Автор: Максимов Д.Е.  

Теги: литературоведение  

Год: 1969

Похожие

Брюсовские чтения 1963 года

Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта. Большая серия)

Литературное наследство. Том 85. Валерий Брюсов

Стихотворения (Библиотека поэта. Малая серия)

Текст 
                    
Д. МАКСИМОВ

Б Р ЮСОВ

поэзия
и позиция

Советский писатель
Ленинградское отделение
1969


М 17

7-2-2
307-69


П ам ят и
м оею брат а
В л а д и с л а в а Е в ген ь еви ч а
Е вген ь е ва -М а к си м о ва


ОТ А В Т О Р А

Имя Брюсова неискоренимо вошло в историю рус­
ской литературы. Брюсов известен как прославленный
поэт и ученый, обладавший огромным запасом знаний
и многосторонней культурой, как вождь русского сим­
волизма, как прозаик и переводчик, как литературный
критик, исследователь Пушкина, знаток и историк
русской, французской, римской и армянской поэзии,
теоретик стиха и, вместе с тем, как один из тех не­
многих законодателей индивидуалистического искус­
ства, которые оказались в силах после Октября по­
рвать с буржуазным миром и перейти на сторону побе­
дившей революции. Все это обеспечивает внимание и
уважение к Брюсову.
И тем не менее непосредственное отношение чита­
телей к его творчеству сложно и разнородно. Образ
его поэзии не вполне сложился в нашем сознании, мер­
цает и колеблется. Вокруг его имени еще продолжает­
ся борьба разноречивых и часто основательных в своей
противоположности мнений. И эти разноречия и коле­
бания в понимании и в оценке Брюсова можно понять
и объяснить. В них отражается не только естествен­
ное драматическое столкновение вкусов сменяющих
друг друга поколений, но и индивидуальные особенно­
сти брюсовского творчества.
Отношение Брюсова к жизни было сложным и про­
тиворечивым. Самый характер личности Брюсова как
поэта, страстной и вместе с тем рассудочной, устрем­
ленной к лирике и не всегда способной овладеть по­
длинным лиризмом, может служить препятствием
к живому общению с его поэзией. Его творчество со­
прикасается с декадентской литературой не только
5


внешними гранями, т. е., в какой-то мере, включается
в ту зону, которая, естественно, продолжает вызывать
в нас чувство некоторой настороженности. Однако со­
держание поэтического мира Брюсова, как и всякого
подлинного и самобытного поэта, не покрывается де­
кларациями литературной школы, к которой он при­
надлежал. Жизнь и творчество Брюсова — это история
исканий, эстетических завоеваний и разведок, путь
больших достижений и больших утрат, в конечном сче­
те ведущий его к изживанию декадентских пристра­
стий. Стоя па этом пути, усваивая великий опыт XIX и
XX столетий и, в частности, опыт русской классической
литературы, Брюсов открыл новые стороны поэтиче­
ского содержания эпохи, показал неизвестные у нас
способы эстетической реализации, создал значительное
количество своеобразных и весомых произведений, ко­
торые, оставив глубокий след в поэзии начала века,
не могут быть забыты и в наше время.
Эти мысли были положены в основание предлагае­
мой книги. Я стремился наметить в ней лишь самые
общие контуры поэзии Брюсова и его литературно­
эстетических позиций. Оставаясь в границах историз­
ма, я не мог лишить свои характеристики контроля
современного эстетического сознания. Мне казалось,
что эта поправка от лица современности не должна
привести к модернизации и нарушить исторический
принцип, поскольку прошлое человечества всегда по­
ясняется его будущим.
И еще одно. Говоря о Брюсове, поэте и литераторе,
я пытался дать общее представление о его челове­
ческой индивидуальности. Я убежден, что проникнуть
в глубину лирического творчества, закрывая глаза
на личность поэта, невозможно. Личность есть при­
чина поэзии и, как всякая причина, присутствует и
6


активно живет в том, что она вЫзьала к жизни. Вос­
принимая содержание лирических произведений, мы
мыслим это содержание не только в их собственных
границах, но и вне их — в проекции на действитель­
ность и, в частности, на личность поэта: искусство
но самой своей природе выходит из себя. Об этом
всегда следует помнить. А в последнее время на фоне
настойчивых попыток применения к литературному
анализу методов, по идее своей ориентированных на
точную науку, которые заставляют нас между прочим
задумываться об опасности дегуманизации знания, эта
память о личности художника и о том, что в искусстве
не все сводится к структурным вопросам, представ­
ляется особенно важной.


гл лил
НЕ1ЧШ1

НАЧАЛО

1
Репутация молодого Брюсова как поэта и литера­
тора далеко не соответствовала отношению к нему чи­
тательских и литературных кругов в период его зрело­
сти. В 1907—1908 годах Брюсов был признан едва ли
не самым крупным из живущих в то время русских
поэтов. Совсем по-иному оценивали его раннюю лите­
ратурную деятельность ее современники. Читатели,
журналисты и репортеры 90-х годов видели в Брюсове
дерзкого нарушителя освященных традицией прили­
чий, создателя непонятных, сумасшедших стихов, стра­
дающего манией величия. «Если все это не чья-нибудь
добродушная шутка, — писал один из критиков по по­
воду стихов Брюсова и его друга, поэта Миропольского, — если г. г. Брюсов и Миропольский не вымышлен­
ные, а действительно существующие в Белокаменной
лица, — то им дальше парижского Бедлама или петер­
бургской больницы св. Николая идти некуда» *.
Такая репутация не была случайной. Молодой Брю­
сов не только не боялся ее, но отчасти даже намеренно
1 Кор. А—н. Русские символисты. Вып. 1. М.,
вер», 1894, 22 мая,
21.

1894. — «Се­

8


ее создавал. Чтобы воздействовать на читателей, вос­
питанных в традиционных вкусах, чтобы раздразнить
их, чтобы привлечь к себе внимание, Брюсов решался
тогда на крайние меры. Некоторые из его юношеских
литературных выходок напоминают эпатаж француз­
ских романтиков и являются своего рода увертюрой
к «желтым кофтам» русских футуристов. Таково зна­
менитое, ориентированное на античные моностихи од­
нострочное стихотворение Брюсова о «бледных ногах»,
которое, против всех правил, занимало в книге целую
страницу. Таково экстравагантное заявление в автор­
ском предисловии к первому лирическому сборнику
Брюсова о том, что «не современникам и даже не че­
ловечеству» завещает автор эту книгу, а «вечности и
искусству». Таковы и некоторые эротические вольно­
сти ранней брюсовской поэзии.
Один из современников Брюсова не без остроумия
сравнивал его с Теофилем Готье, появившемся, к ужа­
су публики, на первом представлении «Эрнани»
в красном жилете. Готье надел этот шокирующий жи­
лет всего один раз, а его литературное имя, как он сам
выражался, осталось облаченным в него на всю жизнь.
Брюсова постигла почти такая же судьба. В сущности
немногочисленным эпатирующим выступлениям его
никак не соответствовала их многолетняя скандальная
слава, надолго исказившая в глазах читателей образ
поэта.
Объяснение этого вызывающего поведения молодо­
го Брюсова следует искать в его литературной пози­
ции и в условиях эпохи.
Валерий Яковлевич Брюсов родился 1 декабря
(13 декабря н. с.) 1873 года в Москве. Личность и ми­
ровоззрение молодого Брюсова в главных чертах сло­
жились во второй половине 80-х — начале 90-х годов.
9


В истории России это было время политической реак­
ции и подготовки к массовому освободительному дви­
жению пролетариата. Русский капитализм достиг
своего расцвета и порождал новые формы антидемокра­
тической идеологии. В этой обстановке началось фор­
мирование той разновидности индивидуалистического
сознания, которая выразилась в явлении так называе­
мого «человека конца столетия», будущего декадента.
Народничество, потускневшее и в значительной мере
потерявшее революционную направленность, уже не­
способно было с прежней энергией противостоять идео­
логии растущего индивидуализма и идейному разбро­
ду. Социал-демократическое движение еще не распро­
странилось вширь, еще только набирало силы, хотя
уже и возбуждало оживленные споры и привлекало
к себе мысли передовых людей. В художественной ли­
тературе того времени оно не нашло своего активного
выражения.
Русская литература 80-х годов в лице лучших пи­
сателей тех лет оставалась верной демократическим и
реалистическим традициям. Высокий реализм эпохи,
представленный произведениями Льва Толстого, Щед­
рина, Чехова, Короленко, Гаршина, сохранил в себе
и развил то страстное беспокойство и ту непримири­
мость, которыми отличалось творчество предыдущего
периода. Но в литературе того времени, если брать ее
в целом, обнаруживаются также и некоторые новые
черты, обусловленные прежде всего кризисным состоя­
нием народнической идеологии. Идейный напор и кри­
тический пафос, характерные для писателей-демократов 70-х годов, в следующих десятилетиях ослабевают.
Литература, так или иначе связанная с граж­
данскими традициями, становится более умеренной и
эмпирически-описательной. Идейная острота там, где
10


она по инерции сохраняется, нередко превращается
в схематизм. Пессимистические настроения, вялый ли­
берализм, «теория малых дел» и аполитичная пропо­
ведь личного самоусовершенствования получают ши­
рокое распространение. В стороне от этих веяний не
остаются даже некоторые из крупных и глубоко про­
грессивных авторов.
«В наших произведениях нет... алкоголя, который
бы пьянил и порабощал... — жалуется Чехов в пись­
ме к Суворину 1892 года. — Наука и техника пережи­
вают теперь великое время, для нашего же брата это
время рыхлое, кислое, скучное, сами мы кислы и скуч­
ны, умеем рождать только гуттаперчевых мальчиков...
У нас нет ни ближайших, ни отдаленных целей, и в на­
шей душе хоть шаром покати. Политики у нас нет, в ре­
волюцию мы не верим, бога нет, привидений не боим­
ся. .. Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и
ничего не боится, тот не может быть художником. Бо­
лезнь это или нет — дело не в названии, но сознаться
надо, что положение наше хуже губернаторского».1
Как бы ни преувеличивал Чехов значение кризисных
явлений в современной ему литературе, несправедливо
присоединяя к ним и свое собственное творчество, су­
щественные основания для таких суждений у него
были. Литературная погода определялась не столько
отдельными крупными писателями, сколько общими
настроениями и характером современной литературы.
Новаторские тенденции таких авторов, как Гаршин и
Короленко, вносивших в свои реалистические произве­
дения элементы романтического метода, пока еще не
получили широкого распространения. К этой эстети­
1 А. П. Ч е х о в . Собрание сочинении в двенадцати томах,
т. 11. М., 1956, стр. 600—601.

11


ческой линии, при всем ее значении для настоящего и
отчасти для ближайшего будущего русской прозы,
литературная жизнь эпохи далеко не сводилась.
Наиболее остро кризисные явления чувствовались
в поэзии: время не давало необходимого ей подъема
и размаха. Такой замечательный лирик, как Фет, за­
мыкаясь в благоуханно-прекрасном и все же ограни­
ченном мире, не мог отвечать за эпоху в целом. По­
лонский в последний период своей жизни отошел от
гражданских тем и подался в сторону Фета, не имея,
при всем- своем таланте, фетовских поэтических ре­
сурсов. Случевский находил неисхоженные, причуд­
ливые, многое обещающие пути, но не прошел по ним
до конца, путаясь в нескладице и шероховатости сво­
его стиха. Другие лирики 80-х годов не отличались ни
крупными талантами, ни подлинной эстетической куль­
турой. Брюсов впоследствии имел основание оценить
эту эпоху и ее поэзию без всякой снисходительности:
Я вырастал в глухое время,
Когда весь мир был глух и тих.
И людям жить казалось в бремя,
А слуху был ненужен стих.
1920

Уныние, малодушие, индивидуалистическая узость
или вялая эпигонская гражданственность, пренебре­
жительное отношение к «художественной форме», ба­
нальность поэтического видения были типичны для
значительной части стихотворной литературы того вре­
мени. Об упадке поэтической культуры 80-х годов
можно судить хотя бы на том основании, что Надсон
с его сентиментально-гражданской темой, небрежным
стихом и штампованным языком представлялся тогда
едва ли не образцом подлинного, крупного поэта.
12


Молодой Брюсов был глубоко связан со своей эпо­
хой даже тогда, когда отталкивался от нее. Первое со­
прикосновение с нею произошло в детстве поэта —
в родительском доме.
Брюсов родился в зажиточной купеческой семье.1
Отец Валерия Брюсова, Яков Кузьмич, в зрелые годы
отошел от торговых дел и жил на проценты. Это был
человек, не сумевший найти свое место в жизни, но
стремившийся к знанию, демократически настроенный,
атеист, поклонник Писарева и Дарвина. В соответ­
ствии с убеждениями отца было поставлено и воспита­
ние будущего поэта. Юному Брюсову прививалось неза­
висимое отношение к авторитетам и догмам, трезвые,
рационалистические взгляды на жизнь и интерес
к естественным наукам. «От сказок, от всякой «чертов­
щины» меня усердно оберегали, — рассказывает Брю­
сов в своей автобиографии. — Зато об идеях Дарвина
и о принципах материализма я узнал раньше, чем на­
учился умножению. Нечего и говорить, что о религии
в нашем доме и помину не было: вера в бога мне ка­
залась таким же предрассудком, как вера в домовых
и русалок... После детских книжек настал черед био­
графий великих людей... Эти биографии произвели
на меня сильнейшее впечатление; я начал мечтать,
что сам непременно сделаюсь «великим». Преимуще­
1 На этом чисто биографическом основании автор первой
советской монографии о Брюсове Г. Лелевич («В. Я. Брюсов»,
М.— Л., ГИЗ, 1926) считает раннюю брюсовскую поэзию порожде­
нием «амбарного», то есть патриархально-купеческого мира. В этом
суждении сказался характерный для того времени, доведенный до
предела биографический социологизм. Но версии Г. Лелевича
нельзя принять не только методологически, но и по ее фактиче­
скому содержанию. Старозаветный купеческий мир порождал
героев Островского, а к поэзии молодого Брюсова имел лишь кос­
венное отношение.

13


ственно мне хотелось стать великим изобретателем
или великим путешественником. Меня соблазняла
слава Кеплеров, Фультонов, Ливингстонов. Во время
игр (я рос без товарищей...) я всегда воображал себя
то изобретателем воздушного корабля, то астрономом,
открывшим новую планету, то мореплавателем, до­
стигшим северного полюса». 1
Эта завороженность наукой, романтикой и поэзией
знания характеризует Брюсова на всем протяжении
его дальнейшей жизни. Здесь нужно искать также
источников сформировавшегося в будущем напряжен­
ного интеллектуализма Брюсова, его безграничной
преданности мысли, той «ожесточенной сознательно­
сти», о которой впоследствии он сам писал, характери­
зуя поэта Ивана Коневского.
Молодому Брюсову трудно было разобраться в яв­
лениях эпохи, почувствовать и оценить ее новые про­
буждающиеся силы. Конечно, его отец, у которого по­
читание Писарева совмещалось со страстью к скачкам,
тотализатору и «зеленому змию», не мог служить
ему образцом гражданственности и серьезно увлечь
его передовыми идеями 60-х годов. «Писаревский дух»
владел Брюсовым лишь в самой ранней юности и на
его дальнейшее развитие не оказал прямого воздей­
ствия. Общение Брюсова с окружавшей его буржуаз­
но-мещанской средой способствовало укреплению
в нем склонности к аполитизму. Позитивистски окра­
шенная, индивидуалистическая культура послужила
барьером, отделившим молодого Брюсова от передо­
вой гражданской традиции русской жизни и литера­
туры. И Брюсов, изолированный от прогрессивных сил
В а л е р и й Б р ю с о в . Автобиография. «Русская литера­
тура XX в.». Под ред. С. А. Венгерова, т. 1. М., 1914, стр. 102— 103.

14


своего времени, неспособный охватить жизнь России
в целом, во всей ее широте, в перспективе ее социаль­
но-исторического и духовного развития, оставался как
бы наедине с буржуазно-мещанской действитель­
ностью в самом узком и тесном ее кругу, с ее идеоло­
гией, литературой и, конечно, с буржуазным бытом.
Вопрос о быте в истории формирования Брюсова
имеет особое значение.
Речь идет не только о семье Брюсовых — отца и
деда, в которой еще чувствовались остатки старомо­
сковских купеческих традиций, и не только о доме
Брюсовых (на Цветном бульваре), который даже
своим внешним нескладным устройством, своими мезо­
нинами, пристройками, полутемными комнатами, скри­
пучими деревянными лестницами напоминал о нравах
и привычках едва ли не дореформенного торгового ме­
щанства. Обстановка, окружавшая молодого Брюсова,
отражала и более поздний уклад. Брюсов вырос в Мо­
скве— большом капиталистическом городе, который
в то время в значительной мере уже потерял свою
старозаветность.
Даже в облике и в характере Брюсова-старшеклассника, бородатого, некрасивого, преисполненного
юношеского самомнения, чудаковатого, погруженного
в свои мысли, поражающего учителей способностями
и знаниями и одинокого среди товарищей, угадывалось
зарождение какой-то непривычной породы людей,
возбужденных реальностями и видениями по-новому
развернувшейся городской жизни и уязвленных при­
ближающимся XX веком. Брюсову открылась сумрач­
ная, искривленная душа буржуазного города, мир ноч­
ных ресторанов, домов терпимости, тотализатора и
картежных страстей. Еще в ранней юности он со­
прикоснулся с этой стихией, вошел в нее изнутри,
15


переболел духовными болезнями горс*жанина. Чувство
оторванности от окружающих, равнодушие к общей,
гражданской и национальной жизни, обостренные эро­
тические интересы, склонность к самым пессимистиче­
ским настроениям — эти особенности «людей конца
века» стали его собственными свойствами и легли
в основу его ранней лирики.
Но эта самоотдача стихиям окружающей жизни
парадоксально сочеталась у Брюсова с волевым скла­
дом его личности, с присущей ему активностью, с его
редкой способностью управлять собой, конструировать
себя, свое поведение и свою поэзию. Брюсов не блуж­
дал в мучительных поисках жизненно важных реше­
ний, не метался и редко сомневался в выборе путей.
Он еще с юности почувствовал в себе избыток сил и
поверил в свое предназначение, в то, что он на всю
жизнь «схвачен беспощадным зовом» К
Пользуясь аналогией из истории литературы, мож­
но сказать, что в составе его личности различимы
элементы, напоминающие стендалевского героя, Жюльена Сореля, честолюбца, который как будто жил
для себя, для своей «карьеры», а по сути выполнял
некую подымавшуюся над его личными интересами,
принятую им миссию. Для Сореля это был «долг»
(«devoir heroique») и кредо плебея-демократа, всту­
пившего в чуждое ему привилегированное общество
эпохи Реставрации, чтобы завоевать в нем равноправ­
ное место. Для Брюсова это был «поэтический долг»,
рано осознанное призвание сильного человека, буду-1
1 Из поэмы Брюсова «Царю Северного Полюса». — В а л е ­
р и й Б р ю с о в . Полное собрание сочинений и переводов, т. II.
СПб., изд-во «Сирин», 1914, стр. 239. В дальнейшем все ссылки
в тексте относятся к этому изданию: римской цифрой обозна­
чается том, арабской — страница.

М


щего собирателя культуры, «завоевателя» и*поэтановатора, стремившегося к самоутверждению, к сла­
ве, и вместе с тем к реализации того литературного
дела, за которое он боролся. «Не знаю сам, какая, и
все ж я миру весть!» — писал Брюсов в 1902 году
(III, 89). Как и Сорель, Брюсов обладал изумитель­
ной энергией и способностью к самодисциплине, умел
точно и холодно анализировать *свои чувства, если
нужно, имитировать их, и, подымаясь над ними,
поскольку это возможно, программировать свое поведе­
ние. По-видимому в этом сказывались не только лич­
ные свойства Брюсова, но в какой-то мере и его при­
надлежность к разночинскому, плебейскому, антидворянскому кругу, несущему в себе еще не растраченные
жизненные силы и наступательный порыв. Брюсов
знал, чего хотел, и четко определял последователь­
ность своих ближайших занятий и свои перспектив­
ные планы. Его программы и планы не всегда выпол­
нялись им буквально, но общее направление его жиз­
ни и работы предуказывалось ими вполне точно.
В его дневниках 90-х годов поражает обилие самонаставлений, наметок на будущее и стоящее за этим
чувство обязанности перед собой, какого-то высшего
императива, о котором позже Брюсов говорил в сти­
хотворении «В ответ» (1902), превращая это чувство
в поэтический миф:
Нам Кем-то Высшим подвиг дан
И спросит властно Он отчета...

Недаром еще в юности Брюсов вспоминает очень
модный в то время дневник молодой русской худож­
ницы Марии Башкирцевой, жадно наблюдавшей рост
своего искусства, полной воли к труду, славолюбия и
творческих исканий. «Ничего так не воскрешает меня,
17


как дневник М. Башкирцевой, — записывает Брюсов
16 мая 1892 года. — Она — это я сам, со всеми своими
мыслями, убеждениями и мечтами. Башкирцева хоть
могла сказать: «Каждый час, употребленный не на это
(приближение к одной из своих целей) и не на кокет­
ство (оно ведет к любви, ergo к замужеству), падает
мне на голову, как тяжесть». Увы! мне нет этого уте­
шения, и часы, потраченные на рисовку перед барыш­
нями,— потеряны для меня... Работать, писать, ду­
мать, изучать. Два дня буду работать с утра до вечера
и вставать лишь затем, чтобы обдумать какую-нибудь
фразу».1
И в следующей записи (28 июля) девятнадцатилет­
ний Брюсов продолжает: «Я похож на Антония, оча­
рованного Клеопатрой. Вырвавшись из власти любви,
я снова царствую. Сегодня я писал «Юлия Цезаря»,
изучал итальянский язык, разрабатывал «Помпея Ве­
ликого», набрасывал строки из «Мимоходом», читал
Грота и Паскаля, разбирал Козлова и отдыхал на
любимом Спинозе.
Надо работать! Надо что-нибудь сделать! А то
столько говоришь о себе, а нет ничего: становится чуть
ли не смешно! За работу, жизнь не ждет!.. Вечером
читал по-французски, исправлял роман Вари... Вся
моя оригинальность перед ней в том, что я не объяс­
нялся в любви. Прочь чувство! Царствуй мысль! Здесь
будет моя точка опоры, времени еще много впереди».
19 августа: «Я верю в свое будущее, а любовь
к Варе кажется смешной и пустой. Вперед! На победу!»
31 августа: «Я рожден поэтом. Да! Да! Да!»
18 ноября: «.. .я увидал, что довольно любоваться
1 Валерий
стр. 5—6.

Брюсов.

Дневники.

1891 — 1910.

М.,

1927,

18


собственными страданиями: пора взяться серьезно за
себя. Могучим усилием воли я сдавил свои чувства
и овладел своей душой».
И через несколько лет как итог:
«Юность моя — юность гения. Я жил и поступал
так, что оправдывать мое поведение могут только
великие деяния. Они должны быть, или я буду сме­
шон. Заложить фундамент для храма и построить за­
урядную гостиницу. Я должен идти вперед, я при­
нял на себя это обязательство» (запись от 9 апреля
1898 г.).
Таких записей можно бьГло бы выбрать из днев­
ника Брюсова большое количество. Все эти мотивы
Брюсов лирически обобщает в своем программном
стихотворении «Обязательства» (1898):
•

Я не знаю других обязательств,
Кроме девственной веры в себя.
Этой истине нет доказательств,
Эту тайну я понял, любя.
Бесконечны пути совершенства,
О, храни каждый миг бытия!
В этом мире одно есть блаженство —
Сознавать, что ты выше себя.

Так соединялись в личности Брюсова ее «стихия» и
ее воля.
Но конечно, эта брюсовская «стихия», его вовле­
ченность в поток окружавшей его жизни, определяв­
шая поэтическое зрение молодого Брюсова, не могла
способствовать подлинному сближению его с тради­
циями русской классической поэзии. Раннее увлечение
Некрасовым, о котором Брюсов говорит в своей авто­
биографии, окончилось еще в долитературный период
его развития — в 80-х годах. Тяготение Брюсова
к Пушкину и Лермонтову было более глубоким и по­
19


стоянным, но и они не сыграли решающей роли
в оформлении его раннего поэтического мировоззре­
ния. Надсон и поэты 80-х годов индивидуалистического
склада (Апухтин и особенно Фофанов) притягивали
Брюсова лишь на первом, подготовительном этапе
его творческого пути и вскоре потеряли для него не­
посредственный интерес. Ни они, ни «классики» не
могли полностью выразить то новое сознание личности
«конца века», носителем которого Брюсов себя чув­
ствовал, и их влияние не стало для него ведущим.
Очень большое значение для Брюсова приобрели из
русских лириков старших поколений — Фет (Тютчев
стал влиять позже), а из западных авторов первой
половины XIX века — Гейне. Однако и эти поэты были
далеки от урбанистической основы брюсовского миро­
восприятия со свойственными ему диссонансами и про­
тиворечиями.
В процессе самоопределения поэзии Брюсова и его
эстетических взглядов наиболее важным оказалось
воздействие поэтического творчества французских
символистов и их предшественников, особенно Вер­
лена и Бодлера, а также, в меньшей мере, Маллар­
ме. 1 Именно они во многом подсказали Брюсову лири­
ческие темы, «сюжеты» и стилистические формы, в ко­
торых он мог закрепить то новое, что увидел в себе
и в окружающем.2 Вместе с тем заметно повлияли на
1 Подробнее о влиянии на Брюсова французских символистов
см. в кн.: G e o r g e t t e D o n c h i n . The Influence of French
Symbolism on Russian Poetry, Mouton, The Hague, 1958.
2 По мнению Брюсова, задача символизма заключалась
именно в том, чтобы «приблизить поэзию к современности», то
есть «рисовать мир таким, как он отражается в душе современ­
ного человека». — В. Б р ю с о в . Символизм (Подражания и пере­
воды). Отдел рукописей ГБ Л, ф. 386, карт. 40, ед. хр. 22. Р у­
копись относится к середине 90-х годов.

20


него и русские представители «нового искусства» —
Сологуб, 3. Гиппиус, Мережковский и сильнее дру­
гих— Бальмонт, Коневской и Ал. Добролюбов, самый
младший и самый близкий к методам французской
поэзии.
В этом тяготении Брюсова к символистам прежде
всего проявилась его органическая близость к их ми­
ровосприятию, но известное значение имела и «такти­
ческая» сторона. «...Талант, даже гений, — писал
Брюсов в дневнике 4 марта 1893 года, — честно дадут
только медленный успех, если дадут его. Это мало!
Мне мало. Надо выбрать иное... Найти путеводную
звезду в тумане. И я вижу ее: это декадентство. Да!
Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно идет
вперед, развивается, и будущее будет принадлежать
ему, особенно когда оно найдет достойного вождя.
А этим вождем буду Я! Да, Я!» Это характерное для
Брюсова определение своей роли, а позже и своего
литературного пути оказалось исключительно точным
и реализовалось в полной мере.
Символизм или декадентство — явление культуры
буржуазного общества, вступившей в состояние остро­
го кризиса, уходящей от прежних устоев, но не на­
шедшей новых опор, заколебавшейся в своем восприя­
тии бурно изменяющейся действительности, которая
в глазах носителей этой культуры теряла привычные
контуры, превращаясь в хаотическое сочетание фраг­
ментов, загадок, намеков, симптомов, страхов и на­
дежд.
Символизм в его истоках представлял собой форму
индивидуалистического искусства, возникшего на поч­
ве городской буржуазной цивилизации, где «каждый
индивид представляет собой некоторый замкнутый
комплекс потребностей» и существует для другого как
21


средство.1 Литература символизма как порождение
разобществленного сознания впервые возникла в З а­
падной Европе, а в начале 90-х годов, под прямым
воздействием Запада, распространилась и в России.
Отсюда — склонность русского символизма конца века
(его преимущественно и называли декадентством)
к сближению с европейской культурой, его стремление
пересадить в Россию традиции зарубежной символист­
ской поэзии и созвучной ей идеалистической филосо­
фии. Это можно проследить по стихам, прозаическим
произведениям и статьям зачинателей «новой литера­
туры»: молодого Мережковского, Минского, Сологуба,
Бальмонта.
Ранний русский символизм проявил себя как
литературное течение активное, нетерпимое к своим
противникам и вместе с тем хорошо вооруженное
в культурном отношении. Символизм объявил войну
материалистическому мировоззрению — неправомерно
объединяя его с позитивизмом, — а также реалистиче­
скому методу в литературе. Он боролся за «расшире­
ние художественной впечатлительности», основанное
на субъективно-импрессионистическом подходе к искус­
ству. Символисты 90-х годов отстранялись от демо­
кратической идеологии предшествующих поколений
русской интеллигенции, видя в этой идеологии препят­
ствие к свободному проявлению суверенной личности,
или, говоря на языке нашего времени, угрозу отчуж­
дения личности от самой себя. Вместе с тем они отвора­
чивались от социальных вопросов и, выдвигая лозунги
идеалистической эстетики, признавали главным содер­
жанием поэзии «вечные темы»: космические, любовно­
1 См.: К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с .
нии. М., 1956, стр. 610—611.

Из ранних произведе­

22


эротические, метафизические, религиозные. Даже в том
случае, когда авторы, представлявшие «новое искусст­
во», обращались к бытописанию (Сологуб), косность
мещанского быта понималась ими как вечная катего­
рия, как проявление «мирового зла». Анархический
бунт декадентско-символистской литературы 90-х годов
против пошлости и бездушности буржуазного обще­
ства, сам по себе искренний и горячий, был оторван
от революционной традиции и лишен конструктивного
общественного содержания. Этот бунт расшатывал
не только косные устои старого мира, ослабляя его
«круговую поруку», но и организованное сопротивле­
ние этому миру.
Подготовленный лирикой Фета и поэтов 80-х годов,
стоявших на позициях так называемого «чистого
искусства», Валерий Брюсов с 1892—1893 года, как
уже говорилось, решительно поворачивает к симво­
лизму.2
2

Одной из важных особенностей ранней поэзии Брю­
сова является двойственность ее литературной ориен­
тации. Его поэзия в равной мере зависит от русской
традиции — главным образом лирики Фета — и от
французских влияний (символисты и парнасцы). Обе
линии — русская и французская — сосуществуют у мо­
лодого Брюсова, перекрещиваются и взаимодействуют.
Первый период творческого развития Брюсова,
представленный его ранними печатными выступле­
ниями, начинается с 1892 года и заканчивается при­
близительно 1897 годом. Сюда относятся три со­
ставленных и выпущенных Брюсовым в 1894—1895
годах стихотворных сборника «Русские символисты»,
23


в которых Брюсов печатал собственные стихи и пере­
воды, а также стихи близкие ему по литературным уст­
ремлениям поэтов-любителей. К «Русским символис­
там» примыкает первый лирический сборник Брюсова,
вышедший под эпатирующим названием «Chefs сГoeuv­
re» («Шедевры», 1895). Последним звеном, замыкаю­
щим развитие молодого Брюсова, является второй
сборник его стихов «Me eum esse» («Это — я»; вышел
в 1896 году, на обложке— 1897 год).
Две первые книги Брюсова и предшествующие им
стихотворения, при всех своих очень значительных от­
личиях друг от друга, объединены декадентской, на­
ступательной, эпатирующей позицией автора, о кото­
рой говорилось выше. Уже само издание «Русских
символистов» и самый тип этого издания показывает,
что Брюсов вступил в литературу не только поэтом
символистской ориентации, но и организатором-пропагандистом «декадентской школы». «Русские символи­
сты» были задуманы Брюсовым как своего рода хре­
стоматия, как собрание различных образцов «нового
искусства». Составляя эти сборники, Брюсов стремил­
ся к тому, чтобы популяризировать символизм, пора­
жая и дразня публику непривычным ей содержанием
и нарочитым, «лабораторным» характером своего ме­
тода.
Здесь следует сказать, что именно эта нарочитость,
«установочность», и явилась важной отличительной
чертой стихотворных опытов молодого Брюсова. Это
не значит, что его стихи были лишены лирической не­
посредственности, но их лирическая основа зависела
от авторского задания в большей мере, чем в других
поэтических системах. Именно в этом нашли свое вы­
ражение те свойства личности Брюсова как человека
И поэта, о которых было сказано выше, — его волюнта24


рйзм и конструктивность его мышления. Эти свойства
отразились в авторском образе первых лирических
сборников Брюсова лишь в редких и беглых отбле­
сках (стихотворения «Обязательства», «Не плачь и
не думай»), но в формировании его метода они игра­
ли решающую роль. В этом смысле можно утвер­
ждать, что молодой Брюсов был демиургом своего
поэтического мира, строил его и подымался над ним,
но входил в этот мир не всеми гранями своей лич­
ности.
Декадентская направленность и декадентский эпа­
таж на каждом этапе развития ранней поэзии Брюсова
приобретали особый характер. В «Chefs <foeuvre» ин­
дивидуалистическая устремленность Брюсова совме­
щалась с эпатирующей «бытовой» эротикой и стихами
на экзотические темы. В «Me eum esse» Брюсов пытал­
ся оторваться от быта и декларативно заявлял о сво­
ем разрыве с людьми и самоизоляции. Именно этот
сборник, в котором сам Брюсов видел наиболее пол­
ное выражение своих декадентских устремлений, от­
крывался нашумевшим стихотворением «Юному по­
эту» (1896):
Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее — область поэта.
Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам ж е себя полюби беспредельно.
Третий храни: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.

Хотя лозунги этой ницшеанской по своему духу и
происхождению эгоцентрической программы не были
последовательно реализованы в лирике Брюсова, но
25


они в какой-то мере действительно характеризовали
его творчество тех лет. Во всяком случае, все то, что
составляло основу большой русской литературы
XIX века — ее гуманность, гражданственность, ее
связь с общенародными интересами, — в поэзии Брю­
сова 90-х годов, как и в творчестве других поэтов,
причастных к раннему русскому декадентству, в сущ­
ности, отсутствовало.
Наряду с крайним декадентским индивидуализмом
молодого Брюсова, общей, объединяющей основой его
ранней лирики является ее урбанистический характер.
Герой Брюсова полон тривиальными и пряными
впечатлениями городского быта, соблазнен его соблаз­
нами. Природа заслонена от него городскими образа­
ми, и он, вопреки общепринятым литературным тради­
циям, бурно от нее отмежевывается:
Есть что-то позорное в мощи природы,
Немая вражда к лучам красоты:
Над миром скал проносятся годы,
Но вечен только мир мечты.
1896

Образ города в первых книгах Брюсова еще не
развертывается во всю ширину, не принимает закон­
ченной формы, не становится главным объектом худо­
жественного изображения. Но уже и тогда в самом
складе переживаний поэта, в особенностях его лириз­
ма, в поэтических пристрастиях, в отборе и ракурсах
воспроизведенных деталей обнаруживается его урба­
нистическая суть. При этом многие из его лирических
зарисовок отличаются остро ощущаемой цепкой пред­
метностью и натуралистической обнаженностью. Осо­
бенно ярко этот непривычный для того времени поэти­
ческий натурализм проявляется в эротических стихо­
26


творениях Брюсова — в пунктирных образах любов­
ных встреч его героя на улице, в саду, на вокзале, в
купе, в комнатах при свете фонаря, в «вертепе» (цик­
лы «К моей Миньоне», «Будни» и др.). Любовь, о кото­
рой рассказывает Брюсов в своих стихах, раскрывает­
ся главным образом с чувственной стороны, иногда с
налетом какой-то грешной сентиментальности:
Здесь, d гостиной полутемной,
Под навесом кисеи
Так заманчивы и скромны
Поцелуи без любви.
«П оцелуи».

1895

И уже без всякой сентиментальности:
Да! жестоки и строги укоры!
Но тебе все равно ведь, как видно!
Ты закинула руки бесстыдно
И бесстыдно уставила взоры.
Ты молчишь. Ты стальному упорству
Предала свою детскую душу.
Но я криком молчанье нарушу!
Плачь! проси о пощаде! покорствуй!
Этот стан, слишком гибкий и стройный,
Эта грудь, за разрезом рубаш ки...
<г/( моей М иньоне», 1895

В осязательной прямоте и откровенности таких
описаний проявляется определенная сила, едкость и
органичность молодой поэзии Брюсова. В чисто худо­
жественном отношении весь этот пласт его ранней
лирики (ее «первый» стиль), достигший наивысшего
развития в сборнике «Chefs d’oeuvre» на фоне совре­
27


менной Брюсову поэзии представляется особенно свое­
образным и ощутимым. Недаром один из младших
современников Брюсова, В. Ходасевич, оценивая пятна­
дцать лет спустя ранние брюсовские стихи, пора­
жался их непреходящей жизненностью и поэтической
остротой, а позже прямо объявил брюсовскую лирику
90-х годов вершиной его творчества. Это последнее су­
ждение Ходасевича основывается на одностороннем
вкусовом восприятии, и с ним должно спорить, но все
же следует признать, что оно может предохранить от
распространенной с давнего времени недооценки ху­
дожественной выразительности ранних брюсовских
стихов.
Лирический герой молодого Брюсова одинок. Рито­
рические упоминания о «друзьях» и обращения к воз­
любленной не могли заменить ему живой человеческой
среды, заслуживающей сочувствия и способной к со­
чувствию.
И нет никого на земле
С ласкающим, горестным взглядом,
Кто б в этой томительной мгле
Томился и мучился рядом.
«И ночи, и дни прим елькались»,
1895

Есть основания утверждать, что в стихах Брюсова
90-х годов, задолго до знаменитого блоковского цик­
ла, уже возникает образ «страшного мира» со всеми
его гримасами и гротескными атрибутами. Об атмо­
сфере этого мира, в ее крайнем сгущении, можно су­
дить хотя бы по следующему шестистрочному стихо­
творению:
7 Мне снилось: мертвенно-бессильный,
Почти жилец земли могильной,
Я глухо близился к концу.

28


И бывши» друг пришел к кровати
И, бормоча слова проклятий,
Меня ударил по лицу.
«Поев. ***», 1896

Лик «страшного мира» проступает не только в мо­
нологической субъективной лирике молодого Брюсова,
но отчасти и в его стихотворениях, проецированных на
объективную городскую действительность. На улицах
брюсовского города появляются три грязные пьяные
женщины («Подруги», 1895), и обманувшаяся в люб­
ви, пережившая ее безрадостный опыт девушка («Ту­
манные ночи», 1895), и еще женщина, ночная прости­
тутка («Фантом», 1894), и сумасшедший, в ужасе
скользящий по городу, окруженный своими бредовыми
видениями:
Я встречаю нагие тела,
Посинелые в рыхлом снегу,
Я минуты убийств стерегу
И смеюсь беспощадно с угла.
А потом, отряхнувши пальто,
Принадвинув картуз на глаза,
Я бегу в неживые л ес а ...
И не гонится сзади никто!
«Сумасшедший»,

1895

Последняя строка в приведенных стихах обнажает
скрытые, нижние пласты лирического сознания Брюсо­
ва и, конечно, является открытием в поэзии своего
времени. Никто из русских поэтов до Брюсова не пи­
сал о том, что ужас порождается не только действи­
тельно присутствующей угрозой, но и тем, что ее нет,
что пустота («не гонится сзади никто») может быть
хищной, угрожающей, что отсутствие реальных врагов,
так или иначе заполняющих собой пустоту, может быть
страшнее, чем их присутствие.
29


Из этих штрихов создается мир, в котором реаль­
ное, как у Достоевского, граничит с фантастическим и
безумным. И в ранней лирике Брюсова мы видим не
только разрозненные явления этого мира, но и обоб­
щенный образ его. Таково стихотворение «Ночью»
(1895), где спящая Москва сравнивается с чудовищ­
ным экзотическим трупом, над которым кружатся
стервятники и раздается грозный голос «близкого к
жизни» возмездия. Таким же антиурбанистическим
духом, характерным для всякого действительно глу­
бокого урбанизма, определяется и другое стихотворе­
ние Брюсова— «Satirae» (1895):
Картина чахлого бульвара
Сменяет сонные гроба.
Но пара вдоль идет за парой,
Признанья, глупая мольба,
Все тот же взор угрюмо старый,
Все та же ложь — и, как судьба,
Висит фабричная труба.

Сознание покинутости и заброшенности в этом не­
прочном и подавляющем мире срастается у Брюсова с
гнетущим переживанием усталости, отвращения к
жизни и с мечтой о смерти. «Усталый», «утомленный»,
«унылый», «мучительный» — эпитеты, которые мы
встречаем во многих стихотворениях раннего Брюсо­
ва. Чувство обреченности — особенно в сборнике «Ме
eum esse» — достигает большой силы и напряженно­
сти. Не случайно, говоря о своих стихах, Брюсов на­
зывает их «предсмертными»:
И я опять пишу последние слова,
Предсмертные стихи, звучащие уны ло...
с П оследние слова», 1896

30


Когда он размышляет о своей судьбе и о судьбе
своих близких, он, на иной лад, повторяет, в сущности,
то же самое:
Друзья! Мы спустились до края!
Стоим над разверзнутой бездной ...
сСвиваются бледны е тени»,
1895

Даже в те минуты, когда жизнь представляется
ему светлой и ясной, мысль о подстерегающей гибели
не покидает его:
Жизнь прекрасна, как сказка, как сои,
Как певучий призыв муэдзина.
Но как страшно вперед посмотреть!
Умереть, умереть, умереть!
<гВоспоминание о малюточке Коре»,
1896

Но чаще всего жизнь показывает ему не свою пре­
красную, а свою отвратительную сторону:
Наши язвы наполнены гноем,
Наше тело на падаль п охож е...
€Облегчи нам страдания, боже»,
1894

Нельзя сказать, что этими признаниями исчерпы­
вается отношение молодого Брюсова к действитель­
ности. Он находил в любви, в природе и в городских
впечатлениях светлый лиризм, красоту и умиротворе­
ние («Хорошо одному у окна», «Первый снег», «Вес­
на», «Звон отдаленный, пасхальный», «Ангел блед­
ный»). Прямолинейно-чувственная любовь сменяется
у него порою противоположным ей, романтическим об­
разом любви мечтательной и нежной:
31


О, когда бы я назвал своею
Хоть тень твою!
Но и тени твоей я не смею
Сказать: люблю.
«О, когда бы я назвал своею»,
1897

На смену страхам, неуверенности, самобичеваниям при­
ходят также слова о вере и воле к жизни:
Не плачь и не думай:
Прошедшего — нет!
Приветственным шумом
Врывается свет.
Что вечно — желанно,
Что горько — ум рет...
Иди неустанно
Вперед и вперед.
« Н е плачь и не

думай»,
189в

Но эти «светлые мотивы» в общем потоке поэтиче­
ских реакций Брюсова не выдвигаются на первый
план. Их словесная традиционность сама по себе сиг­
нализирует о том, что они не стояли на передовой ли­
нии брюсовской поэзии. В творчестве молодого Брю­
сова, даже тогда, когда он лирически приобщался к
действительности, чувство тревоги и ущербности пре­
обладает над всеми остальными эмоциями. Поэтому
по соседству с поэтическими слепками и зарисовками
с натуры, особенно характерными для первой книги
Брюсова, мы замечаем в его лирическом творчестве
90-х годов и противоположные тенденции. В резком
противоречии с предметно-описательным стилем моло­
дого Брюсова находится второй его стиль, широко
распространенный в поэзии символистов, — стиль эс­
тетического преображения, пересоздания вещей.
В ранней лирике'Брюсова намечается попытка ос­
вободиться от законов реальности, упразднить среду,
32


Оградить себя от созерцания окружающего мрака, от
«соблазнов тьмы». Единственным прибежищем в мире
грешных и зловещих будней могла представляться
художнику, занявшему эти позиции, его внутренняя
сфера, его собственное «изолированное» сознание.
Здесь — источник настойчивых, хотя и беглых и до­
вольно поверхностных попыток молодого Брюсова
отыскать и теоретически сформулировать приемлемую
для него эстетическую платформу. Наиболее серьез­
ная из этих попыток, итоговая для Брюсова 90-х го­
дов, осуществлена в его брошюре «О искусстве» (на­
писана в 1898 году). Основанием ее служит мысль об
искусстве как выражении одинокой, стремящейся к са­
мораскрытию души художника. «Человек как лич­
ность,— писал Брюсов в этой брошюре, — отделен от
других как бы неодолимыми преградами. «Я» — нечто
довлеющее себе, сила творческая, которая все свое
будущее почерпает из себя. Мир есть мое представле­
ние». 1 В этих и подобных им декларациях, входящих в
состав книги «О искусстве», можно заметить влияние
широко популярной у символистов 90-х годов гносеоло­
гии Шопенгауэра, а также индивидуалистически ис­
толкованной монадологии Лейбница, которым Брюсов
в то время увлекался. В стихах Брюсова варианты
этих деклараций многократно повторяются.
Конфликт с действительностью порождает порыв
Брюсова к мечте, к поэтической иллюзии: «Уйдем в
мечту! Наш мир фатаморгана...» «В моей будущей
книге — «Me eum esse» (Это — я), — пишет Брюсов в
1896 году, — я надеюсь свести действительность к ро­
ли простой модели художника; я надеюсь создать поэ­
зию, чуждую жизни, воплотить построения, которые
'Валерий

33

Брюсов.

О искусстве. М., 1899, стр. 27.


жизнь дать не может».1 Этим же стремлением проти­
вопоставить тревожному миру реальностей мир, не
зависящий от них, непохожий на них и обусловлен­
ный одною лишь волею поэта, объясняется брюсовская экзотика и фантастика в первом сборнике, все
эти навеянные лирикой французского Парнаса «вен­
ки из орхидей», «львы», «гиппопотамы», «журчащая
Годавери», «Острова Пасхи» и пр.
Заслоняя собою реальную жизнь, экзотика выпол­
няла у Брюсова приблизительно ту же роль, которую
стала играть стилизация в символистской поэзии
XX века: у Бальмонта, Кузмина, даже у Андрея Бело­
го. Брюсов упорно пытался пересоздать «низменную
действительность». Отсюда — пристрастие его к транс­
понирующим образам, соответствующим метафорам
и перифразам. Так например, прозаически обыденную
московскую спальню его мечта преобразует в «леса
криптомерий», проститутку он называет «осужденной
жрицей», а ночной город сравнивает с «самкой убитого
страуса» («В ночной полумгле», «Осужденная жрица»,
«Ночью»). Именно эти приемы, характерные для «но­
вой поэзии», а вовсе не символы и аллегории, соот­
ветствуют основным стилистическим устремлениям
молодого Брюсова (он был склонен тогда в своих тео­
ретических высказываниях исключать символы из чис­
ла обязательных признаков творчества символистов).
Вместе с тем в эстетике символизма находит опору
стремление Брюсова к борьбе с «материальностью»
слов, с их конкретностью и предметностью («второй
стиль» Брюсова). В одном из стихотворений 1895 года
1 Предисловие Брюсова к несостоявшемуся сборнику его сти­
хов «Juvenilia», 1896 (автограф). Отдел рукописей ГБЛ, ф. 386,
карт. 5, ед. хр. 1, л. 5.

