ИПОХОНДРИК КОСТЮХИН
(ПЬЕСА В 3-Х ДЕЙСТВИЯХ)
Действующие лица
Игорь С ергее в ич Ко стюх ин , 68 лет, журналист, на пенсии, часто записывает в записную книжку.
Нина Федоро в на Ч удино ва, 67 лет, его жена, школьная учительница математики на пенсии, часто курит сигареты.
Виол ет т а, 19 лет, её племянница, студентка педагогического колледжа, живет в Москве у Костюхина и Чудиновой, носит на груди мобильник, как медальон.
Григорий , 22 года, студент-медик, курит трубку.
М ария Ивано в на Гер асимо ва (М аша) , 65 лет, вдова пожарника, работала медсестрой в детском саду, на пенсии.
Ал екс андр П ет р о в ич Ур юпин (Сань ка) , 72 года, егерь, на
пенсии.
Любовь Ник итич на Судако ва ( Л юба ш а) , 75 лет, работала
учительницей в начальных классах сельской школы, на пенсии.
Пет р Кирил л о в ич , пожилой сельский фельдшер.
Действие происходит в ярославском селе, летом, в начале 21 века.

Действие первое
Большая, по-деревенски празднично убранная комната со стенами из крепких
коричневых бревен (горница). Три открытых окна с полураздвинутыми белыми занавесками, разрисованными яблоками, грушами, ломтями арбуза, смотрят в огород, на множество крупных желто-зеленых зонтиков укропа в утреннем солнце. На
подоконниках – домашние деревенские цветы в горшках. Слева, в глубине сцены,
видится кухня, отгороженная от комнаты сдвинутой в сторону занавеской. Посреди
комнаты – стол, за которым завтракают Костюхин, Чудинова и Виолетта. Виолетта
в шортах и короткой майке (топик), с открытым животом. На стене, между окнами, – большой православный календарь-плакат. Справа – старый диван. Время от
времени за окнами слышится шум проносящихся мимо мотоцикла или машины. На
столе две керамические вазы.
1046

1046

Ко стюхин . Мне так сейчас хорошо! Яйцо всмятку, хлеб с маслом –
все чудесно. Прекрасна после шумной Москвы эта утренняя деревенская тишина. Хотя и с мотоциклом. Ягоды рябин покраснели, Шиповник с белыми и нежно-розовыми цветами, голубенькая Луговая герань
у калиток, Ромашка, Лопухи. Еще не так жарко. Деревянный колодец с
чистейшей водой. Северные ели за речкой, лапами кверху.
Пауза.
А ночью сердце тарахтело и останавливалось. Думал – всё, конец.
Но умереть не боялся.
Чудинова. Я с ума сойду от твоих ипохондрий. Виолетта, не ешь
своей ложкой варенье из вазочки.
Ко стюхин . Не сердись, Нина! У меня ведь уже был инфаркт. Кардиолог Португалов сказал, что, конечно, с моими ржавеющими артериями, могу еще пожить, но могу и вдруг умереть. Вот это «вдруг» у меня
теперь навязчиво живёт в душе. Хотя следующего инфаркта не боюсь и
умереть хотел бы именно от сердца. Но лучше во сне. И не от ракового
медленного истощения, с болями.
Виол ет т а. Балдею от этого печенья.
Ко стюхин . Удивительно, что я не так боюсь своей настоящей сердечной болезни, как всяких мнимых (пока, конечно) болячек. Боюсь
медленного беспомощного умирания, когда ты в тягость даже самым
близким людям. Чехов писал, что не будет бояться болезни, от которой
умрет. Значит, других, мнимых, болезней тоже, как и я, боялся?
Чудинова . Я всего на год моложе тебя. Умереть «вдруг» тоже могу
от моей гипертонии. Еще и курю, как паровоз. Но я разве об этом
думаю? Я фотографирую этот дивный, таинственный укроп, весь в
росе, символические зеленые копыта листьев мать-и-мачехи у забора.
Фотографирую, просвечивающий сквозь всё земное, подлинный, изначальный потусторонний мир, в котором мы были до рождения и куда
вернемся.
Виолетт а. Тетя Ниночка, вы фотографируете рай?
Чудинова . Не верую ни в рай, ни в ад. Я выше великих религий
мира. Когда изначальный, таинственный, родной мне мир подглядывает за мной из-за зонтика укропа, из-за кривого листа мать-и-мачехи,
– его и фотографирую.
Ко стюхин . Потому, Нина, снимки твои так загадочны.
Пауза.
Если б я мог не думать с тревогой о том, о чем не хочется.
Пауза.
1047

1047

(Чудиновой).Не надо бы тебе курить...
Чудинова. Это не в моих силах.
Пауза.
Ко стюхин . У меня на месте прежнего омертвения сердечной мышцы рубец образовался. А когда рубцов много, то все сердце – сплошной
рубец, кардиосклероз. Я ведь почти три курса медицинского института закончил. Помню еще из латыни на первом курсе, как склоняется
«больная женщина»: фэмина эгрота, фэминэ эгротэ, и так далее. Но
инфаркта я не боюсь.
Виолетт а. В каникулы, конечно, клёво. К занятиям не надо готовиться. Дали бы мне какую-нибудь книгу почитать.
Ко стюхин . Я дал тебе Андрея Платонова.
Виолетт а. Но его никто из моих друзей не знает. Меня о нем никто
и не спросит, чтобы поговорить. Дайте что-нибудь о трудных отношениях между мужчиной и женщиной. Только писателя, о котором все
говорят.
Чудинова. А ты читала Толстого?
Виолетт а. Да, меня потрясла «Анна Каренина». Это супер.
Чудинова. Чем же она тебя потрясла?
Виолетт а. Там так всё прикольно… Я была в шоке. Как она мужу
изменила...
Стучится и входит Судакова с двумя букетами полевых цветов, преподносит
цветы Костюхину и Чудиновой.

Судакова. Доброе утро, дорогие люди! Знаю вас всего две недели,
а чувствую родными. Наверно, потому, что много лет живу одна в доме.
Правда, последние годы с кошкой Мурашей. А букеты мои – духовные
подарочки вам. Портреты из цветов. Один букет – Игорь Сергеевич, а
другой – Нина Федоровна. Кто есть кто – отгадайте.
Ко стюхин . Этот символически-стремительный букет – Нина, а
этот рассеянно-лохматый – я.
Судакова. Верно! Какой вы проницательный!
Костюхин бережно берёт в руки букеты, рассматривает цветы, молча показывает
что-то в букетах Чудиновой.

Ч удинова (усаживает Судакову за стол, наливает ей чаю). Любовь Никитична, а учительствовали вы здесь сколько лет?
1048

1048

Судакова. Называйте меня, как все на селе, Любашей. Это меня
молодит.
Ко стюхин . Вы, Любаша, всегда будете юная. Разве скажешь, что
вам за семьдесят!
Судакова (печально). Да, я – как наивная девочка с детским голоском, а тело дряхлое, старый дрюпель. Девочка потому, что всю жизнь
провела с детьми. Пятьдесят лет в селе отучительствовала. Учила ребят
любить.
Виол ет т а. Разве при советской власти в школе учили этому? И как
предохраняться от беременности учили?
Судакова. Нет, что вы, что вы, Виолетточка, я о другом. Учила любить каждый цветок, каждую букашку, птицу, каждого человека, чувствуя
в них Божественное. Учила писать об этом рассказы, сказки. Рассматривали с ребятами в лупу, как Игорь Сергеевич, каждый маленький цветочек, например, Повиличку, и срисовывали её Божественную Красоту.
Виолетт а. Божественную, говорите?
Судакова. Ну, да, Божественную. А откуда еще такой Красоте
взяться?! Мои ученики или разъехались в разные города или спьянчились. Страшное дело – одиночество наивной размышляющей старухи.
Но вот вы приехали, мы каждый день встречаемся, и мне легче. Зацепилась за вас своей душой и буду этим жить, когда уедете.
Пауза.
Хозяйка ваша трудится на огороде, а я в эту весну уже овощей не
посадила, нет сил ухаживать, лейку поднять. Посадила только Мальву
и Ноготки. Еще у меня на огороде свой Ежик есть... Мурашу дразнит.
Пауза.
Дети в школе часто не слушались меня, смеялись надо мною. Из городской школы меня давно бы выгнали за религиозность.
Ко стюхин (ставит букеты в вазы на столе). Полевые цветы разве сравнить с садовыми! (Рассматривает цветы в лупу.) Какое волшебство! Пастушья сумка, Пижма, Тысячелистник белый и розовый…
Судакова. Тысячелистник – как холстинка.
Ко стюхин . Точно, Любаша. Особенно, когда в лупу смотришь. Какой образ! Опишу эти цветы, их души в очерке.
Чудинова. Игорь в этом году, поздравляя меня с весной, сказал торжественно: у нас в квартире проснулась крупная муха.
Судакова (Костюхину). Я теперь только духовное читаю. И еще вот
ваше читала бы. Если б всё, вами написанное, было у меня… Толь1049

1049

ко семь ваших рассказиков слышала, как вы их нам читали, но в них
столько Любви. Соломон сказал, что всё проходит, а апостол Павел сказал, что Любовь никогда не перестанет.
Пауза.
Почитаете нам свое, как было вчера, позавчера?..
Ко стюхин . Если всем захочется.
Пауза.
Как тут по-северному хорошо! Языческие места. Розовые сосны –
как живые голые люди-великаны. Будто разговаривают между собою,
склоняясь друг к другу над холодной речкой. Если б еще эти мотоциклы, машины иногда на дороге не шумели.
Судакова. Дома у меня такой беспорядок… Бумажки, старые тряпки, коробки. Ничего выбросить не могу, жалко. Варю себе только супбурдохлыст. Мураше рыбу в магазине покупаю. Домик старый, ветхий.
Не красила его сто лет. Но одна монахиня мне сказала, что домашний
хлам, беспорядок – это все пена, а настоящая чистота – в душе. И это
правда.
Пауза.
Соседка меня намедни спрашивала, когда собираюсь помирать.
Возраст-то уже подходящий – к восьмидесяти. Я ей сказала: весной,
летом, осенью не хочется. А умерла бы в морозец утром, когда за окном
ветки белые и пороша сверкает, белоснежные мухи мягко-плавно летают и вбок, и вверх, и вниз.
Ко стюхин (грустно). Скоро люди забудут это слово – «пороша».
Судакова. Еще у меня дело есть. В мешок собираю всякий мусор
человеческий. Чувствую, как каждый цветок Луговой герани за это благодарно улыбается мне.
Пауза.
А в политике ничего не понимаю, когда по радио говорят или так.
В прошлом году в Переславль на кукушке ездила. Там парней видела
без рук, без ног, милостыню просили, в Чечне покалечились. Сколько
было денежек, все им дала, а ничего не понимаю.
Чудинова. Парни небось эти денежки пропили.
Судакова. Может это единственная лечебная радость?
Ко стюхин . Никогда не думал, что даже деревенский огород может
быть для меня такой светлой драгоценностью. Ботва Моркови, Редиски, Огурцы на грядках. Кабачки каждый день увеличиваются. Нина
1050

1050

делает на огороде свои черно-белые снимки, а я рядом ртом и носом
вдыхаю чудный аромат укропа.
Виол ет т а. Черно-белые фотографии – это несовременно.
Чудинова. Черно-белое передает Дух. Краски – это чувственность.
Они отвлекают от Духа. Черно-белое не выцветает со временем.
В иол ет т а. А я хочу, чтобы у меня было всё, как у всех. И буду снимать цветные фотографии, а не эти серые.
Ко стюхин . «Как у всех», «как все» – это толпа, стадо. Каждый должен найти в своей жизни, между рождением и смертью, именно свою
тропу, себя самого, свою неповторимость.
Виолетт а. А вы нашли?
Ко стюхин . Нашел.
Виолетт а. И что вам от этого?
Ко стюхин . Свет в душе, хотя бы по временам.
Виол ет т а. А что потом?
Ко стюхин . Ты о смерти? Да, через какое-то время, может быть,
скоро, буду там, где пребывает подавляющее большинство людей. Но
ведь многих, ушедших из жизни, помнят. И, прежде всего, тех, кто шел
своей тропой со светом в душе. Вот и надеюсь…
Виол ет т а. Меня мои дети тоже будут помнить – какая бы я не
была. И всех будут родственники помнить. Какое-то время.
Судакова. Рафаэль сказал: дайте мне ком грязи – и я нарисую
мадонну.
Пауза.
Сознáюсь, рисую карандашом растения, пейзажики в школьный альбом для рисования. Сорву цветочки – Лесную герань, Ромашку, Повиличку – и говорю им: простите, что я вас сорвала, я зато вас нарисую.
Или нарисую как бы никому не нужный камень у забора, а над ним
Мятлик свою скромную метелочку склонил и с другой стороны – Тысячелистник-холстинка, Лопух, Крапива.
Ко стюхин . Как хорошо, Любаша! Но и фотография может рисовать. Сам я фотографией не занимался, но, благодаря снимкам Нины,
понимаю, что и снимать можно по-своему, то есть возможно выразить
свою душу в снимке.
Чудинова . Возможно обнаружить первоначала вещей.
Ко стюхин . Плохо чувствую эти первоначала, но это мне интересно.
1051

1051

Виол ет т а. Татуировку хочу себе сделать на груди. И язык металлом
проколоть.
Судакова (в страхе). Зачем тебе это?
Виол ет т а. Прикольно. Все так делают.
Входит хмельная Герасимова с большим пучком зеленого лука с белыми головками и тарелкой малосольных огурцов.

