Институт

Наследия

КУЛЬТУРНАЯ
ГЕОГРАФИЯ

Министерство культуры Российской Федерации
Российская Академия наук
Р о с с и й с к и й Н И И культурного и п р и р о д н о г о наследия
имени Д.С. Лихачёва

КУЛЬТУРНАЯ ГЕОГРАФИЯ

Москва
2001

Б Б К 79/001+26.821
К 90

Научные редакторы: Ю.А. Веденин, Р.Ф.

Туровский

Культурная география. — М.: Институт Наследия, 2001. -192 с.
ISBN 5-86443-071-4

В книге излагается представление
группы исследователей
из
Института Наследия о современном состоянии и
перспективных
направлениях развития культурной географии. Особое внимание уде­
ляется анализу теоретической базы становления культурной геогра­
фии, структуре данной науки, её связям с другими
традиционны­
ми географическими
дисциплинами.
Среди рассматриваемых
сюжетов присутствуют:
семантика
географического пространства, образы географического
пространст­
ва в контексте культуры, проблема соотношения культурных регио­
нов и местного самосознания,
проблема культурного
ландшафта
и наследия.
Книга предназначена для культурологов, географов,
специалистов
в области культурной политики и регионального планирования, а также
для работников органов охраны культурного и природного наследия.

ISBN

5-86443-071-4

© Российский Н И И культурного
и природного наследия
имени Д.С. Лихачёва, 2001

ВВЕДЕНИЕ

П

редлагаемая вниманию читателя коллективная монография —
это попытка группы исследователей из Российского Н И И куль­
турного и природного наследия имени Д.С. Лихачёва представить в
концентрированном виде свои знания и представления о культурной
географии, свои методологические разработки в этой области знаний.
Культурная география в нашей стране только начинает пробивать
себе дорогу, преодолевая предрассудки и непонимание, распростра­
ненные среди части российских географов. Последователей этой науки
не так много, но число интересных, не всегда по достоинству оце­
ненных, а нередко по-настоящему новаторских для отечественной
географии работ с каждым годом становится все больше. Нам пред­
ставляется, что приближается переломный этап, когда стихийно
сформировавшееся «количество» культурно-географических исследо­
ваний превратится в «качество» - серьезную теоретико-методологи­
ческую основу нашей науки и «созвездие» работоспособных научных
школ. Выпуская в свет эту книгу, мы хотели бы приблизить этот
перелом, собрав воедино труды авторов, которые при всех различиях
во взглядах понимают смысл и огромную необходимость развития
культурной географии как новой для российской науки гуманитар­
ной дисциплины.
При этом мы не считаем, что культурной географии нужна
жесткая «парадигма», и не претендуем на ее определение. Для науки,
находящейся в процессе становления, важно определить генераль­
ную линию, позволяющую исследователям свободно развивать свои
концепции и вести конкретные исследования. Такими предельно
общими основаниями культурной географии мы считаем простран­
ственный (хорологический) подход к культуре и гуманитарную
3

Введение

направленность культурно-географического знания. В этом залог
ее развития, поскольку современная культурная география не с п о ­
собна выжить в той среде, которая сформировалась в российской
географической науке, где в течение многих лет наблюдалось явное
доминирование географов-природоведов, а гуманитарное направле­
ние сводилось к экономико-технологическим догмам марксизмаленинизма.
Особенность культурной географии, как, вероятно, любой гу­
манитарно-географической дисциплины, заключается в ее «вечном
становлении», гибкости и многообразии подходов и методов. Ее
новые методы скорее дополняют, нежели заменяют старые. Н е ­
смотря на то, что мир с географической точки зрения кажется уже
полностью изученным и не имеет белых пятен, обращение к куль­
турной географии опровергает это явно поверхностное и не соот­
ветствующее истине суждение. Например, когда-то культурная гео­
графия начиналась со страноведения, которое не теряет актуально­
сти до сих пор. Ведь и культура, и ее география динамичны, и
глобальный культурно-пространственный континуум развивается,
живет, принимая все новые формы, всегда поддающиеся географи­
ческому моделированию. И то же описание местности, почитаемое
«школьным» и «устаревшим», является первым и необходимым
шагом к ее культурно-географической интерпретации — определе­
нию ее места на карте мира. Даже жанр путешествия при всем его
«субъективизме» не теряет своего значения, и, наоборот, становит­
ся методом культурно-географических исследований высокого уровня
сложности. Поэтому мы признаем множественность интерпретаций
культуры как геокультуры, т.е. пространственного явления.
При этом в рамках культурной географии уже видны внутрен­
ние противоречия, а, значит, контуры возможных научных школ.
И это очень хорошо, поскольку наша наука еще должна пройти
период «весеннего цветения», чтобы стабилизироваться в виде ком­
плекса развитых и «общепризнанных» направлений. Есть общая и,
к счастью, неразрешимая проблема географической науки — соот­
ношение «объективистского», «позитивного» содержания и авторе-

Введение

кой, «творческой» интерпретации. Благодаря этой проблеме, куль­
турная география, как «вечный двигатель», может постоянно разви­
ваться, сохраняя при этом свежесть восприятия действительности.
Безусловно, нам нельзя обойтись без «обычной» — позитиви­
стской по сути — культурной географии, нельзя уйти от строгих
моделей и пусть вероятностных, но закономерностей. Нельзя забы­
вать, что географами еще не изучены огромные пласты культурно­
го наследия, что знание о культуре слишком генерализовано и еще
не получило должной географической интерпретации. Новомодные
увлечения и постмодернистские эксперименты с географией посвоему хороши, и мы не собираемся против них возражать. Но в
российских условиях науку нужно развивать не только синхронно,
т.е. в русле западных тенденций, но и диахронно, с учётом сложив­
шихся в данной науке традиций. С этой точки зрения стадия сис­
тематизации и «географизации» материалов по русской культуре
далеко не пройдена, и Россия крайне нуждается в тщательном
«фактурном» анализе.
Однако, культурной географии нужен и вектор саморазвития
(пусть даже, с точки зрения «позитивной науки», оно будет воспри­
ниматься как «бег по кругу»). Он не появится без творческого
поиска, предполагающего уход от поиска закономерностей в пользу
феноменологии (а на этом этапе можно найти и новые, неожидан­
ные закономерности). Поэтому культурная география обречена на
«вечное», «синусоидальное» развитие через конфликты между жест­
костью и релятивизмом, физикой и метафизикой пространства, «про­
фессорской» методологической строгостью и возрождением геогра­
фического жанра искусной интерпретации, экологичностью, насле­
дующей геодетерминизму, и «культуроцентризмом». Точно так же
сам предмет культурной географии неоднороден и допускает свои
акценты — в пользу живой или реликтовой культуры, традиционных
или инновационных форм и т.д. Именно этим культурная география
и интересна.
Первостепенной задачей является определение теоретических
основ, рамок культурной географии. Здесь не обойтись без изуче5

Введение

ния опыта развития этой науки, накопленного на Западе. Нам н и ­
куда не уйти от принципа единства российской культурной геогра­
фии с мировой наукой. И это необходимо подчеркнуть, хотя, как
известно, культурная география тяготеет к размещению в «нацио­
нальной квартире». Но нет смысла развивать узконациональные
культурные географии, не выходя на общие пространственные зако­
номерности развития культуры. Хотя и национальный, и интернаци­
ональный взгляды на культурную географию по-своему оправданы,
и каждый из них имеет свою научную ценность, свои плюсы и свои
методологические изъяны. В России тоже есть своя традиция куль­
турно-географических исследований (причем, как и на Западе,
далеко не всегда с использованием этой «этикетки»). И ее новый
формат, сложившийся в конце XX в., тоже своеобразен. Но побоч­
ным эффектом всего этого стали проблемы разрозненности иссле­
дований и отрыва российской культурной географии от зарубежной
науки. Они усугубляются отсутствием единого дискуссионного про­
странства.
Помимо общетеоретических оснований культурной географии
в этой книге мы представляем наиболее продуктивные, на наш
взгляд, подходы в этой науке. Прежде всего, это развитие
культур­
но-ландшафтной проблематики. Методы, связанные с понятием «куль­
турный ландшафт», весьма продуктивны и, главное, составляют
специфическое, неотъемлемое содержание именно культурной гео­
графии, ее смысловое ядро. При этом очень важно подчеркнуть,
что именно культурный ландшафт является тем общегеографичес­
ким объектом, на основе которого можно понять сущность как
самой географической субстанции с её чётко выраженной матери­
альной основой, так особенности её восприятия. Вторая очень
важная ипостась культурного ландшафта — это возможность рас­
смотрения географического пространства в историческом аспекте,
что позволяет преодолеть временные ограничения, характерные для
географической науки. В этом заключается общественная значи­
мость культурного ландшафта, тот факт, что в формировании и
развитии одного и того же культурного ландшафта участвует м н о •

6

Введение

жество народов, конфессий, творческих личностей. Тем самым
подчёркивается не только национальная специфика культурного
ландшафта, но и его интеграционная сущность., когда культурный
ландшафт не разъединяет, а объединяет людей разных националь­
ностей и конфессий.
Другой важнейший метод культурной географии связан с изу­
чением культурно-географических
образов. Это уже не просто куль­
турная география, изучающая пространственные структуры — куль­
турная география вокруг нас, а следующий исследовательский уро­
вень — культурная география внутри нас. Культура и ее отдельные
носители заняты осмыслением пространства, его оценкой, символи­
зацией через сакрализацию или эстетизацию. Они поляризуют и
дифференцируют пространство культуры в своих представлениях,
глядя на него через призму своей культурной традиции или инно­
вационных веяний. И здесь речь не обязательно идет о пассионар­
ных создателях культуры. Ведь человек не только носитель опре­
деленной культуры, но и «соавтор» культурно-географической тен­
денции. Его обыденные представления о мире становятся частью
культуры, входят в систему характерных стереотипов. Богатая тема
культурно-географических образов позволяет нам перейти от анализа
культурного пространства к анализу восприятия пространства куль­
турами и конструирования ими новых — реальных и метафизи­
ческих пространств. Здесь появляется место для таких особых на­
правлений культурной географии, как сакральная и эстетическая
география.
Но и более традиционные задачи, связанные со структурным
анализом культурного пространства, могут иметь совершенно новое,
необычное звучание. Особенно, когда мы стремимся подойти к
проблеме с двух «концов» — на основе сочетания метода традицион­
ного районирования и изучения местного самосознания, т.е. с точ­
ки зрения культурно-географических образов. Работая на стыке этих
подходов, исследователь может продуктивно решать вопрос о куль­
турно-географической структуре России, преодолевая распространен­
ные представления о ее однородности и предельной размытости.
7

Введение

Заслуга таких исследований и в том, что они обогащают методо­
логию структурного анализа, определяя особые, национальные, фор­
мы структурирования пространства. И становится ясным, что для
каждого культурного пространства существует некая мера разнооб­
разия, мозаичности с точки зрения единства всего комплекса,
в каждом пространстве есть свое соотношение однородности и не­
однородности.
Особо мы хотели бы выделить прикладное значение культурной
географии. Оно становится понятным, когда мы используем ланд­
шафтный подход, т.е. начинаем мыслить природно-культурно-географическими комплексами. В этих комплексах (и в самой их ком­
плексности) заключено культурное наследие, имеющее и н а ц и о ­
нальную, и мировую ценность. При этом очень важно, что в каче­
стве наследия начинают рассматриваться не только отдельные
объекты, а сами ландшафты. Собственную непреходящую ценность
имеют систематизация и н ф о р м а ц и и о размещении культурного
наследия на территории и ее освоение системой национального
образования.
Таким образом, культурная география в ее практическом смысле
ориентирована на разработку и применение форм и методов сохра­
нения культурного наследия. Тем самым она резервирует за собой
важнейшую функцию накопления и реализации культурного потен­
циала в целях сохранения идентичности и развитии нации.
Для России значение культурно-географических исследований
трудно переоценить. По сути, культурная география России и есть
основа «россиеведения» — научного направления, о котором много
говорилось в последние годы. Сама по себе комплексная наука о
стране по определению имеет культурно-географическую направ­
ленность. Только тщательно изучая культурно-географические дета­
ли страны, можно понять, как они складываются в систему, на
каких принципах основано ее единство, и что, наконец, составляет
её сущность. При этом именно культурная география подчёркивает
факт актуальности тесной взаимосвязи между национальной и м и ­
ровой культурами. Поэтому очевидно, что «россиеведение» не может

Введение

быть развито без понимания места России в мировом культурном
пространстве. Очевидно, что Россия, как и другие страны, является
частью мировой культуры, и чем выше уровень её развития, тем
большую роль играют эти связи в становлении культуры этой стра­
ны, её культурных ландшафтов. В этом заключается общегумани­
стическая суть культурной географии и её актуальность для осоз­
нания мира.

Юрий Веденин,
Ростислав Туровский

9

POCTUCAAB туровскии
КУЛЬТУРНАЯ ГЕОГРАФИЯ:
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ И ПУТИ РАЗВИТИЯ

Э

волюция географии как академической науки в 20-м в. п р и ­
вела к выделению в ее составе целого ряда дисциплин гума­
нитарной направленности. Одной из них стала культурная геогра­
фия. Подобно многим географическим дисциплинам, ее одновре­
менно можно назвать наукой древней и очень молодой. Этот пара­
докс объясняется тем, что описание географических особенностей
культуры имеет многовековую историю. С незапамятных времен
каждый путешественник считал своим долгом отметить, какие тра­
диции, нравы, обычаи характерны для посещенных им земель, чем
отличаются населяющие их народы от того народа, который пред­
ставляет сам автор. По сути, описания путешествий были первыми
культурно-географическими работами, пусть не «аналитическими»
и в чем-то наивными, но зато ярко и образно раскрывающими
культурную мозаику нашей п л а н е т ы . Но как строгая наука со
своим методологическим аппаратом культурная география возника­
ет только в 20-м столетии, когда долгое накопление фактического
материала о культурном разнообразии ойкумены, наконец, приво­
дит исследователей к необходимости синтезировать этот материал,
выявить взаимосвязи и закономерности, построить географические
модели. В этот момент и происходит рождение культурной геогра­
фии.
1

1

Не случайно даже в наше время тема путешествий и их образов находит

свое отражение в научных работах и культурно-географических эссе Д. Замятина.
10

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Культурная география появляется на стыке двух «больших»
наук — культурологии и географии. Заметим, что ни та, ни другая
до сих пор не обладают должной академической строгостью, и ка­
чественно новое развитие их теоретических оснований тоже проис­
ходит в 20-м в. Известно, например, что в западной науке понятие
«культурология» не имеет широкого хождения, хотя в современной
России оно получило быстрое признание в силу своей краткости и
емкости. Получается, что культурная география появилась на эта­
пе, когда ее «прародительницы» культурология и география находи­
лись в поисках собственной идентичности, что наложило свой от­
печаток на ее развитие. Ее некоторая «сырость» в смысле отсут­
ствия жесткой методологической заданное™, «рамок», на наш взгляд,
не является признаком ущербности, недоразвитости. В пей еше
многое зависит от авторского подхода, от творческого порыва, она
в чем-то уходит от позитивной науки и приближается к искусству,
но искусству не одного лишь описания местностей в духе путеше­
ственников прошлого, но и выявления связей между элементами
культуры, между культурой и природой, между культурой и други­
ми сферами жизнедеятельности в географическом пространстве.
И это помогает по-новому взглянуть на мир и осмыслить ход
истории в пространственно-временном континууме.
1. ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ В КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИХ
ИССЛЕДОВАНИЯХ

Первые признаки зарождающейся культурной географии мож­
но обнаружить в исследованиях культуры. По сути, культурная
география вышла из культурологии, поскольку последняя никогда
не могла обойтись без географического подхода. Это легко объяс­
няется тем, что, наверное, ни в одной другой общественной науке
пространство не играло такой большой роли. Философия, социоло­
гия и даже история легко уходили в область абстракций, в то время
как культурология всегда знала и подразумевала конкретную терри­
торию, поскольку ее исследования были привязаны к конкретным

77

Ростислав

Туровский

точкам, ареалам, населенным носителями определенной культуры.
Поэтому и все основные направления и подходы в культурной гео­
графии появляются на том этапе, когда эта дисциплина еще не
отделилась от культурологии.
Первое направление предполагало выделение и разграничение
культурных пространств, население которых характеризовалось
определенными культурными признаками. Причем такие исследо­
вания проводились на разных территориальных уровнях. Одни
авторы были ориентированы на геокультурную глобалистику и за­
нимались выделением культурных пространств мирового уровня,
слагающих единое и в то же время крайне дробное пространство
мировой культуры. Другие определяли небольшие узкоспециализи­
рованные ареалы, в которых проводили специальные полевые
исследования.
Первые шаги в направлении к культурной географии делают те
ученые — философы и историософы, которые отказываются от рас­
смотрения «мировой истории» как единого процесса и «мирового
пространства» как единого целого с определенными культурными
доминантами — «образцами», например, западноевропейского про­
исхождения. С точки зрения современной науки их работы пред­
ставляли собой первую попытку районирования ойкумены, ее деле­
ния на культурные пространства, отличающиеся своей яркой инди­
видуальностью. Они предлагали цивилизационный подход, в соот­
ветствии с которым мир делится на множество цивилизаций, каж­
дая из которых «по определению» занимает некое пространство
(Маркарян, 1962; Ерасов, 1994). В некоторых работах это направле­
ние называют культурно-исторической монадологией, выделяющей
на территории автономные, уникальные культурные образова­
ния — «монады».
Географический подход в наибольшей степени был использован
теми авторами, которые попытались найти территориальную при­
вязку для всех мировых культурных пространств и подобрать топо­
нимы, определяющие их местоположение. Это прежде всего —
О. Шпенглер, А. Тойнби, Н. Данилевский и Л. Гумилев. Каждый из
72

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

них разработал свою теорию культурно-географического районирова­
ния мирового пространства.
Правда, само районирование было лишь намечено, поскольку
границы культурных ареалов, занимаемых теми или иными цивили­
зациями, оказались расплывчаты, огромные пространства не вошли
ни в один из них, акцент делался на самых ярких, действительно
уникальных, великих культурах.
Не было и единого определения самих географических яче­
ек мирового пространства. А. Тойнби говорил о цивилизациях,
О. Шпенглер — о высоких культурах, Н. Данилевский — о культур­
но-исторических типах, Л. Гумилев — о суперэтносах. В исследова­
ниях других авторов можно встретить понятие «субэкумена» как
составная часть ойкумены: субэкумены понимаются как устой­
чивые коалиции культур с единой религиозно-философской тради­
цией — западно-христианской, восточно-христианской, ислам­
ской и др.
Используя разные подходы, разные представления о структуре
мирового культурного пространства, указанные авторы пришли и к
разным схемам территориальной дифференциации мировой культуры.
Так, Н. Данилевский выделяет 12 культурно-исторических ти­
пов, некоторые из которых уже ушли в историю (13). При этом все
типы имеют достаточно ясную территориальную привязку — еги­
петский, китайский, ассиро-вавилоно-финикийский (или дрсвиесемитический), индийский, иранский, еврейский, греческий, римский,
новосемитический (или аравийский), германо-романский (или ев­
ропейский), мексиканский, перуанский. В перспективе Н. Данилев­
ский рассматривал формирование славянского типа. Его схема, таким
образом, была динамичной, она подразумевала постоянное «броже­
ние» культурной карты мира, исчезновение и появление культурноисторических типов в разных ее уголках.
Во многом похожей и даже более простой оказалась схема
О. Шпенглера, который выделил восемь великих культур, некото­
рые из которых также остались в прошлом. Это — египетская,
индийская, вавилонская, китайская, греко-римская, майя, магичес13

Ростислав

Туровский

кая (византийско-арабская) и фаустовская (западноевропейская) куль­
туры (38). Причем, как и Н. Данилевский, знаменитый немецкий
ученый считал новым центром культурогенеза российские земли,
предполагая зарождение русско-сибирской культуры.
Позднее более сложную схему предложил английский историк
А. Тойнби. В его основной работе «Постижение истории» рассмат­
ривается 21 цивилизация — эллинская, египетская, шумерская, м и нойская, индская, хеттская, западная, православная (основная),
православная (в России), иранская, вавилонская, сирийская, араб­
ская, индуистская, китайская, дальневосточная (основная), даль­
невосточная (в Корее и Японии), андская, майянская, юкатанская
и мексиканская (34).
Наконец, Л. Гумилев рассматривал различные суперэтносы как
динамичные образования на культурной карте мира — западноев­
ропейский «Христианский мир», византийский, мусульманский, мон­
гольский, русский и другие суперэтносы, каждый из которых про­
ходит или уже завершил свой жизненный цикл, поделенный на
определенные этапы, отличающиеся особым состоянием этничес­
кой пассионарное™ (12).
Все эти хорошо известные работы знаменитых философов,
историков и географов важны для нас и заслуживают первостепен­
ного внимания по одной причине. Они представляются нам от­
правной точкой культурной географии. Ведь, по сути, это были
первые попытки связать культуру и территорию в рамках единой
научной концепции и рассмотреть динамику их отношений. Други­
ми словами, процесс культурогенеза был погружен в географическое
пространство.
При этом содержание отношений между культурой и про­
странством изначально становится предметом расхождений. Такие
авторы, как О. Шпенглер и Н. Данилевский рассматривают именно
индивидуальные культурные пространства, полагая, что взаимодей­
ствие между ними минимально из-за элементарного взаимного
непонимания, глубоких ценностных различий, и, соответственно,
что барьеры слишком высоки и ясно определены. Гипотеза о
U

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

жестких культурных границах опирается на представление о при­
вязке культур к определенным природным ландшафтам, т.е. об о п ­
ределяющей роли природных факторов в дифференциации культур­
ного пространства. Так появился подход, называемый натурализ­
мом, или изоляционизмом. Ему, кстати, следовал и известный рус­
ский философ К. Леонтьев, рассуждая о культурных типах в своей
знаменитой работе «Византизм и славянство» (24).
Другие исследователи, в т.ч. А. Тойнби и П. Сорокин, говорят
о диалоге культур в синхронной и диахронной плоскостях. Их пред­
ставление о географии культуры оказывается более глубоким
и гибким, что подразумевает выделение большего числа «ячеек»
и проницаемость культурных барьеров. Тем самым культурное про­
странство становится динамичным не только в историческом кон­
тексте, но и в каждый момент времени. Каждое такое пространство
не столь жестко привязано к своим ландшафтам и не ограничено
высокими барьерами. Культурогенез предполагает изменчивость
культурных границ и рождение новых культур на стыках прежних.
Этот подход является более современным, поскольку отражает
объективную логику культурной глобализации 20-го в. Однако
и в прошлом культурное взаимодействие существовало, поскольку
вся мировая история, по сути своей, — это длительный процесс
формирования и распада культурных пространств, распростране­
ния культурных инноваций и затухания инновационных волн, взле­
та и деградации культурных центров. И хотя интенсивность взаимо­
действия и культурного смешения резко усилилась именно в новей­
шее время, этот фактор был значимым всегда.
Само по себе изучение культур, а не культуры в единственном
числе предполагает территориально дифференцированный, т.е. гео­
графический подход. В процессе формирования антропологии и
этнографии американские и европейские исследователи осознают
важность того факта, что культуру можно отслеживать в простран­
стве, определяя ее локализацию. В частности, этой линии придер­
живается Альфред Кребер, определивший понятие «культурный
стиль»: каждая культура занимается выработкой собственного
15

Ростислав

Туровский

культурного стиля, причем этот процесс не имеет завершения (46).
Следует заметить, что А. Кребер оказал существенное влияние на
развитие американской культурной географии и, в частности, на
ее основателя Карла Зауэра (см. ниже). Это л и ш ь подтверждает
сделанное выше замечание о том, что именно культурология ста­
ла своеобразным инкубатором, из которого вышла культурная гео­
графия.
Американская этнография, наряду с европейской историосо­
ф и е й , становится вторым и с т о ч н и к о м культурной г е о г р а ф и и .
Этнографические исследования дают не только богатый фактичес­
кий материал, но и наталкивают на мысль об особенностях лока­
лизации культурных типов и характеристик. Этот подход связывают
с именем О. Мэйсона, который в 1894 г. дал классификацию индей­
ских племен. Немного позднее на этой основе рождается теория
культурных областей или ареалов (culture area), которая связывает­
ся с именами Э. Сепира и К. Уисслера. В отечественной литературе
ее анализ провел Я. Чеснов (37).
Культурный ареал понимается как зона территориального распро­
странения определенных локальных культурных типов и характеристик.
Определенным образом локализованные комплексы культурных
характеристик также именуются локальными культурами, или л о ­
кальными цивилизациями. Изучение локальных культур становится
еще одной географической формой постижения культурной карты
мира. Но если философы и историки типа О. Шпенглера и А. Тойнби
анализируют глобальную картину, то этнографы сосредоточиваются
на мелкомасштабной этнической конкретике, не столько рассмат­
ривая территории великих культур, сколько прослеживая распрос­
транение определенных культурно-бытовых особенностей. В резуль­
тате, наряду с крупномасштабным, глобальным подходом рождается
средне- и мелкомасштабный, который рассматривает «малое» куль­
турное пространство в виде локальных культурных комплексов
и анализа распространения «частных» культурных особенностей.
Наконец, в контекст «подспудного» развития культурной гео­
графии вписывается и традиционная культурная топология. Имеется
16

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

в виду философский анализ географических антиномий «Север —
Юг» и «Запад — Восток», отражающих аксиологическую поляриза­
цию ойкумены. Как известно, эти противоположные топосы суще­
ствуют на уровне философских абстракций, основанных, однако,
на реальных фактах территориальной поляризации. Каждый из них
ассоциируется со своими имманентными ценностями и смыслами,
что ведет как к появлению известных максим типа киплинговской,
так и к сравнительным исследованиям, например, западных и во­
сточных культур. Можно вспомнить хотя бы о сопоставлении за­
падных и восточных религий, проведенном М. Всбером. Причем, в
его исследования вмешался и элемент противопоставления север­
ных и южных религиозных традиций, если учесть, что протестан­
тизм укоренился в северной половине Европы, тогда как католи­
цизм сохранил свои позиции скорее на Юге.
Культурная топология, по сути, означает определение стерео­
типных или доминантных культурных характеристик, ассоциируе­
мых с различными топосами. В предельно возможной для геогра­
фии абстракции это просто стороны света — варварский Север ан­
тичных греков, таинственный для европейцев Восток, сравнению
которого с Западом посвящено столько работ и художественных
произведений. В целом же следует признать, что соотнесение куль­
турной характеристики и определенного топонима, которое мы
определяем как культурную топологию, является еще одним источ­
ником культурной географии.
Итак, в контексте развития культурологии культурная геогра­
фия сформировалась на базе нескольких направлений — цивилизационной историософии, культурной топологии и этнографических исследо­
ваний культурных ареалов. Каждое из этих направлений по-своему
подошло к ключевой проблеме территориальной структуры куль­
турного пространства.
Также понятно, что культурно-географический
подход неразрыв­
но связан с историческим контекстом. Элементы пространственной
динамики культурогенеза прослеживаются уже в работах основате­
лей цивилизационного подхода: цивилизации подобно людям рожда-

Ростислав

Туровский

ются, растут и умирают, занимая и «освобождая» для других опре­
деленные географические пространства. И всегда на планете есть
точка, где можно ожидать новый культурный толчок, могущий дать
начало новой великой культуре.
Проблема единства пространства и времени хорошо известна
из философии. Для культурной географии пространство и время
представляют единый континуум, в котором разворачивается про­
цесс культурогенеза. В исследованиях культуры в этой связи воз­
н и к термин «хронотоп», впервые использованный в психологии
А. Ухтомским и введенный в литературоведение Л. Бахтиным. П о с ­
ледний считал, что в каждом литературном произведении есть о п ­
ределенная связь пространства и времени, и хронотоп как раз
и представляет собой единство пространственных и временных па­
раметров некой ситуации или какой-либо детали. Как замечал
Л. Бахтин, «вступление в сферу смыслов совершается только через
ворота хронотопа» (5). Смысл понятия «хронотоп» заключается
в том, что оно позволяет ввести любое явление культуры в простран­
ственно-временной континуум, т.е. ассоциировать его с определен­
ным хронотопом. Другими словами, хронотоп позволяет определен­
ным образом п о з и ц и о н и р о в а т ь культурное с о б ы т и е , я в л е н и е ,
артефакт.
Неразрывная связь географии и истории позволяет провести
аналогии между культурной географией и исторической наукой в
том ее понимании, которое было дано знаменитой школой «Анна­
лов». Как известно, историки, относящиеся к этой школе, ушли от
традиционного повествования, описания событий, как правило свя­
занных с политическими лидерами различных стран и межгосудар­
ственными отношениями. Взамен они предложили «тотальную»
историю, рассматривающую не просто исторические события, н о
широкий исторический контекст, включающий социальные, э к о н о ­
мические, транспортные и иные связи, бытовые особенности по­
вседневности и др.
Традиция «тотального», синтетического описания и анализа очень
много значит и для культурной географии. Она позволяет не просто
78

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

дать описание определенных культурных характеристик в их распо­
ложении и пространственной связи. Она позволяет привлекать
обширный материал из смежных дисциплин — истории, экономики,
социологии, этнографии и др., который дает возможность увидеть
культуру не в отрыве от всего, т.е. просто как одно из многих
«частных» направлений человеческой деятельности. Культура с этой
точки зрения оказывается вписана в социально-исторический кон­
текст. Описание территории, таким образом, становится комплек­
сным и многоплановым. Оно сводится не к культуре, которая часто
ассоциируется с религией, «бытовой» этнографией и искусством,
а к культурам, характеризующим нормы поведения групп в «смеж­
ных» областях — экономике, политике, праве и др.
Еще одним важнейшим контекстом географического
исследо­
вания культуры является природный. Огромные природные различия
между территориями являются очевидным фактом. Столь же оче­
видная зависимость культурного развития от природных условий
сама по себе предполагает, что анализ культуры в природном кон­
тексте вскрывает глубокие географические различия. В этой связи
в культурологии сформировались культурно-экологический подход
и направление, называемое экологической антропологией. Первый
предполагает изучение взаимовлияния природной среды и культуры.
Второй, представленный такими авторами, как А. Вайда и Р. Рап­
попорт, акцентирует проблему адаптации социальной системы
к природной среде и ее влияние на эволюционные процессы.
Итак, анализ культурного пространства должен быть струк­
турным и синтетическим. Третья его основная особенность — дина­
мизм. В культурологии сформировался подход, нацеленный на изу­
чение культурной динамики в пространстве. Он основан на пони­
мании того факта, что каждое явление культуры имеет свое место
рождения и пути распространения. С этим связано рождение таких
известных направлений культурологии, как диффузиоиизм и теория
культурных кругов.
В процессе развития культурологии в ее рамках сформирова­
лись несколько концептуальных подходов. В нашем случае наи19

Ростислав

Туровский

больший интерес представляет диффузионизм, который рассматри­
вал процесс культурной диффузии — распространения культуры и
ее элементов из определенных центров (1). Диффузионизм сложил­
ся в противостоянии с эволюционизмом, который рассматривал
единый мировой процесс культурной эволюции, обращая мало
внимания на географические «детали». Разумеется, диффузионизм и
эволюционизм не исчерпывали и не исчерпывают содержания куль­
турологии, поскольку существуют и другие методологические к о м ­
плексы — структурализм, который проводит семантико-семиотический анализ культуры, и структурный функционализм, который
рассматривает социально-динамические и организационно-регуля­
тивные аспекты культуры. Однако в нашем случае, когда мы пыта­
емся проследить зарождение культурной географии, именно это на­
правление представляет наибольший интерес своим «географизмом».
В своей борьбе с эволюционизмом диффузионизм определил
примат перемещения над приматом развития, т.е. попытался выч­
ленить географическую составляющую в культурном процессе.
Процесс культурной диффузии является географическим по своей
сути. В первом приближении территории в соответствии с диффузи­
онным подходом делятся на два типа — доноры и реципиенты.
В основе процесса культурной диффузии лежит аккультурация.
В соответствии с теорией аккультурации, авторами которой явля­
ются Р. Редфилд, Р. Линтон и М. Херсковиц, данный процесс про­
ходит через три стадии — принятие определенной культурной чер­
ты, адаптация местной среды к этой черте, реакция среды, которая
может пойти как по пути усвоения, так и по пути отторжения.
Процесс аккультурации имеет очевидную пространственную состав­
ляющую, поскольку доноры и реципиенты обычно локализованы в
различных точках мирового культурного пространства. Можно ска­
зать, что культурная диффузия является территориальной
проекцией
аккультурации.
Развитие диффузионизма происходит в начале 20-го в. преиму­
щественно в Германии. В его основу положены две исследователь­
ские операции.
20

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Во-первых, это выделение культурных комплексов — устойчи­
вых сочетаний культурных характеристик. Эти культурные комп­
лексы именуются «кругами форм», или «культурными кругами».
Следуя традициям отечественной географии, их можно было бы
назвать территориально-культурными комплексами, поскольку ав­
торами предполагалась их определенная локализация. Однако не
следует считать, что авторы-диффузионисты предлагали определен­
ную схему культурно-географического районирования мира в соот­
ветствии с картой культурных кругов, т.е. шли по пути О. Шпенг­
лера и А. Тойнби. Выделяемые ими культурные круги не были
столь жестко локализованы и, таким образом, не являются анало­
гами цивилизаций или «великих культур». Этнографы стремились не
поделить культурную карту мира на части, а выделить устойчивые
сочетания культурных элементов на основе исследований, проводи­
мых в различных уголках земного шара, причем, как правило, для
«вымерших», или «примитивных», культур. Изучение последних
позволяло, по их мнению, приблизиться к истокам человеческой
культуры, поиск которых часто был главной целью авторов.
Во-вторых, это изучение перемещения в пространстве культур­
ных элементов, т.е. собственно диффузия. Теория диффузионизма
исходит из представления о непрерывности культурного простран­
ства. Это значит, что перемещение культурных характеристик про­
исходит не скачкообразно, а «плавно» от места к месту.
Таким образом, диффузионизм решает следующие вопросы:
— определение культурных комплексов и центров их формиро­
вания;
— изучение путей перемещения культурных элементов;
— формирование пространственных культурных связей;
— образование новых культурных комплексов в результате пе­
реноса культуры в иные природные условия или взаимодействия
между культурами.
Ведущими авторами, которые положили начало диффузионизму, были Э. Бернгейм и Л. Фробениус. Последний создает концеп­
цию морфологии культуры и даже основывает во Франкфурте
27

Ростислав

Туровский

в 1925 г. Институт морфологии культуры. В контексте развития
культурной географии важно обратить внимание на тот факт, что
морфология культуры имеет два измерения — пространственное
(культурный круг, т.е. комплекс культурных характеристик, и м е ю ­
щий определенную пространственную привязку) и временное (куль­
туры проходят через жизненные циклы).
Дальнейшее развитие этой теории ведет к углублению пред­
ставлений о пространственно-временных аспектах культурного раз­
вития. С пространственной точки зрения к статике распределения
культурных кругов на карте мира добавляется динамика теории
миграций, исходящей из того, что культурные элементы, однажды
возникнув, многократно перемещаются. Они могут как распрост­
раняться на большую территорию, так и смещаться из одного рай­
она в другой. При этом одной из ключевых исследовательских про­
блем становится поиск изначального круга, с которого началось
развитие цивилизации. Некоторые ведущие авторы полагали, что
в основании ц и в и л и з а ц и и лежит культура п и г м е е в (австриец
В. Шмидт)). Также возникли школы, которые спорили по поводу
«изначальности» двух древнейших центров культурогенеза — Египта
(англичане Г. Эл-лиот-Смит и У Д .Перри) и Месопотамии (вави­
лонская школа, представленная немецкими ассирологами Ф. Деличем и Г. Винклером).
Ч т о касается и с т о р и ч е с к о г о а с п е к т а , то здесь о б р а щ а е т
на себя внимание концепция культурных слоев. Такие авторы, как
Б. Анкерманн и Ф. Гребнер говорят не только о сосуществовании
культурных кругов в пространстве, но и об их последовательности
во времени. Замена одних культурных кругов другими на одной
и той же территории и ведет к формированию культурных слоев.
Подобно археологам исследователи культуры вскрывают древние
пласты местной культуры, определяя культурные к о м п л е к с ы ,
существовавшие в прошлом и прослеживая их влияние на совре­
менную культуру.
Ф. Гребнер вносит особенно ценный вклад в развитие диффузионизма. В своей известной книге «Методы этнологии», вышедшей
22

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

в 1911 г., он выделил шесть культурных кругов на материалах
Австралии и Океании (эти круги возникли на догосударственном
этапе и ассоциируются с «примитивными» обществами). По его
мнению, предметные и институциональные культурные формы воз­
никают однократно и неповторимо в определенных локализован­
ных очагах, формируя тем самым культурные круги. Затем культур­
ные формы распространяются в другие культурные общности, рас­
сеиваются и затухают в пространстве. Одновременно происходит
наложение культурных кругов, которое ведет к наслоению культур­
ных форм в виде культурных слоев.
В продолжение диффузионистской традиции в Австрии возни­
кает т.н. культурно-историческая
школа, крупнейшими авторами
которой являются Вильгельм Шмидт и его продолжатель Виль­
гельм Копперс (также среди наиболее известных авторов Й. Генкель и М. Гузинде). Эту школу называют венской, а ее печатным
органом некоторое время служил журнал «Антропос» (34). К шести
культурным кругам, определенным Ф. Гребнером, эти авторы до­
бавили седьмой, в значительной степени соответствующий христи­
анской традиции, которой придерживались сами авторы — ревнос­
тные католики (основными элементами этого круга «венцы» счи­
тали монотеизм, частную собственность, моногамию и государ­
ственность).
Таким образом, исследование основ культурологии и связан­
ных с ней наук, таких как антропология и этнография (этнология),
позволяет выделить многочисленные элементы географического
подхода, которые можно свести к трем направлениям.
/. Структурный анализ культурного пространства. Во-первых,
цивилизационная историософия О. Шпенглера, А. Тойнби, Н. Да­
нилевского и др. поставила вопрос о делении мира на особые куль­
турные пространства, занимаемое теми или иными цивилизациями.
Давно уже разрабатывается направление, которое мы определили
как кулътурософская топология. В рамках диффузионизма исследо­
вались культурные круги, в т.ч. «изначальные» с их определенной
территориальной привязкой. Во-вторых, в этнографических иссле23

Ростислав

Туровский

дованиях, в частности американских, была разработана концепция
культурных ареалов или областей, отличающихся своими культур­
ными характеристиками. Тем самым было положено начало разно­
масштабному культурно-географическому районированию, от глобаль­
ного до локального.
2. Динамический анализ культурного пространства. Д и ф ф у з и о низм и теория миграций акцентировали проблемы миграции куль­
турных элементов, их распространения.
3. Синтетический подход, который подразумевает разработку
культурной проблематики в более широких контекстах. Во-первых,
это «тотальное» рассмотрение культурного пространства в социаль­
но-историческом контексте. Зачатки этого подхода могут быть за­
имствованы у исторической школы «Анналов» и Л. Бахтина (кон­
цепция хронотопа). Во-вторых, изучение связи культуры с природ­
ными факторами, характерное, например, для географического
детерминизма, экологической антропологии, культурно-экологичес­
кого подхода.
2. ЗАРОЖДЕНИЕ И ФОРМИРОВАНИЕ КУЛЬТУРНОЙ ГЕОГРАФИИ

Культурология 19-го — начала 20-го вв. лишь наметила воз­
можные пути применения географического подхода в исследовани­
ях культуры. Кроме того, на начальном этапе культурология не
сложилась как наука, и мы, говоря о культурологии, подразумеваем
разнообразные историософские, антропологические и этнографи­
ческие работы данного периода. Однако такие вопросы, как рас­
пространение и перемещение культурных элементов и комплексов,
являющиеся ключевыми для культурной географии, впервые были
разработаны именно в этих исследованиях. В то же время культу­
рология не могла решить такие специфически географические п р о ­
блемы, как например, определение культурных границ. Другими
словами, она не создала систему изучения культурной дифференци­
ации мирового пространства, поскольку решить эту задачу могла
только географическая наука,
24

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Параллельно с описанными выше процессами, происходивши­
ми в этнографии и антропологии, география начинает разработку
своих направлений гуманитарного свойства. Наиболее важным для нас
из их числа становится антропогеография, формирующаяся в 1890-х гг.
Это направление предполагает исследование отношений между чело­
веком и окружающей средой, именно с него начинаются human
geography и одно из ее важнейших направлений — культурная геогра­
фия. Главным представителем антропогеографии является знаменитый
немецкий географ Фридрих Ратцель, который в своих работах
«Народоведение» и «Земля и жизнь. Сравнительное землеведение»,
изданных в России в начале 20-го в., ввел «человеческий элемент»
в традиционную географию, представив вниманию читателей масштаб­
ную картину расселения народов и распространения культур.
Главным теоретическим основанием «ранней» культурной гео­
графии стал географический детерминизм. Здесь нет смысла подроб­
но останавливаться на его специфике. Однако нужно отметить, что
Ф. Ратцель, отдав свою дань географическому детерминизму, зани­
мался и исследованиями культурной диффузии. И вообще у антро­
погеографии и диффузионизма есть много общего:
— теория миграции, предполагающая примат перемещения куль­
турных ценностей перед многократным самостоятельным изобре­
тением;
— принцип непрерывности, или континуитета, культурного про­
странства;
— концепция «кругов форм» — устойчивых комплексов куль­
турных характеристик.
Однако довольно долго формирование культурной географии
происходило в рамках географического детерминизма. В этом был
определенный смысл, поскольку в силу известной логики разви­
тия географии наука сначала должна была исчерпать тему влияния
природных условий на культуру, а потом уже перейти к более мас­
штабным, многофакторным исследованиям.
Как географы, так и культурологи в начале 20-го в. делают
акцент на роли природных факторов в культурогенезе. В этом
25

Ростислав

Туровский

направлении работает известная американская школа К. Уисслера,
одного из создателей концепции culture area . Появляются понятия
«культурная экология» и «human ecology», и такие авторы, как
Дж. Стюард исследуют воздействие природной среды на человека и
его культуру в определенных местностях. Наконец, издают свои
работы знаменитые последователи географического детерминизма
Эллен Черчилл Сэмпл, Элсуорт Хантингтон, Альберт Перри Бригхэм и др.
Рождение собственно культурной географии происходит во
многом за счет отторжения географического детерминизма. Другим
фактором, способствовавшим се появлению на свет, было осозна­
ние недостаточности статичного описательного подхода в исследо­
ваниях особенностей распространения культурных элементов и
форм. Именно понимание ограниченности этих двух подходов и
стало тем самым импульсом, который заставил исследователей взять­
ся за разработку нового научного направления.
Лидерами этого направления, возникшего в США, стали Карл
Зауэр, который считается основателем культурной географии, и
Веллингтон Джонс (50,51,47). Концепция культурного ландшафта,
предложенная К. Зауэром, стала своеобразной реакцией на географи­
ческий детерминизм .
2

3

4

2

Взгляды К.Уисслера наложены в книге «Relation of Nature to Man in

Aboriginal America*.
3

Наиболее известные работы Э.Ч. Семпл были изданы в 1903 г. ({American

History and lis Geographic Conditions*) и 1911 г. («Inlluences of Geographic
Environment*). А.П. Бригхэм в 1903 г. издал свою наиболее интересную для нас
книгу «Geographic Influences in American History*. Э. Хантингтон в 1907 г.
выпустила книгу «The Pulse of Asia*, внимания также заслуживают ее работы
•(•Mainsprings of Civilization* и «Thc Human Habitat*.
* Изложение взглядов К. Зауэра на культурную географию можно, в част­
ное™, найти в его статье «Культурная география», опубликованной в «Энцикло­
педии социальных наук* в 1931 г. (Readings..., 1962).

