Спор о человеке в русской литературе 60-70-х годов XIX века. Литературный персонаж как познавательная модель человека - Макеев М.С.

Автор: Макеев М.С.
Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран литературоведение
ISBN: 5-89209-341-7
Год: 1999
Похожие
Работы о теории. Статьи
Русский формализм: история и теория
Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии (Серия: Исследования культуры)
Русская постмодернистская литература. Учебное пособие для студентов филологических факультетов вузов
Текст
                    Спор о человеке

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 60-70 ГГ. XIX ВЕКА

Литературный персонаж
как познавательная ллолель человека

Москва
Диалог-МГУ
1999
Спор о человеке

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 60-70 ГТ. XIX ВЕКА

Литературный персонаж

как познавательная модель человека

'Диалог
7 мгу

Москва

1999
ББК 83.3(2Рос=Рус)1

М15

Научные редакторы:

А.И.Журавлева, Г.В.Зыкова

Рецензенты:

к.ф.н. Е.Н.Пенская, д.ф.н. А.М.Песков

Макеев М.С.

Ml5 Спор о человеке в русской литературе
60-70 гг. XIX века. Литературный персонаж
как познавательная модель человека. -
М.: Диалог-МГУ, 1999. - 178 с.

ISBN 5-89209-341-7

Состав книги: теория литературного персонажа как
“модели человека” и одновременно “эстетического единства”,
анализ понятия идеологии с опорой на труды К.Манхейма, ре-
конструкция идеологий 60-70 гг. XIX века и представляемых
ими целостных представлений о человеке, анализ героев про-
изведений писателей данной эпохи (таких, как
Ф.М.Решетников, Н.Г.Помяловский, Н.Г.Чернышевский,
М.Е.Салтыков-Щедрин, П.Д.Боборыкин, Л.Н.Толстой,
Н.С.Лесков, А.К.Толстой и др.) с точки зрения предлагаемой в
работе методологии “научной критики”. Содержание книги
выходит за пределы чистого литературоведения, затрагивая
также целый комплекс “наук о человеке”.

ББК 83.3(2Рос=Рус)1

ISBN 5-89209-341-7

© Макеев М.С., 1999
Свете и Алёше
Макеевым

В основе этой небольшой книжки курс лекций, прочитанный на
Филологическом факультете Московского государственного уни-
верситета в первом семестре 1997 - 98 учебного года. Соображения,
изложенные тогда, в настоящей работе существенно развит, а во
многих аспектах изменены. Тем не менее работа обязана своим осу-
ществлением этому специальному курсу. Поэтому автор прежде
всего благодарит своих слушателей, студентов 3-5 курса русского
отделения филологического факультета, за прявленный ими интерес
и внимание, без которых не состоялся бы ни сам курс, ни настоящая
книжка.

Автор чувствует себя обязанным прежде всего
А.И.Журавлевой, чьи научные взгляды оказали на автора значи-
тельное воздействие. Очень существенной была поддержка, оказан-
ная Г.В.Зыковой, чрезвычайно тонкие замечания и конструктивные
предложения которой помогли значительно улучшить работу. Ав-
тор хотел бы поблагодарить своих друзей М.Гронаса, А.Русакова,
А.Целовальникова, чей интерес и поощрение, высказанное на раз-
ных этапах работы, оказали ему неоценимую услугу.

1
Введение

Теория литературного персонажа - тема, занимающая в круге
современных литературоведческих интересов вполне маргинальное
или, скорее, подчиненное место. Как мы попытаемся показать ниже,
такое положение этой темы среди других органично для господ-
ствующих научных парадигм. Однако тот элемент, который в суще-
ствующей системе занимает маргинальное положение, может ока-
заться в центре в новой, призванной заменить превратившуюся в
рутину парадигму. Автор, обращающийся к такого рода теме, под-
вергается риску того, что его работа не сможет войти в современное
“научное поле” (пользуясь термином П.Бурдье), и вместе с тем име-
ет шанс хотя бы обозначить, выступить предвестником формирова-
ния нового горизонта научных интересов. Разумеется, для того,
чтобы использовать этот шанс, недостаточно просто обратиться к
Mapi инальной теме. Риск должен быть значительно большим: сама
эта тема должна быть развернута таким образом, чтобы в центре
внимания оказались именно те ее возможности, которые отсекаются
данной пара;щгмой.

Исходя отчасти из таких соображений, мы ставим проблему
литературного персонажа как прежде всего вопрос соотношения
героя произведения и реального человека. Речь идет не о том, как и
в соответствии с какими принципами на основе писательских на-
блюдений над реально существующим человеком создается концеп-
ция и внешние признаки литературного персонажа, за счет пере-
группировок и элиминирования каких черт реального человека воз-
никает его литературный двойник (проблема прототипа и персона-
жа в любых ее разновидностях). Мы не будем говорить, конечно, и о
“прозрениях”, “глубочайшем проникновении в тайны человеческой
психики” в т ворчестве того или иного писателя. Не стоит ожидать и
разговора об ’’отражении действительности”, “тонкой наблюда-
тельности”, “чутье” и “умении изображать исторические типы”. Для
постановки подобных вопросов необходимо исходить из того, что
“человек вообще”, как специфический вид “сущего”, есть нечто уже
само по себе понятное. В этом случае под человеком понимается
нечто само собой разумеющееся. Мы же говорим о человеке (Чело-
веке вообще или конкретном человеке), как о научной проблеме,
объекте изучения, по-разному моделируемом разными отраслями
гуманитарного знания, бесконечно удаленном горизонте всякого
знания.

В каком же тогда смысле литера турный пq)coнaж может быть
“отражением” человека, или, точнее, его подобием? Этот вопрос
может обрести реальную ценность при смене его “направления”:
именно двигаясь от самого литературного персонажа, принципов
его построения, мы должны заново определить вид связи, который
он имеет с человеком как объектом научного изучения, рассматри-
вая литературного персонажа не как отражение человека, но как
средство его познания. Соответственно, только тогда станет право-
мерным вопрос: можно ли, анализируя литературного персонажа,
вносить нечто новое в знание о человеке?

Такая постановка вопроса, очевидно, выводит нас за границы
литературоведения, требует для ответа разговора на языках “наук о
человеке”. Иначе говоря, задуманная в границах филологии работа
неизбежно па одном из этапов окажется в определенном смысле
междисциплинарной. Ответ же на предложенный вопрос окажется,
вероятно, слишком уклончивым и осторожным, слишком чаетич-
ным, чтобы удовлетворить максималистски настроенного читателя.

В нашей работе мы не только пытаемся теоретически обосно-
вать саму возможность рассматривать литературного персонажа в
его связи с человеком как научной проблемой, но и предложить
средства анализа литературного персонажа, с помощью которых
можно представить его как специфическую модель человека и ана-
лизировать под этим углом зрения. Иначе говоря, предложить ме-
тод “высвечивания” за конкрегным литературным героем человека
как проблемы.

Так как лучшим аргументом в пользу научного метода являют-
ся всегда не его логические предпосылки, а результаты, полученные
на его основе, то и в данной работе важнейшее место занимает сам
анализ литературных текстов 60-70-х гг. 19-го века. Выбор материа-
ла и хронологические принципы могут быть обоснованы только
после экспликации метода, на котором они основаны.

Сформулированная здесь задача выглядит одновременно и но-
вой, и архаичной. Новой потому, что в этой работе вопрос о позна-
вательной ценности литературы, казалось бы, давно отброшенный,
даже заранее на самом первом подступе дискредитированный, объ-
явленный ненаучным в рамках современной парадигмы, утвержда-
ется как актуальная научная задача.

Это не значит, что такие аспекты литературного творчества пе-
риодически не рассматривались. Последний раз, например, вопрос о
связи литературы и науки о человеке обсуждался в середине 1970-х
гг. как на Западе, так и Советском Союзе1, в дискуссии, в которой
принимали участие как ученые-филологи, так и специалисты в дру-

1 См., например, сборник "Взаимодействие наук при изучении литера-
туры”. Л., 1981.
гих гуманитарных науках. Дело в том, что, на наш взгляд, эта дис-
куссия не привела к значительным методологическим достижениям
и никто из ее участников не смог убедить в том, что литература мо-
жет сделать какой-либо специфический вклад в изучение человека
как научной проблемы.

Наиболее интересным достижением обсуждения стала работа
M.Berger’a2. Нам близка поставленная американским ученым задача
“to find the novel’s own place among the various forms of knoledge”3,
но его мсгод и тот принцип подхода к материалу и даже само пони-
мание сути проблемы, при котором требуется “to show how the novel
has contributed to a knowledge of the same landscape upon which social
science has focused, but through the different lens”4, как легко может
увидеть читатель, далеки от предлагаемого в данной работе.

Старым, архаичным наш подход представляется потому, чго
отношение к литературе как к человеческому документу или свиде-
тельству о человеческом бытии существовало на заре нашей фило-
логической науки, когда она была еще чрезвычайно тесно связана с
критикой. Наконец, сама критика и испокон веку, и сейчас легко
позволяет себе браться за разрешение подобной задачи. Она гово-
рит о литературе и легко переходит к разговору о человеке. В этом
ее своеобразная междаашплинарность: критик сразу разбирается и
в литературе и в “жизни”.

Проблема соотношения литературоведения и литературной
критики как двух разных и одновременно схожих практик (кажется,
нс настолько актуальная в западной градации) периодически стано-
вится предметом дискуссий среда российских ученых. Последнее
оживление таких обсуждений пришлось на начало 80-х гт. Подвел
итоги дискуссии, представив разные и одновременно характерные
точки зрения, сборник “Проблемы теории литературной критики”
(М., 1980). С точки зрения одного из авторов сборника
Г.Н.Поспелова, основное отличие критики от литературоведения
заключается в том, что “литературоведение призвано
“анализировать” эти /художественные - М.М./ произведения, а ли-
тературная критика их “интерпретировать””5. По В.Е.Хализсву,
задача интерпретации художественного произведения объединяет в
единое поле и критику и литературоведение, “отличие же критики

2 Berger М. Real and Imagined Worlds. Cambridge & London, 1977. (B
этой же книге дается подробный концептуальный обзор литературы вопро-
са.)