Герасимова. Доброе утро! Можно я с вами посижу? (Не дожидаясь
приглашения, присаживается, Чудинова наливает ей чаю.) А то в прошлом году
были у меня такие квартиранты, что не разрешали с ними чайку попить. Простите, что я босиком. С детства хожу босиком.
Чудинова (Виолетте). Когда же приедет твой… как его – жених, да?
Виол ет т а. Гришка? Сегодня попозжа приедет. Но он мне не жених.
Чудинова. А кто же?
Виол ет т а. Бойфренд, а я его гёлфренд.
Судакова. Значит – товарищ?
Чудинова. Любовник. Любовник и любовница. Это так у нас теперь по-современному называется, Любаша. По-американски. Посмотрим, что за бой-френд.
Ко стюхин . А у меня тихое, святое чувство в душе, когда думаю об
этих отношениях между мужчиной и женщиной. Здесь какая-то таинственная неразгаданность, смущающая меня. Ещё в отрочестве думалось, что не достоин я этой святой близости даже с самой безобразной
женщиной.
Виолетт а. Что же мне старой девой жить? (Хохочет.)
Чудинова. Какая ты грубая, Виолетта. И так оголяешься при всех.
Перед дядей...
Ко стюхин . Двадцать первый век. Всё другие люди вокруг. Вроде наши, а другие. Каждый теперь сам за себя. Парень место в метро
старушке не уступит. При советской власти в этом отношении добрее
было. Пожилой человек, стою в вагоне метро, устал вдрызг, на диванах
сидят парни и девушки. Никому дела нет до меня. Грустно…
Чудинова. Ну, опять прицепился к этим парням и девушкам...
Ко стюхин . Меня всё точит глупая навязчивая мысль: что если бы
им, этим молодым, что с наглыми рожами так браво каждый за себя, –
что если бы им потребовалась срочная серьезная операция, а я был бы
единственный хирург, способный спасти им жизнь...
1052

1052

Виол ет т а. Тогда бы они все повскакали со своих мест? (Хохочет.)
Глупости всё!
Чудинова. Закрыли тему.
Судакова. Всю жизнь работала учительницей в младших классах и
знаю, что детям трудно научиться быть добрыми, если нет у них от природы доброго сердца. Добрых, светлых людей, таких, как Игорь Сергеевич, в Природе не много...
Ко стюхин . Бог с Вами, Любаша, у меня столько грехов. И Судьба
меня за них карает.
Судакова. Я не верю в Судьбу. Я верю в Бога и в Природу. У одного
человека одна природа, у другого – другая. А Ваша природа светлая,
чистая, и Вы не способны к безнравственным поступкам.
Чудинова. Это верно, Любаша. Он ребёнок. Порою безобразничает, но без греха.
Ко стюхин . Уже несколько лет не могу писать о людях, пишу о
Природе. С нею спасаюсь душевно. Даже в Москве. С напряженной
душой подойдешь к кустику Полыни на газоне или к помятому желтому Одуванчику на троллейбусной остановке, всмотришься в это существо через лупу (я ее с собою ношу) – какая же Красота нерукотворная,
душу смягчающая. Только с природой мне уютно, тепло. Она все такая
же, как двести, тысячу лет назад. Я ее не раздражаю. Она тепло протягивает ко мне свои цветы, травы, лопухи со сказочными дырками.
Судакова. Боже мой, как мне все это близко! Я тоже всматриваюсь
в Водяной перец или в Кошачий клевер… да что там, просто в вездесущий листик Подорожника, кустик Лебеды…
Ко стюхин . Понимаю, что всем этим трогательным растениям дела
нет до меня. Но у меня-то есть до них дело. Я вышел из Природы, и все
эти созвучные мне цветы, травы освещают вдохновением мою душу, помогают чувствовать себя собою. А это ли не главное в нашей жизни?!
Пауза.
Да, Любаша, этим и живем. И еще, конечно, живу для душою созвучных мне людей, не равнодушных к моим писаниям о природе.
Судакова. Вы чудесный!
Чудинова (Виолетте). Твой Гриша учится в твоём же техникуме?
Виол ет т а. Это не техникум, а педагогический колледж. Но Гришка
из Медицинской академии.
Ко стюхин . Это тот Гриша, что был в моих тапочках, когда я как-то
не вовремя пришел домой?
1053

1053

Виол ет т а. Нет, вы Гришку не знаете. И вообще, дядя Игорь, я вам
скажу твердо, не суйтесь в мою личную жизнь. Я же вас не спрашиваю,
что вы там всё записываете в свою книжку.
Ч удинова. Виолетта, не хами! Ты же живешь у нас.
Виол ет т а. Если еще такое скажете, я на улице буду жить.
Чудинова. Зачем на улице? Разве в вашей Перми нет такого техникума? Техникума, в который всякий может поступить. Всё равно по
специальности работать не будешь...
Виолетт а. Я теперь могу жить только в Москве. В Перми, в этой
грязи, уже не могу, сдохну. Там всё по одной программе. Я тут и подружками обросла.
Чудинова. И зачем так откровенно открывать свое тело? Такая короткая юбка, этот пупок… Тебе уже девятнадцать лет. Понимаю, такая
мода. Но разве всякой моде нужно следовать? Мужчины видят твое голое тело, хотят его трогать, хотят еще больше увидеть… воображают,
что там у тебя дальше…
Виолетт а. Ну и пусть воображают. Меня это оживляет... А что на
пляже в шубах ходят?
Судакова. Виолетточка, Гриша женится на вас?
В иол ет т а. Зачем? Он мой бойфренд. Как у Маринки. Я на нем
останавливаться не собираюсь. Пока любится – пусть себе любится...
И вообще вы меня все достали. Блин!
Ч удинова. Кто блин?
Виол ет т а. Всё блин. (Встает и уходит.)
Костюхин (грустно). Вот так и живем. Теперь, после этого «не суйтесь» я, кажется, уже ни о чем никогда не смогу ее спросить. Некоторые скверные слова людей так глубоко вползают в душу, что потом всю
жизнь там сидят. Такой уж психопат. (Чудиновой.) Ты, Нина, говоришь
“всё, закрыли тему” – и у тебя в душе после этого дурное прекращается. А я скажу себе такое – и пуще мучаюсь.
Пауза.
Огород у вас замечательный, Мария Ивановна! И малосольные
огурцы, и белые головки лука с крупной солью, с черняшкой... Баня
во дворе… Хотя мне она и противопоказана, и сердце в ней стучит…
Чудинова. Прекрасное место. Языческий лес, ели, вереск, брусника, речка Нерль… К сожалению, уже и тут эти красные дворцы новых
русских, уродливый ампир. Разноцветные иномарки, кучи хлама от
1054

1054

строительства. Люди пьют вино, жарят шашлыки, радуются среди мусора возле своих красных дворцов.
Пауза.
Зло и добро всюду. Зло обнаруживается в крысах, воронах, а добро,
например, в синичках.
Судакова. Игорь Сергеевич, милый, не обижайтесь на девочку. Она
же совсем еще глупенькая.
Герасимова. Жизнь её будет несчастной.
Чудинова (Костюхину). Вот я тебе это говорила.
Ко стюхин . А сама сердишься на нее...
Чудинова. Сержусь. Лучше бы глупость была подобрее... Мать-то
её добрая.
Ко стюхин . И она подобреет.
Пауза.
Мальчишки с картофельными физиономиями гоняют с грохотом на
мотоциклах.
Герасимова. Господи, хорошо хоть Колянчик этих красных дворцов и ничего этого не видел.
Судакова. А может, Маша, твой Николай Иваныч и видит сейчас
всё и нас оттуда, но дать о себе знать не может…
Герасимова. Кто знает, Любаша.
Пауза.
А можно еще нехорошее расскажу?.. Как Колянчик мой, пожарник,
умирал три года назад. Сердце у него уже совсем плохое было после
больших инфарктов, в отеках весь был… Хочу, говорил, в последний
раз на печке полежать. А влезть-то на печку не мог. Тебе бы в бане, сказала ему, помыться. Да я, говорит, тоже не смогу. Что же, говорю, я не
жена тебе сорок лет?! Что же я тебя не помою?! Помыла его, и он повеселел. На другой день спрашиваю: как ты, мой золотой Колянчик? Хорошо, говорит. Он и спал сидя, раскинув руки, между шкафом и стеной,
– чтобы не задохнуться. Ты иди, говорит, в лес, за можжевельником, будем капусту рубить, солить. Я уж не смогу, но буду тебе показывать, как
это делать. Пошла в лес за можжевельником и там застряла – грибов
белых много было. Вернулась, а он уже совсем вялый. Только сказал:
ты сама меня обмой. И ты не бойся, я к тебе потом не приду… Бойся
живых, а не мертвых. А глаза уже белые, и стал остывать. (Плачет.)
Судакова. Спасибо тебе, Машенька, что рассказала нам это. Таким
драгоценным, сокровенным с поделилась!
1055

1055

Возвращается Виолетта, присаживается за стол.

Виол ет т а. Гришка и на этом автобусе не приехал. (Зевает.) Козел!
Надо завязывать с ним.
Пауза.
Как же скучно со стариками! Вот блин!
Герасимова (все плачет). Ох, Колянчик, Колянчик мой! Видишь ли
ты меня сейчас? Только тебя любила и люблю.
Ко стюхин (Герасимовой). Хорошо вот так, как ваш муж, нести свет в
душе, любовь к жене до последней минуты.
Чудинова (Костюхину). Вот, Игорь, как умирают простые, хорошие
люди. Без страхов, паники…
Ко стюхин (грустно). Я, значит, нехороший человек, потому что тревожный?..
Чудинова (обнимает мужа). Ты у меня самый хороший со всеми твоими тревогами, философствованием. Еще наивнее Любаши. Мы знакомы всего четыре года, а я будто шестьдесят лет тебя ждала и искала.
Никакого мужчину не чувствовала таким родным, своим…
Ко стюхин . Ну, Нина, я сейчас полезу под стол.
С у д а к о в а. (зачарованно декламирует). Всё прошло! А что прошло?
Мгновенье! Миг, когда под солнцем жили люди.
К о с т ю х и н. Да, как это верно. (Рассматривает цветы в вазах). Право,
я боюсь болезней, но не боюсь смерти. Это было бы ужасно, если б я
после этого мига жизни людей под солнцем остался совсем один в бездонном Космосе. Вот эта Пастушья сумка, эта Пижма – вот моя жизнь
вместе с близкими мне людьми, которые тоже умрут. И, умирая, подумаю: спасибо, что это было. (Чудиновой.) Нина, когда буду ипохондричничать, напомни мне, что я не хочу жить всегда. И я успокоюсь.
Виолетт а. В Перми у нас соседи были – муж и жена. Говорили о
них, что всю жизнь изменяли друг другу, дрались. Теперь дряхленькие. Ходят рядышком в магазин, держатся друг за друга и говорят: а что
нам еще остается? (Смеется.)
Чудинова. Почему ты сказала «были»? Их что уже нет?
Виол ет т а. Не знаю. Это меня не интересует. Всё, что происходит в
Перми, для меня уже «было».
Чудинова (вздыхает, смотрит в чайник). Виолетта, принесла бы воды
из колодца. Учись хозяйствовать, коли замуж за москвича собираешься.
Герасимова уходит.
1056

1056

Виол ет т а. Колодец мне до фени. Я жить в деревне не собираюсь.
А замуж выйду так, что у меня служанки будут. Как у всех.
Чудинова. У всех богатых?
Виолетт а. А есть у вас книга о трудных отношениях между мужчиной и женщиной? (Мелодия в мобильнике Виолетты. Приближает мобильник к
уху.) Алло! Маринка? Привет! (Встает и уходит из комнаты, по дороге разговаривая с Мариной.) У меня все клево, должен приехать, но не звонит, блин,
серая собака. А Ванька твой как? При тебе?
Герасимова возвращается с ведром воды, подливает воду в чайник, уносит ведро
на кухню. Видно, как на кухне выпивает стаканчик водки. Возвращается Виолетта.

Ко стюхин . Спасибо, Мария Ивановна. Это я бы должен был воды
принести, да нерасторопен. Но вчера яму выкопал на огороде – для гниющих овощей. Пожалуй, и могилу себе мог бы ещё выкопать.
Герасимова (сильнее захмелев, поет). Выйду на улицу, гляну на село,
девки гуляют – и мне веселó.
Судакова. Маша у нас славная. Ну, лишнего выпьет.
Герасимова (Костюхину и Чудиновой). Если вам чего не нравится у
меня, то уходите подобру-поздорову. С вашей квартиранточкой. Вот так!
Ко стюхин . Мария Ивановна, бог с вами, нам все нравится. Особенно огород…
Герасимова. А тогда не стесняйтесь! На цыпочках утром не ходите! Чувствуйте себя как дома. Вот так! Я здесь на селе Мария Ивановна
Герасимова – средняя. А есть еще младшая, тоже Мария Ивановна Герасимова. И старшая. И мы не родня.
Пауза.
Колянчик, милый, где ты? (Всхлипывает.) Колянчик уже сильно больной был и говорил мне: буханку хлеба тебе дадут, а охапку дров никто
не даст. И столько дров в сарае наколол, что всю меня в дровах оставил.
И два ящика водки оставил в сарае на свои поминки. Вот такой был
Колянчик!
Ко стюхин (как бы про себя). Все эти переживания, наблюдения мне
теперь непременно надобно записать. (Записывает в книжку.) И еще – речка здешняя называется Нерль, и впадает она в озеро Сомино. Это от
«сомы», да, Любаша?
Судакова. Да, там сомы и сейчас водятся.
1057

1057

Герасимова. У меня всегда дома есть белая буханка и черная. Вдруг
кто-нибудь хлебушка попросит... Беженцы приходят. (Плачет.) Колянчик,
милый ты мой! Царство ему небесное. Пусть земля ему будет пухом.
Стучится и входит Григорий с портфелем и гитарой на плече.
Гр и го р и й . Мария Ивановна Герасимова здесь живет?
Герасимова. Здесь. Мария Ивановна Герасимова – средняя!
Григорий (видит Виолетту). Ага, и Виолка тут. Значит, не заблудился.
Виолетта бросается ему на шею. Григорий снисходительно обнимает ее.