26

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

К. Зауэр считал географический детерминизм некорректным.
Он полагал, что география не определяется как исследование воз­
действий окружающей среды, поскольку нельзя априори считать,
что природные факторы работают при формировании культурного
слоя. Природное воздействие, по его мнению, нельзя ни прини­
жать, ни отрицать, но не оно должно быть в основе культурногеографического исследования. Вместо этого он предлагает концеп­
цию культурного ландшафта, который в его представлении отделя­
ется от природного и состоит из творений человека. Другими сло­
вами, акцент переносится с изучения влияния природных условий
на культуру, что было характерно для ранней антропогеографии и
геодетерминистских концепций human geography, на собственно
культуру, на человеческую деятельность, которая является само­
стоятельным ландшафтообразующим фактором.
К. Зауэр определяет последовательность развития культурной
географии от Александра Гумбольдта через Оскара Пешеля и Фер­
динанда фон Рихтгофена к современным ему авторам. Он говорит
о трех стадиях развития этой науки. На первой стадии проводилось
простое описание особенностей земной поверхности, характерное
для того же А. Гумбольдта. Далее следовал анализ их происхожде­
ния. Наконец, на третьей стадии авторы перешли к сравнительной
классификации регионов. При этом К.Зауэр не вписывает в эту
эволюционную схему антропогеографию Ф. Ратцеля и географичес­
кий детерминизм, поскольку они противоречили его представлени­
ям о культурной географии. Однако следует заметить, что именно
эти направления послужили отправной точкой для развития кон­
цепции культурного ландшафта и вообще рождения культурной
географии как самостоятельной науки, хотя она в значительной
степени создавалась на их отрицании.
Культурная география понимается К. Зауэром как часть human
geography — «англосаксонского» по происхождению научного на­
правления, заменившего и поглотившего прежнюю «германскую»
антропогеографию и вобравшего в себя все гуманитарные геогра­
фические дисциплины. Принципиальной методологической пробле27

Ростислав

Туровский

мой культурной географии он считает изучение структуры простран­
ства, что перекликается с уже известными нам из культурологии
исследованиями территориальных структур. Но в культурологии они
были схематическими и разрозненными (учитывая нерешенные
проблемы культурных границ, анализа территориальной динамики
и пр.), а культурная география взялась объединить их в стройную
систему. Конечная цель культурной географии совпадает с целью
географии как таковой. Это — постижение и понимание простран­
ственной дифференциации Земли. По сути своей, культурно-геогра­
фический подход является хорологическим (11).
Также для культурной географии свойствен эволюционистский
метод. Эта научная дисциплина рассматривает последовательность
культур на определенной территории. Такое исследование перекли­
кается с уже известной концепцией культурных слоев, анализирую­
щей культурное пространство «в глубину».
Наконец, методологической основой культурной географии, по
мнению К. Зауэра, является полевое исследование, которое базиру­
ется на морфологическом анализе. Эта особенность сближает куль­
турную географию с физической, поскольку оба направления пользу­
ются аналогичной методологией, хотя их предмет различен.
Итак, культурная география как особая дисциплина появляет­
ся в 1920-30-х гг., и происходит это в значительной степени благо­
даря усилиям К. Зауэра. Ее рождение было обусловлено процесса­
ми, развивавшимися с 19-го в. как в разноплановых исследованиях
культуры, так и в географии. При этом, как считает тот же
К. Зауэр, культурная география не опирается на определенную ф и ­
лософию и не имеет единой доктрины. Индикатором, определяю­
щим принадлежность исследования к культурной географии, он
считает следование традиции прилагать идею культуры к географи­
ческой проблематике.
Дальнейшее развитие культурной географии в американской
науке связывается с формированием двух научных школ — кали­
форнийской и Среднего Запада (47). Калифорнийская школа рас­
сматривает творения человека как явления культурного развития,
28

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

они определяются по их географическому происхождению, после
чего отслеживается их распространение. Если проводить сравнение с
культурологией, то можно установить связь этой школы с диффузионизмом.
В школе культурной географии, которая сложилась на Среднем
Западе, творения человека рассматриваются в контексте функцио­
нальных проблем местной среды. Акцент делается на их использо­
вании и экологических параметрах в рамках территориального ком­
плекса. Таким образом, эта школа рассматривает культурные эле­
менты как часть функциональных территориальных комплексов.
Вместо эволюционистского подхода калифорнийской школы она
предлагает функциоиалистский подход.
В дальнейшем, по мнению некоторых американских исследо­
вателей, наметился синтез этих двух направлений. Объединяющий
подход предполагает, что развитие культурных комплексов происхо­
дит в определенных функциональных рамках. Таким образом рас­
сматриваются и функциональная схема человеческой деятельности
в данной среде, и культурное происхождение соответствующего
образа жизни. В основе всего лежит единый культурный процесс.
В данном направлении культурная география эволюционирова­
ла к 1960-м гг. Предложенная К. Зауэром концепция культурного
ландшафта не стала единственным и даже основным ее направле­
нием. Интегрирующим для культурной географии стал более общий
подход, который предполагает исследование территориальных особен­
ностей культурного процесса. А здесь возможны и структурный под­
ход, предполагающий анализ размещения культурных форм и рай­
онирование территории, и эволюционистский подход, изучающий
распространение и диффузию явлений, и функциоиалистский под­
ход, который исследует функциональное единство территориальных
комплексов.
Такая постановка вопроса сохраняет внутри культурной гео­
графии поле для дискуссий о ее научной сущности, методологии и
исследовательских целях. В соответствии с одним из представлений
культурная география рассматривается прежде всего как социальная
29

Ростислав

Туровский

наука. Однако и это понимание может быть различным, что ведет
к первой методологической проблеме культурной географии. Так, если
принять за основу номотетический подход, то культурная геогра­
фия прежде всего должна быть ориентирована на разработку опре­
деленных научных законов. В то же время идиографический подход
предполагает, что все явления уникальны и не могут быть генера­
лизованы. Соответственно, научные законы просто невозможны, и
упор в исследованиях делается на изучении множества уникальных
явлений, процессов, ситуаций, на их интерпретации и взаимосвязях.
В гуманитарных науках, к которым несомненно относится и
культурная география, достаточно сторонников идиографического
подхода. К их числу относились и многие современные теоретики
географии, в связи с чем в США не раз возникали споры по поводу
возможности или невозможности географических законов.
Еще одно расхождение возникло между логическим
позитивизмом
и феноменологией. Гуманистический, или феноменологический, под­
ход предполагает прямое изучение и объяснение явлений вне зави­
симости от теорий и априорных концепций. Логический позити­
визм, напротив, пытается ввести многообразие феноменов в более
или менее жесткие теоретические рамки определенных закономер­
ностей, логических взаимосвязей. В культурной географии гумани­
стический подход пустил глубокие корни, поскольку огромное
многообразие культурных явлений благоприятствует именно тако­
му постижению явлений, не «отягощенному» грузом теоретических
рамок и все объясняющих законов. Хотя все это ни в коей мере не
отрицает позитивистский подход, поскольку многообразие и разно­
родность явлений, сложность предмета исследований не являются
основанием для отказа от концептуальных рамок. Поэтому строгий
структурный анализ культурного пространства имеет свои благо­
приятные перспективы.
Третье расхождение проходит между двумя типами детерминиз­
ма — культурным и природным. Культурный детерминизм, который,
как считают некоторые авторы, заложен в европейской христиан­
ской традиции, представляет природу пассивным фактором, в то
30

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

время как человек призван продолжить процесс творения, под ко­
торым понимается перестройка «косной» среды. Со своей стороны
природный, или географический, детерминизм, бывший столь попу­
лярным у исследователей начала 20-го в., акцентировал влияние
природных факторов на человеческую деятельность. К настоящему
времени обе разновидности детерминизма можно считать преодо­
ленными, поскольку они не выступают в качестве базовых научных
концепций. Обычно речь идет об изучении взаимного влияния куль­
турной деятельности и природной среды.
К концу 20-го в. культурная география в общих чертах сложи­
лась как наука. Это произошло и в мире в целом, и в России в
частности. Мы намеренно оставляем за рамками настоящего ис­
следования подробное изложение эволюции культурной географии
в нашей стране, которое приведено в недавно вышедшей работе
В. Стрелецкого (31). Наша главная задача, синтезируя зарубежный и
российский опыт культурно-географических исследований, опреде­
лить общетеоретическое и методологическое содержание культур­
ной географии как науки.

3. ОСНОВЫ И СТРУКТУРА СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРНОЙ ГЕОГРАФИИ

3.1. Методология культурной географии
Как мы увидели выше, культурная география сложилась на
основе нескольких научных тенденций. Свою роль в ее формиро­
вании сыграли исследования культуры в ее территориальном аспек­
те, которые присутствовали у многих авторов. В частности, можно
выделить подход американской исторической школы, которая про­
водила целевые исследования определенных районов, разрабатывая
концепцию культурного ареала. География внесла свою лепту в виде
страноведческих исследований, антропогеографии и работ в духе
географического детерминизма.
При этом культурная география, несомненно, привносит но­
вое знание в культурологию. Она в отличие от самых географичных
направлений культурологии не является совокупностью частных
31

Ростислав

Туровский

исследований локальных культур. Ее задача — осуществить синтез
данных о культурном пространстве и дать целостное представление о
его территориальной организации и структуре, а также их простран­
ственно-временной динамике.
География как наука имеет свои базовые концепты. Для того,
чтобы яснее определить содержание культурной географии, следует
их перечислить, а затем применить в отношении культуры.
Современные исследователи выделяют три основных географи­
ческих концепта — положение, направление и расстояние (41). С их
помощью описываются размещение и динамика культурных эле­
ментов. С этого начинается любое географическое исследование.
Положение задает сам изучаемый объект, позиционирующийся в
пространстве. Направление и расстояние показывают, как соотно­
сятся между собой в пространстве различные объекты. Причем
направление определяет и пути распространения явлений, т.е. при­
дает пространственной структуре динамику.
Два других ключевых понятия — размер и масштаб. Они позво­
ляют проводить культурно-географические исследования на различ­
ных территориальных уровнях с разной степенью генерализации.
В одних случаях это будут глобальные исследования, продолжаю­
щие традиции цивилизационной историософии, в других — исследо­
вания отдельных небольших местностей, как у американских эт­
нографов.
Затем географическое исследование рассматривает атрибуты
мест, наделяя географические названия связанными с ними харак­
теристиками. В результате место как бы оживает, и за топонимом
оказывается скрыт большой массив разнообразной информации.
Атрибуты мест могут быть двух основных типов — физические (при­
родные) и культурные, включающие весь спектр информации о
человеческой деятельности.
Постигая пространство, географ обязательно изучает плотность
и дисперсию. Определяя «сгущения» и «разрежения» исследуемых
объектов в пространстве, можно говорить об их плотности. Под
дисперсией понимается рассеяние объектов в пространстве. С по32

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

мощью плотности и дисперсии описывают особенности распрост­
ранения того или иного культурного явления.
Наконец, одним из важнейших элементов географического
исследования является определение геометрической структуры, или
паттерна. Распространение культурных явлений может быть в
некотором приближении описано с помощью геометрических форм.
Изучаемые объекты могут быть линейными или площадными, а
последние могут иметь определенную геометрию. Функциональный
анализ пространства часто позволяет представить его в качестве
геометрической сетки.
Использование описанного выше географического подхода и
его основных концептов и делает исследование культурно-геогра­
фическим по сути и содержанию.
Как уже говорилось, культурная география является составной
частью human geography, которая в свою очередь является одной из
двух основных ветвей географии, наряду с физической (естествен­
нонаучной) географией. Специфика культурной географии в рамках
human geography определяется через предмет культурно-географи­
ческого исследования, которым служит культура и се влияние на
окружающую среду и организацию пространства. При этом куль­
турная география пересекается с другими дисциплинами human
geography, такими, как социально-экономическая география, поли­
тическая география и география населения. Дело в том, что куль­
тура представляет собой такую сферу человеческой деятельности,
которую невозможно выделить в чистом виде. Поэтому говорят о
различных аспектах культуры — экономической культуре, полити­
ческой культуре, поселенческой культуре. Эти аспекты изучаются и
в культурной географии, и в соответствующих отраслевых направ­
лениях human geography.
Определив методологическую основу культурной географии,
необходимо выделить структурные элементы культурно-географи­
ческого исследования. Здесь мы будем следовать традициям амери­
канской культурной географии, отличающейся наибольшей разра­
ботанностью подходов. Особый интерес представляют работы «пат33

Ростислав

Туровский

риарха» американской культурной географии К. Зауэра и современ­
ного автора Т. Джордана (44,45). На основании этих работ можно
выделить следующие основные темы культурной географии.
/. Культура как предмет культурной географии.
2. Культурный район или культурный ареал как основной элемент
структуры культурного пространства.
3. Культурный ландшафт как новое образование на земной повер­
хности, дополняющее или заменяющее природный ландшафт.
4. Культурная история и культурная диффузия,
описывающие
пространственно-временной процесс развития культуры.
5. Культурная экология, изучающая взаимодействие культуры и
природы.
Отличие подхода Т. Джордана от К. Зауэра заключается в том,
что этот автор не выделяет культуру в качестве самостоятельной
темы культурной географии, видимо полагая, что она по определе­
нию заложена в саму суть культурной географии и сама по себе не
является культурно-географической концепцией. Также вместо куль­
турной истории Т. Джордан акцентирует внимание читателей на
более специфическом процессе культурной диффузии. Кроме того,
он вводит новую тему — культурную интеграцию.
Поскольку предметом культурной географии является культу­
ра, необходимо определить, что мы подразумеваем, используя это
понятие. Как известно, существует множество разнородных опреде­
лений культуры. Под культурой можно понимать:
— виды деятельности, обычаев, верований;
— социально унаследованный комплекс практики и верований;
— правила, организующие человеческое поведение;
— комплексы норм группового поведения и социально значи­
мых проявлений индивидуального человеческого творчества;
— коллективное и индивидуальное творчество.
В культурной географии широко используется целый ряд «без­
размерных» общих понятий, которые тоже требуют определения.
1. Культурная группа — это сообщество людей, объединенных
по одному или многим культурным признакам.
34

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

2. Культурный объект — образование на земной поверхности
или часть земной поверхности, имеющее то или иное значение для
культурной деятельности (созданное в процессе культурной дея­
тельности, имеющее определенную культурную специфику, наде­
ленное определенным культурным смыслом и т.п.).
3. Геокультурная система — совокупность культурных характе­
ристик, привязанных к определенной местности.
Для культурной географии принципиально важен тот факт, что
культура имеет территориальную организацию. Возможны три подхо­
да к ее изучению — отраслевой, групповой и личностный.
Отраслевой подход предполагает изучение происхождения и
распространения определенных черт культуры, которые проявляются
во всех сферах жизнедеятельности, где есть коллективные, соци­
ально значимые нормы, обычаи, традиции. Наибольший интерес у
исследователей обычно вызывают сложные комплексы религиозных
ценностей. 13 быту и повседневной жизни культурные нормы могут
определять систему расселения, особенности построения семьи, жи­
лища, питания, транспорта, лечения болезней и др. В экономике
культура регулирует способы ведения хозяйства. В политике существу­
ют нормы и традиции, влияющие на систему управления, организацию
власти, принципы государственного строительства, внешних связей,
демократических голосований. Свои нормы складываются в сферах
науки и образования, которые влияют на способы и формы позна­
ния окружающего мира и обучения подрастающих поколений. Особой
сферой человеческой деятельности является искусство и связанные
с ним праздники, развлечения, ценности.
Групповой подход фокусируется не на определенных культур­
ных характеристиках, а на культурных группах, объединяемых
общими культурными признаками. Критерии выделения культур­
ных групп могут быть простыми — по одному признаку или слож­
ными — по комплексу признаков. Чаще всего культурные группы
определяются через их этническую или конфессиональную иден­
тичность. Главными группообразующими факторами выступают
язык, верования, этические комплексы.
35

Ростислав

Туровский

Личностный подход сфокусирован уже не на группах, а на от­
дельных персоналиях — творцах культуры. Это могут быть авторы
произведений искусства, выдающихся образцов культуры, создатели
религий и философских учений, те, кого называют великими людь­
ми и пассионариями.
Каждый из трех основных подходов в разной степени исполь­
зуется в основных направлениях культурной географии. Частные
направления культурной географии определяются через структур­
ные элементы жизнедеятельности.
3.2. Базовые направления культурной географии
(география культуры)
Практически все отрасли географии культуры связаны друг с
другом и выделяются достаточно условно. Также условно можно
предложить их следующую градацию:
I. Направления, посвященные принципам выделения и изуче­
ния культурных групп в пространстве. Сюда относятся география
религии, этническая география, лингвистическая география.
II. Направления, рассматривающие различные аспекты твор­
ческой деятельности культурных групп. Это — география искусства,
география науки, география бытовой культуры, география народной
культуры, география массовой культуры.
III. «Пограничные» направления, которые изучают культурногеографические аспекты в рамках предмета других географических
наук. В эту группу можно включить географию экономической
культуры, географию поселенческой культуры, географию полити­
ческой культуры.
/. География культурных групп
1. География религии. Это направление широко применяет все
три указанных выше подхода. География религии занимается анали­
зом конфессиональной карты мира, исследуя распространение «ча­
стных» религиозных обычаев и верований, сложных комплексов,
именуемых религиями, культурных групп, выделяемых по конфес36

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

сиональному признаку (27). Не последнее место в исследова­
ниях занимает географический анализ деятельности создателей
религий.
Простейшие исследования в рамках географии религии опреде­
ляют в первом приближении конфессиональную структуру мирово­
го пространства. Они обозначают распространение мировых рели­
гий и их основных течений. Все ведущие религии — христианство,
ислам, буддизм, индуизм занимают обширные пространства, фор­
мировавшиеся на протяжении веков. Все эти пространства имеют
свои исторические центры и периферии, «захваченные» сравнитель­
но недавно (как «древняя» Аравия и «новая» Западная Африка в
исламе). Все они обладают определенной структурой в соответ­
ствии с картой распространения многочисленных течений и ответ­
влений (например, буддистское пространство можно разделить на
«северный» ареал махаяны, куда входит и т.н. ламаизм, и «южный»
ареал хинаяны).
Наряду с разномасштабными исследованиями конфессиональ­
ной карты мира внимание исследователей часто привлекают ком­
пактные изолированные группы. Так, в С Ш А предметом специаль­
ных исследований стали территории проживания меннонитов.
Большой интерес представляет и исследование отдельных ре­
лигиозных традиций. Часто оно позволяет по-новому взглянуть на
конфессиональную карту мира, отвлекаясь от привычных границ и
барьеров. Например, в качестве предмета для исследования можно
взять распространение монотеизма или же отдельных культовых
особенностей.
2. Этническая география — второе наиболее развитое направле­
ние культурной географии. В географическом ключе оно исследует
проблему этнической идентичности. Наиболее важной задачей эт­
нической географии является изучение распространения этничес­
ких и субэтнических групп. В С Ш А основателем этого направления
считается Уолтер Коллморген.
К настоящему времени этническая карта мира изучена с дос­
таточно высокой степенью точности и подробности. Однако это не
37

Ростислав

Туровский

означает, что этническая география себя исчерпала. Так, одним из
интересных вопросов этнической географии является этническая
самоидентификация, которая достаточно изменчива, особенно в
периферийных, пограничных районах. Также интерес представляет
изучение компактных этнических ареалов, среди которых наиболее
интересны изолированные, анклавные и реликтовые группы.
Если же взять историческую ретроспективу, то здесь этничес­
кая география сохраняет огромное поле для исследований. Прежде
всего — это географическая составляющая процесса этногенеза,
подразумевающая определение центров этногенеза и путей распро­
странения этнической идентичности. Из географов, как известно,
особенно подробно этот процесс исследовал Л. Гумилев, создавший
свою географическую теорию этногенеза, где определялись зоны
пассионарных толчков, давших, по мнению этого автора, начало
процессам формирования этнических и суперэтнических о б щ н о ­
стей (12).
3. Лингвистическая география. В центре ее внимания находится
еще один важнейший культурный признак — язык. Главным мето­
дом является структурный анализ, который проводится на несколь­
ких уровнях, — языковые семьи, языковые группы, языки, диалекты
и наречия. Самым простым и очевидным направлением лингвисти­
ческой географии является картирование ареалов распространения
лингвистических групп разного порядка.
Помимо распространения культурных групп, объединяемых по
лингвистическому признаку, может исследоваться распространение
отдельных лингвистических характеристик — фонетических, лекси­
ческих и пр. В России усилиями филологов продуктивно разви­
валась география русского языка: созданы уникальные карты рас­
пространения наречий и диалектов, отдельных лингвистических осо­
бенностей. Например, в учебном пособии «Язык русской дерев­
ни» можно найти карты, показывающие распространение разных
названий крестьянского ж и л и щ а , различных н а з в а н и й одних
и тех же орудий труда, кухонной утвари, фонетических норм и
многих других (6).
38

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

II. «География творчества»
1. География искусства посвящена территориальным аспектам
этого важнейшего направления в творческой деятельности челове­
ка. Большое значение в географии искусства имеет личностный
подход, поскольку речь как правило идет о творчестве конкретных
исторических персонажей. К числу наиболее важных исследователь­
ских задач относятся определение центров искусства, мест заро­
ждения, ареалов и путей распространения различных стилей, ана­
лиз связи произведений искусства с местами, в которых они созда­
вались, и др. Так, на примере Европы можно подробно рассматри­
вать процесс распространения готического стиля, ренессанса или
барокко, особенно на примере архитектурных сооружений. Можно
подойти к этому вопросу и с другой стороны и выделить точки и
ареалы, в которых работали определенные авторы, например, ита­
льянские архитекторы эпохи Возрождения и барокко. Одни строи­
ли Флоренцию (Ф.Брунеллески), другие — Рим (Д.Браманте), тре­
тьи — Венецию и др.
Более глубокий анализ творческой деятельности позволит нам
определить, как территория повлияла на то или иное художественное
произведение. Место может быть просто описано в данном стихотво­
рении, романе или изображено на картине. Или оно может стать
образцом или одним из нескольких образцов для вымышленного ав­
тором города или региона. Или каким-то еще сложным образом оно
может повлиять на настроение автора, сюжетную канву или стилис­
тику, и мы, определив, где было создано то или иное произведение,
сможем сказать, как местная культурная среда, воспринятая автором,
«подстрочно» отразилась в произведении искусства (это направление
выводит нас на геоаксиологическую проблематику, см. ниже).
География искусства имеет свое внутреннее деление в соответ­
ствии с видами искусства. Например, оправдано выделение геогра­
фии живописи, географии музыки, географии литературы, географии
архитектуры, географии скульптуры и др. География искусства по­
лучила большое развитие в Р о с с и и , где ее основателем стал
Ю. Веденин (10).
39

Ростислав

Туровский

2. География науки раскрывает территориальные особенности
научного творчества, а также связанного с ним образовательного
процесса. Одно из возможных направлений — создание динамичес­
кой картины распространения центров науки и образования. На­
пример, на материалах Западной Европы можно исследовать разви­
тие университетской сети в средние века. Большой интерес пред­
ставляет изучение территориальных аспектов деятельности ведущих
ученых — их территориального происхождения, мест научной дея­
тельности, основных открытий и изобретений. Более сложным, но
при этом очень важным является изучение распространения опре­
деленных культурных норм, характерных для научной деятельнос­
ти и образовательного процесса, научных школ и течений.
3. География бытовой культуры. Это направление, как и этни­
ческая география, тесно связано с этнографией. Оно занимается
вопросами распространения различных особенностей повседневной,
бытовой культуры, используя прежде всего материалы этнографи­
ческих исследований. Наиболее развитым течением является гео­
графия типов жилищ и различных их деталей (двор, наличники,
печь и пр.). Информацию о территориальных особенностях рус­
ской бытовой культуры, например, можно почерпнуть из атласа
«Русские», вышедшего в 1967 г. (30).
Свою территориальную специфику имеют и другие характер­
ные элементы быта — особенности питания, употребления тех или
иных продуктов (например, основной мясной продукт — говядина,
свинина, баранина или конина), традиционные транспортные сред­
ства, тягловая сила и др. Наконец, свою географию имеют особен­
ности семейной жизни — распространение моногамии и полига­
мии, патриархата и матриархата, семейной общины-задруги и др.
4. География народной культуры. Если география искусства в
большей степени затрагивает вопросы индивидуального творчества,
ассоциируемого с конкретными авторами, то география народной
культуры работает с образцами искусства народного происхожде­
ния, характерными для целых групп, стран и народов. Предметом
исследования могут стать фольклорные традиции — народные пес40

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

ни и танцы, сказания, былины. География народной культуры так­
же может рассматривать праздники, традиционные развлечения,
спортивные игры. Следует заметить, что география народной куль­
туры достаточно статична, и для нее более правильным оказывает­
ся структурный подход, нацеленный на выявление определенных
культурных районов.
В американской культурной географии широко используется
понятие «folk geography*, автором которого является Юджин Виль­
гельм. Соответствующие исследования оказались распространены в
США и стали важной деталью американской культурной географии,
несмотря на казалось бы очевидное для европейского исследовате­
ля отсутствие глубоких исторических традиций (45). Однако спра­
ведливости ради следует сказать, что сложная полиэтническая основа
американского общества с множеством компактных территориаль­
ных сообществ, имеющих ярко выраженную этническую или кон­
фессиональную специфику, способствовала сохранению своеобраз­
ных «убежищ» народных традиций, как правило перенесенных на
американскую почву из других стран. В качестве одного из таких
ареалов в американской folk geography часто рассматриваются Озарки — холмистая местность на юге штата Миссури с германоязычным культурным субстратом, где сохранились интересные фольк­
лорные традиции.
5. География массовой культуры. Данное направление является
своеобразным продолжением предыдущего и представляет собой его
проекцию на современность. Оно хорошо развито в С Ш А и служит
одной из «визитных карточек» американской культурной геогра­
фии, поскольку, как известно, массовая культура именно в США
получила наибольшее развитие и во многом вытеснила традицион­
ную народную культуру (45). Впрочем, постепенная инкорпорация
образцов массовой культуры в национальную традицию происходит
и в европейских странах, особенно в Великобритании.
Как правило, в качестве образцов массовой культуры рассмат­
риваются не только произведения современного искусства, рассчи­
танные на массовое восприятие (как поп- и рок-музыка), но и вся

Ростислав

Туровский

гамма современных развлечений. В результате география массовой
культуры превращается в новейший вариант как географии народ­
ной культуры, так и географии бытовой культуры. Она посвящена
не только современному массовому искусству, но и спорту, фастфуду, популярным напиткам. В ее исследованиях показывается
распространение музыкальных стилей, различия в популярности
видов спорта (где-то больше любят бейсбол, где-то предпочитают
баскетбол, хоккей или футбол), потребление различных сортов пива
и пр. В силу своего инновационного характера география массовой
культуры более динамична, для нее характерны постоянная д и ф ф у ­
зия культурных образцов, изменчивость культурных границ. П о э т о ­
му более характерным для нее оказывается динамический подход,
изображающий постоянное движение культуры в пространстве.
III. «Пограничные» отрасли географии культуры
1. География экономической культуры. Это направление пред­
ставляет собой область пересечения культурной географии с другой
географической дисциплиной — экономической географией. Э к о н о ­
мическая культура представляет собой комплекс норм, обычаев,
традиций, относящихся к сфере экономики. В упрощенном виде
это могут быть, например, орудия труда, традиционно используе­
мые различными народами в сельском хозяйстве. Или география
экономической культуры может рассматривать распространение
преобладающих типов экономической специализации, традицион­
ных способов хозяйствования (например, подсечно-огневое земле­
делие). Как частный случай географии экономической культуры
может рассматриваться география природопользования. При этом в
отличие от «обычной» экономической географии акцент делается
на тех э к о н о м и ч е с к и х параметрах, которые могут с ч и т а т ь с я
неотъемлемыми элементами местной экономической культуры, т.е.
которые определяют нормы группового поведения.
В глобальном контексте известны различные варианты пред­
ставления карты мира, изображающие доминирующие типы э к о н о ­
мической культуры — варианты земледельческой или скотоводчес42

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

кой культуры, распространение промышленной культуры. Совре­
менные исследования могут добавить сюда ареалы с преобладанием
новейших типов экономической культуры, связанных с развитием
сферы услуг, финансовой сферы, электронной коммерции и пр. В
пределах географии экономической культуры могут выделяться
частные направления, связанные с различными отраслями эконо­
мики. Например, возможны исследования географии аграрной или
промышленной культуры.
2. География поселенческой культуры. В рамках этого направле­
ния, пересекающегося с географией населения и городской геогра­
фией, изучаются различные типы поселений. Например, большое
развитие получили исследования процесса урбанизации и связанной
с ним городской культуры. Интерес представляет и внутренняя
структура городского пространства, хотя этот вопрос в большей
степени относится к городской географии, которая часто выделяет­
ся как особое направление human geography. Культурную геогра­
фию прежде всего интересуют традиции расселения и инновацион­
ные процессы в этой сфере, тем более что такие основные типы
поселений, как город и село, ассоциируются с определенными куль­
турными комплексами. Например, это может быть соотношение
городской и сельской культуры и его динамика, описываемая через
развитие городской сети и рост урбанизации.
Культурные нормы могут определять и различные типы го­
родских или сельских поселений. Например, к числу хорошо изве­
стных и разработанных относится тема типов сельских поселений
в зависимости от их расположения и внутренней территориальной
структуры, определяемой рисунком жилищ и улиц. Культурная
специфика поселенческих структур определяется не только типом
поселений, но и социальным составом. В одной из своих работ
Дэниэл Гэйд ввел термин «элитистское пространство», назвав так
Французскую Ривьеру.
3. География политической культуры неразрывно связана с по­
литической географией и представляет собой своеобразное пересе­
чение культурной и политической географии. В политике как и в
43

Ростислав

Туровский

любой другой сфере человеческой деятельности формируются свои
культурные нормы и образцы, которые могут изучаться культурной
географией. Например, это может быть тип правления — монархия
или республика. Или государственное устройство — федеративное
или унитарное. Благодатное поле для исследователей представляет
изучение распространения и популярности политических идеоло­
гий, которые также определенным образом характеризуют местную
культуру.
В целом же политическая культура понимается как ценностносмысловая структура политической деятельности и может исследо­
ваться как особый культурный комплекс. Известные политоло­
ги, занимавшиеся сравнительными исследованиями политических
культур, Г. Алмонд и С. Верба определяли типы политических куль­
тур — патриархальную, подданническую и активистскую и их п р и ­
вязку к определенным странам — США, Великобритании, Герма­
нии, Италии, Мексике (39).
Электоральные исследования позволяют выделять различные
региональные электоральные культуры, для которых характерны
разные типы голосований, партийные и идеологические предпочте­
ния. Вместе с политической культурой может рассматриваться и
правовая культура — распространение тех или иных юридических
норм. В правоведении выделяют целые комплексы правовых норм,
ассоциируемые с определенными странами, причем эти комплексы
по своим путям распространяются по планете.
3.3. Геоаксиология, или география символов
До сих пор мы рассматривали направления культурной геогра­
фии, которые можно определить как географию культуры, т.е. иссле­
дование территориальной специфики культурных образцов (твор­
ческой деятельности), культурных групп и отдельных авторов, дру­
гими словами - географию распространения явлений культуры. Но
помимо географии культуры полное право на существование имеет
исследование географии в культуре, т.е. отношения к пространству,
характерного для тех или иных культур.
•

44

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

В каждой культурной группе вырабатывается целый спектр таких
отношений. Он включает в себя:
— отношение к окружающему миру — природе, другим стра­
нам и народам;
— образ традиционного ландшафта данной культуры;
— поляризацию традиционного пространства, предполагающую
выделение культурных центров и священных мест.
Главной операцией, которую производят культурные группы,
является наделение мест определенным символическим содержа­
нием, их превращение в ценности. Как правило, рассматриваются
группы, выделяемые по религиозным или этническим признакам.
Однако представления конфессиональных и этнических групп о
пространстве не исчерпывают весь возможный спектр отношений
культуры к пространству. Например, последователи определенной
идеологии могут иметь свою систему «священных мест». Для рос­
сийских коммунистов таковыми являются «колыбель революции»
Ленинград, родина вождя Ульяновск, «великие стройки» социализ­
ма. Типология культурных групп слишком велика и разнообразна,
а каждая культурная группа характеризуется и своей топофилией
(почитаемые, священные, традиционные, любимые территории),
и своей топофобией (территории с негативным ассоциативным
рядом).
В этой связи оправдано введение общего понятия, охватываю­
щего весь спектр представлений культурных групп разного проис­
хождения о структуре и поляризации пространства. Поскольку мы
ведем речь преимущественно о наделении единиц пространства
определенным ценностным, символическим содержанием, его можно
определить как геоаксиологию, или географию символов. В одних
случаях в пространстве ищут священное содержание, в других —
специфически национальное, в третьих — эстетическое и др.
Важным объектом исследования здесь становятся геокультур­
ные образы, которыми мыслят культурные группы и отдельные их
представители, в т.ч. авторы произведений искусства. Под геокуль­
турными (культурно-географическими) образами понимаются сис45

Ростислав

Туровский

темы восприятия, отношений, ассоциаций, связанных с определен­
ными географическими объектами, характерные для тех или иных
групп и отдельных людей (17).
1. Наиболее развитое направление культурной географии, и с ­
следующее спектр отношений культурной группы к пространству,
называется сакральной географией. Оно рассматривает эти отноше­
ния через призму религиозной традиции, которая всегда имеет о п ­
ределенную географическую составляющую. Метод исследований
здесь принципиально иной, чем в привычных отраслях культурной
географии. Здесь изучается не культура в пространстве, а простран­
ство в культуре, т.е. предметом исследования являются сами куль­
турные образцы, сакральные тексты, поведенческие стереотипы, а
задачей исследователя становится выявление географической спе­
цифики.
Пространство с точки зрения большинства религиозных тради­
ций является определенным образом поляризованным, в нем выде­
ляются священные города, реки, горы и другие географические
объекты, которые становятся объектами поклонения, куда стека­
ются многочисленные паломники. Например, в христианской тра­
диции центром Вселенной стал Иерусалим, который изображался
соответствующим образом на средневековых картах. Да и вся Па­
лестина как место рождения новой религии стала главным сакраль­
ным центром с такими многократно упоминаемыми в Священном
Писании доминантами, как города Вифлеем и Назарет, река И о р ­
дан, Тивериадское озеро и др.
В результате разделения христианства каждая из его ветвей
сформировала свое сакральное пространство «второго порядка». Для
католиков его центром стал Рим, выделились и другие центры па­
ломничества и поклонения — Лурд, Сантьяго-де-Компостела, в
20-м в. — Фатима. В свою очередь, православные считали таким
центром Константинополь, и священной целью было водружение
креста над Святой Софией. При этом привлекательность полюсов
сакрального пространства может меняться. Так, на Руси центром
притяжения одно время служил Север, называвшийся Северной
46

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Фиваидой. В 19-м в. выделились новые центры, связанные с дея­
тельностью подвижников православия, — Оптина пустынь, Саров.
Свое сложное сакральное пространство характерно для ислам­
ской цивилизации. Его несомненными центрами служат Мекка и
Медина. Выделяются и другие центры, в т.ч. тот же Иерусалим.
Некоторые из них значимы не для всех мусульман, как Кербела,
почитаемая шиитами. Распространена традиция сакрализации при­
родных объектов — гор (Фудзияма у японцев, пять священных гор
у китайцев), рек (Ганг, Иордан) и др. В целом для каждой религи­
озной традиции характерно свое особое отношение к природному
ландшафту. Причем, если в мировых религиях предметом сакрали­
зации становятся вполне определенные населенные пункты и при­
родные объекты, то для анимистических культов с их политеизмом
характерно насыщение всего природного ландшафта сверхъесте­
ственным содержанием, когда природа оказывается густо населена
различными божествами, духами, русалками и пр.
2. Национальная география. Наряду с религиозной существует
национальная точка зрения на пространство, характерная для эт­
нических групп. Ее анализ возможен в рамках направления, кото­
рое мы предлагаем назвать национальной географией. Следует за­
метить, что если этническая география исследует распространение
этнических групп, то национальная география посвящена описа­
нию географии в представлении этих групп. Интересным примером
исследований в этом направлении служат работы Г. Гачева, посвя­
щенные национальным образам мира.
Отношение нации к пространству, в частности, определяется
через наделение природных объектов чертами национальных сим­
волов, как например, гора Арарат служит символом Армении.
Довольно часто такие природные объекты изображаются на наци­
ональных флагах и гербах (гора Триглав в Словении). В этом каче­
стве могут выступать и поля сражений, как Куликово поле и Боро­
дино в русской истории, Косово поле в истории Сербии.
Распространенной чертой национального самосознания явля­
ется определение «естественных» границ национальной террито47

Ростислав

Туровский

рии, в качестве которых также обычно выступают природные объек­
ты (можно вспомнить французскую геополитическую концепцию
границ страны, проходящих по Рейну и Альпам).
Элементом политической культуры для определенной нации
часто становится представление о ее месте и роли в мировой исто­
рии и ее отношение к соседям. Другими словами, элементом куль­
турной традиции может стать геополитическое позиционирование
страны в мире. Для некоторых мощных центров культурогенеза в
прошлом было характерно представление о самих себе как о ц е н ­
тре ойкумены с противопоставлением себя и всего остального мира
(Греция, Китай). До сих пор в политическом сознании многих стран
и народов присутствует концепция традиционных, или «естествен­
ных», союзников и противников. Ее определенное возрождение
произошло в России на фоне очередного балканского конфликта,
который послужил импульсом для дискуссии о российско-сербских
отношениях как о примере такого союзничества.
Также этнические группы вырабатывают определенное отно­
шение к структуре занимаемого ими пространства, выделяя в нем
не только природные, но и созданные человеком национальные
символы. В качестве таковых могут выступать исторические места,
с которыми связаны поворотные события национальной истории,
нынешние или древние столицы государств (Ахен, Роскилле, Гнезно, Толедо, Киото), мемориалы (Арлингтонское кладбище в Ва­
шингтоне) и т.п. Либо определенные местности воспринимаются
как «хранилища» и древние символы национальной традиции и
почитаются в этом качестве (область Даларна в Швеции или хра­
мовый комплекс Ангкор-Ват для кхмеров).
В завершение этой темы любопытно отметить, что национа­
лизм как политическая идеология чрезвычайно географичен. В от­
личие от претендующих на всечеловеческую универсальность либе­
ральных или коммунистических теорий, которые, по сути своей,
являются над- и внепространственными, национализм основывает­
ся на глубоком чувстве пространства. Его адепты мыслят категори­
ями национальных ландшафтов, национальных границ, запечатлен48

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

ных в пространстве национальных символов, святынь, хранилищ
традиции, дрсзней культуры. Не случайно работы авторов-национа­
листов обычно оказываются «оснащены» географическими карта­
ми, рисующими национальное пространство и его «священные
камни».
3. Эстетическая география. Это направление рассматривает эс­
тетические аспекты отношений культурных групп к окружающему
миру. Каждая культурная группа как бы переживает, осмысливает
свою окружающую среду, выделяя в ней эстетически ценные эле­
менты, которые становятся объектом описания в произведениях
искусства, мифах, устном предании, запечатлеваются в обществен­
ном мнении.
Другими словами, изучая «образ мысли» культурных групп и
отдельных авторов, можно выйти на плодотворную тему ценност­
ного восприятия культурного ландшафта с позиции красоты, идеала
(см. например, работу О. Лавреновой, посвященную восприятию
географического пространства русскими поэтами) (23). Отличие от
сакральной и национальной географии состоит в окраске представ­
лений культурных групп о пространстве, в данном случае она но­
сит черты восприятия географического явления как художествен­
ной ценности, позитивного явления, эстетизированного и поэтизи­
рованного (причем не обязательно места, точки на карте, но и
присущего ландшафту климата, почвы и т.д.). Наиболее очевидный
предмет исследования для эстетической географии — воспроизведе­
ние в искусстве явлений природы и культуры, запечатленных в
ландшафте. Критерием очень часто служит соответствующим обра­
зом окрашенное упоминание в художественном произведении или
на уровне групповых стереотипов.
Культурные группы имеют свою эстетическую географию, оп­
ределяемую различиями в их эстетических приоритетах. Ее границы
и рамки, а также ее содержание отличаются от сакрального и на­
ционального (хотя связь между ними неразрывна: объект религиоз­
ного поклонения обычно воспринимается как предмет красоты).
Даже внутри одной нации существуют различные объекты эстети49

Ростислав

Туровский

зации. У традиционалистов это — памятники истории, у «модерни­
стов» — современные детали культурного ландшафта, «поэзия фаб­
ричных труб».
4. Ментальная география. Предметом культурно-географичес­
кого исследования может быть и обыденное ментальное простран­
ство — представления о мире, характерные для обычного, «средне­
статистического» человека. Ментальное пространство существен­
ным образом отличается от реального, поскольку является функ­
цией бытующих стереотипов, культурных традиций, особенностей
системы образования и, к сожалению, обычной г е о г р а ф и ч е с ­
кой безграмотности. Все это вместе создает в голове каждого чело­
века свое представление о географическом пространстве, о его
элементах, о том, что где находится, и как г е о г р а ф и ч е с к и е
объекты соотносятся друг с другом. Формируются стереотипные
образы мест и системы ассоциаций, связываемых с определенной
территорией.
Групповые исследования показывают, какие стереотипные мен­
тальные пространства и ассоциативные образы мест оказываются
характерны для различных социальных, культурных и территори­
альных групп. По сути, каждый человек и каждая социальная груп­
па создают свое мифическое пространство со своими территория­
ми, ландшафтами и ассоциативными образами. Оно состоит из
реальных географических объектов, но рассматриваемых сквозь
призму индивидуального или группового видения, обусловленного
теми или иными факторами.
5. Геотопонимика и геосемантика. Особым типом отношения
культурной группы к территории, месту является их наделение
именем — топонимом. Названия населенных пунктов и местностей
являются традиционным объектом исследований культурной гео­
графии, хотя для этого существует и специальная область знания ономастика. Для культурной географии топоним — это обязатель­
ный элемент геокультурной системы, подчеркивающий ее индиви­
дуальность и уникальность (разумеется, повторяющиеся топонимы,
например, в случае с городами не отрицают их уникальности),
50

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

это — способ самоидентификации культурного объекта. Геотопони­
мика как часть культурной географии занимается следующими
вопросами:
— Изучение происхождения (этимологии) топонима и его ди­
намики в случае переименований. С этой точки зрения топонимика
отражает эволюцию геокультурных систем, представляя собой один
из ее семантических рядов: Константинополь превратился в Стам­
бул, а Санкт-Петербург сначала в Петроград, затем в Ленинград и,
наконец, вернулся к «историческому» названию. Заслуживают вни­
мания и идеологически мотивированные переименования россий­
ских (советских) городов. Любопытным направлением исследований
В. Зелински стали «классические» названия американских городов,
заимствованные из Древней Греции, Рима и даже Египта. Известно
также, что вместе с миграционными потоками часто движутся
и топонимы.
— Сравнительный анализ различных топонимов, используемых
для обозначения одного и того же места, особенно, разными куль­
турными группами. Известно, что наряду с официальными широко
распространены обыденные названия (например, Питер). Кроме
того, в разных культурах один и тот же город может называться поразному и на официальном уровне. Так, австрийская Вена-Wien у
южных славян называется Веж. Причины множественной идентич­
ности территорий также изучаются геотопонимикой.
— Определение топонима в исследовательских целях (напри­
мер, когда необходимо найти обозначение культурному району или
ландшафту в том виде, как его понимает исследователь).
В более широком контексте можно говорить о таком направ­
лении культурной географии, как геосемантика. В рамках этого
направления ведутся исследования всех символов, знаков, которы­
ми насыщено культурное пространство. Геосемантика дает возмож­
ность более полного и глубокого «прочтения» всевозможных имен,
которые фигурируют в качестве обозначений тех или иных мест,
раскрытия и анализа связанных с ними многочисленных ассоциа­
ций, характерных для различных культурных групп.
51

Ростислав

Туровский

3.4. Культурная мифография
Культурное творчество не только определенным образом раз­
мещается в пространстве и видоизменяет его, но и придумывает
новые пространства, которые не могут быть представлены на обыч­
ной географической карте. Эти пространства и наполняющие их
географические объекты (точнее квазигеографические, поскольку
они не существуют в реальности, но обладают атрибутами «обыч­
ных» географических объектов) существуют в мифах, литературных
произведениях, ментальных образах.
Изучению этих пространств может быть посвящена отрасль
культурной географии, которую мы предлагаем назвать культурной
мифографией. Она описывает несуществующие в природе географичес­
кие пространства и образы, прослеживает их происхождение, анализи­
рует их связь с реальным пространством. Это направление является
продолжением геоаксиологии, оно также анализирует культурные
традиции на предмет их географического содержания, но при этом
рассматривает не реальное, а вымышленное данной традицией про­
странство, рожденные в культурной традиции ментальные образы,
пограничные ситуации между мифом и географической реальностью.
Например, свое географическое содержание имеют мифы и
легенды, повествующие о несуществующих на самом деле странах
и землях или помещающие вымышленных героев в известную зем­
ную реальность. В разных религиозных традициях сформировались
свои представления об иных мирах, которые, по сути своей, явля­
ются продолжением привычной земной географии за рамками до­
ступного нашему опыту мира. Потусторонний мир обычно имеет
сложную структуру, делится на части или даже на несколько от­
дельных миров. Так, китайская буддийская традиция выделяет три
мира Сань-цзе (Юй-цзе, Сэ-цзе и У-сэ-цзе), даосская традиция тоже
повествует о трех мирах (Юйцин — «нефритовая чистота», Ш а н цин — «верхняя чистота» и Тайцин — «великая чистота»). В скан­
динавской мифологии повествуется о стране богов Асгарде, в кото­
рой высятся дворцы богов, среди которых выделяется Вальхалла
бога Одина. География потустороннего мира — это, конечно, край52

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

ний пример культурной мифографии, но зато он является весьма
показательным.
Практически каждый м и ф имеет определенную географическую
привязку. Как и любое литературное произведение, он имеет свой
хронотоп. Существует великое множество мифических пространств.
Это библейский Эдем и ведийская река Сарасвати, далекие таинст­
венные страны, обладающие несметными богатствами (Эльдорадо)
или особой чистотой и первозданностью (Тильмун у шумеров,
Шамбала), манящие духовной свободой (Беловодье русских старо­
обрядцев). Одна из самых разработанных — география царства мер­
твых у древних греков, описанная Гомером и Вергилием. В аиде мы
найдем деление на два ареала — Элизиум (Елисейские поля) и
Тартар, многочисленные реки Океан, Кокит, Стикс, Ахеронт, П и рифле гетон, Лету, Ахерусийское озеро и даже Стигийские болота.
Интересная деталь мифологического метапространства — погранич­
ные территории, рубежи между царством живых и царством мертвых.
Распространенный элемент мифологического ландшафта — река,
отделяющая царство живых от царства мертвых.
Как правило, однако, все эти земли ассоциируются с реальны­
ми территориями: Тильмун с Бахрейном, Беловодье с Бухтарминским краем, а река Сарасвати с Индом. Где-то на границе между
реальным и потусторонним миром находятся китайские священные
острова-горы, которым приписывается реальное географическое по­
ложение, но которые населены бессмертными людьми (Инчжоу,
Пэнлай и Фанчжан), и далекие счастливые страны, как расположен­
ная на крайнем Западе ойкумены Ситянь. Любопытно, что в корей­
ской традиции эти три горы ассоциируются с реальными горными
массивами, расположенными в Корее.
Довольно часто действие мифов происходит в реальном геогра­
фическом пространстве, как например, в древнегреческой мифоло­
гии, являющейся, как и другие мифы, особой формой историогра­
фии (Олимп, Парнас, Троя, Итака, Колхида и др.). Деятельность
мифических персонажей оказывается привязана к реальным терри­
ториям, что создает тесную связь между реальным пространством
53

Ростислав

Туровский

и метапространством, мифологическими ландшафтами. Например,
цепочка островов между Индией и Шри Ланкой называется Адамо­
вым мостом, и, согласно легенде, Адам, будучи изгнанным из рая,
прошел по этому мосту на материк. Боги или культурные герои
часто считаются покровителями реальных мест. В египетской м и ­
фологии бог Аш считался богом Ливийской пустыни, а в русской
традиции Святой Георгий считается покровителем Москвы и поме­
щен на ее гербе.
Тенденция к описанию вымышленных территорий, стран, городов
прослеживается в литературе, живописи и других видах искусства. Авторы
либо описывают известные мифические пространства, как тот же Данте
или художники эпохи Возрождения. Либо они создают свои собствен­
ные мифы со своей географией, делая мифические объекты воплоще­
нием типичного или, напротив, необычного пространства в зависи­
мости от своих целей. Классический пример — дотошно описываемое
Дж. Толкиеном географическое пространство, в котором разворачива­
ются приключения хоббитов. Можно вспомнить творчество А. Грина
с его романтическими приморскими городками Зурбаганом, Лиссом,
Гель-Гыо и Гертоном. Действие романов У.Фолкнера происходит
в вымышленной Йокнапатофе. Своеобразным символом стал и пла­
тоновский Чевенгур. Писатель, таким образом, создает свое мифи­
ческое пространство в соответствии с замыслом произведения.
Но довольно часто это пространство имеет реальный прообраз или
является собирательным для серии прообразов. Гавани А. Грина на­
поминают о крымских городах, в частности о Феодосии, где жил
этот интересный писатель, Йокнапатофа — о родном для У.Фолк­
нера штате Миссисипи.

