mjL
Л. Войтоловекій.

^ J f

Литературное зхачехіе
и тборчестбо
Д В . ^оголя.
Дритичѳскій . о ч е р к ъ с ъ біографіей.

f¥

Изданіе ф. Д. f t a p / і й с а и К 0
1909

Jl. Войтоловекій.

Литературное зхачехіе
u творчество
Д В . f оголя.
^ритическій

о ч е р к ъ с ъ біографіей.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
ф.

Д. И с с в р д и е а
КІЕВЪ.

и

I.
Гоголь—одна изъ с а м ы х ъ яркихъ, загадочн ы х ъ и г е н і а л ь н ы х ъ фигуръ, з а в ѣ щ а н н ы х ъ намъ
исторіей нашего развитія.
И в ъ своихъ политическихъ воззрѣніяхъ, и
по свойствамъ характера и ума, и в ъ событіяхъ
личной жизни онъ в е с ь состоитъ изъ неясностей
и странныхъ противорѣчій. Е г о личность и творчество составляютъ какъ-бы д в а разнородныхъ
міра.

ЕІЕВЪ.
Типографія

„Просвѣщеніе", Крещатикъ № 27.

1909.

2011136909

Смѣлый и размашистый в ъ словѣ, о в ъ отличался скрытной и замкнутой душой. Блестяіцій
и сатирическій умъ, душа упоенная двѣтущимъ
ь- и разрушительнымъ веселіемъ Берне, Сервантеса
и Теккерея, Гоголь смиренно стоналъ и х н ы к а л ъ
в ъ припадкахъ суевѣрнаго піэтизма и ханягества.
Исповѣдникъ русской дѣйствительности, глубже
в с ѣ х ъ разгадавшій ея затаеннѣйшія язвы, ея
безпросвѣтную темноту, онъ в ъ событіяхъ собственной жизни на каждомъ шагу обнаруживалъ
то-же смѣшное и тощее невѣжество. Какъ х у дожникъ, онъ былъ предметомъ горячаго преклоненія со стороны выдающихся людей своей
эпохи. Бѣлинскій, Грановскій, Анненковъ, Гер-

ѵ

ценъ, Аксаковъ, Никитенко—всѣ присягнули ему
на вѣрность, в с ѣ признали возвышенно—прекрасный гражданскій смыслъ его бичующихъ
образовъ. Но скучнымъ и наставничьимъ тономъ,
благочестивой водицей своей „Исповѣди" онъ
попытался залить негодующее пламя и оклеветать свои собственныя вдохновенный страницы
и заставилъ прежнихъ друзей в ъ порывѣ негодующего презрѣнія швырнуть ему в ъ лицо:
„Проповѣдникъ кнута, апостолъ
невѣжества,
поборникъ обскурантизма и мракобѣсія, панегиристъ татарскихъ нравовъ, что вы д ѣ л а е т е ! \
Д а ж е во внѣшности Гоголя рѣзко бросалась
в ъ глаза та-же неуравновѣшенность и противорѣчивость натуры. Эти особенности его лица, с ъ
годами все глубже мѣнявгааго свое выраженіе,
чрезвычайно тонко описаны в ъ воспоминаніяхъ
И. С. Тургенева. Т у р г е н е в ъ описываетъ свою
послѣднюю в с т р ѣ ч у с ъ Гоголемъ в ъ 1851 году
и вспоминаетъ свои первыя впечатлѣнія, л ѣ т ъ
за десять до этого, когда Гоголь „смотрѣлъ приземистымъ и плотнымъ малороссомъ; теперь-же
(т. е. в ъ 1851 г.) онъ казался х у д ы м ъ и испитымъ человѣкомъ, котораго у ж ъ успѣла в ъ порядкахъ измыкать жизнь. Какая-то затаенная
боль и тревога, какое-то грустное безпокойство
примѣшивались к ъ постоянно проницательному
выраженію его лица... Его бѣлокурые волосы,,
которые отъ висковъ падали прямо, какъ обыкновенно у казаковъ, сохранили еще ц в ѣ т ъ молодости, но уже замѣтно порѣдѣли; отъ его покатаго, гладкаго, бѣлаго лба попрежнему такъ и
в ѣ я л о умомъ. В ъ неболыпихъ карихъ г л а з а х ъ

искрилась по временамъ веселость—нменно веселость, а не насмѣшливость; но вообще в з г л я д ъ
и х ъ казался у с т а л ы м ъ . Длинный, заостренный
носъ придавалъ физіономіи Гоголя нѣчто хитрое, лисье; невыгодное в п е ч а т л ѣ н ь е производили также его одутловатьтя, мягкія г у б ы подъ
остриженными усами; в ъ и х ъ неопредѣленныхъ
очертаніяхъ в ы р а ж а л и с ь — т а к ъ , по крайней мѣрѣ,
мнѣ показалось —темныя стороны его характера:
когда онъ говорилъ о н ѣ непріятно раскрывались
и выказывали р я д ъ нехорошихъ зубовъ; маленькій подбородокъ у х о д и л ъ в ъ широкій бархатный черный г а л с т у х ъ . В ъ осанкѣ Гоголя, в ъ его
тѣлодвиженіяхъ было что-то не профессорское, а
учительское ~-ч го-то напоминавшее
преподавателей в ъ провинціальныхъ и н с т и т у т а х ъ и гимназіяхъ. „Какое т ы умное, и странное, и больное существо! невольно думалось, г л я д я на нег о " . (И. С. Т у р г е н е в ъ , соч. т. XII, стр. 6 0 — 6 1 ) .
Эти д в а лица, д в а р а з н ы х ъ Гоголя, к а к ъ - б ы
постоянно боролись в ъ душѣ геніальнаго художника и налагали свои черты на все его творчество.
Приземистый, плотный малороссъ с ъ искрящимися смѣхомъ г л а з а м и — т а к о в ъ былъ Гоголь
„Миргорода" и „Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки". Это былъ в е с е л ы й шутникъ и балагуръ,
разсказчикъ романтическихъ ужасовъ и фанта« т и ч е с к и х ъ приключеній. Забавная небывальщина
беззаботно сплеталась в ъ н и х ъ с ъ каскадами
у м н ы х ъ и я з в и т е л ь н ы х ъ замѣчаній; добродушная х и т р о с т ь — с ъ шутливой, но ѣдкой сатирой.

Правда, колкіе удары его сатиры непримѣтно тонули во в з р ы в а х ъ безпредметнаго гомерическаго смѣха, беззаботно звучавшаго октавой
выше дѣйствительности. Гиперболы, отдававшія
антастической хлестаковщиной, сумасбродный
абулы, смѣшные характеры и смѣхотворныя
положенія поглощали в с е жесткое и язвительное,,
заглушали тоску, притаившуюся за грузными
фигурами Иванъ-Иванычей и Иванъ-Никифорычей.

І

Но подъ комической маской, подъ ея беззаботнымъ легкомысліемъ даже в ъ самыхъ ранн и х ъ его буффонадахъ скрывалась не одна остроумная шаловливость. Объ этомъ с в и д ѣ т е л ь с т в у ютъ, напр., такія строки „Авторской и с п о в ѣ д и " :
„На меня находили, разсказываетъ Гоголь, припадки тоски, мнѣ самому необъяснимой, которая
происходила, быть можетъ, отъ моего болѣзненнаго состоянія. Чтобы развлечь самого себя, я
придумывалъ все смѣшное, что только могъ выдумать. В ы д у м ы в а л ъ цѣликомъ смѣшныя лица
и характеры, поставляя и х ъ мысленно в ъ самое
смѣшное положеніе, вовсе не заботясь о томъ,
з а ч ѣ м ъ это, для чего и кому в ы й д е т ъ отъ этого
какая польза"...
С ъ геніальной чуткостью Пушкинъ первый
у г а д а л ъ и услышалъ эту трагическую грусть за
веселою небывальщиной романтическихъ хитросплетеній „Миргорода" и н а з в а л ъ и х ъ автора
русскимъ Стерномъ.
„Онъ все видитъ,
онъ
у м ѣ е т ъ смѣяться,—говорилъ о немъ Пушкинъ на
одномъ изъ вечеровъ у Смирновой,—а между т ѣ м ъ
онъ грустенъ и з а с т а в и т ь плакать... Это—нашъ

русскій С т е р н ь " . И, дѣйствительно, у Гоголя,
какъ у Стерна, постоянно ч у в с т в у е т с я то странное разногласіе между губами и сердцемъ, о
которомъ т а к ъ красиво говоритъ нѣмецкій поэтъ:
когда сердце иной разъ полно с а м ы х ъ трагич е с к и х ъ ощущеній, и х о ч е т с я ему выразить самую глубокую, кровавую скорбь—тогда с ъ г у б ъ
его, к ъ его собственному удивленію, слетаютъ
самыя веселыя, самыя с м ѣ ш н ы я слова...
И в ъ с л о в а х ъ этихъ, сумасбродныхъ и
остроумныхъ, горитъ и искрится его умъ, независимый в ъ своей насмѣшкѣ и легко опрокидывающій груды людского лицемѣрія и людс к и х ъ предразсудковъ.

II.
Сатира и дидактика, т. е. насмѣшка и поу ч е н і е — в с е г д а очень близки. И Гоголь рано,
гораздо раньше Чехова, напр., понялъ дидактиД
ческое и карающее значеніе своего смѣха. Вмѣстѣ]
с ъ величайшимъ томористомъ Раблэ онъ могъ-бы
смѣло повторить про „ В і я " , про „Страшную
Месть", „Заколдованное МЬсто",
„Сорочинскую
Ярмарку" и друг., что в с ѣ эти страшно-забавные
'и забавно-страшные разсказы, „точно маленькія
коробочки, в ъ родѣ т ѣ х ъ , которыя мы видимъ в ъ
аптекахъ, украшенныя снаружи всевозможными
веселыми и забавными картинками, на которыхъ
изображены гарпіи, сатиры, в з н у з д а н н ы е гуськи,
зайчики с ъ рогами, о с ѣ д л а н н ы я утки, летучіе
козлы, олени, запряженные в ъ дышло, и многіе
подобные предметы д л я забавы и с м ѣ х а людей;

но зато внутри и х ъ скрываются рѣдкостныя
спеціи, какъ бальзамъ, мускусъ, сѣрая амбра,
выхухоль, аммоніумъ и другія отборныя лѣкарс т в а " (Раблэ—„Пантагрюэль"). Таковы именно
в с ѣ эти лѣшіѳ, черти, в ѣ д ь м ы и оборотни, к и шащіе на страницахъ „Вечеровъ на х у т о р ѣ " и
являющіеся в ъ значительной степени просто —
на—просто огромными дозами смѣха, предписанV н ы я Гоголемъ противъ человѣческой глупости и
фальши.
Собственно первымъ, внушившимъ Гоголю
серьезное отношеніе к ъ его сатирическому дарованію, былъ Пушкинъ.
„Онъ уже давно склонялъ меня, — разсказыв а е г ъ по этому поводу Гоголь в ъ „Авторской
Исповѣди",—приняться за большое сочиненіе, но
одинъ разъ, когда я прочелъ ему одно небольшое изображеніе небольшой сцены, но которое,
однако-жъ, поразило его больше всего прежде
мною читаннаго, онъ мнѣ сказалъ: „какъ с ъ
этой способностью у г а д ы в а т ь человѣка и нѣсколькими чертами выставлять его в д р у г ъ всего, какъ
живого, с ъ этой способностью не приняться за
большое сочиненіе! Это просто г р ѣ х ъ " ! В с л ѣ д ъ
за этимъ онъ н а ч а л ъ представлять мнѣ мое
слабое сложеніе, мои недуги, которые могутъ
прекратить жизнь мою рано, привелъ мнѣ в ъ
примѣръ Сервантеса, который хотя и написалъ
нѣсколько очень замѣчательныхъ и хорошихъ
повѣстей, но если-бы не принялся за „Донъ-Ких о т а " , никогда-бы не занялъ того мѣста, которое
занимаетъ теперь между писателями, и в ъ заключеніе всего отдалъ мнѣ собственный сюжетъ,

изъ котораго онъ самъ х о т ѣ л ъ с д ѣ л а т ь что-то
в ъ родѣ поэмы и котораго онъ-бы, по его словамъ, не отдалъ никому д р у г о м у " . . . ( р ѣ ч ь идетъ
о „Приключеніяхъ Чичикова").
Мы видимъ, какъ высоко ц ѣ н и л ъ дарованіе
Гоголя Пушкинъ, приравнивая его то к ъ Стерну,
то к ъ Сервантесу.
Но в ъ этихъ с р а в н е н і я х ъ
великаго сердцевѣда таится и болѣе глубокій
смыслъ, дающій ключъ к ъ уразумѣнію многихъ
особенностей и противорѣчій в ъ характерѣ Гоголя. К а к ъ в ъ душѣ Сервантеса и Стерна, к а к ъ
в ъ душахъ в с ѣ х ъ величайшихъ юмористовъ, начиная с ъ Аристофана и кончая Гейне и Чеховымъ, во всеобъемлющемъ сердцѣ Гоголя, к а к ъ
я у к а з ы в а л ъ выше, постоянно боролись д в а непримиримыхъ начала: веселая грубоватость толстаго Санчо-Пансы с ъ патетическимъ идеализмомъ испитого и мистическаго Кихота. П е р в ы й —
живой и насмѣшливый—скрывался подъ „плотнымъ, приземистымъ малороссомъ", о которомъ
разсказалъ намъ Тургеневъ.
Сидя на своемъ низкомъ, реалыюмъ ослѣ,
онъ с ъ искрящимися смѣхомъ глазами озиралъ
родныя поля, деревни, хутора, населенные ІДпоньками, тетушками и простодушно-хитрыми чумаками; города и помѣщичьи усадьбы, наполненн ы я гуломъ смѣшныхъ рѣчей, н е л ѣ п ы х ъ женитьбъ и пьянаго цѣлованія. И в с я эта странная,
смѣшная и хлопотливая безтолочь, вся, вся, с ъ
ея пошлыми проходимцами и темными игроками,
маленькимъ горемъ и раздольной ширью с т е п е й —
просто, легко и вѣрно отрал*алась в ъ его душѣ,

к а к ъ дивное звѣздное украинское небо в ъ плав*
н ы х ъ в о д а х ъ Днѣпра.
И тутъ-же рядомъ в ъ сердцѣ приземистаго
хохла, в ъ его безконечно-разнообразной и воспріимчивой фантазіи таилась великая способность
безумныхъ и страстныхъ увлеченій. К а к ъ истый
тоскующій сѣверянинъ, к а к ъ дитя меланхоліи,
вскормившей впослѣдствіи Достоевскаго, Чехова
и Толстого, онъ неизбывно носилъ в ъ своей д у шѣ „затаенную боль и т р е в о г у " и жажду аскетическихъ подвиговъ Донъ-Кихота. И в ъ этой
аскетической преданности идеѣ, обвѣянной трепетомъ мистической вѣры, сказались типическіи
черты національнаго генія, сдѣлавшія Гоголя
національнѣйшимъ изъ в с ѣ х ъ
національныхъ
поэтовъ. В ъ своей странной, загадочной, пытли|вой и в ъ то же время неподвижной д у ш ѣ отраІзилъ онъ всю сущность своего народа и своего
/времени.
III.
В ъ сущности Гоголь первый русскій писатель,
^заглянувшій в ъ самую глубь общественной жизни
и сразу ударившій по в с ѣ м ъ соціальнымънервамъ.
Онѣгинъ, Печоринъ, Чацкій — это были національные герои в ъ заем н ы х ъ нарядахъ, скроенн ы х ъ по образцу европейскаго Veltschmerz'a. И х ъ
внутренній смыслъ былъ недоступенъ и непонятенъ в н ѣ освѣщенія тогдашняго запада. Это
были наши первые культуртрегеры, вѣрнѣе, отд е л ь н ы е , случайные, хотя и красивые эпизоды в ъ
жизни русскаго интеллигентнаго барства. Герои,

національные по духу, но стоявшіе
н а г о бытового у к л а д а .