Ч удинова. Садитесь, Гриша, к столу. Рады вас видеть.
Григорий . Я студент-медик пятого курса. (Чудиновой). А вы и есть
тетя моей подружки?
Чудинова. Она, она. (Ухаживает за студентом – придвигает салат, чай, бутерброды.)
Судакова. Бойфренд – это еще не жених? Это когда еще не поцеловались?
Ч удинова. Любаша, я же сказала: бойфренд – это любовник поамерикански. То есть, они уже спят вместе.
Судакова. Как же так?
Чудинова. В нашей стране, Любаша, произошла эта самая революция.
Виолетт а. Любаша, в школе теперь девочек учат, как не забеременеть.
Судакова. Боже мой!.. Сразу не поняла. России всегда присуща
была стыдливость, и девственность хранилась для мужа.
Григорий и Виолетта хохочут.

Григорий . Мы же взаперти жили. Сексуальные ощущения у всех
людей в мире одинаково бурлят. При советской власти они были придавлены, а теперь горят, обогащают нашу жизнь, наше творчество. И
нет сексуальных неврозов, нет необходимости рано жениться.
Ко стюхин . Не хотел бы я быть молодым в это странное время.
Чудинова. Время бывает и потяжелее. Война, к примеру, забыл?
А истинная родина не здесь.
1058

1058

Григорий . Какой необыкновенный салат! Не знал прежде такого
проникновенного огуречного запаха.
Ко стюхин . Вы, Гриша, гурман, да?
Григорий . Да. Для меня – где яркие ощущения, там и родина. Эпикуреец я. Простите, что разъясняю как медик. Ощущение – это телесная и одновременно душевная радость непосредственного соприкосновения органов чувств с любимым объектом, пищевым, эротическим
и так далее. У меня даже от слов происходят радостные ощущения.
Помнится, мамаша попросила нежирной говядины в мясной лавке купить. А там лишь свинина была. Продавец мне говорит: чего сомневаешься? Сало? С картошечкой пожаришь… Мне от этих его слов жаркое
зажурчало, так вкусно сделалось, что сразу и купил.
Костюхин охает, достает из кармана нитроглицерин, кладет таблетку под язык
и прикладывает руку к сердцу.

Пауза.
Ко стюхин . Ну, вот. Полегче. Полежу.
Костюхин малыми шагами идет к дивану, Григорий провожает его под руку. Когда Костюхин уже лежит на диване, Григорий считает его пульс.

Судакова. Может быть фельдшера нашего позвать?.. Петра Кирилловича?..
Чудинова. Ничего, ничего, не пугайтесь, такое у нас бывает. Это
несерьезно. Игорь к тому же ипохондрик, так все преувеличивает.
Ко стюхин . Отпустило. Слава богу, еще один инфаркт, кажется, не
состоялся.
Пауза.
Герасимова. Колянчик меня девушкой взял. (Виолетта и Григорий хохочут, схватившись за животы.) Да, вот так мы раньше жили. По-русски.
В скромные, чистые времена.
Судакова (Герасимовой). Машенька, милая, вот то, что вы сказали... девушкой взял... это ведь и есть настоящая наша Россия. А всякие
френды – это не наше.
Герасимова. Это так, Любаша. И ни на какого парня ни до Колянчика, ни при нём смотреть не хотела. Я одна в Переславском медучилище замужняя студентка была. Меня домой сюда каждый месяц на два
1059

1059

дня отпускали. Как-то преподаватель анатомии после такого отпуска
стал при всех расспрашивать меня на зачете про эти... мужские органы. Ты же, говорит, домой ездила. Девочки наши все были от этого
красные, как помидоры. А я ему и говорю: стирала, обед мужу готовила, гладила, а про это ничего не могу сказать, некогда было, только
то знаю, что в учебнике написано. Вот так! А сейчас что! Вот не стану
вашу племянницу с хахалем тут держать. Пусть отселяются. (Уходит.)
Виол ет т а (Григорию). Может, найдешь комнату для нас в другом месте?
Григорий . Не хочу. Здесь интеллигентная компания, философствуем. Все равно же будем сюда приходить.
Виол ет т а. Зачем?
Григорий . Я же сказал – порассуждать по нашему русскому обычаю. Ты это не петришь, закрой хавку. Мария Ивановна, бог даст, протрезвеет-подобреет… Да у меня и денег нет на комнату.
Пауза.
В вашей речке, должно быть, окуньки ловятся. Я этих шуриков люблю ловить. Удочку себе сооружу.
Судакова. Совсем запуталась и расстроилась с этой теперешней
жизнью. Ничего не понимаю. Как малый ребенок. Совсем слабоумная
старуха. Да, старый дрюпель. А ведь я не девушка. В старину два года и
четыре месяцы была замужем за ветеринаром Судаковым. Он пил, бил
меня и умер в больнице от белой горячки. То есть, у меня есть жизненный опыт. Правда, я и сейчас этой физики не понимаю. Кроме того, что
это нужно, чтобы дети родились.
Григорий . В музей Любашу, в музей! (Хохочут вместе с Виолеттой.)
Судакова. Да, в музей такую рухлядь.
Пауза.
Учить в школе ребят в такой перевернутой жизни я уже не смогла бы.
Только и умею, что людей, растения, животных любить. Ещё хорошо
умею молиться.
Ко стюхин . Шли вчера с Ниной мимо овсяного поля с фиолетовыми, сиреневыми цветочками гороха. Так хотелось, чтобы следы на этой
старой дороге были не машинные, а тележные. Смотрел на Овес, Пижму, Луговую герань – и для меня было важно, что всё это примерно
так выглядело, росло и в девятнадцатом веке. Мне бы в ту пору жить.
Судакова (восхищенно). Как хорошо вас слушать, милый Игорь Сергеевич. Какое глубокое у нас созвучие душ. Вы светитесь Православ1060

1060

ной верой, только сами этого не знаете. Нина Федоровна, не сердитесь
на мое чувство к вашему мужу. Оно чистое, духовное.
Чудинова. А мне ближе следы современных машин на дороге, в
них больше математики.
Судакова. Еще в школе мне так трудно давались алгебра, геометрия...
Ко стюхин . И я боялся учителей математики, имел по этому предмету тощую тройку, а в старости женился на математичке.
Григорий (наигрывая на гитаре, напевает). Когда легковерен и молод я
был, цыганку младую я страстно любил...
Чудинова . Понимаю вас, Любаша. Есть, есть в Игоре это особенное, живое-неповторимое. Проглядывает. А это и есть, в сущности, потустороннее, первоначальное, подлинная родина наша. Та же математика. Она и в машинах, и в рассказах Игоря. В машинах – отчетливее.
Григорий . Какие философские разговоры! Боже мой! (Бьет себя от
радости по коленкам.) Просто кайф. Интеллектуальное пиршество. Это
сейчас так редко, даже в России. И салат из пахучих огурцов, и разговоры, мечтания, рефлексия... Как до революции... в марксистских студенческих кружках, как в чеховских и горьковских пьесах.
Ко стюхин . Этим, одухотворённым, и богата Россия.
Виол ет т а. Всё что-то лепечете, лепечете... Чушь какую-то непонятную.
Григорий . Люблю пофилософствовать. Но впридачу к солидному
счету в банке.
Судакова. Гриша, даже как-то неудобно сейчас о деньгах говорить.
Григорий . Неудобно только целоваться в противогазах. (Хохочет.)
Ко стюхин . Всю ночь снилось, будто опаздываю на поезд, не успеваю собраться.
Пауза.
Судакова. Пойду к своей Мураше. Вот только Игоря Сергеевича и
кошку свою еще понимаю, их душевную чистоту. И ещё Нина Федоровна,
Маша добрые... А все остальное так тревожно перепуталось. (Уходит.)
Виолетт а (Григорию, тихо). Давай выплюнемся отсюда. Я хочу обниматься с тобой, еле сдерживаюсь. Искупаемся в речке без купальников?
Я место знаю. Достали тут меня все они.
Григорий (встретившись взглядом с Костюхиным, печально пожимает плечами). Ну, мы пойдем… но вернемся. Убежден – еще интереснейше
1061

1061

порассуждаем. Дивные здесь места, северные. Сосны над речкой, похожие на задиристых медведей.
Уходят с Виолеттой, напевая, картинно передергивая плечами: Ой, не надо – не
нады, ой, не надо – не нады, ой, не надо – не нады, когда поженимся – тады. Григорий наигрывает на гитаре. Виолетта несёт его портфель.

Пауза.
Ко стюхин .Тебе противны мои ипохондрии, потому что они мое
тревожное цеплянье за земную, жизнь. Эта жизнь для тебя есть что-то
не настоящее, маска родной тебе космически-математической жизни, в
которую стремишься. Как Флоренский. Ты мне специально давала его
читать, да? Не думал, что разница в мироощущениях может вызывать
такое раздражение. Но может быть, есть что-то выше, важнее мироощущений? Ведь ты и добрая, нежная, я знаю…
Чудинова. Если б мы не соединили наши квартиры в одну большую, Виолеттка не приехала бы к нам жить.
Ко стюхин . Да, что Виолеттка! Это наш с тобою общий крест. Ладно, давай, как ты говоришь: закроем тему. Проехали. Давай?
Чудинова. Давай. Хочу собрать гербарий огородных растений, дай
мне старых газет – прокладывать петрушку, укроп... И еще хочу сделать
фотографические портреты растений к твоим рассказам. Доволен? Эх
ты, кастрюля!
Ко стюхин . Ну, спасибо. (Целует ее.)
Чудинова . Не обижайся на меня за то, что взрываюсь. Я же, кроме
тебя, никогда никого не любила.
Входит Герасимова.

Герасимова. А я огурцы полила. Истопить вам баньку?
Ко стюхин . С охотой, Мария Ивановна.
Герасимова. Дров много. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.
На цыпочках не ходить! Вот так! (Мнется.) Можно что-то нехорошее скажу? Тут вот рядом мой друг Санька живет, ему семьдесят два года… А
мне шестьдесят пять. Можно он будет к нам приходить, а то ему скучно. Можно он завтра на день рожденья Игоря Сергеевича придет? Спать
у себя будет. И я часто к нему ночевать ухожу. А только посидеть бы с
вами... Он не вор! Его жена двенадцать лет ходить не могла, болела, он
за ней один ухаживал. Померла в прошлом году. Санька сказал мне: ты
одинокая и я одинокий, у меня корова есть... И пошли в баню. В его баню.
Так все и случилось. Мы с ним ругаемся… Но он не вор! Можно зайдет?
1062

1062

Ч удинова. Конечно, Мария Ивановна. Вы хозяйка.
Герасимова кивает и уходит.

Ко стюхин . Уберем со стола, помоем посуду и пойдем на огород.
Ты будешь фотографировать, а я размышлять и записывать.
Чудинова. Раньше всегда одна дачу снимала, без родственников.
Уберусь в своей комнатке, умоюсь холодной водой, пью чай с яблоками и читаю, а за окном дождь. (После паузы вздрагивает от страха.)
Ко стюхин . Что с тобой?
Ч удинова. Так... Подумала, вдруг не встретила бы тебя в гостях у
родственников. Впрочем, всё равно встретились бы. Есть французская
пословица: все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. Я тебя ждала.
Знаешь, для чего мы встретились? Для того, чтобы с любовью похоронить друг друга перед вступлением в светлый мир вечности. Только не
рассчитали: ведь лишь один из нас похоронит другого. Эх ты, кастрюля!
Ко стюхин . Нина, если вдруг помру, знай, что тебя очень люблю
и за все тебе благодарен. Как бы ты ни раздражалась на меня. Как бы я
на тебя ни раздражался.
Чудинова. (Настораживается, с наслаждением вбирает носом воздух). Ты
чувствуешь этот горьковато-сладкий запах горящих березовых дров?
Ко стюхин . Мария Ивановна затопила нам баню.
Пауза.
Странно – кажется, уже так много прошло времени с тобой наедине
и мы ещё как следует не поругались.
Чудинова . Все эти раздражения, ругань – пылинки в сравнении с
Великой Математикой Космической Любви...
Слышно, как Герасимова печально (хотя и бодрясь) поет где-то недалеко на
огороде: «Выйду на улицу, гляну на село, девки гуляют – и мне веселó!»

Занавес

1063

1063

В.Ю. Фомичёва. К басне Крылова «Стрекоза и муравей». 1989. Фрагмент.

1064

1064

Действие второе
Та же обстановка. На другой день. Полдень. Пасмурно. За столом Ко с т юхин ,
Чуд и н о ва, В и ол е т т а, Гр и го р и й . День рождения Ко с т юхина . Шампанское,
квас. Праздничное оживление. Ви оле т т а в дорогом цветастом купальнике

Ко стюхин . Спасибо, спасибо всем! Мне шестьдесят восемь, тело
порядком износилось, но в душе есть юношеское, право. И у отца,
даже уже совсем дряхлого, так было.
Григорий . Сколько он прожил?
Ко стюхин . Восемьдесят семь лет.
Чудинова. Ты проживешь еще больше. Ты крепенький.
Ко стюхин . Тьфу-тьфу, Нина. Конечно, я не хочу сегодня-завтра
снова, как еще до рождения, пребывать в пустой вечности, в этом небытии, особенно без тебя…
Чудинова. Мы будем там вместе.
Ко стюхин . Понимаю это «вместе» только как «в одном состоянии».
Григорий . Всех ожидает одна и та же ночь, –– сказал Горций. –
Манет омнес уна нокс.
Стучится и входит Судакова с букетом Иван-чая и рисунком.