3 Ibid. Р.5.

4 Ibid. Р.6.

5 Проблемы теориии литературной критики. М., 1980. С.35.
от истории литературы в том, что первая вырабатывает оценку про-
изведений в процессе и результате их “первоначального” обоснова-
ния, вторая же научно аргументирует, “дообосновывает”, а тем
самым обогащает и углубляет уже ставшие привычными оценочные
суждения”6. Мы разделяем убеждение этого автора в том, что имен-
но критика является и венцом и одновременно фундаментом лите-
ратуроведения, науки о литературе. Мы, однако, видим общность
задач критики и литературоведения совершенно в иной плоскости.

Нас не устраивает литературоцентричный характер подобного
рода дискуссий. Большинство участников исходят из того, что кри-
тика должна изучать литературу и ее задача в том, чтобы раскрыть
перед читателем-современником эстетические достоинства произве-
дения, начерно наметить историю литературы и дать очерк совре-
менной литературной ситуации. Это традиционный подход, соглас-
но которому критика тем лучше, чем она ближе к научному изуче-
нию формы текста, его “художественных закономерностей”. Для нас
же именно способность и очевидное право, говоря о литературе,
говорить о человеке, является тем важным качеством критики, от
которого отказывается наука о литературе и которое мы хотели бы
ей вернуть.

Таким образом наши конечные цели совпадают с теми, кото-
рые преследует критика. Соответственно и наш подход к проблеме
персонажа может быть определен как критический. Однако если
критик легко позволяет себе переходить от литературного персона-
жа к человеку, то мы там, где критик видит свободу, видим пробле-
мы и ограничения, необходимость обоснования. Мы хотели бы на-
звать наш метод научной критикой, надеясь, что предложенный
ниже ее очерк и обоснование соответствуют следующим из такого
обозначения критериям.

6 Там же. С.79.
Глава 1. Проблема литературного героя

Представления о познавательной ценности литературного пер-
сонажа претерпели в истории существенные изменения. Решающий
перелом произошел при переходе от мифа к литературе вымысла,
т.е. к такой, где описываемые персонажи предстают как продукт
писательского воображения. В мифе сам персонаж и тот, кого он
представляет, сливаются в абсолютное единство, слова мифа и есть
высшая реальность. Познавательная ценность мифа и достовер-
ность изображения его персонажей не может быть поставлены под
сомнение. Персонаж, художесгвенный образ расходится с тем, что
он воплощает', что стоит за ним, с появлением индивидуального
авторства. Именно тогда появляется понимание того, что изобра-
женное автором может не совпадать с той реальностью, которую он
отражает. Так Платон может осуждать Гомера за неправильность
изображения Ахилла, который не мог на самом деле вести себя
столь предосудительно. Так человек и его словесный образ начина-
ют вести отдельное существование. Более того, у литературы возни-
кает' единственное в своем роде стремление уклониться от правды,
не присущее другим дискурсам о человеке. Литературное, поэтиче-
ское изображение человека противостоит научному его познанию
как недостоверная фантазия стремлению к истине и точности.

Изменила ситуацию эпоха реализма и натурализма, главной
тенденцией которой становится большее сближение научного и
художественного типов познания. В это время литературоведами
(до начала деятельности формальной школы) так же, как и крити-
ками, литературный герой начинает восприниматься как
“отражение действительности”. Еще историко-психологический
метод легко оперировал литературными героями почти так же, как
реальными людьми (См., например, “Историю русской интеллиген-
ции” Овсянико-Куликовского).

Открытие формалистов заключается в том, что они повели речь
не об “отражении” человека, но о конструировании, создании лите-
ратурного персонажа. Принципы и правила этой работы ученые
связали исключительно с требованиями эстегической целостности
текста. Формальная школа осмыслила литературного персонажа
как исключительно текстовый феномен: “Обычный прием группи-
ровки и нанизывания мотивов - это выведение персонажей, живых
носителей тех или иных мотивов. Принадлежность того или иного
мотива определенному персонажу облегчает внимание читателя.
Персонаж является руководящей нитью, дающей возможность ра-
зобраться в нагромождении мотивов, подсобным средством для
классификации и упорядочения отдельных мотивов”7. И далее:
“Герой является в результате сюжетного оформления материала и
является, с одной стороны, средством нанизывания мотивов, с дру-
гой - как бы воплощенной и олицетворенной мотивировкой связи
мотивов”8. Против этого понимания героя как средства, а не цели
выступил П.Н.Медведев (М.М.Бахзпн): “...fqroiT только тогда и
может нести композиционные функции, если он является з*ем этиче-
ским элементом”9. “Образ самоценен, как и все существенные, кон-
структивные элементы произведения”10. На наш взгляд, однако,
Бахтин выступает скорее против крайностей формализма, чем про-
тив его общих принципов. Представляя собой чисто функциональ-
ное, нарративное или тематическое единство, литературный персо-
наж продолжает регулироваться требованиями цельности текста,
его если не нарративной, то смысловой, символической архитекто-
ники.

В западном литературоведении понимание литературного пер-
сонажа представляется вполне аналогичным отечественному:
“персонаж <...> еегь не что иное, как продукт комбинаторики; при
этом возникающая комбинация отличается как относительной ус-
тойчивостью, так (ибо она образована повторяющимися семами),
так и относительной сложносзыо (ибо эти семы отчасти согласуют-
ся, а отчасти противореча! друг другу). Эта сложность как раз и
приводит к возникновению “личности” персонажа” <...>. имя соб-
ственное - это своего рода поле, в котором происходит намагничи-
вание сем”11. От персонажа автор приведенного высказывания отде-
ляет “образ” - “уже не комбинация сем, закрепленных за тем или
иным гражданским Именем; ускользая из-под власти биографии,
психологии и времени, он представляет собой внегражданскую,
безличную и ахронную комбинацию символических отношений”12.
Эти выводы делаются на основе иного концептуального комплекса
(понятии “письма”, “удовольепгия от текста”, текста как “игры” и
т.д.), по, с нашей точки зрения, по своему характеру идентичны тем,
к которым приходяз русские формалисты.

Во всех этих построениях соотнесение литературного персона-
жа и человека, каким он может предстазъ, например, в психологиче-
ских исследованиях или просто в читательском эмпирическом опы-

" Томашевский Б.В. Теория литературы. М., 1996. С.199.

8 Там же. С.202

9 Медведев П.Н. Формальный метод в литературоведении. М., 1993.
С. 153

10 Там же. С. 154

11 Барт Ролан. S/Z. М., 1994. С.82.

12 'Гам же. С.83.
те, не исключена, но и не обязательна, словом, лишается какой-либо
ценности.

Нельзя не оценить этот резкий жест, позволивший литературо-
ведению пола чип, свой объект и установить собственные границы,
хотя бы и временные. Тем самым удалось сделать литературоведе-
ние достаточно точной наукой, которая в своем движении руково-
дствуется собственными принципами и потому может иметь собст-
венную историю. В таком качестве литературоведение и утвердила
формальная школа, тем самым конституировав критику литератур-
ного текста как науку со своим специфическим предметом и отделив
ее от традиционного для русской культуры источника - литератур-
ной критики.

Her смысла повторять критику формализма, которая уже была
совершена (прежде всего, конечно, Л.Д.Троцким13) и сама стала
историческим фактом. Важно только отметить, чго и возможносги
сколько-нибудь серьезной полемики и пути преодоления формали-
стских концепций были очерчены самим же формализмом. Можно и
необходимо ставить под сомнение только абсолютное доминирова-
ние требований эстетически целостной вещи и связанных с ними
правил в построении персонажа, утверждая возможность того, что
конструирование литературного героя может подчиняться и требо-
ваниям жизиеподобия, похожести на человека. Вызов же формализ-
ма, так сказать, установленная им планка заключается в том, что
необходимо, во-первых, чтобы альтернативная концепция тоже
выстраивала систему правил, и, во-вторых, содержала объяснение
того, если эта система нелитературная, то как она проникает в текст.

Неудачей закончились попытки ученых так называемой вуль-
гарно-социологической школы открыть систему правил, в соответ-
ствии с которыми персонаж приобретает черты жизиеподобия, на-
чинает “отражать” реального человека, в структуре самой реально-
сти, в реальности прежде всего экономических и социальных про-
цессов. С их точки зрения, это объективные структуры бытия, опре-
деляющие сознание, а значит и диктующие законы творчества. Сле-
довательно, если Гончаров работал в период, определяемый как
эпоха становления капитализма в России, то, естественно, для ис-
следователя , “смысл и содержание гончаровского творчества сво-
дится к изображению эволюции буржуазной психики в период ка-
питалистической ломки русской общественной жизни”14. Позиция
автора также определяется не только объективным характером про-

13 Троцкий Л.Д. Нигера гура и революция. М., 1923.

14 Переверзев В.Ф. Творчество Гончарова//Переверзев В.Ф. У истоков
русского реализма. М., 1989. С.665
исходящих процессов, но и принадлежностью к одной из общест-
венных сил, в нем участвующих (буржуазия, помещики, пролетарии
отживающие или нарождающиеся или доминирующие классы).

Этой принадлежностью обуславливается авторская субъективность,
неполное понимание или злостное нежелание понять истинную суть
происходящего. Поэтому исследователь вульгарно-
социологической ориентации может охарактеризовать Обломова
как “продукт того глубокого кризиса, который совершался в жизни
крупной буржуазии накануне реформы под влиянием роста капита-
листической культуры”15, тем самым оспаривая самого автора, на-
звавшего своего героя помещиком. Но для этого оспаривания почву
дает не только действительность. Объективной реальности соци-
ально-экономических процессов соответствует объективность ис-
кусства: “Гончаров сделал это бессознательно, подчиняясь логике
творчества, совсем забывая о надуманном намерении придать сво-
ему герою вид помещика”16.