в н ѣ реаль-

Правда, б ы т о в ы х ъ русскихъ романовъ—сентиментальныхъ, лирическихъ и юмористическ и х ъ — б ы л о не мало и до Гоголя. Офицерство и
вообще военный бытъ имѣли многихъ изобразителей и в ъ ч и с л ѣ и х ъ такого блестящаго и поп у л я р н а я романиста, к а к ъ декабристъ Марлинскій. Типы чиновниковъ, засохшихъ и очерствѣвшихъ подъ кипами канцелярскихъ бумагъ и робѣющихъ передъ грознымъ начальствомъ, в с е г д а
готовымъ на пакость, задолго до гоголевской „Шинели" также недурно удавались, напр., Далю, Гребенкѣ, Б ѣ г и ч е в у . Нашла отраженіе и жизнь провинціи на страницахъ многихъ романовъ, изъ которыхъ нѣкоторые даже пользовались большою
извѣстностью, к а к ъ , напр., „Жизнь и похожденія
Петра Степановича, с ы н а Столбикова", КвиткиОсновьяненка или романы Полевого и Жуковой.
Бытовыми чертами отмѣчены, конечно, и О н ѣ г и н ъ
с ъ Печоринымъ. Но это с к о р ѣ е — т а к ъ с к а з а т ь —
черты геологическаго, нежели соціальнаго характера, т а к ъ какъ в ъ н и х ъ по преимуществу преоблад а е м превосходно очерченный національный пейз а ж ъ и намѣчаѳтся демократа зація литературы
путемъ колоритной обработки народнаго языка.
Между т ѣ м ъ к а к ъ в ъ с м ы с л ѣ общественнаго со4
держанія—за вычетомъ Пушкина и Лермонтова—
это все были детали и частности, иногда совпадавшія, а чаще всего совсѣмъ не совпадавшія
с ъ дѣйствительной жизнью и представлявшія
плодъ сентиментальнаго раздумья или добросердечія автора . ІІІирокія бытовыя картины, условія

русской хлестаковщины и дикіе нравы помѣщиѵ^чьей усадьбы оставались в н ѣ кругозора тогдашняго писателя.
Гоголь первый подошелъ к ъ средоточію русской дѣйствительности —къ русской помѣщичьей
усадьбѣ, с ъ ея самодуромъ-бариномъ и нѣмыми
оброчными рабами. Онъ первый подвелъ в ъ геніа л ь н ы х ъ образахъ соціальные итоги своей эпохѣ.
Чичиковы, Маниловы, Коробочки, Собакевичи—
в ъ нихъ воплотилось все дореформенное дворянство со в с ѣ м ъ его пошлымъ прекраснодушіемъ, с ъ
ноздревской развязностью, со скареднымъ плюшкинскимъ безсердечіемъ. У Чацкаго, Онѣгина,
Печорина, Р у д и н а на первомъ планѣ стоялъ конфликта далеко опередившаго свою эпоху героя
с ъ окружающей средой. Послѣдняя е д в а намѣчал а с ь и больше по ходу романа или пьесы предполагаем какъ „зло", к а к ъ роковыя преграды,
в ъ борьбѣ съ которыми падали и переживали
„милліонъ терзаній" Чацкіе, Ленскіе и Онѣгпны.с
У Гоголя прежде всего среда. В с ѣ эти Чичиковы,
Селиваны, Коробочки, взятые прямо, живьемъ изъ
н ѣ д р ъ общественнаго быта, не были протестующими героями, a нѣмымъ историческимъ матеріаломъ, выражавшимъ я з в ы среды. И оттого-то
Гоголь явился самымъ яркимъ выразителемъ всей
своей эпохи и создалъ „Мертвыя Д у ш и " — н а ц і ональную поэму, г д ѣ героемъ я в л я е т с я не представитель класса, не странствующій баринъ и не
иепытывающій милліонъ терзаній идеологъ-интеллигентъ, а вся Россія.

IV.
Эпоха Гоголя—это эпоха 4 0 годовъ, р а з с в ѣ т ъ

русской реформаціи. В ъ экономической жизни
страны шла г л у х а я ломка дореформеннаго у к л а да, ломка, провозгласившая лозунгомъ времени
освобожденіе крестьянъ. В ъ обществѣ формировались новые идеалы. Пробудившееся общественное с о з н а н і е — в ъ л и д ѣ Бѣлинскаго, К- Аксакова,
Герцена, Грановскаго и друг. — закипало ч у в ствомъ гражданской скорби и негодованія прот и в ъ „гнусной рассейской дѣйствительности",какъ
выражался Бѣлинскій. Еще безеильная для активнаго творчества, оппозиціонная мысль сосредоточила всю силу своего протеста на отрицаніи
дѣйствительности. Послѣдняя рождала в ъ протестующемъ лагерѣ лишь ѣдкую, хотя и мало
дѣятельную, но разрушительную досаду. Разрушительную — в ъ смыслѣ чисто идейнаго, чисто
теоретическаго
отрицанія,
выражавшаго
свое недовольство
непріятіемъ всей
тогдашней общественности. Это являлось к а к ъ - бы
своего рода психологической необходимостью, и
свое художественное выраженіе это идейное отрицаніе получило в ъ произведеніяхъ Гоголя. Онъ
первый извлекъ на всенародный очи „всю страшную, потрясающую тину мелочей, о п у т а в ш и х ъ
нашу жизнь, всю глубину холодныхъ, раздробл е н н ы х ъ повседневныхъ характеровъ"... О н ъ г л у боко постигъ и представилъ во всей омерзительной наготѣ в с ѣ пошлыя стороны и в е с ь мучительный у ж а с ъ безгласнаго, з а д а в л е н н а г о взятками, неправосудіемъ и ложью дореформеннаго
строя. И в ъ этомъ его колоссальная з а с л у г а передъ нашимъ національнымъ самосознаніемъ.
Пусть пути обновленія, которые рисовались при
этомъ Гоголю, стоятъ в ъ глубокомъ противорѣ-

,

чіи с ъ идеалами лучшихъ людей той эпохи. Причины указаннаго антагонизма л е ж а т ь во всякомъ с л у ч а ѣ не в ъ консервативныхъ убѣжденія х ъ Гоголя,—о чемъ в ъ настоящее время, послѣ опубликованныхъ писемъ к ъ Анненкову, пос л ѣ изслѣдованій Венгерова, Котляревскаго и Овсянико-Куликовскаго не можетъ быть и р ѣ ч и , —
a скорѣе в ъ психологическихъ особенностяхъ его
натуры. Это прекрасно в ы я с н я е т ъ в ъ своихъ тонкихъ этюдахъ о Гоголѣ проф. Овсянико-Куликовскій. „Великій отрицатель-художникъ, великій поэтъ-сатирикъ, говоритъ онъ, Гоголь не былъ и
не могъ быть отрицателемъ-мыслителемъ или
публицистомъ в ъ томъ смыслѣ, какъ были таковыми Бѣлинскій, Герценъ и другіе. Г л а в н ы м ъ и
непреодолимымъ препятствіемъ к ъ тому служил а сама натура его,—неуравновѣшенность его
души, угнетенной и тяготою существованія, и
избыткомъ рефлексіи, и излишествомъ самоанализа, наконецъ, столь склонной к ъ нравственному
сомнѣнію в ъ себѣ, к ъ самобичеванію и мистицизму. Д л я такой души философское и общественное и вообще идейное отрицаніе было бы
бременемъ непосильнымъ. Оно явилось бы в ъ ней,
и безъ того отравленной душевными ядами, лишнимъ разлагающимъ началомъ... Гоголь, к а к ъ извѣстио, не в ы н е с ъ тяжести даже того чисто-художественнаго отрицанія, которое вытекало изъ
свойствъ его таланта, изъ психологіи его геніальности, изъ самой натуры его. Присоединить к ъ
этой тяжести еще и бремя идейнаго отрицанія
было для него психологической невозможностью,
если бы даже онъ и з а х о т ѣ л ъ усвоить т ѣ идеи,
точки зрѣнія и предпосылки, на которыхъ оно

основывалось тогда. И онъ, к а к ъ бы иовинуясь инстинкту самосохраненія, уклонился отъ усвоенія
э т и х ъ предпосылокъ, даже избѣгалъ знакомства
и общенія с ъ людьми идейнаго отрицанія". ( Д H
Овсянико-Куликовскій: „Исторія русской интеллигенцш' 4 , часть I, стр. 228).
Но если психологичеекіе мотивы идейнаго
отрицанія Б ѣ л и н с к а г о и художествен наго непріятія Гоголя различны, то по своему вліянію на
культурное развитіе общества результаты и х ъ
вполнѣ совпадали. В ъ рѣзко очерченныхъ тип а х ъ І о г о л ь представилъ и показалъ намъ, ч ѣ м ъ
жила в с я дореформенная Р у с ь . Его сатирическіяИ
картины будили мысль, будили критическое раздумье ÖTO отлично понимали современники, и
это рѣзче всего сказалось в ъ знаменитомъ письм ѣ Ь ѣ л и н с к а г о : „Да, я любилъ в а с ъ , - писалъ ему
послѣдній, со всею страстью, к а к ъ человѣкъ,
кровью связанный с ъ своею страной, можетъ любить ея надежду, честь и славу, одного изъ великихъ вождей ея на пути сознангя, развитія и прогресса". И, пожалуй, д л я современниковъ ещебол ѣ е , ч ѣ м ъ для кого-бы то ни было, каждая его
строчка, пропитанная ядомъ уничтожающаго сарказма, я в л я л а с ь страшнымъ обвинительнымъ актомъ противъ русской дѣйствительности и в ъ
то же время дышала тоской по общественному
благу и великой жаждой исхода.
ГІо справедливому замѣчанію С. А. Венгерова, в ъ этой тоскѣ своей Гоголь выразилъ
одинъ изъ знаменательнѣйшихъ моментовъ в ъ
исторіи русскаго самосознанія. Ибо тоска эта по
общественному и нравственному совершенству

[ подъ конецъ разошедшаяся с ъ лучшей частью
: общества в ъ путяхъ достишенія, но не в ъ с и л ѣ
и с в о й с т в а х ъ самаго порыва, явилась творческимъ
началомъ всей послѣдующей русской исторіи.

V.
Д в а безсмертныхъ памятника русской сатиры, два гражданскихъ подвига Гоголя это—„Ревизоръ" и „Мертвыя д у ш и " . З д ѣ с ь во всей своей мощи предсталъ передъ современниками Гоголь —художникъ и сатирикъ, горькимъ смѣхомъ
своимъ потрясавшій твердыни Іерихона. Я наз в а л ъ оба у к а з а н н ы х ъ произведенія гражданскими подвигами Гоголя, чтобы подчеркнуть и х ъ
„направленство" и тенденціозный характеръ. С. А.
В е н г е р о в ъ в ъ статьѣ „Писатель-гражданинъ" в ы У с к а з ы в а е т ъ мнѣніе, что гражданскія настроенія
в ъ произведеніяхъ Гоголя являются основнымъ
и самымъ цѣльнымъ мотивомъ всего его творчества, что и д ѣ л а е т ъ Гоголя писателемъ-гражданиномъ по преимуществу. Д . Н. Овсянико-Куликовскій в ъ своей к н и г ѣ о Гоголѣ, присоединяясь
к ъ этому мнѣнію, высказывается в ъ томъ смысл ѣ , что самое стремленіе быть не только писателемъ-художникомъ, но и писателемъ-гражданиномъ вытекало у Гоголя изъ потребности „осуществить свою общественную стоимость", т. е.
я в и т ь с я определенной общественной величиной.
Т а к ъ или иначе, культурно-общественная миссія,
которую Гоголь возлагалъ на „Ревизора" и „Мертвыя души", не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію. В о т ъ что онъ пишетъ по этому поводу в ъ
своей „Авторской исповѣди":

г

„Я у в и д ѣ л ъ , что в ъ сочиненіяхъ моихъ (раннихъ) я смѣюсь даромъ, напрасно, с а м ъ не зная
зачѣмъ. Если смѣяться, т а к ъ у ж ъ лучше смѣяться сильно и н а д ъ тѣмъ, что д е й с т в и т е л ь н о достоино осмѣянія всеобщаго. В ъ „Ревизорѣ" я р ѣ щцл(Гя собрать в ъ кучу все дурное в ъ Россіи
какое я тогда зналъ, в с ѣ несправедливости какія д ѣ л а ю т с я в ъ т ѣ х ъ м ѣ с т а х ъ и в ъ т ѣ х ъ случ а я х ъ , г д ѣ больше всего требуется о т ъ чоловѣka справедливости, и за одинъ разъ посмѣяться
н а д ъ всѣми ".
Лазке выборъ драматической формы вытекаетъ у Гоголя изъ т ѣ х ъ же гражданско-дидактическихъ побужденій.

и „Театръ ничуть не бездѣлица и вовсе не
° І « Я в е щ ь '—разсуждаетъ онъ в ъ статьѣ „О театрѣ",—особенно, если примешь в ъ соображеніе
•ГО, что в ъ немъ можетъ помѣститься в д р у г ъ толпа изъ пяти, шести т ы с я ч ъ человѣкъ и что в с я
эта толпа, ни в ъ чемъ не сходная междѵ собою,
разбирая ее по единицамъ, можетъ в д р у г ь потрястись однимъ потрясеніемъ, зарыдать однѣми
слезами и засмѣяться однимъ всеобщимъ смѣхомъ. Jmo такая каѳедра, съ которой можно много
сш^ш
Ліру добра-. („Выбранныя м ѣ с т а " , статья
Пу

И вотъ в ъ приливѣ творческой „правды и
злости " онъ развертываетъ на подмосткахъ злую
картину злого и пошлаго захолустья. Впечатлѣніе перваго представленія „Ревизора"*) было
* ) „Ревпзоръ" былъ поставленъ

19 апрѣля 1836 г.

потрясающее. Пьесу ругали и поносили, а на четвертое представленіе все еще нельзя было добиться билета. Шпекины, Хлестаковы, Тяпкины-Ляпкины и
проч. гоголевскія фигуры моментально вошли в ъ
разговорный обиходъ. Близость послѣднихъ к ъ
жизни слишкомъ била в ъ глаза. Л у ч ш а я часть общества сразу же оцѣнила значеніе новой комедіи
и считала появленіе „Ревизора" крупнымъ общественнымъ событіемъ. Плетневъ иисалъ по поводу вліянія „Ревизора" на общество, что Гоголь
возвелъ в ъ немъ „характеръ искусства в ъ поразительное явленіе самой жизни". Никитенко, вообще не долюбливавшій Гоголя, заноситъ в ъ свой
„Дневникъ" подъ 28 апрѣля 1836 г . признаніе,
что „Гоголь дѣйствительно с д ѣ л а л ъ важное д ѣ ло. Впечатлѣніе, произведенное его комедіей,
много ирибавляетъ к ъ т ѣ м ъ впечатлѣніямъ, которыя накопляются в ъ у м а х ъ отъ существующаго у н а с ъ порядка вещей". П р и с у т с т в о в а в ш и на
первомъ представленіи императоръ Николай сказалъ: „всѣмъ досталось, а больше в с е г о м н ѣ " .
Между т ѣ м ъ ожесточенная аттака, предпринятая Сенковскимъ и Булгаринымъ—тогдашнимъ
Буренинымъ и Меньшиковымъ—и в с ѣ м ъ
чиновнымъ Петербургомъ, подѣйствовала на Гоголя угнетающимъ образомъ. Гоголь у в и д ѣ л ъ в ъ
этомъ даже угрозу всей своей будущей литературной карьерѣ. „Столица щекотливо оскорбляетс я тѣмъ,—жалуется онъ,—что в ы в е д е н ы нравы
шести чиновниковъ провинціальныхъ; что же бы
сказала столица, если бы выведены были хотя
слегка ея собственные нравы? Я огорченъ не нынѣшнимъ ожесточеніемъ противъ моей пьесы:
меня заботить моя печальная будущность. Про-

винція уже слабо рисуется в ъ моей памяти, черт ы ея уже блѣдны, но жизнь петербургская ярк а передъ моими глазами, краски ея живы и
рѣзки в ъ моей памяти. Малѣйшая черта е я — и
к а к ъ тогда заговорятъ мои соотечественники!"
Вскорѣ горькія сѣтованія на непониманіе публ и к и уступаютъ даже мѣсто трусливымъ попыткамъ умалить бытовое и сатирическое значеніе
„Ревизора". „Что противъ меня уже рѣшительно
возстали теперь в с ѣ сословія", пишетъ растерявшійся авторъ: „я не смущаюсь этимъ; но какъ-то
тягостно, грустно, когда видишь противъ себя
несправедливо возстановленныхъ с в о и х ъ ж с с о отечественниковъ, которыхъ отъ души любишь,
когда видишь, к а к ъ ложно, в ъ какомъ невѣрномъ в и д ѣ ими все принимается. Частное принимать за общее, случай за правило\и...
Но довольно скоро шумъ, поднятый „Ревизоромъ", укрѣпляетъ в ъ немъ увѣренность в ъ
собственныхъ с и л а х ъ и в ъ письмѣ к ъ Погодину
д и к т у е т ъ ему такія строки (по поводу предпринятой поѣздки за-границу):
„ г Вду разгулять свою тоску, глубоко обдумать
свои обязанности авторскія, с в о и б у д у щ і я т в о р е н і я " .
И с ъ этого времени мысль объ ,.авторс к и х ъ обязанностяхъ" начинаетъ все больше овлад ѣ в а т ь настроеніями Гоголя. Г а с н у т ь насмѣшл и в ы е огни, и в ъ у ^ т а л ы х ъ г л а з а х ъ загорается
грустное безпокойство. Изъ-за плотной, веселой
фигуры Санчо-Пансы рѣшительно выступаетъ
смиренный сердцемъ аскетъ, энтузіастъ и служитель идеи, обвѣянной трепетомъ мистической

k

вѣры. В о т ъ к а к ъ описываетъ самъ Гоголь с в о и
тогдашнія настроенія в ъ „Исповѣди":
» ... „Ревизоръ" произвѳлъ потрясающее д ѣ й ствіе. Сквозь с м ѣ х ъ , который никогда еще не появлялся во мнѣ в ъ такой силѣ, читатель у с л ы шалъ грусть. Я почувствовалъ, что уже с м ѣ х ъ
мой не тотъ, какой былъ прежде, что не могу
уже быть в ъ сочиненіяхъ моихъ тѣмъ, ч ѣ м ъ
былъ дотолѣ, и что самая потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окончилась всецѣло с ъ молодыми моими лѣтами; послѣ „Ревизора" я почувствовалъ болѣе, нежели
когда-либо прежде, потребность сочиненія полнаго, гдѣ было-бы уже не одно то, н а д ъ ч ѣ м ъ
с л ѣ д у е т ъ смѣяться. Пушкинъ находилъ, что сюжетъ „Мертвыхъ Д у ш ъ " хорошъ для меня тѣмъ,
что д а е т ъ полную свободу изъѣздить с ъ геро^ емъ всю Россію и в ы в е с т и множество с а м ы х ъ
разнообразныхъ характеровъ".