Судакова (смущаясь). Здравствуйте! Дождик идет. Из этих цветов
дивный чай в старину готовили. Нарисовала колодец среди ромашек
и лопухов. Игорь Сергеевич любит этот колодец… Нина Федоровна,
простите, что я вашего мужа боготворю. Я старый дрюпель, только голосок и душа – как у девочки.
Чудинова. К вам, Любаша, ревновать не способна.
Ко стюхин (встает, подходит к Судаковой, берет из ее рук букет и рисунок,
целует ее в щеку). Спасибо, Любаша, это дорого для меня. Вот и Нина
мне сегодня такие чудесные черно-белые фотографии подарила. Еще в
Москве, в парке, снимала. Портреты цветов – Мыльнянка лекарственная и Короставник. И в каждом из этих портретов – сама Нина – стремительная, символически-загадочная. Она гений фотографии. А Гриша
с Виолеттой подарили восемнадцать утренних окуньков на нитке. Они
уже на столе, Любаша, вот. (Показывает.)
Судакова. Нина Федоровна, Ежика еще моего на огороде сфотографируйте.
1065

1065

Пауза.
Творческие, духовные подарки – самое лучшее, потому что Божественное. (Присаживается к столу.) И денежек на них хватает: для рисунка
мне нужны карандаш и бумага, а Иван-чай забесплатно. (Показывает на
тарелку с хлебом.) Дайте мне вон ту хлебушишечку. (Чудинова передает ей
кусок хлеба). И вот... Игорь Сергеевич родился...
Ко стюхин (смеется). Понимаю, так легко было не родиться и пребывать в ночной вечности. А так хоть какое-то разнообразие.
Все чокаются и пьют.

Ко стюхин . Отец был ботаник, живую природу любил. Притом самую невзрачную, скромную – эти пыльные, помятые ногами прохожих
городские травки: Спорыш, Гусиную лапчатку, Подорожник… Чем
глубже их изучал, тем больше любил. Эта его любовь и мне передалась
с нашим семейным старинным Ботаническим атласом. (Встает, берет с
дивана и дает посмотреть Судаковой и Григорию тяжелую большую книгу в кожаном переплете.) Здесь и описания растений, и дивные иллюстрации. Поистине душевные портреты цветов и трав. (Читает вслух, глядя в открытый
атлас в руках Судаковой.) Дудник лесной, Ангелика сильвестрис. Употре-

бляется в кондитерском деле. Корневище и корни имеют применение в
медицине. Цветы усердно посещаются пчелами.
Судакова. Игорь Сергеевич, вы православный верующий, как и я.
Не отпирайтесь.
Ко стюхин . Я ушел после третьего курса медицинского института,
потому что страхом болезней, смертушки замучился и понял, что не
смогу врачебно помогать людям. Хотел в медицинском институте себя
изучить, тело и душу, а стал все болезни, что там изучали, переносить
на себя. Всю жизнь с тех пор тревожными опасениями привязывался ко
всякой непонятности в организме – будь это какое пятнышко на коже,
слабость, першение в горле... Все казалось зловеще-тихим началом
смертельной болезни. Я понимаю, это все – от моей изначальной тревожности. Это она цепляется за все такое конкретно-смертельное. Шёл
по жизни, как по минному полю. Тревожность с годами смягчилась, но
и сейчас мучаюсь приближением неизбежной смертушки, как называл
ее отец. И в Москве, и в Подмосковье сколько же он разных цветов,
трав, деревьев мне показал и рассказал, даже самых с виду невзрачных, но каких чудесных, если рассматривать. Да, одно дело смотреть на
Природу вокруг тебя как на зеленую массу с разноцветными пятнами
цветов, а другое – знать эти создания по именам и как живут. Знать,
1066

1066

какое растение тебе душевно ближе, дороже, а к какому равнодушен.
Тогда как будто бы и сам живешь среди них. Ну, да ладно! Поступил
я после медицинского на биологический факультет, где отец, доцент,
преподавал, а там природу стали изучать по-новому на молекулярном
уровне, без души. Химия, генетика… Ушёл и оттуда.
Виол ет т а. У нас биологиня была такая выдра. Совсем не умела с
детьми…
Чудинова. Какой же ты ребенок! У тебя, наверное, и в школе были
бойфренды.
В иол ет т а. А как же!
Пауза.
Ч удинова. Конечно, мы с Игорем разные. Я убеждена, как и великий Павел Флоренский, в том, что всё на свете и, в том числе, любой
самолет, а не только зверь, цветочек, есть овеществление математики.
Я преподавала в школе математику, и родители мои делали то же самое
в двух разных школах.
Григорий . Для вас математика есть Бог?
Чудинова. Видимо, так. Математический мир, живущий во всем
земном, это самое мое родное. Со смертью наступит только радость
освобождения от земной оболочки и возвращения на родину, в Космическую Математическую Гармонию.
Судакова. Разве есть в этой математике доброта, свет, любовь? То,
чем светится сейчас… вот Игорь Сергеевич? И светятся его рассказы,
очерки?
Чудинова. Все там есть, если чувствовать, понимать.
Судакова. Для меня это непостижимо. Разве есть математика в
этих прозрачно-зеленых зарослях Укропа под окном, в Мышином горошке, в Льнянке? Только к двум цветкам прибавить ещё один – вот и
вся математика.
Григорий . Не знаю, что это всё за цветы, но, уверяю, в интернете
они выглядят красивее. (Хохочет.)
Ко стюхин . Да, тут мы с Ниной разные. Не чувствую математику
как нечто изначальное. Вообще не чувствую дух сам по себе, как причину минералов, растений, животных, людей. Чувствую, как Природа
сама развивается, в том числе, в чудесные цветы… Но меня всё это про
Великую Математику восхищает. Поклоняюсь Нине за архитектурную
Красоту ее мысли.
1067

1067

Григорий (восторженно). Какой разговор! Елки березовые! Это же интеллектуальный кайф... (Виолетте.) А у тебя, мать, что рожа кисло повисла?
Вдумывайся, набирайся ума у таких крутых шизоидов, имбецилка.
Виолетт а. А что это такое – имбецилка? Блин!
Григорий . Имбецилка? Это такая наивная принцесса.
Виол ет т а. А-а-а, принцесса…
Судакова. Ну, Игорь Сергеевич, продолжайте же о себе.
Ко стюхин . Так вот… Стал в газеты, журналы о любимой Природе
писать. Заочно закончил факультет журналистики. Мне стыдно за мои
банальные очерки о разных людях по заданиям редакций, хотя и было
там немного искреннего. Но не стыдно за очерки, рассказы о Природе.
Постепенно понял: подробное общение с Природой и писание о ней лечит меня от тревожных паник-ипохондрий. Природа своим естеством
способствует усилению чувства трезвой естественности во мне, понимаете? Естественности болезни, естественности смерти. Среди природы, в поле, в лесу, меня не охватывает ужас умирания. Какая-нибудь
травка, крапива, стрекоза своим рождением и естественным умиранием смягчают тревогу, панику, умиротворяют лучше лекарств. Все равно тревога умереть и сейчас пробивается. Говорят, после семидесяти
тягостной остроты не будет. Как случилось и у отца. Будет спокойная
готовность уйти, замкнуть естественный природный круг.
Судакова. Со светом в душе... Но немножко страха должно быть и
перед смертью. Ведь впервые это произойдёт – и навсегда.
Ко стюхин . Всю жизнь жили мы с отцом вдвоем, душа в душу.
Мать, кстати, отца вместе со мной в молодости оставила от горячей
любви к одному врачу-дерматологу, я ее не помню. По этой причине
до Нины был я старым холостяком в командировках.
Чудинова (смотрит в окно). Дождь всё моросит, хмарь. Погода для
черно-белой фотографии. В каждой травинке нечто главнейшее светится.
Ко стюхин . Да, огород сейчас сочнее, помидоры в пасмурности такие красные...
Григорий . Ребенка мужу оставить и в горячей любви с возлюбленным дерматологом утонуть, будто тебя для первой семьи и нет уже вовсе… Сюжет для будущей моей любовной повести. Как мне захотелось
в писатели!
В иол ет т а. Ребенок должен связывать людей.
Чудинова. Люди по-разному живут.
Судакова. Гриша, а что же это – ипохондрия?
1068

1068

Григорий . Переживание по поводу болезни, которой на самом деле
нет. Или, если ещё шире, преувеличение своей болячки. А депрессия
– это когда от тоскливости крыша едет. Депрессия нередко идёт в обнимку с ипохондрией. А лечиться от всего этого лучше всего пряными
жизненными ощущениями.
Ко стюхин . Бывало, в молодости, смотрел на руки пятидесятилетнего человека и думал: «Боже мой, какие уже вялые, старые руки». Сегодня мне шестьдесят восемь, сердечные приступы, а старости у себя
не замечаю, жить хочу, душа светится сквозь ипохондрические тревоги.
Судакова. Это Господь освещает вам путь, милый Игорь Сергеевич.
Ко стюхин . Мой путь – самый скромный. Я не Толстой, не Дарвин...
Конечно, мне дороги свои очерки о Природе. Но боюсь, только мне...
Судакова. Всем одухотворённым людям. В них живет Божественный свет. Это же не просто про Стрекозу, Сойку, огурцы, Подорожник… Это выявление Божественной Красоты, Божественной Любви.
Это Он из ваших глаз на всё смотрит.
Ко стюхин . Лечите, лечите меня, Любаша. Мы изучали в школе
Тургенева, Некрасова, Толстого, Чехова. Всё это тоже живёт в моей
душе – и тоже лечит.
Григорий (Виолетте). Я, мать, не заметил, какой ты надела наряд.
(Оглядывает Виолетту.) В таком купальнике хорошо бы в джунгли, на экватор.
Чудинова. Истратила на это все деньги, что прислали родители.
Григорий . К этому купальнику, Виолка, пойдут кораллы.
Виол ет т а. Подари кораллы. И лосины с тигровой окраской.
Григорий . Откуда у меня деньги! Студент-медик пятого курса,
подрабатываю фельдшером... Но это пока так.
Виол ет т а. Я из себя выхожу, когда о Гришке плохое говорят. Сама
могу болтать о нем всякое, но никому другому не позволю. Я такое этому другому станцую!
Чудинова. Да, вон какое сердитое сверкание в глазах, в прабабушку...
Григорий (гладит Виолетту по голове). Успокойся, Виолка. Все о’кей,
еще покайфуем.
Виолетт а (Григорию).Давай выплюнемся отсюда на речку.
Григорий (нравоучительно). Клево, но неловко: день рождения. И пофилософствовать охота. Потерпи, Виолка.
Пауза.
1069

1069

Ч удинова. Любаша, налить вам киселю из черной смородины? С
хлебушишечкой?
Судакова. Буду рада. Я же кисельное брюхо. Вообще возьмите нас
с кошкой Мурашей к себе в Москву. Вам там с Игорем Сергеевичем
служить буду, картошку носить из магазина, всю пенсию буду вам отдавать, дом тутошний нам дачей будет. А хотите – продайте его… Вот
бы земная радость была мне перед расставанием. А то уже такой
старый дрюпель, что никого не понимаю, кроме Игоря Сергеевича и
Мураши. Уедете – и как же холодно мне здесь будет. Маша, Санька все
время пьяные, ссорятся… А там буду греться душевным теплом вашего дома. Уже нет сил дрова таскать, печку топить. Выставку ваших
фотографических картин в квартире устроим. Игорь Сергеевич будет
свои рассказы о Природе вслух читать.
Чудинова. Любаша, это так сложно…
Входят Герасимова и Урюпин с подарками в руках: миска с малосольными огурцами в веточках укропа, глиняная кринка с молоком. Оба хмельные.

Герасимова. Поздравляем!
Урюпин . Хлеб да соль!
Ко стюхин (принимая подарки). Спасибо! Такие чудесные природные
подарки. Гриша с Виолкой целую гирлянду окуней на нитке подарили.
А я теперь, когда скоро помирать, не могу рыбу ловить. Жалко смотреть, как пескарь на берегу в траве задыхается. Человека какого-нибудь ругать, даже за дело, тоже трудно.
Герасимова (поднимает стакан, в котором золотится вино). Славные мои
квартиранты… Вы же не спеша слушаете душу мою несчастную. (Плачет.) А сейчас каждый за себя, никто никого по-доброму не слушает.
Вот и живу надутой ворчуньей-молчальницей с нерассказанной болью.
Лопнешь от горя. Всю зиму и весну меня только Санька да Любаша
слушали, а теперь вы. Спасибо вам!
Все чокаются стаканами и пьют шампанское.