4. ОСНОВНЫЕ ПОДХОДЫ КУЛЬТУРНОЙ ГЕОГРАФИИ

На основании анализа зарубежных и отечественных культурногеографических и культурологических работ мы предлагаем считать
основными подходами в культурной географии структурный, ланд­
шафтный, динамический и экологический. Каждый из этих подходов
54

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

может быть использован в практически любом из выделенных
выше многочисленных направлений культурной географии.
Культурная география имеет трехмерное строение.
По «отраслевой» оси культурная география может быть разде­
лена на три главных смысловых «ветви» — географию культуры,
геоаксиологию
(географию символов) и культурную
мифографию,
каждая из которых, особенно география культуры подразделяется
на многочисленные направления.
В каждом из этих направлений возможно использование од­
ного из определенных нами базовых подходов — структурного, ланд­
шафтного, динамического и экологического. Что касается функци­
онального подхода, прослеживаемого в западной культурной геогра­
фии, то мы предлагаем разделить его между структурным (например,
функциональные культурные районы, см. ниже) и ландшафтным
(культурный ландшафт понимается как многомерное функциональ­
ное единство в отличие от «плоского» культурного района).
Третье измерение культурной географии — основные подходы к
исследованию территориальной организации культуры — отраслевой,
групповой и личностный.
4.1. Структурный подход
Структурный подход является наиболее развитым и «очевид­
ным» в культурной географии. Его можно назвать отправной точ­
кой культурно-географического исследования. Когда мы видим нео­
днородность культурного пространства, у нас возникает потреб­
ность в ее системном описании, сделать которое можно только,
превратив культурно-географическую непрерывность в дискретную
среду, состоящую из определенных геокультурных систем с их
названиями, границами и комплексами характеристик. Другими
словами, речь идет о выделении культурных районов и определении
разделяющих их культурных границ.
Основой для определения и делимитации культурных районов
служит прошлое и сегодняшнее распространение различных куль­
турных явлений. Прежде чем перейти к собственно районирова55

Ростислав

Туровский

нию, мы должны внимательно, причем, в динамике изучить рас­
пространение интересующего нас явления.
При проведении структурного исследования культурная гео­
графия оперирует тремя типами пространственных категорий:
— точечными (точка, место, центр, культурный очаг);
— линейными (линия, граница, направление, вектор);
— площадными (непрерывные и прерывистые ареалы, террито­
рии, районы).
Используя эти категории, мы «разлагаем» непрерывное про­
странство на структурные элементы. Мы выделяем ареалы, кото­
рые характеризуются относительным единством каких-либо куль­
турных параметров, и пространство начинает делиться на «смысло­
вые пространства». Причем пространство не складывается из ком­
пактных «блоков». Поэтому мы имеем дело не только с «обычны­
ми» ареалами, но и с анклавами, эксклавами, обособленными изолятами. Каждый ареал представляет собой условность, поскольку,
как правило, имеет ядро, обладающее всеми характеристиками в
полной мере, и менее репрезентативную периферию.
Далее, мы ищем границы этих ареалов, определяем пути рас­
пространения культурных явлений, и на мозаику культурных «пя­
тен» накладывается сеть из линий.
Наконец, карта покрывается россыпью точек, которые обозна­
чают центры возникновения или транзита культурных явлений, места
творческой деятельности, важные культурные объекты и т.п.
Следует отметить, что точечные и линейные объекты выделя­
ются условно. По сути, точка и линия — это результаты масшта­
бирования площадных объектов, поскольку любые географические
объекты обладают площадью. Просто при определенном масштабе
эта площадь теряет географический смысл, и объект становится
точечным, как город на карте мира.
Эта проблема проявляется при анализе культурных границ.
В неоднородном, флуктуирующем культурном пространстве редко
можно встретить четкую линейную границу. Скорее можно гово­
рить о пограничных зонах, захватывающих существенные территории.
•
56

Кулътург'.ая

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Пограничные зоны могут проходить через две стадии развития.
На первом этапе в них может происходить простое смешение куль­
турных характеристик, и они становятся пестрыми, мультикультурными и не более того. Многие пограничные зоны так и застывают
на этом этапе. На стыках геокультурных «плит», например, форми­
руются мощные переходные зоны, обладающие своей культурной
оригинальностью в результате смешения характеристик двух сосед­
них «больших» пространств. Их можно также называть зонами
геокультурных «разломов». Одним из классических примеров такой
зоны служат Балканы.
Но культурный процесс может развиваться и дальше — в сто­
рону ф о р м и р о в а н и я с п е ц и ф и ч е с к и переходных районов, обла­
дающих при этом культурным единством, собственной идентично­
стью и этнической гомогенностью. Многие «малые» культуры воз­
никли на стыке «великих» и органично сочетают в себе их черты.
Н а п р и м е р , Мальта, многократно переходившая из рук в руки
и впитавшая в себя черты Запада и Востока. Здесь можно наблю­
дать и глубокую католическую веру, и сходный с арабским язык,
и причудливое западно-восточное смешение в обычаях, праздниках,
пище и т.п.
Еще одно важное понятие — фронтир, приграничная зона од­
ной страны, обычно крупной и обладающей геокультурной уни­
кальностью. Ее основная культурная функция — служить плацдар­
мом для э к с п а н с и и во в н е ш н е е , «заграничное» пространство,
а побочный эффект — восприятие культуры этого внешнего про­
странства, хотя оно зачастую и признается «варварским». Класси­
ческие примеры — римский limes и американский frontier, который
собственно и стал прототипом для общего понятия. Фронтирные
функции выполняли германские пограничные марки, которые со­
здавались на восточных, «славянских» границах с 10-го в. и занима­
ли территории нынешних Восточной Германии, Восточной Авст­
рии, Словении. Точно так же свои марки — банаты создавала Вен­
грия на границах с сербскими и румынскими землями: отсюда две
области Румынии — Банат и Трансильвания.
57

Ростислав

Туровский

Структурное культурно-географическое исследование имеет
своей целью определение, описание и картирование культурных
ареалов, произведенное на основе анализа одной или множества
культурных характеристик. Культурные ареалы мы понимаем как
территории, заселенные людьми, разделяющими общие культурные
особенности. Исследование позволяет показать распространение
простых или комплексных культурных явлений в статике, т.е. на
данный момент времени. Единственно верной, законченной схемы
культурных ареалов нет и не может быть, поскольку очень многое
зависит от авторского подхода, точности методики, выбранных
критериев и т.п. В принципе, это является аргументом в пользу
«чистой» феноменологии, однако не может отрицать правомерность
и перспективность структурных исследований, которые хотя и не
являются высокоточными, но в то же время служат реальным
инструментом для познания культурной карты мира в одном из
приближений.
В культурной географии принято выделять культурные районы
трех типов. Самый простой — формальный, или гомогенный, культур­
ный район. Он определяется как «территория, заселенная людьми,
которых объединяет одна или больше культурных о с о б е н н о с ­
тей» (45). В простейших случаях речь идет о выделении территорий
по одной только культурной характеристике. Например, это может
быть ареал преобладания немецкого языка или карта деления мира
на районы преобладания различных языков и языковых групп.
В более сложных случаях речь идет о комплексных культурных
характеристиках. Например, требуется выделить a p e a i эскимосской
культуры. Понятие «эскимосская культура» может рассматриваться
через различные культурные характеристики — язык, религия, э к о ­
номическая культура, социальная организация, жилище. Каждая из
них имеет свою географию распространения. Далее можно пойти
по одному из двух путей. Или можно выделить ядро эскимосской
культуры, где совпадают все перечисленные выше характеристики,
а также разнородные периферии, где сложилось свое сочетание этих
характеристик, отличное от идеально-типического. Или можно все58

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

таки приблизительно обозначить ареал распространения эскимос­
ской культуры, выделив территорию, где если не все, то хотя бы
большинство характеристик соответствует идеальному типу.
При определении комплексных культурных пространств, обла­
дающих яркой индивидуальностью, в западной литературе использу­
ется понятие «culture агеа», которое можно приблизительно пере­
водить как культурный ареал. Это понятие впервые возникло в
культурологии, точнее в американской этнографии. Культурный аре­
ал — это комплексный формальный культурный район, представля­
ющий собой целостную культуру, основанный на сложной ком­
позиции культурных характеристик. Для его определения нужны
комплексный подход, принимающий во внимание множество пара­
метров, интуиция и личный опыт исследователя. Такие авторы, как
О. Шпенглер и А. Тойнби, по сути, как раз и занимались выделе­
нием культурных ареалов, разве что без должной географической
точности, т.е. без определения границ и картирования.
Выделение культурных ареалов, т.е. комплексное многоуровне­
вое культурно-географическое районирование Земли является важ­
нейшей задачей культурной географии. В таком исследовании важны
подбор характеристик и оценка их значимости. Например, очень
часто ведущей характеристикой при глобальном культурно-геогра­
фическом районировании становится религия, и мы выделяем,
например, Исламский ареал. Однако следует учитывать и другие
параметры — этнические, исторические, географическое положение,
необходимость выделить единую и целостную территорию (хотя не
все исследователи признают это обязательным). При таком подходе
условный Исламский ареал может потерять свое формальное един­
ство и поделиться на несколько ареалов, обособленных, имеющих
свою этнолингвистическую специфику и свою историю принятия
ислама. Возможно, нам придется выделить особый Малайско-Индо­
незийский ареал на восточной периферии исламского мира.
Еще один важный исходный параметр — это масштаб исследо­
вания. Культурно-географическое районирование имеет свою таксо­
номию, в нем выделяются культурно-географические единицы
59

Ростислав

Туровский

многих уровней. В первом приближении мы можем поделить мир на
культурные районы глобального уровня, т.н. цивилизации. Каждый
из них имеет свое внутреннее строение, делится на районы второго
порядка и так далее. Если рассматривать США как особый культурный
мир, то в качестве примера можно привести культурное районирование
США, проведенное крупнейшим американским представителем
культурной географии Вильбуром Зелински (52). Причем, этот автор
выделяет культурные границы трех порядков.
Структура мирового культурного пространства парадоксальным
образом сочетает устойчивость и изменчивость. Границы культур­
ных районов действительно расплывчаты, и их точное определение
всегда составляет проблему. Скорее, можно говорить о ядрах куль­
турных районов, перифериях и переходных зонах. Однако при этом
мы наблюдаем как бы заданные природой геокультурные формы,
которые в целом сохраняются на протяжении веков и даже тыся­
челетий. Этому есть свое объяснение: традиции создавались в те
годы, когда территориальная мобильность не была столь велика, и
люди были привязаны к своим достаточно обособленным простран­
ствам. Человечество веками существовало в рамках устойчивых
поселенческих структур, привязанных к структурам природных
ландшафтов и отделенных друг от друга физическими барьерами.
Культура на протяжении тысячелетий заполняла пространственные
ячейки, заданные самой природой, и только в 19-20-х вв. фактор
глобализации культуры стал значимым и пришел на смену обычно­
му культурному обмену.
Вот почему традиционное культурное пространство, сложив­
шееся к моменту начала глобализации («доглобадизационное»),
выглядит вполне у с т о й ч и в ы м . На множестве примеров можно
наблюдать удивительную культурно-географическую преемствен5

5

Изучение «постглобализационного» культурного пространства еще впереди,

хотя его черты можно прослеживать уже сейчас на основе расп|юстранепия куль­
турных признаков глобализации _ больших и малых глобальных культурных форм,
включая формы массовой культуры.

60

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

ность: менялось наполнение, а культурно-географическая ячейка
оставалась прежней. Так, привязанный к низовьям Нила Египет
существует уже пять тысячелетий, пройдя при этом через древний
«фараонский» этап, затем — эллинистический и, наконец, мусуль­
манский. Можно проследить, как Месопотамия — междуречье Тиг­
ра и Евфрата — развивалась от Шумера к Вавилону и Ассирии,
через царство Александра и Селевкидов, к Багдадскому халифату и
современному Ираку. И даже небольшие страны демонстрируют
столь же удивительные образцы устойчивости. На месте компакт­
ного Ливана в 11-8-м вв. до н.э. расцветала столь же компактная
Ф и н и к и я , а на месте современного Туниса в разные периоды раз­
вивались Карфаген, королевство германцев-вандалов, мусульманское
государство Аглабидов.
В более широком масштабе можно наблюдать поразительную
стабильность культурного пространства Ближнего и Среднего Во­
стока — одной из колыбелей цивилизации, раскинувшейся от вос­
точных берегов Средиземного моря почти до Индии. Это простран­
ство занимала Персия Ахеменидов, затем на смену ей пришло
царство Александра Македонского, который провозгласил себя
наследником Ахеменидов и, придя с западных рубежей этого про­
странства, впоследствии сделал своей столицей древний Вавилон.
Впоследствии центры культурогенеза смещались в сторону Среди­
земноморья, когда о себе заявила Византия, но Средний Восток
тоже не оставался в стороне от культурной активности, когда раз­
вивались Парфия, затем государство Сасанидов. Потом Арабский
халифат вновь объединил все эти земли, а далее в западной их
«половине» сложилась Османская империя, в восточной — шиит­
ская мусульманская Персия (Иран).
На этом примере можно проследить устойчивость всего куль­
турного пространства Ближнего и Среднего Востока на протяже­
нии веков. Характерно, что все завоеватели, продвигаясь на восток,
останавливались на берегах Сырдарьи и Инда, которые обозначили
его восточные рубежи. В 6-м в. до н.э. эти барьеры останавливают
Дария, в 4-м в. до н.э. — Александра Македонского, в 8-м в. —
67

Ростислав

Туровский

Омейядов. Свои устойчивые пограничные структуры возникали и в
западной, присредиземноморской части этих земель. Анатолия была
центром Хеттского царства, Фригии и Лидии, Византии, Османской
империи, наконец, современной Турции. Фактически Ближний и
Средний Восток представляет своеобразный «триптих», складываю­
щийся из Анатолии, Леванта и Месопотамии, которые часто стре­
мились составить единое целое, и Персии.
Культурные центры, в отличие от культурных районов, менее
устойчивы, что естественно: «легкие» точки подвижнее «громозд­
ких» пространств. Однако и здесь отмечается многовековая преем­
ственность. Достаточно привести примеры Афин, Рима, СтамбулаКонстантинополя — Византия. Либо новые центры возникали непо­
далеку от старых. Так политико-культурный центр Месопотамии
сместился из Вавилона в Ктесифон, а затем в Багдад. Даже сожжен­
ный Александром Македонским Персеполь можно считать своеоб­
разным культурно-географическим «предшественником» Шираза. Л ю ­
бопытна ситуация, когда один и тот же город — Иерусалим стал
центром трех религий — иудаизма, христианства и ислама.
Вторым типом культурного района служит функциональный,
или
узловой, культурный район . Если при определении формальных
культурных районов мы ищем более или менее условную однород­
ность культурного пространства и считаем однородные территории
такими районами, то в случае с ф у н к ц и о н а л ь н ы м и р а й о н а м и
это не обязательно. В основе функционального района лежит о п ­
ределенная организация пространства. Если формальный район стро­
ится на мозаике ареалов, то функциональный — на линиях орга­
низационных сетей. Функциональный район является не п л о ­
щадным, а точечно-линейным; он представляет собой единство куль­
турных связей, складывается из узлов — культурных столиц,
исторических центров и зон их в л и я н и я , которые о п р е д е л я ­
ются через анализ н а п р а в л е н и й р а с п р о с т р а н е н и я культурных
импульсов.
6

6

Тему узловых районов в отечественной гео!рафии развивал Б. Родоман.

62

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

С помощью функциональных связей можно плодотворно ис­
следовать структуру культурного пространства, определять его ядра
и п е р и ф е р и и через сгущения и разрежения культурных сетей.
Например, географию европейской культуры можно изучать через
три мощные средневековые сети — городов, университетов и мона­
стырей. Функциональный анализ пытается наложить на расплыв­
чатое, «смазанное» культурное пространство, получаемое в резуль­
тате формального анализа, более жесткую сетку и даже предста­
вить его как строгую геометрическую структуру. Для этого и нуж­
но исследовать иные геометрические формы — точки, линии и
векторы.
Вне зависимости от того, на какой из аспектов культурного
пространства делается упор — на распространение культурных ха­
рактеристик или функциональные связи, структурный анализ явля­
ется многоуровневым. Только в одном случае целью является вы­
деление культурных районов разного порядка, в другом — культур­
ных центров и связей.
При этом более глубокий структурный анализ культурного про­
странства должен использовать как формальный, так и функцио­
нальный подходы. Решение сложных задач типа определения границ
культурных районов первого или второго порядка невозможно без
обращения к карте культурных связей, которая позволяет уточнить
взаимоотношения культурных районов и их местоположение. Каж­
дый комплексный культурный район имеет свою функциональную
схему. Он может представлять собой моно-, би- или полицентричес­
кую структуру со своим дальнейшим разветвлением связей. Так,
древнеримская цивилизация была явно моноцентрической и строи­
лась по модели «единый центр — множество провинций». Напротив,
древняя Месопотамия и «молодая» Европа представляют собой слож­
ные, полицентрические пространства с развитой внутренней иерар­
хией. Там постоянно возникали новые центры, или разные центры
имели разные функции. Например, в Месопотамии политическое
лидерство обычно принадлежало Кишу, Уру и Лагашу, тогда как
Ниппур был важным религиозным центром. Примером появления

63

Ростислав

Туровский

нового центра стал построенный царем Саргоном I Аккад, располо­
женный к северу от «старого» культурного очага. Бицентризм был
характерен для Древнего Египта, где два крупнейших центра —
Мемфис и Фивы — символизировали двуединство нильской дельты
на севере и излучины на юге.
Представления о функциональной организации культурного
пространства находят свое представление на уровне геоаксиологии,
когда культурные группы сами определяют структуру пространства и
свое место в нем. Осознание своей цивилизации «центральной»
воплощается в политических доктринах, известных как европоцент­
ризм, американоцентризм, афроцентризм и др., а одной из отправ­
ных точек таких представлений можно считать идентификацию Китая
как Срединной империи, находящейся в центре ойкумены.
Еще ближе к геоаксиологии находится процесс определения
третьего типа культурных районов — обыденных (vernacular). Для
них совсем не обязательны формальное или функциональное един­
ство. Эти районы существуют в представлениях культурных групп и
определяются через их самоидентификацию и ментальные образы.
Изучением обыденных районов в С Ш А занимался все тот же
В.Зелински, посвятивший этому вопросу ряд своих работ. Самоназ­
вания типа «Зеленая страна» (северо-восточная Оклахома) доста­
точно широко распространены в этой стране. В другой работе можно
встретить карту обыденных районов первого порядка («Запад», «Юг»
и др.), определенных через анализ названий местных фирм в теле­
фонных справочниках (45).
Структурный подход соответствует и той традиции, которая
сложилась в отечественной культурной географии. В советское время
культурная география создавалась на социальной и экономичес­
кой основе в соответствии с господствовавшей в то время филосо­
фией и была нацелена как раз на поиск культурно-географических
единиц пространства. Для их обозначения использовались разные
понятия. Например, Р. Кабо говорил об общественно-территори­
альных комплексах и полагал, что социально-культурная геогра­
фия, как он ее называл, «изучает обусловленные трудовой деятель64

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

ностью типы расселения людей, их образ жизни и социальнокультурные особенности в пространственных различиях, а также
сложные сочетания этих элементов, которыми характеризуется каж­
дая отдельная общественно-территориальная группа людей» (18,
с. 32). В. Алексеев предлагал в этой связи понятие «антропогеоценоз», рассматривая его как системное единство человеческой дея­
тельности и природных условий на определенной территории (2).
Экономизированный подход нацеливал советских исследовате­
лей на поиск хозяйственно-культурных типов, что можно считать
направлением в географии экономической культуры. Этой пробле­
ме посвящена работа Б. Андрианова и А. Доскач, в которой они
выделяют «своеобразные системы, связывающие людей через меха­
низмы культуры и хозяйственной деятельности с географической
средой», рассматривая специфику хозяйственной деятельности в
различных природных поясах (3). Фактически речь идет об обуслов­
ленных природными факторами типах экономической культуры,
распространенных в тех или иных районах мира, которые рассмат­
риваются как основные единицы хозяйственно-культурной д и ф ф е ­
ренциации человечества. Что касается этнографов, то, например,
М. Левин и Н.Чебоксаров в качестве единиц культурного про­
странства рассматривали историко-культурные или историко-этнографические области, в основе которых лежит этническая карта.
Культурно-географическое районирование России и другие
способы изучения геокультурной структуры нашей страны традици­
онно находятся в центре внимания современных исследователей
(32,10,35). Это направление имеет хорошие перспективы, поскольку
споры о прохождении и вообще о наличии культурных границ в
России продолжаются до сих пор.
4.2. Ландшафтный подход
Ландшафтный подход возник одним из первых в культурной
географии, учитывая, что его создателем был основатель всей науки
К. Зауэр, который и ввел в оборот понятие «культурный ланд­
шафт». Именно концепция культурного ландшафта как особого об65

Ростислав

Туровский

разования на земной поверхности позволила отделить культурную
географию от физической и связанного с ней географического детер­
минизма, равно как и от «малогеографичной» культурологии. Она
получила свое развитие и в отечественной науке, в частности, в
работах Ю. Веденина, В. Калуцкова, В. Каганского й др. (первые
шаги в данном направлении делали Л. Берг, Ю. Саушкин).
Согласно одному из определений, характерных для американ­
ской школы, «культурный ландшафт — это искусственный ланд­
шафт, который культурные группы создают, заселяя землю» (45).
Аналогичным образом буквально в первой фразе своей книги К р и ­
стофер Солтер пишет: «Культурный ландшафт — это искусствен­
ный ландшафт, который человек создает, преобразуя природу, с
тем, чтобы обеспечить себя краткосрочными запасами продоволь­
ствия, убежищем, одеждой и развлечениями» (48).
Существует традиция воспринимать и описывать прежде всего
видимую сторону культурного ландшафта, когда акцент делается на
его внешнем облике (appearance). Чаще всего речь идет о таких
ландшафтных характеристиках, как система заселения, система
распределения земли и представленная в ландшафте архитектура.
Предполагается, что каждый тип культуры вносит свои изменения
в визуальный ландшафт, оставляет на земной поверхности свои
следы.
Культурный ландшафт в этих определениях отделяется от при­
родного ландшафта и представляет собой комплекс изменений,
внесенных в природный ландшафт человеком. Внимание исследо­
вателя концентрируется на факторах и результатах трансформации
человеком природного ландшафта. Поэтому культурный ландшафт
нередко рассматривается наряду с природным ландшафтом и даже
помимо природного ландшафта. Если следовать К. Зауэру, культур­
ный ландшафт и природный ландшафт вместе взятые составляют
ландшафт в целом: «Конструкция ландшафта включает (1) чер­
ты природной территории и (2) формы, наложенные на физичес­
кий ландшафт деятельностью человека, культурный ландшафт»
(50, р. 186).
66

Культурная география: теоретические основания и пути развития
Другой подход к культурному ландшафту был характерен для
отечественной науки. Согласно этому представлению, культурный
ландшафт — это модификация, антропогенное продолжение при­
родного ландшафта. Зачастую это тот же природный ландшафт, но
только искусственно созданный человеком — парк, сельскохозяй­
ственное угодье и т.п. — т.е. «окультуренный» или специально со­
зданный людьми природный ландшафт. По мнению Б. Родомана,
«культурными, в широком смысле слова, называются любые ланд­
шафты, в создании которых люди сыграли значительную роль, а
в узком, положительно-оценочном значении — только благоприят­
ные для населения антропогенные ландшафты, которым противо­
поставляются ландшафты «акультурные», испорченные» (28, с. 118).
Таким образом, традиционный подход отечественной науки подра­
зумевает под культурным ландшафтом или рукотворную имитацию
природного ландшафта (созданную человеком для хозяйственных
или рекреационных нужд) или «хороший», т.е. полезный в хозяй­
стве или эстетически ценный антропогенный ландшафт.
Однако современные физико-географы, и прежде всего В. Калуцков, стремятся уйти от этого подхода, представляя культурный
ландшафт как культуру местного сообщества, помещенную в опре­
деленные природные условия. Культурный ландшафт в соответ­
ствии с этим подходом представляет собой как бы переплетение
культуры, природы и территории (места), целостную среду обита­
ния культурной группы, которую она не просто населяет, но, по
сути, создает. Он принципиально отделяется и от природного, и от
антропогенного (техногенного) ландшафта (22).
В работе «Культурные ландшафты России» (35) подробно рас­
сматриваются особенности существующих в науке подходов к изу­
чению культурного ландшафта и предлагаются пути их дальнейше­
го развития в рамках культурно-географического
ландшафтоведения .
На основании уже сложившихся подходов в понимании куль­
турного ландшафта следует отметить, что обязательным в ландшафт7

7

В. Калуцков использует понятие «этнокультурное ландшафтоведение».

67

Ростислав

Туровский

ном подходе является присутствие природной и визуальной компонент:
природа служит отправной точкой, а пейзаж — первой постигаемой
исследователем характеристикой культурного ландшафта.
Требует особого пояснения тезис об обязательном присутствии
природы в культурном ландшафте. Очевидно, что существуют ланд­
шафты, создавая которые человек «переработал» природную осно­
ву почти до полного ее исчезновения. Крайний пример — город­
ской ландшафт, например, средневекового европейского города, где
для природы, кажется, не осталось места. Однако концепция куль­
турного ландшафта позволяет описывать и интерпретировать и такие
ландшафты, поскольку в их основе все равно лежит переработка
«изначального» природного ландшафта, и природа все равно присут­
ствует в таком ландшафте, но не как часть культурного комплек­
са (в виде парков, например), а как окружающая среда с ее клима­
том, почвами, гидрографией и т.д. Подчеркнем, что, на наш взгляд,
культурный ландшафт не есть л а н д ш а ф т «неприродный» или
«постприродный» (стопроцентно антропогенный), скорее он «супер­
природный», включающий, перерабатывающий и дополняющий при­
роду.
Природоцентрический ландшафтный подход заслуживает опре­
деленного пересмотра. Сегодня на Земле не осталось природных
ландшафтов, которые не были бы хоть как-то изменены челове­
ком — носителем определенной культуры. Это значит, что все они
стали своеобразным компонентом культуры. Даже Антарктида имеет
определенную культурную специфику и определенное место на куль­
турной карте мира. А еще более трансформированные, освоенные
культурой природные ландшафты — это поля интенсивной культур­
ной активности человека, «кормящие» и «вмещающие» ландшафты
этногенеза (по Л. Гумилеву), месторазвития локальных культур (по
П. Савицкому) и т.д.
Замечательная эвристическая ценность понятия «ландшафт»
заключается в том, что с его помощью можно описывать сложные
комплексы явлений, которые складываются на земной поверхнос­
ти. Неотъемлемое свойство культурного ландшафта — его комплек68

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

сностъ. Для культурной географии невозможно рассмотрение ланд­
шафтов без учета исследуемых ею явлений культуры, не обязательно
связанных с природным ландшафтом и хоть как-то в нем выражен­
ных. Поэтому культурный ландшафт не может рассматриваться как
простая модификация природного ландшафта, он возникает при
соприкосновении духовной жизни человека и территории и представ­
ляет собой качественно новое явление.
При этом культурная география не рассматривает культуру в
отрыве от природы, тем самым сохраняя свою генетическую связь
с изначальной, природоцентрической географией. Описанный выше
природный подход является органической частью ландшафтного
подхода в целом. Однако результатом «окультуривания» природного
ландшафта стало появление в ландшафте духовной (информацион­
ной, ментальной) компоненты, которая составляет невидимое со­
держание культурного ландшафта, она не выражена непосредствен­
но на местности, но присутствует в сознании людей и «читается»
в ландшафте (см. ниже).
Особо следует подчеркнуть отличия культурно-географического
ландшафтоведения от районирования, т.е. ландшафтного подхода от
структурного. Главная задача структурного подхода — деление про­
странства на части по определенным признакам — «простым» и
«сложным». На выходе мы получаем те или иные типы культурных
районов. Культурный район мы обычно понимаем как более или
менее однородное образование — территорию, на которой представ­
лена некая культурная характеристика или группа характеристик.
Как и район, культурный ландшафт является площадным яв­
лением, геокультурной системой и итогом «искусственной», «ав­
торской» дискретизации культурно-географического континуума. Но
ландшафтный подход акцентирует формирование комплексов, ко­
торые характеризуются уникальным сочетанием природных и куль­
турных характеристик — внешним видом, спецификой природной
среды, особенностями духовной жизни, функциональным единством
ландшафта. Культурный ландшафт, будучи географическим комп­
лексом, понимается как ощутимая по площади
дифференцированная
69

Ростислав

Туровский

территория, составленная из множества ячеек. Здания, улицы, пар­
ки, поля сражений, священные рощи и др., все это — ячейки цело­
стных культурных ландшафтов.
Оправдана «пограничная» операция —
культурно-ландшафтное
районирование, т.е. деление местности на сложные комплексы куль­
турных ландшафтов; оно является высшей формой районирова­
ния (36). Ведь, по сути, культурный ландшафт — это предельная
форма существования функционального культурного района. Как
уже говорилось, функциональные районы выделяются на основании
комплекса характеристик. Культурный ландшафт включает макси­
мально возможное число таких характеристик.
С культурно-ландшафтным районированием связана еще одна
теоретическая проблема — индивидуальности и уникальности ланд­
шафтов. В пределе каждый культурный ландшафт уникален, п о ­
скольку представляет собой неповторимое сочетание характеристик.
Это значит, что он должен иметь свое собственное имя и место
на карте — критерии индивидуальности. Поэтому ландшафтный подход
перекликается с эксцепционализмом Р. Хартшорна, представление
об уникальности места весьма ему созвучно. Однако похожих ланд­
шафтов немало. Поэтому в зависимости от целей исследова­
ния можно выделять типы культурных ландшафтов. Также культур­
ные ландшафты могут объединяться в более «общие» ландшафты
более высокого порядка. С этим связана таксономия культурных
ландшафтов, на основе которой делается многоуровневое райониро­
вание (36).
Изучение культурного ландшафта может проводиться по не­
скольким параметрам — морфологическим, временным и функциональ­
ным.
Как уже говорилось, во многих географических работах куль­
турный ландшафт понимается как видимый результат человеческой
деятельности на земле (45, р. 440). То же определение дословно
повторяется в американском учебнике по географии человека. В нем
же культурный ландшафт определяется как «осязаемое физическое
свидетельство данной культуры» (41, р. 10, 34).
70

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

«Визуальный», или «пейзажный», культурный ландшафт мы
постоянно наблюдаем вокруг себя, он окружает нас, мы видим его
своими глазами. Поэтому обоснован «визуальный» подход к культур­
ному ландшафту, но, как и в случае с природным подходом, он
должен быть «упакован» в более широкие рамки. Американские
ученые, принимающие этот подход за основу, предлагают дедуктив­
ный метод познания человеческой культуры через ландшафт, по­
скольку «ландшафт отражает культуру, и культурный географ мо­
жет узнать многое о группе людей, внимательно наблюдая ланд­
шафт» (45, р. 25). В этой есть свой смысл, ведь культурный ланд­
шафт, по словам французского географа П. Видаля де ла Блаша,
представляет собой нашу коллективную автобиографию, отражаю­
щую наши вкусы, ценности, устремления и страхи, его можно
читать, как книгу (40).
Морфологическое исследование позволяет усложнить представ­
ление о структуре культурного ландшафта. Все, о чем речь шла
выше, составляет физические (материальные) композиционные
эле­
менты культурного ландшафта, которые подразделяются на природ­
ные и рукотворные. Это — пейзажная, или визуальная часть культур­
ного ландшафта, к которой не сводится весь ландшафт.
Более полный подход к понятию «культурный ландшафт» пред­
ложил Ю.Веденин, который видит культурный ландшафт как «це­
лостную территориально локализованную совокупность тел и явле­
ний, сформировавшихся в результате взаимодействия природных
процессов и разнообразной деятельности человека, при этом ре­
зультаты деятельности человека, воплощенные в объектах матери­
альной и духовной культуры, являются частью культурного ланд­
шафта» (7, с. 49). Действительно, в ходе своей культурной деятель­
ности человек наполняет девственный природный ландшафт духов­
ным содержанием, одухотворяет природный ландшафт. Искусство
во всех его проявлениях тоже выступает как ландшафтообразующий фактор, причем разные виды искусства имеют разные фун­
кции в процессе ландшафтогенеза: «одни виды искусства формиру­
ют отношение человека к природному или антропогенному ланд77

Ростислав

Туровский

шафту (литература, живопись, музыка), другие непосредственно свя­
заны с его преобразованием и развитием (градостроительство, архи­
тектура, ландшафтная архитектура и т.д.)» (7, с. 49).
Культурный ландшафт имеет не только пейзажную форму
проявления. Составной частью ландшафта являются исторические
события, происходившие на данной местности, знаменитые люди,
которые жили и творили на этой территории, образцы культуры,
созданные в этой местности и описывающие эту местность (книги,
картины и др.), этнокультурные особенности местного населения,
язык, религия, бытовая и хозяйственная культура. Все это нельзя
или сложно наблюдать на местности непосредственно, но нельзя и
исключить из культурного ландшафта.
Таким образом, пейзажный ландшафт — это проекция культур­
ного ландшафта на территорию. Ландшафт имеет не только телеciryro оболочку, но и духовное наполнение, которое раскрывается
по мере постижения его культурно-исторических свойств и суще­
ствует в виде научной и «бытовой» информации. С точки зрения
морфологии культурный ландшафт включает в себя пейзажную (ма­
териальную, физическую) и нематериальную (духовную,
информацион­
ную) компоненты. Целостный культурный ландшафт — это не про­
сто «картинка», это целый текст («книга» Видаля де ла Блаша),
прочтение которого является сложным и неочевидным процессом.
Причем нематериальная часть культурного ландшафта — это не
просто «плоский» текст, набор фраз, но и целая гамма свойств,
отношений, восприятий и т.д. Поэтому важнейшей задачей иссле­
дователя становится интерпретация культурного ландшафта.
Человек наделяет ландшафты специфическими характеристи­
ками — сакральными, национальными, эстетическими, причем осо­
бенность восприятия одного и того же ландшафта, «теплота» отно­
шения различна для культурных групп и иногда просто полярна.
Выводя ландшафтный подход на уровень геоаксиологии, мы можем
перейти к изучению ландшафта (пространства) культуры, представ­
ляющего собой воспринимаемые культурной группой доминанты
своего ландшафта, его священные места и типично-стереотипные
72

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

характеристики. Каждая культура имеет свой идеально-типический
ландшафт, описываемый в произведениях искусства и устном преда­
нии (или, как сейчас говорят, в общественном мнении). Так, хри­
стианство зародилось в П а л е с т и н е , и о п и с а н и я классических
библейских ландшафтов стали неотъемлемой частью христианской
культуры, получили отражение в европейской живописи и литера­
туре (в тоже время у каждого европейского народа есть и свой
национальный ландшафт).
Морфологию культурного ландшафта можно рассматривать и
через субъекты ландшафтогенеза. В таком случае говорят о природ­
ной и антропогенной компонентах культурного ландшафта. При этом
антропогенный слой состоит не только из материальных форм, но
и из образцов духовной культуры, форм духовной жизни.
К культурному ландшафту можно подойти и с точки зрения
его временной структуры. В пейзажной части культурного ландшафта
в силу естественных причин исторические пласты никогда не могут
быть представлены в полной мере, некоторые из них могут совсем
не сохраниться, в особенности самые древние. Хотя в идеальном
случае, как отмечал Р. Кабо, «общий процесс взаимодействия при­
роды и общества в своем движении выступает реально в многообраз­
ных социально-экономических и культурно-бытовых формах, воз­
никающих во времени одна после другой, но располагающихся в
пространстве одна рядом с другой» (18, с. 5).
На таком представлении основано историко-географическое по­
нимание культурного ландшафта, состоящего из исторических пластов
— свидетельств различных эпох. На территории исторические пласты
обычно представлены отдельными сооружениями той или иной эпохи,
реже — целыми архитектурными ансамблями. Некоторые ансамбли
могут гармонично включать памятники различных исторических
эпох, как например, Московский Кремль. В духовной части культур­
ного ландшафта исторические пласты представлены в виде народ­
ной исторической памяти (в том числе в таких формах, как эпос,
былина, сказка), исторических произведений и современных исследо­
ваний, воссоздающих культурные ландшафты прошлого.
73

Ростислав

Туровский

Следующий подход к изучению культурного ландшафта —
функциональный. В пределах культурного ландшафта, который скла­
дывается из большого числа географических объектов, каждая мес­
тность может играть свою роль в создании и воспроизводстве образ­
цов культуры. Прежде всего напрашивается использование модели
«центр — периферия», которая позволяет различать внутри ланд­
шафта доминирующие центры, создающие новые образцы культу­
ры, и периферию, воспроизводящую старые образцы. Целостную
концепцию такого рода структуры культурного ландшафта можно
найти в работах Ю. Веденина. Этот автор рассматривает поляризацию
культурного ландшафта, которая проявляется в выделении в его
составе ведущих центров новационной культуры и периферийных
очагов традиционной культуры.
На наш взгляд, целесообразно говорить о функциональной, или
ролевой структуре культурного ландшафта. Различные местности Е
пределах ландшафта имеют свой набор культурогенетических ролей
(функций). Одни местности «специализируются» на новационной
культуре (свойство центральности) и выполняют функцию центра,
другие — на традиционной (свойство периферийное™) и являются
перифериями, третьи — имеют смешанную специализацию, их мож­
но отнести к полупериферии.
Необходимо подчеркнуть, что при различении центров и пери­
ферий нельзя ни противопоставлять одни другим, ни подчеркивать
«прогрессивность» центров и «отсталость» периферий. Однако отте­
нок оценочного суждения все равно остается. Подсознательно
формируется представление о «первичности» центра и «вторичности» периферии, которое неверно хотя бы потому, что исторически
«первичной» является традиционалистская периферия, а не обнов­
ленческий центр (ведь традиционалистская периферия некогда была
центром, в котором создавалась национальная культура). В куль­
турно-ландшафтных исследованиях возможен отказ от использова­
ния понятия «периферия» и применение несколько иной термино­
логии описания функциональной структуры ландшафта. Все мест­
ности принимают участие в творческом процессе, а значит, могут
74

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

считаться центрами культурной активности, но только с различны­
ми функциями. Ландшафт разделяется на центры новационной
культуры (территории с более выраженным производством или заим­
ствованием инноваций) и центры традиционной культуры (террито­
рии, воспроизводящие и развивающие традиционную культуру). Та­
кой подход присутствует у Ю. Веденина, который говорит о цен­
трах новационной культуры трех порядков и, уходя от понятия
«периферия», об очагах традиционной культуры (8, с. 10). В таком
случае более корректным будет использование понятия «поляризация
культурного ландшафта», поскольку ландшафт действительно поля­
ризуется, разделяясь на полюсы (центры, очаги) традиции и ин­
новации.
Ландшафтный подход имеет важное прикладное значение. Пред­
ставляя собой своеобразные комплексы на земной поверхности,
культурные ландшафты становятся объектом культурного и природ­
ного наследия, специально охраняемыми территориями. В целом же
культурный ландшафт — это квинтэссенция культурной географии
(однако следует предостеречь от слишком частого или расширитель­
ного использования этого понятия, в результате чего теряется его
сущность). Являясь типично географическим комплексом, он состав­
ляет специальное знание и своего рода ноу-хау этой научной дис­
циплины. Изучение культурного ландшафта, это — большой шаг
вперед по сравнению с традиционными геокультурологическими
исследованиями, которые не всегда являются географическими по
своей сути, и в которых география зачастую имеет вспомогательное
значение.
4.3. Динамический подход
Если структурный подход рассматривает культурное простран­
ство в определенный момент времени, то динамический акценти­
рует его развитие во времени и пространстве. Основной предмет
исследования — распространение культурных явлений как процесс
с выделением направлений этого распространения. Этот подход,
таким образом, имеет много общего с концепцией диффузионизма.
75

Ростислав

Туровский

В соответствии с взглядами К. Зауэра, одной из методологичес­
ких основ культурной географии служит культурная история. Геогра­
фический подход к культурной истории базируется на реконструк­
ции культурных районов прошлого и анализе их эволюции. П о сути
своей, такая культурно-географическая динамика является продол­
жением культурной динамики в пространстве, ее географическим
измерением. Все культурные процессы прошлого имели конкретную
территориальную привязку, которая и интересует культурную гео­
графию. Плодотворным и интересным направлением является иссле­
дование исторических связей между территориями, которое прово­
дится по различным свидетельствам.
Динамическое культурно-географическое исследование может
быть ориентировано на решение трех исследовательских задач.
Первая задача — анализ происхождения в пространстве и време­
ни определенных культурных характеристик, путей, времени и способа
их распространения.
Вторая задача — реконструкция реликтовых культурных районов, т.е.
структурный анализ культурного пространства в прошлом, на том или
ином этапе его развития. Это направление, строго говоря, является
переходным между структурным и динамическим подходами.
Третья задача находится на стыке динамического и ландшафт­
ного подхода. Речь идет об изучении характера культурных ландшаф­
тов прошлого.
Чистая динамика культурного пространства является предме­
том направления, известного как культурная диффузия. Она как
раз и занимается процессами распространения идей, инноваций,
отношений и различных культурных характеристик в динамике.
Исследование культурной диффузии имеет несколько теоретичес­
ких источников. Во-первых, это диффузионизм, о котором речь
велась выше. Во-вторых, это географическая теория диффузии ин­
новаций, описывающая сам процесс и изобретенная знаменитым
шведским географом Торстеном Хегерстрандом. В-третьих, это
отдельные исследования в географии экономической культуры,
посвященные распространению сельскохозяйственных культур (51;
76