34


Брюсов говорит, что он «лишал» вещи «крыльев и про­
странства», а в другом (того же года) замечает, что
«слово бросает на камни одни бестелесные тени».
С этим связаны и синкретические эпитеты Брюсова
(«голубые очарования», «атласный сад» и пр.). Сюда
относятся и типичные для символизма импрессиони­
стические метафоры, играющие в лирике Брюсова
большую роль. Эти метафоры, психологизируя объек­
ты, выдвигая восприятие вещей вместо самих вещей,
как бы растворяют действительность в едином лири­
ческом, «музыкальном» переживании. Например, ко­
гда у Брюсова «поют цветы», «поют осмеянные сны»
и «поет» куст сирени, то и цветы, и сирень, и сны утра­
чивают какую-то частицу своего объективного идеаль­
ного бытия и подчиняются преломляющему их автор­
скому сознанию.
Разорванный диссонансами поэтический мир моло­
дого Брюсова получил свое отражение и в ритмиче­
ском строе лирики поэта. Отнюдь не отказываясь от
господствовавшей системы русского стихосложения
XIX века, Брюсов вместе с тем уже не мог до конца
согласовать свое задание с ее строгими «рационали­
стическими» законами и восставал против них. Ему
нужны были более свободные, гибкие и прихотливые
ритмические формы, которые он искал за пределами
русского классического стиха.
Эти метрические поиски Брюсов начинает в сборни­
ке «Me eum esse». Наряду с Зинаидой Гиппиус Брюсов
может быть назван зачинателем той грандиозной ре­
формы в русском стихосложении, которая заключа­
лась в утверждении права свободной тонической мет­
рики занять равное положение с традиционным сил­
лабо-тоническим стихом. Правда, в лирике Брюсова
стихотворений, написанных чисто тоническими стиха­
35


ми, не очень много.1 Тем не менее без них, без таких
стихотворений Брюсова, как «Мечта», «Я действитель­
ности нашей не вижу», «Есть что-то позорное в мощи
природы» и некоторых других, построенных на так на­
зываемых «дольниках» и «стяжаниях», осуществление
тонической реформы могло бы значительно отодви­
нуться. Считаясь с опытами русских поэтов XIX века
в области «неклассического стихосложения», учиты­
вая вольный строй русского народного стиха и послеверленовские тенденции в метрике французских сим­
волистов (Верхарн, Вьеле-Гриффен), Брюсов привлек
внимание к тонической системе и показал, что ее мож­
но использовать не только в экспериментальных це­
лях. Поэтому, хотя канонизатором тонического стиха
в русской поэзии является не Брюсов, а главным об­
разом Блок, — одним из самых энергичных созидате­
лей этого стиха бесспорно следует признать Брюсова.
Вероятно, в некоторой зависимости от француз­
ской традиции находилась к брюсовская рифмовка.
В отличие от Блока, у Брюсова в ранних стихах — а
отчасти и в зрелых — наблюдается заметное стремле­
ние к редкой, изысканной рифме. Блок, связанный со
второй стадией развития русского символизма, не бо­
ялся банальных рифм, умел их художественно оправ­
дать и спокойно рифмовал «любовь» с «кровью» и
«новью». Брюсов, сформировавшийся в период дека­
дентских «бури и натиска», с большей энергией и за­
пальчивостью отталкивался от всяческих трафаретов,
1
Согласно подсчетам П. А. Руднева, общее количество всех
стихотворных строчек Брюсова, написанных неклассическими
размерами, по отношению ко всем его стихам составляет 11,7%
(П. А. Р у д н е в . Из истории метрического репертуара русских
поэтов XIX — начала XX в. — Сб. «Теория стиха», АН СССР, Л.,
1968, стр. 118).

36


в том числе и от трафаретов в рифмовке. Редкие и
неожиданные рифмы были нужны ему, чтобы подчерк­
нуть остроту и экзотичность своей поэзии в целом.
В противоположность Фету и Полонскому, у кото­
рых рифмы типа морозы — розы, даль — печаль были
обыденным явлением, Брюсов рифмует такие слова,
как прерий — атмосфере, фатаморгана — Аримана,
зигзаги — саги, страуса — Яуза, иммортели — цели
и т. п. Это не значит, что Брюсов вовсе отказывался от
общераспространенных рифм. Напротив, таких рифм
у него много. Однако в поэзии Брюсова число редких
рифм все же значительно выше, чем у большинства
современных ему поэтов 80-х —90-х годов.
Вместе с тем Брюсов, опять-таки считаясь с поэти­
кой французских символистов и подхватывая тради­
цию Ал. К. Толстого, склоняется к неточной рифме.
В этом отношении он уже не расходится с Блоком. На­
против, он подготовляет поэтику Блока, а кроме того
и одну из наиболее популярных форм рифмовки в рус­
ской поэзии XX века. Неточные и усеченные рифмы
типа лес — крест, облако — около, унынием — полулиниям, скромный — наполним, тополей — аллее, зари —
Марии являются характерным элементом в системе ху­
дожественных средств Брюсова. Эти рифмы не взвин­
чивают внимание экзотикой созвучных слов, но все же
привлекают его и, конечно, расширяют диапазон воз­
можных словесных сочетаний.
Свойственный раннему Брюсову ущербный инди­
видуализм, драматически противостоящий действи­
тельности, продолжал развиваться и постепенно при­
нимал формы, угрожающие его поэзии. С особенной
очевидностью это проявилось в сборнике «Me ешп
esse», в котором, как уже говорилось, поэтически реа­
лизовалась попытка Брюсова обуздать в себе «земные
37


страсти» и отмежеваться от внешнего мира. Но поэзия,
уходящая от действительности, поэзия, сопротивляю­
щаяся притоку свежих впечатлений, естественно под­
вергалась опасности внутреннего истощения. С точки
зрения последовательного декадентства, с позиций со­
липсической эстетики иллюзионизма, эта творческая
отрешенность не должна была казаться губительной.
Но Брюсов остро почувствовал кризисность такого со­
стояния, и это во многом определило его дальнейшую
судьбу как поэта и человека.
Душевная боль, неудовлетворенность, сознание
духовного тупика были отражены в ряде юношеских
стихотворений Брюсова, о которых уже упоминалось:
«Облегчи нам страдания, боже!», «Свиваются блед­
ные тени», «Ночью». Но духовный кризис сопровож­
дался у Брюсова кризисом творческим: «Муза, где
ты! — писал он в 1896 году в своем дневнике. — Увы,
моя прежняя муза умерла, а новая... закрыла лицо и
покинула меня, видя, как я оскорбляю ее лучшие заве­
ты. ..» 1 И через три месяца в том же дневнике Брюсов
возвращается к этой теме: «Писать? — писать не труд­
но. Я бы мог много романов и драм написать в полго­
да. Но надо, но необходимо, чтобы было, что писать.
Поэт должен переродиться, он должен на перепутьи
встретить ангела, который рассек бы ему грудь мечом
и вложил бы вместо сердца пылающий огнем уголь.
Пока этого не было, безмолвно влачись «в пустыне ди­
кой. ..» 2
В перспективе развития молодого Брюсова это
чувство внутреннего неблагополучия, вероятно, было
одним из самых благополучных и обещающих.
1 В а л е р и й Б р ю с о в . Дневники. 189Г— 1910, стр. 26.
2 Там же, стр. 28—29.


ГЛАПА
НТОРАН

ДЕВЯТИСОТЫЕ
ГОДЫ

Позиции, мировоззрение, работа
1

Путь преодоления кризиса был для Брюсова путем
к объективному миру, к людям. Уже в его брошюре
«О искусстве», наряду с индивидуалистическими и
субъективистскими декларациями, появляется кон­
трастирующее с ними и как будто неожиданное для
молодого Брюсова «толстовское» определение искус­
ства как средства «общения с душою художника», ко­
торое ведет к «счастью единения» с людьми.1 Вступ­
ление на этот путь, как и всегда у Брюсова, явилось
актом его мысли и воли, совершившимся под воздей­
ствием действительности.
Русская жизнь в начале века продолжала стреми­
тельно развиваться и перестраиваться в ее основах и
формах. Капитализм непомерно расширил свою базу
и стал походить на свои европейские прототипы. Но
рядом с ним зрело и крепло освободительное движе­
ние. На рубеже двух столетий широко развернулась
деятельность Ленина. Была создана пролетарская
партия, и становилось ясным, что революция не за
1 Валерий

39

Брюсов.

О искусстве, стр. 16.


горами. Всесторонняя европеизация, обострение соци­
альных и идейных противоречий привели к небывало­
му росту напряжения и темпа политической и куль­
турной жизни. Все масштабы — социальные, бытовые,
литературные — увеличились. Россия строила новые
города и перестраивала существующие. «С наступле­
нием нового века, — вспоминает Б. Пастернак, — на
моей детской памяти мановением волшебного жезла
все преобразилось. Москву охватило деловое неистов­
ство первых мировых столиц. Бурно стали строить
высокие доходные дома на предпринимательских на­
чалах быстрой прибыли. На всех улицах к небу под­
нялись незаметно выросшие кирпичные гиганты. Вме­
сте с ними, обгоняя Петербург, Москва дала начало
новому русскому искусству, — искусству большого го­
рода, молодому, современному, свежему».1 Действи­
тельно, искусство и литература все больше и больше
втягивались в этот мощный поток городской жизни.
Количество журналов, газет, издательств увеличилось
в невиданных до того времени размерах.
На фоне этих общих процессов все резче и опреде­
ленней выявлялось идеологическое размежевание в
литературе. Ее демократический лагерь пополнился
новыми кадрами и укрепился. Вождем и организато­
ром писателей-демократов стал Горький.
Но и модернистская литература*2 и связанный с
‘ Б о р и с П а с т е р н а к . Люди и положения. Автобиогра­
фический очерк. — «Новый мир», 1967, № 1, стр. 208.
2
Я употребляю здесь слово «модернизм» как условное обошаченне того направления в искусстве 90—900-х годов, отличи­
тельным признаком которого является п р е ж д е в с е г о замкнутость
в пределах «сегодняшнего дня», то есть оторванность от нацио­
нальной культуры прошлого и мировой гуманистической тради­
ции. Таким искусством, как и противоположным ему — архаичс-

40


нею символизм перевооружались и разрастались. Уже
в конце 90-х годов в Петербурге возник близкий к сим­
волистским кругам журнал «Мир искусства», а в
1903 году — частично совпадающий с ним по составу
сотрудников «Новый путь». Приблизительно тогда же в
Москве было организовано символистское книгоизда­
тельство «Скорпион», которое с 1901 года стало выпу­
скать свой альманах, а через три года — «централь­
ный орган» русского символизма — журнал «Весы».
С 1903 года, параллельно с альманахом «Скорпиона»,
появился в Москве и другой символистский ежегод­
ник— «Гриф».
Главное место в этой литературе некоторое время
продолжали занимать «старшие символисты» — Соло­
губ, Бальмонт, Минский, Мережковский, 3. Гиппиус.
Но к этим лидерам русского декадентства конца
XIX века в 900-х годах присоединилось большое число
ским, пассеистическим, ориентированном на отжившие каноны,
нарушается закон преемственности, единства мирового развития,
который мы можем метафорически назвать принципом органично­
сти, неделимости времени. В подлинно высоких произведениях
искусства настоящее, прошлое и будущее (перспективное) слива­
ются в единство, обусловливающее прочность этих произведений
и их включенность в духовную жизнь мира. В модернистском
искусстве распадается «связь времен», обнажается бессилие изо­
лированного времени: на основе модернизма высоких произве­
дений искусства создано быть не может. Поскольку русский
символизм (в широком значении слова), особенно на ранних эта­
пах его развития, в какой-то мере отрывался от культурных цен­
ностей прошлого, мы не можем не видеть в нем признаков модер­
нистского искусства. Однако в символизме начала нового века
усиливалось и росло стремление приобщиться к опыту классиче­
ской русской литературы, посчитаться с ее методом, принять на
себя ее проблематику и ее ответственность. Символизм в таком
его наполнении, разумеется, не должен быть отождествляем
с модернизмом, который в этом случае становится лишь чертой
символизма, но не его сутью,

41


новых, еще неизвестных читателям авторов — поэтов,
прозаиков, теоретиков, критиков. Самыми яркими и
значительными из них оказались «младшие символи­
сты»— Вячеслав Иванов, Блок, Андрей Белый.
Сторонники «нового искусства» не составляли од­
нородной, единой группы. Внутри русского символиз­
ма следует различать целый ряд подразделений и
«фракций». При этом одним из самых существенных
оснований к размежеванию явилось отношение пред­
ставителей школы к ее изначальному индивидуалисти­
ческому кредо.
«Старшие символисты» — Сологуб, Бальмонт, Мин­
ский, хотя и значительно изменились со времени своих
прежних выступлений, продолжали еще в какой-то ме­
ре сохранять верность индивидуалистическому дека­
дентству 90-х годов (Мережковский и 3. Гиппиус, увле­
ченные неохристианской проповедью, заняли в этом
отношении особую позицию). «Младшие символисты»,
при всем уважении к своим предшественникам, не при­
нимали декадентского индивидуализма, особенно в
тех формах, в которых он сложился в 90-х годах, и
пытались преодолеть замкнутость своего сознания на
почве религиозно-мистического мировоззрения, под­
крепляемого учением Вл. Соловьева, идейными кон­
цепциями Достоевского и Ницше, во многом переос­
мысленного. К французским поэтам конца века, ко­
торыми увлекалось старшее поколение символистов в
90-х годах, «младшие символисты» относились сдер­
жанно, пропагандой их не занимались и, как уже гово­
рилось, несравненно большее внимание, чем их пред­
шественники в 90-х годах, уделяли классической рус­
ской литературе.
Какое же влияние оказала новая обстановка на
Брюсова и какое место он занял в новых условиях?
42


Внешняя жизнь Брюсова мало изменилась, если не
считать того, что в 1897 году он женился, а в 1899-м
окончил историческое отделение историко-филологи­
ческого факультета Московского университета. К это­
му времени Брюсов был уже зрелым поэтом и всесто­
ронне образованным человеком.
Брюсов, принадлежавший к старшему поколению
символистов, связал себя с литературно-журнальной
деятельностью символизма в целом крепче, чем ктолибо иной из русских поэтов 900-х годов. Эта связь его
была многосторонней: он был литератором, то есть
критиком, журналистом почти в такой же мере, как
поэтом. Хотя впоследствии он и заявлял, что роль во­
ждя русского символизма была «навязана» ему из­
вне, 1— эту роль он провел с редким умением и несом­
ненной заинтересованностью. «Новое искусство» было
для Брюсова волной, которая несла его к литератур­
ной известности. Руководя символистским издатель­
ством «Скорпион» и связанным с ним журналом «Ве­
сы», Брюсов чувствовал себя в них едва ли не полным
хозяином. Символизм служил ему опорой среди чуж­
дого и враждебного литературного окружения. «В то
время, — пишет А. Белый, — он (Брюсов. — Д. М.)
был одинок, против себя имея всю русскую литерату­
ру и всю русскую критику .. .нужно было иметь желез­
ную волю для организации очень трудной борьбы;
нужен был запас знаний, чтобы обставить себя аргу­
ментами; и все то оказалось у Брюсова...» «Ходил
(Брюсов. — Д. М.) средь людей стенобитным тара­
ном каким-то, чтобы идущие вслед за ним ощущали
1 В а л е р и й Б р ю с о в . Автобиография. «Русская литера­
тура XX в.». Под ред. С. А. Венгерова, т. 1, стр. 112.

43


больнее себя.. .» 1 «.. .Он обалдевал, выборматывая
между двух типографий свой стих, — в миг единствен­
ный, отданный творчеству, в дне, полном «дела»,
чтоб... я, Блок, Бальмонт, Сологуб в «Скорпионе»
могли бы печататься».2
С такой же признательностью рассказывает о Брю­
сове тех лет К. И. Чуковский. «Ни об одном писате­
ле моего поколения, — пишет К. И. Чуковский, — я не
вспоминаю с таким чувством живой благодарности, с
каким вспоминаю о Валерии Брюсове. Его журнал
«Весы» был первым журналом, где я, двадцатидвух­
летний, стал печататься. Брюсов выволок меня из га­
зетной трясины, затягивавшей меня с каждым днем
все сильнее, приобщил меня к большой литературе и
руководил мною в первые годы работы. При этом ни
разу не становился он в позу учителя. Вся сила и пре­
лесть его педагогики заключалась именно в том, что
эта педагогика была незаметна».3
С иным оттенком характеризует Брюсова В. Хода­
севич: «.. .он вел полемику, заключал союзы, объявлял
войны, соединял и разъединял, мирил и ссорил. Уп­
равляя многими явными и тайными нитями, чувство­
вал он себя капитаном некоего литературного кораб­
ля и дело свое делал с великой бдительностью. К вла­
ствованию, кроме природной склонности, толкало его
и сознание ответственности за судьбу судна. Иногда
экипаж начинал бунтовать. Брюсов смирял его вла­
стным окриком, но иной раз принужден был идти на
уступки «конституционного» характера. Затем, путем
1 А.
Б е л ы й . Валерий Брюсов. — «Россия», 1925, N° 4,
стр. 268 и 265.
2 А. Б е л ы й . Начало века. М.—Л., 1933, ст\>. 162.
3 Корней Чуковский.
Из воспоминаний. М., 1958,
стр. 332—333.

44


интриг внутри своего «парламента», умел его разва­
лить и парализовать. От этого его самодержавие
только укреплялось». А уменья и сил для таких дей­
ствий у него было немало: «исключительный «зверь»—
неуютный, — писал о нем Белый, — его не дразни: под
себя подомнет, сев в засаду».1
Облик Брюсова-человека, изменившийся к тому
времени, вполне гармонировал с характером его лите­
ратурной позиции и тактики. Современникам Брюсова
запомнилась его «наполеоновская стать», его мягкие,
властные манеры, его холодноватая четкость, подчер­
кнутая деловитость и сдержанная страстность, аргу­
ментированность его суждений, исключительность и
всегдашняя мобилизованность его памяти и острота
его аналитической мысли. Не случайно мемуаристы,
характеризуя Брюсова-человека, непременно расска­
зывали о его скрещенных на груди руках и черном
сюртуке, застегнутом на все пуговицы. «Об этом за­
стегнутом сюртуке, — писал в своих воспоминаниях
С. В. Шервинский, — слишком часто упоминают те­
перь в докладах те, кто не знал Брюсова лично. Брю­
сов никогда не был человеком в футляре. Он был стра­
стен, порывист, угловат, но это сочеталось в нем с лю­
бовью к некоторой официальности, торжественности.
Человек, влюбленный в идею власти, не может быть
равнодушным к прелестям субординации и этикета». 2
О том, какое недоброжелательство и глумление
пришлось преодолеть Брюсову в начале 900-х годов,
дают понятие отзывы о нем большинства газет и журна­
лов того времени. Если черносотенные газетчики
1 А. Б е л ы й . Начало века, стр. 154.
2 С. В. Ш е р в и н с к и и. Ранние встречи с Валерием Брю­
совым. «Брюсовские чтения 1963 года». Ереван, 1964, стр. 504.

45


(главным образом Буренин) изощрялись в изобрете­
нии площадных шуток, направленных против Брюсо­
ва, именуя его Валерием Безвкусовым и Валерием
Противоестественным, то и либеральная печать поды­
малась над этим стилем сравнительно невысоко. Во
всяком случае, так называемая «общая пресса» не
откликнулась в те годы на стихи Брюсова ни одной
серьезной и обстоятельной статьей.
Популярность Брюсова в читательских кругах
была в тот период также еще довольно ограниченной.
Не случайно, например, одна из лучших книг Брюсова
«Urbi et ОгЫ» («Граду и Миру», 1903) была отпеча­
тана всего лишь в 1200 экземплярах и распродавалась
едва ли не пять лет, тогда как 18-е издание Надсона
1900 года почти сразу разошлось в количестве
12 000 экземпляров, причем спрос на надсоновские
стихи удовлетворен не был, и в ближайшие годы по­
требовались их новые многотиражные (по тому вре­
мени) переиздания (например, 20-е издание вышло в
1903 году в количестве 9000 экземпляров).
Атакам, предпринимаемым против символизма
справа и слева, символисты противопоставили широкое
наступление по всему фронту литературы. Это наступ­
ление, поскольку оно велось против натурализма,
банальности, серого эпигонства, идеологического схе­
матизма, вносило в литературную жизнь элемент
творческого беспокойства, освежающей тревоги и дух
исканий, но поскольку наступающие боролись с лите­
ратурой передовой в идейном отношении, оно в извест­
ной мере окрашивалось в антидемократические цвета.
Участие Брюсова в этой войне за символизм своди­
лось, в первую очередь, к пропаганде «новых имен», к
эстетической критике эпигонской продукции и к борь­
бе за высокое качество литературы как таковой. Од­
46


нако, заняв свое место в общем строю с другими
символистами, Брюсов так же, как и они, от случая
к случаю направлял свои удары на Белинского, на
Горького, не говоря уж о реалистической прозе писателей-знаньевцев.
Эстетические взгляды Брюсова 900-х годов, как и
в предшествующий период, не выливались в строго
разработанную систему. В основании их лежал лозунг
«свободного искусства». Хотя этот лозунг теоретически
и допускал включение в поэзию гражданских тем, нов
то же время был еще более пригоден, чтобы мотиви­
ровать отказ от гражданской тематики. Эта позиция,
подразумевающая суверенность искусства и его неза­
висимость от общественного долга,1 явилась основной
причиной расхождения Брюсова с демократической
литературой. Вместе с тем именно этой позицией опре­
делялась общая линия связи Брюсова с эстетикой ран­
него индивидуалистического символизма — «декадент­
ства» в узком значении слова.
Впрочем, в годы, предшествующие первой русской
революции, Брюсов принимал не только общую для
всего символизма эстетическую платформу. Характер­
ные для «младших символистов» мистические тенден­
ции, которых Брюсов сторонился в 90-х годах и с
которыми решительно боролся впоследствии, в ту эпо­
ху оказывали на его взгляды заметное влияние. В его
сборнике «Tertia Vigilia» («Третья стража», 1905) мож­
но отметить несколько стихотворений с мистическим
и даже с неохристианским уклоном. В программной
статье «Ключи тайн», открывающей первый номер
«Весов», Брюсов, заметно сближаясь с мистической
1 См. статью Брюсова «Современные
кусство», 1905, № 8.

47

соображения». - - «Ис­


линией символизма и опираясь главным образом на
Шопенгауэра, определял искусство как интуитивное
постижение запредельного. «Искусство, — писал он в
этой статье, — то, что в других областях мы называем
откровением. Создание искусства — это приотворен­
ные двери в Вечность».1
Но могли ли эти и подобные им высказывания Брю­
сова соответствовать внутренней сущности его миро­
воззрения?
В одной из ранних записей своего дневника Брюсов
сравнивает себя с римским диктатором Суллой, чело­
веком без веры и закона («sans foi ni loi»). Значитель­
но позже, в 1899 году, в том же дневнике он набрасы­
вает свое кредо в форме письма к писателю-модернисту Марку Криницкому (Самыгину): «Истин много, и
часто они противоречат друг другу... Моей мечтой
всегда был пантеон, храм всех богов. Будем молиться
и дню и ночи, и Митре и Адонису, Христу и Дьяволу.
«Я» — это такое средоточие, где все различия гаснут,
все пределы примиряются».2 К аналогичным утверж­
дениям Брюсов возвращался неоднократно, повторяя
их в стихах и в прозе (см. его стихотворение «Я» и ста­
тью «Истины», 1901).
Напрашивается параллель. Вл. Соловьев, старший
современник Брюсова, задолго до приведенных здесь
высказываний последнего, также задумывался над во­
просом о сосуществовании выработанных человечест­
вом «истин» — «отвлеченных начал», как он их назы­
вал. И решение Вл. Соловьева, положенное в основу
всей его философии, заключалось в том, что эти исти­
ны необходимо объединить, теоретически синтезиро­
1 «Весы», 1904, JSTs 1, стр. 19.
2 В а л е р и й Б р ю с о в . Дневники. 1891— 1910, стр. 61.

48


вать, достигнув таким образом своего рода «идеологи­
ческого умиротворения», под знаком венчающей все
здание христианской идеи. Брюсов, напротив, не стре­
мился к согласованию противоборствующих истин и
признавал факт их сосуществования в сознании лич­
ности свидетельством о ее богатстве.
Все это имеет отношение к тому, что принято счи­
тать брюсовским «скептицизмом». Однако скептицизм
Брюсова отличался от обычных форм скептической
идеологии. Брюсов не отрицал вслед за скептиками
истинности истин, а утверждал в духе плюрализма их
равную истинность, хотя бы они друг друга логически
исключали. Кроме того, в противоположность господ­
ствующим видам скептицизма, Брюсов находил в этом
утверждении не источник пессимизма, а наоборот —
источник жизненного пафоса и духовной энергии:
Мой дух не изнемог во мгле противоречий,
Не обессилел ум в сплетеньях роковых.
Я все мечты люблю, мне дороги все речи,
И всем богам я посвящаю стих.
с#>, 1899

И еще о том же:
Неколебимой истине
Не верю я давно,
И все моря, все пристани
Люблю, люблю равно.
Хочу, чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа и Дьявола
Хочу прославить.я.
с3. Н. Гиппиус*, 1901

Отраженная в этих стихах идеология соответст­
вует не столько скептицизму, сколько той характерной
49


для кризисного состояния буржуазной культуры
попытке преодоления его, которая получила назва­
ние «философии жизни» (Lebensphilosophie). Скепти­
цизм выступает у Брюсова в «снятом» виде, как мо­
мент затаенного равнодушия к каким бы то ни было
идеологическим системам. Брюсова привлекали не
столько идеи, сколько интенсивность переживания са­
мого по себе, мера его напряженности — количествен­
ная сторона. Такой критерий исключал возможность
для Брюсова той эпохи каких-либо действительно
серьезных, глубоко пережитых философских увлече­
ний. В противоположность развернутой интеллекту­
альной системе взглядов, которую стремились создать
Вяч. Иванов и А. Белый, для Брюсова характерно ско­
рее вкусовое, эстетическое ощущение духовных и куль­
турных ценностей. Теоретические же концепции слу­
жили Брюсову лишь временными вехами, лишь «рабо­
чими гипотезами», облекавшими в условные формулы
то или иное содержание изменяющейся внутренней
жизни. А в основе ее у Брюсова — под декадентской
оболочкой — неистребимо присутствовало трезвое и
разумное начало и пробудившийся горячий интерес к
действительности. «Сквозь символизм я прошел с тем
миросозерцанием, которое с детства залегло в глубь
моего существа»,1— заявлял Брюсов на праздновании
своего юбилея в 1923 году, имея в виду свои отроче­
ские пристрастия к Писареву и Дарвину. Явное пре­
увеличение, которое содержится в этом заявлении, не
дает основания полностью сбрасывать его со счета: не­
которую долю истины оно в себе заключает.
1 В. Я. Б р ю с о в . Ответная речь в Российской Академии
Художественных наук. — Сб. «Валерию Брюсову». М., 1924,
стр. 56-

50


Только благодаря этому инстинкту трезвости И
тяготению к «научному мировоззрению» поза мисти­
ческого пророка не стала подлинной позицией Брюсо­
ва и могла нравиться ему лишь непродолжительное
время. Но даже и в те годы, когда Брюсов принимал
эту позу, он не терял критического отношения к рели­
гиозно-мистической проповеди своих соратников по
символизму. Очень характерен, например, его отзыв о
взглядах Мережковского, выступавшего в то время с
проповедью обновленного христианства. Вполне есте­
ственно, что Брюсов, как символист, живо интересо­
вался Мережковским и считал себя его литературным
союзником. И вместе с тем самые основные стороны
мировоззрения Мережковского представлялись ему
далекими и чуждыми. «Я никак не могу согласиться с
Д. С. (Мережковским. — Д. Л1.), — заявлял он в пись­
ме к П. П. Перцову в феврале 1903 года, — что крити­
ка должна быть религиозным самосознанием. К чему
тогда Гоголь, Пушкин и все! Довольно быть Мереж­
ковским». 1
Трезвость и позитивистский дух, «посюсторонность»
Брюсова сказались и в его отношении к «младшим
символистам», лирикам, сформировавшимся на фило­
софско-поэтических идеях Вл. Соловьева. Его сотруд­
ничество, сочувствие и интерес к «младшим» отнюдь
не привели к идеологической солидаризации с ними.
Еще в ноябре 1904 года он решительно отказывался
принять мистические строки посвящения на пода­
ренном ему Блоком экземпляре «Стихов о Прекрасной
Даме». «Не возлагайте на меня бремени, которое
подъять я не в силах, — писал он Блоку. — Дайте мне
1 Д. М а к с и м о в . Валерий Брюсов и «Новый путь». — «Ли­
тературное наследство», № 27—28, 1937, стр. 278.

51


быть только слагателем стихов, только художником
в узком смысле слова, — все большее довершите Вы,
молодые, младшие». 1 Крайности идеалистических и
мистических увлечений Андрея Белого также не нахо­
дят в Брюсове поддержки. На страницах «Весов» в
1905 году Брюсов критикует Белого, протестуя против
«апокалипсического» принципа его литературных оце­
нок и остроумно высмеивая безудержный максима­
лизм его идеалистических выводов.2
И все же на основании этих фактов, свидетель­
ствующих о трезвом и сдержанном отношении Брюсо­
ва к идеалистическим увлечениям его соратников, не
следует строить далеко идущих заключений. Мне не
кажется точной мысль Марины Цветаевой о том, что
Брюсов «всей природой своей» был чужд тайне. Его
интерес к таинственному, к загадочным явлениям не
подлежит сомнению. Однако этот интерес глубоко от­
личался от того «чувства тайны» и культа тайны, кото­
рые были характерны для поэтов соловьевской ориен­
тации.
Как и у них, упорная мысль о «тайне» как бы радиировала творчество Брюсова, внося в него преобра­
зующий поэтический элемент. Но «тайна», которую он
страстно искал во всех проявлениях природы и жизни,
была лишена, в отличие от их «тайны», априорно по­
стулируемого религиозного содержания. Виднейшие из
«соловьевцев» — Вячеслав Иванов, Андрей Белый и
молодой Блок — явно тяготели к мировоззрению пан­
теистического типа и пытались увидеть в таинственной
1 В. Г о л ь ц е в . Брюсов и Блок. — «Печать и революция»,
1923, № -1, стр. 43.
2 См.: В. Б р ю с о в . В защиту одной похвалы (Открытое
письмо Андрею Белому.) — «Весы», 1905, № 5.

52


сущности мира просветляющее божественное начале).
Брюсов был далек от пантеизма и от любых универ­
сально-метафизических обобщений и не мог бы ска­
зать вместе с Блоком о том, что «мир прекрасен
втайне».
«Тайны», которых Брюсов искал, не наделялись им
ни прекрасным, ни ужасным содержанием. «Тайны»
Брюсова были нейтральны к добру, злу и красоте и
привлекали его как позитивиста: с чисто познаватель­
ной стороны. Он хотел найти их в недрах человеческо­
го сознания, в любви к женщине, в природе, в древних
исторических эпохах. Он не порывался за ними в пу­
стую для него небесную, серафическую, спиритуальную сферу, они звали его снизу, из земных пещер, из
«нижней бездны» (символическая формула того вре­
мени). Они являлись ему как бы материализованными,
облеченными в тяжелую плоть, представлялись ему
принципиально постижимыми, но от этого еще более
притягательными. Они всегда были связаны для него
с материей, с реально-физическим бытием личности
и человечества и мыслились им как объект науки,
в широком и перспективном ее понимании.
Брюсова пугал и гипнотически привлекал к себе
мир косных механических вещей и сил, в котором ему
мерещилась уводящая вглубь темная изнанка жизни,
ее «забытый чертеж» («В неконченном здании»), про­
образ анатомически разъятого бытия. Как знамена­
тельны все эти обступившие поэта недобрые массы
архитектурных и машинных конструкций, все эти ка­
менные лестницы, ярусы, проходы, балки, крыши, шат­
кие леса, город со «стеклянным черепом», «колеса,
блоки, коромыслы», противовесы, галереи, залы, «мно­
гообразные цилиндры», «многообхватные трубы»,
«сцепления колес и винтов» («В неконченном здании»,
53


«Замкнутые», «Земля»). В количественном отношении
этих и подобных им образов в творчестве Брюсова не
так уж много, но они резко выделяются на фоне совре­
менной ему литературы и составляют неотъемлемый
элемент его мира, как бы скользящего на границе
поэзии и наступающей на нее сомкнутым строем меха­
нистической цивилизации.
Очень показательным проявлением этих органиче­
ски присущих Брюсову устремлений явилось увлече­
ние его спиритизмом и оккультизмом. В свое время
оно было распространено у французских декадентов,
но чуждо и враждебно Вл. Соловьеву и идущему за
ним молодому поколению русских символистов. Имен­
но это увлечение привело Брюсова к сотрудничеству
в спиритическом журнале «Ребус» (статьи 1900—
1902 гг.), к рецензированию в «Весах» целого ряда спи­
ритических и оккультных сочинений и к собственным
выступлениям на эти темы.1 Есть основание думать,
что Брюсов в глубине души не вполне верил авторам
этих сочинений, но окружавшая их атмосфера таин­
ственной отрешенности и эзотеризма несомненно
отвечала его внутренним потребностям и запросам.
Завороженный воображаемыми тайнами, над кото­
рыми бились спириты, Брюсов не хотел признать на­
учной несостоятельности этой модной тогда доктри­
ны. Скорее наоборот, Брюсова притягивала именно та
сторона спиритизма, которая шокировала привержен­
цев религиозного миропонимания — внешнее сходство
с экспериментальной наукой. «Спиритические силы,—
1 Можно указать, например, предисловие Брюсова к поэме
А. Л. Миропольского «Лествица» (М., 1903) и его статью
«О смерти, воскресении и воскрешении» в кн.: «Вселенское дело»,
вып. 1, Одесса, 1914.

54


говорил Брюсов В. Ходасевичу в те годы, — со време­
нем будут изучены и, может быть, даже найдут себе
применение в технике подобно пару и электриче­
ству».
«.. .Он стремился, — пишет о Брюсове А. В. Луна­
чарский,— истолковать мистику как своего рода по­
знавание, как познавание в угадке, как помощь науке
в еще не разработанных ею вопросах со стороны ин­
туиции и фантазии».1 Таким образом, даже в том, что
можно было бы назвать «мистическими» тяготениями
Брюсова, в какой-то мере отразился антимистический,
позитивистский склад его сознания.
И к этому совпадению своих научных интересов и
своей устремленности к «тайнам» Брюсов относился
вполне сознательно. По крайней мере, характеризуя
поразительно близкого ему духовно и сильно по­
влиявшего на него (главным образом на его новеллы)
Эдгара По, он отмечал в американском писателе имен­
но те названные выше особенности, которые в иных
сочетаниях мог наблюдать в себе самом. «Английское
воспитание и американская действительность, — писал
Брюсов, — навсегда отстранили Эдгара По от туман­
ной метафизики и всякой мистики: в значительной
мере «позитивист» в предпосылках своего мировоззре­
ния, он под «познанием» разумел знание ясное, точное,
«научное». В то же время личные склонности увлекали
его в область «таинственного». Чтобы примирить эти
два влечения, приходилось, с одной стороны, расши­
рять пределы «научного», с другой — подводить тео­
рию под «сверхъестественное», обращая его в есте­
ственное, только высшего порядка. Из таких стремле­
1 А. Л у н а ч а р с к и й .
1925, стр. 173.

55

Литературные

силуэты.

М.—Л.,


ний и родится своеобразие замыслов Эдгара По».1
Если отбросить из этой характеристики слова об ан­
глийском воспитании и американской действительно­
сти, вся она, во всех своих пунктах, как нельзя более
подходит к самому Ёалерию Брюсову. Он обнаружил
свою близость к тому типу сознания, соединяющего
в себе тяготение к «научному» и «таинственному», ко­
торый был представлен в литературе прошлого имена­
ми Эдгара По, Стивенсона, Уэллса, а в наше время —
Рэя Бредбери и Станислава Лема.
2

Для понимания творческой работы Брюсова
900-х годов недостаточно знать о его отношении к сим­
волистской идеологии и о его месте внутри симво­
лизма. Новый этап в развитии Брюсова ознаменован
прежде всего усилением и укреплением его связей
с жизнью в самых больших ее разворотах и расшире­
нием его культурных и литературных интересов. Круг
действительности, питавший поэзию молодого Брюсо­
ва, как уже говорилось, был крайне ограничен. Он
определялся в основном узкой сферой городского бур­
жуазно-мещанского быта, воспринимаемого главным
образом в его сумеречных, болезненных проявлениях.
Поэзия молодого Брюсова отражала этот быт и, отме­
жевываясь от него чисто эстетическими средствами,
на самом деле еще более в него врастала. Теперь дей­
ствительность наполняется для Брюсова не только бы­
товым, но и политическим, историческим и широчай­
шим культурным содержанием.
Т. 3 .

1 В. Б р ю с о в . Эдгар По. «История западной литературы»,
М-, 1913, стр. 333—334.

50


Именно в этот период начинает складываться
тот примечательный образ Брюсова, который впослед­
ствии прочно вошел в сознание русского читателя.
«.. .Я всегда говорю о Вас: это самый культурный пи­
сатель на Руси!» — писал Брюсову Горький незадолго
до Октябрьской революции.1 Эту характеристику
можно отчасти приложить и к Брюсову 900-х годов.
По многогранности интересов, по широте своих
знаний, по разнообразию своей литературной деятель­
ности, по силе своей влюбленности в культуру Брюсов
занимал среди современных ему русских писателей
одно из первых мест. «Боже мой! боже мой! Если бы
мне жить сто жизней, они не насытили бы всей жажды
познания, которая сжигает меня», — отмечает он в чер­
новой заметке.2 Неукротимая, неистовая страсть
к культуре, к расширению своего горизонта, владев­
шая Брюсовым с самого детства, выросла в нем и со­
зрела. Как будто в какой-то момент подготовки он
разделил всю гуманитарную культуру на квадраты и
повел на нее планомерное наступление, чтобы завое­
вать ее и обогатить ею своих современников. С жад­
ностью, азартом и поражающей быстротой он изучал
русскую и зарубежную, древнюю и новую литературу,
языки, философию, историю и пробовал свои силы чуть
ли не во всех видах литературного творчества. В этом
проявлялся у Брюсова своего рода просветительский
пафос и размах. И с годами эта «просветительская»
активность Брюсова все отчетливее и определеннее
наполнялась гуманистическим содержанием, превра­
1 М. Г о р ь к и м . Собрание сочинении в тридцати томах,
т. 29, М., 1955, стр. 383.
2 Н. А ш у к и и. Валерий Брюсов в автобиографических запи­
сях, письмах, воспоминаниях современников и отзывах критики.
М., 1929, стр. 273 (цитата относится к 1909— 1911 гг.).

57


щаясь в борьбу за высокие ценности духовной культу­
ры человечества:
За все, что нам вещала лира,
Чем глаз был в красках умилен,
За лики гордые Шекспира,
За Рафаэлевых мадонн, —
Должны мы встать на страже мира,
Заветного для всех времен!
«гПроснувш ийся Восток»,

1911

Могучее волюнтаристское начало, сочетавшееся
в Брюсове с воинствующей аналитической мыслью,
ставило его на путь экспериментатора. Он неутомимо
«пытал естество», осуществлял бесчисленные «пробы»
и смелые разведки в самых различных направлениях.
Даже себя самого он готов был считать объектом для
эксперимента. Его личная жизнь и любовь превраща­
лись им, по его воле и заданию, в экспериментальную
сценическую площадку, в лабораторию чувств и ситуа­
ций, дающих материал для его творчества. И то новое,
что он вносил в литературу — темы, «психология»,
жанры, формы, — явилось во многих отношениях реа­
лизацией этого влечения его к эксперименту. Отсюда
и впечатление сделанности, возникающее порою при
чтении его стихотворений, отсутствие в некоторых из
них подлинной поэтической органичности.
Конечно, наибольшее творческое многообразие
было достигнуто Брюсовым в его основной области —
в поэзии. Тогда как Блок интенсивно разрабаты­
вал свои темы, углубляя и связывая их поэтической
концепцией единого сквозного, закономерно разви­
вающегося пути, выводя одну тему из другой, Брюсов
чаще всего пользовался экстенсивным методом, за­
хватывая все новые области и оставляя только что за­
воеванные. «К тому времени, когда я закончил «Urbi
58


et ОгЫ», — писал он Н. И. Петровской, — что-то было
изжито, какой-то рудник, который другим мог хватить
надолго, был мной исчерпан, потому что я не разраба­
тывал его, а грабил. Я выхватывал из него слитки и
губил золотоносные жилы...» 1
Решительно нельзя согласиться с автором зарубеж­
ной книги о Брюсове К. Мочульским, утверждавшим,
что Брюсов стоял «вне изменений, вне развития».2
И все же сквозная тема осознанного внутреннего раз­
вития с выделением конкретных периодов отчетливо
звучала у Брюсова лишь на ранних этапах, точнее
в 1896—1903 годах,3 и не охватывала, в отличие от
Блока, весь его путь. Для Брюсова имело значение не
столько его духовное развитие во всей его качествен­
ной сложности, сколько само стремление «вперед и
вперед» к обновлению и совершенству, прежде всего
чисто литературным. Эволюция Брюсова, так же как
и Блока, у каждого по-своему, в конечном счете соот­
ветствовала общему поступательному движению рус­
ской действительности. Но Брюсов, в отличие от Бло­
ка, не мыслил свое развитие как нечто закономерное,
предопределенное, единое и органически целостное:
в этом также проявлялась экстенсивность его ме­
тода. Блок создал миф о своем пути, называя этот
путь «трилогией вочеловечения». Этот миф о пути был
вполне реален, стоял в центре блоковской поэзии, глу­
боко ее осмыслял и по сути своей был близок к фау­
1 Письмо от 14 июля 1906 г. См. примечания М. И. Дикман
в кн.: В а л е р и н Б р ю с о в . Стихотворения и поэмы. Л., 1961,
стр. 764.
2 К. М о ч у л ь с к и м . Валерии Брюсов. Paris, 1962, стр. 22.
3 В итоговых формулах эта тема выражена в стихотворении
«Возвращение» (1900), в котором говорится о трех фазах-пути
Брюсова, соответствующих трем первым сборникам его лирики.

59


стовскому типу духовной эволюции. Поэтому, двигаясь
от этапа к этапу, Блок не отрицал своего прошлого,
видя его необходимость, «предназначенность» и его
нерасторжимую связь с настоящим, тогда как Брюсов
легко уходил от прошедшего и был готов его зачерк­
нуть. «Да, — писал Брюсов Л. Н. Вилькиной по окон­
чании своей работы над сборником «Urbi et Orbi»,—
я печатаю свои стихи: книга выйдет в сентябре.
И опять, как это бывало каждый раз, чувствую я, что
все это, все — стало для меня прошлым и ненужным.
Есть особое чувство перепутья, чувство границы. С за­
крытыми глазами ощущаешь блеск пересекающихся
дорог и невидимую линию, разделяющую два мира, и
вдыхаешь воздух новых полей, на которые еще не сту­
пал раньше. Приходят минуты этого ощущения, со­
вершенно не сходного ни с каким другим, и знаешь,
что нечто в жизни кончено и началось что-то иное».1
Очевидно, во всем этом огромное значение имела
устремленность Брюсова прежде всего к поэзии как
таковой. Вполне понятно, что критики, писавшие
о Брюсове, так часто и охотно цитировали его про­
граммное стихотворение «Поэту» (1907), где говорится
о том, что «быть может, все в жизни лишь средство для
ярко-певучих стихов». Абсолютизировать эти строки и
подобные им брюсовские высказывания и делать из них
вывод о законченном эстетизме и, тем более, форма­
лизме Брюсова, разумеется, нет оснований. Брюсов
в своей поэзии отнюдь не отрешался от жизни и не
культивировал «чистое искусство» или «самовитое»
слово (оно и вообще невозможно, даже в творчестве
его проповедников), а писал — как и все настоящие
1 Письмо 1903 г. См. примечания М. И. Дикман в кн.: В ал с р и й Б р ю с о в . Стихотворения и поэмы. Л., 1961, стр. 749.

60


поэты — ради того, чтобы создавать «поэтические
вещи», в которых выражение и содержание, слово и
познаваемая жизнь, стоящая за словом, едины и не­
разрывны.
И тем не менее следствием «скептицизма» Брюсова
(определение условно) являлась его упорная борьба
с тем, что представлялось ему подчинением искусства
ценностям внеэстетического порядка. Борьба эта в пре­
делах собственной поэтической практики Брюсова не
могла быть последовательной, поскольку, доведенная
до конца, она уничтожила бы саму поэзию, но им­
пульс к этой борьбе присутствовал в его сознании
постоянно и, конечно, влиял на его творчество. Увле­
каясь многими философскими идеями и концепциями
XX века, Брюсов не заражался ими надолго, до глу­
бины и оставался верным и преданным одной лишь
поэзии вне зависимости от ее идейного напол­
нения. Поэтическое творчество, которое он считал
автономной областью духовной деятельности, было
для него выше жизни, любви, философии, политики.
Такое отношение Брюсова к поэзии и к литературе
в широком смысле можно обнаружить не только в его
высказываниях, но и в его общении с людьми.
С. В. Шервинский, хорошо знавший Брюсова и с пол­
ным правом считающий себя его учеником, характери­
зует своего учителя таким образом: «Брюсов совсем
не интересовался мною как индивидуумом вне лите­
ратуры.
Он заботился о поэзии, и только о ней.
Может быть, в этом была и слабая сторона Брю­
сова. Обычное человеческое отступало перед литера­
турным. Брюсов формировал мастера, не человека.
Поэтому, говоря о Брюсове как учителе, пожалуй, не
следует писать это слово в эллинском философском
61


понимании с большой буквы, — для этого у Брюсова
недоставало морального воздействия. Вернее, мораль­
ное отношение Брюсов воспитывал только в примене­
нии к «святому ремеслу», — выражение Каролины Пав­
ловой, поэтессы, как раз в те годы «открытой» Брю­
совым». 1
Поэзия Брюсова с ее экстенсивной, центробежной
динамикой была распахнута для самых различных
сфер: жизненных и книжных, современных и отдален­
ных во времени. Он использовал огромные пласты
исторического и духовного опыта, накопленного чело­
вечеством, находя в них созвучное себе и нужное. Он
любил путешествовать по культуре — по векам и стра­
нам— и в продолжение этих путешествий редко за­
сиживался на одном и том же месте.
Стихи Брюсова до предела насыщены эрудицией.
Исторические и мифологические сюжеты, названия го­
родов и народов, имена богов, легендарных героев и
деятелей истории наводняют его поэзию. Брюсов со­
здает огромное количество лирических стихотворений
всевозможных типов и структур, циклы баллад, ге­
роические поэмы, описательные поэмы, драмы в сти­
хах и в прозе, овладевает громоздкой формой так на­
зываемого «венка сонетов». В 1918 году он издал
«Опыты» — итог шестилетней работы, собрание своих
стихотворений, в котором каждое являлось образцом
какого-либо особого приема или формы стихосложе­
ния, причем некоторые из этих форм на русской почве
или вовсе не были известны, или представляли собой
большую редкость. Здесь Брюсов заботился уже не
о поэзии, а о поэтической технике и выступал как на­
ставник молодых стихотворцев.
1 С. В.

Ш е р в и н с к и й, ук. соч., стр. 506.

62


Но его оригинальное художественное творчество не
исчерпывается стихами. В начале 900-х годов он пишет
ряд новелл и драму «Земля», объединяя все это
в книгу «Земная ось» (1907). В 1905—1906 году он
создает роман из жизни Германии XVI века «Огнен­
ный ангел», а затем еще два романа и повесть из
истории Древнего Рима: «Алтарь Победы», «Юпитер
поверженный», «Рея Сильвия» (1911 —1916). Парал­
лельно с этими произведениями он печатает также
трагедию с хором «Протесилай умерший», имитирую­
щую формы древнегреческих драм, психологические
рассказы, главу из фантастического романа, очеркивоспоминания и бытовую повесть. Показательным
примером творческого размаха Брюсова служит его
незавершенный замысел гигантского цикла стихотво­
рений «Сны человечества». Идея этого цикла, несо­
мненно, связана с «Легендой веков» Гюго, с «Голо­
сами народов» Гердера и с «научной» эпопеей
«oeuvre» французского поэта Рене Гиля.1 В «Снах
человечества» Брюсов пытался отобразить лирику всех
времен и народов. В состав этой огромной, глобальной
антологии Брюсов включал песни и стихотворения, на­
писанные им в духе австралийских туземцев, грен­
ландцев, египтян, ранних христиан, древних римлян,
немецких романтиков и французских символистов.
Ему было мало народов, существовавших в истории, и
он, пользуясь смутными преданиями, импровизирует
стихи «атлантов», жителей легендарного материка —
1 В наброске предисловия к «Снам человечества» Брюсов
называет в качестве своих предшественников именно этих авто­
ров, а также Бальмонта, ссылаясь на его книгу «Зовы древности»
(1908). Посвятить свой цикл Брюсов предполагал Рене Гилю.
См. примечания М. И. Дикман в кн.: В а л е р и й Б р ю с о в .
Стихотворения и поэмы. Л., 1961, стр. 817.