Герасимова. Санька, ты скажи о себе. Это Санька, мой друг, живет
рядом. А взрослые дети его в других домах живут. Боятся, замуж за
него выйду, наследство у них отниму, дом, корову. Но этого не будет. Я
только Колянчика одного любила и люблю. Вот так!
1070

1070

Урюпин . Мне семьдесят два года. Бывший егерь я. Космонавтов
раньше в наших лесах на охоту водил. Они такие скромные, задушевные.
Зверей жалели. Потом жена умерла. Зачем куда-то ходить, когда Машкин
дом рядом. Мы с ней сватья. Из наших семей поженились когда-то люди.
Значит, мы породнились. У меня корова, телка, молоко, мясо...
Судакова. Восемь лет назад последний раз всем селом пастуха выбирали. Теперь в селе всего две коровы, а в магазине молоко в пакетах.
Герасимова. А я тридцать шесть лет медсестрой в детском саду
проработала. Дочь мою звать Тома. Она живет с мужем в Анапе, а кошка
моя – Кóма, тоже доченька моя серая. Мы с ней спим. (Урюпину.) Санька,
поможешь завтра в церкви всем родным, знакомым свечи поставить?
Хоть за два рубля, но каждому... И за хорошей бутылкой съездишь на
велосипеде в магазин, да? Не самогонку же после поминания пить...
Урюпин . Отчего ж в магазин не съездить…
Герасимова. Колянчик мой зимой по вечерам книги читал и мне
их рассказывал.
Урюпин . И мой дед всю жизнь, каждый день, книги читал, читал…
Ему даже книгу в гроб положили.
Пауза.
Герасимова. (Виолетте, сердито.) Треплешь, треплешь свое тело любовниками. Я себя для Колянчика девушкой сохранила. А у тебя тело
обдрябнет, посереет…
Виолетта и Григорий хохочут.

Чего гогочете-то! Дело говорю. Медсестра я. Вы хоть мою кошку-то
видели?
Григорий . Видел, видел, Мария Ивановна. Сытая кошка. Должно
быть, мыши у вас сочные.
Урюпин . Через неделю Преображение Господне, великий праздник...
Герасимова. Не через неделю, а девятнадцатого августа.
Урюпин (мрачно). Нет, через неделю.
Герасимова (взрывается). Ты что мелешь! Что я, дурак, не знаю?!
Мы с Колянчиком расписывались в этот день. Вон, смотри! (Подбегает к
Православному календарю на стене, ищет там день и показывает.) Девятнадцатого августа! Вот так!
Пауза.
1071

1071

Эх ты, сколько я тебе колянчиковых рубашек напередавала! (Плачет.)
Нет, ты не родное. А Колянчик золото, он вот здесь. (Прижимает руку к
сердцу, плачет еще пуще. Урюпин угрюмо смотрит в пол. Потом оба, как сговорившись, уходят на кухню. Видно, как они сидят там за столом друг напротив друга и
между ними появляется бутылка.)

Григорий . Я вот тоже, наверно, никогда не смогу со смертушкой
примириться. Мне двадцать два года, а я уже проводил из жизни семнадцать людей, которых хорошо знал. Я с ними дружил, смеялся, ругался, а теперь их нет. Как это так? Это я, почти врач, спрашиваю себя.
И это не считая умерших больных в клиниках и людей едва знакомых...
Чудинова. Всего семнадцать? О, Гриша, это так мало в сравнении
с нашим опытом.
Ко стюхин . Толстой говорил, что жить – значит, готовиться к смерти.
Григорий (Виолетте). Виолка, а ты как к смертушке относишься?
Виолетта. Как и все. Не думаю о ней.
Григорий . Кошка тоже не думает.
Виолетт а. Я не должна умереть раньше глубокой старости, в которой мне самой жить не захочется. И всё тут!
Григорий . А если вдруг косая завтра к тебе придет?
Виол ет т а. Не пущу! Блин! И хватит этих дурацких вопросов!
Григорий . Счастливая! Игорь Сергеевич, вы говорили, что вам помогает не думать о смерти книга Плавильщикова о природе.
Ко стюхин . Да, там так задушевно-просто изображен круговорот
жизни. Бабочки, куколки, гусеницы, личинки, дятлы, короеды. Перечитываю эту книгу с детства. И здесь эти круги вживую на огороде
наблюдаю. От ощущения-понимания кругов всякой жизни яснее чувствую, как естественно завершается и мой собственный круг. Все чаще
вспоминается детство. Как летом после войны снимали комнату в деревне. Я еще застал замшелые соломенные крыши, из которых березки
росли. Но все равно смертушки боюсь. Боюсь этой вечной пустоты.
Хотя и меньше боюсь, чем в молодости.
Чудинова . Будто эта тревога поможет тебе подольше прожить.
Григорий . Человек может умереть совсем молодым. Где тут круг?
Ко стюхин . И гусеницу птица может склевать. Тогда бабочки не будет. Но и это естественно. У каждого свой круг или какая-то его часть.
В широком смысле, вспомним, человек человеку брат, мы один вид –
человеческий, гомо сапиенс. Когда думаю, что такие же люди будут
жить после меня, это греет: будто в них буду и сам продолжать жить.
1072

1072

Детей у меня нет, как и у Нины. Точнее, мои дети – это мои очерки, рассказы о Природе, рассыпанные в газетах и журналах. Но если чудаки,
похожие на меня, в библиотеках лет через сто будут читать, в подшивках, фильмокопиях это моё, – то вот и жизнь после смерти.
Пауза.
Конечно, хорошо бы собрать лучшее в книгу... В сущности, я не
столько пустоты, черноты боюсь, сколько того, что не успею составить
книгу... для созвучных мне чудаков.
Судакова. Я бы сделала рисунки к каждому очерку, рассказу.
Ко стюхин . А Нина – черно-белые фотографии… Фотографии – это
дети Нины.
Судакова. Творчество – чудо. Но человек творящий несравненно
больше, богаче своего творческого произведения, он бесконечная духовная уникальность, которая остается в Космосе навечно. Если человек состоялся как уникальность, личность, Добро. Вот как Игорь Сергеевич. А ежели ни то, ни сё, то Пуговичник возьмёт его в свою большую ложку на переплавку. Помните ибсеновского Пера Гюнта?
Григорий . Не читал, но знаю, что это религия, а я материалист.
Судакова. Вы всё спорите и спорите о смерти, а я много молюсь и
совсем не боюсь смерти. Я жизни боюсь в моей беспомощности. Бога
люблю, людей, Природу люблю. Когда Господь возьмет меня к себе,
тогда, значит, и надо. Но там свои люди, своя Природа и неземные Очи
Бога. Так и Маша, наверное, думает. И Колянчик ее, должно быть, так
думал, потому так спокойно умер.
Григорий . Если бы я мог проникнуться этой тихой, глубокой психотерапевтической верой! А то всё слышу про умершего «пусть земля
ему будет пухом» и не пойму, что это значит, как это он, умерший, этот
пух чувствует. Мне понятнее – «жизнью пользуйся живущий». А пух…
Где он?
Судакова. В ином измерении, Гриша. Там свои чудесные ощущения…
Григорий . Если б я мог!..
Чудинова. Я тоже не могу проникнуться христианской верой, картинами рая, встречей с предками. Но убеждена, что математика всегда
существовала и всегда будет существовать, а я какая-то ее песчинка в
земном овеществлении. И Игорь. И все вы. И, значит, как-то будем всегда вместе в Космосе.
Григорий . Но как же без земных ощущений?
1073

1073

Ко стюхин . Это для вас, Гриша, ощущения важное. А мне созвучно внутреннее. Потаенный свет души, когда вспоминаю о березках
на соломенных крышах в грустной старой деревне, когда смотрю на
этот дивный Укроп за нашим окном, вдыхаю его запах, когда смотрю
на Нину, говорю с ней... Мне жизнь по-другому интересна… Но общее
у нас то, что нам с вами именно земная жизнь одна интересна. Потому
мы так держимся за нее. А ежели жить было бы неинтересно, скучно,
то и умирать не страшно.
Григорий . Хочется до глубочайшей старости жить и жить, чтобы
органами чувств, непосредственно, ощущать жизнь, мир. Невыносимо
для меня расстаться с ощущением вот такого свежего посыпанного солью
огурца, ощущением страстной женщины, легкого итальянского вина...
Виолетт а. Эта женщина – я.
Ко стюхин . Гете говорил, что после восьмидесяти каждый новый
день жизни надо принимать с благодарностью, как подарок. Я, со всеми
моими ипохондрическими страданиями, делаю это уже после тридцати, а все равно страшновато, потому что не могу вытеснять из сознания
неприятное, не могу не анализировать. Вон соседская девочка ласкает
теленка, не думая в это время, что недавно котлету ела из мяса такого
же малыша, а у меня этот анализ все время в голове. Отвлекает только
Природа. Её естественная жизнь. Простенькие Крапива и Лютик у сарая… Как мне здесь хорошо!
Григорий . Но как долго можно жить после своей жизни в своих картинах, книгах, газетных очерках в библиотеках!? Во-первых, сам-то из
могилы не будешь чувствовать, что тебя читают, о тебе говорят. Ощущений наших, земных, не будет. А во-вторых, через какой-то миллион или
миллиард лет всех будущих людей, все человечество, слопает какая-то
черная дыра. Я сам отвлекаюсь, спасаюсь от страха смертушки только
живыми ощущениями. Кушанья,женщина, а в будущем – руль дорогого
автомобиля, богатый дом, красивые вещи, очарование больших денег в
банке – вот что может меня отвлечь от смертной жути... Может быть, со
временем станут отвлекать меня от этой тревоги и дети. Конечно, если
это будут хорошие дети. Может быть, книгу напишу.
Виолетт а. Ты будешь писателем, Гришка? О тебе станут спорить?
(Прыскает.)
Григорий . Почему нет? Но только писать буду не о природе, как
почтеннейший Игорь Сергеевич, а о полнокровной жизни, о любви –
как Рабле, Мопассан, Бунин. Пусть такое писание тоже возбуждает мои
чувства.
1074

1074

Ко стюхин . И машина, и замок, и большие деньги, и писательствовать? Да это все вместе невозможно.
Григорий . Почему же?
Ко стюхин . Потому что творчество требует всю душу. Даже я, маленький писатель Природы, неотступно думаю, переживаю то, о чем
пишу. И невозможно отвлечься. Душа сама пишет все время, без выходных. И за рулем писала бы, и были бы тогда аварии.
Григорий . Сейчас человек раскован, свободен: он и писатель, и
предприниматель, и за рулем, и мобильник в кармане.
Ко стюхин . Не знаю, не знаю, возможна ли при всем этом глубина
переживания. Одухотворенность и практичность, по-моему, не совместимы.
Виолетт а. Сейчас другое время… Сейчас все соединяется.
Чудинова (иронически). Классно, прикольно.
Виол ет т а. Ну да. У вас была своя серая скучная жизнь, у нас сейчас
начинается своя жизнь, разноцветная, мелькающая, увлекательная.
Ко стюхин . Пусть разноцветная… У вас своя жизнь, у нас своя…
С у д а к о в а (смотрит на помидоры в тарелке). Как же я эти красные помидорчики люблю! Вот вы сейчас, красненькие, там у меня в животе
будете. (Ест помидоры, причмокивая. Помидорам). Но я за это вас красками
завтра нарисую.
Ко стюхин . Стоишь в вагоне метро – и никто из парней тебе места
не уступит. Так обидно мне в это время, что даже два раза уже в таком
положении тихо заплакал. Молодые приступом берут вагон, чтобы сидеть на диванах, а старики пусть рядом стоят.
Григорий . Это как в анекдоте. Старик в метро засмотрелся на девушку, и она уступила ему место.
Все, кроме Костюхина, смеются.

Ко стюхин . Я ужасно раним, и раны долго не заживают. Но никогда
не думал, что у нас так много равнодушных молодых людей…
Григорий . А они не равнодушные, не безнравственные, почтеннейший Игорь Сергеевич. Скажу вам как врач, они просто-напросто
никакие. Большинство людей на Земле – ни плохие, ни хорошие, ни
нравственные, ни безнравственные. Они просто люди без выраженной
самобытности, доброй или злой. Они порядком безликие, хотя и необходимые отечеству, человечеству, нам с вами для стандартных, нетвор1075

1075

ческих дел. Они, как называют их психологи, конформные: хотят жить,
как все, по моде, как принято. Как наша Виолка. Не стоит обижать их
и обижаться на них.
Виолетт а. А как же еще жить, если не как все? Что ж я – ненормальная?
Чудинова. Это дядя твой – ненормальный. Уступает, старый, в метро место женщинам.
Судакова. Как это чудесно, Игорь Сергеевич! Такая совестливость
только доказывает вашу религиозность. Вы несете крест тёплой самособойности, а это страдание. Пожалейте этих безликих в метро.
Ничего своего от них не останется, пойдут в печь, как пуговицы на
переплавку.
Ко стюхин (Любаше). А мы в том мире увидимся, Любаша?
Судакова. Мой покойный муж, ветеринар Судаков, сердитый был,
пьяница, а в Бога веровал. Всё говорил мне: там, в раю, хорошо нам будет. Но видеться будем нечасто. Так, чуть-чуть коснемся крылышками
и – в стороны.
Григорий . Судаков надеялся на в рай?..
Чудинова. Никто не знает, как там, после жизни, будет. Но убеждена, что число, пламень математического символа не способны пропасть никогда и никуда.
Григорий . Пора выпить за спутницу!
Ко стюхин . Пора, пора! (Обращается к Чудиновой.) Нина, вот что скажу. В твоей стремительной символике, даже в символических движениях, таких красиво-манерных, в самом деле, бездна математики. Я это
чувствую, потому что по математике всегда в школе был плох.
Судакова (поднимает стакан). За Ниночку Федоровну!
Все чокаются стаканами и допивают остатки шампанского.

