Проходу малым ребятам, злого пса не пускал из конуры.
Я разглядывала тугой малиновый гребень, роскошный
переливчатый хвост и предвидела: ныне уже восплакали
по нему, в самую крепость кинулись выручать... пусть
опять выдирает наседкам перья из спин, взлетает на го¬
лову самому хозяину и хозяйке — утро не утро без хло¬
панья его крыл, без оглушительного гортанного крика!
Кто встретит ясный рассвет, кто прогонит злобную не¬
чисть, рьпцушую в ночи?..Я взяла петуха, подняла камень и пошла на нос кораб¬
ля. Здесь качало заметно сильнее, чем на корме, палуба
под ногами дыбилась и ныряла. Славомир баял мне,
хмурое Нево рождало совсем особенную волну, не такую,
как их Варяжское море. Тут, говорил, нужна особенная
сноровка, иначе немудрено и пропасть. Он всё знал про
море и корабли. Я с ужасом чувствовала, как вздымалось
и опадало что-то в желудке. Я не чаяла скорей ступить
снова на твердь и смутно тешилась только тем, что вое¬
вода, державший правйло, впервые взял его в руки в тот
год, когда я родилась.176
Белая пена вспучивалась и разверзалась перед фор¬
штевнем, холодные брызги били в лицо шумным до¬
ждём... Глубоко подо мной, в зелёных хоромах, пировал в
торжественной гриднице Морской Хозяин. Он видел ко¬
рабль, знал на нём новую душу и ждал подношения. Я
как следует размахнулась и кинула петуха в море, как
можно дальше за борт. Могучие, в голубой окалине
крылья тотчас развернулись и ударили с такой яростной
силой, что я поневоле перепугалась — взлетит!.. Нет, не
взлетел. Камень косо упал под гребень волны, скользнул
в глубину. Широкие крылья ударили ещё раз, уже по
воде... и пропал огненный гребешок, исчез пышный вы¬
гнутый хвост. Я долго смотрела на беспокойные хляби,
где и кругов уже нельзя было различить, и представляла,
как мой петух уходил всё дальше в пучину, паря над
мглистыми долами и озираясь, как подплывали к нему
любопытные рыбы и отбегали, страшась сердитого клю¬
ва... Так, наконец, он спустился на самое дно, возмутив
шёлковый ил. Станет похаживать по двору, поклёвывать
червяков и водяную траву... веселить Морского Хозяина
звонкой утренней песней!Славомир говорил нам, молодшим: есть люди, кото¬
рым любой шторм нипочём. Он сам был из таких. Маль¬
чишкой дивился, когда другие метали съеденное за
борт, — ему, весёлому, при любой качке только давай
хлебца с жирной жареной рыбой, вмиг уберёт, попросит
ещё. Есть иные бедняги, по двадцать лет моря не поки¬
дают, и все двадцать лет море их бьёт. Оттого людям
кажется иногда, будто Морской Хозяин если невзлюбит,
так навсегда. На самом деле не так. Наш воевода лежмя
лежал в своём первом походе. Привык потом... Славомир
про то баял нам на ушко. Чтобы не раскисали, когда
станет невмоготу.Ребята гребли, откидываясь на скамьях. Я смотрела,
жестоко страдая от зависти и дурноты: вот бы мне хоть
один черёд у весла!.. Опытный Славомир меня упережи-
вал — от качки нет другого спасения, только делом за¬
няться. Делом, любо сказать!.. Ой, зря я тогда не пошла
к нему, подумаешь, за руку взял бы, спросил, скоро ли
вместе поедем рыбу ловить... Может, принял бы к себе на
корабль да и сжалился, велел ребятам подвинуться...
Мстивой не миловал никого, а меня и подавно. Небось,
только ждал, чтобы я распустила слюни и сопли, испач¬
кала скоблёную палубу, запросилась на бережок...177
Вот каким киселём расползалась моя твердокаменная
решимость. Мне смертно хотелось на берег, и даже не
просто на берег — вовсе домой, в родное тепло, к мате¬
риным милым коленям... Ой мне! Я нацепила воинский
пояс, я силилась угадать, не струшу ли в битве, — а и
немного понадобилось, уже заскулила, прав был воевода,
что даже в отроки брать меня не хотел!Я крепила себя, растравляла гордость обидами и поче¬
му-то очень ждала, чтобы гребцы стали меняться. Нет,
воевода ни разу пока не пятился от обещанного, сказал
не даст грести, так и не даст, но скорее бы уж меяялись,
какая ни есть, а всё забава, сколько можно сидеть, тупо
глядя на серые волны, давя мучительную тошноту!Крепких парней уморить было не просто. Однако по¬
том я заметила, что Нежата стал всё ленивей двигать
веслом, чуть макая гладкую лопасть, и наконец мотнул
головой, подозвав сменщика — Блуда, — а сам закутал¬
ся в плащ и лёг под скамью. Невольно я пожалела его.
Даже занятый делом, он сумел выдержать ещё меньше,
чем я.Мой побратим с готовностью подхватил сосновую ру¬
коять, но почти сразу, отдав Плотице правйло, к ним
подошёл вождь. Без лишних слов прогнал новогородца
прочь со скамьи, скинул рубаху, сел сам.—	Думай, что делаешь, — сказал он Нежате. — Ему
ещё до дому грести!Я некоторое время смотрела на воеводу. Весло у варяга
ходило сильно и ровно, без прохладцы и уж, конечно, без
малейшей натуги, и я снова вспомнила о поганке и о
белом грибке и вдруг рассудила — а может, и к лучшему,
что мне не дали грести. Срамиться хоть не пришлось...2Семь годов ждут зиму по лету, другие семь — наобо¬
рот. Прошлое лето выдалось жарким и грозным, за ним
поспела зима — трескучая, многоснежная. Нынешняя на¬
верняка будет гнилой. Не зря кротовые норки уже теперь
смотрели какие на запад, какие прямо на север, предрекая
оттепели до самой весны! Чего доброго, и море не успо¬
коится, не уснёт в тиши подо льдом, так и будет воро¬
чаться, катить на берег стылые волны...Стоял липень месяц, радостная маковка лета, но жары178
не было и в помине. Над самой землёй текла промозглая
сырость, обволакивала когда дождём, когда туманом. Не¬
сколько раз Голуба с подружками подгадывали денёчек
посуше, устраивали танок. Мы ходили смотреть. Как
обычно, девки натягивали по сорок одёжек, вплоть до
шапок и меховых шуб — хвалились друг перед другом,
приманивали женихов достатком отеческим, собственным
рукодельным искусством. О прошлом годе бедные пари¬
лись, бывало — падали с ног. В это лето и в шубах было
как раз.Вот занятно! Наверное, не я одна, любой человек по¬
стоянно как бы зрит себя со стороны. И я не о поступ¬
ках — о внешнем обличье. Когда мы с ребятами брали
мечи и тешились поединками, я знала себя рослой, креп¬
кой, широкоплечей. И хотелось вести себя, как пристало
воину, живущему в дружинной избе. Совершать что-то
смелое. Сильное... А потом шла смотреть девичий танок,
и куда только пропадала моя гордая удаль, моя воинская
стать! Даже косточки вдруг истончались по-девичьи, де¬
лались нежными и прозрачными. Я вдруг радовалась, что
здесь были воины, которым я никогда не дотянусь и до
плеча. Я ощущала себя тоненькой, хрупкой, хотелось не
меч из ножен хватать — опускать долу глаза и робко
краснеть, плести длинную косу и замирать с бьющимся
сердцем... ждать неведомого жениха...К концу месяца — не к началу, как след бы, — во мхах
поспела морошка, девки-добытчицы стали похаживать за
ней на болота. Кто в сапожках из рыбьей кожи, непрони¬
цаемых для воды, кто босиком. Я ходила одна — Велете
не разрешил брат. Он теперь позволял ей только гулять
по берегу возле крепости и в ближнем лесу, и не в
одиночку: со мной, с Блудом, с кем-то ещё. На ней уже
не сходился галатский затейливый поясок из бронзовых
блестящих колечек. Иногда она выпускала Мараха. Могу¬
чий конь ходил за ней, как собака, баловался, валяясь в
траве. Я потом вычёсывала из его хвоста колючки и
мусор.Беременность всегда стараются скрыть. Накидывают
просторные одеяния, сторонятся лишнего глаза и, конеч¬
но, помалкивают. Не сведал бы чужой, завистливый че¬
ловек, наделённый силой не по уму, наученный только
губить, не помогать...179
Бедной Ведете некуда было деться от взглядов, от ос¬
треньких язычков хуже гадючьих. И не было при ней
разумной жены — подсказать, помочь хотя бы советом.
Мужи сплошь да парни бессмысленные. Да я, девка.Закатав латаные порты, я шагала по кочкам, брала
пахучую крупную ягоду в белую берестяную ималку, что
ещё зимой выплел Ярун. Мы с ним посиживали тогда
возле Блуда, стонавшего ночами, и побратим рукодельни¬
чал, чтобы не сморило. Плёл в полусне, роняя волосы на
глаза, и всё равно даже сок раздавленных ягод не мог
вытечь наружу, хоть воду носи, хоть вари вкусное хлёбово,
насадив на шест над костром... Было дело, надумала я
запрятать лукошко — Велета тотчас хватилась, спросила,
не потерялось ли. Да....Я слышала, как по ту сторону чахлой прозрачной
рощицы гомонили, перекликались весёлые девки, и, стыд
сказать, раскалялась яростной злобой. Хотелось выйти
туда к ним, обозвать заугольными шепотницами, услы¬
шать что-нибудь о себе, может быть, нарваться на драку.
Я знала: между собой, потихоньку, они смеялись и сплет¬
ничали о Велете. Не из-за того, что носила дитя, — эка
невидаль! Но если бы им, разумницам, дали мизинчиком
дотянуться до жениха вполовину такого, как мой побра¬
тим, — двумя пятернями схватили бы, не оторвешь!
Мыслимо ли — самой прогонять?.. С ума, верно, спятила
сестрёнка вождя. Да и сам вождь, коли не научил хворо¬
стиной... Мне уж казалось, об ином они и не толковали.О, я бы им всыпала. Я уж сказала бы, стиснув чьё-ни¬
будь нежное ушко и не слушая визгу: Велета истинно
женщина, сумеет сына родить. А к вам свататься — со
страху погибнешь, не пустоцвет ли достался!.. Но был на
мне воинский пояс, я чувствовала его, как строгую руку.
И знай молча кланялась под противным мелким дождём,
пока ягоды в лукошке не встали вровень с окраинами, а
после и холмиком.На полдороге до дома, на маленькой прогалине, я
увидела Славомира... Заныло сердце в груди, сразу стало
трудно дышать. Он тоже умел нечаянно попадаться
навстречу посреди леса. Он не замахнётся мечом,
как воевода. Но, кажется, лучше бы уж когда-нибудь за¬
махнулся.180
Я не испугалась его. Я подошла: ещё не хватало шара¬
хаться. Он хмуро посмотрел на капельки влаги, висевшие
у меня надо лбом в волосах. Неторопливо снял плотный
кожаный плащ, протянул мне, приказал:—	Надевай!Я тоскливо припомнила Нежату, и как мы сидели с
ним тогда на крыльце, как он хотел закутать меня шер¬
стяным мятлем и как легко было отпихнуть его со смеш¬
ком — выдумал тоже! И как я потом ещё рассуждала: а
от Славомира бы, мол, навряд ли отбилась. Накликала. То
есть он меня, конечно, пальцем не тронет. Ой мне. Дал
бы подзатыльник, выругал, накричал... я бы тогда хоть
знала, как поступать.Славомир натужно кашлянул, отвёл глаза и сказал:—	Люба ты мне. Да сама, поди, давно уже поняла.Бедное моё сердчишко ходило больными толчками.—	Поняла, — сказала я тихо.Он свирепо спросил:—	А поняла, так что жилы мне тянешь? Другой кто
есть на уме? Скажи лучше. Боишься, голову разлюбезно¬
му оторву?Я сказала:—	Вот уж этого не боюсь.Некоторое время он шёл молча, потом превозмог себя,
молвил:—	Ну так ответь. Буду помнить, за кем в походе при¬
сматривать.Велик ли труд вымолвить слово? Открыть рот, поше¬
велить языком. Вот только мужества иногда надо больше,
чем в битве. И даже верный меч не помощник.Я смутно подумала, как, должно быть, забавно всё
переменится, если я вдруг возьму да и повернусь к нему,
положу руки ему на широкие плечи. И буду знать идуще¬
го подле меня могучего, красивого молодца не просто
добрым товарищем, старшим побратимом в дружине —
мужем!.. А что, наверное, привыкну к нему. Уж я поста¬
раюсь. Конечно, он вмиг заберёт меня с корабля, велит
позабыть кольчугу и меч, и я заспорю, но если по сове¬
сти, то больше для вида. Начну провожать его в море и
жадно встречать на берегу, он будет помнить про это и,
может, хоть мало станет беречься, мне ведь рассказывали,
как они дрались... мстящие воины. На празднике весенне¬
го равноденствия будут нас с ним вдвоём зарывать в
голубой искрящийся снег. Начнём жить-поживать, деток
родим. Да. А потом однажды появится Тот, кого я всегда181
жду. Мне захотелось уронить ягоды, метнуть кожаный
плащ и убежать со всех ног.... или не появится, я ведь решила уже про себя — его
нет на этой земле. Но были подружки, с которыми мы
когда-то вместе бегали босиком, умывали детские лица
живыми струями первых летних дождей. Теперь у всех
были рассудительные мужья. И многие баловали жен,
никому не давали в обиду, даже старейшинам, когда те
сердились. Не все подружки с утра до вечера пели, но в
зелёную прорубь не заглядывалась ни одна. Почему же
мне всё время казалось, будто в девках они как будто
летели, трепеща нежными крыльями, тянулись к чему-то,
звеневшему там, наверху, в солнечной синеве... а ныне,
мужатыми, словно растеряли перья из крыл. Так и со
мною будет за Славомиром. Не умею лучше сказать. И
басни баснями, а наяву что-то я иного не видела. Баснь
слагают раз в поколение, про тех, у кого сбылось. А сколь
таких, кто не дождался, не встретил, кто сапоги железные
стёр и медные короваи изгрыз — впусте?Плохо сказываю и длинно, но что поделаешь, если я
даже матери не умела толком поведать. Неужто сказать
Славомиру — ан есть другой на уме, только я его ещё не
встретила? Такого, чтобы подле него мои крылья не из¬
ломались, но стали вдвое сильней, чтобы вместе выше
лететь? Обидится? Или поймёт?..Должно быть, я слишком долго молчала, и Славомир
угадал, что разумного ответа не вынудит. А вынудит, так
не какого хотел. Он взглядывал искоса, всё больше мрач¬
нея. Вот встречусь я с Тем, кого я всегда жду, и окажется,
что я совсем ему не нужна. Как мне Славомир...Он не стал меня мучить, а может, не захотел совсем
лишаться надежды.—	Ну вот что! — сказал он трудно. — Сроку тебе до
первого снега. Думай, девка! Потом сватов пришлю!Рубанул воздух до дрожи напряжённой ладонью и
ушёл прочь, не оглядываясь. По упругому цветущему
вереску, напролом сквозь цепкие сырые кусты...Я осталась одна на тропе, закутанная от дождя в его
широкий кожаный плащ. Держала в руке лукошко. Я
шила бы Славомиру цветные рубахи, гладила частым
гребнем русые кудри... как брату сестра. Ох, Славомир.
Мне было жалко его. А себя, конечно, жальче в три раза.
Злое дело любовь! Может, оно в баснях лишь и живёт —
счастье-то?..182
... Было бы поистине удивительно, если бы ночью мне
не приснился Тот, кого я всегда жду. Мне приснился наш
свадебный пир, и как нас наконец подняли из-за стола и
свели в клеть, и прикрыли за нами тесовую дверь. Лежали
там, на чистом полу, славные тугие снопы, числом три¬
девять. А сверху — пушистые меховые одеяла. И стрелы
воткнуты были в стены по всем четырём углам, и были
подвешены на те стрелы пахучие свежие калачи... Он
обнял меня, потом отпустил. Молча сел на постель, и я
склонилась разуть, снять с него сапоги. Без этого не
родится на свет новый Бог, Бог нашего дома... Подняла
голову, нашла глазами его глаза... и не снесла суровой и
горькой нежности, светившей мне из их глубины! Обхва¬
тила его колени, изо всех сил прижалась лицом и запла¬
кала. Как же часто я плакала в таких снах. На сей раз —
от мысли, что наше счастье будет не вечным, что, однаж¬
ды состарившись, я снова могу его потерять... Он нагнул¬
ся и подхватил меня на руки, и я была птенчиком у него
под крылом. Бережные ладони вытерли мои слёзы, а
потом стали рассказывать, что мы долго-долго будем с
ним вместе — а если когда разлучимся, то не навек, ибо
нет смерти, а есть несчитанные миры и вечная Жизнь,
рождающая сама себя без конца. Мы будем всегда в этих
мирах, и Злая Береза... при чем тут Злая Берёза?..3На другой день вождь велел спускать корабль для пер¬
вого большого похода. Мы сразу поняли, что это будет
настоящий поход. Старшие кмети как будто забыли про
девок, ходивших туда-сюда по двору городка. Опытные
мужи мазали щиты собственной кровью и исповедова¬
лись друг перед другом, без утайки рассказывая, кто что
натворил. Хуже нет — отправиться в море с нечистой
душой, замаранной недобрым поступком... Наверняка до-
ждёшьря беды. Я сказывала про гнев, превращённый в
чёрные тучи. Точно так с худыми делами, если молчать.
Слово рвёт невидимую пуповину, и снова чист человек.Я очень боялась, не вздумает ли Мстивой оставить
меня на берегу. Мало ли. Я почти уже не сомневалась —
оставит. Насмешник Блуд потом говорил, я тряслась, как
мокрый волчонок в овраге, между крутых стен, жаль было183
смотреть. Но воевода лишь мельком, недовольно посмот¬
рел на меня... и ничего не сказал, и отлегло от души. Вот
убрали мостки, подняли парус... впереди вновь ждала же¬
стокая качка, если не бой, в котором меня искалечат или
убьют. Чего все же ради я так отчаянно лезла, куда меня
не пускали?..Под чистым небом шагали один за другим тяжёлые
холмы зелёной воды, но всё во мне от волнения билось
подобно струне, и тошнота отбегала. А может, Морского
Хозяина позабавил чёрный петух? Может, он и не будет
мне более возбранять мерить любое море?..Когда берег окутала паутина и крепость нельзя было
разглядеть, воевода велел бросить за борт крепкий бочо¬
нок, набитый обрубками сосновой коры. Вождь хотел по¬
смотреть, каковы мы будем стрелки на зыблемом корабле.
Лёгкий бочонок ретиво запрыгал, словно телок на воль¬
ном лугу. Плотица двинул правйлом, разворачивая ко¬
рабль, а потом повёл его скулой против волны — чтобы
болтало как следует. Спасибо на том, что хоть не против
солнца нас мучил.Раньше в моём туле жили все немудрёные охотничьи
стрелы: широкие срезни — на волка, двузубые — на утку
и гуся, тяжёлые, с длинным жалом — на лося... Теперь я
носила с собой грозные боевые, и тоже было из чего
выбирать. Стрелы укладывались в колчаны перьями
вверх, и каждую пяточку отличала пёстрая краска. Чёр¬
ная — там широкие лезвия, жадно пьющие кровь. Крас¬
ная — гранёные жала, способные разыскать малую щелку
между пластинами броней, раздвинуть звенья кольчуги...
Были ещё подобные маленьким долотцам — раскалывать
окованные щиты и крепкие шлемы. Были подобные по¬
лумесяцам — резать снасти на близящейся лодье, ронять
парус на головы врагам... Подумав, я вынула три гранё¬
ные и одну положила на тетиву.Палуба ворочалась подо мной, пыталась уйти из-под
ног. Что ж, я била гусей из маленькой лодки, которую
колебало не то что течение, всякий вздох мой или Мол-
чана... Корабль был против неё островом, грех к нему не
приноровиться. Вот вскидывается волна и сплеча ударяет
в скулу, в крепкие доски, так, что корабль содрогается и
гудит, как чуткие гусли... Славомир сказывал, бывало,
проламывались, не выносили удара честно слаженные
борта. Сорок вёдер воды взлетает над палубой! Прозрач¬184
ная, кружевная от пены, сверкающая на ярком солнце
стена на миг замирает... безжалостный ветер дробит её,
швыряя нам в лица. Неудержимо валится лодья на под¬
ветренный борт, и дышащая вода за ним становится
опасно близка, так что чертят по ней края пёстрых щитов,
зато другой борт выкатывается наверх, обнажаясь чуть не
до киля, делаясь крутым и неприступным... но и это
длится мгновение — тяжкая сила размаха спешит выпря¬
мить судно навстречу новой волне...Двое отроков, взятых в море науки ради, не выдержа¬
ли: первыми вскинули луки, бросая стрелы в полёт.
Ждать всегда нелегко. Мальчишеское нетерпение наградил
заслуженный смех. Встречный ветер обессилил и уронил
стрелы в воду, не допустив и близко до цели. Такие
стрелки всегда находятся на корабле, и мне предстояло
узнать, что их стрелы тонут всё-таки не вовсе без пользы,
помогая другим, более хладнокровным, взять хороший
прицел. Я старалась не обращать внимания на кметей,
начавших уже теребить упругие сыромятные тетивы, не
боявшиеся ни воды, ни жары. Может, у них были луки
куда сильней моего. Не равняться же с ними.Если бы на нас теперь шёл вражий корабль, с него
давно бы уже летела певчая смерть, так что сидеть бы
нам, скорчившись, за щитами, моя же стрела не досягну¬
ла бы двух саженей... сажени...Неразлучное громовое колесо толкнуло в ключицу: по¬
ра! Вот корабль припал левым бортом к воде, вознося
правый; в бою он закрыл бы нас, дал приготовиться;
лодья начала выпрямляться, я вскочила, оттягивая тетиву
до правого уха: нашла глазами скакавший бочонок и
выпустила подряд все три стрелы... проследила за их по¬
лётом, увидела торчащими, обрадовалась... и запоздало
смекнула, что расторопный враг утыкал бы меня, как ежа.
Хорошо, если бы позволил метнуть вторую стрелу. Куда
уж там третью...Плотица вновь развернул корабль, догоняя бочонок. Я
виновато ждала: воевода, внимательно следивший за на¬
ми, станет учить нескладёх, подаривших Морскому Хозя¬
ину ладные боевые стрелы, а с ними меня, неосторожную.
Он ведь не пощадит и не понадеется, что в бою буду
умней. Вотрёт, как едкую мазь. Вождь повернулся к Пло¬
тице и указал рукой против ветра, звеневшего в снастях
на разные голоса:185
—	Чайки кружатся.,, глянем, что там такое.Я брезгливо подумала, что там скорее всего был до¬
хлый тюлень, разбухший, обезображенный тлением и
клювами прожорливых птиц.—	Падаль какая-нибудь, — проворчал кормщик, топча
палубу упрямой деревянной ногой. Вождь ничего не отве¬
тил. Парни выловили бочонок, Плотица гаркнул, прокаш¬
лявшись:—	Поворот!..Мы кинулись по местам: ребята — хватать тугие кон¬
цы, нести бьющееся ветрило на левый с правого борта, а
я — из-под ног паршивым котенком, не ровен час, поме¬
шаю. К парусной работе, как и к веслу, меня близко не
подпускали. Того гляди, впутаюсь долгой косой в смолё¬
ные ужища, подставлю голову под катящийся бегунок,
ручки белые намозолю... что было мне — обижаться? Или
опять радоваться, что срама миную?А всё же не зря люди звали Мстивоя Ломаного воево¬
дой. Мы издали поняли, что это был совсем не тюлень.
Качался в воде обрубок бревна, способный удерживать на
плаву человека. Потом я разглядела веревку и две привя¬
занные руки. Время от времени руки напрягались и жес¬
токим усилием вытягивали к поверхности голову. Чайки
бросались с криками, пытаясь клевать. Человек хватал
ртом воздух пополам с водой, и голова снова тонула.
Привязанный не замечал ни галдевших птиц, ни нашего
корабля. Он ничего вокруг уже не замечал.Наверное, кто-то решил подарить его Морскому Хозя¬
ину, как я чёрного петуха. Только я не мучила птицу,
прежде чем утопить. Тут мне стало жутко и холодно, и
кто-то другой, склонный всё примерять на себя, толкнул
меня в бок: так же сделают и с тобой, когда попадёшь в
плен. А прежде еще все отнимут, что можно отнять у
связанной девки. Ой мне!.....Знать, о Морском Хозяине подумали все. Воевода
хмуро промолвил:—	С Богами здешними я сам толковать стану, когда
осерчают. А хуже будет, про нас скажут: струсили.Корабль прошел мимо бревна, и три молодца, быстро
скинув одежду, с ножами в зубах перебрались через борт.
Двое стали рубить путы, а третий обхватил человека по¬
перёк живота. У того был привязан тяжкий камень к
ногам. Этот камень едва не повлек обоих на дно, когда186
лятги верёвки. Упорен, знать, и на диво силён был незна¬
комец, коль до сих пор успевал взнимать себя к свету...
другое дело, и вождь повернул корабль как раз вовремя.
Да ято говорить.Лодья описала круг и приблизилась осторожно, на
вёслах. Крепкие руки втащили на палубу всех четверых.
Трое кметей были с головы до пят красны от холодной
воды и жгучего ветра. Спасённый лежал на гладких до¬
сках, мучительно выгнувшись, раскинув окостенелые но¬
ги, беспомощное нагое тело казалось мертвенно-серым,
как скудная лесная земля. Он не открывал глаз, но руки
по-прежнему судорожно сгибались, он запрокидывал го¬
лову, ударяясь о палубу затылком, и с лютым хрипом
скалил ровные зубы: он был давно без сознания и всё ещё
погибал в воде между тонущим камнем и плавучим брев¬
ном... Пока мы смотрели, он вздрогнул, и выпяченные
рёбра перестали подниматься и опадать.Сугубого приказа нам не понадобилось! Тот не кметь
на лодье, кто тут растеряется. Двое припали на колени и
начали сдавливать ему грудь, не позволяя сердцу умолк¬
нуть. Мутная вода истекла из уст человека... Я вобрала в
себя побольше воздуху, обняла губами его рот и с силой
вдунула в горло. Это был молодой великан, сотворённый
для праздника бытия: как позволить, чтобы ушёл с весё¬
лого пира, чуть пригубив? Он так яростно сражался со
смертью — и разрешить ему, уже спасенному, вдруг взять
умереть? Ну нет. Слишком могучая жизнь обитала внутри
холодного тела, ей надо было лишь немного помочь. У
меня начало темнеть в глазах от глубоких вдохов и вы¬
дохов, но вот губы затрепетали, широкая грудь сама воб¬
рала воздух, и человек закашлялся и застонал, заскрёб
пальцами доски. Теперь надо было согреть его и дать
отлежаться. Случись все это около суши, можно было бы
ещё присыпать землёй, возвращая на время в прамате-
ринское лоно... Что поделаешь, берег давно пропал вдале¬
ке. Ребята вынули из-под палубы два хороших меховых
одеяла и дали мне толстую варежку. Я всунула в неё
ладонь и начала тереть человека, гоня по жилам и жилоч¬
кам отяжелевшую кровь.Он был' красивый, хотя и очень замученный. Как раз
такое лицо, какое могло бы нравиться мне: гордое, резкое,
напрочь лишённое слащавой девичьей нежности. Крепкие
скулы, прямой нос и тёмные брови над сомкнутыми187
глазами, как крылья. Если бы ещё не серый налет стра¬
дания, старивший и искажавший лицо... Я подумала, ка¬
кими будут глаза, когда у него хватит сил поднять нако¬
нец ресницы, прилипшие к худым мокрым щекам? И как
он выглядит, когда улыбается? И что делать, если он
захочет мне улыбнуться?Мне вдруг стало совестно смотреть на него, и показа¬
лось, будто меня застали за чем-нибудь нехорошим. А
ведь на самом деле я лишь спросила себя: а если этот
чужой, из моря вынутый человек как раз окажется Тем,
кого я всегда жду?..Я сменила уставшую руку и продолжала тереть. Я не
знаю, подслушал ли неподвижно лежавший мои тайные
мысли, но мне уже казалось — подслушал, и мстилась
ниточка между нами, готовая связаться маленьким узел¬
ком, и было стыдно и боязно, и подступала тоска. Навер¬
ное, с этим, как с Посвящением: нетерпеливо ждёшь, а
пришёл срок — хотя на денёчек бы отложить!..Плотица и воевода весь день чередовались возле
правила. В прежних малых походах они ставили у руля
каждого молодого кметя, даже меня, — мало ли что мо¬
жет случиться, ходишь на корабле, умей всё. Мы доспе¬
вали по-разному, иных суровый Плотица награждал под¬
затыльником. Мне таких наград не перепадало, и я не
знала, что думать: щадил меня, девку? Или же вправду
что получалось?.. Я, конечно, мечтала думать, что получа¬
лось. Но стоило подойти к правйлу истинному умельцу,
и сразу делалось ясно, в чём разница, кого корабль слу¬
шался едва-едва, а кого радостно и с охотой. Вот и теперь
за полдня через борт не плеснуло ни единого разу.Вызволенный зашевелился только под вечер, когда
полнеба обняла медленная заря, а ветер начал стихать.
Вождь тотчас велел затеплить в трюме маленький очажок.
Чуть погодя и вправду раскрылись мутные, ничего не
понимающие глаза... Блуд подал мне глиняную чашку.
Волнуясь, я устроила голову человека у себя на коленях,
и он потянулся губами и принялся глотать горячий, до¬
бротно сваренный мёд. Живая краска выступила наконец
сквозь серую кожу... Блуд сказал:—	Вы с Я руном меня стерегли, а ныне я вместо него.
Верно, судьба такая теперь?Я ответила:—	Будешь с девками брататься!..188
4Под утро Плотица вывел корабль к маленькому остро¬
вку. Он придирчиво выбирал место для стоянки. Воевода
наблюдал за ним некоторое время, стоя поблизости, по¬
том вдруг засмеялся и хлопнул его по спине:—	Всё выгадываешь, старая засоленная селёдка, не ра¬
зобьёт ли в отлив?..Парни, продрогшие и ворчливые после ночи под пару¬
сом, оглянулись и дружно захохотали. Опешивший корм¬
щик, по-моему, в первый миг думал обидеться, но потом
посмотрел на вождя и сокрушённо мотнул головой:—	Что за море! Не первый год здесь хожу, а всё
попадаюсь.Славомир говорил — их Варяжское море два раза в
сутки тяжко вздыхало, наступая и отступая, и камни зло
скалились там, где полдня назад прошёл бы самый груз¬
ный корабль. Ещё диво, которое я вряд ли когда-нибудь
погляжу.Лодкой завели якорь, бросили на берег мостки. Собра¬
ли подсохшего плавника и разложили между камнями
костер — воевода позволил сварить горячего, только пре¬
дупредил, чтобы не было дыма.К тому времени наш спасённый пришёл в себя окон¬
чательно. Любое движение болезненно отзывалось в изму¬
ченном теле, но глаза прояснились — яркие, тёмно-серые,
с желтизной возле зрачка. Он показался мне ещё красивее
прежнего. Дуре-девке много ли надо?.. Тайно трепеща, я
бегом принесла ему с берега жидкой горячей каши и
тёмно-красного копчёного мяса на хлебной горбушке. Я
даже нарезала мясо, чтобы легче было кусать. И тут
подошёл воевода и сел подле него на скамью:—	Что скажешь, друг?Я думаю, вызволенный успел уже распознать вождя.
Он хотел приподняться на локте, но не получилось. Он
сипло отмолвил:—	Я не твой человек, чтобы ты меня допрашивал.Мстивой сощурил глаза, как будто хотел улыбнуться.Но не улыбнулся. Не торопясь поднялся и зашагал прочь
между скамьями. Нежата, несший на берег свёрнутое оде¬
яло, оглянулся и пригрозил:—	Будешь дерзить, велит воевода выбросить тебя за
борт.Человек смерил Нежату насмешливым взглядом:—	А я его не просил меня оттуда спасать...189
Молодой воин так и не выдумал, чем осадить. Я по¬
ставила мисочку на скамью:—	Ложку удержишь?Он вывернул шею, чтобы меня разглядеть. Хмыкнул:—	Оружием балуешься, а голосишко девчоночий.Вот я и увидела, как он улыбался. Но что-то мало
радости было мне от этой улыбки. И ожидание праздника
померкло быстро и невозвратно. Я ещё уговаривала себя
не судить по первым словам, о которых он сам, скорее
всего, потом пожалеет... но глубоко внутри уже знала: он
не тот, за кого я сперва его приняла.—	Раньше меня иногда звали Некрасом, — дожёвывая
хлеб, сказал человек. — А как я тут оказался, дела вам
нет.Я пожала плечами. Допытываться, ещё не хватало.Днём, когда все проснулись, меня подозвал воевода. Он
держал в руках Спату. Он часто сводил нас по двое —
чтоб не засиживались. С иными ратился сам. Мне ещё не
доводилось с ним драться. Я подошла, вспоминая о По¬
священии, загодя чувствуя в животе знакомую ледовитую
пустоту...—	Бери меч, — сказал воевода. Он смотрел на меня
безо всякого выражения.Я совсем неплохо дралась. Даже Плотица и Славомир
удовлетворённо ворчали, отбивая иные мои удары. Я по¬
тянулась к ножнам... Рукоять мгновенно вылетела из ла¬
дони. Варяг обезоружил меня одним движением, настоль¬
ко быстрым, что я его почти не заметила. Он сказал:—	Пора тебе уже знать, не всякий дождётся, пока ты
встанешь как следует. Подними.Тогда страх мой пропал, я обиженно подумала: с ины¬
ми людьми у меня разговор и будет иным, а кому верить,
если не тебе, воеводе!.. Солнце мешало мне, волосы лезли
в глаза. Я наклонилась к мечу, ощущая досадную негиб¬
кость всего тела, ещё как следует не проснувшегося... и
плоский конец Спаты тотчас лёг между лопаток. Кажется,
я вздрогнула, а кмети стали смеяться.—	Не всякому доверяй, — сказал вождь.Я не подняла головы. Я плашмя кинулась наземь —
быстрее, чем можно просто упасть, — и рванулась прочь
ящерицей. Не только меня, кого хочешь можно перепу¬
гать, погладив мечом по спине. Однако меч — всё-таки
не копьё, не больно проткнёшь, по крайней мере вдогон...
а замахнуться по мне не успел бы даже Мстивой. Пере¬190
катившись, я сцапала оплетённый ремешками черен — и
немедленно полоснула, метя по ногам. Этим приёмом
стреноживают врага, если везёт. А не везёт — отгоняют
на два-три шага, улучают время подняться... Мой меч уже
летел, чертя над землёй серебряный полукруг, и тут
вспыхнула внезапная и жуткая память о переломанных
когда-то ногах воеводы!..Удара нельзя вернуть с полпути, но рука отозвалась
движением, направившим в землю клинок. Взвилась
пыль, полетели мелкие камешки! Родились зазубрины на
остром железе!.. Со стороны, надо думать, выглядело
смешно. И, конечно же, это опять была глупость, которую
я одна, слезливая девка, могла только выдумать: его по¬
жалеть... Его Славомир один на один обидеть не мог. Он
отскочил с лёгкостью лесного кота. Мы все прыгали ту¬
да-сюда через палки, держа их за два конца. Потом вме¬
сто палок брали мечи и снимали с них ножны. Добро! Я
взвилась на ноги слитным движением, которому выучил
Хаген, и воеводе не пришлось дожидаться. Страшная Спа-
та блеснула перед глазами. Когда-то в лесу, после грозы,
он лишь защищался, испытывая мою решимость, и в
конце концов дал чуть-чуть себя оцарапать. Смех и страх
даже вспомнить, как я наскакивала. Он ведь мог положить
на травку рядком ещё семерых таких, как я, лопоухих. Это
сколько должно было его окружить, чтобы хоть ранить!..
Нынче он мне давал гораздо меньше поблажки. Вся лов¬
кость до капельки уходила на то, чтобы по движению
глаз, по игре плеча распознать, какую погибель он за¬
мышлял... Распознать, увернуться, поймать, уйти, отве¬
сти...—	Возьми в левую руку, — сказал вождь. Я перекинула
меч. Это очень красиво, когда разминают кости два опыт¬
ных воина. Глядишь, как на танец. Даже не хочется ду¬
мать, что в танец может ввязаться государыня Смерть. Я
не знаю, так ли смотрели на нас все остальные. Славомир
говорил, бой мог длиться весь день до вечера, и бывало —
падали люди и умирали уже не от ран, лишь от усталости.
Вот и я так упаду.Коленки дрожмя дрожали, когда наконец услыхала:—	Будет с тебя.Я опустила меч. Рукавом начала стирать с лица пот...
и Спата опять коснулась меня, и вождь повторил:—	Не всякому доверяй.Я света невзвидела: да что ж это!.. Слёзы брызнули из
глаз от обиды. Он больше на меня не глядел. А что ему191
на меня глядеть. Убрал Спату в ножны, повернулся спи¬
ной, шагнул прочь... обернулся и бросил через плечо:—	А в спину не бей, не будет добра.Я осталась стоять с малиновыми ушами. Ведь мог
искрошить меня Спатой, ну так и наставил бы синяков,
загнал в воду по шею... ан нет, хоть бы раз пришлёпнул
как следует. Предпочёл срамословить за то, чего я не
сделала и делать не собиралась!..Загоняв меня до полусмерти, сам он, по-моему, едва
ли стал чаще дышать. Я с трудом дотащила ноги на
дальнюю сторону островка. Разделась за камушком — ру¬
баху, промоченную семью потами, хоть отжимай, — спо¬
лоснула её, распластала сушиться на ветерке. Потом по¬
шла в воду сама. И кто-то другой немедля глупо хихик¬
нул, представив, как вот сейчас разглядят в море лодку,
корабль или ещё что-нибудь занятное, и все побегут по
мосткам на лодью расхватывать вёсла, а я буду сражаться
с мокрой рубахой, натягивая её на мокрую спину!Ступая по скользким, обросшим тиной камням, я не¬
вольно посматривала на себя, на свое тело, отражённое в
спокойной воде... Немного весёлого! Кости, обмотанные
вкривь и вкось какими-то верёвками, жиловатые тёмные
руки, шея, лицо... и живот, точно белая струганая доска,
пальцем ткни, палец сломаешь. Я, дура, ещё о чём-то
мечтала. Думала нравиться. Вперёд поглядела бы, на что
стала похожа. Девка, она кругленькая должна быть, как
мытая репка. Мягонькая. Чтоб радость была обнять. И
кожа чтобы как шёлк, как самая нежная замша... как
мякиш, поутру выпеченный. Не корка позавчерашняя
вроде моей. И чтобы родинка где-нибудь. И чтобы сквозь
эту кожу в любой косточке мозг напросвет было видать...Злая здешняя жизнь зубами обгрызла с меня что ни
было девичьего, немного оставив, кроме косы. С самого
начала весны моё тело всего дважды и вспомнило о своём
естестве. Тело было умнее меня, оно знало: никогда не
сожмут его неодолимые руки, которых совсем не захочет¬
ся одолевать, ничьи губы не станут касаться шеи и плеч...
не понадоблюсь никому, засохну — дерево никчёмное, не
наученное не то что плодоносить, даже цвести... если
прежде не срубят...Как я рассуждала зимой, мнила себя женщиной среди
мужей, радовалась чему-то, боялась — станут неволить!
Станут, как же, тут глянешь — перепугаешься! А пропади
оно пропадом!..192
Я выругалась коряво и зло, как ругались порой свире¬
пые кмети. И бросилась в глубокую воду, Матери-Морю
в колени, чтобы приголубило, смыло слёзы со щёк. И
поплыла резкими, сильными взмахами, пытаясь прогнать
тоску. На следующее утро безжалостный воевода опять
поставит меня перед собой. И когда я закушу губы, гото¬
вясь рубиться и принимать срам, скажет без всякого
выражения: не закусывай губы, ударят по подбородку».5Мы просидели на острове полных три дня. Молодые
ребята спали и баловались, ловили на каменной отмели
судаков и жарили в углях, а внутренности выбрасывали в
воду. Матерые кмети косились: галдевшие птицы могли
бы поистине насторожить кого-нибудь столь же опытного,
как наш воевода. Однако не дело рыбьим кишкам валять¬
ся на сухом берегу. Как и человеку, рождённому на земле,
лежать утопленником на речном дне. Кто этого не разу¬
меет и оставляет гнить головы и пузыри, тот дождётся
когда-нибудь, что кумжа и сиг не сумеют снова родиться,
не станут даваться в руки ловцам... Да и доход у нас
нынче был не столь нарочитый.Что до меня — сколько помню, я либо рубилась с
вождём на мечах, либо отлёживалась в безразличной, му¬
торной полудрёме на плоском, нагретом солнышком кам¬
не у берега — благо лето светило нечастой ясной улыбкой.
Плотица как-то подсел ко мне и долго молчал, а потом
сказал вдруг, что воевода хвалил меня в разговоре. Я
поблагодарила, но не поверила.Некрас удивительно быстро окреп и гулял по островку.
Ни за что не подумаешь, что умирал у нас на палубе
всего трое суток назад, беспомощный и голый. Видно,
таких, как он, ничто не берёт. Я радовалась, что он под¬
нялся. Но радовалась вчуже, и никакие ниточки между
нами мне более не казались. Я знала, что нрав в человеке
таится, как пламя в кремне, первое впечатление лжёт, сам
потом вспоминаешь и удивляешься. Но бывает и по-дру¬
гому. Сунь палец в котёл — немедля поймёшь, вода сту-
денцовая или варёное молоко.Я забыла сказать, остров наш был от берега всего в
полутора или двух верстах. Лёжа на своём камне, я хоро¬
шо видела через пролив матёрую сушу — ласковый песок,
на котором нежились волны, и за ним сине-зелёные7 Ы Семёном193
мохнатые сосны. Раз или два, тихими вечерами, мерещи¬
лись даже дымки, поднимавшиеся в закатное небо. Был
бы рядом Ярун, наверняка тоже бы возмечтал побывать
на неведомом берегу, поглядеть, что хорошего, может,
встретить людей...На четвёртое утро, ещё прежде чем поднялось раннее
летнее солнышко, востроглазые парни увидели в море
корабль, шедший с полудня. Помню, услышав об этом, я
сразу подумала: стало быть, нынче мне не придётся ска¬
кать взад и вперёд, уворачиваясь от Спаты! — но тотчас
протрезвела и поняла, что сулило в действительности по¬
явление корабля, и меня затрясло, а воевода велел зага¬
сить костры и не разбредаться.Чужая лодья осторожно кралась вдоль берега. Люди,
стоявшие там у правила, побаивались открытого моря.
Однако и берег внушал им не меньшее опасение, особен¬
но островки и устья заливов: того гляди, выскочат длин¬
ные корельские лодки, погонят корабль на острые камеш¬
ки, на жёлтую песчаную мель... Вегрюю судна было рас¬
правлено едва вполовину, тоже из осторожности: мало ли
какого подвоха ждать от незнакомого дна...—	Что скажешь? — глянул вождь на щурившегося
Плотицу. Кормщик хотел отвечать, но Некрас, стоявший
поблизости, подал голос без спросу;—	В Новом Граде тачали похожие паруса, когда я был
там весной.Я думала, воевода рассердится, но он даже не посмотрел.—	Похоже на новогородцев, — тоже будто не слыша
молвил Плотица. — Эти не из заморья, да и наши, ладож¬
ские, ходят не так.Варяг согласно кивнул и неожиданно позвал:—	Поди сюда, Блуд.Мой побратим подбежал, и вождь негромко спросил его:—	Не знаком ли тебе этот корабль?У Блуда были удивительные, рысьи глаза. Мы едва
различали затылки людей над бортами, а он уже мог бы
сказать, много ли седины у кормщика в бороде... Блуд
зажмурился и глотнул. Потом медленно покачал головой.
Некрас презрительно хмыкнул, и Блуд начал краснеть, а
воевода спросил ровным голосом:—	Станешь ли драться за меня против своих?Отчаянный Блуд так и не сумел поднять на вето глаз.Он молчал какоб-то время, потом с мукой выдавил
честное:194
—	Не ведаю, вождь...Некрас, которого по-прежнему никто не спрашивал,
хлопнул себя по бёдрам и дерзко захохотал:—	Я думал, в этой дружине одна девка, а их тут много,
оказывается!Блуд рванулся к нему, вспыхнув, как головня, и без¬
оружный Некрас, улыбаясь, с готовностью сгорбил для
боя сильные плечи. Вождь поймал Блуда за руку:—	Оставь. Тебе нет до него дела, ведь он не мой
человек.Новогородец остановился, тяжко переводя дух. Тогда я
припомнила, что воевода все эти дни вовсе не обращал
внимания на Некраса, не заговаривал с ним больше и
проходил * как мимо порожнего места. Я решила, что мне
тоже не было до него дела, но краем глаза отметила, как
он опустил руки, и вид у него был, по-моему, озадаченный.Когда чужое судно приблизилось, воевода велел отвя¬
зать лежавшую мачту, потом поднять якорь и потихоньку
переводить корабль вокруг островка, укрывая за валунами.
Незачем новогородцам нас видеть до времени. Они и
пошли себе между нами и берегом, ни о чём не подозре¬
вая и радуясь попутному ветру, выгибавшему крашеный
парус... Их корабль был короче нашего и заметно пузатей,
но парус выглядел уже, и я насчитала вдоль борта гораздо
меньше мест для гребцов, чем было у нас. И наши вёсла
просовывались в круглые люки, а у них виднелись уклю¬
чины. Между уключинами висели щиты, но если только
я что-нибудь смыслила, этот корабль годился для боя
гораздо меньше варяжского.Счастье новогородцев, что вождь не собирался на них
нападать.Новогородцы — почти свои, князь Вадим с князем
Рюриком когда-то ходили вместе против датчан. И даже
теперь их прежний союз был порван не до конца, не до
пролития крови. Мы сойдёмся поговорить, расспросить
про общих знакомцев. Диковин купим каких-нибудь по¬
дружкам в подарок... А заодно всем покажем, кто в море
хозяева.Мы даже не надевали кольчуг.Воевода велел ставить мачту и выходить из-за острова,
когда новогородцы были уже под ветром. Яркое солнце
воспламенило белого сокола над нашими головами; свя¬
щенный Рарог вновь принимал, как достигло, своё огнен¬
ное обличье. Плотица прижал к губам рог, и рог взревел7*195
в ад безмятежным утренним морем, и только тогда тор¬
говые гости, глядевшие всё вперёд да на берег, увидели
нас. Как я гордилась в тот миг, что стояла с дружиною,
не среди них. Как они испугались! Корабль, которого
только что не было и в помине, вынырнул из ниоткуда
всего-то в двух стрелшцах за кормой! Страшный корабль
и полный грозных бойцов! Кто может спорить с такими?
Вестимо, на новогородской лодье были справные воины,
взятые опасать богатых гостей. Они могли разогнать дерз¬
ких корелов, усовестить других таких же торговцев... Но
против нас!..Точно таким был страх нашей деревни, когда перед
нами явился в разливе чёрный корабль. Думала ли я
тогда, что мне доведётся самой стоять на его палубе и с
усмешкой следить, как мечутся застигнутые врасплох, не
способные толком себя защитить?Между тем новогородцы взметнули парус повыше и
растянули его как могли, пытаясь уйти. Их судно тотчас
прибавило прыти, но Плотица слегка довернул руль, и
купеческий парус беспомощно заполоскался — мы засло¬
нили и отняли у него ветер. Вдохновлённый отчаянием,
чужой кормщик сумел было вывернуться.—	Молодец, — похвалил Плотица и перехватил его
снова. Попалась мышка коту. Новогородский корабль со¬
всем потерял ход. И тогда воевода поднял свой щит и
поставил его на борт, повернув к новогородцам внутрен¬
ней стороной. Мирный знак, с незапамятных пор приня¬
тый у галатов. Тот совсем нестоящий воин, кому не
уразуметь. И всё-таки у новогородцев нашёлся один не¬
понятливый. А может, от напряжения и испуга дрогнули
пальцы, державшие тетиву. Одна-единственная стрела
мелькнула над морем, ещё разделявшим два корабля...Тяжёлый удар крутанул меня, едва не сшибив. Я от¬
скочила назад, одновременно пытаясь разом прикрыться
щитом и высмотреть, что же случилось. Бурые перья на
длинном древке торчали из моей левой руки повыше
локтя, а с другой стороны глядело железное остриё, вы¬
мазанное в крови. Странное дело, мне совсем не было
больно. Плотица рассказывал, ему сперва тоже не было
больно. Я огорчилась, подумав — влетит ведь от воеводы.
Я ухватилась за древко — и тут-то всю руку от самой
спины до кончиков пальцев объял жестокий огонь.196
Я не потеряла сознания и даже не закричала. Но ко¬
ленки растаяли, как масло на солнце, я села на палубу,
хватая ртом воздух и заливаясь мгновенно хлынувшим
потом. Я позже долго раздумывала, отчего так случилось.
Я ведь совсем не думала умирать, не убьёшь в один миг
человека проткнувшей мякоть стрелой, да и боль, в об¬
щем, настала уж не такая, чтобы нельзя стерпеть на
ногах... Это страх повалил меня. Утробный, звериный
страх тела, настигнутого неожиданной болью. Опытные
воины знают, что ярость сражения способна выжечь его
дотла. Но я не была опытным воином и сидела на палубе,
тихо раскрывая рот, как рыбёшка, вынутая из воды.—	Не стрелять! — гаркнул тотчас же воевода. И лишь
потом оглянулся. Увидел меня... и лицо у него на миг
стало такое, что я немедленно поняла: больше в море мне
не ходить. Все беды из-за таких, как я, неудачливых и
никчёмных. Уж верно не зря не в кого-то другого вотк¬
нулась эта стрела. Не будь меня здесь, она, надо думать,
совсем не взлетела бы. Кмети с руганью и угрозами
опускали вскинутые было луки — они обиделись за меня
и собрались отомстить. Только тут я заметила, что побра¬
тим уже стоял подле меня на коленях, заботливо прикры¬
вая щитом. Новогородцы отняли лук у стрелявшего, и
высокий воин в кольчуге огрел его по затылку — больше
для нас. Кажется, они ждали расправы.Немалое время вождь смотрел на них и молчал, и
скулы у него были белые, и мне впервые казалось, что
выдержка могла ему изменить. Вот как опасно трогать его
человека. Даже самого бездельного. Всё-таки он превозмог
себя и напряжёнными, плохо гнувшимися руками второй
раз поднял тяжёлый щит — как и прежде, вогнутой сто¬
роной к ним. Тогда паруса были спущены, и корабли
сошлись борт в борт — разговаривать. Но я запомнила
это не особенно хорошо, потому что Блуд раскроил но¬
жом мой рукав и коротко приказал:—	Терпи!6Новогородский вожак прозывался смешно и неподхо¬
дяще: Оладья. Должно быть, родители нарекли, пока
вправду был пухленький да румяный. Теперь от такого197
оладушка немного осталось. Мерил шагами палубу высо¬
ченный, жилистый воин с пасмурными глазами...Корабли бежали бок о бок, и я хорошо видела Оладью.
Он без устали шагал туда-сюда меж скамей. Князь Вадим
дал ему добрую, недавно построенную лодью, послал про¬
давать корелам хлеб и тонкие ткани, выменивать драго¬
ценный рыбий зуб и искристые бобровые шкурки. Гроз¬
ный Рюрик не тронул купцов, не возбранил пройти мимо
Ладоги в море, в широкое Нево. Хозяин Морской не
сгубил молодых, неумелых ватажников на молодом ко¬
рабле... и вот тут, когда начали переводить дух, нанесло
нас и нашего воеводу!Сдуру выпустили стрелу. Обидели. За рану княжьего
человека Правда требовала сурово. Мог Мстивой отнять у
Оладьи изрядную часть добра и вышел бы прав. Оладья
сам предлагал полувирье, но варяг лишь сказал: повора¬
чивай. Теперь с нами пойдёшь. И ничего не добавил, и я
бы хотела взглянуть на того, кто решился бы расспросить.
И вот шли и не ведали, какой нарок ждал впереди, и с
тоской оглядывались на берег, совсем отступивший за
небоскат, и не знали, по-моему, чего больше бояться —
нас или открытого моря, мерно вздымавшего корабли?По совести молвить, я думала — языкатые кмети,
всегда норовившие подразнить, ущипнуть обидным наме¬
ком, теперь уж вконец меня заклюют. Ничуть не бывало!
Широкоплечие парни жалели меня, самую маленькую и
слабую, как умели подбадривали, помогая терпеть. Всё-та¬
ки хорошо, когда вокруг побратимы. Если бы мне с моим
скудным мужеством — да вдруг одной!—	Это хуже всего, после боя, когда лютость прохо¬
дит, — объяснил Блуд. Он устроил мне тёплое ложе около
мачты и сидел рядом, теша беседами. Рука немилостиво
казнила при всяком движении, но смирно лежать оказы¬
валось не легче. Как ни боялась я лишний раз лезть
вождю на глаза — делать нечего, вставала и принималась
ходить, совсем как Оладья. Меня вновь мутило от качки,
я ничего не ела и лишь твердила, как заклинание: это
кончится, это не навсегда... Неужели действительно не
навсегда?Воевода сидел на корме, рядом с Плотицей. Он молча
глядел поверх наших голов. Иногда он брал руль. Сквер¬
ная примета, первое ничтожное дело — начать с урона
себе... И я виной, как обычно.Люди славят Перуна, взыскав победу в бою. Л я, п
жалуй, пойду в неметон кланяться грозному Богу за то,
что мечи остались в ножнах, за то, что сама осталась
жива и никого не убила.Как я обрадовалась, узнав наконец впереди сизый щит
далёкого берега!.. Я даже забыла ещё раз удивиться мас¬
терству Плотицы — крепость была прямёхонько перед
нами, кормщик не погрешил и на полверсты. Ох, неужели
вправду дождусь, чтобы под ноги стелилась ласковая тра¬
ва вместо палубных досок, ласковая лесная трава...—	Смотри-ка, гости у нас, — сказал Плотица вождю.
Тот присмотрелся, вначале тревожно, и я успела вновь
испугаться и горько обидеться на немилостивую судьбу —
но продублённое ветром лицо варяга смягчилось вдруг
почти до улыбки:—	Если я не совсем ещё разучился узнавать корабли,
это Вольгаст.У берега вправду виднелась какая-то чёрточка. Вождь
покосился на новогородскую лодью, из-за которой мы не
могли идти так быстро, как ему бы хотелось. Вольгаст,
подумала я. Я-то ещё зимой готова была хоть Белёне,
хоть дядьке прыгнуть на шею. А наше печище было —
рукой подать. И родня жила себе поживала, никто не жёг
избы, не резал старых и малых!Славомир, Вольгаст и Велета вместе стояли на берегу
и махали руками, Велета — посередине. Вот они, братья,
подумала я завистливо. Братья-воины, хоть за море с
ними, от них любая порча отскочит, как от щитов... Свет¬
ловолосый Вольгаст обнимал Велету, он издали был чем-
то похож на сгинувшего Яруна, однако потом, когда сбро¬
сили парус и под килем скрипнул песок, я разглядела на
его лице жестокие шрамы, и сходство исчезло. Воевода
перескочил через борт и взбежал к ним наверх, не дожи¬
даясь, пока сбросят мостки, и я вздохнула. Мне бежать
было не к кому. Даже Хаген, мой славный наставник,
смеялся чему-то с молодыми гостями. Я скользнула тос¬
кливым взглядом по берегу. В сторонке стояла Голуба и
смотрела, не отрываясь, на воеводу. Не пыталась сказать
ему что-нибудь или подойти, просто смотрела. Всю зиму
отец-старейшина сажал её на беседах подле варяга. Хотел
опутать вождя красавицей дочкой. Сказывали — грозился
уши надрать, если задумает другим улыбаться.Нынче не было нужды бранить своевольную, подтал¬199
кивать упрямую к жениху. Сама прижалась бы шёлковы¬
ми устами к устам, и не потому, что батюшка приказал...
Бедная девка! Столь тяжко, когда желанный проходит
мимо, еле кивнув.Я одолела качавшиеся мостки, села наземь и долго не
хотела вставать.Новогородцы вытащили корабль и собрались кучкой,
пасмурные и оружные. Плотица подошёл к ним, скрипя
деревяшкой:—	Что встали? Готовьте товары, торг будет.Они только переглянулись и не поверили. Неужто за¬
тем тащили их через море, чтобы дать торговать и отпу¬
стить, не ограбив? Но быстроногие отроки уже снесли
Третьяку весть, и старейшина с сыновьями вышел на
берег. В этих местах никогда раньше не было торга. Но
вот женщины увидали тугие мешки с зерном и яркие
паволоки, а новогородцы — чёрных лисиц, и дело сразу
пошло.У Оладьи было на корабле деревянное изваяние Воло¬
са, помощника на торгу. Новогородец извлек кленового
Бога, утвердил в низине за холмом, подальше от крепо¬
сти, чтобы не гневать Перуна и воеводу, стал потчевать
старого Змея сырым мясом, печёным хлебом и луком...Славный торг получился! Ни разу ещё я не видела
одновременно столько богатств. Ну, может, разве весной,
когда грузили корабль с данью для князя.Кормщик же новогородский оказался молодым пар¬
нем, белёсым и на вид вялым. Звали его Вихорко. Пло¬
тица разговаривал с ним, даже ходил посмотреть, как у
них уряжен корабль. А я только гадала, достанутся ли мне
хоть вышитые сапожки, когда купцы поклонятся подарка¬
ми воеводе и нам, кметям.У воинов не было принято хвастаться пустячными
ранами вроде моей — но что делать, раз воевода понево-
лил купцов как раз из-за неё? Робкая Велета заахала, и я
знай следила, чтобы она не прижала руки к лицу, как
бывает с испуганными. Ещё не хватало, чтобы дитя ро¬
дилось с красным пятном на лбу. Славомир велел под¬
нять рукав, посмотрел и сказал почти зло:—	Моя станешь — запру!..К тому времени меня начало уже лихорадить, не то,
пожалуй, спросила бы — отколь взял, что стану твоя? А200
может, и не спросила бы. Хоть какова, а забота, что
обижать.—	Первая рана — всегда самая больная, — сказал Ха¬
ген. — Теперь не будешь бояться.Я задумалась над его словами и решила, что он был
прав.Вечером собрали пир, но мне не пришлось сидеть за
столом под любопытными взглядами Вольгаста и нового-
родцев. Меня снова заперли в клеть, знакомую со времени
Посвящения, и я голодная ходила из угла в угол, баюкая
руку, потом легла, кутаясь в одеяло.Наши пращуры крепче нас помнили заветы прежних
времён, лучше нас знали, что можно, чего нельзя смерт¬
ному человеку. Сто лет назад не я одна — все, ходившие
в море, сидели бы взаперти. Ведь ещё жили старцы,
которые ни за что не сели бы есть из одной мисы с
охотником, вернувшимся после ночёвки в лесу. Пусть
сперва подтвердит, что он вправду тот, за кого себя вы¬
дает, не дух леший, похитивший человеческое обличье.
Пусть сперва посидит один и подальше от общего очага —
подойдёт к нему, если за эти дни ни с кем не будет беды...
А если не просто бродил в лесных закоулках, если срубил
великое дерево или убил опасного зверя!.. Недогляди — и
случится, как с пращуром, обидевшим Злую Берёзу!Сто лет назад никто не выбежал бы встречать поход-
ников за ворота, никто не посмел бы даже заговорить,
пока мы не очистимся, не станем опять людьми среди
людей... Ныне мир изменился, и, знать, не в лучшую
сторону. Теперь, если не было боя, очищение относилось
только к вождю. И ко мне. Потому что я была девка, и
моя кровь пролилась.Кровь священна. Кровь женщины — трижды священна,
в ней пребывает душа, из неё сплачивается младенец.
Оттого-то охотится и воюет мужчина, а женщина должна
сохранять и беречь кровь, а если это не удается, она
делается опасна для себя и для других. Вот и подле меня
истончилась грань между мирами, клубился невидимый
водоворот — не подходи близко, затянет!Сто лет назад меня, пожалуй, вовсе высадили бы с
корабля в лодку. Да. А теперь вот и Славомир сам про¬
водил в клеть и до вечера сидел у двери, веселил запертую
разговором... Не тот страх стал в людях. К худу или к
добру?201
Станет рожать Велета и тоже прольёт кровь. Мы све¬
дём её в баню, где нет чтимого очага. Раньше, если верить
старухам, в лес уходили, никго и не помогал...Я вздохнула. Велета мне говорила: жена Вольгаста бы¬
ла в тягости, когда напали датчане. Теперь его тоже на¬
зывали вождём, и в дружинной избе над озером Весь
стыло его одинокое сиротское ложе...Я вдруг вспомнила о древнем Вожде, про которого
рассказывал Хаген. Того, что совершил этот Вождь, с
избытком хватило для славы, не зря вспоминали о нём
почти девять столетий. А вот для жизни?.. Он не успел
обнять женщину и не оставил детей. Успел только уме¬
реть за своих людей, умереть жестоко и страшно, когда
его прибивали гвоздями к белому победному древу... Был
он счастлив хоть день, пока ходил по земле? С кем его
разлучили?...Тонкая щель под дверью, дававшая немного тусклого
света, медленно меркла: близилась ночь. Никго не искал
поссорить Велету и моего побратима. Сами не сохранили,
не сберегли... Холодный сквозняк, пробравшийся с моря,
коснулся моих ног, я вздрогнула, запахивая одеяло. И
кто-то другой, безжалостный и беспощадный, вдруг воп¬
росил: а ну как я сама однажды поссорюсь с Тем, кого я
всегда жду? Если обидит меня? Тоже лишку разойдётся
на весёлом пиру? Или я чем провинюсь? Да просто —
под горячую руку? Как стану потом смотреть в глаза
ему — и вспоминать их враждебными, слепыми и мут¬
ными от неприязни ко мне?...Не бьггь тому никогда, вскричала во мне душа. Никог¬
да!.. Тот, кого я всегда жду, он был... что каменная скала,
при которой надёжно расти клонящемуся вьюнку. Твёр¬
дый камень, тёплый от солнца. И не бывает такого, чтобы
скала отворачивалась, стряхивая чьи-то слабые корни. Ес¬
ли рушится, значит, рушится мир. Весь мир маленького
вьюнка...Ну а что, если всё-таки, не отставал тот другой, разум¬
ный и трезвый, привыкший холодно наблюдать со сторо¬
ны и тогда, когда мне блазнилось — падает небо. А что,
если всё-таки?..Тогда я виновато припомнила страшный заметённый
двор, который я никак не могла пересечь во сне... Нет. Это
был неправильный сон. Такие сны подсылает злая Мора¬
на, и они по-гадючьи жалят в самое сердце. Всё было не
так. Я никуда не уходила, чтобы потом бежать, надсажи¬
ваясь, назад. Я обняла ладонями его лицо, и он не оттол¬202
кнул моих рук, потому что иначе... потому что иначе он
не был бы Тем, кого я всегда жду. И ещё потому, что в
зрачках у него опять отражалась метельная ночь и Злая
Берёза с окровавленным, обледенелым стволом... И я
крепко прижала к своей груди его голову и не отпускала,
пока не растаяло страшное наваждение и вокруг снова
было только ликующее весеннее солнце...А кто-то другой плакал, зная: это сбылось лишь во сне.
Наяву он был один. Без меня. Он так и остался навеки в
зимней ночи, и мне никогда не поспеть к нему, не об¬
нять, не спасти...Смейтесь, если смешно!.. Мне вдруг помстилось —
кто-то стоял по ту сторону двери, совсем рядом, ждущий
меня, живой... Я вскочила, сбрасывая одеяло, босиком,
бесшумно перебежала по полу... Нет, конечно, там никого
не было, но странное чувство не покидало, и тогда я
распласталась по дверным доскам, раскинула руки, всем
существом устремляясь к тому, кого не было там, снару¬
жи, а может, совсем не было на земле, я слышала его
дыхание и ощущала тепло, близкое тепло любимого тела...И слёзы, катившиеся, катившиеся по щекам...7Срок моего заточения минул как раз в день, когда
Вольгасту пришла пора уезжать. Мстивой Ломаный отпу¬
стил с ним новогородцев, кончавших прибыльный торг.
Новогородцы добыли здесь всё, что думали взять у коре-
лов. И до устья Мутной отсюда было в два раза ближе,
чем от того острова, где мы повстречались. Воевода шу¬
тил с ними, звал ещё приезжать. Гости кланялись и
обещали. Не то впрямь полюбилось, не то боялись ему
возразить. Только Оладья смотрел в спину варягу, и глаза
бьищ как два ножа. Не могу лучше сказать и не ведаю,
почему кривые ножи.Оладья носил воинский пояс. Он высоко сидел в грид¬
нице у князя Вадима. Была у него славная мужская стать
и тёмные кудри, уже отороченные серебром, — влюбчи¬
вым девкам на заглядение. Оладья посматривал на меня.
Сперва с простым любопытством, ведь не во всякой дру¬
жине девки хоробрствуют. Потом, улыбаясь, начал по щи-203
пывать густые усы. Он думал, я не следила, как он смот¬
рел в спину вождю. И он тоже не походил на Того, кого
я всегда жду. Добрые Боги, ваявшие его лицо, многовато
оставили для подбородка и скул и чуть-чуть поскупились,
делая лоб. Всегда кажется, что человек с подобным лицом
мужествен, но не слишком умён.К моему удивлению, Нежата почти всё время ходил
вместе с Оладьей. Потом мне объяснили: в Новом Граде
чуть не половина насельников были прежние ладожане,
изошедшие вместе с князем Вадимом. Оладья когда-то
знал отца Нежаты, славного кметя, был ему другом. Те¬
перь вот звал сына в гости. Сперва Нежата косился на
воеводу, когда же купцы засобирались — ударил челом.
Вправду, что ли, надумал с ними поехать. Варягу, по-мо¬
ему, не по душе пришлась эта затея, но перечить парню
не стал, передёрнул плечами:—	Езжай...И скрылись пёстрые паруса, и скоро мы бросили тол¬
ковать о них вечерами. Только Велета знай рассказывала
мне про Вольгаста. Что значит брат!Лёгкие раны срастаются быстрей и надёжней, если их
не разнеживают в повязках, если трудят хоть понемногу,
как только перестаёт точиться руда. Мне ещё больно было
сгибать левую руку, когда я придумала навестить лесное
озеро и корягу-страшилюце, поплавать без посторонних
глаз в чистой чёрной воде.Я медленно шла через лес, тем же самым лазом-тро¬
пинкой, которым весной возвращалась после памятного
поединка. В тот день лес распевал радостно и многошум¬
но, омытый тёплой грозой. Теперь в небесах висела серая
мгла, и было тихо. Я шла и думала о Том, кого я всегда
жду. Последнее время я стала реже думать о нём. Или так
мне казалось. Должно быть, я огрубела, вконец обмозоли-
ла не только руки — самую душу. Куда подевались неж¬
ные крылья, нёсшие меня, как в басни, встречь ему через
жемчужное море? Жёсткими стали их перья и с хищным
свистом резали воздух. Скоро, глядишь, ороговею, зарасту
чешуёй, совсем змеищей стану...Я не была здесь, у озера, со времени Посвящения.
Страшная коряга всё так же протягивала сожжённые пя¬
терни, но незабудки вокруг отцвели, готовились уронить
семена. Отцвела и маленькая черёмуха, стоявшая через204
прогалину, как раз напротив коряги. Я сложила одёжки
на шёлковую мураву и вдруг подумала: а не к ней ли, к
черёмухе, так тянулось моё корявое чудище, тянулось и
не могло перебраться через полянку, прижаться насквозь
обугленными костями к тоненькому стволу в тёплой се¬
рой коре?.. И всего-то девять шагов, не больше, их разде¬
ляло...Камыши обступали озеро шуршащей стеной, стрекозы
так и носились. Когда-нибудь озеро совсем зарастёт, по¬
кроется зыбучим ковром. Задохнутся донные студенцы,
заведутся слепые чёрные рыбы, а нынешний добрый Во¬
дяной Дед озлится во мраке или сбежит, уступит бывшее
озеро косматому Болотному Чуду. И вместо глаза лесно¬
го, доверчиво устремлённого в небо, станет на этом месте
глаз мёртвый — страшная чаруса...Я плавала между камышовыми островками, где стояли
средь гибких стеблей пятнистые щуки, подстерегающие
добычу. В таких озерках бывает крупная рыба. Как-нибудь
наловлю раков и приду сюда с удочкой. Отыщу под бере¬
гом глубокую яму, раздразню вкусной приманкой чёрно¬
зелёного сома толщиной с потопленное бревно. Поспорю
с ним, кто кого. Велета не привередничала, но рыбу лю¬
била страсть, а прежде всего копчёную, истёкшую жиром
в горячем ольховом дыму...Я никуда не спешила, и рука, сперва болезненная и
чужая, помалу размялась. Надо будет мужественнее дер¬
жаться, когда меня ранят опять. Не так уж мне было
больно, если подумать. Мы с Яруном однажды после
метели нашли в лесу молодого весина, которому прижало
ноги рухнувшим деревом, замёрзли ноги и затвердели,
как две сосульки. Он уже не дышал почти, Молчан уню¬
хал под снегом. Мы испугались тогда, но всё же хватило
рассудка не отогревать у костра — положили на срезанные
еловые лапы, бегом примчали домой. Мудрая мать Яруна
от бабок знала, что делать. Закутала промёрзшие нош
толстыми одеялами, оставила отходить теплом вернув¬
шейся крови...Вот кто тяжких мук натерпелся, куда мне. Зато не
остался хромым, лишь кожа с пальцев сбежала. А осенью
мы гуляли на свадьбе: пошла за охотника пригожая девка...Наплававшись вдосталь, я повернула к знакомой про¬
галине в камышах. Но когда я раздвинула кувшинки и
подняла голову, нащупывая ногой дно, я увидела, что
подле моей одежды сидел на травке Некрас.2Q5
Сидел и смотрел на меня, улыбаясь, и мне не слиш¬
ком понравилось, как он улыбался. Вот протянул руку,
приподнял вышитый край лежавшей рубахи. Начал рас¬
сматривать...Любопытные маленькие колюшки тыкались в мою го¬
лую кожу, сразу взявшуюся пупырышками. Некоторое
время я молча смотрела на Некраса, стоя по шею в воде.
У него были русые волосы, и проглянувшее солнце горело
в них цветом старого золота. Красивый малый и привык
знать свою красоту. Сильный зверь, нечаянно побывав¬
ший в ловушке. И ни благодарности, ни благородства в
тёмной душе. Только желание добычи: понравилось —
схватил, поволок... Как Змей Волос невесту Перуна. И
наплевать, что скажут о нём, он ведь не наш.Мне стало холодно в тёплой воде, я уже прикидывала,
полезет ли он за мною сюда. Наверное, всё-таки нет.
Своей волею он нескоро в воду полезет... А одёжу унесёт,
тогда как?Я даже раскрыла рот молвить — нелепие творишь,
уходи! Не молвила. А то сам не зрит, что нелепие. Такой
не усовестится, проси не проси. Только смекнёт, что я
испугалась.Некрас смотрел на меня, склонив голову набок, и ска¬
лился, забавляясь. Ждал, верно, я буду краснеть и сты¬
диться, посулю выкуп за собственную одежду, захочу при¬
крыть себя водяными листами... Как бы не так. Не видать
ему моего срама, не хвастаться.Я нашарила ногами дно и молча вышла на берег.
После воды тело обычно кажется отяжелевшим, но на сей
раз я не заметила. Надумай Некрас взять меня за колено,
я дралась бы свирепо, рука там, не рука. И насмерть, не
как визжащая девка. Я ладонями обтёрла с себя капли.
Подняла рубаху и продела голову в ворот.—	Кто подарил тебе воинский пояс? —- спросил Не¬
крас, улыбаясь. Я не ответила, и он продолжал: — Чья
ты? Кто обнимает тебя, укладываясь на ложе?Я опять не ответила. Натянула штаны, застегнула на
животе пояс. Меча при мне не было, но в ножнах висел
боевой нож. Пускай теперь тронет меня. Я пошла, не
оглядываясь, назад по тропе. Некрас поднялся и пошёл
следом.—	Я думал сперва, ты Нежаты. Лагодник он, Нежата.Велик ли труд посадить крапивное семя? Я впервыеподумала, а точно ли укачивало Нежату, может, вправду
бездельничал, ленился грести. Нет, это Некрас хотел ра¬206
зозлить меня, пороча товарища, хотел, чтобы я взялась-
таки отвечать. Лентяя воевода одёрнул бы. Между прочим,
поглядела бы я на Некраса, будь здесь воевода.А он продолжал, усмехаясь:—	Славомир, должно быть?Я молчала, не ускоряя шагов, хотя побежать так и
тянуло. Нет, бежать от него что от пса злого, тотчас
укусит. Как обрадовалась бы я теперь Славомиру. Ох и
оттрепал бы Некраса, любо подумать».—	А может, я пригожусь? Ты со мной возилась тогда,
неужто не полюбился?... Как же я, дура-девка, едва не сочла его за Того, кого
я всегда жду. Как гадала, захочет ли улыбнуться!.. Лесную
тропу затуманило перед глазами. Я шла, не оглядываясь.Я ничего не сказала ему даже тогда, когда кончился
лес и стала видна крепость. Нет уж! Я просто не буду
знать его. Как воевода. Уж воевода-то не боялся. Ни
Оладью, глядящего в спину, ни Морского Хозяина, сер¬
дитого за отнятое приношение... ни даже своих запретов,
а хуже этих запретов я выдумать ничего не могла.—	Пойти, что ли, с вами в поход? — сказал вдруг
Некрас. — Умён у вас воевода. Славно с таким!Тем же вечером я увидела его подле Голубы, заглянув¬
шей к нам в Нета-дун. Красавица Третьяковна фыркнула,
когда он к ней подошёл, — кто, мол, ещё таков? Чуть
позже они стояли рядком, Некрас что-то ей говорил и
улыбался, Голуба же отворачивалась, но больше для виду
и, как мне показалось, всё краем глаза высматривала —
видит ли вождь. Решила, наверное, подразнить: не полю¬
бил, может, хоть приревнует...8Скоро Голуба и девки наново вздумали затеять танок.
Прежде, дома, я часто ходила покрасоваться, бывало —
вела. Наш род уважали, да и сама я, дочь старшая, сла¬
вилась не последней... Ныне — куда податься кметю с
косой? К девкам пойти, ревновать вышитые порты? По¬
гонят, станут щипать. Не драться же. А меж своими,
дружинными, встать — опять сраму не оберёшься, когда
начнут шутки шутить, избирать ласковых любушек... Со¬
всем нейти? Скучно. Да и Велета будет вздыхать, решит —
всё из-за неё.20?
Я устроилась подле мужей, но не совсем с ними, чуть
в стороне. И видеть не видела, если косились. Я решила,
что нипочём не позволю испортить себе праздника, не
замечу смешков и подначек, ведь если не оборачиваться,
всегда отстают, не раньше, так позже.Нарядные славницы ходили туда-сюда в редколесье,
друг за другом змеёй под медленную протяжную песню,
важные, чинные, лишь щёки жарко горели. Не поднимали
опущенных глаз и в стороны не моргали, а слова в
таношной песне были чуть-чуть иные, не те, что знали у
нас. Старые люди присматривали, согласно кивая, и сре¬
ди них старейшина с воеводой. Вела же танок, конечно,
Голуба, и её голос было слыхать среди всех остальных.
Пёстрая змея послушно вилась следом за нею хитрым
узором, кругами и петлями меж дерев, и хоть бы раз
свернула противосолонь. Я понимала толк и могла оце¬
нить искусство Голубы. А плелось это кружево не лагоды
ради, не на веселие парням-зубоскалам, покамест держав¬
шимся скромно поодаль. Не для них красные девки хо¬
дили долгую песню — на погляд троим могучим Сваро-
жичам: Солнцу-Даждьбогу, Огню и самому Перуну, хозя¬
ину свирепой грозы. Когда-то в старину, очень давно,
когда мать нынешних Богов была моложе, на земле тоже
верховодили женщины, почти так, как теперь в весских
домах. Вот отчего память рода чаще хранят всё же стару¬
хи, вот отчего, если просят мира и урожая, женская пля¬
ска куда получше мужской...Людской праздник начнётся чуть погодя. Станут пля¬
сать уже все вместе, девки и парни. Выберут, кому мил,об	руку разойдутся по лесу... Молодая любовь Богам от
века по нраву.Чужие ребята съезжались на кожаных лодках, пешком
приходили за три дня пути. Случалось, спорили с наши¬
ми и друг с дружкой, даже сшибались, не умея смирить
молодой ярости, так легко пенящей кровь. Правду ска¬
зать, нечасто сшибались. Нынче, однако, досталось уже
разнимать Некраса с юным корелом, приехавшим на
длинноногом лосе. Кто из них начал, я сама не видала.
Блуд потом говорил, что вроде корел, сказавший — спер¬
ва обсохни как следует, потом на девок будешь глядеть...
Наши воины метали друг другу худшие речи, сравнивая
мужей. Любой, даже я, сумел бы отделаться шуткой, убе¬
регая гневную силу для более достойного дела. Те, кого я
звала побратимами, ведали, что впереди жизнь, не один
сегодняшний день. А вот Некрас ответил мгновенным и208
жестоким ударом, сбил парня с ног. Это уже я сама
видела и поняла: он не врал, называя себя воином. Он
умел драться. Ахнули девки — иные от страху, иные и от
восторга! Кмети немедленно разлучили задир, принялись
вполголоса вразумлять. Белоголовый корел рвался из рук
и рычал, как пёс на цепи, захлебываясь болью и неотом¬
щённой обидой. Некрас лишь смотрел на соперника вол¬
чьими шальными глазами и приглашающе улыбался,
пропуская мимо ушей, что ему говорили. Тем дело и
кончилось.Вождь Мстивой сидел у толстой сосны, по-галатски
поджав с крещённые ноги. Голуба всё поворачивала по¬
слушный танок туда-сюда, стараясь пройти поближе к
нему. В конце концов это заметили уже все, кроме самого
воеводы, а у Голубы слёзы начали вскипать на глазах.
Злое дело любовь!Когда распалась девичья пляска, к едва не плакавшей
Третьяковне вразвалочку, уверенно подошёл Некрас. На¬
клонился с улыбкой, что-то сказал. Голуба вскинула глаза
с горестным недоумением. Потом оглянулась ещё раз —
и решилась, позволила взять себя за руку. Некрас умело
помчал её под свист дудок и пение пузатых гудков, и уже
вместе они столько раз прошли мимо вождя, и Голуба
смеялась так звонко и весело, что я смекнула: всё это
тоже предназначалось ему. Скоро ли наконец смилуется и
прикрикнет, велит смирно сидеть рядом с собой, пообе¬
щает уши надрать за Некраса или за кого там ещё?.. И
если бы какая не в меру смелая девка вдруг подошла к
воеводе, я мыслю, Голуба тотчас бы вцепилась в русые
кудри, ринула не хуже, чем Некрас корела...Вот снова остановились поблизости, и Некрас неожи¬
данно обратился к варягу:—	Взял бы ты, что ли, меня в поход, воевода. Скучно
тут, на берегу.Упыхавшаяся Голуба не доставала ему до плеча — кло¬
нила голову красавцу парню на грудь. И только глаза её
выдавали, да и в тех горя было едва вполовину. Утешил
Некрас. Я вспомнила чёрное озеро и покривилась.—	Тебя? — сказал воевода медленно. — Ты не мой
человек...Весёлый Некрас и не подумал смутиться:—	Я служил вождям, которые мне нравились... а ты
мне по нраву, Мстивой Ломаный.Вождь спокойно ответил:209
—	Зато ты мне не очень.Он так и не посмотрел на Голубу.Ночью мы с Блудом стерегли стражу — ходили вдвоём
туда-сюда по забралу, зорко блюли доверенную нам кре¬
пость. Я очень любила сторожить по ночам. Наверное,
из-за покоя, что смотрел наземь с небес и проливался в
меня, беседуя о сокровенном. Горели бесчисленные огни,
опрокинутые в тёмно-синюю бездну, и в каждом жила
душа, отгулявшая свой век на земле. Что таилось меж
ними, в бесплотной таинственной темноте? Тоже души,
наверное, только такие, о которых никто больше не по¬
мнил. Когда-то у нас верили, что мёртвые без живых
слабеют и в конце концов опять умирают, уходят в иной
мир дальше прежнего. Небо медленно поворачивалось, в
лесу кричал филин, потом провыл волк, отозвалась вол¬
чица, щенки подхватили. Я улыбалась и думала о Том,
кого я всегда жду, и мне никто не мешал.Воевода проснулся, как обычно, раньше других, ещё до
зари. Чермная рубаха мрела в синем утреннем свете. Он
вывел из конюшни Мараха и отправился за ворота. Бе¬
лый пар летел из ноздрей жеребца. Марах фыркал и
встряхивался, извивал атласную шею, брал седока за ко¬
лено. Мы провожали их взглядами, покуда не скрылись.
Из-под деревьев, суля пригожий денёк, тянулись седые
пряди тумана — солнце ещё не думало восходить, но в
воздухе разливалось смутное предчувствие света, и туман
едва заметно мерцал, вползая наверх по шершавым влаж¬
ным стволам. Вот в такое время и совершаются на земле
чудеса.Мы не торопясь обошли забрало ещё несколько раз,
нам было тепло в овчинных, туго перепоясанных безру¬
кавках. Звёзды меркли, зато далёкие облака проступали у
края небес, пепельно-бледные, ненастоящие.Блуд толкнул меня локтём. Вождь ехал опушкой леса
назад; долгогривый Марах плыл серебряным лебедем,
раздвигая густое белое молоко. Не было слышно ни то¬
пота, ни звяканья сбруи; на миг показалось — всадник и
конь примерещились нам в прозрачных нитях тумана и
вот-вот готовы были растаять, пропасть, унестись двумя
жемчужными облачками вместе с зарёй... Хоть верьте,
хоть нет! Мне причудилась белая тень впереди вождя на
седле. Уж не та ли теш», что выходила из поминального
пламени под морозной зимней луной?..210
Неясный крик спугнул волшебство. Вершник услышал
крик чуть раньше нас и осадил жеребца, и земля брыз¬
нула из-под сильных копыт. Прямо к варягу бежала из
лесу девушка, бежала, кажется, из последней м о гуты, от¬
чаянно взмахивая руками. Марах прижал уши, но вождь
толкнул его пятками, поворачивая навстречу. Девушка
упала, не добежав, и тут только по платью, по встрёпан¬
ным золотым волосам я признала Голубу. Мы с Блудом
переглянулись. Мой побратим тоже ходил вчера взглянуть
на танок. Кот-котище тут был и мёд пил, а и стола не
закрыл...Вождь спрыгнул с седла, подошёл к ней. Голуба с
плачем приподнялась, хватаясь за его сапоги. Ой, девка!