63


Атлантиды. Цикл «Сны человечества» вряд ли мог
быть доведен Брюсовым до конца и вряд ли — судя
по имеющимся образцам — оказался бы действительно
удачной работой, но самая идея цикла, его чертеж как
нельзя более соответствовали духу брюсовской по­
эзии.
Зная основные европейские языки — классические
и новые, Брюсов выступает как переводчик поэтов
(а отчасти и прозаиков) самых различных националь­
ностей. Он выбирал для своих переводов прежде всего
то, что соответствовало его вкусу, представлялось ему
наиболее важным для него лично и для русских чита­
телей. Его переводческая работа, начавшаяся еще
в 90-х годах, интенсивно ведется им до конца жизни.
Он переводил Верхарна, Метерлинка, Верлена, Гюго
и целый ряд французских лириков XIX века, Эдгара
По, Уайльда, Расина («Федра»), Мольера («Амфи­
трион»), Байрона, Гете (обе части «Фауста»), Верги­
лия (семь песен «Энеиды») и многих других авторов.
Одним из крупнейших достижений Брюсова яв­
ляются его прекрасные переводы поэм Верхарна.
Можно утверждать, что именно Брюсов приобщил
к русской культуре этого замечательного поэта. Мало
того, своими переводами из Верхарна, особенно пер­
вой книгой этих переводов (Э. Верхарн, «Стихи о со­
временности», 1906), Брюсов привлек внимание к са­
мым острым в социальном отношении сторонам верхарновского творчества. Не случайно он выпустил кни­
гу этих переводов в период революционного подъема —
в 1906 году, связав таким образом поэзию Верхарна
с бурными событиями русской жизни. Если бы поэти­
ческая работа Брюсова исчерпывалась переводами
верхарновских поэм, то и этого было бы достаточно,
чтобы признать его выдающуюся роль в русской худо­
64


жественной культуре XX века. Влияние Верхарна на
русскую поэзию (в частности, на Маяковского, на Луговского) еще никем не учтено, но, по-видимому, зна­
чительно. И это влияние осуществлялось в русле той
«верхарновской традиции», которую создал в России
Брюсов.
Должны быть выделены также брюсовские пере­
воды армянских, финских поэтов и Яна Райниса, о ко­
торых до Брюсова русские читатели не имели почти
никакого понятия. Велика заслуга Брюсова как пере­
водчика и популяризатора этих авторов, как исследо­
вателя, который занимался ими при царском режиме,
когда они игнорировались академической наукой и на­
ходились в подозрении у правительства.1
Большая переводческая работа Брюсова заслужи­
вает высокой оценки. К своим переводам Брюсов под­
ходил не только как поэт, интуитивно улавливавший
особенности своих оригиналов, но и как теоретик, со­
здавший продуманную и не потерявшую своего значе­
ния до сих пор теорию перевода (см. его статью
«Фиалки в тигеле», 1905; предисловие к переводам
Верлена, 1911; рецензию «Верхарн на прокрустовом
ложе», 1923; и др.). Переводы Брюсова находятся в пол­
ном согласии с этой теорией, отличаются точностью,
близостью к подлиннику и несут следы страстной и
упорной работы. Брюсов, как и всякий другой пере­
водчик, не мог избежать в них субъективных истолко­
ваний (например, некоторая «риторизация» Верхар­
на), но он прикладывал все силы, чтобы субъективное
начало было представлено в его переводческом твор­
честве минимально и не деформировало бы текста
1 О брюсовских переводах с армянского будет сказано ниже,
стр. 217—220.

65


Переводимых авторов. В этом отношении бальмоНтовские переводы — произвольные и прихотливые —
являются полной противоположностью переводам брюсовским, всегда добросовестным, филологически подго­
товленным, иногда даже слишком педантичным, тяго­
теющим к «буквализму» (например, неудачный пере­
вод «Энеиды» Вергилия).
Но значение переводов Брюсова не сводится к их
непосредственной ценности. Метод брюсовских пере­
водов, переводческая традиция, созданная Брюсовым,
несомненно, способствовали возникновению той заме­
чательной школы художественного перевода, которой
может законно гордиться наша страна. К именам
лучших русских поэтов-переводчиков начала XX ве­
ка — И. Анненского, Бунина — и советского времени —
Лозинского, Пастернака, Заболоцкого — по праву сле­
дует присоединить и имя Брюсова, открывшего своей
переводческой работой этот блистательный ряд.
С начала столетия широко развертывается также и
литературно-критическая и литературоведческая дея­
тельность Брюсова. Он обладал несомненным талан­
том критика, критическим темпераментом и огромным
критическим кругозором. Он писал о современной ему
литературе, о поэтах и прозаиках XIX века, о русских,
европейских и античных авторах. Брюсов как критик,
исследователь и публицист явился одним из главных
инициаторов в деле восстановления поэтической репу­
тации Баратынского, Тютчева и Фета, полуотвергнутых в эпоху народнической литературной гегемонии.
Усилия Брюсова и его единомышленников привели
к тому, что эти крупнейшие поэты были наконец при­
знаны и по достоинству оценены. Особенно значимы
заслуги Брюсова в истолковании творчества Тютчева,
в собирании его текстов и в разработке его биографии.
66


Предпринятое Брюсовым издание сочинений Каро­
лины Павловой явилось в полном смысле слова
открытием этого интересного, но забытого в то время
поэта. Наконец, гигантская пушкиноведческая работа
Брюсова ставит его в первые ряды пушкинистов.
Брюсову принадлежит ряд талантливых статей,
оформленных в жанре литературно-философских ха­
рактеристик— essais («Фет», 1903; «Испепеленный» —
о Гоголе, 1909; «Тютчев», 1911; «Александр Блок»,
1916; и др.). Не будучи создателем оригинальной эсте­
тической теории, он сумел дать яркие образцы лите­
ратурно-теоретических деклараций («Ключи тайн»,
1904; «Священная жертва», 1905). Он своеобразно
разработал жанр статьи-обзора, посвященного совре­
менной литературе («Футуристы», 1913; «Акмеисты»,
1913; и мн. др.).Он овладел формой критического диа­
лога («Карл V», «Здравого смысла тартарары», 1914).
Он пользовался жанром статьи-трактата, статьи-пуб­
ликации, комментативной заметки, написал огромное
количество рецензий-отзывов и кропотливых академи­
ческих разысканий, особенно много о Пушкине.1
Статьи Брюсова — конструктивно-четкие, лакони­
ческие, скупые, иногда не лишенные «графической су­
хости», всегда ясные и логичные, внешне сдержанные,
уверенные по тону, «объективные» по манере, но порой
язвительные, часто изящные, меткие и острые, блещу­
щие огромной и всесторонней эрудицией — представ­
1 О масштабе этой пока еще никем не изученной работы
Брюсова можно судить на основании библиографии его сочинений
и писем, составленной Т. Д ж . Биньоном (Т. J. В i п у о n. Biblio­
graphy of the Works of Valery Brusov. Oxford. Slavonic Papers,
Vol. XII, 1965). В этой наиболее полной из существующих библио­
графий Брюсова, хотя и не лишенной значительных пробелов, за­
регистрировано более шестисот его статей и рецензий, из которых
свыше восьмидесяти посвящено изучению Пушкина.

67


ляют собой продукт большой культуры и большого
мастерства. Сочетание всех этих особенностей застав­
ляет считать статьи Брюсова — даже в стилистическом
отношении — вполне индивидуальным явлением рус­
ской критической литературы. Нечего и говорить о той
ценности, которую они представляют как выражение
эстетических взглядов и оценок Брюсова, как памят­
ник его литературной борьбы, как вехи, отмечающие
различные стадии его эволюции. 1
Поэтическое видение

1
Новый, второй период творческого пути Брюсова от­
мечен четырьмя центральными сборниками его стихов,
как бы составляющими его поэтическую тетралогию:
«Tertia Vigilia» («Третья Стража», 1900), «Urbi et
ОгЫ» («Граду и Миру», 1903), «Stephanos» («Венок»,
1906) и «Все напевы» (1909). Особенности дооктябрь­
ской поэзии Брюсова и личность его как поэта выяви­
лись в этих книгах исключительно ярко.
1 Важным дополнением к этой характеристике может послу­
жить отзыв К- И. Чуковского, обратившего особое внимание на
рецензии Брюсова. «Замечу кстати, — пишет К- И. Чуковский,—
что... необыкновенная литературность Валерия Брюсова сделала
его замечательным мастером труднейшего литературного жанра,
в котором мы в большинстве случаев еще так неуклюжи и сла­
бы, — коротких, лаконичных рецензий о нововышедших книгах,
особенно о книгах стихов. В этих рецензиях Брюсов обнаружил
такое же большое искусство, как и в лучших своих стихах, и ко­
гда выйдут отдельным томом его рецензии, печатавшиеся в «Ве­
сах» с 1904 по 1909 год, эта книга будет служить образцом и
даже, пожалуй, учебником для новейшего поколения критиков»
( К о р н е й Ч у к о в с к и й . Из воспоминаний, стр. 335).

68


История культуры свидетельствует о кризисе бур­
жуазного мировоззрения в эпоху социальных револю­
ций. С этим кризисом она связывает процессы, нару­
шающие единство личности, ее цельность. Этот кризис
проявился во всех формах психоидеологии, господ­
ствовавших в буржуазном обществе, в том числе и
в художественной литературе. Этот кризис в какой-то
мере коснулся и Брюсова.
Парадокс личности Брюсова как поэта заключает­
ся в характерном для нее сочетании резкой выражен­
ности ее качеств, очерченности границ, верности своему
внутреннему складу — и вместе с тем крайней проти­
воречивости ее особенностей: рационализма и чув­
ственности, воли и стремления к самоотдаче стихий­
ным силам, трезвости и порываний в фантастические
миры, «академизма» и «дерзновений», жизненного
напора и ощущения нависающей угрозы. Все это
нарушало единство внутренней жизни и толкало
к поискам компенсирующих это единство конструк­
ций, рационалистических креплений, связанных с той
чертой Брюсова— человека и поэта, которую некото­
рые его современники, в частности Блок и Белый, на­
зывали его «математичностью». Трудно сказать, ду­
мал ли об этом Врубель, создавая свой замечательный
портрет Брюсова. Но облик Брюсова, запечатленный
на этом портрете — его лицо, асимметричное, скула­
стое, как бы выточенное из дерева, волевое, напряжен­
ное, тяжелое, но с какими-то грустно-уязвленными
глазами, которые как бы противоречили наполеонов­
скому скрещению рук, — заставляет предполагать, что
художник проник в самую глубину души своей модели.
Поэзию Брюсова, как и всякого другого поэта, мы
не можем сводить к его биографической личности.
Но свойства личности Брюсова — индивидуальные и
'695


эпохальные, — о которых шла речь, несомненно, по­
влияли на его эстетическую систему.
Действительно, многие стихотворения Брюсова ли­
шены той поэтической непосредственности и цельности
переживания, того подлинного лиризма, которыми
в высокой степени обладали русские классические поэ­
ты XIX века, а из современников Брюсова — более
других Александр Блок.
Эта особенность поэзии Брюсова нередко отталки­
вала от него читателей и литераторов. Я имею в виду,
в первую очередь, направленную против Брюсова
очень резкую статью 1910 года критика-импрессиони­
ста Ю. Айхенвальда и написанные в более поздний
период лирические заметки о нем Марины Цветаевой
«Герой труда». Оценки Цветаевой глубже, интереснее
и многограннее суждений Айхенвальда, но оба они
сближаются в своем негативном отношении к твор­
честву Брюсова. Статья Айхенвальда, несмотря на
все его стремления отказаться от тенденциозности, на­
писана с позиций догматического признания «меди­
умической» непосредственности искусства как един­
ственной его нормы и отмечена нетерпимостью автора
к нарушениям «высокого» традиционно-поэтического
стиля. Айхенвальд обрушивается на Брюсова, усматри­
вая в его поэзии «искусственное искусство», творче­
скую «преднамеренность», «прозаичность», отсутствие
певучести и чувства слова и заключает свою характе­
ристику парадоксальным выводом о том, что Брюсову
«не чуждо некоторое величие... — величие преодолен­
ной бездарности».1
1 Ю. А й х е н в а л ь д . Валерий Брюсов. В кн.: «Силуэты
русских писателей», вып. III. М., 1910. См. также в повторных из­
даниях этой книги, а также в отдельном издании (М., 1910).
В духе Ю. Айхенвальда высказывались о Брюсове и некоторые

70


Цветаевой тоже не нравился конструктивный, рас­
судочный характер брюсовского творчества — то, что
она обозначала словом «сальеризм» (от имени пуш­
кинского Сальери), но она признавала в самой фигуре
Брюсова как человека-поэта своеобразие и силу, кото­
рой, кстати сказать, был наделен и пушкинский герой.
Она называла Брюсова «поэтом воли», «чудом воли» и
труда, видя в его огромном трудовом пафосе очисти­
тельный момент. Она считала его одним из самых зна­
чительных в России пролагателей поэтических пу­
тей и настойчиво подчеркивала, что «материалом его
был гранит, а не картон», «мрамор, а не гипс».
Однако и Цветаева, так же как и Айхенвальд, не
почувствовала, что в стихах и в прозе Брюсова несо­
мненно присутствует элемент естественного лиризма,
что в них есть и поэзия силы, и поэзия познания, и то
поэтическое томление по тайне, о которой уже гово­
рилось выше, и то, что в нем, как писал А. Белый,
«был поэтичен рабочий... трудолюбив был поэт».1
другие литераторы того времени. С особенной резкостью отзывал­
ся о нем Леонид Андреев. «Б (р ю сов ),— писал он в 1906 году
Г. И. Чулкову, — холоден, как рассудительный покойник на
20-гр(адусном) морозе. Болел ли у него хоть раз живот?» (Письма
Леонида Андреева, Л., «Колос», 1924, стр. 21). И еще: «Брюсов —
человек механический, — он па ночь весь разбирается по частям —
части кладутся в керосин, а ухо вешается на телефон» (цитирова­
но по статье В. И. Беззубова «Александр Блок и Леонид Андре­
е в » .— «Блоковский сборник», Тарту, 1964, стр. 298). Однако
в той же статье В. И. Беззубов, ссылаясь на воспоминания
В. Е. Беклемишевой, справедливо отмечает значительные измене­
ния, происшедшие в отношении к Брюсову Л. Андреева. «Из со­
временных поэтов больше всех (Андреев. — Д . М . ) любил А. Бло­
ка. В 1909 году читал том за томом только что приобретенного
В. Брюсова и многие стихотворения его знал наизусть» («Рекви­
ем», М., 1930, стр. 257).
1 А. Б е л ы й . Начало века. М.—Л., 1933, стр. 161. Ср. там
же о Брюсове: «Во всем, неизменно — поэт!» (стр. 162).

71


Отношение Айхенвальда и Цветаевой к стихам
Брюсова объяснялось чисто индивидуальными свой­
ствами творчества Брюсова, но вместе с тем и есте­
ственным для начала XX века пониманием поэзии как
непосредственного субъективного лиризма, лирическо­
го потока, «говорящей музыки». С таким пониманием
поэтического творчества, возникшим еще в эпоху ро­
мантизма, многие поэтические явления иных систем,
например стихотворения классицистов, не могут не
оказаться выброшенными из сферы поэзии. Очевидно,
для научной истории литературы, которая должна счи­
таться с историческим бытием разных эстетических
систем, а иногда с их смешением и сосуществованием,
такой «фракционный» подход, поскольку он претен­
дует на универсальность, представляется сомнитель­
ным. Поэтому и в оценках поэтического творчества
Брюсова, совпадающего в некоторых отношениях с ра­
ционалистическим мышлением классицистов,1*об нельзя
руководствоваться лишь одним исключающим другие
точки зрения критерием «лирического потока».
1 Ассоциации, связывающие брюсовскую поэзию с эстетикой
классицизма, возникали у современников Брюсова — Евг. Анич­
кова и П. Н. Сакулнна. Этот вопрос рассматривался в моей книге
«Поэзия Валерия Брюсова» (Л., 1940, стр. 149— 154). Сославшись
на речь П. Н. Сакулина на юбилее Брюсова 1923 года, я писал
об этом следующим образом: «Симптоматичность утверждения
Сакулина о классицизме Брюсова очевидна. Как ни произвольно
было применение к стихам Брюсова номенклатуры чуждого им
стиля, этой номенклатурой подчеркивались все же некоторые объ­
ективные их свойства. Конечно, о брюсовском классицизме в точ­
ном смысле слова говорить не приходится. Но тем не менее тен­
д е н ц и я к «классицизму» — к идеализации, к упорядоченности, к
использованию античной культуры (превращение ее образов в об­
разцы и нормы. — Д . М . ) — у Брюсова имелась и являлась одним
из определяющих моментов его творческого метода» (стр. 151).

72


И все же в односторонних высказываниях Айхенвальда и Цветаевой содержится значительная доля
правды. Как уже говорилось, поэзии «нерукотворной»
(Пушкин), «самовозникающей», пришедшей «само­
произвольно», у Брюсова было действительно меньше,
чем созданного, сотворенного, организованного им, до­
бытого его волей. Natura naturata, природа созданная,
преобладала у него над природой созидающей — na­
tura naturans.
По силе непосредственной, стихийной поэтично­
сти и непринужденности лирику Брюсова мы не мо­
жем уравнивать с поэзией таких авторов, как Блок.
Каждое стихотворение Блока — живой и цельный по­
этический мир. В поэзии Брюсова это органическое
начало часто отсутствует, при всей ее искусной, «пред­
намеренной» слаженности и высоком — хотя и не
всегда — техническом уровне. В стихах Брюсова вме­
сто живого образа нередко позвякивает схема, появ­
ляется наглядная, но рационалистически созданная
образная конструкция, вместо лирического движе­
ния — «изложенность».1 Поэтическое переживание,
как единство чувственного восприятия и мысли, ино­
гда заменяется логической формулой, лишенной вну­
треннего лирического дыхания. Поэтому образы Брю­
сова часто оказываются недовоплощенными, стихи
его — живущими своим «открытием», своим <гзада­
нием» — своим поэтическим «чертежом» в большей
мере, чем конкретно достигнутыми результатами,
тем творческим осуществлением, которое превращает
1 Выражение «изложенность» заимствовано из неопублико­
ванных заметок о Брюсове Б. Л. Пастернака на полях принадле­
жавшей ему книги избранных стихотворений Брюсова (М., 1945).
За предоставление мне зтих заметок выражаю глубокую благо­
дарность Е. Б. и Е. В. Пастернакам.

73


стихи в факт искусства действенного, заражающего,
связанного с людьми «по прямому проводу».
Но этих «открытий» в поэзии Брюсова немало.
Он совершает их и постановкой новых тем, и трактов­
кой старых, и в разработке еще не устоявшихся или
неизвестных в России жанров и стиховых форм. Все
это расширяло сферу русской поэзии, открывало для
нее новые «пути и перепутья» (так назвал Брюсов пер­
вое трехтомное собрание своих стихотворений) и тем
самым облегчало работу современных Брюсову рус­
ских лириков, иногда таких, которые по духу своему
были чужды брюсовской поэзии. В Брюсове мы ви­
дим художника-первооткрывателя, но иногда и просто
грунтовщика, грубовато, а в некоторых случаях даже
аляповато готовящего красочный фон для идущих за
ним мастеров. «Брюсов был в искусстве новато­
ром. .. — писал Сергей Есенин в статье-некрологе
о Брюсове. — Много есть у него прекраснейших стихов,
на которых мы воспитывались».1 Поэтому для правиль­
ной историко-литературной оценки Брюсова необходи­
мо учитывать, — может быть, больше, чем при изуче­
нии других лириков, — кроме его собственной творче­
ской работы, также и работу поэтов, развивавших его
поэтические опыты и начинания.2
Такими поэтами были и второстепенные авторы,
1 С е р г е и Е с е н и н . В. Я. Брюсов. «День поэзии». Изд-во
«Московский рабочий», 1956, стр. 122.
2 Б. Л. Пастернак в упомянутых выше заметках о Брюсове,
вообще говоря проникнутых критическим духом, высказывает бо­
лее или менее аналогичное мнение: «Среди вариантов (Пастернак
имеет в виду варьирование у самого Брюсова. — Д . М.), словес­
ных, рассудочных, всегда какой-нибудь один, завидно подлинный
точностью, программный для целых манер и направлений у него
самого и других. Но у Блока и художников нашего порядка эта
магма всегда импрессионистично набросочна...»

74


вроде С. Кречетова, В. Гофмана, А. Рославлева («подбрюсники», как иногда называли последователей Брю­
сова их современники) или поэта-символиста Сергея
Соловьева, и некоторые из наиболее видных предста­
вителей акмеизма, его организаторов, называвших
Брюсова своим учителем. К поэтам, на которых брюсовское влияние оставило отчетливый след, нужно при­
соединить также Андрея Белого и особенно Блока
(поэтическое открытие «страшного мира», «мифологи­
зация» городского быта, развертывание метафоры,
подготовка «Незнакомки», подходы к «Итальянским
стихам» и пр.).
Недаром Блок, уже имеющий за собой весь длин­
ный ряд стихов о Прекрасной Даме, признавался
в письмах к Сергею Соловьеву, что он «вне себя» от
сборника Брюсова «Urbi et ОгЫ», что от волнения он
не в состоянии читать стихи этого сборника «вслед­
ствие горловых спазм», что Брюсов «всех крупнее»,
что он, Блок, совершенно не может надеяться вырасти
до Брюсова и что он собирается писать «стихи, кото­
рые все окажутся дубликатом Брюсова».1 А в письме
к Белому — с еще большим воодушевлением — что
«Urbi et ОгЫ» «это — бог знает что... Книга совсем
тянет, жалит, ласкает, обвивает. Внешность, содер­
жание— ряд небывалых откровений, озарений почти
гениальных. Я готов говорить еще больше, чем Вы, об
этой книге. Долго просижу еще над ней, могу похва­
статься и поплясать по комнате, что не всю еще про­
чел, не разгладил всех страниц, не пронзил сердца
всеми запятыми».2 И — самому Брюсову 26 ноября
1 См. письма от 1 и 6 декабря 1903г. и 8 марта 1904 г. А л е к ­
с а н д р Б л о к . Собрание сочинении в восьми томах, т. 8. М.—Л.,
1963.
2 Письмо от 20 ноября 1903 г., там же, стр. 69.

75


1903 года: «Каждый вечер я читаю «Urbi et ОгЫ»...
Что же Вы еще сделаете после этого? Ничего или — ?
У меня в голове груды стихов, но этих я никогда не
предполагал возможными. Все, что я могу сделать
(а делать что-нибудь необходимо), — это отказать
себе в чести печататься в Вашем Альманахе, хотя бы
Вы и позволили мне это. Быть рядом с Вами я не на­
деюсь никогда. То, что Вам известно, не знаю, доступ­
но ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно». 1
Как видим, Блока пленяют не столько поэтические ка­
чества брюсовских стихов (ими он тоже восторгался),
сколько поэтические открытия Брюсова.
Правда, Блок вскоре после этих признаний очнулся
от гипноза брюсовской поэзии и стал относиться к ней
спокойней и сдержанней (см., например, его письмо
к С. М. Соловьеву от 21 октября 1904 года). Именно
тогда он называл Брюсова в беседах с Белым «мате­
матиком», «счетчиком». Однако в этих формулах, во­
преки позднейшему истолкованию их Белым, вряд ли
можно видеть дискредитацию Брюсова, а скорее —
лишь противопоставление интуитивному творческому
складу. «Математичность» Блок не считал антитезой
«поэтичности» и допускал, что математика («жар хо­
лодных числ» — «Скифы») может подыматься до поэ­
зии. Во всяком случае, говоря о «математичности»
Брюсова (в рецензии на его сборник «Земная ось»,
1907) и утверждая существование в искусстве «мате­
матического» принципа (письмо к Е. П. Иванову от
3 сентября 1909 года), он не только не хотел умалить
этим Брюсова и искусство, но наоборот, — видел в этом
их особое специфическое достоинство. Характеризуя
прозу Брюсова именно с этой точки зрения, он приме­
1 Письмо от 20 ноября 1903 г., там же, стр. 72.

76


нял к ней стих Александра Добролюбова: «Сухое
опьянение мое». В самом деле, эта диалектическая
формула вскрывает творческую суть Брюсова очень
верно. К этому следует прибавить, что именно
в 1909 году, когда брюсовская поэзия уже не действо­
вала на Блока с прежней силой, он признавался, что,
наряду с очень немногими из своих современников, он
хотел бы иметь своим учителем Валерия Брюсова.1
К высказываниям Блока о Брюсове можно* было
бы присоединить аналогичные суждения некоторых
других поэтов, выступавших в начале XX века и даже
в более поздний период. Среди них особенный интерес
представляет признание такого, казалось бы, далекого
от брюсовских канонов лирика, как Борис Пастернак,
в его неопубликованном письме к Брюсову от 15 ав­
густа 1922 года. Это письмо, как можно думать, бли­
жайшим образом было вызвано сочувственным печат­
ным откликом Брюсова на книгу Пастернака «Сестра
моя жизнь». Но содержание письма далеко не исчерпы­
вается этой конкретной, «локальной» благодарностью.
«Вероятно, эта моя признательность глубже хорошей
учтивости, — писал Пастернак, — и по-видимому поток
этой благодарности, всплывающей при всякой моей
мысли о Вас, направлен столько же к Валерию Яков­
левичу, сколько и к Брюсову, к поэтической силе высо­
кой (по размерам и по степени) заразительности,
к родной и, вместе с тем, — старшей стихии, которая
сначала — помощью заочной заразительности сложи­
ла тебя и как бы вызвала к существованию, затем —
тебя заметила и тебя назвала — и — наконец— (как
кажется многим) — в деле рук своих и в своем пред1 Александр
1965, стр. 145.

77

Блок.

Записные книжки. 1901 — 1920. М.,


виденьи оказалась правой. Если бы я сказал, что
я сплошь и целиком — ученик Ваш, что я вышел из
Вас, так, как из Вас вышли... многие — это было бы
лестью, это было бы неправдой. — И это было бы
приниженьем той правды, которая меня с Вами связы­
вает, которою я горжусь и которая многим значитель­
нее зависимости от Вас упомянутых. Если у индивиду­
альности есть лицо, и если оно — целостно, то в любой
из эмоциональных плоскостей этой индивидуальности
(любовной, волевой, творческой и п р .)— обязательно
имеется другое человеческое лицо, к которому
целостность первой восходит как к своему началу, и
в присутствии которого лицо индивидуальности — по­
трясается, освещается, собирается воедино. Таким ли­
цом в сфере моих художнических, артистических, му­
жественно творческих чувствований, в сфере ощуще­
ния поэта в себе — являетесь Вы». 1
Я думаю, что это не до конца проясняющее себя
признание может подтвердить вывод о том, что осно­
вание связи обоих поэтов — Брюсова и Пастернака —
не в преемственности лирических переживаний, не
в использовании познавательных открытий или стихо­
вой фактуры. Если верить точности восприятия Па­
стернака, Брюсов был значим для него как блестящий
пример организовавшего себя творчества, как санкция
мужественного артистизма и устремленной целостно­
сти нашедшего себя и остро выявленного поэтического
я. Ошибался ли Пастернак в своем письме или дей­
ствительно уловил суть своей внутренней связи с Брю­
совым— сказать трудно, но его указание на эту связь
само по себе для нас небезразлично.
1 Отдел рукописей ГБЛ, ф. 386, карт. 97, ед. хр. 37. — Полный
текст частично процитированного здесь письма Пастернака подго­
товляется к печати Г. Суперфнном.

78


2

Брюсов в зрелую пору своего развития, то есть
с 1898—1900 годов, со всей присущей ему страстью и
волей прокладывал путь в большой мир современной
действительности, в «столицу жизни новой». Он меч­
тал создать поэзию монументального стиля, поэзию
для всех, общезначимую, обращенную к «граду и
миру». Это приобщение к действительности выража­
лось в проникновении ее в поэзию Брюсова, в уста­
новлении лирической связи поэта с миром. Но урод­
ства, серость и пошлость буржуазной жизни не могли
не вызывать в Брюсове сопротивления, отталкивания и
осуждения. На этом противоречии, проявляющемся
в живом контакте с действительностью и в чувстве не­
совместимости с нею, и строилось творчество Брюсова.
Укрепившиеся связи Брюсова с окружающей его
жизнью, достигшей в этот период истории высокого на­
пряжения и накала, являлись для него как бы изна­
чальной данностью, одной из главных предпосылок
его миропонимания и важнейшим фактором, опреде­
лившим его позицию. Вся широта и пафос литератур­
ной деятельности Брюсова, вся безудержная, стреми­
тельная экспансия его в мировую культуру обуславли­
ваются именно этим фактором. Прямое отношение ко
всему этому имеет и та перестройка, которую Брюсов
осуществлял в своем творчестве на рубеже двух сто­
летий.
В своих сборниках начала века Брюсов отошел от
многих крайностей декадентско-индивидуалистическо­
го мировоззрения и декадентской поэтики 90-х годов.
Творчество декадентских авторов прошлого столе­
тия с характерной для них «странностью» и изыскан­
ностью представилось Брюсову слишком уединенным,
79


камерным, эзотерическим и уже не привлекало его
с прежней силой. Изменился самый рисунок, самый
разворот поэтического мира Брюсова.
Это сказалось прежде всего на его литературной
ориентации.
Брюсов сохранил верность большинству из тех
поэтов, которые влияли на него в предшествующий пе­
риод, но следы их влияния в его поэзии потеряли те­
перь свою прежнюю определенность. В его зрелом
творчестве можно различить связи со многими поэта­
ми— с Тютчевым, Фетом, Баратынским, Верхарном,
Гюго,1 Бодлером, Верленом, даже с Хомяковым. Но
с особенной настойчивостью и сознательностью Брю­
сов пытался ориентироваться на Пушкина. «У нас все­
гда останется общим, —- писал он в 1904 году,—
восторг и преклонение пред божественной поэзией
Пушкина, пред ее чистыми красками и чистыми зву­
ками. Моя поэзия родилась от Пушкинской в той же
мере, как мы родились в раю .. .»2 И несколько позже:
«Выбери себе героя — догони его, обгони его», — гово­
рил Суворов. Мой герой — Пушкин. Когда я цижу, ка­
кое количество созданий великих и разных набросков,
поразительных по глубине мысли, осталось у него
в бумагах ненапечатанными, — мне становится не
жалко моих, неведомых никому, работ. Когда я узнаю,
1 Вопрос о влиянии на Брюсова близкого ему своим интеллек­
туализмом и своим ораторским, «декламационным» стилем Викто­
ра Гюго еще не разработан. Если говорить о частностях, можно
утверждать, что это влияние с особенной наглядностью дает себя
знать в структуре брюсовских стихотворных монологов из его
«антологических» циклов (ср., например, стихотворения «Ассаргадон» Брюсова и «Соломон» Гюго).
2 Из письма И. Л. Щеглову-Леонтьеву; цитата опубликована
Н. Л. Степановым в сб. «Литературный архив», вып. 1 (АН СССР,
1938, стр. 302).

80


что Пушкин изучал Араго (французский физик. —
Д. Af.), д’Аламбера, теорию вероятностей, Гизо, исто­
рию средних веков, — мне не обидно, что я потратил
годы и годы на приобретение знаний, которыми не вос­
пользовался». 1
Конечно, Брюсов по своему мировоззрению и ми­
роощущению был бесконечно далек от Пушкина, и
подлинного сближения с ним, даже чисто стилистиче­
ского, у него получиться не могло.2 И все же пушкин­
ское творчество, широта его содержания явились как
бы образцом, моделью поэтического мира Брюсова.
Он сознательно стремился приблизиться к пушкинской
всесторонности, к пушкинскому «принципу эха»,
к стройности и ясности Пушкина, усвоить его ритмы,
его интонации и характер движения его поэтической
мысли (см., например, стихотворения Брюсова «По­
следнее желанье», «На скачках» и д р .).3 Обращение
к пушкинскому творчеству и — шире — к русской
классике вообще помогало Брюсову упорядочить, дис­
циплинировать свою поэзию, бороться за освобожде­
ние ее от наиболее резких проявлений декадентской
манеры. (Впрочем, следует заметить, что на пути
к Пушкину Брюсов не избежал и творческих просче­
тов, к которым в первую очередь следует отнести его
стихотворение «Памятник», претенциозно имитирую­
щее великий пушкинский образец.)
1 Из черновых заметок Брюсова. 1909— 1911; цитируется по
кн.: Н. А ш у к и и. Валерий Брюсов. М., 1929, стр. 273.
2 Об этом — в кн. В. М. Жирмунского «Валерий Брюсов и на­
следие Пушкина. Опыт сравнительно-стилистического исследова­
ния» (Пб., 1922).
3 Вопрос о стиховых формах Брюсова в соотношении с фор­
мами пушкинского стиха поставлен мною в статье «О стихе Брю­
сова» («Ученые записки Лен. гос. пед. института им. А. И. Гер­
цена», т. 198. Кафедра русской литературы. Л-, 1959),

81


Современники Брюсова очень скоро уловили этот
поворот брюсовской поэзии и отметили его в своих
отзывах. «Предыдущий сборник («Urbi et Orbi». —
Д. М.) лишь намечает, а последний («Венок»)— уже
окончательно определяет и то, как связан Брюсов
с русской поэзией XIX века, — писал Блок в 1906 го­
ду.— Ясно, что он «рукоположен» Пушкиным, это —
поэт «пушкинской плеяды».1 Несколькими годами
позднее один из критиков того времени, В. ЧешихинВетринский высказал эту мысль в более общей фор­
ме. «В лице Брюсова, — утверждал этот критик, — мо­
дернистско-символическое течение, выдвинувшееся в
конце 90-х годов, сдает свои позиции... Нам кажется
все это очень знаменательным, как признак времени,
как поворот целой школы литературной на новые
пути — новые для нее, но старые для целого великой
литературы. Прозрачная глубина Пушкина, одним из
знатоков-исследователей которого является г. Брюсов,
видимо уводит его от той мистической мути, под кото­
рой скрывается иногда безнадежно глубокий омут,
а иногда — плоская мель.. .»2
Широте содержания брюсовского поэтического
мира соответствовало устремление Брюсова к синте­
тической широте творческого метода. Как мы увидим
далее, в его методе можно различить по крайней мере
три основные взаимодействующие — то сливающиеся,
то расходящиеся — тенденции; которые в целом и со­
здают своеобразие его поэтической системы.
В начале книги, характеризуя ранние стихи Брю­
сова, я уже говорил, какое значение имеет в них чув­
ственная сторона поэтического видения, способность
• А л е к с а н д р Б л о к . Валерий Брюсов. Венок. Собрание
сочинений А. Блока в восьми томах, т. 5. 1962, М.— Л., стр. 616.
2 «Вестник Европы», 1912, № 2, стр. 370.

82


к острому ощущению материальной, предметной дей­
ствительности. Укрепившиеся в начале столетия связи
Брюсова с окружающей его жизнью естественно под­
держивали это свойство, и оно, очевидно, развилось бы
еще больше, если бы развитие это не ограничивалось
противоречившими ему тенденциями. И тем не менее,
эмпирически конкретная, биографическая, предметная
подоснова чувствуется в очень многих стихотворе­
ниях Брюсова. На этой эмпирической основе построен
ряд важнейших и известнейших урбанических его
циклов — «В стенах», «Картины», «Повседневность»,
«Вечеровые песни», а также огромное количество сти­
хов о природе. Их источником являются в большинстве
случаев зрительные впечатления или вполне реальные
жизненно-психологические ситуации. Поэзия Брюсова,
даже тогда, когда господствующее положение зани­
мают в ней интеллектуальные обобщения или эмоции,
связанные с «самовыражением», тяготеет не к «му­
зыкальной», а к пластически-живописной реализации.
Этой материальной конкретностью, даже «вещностью»
(конечно, относительной!) поэтическое творчество
Брюсова резко отличается от лирики его литератур­
ного двойника и антипода — Бальмонта или хотя бы
такого поэта, как Вяч. Иванов.
На этой почве возникло предрасположение Брюсо­
ва к описательной поэзии. Он создал ряд лирико-опи­
сательных поэм — «Замкнутые» (1900—1901^, «Ита­
лия» (1902), «Париж» (1903), «мир» (1Уиз). При этом
поэмы «Замкнутые» и «Мир» принадлежат к числу
лучших его произведений. В них, и прежде всего в ав­
тобиографической поэме «Мир», Брюсов достигает
особенной зоркости и точности в передаче зримых бы­
товых подробностей и объединяющей их лирической
атмосферы.
83


Я помню этот мир, утраченный мной с детства,
Как сон непонятый и прерванный, как б р е д ...
Я берегу его — единое наследство
Мной пережитых и забытых лет.
Я помню формы, звуки, за п а х ... О! и запах!
Амбары темные, огромные кули,
Подвалы под полом, в грудях земли,
Со сходами, припрятанными в трапах.
Картинки в рамочках на выцветшей стене,
Старинные скамьи и прочные конторки,
Сквозь пыльное окно какой-то свет незоркий,
Лежащий без теней в ленивой тишине. . .
Я помню: за окном, за дверью с хриплым блоком
Был плоский и глухой, всегда нечистый двор.
Стеной и вывеской кончался кругозор
(Порой закат блестел на куполе далеком).
И этот старый двор всегда был пуст и тих,
Как заводь сорная, вся в камышах и тине...

Но эмпирически воспринимаемая, чувственная,
предметная стихия, концентрируясь в описательных
поэмах Брюсова, как уже было сказано, присутствует
почти во всей его поэзии, вкрапливаясь как конкрети­
зирующий, заземляющий элемент. Такой «материаль­
ной опорой» в очень многих стихотворениях Брюсова
являются, в частности, их вступительные строки, вво­
дящие в тему и образующие как бы рамку стихотворе­
ния:
Когда сижу один и в комнате темно,
И кто-то за стеной играет долго гаммы...
1898,

II, 73

Осенний день был тускл и скуден,
А воздух недвижимо жгуч.
1899, II,

95

Я помню взор твой, смутно-длительный,
И дрожь младенческую рук.
1900, II,

105

84


Огни уползающих конок
Браздят потемневший тум ан...
1900, II,

86

Так все понятно и знакомо,
Ко всем изгибам глаз привык;
Д а, не ошибся я, я — дома:
Цветы обоев, цепи книг...
1901,

Ш, 8

В бочке обмерзлой вода колыхается,
Жалко дрожит деревянный черпак.. .
1901, III, 140

С конки сошла она шагом богини.
1901, III,

141

Когда твой поезд, с ровным шумом,
Мелькнул и стал вонзаться в д а л ь ...
1901, i l l , i n

Свистки паровозов в предутренней мгле,
Дым над безжизненным прудом.
1902,

III, 149

Вьет дорога на деревни
Зеленеющим овсом ...
1904, IV, 23

Мох, да вереск, да граниты...
Чуть шумит сосновый бор.
1905, IV , 36

Мы в лодке вдвоем, и ласкает волна
Нас робким и зыбким качаньем.
1905, IV,

Черты твои — детские, скромные;
Закрыты стыдливо виски...
1905. IV . 71

38


Свежей и светлой прохладой
Веет в лицо мне февраль.
1907,

IV ,

182

Примеры эти — выборочны, и число их легко было бы
во много раз увеличить.
В иных случаях «описательность» переходит у
Брюсова в резко выраженный, эпатирующий совре­
менного ему читателя натурализм. Образцом тако­
го натуралистического изображения может послу­
жить стихотворение «Женщина» П90П. в котором
подробно, с беспощадной откровенностью, рисуется
образ роженицы. Но таких крайностей у Брюсова
немного.
Предметную основу в творчестве Брюсова, связан­
ную с его устремленностью к жизненной, материаль­
ной стихии, не следует рассматривать как выражение
безоглядного мироутверждения. В поэзии Брюсова
утверждению сопутствует отрицание. Не случайно
в поэме «Замкнутые» все описания быта и обихода
символического буржуазного города пронизаны рез­
ким сатирическим светом.
Фиксация вещей самих по себе закономерно пере­
ходила у Брюсова в фиксацию их восприятия, их ли­
рических ореолов. Иными словами, эмпирическое вос­
произведение объектов превращалось в такое же эмпи­
рическое воспроизведение субъективных ощущений,
вызываемых объектами. Этот переход соответствовал
возникшему во второй половине XIX века широкому
движению в мировом искусстве от натурализма и
реализма к импрессионизму или в более умеренной
форме — к обогащению реалистического метода эле­
ментами импрессионизма (Чехов, Горький, Бунин).
Импрессионизм — это стиль, выдвигающий как перво­
86


основу субъективное преломление и субъективные ирра­
циональные ассоциации. В физике в более поздний
период с этим движением совпадало повышение инте­
реса к «точке зрения наблюдателя», что давало воз­
можность нового приближения к сущности объекта.
Импрессионистический метод, поскольку он принимал
крайнее выражение, знаменующее отказ от анализа и
от человеческой полноты восприятия, приводил к круп­
ным гносеологическим и гуманитарным потерям. Но
в том случае, когда импрессионистическое искусство
не покушалось на реальность объекта и не отказыва­
лось признать над собой контроль «разума и сердца»,
оно несомненно способствовало расширению художе­
ственного ведения. В этом смысле и при этом условии
импрессионизм мог являться и являлся «дополнитель­
ным элементом», обогащавшим познание.
Фоном, «нижним слоем» символистской поэзии
в России и служил импрессионистический метод. Ли­
рика Бальмонта представляла его в крайнем выраже­
нии и, конечно, в большей мере, чем другие поэтиче­
ские системы того времени. Однако и в творчестве
Блока (особенно в раннем и среднем его периоде), и
в лирике И. Анненского и многих других поэтов на­
чала столетия импрессионистическая стихия имела
огромное значение.
Брюсову, впитавшему в себя поэзию Верлена, Фета
и Бальмонта, воспитанному на них, импрессионистиче­
ский лиризм представлялся неотъемлемой принадлеж­
ностью поэтического сознания эпохи. Тяготение к им­
прессионистической образности, стремление укрепить
и развить в своем творчестве зыбкие и тонкие формы
импрессионистической нюансировки характерны не
только для молодого, но и для зрелого Брюсова (осо­
бенно в картинах природы и города).
87


В его лирике мы часто встречаем вкрапления
импрессионистических сочетаний, объединяющих ее
с поэзией других символистов. Вот примеры: звезды —
«смущенные» (II, 72), прохожие — «печальные и вдум­
чивые» (II, 77), узелок — «робкий» (II, 84), люди —
«призраки странные» (11,85),конки — «скользят таин­
ственно» (II, 85), тополя — «идут по придорожью» (II,
95), взор — «смутно-длительный» (II, 105), бездна —
«безотчетная» (II, 111), день — «несмелый» (II, 178),
запах вонзает в мечты «нежалящие когти» (III, 84),
скрип телег — «самоуверенный и беспощадный» (III,
85), у орхидей — «жадные пасти» (III, 101), на ули­
це— видение погребальных свеч (III, 141), волосы —
«черная влага» (III, 142), молот — «хохочет» (III,
151), зимой — «белый зов» (III, 153), сумрак — «чут­
кий» (III, 154), ночь — «певучая» (III, 163), сны — «ти­
хая бездна» (III, 167), зрачки — «бездомные» (IV, 71),
«тьмой зажженные глаза» (IV, 73), прохлада веет
«вечной тайной одиночества» (IV, 200), шум дождя —
«робкий и смущенный» (IV, 206), грустный сумрак и
вечер, который вспоминает о «далеких снах» (IV, 220).
Иногда такие сочетания усложняются и разра­
стаются:
Проходящих тенен вереница,
Отрывки неугаданных слов,
Женские мимолетные лица,
И смутная память шагов.
1899, II, 79

Безмолвные свидетели
Вечерних сожалении,
Меня перстом отмстили
Собравшиеся тени.
1899,

II,

213

88


В отдельных случаях на импрессионистическом
фоне возникают символические образы:
В сердце ужас многоликий...
Как он жив в глубинах духа?
Облик жизни жалкрй, дикой
Закивал мне, как старуха.
1900,

II,

182, «Папоротник»

В тишине полумрака тяжелого,
В пьяном запахе грешного сна,
Нас уносит густая, как олово,
Уходящая в вечность, волна.
1900, II, 106

И еще, о любовной встрече:
Ночь — как тысяча веков,
Ночь — как жизнь в полях за Летой.
Гасну в запахе цветов,
Сплю в воде, лучом согретой...
1901,

III, 44

В стихотворении «Детская» (1901) с усилением
иррационального момента:
Раз, два, три, четыре, пять,
Бегом тени не догнать.
Слово скажешь, в траву ляжешь,
Черной цепи не развяжешь.
Что под нами, под цветами,
За железными столбами?
Кто на троне? кто в короне?

В стихотворении «Раньше утра» (1902) с таким же
усилением:
Ночь канула в года, свободно и безумно.

89


И еще, в стихотворении «Приветствие»:

•

И пляшут вечерние мысли
Размеренно-радостный танец
Среди еле слышных и звонких
Напевов встающих теней.
1904,

IV, 17

И еще:
Вечер мирный, безмятежный
Кротко нам взглянул в глаза,
С грустью тайной, с грустью неж ной.. .
И в душе под тихим ветром
Накренились паруса.
1905,

IV, 26

В стихотворении «Угрюмый час»:
Закат загадочно-багровый
В воде — горит как сон лиловый...
1906,

IV, 195

И строфа, в которой импрессионистическое вос­
приятие как бы находит себе соответствующий идей­
ный эквивалент:
С солнцем смотрим, с небом плачем,
С ветром лугом шелестим...
Что мы знаем? что мы значим?
Мы — цветы! мы — миг! мы дым!
1907,

IV ,

206

Можно указать также несколько стихотворений
Брюсова, построенных целиком или в значительной
части на импрессионистической основе. Таковы: «Гла­
за» (1898), «Демоны пыли» (1899), «Пеплум» (1901),
«Оклики демонов» (1902; мифологизация на импрес­
90


сионистической почве), «Чудовища» (1903; также с ми­
фологизацией), «Прощальный взгляд» (1903; по-види­
мому, повлияло на стихотворение Блока «Нет имени
тебе, мой дальний»), «Туман» (1903; написано, очевид­
но, под влиянием повести Роденбаха «Мертвый Брюг­
ге»), «Желтым шелком, желтым шелком» (1905), «Го­
лубое, голубое» (1905) и др.
Импрессионистические ходы в поэзии Брюсова —
характерное явление. И тем не менее, иррационально­
импрессионистическая стихия не получила в его твор­
честве широкого развития: она ограничивалась самой
природой этого творчества. Суггестивная выразитель­
ность импрессионистического стиля давалась Брюсову
далеко не всегда, хотя он и старался ею овладеть.
Эмоционально-импрессионистические формы Брюсов
отяжелял логикой, которой они по своей сути были
чужды. Ю. Н. Тынянов удачно называет метод, кото­
рый возникал у Брюсова в результате этого наложе­
ния, «рационализмом смутного».1 Действительно, де­
кадентское пренебрежение к аналитической мысли и
к науке (особенно дёмонстративно заявлял об этом
Бальмонт) было глубоко враждебно Брюсову. Логиче­
ская мысль, пафос разумного познания жизни явля­
лись для него одним из главных источников вдохнове­
ния. Брюсов, в восприятии современников, был поэтом
отчетливой мысли.
Проповедуя в своих стихах, как и другие символи­
сты (Бальмонт, Вяч. Иванов), культ страсти, порыва,
мгновенных прозрений, «священного безумия», Брю­
сов, как уже отмечалось, обладал очень трезвым и
рационалистическим интеллектом. В день своего пяти­
1 Ю. Т ы н я н о в . Валерий Брюсов. В кн.: «Проблема стихо­
творного языка. Статьи». М., 1965, стр. 271.

91


десятилетнего юбилея, отвечая на приветствие, обра­
щенное к нему известным литературоведом П. Н. Сакулиным, Брюсов говорил: «Павел Никитич Сакулин
сказал... обо мне: «среди одержимых... он был наи­
более трезвым, наиболее реалистом». Это правда. И он
еще добавляет: «он, — то есть я, — был среди симво­
листов утилитаристом». И это верно. Я помню, отлично
помню, наши очень бурные споры с Вячеславом Ива­
новым, который жестоко упрекал меня за этот реализм
в символизме, за этот позитивизм в идеализме».1
Конструктивно-логическое начало пронизывает и
определяет брюсовскую поэзию на всем протяжении ее
развития.
Люблю я линий верность,
Люблю в мечтах предел.

Эти стихи не следует рассматривать как универ­
сальное, всепокрывающее кредо Брюсова. Они явля­
ются лишь одним из голосов в его поэзии, но голосом
сильным и о многом говорящем. Рубеж, предел, орга­
низация, форма — все эти понятия имеют в структуре
брюсовского творчества основополагающее значение.
Они составляют те признаки поэзии Брюсова, которы­
ми она отличается от господствующей «стилевой ли­
нии» символистского искусства.
В связи с этим из всего ряда доминант, определя­
ющих поэтику стиха (слово и его смысловые излуче­
ния; жанровые формы; ритм и интонация; фонетика и
рифма и др.), едва ли не самой важной для Брюсова
является поэтическая тема, взятая не в «музыкаль­
ном» смысле, как во многих стихотворениях Блока,
а в сюжетном и логическом. Ведь именно тема, несу­
1 Сб. «Валерию Брюсову». М , 1924, стр. 55.