VI.
Такимъ образомъ, приступая к ъ „Мертвымъ
Д у ш а м ъ " , Гоголь уже носился с ъ планомъ „изъѣздить с ъ героемъ всю Россію". Эта Россія, задавленная властью, поборами, взятками и неправдой, Россія безгласная, нищая и лѣнивая, отраженная в ъ зеркалѣ его страшной сатиры, должна
была, казалось ему, пробудить сознаніе народа и
правительства и заставить его быстро и бодро
ринуться впередъ. „Мнѣ хотѣлось, чтобы по
прочтеніи моего сочиненія предсталъ какъ-бы
невольно весь русскій человѣкъ, со в с ѣ м ъ разно-

образіемъ богатствъ и даровъ, доставшихся на
« г о долю, преимущественно передъ другими народами, и со в с ѣ м ъ множествомъ т ѣ х ъ недос т а т к о в ъ , которые находятся в ъ немъ, также
преимущественно передъ всѣми другими народами"...
Эта послѣдняя задача, исполненію которой посвящена в с я первая ч а с т ь „Мертвыхъ Д у ш ъ " , у д а лась превосходно. З д ѣ с ь здравый смыслъ трезваго
Санчо-ІІансы еще умѣло и насмѣшливо сдержив а е т ъ метафизическіе прыжки безпокойнаго Россинанта. Странныя лирическія отступленія, сразу
встрѣченныя довольно рѣзко дальнозоркою критикой Бѣлинскаго, в ъ общемъ не портятъ впечатлѣнія, и п о с и л ѣ своей скульптурной изобразительности, но рѣзкой очерченности типовъ, по
неисчерпаемому
богатству бытовыхъ и національныхъ особенностей это п р о и з в е д е т е является нашей лучшей и, у в ы , безпощаднѣйшей національной поэмой--сатирой. Это безсмертный прод у к т а геніальнаго сердца и всеобъемлющей мысли. Здѣсь, на протяженіи в ъ сущности иѣскольк и х ъ десятковъ страницъ стрлпилась в с я Р у с ь
в ъ яркихъ х у д о ж е с т в е н н ы х ъ образахъ. В с я отъ
<5езпечнаго барина до послѣдняго
пропойцы
Максима Телятникова, во всей своей неоглядной
шири, тоскѣ и лѣнивой распущенности, со в с ѣ ми дарами, талантами и нищетой, с ъ развязностью Чичикова и тупоѵміемъ Собакевича, с ъ
глубоко созерцательной душой и немощной волей, вѣковѣчною лѣнью, бездѣльемъ и тентетниковскими думами о томъ, что в о т ъ — д е „ с ъ з а в трашняго д н я начнешь новую жизнь, с ъ завтрашняго д н я сядешь на діэту"...

В с ѣ эти фигуры создавались, вынашивались
и облекались в ъ свои безсмертныя символическія одежды среди в е л и ч а в ы х ъ обломковъ Колизея, на лонѣ европейской культуры. И, быть можетъ, она-то не мало изощрила своимъ контрастомъ горькую иронію Гоголя. Какъ хороша,
напр., в ъ своей неувядающей цѣльности фигура
сапожника
Максима Телятникова,
почему-то
т а к ъ Мало удостоенная вниманіемъ критики.
„Максимъ Телятниковъ, сапожникъ. Хе, сапожникъ! Пьянъ, к а к ъ сапожникъ, говорить пословица. Знаю, знаю тебя, голубчикъ; если хочешь, всю исторію твою разскажу. У ч и л с я ты у
нѣмца, который кормилъ в а с ъ в с ѣ х ъ в м ѣ с т ѣ ,
билъ ремнемъ по спинѣ за неаккуратность и не
в ы п у с к а л ъ на улицу повѣсничать, и былъ ты
чудо, а не сапожникъ; и не нахвалился тобою
нѣмецъ, говоря с ъ женой или с ъ камрадомъ. А
к а к ъ кончилось твое ученіе: „А вотъ теперь я
з а в е д у с ь своимъ домомъ", сказалъ ты: „да не
такъ, какъ нѣмецъ, что изъ копейки тянется, а
в д р у г ъ разбогатѣю". И вотъ давши барину порядочный оброкъ, завелъ ты лавчонку, набравъ
заказовъ кучу, и пошелъ работать. Досталъ г д ѣ то в ъ три-дешева гнилушки-кожи и в ы и г р а л ъ ,
точно вдвое, на всякомъ сапогѣ, д а черезъ недѣли д в ѣ перелопались твои сапоги, и выбранили тебя подлѣйшимъ образомъ. И в о т ъ л а в чонка твоя запустѣла, и ты пошелъ попивать и
валяться по улицамъ, приговаривая: „Нѣтъ, плохо на с в ѣ т ѣ ! Нѣтъ житья русскому человѣку:
все нѣмцы мѣшаютъ!" („Мертвыя Д у ш и " , ч а с т ь
I, г л а в а VII).

Вѣдь эта картинка, сдѣланная
поистииѣ
рѣзцомъ Сервантеса,—глубочайшій символъ, лучше д е с я т к а критическихъ статей комментирующій и нашу некультурность, и разгильдяйство,
открывающее просторъ
для
беззастѣнчивыхъ
Чичиковыхъ, и ту „бѣдность, д а бѣдность, д а
несовершенства", которыми полна „наша жизнь".
А сколько и х ъ , подобныхъ фигуръ, и в ъ миніатюрахъ, и в ъ крупныхъ т и п а х ъ разсѣяно по
пути странствованія Павла Ивановича Чичикова'
И глубокое общественное значеніе и х ъ заклкм
чается в ъ томъ, что они заставляли критику и|
читателей углубляться в ъ вопросы общенарод-|
наго значенія. И надо отдать справедливость ц
критикѣ,
современной
Гоголю:
она вся по \
достоинству оцѣнила эту сторону Гоголя. Уже
в ъ самыхъ раннихъ с т а т ь я х ъ , появившихся сейч а с ъ послѣ выхода „Мертвыхъ Д у ш ъ " и подпис а н и ы х ъ извѣстными и малоизвѣстными именами, отмѣчалось, что поэма эта в ъ обществен^ н о м ъ смыслѣ явленіе знаменательное. Б о г а т с т в о
картинъ и типовъ, глубоко выразительная реальность послѣднихъ, и х ъ близость к ъ д е й с т в и тельности будили критическое отношеніе и невольно приводили к ъ раздумью н а д ъ бытовыми
условиями жизни, н а д ъ т ѣ м ъ , что окружало читателя на каждомъ шагу, но что оставалось до
Гоголя в н ѣ поля художественнаго зрѣнія. Ибо
вся до-гоголевская литература почти не знала
критики окружающей дѣйствительности. В ъ д ѣ л ѣ
развитія нашего историческаго и общественнаго
самосознанія дѣятельность русской художественной словесности тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ, какъ это прекрасно у с т а н а в л и в а е т ъ статья

H. Котляревекаго, посвященная анализу этой
эпохи, сводилась к ъ нулю. И потому-то рѣзко
общественный характеръ
гоголевской
сатиры
сразу привлекъ всеобщее вниманіе. Даже такой
славянофильски настроенный критикъ, какъ Шевыревъ. не имѣвшій поводовъ восторгаться національными добродѣтелями гоголевскихъ г е роевъ, писалъ в ъ „Москвитянинѣ": „ Б у д ь т е благодарны поэту за то, что онъ силою своего мог у ч е г о воображенія вызвали» в а м ъ изъ какого-то
отдаленнаго захолустья нашей отчизны т а к и х ъ
земляковъ, т а к и х ъ странныхъ собратій вашихъ,
о суіцествованіи которыхъ, если в ы и имѣли
кой-какія подозрѣнія, то позабыли вовсе в ъ своихъ
великолѣпныхъ с у е т а х ъ и заботахъ. Повсюду
важна связь искусства с ъ жизнью, но особенно
важна она у насъ, какъ народа п р а к т и ч е с к а я ,
не способнаго к ъ отвлеченностямъ". A злѣйшій
у/ противникъ Г о г о л я — П о л е в о й — в ъ своей с т а т ь ѣ
называющей „Мертвыя Души" неопрятной гостинницей, клеветой на Россію, не разъ прерыв а е т ъ свою разъяренную филиппику
недоумѣвающимъ возгласомъ: „И авторъ могь думать,
что „Мертвыя Души"—-нравственное поученіе?!
Неужели в ъ каждомъ русскомъ можно в и д ѣ т ь
зародыши Хлестакова и Чичикова"? В ъ э т и х ъ
отрывистыхъ восклицаніяхъ, которыми пересыпана статья „Русскаго В ѣ с т н и к а " , заключается,
безъ сомнѣнія, невольная д а н ь тому общественному впечатлѣнію, которому не в ъ с и л а х ъ былъ
противостоять даже и этотъ закоренѣлый романтикъ.
Но признавая общественное значеніе гоголевской поэмы, критика сороковыхъ годовъ со-

вершенно упустила изъ виду и не коснулась
факта, который является очевиднымъ для насъ.
А именно того, что „Мертвыя Души" являются
болыпимъ шагомъ впередъ—послѣ Пушкина —
по пути демократизаціи литературы и искусства.
И не только чисто внѣшними особенностями языка, о чемъ будетъ р ѣ ч ь впереди, но г л а в н ы м ъ
образомъ т ѣ м ъ , что Чичиковы и Сквозники-Дмухановскіе продолжаютъ семейство Скотининыхъ н
Простаковыхъ, т. е. в ы в о д я т ъ в ъ лицѣ своемъ на
сцену зауряднаго обывателя, ту историческую единицу, изъ которой слагаются быт ь, нравы, культура, общественность. Интимное, личное, героическое
у уступило мѣсто сѣрому множеству в ъ произведенія х ъ Гоголя. Байронизированные Онѣгины и Печорины, съ и х ъ одинокими думами и недоступными чувствами смѣнились безличной, но родной, знакомой, всеобщей и самобытной маниловщиной, тентетниковщиной, хлестаковщиной, Петрушкой и Селифаномъ—русскими косточками. И
если „Мертвыя Души" являются нашей национальной эпической поэмой, то это эпосъ чисто демократическій, безъ героическихъ фигуръ. Поиски
„настоящихъ" героевъ, на в ы с о к и х ъ котурнахъ,
ѵ привели к ъ идеализаціи русскаго откупщика в ъ
лицѣ Муразова и лампаднаго послѣдыша Одисс е я в ъ л и ц ѣ Костанжогло.
Правда, в ъ умной и талантливой с т а т ь ѣ
ІПевырева проскальзываютъ нѣкоторыя попытки
к ъ сблшкенію Ф о н в и з и н а с ъ Гоголемъ. „ В ъ пышномъ в ѣ к ѣ Екатерины, писалъ онъ, Ф о н в и з и н ъ
раскрылъ одну изъ глубочайшихъ ранъ тогдашней Россіи в ъ семейномъ быту и воспитаніи. В ъ

наше время тотъже подвигъ совершенъ былъ Гогол е м ъ в ъ „Ревизорѣ" и совершается теперь в ъ другой разъ в ъ „Мертвыхъ Д у ш а х ъ " . Но з д ѣ с ь р ѣ ч ь
идетъ о нравственно-воспитательномъ значеніи
Гоголя. Самый характеръ демократизаціи его творчества былъ скорѣе непріятенъ тогдашней критикѣ
и либо в ы з в а л ъ р я д ъ н а р е к а н і й в ъ грубой каррикатурности типовъ (Полевой, Сенковскій, Б у л г а ринъ), либо з а с т а в и л ъ е г о приверженцевъ утѣшать
читателей обѣщаніями, что в ъ слѣдующихъ час т я х ъ , подготовляемыхъ Гоголемъ, возсіяетъ в с я
красота и добродѣтель н е с л ы х а н н ы х ъ героевъ и в ъ
н и х ъ то лишь и раскроется истинное содермшніе
„Мертвыхъ Д у ш ъ " . Эти патетическія обѣщанія
Шевырева и К. Аксакова, знавшихъ между прочимъ отъ Гоголя, ч ѣ м ъ долженъ былъ закончиться разсказъ о похожденіяхъ Чичикова, в ы звали горячій и ѣдкій отпоръ Бѣлинскаго, в ъ которомъ сказалась вся необычайная прозорливость
этого великаго публициста. „Глубоко уважая великій талантъ Гоголя,—писалъ онъ в ъ о т в ѣ т ъ на
статью К. Аксакова в ъ „Москвитянинѣ" о дальнѣйшей судьбѣ поэмы,—страстно любя его геніальныя созданія, мы в ъ то же время отвѣчаемъ
и ручаемся только за то, что уже написано имъ;
а насчетъ того, что онъ еще напишетъ, мы можемъ сказать только: кто знаетъ? Много, слишкомъ много обѣщано ( Г о г о л е м ъ — в ъ лирическихъ
отступленіяхъ), обѣщано т а к ъ много, что негдѣ
и взять того, чѣмъ выполнить обѣщаніе, потому
что того и нѣтъ еще на свѣтѣ; намъ какъ-то
страшно, чтобы первая часть, в ъ которой все комическое, не осталась истинною трагедіею, а остальныя д в ѣ , г д ѣ должны проступить трагиче-

скіе элементы, не с д ѣ л а л и с ь комическими, по
крайней мѣрѣ, в ъ п а т е т и ч е с к и х ъ м ѣ с т а х ъ . . . Н а м ъ
обѣщаютъ мужей и д ѣ в ъ н е с л ы х а н н ы х ъ , к а к и х ъ
еще не было в ъ мірѣ и в ъ сравненіи с ъ которыми великіе нѣмецкіе люди окажутся пустѣйшими
людьми... Но мы именно в ъ томъ-то и видимъ
великость и геніальность Гоголя, что онъ своимъ артистическимъ инстинктомъ в ѣ р е н ъ дѣйствительности и лучше х о ч е г ъ о г р а н и ч и т ь с я —
впрочемъ, великою задачей—объективировать современную дѣйствительность, внеся с в ѣ т ъ в ъ
мракъ ея, ч ѣ м ъ воспѣвать на д о с у г ѣ то, до чего
никому, кромѣ художниковъ и диллетантовъ,
н ѣ т ъ никакого дѣла, или изображать русскую
дѣйствительность такою, какою она никогда не
бывала"... ( „ О т е ч е с т в е н н ы я З а п и с к и " , 1842. № 1 1 ) .
Пророческія тревоги Б ѣ л и н с к а г о были, какъ
мы знаемъ, не напрасны.

VII.
В ъ то время, к а к ъ критики Гоголя препирались о с у д ь б а х ъ его будущихъ героевъ, в ъ душѣ автора происходила тяжелая драма. Вмѣсто
прежней любви к ъ работѣ Г о г о л ь почувствовалъ
отвращеніе. Смѣхъ становился все болѣе насильс т в е н н ы м ъ и все, надъ ч ѣ м ъ онъ смѣялся, по
его собственному признанію, „становилось печальн о " . Та задача, которую онъ поставилъ себѣ в ъ
н а ч а л ѣ — п р е д с т а в и т ь русскаго человѣка „всего,
со в с ѣ м ъ разнообразіемъ богатствъ и д а р о в ъ " и
„со в с ѣ м ъ множествомъ н е д о с т а т к о в ъ " , — у д а в а лась только наполовину. „Я думалъ, разсказы-

в а е т ъ онъ в ъ „ И с п о в ѣ д и " , что лирическая си
ла, которой у меня былъ запасъ, поможетъ мнѣ
изобразить т а к ъ эти достоинства, что к ъ нимъ
возгорится любовью русскій человѣкъ, а сила
смѣха, котораго также у меня былъ большой запасъ, поможетъ мнѣ т а к ъ ярко изобразить недостатки, что и х ъ возненавидитъ читатель, если
и х ъ нашелъ даже в ъ себѣ самомъ. Но я почувс т в о в а л ъ в ъ то-же время, что все это возможно
будетъ мнѣ с д ѣ л а т ь в ъ томъ только случаѣ, когд а узнаю очень хорошо самъ, чтб, дѣйствительно, в ъ нашей природѣ есть достоинство и что
в ъ ней, дѣйствительно, есть недостатки".
И вотъ онъ обращается къ изученію „законодателей, д у ш е в ѣ д ц е в ъ " .

;

„Отъ исповѣди с в ѣ т с к а г о человѣка до исповѣди анахорета и пустынника—все занимало
меня, и на этой дорогѣ нечувствительно, почти
самъ не знаю какъ, я пришелъ ко Христу... Я
не успокоился до т ѣ х ъ поръ, покуда не разрѣшились мнѣ нѣкоторые собственные мои вопросы относительно меня самого, и только когда нашелъ удовлетвореніе в ъ нѣкоторыхъ г л а в н ы х ъ
вопросахъ, могъ приступить вновь к ъ моему сочиненію, первая часть котораго еще понынѣ составляетъ з а г а д к у , потому что заключаетъ в ъ
себѣ нѣкоторую часть переходнаго состоянія моей собственной души, тогда какъ еще не вполн ѣ отдѣлилось во мнѣ то, чему слѣдовало отдѣл и т ь с я " . И в ъ д у ш ѣ его мало-по-малу начинае т ъ крѣпнуть убѣжденіе, поддерживаемое к ъ тому
же кружкомъ его мистически настроенныхъ друзей -

Толстого, Смирновой, Вьельгорекихъ,—что жизнь
j его должна быть „служеніемъ" на томъ великомъ
„ поприщѣ", д л я котораго онъ „посланъ" в ъ міръ.
Пошлость и недостатки окружающей жизни, которыя даже в ъ мелочахъ т а к ъ крупно метались
ему в ъ г л а з а , — с ъ одной стороны, и собственная
обнаженная, тонкая, „вѣчно ранимая" душа, постоянно вбиравшая всю горечь и скорбь окружающей жизни—съ другой,—путемъ
непрерывн ы х ъ столкновеній создали в ъ немъ стремленіе
подчинить умы и сердца людей той истинѣ, которая родилась и возникла, к а к ъ
моральное
утѣшеніе, какъ убѣжище отъ злой и загаженной
неправдами жизни. Съ нимъ случилось то-же,
что впослѣдствіи еще рѣзче повторилось с ъ Толстымъ и особенно с ъ Глѣбомъ Успенскимъ. Какъ
и послѣдній, онъ ужаснулся, что всю жизнь писалъ „про темное, про нечистое, в ы и с к и в а л ъ в ъ
жизни Россіи неладное и некладное" *). Только
его больной совѣсти н е з а ч ѣ м ъ было в ы д у м ы в а т ь
свою „святую Ефросинью", говорившую Г л ѣ б у
ѵ
Ивановичу, что онъ „не т а к ъ писалъ и не то
писалъ, что нужно Россіи, что онъ пропустилъ
самое нужное, самонужнѣйшее и не понялъ самаго важнаго, самаго важнѣйшаго... что Россія чистая и пречистая, с в ѣ т л а я и благодатная"...
^ Э т о й „святой Ефросиньей" были в с ѣ окружавшіе
Гоголя великосвѣтскіе друзья. Они поддерживали
в ъ немъ зародившуюся жажду проповѣдничества
и изъ обмѣна мыслей с ъ ними и возникла знаменитая „Переписка" (см. Біографію Гоголя). И

* ) С. Я. Елпптьевскій: „Близкія т ѣ н н " .