Не вдаваясь в пространную критику этого метода, основанного
на несколько прямолинейном понимании идей Маркса, отметим,
что такой подход практически лишает литературу и литературного
персонажа, в частности, познавательного значения. Объективная
реальность, или, точнее, пронизывающие ее структуры, предпола-
гаются либо уже познанными в своих фундаментальных чертах,
либо должны быть познаны отдельно от литературы. Текст в таком
случае снова оказывается отражением действительности, просто
действительность иначе определена и лучше “структурирована” по
сравнению с гем, как это мыслилось литературоведением 19-го
нач. 20-го века. И сам человек в этом случае не представляет собой
проблемы, и литературный персонаж не является инструментом
познания.

Несомненно к более глубоким результатам приводит понима-
ние того, что реальность как таковая не представляет собой струк-
туры, предшествующей познанию, а значит, не может и служить
основой структуры персонажа. Из такой предпосылки в своих рабо-
тах исходит Л .Я. Гинзбург. С одной стороны, она дает вполне фор-
малистское определение литературного героя, как структуры, опре-
деляющейся прежде всего эстетическими требованиями, точнее,
скорее близкое к Бахтинскому понимание героя как тематического
единства: “Литературный персонаж это, в сущности, серия после-
довательных появлений одного лица в пределах данного текста” и
далее: “Повторяющиеся, более или менее устойчивые признаки об-

15 Там же. С.665.

16 Там же. С.667.
разуют свойства персонажа”. “Единство литературного героя - не
сумма, а система, со своими орг авизующими ее доминантами”17.

Однако сами темы, структурированные в герое, по мнению
данного ученого, могут быть соотнесены с какими-либо сторонами
человеческой личности и поведения, которые в таком же виде пред-
стают и для пауки: социологии, психологии и др.. Писателю, ставя-
щему задачу достижения жизиеподобия, невозможно обойтись без
использования таких составляющих. В этом плане чрезвычайно
ценно предложенное Л.Я.Гинзбург понимание героя как соединения
разных аналитических или эмпирических рядов, разных проявлений
человеческого бытия. Решающее же различие между реальным че-
ловеком и литературным героем заключается в принципе связи ме-
жду этими рядами: “В персонаже есть только то, что считал нужным
включить в него автор. Домысливание персонажа, наивные о нем
догадки, то есть отношение к нему как к настоящему человеку, раз-
рушает познавательную специфику искусства <...> Социальная роль
мыслится как единица неограниченного набора функций, состав-
ляющего социальную личноегь человека. Психологическая роль -
это единство. Литературная роль - это тождество, тождество кон-
цепции человека и проявляющей ее формы”18. Иначе говоря, лите-
ратурный персонаж более последовательно и целесообразно струк-
турирован, чем реальный человек: “Литературным героем писатель
выражает свое понимание человека, взятого с некоторой точки зре-
ния, во взаимодействии изображенных писателем признаков. В этом
смысле можно говорить о том, что литературный герой моделирует
человека <...> Как всякое эстетическое явление, человек, изобра-
женный в литературе, не абстракция, а <...> конкретное единство.
Но единство, не сводимое к частному, единичному случаю <...>,
единство, обладающее расширяющимся символическим значением,
способное поэтому представлять идею”19.

Так авторское “представление” о человеке, его идея человека
становится источником правил построения образа. Эта идея, веро-
ятно, и предшествует созданию текста, и в нем полностью реализу-
ется. Соответственно, эта точка зрения, авторское понимание чело-
века неотделимо от текста как целого, идентично ему. Требования
жизиеподобия и эстетической целостности текста сливаются воеди-
но. Изучать структуру персонажа в целом и значит, таким образом,
изучать авторское представление о человеке, идею человека. Перед
нами не столько антитеза формалистским построениям, не нахож-

17 Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979. С.89, 90.

18 Там же. С.55-56.

19 Там же. С.5
дсние некоего альтернативного источника правил, но переопределе-
ние самих правил, основанных на требовании эстетической целост-
ности вещи, как выражения представлений о человеке.

Соответственно и возможности познания у литературы несо-
поставимы с научными даже в том случае, когда литература претен-
дует на соперничество с наукой в познании человека: “Очевидно
<...>, что научные методы не могли быть методами искусства, кото-
рое во всех своих разновидностях всегда оставалась выражением
общего через единичное. В сущности речь шла не о подмене художе-
ственных методов научными, а о том, что реалистическая литерату-
ра, создавая свои миры, избегала расхождения с современными ей
научными представлениями о действительности”20.

Литература, по Л.Я.Гинзбург, взаимодействует с действитель-
ностью, но способом, совершенно противоположным тому, кото-
рый мыслился у Переверзева: не писатель использует каким-то об-
разом структуры действительности, но реальность, реальные люди
используют структуры, созданные литературой, в процессе самоос-
мысления и жизнестроительства: “Литература и действительность
взаимодействуют. Литература закрепляет явления действительности
и возвращает их ей в уже осознанном и структурированном виде”21.
“Процесс образования исторического характера - медленный и
сложный <...> и литературными героями человек отдает себе отчет в
себе самом <...> Литературная роль организация поведения пер-
сонажа, в той или иной мере устойчивая и облеченная определенной
стилистикой”22.

Несмотря на то, что выводы, делаемые Л.Я.Гинзбург, отказы-
вают литературному персонажу в познавательной функции, сколь-
ко-нибудь сопоставимой с научным познанием, ее книга (не столько
в части описанной концепции являющаяся абсолютно оригиналь-
ной, сколько отчетливее и логичнее других артикулирующая рас-
пространенные представления) позволяет нам существенно продви-
нуться в осмыслении характера стоящей перед нами задачи. Мы не
можем не согласигься с тем, что источником критериев жизнеподо-
бия, всякого рода соотнесения персонажа и человека может быть
только сфера восприятия, а не сама реальность с присущими ей буд-
то бы объективными структурами. Это сфера предварительной кон-
цептуализации действительности, проще говоря, сфера сознания,
где формируется то, что Л.Я.Гинзбург называет принципом связи
между разными эмпирическими проявлениями человека. Однако для

20 Там же. С.64.

21 Там же. С.52

22 Там же. С.55
того чтобы получить возможность представить персонажа как не-
кий познавательный инструмент, изучение которого может принес-
ли знание не только о том, как его построил автор, но и о том объ-
екте, с которым он соотносится, необходимо, как минимум, чтобы
само представление не носило чисто субъективного характера и не
сливалось с персонажем, в котором оно проявляется.

Именно об этом говорят такие ученые, как Л.Гольдманн, сле-
дующий во многом за ДЛукачем: “Структуры, образующие мир
произведения, гомологичны мыслительным структурам некоторых
социальных групп (или по крайней мере находятся с ними в очевид-
ной связи) тогда как в плане содержания, то есть с точки зрения
создания вымышленного мира, управляемого этими структурами,
писатель обладает неограниченной свободой”23. Речь идет уже не о
некоей субъективной и уникальной авторской “точке зрения”, но об
имперсональной структуре мышления, иначе говоря, об идеологии,
детерминирующей каким-то образом построение в том числе и ли-
тературного персонажа. В этом смысле не может быть индивиду-
ального представления о человеке, принадлежащего только одному
индивидууму.

Однако при этом понимание “гомологичное™” мыслительных
структур текстовым структурам возвращает исследователя к исход-
ной позиции. Само это понятие гомологичности в данном случае
ведет не дальше выявления синхронии в существовании или появле-
нии определенных классов и их “мыслительных структур” и литера-
турных текстов, принадлежащих представителям того или иного
класса. Программа, которая формируется в поле подобных по-
строений, это изолированное исследование “структуры сознания”
и текст а как разных структур и выявление синхронических соответ-
ствий между их элементами.

Такой метод позволяет установить закономерности в появле-
нии того или иного приема у представителя того или иного класса,
и, в результате, имеет ценность диагностического характера. Лите-
ратура же как средство познания или совершенно исключается, или
же ее познавательные функции лежат в стороне от связи с этами
мыслительными структурами.

Как мы видим, и Л.Гинзбург, и Л.Гольдманн возвращают нас в
эстетический универсум текста, одновременно и указывая на струк-
туры, детерминирующие структуру персонажа, и не допуская воз-
можности сопоставления персонажа в его познавательных возмож-
ностях с гем, что его породило представлением. Первая идентифи-

23 Гольдман Л. Структурно-генетический метод в истории литерату-
ры//3арубежная эстетика и теория литературы 19-20 вв., М., 1987. С.339.

14
цирует их, представляет как одну структуру, второй их разделяет,
как две, связанные только отношениями подобия. Общность подхо-
да, обусловившая общность результата, заключается в том, что оба
ученых соотносят с “точкой зрения” на человека или “структурой
мышления” автора персонажа или мир произведения как целое,
нерасчленимое единство функций воплощения представлений о
человеке (“модель человека”, “жизнеподобный образ”) и эстетиче-
ской роли в целом текста.

Следовательно, необходимо разделить эти две функции как
присутствующие одновременно, но не совпадающие, не идентичные
составляющие структуры литературного героя. При этом, отсекая
“лишние” составляющие от персонажа как модели человека, мы
должны определить какой-то сегмент этого “сознания” таким обра-
зом, что эта часть структуры литературного героя предстанет не как
некая аналогия структуры представления, но как “событие” внутри
пес. Как это ни парадоксально звучит, мы должны препарировать
героя так, чтобы он не предсгавал как часть этого текста, его поро-
ждение, созданное для того, чтобы функционировать в нем, а как
порождение самого представления о человеке и только. Мы должны
отделить от персонажа ту часть, которая ускользает от детермина-
ций структуры текста.

Оказавшись таким образом “подключенным” к структурам
сознания (которыми он необязательно исчерпывается, как видно
уже у Гольдманна) герой окажется в той же связи с реальным чело-
веком, в которой находится и само сознание, само представление.
Только таким “окольным” путем мы можем подойти к познаватель-
ной ценности литературного персонажа. Это, впрочем, не значит,
что вторая составляющая литературного персонажа совершенно
нами исключается из рассмотрения. И ей тоже принадлежит специ-
фическая и “почетная” роль в представлении персонажа как специ-
фического источника знания о человеке.