92


щая в себе мысль, и является наиболее действенным
средством логической организации материала. «В луч­
ших (неурбанических) стихотворениях Брюсова, — пи­
сал Осип Мандельштам, — никогда не устареет чер­
та, делающая его самым последовательным и умелым
из всех русских символистов. Это мужественный под­
ход к теме, полная власть над ней, — умение извлечь
из нее все, что она может и должна дать, исчерпать ее
до конца, найти для нее правильный и емкий строфи­
ческий сосуд. Лучшие его стихи — образец абсолют­
ного овладения темой: «Орфей и Эвридика», «Тезей и
Ариадна», «Демон самоубийства». Брюсов научил рус­
ских поэтов уважать тему как таковую».1
В самом деле, при всем своем пиетете к слову и
внимании к словесной организации стиха, Брюсов
управлял своей темой с большей властью и с меньши­
ми просчетами. Лучше, чем многие из его современни­
ков, он умел почувствовать тему, очертить ее границы,
сжать ее до возможного предела, последовательно и
плавно развернуть заключенное в ней содержание и
довести ее до логического финала. Конечно, гипертро­
фия рационалистически-организованной темы таила
в себе опасное для стиха нарушение равновесия — гро­
зила порабощением целого одной из составляющих его
частей. Однако в круговороте поэтических сил начала
XX века эта брюсовская тенденция была вполне объ­
яснимой и поэтически оправданной. На фоне господ­
ствовавших в то время эмоционального разлива, безу­
1 О. М а н д е л ь ш т а м . Буря и натиск. — «Русское искус­
ство», 1923, № 1, стр. 77. — В этих интересных и метких высказы­
ваниях Мандельштам, на мой взгляд, недооценивает урбаническую
поэзию Брюсова, которую, как мне представляется, следует счи­
тать одним из наиболее значимых явлений в его творчестве.

93


держной импрессионистичное™ и тематической аморф­
ности это присущее Брюсову чувство темы резко
выделяло его стихи и придавало им своеобразие. Пре­
обладание тематического принципа, кстати сказать,
отделяло Брюсова и от поэтов последующего поколе­
ния, таких максималистов слова, как Мандельштам и
Хлебников. Брюсовской ориентации на тему они про­
тивопоставляли свою завороженность поэтическим
словом, взятым в его семантических культурных свя­
зях или в его корневой «первобытной» основе. В этом
смысле водораздел, пролегающий между Брюсовым и
поэтами, исповедовавшими «религию слова», очень
значителен.
Логическое начало — аналитическое и конструиру­
ющее— проявило себя и в композиции лирических
сборников Брюсова. Оно сказалось, прежде всего, в не­
привычной для русской поэзии XIX века организации
каждого из этих сборников по единому, тщательно
продуманному плану, предусматривающему расчле­
нение на несколько строго определенных отделов,
составленных по тематическому или жанровому при­
знаку. 1 При этом стоит заметить, что построение не­
которых из этих отделов определялось принципом
классификации, то есть опять-таки логического рас­
членения. Так, например, в цикле «Вступления» (сб.
«Urbi et Orbi») перечислялись жизненные пути или
возможности путей лирического героя, в цикле «Бал­
лады» (там ж е )— различные формы любви, и т. д .2
1 Тяготение к циклическому построению своих лирических
сборников было свойственно не только Брюсову, но и другим
символистам, в частности Блоку (об этом см. в кн.: Л. Г и н зб у р г. О лирике. М.— Л., 1964, стр. 270—272).
2 Принцип классификации или перечисления реализуется и
в ряде стихотворений Брюсова, таких, например, как «Дозор»,

94


Но еще важнее сказать об отчетливой конструктив­
ной слаженности отдельных стихотворений Брюсова,
о выдержанной рационалистической последовательно­
сти их смыслового развития, о тяготении их к симме­
трии, к логическому контрасту и ориентации многих
из них на аллегорическую форму.
Здесь возникает вопрос о месте, которое занимает
в поэзии Брюсова символика, и о том, насколько она
соответствует символике в творчестве символистов.
Нужно иметь в виду, что символика (многоплано­
вость, иносказание), не являясь обязательным призна­
ком поэтики символизма в целом, характеризует очень
многие символистские произведения. Именно симво­
лика служила средством той интенсивной концентра­
ции смысла, которую следует признать несомненным,
действительно большим чисто литературным дости­
жением школы. Согласно нормативным принципам
теоретиков-символистов, отличительной особенностью
символов в литературе символизма признавалась
«универсальность» содержания символа («космизм»,
«метафизика», «мистика») и его многозначность, ир­
рациональность. В художественной практике русских
символистов эти принципы реализуются в различных
типах символики. Классификация их не входит в мою
задачу, но о некоторых, по крайней мере о двух сим­
волических формах, стоит сказать. Одну из них я на­
звал бы формой <гэмпирического символа», то есть
символом, в котором первый, образный план соответ­
ствует реальным явлениям, взятым в их единстве, в их
«L’ennui de vivre», «Отрады», «Фонарики», «Призраки», «На лес­
ной дороге», «Любовь ведет нас к одному», в поэме «Подземное
жилище», в замысле романа «Семь земных соблазнов» (класси­
фикация человеческих страстей), в неопубликованной драме «Мир
семи поколении» (1924) и пр.

95


объективной смежности и в объективных связях (на­
пример, в стихотворении Блока «Пожар» картина по­
ж ар а— эмпирична, а ее скрытый смысл — универса­
лен). Блок и Андрей Белый нередко пользовались
«эмпирической символикой», то есть вели свои сим­
волические стихотворения от образов реальной дей­
ствительности (природа и любовные ситуации —
в «Стихах о Прекрасной Даме», быт и пейзаж —
в «Пепле».)
Наряду с эмпирической символикой в символизме
была распространена в такой же или даже в большей
мере символика конструктивная. Она представлена
иносказательными образами, вырванными из есте­
ственного для них контекста действительности, кон­
струированными с помощью фантазии или отобранны­
ми из фондов культуры, мифологии, истории и также
частично абстрагированными, лишенными реального
контекста (например, у Брюсова «Лестница», «В от­
вет», «Гребцы триремы», у Сологуба «Чертовы ка­
чели»). Конструктивные символы, так же как эмпири­
ческие, были вполне приспособлены, чтобы выражать
«универсальное», многозначное содержание, и действи­
тельно его выражали (та же «Лестница» Брюсова,
«Отдых напрасен, дорога крута» Блока и его же «Ко­
гда в листве сырой и ржавой»). Но в их образовании
инициатива рационалистической мысли проявлялась
сильнее, чем в создании эмпирических символов, и это
обуславливало их особое предрасположение к алле­
горической форме. Аллегория и является одним из ви­
дов конструктивной символики. Эта форма построена
на однозначном, рассудочном осмыслении образов
первого плана. Символисты видели в аллегории — даже
в том случае, если ее идейная функция приближалась
к функции многозначного символа, — отступление от
96


нормы, измену иррационализму, эстетическое наруше­
ние, которое можно извинить, но не оправдать.
И вот, переходя к Брюсову, мы имеем право утвер­
ждать, что в его теоретическом сознании идея символа
со всеми примыкающими к нему формами имела не­
сравненно меньшее значение, чем у других символистов.
Даже в 90-х годах он не признавал символику отли­
чительной чертой символизма,1 а в 1906 году, после
кратковременного увлечения мистической эстетикой,
решительно заявил о том, что главной задачей искус­
ства является прямое воспроизведение действитель­
ности, без каких бы то ни было символических под­
разумеваний (статья-диалог «Карл V»).
Этим теоретическим взглядам более или менее со­
ответствовала поэтическая практика Брюсова. Много­
значная символика не получила в его поэзии широкого
развития. Особенно редко встречаются у него «эмпи­
рические символы» («Облака», 1903; «В ресторане»,
1905; «Каменщик», — второе стихотворение под этим
названием, 1904). «Конструктивными символами» он
пользовался чаще, главным образом, — вопреки своим
заявлениям, — в их аллегорической форме, иногда с
внесением в нее мифологизации («Сладострастие»,
1901; «Нить Ариадны», 1901; «In hac lacrimorum val1е», 1902; «Видение крыльев», 1905; «В публичном
доме», 1905).
Из всех видов символики аллегорический метод,
как уже говорилось, оказался для Брюсова с его ра­
ционалистическим мышлением более естественным и
адекватным творческому сознанию. Брюсов система­
1 Письмо к П. П. Перцову от 18 ноября 1895 г. В кн.:
«Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову», М., 1927, стр. 48. Ср.
там же, стр. 45.

97


тически высказывался об аллегориях отрицательно и
все же в своей поэзии ими пользовался. В этом отно­
шении он был несомненно связан с русскими прозаи­
ками и поэтами 80—90-х годов — Гаршиным, Надсоном, Минским, Мережковским, в творчестве которых
аллегория, оттесняемая в предшествующий период,
снова завоевала права на существование. Еще не из­
житая в широких кругах, хотя уже вызывающая про­
тест мода на Беклина и Штука, художников буржуаз­
ного ширпотреба, с их броскими и прилипчивыми ино­
сказаниями, очевидно, также сыграла свою роль.
И эта склонность Брюсова к аллегоризму прояви­
лась не только в том, что им был создан ряд стихотво­
рений аллегорического типа, таких как «Сладостра­
стие» (1901), «Пытка» (1902), «Война» (1904),
«В тюрьме» (1905), «В склепе» (1905), «Паломникам
свободы» (1905), «Умирающий костер» (1908), «Цве­
ток засохший, душа моя!» (1909—1912), «Мечты лю­
бимые, заветные мечты» (1909—1912) и среди них та­
кие существенные, как «В ответ» (1903) и «Гребцы
триремы» (1905). Еще важнее сама предрасположен­
ность брюсовского метода к аллегоризму, возникав­
шему в поэзии Брюсова как бы непроизвольно, из са­
мой ткани его образов и их движения в стихотворе­
ниях, которые в целом по своему заданию могли и не
являться аллегорическими. Такое тяготение к алле­
горизму, развивающемуся из перифраз, метафор и срав­
нений, мы найдем, например, в стихотворениях «Кин­
жал» (1903), «К устью!» (1903), «Охотник» (1904),
«Кубок» (1904), «Маргерит» (1905), «Прощание»
(1904), «Грядущие гунны» (1905) и во многих других.
Даже в монументальных образах исторических персо­
нажей, занимающих у Брюсова такое видное место
(Ассаргадон, Моисей, Александр Македонский, Клео­
98


патра, Наполеон, Антоний), как бы просвечивал алле­
горический принцип выделения однолинейной до­
минирующей мысли (призрачность земной власти,
презрение, бессмертие женской прелести, роковое из­
бранничество, всесилие страсти и т. д.). Аллегории
Брюсова естественно наполнялись в его поэзии самым
различным содержанием. Они художественно мате­
риализовали большие мысли Брюсова о судьбе куль­
туры, об истории, о революции и его раздумья о судь­
бе человеческой и собственной судьбе, о его духовной,
личной, интимной жизни.
Своеобразный и характерный для Брюсова вид
аллегорической поэзии мы имеем в стихотворении
1905 года «Дай устам моим приникнуть». Приведу
это стихотворение полностью:
Дай устам моим приникнуть
К влажно дышащим устам,
Чтоб в молчаньи мог возникнуть
Мой заветный, тайный храм.
Снова сходы, переходы,
Лестниц узкие винты,
В полутьме лепечут воды,
Веют пряные цветы.
Дальше! дальше! в те покои,
Где во мраке слепнет взор.
Чу! как пенье неземное,
Вдалеке девичий хор.
Девы! девы! громче киньте
Через сумрак вещий зов!
Я теряюсь в лабиринте
Переходов и шагов.
Ж аж ду света, ж аж ду встречи
Пред огнями алтаря.
Вот вдали мелькнули свечи.
Словно ранняя заря.

99


Тороплюсь, спешу к подножью
Царских врат... упал, нем ой...
С легким стоном, с тихой дрожью
Ты поникла надо мной.

В этом стихотворении отчетливо проступают важ­
ные особенности брюсовской структуры. Как и во
многих других случаях, здесь очень определенно, на про­
тяжении всего стихотворения, мы ощущаем эмпириче­
ский подтекст. В начале стихотворения и в его заклю­
чительных строчках этот нижний темообразующий
слой выходит на поверхность в обнаженной, адекват­
ной информации (брюсовские зачины такого рода
были мной отмечены). Второй предпосылкой стихо­
творения является иррациональное восприятие совер­
шающейся любви как «таинства». Но эта иррацио­
нальная сторона остается только моментом, который
«немедленно» рационализируется Брюсовым (ср. ты­
няновскую формулу: «рационализм смутного»). Так
возникает сложная аллегория любви: вступление
в храм-лабиринт и блуждания в нем.
Атрибутами этого «тайного храма» оказываются и
винтовые лестницы, и «пенье неземное», сумрак, пере­
ходы, свечи, пояные ароматы, цветы, алтарь и «цар­
ские врата». Большинство этих образов порознь не
поддается однозначной расшифровке. Но все они за­
мкнуты в определенных логических границах; их об­
щий смысл, тональность и логика их движения вполне
ясны и рационалистически определимы. Любовь и лю­
бимая как бы превращаются в здание, в сложное, пол­
ное таинственной полутьмы, звуков и запахов архи­
тектурное сооружение. (Воздушно-легкое подобие
тяжеловатого брюсовского образца: женщины на кар­
тинах Тышлера с беседками и причудливыми построй­
ками на голове и плечах.) И любовная тема предстает
100


по-новому — окружается плотным кольцом нужных
Брюсову ассоциаций. Может быть, возникающая из
этих наблюдений парадоксальная мысль о поэзии,
рождающейся в каком-то соседстве с механистической
культурой, поэзии, деформированной этой культурой и
своеобразно ею окрашенной, — и является одним из
ключей к пониманию сути брюсовского творчества.
Так в поэтическом строе лирики Брюсова сталки­
ваются и взаимодействуют несколько стилеобразую­
щих тенденций. Одна из них соответствует эмпиризму
брюсовского восприятия — живущему в нем чувству
трехмерной, эвклидовой, материальной природы мира.
Другая тенденция выражается в тяготении поэта к им­
прессионистической аморфности, к диффузному, «му­
зыкальному» принципу. (Этот импрессионизм Брюсо­
ва, как уже было сказано, не является абсолютным
контрастом к его эмпиризму, а как бы вытекает из
последнего, приобретая новое качество.) Третий, наи­
более активный и существенный для Брюсова фак­
тор — его рационализм, конструктивный характер его
мышления, стремление к четкости, тематической упо­
рядоченности, логической кристаллизации поэтическо­
го содержания. Определяя интенсивность каждой из
этих тенденций, характер их реализации и их взаимо­
действие, мы выясняем своеобразие брюсовской си­
стемы. Но и самый факт совмещения, хотя бы внеш­
него объединения этих тенденций в эпоху, лишившую
многих поэтов подлинной широты поэтического вйдения, дает нам основание выделить брюсовскую по­
эзию на общем фоне: ведь даже и в тех случаях,
когда ей не хватало органического единства, она
подводила к этому единству, намечала его контуры
и принципы. При этом в синтетически задуманной
системе Брюсова господствовало и управляло ею,
101


доходя до чрезмерности, конструктивное начало, от­
сутствие которого сказывалось как ущерб (противопо­
ложная крайность!) в творчестве многих современни­
ков поэта.
Все указанные здесь особенности поэзии Брюсова
имеют для нее основополагающее значение. И все же
характеристику его поэтического видения нельзя све­
сти к этим особенностям и признать законченной.
3
Я уже говорил о двойственном характере отноше­
ния Брюсова к открывшейся ему во всей широте со­
временной действительности — о его притяжении к ней
и отталкивании от нее. Это была та сложная диалек­
тика, которую уловил Блок в сознании людей XX века:
И отвращение от жизни,
И к ней безумная лю бовь...

Притяжение к действительности, ко всему многообра­
зию ее явлений питало эмпирические тенденции в поэ­
зии Брюсова. Но это притяжение сразу же превраща­
лось в отталкивание, ограничивавшее и во многом по­
давлявшее брюсовский эмпиризм.
Отталкивание, сопротивление явилось результатом
встречи Брюсова с прозой и пошлостью буржуазного
мира. «Делю время между спиритами и детской влюб­
ленностью,— писал Брюсов И. И. Ясинскому в октяб­
ре 1900 года. — Смеюсь над собой и над другими...
С каждым днем и годом все ближе, все более вплот­
ную подхожу к знанию, что так нельзя дальше. Все
равно что-нибудь, — но нарушение... О мерзость!
хочу преступления, отравы, хоть болезни смертельной;
уйти на богомолье, уехать нс с женой в Каир, хоть дст102


скости, хоть глупости... Только бы пе игра теней».1
Эти бунтарские настроения достигали по временам та­
кой интенсивности, что Брюсов готов был с сочув­
ствием отнестись даже к своим антиподам, шестиде­
сятникам, забывая о расхождении с ними и помня
лишь о том, что он и они имели общего врага: косные
устои старого мира. «Во мне есть пути, на которых
я схожусь с крайностями шестидесятых годов, — при­
знавался Брюсов Ив. Коневскому в конце 1899 года.—
Я люблю их буйство и ниспровержение всех кумиров,
разрешение всяческих свобод».2
Конечно, эти и подобные им высказывания Брюсо­
ва не были случайными. Их источником являлась лич­
ность Брюсова, та ее сторона, о которой уже тогда
догадывался Горький, относившийся к литературной
деятельности Брюсова тех лет более чем сдержанно.
«.. .Вы производите чрезвычайно крепкое впечатле­
ние,— писал Горький Брюсову 26 ноября 1900 года.—
Есть что-то в Вас — уверенное, здоровое». И еще,
в 1901 году: «Вы мне страшно нравитесь, я не знаю
Вас, но в лице Вашем есть что-то крепкое, твердое,
какая-то глубокая мысль и вера». И тогда же: «Вы,
мне кажется, могли бы хорошо заступиться за угне­
таемого человека...» 3
К сожалению, простая правда этого призыва (в по­
1 «Новый мир», 1932, № 2, стр. 197 (опубликовано И. Ям­
польским).
2 О. Ц е х н о в и ц е р .
В. Я. Брюсов. — «Звезда», 1939,
№ 7—8, стр. 256.
3 М. Г о р ь к и й . Собрание сочинений в тридцати томах,
т. 28. М., 1954, стр. 141, 153. — О личных и литературных отноше­
ниях Брюсова и Горького см.: А л е к с а н д р И л ь и н с к и й .
«Горький и Брюсов» («Литературное наследство»,№ 27—28, 1937),
и Э. С. Л и т в и н . «Горький и Брюсов» (Труды Лен. библиотеч­
ного института им. Н. К. Крупской, т. 2, 1957).

103


следнем из цитированных писем) в то время была не­
доступна Брюсову. Об участи отданных в солдаты
студентов, о которых.тревожился Горький в этом пись­
ме, он не хотел задумываться. И все же в его от­
вете Горькому можно уловить не только проявление
индивидуалистического аполитизма и анархистской
бравады, но и подлинное презрение к буржуазному
миру. «Давно привык я на все смотреть с точки зре­
ния вечности. Меня тревожат не частные случаи,
а условия, их создавшие. Не студенты, отданные в сол­
даты, а весь строй нашей жизни, всей жизни. Его я не­
навижу, ненавижу, презираю! Лучшие мои мечты
о днях, когда все это будет сокрушено».1
Ту же тему мы находим в письме Брюсова к А. Бе­
лому 1904 года: «.. .все окружающее должно, обязано
оскорблять нас всечасно, ежеминутно. Мы самовольно
выбрали жизнь в том мире, где всякий пустяк причи­
няет боль».2
Этот брюсовский протест в первые годы нового сто­
летия носил отвлеченную форму и был далек от по­
литической и социальной конкретизации. И все же
неприязнь Брюсова к тому, что он называл в стихотво­
рении «Кинжал» (1903) «позорно-мелочным, непра­
вым, некрасивым» строем современной жизни, при
всей своей непоследовательности, была искренней и
сильной. О степени и характере этой неприязни Брю­
сова к буржуазному миру мы можем судить, вероятно,
с наибольшей определенностью по его поэме «Замкну­
тые» (1901). Направленная непосредственно против
старого мира обветшалых буржуазных традиций, она,
1 Февраль 1901 г. Опубликовано А. Ильинским в упомянутой
статье, стр. 642.
2 Приведено в кн.: А. Б е л ы й . Начало века. М.— Л., 1933,
стр. 148.
101


по сути, выводила критику за пределы своего сюжета
и обрушивала ее на всю буржуазную цивилизацию
в широком смысле.
И понял я, что здесь царил кумир единый:
Обычной внешности. Пред искренностью страх
Торжествовал и в храме и в гостиной,
В стихах и вере, в жестах и словах.
Жизнь, подчиненная привычке и условью,
Елеем давности была освящена.
Никто не смел — ни скорбью, ни любовью
Упиться, как вином пылающим, до дна;
Никто не подымал с лица холодной маски,
И каждым взглядом лгал, и прятал каждый крик;
Расчетом и умом все оскверняли ласки,
И берегли свой пафос лишь для книг!
От этой пошлости, обдуманной, привычной,
Как жаждал, хоть на час, я вольно отдохнуть!
Но где в глаза живым я мог, живой, взглянуть?
Там, где игорный дом, и там, где дом публичный!

Позиция Брюсова, ярко выраженная в поэме «За­
мкнутые», подтверждается и его стихотворениями по­
следующих лет: «Гребцы триремы» (1904), «К олим­
пийцам» (1904), «Одному из братьев» (1905) и др.
Последнее из этих стихотворений, как разъяснил сам
Брюсов, является ответом некоему лицу, упрекавше­
му его в том, что его поэзия «лишена общественного
содержания».1 Отводя этот упрек, Брюсов не отожде­
1 Это разъяснение Брюсова уточняется в воспоминаниях его
брата Александра Яковлевича (1885— 1966). А. Я- Брюсов сви­
детельствует, что стихотворение «Одному из братьев» было об­
ращено к нему лично (А. Я. Б р ю с о в . Воспоминания о брате.
«Брюсовские чтения 1962 года». Ереван, 1963, стр. 300—301).
Это свидетельство можно принять как указание на первоначаль­
ный импульс к созданию стихотворения. Однако подразумевае­
мый адресат выступает в стихотворении обобщенным и абстраги­
рованным. Брюсов, конечно, имел в виду не своего реального бра­
та (кстати, в 1905 г. у него был лишь один брат), а одного из
«братьев-революционеров».

105


ствляет своего творческого дела с революционной
борьбой в прямом смысле слова, но указывает в ней
и свое собственное место (в данном случае нас инте­
ресует само мнение Брюсова, а не оценка этого мне­
ния):
Стремлюсь, как ты, к земному раю
Я, под безмерностью небес:
Как ты, на всех запястьях знаю
Следы невидимых желез.
Но, узник, ты схватил секиру,
Ты рубишь твердый камень стен,
А я, таясь, готовлю миру
Яд, где огонь запечатлен.
Он входит в кровь, он входит в душу,
Преображает явь и со н .. .
Так! я незримо стены рушу,
В которых дух наш заточен.

Воскрешая романтическую традицию, Брюсов
сравнивает мир с тюрьмою. Образ тюрьмы был одним
из наиболее употребительных в творчестве Брюсова.
Тюрьму строит герой знаменитого «Каменщика»
(1901). В другом «Каменщике» (1904) символом тюрь­
мы Брюсов обозначает человеческую жизнь вообще
(«Горе тем, кто свеж и молод здесь в тюрьме зем­
ной!»). Тюрьмой названа и та грандиозная постройка,
которая в стихотворении «В неконченном здании»
должна символизировать всю культуру современного
человечества.
Вся эта линия «мировой скорби», неприятия и про­
тивоборства, как можно предполагать, имела прямое
отношение к эстетике брюсовского творчества. Брю­
сов накануне первой русской революции по-прежнему
был разобщен с прогрессивно-демократическими об­
106


щественными силами. То, что в самой действительно­
сти «неправого и некрасивого строя» реально ей про­
тивостояло, не могло служить для Брюсова той поры
точкой опоры. Поэтому противоборство долгое время
не выражалось прямо в темах и сюжетах его поэзии
как отчетливо выявленный протест. Брюсов не рубил
«секирой» «твердый камень стен». Его творчество бы­
ло направлено не к тому, чтобы разгадать и запечат­
леть жизнь такой, какой она была, в образах, адек­
ватных ее феноменологии и ее объективно-историче­
ской сущности, и вынести ей приговор. В поэзии
Брюсова преобладало над всеми другими ее свойства­
ми стремление художественно преодолеть, эстетизи­
ровать действительность, «преобразить» «явь и сон»,
как говорится в его стихотворении. И эта попытка
осуществлялась у зрелого Брюсова решительней и по­
следовательней, чем в ранних его сборниках. В твор­
честве Брюсова 900-х годов огромное значение приоб­
рела создаваемая им норма, сознательно избранный
образец того, какой в его представлении должна быть
действительность и его собственная внутренняя жизнь
как явление поэзии.
Из жизни медленной и вялой
Я сделал трепет без конца, —

формулирует он этот принцип в стихотворении «Золо­
то» (1899).
И в другом месте:
Сны совершенства! в мечтах и в искусстве
Вас, — поклоняясь, — приветствую я.
«Отрады»,

1900

Брюсов отвергает жизнь в ее данности, пошлости,
несовершенстве, «незаконченности» (ср. стихотворе107


пне «В неконченном здании»). Он ставит на ее место
поэтический образ мира — действительность, творче­
ски преображенную, взятую в «пределе» ее возмож­
ностей как «сон совершенства», как «чудо» и «без­
умье», иерархически поднятую в высший эстетиче­
ский ранг и отвлекаемую от ее эмпирически-бытовых
основ. Это отвлечение и переработка образа действи­
тельности, эта перестройка «неконченного здания»
по чертежам, которые по идее своей должны были
противоречить архитектурному принципу окружаю­
щего мира, и лежали в основе поэтического творчест­
ва Брюсова.
Именно это стремление к «нормативному» эстети­
ческому преобразованию давало повод называть Брю­
сова «неоклассицистом». Можно утверждать, что жиз­
ненные и творческие принципы Брюсова в этом отно­
шении совпадали. Он умел управлять в равной степени
и своей жцзнью и своей поэзией. Организуя и даже
стилизуя свою жизнь, он как бы приближал ее к поэ­
зии, превращал в «полуфабрикат» искусства. Стрем­
ление к нормативности, как уже говорилось, оттесняло
тенденцию Брюсова к эмпирически-описательному
изображению и регулировало тяготение к импрессионистически-иррациональному стилю. Вместе с тем оно
вполне совпадало с брюсовским конструктивным и те­
матическим мышлением и пользовалось брюсовской
рассудочностью для своих строительных целей. Поэ­
зия Брюсова в большей мере сооружение, чем изо­
бражение.
Идеалом Брюсова, претворенным в его поэзии, ста­
новится напряженность и подъем жизненных сил
во всех сферах их возможных проявлений. И самую
высшую форму напряжения Брюсов видел в героике.
Этот идеал Брюсова отчасти совпадал с известным
108


Тяготением Горького к героическому, хотя, разумеет­
ся, содержание этого идеала и форма его реализации
у обоих писателей существенно отличались друг от
друга.1 Героика соответствовала не только «норма­
тивному» заданию Брюсова, но и его волюнтаристско­
му складу. Однако прозаичность современных буржу­
азных условий не давала оснований для развития
героического стиля. Героику же революционной борь­
бы Брюсов, в отличие от Горького, разглядел и оце­
нил далеко не сразу. Отсюда последовательно реали­
зуемое желание Брюсова связать свою поэзию с ге­
роическим содержанием древних эпох и прежде всего
с греческой и римской античностью. «Античные мифы
обладают среди нас и поныне совершенно исключи­
тельной живучестью и силой, — писал Иннокентий
Анненский. — ...Благодаря античным мифам возника­
ла та категория героизма, без которой в нашем твор­
честве, вероятно, не образовалось бы ни поэмы, ни
трагедии, ни романа».2
И вот Брюсов, обращаясь к древним цивилизаци­
ям, находил в них образы людей и событий, которые
служили ему идеальными образцами героического.
Смысл этого поворота к древности отчетливо объяс­
няется Брюсовым в стихотворении «Кинжал» (1903):
1 Напоминаю широко популярное высказывание Горького о ге­
роизме в его письме к А. П. Чехову (январь 1900 г.): «Право
ж е — настало время нужды в героическом: все хотят возбуж даю ­
щего, яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже на жизнь,
а было выше ее, лучше, красивее. Обязательно нужно, чтобы те­
перешняя литература немножко начала прикрашивать жизнь, и,
как только она это начнет, — жизнь прикрасится, т. е. люди заж и­
вут быстрее, ярче» (М. Г о р ь к и й. Собрание сочинений в три­
дцати томах, т. 28. М., 1954, стр. 113).
2 И. Ф. А н н е н с к и й . Античный миф в современной фран­
цузской поэзии. СПб., 1908, стр. 6.

109


Когда нс видел я ни дерзости, ни сил,
Когда все под ярмом клонили молча вын,
Я уходил в страну молчанья и могил,
В века загадочно былые.

Ориентация Брюсова на «былые века» имела в его
поэзии огромное значение. Многие десятки стихотво­
рений Брюсова являются целиком «антологически­
ми» — построенными на материале древних культур.
Таковы, например, его стихотворные циклы «Любим­
цы веков» (сб. «Tertia Vigilia»), «Правда вечная ку­
миров» (сб. «Stephanos»), «Властительные тени» (сб.
«Зеркало теней»), «В маске» («Семь цветов радуги»).
Стихотворения этих циклов или прямо развертывают
сюжеты, известные в истории культуры, например
библейский рассказ об Адаме и Еве, миф об Орфее
и Евридике, известный эпизод с Антонием и Клеопат­
рой и т. п., или являются вольными вариациями на
эти сюжеты, или, наконец, дают характеристику лю­
дей древнего мира, оформленную во многих случаях
как монолог от их лица. При этом Брюсова привле­
кают древние культуры Рима и Греции, древний асси­
ро-вавилонский, финикийский, египетский и библей­
ский Восток («Ассаргадон», «Аганат», «Рамзее», «Еги­
петский раб», «Моисей»), Скандинавия эпохи викингов
и Киевская Русь («Царю Северного Полюса», «Разо­
ренный Киев»).
Брюсова притягивает героика и трагическая судь­
ба людей древних цивилизаций, в которой он пытался
находить аналогии с судьбой современного человека
и современного мира. Поэтому большинство извлечен­
ных Брюсовым на свет образов древнего мира — три­
умвир Антоний, Александр Македонский, Ассаргадон
и многие другие — оживлены сознанием XX века
и прежде всего его собственным лиризмом. С наи­
110


большей силой завораживают Брюсова масштабы
человеческих страстей, бушевавших в Древнем Риме
(«количественный принцип»), классическая закончен­
ность в проявлениях «римской души», ее трезвость
и рационалистическая ясность. Ему близок также
«лиризм увядания», ощущение бренности и обречен­
ности могучего римского государства в период его
упадка. Римские увлечения Брюсова характеризова­
лись, между прочим, тем, что четыре своих сборника
он назвал по-латыни. Греческая тема была представ­
лена в поэзии Брюсова не менее широко и монумен­
тально, чем римская, хотя по своему душевному скла­
ду и образованию он не был эллинистом и не чувство­
вал греческий мир столь остро и проникновенно, как
умел чувствовать римскую культуру и связанную
с нею культуру романских народов.
«Мне памятна одна беседа с Брюсовым... — вспо­
минает Максимилиан Волошин. — Одни области про­
шлого раскрылись, а другие замкнулись, — сказал
Брюсов. — Египет мне совершенно чужд. А вот Асси­
рия очень близка. Совершенно закрыт для меня мир
библии. Из этой области я не написал ни одного сти­
хотворения. .. Для меня... Рим ближе всего. Даже
Греция близка лишь постольку, поскольку она отра­
зилась в Риме. В сущности же я отношусь к эллинско­
му миру с тем же недоумением и непониманием, с ка­
ким относились римляне. Я знаю, что в моих стихах
я никогда не мог воплотить духа Греции. — Но ваш
Рим кончается Антонинами и едва ли переходит к Се­
верам? — Антонины для меня золотой век человечест­
ва и латинской литературы. Латинская поэзия только
там имеет смысл для меня. Век Августа — это архаи­
ческие времена. Латинский язык тогда еще не был
разработан. Это был наш державинский торжествен­
11!


ный язык. Вергилий, которого я когда-то так любил,
это Державин. Овидий и Гораций — поэты допушкин­
ского периода римской литературы».1
Образы, заимствованные из древнего мира, парал­
лели и сравнения, несущие эти образы, имена богов,
царей и героев в изобилии вводятся Брюсовым не
только в стихотворения с античными сюжетами, но
часто и в современные, и даже злободневные его
стихи.
Однако привлечение античности, несмотря на все
значение, которое оно имело в творчестве Брюсова,
являлось лишь частной формой стремления поэта
к поэтическому отвлечению, идеализации и героиза­
ции. Это стремление не отрывало целиком поэзию
Брюсова от ее чувственных начал, о которых сказано
выше, но заметно их приглушало. Оно давало себя
знать в подходе Брюсова к своим темам и в его рабо­
те над словом. Например, говоря о небе, Брюсов
не пытается развернуть его образ с эмпирической сто­
роны. Брюсову ближе идущая от этого образа дема­
териализующая его метафора: «голубая тайна». По­
этому в соответствующем стихе, очень емком по смыс­
лу, «отвлеченное» содержание в конечном счете вы­
двигается над предметным:
И между сосен тонкоствольных,
На фоне тайны голубой...

«

Часто поэтическая мысль Брюсова направляется
не от материального явления к обобщению, а, наобо­
1 М. В о л о ш и н .
Лики творчества. Валерий Брюсов.—
«Русь», 1907, 29 декабря. — Точность этого пересказа признаний
Брюсова в процитированной здесь части, косвенно подтверж­
дается его письмом в редакцию, напечатанным в газете «Русь»,
1908, 4 января.

\\2


рот, от последнего к предмету. Так, в одном из стихо­
творений сборника «Все напевы» предметные образы
«пыли» и «придорожья» являются лишь пояснениями
обобщающих понятий «заботы» и «суеты», а сами ни­
какого самостоятельного значения не имеют, то есть
материально-эмпирическое опять-таки оказывается по­
давленным:
Под зноем дня, в пыли заботы,
На придорожьях суеты. . .

Свои эпитеты и сравнения Брюсов нередко вовсе
лишает конкретного, индивидуализирующего признака
и превращает их в отвлеченные оценочные суждения:
нежный, прекрасный, величавый, небесный, див­
ный. Когда, например, в балладе «Рабыни» (1902) он
сравнивает свою героиню, царевну, со светом и сия­
нием:
Она была как свет прекрасна
И как сияние светла, —

читатель об этой героине ничего эмпирически опреде­
ленного и индивидуально характерного не узнает, —
зато в сознании остается нужная поэту обобщенная
оценка. Таких примеров можно было бы привести
очень много.
Отвлеченность художественного мышления и стре­
мление эстетизировать действительность привели
Брюсова к украшающему иносказательному, пери­
фрастическому стилю, о котором много и верно писал
В. М. Жирмунский в упомянутой уже книге о Брю­
сове. Брюсов не говорит, например, «я поцелую»,
а употребляет перифраз: «я прикоснусь обрядом поце­
луйным». Брюсов не говорит просто: «склонись»,
но провозглашает: «клони чело свое до праха». Слово


«мечты» он часто заменяет метафорой «сны», радост­
ные переживания — «весной», женщин он именует
«царицами» или «сестрами». Поэтическая речь Брю­
сова насыщена редкостными именами, названиями
и отвлеченными словесными эмблемами, которые
сплошь и рядом выделяются многозначительными
большими буквами: 'Рок, Святой гнев, Судьба, Храм
Свободы, Любовь, Грех, Сумрак, Рассвет, Город, Суд,
Пошлость, Случай, Революция, Ночь.
Слова, даже в тех случаях, когда они относятся
к обыденным вещам, подбираются Брюсовым в пре­
делах «витийственного», высокого стиля. В этом смыс­
ле характерно тяготение Брюсова к архаизмам. В его
стихах встречаются и чресла, и воскрылия, облак,
и севы, и лоно, лики, выя, судия, длани, рдяный, ложница, а также культовые, церковные слова: храм, ал­
тарь, серафимы, иерей, плащаница, тропарь, псалом,
купель, кадильница. Недаром в своей книге о языке
Брюсова один из его придирчивых и очень наивных
критиков, А. Шемшурин, писал: «Особенности слога
поэзии г. Брюсова таковы, что по характеру этого сло­
га личность поэта следует отнести к духовному
званию».1
Организованная таким образом поэтическая речь
Брюсова становилась торжественной, «литургической»
и общим своим колоритом напоминала отчасти тот
«язык богов», который лежал в основании поэзии рус­
ского классицизма.
Но, конечно, этой вольной и непритязательной ас­
социацией мы не вправе заменить исследование осо­
бенностей брюсовского языка на фоне современных
1 А н д р. Ш е м ш у р и н .
М , 1908, стр. 41.

Стихи В. Брюсова и русский язык.

114


ему стилей. Такое исследование — впереди. Однако,
даже и не производя его, предварительно мы можем
утверждать, что стиль Брюсова в поэтической куль­
туре символизма по степени своей высокости соот­
ветствует средней, центральной линии. Язык Брюсова
«выше» по своему стилистическому регистру «скром­
ного» и «простого» (для того времени) языка Ф. Со­
логуба, а также и языка И. Анненского, заметно сдви­
нутого к прозаической интеллигентской речи. И вмес­
те с тем в стилевом отношении поэзия Брюсова далеко
не достигает уровня «сверхвозвышенной», стилизован­
ной, «пифической», до предела насыщенной славяниз­
мами лирики Вячеслава Иванова.
Следует отметить еще, что у Брюсова конкретная
лексическая окраска заметных, экзотических слов
и имен, их прикрепленность к определенным культур­
ным сферам иногда заслоняется их «итоговой» абст­
рактно-смысловой функцией. Отсюда — возможность
смешения имен и представлений, совершенно разно­
родных по своему происхождению и культурному бы­
тованию. Так, например, в стихотворении «Из ада
изведенные» (1905) ассиро-вавилонские Астарта и Иркалла соседствуют с реминисценцией из древнегрече­
ской мифологии («Гефестова сеть») и образами, почер­
пнутыми из евангельского предания («язвы распятья»,
«плащаница», «восстание из гроба»). В сонете «К Пасифае» (1907) возлюбленная лирического героя срав­
нивается и с греческой Пасифаей и одновременно
с христианской чашей Грааля. В стихотворении «К со­
бору Кэмпера» (1908) медитация по поводу этого го­
тического собора заканчивается сравнением глядяще­
го на него героя, «автора», с учеником, стоящим перед
египетской Изидой. Персонажи урбанической драмы
«Земля» (1904), воспроизводящей отдаленное буду115


Щёё человечества, названы именами Древних майя.
Такого рода смешения (у Брюсова они встречаются
сравнительно не так уж часто) для русского модерна
с его космополитической ориентацией — явление харак­
терное.
Приподнятому поэтическому строю Брюсова цели­
ком отвечала ритмическая и мелодическая (интона­
ционная) форма его стихов зрелого периода развития.
Как уже говорилось, молодой Брюсов пользовался,
наряду с русской традиционной метрикой XIX века,
свободным тоническим стихом. Но движение Брюсова
к монументальному, «классическому» стилю и расту­
щая ориентация на Пушкина не соответствовали то­
нической вольности его ранних новаторских опытов.
Начиная со сборника «Urbi et Orbi», «дольники»
и «стяженные» стихи отступают в брюсовской поэзии
на задний план, с тем чтобы возродиться в ней в об­
новленной форме лишь после Октября. В своих кни­
гах 900-х годов (за исключением сборника «Tertia Vigilia») Брюсов решительно поворачивает к силлаботоническим моделям стиха, в частности к «пушкин­
ским» его формам, и заставляет их звучать на свой,
брюсовский лад.
Правда, просодические качества поэзии Брюсова
вызывали со стороны современников поэта критиче­
ские замечания. Так, например, Андрей Белый в своей
работе по морфологии ритма отметил однообразие,
«метричность» брюсовского стиха, его бедность рит­
мическими модуляциями и оценивал это явление как
недостаток.1 К этому суждению А. Белого присоеди­
нился также В. Ходасевич. Однако такая оценка
не может быть признана вполне справедливой: ритми­
1 А. Б е л ы й . Символизм. М., 1910, стр. 382, 390.

116


ческая монотонна Брюсова во многом соответствова­
ла его стилю и даже придавала ему особую вырази­
тельность. «Бедность ритмических вариаций, — совер­
шенно правильно писал об этом В. М. Жирмунский,—
придает... (брюсовскому. — Д. М.) стиху торжест­
венность и мерность, обилие ударений сгущает их
действенную силу, увеличение числа слов (каждому
ударению соответствует слово) увеличивает словес­
ную насыщенность стиха».1
Равнение на классическую метрику сочетается
у зрелого Брюсова с его склонностью к твердым
и важным, а порою декламативно-риторическим инто­
нациям («Женщине», «Каменщик», «Кинжал» и др.).
И эту брюсовскую риторику не всегда хочется наз­
вать «сладостной», как называл ее Иннокентий Аннен­
ский. 2 В стихах Брюсова, если брать их в целом, бы­
ло мало «влаги», самозабвения музыки, приводящих
к тому лирическому катарсису, который неизбежно
возникал у Блока и, в более поверхностном смысле, —
у Бальмонта. Воспользовавшись гомеровским эпите­
том, можно сказать, что Брюсов был поэтом с «брон­
зовым голосом». Не случайно Блок писал о «стальных
строках Брюсова»,3 а Сергей Соловьев — о том, что
брюсовский стих звенит «вергилиевой медью».4 Те же
особенности отмечал в своей поэзии и сам Брюсов. Так,
в письме к С. А. Венгерову от 17 декабря 1904 года,
1 В. М. Ж и р м у н с к и й . Валерин Брюсов и наследие Пуш­
кина. Пг., 1922, стр. 44.
2 И н н о к е н т и й А н н е н с к и й . О современном лириз­
ме. — «Аполлон», 1909, № 1, стр. 26.
’ А л е к с а н д р Б л о к . Собрание сочинений в восьми то­
мах, т. 5. М.—Л., 1962, стр. 225.
4 См. стихотворение «Валерию Брюсову» в кн. С. Соловьева
«Цветы и ладан» (М., 1907, стр. 65).

117


Отвечая на его предложение перевести «Божест­
венную комедию», Брюсов писал: «...Мне кажется,
я мог бы переводить Данте. Вы знаете, что детская
моя самовлюбленность давно миновала, и вспоминаю
я об ней не без стыда, но, если я могу признать сам
какие-либо достоинства за своим стихом, то прежде
всего сжатость и силу (предоставляя нежность и пе­
вучесть — Бальмонту), а ведь это именно те свойства,
которые нужны для перевода Данте».1
Связь этой интонационной энергии брюсовских
стихов с отчетливостью и энергией мысли Брюсова
наглядно обнаруживается в постоянном для него
стремлении к напряженному слову и к смысловому
сгущению в афоризме — то кратком, однострочном,
то превращенном в распространенную формулу, зани­
мающую несколько строк, а иногда и целое стихотво­
рение (см., например, «Грядущие гунны», «Служите­
лю муз», «Антоний»).
Привожу примеры:
«Одиночество» (1903):
Срывай последние одежды
И грудью всей на грудь прильни, —
Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Напрасно дух о свод железный
Стучится крыльями, скользя.
Он вечно здесь, над той ж е бездной:
Упасть в соседнюю — нельзя!

«Искушение» (1903):
Горе, кто обменит
На венок — венец.
1 Н. С о к о л о в . В. Я. Брюсов как переводчик (Из писем
поэта). — В кн.: «Мастерство перевода». М., 1959, стр. 384.

118


«О рф ей и аргонавты » (1904):

В день, когда вышли на подвиг герои,
Будь им сподвижник, Орфеи!

Аналогичное («Служителю муз», 1907):
И если враг пятой надменной
На грудь страны поникшей стал, —
Забудь о таинствах вселенной,
Поспешно отточи кинжал!

«Из песен Мальдуна» (1905):
Мы по природе — бродяги,
Мы — моряки по обету!

«Одному из братьев» (1905):
Так! я незримо стены рушу,
В которых дух наш заточен.

«Грядущие гунны» (1905):
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни,
в пещеры.

«Ахиллес у алтаря» (1905), не без влияния Тют­
чева:
Всем равно в глухом Эрсбс
Годы долгие скорбеть.
Но прекрасен ясный жребий —
Просиять и умереть!

И еще примеры, взятые из заключительных стихов,
которые, как известно, и у других поэтов часто тяго­
теют к смысловому заострению (пуант):
119


«М оисей» (1898):

. . .так я исполню всё,
Но вечно, как любовь, — презрение мое.

«В дни запустении» (1899):
Я был, я мыслил, я прошел как ды м ...

Аналогичное («К счастливым», 1905):
Я был! я есмь! мне вечности не надо!

Аналогичное («Терцины к спискам книг», 1901):
Исчезновение! твой зов приемлю.

«Случайной» (1899):
Я люблю за отблеск тайны
Сон заученных объятий.

«Я верю всегдашним случайностям» (1900):
Все дни направляются случаем,
Могу упиваться я всеми, —
И ночи подобны созвучиям
В одной беспредельной поэме.

«In hac lacrimarum valle» (1902):
В моем самохваленьи служенье богу есть, —
Не знаю сам, какая, и все ж я миру весть!

Тяготение к энергичному и мужественному стиху,
принимавшему иногда риторические формы, вполне
уживалось в поэзии Брюсова начала века с характер­
ными для нее и доминирующими в ней напевными ин120


тонациями. Они не превращались у Брюсова в без­
удержный музыкальный поток и отличались некото­
рой сдержанностью, но в брюсовской лирике всегда
присутствовали. В стихах Брюсова 900-х годов они
прозвучали с особенной силой в циклах «Вечеровые
песни» и «Антология», и все же в зрелой брюсовской
поэзии, по сравнению с ранней его лирикой, они за­
метно перестроились и изменились под влиянием уси­
лившейся ораторской мелодики. Героическая норма
Брюсова требовала соответствующего ей героическимужественного и энергичного стиха. Рационалисти­
ческая композиция брюсовской темы предопределяла
четкий и строгий интонационный строй.
Иногда эта тенденция достигает у Брюсова почти
полного господства и значительно приглушает напев­
ную мелодику, которая сохраняется лишь на самом
дне стихотворения, в его общем звуковом фоне. Та­
ков, например, знаменитый «Ассаргадон», в котором
весь внешний интонационный чертеж строится на ора­
торских декламационных ходах, паузах, риторических
восклицаниях и риторических вопросах:
Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?
Деянья всех людей — как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах — как детская забава.
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон.

Или—в некоторых гражданских стихотворениях Брю­
сова— таких как «Юлий Цезарь» (1905), «Камен­
щик» (1901), «Да! цепи могут быть прекрасны»
(1905). Первое из них держится на очень энергичных,
чуть ли не митинговых речевых жестах. Второе —
121


на характерных для ораторской речи симметриче­
ски расположенных интонационных контрастах-анти­
тезах. 1
Но и в тех наиболее типичных для Брюсова слу­
чаях, когда течением стиха в основном управляет на­
певная мелодика, эта мелодика, как уже было сказазано, заметно деформируется ораторским напором.
При этом торжественное, ораторское звучание дости­
гается здесь не столько риторическими приемами,
сколько монументальностью и грандиозностью звуча­
щего в стихах содержания, например в стихотворении
о Наполеоне:
Ты скован был по мысли Рока
Из тяжести и властных сил:
Не мог ты не ступать глубоко,
И шаг твой землю тяготил.
Пьянея славой неизменной,
1 И. М. Брюсова, жена поэта, пересказала мне свой разговор
с ним о «Каменщике». Впервые прослушав стихотворение, она
оценила его, согласно установившейся у Брюсовых шуточной тра­
диции, «на пять с плюсом». Брюсов возразил против такой оцен­
ки: «риторика», сказал он в ответ. Однако нам известно и другое
высказывание Брюсова о «Каменщике». В письме к А. А. Шесгеркиной от 20 октября 1901 года, отправляя ей «Каменщика», он за ­
метил: «Кажется, еще не посылал Вам этих стихов, может быть
лучших из своих последних» (см. примечания М. И. Дикман в кн.
В а л е р и й Б р ю с о в . Стихотворения и поэмы, М., 1961, стр. 759).
Думается, что «Каменщик» по своей стиховой фактуре действи­
тельно риторичен, но риторичен в хорошем смысле. Стихотворение
это характеризуется ярко выраженной к а ч е с т в е н н о своеобразной,
индивидуализирующей его смысловой атмосферой (угрюмая си­
ла и затаенная угроза, сквозящая в репликах каменщика), тогда
как эмоциональная сторона рассудочно-риторических произведе­
ний определяется прежде всего к о л и ч е с т в е н н ы м моментом: пафо­
сом, лишенным лирической нюансировки, односторонне-прямоли­
нейным, чаще всего совпадающим с такой же однолинейной оцен­
кой предмета.
122


Ты шел сквозь мир, круша, д р о б я ...
И стало наконец вселенной
Невмоготу носить тебя.
«Наполеон»,

1901

Или иначе — в стремительно нарастающей энергии
заключительных строф стихотворения «Прохожей»
(1901):
В моих глазах еще синела
Небес вечерних полумгла,
Но теплота чужого тела
Меня объяла и прожгла.
И в ужасе борьбы упорной,
Меж клятв, молений и угроз,
Я был опутан влагой черной
Ее распущенных волос.