Григорий . Недавно в Москве утром в переполненный вагон метро
входит маниакальный шизофреник и провозглашает: «Всем удачи! Доброе утро, страна!» И всех оживляет таким приветствием. Вот это мне
по душе. Или шел возле леса, подержал ладони над муравейником
в потоках муравьиного спирта, набрался бодрости, свежести, и пошёл
дальше.
Ко стюхин . Тревоги мои ещё успокаиваются от записей в книжку. Напишу, что думается-переживается, чего боюсь, чтобы на бумаге
1076

1076

оставалось. Отец тоже дневник вел. Когда кто-то его обижал, он все
говорил себе самому: «Скорее за дневник!»
Григорий . Меня отвлекают от мнительности, тоскливости такие,
как сейчас, в старинном духе беседы, но в тяжёлых случаях из страхов
вытаскивали только женщины, рестораны. (Костюхину.) Я чувствую,
ваша тревожная мнительность какая-то аналитически-совестливая, а у
меня земная, полнокровная – как бы ощущения не потерять. Именно
ощущения крепче всего связывают нас с землей, ими светятся-горят
инстинкты. Ощущения делают человека практичным.
Ко стюхин . Я всегда непрактичный был, неповоротливый. Бывало,
уже жарко, а я всё в теплой рубашке мучаюсь. Это, должно быть, от
чувства неполноты жизни. Живу как в тумане … Теперь вот Нина за
мной смотрит… что когда надеть и так далее.
Чудинова . Бесит меня этим до невозможности.
Ко стюхин . Но меня самого этот бесчувственный туман не огорчает. По-моему, он даже способствует сложным переживаниям. Правда,
от старости слова стал забывать. Вертятся иные на языке, а вспомнить
не могу.
Судакова. Но доброта, тепло этого слова помнится?
Ко стюхин . Да, помнится.
Судакова. Вот это и есть подлинное, Любовь.
Виолетт а. Не могу больше тут сидеть! Гриш, пойдем на речку.
Дождь прошел, солнышко…
Григорий . Не хочу. Пофилософствовать хочется.
Виол ет т а. Тогда я сама пойду! Пора, вижу, завязывать с тобой. Познакомлюсь на речке с новым русским! (Порывисто уходит.)
Григорий (вслед). Привет новому русскому человеку!
Пауза.
Я болезнь студента третьего курса преодолел. Но потом, в других
клиниках, еще столько открылось болезней! И каждая именно у тебя
может возникнуть, кроме женских, конечно. Но у меня выработался прием. В своем красочном воображении довожу ипохондрический
ужас до самого что ни на есть кладбищенского конца, вот прямо вижу,
как хоронят меня, – и тогда ужас меня отпускает. Но если остроты нет,
то удается отвлечься и одними живыми ощущениями или вот – увлекательными разговорами... Когда охватывает ощущение счастья, то ясно
без всякой логики, что здоров, как бык.
1077

1077

Ко стюхин . У меня никогда не было ощущения счастья. Не было в
душе пламенных, красок. Только бледная тревожная акварель.
Судакова. А у меня в душе – тоскливая графика в перемешку со
сказочной красочностью.
Ко стюхин . В двадцать лет думал: неужели доживу до тридцати без
рака, лейкоза. Потом удивлялся: как же так, мне уже за сорок, а еще
жив… и без серьезного диагноза. Сейчас под семьдесят, а все равно то
и дело вспыхивает страх, пусть уже не такой острый, как в молодости.
Но без своего творчества сошел бы с ума.
Григорий . Читал книгу врача прошлого века. Он там говорил тревожно-ипохондрической пациентке: вы, конечно, когда-нибудь умрете,
но произойдет это просто, без ваших ужасов.
Чудинова. Болезней, Гриша, боитесь, а вредную трубку курите.
Григорий . Трубка – тоже отвлекающее ощущение. (Нежно прижимает трубку к щеке.)
Из кухни доносятся ставшие громкими пьяные голоса Герасимовой и Урюпина.

Герасимова. Никто не виноват, что мы вместе, правда? Колянчика
очень люблю. А ты мне друг, тоже какой-то свой.
Урюпин (с пьяным усилием выговаривая слова). Нам ведь с тобой хорошо, а?
Герасимова. Никто не виноват. Поможем друг другу дожить наши
жизни. (Целует его.) Ты мой сладкий.
Урюпин . Надо Богу помолиться… за… за то, что нам хорошо.
Герасимова. Только ты не напивайся самогонки. (Сердито.) Если
еще раз так напьешься – разойдемся! Понял? Вот так! А если надо,
я сама хорошую бутылку куплю. Дурак! Колянчик никогда так не напивался.
Урюпин . Да, да… конечно…
Герасимова. Дур-рак!
Урюпин . Виноват…
Григорий (тихо). Смотрите, смотрите! Как интересно! Она его ругает, а он, по натуре злой, напряженный, поддакивает ей. Ему нравится,
что она его ругает, как своего мужа. Вот так!
Герасимова. Иди домой, пьянь. На что ты мне такой!
1078

1078

Урюпин покорно уходит. Герасимова возвращается, сильно хмельная, покачиваясь, в комнату, присаживается к столу.

Герасимова. Прогнала его. Надоел. И спать к нему не пойду. Он заснуть не может, пока не облапит меня. Сам спит, а я все не могу заснуть,
задыхаюсь от него. А засну под утро – он просыпается свою корову доить. И я уже тогда не сплю. Дети его на меня хмурятся. А что я замуж
за него, что ли, выйду? Корова мне перейдет? Никогда. Мне самой уже
шестьдесят пять. Может, я скорее его помру.
Пауза.
Хорошая банька вчера была?
Ко стюхин . Хорошая, Мария Ивановна. Спасибо!
Герасимова. Я вам и сегодня баньку истоплю. Огурчиков вам насолила две трехлитровые банки. И еще компотику сварила из яблок,
слив. Вот уедете скоро, и что будет? Он в своем доме со своей коровой и
своей кошкой. А я в своем с кошкой Комой. Телевизор через пять минут
надоедает, ничего там не понимаю. Вот только Любаша зайдет…
Пауза.
Судакова. Я тоже ничегошеньки не понимаю в этом новом веке, в
олигархах, интернетах. И ничего не умею. Только могу Природу, людей любить. И молиться хорошо умею.
Ко стюхин . Я, Любаша, тоже мало понимаю в сегодняшнем дне.
И еще не умею ни машину водить, ни за компьютером сидеть. Я даже
на машинке плохо печатаю и на двухколесном велосипеде всегда врезывался в забор. Мне Нина очерки на компьютере набирает. Как он ее
слушается!
Герасимова. Любаша меня любит. Травами отпаивает, когда болею.
Пауза.
А вы чего все о смерти, да о смерти… Когда Господь призовет к
себе – тогда и призовет. Наше ли это дело!
Судакова. Истинно так, Машенька. Понимаю, а все равно косую
иногда немножко боюсь.
Герасимова (зевает). Кто ее, костлявую, не побаивается…
Пауза.
(Вдруг напевает, приплясывая.) Выйду на улицу, гляну на село! Девки
гуляют – и мне веселó!
Пауза.
Пойду в чулан на перине посплю. Как белая барыня. (Уходит.)
1079

1079

Судакова. Нина Федоровна совсем не боится ухода своего в главный мир, а я, дура старая, привязалась ко всему земному – к речке,
яблоням с яблоками за заборами, ромашкам – и хоть головой понимаю,
что все это ненастоящее, не сам Бог, а только им сотворенное, – все
равно расставаться с этим, с вами не хочется. И Судаков сказал – лишь
крылышками там чуть коснемся друг друга и в стороны…
Пауза.
Вот я Вам, Игорь Сергеевич, стихотворение к сегодняшнему дню
написала. (Однотонно-восторженно декламирует).
Разочарованность в неверном
Коснется ль сердца моего?
Я знаю, где-то в Беспредельном
Есть Очи дивные Его.
И все земное так ничтожно
Покажется душе моей,
Так мелко-суетно и ложно
При свете неземных Очей.
Все сидят тихо. Костюхин в благодарность целует Судакову в щеку.

Пауза.
Ко стюхин . Все же для меня неземное – не есть настоящая жизнь.
Чарующе, но страшновато.
Григорий . Потому что неземное – без ощущений.
Чудинова. Какое несчастье – так материалистически всё чувствовать.
Григорий . А как же трудно с этой пьяницей, хозяйкой вашей, жить!
Ко стюхин . Не трудно. Она за эти огурцы, компоты деньги отказывается брать, сердится. Эта её доброта все дурное облагораживает.
Григорий . Мне трудно ладить с пьяными мужиками и бабами. Без
отвращения не могу смотреть на красные ступни хозяйки. Как на картинах Брейгеля. Она же Игорю Сергеевичу писать, читать не дает. Все
вбегает, докладывает о себе: то грядку прополола, то в чулане на перине
выспалась, как белая барыня… Да еще этот угрюмый егерь…
Чудинова. Вам, Гриша, это трудно н понять. Простые люди – это
часто наши добрые корни. Корни должны быть грубоватыми. Сейчас,
когда каждый за себя… Ну, вы понимаете.
Ко стюхин . Мне тоже хорошо с простыми людьми. Они меня отрезвляют, как сама природа. Вы читали, Гриша, Валентина Распутина?
1080

1080

Григорий . Нет, не слышал.
Пауза.
Чудинова. Вы милый, размышляющий, Гриша. Но зачем вам наша
Виолетта? Она же влюблена в вас, страдает.
Григорий . Вы правы. Надо с Виолкой кончать. Но мне с вами хорошо. Так хорошо, что даже игрой на гитаре успокаиваться не надо.
Пауза
Пойду искать свою гёлфренд.
Уходит.. Судакова тоже уходит.

Ко стюхин . Опять сегодня ночью сердце тарахтело и останавливалось. Но днем приступов еще не было. Наверное, шампанское венечные сосуды расширило. Нет, смерти от сердца не боюсь. Вообще
смерти не боюсь, а боюсь расставания с близкими людьми и природой.
Пауза.
Ты на меня сегодня почти не раздражалась.
Чудинова. У тебя сегодня день рождения. (Обнимает Костюхина).
И завтра не буду.
Ко стюхин (берёт в свои руки руки Чудиновой, рассматривает их). У тебя
одухотворенные руки... (Целует её руки).
Чудинова . Дрябнет тело.
Ко стюхин . Твое тело наполнено щемяще родным трепетом. Как
мне не хочется расставаться с ним, с твоею душой, которой светится
тело. Постараюсь не раздражать тебя. Что бы ты ни сказала мне, я тебя
бесконечно люблю и, кажется, буду так же любить, когда умру, ты знай.
Пауза.
В сравнении с тобою, такой другой по природе своей, я подробно
узнал себя, и от этого чувства, знания себя во мне стало больше творческого вдохновения. Понимаешь?
Ч удинова. А ты всё время даёшь мне человеческое тепло, нежность в земной жизни. Тепло, которое раньше не знала.
Пауза.
Такие непрактичные люди, как мы с тобою, тоже нужны. Силой
своей слабости, как где-то слышала. Да, ты ипохондрик, но без этого не было бы твоей нежности, твоего тепла, твоей волшебной земной
математики. Это всё связано между собою космическими закономерностями. Как ипохондрия Дарвина с его нежностью, творческими ана1081

1081

литическими сомнениями. Твоя душа живёт в твоих рассказах. Я чувствовала твою душу ещё не зная ни тебя, ни твоих рассказов.
Ко стюхин . Ты мне никогда об этом не говорила.
Чудинова. Такая уж я чудная Чудинова. Я с детства любила тебя, не
зная тебя (нежно целует Костюхина).
Пауза.
Вот солнышко вышло, настроение получше. Доживем земную жизнь
и вернемся на нашу родину.
Ко стюхин . Твоя родина в математическом Космосе.А мне куда
возвращаться? В страну вечного небытия, в «Чёрный квадрат» Малевича, где пребывает умершая часть Человечества?
Чудинова. Но за чернотой этого квадрата яркий свет Космоса.
И этот свет возьмёт нас с тобой вместе в себя, навсегда.
Занавес

1082

1082

А.А. Бурно. Натюрморт с лимоном. 1985. Фрагмент.

1083

1083

Действие третье
Та же обстановка через две недели. Солнечный вечер. Окно распахнуто в огород. Костюхин и Чудинова пьют чай.

Ко стюхин . Ужасный сон снился. Будто живем в каком-то поднебесном небоскребе, а стена квартиры отвалилась – и лечу, лечу в пропасть. Смертушки не боюсь, но с ужасом жду мгновения умирания в
острой телесной боли.
Чудинова. Что я в это время делаю?
Ко стюхин . Лежишь на диване, и этот диван тоже к пропасти сползает.
Чудинова. Должно быть, сегодня не истопят нам баню.
Ко стюхин (вынимает из кармана маленькое зеркало и рассматривает свое
лицо). Нина, скажи, вот эта родинка у меня уже была? Это не похоже на
меланому?
Ч удинова. Опять за свое! Сколько можно меня мучить! Была эта
родинка, ты уже спрашивал о ней, оставь, наконец, меня в покое.
Ко стюхин (продолжая смотреть в зеркало). Ну, не сердись, Нина, родной мой человек, мне же так плохо... Кому же еще пожалуюсь? Понимаю, это болезнь характера. Скорее всего, ничего страшного нет. Но
это «скорее всего» не исключает страшное. Болезненно преувеличиваю
вероятность беды, но ведь эта беда, все-таки возможна. Не могу успокоиться. Тревога цепляется за каждое пятнышко на теле. Успокой, родная!
Пауза.
Всё смотрит в зеркало.