Эти соображения заставляют нас отклониться от литературо-
ведческого анализа и углубиться в сферу социологии знания и про-
анализировать структуру идеологии.
Глава 2. Идеология и доктрина

Понятое идеологии возникает после Маркса и предполагает
понимание того, что система знания о мире и человеке, во-первых,
нс связана необходимо с самими вещами, самой реальностью, имеет
свои собственные истоки, во-вторых, обусловлена социально и ис-
торически. Напомним знаменитые ключевые постулаты: “Не созна-
ние людей определяет их бытие, а наоборот, их общественное бытие
определяет их сознание”24. “Те же самые люди, которые устанавли-
вают общественные отношения соответственно развитию их мате-
риального производства, создают также принципы, идеи и катего-
рии соответственно своим общественным отношениям”25. Иначе
говоря, понятие идеологии в широком смысле дает возможность
представить сознание и саму систему знания как автономную от
объекта познания структуру.

В социологии знания идеологию понимают двояко. Первое по-
нимание идеологии ближе к политическому аспекту, как системы
политических лозунгов, метафорических по своей природе, как сво-
его рода двойника литературы, как мы видим в многочисленных
работах, примером которых можст служить недавно переведенная
работа К.Гирца “Идеология как культурная система” и послесловие
к ней А.Зорина26.

Она, во-вторых выступает как вид мышления, вид знания. В та-
ком аспекте это понятие блестяще разработано К.Манхеймом в
классическом труде “Идеология и утопия”. Манхейм понимает
идеологию как “ложное сознание”: “Понятие идеологии связано с
пониманием того, что помимо обычных источников заблуждений
существуют ложные структуры сознания”27. Претендуя на целост-
ный и истинный взгляд, эти структуры “со всей очевидностью де-
монстрируют свой частичный характер”28. “Существуют взаимно
противоположные системы мышления, которые в конечном счете
могут быть сведены даже к различному восприятию действительно-
сти”29.

24 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.13. С.7.

25 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т.4. С. 133.

26 См.: Новое литературное обозрение. №29 С.7-55. С работами
К.Гирца также можно познакомиться на русском языке в: Антология иссле-
дований культуры. Т.1. СПб., 1997.

27 К.Манхейм. Идеология и утопия. М., 1994. С.85.

28 Там же. С.86.

29 Там же. С.87.
Мы в нашей работе исходим из понимания идеологии именно
как структуры мышления, элементы которой находятся не в интуи-
тивно-метафорической, а логической или, точнее, рационалистиче-
ской связи. В этом смысле мы будем использовать определение,
данное Манхеймом. Применительно к нашей работе оно означает,
что само понимание человека является, во-первых, исторически
изменчивым, во-вторых, в пределах одного исторического периода
может и неизбежно существует несколько “соперничающих”, враж-
дебных представлений о человеке.

Тем не менее, определение Манхейма нс во всем является при-
годным для нашей работы. Прежде всего, с точки зрения этого мыс-
лителя, идеологией может быть названо и сугубо индивидуальное
мышление того или иного автора и оно может рассматриваться как
вся идеология. Кроме того, понятие идеологии определено у Ман-
хейма так, что под него попадает знание и мышление практически
любого тггпа, в том числе и научное, гуманитарное, кроме узкого
круга естественных и технических наук.

Мы же стремимся кардинально разделил» и развести понятие
научного знания любого гипа и идеологию. Сам Манхейм вводит
понятие “модели мышления, т.е. те модели, на которые в каждом
данном случае имплицитно ориентируется индивид, подхода к изу-
чению объекта”. Для нас идеология, как специфический тип мыш-
ления, отличается от науки именно способом представления
“объекта”. Научное мышление представляет объект с какой-либо
стороны, абстрагируясь от остальных, не подлежащих анализу ее
методами. Идеология сразу относится к объекту как к целостному,
что предопределено ее задачей, ее местом в нашем миропонимании
и бытии. Мы в этом смысле во многом разделяем марксистскую
точку зрения на идеологию, постоянно представленную в советских
работах о связях литературы с идеологией, как на некое синтетиче-
ское, комплексное образование: “По своей структуре идеология -
явление синтетическое. Огга воплощает в себе философские, полити-
ческие, экономические и другие взгляды общества”30. Эта комплекс-
ность отличает идеологию от науки.

Это соотношение типов мышления не раз осмыслялось в гума-
нитарных науках, например, оно описано у Д.Лукача. Он противо-
поставляет марксистское мышление, характеризующееся как исхо-
дящее из “all-pervasive supremacy of the whole over parts [which] is the
essence of the method which Marx took over from Hegel and brilliantly

30 Иезуитов A.H. Литература как идеология И Методологические во-
просы науки о литературе. Л., 1984. С. 13.
transformed into the foundation of the wholly new science”31, буржуаз-
ному, которое “concerns itself with objects that arise either from the
process of studying phenomena in isolation, or from the division of
labour and specialisation in the different disciplines”32.

Уже цитированный нами Л.Гольдманн, разделявший во мно-
гом взгляды Лукача, считал такой приоритет целого перед фрагмен-
тами в представлении своего объекта свойством правильно понятых
наук о человеке в противоположность наукам естественным и тех-
ническим: “The second precept of the Cartesian method - ‘to divide
each of the difficulties ... into as many parts as possible, and might be
required for an easier solution’ valid up to a certain point in
mathematics and the physico-chemical sciences, is virtually useless in the
human sciences. Here the progress at knowledge proceeds, not from the
simple to the complex, but from the abstract to the concrete /все выделе-
ния в цитатах принадлежат их авторам - М.М./ through the continual
oscillation between whole and its parts”33.

Мы полагаем, что речь должна в данном случае идги не о про-
тивоположности буржуазного и пролетарского мышления или тех-
нических и гуманитарных наук. Мы считаем необходимым оста-
ваться на “картезианских” позициях и в отношении гуманитарных
наук, видя и их смысл в специализации и необходимом дроблении
или редукции своего объекта. Речь идет скорее о двух модусах
мышления: научном и идеологическом. Первый характерен для по-
литического, общественного бытия человека, второй - для специфи-
ческих исследовательских практик. То, что Лукач и Гольдманн на-
зывают настоящей наукой, для нас - идеология, идеологическое
мышление.

Разница в представлении объекта между' наукой и идеологией
определяется разницей ситуацией их применения. Наука существует
в мире объектов, сформированных ее собственными методами (См.
об этом “Археология знания” М.Фуко). Идеология направлена на
существование среди фактов социальной жизни, человеческого опы-
та, сложного и не зависящего от ее собственных посылок. Она суще-
ствует не среди иску сственных, а среди реальных (что бы мы нс по-
нимали под этим словом) объектов, она открыта всему миру эмпи-
рической реальности. Иначе говоря, идеология неизбежно должна
исходить из приоритета целостности потому, что имеет дело с есте-

31 Lucacs G. History and Class Consciousness. London, p.27.

32 Ibid. p.28.

33 Goldmann L. The Human Sciences and Philosophy. London, 1969.
p.85-86.
ственными фактами, комплексными, не препарированными, не рас-
члененными объектами.

Вопрос о связи такого знания с реальностью, проблема
“идеология и истина” является, конечно, ключевой. Для Манхейма
идеология через редукцию исторически, социально, классово обу-
словленных элементов может быть представлена как порог к позна-
нию подлинному. Пожалуй, такую же точку зрения разделяет Макс
Шелер. Для них идеология, как всякое мышление, пусть и уклонив-
шееся от изначального пути, будучи все-гаки мышлением, познани-
ем, неразрывно связана с истиной. С классической марксистской
точки зрения, а также в советском варианте интерпретации идей
Маркса, сама идеология может быть истинной или ложной и зави-
сит это от того, идеи насколько передового класса она выражает и
кому служит, что затрудняет, кстати, анализ идеологии как структу-
ры. Существует и резкое противопоставление знания и идсолоши,
подчеркивание резкого разрыва между идеологией и миром, напри-
мер, у Ролана Барта (“Мифологии”) и других мыслителей: идеоло-
гия трактуется как представление, скрывающее свои собственные
истоки, притворяющееся зеркальным отражением реальности.

По нашему мнению, преодоление резкой альтерна i ивы может
быть достигнуто в соотнесении идеологического, синтетического
“знания” с аналитическим научным, определенным образом ориен-
тированным на верифицируемость, на проверку на объекте и в от-
ношении объекта. Эго не значит, что мы готовы полностью присое-
диниться к позиции З.Фрейда, заявленной в “Будущем одной иллю-
зии”: “Мы верим в то, что научная работа имеет возможность уз-
нать кое-что о реальности мира, благодаря чему мы в состоянии
увеличит нашу7 мощь и в соответствии с чем устраивать нашу
жизнь”34. Мы больший акцент сделали бы на знаменитую послед-
нюю фразу этой работы: “Нет, наша наука - не иллюзия. Но иллю-
зией было бы верить, что мы откуда-нибудь могли получить то,
чего наука нам дать не может”35.

Наука занять место идеологии не может, и не может ответить
на вопрос: что делать сейчас в этом конкретном случае, как оценить
событие и человека. Это прежде всего касается событий комплекс-
ного xapaicrqja, требующих комплексного же решения выборы
президента, решение вопроса о среднем образовании, проституции,
эвтаназии и т.д.. Одновременно это не значит, что мы возвышаем
идеологию в любом виде, подобно К.-Г. Юнгу в его отношении к
религии, прямо противоположном фрейдовскому. Мы полагаем,

34 Фрейд Зигмунд. Тотем и табу. М., 1997. С.398.

35 Там же. С.399.
что необходимо искать опосредованную связь идеологии и науки,
некую возможность скольжения между наукой о человеке, как сред-
ством познания, достижения достоверных сведений, поддающихся
проверке, и идеологией, как менее достоверного, но необходимого
субстрата, руководящего сознательным человеческим поведением.