Сжатость и сила, мужественная твердость и мет­
рическая отчетливость, доходящая до «публености»,
составляли характерное свойство стихов Брюсова, ко­
торым они резко отличались от созерцательно-нежной
певучести блоковской лирики первого и второго тома.
Не случайно Брюсов и произносил их, судя по воспо­
минаниям П. П. Перцова, «повелительно-властным
голосом, точно отдавая приказы по армии».1
С. В. Шервинский пишет об этом более подробно:
«Читая стихи, Брюсов обычно стоял за стулом, пря­
мой, напряженный; держался обеими некрасивыми
руками за спинку. Это была крепкая хватка, воле­
вая и судорожная. Гордая голова с клином черной
бородки и выступающими скулами была закинута
назад. Глухой, но громкий гблос вылетал из как бы
1 П.
стр. 114.

123

П е р ц о в . Литературные воспоминания. М.—Л., 1933,


припухших губ».1 В этих двух характеристиках есть
нечто общее, имеющее прямое отношение к сути
поэтического творчества Брюсова. Не только язык,
но и мелодика многих стихотворений Брюсова, их
холодноватый, торжественно-декламационный пафос
какой-то гранью своей напоминает нам одическую
поэзию классицизма.
Поэтическое содержание

1
Границы между «поэтическим видением» и «поэ­
тическим содержанием» в самом художественном
творчестве, конечно, не существует. Видение поэта,
его точка зрения, реализованные в его структуре,
входят в содержание его творчества, определяя ха­
рактер преломления объектов. Поэтическое содержа­
ние, в свою очередь, выявляется в точке зрения.
Разграничение обоих понятий — результат «научно­
го насилия», анализа, только анализа, и имеет услов­
ное значение. Рассматривая «поэтическое вйдение»
(или, в более жестком, конструктивном смысле, —
метод), мы, в сущности, изучаем поэтическое содер­
жание в его максимальных обобщениях. Рассматри­
вая «поэтическое содержание», мы изучаем конкрет­
ное выражение этих обобщений в творческом мире
художника, в темах и произведениях, восходящих
к конкретным явлениям действительности.
1 С. В. Ш е р в и н с к и й . Ранние встречи с Валерием Брю­
совым.— «Брюсовские чтения
1963 года».
Ереван,
1964,
стр. 503—504.

124


Путь к поэтическому содержанию Брюсова, как
и всякого другого поэта, естественно, начинается для
нас с самых общих структурных вопросов.
В лирическом творчестве основополагающее зна­
чение имеет соотношение двух неразрывно связан­
ных между собой эстетических категорий: авторского
я и поэтического мира, создаваемого поэтом. Разно­
образие в их соотношении безгранично. Но в этом
разнообразии едва ли не важнейшую роль играют
две противоположные тенденции. В одном случае,
например у Тютчева, у Вяч. Иванова, лирическое
я поэта тяготеет к тому, чтобы разлиться в поэтиче­
ском мире и окрасить его собой, не превращаясь
при этом (почти) в оформленный и значимый как
самостоятельная величина образ героя. В другом
случае, например у Лермонтова (преимущественно
раннего) или у Блока, авторское сознание, не от­
рываясь от поэтического мира, сосредоточивается
прежде всего именно в этом выделенном образе ли­
рического героя — субъекта лирических монологов
или объекта прямой характеристики. Конечно, и в
этом последнем случае полное представление о поэ­
тическом я автора («авторский образ») возникает
из всей поэзии в целом, из ее тем, стиля, стиха, ат­
мосферы, но фокусом, средоточием — менее полным,
но более рельефным — является все же образ лири­
ческого героя.
В системе Брюсова образ лирического героя за­
нимает большое место, хотя роль его меньшая, чем
в поэзии Блока.
Поэтический мир Брюсова поражает количеством
и разнообразием своих объектов и своей широтой
во времени и в пространстве. Образ лирического ге­
роя соотносится лишь с частью этого мира, вписан
125


в его объем и, как выделенный образ, не всегда ра­
вен самому себе. Не случайно Брюсов в письмах, за­
писях и стихах говорил, что его индивидуальность —
это «смена двойников», что у него «стообразная
суть», что роль была его роком и что поэзия вообще,
по природе своей полифонична, является сочетанием
множества лирических голосов.1 Эти суждения яв­
ным образом перекликаются с плюралистическими
рассуждениями Брюсова о равной истинности раз­
личных истин. Основания к этим суждениям, по­
скольку они касались поэтического творчества само­
го Брюсова, конечно, существовали: в его поэзии
принцип «масочности» был выявлен значительно
сильнее, чем, например, у Блока. И все же поэзия
Брюсова, какие бы заявления он ни делал, не может
1 В письме к Бальмонту от 5 апреля 1905 года Брюсов между
прочим писал: «Твои годы были прояснением одного лика, мои —
сменой двойников. При замкнутости моей души, при моей при­
вычке везде, передо всеми носить маски, при моей вечной лжи
передо всеми (о, я так люблю правду, что предпочитаю таить ее
в себе!) — эта смена совершается тайно, невидимо. Одну износив­
шуюся маску я заменяю другой, — всем казалось, что я тот же, и
никто не примечал, что под этой сходной маской уже другое ли­
цо, другой человек...» (цит. в статье Иоанны Брюсовой «Мате­
риалы к биографии Валерия Брюсова», в кн.: В а л е р и й Б р ю ­
с о в . Избранные стихи, «Academia», М., 1933, стр. 137). Значи­
тельно позже Брюсов развил эти мысли, выражая их теперь как
общезначимые истины. « .. .В каждом лирическом стихотворении, —
писал он, — у истинного поэта новое «я». Лирик в своих создани­
ях говорит разными голосами, как бы от имени разных лиц. Ли­
рика почти то же, что драма, и как несправедливо Шекспиру при­
писывать чувства Макбета, так ошибочно заключать о симпатиях
и воззрениях Бальмонта на основании такого-то его стихотворе­
ния. Индивидуальность поэта можно уловить в приемах его твор­
чества, в его любимых образах, в его метафорах, в его размерах
и рифмах, но ее нельзя выводить прямо из тех чувств и тех мыс­
лей, которые он выражает в своих стихах» ( В а л е р и й Б р ю ­
с о в . «Miscellanea», — «Эпоха», кн. 1, М., 1918, стр. 213).
126


быть сведена к смене сознательно избираемых масок
или ролей. Индивидуальная, стержневая, верная се­
бе даже в своих изменениях психологическая и поэ­
тическая основа в творчестве Брюсова всегда при­
сутствовала, преломляя в конечном счете живую,
«биографическую» личность поэта. Внутренние про­
тиворечия и «смены» не разрушали диалектической
цельности его лирики, мужественно, хотя и с пере­
менным успехом, сопротивлявшейся духовной раз­
дробленности переходной эпохи.
Однако авторский образ в поэзии Брюсова и, как
его средоточие, образ лирического героя есть не толь­
ко выражение личности поэта, но и явление искус­
ства. Поэтому все те типы поэтического вйдения или,
иначе говоря, стилеобразующие принципы, о которых
было сказано выше, проявляются и в формировании
этого образа.
В предшествующей главе отмечалось присутствие
в тексте и в подтексте брюсовских стихов «прямого
отражения» — эмпирической основы. Этот аспект
поэтического вйдения мы находим и в авторском
образе поэзии Брюсова. В ряде стихотворений Брю­
сова авторский образ свободен от стилизации или
затронут ею сравнительно слабо, то есть почти
адекватно отражает (поскольку это вообще возмож­
но) биографическую личность поэта, его «наличное
сознание». Таковы поэмы «Мир» (1903), «Краски»
(1898) и, в разной степени, стихотворения «Я много
лгал и лицемерил» (1902), «Презрение» (1900),
«Одиночество» (1903), «L’ennui de vivre» (1902),
«Женщинам» (1902), «У себя» (1901), «Я верю все­
гдашним случайностям» (1900), «Люблю одно»
(1901), «В ответ» (1903), «Целение» (1904) и другие
стихотворения, особенно в циклах о любви и природе.
127


Думается, что среди названных здесь стихотворе­
ний одним из самых характерных и существенных —
не по силе выражения, а по своей адекватности
и обобщенности — является лирический монолог
1902 года «Я много лгал и лицемерил»:
Я много лгал и лицемерил,
И сотворил я много зла,
Но мне за то, что много верил,
Мои отпустятся дела.
Я дорожил минутой каждой,
И каждый час мой — был порыв,
Всю жизнь я жил великой жаждой,
Ее в пути не утолив.
На каждый зов готов ответить,
И, открывая душу всем,
Не мог я в мире друга встретить
И для людей остался нем.
Любви я ждал, но не изведал
В ее бездонной полноте, —
Я сердце холодности предал,
Я изменил своей мечте!
Тех обманул я, тех обидел,
Тех погубил, — пусть вопиют!
Но я искал — и это видел
Тот, кто один мне — правый суд!

Брюсов не включил эти стихи ни в один из своих
сборников. По-видимому, его остановила прежде все­
го их резкая обнаженность, контрастирующая с пре­
обладающим у него транспонирующим лирическим
стилем. Между тем это стихотворение, совпадающее
в своей негативной и позитивной части со многими
высказываниями Брюсова в письмах и дневниках,
едва ли не уникально по охвату самого ядра биогра­
фической личности поэта. С такой же почти мерой
128


обнажения мы встречаемся в поэмах «Краски» и
«Мир», хотя образ лирического героя в них проеци­
рован в прошлое и этим эффект обнажения значи­
тельно смягчен.
Однако, как уже было выяснено, принцип изобра­
жения «в натуральную величину» не являлся в поэ­
зии Брюсова определяющим. Основной метод Брюсо­
ва заключался в идеализации и героизации, и этот
героизирующий метод коснулся в его поэзии прежде
всего «авторского образа». Отсюда не следует делать
заключения, что образ «наличного сознания» поэта
во всех случаях подменялся в брюсовской лирике не­
кими спущенными сверху нормативными моделями.
Такие модели, конечно, оказывали воздействие на
формирование образа его лирического героя и ложи­
лись в основу изображения объективных, «эпических»
персонажей его лирики, всех его Ассаргадонов.
И тем не менее почвой брюсовской лирики, как
и всякой лирики, разумеется, оставалось реальное
душевно-духовное бытие поэта и человека его време­
ни. Но это бытие было героизировано, возведено
«в перл создания» и тем самым поднято над бытием
наличным.
Героизирование авторского образа в брюсовской
поэзии не исчерпывалось раскрытием в нем атрибу­
тов героизма в прямом и общепринятом смысле сло­
ва. Тенденция к идеализации и героизации в большей
или меньшей мере охватывала в поэзии Брюсова
все стороны авторского сознания или, в более узком
и определенном смысле, — все проявления его лири­
ческого героя.
Противоречивость этого образа является исход­
ным моментом его характеристики. Почти каждое
душевное движение лирического героя у Брюсова
129


может быть сопоставлено с Движением противопо­
ложным. Эта антиномичность героя, как уже отме­
чалось, не разрушает нашего представления о его
индивидуальности и ее направленности, которые опре­
деляются наличием именно этих противоречий, доми­
нирующим значением тех или других сталкиваю­
щихся рядов, соотношением сил, перевесом внутри
каждой антиномии и развитием всех указанных соот­
ношений в годах. Чтобы подробно охарактеризовать
все это, то есть очертить образ лирического героя
Брюсова, нужно было бы написать целую большую
главу. Не имея возможности выполнить здесь эту за­
дачу, я ограничусь лишь некоторыми замечаниями.
К образу лирического героя Брюсова можно под­
ходить с разных сторон. Наиболее правильным из
возможных подходов следует признать тот, который
действительно вскрывает реальное сознание этого
героя в соответствии с историческими закономернос­
тями его эпохи. Если стать на эту точку зрения,
внутренняя жизнь брюсовского героя представится
протекающей в двух направлениях, которые условно
можно было бы обозначить «нисхождением» и «вос­
хождением». Направления эти связаны — очень сло­
жной связью — с процессами, совершавшимися в
самой действительности, с обострением борьбы «ста­
рой» и «новой» России. Вместе с тем эта «двойст­
венность» лирического героя Брюсова объясняется
развитием самого поэта, уходящего от своего ущерб­
ного индивидуализма 90-х годов, но еще сохраняющего
в себе черты этого изначального для него мироощу­
щения.
Нисхождением для лирического героя Брюсова
является его самоотдача сумрачным и обволакиваю­
щим силам «страшной действительности» (выраже­
130


ние Белинского) или «страшного мира» (формула
Блока).
Об этой приобщенности к темным ключам жизни
Брюсов говорит в стихотворении «Целение» (1904).
Именно так нужно понимать «эмпирические», обста­
новочные образы этого стихотворения:
Обвили сладостными платами
Мне тени дышащую грудь.
Нависла сводами и скатами
Над взором тягостная муть.

Брюсова притягивают «соблазны тьмы» (IV, 81),
он заклинает именем «предвечной темноты» (III, 113)
и, перевоплощаясь в некий таинственный голос
(в поэме «Царю Северного Полюса»), возвещает,
в духе декадентской философии, о равенстве «Любви»
и «Греха» (II, 249). И не случайно одной из автор­
ских масок Брюсова в стихотворении, отражающем
остро личную ситуацию в жизни поэта, является
древнескандинавский бог темных сил Локи («Бальдеру Локи», 1904, IV, 53—54).
Нисходящая линия в поэзии Брюсова поддержи­
вается многочисленными заявлениями героя о его по­
корности судьбе, любви к року («amor fati», как тог­
да говорили), о его обреченности и «восторге обре­
ченности» (II, 96, 113, 147; III, 119, 174; IV, 77, 123
и др.). Герой Брюсова признается в своей разочаро­
ванности и мертвенности (II, 214; III, 67), в своем
равнодушии ко всему (III, 174), в своем непреодоли­
мом одиночестве (III, 114), в том, что все пути жиз­
ни «обманны» (IV, 124) и что он сам — лишь при­
зрак шги «чей-то сон» (II, 108; IV, 25).
Но большая часть этих признаний и все они
в своей общности и единстве парируются другими,
противоположными им, соответствующими восходя­
131


щей линии в брюсовском творчестве. И зрелое твор­
чество Брюсова, в отличие от раннего, характери­
зуется ярко выраженным преобладанием восходяще­
го движения. При этом следует сказать, что победа
волевых, жизнеутверждающих начал, связанных
с живыми силами самой действительности, опреде­
ляется у Брюсова не только количеством формул и де­
клараций, реализующих этот подъем и напор, и не
только содержанием лирических сюжетов. Главным
основанием, дающим нам право говорить об этой
победе или, точнее, об этом преобладании, является
сам строй и разворот поэзии Брюсова, широта его
тематики, интенсивность образов и волевое напряже­
ние его стиха. Получается, что брюсовская «форма»,
ее энергия и натиск вступают в союз с тем, что
в прямом содержании творчества Брюсова соответ­
ствует подъемному движению, — что она укрепляет
именно эту сторону авторского образа. А конструк­
тивная жесткость и даже иногда нескладность брюсовской формы, возникающие как будто от избытка
преднамеренности и превращающие поэтическое ви­
дение в метод, показывают, что Брюсов в какой-то
мере владел этим процессом, умел им управлять.
Впрочем, сознательность этого процесса пере­
стройки «эмпирического я» поэта и ограничения нисхо­
дящей линии засвидетельствованы у Брюсова и в
прямой декларации. Я имею в виду его позднейшее
итоговое, поражающее своей отчетливостью стихотво­
рение «Будь мрамором» (1920):
Будь мрамором, будь медью ратной...
Так, не сгорая и не тая,
Преображай знакомый лик,
Предельный призрак выдвигая,
Как свой властительный двойник.

132


И концовка, раскрывающая суть «властительного
двойника», вскрывающая в нем лик медно-мрамор­
ного героя, мужественного и твердого:
Являй смелей, являй победней
Свою стообразную суть,
Но где-то, в глубине последней,
Будь мрамором и медью будь.

Здесь снова, на новом участке, возникает постав­
ленный выше вопрос об устремленности Брюсова
к нормативности, к героизации.
Героизация и была наиболее полным выражени­
ем линии восхождения в поэзии Брюсова. При этом,
выражая универсальный эстетический принцип твор­
чества Брюсова, она касалась, конечно, и образа ав­
тора, и образа лирического героя, и объективирован­
ных лирических персонажей, так или иначе связан­
ных с авторским я.
В иерархии поэтических ценностей едва ли не пер­
вое место занимает у Брюсова идеал поэта, носителя
высокой миссии, который должен быть «гордым как
знамя» и «острым как меч» («Поэту», 1907). Лири­
ческий герой Брюсова — вечный странник, сильный
и свободный молотобоец (III, 5; IV, 103). Им владеет
«единственный клич»: «ты должен идти» (III, 93).
Герой пребывает в непрестанном движении, он стре­
мится «на ярый бой со всеми», к «чуду», к «новым
совершенствам», к «новому раю», к тому, чтобы
разорвать замкнутый круг жизни и уйти в вольный
и широкий мир (II, 6, 194; III, весь отдел «Вступле­
ния»; III, 94, 190, 193). Этот герой — дерзкий и не­
преклонный воитель, одержимый трагической страс­
тью, готовый в равной мере к победам и к поражени­
ям. И в создании этого образа Брюсов обнаруживает
133


большую силу, которой его молодая
не обладала.

поэзия еще

Мне кто-то предлагает бой
В ночном безлюдье, под шатром.
И я, лицом к лицу с судьбой.. .

Я с богом воевал в ночи,
На мне горят его лучи.
Я твой, я твой, о страсть!
1900

В этих торжественных, насыщенных сдержанной
силой и страстью строках уже не звучат ни фетовские интонации, ни отзвуки французских парнасцев
и символистов: в них слышится подлинный и власт­
ный голос самого Брюсова.
Образ лирического героя, как уже было сказано,
являясь одним из важнейших средоточий поэзии
Брюсова, не охватывает ее в целом: гигантская пе­
риферия брюсовского творчества больше его центра.
Однако авторское, лирическое начало пронизывает
весь поэтический мир Брюсова, и прежде всего обра­
зы его объективированных героев — его лирических
персонажей. Обилие этих персонажей, заимствован­
ных из истории и мифологии, и их эстетическая весо­
мость— характерная особенность поэзии Брюсова,
резко отличающая ее от лирики Блока. Можно ска­
зать, что эти персонажи, вобравшие в себя частицу
авторского сознания, обступают лирического героя
Брюсова, глядят на него и как бы подтверждают его
реальность, его общезначимость и его силу.
И лирические персонажи Брюсова в своем подав­
ляющем большинстве утверждают именно героиче­
ский, нормативный принцип его творчества. Таковы,
134


йапрймёр, героические образы воителей или избран­
ников судьбы в стихотворениях Брюсова «Старый
викинг» (1900), «Александр Великий» (1899), «На­
полеон» (1901), «Тезей — Ариадне» (1904), «Ахиллес
у алтаря» (1905), «Эней» (1908). Брюсов ненавидел
пошлость, прозаическую «серединность», мещанскую
косность буржуазного общества и своей героикой
пытался от него оттолкнуться.
II все же героические образы и весь героизирую­
щий метод Брюсова нельзя прямолинейно рассматри­
вать как реализацию антидекадентских устремлений
поэта. Та литература, которую в 90—900-х годах на­
зывали декадентской, развивалась и в «минорном»
и в «мажорном» ключе, совмещая в себе и линию
«отступления» и линию «подъема». Так и методы ге­
роизации у Брюсова, возникшие в основном из его со­
противления будням буржуазной жизни, могли охва­
тывать и охватывали содержание самого различного и
даже противоположного идейного и психологического
значения.
Брюсов прославлял подлинных героев, совершав­
ших подвиги, нужные людям, — героев науки и ис­
кусства («Халдейский пастух», 1898; «Орфей и арго­
навты», 1904; «Дедал и Икар», 1908), Архимеда,
вставшего на защиту отечества в минуту общей опас­
ности («Служителю муз», 1907), безвестных труже­
ников— строителей пирамид («Египетский раб», 1911)
и позже — великих патриотов, борцов за родину («Га­
рибальди», 1913; «Завет Святослава», 1915).
Но в своем осуждении явлений буржуазного мира
Брюсов не был последователен, не шел до конца. За­
вет гуманистической литературы — «оставь герою
сердце» (Пушкин, стихотворение «Герой»; Горький,
Маяковский) — не мог в такой же мере сделаться
135


заветом Брюсова. Брюсов Созрел до гуманистической
культурной и творческой разносторонности, он поз­
волял себе выпады против «неправого и некрасиво­
го» строя буржуазной жизни, но его гуманизм оказал­
ся неполным. Брюсову не хватало гуманности, тон
конкретной любви к людям, без которой искус­
ство теряет свою человечность, свою народность,
свою способность к утверждению положительного со­
держания жизни и к органическому отрицанию всего
того, что мешает людям жить по-человечески.
Брюсова привлекали сильные герои, отмеченные
не только высокими человечески ценными качества­
ми. У него есть стихотворения, в которых он поэти­
зировал образы героев или мифологических персона­
жей гордых и холодных, злых, неистовых, равнодуш­
ных к человечеству или презирающих его. Таковы
царь Ассаргадон, Баязет, Моисей в трактовке Брю­
сова, приписавшего ему презрение к народу, дух
тьмы Локи, экстатическая, кровожадная Медея, ли­
шенная у Брюсова тех человеческих чувств, которые
увидел в ней Еврипид, воинственный король Швеции
Карл XII, жестокий и утонченный римский диктатор
Сулла.
Эти образы подымались над современной буржу­
азной цивилизацией эстетически — яркостью и си­
лой, но, конечно, не противостояли ей всей полнотой
своего духовного содержания. Наоборот, некоторые
из них могли ассоциироваться с антинародными, аг­
рессивными устремлениями буржуазного мира. По­
этому, независимо* от намерений Брюсова, эти обра­
зы способствовали созданию поэтического ореола во­
круг тех явлений, в которых мы не можем не видеть
полной противоположности высокому гуманистиче­
скому героизму, мрачной пародии на него.
136


2

Поэтический мир Брюсова, окружающий его ли­
рического героя и объективированных персонажей
его лирики, представляет собой в основе целостное,
неразложимое единство. Темы Брюсова, как и всяко­
го лирика романтической и послеромантической поры,
спаянные общим поэтическим сознанием, не замыка­
ются каждая в себе и свободно переходят одна в дру­
гую. Все они связаны личностью «автора», общностью
его переживаний и раздумий. Авторский образ раскры­
вается в форме непосредственного самовыражения,
а отчасти, как уже говорилось, и в «объективных»
стихотворениях, ориентированных на современную
жизнь, на историческое прошлое, на мифологию.
И все же, рассматривая поэзию Брюсова, как и по­
эзию большинства его современников, мы должны вы­
делить в ней несколько основных смысловых потоков.
Эти потоки или сферы поэтического мира Брюсова,
как правило, отграничены самим поэтом тематиче­
скими отделами его книг. Так складывается представ­
ление о трех господствующих сферах поэзии Брюсова:
стихи о городе, о любви, и о природе.
И в каждой из этих сфер — в большей или мень­
шей мере — осуществляется основной для Брюсова
принцип эстетизации, транспонирования. Брюсов по­
дымает их до «нормы», до некоего эстетического пре­
дела и украшает привычными ему поэтическими
узорами.
И вместе с тем в каждой из этих сфер дают себя
знать идейные противоречия Брюсова.
Поэтический мир Брюсова на рубеже нового сто­
летия и в последующие годы — это прежде всего мир
современного города. В разработке городской темы
137


Брюсов во многом продолжал, объединяя их, те раз­
нородные традиции, которые представлены в России
Достоевским и Некрасовым, а на Западе — Верле­
ном, Бодлером и Верхарном. Город для Брюсова —
это не только urbs, град в прямом смысле слова, но
и orbis, мир. Брюсов в первую очередь — поэт-урбанист, первый русский лирик XX века, отразивший
в поэзии жизнь большого города новейшего капита­
листического типа. В этом — его подлинное художе­
ственное открытие. Тема города была для Брюсова
едва ли не самой «естественной», лирически пережи­
той и органичной. При этом, нужно сказать, что
транспонирующий, реконструктивный метод Брюсо­
ва коснулся городской сферы меньше, чем других
сторон его поэтического содержания, и ее эмпириче­
ские корни оказались в этом случае обнаженней. 1
1 Выдвинутое здесь положение о значении урбанических сти­
хотворений Брюсова расходится с мыслью Ю. Н. Тынянова и
некоторых других исследователей о том, что центром брюсовского творчества являются его баллады (см.: Ю. Т ы н я н о в .
Валерий Брюсов. — В кн. «Проблемы стихотворного языка. М.,
1965, стр. 276). Баллады в поэзии Брюсова (я имею в виду глав­
ным образом эротические баллады в «Urbi et ОгЫ» и аналогич­
ные им), во всяком случае, не заслоняли для современников по­
эта его урбанистической лирики (на Блока, например, повлияла
именно эта лирика, а не баллады Брюсова). Однако некоторые
колебания в определении тематических центров поэзии Брюсова,
как и всякого другого поэта, конечно, возможны, и вопрос этот
нуждается в дополнительном исследовании, особенно, если при­
нять во внимание перемещение этих центров во времени, то есть
в сознании читателей разных поколений. В этом процессе пере­
осмысления оценка эротических баллад Брюсова из сборника
«Urbi et ОгЫ», построенных на декоративной поэтике, в наше вре­
мя несомненно понижается (они начинают ассоциироваться едва
ли не с живописью Семнрадского), тогда как его стихи о городе,
более конкретные и предметные, не теряют своего поэтического
значения.

138


Город в урбанических стихах Брюсова увиден
глазами автора, который присутствует почти во всех
этих стихах: по сути — как лирический герой, наблю­
датель, и формально — как грамматическое я, субъ­
ект монологической речи.
Наметившаяся еще в ранних сборниках Брюсова
тема города к концу 90-х годов чрезвычайно усили­
лась и стала непременной принадлежностью его поэ­
зии. Образы городских зданий, бульваров и скве­
ров, «электрические луны» фонарей, рестораны с
хрусталем и винами, «огни ночных реклам» и «бес­
сонные» огни фабрик, конки и мчащиеся омнибусы,
недвижные решетки конторских окон на спящей ули­
це, «зимние дымы», вырывающиеся из труб, таинст­
венные тени женщин и «безвестных друзей», прохо­
жих, скользящих в вечерней полумгле, — все эти
образы безудержным потоком врываются в его поэ­
зию. И скопища вещей, созданных городом и составля­
ющих его плоть, являются у Брюсова не только в их
косности, но прежде всего в их лирическом обличив.
Поэзия Брюсова наполняется ритмами большого
города, его «певучими шумами», переменчивой и зыб­
кой атмосферой его многообразной жизни.
Собирательный образ города в поэзии Брюсова
не имеет реального прототипа. Город Блока — это
почти всегда Петербург. Город Брюсова — за редки­
ми исключениями — это большой современный город
вообще, город как таковой. Но такое отвлечение не
лишает городские образы Брюсова конкретного чувст­
венного содержания и художественной убедительнос­
ти. Брюсов поэтически исследует город и фиксирует
результаты своего исследования.
Мир современного города является в брюсовской
поэзии во многих его гранях и аспектах.
139


В целом ряде стихотворений Брюсов развивает
тему города субъективно-лирически, стремясь к тому,
чтобы наметить общий «музыкальный» фон город­
ского пейзажа, импрессионистически передать его
эмоциональную атмосферу. Город обертывается тог­
да своим ускользающим, призрачным, таинственным
лицом. И Брюсов, в пределах городской темы, полу­
чает способность интимно приближаться к вещам
и явлениям городской жизни, улавливать их непо­
вторимый лирический «запах», различать их оттенки
и полутона (особенно в сборниках «Tertia Vigilia»,
цикл «В стенах», и «Urbi et ОгЫ», цикл «Картины»).
Когда он говорит, например, что наступление ночи
«переменило жизнь в огнях», он выходит за пределы
нормативного метода и создает чувственный в своей
основе, созерцательный образ.
С большой лирической точностью очерчивает
Брюсов детали предутреннего городского пейзажа
в стихотворении «Оклики демонов» (1902):
Проволок нити нежней и нежней
На небе, светлеющем нежно.

В его стихах появляется и другой образ предут­
реннего города, построенный в своих исходных мо­
ментах на целостном и органическом восприятии
подлинных вещей:
Я знаю этот свет, неумолимо четкий,
И слишком резкий стук пролетки в тишине,
Пред окнами контор железные решетки,
Пустынность улицы, не дышащей во сне.
Ночь канула в года, свободно и безум но.1
Еще горят огни всех вдохновенных сил;
1 В этой строке — одна из кульминаций иррационального
стиля Брюсова. Д о такой интенсивности в развитии этого стиля
Брюсов доходил редко.

140


Но свежий утренник мне веет в грудь бесшумно,
Недвижные дома — как тысячи могил.
«гРаньше утра», 1902

Но Брюсову не остается чуждым и городской ин­
терьер, домашний мир, таящийся за городскими
стенами, мир комнат, шкафов, книг, фонарных от­
блесков на полу и опущенных занавесок. Иногда это
лирический мир творческого уединения:
Со мной любимые книги,
Мне поет любимый размер.
—Да! я знаю, как сладки вериги
В глубине безысходных пещер.
€ Когда опускается

штора»,

1899

В другом случае это — утонченная, застывшая,
жутковатая в своем оцепенении домашность:
Я встретил взгляд без выраженья
Остановившихся часов.
«Прощальный в згля д », 1903

И с особенной настойчивостью — мир косного
быта, расплодившихся в комнатах мышей, которые
пищат и безжалостно возятся по углам («Мыши»,
1899), мир пустого времени, незаметно и бесплодно
отлетающих дней и годов («Терем», 1901), мир
властных, но пребывающих во сне и неподвижности
демонов пыли («Демоны пыли», 1899), страшный,
гротескный мир незрячих чудовищ — людских болез­
ней и ужасов, населяющих старое жилье, как бы за­
вещанных его обитателям прежними жильцами («Чу­
довища», 1903):
Их образ — как у птиц. Как глупые пингвины,
Они стоят во мгле, к стене притиснув спины
И чинно крылышки прижав к своим бокам;
141


Как грифы серые, нахохлясь, по углам,
За печкой, за бюро сидят неясной грудой;
Как совы, на шкафах таятся, и оттудэ
Глядят незрячими глазами целый день.

В трех последних из упомянутых выше стихотво­
рений перед нами уже не только лирическое отраже­
ние душевного и предметного мира, но и характер­
ное для Брюсова поэтическое пересоздание, мифо­
логизация. Так, в стихотворении «Терем» пережива­
ние скуки и монотонного существования возводится
к образу томного однообразия отходящих дней в ста­
родавнем тереме с божницами и окнами из слюды.
В «Демонах пыли» и в «Чудовищах» не менее реаль­
ные и подлинные душевные переживания олицетво­
ряются в образах причудливых и хмурых фантасти­
ческих существ. 1 И во всех этих стихотворениях
брюсовское транспонирование темы не снижает, а по­
вышает ее выразительность и усиливает ощущение
органичности ее лирического содержания.
1 О реально-психологической основе стихотворения «Чудо­
вища» свидетельствуют воспоминания Брюсова о его раннем
детстве: «Я начал страшно бояться темноты. Д о сих пор иногда
в одиночестве я знаю это чувство безотчетного ужаса, чувство
гнетущее и не лишенное некоторой сладости... В детстве это
чувство страха до такой степени властвовало мной, что я не смел
пройти через неосвещенную комнату. Помню, однажды мне при­
снился сон, что в темной комнате ждет меня какая-то громадная
птица, вроде пингвина, и когда я прохожу мимо нее, она хватает
меня и начинает душ ить... С тех пор темнота и ее ужасы всегда
воплощаются для меня в образе этой стоящей птицы с короткими
крыльями» ( В а л е р и й Б р ю с о в . Из моей жизни. М., 1927,
стр. 18— 19). В поэтической реализации этих переживаний Брю­
сову несомненно помогло стихотворение Фофанова «Чудовище»
(1893). Но процесс мифологизации в «Чудовище» Фофанова толь­
ко начинается, теряясь в импрессионистически-расплывчатой кон­
цепции стихотворения, тогда как у Брюсова «миф» является в
жестких и отчетливых образах.

142


Примечателен и тот факт, что на почве урбанисти­
ческой поэзии Брюсова, — в отличие от преоблада­
ющих традиций индивидуалистической лирики того
времени, — возникают образы простых людей, оби­
тателей города. Это уже не призрачные тени про­
хожих, а образы вполне оформленные и социаль­
но охарактеризованные. Это — каменщик всенародно
известного в свое время стихотворения Брюсова.
Это — фабричный рабочий, сборщики на церковный
колокол, девушка-прачка, грустящая о своем милом,
который трудится за станком, и другая девушка,
прячущая свою беду под личиной развязности и за­
дора. Все эти персонажи выступают от своего лица
в простонародно-мещанской манере, хотя Брюсову
при их обрисовке не всегда удается выдержать внут­
реннее единство их речи и уберечь свой поэтический
рисунок от досадной и уводящей от истины прибли­
зительности. Образы этих персонажей (кроме камен­
щика) даны в стихотворениях-песнях, воспроизводя­
щих форму мещанского «жестокого» романса, частуш­
ки или нищенского речитатива (цикл «Песни» в сбор­
нике «Urbi et Orbi»). Введение этого жанра в литературу — смелое начинание Брюсова, продолженное мно­
гими поэтами того времени.
Разумеется, не только городские песни Брюсова,
но и все его урбанические стихи в целом оставили
в истории русской поэзии XX века глубокий след.
То, что говорилось выше о художественной зависи­
мости многих русских поэтов от Брюсова, имеет от­
ношение главным образом к его урбанистическому
творчеству. Можно указать, например, на то сильное
воздействие, которое поэзия Брюсова оказала на
Блока, облегчив ему преодоление уединенной со­
зерцательности его первой книги (см. цикл Блока
143


«Мещанское житье» и многие стихотворения второго
тома). Можно сослаться также на лирику Андрея Бе­
лого (особенно в сборнике «Пепел»), Городецкого
(некоторые стихотворения из сборников «Ярь» и «Пе­
рун») и поэта-сатириконца П. Потемкина (сборник
«Герань», 1912, главным образом цикл «Герань песельная»), бесспорно приобщившихся к опыту брюсовского урбанизма.
Городская тема в стихах Брюсова имеет и более
широкие аспекты. Поэт создает обобщенный образ го­
рода и ряд стихотворных раздумий о судьбе городской
цивилизации («Мир», 1903; «Париж», 1903; «Слава
толпе», 1904).
Верный своим творческим принципам, Брюсов
ищет в городской действительности красоту и силу.
Он прославляет город, называет его «обдуманным чу­
дом». Он любуется городом: мощными проявлениями
его жизненности, «буйством» его толп, «священным
сумраком» его улиц, дерзостью воплощенного в нем
человеческого гения («Жадно тобой наслаждаюсь»,
1899; «Конь блед», 1903; «Городу», 1907; и др.). Брю­
сов не только отбирает в реально существующем
то, что соответствует его поэтическому заданию. Он
усиливает, дополняет существующее воображаемым,
подымает город до его максимального предела, соз­
дает утопию будущего — города дворцов «из стали и
стекла», небоскребов и «центромашин», города могу­
щественного, грандиозного и пугающего, до которого
еще не доросла современная Брюсову цивилизация.
Именно такой образ грядущего города, как призна­
вался сам Брюсов,1 нарисован в одном из наиболее
1 См. письмо Брюсова к К. И. Чуковскому от 4 февраля
1907 г. в кн.: К о р н е и Ч у к о в с к и й . Из воспоминаний. М.,
1959, стр. 444.

144


известных его стихотворений «Конь блед», ошеломив­
шем современников своей новизной. Грозный апока­
липсический призрак гибели, «коня бледного», возни­
кающий в этом стихотворении, подавляется в нем
стремительным потоком образов уличного движения,
бурей переполняющей город жизни.
Своим страстным вниманием к городской цивили­
зации Брюсов резко отличался от других символис­
тов — Бальмонта, Сологуба, Вяч. Иванова,— которые
относились к городу отрицательно или отчужденно.
Отношение к городу Брюсова было сложнее и диалектичнее. Не сводясь к отрицанию или любованию, оно
заключало в себе и то и другое в их неразложимом
и внутренне противоречивом единстве. При этом го­
родская стихия, покоряя Брюсова поэтически, не пре­
вращалась им в объект моральных оценок. Написав
в подражание Горацию и Пушкину стихотворение
«Памятник», Брюсов не мог повторить пушкинских
слов о «чувствах добрых». Они не входили в состав
поэтического мира Брюсова. В стихах Брюсова этиче­
ские нормы, основанные на понятиях о добре и зле,
уступали место критериям яркости, силы, тайны, то
есть, по существу, заменялись эстетическими или по­
знавательными. «Адское» могло иметь для Брюсова
такое же нормативное значение, как и «райское».
Хорошим пояснением к этой особенности поэзии
Брюсова может послужить его урбаническое стихо­
творение «В ресторане» (1905):
Горите белыми огнями,
Теснины улиц! Двери в ад,
Сверкайте пламенем пред нами,
Чтоб не блуждать нам наугад!
Как лица женщин в синем свете
Обнажены, углублены!

145


Взметайте яростные плети
Над всеми, дети Сатаны!
Хрусталь горит. Вино играет.
В нем солнца луч освобожден.
Напев ли вальса замирает
Иль отдаленный сонный стон?
Ты вновь со мной! ты — та же! та же!
Дай повторять слова лю бви...
Хохочут дьяволы на страже,
И алебарды их — в крови.
Звени огнем, — стакан к стакану!
Смотри из пытки на меня!
— Плывет, плывет по ресторану
Синь воскресающего дня.

Это стихотворение, подобно многим другим произ­
ведениям брюсовской лирики, в особенности тем, ко­
торые связаны с городской тематикой, имеет своим
источником вполне конкретные эмпирические впечат­
ления. Но возникающий в стихотворении образ ресто­
рана, сохраняя все свои материальные признаки, пред­
стает перед читателем транспонированным: sub spe­
cie aeternitatis, в аспекте «вечности», «под знаком
мистерии». Двери в ресторан уподобляются дверям
в ад. На лицах женщин — посетительниц ресторана —
загробный оттенок, как у людей, находящихся в пре­
исподней; все происходящее представлено как наваж­
дение, как царство сатаны. Ойнако и сатана, и дьяво­
лы, и их владения не выглядят здесь отвратительными
или отталкивающими. В «Незнакомке» Блока дымка
таинственности смягчает впечатление окружающей
пошлости, но оценка пошлости не снята: все эти «ис­
пытанные остряки» и «пьяницы с глазами кроликов»
сохраняют в стихотворении свою суть и, конечно, ос­
таются противопоставленными образу прекрасной и
загадочной женщины в «упругих шелках». В стихо­
146


творении Брюсова для демонстрации пошлости не ос­
тается места. Ресторанная красота у Брюсова — зло­
вещая, мучительная, трагическая — вознесена над
обывательским, филистерским миром. Более того, об­
разы «мистериального» зла призваны не только к то­
му, чтобы внушить страх, но и к тому, чтобы опоэти­
зировать изображаемое, сделать его многозначитель­
ным и завораживающе-углубленным. Лишь в одном
месте стихотворения, в четвертой строфе, как бы на
короткое мгновение врывается подобие горячего чело­
веческого голоса, не подчиненного гипнотически сла­
достному адскому сну:
Ты вновь со мной! ты — та же! та же!
Дай повторять слова лю бви...

Но этот голос, прозвучав еще раз к концу стихотворе­
ния совсем уж отрывисто и страдальчески («Смотри
из пытки на меня!»), замолкает и поглощается общим
фоном. Фон сохраняет свою неограниченную власть,
и его господство подтверждается всей «музыкальной»
сутью стихотворения: мужественным и страстным ям­
бическим стихом, в котором преобладают волевые,
повелительные интонации: горите! сверкайте! взле­
тайте! дай! звени! смотри! Авторская воля как бы сли­
вается здесь с волей беснующейся жизни, понуждая
ее к еще большему самоутверждению и экспансии.
Понятно, что эта ослабленность моральных оценок
приводила Брюсова в некоторых стихотворениях к по­
этическому «оправданию» таких явлений городской
капиталистической культуры, которые оправдания
не заслуживали. Брюсов поэтизировал в своей лири­
ке и «сон заученных объятий», находя в них «отблеск
тайны» («Я люблю в глазах оплывших», 1899), и дом
свиданий, и игорный дом, пленяясь иллюзией «востор­
147


га» или «видением мечты», возникающих в опьянении
страсти и игры («В публичном доме», 1905; «В игор­
ном доме», 1905). И во всех этих случаях тот самый
метод художественной идеализации, транспонирова­
ния, который служил в брюсовской поэзии для борьбы
с недостойной действительностью, объективно превра­
щался в орудие этой действительности.
И все же любование городом, как уже говорилось,
не перерастало у Брюсова в слепую апологию. Увле­
каясь яркими и поэтическими впечатлениями большо­
го города, Брюсов угадывает и его «противоестествен­
ные», враждебные человеку черты, различает в нем
признаки смерти и разложения:
Здания — хищные звери
С сотней несытых утроб!
Страшны закрытые двери:
Каждая комната — гроб!
«Словно нездеш ние тени»,
1900

Лирическому герою Брюсова некуда было подать­
ся в этом страшном и замкнутом мире:
От этой пошлости, обдуманной, привычной,
Как жаждал, хоть на час, я вольно отдохнуть!
Но где в глаза живым я мог, живой, взглянуть?
Там, где игорный дом, и там, где дом публичный!
«Замкнутые», 1901

Здесь в личной безысходности и обреченности вы­
ражается общая судьба.
Запах тления, который окружает Брюсова в капи­
талистическом городе настоящего, веет на него и из
города будущего. Примечтавшийся Брюсову город бу­
дущего, лишенный подлинной человечности, должен
обнаружить свою порочность. Страстно ожидая рож­
дения нового города, Брюсов вместе с тем сравнивает
148


его с плесенью, предчувствует жуткую неподвижность
его завершенной культуры, «весь ужас найденных
слов» («Я провижу гордые тени», 1899) и возводит
его в символ мировой пошлости. Здесь мрачный образ
прошлого накладывается на будущее и отождествля­
ется с ним. Особенно интересна в этом отношении уже
не раз привлекавшаяся мною поэма Брюсова «Зам­
кнутые», в которой трагедия омертвевшего в своем
механическом бездушии буржуазного города освеща­
ется резким сатирическим светом:
И страшная мечта "меня в тс дни томила:
Что, если Город мой — предчувствие веков?
Что, если Пошлость — роковая сила,
И создан человек для рабства и оков?
Что, если Город мой — прообраз, первый, малый,
Того, что некогда жизнь явит в полноте,
Что, если мир, унылый и усталый,
Стоит, как странник запоздалый,
К трясине подойдя, на роковой черте?
И, как кошмарный сон, виденьем беспощадным,
Чудовищем размеренно громадным,
С стеклянным черепом, покрывшим шар земной,
Грядущий Город-дом являлся предо мной.
Приют земных племен, размеченный по числам,
Обязан жизнию (машина из машин!)
Колесам, блокам, коромыслам.
Предвидел я тебя, земли последний сын!
Предчувствовал я жизнь замкнутых поколений,
Их думы, сжатые познаньем, их мечты,
Мечтам былых веков подвластные как тени,
Весь ужас переставшей пустоты!

Освобождение от этого «кошмарного сна» мерещи­
лось Брюсову в полном стихийном разрушении город­
ской цивилизации и торжестве дикой, первозданной,
вечно обновляющейся природы. (Здесь мы встречаем
своеобразный вариант руссоистской проблемы, воз­
рождающейся в XX веке.)
149


Пророчества о планетарном катаклизме, о восста­
нии порабощенных стихий звучат у Брюсова в тон же
поэме «Замкнутые» и в стихотворении «В дни запустений» (1899). Столь же трагично и страшно представ­
лена Брюсовым судьба человечества, духовно опусто­
шенного механической цивилизацией, в драме «Зем­
ля» (1904), которую Блок назвал «произведением
неподдельно высоким». 1 Люди будущего в этой уто­
пической драме (ее скорее следует считать антиуто­
пией) вырождаются и вымирают, так что самый акт
их окончательной гибели является лишь оформлением
и ускорением этого неотвратимого процесса.2 Мысли
1 А. Б л о к .
Пробуждение весны. Собрание сочинении в
восьми томах, т. 5. М.—Л., 1962, стр. 196.
2 Образ гибнущего человечества, возникающий в драме
«Земля», некоторые подробности жизни последних людей на зем­
ле, мысли о космических причинах всеобщего вымирания, по-видимому, были подсказаны Брюсову научно-фантастическим ро­
маном Камилла Фламмариона «Конец мира» (1893; в 90-х годах
он несколько раз выходил в русском переводе). На это влияние
впервые обратил внимание Л. К. Долгополов в своей статье «Во­
круг «Детей солнца» (сб. «М. Горький и его современники». Л.,
1968, стр. 95). Соображения Л. К- Долгополова, указавшего на
тематические совпадения брюсовской драмы и романа Фламма­
риона, можно подтвердить тем, что связь этих произведений
признал сам Брюсов в своей неизданной статье «Пределы фанта­
зии», гл. 5 (Отдел рукописей ГБЛ, ф. 386, карт. 53, ед. хр. 5).
Мысли о том, какое значение могла бы иметь «Земля» в истории
русского театра, мы находим в неопубликованном письме
А. Н. Толстого к Брюсову от 22 октября 1910 г/«П о-моему, фан­
тастика— коренная и мало примененная область театра. Теперь
Мейерхольд ищет фантастики и ставит пантомиму; его увлекает
нелепость преувеличенного действия и неожиданные выпады, тра­
гические и смешные. Мне сдается, что это начало нового театра,
который завершится преувеличением и богатством уже не поло­
жений, а ума; такой пантомимой ума и представляется мне Ваша
пьеса в грядущем» (Отдел рукописей ГБЛ, ф. 386, карт. 105, ед.
хр. 8. Текст письма сообщен мне Р. Е. Помирчим).

150


о неизбежных геологических мутациях, о гибели ма­
териков, о трагической смене культур проходят через
всю творческую жизнь Брюсова, порождая целый ряд
художественных произведений и размышлений в про­
заической форме, вплоть до большого исследования
об Атлантиде и древнейших цивилизациях («Учители
учителей»). 1 Но к созданному и законченному Брюсо­
вым эта внутренняя тема не сводится. Пользуясь из­
вестным сравнением, сделанным по другому поводу,
можно сказать, что мысль о гибели мира, о нави­
сающей угрозе конца, как айсберг, возвышается на
поверхности брюсовского творчества лишь в малой
мере, оставаясь своей основной массой в его подвод­
ных, подтекстовых глубинах и в многочисленных ру­
кописных набросках.
Призрак катастрофы являлся у Брюсова не толь­
ко в абстрактно-фантастических образах разгневан­
ной природы, но и связывался с предчувствием рево­
люции, с мыслью о разрушении «неправого и некраси­
вого» строя (неоконченная поэма «Плач о погибшем
народе», новелла «Последние мученики» и др.). Брю­
сов знал о тех социальных силах, которые несли отжи­
вающему миру близкую и вполне реальную гибель.
В стихотворениях «Каменщик», «Братья бездомные»
(1901), «Ночь» (1902), «Слава толпе» (1904) говорит­
ся о могильщиках капитализма в самом определенном
значении этого понятия, об униженных и могучих лю­
дях, затаивших свою угрюмую угрозу и готовых ее
осуществить, и о мятежной толпе, требующей для се­
бя «царственной доли». Эти образы и намеки в первые
годы нового века еще не превращались у Брюсова
в большую и развернутую лирическую тему, но и без
1 Напечатано в журнале «Летопись», 1917, JSf°.N° 5— К).