J

в о т ъ Гоголь становится реформаторомъ-моралистомъ, Донъ-Кихотомъ смиренія и дворянскаго
покаянія. Русское дворянство начало смиреніемъ
Гоголя, прошло черезъ в с ѣ мытарства „кающегося дворянина" и завершило свой аскетическій
подвигъ непротивленствомъ
Толстого,
чтобы,
впрочемъ, еще разъ возродиться в ъ апокалиптическомъ анархизмѣ Мережковскаго.
Но прежде чѣмъ умереть окончательно в ъ
д у ш ѣ проповѣдника-моралиста, Гоголь-художникъ
еще долго и крѣпко боролся за свое существованіе. „Никакая проповѣдь, шепчетъ онъ ему,
приспособляясь к ъ его дидактическимъ настроеніямъ,—никакая проповѣдь не в ъ силахъ такъ
подѣйствовать, к а к ь рядъ ж и в ы х ъ примѣровъ,
в з я т ы х ъ изъ той-же земли, изъ того-же тѣла,
изъ котораго и мы" (Письмо к ъ Данилевскому,
1847 г.). И геніальное художественное дарованіе
и д е т ъ в ъ услуженіе къ мистику-моралисту. Т о т ъ
все копается в ъ русской душѣ, ищетъ проблесковъ и намековъ на моральное возрожденіе, и
болѣя и плача незримыми міру слезами, мечтаешь о превращены Чичиковыхъ, Собакевичей
и Ноздревыхъ в ъ людей добра, красоты и правды. И вотъ в ъ дупіѣ его уже носятся образы
исцѣленной Россіи. У ж е прежніе пошляки и лѣнтяи во II ч. „Мертвыхъ д у ш ъ " о чемъ-то мечтаютъ, чего-то ищутъ, горячатся и негодуютъ.

( У ж е Ноздревъ подмѣненъ такимъ-же, впрочемъ,
безпутнымъ Хлобуевымъ, a вмѣсто Коробочки, Ообакевича и Плюшкина, появились Тентетниковы,
Платоновы и Лѣницыны. А вотъ и „неслыханные
герои" Муразовъ и Костанжогло. У в ы ! кромѣ

этого хозяйственнаго мужичка Муразова и обладающего всѣми консервативными добродѣтелями
истинно-русскаго грека Костанжогло, вся прочая
Р у с ь никакъ не пріемлетъ его аскетической схимы, и помимо воли Гоголя-моралиста Гогольхудожникъ рисуетъ все ту-же голодную, безправную, лѣнивую и безславную „гоголевскую
Р у с ь " . О т ъ того, что Чичиковъ попадаетъ в ъ конц ѣ концовъ подъ судъ, с у т ь дѣла, конечно, не
м ѣ н я е т с я и чичиковщина, хлестаковщина и маниловщина по-прежнему заливаютъ страницы...
И Гоголь самъ превосходно понималъ, к а к ъ
д а л е к и его Тентетниковы и Бетрищевы о т ъ т ѣ х ъ
программныхь героевъ, которыхъ рисовали ему
его больная совѣсть и религіозно настроенная
фантазія. Понималъ и безпомощно в ы в о д и л ъ
с в о и х ъ героевъ—одинъ пошлѣе другого, безпомощно и напрасно и с к а л ъ у т ѣ ш и т е л ь н ы х ъ явле«/ній, ибо, какъ говорилъ Бѣлинскій, „ихъ и взять
было н е г д ѣ " . А художникъ н и к а к ъ не х о т ѣ л ъ
подчиниться моралисту; Д о н ъ - К и х о т ъ и СанчоПанса никакъ не сливались воедино. У Достоевскаго, Гаршина и Успенскаго мораль и поэзія
составляли одно проповѣдническое слово: и х ъ
слила живая дѣйствительность в ъ лицѣ „кающагося дворянина". У Гоголя между его внутѵ/ реннимъ міромъ и чуткою совѣстью художника
стоялъ густой, непролазный міръ Собакевичей,
Плюшкиныхъ и Ноздревыхъ, и ей оставалось
либо валяться по землѣ и утопать в ъ житейской
грязи, либо довольствоваться слащавой маниловщиной в ъ своемъ собственномъ творчествѣ, создавая суздальскія фигуры идеальныхъ помѣщи-

ковъ. и Гоголь мстилъ своему неподкупному
художественному ч у в с т в у тѣмъ, что рвалъ и
сжигалъ свои поэтическія рукописи, пока испи10Ä и измыканный жизнью моралистъ не убилъ
в ъ немъ поэта с ь искрящимися веселой ироніей
Т°ГДа ЯВИЛИСЬ н а с в ѣ т ъ
хГДТ?'
мВыбранныя
мъста изъ переписки с ъ друзьями".

Искренность

этой книги

не подлежитъ

ни

Ä
?гордыня,
облеченная
ВЪ рубище смиренія", о которой т а к ъ много говорилось, скорѣе проистекаетъ изъ манерной
напыщенности ея стиля. Гоголь думалъ силой
моральной проповѣди добиться возрожденія родины и отсюда его патетическій тонъ. „Страданиями и горемъ, говоритъ онъ в ъ одномъ изъ
оамыхъ торжественныхъ своихъ писемъ („Соѣ т ы
опредѣлено добывать намъ крупицы
мудрости, не пріобрѣтаемой в ъ к н и г а х ъ . Но кто
С0МНѣНІ

Т а

и з ъ
I™ "f0бр^лъ
этихъ крупицъ, тотъ
уже не имѣетъ правъ скрывать ее отъ д р у г и х ъ
Она не твоя, но Божіе достояніе. Б о г ъ ее в ы -

н а м ъ Т а ? я Ѵ Ъ Т е б Ѣ ; В С ѣ " Ж е д а Р ы Б о ж ь и Даются
намъ з а і ѣ м ъ , чтобы мы служили ими собратьямъ
нашимъ. Онъ повелѣлъ, чтобы ежеминутно учили д р у г ъ д р у г а " .
*
Мысль эта не разъ повторяется на протяжении всей „Переписки". В ъ основѣ ея лежатъ
скорбныя д у м ы о родинѣ, „болѣзни и страданія
которой накопились в ъ такомъ множествѣ"- все
та-же тоска по общественному благу и великая
^ жажда исхода. Борьба со зломъ и общественной
скверной—вотъ лозунгъ всей „Переписки". „Мы

j призваны в ъ міръ вовсе не д л я праздниковъ и пиров а н і я — н а битву мы сюда призваны; какъ добрый
воинъ долженъ бросаться и з ъ н а с ъ в с я к ъ т у д а ,
г д ѣ пожарче битва". Т а к о в ъ былъ внутренній
смыслъ и „Переписки", и в с е г о его творчества.
Голосъ смутной, безотчетной тревоги сталъ мучительнымъ воплемъ и мятежнымъ порывомъ
к ъ п р а в д ѣ — к ъ единой и нераздѣльной п р а в д ѣ —
истинѣ и правдѣ—справедливости, а мучительный разладъ с ъ правдой—красотой привелъ его
к ъ каѳедрѣ проповѣдника. Пусть много консервативнаго было в ъ его политическихъ убѣжден і я х ъ , но, к а к ъ справедливо у к а з ы в а е т ъ Н. Котляревекій, онъ былъ строгій и честный моралистъ в ъ своихъ общественныхъ в з г л я д а х ъ . И
онъ не только описывалъ г р ѣ х ъ и зло, которое
попадалось ему на глаза, но настойчиво з в а л ъ
с ъ нимъ на борьбу и отважно кидался туда,
„ г д ѣ пожарче битва".

VIII.
Истинные поэтическіе образы истиннаго художественна™ произведенія не только роскошные ц в ѣ т ы своего времени, но и зерна, в ъ которыхъ заложены в с ѣ корни будущего. И таков а поэзія Гоголя, изъ которой, какъ изъ единаго зерна развились исполинскіе с а д ы геніальнаго русскаго романа, с ъ душистыми цвѣтами Гончаровской и Тургеневской кисти и с ъ дикой, раскидистой листвой, с ъ таежными дебрями мучительной психологіи Достоевскаго и молитвеннаго величія Толстого. Реализмъ русскаго захо-1/

^ л у с т ь я , развернувшійся перѳдъ читателемъ в ъ
типичныхъ, насыщенныхъ
фигурахъ
Шпекин ы х ъ , Вобчинскихъ и Х л е с т а к о в ы х ъ ,
явился
и торжествомъ реализма въ искусствѣ. Гоголь
поднялъ в ъ сферу искусства живую дѣйствительность со всѣми ея задачами, со в с ѣ м и страданіями, неправдами и беззаконіемъ. Онъ д а л ъ
роману реальное содержаніе, разнообразную и
безпрерывную смѣну сценъ и приключеній и положилъ начало той демократической струѣ, изъ
которой берутъ начало „Антонъ Горемыка" Григоровича и „ Б ѣ д н ы е Люди" Достоевскаго. Ему
обязаны эти позднѣйшіе романисты не только
формой романа, но всей психологіей „жалѣнія",
надолго ставшей лозунгомъ всей нашей литературы в ъ борьбѣ за голодныхъ и обездоленныхъ,
з а у н и ж е н н ы х ъ и оскорбленныхъ. Такова гогол е в с к а я „Шинель", которая в ъ этомъ смыслѣ по
справедливости можетъ быть названа предтечей
—^Записокъ Охотника". Изъ коптителя неба Тентетникова выросло одно изътипичнѣйшихъ національн ы х ъ психологическихъ обобщеній—гончаровская
обломовщина. Златовратскій, Успенскій, Рѣшетниковъ и в с я плеяда народниковъ-беллетристовъ
взяли у Гоголя идею правдоискательства, идею
народа-богоносца. Писемскій и Щ е д р и н ъ цѣликомъ
обязаны Гоголю и формой и содержаніемъ своего творчества. И не только , ; Губернскіе Очерки"
Щедрина и многія страницы Л ѣ с к о в а и Писемскаго выросли изъ сатирическихъ с ѣ м я н ъ , разбросанныхъ Гоголемъ. Вліяніе гоголевскаго юмора ясно ч у в с т в у е т с я значительно позже и в ъ
„Пестрыхъ разсказахъ" Антона Чехова, и в ъ
добродушной ироніи Короленка (ТыбурційДрабъ

и „Іомъ-Кипуръ"), M. Горькаго („Ярмарка в ъ
Г о л т в ѣ ' ' ) и друг. В ъ образѣ Улиньки („Мертвыя
Д у ш и " , ч. II), проникнутой „небеснымъ безпокойствомъ о л ю д я х ъ " , русская литература обогатилась, по справедливому указанію С. А. Венгерова, первымъ художественнымъ
воплощеніемъ
новой русской женщины, с ъ ея общественными
стремленіями и протестомъ противъ золъ и неправды русской жизни. И в ъ этомъ отношеніи
образъ Улиньки долженъ быть признанъ прообра/ зомъ Тургеневской Елены, д а и вообще в с ѣ х ъ
Т у р г е н е в с к и х ъ женщинъ. Наконецъ, даже значеніе религіознаго фактора в ъ жизни государства
и общества в м ѣ с т ѣ с ъ дурнымъ пророческимъ
тономъ перешли со страницъ „Переписки" во
в с ѣ позднѣйшія огкровенія Мережковскаго и иже
с ъ нимъ.
Можно смѣло сказать, что отъ Гоголя вед е т ъ свою родословную почти большая часть нашей литературы, ибо для развитія с в ѣ т л а г о пушкинскаго эллинизма наша горестная дѣйствительность представляла слишкомъ мало простора.
Такимъ образомъ, значеніе творчества Гогол я остается одинаково важнымъ и для жизни,
и д л я искусства. По своимъ в н у т р е н н и м ^ интимнымъ чертамъ творчество Гоголя во многомъ
напоминаетъ психологію творчества Достоевскаго, т а к ъ искусно раскрытую в ъ с т а т ь ѣ Михайловскаго „Жестокій т а л а н т ъ " . Подобно тому, какъ
Достоевскій н а д ѣ л я л ъ чертами своей души, чертами, добытыми изъ с а м ы х ъ потайныхъ уголковъ своего сердца, Смердяковыхъ, Г о л я д к и н ы х ъ
и проч., превращая и х ъ в ъ собственныхъ двой-

н и к о в ъ и казня в ъ н и х ъ свои мимолетныя н а ' с т р о е н і я , т а к ъ точно и Гоголь постоянно и с к а л а
и рылся внутри себя. Но тревожно и сумрачно былов ъ этой геніальной и невоздѣланной душѣ, гдѣглухо бродили страсти и зрѣли византійскіе в з г л я д ы и в е т х о з а в ѣ т н ы я суевѣрія. И по мѣрѣ того,,
какъ открывались Гоголю его дурныя качества^
„чуднымъ в ы с ш и м ъ внушеніемъ, говорить онъ,
усиливалось во мнѣ желаніе избавляться отънихъ; необыкновеннымъ душевнымъ событіемъя
былъ н а в е д е н ъ на то, чтобы передавать и х ъ моимъ героямъ... Съ этихъ поръ я сталъ н а д ѣ л я т ь
своихъ героевъ, сверхъ и х ъ собственныхъ гадостей, моею собственной дрянью. Вотъ к а к ъ это
дѣлалось: взявши дурное свойство свое, я прес л ѣ д о в а л ъ его в ъ другомъ званіи и на другомъ
поприщѣ, старался себѣ изобразить его в ъ в и д ѣ
смертельнаго врага, нанесшаго мнѣ самое ч у в ствительное оскорбленіе, преслѣдовалъ его злобою, насмѣшкою и в с ѣ м ъ , чѣмъ ни попало. Если бы кто в и д ѣ л ъ т ѣ чудовища, которыя выходили изъ подъ пера моего вначалѣ, для меня
самого, онъ бы точно содрогнулся". („Авторская
исповѣдь", стр, 8 7 — 8 8 ) .
Огромнымъ пособіемъ при изученіи психологіи творчества Гоголя является изученіе его
языка. Надо сознаться, что наша литература совершенно не знаетъ работъ по изслѣдованію я з ы ка своихъ в е л и к и х ъ писателей. В ъ то время,
какъ на западѣ литературной
гистологіи—по
удачному выраженію А. Горнфельда,—т. е. детальному изученію в с ѣ х ъ оборотовъ, словъ, в ы раженій, эпитетовъ, сравненій каждаго классика

/

посвящены десятки трудовъ, у н а с ъ большинство
читающей д а и пишущей публики, кажется, даж е не подозрѣваетъ о возможности подобныхъ
изслѣдованій. Но произведеніямъ Гоголя в ъ
этомъ отношеніи к а к ъ разъ повезло. Анализу гоголевскаго языка посвящены работы Шенрока,
1 / " х о н р а в о в а , Истомина, Некрасовой и к н и г а проф.'
( Ш а н д е л ы п т а м а : „Охарактерѣгоголевскагостиля".
Послѣдняя я в л я е т с я наиболѣе обстоятельной работой в ъ этой области, хотя и она страдаетъ сущес т в е н н ы м и дефектами. Для изученія гоголевскаго
языка проф. Мандельштамъ широко использовалъ
рукописи Гоголя. За основу и з с л ѣ д о в а н і я о н ъ в з я л ъ
т ѣ поправки, которыми Гоголь постоянно испещрялъ первоначальный т е к с т ъ с в о и х ъ рукописей.
Т у т ъ рѣзко бросается в ъ глаза цвѣтистость и
склонность к ъ напыщеннымъ оборотамъ у Гоголя. Или говоря его же словами, „ пестрое убранствоД
на которое обыкновенно заглядывается т о л п а " ^
Это я з ы к ъ романтиковъ тогдашняго времени, которымъ такъ любили щеголять ученики и послѣдователи Марлинскаго и самъ основатель этой
школы. И вотъ, судя по рукописямъ, не трудно
замѣтить постоянное стремленіе Гоголя добиться
точности выраженій. Первоначальный стиль его
в я л ъ и расплывчатъ. Большинство изслѣдователей подчеркиваютъ даже полное „отсутствіе стиля*'. Превосходно ч у в с т в у я типичные признаки
каждаго лица и каждаго событія, Гоголь долго
•страдалъ отъ невозможности д а т ь имъ выраженіе
в ъ словѣ. Онъ лишенъ былъ у м ѣ н ь я запечатлѣть
и х ъ в ъ в ы п у к л ы х ъ образахъ, и оттого описанія
е г о довольно долго носятъ характеръ т у с к л ы х ъ
<5езсодержательныхъ и безжизненныхъ обобще-

ѵ

ній, недопустимыхъ в ъ художественномъ языкѣ..
Гоголь самъ хорошо понималъ недостатки
такого стиля и ставилъ первымъ условіемъ лит е р а т у р н а я творчества „ощутимость и осязательность я з ы к а " . „Чѣмъ выше достоинство взятаго лица", писалъ онъ в ъ „Исповѣди": „ т ѣ м ъ
ощутительнѣе, т ѣ м ъ осязательнѣе нужно выставить его передъ читателями. Д л я этого нужны
в с ѣ т ѣ безчисленныя мелочи и подробности, которыя говорятъ, что взятое лицо, дѣйствительно,
жило н а с в ѣ т ѣ ; иначе оно станетъ идеальнымъ,.
будетъ блѣдно, и сколько не навяжи ему добродѣтелей, все будетъ ничтожно". Отсюда и наблюдаемая в ъ его рукописяхъ погоня за „мелочами", кропотливая замѣна однихъ словечекъ
другими. И постепенно слогъ Гоголя очищается
отъ напыщенности, исчезаютъ гиперболы, я з ы к ъ
становится проще, глубже и демократичнѣе. Ahswлизъ цѣлаго ряда т а к и х ъ исправленій приводитъ
проф. Мандельштама к ъ интересному выводу, что

в с ѣ они носятъ однородный характеръ и выражаютъ развитіе гоголевскаго языка „ в ъ направленіи народно-поэтической эпичности с т и л я " , что
I достигается ,.внесеніемъ русскаго простонародн а я элемента" (гл. X ) , т. е. введеніемъ любимыхъ стилистическихъ пріемовъ н а р о д н а я творчества, вродѣ любви к ъ тавтологіи и гиперболѣ
или примѣненія излюбленныхъ народныхъ эпитетовъ, сравненій и проч. Таковы, напр., заимствованные изъ простонародная словаря колоритные образные глаголы, какъ турлыкать, причвокивать и проч.