Существует специфическая связь между идеологией и наукой. В
любую эпоху, в которую существует наука или какой-нибудь ее за-
менитель (например, богословие), существует и ее специфический
статус особого рода близости к истине. Разумеется, что ее статус
вырастает в эпоху Просвещения и следующие за ней. Согласно же
таким мыслителям, как Т.Адорно и М.Хоркхаймер, научное отно-
шение к миру, в широком смысле, преобладает практически во всю
мыслимую историю человечества. Так или иначе, научные знания
интегрируются определенным образом в массовое сознание в лю-
бую эпоху как выражения того, на что можно положиться. Мы по-
лагаем, что идеологии каждой эпохи существенно и фундаменталь-
но связаны с уровнем и конфигурацией науки этой эпохи. Это суще-
ственный сегмент всякой идеологии, естественно, делящий место с
другими составляющими, вроде экономических интересов, эмоцио-
нальных и подсознательных инвестиций в социальное поведение
человека. И научный элемент присутствует как постоянная часть
идеологии в целом, выхода на первый план в случаях ответственно-
сти, принятия решений. То, каким образом научные знания входят в
идеологию, на каких правах - предмет нашего интереса. Как и ка-
ким образом они, будучи специальными, конкретными, входят в
идеологию, тотальное, целостное представление, мы и будем в на-
шей работе называл» идеологией, эту специфическую и не единст-
венную составляющую классового сознания. И именно в этом будем
пытаться нащупывать пути осмысления связи идеологии и позна-
ния.

Попытаемся показать, как функционируют научные знания на
уровне идеологии на достаточно абстрактном примере. Предполо-
жим, что нам нужно решить вопрос о новой программе для средней
школы или для того, чтобы, например, высказаться на референдуме,
или же принять решение как государственному чиновнику, или про-
сто выработать свое личное отношение к данному вопросу. Научное
мышление расчленит объект, разные науки представят только одну
из сторон вопроса. Физиология может правомерно высказаться о
том, способен ли детский организм в определенном возрасте выдер-
жать предлагаемую нагрузку. Психология может ответить на во-
прос, не будет ли данная нагрузка источником психологических
гравм. Социология может сказать, насколько данная сисгема зна-
ний позволит ребенку быть интегрированным в существующую
20
социальную систему, например, каковы будут его шансы получить
работу или поступить в институт. Наконец, экономика оценит фи-
нансовые возможности государства для покрытия затрат, связанных
с введением новой программы. И еще несколько наук могут выска-
зываться по разным аспектам этого сложного и, что самое важное,
комплексного вопроса (в том числе педагогика, нами не упомяну-
тая, которая оценит соответствие предлагаемого материала уровню
способности ребенка в определенном возрасте усваивать определен-
ный материал).

Каждая наука будет рассматривать объект с одной стороны,
абстрагируясь от всех остальных. Нам же нужно принять решение
по вопросу вообще. Наш ответ, наше мнение, особенно в случае
референдума или в том случае, когда от него действительно зависит
принятие решения, будет только однозначным. Если все науки схо-
дятся в одном, разными методами приходят к одному выводу, то
решение принять легко. Но нам при этом нужно обратить внимание
на следующие сложности:

во-первых, эти научные выводы могут быть противоречащими
друг другу (например, программа, представляющаяся идеальной
психологам и педагогам, оказывается сложно финансово осущест-
вимой и может оказаться недостаточной для последующей социали-
зации ребенка);

во-вторых, для наук сами сделанные выводы будут’ достаточно
относительными и могут позже оказаться опровергнутыми;

в-третьих, нужно еще допустить, что в то время, в которое мы
живем, какой-то существенной науки, системы знания еще вообще
не существует - например, социологии.

Но мы не можем отказаться от решения, оно должно быть при-
нято. В этих условиях нам придется каким-то образом распоряжать-
ся имеющимися сведениями так, чтобы они дали нам такую воз-
можность, мы должны использовать механизм их согласования,
иерархию, позволяющую нам считать выводы одной науки более
важными и существенными и в данном случае, и в любом аналогич-
ном, чем другой. У нас должен быть и механизм, который позволяет
вместо выводов отдельных наук (между которыми, как знает любой
ученый, на данный момент существует непереходимая грань) видеть
целостный образ. (Речь идет, конечно, о выводах наук, так как
большинство людей не способно разобраться в методологии и кри-
тически отнестись к ней самой.)

То же самое и в случае, когда мы имеем дело с таким сверхом-
плексным “объектом” как человек. Нужно ли нам одного из не-
скольких кандидатов в президенты или мы принимаем решение,
встречаться или не встречаться с этим человеком “после всего того,
что произошло”, мы используем подобные структуры. В данном
случае наш объект не всегда может быть подвергнут научному ана-
лизу, но те критерии, по которым мы выносим наш приговор, дела-
ем выбор, также сходны с теми сторонами, которые могут стать
предметом науки. Например, мы оцениваем его имущественное по-
ложение, социальную среду, к которой он принадлежит, националь-
ность, расу, степень интеллекта, характер и т.д. это в данном случае
будут своего рода протонаучные данные, эмпирическая основа нау-
ки. И эти данные будут соединяться, регулироваться структурой,
абсолютно схожей со структурой мышления вообще. Только в дан-
ном случае эта предзаданная структура будет представлять собой
образ человека вообще. И как у разных людей получится разный
цельный образ предполагаемой реформы, так у разных людей воз-
никнет разный конкретного человека. Но дело здесь не только в
этом. Люди могут сделать разный выбор, но у групп людей будут
одинаковые критерии и одинаковые структуры. То есть образ кон-
кретного человека можег бесконечно дробиться в сознании беско-
нечного количества людей, но образ человека вообще структура
человека как целостного объекта мышления будет совпадать у мно-
гих людей.

При этом мы отдаем себе отчет в поверхностности связи идео-
логии и научного познания. Идеология возникает как паразитарное
образование по отношению к научному знанию. Она возникает на
том уровне, где наука делает утверждения. Эти утверждения стано-
вятся частью идеологии, из научных превращаются в идеологиче-
ские постулаты, вступая в неестественную для себя связь, теряя связь
с породившей их методологией; они сохраняют при этом свой ста-
тус “научно доказанных”, но теряют подлинный смысл и значение.

Тем не менее, эти выводы входят в поле тотальности идеологии
не хаотично, а в своем собственном порядке, образуют и должны
неизбежно образовывать структуру, как мы показали выше. Какого
рода эта структура и соответственно с какими принципами она ра-
ботает', достигая своего постоянного результата - принятия решения
по разнообразным вопросам человеческого социального бытия?

Главной определяющей чертой идеологии является то, что она
принципиально не является структурой познания человека и мира.
Она стремится к организации мышления и поступков человека на
основе уже достигнутого знания. Научные положения она использу-
ет не для продвижения “вперед”, добывания новых знаний, не как
средства для проникновения вглубь изучаемого предмета, но в каче-
стве материала построения целостной непротиворечивой картины
каждый раз, когда этого потребует практика. Идеологическое мыш-
ление напоминает технику бриколажа, которую описывает К.Леви-
22
Строе, как аналогию с мифологическим мышлением, только под-
ручными материалами в данном случае выступают “научные поло-
жения”. Это калейдоскопическое расположение гетерогенных час-
тей однако не целиком зависит от прихоти индивидуума, но связаны
своеобразной “инерцией”, присущей составляющим фрагментам,
инерцией, вызванной ее предыдущей жизнью: “Обозревая все эти
разнородные предметы, составляющие его сокровище, бриколер как
бы вопрошает, что каждый из них мог бы “значить”, тем самым
внося вклад в определение реализуемой целостности. Полученные в
конечном счете ответы будут отличаться от инструментальной со-
вокупности только внутренним расположением частей <...> Однако
эти возможности всегда остаются ограниченными конкретной исто-
рией каждой детали, и тем, что в ней предопределено первоначаль-
ным использованием, для чего она и была задумана, и теми адапта-
циями, которым она подвергалась для другого употребления. <...>
Элементы, собираемые бриколером, “предварительно заряжены””36.

Входя в новую систему, научные положения, независимо от
осознания носителем идеологии, сохраняют свою ценность как ре-
зультаты научной деятельности, верифицируемые. Идеология пред-
стает как лоскутная структура, сочетающая в себе и исследованное и
просто устанавливаемое, но само это смешение есть в определенном
смысле также результат и эффект научной деятельности. Идеология
как бы сочетает в себе и парадоксальным образом структурирует и
знание и “незнание”. И парадокс заключается в том, что именно
незнание оказывается наиболее важным, в нем и есть подлинная
познавательная ценность идеологии. Она способна материализовы-
вать незнание, то чего наука еще не знает. Соединяя разные научные
выводы в единую структуру ради идеи тотальности, целостности,
идеология актуализирует сами границы наук, лакуны в знании. Она
создает эффект перспективы, широкого поля, в котором работают
науки, и ощущение его “необработанности”, идеология ценна по-
этому не “continual oscillation between whole and its parts” (см. выше),
а скорее установлением разрыва между идеей целого и частями.
Также если в пресуппозиции того, что бриколер пользуется набором
ограниченных, но единственно доступных в принципе средств, ле-
жит основа анализа только самой его техники - как и в какой по-
следовательности он это делает - то исследователю идеологии как
своеобразного бриколажа стоит обратить внимание на нехватку
средств, на те средства, которых ему не хватает для достижения не-
противоречивого результата, но которые могут быть по его просьбе
сконструированы инженером.

36 Леви-Строс К. Первобытное мышление. М., 1994. С.128.
Речь идет не о реальной способности “регулировать” науки,
создавая их иерархию и придавая им разную ценность и тем самым
стимулируя одни из них и отрицая значение других (то же и с науч-
ными направлениями), которую приобретает из своих ошибочных
представлений о характере истинности тех знаний, на которые она
опирается. Та подлинная польза, которую можно извлечь из идео-
логии, связана с объективацией ее сгруктуры и, значит, ее разруше-
нием. Но разрушение идеологии вообще, разрушение той тотально-
сти, на которую она претендуег (на установление равенства между
предполагаемой целостностью объекта и набором средств, которы-
ми она эту целостность представляет), не не может быть целью. Без
идеологии невозможно разумное существование. Скорее необходи-
ма специфическая процедура взаимной критики науки и идеологии,
постоянная борьба и ограничение претензий на господство в чело-
веческой жизни.