151


этого они являются в его поэзии исключительно весо­
мыми и симптоматичными.
Миру буржуазной пошлости предназначена про­
тивостоять в творчестве Брюсова поэзия любви. Сти­
хи о любви занимают одно из самых центральных
мест в лирике Брюсова и связаны с наиболее глубоки­
ми пластами его творческого сознания. Они, как и сти­
хи о городе, обычно выделялись Брюсовым в особые
циклы, объединенные внутри каждого цикла исключи­
тельно крепкой смысловой связью. Таковы циклы
«Еще сказка» («Tertia Vigilia»), «Баллады», «Элегии»
(«Urbi et ОгЫ»), «Из ада изведенные», «Мгновения»
(«Stephanos»), «Эрот, непобедимый в битве», «Мерт­
вая любовь», «Обреченный» («Все напевы»). Естест­
венно, что лирический герой в этих наиболее субъек­
тивных брюсовских стихах выступает на первый план
и является не только наблюдателем, воспринимающим
ситуацию и преломляющим ее в своем сознании, но и
главным участником подразумеваемого сюжета (в
эротических балладах Брюсова — стихотворениях с
объективированным сюжетом — мы имеем уже не ли­
рического героя, а лирических персонажей).
Любовь для Брюсова — это прежде всего страсть.
Прав был Андрей Белый, назвавший его еще в 1908 го­
ду «поэтом страсти» К С апологией страсти как высше­
го напряжения любви Брюсов выступил в посвя­
щенной этой теме статье «Страсть».12 Предпосылкой
прославления страсти, почвой, питающей любовную
поэзию Брюсова, являлась характерная для начала
столетия идея «реабилитации плоти», связанная с отка­
зом от ригористического отношения к чувственной сто­
1 А. Б е л ы и. Луг зеленым. М., 1910, стр. 200.
2 В а л е р и й Брюсов.

Страсть. — «Весы», 1904, № 8.

152


роне любви, которое преобладало в русской литературе
XIX века. Борясь с «малой любовью», с пошлыми
«дачными страстями» буржуазно-мещанской действи­
тельности, Брюсов, в духе своих общих творческих
устремлений, создавал образы «героической страсти»,
возводил любовь до трагической высоты («Любовь»,
1900; «И снова ты...», 1900; «Помпеянка», 1901; и др.).
Вместе с тем, согласно поэтической концепции Брюсо­
ва, внезапно и таинственно рождающаяся страсть не­
избежно перестраивала и возвышала низшие формы
любви, любовь-сладострастие, к которым был при­
частен лирический герой поэта. Именно о таком пре­
вращении «соблазнов тьмы» в «видение крыльев» го­
ворит одно из его стихотворений 1905 года:
Связанные взглядом,
Над открытой бездной
Наклонились мы,
Рядом! рядом! рядом!
С дрожью бесполезной
Пред соблазном тьмы.
Что твои усилья
Разорвать сплетенья
Наших рук и глаз!
Крылья! крылья! крылья! —
Яркое виденье
Ослепило нас.
«Видение кры льев»

Значение этих образов «предельной страсти» в
брюсовской поэзии подчеркивается тем, что пережи­
вание ее, по словам самого Брюсова, было недоступно
ему как человеку, по крайней мере на ранних этапах
его пути. «Быть безвольным, быть покорным, быть ра­
бом, отдать свою душу до конца — это сожгло бы
меня безмерным счастьем, крайним, предельным...—
153


йрйзйавался он в письме к Л. Н. Вилькиной. — При­
надлежать кому-либо другому — вот завет, которого
я не умел исполнить, тайна, которой я не мог достичь.
Да, в этом моя слабость, худшее во мне; это все то,
что Вы назвали (и метко) моей математичностью.
Да, я все же не знаю страсти, т. е. слепящей, безум­
ной; я не могу вступить в ее область. Я только стою
у ее тяжелых ворот, только слышу за стенами крики
пытаемых... Но самому мне не быть среди тех никог­
да! Я не буду распят никогда! Я буду только томить­
ся соблазном о распятии. Судьба мне отказала в луч­
шем из даров — в блаженстве страдания!» 1
Признание это представляется вполне искренним
и отражающим без особенных преувеличений душев­
ную жизнь Брюсова, — во всяком случае, до его
встречи с Ниной Петровской и его бурного увлечения
ею (главным образом в 1905 году), которое по своей
силе и творческому резонансу превосходило все дру­
гие, многочисленные, хотя и не очень глубокие его ув­
лечения. Сам Брюсов соглашался с тем, что главной
причиной этой неспособности к самоотдаче в любви
являлся его рационализм, «математичность». Но Брю­
сов не мог примириться с этим свойством своей ду­
шевной природы и тяготился им. Если подходить
к вопросу с психологической точки зрения, можно ут­
верждать, что культ страсти, реализованный в поэзии,
явился попыткой Брюсова заполнить угнетающий
его пробел, возместить в искусстве то, чего не
хватало в жизни, преодолеть эмпирическую дан­
ность при помощи поэтической нормы. С полной яс­
ностью Брюсов писал об этом в цитированном уже
1 Письмо датировано декабрем 1902 г. (Рукописное отделение
ИРЛИ, ф. 39, ед. хр. 833, лл. 16— 17).
154


письме к Вилькиной: «В своих стихах я часто го­
ворю от лица раба (раба страсти. — Д. М.), от лица
того невольника, о котором Вы помянули в одном
письме. Но сам я этой сладости — быть рабом — так
и не испытал до сегодня. Упрямо, пошло, грубо я всег­
да оставался свободным, даже когда сам покорно
подставлял шею под ярмо». Воля, «рацио», конструк­
ция и в этой области преобладали у Брюсова над сти­
хийностью и непосредственностью.
Тема всепобеждающей, всеопределяющей любви
к женщине пронизывает поэтическое творчество Брю­
сова. Она во многом возглавляет и прозу поэта, и в
первую очередь — два больших его романа, построен­
ных на историко-культурном и историческом матери­
але,— «Огненный Ангел» и «Алтарь Победы». Любовь,
какой она является в лирике Брюсова и в его рома­
нах,— это «буря роковая», «черная туча», трагический
рок героя, стихийная и могучая сила, которая не тер­
пит никакого сопротивления и требует безграничной,
рабской покорности и безграничных жертв.
Любовь находит черной тучей.
Молись, познав ее приход!
Не отдавай души упорству,
Не уклоняйся, но покорствуй!
И кто б ни подал кубок жгучий, —
В нем дар таинственных высот.
«Л ю бовь», 1900

Нельзя не отметить здесь характерную для Брюсо­
ва, для всей «восходящей линии» его творчества не­
обычайную, почти гневную властность интонаций. По­
лучается своеобразный диалектический ход: пережи­
вание покорности, требующее, казалось бы, полного
разоружения и самоотдачи, становится у Брюсова
155


управляемым, подчиненным волевому императиву и
тем самым по своей лирической тональности совер­
шенно перестроенным.
Брюсов поэтически исследует страсть, многообра­
зие ее ликов и оттенков. Но вместе с тем он хочет воз­
высить любовь, поднять ее до «нормы», показать в ней
максимум напряжения и силы, найти в ней тайное,
священное начало.
Он знает о раскрывающейся в любви радостной
связи человека с природной, космической жизнью
(«Приветствие», 1904). Особенно показательно для
такого понимания любви стихотворение Брюсова «Habet ilia in alvo» («Она понесла во чреве», 1902). От­
ступая в этом стихотворении от традиций декадент­
ского индивидуализма, Брюсов прославляет в нем
материнство. Риторический строй стихотворения, сни­
жая его поэтически, не мешает видеть в нем отра­
жение начинающейся борьбы Брюсова с декадент­
ством и свидетельствует о том, что эта борьба велась
поэтом вполне осознанно.
Брюсов стремится окружить свои любовные сю­
жеты торжественными культовыми ассоциациями.
Наиболее показательны в этом смысле стихотворения
из цикла «Мгновения» (сб. «Stephanos»). Герой-лю­
бовник становится здесь жрецом темноглазым, лю­
бовница — жрицей луны, отмеченной знаком египет­
ского бога Тота, любовное ложе изображается окру­
женным серафимами, любовь уподобляется ожиданию
«трубного гласа» или полету к «лазури звездной»,
и т. д.
' Но вся эта сакральная поэтика любви продемонст­
рирована Брюсовым и в более ранней лирике, напри­
мер в образцовом с этой точки зрения стихотворении
«В Дамаск» (1903), входящем в сборник «Urbi et Or156


Ы» и отразившем, по собственным словам Брюсова,
что-то из его «самых основных переживаний»: 1
Губы мои приближаются
К твоим губам,
Таинства снова свершаются,
И мир как храм.
Мы, как священнослужители,
Творим обряд.
t
Строго в великой обители
Слова звучат.
Ангелы, ниц преклоненные,
Поют тропарь.
Звезды — лампады зажженные,
И ночь — алтарь.
Что нас влечет с неизбежностью,
Как сталь магнит?
Дышим мы страстью и нежностью,
Но взор закрыт.
Водоворотом мы схвачены
Последних ласк,
Вот он, от века назначенный,
Наш путь в Дамаск!

Иногда подымающие тему сравнения и метафоры
Брюсов заимствует из комплекса «царских» образов.
Тогда он называет возлюбленную своего героя «цари­
цей», иногда «пленной царицей» или «царевной», на­
деляет ее «изумрудным венцом» и «короной звездной».
1 Письмо Брюсова к В. А. Пясту, 1905. См. примечания
М. И. Дикман в кн.: Валерий Брюсов. Стихотворения и поэмы. Л.,
1961, стр. 756—757. — Согласно евангельской легенде, Савл, став­
ший вскоре апостолом Павлом, услышал на пути в Дамаск голос
Христа, потрясший его и заставивший уверовать. Пользуясь
этой легендой, Брюсов заимствует из нее лишь атмосферу чудес­
ного и устраняет христианский ее дух. Конечно, с христианской
точки зрения, стихотворение «В Дамаск» выглядело кощунством.

157*


Герой именуется тогда «принцем», а место встречи
его с возлюбленной — «дворцом».
Однако образ любви далеко не всегда раскрывал­
ся поэзией Брюсова в его высокой человеческой цель­
ности и полноте. Личные особенности Брюсова и де­
формирующие воздействия современной городской
цивилизации резко отразились в его любовной лири­
ке. В его зрелой поэзии, так же как и в его раннем
творчестве, любовь оборачивалась чувственностью,
обнаженной эротикой. И эта чувственность, вступая
в конфликт с представлением о гармонической любви,
живущим в сознании его лирического я, угрожала
Брюсову и трагически мстила. Не случайно во многих
его стихотворениях любовь принимала форму страш­
ной галлюцинации, мучительства, пытки, любовные
отношения приравнивались к «вечной вражде» и «древ­
ней обиде», а любовники становились жертвами своей
гибельной страсти, захваченными, вознесенными, об­
реченными и подавленными ею:
Мы не ждали, мы не знали,
Что вдвоем обречены:
Были чужды наши дали,
Были разны наши сны!
«г В

за ст ен к е» ,

1905

Вместе с тем преобладание чувственной стихии при­
водило к нивелированию брюсовских героинь, кото­
рые являлись не столько обладательницами индиви­
дуальных особенностей, сколько выражением некоего
обобщенного женского начала и часто были «похожи
одна на другую» (В. Ходасевич):
Нет, не тебя так рабски я ласкаю!
В тебе я женщину покорно чту,
Земной души заветную мечту...
с/С Пасифае», 1907

158


К этому можно прибавить, Hfo в образах брюсойских женщин, какими бы высокими сравнениями и
эпитетами Брюсов их ни определял, отсутствовала
та светлая и свободная стихия жизни, которая состав­
ляла неотъемлемый признак большинства женских
образов Блока, начиная от героинь его молодой поэ­
зии вплоть до Фаины и Кармен. В героинях Блока по­
беждала свобода, в героинях Брюсова преобладала
скованность, подчиненность року. Блок искал в своих
героинях женственности, Брюсов — женскости. Укра­
шения не меняли сути образов. Женщина поэтически
вырастала в глазах брюсовского героя не сама по се­
бе, а только в своей обращенности к нему — и лишь
совместно с ним, в момент страсти, подымалась над
сферой обыденного.
Таким образом, презрение к «филистерской», про­
заической любви толкало Брюсова к поэтизации
крайних, гиперболических проявлений страсти. Про­
славляемая им любовь к женщине, преломленная ин­
дивидуалистически, превращалась в ценность, кото­
рая перевешивала все остальные ценности и идеалы.
Такой экстремизм страсти утверждается, например,
в сильном и типичном для Брюсова стихотворении
«Антоний» (1905), которое можно было бы поставить
в качестве одного из эпиграфов к романам «Огненный
Ангел» и «Алтарь Победы». Тема этого монументаль­
ного стихотворения — известное преда-ние о римском
триумвире Антонии, который, ради того чтобы не рас­
ставаться со своей возлюбленной, царицей Клеопат­
рой, пренебрег долгом военачальника и последовал
за нею, оставив свой флрт в минуту опасности. В кон­
це стихотворения Брюсов переводит тему в субъек­
тивный план и возводит поступок Антония в норму
жизненного поведения своего лирического героя:
159


Как нимб, Любовь, твое сиянье
Над всеми, кто погиб, любя!
Блажен, кто ведал посмеянье,
И стыд, и гибель — за тебя!

!

О, дан мне жребий тот ж е вынуть,
И в час, когда не кончен бой,
Как беглецу, корабль свой кинуть
Вслед за египетской кормой!

Однако чрезмерность утверждаемой страсти не
превращается в поэзии Брюсова в беспредельную ге­
гемонию эротической идеи. Энергия и широта личнос­
ти Брюсова, его воля, его вера в свою миссию застав­
ляли его противодействовать установлению этой ге­
гемонии, сопротивляться ей и бунтовать против нее.
Такую демонстрацию регулирующего начала, вста­
ющего на борьбу с необузданной эротикой, можно
увидеть в стихотворении «Цирцея» (1899):
И так сладко в бессильи неземных содроганий,
Испивая до капли исступленную страсть,
Сохранять свою волю на отмеченной грани
И над дерзостной силой сохранять свою власть.

Но еще более определенное выражение победа ге­
роической воли над стихией изнурительной страсти
и расслабляющей неги получила в «Возвращении»
(1900), «Побеге» (1901) и «Энее» (1908)— стихотво­
рениях, в какой-то мере подготовлявших своим содер­
жанием «Соловьиный сад» Блока. Из этого ряда осо­
бенно выделяется монологическая баллада «Эней»,
в которой рассказывается о любви Энея и царицы
Карфагена Дидоны (эпизод из «Энеиды» Вергилия).
Балладу «Эней» можно рассматривать как автополе­
мику, как опровержение основной мысли «Антония»
и близкого ему по выводу стихотворения «Одиссей»
(1907). Формулировка авторской позиции «Энея» по160


ручсна Меркурию, который является к Энею, пребы­
вающему в «сладостном плену» на ложе Дидоны,
и призывает его на подвиг: он должен стать основа­
телем Рима — «Новой Трои»:
«Внемли, — вещает, — сын богини!
Ты медлишь, но не медлит Рок!
Ты избран был хранить святыни,
И подвиг твои в веках высок.
Земная страсть да спит в герое!
Тебе ль искать ливийских пег,
Когда ты призван — Новой Трои
Взрастить торжественный побег?
Узнай глаголы Громовержца:
Величью покорись, плыви
К пределам Итала, — из сердца
Исторгнув помыслы любви!»

И заключительные слова самого Энея, повинующе­
гося призыву Меркурия:
.. .я, безумный, с ложа прянул,
Я отвратил во тьму глаза.
И утром трубный голос грянул,
И флот наш поднял паруса.

Приведенные стихи показывают, что конфликт
страсти и долга решался в поэзии Брюсова по-разно­
му. Противоречивость ответов на этот вопрос соот­
ветствует вполне осознанной Брюсовым диалектиче­
ской природе его творчества. «Только поэт-педант, —
писал Брюсов в своей «Miscellanea», — сумеет избе­
жать противоречий, только тот, кто не «творит», но де­
лает свои стихи, будет в них постоянно верен одним
и тем же взглядам». 1
1 Валерий
1918, стр. 213.
161

Брюсов.

Miscellanea. — «Эпоха»,

кн. 1, М.,


Отталкивание от механического бездушия и пош­
лой изнанки городской буржуазной цивилизации по­
следовательно приводило Брюсова к мысли о природе
как оздоровляющем начале. Зрелый Брюсов, забывая
о своем раннем враждебном отношении к природе, об­
ращается к ней за помощью, ищет в общении с ней
утраченную современным «аналитическим человеком»
непосредственность и свежесть восприятия, цельность
сознания. С обычной для Брюсова четкостью этот мо­
тив звучит в его лирическом монологе 1902 года, обра­
щенном к матери-земле:
Я тебя чуждался, мать,
На асфальтах, на гранитах...
Хорошо мне здесь лежать
На грядах, недавно взрытых.
Помоги мне, мать! К тебе
Я стучусь с последней силой!
«У земли»

И много лет спустя — в новом, философском ракурсе:
Эти веянья и таянья,
Эти млеянья и чаянья,
Этот милый майский шум, —
Увлекая к беспредельности,
Возвращают тайну цельности
Снов н мира, слов и д у м ...
«Снова, с тайной
благодарностью», 1911

Стихотворения Брюсова о природе в художествен­
ном отношении не могут равняться с урбанистической
или антологической его лирикой. И все же они важ­
ны для Брюсова, и их много. В его поэтическом мире
они занимают определенное место и не могли бы быть
изъяты без нарушения структуры этого мира. Поми­
мо целого ряда разрозненных стихотворений о приро­
де, в лирике Брюсова второго периода они сосредото162


чсны п циклах: «У моря», «Всчсровыс песни», «Па
Сайме», «На гранитах», «В поле».
Говоря о природе, Брюсов предпочитает резко вы­
раженные краски, очертания и качества переходным
«смешанным» образам, требующим для своей реализа­
ции оттенков и полутонов. Брюсов стремится поднять
и метафоризировать тему природы так, как он поды­
мал и метафоризировал смежную с нею тему любви.
Природа в ее обыденных проявлениях, в ее повседнев­
ности мало интересовала Брюсова тех лет. Наоборот,
природа, которая своей «экзотичностью» или своим
«космизмом» выходила из норм привычного средне­
русского пейзажа, производила на него несравненно
большее впечатление. В своих стихах он любил рас­
сказывать именно об этой особенной, «усиленной»
природе, о пейзажах Крыма, гранитах и мхах балтий­
ских побережий и диких арктических льдах. Грозные
и могучие образы северных стихий в поэме Брюсова
«Царю Северного Полюса» представляют собой мак­
симальное выражение его транспонирующего, мифо­
логизирующего метода. Только в поздней брюсовской
лирике появляются картины привычной великорус­
ской природы.
В циклах Брюсова, посвященных природе, есть
сильные и зоркие стихотворения (например, в цикле
«Вечеровые песни»). И вместе с тем ясно, что Брюсо­
ву — поэту, сформированному городской культурой
и замкнутому в ней, — не всегда удавалось «зара­
зиться» природой, войти в нее «изнутри», лирически.
Его пейзажные стихи добросовестны и точны, но во
многих случаях вялы и суховаты, лишены подлинного
внутреннего одушевления. По своей основополагаю­
щей идее направленные против декадентства, они бы­
ли в известной мере обескровлены своим противником.


глл ил
ТРЕТЬИ

БРЮСОВ
И ПЕРВАЯ РУССКАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ

Декадентско-индивидуалистические идеи и вкусы
в какой-то мере еще сохраняли в начале 900-х годов
свою власть над Брюсовым. Вполне закономерно он
стал вождем московской группы символистов, пытав­
шейся объединить под общими тактическими лозунга­
ми «старшее» и «младшее» поколение деятелей новой
школы. Критические работы Брюсова, его журналь­
ная и издательская деятельность тех лет во многих
отношениях служили пропаганде русского и западно­
европейского модернизма и по своему основному на­
правлению расходились с идеологией демократиче­
ской общественности.
Но, как уже говорилось, связи Брюсова с декадент­
ско-индивидуалистической литературой к началу века
уже не имели для него всеопределяющего значения.
Брюсов уходил от своего прошлого и искал новых пу­
тей. Впрочем, нельзя забывать, что этот процесс изжи­
вания индивидуалистических пристрастий намечался
не только в творчестве Брюсова, но отчасти и в лите­
ратуре русского символизма в целом.
Вполне понятный для определенной стадии разви­
тия советской критики эмоционально-полемический,
в сущности ничего не объясняющий подход к симво­
164


лизму пора заменить объективно-историческим и впол­
не спокойным отношением к этому крупнейшему лите­
ратурному течению. Русский символизм не следует
представлять как законченное и равное себе на всех
участках явление реакции. В 900-х годах в символиз­
ме отчетливо проступали противоречивые и противо­
борствующие тенденции. Они реализовались в твор­
честве отдельных представителей «нового искусства»
в различных соотношениях для каждого автора, взаи­
модействуя как активные силы его индивидуального
сознания. Конечно, литературу символизма нельзя от­
делить от таких явлений, как стихийный индивидуа­
лизм и эстетизм. Символисты в начале нового века
еще не вполне завершили свой скептический пере­
смотр традиций русской демократической мысли.
И вместе с тем в той же символистской литературе,
прежде всего в творчестве Блока, Белого, Сологуба,
Бальмонта, мы встречаем резкую критику буржуазно­
го мира, которая, под влиянием растущего революци­
онного движения, подымалась до сочувственного от­
ношения к революции. «Младшие символисты», Блок
и Вяч. Иванов, при всем их различии, как уже было
замечено, особенно тяготились своим индивидуализ­
мом, размышляли о кризисе индивидуализма и пы­
тались положить в основу своего миросозерцания
и поэзии своеобразно понимаемый антииндивидуалистический принцип. Можно утверждать даже, что их
групповая позиция в символизме определялась не
только их индивидуализмом (как исходной данно­
стью), но и стремлением выйти за его пределы.
Брюсов шел своим путем, — и в пределах симво­
лизма и за его границами. Но и он не меньше, а боль­
ше многих из своих литературных соседей сознавал
и переживал назревающий внутри символизма кри­
165


зис декадентско-индивидуалистического мировоззре­
ния и в рамках своего творчества стремился выйти из
этого кризиса.
Одной из самых существенных особенностей Брю­
сова, которая облегчала продвижение по этому ново­
му для него пути, являлось свойственное ему в высо­
кой степени чувство истории. Брюсов уже с юйых лет
исключительно интересовался исторической наукой
и обладал обширными историческими познаниями.
Но только в зрелые годы накопленная им эрудиция
сомкнулась с живым восприятием современности.
Острое ощущение причастности к текущему истори­
ческому моменту, оглядка на историю, пафос истории,
оценка современности — жизни, политических событий
и культуры — в перспективе мировой истории стали
неотъемлемым качеством мышления Брюсова как че­
ловека и поэта. И его тяготение к истории было не
только интеллектуальным, но и чувственно-созерца­
тельным. Брюсов вступал с нею в сложные личные
отношения и умел находить в самом протекании исто­
рического времени особый лиризм.
Даже его подновленные современным сознанием
портреты исторических деятелей (Ассаргадон, Мои­
сей, Александр Македонский, Наполеон) свидетель­
ствовали о его желании найти себе опору в явлениях
прошлого, хотя бы модернизированных. Это чувство
истории сближало Брюсова с Блоком — несмотря на
разные качества и оттенки их историзма — и выделя­
ло их обоих на фоне символистской литературы, для
которой антиисторизм фактически превратился в один
из основных негативных принципов. Только на этой
исторической основе Брюсов мог создать свою яркую
политическую лирику, сконцентрированную в сбор­
нике «Stephanos» (цикл «Современность»), — лирику,
166


несоизмеримую по своему содержанию с его ранним
поэтическим творчеством.
Историзм Брюсова питался непосредственным ин­
тересом поэта к текущим событиям политической
жизни мира. Первые проявления этого интереса отно­
сятся к самому началу 900-х годов. Брюсова привле­
кали в те годы главным образом вопросы внешней по­
литики и международных отношений, которые, кстати
сказать, почти не интересовали Блока. Мысль о Рос­
сийской империи как об огромном государственном
организме, как о могучей силе, о «третьем Риме» за­
слоняла в сознании Брюсова лермонтовско-некрасов­
ский образ народной России, к которой позже так
страстно потянулся Блок. В то время Брюсов сочув­
ствовал монархической власти, связывая с ней пред­
ставление о величии Российского государства и
мечтая о его мировой провиденциальной роли. Эти
настроения легли в основу стихотворений Брюсова
«Проблеск» (1900) и «Июль 1903 г.», отразивших на­
дежды автора на присоединение к России ЦарьградаКонстантинополи. Консервативная ориентация Брю­
сова сказалась также в «политических обозрениях»,
которые он пробовал вести в журнале символистовнеохристиан «Новый путь» (1903).
Однако великодержавные склонности Брюсова
совмещались с его несомненным патриотизмом, в ко­
тором вскоре наметились явные тенденции к перерас­
танию официальной идеологии. Эта «скрытая тепло­
та» национального чувства ярко проявилась в письме
Брюсова к П. П. Перцову от 20 декабря 1900 года.
«Мой дед был крепостным, — писал Брюсов. — Боже
мой! да ведь я знаю, чую, что каждую минуту во мне
может проснуться та стихийная душа, родная — глыбе
земли, которая создавала 1612 год, которая жива, ко­
167


торая образует то единое, обособленное и нам ясное,
близкое, понятное, что когда-то названо было
Русь.. . » 1
Получался парадокс: поэзия молодого Брюсова,
объективно включенная в процесс европеизации рус­
ской культуры, конечно, не выделялась своей нацио­
нальной специфичностью и национальной окраской,
и вместе с тем мысль о России, чувство связи со своей
страной неискоренимо присутствовали в сознании
поэта и многое в нем определяли.
Тяготение Брюсова к консервативной идеологии
продолжалось недолго. Большое значение в пере­
стройке политических взглядов Брюсова имели уроки
русско-японской войны 1904—1905 годов. Брюсов, не­
давний сторонник великодержавия, далеко не равно­
душный к успехам русского милитаризма, не сразу
разглядел авантюрный, антинародный характер этой
войны и вначале горячо приветствовал ее в своих сти­
хах («К Тихому океану», «К согражданам»). Позднее
он пересмотрел свои позиции.
Поражение русской армии убедительно проде­
монстрировало слабость и гнилость самодержавия
и стоявшего за ним русского империализма. «Кри­
тика самодержавия со стороны всех передовых
русских людей.. . — писал В. И. Ленин в статье
о падении Порт-Артура, — подтверждена теперь кри­
тикой японского оружия, подтверждена так, что
невозможность жить при самодержавии чувствует­
ся все более даже теми, кто не знает, что значит
самодержавие, даже теми, кто знает это и всей душой
хотел бы отстоять самодержавие».2 Этой «критики
1 «Русский современник», 1924, № 4, стр. 229.
2 В. И. Л е н и н . Падение Порт-Артура. Полное собрание
сочинений, нзд. 5, т. 9, стр. 154— 155.
168


японского оружия» оказалось совершенно достаточно,
чтобы рассеять иллюзии Брюсова в отношении импе­
раторской России. Скомпрометированная российская
государственность не выдержала сопоставления с ге­
роическим идеалом Брюсова. «Трусливое, лицемер­
ное, все и всюду уступающее правительство! — него­
довал он в письме к Перцову от 24 сентября 1905 го­
д а .— ...Бывают побитые собаки: зрелище невеселое.
Но побитый всероссийский император!» 1
Сдвиг, происшедший в политических взглядах
Брюсова, впервые был отражен в стихотворении
«Юлий Цезарь» (август 1905 г.), которое вскрывает
также и причину этого сдвига. Брюсов клеймит пре­
зрением правителей России, обрушивает на них свое
негодование, прежде всего за их бессилие, за то, что
они были неспособны украсить «гроб» своих законов
победными лаврами, за то, что они допустили тор­
жество японцев — «парфян»:
Хотя б прикрыли гроб законов
Вы лаврами далеких стран!
Но что же! Римских легионов
Значки — во храмах у парфян!
Давно вас ждут в родном Эрсбс!
В ы — выродки былых времен!
Довольно споров. Брошен жребии.
Плыви, мой конь, чрез Рубикон!

Выраженные здесь политические настроения Брю­
сова пока еще мало отличались от того недовольства,
которое вызвала военная неудача царского прави­
тельства в лагере радикальной буржуазии. Однако,
достигнув даже этого уровня политического сознания,
Брюсов сделал большой шаг вперед.
1 «Печать и революция», 1926, № 7, стр. 44.

169


Разочарование Брюсова в самодержавии в период
японской войны естественно перешло в горячее со­
чувствие революционным событиям 1905 года. Пред­
ставлениям Брюсова о высоком и героическом, ис­
ходя из которых он оценил политику правительства
как жалкую и бессильную, вполне отвечала героика
русской революции. Многие стихотворения 1905
года из цикла «Современность» («Довольным», «Па­
ломники свободы», «К счастливым») проникнуты не­
поддельным революционным пафосом. По своему
поэтическому строю это была риторика, но риторика
высокая — энергичная и мужественная.
В этих стихотворениях Брюсов в какой-то мере
уже подымался над классовым сознанием русской
буржуазии, прежде всего — над буржуазным либера­
лизмом. «Насколько мне всегда была (и остается те­
перь) противна либеральная болтовня, — писал он
Георгию Чулкову в октябре 1905 года, — настолько
мне по душе революционное действие». 1 И в письме
к Перцову, написанном через пол года: «Да! кадеты
торжествуют... Дума будет кадетской... Хочешь
не хочешь, а изо дня в день будем слушать из Таври­
ческого дворца те же рассуждения, в которых с дет­
ства захлебывался на страницах «Русских ведомо­
стей» и всего им подобного. Бррр... Я бы уж предпо­
читал лучше Думу социал-демократическую. Лучше
Совет Рабочих Депутатов... чем Парламент с Родичевым».*2 Конечно, эти слова не следует понимать бук­
вально, и все же услышать даже такие высказывания
Георгий
Чулков.
Годы странствий. М.,
1930,
стр. 335—336.
2 Письмо от 22 марта 1906 г. — «Русский современник», 1924,
№ 4, стр. 235. — Ф. И. Родичев — член Государственной думы,
один из организаторов кадетской партии.
170


от современных Брюсову буржуазных идеологов, пол­
ных страха перед революцией, было трудно.1
Тем не менее, приветствуя революционные дейст­
вия, Брюсов, еще не изживший в себе недоверия
к поднявшимся массам, с беспокойством размышлял
о том, что революция может привести к разрушению
культуры, с которой он был связан всей своей жизнью.
Здесь гражданское сознание Брюсова вступало в про­
тиворечие с его культурным сознанием и с мыслью
об его собственном существовании как носителя куль­
туры. И внутреннее чувство Брюсова требовало, что­
бы это противоречие было разрешено в пользу рево­
люции. Горячее, революционное стихотворение «До­
вольным», обращенное как негодующий вызов к той
части общества, которая удовлетворилась «куцей
конституцией» 1905 года, Брюсов заканчивает призы­
вом к революционерам — «детям пламенного дня»:
Мне стыдно ваших поздравлений,
Мне страшно ваших гордых слов!
Довольно было унижений
Пред ликом будущих веков!
Довольство ваше — радость стада,
Нашедшего клочок травы.
Быть сытым — больше вам не надо,
Есть жвачка — и блаженны вы!

1 К известным уже источникам наших сведений об эволюции
отношения Брюсова к общественным вопросам и их значению
в жизни страны следует присоединить еще один — его ежегодные
критические обзоры русской литературы в английском журнале
«The Athenaeum». Сравнивая первые из этих обзоров (1901—
1904 гг.) с двумя последними (1905— 1906 гг.), легко можно убе­
диться, насколько в годы революции повысились внимание и со­
чувствие Брюсова к прогрессивной общественно-политической и
историко-политической литературе.
171


На этих всех, довольных малым,
Вы, дети пламенного дня,
Восстаньте смерчем, смертным шквалом,
Крушите ж изнь— и с ней меня!

Та же мысль звучит и в известном стихотворении
Брюсова «Грядущие гунны» (1904—1905), в котором
буржуазное, «термидорианское» толкование револю­
ционного движения как силы чисто разрушительной,
совмещается с прославлением революции, несущей
гибель старому миру и обновление человечеству.
В непосредственном идейном родстве с «Грядущи­
ми гуннами» находится стихотворение «Близким»
(1905). Идея этого стихотворения, адресованного ре­
волюционерам, которых Брюсов называл «близкими»,
выражена в его заключительном стихе:
Ломать — я буду с вами! строить— нет!

Хотя Брюсов не включил «Близких» в собрание
сочинений, то есть предпочел не повторять своей де­
кларации, но по существу отойти от этих позиций то­
гда ему не удалось. Сочувственное отношение к рево­
люции совмещалось в «Близких» с непониманием
«разума революции», ее созидательной, творческой,
организующей воли. Недаром В. И. Ленин в одной из
своих статей,1 написанной по другому поводу, проци­
тировав заключительную строчку этого стихотворе­
ния, назвал ее автора «поэтом анархистом».2 В самом
деле, отношение Брюсова к революции 1905 года пра1 В. И. Л е н и н. Услышишь суд глупца. Полное собрание
сочинений, изд. 5, т. 14, стр. 288.
2 Эта формула, бесспорно, основана не только на смысле
брюсовского стихотворения, но и на том, что оно было напеча­
тано в сборнике «мистических анархистов» «Факелы». Сотрудни­
чество Брюсова в «Факелах» было очень кратковременным и кон­
чилось резким расхождением его с редакцией этого издания.
172


Ьпльпсс всего было бы назвать анархистским, следова­
тельно колеблющимся и неопределенным. По-анар­
хистски он приветствовал революцию и вместе с тем,
в духе того же анархизма, воспринимал ее двойствен­
но, тяготея к ней и опасаясь ее.
Эту позицию Брюсова, поскольку она касалась ли­
тературных вопросов, нужно поставить в связь с по­
лемическим выступлением его1 по поводу статьи
Ленина «Партийная организация и партийная литера­
тура». Оно показывает, что Брюсов не мог принять
ленинской мысли о том, что литература буржуазного
общества, называющая себя свободной, на самом де­
ле не свободна, зависит от «денежного мешка» и что
истинно свободной может быть лишь литература,
«открыто связанная с пролетариатом», литература,
которая служит «десяткам миллионов трудящихся»
(Ленин). Брюсова не убедили ленинские аргументы,
и он продолжал верить в свободу индивидуалистиче­
ского искусства. Заявляя о своей ненависти к буржу­
азному обществу, Брюсов утверждал в то же время,
что социал-демократия посягает на свободу творче­
ства не меньше, чем эксплуататорские классы. Таким
образом, его декларация о ненависти к существующе­
му строю сочеталась с явным недоверием к тем рево­
люционным силам, которые реально могли создать
новый порядок. Анархистский характер этого выступ­
ления Брюсова очевиден. Здесь, как и в стихотворении
«Близким», Брюсов был готов приветствовать в рево­
люции опять-таки лишь разрушительную ее сторону,
сомневаясь в ее целях и идеалах.
Однако образом гуннов-разрушителей, имеющих
1 См.: А в р е л и й
1905, № 11.

173

(В. Б р ю с о в ) . Свобода слова. — «Весы»,


высокое право на разрушение, нс исчерпывалось пред­
ставление Брюсова о революции. В его творческом
сознании мелькает и другой образ «нового мира»,
на этот раз раскрывшегося Брюсову как осуществле­
ние идеалов, выдвинутых освободительным движени­
ем. Речь идет о стихотворении «К счастливым». В этом
стихотворении Брюсов возвращается на новой рево­
люционно-гуманистической основе к своей излюблен­
ной теме о будущем человечества. В результате нари­
сованная в «Замкнутых» картина мрачного бездушно­
го города, сдавившего земной шар, уступает место
видению города просветленного, блаженного. В сти­
хотворении «К счастливым» Брюсов не отказывается
от своего урбанизма, но рисует город будущего на­
ходящимся в дружеском союзе с природой («перед
ликом неба», «чтоб листьев зелень осенью не блекла»),
а людей, его населяющих, — «баловнями природы».
И эта счастливая страна грядущего изображается
Брюсовым как апофеоз демократии, «свободы, брат­
ства, равенства» — великих принципов, которые пре­
образят мир, приведут к тому, что он будет «ни твой,
ни мой, ничей, но общий дар идущих поколений».
В последних строфах этого стихотворения возни­
кает тема, напоминающая заключение «Довольных»
и «Грядущих гуннов». И здесь, как и там, появляется
мотив преодоления личного начала во имя обновления
жизни, будущего счастья «идущих поколений»,
но отчетливо звучавшая прежде трагическая нота
здесь значительно ослаблена, — трагедия доведена
до просветляющего катарсиса:
Свобода, братство, равенство, все то,
О чем томимся мы, почти без веры,
К чему из нас не припадет никто, —
Те вкусят смело, полностью, сверх меры.

174


Разоблаченных тайн снятой родник
Их упоит в бессонной ж аж де знанья,
И Красоты осуществленной лик
Насытит их предельные желанья.
И ляжем мы в веках как перегной,
Мы все, кто ищет, верит, страстно дышит,
И этот гимн, в былом пропетый мной,
Я знаю, мир грядущий не услышит.
Мы станем сказкой, бредом, беглым сном,
Порой встающим тягостным кошмаром.
Они придут, как мы еще идем,
За все заплатят им, — мы гибнем даром.
Но что ж! Пусть так! Клони меня, Судьба!
Дышать грядущим гордая услада!
И есть иль нет дороги сквозь гроба,
Я был! я есмь! мне вечности не надо!

Названные стихотворения отражают наивысший
подъем гражданского сознания Брюсова дооктябрь­
ского периода. Брюсов поднимался в них до подлин­
ного революционного воодушевления. Вместе с тем он
не отступил в большинстве этих стихотворений от
своей героизирующей поэтики и широко использовал
и метод аллегорий, и мифологию, и героические образы
революционной истории человечества (Гармодий, Брут,
Робеспьер, Марат). Эта особенность политических сти­
хов Брюсова, широта их содержания, в котором соче­
таются «злоба дня» и философская обобщенность, их
строгая монументальность, энергичность и торжествен­
ность обуславливает их художественное своеобразие,
выделяет их на фоне русской гражданской поэзии на­
чала века. Стихи Брюсова о первой русской револю­
ции наряду со стихами Блока — лучшее, что написано
на эту тему поэтами того времени.


ГЛЛИА
ЧЕТВЕРТАЯ

НА НОВЫХ ПУТЯХ

1
Увлечение Брюсова революцией 1905 года было
серьезным, но кратким, стихийным и внутренне
противоречивым. Гражданская тема недолго проти­
востояла в его поэзии темам личным и нейтральным
в общественном отношении. Причины идейной неус­
тойчивости Брюсова носили не только субъективный,
но и общий характер. Русская революция потерпела
поражение, и деятели революции были вынуждены
продолжать свою борьбу в подполье. Настроения
подъема, вызванные событиями 1905 года, охватив­
шие все области русской жизни и оказавшие мощное
воздействие на литературу, потеряли энергию и
стали превращаться в свою противоположность. В Рос­
сии торжествовала реакция. «. . .В столицах упадок
духа большой, — писал Брюсов своему отцу в июне
1907 года. — Правительство закрывает чуть не все
профессиональные союзы. . . Впечатление такое, что
теперь не революционные дни, а самое суровое время
царствования Александра III. Столыпин на все насту­
пил пятой и ждет, скоро ли ему воздвигнут чугунный
монумент».1
1 Приложено к статье И. Ямпольского «Валерин Брюсов и
первая русская революция». — «Литературное наследство», N° 15,
1934, стр. 212, 214.
17G


В литературе символизма происходили энтропические процессы. Революционные события, выделив
в ней и подняв наиболее жизнеспособные силы (Блок,
отчасти Белый), внутренне ее перестроили. Лишаясь
своей эпатирующей индивидуалистической остроты
и теряя свою исключительность, она уже без затруд­
нений распространялась в широких слоях либераль­
ной интеллигенции и была в значительной мере асси­
милирована большой прессой. Гонимые когда-то сим­
волисты стали модными литераторами. Вместе с тем
в символизме чувствовалось нарастание кризисных
явлений. Возник ревизионизм и острая междоусобная
полемика. Качество литературной продукции неко­
торых из признанных вождей «старого декадентства»
резко снизилось. Бальмонт с головокружительной
быстротой превращался в стихотворца-графомана.
Сологуб, автор редкого по своей сатирической силе
«Мелкого беса», начал писать огромный поражающий
дешевой декадентщиной и стилистическим эклектиз­
мом роман «Навьи чары» (1908—1913). К символизму
примкнуло множество эпигонов и вульгаризаторов.
Именно их Андрей Белый назвал «обозной сволочью»
символизма, Блок — «пуговицами от бальмонтовских
панталон», а сторонний наблюдатель Саша Черный —
«галантно-развязно-модерно-изломанными хлыщами».
Это были те бойкие, беспринципные, гнавшиеся за
модой литераторы, которые на страницах декадентствующих изданий восклицали: «Прочь ризы черные!
верь — сладок грех!» или: «Я вампир! вампир! Эта
теплая кровь...» — и дальше в таком же роде. И эта
жестокая болезнь вкуса, сопровождавшая символизм
на всем протяжении его развития, резко усилилась,
свирепствуя не только на периферии движения,
но затрагивая и его центры, иногда и самих разобла­
177


чителей вульгаризаторов, крупнейших представите­
лен «школы».
Брюсов, сделавшись всероссийски знаменитым
поэтом, был все еще связан с московскими симво­
листскими и околосимволистскими кругами: редакти­
ровал «Весы», руководил издательством «Скорпион»
и «Обществом свободной эстетики». Реакционная об­
становка и среда, окружавшая Брюсова, тормозили
развитие демократических тенденций в его мировоз­
зрении, питали в нем индивидуалистические настрое­
ния и гасили его интерес к революции. Брюсов отхо­
дил от своих радикальных политических деклараций
в стихах 1905 года и заметно поправел. Его совмест­
ная редакционная работа с кадетским лидером Пет­
ром Струве в журнале «Русская мысль» не может
быть признана вполне случайным фактом. Правда,
Брюсов как редактор работал в «Русской мысли»
сравнительно недолго, ограничивался редактирова­
нием литературно-художественных произведений и ли­
тературно-критических статей и не участвовал в поли­
тическом отделе журнала, но тем не менее относился
к этому отделу вполне сочувственно.1 Признаки поли­
тического отступления обозначились отчасти и в брюсовской лирике (см. его стихотворение 1907 года «Дух
земли»).
И все же тот идейный и жизненный опыт, который
накопил Брюсов в революционные годы, имел в его
творческом развитии большое значение. Этот опыт
способствовал процессу продолжающегося сближения
1 Об этом — в письмах Брюсова к П. Б. Струве от 30 янва­
ря и 16 апреля 1911 г. — «Литературный архив», вып. 5, изд.
АН СССР, М.—Л., 1960, стр. 324, 339 (опубликовано А. Н. Ми­
хайловой).
178


Брюсова с действительностью и изживанию декадент­
ских увлечений. Даже общее ослабление внимания
Брюсова к вопросам текущей политики вполне совме­
щалось у него в то время с резко отрицательными
и очень зоркими оценками социальной природы капи­
талистического мира (см. первую часть его незакон­
ченного романа «Семь земных соблазнов» — «Север­
ные цветы», 1911). Дальнейшее развитие получает
также историзм Брюсова. Брюсов не был социологом
и не вдумывался в социально-экономические причины
движения истории. Но он умел мыслить во всемирноисторических масштабах, соотнося события и явления
гражданской и духовной жизни с общим процессом
мирового развития — с прошлым и гипотетическим
будущим человечества. В каждом культурном цикле,
в каждой эпохе он видел их своеобразие и вместе
с тем искал объясняющих аналогий с другими куль­
турными циклами, и с современностью прежде всего.
При этом, в отличие от тех ученых XIX—XX века,
которые отрицали преемственность, эстафету мировых
культур (Н. Я. Данилевский, в более поздний пери­
о д — О. Шпенглер, еще позже — А. Тойнби), Брю­
сов— особенно с 1910-х годов — настаивал на связи
и генетической обусловленности этих культур пред­
шествующими циклами.
Это вело его к признанию поступательного, про­
грессивного развития человечества, по крайней мере
в накоплении знаний о мире и в процессе овладения
природой (см. его оду «Хвала человеку», 1906, и венок
сонетов «Светоч мысли», 1918?). Вопрос о социальном
прогрессе, о возможности «всеобщего счастья» у Брю­
сова дооктябрьского периода не получил определен­
ного решения, хотя в стихотворении «К счастливым»,
о котором уже говорилось, Брюсов и заявлял о своей
179


вере в предназначенную людям «свободу, братство
и равенство». Но зато в советское время Брюсов по­
дошел к этому вопросу уже вполне позитивно: сомне­
ния в победе человечества над хаотическими силами
истории и в судьбе цивилизации в те годы к нему уже
не возвращались.1
Свойственный Брюсову интерес к истории продол­
жал неуклонно расти и укрепляться и в годы реакции.
Чтобы составить представление об эволюции историз­
ма Брюсова, целесообразно сравнить два самых боль­
ших произведения его прозы — романы «Огненный
Ангел» и «Алтарь Победы». Оба эти произведения,
повествуя о драматической смене исторических куль­
тур далекого прошлого, были злободневны и актуаль­
ны для Брюсова заключенной в них аналогией с кри­
зисным состоянием современного ему мира. Вместе
с тем главные герои этих произведений, от лица кото­
рых ведется рассказ, соответствовали в какой-то мере
своей промежуточной позицией между двумя станами
позиции самого Брюсова в предреволюционной Рос­
сии и в этом смысле несомненно несли в себе частицу
его субъективного сознания.
«Огненный Ангел» (напечатан в 1907—1908 годах)
тесно связан с кругом интересов Брюсова, относя­
щимся к первым годам нового столетия. Содержание
этого романа определяется сочетанием любовной ли­
нии и историко-культурного фона, принимающего ак­
тивное участие в образовании сюжета. Брюсов рас­
сказывает в романе о роковой страсти своего героя
Рупрехта к полубезумной, исступленной женщине-ви1 Ср.: П. Н. Б е р к о в . Проблемы истории мировой куль­
туры в литературно-художественном и научном творчестве Вале­
рия Брюсова. — «Брюсовские чтения 1962 года». Ереван, 1963.
180


зионерке Ренате, попавшей к концу повествования
в руки инквизиции. 1 Но не меньшее значение, чем эта
любовная новелла, имеет в романе широко разверну­
тое изображение культуры и быта Германии первой
половины XVI века — остатков средневековых суеве­
рий, ведовства, оккультных увлечений, изуверств ин­
квизиции и противостоящих клерикальной реакции
веяний гуманизма и стремлений к истинному, реаль­
ному знанию. Без всякой навязчивости и предвзятости
Брюсов показывает, как судьба его героев и их любви
в конечном счете зависит от борьбы столкнувшихся
культурных формаций.
Повествование ведется от лица Рупрехта, молодо­
го человека, прикоснувшегося к гуманистической уче­
ности, бывшего студента и ландскнехта, искателя
счатья, — в манере жизнеописаний того времени.
В результате роман приобретает характер стилиза­
ции, которая особенно ярко обнаруживается в загла­
вии и в названиях глав.2 Брюсову не хватает какойто доли сочувственного проникновения в личность
1 Сюжет «Огненного Ангела» преломляет вполне реальную
ситуацию в жизни Брюсова 1903— 1905 годов — его любовь к
Н. И. Петровской, молодой писательнице, примыкавшей к симво­
лизму, и его соперничество с Андреем Белым. Любовный тре­
угольник романа — Рупрехт — Рената — граф Генрих — соответ­
ствует треугольнику в биографии Брюсова: Брюсов — Н. И. Пет­
ровская — А. Белый.
2 Полное заглавие романа читается так: «Огненный Ангел
или правдивая повесть, в которой рассказывается о дьяволе, не
раз являвшемся в образе светлого духа одной девушке и соблаз­
нившем ее на разные греховные поступки, о богопротивных за ­
нятиях магией, астрологией, гоетейей и некромантией, о суде
над одной девушкой под председательством его преподобия ар­
хиепископа Трирского, а также о встречах и беседах с рыцарем
и трижды доктором Агриппою из Неттесгейма и доктором Фау­
стом, написанная очевидцем».