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

см. также труды Н. Вавилова). В этих исследованиях была отра­
ботана методика изучения динамики любых культурных явлений,
предполагающая определение культурных очагов, а далее — путей и
времени распространения тех или иных явлений.
Т. Хегерстранд и его последователи выделяют несколько типов
диффузии инноваций, которые могут рассматриваться и в культур­
ной географии (42,43). Сегодня можно систематизировать эту тео­
рию следующим образом.
Во-первых, существует «сплошная» диффузия (в англоязычном
варианте contagious diffusion). В этом случае речь идет о непрерыв­
ном распространении явления, занимающего, таким образом, все
большее и большее пространство. В культуре, однако, этот самый
простой и очевидный тип диффузии встречается нечасто. В качестве
возможного примера можно привести распространение ислама в
7-8-м вв., которое действительно было тотальным.
Во-вторых, выделяется иерархическая,
или каскадная,
диф­
фузия. В этом случае распространение явления идет от центра к
центру, постепенно, и явление, таким образом, занимает далеко не
всю территорию. Как правило, на начальном этапе появляются
центры первого порядка, которые становятся источниками иннова­
ций. От них явление распространяется к более многочисленным
центрам второго порядка, затем — к центрам третьего порядка.
Пространство же между центрами заполняется постепенно.
Именно этот тип диффузии наиболее часто встречается в куль­
турной географии. Дело в том, что культурное пространство орга­
низовано по иерархическому принципу и представляет собой фун­
кциональную систему. Соответственно и распространение культур­
ного явления чаще идет от центра к центру, по уже сложившимся
направлениям культурных связей с параллельным «зарастанием»
сфер влияния отдельных центров.
Ярким примером каскадной диффузии можно считать распро­
странение древнегреческой культуры в Средиземноморском бассей­
не параллельно развитию сети полисов. Каждый греческий полис
создавал свою систему колоний, которые воспроизводили его куль77

Ростислав

Туровский

турную специфику. Например, Милет играл роль восточного форпо­
ста Древней Греции, ионийские города создавали свои «филиалы» на
Черном море и Лазурном берегу, Мегара — на Босфоре, южном
побережье Сицилии, в Крыму, Коринф — в нынешней Албании,
Тира и Родос — в Ливии и на Сицилии (Сиракузы), Ахайя — на юге
Италии и т.п. Таким образом, по сложной, разветвленной сети шло
распространение античной цивилизации. Несколько позже крупным
ее центром на западе Средиземноморья стал Карфаген — зеркаль­
ное отражение восточносредиземноморского Милета. Впоследствии
по аналогичной схеме шло распространение европейской культуры,
но уже в мировых масштабах: в процесс включались все новые
страны, каждая из которых распространяла и общеевропейскую, и
свою национальную культуру в рамках своей постоянно развиваю­
щейся системы колоний.
Еще один тип диффузии инноваций — диффузия через перемеще­
ние (relocation diffusion). Она происходит в том случае, если куль­
турная характеристика перемещается, полностью мигрирует из од­
ной страны в другую. В качестве примера можно привести мигра­
цию английских пуритан в Северную Америку, где они стали отца­
ми-основателями нового государства и нового культурного мира.
Еще одним ярким примером служит Великое переселение народов.
Можно вспомнить, как болгары переселились из Поволжья и н и з о ­
вий Камы в Приазовье, а оттуда во Фракию. Еще один яркий и
характерный процесс — германизация Британии в результате пере­
селения англов, саксов и ютов с континента, которая привела к
уходу кельтов в периферийные горные районы (Шотландия, Уэльс)
и переселению их части на континент (Бретань).
Диффузия инноваций может отличаться не только географи­
ческими, но и содержательными особенностями. Выше речь шла в
основном о «прямой» диффузии, когда культурное явление с той
или иной корректировкой, но в основе своей переносится на новую
территорию. Но исследователи также выделяют «косвенную», или
стимулирующую, диффузию (stimulus diffusion). В этом случае тер­
ритория и связанная с ней культурная группа не принимает куль76'

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

турное явление, однако его попадание влечет за собой определенные
изменения в доминирующей культуре.
Таким образом, диффузия инноваций стимулирует собственный
культурный процесс на определенной территории, который может
быть и негативной реакцией на инновацию, способствующей укреп­
лению традиционной культуры, и трансформацией местной культуры
с определенным «перевариванием» инновации. Например, распрост­
ранение протестантизма в Европе вызвало католическую реакцию в
Испании, которая выразилась в развитии инквизиции, пересмотре
католической философии (неотомизм) и появлении новых традиционалистски настроенных групп (иезуиты).
Если заглянуть глубже в историю, то можно заметить, как на
фоне распространения христианства по перифериям христианского
мира проносились свои инновационные волны, связанные с разви­
тием религиозных культов манихейского типа, ставших своеобраз­
ной реакцией на христианство. Первым крупным центром такого
движения стала Армения, где в 7-9 вв. действовали павликиане. Им
на смену в 10-13 вв. пришли богомилы, ставшие мощной силой на
только что христианизированных Балканах и даже господствующим
религиозным течением в глухих горных районах Боснии (известно,
что многие павликиане были переселены византийцами на Балканы
после разгрома движения). Дальнейшее продвижение этой иннова­
ционной волны на запад привело к появлению в Западной Европе
альбигойцев, в 12-13 вв. контролировавших южные районы Фран­
ции.
Итак, при анализе диффузии инноваций не следует просто
фиксировать распространение конкретного явления, поскольку
диффузия инноваций не является механическим процессом «пря­
мого переноса». Нужно также отслеживать варианты реакции сре­
ды, которые не сводятся к одной лишь простой ассимиляции или
даже стимулированной извне частичной трансформации местной
культуры. Реакция отторжения с неким «симметричным» ответом
на вызов внешнего мира, например, созданием нового культа тоже
один из возможных процессов культурной диффузии.
7.9

Ростислав

Туровский

Из культурологии известны и другие реакции, например, взаи­
модействие, когда «внешняя» и местная культура вступают в обмен
ценностями. Результатом может стать формирование синкретической
культуры.
Также говорят о колонизации, когда инновации навязываются
местной культуре, что обычно влечет за собой утрату ею целост­
ности и появление целой гаммы последствий от формирования
оппозиционных традиционалистских групп до синкретизма и даже
полной переориентации отдельных групп на «импортные» ценнос­
ти. Рассматривается и процесс геттоизации, когда культурная груп­
па начинает вести изолированное существование в чуждой среде,
как это было с евреями в средневековой Европе.
Концепция Т. Хегерстранда нередко подвергалась критике за
механистический подход (в частности, следует обратить внимание
на критику со стороны Джеймса Блота). Действительно, она скорее
изображает процесс, нежели его объясняет, т.е. выполняет инстру­
ментальную функцию. На наш взгляд, разумеется, что культурногеографическое исследование должно анализировать культурно-ис­
торический контекст диффузии, что очевидно следует из проведен­
ного выше сопоставления возможных вариантов реакции местной
среды на инновацию.
Динамическое культурно-географическое исследование опери­
рует не только направлениями и типами диффузии, но еще целым
рядом понятий и концепций.
Например, это концепция барьеров, стоящих на пути культур­
ной диффузии. Выделяются несколько типов барьеров:
— Абсорбирующие барьеры полностью «впитывают» культур­
ное явление и препятствуют его дальнейшему распространению.
— Прерывающие барьеры представляют собой физические пре­
пятствия для диффузии, столь значимые в прошлые эпохи (моря,
пустыни, горные хребты).
— Существуют и проницаемые барьеры, которые отфильтровы­
вают культурный «поток», частично пропуская его содержимое на
новую территорию.
80

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

Роль прерывающего барьера для протестантизма, например,
сыграли Пиренеи. Хотя это совсем не означает, что Испания была
полностью изолирована от Европы и европейских течений. Просто ее
географическая обособленность стала еще одним фактором, который
способствовал сохранению здесь католической традиции. Интересен
и другой пример: распространению эллинизма при Александре Ма­
кедонском на севере помешали Балканы, зато восточная экспансия
оказалась успешной, и ученые находят следы древнегреческой циви­
лизации во всей Передней Азии. Однако и здесь роль культурного
барьера сыграл Инд, за которым уже сложилась своя цивилизация. И
лишь позднее, по мере определенного «старения» индийской циви­
лизации, она позволила прорвать свой барьер, сделав его проница­
емым: результатом стало мусульманское политическое влияние в
Северной Индии и распространение ислама, особенно заметное вдоль
древнего барьера по реке Инд (нынешний мусульманский Пакис­
тан). А преодоление европейцами океана, с развитием техники ут­
ратившего роль прерывающего барьера, повлекло за собой их высад­
ку на индийском побережье и начало западной экспансии в Индо­
стане.
Анализ путей распространения инноваций заставляет объяс­
нять причины большего или меньшего сопротивления среды, боль­
шей или меньшей вязкости пространства. В плотных, компактных
сообществах работает т.н. «эффект соседства», и явление распро­
страняется быстро. Но нередко приходится сталкиваться с полным
и не всегда легко объяснимым «нераспространением»
(nondiffusion,
как называли это явление критики Т. Хегерстранда). Так, тот же
эллинизм мало повлиял на жизнь населения Балкан и ушел на
Восток, а вот когда Греция стала центром православия, это рели­
гиозное течение достаточно легко распространилось среди балкан­
ских народов.
Еще одна распространенная тема — зависимость процесса д и ф ­
фузии от расстояния. В географических работах часто можно встре­
тить механистическое представление о том, что восприимчивость
среды к инновациям уменьшается с расстоянием от центра инно81

Ростислав

Туровский

вации (в англоязычной литературе это явление называется distance
decay). Однако для культурной географии это совсем не очевидно.
Здесь процесс диффузии часто идет неисповедимыми, «окольными»
путями и не может описываться по банальной схеме «чем дальше,
тем меньше». В конечном счете может оказаться, что удаленные
периферии воспринимают инновации с большим энтузиазмом, чем
центры, как например, католицизм сохранил наибольшее влияние
на окраинах Европы — в Ирландии, Польше и на Мальте. Но тем
временем центры «устаревших» инноваций могут развивать новые
культурные формы, как это происходило и происходит в той же
Европе.
Сложный процесс культурной диффузии приводит к формиро­
ванию двух культурно-географических полюсов — инновационного
и традиционного. Центры инноваций сочетаются с очагами и убе­
жищами традиции и вместе создают особую структуру культурного
пространства. Активная экспансия «чуждых» инноваций может при­
водить к возникновению изолированных убежищ традиции. Можно
вспомнить бегство египетских жреиов-традиционалистов в Нубию,
где около 750 г. до н.э. они создали теократическое царство Напата.
Много позже такими убежищами для православного христианства
стали Мистра в горах Пелопоннеса (и, кстати, недалеко от древней
Спарты) и знаменитая гора Афон.
Динамические исследования позволяют исследовать иерархи­
ческое строение культурного пространства. Эта иерархия открыва­
ется нам при исследовании функциональных районов и становится
еще более ясной после изучения историко-географического кон­
текста и диффузионных процессов. Иерархически выстроенное куль­
турное пространство функционирует по модели «центр-периферия».
Оно имеет в своем составе центры культурогенеза нескольких по­
рядков и периферии, являющиеся как акцепторами инноваций, так
и очагами традиции.
Исследование культурной диффузии позволяет говорить о ц е н ­
трах зарождения крупнейших цивилизаций древности, которые как
бы всколыхнули культурную карту мира, выделившись в качестве
82

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

первых центров нового культурогенеза. Интересно отметить, что
такими центрами стали долины крупных рек — Нила, Тигра и
Евфрата, Инда и Ганга, Хуанхэ и Янцзы.
Показательным и интересным процессом стала диффузия миро­
вых религий. В качестве классического можно рассматривать процесс
распространения христианства. Здесь можно выделить и первона­
чальный центр его зарождения — Палестину с ее столицей Иеруса­
лимом. Можно проследить первые направления диффузии в Восточ­
ном Средиземноморье, взяв за основу путешествия апостола Павла
и географию его посланий. Можно рассматривать постепенную иерар­
хическую диффузию христианства через средиземноморские порто­
вые города и прибрежные районы в Малой Азии, Фракии, Северной
Африке, Южной Испании, низовьях Роны и др. вплоть до установ­
ления господства этой религии в Европе, на Ближнем и Среднем
Востоке, практически на всем пространстве Римской империи. Затем
уже идет процесс глобализации христианства в результате многове­
ковой миссионерской деятельности, вследствие которой христианство
стало крупнейшей религией мира, исповедуемой в уголках Земли,
удаленных от Иерусалима на многие тысячи километров. Параллель­
но можно рассмотреть процесс усложнения внутренней структуры
христианского пространства, появления в нем своих инновационных
и конкурирующих центров, результатом чего стали расколы «Запад
— Восток», прошедший между Римом и Константинополем, и «Север
- Юг», разделивший Европу на протестантскую и католическую
части.
По похожей схеме развивались в пространстве и другие рели­
гии. Ислам имел свой очаг в Аравии, свои пути распространения,
переживал свои географические расколы, испытывал усложнение
своей территориальной структуры путем развития новых центров.
Аналогичные процессы можно рассматривать в отношении индуиз­
ма, буддизма и др.
Геокультурная динамика представляет собой бесконечный про­
цесс. Здесь можно наблюдать создание все новых центров, упадок
старых культурных очагов и строительство новых на былой пери83

Ростислав

Туровский

ферии, возрождение старых центров и т.д. Общей тенденцией можно
назвать включение все новых территорий в мировой культурный
процесс, появление все большего числа центров, причем число новых
центров превосходит число теряющих свое значение. По сути, в мире
происходит непрерывная цепная реакция распространения культур­
ных форм и явлений, вовлекающая в этот процесс все большую
территорию. В этой связи и понятие периферии становится все более
условным, поскольку культурная пассивность не характерна: терри­
тории активно позиционируют себя в качестве очагов традиции или
новых центров создания новых культурных форм.
Этот процесс можно проследить от самых начал цивилизации.
В качестве отправной точки можно взять Месопотамию. Сначала
здесь около тысячи лет развивалась полицентрическая шумерская
цивилизация. Затем возникла Аккадская империя с центром к севе­
ру от шумерского хартленда. Расширение культурного простран­
ства приводит к появлению Ассирии, расположенной выше по Тигру
и играющей роль северного дублера и конкурента «старой» Месо­
потамии. Древняя Месопотамия как бы обрастает активными сосе­
дями, включающимися и в политический, и в культурный процес­
сы. Дальнейшее обновление хартленда приводит к подъему нового
центра — Вавилона, развитие которого дает новый импульс для
всей Месопотамии и окружающих ее земель. Параллельно можно
наблюдать создание все новых центров: в Анатолии в 17-13-м вв. до
н.э. существует Хеттское царство, в 15-14-м вв. до н.э. переживает
расцвет царство Митанни, расположенное вверх по Евфрату, в 14м в. происходит новый подъем Ассирии (Средняя Ассирия в 14-11м вв. и Новая Ассирия в 10-7-м вв.). Затем в 9-8-м вв. в горах к
северу от Ассирии появляется Урарту, а в Анатолии, на месте
Хеттского царства — Фригия, затем — Мидия в 8-6-м вв. и Лидия
в 7-6-м вв. Наконец, в 6-м в. в горах над Месопотамией возникает
Персия, наследующая более древнему Эламу и даже использующая
его столицу Сузы в качестве зимней резиденции своих царей. Тем
временем Вавилон живет своей жизнью, в 7-6-м вв. историки выде­
ляют Новую Вавилонскую империю, вокруг которой по всему Ближ84

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

нему и Среднему Востоку формировались все эти новые культурные
центры.
Интересная геокультурная динамика оказывается характерна и
для Средиземноморья. Первые культурные центры появляются на
его восточных и юго-восточных берегах — Египет и Финикия. За­
тем новым центром становится Крит, испытывающий сильное еги­
петское влияние. Далее Крит как бы передает инициативу Греции,
которая превращается в мощный центр античной культуры, вклю­
чающий также западное побережье Малой Азии, Сицилию и через
сеть колоний консолидирующей уже все Средиземноморье. Через
определенное время начинается подъем периферийной греческой
провинции Македонии, которой удается сформировать новое куль­
турно-политическое пространство, простирающееся далеко на Во­
сток, вплоть до Инда и Сырдарьи.
Новые культурные процессы в античном мире приводят к
интенсивному развитию другой бывшей периферии античного
мира — Апеннинского полуострова. После того, как при Алексан­
дре Македонском маятник качнулся на Восток, происходит смеще­
ние средиземноморских центров на Запад: на смену Древней Гре­
ции приходит Италия, а на смену талассократической Ф и н и к и и —
ее бывший западный форпост Карфаген. Теперь вместо Афин и
других греческих полисов консолидировать Средиземноморье начи­
нает Рим. Новое смещение центров культурной активности проис­
ходит с появлением христианства, которое влечет за собой возрож­
дение восточной части Средиземноморья, сопровождаемое впослед­
ствии развитием Византии как второго, «восточного» Рима, в то
время как западные центры смещаются к северу, к франкам и
германцам и вдаль от Средиземного моря. На этом этапе уже про­
исходит «разлом» Средиземноморья на Запад и Восток, причем
симметричным ответом на «уход» западного центра на север стано­
вится появление на Востоке нового центра в другой периферийной
и строго говоря не средиземноморской области — Аравии. Кресто­
вые походы были уже попыткой насильственно присоединить вос­
точный очаг христианской культуры к западной цивилизации.
85

Ростислав

Туровский

На этих двух примерах мы попытались показать, как процесс
диффузии культурных инноваций и связанной с нею политической
экспансии делает культурное пространство «живым», динамичным и
заставляет его развиваться в рамках географической логики появле­
ния, смещения и возрождения культурных центров. Этот процесс
имеет и свою геоаксиологическую составляющую. Достаточно вспом­
нить распространенную в средние века теорию «странствующего
Рима» как своеобразной культурной столицы мира. В этом качестве
воспринимались «изначальный» Рим, Константинополь и, наконец,
в соответствии с известной доктриной — Москва как «третий Рим».
Характерно, что периферии в этом процессе отнюдь не обре­
чены на прозябание, они просто ждут своего часа. Так, Британия
веками представляла собой глухую европейскую окраину — сначала
она находилась на периферии кельтской цивилизации, потом засе­
лялась с континента германцами, подчинялась датчанам, норвеж­
цам, норманнам, находясь как бы в тени агрессивной Скандинавии.
Но постепенно она выходит в лидеры, используя свое географичес­
кое положение, и становится центром культурогенеза, связанного
с промышленной революцией, распространившейся по всему миру.
Прорыв периферии оказывается очень характерен и для 20-го в.
Новые страны, некоторые из которых появились совсем недавно, пред­
лагают новые культурные программы, идеологии, доктрины, нацио­
нальные модели развития. Так, Ливия, некогда — «пустота» между
Магрибом и Машриком («потерявшаяся» в результате распада Римской
империи), при М. Каддафи пытается стать мощным центром консо­
лидации, экспериментируя с исламским социализмом, антизапад­
ным мессианством и панафриканизмом. А в Латинской Америке выз­
ревает своя версия реформы католицизма, известная как теология ос­
вобождения.
Исследование геокультуриой динамики и культурной диффузии
не исчерпывается обобщенным анализом культурных характерис­
тик и групповых особенностей. Здесь применим и личностный
подход, поскольку индивидуальное, авторское творчество имеет свою
динамику. Ее можно изучать методом геобиографий, т.е. биографий
86

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

с определенной территориальной привязкой. Гсобиографии позволя­
ют установить место рождения автора, места, где он формировался
как личность, рос и учился, наконец, места его творческой деятель­
ности. Промежуточным результатом такого исследования является
определение географического происхождения отдельных авторов или
их групп, например, представляющих определенный стиль, и терри­
торий, с которыми был связан их жизненный путь и творческий
процесс. Конечный результат — изучение влияния этой географии на
содержание самих произведений.
4.4. Экологический подход
Культурная экология представляет особый подход в культур­
ной географии, который рассматривает культурный процесс в отно­
шении к окружающей среде и прежде всего к природным условиям
и факторам. Главным вопросом культурной экологии является взаимо­
действие человека как носителя определенной культуры и природы,
которое рассматривается как двусторонний процесс, как взаимное
влияние.
С одной стороны, можно говорить о влиянии окружающей
среды на культуру. Этой теме посвящено множество работ, в к о ­
торых рассматривается, например, как природные условия повлия­
ли на религию, содержание мифов, не говоря уже о бытовой и
экономической культуре, которые в прошлом напрямую зависели
от природы. С другой стороны, несомненно влияние людей через
их культуру на экосистемы, в которых они развиваются. Оно выра­
жается в формировании особых культурных ландшафтов и измене­
нии природно-климатических условий вследствие человеческой де­
ятельности. Эта тема тоже весьма популярна.
Экологический подход заключается в помещении культурного
процесса в природную среду. Одной из главных его задач является
определение условий, при которых происходит определенный про­
цесс, или возникает определенное явление. Следующая задача определение территорий, где возможны или невозможны опреде­
ленные культурные процессы и явления. Третья задача — рассмот87

Ростислав

Туровский

рение природных и культурных факторов в комплексе, анализ п р о ­
цесса их взаимовлияния.
Очевидно, что культурная экология находится на пересечении
интересов культурной и физической географии. Только если ф и з и ­
ческая география склонна говорить об антропогенных факторах,
воздействующих на природные процессы, то культурная география
ставит во главу угла человека и его культуру. Ее в первую очередь
интересует именно взаимовлияние культуры и природы.
Изучение этого процесса в прошлом зачастую приводило к
крайностям географического детерминизма, когда активные силы
природы, как казалось исследователям, напрямую влияли на куль­
турный процесс. Сегодня можно говорить не о жесткой п р и ч и н н о следственной связи, и человек уже не может рассматриваться как
продукт земной поверхности.
Другая теория — поссибилизм снимает жесткую п р и ч и н н о следственную связь геодетерминизма и говорит о наборе возмож­
ностей, которые природа предоставляет человеку. Последний же
сам, в соответствии со своими традициями, со своим культурным
наследием делает определенный выбор. С поссибилизмом связана
концепция культурной адаптации, которая говорит о длитель­
ном приспособлении людей к окружающей среде и изменениям
в ней.
Исследование влияния природных факторов на культуру оста­
ется необходимым и крайне важным. Учитывая, что традиции ф о р ­
мировались в прошлом, когда зависимость человека от природы
была одним из основных факторов его жизнедеятельности, можно
легко проследить влияние природных условий на обычаи, традиции
и верования. Ясно, что способ хозяйствования, быт, жилище ранее
напрямую зависели от природы. Л. Мечников в своей знаменитой
работе показал, как природа и ее сезонные изменения влияли на
формирование великих цивилизаций, которые все как одна оказа­
лись привязаны к долинам крупных рек (26). Духовная культура
тоже подвержена влиянию природных условий. Это очевидно для
анимистических, языческих культов, которые населяют природные
88

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

объекты сверхъестественными существами, а пантеон богов у кото­
рых соотносится с природными явлениями. Также очевидно, что
природа влияет на искусство, выступая в качестве и источника вдох­
новения, и предмета для изображения.
Однако природные условия повлияли и на монотеистические
религии. Например, циклы религиозных праздников похожи во
многих религиях и во многом привязаны к смене времен года.
Пустынные условия Аравии явно повлияли на содержание Корана
и кодекс поведения мусульманина. Консерватизм культурной тра­
диции нередко способствует сохранению старинных обычаев и се­
годня, несмотря на развитие науки и техники. Таким образом,
природа влияла и влияет на все виды культурного творчества —
религию, искусство, быт, хозяйственную культуру.
Известные и плодотворные исследования в нашей стране по­
священы изучению влияния природных условий на возникновение
и развитие этносов. Здесь прежде всего нужно сослаться на Л. Гу­
милева, представившего наиболее полную теорию отношений меж­
ду культурной группой и природным ландшафтом. Л. Гумилев оп­
ределил особую динамику отношений между этносом и средой.
Он связал этногенез с переходными ландшафтами, такими, напри­
мер, как предгорья, приводя в качестве примера формирование тюрок
на Алтае. Завершающим же этапом этногенеза является состояние
гомеостаза — динамического равновесия этноса с окружающей сре­
дой, означающего потерю этносом творческого импульса (12).
В дальнейшем в нашей стране появлялись работы по этноэкологии, которые как раз и были посвящены взаимоотношениям между
этносом и природой там, где природные факторы сохраняют свое
определяющее значение (работы И. Крупника, посвященные эски­
мосам Чукотки).
Противоположный подход рассматривает людей как преобразо­
вателей земли, его можно назвать модифицированием
(от англ.
modifiers). Он возник как прямая противоположность географичес­
кому детерминизму, который воспринимал человеческое начало
как пассивное. Его создателем считается американец Джордж
89

Ростислав

Туровский

П е р к и н с М а р ш . В своей работе этот автор обратил в н и м а н и е
на изменения, зачастую необратимые, которые человек производит
в окружающей среде. Прежде всего он считал, что модифицирующая
деятельность характерна для западного человека, который в соответ­
ствии с западно-христианской традицией считает, что своей де­
ятельностью он помогает Богу завершить творение. В целом же
каждый народ имеет свою культуру природопользования (в отече­
ственной литературе этот вопрос рассматривал Э. Кульпин, об этом
писал И. Крупник в своей знаменитой работе «Арктическая этноэкология»).
8

Крайняя форма такого подхода называется культурным детерми­
низмом, который рассматривает одностороннее преобразующее влия­
ние культурных факторов на природу. Однако более глубокие иссле­
дования предполагают не детерминизм, а исследование влияния
человека на окружающую среду. Это влияние может напрямую вы­
ражаться в ландшафте, который человек дополняет или «заменя­
ет» творениями своих рук — разнообразными сооружениями, сель­
скохозяйственными угодьями и т.д. Или оно является косвенным,
когда хозяйственная деятельность влечет за собой перемены в к л и ­
мате, почвенном покрове, флоре, фауне и т.п. Еще одним приме­
ром служит сознательная деятельность по имитации природных
объектов в эстетических или утилитарных целях — создание парков,
искусственных озер и др. Наконец, культурная группа, осознав
последствия своего вмешательства в жизнь экосистемы, может вос­
принять природу как часть своего наследия и заняться его охра­
ной, выделив в своем пространстве специально охраняемые террито­
рии — заповедники, национальные парки, резерваты.
Еще один подход в культурной экологии называют перцепционизмом, или энвайронментальной перцепцией (environmental perception).
По сути, он близок к геоаксиологии. Перцепционизм рассматривает
ментальные образы и отношения к природе, свойственные предста8

Основная работа этого автора — «Мал and Nature or Physical Geography as

Modified by Human Action* вышла в 1864 г.

90

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

вителям определенных культурных групп. По мнению сторонников
этого подхода, поведение каждой группы основано на этих пред­
ставлениях. Например, к стихийному бедствию можно относится как
к наказанию, ниспосланному за грехи, а можно как к препятст­
вию, которое должно быть преодолено. В каждом случае выбор де­
лается в соответствии с культурной традицией. То же относится и к
освоению природных ресурсов: для одних народов они могут обла­
дать сверхвысокой ценностью, для других — быть совершенно бес­
полезными.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Сложный процесс становления культурной географии, на наш
взгляд, отражает сложность поставленной ею амбициозной задачи.
По сути, культурная география предлагает способ целостного по­
стижения мира, в котором мы живем. Она видит, глубоко чувствует
его внутренние различия, определяя границы, внутренние рубежи
между культурно-географическими единицами. И она понимает
каждую такую единицу как сложный комплекс взаимосвязанных
явлений, а, видя взаимосвязи, понимает и условность границ. Тем
самым ей удается сочетать анализ и синтез, и, эффективно опери­
руя границами и культурно-территориальными комплексами, да­
вать яркое, целостное представление об ойкумене.
В данной работе предлагается теоретико-методологическая
«матрица», позволяющая обозначить основные направления куль­
турно-географических исследований, определить их цели и наме­
тить методы. Думается, что культурная география способна занять
видное место в системе наук и не просто как «очередная» переход­
ная дисциплина, расположенная где-то между культурологией и
географией и «вторгающаяся» в экономику, политологию, демогра­
фию и др. Во-первых, в ее «переходности» и собственном многооб­
разии уже заложен громадный потенциал преодоления узкодисцип­
линарных границ и выхода на целостное восприятие мира, не «за­
мутненное» частными подходами и концепциями. Во-вторых, об-

97

Ростислав

Туровский

ласть знания, в которой работает культурная география, сама по себе
имеет непреходящее значение, поскольку речь идет об основах че­
ловеческого бытия. А поскольку творческая деятельность человека
неразрывно связана с пространством, культурная география имеет
полное право на свою глубокую и оригинальную интерпретацию
структурных характеристик ойкумены со всем ее богатейшим на­
полнением. Она способна успешно сочетать «глобальные» и «ло­
кальные» подходы, увязывая большие и малые пространства в еди­
ную систему, соединяя разнородную и н ф о р м а ц и ю и проявляя,
казалось бы неуместный в 2 1 - м в. энциклопедизм, без которого,
однако, понять мир просто невозможно.
Особую важность для нас имеет изучение русской культуры
как «живого», развивающегося в пространстве феномена. Мы смо­
жет прослеживать диффузию ее образцов, формирование и внутрен­
нюю перестройку культурных районов, смену и напластование
культурных образцов, определяющих их специфику. Более широкая
задача — понять, интерпретировать поликультурное пространство
России и в целом центрального ядра Евразии с его характерной
мозаичностью и взаимопереплетением культурных традиций.
В перспективе требуется о п е р а ц и о н а л и з а ц и я , подробная и
тщательная проработка описанных выше направлений, методов,
понятий. В этом процессе, безусловно, откроются новые факты,
новые возможности. Повторимся, что наша наука нуждается в гораз­
до большем объеме и гораздо большей глубине исследований, кото­
рые позволят глубже и точнее постигать разнообразие мирового куль­
турного пространства.
Литература
1. Ажксаидренков Э.Г. Диффузионизм в зарубежной западной этнографии / /
Концепции зарубежной этнологии: критические этюда. М., 1976.
2. Алексеев В.П. Антропогеоценозы — сущность, типология, динамика / /
Природа, 1975, №7.
3. Андрианов В.В., Доскач А.Г. Хозяйственно-культурная дифференциация
народов мира и географическая среда / / Природа, 1983, № 4 .
92

Культурная

география:

теоретические

основания

и пути

развития

4. Анненков В.В. География и культурология / / Изв. РАИ. Сер. геогр. 1998,
№ 4 , с. 134-136.
5. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе / / Литературнокритические статьи. М., 1986.
&.Букринская И. и др. Язык русской деревни. Школьный диалектологический
атлас. М., АО «Аспект-Пресс», 1994.
7. Веденин Ю.А. Искусство как один из факторов формирования культурного
ландшафта / / Известия АН СССР. Серия географическая. 1988, №1.
8. Веденин Ю.А. Проблемы формирования культурного ландшафта и его
изучения / / Известия АН СССР. Серия географическая. 1990, №1 , с. 3-17.
9. Веденин Ю.А. Культурно-ландшафтное районирование России — ориентар
культурной политики / / Ориентиры культурной политики. Информационный выпуск
№2. М., ГИВЦ МК РФ, 1997, с. 3-99.
10. Веденин Ю.А. Очерки по геетрафии искусства. СПб, «Дмитрий Буланин»,
1997.
11. Геттиер А. География. Ее история, сущность и методы. Л., М., 1930.
12. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., Гидрометеоиздат, 1990.
13. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., «Книга», 1991.
14. Дружинин А. Г. Методологические основы географических исследований
культуры / / Известия ВГО, т. 121, вып. I, 1989, с. 59-64.
15. Дружинин А.Г. География культуры: некоторые аспекты формирования
нового научного направления / / Известия ВГО, т. 121, вып. 4, 1989, с. 307-312.
16. Ерасов B.C. О статусе культурно-цивилизацио]1ных исследований / / Ци­
вилизации и культуры. Вып. 1. М., 1994.
17. Замятин Д.Н. Моделирование географических образов. Пространство
гуманитарной географии. Смоленск, «Ойкумена», 1999.
18. Кабо P.M. Природа и человек в их взаимных отношениях как предмет
социально-культурной географии / / Вопросы географии. Выпуск пятый, 1947.
19. Каганский В.Л. Мир культурного ландшафта. Наука о культуре: итоги и
перспективы. Выпуск третий. М., 1995, с. 31-46.
20. Калуцков В.Н., Иванова А.А., Давыдова Ю.А. и др. Культурный ланд­
шафт Русского Севера. М., Издательство ФБМК, 1998.
21. Крупник И.И. Арктическая этноэкология. М., «Наука», 1989.
22. Культурный ландшафт: вопросы теории и методологии исследования. Смо­
ленск, Изд. СГУ, 1998.
23. Лавренова О.А. Географическое пространство в русской поэзии XVII начала XX вв. (геокулътурный аспект). М., Институт Наследия, 1998.
24. Леонтьев К. И. Византизм и славянство / / Леонтьев К.Н. Записки
отгаелышка. М., «Русская книга», 1992.
25. Маркарян Э.С. О кошленции локальных цившшзаций. Ереван, 1962.
26. Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1995.
(Впервые издана на французском языке в 1889 г.).

93

Ростислав

Туровский

27. Пучков П.И. Современная география религий. М., 1975.
28. Родоман В. Б. Саморазвитие культурного ландшафта и геобионические
закономерности его формирования / / Географические науки и районная планиров­
ка. Сб. 11. М., 1980.
29. Родоман Б.Б. Пейзаж России. М., Изд-во РОУ, 1994.
30. Русские: историко-отнографический атлас. М., 1967.
31. Стрелецкий R.H. Этническое расселение и география культуры / /
М.,
2001.
32. Сущий СЛ., Дружинин А.Г. Очерки географии русской культуры. Ростовна-До!гу, СКНЦ ВШ, 1994.
33. Тойнби А. Постижение истории. М., «Прогресс*, 1991.
34. Токарев С.А. Венская школа этнографии / / Вестник истории м и р о н о м
культуры, 1958, №3.
35. Туровский Р.Ф. Российское и европейское пространства: культурно-геогра­
фический подход / / Известия РАН. Серия географическая, 1993, № 2 , с. 116-122.
36. Туровский Р.Ф. Культурные ландшафты России. М., Институт Наследия,
1998.
ЗЛ.ЧесновЯ.В. Теория «культурных областей» п американскойэтнографии/ / Концсгп дай
зарубежной этнологии. М., 1976.
38. Шпенглер О. Закат Европы. М., «Искусство», 1993.
39. Almond GA., Verba S. The Civic Culture, 1963.
40. Blache P. Vidal de la. Principles of Human Geography. N.Y., 1926.
41. FellmannJ., GetisA., GetisJ. Human Geography. Landscapes ofHuman Activities.
Third Edition. 1992.
42. Hdgerstrand T. The Propagation of Innovation Waves // Readings in Cultural
Geography. Ed. by Wagner P.L. and Mikesell M.W. Chicago and London, 1962.
43. Hdgerstrand T. Innovation Diffusion as a Spatial Process. Chicago, 1967.
44. Jordan T. The European Culture Area. A Systematic Geography. N.Y., 1979.
45. Jordan T, Rowntree L. The Human Mosaic. A Thematic Introduction to Cultural
Geography. Fourth edition. N.Y., 1986.
46. KroeberA.L. Configurations of Culture Growth, L.A., 1944. Style and Civilization.
N.Y., 1957.
47. Readings in Cultural Geography. Ed. by Wagner P.L. and Mikesell M.W. Chicago
and London, 1962.
48. Salter CX. The Cultural Landscape. Belmont, Ca., 1971.
49. Sauer K. Morphology of Landscape // University of California. Publications in
Geography. 1925, Vol. 11, 2.
50. Sauer K. Recent Developments in Cultural Geography // Hayes E.C. (ed.). Recent
developments in the Social Sciences. N.Y., 1927.
51. Sauer K. Agricultural Origins and Dispersals, 1952.
52. Zelinsky W. The Cultural Geography of the United States, 1973.
l

94

ОЛЪГАЛАВРЕНОВА

НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ КУЛЬТУРНОЙ ГЕОГРАФИИ:
СЕМАНТИКА ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА,
САКРАЛЬНАЯ И ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

С

овременные методы географии культуры позволяют изучать
наряду с географическим пространством информацию о нем,
имеющую культурный генезис. В соответствии с концепцией куль­
турного ландшафта, географической реальностью особого рода при­
знается осмысление географического пространства культурой, ко­
торое имеет много уровней — от ассоциативного до эстетического
и сакрального. Понятие «культурный ландшафт» в географической
науке чрезвычайно размыто, и существует множество его определе­
ний. Здесь и далее будет использоваться в качестве рабочей концеп­
ция Ю. Веденина, где культурный ландшафт рассматривается как
«целостная и территориально локализованная совокупность при­
родных, технических и социально-культурных явлений, сформировав­
шихся в результате соединенного действия природных процессов и
художественно-творческой, интеллектуально-созидательной и рутин­
ной жизнеобеспечивающей деятельности людей» (1).
В современной западной философии географическое пространство
представляется как тотально-ментальное, где представление о гео­
графическом пространстве превратилось в само географическое про­
странство (2).
Образ места, смысл места — наиболее емкие понятия и объек­
ты изучения географии культуры, т.к. они включают в себя визуаль­
ные и эстетические характеристики места, его эмоциональное воз­
действие, его символику (3).
95

Ольга

Лавренова

Осмысление пространства культурой, в результате которого
складываются устойчивые представления о географических объек­
тах, неотделимо от процесса символизирования среды, присущего
человеческому сознанию. Поэтому существование культуры в гео­
графическом пространстве связано с означиванием его элементов.
Здесь основным агентом выступает так называемое «коллективное
сознание» или «ментальность», понятия, ш и р о к о используемые
исторической антропологией и вполне применимые к культуре в ее
информационных взаимоотношениях с пространством. Осмысле­
ние географического пространства культурой сравнимо с его осво­
ением, так как способствует упорядочиванию мира, превращению
дикой, неконтролируемой среды в знаковую систему, где та же
фактическая неконтролируемость превращается в знак, обретает
свое фиксированное место в картине мира, становится подконт­
рольной на смысловом уровне.
Географические объекты становятся символами в том случае,
если в культуре существуют устойчивые ассоциации с определен­
ными историческими событиями, артефактами или уникальными
чертами природного ландшафта. В этом случае речь идет о несак­
ральной, обыденной, мирской семантике.
В случае сакрализации пространства ландшафт или географи­
ческое пространство в целом становятся выразителями архетипов
человеческого сознания. Один из наиболее распространенных ме­
тодов их изучения географией — через семантику языка, литерату­
ру, фольклор, т.к. именно в языке наиболее ярко отражаются ос­
новные архетипы и их соотнесение с географическим простран­
ством и природным ландшафтом. Таким образом, сакральная гео­
графия возникает на стыке географии с антропологией, этнологией
и семиотикой.
Эстетическая география отражает, прежде всего, ценностное
восприятие среды в связи с ее визуальными характеристиками и
эстетическими приоритетами культуры.
Существование этих особых направлений культурной географии
свидетельствует о заинтересованности географической науки пробле96

Новые

направления

культурной

географии

матикой взаимодействия культуры и географического пространства,
осуществляемой через семиотические коды культуры. Существова­
ние культуры в географическом пространстве выражается, прежде
всего, в его осмыслении и осмыслении своего места в нем.
1. ИНФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ В ГЕОГРАФИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ
И ЕГО СЕМАНТИКА

Информационные процессы выполняют организующую роль
во всех условно выделяемых географической наукой «пространствах»,
связанных с жизнедеятельностью человека, особенно в геокуль­
турном пространстве.
Информационные процессы чаще всего изучаются в овеществ­
ленных формах проявления. В географии культуры распространен
способ исследования взаимодействия культуры и среды обитания по
внешнему облику антропогенных ландшафтов. Визуальная инфор­
мация дешифрируется исследователями, в результате чего стано­
вится возможным выделение типов ландшафтов, характеризующих
взаимоотношение культуры и природной ландшафтно-экистической среды. Через внешний облик антропогенных ландшафтов от­
четливо просматривается «означивание» пространства, его семан­
тика в определенной культуре. Подобным образом выделяются
сакральные ландшафты, ландшафты покорения и преодоления при­
родной среды, ландшафты гармоничного взаимодействия культуры
и географического пространства (4).
Изучаются также «устойчивые культурные значения» географи­
ческих объектов — «то, как воспринимаются и оцениваются терри­
тории в рамках той или иной культуры» (5). Это неслучайно, т.к.
концептуальный уровень понимания более действенен, чем перцептуальный, и географические объекты воздействуют на человека
преимущественно пропорционально их смыслу, символике, а не
внешнему облику (6).
В семантике геокультурного пространства особенно важна его
структура и центрированность.
97

Ольга

Лавренова

Система центров, сосредоточивших в себе значение целых стран
и культурно-географических районов, неизбежно становится глав­
ным моментом при изучении представлений определенной культу­
ры о географическом пространстве. Речь идет об изучении дина­
мичных слоев элитной культуры, более открытых и н ф о р м а ц и о н ­
ным влияниям извне, нежели глубинные религиозно-мифологичес­
кие корни пространственного мировоззрения культурного ландшаф­
та. Здесь географы имеют дело с семиотикой пространства, н о уже
не ландшафтно-экистической среды, а среды культурно-географи­
ческой, объекты которой возникают практически одновременно с
их значением в какой-либо культуре. В этой среде культурные
центры как бы вбирают в себя значение связанных с ними регио­
нов, становясь их выразителями и символами. Например, Париж
предстает как символ Франции, Иерусалим — как символ библей­
ского пространства и т.п. (7). Эти значения могут меняться, иметь
различный пространственный резонанс — от местного до глобаль­
ного, изучение которого — также задача географов. В символы пре­
вращается также национальная история, запечатленная в культур­
ном ландшафте страны. «Символы-мотивации — это, как правило,
ландшафтные знаки этнической целостности, воспринятой в виде
судьбы этноса. Таковы для русских река Волга, Куликово поле,
Бородино, сыра мать-земля, по которой ходили Богоматерь и Ан­
дрей Первозванный» (8).
Изучение и н ф о р м а ц и о н н о й составляющей географического
пространства может быть тесно связанным с изучением культурно­
го наследия, ибо события и персоналии культуры существуют
«где-то», неизбежно привнося нечто новое в «означивание» про­
странства. На реальное пространство накладывается также собы­
тийное пространство литературных
произведений. Существует
Петербург Ф. Достоевского, Москва М. Булгакова, Париж В. Гюго.
Результатами исследований таких незримых следов культуры в про­
странстве могут стать информационные карты Москвы, Петербурга
(здесь начало уже положено), других городов и даже наиболее и н ­
формационно насыщенных природных ландшафтов. В этом кон98

Новые

направления

культурной

географии

тексте особенно актуально изучать пространственную информа­
цию, содержащуюся в произведениях искусства, ибо именно через
искусство пространство осмысляется и «означивается» вторично.
На уровне высокой культуры, культурного наследия переосмысли­
ваются не только историко- и культурно-географическая информа­
ция, но и глубинные религиозно-мифологические истоки мировос­
приятия.
Таким образом, культура, существующая на земной поверхно­
сти, неизбежно символизирует среду своей жизнедеятельности (9).
Географическое пространство естественным образом включается в
семиосферу — семиотическое пространство культуры, «внутри ко­
торого единственно возможны семиотические процессы» (10). При
этом «разнообразные семиотические образования внутри семиосферы создают связанный взаимодействиями механизм» (11).
Субъективная разнородность географического пространства
возникает не только из объективной его разнородности, но и бла­
годаря неравномерному осмыслению его объектов ментальностью
культуры. Семиотически упорядоченное пространство становится
обжитым.
С одной стороны человек, носитель той или иной культуры,
трансформирует воспринимаемую им пространственную информа­
цию в соответствии с кодом культуры (если под кодом культуры
понимать систему внутренне связанных представлений, определяю­
щих поведение человека в культуре). С другой — семиотика воспри­
нимаемого пейзажа-пространства, язык пространства, может высту­
пать в роли «моделирующего кода культуры» (12). Т.е., исполь­
зуя знаковость создаваемого образа пространства, можно восстано­
вить систему отношений элементов, определяющих ментальность
культуры.
Символизирование географической оболочки и превращение
ее в знаковую систему проходит через необходимый этап форми­
рования культурных ландшафтов.
Принципы полноты, этноцентричности и полимасштабности,
свойственные «этномифологической организации пространства» (13)
99