Наука одновременно и регулируется идеологией, способной
стимулировать развитие той или иной из них и затормозить ту, ко-
торая представляется неэффективной с точки зрения идеологии, и
вместе с тем развивается по своим законам, она может уйти в отрыв
и опрокинуть идеологию, основанием которой она, казалось бы,
являлась, или же просто резко разойтись с современными представ-
лениями человека о себе, своем бытии. Подобное рассждение мы
находим у Манхейма, приводящего в пример “землевладельца, чья
собственность уже давно превратилась в капиталистическое пред-
приятие, истолковывает свое отношение к рабочим и свои функции
в категориях патриархального порядка”37. Такой землевладелец
рискует быстро разориться.

Такой разрыв, когда идеология отстает от науки, конечно, при-
знак катастрофического состояния общества, - сейчас это становит-
ся источником угрозы сейчас уже и для человечества.

Не только стремлением к познанию обусловлена необходи-
мость критики идеологии. В современном мышлении науке даются
не только атрибуты поиска истины. В цивилизации Нового времени
именно наука, техническая оснащенность есть в некотором роде
реальность, заменила собой реальность, трансформируя ее и пре-
вращая природу в объект разработки, орудие господства, переопре-
деляя реальность: “Человеку науки вещи известны в той степени, в
какой он способен их производить. Тем самым их в-себе становится
их для-него. В этом превращении сущность вещей всегда раскрыва-
ется как та же самая в каждом случае, как субстрат властвования.
Этой идентичностью конституируется единство природы. <...> Ли-

37 К.Манхейм. Идеология и утопия. М., 1994. С.85.
шенная качеств природа становится хаотическим материалом для
всего лишь классификации, а всемогущая самость всего лишь об-
ладанием, абстрактной идентичностью”38.

И потому знание наиболее передовых научных достижений, а
точнее, способность «итерировать их в собственную идеологию, в
собственные жизненные принципы, принципы выбора и поступка
является средством достижения господства. Люди с архаическим
мировоззрением - это всегда представители угнетенных, эксплуати-
руемых классов. Именно они отстранены от источников научных
знаний, пользуясь вместо этого набором сенсаций, порождаемых
телевидением, или устаревшими научными представлениями. Имен-
но такие люда нуждаются в помощи, в освобождении от идеологи-
ческой зависимости.

К.Манхейм разработал ясные инструменты для анализа и в ко-
нечном счете преодоления идеологического видения реальности.
Саму точку зрения, лежащую за тем или иным высказыванием, он
называет аспектом: “Аспект определяет, таким образом, как инди-
вид видит объект, что он в нем постигает и как консгруиру ст его в
мышлении”39. Критерии характеристики того или иного аспекта и
его социальной и исторической принадлежности выдвигаются сле-
дующие: “анализ значения применяемых понятий, феномен конгр-
понятггя, отсутствие определенных понятий, структура категориаль-
ного аппарата, господствующие модели мышления, уровень абст-
ракции и предпосланная онтология”40. Первые из них Манхейм
иллюстрирует анализом разного смысла, который вкладывался в
понятие “свобода” консерваторами и либералами начала 19-го века.
Для нас особенно ценно понятие модели мышления: “Модели мыш-
ления, т.е. те модели, на которые в каждом данном случае импли-
цитно ориентируется индивид, подходя к изучешпо объекта. Из-
вестно, например, что после того, как была сформирована типоло-
гия естественных наук и разработанные на этой основе категории и
метода мышления стали моделью, возникла надежда, что и в ос-
тальных сферах существования, в том числе и социальной, можно
будет решить все проблемы”41. Очень важно для нас понятие о сте-
пени абстракции идеологии, “в какой степени она не допускает пол-
ного теоретического формулирования своей точки зрения”42.

38 Хоркхаймер Макс, Адорно Теодор В. Диалектика Просвещения. М.;
Спб., 1997. С.23.

39 К.Манхейм. Идеология и утопия. М., 1994. С.226.

40 Там же. С.227.

41 Там же. С.229.

42 Там же. С.230.
Совершенно понятно, что манхсймовский аппарат сформиро-
ван и идеально соответствует его фундаментальной задаче - через
анализ структур мышления исторического всс-таки достичь или
приблизиться к мышлению подлинному, его проект в значительной
степени гносеологический. Мы не считаем свои собственные терми-
ны и вообще всю выстраиваемую нами модель чем-то принципи-
ально новым по сравнению с теми методами, которые разработал
Манхейм. Мы вводим их своего рода модификации для наших соб-
ственных целей. Наша модель будет упрощенной и более структур-
ной, ибо паша задача выявить систему правил, которые управляют
включением научных выводов в идеологическую структуру.

Для обозначения того, в каких “местах” дискурсы науки и
идеологии пересекаются, мы используем термин диспозиция43. Это
фундамент, одна из опорных точек идеологии. Совокупность поло-
жений, сформированных определенных типом знания (в их одно-
временно и строгом изводе, например, политэкономия не в Смитов-
ском, а в Миллевском варианте, и одновременно с отброшенной
научной основой), которые принимаются как основа “современного
знания”, принимаю гея на веру. Т.е. это и есть линия пересечения
между идеологией и наукой, где выводы одной становятся частью
другой. Уже между диспозициями устанавливаются произвольные и
одновременно обяза тельные связи. Диспозиции мы будем обозна-
чать по названиям нау к, выводы которых они используют, понимая,
что эти названия условны и речь идет только о “поверхности” нау-
ки.

Диспозиции складываются и проявляются в концептах. Кон-
цепт слово или словосочетание, выражающее суггестивно опреде-
ленную совокупность знаний, сведений, призванное выразить эту
совокупность, отослан» к ней шпателя. Например, такие слова, как
организм, естественные потребности, природное начало отсылают
читателя публицистической статьи к выводам “биологии” или
“физиологии”, а среда, условия существования, неравенство, угнете-
ние к “социальным наукам”).

Т.е. наука гак или иначе принуждена высказывать свои сужде-
ния на обычном языке и использовать слова, имеющие свое языко-
вое значение, точнее, целый пучок значений, в том числе и коннота-
тивные, и оценочные. Наука стремится их игнорировать - не ликви-

43 В современной социологии этот термин прежде всего связан с кон-
цепциями II.Бурдье (См.: Bourdieu Р. Distinction. Cambridge. Harvard Univ.
Press. 1984). Hain термин, как кажется, пересекается с тем, что очерчивает
понятие французского исследователя и в данном случае не идет речи об
абсолютной оригинальности в сто использовании.

26
даровать совсем, а как бы не обращать на них внимания. Это зна-
чит, что научный текст не застрахован от эмоционального чтения и
ученому трудно излагать естественной)чные геории в присутствии
богослова или мистика.

Многие такие утверждения, которые делает наука в пределах
своего замкнутого дискурса и как бы только па основе своих иссле-
дований, оказываются такими соединяющими “суставами”, сразу
сцепляющими дискурсы очень разных типов. Например, высказы-
вание “человек это высокоорганизованное животное” сразу затра-
гивает многие интересы и не можез быть удержано в пределах толь-
ко породившего его дискурса.

Задача исследователя идеологии в предложенном значении
обнаруживать концепты, которые, имея градационную языковую
форму, представляют собой именно такие сцепления, являясь одно-
временно выражением выводов той или иной науки, могут и долж-
ны быть приписаны той или иной идеологии.

От понятия идеологии мы будем отличгггь понятие доктрины.
Доктрина - определенная конфигурация основополагающих кон-
цептов, идеология более мягкая, доктрина жестче, идеология пред-
лагает набор определенных диспозиций и концептов, доктрина -
уже совершившийся выбор. Т.е. соотношение здесь в чем-то анало-
гично оппозиции язык/речь или структу ра/событпе, идеология - сам
набор диспозиций и правил их соединения, доктрина это как бы
уже “высказывание”.

На основе диспозиций одной идеологии могут возникать раз-
ные доктрины. Они могут не “узнавать” свою общность и полеми-
зировать между собой, но их принадлежность к одной и той же
идеологии будет опознаваться по самому характеру полемики. Док-
трины одной идеологии будут спорить по поводу правильности
трактовки общих для них концептов, доктрины, производные от
разных идеологий, будут исхощггь из разных концептов и диспози-
ций, фактически между ними будет невозможна настоящая полеми-
ка. Для иллюстрации приведем забавную модеш, полемики между
представителями разных доктрин, принадлежащих к одной идеоло-
гии, увиденную глазами представителя другой идеологии: “Другой
пример: доверие между управляющими и управляемыми ггс должно
прерываться. В общих чертах это положение бесспоргго, ио и оно
заключаег в недрах своих множество таких вопросов и вопросцев,
по поводу которых публицист опытный и знаменитый может соз-
дать себе монумент, а публицист неопытный и незнаменитый может
стяжать посрамление. Таким образом, г.Катков будет доказывать,
что доверие достигается только посредством предводителей дворян-
ства, г. Чичерин - что в этом деле могут оказать дейетвгггельиую
помощь только исправники, и притом исправники, назначаемые от
короны; г.Громека обратит внимание на мировой институт и спро-
сит себя: не в нем ли следует искать ключа для сближения сословий?
Г.Краевский постарается согласить все мнения и скажет, что для
достижения желанной цели необходимо, чтобы были и предводите-
ли дворянства, и исправники, и мировые посредники. И пойдет у
них тут пальба, хотя, в сущности, всем нм стоит только отречься от
ложного самолюбия, чтоб пристать к мнению г.Краевского”44. Сама
ситуация спора между' либеральными публицистами для радикаль-
ного писателя абсурдна и спорить не о чем, потому что сам исход-
ный концепт, предмет спора, нс имеет никакого значения.

Носителями идеологии, естественно, являются абсолютно все, и
любой мыслитель и у ченый в определенные моменты, сталкиваясь с
комплексными вопросами, фактами социальной жизни, мыслит уже
в категориях идеологических. Мы оставляем в стороне вопросы
чисто социологического характера, столь важные и для Гольдмана,
и для Манхейма, т.е., какие именно социальные группы и почему
являются носителями той или иной идеологии. Предметом нашего
интереса являсгся именно сама эта структура, в то время ее носите-
лей мы определяем чисто эмпирически или, точнее, тавтологически.
Нам важно, что такие группы существуют и “делят” между собой
поле мышления в существующую эпоху. Анализ классов и их инте-
ресов вернул бы нас к выходящему за рамки нашего проекта слож-
ному анализу утверждений, типа “Тургенев - выразитель интересов
крупного помещичьего сословия”, которые мы не готовы подтвер-
дить (для нас возражения типа того, что Слепцов был выходцем из
дворянской семьи и одновременно деятелем шестидесятнического
движения, сохраняют всю силу).