І

Иногда однимъ такимъ словомъ Гоголь вноситъ в ъ свои описанія поразительную яркость.

Такъ, напр., в ъ первоначальной редакціи Т а р а с ъ
Бульба. н а с м ѣ х а я с ь н а д ъ сыновьями, говорилъ:
„ В о т ъ это свитки! Ну, н у , ну! т а к и х ъ свитокъ
еще никогда на с в ѣ т ѣ не было! А ну побѣгите
оба: я посмотрю, не попадаете-ли вы?" В ъ исправленной рукописи это мѣсто читается такъ: „Экія
свитки! т а к и х ъ свитокъ еще на с в ѣ т ѣ не было!
A побѣги который-нибудь изъ васъ! Я посмотрю,
не шлепнется-ш онъ на землю, запутавшись в ъ
полы". Д в у х ъ - т р е х ъ незначительныхъ, но чрезвы чайно существенныхъ поправокъ и замѣны безцвѣтнаго „попадаете" мѣткимъ и образнымъ словечкомъ „шлепнется" достаточно для сообщенія
этой сценкѣ того ю м о р и с т и ч е с к а я колорита, которымъ т а к ъ богата гоголевская палитра.
Между прочимъ, и изученіе
гоголевскаго
юмора—независимо отъ того, поскольку послѣдній является однимъ изъ элементовъ его поэтической природы—приводитъ автора к ъ в ы в о д у ,
что и т у т ъ в ъ значительной мѣрѣ в ы с т у п а е т ъ
зависимость гоголевскаго языка отъ я з ы к а народная.
Такимъ образомъ, тотъ к а п и т а л ъ — в ъ в и д ѣ
наиболѣе т и п и ч н ы х ъ оборотовъ и словъ—которымъ пользуется в ъ своихъ произведеніяхъ Гоголь, влагая в ъ у с т а с в о и х ъ героевъ и х ъ выразительныя и своеобразный рѣчи, составляетъ в ъ
ѵнолномъ
смыслѣ этого слова богатство народа.
Существеннымъ призиакомъ гоголевскаго стиля
является, слѣдовательно, по мнѣнію проф. Мандельштама,—его демократичность.
„ В ъ большинствѣ с л у ч а е в ъ , говоритъ Манделыптамъ, Гоголь говоритъ т ѣ м ъ самымъ язы-

комъ, которымъ говорятъ самые обыкновенные
люди—и, однако, только Гоголь умѣлъ воспроизвести эту рѣчь. В ъ этомъ его тайна". Самый
уклонъ къ демократичности в ъ стилѣ проф.
Манделыптамъ объясняетъ нѣсколькими причинами: близостью къ самымъ несложнымъ вопросамъ жизни в ъ продолженіе долгаго времени;
исключительной любовью къ Малороссіи; спеціализаціей в ъ области вопросовъ нравственныхъ
и проч. Этому послѣднему обстоятельству, т. е.
тому, что Гоголь былъ моралистомъ и высоко
цѣнилъ голосъ совѣсти, авторъ придаетъ особенно большое значеніе. Но, какъ справедливо
указываетъ А. Горнфельдъ, моралистомъ сугубымъ былъ Гоголь и в ъ своей прозаической
„Перепискѣ"—„неуклюжей, натянутой и далеко
не общедоступной". Моралистами были и другіе
наши великіе писатели, но это не сдѣлало народными ни ихъ, ни ихъ языка. Причины демократичности Гоголя кроются больше в ъ содержаніи
его творчества, на которое я указывалъ выше,
и в ъ тайнѣ таланта, съумѣвшаго такъ плодотворно использовать неиочерпаемыя сокровища
простонародной рѣчи и этимъ придать произведеніямъ ту геніальную популярность и простоту,
которыя сдѣлали и х ъ наиболѣе общедоступными
во всей русской литературѣ.

П о с о б і я:
Аннѳнковъ. П. В.: „Литиратурнын восгіоминанія и критнческія с т а т ь и " .
„Гоголь в ъ Р и м ѣ " .
Веигеровъ, С. А.: . П и с а т е л ь - г р а ж д а н н н ъ " .
Горнфельдъ. А. Г.: „ К н и г а
1903. I).

о языкѣ

Гоголя",

рецензія

(„Р.

В.",

Елиомаъ, Г. 3.: „ Г о г о л ь " (изъ бумагъ покоіінаго Е л и с е е в а , предос т а в л е н н ы х ъ нмъ в ъ распоряженіе H. К. Мнхаіілоаскаго).
Котлярввскій, H. А: . П о э м а Г о г о л я „Мертвыя
ная еіі р у с с к а я н о в ѣ с т ь " .

Души"

и современ-

Манделыитаиъ, I.: „О х а р а к т е р ѣ г о г о л е в с к а г о стиля' - .
Овсянино-Куликовскій, Д. Н.: . Г о г о л ь " ,
генцім". часть I.
Чернышевоній, H. Г.: . О ч е р к и
ратуры".

.Исторія

гоголевскаго

Шенрокь. В. И.: „Письма Н. В . Г о г о л я " .

русской

періода

интелли-

русской

лите-

БіограФичесній очеркъ.
Николай Васильѳвичъ Гоголь-Яновсній — родомъ
малороссъ, с ы н ъ Василія Афанасьевича Гоголя
и Маріи Ивановны Косяровской. Онъ родился
в ъ м. Сорочинцахъ, Полтавской губ., 19 марта
1 8 0 9 г. (по метрической записи 2 0 марта). Предки
Гоголя интересуютъ н а с ъ лишь по стольку, по
скольку и х ъ жизнь и характеръ отразились н а
великомъ писателѣ. Не останавливаясь на прад ѣ д ѣ Николая В а с и л ь е в и ч а — С е м е н ѣ Лизогубѣ,
письма котораго, проникнутыя религіозно-мистическимъ настроеніемъ, напоминаютъ до нѣкоторой степени письма Гоголя в ъ послѣдній періодъ его жизни, перейдемъ к ъ его д ѣ д у Афанасію Демьяновичу Гоголь-Яновскому, романически похитившему, по преданію, дочь Лизогуба,
Татьяну Семеновну, с ъ которой и повѣнчался
„самокруткой" в ъ 1 7 6 8 г .
Окончивъ курсъ Кіевской Академіи и в л а д ѣ я
пятью языками, Афанасій Демьяновичъ по своему
времени считался образованнымъ человѣкомъ и
пользовался всеобщимъ уваженіемъ, какъ интересный собесѣдникъ, обладавшій к ъ тому-же
болыпимъ даромъ разсказчика и юмориста. Что
касается жены его, Т а т ь я н ы Семеновны, то в ъ
характерѣ ея интересно отмѣтить любовь к ъ жи-

вописи, которой она посвящала время, свободное
отъ хлопотъ по хозяйству, и глубокую религіозность, унаслѣдованную, вѣроятно, отъ отца.
Послѣ девятилѣтняго б е з д ѣ т н а ю супружес т в а в ъ однообразной сонной жизни Гоголей
(описанной и х ъ геніальнымъ внукомъ в ъ „Отаросвѣтскихъ помѣщикахъ"), произошло крупное
событіе: в ъ 1777 году родился, наконецъ, на
с в ѣ т ъ давно желанный сынъ, названный В а силіемъ.
О д ѣ т с к и х ъ г о д а х ъ Василія Афанасьевича,
отца нашего великаго писателя,
сохранилось
очень мало свѣдѣній. Но в с ѣ знавшіе его в ъ
зрѣломъ возрастѣ единогласно отзываются о
немъ, какъ о человѣкѣ остроум номъ, тонкомъ и
интеллигентномъ. Несравненный юмористъ, онъ
обладалъ рѣдкимъ даромъ слова, богатой фантазіей и недюжинными литературными способностями, которымъ, однако, при своей врожденной
украинской безпечности, не придавалъ никакого
значенія. Онѣ, возможно, и совершенно заглохлибы, если-бы развитію и х ъ не посодѣйствовалъ
его дальній родственникъ по женѣ, извѣстный
царедворецъ, Д . Н. Трощинскій, живщій в ъ то
время на покоѣ недалеко отъ Васильевки *) в ъ
селѣ Кибинцахъ. Домъ этого вельможи представлялъ собою, по выраженію перваго біографа
Николая Васильевича, Кулиша, „Аѳины временъ
Гоголева отца". В ъ числѣ прочихъ развлеченій

* ) Родовое имѣніе Гоголей.

видное мѣсто в ъ В а с и л ь е в к ѣ было отведено домашнему театру, устроенному при д ѣ я т е л ь н о м ъ
участіи Василія Афанасіевича, бывшаго одновременно авторомъ многихъ изъ поставленныхъ
з д ѣ с ь украинскихъ пьесъ, дирижеромъ и атстеромъ.
Этотъ же театръ заронилъ, по всей вѣроятности, в ъ душу нашего поэта первую искру любви к ъ искусству и родной литературѣ.
Мать поэта, Марья Ивановна Косяровская, чел о в ѣ к ъ в ъ высшей степени симпатичный, одарила с ы н а собственнымъ стремленіемъ служить
окружающимъ словомъ и дѣломъ и передала ему
свою страстную религіозную в ѣ р у . *) Она вышла
замужъ четырнадцати л ѣ т ъ отъ роду, горячо
любя и будучи взаимно любима.
Слабое здоровье В а с . Аѳ., болѣвшаго грудью,
отразилось на первенцѣ этого брака. Будушій
авторъ „Мертвыхъ Д у ш ъ " в ъ д ѣ т с т в ѣ страдалъ
золотухой и какими-то странными припадками.
Родина Гоголя,—мѣстечко Сорочинцы, лежащее н а границѣ полтавскаго и миргородскаго
у ѣ з д а , — к а к ъ и село Васильевка, родовое имѣніе
отца, в ъ которомъ Ник. В а с . провелъ раннее
дѣтство, представляютъ собою чудные уголки
Малороссіи, полные с к а з о ч н ы х ъ красотъ.

* ) По мнѣнію В. А. Чаговца, хорошо изучившего семейную
хронику Гоголей, дѣтскіе г о д ы писателя прошли подъ сильнымъ
религіозно-мистнческимъ вліяніемъ матери и г л а в н ы м ъ образомъ
бабушки. В. И Шеврокъ, напротивъ.прндаетъ большое значеніѳ
вліянію н а членовъ семьи непринужденнаго веселья и оживленія,
вносимаго постоянно Василіемъ Лфанасьевичемъ.

Б ы т ь можѳтъ, широкія поля и з в ѣ з д н ы я ночи
родины помогли поэту скорѣе и глубже почувствов а т ь отвращеніе к ъ мелкой прозаической обыденщинѣ, к ъ т ѣ м ъ Тентетниковымъ, которыхъ онъ
уже в ъ ученическіе годы презрительно н а з ы в а л ъ
„существователями" икоторымъ с ъ д ѣ т с т в а противопоставлялъ себя, какъ человѣка, которому
суждено стать великимъ на томъ или иномъ поприщѣ.
Д е в я т и л ѣ т ъ , Николая в м ѣ с т ѣ с ъ младшимъ
братомъ Иваномъ отвезли в ъ Полтаву к ъ учителю,
взявшемуся подготовить дѣтей в ъ гимназію. Нопослѣ проведенныхъ дома каиикулъ, во время которыхъ умеръ младшій братъ, мальчика болѣе
в ъ Полтаву не отправляли. Вскорѣ в ъ Нѣжинѣ
открылась „ Гимназія в ы с ш и х ъ н а у к ъ " , называвшаяся иначе „лицеемъ князя Безбородко", куда
и былъ помѣщенъ Гоголь, проведшій в ъ с т ѣ н а х ъ
этого учебнаго заведенія яремя отъ 1821 г . по
1 8 2 8 г . Слабаго и бопѣзненнаго мальчика, сторонившегося шумныхъ забавъ и задиравшаго
в с ѣ х ъ , кого могъ, прозвищами и насмѣшками, не
взлюбили ни товарищи, ни учителя, отноеившіеся к ъ нему, какъ к ъ заурядному лѣнивцу. Прошло много дней, пока мальчикъ освоился с ъ н е привѣтливой обстановкой лицея. Но расположеніемъ учителей Гоголь, впрочемъ, не пользовалс я и в ъ дальнѣйшіе годы пребыванія в ъ школѣ.
Несмотря на прекрасную память, дававшую ему
возможность за короткое время усвоить тотъ мин и м у м у который необходимъ былъ для переход а изъ класса в ъ классъ, онъ в с е г д а былъ на
плохомъ счету и отставалъ отъ сверстниковъ.

Интересовался онъ только искусствами ( г л а в нымъ образомъ рисованіемъ) и литературой. Особенно сильно онъ увлекался театромъ. Ему принадлежитъ иниціатива устройства в ъ лицеѣ домашнихъ спектаклей. Товарищи, огносившіеся к ъ
спектаклямъ первоначально довольно холодно,
вскорѣ увлеклись дѣломъ; на собранныя д е н ь г и
были куплены костюмы и кулисы, замѣнившія
классныя доски. Часть н а ч а л ь с т в а ( в ъ томъ чис л ѣ учитель словесности) отнеслись к ъ з а т ѣ ѣ отрицательно, но большинство ей не препятствовало, и вскорѣ лицейскій театръ с т а л ъ пользов а т ь с я заслуженной славой. Наибольшимъ у с п ѣ хомъ пользовались Гоголь ( в ъ комическихъ рол я х ъ , особенно в ъ роли Простаковой) и Кукольникъ (въ роляхъ трагическихъ). Литературой
Гоголь также н а ч а л ъ увлекаться очень рано, но
поощренія со стороны своего учителя не встрѣтилъ. Этимъ учителемъ былъ нѣкто Никольскій.
В ъ русской литературѣ онъ восхищался Херасковымъ и Сумароковымъ; Озерова, Батюшкова и
Жуковскаго находилъ недостаточно классическими, а яаыкъ и мысли Пушкина тривіальными.
По словамъ одного изъ лицеистовъ, шалуны-товарищи в ъ 5-мъ и 6-мъ к л а с с а х ъ , переписывали, бывало, изъ журналовъ мелкія стихотворенія Пушкина, Языкова, кн. Вяземскаго и представляли профессору за свои, хорошо зная, что
онъ современною литературой вовсе не занимался. Профессоръ торжественно подвергалъ строгой критикѣ стихотворенія эти, и з ъ я в л я л ъ сожалѣніе, что с т и х ъ былъ гладокъ, а толку мало;
„ода не ода", говоритъ онъ, „элегія, не элегія,
а чертъ знаетъ что". Гоголь в м ѣ с т ѣ с ъ нѣсколь-

кими товарищами образовали кружокъ д л я самостоятельна™ изученія литературы. Кромѣ литературы, друзей объединяла, какъ выражается
Гоголь в ъ одномъ лисьмѣ, „людская глупость",
о д ъ с ь Гоголь ч и т а л ъ одно изъ своихъ первыхъ
стихотвореній, балладу „ Д в ѣ рыбки", г д ѣ подъ видомъ рыбокъ, онъ трогательно изображаетъ себя и своего умершаго брата. Къ этому же раннему возрасту относится также его трагедія,, Р а з бойники", написанная пятистопными ямбами, и
сатира на жителей Нѣжина подъ з а г л а в і е м ъ „ Н ѣ что о Нѣжинѣ, или Дуракамъ Законъ не п и с а н ъ " .
Кромѣ того, в ъ издававшемся лицеистами журнал ѣ „ З в ѣ з д а " , иниціаторомъ котораго былъ Гоголь, помѣщена была его повѣсть „ Б р а т ь я Твердиславичи". Своимъ литературнымъ опытамъ Гоголь не придавалъ никакого значенія. Рано начавъ
задумываться
о своемъ будущемъ и '
относясь с ъ презрѣніемъ к ъ будничной толпѣ,
в ъ с ѣ р ы х ъ р я д а х ъ которой онъ боялся очутиться, Гоголь мечталъ о выдающейся д ѣ я т е л ь н о с т и
на пользу родины на разныхъ поприщахъ,—только не на литературномъ. Серьезная работа мысли
начинается у писателя л ѣ т ъ ш е с т н а д ц а т и , — в ъ
годъ смерти отца, сильно поразившей его. Свою
будущую дѣятельность онъ рисуетъ себѣ непремѣнно в ъ Петербургѣ, о которомъ онъ в м ѣ с т ѣ
с ъ товарищемъ по кружку, Высоцкимъ, мечтаетъ
какъ о заколдованномъ чудесномъ царствѣ, с у лящемъ с в ѣ т л ы я радости. В о т ъ что писалъ о н ъ
уѣхавшему раньше его в ъ Иетербургъ Высоцкому в ъ 1827 г.: „ Т ы уже на мѣстѣ, уже имѣешь
сладкую увѣренность, что существованіе твое н е
ничтожно, что тебя замѣтятъ, оцѣнятъ, а я ? . з а -

чѣмъ намъ т а к ъ скоро хочется в и д ѣ т ь наше
счастье? З а ч ѣ м ъ намъ дано нетерпѣніе? Мысль
о немъ и днемъ и ночью мучитъ, тревожить мое
сердце; душа моя хочетъ в ы р в а т ь с я изъ тѣсной
своей обители, и я в е с ь нетерпѣніе"...
В ъ іюнѣ 1828 года Гоголь с д а л ъ выпускные
экзамены, а в ъ декабрѣ поѣхалъ в ъ столицу.
Когда, вмѣсто бушующаго моря наслажденій
и славы, предъ нимъ развернулась проза жизни,
онъ сильно палъ духомъ. В с е угнетало его: и
маленькая комнатка на в ы ш к ѣ густонаселеннаго
дома, и у н ы л а я сѣверная природа, и необходимость постоянно заботиться о томъ, чтобы сводить концы с ъ концами (для чего приходилось
нерѣдко д ѣ л а т ь займы и все таки пришлось
провести зиму в ъ лѣтней шинели), и холодность
с и л ь н ы х ъ міра сего, и тоска по родинѣ.
Не считая еще литературу своимъ призваніемъ, онъ т ѣ м ъ не менѣе послалъ в ъ „ С ы н ъ
Отечества" свое стихотвореніе „Италія", которое
и было напечатано. В с л ѣ д ъ затѣмъ онъ рѣшилъ издать идиллію „ Г а н ц ъ К ю х е л ь г а р т е н ъ "
(подражаніе „ Л у и з ѣ " Фосса), п р о и з в е д е т е слабое, но интересное в ъ томъ отношеніи, что, к а к ъ
это установлено Н. Котляревскимъ, оно отражаетъ юношескія мечты Гоголя. Къ идилліи
этой, изданной подъ фамиліей В . А^лова и необладавшей почти никакими достоинствами, критики отнеслись холодно и неодобрительно, что
побудило автора отнять у книгопродавцевъ в с ѣ
экземпляры и сжечь ихъ.