Надумала подразнить, а теперь к нему же за помощью
притекла? Что сотворит жестокий варяг? Сам прибьёт? К
батюшке строгому за ухо отведёт?..Он наклонился, поставил её на ноги и обнял. Начал
гладить мокрую голову, хлипко дрожавшие плечи... Бед¬
ная Голуба доверчиво жалась к нему — дитё неразумное,
горько обиженное...Вот он поднял её на косившегося Мараха. И по-преж¬
нему неторопливо, но и не прячась, поехал мимо крепо¬
сти, через горушку к деревне. Голуба затихла возле него,
под плащом... Прижалась щекой к широкой груди, к про¬
ношенной красно-бурой рубахе, увидела близко ту по¬
линялую вышивку, что так манила её зимою на посидел¬
ках...Да. Я редко сразу смекала, что было у него на уме. В
этот раз догадалась. Только на его месте я девку всё же
бы отстегала. Крапивушкой по нежному заду. Чтоб три
дня сидеть не могла!Позже нам передали, как он подъехал ко двору Треть¬
яка. Невозмутимо поздоровался с хозяином и хозяйкой.
Спешился и бережно спустил наземь Голубу, зацелован¬
ную до синяков... И без лишних слов разомкнул дорогой
серебряный обруч, подарок гостей новогородских. Надел
его Голубе на левую руку, на порванный, измаранный
травяной зелью рукав... соседушки востроглазые всё как
есть рал глядели. Девка, видно, успела к тому' времени
согреться подле него и малость оправиться — прошла-та-
ки в избу мимо матери и отца, не подломившись в
коленках... Через несколько дней будет вновь смеяться с21!
подружками и, по-моему, сама поверит, что обнимал её в
самом деле варяг. Серебряное запястье было ей в два раза
велико. Она привязывала его верёвочкой, чтобы не поте¬
рять.Всё то утро вождь просидел на крыльце дружинной
избы. Он любил там сидеть, приглядывая за возившими¬
ся парнями. Малыши-детские, как обычно, тотчас его
облепили. Самые маленькие принялись теребить старую
Арву, вышедшую погреться на солнышке у хозяйских
колен. Двое пробовали бороться, а один притащил ножи¬
чек и обрубок липовой деревяшки: хотел вырезать лошад¬
ку, что-то не получалось. Всё как всегда, но Мсгивой
поглядывал на ворота.Некрас явился к полудню, ко времени, когда затева¬
лась еда. Верно, сладко спалось ему в лесу на мягкой
траве... Воевода отдал ножик и чурочку, отряхнул стружки
с колен.—	Некрас, — сказал он, не поднимаясь. Тот оглянулся,
сильный зверь, наигравшийся и хорошо отдохнувший, и
я внятно представила, как плакала и вырывалась Голуба,
когда стало ясно, что поцелуями от него не отделаешься,
и ещё я подумала, как хорошо, что тогда, по шею в воде,
я сумела не испугаться, не начала умолять...—	Поди сюда, — сказал воевода. Негромко сказал, во
кмети замолкли. Некрас не двинулся с места:—	Я не твой человек, чтобы бежать, когда ты зовёшь!Варяг медленно поднялся, и мне за ворот поползлимуравьи, и опять захотелось как следует спрятаться, а там
уж сообразить, виновна я чем-нибудь или не виновна
перед вождём...—	Ты не мой человек. Но ты стал обижать тех, кого я
защищаю.—	А-а, — сразу понял Некрас и заулыбался: — Неужто
обиделась?..Вождь смерил его взглядом, невозмутимый, но скулы
на худом лице означились резче.—	Я обиделся, Некрас, и с тебя хватит.Вот когда снова блеснули в глазах у Некраса волчьи
жёлтые огоньки!—	Эта девка стоит, чтобы из-за неё спорить, — выго¬
ворил он сквозь зубы и пошёл прямо вперёд, чуть при¬
гнувшись и не глядя по сторонам, смелый всё-таки, один
против всех. Кмети двинулись — варяг молча вскинул212
руку, они отступили. Арва стряхнула испуганных малы¬
шей, вцепившихся в длинную шерсть. Поднялась на кри¬
вые старые ноги и зарычала. Славомир сомкнул руки у
поясницы. Некрас по-лесному мягко шёл, почти крался
вперёд.Вряд ли думал вождь затевать поединок прямо теперь,
но Некрас об него расшибся, как прибой о скалу. Метнув¬
шаяся рука обмякла на полдороге, столкнувшись с его
рукой, нож отлетел, ярко блестя. Воевода лишь защищал¬
ся, но как защищался! Год назад я не успела бы даже
понять, что совершилось. Некрас зарычал от боли и уни¬
жения и снова прыгнул вперёд, и тогда-то Мстивой при¬
ласкал его уже как следует. Без особых затей, одним
коротким ударом. Блуд склонился над бездыханным Не-
красом, выслушивая, бьётся ли сердце.Туг из дверей дружинного дома изникла заспанная
Велета. Ночью ей было не по себе одной без меня, лишь
под утро крепко забылась и теперь тёрла глаза, медленно
просыпаясь:—	Ой, что там у вас?..Тяжкое чрево топырило просторную вышитую рубаху.—	Ничего, — сказал воевода.БАСНЬ ШЕСТАЯМСТЯЩИЙ воин
1Я сидела под мачтой и молча смотрела в непогожее
серое небо. Корабль шёл к югу на вёслах, неторопливо
качаясь. Ребятам-гребцам было не скучно, они пели в
сорок молодых голосов и разом откидывались на гладких
скамьях. Славное дело песня, особенно если укачивает. Я
не подпевала парням, ведь я не гребла. Очень может быть,
скоро мне сделается не до гордости. Но ещё немножко я
вытерплю.Время от времени я закрывала глаза, чтобы не смот¬
реть на влажную палубу, кренившееся холодное небо и
беспорядочные, беспокойные, что-то затевавшие волны...
Я надеялась уснуть, но тут, пожалуй, уснёшь. Помимо
собственной воли я начинала прислушиваться к себе и к
противному шевелению в животе, так что делалось ещё
хуже. Не настолько, чтобы лежать уж вовсе пластом и213
умолять чуть не о смерти — а сказывали мне, бывало и
так, особенно, если сутки за сутками, — но достаточно,
чтобы жалеть себя не по-воински, самой это чувствовать
и мало не плакать от злости и бессильной обиды... И
думать: хорошее ли ждало впереди, если опять всё так
начиналось?Перед отплытием, как повелось, воины рассказывали
друг другу, кто что натворил в последние дни. И на
случай битвы червили кровью щиты.Кровь, исторгнутая насильно, уносит жизнь человека.
Но когда он дает её сам, по собственной воле — она
обретает дивную силу. Она лечит любые болезни, даёт
верный удар стрелам и копьям, делает неуязвимыми щиты.Я сама смастерила свой щит. Своими руками замачи¬
вала толстенную кожу, снятую с плеч зарезанного быка,
сама погружала её в расплавленный воск, чтобы не боя¬
лась воды, сама прибивала к прочной деревянной основе.
Такой щит не больно разрубишь, но настоящей прочно¬
сти не достигнуть одним ремеслом.Я рада была бы как следует укрепить свой щит, пока
он оставался гладким и чистым, пока не пришлось дове¬
рять ему, неосвящённому, жизнь... но не осмаливалась.
Моя женская кровь не годилась для доброго дела. Тут не
кликнуть бы лишней беды всем побратимам и себе заод¬
но!.. И тем не менее в утро отплытия я нашла свой щит
липким и бурым от щедро политой крови. Кто сотворил?..
Я кинулась с благодарностями к Блуду, но Блуд отказался
и ещё пожалел, что не сам позаботился.—	Ведь я тебе брат, — укорил себя. Й добавил не без
лукавства: — Стало быть, здесь есть кто-то, кому ты до¬
роже сестры!Тогда я подумала про Славомира. Собралась как сле¬
дует с духом и подошла. Молодой варяг с одного слова
уразумел всё — и так огрызнулся, что я немедленно по¬
няла: он. Больше некому. Я стала потихоньку разгляды¬
вать, не найдётся ли у него где-нибудь на руке недавней
отметины, но руки и так были все в шрамах, поди раз¬
гляди.В этот раз Славомир шёл среди нас на корабле. Гово¬
рила я или нет? Несколькими днями раньше Плотица,
распрыгавшись с молодыми, — всё объяснял нгукам, как
уходить от ударов, стремительно выгибаясь взад и впе¬
рёд, — изломился в поясе, очередной раз наклонясь... да
и застыл так, держась за крестец и люто ругаясь.—	А всё из-за ноги!.. — сказал он, наконец отдышав¬214
шись и утирая лицо. — Была бы вторая деревянная, пле¬
вал бы я на мокрые сапоги!Нелегко было пронять седоголового храбреца, он кре¬
пился до вечера, даже сидел за столом и шутил сам над
собой, но усы вздрагивали от боли. И если по совести,
наш отчаянный кормщик теперь мог как следует только
стоять либо лежать на животе, а пуще всего, как сам
признавался, хотел примоститься на четвереньках, одна
беда — засмеют!.. Вождь приказал отрокам истопить ба¬
ню, наловить злых лесных пчёл и найти два-три мура¬
вейника, вкопать рядом с ними высокие, узенькие гор¬
шочки. Плотица бестрепетно подставлял крестец под жгу¬
чие жала и клялся серебряными ключами Ярилы, что уж
теперь-то не даст ни одной девке проходу, если только она
не будет горбата. Он очень не хотел уступать скаредной
хворобе и вместо меховой постели ночь за ночью ложился
в колючую ржаную солому, но было понятно: на сей раз
Плотице в море не плавать. Тут и уговорил Славомир
брата, убедил взять с собою, напомнил прежние времена,
когда они ходили на одной лодье... Плотица, сказал, при¬
смотрит на берегу лучше не надо. Воевода уступил не
сразу. Но потом всё-таки кивнул головой, и Славомир на
радостях огрел меня по спине:—	Я позабочусь, чтобы шальные стрелы здесь ни в
кого больше не попадали...А когда собрались уже втаскивать еловые сходни, при¬
шёл на берег Некрас. По-моему, он ещё боялся дышать
в полную грудь, однакоже было заметно, что страшный
кулак воеводы его нисколько не укротил. Он только стал
очень пристально наблюдать за варягом, прямо глаз не
сводил. Помню, я даже сперва испугалась: примеривает¬
ся!.. выжидает, нож вострит!.. Мне, ничтожной, смешно
было переживать о таком человеке, как воевода. Он бы
меня по уши в землю вогнал, если бы дознался. Я по
привычке отправилась за советом к старому саксу. Хаген
выслушал меня, гладя длинную бороду...—	Э, дитятко, — сказал он наконец. — Ты приглядись
хорошенько. Ему нравится Бренн.На моей памяти Хаген ни разу ещё не ошибся, оце¬
нивая человека. Так было с Блудом, так вышло и нынче.
Некрас поставил ногу на сходню:—	Мстивой, сын Стойгнева из Неты... Возьми меня с
собой в поход, я тебе пригожусь. Я умею сражаться.215
Тогда я попробовала внять совету наставника и при¬
смотрелась внимательнее, и мне действительно показа¬
лось, что Хаген был прав: он очень хотел к нам и боялся,
вдруг не возьмут, но, гордый, прятал это старательно.
Вождь поглядел на него, как глядел до сих пор лишь на
меня — безо всякого выражения:—	А я думал, ты только с девками в тёмном лесу
умеешь сражаться.—	Да и не с любыми, — засмеялся подле него Славо¬
мир. Это он говорил обо мне. Он не знал, что у нас с
Некрасом лишь мало не дошло до кулаков, и ведь именно
о Славомире я тогда думала, желая увидеть его рядом с
собой, заступу, заслон против троих подобных Некрасов...
Я покосилась: брату вождя было весело и не терпелось
увидеть, как расходится след за острой кормой корабля.
Обычно он возглавлял воинов на другом корабле. Стал бы
он напрашиваться с воеводой, если бы меня не было
здесь?У Некраса вздулась на лбу толстая жила.—	Ты всегда можешь проверить, умею ли я держать в
руках меч...—	А почему не проверить, — ответил варяг. — Погоди
немного, вернусь... — Я различила ленивую, насмешли¬
вую угрозу и подумала, что он умел быть остёр на язык
с кем угодно, кроме меня, наши с ним нечастые речи ему
ой тяжко давались. Славомир как будто внял мне и до¬
вершил совсем ядовито: — Если только ты, Некрас,
впрямь дождёшься, не убежишь!Разом смех и вызов на поединок, вызов нешуточный,
и сходни убраны на корабль, и неизвестно, чего хорошего
ждать. Лицо Некраса окаменело от ярости.—	Ты трус. Ты боишься меня.Наверняка он хотел, чтобы оскорбленный варяг тотчас
вымахнул через борт. Расшибившись о воеводу, надеялся
ли одолеть лучшего кметя?.. Славомир лишь усмехнулся:—	Ага, боюсь. Так боюсь, что скоро вырежу твою ли¬
чину из дерева и стану смотреть, чтобы брюхо расслаби¬
ло, когда запрёт.Весь корабль и все провожавшие нас покатились со
смеху, от седых воинов до мальчишек. Велета, стоявшая
близко, прикрыла зардевшееся лицо рукавом. Что сотво¬
рит Некрас? Попробует кинуться? Попробует гордо уйти?
Мгновение он помедлил... и сам засмеялся.Я его, раскрасивого, оттолкнула, вождь его, сильного,
чуть не убил кулаком, Славомир его, гордого, при всех216
осмеял. Вот когда я воистину поняла, что старый сакс не
ошибся, Некрас впрямь ничего так не хотел, как быть с
нами, среди нас. Вот так: сперва сам отказывался, а те¬
перь лез, куда его не пускали.Я всё-таки нашла удобное положение и задремала на
палубных досках, спрятав голову под войлочный плащ, не
пропускавший стылого ветра. Некоторое время я ещё
слышала журчание и тяжёлые шлепки волн, доносимые
до слуха гулким деревом корабля. Потом заснула совсем
и увидела сон. Когда нету доброго покоя в душе, когда
ждёшь чего-то тревожного и вдобавок не устал телом,
чтобы как следует провалиться, — бывает, приходят
странные сны.Наверное, поединок, обещанный Славомиром Некрасу,
уже переплёлся во мне с тем, который безжалостный
воевода наверняка мне учинит на первой же стоянке. Или
это мой Бог решил прийти мне на помощь? Близилось
что-то, о чём он уже знал, а я — ещё нет?.. Во сне я
отчаянно, насмерть ратилась с кем-то молчаливым. Вер¬
нее сказать, не на жизнь дралась одна я, он лишь держал
оборону, не позволял коснуться себя и не отвечал, уходил
от ударов и пятился, пятился в непроглядную снежную
темноту, и я наседала что было духу, давясь слезами от
ярости и бессилия, от невозможности заставить его как
следует схватиться со мной и одновременно леденея от
ужаса перед темнотой, в которую сама его загоняла...Это снова был Тот, кого я всегда жду, хотя таким я ни
разу ещё его не видала. Я смутно чувствовала покачива¬
ние корабля и пыталась, цепляясь за ускользающий сон,
увидеть лицо, и, как всегда, не могла — мешал стреми¬
тельный, пламеневший искрами меч, и брезжило что-то
очень знакомое, вот-вот пойму — и тьма поднималась
подобно тяжёлой чёрной позёмке, по щиколотку, по пояс,
скрывая, гася золотое вешнее солнце...—	Дым там на берегу, — сказал надо мной Блуд. Я
вздрогнула, окончательно просыпаясь, и вместе с надеж¬
ным ощущением тепла пришло успокоение. Всё было не
наяву. Пока ещё не наяву. Мало хорошего пообещал мне
мой сон, но теперь я была предупреждена. Значит, можно
будет поспорить, когда ему настанет время сбываться.
Мне не хотелось думать, что так рассуждали все видевшие
вещие сны.217
Между тем с берега в самом деле поднимался дым.
Северный ветер швырял его оземь, стелил по вершинам
леса, но Блуд разглядел. Ему необязательно было грести
лучше других, его рысьи глаза сами по себе недешево
стоили. Он первым заметил, что дым родился не от
лесного пожара: кто-то метал его в небо нарочно затем,
чтобы другие увидели.—	Не нас ли зовут, — проворчал воевода и оглянулся
на брата, сидевшего у руля. Славомир кивнул ему, отдал
команду и переложил руль. Потом посмотрел на меня,
улыбнулся и подмигнул.2Дым прекратился сразу, как только мы повернули к
берегу. Несколько позже из-за мыска явила себя и побе¬
жала встречь нам верткая лодка. Я видела, как бросали ее
неровные волны, встававшие над бортами. Две спины
слаженно разгибались внутри. Ветер срывал белые гребни,
метал дерзким в лицо.—	Куда вылезли! — проворчал Славомир. — Потонуть
захотели!Он умело и плавно подвёл тяжелый корабль, заслоняя
лодку от волн. Длинное весло протянулось к ней, как рука.
Сообразительные молодцы ухватили мокрую лопасть и
скоро уже стояли на палубе — оба весины, с обоих текло,
прилизанные вихры потемнели на удалых головах. Они
были здесь не чужими. Они узнали Мстивоя Ломаного,
разом совлекли шапки и поклонились ему. Вождь обра¬
тился к старшему по-словенски.—	С чем пожаловал, чадо?Молодой весин, волнуясь, растягивал чужие слова:—	Сегодня после рассвета мы видели лодью, шедшую
к полночи... Длинную, вроде твоей, а парус был поло¬
сатый.—	Видишь, брат, какой я удачливый! — крикнул с
кормы Славомир.Вождь промолчал, но взгляд сделался пристальным.
Весин поведал очень подробно, откуда выник корабль, в
какую сторону скрылся и что за значок был поднят на
мачте. Внимательно выслушав, вождь расстегнул блестя¬
щую пряжку и скинул хороший кожаный плащ:—	Держи.218
У охотника засияли глаза: всем подаркам подарок,
плащ с плеч прославленного вождя! Такой плащ заткан
удачей, не надо и серебра. Обрадованный малый не по¬
смел сразу надеть его, свернул бережно, спрятал мокрый
у тела.—	Приезжай в Нета-дун, — сказал воевода. — Возьму
что, поделюсь.Мне показалось, ветер сразу усилился, когда мы повер¬
нули на север. Я понадеялась: а вдруг не догоним чужой
лодьи...Славомир и воевода всё чаще поглядывали на небо. На
горизонте вскидывались высокие волны, несколько раз я
почти принимала их за качающийся корабль, но это
вновь оказывался не корабль, и охота высматривать при¬
тупилась, зато качка наново дала себя знать. Смешон со
стороны человек, которого Морской Хозяин наказывает
без вины. Только самому ему не смешно. Недавно безмя¬
тежно болтавший, вертевший туда-сюда головой, он вдруг
притихает где-нибудь в уголке, мучительно ищет глазами
что ни есть устойчивого вокруг, цепляется за скамью, но
пальцы тряпочные... По счастью, я ничего не ела с утра
и только икала, уткнувшись в палубу носом. Мне было
холодно.Я пыталась отвлечься, думая про свой сон. Неужели он
вправду вещал мне, что Тот, кого я всегда жду, ходил на
чужом корабле? А отколь бы тогда все эти басни про
верного кметя, полюбившего дочь вражеского вождя?..
Неужто будет так и со мной — узнаю его, только когда
начнет оседать на кровавую палубу, срубленный моей
рукой, угадаю любимые очи уже погасающими?..Честное слово, меня вроде даже стало меньше мутить.
Потом под щёку хлынуло, и я приподнялась.Мокрее косматое небо низко падало на море, серые
клочья напитывались тяжкой сумеречной синевой... Ветер
так ударил в лицо, что я зажмурилась и перестала ды¬
шать, Над бортами вставали страшные стены; рушились
острые гребни, разверзались пропасти, и в них валился
корабль. Варяги сидели спокойно, по их мерке это ещё
нельзя было честно назвать непогодой. Парус звенел, рас¬
тянутый вдоль корабля. От брызг его цвет сгустился и
потемнел. Белый Рарог так и светился на нём.Рвануло по дыбившимся волнам трепетное бледно-си-
нее зарево! Глухо зарокотало повыше туч, дождь с шумом
пролетел по воде, с края паруса полилось. Могучий Перун219
вновь крушил жадного Змея, надумавшего запереть небес¬
ные воды. Вечный мститель Перун! Были у него когда-то
чёрные волосы аж с синим проблеском, как сама грозная
туча, ныне стали — чернёное серебро... Для меня он был
с некоторых пор не только хозяин громов, не только
небесный вождь нашей дружины. Всякий раз, когда нале¬
тала гроза, я вновь вспоминала Того, кого я всегда жду,
и как Перун дал нам увидеться, даже коснуться друг друга
тогда в неметоне... Никогда мне этого не позабыть....Но раньше в грозу у меня всегда была хоть твердь
под ногами. А на тверди можно скрыться под ёлкой,
залезть в пазуху выворотня, натянуть сверху плащ, Мол-
чана обнять, растеплить костёр... а не то прибежать в дом,
сверкая мокрыми пятками, — а дома ждут сухие порты и
чашка прямо с печи... До нас ли разыгравшемуся Мор¬
скому Хозяину, как вот взмахнёт нечаянно рукавом... Мне
было тошно и холодно, и ни малейшей надежды, что всё
это когда-нибудь кончится, что я опять окажусь в уютном
тепле, под одеялом, а лучше всего в натопленной бане. Не
ценила тепла, покуда никто не отбирал, знай рвалась, куда
меня не пускали...—	К берегу правишь? — раздался с кормы задиристый
смех Славомира. — Отвык ловить в море датчан, как я
погляжу!У меня крепко срослись от холода позвонки, голова
кроме тела не поворачивалась. Новая мертвенная вспыш¬
ка пронизала облака и озарила воеводу, сменившего брата
возле правила. Он ответил негромко, но всему кораблю
немедленно захотелось узнать, что он ответил, и спустя
малое время из уст в уста передали:—	Я предпочитаю драться выспавшись. И чтобы зад¬
ницы у всех были сухие...—	Датчане, я думаю, тоже теперь скорее всего сушат
задницы у костра, — сказал Славомир.—	Если только это датчане, — проворчал вождь. На¬
висшая скала прятала нас от дождя и стылого ветра, а под
скалой плясало жаркое пламя костров. И уже вился пар
над котлом, и я длинной ложкой размешивала пыхтящую
кашу. Варяги сумели в ночной тьме отыскать прибрежные
острова и пройти узким, усеянным камнями проливом,
миновав свирепые буруны. Им это было не в диковинку,
я же только и думала: вот разобьёмся — и сразу, окосте¬
невшая, потону или всё-таки выплыву?.. Теперь кмети
знай поворачивались перед огнём, иные полураздетые,220
иные и в чём мать родила, огонь освещал боевые рубцы
и замысловатые знамена, наколотые на поджарых телах.
Лоснились лица от жара, сменившего недавний холод, и
я отогрелась уже настолько, чтобы почувствовать кожу,
натуго обтянувшую щёки и лоб: и я такая же красная и
опухшая, как все?.. Подумала один раз и забыла.Я не скупясь заправила варево луком и копчёным
свиным салом, хороший дух летел по ветру на ту сторону
моря. Ребята облизывались, поглядывали на котел:—	Всё пробуешь, мясо вылавливаешь, а нам?—	Зови есть, пока те по запаху не нашли...Я отшучивалась. Мне наконец-то было тепло, и я всех
любила. За кругом жаркого света шумела мокрая тьма,
волны били в каменный берег, ветер свистел в кустах над
нашими головами, но здесь было славно. И если по
совести, не так уже я замерзала на корабле, могла бы ещё
потерпеть. Будет что рассказать пугливой Велете, когда
вернёмся домой!Воевода стоял босой у огня, мокрые сапоги дымились
на воткнутых в землю сучьях. Искры гасли в чермной
рубахе, которую он держал перед собой. Он хмуро смотрел
в крутящееся пламя, синеватое возле углей. Я глянула на
него один раз и сразу припомнила, что где-то здесь,
может, неподалёку, ночевал корабль с полосатым парусом,
похожий на наш. У воеводы висел на груди, на узком
ремешке, маленький потёртый мешочек, наверное, оберег,
и длинные шрамы рассекли почти надвое страшного зве¬
ря, вколотого в жестокое тело. Я зачерпнула каши и
поднесла, как подобало:—	Отведай, вождь.Он попробовал сам и угостил Бога Огня, обогревшего
нас в ночи под скалой. И кивнул, даже не посмотрев на
меня. А что ему на меня смотреть. Голодные кмети весело
загомонили и живо поддели котёл, оттаскивая от костра.
Мы и в походе устраивались вокруг него, как дома в
гриднице, по чину. Дома я сиживала в самом низу стола...
Славомир вытащил за руку, поставил рядом с собой. Не
вырываться же было, когда привлек, обнял за плечи...
Беда с ним! Опричь огня опять стало зябко, а грудь
теплая, широченная... меньшие братья всегда ласковей
старших и средних, их три брата названых, он самый
молодший... Славомир глубоко вздохнул и содрогнулся
всем телом, руха на моём плече стала тяжелой. Воины
уплетали жгучую кашу, им было отнюдь не до нас, они
смеялись над теми, кому сдувало горячий жир с ложки221
на голый живот, на босую ступню. Воевода стоял в шаге
от нас, я почти ждала — сейчас оглянется, выругает». Он
не повернул головы.И подумалось: а с чего взяла, будто сразу узнаю Того,
кого я всегда жду? Собралась сапоги железные стапты¬
вать, а чего для? А если и дело вовсе не в сапогах, не в
дальней дороге? Может, затем и нужны медные короваи,
чтобы изгрызть, привыкая, уговорить себя радоваться
Славомиру... Отыскать в нём — кого ищу... Полюбить...Кмети по очереди опускали ложки в котел, похвалива¬
ли. Потом ложки заскребли по мятому железному дну.
Мне до смерти не хотелось идти обратно под дождь, на
хлещущий ветер... я ухватила котёл и поволокла отмывать,
пока не засох И вывернулась наконец из-под горячей
руки Славомира, и вздохнула легко.Блуд приберёг мне хорошее место под самой скалой,
куда не залетал ветер и сверху не капало, а серый мох
почти высох от пламени. Я влезла под одеяло и сверну¬
лась клубком в надежде снова согреться. Из проруби да
бегом было теплей!.. Волчий мех принял моё остывшее
тело, укрыл и утешил. Скоро я вытянулась во весь рост и
сладко заснула.Я очнулась от прикосновения к колену и поняла, что
снова настало утро и надо бежать на корабль. Жизнь
воинская меня научила сперва вскакивать, просыпаться
уже потом, на бегу... но в тот раз болото мутного сна
облепило меня слишком уж крепко. Или все оттого, что
никто не шевелился кругом, не зевал, натягивая порты...—	Оставь девку, — сказал надо мной голос вождя.Вот только когда я разлепила глаза. Я сразу увиделавоеводу. Он стоял у огня, трескучее пламя ярко его осве¬
щало. Наверное, он ходил проведать корабль — капли
дождя блестели на лице и руках, темнели на просохшей
рубахе. Вокруг спали воины, а подле меня на коленях
стоял Славомир. Это он тронул меня за ногу, его ладонь
и теперь была там же.—	Оставь девку! — повторил вождь и пошёл к нам,
переступая через лежавших.Славомир начал медленно выпрямляться, в глазах, ус¬
тремлённых на брата, ярость застигнутого мешалась чуть
ли не с ненавистью. Он выдохнул с каким-то радостным
изумлением:222
—	Себе сберегаешь?!.Вождь подошёл вплотную и остановился. Он собирался
сторожить ночь и был оружен, длинная Спата оттягивала
ремень. Я-то знала, с какой быстротой она вылетала из
ножен. Ради меня Славомир метнул Блуда в дверь, взяв
за штаны... против нынешнего то была щенячья возня.
Страх, если брат вот так встаёт против брата, грудь в
грудь! И я виной, как всегда!.. Я умерла бы от ужаса, будь
я вполовину уверена, что мне не приснилось.Воевода вздохнул и опустил руку к бедру. Нет, не
ударит, удар готовят не так. Он поднял меч вместе с
ножнами, крестовина качнулась между их лицами. Мсти-
вой тихо проговорил:—	Мою жену нынешнюю ты хорошо знаешь...Они больше на меня не смотрели. У Славомира так
задрожало лицо — был бы иной кто, с думала бы, запла¬
чет. Он поднял руку и взял брата за плечо, и стиснул до
хруста, и что хрустнуло, плечо или рука, я уж не знаю.—	Пойдём, — шепнул воевода, и они ушли, а я оста¬
лась. Это только в басни всё просто — лежала, до света
очей смежить не могла, лоб леденел, щёки горели... или
наоборот. Я — не то, про меня басни не скажут. Я повер¬
нулась к костру озябшей спиной и снова заснула.3К утру погода переменилась. Стрибожьи весёлые внуки
начали рвать облака, и вчерашние померклые чудища
разбегались стаями пушистых клочков, лиловых с исподу
и снежно-румяных вверху, куда падало солнце. Ветер ещё
дул, гневные волны гремели у внешнего берега островов,
но солнечный свет сделал море прозрачным, желтовато¬
зелёным, совсем не таким страшным, как накануне. Крас¬
ный гранит островов умыто блестел, венчанный молодой
зеленью сосёнок и нежной позолотой берёз, ирихорошив¬
шихся к осени... И распахивалась над миром бескрайняя,
праздничная синева...Корабль стоял в стороне от костршц, за хребтом ска¬
листого мыса, вздымавшего из воды длинный зубчатый
гребень. Я осторожно ступала по непросохшим камням,
держа в руках одеяло: надо бы поскользнуться. Я всё
думала, примстилось мне впотьмах или не примстилось.
Славомир поднялся утром нахмуренный, но откуда знать,
из-за чего. А по вождю и подавно ничего нельзя было223
понять. Кмети уже вытирали скамьи и отвязывали
багры — выводить на волю корабль, — когда он спохва¬
тился:—	Нож оставил... — и повернулся ко мне: — Сходи
принеси.Теперь я думаю, что спохватился он уж очень стара¬
тельно, но тогда мне не показалось. Я только и знала, что
он, может, в самый первый раз ко мне обратился — и не
попенял ни за что, даже девкой глупой не обозвал —
попросил!.. Мне бы насторожиться, но где там! На крыль¬
ях слетела по гибким мосткам, спеша услужить. Обежала
гребень скалы, перепрыгнула пятно чёрных углей, недож¬
жённые остатки бревна. Где он мог оставить свой нож?..... Спустя малое время я ползала между камнями на
четвереньках, готовая хоть и руками перебирать затоптан¬
ный мох и прелые листья. Вот сейчас осердившийся
воевода пришлёт вдогон ещё молодца, пошевелить не¬
складёху. И хороша же я буду, никчёмная, коли вернусь
с пустыми руками... Косища цеплялась за всё, волосы
падали на глаза.Тут я вспомнила про своего Бога, лежавшего в трюме
лодьи, среди пожитков в берестяном кузовке. Я припод¬
нялась на колени и молча взмолилась, и он услыхал. Он
всегда слышал меня. Солнце блеснуло на костяной руко¬
яти в расщелине гладкого камня над моей головой.Дотянуться я не смогла, для этого надобно было быть
ростом с самого воеводу. Вот уж нашёл где забыть! Триж¬
ды я прыгала, прежде чем удалось достать нож кончиком
пальца и вытолкнуть из щели. Я влёт схватила его и
кинулась назад на корабль.Мне показалось долго бежать кругом каменного хребта,
я взяла лезвие в зубы и махнула прямо по крутизне. В
трещинах буроватой скалы стояли прозрачные дождевые
лужи, потёками белел птичий помёт, сдобно теплилась в
зелени перезрелая лакомая морошка... в другое время я
непременно цапнула бы хоть ягодку на бегу. Я выскочила
наверх и едва не попятилась.Сходни были убраны. Воины отталкивались шестами,
проводя корабль между камней, другие готовили парус, а
вождь стоял у руля. Да. Побеги я вдоль берега, я успела
бы разве помахать вслед. Мой Бог меня вовремя надо¬
умил...Я задохнулась от ярости и обиды и понеслась напря¬
мик вниз отчаянными скачками, почти не разбирая до¬
роги. Не поскользнусь босиком. Сердце билось о рёбра:224
вон как оно, бросить глупую девку, чтоб с братом больше
не ссорила!.. Ребята увидели и закричали, дружно замаха¬
ли руками, указывая, куда, по их разумению, мне следо¬
вало бежать. Воевода, державший правило, тоже посмот¬
рел на меня и что-то сказал, должно быть, всё-таки велел
придержать корабль у последнего валуна... А может, на¬
против, распорядился быстрей поворачиваться, чтоб не
успела... Ну, я готова была ринуться вплавь. Досягнув
крайнего камня, я не стала ждать сходен или протянутого
весла — с маху перелетела оставшиеся сажени сумасшед¬
шим прыжком из тех, после которых всё тело несколько
дней жалуется... Добрый десяток рук подхватил, не дав
расшибиться, поставил на палубу. Кмети шутили, посме¬
ивались, хлопали по спине, пряча смущение.—	Что ж вы, серые волки, — начала я и не докончила,
смолкла, поняв — сейчас разревусь. Меня била запозда¬
лая дрожь, коленки были чужие. Я переложила нож в
другую руку и отправилась на корму. Воевода смотрел на
меня без всякого выражения, лицо было вырезано из
дерева. Нахохлившийся Славомир сидел подле брата и не
смотрел на меня вовсе. А достоило бы выкинуть этот нож
за борт, и пусть они двое кого хотят, того за ним посы¬
лают. Я молча протянула вождю рукоять. Я не успела
отдышаться, рука ходила ходуном. Варяг взял нож и не
глядя убрал в ножны на поясе, а я пошла на своё место
под мачтой. Корабль выбрался из-за скал, и снова стало
качать. Я два раза чуть не упала, пока дошла.Когда подняли парус, ко мне подсел Блуд.—	Не сердись, — сказал он примирительно. Я потяну¬
ла носом и не ответила. Заговорю — как есть тут же
расплачусь. Побратим заботливо кинул мне на плечи
плащ и дотянулся к уху губами:—	Он сказал, заберём, если вернёмся... А не вернёмся,
не пропадёшь и без нас, матёрый берег тут близко...Мы разглядели их почти сразу, как только выбрались
на простор. Наверное, прав был Славомир — ночью они
тоже отсиживались на островке, сушились возле костров.
Тучи громоздились у полуденного края небес, не спеша
падая за горизонт, взбаламученное море светилось изнут¬
ри, по волнам бродили свинцовые блики. И далеко в этом
светящемся море, на самой грани солнца и тьмы, стоял
уменьшенный расстоянием парус, ярко-красный с белы¬
ми полосами.8 М. Семёном225
—	Догоним? — блестя глазами, спросил мой побра¬
тим. Ему случалось сражаться, но в морском бою он не
бывал никогда.—	Не понадобится, — усмехнулся кто-то из опытных
мореходов, — Это викинги. Они не побегут.Сивобородый кметъ знал, о чем говорил. Наш серый
парус не так привлекал взгляд, но чуть позже мы тоже
были замечены. Корабль повернул и пошёл прямо на нас.—	Так вот почему волна разгулялась, — сказал
Блуд. — В чужом море с драконом! И жертву, я думаю,
не принесли!Его удивительные глаза уже что-то различали там вда¬
леке.—	Какой у них дракон? — жадно спросил Славомир.Блуд помолчал, щурясь против яркого света. Потомстал говорить. Он высмотрел даже клыки, казавшиеся из
разинутой пасти.—	Датчане! — сказал Славомир убежденно. Ему не си¬
делось, он был похож на жениха в свадебный вечер, но на
сей раз я была ни при чём.Вождь неподвижно стоял на корме и молчал, не торо¬
пясь что-то решать. Он никогда не торопился.—	Вздевайте брони, — приговорил он наконец.Я просунула голову в ворот кольчуги, затянула пояс.
Нас учили плавать оружными, в кольчугах и шлемах...
Странно! Умом я понимала — надо бояться, но, знать,
сегодняшний запас страха иссяк во мне ещё утром, пока
я разыскивала на острове нож. Я надвинула шлем и
застегнула ремень под подбородком. Я не буду закусывать
губы, когда дойдёт дело до рукопашной.Корабли между тем летели хищными птицами. Теперь
уже все различали пёстрые полосы по бортам и носового
дракона, несхожего близнеца славного чудища, хранивше¬
го от бед самих нас. Видны были головы воинов над
бортами, между щитов. А на маковке мачты качалось
туда-сюда и блестело позолоченное крыло, указующее
ветер.—	Датчане, — сказал вождь негромко. Славомир от¬
кликнулся эхом:—	Датчане.Будто в ответ вверх по мачте встречного корабля рыв¬
ками пополз круглый щит красного цвета — боевой знак
Северных Стран.Братья переглянулись и молча, одновременно расстег¬226
нули на себе пояса. Сложили на палубу. Потом стащили
кожухи и кольчуги. И наконец совлекли рубахи, остав¬
шись полунагими. Это был обряд — скорбный и страш¬
ный! Никогда бой с датчанами не превратится для них в
обычную молодецкую сшибку, которая может окончиться
и побратимством с мужественным врагом... Вождь высоко
поднял щит, показывая датчанам — выпуклой стороной!
Быть сече.Оба корабля бежали вполветра; скоро на том и на
другом уберут паруса, чтобы сцепиться бортами. Я держа¬
ла лук наготове, хотя для стрельбы ещё было далековато,
и знай прикидывала, как стану прятаться за щитами
побратимов, потом улучать миг и спускать тетиву. Руки
подрагивали от возбуждения, но я по-прежнему не боя¬
лась.И вот тут... не знаю, как лучше сказать. Мне почуди¬
лось, моя воля как будто соприкоснулась с чужой, тоже
ощутившей меня и взявшейся меня истребить!.. Не ду¬
мая, я ничком бросилась на палубные доски. И тотчас
надо мной ударила в мачту стрела с наконечником не
меньше ножа, и этот нож вошёл в мачту до половины. Не
спасла бы и кольчуга.—	Молодец девка! — сказал Славомир. — Добрым во¬
ином будешь!За первой стрелой посыпались ещё. Было слышно, как
гомонили датчане. Мы молча прятались за щитами, по¬
тому что вождь не велел стрелять без приказа. Наконец
какой-то горластый викинг обозвал нас ощипанными
вендскими соколами, боящимися выпустить когти, и не¬
сколько датчан поднялись убирать парус, пока корабли не
пронесло друг мимо друга. Вот когда Мстивой коротко
крикнул, и наши стрелы швырнули поднявшихся обратно
на палубу. Я успела заметить, как вскинул лук сам воево¬
да; ему пристало иное оружие, но всякое дело должен
первым начать вождь, не то не будет добра. Кажется, я
тоже не промахнулась, но наверняка сказать не решусь.—	Доброе начало!.. — захохотал Славомир. Вождь гля¬
нул на него мельком. Вешней озими в засек не засы¬
пают.Мы стреляли. Воевода наказывал бить только наверня¬
ка, не тратить зря стрелы. Всякий раз, когда я высовыва¬
лась спустить тетиву, датский корабль оказывался ближе8*227
прежнего, набегая словно прыжками. Потом я прижалась
спиной к одной из скамей и уперлась ногами в другую,
чтобы не так ринуло при ударе.4Корабли вломились друг в друга, вздыбились, замерли
и осели, дрожа до кончиков мачт, точно два жеребца,
осаженные на скаку. Как я ни упиралась, меня метнуло
вперёд, я посунулась лбом о скамью, шлем уберёг. Мир
подвинулся перед глазами, оглушил грохочущий треск,
потом визг мокрого дерева. Я ошалело вскочила, когда
кмети начали перепрыгивать через борт на датский ко¬
рабль. Воевода всё-таки обманул вражеского кормщика:
серый парус упал чуть позже полосатого, и варяг, довора-
чивая правило, поймал катившуюся волну — словно Ра-
рог, кинувшись вниз, пал на датский корабль, ударил в
жёсткую ясеневую скулу... Наша лодья почти вползла к
ним на палубу чёрным окованным носом, так накренив
подмятое судно, что вода хлынула через борт. Ни один
человек у датчан не устоял на ногах, и многие больше не
поднялись, пригвождённые к палубе нашими стрелами. Я
тоже выстрелила, хотя попозже других, когда зубастые
якоря уже стягивали корабли. Верёвки никто не пытался
рубить. Я кинула под скамью дедушкин лук, и сердце
успело ёкнуть, как же это он будет лежать здесь без меня,
ни разу до сих пор я так его не бросала... Я влезла на
качавшийся перекошенный борт и спрыгнула на датскую
палубу.К тому времени викинги успели прийти в себя и дали
отпор. Мужества им тоже было не занимать. Я подумала,
а не больше ли толку остаться на нашей лодъе и продол¬
жать стрелять? Это моя трусость подала голос. Я вытащи¬
ла меч.Никогда раньше я не видела битвы, не видела, как
люди убивают людей. Больше не было смешливых пар¬
ней, сушивших порты, уплетавших вкусное варево всего
полсуток назад. По палубе датского корабля перекатывал¬
ся кровавый клубок, страшные звери, рыча, рвали друг
друга. Мои побратимы потчевали врагов в хмельном же¬
стоком пиру, убивали и сами готовы были на смерть...
Век будут стоять передо мной искажённые лица, ощерен¬
ные рты и глаза, безумные безумием битвы! Счастлив,
кто никогда не видел таких...228
Славомир и Мстивой оказались на разных концах ко¬
рабля. Славомир был уже ранен, правда, легко, кровь
текла по лицу, капала с подбородка на грудь. Он не утирал
её, белые зубы сверкали. Он был счастлив, он нападал на
врагов, которых искал каждый день все двенадцать лет
после гибели Неты... Он уходил от ударов, как заговорён¬
ный. Сумевший достать его лежал на палубе, разбросав
мёртвые руки. Пока я глядела, Славомир свалил второго
и засмеялся.Потом я увидела, как двое датчан быстро перегляну¬
лись и устремились к нему, перешагивая через скамьи...
Один был оружен длинным копьём. Каким образом я
поняла, что они замышляли? Я кинулась наперехват,
громко крича, чтобы предупредить Славомира. Я сцепи¬
лась с тем, что оказался поближе. Бородатый, он превос¬
ходил меня на голову и вблизи глядел необъятным. Он
хотел отмахнуться, как от назойливой мухи, но мой меч
пробороздил его панцирь и, видимо, дошёл до живого —
викинг взревел и повернулся, замахиваясь. Меня учили
отгадывать, каким будет удар. Тело не опоздало вспом¬
нить науку, раздумывать не понадобилось, я выгнула спи¬
ну, едва не коснувшись палубы шлемом, и ударила, как
показывал воевода. Датчанин в это время снова замахи¬
вался; мой меч косо врубился ему в грудь и застрял. Я
бы никогда не поверила, что у человека могут так выпу¬
читься глаза, как у него. Он зашатался и словно забыл,
что собирался делать. Не успев толком выпрямиться, я
поскользнулась и, падая навзничь, свалила его вместе с
собой. Неподъёмное тело обрушилось на мои ноги, черен
меча вывернуло из руки, викинг напоролся ещё глубже,
и я услышала какое-то бульканье, разом похожее на хохот
и хрип. Я забилась, пытаясь высвободиться и давя под-
хлынувшую дурноту. Запах тёплой крови бил в ноздри. Я
кое-как столкнула с себя умиравшего и приподнялась как
раз вовремя, чтобы увидеть бок Славомира и занесённое
копьё. Я не успевала уже достать меч и прыгнуть на
выручку. Я вспомнила про неразлучный топорик, упёр¬
шийся железным углом мне в позвонки, выхватила его и
метнула, и он проломил датчанину голову, но остриё
шириной в ладонь всё-таки вошло Славомиру сбоку в
живот, на два пальца выше ремня, сверху вниз....Я увидела, как вмиг побелело его мокрое молодое
лицо и стало совсем мальчишеским, обиженным и безза¬
щитным. Он медленно осел на колени, потом залился229
кровью изо рта и осел набок, хватая скользкое древко. Я
хотела бежать к нему, но кто-то другой, еще сохранявший
рассудок, опас бросить оружие. Я перевернула напоровше¬
гося на меч, мне больше не было дела до его выпученных
глаз. Я взялась за торчавшую рукоять, упёрлась коленом
и вытащила клинок. Тут мне что-то почудилось за спи¬
ной, я мгновенно присела, одновременно оборачиваясь, и
осталась жива. Тяжёлый меч со свистом прошёл над го¬
ловой. Между скамьями стоял третий датчанин, такой же
огромный, как первый, только стройней. Я не попятилась.
Я думаю, моё лицо было теперь таким же, что у ребят, —
сумасшедшим и страшным. Я больше не беспокоилась,
что будет со мной, мне хотелось лишь одного — вцепить¬
ся ему в горло и выпить всю кровь. Я прыгнула, как
дикая рысь. Новый удар я приняла крестовиной меча и...
выдержала. Кажется, я от ярости плакала. Я метила сру¬
бить ему голову, но промахнулась и угодила только по
шлему, однако это был достойный удар, ремень нащёч-
ников лопнул, шлем покатился, густые волосы вывали¬
лись на плечи, пепельные с сизым, почти металлическим
блеском. Я и не думала, что такие бывают. Может, в
другое время я бы залюбовалась, но теперь мне только
хотелось облить эти волосы кровью, и было счастье, когда
на лбу у датчанина взбухла и потекла полоса, оставленная
краем сбитого шлема. Викинг засмеялся и вдруг сказал
по-варяжски:—	Хорошо рубишь, мальчишка. Но я рублю всё-таки
лучше.А ведь убьёт, поняла я и опять не почувствовала стра¬
ха. А ну и пусть убивает. Сам прежде голову сбереги.
Датский меч высек быструю молнию. Я отлетела назад
через скамью, длинное лезвие обдало щёку ветром и .гря¬
нуло в дерево, угодив как раз вдоль волокон, — крепкая
скамья раскололась и защемила его, другой на месте
датчанина тут и пропал бы, но он без усилия выдернул
меч и вновь замахнулся, и я ощерила зубы, готовясь
отбивать новый удар, и в это время меня отнесло в
сторону, вспыхнула золотая полоска вдоль стального
клинка. Викинг не кончил замаха — страшная Спата
встретила его меч, и меч улетел далеко в воду. Вождь шёл
к брату на корму корабля и расшвыривал всех, кто попа¬
дался. Пепельноволосого ринуло к борту, и там он сва¬
лился. Подоспевший Блуд нагнулся связать.Когда я подбежала, Мстивой обнимал Славомира, при¬
жимая ладонями рану, пытаясь облегчить последнюю му¬230
ку. Из-под его пальцев текла кровавая жижа, брошенная
Спата валялась рядом на палубе.—	Подбери сопли, брат, воины смотрят, — сказал Сла¬
вомир. — И... не торопись следом за мной...Я не знаю, плакал или нет на самом деле Мстивой,
может, и плакал, я на него не глядела. Славомир повёл
глазами и не сразу узнал меня, наверное, я была сама на
себя не похожа. Потом узнал и улыбнулся. Лучше бы мне
не видеть этой улыбки. Он сказал:—	Квэнно... Не станут нас зарывать с тобой в снег... —
и вдруг спросил: — Что, пошла бы за меня осенью?—	Пошла бы! — ответила я твёрдо.Он чуть заметно покачал головой:—	Врешь ведь.Я кинулась на колени, схватила его руку и положила
себе на грудь. Я увидела, как начала уходить жизнь из его
глаз, всё быстрее, быстрее, неостановимо. Ладонь в моих
руках затрепетала, он сумел усмехнуться:—	Кольчуга на тебе.» Мою возьмешь, она крепче..»Он трудно вздохнул ещё раз или два, и глаза совсемопустели и стали похожи на драгоценные камни, и даже
сквозь кровь было заметно, какой он красивый. Таким
красивым я никогда его не видала.Вождь поднялся на ноги. Медленно вытер ладони о
кожаные штаны. Нагнулся, подобрал Спату и побрёл
прочь, и тут до меня дошло, что ещё не кончился бой,
что на носу, где держались самые стойкие, ещё опуска¬
лись мечи. Какой-то датчанин, опять с таким же копьём,
оказался на пути воевода. Он почему-то бросил в него
копьё, вместо того чтобы подпустить поближе и ударить
наверняка. Варяг не стал уворачиваться, не стал отбивать
Спатой копьё. Но датчанин с трёх шагов не попал в него,
а потом повернулся и побежал. Вторым прыжком вождь
настиг его и взял сзади за шею.Я рассеянно поискала рядом с ним Славомира, не
нашла, удивилась и поняла, что разум во мне держался
нетвёрдо. Я хотела забрать свой топор и пойти туда, где
продолжали рубиться... Взвившаяся тошнота застала врас¬
плох, на сей раз я даже не пробовала её удержать, успела
лишь наклониться, в глазах смерклось, я повисла живо¬
том на борту и, верно, свалилась бы, если бы не Блуд.
Раскалённый шлем сдавливал голову, пустое нутро выво¬
рачивалось, исходя мучительной желчью. Побратим гла¬
дил меня по спине, не забывая зорко следить, как дола¬231
мывали датчан. Мы с ним навряд ли могли там приго¬
диться. Там, пожалуй, теперь хватило бы одного воеводы.Когда наконец меня отпустило и я перестала корчиться
и задыхаться, Блуд усадил меня на палубу, помог расстег¬
нуть шлем, достал воды из-за борта и вылил мне на
голову. Я разевала рот, судорожно дыша, но не было
слёз.Блуд вдруг насторожился и прыгнул, как кот, почуяв¬
ший мышь, к крышке трюмного лаза. Меч новогородца,
бывший Яруна, смотрел в узкую щель меж досок. Я
нашарила топор и подошла к побратиму. Он молча кив¬
нул на бронзовое кольцо в выбитом желобке, зелень с
бронзы была с одного боку истёрта жёсткими руками
датчан. Я взялась за кольцо и резко вздёрнула тяжёлую
крышку. Блуд первым заглянул в трюм... и, не ударив,
опустил руку с мечом.Я совсем откинула крышку. По рёбрам лодьи перете¬
кала вода, влившаяся через борт. Прямо в этой воде,
сжавшись и обхватив руками колени, лежала растрёпан¬
ная рыжая девка. Яркий солнечный свет ослепил её, она
съёжилась ещё больше, заслоняя лицо. Одна рубаха была
на ней, да и та вся оборванная; я увидела синяки на
голых ногах и след пятерни, запёкшийся на плече. Блуд
спрыгнул в трюм. Девка пыталась ползти от него, но
трюм был слишком тесен здесь на корме, Блуд сразу
поймал её и передал Мне наверх. Худенькая, гибкая, как
котёнок, она извивалась что было сил, пробовала кусаться.—	Тихо, глупая, — проворчал Блуд. — Не обидим.Она как не слышала.—	Тихо ты! — прикрикнула я. Поймала за локти и
хорошенько встряхнула. Тут она первый раз повела гла¬
зами вокруг... тонко вскрикнула и прижалась ко мне,
уткнувшись в мой измаранный кожух. Она была гораздо
младше меня, не более шестнадцати лет. Невестилась
поди. Блуд оглядел её и покачал головой. Потом принёс
шерстяной датский плащ — прикрыть срам. Несчастная
девка цеплялась за меня, плача взахлёб. Пожалуй, это
были те самые слёзы, которых я так и не сумела пролить.5Гаяатский закон возбранял до самого погребения ос¬
тавлять умершего одного, в печали и темноте, Всю дорогу
до дома Славомир полулежал, полусидел на палубе наше¬232
го корабля, умытый и прибранный, в красивой броне и с
мечом на коленях. Кмети пели сперва победные песни,
потом подряд все весёлые, сколько могли припомнить.
Печальных песен не будет. Дух Славомира был ещё здесь,
рядом, около нас; настанет пора ему окончательно ухо¬
дить за тёмную реку, пусть вспомнит, как славно мы его
провожали. Смех — это новая жизнь. Смерти нет, пока
звучит смех... Вождь стоял у правила. По-моему, он не
раскрывал рта до берега. Он и прежде редко что-нибудь
говорил, если мог обойтись.Полтора десятка ребят управлялись на захваченном
корабле. Мёртвых датчан раздели и голыми побросали за
борт, Морскому Хозяину в подношение, вместо жертвы,
которой они пожалели ему в начале похода. Мы оставили
себе только головы — то-то прибавится черепов в святи¬
лище и на привратных столбах... Морской Хозяин не
осердился: к вечеру разошлись остатки ненастья, задул
ровный попутный ветер, до самого дома ласкавший креп¬
кие паруса.Пленным датчанам без лишних затей скрутили руки и
ноги и каждого ещё привязали к скамье. Никто из них
не просил о пощаде и не жаловался на раны. Смерть —
последний поступок, а то нередко и главный. Люди не
помнят всего, что совершил воин, но и через сто лет про
каждого расскажут, как умер. Викинги давали язвитель¬
ные советы парням, поднимавшим парус, снимавшим
дракона со штевня на отнятом у них корабле. Болтали
между собой, заводили свои песни наперекор нам — и
потешались один над другим, когда от долгого сидения
на ком-нибудь промокали порты.Был там и мой пепельноволосый. Придя в себя свя¬
занным, он сразу спросил, кто старший в нашей дружине.
Блуд сказал, и викинг вывернул шею, чтобы взглянуть на
вождя. Тот стоял около мачты, и датчанин вдруг заорал
во всё горло:—	Эй, вальх! Скорей отойди, эта мачта срублена из
берёзы!..Они что-то знали про нашего воеводу. Валъхами в
Северных Странах звали галатов. Мало ли где этот датча¬
нин мог слышать про Мстивоя Ломаного и его гейсы.
Конечно, он врал насчёт берёзы, кто же делает мачту из
берёзы, просто хотел посмотреть, как вздрогнет варяг.
Вождь не вздрогнул. Если бы я хуже знала его, могла бы233
подумать, что он и не слыхал. Начавшие смеяться датча¬
не понемногу затихли. Мстивой подошёл к пленникам и
спросил, здесь ли их вождь.Отозвался рослый воин с седеющими усами и сереб¬
ряной гривной на шее:—	Я всех их привёл сюда с Селунда... Они называют
меня Асгейром Медвежонком, и говорят также, будто я
сын Асгаута Медведя. А ты, верно, Мстивой Ломаный из
тех вендских хёвдингов, которые сперва убивают врагов,
потом начинают расспрашивать, кто таковы?Воевода молча кивнул. И ушёл, не оглядываясь.—	Эй, Асгейр, — позвал мой датчанин. — Таких, как
ты, у них раньше привязывали к дохлому жеребцу и жгли
между четырёх свай!Асгейр тоже недаром был предводителем.—	А где они, Хаук, найдут здесь жеребца? Да ещё
дохлого?Хаук не задержался с ответом:—	Наш дракон пригодился бы...Опять поднялся смех, как будто речь шла не о казни,
а о веселой пирушке. Вот бы знать, что в действительно¬
сти у них на душе. Я подумала: а так ли держались бы в
плену мои побратимы и в особенности я сама? Опытные
люди сказывали, из плена можно сбежать. Бывало ещё —
пленный враг постепенно делался другом, кончалось тем
иногда, что и роднились. Но вот Хагена ослепили в плену.
Да и этих датчан вряд ли ждала добрая участь. Чего себе
пожелать — чтобы сразу убили, как Славомира?..Пока я думала, Хаук внимательно посмотрел на ме¬
ня — а глаза были синие-синие, как зимнее небо, — и
вдруг сказал:—	Это я в тебя выстрелил, когда сходились. Не знал,
что ты девка. Не то бы другой стрелой тебя уколол...Хаук на северном языке значило Ястреб. Подходящее
имя. Он разглядывал меня в точности как когда-то —
целую жизнь назад! — Некрас у чёрного озера. Только у
Некраса не были связаны руки. Да и заступник нынче
сыскался неподалёку. Блуд сшиб наглеца со скамьи, уда¬
рив не сильно, но унизительно. Хаук еле поднялся и так
повел вывернутыми плечами, что я готова была пове¬
рить — сейчас лопнут верёвки! Нет, не лопну™. Викинг
тряхнул сизыми волосами:—	Не так ты скор был в бою, как теперь, когда я
связан.234
Блуд не смутился и не растерял ни капельки яда:—	Потому ты и связан, как баран, что мы в бою были
проворней.Теперь взятый корабль шёл позади, и я иногда видела
Хаука, сидевшего на скамье. Видела я и двоих мальчишек
лет по пятнадцати, жавшихся к нему, как будто он по-
прежнему мог их защитить. Датские отроки. Вот на кого
я всего более походила бы в плену. Эти двое безусых не
выучились скрывать страх и боль обреченности, издеваясь
над победившим врагом. Порой Хаук что-то тихо говорил
им, должно быть, подбадривал. Я оглядывалась на него...
снова припоминала свой сон и думала о Том, кого я
всегда жду. И пыталась понять, кого же я загоняла во
мрак — Славомира?.. А вдруг — этого Хаука?Вот беда! Мне бы рвать проклятую косу, припадать к
ногам Славомира в чисто вымытых сапогах, которые ни¬
как не сохли на нем, потому что ноги внутри были
холодными и не грели... мне бы в кузницу, ковать желез¬
ные башмаки и медные короваи да разузнавать у старых
людей ближний путь с этой земли — искать Славомира...
живую и мёртвую воду дорогою промышлять...Никогда-то не получалось у меня, что должно, чего
ждали бы люди. Уже на датчанина загляделась.Смерти нет — есть несчитаные миры и вечная Жизнь,
рождающая сама себя без конца. Почему же так горько,
когда наступает пора прощаться и провожать? Я пробова¬
ла думать о Славомире и не могла. Что-то сразу вытал¬
кивало, как пузырь из воды. Я не знала тогда, что это как
рана: когда слишком больно, сразу не чувствуешь. Я ко¬
рила себя за бессердечие, за то, что мною для Славомира
не сбудется баснь. Не во мне обитала единственная душа,
способная проложить путь на тот свет и отспорить, а то
силой вырвать его из темноты...... Но и эти попрёки лишь тупо отскакивали от неви¬
димого щита, бессильные, как стрелы на излете. Это осо¬
бенная усталость, если не может душа распрямиться, сла¬
дить с поклажей. Я бездумно смотрела вдаль на веселое
зелёно-синее море и вздрагивала от беспричинного стра¬
ха. А то натыкалась глазами на гордую сизоволосую го¬
лову за пёстрым бортом. Потом сделалось совсем все
равно, а глаза начали закрываться. Даже громкие песни,235
которыми веселили витавший дух Славомира, не могли
меня разбудить.Если бы вновь проснуться возле костра и увидеть его
рядом с собой, стоящего на коленях...Блуд потом говорил, спала я, как заколдованная. И все
это время рыжая девка смирно сидела подле меня, боясь
отойти. Полонянка была красивая, кмети поглядывали.
Захочется — продадим, не захочется — оставим служить.
Она была корелинкой с западного берега моря и словен¬
скую речь не понимала совсем. Блуд толковал с ней
по-корельски, мне же почему-то и спрашивать не хоте¬
лось, как зовут. Разумная девка не домогалась узнать, что
с нею будет. Радовалась уже тому, что приодели и накор¬
мили. И ничья лапа больше за волосы не цепляла...... Всё же сон что-то делает с человеком, помогая мно¬
гое вынести. За других не поручусь, но для меня это так.
Уже стоял вечер нового дня и был виден наш берег, когда
я проснулась, как политая холодной водой, и сразу вспом¬
нила о Велете.Теперь-то я знаю, вождь всё время думал о ней. И над
ним не властно было спасительное отупение, как надо
мной. Верно сказывал мой мудрый наставник, вождю
первая ноша. Он молча смотрел на придвигавшийся бе¬
рег, держа правило.С высокой кручи нас разглядели давно. И кинулись из
ворот, сгорая кто завистью, кто беспокойством, кто любо¬
пытством, а Некрас — требовать у Славомира обещанный
поединок... откуда им знать, что лучше бы не видать нам
ни сражения, ни победы, ни богатой добычи!Воинов нельзя обнимать, пока не очистятся, а лучше
и не говорить с ними, но как не выбежать встречь, не
порадоваться, что возлюбленные вернулись?..Вернулись...Велета стояла в воротах — к девятому месяцу брат
совсем воспретил ей уходить со двора, из кольца оберега¬
ющих стен. Стоял рядом дерзкий Некрас, и подле него,
рослого, она казалась ещё меньше и беззащитней. Она
махала рукой, наверное, издали распознала на корме чер¬
вленую рубаху Мстивоя.Корабль был готов заскрести килем по дну, когда рука
Велеты вдруг замерла... и упала, как сломанный прутик.
Она подалась назад и схватила себя за щёки, так, что236
следы ногтей остались надолго, и кровь отхлынула от
лица. Судорожно обняла живот и начала клониться к
земле. Я не помню, как пролетела на самый нос корабля,
оттолкнула кого-то и с маху прыгнула в воду. Мне бы
задуматься, а не выйдет ли худшей беды из-за меня,
убившей в море двоих... да притом девки, ведь девку и
близко к роженице нельзя подпускать... такой могла вый¬
ти моя подмога, что лучше бы её и не было...Пока я мчалась наверх, Некрас подхватил Велету на
руки и стоял, не зная, что делать. Он не робел даже
Мстивоя, но теперь глаза были растерянные, он почти с
испугом смотрел на свою ношу. Ещё бы. Зато во мне в
первый раз после боя как следует очнулся рассудок. Я
закричала:—	В баню неси!Некрас вздрогнул и побежал, радуясь, что другие взя¬
лись распоряжаться. Я бы сама предпочла кому-нибудь
помогать. Я не особенно удивилась, увидав рядом Блуда.
Хорошее было всё-таки время, когда он болел, а я бегала
за киселём. Он тогда порядочно натерпелся, но не умер
же. И Славомир жил, и Славомир... И Яруна не собирался
никто гнать вон из дружины... А позади Блуда перебирала
резвыми босыми пятками корелинка. Эта-то чего ради
вымочила платьишко? Побоялась остаться одна опричь
нас на корабле, полном ражих парней?..—	Отроков в деревню пошли... пусть баб приведут, —
на бегу приказала я побратиму. Распахнула дверь нетоп¬
леной бани, пахнуло сыростью. Некрас внёс Велету, уло¬
жил на полок. Попятился вон...Я покатила ему под ноги ведро:—	Воду таскай!Пока я растепливала очаг, Велета лежала не двигаясь,
лишь тяжко дышала. Рыженькая подсела к ней, деловито
спустила пояс, стащила понёву, развязала тесёмочки на
рукавах. Я следила вполглаза. Помстится, порчу творит —
корабль датский мёдом покажется. Я подумала об этом и
забыла.Некрас торопливо сновал туда-сюда с вёдрами. Угораз¬
дило же его дерзко встать рядом с сестрою вождя. Под¬
разнить вздумал варяга. Теперь не избегнуть скверны
рождения, опасного водоворота между мирами! Ни за
стол сесть, ни любушку за руку взять, пока не отмоешься.
Да и то, если живого родит. А выкинет — хоть крепость
сноси. Да. Он не был трусом, Некрас. Но сто лет назад237
самый храбрый мужчина убежал бы без оглядки из этой
бани, от беспомощной, трудно дышащей Велеты. Да и я,
девка, как ещё отважилась бы подойти...В тот раз с корабля на берег не перебрасывали мостков.
На нас была кровь, за нами летели гневные души. Души
мёртвых с трудом видят живое — но безошибочно чуют
замаранных кровью убийц, пока те не очистят себя по¬
стом, банным потением, дымом святого огня. Кмети вы¬
прыгивали через борта, как это не думавши сделала я.
Стаскивали одежду и мылись. Ещё не хватало внести зло
с собою на сушу, тем более в крепость.Ждавшие на берегу стояли смирно в сторонке. Только
Хаген с Плотицей, оба враз постаревшие, отважились
взойти на лодью. Плотице, искусанному пчёлами и му¬
равьями, не пришлось веселить побратимов рассказами о
принятых муках. Он всё ударял кулаком по деревянной
ноге, словно желая её сокрушить. Злая совесть грызёт без
зубов, её не уговоришь. Хаген провёл вещими пальцами
по холодному лбу Славомира, по его рукам, сложенным
на животе, на рукояти меча...—	Я помню год, когда родился этот воин, — сказал
мой седобородый наставник. — Я был моложе тогда. Те¬
перь он идет служить Одноглазому, а я, никчёмный, всё
ещё здесь.Воевода молча стоял рядом со стариками. Он и брат
были наполовину галаты, наполовину вагиры, они чтили
иных Богов и готовили себя к иному служению... но в
этом ли дело. Хаген попросил его рассказать о походе, и
он рассказал ровным голосом, как про чужое. А смотрел,
сказывая, не на них и не на мёртвого брата — на датский
корабль...Между тем дошла очередь до привезённых нами голов.
Их подняли на самый верх тына, на острые колья. Там,
наверху, солнце и дождь начнут совлекать с них тленную
плоть, пока не заблестят голые черепа. Души воинов не
смогут устремиться домой, как следовало им по вере
датчан. Навеки пленённые, они останутся здесь и будут
служить подобно рабам — ниже рабов! — нам и Перуну,
стоящему в неметоне, возле стены. Только пустые глаза
и распахнутые безгласные рты будут слать свой крик на
закат, в сторону родных островов...—	Высоко забрались ребята, —• проскрипел зубами
связанный Хаук. — Они не струсили, когда не стало уда¬238
чи!.. — Нашёл глазами Мстивоя и заорал что было мо¬
чи: — Эй, вальх!.. Вели прибить их гвоздями, не то сойдут
ночью грызть твоих сторожей!..6Наверное, жена Третьяка, или кого ещё там всполошил
мой побратим, не слишком заторопилась, прознав — взя¬
лась вдруг рожать сестра воеводы. Добро же! Лучше пусть
не попадаются мне на глаза, если...—	Я тоже умру, — всхлипывала Велета. — Я тоже умру.Она мешком обвисала у меня на руках, ноги подламы¬
вались. Я водила её крут за кругом, мимо огня, от двери
к полкам и обратно. Ох, не мне быть бы здесь, подле
неё — двум-трём опытным жёнам, да притом таким, что¬
бы сами уже кончили рожать и стали чисты, а первые
дети удались парнями. И мужу, как иначе. Это Ярун
должен был обнимать испуганную, страдающую Велету,
водя её посолонь. А потом без натуги поднять на застлан¬
ную лавку и поворачивать с боку на бок, чтобы дитя во
чреве двигалось легче... Это его — не мою руку она сжи¬
мала бы до синяков, впитывая мужнину уверенность и
силу... если бы всё-то у нас совершалось, как заповедано,
как делали люди!Я сказала Ведете:—	Ещё чего выдумала, умирать. Лучше сына назови
Славомиром.Для нее, верно, время летело, бежала вечность за веч¬
ностью. А я всё никак не могла сообразить, пора уже
было прийти бабам или ещё нет. Ой, почём знать, успела
ли кровь Велеты как следует свернуться в младенца, ус¬
пела ли войти в младенца душа...Скрипнула дверь, я возрадовалась — пришли! -- но
нет, лишь мелькнул красно-бурый рукав, а на полу оста¬
лись ножницы, прялка и боевая стрела. Хоть один завет
соблюсти, и то ладно.Женщина всегда рожает легко и не мучается, если
рядом ласковая мать и супруг, с любовью ждущий дитя.
Мать Велеты убили, надругавшись, датчане, муж бродил
далеко. Велета изо всех сил старалась держаться, но сил
было немного. Я придерживала и гладила её разведённые
колени. Мне казалось, она тужилась всё слабей.—	Замучила я тебя... не сердись уж... — сказала Велета,
когда выдалась малая передышка.239
Она смотрела на меня и словно бы мимо, сквозь
пелену. И вряд ли сама понимала, что говорит по-галат-
ски. Корелинка вытерла ей заплаканное лицо. Волосы
лезли мне в глаза, я хотела сдуть их, они примокли и не
сдувались, я убрала их локтем.—	Бренн! Бренн!.. — вдруг отчаянно закричала Велета
и напряглась, упираясь в лавку затылком. Я бы не уди¬
вилась, если бы воевода вправду влетел, отшвырнул меня
в сторону и сам сделал всё куда лучше, чем у меня могло
получиться. Вот уж кто, заслышав голос сестры, не побо¬
ялся бы ни своих гейсов, ни мести самых злых сил... Я
успела задуматься, хорошо было бы или плохо, если бы
все люди стали как воевода...Я увидела появившуюся головку, и спустя немного
времени мне на руки выскользнул живой и мокрый маль¬
чишка.—	Звала, что ли, вот и пришёл, — проворчала я, то¬
ропливо, трясущимися руками очищая круглое личико. Я
не знаю, расслышала ли меня Велета. Скорее всего нет.
Но вот мальчишка вобрал в себя воздух и закричал,
обиженный моим слишком ретивым шлепком, в самый
первый раз позвал мать на подмогу. И у Велеты хватило
сил протянуть руки навстречу:—	Дай... дай!И прижала к себе дитя, ещё связанное с нею трепещу¬
щей пуповиной. Выждав, я перетянула пуповину крепки¬
ми нитками, взяла стрелу, боевой нож — и перерезала.
Воином будет. У малыша было красное родимое пятныш¬
ко на правой щеке, возле скулы. Это оттого, что Велета
схватила себя за щёки на берегу. Вырастет парень и
станет выше отца, и пятно его не испортит. Ему скажут,
откуда оно, пусть гордится. Не врут старики, братья ма¬
тери когда-то считались ближе отца.Я наклонилась устроить обоих удобнее... и вдруг услы¬
шала глухой лязг, похожий на лязг меча, и знакомый,
низкий мужской смех, яростный и счастливый!.. И мороз
прошёл по спине! Шум битвы и смех неслись издалека,
из страшного далека. И в то же время звучали явственно
рядом. Наитие подсказало: того расстояния не измеряют
ни в стрелищах, ни даже в морских переходах. И не
слухом я всё это услышала, я одна из троих.Рождение, как и смерть, пробивает брешь в невидимой
грани... и она не сразу затягивается, как ряска после того,
как в воду бросили камень... Ещё чуть, и я разглядела бы
Славомира — прозрачную, тающую в воздухе тень, а был240
бы один мой глаз мёртвым, ещё лучше оба, как у старого
Хагена, — разглядела бы точно. Он был здесь, Славомир.
И рубился, смеясь, рубился верным мечом со злобными
тварями, слетевшимися, точно жадные мухи, на тёплую
кровь, на осквернённость Велеты и пуще того мою... Кто
они были? Души датчан?.. Славомир не отступит, не даст
им приблизиться, отобрать едва рождённую жизнь. Ниче¬
го плохого не будет с Велетой и её маленьким сыном. И
со мной, потому что он любит меня. Я расскажу Велете,
как только она немного окрепнет, сейчас нельзя — испу¬
гаю...Между тем Велета вдруг снова беспокойно заёрзала,
потянулась рукой к животу. Корелинка поспешила пере¬
нять у неё дитя. Новый вскрик и отчаянный, мучитель¬
ный труд...—	А вот и Славомир, — сказала я, приветствуя второго
животворящим шлепком. И это было пророчество. Глухой
лязг у края сознания стал ясней, я могла бы поклясться,
что слышала победный, торжествующий клич... И всё
стихло.Кто поручится, что Матери Рожаницы не послали дух
Славомира сразу назад, не вдунули его в новорождённого
сыночка Велеты?..Выходя из бани на волю, я чуть не столкнулась в
дверях с женой Третьяка, бегом бежавшей навстречу. Я
размягчённо подумала, что она и впрямь торопилась, я
зря её обижала. Сколько минуло времени, сообразить я
по-прежнему не могла. Оказывается, сгущалась уже тем¬
нота. Солнце только что село, и небеса остывали, теряя
закатный румянец, вновь утопая в синих, звёздных по¬
тёмках. Ночь открывала бесчисленные глаза, чтобы смот¬
реть вниз до рассвета. Я прислонилась к стене, жадно
вбирая холодный и сырой ветер, дувший с моря. Я пила
и смаковала его, как родниковую воду. Я могла бы стоять
так до бесконечности. Я слышала, как внутри, за моей
спиной, жена Третьяка ахала и ворковала над малышами,
а Велета сонно ей отвечала. Я немного послушала их и
так же неповоротливо, сонно подумала, что никакой пор¬
чи теперь можно не опасаться, кто бы ни пожелал её
напустить...—	Иди умойся, — сказал кто-то голосом Блуда. Я от¬
крыла глаза и увидела побратима. У него был обнажён¬
ный меч в правой руке. Сперва я решила, он гнал им
нерасторопную женщину, веля поспешать. Потом догада¬241
лась: нет, это он ходил вокруг бани с боевым железом,
как ходят ещё вокруг свадебного покоя, не позволяя при¬
близиться недобрым теням. Еле ворочая языком, я выго¬
ворила:—	Сходи... скажи воеводе, сынки... двое...Блуд ответил:—	Он знает. Он здесь только что был.Не будь я так измотана, я бы засмеялась. Значит,
действительно мог вбежать на помощь сестре, что ж не
вбежал? Неужто поверил — совладаю?.. Неверной рукой я
взяла меч Блуда за лезвие:—	Не надо. Там...Хотела сказать — Славомир всех разогнал, но язык
заплетался, не договорила, да и не стоило договаривать,
такие дела не для речей вслух, слишком болтливые чаще
всего и тревожат тех, кого тревожить не следует.Побратим за руку отвёл меня на мостки. Холодная,
вкусная морская вода немного меня вразумила. Я долго
плескала её себе в лицо и на голову, чувствуя, что ожи¬
ваю.—	Смотри, какое облако, — тихо сказал Блуд.Я подняла глаза и вздрогнула, мало не свалившись с
мостков. Я не знаю, откуда берутся подобные облака, но
уж наверняка не сами собой. И почему я его не заметила
тотчас, как вышла, я тоже не знаю. Наверное, так было
надо. А может, его тогда там и не было.Оно косо висело немного левее того места, где спрята¬
лось солнце. Кто-то огромный, по пояс ушедший за не-
боскат, освещённый холодным малиновым пламенем из-
под земли, прощальным движением простирал ко мне
исполинскую руку, бросая через всё небо огненный меч...Кто это был, что это было?.. Кто прощался со мной,
навек уходя? Славомир?.. Или тот другой, так и не встре¬
ченный наяву?..Несколько мгновений я могла только потрясённо
смотреть. Потом... Блуд успел схватить меня поперёк тела,
не то я побежала бы, оскальзываясь на гладких горбах
волн, роняя впопыхах медные короваи, разбивая о рдею¬
щую тропу железные башмаки... Блуд позже рассказывал:
я билась, слабея, бессвязно моля отпустить, не то, мол,
не поспею... и наконец уткнулась лицом в его грудь и не
то что заплакала — слёзы взорвали меня, хлынули неу¬
держимо, как река сквозь весенний уступчивый лёд.Мною для Славомира не сбудется баснъ о невесте, что242
отстояла жизнь жениху. Погиб Славомир, не успев нару¬
шить запреты, потому что время переменилось. Воевода
однажды окажется под берёзой и тоже погибнет, потому
что ещё властно древнее зло. И мне не найти Того, кого
я всегда жду, потому что ни одна баснь ещё не сбылась.
Басни складывают не про то, что было когда-то. Люди
выдумывают их и тотчас же радостно забывают, что сами
всё выдумали. Ибо как выдержать жизнь, как не сойдя с
ума принимать рану за раной, если не знать — было!., не
со мной, с кем-то, когда-то, всего один раз — но было,
было же чудо!..Побратим терпеливо ждал, пока я выплачусь. Кто-кто,
а он хорошо знал — в одиночестве нельзя заглядывать в
темноту...7В начальное лето, когда строился Нета-дун, избрали
поляну в ближнем лесу, на путях — возле дороги, проло¬
женной из деревни. С поляны было видать, как уходило
вечером солнце, падало в море, ветер нёс ропотливый
голос прибоя и зов кружившихся птиц. И от снега до
снега не было переводу веселым, пёстрым цветам. Доброе
место!В начальное лето вождь сам раздвинул колом цветущие
травы и вычертил ровный круг, кладя меру кургану. Здесь
прорастёт корень, что свяжет дружину с этой землёй.
Пока нет могил, нет и милостивой души, хранящей жи¬
вых. Оттого-то, устраиваясь в новых пределах, всегда пер-
во-наперво уряжают смертное жилье ещё не умершим.
Оттого первое погребение чтят, пока не иссякнет окресь
людское дыхание, пока вновь не начнут умирать внуки не
там, где умерли деды. И прочней прочного ладят послед¬
ние обиталища: чтобы новый, беспамятный человек,
склонный винить чужих мертвецов в засухе и безрыбье,
не вдруг сумел осквернить...Воевода строил крепость надолго. Под стать ей возвы¬
сился и курган. Его обложили по низу гранитными валу¬
нами, как жертвенник. Гибель воина — всегда жертва Пе¬
руну, их рота длится и после смерти, как в жизни. Три
года курган простоял пустым, чая жильца. Мстивой Ло¬
маный берёг побратимов и никогда не ввязывался в сра¬
жения, если возмогал обойтись, если хватало его имени243
и Соколиного Знамени на парусе корабля... или шёл сам,
как тогда в нашей деревне. Одни хвалили его за это,
другие наоборот: с таким, мол, вождём не налезешь ис¬
тинной славы, не явишь воинского умения. Мне сказыва¬
ли о троих молодцах, что так и ушли недовольными: за
целое лето походов не выдалось им окровавить мечей.
Хотела бы я взглянуть на них, не в меру драчливых. Да
попытать, сумел бы любой хоть меня, ничтожнейшую в
дружине, сломать один на один. А паче бы постояли
сегодня возле костра, приготовленного не для кого-ни¬
будь — для брата вождя...Пустой курган был ещё не вполне по виду курганом,
простой насыпью в рост человека. На её-то плоской, тра¬
вой поросшей вершине построили домовину: двускатный
маленький домик с дощатыми лёгкими стенами, припод¬
нятый на угловых пеньках, чтоб лучше горел. Покрыли
белой берёстой. Обложат соломой и хворостом, уронят
искру огня — выше сосен взовьётся невыносимое, по¬
следнее пламя...Датчане разглядывали забрало крепости и всё угады¬
вали, на котором столбе повиснет чья голова. Самый
высокий без разговоров отвели вождю Асгейру. Другие
столбы запальчиво делили между собой. Потом вспоми¬
нали, из-за чего спор, и вновь хохотали. Их ни разу не
покормили: ещё не хватало делить хлеб с врагом, назна¬
ченным смерти. Они не жаловались на голод. Тем более
что и мы, сидевшие на берегу, так же точно постились, и
в крепость никто из нас не ходил.—	В Вальхалле, я слышал, всяк вечер закалывают слав¬
ного кабана по имени Сэхримнир, — баял Хаук маль¬
чишкам. — Его варят в закопчённом котле и на пиру
запивают пивом и мёдом. А утром кабан снова цел и
снова бежит искать желудей.Вальхалла — это были их небеса.Наконец, когда пришло время, их вытолкали с корабля
и повели. Они сразу поняли, куда и зачем, и не было
конца глумотворству над нами и над вождём. Пепельно¬
волосый Хаук всё шевелил за спиною надёжно связанны¬
ми руками:—	Уж так боится ваш хёвдинг, кабы мы не испортили
ему торжество.Блуд только велел ему побыстрей переставлять ноги:244
—	За воеводу не беспокойся, тебя-то он не боится.
Лучше припомни, кто из тебя чуть кишки не вышиб в
бою. А тут решим, ведь позабудете, кто у кого нынче в
гостях.Я тоже там шла, но не из любопытства и не потому,
что хотела ещё напоследок взглянуть на красивого Хаука.
Просто вождь приказал нам, кметям молодшим, свести
датчан на поляну. Я и шагала плечо в плечо с побрати¬
мом, оружная таким же копьём, вот только вряд ли я
стану кого-нибудь поторапливать, как новогородец, отто¬
ченным остриём... хотя знай твердила себе, что след бы.Я не видела, как готовили могилу для Славомира. Все
эти дни я редко покидала Велету и малышей. Корелинка
Огой себя оказала толковой и расторопной помощницей,
но даже при ней я совсем сбилась бы с ног, если бы не
жена Третьяка. До меня не сразу дошло, что они там
теперь считали себя почти роднёй воеводе, а стало быть,
и Велете. Мать Голубы помнить не помнила ни Коровьей
Смерти, ни приготовленных для меня горячих гвоздей,
была рада возиться. Ладно. Мы с Блудом не говорливы.
Пускай храбрый Некрас сам болтает, если не дорога го¬
лова.Он был здесь, Некрас, хотя и стоял, конечно, не между
кметями, как ему бы хотелось, — опричь, ничей человек,
ни с нашими, ни с деревней. Голуба поглядывала на него
из-за отцовской спины. Или мне так показалось. Очень
могло быть, что и показалось, там без Некраса нашлось
бы на кого посмотреть. Злая весть, летящая быстро, со¬
брала столько народу, сколько я от веку вместе не видела.
Из-за озёр, из-за лесов явились хмурые парни, всю зиму
ревниво ссорившиеся с варягами. Каждый точил зуб на
Славомира, девичьего любимца, каждый жарко мечтал
наставить ему синяков. Каждый пришёл ныне с подарком.
Притихнув за их широкими спинами, утирали наплакан¬
ные глаза красавицы-девки. Не придётся им больше друг
дружку щипать со злым вывертом, трепать шёлковые
косы из-за пригожего, могучего телом брата вождя!Я вмиг разглядела, что не было на поляне дохлого
жеребца и четырёх вколоченных свай. По совести мол¬
вить, мешали-таки они мне спать по ночам. Не самое
радостное дело смотреть, как горит живой человек. Даже
датчанин. Так ли бы радовалась: шевельнулся внутри кто-
то другой, люби я Славомира? Или просто не получилось243
и уж не получится из меня толкового кметя, глупая девка
она и есть глупая девка, велит воевода вынуть честные
мечи и рубить головы пленникам, хорошо если не до-
прежь того руки и ноги, ведь не смогу. В бою как-ю
управилась, теперь не смогу.В домовину вносили горшочки с едой и сладким пить¬
ём, прямо на хворост валили, складывали милодары: но¬
вые лыжи, смазанные, никакому лосю не убежать, пыш¬
ную бобровую шапку, узорчатые, хоть на свадьбу, рубахи
льняного браного полотна, шились-то поди с мечтами, в
сокрытье от строгого материнского глаза... Славомир как
бы смотрел на все это с саней, на которых его сюда
привезли. Таких богатых убранств не было у него на
земле, сгодятся в дальних лугах; у кроны вечного Древа.В сторонке готовили кашу для поминального пира,
которым и будет кончен наш пост. Мне б отказываться от
еды, морить себя голодом, как то в баснях бывало... уп¬
рямая жизнь и тут нагло брала своё, долетел сочный
запах еды, в пустом брюхе немедля громко запело.Никогда-то не получалось у меня что должно, чего
ждали бы люди...Пленные викинги не казали виду, но про себя навер¬
няка гадали, не пожелает ли вендский хёвдинг полить их
кровью костёр. Не пир же пировать их сюда привели. Вот
и оружие, взятое в битве, было принесено и кучей броше¬
но у ограждающих валунов... Нет. Их повели не к домо¬
вине, а в дальний угол поляны и там велели сидеть. Не
хотела бы я сидеть связанной на траве и беспомощно
ждать, как выпало им.—	По крайней мере, это не костёр труса, — сказал
Хаук словно бы про себя, но так, чтоб слыхали оба со¬
пливых. Блуд велел ему замолчать, пригрозил острым
копьём. Хаук презрительно скривил губы при виде копья,
но замолчал. Может быть, потому, что действительно хо¬
ронили не труса.Вождь поднял на руки брата и сам внёс в домовину...