Ольга

Лавренова

присущи и культурному ландшафту, составной частью которого они
являются. Особенно следует обратить внимание на полимасштаб­
ность культурного ландшафта. «Принцип полимасштабности про­
странства заключается в усложненности и способности к переорга­
низации, что является прямым следствием рассмотрения данного
пространства с различных «точек зрения» (внутренних и внешних).
Это означает, что одно и то же место в локальном, региональном,
общерусском и прочих масштабах будет наделяться различными
оценочными смыслами» (14). Базируясь на принципе полимасштаб­
ности с равной степенью уверенности можно говорить о культур­
ном ландшафте города, районов различного ранга, страны. На
каждом из этих уровней будут появляться свои смысловые нюансы
культуро-географической информации.
В концепцию культурного ландшафта органично включается
информация в пространстве и о пространстве, возникающая в про­
цессе жизнедеятельности культуры. Необходимо отметить, что и н ­
формация о пространстве, являясь частью семиосферы, тем не
менее, не сходна с метафорой (если рассматривать в качестве ме­
тафоры синтез общепринятых значений и субъективных элементов,
привносимый отдельными творческими личностями). И н н о в а ц и о н ­
ные, авторские значения, привносимые в уже имеющуюся систему
представлений о географических объектах в культурном л а н д ш а ф ­
те, не транслируются культурой, если не имеют в себе определен­
ной доли соответствия с уже имеющимися представлениями. Кар­
динального переосмысления географического пространства культу­
рой в соответствии с понятиями так называемых творцов культуры
не происходит.
Культурный ландшафт — составная часть семиосферы и семи­
отическая система, в которой соблюдается большинство правил
семиотики.
Прежде всего, соблюдается правило минимизации, сокращения
исходного текста. Информация, содержащаяся равно как в ф и з и к о географическом, так и в культурном ландшафте, чрезвычайно м н о ­
гообразна. Первоначально именем, знаком для ландшафта, явля700

Новые

направления

культурной

географии

ется топоним, который не передает все содержание ландшафта, но
только один наиболее существенный признак. Собственно топоним
также является символом, который отражает не только наиболее
характерные черты ландшафта, но и те его черты, которые представ­
ляются символичными в наиболее общей системе ценностей рассмат­
риваемой культуры.
В результате соблюдается принцип сокращения исходного на­
бора знаков — от исходного множества смыслов культурного ланд­
шафта остаются только наиболее яркие, сконцентрированные в то­
пониме-символе.
Принцип дискретной передачи непрерывного содержания со­
блюдается в культурном ландшафте не только благодаря дискре­
тизации непрерывного информационно-пространственного потока.
В знаковой системе культурного ландшафта информация, распре­
деленная в пространстве непрерывно (хотя и не равномерно — в
одном месте может быть сосредоточено на порядок больше инфор­
мации, нежели в другом), превращается в информацию, сосредото­
ченную в ряде точек, отделенных друг от друга «пустым» простран­
ством. В этом случае наиболее информационно насыщенные места
становятся своеобразными символами целостного ландшафта.
Упорядочивание информации в культурном ландшафте проис­
ходит, но не в строгой смысловой последовательности. Принцип
делимитации, членения текста для культурного ландшафта подхо­
дит далеко не всегда. Например, нельзя утверждать, что смысл
топонима-символа «Москва» членим на смыслы символики топо­
нимов подмосковных городов. Но, тем не менее, жителей Подмос­
ковья в иных регионах России однозначно воспринимают как «мос­
квичей».
В культурном ландшафте, как и в любой другой знаковой си­
стеме, фиксируются только те значения, для которых знаковая
система имеет средства выражения. Характеристики географичес­
кого объекта, заложенные в его имени, топониме, являются сред­
ством выражения категорий мышления определенной
культуры,
этноса, этнической группы.
707

Ольга

Лавренова

Принцип дифференциации также соблюдается в культурном
ландшафте, ибо омонимия смыслов обычно не свойственна для
топонимов. Они разведены не только в пространстве, но и в смыс­
ловом содержании, хотя иногда географические объекты со сходны­
ми характеристиками, например, «грандиозность», могут обозна­
чать сходные смысловые категории — величие державы, ими вла­
деющей.
В зависимости от смыслового содержания знаки-топонимы могут
быть символьными, иконическими и индексальными (в роли знака
выступают в двух последних случаях преимущественно собственно
географические объекты, а не их имена).
Наиболее распространены символьно-индексальные знаки, в ко­
торых географический объект, его визуальные, событийные, историчес­
кие характеристики оказываются неразрывно связанными с топонимом.
Чаще всего такими сложными знаковыми образованиями предстают
города. Город сам по себе является символом комплексного общества
(15), в нем оказываются слиты воедино социокультурные и архитектур­
ные особенности, обычно ассоциативно присутствующие при упомина­
нии его имени. «На уровне крайней абстракции вся комплексность
города может быть заключена в имени как таковом — например, Рим;
или в монументе, строении, таком, как Эйфелева башня, архитектурных
элементах, таких, как небоскребы Нью-Йорка, в лозунге или клич­
ке» (16). Например, в русской культуре Москва — символ души России
(символьность знака), идеи ее азиатскости (индексальность знака —
неевропейская форма застройки и т.п.). Рим — символ европейской
средиземноморской культуры (символьность) и выразитель идеи като­
личества (индексальность).
Символьные знаки — топонимы рек, т.к. причинно-следствен­
ные связи между ними и их значением в культуре более слабые,
чем в случае топонимов городов, индексальность выражена слабее.
Например, в русской культуре реки И н д и Ганг — символы благо­
получия и богатства экзотической Индии, река Нева — символ го­
сударственности (в русской поэзии по отношению к ней использу­
ются такие определения, как «державная», «царственная»).
702

Новые

направления

культурной

географии

Иконические знаки достаточно редки, т.к. для использования
географического объекта в таком
качестве он должен обладать
ярко выраженными внутренними характеристиками, коррелирую­
щими с системой знаков ментальное™ культуры. Например, иконическим знаком в русской культуре является Урал (Рифей), име­
ющий значение рубежа, границы. Протяженность, положение меж­
ду староосвоенным культурным пространством и сравнительно
недавно колонизированными пространствами Сибири, сравнитель­
ная труднодоступное™ вплоть до начала XIX столетия — эти чер­
ты, присущие Уральским горам, и сыграли свою роль в их исполь­
зовании в качестве иконического знака.
Семантика культурного ландшафта представляет собой одну из
составляющих информационного пространства, которое включает
в себя помимо этого всю палитру знаний о географическом про­
странстве. Если культурный ландшафт — целостное образование,
где слиты воедино территория, энергия и информация, то инфор­
мационное пространство с собственно территорией связано весьма
слабо, т.к. имеет собственные законы существования. Например,
степень информационной близости и порядка соседства географи­
ческих объектов может не совпадать со степенью близости топог­
рафической, что, кстати, определяет присущее ему качество кри­
визны (расхождения с евклидовым пространством). Но, тем не менее,
информационные поля различных географических объектов имеют
определенную географическую протяженность. Всегда можно доку­
ментально проследить, насколько меняется степень информиро­
ванности местных жителей по мере удаления места их обитания от
объекта, информационное поле которого рассматривается. Поскольку
мировое информационное пространство при ближайшем рассмот­
рении распадается на поля различных географических объектов,
можно утверждать, что оно структурно. Но структура эта сложна
и неоднозначна. Системность информационного пространства, связи
между образующими его элементами, проследить сложно, т.к. они
очень многообразны. Разный результат могут давать, например,
изучение информационных потоков между двумя городами, степени
103

Ольга

Лавренова

информированности их жителей о другом городе, стране и мире в
целом, и, наконец, использования культуро-географической и н ­
формации в качестве знаковой системы. Немаловажной деталью
является и то, что информационные поля географически объектов
пересекаются, иногда практически полностью перекрываются, что
также вносит своеобразие структуры информационного простран­
ства.
Если рассматривать только ту информацию о географических
объектах, которая превращает их в знаки, читаемые в пределах
семиосферы мировой культуры, то земная поверхность предстанет
как пространственно-семантическая сеть. Узлами такой сети ста­
нут города, реки, горные вершины и горные цепи, наполненные
историей, смыслами и идеалами человечества. Некоторые из них
настолько значительны в событийной и мифологической истории
человечества, что представляются географическими «проекциями»
запредельных, божественных архетипов. Этими значениями и зани­
мается сакральная география.
2. САКРАЛЬНАЯ ГЕОГРАФИЯ

2.1. Образ мира: сакрализация географического пространства
В случае с геокультурным пространством представления более
важны, чем знания (17). Как полагает современная антропология,
изначальным организующим фактором семиотики пространства
являлось осознание Божественного закона, имеющего разную фор­
му выражения в различных культурах. В результате складывалось
символическое понимание пространства, когда карта мира станови­
лась своеобразной иконой, отражающей традиционное миросозер­
цание и различными своими частями выражающей на плоскости
«вертикальные» слои мироздания. С эпохой великих географических
открытий в европейских культурах начался процесс накопления
реальных знаний о географическом пространстве, вытеснивших
иконографичность представлений о мире. Но остались символичес­
кие значения отдельных географических объектов и территорий, в
104

Новые

направления

культурной

географии

какой-то степени сохраняющие память о мире-иконе, хотя в совре­
менном мире наиболее значимыми становятся взаимоотношения
между культурами и геополитика.
Превращение среды в знаковую систему, где в роли знака
выступают географические объекты или элементы культурного
ландшафта, а в роли означаемого — архетипы и соответствующие
символы, создает религиозно-мифологическую, или сакральную,
географию. В традиционной картине мира география «характеризу­
ется не чисто географическими координатами, — она насыщена
эмоциональным и религиозным смыслом, и географическое про­
странство вместе с тем представляет собой и религиозно-мифоло­
гическое пространство» (18). Религиозно-мифологическая география
«опирается на весьма архаические пласты мифопоэтического созна­
ния, породившего этноцентрическую модель мира, которая одно­
временно является и конфессиональной картиной мира. В центр ее
помещают себя создатели космологической схемы» (19). Такую кар­
тину мира иногда обозначают как «этномифологическую организа­
цию пространства» (20). Каждый из культурных центров или даже
достаточно однородный культурный район, вроде Севера Европейс­
кой России, может рассматриваться в качестве исходной точки зре­
ния в центрированной (или «этноцентрической») картине мира.
В этом случае изучается целостная картина мира, созданная опреде­
ленным социумом, ее статичное состояние, но с исследованием глу­
бинных архетипных и религиозно-мифологических корней. При этом
антропологические и этнологические методы исследования вполне
могут быть п р и в н е с е н ы в географию ( н а п р и м е р , монография
Н. Теребихина (21), посвященная сакральной географии Русского
Севера, вполне может рассматриваться как культурно-географичес­
кая работа).
Несмотря на то, что образ мира в современной мировой куль­
туре сформирован преимущественно естественнонаучной парадиг­
мой, сквозь нее в той или иной мере «просматривается» изначаль­
ная религиозно-мифологическая картина мира. Основой религиоз­
но-мифологического образа мира является космогония, применен705

Ольга

Лавренова

ная к реальному географическому пространству. В структуре мира
отражаются основные онтологические и космологические категории,
благодаря чему, в зависимости от различных аспектов мировоз­
зрения, либо все пространство становится священным, либо про­
исходит р а з р ы в , р а з д е л е н и е мира на с в я щ е н н о е и м и р с к о е .
С одной стороны, если представление о мире проистекает из свя­
щенных текстов Библии, постулирующих тварность мира и всемо­
гущество Бога, географическое пространство как таковое становит­
ся манифестацией Божественной воли. В раннехристианской кар­
тине мира Земля, элементы ландшафта рассматривались как сотво­
ренные Богом. В контексте подобного мировосприятия в реальных
предметах и явлениях осуществляется и претворяется божествен­
ный замысел, который и составляет их сокровенный смысл (22).
Разделение мира на сакральный и мирской проистекает из того
же религиозного мировосприятия. «Для религиозного человека про­
странство неоднородно: в нем много разрывов, разломов, одни части
пространства существенно отличаются от других» (23). Картина мира
разделяется на две основные категории — Космос и Хаос, вопло­
щенные в реальном географическом пространстве. «Проявление
священного онтологически сотворяет мир. В однородном и беско­
нечном пространстве, где никакой ориентир невозможен, где нельзя
сориентироваться, иерофания (24) обнаруживает абсолютную «точку
отсчета», некий «Центр» (25). Если семиотически упорядоченное
пространство становится обжитым, то на уровне религиозно-мифо­
логической картины мира такое упорядочивание носит более глубо­
кий смысл — космизации пространства. «Космизация неведомых
земель — это всегда освящение: когда люди организуют простран­
ство, им примером служат деяния богов» (26).
В этномифологической картине мира категории Космоса и Хаоса
создают центрированную организацию религиозно-мифологическо­
го пространства, где Космос соответствует Центру мира. Всеобщие
бинарные оппозиции (жизнь—смерть, Космос—Хаос), свойственны
как архаическому мышлению, так и современному — в редуциро­
ванном виде. При восприятии географического пространства они
706-

Новые

направления

культурной

географии

проявляются в виде этноцентризма и оппозиций: свое — чужое
пространство, упорядоченное — хаотичное пространство, центр —
край земли, ось мира — инициатическое пространство смерти. При
этом пространства и ландшафты, символизирующие Космос, Центр
мира, Небесную ось, существуют в культуре латентно и актуализи­
руются только посредством духовного опыта. Множество людей
живет в городах, являющихся символами мироздания в мировой
культуре, не ощущая этой значимости. Напротив, проявления ка­
тегорий Хаоса, Смерти в пространстве, даже в обыденной культуре
остаются значимыми. Это объясняется тем, что подобную симво­
лику обретают преимущественно те участки земной поверхности,
которые по тем или иным причинам являются источником уни­
кального опыта, активизирующим в человеке резервные духовные и
душевные силы. Поэтому категории Хаоса и Смерти по отношению
к пространству воспринимается скорее не как зона небытия, но
именно как инициатическое пространство, подготавливающее воз­
вращение человека в «землю обетованную» в ином качестве.
Философские аспекты пространства смерти и вечной жизни,
основанные на христианском мировоззрении, получили наибольшее
развитие в работах Н. Федорова, философа-космиста «серебряного
века». Его произведения интересны именно тем, как в современной
научно-технической ментальное™ репродуцируются и развиваются
трансцендентные понятия православия по отношению к пространст­
ву. Н. Федоров в своих работах (27) поднимал вопрос значения
для человека вертикальной и горизонтальной пространственных осей
(и соотнесения их с земной поверхностью и Космосом), обозначая
их семантику как жизнь и смерть. Перед реальным пространст­
вом смерти, абсолютной горизонталью (если не рассматривать фило­
софские аспекты воскресения), живущий человек останавливается
из-за невозможности движения. «Такое представление (о простран­
стве. — О.Л.) составилось... при движении, обусловленном созна­
нием смертности: потому-то непройденное и есть царство умерших
(в представлении, конечно), а пройденное — область живущих.
...Насколько пространство недоступно нашему движению, а время
107

Ольга

Лавренова

не есть наше действие, настолько же оба они проекты» (28). В резуль­
тате существуют два типа пространства — реальное (познанное) и ги­
потетическое (не проверенное действием). С момента осознания про­
странственного креста жизни и смерти, на котором распято человечество,
оно (по Н. Федорову) стремится к изменению изначального простран­
ственного континуума, к преодолению его двойственной природы.
Таким образом, преодоление пространства смерти осуществляется преж­
де всего в сознании человека. Двухосный пространственный контину­
ум превращается в одномерный и семантически однородный — ги­
потетическое пространство незнания претендует на превращение в ре­
альное пространство представления. Человек, который стоял перед ве­
ликой бездной неведомого, силою духа концентрирует пространствовремя в единый фокус.
Центр религиозно-мифологической картины мира может и не
совпадать с локусом ее создания. Расположение Центра мира вне
культурного ландшафта наблюдается в том случае, если над архаи­
ческим миропониманием сильно доминирует конфессиональное
мировоззрение. Для абсолютного большинства приверженцев м и ­
ровых религий Святая Земля находится вне места их проживания,
там, где происходили действия, описанные в священных текстах и
упомянутые в священном предании. «Как любая мифологическая
система, христианство создало собственное сакральное, т.е. свя­
щенное пространство, точнее осмыслило как сакральные некото­
рые области реального пространства. Таковым стал «библейский»
регион, в первую очередь Палестина с центром в Иерусалиме —
место жизни, проповеднической деятельности и смерти Иисуса
Христа. Это максимально сакрализованное пространство занимает
в христианской географии место центра мира, что находит отраже­
ние и в наименовании Палестины Святой землей, и в помещении
Иерусалима в центре средневековых карт» (29).
Для буддизма Святой Землей является Индия — страна рожде­
ния, просветления и нирваны Будды, для ислама — города Мекка и
Медина, связанные с жизнью Пророка и нахождением главной свя­
тыни правоверных — священного камня Каабы.
108

Новые

направления

культурной

географии

Оппозиция «центр — периферия» в религиозно-мифологической
картине мира может выражаться также в степени ирреальности гео­
графического пространства по мере удаления от центра. Символизи­
рование пространства культурой определяется ее изначальным пони­
манием пространства как такового, наиболее адекватно зафикси­
рованным в языке. Так, в русском языке ряд пространственных
наречий не способен ответить на вопросы «где, куда?». «Полюс близ­
ко реален в том смысле, что он находится в конкретно-простран­
ственной зоне, а полюс далеко ирреален, так как теряет связь с
самой идеей пространственной локализации» (30). Наречие «далеко»
может свидетельствовать о размещении объекта в другой системе
координат, некоем «ментальном пространстве» (31). Отсюда проис­
текает расположение сказочных и мифологических событий в «три­
десятом царстве» — в максимальной удаленности от реального,
обыденного пространства. Возможно, в ирреальности дальних про­
странств причина размещения наиболее трансцендентного понятия
христианства, рая, в реальном географическом пространстве —
в Индии (32).
Архетип пограничного состояния между оппозициями в гео­
культурном пространстве имеет свое выражение и в современной
ментальное™ культуры — в полисемантичности понятия границы,
фронтира — меняющейся границы между освоенным и неосвоен­
ным миром, Космосом и Хаосом. «Фронтир, по сути, некое мен­
тальное пространство, усвоившее и вобравшее в себя черты про­
странства географического, реального и ставшее динамичным местом мысли, географией самой мысли» (33).
Иконографическое представление о мире еще сохраняется во
внутренней организации культурного ландшафта. Так, проведенные
исследования отражения географического пространства в русской
поэзии XVIII — начала XX в. (34) показали, что культура России
имеет свою территориальную организацию, сходную с иконической.
Горизонтальные оси пространства — основные реки европейской
России (Волга, Днепр, Дон). Вертикальная ось, соединяющая землю
с небом, проходит через Москву, являющуюся сердцем дореволюци109

Ольга

Лавренова

онной культуры России. Голова России — столичный Петербург.
После революции столичные функции приняла на себя Москва,
соединила в себе сердце и ум. В пространстве России существует
также внутренний рубеж, отделяющий цивилизованный мир от тер­
риторий относительно дикой природы, Космос от Хаоса — Урал. За
ним существует пока еще хаотичное (в XIX веке) пространство п о ­
тенциальной мощи России — Сибирь.
Но характер организации внутреннего пространства различается
для разных типов культур. Культуры Египта и Вавилона территори­
ально организовывались по осям рек, последние выполняли роль
«осей мира» (35). Другие культуры формировались «лицом к морю»,
и эта открытость морскому пространству, опять же, была иконографична, ибо море всегда символизировало область Неведомого, Хаос,
который больше и старше обосновавшегося на суше организованного
мира.
2.2. Сакральные ландшафты, пространство и ритуал
Религиозно-мифологическая картина мира имеет свое выраже­
ние не только в проявлении основных космологических категорий
в географическом пространстве как таковом, но и в сакрализации
отдельных ландшафтов и их элементов. В превращении л а н д ш а ф ­
тов в знаковые системы, описывающие запредельные понятия, иг­
рают роль не только особенности ментальности связанной с ним
этносоциальной группы. Большое значение имеют также исходные
качества среды и ее воздействие на психику человека. О том, что
это воздействие может сильно различаться от места к месту в пре­
делах одной и той же природно-климатической зоны, со сходным
рельефом и растительностью, замечают многие путешественники.
«Иногда случается, что горы и лес имеют привлекательный и весе­
лый вид. Так, кажется, и остался бы среди них навсегда. Иногда,
наоборот, горы кажутся угрюмыми, д и к и м и . И странное дело!
Чувство это не бывает личным, субъективным, оно всегда является
общим для всех людей в отряде» (36). Возможно, именно эти свой­
ства среды являются первоосновой такого явления, как «персонали7 70

Новые

направления

культурной

географии

зация места» (37) в примитивных культурах. Ландшафты, способ­
ные произвести яркое впечатление, являются каркасом, на котором
примитивные народы строят свои мифы (38). В зависимости от
характера воздействия среды на психику человека в ней и воплоща­
ются основные космологические категории. Ландшафты, вызы­
вающие чувство страха, воспринимаются как проявление Хаоса
(39). Напротив, ландшафты, вызывающие чувство приязни и умирот­
ворения, становятся проявлениями Космоса, центрами локального
мира. И, более того, простонародные представления о трансценден­
тных понятиях зачастую базируются на впечатлениях от таких лан­
дшафтов. «Представления о рае возникают из идеализированной при­
родной среды, обычной для той или иной культуры» (40).
Художественно-творческая и рутинная деятельность человека в
природном ландшафте, в результате которой возникает целостная и
территориально локализованная совокупность природных и социаль­
но-культурных явлений, в случае с религиозно-мифологическим
пространством носит преимущественно ритуальный характер. Она
направлена на космизацию жизненного пространства и на разгра­
ничение проявлений Космоса и Хаоса в ландшафте. Каждая грани­
ца, созданная людьми на земной поверхности — попытка упорядо­
чить хаос, сделать его подконтрольным человек)' (41).
В традиционной культуре поселение организуется в соответ­
ствии с представлениями о структуре Космоса, при этом учитывают­
ся также закономерности природной среды. «Жилище не только
гармонирует с ландшафтом и в нем находится. Оно само в сочетании
с деревьями, колодцем и т.п. образует микроландшафт, представляя
своей постройкой некое урочище. Традиционное народное жилище
всегда находится в примирении с природой» (42).
Наиболее ярко выраженный смысл космизации ландшафта несут
ритуальные постройки и знаки. С помощью знакового ряда, по
особым правилам расположенного в ландшафте, происходит каче­
ственное и з м е н е н и е р е л и г и о з н о - м и ф о л о г и ч е с к о г о пространст­
ва, ограничение Хаоса и расширение Космоса. Подобная система
ритуалов особенно развита в китайской традиционной культуре.
777

Ольга

Лавренова

С помощью правил китайской геомантии «вредные воздействия»
стихий, проявленные в ландшафте, нейтрализуются или превращают­
ся в благоприятные. Для этих целей изменяются, прежде всего,
визуальные характеристики ландшафта, создаются сооружения из кам­
ней, закрывающие от взгляда с определенной точки вредоносные
расселины в горах, сооружаются искусственные рукотворные горы
совершенной формы и т.п. (43). Основная цель подобных ритуаль­
ных действий — «приспособление ж и л и щ живых и мертвых для
взаимодействия и гармонического сочетания с потоками космическо­
го дыхания на данной местности» (44).
Взаимодействие собственных свойств местности и ее последующего
преображения с помощью ритуальных сооружений в христианской тра­
диции не было приведено в столь стройную систему. В связи с этим
следует вспомнить о семантике географии православных храмов. Их
расположение на пересечении силовых линий местности некоторые ис­
следователи склонны объяснять применением биолокационных методов
при закладке. Исследования северо-русской традиции повествуют о
качественно ином принципе размещения церквей (45). Место п о ­
строения церкви выбиралось с помощью определенного ритуала, симво­
лизирующего промысел Божий (икона пускалась вниз по реке или
клалась в сани, запряженные необъезженным жеребцом, и сама выбирала
себе место). С этого момента сооружением храма руководило чувст­
во красоты мастера. Через икону или храм выражается в рус­
ской культуре представление о строении Космоса. «Храм <...> мал до
ничтожества сравнительно со Вселенной, им изображаемой; но в этом
ничтожестве <...> смертное, ограниченное существо силилось изобра­
зить и даль, и ширь, и высь необъятную, безграничную, чтобы водво­
рить в нем все, что в природе слепой являлось живым лишь на мгнове­
ние» (46).
Следованием древних мастеров принципу красоты, вероятнее
всего, объясняется удивительно гармоничная вписанность старо­
русских храмов в ландшафт, которая превращает ландшафт в икону
и обеспечивает максимальный резонанс ландшафта-символа с озна­
чаемыми трансцендентными категориями.
7 72

Новые

направления

культурной

географии

Особое значение в религиозно-мифологическом пространстве
имеют города, в той или иной мере обладающие столичными фун­
кциями. «В случае, когда город относится к окружающему миру как
храм, расположенный в центре города, к нему самому, т.е. когда он
является идеализированной моделью вселенной, он, как правило,
расположен «в центре Земли» (вернее, где бы он ни был расположен,
ему приписывается центральное положение, он считается центром).
Иерусалим, Рим, Москва в разных текстах выступают именно как
центры некоторых миров. Идеальное воплощение своей земли, он
может одновременно выступать как прообраз небесного града и быть
для окружающих земель святыней» (47).
В семантике подобных городов трансформируется сакраль­
ная символика природного ландшафта, где особое значение имеют
возвышенные места и горы как символ онтологической верти­
кали. «Концентрическое положение города в семиотическом про­
странстве, как правило, связано с образом города на горе (или
на горах). Такой город выступает как посредник между землей
и небом» (48).
Значимость некоторых таких центров выходит далеко за пределы
этнической культуры. Такое преодоление национальных границ воз­
можно при рассмотрении интернациональных конфессиональных
миров. «На древних европейских картах материки располагались
крестообразно относительно Иерусалима, так как, согласно средне­
вековым представлениям, Гроб Господень являлся центром мира»
(49). В XIX — XX веках Иерусалим, почитающийся в христианском
мире не только как место наиболее драматичных и судьбоносных
событий Нового Завета, но и как прообраз Небесного Иерусалима,
являлся духовным вектором многих национальных культур. Особен­
но отчетливо этот вектор прослеживался в русской ойкумене.
«Искусственные города» вроде Петербурга не менее важны в
национальном культурном ландшафте. Такие города являются его
семиотической антитезой, отрицанием, которое придает культурно­
му пространству внутреннюю напряженность, своеобразную смысло­
вую «разность потенциалов». «Эксцентрический город расположен
113

Ольга

Лавренова

«на краю» культурного пространства: на берегу моря, в устье реки.
Здесь актуализируется не антитеза «земля/небо», а оппозиция «есте­
ственное — искусственное» (50). Существование двух столиц в од­
ном культурном пространстве территориально поляризует н а ц и о ­
нальную культуру, акцентирует ее внутренние течения.
В эпоху тотальной урбанизации происходит десакрализация
геокультурного пространства. «Старые города символизировали стро­
ение космоса, новые — идеалы общества» (51). Новые города не
несут в себе даже той инвертированной сакральности, которая при­
суща Петербургу.
Особый случай сакрализации ландшафта возникает при упоми­
нании его и его элементов в священных текстах или в священном
предании. В результате происходило «сращение» священного текста
с культурным ландшафтом. Сакральный ландшафт символизировал
собой не космологические категории, но события священной и с ­
тории. Такой ландшафт-текст вызывает естественное желание «про­
читать» его. «Сакральное, т.е. освященное церковью как обладаю­
щее особой святостью, пространство вызывало желание посетить
его. Для благочестивого христианина паломничество представляло
единственную и ни с чем не сравнимую возможность соприкос­
нуться со святынями. В отличие от мусульманства, христианство
не обязывало каждого верующего совершить паломничество, одна­
ко многообразными способами подталкивало его к этому. <...> На­
ряду с максимально сакрализованным центром, Иерусалимом, суще­
ствовало множество местных, локальных. Некоторые из них также
пользовались широкой известностью в христианском мире» (52).
Паломники прочитывали через географию Святой земли священную
историю. Примером такого «прочтения» может служить «Описание
Святой Земли» Иоанна Вюрцбургского (53). «География Святой
Земли у Иоанна — это, собственно, новозаветная история, припо­
минаемая паломником по мере его перемещения в пространстве»
(54). Места, связанные с жизнью и смертью Иисуса Христа, проро­
ков и святых, при правильном их «прочтении» становятся ландшаф­
тами-мистериями, в результате путешествия по которым паломники
114

Новые

направления

культурной

географии

символически повторяли крестный путь Спасителя или мученичес­
кий и полный откровений путь святого.
При превращении сакрального ландшафта в текст может про­
исходить и его десакрализация. Сакральное пространство одной
культуры, перенесенное на уровне топонимов в другую культуру,
становится элементом светского языка. Так произошло с сакраль­
ным пространством Древней Греции, унаследованным русской куль­
турой вместе с античным наследием в эпоху русского Просве­
щения. Произошло обмирщение топонимов, символизировавших
запредельные понятия античной космогонии, которые в русской
светской культуре XVHI-XIX вв. стали частью поэтического язы­
ка (55).
3. ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

3.1. Эстетика ландшафта в контексте истории культуры
Гуманитарно-художественный подход в страноведческой геогра­
фии позволяет рассматривать эстетические характеристики ланд­
шафта как его смыслы. Такая постановка вопроса оправдана, т.к.
преобразование окружающей среды человеком можно рассматри­
вать как особого рода искусство. Инструментарий этого искусства
очень широк — от прямого преобразования природных ландшаф­
тов в антропогенные путем застройки, паркового искусства и т.п. до
изменения смысла объекта путем изменения его смыслового кон­
текста или содержания. Подобно тому, как перемещенный в музей
предмет обихода изменяет свою семантику, так и изменение смыс­
лового контекста географического объекта меняет его значение в
семантической сети культурного ландшафта.
С другой стороны, эстетические ресурсы природного пейзажа
поддерживают смысловое содержание узловых рукотворных элемен­
тов культурного ландшафта. «Любые отдельно взятые недвижимые
памятники природы, истории, архитектуры, если они вырваны из
ландшафтного контекста, как правило, теряют свое культурное зна­
чение, становятся непонятными и ненужными» (56).
775

Ольга

Лавренова

Характер информационных связей между геообъектами в куль­
турном ландшафте практически не меняется, меняются семантичес­
кие нюансы, эстетические предпочтения.
Исторически, начиная от эпохи крестовых походов, эстетичес­
кое освоение мира европейской культурой шло с запозданием после
информационного освоения. Путевые заметки крестоносцев доста­
точно скупы на описания красоты местности, более живописные
впечатления остались от просвещенных путешественников эпохи
великих географических открытий (57). И, наконец, особое зна­
чение в эстетическом освоении мира сыграли путешественники
XIX века, когда уже великие географические открытия соверши­
лись, географы и этнографы положили начало качественно иному
открытию мира. В русской литературе конца XIX — начала XX
века в качестве особого жанра можно выделить дневники путеше­
ственников, привносящих в культуру всестороннее знание о ланд­
шафтах малоосвоенных районов Родины и зарубежных стран (58).
Таким образом, маршруты путешествий становились своеобразны­
ми информационно и эстетически освоенными коридорами на зем­
ной поверхности, благодаря которым одна национальная культура
создавала образы территорий, входящих в культурный ландшафт
других национальных культур.
Современные исследователи рассматривают в качестве объекта
исследования «ландшафтно-экистические коридоры — пространство,
используемое человеком для жизни» (59). Также в качестве объекта
исследования можно рассматривать ландшафтно-экистические ко­
ридоры этноса или любого другого территориального сообщества
людей. Морфологически индивидуальный ландшафтно-экистический
коридор имеет следующие поля: «первое поле — это поле личного
присутствия человека, второе — возможного личного присутствия,
третье поле формируется пространством, с которым нет контакта,
но которое можно чувственно, в том числе визуально, воспринять»
(60). Для территориального сообщества экспедиции, дневники пу­
тешественников, зарисовки и фотографии с маршрутов таких путе­
шествий играют роль третьего поля ландшафтно-экистического
7 76"

Новые

направления

культурной

географии

коридора — пространство потенциального присутствия. Иногда такая
потенциальность выражается в реальных геополитических планах зах­
вата, присоединения изученных территорий, но в большинстве слу­
чаев информация о запредельных, чужих пространствах остается
в качестве информационного контакта, информации о внешнем
пространстве, привносимой в культурный ландшафт его предста­
вителями.
Интересно, что в отличие от просторов Азии образы цивилизо­
ванного европейского мира создавались русской культурой путем
дискретного описания городов, т.к. светские путешествия по Европе
не требовали такого напряженного преодоления пространства. То
же самое можно сказать и про европейские путевые заметки по
России, например, «Путевые впечатления в России» А. Дюма каса­
ются больше описаний местной экзотики и исторических событий,
нежели эстетики русского ландшафта (61).
Эстетическим стандартам свойственно меняться со временем.
Такое изменение претерпело, например, отношение к горным ланд­
шафтам в европейской культуре. С течением веков горы преврати­
лись из угрюмых и страшных в величественные и грандиоз­
ные (62). Существует и обратная связь, от изменений эстетических
предпочтений — к изменению визуальных характеристик и свойств
ландшафта. Коммунистический Китай является яркой иллюстраци­
ей того, как перемена социального строя и идеологии (а, соответ­
ственно, и эстетических предпочтений) может быстро изменить
ландшафт (63). То же самое можно сказать и об изменении куль­
турного ландшафта России после смены идеологии.
3.2. Красота ландшафта — сокровенное качество и ресурс
Пространственно-семантической системе присуще качество
многоуровневой членимости. При переходе с уровня мировой куль­
туры и конфессиональных миров на уровень национальных куль­
тур обнаруживается множество пространственно-смысловых узлов,
значимых в контексте семиосферы национального культурного
ландшафта. Такое членение возможно вплоть до локального уров777

Ольга

Лавренова

н я , когда в роли знаковой системы могут выступать э л е м е н ­
ты обозреваемого участка ландшафта — пейзажа. Здесь, помимо
сконцентрированных в пространственных формах смыслов, имею­
щих
исторический и архетипальный генезис, вступает в права
эстетика.
Эстетический опыт может быть оценен, поскольку он не явля­
ется идеосинкратичным. Обычно эстетический опыт базируется на
том, как мы организуем наш опыт в мире повседневности, и явля­
ется результатом соответствия между конкретными примерами и
соответствующей схемой, хранящейся в памяти (64).
В конце XX века красота локального ландшафта стала воспри­
ниматься географами не как нечто отвлеченное, но как качество,
влияющее на состояние культурного ландшафта данной местности,
региона, этноса. Впервые на XXIII Международном географичес­
ком конгрессе в Москве в 1976 г. прозвучал термин «вдохновляю­
щие ресурсы» (65) ландшафта, под которым подразумевалась, прежде
всего, красота природы, вдохновляющая поэтов, художников, ком­
позиторов на создание высокохудожественных произведений. В та­
ком целостном явлении, как культурный ландшафт интеллектуаль­
но-созидательное творчество людей определяет не только его нор­
мальное функционирование, но и жизнеспособность. «Красота Земли
должна расти и развиваться вместе с общей эволюцией культуры.
Заботу о внешности ландшафта надо простирать и на всю террито­
рию любого региона. Развитие культуры немыслимо без сохране­
ния и расширенного воспроизводства вдохновляющих ресурсов
ландшафта — важных катализаторов творчества» (66).
Красота обладает этносоциальной ценностью и крайне трудно
определяется в научном лексиконе. Красоту можно рассматри­
вать как уникальный ресурс, играющий особую роль в ощущении
не только природного, но и городского ландшафта, красота пред­
полагает также свой антипод — безобразие городского ландшаф­
та (67).
Как правило, природная среда и антропогенные ландшафты
значительно разведены в пространстве. По Б. Родоману, в идеале
7 75

Новые

направления

культурной

географии

в староосвоенных регионах антропогенные и природные коммуни­
кации должны пересекаться как двойные графы (68). Если просле­
дить геобиографии творцов дореволюционной русской культуры, то
можно заметить, как чередовалось пребывание в крупных или сто­
личных городах, перенасыщенных продуктами цивилизации и актив­
ной культурной жизнью, с жизнью в усадьбах, где и происходило
соприкосновение с природной средой, природно-территориальной ком­
понентой российского культурного ландшафта. В советское время
для «творческой интеллигенции» усадьбы заменяли частные или спе­
циализированные дачи типа «Переделкино». Таким образом, проис­
ходило последовательное перемещение творческих личностей по уз­
лам пространственно-семантической сети, где чередовались полисе­
мантичные города и природные ландшафты, основным (если не
единственным) значащим элементом которых была эстетика природ­
ной среды.
Современные исследователи полагают, что в красоте природ­
ного ландшафта закодировано его нормальное функционирование.
«Живописный пейзаж — не самоцель и не роскошь, а необходимая
принадлежность процветающего хозяйства. Красота ландшафта —
это его интуитивно ощущаемая полезность для людей, в т.ч. и
духовная; полезность для биосферы, для продолжения жизни на
Земле» (69). Но эстетические предпочтения общества меняются во
времени. Индустриализацию во многих странах предваряла эстети­
ческая эйфория по поводу техногенных образований, равно как
расцвету садово-паркового искусства предшествовала эстетика ро­
мантизма.
Система ценностей и эстетических категорий, являющаяся
составной частью семиосферы, таким образом, определяет шкалу
эстетических ценностей, проецируемую на всю совокупность при­
родных, а н т р о п о г е н н ы х и природно-антропогенных л а н д ш а ф ­
тов. Меняются внутренние характеристики семиосферы, меняется
и система эстетически предпочтительных
ландшафтов-пейзажей
вкультурном ландшафте этноса, страны. История России показыва­
ет, как приоритет усадьбы сменяется предпочтением стройкам века,
119

Ольга

Лавренова

восхищение ландшафтами, символизирующими «торжество разума
над природой», уступает место умилению восстановленными из
небытия монастырскими комплексами и т.п.
Когда в культуре появляются новые категории означаемых —
требуются соответствующие знаки в культурном ландшафте. В совре­
менном мире траектории туристических маршрутов как нельзя
лучше отражают официально признанную систему понятий, трансфор­
мированную в топонимы-символы. Например, туристические марш­
руты по культовым ленинским местам, имевшие своеобразную поэтику
и эстетику законсервированного ссыльного быта, помещенного в опра­
ву ультрасовременной по тем времена инфраструктуры, сменились
паломничествами по святым местам православия, имеющим сходную
эстетику отурищенного многовекового наследия.

4. НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ИССЛЕДОВАНИИ СЕМАНТИКИ
ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА, САКРАЛЬНОЙ И ЭСТЕТИЧЕСКОЙ
ГЕОГРАФИИ

Культурный ландшафт и геокультурное пространство представ­
ляют собой знаковую систему, в которой знаки находятся в слож­
ных и поливалентных взаимоотношениях. Такую знаковую систему
в целях удобства ее изучения можно рассматривать как текст, до­
ступный прочтению.
Полисемантичность топонимов-знаков и их взаимоотношений
прочитывается обывателем на интуитивном, герменевтическом уров­
не. Для того чтобы перевести изначально данный текст на я з ы к
строгой науки, необходимы соответствующие методики перевода и
адекватной интерпретации.
Основным принципом таких методик должно быть преобразо­
вание латентной информации в пространственно знаковую модель,
которая может быть использована в географии культуры наряду с
«альфой и омегой географии» — картой.
Информация о внутренней семиотике культурного ландшафта,
доступная исследователю, обычно концентрируется в различных
720

Новые

направления

культурной

географии

текстовых источниках, являющихся выражением ментальное™ со­
общества людей, связанного с ним.
Методика «прочтения» текста культурного ландшафта во мно­
гом схожа с методиками моделирования географических образов.
Для воссоздания по возможности более полного образа географи­
ческого объекта, образа места (или смысла места, в соответствие
с принятой терминологией зарубежных исследователей географии куль­
туры) обычно применяется достаточно широкий комплекс действия.
Используются литературные и живописные источники, историчес­
кие тексты, семантика архитектурных форм, цветовые, звуко-музыкальные, а также другие особенности природной среды, данные
специальных опросов, рекламы турфирм и анализ рекреационных
потоков.
Исследование подобных разнородных данных позволяет выде­
лить те смыслы и значения, которые в определенном социуме соот­
ветствуют рассматриваемому географическому объекту.
Не менее результативна работа филологов и литературоведов в
этом направлении. Изучение взаимодействия ландшафта, географи­
ческого пространства и литературного, а также фольклорного тек­
ста — весьма обширное поле для деятельности географов культуры.
В литературоведческих работах «географическое пространство, ко­
торое становится своим собственным образом (или образами), может
быть и средством, универсальным инструментом типологического ана­
лиза письма и различного рода текстов» (70). В географических ис­
следованиях при применении сходных методов — соответствующего
анализа текстов — литературный текст становится инструментом
анализа процессов и явлений, происходящих в геокультурном про­
странстве.
Но для исследования семантики культурного ландшафта и иссле­
дований его именно с точки зрения текстовых характеристик, необхо­
димо учитывать отношения между топонимами-знаками. Для этого об­
ширная информация, представляющая в упорядоченной совокуп­
ности образ культурного ландшафта в целом и систему образов состав­
ляющих его геообъектов, должна быть «отфильтрована». Результатом
727

Ольга

Лавренова

такой «фильтрации» должна стать модель культурного ландшафта, адекватно
отражающая систему отношений топонимов-знаков. Особенность методики
такого преобразования состоит в вычленении из разнородных данных
информации о том, каким образом происходит взаимное восприятие терри­
ториальных общностей определенных мест или регионов. Похожие иссле­
дования уже ггроводились на основе анализа литературных текстов (71).
В исследованиях такого рода также важную роль играют герменевтичес­
кие методы изучения.
Если при изучении пространственно-семантических систем при­
менять методы текстологии, то обнаруживаются новые особенности
их существования. Прежде всего, оказывается, что геокультурное
пространство представляет собой доступный прочтению набор сооб­
щений.
По правилам текстологии, связный текст от бессистемного
комплекса смысловых отношений отличает существование особого
текстового отношения — «экспозиции». Главный член экспозиции:
«смысловое отношение — его следствие» (72). Если рассматривать
культурный ландшафт как текст, то можно заметить, что отноше­
ния в нем упорядочены в пространстве и не имеют строго фикси­
рованной последовательности. Экспозиция такого текста нелиней­
на. Обычный текст имеет своеобразную «древовидную» последова­
тельность высказываний с очередным (надстраивающимся) смыс­
ловым отношением. В культурном ландшафте и геокультурном про­
странстве отношения между топонимами-знаками также имеют раз­
ветвленную структуру, но смысловое отношение и его следствие
разворачиваются не во времени, а в пространстве.
В изучении культурного ландшафта одной из важнейших задач
представляется выход на моделирование гео-историко-культурных
процессов. Например, изучение семиотической структуры культур­
ного ландшафта России показывает, что она представляет собой
«застывшую в пространстве волну колонизации». Староосвоенная
европейская часть России по-прежнему отделена от бесструктурно­
го, внутренне хаотичного топонима-пространства Сибири границей-фронтиром Уральских гор. Этот пример наглядно иллюстриру122

Новые

направления

культурной

географии

ет, как одновременно существующие в пространстве топонимызнаки или сообщения могут быть прочитаны как определенная
последовательность сообщений, как текст.
Сакральное пространство обычно имеет два варианта интер­
претации — не только как текст, но и как икона. Изучение его
символики требует соответствующего знания об означаемом. Куль­
турология, антропология, философия в какой-то мере занимаются
осмыслением процессов проявления в геокультурном пространстве
трансцендентных категорий. Наиболее интересны в этом отноше­
нии работы по исследованию мифологических архетипов освоения
земного пространства Мирчи Элиаде (73).
Эстетика ландшафта тоже может быть прочитана как текст,
т.к. эстетические категории полны символики, особенно если речь
идет о рукотворных ландшафтах, о чем свидетельствует фундамен­
тальное исследование Д. Лихачёва, посвященное поэтике садов (74).
Изучение семантики географического пространства, сакраль­
ная и эстетическая география — еще сравнительно молодая об­
ласть исследований, основанная на концептуально новом отноше­
нии к предмету исследования географии — географическому про­
странству. Осмысление пространства в контексте культуры приво­
дит к новому пониманию его организации, морфологии, выводит на
новые возможности моделирования геокультурных взаимодействий.
Постановка проблемы семантики культурного ландшафта позволя­
ет выйти на следующий уровень теоретизирования — от моделиро­
вания географических образов к прочтению
пространственного
«текста». Особенно интересным в указанной проблеме представля­
ется еще не разработанная в достаточной мере методология этого
«прочтения» и последующего моделирования. Остается надеяться,
что в будущем она получит необходимое развитие.
•

Литература
1. Веденин Ю.А. Очерки по географии искусства. — СПб., 1997. С. 9
2. ЗамятинД.Н. Моделирование географических образов. -Смоленск, 1999. С. 44.