181


и судьбу своих персонажей, но ему удается создать
в «Огненном Ангеле» завораживающую читателя сум­
рачную и таинственную атмосферу, которая, как и все
содержание романа, несомненно, имела для него субъ­
ективно-лирический смысл. Его влекут неистовые
страсти героев и их соприкосновение с таинственными
силами.1
Сам Брюсов как автор, скрываясь за своим рас­
сказчиком, уклоняется от решения вопроса о реально­
сти изображенных им сверхъестественных явлений (по
крайней мере некоторых из них). При этом его игра
с истиной, колебания в ее разгадке являются не
только приемом, но и отражением его собственной
позиции. Очевидно, и в «Огненном Ангеле», как и
в других произведениях Брюсова, ему дорого не содер­
жание «тайны», в котором он далеко не уверен, а са­
мо чувство «тайны», ее атмосфера.
Все эти особенности романа, то русло идей и лири­
ческих потенций, в котором он находится, определяют
меру его историзма. Суеверия, вторгшиеся в судьбу
героев и повлиявшие на нее, исторически мотивирова­
ны Брюсовым сохранившимися в Германии XVI века
пережитками средневековья. Но эта мотивировка —
основная в романе — замкнута в рамках истории куль­
туры и не имеет отношения к социально-политической
обусловленности: об окружавшей героев жизни, о на­
родных массах, о народных движениях, о политиче­
ских событиях, которыми богато было то время, в «Ог­
1 По-видимому, именно эта густая, обволакивающая атмо­
сфера романа, его романтический драматизм, кипящие в нем стра­
сти и в особенности экстатический образ Ренаты привлекли вни­
мание Сергея Прокофьева, который на основе брюсовского текста
создал одно из лучших и интереснейших своих произведений —
оперу «Огненный Ангел» (закончена в 1927 г.).

182


ненном Ангеле» говорится очень мало.1 К этому сле­
дует добавить, что психология героев и стиль повест­
вования не всегда выдерживаются Брюсовым в духе
изображаемой эпохи: в отдельных местах романа яв­
ственно проступают следы сознания и речевой манеры
людей XX столетия, чувствующих и говорящих, как
сам Брюсов и его ближайшие современники.12
«Алтарь Победы» (печатался в 1911—1912 годах),
сравнительно с «Огненным Ангелом», менее лиричен
и эмоционально собран, но более широк по охвату.
В «Огненном Ангеле» преобладает пафос уединения
(«А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы В катакомбы, в пустыни,
в пещеры»). В «Алтаре Победы» господствует инте­
рес к большому миру истории и культуры. В «Алтаре
Победы» автор смотрит на своих персонажей как бы
с далекого расстояния, спокойно и сдержанно. Лю­
бовная интрига в новом романе Брюсова, как и в пре­
дыдущем, имеет также большое значение, но она
вписана в идейную и историческую ситуацию и в ко­
нечном счете подчинена последней (об этом свиде­
тельствует и заглавие романа). Брюсова интересует
в «Алтаре Победы» роковая страсть знатного римского
1 В ранних рукописных набросках к «Огненному Ангелу» «со­
циальный фон» был выдвинут значительно сильнее, чем в оконча­
тельном тексте романа.
2 О романе «Огненный Ангел» см. статьи: А. И. Белец­
кого «Первый исторический роман В. Я- Брюсова» (Научные
записки Харьковского гос. пед. института, т. 3, 1940), 3. И. Ясин­
ской «Исторический роман Брюсова «Огненный Ангел» («Брюсовские чтения 1963 года». Ереван, 1964) и Б. И. Пуришева «Брю­
сов и немецкая культура XVI века» («Брюсовскне чтения 1966 го­
да». Ереван, 1968). Характеристике «Алтаря Победы» посвящена
работа Э. С. Литвин «Эволюция исторической прозы Брюсова»
(«Русская литература», 1968, № 2).

183


провинциала Юния к властной и влиятельной языч­
нице, красавице Гесперии, и любовь его к сектантке
христианского толка, экстатической девушке Рее.
Но этой страстью и этой любовью содержание романа
не исчерпывается.
Гесперия и Рея не только возлюбленные раздвоен­
ного между ними Юния, но и носительницы двух
столкнувшихся в Риме IV века враждебных друг дру­
гу мировоззрений. Идейный, психологический и поли­
тический поединок этих мировоззрений, языческого
и христианского, и вызванное им смятение и является
главной темой романа.
Брюсов создает — в скрупулезном соответствии
с историческими данными — образы патриотов старо­
го Рима, сохранивших верность традиционной рели­
гии, рисует картину их борьбы с набирающим силу
христианством, победу христианства и поднимающий­
ся широкой волной среди сторонников прошлого идей­
ный нигилизм.
Брюсов уделяет много внимания римской госу­
дарственной машине, характеристике реальных и вы­
мышленных политических деятелей, разложению нра­
вов в привилегированном обществе и сопротивлению
недовольных масс, то есть тем сферам исторической
действительности, о которых в «Огненном Ангеле»
почти не было речи. Брюсов, не пытаясь и здесь
объяснять факты истории и культуры социальными
причинами, дает богатый материал для выяснения
этих причин. В новом романе Брюсов не вовсе отка­
зывается от стилизации, но она выглядит теперь,
в отличие от своей прежней формы в «Огненном Ан­
геле», ослабленной и умеренной. Вместе с тем как
автор Брюсов занимает в романе эпически-объективную позицию, не встает на сторону той или другой
184


из борющихся сил, хотя к своим христианским персо­
нажам относится с явным скепсисом. 1 С этим связа­
но и его стремление отказаться от модернизации ма­
териала, от прямого приспособления образов и ситуа­
ций романа к современной Брюсову проблематике.
Конечно, рассказ о римском идейном разброде, о про­
исходившей смене культур значил для Брюсова
не только сам по себе, но и своей проекцией в русскую
действительность XX века. Однако в брюсовском про­
ецировании не было того подтягивания фактов и про­
извольности в их осмыслении, которыми отличались
исторические романы Мережковского.
Весь образный строй «Алтаря Победы» и весь его
«фон» определяется стремлением автора к историче­
ской полноте и правдивости. Брюсов создает в рома­
не своего рода энциклопедию римского мира. Опи­
раясь на свое многолетнее детальное изучение эпохи,
он рисует широкие картины римской жизни и куль­
туры, включает в свой роман целые пласты описа­
1
Отношение Брюсова к христианству с течением времени
становилось все более отрицательным. Изображая политическую
победу сторонников христианства в Риме, он отнюдь не пытался
показать его «стадиальные» преимущества над старой римской ре­
лигией. В сущности, его отношение к христианству, сказавшееся
в «Алтаре Победы», уже таило в себе зародыши той оценки, ко­
торую он дал несколькими годами позже в своей «Miscellanea»:
«Если есть «чудо» в христианстве, то только одно: что такая бед­
ная содержанием религия, вся составленная из клочков египет­
ской мудрости, еврейства, неоплатонизма и других учений, могла
иметь такой успех. Причина тому, конечно, политическая. Кон­
стантину «Великому» (которого правильно было бы назвать От­
ступником) необходимо было отказаться от прежнего представ­
ления об императоре, как магистрате народа и утвердить свой но­
вый абсолютизм на внеземном, «божественном» основании.
В дальнейшем действовал на варварские народы авторитет Рим­
ской империи» («Эпоха», [вып. 2], 1919).
185


ний — исторических памятников Рима, вооружения
римских легионов, римских кушаний, технических
приспособлений, даже состояния «астрологической
науки» — и насыщает свое изложение многочислен­
ными цитатами из римских авторов. Эта страстная
погоня Брюсова за историко-культурными и бытовы­
ми подробностями, это стремление его во что бы то
ни стало повысить значение информационной стороны
романа отчасти даже вредит органичности и плав­
ности повествования и вносит в него элемент мозаич­
ности. Но эта особенность «Алтаря Победы» является
в то же время дополнительным свидетельством о соз­
нательном и демонстративном желании Брюсова рас­
ширить историческую базу своего произведения.
Тема «Алтаря Победы» преследовала Брюсова
и по завершении этого романа. Продолжением его
по теме и по фабуле служит новый, незаконченный,
брюсовский роман «Юпитер поверженный» (Брюсов
работал над ним с перерывом: в 1913—1914 и
в 1917—1918 годах). 1 Исторической основой этого ро­
мана является последняя попытка реставрации рим­
ского язычества, предпринятая в конце IV века и окон­
чившаяся поражением защитников отжившей религии
и полным торжеством христианства. Но тема катаст­
рофической смены культур, продолженная Брюсовым
в «Юпитере поверженном», насколько можно судить
по произведению, не дописанному до конца, получила
в этом романе скорее внешнее, чем внутреннее разви­
тие. В новом романе Брюсова рассказывается о по­
следующих перипетиях в судьбе главного героя, того
1 «Юпитер
сова

в кп.:

поверженным» был напечатан после смерти БрюВ а л е р и н Б р ю с о в. Неизданная проза. М — Л.,

1931.
186


же Юння, и об исторических событиях, имевших от­
ношение к основному конфликту, но их идейно-психо­
логическое содержание обогащено и углублено лишь
в малой степени. Ситуации и характеры в значитель­
ной мере повторяют здесь прежние модели (Юний —
Гесперия, Юний — Сильвия и сама Сильвия, почти
дублирующая Рею из «Алтаря Победы»).
Возможно, что именно эта опасность тавтологиче­
ских повторений была осознана Брюсовым и явилась
одной из причин, заставившей его оставить свой ро­
ман без окончания. Впрочем, как можно предпола­
гать, существовали и другие причины, помимо внеш­
них обстоятельств, мешавшие Брюсову написать
финальную часть «Юпитера поверженного». Судя по
сохранившемуся в архиве Брюсова плану, роман его
должен был завершиться победой христианского Ри­
ма и приобщением главного героя Юния к новой вере.
Между тем Брюсов не только не любил христианства
(это вполне соответствовало его мировоззрению),
но и не умел почувствовать во всей полноте его «суб­
станции», пафоса ранних стадий его существования,
не мог определить его исторические корни и его дви­
жущие силы. Понятно поэтому, насколько трудно бы­
ло Брюсову показать закономерность христианизации
Рима и создать художественно убедительные и раз­
вернутые образы вождей и адептов победившей куль­
туры.
Как бы то ни было, в результате пережитого Брю­
совым опыта значительно изменились и его эстетиче­
ские воззрения. Брюсов решительно отрекается теперь
от своей ориентированной на Шопенгауэра статьи
«Ключи тайн» (1904), которая являлась для него
в свое время основополагающей эстетической декла­
рацией. «Много там вздору, — писал он С. А. Венге­
187


рову 16 декабря 1910 года, — и давно я с этой статьей
не согласен».1
Прежнее пристрастие Брюсова к интуитивной эсте­
тике сменяется у него интересом к позитивистским
теориям Рене Гиля и Потебни, выдвигавшим на пер­
вый план — каждый по-своему — понимание искус­
ства как познания. Брюсов соглашался с ними в том,
что «между наукой и искусством различие только
в тех методах, какими они пользуются. Метод нау­
ки... — анализ; метод искусства — синтез, конечная
же цель обоих — познание мира».2
«Стало яснее, — заявлял Брюсов в статье 1910 го­
да, — что начало всякого искусства — наблюдение
действительности...»3 «Как только искусство отры­
вается от действительности, — писал он через не­
сколько месяцев, — его создания лишаются плоти
и крови, блекнут и умирают... Молодая поэзия захо­
тела летать в стране мечты, отказавшись от крыльев
наблюдения... Отсюда ее безжизненность и ее подра­
жательность. .. Когда художник не хочет наблюдать
действительность, он невольно заменяет личные на­
блюдения подражанием другим художникам».4 И как
вывод: «В наши дни «идеалистическое» искусство...
вынуждено очищать позиции, занятые слишком по­
1 Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 377 (С. А. Венгерова).
2 В. Б р ю с о в . Литературная жизнь Франции. Научная поэ
зия. — «Русская мысль», 1909, № 6, стр. 167. — Влияние Потебни
его предшественников и его школы еще определеннее чувствует
ся в позднейшей статье Брюсова «Синтетика поэзии» (сб. «Про
блемы поэзии». М., 1925).
3 «Русская мысль», 1910, № 7, стр. 206; перепечатано в кн.
В. Б р ю с о в . Далекие и близкие. М., 1912, стр. 145.
4 В. Б р ю с о в . Новые сборники стихов. — «Русская мысль»
1911, № 2, стр. 230. Статья вошла в его кн. «Далекие и близкие»
стр. 193.

188


спешно. Будущее явно принадлежит какому-то, еще
не найденному, синтезу между «реализмом» и «идеа­
лизмом». 1
Изменение эстетических взглядов Брюсова совпа­
дало с его нарастающим отчуждением от своих преж­
них литературных единомышленников. Критическое
отношение Брюсова к декадентству, проявлявшееся
еще в предшествующий период, становилось с течени­
ем времени все более резким и определенным. Дека­
дентско-символистское окружение начинало тяготить
его и раздражать. «.. .Хотя извне я и кажусь глава­
1 «Русская мысль», 1910, № 7, стр. 206. — Одним из ярких по­
казателей эволюции эстетических взглядов Брюсова являются из­
менения в его отношении к концепциям современного театра.
В 1902 г. Брюсов отстаивал принцип условности театрального ис­
кусства и с этих позиций резко возражал против натуралистиче­
ского реализма, который, по его мнению, характеризовал дея­
тельность Московского Художественного театра (В. Б р ю с о в .
Ненужная правда. По поводу Художественного театра. — «Мир
искусства», 1902, № 4). Не случайно В. Э. Мейерхольд считал
Брюсова пионером в обосновании принципов русского условного
театра, а в своих собственных теоретических построениях демон­
стративно опирался на брюсовские высказывания (см.: В с .
М е й е р х о л ь д . Театр (К истории и технике). — Сб. «Театр.
Книга о новом театре». СПб., 1908). Однако попытки осуществле­
ния условного театра, предпринимаемые тем ж е Станиславским и
Мейерхольдом («Театр-студия» в Москве), а позже Мейерхоль­
дом и Комиссаржевской, не удовлетворили Брюсова, а к концу
900-х годов он стал относиться критически и к самой идее сцени­
ческой условности, по крайней мере в ее экстремистском выраже­
нии. К этому времени он пришел к выводу о том, что подлинный
театр должен быть театром актера и совмещать, как в эпоху Шекс­
пира, принцип реалистической игры ,с условностью в оформлении
(В. Б р ю с о в. Реализм и условность на сцене. — Сб. «Театр. Кни­
га о новом театре». Ср.: его ж е «Искания новой сцены». — «Весы»,
1905, N 9 12; и д р .). Об отношении Брюсова к проблемам со­
временного ему театра см. статью Ю. К- Герасимова «В. Я. Брю­
сов и условный театр» (сб. «Театр и драматургия». Л., 1967).
189


рем тех, кого но старой памяти называют нашими де­
кадентами, — писал Брюсов Е. А. Ляцкому еще
в 1907 году, — но в действительности среди них я —
как заложник в неприятельском лагере. Давно уже
все, что я пишу, и все, что я говорю, решительно не по
душе литературным моим сотоварищам, а мне, при­
знаться, не очень нравится то, что пишут и говорят
они. В окружающей меня атмосфере враждебности,
в этом «одиночестве среди своих», я живо чувствую
каждое проявление внимания к себе». 1
В 1910 году Брюсов вступил в печатную полемику
с «младшими символистами», которую следует рас­
сматривать как окончательное оформление раскола
и кризиса в символистской литературе, распавшейся
на два направления — «мистиков» и «кларнетов»,
сторонников «поэзии как таковой». Острие этой поле­
мики было направлено против истолкования симво­
лизма как религиозно-мистического искусства, «теур­
гии». «...Настаивать, — утверждал Брюсов, защищая
характерную для него «кларистскую» точку зрения,—
чтобы все поэты были непременно теургами, столь же
нелепо, как настаивать, чтобы они все были членами
Государственной Думы. А требовать, чтобы поэты пе­
рестали быть поэтами, дабы сделаться теургами,
и того нелепее».2
1 «Новый мир», 1932, № 2, стр. 191 (опубликовано И. Г. Ям­
польским).
2 В. Б р ю с о в . О «речи рабской», в защиту поэзии. — «Апол­
лон», 1910, № 9, стр. 33. — В этой статье Брюсов полемизировал
с Вячеславом Ивановым и Блоком. Следует заметить, что выска­
зывания Блока он понял не совсем правильно. Блок в своем вы­
ступлении «О современном состоянии русского символизма», про­
тив которого был направлен удар Брюсова, отнюдь не настаивал,
«чтобы все поэты были непременно теургами», и не звал к повто190


Но этим идейно-эстетическим отмежеванием от
мистической линии символизма, которую Брюсов ата­
ковал далеко не в первый раз, его критика не исчер­
пывалась. Брюсов распространял ее по всему фронту
модернистской литературы и брал под обстрел не
только общие принципы этой литературы, но и ее
конкретную поэтику, еще недавно лежавшую в основе
его собственного творчества. Ярким образцом брюсовской аптисимволистской критики может служить его
рецензия на сборник стихов Аделаиды Герцык, моло­
дого и не лишенного дарования поэта, верной учени­
цы Вяч. Иванова.
Вступительные и заключительные строки этой ре­
цензии содержат умеренные комплименты автору сти­
хов, но ее центральная часть представляет собой кон­
центрированное нападение: «Решительно в упрек г-же
Герцык должны мы поставить оторванность ее поэзии
от жизни. Ко всему в мире г-жа Герцык относится
с какой-то гиератичностью, во всем ей хочется уви­
деть глубокий, символический смысл, но это стремле­
ние порой ведет лишь к излишней велеречивости. Со­
общив, что она всегда одевается в белое, г-жа Герцык
объясняет это вот чем: «Освящаю я времени ход,
чтоб все шло, как идет». Еще уверяет г-жа Герцык,
что она «ратовать станет лишь с мглою небесною».
Почти все в стихах г-жи Герцык — иносказание. Если
она упоминает «снопы», то, конечно, речь идет не
о снопах (ибо «быль их не рассказана»); если о «две­
рях», то не просто о деревянных, а о таких, которые
рению ранних стадии пережитого им и его друзьями духовного
опыта. Однако в данном случае важен нс характер истолкования
Брюсовым взглядов Блока, а сама позиция Брюсова, выраженная
в его полемике.

191


«нельзя отворить»; если о «прохожем», то не о тют­
чевском, который идет «мимо саду», а о прохожем,
идущем непременно «земной пустыней»; если о «моло­
те», то мистическом, «высекающем новую скрижаль»;
если о «павлинах», то «с перьями звездными», и т. д.». 1
Конечно, поэзию самого Брюсова в его основных
сборниках, с характерной для него явной или скрытой
эмпирической основой, мы не можем в этом смысле
уравнять с крайне отвлеченной лирикой Аделаиды
Герцык. И все же некоторая доля адресованных ей
критических замечаний Брюсова бесспорно попадает
в него самого. Критикуя Герцык и других молодых
последователей символизма, Брюсов в этой критике,
не называя себя, переоценивает и свои собственные
поэтические принципы.

2

Новые позиции Брюсова отчасти уже наметились
в его переходном сборнике «Все напевы» (1909), но
в полной мере они были выражены в книгах «Зеркало
теней» (1912), «Семь цветов радуги» (1916), «Девя­
тая камена» (1916—1917; отдельным изданием не вы­
шла) и «Последние мечты» (1917—1919; в этот сбор­
ник не включены гражданские стихи Брюсова тех
лет). Названные книги соответствуют третьему этапу
литературного пути поэта.
Что же представляла собой поэзия Брюсова того
времени?
1 «Русская мысль», 1910, № 8, стр. 247—248. Перепечатано в
ни.: В а л е р и й Б р ю с о в . Далекие и близкие, стр. 150— 151.

192


Отвечая на этот вопрос, прежде всего необходимо
отметить различие в художественном уровне перечис­
ленных выше сборников. Среди них «Зеркало те­
ней»— наиболее сильная и творчески напряженная
книга. Эта книга в какой-то мере — новое слово в по­
эзии Брюсова. Брюсову удалось в ней во многом пре­
одолеть инерцию своего прежнего эмфатического сти­
ля и значительно изменить свое поэтическое зрение.
Если в сборнике «Все напевы» были намечены лишь
элементы нового, то теперь, в «Зеркале теней», они
развились и захватили большое поэтическое прост­
ранство. Эта ломка, расширившая сферы поэзии того
времени, свидетельствует об еще не исчерпанной
творческой силе Брюсова. Но этот взлет был, в сущ­
ности, последним в его поэзии. Последующее его твор­
чество развивалось волнообразно — с редкими подъ­
емами и многими спадами, — но такого уровня уже
не достигало.
Изменение исторической обстановки и обществен­
ной атмосферы сыграло решающую роль в развитии
Брюсова. Вместе с тем опыт, приобретенный Брюсо­
вым в период революции, не прошел для него даром.
Поэзия его сместилась в своей внутренней сути — ста­
ла спокойнее и уравновешеннее, даже в выражении
боли и тревоги. Трагизм противостояния «страшному
миру», напряженное самоутверждение и тяготение
к поэтической норме уже не выдвигались в ней на пер­
вый план.
Лирика Брюсова изменилась в своей идейно-худо­
жественной структуре. Она уже не выглядела такой
торжественной и приподнятой. Резко обозначившееся
в ней в предшествующий период тяготение к героиза­
ции, транспонированию, к иносказательным формам
значительно ослабело. В то же время всегда при­
193


сутствовавшая в творчестве Брюсова затаенная, полупроявленная эмпирическая основа давала о себе
знать значительно активнее, чем прежде. Не превра­
тившись в реалистическое искусство, поэзия Брюсова
сдвинулась в сторону эмпиризма, со всеми вытекаю­
щими отсюда «положительными» и «отрицательными»
последствиями. В большей мере, чем до сих пор, она
насыщалась бытовыми деталями, психологией, стала
более конкретной и отчасти даже «обиходной».
Особенно наглядно этот процесс обнаружился
в изменении образов двух основных персонажей брюсовской лирики: лирического героя и героини.
Прежде Брюсов изображал своего героя, украшая
его, — в обличии «жреца», «отрока темноглазого»,
или «жертвы», испытавшей «крестные муки» своей
страсти, или в «объективных» образах классической
и восточной древности. Теперь образ героя начинает
обрастать эмпирическими подробностями. У него ока­
зывается «жемчужный иней в усах» или борода, чер­
неющая «на наволочке белой», он носит уже не жезл,
а «связку астр» или едет по шоссе на автомобиле. Ге­
роиня, являвшаяся в прежних стихах Брюсова «мена­
дой», «царицей», таинственной любовницей, также
становится обыденнее и проще. Она превращается
в женщину, с которой можно познакомиться не
в «царстве пламенного Ра», а на концерте, слушая со­
нату, и пройти вместе не мимо пирамиды и даже не
по улицам старого Кельна, а просто через фойе.
Отчетливого выражения эти черты нового женского
образа брюсовской поэзии достигают в стихотворе­
нии «Женский портрет» (1913), включенном в сбор­
ник «Семь цветов радуги». В «Женском портрете»
героиня
изображается
правящей
корректурные
гранки;
194


Что я могу припомнить? Ясность глаз
И детский облик, ласково-понурый,
Когда сидит она, в вечерний час,
За ворохом шуршащей корректуры.
Есть что-то строгое в ее глазах,
Что никогда расспросов не позволит,
Но, может быть, суровость эта — страх.
Что кто-нибудь к признаньям приневолит.
Она смеяться может, как дитя,
Но тотчас поглядит лицом беглянки,
Застигнутой погоней; миг спустя
Она опять бесстрастно правит гранки.

Эмпиризм, стремление к «зарисовкам с натуры»,
бытовые детали, психологизм, иногда камерность —
все эти особенности новой брюсовской манеры явле­
ны в приведенном отрывке вполне наглядно. 1
В лирике Брюсова усиливается внимание к внеш­
нему, материальному миру, особенно к природе, а вос­
приятие этого мира становится более конкретным,
предметным, расчлененным, вызывающим иногда ин­
тимно связанные с объектом импрессионистические
ассоциации:
Краснеет лукаво гречиха,
Синеет младенческий л ен ...
*Век за веком», 1907

1 Убедительным подтверждением высказанной здесь точки
зрения может служить информация, недавно появившаяся в аме­
риканской печати. Оказывается, прототипом героини стихотворе­
ния «Женский портрет» является вполне определенное лицо —
Александра Павловна Татаринова, многолетняя секретарша ре­
дакции «Русской мысли». Характеристика ее, данная Брюсовым,
согласно той же информации, точно соответствует реальной лич­
ности А. П. Татариновой.

195


Шумом робким и смущенным
Застучал весенний дождь.
Ветер гнет струи в изгибы...
*Весенний дождь»,

1907

Или развернутое психологизированное сравнение,
которым определяется состояние утомленной и пресы­
щенной природы, поворачивающей к осени:
Мы не спорим, не ревнуем,
Припадая, как во сне,
Истомленным поцелуем
К обнажившейся спине.
«гАвгуст»,

1907

И в изображении быта чем дальше, тем больше
деталей и уточнений:
Эти старые лавки, где полки уставлены
Рядом банок пузатых, давно закоптелых...
«В

Г олландии»,

1913

В далекий скрип пустой телеги,
В журчанье речки у излуки
И в кваканье глухих прудов.
* Вечерний пан», 1914

Опять — развесистые липы
И склады бревен за и збой ...
<гД еревенские рифмы»,

1915

Новые литературные позиции, занятые Брюсовым,
осознавались им в их отличии от символистских кано­
нов. Однако дело не только в том, что Брюсов отхо­
дил от символизма, но и в том, что сам символизм от­
ходил от самого себя — изменялся и перерождался.
«Новая поэзия» кончается, — писал Брюсов. — Рус­
ская революция такой водораздел, за которым начи196


баются совершению иные потоки, текущие в иное мо­
ре». 1 Я бы сказал, что неоромантическая тенденция
символизма, сказавшаяся наиболее отчетливо в по­
эзии Бальмонта и Сологуба — с одной стороны и подругому — в ранней лирике Блока и Белого, иссякла
и потеряла свои прежние очертания. Зато в символиз­
ме и рядом с ним, в широко развившейся околосимволистской литературе, чрезвычайно усилилось
тяготение к неореализму, возникающему в результате
скрещения реалистического и символистского методов
(русский символизм не только уходил от русского
классического реализма XIX века, но в пору своей зре­
лости пытался у него учиться. Это тяготение ярко
выразилось в «Мелком бесе» Сологуба, в «Пепле»,
в «Серебряном голубе» и в «Петербурге» Андрея Бе­
лого, в рассказах и романах Ремизова, в лирике Ин­
нокентия Анненского и в стихах Блока третьего тома).
В этом литературном ряду явственно проступало
социальное, бытовое и психологическое содержание и
тот метод «эмпирической символики», о котором было
упомянуто выше.2 Думается, наивысших для себя
1 Письмо к С. А. Венгерову от 29 декабря 1905 г. Рукописный
отдел ИРЛИ, ф. 377.
2 Ср. записи Блока о «Розе и Кресте», которые применимы и
к более широкому кругу его произведений: «Одним из главных
моих «вдохновений» была чест ност ь, т. е., желание не провраться
«м и с т и ч е с к и ». Так, чтобы все можно было объяснить п с и х о л о г и ч е ­
с к и , «просто». События идут, как в жизни, и если они приобре­
тают и н о й смысл, символический, значит, я сумел углубиться в
них. Я ничего не насиловал, не вводил никаких неизвестных»
(запись от 8— 10 марта 1916 г. А л е к с а н д р Б л о к . Записные
книжки 1901 — 1920. М., 1965, стр. 285). И еще: «Дело уж е не в том,
символисты мы или натуралисты, так как подлинный натуралист —
символичен (Золя, Художественный театр), символист — на­
турален» (запись между 10 и 14 марта 1916 г., там же, стр. 288).
197


творческих результатов символизм достигает в то
время, когда неореалистическая линия, имевшая
твердую опору и ближнюю традицию, начинает пре­
обладать в нем над неоромантической, зыбкой и не
защищенной в сознании людей XX столетия, проч­
но усвоивших опыт великой реалистической литера­
туры.
Новые черты поэзии Брюсова, намечавшиеся
в «Зеркале теней», имели явное отношение к этим
фронтальным, общелитературным сдвигам. В творче­
стве Брюсова 900-х годов, особенно в его урбанической
поэзии, нельзя не заметить присутствия неореалисти­
ческого начала. Оно боролось с нормативностью брюсовского стиля и спорадически пробивалось наружу.
Однако неореалистическая тенденция в поэтическом
творчестве Брюсова не получила широкого развития
и почти не сблизила его с русским неореализмом в пря­
мом, общепринятом смысле слова (Пришвин, Б. Зай­
цев, Сергеев-Ценский). Для такого сближения, как
уже говорилось, требовались по крайней мере два
условия: живая и прочная связь с реалистической тра­
дицией— во-первых, и с символистской — во-вторых.
К реализму Брюсова никогда не влекло, хотя он,
в виде опыта, и написал реалистическую повесть из
жизни людей шестидесятых годов («Обручение Даши»,
1915), а связи его с символизмом к тому времени были
уже крайне ослаблены.
Но неореализм — не единственная и не самая важ­
ная веха из тех, по которым мы можем судить о месте
Брюсова в литературе предвоенных лет. В начале
10-х годов в России оформилась новая поэтическая
школа — акмеизм. С неореализмом поэты-акмеисты не
имели прямых творческих соприкосновений, если не
считать лирики Ахматовой, вобравшей в себя какую198


то частицу опыта русской психологической прозы
XIX века. Но для определения литературных коорди­
нат брюсовского творчества того периода его соотно­
шение с акмеизмом имеет большое значение. Поэзия
Брюсова и его литературная позиция во многом под­
готовляли акмеизм и отчасти приближались к нему.
Брюсов, независимо от акмеистов и предваряя их,
заметно эволюционировал в сторону акмеистской поэ­
тики. Те особенности, которые обнаружились в поэзии
Брюсова эпохи «Зеркала теней» и о которых говори­
лось выше, свидетельствуют об этом с полной убеди­
тельностью. Отход Брюсова от символистской отвле­
ченности и мистики, конкретность его тем, четкость его
художественной мысли и обостренный интерес его
к французской поэтической культуре во многом сов­
падали с направлением творческих исканий акмеи­
стов.
Конечно, меру сближения поэзии Брюсова с лири­
кой акмеистов не следует преувеличивать. Граница,
отделяющая от них Брюсова, всегда сохранялась.
Брюсов не сошелся с акмеистами и по-человечески,
резко критиковал их теоретическую программу, а вско­
ре и совсем с ними разошелся. И все же в период фор­
мирования новой школы он стоял к ней ближе, чем
другие ведущие поэты-символисты, и оказал на нее,
то есть на некоторых крупнейших ее представителей,
бесспорное влияние. «Из всех современных поэтов Вы,
конечно, наиболее дороги нам (пишу от имени редак­
ции),— признавался Брюсову, прося его о сотрудни­
честве, редактор акмеистского журнала «Аполлон»
С. К. Маковский, — вот почему моя просьба, обращен­
ная к Вам, приобретает совсем исключительный смысл.
Я готов был бы предложить Вам, — как когда-то было
с Пушкиным, — по червонцу за строчку, если бы ду­
199


мал, что можно оценить золотом золотую чеканку
Ваших строф!» 1 И через год повторял свои уверения
еще более определенно: «Группа молодых писателей,
составляющая теперь редакцию «Аполлона», — писал
Маковский, — тяготеет именно к тому литературному
credo, которое закреплено Вашим авторитетом... Это
настолько так, что когда была уверенность в Вашем
приезде в Петербург прошедшей зимой, предполага­
лось обратиться к Вам с просьбой взять на себя руко­
водство литературным отделом «Аполлона»... С моей
стороны, я только горячо бы приветствовал такое ре­
шение вопроса, если бы Вы на него согласились, так
как (повторяю в который раз!) все симпатии молодой
редакции на стороне тех взглядов на поэзию и лите­
ратуру, которые Вы высказываете».2
Сдвиг, происходящий в поэзии Брюсова, затронул
ее эмоциональное содержание и ее тематику.
Конечно, поэзия Брюсова на новых этапах ее раз­
вития не потеряла связи со своим прошлым. Как и
прежде, в ней звучали мотивы разочарования, слабо­
сти, усталости, покорности и одиночества. Любовь попрежнему оборачивалась у Брюсова своей болезнен­
ной, мучительной стороной, соединяя в себе остроту
грешной страсти и ужас обреченности, правду и ложь
и превращаясь в катулловское «odi et ато», «нена­
вижу и люблю». Все это для брюсовской поэзии эпо­
хи реакции — далеко не случайные и очень характер­
1 Письмо от 24 августа 1909 г. Отдел рукописей ГБ Л,
ф. 386, карт. 93, ед. хр. 29.
2 Письмо от 30 июля 1910 г., там же.— Свою зависимость от
Брюсова представители «новой, идущей на смену символизма
школы» признавали тогда и в печатных заявлениях (см. «Апол­
лон», 1912, Jsfs 3-4, стр. 100).
200


ные явления. Но не в них следует видеть главные от­
личительные особенности тематики поэта тех лет.
В лирике Брюсова усиливаются в то время бодрые,
жизнелюбивые мотивы. Чередуясь с выражением
ущербных настроений, они мало-помалу становятся
ведущими в ней. В поэзии Брюсова возникают образы,
проникнутые пафосом произрастания, плодородия,
творческих сил природы. Таково, например, полное
«биологического оптимизма» стихотворение 1906 года
«Жизнь» (ср. «К Деметре»):
Безликая, она забыла счет обличим:
Подсказывает роль любовнику в бреду,
И коршуна влечет над нивами к добыче,
И гидре маленькой дает дышать в пруду.
Сверкает жизнь везде, грохочет жизнь повсюду!
Бросаюсь в глубь веков, — она горит на д н е ...
Бегу на высь времен, — она кричит мне: буду!
Она над всем, что есть; она во всем, во мне!

Эта оптимистическая поэзия, связанная с мыслью
о могуществе непосредственной природной жизни, раз­
вита и усилена Брюсовым в ряде декларативных сти­
хотворений, открывающих сборник «Зеркало теней»
(отдел «На груди земной»). Но своего кульминацион­
ного развития эти мотивы достигают в «Семи цветах
радуги» — сборнике, написанном накануне мировой
войны и в годы войны. Утверждение «радости земного
бытия» Брюсов вполне осознанно делает программой
этого сборника. «Автору казалось, — заявляет он
в предисловии к сборнику, — что голос утверждения
становится еще более своевременным и нужным после
пережитых испытаний (подразумевается русско-гер­
манская война. — Д. М.)> что славословие бытия при­
обретает тем большее значение, когда оно прошло
201


через скорбь, что новое и высшее содержание полу­
чает формула: «sed non satiatus», если в нее влагать
содержание: «но не утоленный ни радостями ни стра­
даниями».
Не менее важное место заняла у Брюсова тема
человека как завоевателя природы, неутомимого тру­
женика и вдохновенного созидателя. Героизирован­
ный образ человека-строителя лег в основу одического
стихотворения «Хвала человеку» (1906). Забота
о судьбе человека на земле и во вселенной с тех пор
уже не покидала поэта. Более того, она получила
у Брюсова характерную для него конструктивную
форму, приводила его к своего рода планетарным ра­
ционализаторским предложениям. «Человечество, —
писал Брюсов, — пока тратит свою жизнь, как беспеч­
ный юноша: лучшее доказательство юности земли! Как
много очередных задач перед человечеством, всем по­
нятных, простейших, не говоря о более сложных!
Должно оросить на земле пустыни, осушить болота,
утеплить холодные страны, прорыть каналы: площадь
полезной почвы удесятерилась бы!.. А что сделано
человечеством, чтобы занять достойное положение
в семье обитателей нашей солнечной системы?» 1 Лег­
ко понять, как далеко от декадентского индивидуа­
лизма уводили Брюсова мысли такого рода.
В прямой связи с этими размышлениями Брюсова
находился его восторженный интерес к успехам науки
и техники в самом широком, общечеловеческом их
1 В. Б р ю с о в . M iscellanea. — Сб. «Эпоха», кн. 1, М., 1918,
стр. 222. Перепечатано в кн.: В. Б р ю с о в . Избранные сочине­
ния в двух томах, т. 2. М., 1955, стр. 546. — Приведенная заметка
Брюсова, как и другие, входящие в «Miscellanea», не датиро­
вана.
202


масштабе и в грандиозной перспективе их развития.
Ал. Блок с поражающей зоркостью увидел «основной
психологический момент» творчества Брюсова в «кос­
мическом любопытстве», а самого Брюсова назвал
«провидцем, механиком, математиком, открывающим
центр и исследующим полюсы».1 Эта страстная пыт­
ливость Брюсова была направлена не только в при­
вычные, «общедоступные» области научных знаний, но
прежде всего, как об этом уже говорилось, ко всему
неведомому, удивляющему, таинственному, еще не ос­
военному и лишь намеченному в науке.
В этом отношении далеко не случайным являлось
соприкосновение некоторых сторон брюсовской поэзии
с творчеством таких созидателей научно-фантастиче­
ского жанра, как Эдгар По, Жюль Верн, Герберт
Уэллс, Роберт Стивенсон, Морис Ренар, Камилл Фламмарион, — традиция для русской стиховой культуры
того времени совершенно необычная. С этой точки
зрения даже юношеские стихотворные опыты Брюсова,
связанные с историей науки, например стихотворения
о французском изобретателе Д. Папине или об остро­
вах Пасхи, представляют собой показательное явле­
ние. Большое количество набросков и заготовок, отно­
сящихся к научно-фантастической теме, хранится
в брюсовском архиве. В зрелый период жизни Брю­
сова его страстное и взволнованное отношение к науч­
ному познанию и техническому прогрессу в настоящем
и мечта о безмерных завоеваниях науки в будущем
отразились в его поэзии еще ярче и последовательнее.
Достаточно сослаться хотя бы на те стихотворения
Брюсова, в которых он прославляет авиацию или,
1 А. Б л о к . Валерий Брюсов. Земная ось. Собрание сочине­
нии в восьми томах, т. 5. М.—Л., стр. 638.
203


подымаясь до подлинного лиризма, выражает надеж­
ду на сближение с гипотетическими обитателями со­
седних планет («Кому-то», 1908; «Сын земли», 1913;
«Детские упования», 1914; и др.).
В наше время, когда человеческому гению удалось
проложить первые пути в космическое пространство,
нельзя не вспомнить, с какой увлеченностью, с какой
упорной и горячей верой задумывался Брюсов об уста­
новлении связи «маленькой Земли» с другими дале­
кими мирами, ее «сестрами» во вселенной:
И, сын земли, единый из бессчетных,
Я в бесконечное бросаю стих, —
К тем существам, телесным иль бесплотным,
Что мыслят, что живут в мирах иных.
Не знаю, как мой зов достигнет цели,
Не знаю, кто привет мой донесет,
Но, если те любили и скорбели,
Но, если те мечтали в свой черед
И жадной мыслью погружались в тайны,
Следя лучи, горящие вдали, —
Они поймут мой голос не случайный,
Мой страстный вздох, домчавшийся с земли!
сСын зем ли»

И эти размышления Брюсова о «жгучих тайнах
планет», об установлении связи со звездными мирами
приобретали у него не только форму лирических меди­
таций, но и трезвых научных раздумий. Магистраль­
ная тема К. Э. Циолковского в какой-то мере была
и брюсовской темой. «Возможны ли вообще межпла­
нетные сношения? — писал Брюсов. — Во всяком слу­
чае в них, в идее, нет ничего, противоречащего данным
науки. Может быть, «путешествия» с земли на другую
204


планету маловероятны в силу того, что потребовали
бы слишком много времени (что создает слишком
много технических затруднений: необходимость везти
огромный запас кислорода, пищи, воды). Зато беспро­
волочный телеграф открывает широкие перспективы
для «переговоров». Если бы человечество, вместо войн,
посвятило свои силы такому делу, может быть, прием­
никами исключительной силы нам уже удалось бы
уловить «сигналы» иных миров. Что до сих пор в этом
направлении нами сделано так мало, — ставит нас на
низкую ступень развития среди обитателей вселенной.
Впрочем, и жители других планет до сих пор не су­
мели определенным образом заявить о себе — земле:
это, до некоторой степени, оправдывает нас».1 Этот
отрывок, свидетельствуя о направлении интересов
Брюсова, дает представление и о самом стиле брюсовского мышления, не имеющего аналогий среди по­
этов его круга.
На фоне нередких в эстетствующей богемной «эли­
те» сибаритских настроений выделялось неизменное
уважение Брюсова к человеческому труду. Труд
осмыслялся Брюсовым как высокая норма, как твор­
ческое, оздоровляющее и освежающее начало в жизни.
Брюсов прославляет труд уже в 1901 году в стихотво­
рении «Работа». Оно окрашено в демократические
тона, хотя поэт в то время был далек от демократизма.
Труд для Брюсова — огромная, почти космическая
ценность, великая преемственность бесчисленных по­
колений и основа их единения с природой. Войны пре­
1 В. Б р ю с о в . Miscellanea, стр. 224. — Общее обозрение
«космической темы» у Брюсова содержится в статье К. С. Гера­
симова «Штурм неба» в поэзии Валерия Брюсова» («Брюсовские чтения 1963 года». Ереван, 1964).

205


ходящи, думает Брюсов, и только труд символического
Микулы Селяниновича неизменен и вечен:
Колеблются нивы от гула,
Их топчет озлобленный б о й ...
И снова безмолвно Минула
Взрезает им грудь бороздой.
А древние пращуры зорко
Следят за работой сынов,
Ветлой наклоняясь с пригорка,
Туманом вставая с лугов.
И дальше тропой неизбежной,
Сквозь годы и бедствий и смут,
Влечется суровый, прилежный,
Веками завещанный труд.
«Век за веком», 1907

В дальнейшем Брюсов возвращается к теме труда
с еще большей настойчивостью. В 1917 году он пишет
стихотворение под прежним названием «Работа»,
а в 1919 году — оду «Труд». Неудивительно, что и ре­
волюционную Россию он приветствовал в первую оче­
редь как республику труда (стихотворение «Праздник
труда»).
Прославление труда было связано у Брюсова с те­
мой поэтического творчества. Даже музу свою Брю­
сов, нарушая этикет «высокой поэзии», решился срав­
нить с пашущим волом, которого он, как погонщик,
понукает кнутом:
Вперед, мечта, мой верный вол!
Неволей, если не охотой!
Я близ тебя, мой кнут тяжел,
Я сам тружусь, и ты работай!
«В ответ»
206


Это дерзкое сравнение, относящееся к более ран­
нему периоду, в высокой степени соответствовало
взглядам на поэзию зрелого Брюсова. В представле­
нии таких символистов, как Бальмонт, Вячеслав Ива­
нов и, отчасти, Андрей Белый, поэт является «жре­
цом», «теургом», владеющим «магией слов», а поэзия
в основе своей и прежде всего — фактом иррациональ­
ным, «глоссолалией», результатом таинственного вдох­
новения, наития. Отсюда — близкое некоторым симво­
листам презрение к литературному профессионализму,
к «писательству». Один из теоретиков группы «Весов»,
Эллис утверждал, например, что «писатель» — гнусное
слово, происходящее от взгляда на творчество с меха­
нической точки зрения».1 На иных позициях стоял
Брюсов.
Настойчиво подчеркивая мысль о высоком значе­
нии поэзии, он считал вместе с тем, что одним «вдох­
новением» и «наитием» поэт не проживет. Поэт —
«пророк», но одновременно и работник, ремесленник,
мастер своего дела. Поэзия требует вдохновения, но
кроме того и упорной работы и, как всякая работа,
предполагает квалификацию и предварительные зна­
ния.
Эти положения, давно созревшие в сознании Брю­
сова, с особенной четкостью он сформулировал в поле­
мической статье, направленной против Бальмонта.
«Бальмонт предлагает всем поэтам быть импровизато­
рами,— писал Брюсов, — пример Гете и Пушкина,
напротив, показывает нам, что великие поэты не сты­
дились работать над своими стихами, иногда возвра­
щаясь к написанному через много лет и вновь совер­
1 Из письма Эллиса (Л. Л. Кобылинского) к Блоку, 1906—
1908 гг. (фонд Блока. ЦГАЛИ).