Легко ли было ему вновь выйти назад из смертного дома,
остаться уже навек сиротой! Он вышел и притворил
дверь. И встал на колени — добыть живого огня, истереть
одну о другую две высохшие деревяшки. Пока я раздумы¬
вала, какое это тяжкое дело, под пальцами воеводы явился
тонкий дымок. Сейчас взовьётся огонь и пожрет, обратит
в тонкий прах домовину со всем, что там внутри. Бедный
мой разум по-прежнему отказывался понять, что внутри
лежал Славомир, и ему не подняться, не встать, потяги¬246
ваясь и улыбаясь, от этого сна, не выбраться из смерти
назад. Вот так бросаются в погребальное пламя, безумна
надеясь всё-таки разбудить, успеть за руку вывести обрат¬
но к живым...Трескуче вспыхнул сушняк, опалил бешеным жаром.
Вождь не сразу отпрянул, меня обдало ужасом, на миг
поблазнилось — там и останется. Минуло. Он поднялся и
спрыгнул с насыпи вниз. И поджёг ещё краду — увитую
соломой изгородь у могилы, чтобы замкнулся огненный
круг и спрятал от наших простых глаз растворённые
двери мёртвой страны, куда вступал Славомир.Солнце клонилось к закату, когда костёр прогорел. Ещё
далеко было до темноты, но угли костршца рдели ярко,
не как среди дня, в полном свету. Вот наконец перестали
взлетать синеватые свистящие язычки, и залили водою и
квасом багрово пышущее пятно, и на курган ступил вое¬
вода. Собрал пепел брата в глиняную посудину. Утвердил
её. И начали стаскивать землю, воины на широких щи¬
тах, парни шапками, девки горстьми, а кто и в подоле.
Постепенно земля приняла посудину с пеплом, укрыла
шуршавшие головни. Когда насыпь выросла ещё на ар¬
шин, её стали утаптывать. Будет тризна в честь Славоми¬
ра. Кое-где из-под топчущих ног пробивались дымные
струйки.—	Потешу тебя, побратим... — сказал воевода. В руках
у него была Спата без ножен, и я видела, как всем телом
напрягся опутанный верёвками Асгейр, ибо варяг смотрел
на него. Не хотела бы я сидеть связанная перед кем-ни-
будь хотя издали похожим на воеводу. Асгейр как мог
выпрямился, поднял кудлатую голову. Не самым удачли¬
вым хёвдингом его назовут, но тем, кто за ним шёл, не
надо будет стыдиться.Воевода страшно осунулся за эти несколько дней,
близкое пламя дочерна закоптило лицо, и от этого каза¬
лось, что волосы и глаза совсем побелели. Налипшая
глина чешуйками опадала с кожаных штанов, засохших
от жара, с сапог в серой золе. У него волдыри были на
руках. Концом Спаты он указал Блуду на Асгейра:—	Развяжи...И кивнул поднявшемуся викингу на груду оружия:—	Возьми меч.Седеющие усы датчанина шевельнулись в усмешке:247
—	Значит, не всё выдумки, что про тебя говорят,
Мстивой Ломаный...Варяг промолчал.Довольно долго Асгейр рылся среди наваленных как
попало, тронутых ржою мечей, наконец нашёл и вытащил
свой, осмотрел его и остался доволен, и, когда его пальцы
обняли знакомый черен, это было скорее рукопожатие. Он
вдруг спросил:—	А что будет, вальх, если я тебя зарублю?Воевода ответил:—	Твоим людям дадут корабль и припасов, чтобы хва¬
тило до дому.—	У тебя меч немного длинней, как я погляжу, —
сказал Асгейр. — Начинай!Серые змейки просачивались меж земляных комьев,
обвивали их сапоги.—	Покажи ему, Асгейр Медвежонок, как бьются наши
селундцы, — сказал Хаук громко.Мой побратим отмолвил с насмешкой:—	У него был уже случай всё показать, на что он
способен. А ты с девкой не справился, так лучше молчи.Два меча грохнули один о другой. Я поймала себя на
том, что в лад движениям поединщиков у меня стали
ходить туда-сюда привычные плечи. Я знала, что это
такое, драться с нашим вождём. Хотя что я говорю, дра¬
лась ли я с ним хотя однажды по-настоящему, ни разу
он не ответил как следует ни на один мой удар... иначе
бы я здесь не стояла. Асгейр, однако, был вовсе не прост
даже и для него. Даром что просидел столько времени, ни
рук, ни ног не разминая! И за ним было семеро еще
живых парней, смотревших через поляну. Он привёл их
сюда с острова Селунд. Шальная мысль меня поразила —
а справятся на корабле столь малым числом, если?.. Я
сглазила воеводу — Асгейр достал его. Я не знаю, каким
образом я это почувствовала, ещё когда викинг только
замахивался. Меч косо пошёл вниз — таким мечом по¬
играть, у меня руки сразу бы отвалились, — и я дёрну¬
лась, хватая ртом воздух, чуть не взметнула копья в
отчаянном защитном броске. Чермная рубаха лопнула с
правого боку и сразу набрякла, густо темнея. Миг, и
ахнули люди, а пленники торжествующе закричали, под¬
бадривая вожака. Самая малость, и быть им снова на
корабле, и позолоченное крыло укажет домой. Воздух сжёг
мое горло, от внезаного пота скользкими стали ладони...248
И только сам варят даже не вздрогнул, и ожило замершее
сердчишко, и я, приходя в разум, поняла: а рановато
воскресли духом датчане, Мстивой был твёрд на ногах.
Ничего не выйдет у Асгейра. Он знал какой-то новый
прием, но по второму разу и тот ему не поможет. Они
вновь закружились, утаптывая землю, жадно дыша. Мечи
невесомо взлетали в руках, отражая вечернее красноватое
солнце. Асгейр хотел еще настичь воеводу, но тому одной
раны было достаточно — оберегся. Спата встретила дат¬
ский меч и остановила в полете, прошла, скрежеща, до
кованой крестовины. И замерли двое, страшно напряг¬
шись, по щиколотку вмяв друг друга в дымную твердь.Превозмог воевода — швырнул соперника оземь, да
так, что на рыхлом и сам едва устоял. Ан устоял — и
Спата взвилась в смертельном замахе, Асгейр не поспел
откатиться. Ощерясь, вскинул он меч... но от подобного
удара нет обороны. И ещё не баяли про такого датчанина,
чтобы поглядел Мстивою Ломаному в глаза и уцелел.
Хлынула кровь и ушла глубоко, до самого жара, где ещё
шипели, разваливались уголья. Асгейр опрокинулся на¬
взничь, и было сразу видать — вылетела душа.Никто не крикнул, не подал голоса на поляне, враз
будто вымершей до самого края, лишь тут и там робкие
девки отводили прочь белые лица, прятались за спины
парней. Но не уходили. Вождь постоял немного, я виде¬
ла — трудом далась ему победа. Наконец двинулся, шаг¬
нул на край насыпи, к валунам. Рубаха с правого боку
висела длинным клоком, открывая живое тело, грязное,
залитое потом и кровью. Славомир когда-то принёс мне
эту рубаху, сбитую в красно-бурый комок: Бренн велел
выстирать! И чтобы к утру зашила!..Концом почервоневшей Спаты вождь указал Блуду на
пленника, что сидел прежде подле Асгейра:—	Развяжи...Датчанин поднялся, и варяг неспешно кивнул на груду
оружия:—	Возьми меч...8До Хауковых подлётков дошел черёд прежде, чем до
него самого.—	Этих двоих враз, — сказал воевода. Он был к тому
времени ранен ещё, в бедро, и слышно хлюпало в сапоге.249
Датские отроки поднялись с зелёными скулами, с крепко
сжатыми ртами. Так кончался их первый поход, и уже не
будет другого. Не сводя зачарованных глаз с воеводы, на
чужих ногах пошли к сваленным в траву мечам. Может
быть, и успеют один раз замахнуться.Хаук дернулся встать, копьё Блуда немедленно упер¬
лось ему в грудь, но, жестоко напарываясь, он все-таки
встал*—	Пожалей мальчишек, вендский хёвдинг, это мои
усыновлённые! Такому, как ты, волкодаву немного чести
грызться с волчатами!Блуд перевернул копье, тычком сбил дерзкого с ног. Я
не ждала, что воевода захочет ответить, но он глянул на
Хаука и сказал негромко и глухо.—	Твои братья-датчане забавлялись в моей деревне,
ловя младенцев на копья. Кто пожалел тогда моих ма¬
леньких сыновей...Отроки разыскали мечи и подходили к нему, по сути
уже не живя. Хаук не сдался:—	Взял бы лучше меня вместо них, ты, мститель, я
крепче дерусь. И я кое-что тебе подарюВоевода лишь усмехнулся углом рта, медленно, беспо¬
щадно.—	О каких подарках толкуешь, — сказал Хауку
Блуд. — Не спросясь все взяли уже, и сам полонен!Мальчишки один за другим взошли на курган, где
было тесно от мёртвых. Мстивой на них едва покосился.
Хаук как будто опять почуял надежду:—	А вот развяжи руки, и поглядишь. И ты того не
возьмешь ни силой, ни серебром, коль сам не отдам.—	Развяжи его, — сказал вдруг воевода. Блуд накло¬
нился поспешно. Хаук перешагнул через ноги товарищей,
через раскиданные мечи. Встал посередине поляны. И
долго тер, разминая, затекшие, непослушные кисти. Вое¬
вода не торопил его. Потом Хаук сунул руку за пазуху,
под толстую куртку, под шерстяную рубаху . и вытащил
наружу свирель Простую сверленую деревяшку, старую,
потемневшую и с одного края надколотую. Покачал голо¬
вой, стукнул пальцами по свирели, вытряхивая какие-то
крошки. Набрал воздуху в грудь и заиграл.Вождь молча слушал его, опершись на длинную СпатуНаши кмети все ловки были кто с гуслями, кто с
гудком, кто с той же свирелью. Меня даже пугали при
Посвящении, будто таких, что не умели, в прежние вре¬
мена не водили ни в лес обагрять мечи, ни в Перунову250
храмину. Не занимать было нам хороших гудцов... но не
таких, как этот датчанин. Не могу выразить, не могу
лучше сказать! Надколотая свирель у него плакала чело¬
веческим голосом. Как дитя, заплутавшее без пути сырой
ночью в темном лесу. Как женщина на берегу великого
моря, сокрывшего знакомые паруса. Как воин, похоронив¬
ший друзей. Не объясню’ но подвинулась во мне душа,
подвинулся мир. Звенела равная слава своим и чужим,
побратимам и храбрым врагам, с которыми выпало бить¬
ся... Славомир, Славомир, подумала я. Не такой одинокой
и страшной была бы его последняя боль, если бы знал
или мог хоть надеяться, что во мне его сын. Если бы мне
снова проснуться возле костра и увидеть его рядом с
собой, стоящего на коленях. Если бы я представала ему
не в кольчуге, вечно в кольчуге...Хаук, зажмурясь, ласкал напряженным ртом старое
дерево, сильные пальцы сжимали треснувший край. Я
глянула на усыновленных. Эта песня была и для них, и я
видела, что они понимали. Ишь выпрямились, ососки.
Нет, им сегодня не умирать... Пела свирель, и вдруг обрело стонущий голос немое
горе мужчины, воина-сироты, которому досталось уви¬
деть, как наползает с моря туман и мешается с уже
остылым, удушливым чадом его сожжённого дома...Хаук вдруг оборвал песню, вытер ладонью губы и
прямо посмотрел на вождя.—	Хорош ли подарок, Мстивой Ломаный? — спросил
он негромко.Тот не ответил. Повернулся к мальчишкам, мотнул
головой — обоих как ветром сдуло, кинулись к Хауку, два
губошлёпа. Небось уже были бы рады в свой черёд как-
нибудь его заслонить, да не получится. Он им сказал:—	Принесите меч, храбрецы.Те сорвались искать, не зная, не то позабыв, что его
меч лежал глубоко на морском дне, заплывал текучим
песком. Хаук сам не ведал того, но мы-то запомнили.
Мой побратим смекнул быстрее меня, тутодумной. И —
вытянул из ножен свой собственный, подарок Яруна:—	Возьми...Хаук взвесил меч на ладони, примерился, благодарно
кивнул. Шагнул уже, но оглянулся, сверкнули белые зубы:—	Держи на память, валькирия!Кинул свирель. Я поймала её, тёплую от его рук. Я
успела подумать: ему бы Блуда отдаривать, не меня не¬251
знамо за что. Он весёлым прыжком взлетел на смертную
насыпь и встал перед вождём:—	Теперь убивай.Они были почти равного роста, Хаук глядел ещё по¬
выше Асгейра, но гибче, не такой кряжистый. Я с ним
рубилась тогда на корабле, и он бы меня, наверное, уло¬
жил. Но ему не выстоять против Мстивоя, хотя на варяге
своей крови было уже не меньше, чем датской. У моих
ног сидели два оставшихся пленника. Я смотрела на по¬
единок, держа умолкнувшую свирель. Таких песен, как
нынче, она уже не споёт.Пощажённые отроки молча смотрели, как погибал их
наставник... В одном храбрый Хаук мог быть уверен впол¬
не: они его не забудут. Его и славного Асгейра, обороняв¬
шего своих людей до конца, как подобает вождю. Да.
Можно встать ради этого под безжалостный меч и не
вскрикнуть, даже когда затрещит ребро и рука чуть ниже
плеча... Хаук перехватил черен, пробуя защититься, — но¬
вый удар пришёлся лезвие в лезвие, как будто он ударил
скалу, рукоять вышибло из ладони, дарёный меч перевер¬
нулся в воздухе, упруго звеня на лету, и воткнулся за
валунами. Хаук поднял голову и улыбнулся варягу в лицо,
глядя, как тот замахивается.И тут поднялся слепой старый сакс и сказал ясно и
громко, так, что слышали все:—	Бренн! Лезэ бева эвита! Оставь ему жизнь!И люди словно пришли в себя от колдовских чар,
вздрогнули, встрепенулись.—	Лезэ бева эвита! Оставь ему жизнь!И пришлые, и дружина. Я тоже, кажется, закричала,
или открыла рот закричать, толком не помню. Летящий
меч не остановишь на середине размаха, я-то знала, осо¬
бенно если всё тело летит вместе с мечом... Не остановит¬
ся дерево, падая под напором метели, но что-то случи¬
лось, дрогнуло что-то живое в страшных светлых глазах.
Ладонь повернула клинок — удар пришёлся плашмя.Хаука отбросило прочь. Он свалился, согнутый вдвое,
на самые валуны, он открывал рот и корчился, тщетно
силясь вздохнуть, потом съехал вниз по камням. Припод¬
нялся было, но горлом ринулась кровь — ослабла рука,
зарылся в траву мокрой пепельной головой, остался ле¬
жать. Усыновлённые к нему подлетели, вдвоём схватили
под мышки, с натугою поволокли прочь. Блуд им помог,
забрал заодно свой меч, иззубрившийся о Спату. Он избе¬252
гал смотреть на вождя. Двое датчан без слов перемолви¬
лись — кого первого изберёт?.. Варяг повел оком на од¬
ного, потом на другого, взгляд был, как рука. Потом
повернул опгую, туда, где стоял со своим родом Третьяк,
и там тоже мигом притихли, даже старейшина и охотни¬
ки не из робких, уж очень было похоже, как если бы
деревянный Перун покинул святилище и черепа и вышел
сюда с неподвижными, не людскими чертами... Я видела,
как его ищущий взгляд скользнул мимо Некраса — и
возвратился,—	Мой брат обещал тебе поединок...Как громовая стрела попала в Некраса! Вздрогнул,
споткнулся, но выправился и пошёл. Кто-то сунул ему в
руку датский меч, лежавший без дела. Некрас взошёл на
курган, где стояли прежде него Асгейр, Хаук и остальные,
и один Хаук был ещё жив, да и то — выживет ли, пе¬
пельноволосый. Я посмотрела на Хаука. Отроки суети¬
лись, заворачивали на нём одежду, один побежал к берегу
за водой, и ни у кого не открылся рот возбранить, коли
сам вождь смерти решил. Я воткнула в землю копьё,
подсела помочь. У него разливалось померклое, синее
пятно на груди, дыхание застревало. Мы повернули его
смятым боком на влажную от вечерней росы, холодную
землю, уложили голову поудобней.Тут громко всхлипнула и, не таясь, заплакала красави¬
ца Третьяковна. Отец рванул её за косу — без толку.
Мелькнуло: никак всё же полюбился Некрас?.. Мне бы не
полюбился, но ведь и я не Голуба. А и с чего взяли, будто
насильничал, не сама ли утратила разум под поцелуями
красивого парня, после опамятовалась и наплела с пере¬
пугу...—	Не буду драться с тобой, — трудно выговорил Не¬
крас, и я подняла голову. Ой!.. Языкатый, гордый Некрас
у всех на виду встал на оба колена перед вождём. И тот
смотрел молча, опустив руку со Спатой, чёрной от крови.
Некрас сложил наземь меч, русые кудри рыжели в по¬
следнем солнечном свете. Он молвил ещё: — Возьми к
себе, воевода. Не то снимай голову с плеч.Как он дерзил, вынутый из воды, хоть могли бы его
за те речи опять выбросить через борт, А вот теперь
склонился прилюдно, оставив прежнюю прыть. Варяг что-то
сказал ему. Я сидела далековато, не разобрала, передали:—	Порты отмывать, может, возьму.И шагнул с насыпи, на которой весь вечер стоял, кладя
требу Перуну. Некрас легко сбежал следом, счастливый,
пошёл туда, где дружина, встал наконец с отроками.253
—	Насыпайте курган, — сказал воевода.Головы сосен едва чернели вверху, когда сели пировать
у костров. Смерти нет, пока весело пируют живые, пока в
память о мёртвых они кладут наземь ложки чашечками
кверху...9Со мною ни разу ещё не бывало, чтоб схватывалась и
бежала, укушенная неожиданной мыслью, бросалась что-
нибудь делать. Всегда старалась размыслить, и так и этак
прикинуть. А вот... бежала в лес со всех ног, тащила с
собой лопатку, и больно билось сердечко, словно где-то
чаяли выручки, а я медлила.Из-за меня погиб Славомир. Даром что не пришлось
ему прикрывать меня в битве, платить свою жизнь вместо
моей. С чем я, косноязыкая, сравнивала тот бой? С пи-
ром-веселием, когда не жалеют для гостя ни брашен, ни
драгоценных пряных медов? А надо бы — с севом, вот
так: железным' мечом распахано поле, брошены в раны
земли калёные стрелы... Нет, не умею. Сев — издревле, от
праотцов, таинство мужеское. Нагими вступают севцы на
тёплое, ждущее ласки тело земли, несут новую жизнь,
золотое зерно, в особых мешках, скроенных из старых
портов. Тогда заключается между ними и полем совсем
особенный брак, и беда хуже нет, коли будет замечена
вблизи хоть одна настырная баба. Скинет, подобно испу¬
ганной женщине, испуганная земля, пропал урожай!Не оттого ли пропало счастье в бою...Кому себя сохраняла? Тому, кого со мной нет и будет
ли прежде, чем обрету уже зрак бесплодной старухи?
Думала: вот обниму Славомира, и станем жить-пожи-
вать... и тут-то придёт, кого полюблю... Зато родился бы
сын. Сын, похожий на Славомира. Отцом паче кровного
стал бы ему Тот, кого я всегда жду. В сердце принял бы,
растить взялся в любви, что своего...Мелькала под пятками знакомая лесная тропа. Как я
шла здесь по весне, носом хлюпая за спиной воеводы.
Потом летом шла, и ухмылялся сзади Некрас. Уж вот кто
знай играл себе, со мной не вышло — с Голубой, и всё
радость, и всё как с гуся вода. Он теперь мало песен не
пел, отстирав красно-бурую льняную сорочку, там на пле¬
че были нитки — я положила. А мне тогда печаль была
беспросветная и сей день не краше...254
Вот оно озеро! Око лесное, зелёное, ещё не залитое
мёртвой жижей болота. Выворотень-страшило тянул со¬
жжённые лапы, полз по прогалине к тонкой, давно от¬
цветшей черёмухе и всё не мог доползти, одолеть те
девять шагов, что их разделяли... Его мне с места не
сдвинуть, но деревце выкопать сдюжу. Это я непременно
должна была совершить, потому что иначе... иначе можно
не думать больше о Том, кого я всегда жду. Увидят
сторонние люди, со смеху надорвутся, умом, скажут, девка
скорбит. Да про меня чего уж не говорили.—	Ты потерпи, — бормотала я, как заклинание, неиз¬
вестно кому. — Ты потерпи.Лопата рвала войлоки травяных корешков. Когда-то,
очень давно, верили деды: живая кожа земли, нельзя её
ранить. Тогда не сеяли хлеб и сено не скашивали, не
уряжали репища на пожогах. Мы, внуки, знали иное —
без муки, без обиды телесной и не зачнёшь, и не родишь;
любить, ласкать землю, плодотворить, вот она, сила.Сила никчёмная...Потерпи!Я рубила серую твердь, рубила сплеча, яростней, чем
в бою. Дралась вглубь, пока трепетный стволик не подал¬
ся под рукой, небось, бедное деревце втянуло от ужаса
корешки. Не ведало, глупое, — о нём радею. Тут я опа¬
мятовалась, что не приготовила ямки, бегом обратно к
коряге, живо наметила, где стану сажать: в кольце коря¬
вых клешней — а знать бы, чем раньше было страшили¬
ще? Берёзой, дубом, сосной?.. Я вырыла ямину — гнал
неистовый вихрь, выплескивал неприкаянную могуту, а её
всё вроде не убывало. Я натаскала воды кожаной шапкой.
Примерилась к деревцу, обняла... потянула наружу круг¬
лый, как бочка, тяжёленький ком земли, корней и ка¬
меньев. Ой тяга была — еще горсть, и треснул бы пуп.
Мать с ума бы сошла, если б видела. Ноги резвые засто¬
нали, пока одолела девять шагов, девятью вёрстами пока¬
зались... Ан не выронила, опустила бережно в ямку, да
проследила, челом к выворотню, не прочь... И тут сдавило
виски, поплыло в глазах. Вычерпала себя.Уже через силу справила деревцу новоселье, как следу¬
ет напоила, чтоб не скучало, не поникало листом. Пошла,
волоча ставшую пудовой лопату, закидывать прежнее ме¬
сто, негоже ему безокой глазницей жаловаться небесам.
Утоптав, нагнулась умыться... вязкий берег чавкал несыто,
не хотел выпускать босые ступни... Теперь бы назад, по¬
куда не вспомнил кто видевший, как я убегала.255
Я лениво подняла голову, отыскала солнце над лесом.
Как раз подойду к вечерней еде. Но прежде чуть полежу.
Было там, за выворотнем, в кустах, укромное место.Надо ли говорить — я тотчас заснула, обняв измазан¬
ную лопату, да так, как давно уже не спала. А проснуться
выпало по-звериному: оттого, что рядом двигались люди.
И хоть неоткуда было взяться у крепости недоброму че¬
ловеку, привычка взяла своё. Я не вздрогнула, не раскры¬
ла глаз, не перестала тихо, ровно дышать.Меня не заметили. Зато я с облегчением узнала шаги,
это шёл мой старый наставник. Но не один. Тот, второй,
легко и мягко ступал, чуть заметно прихрамывая. Они
подошли, постояли над бережком, потом сели возле коря¬
ги, там было бревно — обомшелый, как кочка, остов
давно упавшей сосны. Да. Кто бы ни был второй, не
уползти потаённо. Хагена не обманешь. Уж лучше лежать
где лежу, не шевелясь.—	Зря я парня прогнал, — проворчал низкий голос. —
Они помирились бы.Вот когда я почти с ужасом узнала вождя и поняла,
что попалась, как мышь, забравшаяся в кувшин. Он ню¬
хом почует меня, если останусь. И поймёт, если кинусь
вдруг удирать. И он не поверит, что я здесь не нарочно.
Потом до меня дошёл наконец смысл сказанных слов.—	Надо было отправить его куда-нибудь на месяцок, —
сказал воевода. — Сестрёнка простила бы. Она его любит.—	Она старшенького зовёт твоим именем, — сказал
мой наставник.—	Ну да. И Яруном, если думает, что я не слышу. Я
плохо сделал тогда.И нарушил второй гейс, добавила я про себя. Я ощу¬
тила, как затекает бедро. И холод полз по спине.—	Ты переменился, — вздохнул приметливый дед. —
Я не ждал, что однажды хоть кто-нибудь из этого племе¬
ни уйдёт от тебя живым...Варяг молчал некоторое время. Потом вытащил нож и
начал втыкать в трухлявое дерево.—	В прежние времена меня бы давно закололи в за¬
претном лесу.—	Теперь не прежние времена.—	Я двенадцать зим только жил, чтобы мстить. Теперь
я полон, как трясина после дождя.Они вновь замолчали. Я не дышала.—	Я думал, брат сменит меня. Я многого ждал от него,256
за ним бы пошли. Здесь на каждом шагу берёзы, отец.
Жаль, у Плотицы нету ноги, хотя... ты прав, многое из¬
менилось и теперь это не убыль...Я почувствовала, что покрываюсь испариной.—	Негоже, чтобы такой род прекращался, — сказал
мой наставник, и я сразу вспомнила рыбьи раскрашенные
пузыри на стене, рядом с луком, которого не обхватила
бы моя ладонь. Мстящий Воин...—	Если бы ты мог видеть её, отец.Я не справилась с собой, открыла глаза. Показалось?
Или вправду эти слова сказал совсем другой человек, не
тот, что стоял на кургане третьего дня, правил тризну по
Славомиру?.. Старый Хаген лишь усмехнулся:—	Я знаю её много лучше, чем тебе кажется. Я хотел
бы взять на руки вашего сына и убедиться, что у него
такой же галатский нос, как у тебя.Вождь вздохнул:—	Такой второй нет на свете...Ой, Голуба, застонала я про себя. Ой, Голуба!.. В два
раза велико ей было серебряное запястье. Привязывала
шнурком, а все равно потеряет. По Некрасу восплакала!..
И обожгло: неужели для неё пощадил? Он мог это сде¬
лать. Он мог. Тихо он вымолвил:—	Моя была бы... в жемчужной кике ходила бы...—	Взял бы ее, — сказал мой зоркий слепец.Нож стукнул о корневище, не давшееся гнили. Со
скрипом выник наружу. Снова воткнулся.—	Я ту жену брал по любви, — сквозь зубы выговорил
варяг. — Я... не позабуду, как я её... после нашёл.Нож засел, расколов упрямое дерево, пришлось пока¬
чать его, извлекая.—	Я взял бы её, если бы не глотнул уже молока.—	Женщины горюют иначе, — сказал Хаген, и я по¬
думала про его невесту, потом опять про Голубу. А дед
продолжал: — Если бы ты остался растить сыновей, у
тебя седины было бы меньше.—- Почем тебе знать, сколько у меня седины.—	Да знаю уж.—	Пусть идёт за кого пожелает, — приговорил воево¬
да. — Детки тоже... бтцовой памяти на колени не забе¬
рёшься.Засмеялся сухим горлом и всё-таки сломал нож, не¬
ловко повернув рукоять.—	Дурень, — с искренним сердцем выбранился ста¬
рик. — Твой отец и то не был таким упрямым.9 М Семенова257
—	Достаточно упрямым, как оказалось.—	Её печалить не хочешь, другую возьми. Как перед
ним встанешь, не дав роду продления?—	Черемуху кто-то пересадил, — сказал воевода, и дед
обиженно замолчал. Я слышала, как Мстивой поднялся,
стащил одежду, тихонько насвистывая, пошёл к воде бо¬
сиком. Я испугалась, не разглядел бы моих следов на
берегу. Я же не сумею прикинуться, будто всё время
спала.—	Раны не потревожь, — сказал Хаген.—	Раны, — усмехнулся варяг. Он переплыл озеро бы¬
стро, без плеска, пересёк омут, где били из глубины
колючие студенцы. Крякнул от удовольствия, попав в хо¬
лодные ключевые струи. Ему ли, вождю, бояться Водяно¬
го. Он вышел на берег, оделся. Я напрочь уже не чувст¬
вовала затёкшей ноги, но шевельнуться не смела.—	Зря нож сломал, — сказал воевода, затягивая ре¬
мень. — Пойдём, что ли.—	Много чего ты делаешь зря, — проворчал Хаген
досадливо. — Сам плачешь потом!Я оживила ногу и выползла ящерицей, когда затихли
шаги. Голуба, вертелось без устали на уме. Ой, Голуба!..
Вдруг захотелось влезть в воду, самой проплыть через
омут... Струсила. Водяной не тронул вождя, но вряд ли
обрадовался. Как есть схватит, если осмелюсь.Я обошла озеро и побрела домой кривохожими, околь¬
ными тропками. Заглянула на каменный лоб, где в сухом
редколесье вбирала по крохам скупое летнее солнце, на¬
стаивалась багряным медом брусника. Добытчицы-девки
сюда нечасто захаживали, ничьих угодий не оберу: сум¬
рачно темнели вокруг болотные мхи, укрывшие ложе
древнего моря, и что-то спало во мхах, недаром стояли,
как стража, чёрные ели, отгородившие заветное место...
Запретный лес, кровь неудачливых и бездетных вождей,
которых убивали галаты. Теми елями я кралась весной, в
день Посвящения, когда был жив Славомир...Вздернув порты, я перебралась через колыхавшийся
под ногами, гиблый торфяник. После грозы тут и впрямь
нипочём не пройти. Я поклонилась щедрой поляне, при¬
нялась собирать в шапку спелые ягоды. Жаль, с собою не
было снеди, оставить в отдарок. Ничего, потом принесу.
Брусника сыпалась в горсти, марала шапку изнутри. Сок
отожму, Велете будет полакомиться. А может, и Хауку,
бредившему в клети.258
БАСНЬ СЕДЬМАЯ
ЗЛАЯ БЕРЁЗА1Воевода словно забыл о пощажённых датчанах.Он ничего не сказал, когда пленники обосновались в
клети. Хотя знал об этом, конечно. Мы заметили, он не
прошел мимо лишнего разу. Какая судьба их ждала? От¬
пустит за выкуп, велит чистить задок, продаст на торгу?..
Он оставил им жизнь, но милостей они вряд ли дождутся.
И то благо, что не гнали в дождь из-под крыши и позво¬
ляли взять, что на столе оставалось...Глуздыри-детские оказались безжалостней умудрён¬
ных, многое повидавших мужей. Этим сопливым ещё
некому и не за что было мстить. Просто наскучило играть
без конца в сражение и тризну и дракой решать, кому
быть воеводой, кому Асгейром, кому Славомиром. Мыс¬
лимо ли не потягнуть за старейшими, не сунуть глупый
щенячий нос во взрослое дело. Раз я настигла целую
стайку: отворяли дверь клети, дразнили молчаливых дат¬
чан. казались себе храбрецами. Я живо взяла за ухо заво¬
дилу:—	Ишь смелый выискался... Кто велел каменья бро¬
сать?Передо мной, девкой, они робели, ясно, вполовину не
так, как перед Плотицей или хоть Блудом. Но, знать, по
мне было видно, что не шучу, да и ухо бесстыдника я
вгорячах мало не сплющила, взвыл, засучил босыми но¬
гами, не смея ответить. Дружки порскнули наутёк, и я
добила вослед:—	Не ходить таким в Перунову храмину, не срамить
честную гридницу. Трусов кормит воевода!Ринула прочь с подзатыльником, малец побежал, да¬
вясь отчаянным рёвом. Наука впредь.—	Знал бы твой хёвдинг... — сказал старший из плен¬
ников.Я годилась быть ему дочкой. Я спросила его:—	Что такое валькирия?—	Дева-воительница, — выговорил он медленно по¬
словенски. — Та, что дарует победу достойным. Это тебя
так Хаук назвал.Я спросила:—	Что Хаук?Датчанин пожал плечами и оглянулся, скучнея, внутрь9*259
клети. Тут я подумала, а почему не войти посмотреть,
ведь я дома и воинский пояс на мне, и не воспретит
никто, кроме вождя. Вождь сам ни за что не пойдёт
смотреть, как там Хаук, но если уж он его пощадил... а
не дело воину много раздумывать, похвалят его или не
похвалят, делай что надобно, ответишь потом. Я шагнула
через порог. Двое отроков и двое мужей смотрели при¬
стально. Они видели меня на тризне и в битве и знали,
что Славомир звал себя моим женихом.Хаук лежал в дальнем углу, заботливо укрытый, высо¬
ко приподнятый на куче тряпья и соломы, и дрогнуло
моё девичье сердчишко. Он не открывал глаз и, как преж¬
де, трудно дышал, кожа обтягивала заросшие скулы, в
трещинах губ так и запеклась кровь, шея безобразно
опухла. Умыть бы его, напоить ягодным соком, расчесать
сизые волосы, совсем потерявшие блеск... А каков был в
бою, сильный, смелый, красивый, свалил бы меня, если
бы не воевода!.. Ладно, пусть говорят, что кому нравится.
Невелика честь домучить израненного врага, может, нам
доведётся ещё у него в плену погостить. Я села на кор¬
точки, осторожно приподняла одеяло. Разбитую грудь об¬
нимала тугая повязка, больное тело вздрагивало от озно¬
ба. В самый первый день друзья прокололи ему между
рёбрами, но и это не помогло. Не выживет, подумалось
мне. Недостанет одной волны в море, одной тучки в небе,
одной ёлки в лесу... а не полон мир. И догадало этого
Хаука родиться датчанином, не варягом.Я была кметем, я возмогла сама открывать короба с
сушёными зельями, сохранявшиеся в неметоне. Летом я
промышляла в глухой чаще корень-борец, свирепую тра¬
вушку, ту, что вылечила когда-то локоть Яруну.А и парня с девкой не он ли накрепко повязал...Эта дума добавила мне беспокойства, пока я грела
горшок, готовила снадобье. Стану вот перевязывать Хаука,
омочу руки в отраве, вдруг полюблю? Велета рассказывала
галатскую баснь про приворотное зелье, попавшее в рот
не тому, кому назначалось. Горька была давняя баснь, и
я, дура девка, знай всхлипывала, слушая, а теперь по¬
мышляла: вдруг и у меня с Хауком так выйдет, откуда
знать?И буду ли я горевать, если так выйдет?В конце концов я снова решила меньше гадать, просто
лечить его, будет жив, поглядим. Про всё думать заранее,260
готова заболит. Я уже достаточно думала, пока сватался
Славомир... пока в курган его не положили......А кто-то другой вновь глумился, насмешничал: раз¬
мечталась!..Я стала ходить к датчанам, без особого дела посижи¬
вать на пороге. Понемногу они перестали отмалчиваться,
взялись поучать своему северному языку. А во мне сиде¬
ло, как гвоздь, что Хаук был бы всех говорливее, если бы
открыл однажды глаза. Он бормотал что-то, ругался в
бреду по-датски и по-варяжски. Я слушала эту ругань
чуть не с радостью, словно гудение зимних пчёл из дупла
бортного дерева. Затихнут в морозную ночь — и больше
не будут яростно жалить, но не дождёшься и мёда... Раз
я вспомнила о свирели и принесла её в клеть. Этой
свирелью Хаук спас четверых, а себя, похоже, не спас, —
поздновато остановил разящий меч воевода. Хотела я
положить свирель подле хозяина, но смекнула, немного
проку будет с безгласной, повертела в руках, потом под¬
няла к губам.У меня никогда не получится, как у Хаука. Чтобы всяк
слышал в песне себя, да такое, про что сам прежде не
знал. Я на подобное и не посягала. Я примерилась, тихо
дунула в гладкие сверленые дырочки. Свирель отозвалась,
тоскливо вздохнула, воспрянула задремавшая в дереве жи¬
вая душа. Я откуда-то знала, что песня, сыгранная на
тризне, родилась под устами Хаука в тот самый миг;
спасённые побратимы её не запамятуют, отдадут другим
игрецам, и через сто лет песню будут бережно шлифовать,
точно старую драгоценность, и не беда, если имя Хаука
при этом сотрётся, как стёрлись сотни других, ибо каждая
песня впервые приходит к кому-нибудь одному... Я по¬
пробовала заставить свирель вспомнить, как она говорила
о Славомире.—	Не так, — прошептал почти сразу же Хаук. Я чуть
не выронила свирели. Синие глаза были мутными, в
кровавых прожилках, но смотрели осмысленно. Он пы¬
тался поднять руку из-под одеяла: — Дай... покажу.Я поспешно вложила свирель в холодные пальцы, не
зная, можно ли радоваться, не прощальная ли это вспыш¬
ка углей перед тем, как уже подёрнуться пеплом. Он
повел взглядом на усыновленных, те тотчас подпёрли его,
помогая сесть. У мальчишек были взрослые лица. Хаук
несколько раз вздохнул, серея от усилий и боли, потом261
всё-таки заиграл. Песня была та самая, только звучала
чуть слышно... точь-в-точь как смех Славомира, когда
рожала Велета... Мне стало страшно и захотелось выхва¬
тить свирель, пока и его не затянуло туда же...Он отнял от губ старое дерево, уронил руку и улыб¬
нулся, опуская ресницы. Я приросла к полу: умер!.. Стар¬
ший датчанин склонился, послушал дыхание:—	Спит...—	Иногда, — рассказал мне Блуд Новогородец, — бы¬
вает, всего лучше лечит ранивший меч. Коснуться им, и
всё как есть заживёт.Вот ещё новая мне, бедной, заноза! И ведь не отпустит,
пока смертоносная Спата не будет приложена к увечному
боку. Или к моей голове с размаху, тоже можно дождать¬
ся. Хорошо Блуду, обронил искру в солому, и нет больше
печали. Он тоже наведывался к полонённым, даже принёс
ненужное одеяло, но не радел, как я, глупая. Со времени
житья у Вадима он не любил датчан, не простил им, не
встретив княжьей заступы против обидевших его за сто¬
лом. Околдовал или нет его Хаук, мой побратим не казал
виду, не догадаешься, если не помнить, как он протянул
ему меч тогда на поляне... Нет, не пойдёт просить воеводу.Велете брат не откажет, но как я ей поведаю про
жалость к датчанину, у неё за спиной тоже были кровавые
головни размётанного Гнезда... погубленный род... и на¬
званный брат Славомир. Меня палило стыдом, ведь я,
толком не начав, покидала месть за обиду Велеты и по¬
братимов, за лютую обиду вождя. Я казнила себя, вспо¬
миная, как умирал Славомир. За дела одного всегда пла¬
тится племя, на том стоит мир и будет стоять. Страх
подумать, что будет, если переведётся этот закон. Но не
Хаук убивал Славомира. Того, кто убил, я там же свалила,
его за борт кинули Морскому Хозяину, а голову так
расклевали птицы, что узнать было нельзя. Хаук не гра¬
бил Нету варяжскую, не убивал жену воеводы, не подни¬
мал на копьё его сыновей...Я не могла ничего сотворить над собой, упиралось
что-то внутри. Наконец я пошла к премудрому Хагену.
Кто посоветует, кроме наставника?—	С когтил тебя Ястреб, — недовольно буркнул ста¬
рик, — Чуял я, тем всё и закончится!Я редко краснела, но тут уж пот выступил над верхней
губой.—	Ты сам знаешь, дед Хаген, что это не так.262
Мне казалось, он переменился ко мне. Так, словно я
собиралась кого-нибудь предавать. Нет, не спрошу. Вдруг
дело не в том.—	Бренну я не указ, — приговорил ворчливый сле¬
пец. — И никто ему не указ, опричь Перуна да князя.
Иди себе.Я всё же надеялась: однажды очнувшись, Хаук повер¬
нёт вжиль. Пока на это было мало похоже. Он совсем не
мог есть, с трудом глотал молоко и ягодный сок, виски
провалились. Он не всегда узнавал меня и даже на сви¬
рель то откликался, то нет. Однажды я стала учить сви¬
рель песням, которые пели у нас зимой на досветных
беседах. Сама я пела не лучше других, в этом мне далеко
было и до Голубы, и до мужатой теперь сестрицы Белёны.
Но уж что знала, то знала. И была там песня о берёзе,
изломанной свирепой метелью, и как весною могучие
корни погнали вверх новую жизнь, и как текли, иссякая,
прозрачные слёзы по искалеченному стволу, по рваной
белой коре...Воевода вырос у порога клети, точно из-под земли. Я
не заметила, как подошёл. Вскинула глаза, только когда
легла уже тень на порог. Он стоял в двух шагах и смотрел
на пленников поверх моей головы. Вот когда я покрылась
бурыми пятнами, испепеляющий стыд меня охватил, в
прах рассыпались все разумные доводы, стоило поглядеть
на его белую голову и на то, как он сжал зубы при виде
датчан. Пятнадцать и четырнадцать лет было бы теперь
его сыновьям. Зим, как считали галаты. А жене тридцать
три, они с нею были погодки...С пата оттягивала ремень на правом бедре. На кожаных
штанах светлела потёртость от ножен.Он молча стоял, и меня, помню, забрал ледяной страх,
как бы кто из невмерно отчаянных пленников не погубил
себя дерзостью, мол, это хёвдинг в таких обносках или
пастух...—	Открой бок ему, — по-словенски сквозь зубы при¬
казал воевода, и я поняла, что он сдирал с себя кожу.Я повернулась поспешно. Запавшие глаза Хаука были
недоумённо раскрыты, он хотел что-то сказать, я проши¬
пела свирепо:—	Молчи!..И руки дрожали, покуда спускала старенькое одеяло и
разматывала повязку. Узел запутался, я торопливо нагну¬
лась и оборвала тряпку зубами. Хаук только вздрогнул263
всем телом. Я оглянулась. Вождь медленно вытащил Спа-
ту и протянул мне черен. Он порезал пальцы о лезвие,
такого с ним никогда не было раньше. Знаменитый меч
лег мне на ладони. В нём была холодная жизнь, насторо¬
жённая змеиная сила.—	Спата, — сказала я тихо, пытаясь не торопиться, —
славная Спата! Ты прежде была рудой кровью земли,
болотным железом. Калили тебя в жестоком огне, топили
в воде, били молотами. Клялась ты тогда, что вовеки не
выйдешь из воли хозяйской. Возьми же назад то, что
причинила!Бывает, заклятое оружие отзывается человеческим го¬
лосом. Конечно, Спата мне ничего не ответила, не прове-
стилась словом... Но услыхать услыхала. Я несколько раз
приложила клинок к обнажённому боку, творя Перунов
цвет о шести лепестках. Я стояла подле Хаука на коленях.
Я отдала меч вождю. Он молча сунул его в ножны, мне
показалось, еле сдержался, чтобы не вытереть. Повернулся
и ушёл через двор.—	Такой вождь мог бы одеваться наряднее, — прово¬
див его глазами, сказал старший датчанин. Меня как
стегнули, я крикнула, и губы слушались плохо.—	Было бы ему с чего наряжаться! Вы, датчане, весь
род его погубили! Ему видеть вас мука!..Вскочила на ноги и убежала. Негоже опоясанному кме-
тю лить слёзы, когда пленники смотрят.—	Дедушка... — подошла я вечером к старому саксу. Я
была уверена, он и тут буркнет в ответ что-нибудь нела¬
сковое, он ведь не хуже меня знал, чего стоило воеводе
исполнить его просьбу. Но Хаген только вздохнул. Поло¬
жил руку мне на затылок и долго не отпускал.2После гибели Славомира наступила быстрая осень. В
день сражения берёзы на островах чуть начинали желтеть,
теперь с них вовсю опадали расшитые золотые одежды.
Когда они были зелёными, они видели Славомира. Новые
листья, дремавшие в почках, уже не будут помнить его. А
над болотными топями в густом предрассветном тумане,
над тусклым металлом озер сиротливо кричали, летя до
весны в тёплый ирий, бездомные журавли. Скоро придёт
пора погрести в землю птичье крыло, а там лебеди при¬264
несут на хвостах снег. Снова будем кормить кашей мороз,
чтобы не лютовал. А новую зелень встретит маленький
Славомир. И маленький Бренн, которого Велета звала
потихоньку Яруном... Воевода встретил близнят по обы¬
чаю, совершив всё, что достояло бы отцу. Сам показал
новорождённых Солнышку и растущей Луне, сам прило¬
жил их к земной праматеринской груди и покропил во¬
дой, чтобы море, земля и небо узнали новых людей. Сам,
не внося в святилище, показал мальчишек Перуну — мы,
кмети, раскрыли дверь неметона, и грозный Бог одобри¬
тельно глянул на них поверх негаснущего огня.Вождь приходил в горницу, и малыши не просыпа¬
лись, когда он брал их из колыбелек. А когда плакали —
у него на руках смолкали немедля...Между тем жизнь шла своим чередом. Однажды зяб¬
кий рассвет застал у ворот крепости стайку парней, оруж-
ных луками и топорами. Ребята переминались, разгляды¬
вали черепа на столбах. Был у них и вожак — рыжий
парень немного младше меня. Когда открыли ворота, он
первым набрался храбрости и поклонился вождю:—	Возьми в молодшие, Мстивой Стойгневич... тебе и
князю твоему Рюрику хотим послужить.Ну точно как мы с Яруном прошлой зимой. И даже
берестяные кузовки были совсем как наши. Варяг оглядел
плечистого молодца:—	Величать тебя как?—	Твердятой дома звали, господине...Вождь подумал немного — и вдруг кивнул на меня:—	Зиме Желановне копьё и щит носить станешь, если
возьмёт.Твердята вскинул глаза, не веря и почти решив —
шутят либо ослышался. Но косища моя лежала на груди,
и бедный парень пошёл сперва пятнами, потом занялся
весь, как спелая клюква, вынутая из-под снега, — лоб,
щёки, шея, сколько было видно из ворота.—	Это ей, что ли? — сказал, запинаясь.Ребята потом говорили, лицо у меня сделалось дере¬
вянное. Я носила воинский пояс, мой меч знал вкус
крови, а глаза видали такое, чего этому Твердяте во сне
не приснится. Но... я была девка. Я готова была с головою
уйти под горючие камни, в сырые пещеры, где змей
Волос хранит земные богатства... Нет, не стану я ничего
говорить.265
—	Ей, — кивнул воевода. — А не любо, так я никого
силком не держу.Мне показалось, Твердите некуда было дольше крас¬
неть, но он умудрился. Может, успел уже услыхать от
кого-нибудь, что это значит быть отроком. Он старался
не глядеть на меня:—	Любо, вождь...Однажды мне бросил сь в глаза, что воевода занемог.
Я только диву давалась, и как это ничего не заметили
вятшие гридни, не первое лето спавшие у его очага, даже
мой наставник, всё видевший зорче других. Я пошла к
старику...—	Где он там, веди, — велел сразу же Хаген.Варяг сидел на крыльце дружинного дома, и рядом,
положив сивую морду хозяину на колено, дремала Арва.
Воевода рассеяно гладил, почёсывая, тряпочные мягкие
уши. Плотица, сидевший с другой стороны, в раздумье
выстукивал крепкими ногтями по своей деревянной ноге.
Между ним и вождём лежала расчерченная доска. Шагали
с клетки на клетку послушные ратники, вырезанные из
моржового зуба. Мой Хаген всех лучше играл в эту игру,
мне ни разу не приходилось напоминать ему, как стояли
фигурки. Я тоже умела, но не любила — на мой женский
ум это было что лить из пустого в порожнее.Вождь поднял голову, когда мы подошли.—	Ты заболел, — сказал Хаген. — Тебя лихорадит.Ему не потребовалось речей, он слышал дыхание. Онговорил по-галатски, чтобы не очень поняли отроки, возив¬
шиеся во дворе. Нечего им, не ведавшим Посвящения,
толковать о немочи воеводы. Плотица свёл брови, пригля¬
дываясь:—	То-то я тебя в одно утро трижды побил!..—	Веред на руку сел, — сказал Мстивой равнодушно.Я уже разглядела — он неохотно двигал правой рукой.У меня никогда не было вередов, но братья страдали.
Плотица досадливо зарычал в бороду, потом поманил
пальцем детского:—	Испеки луковицу.Мальчишка сунул деревянный меч за пояс и кинулся
со всех ног.—	Хорошие вожди не бывают паршивыми, — прогово¬
рил воевода вновь по-галатски. Знал ли он, что я пони¬
маю.—	Не болтай! — озлился Плотица.266
—	Я не болтаю, — сказал вождь. И я вспомнила, хо¬
лодея: клеть, где жили датчане, была покрыта берёстой.
Он не входил на порог, но что, если страшный последний
запрет уже дохнул ядовитым дыханием, отнимая правду
вождя, предрекая скорую гибель?Детский вернулся, принёс луковку в рукаве, натянутом
на ладонь. Плотица перенял её ороговелой рукой, способ¬
ной поднять живой уголь из очага. Вынул нож:—	Давай, где у тебя...—	Хорошо, не штаны снимать, — усмехнулся воевода.
Развязал тесьму и поднял рукав, обнажая твёрдую шишку
выше локтя. Плотица разрезал луковицу, приложил ды¬
мящимся нутром к шишке и крепко привил. Сам опустил
рукав, завязал ветхую выцветшую тесёмку. Варяг стерпел
всё это безропотно, но у меня встал перед глазами Сла¬
вомир на палубе датского корабля. Славомир тоже не
жаловался на раны. И он не нарушил ни одного своего
гейса. Не спал ногами на север, не ел утиных яиц...В тот же день я смешала листы мать-и-мачехи, мяты
и подорожника, залила кипятком и закутала потеплее. Я
была бы плохим кметем, если бы ничего не сделала для
вождя. К вечеру настоялось доброе снадобье; у братьев
вереды пропадали, если дня по три пили его. Я чисто
вымыла глиняную чашку и нацедила в неё горячего
зелья, сладковато пахнувшего сеном.—	Снеси воеводе, — попросила я Блуда.—	А сама что? — съязвил новогородец. — Сердце за¬
ячье проглотила?Он был прав. Ныне я редко пятилась и от вятших
мужей. Я выучилась метать сулицы двумя руками одно¬
временно, и обе втыкались, куда метила. Я ни за чьей
спиной не пряталась в битве, и даже Хауку не легко было
меня одолеть... но перед вождём я до веку буду стоять, как
в Посвящение, в день, когда обагряли мечи.—	Испей... — поклонилась я ему перед вечерней.Он посмотрел на пар, завивавшийся над чашкой, и я
немедленно вспомнила, как мать протягивала ему молоко.
Кровью обернулось ему то молоко. Ой, не лезть бы мне,
куда не просили, тут кабы ещё десять вередов не вскочило
из-за меня...—	Поставь, — сказал воевода. Я поставила и отошла,
как отстегали меня, ноги гадко дрожали. Я так и не
посмотрела, взял ли он снадобье. Наверное, взял, не от¬
казываться же снова от угощения. Или запрет, однажды
нарушенный, не мстит второй раз?..267
Вечером, когда я уже привычно подходила к клети, где
жили датчане, меня встретил нежданный смех из-за две¬
ри, и я остановилась. Так смеются ражие парни на грубую
шутку о женщине. Я различила смех Хаука. До сих пор
он с трудом говорил, а чаще шептал. Радость плеснула
тёплой волной. Подумаешь, отстегал воевода, есть и дру¬
гие люди на свете.Хаук сказал:—	Мне теперь только свистнуть, сама прибежит.Я опустила руку, протянутую к двери.—	Расскажешь потом, на кого она больше похожа, на
девку или на парня, — проворчал старший датчанин.—	Расскажу, — пообещал Хаук весело.Вот когда что-то натянулось, а потом слезло с меня,
точно лопнувшая кожа после ожога. Я повернулась и так
же тихо пошла прочь, и воздуху не хватало. Арва засту¬
чала хвостом по крыльцу, мне захотелось пнуть её. Я
ужаснулась себе. Меня гнало куда-то, тело просило утеше¬
ния в беге, в драке, в тяжкой работе... всё равно в чём. Я
пошла со двора. Арва встала и поплелась следом за мной.Теперь Хаук выздоровеет. Не такие вёл речи, пока шея
от опухоли была шире ушей. Он поправлялся и заново
утверждал себя в мире живых. В мире мужеском. Когда
спасаются из болота и попадает под ногу кочка, что за
беда, если кочка потонет и грязь обольёт траву и цветы.
Вылезть бы самому!След бы мне шагнуть из-за двери да глянуть, не по¬
краснеет ли. Да молвить: свисти, покуда не треснешь.
Виссла тил ду спренгиг дих, — сложила я неуклюже на
северном языке. Я была плохим ещё кметем. Не умела
враз осадить без правды болтающего, потребное слово не
прыгало на язык, как стрела из тула на тетиву... Не
возвращаться же. И то ладно, что не на другой день
выдумала ответ. Если кто-нибудь видел, как я стояла за
дверью, ведь засмеют. Сумею ли хохотать сама над собой?
А что, сумею, наверное. И в этот раз охранило меня,
бестолковую, дедушкино громовое колесо. Песни Хаука
были на голову больше его самого. Ну довольно. Я более
не хотела думать о нём.Я спустилась к берегу моря, к бане, где месяц назад
рожала Велета. Вот уж месяц исполнился сыновьям её и
Яруна. Вот уж месяц, как не входил в дружинную избу
Славомир, и голодные чайки всё неохотней примерива¬
лись к оголившимся черепам по гребню нашего тына...268
Пролетят десять лет и покажутся не длинней этого меся¬
ца, когда придёт время оглядываться назад.Я села на край мостков, обняла подошедшую Арву,
уткнулась лицом в шелковистую шерсть. Арва заскулила,
завертела хвостом, мокрый язык прошёлся по моей шее.
Дома я ходила жаловаться дедушкиной могиле. А если
никто не глядел, обнимала Злую Берёзку, прижималась к
холодной белой коре, ко мне сила из неё исходила... Куда
здесь? К Хагену? На Славомиров курган?Уйду из дружины, подумала я внезапно как о решён¬
ном. Подумала и почти с изумлением огляделась вокруг.
Примерилась вслух:—	Уйду из дружины.Сгущались серые сумерки, рождалась холодная, моро¬
сящая осенняя ночь, и больше никто не казался мне из-за
небоската, не простирал руку, бросая малиново рдеющий
меч... Я всё возмогла, чего захотела. Я показывала новым
отрокам, как надо бороться, и у них не было времени для
наглых улыбок. А иногда и моченьки не было. Детские по
отчеству величали. Старшие мужи за меня вставали даже
против вождя, чего доброго, когда-нибудь дождусь, испро¬
сят совета...Но не было здесь Того, кого я всегда жду.Уйду из дружины. Вот выпадет снег — поклонюсь по¬
братимам и воеводе. Не силой же остановит. А что ему
меня останавливать. Я от него приветного слова не слы¬
шала, я ему — надломленный лук, замиренный друг...
Небось, вздохнёт с облегчением.Я не вернусь домой, как Ярун. Безмужней старшей
сестре при младших мужатых — сором, до старости не
отмоешься. Избушку срублю себе в потаённой крепи ле¬
сов, где моему Богу приглянется. Срублю дерево, пущу по
вольной реке, сама следом пойду. И если живёт где-ни¬
будь на белом свете Тот, кого я всегда жду...Арва оставила утешать меня и на мгновение насторо¬
жилась, потом снова завиляла хвостом. Совсем одряхлела:
я прежде неё узнала Блуда, бережно шедшего к нам по
склону, по жесткой осенней траве. Про Блуда вождь мол¬
вил — этот воин мне нужен. Обо мне никто не молвит
подобного, никому не нужна.Побратим присел рядом на мостки, поджал скрещён-
ные ноги по галатскому обвыку. Я тоже так умела сидеть,
но недолго.—	Плачешь никак? — сразу угадал новогородец. — Кто
обидел?
Я вздумала отмолчаться:—	Никто не обидел...—	Оно и видать, — хмыкнул Блуд. — Да выпил он
твоё зелье. Не подавился.Вот когда как следует защипало в носу! Пришлось
ждать, пока отлегло.—	Что значит по-датски, эх кан бара виссла, хун ком-
мир сьяльв? — повторила я речи весёлого Хаука, потом
ответ пожитого: — Ти сэйир сидан, хвейм эр хур ликур,
свейни эда мэй...—	Что? — спросил Блуд. Он хорошо знал язык Север¬
ных Стран. Он помолчал, потом выговорил сквозь зу¬
бы: — Один меч твоего Хаука исцелил, другой его в
могилу отправит, вот что это значит.Я с удивлением различила тяжёлый мужской гнев,
столь непохожий на его обычные вспышки. Ой мне! Веч¬
ная моя судьба, нажаловаться, потом отводить грозу от
обидчика.—	Не тронь его, брат... Ему воевода жизнь подарил, ты
ли перечить собрался?—	Не будет он хвастаться, что болтал о моей сестре и
ушёл безнаказанным. Вот подожди, пусть только попра¬
вится.—	Они меж собой толковали, я ненароком услышала.
И я сама могу наказать, кого пожелаю.Эти слова Блуд пропустил мимо ушей. Он что-то за¬
метил в морской темноте и вглядывался, приподнявшись.—	Корабли! — сказал он, обернувшись. — Два корабля!
Первый Вольгаста воеводы, второй на датский похож!3Блуд подхватил на руки Арву, и мы помчались наверх.
Скоро над кручей у крепости, потом и на берегу загоре¬
лись костры. Отроки возгнетали яркое пламя растянуты¬
ми плащами. Лодья белозёрского воеводы скоро причали¬
ла, Вольгаст сбежал по сходням встречь побратиму... и как
в стену ткнулся, не найдя Славомира. Я видела: он спро¬
сил о чём-то нашего воеводу, и даже в свете костров было
видно, что губы у него побелели. Мстивой только молча
кивнул. Вольгаст закрыл на несколько мгновений глаза,
каменея пятнистым от ожогов лицом. Ни дать ни взять
рванул из тела стрелу и надумал припечь рану железом...
Жило их три побратима, осталось двое. Хаген мне ничего270
не рассказывал о гейсах Вольгаста, а тоже были, наверное.
Вольгаст поднял голову и оглядел всех нас, стоявших по
склону, едва ли не с недоумением, зачем это мы живём,
когда погиб Славомир... Белозёрскому воеводе понадоби¬
лось усилие, чтобы повернуться к Мстивою и что-то тихо
сказать, взяв за плечо, и из уст в уста передали:—	Князь Рюрик велит нам с тобой датчан миловать,
если первыми не полезут. А вот если кто из Нового Града,
с теми ратиться без пощады. Нету у нас больше мира с
князем Вадимом...Помню, я сразу подумала про Нежату, уехавшего с
Оладьей, а после — что Хаука и других теперь, пожалуй,
отпустят за выкуп, если сыщется богатей, отдаст серебро.—	Кого с собой привёл? — спросил наш воевода, кив¬
нув на второй корабль. И усмехнулся: — Уж не датчан ли?—	Гостей урманских, — ответил Вольгаст. — В Бело-
озере у меня зимовать напросились...Урмане проворно убрали драконью морду со штевня,
кинули мостки, черноволосый хёвдинг вышел на берег,
направился к двоим воеводам. У него висел меч при
бедре, но ножны были завязаны ремешком, и все это
видели. Хёвдинг поклонился Мстивою, заговорил по-ва-
ряжски. Мстивой ответил на северном языке, он владел
этой речью не хуже, чем нашей, словенской. Он совсем
ничего не сказал о княжеском повелении. Он и не скажет,
вспомнила его разговор со стариком у чёрного озера...Локоть Блуда вонзился мне в рёбра.—	Смотри!С лодьи Вольгаста на берег шёл человек, под которым
упругие еловые доски гнулись с жалобным скрипом. Вот
уж кто топнет ногою — семеро убегут! Немытые волосы
космами падали на глаза, а глаза были маленькие, крас¬
ные в летящих бликах огня, нос широкий, с большими
ноздрями... Мы переглянулись. Мы вдвоём не составили
бы половины этого человека. И он был не жирен — не
сало, могута телесная распирала на нём давно не стиран¬
ную рубаху... Он нёс мешок, в котором царапалось и
скулило что-то живое.—	Здрав будь, Милонег, — не чинясь, приветствовал
его наш воевода. — Никак вернуться решил?Похожий на вепря молча раскрыл мешок, запустил
туда руку и вытащил криволапого, удивительно уродливо¬
го щенка, грязно-серого и лопоухого. Поднял за шиворот,
и я не сразу смекнула, что щенок был уже почти со
взрослую лайку. Он вырастет в могучего и гордого пса,271
но путешествие в душном мешке, качка и холод совсем
отняли у него храбрость: малыш сучил в воздухе мосла¬
стыми лапами, надрываясь отчаянным плачем, а потом
пустил крутую жёлтую струйку. Мстивой отступил на
полшага и засмеялся. Мы давно уже не слыхали, как он
смеётся.—	Держи, — сказал Милонег. — Я привёз его из Ир¬
ландии, там такими травят волков. Его зовут Гёлерт.Вождь взял щенка, а Милонег пошёл наверх к крепо¬
сти. У него за спиной висел меч на две ладони дольше
всех, какие я до сих пор видела. Бородатые кмети здоро¬
вались, как со старым знакомцем.Утром на берег пришёл старейшина Третьяк с домо¬
чадцами, пришли с дальних выселок прочно обстроивши¬
еся погорельцы-корелы с бойкими сыновьями и любо¬
пытными дочками, трое весинов с жёнами. Урмане вы¬
несли с корабля хорошее крашеное сукно и стеклянные
кубки, торг затеплился понемногу. Хёвдинг разговорился
с красавицей Третьяковной. Он, оказывается, хорошо знал
по-словенски. Он не скрывая любовался Голубой. Вот
подозвал одного из своих; белобрысый парень, кивнув,
убежал на корабль и принёс ожерелье. Мне до старости не
подарят такого. Неведомый мастер составил его из наряд¬
ных переливчатых бусин, украшенных полосками и глаз¬
ками, одна бусина была даже зелёная, зелёные дорого
стоили... Я видела, какой ревностью налился стоявший с
отроками Некрас. На белой шее Голубы следа больше не
было от его поцелуев, серебряное запястье блестело, при¬
хваченное плетёным шнурком. Родится мальчишка и бу¬
дет считаться сыном вождя. Хотя бы Голуба к тому вре¬
мени год уже как была замужем за Некрасом. Или за кого
ещё там строгий батюшка сговорит...Урмане показались мне очень похожими на датчан, я
слушала их речи и многое понимала, хоть выговор был
немножко иной. Я не знаю, кто рассказал нашим плен¬
никам о повелении ладожского князя. Три дня назад я
первая забежала бы обрадовать. Они вчетвером покинули
клеть и вышли на берег потолковать с урманским вож¬
дём, и черепа над воротами проводили их пустыми гла¬
зами.День был ослепительный, настоящий осенний, синий
и золотой. Наверное, Хауку показалось скучно в клети
одному, он в первый раз сам поднялся, выбрался на волю.
Я увидела его сидящим на пороге, у ободверины, он272
жмурился на яркое солнце, он был такой слабый и тощий
после болезни, и под рубахой проткнутая грудь была
натуго перевязана... мне сделалось не по себе. Я даже
обижена им была в точности как во сне. Сейчас молв¬
лю — свисти, покуда не треснешь, — а он и ответит: я
говорил не о тебе...Датчанин смотрел весело, он думал, я подойду, хотел,
должно, похвастаться вернувшейся удалью... Тут на кры¬
лечке дружинной избы явил себя Милонег. Он только что
проснулся и, зевая, почёсывал заросшую железным воло¬
сом грудь. Надорванный ворот рубахи был противно за¬
сален.—	Вот это Грендель, — выдохнул Хаук почти благого¬
вейно. Мне тотчас понравилось незнакомое слово, напом¬
нившее о каких-то лязгающих челюстях, лучше имени
подходило оно приезжему гридню... Маленькие медвежьи
зрачки обратились на викинга.—	Как ты меня назвал?—	Гренделем, — ответил Хаук спокойно, только глаза
были как две ледышки. Точно так он говорил и с воево¬
дой, выторговывая побратимам пощаду, а себе — маковку
обтёсанного столба левее ворот. Но Милонег не обиделся.
Откинул косматую голову и захохотал на весь двор, ис¬
пугав птиц, что-то клевавших на земляной крыше.—	Гренделем! — сказал он, отсмеявшись. — Хорошее
назвшце! Гренделя не мог одолеть ни один из вас, дат¬
ских обжор. Для этого понадобился гёт...Две синие льдинки вспыхнули недобрым огнём. Я зна¬
ла, что совсем больной ещё Хаук не побоится ответить, и
торопливо вмешалась. Я подошла к Милонегу:—	Сними рубаху-то. Я бы зашила.Он смерил меня взглядом. Он хмыкнул:—	По-моему, тут девкой запахло.Мне не дано было морозной гордости Хаука. Сейчас
уши нальются малиновой кровью, потом всё лицо. А
Милонег лениво добавил:—	Я не говорил ещё, чтобы ты мне нравилась.Я сказала:—	А и ты мне не люб. И как от тебя пахнет, мне тоже
не нравится. Только вождю больше чести, когда у него
воины баню не забывают.Он скривился, как от зубной скорби:—	Умных девок мне только здесь не хватало.Вот так ссорятся, подумала я обречённо. Вот так и
роняют головы наземь. Я отмолвила:273
—	Не скоро ли, гость, начал распоряжаться? Я здесь
кметь, а ты кто, не ведаю.Мне помстилось, он думал сказать уже непоправимо
обидное слово, вроде того, что с умными девками рассуж¬
дать всё же лепше на сеновале... но глянул поверх моей
головы, увидел что-то и промолчал. Стянул через голову
разившую немытым телом рубаху, скомкал, решил было
бросить мне в ноги, передумал и протянул, как достоило.
Я ещё носила игольник хорошей весской работы, заткну¬
тый катышком шерсти, — подарок братьев Яруна. Я взяла
рубаху и оглянулась. На крыльце дружинной избы стоял
воевода. Стоял и смотрел на нас безо всякого выражения,
и вид у него был — только под одеялом лежать.—	Я не буду ни с кем ссориться, Бренн, — сказал
Милонег так просяще и виновато, что я почувствовала
себя отомщённой. Поистине, лишь струйки недоставало.
Вождь не ответил. Через двор к нему шёл Гуннар Чёрный,
урманский вожак. Шёл, наверное, говорить о выкупе за
датчан.—	Дедушка, что такое Грендель? — спросила я вече¬
ром. Вечера стали совсем холодными, мы часто теперь
коротали их у очага, а тут пошёл ещё дождь — угасло
ясное утро, как и не видали его. В доме было тепло, Арва
спала у хозяйского места, молодой пёс уморил её совер¬
шенно, худые лапы подрагивали, продолжая бежать. Неу¬
томимый Гелерт, повеселевший и сытый, ходил от воина
к воину, виляя хвостом. Я краем глаза следила: не на¬
шлось, кто отпихнул бы щенка. Так на свадьбах испыты¬
вают женихов. К Милонегу Гелерт не подходил.Сегодня тесно было по лавкам. Собрались свои дру¬
жинные, люди Вольгаста и даже урмане. Грех не посидеть
у огня в дружеском доме. Только бывшие пленники, ра-
ды-радёшеньки, слушали шёпот дождя сквозь полог ко¬
жаного шатра, лёжа под скамьями на лодье урманской.
Без выкупа забирай, коль охота, сказал Гуннару Чёрному
вождь. Не бывало ещё, чтобы я датчанина отпустил жи¬
вого за серебро...Мы с Блудом сидели подле старого сакса, а за спиной
побратима, поджав ноги, притихла корелинка Огой. Дру¬
жинный дом — это не гридница, красных девок отсюда
не прогоняют. Огой только что уложила малышей спать
и пришла взглянуть на гостей. Теперь ей было полегче —-
Вольгаст привёз названой сестре в подарок чернавку. Ко¬
релинка забоялась, увидев скопом столько народу, рыжих274
кудрей не видать было из-за плеча новогородца. Блуд
вроде не замечал её там, ухом не вёл, но плечи как будто
сделались шире, и взгляд был очень спокойный. Он вы¬
нул её из трюма на пленной лодье. Она знала его хозяи¬
ном, старалась услужить, чем могла. Я помнила, Блуд
вначале отмахивался. Потом перестал.—	Грендель был старым чудовищем, — сказал мой на¬
ставник. — Он жил в топи болота, где с начальных вре¬
мён сохранился лаз на тот свет, в мир великанов... Таких
мест повсюду хватает, только не всем удаётся их вовремя
распознать. Один датский конунг и выстроил себе дом
неподалёку. Хрбдгар, вот как звали вождя. Грендель по
ночам таскал у него воинов и пожирал. Он был заклят
против оружия, и много добрых мужей погибло без сла¬
вы, пока гёт Бёовульф не вырвал Гренделю лапу, отчего
тот и издох. Это было давно. Я слышал про Беовульфа
славные песни, ведь я жил там неподалёку. Именем Грен-
деля датчане до сих пор пугают детей.—	Моим тоже, я думаю, — проворчал Милонег, слы¬
шавший наш разговор. — Даже странно, что раньше ни¬
кто не додумался прозвать меня Гренделем, только этот
сизоволосый!Ему уже было отведено место на нижнем ложе, среди
старших мужей, и он повесил на стену щит с позеленев¬
шей бронзовой шишкой посередине. Посечённая вощёная
кожа хранила следы красной краски и белого Соколиного
Знамени, почти стёртого рубцами давних ударов. Других
рисунков я не могла распознать, но в одном месте у края
казались следы как будто зубов. Я долго смотрела на них,
и опять веяло чем-то немыслимо древним, тайным и
жутким. Я даже покосилась на руки Гренделя-Милонега,
не блеснут ли коготки к ночи...—	Отдарить бы надо за прозвище, — сказал ему Пло¬
тица. — Не то, смотри, не будет удачи.Грендель лишь усмехнулся:—	Моя удача не так привередлива, как думаешь ты,
хромоногий старый барсук.Двумя днями позже Вольгаст и урмане спустили на
воду корабли. Они были бы рады ещё погостить, но им
предстояло измерить два моря и немилостивое озеро
Весь, и каждое знаменито было неистовыми предзимни¬
ми бурями. Лучше миновать их поздорову, не мешкая.Я сидела на берегу и смотрела, как грузились суда, и
ко мне подошёл Хаук. Я обернулась, когда он кашлянул.275
Ему было больно кашлять. Мы долго смотрели друг на
друга и молчали. Нет. Я не кинусь ему на шею и не
восплачу: останься! или меня с собой забери!—	Винтэр Желан-доттир, — сказал он наконец и опять
кашлянул. Винтэр, это было мое имя на северном языке.
Он продолжал: — Мы весной поедем назад в нашу страну.
И я буду богаче теперешнего, если только меня не убьют
за зиму финны.Я спокойно кивнула: поняла, мол. И сама удивилась —
ничто во мне не затрепетало в ответ. Развязав ремешок,
я раскрыла у пояса кожаный кармашек, что вышила и
подарила мне Огой. Я протянула Хауку свирель:—	Сыграй что-нибудь.—	Так я и знал, что ты со мной не поедешь! — сказал
он с горечью. Поднёс ко рту свирель и увидел, что я
залатала трещину рыбьим клеем, и губы дрогнули улыб¬
нуться. Осторожно набрал воздуху в грудь и заиграл. И я
сразу закрыла глаза, потому что песнь была про меня....На лыжах, но с кузовом клюквы я шла домой по
ночному зимнему лесу, мимо громадных заметённых
елей, и непроглядные тучи глотали луну и дрожащие
зелёные звёзды — метель падала с моря. Я выбралась на
поляну, и позёмка забилась в коленях, сухо шурша. Мо¬
жет быть, я успею домой, пока не надвинулась сплошная
стена летящего снега, не перемешала небо с землёю...
Почему-то казалось важным успеть.Я вышла на открытое место, откуда днём были бы уже
видны наши дворы, и поняла, что будет всё хорошо. И в
это время там, впереди, столбом взвилось высокое и
страшное пламя, ветер нёс его, а внутри огня вздымались
черным-чёрные знакомые ветви. Это пылала Злая Берёза,
это протягивал горящие руки Тот, кого я всегда жду...Судорога стиснула горло, я ощутила, как потекло по
лицу. Я открыла глаза и посмотрела на Хаука, и Хаук
отнял от губ свирель. Я почти прошептала:—	Зачем ты сказал, будто я прибегу, как только ты
свистнешь?Хаук отшатнулся, словно от пропевшего над ухом ме¬
ча. Вскинул ко лбу сжатый кулак и, по-моему, застонал.
Значит, всё-таки я не ошиблась, истинно поняла его
датскую молвь. Воевода никогда не сказал бы подобного
про Голубу, хотя она и заслуживала... Хаук молча протя¬
нул мне подаренную ещё в день тризны свирель, синие
глаза блестели, как два родника. Я сказала:—	Прощай, Хаук. Удачи тебе.Он повернулся и пошёл к кораблю.276
4—	Вот этой зарёванной я должен буду служить, — до¬
неслось бормотание рыжего Твердяты. Он даже не озабо¬
тился стереть досаду с лица, когда я оглянулась. Я встала
и отряхнула порты.—	Пошли-ка со мной, — сказала я отроку.Он хотел посмотреть, как отправятся корабли, и спро¬
сил недовольно:—	Зачем ещё?—	Затем, что я так велю, — отрезала я. — А не любо,
никто силой не держит.Он поплёлся за мной. Он думал, сейчас я буду что-то
доказывать, и гадал, пригодятся ли кулаки. Или мужское
умение не оплошать перед кметем с косой. Почём знать!
Я молча вела к мреющим корбам, к набухшим осенними
дождями трясинам. Твердята вымочил ноги, перелезая
топкое место. Я слышала, как он ругался вполголоса. Я
была босиком. Я до снега бегала босиком.Я остановилась на самом верху гранитного лба, гля¬
девшего далеко по болотам. Твердята присел на валежину,
стал отжимать сапоги. Я велела:—	Зажги костёр.Он наломал хворосту и высек огня. У себя дома он
был вожаком, девки липли, ребята отступали с дороги. Он
ждал испытаний, идя к нам в Нета-дун. Он готовил себя
служить и снова быть малым в роду, слушать посвящён¬
ных мужей и отца-воеводу... но прихоти девичьи выно¬
сить?Я сидела под деревом, обхватив руками колени. Жад¬
ные язычки огня были почти незаметны в слепящем
солнечном свете. Друзья Хаука и сам он, наверное, уже
сидели на палубе, и палуба качалась под ними, и ветер
дул в паруса. Высматривал ли Хаук меня на берегу?
Твердята укрепил меж камнямии две толстые палки, по¬
вернул к огню сапоги. Сейчас склонит голову набок, на¬
чнёт лениво поглядывать на меня. Я выкатила ему под
ноги горящую головню:—	Наступи.Он отшатнулся испуганно и недоумённо, вскинул глаза.—	Боишься, ососок, — сказала я, и губы одеревене¬
ли: — Смотри!Вытащила чёрно-золотой, переливчатый сук и поста¬
вила на него ногу.Боль ударила рогатым копьём, снизу вверх, от ступни277
до затылка. Рушилась в пламени Злая Берёза, метельная
зимняя ночь навек поглощала Того, кого я всегда жду.
Рвался к небу последний костёр Славомира. Не станут нас
с ним закапывать вместе в снег. Дотла, до серой золы
выгорал во мне Хаук, его колдовская свирель, его синие,
отчаянные глаза. Для меня не сбудется баснь. Они никог¬
да не сбываются, потому-то их и рассказывают. Давно
было мне уже пора это понять...Я открыла глаза. Твердята, оказывается, тоже наступил
на головню и тоже сидел крепко зажмурившись, закусив
губы, и на побелевшие щёки текло из-под век. Ему не за
что было себя мучить. Ничего. Вскорости наживёт.—	Плачешь, — сказала я, и он встрепенулся. У меня
глаза были сухие. Я сказала ещё: — Поймёшь когда-ни¬
будь, отчего воину можно плакать, отчего нет. Ступай себе
домой, если хоти нет сопливой девке служить.Твердята поплевал на широкие ольховые листья, не¬
верными пальцами прижал к волдырям. Бережно натянул (
сапог, ещё не просохший... взял другой и спохватился:—	А ты как?Я усмехнулась:—	Да как-нибудь.—	Негоже, — молвил Твердята. И вдруг протянул второй
сапог мне: —■ Сделай милость, Зима Желановна, прими!—	Не серчай, дитятко, на Милонега, — сказал мой
наставник. — Он на всём свете любит лишь одного чело¬
века: нашего Бренна...Постепенно мы вызнали с Блудом, что Грендель ког¬
да-то ходил у князя Рюрика в кметях, и люди считали
его храбрецом, каких поискать. Всего-то раз он поколе¬
бался в бою, поберёг себя, отступил, бросив раненого
побратима... Но с той поры уцелевшего мучило одно и то
же видение: всякий раз, когда смерть зажигала красное
пламя на концах вражьих мечей, мстилось Гренделю,
будто спешит, спешит ему на выручку когда-то предан¬
ный побратим, идёт в шеломе и кольчуге, укрывшей
голые рёбра, с копьём в костлявой руке...Оттого он не мог усидеть долго на месте, жил когда в
Ладоге, когда у Вольгаста, смотря где злей было немирье,
искал, чтобы государыня Смерть решила от муки, вернула
ясный рассудок. О прошлом годе погнало его аж за самое
Варяжское море, на корабль то к одному, то к другому
вождю... А дом знал всё равно там, где ставил стяг наш
воевода. Только Мстивоя как следует слушался Милонег,278
только ради него был готов голыми руками ломать лю¬
бого врага...Однажды мы снова взялись вопрошать Хагена о рас¬
пятом Вожде.—	Я расскажу лучше, я сам христианин, — сказал подо¬
шедший Грендель. Он был в добром расположении духа,
и мы дождались его повести: — Когда мы осаждали мо¬
настыри, нам порой предлагали креститься и всем обеща¬
ли подарки. Я девять раз принимал крещение и, бывало,
получал нарядную одежду, но бывало, что и рваньё!..А больше в ту осень ничего весёлого не случилось.
Трижды к нам из-за стен долетал по ночам дальний
собачий вой, заунывный и жуткий, как над мертвецом, и
наутро люди шептались, что, мол, Гелерт и Арва точас
поджали хвосты и юркнули под лавку, и выманить не
удалось... А сторожа на забрале не могли взять в толк,
отколь слышался вой.Многие понимали, что это было скверное предвестие
для вождя. Могучие воины хмурились бессильно: даже их
червлёные кровью щиты не укроют его от напасти. А
Перун, хранящий Вождей, уже скоро смежит глаза до
весны. Сам воевода вёл себя как обычно. Только однажды
я услыхала, как он негромко сказал возмущённому чем-то
Плотице:—	И не перечь мне, когда я говорю, что это не убыль.Ответ старого храбреца я повторить не решусь, подо¬
бными словами только гнать прочь когтистую нечисть.
Наверное, снова шла речь о его деревянной ноге и о том,
что придётся ей торчать в гриднице с хозяйского места.
Помню, я стиснула в ладони дедушкино громовое колесо
и долго звала Перуна, упрашивая помочь. Вождь честен
дружиной, дружина честна вождём. Как уйду? Древнего
Вождя тоже бросили, когда отвернулась удача...Мы спускали корабль на воду ещё несколько раз. Рю¬
рик закрыл новогородцам прямой выход в море. Упрямые
Вадимовы гости пробирались волоками, тащили по про¬
секам добро и лодьи в другие реки из Мутной. И именно
ныне, когда холодное Нево лютовало то и дело: может
быть, не так пристально стерегли его воеводы, сидевшие
по городкам? За других не скажу, но мимо нас птица
незамеченная не пролетала. Наш корабль дважды догонял
гружёные пузатые лодьи, и оба раза, когда те уже хватали
луки для боя, мы подворачивали парус, смиряя прыть
судна, и загоняли новогородцев назад в ту самую реку, из279
которой они было выбежали. Да напоследок ещё проходи¬
ли на расстоянии громкого окрика, и воевода не сулил
милости, буде вновь попадутся. Его знали неплохо и то¬
ропились убраться. Кмети, давно не рывшиеся под чужой
палубой, ворчали, но больше для виду. Велика слава, если
от одного твоего паруса кидаются наутёк и не дерзают
выникнуть снова!А иногда, проходя вдали берега, мы внимали глухому,
могучему гулу с морского дна... Нам, жившим морем,
здешний Хозяин был вроде своего Домового, и обычно
кто-нибудь спрашивал:—	К худу, батюшка, или к добру?Ответ Морского Хозяина звучал в плеске волн, в кри¬
ках носившихся птиц. Все умели их толковать и разгады¬
вали вперебой. Воевода не вопрошал ни о чём.Как-то утром мы выскочили из-за мыса прямо на
торговую лодью. Мы шли на вёслах, сняв мачту, и пали
на них, как сокол Рарог с небес. Люд на встреченном
корабле собрался смекалистый. Не выпустили ни стрелы.
С лёту взогнали корабль на прибрежный песочек. Выско¬
чили в мелкую воду и убежали в лес. Они знали, что мы
не станем преследовать. Наша лодья сидела не так глубо¬
ко и подошла без труда. Молодые воины полезли смот¬
реть, что нам досталось, и только тогда из-под палубы
кинулись три пригожие девки. Невольницы, которых вез¬
ли продавать. Ребята живо поймали их за русые косы,
привели назад плачущих с перепугу, воины разглядывали.
Теперь станут жить у нас в Нета-дуне, портомойничать,
подметать, готовить еду. И обнимать кметей, которые их
изберут. А там наденут крашеные наряды, бусы примерят.