123

Ольга

Лавренова

3. Hudson R., Рососк D. Image of the urban environment. — London, 1978.
P. 80.
4. Tuan Yi-Fu. Topophilia (a study of environmental perception, attitudes,
and values). — University of Minnesota, 1976.
5. Душков Б.А. География и психология. — М., 1987. С. 41.
6. Hudson R., Рососк D. Image of the urban environment. — London, 1978.
P. 33.
7. Лавренова О.А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII —
начала XX вв. (геокультурный аспект). — М., 1998.
8. Чеснов Я.В. Лекции по исторической этнологии. — М., 1998. С.77.
9. Hudson R., Рососк D. Image of the urban environment. — London, 1978.
P.33.
10. Лотман Ю.М. Об искусстве. - СПб., 1998. С.444.
11. Там же. С.444.
12. Там же. С.444.
13. Калуцков В.Н., Иванова А.А., Давыдова Ю.А., Фадеева Л.В., Ро­
дионов Е.А. Культурный ландшафт Русского Севера: Пинежье, Поморье. — М.,
1998. С. 107.
14. Там же. С. 107.
15. Lynch К. The Image of the City. Cambridge, 1960.
16. Tuan Yi-Fu. Topophilia (a study of environmental perception, attitudes,
and values). — University of Minnesota, 1976. P. 192.
17. R.Toben. Space, time and beyond. — Toronto, 1975.
18. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. — М., 1984. С. 62
19. Теребихин Н.М. Сакральная география русского севера (религиозномифологическое пространство русской культуры). — Архангельск, 1993. С. 8.
20. Калуцков В.Н., Иванова А.А., Давыдова Ю.А., Фадеева Л.В., Родионов
Е.А. Культурный ландшафт Русского Севера: Пинежье, Поморье. — М., 1998. С.
107.
21. Теребихин Н.М. Сакральная география русского севера (религиозномифоло1-ическое пространство северорусской культуры). — Архангельск, 1993.
22. Мельникова Е.А. Образ мира. - М., 1998. С. 23.
23. Элиаде М. Священное и мирское. — М., 1994. С. 22.
24. hierophanie — нечто священное, предстающее перед нами (М.Элиаде).
25. Элиаде М. Священное и мирское. — М., 1994. С. 22-23.
26. Там же. С.28.
27. Федоров Н.Ф. Горизонтальное положение и вертикальное - смерть и
жизнь / / Сочинения.- М.,1994.
28. Там же. С. 15.
29. Мельникова Е.А. Образ мира. - М., 1998. С. 34.
30. Яковлева

Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели

пространства, времени и восприятия). — М., 1994. С. 47.

724

Новые

направления

культурной

географии

31. Там же. С. 48.
32. Miller К. Маррае mundi. Die alteslen WelUtarten. Stuttgart. 1895-96.
33. Замятин Д.Н. Моделирование географических образов. — Смоленск,
1999. С. 56.
34. Лавренева О.А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII начала XX вв. (гео1{ультурный аспект). — М., 1998.
35. Ливрага

Х.Л. Фивы. - М., 1995.

36. Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю. — М., 1960. С. 10.
37. Rappoport A. Australian aborigines and the definition of place / / Envi­
ronmental design research. 1972. Vol. 1. № 3.
38. Lynch K. The Image of the cily. - Cambridge, 1960.
39. Tuan Yu-Fu. Landscape of fear. — New York, 1979.
40. Tuan Yi-Fu. Topophilia (a study of environmental perception, attitudes,
and values). — University of Minnesota, 1976. P. 113.
41. Tuan Yu-Fu. Landscape of fear. — New York, 1979.
42. Чеснов Я.В. Легаши по исторической этнологии. — М., 1998. С. 178.
43. Де. Гроот И. Фэншуй / / Китайская геомантия. — СПб., 1998. С. 71.
44. Chatley Н. Fcng-Shui / / Encyclopedia Sinica. Shanghai, 1917. P. 175.
45. Теребихин H.M. Сакральная география русского севера (религиозномифологическое пространство русской культуры). — Архангельск, 1993.
46. Федоров Н.Ф. Как может быть разрешено противоречие между наукою
и искусством? / / Русский космизм. — М., 1993, с. 83.
47. Лотман Ю.М. Избранные статьи. — Таллин, 1992. С. 9.
48. Там же. С.10.
49. Калуцков В. Н., Иванова А.А., Давыдова Ю.А., ФадееваЛ.В., Родионов Е.А.
Культурный ландшафт Русского Севера: Пинсжье, Помор]>е. — М., 1998. С. 109.
50. Лотман Ю.М. Избранные статьи. — Таллин, 1992. С. 10.
51. Tuan Yi-Fu. Topophilia (a study of environmental perception, attitudes,
and values). — University of Minnesota, 1976. P. 197.
52. Мельникова Е.А. Образ мира. - М., 1998. С.111.
53. lokannes Wirzburgensis. Descriptio terrae sanctae / / PL. 1854. T.I55.
Col. 1053-1090. Перев. На англ. яз.: Description of the Holy Land by John of
Wbrzburg (A.D. 1160 - 1170) A.Steward. L., 1890.
54. Мельникова Е.А. Образ мира. — М., 1998. С.112.
55. Лавроюва О.А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII —
напала XX вв. (геокультурный аспект). — М., 1998.
56. Родоман Б.В. Пейзаж России. — М., 1994. C.I2.
57. Бизэ А. Историческое развитие чувства природы. — СПб., 1890. 58.
Mazurov Y.L. Russian ecological nonfiction / / Literature of Nature. - ChicagoLondon, 1998, p. 241-248.
59. Штейне В. Ландшафтная экистика — новое направление в гаггеграционной
географии / / Развитие 1ео|рафической мысли в советской Латвии. — Рига, 1988.
С. 64.

125

Ольга

Лавренова

60. Там же. С. 64.
61. Дюма А. Путевые впечатления в России. — М., 1993.
62. Nicolson M.N. Mountain gloom and mountain glory: the development of
the aesthetics of the infinite. — Ithaca, 1959.
63. Tuan Yi-Fu. China. — London, 1970.
64. Purcell T. Esthetics, measurement and control / / Ekistics: the problematic
and science of human settlements. 1984. Vol. 51, № 307.
65. Родоман Б.Б. Пейзаж России. - М., 1994. С. 12.
66 Там же. С. 14.
67. Adrian П., Pfannschmidt U. Stadt als schinie Gestalt W;ichst die Iden­
tification der Bawoner, wenn sie schim ist? / / Mitt. Dtsch. Acad. Stadtebau und
landesplan. 1987. Vol. 31. № 1. (реф.)
68. Родоман Б.Б. Пейзаж России. — М., 1994. С. 24.
69. Там же. С. 15-16.
70. Замятин Д.Н. Моделирование географических образов. — Смоленск, 1999.
С. 53.
71. См., например: Лавренова
О.А. Географическое пространство в
произведениях американских писателей / / Вестник Московского университета.
Серия 5. География. 1993. № 3.
72. Мартемыоюв Ю.С. От грамматики описания предложения к грамматикам
описания текстов.
73. Элиаде М. Космос и история. Избранные работы. — М., 1987. Элиаде
М. Священное и мирское. — М., 1994.
74. Лихачёв Д. С. Поэтики садов. К семантике садово-парковых стилей. Сад
как текст. — М., 1998.

•

726

Дмитрий злмятин
ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ
В КУЛЬТУРЕ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИЗУЧЕНИЯ
ОБРАЗЫ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА

К

аждая культура создает свои так или иначе репрезентирован­
ные образы географического пространства; это ее неотъем­
лемые элементы. Традиционные культуры предлагали свои, часто
уникальные коды к расшифровке и пониманию этих образов. Реша­
ющая трансформация произошла в начале Нового времени, когда
разработка картографических проекций определила доминирующие
и универсальные способы репрезентации образов географического
пространства.
Дальнейшее развитие образов географического пространства
связано с их известной автономизацией в культуре (культурах) — они
становятся, в некотором смысле, субкультурой, проявляющейся и
транспонируемой другими по генезису образами и закрепляющей
себя различными средствами. В то же время возникают самостоя­
тельные типы географических пространств — политико-географичес­
кие, культурно-географические, социально-географические, эконо­
мико-географические, — которые репрезентируются и интерпрети­
руются соответствующими специфическими типами образов. Кроме
этого, большинство существующих современных цивилизаций и/или
культур как бы экспортирует вовне свои образы географического
пространства, которые взаимодействуют с чужеродными образами,
порождая целые «вееры» гибридных, композитных образов.
727

Дмитрий

Замятин

На традиционное физико-географическое пространство накла­
дываются многочисленные «слои» различных по происхождению,
структурам, способам функционирования и специализации образов
географического пространства. Эти образы совмещаются, сосуще­
ствуют в традиционном пространстве. Основная исследовательская
проблема при этом — нащупывание механизмов и каналов взаимо­
действия различных образов географического пространства с после­
дующими попытками идентификации основных типов их трансфор­
маций, их характера и масштабов. Так, на уровнях страны (1),
региона, небольшой местности могут происходить с о в е р ш е н н о
различные образные взаимодействия и трансформации, ведущие
к доминированию и созданию принципиально разных образов гео­
графического пространства.

СПОСОБЫ ТРАНСФОРМАЦИИ ОБРАЗОВ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО
ПРОСТРАНСТВА

Проблема трансформации образов географического простран­
ства заключается прежде всего в нахождении адекватных ей спосо­
бов репрезентации и интерпретации этих образов. Необходимо, в
первую очередь, образное дистанцирование, отдаление от опреде­
ленного пространства, позволяющее увидеть «рельеф» самого обра­
за. Совокупность таких способов трансформации назовем образной
геоморфологией.
Концептуальной базой образной геоморфологии является тра­
диционная геоморфология, как классическая, так и современная
(2). Среди основных научных направлений современной геоморфо­
логии наиболее эффективными в образном смысле могут стать
модели динамической геоморфологии. Использование таких моде­
лей позволит как бы географизировать сами образы пространства;
это, по сути, совокупность очень интенсивных способов трансфор­
мации образов.
Основной смысл подобных трансформаций — добиться есте­
ственной экономии, рационализации мысли о географическом про128

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

странстве. Географическое пространство как бы должно предста­
вить себя географически. Мысль сама становится геопространствен­
ной, максимально географизируется; происходят процессы парал­
лельных совмещений образов географического пространства в пре­
делах самой мысли о них. Результат таких трансформаций — созда­
ние эффективных географических образов.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ

Создание географических образов связано с процессами форма­
лизации и одновременно сжатия, концентрации определенных гео­
графических представлений, превращения их в « сгусток». В общем
смысле, географический образ — это совокупность ярких, характер­
ных сосредоточенных знаков, символов, ключевых представлений,
описывающих какие-либо реальные пространства (территории, ме­
стности, регионы, страны, ландшафты и т.д.). Географические об­
разы могут принимать различные формы, в зависимости от целей и
задач, условий их создания, наконец, от самих создателей образов.
Какие процессы преобладают при создании географических
образов? В большинстве случаев географические образы — резуль­
тат двух основных процессов: процесса целенаправленного конст­
руирования и процесса реконструкции, выявления, идентификации.
Процесс реконструкции похож на процедуры прориси на христиан­
ских иконах с целью обнаружения главных контуров рисунка. Со­
отношение выделенных процессов зависит от позиции исследовате­
ля географических образов.
Репрезентирование географических образов опирается на ис­
пользование текстов различного происхождения — это могут быть
научные и художественные тексты (3), газетные статьи и информа­
ционные заметки, приватная переписка, дневники, официальные
документы, стенограммы переговоров, реклама и рекламные слога­
ны. Графика, живопись, музыка, кино и видео, Интернет — также
важные средства представления географических образов. В целом
для большинства географических образов характерен разнородный
129

Дмитрий

Замятин

генезис (гетерогенность происхождения); при этом различные гео­
графические образы сосуществуют в определенных гео-образных
пространствах.
СТРАТЕГИИ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ
КУЛЬТУРНО-ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ОБРАЗОВ

Прежде чем охарактеризовать содержание рассматриваемых
стратегий, сделаем ряд предварительных замечаний.
Имеет смысл исследовать наиболее универсальные модифика­
ции географических образов в гуманитарных науках. К ним в пер­
вую очередь относятся культурно-географические образы (КГО),
частным случаем которых могут быть геоэкономические, геосоци­
альные или геополитические образы. При этом наиболее удобно
использовать, как минимум, два рода определений культурно-гео­
графических образов — широкое, или « мягкое» (soft), и узкое, или
« жесткое» (hard).
Процессы репрезентации и интерпретации должны трактовать­
ся в контексте исследования культурно-географических образов,
максимально конкретно. Процессы репрезентации и интерпретации
должны быть соотнесены между собой, хотя это соотношение не
должно быть жестким, или чем-то постоянным. Важно отметить,
что репрезентация в определенном смысле первична, а интерпре­
тация вторична, однако они могут сосуществовать во времени и в
пространстве; т.е. быть синхронными, одновременными, и синхоросными, однопространственными, симультанными.
Понятие стратегии не определяется нами жестко. В «мягком»
определении понятие стратегии, несомненно, несет четкий опера­
циональный смысл и понимается как сознательное действие, дея­
тельность по конструированию смысла, целенаправленное осмыс­
ление культурно-географического пространства (4). В рамках ука­
занных в подзаголовке стратегий культура, как уже отмечалось ранее,
понимается как геокультура, а культурно-географические образы
рассматриваются одновременно как часть, элемент и фактор куль130

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

туры (культурного развития). Отсюда следует заведомая правиль­
ность, или верность всякой стратегической интерпретации культур­
но-географических образов.
Исследование указанных стратегий может иметь внешние вы­
ходы, или параллели с исследованиями образов путешествий (путе­
шествие как мощная образная культурно-географическая стратегия
(5)) и проблем мирового развития («точки роста», «узлы» мирового
развития как «вспышки» культурно-географических образов).
Перейдем к содержанию рассматриваемых стратегий.
«Мягкое» определение: КГО есть максимальная визуализация и
вербализация культуры, и в то же время это целенаправленная,
максимально визуализированная и вербализированная географизированность пространства. Пространство выступает здесь как сред­
ство репрезентации и интерпретации самой культуры (6).
«Жесткое» определение: КГО — это устойчивые пространствен­
ные представления о каких-либо культурных объектах или объектах
культуры. В рамках культуры, или ее представлений, репрезентация
КГО может «включаться» автоматически, однако интерпретация КГО
при этом не обязательна. Большинство недостатков современного
краеведения («наивная» трактовка фактов, дикие подчас интерпре­
тации результатов исторических и археологических исследований,
стремление «привязать» к определенной местности как точке мас­
штабные КГО) связано с попытками недостаточно подготовленной
интерпретации при не полностью и часто не корректно проведен­
ной репрезентации КГО.
В контексте данных определений КГО уместно определить и
более широкое понятие образа (и здесь, и далее определения трак­
туются как необходимые для ведения исследования условности).
Образ — это максимально дистанцированное и опосредованное пред­
ставление реальности. Образ в широком смысле выявляет «рельеф»
культуры, являясь одновременно культурой в ее высших проявлени­
ях. Образ — асть реальности; он может меняться вместе с ней. В то
же время образ — фактор изменения, динамики реальности (7).
В рамках стратегической интерпретации КГО образ можно рассмат131

Дмитрий

Замятин

ривать как саму реальность (он условно «растягивается» в воспри­
ятии до масштабов реальности, как бы замещая ее путем репрезен­
тации и интерпретации).
Репрезентация — это процесс визуализации и вербализации
образа, когда культурно-географическое пространство опосредует­
ся, дистанцируется, или даже огрубляется (реальность как бы ог­
рубляется репрезентирующим ее образом). Такое понимание репре­
зентации КГО вполне укладывается по аналогии в классическую
психологическую схему, отработанную еще Фрейдом: психические
процессы происходят на уровне бессознательного, подсознания и
сознания. Роль и значение репрезентации КГО — сформировать
работоспособные и эффективные образы (уровень «сознания») путем
аккультурации реальности (уровень «бессознательного»). Сразу отме­
тим, что это — аналогия, ибо речь идет не о психологических, а о
культурно-географических образах.
Интерпретация КГО означает выход за пределы обыденной
рациональности сознания; происходит процесс самоактуализации
географического пространства. Пространство как бы обволакивает
культуру и максимально ее актуализирует посредством четкой об­
разной локализации. В образном смысле, культурная география,
н е с о м н е н н о , гораздо более точная наука, нежели граничащие
с ней области политической, экономической или социальной геогра­
фии. Посредством интерпретации КГО культура глобально «пе­
реживается» через географию, происходит своего рода опространствление культуры (8). В рамках подобной интерпретации можно
говорить об «исчезновении» природы, всё традиционное геогра­
фическое пространство становится культурным; снимаются класси­
ческие оппозиции «природа—общество» и «природа—культура».
В то же время интерпретация КГО означает переход на метауровень по сравнению с репрезентацией, когда в определенном образ­
ном поле сосуществуют различные по генезису, структуре, сложно­
сти знаки, символы и стереотипы, формирующие по ходу интерп­
ретации серии последовательных конфигураций, которые проециру­
ются на «перцептивный экран» (9). Культура в данном случае ста132

Географические

образы

в культуре:

лгетодологические

основы

изучения

новится интересной как продукт образно-географических интер­
претаций.
Стратегии репрезентации и интерпретации КГО должны быть
направлены на исследование прежде всего трансграничных геогра­
фических образов (аналог — кросс-культурные исследования).
К трансграничным КГО можно отнести межстрановые, межрегио­
нальные, межобластные и т.д. образы, когда на пересечении и при
взаимодействии двух или нескольких традиционных КГО формиру­
ется новый КГО, умножающий, с одной стороны, «зеркальные ото­
бражения» взаимодействующих образов, а, с другой — фиксирую­
щий столкновения, борьбу образов (10). К высшим проявлениям
КГО относятся также динамические географические образы, созда­
ваемые в путешествиях, когда постоянная трансграничность вос­
приятия ведет к своего рода «анимации» преодолеваемого географи­
ческого пространства. Образы путешествий имманентно трансгра­
ничны.
Возможны две основные стратегии репрезентации и интерпре­
тации КГО. Первая стратегия ориентирована на формирование
образа изнутри, как бы снизу, когда образ страны, местности или
ландшафта формируется постепенно, на базе отпрепарированных
мелких фрагментов реальности. Вторая стратегия направлена на
создание образа снаружи, или сверху, с помощью условного полета,
метапутешествия, поднимающего исследователя над территорией и
позволяющего ему воспринимать географическое пространство как
целостный протообраз, в котором траектория метапутешествия
оконтуривает образный дискурс. Исследователь работает в данном
случае как бы в разреженном воздухе, однако панорама исследова­
ния резко увеличивается. Возможна также и третья, дополнитель­
ная стратегия, сочетающая элементы первой и второй стратегий в
различных пропорциях, в зависимости от целей исследования.
Исходя из предложенных стратегий, можно провести стратеги­
ческое позиционирование в исследованиях КГО. Первая стратеги­
ческая позиция определяет исследователя как машину по производ­
ству образов. Находясь на конкретной территории, исследователь
133

Дмитрий

Замятин

работает преимущественно с полем собственного сознания, иденти­
фицируемым как образно-географическое поле, в рамках которого
создаются специфические знаки, символы, стереотипы, сочетания
образов. Интерпретация в этом случае преобладает над репрезента­
цией. Вторая стратегическая позиция исследователя — образная ак­
тивизация реальности путем различных социологических опросов и
интервью. Здесь репрезентация выступает на первый план, роль
интерпретации снижается. В целом обе позиции нацелены на плот­
ное исследование реальности, конкретной местности или ландшафта;
искомые
КГО
как
бы
запеленуты
в
реальность,
их надо распеленать.
Отдельно выделим метастратегическую позицию, когда иссле­
дователь работает с уже готовыми, так или иначе проявленными,
репрезентированными и интерпретированными образно-географи­
ческими системами. В данной позиции происходит заранее проду­
манное столкновение этих систем, как правило, на уровне текс­
тов — образ в образ, текст в текст.
Выделение предложенных стратегий и стратегических позиций
основано на понимании невозможности создания единой и долго­
временной образно-географической картины мира. По сути дела,
при репрезентации и интерпретации КГО происходит гипостазирование реальности, взятой в ее уникальном географическом положе­
нии. Следовательно, любая стратегия ведет к созданию частной,
как бы приватной картины мира, которая может сосуществовать и /
или конкурировать с другими картинами мира.
Рассмотрим внешние выходы и параллели данной концепции.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ ПУТЕШЕСТВИЙ

Концепт путешествия — один из классических географических
образов. Будучи принципиально важным для понимания особенно­
стей и закономерностей моделирования географических обра­
зов вообще, он предполагает также исследование образно-геогра­
фической специфики самих путешествий как таковых — иногда
134

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

даже вне зависимости от первоначальной установки и цели путеше­
ствия (туризм, экскурсия, научная экспедиция, торговая поездка
и т.д.). В этой связи уместно выделить три основных аспекта
в системе «путешествие (концепт путешествия) — географический
образ».
Во-первых, путешествие, как правило, может способствовать
созданию целенаправленных географических образов, в структуре
которых доля чисто прикладных элементов и связей (физико- и
экономико-географическая информация, статистические сведения
и т.д.) может быть в значительной степени уменьшена. В то же
время роль и значение культурных, эмоциональных, психологичес­
ких элементов и связей может быть резко увеличена, что часто
ведет к большей выпуклости, рельефности, более сложной морфо­
логии самого образа местности, страны, региона, через которые
пролегал путь. Подобная структура географического образа означа­
ет, что большинство путевых записок, описаний, дневников может
быть оценено не с точки зрения достоверности сообщаемых там
сведений и фактов (часто довольно низкой), но с точки зрения
мощи и яркости самого продуцируемого по ходу путешествия гео­
графического образа (11).
Во-вторых, путешествие само по себе может быть (и в боль­
шинстве случаев им и является) масштабным и тонко структури­
рованным географическим образом. Тщательно продуманное, стро­
го целенаправленное и затем осуществленное путешествие пред­
ставляет собой сложную и разветвленную систему генетически
родственных географических образов, своего рода «бриколаж» по
Леви-Стросу (12). При этом ни один из этих образов не может
выступать как единственно верный и наиболее адекватный цели и
задачам путешествия, а первоначально созданный образ подвергает­
ся по ходу путешествия различным морфологическим и структур­
ным трансформациям. В структуре географических образов опреде­
ленного путешествия образ местности и/или страны может играть
очень существенную, но зачастую не доминирующую роль. Здесь,
на наш взгляд, возможны следующие варианты:
135

Дмитрий

Замятин

1. Литературное путешествие (например, «Сентиментальное пу­
тешествие по Франции и Италии» Лоренса Стерна, «Письма русского
путешественника» следовавшего ему Николая Карамзина и вся об­
ширная традиция путевых записок эпохи сентиментализма), когда
первоначальная психологическая и социокультурная установка ока­
зывается настолько сильной, что как бы съедает реальное путе­
шествие и замещает его цепочкой геокультурных образов, характе­
ризующих местность через эмоциональное состояние героя/автора
произведения. Сюда же можно отнести пограничный жанр — днев­
никовые записи, в которых конкретное место (город, страна) в ходе
затянувшегося путешествия могут служить театральной сценой пере­
живаний и интеллектуальных метаний их автора — например, «Мос­
ковский дневник» Вальтера Беньямина (13).
2. Образ путешествия моделируется первоначально на метауровне, а определенные местность или страна выступают в этом случае
как экспериментальное образно-географическое поле.
В ходе путешествия (вымышленного или реального) нарабаты­
ваются его специфические образно-географические признаки («ак­
сессуары»), а результирующий образ путешествия впитывает в себя,
в одной из фундаментальных страт, родовые образно-географичес­
кие признаки осмысленной территории. Так, литературно-геогра­
фическое пространство, описываемое Андреем Платоновым в ро­
мане «Чевенгур», есть в известном смысле образно-географическое
поле, служащее фундаментом формирования метаобраза культовых
путешествий героев романа (14).
В-третьих, географические образы путешествий создают, фак­
тически, самостоятельный тип или класс географических образов,
который можно назвать также «трансграничными географическими
образами». Это географические образы, которые заранее моделиру­
ются на метауровне их восприятия и осмысления, а само путеше­
ствие мыслится как «безразмерный» и в то же время единственно
возможный способ адекватного представления географических зна­
ний и информации. Например, создание образа русской Италии
связано с моделированием условного метапутешествия, состоя136

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

щего из отдельных текстов и текстовых фрагментов литератур­
ного, эпистолярного, мемуарного, живописного, графического ха­
рактера, связанных в единое целое на уровне анаморфированного
геокультурного (образно-геокультурного) пространства «Россия —
Италия». Технологии моделирования подобных трансграничных гео­
графических образов, по-видимому, являются одним из наиболее
сложных вариантов концептуального образно-географического мо­
делирования, однако целенаправленный перевод образа путешествия
на метауровень позволяет максимально учесть естественную про­
странственную динамику самих географических образов.
«Точечные вспышки» и путешествия. Путешествия могут ради­
кально менять картины мирового развития. Устойчивые географи­
ческие пред-образы региона/страны (до путешествия) недостаточ­
ны для новой образной информации, воспринимаемой и получае­
мой во время путешествия. Многочисленные и фрагментарные
новые географические образы как бы налезают друг на друга,
«громоздятся», формируя последовательно новые образно-геогра­
фические поля. Обычные стереотипы (о стране, народе, его обыча­
ях и традициях, политическом и экономическом развитии) рушатся.
Возникает своего рода « анфилада» проходных комнат со сквозной
перспективой, невозможной до путешествия. Контрастность карти­
ны мирового развития резко увеличивается. Путешествие — это
ряд образно-географических « точечных вспышек», приводящих
к развалу попыток постоянно продуцировать новые единые карти­
ны мира.
Путешествия — идеальный случай, когда реальность сра­
зу может репрезентироваться и интерпретироваться как образ. Пу­
тешественник движется в своего рода диком пространстве, wild
space; обнаженное восприятие путешественника вынуждено сразу
проводить аккультурацию преодолеваемого географического про­
странства.
Не менее важно также оценить предварительные возмож­
ности образно-географических исследований художественного про­
странства.
137

Дмитрий

Замятин

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБРАЗЫ И ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО

В художественных произведениях реальное географическое
пространство подвергается, как правило, наибольшим и наиболее
глубоким трансформациям. В данном случае уместно говорить об
автономном существовании географических образов, которые как
бы живут и развиваются внутри художественных произведений по
собственным законам. С точки зрения изучения генезиса эти образы
можно классифицировать, упорядочивать по отдельным авторам,
отдельному произведению или ряду произведений одного писателя.
Второй уровень — это исследование географического охвата, ре­
ального географического пространства, которое было в той или
иной степени затронуто определенным произведением или писате­
лем (15). На этом уровне возможно изучение первичных взаимодей­
ствий реального географического пространства и конкретных художе­
ственно-географических
образов: так, в русской поэзии XVIII века
синонимами России в художественном пространстве большинства
поэтов выступали названия «Север» и (реже) «Восток» (16).
На следующем, третьем уровне, художественно-географические
образы могут быть в известной мере типологизированы и обобщены,
при этом их связь с реальным географическим пространством
может быть затушевана и может проявляться лишь в ряде повто­
ряющихся ландшафтно-культурных
или
ландшафтно-мифологических
примет. Таков, например, хорошо исследованный миф дворянской
усадьбы (17).
Рядом с этими основными уровнями исследования расположен
дополнительный. Он зиждется на понимании художественно-геогра­
фического образа как активного, агрессивного начала, которое посвоему преобразует структуры восприятия реального географического
пространства. Здесь полезно провести аналогию с садово-парковым
искусством — на примере перехода от садов Барокко и Классицизма
к садам Романтизма. Сады Романтизма предполагали совершенно
иное отношение к их проектированию — доминировал не собственно
план сада, а его вид, «пейзаж», который фигурировал в форме от138

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

дельных « слайдов» (« slides») (18). В романтическом искусстве сад
уже не был противоположностью природе, а естественно в нее
переходил. Сами границы сада старательно затушевывались, чтобы
подчеркнуть эту естественность перехода. Кроме этого, сады Ро­
мантизма не разрушили предшествовавшие им исторически регу­
лярные, ренессансные и барочные сады, а включили их в свою
пространственную структуру как органичные элементы. Наконец,
само устройство садов Романтизма предполагало создание и куль­
тивирование иллюзии их огромности, бесконечности путем форми­
рования отдельных видовых точек и змеевидных линий прогулоч­
ных дорожек (19). Примерно так же можно представить механизм
функционирования активного художественно-географического об­
раза. Границы художественного и реального географического простран­
ства становятся нечеткими и практически стираются. Сам художе­
ственно-географический образ «впитывает» в себя реальные топо­
нимы и базовую картографию конкретного географического про­
странства. Гибридное художественно-географическое пространство очень
сильно расширяется, возникает иллюзия его огромности, даже если
географическое место действия занимает в реальности небольшую
территорию.
Характерный пример — роман Андрея Платонова «Чевенгур».
Пространство «Чевенгура» несет в себе мощную идеологическую
нагрузку (20) и, по сути, само выступает как своеобразная идеоло­
гия всего романа. Географические образы «Чевенгура» представля­
ют собой пульсирующие образования. Так, Чевенгур и окружающая
его степь периодически как бы наступают друг на друга и выбрасы­
вают в чужеродное им пространство своих «представителей», кото­
рые автоматически меняют часть основных параметров этих гео­
графических образов. Их сжатие или расширение меняет ход дей­
ствия, и основное действие романа постепенно концентрируется чисто
географически. Содержательная структура романа имеет явный хоро­
логический оттенок, то есть сама скорость развития действия непос­
редственно зависит от пространственных передвижений и путеше­
ствий героев. Система взаимосвязанных географических образов
139

Дмитрий

Замятин

«Чевенгура» представляет собой наложение базисного, материнского,
реального географического пространства (некая часть реальной Во­
ронежской губернии) и гораздо более условного и по существу ме­
тафизического пространства центральноазиатских степей и полупус­
тынь. Гибель Чевенгура, по сути, хорологический happy end романа,
ибо сам образ Чевенгура как бы постоянно стремится раствориться
в образе окружающей его степи.
Другой пример — роман Франца Кафки «Замок». Здесь про­
странство Деревни, по которому без конца и безнадежно колесит
главный герой, землемер К., разрастается до огромных размеров,
но при этом имеет строго замкнутую, направленную вовнутрь топо­
логию. Пространство Замка, наоборот, неизвестно, пугающе и как
бы нависает облаком над Деревней. Оно, очевидно, явно метафи­
зично и периодически меняет свои качества в зависимости от отно­
шений с пространством Деревни. Связь этих двух пространств умоз­
рительна, а границы между ними совершенно размыты и как бы
даже ускользают из непосредственного восприятия К. (21). В отли­
чие от пространства Платонова, пространство К а ф к и генетичес­
ки — шизоидное, расщепленное. Пространство Замка и простран­
ство Деревни органически несоединимы. Незавершенность самого
романа наглядным образом как бы иллюстрирует и саму простран­
ственно-географическую незавершенность письма Кафки.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Изучение географических образов в культуре (культурно-гео­
графических образов) — это отдельное направление в культурной
географии. Самое главное здесь — обобщение и генерализация куль­
турных знаний и информации о территориях, местностях и ланд­
шафтах. Данное направление имеет очень тесные и сильные связи
с исследованиями культурных ландшафтов, поскольку репрезента­
ция и интерпретация культурных ландшафтов в значительной сте­
пени опирается на выявление, структурирование и создание куль­
турно-географических образов.
140

Географические

образы

в культуре:

методологические

основы

изучения

Вне всякого сомнения, продуцирование и конструирование
культурно-географических образов в прикладных целях должно
рассматриваться как одна из важных задач фактически для всех
основных направлений культурной географии. В то же время изу­
чение географических образов в культуре как таковой может и
должно стать одной из прочных опор методологического и теоре­
тического развития культурной географии в целом, мощным «дви­
гателем» ее содержательного расширения. Это связано с самим
методологическим подходом, используемым в изучении географи­
ческих образов.
В процессе исследования географических образов применяются
методы и способы экономного ментального опространствления и
геопространственного « упаковывания» культурных событий в об­
разно-географические фреймы (22). Тем самым, обеспечивается со­
бытие пространства культуры и пространства (пространств) челове­
ка и общества в целом, различных ментальных миров. Бытие от­
дельного человека становится Со-Бытием благодаря целенаправ­
ленным репрезентациям и интерпретациям наиболее существенных
и значимых культурно-географических образов.
Литература
1. Замятин Д.Н. Образ страны: структура и динамика / / Общественные науки
и современность. 2000. № 1. С. 107—115.
2. Родоман Б.Б. Территориальные ареалы и сети. Смоленск: Ойкумена, 1999.
3. Замятин Д.Н. Империя пространства. Географические образы в романе
Андрея Платонова « Чевешур» / / Вопросы философии. 1999. № 10.
4. Новиков А. В. Культурная география как интерпретация территории / /
Вопросы экономической и политической географии зарубежных стран. Вып. 13. М.,
1993. С. 84—95.
5. Казакевич О.А. Путешествие шамала (по материалам шаманских легенд и
волшебных сказок северных селькупов) / / Логический анализ языка. Языки дина­
мического мира. Дубна: Мсадгународныи университет природы, общества и человека
<• Дубна», 1999. С. 254—260; Никитина СЕ. Роду пугешественного... (о концепте
пути в русских конфессиональных культурах) / / Там же. С. 297—304.
6. Пелипенко А.А., Яковенко И.Г. Культура как система. М.: * Языки русской
культуры», 1998.

747

Дмитрий

Зал1ятин

7. Найссер У. Познание и реальность. Смысл и принципы когнитивной психо­
логии. Благовещенск: БГК им. И.А. Бодуэна де Куртенэ, 1998.
8. Флоренский П.А. Анализ проспралственности / / Флоренский П.А. Иконо­
стас: Избранные труды по искусству. СПб.: Мифрил, Русская книга. 1993. С. 317—
351.
9. О понятии перцептивного экрана в связи с политической имагологией см.:
Политическая реклама. М.: Ценгр политического консультирования « Пикколо М»,
1999.
10. Грузински С. Колонизация и война образов в колониальной и современной
Мексике / / Международный журнал социальных наук. 1. Май 1993. С. 65—85.
11. Строев А. Россия глазами французов / / Логос. 1999. № 8. С. 19.
12. Леви-Строс К. Струкгурная антропология. М.: Наука, Гл. ред. вост. лит.,
1985.
13. Беньямин В. Московский дневник. М.: Ad Marginem, 1997.
14. Замятин Д. Н. Империя пространства. Географические образы в романе А.
Платонова « Чевенгур*...; также: Замятина Н.Ю. Локализация идеологии в про­
странстве (американский фронтир и пространство в романе А. Платонова « Чевен­
гур» / / Полюса и центры роста в региональном развитии. М.: ИГ РАН, 1998. С.
190—194.
15. Лавренова О. А. Географическое пространство в произведешшх американ­
ских писателей / / Вестник Московского университета. Серия 5. География. 1993.
.Yo 3; Она же. Художественное пространство русской но:пин XVIII века / / Известии
РАН. Серил географическая. 1998. № 2; Она же. Географическое пространство в
русской поэзии XVIII — начала XX веков. М.: Институт Наследия, 1998.
16. Лавренова О. А. Художественное пространство русской поэзии XVIII века...
С. 133.
17. См.: Щукин Василий. Миф дворянского гнезда. Геокультурологическое
исследование по русской классической литературе. Краков, 1997.
18. Лихачёв Д. С. Поэзия садов. К семаншке садово-парковых стилей. Сад как
текст. СПб.: Наука, 1991. С. 203.
19. Там же. С. 256, 261-262, 306-308, 311, 354.
20. См.: Нодорога Валерий. Евнух души. Позиция чтения и мир Платонова / /
Параллели (Россия — Восток — Запад). Альманахф11лософской компаративнетнки. Вып.
2. М., 1991.
21. Кафка Ф. Замок. М., 1990. С. 10-11, 18-19, 39, 48-49, 65, 110.
22. См.: Минский М. Фреймы для представлении знаний. М.: Энергия, 1979.

142

MUXAUA КРЫЛОВ

СТРУКТУРНЫЙ АНАЛИЗ РОССИЙСКОГО
ПРОСТРАНСТВА:
КУЛЬТУРНЫЕ РЕГИОНЫ И МЕСТНОЕ САМОСОЗНАНИЕ

1

В

есьма плодотворным представляется неоднократно выска­
зывавшееся мнение о регионе как о модели цивилизации: регион
при этом целесообразно считать безразмерным понятием, включающим
в качестве частного случая «город» и являющимся возможным синони­
мом локального уровня цивилизации. Проблема социокультурного,
историко-культурного региона соприкасается с проблемой многовекторности развития общества. Однако «региональность» нужно отли­
чать от конгломеративности, т.е. от сосуществования в некоторых
ограниченных пределах нескольких культурно антагонистичных
обществ (Кавказ, Балканы и т.п.).
В случае России ключевыми в контексте проблемы регионально­
го (в указанном понимании) подхода к российской цивилизации явля­
ются следующие две позиции, периодически высказываемые в литера­
туре и нередко представляемые как самоочевидные и общеизвестные.
Первая позиция связана с неявным признанием существования эта­
лона «региональности», в духе эталонного города, по М. Веберу. Согласно
этой позиции, в России нет регионов европейского типа, исторических
провинций, не развито местное самосознание. В качестве источника такой
цивилизационной аномалии часто усматриваются размеры и однород1

Исследование проводится при поддержке РФФИ (проект №01 -06-80362).

из

Михаил

Крылов

ность Русской равнины (С. Соловьев, В. Вейдле и др.). Попутно приво­
дятся различные исторические факты вторичного, по-видимому, значения,
типа борьбы с сепаратизмом в Московском государстве, отрыва от конк­
ретной территории служилых людей и т.д. Однако в целом эта позиция
остается непроверенной в смысле допустимости сколько-нибудь жестких
и определенных выводов. Также остается без комментариев несогласие
с этой позицией, которое в разной форме выражали А. Щапов, Д. Шелехов,
М. Любавский, М. Грушевский, М. Покровский, а из наших современни­
ков — Л. Гумилев и В. Анучин .
2

Вторая позиция связана с трактовкой российской цивилизации
как маргинальной, л и ш е н н о й либо собственного оригинального
культурного ядра, либо, по крайней мере, явно выраженной преем­
ственности в собственном развитии, характеризующейся социокуль­
турным расколом, отсутствием исторического (а равно и местного)
самосознания (см. 50; также работы 4,40 и др.).

КОНЦЕПЦИЯ ВНЕПРОСТРАНСТВЕННОСТИ РОССИЙСКОЙ
ЦИВИЛИЗАЦИИ: ЗА И ПРОТИВ

Концепция внепространственности или «аспатиальности» рус­
ской культуры и российской цивилизации (44, 51) представляет Рос­
сию как уникальное явление в мировой истории в силу невыражен­
ности у неё пространственно-регионального начала. Это вызывает
подозрения в существовании у России различных культурно-циви2

В позиции критиков российского регионализма часто остается неясной совмес­

тимость концепции «аспатиальности» (т.е. внепрострш1ствснности) с развиваемой этими
же, как правило, авторами позиции о необходимости федеративного устройства Рос­
сии, предполагаю!цего значительную культурную неоднородность территории, и с кри­
тикой ими российских «общинное™» и «коллективизма», мало совместимых с «аспатиальностьк». Между тем, идея федерализма применительно к России стала доминиро­
вать сравнительно недавно. Так, согласно, «Сборнику российских политических про­
грамм...» (1989, с. 28), для периода 1917-21

IT.