207


шенствуя его. На бессчетные варианты лирических
стихов Гете, на исчерканные черновые тетради Пуш­
кина, где одно и то же стихотворение встречается пере­
писанным и переделанным три, четыре и пять раз, мне
хочется обратить внимание молодых поэтов, чтобы не
соблазнило их предложение Бальмонта отказаться от
работы и импровизировать... Что творчество поэта не
есть какое-то безвольное умоисступление, но созна­
тельный, в высшем значении этого слова, труд, — это
прекрасно показал еще Пушкин в своем рассуждении
«О вдохновении и восторге...». 1 Именно в этих взгля­
дах нужно искать объяснения огромного интереса
Брюсова к «технике стиха» и его большой теорети­
1 В. Б р ю с о в . Право на работу. — «Утро России», 1913,
№ 190, 18 августа. — Указанное здесь столкновение литературных
соперников и бывших друзей, Бальмонта и Брюсова, ярко выяв­
ляет два противоположных подхода к пониманию поэзии и демон­
стрирует стоящие за ними противоположные типы поэтов. Шар­
жируя это противостояние, М. Цветаева в своих воспоминаниях
сравнивает Бальмонта и Брюсова с крыловскими стрекозой и
муравьем. Это шуточное сравнение можно перевести на прозаи­
ческий язык: Бальмонт по методу творческой работы принци­
пиально является п о э т о м -и м п р о в и з а т о р о м со всеми соответствую­
щими структурными особенностями его лирики, прежде всего
с исключительно крупными стиховыми компонентами (тесно свя­
занные группы стихов), которые я рискнул бы назвать «больши­
ми молекулами» поэтического текста (отсюда и характерное для
его позднего творчества превращение «прекрасной легкости»
в водянистость). Брюсов — поэт-труженик, как Сальери, прове­
ряющий гармонию алгеброй, — в своих серьезных стихах был
далек от импровизации. — Сложные жизненные и литературные
отношения Бальмонта и Брюсова представляют собой целый ро­
ман и нуждаются в обстоятельном исследовании. Некоторые пред­
варительные соображения на эту тему содержатся в моей всту­
пительной заметке к статье Брюсова «Что же такое Бальмонт?»
(1921), опубликованной в Ученых записках Лен. гос. пед. инсти­
тута им. А. И. Герцена, т. XVIII, Л., 1956.
208


ческой работы в области русского стихосложения.1
И вместе с тем эти взгляды дают возможность пра­
вильно истолковать мысли Брюсова о литературном
обучении начинающих авторов, а также его практиче­
скую деятельность советского времени по организации
такого обучения.
Рассматривая поэзию Брюсова предоктябрьского
десятилетия, не следует преувеличивать значение ее
демократического и гуманистического содержания.
Разумеется, героическая тема человека — искателя и
созидателя, пафос труда и науки подымает Брюсова
над уровнем современного ему литературного эсте­
тизма. Но связи Брюсова с идеологией буржуазного
мира еще не порываются. Особенно резко они дают
себя знать в первые годы мировой войны, характерные
сильнейшей активизацией милитаристской идеологии.
Шовинистский азарт, распространившийся не только
среди модернистов, но и среди многих писателей демо­
кратического склада, в период первоначального нара­
стания военных событий коснулся и Брюсова. Об этом
свидетельствует ряд его стихотворений, посвященных
войне. Патриотическое чувство Брюсова было дефор-*4
1 Привожу перечень основных стиховедческих работ Брюсо­
ва: 1) «О русском стихосложении», в кн.: А л е к с а н д р Д о б ­
р о л ю б о в . Собрание стихов, М., 1900; 2) «Об одном вопросе
ритма» (По поводу книги А. Белого «Символизм») — «Апол­
лон», 1910, № И; 3) «Стихотворная техника Пушкина» (1915)в,
в кн.: В а л е р и й
Брюсов.
Мой Пушкин. М.— Л., 1929*;
4) «Звукопись Пушкина» (1923), там же; 5) «Левизна Пушкина
в рифмах» (1924), там же; 6) «Ремесло поэта» в кн.: В а л е р и й
Б р ю с о в , «Опыты по метрике и ритмике, по евфонии и созву­
чиям, по строфике и формам», М., 1918; 7) «Основы стиховедения».
Курс В. У. 3. (изд. 2), М., 1924; 8) «О рифме» < анализ книги
В. М. Жирмунского «Рифма, ее история и теория»> . — «Печать и
революция», 1924, № 1.
209


мировано в них, как и во время русско-японской вой­
ны, влиянием «военного энтузиазма».
Стихотворения Брюсова 1914—1915 годов о войне
собраны в трех отделах «Семи цветов радуги». По
своим художественным качествам они мало чем отли­
чаются от журнальной «патриотической лирики» того
времени. На фоне брюсовской поэзии они не представ­
ляют собой принципиально нового явления. Хотя
к 1914—1915 годам Брюсов во многом отошел от сво­
его метода героизации действительности, в его патрио­
тических стихах этот метод продолжает применяться.
Наряду с конкретно-описательным изображением вой­
ны с помощью детализированных батальных образов—
вплоть до зарядных ящиков, походных кухонь, стре­
ноженных коней у казачьего становья, траншей, взры­
вов шрапнели и т. п. — Брюсов в тех же стихах при­
бегает к обычной для него мистериальной символике.
Он называет войну «огненной купелью», и «чашей
испытаний», которая протянута «рукой властительной»
судьбы, и пиром, на котором хозяйничает смерть. При­
ветствуя бомбардировку Дарданелл англо-француз­
ским флотом, Брюсов опять-таки представляет это со­
бытие в героическом плане — союзники превращаются
у него в средневековых рыцарей-крестоносцев:
Спит Стамбул мусульманский.. . Он забыл крестоносцев...
Но чу! за Босфором — словно гром прогремел.
То вновь крестоносцы с высоты броненосцев
Засыпают снарядами валы Дарданелл!
«На бом бардировку

Д а р д а н елл»,

1915

Грандиозность, величавость войны, ее размах, то
есть ее «количественная сторона», — вот те черты, ко­
торые в первую очередь привлекали внимание Брю­
сова:
210


Смотря в загадочные дали,
Мы смело ждем безмерных д е л ...
«Наши дни»,

1914

Но это не все. В годы войны не только военная
поэзия Брюсова, но и его поэтическое творчество в це­
лом находились в состоянии кризиса. Темы Брюсова
заметно мельчали. Характерная в эпоху его расцвета
мужественная энергия, которая поднимала его поэзию
над уровнем комфортабельного домашнего модерна,
явно выдыхалась, и путь общедоступного, апробиро­
ванного в буржуазной прессе эстетизма возникал пе­
ред Брюсовым как реальная угроза. В сборнике «Семь
цветов радуги» появился ряд «камерных», эмоцио­
нально приглушенных стихотворений-миниатюр, по­
этизирующих мелкие, обиходные явления быта («На
санках», «На лыжах», «Крот»). Некоторые из них не
отличались от распространенной тогда в литературе
массовой стихотворной продукции, предназначенной
для рядового буржуазного потребителя. Характерны
сентиментальные названия «детских» стихотворений
Брюсова: «Девочка с куклой», «Девочка и ангел», «Де­
вочка с цветами», «Вербная суббота», «Квартет» (сти­
хотворение о крокете), «Две головки», «Детская пло­
щадка», «Детская спевка», «Колыбельная».
Один из дружественных Брюсову поэтов, К. Липскеров, рецензируя «Семь цветов радуги», писал об
этом сборнике следующим образом: «Для историка
Брюсова по этой книге любопытно будет проследить
духовный путь ее автора, все более отдаляющегося
от острых «высей», рассмотреть, как бывалое чувство
мастерства, утрачивая в своем напряжении, открывает
место переживаниям простым и житейским» \ Хотя1
1 «Русские ведомости», 1916, 21 декабря.
211


в этих осторожных словах и не отражен тот поэтиче­
ский спад, который определенно ощущается в «Семи
цветах радуги», но общая направленность творческой
эволюции Брюсова указывается Липскеровым пра­
вильно.
Поворот брюсовской поэзии, о котором идет речь,
совпал с заметной убылью поэтических сил Брюсова,
с намечавшимся ослаблением его таланта. Постепенно
начинался процесс обызвествления поэтической тка­
ни. Уже во «Всех напевах» даже благожелательная
Брюсову критика усматривала повторы, «ремини­
сценции из самого себя», хотя эта книга принад­
лежит еще к лучшим созданиям поэта. В его даль­
нейших сборниках количество перепевов и готовых
стилистических формул, «общих мест», увеличилось.
В особенности это относится к тому, что сохранило
в поэзии Брюсова характер нормативного, высокого
стиля.
Брюсов не останавливается, например, перед шаб­
лонным сравнением поэзии с венком, который состоит
из роз, но в котором есть и шипы («Близкой», 1907).
Он отваживается сказать про героиню, что она «как
лань пуглива» («Женский портрет», 1913). В духе все
тех же трафаретов Брюсов сравнивал страдание с кре­
стными муками, звезды — с жемчугом, уста называл
милыми, любовь — роковой, обман — сладостным, по­
э т а — магом, иногда — вещим магом и т. д. Вместе
с тем и в новых для него, «эмпирически-описательных»
стихах из отдела «Родные степи» Брюсову нередко
приходилось повторять формулы, давно уже закреп­
ленные в русском искусстве. Все эти брюсовские упо­
минания об «убогости соломенных крыш», о «забытых
усадьбах» и дряхлеющих «парках вековых», о серой
вороне, сидящей на сухой осине, о страннике «в сером
212


рваном армяке» не могли не казаться читателям Брю­
сова привычными и хорошо знакомыми.
Неблагополучие всех этих формул, сравнений и
эпитетов заключалось не столько в том, что они сами
по себе были широко распространены, но главным об­
разом в том, что Брюсов почти не обогащал их новым
познавательно и эстетически действенным смыслом,
принимая их в готовом виде. Подобные стилистические
и смысловые штампы, конечно, тормозили проникно­
вение брюсовской поэзии в глубину жизни и лишали
ее художественной свежести. Поэтическое слово мо­
жет сохранять свою действенность лишь постольку,
поскольку за ним стоит новое раскрываемое поэзией
содержание, или новый потенциал, новое напряжение
поэзии, влияющее на содержание. Именно так об­
стояло дело в период расцвета брюсовского творче­
ства. Но как только содержание было «завоевано», как
только Брюсов перестал «открывать» его, удовлетво­
ряясь во многих случаях лишь вариациями на старые
темы, — все эти формулы «высокого стиля», а иногда
и образы повседневной действительности стали превра­
щаться в поэтические декорации, оторванные от живой
жизни.
Разбирая так называемую «военную поэзию», на­
воднившую русскую периодическую печать 1914 года,
Маяковский, в качестве одного из образцов этой поэ­
зии, цитировал стихи Брюсова:
Не вброшены ль в былое все мы,
Иль в твой волшебный мир, Уэльс?
Не блещут ли м е ч и и ш л е м ы
Над с т р е л а м и звенящих рельс?

«Мечи», «шлемы» и т. д., — возмущался Маяков­
ский, — разве можно подобными словами петь сего­
213


дняшнюю войну! Ведь это язык седобородого свиде­
теля крестовых походов...» 1
И тем не менее ни шовинистические увлечения, ни
тенденция к вялой эстетизации, ни тяготение к камер­
ным темам не подчинили себе творческого сознания
Брюсова целиком. Широта и размах мысли Брюсова,
его историзм, сознание обреченности старого мира
предохранили его от того трагического разрыва
с жизнью своей страны, к которому в дни Октября
пришли многие из окружавших его поэтов и прозаи­
ков, эстетов, идеалистов и реалистов.
К концу империалистической войны Брюсов начи­
нает понимать ее во всем ее ужасном античеловече­
ском содержании и возвышает против нее свой голос
(«Тридцатый месяц», январь 1917; «За что?», 1918).
Разочарование в войне, которая «обострила глубоко
таившиеся противоречия и вывела их наружу, разо­
рвав все лицемерные покровы»,2 идеологически под­
готовило Брюсова к Октябрьской революции.
Важно отметить, что именно к этому времени —
к концу войны — относится весьма активное участие
Брюсова в издательских начинаниях Горького. Именно
тогда, как уже говорилось, Брюсов переводил латыш­
ских и финских поэтов и, совместно с Горьким, редак­
тировал посвященные им сборники (идея сборника
армянской поэзии была поддержана Горьким, но сам
сборник был составлен независимо от Горького). То­
гда же Брюсов становится сотрудником горьковского
журнала «Летопись», выступавшего против войны.
1 В. М а я к о в с к и й . Война и язык. — «Новь», 1914, № 126,
27 ноября. Перепечатано в Полном собрании сочинений в две­
надцати томах, т. 1. М., 1939, стр. 374.
2 В. И. Л е н и н . Мертвый шовинизм и живой социализм.
Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 26, стр. 102.

214


И это дружественное, трудовое общение обоих писа­
телей возникло отнюдь не случайно. В этом легко
убеждают признания Горького в его письмах к Брю­
сову. Так, например, в письме 1915 года Горький на­
звал Брюсова «товарищем по работе на пользу рус­
ской культуры»,1 а через год еще выразительнее: «Мне
кажется, — писал он Брюсову, — что нам — судьба ра­
ботать вместе;. по крайней мере, я очень хотел бы
Вашей помощи, Вашего доброго совета во всех моих
затеях».2 Свой вывод он делает в следующем письме:
«Очень хочется работать с Вами много и долго. И —
это не комплимент, поверьте! — я не знаю в русской
литературе человека более деятельного, чем Вы. Пре­
восходный Вы работник!» И тут же прибавляет: «Вы —
поэт божией милостью, что бы ни говорили и ни пи­
сали люди «умственные».3
Конечно, эти высокие оценки и сотрудничество
с Горьким являются в идейной биографии Брюсова
фактом показательным и значительным.
К тому же ряду следует отнести такое исключи­
тельно важное событие в жизни Брюсова, как сбли­
жение его с армянской культурой, относящееся
к 1915—1916 годам. По предложению Московского
Армянского комитета, Брюсов взял на себя и выпол­
нил огромную работу по переводу и редактированию
переводов армянских поэтов. «.. .Я хочу подчерк­
нуть, — писал он в предисловии к сборнику этих пере­
водов,— тот живой и глубокий интерес, какой возбу­
дило во мне изучение Армении. Конечно, никакие
1 Письмо от 17 декабря 1915 г. — «Печать и революция»,
1928, кн. 5, стр. 58.
2 Письмо от 16 января 1917 г. — М. Г о р ь к и й . Собрание
сочинений в тридцати томах, т. 29. М., 1955, стр. 376.
3 Письмо от 23 февраля 1917 г. Там же, стр. 380.

215


обязательства перед издателем... никакие внешние
соображения не могли бы заставить меня, — или кого
другого, — совершить весь этот труд, прочесть все эти
книги, столько учиться и так углубиться в дело! Побу­
дить к этому могло лишь одно: то, что в изучении
Армении я нашел неиссякаемый источник высших,
духовных радостей, что, как историк, как человек
науки, я увидел в истории Армении — целый, самобыт­
ный мир, в котором тысячи интереснейших, сложных
вопросов будили научное любопытство, а как поэт, как
художник, я увидел в поэзии Армении — такой же
самобытный мир красоты, новую, раньше неизвестную
мне, вселенную, в которой блистали и светились высо­
кие создания подлинного художественного творче­
ства». 1
В сборнике «Поэзия Армении» были собраны мно­
гочисленные. переводы с армянского, исполненные
Брюсовым и другими русскими поэтами. Снабженные
1 «Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней
в переводе русских поэтов под редакцией со вступительным очер­
ком и примечаниями Валерия Брюсова». М., 1916, стр. 5— 6.
(Сборник переиздан в Ереване в 1963 г.) Известный востоковед
И. Ю. Крачковский в письме к Брюсову, датированном мартом
1917 г., писал об этом сборнике следующим образом: «Я кончил
перечитывать «Поэзию Армении» и должен повторить то же, что
уж е писал: ни в России, ни в Европе (насколько я знаю) ни
одна восточная поэзия не представлена в таком образцовом
издании, литературно изящном и в то ж е время научно добро­
совестном. Я могу только мечтать, чтобы хоть когда-нибудь
какая-либо милая моему сердцу мусульманская поэзия дож д а ­
лась такого же счастья у нас в России» (цит. по кн.: К. Н. Г р иг о р ь я н . В. Я. Брюсов и армянская поэзия. М., 1962, стр. 3—
4). — Об изучении Брюсовым армянской поэзии и его переводах
армянских поэтов существует целый ряд исследовательских ра­
бот. Особенно много внимания уделено этому вопросу в сборнике
«Брюсовские чтения 1966 года». Ереван, 1968.
216


им ценными примечаниями и большой статьей, они
отражают всю историю замечательной армянской поэ­
зии с древнейших времен до XX века включительно
(в переводах, принадлежащих самому Брюсову, пред­
ставлено более сорока армянских поэтов). Неудиви­
тельно, что Брюсов оставил в Армении благодарную
память, что в советское время он был удостоен почет­
ного звания народного поэта Армении и что в наши
дни Ереван сделался едва ли не основным центром
изучения брюсовского творчества. Ко всему этому
следует прибавить, что встреча Брюсова с великой
культурой Армении, в ее прошлом и настоящем, изуче­
ние ее многострадальной героической истории,1 взвол­
нованно-сочувственное вглядывание в судьбу этой
страны, нужно думать, не прошли бесследно и для его
собственного развития. Приобщение Брюсова к бога­
той, полной горения и достоинства поэзии Армении
и личные связи с армянской интеллигенцией поддер­
живали его духовные силы и укрепляли его в трагиче­
ские для России и трудные для него самого годы
войны.
Об этом внутреннем, субъективном значении встре­
чи Брюсова с армянской историей и армянской куль­
турой с исчерпывающей ясностью сказано в его стихах.
В тот год, когда господь сурово
Над нами длань отяготил,—
Я, в ж аж де сумрачного крова,
Скрываясь от лица дневного,
Бежал к бесстрастию могил.
1 Вслед за «Поэзией Армении» вышла в свет книга Брюсова
«Летопись исторических судеб армянского народа от VI в. до
Р. Хр. по наше время». М., 1918 (отрывки этой работы перепе­
чатаны в кн.: В а л е р и й Б р ю с о в . Об Армении и армянской
культуре. Ереван, 1963).
217


Я думал: божескую гневность
И збуду я в своей тиши:
Смирит тоску святая древность,
Тысячелетних строф напевность
Излечит недуги души.
Но там, где я искал гробницы,
Я целый мир живой обрел:
Запели, в сретенье денницы,
Давно истлевшие цевницы,
И смерти л у г — в цветах расцвел.
Не мертвым голосом былины —
Живым приветствием любви
Окрестно дрогнули долины,
И древний мир, как зов единый,
Мне грянул грозное: «Живи!»
Сквозь разделяющие годы
Услышал я ту песнь веков.
Во славу благостной природы,
Любви, познанья и свободы —
Песнь цепь ломающих рабов.
Армения! твой древний голос —
Как свежий ветер в летний зной:
Как бодро он взвивает волос,
И, как дождем омытый колос,
Я выпрямляюсь под грозой!
€К А рм ении*, 9 декабря 1915

Очевидно, на пути Брюсова, ведущем его к новым
идейным горизонтам и, в конечном счете, к револю­
ции, это сближение с живым духом армянского народа
являлось одной из важных для него вех.


ГЛАВА
ПЯТАЯ

ПОСЛЕ ОКТЯБРЯ

Процесс идейно-политического расслоения интел­
лигенции, значительно усилившийся под влиянием со­
бытий 1905—1906 годов, в период Октябрьской рево­
люции приобрел бурный и острый характер. Часть
интеллигенции, наиболее прочно связанная со старым
миром, примкнула к активным или пассивным врагам
революционного народа. Другая ее часть не находила
в себе сил, чтобы сделать выбор, и колебалась между
двумя станами. Но среди старой русской интеллиген­
ции существовала и такая группа, которая сразу же
после Октября соединила свою судьбу с судьбой побе­
дившей революции. «Как и всякий другой класс совре­
менного общества, — писал об этих закономерностях
Ленин, — пролетариат не только вырабатывает свою
собственную интеллигенцию, но он берет также сто­
ронников из числа всех и всяких образованных лю­
дей». 1
К тем представителям интеллигенции, о которых
говорит Ленин, принадлежал и Брюсов. Октябрьская
1 В. И.
стр. 389.
219

Ленин.

Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 6,


революция явилась для него ни с чем не соизмеримым
событием, раскрывшим в его жизни и творчестве со­
вершенно новые просторы.
В противоположность большинству литераторов его
круга, Брюсов понял грандиозное значение происхо­
дящих перемен в ближайший период после Октябрь­
ского, переворота.1 В повседневных событиях револю­
ционной действительности Брюсов увидел ту героику,
которая лишь на короткое время открылась ему в со­
циальных бурях 1905 года. Революция покорила Брю­
сова своими масштабами, размахом и могуществом.
Он увидел в ней реальное воплощение величия и па­
фоса, которые до того времени являлись в его стихах
в образах истории и мифологии древних цивилизаций.
Поэтому отклик его на революцию был внутренне за­
кономерен. Он продумал и оценил идеи Октябрьской
революции и приветствовал ее. Более того, он не удо­
вольствовался ролью пассивного благожелателя рево­
люции и, вступив в 1920 году в Коммунистическую
партию, до самой своей смерти (он умер 9 октяб­
ря 1924 года) принимал непосредственное участие
в культурном строительстве революционного обще­
ства.
Эта практическая деятельность Брюсова была ши­
рокой и разнообразной. Он заведовал Книжной пала­
1 Имеются факты, свидетельствующие о том, что советская
ориентация Брюсова стала известной в авторитетных коммунисти­
ческих кругах уже в 1918 г. Достаточно сказать, что на общем со­
брании Социалистической академии общественных наук 8 августа
1918 г. действительный член академии М. Н. Покровский, говоря
о возможности привлечения Брюсова к лекторской работе, указал
на то, что он стоит «на советской платформе» (Н. Н. В и н о ­
к у р о в а . Письма В. Я. Брюсова в Социалистическую академию
общественных наук. — «Брюсовскне чтения 1962 года». Ереван,
1963, стр. 401).
220


той в Москве, отделом научных библиотек Наркомпроса, а позже, опять-таки в Наркомпросе, руководил
Литературным отделом (Лито). Он работал на ответ­
ственных должностях в Главпрофобре, в Государ­
ственном ученом совете и в различных секциях этих
учреждений.
В своих воспоминаниях о Брюсове А. В. Луначар­
ский называет его необыкновенно точным исполните­
лем. «Добросовестность, — рассказывает Луначар­
ский, — вот что бросалось в нем прежде всего, как
в сотруднике нашем по Наркомпросу. Широкой ини­
циативы на своем посту он не проявлял. Эта инициа­
тива отводилась у него целиком в его богатое поэти­
ческое творчество. Она вылилась тоже на почве
художественного образования в России, но не столько
в его «чиновничьей» работе, сколько в работе живой,
педагогической».1
В самом деле, послеоктябрьская деятельность Брю­
сова была особенно плодотворной и приносила ему
большое моральное удовлетворение именно в области
педагогической. Главной удачей и заслугой Брюсова
в сфере педагогической работы следует считать орга­
низацию в 1921 году Высшего литературно-художе­
ственного института. Этот институт предназначался
для подготовки молодых писательских кадров и являл­
ся воплощением давней мысли Брюсова о необходи­
мости профессионального образования для писателей.
И через руки Брюсова прошло в то время большое
количество студентов и просто учеников, посещавших
его на дому, — поэтов и будущих литераторов. «Он
помог десяткам молодых поэтов, которые потом его
1 А. Л у н а ч а р с к и й. Литературные силуэты. М.—Л., 1925,
стр. 172.
221


осуждали, отвергали, ниспровергали, — пишет в своих
воспоминаниях Илья Эренбург. — А молодой Совет­
ской России этот неистовый конструктор, неутомимый
селектор был куда нужнее, чем многие сладко­
певцы». 1
Брюсов не только создал свой институт, но, в каче­
стве его ректора, внимательно руководил им, забо­
тился об укреплении его и улучшении. Однако препо­
давательская деятельность Брюсова в стенах Литера­
турного института и в других учебных заведениях
заслуживает еще большего внимания, чем его ректор­
ская работа. По своей многогранности и объему она
представляла собой необычное явление. Достаточно
сказать, что Брюсов читал в институте курсы истории
русской, греческой и римской литератур, «энциклопе­
дии стиха», сравнительной грамматики индоевропей­
ских языков, латинского языка и даже истории мате­
матики. Кроме того, он преподавал в Московском
университете, в Коммунистической академии и в Ин­
ституте слова.
Политическое самоопределение Брюсова оказало
глубокое воздействие на его мировоззрение. «Я счи­
таю, — писал он незадолго до смерти, — что около
1917 года закончился один, совершенно явный период
как моей жизни, так и моих литературных работ. Нет
сомнения, что я, как, конечно, и всякий сколько-нибудь
мыслящий человек, не мало менялся за сорок с лиш­
ком лет своей жизни, так что и в том, что я писал до
1917 года, можно, при желании, усмотреть ряд «перио­
дов». Но для меня столь же несомненно, что великие
события конца 10-х годов, Европейская война и Ок1 Илья Эренбург.
1961, стр. 368.

Люди,

годы, жизнь, кн. 1 и 2. М.,
222


тябрьская революция, побудили меня в самой основе,
в самом корне пересмотреть все свое мировоззрение.
Переворот 1917 года был глубочайшим переворотом и
для меня лично: по крайней мере, я сам вижу себя
совершенно иным до этой грани и после нее. Сколько
могу судить, это резким образом сказывается не толь­
ко на том, что я писал после 1917 года, но и на том,
как я писал».1
Одной из особенностей этой радикальной идейной
перестройки Брюсова являлась ее сознательность и
планомерность. Брюсов понимал, что революция тре­
бует «всего человека», и он работал над собой во всех
сферах своей духовной жизни, постепенно ориентируя
их — с переменным успехом — на революционное мар­
ксистское мировоззрение. Это была операция по пере­
садке сердца со всей ее трудностью и дерзостью. «Он
относился с огромным уважением к марксистской
мысли, — вспоминает А. В. Луначарский в своей уже
цитированной статье о Брюсове, — и несколько раз
говорил мне, что не видит другого законного подхода
к вопросам общественности, в том числе и к вопросам
литературы. И если иногда эти усилия большого поэта
целиком перейти на почву нового миросозерцания,
новой терминологии, бывали неудовлетворительны и
неуклюжи, то эти добросовестнейшие усилия не могут
не вызвать у партии чувства уважения за ту несомнен­
ную и серьезнейшую добрую волю, которую Брюсов
вносил в свое преображение». 2
1 Из предисловия В. Брюсова к его сочинениям, которые
предполагало выпустить издательство 3. И. Гржебина. Опубли­
ковано И. Ильинским в статье «Литературное наследство Валерия
Брюсова» («Литературное наследство», № 27—28, 1937, стр. 472).
2 Л. Л у н а ч а р с к и й . Литературные силуэты, стр. 173.
223


В результате этого сдвига позиция Брюсова в лите­
ратуре глубоко изменилась.
На основании его статей и рецензий, напечатанных
на страницах советских журналов, прежде всего мож­
но сделать вывод о том, что его давно уже подготов­
лявшийся и постепенно осуществлявшийся отход от
символизма в эти годы окончательно определился.
В статьях и рецензиях, о которых идет речь, он под­
вергает суровой критике своих прежних соратников
по символизму — Сологуба, Бальмонта, Белого,
Вяч. Иванова — и самые принципы, лежащие в основе
их творчества. Столь же решительно он осуждает
в этих статьях и акмеистов, обвиняя их в оторванности
«от общественной жизни, от интересов социальных и
политических... от поисков современного миросозер­
цания». В некоторых случаях стремление Брюсова
к фронтальной ревизии современной ему поэзии при­
водит его даже к явно несправедливым суждениям,
например, в его затаенно недоброжелательном отзыве
о Блоке и чрезвычайно резкой рецензии на «Вторую
книгу» Мандельштама.
Совсем другое отношение вызывает в Брюсове фу­
туристическая поэзия — Маяковский, Хлебников, Асе­
ев и близкий к ним Пастернак. Признавая основной
задачей русского футуризма прежде всего языковую
реформу, Брюсов был далек от того, чтобы видеть
в нем универсальную поэтическую систему, которая
может претендовать на будущее. Тем не менее
Брюсов считал, что достижения советской поэзии
первого революционного пятилетия измеряются имен­
но работой футуристов и связанных с ними поэтов.
Именно их поэтическое творчество, полагал Брюсов,
не только со стороны своей «формы», но и со сто­
роны «содержания» включившееся в револгоцион224


ную современность, наиболее отвечает потребностям
момента.
Среди основных поэтических направлений, привле­
кавших внимание Брюсова после Октября, едва ли
не самый большой интерес вызывала в нем пролетар­
ская поэзия. Брюсов отнюдь не идеализировал твор­
чество пролетарских поэтов. И вместе с тем он был
уверен, что они ярче, чем представители какого-либо
другого литературного течения, выразят новое миро­
воззрение революционной эпохи. Если Брюсов назы­
вал символизм литературным прошлым, а футуризм —
настоящим, то в пролетарской поэзии он видел пред­
знаменование литературного будущего.
И все же свойственные Брюсову трезвость и пер­
спективность оценок предохранили его от признания
за пролетарскими поэтами монопольного права на
творческое водительство, которое закреплялось за
ними теоретиками Пролеткульта. Дробление литера­
туры на группы решительно не привлекало Брюсова.
Более того, он видел в падении групповых барьеров
и в слиянии литературы в общем русле одну из пред­
посылок ее успешного творческого роста. «Разные
течения нашей литературы, — писал Брюсов, — в близ­
ком будущем должны слиться в одном широком по­
токе. ..» 1 Как в этом, так и в некоторых других выска­
зываниях, касающихся определения характера и задач
советской литературы, Брюсов приблизился к тем
принципам, которые действительно легли в основу ее
дальнейшего развития.
Если сравнить замечания Брюсова о будущей со­
циалистической литературе с его взглядами, выска­
1 В. Б р ю с о в . Смысл современной поэзии. — «Художествен­
ное слово», кн. 2. М., 1921, стр. 46.

225


занными в конце прошлого и в начале текущего сто­
летия, например в брошюре «О искусстве», в статьях
«Ключи тайн» и «Современные соображения», — кон­
траст не может не показаться разительным. Раньше
Брюсов фактически отчуждал поэзию от обществен­
ного бытия, видя ее назначение в исследовании «тайн
человеческого духа», теперь он заявлял, что она долж­
на «сознательно стать выразителем переживаний кол­
лективных». По мысли Брюсова, литература должна
превратиться в общенародную и общепонятную по
форме, а по своей внутренней сути — выявить новое,
привнесенное революцией содержание жизни, и в пер­
вую очередь пафос созидания. «Наши дни, — писал
Брюсов в 1921 году, — всего правильнее называть
эпохой творчества, когда везде, прежде всего в Совет­
ской России, идет созидание новых форм жизни, вза­
мен старых, разрушенных или в корне подточенных; ли­
тература не может не отразить этого общего движения.
Поэзия прежних периодов, эпох самовластья, знала
лишь пафос протеста или пафос уединения и раздумья;
теперь поэтам предстоит явить новый пафос творче­
ства». 1
Идейная эволюция Брюсова, вставшего на этот но­
вый для него путь, его большой, разносторонний и
честный труд как поэта, критика, ученого, педагога
и общественного деятеля не прошли незаметно. В кон­
це 1923 года советская общественность торжественно
отпраздновала его пятидесятилетний юбилей, а Совет­
ское правительство, в лице Всероссийского Централь­
ного Исполнительного Комитета, в особой грамоте
1 В. Б р ю с о в . Смысл
венное слово», кн. 2, стр. 45.

современном

поэзии. — «Художест­
226


Отметило его заслуги перед страной и выразило ему
благодарность.
.Послеоктябрьские революционные стихи Брюсова
открывают четвертый, последний период развития его
поэзии. Этот период представлен сборниками «В такие
дни» (1921), «Миг» (1922), «Дали» (1922) и вышед­
шим в 1924 году, уже после смерти автора, «Меа»
(то есть «Спеши»).
Поэзия Брюсова советского периода отразила по­
ворот в его мировоззрении, его напряженные поиски
новых художественных форм и трудности, вызванные
всей этой перестройкой.
На основании таких стихотворений, как «России»,
«Третья осень», «Только русский», можно заключить,
что Брюсов, прославляя революцию, особенно выделял
в ней ее национальную сторону, героику и силу. Ок­
тябрь был воспринят Брюсовым как национальное воз­
рождение и возвышение родины. Революция и Россия
сливались в сознании Брюсова в одно целое. Обра­
щаясь к России, он вместе с тем обращался к рево­
люции:
.. .в час мировой расплаты,
Дыша сквозь пушечные дула,
Огня твоя хлебнула грудь, —
Всех впереди, страна-вожатый,
Над мраком факел ты взметнула,
Народам озаряя путь.
Что ж нам пред этой страшной силой?
Где ты, кто смеет прекословить?
Где ты, кто может ведать страх?
Нам — лишь вершить, что ты решила,
Нам — быть с тобой, нам — славословить
Твое величие в веках!
* России».
227

1920


Но идеей национального возрождения не исчерпы­
вался для Брюсова смысл революционных событий.
С каждым годом Брюсов все яснее и определеннее по­
нимал мировое, планетарное значение Октябрьской
революции. И этот всемирный ее смы сл неразрывно
связывался в его сознании с именем Ленина:
Земля! зеленая планета!
Ничтожный шар в семье планет!
Твое величье — имя это,
Меж слов твоих — прекрасней н е т !
«Ленин»,

1924

Высокий подъем революционного патриотизма, пе­
режитый Брюсовым в то время, и оживление демо­
кратических симпатий поэта не подлежат сомнению.
Брюсов почувствовал в революции т о созидательное,
организующее трудовое начало, которое привлекало
его с давних пор. Поэзия Брюсова оказалась способ­
ной заражаться и проникаться волей к преобразова­
нию и строительству, которую несли в себе революци­
онные массы русского народа. Это выразилось, напри­
мер, в стихотворении «Оклики» (1921), посвященном
победе советской страны над разрухой:
Из войны, из распрь и потрясении
Все мы вышли к бодрому труду;
Мы куем, справляя срок весенний,
Новой жизни новую руду.

Брюсова восхищали великие цели революции и
великие дела поднятого ею народа. И это величие от­
крывалось ему не только в грандиозных событиях и
образах истории. Брюсову удавалось разглядеть его
в будничных, повседневных, бытовых, часто непригляд­
ных проявлениях народной жизни. Устремленность
228


Брюсова к народу, к улице, к толпе, живой и чуждый
аристократического эстетизма интерес к ней и стремле­
ние уловить ее новый, революционный язык отрази­
лись в стихотворении «Только русский» (1919):
Но когда в толпе шумливой
Слышишь брань и буйный крик —
Вникни думой терпеливой
В новый, пламенный язык.
Ты расслышишь в нем, что прежде
Не звучало нам вовек:
В нем теперь — простор надежде,
В нем — свободный человек!
Чьи-то цепи где-то пали,
Что-то взято навсегда,
Люди новые восстали
Здесь в республике труда.
Полюби ж в толпе вседневной
Шум ее, и гул, и гам,
Д аж е грубый, даж е гневный,
Д аж е с бранью пополам!

Здесь, как и в других стихах о революции, наме­
тилась вполне конкретная возможность подлинного
сближения Брюсова с обновляющейся и строящейся
жизнью. Действительность старой России отталкивала
Брюсова своим прозаически-буржуазным содержа­
нием, и он уходил от нее в прошлое или пытался обла­
городить ее созданными им самим эстетическими
средствами. Советская Россия предстала Брюсову очи­
щенной от прозаической скверны. Она явилась перед
ним «республикой труда», хозяином которой сделался
«свободный человек», сумевший создать «новый, пла­
менный язык». Естественно, что преобладающие тен­
денции брюсовского метода, связанные с модерном
229


начала века — отвлечение, идеализация, украше­
ние,— в этом новом мире лишались своего прежнего
основания, хотя в те годы многие революционно на­
строенные лирики прибегали именно к этой, уже арха­
ической поэтике. Молодая страна, только что приняв­
шая в себя великую идею, не нуждалась в привнесен­
ных поэзией прикрасах и требовала изображения
адекватного действительности, эстетически-целомудренного.
В стихотворении «Только русский» такой подход
выражен вполне отчетливо. В «Третьей осени» (1920)
он обнаруживается еще рельефнее. Образ хмурой и
героической России третьего года революции раскры­
вается здесь правдиво, конкретно и жизненно:
Вой, ветер осени третьей,
Просторы России мети,
Пустые обшаривай клети,
Нищих вали по пути;
Догоняй поезда на уклонах,
Где в теплушках люди гурьбой
Ругаются, корчатся, стонут,
Дрож а на мешках с крупой...

Но вслушайся: в гуле орудий,
Под проклятья, под вопли, под гром,
Не дружно ли, общей грудью,
Мы новые гимны поем?
Эй, ветер, ветер! поведай,
Что в распрях, в тоске, в нищете
Идет к заповедным победам
Вся Россия, верна мечте...

«Третья осень» — одно из достижений Брюсова,
отвечающих духу революционной действительности.
230


Но из общей массы его послеоктябрьских стихотворе­
ний типу «Третьей осени» соответствуют немногие.
Соседние с ними стихотворения в своем большинстве
основаны на ином эстетическом принципе.
Торжественность и абстрактность поэтики Брюсова,
значительно ослабленные в период «Зеркала теней» и
«Семи цветов радуги», возрождаются в этих стихотво­
рениях. Отдаваясь инерции своего прежнего стиля,
Брюсов решается, например, изобразить Советскую
Россию в «венце рубинном и сапфирном», который
«превыше туч пронзил лазурь», или сказать, что облик
этой новой России «реет властной чарой». Цель, к ко­
торой стремятся революционные народы, названа
Брюсовым «великой всеобщей лазурностью», буду­
щий идеальный строй — храмом, который нужно сло­
жить из «адамантова цоколя». Революцию он именует
«циклоном», влекущим мир на свой суд, или, опятьтаки употребляя свои излюбленные религиозно-куль­
товые образы, — «красным псалмом» или «огненной
купелью» — метафора, которая уже была использо­
вана им в стихотворении о мировой войне.
Этот стиль не соответствовал передовым эстети­
ческим тенденциям эпохи, не выражал ее конкретной
сущности и не мог способствовать обновлению и росту
брюсовской поэзии. Отвлеченность художественного
метода осталась «творческим проклятием» Брюсова.
Показав себя в жизни полезным, деятельным и чест­
ным советским работником, Брюсов в своей поэзии
лишь в редких случаях приближался, — соблюдая до­
стойный его художественный уровень, — к явлениям и
интересам революционной эпохи в полноте ее непо­
вторимого, реального содержания. Многие из его
стихотворных откликов на революцию получились
риторическими и маловыразительными. Все сильнее и
231


сильнее чувствовалась в поэзии Брюсова творческая
усталость, с которой поэт героически, почти судорожно
боролся и которую все же не мог преодолеть.
Большинство современников Брюсова, в том числе
и благожелательно к нему относившихся, признавало,
что он к тому времени уже сделал «свое дело на поле
поэзии».1 Брюсовым перестали интересоваться. Его
юбилей прошел без настоящего подъема: с полным
соблюдением официальных приличий — и все же гру­
стно. Личность и судьба Брюсова последних лет его
жизни, даже самое напряжение и перенапряжение его
воли, предстают перед нами в трагическом свете.
Борис Пастернак, приветствуя Брюсова в день его
юбилея, имел право сказать,
.. .Что Брюсова горька
Широко разбежавшаяся участь?
* Брюсову»,

1923

Груз прошлого давит стареющего и утомленного
поэта. Собственная память представляется ему расту­
щей башней, населенной видениями прожитой жизни
(«Дом видений», 1921). В стихотворении «Груз» (1921)
Брюсов как бы инвентаризирует огромный фонд сво­
его сознания, отложения своего жизненного и культур­
ного опыта, и сам не знает, что делать со своим богат­
ством:
Книг, статуй, гор, огромных городов,
И цифр, и формул — груз вселенной равный,
Всех опытов, видений всех родов,
Дней счастья, мигов скорби своенравной...

1 С е р г е й Е с е н и н . В. Я. Брюсов. В кн.: «День поэзии».
Изд-во «Московский рабочий», 1956, стр. 122.

232


Теоретически усваивая и искренне приветствуя но­
вую программу жизни, Брюсов не мог выработать
в себе такого же, совпадающего с нею жизнеощуще­
ния. Одного намерения и воли, даже неутомимой брюсовской воли, было для этого мало. В стихотворении
1922 года «Волшебное зеркало» он признавался в этом
вполне откровенно:
Но глаза! глаза в полстолетне
парт-дисцнплине не обучены:
От книг, из музеев, со сцены —
осколки (как ни голосуй!),
Словно от зеркала Г. X. Андерсена,
засели в глазу.

В самом деле, «глаза», поэтическое зрение Брю­
сова не всегда соответствовали его рассудку, да и рас­
судок не во всех случаях вел его навстречу материа­
листическому мировоззрению (достаточно сказать,
например, о его сохранившейся до конца вере в спири­
тические феномены и доктрины).
В последние годы жизни немало сил и труда отдал
Брюсов тому, что он называл «научной поэзией». Как
можно думать, именно в ней он искал выхода из соз­
давшегося в его творчестве кризиса. Тяготение Брю­
сова к «научной поэзии» вполне уловимо и в прежних
его книгах (см., например, стихотворения «Халдейский
пастух», «В дни запустений», «Фонарики», «Жизнь»,
«Сын земли» и др.), но энергичное и концентрирован­
ное выражение оно получило лишь теперь, в сборниках
«Дали» и «Меа».
Работая над построением «научной поэзии», Брю­
сов во многом опирался на Рене Гиля, с которым ко­
гда-то поддерживал оживленные литературные связи,
и на французских авторов, сочувствовавших Гилю и
233


разделявших его взгляды.1 Брюсов настойчиво дока­
зывал право этой поэзии на существование и, воскре­
шая ломоносовскую традицию, создавал многочислен­
ные образцы стихотворений, соответствующих его за­
мыслу. «Стихам, собранным в этом сборнике, — писал
Брюсов в предисловии к сборнику «Дали», — мо­
жет быть сделан упрек, что в них слишком часто
встречаются слова, не всем известные: термины из
математики, астрономии, биологии, истории н других
наук, а также намеки на разные научные теории и
исторические события. Автор, конечно, должен при­
знать этот факт, но не может согласиться, чтобы все
это было запретным для поэзии. Ему думается, что
поэт должен, по возможности, стоять на уровне совре­
менного научного знания и вправе мечтать о читателе
с таким же миросозерцанием. Было бы несправедливо,
если бы поэзия навеки должна была ограничиться,
с одной стороны, мотивами «о любви и природе»,
с другой — «гражданскими темами». Все, что интере­
сует и волнует современного человека, имеет право на
отражение в поэзии».2
Отличительный признак «научной поэзии», в том
варианте, в каком она складывалась у Брюсова, за­
ключается в ее специфической тематике и в той атмо­
сфере свойственного Брюсову «космического любопыт­
ства», о которой уже говорилось выше. Лирические
размышления о прошлом и будущем человечества и
вселенной, о преемственности культур, о роли лич­
ности в круговороте мировых сил, о теории относи­
1 Большая сочувственная статья Брюсова о Рене Гиле была
напечатана в «Весах», 1904, № 12. Общая характеристика «науч­
ной поэзии» во Франции дана Брюсовым в статье «Литературная
жизнь Франции. Научная поэзия». — «Русская мысль», 1909, № 6.
2 В а л е р и й Б р ю с о в . Дали. М., 1922, стр. 7.
234


тельности, об электроне, об обитаемости звезд и воз­
можности сношений с ними, о возможности управлять
движением земного шара в пространстве,1 о возмож­
ности существования разумных существ в иных, недо­
ступных нам «энных измереньях», о проблеме жизни
и смерти — вот круг тем, разрабатываемых Брюсовым
в его последних стихах. И в освещении всех этих тем
неотступно присутствовало исконное брюсовское по­
рывание к непознанному и упоение неведомым:
Быть может, эти электроны —
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков!
Еще, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там — все, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.
*Мир электрона». 1922

Или:
Высь, ширь, глубь. Лишь три координаты.
Мимо них где путь? Засов закрыт.
С Пифагором слушай сфер сонаты,
Атомам дли счет, как Демокрит.
Путь по числам? — Приведет нас в Рим он.
(Все пути ума ведут туда!)
То же в новом — Лобачевский, Риман,
Та же в зубы узкая узда!
Но живут, живут в N измереньях
Вихри воль, циклоны мыслей, те,
1 Кстати сказать, эта последняя тема, звучащая в творче­
стве Брюсова с большим постоянством, в прежних и новых его
стихотворениях, начиная с оды «Хвала человеку» (1906), несо­
мненно, была обязана своим происхождением утопии популярного
в идеалистических кругах Н. Ф. Федорова (см. статью Н. Ф. Фе­
дорова «Астрономия и архитектура». — «Весы», 1904, № 2).

235


Как смешны мы с нашим детским зреньем,
С нашим шагом по одной черте!
<Мир

N

измерений»,

1924

Стихи Брюсова, о которых можно судить по этим
образцам, действительно пестрели именами людей
науки и содержали в себе целый арсенал названий и
терминов из области истории, географии, математики,
астрономии, биологии, вплоть до химических формул.
Нельзя не отметить характерные для этих стихов
широту знаний и размах мысли. Самая идея включе­
ния в сферу поэзии научного материала должна быть
признана плодотворной и богатой перспективами. По­
ворот внимания к поэтической стороне науки, попытка
воссоздания на современной основе синкретического
поэтически-научного мышления, которое было извест­
но античным философам, историкам и поэтам, более
других Лукрецию Кару, — неоспоримая заслуга Брю­
сова. Во всяком случае, советские поэты, обратившие­
ся к «научной теме» (среди них первое место занимает
Заболоцкий), своим ближайшим предшественником
имели именно Валерия Брюсова.
И тем не менее «научные стихи» Брюсова явля­
ются лишь опытами, поисками новых творческих пу­
тей, в которых он далеко не утвердился. И философ­
ские решения, положенные в основу этих стихов, не
имели у Брюсова устойчивого характера. В его сти­
хотворениях, относящихся к «научному» циклу, мы
найдем следы релятивизма и «космического пессимиз­
ма», которые трудно связать с рядом стоящими ма­
жорными декларациями, — противоречие, законное
для лирики, но не вполне соответствующее «про­
грамме».
В поэзии Брюсова, представленной двумя послед­
ними его сборниками, и прежде всего в его «научной
236


поэзии», резко выдвигаются особенности его художе­
ственного метода. Ориентация на «научное содержа­
ние», с его специфическим словарным и образным вы­
ражением, сочеталась в ней с энергичными попытками
переработать всю структуру, весь интонационный и
синтаксический тип стиховой речи. «Перед современ­
ной литературой, прежде всего перед современной
поэзией, — писал Брюсов, — стоит ответственная за­
дача: создать такие новые формы, которые могли бы
вполне выразить новое содержание жизни. Предстоит
вновь овладеть стихией язы ка... Поэты должны орга­
низовать этот новый язык, найти новые слова для но­
вых понятий, вдохнуть жизнь в разные, столь много­
численные у нас словообразования, откинуть все
лишнее, освятить своим авторитетом удачное. Помимо
выработки нового словаря, поэты должны создать и
новый синтаксис. .. более приспособленный к речи...
более отвечающей быстроте современной мысли, при­
выкшей многое только подразумевать».1
И Брюсов настойчиво применял эти общие мысли
к своей поэтической практике. При этом он считал
для себя возможным в ряде случаев ориентировать
свою поэтику на лириков младшего поколения — на
Маяковского и на Пастернака. Он намеренно строил
свои стихи 1922—1924 годов на принципе стилистиче­
ской какофонии, ритмических перебоях, синтаксиче­
ских разрывах, тяжелых скоплениях согласных, стре­
мясь к тому, чтобы отменить гармоническую основу
русской поэзии предшествующих периодов. В противо­
вес символистской лирике, отличавшейся расточитель­
ным отношением к словесному материалу, Брюсов
1 В а л е р и й Б р ю с о в . Смысл современной поэзии. — «Ху­
дожественное слово», кн. 2, 1921, стр. 46.
237


выдвигает в стихах своих последних сборников прин­
цип максимального сгущения, предельного лако­
низма. Эта реформаторская работа в какой-то мере
имела формалистический характер, стимулировалась
желанием поэта создавать ощутимую, «остраненную»
поэтику, форму ради нее самой — и не могла привести
к подлинному успеху. Осложненные, затрудненные,
громоздкие, перегруженные эрудицией стихи поздне­
го Брюсова трудны для понимания и не были воспри­
няты читателем. Поэзия в них мелькает от случая
к случаю, скрываясь за горами научной номенклатуры
и вздыбленным синтаксисом.
Однако в поздней лирике Брюсова можно увидеть
и некоторые положительные особенности. «Есть чему
поучиться и в последних его (Брюсова. — Д. N1.)
книгах — «Далях» и «Последних мечтах», — писал
Осип Мандельштам. — Здесь он дает образцы емкости
стиха и удивительного расположения богатых смыс­
лом разнообразных слов в скупо отмеренном простран­
стве». 1 Этот отзыв, принадлежащий большому русско­
му лирику, нельзя не принять во внимание. Заключи­
тельные сборники Брюсова, если брать их в целом,
трудно признать удачей поэта. И все же следует счи­
таться не только с их общим бесспорным тематическим
замыслом, но — во многих частностях — и с осущест­
влением этого замысла: искания Брюсова представляют
несомненный интерес, и даже неудачи его поучитель­
ны. И более того, независимо от поэтических резуль­
татов, которых добивался Брюсов в этот период, са­
мый характер и пафос его творческой работы того
времени заслуживают уважения. Брюсов начинал и
1 О. М а н д е л ь ш т а м .
ство», 1923, № 1, стр. 77.

Буря и натиск. — «Русское искус­

238


продолжал свою литературную деятельность как сме­
лый новатор, внесший в русское поэтическое творче­
ство существенный вклад, и закончил ее — находясь
уже на исходе своих сил и своих дней — отважным
экспериментом. На всех этапах своего пути он строго
исполнял веления своего «поэтического долга» и оста­
вался верным ему до конца.
«...Сознавая все свои недостатки и ошибки, — го­
ворил Брюсов на своем юбилее в 1923 году, — я всетаки недаром делал тот путь, по которому я прошел». 1
И Брюсов был прав. Литературный путь его пред­
ставляется в высокой степени знаменательным. Брю­
сов вступил в литературу вождем «новой поэзии»,
впитавшей в себя атмосферу «страшного мира» —
последних стадий существования навеки уходящей
жизни. Брюсов прошел сквозь строй сложной и бур­
ной эпохи. И жизнь, развернувшая перед ним три вой­
ны и три революции, показавшая ему и мрачную «сто­
лыпинскую» реакцию, и годы небывалого всенародно­
го подъема, многому его научила. Она поставила его
на путь преодоления декадентства, индивидуализма
и скепсиса. Она укрепляла в нем трезвое отношение
к миру. Она обнажила перед ним ущербность эксплуа­
таторской цивилизации. Она, наконец, подготовила
его к самому значительному шагу, который он сде­
лал, — к разрыву с обществом, заканчивающим свой
исторический цикл, и к переходу в лагерь революции.
Поэзия Брюсова, отразившая все этапы его идей­
ного развития и значительно обогатившая рискую
литературу XX века, заслуживает нашего пристально­
го внимания и изучения.
1 В. Я. Б р ю с о в .
ву», М., 1924, стр. 57.

Ответная речь. — Сб.: «Валерию Брюсо­


С О Д Е Р Ж А Н И Е

От а в т о р а .....................................

5

Г л а в а п е р в а я . Н а ч а л о .....................
Г л а в а в т о р а я . Девятисотые годы
Позиция, мировоззрение, работа .
Поэтическое видение . .
Поэтическое со дер ж а н и е..........................

8
39
.6 8
. 124

Глава

т р е т ь я . Брюсов и первая русская рево­
люция .....................................................
.
. 164
Г л а в а ч е т в е р т а я . На новых путях .
. 176
Г л а в а п я т а я . После Октября . . . .
. 219

МАКСИМОВ
ДМИТРИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ

БРЮСОВ
поэзия и позиция
Л . О . и зд -в а «С оветский п и с а т е л ь » , 1969, № 307. Т ем . план
вып. 1969 г. 240 стр . Р е д а к т о р М. И. Дикман. Х у д о ж н и к
Я . И. Васильев. Х у д о ж . р ед а к т о р А. Ф. Третьякова. Т ехн . р е ­
д а к т о р В. Г. Комм. К ор ректор Ф. Я . Аврунина. С д а н о в н а б о р
27^111 1969 г. П о д п и с а н о в п еч ать ЗО/УП 1969 г. М 50538. Б ум ага
70X108732, № 1. П еч . л . 77а 4 -1 вкл. (10,58). У ч .-и зд . л . 9,73.
Т и р а ж 20 000 э к з. З а к . № 516. Ц ен а
56 коп. И зд а т ел ь с т в о
«С оветский п и с а т е л ь » . Л е н и н г р а д ск о е о т д е л е н и е . Л е н и н г р а д ,
Н евский пр., 28. Л е н и н г р а д ск а я ти п огр аф и я № 5 Г л ав п ол и гр а ф п ром а К ом итета
по печ ати при С овете М ин истр ов С С С Р,
К р а сн а я у л ., 1/3.