Родят деток, совсем свободными назовутся, как Правда
велела. Да. В чужой воле — хозяйской, родительской,
мужниной — жизнь, может, и сытая, но я никогда не буду
рабыней. Прежде убьют. Не умею лучше сказать.Мы завели смолёные ужшца, кмети сели по двое на
весло и стащили с мели добытый корабль. Подняли па¬
рус, и он послушно побежал за нами домой. Может, вождь
продаст его ещё каким-нибудь торговым гостям, а может,
свои купцы заведутся, хоть сыновья Третьяка, такие и за
морем не оплошают, сыщут, что показать...Небо в тот день было особенно темным и низким,
ветер кусался. Потом пошёл снег. Крупные тяжёлые
хлопья падали в серые волны, гусиным пухом выстилали
дальние берега.280
—	Скоро ваш Самхейн, — припомнил Плотица, вы¬
тряхивая снег из бороды.—	Скоро, — сказал вождь.Галатский Самхейн наступал в первый день нашего
месяца грудня. Галаты делили год пополам, на зиму и
лето, и в Самхейн распахивались ворота зимы, выпуская
холод и смерть на долгих полгода, до праздника весенних
огней. Скверный день, этот Самхейн, а того хуже ночь
перед ним. Велета рассказывала на ухо — громко расска¬
зывать боялась, — что в этой ночи падали все препоны
между мирами и время рвалось, как полотно, открывая
лик вечности, и зловещие древние силы выламывались из
узды, наложенной когда-то Богами... Почти как у нас в
Корочун, только наш праздник был светел, он солнышко
к весне поворачивал, а Самхейн ничего доброго не сулил.
Да. Про чужую веру наслушаешься всякого страха, сам из
дому не пойдешь. Лучше уж держаться опричь!5Вместе с датским, драконоголовым, у нас стало теперь
три боевых корабля, и они сменяли друг друга в дозоре,
так что из трёх воинов двое сидели у очага, пока третий
плавал. В промежутках походов мы чинили щиты. Объ¬
ясняли отрокам ратную науку и Правду воинскую — не
бить в спину, не нападать ночью или на спящего, не
обманывать после того, как уже поднят щит боевой шиш¬
кой к себе... Только вождь ходил во все походы подряд.
Пересаживался с корабля на корабль и заглядывал домой
на полдня, проведать сестру. Привязчивый Гелерт кидал¬
ся с визгом навстречу, вставал на задние лапы...Походники сказывали — однажды близ устья Мутной
им встретился на лодье сам князь. Я жадно спрашивала,
жалея, что не досталось взглянуть. Баяли, князь был сед,
но глаза имел соколиные, не плоше Блудовых, а сам
глядел крепким и быстрым, и к исходу зимы ожидал
рождения сына. В другой раз, опять без меня, мелькнули
за мокрым каменным островом полосатые паруса и зуба¬
стая раскрашенная голова, и храбрые свей из города Бир¬
ки принялись вооружаться для боя, но вождь велел под¬
нять мирный знак и пропустил, лишь спросил, что
слышно хорошего... от похода к походу море становилось
пустыннее, выпадавший снег уже не таял по берегам, и281
на всякий случай под палубой прятали лыжи. К тому
времени, когда опять настал наш черёд, уже дважды до¬
зорные возвращались, не встретив ни корабля, и до Сам-
хейна оставалось всего несколько дней. Или ночей, как
считали время галаты. Это» будет последний поход.Рыжий Твердята принёс на корабль мой щит и копьё,
тёплое одеяло, кошель с кольчугой и шлемом. Я знала
заранее, что в кошеле припрятан гостинчик: медовые пря¬
ники, горсть калёных орехов. Я выговаривала Твердяте,
но отрок только моргал. Он был выше меня на полголо¬
вы. Он очень ревниво взялся служить мне с того дня,
после которого мы долго ходили хромыми. Будет мне
беспокойство весной, когда Соколиное Знамя вновь на¬
чнёт осенять молодых.—	Удачи тебе, — сказал он и покраснел, и мне стало
тоскливо. Нас провожало много народу, все воины, только
вчера втащившие на берег корабль, и отроки, которых
вождь в боевые походы не брал никогда. Стоял меж ними
Некрас. Я видела, он подходил к воеводе и без устали
повторял: возьми, пригожусь. Он, наверное, в самом деле
пригодился бы. Но варяг так и не кивнул головой.Мы поставили мачту и приготовили парус, и воевода
вышел из ворот городка и стал спускаться к воде, натя¬
гивая на уши шапку, — морской ветер выжимал слёзы из
глаз. Перебитые ноги вождя наверняка ныли в такую
погоду, хоть он ни за что, понятно, не скажет...И едва только я об этом подумала, как он поскольз¬
нулся на обледенелой тропе и с размаху сел наземь,
подвернув левую ногу.Плотица, уже державший правило рукой в меховой
рукавице, так и застонал: нет хуже приметы!.. Никто
вспомнить не мог, чтобы вождь спотыкался, да ещё перед
походом. Хорошие вожди не спотыкаются. И в особенно¬
сти на левую ногу. Грендель вскочил со скамьи, как вепрь
с лёжки, Некрас и Твердята кинулись разом, но варяг
поднялся сам. Не спеша отряхнулся и обвёл нас глазами,
и мне помстилась усмешка в светлых глазах.—	Смотри под ноги, пока совсем задницу не отшиб,
болячка тебе! Не на травке небось! — окликнул Плотица,
а Грендель вновь сел и уставился на свой щит так, как
будто хотел его укусить. Губы его шевелились безмолвно,
я почти увидела тень подле него на скамье... Воины с
облегчением засмеялись.—	Не на травке, — согласился варяг.282
Мой наставник, к которому я подошла попрощаться,
безошибочно поймал его за руку и тихо сказал:—	Вернись прежде Самхейна, Бренн.—	Вернусь, — пообещал воевода.Скоро стало похоже, что широкое Нево впрямь обез¬
людело до новой весны. Оно сумрачно колыхалось под
низкими кромешными тучами, день угасал, едва успев
разгореться. Скоро на черных волнах закачаются белые
льдины, и море замёрзнет. Бухточки и небольшие прото¬
ки уже схватывало ледком. Скоро сделаем у крепости
прорубь, и отроки будут выпрыгивать из неё и с задор¬
ными воплями бегать по кругу, суша порты на себе...Я сидела под мачтой и думала: уйду из дружины,
Здесь нет и не будет Того, кого я всегда жду. Вот примет
Соколиное Знамя мой Твердята, тогда и уйду. Я смотрела
за борт сквозь прозрачные стылые гребни, и было жалко
себя. Мне ведь понадобилось всего одно лето, чтобы Мор¬
ской Хозяин совсем принял меня, перестал казнить дур¬
нотой. Я возмогла даже есть на зыблемой палубе и боль¬
ше не отворачивалась, когда доставали из трюма копчё¬
ную рыбу и хлеб. Я бросала за борт ведёрко, добывая воду
запить, делая вид, что хочу окатить сидевших вблизи,
парни с хохотом закрывались руками. Жирная рыба была
вкусна и помогала не мёрзнуть. Уйду из дружины.Первым увидел корабль, конечно же, Блуд. Я совсем
забыла сказать, после гибели Славомира моего побратима
ни разу не требовалось до срока сменять на весле, он
радовался о вернувшейся мочи, трудил себя, как все, и
больше не тянулся с беспокойством рукой к животу, как
раньше бывало, и вождь не приказывал поберечься. С
мачты свешивался надёжный канат с крепкой дощечкой,
ввязанной в петлю на конце, нарочно для Блуда, и часто
новогородца поднимали наверх — оглядывать море. И вот
однажды он закричал, указывая на север:—	Парус! Полосатый парус!А дело было утром того дня, когда мы собирались
вернуться домой.—	Опять свей, наверное, — буркнул Плотица. Вождь
ответил спокойно:—	Или датчане.Плотица внимательно взглянул на него, потом поскрёб
в бороде:283
—	Хотел бы я знать, что они тут делают в такое-то
время.Торговые гости из Северных Стран в самом деле
обычно проходили южнее, направляясь либо в реку Сувяр,
либо в Мутную. А викинги, грабившие по берегам, об эту
пору уже убирались домой.Воевода поплотнее запахнул плащ:—	Поглядим...Неизвестный корабль оказался на диво проворен. Це¬
лый день мы шли за ним по ветру, но не догнали, хотя
и приблизились. К вечеру Блуд ещё раз поднялся на
мачту и углядел, что те помогали парусу вёслами. Блуд
ясно видел бурунчики, вскипавшие и гаснувшие у бортов.—	Похоже, они славно нагружены и не хотят бросить
добро, — сказал вождь Плотице и улыбнулся: — Я уж
думал, ты разучился держать правило в руках, и оттого
мы еле ползём.Кормщик огрызнулся:—	А я думал, всё потому, что иные на двух ногах хуже
держатся, чем я на одной.Слышавшие засмеялись, кто-то предложил отвязать
вёсла.—	Ни к чему, — сказал вождь. — Всё равно не угоним
до темноты. Пускай притомятся, завтра так борзо не
побегут.Кормщик стал считать что-то на пальцах, сбился, со¬
считал снова и тихо спросил, чтобы слышал лишь воевода:—	А может, домой?К ночи, когда небо померкло и чужой корабль больше
нельзя было различить, мы повернули к берегу. Вождь
полагал, что преследуемые, уморившись на вёслах, навер¬
няка сделают то же.—	Если на рассвете их не увидим, пойдём домой, —
сказал Плотица решительно. Было заметно, как не хоте¬
лось ему длить эту погоню. Воевода ничего не ответил.Ещё утром я мыслила провести эту ночь уже дома, на
лавке у очага в дружинной избе, и, когда наш корабль
осторожно втянулся в пролив между голыми гранитными
островами, где свистел ветер и, леденея, плескалась вода,
мне стало обидно чуть не до слёз. Подумаешь, одна лодья
прошла бы мимо не спрошенная, куда да откуда. А что я
вообще делаю здесь, на боевом корабле, среди тридцати284
свирепых мужчин, ужаснулся кто-то другой, словно впер¬
вые глянувший со стороны. Моё место в тёплых стенах
избяных, у печи... у люльки... за мужем...Ребята приволокли облепленное сырым снегом бревно,
живо раскололи его, обнажая сухое белое нутро, огонь
разгорелся, в котёл натаскали воды. Всё как всегда. Скоро
я зачерпнула варево длинной изогнутой ложкой:—	Отведай, вождь.И он, как всегда, отведал и даже не посмотрел на меня.
А что ему на меня смотреть. Я готовила вкусно, кмети
хвалили, но от него доброго слова мне не дождаться.
Потом загасили огонь и натянули над палубой широкий
кожаный полог, и мы с Блудом прижались друг к другу
под одеялами.Если бы мне снова проснуться и увидать Славомира,
стоящего на коленях. Если бы. Каждый наживает воспо¬
минания, от которых боль казнит сердце. Славный млад¬
шенький братец был бы у тех двоих, подраставших теперь
в городке...Грендель громко храпел под соседней скамьёй, я поду¬
мала, вот кому всё нипочём, потом вспомнила тень по¬
братима и устыдилась.Догоним завтра корабль и увидим на нём Славомира
и других мёртвых, приплывших забрать нас на солнечные
поляны, где зимой поют соловьи, где отдыхает колесница
Перуна и пасутся распряжёнными вороные и белые же¬
ребцы, где Дочь с Матерью без устали шьют тёплые
шубы ещё не рождённым зверям...Рука сама рванулась стиснуть у шеи оберег. Твёрдые
края вмялись в ладонь. Чего доброго, скоро увижу с моря
знакомые, заросшие сосновым лесом холмы и гряды ще¬
тинистых островов, загромоздивших разлив... Мы ведь
шли вдоль нашего берега и были уже много севернее
Нета-дуна. Одного жаль, не покажутся мне дымки над
родными крышами и Злая Берёза, похожая на руку, воз¬
детую из-под земли... Хорошо выбрал пращур место для
изб, нарочно так, чтобы никто не разглядел с корабля...Воевода осторожно прошёл мимо нас на корму, я уз¬
нала шаги.Я всё же очень надеялась, что за ночь другой корабль
куда-никуда денется, пропадёт. Куда там! Ещё до света
мы начали сворачивать полог, сгребая навалившийся
снег. Кмети смывали остатки дрёмы лютой водой из-за
борта и сипло ругались, разбирая вёсла и спотыкаясь285
впотьмах. Ветер дул с моря, под парусом было не выйти
меж островов Низкое небо еле серело, когда воевода велел
убрать державшие лодью канаты, и лысые гранитные лбы
начали уплывать за корму.В этот раз он не пытался забыть меня на берегу.
Наверное, оттого, что я больше не ссорила его с братом.
Или понял, что вдругорядь меня на мякине не проведёшь.
А может, уверился наконец, что я не осрамлю его в
битве... хотя какая битва, ведь князь велел миловать гос¬
тей из Северных Стран, даже датчан, если первыми не
полезут... Эти первыми не полезут, думала я. Ишь удира¬
ют, не викинги, те бы давно уже резались с нами борт в
борт...6Чужая лодья показалась почти сразу, и ближе, чем
накануне. Теперь не один Блуд — все разглядели усерд¬
ные весла и пестрые щиты на бортах. Там хотели обма¬
нуть нас — отойти подалее в открытое море и проскочить
мимо на юг. Но не успели и только уменьшили расстоя¬
ние, торопливо сворачивая на север. Еще до вечера воево¬
да прижмёт их к берегу и допросит, кто таковы. А потом
вдруг заглянет проведать моего дядьку... Да нет, навряд ли
заглянет, наша сторона ему не удачливая.—	А ведь это Оладья, — сказал Плотица совсем нео¬
жиданно.Вождь покосился:—	Это свейский корабль.Сивая борода воинственно встала торчком:—	Молод ты меня поучать. Я сам вижу, что это свей¬
ский корабль, но на правйле та же рука, я-то не ошибусь.Вождь не отмолвил на этот щипок. Дурной признак.
Немалое время он молча приглядывался, потом пробор¬
мотал:—	Кабы знать ещё, при нём ли Нежата.—	Не люблю оладий, когда они из тухлой муки, —
подал голос Грендель, а я подумала про Нежату, и вновь
вспомнились ласковые глаза красивого парня, ласковые
слова. О том, как он шарахнулся, предал меня в крепости,
вспоминать я не стала. Что с ним приключилось? Видно,
мало хорошего, то-то ложка его укатилась в ту ночь, когда
согревали умерших. Если в Новом Граде остался — вряд
ли кметю, носящему Соколиное Знамя, даже в дружеском286
доме там было нынче уютно... А если шёл с Оладьей в
поход, и тот убегал от нас, не чая пощады?.. А если нам
только мстить останется за Нежату?..Теперь-то вождь нипочем не бросит погони.После полудня я начала узнавать берега. Я никогда не
видела их с воды, но все-таки я их узнавала. Что значит
дом! Даже глупый бекас летит в родное болото и мимо
не ошибется. Мне только совсем не нравились тучи, вол¬
нами катившиеся с моря. Иногда ветер рвал их, и вода
вдали вспыхивала удивительной синевой, а сосновый лес
из угрюмого делался бело-зеленым и очень нарядным,
почти как перед весной, когда синица пробует голос и от
снежного блеска слезает кожа со скул... но солнце и синева
быстро гасли, видение вчерашнего дня сменялось помер-
клым предзимьем, а на вершины деревьев наваливалась
новая туча... Полосы летящего снега казались издали чёр¬
ными. Мудрые птицы наверняка загодя кормились в лесу
по тихим местам. Не случилось бы вьюги назавтра или
ночью. Тут станет, пожалуй, не до погони.Мне захотелось, чтобы Стрибог послал бурю и вождь
захотел переждать ее там, где однажды гостил. Дыхание
сперло от сладкой боли в груди: уже вечером я обняла бы
мать и сестренок, поклонилась дедушкиной могиле...
Молчана, может быть, разыскала... о Яруне что-нибудь
вызнала...На преследуемом корабле гребли изо всей мочи, рас¬
стояние сокращалось неохотно.—	Зря я хвалил этого кормщика, — буркнул Плотица,
когда очередной шквал накрыл нас сплошной пеленой
летучего снега и неминуемо порвал бы парус, если бы
парни его не сбросили вовремя. — Кто же в такую непо¬
годь прижимается к берегу?—	Откуда тебе знать, что у них на уме, — сказал
вождь, придерживая шапку, чтобы не унесло.Но когда вокруг посветлело и вновь стал виден берег,
мне показалось, Плотица досадовал справедливо Корабля
не было. Лишь прибой с ревом бился о скалы. А за
скалами вставали круглые горки, те самые, с которых я
полтора года назад увидела парус...Берег здесь выгибался к востоку, входя в море камен¬
ным гребнем.—	Он за мысом, — предположил Блуд. Мы миновали
мыс, и на какое-то время берег открылся почти до небо-
ската. Корабля не было. Зато явила себя наша протока, и
сердце мало не выпрыгнуло из груди. А ведь если не287
знать — ничей глаз ее не приметил бы среди островков,
бухточек и мысков... я жадно глядела и каждый камень
была готова обнять.—	Бывает, лодья сразу тонет, когда ее кладет шквалом
набок, — поскрёб затылок Плотица. — Особо если нагру¬
жена... Он теперь либо на дне, либо в протоке, или пусть
отгниёт моя борода.—	Знать бы, при нем ли Нежата, — повторил вождь,
словно про себя.Блуда взогнали на мачту, и он долго вертел головой,
высматривая тонущих людей в волнах или полосатый
парус в разливе, за прибрежной грядой. Но ничего не
увидел.—	Оладья мог лечь за островом, сняв мачту, — сказал
воевода. — Войдем в протоку, посмотрим.Воины спустили парус и сели за весла, потому что
русло было узкое и каменистое.—	Какая еще протока? — спросил Грендель, устраива¬
ясь на скамье. Я указала рукой, и он недоверчиво поко¬
сился: — Ты-то, девка, почем знаешь9—	Она здесь жила. — ответил за меня побратим.У меня стыдно дрожали губы, казалось, корабль пря¬
миком вплывал в родную избу, так отчетливо знала я все
муравейники, все шмелиные норки по берегам.. но для
других вокруг был лишь чужой лес, гудевший и рокотав¬
ший под ударами ветра. И жестокий враг впереди. Вождь
стоял на носу и внимательно разглядывал одетые в снеж¬
ные шапочки камни, торчавшие из воды. Если Оладья
шёл перед нами, он мог оставить следы. Однако в протоке
было течение, быструю воду еще не схватило ледком, а
потревожить снег на камнях могло не только весло...Если у них Нежата, сообразила я вдруг, он вполне
может вывести их и к деревне. Это он показал им прото¬
ку, некому больше. А ну не восхочет Оладья леденеть в
разливе на вьюжном ветру, снявши мачту играть с нами
в прятки между бесчисленных островов... восхочет в теп¬
лую избу, где можно сытно поесть и девку за косу изло¬
вить?!За ворот хлынули муравьи, я давно уже так не пута¬
лась. Корабль еле полз: я схватила бы из-под палубы
лыжи и кинулась берегом, по целине, своим на подмогу...
Блуд потом говорил, на меня жалко было смотреть, так я
заметалась. А ведь уходила навек, Белену себе взамен
старшей назвала и воеводе крепко клялась, мол, из рода
извергнулась...288
Мы наконец одолели протоку. Перед нами легла пута¬
ница островов, и что сотворил загнанный в ловушку
Оладья, знать было неоткуда.—	Если Нежата провёл их сюда, мог провести и к
деревне, — сказал вождь, когда бросили якорь. — Я брал¬
ся защищать этих людей.Я знала: Нежату он вырастил если не как сына, то как
братучадо. Плотица ответил:—	А может, Оладья сидит за тем островком и выско¬
чит в море, когда мы уйдём.—	А пусть бы выскакивал, ну его, — проворчал Грен-
дель и зевнул, натягивая рукавицы.—	Я Нежату не брошу, — сказал Мстивой. Он не стал
добавлять, что Нежате, если он был там, теперь, может,
смертью грозили. Я вспомнила про кривые ножи. Он
наклонился и поднял крышку трюмного лаза, где были
спрятаны лыжи. Кого в наворопники изберёт?Пальцев одной руки хватило бы счесть, много ли раз
я набиралась мужества первая к нему обратиться...—	Пошли меня, воевода, — взмолилась я, и голос сра¬
зу охрип. — Я бы скоро, я дома тут...—	Чтоб девки вперед мужей лезли хоробрствовать, бо¬
лячка тебе... — гневно начал Плотица, но вождь перебил:—	Сам пойду.Спрыгнул в трюм и выкинул на палубу свои лыжи. Он
был легок на лыжах, но всё же не так, как я или Блуд.—	Бренн... — в четверть голоса молвил Плотица, и мне
показалось, будто с настёганных ветром скул кормщика
сошла краснота. Он редко называл вождя истинным име¬
нем, чаще словенским прозванием.Вождь оперся о края и вылез из трюма:—	Мне, может, правда девку послать?Идти первыми — дело вождей, и все это знали.—	Я с тобой, — поднялся Грендель и снял с борта
свой щит, и сделалось ясно, что нет силы, способной ему
помешать пойти с воеводой. Тот и не стал отговаривать,
лишь спросил:—	Не забыл лыж за три-то года?—	Кто, я забыл? — захохотал Грендель, ничуть не оби¬
девшись. Плотица кинул ему звонкий рог:—	Позовешь, если вдруг что.—	Позову, — обещал Грендель весело.10 М. Семёнова289
Они надели кольчуги сверху рубах, под полушубки.
Устроили мечи в ножнах за спинами, чтобы не мешали
и чтобы можно было сразу схватить. Так чаще всего носят
мечи в пеших походах.Они ушли полуденным берегом, откуда всего прежде
станут видны наши дворы. Мы провожали их взглядами,
пока они не скрылись в лесу. Долго прислушивались, не
вскрикнет ли рог, многие приготовили лыжи — лететь на
выручку немедля... все было тихо, лишь ветер гудел в
вышине, раскачивая деревья.Мы ждали до сумерек, не зажигая костра. Небо по-
прежнему время от времени прояснялось, в разрывах туч
ярко горела поднявшаяся луна... но что-то двигалось с
моря и упадёт нам на головы не позже утра. Нутром,
кожей, звериным чутьём я ощущала опасность, тем са¬
мым чутьём, что пасёт волка, бегущего через болото по
синему весеннему льду... Плотица тоже поглядывал в сто¬
рону моря и наконец велел переставить корабль носом к
ветру и завести на берег растяжки. Потом приказал вы¬
тащить полог. Никто не знал, долго ли придётся сидеть,
а дружина, у которой не гнутся руки и ноги, — скверные
воины.Я куталась в плащ и думала то о деревне, то об
ушедшем вожде, и не могла решить, что страшней. Гейсы
всегда приканчивают тех, на кого возложены, и любое
«когда-нибудь» обязательно наступает. А чего доброго, уже
наступило.Случись что с вождём, новогородцев мы вырежем до
человека. Там, на кургане, когда будут засыпаны угли.
Руки сводило на рукояти меча: может, там уже зарубили
дядьку и братьев, не возмогших отбиться дроворубными
топорами, и с хохотом ловили по полю женщин... так
баяла мне сквозь плач корелинка Огой...Смыкались тусклые сумерки, подступала новая ночь.
Ночь перед Самхейном. Я поняла наконец, что высчиты¬
вал на пальцах Плотица и почему он не хотел отпускать
воеводу. Ночь перед Самхейном, когда лучше не задержи¬
ваться в пути и не оглядываться на шум врагов за спи¬
ной... Я видела: никого не боявшимся кметям было не по
себе,—	Да где ж они там! — не вынеся, смерил палубу
деревянной ногой измучившийся Плотица. Вот тогда я290
вылезла из-под полога и отряхнула с меховых штанов
снег. Я сказала:—	Позволь, я схожу гляну, что с ними стряслось.Воины заворчали, а кормщик сжёг меня взглядом:—	Вот что, девка...Я сказала сквозь зубы:—	Я в другом месте девка, а здесь я кметь. И пусть
тот лает на меня, от кого я на лыжах не убегу.Ядовитый Блуд засмеялся:—	Всё верно, Плотица, даже тебе её не догнать.Дружный хохот на миг разогнал обступившие тени...Плотица оглядывался, не зная, гневаться или шутить, а я
твердила своё:—	Меня Лешие знают, и Болотники, и Водяной. Я тут
ёлку от ёлки ощупью ведаю. Схожу и приду, не впервой
небось... Да ничего со мной не случится!—	Одна, что ли? — насторожился Блуд. — Одну не
пущу!—	Нет, брат, — покачала я головой. — Ты здесь не
родился. Пойдёшь, оба пропадём.—	Говорят, в Самхейн парни девками родятся, — по¬
дал голос кто-то из воинов. Я сказала:—	А пробовал ты, Плотица, просунуть руку в кувшин?
Твоя застрянет, моей просторно покажется.—	Выдерет мне бороду воевода... —- простонал корм¬
щик. Как был бы он рад, если бы тот вдруг вернулся да
и ухватил его за честную бороду. Он попросил почти: —
Подождём.—	Чего ждать, — сказала я с досадой, но села послуш¬
но. Тридцати храбрецам непросто смириться, что девка
никчёмная выполнит дело им не по могуте. Ночь, когда
нечисть рыщет на воле, чужая чёрная ночь в стонущем от
ветра лесу. Но в этой ночи за меня встанут Лешие, ещё
не слегшие в спячку, растопырят сухие сучья деревья,
Болотник даст пробежать, а погонится кто, продышит
лунки во льду, схватившем трясину... Я здесь своя.Я достала кошель и вытряхнула кольчугу, завещанную
Славомиром. Надёжная была кольчуга, хороший заслон и
от нечисти, и от шальной стрелы, Я надела её под тёплую
куртку и затянула ремень. Привязала за спину меч, наде¬
ла тетиву на дедушкин лук, пристегнула чехол с топори¬
ком. Вынула лыжи.—	Перун храни тебя, дитятко, — сказал наконец Пло¬
тица. Обнял меня. И поцеловал в лоб: — Поспешай!ю*291
7Я шла на лыжах ночным заснеженным лесом, и луна
то пряталась в тучах, то обливала деревья зеленоватым
мертвенным светом. Всё это уже было со мной. Много
раз я так возвращалась зимой после охоты. Я держала
руку у пояса, на рукояти длинного боевого ножа. Никго
не застанет меня врасплох.Я бежала по следу и не боялась его потерять, несмотря
на начавшуюся позёмку: лыжи Гренделя продавили снег
до травы, до зелёного густого брусничника. К тому же
воевода и кметь не удалялись от берега, чтобы не заблу¬
диться...Довольно скоро я нашла место, где они попали в
засаду.Я выбралась на поляну, и позёмка обняла мои колени,
сухо шурша... Я увидела человека, наполовину вросшего в
кровавый сугроб, и сердце остановилось. Мне кинуться
бы — но взяла своё вкоренившаяся воинская привычка.
Сперва я уверилась, что нету новой засады, и лишь тогда
подошла.Это был Грендель, совсем мёртвый и неподвижный.
Опрокинутый навзничь, он всё ещё держал меч в левой
руке, потому что правой не было по плечо, он сражался
им какое-то время, и на лице застыла не мука, не ярость
битвы, а счастье. Он наконец ушёл с побратимом. Он
положил жизнь за единственного человека, которого лю¬
бил...Ужас вздёрнул меня с колен, метнул по сугробам —
искать зарубленного воеводу. Но не было воеводы. Лишь
жуткие пятна крови по всей поляне до берега. Волосы
приподняли шапку, я в два прыжка подлетела к краю
камышей, ожидая увидеть его сапоги торчащими из дым¬
ной чёрной воды... Нет. Тоненький припорошённый ледок
у прогалины в прибрежных ракитах был цел, только по¬
середине протоки темнел узкий, длинный пролом, словно
бы туда метнули с размаху что-то тяжёлое...Я опять нагнулась к следам, луна мне помогала. Вот
здесь стоял воевода, расшвыривая врагов. Его обложили,
как вепря, которого злобная свора рвет со всех сторон,
пока хозяин подбегает с копьём. Сколько их было? Не
меньше десятка, и они отлетали визжащими псами, ло¬
мая с треском кусты. Вот здесь он свалился, и золотая
полоска вдоль лезвия вспыхнула в сумерках прощальным
огнём, проламывая лёд посередине протоки... Я окинула292
взглядом деревья: осины да ёлки, берёз не было... Вот
глубокие борозды и опять кровь, где его тащили по сне¬
гу... Что же дальше? Связали верёвками, заперли в холод¬
ной клети? Или утешили раны, за стол с собой посадили,
как он их в Нета-дуне сажал?Колени дрожмя дрожали, так властно звал меня ясно
видимый след. Я превозмогла себя и возвратилась к мёр¬
твому Гренделю. Если бы он протрубил в рог, может, мы
ещё услышали бы. Но когда приспело время трубить,
побратим уже шёл к нему в серебристых струях позёмки,
и Грендель не вспомнил о роге и не разобрал, что кричал
ему воевода... рванул зубами кожу щита и со смехом
кинулся на врагов, и пена шла изо рта, замерзая на
бороде... больше не будет обидно задирать меня и надса¬
живать ворот рубахи, почёсывая волосатую грудь...Если бы воевода сразу послал меня на вороп, я бы
ныне вернулась уже на корабль и рассказывала, что дела¬
лось в деревне и где ждёт засада на берегу...Луна померкла за тучами, а когда забрезжила снова,
звериный охотничий нюх остерёг меня, предупреждая, и
я оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как возле
края поляны, между кустов, из позёмки и лунного света
бесшумно выткался волк. Глаза у него горели, как две
свечи. Могучий, стремительный зверь в серо-серебряной
шубе смотрел на меня, принюхиваясь и держа на весу
переднюю лапу. Переднюю правую.Ночь перед Самхейном, когда нет невозможного...Язык высох в гортани, имя так и не выговорилось. Я
поникла на оба колена, протягивая руки. Молчан. Молча-
нушка... Сейчас вздыбит шерсть на загривке и попятится,
огрызаясь, не признавая меня...Мне показалось, он очень медленно взмыл над сугро¬
бами и поплыл ко мне над струящимся снегом, над
змеями летучей позёмки... ударил лапами в грудь, опро¬
кинул, вмял в снег и со щенячьим визгом принялся
умывать языком, Я что было сил обняла его, я вжималась
лицом в родную тёплую шерсть, слёзы лились ручьём.—	Мне-то оставь хоть поцелуй, — прозвучал рядом
голос, знакомо привыкший к весскому говору. Ярун стоял
надо мной, уперев руки в колени. При нём был меч в
ножнах и лук, а из-под полы глядела кольчуга. Так сна¬
ряжаются не на охоту.—	Ты откуда здесь?.. — спросил побратим, когда кон¬
чили ломать рёбра друг другу.293
Не было времени для долгих бесед, но я всё-таки
помянула о гибели Славомира и о рождении сыновей:—	Вождь жалел, что прогнал тебя... и она тоже жалела.Я не называла имён, чтобы не подслушал кто-нибудь,незримо подкравшийся по сугробам. Молчан стоял ря¬
дом, прижавшись боком к бедру. Я не знаю, чего больше
принесла Яруну моя короткая повесть, радости или горя.—	Дядька твой загодя лесом ушёл, к кузнецу, — сказал
он, когда я поведала о Гренделе и о двухдневной пого¬
не. — Мои упредили.Он, оказывается, вправду взялся учить молодых ребят
ратному делу. И выучил на славу. Быстроногие парни
вмиг принесли весть о чужом корабле, и Ярун тотчас
разослал их по жилым дворам: бабам прятаться в крепи
лесной, охотникам с луками и топорами — к нему. По¬
утру соберутся, где оговорено, пойдут теребить пришле¬
цов. Сам Ярун побежал взглянуть на нашу деревню, где,
как донесли, причалил корабль, а потом, увидев лыжню,
решил посмотреть, куда это незваные гости ходили. Вот
так мы и встретились.А Молчан' с осени жил у него, сам пришёл, вспомнив
былую дружбу. Жил и Куцый, но Куцый теперь отлёжи¬
вался под лавкой — лютый волк изорвал отважную лайку,
загрыз бы совсем, не подоспей, не ударь клыками Мол¬
чан...Мы посовещались, не вернуться ли за Плотицей и
остальными, но передумали. Решили вызнать сперва, что
поделывали новогородцы — гребли к выходу из разлива,
думая заслониться Нежатой и вождём, или сидели все
вместе у честной печи, торгуясь о замирении?..Мы бежали ночным заметённым лесом, и громадные
ели раскачивались и стонали, а частые звёзды дрожали и
прятались в небесах, потому что с моря надвигалась ме¬
тель. Позёмка усиливалась, снежные волны катились че¬
рез поляны, и перед нами не было больше лыжни, любой
след немедленно заносило. Молчан отворачивал морду от
ветра и по временам наступал на пятки моих лыж.Луну закрывало всё чаще, и, когда мы выбрались на¬
конец на опушку, над старой пожогой колыхалось белое
одеяло. Мир дрогнул перед глазами, а сердце заколоти¬
лось у горла, когда я увидела избы и позади них Злую
Берёзу. Ветер, мчавшийся с моря, смыкал и размыкал её
ветви, как пальцы воздетой, ищущей что-то мёртвой ру¬
ки... Потом я разглядела корабль возле берега и людей.294
По пояс в позёмке они спускались вниз к лодье, потом
всходили назад.—	Добычу таскают, — сказал побратим.Добычу, подумала я. Сестренок меньших приданое. Я
от молвила:—	Сведать надо бы, что замышляют.Великого умения не потребно, чтоб подползти, таща
лыжи, лечь в двух шагах и послушать, что говорят. Мы
разделились больше на случай прознать всё-таки о вожде.
Мало ли — обронят словечко, припомнят схватку в лесу.-
Хотелось надеяться. Не Ярун услышит, так я.Скоро я пласталась вдоль края берегового обрыва. В
светлом меховом полушубке и таких же штанах меня не
просто было заметить. Я поглядывала сквозь несущийся
снег на макушку Злой Берёзы над тыном. Дерево раска¬
чивалось на чёрном ветру, и душа, заключённая в коря¬
вом стволе, плакала человеческим голосом. Летящие иглы
впивались в лицо, когда я поднимала голову посмотреть,
прищуренные ресницы не могли защитить глаз... Нет,
Оладья не сунется искать погибели в море. Скоро уже
опрокинется над разливом сплошная стена клубящейся
мглы, и ночь перед Самхейном перемешает небо и зем¬
лю... Тучи разорвались вдалеке, и я увидела у самого
небоската громадный катящийся вал. Метель надвигалась.Я проползла ещё немного вперёд и вновь выглянула
из-за края откоса. Я увидела плечи и голову сторожа,
ходившего с копьём туда-сюда у ворот. Он кутался в
мохнатый плащ и старался держаться к ветру спиной.
Вряд ли он заметит меня, даже если повернётся. Он не
поворачивался. Он пятился, потом вновь шёл назад, к
Злой Берёзе и воротам. Я вжалась в землю, когда рядом
со сторожем явило себя ещё двое парней. Они перемол¬
вились, но ветер отнёс слова, и тогда я приподнялась на
локтях, думая увидеть ворота... и ужас вошёл под рёбра,
как ледяное копьё.Передо мной возвышалась, царапая небо ветвями,
Злая Берёза, а у Берёзы, как белое изваяние, стоял нагой
привязанный человек. Мне сперва показалось, снег на нем
уже и не таял. Летящее пламя позёмки окутывало его,
половина тела пряталась в непроглядной тени, но не уз¬
нать Мстивоя было нельзя. Недвижимый, беспомощный,
он был по-прежнему столь грозен и горд, что молодой
сторож его боялся и не мог того утаить!Погибельная ярость выдернула из ножен мой меч и295
почти подняла меня в нерассуждающем зверином прыж¬
ке... спас Молчан. Заворчал еле слышно, напрягся рядом
со мной, я опамятовалась и снова втиснулась в снег.Двое всходили на берег по тропе. Я немедленно узнала
Оладью, оружного тяжёлым копьём. А перед ним шёл —
Нежата! Шёл, как сонный, ниже сильных плеч свесив
непокрытую голову. Нёс в каждой руке по ведру, ведёрки
качались, водица выплёскивалась на сапоги.Оладья остановился подле Мстивоя, что-то сказал ему
и засмеялся. Вождь медленно повернул голову, и тут
только до меня как следует дошло, что он умирал, что он
был почти уже мёртв. Он с видимым трудом разжал зубы,
чтобы ответить. Я не слышала, что он ответил. Оладья
перевернул копьё и ударил его в живот концом черенка.
Варяг дёрнулся всем телом, но не вскрикнул. Нежата
ссутулился ещё больше, втянул голову в плечи и остался
смирно стоять.Оладья повернулся к нему, парень было замешкался,
затоптался на месте... блеснуло жало копья, и он подошёл
и одно за другим вылил на Мстивоя оба ведра. Кто
предал женщину, тот когда-нибудь предаст и вождя.
Мстивой ничего ему не сказал. Последний, третий запрет
поил его кровью Злую Берёзу. Новогородский вожак тол¬
кнул в спину Нежату, пошёл с ним к воротам.—	Прислал бы кого, слышь, Оладья! — прокричал сто¬
рож, и голос показался знакомым. Он добавил простосер¬
дечно: — Погреться бы!..—	Не будешь борт подставлять, — прогудел Оладья
оборотившись, и я окончательно вспомнила сторожа: это
был Вихорко, кормщик. Из-за его оплошности, как я
узнала потом, снежный заряд снёс мачту и мало не оп¬
рокинул корабль, и Оладья учил молодца, приставил сте¬
речь казнимого...С подветренной стороны Злой Берёзы в несущейся
тьме таился Ярун. Я не видела побратима, но знала — он
там. Он лучше меня слышал все речи, но не мог пасть
на сторожа наверняка и так, чтобы тот не поднял перепо¬
лоха...Я заставила себя чуть отползти и посмотреть на ко¬
рабль. Там ещё копошились три человека, но прямо сей¬
час наверх они не пойдут. Я сунула в зубы Молчану
ремни лыж, и он тотчас вспомнил, как, бывало, таскал их
за мной, даже хвост дрогнул в снегу. Я подождала, чтобы
Вихорко вновь попятился против ветра и на время оста¬
новился. И поднялась у него за спиной.296
Я хлопнула его по плечу, и он обернулся. Мгновенно
узнал меня и всё понял, и ужас распахнул белёсые рыбьи
глаза, а рот начал раскрываться для крика... Мой нож
скользнул по его шее, и крик захлебнулся, не прозвучав.
Вихорко сразу обмяк и осел, не попытавшись ударить, и
его кровь прожгла снег до земли.Мой побратим уже рубил обледенелые путы. Всякий
миг нас могли заприметить. Я сдёрнула с убитого хоро¬
ший меховой плащ. Ярун отодрал от дерева и подхватил
неподъёмное, негнущееся тело — с клочьями кожи, остав¬
шимися на белой коре, с клочьями берёсты, примёрзши¬
ми к коже... Молчан щетинил загривок и свирепо рычал.
Помогая ножом, я срывала с Вихорко полушубок, сапоги,
тёплые меховые штаны... Ярун уложил варяга на плащ.
Ствол Берёзы до самых корней был тёмен от крови. Мы
молча схватили плащ за два конца и кинулись напрямик
через поле, туда, где спасительный лес был ближе всего.
Мелькнула шалая мысль: догола облупить бы этого Ви¬
хорко да поставить вместо вождя...8Мы услышали крики, но не обернулись, ни я, ни
побратим. Мы бежали и волокли плащ через рытвины и
канавы. Вождь так и не промолвил ни звука, и не было
времени глянуть ему в лицо, припасть ухом к груди.
Может, душа его так и осталась подле Берёзы, пригвож¬
дённая третьим нарушенным гейсом... Мы бежали с ка¬
ким-то почти хмельным яростным вдохновением. К сви¬
сту позёмки начал примешиваться свист стрел, но резкий
ветер мчал стрелы мимо. Или кто-то мешал целиться,
отводил глаза, потому что это была особая ночь...И всё же нас настигали. Угрозы и брань, доносимые
ветром, делались ближе, я различила голос Оладьи: вот
уж кто нипочём не даст уползти однажды затравленному
зверю, сомкнёт зубы на горле и будет висеть... Мы не
успеем скрыться в лесу. Мы погибнем. И я, и побратим,
и воевода, если только он был ещё жив. И Молчан...Мы остановились за первыми низенькими, пушисты¬
ми сосенками и вытащили луки из налучей. Я только
прикрыла неподвижного варяга плащом. Так мы и не
сумели спасти его, лишь продолжили муку. Я бросила на
тетиву боевую стрелу с гранёной узкой головкой, способ¬
ной пробить навылет кольчугу. Оладья бежал впереди,
размахивая мечом.297
—	За вождя тебе, —- сквозь зубы сказал побратим. Две
наши стрелы одновременно взвились против ветра, кану¬
ли вниз и ударили Оладью в лицо. Он упал, отброшенный
навзничь, и не поднялся. Ватажники на время замешкались.А снежный вал шумел уже над разливом. Скорей бы.
Хотя немножко скорей закрыл бы луну...Я рун схватил мою руку, в глазах были сумасшедшие
огоньки.—	Дай стрел, — сказал он отрывисто. — Уведу их!Я вытащила из тула сколько захватила рука. Ярун
прыжком повернулся на лыжах и нырнул в сосенки, при¬
гибаясь, пропал, как и не бывало его. Высоченные ели
поднимались у меня за спиной. Как бы я ни прятала
варяга, нас найдут. Частыми гребнями прочешут опушку,
вытащат и убьют.—	Меч дай... — сказал вдруг воевода. Он силился при¬
подняться, глаза были лютые, и одна щека располосована
от переносья до уха. — Девка глупая... беги...Я дала ему меч — вложила в левую руку, потому что
на правой были сломаны пальцы. Он не сумел удержать,
поник снова на снег, глаза потухли. Молчан щерил вол¬
чьи клыки, в горле яростно клокотало. С ним сразу не
сладят, он даст мне время дважды взметнуть ножом. Вто¬
рой раз вождю в плену не бывать. Да и мне незачем.Вот новогородцы двинулись к нам через старое поле.
Я пала на колени рядом с Мстивоем и обняла его, под¬
нося руку к ножнам... И почти сразу один из преследова¬
телей вскрикнул, обидно уязвлённый в бедро пониже
кольчуги.Ярун, не прячась, стоял у края опушки и выпускал
стрелу за стрелой, бранясь во всё горло. Новогородцы
заслонились щитами и принялись отвечать. Боковой по¬
рывистый ветер мешал и им, и Яруну, но потом побра¬
тим схватил себя за бок и согнулся. Вновь выпрямился.
Попытался натянуть тетиву... Уронил стрелу и побрёл,
шатаясь, почти свалился за сосенки.Я слышала, как они совещались. Я положила руку на
голову Молчану. Меня колотило.Один из преследователей побежал к тому месту, где
скрылся охотник. Вот нагнулся и радостно закричал, най¬
дя кровь на снегу. Потом в его щит воткнулась стрела,
пущенная ослабшей рукой. Тут уж почти два десятка
вооружённых мужчин, на лыжах и так, кинулись по горя¬
чему следу.И только тогда я отняла тряскую руку от ножен.298
Варяг не открывал глаз. Но дышал. Я стала поспешно
натягивать на изувеченное, окоченевшее тело одежду. Она
была мала воеводе, я вспарывала её, когда приходилось,—
какая ни есть, а живому телу заступа... И в это время
сделалось темно, словно в погребе, и с рёвом упала с
моря метель.Я как-то пыталась прикрыть собой воеводу, беспомощ¬
но силясь свести у него на груди концы полушубка. Я
прижималась к нему и слышала, как всё ещё стучала
упрямая жизнь там, под ранами, схваченными морозом.
Стучала все медленней, всё неохотней. Я потеряла в снегу
шапку и рукавицы и не сумела найти. Нарушивший гей-
сы гибнет всегда. Не отпусти меня мудрый Плотица, уже
теперь сбылась бы судьба. Мы с Яруном немного ей
помешали, отпугнули склонившуюся погибель... но нена¬
долго. Кровь остывала, замирало сердце в груди.Я ощупью прорезала плащ и обернула воеводу, пере¬
хватив в поясе запасной тетивой. Обезумевший снег бил
меня по спине. Рядом рухнуло дерево. Я подумала о
Яруне и новогородцах. Я схватилась за плащ и вновь
потянула, Почти не видя куда. Говорили, такая метель
была в год, когда я родилась. Я то привставала, то падала
на четвереньки. Я совсем потеряла Молчана, потом чуть
не наступила на пса. Он всё берёг мои лыжи. В лесу будет
полегче. Может быть. Впереди лежало болото, плохо про¬
мерзавшие топи. Я обойду их справа. Снег вбивался за
ворот, никакого крика не разобрать было за хохотом
ведьм. Ночь перед Самхейном, когда умирают нарушив¬
шие запреты. Я наугад скатилась с горушки и обхватила
недвижного воеводу. Он слабо дышал. Ещё чуть, и совсем
дотлеет в нём жизнь. Он почувствовал меня рядом с
собою и выдохнул — уже издалека:—	Уходи...Тогда в мой рассудок хлынула тьма. Или не тьма, а
звериное, древнее, как у волчицы, когда убивают волчат.
Я перекинула его левую руку через своё плечо и заставила
взяться за поясной ремень, и пальцы варяга окостенели
в судорожной хватке. Я стиснула его поперёк тела и упёр¬
лась в землю коленями:—	Вставай, слышишь... вставай!Он медленно, как во сне, попытался выпрямить ноги.
И не сумел. Мы оба останемся здесь, в метельной ночи,
нас разыщут весной, когда стает снег. Я рванулась что
было могуты:299
—	Вставай!Мы поднялись только на третий раз. А может, на
седьмой. Я не знаю. Он был вдвое тяжелее меня. Но
недаром жил дедушка Мал, сломавший спину медведю. Я
сделала шаг. Вождь почти висел у меня на плечах, я в
потёмках не различала лица, мы шатались, как пьяные, и
нависало над нами что-то бесформенное, черней самой
черноты, изготовившееся схватить, вырвать из кольца мо¬
их рук, навсегда унести обречённую жизнь... не стоять под
берёзой, не отказываться от угощения, не пить молока...—	Моя была бы... в жемчужной... кике ходила бы... —
предпоследним усилием разомкнул губы варяг. Голуба,
вспомнила я. Ой, Голуба!.. Извечным древом любви была
у галатов берёза. Голуба привязывала шнурком серебря¬
ное запястье. С Некрасом утешится. Или с другим, кого
строгий батюшка наречёт. Где же ей догадаться, как лю¬
бил её воевода, как себя забывал ради неё. Куда там
себя — ужас вымолвить, род, продления не узнавший...
Мстивой между тем разлепил чёрные губы для нового
стона:—	Кольчугу на белую грудь не вздевала бы...И замолк, и совсем подломились колени, жизнь гасла
в нём, как ни пыталась я её снова возгнесть. Нет, мне не
вытащить его из этого леса, я сама уже мало что разуме¬
ла сквозь непосильную тяжесть, ломавшую мне спину... Я
проковыляла ещё полных девять шагов, и тогда только
вломилось в сознание, что он говорил не о Голубе. Он
говорил обо мне.Я должна была что-то отмолвить, я открыла рот, по¬
нятия не имея, что возговорю... ветер хлестнул в лицо
снегом, я проглотила его, задохнулась и стала отплёвы¬
ваться, в глазах плыли круги, я наконец просипела:—	Потерпи... ещё немножечко...Он еле переставлял бессильные ноги, с каждым шагом
валясь на моё плечо. До корабля ему не дойти. Ещё чуть,
и рухнет в снег уже безвозвратно, и я лягу рядом и опущу
голову ему на грудь, и прорастут над нами два дерева,
берёза да маленькая черёмуха.... Как же он не хотел, чтобы я вступала в дружину. С
оружием баловалась. Кольчугу на тело белое примеряла...
Ой, Злая Берёза, что же ты натворила, Злая Берёза!Тут я вспомнила кровную посестру, шатер-ёлочку, и
поверила, что туда у него ещё хватит сил добрести. Там300
пушистой кучей лежала старая хвоя, там я повстречала
когда-то своего Бога, там был у меня давно обжитый дом.
Я свернула в распадок, выпутываясь из цепкого вереска.
Я более не размышляла. В родной избе не ошибешься
мимо печи.... Как он хранил меня в поединке, в день Посвящения,
когда летела над нами гремящая Перунова колесница. Как
после учил уму-разуму, чтобы никто не обидел, даже
привыкший бить в спину, исподтишка... Грести не давал...
Как же он берёг и любил меня, этот воин, без памяти и
без меры любил с того самого дня, когда впервые увидел,
с того злосчастного дня, когда нарушенный гейс пометил
ему радоваться, посулил недолгую жизнь!..Я дралась вперёд по колена в зыбучем снегу, надсажи¬
ваясь и мысленно повторяя, как заговор: потерпи. Ещё
чуть-чуть потерпи. Кажется, у меня то и дело меркло
сознание, так что половину пути я просто не помню. Я
только слышала, как справа и слева по временам с гулом
падали изломанные деревья. Ёлочку не обрушит. Она зна¬
ла, где вырасти мне на удачу. Иногда чуть редели несу¬
щиеся снежные облака, и тогда тени вершин оплывали
перед слепнувшими глазами. И наконец я уткнулась ли¬
цом в колючие ветви, узнала их и поняла, что пришла. Я
свалилась на четвереньки, Молчан протиснулся мимо,
юркнул под полог. Хватая ртом воздух и снег, я вползла
вслед за ним, втащила на хребте воеводу... перевернула
кверху лицом... и всё, и не возмогла больше двинуться,
кончились силы, болото сомкнулось над головой, лишь
метель сотрясала кряжистые деревья, хохочущим велика¬
ном шагая за небоскат.9Наверное, нас в самом деле сыскали бы по весне, под
стаявшим снегом... Спас Молчан. Ему прискучило ждать,
пока я пошевелюсь, и он подобрался ко мне, полез носом
в лицо. Я стряхнула смертную дрёму и взвилась на лок¬
тях, рука дёрнулась к лицу воеводы, и был миг ужаса,
когда я не жила... Минуло. У ноздрей, чуть заметное,
трепетало тепло.Я врылась в слежавшуюся хвою, достала залитый вос¬
ком горшочек. Ножом сбила крышку. Старенький фити¬
лёк занялся неохотно и медленно, брызгая каплями жира.301
Вождь лежал неподвижно... Я коснулась ладонью щеки,
той, где не было раны. Потом я узнала, как кто-то жес¬
токий, глумясь, приготовился исколоть ему глаз —
Оладья не дал, вышиб нож из руки. Я вновь подумала о
Я руне и новогородцах: а если мой побратим так же вот
засыпал под тёплой периной, и кровь из пробитого бока
точилась, точилась сквозь снег в холодную землю...Надо было дать знать на корабль.От дыхания на жёстких усах помалу обтаивал снег. Я
снова принудила гибель посторониться, но вождь был
беззащитен. За кругом слабого света, за ненадёжным
шатром еловых ветвей, как и прежде, мрачней самой-	тьмы стояла беда. Вот-вот протянутся, вползут холодные
лапы и...Я вмиг нашарила на груди заветное громовое колесо,
вытащила и осветила огнём. И что-то отскочило от ёлки,
напутанное гневным отблеском молний. Я приподняла в
ладонях тяжёлую мокрую голову и надела тоненький ре¬
мешок варягу на шею.Надо было дать знать на корабль.Жёлтое око Молчана мерцало в неверном свету. Его
пёсьего разума недостанет выискать лодью. Я вздрогнула
снова, поняв, что не миную лететь сама за подмогой.
Мстивой останется здесь, один на один с темнотой.И долго ли ещё опасут его радость-ёлочка и моё гро¬
мовое колесо...Лучше, чтобы прильнула к ранам добрая тканина. Не
волосья меховой куртки, содранной с убитого Вихорко. Я
поставила наземь светильничек, разомкнула на себе воин¬
ский пояс, стащила с плеч полушубок. Сложила кольчугу,
помнившую Славомира. Собрала в горсть и ножом среза¬
ла весь низ сорочки, немного выше пупа. Я сама сеяла
этот лён, сама пряла. Ткань подалась с треском.—	Девка глупая... что творишь, — с трудом выговорил
Мстивой. Он открыл глаза и смотрел на меня, и глаза
были те самые, что снились мне по ночам. Я узнала их.
Довелось же узнать их только теперь, в ночи перед Сам-
хейном. Для чего так рано уходишь? Дал бы полюбовать¬
ся тобой, дал бы огнём твоим согреться хоть мало...Онемевшими пальцами я распутала крепко связанную
тетиву, раскрыла на варяге одежду. На нём не было жи¬
вого места от ран, меховая куртка набрякла. Две сорочки
вроде моей сгодились бы без остатка. От моих рук в
стылом воздухе шёл пар. Я сказала:302
—	Ты смирно лежи. Я наших приведу, вернусь вборзе.Поверх сорочки я положила ему на грудь свой полушу¬
бок и запахнула полы плаща.—	Девка глупая... — вновь шелохнулись чёрные губы.
Шелохнутся ли, когда возвращусь. Он пытался проти¬
виться, хотел отдать мне тёплый кожух, но тело не пови¬
новалось. Я скинула меховые штаны, вздетые поверх по¬
лотняных, натянула ему на ноги. Не такой уж там мороз.
А хотя бы и мороз...Я оброню последний рассудок, пока буду бежать и
думать о том, как в мёртвых лапах ночи все медленнее
бьётся сердце, как остывает кровь, сначала в ногах, как
следует не отогретых... я собакой лежала бы на этих но¬
гах...Я схватила Молчана за шиворот, за роскошную зим¬
нюю гриву, крепко встряхнула. Указала ему на Мстивоя:—	Береги!..Он поджал хвост и заскулил. Я обняла волкодава и
всё-таки уложила подле вождя, горячим боком к боку.
Строго наказала ему, чтоб не смел вставать-отползать...
Разостлала кольчугу, сплетение железных кругов, от вся¬
кой нечисти необоримый заслон... положила меч у руки,
бесскверную сталь, отгоняющую тени... Я оброню послед¬
ний рассудок, пока буду бежать.—	Поцеловала бы, — выдохнули уста.Я переживу его ненадолго. Я наклонилась. Губами
обогрела губы, истрескавшиеся, холодней льда. Они еле
дрогнули, отзываясь. Сердце закричало во мне. Я схватила
нож и вмиг снесла косищу по самый затылок. Легко и
безумно сделалось голове. Я вложила срезанную косу
Мстивою в ладонь, пальцы медленно сжались. Я сказала:—	Твоя буду... Дождись!Я мчалась по лесу, и голый волк с содранной шкурой
бежал за мной сквозь сугробы. Я не оглядывалась. Я
неслась, как стрела с тетивы. Меж холмов, без тропы,
кратчайшим путём. Снег наотмашь бил по лицу, выкалы¬
вал сощуренные глаза. Я бежала. Пузырились остатки
сорочки, кожа ороговела, не чувствовала ничего, ни холо¬
да, ни боли, когда хлестали кусты. Не изломились бы
лыжи. Семь раз уже я обходила валежины, которых не
было прежде. Не попасться бы в волчью ловушку, устро¬
енную хоть побратимом. Ресницы смерзались, я продира¬
ла глаза, срывая ресницы вместе со льдом. Я прибегу и
увижу — ушёл, снялся с места корабль.303
...Его бы к жаркому очагу, наконец-то утешить раны
повязками, нацедить медового зелья в чистую чашку! Он
лежал в слепой темноте, погрузив руки в пёсью тёплую
шерсть, и, смежив глаза, видел неистовое весеннее солнце,
льющееся с неба сквозь путаницу ветвей... И так медлен¬
но, медленно затевался в сознании радужный вихрь из
осколков мыслей и чувств, когда-то виденных лиц, об¬
рывков давно звучавших речей. Всё быстрее ружится
вихрь и весеннее солнце всё ширится, заполняя собой
мир, и вот уже нет совсем ничего, лишь невыносимый
для смертного, ликующий свет...Я бежала по лесу и знала, что не успею. Молчан
встретит нас одиноким горестным воем, не сумев усте¬
речь. И мой нож, перерезавший косу, сослужит мне ещё
одну службу, потому что станет незачем жить.Не было никогда красавца Некраса и пепельноволосого
Хаука. Я не ведала, кто это такие. Я не слышала колдов¬
ских песен свирели, и мне не случалось задуматься, как
это люди могли бы назвать меня женой Славомира. Всег¬
да был один-единственный человек. Тот, кого я всегда
жду. Тот, кто поцеловал меня в неметоне, у непогасимого
Перунова очага. Тот, с кем мы в два сердца рвались друг
к другу и не могли сойтись, потому что жили в разных
мирах. Смерти нет, есть несчитаные миры и вечная
Жизнь, рождающая сама себя без конца. Мы будем всегда
в этих мирах, и Злая Берёза......с того самого дня, когда первый нарушенный гейс
пометил ему радоваться, посулив недолгую жизнь! Солн¬
це светлое, для чего так рано уходишь! Дай полюбоваться
тобой, дай огнём твоим согреться хоть мало!..Из надсаженных мышц поднималась лютая боль, в
груди слева сжималось и разжималось, я глухо подумала,
что и сама полягу и никогда уже мне не бегать, как
ныне... всё было не наяву, надо сбросить медные башмаки
и уснуть в пуховой перине, раскрыть глаза ясным солнеч¬
ным днём, когда растают снега...Я бежала, и сотни копий, летевших навстречу, пронза¬
ли тело насквозь. Метель порастратила изначальную
мощь, но на открытых местах ветер только что не валил
с ног. Я бежала. Я не найду ушедшего корабля, потому
что пали запреты и древнее зло убивает в ночь перед
Самхейном. Поцеловала бы. Я в лоб взяла последнюю
горку, не обходя крутизны. Вылетела, как в двери, меж
двух корявых деревьев... Внизу, в чёрном разводье, лежал304
заметённый снегом корабль. Нет, там не было корабля,
кто-то отводил мне глаза. Я различила Плотицу, беспо¬
койно ходившего взад и вперёд. Долго ли они меня жда¬
ли? Довольно, чтобы понять — уже не вернусь. На удачу
мне облака опять истончились, мутный свет облил пар¬
ней, неохотно отвязывавших канаты. Я замахала руками
и закричала, но только вдохнула новые пригоршни снега.
Я кинулась вниз, напролом в хлещущие кусты, ветки
рвали на мне одежду и кожу. Меня заметили наконец. Я
была по другую сторону бухты. Мне показалось тратой
времени её обходить, я со всего маху вылетела на тонень¬
кий припорошённый лёд и немедленно провалилась по
грудь.Ребята позже рассказывали — я рвалась брести не то
плыть, когда они меня вынимали. Отталкивала схватив¬
шие руки и лепетала бессвязно, куда-то звала. Сама я не
помню. С меня сняли лыжи, догола раздели под пологом
и принялись растирать, потому что вид у меня был — в
землю краше кладут. А всего более напугала парней моя
отрезанная коса. Уже с думали — я побывала в плену и
там натерпелась. Но не было знака, чтобы я насмерть
дралась, а меня без боя не взять, это-то они знали. Разум
воспрянул во мне, когда стали завёртывать в одеяло, и от
повести о вожде стоном застонала дружина. В один миг
пали на воду вёсла, втянулись на борт ломкие от сосулек
канаты, и я в чужих тёплых портах побежала на самый
нос корабля, указывать путь. Диво, я ещё двигалась.Прямо к ёлке не досягали протоки, но я знала, как
вывести судно, чтобы осталось не больше версты. Кмети
гребли свирепо и молча, Плотица налегал на правило и
то и дело осаживал парней, чтобы не застрять на мели. В
иных местах по деревянному днищу скребли когтями
затопленные коряги. Новогородцев мы вырежем до чело¬
века, я сама прибью над воротами мёртвые головы
Оладьи и Вихорко. Протока сужалась, воины мгновенно
прятали вёсла, отталкивались от топкого дна... Или пусть
удирают через разлив, Нежата их выведет. Мы ясно слы¬
шали гром, катившийся с моря. Пусть выйдут. Великое
Нево мчалось на берег крутыми горами в оскалах пены
и снега. Только бы жил. Только бы опять улыбнулся и
сам встал на резвые ноги, и девкой глупой назвал. Дал
себя приодеть в праздничную рубаху взамен чермной,
скорбной, чужими руками изорванной на жестокой гру¬305
ди... Пусть спасаются из деревни в чащу лесную, я не
погонюсь. Пусть спасутся, если сумеют, только бы жил!..Наконец лодья врезалась носом в шуршащие камыши,
и как я бежала последнюю оставшуюся версту, лучше не
вспоминать. Почему-то отстали могучие кмети, я только
думала, не замело бы следов. Судьбу не разжалобить уго¬
ворами, но с нею можно схватиться. Только бы застать
живого, я уже не подпущу смерть. Я рвала себе сердце
бешеным бегом, и что-то черней черноты скользило по
сугробам рядом со мной, плечо в плечо, вровень... и не
могло обогнать. Потому что за мною был Славомир, не
поднявшийся со скользких палубных досок. И выколотые
глаза наставника-сакса. И Злая Берёза. И мне показалось,
я опередила судьбу на полволоска, на кончик мизинца...
когда снова ударили по лицу колючие ветви, я проломила
их головой и рухнула внутрь, и меня встретила тишина.—	Мстивой! — закричала я не своим голосом. Он не
отозвался. Лишь Молчан взлаял и заскулил в темноте......но лицо было тёплым, и губы дрогнули под рукой,
выметнутой вперёд...Что говорить! Когда набежали ребята, я ревела в сорок
ручьёв, уткнувшись лицом варягу в живот, и мои ноги
торчали из-под ёлки наружу. Кмети знали, что дерево
было особое, и отвели пушистые лапы, не обломив. Когда
же из щита и двух копий соорудили носилки и бережно
возложили Мстивоя, я не смогла двинуться с места, и
Блуд взял меня на руки и понёс вслед за Тем, кого я
всегда ждала.10Рассказывать осталось недолго, К утру метель улег¬
лась, но снег ещё шёл. Обычный мягкий, ласковый снег.
Перед самым рассветом мы двинулись меж островов.
Молчан опасливо взошёл на зыбкую палубу и прижался
к моим ногам. Теперь уж не разлучимся.Я сидела подле Мстивоя и смотрела на него, почти не
отрываясь. Бывает — избавившись от тяги невмочной, не
удерживается на ногах и падает человек. Ничего. Я буду
рядом и помогу. Он не поднимал век, но знал меня здесь,
и пока я была здесь, ничто злое не смело к нему прикос¬
нуться.Всю-то жизнь я блуждала в диком лесу, а теперь по¬
пала домой...306
Плотице не надо было второй раз показывать путь,
которым он прошел хоть однажды. Мы явили себя пря¬
мёхонько перед избами. Полтора десятка мужей Оладьи
возилось на корабле, остальные, уведенные Яруном, так и
не возвратились. Оставшиеся без вождя сразу поняли, что
пощады не будет, и не захотели погибать без правды и
славы. Кинули мачту, которую обтёсывали, и побежали к
лесу. Но не достигли: с опушки на них поднялись плечи¬
стые парни, оружные тугими меткими луками. Смелые
новогородцы вмиг расстегнули тулы, ответили. Им было
некуда отступать. Добро! Охотники не полезли на опасные
клыки их мечей. Постреливая, как бы неохотно посторо¬
нились и проводили той же тропой, куда ночью скрылся
мой побратим. Я в ту сторону хаживала за клюквой на
моховое болото. Там до глубокой зимы стерегли топи,
коварные, если не знать мест.С кем был Нежата, среди них или с теми, кто выбежал
вместе с Оладьей, я не ведаю по сей день.Мы причалили, и первым на лодье оказался Ярун.
Целый и невредимый. Он говорил потом, что совсем не
беспокоился за меня.—	Это ведь я дарил тебе лыжи.Его так обнимали и били по спине, что шапка свали¬
лась с мокрых жёлтых кудрей. Он подобрал её, но не
надел. Подошёл боком, больными глазами посмотрел на
воеводу... и развернул длинную тряпку. Отблеск зари пал
на золотую полоску вдоль лезвия.—	Меч достал, — молвил Ярун виновато.Вождь приоткрыл глаза и посмотрел на него. Медленно
выговорил:—	У тебя сынки родились.Он почти улыбался. Он снова научится улыбаться и
веселиться на посиделках, приглядывая за ревнивыми
удальцами. Званко Соболёк крикнул с берега, что по из¬
бам никого не осталось. Он был ранен в руку стрелой и
очень этим гордился. Мне хотелось расцеловать его. Ско¬
ро я увижу сестрёнок, увижу дядьку и мать. Счастье-то.
Мы задержимся на несколько дней: за разливом гремело
гневное море, след выждать, чтобы утихло. Успеем наго¬
вориться.Надо было нести вождя на берег, в избяное тепло. Я
взялась за одно из копий, и меня никто не погнал, не
усомнился во мне. Побратимы шли рядом, Молчан тру¬
сил по пятам, и медленная заря освещала Того, кого я
всегда ждала.307
Я смотрела больше под ноги, боясь оступиться, и мы
с парнями дошли до самого тына, когда я схватилась:
чего-то недоставало. Чего-то очень привычного. Потом
поняла. Ночь перед Самхейном повалила Злую Берёзу.
Вывернуть её метель не осилила, но ствол пал, оставив
необъятный пень в аршин высотою. Сойдёт снег, и могу¬
чие корни погонят вверх новую жизнь, сперва пень за¬
льётся слезами, которых никто не посмеет собрать, а
потом к вешнему солнцу рванётся новый побег, буйный,
сильный, свободный от всякого колдовства...Но тогда мне неоткуда было всё это знать. Я шла
мимо громадных заснеженных елей и крепко держала
древко копья. И думала, как войду сейчас в дом и затеплю
очаг для Того, кого я всегда ждала.17.04.89 - 13.05.91
ХРОМОЙ
КУЗНЕЦПОВЕСТЬ1Добрая весть пришла в дом Нйдуда, конунга ньяров!
А принёс её воин из тех, что много дней назад ушли с
конунгом в далёкий поход. Начинало светать, когда Ни»
дудов посланник осадил коня перед воротами и стукнул в
них черенком копья:—	Радуйся, Трюд, хозяйка! Конунг возвращается!И не просто возвращается, рассказал он погодя. Но и
везёт бесценную добычу, которая погнала его на север, в
лесной край, куда нельзя было добраться даже на корабле.
Великую удачу послал Нидуду воинственный (Здин, по¬
кровитель сражающихся героев. Конунг взял в плен мас¬
тера, не знающего себе равных в Северных Странах, —
Волюнда-кузнеца...Вот и не стало нынче праздных рук в высоком и
длинном доме славного повелителя ньяров. Шипело, жа¬309
рясь, мясо для пира, пенилась в котлах ячменная брага,
напиток героев. Из глубоких сундуков появлялись на свет
драгоценные льняные одежды. Много будет спето нынче
песен, выпито доброго пива, подарено блещущих золотом
колец!..Жена конунга Трюд, по прозвищу Многомудрая, гото¬
вила мужу достойную встречу. Статная, гордая, проходила
Трюд по длинному дому, по широкому двору. Сама при¬
казывала рабам и служанкам, сама проверяла, всё ли
делалось согласно её слову. Скоро приедет конунг и с ним
два её старших сына, Хлёд и Зскхере. Надо, чтобы им всё
понравилось в доме, где они не были много ночей!Дочь конунга, юная Бёдвильд, вместе со всеми сновала
из дому во двор и со двора в дом. Ей едва минуло
семнадцать зим, и иначе как Бёдвильд Лебяжье-белой её
не называли. В доме Нидуда её любили все: воины — за
то, что она была красива и разумна, жены воинов и
рабыни — за то, что она была добра. Правда, мать её
никогда не была конунгу законной женой; невесть откуда
привёз он пригожую пленницу, и вскоре та умерла, оста¬
вив ему маленькую дочь. Зато Трюд, мачеха Бёдвильд,
подарила мужу троих сыновей — Хлёда, Эскхере и Сакси.
И по праву ими гордилась: двое старших, близнецы, во
всём похожие на отца, были теперь с ним в походе.Скоро она увидит их и прижмёт к сердцу...Трюд стояла посередине двора, сложив на груди ру¬
ки — красивые, начинавшие понемногу отвыкать от мо¬
золей. На левом запястье поблёскивал серебряный брас¬
лет. Бёдвильд пронесла мимо неё деревянное ведёрко с
водой. Тонкий стан её изогнулся, пушистые волосы рас¬
сыпались по плечам.Меньшой сынишка Нидуда конунга, Сакси, услыхав
рано утром о возвращении отца, залез на высокое дерево
и упорно на нём оставался, хотя день и подбирался уже
к полуденной черте. Сын конунга обещал достойно про¬
должить собой отца: он вступал в свою одиннадцатую
весну, но уже теперь редко расставался с мечом, вырезан¬
ным из мягкой сосны. И мечтал об одном: поскорей
вырасти и стать столь же славным бойцом, как сам Ни¬
дуд и все его люди. Сакси по праву верховодил сверстни¬
ками во дворе, дарил им кольца, сплетённые из травы, и
кубки, вылепленные из глины. И всегда один на один
побеждал злого дракона — старый, набитый сеном мешок.... Солнце пронизывало колючие ветви сосны, и раста¬310
явшая смола липла к рукам и рубашонке. Ветер покачи¬
вал высоко вознесённую вершину, и Сакси казалось, будто
он был не на дереве, а на носу отцовской лбдьи. Он стоял
и зорко выглядывал врага среди голубых холмов морско¬
го пространства. В руках у него был меч, нет, не этот
деревянный, а настоящий, из остро кусающей стали! А на
голове — шлем. В точности такой, как у самого конунга.
А вовсе не свернутый лист лопуха.Он отыщет в море коварного недруга, везущего бога¬
тую добычу на своём корабле. Он возьмёт её в жестоком
бою, и не одну песню сложат про тот бой бородатые
отважные скальды! Этой добычей он поровну оделит сво¬
их верных людей...Но тут среди синего моря внезапно заклубилось серое
облачко пыли, и море перестало быть морем и снова
превратилось в зелёный лес. В лесу, еле видимая за вер¬
шинами, извивалась дорога: на ней-то и поднимали пыль
весело скакавшие всадники.Сакси едва не свалился с ветки, на которой сидел!
Живо перегнулся с развилины, и звонкий голос полетел
над двором, скрытым высоким бревенчатым забором:—	Конунг возвращается! Конунг едет, встречайте!..И воин на сторожевой вышке, улыбаясь в густые усы,
с намеренным запозданием повторил слова малыша:—	Конунг возвращается, встречайте...Заскрипев, разъехались в стороны тяжёлые створки
ворот. Челядь и воины, остававшиеся дома, высыпали
наружу. Многомудрая Трюд вышла вперёд: сейчас она
увидит мужа и сыновей. И пленника, за которым конунг
ездил так далеко. Бёдвильд робко остановилась позади неё
в нескольких шагах... А Сакси, маленький и ловкий, слов¬
но бельчонок, проворно слез со своей сосны и во весь дух
припустил по дороге в лес — встречать отца. Кому, как
не сыну конунга, увидеть его первым!Мерно шагал серый в лоснящихся яблоках конь Ни-
дуда: конунг въезжал в ворота. На седле перед ним сидел
Сакси. Глаза мальчика сияли: отец позволил ему надеть
на голову свой боевой шлем. Следом за Нидудом ехали
два его сына, близнецы Хлёд и Эскхере, красивые строй¬
ные юноши, на год моложе Бёдвильд. Хлёд, родившийся
на мгновение раньше брата, во всём был заводилой; вот
и теперь его конь бежал на полшага впереди.Блестели серебром ножны мечей, наконечники копий
и наплечные пряжки — сорок воинов следовало за конун¬311
гом ньяров! У каждого висел за спиной круглый щит,
обитый звериным мехом, чтобы лучше соскальзывал вра¬
жеский меч, и фигурными железными пластинками —
для крепости и красоты. Добрая была дружина!Нидуд, вождь ньяров, спустил на землю сынишку и
спешился сам. И Трюд обняла его, прижалась лицом к
его широкой груди. Он поцеловал жену и ласково отстра¬
нил на длину вытянутых рук:—	Заждалась меня, Трюд, милая?Бёдвильд низко поклонилась ему:—* Здравствуй, отец мой конунг...—	Здравствуй, Бёдвильд! — отвечал Нидуд с доволь¬
ной улыбкой. Красавица дочь близка была его сердцу. —
А я подарок тебе привёз. Держи!Он пошарил за пазухой, и золотая искорка опустилась
ей на ладонь. Бёдвильд ахнула и сжала кулачок, потом
медленно раскрыла его, словно боясь — вдруг улетит. Ни
один конунг не сумел бы сделать своей дочери подарка
дороже! На ладони Бёдвильд лежало колечко, узорно сви¬
тое из тонких сияющих нитей. Немало было у Ни дуд а
всяких богатств, но подобной красоты в его доме ещё не
видали...—	Теперь у нас много будет таких колец! — крикнул
Сакси. Глубокий отцовский шлем сползал ему на глаза.—	Да! — всплеснула руками Трюд. — Что же ты, ко¬
нунг, не похвастаешься добычей? Покажи нам пленникаНидуд почесал в бороде:—	А что показывать... Вон его везут, смотри сама.Волюнд ехал между двумя всадниками, задом наперёд
посаженный на рыжую лошадь. Житель далёкого северно¬
го края, он был одет в грубые шерстяные штаны и без¬
рукавку из пёстрой шкуры оленя. А руки его были прочно
скованы за спиной. Он молча смотрел на дорогу, уплы¬
вавшую назад. И нельзя было сказать по его лицу, слы¬
шал ли он, что происходило вокруг.Воины хвастались:—	Мы подступили к нему, когда он спал, устав на
охоте. Он проснулся и голыми руками уложил троих
наших, но Один помог нам, и мы его связали. Славный
кузнец будет у конунга!И те, что оставались дома, восхищённо раскрывали
рты. Наконец кто-то спросил:312
—	А где же сокровища? Неужели у него в кузнице
нашлось одно-единственное кольцо?—	Мы перерыли весь дом, — отвечали воины. — Но
всё зря. И он ничего не открыл конунгу, хотя конунг
долго его спрашивал. Однако теперь-то он сделает для
Нидуда семь раз по семь сотен звонких колец. А Нидуд
нас ими одарит!Волюнда стащили с лошади, разомкнув цепь, прохо¬
дившую под её брюхом, от его левой ноги к правой. И
когда он выпрямился, то оказалось, что он был на голову
выше всех, кто его окружал.Бёдвильд смотрела на пленника, положив руки на пле¬
чи сводного братца Сакси. У Волюнда были крепкие ноги
зверолова и могучие руки кузнеца. Ржавые цепи скрещи¬
вались на груди, железные звенья терлись друг о друга и
скрипели. Теплый ветерок шевелил его волосы цвета со¬
снового корня. Лицо рассекала глубокая запекшаяся рана.
Глаза, тёмной синевы, от боли и сдерживаемой ярости
казались почти черными.—	Смотри! — покачав головой, обратилась к мужу по¬
велительница Трюд. — Смотри, как горят у него глаза.
Как у дракона! Из лесу ты его привез, и в лес он будет
все время смотреть, сколько бы мы его ни кормили.
Наверняка он уже обдумывает, как отомстить!—	Я и сам это знаю, — нахмурился Нидуд. — Скажи
лучше, что ты предлагаешь?Трюд сложила руки на груди; льняное платье на ней
было вышито красными и синими нитками. Она сказала:—	Сделай так, чтобы он не годился для мести. Вели
подрезать ему сухожилия под коленями: это не помешает
ему размахивать молотом, но сражаться он никогда боль¬
ше не сможет.Нидуд в восторге хлопнул себя по бедру:—	Воистину умную жену взял я когда-то!.. Так нам и
следует поступить!Хлед и Эскхере побежали в дом и вернулись с глиня¬
ным горшком, полным горячих углей. Волюнда повалили
на землю, и два десятка дюжих рук втиснули его в пыль,
не давая пошевелиться. Сыновья конунга наклонились
над ним вдвоем.Робкая Бедвильд задрожала всем телом и отвернулась.
Трюд заметила это и недовольно сказала:—	Что ты дрожишь так, Л ебяжье-белая ? Ты жалеешь313
лесного бродягу, утаившего золото? Или, может быть, ты
считаешь, что твой отец плохо поступил, послушав меня?Нидуд, наблюдавший за сыновьями, не оглянулся, но
видно было — разговор привлёк его внимание. Бёдвильд
смутилась ещё больше и что-то невнятно пролепетала —
конунг снисходительно улыбнулся...Волюнд между тем не издал ни звука. Лишь руки,
заломленные за спину, страшно напряглись, растягивая
железную цепь...—	Готово! — сказал Хлёд. Выпрямился, вытер нож и
убрал его в кожаные ножны на поясе.—	Готово! — повторил за ним его брат.—	Теперь поставьте-ка его на ноги, — приказал вои¬
нам конунг. Пленника подняли... Бёдвильд не посмела
встретиться с ним глазами и видела только, что он на¬
сквозь прокусил себе нижнюю губу — кровь бежала по
подбородку.Трижды его поднимали, и трижды он падал — молча
и страшно, лицом вниз.Впрочем, страшно было одной только Бёдвильд. Да
ещё, может быть, Сакси. Остальные смеялись; пленник их
забавлял.—	Добро! — сказал Нидуд с удовлетворением. — Те¬
перь снимите цепь и оттащите его в конюшню. А нам
время садиться за стол. Веди в дом, жена!Взял за руку Трюд и направился с нею через двор.
Воины, весело переговариваясь, толпой повалили вслед.Пир продолжался далеко за полночь...Всё, чем богат был дом Нидуда конунга в эту щедрую
летнюю пору, стояло на низком дубовом столе. Нидуд
сидел на почётном месте хозяина, и хмельное пиво не
убывало перед ним в кубке, выкованном из жаркого зо¬
лота. А на стене за спиной вождя висели красные и белые
щиты, и оттого стена казалась похожей на полосатый
парус боевого корабля.Один из воинов, которому Браги, покровитель поэтов,
хорошо подвесил язык, держал в руках арфу. Складно,
сильным молодым голосом пел он про то, как знаменит
Нидуд конунг, какие храбрые у него люди, какие славные
сыновья, какая разумная жена и достойная дочь... Ясень
мечей, куст шлемов — вот как называл он Нидуда. А
после повёл речь о походе конунга далеко на север и о
богатой и редкостной добыче, которую выпало там взять...Бёдвильд слушала всё это, и кусок застревал в горле.314
Ибо Волюнд лежал где-то в конюшне, в тёмном углу, в
колючей соломе. Искалеченный, униженный, избитый...Улучив время, Бёдвильд поднялась с лавки и вышла
во двор.Там мягко светилось бледное полуночное небо: солнце
незримо плыло чуть ниже северных гор... А во дворе
шумно возились мальчишки, и, как всегда, первым заво¬
дилой был Сакси.Согласно обычаю предков, детей Нидуда воспитывал
не отец, а старый седой ярл по имени Хйльдинг. При
нём-то и росли Хлёд, и Эскхере, и сама Бёдвильд —
покуда не вошли в лета. Он же, Хильдинг, далеко слыв¬
ший премудрым, обучал воинскому искусству юного Сак¬
си. И ещё Готторма, младшего сына Атли конунга, жив¬
шего в соседней долине, за горным хребтом.И надобно сказать, что этот Готторм был на одну зиму
старше Сакси, однако признавал его над собою. Потому
что во всех забавах, когда им случалось поспорить, Сакси
брал верх. Хотя и хвастался Готторм, что будто бы вот-
вот должны были вырасти у него усы...Любой мог сказать, глядя на Сакси: поистине рано
кричат молодые орлы! Пива он пил пока что самую
капельку, да и ел, понятное дело, тоже отнюдь не как
взрослые мужи, давно носящие меч. Поэтому ему было
неинтересно за столом, хотя там сидели воины во главе
с отцом, а речи велись о походах. Куда больше, чем
слушать о подвигах чужих, нравилось Сакси совершать
свои собственные. Пусть пока только в игре, где не ляз¬
гала сталь и кровь, напиток жадного ворона, не орошала
земли!Вот и нынче мальчишки играли в конунга и его вои¬
нов, вернувшихся из похода. И Бёдвильд застыла от
изумления, поняв, кем был в этой игре её младший
братишка! Не победителем, а беспомощным пленником
стоял он посередине двора. И за неимением цепи просто
прятал руки за спиной. Вот его положили на землю, и
Готторм провел ладонью по его ногам... Потом Сакси
приподнялся и пополз на четвереньках, нарочно неуклю¬
же переставляя руки и ноги.—	Вот так, — сказал он весело, — будет ползать и
Волюнд, когда заживут его раны!Тут Готторм подобрался к нему сзади и стукнул пони¬
же спины ногой в кожаном сапожке:315
—	А вот так конунг станет бить его, если он будет
плохо ковать!Сакси ткнулся лицом в пыль, оцарапав себе щеку и
нос. Правила игры были мгновенно забыты: одним
прыжком вскочил он на ноги и бросился к обидчику,
сжимая перепачканные кулаки. Короткая схватка — и
Готторм, прижатый к земле острой коленкой победителя,
запросил пощады.И Бёдвильд почудилось во всем этом недоброе предо¬
стережение судьбы... Почти со страхом она ждала, чтобы
Сакси воскликнул: «А вот так Волюнд рано или поздно
отомстит за все свои обиды!»Но Сакси промолчал.Завидев сестру, он выпустил сопящего, поверженного
противника и побежал было к ней. Но вовремя вспомнил
о своем достоинстве вождя, умерил прыть и приблизился
чинно.Он сказал:—	Ты видела, как я его? Я был Волюндом!Она ответила как подобало:—	Приветствую тебя, о доброхрабрый герой. Дай-ка я
оботру следы жаркого сражения с твоего чела...Сакси гордо подставил ей украшенное ссадинами ли¬
цо — Бёдвильд вытерла его своим платком. Нечасто бы¬
вал он так послушен: говорила же повелительница Трюд,
будто немногие умели ладить с ним лучше сестры. Разве
отец да ещё Хильдинг ярл...А у него уже созрел новый замысел, и он ухватил её
за обе руки:—	Сестра! Почему бы нам с тобой не взглянуть на
кузнеца?У Бёдвильд заколотилось сердце, она ответила неуве¬
ренно:—	Да можно ли, братец?...Сакси тряхнул волосами, выгоревшими на солнце:—	Я видел, там сидит Хедин и сторожит. У него горит
факел. Он прогнал Хлёда и Эскхере, они хотели войти...Очень страшно было идти в конюшню, но отказывать
ему не хотелось. Бёдвильд пошла за Сакси через двор,
мечтая про себя, чтобы бдительный Хедин прогнал и её.