Однако это не значит, что нас не интересует связь идеологии с
поступком, с общественным поведением индивида. Но эти поступки
нас интересуют именно как проекция идеологии. Таким образом
идеология предстает не как средство маскировки иррациональных
желаний, экономических, классовых интересов (хотя и об этом ее
свойстве мы не забываем), но как механизм, определяющий поведе-
ние человека, его отношение к фактам.

Идеология есть, но редко бывает представлена во всей целост-
ности в одном тексте а должна быть реконструирована на основе
анализа совокутшости текстов. Анализ именно множества текстов
необходим и в том случае, если такой “интегральный” текст имеется
- мы должны показать, что речь идет об идеологии - то есть систе-

44 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. М., 1968.
Т.6. С.209.
ме, принадлежащей группе носителей, а не одному единственному
мыслителю.

Тексты, представляющие собой источник сведений об идеоло-
гии - публицистика. Она отличается от философских и социально-
научных сочинений менее ясно определенным предметом, соедине-
нием разных “научных” данных, что само по себе оправданно ком-
плексностью самого вопроса, по которому выступает публицист.
Т.е. тем же, чем и сама идеология, такой тип мышления отличаегся
от научного. Публицист вводит в дело существенные концепты, в
полемике по тем или иным вопросам закрепляются и утверждаются
определенные диспозиции как имеющие существенное значение,
между ними устанавливаются определенные связи. Публицист
обычно представитель и иногда создатель определенной доктрины.
Он берет на себя задачу специфического мышления, варьируя дис-
позиции, приспосабливая идеологию к новым обстоятельствам,
берет на себя задачу интерпретации феноменов социальной жизни в
идеологических диспозициях. Он же и защищает идеологию от воз-
действия реальности.

Таким образом анализ идеологии, выявление ее структуры бу-
дет заключаться в выявлении того, какие диспозиции (выводы ка-
кой науки) здесь выбираются как существенные, истинные, в какой
иерархии они выстраиваются, какая степень важности придается
каждой из них, какие отбрасываются как ложные или незначитель-
ные, с помощью каких логических процедур (“моделей мышления”)
эти диспозиции связываются в единое целое и какое собственно
целое они очерчивают.

Критику же идеологии, как следующую необходимую задачу,
затрудняет се способность идентифицировать свои “подручные
средства” и целое, которое она проектирует, предполагаемое иде-
альное соответствие между количеством и качеством концептов и
диспозиций, которые она использует, и тем целым, которое с их
помощью создастся. Тем самым она стремится к тому, что
Г.Маркузе называл “герметизацией универсума дискурса”. Всякая
критика с точки зрения иного понимания целого, тотальности или с
точки зрения “недостатка” существующих средств для прояснения
подлинного целого автоматически превращается в критику враж-
дебную или просто прожектерскую, “ненаучную”.

Такая герметичность защищает идеологию от давления извне,
но одновременно практически отнимает у нее возможность разви-
тия. Сталкиваясь с поведением объекта приложения идеологии, не
укладывающимся в рамки его диспозиций, идеолог должен опреде-
лить его как иррациональное, непредсказуемое. И если наука, стал-
киваясь с подобным поведением объекта, может предположить, что
оно подчиняется тем факторам, которые необходимо помыслить, то
идеология не может предположить чего-то иного, что не содержится
в ее диспозициях, и должна либо разрушиться, либо объяснить не-
удачу, несовпадение предполагаемых результатов с реальными в
своих же диспозициях.

Наука тоже может заблуждаться и упорствовать в своих заблу-
ждениях, долгое время отвергать наличие факторов, о которых она
не знает. Нов конечном счете наука способна на скачки, на гипоте-
зы, идеология принципиально на это не способна. Сталкиваясь с
подобными фактами, она начинает псретруппировку своих концеп-
тов и движется к своим границам, границам вариативности своих
диспозиций. Она реагирует' созданием новых доктрин, основанных
на тех же диспозициях. Это важный и опасный фактор. Здесь идео-
логия обнаруживает один из своих важнейших признаков - стрем-
ление прежде всего к сохранению самой себя. Она будет стремиться
нс к знатно, не к объяснению несовпадения фактов и своих пред-
ставлений, прогнозов, но будет вытеснять факты, каким-то образом
от них “защищаться”.

Почему она так озабочена самой собой совершенно понятно.
Идеология представляется человеку его духовной опорой. Лишиться
идеологии страшнее, чем утратить связь с реальными социальными
процессами. Носителю идеологии кажется, что, утратив се, он мо-
жет утратить осмысленность собственного бытия. И здесь самая се
главная опасность и ее основной обман. Человек держится за свою
идеологию, думая, что отказавшись от нее, он утратит осмыслен-
ность собственного существования в то время как, на самом деле,
именно отказ от устаревшей идеологии может спасти его и сделать
жизнь более осмысленной и цельной.
Глава 3. Критика и научная критика

Персонаж как модель человека, который, следовательно можег
быть определен (или редуцирован до) как серия связных высказыва-
ний, которые подпадают под критерии возможных/невозможттых
или, точнее, правилъных/неправильных, должен соотноситься, чер-
пать критерии в структуре идеологии. Вымышленный мир произве-
дения должен соотноситься с образом человека, конструируемым
идеологией.

При этом писатель оказывается ограниченным и в отборе тех
“рядов” (по терминологии Л.Я.Гинзбург), которые он выделяет в
своем персонаже - постольку, поскольку это не некие эмпирические
проявления человека, но разновидность научных знаний о человеке,
интегрированные в структуру идеологического представления о
человеке (диспозиции), значит уже заранее отобранных и, кроме
того, ограниченных и уровнем знаний эпохи, и в связи между этими
рядами. Таким образом, литературный персонаж как модель чело-
века неизбежно есчъ конкретное, частное проявление общего пред-
ставления о человеке как упорядоченной целостности, задаваемого
идеологией.

Речь гге идет о каком-либо переводе идеологических постулатов
на язык художественной литературы. Описанный вьгше сегмент
идеологии есть дискурс, совокупность правил соединения понятий,
единиц “речи”, независимо от того, становится ли результатом это-
го соединения публицистическое высказывание или реальный по-
ступок, реально сделашгьгй выбор. Писатель, создающий модель
человека, говорит на том же языке, использует те же концепты, те
же речевьге формы, что гг публицист, прямо высказывающийся от
лица идеологии. Поэтому, говоря о персонаже как о производном
от идеологии, мьг не просто можем установить гомологию идеоло-
гического и литературного дискурса, но выходим прямо к идеоло-
гии, понимая героя как событие внутри струтуры представления. И
как, изучая персонажа, мы можем реконструировать идеологию, так
и, исследуя идеологию, мьг можем прогнозировать структуру лите-
ратурного персонажа в произведениях писателя, принадлежащего к
этой идеологии. Таким образом структура представления не иден-
тифицируется с самим текстом, но оказывается доступной для ана-
лиза и в нем, и вне его.

Однако модель человека, или, как мы можем уже сказать, - во-
площение идеологии - это только одна из составляющих литератур-
ного персонажа, если можно так выразиться, его “злободневная”
сторогга, поддерживающая связь с современными писателю пред-
ставлениями о человеке. В литературном тексте, с неизбежно прони-
кающими в пего и берущими на себя регулирование его структуры
идеологическими связями между концептами и диспозициями, так-
же неизбежно присутствуют и “архаические” элементы, собственно
литературные требования специфической чисто эстетической цело-
стности, Henpq>biBHocTH (например, необходимости герою, попа-
дающему в разные ситуации сохранять самоидентичность, необхо-
димость быть определенным образом встроешзым в сюжет и т.д.).
Эти две составляющие литературного персонажа асинхронны, их
требования меняются с разной динамикой: если персонаж как отра-
жение человека совпадает с каждой эпохой, то эстетические каноны
(жанровые, нарративные, стилистические и т.д.) имеют свою собст-
венную инерцию, не изменяются с каждой сменой идеологий.

Говоря обобщенно, построение литературного персонажа под-
чиняется сразу двум требованиям - правдоподобия, идентичность с
тем, что понимается под человеком в данную эпоху у представите-
лей данной идеологии, и - эстетическим требованиям - красоты,
целесообразности, гармонии. Герой представляет собой стремление
к двойственной целостности: целостности образа человека, которую
он стремится представить, и целостности текста, чаегью которой он
является. Первое требование герой разделясь с идеологией и идео-
логической публицистикой, второе - чисто литературное. Эти тре-
бования по-разному выполнимы - разница заключается в том, что
если в идеологических построениях в публицистике целое возникает
как результат оперирования с наличными средствами, то в литера-
туре целостность есть изначальное требование и некая изначальная
су б станция, не слитая с подручными средствами. Именно так можно
интерпретировать различение между приоритетом структуры и со-
бытия в искусстве и бриколаже у Леви-Строса. Если в герое как
воплощении идеологических построений приоритет принадлежит
структуре, то в нем же как эстетическом единстве приоритет собы-
тия.

Это соотношение потенциально конфликтно - тех средств, ко-
торых достаточно (по определению) для создания целостного об-
раза человека, может оказаться недостаточно для того целого, пред-
ставление которого от него требует эстетика законченной вещи. В
результате такого пересечения требований в литературном персо-
наже целое отделимо от концептов идеологии, от тех подручных
средств, с помощью которых оно создается в идеологии. Это дает
возможность смотреть со стороны гипотетического целого на сред-
ства и утверждать или их нехватку, или недостаточную упорядочен-
ность, возможность существования пробелов в незнании. В этом
смысле мы разделяем точку зрения Г.Маркузе на специфическую
32
рациональность искусства, его критическую способность, способ-
ность выдвинуть свой, альтернативный проект целостности, выра-
зить протест против тех рамок, в которые запирает сознание идео-
логия: “Подобно технологии, искусство творит иной универсум
мышления и практики, который враждебен существующему и нахо-
дится внутри него... это универсум иллюзии, видимости (Schein),
которая, однако, обладает сходством с действительностью, и суще-
ствование которой  и угроза, и обещание этой действительности”45.
“Творя посредством представления того, что отсутствует, поэтиче-
ский язык как язык познания, способствует по;фыву положительно-
сти. Поэзия в своей поэтической функции выполняет великую зада-
чу мышления...”46

И литературоведение, и очень часто литературная критика
упускают возможность способствовать мышлению в этом значении.
Ставшее зрадиционным литературоведение формалистско-
структуралистской парадигмы, обращаясь к проблемам связи текста
с внетекстовыми структурами - сознанием писателя, его представ-
лением о человеке - всегда идет по пути либо Л.Я.Гинзбург, либо
Л.Гольдманна оно исходит исключительно из понимания текста и
персонажа как замкнутого целого со своей автономной организаци-
ей. И уже только выявленную в результате такого анализа структуру
сопоставляет с той идеологией, которая, по мнению исследователя,
близка автору.