У меня уже лицо не старика, а старца. Какая морщинистость! Не
удивительно, что на такой коже…
Чудинова. Чего же ты ждешь к семидесяти? Юной свежести?!
Ко стюхин (прячет зеркало). Вечернее солнце на огороде. У Салтыкова-Щедрина в “Пошехонской старине” есть старик, разбитый вдрызг
всякими болезнями. Он еще ходит, с мутными глазами, ничего уже не
ест, жена его водит под руку. И он мучается, что все не может умереть
и произносит только одно слово: “умирать!” Вот и я себя иногда чувствую таким. Прости. Все-таки ты меня немного успокоила. Но баня
мне после инфаркта не полезна…
Пауза.
Смотри, как замечательно вечернее солнце. Нина, солнце!
1084

1084

Ч удинова. Неужели дождь? Как будто без твоих слов солнца не
видно. Зачем зря слова говорить?
Ко стюхин . Дело ведь часто не в смысле слова, а в чувстве, которое
живет в слове.
Чудинова. Все равно ты зануда. Я скорее тебя умру. Курю, как паровоз. У меня гипертония, язва, тромбофлебит. Оторвется тромб под
коленкой – и похоронишь.
Ко стюхин . Вот ругаемся, а ведь думали, что будем друг друга беречь. Прости, что я тебя расстраиваю.
Чудинова . Меня по-настоящему расстроить невозможно. У меня в
душе зáмок – и я в нем госпожа.
Входит хмельная Герасимова.

Герасимова. В чулане на перине поспала, как белая барыня. И творожку поела. Можно я с вами посижу, чайку попью? И еще нехорошее
скажу...
Чудинова. Милости просим! (Придвигает ей чашку.)
Ко стюхин . Поссорились с Санькой?
Герасимова. А что же он без спросу бочку взял! Не его бочка! Ишь
расхозяйничался!
Чудинова. Какую бочку?
Герасимова. Хорошую бочку, пожарную. Ту, что Колянчик, списанную, домой привез. А Санька эту бочку, без спросу, на речку на
тележке повез – свои огурцы поливать. Я ему так дала! Не твоя бочка,
говорю. Колянчикова! Царство ему небесное! Пусть земля ему будет
пухом. Какая радость была, когда Колянчик эту бочку домой привез!
Пауза.
Прогнала Саньку. Нужен он мне со своей коровой! А он через полчаса явился – двести рублей долгу принес и велосипед Колянчиков. Я тогда ему его чугунную плиту из бани снесла. Тяжелая плита, а дотащила.
Теперь не помоемся. Но хоть в речке покупаемся.
Пауза.
Надо мне идти – Кóму мясом покормить. Ей уже котиться скоро.
Ко стюхин . Куда же котят?
Герасимова. Грех, грех совершаю. Уж сколько раз совершала!
Дочь у меня Тóма с семьей в Анапе, а кошка – Кóма, радость моя золотая, серая доченька.
1085

1085

Ч удинова. Топите котят?
Герасимова. Грех, грех. Сейчас еще рано, а как закричит Кома – я
ее в коробку сажаю. И как там закричит раз – значит, первого родила,
второй раз закричит – второго…
Ко стюхин . Как-то странно кормить кошку на сносях мясом, зная
что котят топить придется…
Герасимова. Что же делать! Грех, грех… Санька свою кошку не
кормит – мышей ест.
Пауза.
Велосипед Колянчиков вернул. Правильно. Вот так! Он на нем рыбу
ездил ловить и еще в магазин – за хорошей бутылкой.
Чудинова. Это вместо будничного самогона?
Герасимова. Ну, да.
Пауза.
Пойду я к Кóме. Доченька серая моя. Спим с ней.
Пауза.
На цыпочках не ходить! Чувствуйте себя как дома! Вот так! (Уходит.)
Ко стюхин . Как же так, Нина... Спать в обнимку и двести рублей
долгу... Ежели спать в обнимку – это же святое.
Чудинова . Это чтобы показать, что Санька не настоящий муж.
Пауза.
Ко стюхин . Нина ведь мы с тобой поженились не только для того,
чтобы похоронить друг друга? Поживем еще, да?
Пауза.
Пять лет назад, когда умер отец, я позвонил об этом его двоюродному брату, единственному оставшемуся родственнику. Он на два года
старше отца. Они много лет не общались. Но он тогда так расстроился,
что все повторял: ох, Игорь, ты меня как обухом по голове трахнул.
Только это и повторял, ни о чем не расспрашивал. Я понял тогда, что
своим сообщением напомнил ему, что его это тоже ждет. Он вскоре и
умер. Но еще я понял, что смерть может тревожить человека и когда
ему под девяносто.
Врывается рыдающая Виолетта.

Ч удинова. Что с тобой?
Виол ет т а. Беременная я! В Переславле гинеколог сказала, что
аборт поздно делать. (Рыдает.)
1086

1086

Ч удинова. Господи! Ты что, раньше не подозревала?
Виол ет т а. Нет. Думала, по-женски заболела. Я свежая, пышная –
вот и незаметно снаружи. Я же все делала, как в школе учили…
Чудинова. Что же теперь?! Где Гриша?
В иол ет т а (кричит). Убежал, убежал, блин! И гитару не захватил.
Незаметно отстал и скрылся в толпе. Так любила, люблю его... Даже
фамилию его не знаю, где живет... С родителями не познакомил. Гришка, серая собака...
Пауза.
Он же только мечтает-рассуждает, а не знает толком, что ему в жизни
нужно.
Пауза.
Я ему нужна, я, я! И ребенок наш! Чтоб было, как у всех.
Чудинова. Ты же говорила, что не собираешься на нем останавливаться. Ты звонила ему?
Виолетт а. Звонила. Он свой мобильник выключил. Теперь еще и
номер переменит... (Всхлипывает.) Я в тайных мечтах замуж за него собиралась... Я же еще ребенок...
Чудинова. Ребенок?
Виолетт а. Ну да, не такая опытная... Как он со мной поступил! Козел!
Пауза.
А вы, дядя Игорь... Я знаю, вы меня не любите.
Ко стюхин (нерешительно). Ну да. Пожалуй, люблю не больше, чем
ты меня. Но сейчас сочувствую.
Пауза.
Виолетт а. Говорят, можно сделать преждевременные роды, если
достать справку из психоневрологического диспансера. Достаньте мне
такую справку, что я невменяемая. Тетя Ниночка, сделайте это для моей
мамы, вашей родной сестры. Родственники для родственников все должны сделать. (Рыдает). Я ещё маленькая, хочу наслаждаться жизнью! (Мелодия в мобильнике Виолетты. Приближает мобильник к уху.) Алло! Маринка?
У меня трагедия. Потом позвоню. Такое случилось! Блин. Пока.
Чудинова. Дадим тебе денег на билет – и возвращайся в Пермь, к
родителям.
Виолетт а. Никуда не поеду. В Москве буду жить. Не у вас, так на
улице. Я уже не могу жить в Перми. Сдохну там, в грязи.
1087

1087

Ч удинова. А ребенка твоего я буду нянчить?
В иол ет т а. В детский дом отдам. (Ревет.) А может, Гриша еще вернется, Гришенька… Я думала, он заблудился и вперед меня сюда приехал. Или, может быть, попозжа приедет… Ведь гитару оставил.
Ко стюхин (Чудиновой). Ну, не ругай уж ее сейчас…
Чудинова (Виолетте). У тебя нет гордости?
Виол ет т а. Нет у меня гордости. Эх, Гришка, серая собака. (Уходит,
рыдая.)
Ко стюхин . Вот штука!
Ч удинова. Домой, домой прогоню. Пусть там рожает... и живет
себе. Пусть в тамошний техникум переводится... Вот оно – бойфренд,
гёлфренд, плейбой. Американизация российских дураков и дур.
Ко стюхин . Гриша наверняка сейчас переживает, ему стыдно. А
Виолеттку в Перми на смех поднимут. Пусть у нас живет… Ребенок-то
Гришин.
Чудинова. Она будет размножаться, а я нянчить? Ничего. Переживет. А Любашу, хочешь, к себе возьмем? Во мне есть голос добра,
особой, моей любви, но нет голоса крови… к родственникам.
Входит Герасимова.

Герасимова (улыбается). С Санькой навоз привезли.
Пауза.
Мириться приходил. Говорит, просил разрешения бочку взять, а я не
услышала. Может, и не услышала. Глухая стала. Баньку вам истоплю.
Чугунную плиту назад приволок, сладкий мой.
Пауза.
Нина Федоровна, сфотографируете нас с Санькой и с Комой под рябиной. И карточку пришлёте, да? Поедем завтра с Санькой на велосипеде в Переславль за сахаром – варенье варить из яблок, из слив. Вон
цветок Ванька Мокрый на подоконнике как хорошо алыми цветками
цветет. А ведь его мне еще Колянчик подарил. Значит, Колянчику там
хорошо. Отдыхайте, отдыхайте. Будьте как дома. (Уходит.)
Ко стюхин . Отец умер. И ещё сотни и сотни людей, которых я знал,
с которыми говорил... Это же не краткий список Григория... Жду повседневно – кто же следующий? Может, я?
Пауза.
1088

1088

Ведь они, эти ушедшие люди, в самом деле, жили. В движениях
своих, даже в том, как зеваю, отца своего в себе чувствую. Я видел их,
этих уже умерших людей, говорил с ними. Они сейчас для меня, как
живой акварельный сон. Как же так? Почему их нет? Они переживали,
спорили. И что значит – их нет? И со мной так будет? Я хочу их всех
возродить, как философ Федоров.
Чудинова. Опять эти разглагольствования! Как же мне это надоело! Всё это твоя трусость, гамлетовская философическая трусость.Господи! Так я и знала, что поругаемся: соль сегодня просыпала.
Ко стюхин . Понимаю, Нина, смертушка дело естественное, как и
рождение. Вот ты счастливая, свободна от этого страха. Но ты опять
меня обижаешь. Ты всё-таки холодная. В тебе нет земного тепла.
Чудинова. Я всегда знаю: тело в земной жизни препротивно изнашивается. Тебе приятно по телевизору смотреть на старуху или старика после девяноста или ста лет? Неприятно же! Пергаментная кожа,
венозные перепутанные узлы на ногах, бескровный шамкающий рот,
как старый носок, деревянные пустые глаза, фу! И поверь – никому в
такой телесной изношенности-муке жить не хочется. Другой хочется
жизни – в Духе. И если ты еще земной жизни хочешь – значит, телеснодушевная свежесть, земные силы в тебе еще есть: писать, читать, картины художников смотреть, радоваться жизни – и хочется, и можешь.
Ко стюхин . А ты веришь, что доживу до этой изношенности, в которой жить не захочется? Птица гусеницу не склюет? Ведь мой отец
прожил восемьдесят семь лет...
Чудинова. Конечно, доживешь. Ты крепенький.
Ко стюхин . И оставлю людям свое движение души в рассказах, в
очерках, как ты в фотографиях?
Чудинова. Конечно. Ты вот представь свое тело и свою душу лет
через сорок, если доживешь. Не дух (он вечен), а душу! Только Дух,
Космическая Гармония не стареет.
Ко стюхин . Фу, тошнит. Ты хочешь сказать, что буду через сорок
лет маразматически слабоумен, как только родившийся младенец и, как
ему, мне не страшно будет умирать?
Чудинова . Ну, примерно так. Сейчас ты еще личность, а младенец еще не личность. Потом личность твоя разрушится и будешь, как
младенец.
Ко стюхин . Это успокаивает, спасибо. Раньше мы с отцом утешали
друг друга, а теперь ты мне так хорошо помогаешь.
Пауза.
1089

1089

У меня, как Гриша подтвердил, ипохондрия из тревоги-депрессии
образуется, а тревога-депрессия возникает сама по себе. Она поначалу
бессодержательная и тогда особенно тяжкая, потом наполняется какимто ипохондрическим содержанием, тревожными сомнениями про смертельную болезнь. А ты иногда трезво объяснишь мне, что нет у меня
того, о чем думаю, – мне и легче. И ещё когда вдохновение – никакие
ипохондрии в меня не лезут. Вдохновение – это не глупый кайф, а светлая, содержательная, осознанная встреча с собою, наполненная Любовью, Смыслом. Убежденностью в своей нужности людям.
Пауза.
Боже мой, Нина, как я тебе благодарен и как я тебя мучаю всё это
время, что мы вместе.
Чудинова. Как Колянчик себя благородно вел перед смертью…
Ко стюхин . Да, тяжелейшая сердечная недостаточность, с отеками… Сидя спал. А я еще ничего. Как твое давление? Давай измерим.
Чудинова. Не хочу знать своё давление. Живу и ладно. Фотографирую, как за земной жизнью прячется жизнь подлинная. Вот когда
отпадет к этому охота – тогда пора на родину.
Ко стюхин . А я хочу пригодиться своими земными делами хотя бы
нескольким людям в земной жизни, после себя.Чудакам, изучающим
ветхие газеты, журналы в библиотеках. Я могу довольствоваться немногим, только бы не исчезнуть душевно для всех людей совсем, как
муха, лягушка.
Стучится и входит Судакова с букетом полевых цветов.

Судакова. Простите меня, ничего, что вечером тоже к вам пришла?
Грустненько стало, скоро уже уедете... И Виолетточка рассказала мне
про себя во дворе. Плачет, а я ей говорю: Виолетточка, ни в коем случае
аборт не делайте. Ребеночек – это же такая радость! Даже без мужа. Если
бы у меня от Судакова ребеночек остался... Я недавно по радио слышала, что ребеночек в животе во время аборта защищается от инструмента,
ручками его хватает, боится, плачет, открывает рот, будто кричит...
Чудинова. Хорошо, что пришли, Любаша. Присаживайтесь к чаю.
Нам хорошо с вами.
Костюхин ставит в вазу букет. Судакова пьет чай.