Но, как видно, молодой страж решил, что Сакси и тем
более Бёдвильд навряд ли задумали что-то против куз¬
неца. Не дожидаясь просьбы, он посветил факелом
внутрь — в глазах коней, неторопливо хрустевших овсом,
заиграли красноватые блики... И Бёдвильд немедленно
пожалела, чго дала Сакси привести себя сюда.316
Волюнд лежал на полу между двумя столбами, подпи¬
равшими крышу, — он был привязан к ним за кисти руте
Он не мог не слышать речей, раздававшихся в двух шагах
от него. Но не пошевелился, не повернул бессильно за¬
прокинутой головы... Оленья безрукавка на его груди была
распахнута, и Бёдвильд увидела великое множество ожо¬
гов, мелких и побольше, причинённых, должно быть, ис¬
крами, слетавшими с наковальни. Иные из них показа¬
лись ей совсем свежими...Тут Сакси внезапно шагнул вперед — ни Бёдвильд, ни
Хедин не успели поймать его за руку — и мигом оказал¬
ся около пленника. Старшие замерли, но Волюнд по-
прежнему не шевелился, и сын конунга деловито обошёл
его кругом, а потом спросил, обращаясь к Хедину:—	Он теперь совсем не будет ходить? Только ползать?—	Не знаю, — пожал плечами молодой воин, с облег¬
чением убедившись, что опасность сорванцу не грози¬
ла. — Может, и будет, но только недалеко и небыстро.
Девять шагов пройдёт, а на десятом споткнётся!Он прислонил к стене копьё и показал, как, по его
мнению, должен был ковылять изувеченный кузнец. На¬
верное, он хотел рассмешить притихших Бёдвильд и Сак¬
си ... Но ни брату, ни сестре смешно почему-то не стало.—	Идём, — сказала Бёдвильд, протягивая руку. — По¬
смотрели, как тебе хотелось, и будет...Тут Волюнд наконец повернул голову. И опять, как
давеча утром, Бёдвильд будто вытянули плетью! И колеч¬
ко на руке зашевелилось под его взглядом, стиснуло па¬
лец... Бёдвильд стало не по себе.—	Пойдём! — повторила она брату. Сакси молча по¬
следовал за нею во двор...Вечер и ночь прошли в томительной духоте; под утро
же налетела гроза.Всё в доме конунга примолкло и насторожилось. Все
знали — это Тор, Бог грома, Бог-молотобоец, ездит за
тучами в своей повозке, запряжённой двумя свирепыми
козлами. Гремят окованные железом колеса, и люди слы¬
шат катящийся по небу гром. В гневе размахивает рыже¬
бородый Бог своим молотом — горячие искры высекает
волшебный каменный Мьйолльнир, и они бьют в твёрдую
землю, поражая ужасом самые отважные сердца...Когда весь дом содрогнулся от близко грянувшего уда¬
ра, — совсем рядом, должно быть, промчалась небесная317
колесница! — Нидуд конунг поднялся со своего места,
разгоняя шумевший в голове хмель.—	Я думаю, — сказал он, — это Тор сердится на меня,
ибо я похитил лучшего из кузнецов.Он без колебаний брал общую вину на себя: деяние,
достойное вождя. Он сказал:—	Если Тор гневается, его гнев никак не назовёшь
несправедливым.Будто в подтверждение его слов, земля вздрогнула от
нового громового раската. Длинный дом так и озарился
сполохами мертвенного света, проникшими сквозь дымо¬
вое отверстие крыши. Нидуд сказал:—	Я принесу в жертву вепря. И вот эту драгоценную
чашу.К рассвету гроза ушла в горы, не причинив его двору
никакого вреда.В ту ночь — так, по крайней мере, рассказывали впос¬
ледствии — многомудрая Трюд посоветовала мужу отвез¬
ти пленника на остров Севарстёд, лежавший в море неда¬
леко от устья фиорда, и поселить там в каменной хижине,
давным-давно выстроенной собирателями птичьих яиц. И
этому второму совету жены конунг также последовал, ибо
он был, как и первый, разумен.Когда настало утро, над берегом всё ещё висела туча и
моросил дождь. Над морем же ярко светило солнце, и
никто не мог понять, хорошая стояла погода или плохая.Люди, позёвывая, друг за другом выходили из дома.
Освежали под дождиком головы, изрядно затуманившие¬
ся на вчерашнем пиру.Нидуд конунг посмотрел на спокойные морские волны
и велел снаряжать вёсельную лодку. Нечего, сказал он,
зря мочить льняной парус, купленный за серебро! Лодку
на катках вывели из сарая, и рабы понесли в неё меховые
одеяла, оружие, съестные припасы: конунг собирался про¬
вести на острове несколько дней.—	Где же наш кузнец? — спросил он, когда всё было
готово. — Не забыть бы его здесь!Воины засмеялись.Пленника потащили в лодку. Он не сопротивлялся —
то ли совсем ослаб, то ли понимал, что это было бес¬
смысленно...Нидуд ещё зашёл в дом, туда, где у него стояли крепко
запертые сундуки, — Трюд, хозяйка двора, ключи от них
всегда носила на поясе. Подняв тяжёлую крышку, Нидуд318
наугад выбрал несколько колец; толстыми и грубыми
были те кольца, кузнец, выковавший их, привык, видно,
делать одни топоры...Нидуд вновь вышел во двор и сказал:—	Вернусь, подарки привезу.Лодка быстро бежала вперёд, увлекаемая пятью парами
вёсел. Поместившись на носу, Нидуд смотрел то вперёд,
на приближавшийся остров, то вниз, в зелёную морскую
путану. Но не камни и не цепкие водоросли высматривал
он в колебавшейся воде. О пленнике, попавшем ему в
руки, наверняка уже прослышали все окрестные тролли.
Не захотят ли они отбить чудо-мастера и заставить его
ковать для себя? Что же, меч у Нидуда был всегда наго¬
тове...Старый Хильдинг держал рулевое весло, твёрдой рукой
направляя судёнышко к цели. Ярл с юности привык во¬
дить корабли, и его не могли перехитрить ни коварные
мели, ни камни, великаньими зубами торчавшие из пу¬
чины. А уж все воды на несколько дней пути близ Ниду-
дова двора' Хильдинг ярл знал не хуже, чем свою постель
в длинном доме у конунга. А её, эту постель, он всегда
безошибочно отыскивал и трезвым, и пьяным, и даже с
закрытыми глазами...Волюнд лежал на дне лодки, под ногами у гребцов. И
смотрел в небо.Одиноко торчала из бездонных морских глубин голая
скала — остров Севарстёд... Ни травинки, ни кустика не
росло на чёрных гранитных откосах, лишь местами тро¬
нутых пятнами мха... Только чайки, промышляющие ры¬
бой, гнездились здесь на узких уступах, да ещё собирате¬
ли птичьих яиц не в добрый час поднялись на эти скалы,
выстроили жилище...Домик, куда решили водворить пленного мастера, сто¬
ял на плече исполинского утёса, прислонившись к нему,
словно воин, опившийся браги. Стены были сложены из
камней. А чтобы не задувал внутрь холодный северный
ветер, чья-то рука проконопатила щели мхом.Когда все полезли по тропинке наверх, Нидуду случи¬
лось неожиданно оступиться. Будто живой, выскользнул
из-под сапога предательский камень, и конунг упал на
руки, больно ушибив локоть. Лишь чудо спасло его от
полёта вниз, в стылую воду, плескавшуюся у подножия
скал.319
Нидуду привиделся в этом нехороший знак. Он сказал,
помрачнев:—	Я упал. Видно, удачи мне здесь не будет.Хильдинг, шедший сзади, возразил:—	Ты не упал, конунг. Ты просто коснулся этого ост¬
рова, подтверждая, что он твой.Нидуд усмехнулся:—	Ну что же. Пускай будет так...Кто-то принёс сухого мха и сделал подстилку, Волюн¬
да уложили на этот мох, возле стены, которой служила
сама скала. Потом вкатили в хижину камень, тяжёлый,
чёрный, с плоской макушкой, и утвердили у очага. Он
послужит пленнику наковальней. Рядом сложили кузнеч¬
ные инструменты, которыми он пользовался ещё на сво¬
боде... Когда Волюнд увидел их, его глаза на мгновение
оживились. Но тут же потускнели опять,Нидуд подошёл к нему, позвякивая в ладони своими
кольцами. Он сказал:—	Ты будешь жить здесь. Я стану приезжать и приво¬
зить тебе еду. Отдохни, если хочешь, и окрепни, а потом
начнёшь ковать, что я прикажу. Или, может быть, ты
возьмёшься за работу прямо сейчас? Сделай красивыми
эти кольца.Раскрыв ладонь, он показал ему золото. Волюнд молча
приподнялся на локтях и отвернулся к стене.Нидуд остался стоять над ним, задумчиво теребя усы.
Правду сказать, этого он ожидал менее всего. Почему-то
ему казалось, что Волюнд ещё и благодарить его будет за
мягкосердечие...Старый Хильдинг сказал ему, глядя в огонь, весело
потрескивавший между камнями:—	Мы можем заставить его, конунг. Разреши, я попро¬
бую...Но Нидуд покачал головой и ответил:—	Нет. Ты не был с нами в походе, Хильдинг, ты не
знаешь. Этим его не согнёшь. Пусть лучше с ним пого¬
ворит голод!Волюнду надели на руки оковы, а на шею — железный
ошейник.От ошейника протянули толстую цепь к кольцу, на¬
мертво вросшему в стену.Нидуд сказал ему:—	Мы подождём. Если надумаешь работать, скажи.320
Минул день, потом другой... Волюнд неподвижно лежал
на своей подстилке, отвернувшись к стене. И молчал.—	По-моему, мы зря дожидаемся, конунг, — на шес¬
той вечер сказал Нидуду Хильдинг ярл. — Может быть,
позволишь мне сделать, как я предлагал?—	Нет, не позволю, — сказал Нидуд, сидевший по
другую сторону огня. — Мне работник нужен, а не мёрт¬
вое тело.А Волюнд по-прежнему молчал, и было очень похоже,
что жизнь в нём постепенно угасала, как пламя костра, в
которое забыли подбросить дров... Наконец на восьмой
день, когда в хижине с ним был только Хильдинг, он
повернул к нему голову. И тихо проговорил:—	Передай своему вождю, что я буду ковать.—	Я вижу, мало понравилась тебе голодная смерть,
когда ты посмотрел на неё вблизи, — с усмешкой ответил
старик. — Ты покорился. Это хорошо.Волюнд сказал:—	Думай так, как тебе больше хочется.И вновь отвернулся к стене...Выслушав радостную весть, Нидуд поспешил в дом.—	Тебя, что ли, мне все-таки благодарить? — обратил¬
ся он к Хильдингу.Ярл отрицательно мотнул головой:—	Он сам признал твою власть над собой, конунг.Волюнда щедро накормили селёдками с овсянкой: этобыла добрая пища. Потом Нидуд разомкнул цепь, соеди¬
нённую с кольцом в стене, и он кое-как подполз к нако¬
вальне. В очаг подбросили плавника. Мерно задышали
маленькие меха, и воины собрались в кружок, наблюдая
за работой...Когда Волюнда снова посадили на цепь, Нидуд вышел
наружу, чтобы всласть полюбоваться готовыми кольцами.
Никто теперь не признал бы в них тех неуклюжих обруб¬
ков, которыми они были ещё накануне! Они блестели
такими узорами, что все согласились — равных им най¬
дётся немного.Нидуд вернулся в хижину и сказал:—	Я доволен. Скоро я приеду опять.—	А он всё-таки струсил, твой Волюнд, — сказал ко¬
нунгу Хильдинг, когда они шли на лодке обратно. — Я-то
надеялся, что он умрёт, не покорившись, и уже готовился
похвалить эту смерть. Но он оказался трусом!Нидуд ответил, что ему не было особенной разницы,11 М. Семенова321
трус или герой станет для него ковать. Но Хильдинг
упрямо гнул своё:—	На его месте я остался бы твёрд. Впрочем, мне
показалось, что у него были очень нехорошие глаза, когда
он со мной говорил. Не задумал ли он чего?Нидуд ответил:—	У того, кто сидит на цепи, редко бывают ласковые
глаза.И больше они к этому разговору не возвращались.
Однако потом, уже дома, когда стихло вызванное подар¬
ками веселье, Нидуд конунг сказал так:—	Этот Волюнд и вправду редкостный кузнец, однако
человек он, как я погляжу, злой и очень упрямый. Поэ¬
тому никто не должен ездить к нему на остров без моего
позволения. И вы, родичи, в особенности!2Привольно и сыто жилось тем летом в высоком и
длинном доме повелителя ньяров! Часто ездил он на
остров Севарстёд и всякий раз привозил назад драгоцен¬
ности, которыми невозможно было налюбоваться. Счаст¬
ливы были те, кому перепадало что-нибудь из этих со¬
кровищ. Воины смеялись и говорили, что нынче богатст¬
ва начали рождаться сами собой — успевай только
вовремя подставлять ладони!И лишь Хильдинг, седоголовый ярл, хорошо помнив¬
ший то время, когда дед Нидуда был молодым воином, —
лишь он один становился день ото дня все ворчливее. Он
упрямо отказывался от подарков, не желая иметь ничего,
что не было взято в бою его собственным мечом. И вот
однажды на пиру он сказал:—	Я вижу, смелые викинги перевелись. По крайней
мере в здешних местах!Конунг спросил его:—	Это ещё почему?—	Потому, — ответил Хильдинг, — что твой отец ни¬
когда не покупал того, что мог взять силой.Нидуд сказал:—	Торговлю никогда не называли зазорной. А то, что
мой меч ещё не заржавел в ножнах, это я хоть кому могу
доказать. И тебе, Хильдинг, в том числе.Ярл, улыбаясь, отложил в сторону рог, из которого
пил — простой, обкусанный, не украшенный ни золотом,322
ни серебром. Разговоры за столом приутихли — люди
прислушивались,Хильдинг сказал:—	Вот теперь в тебе, Нидуд, заговорил воинственный
дух твоих предков, и я рад, что всё-таки сумел его про¬
будить. Послушай же, что скажет тебе учивший твоих
сыновей ставить парус на боевом корабле...Он потребовал себе арфу, и узловатые пальцы побежали
по струнам, как старый конь бежит по знакомой дороге:—	Метатель змеи тетивы, древо тинга мечей, юный
Сйгурд отправился к заветной пещере, где дракон Фафнир
стерёг невиданный клад...Воины слушали древнюю песнь, и глаза у них разго¬
рались. Да как можно сидеть дома, если совсем рядом
лежат в чужих сундуках сверкающие монеты и драгоцен¬
ные кольца и каждый носит на левом бедре хорошую
отмычку к тем сундукам?...—	Конунг! — сказал, опуская арфу, старый боец. —
Хорошо живётся нам подле тебя. Ни в чём не знаем мы
недостатка — ни в пище, ни в оружии, ни в добром
хмельном пиве. Но, может быть, ты думаешь, что завла¬
дел волшебным кольцом Драупнир, из которого каждую
девятую ночь капают восемь подобных ему? Щедрой ру¬
кою ты раздаёшь нам добро. Настала пора пополнить
сокровищницу!А в жизни Бёдвильд всё шло своим чередом. Как и
прежде, она вставала рано поутру, чтобы сразу заняться
домашними делами: приготовлением пищи, вязанием,
шитьём, починкой сетей... да мало ли что ещё уготовано
женским рукам в большом и богатом хозяйстве! Работы
хватало до вечера: многомудрая мачеха Трюд зорко за
этим следила.Как говорила сама повелительница, придёт день, и
сЛавный воин посватает за себя конунгову дочь. И что за
срам, если окажется, что молодая хозяйка не умеет ни
подоить бодучей коровы, ни остричь непослушной овцы!Нидуд был не совсем согласен с женой, но в споры с
ней не пускался. Ибо видел — Трюд хотя и строга была
к его дочери, но вовсе не желала ей зла...Однажды он увидел Бёдвильд возле коровника. Было
раннее утро, и она несла в дом ведёрко парного молока.—	Поставь ведро, — сказал конунг. —- И покажи-ка
мне руки.Бёдвильд молча повиновалась. Отец долго рассматри¬11*323
вал круглые пятнышки мозолей на её ладонях, потом
погладил её по голове и сказал:—	У моей матери руки были жёсткие, как копыто. Я
думал, с тобой будет иначе. А где колечко? Разонрави¬
лось?..Бёдвильд жарко покраснела и опустила глаза:—	Это ведь твой подарок... я боюсь его потерять...Она любила отца и трепетала перед ним, точно робкийосиновый листочек. И ни за что не отважилась бы при¬
знаться: кольцо было сломано.Она и вправду надевала его не всякий день, чтобы
ненароком не оставить где-нибудь в пряже или в куче
навоза, больше хранила под подушкой, в кожаном кошеле.
Но судьба, видно, распорядилась по-своему. Как раз на¬
кануне она вынула своё сокровище, чтобы полюбоваться
им у очага... И ахнула! Невесомое кружево, сплетённое из
тоненьких проволочек, было смято в лепёшку. Не иначе,
наскочили в шумной игре отчаянные мальчишки. Или
оперлась локтём рабьшя, тащившая закопчённый котёл...А может быть, это норна, вещая Богиня судьбы, уро¬
нила невзначай свою тяжёлую прялку...В конце лета, когда уже недолго оставалось ждать жел¬
тых листьев на древесных ветвях, Нидуд конунг собрался
в новый поход. Тремя кораблями уходил он из родного
фиорда: на одном — сам, на двух других — старшие сы¬
новья. Род не должен прерваться, даже если два из трёх
кораблей попадут в сети к морской Богине Ран и отпра¬
вятся на дно...У маленького Сакси наворачивались на глаза горячие
слёзы, хотя он и крепился, как подобало викингу, из
последних сил. В который раз вот так отправлялся из
дому отец! Когда же наконец и для третьего сына будет
выстроен боевой корабль?..—	Что тебе привезти? — спросил Нидуд перед тем, как
взойти по еловым мосткам на лодью.—	Попроси рабыню, — посоветовал Хильдинг. Братья-
близнецы засмеялись, но Сакси пропустил этот смех ми¬
мо ушей. Зачем ему невольница — он же не хозяйка,
чтобы заставлять её работать! Он сказал:—	Привези мне инеистого великана, если встретишь
хоть одного. Они ведь живут там, на севере, в полях
Нидавёллир, где вечно мрак!—	Слышишь, конунг? — спросил старый ярл. — Когда
подрастёт этот мальчишка, о нём пойдёт слава не хуже,
чем о Сигурде Убийце Дракона!324
Хильдинг хорошо знал, чем можно утешить мужчину.Потом корабли отчалили. Оставшиеся дома разложили
на скалах множество костров, и ушедшие в море долго
ещё видели на горизонте столбы серого дыма, кивавшие
им с берега, словно десятки поднятых рук.А когда они отплывали, со склона горы поднялись два
больших, лоснящихся ворона и с громким карканьем
полетели вслед кораблям. И все согласились друг с дру¬
гом, что это Один посылал добрый знак, предвещавший
большую удачу и успех.Бёдвильд никому не отважилась рассказать о кольце.
Она попробовала исправить его сама, но ничего не полу¬
чилось. Видно, починить колечко могли только те же
руки, что сумели когда-то его смастерить.Проходя по двору, Бёдвильд все поглядывала туда, где
синела в морском тумане утесистая глыба острова Севар¬
стёд. Но в ту сторону частенько оборачивались все, и
никто не мог бы сказать, будто она глядела чаще других.Нидуд конунг ушёл в море и не возвращался, хотя
лиственные деревья давно стояли все в золоте, таком же
ярком, как то, которое он обещал привезти из похода.
Зато старый Хильдинг время от времени цеплял к поясу
меч и приказывал тащить из сарая большую лодку. Делал
он это по приказу Нидуда конунга и с ведома Трюд
хозяйки. Каждый раз, когда он начинал собираться на
остров, Сакси умолял взять его с собой. Хильдинг ярл
отвечал всякий раз одинаково:—	Нет.И лодку отталкивали от берега, а Сакси шёл прочь,
шмыгая носом. Приезжая на остров, Хильдинг снимал с
Волюнда цепи, и Волюнд ковал. Порою Бёдвильд брал
соблазн показать ярлу колечко и попросить помочь. Но
перед суровым Хильдингом она робела не меньше, чем
перед самим отцом. Как попросить его утаить случивше¬
еся от повелительницы Трюд? А не попросишь — все
узнают, до чего небережлива дочь рабыни, не сумевшая
сохранить подарок отца...С деревьев, окружавших конунгов двор, потихоньку по¬
летела листва — а Нидуд с дружиной всё не торопился
домой. Тщетно гадали о его судьбе старый Хильдинг,
премудрая Трюд, робкая Бёдвильд... Ни небо, ни море, ни
даже всемогущие руны, начертанные на палочках и бро¬325
шенные в чашу с водой, — ничто не желало открыть им,
когда же наконец вернётся муж, конунг, отец.Трюд, благородная повелительница, стала появляться
на высоченной скале, что запирала фиорд, грудью проти¬
востоя морским ветрам. Подолгу смотрела она на холод¬
ный горизонт, уже обложенный тяжёлыми осенними ту¬
чами. Не покажутся ли там, вдалеке, знакомые полосатые
паруса, не полетят ли над волнами драконоголовые мор¬
ские кони, увешанные по бортам расписными щитами?..Но море было пустынно.Зачастила на берег и Бёдвильд. И не было бы в том
ничего удивительного, если бы ес глаза не обращались то
и дело к острову Севарстёд.Иногда она смотрела туда так долго, что ей мерещи¬
лась даже тоненькая струйка дыма, поднимавшаяся со
скал...Как-то вечером маленький Сакси поймал старшую се¬
стру во дворе.—	Бёдвильд! — сказал он. — Пойдем-ка со мной. Я
покажу тебе одну тайну!Бёдвильд про себя удивилась — что ещё такое он со¬
бирался ей показать?.. Сакси, оглядываясь через плечо,
потащил её за ворота. А потом — по тропинке в лес.—	Куда мы идём? — спросила Бёдвильд.Сакси загадочно блеснул глазами:—	Увидишь.Наконец они вышли к дубу — древнему, кряжистому,
стоявшему особняком. Тут Сакси быстро вскарабкался на
упругие ветви и по локоть запустил руку в чёрную дырку
дупла. Когда он выпрямился, Бёдвильд увидела меч.Сперва ей показалось, что меч был настоящий. Но
потом по той легкости, с какой им размахивал Сакси, она
догадалась: грозное с виду оружие было всего лишь дере¬
вяшкой.—	Ну?.. — спросил Сакси с торжеством.—	Покажи, — попросила Бёдвильд. Сакси спрыгнул
наземь и протянул меч сестре; так, как протягивают его
только друзьям, рукоятью вперёд.Бёдвильд взяла и залюбовалась... Нидуд и его дружина
никогда не были бедны добрым оружием, но с красотой
этого маленького меча мог поспорить только один... Тот,
который сам Нидуд носил на левом боку...—	Где ты взял этот меч?326
—	Я его... нашёл, — ответил Сакси несколько неуверен¬
но. — А прячу... потому, что мне так хочется. Дай сюда!—	Подожди, — сказала Бёдвильд. — Ты ведь хочешь
стать конунгом и великим героем, когда подрастёшь. Ста¬
ло быть, ты знаешь, что великим героям неведома ложь.Сакси посмотрел на неё исподлобья, потом ответил —
быстро и независимо:—	Я ездил к Волюнду на остров, и он сделал мне этот
меч. И мне безразлично, расскажешь ты матери или нет.—	Я не скажу! — поспешно заверила его Бёдвильд.
Сердце у неё так и колотилось. — Но ведь отец нам
запретил!..Сакси сказал:—	Ни один великий конунг не боялся запретов.—	Но отец запретил нам потому, что страшился за
нас!Сакси забрал у неё меч, опёрся на него и, как взрос¬
лый, равнодушно пожал плечами. Опасности следовало
презирать. Но видно было, что взволнованные расспросы
сестры ему льстили.—	Расскажи, — попросила Бёдвильд. — Как же ты ез¬
дил?..—	На моей лодочке, — ответил Сакси, изо всех сил
притворяясь невозмутимым. — Ночью. Ты, должно быть,
заметила, что я последнее время перестал прятать её в
сарай? Ну так вот. Теперь я не буду больше проситься с
Хильдингом, а поплыву сам, когда захочу!—	А что же Волюнд? Как получилось, что он не при¬
чинил тебе зла?Сакси сказал так:—	Волюнд сидит на цепи, и я не знаю, может ли он
теперь ходить. Я отвёз ему жердь с рогулькой на конце,
чтобы он сделал себе костыль. Но он посоветовал мне
выбросить её в море, потому что мало будет хорошего,
если её найдут.У Бёдвильд даже голова закружилась:—	Сакси, братец! Но неужели ты совсем его не боялся?..Сакси снова пожал плечами:—	Я сын конунга и никого не боюсь.—	Но разве не наш отец взял его в плен? И не братья
превратили в калеку?..Сакси фыркнул было — но потом подумал и ответил
серьёзно:—	Ты знаешь, он всё молчал и не хотел со мной
разговаривать. Только спросил, что мне от него нужно, и327
я сказал, что ничего, и показал ему жердь. Тогда он взял
полено и попросил у меня нож...—	И ты дал?!—	Дал, — ответил Сакси с гордостью. — Ведь иначе он
мог решить, будто я испугался. Он вырезал мне меч, а
стружки сжёг. Он рассказывал мне про Тора и великанов.
А когда я собрался уходить, он сказал, что попросит ветер
быстро донести меня домой. Я не поверил, но ветер
вправду переменился. Вот так!..Два дня у Бёдвильд всё валилось из рук. Но по утрам
на лужах уже хрустел юный ледок, а это значило, что
конунга следовало ждать со дня на день. И вот наконец,
на второй вечер, когда все улеглись спать и длинный дом
угомонился, Бёдвильд решительно вытащила колечко из
кошеля. Продела в него тонкий шнурок. Повесила шнурок
на шею, набросила шерстяной плащ и вышла из дому.Лодочка младшего братца Сакси стояла на своём мес¬
те, привязанная за кольцо на носу. Бёдвильд едва распу¬
тала моржовую верёвку: Сакси был великий умелец вязать
узлы. Скинула башмачки, бросила их в лодку. Подвернула
повыше платье, длинное, полоскавшееся по ногам. И
спихнула судёнышко в воду...Было время отлива. Глубоко в небе висели серебряные
клочья облаков, и свежий ветер понемногу оттаскивал их
в сторону моря.Полная луна светила как раз из-за острова Севарстёд...Бёдвильд с детства знала и остров, и домик, и все
подходы к нему. Пожалуй, днём она не испытала бы
страха. Днём всё вокруг привычно и знакомо, и нет нуж¬
ды бояться, как бы вдруг не появилась на лунной дорожке
ночная всадница-ведьма верхом на волке, со змеями вме¬
сто поводьев... Ночью страшно! Как знать, не обернутся
ли великанами все эти утёсы, такие красивые днём, на
фоне ясного неба! Не вздумают ли размять во мраке свои
гранитные члены перед тем, как вновь застыть на рассве¬
те?.. И не таятся ли здесь Скрытые Жители, те, что
протягивают холодные руки прямо из камня, утаскивая к
себе в скалу зазевавшегося путника?Но хромой кузнец, к которому она шла, был для неё
страшней любого инеистого великана и даже самой ста¬
рухи Хель, владычицы царства умерших...328
Дверь хижины оказалась закрыта и даже приперта сна¬
ружи колом. Так, верно, оставил её Хильдинг, ездивший
на остров накануне. Сквозь щели пробивался мерцающий
свет, чувствовался запах дыма... Хозяин был дома.Бёдвильд осторожно отодвинула тяжёлый кол, потяну¬
ла на себя дверь и заглянула вовнутрь.Волюнд не спал...Он сидел у стены, обхватив руками колени, и смотрел
в огонь очага, поедавший кусочки сухого плавника. От его
шеи к кольцу в стене тянулась толстая цепь. Такие же
цепи были и на руках.Когда заскрипела дверь, он медленно оглянулся. Уви¬
дел, что это был не Нидуд и не Хильдинг, а всего лишь
хозяйская дочь, и снова равнодушно уставился в огонь...Осмелев, Бёдвильд вошла и прикрыла за собой дверь:
негоже выпускать из дому и без того скудное тепло. Сде¬
лала несколько робких шагов и остановилась у противо¬
положной стены, там, где он никак не сумел бы до неё
дотянуться.А Волюнд продолжал молча смотреть на язычки пла¬
мени, и его глаза не мигали. Бёдвильд сказала так тихо,
что едва сама себя расслышала:—	Волюнд... я пришла тебя попросить...Давненько же он не слышал просьб. Одни только при¬
казы да ещё оскорбительную брань. Он поднял на неё
глаза. Он спросил:—	Что же у тебя случилось, Лебяжье-белая?Вот так Бёдвильд впервые услышала его голос... И
внезапно увидела перед собой не тролля, не колдуна, спо¬
собного к злым чудесам, — просто человека, сотворённо¬
го, как и она сама, из плоти и крови. И этот человек был
очень несчастен.Бёдвильд торопливо развязала шнурок и показала ко¬
лечко.При виде его у Волюнда что-то метнулось в глазах.
Метнулось и пропало, так быстро, что Бёдвильд ничего и
не заметила. Она виновато прошептала:—	Вот...Волюнд протянул руку, но Бёдвильд испуганно отшат¬
нулась. На его лице появилось подобие усмешки. Он
сказал:—- Ты можешь бросить... Или надеть на прутик...Бёдвильд разыскала в дровах тонкую щепочку, насади¬
ла на неё измятый золотой кружок и так отдала кузнецу.
И спросила, волнуясь:—	Ты починишь его?329
Он ответил, помолчав:—	Я его сделал.Осмотрев кольцо, он положил его на камень. Мгнове¬
ние помедлил. И стал подниматься на ноги...Бёдвильд с перепугу едва не бросилась вон. Остановила
её только мысль о цепях, надёжно удерживавших его
возле стены. Но страх был напрасным: несколько шагов
в сторону, к пузатому глиняному кувшину, дались ему
мучительным трудом. Волюнд наполнил деревянную
кружку, отхлебнул из неё и поленом пододвинул кружку
Бёдвильд:—	Выпей со мной, хозяйская дочь, если не брезгуешь.Бёдвильд не посмела ему отказать. Взяв кружку, онаотпила осторожный глоток... В кружке было скисшее мо¬
локо.Волюнд сказал:—	Дай мне застёжку, которая у тебя на плече.Ей не хватило смелости спросить, для чего. Она по¬
слушно расстегнула серебряную фибулу-пряжку, скреп¬
лявшую шерстяной плащ, и на той же щепочке подала
кузнецу. Он пододвинулся поближе к огню и склонился
над кольцом. А Бёдвильд, понемногу успокаиваясь, при¬
слонилась к стене.Оказывается, не так уж и страшно...Волюнд между тем, казалось, вовсе о ней позабыл.
Колечко живой искоркой вспыхивало у него в руках: он
что-то делал с ним острым концом застёжки. И Бёдвильд,
наблюдая за ним, не могла отделаться от мысли — эти
руки ей что-то напоминали. Что-то знакомое и в то же
время волшебное. Потом она поняла. Руки кузнеца были
похожи на крылья. Почему?.. Может быть, из-за теней,
что отбрасывал метавшийся огонь?..Некоторое время молчание стояло поперёк хижины,
как глухая стена. Наконец Бёдвильд тихо сказала:—	Я удивилась, когда впервые увидела тебя... Я думала,
отец привезёт гнома... старого бородатого карлика... а ты
оказался совсем не таким...Волюнд отозвался почти немедленно:—	Я тоже удивлялся, Лебяжье-белая. Мне казалось, у
такого волка, как твой отец, и дети должны быть не дети,
а мохнатые волчата.Бёдвильд закусила губы и замолчала.Волюнд долго трудился над испорченным кольцом,
возвращая своему изделию первоначальную красоту. Бёд¬
вильд наблюдала за ним.ззо
Давно не видевший его мог бы и не узнать... Одежда
затрепалась, осунувшееся лицо заросло бородой, постраш-
нело... Прежними были только глаза. Эти глаза внушали
ей страх.Сперва она так и подскакивала при каждом его неожи¬
данном движении. Но постепенно усталость и тепло одо¬
лели её, и она задремала...Голос Волюнда заставил её очнуться:—	Возьми своё кольцо, Лебяжье-белая...Вздрогнув, Бёдвильд открыла глаза. Волюнд протяги¬
вал ей кольцо, насаженное на гибкий прут. Она взяла его
и надела на палец.Кто не знал о поломке, ни за что не догадался бы о
ней теперь. Кто знал — сказал бы, что кольцо от умелой
починки стало едва ли не лучше. Как прежде, радовали
глаз блестящие грани и тонкий узор, сплетённый из не¬
весомых золотых нитей... Бёдвильд не могла оторвать
глаз.—	Возьми и застёжку, конунгова дочь, не то позабу¬
дешь.Бёдвильд, не глядя, потянулась за фибулой... и желез¬
ные клещи сомкнулись у неё на запястье! Бёдвильд даже
не вскрикнула...Не было больше хозяйской дочери и раба. Был побе¬
дитель, взявший добычу. И пленница у его ног.Бёдвильд смотрела на него круглыми от ужаса глаза¬
ми. Волюнд стоял над ней — цепко стоял на изувеченных
ногах, придерживая свои кандалы... Наконец Бёдвильд вы¬
давила из себя:—	Что... ты... задумал?..Волюнд засмеялся. Бёдвильд никогда в жизни не слы¬
шала ничего более страшного. Он сказал:—	Нидуд, старый волк, тебе родной отец. А Хлёд и
Эскхере, его волчата, твои любимые братья. Так что, по-
твоему, у меня на уме?Бёдвильд всхлипнула.—	Сакси... ты... ты не тронул его... я...Волюнд огрызнулся:—	Я вижу, тебе было бы легче, если бы ты нашла здесь
его череп, оправленный в серебро!Бёдвильд съёжилась, всё тело охватил ледяной холод.
Страшно кончалась её жизнь, ещё толком и не начавшаяся...Какое-то время Волюнд молча разглядывал беспомощ¬331
ную конунгову дочь. А потом усталым движением опу¬
стился на мох и застыл в той же позе, в которой сидел,
когда Бёдвильд вошла. Его ноги касались её подогнутых
колен. Он сказал:—	Прости меня, Бёдвильд. Я должен был знать с са¬
мого начала, что не смогу причинить тебе зла.Он протянул ей фибулу на ладони, и ладонь была
тёплая и твёрдая от мозолей, как ясеневая доска. Бёд¬
вильд взяла пряжку и застегнула у себя на плече.Волюнд к ней больше не обращался; наверное, он ждал,
чтобы она ушла и оставила его одного. Бёдвильд подобра¬
ла с пола принесённый с собой узелок и распутала туго
стянутые концы. Она сказала:—	Вот возьми, это мёд... А этим ты, если хочешь,
можешь помазать свои ноги...Волюнд не ответил. Он смотрел в огонь, и глаза у него
были пустые. Но когда Бёдвильд направилась к двери, он
сказал ей, не поворачивая головы:—	Приезжай еще...Наверное, на сей раз Волюнд не захотел договаривать¬
ся с ветром — Бёдвильд поворачивала свою лодочку то
так, то этак, хитростью побеждая его встречный напор.Берег высился впереди сплошной тёмной громадой, но
Бёдвильд, выросшая у моря, заблудиться не боялась. Уже
почти достигнув сторожевых скал фиорда, она обернулась
назад, туда, где остался остров Севарстёд, а на нём хижи¬
на и в ней Волюнд — и что же увидела!Нацеленные в прибрежную темноту, прямо на неё шли
три корабля. Они не несли парусов, и лишь вёсла, по¬
слушные сильным рукам гребцов, мерно вспахивали мо¬
ре... Потом луна ярко осветила драконью голову, украшав¬
шую нос передней лодьи. И силуэт человека, стоявшего
рядом с драконом, — высокую широкоплечую фигуру отца!Бёдвильд так стремительно переложила руль, что парус
хлопнул у неё над головой. Лодочка черпнула бортом
воды, но не опрокинулась, и резвее резвого побежала
навстречу подходившему кораблю.—	Отец!.. — во всё горло закричала Бёдвильд. — Ни¬
дуд конунг!..Голос её сорвался.—	Бёдвильд! — удивлённо и радостно откликнулись с
корабля. — Бёдвильд!..Гребцы ещё несколько раз ударили длинными вёсла¬332
ми, потом подняли их вверх. Бёдвильд схватилась за
протянутые руки. Её живо втащили в лодью, и она тут же
оказалась в объятиях отца. А лодочку отвели за корму и
там привязали.—	У кого ещё есть подобная дочь! — говорил Нидуд,
растроганно гладя её по голове. — Какой ещё конунг
похвастается, что его дочь среди ночи прыгнула в лодку
и отправилась его встречать!..Бёдвильд блаженно прижималась к его груди и не
разубеждала его.3Ни Хильдинг, ни Трюд так и не догадались об истин¬
ной причине, погнавшей Бёдвильд в ночное путешествие
по морю... Сам конунг до того гордился её поступком, что
и не подумал подробно её расспросить, и говорить не¬
правду не пришлось.Единственным, кто сразу же её раскусил, оказался ма¬
ленький Сакси. На следующий же день он отозвал её в
сторонку:—	Бёдвильд, я, по-моему, что-то про тебя знаю...У неё пробежал по спине холодок:—	Что же ты знаешь, братец?Сакси хитро покачал головой и сказал:—	Теперь, если мы поссоримся, мы сможем расска¬
зать друг про друга. И здорово же нам влетит...Бёдвильд ответила:—	Мне совсем не хотелось бы ссориться с тобой,
Сакси.Он вздохнул:—	И мне с тобой, сестрица.Бёдвильд сказала:—	Но если это всё-таки случится, можно ли мне по¬
просить тебя промолчать о том, что ты, как тебе кажется,
знаешь?Сакси нахмурился:—	Значит, тебе можно говорить, а мне нельзя?—	Я-то не скажу, — ответила Бёдвильд, и он знал, что
так оно и будет. — Но вот если ты проболтаешься, мне
придётся хуже, чем пришлось бы тебе, если бы проболта¬
лась я.—	Почему?Бёдвильд сказала:—	Не знаю. Просто мне будет плохо, вот и всё.ззз
Тогда Сакси поднял голову и гордо сказал:—	Клянусь тебе бортом лодъи, пусть он отвалится у
неё посреди моря. Клянусь тебе краем щита, пусть он
рассыпется в прах от первого же удара. Клянусь тебе
конским хребтом, пусть он меня не снесёт. И ещё сталью
меча — пусть я никогда не возьму его в руки, если хоть
полслова скажу кому-нибудь обо всём этом деле!В ту осеннюю ночь на борту боевого корабля не было
ничего прекраснее рук отца, лежавших на её плечах, —
рук добрых, сильных, родных! И заскорузлой кожаной
куртки, к которой она прижималась лицом, ощущая иду¬
щий от неё запах всех солёных морских ветров...Но золотое колечко оставалось на своём месте. И иног¬
да словно бы тихонько сжимало её палец, напоминая: я
здесь...Бёдвильд помнила.Иногда она поглядывала в сторону моря. Туда, где в
осенних дождях, а потом в зимних метелях угадывались
хмурые скалы острова Севарстёд. И ей казалось, будто
кто-то смотрел с этих скал на серые морские волны и
ждал, дождаться не мог маленького паруса, сшитого из
старого плаща...Зима принесла холода, туманы и снегопады. Люди
вытащили из сараев лыжи и сани, а на вершинах гор
появились снежные шапки.Однажды Бёдвильд услышала, как Нидуд, вернувшись
из очередной поездки на остров, сказал старому Хиль-
дингу:—	Крыша в хижине протекает.Хильдинг ответил:—	Вот и я заметил, что он стал кашлять. Да и дров
сжёг больше обычного.Нидуд сказал:—	Надо будет как-нибудь починить эту крышу.После этого Бёдвильд целый день только и думала, чтоо дырке в крыше лачуги; и ещё о том, что Волюнд,
конечно, сидел прямо под этой дырой, потому что его не
пускала слишком короткая цепь. И кашлял, кашлял, утк¬
нувшись лицом в костлявые худые колени...Под вечер она твёрдо решила побывать на острове ещё
раз. И как можно скорей. Она отвезёт Волюнду вкусную
еду и меховое одеяло. А там пусть будет так, как это
угодно судьбе.334
Однако в ту же ночь налетела такая лютая непогода,
что ни один разумный человек носу не высовывал из
дому без крайней нужды. Не говоря уж о том, чтобы
куда-нибудь ехать. И Бёдвильд осталась сидеть у тёплого
очага. Сидеть и представлять, как страшно, наверное, бы¬
ло на острове, в каменной хижине, заметённой по крышу.
Как жутко и тоскливо выл за стенами ветер и летели в
дымовое отверстие пригоршни холодного снега...Дней через пять после начала шторма Нидуд сказал:—	Как тебе кажется, Хильдинг, когда у него должны
были кончиться дрова?Ярл подумал и ответил:—	Если он жёг их как всегда, то два дня назад. Но я
надеюсь, что он сделался бережлив.—	А еда? — спросила, подойдя, многомудрая Трюд. —
Я же помню, сколько я посылала!Мужчины посмотрели сперва на неё, потом друг на
друга, и Нидуд хмуро сказал:—	Всё равно сейчас ехать нельзя.Бёдвильд при этих словах не выдержала и расплака¬
лась. Умрёт на острове Волюнд, и уйдёт что-то очень
важное из её жизни навсегда... Нидуд заметил слёзы до¬
чери и сказал:—	Хоть бы скорее кончилась эта буря! Если он не
погибнет, я велю ему сделать ожерелье для нашей Бёд¬
вильд.Когда тучи наконец исчерпали свой гнев, Нидуд ко¬
нунг немедленно поехал на остров. Бёдвильд проводила
его со слезами. Она плакала и страшилась, что сама себя
выдаст. Но ни у кого не шевельнулось и мысли, что дочь
конунга могла так убиваться из-за кузнеца! Владычица
Трюд даже обронила нечастую похвалу. Она сказала:—	Хорошая хозяйка будет из тебя, Бёдвильд.Ей, верно, казалось, что Бёдвильд боялась лишиться
столь редкостного раба, как хромой мастер, сидевший на
острове. А Нидуд конунг, едва поставив ногу на берег,
подозвал к себе дочь. И при всех надел на неё золотое
ожерелье, украшенное перламутром. Он сказал:—	Я обещал и исполнил. Носи и не снимай даже в
хлеву!Волюнд был жив... Бёдвильд смутилась и пролепетала:—	Оно же запачкается...Конунг улыбнулся:—	Пусть пачкается. Люди скажут: вот Бёдвильд, дочь335
конунга ньяров! Как же он одевает её в праздник, если
она и коров доит вся в золоте!Но Бёдвильд всё-таки сняла ожерелье, чтобы рассмот¬
реть его наедине. Сделано оно было, конечно, бесскверно;
но колечко на её пальце так же от него отличалось, как
белый лебедь, парящий высоко в синеве, от пёстрой утки,
выкормленной под опрокинутой корзиной. Почему так?И ещё показалось, будто Волюнд хотел ей что-то сказать.А потом подошла середина зимы и весёлый праздник
Йоль, после которого день вновь начинает расти. Нидуд
конунг пригласил к себе множество гостей и стал почти
ежедневно ездить на остров Севарстёд, готовя подарки.
Однажды Бёдвильд спросила его:—- Не устал ли ты, отец мой конунг, так часто ездить
туда и обратно? Может, ты прикажешь, чтобы кузнеца
перевезли сюда... хотя бы ненадолго... Он мог бы всё
время ковать...Она так и трепетала от сознания собственной дерзости,
но Нидуд ответил ласково:—	Твоя правда, он у меня пока что больше ест и пьёт,
чем делает своё дело. Я думал об этом. Но ты не забывай
ещё и о том, что у него наверняка есть могущественные
родичи, и мстительные к тому же. Мне тоже захотелось
бы мстить, если бы моему сыну перерезали поджилки!Бёдвильд покорно кивнула, а конунг продолжал:—	Если бы мы жили где-нибудь в глухом углу, куда
редко заглядывают чужие люди, я поступил бы так, как
ты предлагаешь. Но к нам скоро будет много гостей, и
как бы не сыскался среди них человек завистливый и
болтливый! А не хотелось бы мне оказаться носом к носу
с родичами кузнеца!..Среди приглашённых к Нидуду на праздник побеждён¬
ной зимы был и Атли конунг из соседней долины, из-за
горного хребта. Они с Нидудом были друзьями — два
конунга, а конунги нечасто питают один к другому иные
чувства, кроме зависти и вражды. Эти же ладили, и, как
залог дружбы, жил у Нидуда сынишка Атли, малолетний
Готторм. И воспитывался вместе с Сакси под рукою ста¬
рого Хильдинга ярла.Бёдвильд смутно помнила, как Хильдинг обучал ког-
да-то ещё и Рандвера, старшего сына Атли; ныне этому
Рандверу уже минуло двадцать три зимы. Рассказывали,
будто он каждое лето пропадал в море со своими викин¬336
гами, считая зазорной мирную жизнь на берегу. Вот и
теперь он приехал к Нидуду во главе собственной дружи¬
ны. И носился по округе на быстроногом коне, горланя и
плашмя колотя мечом в деревянный щит.А когда приходила пора садиться за стол, он неизмен¬
но устраивался рядом с Бёдвильд. Выбирал для неё ку¬
сочки получше и пил с нею из одного рога, вполне
уверенный, что ей это льстило.И то сказать — многие, видя такое внимание Рандвера,
вслух желали ей счастья. Сам Нидуд смотрел и улыбался,
и вместе с ним улыбалась многомудрая Трюд.И только самой Бёдвильд было противно до тошноты!..Руки Рандвера не походили не то что на крылья —
даже на крылышки. Они умели только хватать рукоять
секиры или меча. И ещё: забираться под стол, находить
пальцы Бёдвильд и поглаживать, как приглянувшуюся
вещицу.Правду сказать, собою он был очень хорош. Как это и
подобает юному храбрецу: длинные мягкие усы, чуть вью¬
щиеся волосы и светлые, беспечальной голубизны глаза.Бёдвильд всё время казалось, будто эти глаза смотрели
не то сквозь неё, не то поверх, не желая вглядеться при¬
стальнее. Наверное, они привыкли скользить по девичьим
лицам, выбирая самое пригожее. И это скольжение уже
слегка их утомило.Знать бы Рандверу, что не шёл у неё из ума калека-
кузнец, диким зверем сидевший на цепи, на острове Се-
варстёд! И что не было ей дела до храброго викинга,
гордо восседавшего рядом!Однажды Хлёд и Эскхере куда-то пропали на весь
короткий зимний день. В утренних сумерках ушли, в
вечерних сумерках вернулись. Вернулись хмурые и злые
до того, что их не смогла развеселить ни вкусная еда, ни
пиво, ни даже хвалебная песнь заезжего скальда по имени
Эйстейн.А надобно сказать, что Эйстейн был скальдом весьма
знаменитым. И чего только про него не рассказывали!
Будто бы случилось ему раз надерзить одному конунгу, и
тот велел схватить его и посадить в оковы. И не видать
бы больше слагателю песен прекрасного белого света, не
додумайся он сказать конунгу величальную и тем выку¬
пить свою голову.Еще говорили, будто он, Эйстейн, вышел тогда за
ограду конунгова двора, разыскал где-то лошадиный че¬337
реп, надел его на ореховый шест и, не сходя с места,
сказал про обидчика самое что ни на есть хулительное
стихотворение—нид! И такова оказалась сила того нида,
что конунг немедленно разболелся и слёг, а потом и
вовсе отправился в мёртвое царство, в гости к владычице
Хель!..У Нидуда скальд жил в величайшей чести, ибо искус¬
ство слагать стихи по праву ценилось повелителем ньяров
едва ли не выше умения владеть оружием и водить в море
корабль. Скальд приехал к нему вместе со своим другом,
тоже не чуждым этого дара; и когда близнецы вернулись
домой, эти двое как раз произносили для Нидуда конунга
только что сложенную песнь. Говорил то один, то другой,
голоса то соглашались друг с другом, то спорили — и так
замысловато сплеталось хитрое кружево фраз, что слуша¬
тели придерживали дыхание в груди...Братья потихоньку проскользнули на свои места. Когда
скальды кончили и вернулись к столу, поправляя на за¬
пястьях по новенькому браслету, Нидуд обратился к сы¬
новьям. Он сказал:—	Я хочу знать, где вы были весь день? И почему у
вас такой вид, будто вы с кем-то схватились и не смогли
победить?Он обращался к обоим, но смотрел только на Хлёда.
Хлёд был старшим; это давало ему многие преимущества,
но и отвечать приходилось чаще всего одному за двоих.Мельком посмотрел он на Эскхере и ответил так:—	Были мы здесь неподалёку, на берегу. А злы мы
оттого, что потеряли свои мечи.Нидуд нахмурился:—	Странные речи! Как же это вы их потеряли? Да ещё
оба враз!Хлёд сказал:—	Мы их сломали. А обломки выбросили в воду.Нидуд не смог скрыть удивления:—	Я и то затруднился бы сломать эти мечи, не говоря
уж о вас! Или вы за одну ночь превратились в могучих
бойцов, или здесь кроется что-то тёмное. Это должна быть
занятная история, и я хочу послушать её!Хлёду сделалось заметно не по себе, но заговорил он
сразу и не размышляя:—	Мы пришли на берег и увидели там тюленя, вы¬
бравшегося на припай. Он показался нам странным, по¬
тому что у него были глаза как у человека. Мы путнули
его, но он не побежал. Тогда мы поняли, что это был
колдун, и я напал на него справа, а Эскхере — слева.338
Однако шкура у него оказалась твёрже любого железа, об
неё-то и сломались наши мечи. И мы выбросили оскол¬
ки, потому что на них могло остаться какое-нибудь кол¬
довство, и это принесло бы несчастье.—	А что же тюлень? — весело поблескивая глазами,
спросил Эйстейн скальд.—	Тюлень, — сказал Хлёд, — ушёл обратно в воду.Рассказ сына конунга был выслушан во внимательной
тишине. В его правдивости усомнился разве что Эйстейн,
но скальд промолчал. А вот Сакси, который по просьбе
сестры уселся на этот раз между нею и Рандвером, —
Сакси вдруг громко прыснул и, спохватившись, зажал
себе рот ладонью. Все посмотрели на него. Сакси поёрзал
на лавке и объяснил:—	Я представил, как это они дрались с тюленем...Но при этом он толкнул Бёдвильд остреньким локтем,
и она поняла, что ей он готов был рассказать кое-что ещё.
Так оно и вышло. Оставшись с ней один, Сакси сказал:—	Помнишь, ты говорила когда-то, что великим геро¬
ям неведома ложь? Ну так вот, если ты была права, то
героями им не бывать, а великими и подавно. Они езди¬
ли на остров!—	Как ездили? — ахнула Бёдвильд. — Да не путаешь
ли ты, братец?..Сакси ответил:—	Я слышал, как они шептались, прежде чем войти.
Они ссорились, а это у них не часто бывает! И Хлёд
говорил: «Это ты виноват, ты первый придумал поехать!»
А Эсхере: «Нет, ты!.. Мы с Готтормом никогда...»Бёдвильд сказала:—	Можно ли попросить тебя, Сакси? Если кто-нибудь
станет спрашивать, где я, скажи, что я отправилась вверх
по фиорду на твоей лодке...Сакси ответил:—	Ты бы больше обрадовала меня, если бы позвала с
собой. Я ведь знаю, куда ты собралась!Бёдвильд сказала:—	Я бы позвала тебя, братец. Но если меня станут
искать, кто лучше тебя сделает так, чтобы меня не нашли?Бёдвильд правила к острову Севарстёд, и ей казалось,
что быстро бежавшая лодка еле ползла. Что произошло
там, на вершине чёрной скалы? Жив ли он ещё... её
кузнец...339
Она не повернула бы руля, даже если бы заметила
погоню. Посмотреть на Волюнда. Хоть издали. Хоть од¬
ним глазком. Увидеть, что он цел. А там не всё ли равно!Солнце весело светило с ясного неба, и пальцы рук
мгновенно коченели, стоило опустить их в воду. Море у
здешних берегов не подчинялось никакому морозу, и
только там, где выплескивались волны, пена застывала
белыми кружевами...Тропинка наверх сильно обледенела и стала опасной.
Лишь достигнув того места, откуда уже можно было ви¬
деть лачугу, Бёдвильд отважилась поднять голову и по¬
смотреть, прикрыв ладонью глаза.Волюнд стоял прямо перед нею, в нескольких шагах!
Стоял без цепей. В распахнутой безрукавке. И подставлял
себя солнечным лучам. Должно быть, он издали заметил
Бёдвильд и её лодку.Он смотрел на неё. И улыбался.Он заговорил первым. Он сказал:—	Здравствуй, Бёдвильд. А я тебя ждал...Она ответила:—	И ты здравствуй, Волюнд. — И подошла к нему,
чтобы спросить: — Тебя освободили от оков?..Волюнд улыбнулся:—	Я нашёл в хижине гвоздь. Когда приехал твой отец
и велел мне ковать, я заодно сделал себе ключ. Это было
легко.—	А если тебя застанут?Он пожал плечами и ничего не ответил, и лишь глаза
снова сделались беспощадными... страшными. Но только
на миг.Он сказал:—	Вчера приезжали твои братья... Я вышел к ним,
думая, что это ты.Бёдвильд вскинула на него глаза, и он усмехнулся:—	Они больше похожи на конунга, чем ты или Сакси.
Такие же волки.Они вошли в домик. Волюнд оставил дверь распахну¬
той, чтобы внутрь проникал солнечный свет. И Бёдвильд
подумала, что он, наверное, давно уже выковал свой ключ.
Он держался на ногах увереннее, чем в её первый приезд.
Только ходил по-прежнему медленно, очень медленно, и
опирался о камни...Бёдвильд спросила его:—	Как твои ноги?340
Он ответил:—	Спасибо. Я мазал их снадобьем, что ты мне дала.
Они перестали болеть... почти совсем.Бёдвильд села на каменную наковальню. Жилище ма¬
стера выглядело пустым и необжитым — правду говорят
люди, что не смогла стать уютной ни одна ещё на свете
тюрьма! Бёдвильд коснулась пальцами ожерелья, блестев¬
шего на груди:—	Трудно поверить, что и его сделал ты.Волюнд заметил:—	Ты права, JIебяжье-белая. Ты замечала, должно
быть, что и соловей в клетке не поет.Бёдвильд вздохнула:—	Надо тебе убежать отсюда, Волюнд.Он ответил:—	Раньше я ковал для всех, кому случалось меня по¬
просить, и люди обыкновенно оставались довольны. Но я
не стану делать ничего стоящего, пока твой отец держит
меня здесь.Бёдвильд сказала уверенно:—	Ты убежишь. Я не знаю, как ты это сделаешь, но
ты убежишь.Волюнд пристально на неё посмотрел... Потом нагнул¬
ся, разрыл свою подстилку и вытащил что-то очень по¬
хожее на венок из густо заиндевевшей травы. Он сдул с
него мусор и сказал:—	Вот, возьми. Может, понравится. А не понравится,
брось.Это действительно был венок, и действительно из тра¬
вы. Но трава была серебряной и блестела, а чашечки
цветков рождали золотистые отблески на стенах. Бёдвильд
долго держала венок в руках и молчала — не могла вы¬
говорить ни слова. Потом несмело возложила его себе на
голову и тотчас пожалела, что поблизости не было миски
с водой или хоть лужи — поглядеться!Волюнд наблюдал за нею, прищурив глаза.Бёдвильд сняла венок и прошептала:—	Ты вправду волшебник...Волюнд засмеялся:—	Просто я работал без цепей на руках. И думал о
том, как подарю его тебе.—	Но где же ты взял золото и серебро?—	Это не серебро, а простое железо. Я вытащил звено
из своих кандалов и не думаю, чтобы твой отец догадался341
их пересчитать. А золото — это кусочек бронзы от кольца,
что в стене.Бёдвильд гладила сверкающие травинки, и они не ко¬
лоли ей рук.—	Но ведь я смогу носить его только здесь... Иначе
откроется, что я была у тебя.Волюнд вспомнил о чём-то и сказал:—	Вот и твои братья навряд ли станут болтать о том,
что видели меня без цепей.Бёдвильд слово в слово передала ему историю с вол¬
шебным тюленем.—	А не так уж они и приврали, — заметил кузнец. —
Если вместо тюлень говорить Волюнд, все сходится. Я
отказался ковать, и они принялись угрожать мне мечами.
Я мог бы снять голову и одному, и другому!Бёдвильд тихо сказала:—	Но ты ведь дал им уйти.Волюнд долго молчал, потом ответил так же тихо:—	Я потому и решил тогда продлить свою жизнь, что
знал: вы, дети Нидуда, рано или поздно не утерпите и
явитесь сюда, несмотря на запрет. Я думал убить всех вас
и тем отомстить. Но первым пришел Сакси, и у меня не
поднялась на него рука. Он привёз мне палку для косты¬
ля, и я вспомнил, как тогда, в конюшне, он не испугался
и не стал издеваться... А потом приехала ты... А вчера я
просто подумал, что у этих молодых волков есть сестра,
которая, наверное, их любит...Бёдвильд, потрясенная его словами, ничего не ответи¬
ла. Он же сказал:—	Мне нечем тебя угостить, кроме овсянки...Потом они снова вышли наружу, на яркий солнечный
свет. И Волюнд сказал:—	Мне кажется, ты не шутила, говоря, что я отсюда
убегу.Бёдвильд ответила, глядя в солнечную морскую даль:—	Кто же, лишенный свободы, не пожелает её вер¬
нуть...Волюнд проговорил:—	Когда ты впервые здесь появилась, дикие лебеди
летели на юг, и я думал, что у меня сердце разорвется от
их голосов. Скоро они полетят обратно на север, туда, где
я жил. В нашем краю множество лесных озер, и они
сверкают на солнце, как серебряные щиты. Там живёт
весь мой род...342
Бёдвильд невольно припомнила слова отца о могуще¬
ственной и мстительной родне.—	Кто они, Волюнд?Волюнд ответил:—	В том краю моего отца называют конунгом. Мало
похож я на сына конунга, особенно теперь!.. А ещё у меня
есть мать и двое братьев, отважных, как орлы на древес¬
ных ветвях... Слагфильд и Эгиль... Мы часто бродили по
лесам все втроём, пока они не женились. Однажды мы
пришли на большое озеро и поставили там дом, а я ещё
кузню. Мы назвали это озеро Ульвсъяр — Волчьим, по¬
тому что там охотилась стая волков. У них было два
вожака — страшные звери. Вышло так, что мы застрели¬
ли обоих, и тут-то Эгиль спросил, а может, это были Гёри
и Фреки — Алчный и Жадный, волки Одина, отца Богов?
Братьев ждали дома невесты, вот я и сказал, что приму
гнев Одина на себя. Одину ведь и без того не за что было
меня любить, я же не воин. Хотя и трусом меня пока ещё
не называли...—	Хильдинг ярл назвал тебя так, потому что ты вы¬
брал жизнь, а не смерть.Кузнец ничуть не обиделся.—	Что он понимает, этот Хильдинг... Да какая мне
разница, что там сорвётся у него с языка. Вот если бы ты
сказала, что я трус, я, пожалуй, начал бы думать!Они замолчали. Они стояли рядом, и морская синева
сливалась у горизонта с морозной синевой небес.Нидуд конунг сам встретил Бёдвильд на берегу — а с
ним двое его старших сыновей и Рандвер. А сзади вер¬
телся озабоченный Сакси.Парни высадили её на берег и вытащили лодку, и
Нидуд сказал:—	Я спрашивал Сакси, куда это ты подевалась, и он
утверждал, что ты поехала вверх по фиорду. А ты появи¬
лась со стороны моря. Где же ты была?Бёдвильд ответила со смелостью, которой и сама не
могаа бы объяснить:—	Я ездила поискать волшебного тюленя, с которым
бились мои братья.Её глаза ярко блестели — должно быть, от ветра и солн¬
ца, искрившеюся в волнах. Нидуд спросил с интересом:—	Ну и как, нашла ты его?Она ответила:—	Мне показалось, я его видела.343
—	А зачем ты его искала? Ты надеялась его до¬
быть?..Сказав так, конунг первым расхохотался, и Рандвер
подхватил его смех: женщине надеяться на удачу там, где
оплошали два таких удальца!.. Близнецы же перегляну¬
лись. Но у обоих рыльца были очень уж в пуху, и они
промолчали. А у Бёдвильд где-то глубоко в сердце парило
ей одной ведомое счастье. Она поедет на остров снова. И
ещё. И ещё!4Отшумел весёлый Йоль, и гости, званые и незваные,
разъехались по домам. Уехал Атли конунг в свою долину,
за горный хребет. И даже Эйстейн скальд, который нигде
не имел родного утла и которого Нидуд всячески угова¬
ривал остаться, и тот отправился куда-то в иные места...
Только для Рандвера праздник словно бы не кончался.
По-прежнему жил он у Нидуд а в длинном доме, по-преж¬
нему садился за стол рядом с Бёдвильд. И по-прежнему
все улыбались, глядя на них двоих, и особенно потому,
что Бёдвильд редко поднимала глаза.Кончилось это совсем неожиданно.Была у Бёдвильд любимица рабыня, молоденькая де¬
вочка по имени Хильд. Когда-то она жила далеко на юге,
в тёплой, щедрой стране, где солнце выше поднималось
на небосклон и дольше задерживалось в своём дневном
беге, а в зелёных заливных лугах текли спокойные пол¬
новодные реки. Хильд тогда говорила на другом языке и
имя носила тоже другое. Но прошлое редко всплывало в
её памяти, ведь большая часть её жизни прошла здесь, в
доме Нидуда, конунга ньяров. В день, когда она несмыш¬
леной малюткой попала ему в руки, его дружина выстояла
в жестоком бою; вот он и назвал её Хильд, то есть Битва.Она была тихая-тихая, что мало соответствовало её
имени. Никто не слыхал от неё резкого слова. Но зато
молодая хозяйка была ей больше подругой, чем госпожой.
И Бёдвильд очень огорчилась, приметив однажды, что
любимица как будто начала сторониться её. А потом —
попросту избегать.Однако не дело дочери Нидуда искать расположения
рабыни, и Бёдвильд так ни о чём и не спросила её.А время шло себе — и вот однажды Бёдвильд просну¬344
лась в самой середине ночи, когда длинный дом оглашал¬
ся лишь мерным дыханием спавших. А разбудило её
тоненькое всхлипывание, и доносилось оно оттуда, где
обычно укладывалась темнокудрая Хильд.Бёдвильд прислушалась, потом встала. Огонь давно
потух в очаге, и сквозь дымовое отверстие крыши загля¬
дывали крупные звёзды. Бёдвильд завернулась в одеяло и
неслышно прокралась на другой конец дома. Слух не
обманул её: плакала действительно Хильд. Плакала горько
и безутешно, с головой закутавшись в мех.Прикосновение заставило невольницу вздрогнуть и за¬
таиться. Только учащённое дыхание выдавало её в темноте.—	Хильд!.. — вполголоса окликнула её Бёдвильд. —
Хильд, милая, кто тебя обидел?Рабыня не отозвалась. Подсев, Бёдвильд долго тормо¬
шила её и наконец с большим трудом добилась ответа:—	Теперь ты накажешь меня, Бедвильд...—	Я? Да что же ты мне такого сделала?Хильд прижалась заплаканным лицом к её коленям.—	Я украла у тебя...Бедвильд невольно схватилась за палец — колечко бы¬
ло на месте. Она улыбнулась:—	Что же ты могла у меня украсть?У несчастной Хильд застучали зубы.—	Я украла у тебя любовь... Любовь Рандвера...Бёдвильд почувствовала, как внутри что-то напряглосьи сразу же отпустило. Пожилой бородатый раб, спавший
около Хильд, перестал храпеть и заворочался во сне. Бёд¬
вильд сказала:—	Идем ко мне. Там никого рядом нет.Поднялась и скользнула к своей давно остывшей по¬
стели. И Хильд поплелась следом за хозяйкой, низко
опустив виноватую голову и волоча по полу одеяло.Они легли и прижались друг к другу, и Хильд стала
рассказывать. Тут-то и выяснилось, что Рандвер, с кото¬
рым Бёдвильд была вовсе не ласкова, разглядел в доме
Нидуда молодую красавицу рабыню...—	Он говорил... — всхлипывала Хильд, — он говорил,
что увезёт меня и сделает своей женой... а сегодня я
сказала ему, что у него будет наследник... я хотела пора¬
довать его...Бёдвильд обняла её под оделом, стала гладить по го¬
лове:—	Он, наверное, отказался от тебя, Хильд?345
—	Он сказал, что ему нет дела до сына рабыни...Она снова заплакала. Бёдвильд шепнула ей на ушко:—	Случалось так, что сыновья рабынь вырастали в
славных вождей. Не плачь, Хильд, я на тебя не сержусь.Успокоенная её словами и лаской, рабыня понемногу
уснула, а Бёдвильд долго ещё лежала с открытыми глаза¬
ми, обдумывая услышанное.Ничего особенного Рандвер, конечно же, не натворил.
Редкий конунг, способный прокормить несколько жён,
пренебрегал этой возможностью. А уж рабынь, деливших
ложе с хозяевами и их сыновьями, никто и не считал...
И Бёдвильд прекрасно знала об этом. Ведь она сама была
дочерью пленницы.Потом она мысленно поставила Рандвера рядом со
своим кузнецом. И улыбнулась в темноте.Утром Рандвер, как обычно, ласково с нею поздоровал¬
ся, но она не ответила. Прошла мимо него, крепко стис¬
нув свои кулачки, которых не боялся даже Сакси. И на¬
правилась к отцу.Нидуд конунг выслушал её, наматывая на палец длин¬
ный седеющий ус. Ему было смешно, но он ничем этого
не выдал. А ближе к полудню он остановил Рандвера
возле ворот. Он сказал:—	Рандвер, моя дочь жалуется, будто ты предпочёл ей
рабыню. Это так?Рандвер и не подумал оправдываться.—	Неужели ты, Нидуд, сам никогда не был молодым?Нидуд прищурился.—	Я был молодым и не успел ещё этого позабыть, и
поэтому-то у меня нет для тебя ни слова упрёка.Рандвер сказал:—	Зато Бёдвильд, я вижу, думает иначе. Жаль, я этого
не знал!Нидуд ответил:—	Действительно, жаль. Мне странно было слушать её,
но она не хочет тебя видеть по крайней мере до весны.Рандвер кивнул. До весны так до весны! Не такая уж
долгая отсрочка. А дома рабынь будет не меньше, вот
только Бёдвильд не сможет отсюда их пересчитать.Уже садясь на коня, чтобы уехать, он сказал:—	Когда Бёдвильд станет моей женой, она пожалеет,
что нынче меня отослала.Нидуд, вышедший его проводить, грозно нахмурился:—	Что ты сказал, повтори!346
Рандвер весело рассмеялся:—	Я сказал, что люблю твою дочь. У меня её ждут
наряды и почёт, а она сама себя заставляет ждать. Я
сватов прилило весной, Нидуд конунг.Ни дуд кивнул и ответил:—	А я между тем подумаю, какой выкуп с тебя взять.
И что бы такое подарить вам на свадьбу!... Далеко-далеко на севере, там, где малосведущие южа¬
не помещают границу Страны Великанов, стоял высокий
и длинный дом, почти точно такой же, как тот, что
принадлежал Нидуду, конунгу нъяров. Дом стоял на ска¬
листом морском берегу, а внизу, у подножия исполинских
утёсов, заметало снегом корабельные сараи и в них —
четыре острогрудых боевых корабля. Давным-давно не
видели они солнечного света, и лишь разноцветные спо¬
лохи бороздили над ними чёрное небо, похожее на без¬
донную прорубь...В этом доме Эйстейн скальд жил гостем у Торгрима
конунга.И не раз, и не два обновилась в небесах сияющая луна,
прежде чем Эйстейн заговорил о заботе, приведшей его в
ледяную страну; ибо не называют люди приличным, если
кто-то нетерпеливо заводит речи о деле, не обжившись
как следует, не познакомившись поближе с гостеприим¬
ным хозяином!Но вот однажды, когда сыновья Торгрима конунга убе¬
жали лыжах охотиться, а жена и обе невестки занялись
домашними делами, Эйстейн решил наконец, что время
пришло.Он сказал:—	Послушай меня, Торгрим конунг, повелитель снеж¬
ных равнин... поговорить с тобой хочу.Конунг отозвался:—	Говори, если хочешь, Эйстейн скальд. Только, сам
видишь, нету у меня нынче охоты ни к твоим песням, ни
к сагам о давних временах.Скальд сказал:—	Я слыхал от людей, будто ты, конунг, прошлой
весной потерял младшего сына. И с тех-то пор, говорят,
и огонь хуже горит в твоём очаге, и пиво не бродит в
котлах, и у мяса не тот вкус...—	Истинно так, — отвечал конунг. — Зачем трогаешь
мою рану, скальд?Эйстейн помолчал, потом вытащил из-за пазухи сереб¬
ряный браслет и показал его конунгу.347
—	Не расскажет ли он тебе о чём-нибудь?Торгрим долго разглядывал блестящую змейку... Нако¬
нец сказал:—	Любой кузнец мог бы сделать подобное, не только
мой сын.Эйстейн спрятал браслет. Сходил туда, где лежала его
постель, и принёс Торгриму шахматы, вырезанные из
морёного дуба и моржового клыка.—	Тогда, может, эти шахматы окажутся разговорчивее,
конунг?На сей раз Торгриму хватило одного-единственного
взгляда.—	Где ты взял это, скальд?Эйстейн ответил:—	Мне подарил их Нидуд, вождь племени ньяров. Я
гостил у него на празднике Йоль, и он многим раздавал
тогда такие подарки. А его дочь Бёдвильд носила на руке
кольцо, точь-в-точь как те, что я видел у жён твоих
сыновей. А откуда попали к Нидуду все эти вещи, про то
спрашивай его сам. Я сказал тебе всё, что знаю.Долго не произносил ни слова безрадостный Торгрим
конунг. И только к вечеру, когда погасли на юге бледные
отсветы солнца, а сыновья, Слагфильд и Эгиль, возврати¬
лись с охоты, он вновь подозвал к себе Эйстейна. Он
сказал:—	Я хочу спросить тебя, скальд, почему ты решил
поведать мне о том, чего коснулись твои глаза? Нидуд —
могущественный вождь. Навряд ли ему понравится твоя
поездка сюда...Эйстейн ответил:—	Браги, Бог стихотворцев, влил в мои уста божест¬
венный мёд, и оттого-то мои мысли текут немного не
так, как у тех, кто этого мёда не пробовал. Брось меня в
оковы, и я открою рот лишь затем, чтобы вырваться на
свободу... Мало нравится мне, конунг, когда соловья за¬
ставляют петь, посадив его в железную клетку. И даже
если он поёт руками, а не языком!Осели и рассыпались сугробы, вздулась и забурлила
тихая речушка, впадавшая в море недалеко от двора ко¬
нунга ньяров.И вместе с молодой травой, разодетые так, что любо-
дорого было взглянуть, явились, перевалив через горный
хребет, долгожданные сваты. И с ними Рандвер.348
Ни дуд встретил их радостно. Переговорил со сватами
и велел готовиться к весёлому пиру. А пока пир собирали,
приказал позвать к себе дочь.Бёдвильд вошла, и сердце забилось, как морская пти¬
ца, упавшая на камни со стрелой в белом крыле...Нидуд улыбнулся её волнению. Он сказал:—	Скоро покинешь меня, Бёдвильд. Придётся мне ви¬
деть тебя реже, чем я привык.Она ответила и с удивлением услышала собственный
голос:—	Я не хочу покидать тебя, отец мой конунг... вели
мне остаться!Многие девушки говорят так на пороге замужества.
Нидуд привлёк её к себе:—	Знаю, любишь меня. Рандвера будешь любить ещё
сильнее. Он в золото оденет тебя с ног до головы...Бёдвильд отчаянно замотала головой:—	Не отдавай меня, отец!Конунг почувствовал просыпавшийся гнев — так бы¬
вало всегда, когда его воля встречала сопротивление. Он-
то думал, она поблагодарит его и уйдет, стыдливо крас¬
нея, опуская счастливые глаза!.. Он проговорил терпеливо:—	Ты блага своего не понимаешь. Трюд ведь тоже
упиралась, совсем как ты, когда её везли ко мне в дом.Бёдвильд вдруг спросила его:—	А моя мать?..Нидуд ответил, начиная сердиться уже всерьёз:—	Твою мать я не больно-то спрашивал! И не пони¬
маю, с какой это стати я должен спрашивать тебя! Я
сказал — ты услышала! И можешь идти!..Бёдвильд прошептала:—	Я умру у Рандвера, как она умерла у тебя...Нидуд оттолкнул её прочь. Поднялся и загремел так,что в углу звякнули серебряные чаши:—	Таково моё решение! И я не хочу знать, что ты там
ещё думаешь!И вышел, и дверь хлопнула. Бёдвильд слышала, как он
кричал на кого-то во дворе. Она даже не заплакала —
стояла неподвижно, закрыв глаза. Рабыни пугливо коси¬
лись на неё, неслышно снуя туда и сюда.Волюнд, изувеченный её родичами, посаженный ими
на цепь, — Волюнд и тот однажды её пожалел...349
Скади-лыжница, дочь горного великана, принуждена
была выбирать мужа, видя одни только ноги нескольких
женихов. И хоть всем сердцем стремилась Скади к свет¬
лому Бальдру, а пришлось ей стать женою сурового Ньёр-
да, Бога моря и кораблей...—	Фрейя!.. — тихо говорила Бёдвильд, глядя в тёмное
небо, лишённое звёзд и луны. — Помоги, услышь меня,
Богиня любви...Быть может, где-то там, за этими тучами, и впрямь
скользила лёгкая повозка, запряжённая пушистыми кош¬
ками... Как знать?Когда просящего слышит Бог Тор, в небе прокатыва¬
ется отдалённое ворчание грома, даже если ни облачка не
плывёт в синеве. Когда слышит Один, с неба спускаются
кружащиеся вороны, даже если от горизонта до горизонта
расстилается безбрежная морская равнина. Когда путеше¬
ственник, ухватившийся за обломок разбитого корабля,
молит о помощи Ньёрда, хозяина морских путей, — он
обязательно увидит вдали парус, даже если корабль, по¬
вернувший на выручку, ещё скрыт от глаз расстоянием.
Но как понять, слышит ли Фрейя, Богиня любви?..Бёдвильд стояла на крылечке, а из дому, из-за двери,
доносился шум весёлого пира. То Нидуд, отец её конунг,
пировал с Рандвером и сватами.Вот так же зашумит и её свадебный пир... Думать об
этом было страшно, как о смерти.Тут дверь негромко скрипнула и отворилась. На кры¬
лечко, слегка покачиваясь, вышел Рандвер.Бёдвильд вздрогнула и попятилась. Рандвер заметил её
и двинулся к ней, протягивая руки. Бёдвильд упёрлась
ладонями в его грудь, но куда там! Он по-хозяйски взял
её за плечи и потянул к себе:—	Моя Бёдвильд.И запустил обе руки в её волосы, поднимая её лицо к
своему. Он был попросту пьян. Бёдвильд боролась молча
и яростно, как серебристый лосось, запутавшийся в се¬
тях... Силён был молодой конунг, но брага, выпитая без
меры, отняла у него ловкость. А может, это Фрейя, Боги¬
ня любви, всё-таки усльппала Бёдвильд! Она вырвалась и
бросилась прочь, оставив в кулаке у Рандвера клок своего
платья и ожерелье — то самое, украшенное перламутром.
Он пьяно засмеялся и погнался за ней:—	Куда же ты, моя Бёдвильд?..Метнувшись, Бёдвильд перехватила ножом верёвку от350
лодочки младшего братца Сакси — и что было сил оттол¬
кнулась от берега! Рандвер, опоздавший за нею на два
шага, поскользнулся на мокрых камнях и плашмя рухнул
в воду. Несколькими быстрыми взмахами Бёдвильд ото¬
гнала своё судёнышко подальше от причала... Рандвер,
ругаясь, вылез из воды и ушёл в дом.Инеистая Грива и Чёрный — стремительные кони, —
роняя с удил пену-росу, плавно влекли по небесной доро¬
ге свою хозяйку Ночь... Маленькие круглые волны шеле¬
стели о борт лодочки, в которой сидела Бёдвильд. Бёд¬
вильд дрожала от ночного холода и думала о том, что для
неё не было больше дороги домой.Дома Рандвер, которого холодная вода навряд ли че¬
му-нибудь научила. И мачеха Трюд. И отец — Нидуд
конунг. И сводные братья, которые — кроме Сакси — с
удовольствием над ней посмеются...Может, в соседних фиордах есть люди, которые согла¬
сятся дать ей кров и защиту? Не все же боятся Нидуда
конунга, не все платят ему дань!..Луна то появлялась на небе, то пропадала за быстро
летевшими облаками. И когда её бледный лик в очеред¬
ной раз озарил всё вокруг — Бёдвильд увидела далеко в
море громадную чёрную тень. Это стоял по колено в воде
каменный великан — остров Севарстёд.Бёдвильд поставила парус. И решительно повернула
руль, правя на вздымающуюся тень. Эти скалы, круто
поднимавшиеся из бездны, вдруг показались ей единст¬
венным местом на свете, где её ждали, где её готовы были
приютить.5Тучи летели над головой, постепенно опускаясь всё
ниже. Подходил шторм. И когда Бёдвильд поднимала
глаза, тучи превращались в крылатых вороных коней, и
воинственные девы валькирии восседали на их спинах.В бешеной скачке мелькали стремительные копыта...
Бёдвильд видела занесённые копья и поднятые для удара
мечи. Должно быть, валькирии хотели отплатить ей за
Рандвера, своего любимца. Он ведь часто рассказывал, как
они сопровождали в море его корабль, оберегая его и от
бури, и от нечисти морской, и от вражеских стрел... Вот
и берите его себе, злобные сражающиеся девы, думала
Бедвильд. Берите его себе!..Эти видения гнались за ней до самого входа в лачугу.351
Она отшвырнула кол и настежь распахнула тяжёлую
дверь. Там горело в очаге весёлое пламя, и рыжие отсветы
плясали по каменным стенам. Кузнец поднялся ей на¬
встречу;—	Что с тобой, Лебяжье-белая?.. Тебя словно злые
собаки кусали...Она ответила, дрожа всем телом:—	Меня замуж хотят отдать, Волюнд. За сына конунга
из соседней долины. А я видеть его не могу.Волюнд не переменился в лице — только глаза вдруг
потемнели, словно от боли. Он сказал:—	Так ты пожалуйся отцу. Ведь он любит тебя.Бёдвильд всхлипнула:—	Он сказал, что я блага своего не понимаю... Он не
стал слушать меня...Волюнд пробормотал:—	Тогда расскажи жениху. Если он вправду любит
тебя, он должен понять.Бёдвильд подняла голову, чтобы не дать слезам пока¬
титься из глаз. Одна гордость ещё поддерживала её.—	Мой жених только что обнимал меня на крыльце. Я
вырвалась из его рук. Я туда не вернусь.Волюнд глядел на неё угрюмо. Глухо прозвучал его
голос:—	Мне-то ты зачем об этом рассказываешь, конунгова
дочь?..Бёдвильд молча закрыла лицо руками. Вот теперь не¬
зачем ехать к людям из чужого фиорда. Она снимет
кольцо и бросит его в стылую воду. А потом и сама
прыгнет следом за ним. И морская Богиня Ран поведёт
её далеко-далеко, в тёмное царство старухи Хель...С трудом она выговорила:—	Не таких речей я от тебя ожидала. Не думала я, что
ты так меня встретишь...Волюнд промолчал.Бёдвильд шагнула к двери, но он загородил ей дорогу.
Взял её за руки, заставил отнять ладони от лица. Пальцы
у него были не мягче ясеневых деревяшек.. Волюнд тихо
спросил:—	Так ли он тебе противен, этот твой жених из сосед¬
ней долины?Она не ответила, и он продолжал по-прежнему тихо:—	Может бьггь, моя любовь покажется тебе менее про¬
тивной, Бёдвильд...Бели он ждал разумного ответа, он так его и не полу¬352
чил. Качнувпшсь вперёд, Бёдвильд припала лицом к
лохмотьям на его груди — и только пуще залилась сле¬
зами...Потом он сказал ещё:—	Это колечко, которое у тебя на руке... Я его тебе не
дарил, но мне нравится, что ты его носишь.Бёдвильд наконец исчерпала все свои слёзы и прошеп¬
тала:—	Что же теперь будет?..Они разом покосились на дверь. И Бёдвильд сказала:—	Моя лодка слишком маленькая... А большие лежат
в корабельном сарае...Волюнд тяжело опустился на каменную наковальню.
Ему трудно было долго стоять на ногах. Он сказал:—	Послушай меня. Я был охотником и бегал так, что
не всякий олень мог от меня спастись, зато теперь я
разучился даже ходить. Я попал к твоему отцу, и он велел
ползать, а это не по мне. Вот я и решил попробовать
научиться летать...Бёдвильд смотрела на него, не понимая; он поднялся
с наковальни:—	Идём, я тебе покажу. Возьми головню...Они вышли из домика и вновь оказались в царстве
холодного ветра и несущихся туч, Но валькирии больше
не горячили над Бёдвильд своих крылатых коней. Куда
более могущественные силы оберегали её — ведь рядом с
нею шёл хромой кузнец и опирался на её плечо!Волюнд привёл её на другую сторону острова, к устью
небольшой пещеры; Бёдвильд знала о ней когда-то, но
давно успела позабыть. Когда они вошли в пещеру, Во¬
люнд сказал:—	Теперь раздуй головню и смотри...Головня вспыхнула, озарив низко нависшие своды, и
Бёдвильд увидела крылья.Они стояли в пещере, прислонённые к дальней стене...