ЛИНЬ

В

программе генерала

А. Деникина содержался элемент федершвома для русских территорий.
144

Структурный

анализ

российского

пространства

лизационных деформаций, хотя пока наличие таких деформаций, и
особенно в связи с «аспатиальностью», остается без доказательства.
Например, утверждается, что «аспатиальность» деформирует или
мешает выражению исторической памяти, хотя само по себе более
чем тысячелетнее существование России, обособленной культурно
от остального мира и сохраняющей как свою самобытность, так
и большую или меньшую степень пространственной однородности,
как будто опровергает такую точку зрения .
3

«Аспатиальность» может трактоваться как следствие перманентной
незавершенности процесса колонизации (согласно Н.Цимбаеву, эта идея
изначально восходит к М. Погодину (с. 19)). Сведения о недостаточной
оседлости в отдельных районах и местностях встречаются у В. СеменоваТян-Шанского. Но концепции «неуклонного прогресса» российской
цивилизации «вширь» противостоит исследование А Бахтина (5), согласно
которому присоединение к России территорий Казанского и Астра­
ханского ханств было вынужденной военной мерой; тяги русского насе­
ления к «безудержной колонизации» не было. Представляется, что в
целом к началу XX в. это состояние было уже преодолено. Уже для
XVI в. А. Чечулин (52) писал о крепких устоях жизни в центре Рос­
сии, которые он противопоставлял неустроенности жизни на окраи­
нах. Согласно В. Кузнецову (26) побеги крестьян от помещика были
естественной «чисткой» общества от н е у к о р е н е н н ы х членов,
составляющих явное меньшинство.
«Аспатиальность» часто вызывает подозрение с точки зрения
её соответствия общенаучному критерию морфологического разно­
образия, полиморфизма (куда включается и разнообразие регио­
нальное), который очень характерен для современной интеллекту­
альной атмосферы (ср.: сохранение биоразнообразия).
Хотя в действительности этот критерий не содержит достаточ­
ного основания для суждений об «аспатиальности», особенно суж3

Здесь интересным может быть, в частности, сравнение последствий немец­

кой колонизации в Восточной Евронс,нри которой ее народы онемечивались, с
последствиями немецкой колонизации в России, при которой немцы обрусели.
745

Михаил

Крылов

дений негативных. Напротив, с антропоцентрической точки зрения
необходимым признаком социокультурной комфортности и услови­
ем сохранения человеческой индивидуальности является сочетание
разнообразия и единообразия, в том числе единство социокультур­
ного поля (как в смысле связности, так и в смысле подобия от­
дельных частей), и единство действующих в обществе закономерно­
стей, принципов жизнеустройства, морали и т.д. Отсутствие едино­
образия, социокультурная несовместимость в геопространстве при­
водит к печальным последствиям (коллизии «Рим — Карфаген»,
«Турция — Армения» и т.д.). По мнению А. Чучина-Русова (53),
пространственно-культурная дивергенция, рост дифференцированности опасны, особенно в смысле возможных межцивилизационных конфликтов и экологической деградации, в то время как кон­
вергенция может обеспечить плодотворный культурный
синтез.
Предполагается, что одна из основных причин неустойчивости
мировой системы будет исходить из неравномерности в развитии
отдельных её частей (цивилизаций, стран, регионов).
С экологической (в широком смысле) точки зрения непосред­
ственная полезность разнообразия, казалось бы, не дотжна вызывать
возражения. Однако, вопреки распространенным среди географов и
экологов представлениям, полезность морфологического разнообразия
признаётся далеко не всеми. Заметим, что критерий разнообразия может
использоваться как для оценки прогрессивности, развитости (К. Бэр,
см. также: 33,40), в отличие от устойчивости, так и, напротив, для
оценки именно адаптивной устойчивости, в отличие от развитости и
прогрессивности (3). В рамках концепций, отождествляющих жизнен­
ные циклы цивилизаций и организмов, разнообразие, в том числе
региональное разнообразие, является признаком «цветущей зрелости»,
объединяющей и прогрессивность, и устойчивость (Н. Данилевский,
К. Леонтьев, О. Шпенглер). Морфологическое упрощение трактуется
как старость, деградация. Известно, что многие явления упадка носят
черты повышенного разнообразия (18, с. 120). Хотя любопытно, что
взгляды К. Леонтьева (1991, с. 233, 245, 246, 248), оказались диаметраль­
но противоположными оценкам видного современного философа
146

Структурный

анализ

российского

пространства

М. Петрова. Если по К. Леонтьеву доминирующей чертой эпох
и стадий космополитического прогресса оказывается усиление одно­
образия, сближение, и это плохо, то М. Петров видит в современной
эпохе дивергенцию (хотя здесь он ставит знак вопроса), которую он
трактует негативно (1990, с.90-91).
А. Богданов (7, с. 131) считал, что более развитые, совершенные
формы должны обладать значительным сходством между собой, боль­
шим единообразием, подобно наименее развитым формам. А. Тойнби
видит в развитии процесс неуклонного морфологического упрощения
(«этерификация»), который им трактуется как закон роста (прогресса)
цивилизации (46, с. 234-241). Согласно концепции этногенеза Л. Гуми­
лёва (14, с. 80), при снижении пассионарности региональное «разно­
образие ландшафтов, традиций и вариаций поведения ведет к торжеству
центробежных тенденций», к дезинтеграции. И, наконец, М. Мамардашвили (34, с. 335-336), выступает против стремления сохранить «сво­
еобразие» во имя «экологии культуры», считая это «расизмом наобо­
рот», несовместимым с «правами человека», желающего «прорвать
горизонт своей культурной традиции».
Характерен пример отсутствия внятного социокультурного
критерия полезности единого литературного языка. В контексте
критики православной монистической традиции и российской «аспатиалыюсти» А. Пятигорский отрицательно относится к единству
русского литературного языка: «В России господствует одна куль­
турная норма и одна норма языка, что тоже является монистичес­
кой предпосылкой, ограничивающей возможности выражения инди­
видуального мышления» (41, с. 104). Заметим, что пафос философа
снижает акцент не на само мышление, а на его форму выраже­
ния — для проявления индивидуальности нужен диалог, который
гораздо лучше вести на
одном языке. Противоположная точка
является, по сути, пафосом книги Ф.Штарка «Волшебный мир
немецкого языка» (56, с. 79, 97-100, 111). Кстати, этот же автор
пишет о том, что понятие «партикуляризм», являющееся одним из
эквивалентов понятия «разнообразие», исторически возникло в свя­
зи с негативной оценкой раздробленности Германии.
147

Михаил

Крылов

К. Лсви-Стросс (29) считает пространственное разнообразие кон­
стантой, имеющей специфическое значение для каждой из культур и
их совокупности в целом. «Выходить» за пределы диапазона значе­
ний этой константы («оптимума разнообразия», см. 29, с. 327) для
культуры опасно. Убывание разнообразия и усиление однородности,
что, как пишет К. Леви-Стросс, обычно характерно для крупных
обществ, в тенденции компенсируется возрастанием диверсифициро­
ванное™ этих обществ в каких-то других отношениях. Поэтому
предполагаемая однотипность (в тех или иных отношениях) российских
регионов, вероятно, компенсируется разнообразием, допустим, типов
личностей и субкультур и неоднородностью форм пространственнотерриториальных ассоциаций личностей (общинность, атомарность,
нежесткие коллективные связи). Для России «аспатиальность» в сугубо
негативном смысле к о р р е к т н о оценивать л и ш ь по о т н о ш е н и ю
к некоторому российскому эталону (и при условии, что оценивается
«то же самое», хотя бы исторически изменившееся общество).
Вообще, следует заметить, что в исторической к о н ц е п ц и и
К. Леви-Стросса понятие «разнообразие» несет значительную по смыс­
лу нагрузку, возможно, компенсируя малое внимание, которое уделя­
ется в этой концепции координате времени . Для существования куль­
туры самое важное — сохранение специфического механизма само­
воспроизведения («собственного способа решения своих проблем», см.
29, с. 341). От этого механизма вторичны успехи обществ в создании
«нового» (там же), оцениваемого в масштабах Земли. Таким образом,
в концепции КЛсви-Стросса культурный субстрат некоторого локаль­
ного уровня носит черты исторического индивида (но не «мир в це­
лом», для которого безразлично, где происходят те или иные события).
С этих позиций для мира необходимо разнообразие цивилизаций, ха­
рактеризующихся внутренним разнообразием.
4

4

Что связано со скепсисом и признанием необходимости осторояшого отно­

шения к понятию «прогресс», в частности, из-за потери информации при генера­
лизации, необходимой дня однозначного ответа па вопрос о большей или меньшей
«прогрессивности» при сравнении культур в пространстве и во времени.
746"

Структурный

анализ

российского

пространства

Как уже говорилось, в качестве источника специфики региональ­
ного устройства российской цивилизации чаще всего рассматриваются
особенности природных условий Русской равнины в комплексе с со­
пряженными событиями истории (последние публикации: 57, с. 11-13;
55, с. 96, 107-108, и др.). Такая концепция противоречит мнению
П. Сорокина об исключительно внутренней детерминации культуры
(45, с. 464). Заметим, однако, что ряд историков, например, М. Любавский (31), полагали результат действия природных условий Русской
равнины прямо противоположным: не выравнивание, а дифференци­
ация. В пределах Литовско-Русского государства, согласно М. Любавскому (1892), существовали целостные социокультурные регионы на
месте древних Смоленского, Брянского княжеств, — подобно «эта­
лонной» Западной Европе.
Несколько реже упоминаются внутрикультурные причины «аспатиальности». К ним могут быть отнесены: православный «монизм» (в про­
тивовес плюрализму), неизбежным следствием которого рано или поздно
должна была стать «единая и неделимая» (т.е. «аспатиальная») Россия;
отсутствие в русском (супср)этносе чувства (или архетипа) Очага, в отли­
чие, например, от эстонцев. Последняя позиция неоднократно, хотя и в
осторожной форме, высказывалась авторитетным историком Г. Кнабе (21,
с. 227), однако она опровергается, например, творчеством Б. Кустодиева.
Наглядным примером, подтверждающим правоту Б. Кустодиева, является
феномен Мологи — как предельный случай. Спустя многие десятилетия
после затопления бывшие жители этого города ежегодно заказывали теп­
лоход и выходили на то место, где некогда стоял город .
5

5

Хотя с точки зрения В. Мильдона (2001) архетииической чертой российской

территории и русских является неукоре!ieiшесть, отсутствие своего Дома (включая и
«малую родину*). Он пишет о некой онтологической «бесприютности» (Мильдон, 2001,
с. 145). Еще не так давно, —продолжает В.Мчльдон, —в нашей стране распевали: «Мой
адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз» (там же, с. 147). «Только силой
долгой привычки (причем, не возьмусь определит!, пропорцию истории и доистории)
обьяснимо, почему осталась незамеченной официальная пропаганда !!сеобщего сиротства,
бездомности, бесприютности» (там же, с 148).

149

Михаил

Крылов

По млению И. Кондакова, уже в процессе выбора веры князем
Владимиром сыграл свою роль приоритет территориальной укоре­
ненности, обусловивший непринятие хазарского иудаизма (22, с.
58). Далее, этот автор полагает, что концепция российской (само­
державной) власти, заимствованной, как он считает (там же, с. 63),
из Византии, обусловила интеграцию России при подчиненном зна­
чении родоплеменных и региональных связей. Для проверки такого
м н е н и я можно использовать содержательную книгу А. Каждана (19). С нашей точки зрения, византийская культура все же су­
щественно более «аспатиальна», чем культура российская, хотя пол­
ностью «аспатиальной» и ее называть, наверное, нельзя.
Концепции И. Кондакова противоречат указанные выше выво­
ды М. Любавского, а также концепция, восходящая к А. Щапову и
Н. Костомарову. Например, Н. Костомаров (23) считал, что «само­
бытность», «особость» русских земель сохранялась довольно долго
и после присоединения их к Москве и угасала в течение XVII в.
«Российская аспатиальность», хотя и в других терминах, актив­
но обсуждается в книге А. Градовского (13). Ее источник он видит
во внерегиональности, постоянной миграции служилого сословия в
Московском государстве, отсутствии укорененного класса земель­
ных собственников, а также во внеисторичности и даже экстерри­
ториальности административно-территориального допетровского де­
ления, особенно в XVII в.
6

Необходимо отметить, что, строго говоря, «аспатиальность»
противоречит общинности, коллективности, полагаемым неотъем­
лемыми чертами русской православной культуры (что, возможно,
косвенно указывает на природную, но не чисто культурную детер­
минацию «аспатиальности» и тем самым, памятуя указанное выше
мнение П. Сорокина, ее как бы ситуационный характер). С другой
стороны, здесь, быть может, подтверждается вывод К. Касьяно6

Впрочем, по последней позиции противоположное мнение высказывалось

Ю. Гоп.е, который полагал старинный, доекатерининский, уезд в высшей степени
устойчивой единицей.

150

Структурный

анализ

российского

пространства

вой (20) о том, что русские по природе индивидуалисты, а православный
коллективизм вторичен. Существование, в той или иной степени,
«аспатиальности», корректирует выводы К.Касьяновой в том смысле,
что ивдивидуализм — не скрытая доправославная черта русских. На­
против, он вполне мирно сосуществует с коллективизмом и, быть
может, в такой коллизии наложения коллективизма и индивидуализма
находят объяснения многие из «загадочных» черт русского националь­
ного характера, например, противоречие между крестьянской «скрыт­
ностью» и городской «неуравновешенностью», а также сосуществова­
ние в русской литературе, претендующей на построение эталонов,
прямо противоположных линий - типа реализма Л. Толстого и аван­
гардизма Н. Гоголя — А. Платонова, коллективизма А. Пушкина и
индивидуализма М. Лермонтова и т.д.
Можно предположить, что отдельные черты русского нацио­
нального характера тяготеют к разным регионам России, допустим,
экспрессия — к Югу, спокойствие — к Северу . Говорить о регио­
нальном менталитете вряд ли стоит, т.к. менталитет проявляется
скорее на цивилизационном и субцивилизационном уровнях, хотя
элементы регионального менталитета все же встречаются. Напри­
мер, в пьесе А. Островского «Лес» говорится, что в земле Войска
Донского «не то что даром, а и за деньги не накормят», в то время
как до Воронежа можно «Христовым именем пропитаться». В ро­
мане М. Горького «Дело Артамоновых» читаем: «У нас обычаи
помягче, народ поприветливее. У нас даже поговорка сложена: «Свапа
да Усожа — в Сейм текут; слава тебе, Боже. Не в Оку!» В очерках
Д. Шелихова (54, с. 3), написанных в 40-х годах XIX в., противо­
поставлены быт, нравы, ценности жителей Центральной, Южной
и Западной Руси.
7

Но все же менталитет мы полагаем скорее относящимся к
уровню цивилизации, к системе ценностей, в то время как наци7

Возможно также тяготение разных черт русского национального характера к

городам (индивидуализм) или к сельской местности (коллективизм) (см. также
Дроздова, 2000)

757

Михаил

Крылов

опальный характер, будучи менее «культурным» и более «природ­
ным» началом или же отражая более средства, чем цели, может
сохранять дифференциацию в пространстве. Менталитет же теоре­
тически выравнивается в пространстве.
Подытоживая рассмотрение аргументов «за» и «против» кон­
цепции российской «аспатиальности», необходимо сформулировать,
во-первых, наличие элемента нежёсткости в оценке феномена куль­
турной «аспатиальности», сочетание положительных и отрицатель­
ных черт как в пространственно-региональном универсализмеоднородности, так и в повышенной культурной неоднородностидифференцированности геопространства. Во-вторых, возможность
существования разных цивилизационных типов, в принципе одина­
ково приемлемых для устойчивого развития и для сохранения ис­
торической памяти как одного из важнейших условий этого разви­
тия, с неодинаковым сочетанием в этих типах свойств региональ­
ной однородности и неоднородности. В-третьих, возможность раз­
личных деформаций каждого из таких цивилизационных типов,
связанных с изменением отношения культуры к территории (часть
таких деформаций может быть оценена отрицательно).
КУЛЬТУРНЫЕ РЕГИОНЫ: РОССИЙСКАЯ СПЕЦИФИКА

Очевидно, что проблема «аспатиальности» нуждается в более
конкретизированном, с понятийной точки зрения, анализе. Необ­
ходимо противопоставить понятия «регион» и «цивилизация», счи­
тая регион частью цивилизации. В составе цивилизации будем вы­
делять региональную (пространственную) расчленённость и местное
самосознание, «привязанное» к региону или к населённому пункту.
Мы полагаем, что степень региональной расчлененности и сила
местного самосознания коррелируют между собой, однако не свя­
заны жёсткой функциональной связью. В целом местное самосоз­
нание полагается нами более всеобъемлющим началом для циви­
лизации, чем региональная расчленённость. Их связь может быть
уподоблена, например, духу и нервной клетке, согласно Хакену.

152

Структурный

анализ

российского

пространства

Кроме того, каждый из элементов региональной расчленённо­
сти может выступать в качестве пространственного полигона для
развития варианта данной цивилизации. В связи с этим необходимо
противопоставить регионы-страны и регионы-ячейки. Примерами ре­
гионов-ячеек могут быть графства Англии, исторические области
Чехии и Словакии. С нашей точки зрения, наибольшее значение
для пространственно-регионального эквивалента европейской «обу­
строенности», органичности имеют регионы-ячейки, на уровне
которых почти исчезает различие между понятиями «регион» и
«населенный пункт». Представляется, что развитость региональной
ячеистости, мозаичности является важным критерием устойчивос­
ти, надёжности функционирования цивилизации. Для регионов-яче­
ек важна не степень контраста между этими ячейками, а именно
наличие специфической ячеистой формы существования. Ячсистость,
мозаичность активизируют местное самосознание, способствуют
наиболее полному переходу локального самосознания в региональ­
ное.
Регионы-страны могут служить основой для взаимодополняю­
щих, взаимозаменяемых или альтернативных вариантов развития, в
пределе — разных, иногда — несовместимых векторов развития це­
лой цивилизации (например, Юг Франции до XVII в. был альтер­
нативен Северу, представляя собой уникальный феномен южно­
европейского кальвинизма). Наличие таких вариантов по-своему по­
лезно, но автоматически оно не повышает надежности цивилизационной системы, поскольку каждый вариант, связанный с какимлибо регион ом-страной, занимает свою специфическую «экологи­
ческую нишу». В этом смысле «аспатиальность» не обязательно
нуждается в негативной оценке. В принципе, оптимальным является
баланс между многовекторностью и целостностью цивилизации, обес­
печивающий взаимозаменяемость векторов в смысле достижения той
же культурно-цивилизационной
цели (но часто при разных средствах).
Очевидно, в этом или сходном смысле следует понимать В. Мельянцева (35, с. 75), говорящего о «географической фрагментации»
как об одной из важнейших предпосылок возникновения общества
153

Михаил

Крылов

современного типа. Однако такая «географическая фрагментация»,
препятствующая
властной и иной монополии в региональном
аспекте, не обязательно нуждается в существовании регионовстран — здесь межвидовая борьба менее важна, чем борьба внутри­
видовая.
Таким образом, признак региона-ячейки — различия в интен­
сивности проявления какого-либо параметра. Признак региона-стра­
ны — устойчивое различие в результате действия закономерностей.
Регионы-страны формируются в рамках единого цивилизационного континуума. Если такой континуум есть, то усиление кон­
трастности между ними не приведёт к дезинтеграции данного цивилизационного образования, а усиление местного самосознания,
коррелирующее с усилением региональной контрастности, будет
усиливать культурное самосознание данной цивилизации. Если кон­
тинуум ослаблен, то возможна дезинтеграция.
Представляется, что основное отличие цивилизации от региона
заключается в том, что на Земле возможен (и необходим) некото­
рый конечный, даже, вероятно, фиксированный набор цивилиза­
ций, коррелирующий с планетарными объектами природной сре­
ды, человеческими расами, языками, религиями
и др. Каждая
цивилизация самоценна и не сводима к другим. Для совокупности
цивилизаций свойственна мстахронность, неравномерность, отно­
шения центра и периферии сюда подходят л и ш ь частично. Внутри
цивилизации характерно отсутствие фиксированного количества
регионов, внутренне необходимых для данной цивилизации (напо­
добие соотношения земной и частных цивилизаций). Впрочем, ве­
роятным исключением может быть распространенное существова­
ние регионов-стран «Юга» и «Севера», которое характерно для
России, Германии, Франции, Италии, США, Китая, Кореи и др.
Для регионов характерно большее разнообразие на локальном
уровне, большее единообразие — на глобальном, для цивилизаций
действует обратное соотношение.
Наша позиция заключается в признании местного самосозна­
ния (чувства укорененности, очага) одним из основных региональ154

Структурный

анализ

российского

пространства

ных критериев культурной устойчивости цивилизации вообще и
российской в особенности . Степень регионально-пространствен­
ной дифференцированное™ является дополнительным или косвен­
ным критерием, усиливающим или ослабляющим историческую
память данной цивилизации посредством создания определенных
- благоприятных или же неблагоприятных — условий для прояв­
ления местного самосознания, а также очень важным системным
критерием типа цивилизации. При этом сила местного самосозна­
ния
непосредственно не может негативным образом влиять на
целостность цивилизации. Напротив, при определенной степени ре­
гиональной дифференцированности сила местного самосознания уси­
ливает, но никак не ослабляет целостность цивилизации . При таком
подходе исчезает принимаемая обычно для России ложная дихото­
мия: «монистическая («имперская») целостность» — «плюралисти­
ческое расщепление целостности на регионы» (в рамках конфеде­
рализации).
8

9

Следует согласиться с Г. Кнабе (21, с. 229) в том, что «эталон­
ным образцом воздействия диалектики внешнего и внутреннего
пространства на всю систему культуры до сих пор остаётся древний
Рим», повседневная практика которого вписывалась в учение сто­
иков о «двух родинах». У римлянина, разъяснял Цицерон, всегда
две родины: «малая родина» и бескрайняя «великая родина» (там
же, с. 232). Такой эталон культурного региона и местного самосоз­
нания мы противопоставляем доминирующему у нас в литературе
эталону культурного региона и местного самосознания, понимае­
мых как предсепаратизм или сепаратизм, когда проявление индиви­
дуальности и самобытности культуры в региональном аспекте есть
8

Пр0ги1юполож11ан концепция развивается в работах Л. Ахиеяера (наиболее рель­

ефные формулировки см. 4, 1996, с. 60). Воспроизводство общества на основе ограни­
ченных локальных образований рассматривается как одна из натаянных крайностей
российской жизни, дополняющая авторитаризм и трактуемая негативно.
s

Примером может быть характеристика Франции и ее внутреннего простран­

ственного устройства, данная Ф.Броделем (8).

755

Михаил

Крылов

следствие обособления — «самоопределения» регионов, а призна­
ком «региональной нормы» становится этногосударственный ре­
ликт. Сходная концепция развивается, в частности, А. Левинтовым
(1994). Он, однако, фактически ставит знак равенства между куль­
турным регионом и цивилизацией (как они понимаются в данной
статье).
Геокультурнос пространство России в известном смысле дей­
ствительно может считаться «аспатиальным», но эта «аспатиальность» — не «монокультура». Оно прежде всего связано с един­
ством социокультурных норм поведения и закономерностей, след­
ствием реализации российского социокода (культурного генотипа),
отвергавшего противопоставление людей по племенному принципу,
основанного на принципах «всеединства» и «всеотзывчивости» и
связанного с представлением о единстве русской земли. На фоне
(или в рамках) этого социокода протекали процессы региональной
социокультурной и, возможно, этнической дифференциации. Они
в чем-то были сходны с аналогичными процессами в Западной Ев­
ропе, но там «исходный» социокультурный континуум был значи­
тельно более дифференцирован в пространстве и в значительно
меньшей степени нацелен на внутреннюю и н т е г р а ц и ю . Для фор­
мирования развитой расчлененности Европы сыграли свою роль не
только дробящий земли феодализм, не только мозаичность и дроб­
ность природных условий, но также и довольно долго существовав­
шее (и до сих пор существующее?) несовпадение ряда культурных
норм. Для России важную роль играло единство русского языка,
роль которого значительно превосходила роль латыни на Западе.
Вряд ли можно безоговорочно согласиться с мнением, что не будь
10

10

Характерно, что Шотландия была присоединена к Англии лишь в XVIII в.,

Ирландии отделилась в XX в. от Англии, несмотря на исчезновение кельтского
языка, Австрия отделена от Германии, а славянские народы Европы, независимо от
конфессии, отчуждены до сих нор и друг от друга, и от не-славян. Л.Висконти
считал падение Баварии как самостоятелыюго государства «величайнтм поражением»
в истории Европы XIX в. (9, с. 158).

156

Структурный

анализ

российского

пространства

монгольского нашествия, сцементировавшего русские земли, в пре­
делах Русской равнины возникло бы множество отдельных самосто­
ятельных государств, как на Западе (49, 2000).
В России действует эталонная схема: регионы-страны — реги­
оны-ячейки — местное самосознание. Однако эта схема трансфор­
мирована: регионы-страны в России характеризуются не мозаичностью, а континуальностью (ср. выражение: «В наших краях» — суще­
ственно множественное число и связанный с этим элемент неопре­
деленности) и сильно размыты. В настоящее время они фиксиру­
ются более в историко-культурном, чем в социокультурном отно­
шении. Континуальность регионов-стран способствует их «размываемости» и тормозит выполнение ими функций пространственных
плацдармов для вариантов развития российской цивилизации. Таки­
ми регионами-странами были старинные русские великие княже­
ства и республики (Новгород, Вятка), но в настоящее время их
статус упал до уровня региона-ячейки, которые выполняют функ­
ции российских исторических провинций. В то же время собствен­
но регионы-ячейки, в частности — волости в России слабо просле­
живаются на современном внутриобластном уровне. Исключения
составляют Гжель, Вохна (район Павловского Посада) и др.
Однако «размывание» территориальных социокультурных барь­
еров и трансформация регионов-стран в регионы-ячейки, вообще
говоря, не означает превращение пространственного фактора в
пассивный «поправочный коэффициент» для имманентного истори­
ческого процесса, совершающегося на основе жестких закономер­
ностей и стремящегося к заранее предопределенному результату.
Если социокультурный генотип рассматривать как совокупность
возможных альтернатив развития, которые под влиянием внутрен­
них и внешних обстоятельств комбинируются определенным обра­
зом (например, в духе концепций Н. Моисеева и К. Поппера), то
среди таких обстоятельств важную, иногда, может быть, определя­
ющую роль играют специфические условия регионов, их часто
«неуловимые» культурные особенности. Так, известна роль в при­
нятии НЭПа и отказе от политики военного коммунизма кронш757

Михаил

Крылов

тадтского мятежа и восстания под руководством А.Антонова в Там­
бовской губернии".
Определёнными дефектами российской «региональное™» явля­
ются не столько пониженная роль регионов-стран, сколько недо­
статочная локальная «ячеистость» и связанный с этим феномен
«пригородности» — наличие элемента искусственности в связях цен­
трального и подчинённых ему городов региона (13, 1868). Указан­
ные обстоятельства, а также культурно-экологическая деградация
среды обитания (Крылов, 1999) могут способствовать деградации
местного самосознания. Однако как курьёз следует воспринять
ходячий штамп о том, что в настоящее время в России формиру­
ется региональное и вообще местное самосознание, как будто его
не было в 50-е — 60-е годы, до революции и т.д. Специфической
деформацией местного самосознания и региональных закономер­
ностей является возникновение получающих отрицательную оцен­
ку жителей «антирегионов» в случае отрыва человека от земли в
наиболее крупных городских агломерациях.
Представляется, что «аспатиальность» — признак сильно раз­
витой, прогрессивной, но не вполне устойчивой, «дряхлой» цивили­
зации (заметим, что применительно к России и русскому этносу по
этим позициям часто высказывается прямо противоположное мне­
ние). Аналогами России здесь могут считаться Рим, Византия,
" Интересно, что восстание А.Антонова частично распространилось на терри­
тории соседшгх губернии — Саратовской, Пензенской и Воронежской. В то же время
попытка распространить восстание на Рязанскую губернию окончилось неудачей.
«Почему население Рязанской губернии оказалось более лояльным к Советской вла­
сти, предстоит еще выяс1вггь исследователям. Несомненно, сказались различия в
социально-экономическом, политической и психологическом облике населения двух
соседних губерний. Такие различия существовали между уездами, волостями и даже
отдельными селениями. Их выявление и анализ являются необходимым шагом в
изучении региональной шторми (1, 2000, с. 122). Очевидно, между Рязанской и
Тамбовской губерниями проходил важный социокультурный рубеж, возможно,
связанный с элементами недоверия «рязанских» к «тамбовским».

158

Структурный

анализ

российского

пространства

Ассирия-Вавилония, обладавшие развитым местным самосознани­
ем на локальном уровне, но имевшие рыхлую систему регионов.
Homo Bysanticus, по А. Каждану, — гораздо более адекватная мо­
дель российского, особенно современного российского, человека,
чем Гомо Советикус А. Зиновьева (хотя и утрированная). По типу
регионального строения современная Россия противостоит мозаич­
ным типам цивилизаций (помимо европейского феодального типа
сюда относятся архаические системы городов-государств Атланти­
ды, древнего Египта, майя, древней Палестины, Мексики Монтесумы, а также идеального государства — Утопии Т. Мора; такой тип
регионального устройства был характерен, по мнению многих ис­
ториков, и для Киевской Руси).
МЕСТНОЕ САМОСОЗНАНИЕ В РОССИИ

Понятие «регион» мы предлагаем рассматривать как один из
фокусов «исторической памяти» (она же в основном тождественна
«цивилизационному генотипу»), которую мы противопоставляем
«исторической инерции», отчасти пересекающейся с «исторической
памятью», отчасти контрастирующей с н е й . Центральным поня­
тием для региона как фокуса исторической памяти (а также его
основной культурной субстанцией) является, с нашей точки зре­
ния, местное самосознание (региональная идентичность, укоренен­
ность) выражающее в интегральной форме идею сохранения пре­
емственности в развитии. Хотя именно историческая память явля­
ется о с н о в н ы м г е н о т и п и ч е с к и м фактором
социокультурного
ароморфоза и идиоадаптации, для Запада признается положитель­
ное значение существования с древнейших времен элемента нару12

12

Например, в некоторой гипотетической ситуации уграты исторической па­

мяти и частичного перехода, допустим, на английский язык, все равно будут чрез­
вычайно длительное время сохраняться диалектные различия как форма историчес­
кой инерции, но уже как смесь фрашгузского, вернее, английского, с нижегород­
ским, а также рязанским и другими говорами.

159

Михаил

Крылов

шения преемственности в развитии, важности «темных веков»
(17, 1991). Думается, что существует все же порог нарушения этой
преемственности, который переходить нельзя (с точки зрения со­
хранения данной цивилизации).
Наряду с этим, местное самосознание является средством ото­
бражения развития цивилизации в рамках «японского пути», то
есть развития «западного», в принципе, типа, но в рамках своей
культурной специфики (ср. с идеей Ф. Ратцеля, 1897, см.: 43, —
о духовной связи с конкретной территорией как о мере развития
культуры). Местное самосознание частично (но не более того)
сопряжено с субэтнической идентификацией, но в принципе проти­
вопоставляется нами этому понятию как связанному с восточно«трайбалистской», но не «западной» («европейской») цивилизационной основой. Представляется, что в современной России, особенно
в Европейской ее части, субэтнические сходства и различия форми­
руют о щ у щ е н и е «соседства» (типа о щ у щ е н и я близости между
Тамбовом и Пензой, Тамбовом и Саратовом), важного для местно­
го самосознания и исторической памяти.
Необходимо упомянуть о существовании принципиально дру­
гой, по сравнению с той, что была выражена Ф. Ратцелем, системы
координат, также имеющей региональную форму п р о я в л е н и я .
А. Тоффлер (47, с. 56-71) писал, что «место жительства больше не
является источником человеческих различий» и что «разрыв с про­
шлым» и «отречение от географии» являются характерной чертой
прогрессивного развития. Позицию А. Тоффлера, по нашему мне­
нию, лишь с точки зрения весьма значительной исторической пер­
спективы можно считать дополнительной к критерию Ф. Ратцеля;
в рамках одного и того же момента времени они связаны с различ­
ной системой ценностей. Показано, однако, что реально для усло­
вий России работает именно критерий Ф. Ратцеля (25).
Развитость местного самосознания как культурной субстанции
может иметь различные проявления, фиксироваться различными
формальными и неформальными показателями. Это — нежелание
менять место жительства; чувство ностальгии, по-видимому, более
160

Структурный

анализ

российского

пространства

к территории, чем к людям; социокультурная активность как ре­
ализация некоей региональной генетической программы. Это мо­
жет быть развитое чувство протеста от раскола до «холерного бунта»
и «антоновщины» или же потенции к созданию некоторых ценно­
стей местного и в таком смысле уникального значения, не интер­
претируемых в терминах «центр — периферия», «традиции — инно­
вации».
Иногда возникает соблазн отождествить развитость местного
самосознания с пассионарностью Л. Гумилева. Думается все же, что
этого делать нельзя. Фазы регионального подъема и упадка скорее
всего не совпадают с гумилевскими циклами, — так, подъем об­
щественный (и этнический) XVIII - начала XIX в. в России сопро­
вождался упадком регионального с о з н а н и я . Вообще, сила региона
и регионального сознания может быть отражением как силы, так и
слабости России, российского суперэтноса, отражением как изоли­
рованности, так и связности регионов.
В то же время уже в начале XX в. ситуация в значительном
степени меняется, и негативный снобизм к провинции (своей или
чужой «малой родине») остался «привилегией» лишь носителей
футуристического мировоззрения. Это связано и с иным образом
регионов, и с объективным укреплением регионального начала
(значительное расширение сети университетов и др.). В. Розанов
считал, что Саратов уже мало отличим от Риги, воспринимавшейся
как крупный город Европы. А. Платонов писал, что «Моршанск
есть столь же могучая сила, как и гриновский океан». И. Буниным
в «Жизни Арсеньева» психологически тонко показано формирова­
ние именно регионального (в узком смысле, противопоставляемом
населенному пункту, городу) восприятия России (например: «...Толь­
ко много лет спустя проснулось во мне чувство Костромы, Сузда­
ля, Углича, Ростова Великого: в те дни я жил в ином очаровании...
13

13

Hirrcpecno, что А. Пушкин нигде не упомянул о Пскове. Дтя М. Лермонтова

«Тамбов па карпе генеральной кружком означен не всегда» (что, конечно, странно
слышать о губернском городе). А. Чехов почти с ненавистно говорил о Таганроге.

767

Михаил

Крылов

«Еду!» — сказал я себе..., р е ш и в ехать в С м о л е н с к . Почему
в Смоленск? В мечтах были Брянские, «Брынские» леса, «брынские» разбойники...»).
Разные регионы имеют, насколько можно судить, разные тра­
ектории развития (например, подъем Рязани в XIV в. сопровождал­
ся упадком Владимира), в ряде случаев совпадающие между собой,
а также с общероссийскими циклами.
Можно выделить три стадии развития (трансформации) мест­
ного самосознания (в ходе «нормальной» эволюции):
— На первой стадии изолированность доминирует над связно­
стью. Это стадия «трайбалистская», (суб)этническая.
— На второй стадии изолированность и связность уравновеши­
вают друг друга, находятся в гармоничном сочетании. Это — стадия
«провинциальная».
— На третьей стадии связность преобладает над изолированно­
стью. Это — стадия агломерированных зон.
Для первой и третьей стадий имеет некоторый смысл противо­
поставление «большой» и «малой» родины, как это делают социо­
логи при опросах. На второй стадии это л и ш е н о смысла. С нашей
точки зрения, на второй стадии существует особая региональная
пассионарность (социокультурная активность, инициативность),
дополняющая гумилевскую пассионарность. На первой и третьей
стадиях местное самосознание в классическом смысле еще (уже)
не существует, и фиксируемая пассионарность должна быть отне­
сена к локальному проявлению этнической пассионарное™.
Возможно, справедлива точка зрения Т. Алексеевой (2), о том,
что в современной России формой выражения национального (цивилизационного) самосознания становится местное самосознание.
Примером, подтверждающим такую точку зрения, вообще говоря,
далеко не самоочевидную, предполагающую, на наш взгляд, про­
явление конструкции типа: «часть не обязательно меньше целого»
(16; см. также 10), может быть показанная нами связь между раз­
витием местного самосознания в городах и уровнем поддержки жи­
телями городов России местных экологических движений (25).
162

Структурный

анализ

российского

пространства

Эта связь может быть истолкована как в аспекте стадиальной «про­
двинутое™» российского общества, так и в аспекте проявления «на­
ционального самосознания» (с точки зрения геоисториософской тра­
диции «аспатиальности», поддержка «зеленых» — это проверка «пре­
небрежением обустроенностью места» в России). Поддержка «зеле­
ных» является важным стадиальным индикатором «вестернизации»
и модернизации («предпостиндустриальной») (24), которая, с уче­
том роли местного самосознания и сопряженных с ним параметров
поддержки «зеленых», носит органический характер, а не является
мимикрией. Все города российской цивилизации (исключая города
Северного Кавказа со значительной долей представителей восточ­
ных этносов) с наиболее высоким уровнем развитости местного
самосознания (60% и более «не желающих менять место житель­
ства») «автоматически» поддерживают «зеленых» (Иркутск, Калуга,
Псков, Ростов-на-Дону, Смоленск и др.). Характерна
высокая степень корреляции этноконфессиональных параметров
и параметров местного самосознания — в рамках описанных инди­
каторов, т.е. степени поддержки «зеленых» (25).
П р о я в л е н и е м местного самосознания является наивысшая
поддержка «зеленых» в «постпатриархальных» городах со средним
уровнем развития социально-культурного потенциала (12-25 про­
милле от уровня Москвы, например, в Саратове, Твери, Ростовена-Дону) в отличие от «предстоличных» городов — Казани, Крас­
ноярска, Новосибирска, Нижнего Новгорода, Самары и от самой
Москвы (25), в которых местное самосознание «придавлено», чело­
век оторван от земли, и местные ценности не выдерживают конку­
ренции с «общецивилизационными». Представляется допустимым
сравнение «постпатриархальных» и «предстоличных» городов с со­
циокультурными моделями «малой центрально-европейской стра­
ны» с развитым личным контактом, осознанием общих интересов и
ответственностью людей и «имперской модели» с всеобщей взаим­
ной отчужденностью и безответственностью.
Как это ни парадоксально на первый взгляд, для местного
самосознания существует значительно большая возможность выбо163

Михаил

Крылов

pa, степень свободы, чем для этнокультурного и цивилизационного
самосознания, которому их носители могут следовать как бы вы­
нужденно Поэтому региональная идентичность, местное самосоз­
нание может быть эффективным индикатором проверки сохране­
ния цивилизационной идентичности.
Принято считать, что местное самосознание формируется в
рамках так называемых исторических провинций. Представляется,
что с цивилизационной точки зрения важны исторические провин­
ции не столько сами по себе, сколько как обязательная или жела­
тельная форма существования местного самосознания. Историчес­
кие провинции являются не только пассивной объемлющей ф о р ­
мой, но и активным стимулятором появления и развития местного
самосознания. В этом смысле понятна роль классической европей­
ской структурированности геокультурного пространства. Если сеть
исторических провинций в весьма значительной степени формиру­
ется под воздействием специфических особенностей Русской равни­
ны, то специфически российское местное самосознание является,
по-видимому, некоей параллелью другого (в отличие от природно
обусловленного) ядра формирования генотипа российской цивили­
зации — православия, именно параллелью, но не производной (ср.
с мнением О. Трубачева (48), об этимологическом сходстве поня­
тий «уезд»-местность и «язычник»). При этом местное самосозна­
ние находится в тесном взаимодействии со своим непосредствен­
ным природным окружением. Природное окружение, формирую­
щее местное самосознание, не тождественно природной среде, фор­
мирующей исторические провинции. Поэтому идея о негативном
влиянии Русской равнины на развитость местного самосознания
имеет весьма ограниченное значение — локальное воздействие при­
родной среды на социум не находится в иерархической связи
с более глобальным воздействием (10).
Существует традиция сомневаться в существовании в России
исторических провинций. П. Милюков (37) считал, что «русская
история не создала провинции в европейском смысле слова» «как
живого органического целого». С пашей точки зрения важным ус164

Структурный

анализ

российского

пространства

ловием для признания российских регионов историческими про­
винциями является существование у регионов пространственновременной устойчивости, исторической преемственности, а также
наличие значительного возраста у региона (в отличие от возраста
населенного пункта). Согласно А.Градовскому (13), в течение при­
близительно 200 лет в России не существовало региональных
единиц (исключение составляли епархии, поддерживавшие истори­
ческую память о старинных русских землях). Московское прави­
тельство в XVI-XVII вв. последовательно ликвидировало территори­
альный принцип управления; были оставлены лишь территории,
соизмеримые с городами, получившие наименование уездов, кото­
рые стали синонимом города, мелкие города имели тот же статус,
что и города — бывшие столицы великих княжеств.
Однако после указа Петра I от 27 октября 1699 г., который
«был обращен к обществу», «с намерением поднять его, освобо­
дить от давления приказов» (38), само «общество» (купечество) вос­
становило древние русские земли под именем «провинций». В ка­
честве центров провинций были рекомендованы Новгород, Псков,
Астрахань, остальные — на «усмотрение общества». Эти провинции
стали основой при создании губерний. С другой стороны, провин­
ции воссоздавали территории древних земель (княжеств и респуб­
лик) в границах, реконструированных в работах В. Кучкина (27).
Часть из ликвидированных при создании губерний в XVIII в. про­
винций восстанавливалась в советское время (Великий Устюг как
Северо-Двинская губерния, Севская провинция как Брянская гу­
берния и затем Брянская область и др.).
В повести А. Платонова «Че-Че-О» эпоха 20-х годов, связанная с
созданием нового административно-территориального устройства, опи­
сана так: «Тамбовский край, эта культурная единица, существовал еще
со времен Гавриила Романовича Державина, когда покойный был
тамбовским губернатором, а сейчас мы предполагаем северный кусок
природного поценского края отхватить от Тамбова в другой округ».
С 1930 по 1934 гг. Рязань, Тамбов, Курск, Орел и многие другие бывшие
губернские города имели статус районных центров, подобно наиболее
165

Михаил

Крылов

значимым сельским поселениям. Население же бывших губерний попрежнему продолжало считать себя рязанскими, тамбовскими, курс­
кими, орловскими и т.д., т.е. бывшие губернии проявляли себя как
историко-культурные области. О неформальном историко-культурном
характере бывших губерний говорят и поговорки-клички — «косопузые», «тамбовские волки» и др.
Нами подсчитана степень устойчивости территориального со­
става регионов Европейской России за 300 лет (1699-1999) по кри­
терию постоянства входящих в их состав городов (учитывались
населенные пункты, имевшие статус города к 1919 г.). В результате
степень устойчивости составила от 30 до 100% (в границах современ­
ных субъектов федерации).
Города-центры княжеств, провинций и губерний формировали
самосознание окружающих территорий, сохранявшееся и при изме­
нении официальных границ (Коломна до сих пор считается «млад­
шей сестрой Рязани», несмотря на то, что присоединена к Москов­
скому княжеству почти 700 лет назад). Хотя Тамбовская провинция
ликвидирована около 220 лет назад, сохранилась духовная близость
между Тамбовом и отошедшим к Липецкой области Раненбургом,
который в Тамбове никто не называет Чаплыгиным. В городе За­
райске ныне Московской области недавно установлен монумент в
честь жителей города — защитников своей Рязанской (! — М.К.)
земли в память о вхождении Зарайска в Рязанское княжество и
Рязанскую губернию.
С учетом сказанного, на уровне гипотезы в России могут быть
выделены следующие типы исторических провинций:
1. Исторические провинции западного типа.
Для них безусловна историческая первичность территории над
региональным центром, особые имена для региона и его центра,
нередко перемещение центра региона при сохранении, приблизи­
тельно, границ региона или наличие у региона нескольких центров
(«многоцентрие» указывает на приоритет собственно территориаль­
ного начала над городским). Примеры сохранившихся регионов:
Вятская земля во главе с бывшим Хлыновым (ныне — г. Киров),
166

Структурный

анализ

российского

пространства

Пермская земля — в прошлом во главе с Чердынью, Кунгуром, и
др. Пример несохранившегося региона — Бежецкий Верх во главе
с Городцом. Двинская земля XVII в. имела два центра - Архан­
гельск и Холмогоры. Важная внешняя примета таких регионов - их
собственное имя — было ликвидировано в рамках насаждения в
конце XVIII в. «стремления к единообразию» путем изменения
названия центров в соответствии с именем территории (в рамках
«Учреждения» 1775 г.) (12).
Регионами западного типа являются и территории казачества.
Близость к западному типу может быть связана с существованием
нескольких центров территории, хотя бы и без собственного имени
у этой территории. Это характерно для епархий. Так, в разные
периоды истории вторым центром Тамбовской епархии считались
Козлов (нынешний Мичуринск), Пенза, Шацк. В XVIII в. Архан­
гельская губерния имела два центра — Архангельск и Вологду, а
Белгородская провинция — Белгород и Курск. Одним из персона­
жей повести А.Платонова «Город Градов» был разработан проект
новой Черноземной области с учреждением такого облисполкома,
«чтобы он собирался на сессии по очереди во всех бывших губгородах и нигде не имел постоянного местопребывания и вечного
здания».
2. Исторические провинции российского типа.
Исторические провинции российского типа имеют полисное
устройство, генетически отличаясь от чисто территориальной «фе­
одальной мозаики» европейских исторических провинций, восходя­
щих, по Т. Моммзену, к племенному устройству древних германцев
и кельтов.
Направленность социокультурных «силовых линий» от центра
к территории говорит о возможном (но не обязательном) наличии
элемента искусственности в таких регионах. «Приращенность»
пригородов, в историческом смысле (ср. с Новгородской землей), к
центральным городам может быть и естественной (признак чего —
названия города-центра на подчиненной ему и на чужих, соседних
и несоседних, территориях — Рязановка, Тамбовка и т.д.). Однако,
7 67

Михаил

Крылов

подобно новгородским «пригородам», современные территории-«пригороды» стремятся отделиться от центров (Борисоглебск от Воро­
нежа, Бронницы от Раменского). По наблюдению Н. Белобородовой (6) Переславль-Залесский и в настоящее время сохранил обо­
собленность в составе Ярославской области — в память о своем
самостоятельном историческом прошлом.
Заметим, что отрицательный результат в отношении существо­
вания в России исторических провинций отнюдь не тождественен
выводу о неразвитости местного самосознания в России — просто
оно в большей степени сосредоточивается на локальном уровне и
не получает дополнительной поддержки посредством фактора не­
формального вхождения в более обширную, но сохраняющую не­
кую «местную интимность» историко-культурную общность.
Изучение местного самосознания в России, в том числе и на
локальном уровне в принципе должно помочь ответить на вопрос,
есть ли в современной России, по крайней мере на уровне культу­
ры, пусть в подавленном или в скрытом виде, многовариантность
развития. Это определяется путем выявления типов региональных
идентичностей по городам и регионам России. Мы предлагаем
выделять три системных уровня местного самосознания (регио­
нальной идентичности):
1) укорененность и чувство места, «осознание себя в территории»;
2) местный патриотизм, сила местного самосознания;
3) результирующие формы, связанные с развитием урбанисти­
ческой, экологической, интеллектуальной культуры, развитием ис­
торического сознания и т.д.
Связь между характеристиками уровней нежесткая. Их комби­
нация образует типы региональной идентичности. Для примера
сравним тамбовское и воронежское самосознание. Специфика там­
бовского самосознания — в его существенно большей насыщенно­
сти субэтническими компонентами, большей укорененности и боль­
шем развитии чувства места и в конечном счете большей, как нам
представляется, силе местного патриотизма. Со стадиальной точки
зрения тамбовская идентичность в существенно большей степени
168

Структурный

анализ

российского

пространства

связана с сельским началом и отстает от воронежской в смысле выхода
сил региональной пассионарности в сферы экологической и интеллек­
туальной культуры. Однако и тамбовская, и воронежская региональные
пассионарности

дополняют пассионарность российского суперэтноса

— в отличие от пассионарности

древних славянских племен и кня­

жеств, а также современных агломерированных зон.