В ъ поискахъ заработка и славы Гоголь пытался даже поступить на сцену, но его простая
и естественная манера читать пришлась не по
вкусу тогдашнимъ антрепренерамъ.
В с ѣ эти неудачи не могли, конечно, не отразиться на настроеніи Гоголя, и первыя его
письма изъ Петербурга дышатъ сильнымъ раздраженіемъ. Единственнымъ утѣшеніемъ былъ
для него в ъ это время небольшой кружокъ нѣжинцевъ, среди которыхъ онъ отдыхалъ душой,
вспоминая родную Украину. Поощряемый членами этого кружка, онъ рѣшилъ использовать
в ъ литѳратурныхъ ц ѣ л я х ъ свое знаніе Малороссии, къ быту которой замѣчался в ъ то время
большой интересъ среди петербуржцевъ. Онъ уже
началъ собирать необходимые матеріалы, к а к ъ
в д р у г ъ Б о г ъ в ѣ с т ь отчего, у него созрѣло рѣшеніе ѣ х а т ь заграницу. Объяснить эту внезапную поѣздку сколько-нибудь удовлетворительно
довольно трудно. В ъ письмахъ к ъ матери, которую его отъѣздъ очень удивилъ и огорчилъ, Гоголь даетъ рядъ противорѣчивыхъ и неправдоподобныхъ объясненій.
Возможно, что основная причина лежала в ъ
недовольствѣ окружающимъ и желаніи найти
мѣсто, г д ѣ бы онъ могъ „передѣлать себя, переродиться, оживиться новой жизнью, расцвѣсть
силой души в ъ вѣчномъ трудѣ и дѣятельности".
Пробылъ онъ заграницей недолго и черезъ
д в а мѣсяца вернулся в ъ Петербурга съ твердымъ намѣреніемъ работать. Вскорѣ по пріѣздѣ
онъ получилъ мѣсто помощ. столоначальника в ъ

департаментѣ удѣловъ. Сухой механическій трудъ
канцеляріи, разумѣется, не могъ. удовлетворить
Гоголя, посвящавшаго уже много времени литературѣ. Онъ манкировалъ службой и черезъ
годъ долженъ былъ подать в ъ отставку. В ъ
1 8 3 0 — 3 1 г г . онъ нагіечаталъ нѣсколько статей
( „ У ч и т е л ь " , „Успѣхъ посольства", „Женщина" и
др.). Приблизительно къ этому же времени (конецъ 1830 г.) надо отнести знакомство Гоголя
с ъ Жуковскимъ, оказавшее громадное вліяніе на
развитіе и творчество Ник. Вас. Жуковскій обошелся с ъ молодымъ собратомъ очень привѣтливо
и отрекомендовалъ его Плетневу, принявшему
в ъ немъ теплое участіе; ознакомившись со стѣсненнымъ матеріальнымъ положеніемъ Гоголя,
онъ далъ ему мѣсто преподавателя в ъ младшихъ классахъ ГІатріотическаго Института, в ъ
которомъ самъ былъ инспекторомъ, и предоставилъ ему уроки в ъ нѣсколькихъ частныхъ
домахъ. Плетневъ-же подвелъ Гоголя подъ благословеніе Пушкина, к ъ личности котораго Ник.
Вас. сохранилъ чрезвычайно горячую, искреннюю и глубокую любовь и уваженіе на всю
жизнь.
Войдя черезъ Пушкина, Жуковскаго и Плетнева в ъ избранный литературный и аристократ и ч е с к и кругъ, Гоголь сразу высоко поднялся
в ъ собственномъ мнѣніи и вскорѣ сталъ проявлять даже чрезмѣрную самоувѣренность. Среди
•блестящаго общества, в ъ которомъ началъ теперь
вращаться писатель, онъ встрѣтился съ умной
и интеллигентной красавицей, фрейлиной Алекчіандрой Осиповной Россетъ, впослѣдствіи Смир-

новой, съ которой сблизился, благодаря горячей:
любви обоихъ къ Украйнѣ.

« и одного даже отрывка
альманаха".

В ъ маѣ 1831 года Гоголь издалъ 1-ю часть
„Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки" п о д ъ
присовѣтованнымъ ему Плетневымъ
псевдонимомъ Рудого Панька. Лѣто этого года онъ провелъ в ъ Царскомъ Селѣ в ъ обществѣ Пушкина
и Жуковскаго. Близкія сношенія с ъ и х ъ литературнымъ кружкомъ ввели его в ъ совершенно новый кругъ идей и сильно содѣйствовали духовному развитію Гоголя. Его дарованіе быстро
развивалось, a вмѣстѣ съ нимъ росла и извѣстность „упрямаго хохла", к а к ъ называла его
Смирнова.

Литературная слава, такъ легко улыбнувшаяся Гоголю, не рѣшала, однако, матеріальнаго
вопроса. И вотъ съ конца 1833 года начинаются
хлопоты Гоголя о каѳедрѣ в ъ кіевскомъ у ниве рситетѣ. Усиліями Пушкина и Жуковскаго каѳедра Гоголю была предоставлена, но не в ъ
Кіевѣ, а в ъ Петербургѣ по—предмету средней
исторіи.

Съ 1832 года Гоголь не терпитъ больше
острой матеріальной нужды и даже имѣетъ возможность посылать отъ времени до времени
домой подарки. Лѣтомъ онъ послѣ долгой о т лучки отправился на родину. Проѣздомъ онъ
остановился в ъ Москвѣ* г д ѣ завязалъ новыя
цѣнныя литературныя знакомства—съ Погодин ы м ^ семействомъ Аксаковыхъ, Загоскинымъ,.
Максимовичемъ, Щепкинымъ. Отчасти нездоровье, а отчасти дружеское отношеніе къ нему
новыхъ знакомыхъ задержали Гоголя в ъ Москвѣ
долѣе, чѣмъ онъ в ъ началѣ предполагалъ. К ъ
этому времени относится зарожденіе у него
мысли о комедіи. Онъ мечтаетъ также заняться
исторіей Малороссіи и довести до конца рядъначатыхъ и задуманныхъ повѣстей.
В ъ 1833 году онъ писалъ Максимовичу: „У
меня сто разныхъ началъ и ни одной повѣсти,.

пол наго,

годнаго

для

В ъ этихъ притязаніяхъ на профессуру челов ѣ к а , не имѣвшаго в ъ то время серьезныхъ нау ч н ы х ъ познаній, и только кое-какъ окончившаго
курсъ Нѣжинскаго лицея, сказалось, во-перв ы х ъ , тогдашнее отношеніе к ъ университетской наукѣ, а во-вторыхъ, крайнее самомнѣніе
Гоголя, который—какъ вѣрный ученикъ эстетической школы—считалъ, что силой
одного
таланта молено затмить в с ѣ научные авторитеты.
Онъ былъ увѣренъ, что достаточно ему взяться
за дѣло, чтобы отличиться среди „толпы в я л ы х ъ
профессоровъ, которыми набиты университеты".
И не безъ основанія, впрочемъ.
Принято думать, что профессура Гоголя я в ляется какимъ-то печальнымъ недоразумѣніемъ,
что онъ не имѣлъ надлежащей подготовки и, за
исключеніемъ д в у х ъ блестящихъ лекцій, прочит а н н ы х ъ в ъ присутствіи Пушкина и Жуковскаго и помѣщенныхъ впослѣдствіи в ъ „Ара<5ескахъ", в с ѣ остальныя были изъ рукъ вонъ
плохи, такъ что далее студенты сразу замѣтили,
что онъ не знаетъ предмета. Но мнѣніе это да-

леко не отвѣчаетъ дѣствительности. Съ Гоголемъ в ъ этомъ отношеніи повторилась та-же
исторія, что съ Вольтеромъ, съ той только разчто
ист°ричеекіе
труды Вольтера были
встрѣчены благосклонно и только спустя десятилѣтіе подверглись осмѣянію со стороны патентованныхъ историковъ. Однако, такой неподкупный
и строгій нѣмецкій изслѣдователь, какъ Ф К
Шлоссеръ, открыто защищаетъ Вольтера отъ несправедливыхъ нападокъ. Онъ указываетъ на то
что суровые критики совершенно забываютъ, в ъ
какомъ положен,и находилась исторіографія в ъ то
время и особенно высоко ставитъ наиболѣе осмѣянный „Опытъ о нравахъ и д у х ѣ народовъ",
Г

5

е

7

К И Г У

ПерВ

°Й

всемірі

з а ш и т Г Г о Г Г 6 У Н а С Ъ В ъ н а с т ° я щ е е время в ъ
защлту Г о г о л я - и с т о р и к а убѣжденно высказыв а я такой компетентный изслѣдователь истолитеРатУРы,
какъ С. А. Венгеровъ.
Ьсли Гоголь съ позднѣйшей точки зрѣнія и мало
знающ,« ученый, то по тогдашнему времени онъ
ѲК°
Не
х у д ш і й '
т ѣ м ъ
б 0 ^ е ,
/
что по
нѣкоторымъ познан,ямъ онъ п р и н а д л е і а л ъ к ъ
высшей интеллигенціи той эпохи. Р я д ъ блестя*
щихъ пособій, которыми пользовался Гоголь при
чтенш своихъ лекцій *), показываетъ, что Гоголь
обладалъ вполнѣ солиднымъ запасомъ о п в ц [ і и £

н ы х ъ познаній и далекъ былъ отъ того тупого
невѣжества, в ъ которомъ его упрекаютъ его,
многочисленные біографы. Д в ѣ лекціи, напечатанный в ъ „Арабескахъ" и являющіяся продуктомъ тщательной подготовки („О среднихъ
в ѣ к а х ъ " и „Эпоха калифа Аль-Мамуны"), поражаютъ красотой изложенія и эффектными, чисто
художественными характеристиками. „Но г д ѣ лее
было справиться съ такого рода обработкой
в ъ короткій промежутокъ между двумя лекціями,
да еще при той медленности, которая характеризуетъ творчество Гоголя. У него годами созрѣвали даже самыя мелкія по объему произведенія. Лекціи нельзя было высиживать годами,
и оттого-то Гоголь такъ быстро и осѣкся. Банально онъ не хотѣлъ читать, а читать блестяще
не хватало времени". (С. А. Венгеровъ: „Писатель—гражданинъ" ).
Но Гоголь самъ понималъ, что онъ взялся
не за свое дѣло, такъ какъ прежде всего оно
мѣшало его художественной работѣ. Не с л ѣ д у е т ъ
забывать, что незадолго до этого была напечатана Д-я ч. „Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки" и к ъ тому-же періоду относится первая попытка Гоголя в ъ области комедіи. Задуманная пьеса называлась „Владиміръ 3-й
степени", но появилась на с в Ь т ъ в ъ видѣ д в у х ъ
отрывковъ подъ названіями „Тяжба" и „Утро
дѣлового человѣка". Вообще, это время надо
считать началомъ расцвѣта его литературнаго
дарованія, такъ какъ в ъ этотъ періодъ были задуманы, хотя и не написаны,
произведенія,

составившія
' города".

впослѣдотвіи

первую

часть „Мир-

В ъ 1835 году—подъ давленіемъ университ е т с к а я еовѣта—Гоголь оставилъ профессуру.
В ъ томъ-же 1835 г. Гоголь издалъ „Арабески",
a вслѣдъ за ними и „Миргородъ". Изъ повѣстей,
вошедшихъ в ъ составъ „Арабесокъ", особенно
характерны для тогдашнихъ настроеній Гоголя
„Портретъ" и „Невскій проспектъ". В ъ обѣихъ
центральныя фигуры—художники, которые гибн у т ь отъ окружающей пошлости. Съ появленіемъ
„Миргорода", в ъ которомъ помѣщены были „Пов ѣ с т ь о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ
Никифоровичемъ", „Вій",
„Старосвѣтскіе помѣщики" и „Тарасъ Бульба",
Гоголь оффиціально зачисляется в ъ число кориѳеевъ русской литературы. Одновременно с ъ
этимъ Гоголь веецѣло уходить в ъ хлопоты по
окончательной отдѣлкѣ и постановкѣ „Ревизора",
сюжетъ котораго д а н ъ былъ ему Пушкинымъ.
Цензура усмотрѣла в ъ пьесѣ потрясеніе основъ
и не допускала постановки. Пришлось черезъ
А. О. Смирнову хлопотать объ особомъ разрѣшеніи
Государя. Наконецъ, в ъ воскресеніе 19-го апрѣля
1836 года в ъ „С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ"
было напечатано: „сегодня на Александринскомъ
театрѣ в ъ первый разъ „Ревизоръ", оригинальная комедія в ъ пяти дѣйствіяхъ". Гоголь в ъ
это время уже понималъ все значеніе своего
созданія, произведшаго переворотъ в ъ исторіи
русскаго театра.
Комедія попала не в ъ бровь, а в ъ глазъ.
Большинство присутствовавшихъ узнавало себя

в ъ томъ или иномъ дѣйствующемъ лицѣ, и в ъ
этомъ смыслѣ успѣхъ превзошелъ ожиданія. Но
отзывы были ужасны. Суровыя нападки критики,
за исключѳніемъ восторженной похвалы Б ѣ л и н скаго, дѣйствовали на Гоголя удручающе. „Я
усталъ душою и тѣломъ", пишетъ онъ Пушкину
послѣ перваго представленія „Ревизора": „клянусь, никто не знаетъ и не слышитъ моихъ страданій... Б о г ъ же с ъ ними со всѣми; мнѣ опрот и в ѣ л а моя пьеса". В ъ письмѣ къ Погодину онъ
пишетъ: „Я не сержусь на толки, какъ ты пишешь; не сержусь, что сердятся и отворачиваются тѣ, которые отыскиваютъ в ъ моихъ оригиналахъ свои собственныя черты и бранятъ меня;
не сержусь, что бранятъ меня непріятели литературные, продажные таланты... Но грустно,
когда видишь, в ъ какомъ еще жалкомъ состояніи находится у насъ писатель. В с ѣ противъ
него и н ѣ т ъ никакой сколько-нибудь равносильной стороны за него".
Поспѣ ряда неудачъ, начавшихся потерей
университетской каѳедры и завершившихся нападками на „Ревизора", Гоголь рѣшилъ оставить
Россію, чтобы отдохнуть отъ пережитыхъ волненій. О своихъ тогдашнихъ переживаніяхъ онъ
говорить в ъ „ГІисьмѣ к ъ одному литератору":
„Я хотѣлъ-бы убѣжать, Б о г ъ знаетъ куда, и
предстоящее мнѣ путешествіе, пароходъ, море,
другія далекія небеса могутъ одни только освѣжить меня. Я жажду ихъ, какъ Б о г ь знаетъ
чего". В ъ іюнѣ 1836 г . онъ в м ѣ с т ѣ с ъ Данилевскимъ отправился в ъ путь. В с ѣ знакомые и
друзья писателя считали, что поѣздка предпри-

fr

' •
пята с ъ исключительной дѣлью разсѣяться и
поправить расшатанное здоровье. Но, в ъ дѣйствительности, уѣзжая изъ Россіи, Гоголь не собирался скоро вернуться на родину. Онъ предполагалъ обосноваться на Западѣ, гдѣ, какъ ему
казалось,
онъ сможетъ
успѣшнѣе
работать.
„.Знаю,—пишетъ онъ Жуковскому,—что мнѣ много встрѣтится непріятнаго, что я буду терпѣть
и недостатокъ и бѣдность, но ни за что на с в ѣ т ѣ не возвращусь скоро. Долѣе, какъ можно долѣе буду в ъ чужой землѣ".
Заграницей онъ поселился на первыхъ порахъ в ъ ІІІвейцаріи и весь углубился в ъ свою
работу.
„Если,— писалъ онъ Жуковскому, — совершу это твореніе -гакъ, какъ нужно его совершить, то... какой огромный, какой оригинальный
сюжетъ! какая разнообразная куча! вся Р у с ь
явится в ъ немъ. Это будетъ первая моя порядочная вещь, которая вынесетъ мое имя" Р ѣ ч ь
шла о „Мертвыхъ Д у ш а х ъ " , начатыхъ еще в ъ
Петербургѣ.
В ъ ноябрѣ 1836 г. Ник. Вас. переѣхалъ в ъ
Иарижъ, и здѣсь впервые имъ овладѣли припадки той страшной мнительности, которой онъ
донималъ своихъ друзей. В ъ общемъ, однако
онъ чувствовалъ себя хорошо и писалъ Жуковскому: „Мертвыя" текутъ живо, свѣжѣе и бодрѣе,
чѣмъ в ъ Веве, и мнѣ совершенно кажется, будто
я в ъ Россщ". Но в ъ шумномъ Парижѣ онъ томился тоской по итальянскому солнцу и съ нетерпѣніемъ ждалъ прекращенія в ъ Италіи холеры, чтобы у ѣ х а т ь вт, страну солнца и цвѣтовъ, манившую его съ ранняго дѣтства. Еще