Вплетённые в тончайшую сеть, сияли белизной лебеди¬
ные перья. Бёдвильд потрогала серебристую паутину и с
удивлением почувствовала пальцами металл. А каза¬
лось — урони, и это кружево не упадёт со звоном, а
опустится плавно, как невесомая заморская ткань...Волюнд сказал ей:—	Ещё одно звено из моих кандалов.Бёдвильд вновь посмотрела на крылья:—	Но как же ты взлетишь?12 М Семенова353
Он усмехнулся:—	Есть птицы, которые, как и я, с трудом ходят по
земле. Они бросаются со скалы, и крылья подхватывают
их в падении... — И продолжал, помолчав: — Ты сядешь
в лодку и отправишься в море, к тем скалам, что стоят
вместе, словно три обнявшихся брата. Я прилечу туда за
тобой, когда доделаю второе крыло.Зелёная вода с шипением распадалась перед носом
маленькой лодки. Свежий ветер наполнял заплатанный
парус, сшитый из старого плаща. И молодое солнце,
только что вставшее по другую сторону моря, расстилало
свои лучи над самыми гребнями волн. И Бёдвильд при¬
крывала ладонью глаза, оглядываясь назад, в сторону ос¬
трова Севарстёд...Волюнд проводил её до тропинки, что вела вниз. Со¬
шёл бы и к самой воде, но Бёдвильд его не пустила. Я
стану волноваться за тебя, сказала она ему, и он не
пошёл. Только спросил, не возьмёт ли она безрукавку —
ведь на воде будет холодно... Бёдвильд отказалась.Волюнд неподвижно стоял на своей скале, глядя ей
вслед. Пока окончательно не слился с чёрным гранитом...А потом расстояние сделало остров похожим на тучу,
уснувшую возле солнечного горизонта, и Бёдвильд пере¬
стала оборачиваться. Скалы Три Брата уже росли впереди,
когда ей почудился плеск, доносившийся откуда-то сзади.Она оглянулась.Она не испытала бы большего страха, если бы великан
Севарстёд вдруг разогнул свои каменные колени и заша¬
гал по воде следом за ней. Распустив широкое расписное
ветрило, её быстро настигала большая крутобокая лодка,
та самая, которую она не надеялась похитить из корабель¬
ного сарая. А из лодки смотрели братья, Хлёд и Эскхере.
И держали наготове два длинных багра.Бёдвильд выросла у моря и знала: спастись не удастся.—	Братья!.. — крикнула она, напрягая голос. — Хлёд и
Эскхере! Оставьте меня, не гонитесь!..—	Дочь рабыни! — донёс до неё ветер. — Мы наста¬
вим тебе синяков, если ты ещё раз назовёшь себя нашей
сестрой!Бёдвильд в последний раз посмотрела туда, где хмури¬
лись под солнцем гранитные утесы острова Севарстёд.
Только одно она могла сделать, пока лодка с близнецами
не подошла слишком близко. Волюнд никого не найдёт354
на скалах Три Брата. Но, может быть, чайки расскажут
ему, где её теперь искать...Резким движением она легла на борт своей лодочки,
переворачивая утлую скорлупку. Братья что-то закричали
ей, вёслами помогая парусу, мчавшему их вперёд, но
Бёдвильд уже не слышала. Зелёная морская вода хлынула
ей в уши. Венок сорвался с головы, и, обгоняя её, отпра¬
вился вниз, вниз, на далёкое тёмное дно...Хлёд сказал:—	У неё что-то было на голове, такое блестящее. Я не
разглядел. А ты?Он сидел на корме рядом с Эскхере, сбросив мокрую
одежду и закутавшись в запасной парус. Бёдвильд лежала
у него в ногах и неподвижно смотрела в синее небо.
Ремённый пояс стягивал за спиной её локти. Хлёду при¬
шлось нырнуть за нею так глубоко, как он никогда ещё
не нырял.Бёдвильд не пошевелилась даже тогда, когда лодка
причалила и Нидуд с Рандвером заглянули через борт.—	Зачем ты её связал? — недовольно спросил конунг,
обращаясь к старшему сыну. — И не лучше" ли было бы
прикрыть парусом её, а не себя?Хлёд обиделся:—	Она удирала от нас, как ведьма, оседлавшая кита! А
когда мы настигли её возле Трёх Братьев, она кинулась в
воду! Вот я её и связал, а не укрыл потому, что она этого
не стоит!Рандвер нахмурил светлые брови:—	Это моя невеста, и я не хотел бы, чтобы она забо¬
лела...Хлёд огрызнулся:—	Тебе невеста, а мне сестра! И я имею право её
наказать, а ты не имеешь!Он успел уже позабыть, как сам только что отказывал¬
ся от родства. Рандвер промолчал: не депо мужу спорить
с неразумным юнцом. Он поднял Бёдвильд на руки и
вынес на берег. И там, встав на колени, распутал ремни
на её руках и ногах... Хмель вылетел у него из головы, и
он дорого дал бы за то, чтобы прожить вчерашний вечер
ещё раз. Он помог ей подняться и восхищённо сказал:—	Нидуд, как красива твоя дочь! И мне нравится, что
у этого цветка есть шипы. Если бы я уже не попросил у
тебя Бёдвильд, Нидуд конунг, я бы сделал это сейчас!Нидуд расхохотался:12*355
—	Рандвер, ты настоящий орёл! Однако я другое хочу
сейчас тебе предложить и думаю, что это дело отгонит от
тебя скуку. Помнишь, я обещал тебе подумать о прида¬
ном для Бёдвильд? Посмотри-ка на ту скалу, стоящую в
море: мы называем её островом Севарстёд. Я тебе там
кое-что покажу, и ты убедишься, что мне поистине ниче¬
го не жаль для Бёдвильд и для тебя.Лодку, в которой приехали близнецы, перевернули
вверх дном, выливая воду. А из корабельного сарая выта¬
щили другую — всю в замысловатой резьбе.Они отправились на остров вдвоем: Ни дуд первый
посмеялся бы над вздумавшим опасаться хромого и бес¬
помощного кузнеца. А перед тем, как отплыть, Нидуд
обернулся к Бёдвильд, стаявшей на берегу, и к воинам
вокруг неё. Он сказал:—	Дайте Бёдвильд сухую одежду и одеяло. И пусть она
дожидается нас взаперти.Ветер был попутный — и вот уже каменная громада
заслонила полнеба. Привязав лодку, Рандвер сказал напо¬
ловину шутя:—	Куда мы попади, конунг? Если бы это не ты привёз
меня сюда, я бы решил, что меня хотят скормить злоб¬
ному троллю, живущему в камне...Задрав голову, он разглядывал нависшие утесы, изгло¬
данные тысячелетним прибоем. Нждуд сказал ему без
улыбки:—	А у тебя, Рандвер, не только орлиные когти, но и
глаза как у орла. Твоя правда, живет здесь в камне я сам
не знаю кто, тролль или человек... Слышал ли ты когда-
нибудь о кузнеце по имени Волюнд?Рандвер ответил:—	Кто же не слышал о нём, творящем чудеса из золо¬
та и железа?Нидуд указал пальцем наверх:—	Мы поднимемся по тропинке, и ты увидишь, прав¬
дивы ли эти рассказы. Там он с прошлого лета сидит у
меня на цепи...Рандвер помолчал некоторое время, потом пробормотал:—	Кто другой похвастался бы мне таким подвигом,
Нидуд, я не сходя с места назвал бы его лжецом. Так это
его ты хочешь мне подарить?—	Да, — сказал Нидуд. — Бёдвильд и тебе. Я спрятал
его здесь, ибо не хотел, чтобы о нём знали вокруг.Рандвер сказал:356
—	Ты держал его на цепи, а я, пожалуй, прикажу,
выстроить прочную клетку...Нидуд усмехнулся:—	Я уже позаботился о том, чтобы он не сбежал. Он
не может ходить, Рандвер, и только ползает на четверень¬
ках. Цепь нужна мне больше затем, чтобы он не убил
себя, бросившись со скалы.Рандвер сказал:—	Так это совсем хорошо, Нидуд конунг! У меня будет
не только кузнец, но и шут!Они полезли по крутой каменистой тропе. И судьбе
было угодно, чтобы Рандвер поскользнулся на том самом
месте, где в начале прошлого лета едва не сорвался сам
Нидуд. И тоже только чудо удержало его на тропе... Мел¬
кие камешки посыпались вниз, звонко отскакивая от гра¬
нитной стены. Рандвер промолвил, побледнев:—	Нехороший это знак, Нидуд конунг. Кто-то предо¬
стерегает меня...Нидуд ответил со спокойной улыбкой:—	И меня, Рандвер, постигло здесь нечто подобное. И
я, как ты, тоже готов был подумать, будто удача мне
изменяет. Но потом я понял, что всё это сказки пугливых
старух.Молча поднялись они на самый верх... Заросшая мхом,
стояла перед ними хижина, прислонённая к каменному
плечу скалы.Бёдвильд лежала на мягкой соломе, закутанная в оде¬
яло: мачеха Трюд повелела запереть её в конюшне. Высо¬
ко на крыше щебетали беззаботные птицы, а лошади
фыркали и вздыхали, неторопливо жуя свой корм. Был
среди них и конь Рандвера — белый, точно пояс из на¬
чищенного серебра...Бёдвильд приподнялась, стянула с ног толстые шер¬
стяные носки и перекусила зубами прочную нитку. Её
взгляд скользнул под крьппу, к стропилам, опиравшимся
на сосновые столбы...Рандвер вошёл в домик следом за Нидудом. И долго
щурился, привыкая к полутьме. Потом разглядел Волюнда,
сидевшего в углу, разглядел змеившуюся цепь и сказал:—	Так это и есть, Нидуд, твой знаменитый кузнец? Ну
и страшен же он, как я погляжу!Нидуд ответил:357
—	И мы с тобой сделались бы не краше, если бы
просидели целую зиму в этой норе. Однако мне кажется,
не больно ты веришь мне на слово, Рандвер. Сними с
пальца любое кольцо и убедись, что я не солгал}—	А что! — сказал Рандвер. — Не откажусь!На продымленную наковальню, звякнув, легло золотое
кольцо с вделанным в него розовым камнем. Нидуд снял
с себя ремешок с ключом и разомкнул цепь.Рандвер прошёлся по лачуге, осматриваясь. Подходя,
поддал ногой глиняную плошку, в которой Волюнд подо¬
гревал себе еду. Плошка покатилась по неровному камен¬
ному полу, жалобно дребезжа. Нидуду не особенно это
понравилось... А Волюнд, как обычно, молчал.—	Вон там кольцо, — сказал ему Нидуд. И кузнец
пополз к наковальне, опираясь на стиснутые кулаки. Зве¬
нели, волочась, его кандалы. И Рандвер весело смеялся,
глядя, как он ползёт. Потом, когда Волюнд принялся за
работу, он сказал:—	Дома я сделаю так, чтобы он полз в кузницу через
весь двор. Славная будет потеха моим молодцам!Но Нидуд конунг покачал головой:—	Ты ведь не таскаешь свой меч по камням, хотя он
мог бы неплохо при этом звенеть! Уморишь его без
толку, а ведь второго такого тебе нигде не сыскать. Смот¬
ри, не раздумал бы я его тебе дарить!Такие слова заставили Рандвера задуматься. Он сказал:—	Ты прав. Я послушаю тебя, конунг, потому что ты
мудр.—	Не называй меня мудрым, — отозвался Нидуд, смяг¬
чаясь. — Просто я хороший хозяин и тебя хотел бы
видеть таким же. А у хорошего хозяина не только скотина
ест досыта, но и рабы. Особенно те, которые этого стоят!Они разговаривали в проёме двери, повернувшись к
Волюнду спинами. Двоим вооружённым воинам опасать¬
ся его, закованного, не способного даже ходить?!Рандвер переступил с ноги на ногу, поудобнее присло¬
няясь к шершавым камням. Он сказал:—	Я все хотел спросить тебя, Нидуд, — куда бы это
могла плыть на лодочке наша Бёдвильд, когда твои сы¬
новья поймали её нынче утром?Когда за их спинами внезапно прекратился звон мо¬
лоточка, Нидуд даже не сразу повернул голову — лишь
слегка удивился тому, как быстро управился с работой
кузнец. Но потом всё-таки оглянулся — и застыл!Недоделанное кольцо лежало на наковальне. А Волюнд358
смотрел, не мигая, на обоих конунгов, и глаза у него
были похожи на синее пламя, вьющееся меж раскалённых
углей. Он стряхнул с себя кандалы. Сунул руку в подстил¬
ку из прелого мха и рванул наружу длинный, сизого
блеска меч. Клинок зацепил наковальню, брызнули иск¬
ры, и каменная крошка усеяла затоптанный пол. И Во¬
лю нд встал, опираясь на свой меч, как на костыль!Нидуд и Рандвер невольно попятились перед ним. И
лишь там, под открытым небом, на площадке скалы,
похожей на подставленную ладонь, они поняли, что им не
померещилось. Волюнд вышел наружу следом за ними.
Ему пришлось пригнуться в дверях. И когда он выпря¬
мился, то оказалось, что он на голову превосходил их
обоих!..Он сказал:—	Надоело мне работать на тебя, Нидуд. Теперь я хочу
сразиться с тобой!Старый Нидудов жеребец, серый, с круглыми яблока¬
ми на сытых боках, ласково обнюхивал Бёдвильд, сидев¬
шую возле,копыт. Конь хорошо помнил, как много зим
назад Нидуд сажал в седло маленькую дочь, чтобы пора¬
довать её поездкой вокруг двора. Конь любил Бёдвильд,
всегда находившую время почесать ему в гриве и уго¬
стить вкусной горбушкой. Вот он и старался утешить её,
как умел.Потом со двора донеслись голоса и звуки шагов, и
Бёдвильд насторожённо прислушалась.—	Я не разрешаю тебе! — властно произносила влады¬
чица Трюд. — Не смей кормить эту дочь рабыни, возом¬
нившую о себе невесть что!.. Слышишь ты меня, Хиль-
динг?—	Слышу, — спокойно отвечал Хильдинг ярл. — Слы¬
шу и вот что скажу тебе, Трюд. Не конунг ты, чтобы мне
приказывать... Хедин, отопри!Бёдвильд услышала, как хозяйка двора не выговори¬
ла — прошипела:—	Верно, Хильдинг, не конунг я и даже не воин, чтобы
одолеть тебя силой... Но скоро вернётся мой муж, и ты
не думай, будто я промолчу!Хильдинг ответил:—	Это уж, Трюд, дело твоё.Скрипнув, растворились перед ним двери конюшни, и
он вошёл. У него была в руках деревянная мисочка и ещё359
ложка. Подойдя к Бёдвильд, он грозно уставился на неё
и спросил:—	Где твои носки?Бёдвильд не ответила. Хильдинг поставил мисочку на
пол, наклонился и крепкими руками взял Бёдвильд попе¬
рёк тела. Силы ему пока ещё было не занимать. Он
поднял Бёдвильд, оторвав её от пола, и хорошенько
встряхнул. По полу покатился серый клубок.—	Так! — проворчал Хильдинг и наклонился под¬
нять. — На твоём месте я бы тоже распустил свои носки
и сделал верёвку. Вот только вешаться я бы не стал! Я
придушил бы Хедина, который тебя сторожит, а сам
удрал бы и оставил старого Хильдинга в дураках!Рандвер сказал:—	Мы недооценили его, конунг...Они смотрели на меч, который Волюнд двумя руками
держал перед собой. Он сделал этот меч из двух, отнятых
когда-то у конунговых сыновей.Нидуд сказал:—	Дерзкого раба надо связать, не то он сделается опа¬
сен. Я побуду здесь, ты же сходи к лодке. Там должна
быть хорошая верёвка.Рандвер ушёл, оглядываясь. Волюнд проводил его гла¬
зами и сказал:—	А ведь ты, Нидуд, боишься меня.Конунг ответил:—	Нет при мне плётки, не то я иначе поговорил бы с
тобой. Ты, калека, не противник для меня, и к тому же
мой раб!..Волюнд только усмехнулся. И повторил:—	Ты боишься меня, Нидуд. Ты трус.Нидуд побагровел от ярости, и капли пота выступили
у него на лбу. Он прыгнул вперёд, занося меч для удара,
и эхом раскатился в утёсах его боевой крик. Рандвер,
спускавшийся по тропинке, услышал ж задумался, ж сле¬
довало ли вернуться...Белой тучей заклубились над островом сотни потрево¬
женных птиц! Стремительно портилась погода. Всё беше¬
ней делался ветер, гнавший к берегу табуны клокочущих
волн. И клочья седого тумана цеплялись краями за вер¬
шины горного кряжа, стоявшего на берегу, словно вели¬
канской работы ограда вокруг конунгова двора...А сам Нидуд уже понимал, что снова недооценил куз¬
неца. Не человек противостоял ему, а каменная скала!
Волюнд молча шёл вперёд, хромая на изувеченных ногах,360
готовых вот-вот ему изменить. И гнал Нидуда страшны¬
ми ударами, заставляя его отступать — сперва на шаг,
потом ещё и ещё... И долго не было между ними ни
слова — один лишь грохот мечей. Потом Волюнд вдруг
заговорил. Он сказал:—	Может, ты и любишь кого-нибудь, Нидуд конунг.
Но для всех, кто живёт по другую сторону твоего забора,
не человек ты, а ржавый железный топор. Не был я таким
никогда и не стану, да и тебя, видно, уже не перекуешь.
А нет у тебя власти надо мной и не будет, пока я дышу...Кружившиеся чайки видели, как Волюнд загнал пове¬
лителя ньяров в хижину, сложенную из замшелых кам¬
ней. И как через некоторое время он вновь вышел нару¬
жу — один...Неверными движениями он засунул за пояс свой меч
и почти с удивлением огляделся вокруг... По безрукавке
текла алая кровь: победа над Нидудом дорого ему обош¬
лась. Хватаясь за камни, побрёл он к тайнику, к спрятан¬
ным крыльям.Но не дошёл...Сильный удар бросил его на колени, и жестокая боль
пронизала правое плечо. Он обернулся и увидел Рандвера,
стоявшего в десятке шагов.—	Метко ты бросаешь нож, — сказал Волюнд. — Но
бросаешь в спину. Ты трус...Он размахнулся и бросил в Рандвера свой меч. Бросил
левой рукой, потому что правая перестала повиноваться
ему. Рандвер легко увернулся. Он сказал:—	Славный подарок приготовил мне Нидуд!.. Знаешь
ли ты, раб, что я с тобой сделаю за его смерть?—	Не знаю, — ответил Волюнд, медленно оседая на
тропу. — Но вот рабом ты меня больше не назовешь.Рандвер шёл к нему, на ходу свивая в руках веревоч¬
ную петлю. Волюнд смотрел на него не мигая и не отводя
глаз... Жизнь уходила с кровью из его ран, но в левой
руке ещё оставалось достаточно сил. Рандвер подошел, и
Волюнд прижал его к земле и связал ещё прежде, чем тот
понял, что произошло. Потом поднялся на ноги и, шата¬
ясь, продолжил свой путь к тайнику...Море глухо ревело у берега, сотрясая гранитные под¬
ножия скал. Бёдвильд не повернула головы на шорох,
раздавшийся в углу, что могло шуршать в конюшне на
полу?.. Мышь?..ш
Но шорох повторился, и она скосила глаза.Там, в углу, высунувшись откуда-то из-под пола, ша¬
рила в соломе тонкая мальчишеская рука. Рука Сакси, её
меньшого сводного братца.Бёдвильд вскочила. Мигом пробежала через всю ко¬
нюшню и схватила эту руку своими двумя.—	Бёдвильд!.. — шёпотом позвал её Сакси. — Бёд¬
вильд, лезь скорее!..Ни о чём не думая, скользнула она в узкую нору. И
некогда было вспомнить, как ещё в прошлом году маль¬
чишки во главе с Сакси играли в похищение волшебного
мёда. И как за неимением скалы, которую одноглазый
Один просверлил своим буравом, они устроили этот под¬
коп. И как потом завалили его, чтобы не попало от
старших...Бёдвильд вылезла следом за Сакси по другую сторону
стены. И чьи-то руки тут же набросили на неё широкий
плащ с капюшоном, прятавшим лицо. Бёдвильд огляну¬
лась и увидела старого Хильдинга.—	Хильдинг!.. — сказала она. И больше не могла вы¬
молвить ни слова.—	Давно поседела моя голова, Бёдвильд, — сказал ста¬
рый ярл. — А твоя — как жёлтый цветок, и мне мало
хочется, чтобы её выбелило до времени. Сакси и Готторм
отвезут тебя к моим братьям. А мой меч позаботится о
том, чтобы вас не догнали.Бёдвильд обвила руками его шею, поцеловала в жёст¬
кие седые усы... Потом приметила Готторма — тот стоял
подле Сакси, как воин подле вождя. Она сказала ему:—	Готторм! Ведь Рандвер — твой брат!..Готторм ответил с достоинством:—	Я сын конунга, Бёдвильд. И сам выбираю, за кем
мне идти.Тогда она спрятала лицо и пошла с ним к берегу.Старый Хильдинг долго смотрел вслед беглецам. Он
видел, как лодка немного покружилась по гладкой воде, а
потом пошла туда, где пенились сердитые волны, разби¬
вавшиеся о камни в устье фиорда... скрылась из глаз...Тут-то Бёдвильд, прятавшаяся на дне, почувствовала,
как что-то живое зашевелилось у неё в ногах. Протянув
руку, она откинула лежавшую в лодке старую сеть и
увидела кудрявую головку невольницы Хильд.—	Откуда ты здесь?.. — спросила Бёдвильд изумлённо.
Рабыня обняла её колени и заплакала.362
Тогда Бёдвильд обратилась к своему младшему брату,
державшему руль. Она сказала:—	Куда ты правишь, Сакси?Он ответил с удивлением:—	Как куда? К родичам Хильдинга ярла!Бёдвильд сказала:—	Прошу тебя, Сакси, свези меня к острову Севарстёд.Сакси долго молчал, прежде чем отозваться:—	Ведь там, на острове, наш отец!Бёдвильд сказала так:—	Там Волюнд на острове, Сакси. Я чувствую, братец,
с ним что-то случилось. И если ты откажешься свезти
меня туда, я выпрыгну из лодки и поплыву.Сакси нахмурился и проворчал:—	Мне он нравится не меньше, чем тебе. Но я поче¬
му-то не прыгаю в воду и не плыву!Бёдвильд сказала:—	Я не могу объяснить тебе, Сакси. Может быть, ещё
семь зим пролетят над тобой, а может, пять. Тогда ты
поймёшь сам.Очень не понравилось Сакси, когда ему так вот напо¬
минали о малости его лет!.. Молча переложил он руль.
Быстро помчалась лодка к острову Севарстёд...Волюнд взобрался на вершину утёса, волоча за собой
крылья. Широко легла перед ним бушующая морская
равнина. Окутанный белой пеной прибоя, высился вдали
берег...Он грудью встал против ветра и надел на себя крылья,
отливавшие нетронутой белизной. И распахнул их, еле
заставив подняться свою правую руку. Крутым и корот¬
ким будет его полет и завершится в море, у каменных ног
этих скал...Он вдохнул побольше холодного воздуха и шагнул
вперёд, на самую кромку утёса, стремительно обрывавше¬
гося вниз. И уже занёс ногу над пустотой, когда ветер
вдруг с бешеной силой ударил его в грудь, хлестнув по
лицу внезапным дождём!.. И не выдержали, подогнулись
больные колени. Скрипнул зубами Волюнд и навзничь
повалился на чёрный гранит. Хрустнули о камень трост¬
никовые рамы. И ветер, свистевший над морем, принялся
растаскивать лебединые перья...И пока он лежал так, не в силах даже доползти до края
и рухнуть с него вниз — показалось, будто чёрные тучи
опустились к самой воде и подскакал к утёсу чудовищный363
серый конь о восьми ногах, одинаково быстро скользя¬
щий по воздуху, по морю и по твёрдой земле. И сидел
на нём воин в развевающемся синем плаще и шапке,
надвинутой на самые брови. И смотрел на Волюнда един¬
ственным оком, сжимая в руке копьё. Билась на ветру
длинная седая борода. Два ворона каркали на плечах...—	Это ты! — сказал ему Волюнд. — Нехудо ты сделал,
приехав сюда. Твои воины изранили меня, и я умираю.
Теперь ты радуешься, Один?Один ответил:—	Не радуется мудрый, если видит, что не сбылась его
воля. Я не погибели твоей добивался, кузнец. Смени ты
свой молот на секиру и меч, прославилось бы в битвах и
твоё имя, и моё. Подумай! И суша и море содрогнутся
от страха, когда я стану покровительствовать тебе!—	Нет! — сказал Волюнд. А может, ему лишь показа¬
лось, что он выговорил это вслух.—	Подумай! — повторил Один, замахиваясь копьём.
Но для Волюнда уже не было страха.—	Нет! — молча сказал он ему и в другой раз. —
Вечно будет мой молот вновь поднимать всё то, что
разрушишь ты, жаждущий битв!..Ничего больше не сказал ему предводитель Богов. Карк¬
нули вороны у него на плечах. Вздыбился восьминогий
конь Слёйпнир, взвился к облакам и пропал...Готторм и Хильд остались у лодки, а Сакси отправил¬
ся с сестрой. Никто не встретился им на пути, лишь ветер
одно за другим опускал на тропу белые перья. Когда они
поднялись на макушку скалы, Сакси обвёл глазами пас¬
мурное небо и сказал:—	Прошло стороной!Это Бёдвильд было простительно падать на колени,
приподнимать Волюнду голову и спрашивать, слышит ли
он её. Воин не плачет — воин высматривает крадущуюся
опасность. И тот бессовестный лжец, недостойный имени
викинга, кто скажет, что у Сакси хоть чуточку защипало
в носу!..Наконец Волюнд очнулся. Открыл глаза. Увидел над
собой заплаканное, любимое лицо. И улыбнулся. Он ска¬
зал:—	Бёдвильд... А я уже думал, что больше тебя не уви¬
жу. Теперь мне незачем умирать.Бёдвильд обнимала его, плача и смеясь... Волюнд сказал:—	Я не умру. Пока тебя не было, приезжал Один... Он364
говорил со мной. И я так понял его, что он мною недо¬
волен и моя душа ему не нужна...Потом он обратился к Сакси. Он сказал:—	Тебе следует знать. Я сражался с твоим отцом. Я
оставил его в хижине. Сходи к нему, если хочешь.Бёдвильд кивнула:—	Сходи, братец...А сердце так и замерло у неё в груди при этих словах.Сакси убежал и вернулся, проворный, как золотистая
белка, снующая в сосновых ветвях. Он сказал:—	Отец наш сидит в хижине, прикованный за ногу
цепью...И снова смотрел вперёд зоркоглазый Готторм, устро¬
ившись, как прилично храброму, на носу корабля. А Сак¬
си, сын Нидуда конунга, пренебрегая кормовым сидень¬
ем, стоя держал руль. А Волюнд лежал на дне лодки,
прикрытый от холода остатками крыльев, и его голова
покоилась на коленях у Бёдвильд. Он крепко спал, потому
что силы его оставили. И сидела над ним одна-единст-
венная, первая и последняя его любовь. И это было для
него самым лучшим лекарством и прекраснейшим из
снов, являющихся наяву.Солнце готовилось скрыться из глаз, чтобы жители
срединного мира отдохнули от блеска его лучей, а звери,
промышляющие в ночи, смогли добыть себе пищу. И
ветер, по-прежнему сильный, гнался за ним с послушной
сворой облаков, рыже-серых, как стая волков, бегущая
мимо костра...Готторм вдруг сказал, указывая вперёд:—	Паруса!—	Где? — спросил Сакси, недовольный, что не сумел
первым их разглядеть. Потом присмотрелся: — Это бое¬
вые корабли! Четыре корабля, и правят сюда!..Он отдал команду и повернул рулевое весло, надеясь
спрятаться за островами. Четыре корабля, как один, по¬
вернули следом за лодкой.—	Мы зря сделали это! — сказал Сакси. — Они реши¬
ли, будто мы их испугались!Бёдвильд молчала.Сын Нидуда конунга хорошо знал, что добра от подо¬
бной встречи ждать не приходилось; однако его решимо¬
сти это не сломило. Он приказал:—	Роняй парус, Готторм ярл! Пусть видят — мы не
бежим!365
Закатное солнце подяс 'ало полосатые полотнища вет¬
рил. Стремительно мчались волнами узкие чёрные
корабли, похожие распластавшихся в беге коней. И вот
они уже вплотную приблизились к лодке и закачались
вокруг, нависая над нею оскаленными пастями чудовищ,
украшавших носы.Гордо выпрямившись на корме, Сакси оглядывал не¬
знакомые, усатые, скуластые лица, гривы волос, мокрые
от брызг. Потом крикнул:—	Если вы с миром, так ступайте себе мимо! А если
вы враги, так знайте, что без боя нас не взять!С кораблей раздался одобрительный смех. Кто-то сказал:—	И сразиться бы, да боязно промахнуться по тебе,
храбрец, уж очень ты мал! А что, будто не случалось тебе
ни от кого убегать?..Присутствие Готторма не дало Сакси солгать. И он
ответил, уязвлённый в самое сердце:—	За это не поручусь, но от тебя-то я не бегал!..Ещё громче засмеялись на кораблях.На одном из них, на том, что был длиннее и больше
всех остальных, стоял возле борта сам вождь. Тёмно-си¬
ними были его глаза, а волосы напоминали по цвету
рыжий корень сосны, щедро запорошённый снегом. Улы¬
баясь, слушал он маленького Сакси. А потом обратился,
минуя его, прямо к Бёдвильд, смотревшей на него из
лодки. Он сказал:—	Красавица! Мы не тронем ни тебя, ни этого чело¬
века в лебедином плаще. Скажи только, не видала ли ты
кого-нибудь в здешних местах, кто был бы, как брат на
братьев, похож вот на этих парней?..И он указал ей на двух ясноглазых молодых велика¬
нов, стоявших на палубах соседних лодий.—	Видела, — ответила Бёдвильд тихо.И мгновенная тишина повисла над морем — только
волны перекликались возле бортов.—	Где же он? — спросил Торгрим конунг. Бёдвильд
без колебаний откинула прошитую перьями сеть:—	Вот он...А Волюнд спал.
ВБДУНПОВЕСТЬ1Был у меня конь, но коня я потерял. И кой день уже
шёл через леса пеш. Щит висел у меня за спиной, а
кольчуга и шлем — у пояса, в кожаной сумке. Кого дру¬
гого эта ноша утомила бы, я же шагал легко. Я к ней
привык.Я шёл древней гарью, давным-давно заросшей отбор¬
ными кремлёвыми соснами. В таком бору не встретишь
слабого дерева, но один великан возвышался даже над
ними, словно могучий гридень в стайке мальчишек. Я
разглядел его с дальней прогалины и долго шёл к нему
лесом. И тёмная вершина плыла впереди, медленно при¬
ближаясь ко мне. Но потом я вышел на открытое место
и увидел сосну, как человека — во весь рост; голову вели¬
кана венчала косматая шапка, но нижние сучья были
мертвы и торчали в стороны, словно голые кости...367
Я прикрыл глаза, и испепеляющий гнев Бога огня
взвился передо мной из давно остывшей золы. Я услы¬
шал почти наяву, как ревело ненасытное пламя, погло¬
щавшее лес. Я увидел, как медведи и лоси бок о бок
бежали от гибели — и не успевали спастись. А деревья —
деревья не могли даже бежать...А потом улегся мертвенный пепел, и долго-долго не
пролегало по нему ни единого живого следа. И стоял над
потухшим кострищем одинокий, искалеченный, но всё-1	аки выживший исполин. Стоял, вздымая к небу обуглен¬
ные кулаки. И плакал трудными медленными слезами. Не
о себе. О высокорослых братьях, с которыми ему не
выпало единой судьбы.Теперь вокруг него шумела новая поросль. И каждый
из правнуков похвалялся силой и статью. И сам был уже
дедом.Я подошёл... Подножие сосны окружала оградка, и чьи-
то руки вбили в неохватный ствол клыкастые челюсти
вепря. Цветные лоскутки трепетали на ветвях ближних
кустов. Висело даже вышитое полотенце с изображением
Макоши — Матери Наполненных Коробов... Такие ткут в
великой нужде. Дереву поклонялись.Склонился перед ним и я. Снял шапку, коснулся паль¬
цами травы и постоял так. Потом развязал котомку: там
у меня лежало ещё немного еды. Пусть достанется пти¬
цам, свившим гнёзда на священных ветвях.Зеленей, могучее древо! Стой под солнцем в угрюмой
и горделивой красе, и пусть твой род никогда не переве¬
дётся на этой земле. Пусть больше не коснутся тебя ни
огонь, ни топор, ни болезнь!.. Каково было тебе стоять
одному и проклинать смерть за то, что не добила, — это
я ведал слишком хорошо.Отойдя от дерева, я оглянулся. И поклонился ему
ещё раз.Страшись в лесу не зверя, страшись незнакомого че-
ловёка! Он сидел на гнилом бревне в двух шагах от
тропинки. И смотрел на меня так, будто знал, что я здесь
пройду, Он был молод и плохо одет. Он был один. Я его
не боялся. Я не ускорил и не замедлил шагов: он того не
стоил. Когда я поравнялся с ним, он сказал:—	Помоги, добрый человек.Похоже было, он ожидал меня давно. Я остановился.
Двое-трое лихих людей наверняка уже крались у меня за
спиной. Ничего. Я успею услышать.368
—	Здесь живут недалеко, — сказал я ему.Он опять улыбнулся. Он был тонок в поясе и узкоплеч,
глаза слишком большие на прозрачном лице. Густые во¬
лосы схвачены на лбу ремешком. А за спиной у меня
было тихо. Только ласковый ветер дышал запахом разо¬
гретой смолы.—	Боюсь, не дойти мне засветло одному, — прогово¬
рил он негромко. — Слаб я... болел.И почему я не шагнул мимо, бросив через плечо —
вот беда, не сегодня, так завтра дойдёшь!.. Сам я никогда
помощи не просил. Не привык. Срамом считал. Да и на
что в дороге хворый товарищ, маета одна!.. Я дал ему
руку. И он поднялся, оказавшись мне по плечо. Впрочем,
сверху вниз на меня смотрели немногие.—	Меня Братилой звать, — сказал он виновато. Я про¬
молчал. Имя — часть души человеческой, годится ли по¬
минать её всуе? Мало ли...Так мы и пошли с ним дальше: я и этот Братила,
опиравшийся одной рукой на посох, а другой — на мой
локоть. Руку я дал ему левую. Правая, она для меча.
Правую в дороге не занимай.А потом чаща разомкнула перед нами свои зелёные
двери, и я увидел людей. Друг за дружкой двигались по
хлебному полю жнецы, мерно взмахивавшие серпами.
Поле было общинное, работали всей деревней. Иные уже
кончили и знай насмешничали, подбадривая соседей. А
уж те старались вовсю! На моих глазах молоденькая де¬
вушка полоснула себя по руке и пала на колени, спешно
перевязывая рану. Другие жнецы быстро оставляли её
позади.Но вот она выпрямилась — и увидела меня. Братила-
то сидел на земле, не в силах перевести дух. Девка испу¬
ганно крикнула, указывая серпом. Люди побросали рабо¬
ту, сидевшие разом обернулись, и я услышал:—	Хлебный Волк!..Когда убирают хлеб, дух созревшего поля отступает
перед разящим железом, пока не затаится в самом по¬
следнем снопе. И горе тому, кому достанется этот сноп!
Сжавшись в комок, в нём сидит невидимый Волк. Тот,
что всё лето весело играл тугими колосьями, заставляя
поля волноваться на свежем ветру. Теперь его плодород¬
ная сила исчерпана. Теперь он способен творить одно
только зло.369
Потому-то последний сноп вместе с Волком часто ос¬
тавляют в поле — Богу Волосу, наполняющему ключницы
зерном. Пусть следующим летом гуще вырастет его ры¬
жая борода — золотой хлеб. А не то всё же срезают этот
сноп и вручают припозднившемуся в работе жнецу:
пусть-ка подкинет злого Волка в соседнюю деревню, от¬
ведёт беду от своей! И если соседи, поймав, наставят ему
синяков, то и поделом растопыре...А стоит не углядеть — Хлебный Волк выскочит из
снопа и прикинется человеком. Незнакомым, чужим че¬
ловеком, вроде меня. И берегись, незадачливый странник,
если только ты взаправду не дух! Благодари судьбу, если
просто поколотят и с гиканьем бросят в реку, заклиная
будущий дождь... Могут ведь и убить. Ибо иначе хлебное
поле перестанет родить. И тогда — не то что вымолвить,
помыслить страшно — голод!Когда они двинулись ко мне всей кучей, держа наго¬
тове кто палку, кто серп — я не побежал. Я хаживал в
битвы под славным княжеским стягом. Рядом с самим
Вадимом Хоробрым — по правую руку! Кто не жил в
дружинной избе, тому не понять. И я видел, как идут в
бой датские викинги. Шлем к шлему, топор к топору!
Если уж я не бегал от них...Два верных товарища были у меня здесь. И один из
них — железный. Я откинул плащ с правого боку и по¬
ложил руку на меч.Они остановились. Они были похожи на свору собак,
гнавших зайца и встретивших матёрого волка. Лес так и
звенит от свирепого лая, но подходить первым — на вер¬
ную смерть — я ведь тоже не шутил... И тут над моей
головой свистнули в полёте стремительные крылья: я
сразу узнал птицу, но и то, кажется, вздрогнул. Белая
молния сорвала шапку со стоявшего ближе других. Тот
пригнулся, отскакивая, а кречет привычно сел на моё
плечо и стиснул его сильными лапами, прокричав вызы¬
вающе и гордо. Мой второй товарищ тоже готов был за
меня постоять.Жнецы начали переглядываться. Небось не всякий
день являлся к ним сюда изрубленный в сечах воин, да
ещё с белым соколом на плече. Я понял, что теперь мне
следовало действовать быстро: выдернуть из ножен меч и
проложить себе путь, пока не взяли в кольцо. И пусть
пеняет на себя тот, кто посмеет загородить мне дорогу.370
Чтобы думали следующий раз, »го принимать за Хлеб¬
ного Волка!..О Братиле успел уже позабыть. А он вдруг появился
из-за моего плеча да и пошёл себе прямо вперёд, попро¬
сту отодвинув рукой кого-то из нападавших. Я и не понял
сперва, куда это он шёл. Но потом увидел: поранившаяся
девчонка стояла на коленях в колкой стерне, сжимая
больную руку здоровой. Из-под её пальцев, из-под наспех
наложенной повязки бежал алый ручеёк.Две женщины хлопотали около неё, готовя жгут. Бра-
тила отстранил и их. Опустился наземь рядом с девчон¬
кой. Взял её руку в свою и принялся разматывать повязку.Я со стуком вдвинул меч в ножны: он не пригодится
мне сегодня. Жнецы по одному покидали сдвинувшийся
было крут и уходили смотреть. Пошёл и я: мне было
почти досадно, что так и не довелось их проучить.Веснушчатая девка была одета не лучше самого Брати-
лы: сарафанишко — заплата на заплате, ноги вовсе босые.
Русая коса растрепалась, в глазах — страх.—	Уймись, руда непослушная, — гладя кровоточив¬
шую руку, тихо проговорил Братила. — Тебе приказываю:
уймись...Тут-то ахнули разом все, кто смотрел. Алый ручеёк
поредел на глазах! Девчонка закусила губу: не припомню,
чтобы кто смотрел на меня, как она в тот миг на Братилу.
А он продолжал по-прежнему тихо:—	Два брата камень секут. Две сестры в двери глядят.
Две старухи в воротах стоят. Ты, бабка, воротись, а ты,
кровь, утолись. Ты, сестра, отворотись, а ты, кровь,
уймись! Ты, брат, смирись, а ты, кровь, запрись! А будь
слово моё крепко!..Кровь совсем перестала течь. Братила бережно отёр
руку и снова перевязал. И девка тут же испуганным зай¬
чонком кинулась прочь, забыв даже поблагодарить. Бра¬
тила улыбнулся вслед своей виноватой улыбкой. Она всё-
таки кончит жать самой последней, и кто-нибудь из пар¬
ней срежет последний сноп, метко запустив серпом.
Свяжут страшное чучело Волка и отдадут его ей...—	Уж ты, батюшка ведун, не серчай на нас, непутё¬
вых, — согнулся перед Братилой тот, кого едва не покле¬
вал мой Морозка. — Обознались...У него на серебряной бляхе богатого ремня красовался
ведомый мне знак: прыгающая рысь. Так метили своё
добро кременецкие князья. Стало быть, я почти пришёл...371
—	Не побрезгуй хлебом-солью, господине, — кланяясь,
продолжал жнец. У него был крутой возлысый лоб и глаза
охотящегося лиса. — Остался бы, пожил у нас...Вот и расстался я с Братилой: не жаль. Вызнать бы
ещё только, какая тут ближняя дорога в Кременец... Мо-
розка снова крикнул, переступил на плече, жёсткие перья
коснулись моих волос. Братила оглянулся на меня — я
это почувствовал — и сказал:—	Да не один я тут, добрый хозяин.Ох и не привык же я ходить за кем-то в меньших
товарищах! Единственно за князем, но то разговор осо¬
бый! Я рывком повернулся к Братиле... но встретил его
удивлённые чистые глаза, и ярость во мне погасла. Сразу.
Как и не бывало её. Братила в мыслях не держал чинить
мне обиду. Просто хотел, как поучают старые люди, от¬
платить добром за добро...А в остальном деревня Печище ничем меня не удиви¬
ла. Я их, таких, не две и не три повидал ещё дома, в
Ладоге, когда Вадим Хоробрый ходил с нами по дань.
Только у нас жила всё больше ижора да весь. Там почти
не сеяли хлеба, лесной народ кормился тем, что давали
озёра да зелёная чаща. Дома у них держались на средин¬
ных столбах, укрывались крышами из корья, огоражива¬
лись заборами из косых жердей, не всякому волку пере¬
скочить. Здесь же обитало словенское племя: добрые руб¬
леные избы в ряд стояли по высокому берегу речки.
Много, целых восемь дворов. Большая деревня, богатая.
Любо остановить глаз.От леса её отделяли старопахотные поля, давно уже
превратившиеся из кормильцев в сторожей: не подойдет
незамеченным ни зверь, ни человек. А поодаль дымила
труженица-кузня, и звонко разносились в предвечерней
тиши мерные удары ковадла.Я шёл следом за старейшиной и Братилой и думал о
том, что он, Братила, кажется, поступил со мной добрее,
чем я с ним. А впрочем, не всё ли равно...2Вот уже несколько дней мы жили в доме старейшины.
Другие сельчане звали его чаще не по имени, а по про¬
звищу: Лас. Имя ведь дают при рождении, ещё не ведая,
каким вырастет дитя. А вот прозвище надевают, точно372
гривну на шею — за дела. И бывает, что прирастает такая
гривна к человеку крепче собственной кожи: так и тут.
Старейшина вправду был ласков и угождал нам с Брати-
лой, чем мог. Но достаточно было посмотреть, как жилось
у него рабам!.. Я и смотрел. И, как водится, мотал себе
на ус.Морозка, ловчая птица, в своём деле равных не ведал.
Любо было глядеть, как он уходил с руки ввысь, в синее
небо. Будто в дом отеческий после долгой разлуки. И как,
настигнув добычу, без промаха бил железными когтями.
И спешил вернуться ко мне, ожидая — похвалит ли хо¬
зяин?Я часто отправлялся с ним то в поле, то в лес, и мы
никогда не возвращались пустыми. Вот и в тот раз я нёс
на ремешке двух селезней, беспомощно свесивших радуж¬
ные шейки. Ласовы чернавки ощиплют их да и бросят в
кипящий горшок.В тот день я встретил дикого тура... Вот уж не знаю,
кто из нас больше удивился неожиданной встрече: я или
этот громадный чёрный бык с белой полосой вдоль хреб¬
та. Мы столкнулись нос к носу на звериной тропе, в
зарослях орешника, отягощённого грузом ещё не созрев¬
шего урожая. Я увидел тура и остановился, замерев. За¬
мер и он.Он был так близко, что я ощущал запах его шерсти. Я
видел глаза, близоруко рассматривавшие меня из-под
длинных ресниц. И широкие ноздри, напряжённо вбирав¬
шие воздух. И огромные, грозно вытянутые рога, способ¬
ные опрокинуть медведя и распороть брюхо коню. Это
был лесной князь! Никто не осмеливался встать у него на
пути. Только во всем подобный ему самому. Но это будет
позже — по осени, когда на дубах вызреют жёлуди и
начнётся великая пора турьей любви...При мне не было ни коня, ни копья. Я стоял не
двигаясь и ждал. Но зверь так и не бросился на меня.
Очень медленно он поднял тяжёлую голову, повернулся и
пошёл прочь.Он уходил доверчиво и гордо. Он признал меня рав¬
ным себе. И нам с ним нечего было делить в этом лесу.
Он очень не хотел открывать мне свою хромоту, чтобы я
не посчитал его уход отступлением. Но мы оба были
старыми воинами, и я разглядел свежие шрамы у него на
бедре.Мне случалось охотиться на туров, когда их поднима¬
ли в чаще княжеские выжлецы. Я видел, как могучие373
быки прогоняли прочь робких туриц и одни встречали
погоню, бесстрашно и яростно принимая свой последний
бой. Видел их и мёртвыми — павшими достойно... Но я
понял, что лишь нынче мне выпало узреть лесного бойца
в его настоящем обличье. Величественным и спокойным,
исполненным той мощи, которую мало чести пускать в
дело по пустякам. Истинным князем, что сидит в сво¬
ей гриднице меж бояр, опершись о меч, вложенный в
ножны...Я подождал, пока он скроется из виду. Следовало уйти
и мне: такой уж получилась наша с ним клятва, данная
без слов. Но в моей суме лежала добрая краюха: тур,
принюхиваясь, должен был учуять не только железо, но и
хлеб. .Рано или поздно лесной князь вернётся проверить,
сдержал ли я обещание... Я положил краюху на тропу и
ушёл. Мне, привыкшему сражаться, было почему-то ра¬
достно оттого, что рогатый воин впервые примет от меня
не железо, а хлеб.А ещё в тот день мой путь снова пролёг мимо священ¬
ного древа. Про себя я давно уже решил подарить ему
новые кабаньи клыки и потому думал сегодня обойти его
стороной, не хотел тревожить с пустыми руками. Но
услыхал на поляне человеческий голос и не удержался,
свернул-таки посмотреть.Перед сосной стояла на коленях та самая девушка, что
поранилась в поле серпом. Я уже знал, как её звали:
Надёжа. Видно, крепко любил её давно умерший отец. Это
было хорошее имя.Надёжа горько плакала и всё кланялась дереву, отве¬
чавшему ей отстранённым, высоко вознесённым гулом.
Так у порога моего прежнего дома звучал не ведающий
покоя прибой, и никто не знал, что за сила порождала
его, день и ночь ворочаясь в бездонной глубине... А у
подножия вещего древа, спутанная лыковой верёвкой, ба¬
рахталась в траве голенастая курица. Вечером или ночью
милосердная чаща пришлёт за ней вечно голодного лиса.Потом я с удивлением разобрал имя Братилы... Ну и
что, подумалось мне. Не больно широкоплеч, зато молод
и пригож. Я не понял только, почему она решила просить
помощи у сосны. Умылась бы над ковшиком да и при¬
ворожила милого приворотным заговором — ведь так,
кажется, от века поступают девчонки? Или он чем обидел
её и она вымаливала ему погибель?.. Однако не дело374
с^шать предназначенное не тебе, да ещё в таком месте,
как эта поляна! И я хотел было уйти, так и не показав¬
шись Надёже, когда приметил, что за ней наблюдали не
только мои глаза.Старейшина Лас не больно задумывался над именами
для сыновей, называл их в том порядке, в каком они
появлялись на свет: Первак, Другак, Третьяк. Только са¬
мого младшего, четвертуню, назвал Мстишей. Говорили,
это жена наконец упросила его уважить деда мальчишек,
её отца.Старший сын Ласа, Первак, хоронился в подлеске,
терпеливо дожидаясь, пока Надёжа пустится в обратный
путь.Мне не было дела ни до девушки, ни до парня: тем
более, что я как-то сразу поверил, будто он ждал её там,
намереваясь проводить. И опять я едва не ушёл... Но тут
Надёжа поднялась и усталым шагом побрела по поляне,
вытирая глаза.Первак был охотником, привыкшим скрадывать зверя.
Он возник перед нею так неожиданно, что она едва не
ткнулась в его грудь. Я всё ещё думал, что он хотел
обрадовать её и удивить. Но Надёжа рванулась от него
прочь, и вместо лукавого смеха до моих ушей долетело
отчаянное:—	Не тронь!—	Ягодка моя, — промурлыкал Первак. И пошёл пря¬
мо к ней — уверенно, не спеша. У неё блеснул в руке нож,
но Первак ничуть не испугался. Сейчас этот нож полетит
в сторону и исчезнет в траве. Но тут Первак глянул
поверх её головы. И увидел меня.Я по-прежнему не собирался лезть не в своё дело. Но
неразлучный меч висел у меня при бедре, и боюсь, что
рука моя лежала на рукояти. Во всяком случае, Первак
замер на месте.Морозка на моём плече развернул сильные крылья,
вытянулся, угрожающе раскрыл клюв: не подходи!Я увидел, как румянец на лице Первака сменила баг¬
ровая краска. Что может быть хуже бессильной ярости и
того стыда, который она порождает! Он ведь никак не
ожидал встретить меня здесь. И он не мог надеяться, что
сумеет меня одолеть. Девчонка не была мне ни сестрой,
ни подругой; я почти не знал её, да и знать-то не хотел.
Но я ни за что не стал бы объяснять этого щенку, и пусть
бросается на меня, если больно охота! Но Первак, по-
прежнему молча, повернулся и зашагал прочь. Унижение375
душило его, я это видел по натянутой, будто окостенев¬
шей спине. Унижение невыплеснутое, неотомщенное и
жаждущее мести. Я знал, что провожаю глазами врага.
Ладно, одним больше...Только уже скрываясь за деревьями, Первак оглянулся.
И грязными комьями полетели пакостные, срамные сло¬
ва!.. Я шагнул было вдогон, но остановился: никаким
словом не обидишь хуже, чем молчанием. Он ведь пой¬
мет, что промолчал я не со страху.—	Пойдем, что ли, — сказал я Надёже. И тут-то у неё
хлынули слёзы, неудержимые, как вырвавшийся из за¬
пруды ручей. Я смотрел на ее прыгавшие губы и думало	том, что все девки устроены одинаково. Начинают бо¬
яться, когда весь страх миновал... А ещё казалось, будто
с дерева слетела синица н села мне на ладонь. Вот так:
доживёшь, как я, до седых волос и вдруг обнаружишь, что
способен радоваться не только лютому кречету на рукави¬
це, но и такой вот глупой, доверчивой птахе...—	Будет реветь-то, — сказал я. — Пошли.3Думал я довести Надёжу до общинного поля и там
распроститься, ан не вышло! Взмолилась, упросила загля¬
нуть к ним с братом, не погнушаться угощением. Я хотел
отказаться —■ у этой Надёжи навряд ли так ломился стол
от. еды, как у Ласа. Но вовремя вспомнил про Первака:
придётся ведь сидеть с ним локоть к локтю — в блюде.
И я сказал: добро...Дом стоял на высоком речном берегу, чуть на отшибе.
Пять лет назад выстроил его здесь чужой для Печища
человек — Надежин отец. Издалека притек он сюда с
женой и двоими малыми детьми, попросил приютить... А
до того дня в Печище жили лишь родичи, потомки од-
ной-единственной большой семьи.И пока, милостью задобренных приношением Богов,
рос-хорошел на пригорке дом, на лице строителя проби¬
валась новая борода взамен обгоревшей. Лесное селение в
три двора, где он жил раньше, дотла сгубил пожар.Две руки да звонкий топор — чего ещё надо? Весёлая,
ладная получилась изба. Стояла всем на загляденье, вы¬
хвалялась резным коньком на охлупне, солнцами да гро¬
мовыми знаками на причединах. Живи себе, радуйся,
добра наживай!..И не ведал счастливый мастер той славы, что ходила376
об	омуте, куда гляделся с высокого берега его новый дом.
Не знал, что люди издавна сторонились этого места,
особенно же вечерами, когда солнце пряталось за лес... В
бездонной яме под откосом обитал водяной.Ничего не боявшиеся мальчишки редко отваживались
купаться поблизости. Знали: чуть зазеваешься — и стре¬
ножит пловца зловещая судорога. И обовьется вокруг ко¬
лен не то водоросль, не то чья-то мокрая борода. И все,
и только пузыри из непроглядной илистой глубины!Знали ещё: водяной тот денно и нощно, без устали,
грыз-подтачивал берег. И берег понемногу рушился в
воду. Когда малыми горстками, когда целыми пластами
земли, с гулом уносившими в омут то снасть, разложен¬
ную для просушки, то перепуганную козу... Но чужому
человеку Печище ничего не сказало.И настал день, когда снова вздрогнул обрыв. В туче
взвившейся пыли сползла в реку половина огорода, при¬
надлежавшего чужаку. А с огородом и хозяева, убиравшие
репу. Надёжа с братцем Туром уцелели случайно: отец как
почувствовал, послал в дом, велел принести корзину. Да
не понадобилась та корзина...Уцелела и изба. Не рухнула, лишь покривилась, осела,
начала гнить. А берег с того дня навсегда перестал отсту¬
пать. Каменная скала открылась в обрыве! Да и водяной
присмирел, не стало его ни видно, ни слышно. Может, и
вовсе перебрался в иные места. Печище откупилось,..Прежняя красавица изба была теперь сродни вдове,
потерявшей защитника, кормильца, опору. Мужской руки
недоставало в этом сиротском хозяйстве. Я и то сразу
приметил десять дел, которые следовало бы сделать, а я
привык жить в дружинном доме и думать больше о рат¬
ной княжеской службе. Поправить забор, покуда вовсе не
развалился. Сменить в сарае подгнившие угловые столбы.
А там приподнять и саму избу, выкинуть вон насквозь
почерневшие брёвна. А того лучше — вовсе разметать
сруб и сложить новый, выбрав для него местечко повесе¬
лей нынешнего, и долго будет стоять в нём смолистый
сосновый дух... Так подумав, я припомнил, что у Надёжи
был брат. И едва не спросил — да что ж он, бездельник!..
Хорошо, что не спросил. Этого Тура я единственного из
всей деревни ещё не видел в лицо. Потому что с самой
зимы парень сидел дома почти что безвылазно. Скорбела
у него, говорили, не то рука, не то нога.Надёжа забежала вперёд, растворила передо мной
дверь... Я пригнулся и шагнул через порог.377
Лишённая окон изба была совершенно темна. Сидев¬
ший в сырых потемках не желал впустить свет хотя бы
через дымогон. Надёжа затеплила лучину, воткнула её в
железный светец над корытцем с водой. Изба озарилась:
провисшая крыша, наверняка сочившаяся в дождь, ни-
зенькая печь-каменка справа от входа, полати, облезлая
овчина на полатях... И я сразу увидел ее брата. Рослый
ширококостный парень сидел недвижимо на лавке, при¬
жавшись худущей спиной к гладко выскобленным брёв¬
нам. И смотрел на меня светлыми глазами ночной пти¬
цы, зрячими в темноте. Глаза внятно спрашивали: зачем
пришёл? Без тебя жил, без тебя помирать стану. Уходи!..
А Надёжа вдруг схватилась за веник, и я увидел на полу
остатки глиняной мисы, вдребезги разбитой о печь. По¬
том она кинулась к брату, обняла, зашептала на ухо:—	Пади, Тур, — разобрал я. — Пади...Тур рванул плечом, отталкивая сестру. Его правая рука,
работница, кормилица, лежала на лавке полено поленом.Ладно!.. Я ссадил Морозку на сучок, вбитый в стену
для одежды. И опустился на лавку.—	Угощай, — сказал я Надёже.А у неё не было даже огня в печи. Она метнулась
разжечь её, торопливо застучала горшками. Тур по-преж¬
нему смотрел на меня злыми глазами, но помалкивал.
Гостя лаять — совсем стыда не иметь. Надёжа выложила
на чистую тряпицу хлеб — чёрствый, но ещё ничего.
Достала головку пахучего чесноку. Положила передо мной
обкусанную ложку и сняла с печи горшок. В отверстие
печного свода ринулись искры, вылетел дым. Запахло
кашей. Вкусной рассыпчатой кашей из дикого манника,
какую готовят детям да больным. Я так и представил, как
она студила босые ноги в предрассветной росе, собирая
готовые осыпаться метёлочки: накормить хворого брата.
А брат не ел. Морил себя голодом, швырял миски о печь.—	Ещё ложки клади! — строго сказал я Надёже. Она
повиновалась поспешно. Вся посуда в их доме была са¬
модельная, лепная, такая и увесиста, и груба, зато разби¬
лась —* и не жалко, глины — вон сколько в ближайшем
овраге, замешал с песочком, да и в огонь! Чтобы покупать
звонкую, тонкостенную, выглаженную да разукрашенную
мастером на кругу — требовался достаток.Тут я повернулся к Туру и положил руку на стол. Так,
будто собирался во всю мочь ударить по нему кулаком!
И сказал, как говорил когда-то отрокам, сотворившим
очередную дерзость:378
—	А ну живо за стол!-Ох и давно же не входил в эту избу никто, способ¬
ный, как я сейчас, сесть на растрескавшуюся лавку, клик¬
нуть домочадцев к обеду, раздать хлеб, а не то и щелкнуть
по лбу ложкой расшалившегося сынишку! У Тура так и
вспыхнуло всё лицо, глаза распахнулись недоверчиво и
изумлённо... Он неловко поднялся. Шагнул. И сел, безот¬
цовщина, у дымившегося горшка. Нашарил левой рукой
ложку и в свой черёд зачерпнул мимо каши — всё смот¬
рел на меня... Я улыбнулся невольно. И запоздало сам
себе удивился: поди же, не разучился ещё. Я сказал ему:—	Ешь. Кашу и князья едят, сила в ней.—	А ты, дядька, с князьями за столом сидел? — спро¬
сил он вдруг. Голос был таким, каким ему и полагалось
быть: мальчишеский, ломающийся.—	Сидел, — ответил я. Но больше сказать не успел:
дверь открылась, на пороге появился Братила.Надежа его встретила точно старого друга. Так и за¬
хлопотала, усадила, обмахнула перед ним и без того чис¬
тый стол, подала ложку. Братила же внимательно посмот¬
рел сперва на Тура, уписывавшего кашу, потом на меня.
Но ничего не сказал.И внезапно я понял, куда он ходил все эти дни. И еще:
теперь я знал, о чём молилась Надёжа у священного
дерева. О том, чтобы ведун успел помочь её брату, пока
тот вовсе не протянул с голоду ноги. Чтобы хоть лаской,
хоть таской заставил парня жить. Так значит — вовсе не
своей волей пришел я нынче на поляну, а потом сюда! И
еще кормил кашей мальчишку, до которого мне дела-то
не было, хоть он живи, хоть он помирай! Но почему я
вдруг испытал радость и гордость оттого, что Тур, на
Братилу едва взглянувший, на меня смотрел не отрывая
глаз?..4Скоро я вызнал от людей, что зимой, когда валили лес,
Туру попалась под топор дикая берёза, Вот ведь несчастье!
Дикое дерево неотличимо среди других, пока растёт дома,
в лесу. Но берегись, кто вздумает на него замахнуться:
нет такой мести, которую не учинит оно обидчику. Вставь
его в дом, и дом рухнет. Выдолби лодку — и если не
потонешь, то счастлив твой Бог. А кинь в печь — и не
минуешь пожара...379
Вот и Туру раздробило комлем правую руку. Да так,
что не заживала до лета. Потом, правда, молодые кости
срослись, да толку-то: остался все равно что однорукимЯ зашел к ним несколькими днями попозже На сей
раз я увидел Тура во дворе, и мне показалось, будто за
это недолгое время он порозовел и окреп. Должно, стал
есть. Тур колол дрова: упрямо заносил топор здоровой
левой рукой и когда попадал по чурбаку, когда не попадал.—	Как рубишь! — укорил я его. —- А ну дай.—	Господине, — обрадовался он. И даже шагнул было
навстречу, но потом заробел, остановился.Топор у него был знатный. С широким скошенным
лезвием и длинным прямым топорищем. Таким славно
рубить: вся сила удара уходит в дерево, не отдаваясь в
руку. Я пару раз взмахнул им для пробы и принялся за
работу. Я-го, воин, был одинаково ловок обеими. И не
только рубить, но и рубиться. Я перекинул топор в левую
руку — пусть смотрит. Половинки полена брызнули. И на
миг почудилось, будто я вновь сражался в том страшном
последнем бою. И мертвое тело князя Вадима лежало у
моих ног. И я обрушивал меч левой рукой, потому что в
правой — некогда выдрать — сидели две стрелы..Тур глядел завороженно. Ну ни дать ни взять отрок,
увидевший, как на тупых мечах сошлись двое могучих
бояр.Тур не был ни товарищем, ни родичем мне, но поче¬
му-то я чувствовал жалость. Мой сын мог бы походить
на него. Он мог бы даже зваться Туром, было ведь и такое
имя в нашем роду. Туром Неждановичем... Не было у
меня сына. Только меч на поясе и полбороды седых
волос.Гол человек без роду, без племени. Никто не отстроит
ему сгоревшей избы, не поднимет топора за обиду соро¬
дича, не поможет отмыться преступившему Правду. Я
видел, что за жизнь была здесь у этих брата с сестрой,
сирот пришлых родителей. Я сам оказался здесь ничьим.
Но я-то мог за себя постоять.Бейся насмерть за князя и побратимов, живи с ними
плечо в плечо и умирай ради них. А жалость стороннюю,
непрошеную в себе души, как отогревшуюся у сердца
змею. Пока не ужалила...Потом однажды Братила мне сказал:—	Просить тебя хочу, друже Неждан.Друже Неждан! Сперва это меня покоробило. Я ведь380
достаточно повидал на своем веку. И потому не спешил
называть кого-либо другом.—	Что надо? — спросил я неласково. Но у него только
стал виноватый вид, как всегда, когда приходилось про¬
сить. Он-то не нес на душе тяжелой кольчуги, заскоруз-
шей, насмерть приржавевшей в спекшейся крови...—	Нам бы омелу добыть, Неждан Военежич. Я тут
видел неподалеку, на дубе, а луна нынче высоко...Когда Перунова стрела поражает раскидистый дуб, но
не убивает, а лишь ранит его, на месте зарубцевавшейся
раны вырастает омела. Так метит свое дерево Бог-громовикЛетом и зимой зеленеет омела в приютивших её вет¬
вях. И говорят, будто её побегам дуб доверяет свою зелё¬
ную жизнь. Как тот кудесник, что прятал свою погибель
в яйце, яйцо — в утке, а утку в зайце. Засохнет омела, и
дуб, дерево колдовское, недолго простоит, Великая сила в
ней, и счастлив, кто умеет обратить её себе в пользу.Если срезать омелу и весной, перед первым вьггоном
в поле, попотчевать ею скотину, ни один злой колдун не
сумеет отнять у коров молоко. Если страдающий падучей
повесит себе на шею кусочек омелы, болезнь бессильно
опустит цепкие лапы. Ибо как омелу не могут сбить с
дерева ни буря, ни град, так и припадку больше не сва¬
лить человека. А высушенная ветка омелы становится
темно-желтого цвета и обретает способность указывать
глубоко зарытые клады. Почувствует спрятанное золото —
и, как живая, зашевелится в руке...Добывать же омелу лучше всего в купальскую ночь,
когда русалки покидают реку, а девушки с распущенными
косами кружатся в священной пляске. Ибо в это время
солнце достигает вершины своего пути и вновь поворачи¬
вает к зиме, и все, что ни есть волшебного на свете,
обретает особенную силу. Но если минули купальские
праздники, будет хороша и всякая другая ночь; лишь бы
только луна не убывала, а росла. И ещё надобно помнить,
что срезанная омела ни в коем случае не должна коснуть¬
ся земли: иначе толку будет не больше, чем от простой
охапки ветвей. И ещё: поскольку омелу приносит на де¬
рево громовая стрела, её й срезать может только стрела,
пущенная из лука. Вот потому-то многие хотели бы
иметь ее в своем доме, да немногие имеют.Мой боевой лук давно уже висел на стене. Но когда я
натянул его и приложил к щеке тетиву, то понял, что
безбедная жизнь в Печище еще не ослабила моих рук. Я
согнул и разогнул лук несколько раз. Я не промахнусь.381
Горница, которую отвёл нам Лас, оставалась убранной
небогато. Только на полу, выложенном берестой, развали¬
лась бурая медвежья шкура: так приятно было утром
спустить на нее босые ноги. Лас, верно, одарил бы нас с
Братилой чем только мог. Но мы отказались, не сговари¬
ваясь. Не привыкли. Что он, что я.Я пересчитал стрелы в колчане и бросил на плечи
плащ. Морозна переступил на насесте, склонил голову,
украшенную колпачком. Соколы беспокойны.—	Спи, — сказал я ему и задул светец: Тур, верно, уже
ждал. Следом за Братилой я шагнул к двери, но тут она
растворилась сама; снизу, из влазни, проникало немного
света, и я увидел старейшину.—	Уходите, гости любезные? — неподдельно изумился
Лас. — Куда ж вы... Да надолго ли, на ночь-то глядя?Я молча шагнул вперёд. Братила это дело затеял, сам
пусть и разговаривает. Лас отступил, насколько позволял
узкий всход, развёл руки: не то кланялся, не то не про¬
пускал меня вниз.—	Веселье у меня нынче... остались бы!Братила виновато вздохнул:—	Не сердись, хозяин ласковый, дело у нас. Обеща¬
лись...Эх, зря! Лас мигом стал похож на охотящегося лиса:—	Дело-то с мальчишкой хворым никак?И такая злоба прозвучала в его голосе, как он ни
пытался её скрыть! Он помолчал немного. Потом сказал:—	Простите, гости желанные. Но уж коли моим хле¬
бом-солью живёте, меня первого и уважили бы.Братила вернулся в горницу и ударил кресалом, высе¬
кая огонь. Я уж думал — решил остаться. Но он поднял
свою котомку и стал молча складывать в неё всё, что ему
здесь принадлежало... Я до последнего не хотел ввязывать¬
ся в ссору. Но чтобы Лас мне указывал, с кем водиться
и как поступать!.. Я снял с насеста Морозку, и тот, до¬
вольный, устроился у меня на плече.Надобно было видеть Ласа, когда он понял, что мы
уходим совсем! Я разыскал в кошеле две рубленые сереб¬
ряные монеты и бросил их на медвежью шкуру. Я сказал:—	Это и за хлеб тебе, и за соль. И за ласку...Тур, действительно, ждал нас с нетерпением. Да не
нас — меня! Мальчишка привязался ко мне крепко. Как
он смотрел, когда я учил его рубить левой рукой! Я взял
бы его в отроки, ну и что, что левша. Если бы сам ходил,
как прежде, за князем...382
Брат с сестрой так и бросилась к нам через двор. Я
зашёл в избу, положил обе котомки, устроил Морозку на
полюбившемся ему сучке. Злой кречет сел на него спо¬
койно, как дома.Я сказал Туру:—	Ну пошли, коли готов...Взлохмаченная метла лежала на дубовом суку, похожая
на седые космы старухи, сошедшей с ума после гибели
сыновей... Я подсадил Тура на дерево, и он сперва робко,
потом смелее принялся расчесывать пальцами эти космы,
отыскивая стебель. Он что-то бормотал при этом. Я при¬
слушался:—	Уж не серчай ты, матушка золотая омела. Полно
тебе тут мёрзнуть, на холодном ветру, под сырым дождём,
под снегом белым. Пойдем-ка лучше с нами в тёплую
избу, на высокие полати, к печи жаркой...Я разглядывал стебель, плотный и чёрный на серебре
лунного диска. Мы не причиним вреда зелёной жизни
дуба, срезав омелу. Её корни лежат глубоко под шершавой
корой, и влажная древесина служит им почвой. Весной
эти корни дадут новый побег. И вновь распустятся зеле¬
новатые цветы, и жадные птицы склюют терпкие ягоды,
полные клейких семян...Тур сполз с дерева и встал под суком, готовясь ловить.Я вытянул из колчана стрелу. Оперение царапнуло
щёку, широкое кованое жало, поколебавшись, отыскало
чёрную полоску стебля и прикипело. Скосившись, я
глянул на Тура. Он смотрел, как я целюсь, приотк¬
рыв рот.—	Не зевай, — проворчал я сквозь зубы. Тур, спохва¬
тившись, вскинул глаза. И тут что-то метнулось в лунном
луче! Видение огромной голой птицы бесшумно возникло
из ниоткуда, чтобы сразу же пропасть. Сердце во мне на
мгновение дрогнуло: вот уж не хотел бы я увидеть эту
тварь ещё раз... Но если появится, я угощу её железом...
Я спустил тетиву. Стрела подсекла омелу и со звоном
ушла, неведомо куда. Громовая метла свалилась прямо в
подставленные руки. Я знал, что не промахнусь.Далеко в лесу взвыло, заухало, зашлось в хохочущем
плаче. Должно, голый защитник омелы всё-таки попла¬
тился. Перепуганная Надёжа кинулась к Братиле, спотк¬
нулась, он её подхватил. И обнял, стал гладить по голове,
шептать что-то на ушко...Мы шли домой: Тур с бесценной омелой, Братила,383
Надёжа и я — со стрелой на тетиве — на всякий случай.
Но никто так и не отважился нам помешать, и я совсем
было успокоился. И тут-то Братила вдруг пошатнулся и
без звука осел прямо в мох.Я в два шага подоспел к нему, поднял. Он показался
мне невесомым. Я близко увидел его глаза. В зрачках, как
в озёрах, расплывались две маленькие луны. Мне очень
не понравилось, как он дышал: трудно, со свистом. Так
дышат раненные в грудь.—	Оставил бы, — сказал он тихо. — Я... посижу не¬
множко...Молчал бы уж лучше. Я поудобнее устроил его у себя
на руках и понес. Надёжа семенила рядом и все норовила
заглянуть ему в глаза: смотрит ли?... Братила затих, по¬
ложив голову мне на плечо. Когда в воздухе повеяло
дымком, я спросил:■— Чем болел-то, ведун?Он неловко пошевелился:—	Да не болел... били меня.—	За что?—	Сказали зелья сварить... поднести одному. А я не
сварил.Быть может, очень даже стоящее дело было извести
человека, на которого затевалась отрава. Как знать! Но
Братиле я этого не сказал. Только подумал — а его навряд
ли кто тронул бы, если бы рядом был я.Случается, что мы поздновато встречаем тех, кого дол¬
жны были бы заслонить. Но зато теперь пусть попробуют
не так на него посмотреть!... На него и на этих двоих
ребят — без роду и племени, ни товарищей мне, ни
родню!5Хорошо жить гостем в богатой избе! Без заботы вста¬
вать утром, заранее зная, что вечером уснёшь здесь же, в
чистой ложнице, у стены, согретой щедрым теплом печ¬
ного дыма. А сойдёшь вниз, в повалушу, и нарочно для
тебя соскочит с печи на стол горячий горшок. Полежи с
моё в ранах, в лютой скорби, поживи в лесу, небом
укрываясь, полем огораживаясь, — оценишь!Да и в бедной избе гостю неплохо. Хозяин с хозяйкой
от себя оторвут, а гостя накормят. Сами в холоде лягут,
а пришедшего — на полати. Так заведено от века, так
поступили бы и Тур с Надёжей, но я-то сразу понял —384
Братила, сам ещё слабый, этого не попустит. Мне он,
конечно, ничего не сказал. Но сам на другой же день
взялся с Туром за дрова. И рубил, задыхаясь при каждом
ударе, пока я не увидел и не отобрал у него топор. Зато
Тур только поглядывал на меня и старался что было
мочи! Подошла Надежа, что-то сказала, но он мотнул
льняными вихрами:—	Спроси дядьку Неждана!Трое мужиков в доме, из них двое хворые, кому домо-
стройничать? Туру эта ноша была не по летам, не по
силёнкам. Уморила парня мало не насмерть, и он с ра¬
достью передавал её мне: володей, всё твоё, и дом, и двор,
и мы двое! Не пропадём за тобой! И я, старый дурень,
гордился и радовался, не чуя беды. Да кого было боять-
ся-то? Ласа, что ли, с Перваком?..—	А я знаю, как выправить ему руку, — сказал мне
Братила. Честно признаться, я не сразу ему поверил.
Странно было бы мне, воину, ничего не смыслить в
ранах: эту руку, что горб на кривой спине, исправит разве
могила. Но потом я вспомнил, как Братила заговаривал
кровь — и смолчал. А он продолжал:—	Пусть Тур выстроит маленький кораблик... Тогда я
выгоню болезнь из руки, посажу её в этот кораблик, да и
пущу по реке.Его слова показались мне разумными. И верно — кто
принимает в себя всю скверну и зло, как не Мать-Земля
с Матерью-Рекой? Не они ли по весне очищают себя
талыми водами, смывая тлен и грязь долгой зимы? И не
они ли примут в конце концов всех нас, чтобы возродить
зелёными травами, многошумной листвой?.. Я сказал
Братиле:—	Ну так и лечи, если умеешь. Ты лекарь, не я.Я не мог взять в толк, для чего он рассказывал это
мне.—	Ты ведь ладожский, Неждан Военежич, — объяснил
мне Братила. — Кораблей, мыслю, видал поболе меня. —
Помолчал и добавил: — Да и Тур тебе охотнее поверит,
чем мне.Тур должен был сделать свой кораблик непременно
сам. И непременно правой рукой: чтобы, по словам Бра-
тилы, вернее заманить болезнь. Мальчишка выслушал
меня, и глаза у него разгорелись. Но я посмотрел, как он
раз за разом вкладывал нож в неподвижные пальцы, при¬
матывая лыковой верёвкой, чтобы держали — и усомнил¬13 М. Семенова385
ся. Если бы я не успел узнать Братилу поближе, решил
бы — лукавит парень. Хочет правдами и кривдами задер¬
жаться подольше в приютившем его доме...Теперь мы с Морозкой ходили в лес не только ради
забавы. Ухоженное репище родило неплохо, но на общин¬
ном поле нынче летом работала одна Надёжа. И уж как
они с Туром мыслили пережить эту зиму — не знаю
иосейчас.Скоро лето покатится в осень, и наедет в полюдье
кременецкий князь, хозяин здешних земель. И я уйду с
ним. А с Братилы какая защита? Самому присмотр ну¬
жен. Печище радо было приветить ведуна, умеющего за¬
говорить скорбные зубы, унять колючую боль в животе.
Но после ссоры с Ласом к нему пойдут только при
последней нужде. Воля Ласа — воля всего рода. Это закон.Я возвращался лесом, неся на плече славно потрудив¬
шегося кречета. Где-то здесь, в чаще, обитал волхв куда
могущественнее Братилы. Может, Братила ещё станет та¬
ким к зрелым годам, а может, и не станет. Кузнец, с
которым я водился, рассказывал мне про великомудрого
деда. Рассказывал, а сам озирался...Будто раз в одном селе, не в Печище, люди сеяли хлеб.
И тут-то, куда как некстати, пошла-полезла из-за края
земли громадная синяя туча. Быть жестокому холодному
ливню, если не граду!Тогда-то приметили волхва, сидевшего на краю поля...Вот вылетел из лесу, со стороны тучи, серый конь под
седоком в сером, как дождевая завеса, плаще:—	Батюшка, дозволь!Ведун отвечал спокойно:—	Не дозволю.Страшно крикнул вершник... Хлестнул серого и не то
пропал в лесу, не то растаял, как дым. А туча подходила,
и вот увидели белого всадника в белой одежде, будто
градом или снегом припорошённого... и повторилось, как
в первый раз.А третьим выехал чёрный воин на вороном жеребце.
Золотая секира горела у него в поднятой руке, золотую
бороду развевал порывистый грозовой ветер... Тут уж ку¬
десник поднялся и поклонился ему в землю. Молвил так:—	Тебе, господине Перун, я не указ. Об одном прошу:
смилостивись, потерпи до реки, не губи поля!И загрохотало за рекой, засверкало частыми молния¬
ми на том берегу, понеслось в неистовом вихре, смывая
кусты, с треском выдирая вцепившиеся корни!..386
...Стрела вошла в дерево на высоте моего бедра, и
сверху посыпалась отмершая хвоя. Тяжёлая стрела с на¬
конечником в палец длиной: на крупную дичь! Метили в
живот, да промахнулись: я как раз наклонился поправить
сапог.Я крутанулся на пятке. В лесу не выстрелишь издалека.
Пусть прячется, или бежит, или, если отважится, стреляет
ещё! И пеняет на себя, что не уложил с первого раза! Там,
откуда прилетела стрела, верещала в кронах деревьев не¬
угомонная сойка. Я бросил Морозку с руки — лети, ясен
сокол, нечего тебе тут делать! Да и пошёл прямо на
затаившегося стрелка.Я так и знал, что он не посмеет выстрелить ещё. Одно
дело зверь. Другое — человек! Да идёт на тебя, держа в
руке меч! Он бросил лук и кинулся удирать, когда я был
в десятке шагов. Мелькнула зелёная охотничья рубаха,
выкрашенная плауном. Первак?.. Сперва он оставил меня
далеко за спиной. Молодость легконога, молодых не будят
по ночам прежние раны. Но я знал, что от меня ему не
уйти. Лес велик; он устанет раньше, чем я.Мы бежали долго, и я начал-таки настигать. Он тяжело
отдувался в тридцати шагах впереди. Что сотворю над
ним, когда скручу?.. Нет, не убью, хотя и стоило бы... И
в Печище, на суд-тяжбу, не поведу. Станут они судить
своего против чужака-сироты, за которого не придёт по¬
стоять оружная роддя! Я всыплю ему сам. Чтобы сидеть
не мог. Хворостиной. Или вот этим ремнём, сняв с него
ножны...Сосна выпростала из земли упругий жилистый корень,
подставила мне подножку. Я тут же вскочил, вгорячах не
заметив, что вывернул ступню. И услышал впереди крик!..
И треск кустов, расступавшихся перед кем-то огромным!
Я не побежал дальше. Лесной князь, потревоженный бес¬
стыдным вторжением в свои хоромы, накажет обидчика
наверняка не хуже, чем я.Я ещё вернулся за добычей, которую бросил, пускаясь
в погоню. Мой Морозка сидел там на дереве, охранял.
Редкий кречет вот так слетел бы к хозяину, не восполь¬
зовался свободой... Морозка был другом надёжным. Я
свистнул, и он опустился мне на плечо.Стрела, как я и думал, оказалась без метки — чего ещё
ждать от стрелявшего исподтишка. Я выдернул её: неза¬
чем мучить живое дерево, а мне пригодится... Да и пошёл
себе домой.Нога моя к тому времени разболелась, я шёл медленно13*387
и хромал. У самого дома мне показалось, что две женщи¬
ны, попавшиеся навстречу, посмотрели на меня очень уж
странно...Когда я вошёл во двор, Тур, по обыкновению возился
в сарае. Я слышал, как шуршали стружки.—	... а ещё ко мне леший из лесу приходил, — долетел
голос Братилы. — Жену, лисунку мохнатую, недужную
приводил да малого лешачонка. Так-то они людей боятся.
Меряне овдой их зовут...Надёжа сидела у раскрытой двери и слушала, держа в
руке деревянную ложку. При виде меня вскочила, всплес¬
нула руками, пустилась в избу. Должно, позабыла на
печке горячий горшок!Я заглянул в сарай. Тур сидел осыпанный стружками
и старательно выглаживал очередную дощечку. По моему
совету он строил лодью-насад: долблёнку с бортами, над¬
ставленными рядами досок. Мы пускали такие из Ладоги
на варяжское побережье — в Аркону и Колобрег, на ост¬
ров Готланд и в свейский город Бирку, и не боялись, что
потонут. Неужто не увезёт болезни?Тур с торжеством протянул мне наполовину готовую
лодочку:—	Посмотри, дядька Неждан!Я посмотрел. Но не на кораблик, а на его правую руку.
Пальцы на ней далеко ещё не вошли в силу, однако
верёвка, чтобы привязывать нож, больше не требовалась.
Я покосился на улыбавшегося Братилу. Лодочку ещё
предстояло достраивать, а болезнь уже перебиралась на
новое место, покидая руку... Диво!Немного попозже они рассказали мне, как незадолго
до моего прихода в деревню явился Первак. Явился еле
живой от усталости и перенесённого страха. И рассказал,
как далеко в лесу за ним ни с того ни с сего кинулся
огромный бык-тур. И как этот бык гнал его, Первака,
чуть не до самых полей. И не настиг единственно потому,
что был хром. И как ему, Перваку, всё казалось, будто
совсем не простой тур за ним бежал...Я посмотрел на свою распухшую ногу и усмехнулся.6Снился мне сон...И вновь тысячегласно шумело многолюдное вече. И
говорили ладожане: а верно ведь, братие, не бывать одно¬
му телу — да враз о двух головах...388
И вновь спрашивал Вадим Хоробрый, наш князь: али
не люб уже стал вам, други ближние? Али не помните,
кто для вас ижору примучивал? С кем в походы ходили,
добычу да славу имаючи? Али Даждьбогу трижды светло¬
му плохие требы ради вас клал?..Люб, как прежде, отвечали князю ладожане. Да только
не ты нас от главного-то лиха избавил. Не твоего стяга
свей бегают, варяжского белого сокола! Не у тебя лодьи
боевые, с морскими разбойниками тягаться, — у Рюрика.
Не ты находников отвадил, варяги выручили. Поди, кня-
же, под Рюрика братом меньшим, послушным! И володей
нами по-прежнему, покуда жив будешь!А Рюрик здесь же стоял. При мече. Во главе дружины,
бронзоволицей, усатой... Многих в той дружине я знал, со
многими хлеб-соль водил. Но ныне был со своим князем,
с Вадимом. И дойди дело до кулаков, до мечей, как то
нередко на вече бывало, — не отступился бы от побрати¬
мов, пока глаза видели свет...Но не случилось рати в тот день. Кинул шапку оземь
лихой князь Вадим. И пошли мы с ним из Ладоги прочь.
В тёмные леса пошли, на светлые озёра. Новый детинец
строить, новой дани искать... И ничего — нашли! Сруби¬
ли городок малый на берегу сердитого Ильменя-озера,
при широком истоке хлопотливой Мутной реки. Она от¬
толе к нам в Ладогу текла, в Нево-море. И зажили! Ни
один гость, свой ли, заморский, мимо не проходил. Всяк
мыто-пошлину платил нам и князю нашему Вадиму. По-
сёлочки кривский, мерянский да словенский, что издрев¬
ле в том месте стояли, под нашей рукою быстро разбога¬
тели, забрало удумали вкруг себя учинить, Новым Горо¬
дом назваться.Рюрик долго нас терпел.Я выбрался на крыльцо и немалое время сидел непод¬
вижно, слушая, как утихает в груди бешеный стук. В том
бою я последним защищал князя Вадима. Уже бездыхан¬
ного. И мой меч свистел и свистел над знакомыми ла¬
дожскими головами — пока не смерклось в глазах...Рюрик пожелал взглянуть на меня сам. Ты славно
бился, Неждан, сказал он мне. И князю, то ведаю, сове¬
товал пойти под меня. Если не умрешь нынче от ран,
прибавится у меня в дружине добрым бойцом...Удачи тебе, варяжский сокол, отвечал я ему, и он
наклонился низко, чтобы разобрать мой хрип. Я сказал
ещё: убил бы тебя, если бы смог...389
И закрыл глаза, и много дней никто не ведал, буду ли
жить. А когда выздоровел, Рюрик подарил мне меч, вза¬
мен того, что я иззубрил о его брони. И белого Морозку
снял со своей рукавицы. Он больше не уговаривал меня
остаться. Я же поклонился ему в пояс — и ушёл...Быть может, у Чурилы Мстиславича, кременецкого
князя, сыщется для меня местечко в дружинной избе.