Ко стюхин (рассматривает цветы на вытянутой руке и через лупу). Сколько
же здесь моей любимой нежной Луговой герани!
1090

1090

Судакова. Я ее тоже люблю. Выйду, тоскливая, из дома, гляну на
эти голубенькие трогательные цветочки и светлее мне. Потому что они
меня всякую принимают. Даже если буду слепая, без рук, без ног – и то
могу их поцеловать. Ничего дурного они обо мне не подумают. Только
приголубят меня. Старую противную ворону, без зубов.
Пауза.
Как хорошо хлебушишечку размочить в чае!
Ко стюхин . Вам бы, Любаша, к своим рисункам стихи ваши чудесные писать.
Пауза.
Экзистенциальные философы говорят, что человек, как фонарь, освещает мир перед собою. И, освещая, должен заботиться о том, чтобы
раскрыть себя наилучшим образом, иначе его совесть не успокоится и
смерть не будет благой смертью, завершающей его временное бытие.
Успею ли я внести свою крошку Добра в жизнь Человечества?
Судакова. Успеете, уже успели.
Пауза.
Мне близко всё это – про благую смерть... Только не изучала философию – это мне трудно.
Чудинова. Хорошо говорят экзистенциалисты. Есть в этом своя
космическая стройность. Может быть, я экзистенциалист?
Судакова. Жизнь такая звериная стала, даже в нашем селе. Весной,
в пятницу, одинокая женщина умерла за телевизором. Дверь была заперта изнутри. Милиционер в выходные не работал. Без него нельзя
дверь взломать. Соседи поначалу боялись, что от включенного телевизора пожар будет и на них перекинется, а потом догадались пробки
вывернуть, на улице, электричество выключилось – они и успокоились.
Только через несколько дней дверь взломали, женщина уже дурно пахла. Так и я буду вонять… Нина Федоровна, Игорь Сергеевич…
Чудинова. Любаша… Мы об этом думаем. Это все так сложно…
Судакова. Я перед природой виновата, что не родила ребенка. Соседке внук из окна посылает воздушный поцелуй, целуя свою ладошку.
А мне кто так сделает?
Пауза.
У меня картина Дюрера над кроватью кнопками прикреплена. Кролик там, такой грустный…
Пауза.
Что же мне делать?
1091

1091

Ко стюхин . Любаша, потерпите. Мы думаем... Что-нибудь придумаем.
Пауза.
Вот в душе сейчас светлый дух и ни одной ипохондрии. Кажется, дух
этот вечен, а без тела все равно не могу его представить, почувствовать.
Чувствую, что все-таки дух мой происходит из моего тела и вместе с
умершим телом погаснет.
Судакова. Ваш дух будет всегда!
Ко стюхин . Этот дом, эта деревня целительны для меня и тем, что
здесь умывальник со стержнем над тазом, огород, уборная с дырой в
доске напоминают девятнадцатый век, когда все это было примерно
такое же. Я про всё это уже в “Пошехонской старине” Салтыкова-Щедрина читал.
Пауза.
Отец умер пять лет назад, а мне с каждым годом все больше хочется
поговорить с ним, пожаловаться, посоветоваться… Я и говорю с ним.
Он во мне, как живой – добрый, теплый, застенчивый…
Костюхин с ведром уходит за водой к колодцу. Чудинова поправляет цветастые
занавески и фотографирует окна в доме. В окна смотрится множество зонтиков
укропа. Судакова пьет чай. Возвращается с ведром воды Костюхин, относит его на
кухню.

Ко стюхин . Что-то сегодня особенно устал. Наверно, эта история с
Виолеттой…
Чудинова. А я все эти четыре года с тобой уставшая. Обслуживаю
тебя, как личный твой психотерапевт. Когда гости или хоть Виолетта,
ты еще ничего. А когда остаемся с тобою вдвоем, вот тут начинаются
жалобы, истязание. Уже жду, жду, вот сейчас начнется… Хорошо, Любаша пришла. Ты уже её не стесняешься…
Ко стюхин . Боже мой, Нина, истязание? Прости, больше не буду.
Пойду пожалуюсь, как Любаша, Лопуху с дырками на огороде. Может,
поможет… Я ведь не знал, что так ужасно – истязание…
Чудинова. Зачем я тебя встретила! Устроила себе подарочек на старости лет. (Истерически кричит.) Я не хочу, не хочу слушать твои разглагольствования о твоем особом смысле земной жизни, а еще пуще твои
жалобы на то, что где-то сжимает, живот распирает, во рту горьковато.
Пауза.
1092

1092

Эх ты, кастрюля. (Уходит на кухню и сидит там за столом, уронив голову на
руки.)

Ко стюхин (Судаковой). Что я могу поделать с собою? Понимаю, я
душевно больной человек. Но ведь мучаюсь, как мало кто мучается.
Готов умереть уже много лет. Жизненный круг завершается. Память
стала плохая, мало что трогает в жизни. Только Природа… только
Нина… И, может быть, теперь вы, Любаша… Эта проклятая смертушка. Не могу почему-то согласиться с тем, что она существует… При
всей естественности ее существования. Не могу не думать о ней, как
все это делают.
Пауза.
Беру альбом картин художников, рассматриваю картины. Какие художники! Но все уже умерли. Как же так? Вот с этим никогда не смогу
примириться, хотя и знаю, что вечная земная жизнь, даже если б она
была возможна, – трухлятина, тухлятина.
Судакова (восторженно все это слушает). Милый Игорь Сергеевич,
это именно так! Как мне хочется прочесть, прочувствовать все ваши
рассказы и к каждому нарисовать картинку, осветляющую, продолжающую рассказ…
Ко стюхин . Спасибо, Любаша. Да, всё на свете есть настроение.
Иной человек живёт себе припевая, даже в старости. И умирает с шуткой, убеждённый в том, что никогда не умрёт. А таким ипохондрикам,
как я, не способным отвлекаться вялыми своими ощущениями, не способным к религиозной вере в вечную жизнь души, остаётся мечтать о
том, как бы достойнее умереть, не мучая близких своих нытьём. Остаётся делать всякое, такое, чтобы продолжающие жить светлее о тебе
вспоминали.
Судакова. Вы никогда не умрёте, Игорь Сергеевич. Вас ждут такие
миры! С вашей-то добротой!
Ко стюхин . Никуда не убежишь, не спрячешься от больной старости, от грядущего небытия. Какое же это несчастье – с детства, каждодневно тревожно думать о том, что перестанешь жить.
Пауза.
А ведь многие прекрасные люди жили меньше, чем я живу…
Судакова. Вас ждут такие миры!
В комнату из кухни возвращается Чудинова.

Ч удинова. Это вот каждый день такое слушать!
1093

1093

Ко стюхин . И никогда не смогу примириться со смертью всего человечества. Весной профессор астрономии рассказывал по телевизору,
что наша Вселенная взорвется и рассыпется через тридцать миллиардов лет... А ведь это, как вы говорите, Любаша, один миг.
Чудинова. Ну, успокоился?
Ко стюхин . Язык что-то болит. Как бы не рак! (Жует во рту.) Какая-то
там твердость. (Глаза полны тревоги.) Доктор Португалов сказал, что рак
языка – это язва с твердыми краями. Посмотри, пожалуйста!
Чудинова. Опять пошло-поехало! Ты Любашу уже совсем, совсем
не стесняешься. Да что же я врач, чтобы опять в твой рот смотреть! Ты
меня доконаешь! Зачем, зачем я это несчастное замужество себе придумала на старости лет. Тебе не жениться надо было, а проситься в
интернат для психохроников.
Ко стюхин . Нина, пожалуйста, дай мне умереть с убеждённостью
в том, что это не ты сама жалишь мою душу, что это только твое болезненное раздражение, а ты совсем другая… (Подходит к дивану и ложится.)
Что-то не по себе. Но я не боюсь умереть от сердца. Доктор Чехов был
прав: человек не боится умереть от болезни, от которой умрёт.
Чудинова. Ну вот, разлегся! Актер погорелого театра. Господи,
сколько же можно меня мучить своими бесконечными умираниями.
Психотерапевт Франкл советует таким, как ты, умирать намеренно, целеустремленно по сто раз в день. Наверно, тогда это занятие надоедает...
Пауза.
Все записываешь, записываешь что-то там в свою книжку… Зачем?
Записываешь, как я обижаю тебя или как умираешь, да? Думаешь, каждая записка твоя в музей пойдет? Эх ты, кастрюля!
Судакова зажмуривает в ужасе глаза и закрывает руками уши. Потом быстро
выходит.

Долгая пауза.
Почему так тихо лежишь? (Тревожно.) Ты заснул? (Подходит к Костюхину, старается его растолкать, целует.) Почему ты не дышишь? Боже мой!
Что же ты мне не сказал, что тебе, действительно, плохо! (Слушает ухом
сердце Костюхина. Кричит.) Виолетта!
Входит заплаканная Виолетта.

Виол ет т а. Чего вам?
1094

1094

Ч удинова. Вызови по мобильнику скорую.
Виолетта снимает мобильник и неуверенно нажимает на кнопки.

Ч удинова. Давай я сама скажу! (Берет мобильник.) Алло! Мужчине
шестьдесят восемь лет. Сердечный приступ. Не дышит. Не слышу ударов сердца. Ярославская область. Село Купанское Переславского района. Набережная, шестнадцать. Что-что? Скорее!
Пауза.
Я не понимаю! Куда? Зачем? Боже мой, выключилось. (Отдает растерянно мобильник Виолетте.) Боже мой, как же так…
Входят веселые, хмельные Герасимова и Урюпин с миской малосольных огурцов с укропом и кабачками с огорода, смотрят на Костюхина.

Герасимова. Ох, беда!
Пауза.
Вот так и нас сегодня-завтра Бог приберет. Что мы там Колянчику
скажем?
Урюпин (в страхе). Царствие небесное.
Виолетт а. Еще неизвестно. Может оживет. Сейчас электрический
удар сердцу делают.
Входит тихо Судакова. Молча, с тревожной торжественностью смотрит на Костюхина. Не сговариваясь, приближаются с Чудиновой друг к другу и некоторое
время стоят, прижавшись друг к другу, отвернувшись от всех.

Ч удинова (с нетерпением). Когда же скорая приедет! Может, еще
раз позвонить? Я не поняла…
Герасимова. Скорая из Переславля долго едет. Я за фельдшером
Петром Кириллычем сбегаю, он тут рядом. (Убегает.)
Ч удинова (подходит к Костюхину, встает на колени у дивана). Игорь, родной мой, не умирай, поживем еще немного вместе. Обещаю каждую
болячку, каждую родинку твою покорно рассматривать, сочувствовать
буду, утешать. Фотографии делать для твоих рассказов. В Москве будем, как прежде, книги читать по психологии, философии... Хорошо бы
еще немного и здесь пожить, в этом селе.
1095

1095

Виол ет т а.Ох, как же так ?! Всякое интересное говорил. Даже я заслушивалась... И вдруг нет больше дяди Игоря. (Плачет.) Как же так?!
Урюпин . Преставился.
Судакова. Будто просто заснул. Ушли все тревоги. Теперь уже всё
для него по-другому. Царствие небесное.
Быстро входят Герасимова и тоже хмельной фельдшер Петр Кириллович с медицинским чемоданчиком. Фельдшер осматривает Костюхина.

П ет р Кирил л о в ич . Помер. (Снимает кепку.) Наверно, уж минут десять, как... (Обращаясь к Герасимовой.) Вот... Помер от сердца.
Пауза.
С сердцем тут сразу и просто, тихо все происходит. С больным сердцем можно жить долго, а можно и вот так сразу уснуть навсегда. Мне
бы так легко помереть. Многие боятся смерти, а чего ее бояться – вон
как просто.
Пауза.
Вчера и старик Лошадников так спокойно, тихо помер. Поел и тоже
уснул навсегда.
Чудинова. Как же так... Он раздражение моё унёс с собою... в сверкающий Космос. Но мы скоро будем там вместе. И навсегда.
Пауза.
Судакова. (торжественно, однотонно-восторженно декламирует).
И всё земное так ничтожно
Покажется душе моей,
Так мелко-суетно и ложно
При свете неземных Очей.
Пауза.
Пет р Кирил л о в ич (подходит к открытому окну, вдыхает полной грудью).
А укропом-то как же необыкновенно пахнет!..
Занавес
2003

1096

1096

Пояснения к пьесе
«Ипохондрик Костюхин» (2003)

Пьеса, прежде всего, для пациентов с различными
ипохондрическими переживаниями – для познания
себя, для обретения своей самопомощи, сообразной
своему мироощущению.
Пьеса не ставилась в нашем Театре по причине своей величины-громоздкости. Пациенты изучали её
по частям в домашней психотерапевтической работе с последующим обсуждением прочитанного с
врачом или в Театре. После домашнего знакомства
со всей пьесой возможно обсуждать, разыгрывать
по ролям отдельные сцены из пьесы.
Пациенты сообщали, что пьеса помогает понять и
лечебно-творчески изображать свои ипохондрические расстройства. Помогает постигать своё отношение к смерти, к творчеству, к жизни, к религии, к
природе, к любви. Помогает выяснять то, как другие люди, с другими особенностями души, характера, по-своему относятся ко всему этому.
На странице 1080 – не публиковавшееся прежде
стихотворение Веры Юрьевны Фомичёвой (19272005). Стихи и рассказы Фомичёвой см., например,
в книге «Практическое руководство по Терапии
творческим самовыражением» под. ред. М.Е. Бурно,
Е.А. Добролюбовой, М., 2003, сс. 388-389

1097

1097

М.Е. Бурно. Укроп у забора. Фото. 2014

1098

1098