в ъ своемъ первомъ напечатанномъ произвѳденіи
поэтъ воскликнулъ:
„Италія—роскошная страна!
По ней душа и стонетъ и тоскуетъ".
Особенно сталъ ему противенъ Парижъ с ъ
того момента, когда онъ узналъ здѣсь о смерти
Пушкина. Это извѣстіе глубоко потрясло его.
Встрѣтивъ н а у л и ц ѣ Данилевскаго, Гоголь сказалъ
ему: „Ты знаешъ, какъ я люблю свою мать, но
если-бы я потерялъ даже ее, я не могъ-бы быть
такъ огорченъ, какъ теперь: Пушкинъ в ъ этомъ
мірѣ не существуетъ больше". Отъ охватившей
его тоски онъ надѣялся избавиться только в ъ
Игаліи. И, дѣйствительно, вскорѣ по пріѣздѣ туда
онъ пишетъ:
„О Пушкинъ, Пушкинъ! какой прекрасный
сонъ удалось мнѣ видѣть в ъ жизни и какъ печально было мое пробужденіе. Что бы за жизнь
моя была послѣ этого в ъ Петербургѣ. Но какъ
будто съ цѣлыо всемогущая рука Промысла бросила меня подъ сверкающее небо Италіи, чтобы
я забылъ о горѣ, о людяхъ, о всемъ и весь впился в ъ ея роскошныя красоты. Она замѣнила мнѣ
все. Гляжу, к а к ъ изступленный, на нее и не нагляжусь."
Его письма в ъ Россію полны самыхъ восторженныхъ описаній красотъ, которыми онъ все
больше и больше упивается. Бодрое настроеніе
в ъ связи с ъ живительнымъ солнцемъ юга благотворно повліяли на здоровье писателя, который
съ новой энергіей взялся за работу. Однако, уже в ъ

это время нельзя не замѣтить в ъ Гоголѣ задатковъ т ѣ х ъ чертъ, которыя впослѣдствіи отняли
у Р о с с і и этого великаго художника слова. Т а к ъ ,
кромѣ усилившейся религіозности, в ъ немъ стал а зарождаться непонятная застѣнчивость
и
странная манера внезапно среди веселаго, непринужденнаго разговора безпричинно умолкать и
впадать в ъ непонятное уныніе. Лечившій его в ъ
то время докторъ И. Золотаревъ у к а з ы в а е т ъ также
на ненормальность аппетита Гоголя и причудливости в ъ одеждѣ.
В ъ началѣ 1 8 3 9 года в ъ Римѣ находился также
молодой графъ Віельгорскій, Ж у к о в с к і й , супруги
Погодины, Ш е в ы р е в ы и другія близкія Гоголю лица.
Встрѣчи эти доставили Гоголю громадное удовольствіе, и настроеніе его было ясное и жизнерадостное. Юный Вьельгорскій, с ъ которымъ Гоголь скоро
сблизился, былъ боленъ тяжелой формой туберкулеза. Гоголь ухаживалъ за нимъ, не шадя собственн а г о здоровья; онъ ироводилъ безсонныя ночи у
постели друга и заботился о немъ с ъ материнской
нѣжностью. Смерть юноши заставила Гоголя пережить сильное душевное потрясеніе. В о т ъ что
пишетъ онъ в ъ это время Данилевскому: „Я
похоронилъ на д н я х ъ
моего друга, котораго
мнѣ д а л а судьба в ъ то время, в ъ ту эпоху жизни, когда друзья уже не даются. Мы давно были
привязаны д р у г ъ к ъ другу, давно уважали д р у г ъ
друга, но сошлись тѣсно, неразлучно и рѣшительно братски только - - у в ы ! — в о время его болѣзни.
Т ы не можешь себѣ представить, до какой степени благородна была эта высокая, младенческиясная душа! Это былъ-бы мужъ, который бы

украсилъ одинъ будущее царствованіе Александра
Николаевича. И прекрасное должно было погибнуть, к а к ъ гибнетъ все прекрасное у н а с ъ на
Руси!..."
Осенью 1839 года Гоголю, несмотря на в с е
его нежеланіе, пришлось поѣхать в ъ Россію. Остановившись на короткое время в ъ Москвѣ, г д ѣ
онъ встрѣтилъ сердечный пріемъ со стороны
кружка Аксаковыхъ, Гоголь у ѣ х а л ъ в ъ Петербурга. Эта поѣздка в ъ Россію стоила Гоголю мног и х ъ волненій. Деньги, полученныяза „Ревизора",
к а к ъ и 5 0 0 0 руб. пособія, выхлоноченныхъ для
него Жуковскимъ у государя, были на исходѣ,
а траты предстояли болыпія. Наконецъ, С. Т. Аксаковъ, видя стѣсненное положеніе Гоголя, занимать которому больше было не у кого, т а к ъ к а к ъ
онъ рѣшительно в с ѣ м ъ былъ долженъ, предложилъ ему д в ѣ тысячи рублей. У л а д и в ъ такимъ
образомъ матеріальныя д ѣ л а и передавъ сестеръ
на попеченіе пріѣхавшей за нимъ в ъ Москву матери, онъ с т а л ъ собираться обратно в ъ Р и м ъ .
В с ѣ старанія друзей удержать его в ъ Россіи были тщетны. Онъ увѣрялъ, что для того, чтобы
закончить „Мертвыя Д у ш и " , первыя г л а в ы которыхъ были уже извѣстны и вызывали всеобщій восторга, онъ долженъ еще г о д ъ провести
заграницей. По дорогѣ на „свою вторую родину",
к а к ъ онъ н а з ы в а л ъ Римъ, Гоголь остановился
в ъ В ѣ н ѣ с ъ цѣлыо полечиться на в о д а х ъ . З д ѣ с ь
онъ сеьрезно захворалъ и почувствовалъ себя настолько плохо, что имъ о в л а д ѣ л ъ у ж а с ъ смерти,
чувство, не разъ посѣщавшее впослѣдствіи Гоголя и не мало отразившееся на его дальнѣй-

шемъ душевномъ строѣ. Оправившись нѣсколько,
онъ поспѣшилъ в ъ Римъ, г д ѣ с ъ жаромъ принялся за работу. Онъ дописывалъ послѣднія г л а в ы
перваго тома „Мертвыхъ Д у ш ъ " , передѣлывалъ
нѣкоторыя сцены в ъ „Ревизорѣ", перерабатывалъ
старыя и писалъ новыя повѣсти; в ъ то же время
онъ заканчивалъ переводъ пьесы Джордано Жиро
„Дядька в ъ затруднительномъ положеніи" (L'ajo
nell'imbrazzo), обѣщанной имъ Щепкину д л я бенефиса. Непосильная работа надломила слабый
организмъ, и Гоголь заболѣлъ болотной лихорадкой (маляріей), окончательно разстроившей его
слабые нервы. Около д в у х ъ м ѣ с я ц е в ъ Гоголь вторично считалъ себя на краю смерти, и отъ ужаса предъ нею онъ становится жертвой миститизма. Оглядываясь на пройденный жизненный
путь, онъ в ъ затменіи не замѣчалъ величія созд а н н ы х ъ имъ твореній. Ему казалось, что жизнь
прожита имъ безслѣдно, и состояніе его было
близко к ъ тому, которое заставило его впослѣдствіи сжечь „Мертвыя Д у ш и " . Когда мнимая
предсмертная тоска прошла, в ъ немъ родилась
мистическая увѣренность, что Б о г ъ даровалъ ему
жизнь д л я совершенія великаго подвига. О н ъ
считаетъ, что в с ѣ бывшія с ъ нимъ несчастія послужили ему на пользу. А свое выздоровленіе
приписываетъ дивной „силѣ Б о г а " , воскресившаго его.
Настроеніе его подымается, онъ с ъ у в л е ч е ніемъ говорить о н о в ы х ъ работахъ, но мысли
его заняты, г л а в н ы м ъ образомъ, продолженіемъ
„Мертвыхъ Д у ш ъ " , в ъ созданіи которыхъ онъ
видитъ теперь свое назначеніе. По с в и д ѣ т е л ь -

ству Анненкова ( в м ѣ с т ѣ с ъ которымъ Гоголь поселился вскорѣ по пріѣздѣ послѣдняго в ъ Р и м ъ ) ,
настроеніе Ник. В а с . в ъ періодъ окончанія первой части поэмы было свѣтлое и счастливое.
„Торжество писателя и гражданина, достигающ и х ъ послѣдней цѣли своихъ стремленій—говорилъ о н ъ — з в у ч и т ъ удивительно полнымъ и
могучимъ аккордомъ: мысль о близкомъ появленіи романа низводить небо в ъ душу автора и
д а е т ъ ему ч у в с т в о в а т ь заразъ наслажденіе в с ѣ х ъ
возрастовъ".
К ъ лѣту 1 8 4 1 г. первый томъ „Мертвыхъ
Д у ш ъ " былъ окончательно приготовленъ к ъ печати. Не довѣряя никому своего сокровища, авторъ самъ пріѣзжаетъ в ъ Россію для изданія его.
По пріѣздѣ на родину Гоголь былъ воодушевл е н ъ самыми радужными надеждами. Онъ не
сомнѣвался, что новый трудъ покроетъ его славой и у л у ч ш и т ь его матеріальное положеніе.
Поселился онъ в ъ Москвѣ в ъ домѣ Погодина, с ъ
которымъ, несмотря на нѣсколько испортившіяся
отношенія во время перваго пріѣзда в ъ Россію,
все же былъ друженъ. Но в ъ этотъ пріѣздъ
они окончательно разошлись. Предполагая, что
у Гоголя есть много написаннаго, Погодинъ
с ч е л ъ себя в ъ правѣ требовать матеріаловъ д л я
своего журнала „Москвитянинъ". Кромѣ того, онъ
сообщилъ объ имѣющихся у Гоголя рукописяхъ
друзьямъ, которые наперерывъ стали просить
вещей д л я с в о и х ъ журналовъ. Ч у в с т в у я себя
денежно и нравственно обязаннымъ предъ многими, Гоголь очень страдалъ о т ъ необходимости
отказывать в ъ э т и х ъ з а к о н н ы х ъ с ъ и х ъ точки

зрѣнія требованіяхъ. Между тѣмъ, намѣреваясь
в ъ непродолжительномъ времени издать собраніе
своихъ сочиненій, онъ не желаетъ раздавать
новинокъ.
Но если предъ нѣкоторыми друзьями Гоголь
испьггывалъ неловкость за неиеполненіе просьбы,
то Погодинъ, напротйвъ, возмущалъ писателя
безцеремонностью, с ъ какой онъ обращался с ъ
его произведеніями. В о т ъ что онъ пишетъ по
этому поводу Я з ы к о в у : „Такой степени отсутствія чутья всякаго приличія и до такой степени неимѣнія деликатности, я думаю, не было
еще ни в ъ одномъ человѣкѣ испоконъ в ѣ к у .
Написалъ-ли ты в ъ молодости своей дрянь, которую и не мыслилъ печатать, онъ, чуть только
у в и д и т ъ ее, х в а т ь в ъ журналъ свой, безъ начала, безъ конца, ни к ъ селу, ни к ъ городу, безъ
спроса, безъ позволенія".
Мелкихъ непріятностей была бездна, а с ъ
„Мертвыми Душами" д ѣ л о на л а д ъ не шло; изд а т ь и х ъ оказалось предпріятіемъ нелегкимъ.
Московская цензура отнеслась к ъ поэмѣ очень
строго, добиться разрѣшенія было настолько трудно, что послѣ безрезультатныхъ хлопотъ пришлось забрать рукопись изъ московскаго цензурнаго комитета и черезъ Б ѣ л и н с к а г о переслать
ее в ъ Петербургъ. Здѣсь, благодаря стараніямъ
Плетнева, Уварова, Смирновой и др., повѣсть
была, наконецъ, разрѣшена к ъ печатанію. Между
тѣмъ, в с ѣ эти волненія совсѣмъ разстроили нерв ы Гоголя и онъ, не получая долго н и к а к и х ъ
извѣстій о судьбѣ своей поэмы, рѣшилъ у ѣ х а т ь
заграницу ни с ъ ч ѣ м ъ и приняться за пере-

д ѣ л к у т ѣ х ъ самыхъ г л а в ъ , которыя еще недавно
казались ему прекрасными. 1 февраля 1 8 4 8 года
онъ пишетъ Плетневу: „Непостижимъ вышній
произволъ для человѣка, и то, что кажется намъ
гибелью, есть уже наше спасенье. Отложилъ до
времени появленіе в ъ с в ѣ т ъ труда моего. И теперь уже я начинаю в и д ѣ т ь многіе недостатки,
а когда сравню сію первую часть с ъ тѣми, которыя имѣются быть впереди, вижу, что нужно
многое облегчить, другое заставить в ы с т у п и т ь
сильнѣе, третье у г л у б и т ь " . Наконецъ, послѣ
новой задержки, в ы п у с т и в ъ извѣстный разсказъ
о капитанѣ Копѣйкинѣ, повѣсть допустили к ъ
печатанію; 21 мая вышли изъ типографіи перв ы е печатные экземпляры. Геніальное произвед е т е , первоначальные наброски котораго а в т о р ъ
еще в ъ 1 8 3 5 г. читалъ Пушкину (давшему, к а к ъ
нзвѣстно Гоголю сюжетъ повѣсти), наконецъ,
увидало с в ѣ т ъ . 23 мая Гоголь в ы ѣ х а л ъ обратно
в ъ Римъ, г д ѣ онъ д у м а л ъ снова приняться з а
работу. Первое время по пріѣздѣ онъ с ъ большпмъ интересомъ с л ѣ д и л ъ за отзывами в ъ печати и в ъ обществѣ о своемъ произведеніи. И
с ъ внѣшней стороны онъ казался т ѣ м ъ же вдумч и в ы м и по немного страннымъ человѣкомъ, ч т о
раньше, но в ъ душѣ его происходилъ новый
процессъ, готовившій нравственный перевороты
Это новое настроеніе сказывалось в ъ письмахъ
его к ъ близкимъ людямъ—матери, С. Т. Аксакову,
поэту Я з ы к о в у , — н о вполнѣ откровенно высказыв а л с я онъ только в ъ б е с ѣ д а х ъ с ъ А. О. Смирновой. Зиму 1 8 4 3 г . Александра Осиповна провела в ъ Римѣ. Встрѣтившись в ъ періодъ поиск о в ъ смысла бытія с ъ горячей религіозной в ѣ -

—

m

—

рой Гоголя, она поддалась его вліянію и стала
вскорѣ ревностной сторонницей его мистическаго
смиренія.

же хранить увѣренность, что свершится чудо, и
онъ исполнитъ свое высокое назначеніе.

Не ограничиваясь поученіями Смирновой, Гоголь распространяем свою роль проповѣдника и
на д р у г и х ъ лицъ; писатель не сомнѣвается болѣе,
что онъ избрапникъ Божій, который знаетъ истины, скрытыя отъ другихъ; поэтому онъ направо
и налѣво д а е г ъ совѣты, читаетъ наставленія,
удивляя родныхъ и знакомыхъ непрошеннымъ
вмѣшательствомъ и безапелляціоннымт» тономъ.

„Ни искусство докторовъ,—говоритъ онъ,—ни
какая бы то ни была помощь, даже со стороны
климата и прочаго, не могутъ сдѣлать ничего,
и я не жду отъ нихъ помощи. Но говорю твердо одно только, что велика милость Божья, и
что, если самое дыханіе станетъ улетать в ъ послѣдній разъ изъ у с т ъ моихъ, и будетъ разлагаться во тлѣніе само тѣло мое, одно Его мановеніе—и мертвецъ возстанетъ в д р у г ъ " .