Этот-то князь нашего Вадима не тише, да только — горь¬
ко выговорить — умней. Заключил с Рюриком почётный
союз и вот уже несколько лет платит ему дань лёгкую —
мира для. Рюрик ему прислал когда-то войско и воеводу
Олега, помог отбиться от хазар. С того и пошло...Тот не воин, у кого нет глаз на затылке. Показалось,
что смотрят^ — оглянись, пока не всадили в спину копья.Через тын на меня глядел Мстиша. Я взял бы его в
отроки, как и Тура. Сам Лас его не больно жаловал,
заметно отличал от троих старших — те-то были все в
него, такие же лобастые, с глазами охотящихся лисов...
Мстиша забыл даже поздороваться.—	Дядька Неждан! — начал он торопливо, косясь по
сторонам. — У батюшки моего вятшие мужи вчера соби¬
рались... С думали, князь как наедет, сказать ему, что уро¬
жай скудный собрали, дичи не наловили, а взамен того
дать ему Тура с Надёжей холопьями... а княжьи, дядька
Неждан, нынче к полудню быть должны, братья разведы¬
вали!Я поднялся. Сколько уже раз в тяжком сне возвраща¬
лось ко мне былое, и хоть бы однажды к добру. Я подо¬
шёл к забору:—	А что, стал бы ты копьё за мной носить, Мстиша?У него так и засветилась вся славная конопатая мор¬
дочка:—	Ой стал бы, дядька Неждан...Но улыбка тут же пропала, в глазах вновь затлела
забота. Я легонько шлёпнул его:—	Ну, беги.Он побежал было. Но скоро остановился и глянул на
меня с удивлением. И то: я не бранился, не рвал с себя
шапки, не ломал об угол подвернувшихся под руку коль¬
ев. Глаза наши встретились, и я кивнул. Пусть знает
маленький Мстиша, как следует мужу встречать чёрную
весть...Было всё ещё очень рано — только-только прогнали
коров. У моих ребят не было коровы, и они спали. Спал
и Братила. Ему было полегчало, но вчера хворь подсту¬390
пила опять: пролежал в лёжку весь день, да и сегодня
навряд ли поднимется. Я вернулся в дом. Бесшумно пе¬
ресёк избу. Снял со стены меч. Снял щит. Осторожно,
чтобы не звякнуло, поднял кошель со свёрнутой кольчу¬
гой. Всё привычно! Взялся было за лук, но передумал. Ни
к чему.Так же тихо я вышел во двор. И подпёр дверь толстым
колом. А в то, что Лас вздумает зажечь дом, я не верил.Я не спеша натянул кольчугу, и железные звенья зна¬
комо оплели грудь. Я ничем не стал прикрывать её свер¬
ху. Пусть видят. Так, говорят, страшней. Я сел на кры¬
лечко и положил меч поперёк колен. Надо было бы хоть
немного поработать рукой, но почему-то не хотелось. И
стал я ждать...Первым я увидел кузнеца. Кузнец спешил к своей
наковальне, раскачивать шумные мехи, бросать под молот
пышущие заготовки для ножей и серпов, покрикивать на
помощников-рабов... Мы поздоровались, и он заторопился
дальше. Он не спросил, для чего это при мне меч и
кольчуга. Не мог не знать троюродный брат старейшины
Ласа, какое непотребство замыслило Печище. Я водился
с кузнецом, ходил к нему в кузню размять плечи, пома¬
хать тяжёлым ковадлом. Но в это утро он прошёл мимо
меня, ибо силён человек и славен, покуда стоит за ним
его род... Ладно, кузнец. Спасибо тебе и на том, что хоть
не пошёл вместе с Ласом, отговорился работой...Немного погодя в дверь заскреблись.—	Выпусти, дядька Неждан, — позвала из-за двери
Надёжа. Я сказал:—	Нет.В избе притихли... Потом подошёл Братила. Его дыха¬
ние, его спотыкающиеся шаги.—	Беда какая, Неждан Военежич? Выпустил бы.Он не был трусом, Братила. Он понял — дело неладно,
и хотел встать рядом со мной. Я улыбнулся, представив,
что могло из этого получиться. Я сказал ему:—	Нет, ведун. Ты своё дело делал, я тебе не мешал. А
теперь черёд мой.Братила отошёл.Почему-то молчал Тур, и я невольно встревожился,
вспомнив про свой лук: как бы не надумал глупый пус¬
тить его в ход... Но беспокойство моё скоро прошло. Этого
лука они там не согнут и все втроём. Уже не говоря про
то, чтобы стрелять.391
Солнышко между тем поднималось; я смотрел на него
и думал, что князь вполне мог задержаться. Мало ли.
Может, старые бояре притомились, ехавши по жаре через
лес. Или шустрые отроки подняли в зарослях прыскучего
зверя... Случись драться, меня одолеют нескоро. Но рано
или поздно всё-таки одолеют.Я хорошо знал Чурилу Мстиславича, кременецкого
князя. Ещё по Ладоге помнил. И про жену его, княгиню
ласковую, слыхал. В этом доме моим ребятам холопьями
теплее будет, чем вольными — здесь. Пусть так! Покуда
я жив, никакой Лас не будет ими распоряжаться. Покуда
я жив и держу вот этот меч...Потом я подумал, что Мстиша мог и напутать. И я
просижу тут весь день на посмешище сельчанам, напрас¬
но ожидая врага. Я нахмурился. Это было бы хуже всего...Но Мстиша не обманул. Я поднял голову и увидел их
всех сразу — они выходили из-за соседней избы. Пер¬
вым, в окружении старших сыновей, шёл Лас. У всех
четверых висели на поясах мечи. А позади толпилась
ближняя родня: у кого топор, у кого лук, у кого тяжёлое,
на медведя, копьё... Не на Тура же с сестрёнкой они
воздвигали этакую рать! Должно, предвидели, что будут
иметь дело со мной. Только, верно, думали — сплю ещё.Высоко же ставил меня Лас, пришёл сам-двадцатый...
Ну, уважил, спасибо за честь! Я ощутил знакомое подра¬
гивание в правом плече. Руке не терпелось разлучить с
ножнами меч.Я не спеша выпрямился, чувствуя спиной тепло нагре¬
той деревянной стены. От непогоды и времени она была
серо-седой, но там и сям в ней белели свежие брёвна. Они
помнили силу моих рук. Это был мой дом. И пусть Лас
попробует в него войти!7—	Я пришёл не к тебе, — сказал мне Лас. — Отойди!А Первак, издеваясь над моим именем, добавил:—	Пришёл неждан, уйди недран.Я не ответил. Поговорим, когда подойдут поближе.Они распахнули ворота и по-хозяйски вступили во
двор. Они вели себя храбрее, чем я ожидал, и это насто¬
раживало. Но размышлять было некогда. Я вытащил меч,
отстегнул и бросил на крылечко опустевшие ножны. На
бороздчатом клинке родились огненные змеи, и сыновья
Ласа разом остановились. Первак оглянулся на отца, и392
тот кивнул. Люди подались в стороны, и двое парней
вывели под руки лысого старика в белой рубахе до пят.
Вывели почтительно и с опаской. Борода старика свеши¬
валась на грудь. Гремели один о другой бесчисленные
обереги у пояса. А глаза из-под белых бровей смотрели
неожиданно зорко, властно и жутко...Волхв!Я почувствовал, как пот выступил у меня на висках.
Волхв, тот самый, живший в чаще лесов. Умевший зам¬
кнуть в недрах тучи готовый вылиться дождь. Или по
своей воле выбить градом хлеба. Никогда не видав, я
узнал его сразу. И точно рука сдавила моё нутро, прирос¬
ли к месту ноги. Я не боялся Ласа и тех, кого он привёл,
но против волшбы бессильны кольчуга и меч. Нет на
свете оружия страшнее, чем слово волхва. Оно рассекает
окованный щит и сворачивает с пути летящие стрелы. По
этому слову обнажённые камни вспыхивают жарче берё¬
зовых дров, а ясное небо обрушивается грохочущей мол¬
нией. Скажет ведун — умрёшь через три дня! — и человек
умирает.Ни разу ещё я не знал подобного страха. А ведь я не
вёл счёта сечам, в которых побывал, и ранам, которые в
них получил.Невыносимое время мы с ним смотрели друг другу в
глаза. Он тоже был здесь своим, вот и приплёл, исполчил-
ся против чужого. Может быть, он ждал, чтобы я упал
перед ним на колени — уж верно, не раз он вот так,
одним взглядом, ожиданием страшного, смирял неслухов
вроде меня... Но у меня была в руке надёжная сталь. И я
держал её крепко. А за спиной у меня был мой дом. И я
стоял, глядя ему в глаза. И не отводил глаз.Потом старик протянул руку, и высохший палец наце¬
лился мне в грудь. И заслониться было нечем. И блестел
на том пальце перстень с незапамятно древним солнеч¬
ным знаком: крестом с концами, загнутыми по кругу...—	Чернобог тебе хозяин! — проговорил старец мед¬
ленно и с угрозой. — Поди прочь!Я молча покачал головой. Я не отойду.Тогда он воздел руки к солнцу, невозмутимо проплы¬
вавшему в небесах,— крыльями взмыли широкие рукава,
вот-вот взлетит! Он звал на помощь всю силу солнцели¬
кого Даждьбога, умоляя огненный глаз увидеть меня и
испепелить...—	Жаба скачет, комар вьётся, змея ползёт! — начал он
с нарастающим торжеством. — Даждьбог в небо!393
—	Даждьбог в небо.,. — вразнобой, с плохо скрытым
испугом откликнулось Печище. А кудесник продолжал:—	Даждьбог в небо, жаба в болото, змея под пень,
комар в тростники! Стань, слуга Чернобогов, снова тем,
из чего тебя хозяин твой сотворил! А будь слово моё
крепко!Я умер и снова родился.Я не знаю, живут ли на свете вовсе не ведающие
страха. Я встречал только таких, что умели давить его в
себе, словно мерзкую мышь... Сейчас неведомая сила со¬
гнёт меня втрое, поставит на четвереньки, оденет шерстью
или чешуёй. И я знал, что этой силы мне не побороть.Гудящий пожар поглотил ветви и ствол, и лишь в
корнях ещё теплилась жизнь. Голые птицы разбили клю¬
вами небесную твердь, и осколки рухнули к моим ногам.
Пронеслись бессчётные века и развеяли мой прах на
четыре стороны света.Но качнулась в вышине зелёная крона священной со¬
сны... Я умер и снова родился. И снова встал около стены.
Минуло мгновение, а за ним другое и третье — я стоял!..
Потрясённый, в липком поту — во весь рост!.. И кольчуга
привычно лежала на груди, на мокрой рубахе. И меч
знакомо оттягивал задеревеневшую от напряжения руку.И вот тогда-то я засмеялся. Хрипло, точно закаркал
простуженный ворон. И выговорил, смеясь:—	Ты слишком стар, волхв! Твоя сила иссякла. Боги
больше не слышат тебя. Ступай поздорову, грейся у печи...А он всё никак не желал поверить тому, что видели его
глаза. Но потом изумление на его лице сменилось гне¬
вом, а гнев — мукой бессилия. Наверняка он был когда-
то могуч. Уж точно мог заговорить кровь ничуть не хуже
Братилы. А может, не врали и те, кто рассказывал, как
дикие звери приносили ему добычу... Но теперь волхва
больше не было. Стоял передо мной беспомощный ста¬
рец, не имеющий даже зубов, чтобы укусить.Мы с ним поняли это одновременно. Он одряхлел
разом — прямо у меня на глазах. И сгорбился, заслоня¬
ясь руками, будто я замахнулся на него или уже ударил.
Он сумел спрятать свои слёзы, но я видел, как затряслась
его борода. Правду молвить, мне стало его жаль. Я сказал
ему как мог мягче:—	Ступай себе, дед.Однако именно жалость хлестнула его больнее всего.
Бешено глянул он на меня — и пропал, метнувшись в
сторону, как подбитая серая птица. Только и прошипел на394
прощание самое страшное проклятие из всех сущих на
свете:—	Умрёшь бездетным!Что было, то было и ушло. И вот теперь я остался с
глазу на глаз с Ласом и его ратниками, и дышалось мне
легко. Любо было взглянуть, как они переминались с
ноги на ногу, не торопясь подходить!.. У моего меча было
имя — Зубастый. Такое прозвище дают не со скуки, и
они это знали. Мне захотелось поторопить их. Это совсем
особое чувство, кто не изведал его, тому не представить, —
рубиться, зная, что умрёшь, не надеясь на спасение, не
считая и не замечая ран, в одиночку против многих, не
гадая, узнают ли товарищи о совершённом тобой! И баг¬
ровая ярость удерживает на ногах уже сражённых бойцов!..За моей спиной в дверь размеренно колотили чем-то
тяжёлым. Ничего. Эту дверь я тоже вытесал сам. Лас
обернулся к своим... И в это время неожиданно близко,
уже из-за изб, звонко прокричал рог.8Кто единожды видел Чурилу Мстиславича, кременец-
кого князя, не скоро его позабудет. Он ехал впереди, на
могучем вороном жеребце, и сразу было видно, кто князь.
Знакомо лежал на широких плечах, свешиваясь с крупа
вороного, выгоревший на солнце плащ. Знакомо глядели
железные глаза с дочерна заруделого, раскроенного шра¬
мом лица. Время мало переменило его, вот только чёрные
волосы взялись по вискам сединой. И ещё: на шаг при¬
отстав, ехал между отроками старшенький княжич. Ему,
безусому, на вид едва минуло двенадцать, должно, еле
упросил князя взять наконец с собой. Но чувствовалось —
не мягче отцовского станет с годами юное лицо...Почему-то я ждал, что сельчане кинутся по избам. Но
старейшина не побежал. Справился с собой, шагнул на¬
встречу приехавшим, низко, в землю поклонился князю.
И сразу стал говорить.Я отчётливо слышал каждое слово, но спроси меня, о
чём шла речь, — не скажу. Я смотрел на князя. А князь,
не то слушая Ласа, не то не слушая, понемногу оглядывал
двор, сам разбираясь в случившемся. Вот повернулся ко
мне... Узнает ли?Глаза наши встретились. Почему я так ждал его при¬
езда, на что надеялся?.. Вмиг пронеслось передо мной всё,395
что должно было произойти. Копья дружины. Торжеству¬
ющий Лас. И Тур с руками, стянутыми петлёй...Чурила Мстиславич поднял гремучую плеть, обрывая
Ласа на полуслове.—	Здрав буди, Неждан Военежич! — сказал он мне, не
чинясь. — Что здесь делаешь, хоробр?Он узнал меня. И он действительно не переменился —
теперь я поверил в это до конца.—	Я защищаю свой дом!.. — сказал я и едва признал
собственный голос. — Свой дом и свою кровь!..Я не думал произносить именно эти слова — вырва¬
лись сами.—	Господине! Не верь!.. — крикнул Лас. Голос его со¬
рвался. Я не глядя выбил ногой кол, и они выскочили
наружу все трое, запыхавшиеся, встрёпанные: Братила,
Надёжа, Тур. У Тура был в руках мой лук. Каким-то
образом он всё же его натянул.Чурила тронул коня и подъехал поближе...—	А что, — сказал он мне в точности так же, как я
сам говорил маленькому Мстише. — Пойдёшь ли, Воене¬
жич, гриднем ко мне?Он, конечно, знал о сече у Нового Града, о лютой
гибели князя Вадима. А может, и о моих делах в том бою,
как знать, про что пели гуселыцики у него на пирах... Я
взял свой меч за острое лезвие и протянул ему рукоятью
вперёд. Я сказал:—	А и пойду, Мстиславич, коли берёшь. Да только я
тут не один...Но сказать больше я тогда не успел. Ибо в это самое
время над берестяной крышей сарая высоко и дружно
взвилось дымное пламя. Должно, старый волхв, не смея
подпалить избу с людьми, решил хоть так отдарить меня
за срам...Кораблик!.. Мы с Туром вспомнили о нём одновремен¬
но. И я уже рванулся вперёд, нацеливаясь плечом в до¬
щатую дверь... Братила остановил нас обоих.—	Пускай горит, — сказал он и улыбнулся.Вот рухнула крыша, и жар принудил нас отступить. Я
посмотрел на Тура, на его правую руку, хватко держав¬
шую лук, и мне показалось — понял.Кому дать унести горе-болезнь, Огню Сварожичу или
Матери Реке, не всё ли равно?.. Был бы кораблик, кото¬
рый каждый из нас строит себе сам.
ЛЕБЕДИ
УЛЕТАЮТПОВЕСТЬ1И что бы не стоять бабьему лету, теплому да погоже¬
му? Ревун месяц на свете! Ан нет. Отколь ни возьмись,
наползла еще с вечера уже вовсе зимняя туча, да завалила
всё вокруг снегом: и корабли на реке, и серую деревянную
крепость над кручей, и площадь-торжшце на берегу...Мы все сидели в ряд на длинном бревне, прижимаясь
друг к другу, и стылый ветер пузырил на нас рубахи.
Порой этот ветер доносил откуда-то с севера глубокий
ухающий гром. Я не знал наверняка, но можно было
смекнуть: это ревело, ворочаясь в каменных берегах, ве¬
ликое Нево-море...Не та беда, что во двор вошла, а та беда, что со
двора-то нейдёт.Город над нами, на берегу, звался — Ладога. Имя
славное, кто же его не слыхал. Но на город я не смотрел.397
Смотрел вниз, себе под ноги. Снег нехотя таял под босы¬
ми закоченевшими ступнями. А руки у меня были свя¬
заны за спиной, и конец верёвки намотан на колышек,
вбитый в бревно с той стороны. Олав-хозяин ведал, что
творил! Ослабни веревка — лесным котом прыгнул бы
я на него и умер, а до горла добрался. Да ведь и было
уже так. И не один раз. И все без толку. А ещё было —
сбегал я от Олава. Дважды! И дважды ловили меня и
били так, что отлеживался сутками. Где отлеживался? А
под палубой корабельной, на ребрастых мокрых досках,
вот где!В славном городе Ладоге Олав хотел продать меня на
торгу. Таких, как я, строптивых, незачем возить далеко,
за норовистого нигде не возьмешь хорошей цены, ни за
морем, ни здесь. А сгорело бы оно огнем, то заморье,
земля та Урманская, где Олав мой на свет родился!.. Он
тут, рядом прохаживался. И одет был нашего потеплей:
куртка на меху, штаны кожаные — удобно в таких на
корабельной скамье. Тёплый серый плащ за спиной под¬
пирали ножны меча.Небось, отец мой без оружия к нему вышел, корабль
у берега увидав! С белым, мирным щитом корабль1..А подле меня молодой мерянин сидел, Шаев. На че¬
тыре лета меня постарше, к сестренке присватывался,
свадьбу думали вскоре играть. В тот день в гостях у нас
был — жених счастливый. А ни дома теперь, ни свадьбы,
ни сестрицы милой Потворы!..У Олава под палубой я бы без него пропал. Вот и
нынче он как брата меня обнимад, старался от ветра
прикрыть.—	Развяжи руки, Шаев, — сказал я ему тихо. Мерянин
так же тихо ответил:—	Не развяжу. Убьет он тебя сразу.Олав на нас покосился, прохаживаясь. И его, знать,
сиверко донимал. Впрочем, я видел, как он в такую же
непогодь греб против волны, и весло гнулось в руках.Другие его люди давно растеклись по шумному торгу.
Продавали, покупали кто что. И пироги, и секиры. А
говорили вокруг на ста языках и все всех понимали:
урмане, словене, свей, меряне, корелы-ливвики, корелы-
людики, ижоры, булгары. И варяги, те, что у князя в
крепости жили.А сгорел бы ты, славный город Ладога, и гости эти
богатые с тобой заодно!..398
Так вот я сидел-мёрз на проклятом бревне, когда к
нашему урманину подошёл другой. Те, которых я видел
допрежь, были все беленькие — и Олав, и товарищи его.
Беленькие да рыжие. Этот уродился черен ворон что усом,
что волосом, да ещё в бороде, как в саже, мало не по
глаза. Только виски белые. И глаза — светлые, суровой
северной синевы.Теперь он, может, показался бы мне красивым. Даждь-
бог весть. Тогда — лютая ненависть за меня на него
глядела. Он ведь еще и заговорил с Олавом моим, и
дружески заговорил, и я за одно за это ему бы шею
свернул... Я по-северному тогда уже хорошо разумел, по¬
нял, о чем у них речь шла. Не видал ли ты, друг, спросил
тот черный, там где-нибудь славных молодцов на таком-
то и таком-то корабле? Как же, видал, отвечал ему мой
Олав. Далеко. В Кёнугарде! Те люди вроде неплохо там
торговали, а потому, может, и ныне еще назад не собра¬
лись...Чёрный кивнул ему,* поблагодарил. Потом скользнул
синим глазом по нам, на бревне сидевшим. Плохо ты,
Олав Хруттсон, одеваешь рабов, сказал он хозяину. Про¬
стынут же.Олав тоже на нас поглядел и только в бороду хмыкнул.
А ты купи кого-нибудь и одень, как тебе нравится, Гуннар
Сварт. Тебе небось проще будет одеть одного, чем мне
девятерых.Но Гуннару Сварту, Чёрному то есть, рабы, видать,
были не нужны. Засмеялся, закашлялся, провёл рукой по
губам и для чего-то посмотрел на ладонь. Запахнул на
груди плащ да и пошёл себе прочь. Я посмотрел ему в
спину и отвернулся. Откуда же я мог знать, что буду
помнить его долго. Дольше, чем Олава, и дом и двор наш
разорившего!...А пуще голода ел нутро страх — вдруг купят! Глуп
был. Того не смыслил, что увёз бы меня Олав куда-ни¬
будь за море Варяжское, и прости-прощай своя сторона,
разве во сне ещё тебя повидать!—	Вон того бы, Добрынюшка, — услыхал я голосок. —
Вон, с краю сидит...Я как раз с краю сидел. Поднял глаза и увидел в
десяти шагах парня и девку. Словене оба, словенская речь,
не чужая какая. Кто такие, откуда еще на мою голову
нанесло?! Не брат с сестрой, слишком лицами несхожи.
И не муж с женой, девка, она девка и есть, с косой и399
совсем не в женском уборе. Невеста с женихом? Она
показывала меня своему Добрыне, и в проглянувшем солн¬
це лучился-блестел на пальце стеклянный перстенёк.—	Тощ больно, — сказал Добрыня. Сам-то он был
парень на загляденье, такому Олав тощим покажется, не
то что я, заморенный. Ростом в сажень и в плечах тоже
сажень, руки что сковородки: посадит на такую да подни¬
мет ещё повыше полатей... Девка и не подумала упраши¬
вать да дуться. Прижалась ласково и стала на него смот¬
реть, и у меня сердце зашлось, потому — увидал: тает
мой добрый молодец прямо на глазах. Всё равно как тот
снежок, сквозь который у моих ног уже торчала зелёная
травка. А потом наклонился и шепнул ей на ушко, но я-то
расслышал, тут и не захочешь, а всё равно услышишь
вдесятеро лучше обычного:—	Моим зваться станет, а после нашим назовут, Най-
дёнушка.Девка покраснела, толкнула его легонько, счастливая.
Он же, Добрыня, пощупал у пояса кожаный кошель и
указал на меня:—	Много ли, гость, просишь?—	Полмарки, — ответил мой Олав и поднял в руке
весы.—	А недорого, — порадовался Добрыня и развязал ко¬
шель: — Что ж так? Не горбатого ведь продаёшь.Олав-хозяин положил в чашку гранёные гирьки.—	Надо мне предупредить тебя, этот мальчишка де¬
рзок и строптив, и не зря я его связал. А к чему он
пригоден, это ты сам узнаешь лучше меня.—	Честно торгуешь, — похвалил Добрыня.Они долго взвешивали серебро, резали пополам тонкие
белые монеты. И Шаев всё шептал и шептал мне на ухо,
а потом плечу моему стало мокро и горячо. Плакал Шаев,
ходивший сам на медведя! И пускай тот кривит глупые
губы, кто не сидел никогда на таком вот бревне! А и
никому бы на нем не сидеть!.....Вот так я, месяца не пробыв в плену, обрёл уже
второго хозяина: Добрыню, ладожского усмаря.2Городу Ладоге, люди сказывали, тогда минул уже век.
И был он богат и дивно велик: сто домов, а может, и
поболее. И каких домов! Купцы строили их себе вдоль
Мутной реки — длинные да широкие, хоть пляши в них400
под тёплыми земляными крышами, у клетей с товаром.
А что не строить, когда мало не весь белый свет ездил
через эти места! Торг шёл постоянно. Приехал — ищи
соотчичей да поселяйся, и живи себе, пока не надоест.
Купцы так и поступали. И кто вёз на продажу рабынь,
селил их вместе с собой. Невольницы должны быть кра¬
сивы, их не выставляют на злой ветер, не то что рабов-
мужчин вроде Шаева или меня. Люто горевал я по мате¬
ри и сестре, а тут посмотрел и порадовался, что в небо
светлое их проводил, не в неволю!..Дом Добрыни стоял неподалёку от крепости, на ближ¬
них выселках. Дом как дом, и двор за забором как двор...
За забором лаяли две пушистые остроухие собаки — Най-
дёна их окликнула, узнали, обрадовались, завертели хво¬
стами. Добрыня отомкнул калитку, и я встал на дощатые
мостки, проложенные к дому. После грязи со снегом они
показались мне тёплыми.Потом я огляделся вокруг и хмуро подумал — сбегу!..
Кажется, я даже собирался произнести это вслух, но тут
Добрыня закрыл калитку и повернулся ко мне:—	Тебя как звать-то, малый?Я огрызнулся:—	А никак!Он спросил спокойно:—	За что в холопы продали?—	А ни за что!Ждал — прибьёт, но он только усмехнулся:—	Так... значит, звать станем Молчаном.В это время из дому выглянула на голоса высокая
седая старуха. Прищурилась, увидела меня и даже руками
всплеснула:—	Добрынюшка!.. Это кого же ты купил?..У Найдёны-советчицы так и вспыхнули щёки, но До¬
брыня на неё и не покосился.—	Эх, бабка Доброгнева! — сказал он старухе. — Сто
лет прожила, а справного молодца не отличишь. Да он,
старая, не слабее меня будет.Старуха плюнула в сердцах, махнула на него рукой:
тебе, мол, семерых посади, всех как есть насмерть за-
врёшь. Тут-то Добрыня шагнул ко мне, закатывая рукава:—	А становись-ка...Сам брови нахмурил, глаза же смеялись. Я видел. Я
был едва не меньше его девки Найдёнки, смешно думать,
что устою. Однако же не забоялся, озлился только. Я-то14 м Семенова401
семью страхами пуганый, такого насмотрелся, что тебе,
ладожанину, в жизни не снилось! Да, силёнок во мне
оставалось вправду немного, зато ярости — на десятерых.
И храбрости, оттого что нечего было терять. Ужо вот,
пощекочу за бока!..Но тут Добрыня обхватил меня за плечи, и будто
обручи надели железные, как на новый бочонок! Незлая,
осторожная была сила, ласковая почти. Но такая, какой я
отроду ещё ни в ком не встречал. И всего-то, верно, в
четверть мочи сжал меня кожемяка, но мне и этого хва¬
тило: тотчас ощутил, как живой змеёй дернулась в боку
глубокая гнойная рана. Я ведь тоже не за так дался тем
урманам, когда подступили вязать!.. Вот снова рвануло,
аж замер в груди вздох. Враз поднялась перед глазами
семицветная радуга, и я обмяк мешком. Услышал ещё,
как закричала старуха:—	Задавил мальчонку, облом!..Я хотел сказать ей, что не такой уж я мальчонка, и
ещё, что не больно легко было меня задавить. Но только
открывал и закрывал рот, на земле сидя, а слова наружу
не шли. И волчки знай лаяли, рядом крутясь, норовили
лизнуть в лицо. Утешали. А небось замахнись я на До-
брыню — живого разорвали бы, лизуны...А что было после того, я и совсем уже не помню.Потом я лежал в углу под овчиной, и всё тело пока¬
лывало от тепла. И змея в боку утихла, придавленная
повязкой. Старая Доброгнева хотела посмотреть мою ра¬
ну, но отступилась: слаб, мол. И возилась себе у каменной
печки, переставляла горшки.—	Пошёл помощника покупать, а кого привёл? — вы¬
говаривала она Добрыне. — Дождёшься от него работы,
тут гляди, кабы сам ещё не помер! Встал бы нынче
Бориславушка, молодшенький мой, да тебя, бестолкового,
за ухо-то оттаскал...Добрыня — внук ей, что ли? — отозвался лениво из
другого угла:—	Будет, бабка, нешто я в сопливых не ходил... Сказа¬
но тебе, молодец справный. Погоди, подкормится, оживёт.Вот уж воистину пролитого не поднимешь! Олав меня
назад к себе не возьмёт, да и где он теперь, Олав, уплыл
уже поди...Я ещё послушал ворчливую старуху и подумал, что это
имя, или прозвище, ладно на ней сидело. Подумал так и402
уснул, сытый, в тепле... А сон всё равно увидел тот самый,
от которого и так вскакивал взмокший всякую ночь.Будто сошёлся я с Олавом треклятым в смертном
единоборстве. И пригвоздил-таки его коленями к земле,
зане дал мне Перун, ратный Бог, силу немыслимую.
Корчится урманин, все кости в нём трещат, а с груди
скинуть не может. А я держу в руке нож, хороший нож,
остро отточенный, у Олавовой загорелой шеи держу. И не
пожалею, хоть он проси, хоть не проси. Отца моего,
говорю, попомни, собака смердящая! И как он ворота
перед вами, разбойниками, распахивал, обмана не ведая:
заходите, мол, гости добрые, порадуйте хозяина да хозяй¬
ку! И мать мою вспомни, которую ты мечом полоснул.
И сестренку пригожую, что в избу горящую из рук твоих
рванулась!.. Так говорю, а нож мой светлым-светел бле¬
стит, да не нож вроде уже, а меч!..Вот ведь сон, и все в нём по правде, кроме того только,
что наяву я Олаву не отомстил.3На другое утро облака ещё летели лебедями по ветру,
зато солнышко пригревало без скупости. Будто долг воз¬
вращало за холодный прошедший день. Добрыня отдал
мне, босому, стоптанные поршни — свои старые. Оказа¬
лись они мне в полтора раза велики, но я кое-как пере¬
тянул их по себе и ещё натолкал внутрь сена: ничего
вышло, ходить можно. Даже бегать, но много тут набега¬
ешь, если огнём горит бок и криком кричат со вчераш¬
него все жилки! Раба покупают, чтобы работал, меня же
вправду только ветром ещё не качало, и Добрыня сжалил¬
ся над непутёвым:—	Походи пока, осмотрись, а там к делу приставлю.—	Меня Твёрд звать, — сказал я ему. Он кивнул:—	А кой год пошёл, Твёрд?—	Семнадцатый, — покривил я душой. Добрыня толь¬
ко улыбнулся и сразу же угадал:—	Четырнадцать-то есть хоть?—	Есть...Я вышел во двор, и волчки подбежали обнюхать, удо¬
стовериться, свой ли. Ишь любопытные, ушки на макуш¬
ке... Дома у нас тоже был пёс, покрасивей этих и поболь¬
ше. Он-то небось сразу учуял, что за лихо приплыло в
гости на том корабле. Залаял, бросаться стал. Я ошейник
на него надел... Сгинул ли от копья, от огня или выжил403
и шакал теперь над остывшими головнями?.. Никогда я
этого не узнаю.Двор у Добрыни был широкий, просторный. Не то что
в иных городах, где, сказывали, дома жались все вместе,
выстраивались в тесные улицы, отгораживались друг от
друга и от белого света крепкими частоколами. Боялись!
Кто к полудню жил — черного степняка. Кто к полуно¬
чи — белоглазого разбойника вроде Олава моего.,. Здесь,
в Ладоге, никого не страшились! Широко строились,
вольно. Урмане, свей, датчане сами бегали грозного ла¬
дожского князя, быстрых боевых лодий, страшного ва¬
ряжского стяга! Ведали: под тем соколиным стягом ходи¬
ла их смерть. Крут был князь Рюрик и на что уж суров,
а терпели его ладожане, потому — городу за ним жилось,
что за стеной. Вон она и стоит на самом высоком месте,
серая деревянная крепость. Стоит себе, хмурится с непри¬
ступного откоса на реку, на корабли: не замай!... И пошёл я оглядываться. А куда ещё идти в Ладоге,
если опять-таки не на торг? Я и зашагал туда помаленьку,
между домами. Был как пёс раненый, из последних сил
ползущий и сам не ведающий, куда... Рабский торг я
обошёл стороной и ходил туда-сюда, будто что потерял.
Смотрел, чем торговали — не видел. Однако потом к
оружейникам забрался и тут будто прозрел. Загляделся,
залюбовался! И было чем. Купцу, да в пути дальнем, без
оружия куда? Стояли тут широкие копья на хороших
древках и крепкие луки в рост человека. Стрелы — ар¬
шинные, с тяжёлыми коваными головками, такая про¬
шьёт и дальше полетит с прежним посвистом... Клёпаные
шеломы и боевые ножи, что носят за сапогом. И ещё
страшные мечи с длинными блестящими лезвиями, с
черенами простыми и в узоре: такими не замахиваются
шутя, такими если уж рубятся, то насмерть...Там-то, у мечей, заметил я рослого, широкоплечего
малого в красивом сером плаще — стоял, приценивался
к доброму клинку.Олав!!Вот когда сердце загрохотало рекой, вздыбившей лед.
Он разговаривал с оружейником и улыбался: обветренные
загорелые скулы, голубые зоркие глаза и борода что
спелая солома. Та борода, в которой ночью во сне утопал
до рукояти мой нож...Он вроде посмотрел в мою сторону, во то ли не при¬
гляделся, то ли просто не узнал. Меня же как ударило. Я404
прыгнул вперёд! Двумя руками сцапал тот самый мет,
который он себе выбирал — занёс его и что было мочи
хватил Олава по голове!.. И ещё не выдернул меча вон, а
уже звериным каким-то, нутряным знанием понял: убил.
Кровь хлынула ему на грудь, залила у шеи серебряный
оберег-молоточек. Не охранил!.. Олав не вскрикнул, за¬
стыл, будто громовой стрелой пригвождённый. Стал под¬
нимать руки к липу... не донёс. Начал падать, мне же
привиделось — шагнул достать напоследок! Он крепкий
был, могучий, с такого и не то ещё станет... Вот когда
сделалось мне разом тошно и страшно! Как вертанулся я
на пятке да как бросился от него наутёк4Летит над океаном-морем белая птица, летит к далё¬
кому берегу и никогда ведь не ошибётся, а откуда знает,
где берег-то? Даждьбог весть. Вот и я, как та птица. Куда
побежал с окровавленным мечом в кулаке, ног не чуя,
дороги не разбирая? Не в лес небось и не к Добрыне-хо-
зяину. Полетел, всё равно что на крыльях, к серой крепо¬
сти, на. княжеский двор. А гнались за мной или не гна¬
лись, сам не знал. Не до того было — бежал!.. Видел перед
собой лишь испуганные лица, как пятна какие. Кричали
вроде, да разве я что слышал, такой гул бился в ушах! И
как же медленно, нехотя будто, росли передо мной дере¬
вянные ворота. Незапертые: чего ради замыкаться среди
бела дня, от кого? Не от своих же? Правду молвить, там
стояли два отрока с копьями, но они меня не остановили.
И только когда я вбежал уже во двор, кто-то подставил
мне ногу, а может, копьё сунули черенком вперёд. Я и
упал. Растянулся плашмя, рассёк щёку о край деревянных
мостков. Ждал: тут схватят, но хватать меня не стали. Я
и не пытался вскочить и лишь дышал, умирал будто, со
стоном, со всхлипом. Думал — сердце выскочит или жила
лопнет в груди. А и захоти я бежать, куда далыпе-то?
Некуда. Всё, достиг.А когда я поднял наконец голову, надо мной стоял
князь.Я почему-то сразу понял, что это был князь. Хотя
никакого такого убранства на нём не заметил, ни гривны
на шее, ни крашеного плаща. Гридень вроде и гридень, а
по одёже так и не из первых. А есть же что-то, без языка405
величает, без слова рассказывает: князь! Были у него
длинные седые усы. И волосы, что зола, прикрывшая жар.
И морщины, будто шрамы, от глаз по щекам. И глаза —
точь-в-точь как у сокола того, что на знамени, над кораб¬
лями его летел. Рюрик, это ведь и значит по-варяжски —
сокол такой. Самый яростный. Тот, что на ловле рвёт
добычу в мелкие клочья, если вовремя не подоспеть...Л воины набежавшие стояли смирно вокруг. Никто
меня без княжеского слова тронуть не смел.—	Ну? — сказал он мне, и вроде бы даже с усмеш¬
кой. — Чего ещё натворил?И так выговорил, будто я не с мечом в крови во двор
к нему вомчался, а с голубем дохлым... Вот тут-то я, на
локтях приподнявшись, рассказал ему всё. Всё без утайки,
от того дня, когда подошёл с озера баский красно-белый
корабль, и до дня нынешнего, когда увидел Олава на
торгу. И скверно, поди, рассказал, да у кого в моей шкуре
вышло бы ладно?.. Рюрик, впрочем, меня не перебивал.
Когда же я кончил, приговорил так:—	Меч здесь положи. Ступай в дом...А у меня и пальцы на рукояти словно окостенели, едва
разомкнул. Тут меня взяли сзади за локти, подняли, по¬
вели. Я покосился: молодой ещё гридень, лицо широкое
и вроде незлое, борода — веник рыжеватый...—	...а не то убьют малого да и правильно сделают, —
за моей спиной сказал кому-то князь. — Олав этот Хру-
тович мне ведом, муж нарочитый. А и парень сам прав,
на Олаве родовичей его кровь...На своём языке сказал, однако я понял. Речь варяж¬
ская со словенской что сёстры, это не с датчанином
каким говорить.—	Повезло тебе, — проворчал над ухом бородатый. —
Меня Жизномиром зовут, я Добрыне твоему шурин...
буду шурин, когда с сестрой свадьбу сыграют.Эту весть я проглотил не жуя. Еле понимал только то,
что на расправу меня вроде не отдадут. А правду сказать,
и не больно я этому радовался, хотя, конечно, не горевал.
Я ведь думал о том только, чтобы с Олавом рассчитаться.
А как дальше жить стану — холопом подневольным, без
отца-матери, без родного угла — не помышлял! Задума¬
юсь ещё, всему своё время... Жизномир меня провёл
через гридницу, потом куда-то ещё, я толком и не при¬
метил, вроде в избу дружинную. Толкнул в угол, к лавке,
велел сидеть тихо, но сам тут же спросил:—	Чего скособочился?406
Я рассказал нехотя, как был ранен стрелой. Он велел
показать, обмял тело короткими сильными патлтами и
присвистнул:—	Да у тебя весь наконечник там! Ложись — выни¬
мать стану.Дело худое, но не с воином спорить о ранах. Да и не
хотелось мне с ним спорить, не хотелось совсем ничего
говорить. Я лёг на лавку. Я не закричу.—	Ишь, гнили-то, — пробормотал Жизномир. Нащу¬
пал что-то и дернул, и всё моё тело вдруг стало похоже
на надутый пузырь: тронешь, зазвенит, а уж лёгкое, толь¬
ко что само собой в воздухе не плывёт. А потом я вроде
и поплыл куда-то над лавкой, над полом, над дымным
очагом в полу... И даже когда Жизномир раскалил желез¬
ный прут и прижёг, чтобы больше не гнило, я и это
почувствовал словно бы издалека.5Кроме места в дружинном доме у князя, была у Жиз-
номира и своя изба в Ладоге, от Добрыниной не так
далеко. Тот двор здесь стоял ещё когда Рюрик-князь у
себя за морем сидел, в Старграде, в Вагрской земле.
Прежде жили в доме Жизномировы дед и отец, а ныне и
сам он — богатый хозяин. С челядью, домочадцами и
сестрицей Найдёной.Хотя сестрой она ему была только по имени: Некра-
совичи оба. Это он мне рассказал, а мог бы я и сам
смекнуть, прислушавшись получше: Найдена. Как так? А
вот как.Мыслю, лихо должна прижать нужда человека, чтобы
задумался человек тот о страшном: кинуть у чужих людей
своё родное дитя. За себя могу сказать и скажу — никогда
такого не сделаю. Моя мать ведь под меч бросилась, меня,
раненого, прикрыла... Вот потому. Да только люди-то меж
собой различаются, и в том числе — крепостью сердеч¬
ной. И, видать, стало кому-то вовсе невмоготу. Вот и
подкинули Жизномирову отцу под калитку кроху в тря¬
пице. Но не просто так подкинули: знали же, что накануне
умерла у того новорождённая дочь. А Жизномир, взрос¬
лый парень, единственным был. Ещё рождались, да сла¬
бенькие всё, до первой зимы. Пустовато было в избе.Стало быть, прижилась Найдёна, как деревце переса¬
женное. Сама даже долго не ведала о своём неродстве. А
узнала, так не больно задумалась. Любили ведь, ровно407
свою! Девка и вытянулась: не сказать какая красавица, но
собой ладненькая, лицом улыбчивая и нравом нриветли-
вая. И разумница — другую поискать. А уж пела! Заведут
песню девки на посиделках в женской избе, а слыхать её
одну. Как соловья. Оттого и прозвали Словишей, Соло¬
вушкой то есть...Парни заглядывались. И сама невеста хороша, и с
Жизномиром, в дружину принятым, породниться нехудо.
Она же с малых лет всё с Добрыней моим дружбу водила,
ныне вот к зиме и замуж за него собралась. Правду
молвить, Жизномир недолюбливал кожемяку и нелюбви
своей не таил. Хотел, знать, для сестры жениха побогаче,
да и служил Добрыня когда-то не Рюрику, а врагу его
смертному, беглому князю Вадиму... Впрочем, неволить
Найдёнку Жизномир не решался. Говорили люди, строго-
настрого наказывал ему отец: сестру береги!Долго или коротко я после Жизномирова лечения про¬
лежал, толком не помню. Может, день, может, и больше.
Однако потом всё же глаза раскрыл и поднялся. И вот
что вокруг себя увидал: хоромину таких размеров, что
весь Олавов корабль встал бы посередине. В полу — сразу
несколько очагов для тепла, по стенам — лавки широчен¬
ные, над лавками, по бревенчатым стенам — ковры доро¬
гие и добрые меховые шкуры. И оружие повсюду. Щиты
посечённые, мечи в ножнах и топоры в чехлах. Дружин¬
ный дом! Я ведь его допрежь-то как следует и не разгля¬
дел.—	Ты, малый, со двора далеко не гуляй, — сказал мне
Жизномир. — А всего лучше, здесь посиди!Он продолжал приглядывать за мной, и я был ему
благодарен. В крепости жила тьма-тьмущая всяких слуг й
рабов: портомои, оружейники, конюхи, повара. И поме¬
щались, понятное дело, не с гриднями в одной избе. Но
Жизномир посоветовался обо мне с побратимами, и те
согласились пока подержать меня под своим крылом.
Тоже понятно: здесь меня никаким урманам не взять.
Потому и вон выходить заказали. Не того ради, сказал
мне Жизномир, князь тебя заслонил, чтобы собственное
твоё недоумие тебя погубило. Да я и сам не шёл никуда,
лежал почти что пластом.Урмане в тот же день при мечах во двор приходили,
требовали меня выдать. Сказывали — весь торг видел,
куда побежал! Князь и не отпирался. Дал им виру за
Олава, как Правда велела. Сорок гривен!.. Я такой силы408
серебряной враз-то, поди, никогда и не видал. Это же
какую пропасть добра всякого скопом можно купить!.. Но
им, урманам, до Правды нашей дела не было. Свою
соблюдали. Виры не пожелали: хотели моей головы. Нам,
молвили, своей кровью торговать непривычно. Мы своих
убитых не в кошелях на поясе носим. А ныне не простого
ватажника хороним: хёвдинга-вождя! И громко, гордо так
говорили. Однако князь упёрся. Почему? По нынешний
день не знаю. Неужто пожалел?.. Так сказал тем урманам:
виру берите или не берите, ваша забота. А парня ве
отдам.Те поскрипели, поскрипели... С князем поспоришь!
Его, Рюрика, тогда ещё всё море Варяжское страшилось.
Да и ныне силой не оскудел, и не одной силой, но и
словом разумным. Невелика, сказал, похвальба прирезать
холопа. Больше чести с меня, конунга-князя, виру истре¬
бовать... Уговорил ведь — отступились. Унесли на лодью
серебро. Князь ещё и на пир их позвал, чтобы не держали
обиды. А что ему зря их обижать, они перед ним ни в
чём не были виновны. Сельцо-то наше не к Ладоге тяну¬
ло, наши топор да соха не в Рюриковы земли ходили...Всякой живой душе необходима приязнь, без неё с
волком побратаешься. Жизномир меня от себя не гнал, я
к нему и привязался. Вечерами дружина собиралась вся
вместе в светлой гриднице, садилась за столы, и я служил
Жизномиру, как старшему младший. Служил в охотку:
его здесь уважали, в глаза говорили, что смелый и драть¬
ся горазд один на один. Так и величали — хоробр. А
хоробру прислуживать не стыд! И ему, и иным княжьим
мужам. То и дело хромал я от одного к другому когда с
блюдом, когда с рогом наполненным, когда с корчагой...
Могучие воины не покрикивали на меня, не попрекали
хлебом-солью. Сами в плен попадали и из плена бегали.
Я знал....Этот пир я в щёлочку смотрел: незачем мне было
мозолить глаза Олавовым товарищам. Рослые урмане си¬
дели сперва хмуро, потом опрокинули по рогу, стали
шутить. Под конец, когда гусельщики заиграли, весели¬
лись уже от души. И веселился с ними князь. А я сидел
у своей щёлки, смотрел на них неотрывно и по временам
удивлялся: да полно, со мной ли это всё?..На другой день их лодья подняла парус, и Добрыня
пришёл за мной на княжеский двор. Господин Рюрик сам
отдал ему тот меч:409
—	Прибереги, пока из холопства не выберется...
Добрыня на него посмотрел, и он усмехнулся угломрта:—	Этот будет свободным, не нынче, так потом.—	Поглядим, — ответил Добрыня. Я завернул меч в
дерюжку, и пошли мы с ним за ворота.—	Изрядного мужа ты свалил, — сказал он мне, пока
шли. — Урмане богатую тризну по нём справили... Вось¬
мерых рабов в могилу зарыли, тех, что он с тобой тогда
продавал.6Если бы не успел Олав треклятый продать меня на
торгу, если бы просто ускочил я из пут, да зарубил его,
да притек на княжеский двор — был бы ныне свободен.
Пленник, пока не продали его, не раб. Так Правда велела.
Или хоть случилась бы продажа та без сторонних людей!
Если бы хоть сам я не видал, как взвешивали за меня
серебро!.. Что впусте мечтать. Был я теперь Добрынин с
головы и до пят, полный холоп. И ни люди мне против
него не заступники, ни Правда сама. Вот ведь как: и есть
я, и вроде бы меня нет. Напакостит раб, так и тут спрос
не с него, с господина. Ему отвечать, ему виру платить,
если вдруг что. Но зато и он в моей голове волен, и никто
ему не указ...Двор у Д обрыни был широкий и дом не маленький. А
будто нежилой: бабка ветхая да внук-одинец, разве семья?
Я потом узнал, было у старой Доброгневы двое крепких
сыновей и невестки при них. И, не считая Добрыни,
четверо внуков. Всех унесла злая ратная недоля, всех в
один день!.. Солоно насолила судьба: не поделили меж
собой город Ладогу два отчаянных князя, пришлый Рю¬
рик и свой Вадим. Князья ругаются, а у простых людей
головы трещат! Вадим, как сказывали, зол был в поле
хоробрствовать, не в море, Рюрик же наоборот. Потому-то
они на одном столе сперва мирно сидели. Согласие друг
с другом нескоро утратили. Зато потом рассорились креп¬
ко. И сама Ладога с ними надвое разделилась. Надумал
Вадим прочь уходить, и половина войска с ним отбежала.
А в половине той — внуки бабкины и сыновья.Горюшко!.. Невестки ненадолго пережили сынов и му¬
жей: тоска горькая точит хуже болезни. Сама старая по¬
крепче их вышла. Дождалась, пока другие пленники в
Ладогу возвратились и внучка Добрыню на руках с собою410
принесли. Князь Рюрик их всех тогда без выкупа домой
отпустил. Не по доброте. Просто иначе город вконец
людьми оскудел бы...Внучка своего Доброгнева едва выходила. Подняла
прямо со смертных саней, и не поверишь теперь, что
умирал. А сколько собственной жизни на это положила —
Даждьбог весть.А во дворе у Добрыни стояли под навесом большие
чаны. Четырёхугольные, сбитые из толстых колотых плах,
плотные, что добрые бочки. В первом чане известь да зола
отъедали от шкур волос и жир. Во втором — уже отскоб¬
ленные кожи вымягчались в квасе, а когда в киселе. В
третьем — подолгу томились пересыпанные дубовым да
ивовым корьём, приучались быть крепкими, прочными,
не бояться воды! А ещё — мять, маслить, резать, шить,
раскрашивать, околачивать!Добрыня, как пристало, начал вразумлять меня делу.
Поручал пока скрести шкуры после зольника, и я справ¬
лялся с этим вроде неплохо. И не то чтобы я так уж
старался ему угодить: просто не приучен был, взявшись
за дело, совершать его вполсилы. И ещё — не рабом
родился и не рабом хотел умереть.Кто запретит усердному кожемяке купить шкурку-дру-
гую? Или содрать со зверя в лесу? Никто не запретит. А
там наделать славных вырезных башмачков — да и про¬
дать? А там, глядишь, поднакоплю серебра-то и ударюсь
хозяину в ноги. Кто бабке не внук! Выкупались другие
люди, и я выкуплюсь, дай только срок. Выкуп в полмарки
отчего не собрать — на том Олаву проклятому спасибо,
хоть плату взял невеликую, и люди то видели.И куда же тогда? Мысль людская быстро бежит, быс¬
трее, чем серебро в кошель. А вот куда пойду: в отроки к
Рюрику-князю. Возьму тот меч и приду, и он не выгонит
меня со двора. В это я верил... А куда ещё-то?Никогда кожемяка не сидит праздно. Приходит
осень — забивают скот и волокут усмарю во двор шкуру
за шкурой. Дело кипит! Знай поворачивайся — скобли,
квась, разминай... не поспишь! А чуть утрёшь пот со лба,
глядь, люд во двор идёт по-прежнему: кому ножны, кому
туло-колчан, кому сапожки, а кому — мячик забавный
сынишке на игру...Нынче Добрыня разминал, выравнивал деревяшкой
уже отмоченные кожи, и я видел, какая это была работа.
От подобной работы руки и плечи сперва трещат и жалу¬411
ются в голос, зато потом наливаются твёрдым железом!
Могучий Добрыня даже на холоду трудился без рубахи,
лило с него в семь ручьёв. Когда-нибудь и я буду работать
подле него. Вровень с ним. Как он!Я сидел на вершине глинистой сопки, на прихвачен¬
ных морозцем земляных комьях, а в подмёрзших болот¬
цах шуршали на ветру высохшие тростники. И более ни
звука: ни голоса птичьего, ни оклика людского. Мертво!..
И даже солнышко схоронилось в бело-серые тучи, не
рождало теней.Я жевал загодя припасённую корку, а по щекам текли
солёные капли. Не было у меня блинов для тризны,
блинов масляных, круглых, на маленькие солнца похо¬
жих, не было рассыпчатой каши. Одна эта корка. Да не
по Олаву тризна, не ему честь! Лежали там, с ним, семеро
почти незнакомых, с кем побратала меня неволя. И Шаев.
Дала им судьба пуховые подушки — земляные мёрзлые
комья!А не сруби я Олава, и теперь ходили бы по свету.
Ходили бы неба синего не видя, с головами низко опу¬
щенными. Сидели бы где-нибудь в Бирке-городе на таком
же бревне... оживить бы на миг, хоть на полмига! Не о
судьбе спросить, не о счастии — об одном только: вина
ли на мне? Держат ли обиду? Да как спросишь.Вот тогда я вытащил нож, что дал мне Добрыня. Ре¬
занул себе руку и покропил запорошённую землю. Вещая
руда просочится сквозь толщу, обогреет застывшие лица...А больше я ничего не мог подарить тем восьмерым.7То правда: пока я в крепости жил, старшие мужи меня
не обижали. Зато иные отроки мною брезговали, горди¬
лись. Случалось, отпихивали от миски, отбирали кусок
Насмешничали, кто как мог. Я в драку не лез: после моих
всех обид это-то не в обиду казалось. Да и слаб был ещё.Одного отрока звали Дражко. Отроком ему, правда,
зваться было рановато — так просто, малец сопливый не
то семи лет, не то вовсе шести. Родом варяг, и притом
сирота круглый, жил при дружине, набирался ума. Минет
срок, станет воином у князя, как отец его прежде был».
От этого Дражка я вскоре особой ласки дождался. Всё-то
ему во мне не приглянулось: и не так я, холоп, сея, и не412
так я, холоп, встал, и никакого проку с меня, с холопа,
одна забота князю и убыток, а ему, Дражку, докука.Жизномир, впрочем, быстро изловил бесстыжего за
ухо. И стиснул пребольно. И выговорил строго:—	Не ты парня кормишь, а князь. И не тебе его лаять.Но это-то всё полдела. Хуже, что жил у князя ещё итот чёрный урманин, Гуннар Сварт. Жил гостем, и Драж-
ко таскался за ним как хвост. Я слышал вполуха, будто
урманин болел по весне, и тяжко болел, и тогда-то малец
повадился с ним сидеть, ухаживать за хворым. Я не
расспрашивал. Видеть не мог урманина проклятого, Ола-
вова друга-соотчича. Болел и болел, жалко, что не помер.
А вот Дражку я дружбы с ним не забыл!..Как-то я нёс в дом ведёрко воды, когда скрипнула
калитка, и во двор вошёл ещё один пожелавший новых
сапог... Гуннар Сварт! Я даже вздрогнул, чуть воду не
расплескал.Добрыня живо вышел к нему, усадил, велел поставить
ногу на берестяной лист: обведёт ступню угольком, вы¬
кроит по мерке, и будет сапожок — как влитой. Гуннар
сидел молчал, подставлял ему ногу. Я же от него вроде
бы и не прятался, а только как-то сам собой оказался
вдруг за чанами. Оттуда и смотрел. Гуннар меня не за¬
мечал. А что ему меня замечать?Когда Добрыня кончил возиться и убрал бересту, Гун¬
нар вдруг сказал ему:—	Ты, как передают, муж доблестный и разумный.
Почему Хрёреку конунгу служить не идёшь? Ведь он тебя
звал.Хрёрек конунг — так они, северяне, звали ладожского
князя.Добрыня не пожелал ему рассказывать о своём отце и
о князе Вадиме. Ответил коротко:—	А недосуг мне. Ремесло гулять не велит.Гуннар помолчал немного, потом сказал так:—	Нехорошо это, когда стоящий муж не умеет себя
оборонить.Он очень чисто говорил по-словенски, лишь по чисто¬
те этой и угадаешь чуженина... Я видел — проняло моего
Добрыню, взяло за живое.—	Тебе кто сказал, что я за себя не постою?Вот тогда-то мне показалось, будто Гуннар уже и губы
сложил для ответа, и я даже угадал вроде, кого он мыслил
назвать. Жизномира!.. Жизномир клепал, что ты не боец!..413
А что, я ведь и сам слыхал от него про Добрыню: силён,
мол, что медведь, а рубиться не зол, драться не горазд!
Может, потому и почудилось?..Но Гуннар раздумал отвечать и не торопясь поднялся.
Я ещё раньше заметил, что он всегда двигался медленно,
осторожно. Словно боялся чего в себе самом. Вот подошёл
к поленнице, вытянул две ровные деревяшки, одну протя¬
нул усмарю:—	Потешимся, Добрыня Бориславич. Достанешь меня,
скажу, что был не прав.Я, на них глядя, стискивал в зубах палец: такая лихая
вдруг заколотила меня дрожь. Вот скинули полушубки...
Мой Добрыня выглядел крепким, что кондовая сосна. А
Гуннар — будто ту же сосну чуть надломили да так и
оставили, болеть, тяжело заращивать раны. Ну, держись,
мореход! Какой силы был мой хозяин, я знал хорошо.
Кто против него устоит? Однако тут Гуннар перехватил
поудобнее своё полешко... И словно бы процвело то мер¬
злое полешко стальным жалом секиры! Непрост был Гун¬
нар. Ой непрост!—	Бей, — проговорил он спокойно.Вот прянул вперёд мой кожемяка... и по урманину
почему-то не попал. Промахнулся. Зато Гуннар приласкал
его почти что тут же. Смазал шершавой дубинкой по
правому уху. Легонько так, не столь больно, сколь обидно.
И когда успел!.. Ухо у Добрыни вспыхнуло, а там и всё
лицо. Ужо тебе, гость урманский, гость неразумный! Вот
возьмётся Добрыня за дело как следует, и побежишь по
всему двору, а после в ворота! А я посвистом тебя про¬
вожу, чтобы резвее бежалось!Ан опять оно не так вышло. Не по-моему. Гуннар
царапнул его в левое ухо. И отскочил зверем лесным —
мягко. И бросил полешко наземь: потешились, моя, хва¬
тит. Будет с тебя.Добрыня тяжело дышал, опустив руку, рубашка на
груди потемнела. Ждал от Гуннара поношения... Но тот
просто пригладил волосы и поднял свою меховую куртку.
Он дышал легко.—	Ты хороший боец, — сказал он Добрыне. — Ты
почти меня достал.Он показал на своё левое плечо, но Добрыня лишь
криво усмехнулся, не принимая хвалы:—	Ты-то мне дважды зато голову снёс..,А я всё ещё никак не верил, что кожемяка оказался
побит. И радовался втихомолку, что не случилось дома414
старой бабки Доброгневы: вчера ещё позвали к одной
молодой жене, небось как раз теперь принимала дитя...
Ох, всыпала бы внучку!Я от людей вот что про него вызнал.Гуннар Чёрный был урманским хёвдингом из тех,
кому господин Рюрик позволял селиться на море Нево,
торговать с корелой. Привёл же этот Гуннар с собой
одних только мужей; жёнок да ребят, у кого были, оста¬
вили пока дома, в своей Урманской земле: выждать, по¬
куда обстроятся да обживутся. И, как скоро обнаружилось,
правильно поступили. То ли не поделили они чего с теми
корелами, то ли обидели неосторожно, а может, просто
зима такая удалась, что у брата родного кусок изо рта
вынул бы, не то что у чуженина... Быть я там не был и
сам не видал, а зря врать не хочу. Но только к весне
корелы на них напали. Сырой чёрной ночью, когда у
берега таял, трескался лёд. И тогда-то Гуннар, сказывали,
ратного труда принял — семерым хватило бы да ещё
столько осталось: один против сотни отстоял корабельный
сарай и в нём корабль! Спас всех: на чужом берегу без
лодьи смерть. Да самого изрубили — едва до Ладоги
довезли.Рюрик Гуннара хорошо знал, сердца против него не
держал. Принял ласково, положить сказал у себя, в кня¬
жеском доме. Людям его дал товара, велел идти в Новый
Город и далее к кривичам, а то и за кривичей, торговать.
Те хотели оставить кого-нибудь подле вождя: негоже, мол,
бросать одного. Гуннар им не разрешил, отослал всех.
Нечего, сказал, кому-то из-за него, полумёртвого, ли¬
шаться прибытка. И лежал у князя всю весну и всё лето.
Угасал, точно уголь на берегу, из костра выпавший. Во¬
лосы на висках белыми стали до времени...А чего ради я про всё это рассказываю? А того ради,
что как-то нынешним летом, до меня ещё, Добрыня-ус-
марь зван был на княжеский двор. Седло, что ли, кому-то
там новое понадобилось, не то ножны к мечу. Он и
пошёл, и с ним, понятное дело, Найдёнка. Добрыня, ко¬
нечно, сразу к делу, в избу дружинную. Она во дворе
ждать осталась: девок в ту избу редко зовут. Присела на
солнышке и запела себе тихонечко, по привычке, радуясь
пригожему дню. Челядь, по двору сновавшая, знай огля¬
дывалась: любо!Тут-то позади стукнула дверь, выскочил русоголовый
малец:415
—	Распелась, синица! А ну, ступай-ка себе, откуда при¬
шла!Она перепугалась, вскочила: не увидал бы Добрыня да
не взгрел сопливого за обиду. Но следом же долетел
другой голос. Трудный голос, больной:—	Оставь, Дражко... Скажи ей, сюда пусть подойдёт.
Мальчишка Дражко надул губы, засопел: ведь хотел жекак лучше! Найдёна пошла за ним в дверь, потом вверх
но узенькому всходу. Там ложница была и в ложнице
кроват? урманская о звериных мордах по углам. И —
чёрная голова на вышитой подушке, светлая льняная ру¬
башка на костлявых плечах... Лицо ей тоже показалось
сперва совсем чёрным, — вошла со двора в темень, око¬
шечко там маленькое было, да и свет мимо шёл... Гуннар
тихо лежал. Найдёну увидел, пошевелился, убрал волосы
со лба. Рука тощая была, а ладонь широченная — ну,
лопата на черенке. Потом спросил:—	Тебя как величать?Она удивилась:—	Найдёнкой...—	Найдёнка, — повторил он. — Подойди сюда. Сядь.
Она подошла. Слышно было, Добрыня на дворе спра¬
шивал, не видали ли, куда подевалась.—	Ты ли пела сейчас? — спросил Гуннар Чёрный. —
Спой ещё... я слушать стану.Найдёнка оробела было... да и запела ему про белого
лебедя, которого дождливая осень подняла с гнезда и
погнала, бедного, за три моря, за тридевять земель:—	Холодна водав быстрой реченьке.Гонит ветер злой
тучи чёрные.Тучи чёрные,
тучи зимние!..Добрыня во дворе услыхал, подошёл, сел ждать под
окошком. Кашлянул пару раз, — тут, мол, выходи поско¬
рей...—	Только б вынесли
крылья быстрые,
только б вынеслида не выдали...Как же он, Гуннар, её слушал! И лицо было вовсе не
чёрное, только больно худое, теперь она видела, и тени
под скулами, как на деревянной личине, от непогод по¬
темневшей... Когда же кончила, он помолчал малое время,
после сказал:416
—	Чем тебя наградить?Она обиделась:—	Да разве я за награду!И встала — уйти. Он её попросил:—	Ещё приходи... Ждать буду.Она всё это Добрыне и рассказала, с княжеского двора
возвращаясь. Добрыня выслушал, поцеловал её в темечко:—	Ходи, Словиша моя. Может, вправду помогут ему
твои песни, а нет, всё не так тяжко помирать горемыке!И вот люди сказывали: Гуннар с того дня будто заново
родился. А там и на ноги встал...Добрыня кроил сапоги для урманина на широкой до¬
ске, кроил кривым кожевенным ножом, которым так лов¬
ко резать от себя. И я, затая дыхание, смотрел ему в руки.
Даст же и мне когда-нибудь резать кожу этим ножом.
Дорогую кожу, хорошо выделанную. И стану я мастером
не хуже других! Однако нынче Добрыня всё поднимал
голову от работы, всё поглядывал через тын... Я знал
почему.Найдбнке что — её, невесту богатую, никакая забота во
дворе не держала. Вот она всю осень с женихова двора
почти что и не уходила. Бабка Доброгнева даже хлебы
печь ей доверяла. И хорошие хлебы у неё получались:
пышные да душистые, и макушечки у них в жару накло¬
нялись куда надо.Хотел уже Добрыня гостей созывать на свадебный пир.
Поднять над святым огнём чашу, сдобренную по обычаю
чесноком, назвать долгожданную женой... А вот не зала¬
дилось что-то! То да сё, да вдруг пал у Жизномира
рыжий бык, которого мыслили для того пира заколоть.
Плохая примета! И отложили свадьбу до святого русаль-
ского праздника Корочуна. Там, мол, видно будет. Пога¬
даем, испросим совета у трижды светлых Богов. Что ещё
ответят!А видеться невесте с женихом до тех пор велено было
пореже. Вдруг да неугодно то Даждьбогу Сварожичу и
самому великому Роду!.. Зато, как вскорости рассказали
Добрыне, стал часто похаживать к Жизномиру Гуннар
Сварт. Похаживать да посиживать, да на Найдёну Некра-
совну всё поглядывать. Так-то вот: Добрыне нельзя, а
гостю урманскому — пожалуйста.И был ведь у Гуннара Сварта свой собственный ко¬
рабль. И верные люди на том корабле. Те, что добрались
ныне с товарами аж до самого Киева-града. Богатыми417
гостями вернутся... Эх, Жизномир, Жизномир, давно ли
Добрыню шурином себе видел? Рысь, говорят, извне пе¬
стра, а ты, вышло, изнутри...Вот и сегодня Найдёнка появилась у нас только под
вечер, да и то невесёлая какая-то, поникшая. Тихонько
так притворила калитку, пошла через двор... Добрыня к
ней шагнул — кинулась, прильнула, да как заплачет! Я
даже отвернулся сначала: что смотреть, срамота. Добрыня
взял её голову в ладони:—	Да что с тобой, желань моя? Обидел ли кто?Она долго не отвечала, наконец выговорила со всхли¬
пом:—	Жизномир, братец мой, пуще коситься стал... Гово¬
рит, как к тебе, так опять вся кожами провоняю... Гуннару
Гуннаровичу пива поднести стыд...—	Так, — сказал Добрыня. И ничего более не добавил.8Реки с озёрами прятались понемногу под лёд, когда с
юга подошла к городу лодья. В тот день мело; в сплошной
мгле чуть угадывались обрывы на другом берегу. С йоды
поднимался пар, и ветер нёс его, мешая с хлопьями снега.У меня прямо нутро сжалось, когда в снежном вихре
возник на чёрной реке чёрный корабль. Так и ударило
сперва: Олавов! Потом присмотрелся — не тот, хотя и
похожий: такой же узкий да долгий, зловещий. И свире¬
пая морда знакомо же щерилась на носу. Увидишь её
разок так, как выпало увидеть мне, — не однажды при¬
снится! Пока я смотрел, двое урман сняли эту голову и
спрятали её в трюм. Таков был их обычай; не годится
пугать добрых духов страны, где собираешься жить.Тем временем вышел из крепости сам князь, и я
догадался — не простые гости пожаловали. А когда вышел
с князем Гуннар Чёрный и сбежал к воде едва не вперёд
всех, я смекнул: это вернулся из дальнего похода его,
Гуннара, корабль. Тот, что он спас тогда, в конце прошлой
зимы, в страшном ночном бою. Люди у борта принялись
кричать ему по-урмански, махать шапками и руками в
кожаных рукавицах. Дело понятное: ведь уходили весной
и не знали, увидят ли живого.Кормщик правил искусно, гребцы старались. Корабль
ткнулся носом в берег, и ватажники посыпались через
борт в остылую, совсем уже зимнюю воду. Подхватили,
подперли качавшуюся лодью, повели её на заснеженную418
сушу. Я видел — Гуннар Сварт гладил дубовые бортовые
доски, норовил впрячься вместе с товарищами. Его с
шутками да с прибаутками оттирали в сторонку, отодви¬
гали плечами, явно оберегая. Он же радовался, как маль¬
чишка. С каждым в очередь обнимался. А всех дольше —
со светлоголовым молодым бородачом в медвежьем полу¬
шубке, что у кормила стоял. Я потом узнал, что это был
друг и побратим его по имени Асмунд. Вот он отвёл
Г^ннара в сторонку и о чём-то спросил — тихо, заботли¬
во. Ладонь к его груди приложил... Гуннар в ответ пожал
плечами, мотнул головой.А сгореть бы огнём земле этой урманской, подумалось
мне. Ей и всем людям тем, что на кораблях от неё
отбегают!Рюрик-князь смотрел на них сверху, заложив руки за
поясной ремень. С места не двигался. И так честь нема¬
лая, что из крепости вышел встречать!Я потихоньку оглядывал вышедшую с ним дружину и
думал о том,,что и мне, Даждьбог даст, сыщется когда-
нибудь местечко среди этих людей. Буду стоять между
ними, такой же, как любой из них, в богатом плаще и
крашеных сапогах, и тот самый меч проляжет в кожаных
ножнах вдоль бедра, столь же привычный, как собствен¬
ная рука или, скажем, ещё матерью подаренный оберег...
А то не оберег для воина — честный боевой меч!Урмане под горой разгружали свой корабль, шли на¬
верх: поклониться князю, поднести подарки, привезённые
из чужедальных земель, ответ дать, как его, Рюрика, то¬
варами торговали, как честь ладожскую берегли! Шли не
порожние, и снег тяжело поскрипывал под сапогами. Не¬
плохо торговали, видать. А может, и грабили кого по
дороге, с них станется. И поскольку Гуннар имел во всём
этом свою немалую долю — ходить девке Найдёнке при
позолоченных бусах на шее. А то и с дорогими жуковинь-
ями на перстах. Не со стеклянными, что усмарь Добрыня
дарил. Только захочет ли прилюдно их надевать!.. А что,
может, и захочет, девки, они таковы. А брат Жизномир
будет хмуриться туча тучей и спрашивать: это куда ещё,
мол, опять собралась? К жениху, кожами пропахшему? А
не слишком ли зачастила?Дружина Рюрикова на двунадесяти языках говорила.
Были варяги, называвшие князя смешно: кнез. Были
свей, англы, эсты, были даже датчане, с которыми варяги
от века то люто дрались, то вместе шли против саксов.419
Тут брали лучших из тех, кто странствовал сам собой но
холодному Варяжскому морю, искал удачливого вождя. А
был ли на свете вождь славнее Рюрика из племени ваг-
ров?Ходили за ним и словене, не один Жизномир такой.
Но те, с чужаками побратавшись, от обычая прадедовско¬
го отплёвываться не поспешили. И оружие держали сло¬
венское, и порты-наряды. А Жизномир даже штаны ко¬
жаные завёл, будто только-только с корабля! Хотя Рюрик
на свой корабль-снекку ни разу его не брал. И Даждьбог
весть, возьмёт ли. Однако Жизномир и стоял уже не со
своими, а с варягами, пересмеивался с ними. И казалось
невольно: заговорит по-словенски, так не чисто загово¬
рит...Этого я за ним что-то не примечал, пока жил в дру¬
жинной избе. Теперь вот приметил. А присмотрелся бы
получше, может, ещё бы и бляшку какую урманскую на
нём разглядел...Вовремя же вернулась ватага! На другой день сурово,
без шуток, принялся калить деревья настоящий мороз-ка-
линник. Будто не хотел в Ладогу их пускать, да вот самую
малость промедлил. Зато теперь лютовал!.. Знать, недаром
всю осень так и горели от рябины леса. Не одну замёрз¬
шую пичугу принесу отогревать в дом: уже нынче пел-
приговаривал под ногами снег, да и реку сковало... Злей
будет зима! Однако не всякое лихо — вовсе уж без добра.
Застыла Мутная от одного берега до другого, выбирайся
хоть на середину, спускай в зелёную прорубь приманку-
наживку на хорошо отточенном крючке да знай следа за
кручёным берестяным поплавком! Глядь-поглядь, и ната¬
скал на уху.Добрыне самому баловаться некогда было. Кормило
его ремесло, дорого ценимое, да больно нелёгкое. Не пу¬
скало не то что на реку, даже к Найдёне... Зато ж ходил
на Мутную невозбранно. Видать, приметил Добрыня моё
старание в работе. Да и рыбкй домой принести — всё же
не лишняя...В тот день я уже пробил себе лунку и только начал
разматывать леску, когда от берега донеслось:—	Эй ты, смелый какой, на чужом месте расселся!Я поднял глаза и признал старого знакомца: шёл ко
мне мальчишка Дражко, тот, что за Гуннаром Чёрным
ходил. Прихвостень урманский!.. Не стад я ни вставать420
перед ним, ни отвечать. Нос не дорос ещё, чтобы я ему
отвечал.У него тоже была в руках удочка. И короткая пешня —
долбить лёд. Он остановился в трёх шагах от меня и
сказал уже потише, с горькой обидой:—	Был бы жив мой отец, он бы тебя, раба, за уши
оттаскал. Он у самого кнеза на снекке кормщиком ходил, вот!Я промолчал.—	Эго моё место, — повторил он, надуваясь. — Поди
прочь! А не то хозяину твоему скажу!Я зло огрызнулся:—	Сам поди прочь, возгря бестолковая!Он едва не заплакал от унижения и бессилия. Других
рыбаков на Мутной было не видать, поди жаловаться, так
и послуха не сыщешь. Я смотрел на него исподлобья и
почти ждал, чтобы он кинулся на меня с кулаками или
вправду побежал к Добрыне, бить челом на холопа неуч¬
тивого. Но нет! Драться со мной он был ещё мал, жало¬
ваться — слишком горд. Вот что он сделал: отошёл чуть
подальше, за мою спину, и сам встал ко мне спиной. И,
наверное, принялся сам себя уговаривать, что здесь-то и
было самое лучшее местечко, ещё получше моего. И за¬
стучал пешнёй об лёд, пробивая лунку. Потом спустил в
воду крючок и замер над ним.9Рыба что-то не торопилась к наживке: видать, Дражко
своим стуком и криком всю распугал. Я сидел нахохлив¬
шись и думал о Жизномире и о том, почему мне тогда
не захотелось к нему подходить. А ещё о своём хозяине
Добрыне, которому Дражко сулился на меня наговорить.
Пускай говорит!.. Почему-то я был уверен, что усмарь
меня не накажет. А и накажет, невелика беда. Я не обоз¬
люсь.Отчего так? Кажется, только что хозяина купившего
ненавидел, с Олавом треклятым вровне держал. А теперь
вот уже и не молчал с ним целыми днями, как прежде.
Пошутит Добрыня — и я с ним посмеюсь.Вот только шутил мой усмарь день ото дня всё реже...А что: не про меня ли сказал тогда князь Рюрик —
этот будет свободным?! Я те слова в памяти зарубил
накрепко. Взойдёт ещё день, и я сяду с ними за тот
дружинный стол. И будет сам князь на меня посматри¬
вать ласково и гордо. Как отец на хороброго сына. Потому421
что я стану воином и меча подаренного не обесчещу —
по рукоять умою в нечистой урманской крови. Зарок
крепкий дам смертью убивать их в бою и, пока жив буду,
ни одного из этого племени не пощажу!..Но только с Жизномиром рядом я не сяду. И хотя бы
он семь стрел мне вытащил, а не одну.—	Ой, — негромко сказал голос Дражка у меня за
спиной.Я нехотя оглянулся посмотреть, что ещё у прихвостня
там приключилось, — да так и вскочил. Мальчишка-варяг
стоял согнувшись дугой и двумя руками дёргал лесу. Но
одолеть не мог: та натягивалась струной и всё ниже
пригибала его к лунке. Вот ведь добыча попалась! Того
гляди, самого рыбака не пустит домой.Я вырос на реке. Я живо оказался подле него, перенял
лесу, намотал на кулак. И тут же почувствовал на том
конце угрюмую, упругую силу, узнал вес поджарого пят¬
нистого тела, ощутил его ярость и страх. Щука! Такой
зверь Дражку и впрямь был не по силёнкам. Я принялся
водить рыбину, то подтягивая, то распуская лесу. Слаби¬
ны не давал: мигом вывернет матёрая крючок из губы, да
и поминай как звали. Лесу же не порвёт: ладные были
волосья в хвостах дружинных коней...А щуку нанесло лихую! Скоро я взмок от борьбы и
волнения, обида ведь упустить такую красавицу, да перед
Дражком, да с его крючка. Взялся за гуж, так не срамись,
не говори, что не дюж! Однако наконец хищница устала
выдирать у меня лесу. Притомилась, запросила передыш¬
ки. Тут-то я и подвёл её под самую лунку, и, заваливаясь
всем телом, обеими руками рванул вверх!Болотным влажным блеском полыхнула на зимнем
солнце пятнистая живая струя. И бешено забилась на
льду, то свиваясь тугим кольцом, то вновь распрямляясь.
В беззвучном крике раскрывалась длинная розовая пасть,
и видно было, что крючок вправду чуть прихватил ее за
губу — здесь, на льду, он немедленно выпал, и на нём всё
ещё держалась изуродованная тушка живца.Я выдернул нож: приколоть. И тут Дражко вдруг яст¬
ребом пал на добычу, хватая вертящуюся скользкую ры¬
бину под алые жабры:—	Не тронь, ты!.. Моя щука! Моя!.. Отойди!..Я сперва и не понял толком, в чём дело. А смекнул —
и сам почувствовал, как словно бы полегчало, подобралось
всё тело, только к кулакам будто прилипло по камню-бу-422
лыжнику. Эх, носом бы тебя, Дражко, да об лёд!.. Не
ведаю, как устоял. Плюнул в прорубь. Поднял свою удоч¬
ку, ногой отодрал ото льда окушков — с мясом, — и без
оглядки зашагал к береговому обрыву.Человеку в ярости всё кажется враждебным; встало бы
на дороге бессловесное дерево — кажется, снёс бы непо¬
винное одним кулаком да и переступил через пенёк.
Встретился бы ладожанин разговорчивый — запустил бы
словом ранящим, а то и в драку нешуточную полез!
Почти взобравшись наверх, я оглянулся. Прихвостень ур-
манский отплясывал вокруг щуки на свой варяжский лад.
Никак, верно, налюбоваться не мог. Ладно, натопчется
досыта и поволокёт зубастую домой. Что скажет, щенок,
если спросят, сам ли добыл, сам ли вынул из воды?Тут я увидел, как Дражко подвернул ногу и с маху
шлёпнулся на лёд. Суетливо приподнялся, встал, даже
рукой махнул — ничего, мол, пустяки! — и свалился
опять.Ну, плясун, подумалось мне. Вывихнул поди. А не то
сломал!Но подумал я об этом не сразу, а мгновением попозже.
Когда успел уже кинуть и удочку и окушков и пуститься
к нему. Подумал и сам себе подивился: да с чего бы?.. И
посреди очередного прыжка уже решил было остановить¬
ся, но не остановился, продолжал бежать. Потом подумал
ещё: а ведь вскочит сейчас, змеёныш, да как расхохочется,
натянув нос дурню... Добро же. Глотать ему тогда ту щуку,
да не с головы, а с хвоста!Но Дражко не вскочил. Приподнялся на локтях, испу¬
ганно поглядел на меня, отмерявшего саженные скачки,
и жалко позвал:—	Твёрд!.. Помоги!..А смотри-ка — подкатила нужда, так и речи ласковые
завёл, и имя припомнил... Я был уже рядом. Я без лиш¬
ней болтовни наклонился посмотреть его ногу. Правая
ступня, точно, выскочила из сустава. Впредь наука: пля¬
сать пляши, а под ноги смотреть не забывай! Сапожок
надо было бы разрезать, но я пожалел добрую меховую
обувку — небось, Добрыня же и тачал. Потихоньку, осто¬
рожно, я потянул сапожок с ноги. Учись, терпи, не всё
пряники жевать, бывает и солоно! Дражко вздрогнул, по¬
белел лицом и заплакал. Малец всё-таки. Щеня глупое...—	Не скули! — сказал я ему. — Не девка! Твой отец
кормщиком был!423
Он унялся. Молчал всё то время, пока я стаскивал с
него сапог. И только раз взвыл в голос — это когда я
крепко взял в руку его ступню и дёрнул, ставя её на
место.Идти сам он, конечно, не смог, а кликать на помощь
было по-прежнему некого. Что тут делать? Я взвалил его
себе на спину и понес. Думал, Дражко закричит ваять и
щуку, но он и не пискнул. Лезть вверх по круче было
нелегко, трижды я падал на колени, съезжал далеко вниз.
Дражко, ничего, помалкивал себе, только знай сопел мне
в ухо, крепко обняв за шею... Всё-таки я выбрался с ним
на берег, и тут нас приметил шедший мимо гридень из
княжьих. Мигом вернулся, схватил у меня Дражка, бегом
в крепость с ним побежал... Тоже мне, покалеченного
нашёл!Отдышавшись, я вернулся забрать добро. Постоял над
щукой, и невесть с чего мне стало её жаль. Сильное тело
вытянулось в смерти и словно бы ссохлось, потеряв бы¬
лую гибкую стать, расшитые бисерные бока потускнели,
прихваченные ледком... Была бы жива, я бы, пожалуй,
отпустил её в прорубь. Пусть бы гуляла себе в речной
придонной траве да рассказывала малым щурятам, какие
бывают на свете чудеса.Белая дорога реки, стиснутая заледенелыми кручами,
уходила вдаль, в мглистую морозную дымку. По верху
обрывов неподвижными стражами стояли одинокие вели¬
каны-сосны, а внизу, заметённые по макушки, дремали в
голубых перинах заросли ольхи, по которым самую реку
называли иногда Вольховой... И розовыми столбами воз¬
носились в звенящее безоблачное небо дымы из невиди¬
мых отсюда, с реки, ладожских домов! И стояло над ними
далёкое солнце в морозном венце негреющих прозрачных
лучей!Не в первый раз я на всё это смотрел. Да тут только
понял, мимо какой красы проходил не глядя, не видя, —
и слёзы навернулись вдруг на глаза... Почему? Может
быть, потому, что жила теперь эта краса для меня одного,
не мог я показать её ни матери, ни отцу, ни сестрёнке
милой Потворе?.. Даждьбог весть...Было жаль щуку, жаль Дражка, а себя, конечно, всех
жальче. Ещё немного, и точно разревелся бы сам не хуже
мальца, и размазывал бы сопли ободранным кулаком...
Однако сдержался. Почистил на себе одежду, собрал рыбу424
да снасти и пошёл. Надо было всё же отнести щуку
Дражку, не то ведь опять подумает — украсть захотел. Да
и утешить глупого...10Сегодня Гуннар Чёрный устраивал пир! Да не как
попало устраивал, не где-нибудь: у господина Рюрика, в
самих княжеских хоромах. А почему бы ему и не затеять
пира-веселия, ведь он, Гуннар, стал теперь не беднее луч¬
шего из торговых гостей! Вот возьмёт ещё и сам выстрой
ит себе дом и станет в нём жить, добра наживать... Всего
вдосталь будет на его пиру! Словенских пирогов и мор¬
ской рыбы, по-урмански посоленной. Каши с мёдом и
козьего сыра мюсост, до которого превеликие охотшоси
все эти мореходы. И хоть залейся — кваса нашего да
сбитня пахучего и хмельного напитка скир, которого Гун-
наровы товарищи загодя наготовили из кислого молока!Вчера вечером прибежал к нам во двор малец Дражко.