Литература
1. Акульшин П.В., Пылышн В.А. Бунтующий пахарь. Крестьянское движение в
Рязанской и Тамбовской губерниях в 1918-1921 IT. Рязань: РОИРО, 2000. 141 с.
2. Алексеева Т.А. Россия и Запад. Круглый стол / / Вопросы философии, 1992.
№6.
3. Арутюнов С.А. Адаптивное значише культурного полиморфизма / / Этног­
рафическое обозрение, 1993, № 4 . С. 41-56.
4. Ахиезер А.С. Жизнеспособность российского общества / / Общественные
науки и совремешюсть, 1996, № 6 . С. 58-66.
5. Бахпшн А. Г. Причины присоединения Поволжья и Приуралья к России / /
Вопросы истории, 2001, №5. С. 52-72.
6. Белобородова И.Н. Фактор региональной идентичности в стратегии раз­
вития территорий / / Социокультурная методология охраны окружающей среды.
Ярославль: НПП «Кадастр*, 1999. С. 101-114.
7. Богданов А.А. Красная Звезда / / А.А.Богданов. Вопросы социализма, М.:
Политиздат, 1990. С. 104-203.
8. Бродель Ф. Что такое Франция. Кн. I. Пространство и история. М.:
Издательство Сабашникова, 1994. 406 с.
9. Висконти о Висконти. М.: Радуга, 1990. 443 с. 10. Волкова И.Н., Крылов
М.П. Структурные уровни геопространства / / Третий всесоюзный симпозиум но
теоретическим вопросам географии. Одесса-Киев: Наукова думка, 1977.
11. Готье Ю.В. Замосковский край в 17 в. Б.м., б.г. 602 с.
12. Готье Ю.В. История областного управления в России от Петра 1 до
Екатерины П, Т. I, СПб., 1913. 472 с. Т. 2, М.Л., 1941. 303 с.
13. ГраЯовстш А.Д. История местного самоуправления в России. Т. I. СПб.,
1868.
14. Гумилев Л.Н. От Руси к России. СПб.: ЮНА, 1992. 269 с.
15. Дроздова Н.В. В России Ротшильд стал бы общинником / / Отечествен­
ная история, 2000, № 6 . С. 88-89.
16. Зиновьев А.А. Логика науки. М.: Мысль, 1971.
17. Зубов А.Б. «Вестминстерская модель» и общественное бытие Востока / / Рет­
роспективная и сравнительная политология, М.: Наука, 1991. С. 50-75.
169

Михаил

Крылов

18. Игнатов А. Русская философия истории: ромшггический консерватизм / /
Вопросы философии. 1999, №11. С. 120.
19. Каждан А.П. Византийская культура Х-ХП века. СПб.: Алетейя, 1997.
279 с.
20. Касьянова К. О русском национальном характере. М.: ИНМЭ, 1994. 367 с.
21. Кнабе Г.С. Внутреннее пространство: дом, город, общество / / Город как
юциокупьтурное явление исторического процесса. М.: Наука, 1995. С. 224-233.
22. Кондаков И.В. Методологические проблемы изучения ку.;п.турного и при­
родного наследия в России / / Наследие и современность. Вып. 6. М.: Институт
Наследия, 1998. С. 29-94.
23. Костомаров И.И. Земские соборы. М.: Чарли, 1995. 634 с.
24. Красильщиков В.А. Модернизация в России на пороге 21 века / / Воп­
росы философии, 1993, №7. С. 43.
25. Крылов М.П. Социально-экологический подход к феномену российской
урбани:шции / / Урбшшзация в формировании социокультурного пространства.
М.: Наука, 1999. С. 228-236.
26. Кузнецов В.Н. Побег крестьян от помещика как социально-психологичес­
кий феномен / / Вопросы истории, 2001, № 2 . С. 148-152.
27. Кучкин В.Л. Формирование государственной территории Северо-Восточ­
ной Руси в X-XIV веках. М.: Паука, 1984. 346 с.
28. Левишпов А.Е. Районная и региональная парадигмы: субьективизалия
географических представлений / / Трансформация региональных структур в пери­
од перехода к рынку. М.: ИГРАН, 1994. С. 19-26.
29. Леви-Стросс К. Раса и история / / К.Леви-Стросс. Путь масок. М.:
Республика, 2000. С. 323-356.
30. Леошпьев К.Н. Византизм и славянство / / Россия глазами русского.
СПб.: Наука, 1991. С. 171-296.
31. Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации. М.: Изд-во МГУ,
1996. С. 42.
32. Любавский М.К. Областное деление и местное управление ЛитовскоРусского государства ко времени издания первого Литовского Статута. М., 1992.
33. Любшцев А.А. Понятие эволюции и кризис эволюционизма / / А.А.Любищев. Проблемы формы, систематики и эволюции организмов. М.: Наука, 1982.
С. 133-148.
34. Мамардашвшш М.К. Другое; небо / / М.Мамардашвили. 1{ак я понимаю
философию. М.: Прогресс, 1992. С. 320-339.
35. Мельящев В.А. Восток и Запал, во втором тысячелетии: экономика;
история и современность. М.: Изд-во МГУ, 1996. 303 с.
36. Мильдон В.И. «Сказка — ложь» (вечно женственное на русской земле)
/ / Вопросы философии, 2001, № 5 . С. 132-148.
37. Милюков 11.]]. Государственное хозяйство в России в первой четверти 18
столетия и реформы Петра Великого. СПб., 1905. 679 с.

170

Структурный

анализ

российского

пространства

38. Мрочек-Дроздовский П. Областное управление в России в 18 веке до
учреждения о губерниях. М., 1876. 280 с.
39. Петров М.К. Человек и культура в научно-технической революции / /
Вопросы философии, 1990, № 5 . С. 79-82.
40. Померащ Г.С. Нравственный облик исторической личности / / Знание
- сила, 1990, № 5 . С. 18-22.
41. Пятигорский A.M. Интервью / / Вопросы философии, 1990, №5. С.
93-105.
42. Сборни* российских политических программ 1917-1957, Составитель А.Н­
.Артемов. Клайпеда: Посев, 1989. 63 с.
43. Сшищкий Л.Д. Политическая география по Ратцелю / / Землеведение,
1899, Кн. 3. С. 53.
44. Смириягии Л.В. Русские в пространстве и пространство русских / /
Знание - сила, 1995, № 4 .
45. Тимашев Н.С. Научное наследие П.А.Сорокина / / Социологос. Выи. 1.
Общество и сферы смысла. М., Прогресс, 1991. С. 461-464.
46. Тойнби А. Дж. Постижение истории. М.: Прогресс, 1992. 731 с.
47. Тоффлер А. Футурошок. СПб.: Лань, 1997. 464 с.
48. Трубачев О. П. В поисках единства. М.: Наука, 1997. 284 с.
49. Феоктистов Г.Г. Империя как тип структурного деления мира (опыт
классификации) / / Обществеюшге науки и современность, 2000, .МЬ2. С. 108.
50. Хорос В.Г. Российская модернизация: проблемы и перспективы. Круглый
стол / / Вопросы философии, 1993, №7. С. 12-16.
51. Цимбаев П.И. До горизонта - земля! (К пониманию истории России) / /
Вопросы философии, «МЫ. С. 18-42.
52. Чечулин И.Д. Города Московского [-осударетва в 16 веке. СПб., 1889.
349 с.
53. Чучин Русое А.Е. Новый культурный ландшафг: постмодернизм или
неоархаика? / / Вопросы философии, 1999, №4. С. 33.
54. Шелихов Д. Путешествие но русским проселочным дорогам / / Литера­
турная учеба, 1990, № 1 . С. 3.
55. Шемякин Я. Г. Отличительные особенности «пограничных» щишлизаций
(Латинская Америка и Россия) в сравштгельно-историчееком освещении / / Об­
щественные науки и современность, № 3 . С. 92.
56. Штарк Ф. Волшебный мир немецкого языка. Пер. с нем. Т. В. Юдиной,
М.: Изд-во МГУ, 1996. 240 с.
57. Юревич А.В. Психологические особенности российской науки / / Вопросы
философии, 1999, № 4 . С. 11-13.

777

WFUti ВЕДЕНиН,

MAPUHA

КУЛЕШОВА

КУЛЬТУРНЫЙ
ЛАНДШАФТ КАК ОБЪЕКТ НАСЛЕДИЯ
КОНЦЕПЦИЯ КУЛЬТУРНОГО ЛАНДШАФТА И НАСЛЕДИЕ

овременное представление о культурном ландшафте неодноV ^ / значно. Эта ситуация характерна как для мировой географи­
ческой науки ( 1 1 ) , так и для русской (советской) географии ( 1 ) .
В настоящее время сложилось три принципиально разных толко­
вания термина «культурный ландшафт». Некоторые исследователи
придерживаются традиционного для русских физико-географов под­
хода и определяют культурный ландшафт как «хороший» антропо­
генный ландшафт, измененный человеком по определенной про­
грамме и обладающий высокими эстетическими и функциональны­
ми качествами (3).
Второй подход базируется на понимании культурного ланд­
шафта как некоей местности, которая в течение длительного исто­
рического периода была местом обитания определенной группы
людей, являющихся носителями специфических культурных ценно­
стей. Чаще всего в качестве таких групп выступают этнические или
конфессиональные общности (22).
В основе третьего подхода лежит представление об активной
роли интеллектуальной и духовной деятельности в формировании
культурного ландшафта; при этом важно подчеркнуть, что духов­
ные и интеллектуальные ценности, хранимые и передаваемые от
одного поколения людей к другому в виде информации, не только
определяют формирование и развитие культурного ландшафта, но и
772

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

являются его частью, испытывают на себе воздействие других, мате­
риальных компонентов ландшафта ( 1 , 6).
Важнейшей частью культурного ландшафта является культурное
наследие, сохраняемое в виде овеществленных объектов, традицион­
ной деятельности людей или информации. В некоторых культурных
ландшафтах наследие является доминирующим фактором, определя­
ющим ход всех происходящих в данной местности общественных
процессов. Это, прежде всего, комплексные историко-культурные и
природные образования, являющиеся носителями исторической па­
мяти, чаще всего — памятники архитектуры, археологии, этнологии,
топонимы, архивные и библиографические источники, разнообраз­
ные объекты и предметы — природные и антропогенные, указываю­
щие на связь ландшафта с историческими событиями, определивши­
ми судьбу страны, народов, ее населяющих, их культуры, а также с
жизнью великих людей, внесших особо значимый вклад в развитие
страны. В этом случае объектом наследия становится сам культур­
ный ландшафт. Это положение было зафиксировано в документах
Ю Н Е С К О , и, очевидно, должно найти отражение в правовых и
нормативных документах Российской Федерации.
КУЛЬТУРНЫЕ ЛАНДШАФТЫ И ВСЕМИРНОЕ НАСЛЕДИЕ

В документах Ю Н Е С К О статус культурного ландшафта как
объекта наследия был закреплён лишь совсем недавно, в 1992 г.,
когда это понятие было включено в текст «Директив по примене­
нию Конвенции о Всемирном наследии» (18). До 1992 г. культур­
н ы й ландшафт не рассматривался в качестве самостоятельного
объекта наследия. Однако фактическое признание ценности куль­
турного ландшафта как объекта наследия произошло значительно
раньше. В Конвенции о Всемирном наследии, принятой в 1972 г.,
в ряду его объектов выделялись достопримечательные места, ко­
торые рассматривались как результат совместного творчества чело­
века и природы. Система критериев оценки природного наследия в
период с 1980 по 1992 гг. включала такие составляющие, как выда-

173

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

ющиеся примеры взаимодействия человека с окружающей его при­
родной средой или необычные сочетания природных и культур­
ных элементов. Будучи введенным в систему основных понятий в
1992 г., культурный ландшафт по формальным признакам был от­
несен к категории «культурное наследие» и должен был проходить
процедуру номинации по критериям оценки объектов данной кате­
гории. Вместе с тем в определении культурного ландшафта подчер­
кивалось, что он является результатом совместного творчества че­
ловека и природы и в нём отражены процессы эволюции общества,
происходящие под влиянием условий природной среды, социальных,
экономических и культурных процессов (18). В качестве объекта
наследия культурный ландшафт должен репрезентативно представ­
лять соответствующий геокультурный регион и с высокой степенью
выразительности демонстрировать отличительные черты такого реги­
она, в том числе устойчивые и традиционные для него технологии
землепользования, учитывающего экологические особенности и ог­
раничения. Довольно широко распространены культурные ландшаф­
ты, в которых заключена семантика особого духовного (сакрального)
отношения к природе.
Список объектов Всемирного наследия, представляющий 112
стран, составлял на 1.01.2000 г. 638 единиц, из которых 480 отно­
сились к культурному наследию, 128 — к природному, а остальные
к смешанной группе. Тринадцать объектов проходили по категории
культурный ландшафт; из них десять относились к культурному
наследию и три были включены в смешанную группу. Однако эта
категория в неявной форме присутствует в гораздо большем числе
объектов Всемирного наследия. Так, н а п р и м е р , из последних
48 объектов, включенных в Список Всемирного наследия в конце
1999 г., судя по названию, только один объект прошел по номина­
ции «культурный ландшафт» — местность Сукур в Нигерии. Однако,
если проанализировать описание этих объектов, то вывод может быть
иным; в качестве культурного ландшафта рассматривался по крайней
мере еще один объект — национальный парк Хортобадь в Венгрии;
кроме того, при обосновании ценности ещё семи объектов наследия,
774

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

отмечались уникальность и выдающееся значение их культурного
ландшафта. В последнее время наметилась тенденция к более широ­
кому представительству «культурных ландшафтов» в Списке Все­
мирного наследия, о чём свидетельствуют предварительные перечни
новых, рекомендуемых для включения в него, объектов. Так, из
более двадцати объектов, предложенных специальной экспертной
группой для включения в Список Всемирного наследия от Сканди­
навии, девять могут пройти по номинации «культурный ландшафт»
(17). Хорошие перспективы по расширению списка «культурных
ландшафтов» как объектов Всемирного наследия имеются и в Юж­
ной Америке (14). В настоящее время культурный ландшафт уже
представлен в составе так называемых смешанных объектов («mixed
sites*) в Перу и в качестве самостоятельной номинации может
быть заявлен в ближайшее время от таких стран, как Чили и Венесуэла.
29 сентября — 3 октября 1999 г. в Белостоке (Польша) состо­
ялась встреча экспертов из Восточной Европы, на которой обсуж­
дались проблема включения культурных ландшафтов этих стран в
Список Всемирного наследия. В частности, российский эксперт
предложил для рассмотрения в качестве кандидатов для включения
в список по данной номинации такие объекты, как Кенозерский
национальный парк (в качестве естественно сформировавшегося
живого ландшафта), Соловецкий архипелаг (как естественно сфор­
мировавшийся реликтовый ландшафт), Музей-заповедник Л.Н.Тол­
стого Ясная Поляна, Музей-заповедник Бородино (как ассоциатив­
ный культурный ландшафт) и ряд парковых ансамблей под СанктПетербургом (как целенаправленно созданный ландшафт; в после­
днем случае речь идет о реноминации).
Отметим также, что к категории «культурный ландшафт» мо­
жет быть отнесено большинство «смешанных объектов Всемирно­
го наследия» (14). В значительной степени это обусловлено тем, что
все они проходили номинацию до формального установления кате­
гории «культурный ландшафт», т.е. до 1992 г. Можно предполагать,
что и среди самостоятельных групп объектов природного и культур775

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

ного наследия есть немало претендентов на реноминацию в качестве
культурных ландшафтов. Так, из числа российских объектов Солов­
ки, значащиеся в списке Всемирного наследия в качестве архитек­
турно-исторического ансамбля, в действительности являются типич­
ным примером культурного ландшафта и, кроме того, представляют
самостоятельную ценность как памятник природы. Международная
группа экспертов, посетившая Соловки летом 1998 г. для ознаком­
ления с состоянием этого объекта, единодушно признала его выда­
ющимся примером культурного ландшафта и подготовила отчет в
Комитет Всемирного наследия с рекомендацией провести повторную
оценку.
Продолжается процедура реноминации другого объекта куль­
турного наследия — исторического медеплавильного центра север­
ной Скандинавии города Рероса. Из категории «группа зданий/исто­
рический город» он должен быть переведен в категорию «культур­
ный ландшафт» и включить прилегающие окрестности с бывшими
приисками, гидротехническими системами, сельскохозяйственными
угодьями (11). Вполне возможна и реноминация некоторых объек­
тов природного наследия. Так, самый крупный памятник Всемирно­
го природного наследия, Морской Парк Большой Барьерный Р и ф ,
расположенный в Австралии, включает, наряду с природными, также
и социокультурные образования, в том числе рыбацкие поселения и
морские порты, и должен, соответственно, рассматриваться как
культурный ландшафт (акваландшафт). По мнению руководства пар­
ка (12), его реноминация способствовала бы более эффективному
управлению этой территорией.

СВОЙСТВА КУЛЬТУРНОГО ЛАНДШАФТА

Важнейшими свойствами культурного ландшафта как объектов
наследия являются универсальность, аутентичность и целостность.
Как известно, все объекты или участки, представляемые для вклю­
чения в Список Всемирного наследия, должны обладать выдающей­
ся универсальной ценностью («outstanding universal value*). Уточняя
776"

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

содержание понятия «универсальности», эксперты Международного
Союза охраны природы (IUCN) предложили рассматривать в каче­
стве объектов, обладающих универсальной ценностью,
лучшие
образцы из типологически однородного ряда природных объектов, вы­
д а ю щ а я с я ц е н н о с т ь которых признана мировым сообществом.
Это же положение может быть отнесено и к объектам культурного
наследия. Таким образом, при выявлении универсальной ценности
объектов Всемирного наследия необходимо учитывать их репрезента­
тивность по отношению к определенной группе наследия, а их
универсальную ценность рассматривать как способность наилучшим
образом и с наибольшей репрезентативностью представить природное
и культурное разнообразие нашей планеты. То же относится и к
культурному ландшафту, универсальная ценность которого может
пониматься как наиболее полное отображение взаимодействия приро­
ды и человека в конкретном культурном, историческом и географи­
ческом контексте, а система культурных ландшафтов — как наиболее
адекватное отражение разнообразия выдающихся достижений человека
в освоении и преобразовании Земли (9).
Целостность и аутентичность являются обязательными критери­
ями соответствия объекта статусу Всемирного наследия, дополняю­
щими критерии ценности: аутентичность — для культурного насле­
дия, целостность — для природного наследия.
Целостность, понимаемая как системное единство, сохранность
и завершенность, получила развернутые пояснения в «Директивах
по применению Конвенции» (18) применительно к каждому из
4-х критериев ценности природного наследия и не вызывает вопро­
сов со стороны экспертов. Сложнее вопрос с критерием аутентич­
ности, поскольку таковой допускает разные трактовки. Это связа­
но с тем, что в указанном выше документе аутентичность (досто­
верность, подлинность) не имеет четкого определения, аналогич­
ного тому, которое было дано целостности.
Взаимосвязь между аутентичностью и целостностью объек­
тов наследия наиболее заметно проявляется именно в культурных
ланддшафтах. Культурный ландшафт — динамичное образование,
777

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

аутентичность которого выражается в функциональной, системной,
планировочной и исторической целостности (19, 23). Вместе с тем,
культурный ландшафт может содержать в себе и статичные объекты
(например, памятники археологии), представлять несколько различ­
ных типов культур, последовательно сменявших друг друга и запе­
чатленных ландшафтом в том или ином виде. Ценность наследия
может заключаться не только в материальных субстанциях ланд­
шафта, но и в ментальных характеристиках или в традициях приро­
допользования, особенно значимых для сохранения традиционных
культурных сообществ. Для фиксации всех этих черт также необхо­
димо применение категории целостности .
1

КРИТЕРИИ ЦЕННОСТИ КУЛЬТУРНОГО ЛАНДШАФТА КАК
ОБЪЕКТА НАСЛЕДИЯ

Критерии ценности объектов природного и/или культурного
наследия определяют условия, по которым данный объект насле­
дия может представлять исключительный интерес. Применение
раздельных групп критериев по природному и культурному насле­
дию, составленных в различной логике, в ряде случаев создает
искусственные барьеры между природой и культурой и препятству­
ет пониманию природно-культурного континуума, в котором суще­
ствуют объекты Всемирного наследия. В данной ситуации концеп­
ция культурного ландшафта становится основным аргументом сто­
ронников объединения критериев, связующим звеном между при­
родными и культурными ценностями наследия. Напомним, что по
формальным основаниям к культурному ландшафту применимы
сегодня только критерии ценности культурного наследия, а рас-

1

В первоначальном проекте «Директив по применению Конвенции...» фтори­

ровал только один термин — целостность (integrity), что отмечается в материалах
совещания экспертов ЮНЕСКО в Париже(21); показательно, что понятие «аутен­
тичности» в «Директивах...» почти не отличается от понятия «целостности» в руко­
водствах к Американскому национальному Регистру (15, 16).

178

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

смотрение природных ценностей по установленным критериям в
формальную процедуру оценки не входит.
В связи с этим формируются разные подходы к решению про­
блемы оценки культурных ландшафтов как объектов культурного и
природного наследия. Наиболее простым подходом, не требующим
существенных изменений в тексте «Директив», было бы механичес­
кое объединение существующих критериев в одну группу и приме­
нение их для оценки любого объекта — вне зависимости от его
типа. Однако могут быть и другие подходы. В частности, можно
адаптировать существующие группы критериев к задачам оцен­
ки культурного ландшафта и рассматривать его в качестве само­
стоятельной номинации как природно-культурную целостность, на­
ряду с сохраненными номинациями природного и культурного
наследия.

ТИПОЛОГИЯ КУЛЬТУРНЫХ ЛАНДШАФТОВ

Все культурные ландшафты, согласно принятой типологии (18,
39), подразделяются на три основных категории:
1) целенаправленно созданные (clearly defined or designed land­
scapes);
2) естественно
сформировавшиеся
(organically
evolvedlandscapes), среди которых выделяются субкатегории реликтовых (relict
or fossil landscapes) и развивающихся
(continuing landscapes) ланд­
шафтов;
3) ассоциативные (associative) ландшафты.
При этом следует обратить внимание на то, что, в понятие
«культурного ландшафта» не вошли городские ландшафты, посколь­
ку их природная компонента не всегда явно выражена. Участки
городской застройки как объекты наследия могут быть отнесены
только к категории «группа зданий», что с методологической точки
зрения не способствует восприятию города и его оценке как терри­
ториального культурно-природного комплекса и системного образо­
вания, носителя исторических функций, жестко связанного с местом
179

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

своего развития, обладающего способностью устойчиво воспроизво­
дить свои свойства .
Все эти аспекты могут быть учтены только при ландшафтном
подходе к городу и включении его в категорию культурного ланд­
шафта. Кстати о том, что исторические районы городов следует
рассматривать как тип культурных ландшафтов, упоминается в
Декларации Американского Национального Комитета Международ­
ного совета по охране памятников и исторических мест (ICOMOS),
принятой в 1996 г. в Сан-Антонио (24). В то же время «группа
зданий» как типологическая категория более всего подходит для
описания и оценки отдельных архитектурных ансамблей.
2

Целенаправленно созданные ландшафты — это, прежде всего,
объекты ландшафтной архитектуры (парки и сады). Таковые созда­
ются по замыслу художника и характеризуются определенной пла­
нировочной композицией. В своем развитии объекты ландшафтной
архитектуры подчинены целеполагающей деятельности человека; в
связи с чем они представляют наибольший интерес в культуроло­
гическом аспекте. Сугубо функциональное предназначение отдель­
ных элементов культурного ландшафта садов и парков всегда сооб­
разуется с их эстетическими качествами.
В естественно сформировавшихся ландшафтах природные п р о ­
цессы, в результате длительных, целенаправленных воздействий,
претерпевают определенные и з м е н е н и я . Природные к о м п о н е н ­
ты ландшафта адаптируются к этим изменениям, в результате чего
формируется ландшафтный комплекс, где сложным образом пере­
плетаются процессы природной эволюции и
целенаправленной
деятельности. К такому типу можно отнести многие сельские,
Гармонизация оценочных критериев и последующее их объединение — далеко
не однозначный вопрос для экспертов ЮНЕСКО. Если такой международный кон­
сультативный орган, как 1UCN полностью поддерживает и даже инициирует идею
объединения критериев, то не менее весомая международная инстанция, а именно
Международный Исследовательский центр но сохранению и реставрации (ICCROM)
считает, что в будущем необходимо сохрають раздельный подход к оценке природ­
ного и культурного наследия (10).
2

780

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

в том числе мелиорированные ландшафты или исторические ин­
дустриальные ландшафты. Такие ландшафты чаще всего формируют­
ся благодаря аборигенным экофильным экстенсивным культурам,
находящимся в гармонии с окружающей их природой и идентифи­
цирующим свой микрокосм как часть природы.
При разработке типологии культурных ландшафтов важно уточ­
нить понятие «реликтового» (relict) ландшафта, синонимом которо­
го в «Директивах по применению Конвенции» выступает «ископае­
мый» (fossil) ландшафт. Имеются в виду ландшафты, остановивши­
еся в своем развитии, поскольку отсутствует создавший их социум,
н о при этом
сохраняются их внешние формы и структуры.
В отечественной научной лексике понятия «реликтовый» и «иско­
паемый» имеют различные определения, что существенно для прак­
тической реализации концепции Всемирного наследия. В качестве
«ископаемого» ландшафта рассматривается археологический ланд­
шафт, хранящий в себе свидетельства истории, выявленные путем
раскопок, и являющийся в настоящее время экспозиционным про­
странством своеобразного «музея под открытым небом», т.е. выр­
ванным из активной социально-экономической жизни. В отличие
от «ископаемого» ландшафта, «реликтовый» ландшафт продолжает
жить и развиваться, но время его расцвета уже осталось в прошлом;
в основном это «угасающие» ландшафты, оказавшиеся в окружении
чуждой им культурной среды или под воздействием изменившихся
природных условий. Носители культуры, создавшие этот ландшафт,
уже исчезли, но сам ландшафт сохраняется в прежних своих фор­
мах и паллиативных функциях усилиями представителей другой
культуры, использующих его для своих собственных целей.
Развивающийся ландшафт, если он представляет интерес в ка­
честве объекта наследия, может быть связан с географически детер­
минированными традиционными аборигенными культурами, таки­
ми, как культуры американских индейцев, африканских племен,
северных евразийских народов. Эти культуры уязвимы именно
в силу своей зависимости от природных свойств ландшафта, от
сохранности которого зависит сама возможность их существования.
757

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

Ландшафты «ископаемые», реликтовые и развивающиеся могут
быть выделены как субкатегории не только естественно сформиро­
вавшихся, но и целенаправленно созданных ландшафтов. «Ископа­
емые» ландшафты, как правило, хранят в себе памятники археоло­
гического или палеонтологического наследия; это могут быть ос­
татки древних городов, курганные комплексы, оазисы древних или
сменивших географический ареал культурных общностей, сформи­
ровавших облик ландшафта, но безвозвратно ушедших или утра­
тивших функции носителя культурной традиции. К реликтовым
ландшафтам в России могут быть отнесены усадебные, дворцовопарковые и некоторые монастырские ландшафты.
Культурные ландшафты ассоциативного типа включают ланд­
шафты с сильными религиозными, художественными и культурны­
ми ассоциациями. При этом подчеркивается, что это могут быть и
чисто природные ландшафты, без каких либо материальных объек­
тов культурного наследия. В группу ассоциативных ландшафтов
входят мемориальные ландшафты, хранящие память о важнейших
событиях или великих личностях, ландшафты, нашедшие отраже­
ния в творчестве выдающихся деятелей искусства и сакральные
ландшафты.
Ассоциативные ландшафты могут быть включены в историкокультурное пространство без изменения их естественной ритмики
и эволюции, в качестве памятных мест, мест творчества, сакраль­
ных местностей и т.д. В ассоциативных ландшафтах культурная
составляющая часто представлена не в материальной, а в менталь­
ной форме, по ассоциации объекта с каким-либо феноменом куль­
туры.
Типология культурного ландшафта проводится и по и н ы м
логическим основаниям. Соответственно, каждый ландшафт может
быть охарактеризован по совокупности типологических категорий,
что весьма полезно для целей систематизации ландшафтного насле­
дия и решения актуальных управленческих задач. В частности,
культурные ландшафты различаются по типам исторической дея­
тельности или основным историческим функциям, определяющим
182

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

специфические особенности ландшафта. По функциональному прин­
ципу, с примерно аналогичным набором основных категорий была
проведена типология руральных исторических ландшафтов США (15).
Функциональная ориентация ландшафтов указывает на воспроизво­
дящие их процессы и действия, необходимые для их поддержания в
«рабочем» состоянии.
Для понимания индивидуальной ценности ландшафта важное
значение имеет его принадлежность к определенным типам куль­
тур, которые обладают или обладали собственным «почерком»
освоения ландшафта. В соответствии с этими типами культур обра­
зуются четко выраженные типы ландшафта:
— усадебный;
— дворцово-парковый;
— монастырский;
— горнозаводской;
— военно-исторический (ландшафты полей сражений);
— архаичный или традиционный сельский (крестьянская культура);
— городской (исторические кварталы).
В системе типологий культурного ландшафта, наряду с культу­
рологическими основаниями, обязательно должны присутствовать
и природные, поскольку такой ландшафт является результатом
сотворчества человека и природы. Эти основания должны быть
существенны с позиций отношения человека к природе. Среди та­
ких оснований чаще всего называют:
— гипсометрический уровень и рельеф (ландшафты низмен­
ные, равнинные, холмистые, грядовые, горные, нагорные и т.д.),
— характер растительности (лесной, степной, луговой, болот­
ный и пр.),
— отношение к водотокам и акваториям (приморский, поозерный, приречный),
— генезис и морфологию (водно-ледниковые, дюнные, терра­
совые, долинные ландшафты и т.д.).
Как, правило, выбираются те характеристики, которые наиболее
весомы в процессе созидания культурного ландшафта. Проиллю183

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

стрируем это на примере типологии ландшафтов одного из райо­
нов Норвегии (13). В ней используются две типологические сетки,
одна из которых разделяет ландшафты района по природно-географическим признакам (ландшафты прибрежной зоны, фьордовых районов,
долин и низких равнин, горные ландшафты), а другая отражает харак­
тер землепользования через вид деятельности и/или особенности рас­
тительного покрова (ландшафтные комплексы летних ферм, лесные
пастбища, сенокосные луга, верещатники и торфяные болота и т.д.).
Последняя типологическая сетка включает и такую категорию, как
важные для ландшафта конструкции и сооружения, например, тип
изгородей, оформление дорог или характер архитектурных сооружений.

КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ И ОСОБО ОХРАНЯЕМЫЕ ТЕРРИТОРИИ

П р и м е н е н и е к о н ц е п ц и и культурного л а н д ш а ф т а открывает
принципиально новые подходы к сохранению культурного и природ­
ного наследия. Некоторые идеи, положенные в основу этой кон­
цепции, были успешно использованы для развития международной
системы биосферных заповедников, суть которой была отражена в
документе, названном «Севильской стратегией» (7). В нем подчер­
кивается, что основная компонента биосферного подхода — это учет
взаимосвязи между сохранением биоразнообразия и потребностями
развития местного населения, что является ключевым фактором
эффективного управления национальными парками, природными
резерватами и другими охраняемыми территориями. За биосфер­
ными резерватами закрепляются три основных функции:
— консервационная функция (включая сохранение не только
биоразнообразия, но и ландшафтного, а также культурного разно­
образия);
— функция развития (регулирование взаимоотношений между при­
родой и человеком во всем многообразии экосистем — от относительно
нетронутых природных комплексов до городских ландшафтов);
— функция логистики (экологическое образование и подготовка
кадров, научные исследования и мониторинг).
7.94

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

Биосферные резерваты стали рассматриваться как территории, ос­
новная цель которых — сохранение традиционного образа жизни
и практики природопользования (включая сакральную деятельность)
аборигенного населения, сохранение традиционных знаний, поддержа­
ние устойчивости природной и культурной среды, обеспечение продук­
тивного взаимодействия между природным и культурным разно­
образием. Биосферные заповедники должны служить моделью гар­
моничных взаимоотношений между человеком и природой (5, 20).
Опыт создания сети биосферных заповедников не является чемто исключительным. Схожие тенденции проявляются и в развитии
особо охраняемых природных и историко-культурных территорий.
Система национальных парков, разнообразных видов историко-куль­
турных территориальных резерватов во многих странах Европы,
Америки, Азии и Африки строится на основе как уникальных, так
и типичных культурных ландшафтов. При этом сам факт включе­
ния культурного ландшафта как базового, определяющего сущность
объекта охраны ведет к формированию принципиально новой кон­
цепции, ориентирующейся на сближение природоохранной дея­
тельности с решением культурологических и социально-экономи­
ческих проблем. Это можно проследить и на примере развития
некоторых национальных парков и музеев-заповедников России.
На территории многих из них продолжается хозяйственная жизнь,
сохраняется традиционная система расселения. Соответственно, ре­
шение природоохранных задач, проведение мероприятий по охране
культурного наследия не может осуществляться вне системы мер,
направленных на удовлетворение потребностей проживающих там
людей. Более того, нельзя говорить о сохранении культурных
и природных ландшафтов без продолжения социальной, хозяйствен­
ной и культурной деятельности.
Попытка некоторых специалистов построить сеть охраняемых природ­
ных территорий, свободных от присутствия человека, существующих вне
процессов современного развития общества, создать «чистые» культурные или
природные экосистемы, в конечном счете обречена на неудачу. Так, напри­
мер, создание природных заповедников в районах старого освоения нередко
185

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

приводит к тому, что природные экосистемы, в течение многих столетий
развивавшиеся под влиянием деятельности человека, оказываются в непри­
вычной для них ситуации. Начинает формироваться принципиально новый
тип экосистемы, никогда ранее не существовавший. Между тем, было бы
очень важно сохранять не мифическую «квазиприродную» экосистему или
«квазиприродный» ландшафт, а исторически сложившийся культурный лан­
дшафт, с явно выраженной природной основой. Соответственно, необходимо
формирование нового типа особо охраняемых территорий, где бы наряду с
природными ландшафтами сохранялись и традиционные виды природополь­
зования. Наиболее близки к такого рода территориям этно-экологические
зоны, ориентированные на сохранение среды обитания народов, в основе
жизнедеятельности которых лежат исторически сложившиеся виды щадящего
природопользования — традиционные формы охоты, рыбной ловли.
Эта же ситуация характерна и для музеев-заповедников — одной
из важнейших форм сохранения культурных ландшафтов в России.
Основным объектом охраны в музеях-заповедниках выступают чаще
всего рукотворные или ассоциативные культурные ланд-шафты. Среди
них фрагменты исторических городов, бывшие дворянские усадьбы
с окружающими их угодьями, монастырские комплексы, царские
дворцово-парковые ансамбли. Сохранение культурных ландшафтов
музеев-заповедников, так же как и национальных парков, тесно
связано с жизнью местного населения, с возможностью осуществле­
ния традиционных или близких им видов деятельности. Поэтому
хозяйственная деятельность в музеях-заповедниках рассматривается
не только и не столько с экономических позиций, сколько с пози­
ций сохранения исторически сложившегося культурного ландшафта.
А это, в свою очередь, предполагает бережное отношение к запросам
местного населения и прежде всего к его традиционной культуре.

КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ И СТРАТЕГИЯ ЗАЩИТЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ.

Культурный ландшафт, как и любой иной ландшафт, включает
различные компоненты среды, взаимодействие которых и определя­
ет его индивидуальность и уникальность. Проблемы окружающей
186

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

среды традиционно рассматриваются либо по её природным компо­
нентам (проблемы водного бассейна, воздушной среды, почвенного
и растительного покрова, недр, животного мира), либо по основным
видам антропогенной преобразующей деятельности (экология про­
мышленная, строительная, экология транспорта, сельского хозяйства
и пр.), либо комплексно — по экосистемам и ландшафтам. Ландшаф­
ты — неотъемлемая часть окружающей среды; сохранение качества
ландшафтов — одна из главных задач охраны окружающей природ­
ной и историко-культурной среды.
Сохранение ландшафта как интегрального целого, как терри­
ториальной ячейки устойчивого, экологически сбалансированного
развития становится одним из приоритетных направлений междуна­
родного сотрудничества в Европе. В 1997 г., в рамках Конгресса
местных и региональных властей Европы, под эгидой Совета Евро­
пы, был подготовлен проект Европейской конвенции по ландшаф­
там (4). Проект интересен как раз тем, что нацелен на сохранение,
управление и развитие любых ландшафтов Европы — как исключи­
тельно ценных, так и типовых; ландшафты в нём рассматриваются
как фундаментальная основа окружающей среды. Человек ежедневно
пребывает в ландшафте; между ним и окружающей территорией
складывается определенный тип взаимоотношений, характеризую­
щий ландшафт и определяющий его региональную идентичность (9).
Однако существует правовой вакуум — отсутствуют легитимные
средства охраны ландшафтов в ряду международных правовых актов
европейского уровня по окружающей среде, региональному планиро­
ванию или культурному наследию. Руководитель рабочей группы
проекта Пьер Гитье обращает внимание на искусственность проти­
вопоставления природных и культурных ландшафтов, чего следовало
бы, по его мнению, избежать в тексте Конвенции (9). Вряд ли
радикализм такой позиции оправдан, поскольку различия между
природными и культурными ландшафтами имеют вполне определен­
ный смысл (прежде всего это различия по генезису). Другое дело,
что провести жесткую грань между природным и культурным лан­
дшафтом не всегда возможно.
187

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

Участники встречи в Белостоке в октябре 1999 г. приняли ре­
золюцию, рассматривающую три основные проблемы, решение кото­
рых необходимо в связи с задачами сохранения культурных ланд­
шафтов, входящих в Список Всемирного наследия:
— идентификацию и порядок определения ценности культур­
ного ландшафта;
— законодательство и управление культурными ландшафтами;
— перспективы развития культурных ландшафтов.
Группа экспертов отметила процесс быстрого исчезновения л а н ­
дшафтного наследия Восточной Европы и призвала правительства
отдельных государств, Ю Н Е С К О и Центр Всемирного наследия помочь
в защите, сохранении и поддержании культурных ланд-шафтов. Как
указали эксперты, культурные ландшафты Восточной Европы все еще
слабо представлены в списке Всемирного наследия. Было принято
обращение к правительствам государств региона с просьбой активи­
зировать свои усилия по включению наиболее ценных национальных
культурных ландшафтов в список Всемирного наследия. В контексте
данной проблемы отметим и такую важную международную и н и ц и ­
ативу, как Паневропейская стратегия биологического и ландшафтного
разнообразия (2). Последняя объединяет в себе сразу несколько моти­
ваций охраны ландшафтов, рассматривая их и как наследие, и как
фактор сохранения биоразнообразия, и как модель устойчивого раз­
вития, и, наконец, как ландшафтную среду. Паневропейская стратегия
была принята в 1995 г. в Софии на конференции министров Европы
по окружающей среде и рассчитана на 20-летний период. На первую
пятилетку был выработан конкретный план действий, предусматрива­
ющий 11 основных стратегических направлений, в числе которых —
создание общеевропейской экологической сети и сохранение ланд­
шафтов. Главными элементами экологических сетей в Европе служат
существующие и проектируемые особо охраняемые территории, а роль
экологических «мостов», или «коридоров» между ними отводится
именно культурным ландшафтам, главным образом, сельским. Этим
объясняется исключительное внимание Паневропейской стратегии
к сельскохозяйственной проблематике. Стратегией предусматриваются
188

Культурный

ландшафт

как объект

наследия

инвентаризация ландшафтного разнообразия, мониторинг, изучение тра­
диционных методов землепользования, координированное применение
всех возможных инструментов защиты ландшафта и, что особенно при­
мечательно, вовлечение в охрану ландшафтов самих субъектов хозяй­
ственной деятельности.
При разработке стратегии охраны окружающей среды очень важно
осознать роль наследия как одного из главных факторов устойчивого
развития. Именно культурные ландшафты, в сочетании с уникаль­
ными природными комплексами составляют единый природно-культурный каркас мира, страны, региона, определяют возможности со­
хранения и устойчивого развития биосферы.
Роль концепции культурного ландшафта в рассмотренных выше
международных инициативах достаточно весома и, как можно видеть,
многообразна. «Культурный ландшафт» стал самостоятельной номина­
цией в списке Всемирного наследия, его концепция стала использоваться
в качестве методологической базы решения многих конкретных проблем
охраны природной и историко-культурной среды в разных регионах
мира. Общество всё более осознает недостатки отраслевых принципов
и подходов в области охраны окружающей среды и территориального
управления и закономерно пытается компенсировать их возвратом к
целостному, системному, комплексному и территориально гармонично­
му восприятию и устроению окружающего пространства, имя которому
— культурный ландшафт.
Литература
/. Веденин Ю.Л. Очерки по географии искусства. М.: Дмитрий Благинин,
1997. 224 с.
2. Конвенция об охране Всемирного культурного и природного наследия / /
Всемирное и культурное наследие. М.: Институт Наследия, 1999. С. 8-26.
3. Копачи Лири. Выполнение пан-европейской стратегии биологического и
ландшафтного разнообразия / / Культурные ландшафты и охрана природы в Север­
ной Евразии. Труды симпозиума в Верлитцс, март 1998.
4. Мильков Ф.Н. Человек и ландшафты. М.: Мысль, 1973. 84 с.
5. О предварительном проекте Европейской конвенции о ландшафтах. Резолю­
ция 53 (1997). Конгресс местных и региональных властей Европы. Совет Европы.
Страсбург, итош» 1997. 17 с.

189

Юрий

Веденин,

Марина

Кулешова

6. Серия докладов «МАВ», № 48. Париж: ЮНЕСКО, 1980. 112 с.
7. Туровский. Р.Ф. Культурные ландшафты России. М.: Институт наследия,
1998. 210 с.
8 Biosphere reserves: The Seville Strategy and the Statutory Framework of the
World Network. Paris: UNESCO, 1996. 18 p.
6. HUier P. The draft European Landscape Convention / / Naturopa 86-1998. P.
19-20.7. Jokilehto J. ICCROM Position Paper. World Heritage Global Strategy
Natural and Cultural Expert Meeting. Amsterdam, the Netherlands, March 1998. 7
P8. Jones M. Progress in Norvegian Cultural Landscape Studies / / Norsk Geografisk
Tidsskrift. Norvegian Journal of Ceography.1986. Vol.42. N 2-3. June. P.153-169.
9. McPhail I. R. The Application of the World Heritage Convention to the Marine
Environment. World Heritage Global Strategy Natural and Cultural Expert Meeting.
Amsterdam, the Netherlands, March 1998. 9 p.
10. Maintenance and conservation of the cultural landscape in Sogn og Fjordane.
Norway, Department of Landscape Ecology. 1993. P. 60.
11. Mujica E. Authenticity and Heritage Diversity: Archaeological Sites and
Cultural Landscapes in the Andean Countries / / Nara Conference on Authenticity in
relation to the World Heritage Convention. Nara, Japan, November 1994. 18 p.
12. National Register. Bulletin 30 «Guidelines tor Evaluating and Documenting
Rural Historic Landscapes*. U.S. Department of the Interior/National Park Service/
Interagency Resources Division.
13. National Register. Bulletin 18 «How to evaluate and nominate designed
historic landscapes*. U.S. Department of the Interior/National Park Service/Interagency
Resources Division.
14. Nordic World Heritage. Proposals for new areas for the UNESCO World
Heritage List. Nordic Council of Ministers, Nord, 1996:31. 218 p.
15. Operational Guidelines for the Implementation of the World Heritage Convention.
UNESCO. WHC-97/2. February 1997.
16. Parker P.L., Reynolds J.J. Exploring the Notion of Integrity in the World
Heritage Global Strategy. World Heritage Global Strategy Natural and Cultural Expert
Meeting. Amsterdam, the Netherlands, March 1998. 7 p.
17. Plan for a long-term intergovernmental and interdisciplinary Programme on
Man and Biosphere. Document 16 c/78. Paris, UNESCO, 1970. 31 p.18. Report of
the World Heritage Global Strategy Nature-Culture Consultation Meeting, UNESCO
Headquarters, Paris, France, June 1997. 10 p.
19. Sauer CO. The morphology of Landscape. University of California. Publications
in Geography. 1925. N 2. P. 19-53.
20. Sullivan S. Implementation of the World Heritage Convention in Australia.
World Heritage Global Strategy Natural and Cultural Expert Meeting. Amsterdam,
the Netherlands, March 1998. 9 p.
21. The Declaration of San-Antonio. ICOMOS National Committees of the
Americas, March 1996. 10 p.
22. World Heritage Global Strategy Natural and Cultural Heritage Expert Meeting Background Document. UNESCO WHC, Amsterdam, The Netherlands, March 1998. 10 p.
190

СОДЕРЖАНИЕ

Введение
гостислАв

3
туговский

Культурная география: теоретические
основания и пути развития

10

ОЛЬГА ЛАВРЕНОВА

Новые направления культурной географии:
семантика географического пространства,
сакральная и эстетическая география
АЩГГРТШ

95

ЗАМЯТиН

Географические образы в культуре: методологические
основы изучения

127

MUXAUA КРЫЛОВ

Структурный анализ российского пространства:
культурные регионы и местное самосознание
10PUU ВЕДЕНЫН, MAPUHA

143

КУЛЕШОВА

Культурный ландшафт как объект наследия

191

172

Научное издание

Культурная география

Ю.А. Веденин, Д.Н. Замятин, М.Н. Крылов, М.Е.
О.А. Лавренова,

Кулешова,

Р.Ф. Туровский

Утверждено к печати Редакционно-издательским советом Российского
научно-исследовательского института культурного и природного наследия
имени Д.С. Лихачёва
Лицензия ЛР №020730 от 3 марта 1998 г.

Научные редакторы: Ю.А. Веденин, Р.Ф. Туровский
Редактор Ю.С. Макаревич
Компьютерная вёрстка и дизайн: Н.П. Лакутина

Подписано к печати
Формат 60x84 1/16 Гарнитура Times ЕТ
Бумага офсетная. Печать офсетная
Усл. печ. л. 11.2 Тираж 500 экз.
Заказ № 535. Цена договорная

Российский НИИ культурного и природного
наследия имени Д.С. Лихачёва:
129366, Москва, ул. Космонавтов, д.2

Отпечатано в типографии ИПП «Гриф и К »:
Тула, ул. Свободы, 38
ПЛР № 060231 от 20.10.97
0