Между тѣмъ, здоровье Гоголя ухудшалось.
Уже в ъ 1844 г. онъ чувствовалъ себя дурно
и лѣчился, по своему обыкновенію, путешествіями и водами. В ъ декабрѣ онъ, по совѣту
врача, оставилъ Франкфуртъ, г д ѣ лшлъ вмѣстѣ
с ъ Жуковскимъ, и переѣхалъ в ъ Парижъ; здѣсь
онъ оставался, однако, недолго и скоро вернулся к ъ Жуковскому. Разбитое здоровье и медленное движеніе работы до того угнетали Гоголя,
что несмотря на всю силу своей религіозиой
вѣры, онъ писалъ в ъ 1845 г. одному изъ друзей,
что „повѣситься или утопиться казалось ему
похожимъ на какое-то лѣкарство или облегченіе".
По какому-то роковому стеченію обстоятельству
в ъ этотъ періодъ онъ получилъ самыя мрачныя
извѣстія отъ в с ѣ х ъ близкихъ ему людей, начиная
со Смирновой, погрузившейся послѣ отъѣзда в ъ
сильную хандру, и кончая графомъ А. Толстымъ,
также переживавшимъ глубокій душевный кризисъ. Писателемъ овладѣла апатія, и онъ мысленно сталъ готовиться к ъ смерти, продолжая все

В ъ это время у Гоголя и созрѣла мысль объ
изданіи „Выбранныхъ мѣстъ переписки съ друзьями". „Молитесь—пишетъ онъ Смирновой—чтобы
Б о г ъ сгюспѣшествовалъ моему намѣренію, чтобы,
во-первыхъ, укрѣпилъ и послалъ мнѣ возможность изготовить, что долженъ я изготовить до
моего отъѣзда, и послать къ вамъ, вмѣсто меня,
в ъ ГІетербургъ. Это будетъ небольшое произвед е т е и не шумное по названію, в ъ отношеніи
къ нынѣшнему с в ѣ т у , но нужное для многихъ
и которое доставитъ мнѣ в ъ избыткѣ деньги
потребныя для пути".
Послѣ непродолжительная) пу тешествія, предп р и н я т а я по совѣту друзей, Гоголь снова обосновался на время в ъ Римѣ. В ъ этотъ промежутокъ
времени онъ пережилъ мучительную драму. Предполагая себя на краю гроба, онъ с т а л ъ относиться
с ъ особой суровостью къ своимъ мірскимъ поступкамъ—и жертвой этого настроенія палъ уже
совсѣмъ готовый II томъ „Мертвыхъ Д у ш ъ " ; о
сожженіи произведенія, появленія котораго с ъ

нетерпѣніемъ ждали в ъ Росеіи, писатель избѣг а л ъ говорить с ъ кѣмъ бы то ни было. Онъ рѣшилъ вновь взяться за работу и на этотъ разъ
написать такъ, „чтобы устремить все общество
к ъ прекрасному".
Но великій геній художника в ъ немъ всегда
былъ сильнѣе моралиста, и только в ъ
неуклюжемъ прозаическомъ словѣ проповѣдника
Гоголю удавалось высказывать свои религіозномистическіе взгляды. Живые
художественные
образы отказывались служить ему, и „Мертвыя
Души"
все не подвигались.
*

л е н н ы я в с л ѣ д ъ за перепиской предисловіе ко
второму изданію „Мертвыхъ Д у ш ъ " , „Развязка
Ревизора" и „Предувѣдомленіе" еще усилили
возмущеніе. О. Т . Аксаковъ пишетъ в ъ это время сыну: „Я написалъ и послалъ сильный прот е с т ъ к ъ Плетневу, чтобы не выпускать в ъ с в ѣ т ъ
новой книги Гоголя, которая состоитъ Изъ отрывковъ писемъ его к ъ друзьямъ. Требую также,
чтобы не печатать „Предувѣдомленія" къ пятому
изданію „Ревизора", ибо все это с ъ начала до
конца ложь, дичь и нелѣиость и, если будетъ
обнародовано, сдѣлаетъ Гоголя посмѣшищемъ
всей Россіи".

В ъ концѣ 1846 г. Гоголь хлопочетъ о пос т а н о в ^ на сцену „Ревизора" в ъ исправленномъ
видѣ и с ъ присоединеніемъ „Развязки".

Ужасъ друзей, негодующій вопль Бѣлинскаго,
всеобщее недовольство подѣйствовали удручающимъ образомъ на автора „Переписки".

В ъ изданіи „Переписки с ъ друзьями" и „Развязки" онъ видѣлъ теперь исполненіе своей
таинственной миссіи, которую онъ, наконецъ, постигъ. 30 іюля онъ написалъ къ Плетневу письмо,
в ъ которомъ просилъ отложить в с ѣ личныя дѣла,
заняться печатаніемъ его книги: „она нужна,
слишкомъ нужна всѣмъ; в о т ъ что покамѣстъ
могу сказать: все прочее объяснитъ самая книга".

Первоначально Гоголь приписывалъ провалъ
своего произведенія пропускамъ цензуры и потратилъ много энергіи на хлопоты по возстановленію пропущенныхъ мѣстъ. Затѣмъ онъ сталъ
винить во всемъ дьявола, побудившаго его изд а т ь книгу раньше времени, но в ъ концѣ концовъ
не могъ не признать, что во многомъ заблуждался. „Я размахнулся в ъ моей к н и г ѣ такимъ
Хлестаковымъ, что не имѣю д у х у заглянуть в ъ
нее",—пишетъ онъ Жуковскому.

Получивъ, вмѣсто давно ожидаемаго II тома
„Мертв. Дупгь\„Выбранныя мѣста изъ переписки
съ друзьями", П л е т н е в у какъ и другіе друзья Гоголя, узнавшіе объ его новомъ произведеніи, были
поражены. Догматическій тонъ книги, отреченіе
отъ прежнихъ произведеній и призывъ к ъ само-і
совершенствованію в ъ то время, когда вся передовая Россія волновалась общественными вопросами, вызвали всеобщее негодованіе; а отправ-

Чувствуя потребность высказаться, повѣдать
„повѣсть своего писательства" (первоначальное
заглавіе „Исповѣди") и такимъ образомъ разм я т ь в с ѣ недоразумѣнія, онъ пишетъ „Ис.повѣдь",
которая отражаетъ в ъ себѣ т ѣ тяжелыя душевиыя переживанія, которыя онъ недавно перенесъ.

Нигдѣ такъ ярко не выступаетъ больная интересная личность писателя, какъ в ъ этомъ „вопл ѣ вымученной и наболѣвшей души" (ІІІенрокъ).
Осенью Гоголь переселился в ъ
Неаполь.
Измѣнивъ свое прежнее рѣшеніе съѣздить в ъ
Іерусалимъ по окончаніи „Мертвыхъ Д у ш ъ " и
рѣшивъ отправиться туда немедленно, онъ старался забыть свой неудачный грудъ и призналъ
его плодомъ искушеній.
В ъ началѣ 1848 г. онъ, наконецъ, двинулся
в ъ давно желанный путь и послѣ долгой мучительной дороги прибылъ в ъ февралѣ 1848 г. в ъ
Іерусалимъ. В ъ отвѣтъ на просьбу Жуковокаго
сообщить ему подробности путешествія Гоголь
писалъ: „Всякій простой русскій человѣкъ, даже
русскій мужичекъ, если только онъ съ трепетомъ
вѣрующаго сердца поклонился, обливаясь слезами, всякому уголку св. земли, можетъ разсказать
болѣе всего того, что тебѣ нужно. Мое путешествіе в ъ Палестину точно было совершено мною
затѣмъ, чтобы узнать лично и какъ-бы узрѣть
собственными глазами, какъ велика черствость
моего сердца... Я удостоился провести ночь у
гроба Спасителя, я удостоился причаститься отъ
св. тайнъ, стоявшихъ на самомъ гробѣ вмѣсто
алтаря, и при всемъ томъ я не сталъ лучшимъ.
Что могутъ доставить тебѣ мои сонныя впечатлѣнія? Гдѣ-то в ъ Самаріи сорвалъ я полевой
цвѣтокъ, гдѣ-то в ъ Галилеѣ другой, в ъ Назаретѣ, настигнутый дождемъ, просидѣлъ д в а дня,
позабывъ, что сижу в ъ Назаретѣ, точно какъ-бы
это случилось в ъ Россіи на станціи".

Изъ Іерусалима Гоголь проѣхалъ
черезъ
Одессу, г д ѣ выдержалъ двухнедѣльный карантинъ, в ъ Васильевку и в ъ своей семьѣ провелъ
весну и лѣто. Свирѣпствовавшая холера наводила панику на жителей, и мрачное настроеніе
окружающихъ заражало и Гоголя. В ъ этотъ періодъ онъ очень поддался вліянію ржевскаго
священника, отца Матвѣя
Константиновскаго,
знакомство съ которымъ началось незадолго до
поѣздки в ъ Іерусалимъ. Суровый аскетъ и узкій
фанат икъ, онъ своей устной и письменной проновѣдью сыгралъ не малую роль в ъ ускореніи
рокового исхода в ъ жизни великаго писателя.
Изъ Васильевки Гоголь, еще болѣе мрачно настроенный, ѣ д е т ъ в ъ Москву, а оттуда—послѣ
неудачнаго сватовства к ъ Аннѣ Михайловнѣ
Вьельгорсісой—переѣз?каетъ в ъ Калугу.
В ъ Калугѣ, в ъ имѣніи Смирновой, онъ провелъ лѣто 1849 г. и здѣсь прочелъ ей нѣсколько
главъ изъ второго тома „Мертвыхъ Д у ш ъ " , который впослѣдствіи были имъ значительно передѣланы. По словамъ Александры Осиповны, второй томъ показался ей гораздо лучше перваго.
Нѣкоторыя мѣста приводили ее в ъ восторгъ высокимъ художественнымъ юморомъ, соединеннымъ
с ъ лирическимъ паѳосомъ. К. Аксаковъ, которому Гоголь осенью снова читалъ первую главу
второго тома, еще в ъ болѣе восторженныхъ выраженіяхъ перѳдаегь свои впечатлѣнія.
О слѣдующей зимѣ, снова проведенной в ъ
Москвѣ, Гоголь пишетъ, что она у него „почти
пропала вся даромъ". Самочувствіе его ухуд-

шилось, силы
дали его.

и

творчество

замѣтно

поки-

Здоровье его медленно угасало. Вдохновеиіе
посѣщало писателя все рѣже и рѣже, a религіозное настроеніе охватывало его все съ большей
силой. Онъ занимался чтеніемъ Четіи-Минеи и
д р у г и х ъ книгъ духовнаго содержанія, усердно
посѣщалъ монастыри и ревностно Молился. На
его частыя жалобы на слабость и меланхолію
никто не обращалъ вниманія, считая ихъ проявленіемъ его обычной мнительности, тѣмъ болѣе,
что онъ продолжалъ работать и говорить Данилевскому, что по пріѣздѣ изъ Васильевки, г д ѣ
онъ собирался провести лѣто, привезетъ второй
томъ „Мертвыхъ Д у ш ъ " , совершенно законченны мъ.
Съ начала 1852 г. Гоголь казался друзьямъ
совершенно спокойнымъ. Онъ работалъ, самъ
держалъ корректуру своихъ сочиненій, но аскетизмъ его доходилъ до крайнихъ предѣловъ.
Послѣ смерти Хомяковой, къ которой Гоголь
былъ дружески расположенъ, на него снова нашелъ страхъ смерти, и с ъ этого времени мысли
его всецѣло устремляются къ загробной жизни.
Вотъ какъ описываетъ послѣдніе дни Гоголя
докторъ 'Гарасенковъ:
Онъ почувствовалъ, что боленъ тою самою
болѣзнью, отъ которой умеръ отецъ его,—именно,
что на него „нашелъ страхъ смерти", и признался в ъ этомъ своему духовнику. Духовникъ
успокоилъ его, сколько могъ; но Гоголь, во вторникъ на масляницѣ, явился къ нему, объявилъ,

что говѣетъ, и спрашивалъ, когда можетъ пріобщиться. Назначенъ былъ для этого четвергъ.
Пріятели Гоголя замѣтили, что онъ болѣе обыкновеннаго блѣденъ и слабъ. Онъ и самъ говорилъ, что чувствуетъ себя худо и рѣшилъ поститься и говѣть.
— З а ч ѣ м ъ ж е на „масляной"? спрашивали его.
— „Такъ случилось", отвѣчалъ онъ; ..вѣдь и
теперь церковь читаетъ: „Господи, владыко живота моего", и поклоны творятся*.
Занятія корректурою прекращены были имъ
еще с ъ понедѣльника на мяеляницѣ. Онъ говорить, что ему „теперь некогда этимъ заниматься",—но продолжалъ посѣщать нѣкоторыхъ
изъ своихъ знакомыхъ и казался спокойнѣе прежняго, хотя видимо былъ изнуренъ какою-то
усталостью. Друзья приписывали это посту, но
никто не зналъ, что онъ уже нѣсколько дней
питается одною просфорою, уклоняясь подъ различными предлогами отъ употребленія болѣе
сытной пищи. В ъ четвергъ онъ явился в ъ церковь св. Саввы Освященнаго, в ъ отдаленной
части города, еще до начатія заутрени, и испов ѣ д а л с я у своего духовника; передъ принятіемъ
с в я т ы х ъ даровъ, у обѣдни, палъ ницъ и долго
плакалъ. В ъ движеніяхъ его замѣтна была чрезвычайная слабость; онъ едва держался на ног а х ъ . Несмотря на то, вечеромъ онъ опять пріѣ х а л ъ къ тому же священнику и просилъ отслужить благодарственный молебенъ, упрекая
себя, что забылъ исполнить это поутру.
Во все время говѣнія и прежде того—можетъ быть, со дня смерти г-жи Хомяковой—онъ

проводилъ большую часть ночей безъ с н а в ъ
молитвѣ. В ъ ночь с ъ пятницы на субботу, послѣ
говѣнья, онъ молился усерднѣе обыкновеннаго и,
стоя на к о л ѣ н я х ъ передъ образомъ, услыіпалъ
голоса, которые говорили ему, что онъ умретъ.
Трепеща за спасеніе своей души, которую все
еще не считалъ достаточно приготовленной к ъ
переходу в ъ вѣчность, онъ тотчасъ разбудилъ
с л у г у Семена и послалъ его за священ никомъ,
с ъ просьбой соборовать его масломъ. Священнику
поспѣшивъ на его зовъ, нашелъ
его
однакожъ, уже в ъ болѣе спокойномъ соотояши
духа. Гоголь просилъ извиненія, что побезпокоилъ его, и отложилъ до другого д н я совершеніе таинства.
Мысль о близкой смерти продолжала преслѣдовать его. Желая оставить друзьямъ своимъ
второй томъ „Мертвыхъ Д у ш ъ " , онъ просилъ
Толстого, в ъ домѣ котораго жилъ, взять рукопись к ъ себѣ и послѣ его смерти отвезти ее
к ъ одному духовному лицу с ъ тѣмъ, чтобы тотъ
„вычеркивалъ немилосердно, что ему покажется
ненужнымъ". На бѣду графъ Толстой, желая
показать больному, что положеніе его вовсе не
безнадежно, не согласился. Ночыо больного снова
охватилъ предсмертный ужасъ. Думая о возложенной на него Творцомъ миссіи, онъ с ъ трепетомъ остановился на послѣднемъ
произведеніи—и призналъ его ошибкой. Послѣ долгой
горячей молитвы онъ в ъ три часа разбудилъ *
слугу, в е л ѣ л ъ ему открыть трубу в ъ каминѣ и
бросилъ в ъ пламя отобранныя изъ портфеля и
свернутыя в ъ трубку бумаги.

Т а к ъ погибъ второй томъ „ М е р т в ы х ъ Д у ш ъ " .
На утро больной сказалъ Толстому: „Какъ
л у к а в ы й силенъ! В о т ъ онъ до чего меня д о в е л ъ " .
Съ этого времени Гоголь впалъ в ъ совершенную апатію, никого не принималъ, почти не
разговаривалъ и часто писалъ т е к с т ы изъ Е в а н гелія. Помня, какъ однажды онъ оправился отъ
болѣзни безъ лекарства и в и д я в ъ этомъ перстъ
Боясій, онъ и теперь отказывался отъ всякаго
лѣченія. Консиліумъ врачей призналъ необходимымъ прибѣгнуть к ъ насилію.
Однако, ничто не помогло. Когда в ъ д е с я т ь
часовъ утра в ъ четвергъ 21 февраля явился
в р а ч ъ , онъ з а с т а л ъ уже трунъ. Послѣднія слова
Гоголя были: „Лѣстницу, поскорѣе, д а в а й л ѣ с т ницу".
Вопросъ о томъ, былъ ли причиной смерти
Гоголя голодъ, религіозная манія или нервное
потрясеніе, остался
открытымъ.
Происходило
медленное угасаніе слабаго организма, которому
хватило жизненной энергіи лишь н а 4 3 года.
24 февраля в ъ ясный морозный день послѣ отпѣванія в ъ университетской церкви
профессора
вынесли гробъ и передали студентамъ, несшимъ
его на рукахъ до Д а н и л о в а монастыря. Гробъ
опустили в ъ землю рядомъ с ъ могилой Языкова.
В ъ громадной толгіѣ, цровожавшей тѣло писателя, не было никого изъ родныхъ, не у с п ѣ в ш и х ъ прибыть къ этому дню изъ Малороссіи.
На надгробномъ памятникѣ Гоголя вырѣз а н ы слова пророка Іереміи: „Горькимъ словомъ
моимъ посмѣюся".

•• ч
і,
/

Таковы внѣшніе факты изъ жизни писателя,
многострадальная душа котораго и понынѣ предотав л я е т ъ глубокій, еще неразгаданный интересъ
для психолога. И если значенію этой могучей
творческой силы и в ъ литературѣ и в ъ жизни
в ъ настоящее время давно у ж ъ подведены итоги,
то для характеристики внутренняго міра этой
страдальческой души вполнѣ примѣнимо еще
надгробное слово Аксакова: „Вся жизнь, весь
художественный подвигъ, в с ѣ иекреннія страданія Гоголя, наконецъ, сожлсеніе самимъ художникомъ своего труда, н а д ъ которымъ онъ т а к ъ
долго, т а к ъ мучительно работалъ, эта страшная
торжественная ночь сожженія и в с л ѣ д ъ за эгимъ
смерть,—все это в м ѣ с т ѣ носитъ характеръ такого событія, представляетъ такую великую грозную поэму, смыслъ которой останется долго неразгаданными.

+