Приодетый, умытый, новенький поясок в серебре — не
иначе, Гуннаров подарочек. Мне, девке будто, вложил в
руку сладкий пряник, старой Доброгневе поднёс замор¬
ский костяной гребешок — та прямо помолодела, залю¬
бовалась. А самому Добрыне поклонился поясным покло¬
ном и вымолвил, ну ни дать ни взять нарочитый посол:—	Так тебе молвит Гуннар Гуниарович, урманский
гость! Челом бьёт, просит завтра на пир!Добрыня вытер руки о передник, положил шило, вы¬
прямился, ответил спокойно:—	За честь спасибо! А и то, Дражко, многих ли обо¬
шёл?Я жевал в углу свой пряник, слушал вполуха: мне-то
что, меня не зовут.—	Многих! — отвечал Дражко гордо. У меня от него
ко всем слово!Добрыня заложил руки за спину, светлые брови со¬
шлись у переносья в одну черту:—	И у Найдены Некрасовны небось был? Что же ска¬
зала — на веселье пойдёт ли?И спросил вроде негромко, а сам так сжал зубы, будто
стон готовился задавить! Я видел. Дражко чуть смутился,
отвёл глаза:—	Я с Жизномиром, с братом её говорил. Он мне425
сказывал, что непременно пойдёт... Девкам при мне велел
платье ей приготовить лучшее какое ни есть...Добрыня, по-моему, даже пошатнулся. Тут-то бабка
Доброгнева подала голос от печки, костлявым пальцем
поманила Дражка:—	Ты, милый, забери-ка свой гребешочек... Гуннарови-
ча за ласку поблагодари, да ни к чему мне, старой, у меня
уж и волосы-то все посеклись...—	За честь, — повторил Добрыня глухо, — спасибо. А
ноги моей на том пиру не будет!Дражко никак такого не ожидал. Заморгал, повернулся
ко мне... Да мог ли я ему помочь? Против Добрыни, если
упрётся, разве что самому князю встать. С тем Дражко и
ушёл, и собаки зарычали на него у калитки.Так-то вот! А было это вчера, а теперь и нынешний
день клонился к закату, и гости в княжеский дом, поди,
все уже собрались...А того, что это кончался последний день моего холоп¬
ства, мне и вовсе неоткуда было знать.Добрыня мой нынче с утра был точно больной. Лежа¬
ли у него сапоги раскроенные для молодого варяжского
воеводы Вольгаста — пробовал работать, да мало что вы¬
ходило. Это же видно, если у кого всё валится из рук.
Смотрел я на него, смотрел... а потом взял вдруг и сказал:—	А сходил бы ты к ней, Добрыня Бориславич. Сло¬
вом хоть перемолвился бы.И сам себе тут же прикусил болтливый язык: к кому
с советами полез! Не к брату — к хозяину! Ведь он меня
хоть об забор головой, никто за голову ту и виры не
спросит... Однако Добрыня не осерчал. Только посмотрел
на меня и тихо ответил:—	Да как перемолвишься.И то верно. Жизномир теперь небось близко не под¬
пустит к сестре, с десятком домочадцев в толчки выпро¬
водит за ворота, и как хочешь, так отмывайся потом от
горького срама.Худо дело!Вот и сидел я сам по себе у железного светца с лучи¬
ной, держал в руках иголку да нитку, рылся в обрезках
давно брошенных кож. Добрыня мне разрешил. Сбыва¬
лось надуманное: кроил сам на доске, приставлял кусочек
к кусочку. Выйдет ровненький мячик, глядишь, купит кто
побаловать своего сынишку...426
И тут-то во дворе заворчали, потом умильно заскулили
собаки! Добрыню как подбросило. Не то услыхал что, не
то сердце вещее надоумило поспешать. Вылетел в дверь и
даже не притворил её за собой, и сквозь эту-то дверь я
видел, что было во дворе. А увидел — сам выскочил за
хозяином вслед!Там, снаружи, клубилась паром ночная морозная мгла.
И звёзды были железными гвоздями, часто вколоченны¬
ми в небесную твердь. А через двор к дому шла Найдё-
на — да какова!.. В одной рубашонке, простоволосая и
босиком!.. Рубашонка на плече стыдно разорвалась, а в
дыре-то, погляди, синий синяк! Волчки бежали следом,
обнюхивали её закоченелые, сбитые ноги.Добрыня, сам в одной рубахе, кинулся к ней опро¬
метью. Она, впрочем, на шее у него не повисла. Ещё и
уперлась ладонью ему в грудь, что-то сказала — да гордо,
властно сказала! Совсем не похожа была на прежнюю,
ласковую, какой я всегда её помнил.Ну, Добрыня мой никаких её глупостей и слушать не
стал. Схватил в охапку, в два шага перенёс в дом на руках:
согрейся, мол, наперво. Потом будешь рутать!..Я подбросил в печку дровишек, и каменка ожила, за¬
шумела, источая доброе тепло. Серый дым пуще заволно¬
вался в стропилах, неспешно выползая в дымогон.Добрыня опустил девчонку на лавку возле печи, и
бабка Доброгнева тут же накинула на неё жаркую овчину.
И захлопотала: согреть поскорее медового сбитня, напо¬
ить её, замёрзшую! А сам усмарь сел тут же, прямо на
пол, взял в ладони девкины ноги, принялся греть дыха¬
нием, растирать. Она только губы кусала. У меня и то по
старой памяти больно закололо в ступнях. Не по травке
небось бежала! И все мы молчали. Да о чём тут ещё
спрашивать, с хорошими вестями так не приходят.Гордая Найдена сперва как-то держалась, потом, ото¬
греваясь, заколотилась всем телом, и слёзы полились по
щекам. Такие слёзы унимать без толку, тут жди, пока
высохнут сами. Добрыня натянул на неё вязаные носо¬
чки-копытца, пристроился рядом на лавке, обнял, прижал
к себе. Вот ведь как лом железный мог на кулак намо¬
тать, а тут не знал, как утешить плачущую девку, и сам
был оттого беспомощен и жалок.Найдена вдруг встрепенулась испуганно — так, будто
следом вот-вот должна была вомчаться погоня. Выпроста¬
ла руку из-под овчины, кое-как утёрла глаза:427
—	Добрынюшка!.. Не раздумал ещё в жёны за себя
брать?..Ну точно малая пичуга пораненная, подобранная из-
под ног: откуда знать, в добрую ли ладонь угодила! До-
брыня отвёл ей мокрые спутанные волосы со лба:—	О чём спрашиваешь, Словиша моя?—	А не раздумал, — прошептала Найдена, — так ныне
бери. Жизномир, братец мой старший, сказывал, будто с
Гуннаром Гуннаровичем вено за меня обговаривать ста¬
нет. А меня вот батогом вразумил да на замок запер,
потому на пир тот я своей охотой не шла...Смотри-ка ты, как дело поворотилось! У Добрыни аж
желваки выступили на скулах.—	А давно ли, — спросил, — братец твой так тебя
учит?Она снова всхлипнула:—	Да вот как урмане вернулись, с того дня и повадил¬
ся... я тебе-то не сказывала...Тут мой Добрыня встал сам и девку заставил поднять¬
ся, подхватил сползшую было овчину. Повернулся к бабке
и достал рукой пол:—	Бабушка любимая, государыня Доброгнева Гостя-
тична! Челом бью — возьмёшь ли в дом жену мою во¬
димую, Найдёну Некрасовну?Вот и всё!.. Ни сватов тебе, ни сватовства, ни свадьбы
самой. Долго вилась верёвочка, а узелком связалась в
один миг. Муж с женою — и никому теперь её у Добрыни
не отнять. Покуда живы оба, он и она. Меня потом
прошибло, как вдумался. Вылетело слово, его и стены
избяные слыхали, и печка, и огонь в печи. И как хочешь
теперь, а решённого не перерешишь: они слову ручатели,
они сами Правдой стоят и другим душой кривить не
велели!Вот молодые бухнулись перед бабкой на колени, и она,
точно удивившись, сперва всплеснула руками, а потом
ухватила обоих за встрёпанные вихры и притянула к
своей груди две беспутные головы:—	Ой, да сиротки же вы мои несмышлёные...11Поближе к утру Добрыня перевяжет Найдёнкину косу
верёвочкой и срежет её у затылка. А потом пойдёт с этой
косой к Жизномиру, понесёт честный откуп за умыкание428
сестры. И ещё вено за то, что она его, Добрыюо, разула,
стала его женой.—	Вы, детки, теперь на реку сходили бы, — присове¬
товала им Доброгнева. — Поклонитесь ей, пускай она
знает.Ну, мудра бабка! Как затеет Жизномир суд-тяжбу да
закричит испытывать водой, кто прав, кто виноват — не¬
ужто не поможет река-мать тому, чью клятву слыхала?—	Ты не ходи, — сказал мне Добрыня. — Тут посиди,
мало ли что.Дома так дома, мне всё равно. Но старая воспротиви¬
лась:—	Пусть, пусть идёт. Липший видок будет, а и князю
он ведом!Добрыня не стал ей возражать, велел мне обуваться.Одну собаку он привязал возле ворот, другая побежала
за нами. Подле дома слыхать было тишину, в которой
стыли вокруг города исполинские, заваленные снегом ле¬
са... Тяжкий мороз, будто горстью, накрыл птицу на гнез¬
де и зверя в логове как они, согретые лишь собствен¬
ным теплом, мыслили пережить эту ночь?.. Воздух и тот
казался густым, горло сжималось само, не хотело его
принимать...Над рекой стояло мертвенное сияние, у берегов залегла
кромешная темь. Добрыня с Найдёной спустились на
самый лёд, мы со старой остались их ждать. Муж и жена
низко поклонились реке.—	Помнишь ли, государыня Мутная, — сказал ей До¬
брыня, — как мы с невестой моей вот здесь же при тебе
в любви обещались?Гул прокатился меж берегов и завершился громким
треском прямо около нас! Это под пятою мороза лопался
крепкий прозрачный лёд. Я невольно поёжился и тут
почувствовал, что начинаю дрожать... должно быть, от
стужи...—	Мы с нею друг от друга и от клятвы своей не
отступили, — продолжал мой хозяин. — И ты ж выдай
теперь, река-мать!Достал из-за пазухи целый, ещё тёплый хлебушко,
наклонился и опустил его в трещину, жадно отверзшуюся,
как я тут только приметил, у самых его ног... Толкнул
приношение под лед. Отступил назад, на твёрдый берег,
и я задрожал пуще: причудилось, будто трещина-полынья
на глазах стала смыкаться...Но не судьба была в ту ночь девке Найдёнке спрятать42»
остриженную голову в новую кику и стянуть любимому
с резвых ног сапожки, становясь перед людьми мужатой
женой. Не успели мы толком отойти от реки, когда на
ночной снег легли медные блики! А чуть погодя начало
восходить над домами, над замётанными крышами,
страшное багровое зарево. Пожар!Добрыня мой сперва остановился в недоумении. А
потом опрометью кинулся вперёд, и остроухий пёс с воем
полетел перед ним. Я пустился вдогон, и лишь когда мы
с ним уже топали плечо в плечо, я запоздало смекнул: да
это же наша изба горела! Это на его, на кожемякин двор
залетел гость незваный — злой красный петух!Никому не доведись увидеть, как горит его дом... Я-то
это раз уже испытал: в то ясное пригожее утро, когда
Олав, собака смердящая, со своими зипунниками-урма-
нами наш двор вычищал.Это страшней страшного, когда горит дом. И даже если
нет в том доме людей. И даже если это совсем не твой
дом! Все пожрёт ненасытный огонь: и самые стены, и
лавки по стенам, и полати, и крышу, и траву, что на той
крыше растёт. И колыбельку, в которой качала тебя род¬
ная рука и в которой ты сам качал маленькую сестрёнку.
Вспыхнет и станет пеплом соломенная куколка, твоих рук
труд, а в ней каждая соломинка тебе ведома. А кукла
берестяная скорчится от жара и будто поползёт, обугли¬
ваясь, к порогу, и в смертном отчаянии потянется к
тебе — спаси!И ещё тому добро, кто не видел, как прыгает в это
пламя живой человек и исчезает в нём, в багровой кру¬
говерти, и сам становится языком огня... Потвора, Потво-
рушка, сестрица милая!... И тогда же, пока бежали задворками, меня как стук¬
нуло: не само ведь вспыхнуло — подожгли! Я же помнил,
бабка выгребла из каменки жар и спрятала в горшок. А
тут пылало так, будто по всем углам нарочно раскидали
солому! Вот мы вомчались в ворота, и точно: пёс-сторож
лежал зарубленный на почерневшем снегу! А дом горел
костром. Видать, сильно досадил кому-то мой усмарь,
ведал же вор, какой грозе себя подставил: доищутся —
самого и семью на разграбление да на поток, а допрежь
ещё заставят погоревшему убыток платить. Оттого-то
поджогом мстит только тот, кому нечего терять, кто и так
всё уже потерял.Дом колебался в вихре огня, на глазах погибало всё430
нажитое за годы: утварь и кожи, бабкина резная прялка
и мой так и не доделанный мячик... Всё, что мы могли
еще совершить, это помочь уберечь соседние дома, из
которых выбегали испуганные, наспех прибранные люди.
Вот-вот чёрными птицами полетят по дворам горячие
головешки — долго ли всему городу заняться!Добрыня молча схватил багор, лежавший у него под
навесом, за чанами, и кинулся на огонь, будто на лютого
змея: умру, мол, а не пропущу...Много труда приняли мы в ту ночь. Не мы одни: как
оборониться от беды, если не сообща? Народу набежало
отовсюду — кто с шестами, кто с баграми, кто с вёдрами.
И княжьи из крепости подоспели, приодетые, в чем си¬
дели на пиру, в том сорвались. И тоже кинулись, будто в
бой. Ни себя не щадили, ни праздничных одежд. Сгорит
город, больше утратят!.. Я мельком разглядел меж ними
Жизномира и улучил миг подивиться: надо же, вроде и
сердце держал на моего усмаря, и обиду злую ему затевал,
а ныне вот катил прочь дымившееся бревно и походя
тушил снегом дорогой затлевший рукав., и, кажется, даже
щёку себе обжёг...Я уже думал — век вечный буду тащить что-то из
огня, руками в волдырях хватать когда топор, когда дере¬
вянные вёдра, бросаться то от дома, то к дому — с мороза
в бешеный жар!Добрыню несколько раз окатывали водой, чтобы зажи¬
во не сгорел. Лез парень вперёд всех, в самое пекло,
одежда на нём вспыхивала то и дело. А водичка была —
в десяти шагах от огня плевок мёрз на лету. Тут думай,
как бы не застыл ещё да не слёг, даром что ростом не
про всякую дверь!А потом всё кончилось как-то сразу, и люди отступили
от ещё шевелившейся, но уже замирённой груды посреди
двора, и смолкли, охрипшие, начиная понемногу распоз¬
навать ожоги и усталость.—	Добрынюшка!.. — закричала вдруг Найдёнка, и я,
опустивший было руки, так и подскочил: неужто впрямь
что с усмарём? Но Добрыня стоял жив-здоров, и тогда я
оглянулся и увидел, что бабка Доброгнева оползала на
руках у Найдёнки, и девка не могла удержать её, разом
отяжелевшую, неживую. Не выдержало старое сердце ги¬
бели родного гнезда...43!
12—	След гнать надо! — сказал Добрыня сквозь зубы. —
Татя искать!..Он озирался. Бедная Доброгнева лежала на земле, с
головой завернутая в чей-то плащ.—	То правда, пса-то зарубили ведь, — сказал Жизно¬
мир. — Да топором вроде!Он стоял рядом с Добрыней, будто и не водилось
между ними худого. Был красен и всё утирал распаренное
лицо. А на щеке и впрямь тугим пузырём наливался
ожог.Гуннаровы урмане держались чуть поодаль от нас,
своей кучкой, и негромко переговаривались. Асмунд-корм-
щик заматывал Гуннару Сварту окровавленную руку, и
тот смотрел на неё спокойно, как на чужую. Только знай
покашливал в кулак — досыта надышался, поди, чёрного
дыма. А мало ещё тебе, вражина, досталось, подумал я и
отвернулся, не мог на них смотреть. А сгореть бы тебе
смертью огненной в этом дому! А не в этом, так в другом
каком! И тебе, и всем твоим, и самой твоей Урманской
земле!..Ещё я увидел между княжьими мальчишку Дражка. Ну
как иначе — все на пожар, и он на пожар, куда без него!
Вот только почему-то он не лез вперёд и не вертелся, как
обычно, под ногами у старших. А вроде даже прятался
позади других и всё руки за спину убирал. И странно
кривился лицом, кусая губы, будто должен был что-то
сказать и не мог, и не хотел, и мучился этим.Жизномир наклонился над убитой собакой, перевернул
её, внимательно оглядел, покачал головой. Потом выпря¬
мился и вдруг закричал на Дражка:—	Ты что там ещё прячешь? А ну покажи!..Все обернулись! Дражко поплёлся к Жизномиру, пове¬
сив голову, как виноватый. Кто-то из варягов сердито
заворчал: полно, мол, оставь мальца-то, не он же, в самом
деле, поджёг! Да и где ему такого пса зарубить! А Жиз¬
номир, не слушая, нетерпеливо шагнул к Дражку и вы¬
хватил у него кусок толстой ткани:—	Где взял?!—	У собаки... из зубов вынул... — простонал тот и раз¬
ревелся. — Только не он это! Не он!..Вырвался, заплакал уже в голос и побежал прочь, спо¬
тыкаясь. Налетел на меня и уткнулся носом мне в грудь,432
вздрагивая, будто от боли. Я его обнял. А люди плотно
придвинулись к Жизномиру, разглядывая улику, и почти
сразу кто-то яростно закричал:—	Да это от плаща кусок, что Гуннар Чёрный носит!..Услыхав такое, я прямо задохнулся. Да как сразу-то не
догадались? То правда — кому бы держать зло на Добры-
ню, если не ему?.. Думал, разорвут их всех на куски,
Гуннара и других, здесь же, у пожарища, и кому какое
дело, что они помогали тушить! Вор всегда громче всех
кричит, чтобы вора держали!.. Но радовался я рано. Мо¬
реходы мгновенно ощетинились мечами, смыкаясь в
крут, да и княжьи бросились между ними и нами.—	Стойте вы!.. — раскидывая руки, что было мочи
закричал Жизномир. — Негоже так! Суд надо судить!..Это многих образумило. Действительно, негоже без
Правды, без суда. Надо же хоть выслушать, что скажут!Мой Добрыня вышел вперёд других. Обгорелые волосы
перьями торчали из-под шапки. И бабушку Доброгневу
несли мимо на чужом плаще, в чужой дом.—	Ты, тать заморский!.. — сказал он Гуннару Свар-
ту. — Ты почто избу мою сжёг?!.Страшно было на него смотреть! Гуннар тоже подался
вперёд, раздвинув своих. Кажется, он один среди них был
безоружен. Он отозвался:—	Это вправду мой плащ, но твоего двора я не поджи¬
гал.—	А кто же, если не ты? — спросил кожемяка, и голос
задрожал не от горя, не от обиды — от ярости, готовой
вырваться из узды. — Кому ещё понадобилось?Гуннар покачал смоляной головой:—	Я не знаю. Надо подумать.—	Думай!.. — уже во весь голос крикнул Добрыня. —
На суд тебя, разбойника, призываю прилюдно!..Вот на том и порешили тогда. Идти до утра Добрыне
к соседям, вызвавшимся приютить, а урманам — на кня¬
жеский двор, где они так и жили в гостях. А назавтра
сойтись им друг с другом перед князем, судиться судом.
Там видно станет, кто перед Правдой чист, а кто лжой
себя измарал. Утро, оно вечера мудреней...—	Слыхала, что ли? — сказал Жизномир сестре. —
Иди-ка домой!15 М. Семёнова433
Я ждал, спрячется Найдёнка за широкую Добрынину
спину да закричит оттуда с плачем — никуда, мол, с
тобой не пойду! Да у людей защиты попросит. Не так
вышло. Гордо ответила, спокойно:—	Дом мой сгорел, Жизномир. А пойду туда, куда муж
меня поведёт. И не ты теперь мне указ!И рука её приросла к усмарёвой обожжённой ладони —
не разорвёшь! У Жизномира прямо скулы свело, и я
перепугался: как начнёт спорить с ней да доказывать, что
всё лжа, да выспрашивать, кто, мол, свадьбу-то видел? Но
он не стал перечить сестре. Я потом только понял: не
посмел...Княжьи ушли обратно к себе, увели с собою урман. А
мы долго ещё бродили по пепелищу, остывавшему на
морозе, ворошили палками шуршавшие головни: может,
уцелело хоть что?Дым развеялся, и снова светила луна, а к ней подпол¬
зали от края земли тёмные облака. И я заметил, как
сбоку кострища, из кучи обгоревшего корья, что-то блес¬
нуло. Разгрёб ногой мокрую, уже смерзавшуюся золу — и
из-под неё глянул на меня мой меч. Дерюжка вся истлела
в огне, но само лезвие даже не потемнело. Не приняло на
себя ни копоти, ни грязи. Так-то: меч боевой, это не
куколка берестяная и не мячик кожаный, от которого,
поди, праха теперь не осталось! Ничем, кроме медленной
ржи, не погубишь честную сталь... Я вытер меч о свою
одежду и подошёл с ним к Добрыне. Мой хозяин под¬
шибленной птицей сидел у кожевенных чанов, будто всё
ещё не верил в нежданно обрушившуюся беду. Я помнил,
что со мной было так же: смотрел и не верил, и хотелось
протереть глаза, и думал — вот моргну и проснусь, и
рассеется, пропадёт...—	Меч нашёл, — сказал я Добрыне. Он поднял голову,
посмотрел на меня, потом на клинок у меня в руках.—	Ты, Твёрд, вот что... — проговорил он совсем не¬
громко. — Сам видишь, каков я теперь богатей. Одни
уголья в хозяйстве да собака голодная. Не под силу мне
ещё и тебя, раба, кормить-одевать. Будь же ты, Твёрд,
свободен, и не надо мне с тебя ни откупа, ни работы
подневольной. Хочешь, сам по себе новой доли ищи, а
хочешь, с нами оставайся, не гоню...Эх, усмарь!.. А мог бы продать меня за то же серебро
и тем хоть мало поддержать себя в нужде. Наверняка так
подумали многие свидетели-соседи и про себя Добрыню434
укорили. Но пенять ему не стали, знали все, что кожемя¬
ку не переупрямишь, да и слово сказанное назад кто же
берёт? Вот и сбылось, как предсказывал мне тогда пре¬
мудрый князь Рюрик... только мало что-то радости было
мне от такой свободы!—	Звал я тебя, Добрыня, хозяином, назову братом
старшим, — сказал я кожемяке. — И никуда я от тебя не
пойду, доколе сам пути не покажешь!... И послышалось, будто среди пепла и головешек за¬
плакал озябший, оставшийся без крова Домовой...13Суд судили на Мутной, перед крепостью, на льду. И
то: чуть не вся Ладога сошлась поглядеть, и даже широ¬
кий княжеский двор не уместил бы толпы. Урмане стояли
слитным маленьким отрядом, вооружённые и злые. Я
видел. Было ясно одно: выйдет или не выйдет Гуннар
виновным, а своего вождя на расправу они не дадут.
Отстоят его или умрут вместе с ним. И это внушало
невольное уважение всякому, кто глядел.А сам Гуннар Сварт стоял чуть впереди, и на плечах
у него был зачем-то как раз тот чёрный плащ, из кото¬
рого верный пёс перед смертью вьпрыз кусок. Добрыня,
увидав его, скрипнул зубами! Тоже, должно, показалось,
будто Гуннар вновь издевался над ним этой одёжей.
Смотри, мол, — и тяжба твоя мне не в тяжбу, и к ответу
ты меня не призовёшь!А подле них, в бронях и шеломах, как на рать, стояли
княжьи. Для пригляду. Того ради, чтобы не бросились
словене да сообща не пустили вора под лёд!А мы встали напротив урман: Добрыня, я и Найдёнка.
А за нами сгрудились соседи и просто все те, кто носил
и сносить не мог сапоги, сшитые нашим усмарём. Сделав
добро — забудь, получив — помни. Эти вступятся ещё
покрепче родни!А посередине на деревянной скамье сидел князь. Бой¬
ся, ответчик, не истца, бойся судьи...—	Ты-то куда вылез, холоп! — крикнул мне Жизно-
мир. — Холопу на свободного не клепать!Он, гридень, стоял со щитом и копьём, и кольчуга
поскрипывала под кожушком. И зло же крикнул! Будто
сам судился, а не только смотрел. Не мог, знать, успоко¬
иться, прокараулив сестру.15*435
—	Твёрд не холоп! — сказал Добрыня глухо. — Я волю
ему дал.Люди позади нас загудели, подтверждая эти слова.
Жизномир пробормотал что-то и смолк, досадливо мах¬
нув рукой... Гуннар пристально на него посмотрел.Я поправил на себе меч в самодельных тряпичных
ножнах и подумал: хоть то благо, что стужа отпустила,
перестала хватать за уши и носы. Небо, точно спелёнутое
серой холстиной, бросало наземь редкий снежок. Столь
внезапно переменилась погода, будто сам мороз не выдер¬
жал, растаял от жара нашего костра!—	Ты, Гуннар Чёрный! — угрюмо и громко начал мой
усмарь. — Тебя зову на суд честный перед Правдой и
перед людьми! Ты, говорю, огнём сгубил мой двор и
добро, а бабушку Доброгневу обидой со свету сжил! А
скажешь, что не жёг, так отводи от себя след, а мы
слушать станем, какую ещё лжу измыслишь!Гуннар долго молчал, наконец хмуро ответил:—	Не жёг я твоего двора.Добрыня стиснул кулаки:—	Лжу молвишь!Гуннар на это только передёрнул плечами и не стал
повторять, что не виноват.Тут начали поглядывать на князя, и Найдёнка сжала
пальцами Добрынин локоть, кусая губу. Все знали, как
поступают в том случае, если двое одинаково крепко упер¬
лись во взаимной обиде, так, что уж и не разберёшь, кому
истцом быть, кому отвечать! Выносят железо и раскаляют
его в жестоком огне, а потом дают обоим нести его в
руках. И через день-другой смотрят ожоги: у кого как
зарастает. И говорят люди, будто ни разу ещё не выходил
чистым виновный — злая кривда не позволяет его язвам
исцелиться быстрей... Вот и страдала Найдёнка, заранее
представляя муку своего Добрынюшки. Станут испыты¬
вать, и Даждьбог весть, не ей ли будет больней!Туг князь глянул поочерёдно на тяжущихся и впервые
подал голос:—	Правда велит на железо вас обоих имать... Ты, До¬
брыня, поднимешь ли его в руке?И кожемяка швырнул шапку на лёд:—	Подниму!Рюрик повернулся к Гуннару Сварту:436
—	А ты, гость урманский?Гуннар не торопясь отделился от своих, вышел вперёд.
Снежинки садились на его бороду и таяли в ней. Он
сказал:—	Мне незачем бояться железа, конунг, ведь на мне
никакой вины нет. Но думается, что такое испытание не
для свободного человека. У нас на клевету отвечают холь-
мгангом! И решают дело оружием, один на один! Да ты
сам то знаешь, не мне тебя поучать.Вот, значит, каков... поля захотел, судебного поединка!
Ладно, и это обычаю не противно. А не для того ли он,
враг, с Добрыней силу пытал тогда во дворе? Кожемяка,
наверное, вспомнил об этом, но виду не подал. Крепко
верил в свою правоту и в то, что Перун, ратный Бог,
неправому победы не даст. Не стали бы люди доверять
своих обид добрым клинкам, если бы не умели те клинки
рассудить справедливо! Князь повернулся к Добрыне, и
тот сказал твёрдо:—	Сойдусь с ним, княже, хоть ныне. На мечах ли, на
секирах, если ему уж так секира любезна! Выходи, гость
урманский, посмотрим, чья возьмёт!И опять повернулся князь к Гуннару Сварту... Того
тянул за рукав Асмунд-побратим, что-то говорил ему
вполголоса, тревожно, но Гуннар не слушал.Гуннар сказал так:—	Я буду драться, Добрыня. Но не с тобой!Как так?.. Сколько было народу здесь на Мутной,
столько и заговорило разом, дивясь непонятному. Нако¬
нец с думали сообща: похотел проклятый отвести, отсо-
чить от себя след. На кого укажет облыжно, на кого
поклёп зря возведёт? Вот Гуннар встал перед князем,
перед дружиной. И тут вдруг не хуже любого словенина,
совсем как Добрыня, метнул шапку под ноги:—	Выходи, Жизномир! Ты напал ночью и не предуп¬
редил, что идёшь!От таких слов мы все скопом окаменели, а Гуннар
продолжал:—	Умел ты подпалить двор и стравить меня с Добры¬
ней, чтобы он меня или я его здесь зарубил. Так умей и
ответить по законам вашего тинга! Выходи!..Жизномира всё равно что ошеломило обухом — замер
и, по-моему, слова выговорить не мог. А Гуннар продол¬
жал невозмутимо:—	Плащ мой, конунг, ножом трачен, не пёсьими зуба¬437
ми. Вот, я его нарочно надел. А Добрыню он, Жизномир,
в курган зарыть хочет оттого, что сестра его Найдёна не
тому досталась, кому он её назначал. То верно, конунг,
что я вчера рано с пира ушёл...—	Занемоглось ему, вот и ушёл!.. — тоненько прозве¬
нел голос Дражка. — Я знаю!.. Я там был!..Гуннар лишь досадливо скосил на него синий глаз. И
опять продолжал:—	Но и то я видел, как подзывал ты, Жизномир, на
пиру своего раба. Вот не ведал только зачем...—	Кнез!.. — обретя наконец голос, закричал Жизно¬
мир. А обратился он к Рюрику на варяжский лад, и не
знаю, кого как, а меня резануло. — Кнез! Позволяешь ли,
чтобы при тебе твоего человека соромом соромили?Всякая дружина горой стоит за вождя, а вождь — за
дружину. Но даже брату не велено покрывать брата род¬
ного, нарушившего закон! Потому-то Рюрик и не поду¬
мал его выручать:—	А кто тебя, Жизномир, бесчестит? Если чист перед
Правдой, отмоешься прилюдно, а не чист, так и я тебе не
заступник.Что тут поделаешь! Стиснул зубы Жизномир и высту¬
пил из строя дружины, и те сомкнулись за ним — пус¬
того места как не бывало. Вот он бросил щит и взял
протянутый кем-то топор. И пошёл вперёд, чуть пригнув¬
шись и зубы показывая, как в судороге, — враг страш¬
ный!.. И мне на миг показалось — не на Гуннара идёт,
на меня!..Асмунд, не сдержавшись, сказал громко по-ур-
мански:—	Тебе, Гуннар, не драться бы сегодня, а под одеялом
лежать. Разреши, хоть я за тебя встану!Гуннар повёл углом рта и ответил почти весело:—	Нет, побратим. Меня здесь, как жениха на свадьбе,
заменить некому!Тут он расстегнул чехол и вытащил из него секиру:
тусклое лезвие-полумесяц вобрало в себя холодный свет
дня... Гуннар не замахнулся, не закричал — просто ски¬
нул плащ и стоял, держа топор в опущенной руке... Но
так как-то стоял, что у меня мурашки пробежали по
телу!Когда они сошлись вплотную и встали грудь в грудь,438
Найдёнка вздрогнула и прижалась к Добрыне, пряча лицо.
Он обнял её, стал гладить по голове, по так и не состри¬
женной косе. Она не плакала, только дрожала вся, как в
ознобе. Я видел.14Страшно рубились они — Гуннар Сварт и Жизномир!
Но все мы видели, что с Гуннаром творилось худое.
Дважды он захлебывался кашлем и даже отскакивал на
несколько шагов назад, давая себе передышку. И оба раза
Жизномир кидался зверем — прикончить. И я стискивал
кулаки, потому что казалось — ещё чуть, и лежать, лежать
северянину на холодном речном льду! А Жизномир до¬
бром замирится с моим кожемякой. И, может, даже в дом
к себе его позовёт жить, всё-таки родня...Но Гуннара выручало великое умение, о котором мы
с Добрыней ведали не понаслышке, а показывал ли он его
Жизномиру — Даждьбог весть! Гуннар Сварт змеем ухо¬
дил из-под топора, и глаза у него все время были уверен¬
ные, спокойные. Я видел. Он только побледнел — сильно,
будто от страха. А ведь его, Гуннара, не так-то просто
было испугать. Или, может, привиделось?...А потом он неожиданно перестал уворачиваться и
наградил Жизномира таким ударом, что тот едва устоял.
Тяжко лязгнули топоры, с трудом выдержали топорища!Видал я славных бойцов, но чтобы дрались, как Гуннар
тогда,— ещё ни разу. Отдавал всё, сжигал себя без остат¬
ка, и тут-то я понял, почему те корелы весной не взяли
ни корабельного сарая, ни корабля. Потому что это Гун¬
нар Сварт их защищал!..Жизномир так и не смог коснуться его оружием. Ни¬
кто не уследил, как это он оказался вдруг на льду и его
секира полетела прочь, шурша и кружась... Князь Рюрик
поднялся со скамьи, но вмешиваться не стал. Даже ему,
князю, не с руки встревать, когда судит свой суд суровый
Перун!Жизномир ещё попытался спастись, отползти, упира¬
ясь в лёд здоровой рукой. Но далеко не уполз: сбил с него
шелом урманский топор. И тогда-то Жизномир выдал
всю истину, закричав в смертной истоме:—	Я тебе девку отдать хотел!.. Тебе!..439
Гуннар Сварт ничего ему не ответил. Лишь ощерился
лесным волком. И не остановил удара — даже не задер¬
жал.Вот как она аукнулась на том льду, Добрынина свадеб¬
ная клятва, вот как рассудили справедливые Боги и роди¬
тель ница-река!.....Гуннар шёл к Добрыне, держа секиру в руке, и все
видели, что он шатался. Добрыня твёрдо шагнул навстре¬
чу: говорить, так говорить, драться, так драться! Бедная
Найдёюса совсем поникла, я обхватил её, беспомощную,
и почувствовал себя взрослым мужем, ей защитником.Гуннар остановился перед Добрыней, посмотрел ему в
лицо. Мне не привиделось: взаправду был белый весь, как
снег тающий, лишь глаза светились по-прежнему.—	Шурина твоего я убил, — сказал он негромко. И
усмехнулся кривой усмешкой: — Месть мстить захочешь,
сойдёмся с тобой в другой раз. Ныне у меня раны вроде
открылись...Вот так молвил и начал валиться, медленно, навзничь,
сквозь редкий кружившийся снежок. Добрьшя успел под¬
хватить его на руки, не позволил упасть. Мореходы сорва¬
лись с места все как один!.. Асмунд-кормшик подоспел
прежде других, хотел перенять у Добрыни побратима,
Добрыня ему не отдал, понёс сам. Асмунд взял со льда
обронённую секиру, двинулся следом. Гуннар ничего им
больше не говорил и не жаловался на раны — но из
кожаного рукава протянулась вниз темная струйка. До¬
брыня сперва шагом шёл, потом приметил это — бегом
побежал...Гуннар умер на другой день к вечеру. Умирал тяжело:
исходил кровью из вновь открывшихся ран. Никто так и
не сумел ту кровь запереть, даже лекарь премудрый, что
к самому князю ходил. Может, бабка Доброгнева управи¬
лась бы, да сама не жила больше не свете.Соотчичи-урмане сильно о нём горевали. Хотели даже,
как умрёт, сжечь с ним свой корабль. Так, дескать, больше
почёту будет ему на небесах. Гуннар им запретил:—	Я умру от боевых ран и не думаю, чтобы там передо
мной захлопнулись ворота. А вам кораб&ь пригодится!Потом отыскал взглядом Найдёнку — а ногти у него
на пальцах начинали уже синеть — и сказал ещё:440
—	Спела бы, Соловушка, как тогда. Давно же я про
лебедя не слыхал!Мы все были рядом, и Добрыня, и Найдёнка, и я.
Такой просьбы да не уважить! Найдёнка наклонилась над
ним, зажмурилась и запела. Тихо так.Ватажники его стояли молча вокруг. И плохо понима¬
ли, должно быть, в чём дело. Но не мешали.—	Холодна водав быстрой реченьке.Гонит ветер злой
тучи чёрные.Тучи чёрные,
тучи зимние!Из-под тех-то туч
плачет лебедь бел,
плачет лебедь бел,
убивается...Гуннар ту песню до конца не дослушал... Всё равно что
задремал: даже руки не вздрогнули. Найдёнка и не заме¬
тила, как погасли у него глаза.—	Ты прости-прощай,
речка светлая!Ты прости-прощай,
зелен шумный лес!Как весна придёт,
может, свидимся,
может, свидимся,
повстречаемся!Только б вынесли
крылья быстрые,
только б вынесли
да не выдали,
над чужой землёй
не сломилися!..Так-то вот — далеко ушёл, не отзовётся, не расспро¬
сишь его. Подвели белые крылья, не увидит он больше
своей Урманской земли... И казалось мне, будто я чем
был перед ним виноват.15К весне Добрыня с Найдёнкой стали поговаривать о
сыне. Жили они теперь в прежнем Жизномировом доме;
князь не велел отдавать тот дом на разграбление, велел441
погорельцу селиться в нём с женой, наследовать Жизно-
миру. Добрыня и перетащил туда со старого места свои
кожевенные чаны.Когда на море Нево начался ледолом, я однажды при¬
шёл к ним из крепости и сказал так:—	Слыхал ли, Бориславич? Урмане-то домой собира¬
ются. Нас, княжьих, с собой зовут, торговыми гостями
быть просят. Асмунд вот сам меня приглашал. Так что
готовь, Добрыня, товары какие ни есть! С ними пойду —
любопытно мне посмотреть, что там за земля такая Ур-
манская, что за народ!
СЛОВАРЬАдальрад — Этельред в скандинавском произношенииАльдейгьюборг—так скандинавы называли древнерусский народ
Ладогу, теперь — Старая Ладога Ленинградской областиАсы — одно из племен скандинавских боговБадняк — изогнутое полено, изображение Змея Волоса, похитителя
Солнца (см. Даждьбог), которое торжественно сжигали во время
праздника зимнего солнцеворота (см. Корочун}.Баский — яркий, красивый.Баснь — «сказка» на языке древних славян. Отсюда всем известная
«басня». Словом же «сказка» даже и в позднейшие времена называли
достоверный рассказ, письменный доклад («ревизская сказка»).Белый Бог—в скандинавской традиции христианский Бог, Хрис¬
тосБерезозол месяц — апрель. Это название объясняют двояко, то ли
от «берёзовой золы», которой удобряли поля» то ли от добычи бере¬
зового сока — апрель был «зол» для берез.Биармаланд — «страна биармов» на побережье Белого моря, посе¬
щавшаяся скандинавами в IX в. и позже. Считается, что название
«биармы» соответствует русскому «пермь». См. также Оттар Путе¬
шественник.Бирка — торговый город в древней Швеции, недалеко от совре¬
менного Стокгольма.Бонд — в древней Скандинавии — свободный земледелец.Борец-трава — аконит, лекарственное растение. Очень ядовитое.Бортное деревоf борть — колода для пчел или дерево с дуплом, в
котором живут дикие пчелы. Человек, обнаруживший такое дерево,
метил его своим знаменем (см). Профессия бортника, чреватая паде¬
нием с высокого дерева, считалась очень опасной.Браное полотно — материя с рельефным тканым узором, иногда
цветным Браное полотно было очень трудоемко и дорого ценилось.Братучадо — «дитя брата», племянник, племянницаБратчина — пир в складчину, обычно — жертвенный.Брашно — пища, еда.Буевище — кладбищеВ горохе только стоять — быть «пугалом огородным».Вагиры — одно из племен балтийских славянВадим — летописный предводитель восстания против варягов.
Возможно, это даже не личное имя, а просто «вожак». Автор наделяет
этим именем гипотетического князя, который вполне мог «сидеть» в443
Ладоге до варягов, потом призвать Рюрика в качестве военно-морской
защиты от скандинавских викингов и наконец поссориться с ним и
погибнуть в боюВалланд — букв «страна кельтов», так викинги называли Францию.Валькирии — букв, «выбирающие убитых»; девы-воительницы в
скандинавской мифологии, наделенные властью даровать победу и
гибель в бою и сопровождать павших героев в Вальхаллу (см.). Неко¬
торые валькирии, согласно легендам, были дочерьми смертных людей.
Ранние предания упоминают крылатые «лебединые одежды» вальки¬
рий, но более распространено представление о валькириях, как о во¬
оруженных всадницах, чьи волшебные кони способны скакать «по
воздуху и по морю». Древние скандинавы полагали, что северное си¬
яние — отблеск доспехов и оружия валькирий, спешащих к полям
сражений.Вальхалла — букв, «палаты убитых в бою», в скандинавской ми¬
фологии — небесное жилище Одина (см.), где после смерти пируют
души героев.Вальхи — скандинавское название кельтов. Францию, древнейшим
населением которой были кельты, они называли Валланд.Варяги — автор придерживается гипотезы, согласно которой лето¬
писные варяги были славянами с южного берега Балтийского моря.
Термин этот, возможно, имеет кельтское происхождение и примерно
переводится как «морские люди».Варяжское море — Балтийское.Венды — так скандинавы называли балтийских славян.Вено — выкуп за невесту. Родственно слову «венок» — девичий
головной убор в виде налобной полосы. Замужние покрывали волосы.Вепрь волн — кеннинг (см.) корабля.Веред — чирий, фурункул.Вершник — «сидящий верхом», всадник.Весь — предки современных вепсов, финно-угорский народ. Их
отношения со славянами складывались исключительно мирно. По ар¬
хеологическим данным, нередко были и смешанные браки.Весь (озеро) — озеро Белое.Взнять — взобраться вверх по круче.Видок — «тот, кто видел», свидетель в древнеславянском суде.Викинг — в древней Скандинавии член морской дружины, зани¬
мавшейся разбоем и торговлей. По мнению ученых, это слово озна¬
чает «живущий не как все», «ушедший из дому».Вира — штраф за нарушение закона.Виса — короткое стихотворение «к случаю», строфа из восьми
строк.Влазня — прихожая, от влезать — «входить».Водимая — в эпоху многоженства старшая жена. Существовало
выражение «водить жену».Возгря — сопля.Вокруг священных ракит... — по мнению древних славян, самые
верные клятвы, в том числе и клятвы любви, давались у воды, кото¬
рой приписывалась священная сила, возле почитаемых растений —-
ракит. Отсюда дожившее до наших дней выражение «венчаться вок¬444
руг ракитового куста», означающее официально не оформленный
брак. Между тем в древности такой брак был самым настоящимВолос (Змей Волос) — в славянской мифологии божественный
противник Перуна, чудовищный крылатый змей, олицетворение пер¬
вобытного хаоса и неразумного, животного начала в человеке. Будучи
таковым, этот Бог не различает зла и добра: способен принести
пользу, но может сотворить и страшное зло Славянские сказки по¬
мнят его под именем Змея Горыныча.Волхв — жрец (первоначально — только Бога Волоса) Вероятно, это
слово происходит от слова «волохатый» (мохнатый), из-за обычая его
жрецов совершать обряды в шубах, вывернутых мехом наружуВороп — разведка. На воропе — в разведке, наворопник — развед¬
чикВсход — лестница.Вятший — старший, лучший, знатныйГалаты — другое название кельтов. По мнению ученых, балтий¬
ские славяне испытали сильное влияние кельтской культуры. Поэтому
некоторые персонажи романа носят кельтские имена (Бренн, Якко,
Велета) и придерживаются соответствующих обычаев — обходятся без
мебели, носят меч справа и т. д.Гардарики — букв, «страна Городов», так скандинавы называли
Русь Отсюда «гардский» — русский.Гашник — шнурок, на котором держались штаны (гачи, гащи) От¬
сюда современное выражение «спрятать в загашник» Слово «гащи»
первоначально обозначало шкуру с задних ног зверяГде море встречается с землёй... —т. е. место, не принадлежащее
ни одной из стихий. В таких местах хоронили преступников.Гёты — древнешведское племя.Глуздырь — «разумник», ласково-насмешливое прозвище «глупого»
маленького ребёнка.Горница — верхнее помещение в большой избе, над влазней (см,).
От общего помещения с печью горница отделялась стеной, через ко¬
торую её обогревало тепло печного дыма (топили в те времена по-
чёрному). Таким образом, тёплая, но бездымная горница оказывалась
наиболее комфортабельным помещением в доме. Название её род¬
ственно словам «гора» и «горний» — «верхний».Гривна — шейное украшение, металлический обруч. Также — еди¬
ница веса и стоимости.Гридень — воин в дружине (см. кметь).Гридница — помещение для пиров и собраний дружины. Не отап¬
ливалась, зато имела, в отличие от жилой избы, большие «светлые»
окна, поэтому зимой там было холодно. Отсюда, по мнению учёных,
обычай позднейших боярских «сидений» в шубах и шапках.Грудень месяц — ноябрь. Земля смерзается кочками, «грудами».Гудок — музыкальный инструмент, напоминающий пузатую
скрипку. Музыку древние славяне называли «гудьбой».Даждьбог (Дажьбог) — «дающий Бог», «податель всех благ», сын
Сварога (см.), славянский Бог Солнца. Славяне верили, что Даждьбог
периодически умирает и воскресает, отсюда праздники зимнего и
летнего солнцеворота. В легендах прощупывается тема похищения или445
временной смерти Даждьбога от рук злых сил и его последующего
спасения Перуном. Учёные усматривают здесь смутную память о ка¬
ком-то природном катаклизме, вызвавшем временное изменение кли¬
мата.Доля — Божество индивидуальной судьбы (вернее, удачливости),
сопровождающее человека с момента рождения. По мнению древних
славян, отнюдь не считавших себя «рабами судьбы», нерадивую Долю
можно было изловить и «перевоспитать». Долей наделяла человека
Богиня Лада (см. Рожаницы).Домовой — мелкое домашнее Божество, душа избы. Идеальный
домохозяин, нередко сварливый, но в целом очень доброжелательный
к человеку. Славяне представляли Домового в виде маленького мох¬
натого старичка с коготками и хвостом. Считалось, что он обитает
под печью.Домостройничать — вести домашнее хозяйство, строить жизнь в
доме.Драпа — распространённая форма скальдической (см.) хвалебной
песни, букв, «песнь, разбитая на части».Жито — от слова «живот», т.е. «жизнь», основная зерновая куль¬
тура. В южной Руси житом называлась пшеница, в северных облас¬
тях — рожь и даже ячмень.Жуковинья — перстни.Забрало — укрепление, стена.Задок — туалет, отхожее место. В отличие от позднейших времён,
в древней Руси строили тёплые туалеты, непосредственно примыкав¬
шие к дому, но так, чтобы запах не проникал в жильё.Западная Страна — Ирландия.Засек — закром.Земля Урманская — Норвегия.Зипунник — разбойник, грабитель, букв, «человек, способный от¬
нять у другого зипун».Змея тетивы — кеннинг стрелы. Метатель змеи тетивы — кен-
нинг воина.Знамя — знак, отметина, особенно — знак собственности.Зрак — внешний вид, образ.Ирий — славянский языческий рай. Считалось, что именно туда
улетают осенью птицы. По мнению древних славян, из ирия спуска¬
лись на землю для нового воплощения души людей и животных.Ноль — скандинавский языческий праздник Середины Зимы. Поз¬
же это название перешло на христианское Рождество.Йорвик — Йорк в скандинавском произношении.Каменка — печь, сложенная из камня (иногда с глиной) и топив¬
шаяся по-чёрному. Русской печи, которая кажется нам теперь
неотъемлемой национальной принадлежностью, в IX в. ещё не было.Кеннинг — особое иносказание, употреблявшееся в поэзии скальдов
(см.).Кёнугард — Киев в скандинавском произношении.Кика — головной убор замужней женщины, плотно прикрывающий
волосы.Клепать — здесь: обвинять кого-либо в суде.446
Клеть — неотапливаемая пристройка в славянской избе, соеди¬
нявшаяся с жилым срубом сенями. Использовалась как летняя спаль¬
ня и кладовая.Ключница — позже вытеснено тюркским словом «амбар».Кметь — старый, полноправный воин в дружине. Возможно, это
слово происходит от латинского корня, означавшего «посвящённый».
Интересно, что слова «дружинник», прочно укоренившегося в лите¬
ратуре, не существовало. Оно появилось гораздо позже и обознача¬
ло... боярского «завхоза».Кнез — князь на языке балтийских славян.Князь — у славян первоначально племенной вожде». Английский
«кинг» (король)г скандинавский «конунг и польский «ксёндз» род¬
ственны «князю» через общие индоевропейские корни: все эти слова
изначально имели значение «старейшина рода».Колышки — навоз.Конунг—древнескандинавский племенной или дружинный вождь,
позднее — король. Конунгами скандинавы называли русских князей.
Сэконунг — «морской конунг», вождь викингов, не имевший земель¬
ного надела и дома, кроме корабля. Харальд конунг — имеется в виду
Харальд сын Хальвдана, впервые объединивший страну в конце IX в.
при отчаянном сопротивлении местных вождей. Его правление озна¬
меновалось массовой «эмиграцией» норвежцев в Ирландию» Ислан¬
дию, Англию и на Русь.Копытце — носок. Вязали их без пятки, с помощью крючка.Корба — заболоченный ельник. Карельское слово.Корелы — прежнее название карелов. Раньше это слово произво¬
дили от обычая употреблять в пищу сочный внутренний слой сосно¬
вой коры. Теперь большинство учёных возводит его к слову «карья»,
одно из значений которого — «толпа, множество людей».Коровой — обрядовый хлеб языческих славян, происходит от слова
«корова», так как первоначальна служил замещением жертвенного
животного, имел лепные «рожки», а иногда и формой своей напоми¬
нал корову.Корочун — праздник самого короткого дня, зимний солнцеворот.
Считалось, что в этот день воскресает Даждьбог (см.) и молодеет, об¬
новляется мир.Котлино озеро — восточная часть Финского залива.Крекноватый — кряжистый, крепкий.Кривичи — восточнославянское племя.«Кровавый орёл» — вид казни, упоминаемый в скандинавских ле¬
гендах. Преступнику рассекали рёбра на спине и вытаскивали вон
лёгкие. Часть учёных, впрочем, считает, что всё это совершалось уже
над мёртвым, а в сагах дело обычно ограничивается угрозами «врезать
орла» или «выпрямить рёбра» кому-либо. Некоторые учёные вообще
сомневаются в реальности подобных расправ, считая их плодом во¬
ображения сказителей.Куна — единица «меховых денег» у древних славян, вообще обо¬
значение стоимости.Кут — угол, часть избы.Лагодник — бездельник.447
Ладожские варяги, Ладога — ныне Старая Ладога, город в низовьях
Волхова, недалеко от современного Санкт-Петербурга. Основана около
750 года финно-угорскими и славянскими поселенцами. До образова¬
ния и возвышения Новгорода являлась крупнейшим центром между¬
народной торговли и столицей северной Руси.Лазливый — похотливый.Лебединая Дорога — в скандинавском поэтическом языке название
моря.Летось — минувшим летом.Леший—букв, «лесной», в славянской мифологии дух леса,Липень месяц — июль, время цветения лип.Лодброк — букв. «Кожаные Штаны». Согласно легенде, в молодос¬
ти Рагнар истребил чудовищных змей, одевшись в мохнатые кожаные
штаны, облитые водой и промороженные.Ложница — спальня, от слова «ложе».Макошь — древнеславянская Богиня. Ряд исследователей расшиф¬
ровывает её имя как «Ма-Кошь» — Мать коробов, наполненных со¬
бранным урожаем, и трактует Макошь как Богиню Земли. Считалась
«самой первой женщиной», а стало быть, покровительницей женских
рукоделий и домашнего хозяйства.Марка — скандинавская мера веса, около 216 г., и одновременно
мера стоимости.Матица — связующая балка в избе. Древние славяне наделяли её
сверхъестественной силой.Меньшица — в эпоху многоженства младшая жена.Мерянин, меря — финно-угорский народ, сосед древних славян,
позже влился в состав древнерусской нации.Морана — в славянской мифологии Богиня тьмы, смерти и холода.
Ее имя родственно словам «мор», «мрак», «смерть» и т.д.Мутная — прежнее название реки Волхов. Полагают, что нынеш¬
ним своим названием Волхов обязан ольховым зарослям по берегам
(«Вольхова»).Мятель (мятль) — разновидность богатого плаща.Налезть — добыть.Налучь — футляр, в котором славяне носили лук. Налучь помеща¬
лась у левого бедра, подвешенная к поясу или на ремне через плечо.Нарок — судьба, участь.Нево — теперь Ладожское озеро.Невское Устье — прежнее название реки Невы. В древности она
была гораздо шире и полноводнее, так что славяне считали её скорее
не рекой, а «устьем» — проливом.Нид — хулительное стихотворение, способное, согласно верованиям
скандинавов, навлечь несчастье на «адресата». Умелые скальды, слу¬
чалось, «маскировали» нид под хвалебную песнь.Новогородцы — жители Нового Града (Новгорода). Прежде это
название произносилось и писалось именно так.Новый Град — НовгородНойда — саамский жрец, шаман, иногда — колдун.Норило — длинный шест, которым тянут сеть из проруби в про¬
рубь. Возможно, дало название городу Норильску.448
Норны — скандинавские Богини судьбы. Именами норн названы
три вершины горы Мисери-фьёлль («Горы Несчастий») на норвеж¬
ском острове Медвежьем, расположенном на полпути между матери¬
ком и архипелагом Шпицберген.Норэгр — «путь на север», древнее название Норвегии.Ньяры — древнешведское племя, известное только по легендам.Оберег—амулет, талисман. От слов «беречь», «оберегать». Славяне
четко различали «мужские» и «женские» обереги. Обычно их при¬
крепляли к цепочке и прикалывали к одежде, возле плеча; финно-
угры чаще носили обереги у пояса. Вообще говоря, оберегами в
древности являлось всё то, что мы называем теперь «украшения¬
ми»,— и бусы, и серьги, и вышивка на одежде.Овощ — этим словом в древности называли и фрукты.Один — в скандинавской мифологии верховный Бог, «Всеотец»
Богов и людей, Бог войны, поэзии и мёртвых. Обычно изображался в
виде седобородого одноглазого старца с копьём в руках, в широко¬
полой шляпе и синем плаще. Священными животными Одина счита¬
лись волки и вороны.Одноглазый — согласно преданиям, верховный Бог германских на¬
родов (скандинавский Один, Вотан континентальных племён) отдал
один свой глаз в обмен на право напиться из источника мудрости.Окресь — окрест, от корня «крес» — огонь (ср. «кресало», «вос¬
креснуть»). «Окрестностями» было то, что находилось вблизи дома,
центром которого был, конечно, домашний очаг с его огнём.Опричь— в стороне, отдельно от всех. Отсюда знаменитая «оп¬
ричнина». «Кромешники» — слово, которым также называли оприч¬
ников, — вовсе не обозначает «нечто страшное», а просто является
его синонимом: оно происходит от слова «кроме», т.е. опять-таки
«отдельно».Отец Побед — Один.Отрок — букв, «не имеющий права голоса», младший воин в дру¬
жине, не прошедший Посвящения.Отсочить — отвести (подозрение).Оттар Путешественник — норвежский мореплаватель, в конце IX
в. обогнувший Скандинавию с севера и, по-видимому, достигший Бе¬
лого моря. Его рассказ об этом плавании был записан английским
королём Альфредом Великим; он свидетельствует о блестящем море¬
ходном искусстве викингов, в частности, о том, что они знали вихре¬
вую природу циклонов и умели ею пользоваться. Имя «Оттар» озна¬
чает «наводящий ужас на войско».Охлупень — балка в форме перевёрнутого жёлоба, скреплявшая
крышу избы.Очистник — свидетель защиты в древнерусском суде.Ошеломить — первоначально: оглушить сильным ударом по шлему,Ошую —слева. Левая рука называлась «шуйца».Паволока — драгоценная византийская ткань. Ряд учёных считает
её разновидностью шёлка, другие — сортом бархата.Перун — славянский Бог Грозы, сын Сварога (см.). Славяне пред¬
ставляли его себе немолодым разгневанным мужем с серебряно-чёр-
ными волосами (цвет грозовой тучи) и рыжей бородой (постоянная449
черта Бога Грозы у самых разных народов). Считалось* Перун ездит
по небу на крылатом вороном жеребце или на колеснице, запряжён¬
ной белыми и вороными конями. Грохот колёс и топот копыт — это
гром, а молнии — отблеск золотого топора, которым Перун разит
Змея Волоса (см.). Более архаична трактовка грозы как акта оплодот¬
ворения Земли. Позднее черты Перуна перешли в народной традиции
к Илье Пророку (громовая колесница) и Георгию Победоносцу
{змееборство).Печище—в северной Руси — сельская община, нервоначально се¬
мейная, от слова «печь». В южной Руси бытовал термин «вервь».Печок — саамская верхняя одежда из оленьего меха шерстью на¬
ружу, ниже колена длиной. Носилась мужчинами и женщинами.Полати — особый спальный помост в славянской избе.Полдень — юг.Поле — здесь: судебный поединок, «Божий суд» у древних славян.Полесовничать — проводить время в лесу, быть знатоком «лесных
наук».Полночь — север.Полувирье, вира — судебный штраф за преступление против лич¬
ности.Померклый — тёмный, мрачный.Понёва — женская набедренная одежда наподобие распашной
юбки. Делалась обычно из шерстяной клетчатой ткани, причём клетки
были строго свои у каждого племени. Понёву носили только взрослые
девушки и женщины (см. «Рубаху сняла...»). Сарафан же, который
часто считают «исконной» принадлежностью славянского женского
костюма, появился только в XIV в.Порты — в древности этим словом обозначали «одежду вообще».Поршни — мягкая обувь, кроилась из одного куска кожи и удер¬
живалась завязками — «оборами» вокруг голени.Послух — «тот, кто слышал», свидетель в древнерусском суде.Посолонь и противосолонь — «по солнцу» и «против». При совер¬
шении обрядов движение «по солнцу» должно было вызывать светлые
силы, «против» — тёмные.Поток — изгнание, заточение, ссылка.Правда — закон.Праздник Зимних Ночей — в древней Скандинавии год делили на
зиму и лето, причём лето начиналось в середине апреля, а зима — в
середине октября. Праздником Зимних Ночей отмечали наступление
календарной зимы.Привабил, вабить — манить.Пряслень — кольцеобразный маховичок для веретена. Обычно его
неправильно называют «пряслицем».Пять ночей... — скандинавы измеряли время в «ночах», а не в
«днях», считая, что ночь «старше» дня. По этой же причине возраст
человека отсчитывался в «зимах», а не в «летах».Рсивк — самый страшный персонаж саамских легенд, «оживший
мертвец». По представлениям саамов, таковым мог оказаться любой
незнакомый человек.Разнаменовать — уничтожить «знамя» (см.).450
Ран — см. Эгир.Раумсдаль — историческая область на юго-западе Норвегии.Репище — огород. Назывался так из-за необыкновенной популяр¬
ности репы.Решить пут — развязать, отпустить на свободу.Ринуть — сильно толкнуть, отшвырнуть. У славян это считалось
нешуточным оскорблением.Род — славянский Бог. Некоторые исследователи считают его
низшим Божеством сродни Домовому; другие, наоборот, видят в нём
«космического» Бога, ответственного за продолжение жизни. Счита¬
лось, именно он «мечет» из ирия (см.) наземь души живых существ.Рожаница — древнеславянские женские Божества, Мать и Дочь.
Мать, Лада, — воплощение зрелого материнства, позднего, плодонос¬
ного лета. Считалась матерью двенадцати месяцев, хозяйкой закона и
порядка {от Космоса до домашнего очага). Дочь, Леля, — Богиня Вес¬
ны, символ юной женственности. Некоторые исследователи считают
её женой Перуна, когда-то похищенной Змеем и спасённой мужем.Рота — клятва, обетное служение.Рубаху сняла... — имеется в виду физическое взросление девочки,
после которого она проходила «посвящение в девушки» и с соответ¬
ствующими обрядами получала взрослую одежду — понёву (см.).
Мальчики, превращаясь в юношей, впервые надевали штаны. До этого
славянские дети вне зависимости от пола носили одинаковые руба¬
шонки.Руда — кровь.Руны — скандинавские письмена, обладавшие, согласно поверьям,
магической силой. Использовались большей частью для гаданий и
разного рода заклятий, например, для надписей на памятных камнях
(так называемые «рунические камни», по сей день сохранившиеся в
разных районах Скандинавии).Рысьи глаза — т.е. необыкновенно зоркие. Считалось, что рыси
присуща особая острота зрения.Рюрик — предводитель летописных варягов. Не исключено, что это
не личное, а родовое, тотемическое имя. С языка балтийских славян
его можно приблизительно перевести как «Огненный Сокол». Родо¬
выми знаками Рюриковичей, кстати, были стилизованные изображе¬
ния пикирующего сокола. Теперь оно используется в украинском
гербе.Саксы — племя континентальных германцев, жившее южнее дат¬
чан. Саксы считали, что их название происходит от «скрамасакса» —
полуметрового боевого ножа, который они предпочитали даже мечу.Самхейн, или Самайн — первое ноября, календарный праздник
кельтских народов, начало зимы. Считалось, что в этот день (и осо¬
бенно в течение предшествующей ночи) в реальный мир проникают
потусторонние силы, £пособные причинить беду. Поэтому в христи¬
анскую эпоху первое ноября стало Днём всех святых: только так
можно было мистически «уравновесить» древний Самхейн.Самэк — одно из самоназваний норвежских саамов.Сани (погребальные) — славянский обычай в любое время года
везти умершего на кладбище в санях связан, видимо, с тем, что сани451
были древнейшим «видом транспорта», а значит, и наиболее священ¬
ным. Существовало выражение «сесть на сани» — готовиться к смерти.Свальбард — букв. «Холодные Берега», арктическая земля, откры¬
тая викингами. Впервые упоминается в хрониках под 1194 г. («найден
Свальбард...»), но ряд исследователей полагает, что фактическое от¬
крытие могло произойти и много раньше. Автор, отнёсший подобное
плавание к концу IX в., считает своё допущение правдоподобным,
поскольку мореходное искусство было тогда на вполне достаточной
высоте, а климатические условия являлись едва ли не идеальными для
плаваний в высокие широты. Впрочем, конкретное местонахождение
Свальбарда спорно, различные авторы называют и о. Ян-Майен, и
Восточную Гренландию, и кромку паковых льдов, и даже Землю
Франца-Иосифа. Автору кажется наиболее правдоподобной гипотеза,
согласно которой речь идёт об архипелаге Шпицберген. В частности,
эту гипотезу очень доказательно отстаивал Фритьоф Нансен. По его
предположению, в современной Норвегии Шпицберген называется
Свальбардом.Сварог — в славянской мифологии верховный Бог, Бог Неба, суп¬
руг Богини Земли. «Сварог» означает «нечто сияющее». Другое его
имя — Стрибог, т.е. «старший (верховный, величайший) Бог», «Отец-
Бог».Свей — шведы.Светец — железная кованая подставка для лучин.Свита — верхняя тёплая одежда из сукна, с рукавами.Северные Страны — Скандинавия.Сейд — в саамских легендах дух обожествлённого предка, живу¬
щий в камне; согласно поверьям, может выйти наружу в образе ста¬
рика с длинной седой бородой, в очень простой одежде, с сияющим
посохом. Сейд не любит шума и суеты и может, разгневавшись, пе¬
релететь на другое место. Сейдам ещё в начале XX в. приносили
жертвы, в том числе и кровавые.Селунд — датский остров Зеландия.Сетер — горное пастбище в Норвегии, общее владение нескольких
соседей.Сигурд — любимый герой скандинавских легенд, победитель чудо¬
вищного дракона Фафнира.Скальд — скандинавский поэт и сказитель. Язык скальдичеекой
поэзии необычайно богат и сложен, современные исследователи на¬
зывают её «поэзией в квадрате». В древности считалось, что слово
скальда обладало магической силой; так, хулительное стихотворение
приравнивалось к оскорблению действием. Искусство стихосложения
ценилось среди викингов едва ли не выше умения сражаться и водить
корабли.Скаредный — отвратительный, мерзкий.Скейтинг — обряд передачи собственности на землю.Скирингссаль — древний торговый город на западном берегу ны¬
нешнего Осло-фиорда.Скорбеть — болеть; «зубная скорбь».След гнать — вести следствие, розыск злодея.Слейпнир — букв, «скользящий», восьминогий серый конь Одина.452
Словене— теперь мы произносим «славяне». Это слово сохрани¬
лось в названии одного из славянских племён — ильменских словен.
Возможно, «словенами» (от «слово») называли в древности «говоря¬
щих на одном языке», в отличие, например, от «немцев» — «иност¬
ранцев вообще», «немых», т.е. не понимающих языка. Некоторые ав¬
торы, впрочем, возводят «словен» к индоевропейскому «слауос» —
«народ».Снекка — быстроходный морской корабль.Солнечные котята — скандинавский аналог наших «солнечных
зайчиков».Стамуха — большой айсберг, севший на мель.Старград — столица вагиров (см.), теперь — город Ольденбург в
ФРГ.Столец (стол, престол) — почётное сиденье.Страндхуг—набег викингов на побережье с целью пополнения
съестных припасов и грабежа.Стрелище (перестрел) — расстояние в один «стандартный» перелёт
стрелы, около 220 м.Стрибожьи внуки — ветры. Стрибог — другое имя Сварога (см.).Стрый — дядя по матери. Дядя по отцу назывался «уй».Сувяр — древнее название реки Свирь, от финно-угорского слова,
означающего «глубокий».Сулица — полутораметровое метательное копьё, дротик. Обычно
копья использовались только как оружие ближнего боя.Сыр — в древности этим словом называли творог.Сяжисто — большими прыжками или шагами.Тайа — саамское название всех несаамов.Танок — священная девичья пляска, призванная увеличивать пло¬
дородие земли. Первоначально мужчины не могли при этом при*
сутствовать. Обычно эту пляску называют книжным словом «хоро¬
вод».Тать — вор, злодей, преступник.Тинг — скандинавское народное собрание, аналог славянского вече.Танг мечей — кеннинг битвы. Древо тинга мечей — кеннинг воина.Тор — скандинавский Бог грома и молнии, изображался в виде
рыжебородого богатыря на повозке, запряжённой двумя козлами.
Оружием Тора был молот Мьйолльнир; это слово считается род¬
ственным русскому «молния».Треба — жертвоприношение.Тризна — игрища и пир в честь умершего.Тролли — злая нежить скандинавских легенд, велйканы-людоеды.Тул — футляр для стрел. Обычно он делался из кожи, дерева и
берёсты, имел цилиндрическую форму и плотную крышку для защиты
оперения стрел от сырости и механических повреждений. Носили его
не за спиной, как обычно рисуют, а у правого бедра и так, чтобы
перья стрел были направлены вперед. Слово «тул» родственно «туло¬
вищу» и означает способность что-то вмещать. Более привычное нам
слово «колчан» появилось под влиянием монголо-татарской термино¬
логии.Убрус — головной платок в виде длинного полотенца.453
Урмане — норвежцы, от их самоназвания «норманны» — «северные
люди».Урок — задание.Усмарь — кожевник, кожемяка, в те времена — также сапожник и
шорник.Утгард — букв, «внешний мир», «то, что вне ограды» — в сканди¬
навской мифологии мир чудовищ, троллей и исполинов, расположен¬
ный «где-то на севере», постоянное место действия рассказов о во¬
инских подвигах Тора.Финны — здесь: саамы (лопари). Скандинавское название финно-
угорских народов. Скандинавы считали их искусными колдунами. В
древнейшие времена саамы населяли всю Скандинавию, а не только
северную её часть. Норвежцам времён викингов был полностью чужд
национализм, и смешанные браки не были редкостью.Фиорд — узкий и длинный морской залив, глубоко вдающийся в
сушу, часто с отвесными, обрывистыми берегами, неотъемлемая часть
норвежской природы.Фэрейские острова — теперь Фарерский архипелаг.Халейги — норвежское племя, жившее на севере страны. Дало на¬
звание исторической области Халогаланд.Хель — в скандинавской мифологии великанша «наполовину синяя,
наполовину цвета мяса», владычица мира мёртвых. По её имени и сам
этот мир стал называться «хель».Хёвдинг—букв, «главарь», предводитель викингов.Хёгни — герой скандинавских легенд, мужественный воин, персо¬
наж нескольких песен эпоса «Старшая Эдда».Хирдманны — члены «хирда», дружины викингов. Среди хирдман-
нов были воины разного ранга, но не было господ и рабов. По этой
причине некоторые хронисты рыцарской Европы, привыкшие к со¬
вершенно иной воинской иерархии (рыцарь и свита слуг)г описывают
дружины викингов едва ли не как толпу, лишенную управления.Хлесей — теперь остров Лесё (Дания) в проливе Каттегат.Холоп — невольник.Хольмганг—поединок викингов, букв, «поход на остров», от обы¬
чая сходиться в единоборстве на маленьком островке.Хоробр — доблестный воин. Позже вытеснено словом «богатырь».Хоромина — помещение, изба, дом.Хьялтланд — теперь Шетландские острова.Чадь — первоначально «дети», «младшие члены рода» (ср. «домо¬
чадцы»). В дальнейшем — члены дружины, ибо все воины считались
«детьми» по отношению к вождю (см. князь).Чермный — тёмно-красный, цвета спёкшейся крови. Наряду с бе¬
лым это был цвет траура у древних славян.Чернавка — служанка.Чернобог—один из тёмных Богов древних славян, в особеннос¬
ти — западных.Шхеры — небольшие, обычно скалистые острова вблизи материка,
разделённые извилистыми проливами. Очень характерны для нор¬
вежского побережья. Плавание в шхерах требует большого искусства
и знания местности.454
Щур, или чур, — умерший, почитаемый предок (ср. слово «пра¬
щур»). Таким образом, «чур меня!» буквально означает—«храни
меня, предок!».Эгир — в древнескандинавской мифологии подводный великан,
персонификация океанской стихии. Жена Эгира — великанша Ран —
собирала в свою сеть утонувших в море.Эльврад, конунг англов — Альфред Великий, английский король
(871—901), прославившийся как полководец, политический деятель,
объединитель страны, законодатель, писатель и переводчик В Лондоне
(ставшем при нём английской столицей) воздвигнут ему памятник.Эофорвшс — древнее название города Йорка.Ярила — в славянской мифологии Бог плодородия, размножения,
физической любви.Ярл — в древней Скандинавии первый после конунга титул, ана¬
логичный славянскому «боярину».Ярус — род перемёта, морская рыболовная снасть. Использовался
на глубинах до 150 метров, мог достигать сотен метров длины и имел
многие десятки крючков.Ясень мечей, куст шлемов... — кеннинги воина.
ОБ АВТОРЕЯ считаю, что на интересных людей мне везёт, но самой
замечательной и необычной личностью, с которой меня свела
судьба, безусловно, была и остаётся Мария Семёнова.Случилось всё так.В Литературное объединение при Детгизе, которое вёл
Валерий Михайлович Воскобойников, ходила скромная и не¬
приметная особа: синие брючки, волосы завязаны в хвостик.
Обычная среднестатистическая студентка. Иногда, глядя на
неё, остальные начинающие писатели задавались недоумен¬
ным вопросом: «И что она там пишет?» Звали её тоже со¬
вершенно обычно — Маша.И вот в один прекрасный день до Маши дошла очередь
читать свои произведения. И оказалось, что читать она будет
не стихи и не сказки для малышей, а отрывки из большого
исторического полотна. Действие романа происходило аж в
девятом веке. Оставалось только скептически пожать плеча¬
ми.Маша начала читать... Не знаю, как там другие, а я обо¬
млела. Я и представить себе не могла, что с нами на ЛИТО
ходит такой могучий талант. А ведь Маше тогда было чуть за
двадцать.И пошло. Из-под пера Марии Семёновой стали выходить
всё новые и новые произведения, где рассказывалось о
скандинавских конунгах и могучих диких берсерках, о сме¬
лых и благородных мореплавателях, плывущих на кораблях-
драккарах к неведомым берегам, о славянских князьях, о
дружинниках и простолюдинах. И перед читателем, как жи¬
вой, встал чудесный и неведомый мир девятого века.И, главное, этот мир был настолько реальным, настолько
осязаемым, что каждому, кто читал произведения Семеновой,
становилось совершенно очевидно, что там всё правда, от
первого до последнего слова. И если герой вешал что-то на
деревянный гвоздь, значит, гвоздь этот имел место и был вбит
там и так, как это написано у Марии Семёновой.456
Всё это казалось настолько непостижимым, что можно
было всерьёз уверовать в переселение душ или в существо¬
вание машины времени.Лично я склоняюсь ко второму из этих предположений.
Потому что Маша, если бы захотела, безусловно* без труда
собрала бы машину времени. Лишь бы нашлись нужные де¬
тали на радиотолчках, где она давно уже стала завсегдатаем.Однажды после того, как закончилось очередное заседание
нашего ЛИТО, Маша с гордостью показала мне две непонят¬
ные штуки: тонкие пластинки, усеянные металлическими
точками. «Платы», — произнесла. Это слово мне тоже ничего
не говорило, и мне оставалось лишь недоумённо покачать го¬
ловой.Оказалось, Маша в этот период была занята сборкой
компьютера. И она собрала его и стала первой среди всех
моих знакомых обладательницей домашнего компьютера. Это
произошло ещё в те незапамятные времена, когда люди с
трудом понимали, что такое компьютер, — одни путали его с
калькулятором, а другие называли его ЭВМ и считали, что он
занимает целую комнату.А вот Маша собрала компьютер своими руками. Мало
того, найдя где-то, чуть ли не на помойке, пишущую ма¬
шинку «Консул», она «присобачила» её к компьютеру так, что
машинка начала печатать сама собой. Все только диву дава¬
лись, смотря, как «Консул» послушно и деловито выстукивает
страницу за несколько минут, да не как-нибудь, а с акку¬
ратно выровненным правым полем!(Замечу мимоходом, что чудеса современной техники по¬
могали воссоздавать жизнь девятого века.)Так что я очень подозреваю, что в тайне ото всех Маша
собрала-таки из деталей и машину времени. Я даже могу
предположить, где она её прячет. Скорее всего, просто-на¬
просто у себя в комнате. Потому что Машина комната — это
не столько комната, сколько нечто среднее между кабинетом
средневекового алхимика, учёного-книжника и мастера по
ремонту аппаратуры.Вообще, как известно, дом, где живёт человек, — это зер¬
кало его души, причём куда лучшее, чем глаза. Не знаешь,
что за человек перед тобой, — посмотри, как он живёт.Войдешь и сразу поймёшь, что это за птица. Если семь
слоников придерживают вязаную салфеточку, заботливо на¬
кинутую на экран телевизора, — это одно, а если под потол¬
ком висит чучело крокодила, а из-за котла с варевом щу¬457
рится чёрный кот — то совсем другое. Так вот в Машиной
комнате сосуществуют совершенно, на первый взгляд, несо¬
вместимые предметы: современный компьютер и голова де¬
ревянного чудища, большой тренажёр и кресло-качалка, пе¬
реплётное устройство и три висящих на почётном месте
боккена (учебных деревянных меча). По стенам аккуратно
развешаны разнообразные инструменты, а на полу лежит
продранный старый ковёр.Ну кто же ещё тут может жить? Разумеется, Мария Семё¬
нова. Второго такого человека на всём белом свете нет.И ещё много, очень много самых разных книг: Энцикло¬
педия народной медицины, а напротив все тома про Конана
(добрую половину из них переводила как раз Маша), Словарь
кельтской мифологии и «Преступный мир России». Книги,
кстати, на четырёх языках, потому что, к вашему сведению,
Мария Семёнова читает и говорит не только по-русски, но
также по-английски, по-французски и по-немецки. Так что в
Париже и в Лондоне она объясняется без всякого труда.Кстати, о голове чудища. Это не просто так голова, а нос
небольшого драккара «Слейпнир», который Маша построила,
ещё учась в институте. Сам корабль (родители называют его
«лодкой») я не видела, но если он был под стать своему но¬
совому украшению, остаётся только с почтением снять шляпу.
Нужно видеть изящной формы деревянные чешуины, глаза из
перламутра со зрачками чёрного дерева и страшную пасть с
острыми клыками.Наверно, некоторые уже с сомнением пожимают плеча¬
ми — не выдумка ли, не преувеличение ли всё это. Нет! Более
того, это ещё только часть Машиных подвигов. А ещё она
ходила на парусной яхте по Финскому заливу, в течение не¬
скольких лет вставала в пять утра и бегала аж до Средней
Рогатки, а теперь, на удивление всем, облачившись в белое
кимоно, которое, кажется, может стоять на полу само по себе,
занимается айкидо.Я бы хотела сказать ещё об одном подвиге, возможно, не
таком впечатляющем, но, по-моему, не менее важном. Когда я
попала в больницу с почечной коликой, Маша ходила ко мне
через день, таская в больших стеклянных банках настой
перца горного — такой травы, которая помогает избавиться от
камней в почках. И в том, что мне удалось так быстро выка¬
рабкаться, безусловно, и большая Машина заслуга.Но всё-таки главное — это то, что Мария Семёнова —
прекрасный писатель. (Переводчик она, кстати, тоже пре¬458
красный.) Маша пишет так, что ВЕРИШЬ в её героев и во
всё, что с ними происходит. Все они, будь то пожилой вояка
из «Ведуна» или Летучий Мыш из «Волкодава», герои исто¬
рических произведений или фэнтези — они все ЖИВЫЕ.И объясняется это просто: Маша действительно ЖИВЁТ в
том мире, о котором пишет.Она не только автор, но и очевидец, а значит, незримый
герой своих произведении.Между прочим, читатели это оценили. По сведениям
Центральной детской библиотеки в Москве, Мария Семёно¬
ва — один из самых спрашиваемых авторов. Не остались в
стороне и братья-писатели, присудившие ей в 1989 году за
книгу «Лебеди улетают» премию: «За лучшую детскую книгу
года».Маша как-то сказала мне: «Эта ежедневная жизнь здеш¬
няя, все эти хождения по магазинам, для меня совсем не
главное. Настоящая-то жизнь, она ТАМ», — и она показала на
распечатку новых глав из тогда ещё мало кому известного
«Волкодава».А недавно Мария Семёнова раскрылась ещё с одной не¬
ожиданной стороны (сколько же у неё этих сторон?!). Она
обратилась к современности. Стоит ли говорить, что и здесь
её героем будет благородный поборник справедливости, за¬
щитник обиженных. При этом та же скрупулёзность, то же
старательное прописывание любой детали.В результате этой тяги к деталям на Машу однажды даже
надели наручники. Дело было так: она вошла на станцию
метро «Парк Победы» и, потрясая в воздухе удостоверением
Союза Писателей, обратилась к дежурному милиционеру.
Просьба не могла его не удивить: Маша хотела, чтобы он
«замкнул на её запястьях наручники», ей было необходимо на
себе испытать, что чувствует в такой ситуации человек. Ми¬
лиционер увёл Машу в «дежурку» и выполнил просьбу.В результате родилась целая глава.Что бы ни писала Мария Семёнова, куда бы ни улетела на
своей волшебной машине, будет это девятый век или двадца¬
тый, Русь, Скандинавия или вымышленная страна, где живут
венны и иже с ними, — её будут читать. Особенно те, кто
ценит подвиг, романтику и благородство.Елена Перехвальская
СОДЕРЖАНИЕВАЛЬКИРИЯ. Роман	 5ХРОМОЙ КУЗНЕЦ. Повесть	 309ВЕДУН. Повесть	 367ЛЕБЕДИ УЛЕТАЮТ. Повесть	 397Словарь	 443Об	авторе	 456
Семёнова М.С 30 Валькирия: Роман, повести. — СПб.: Терра —
Азбука, 1995. — 464 с.ISBN 5-7684-0018-4Живая русская история дышит на страницах этой
книги. Но главная заслуга Марии Семёновой даже не в
безупречной точности этнографических описаний — авто¬
ру удалось показать события тысячелетней давности гла¬
зами их участника, который, в отличие от нас, ещё не
разучился примечать лешего за болотной корягой, ру¬
салку в речном омуте, голоса древних Богов в щуме
леса.
Литературно-художественноеизданиеМария СемёноваВАЛЬКИРИЯРОМАН,ПОВЕСТИКоординатор проекта Вадим Назаров
Ответственный редактор Геннадий Белов
Редактор Анастасия Гамалей
Художественный редактор Вадим Пожидаев
Художник Сергей Бордюг
Дизайнер Павел Борозенец
Технический редактор Татьяна Раткевич
Корректоры Анна Быстрова, Галина Мартьянова,
Елена Омельяненко, Ольга Карпеева
Верстка Ольги КолеговойЛР № 030129 от 02.10.91.Подписано в печать с оригинал-макета 31.10.95.
Формат 84X108 1/Ъ1. Гарнитура Таймс. Печать высокая.
Уел. печ. л. 24,3. Доп. тираж 35 000 экз. Изд. № 18.
Заказ № 1546.Издательство «Азбука».198013, Санкт-Петербург, а/я 226.Отпечатано с оригинал-макета
в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ по печати.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
книгиМАРИИ СЕМЁНОВОЙ«Лебеди улетают».Повести и рассказы.JL: «Детская литература», 1989.«Пелко и волки».Повесть.СПб.: «Лениздат», 1992.«Волкодав».Роман.СПб.: «Азбука», 1995.«Валькирия».Роман, повести.СПб.: «Азбука», 1995.ГОТОВЯТСЯ К ВЫХОДУ В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «АЗБУКА»«Поединок со Змеем».Пересказ скандинавского и славянского эпосов.«Мы — славяне!».Опыт этнографического справочника.«Волкодав».Часть II. Роман.«Два Короля».Повести и рассказы.«Дочкин папа».Детективный роман.В соавторстве с Еленой Перехвальской.
НЕ ПРОПУСТИТЕ НОВУЮ КНИГУ
МАРИИ СЕМЁНОВОЙ«ПОЕДИНОК СО ЗМЕЕМ»В увлекательной форме
магического романа автор
реконструирует славянский
эпос.И оживают древние русские
Боги, и поет в своей кузнице
под рев пламени и шипение
искр славный Кий, гремят
Перуновы грозы, и строят
свои козни Чернобог
и Морана — повелители тьмы.«Поединок со Змеем» —
достаточно одной этой книги,
чтобы получить цельное
^представление о сложной и
'загадочной мифологии наших
далеких предков.