Мы попытаемся показать, к какого рода ошибкам приводит
этот подход и для этого обратимся к одной из статей В.В.Гиппиуса,
давно ставшей классической: “Люди и куклы в сатире Салтыкова”47.
Эта статья очень показательна для нас благодаря специфике мате-
риала, с которым имеет дело исследователь - са тиры, где авторские
идеалы, авторское представление о реальности скрывается за наме-
ренным гротескным искажением и дистанция между’ авторским ми-
роощущением и изображенным в тексте ощущается чрезвычайно
отчетливо.

“Быть сатириком значит изображать явления жизни воспри-
нятыми как бы в двух контрастных плоскостях - утверждаемой и
отрицаемой. <...> но быть сатириком значит, вместе с тем, найти
для этого контрастирования литературное выражение,”48 уже это
начало резко разграничивает сферу идеологии и художсстснного
текста. Между ними складываются неравные отношения. Часто

45 Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994. С.312-313.

46 Там же. С.88.

47 Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. М.; - Л., 1966.

48 Там же. С.295.
(особенно в случае шаржевого изображения) “контрасты сознания
не имеют прямого соответствия в литературном выражении”. Это
связано с тем, что само понятое “нормы” “представляет собой из-
вестную абстракцию”49. Она неопределима и текуча, особенно это
касается тех случаев, “где материалом сатиры являются факты со-
циально-политической жизни”50. Сознание автора, система его
представлений о нравственном и безнравственном поддается пере-
воду7 в литературный текст только с помощью некоего пересчета,
как бы в виде эквивалента: “Литературные сатирические фабулы
отличаются в этом отношении от действительных “фабул” не суще-
ством отношения к норме, а выражением этого отношения”51.

Вог это понятие “отношения” и пронизывает всю нынешнюю
литературоведческую парадигму (во всяком случае, отечественную).
Текучие и эфемерные эмпирические представления могут быть от-
ражены в литературном тексте не прямо, но в виде гомологичного
соотношения. У Гиппиуса это абстрактное соотношение нор-
мы/отклонения, на котором основывается восприятие действитель-
ности Салтыкова, в литературном тексте переводится в целый ряд
гомологичных отношений: живое/мертвое, сложное/примитивное,
физиологическое/духовное, т.е. с языка идеологической абстракции,
доктрины на язык образов. Таким образом первостепенной задачей
дтя литературоведа, стремящегося описать “художественное миро-
ощущение” того или иного писателя, становится поиск этих базовых
“отношений” (“оппозиций”) в самом тексте или совокупности тек-
стов. Уже после того как такие оппозиции выделены и доказана их
“релевантность” для понимания смысла (их выделенность, поме-
щенность на структурно-значимую позицию и т.д.), возможны и
достаточно робкие аналогии с философскими или идеологическими
положениями. При этом абсолютно всегда подразумевается незави-
симость символического языка искусства от мировоззренческих
структур, их автономность и, самое важное, принадлежность ис-
ключигсльно сфере искусства. Точнее говоря, исследователь исхо-
дит из того, что язык мышления, идеологии и язык литературы - это
абсолютно разные языки и системы, никогда не пересекающиеся. В
другом случае выявленная структура, система “оппозиций” иденти-
фицируется с авторским мировосприятием. Литературоведение в
такой процедуре говорггг о “художественном мышлении”, совер-
шенно отличном от мышления обычного, или о “художественном
мире”, не совпадающем с представлением о мире других людей.

49 Там же. С.295-296.

50 Там же. С.296.

51 Там же. С.296.
Вернемся к анализу статьи Гиппиуса. Устанавливая аналогию
между оппозициями живое/механическое и животное/человеческое,
как гомологичные (как выразился бы .Л.Гольдманн) присутствую-
щей в сознании автора оппозиции норма/отклонение, в которых
главное не сущность, а соотношение, автор статьи, на наш взгляд,
может оказаться перед существенным затруднением, особенно от-
четливым становящемся там, где эти “текстовые” оппозиции оказы-
ваются совмещенными. Так в “Истории одного города” в одном
пространстве сталкиваются и механистические куклы-
градоначальники, и глуповцы-животные. По логике данного иссле-
дователя, и глуповцы и градоначальники представляют тогда от-
клонение от нормы. Между' тем несомненно, что симпатии и сочув-
ствие автора лежат на стороне обывателей, во всяком случае, они
более близки к положительному полюсу текста.

На самом же деле в данном тексте работаст не две абстрактных
оппозиции а одна физиологическое/механистическое, оппозиция
исторически и идеологически конкретная, т.к., как будет ниже пока-
зано, в той идеологии, к которой принадлежал Салтыков, если по-
нятие механического одно из самых отрицательных, то физиология,
биологическое начало в человеке вызывает вовсе не такое уж пре-
зрительное отношение. Исследователь “поэтики”, выстраивающий
оппозиции и системы отношений в тексте, не замечает, что им в
противопоставление включены концепты, центральные для идеоло-
гии левых. Эго слова “напряженные”, связанные в системе мышле-
ния Салтыкова в цепочки концептов и диспозиций.

Так, вместо того, чтобы прямо увидеть идеологические концеп-
ты в тексте, исследователь ищет аналогии и соответствия, ведущие
только к неточностям в реконструкции мироощущения писателя.
Заменяя, идеологические структуры, моделирующие персонажа как
подобие человека, эстетическими структурами, такое литературове-
дение упускает и возможность перейти к суждениям о знании, вы-
светить подлинную мыслительную структуру, породившую текст' и
способную побудить к разговору о своих основаниях и познава-
телыгых возможностях, выйти за пределы литературного текста.

Если литературоведение озабочено пониманием структуры тек-
ста как эстетического единства, го критика сосредотачивается
именно на тех элементах, которые позволяют представить литера-
турного персонажа как “модель человека”. Эго обусловлено специ-
фикой критики, которая является априорно неким посредником
между литературой и публицистикой. Тесная связь литературной
критики с идеологией, а значит ц с публицистикой, не раз подчерки-
валась: “В конце концов это задачи /критики - М.М./ идеологиче-
ской борьбы на специфическом фронте художественного гворчсст-
5’	35
ва”. “Она /критика - М.М./разбирает и оценивает для современного
общественного мнения литературно-художественные произведения
эпохи в свете идеалов и интересов своего общественного движе-
ния”52. Этот идеологический характер критики естественно опреде-
ляет и ее специфическую и неизбежную инзердисциплинарность, как
ее формулирует другой исследователь: ‘ ...Критик, анализирующий
текущий литературный процесс, должен постоянно обращаться к
социологии, истории, фактам материально-исторического развития,
одним словом, выходить за пределы собственно литературных
размышлений и оценок...” - т.е. работать со всеми диспозициями
идеологии. Мы попытаемся в нашей работе, попытаться описать те
пришиты, на которые она опирается в своей работе.

Критика предлагает свои услуги тогда, когда в качестве собы-
тия общественной жизни выступает произведение искусства. Тогда
она как бы временно занимаем место публицистики. Тем не менее
вывод о том, что критика является просто замаскированной публи-
цистикой, на первый взгляд, следующий из этого, был бы неверен.
Критика всегда существует как самостоятельная практика. С одной
стороны, она, подобно публицистике, оперирует всеми концептами,
на которых основана идеология, но с другой - она понимает, что
призвана потому, что тот объект, с которым она имеет дело, - осо-
бого типа. Критика относится к своему объекту с изначальным по-
дозрением, конституируя свою технику в понимании того, чт о здесь
эмпирическая реальность намеренно концептуализирована и иска-
жена. Или, м.б. точнее сказать, литературный образ понимается как
синтетический и содержащий как свою существенную часть не толь-
ко эмпирические проявления человека, но и объяснения, мотивации
его черт и поступков. За жизнсподобием литературного персонажа
литературная критика видит авторский умысел и ставит своей зада-
чей этот умысел вскрыть.

Автор текста для критики - всегда фигура номинальная и объ-
ект не столько постижения, сколько игры, который можно исполь-
зовать по своему усмотрению. Автор может ошибаться, его можно
игнорировать, призывать в союзники, апеллировать к нему как к
арбитру, но если он не соглашается с точкой зрения критики, то
можно и игнорировать. С автором можно советоваться, с ним спо-
рить, обвинять в клевете и т.д.. Поэтому тот аспект, по которому
часто судят о критике и дают ему оценку - насколько он внимателен
к авторскому замыслу - кажется нам абсолютно неважным. Автор

52 Поспелов Г.Н. Литературоведение и литературная критика И Про-
блемы теориии литературной критики. М., 1980. С.29. 30.

36
всегда получает тот статус, который придает ему произвольно сам
критик в зависимости от своих собственных намерений.

Работа критики совершается в несколько этапов:

I.	Сначала она должна показать, как синтетические псевдо-
правдоподобные образы могут быть разложены на концепты, при-
надлежат к разным диспозициям, сведенным здесь воедино. Это
момент объективности, когда герой рассматривается как таковой,
как он здесь представлен. Через него проходит любая критика, даже
самая тенденциозная.

2.	Затем критик соотносит авторские концепты и принципы их
связи с системой идеологии, которую критик представляет. Это
момент оценки, приговора. Здесь текст классифицируется, относит-
ся к определенному разряду’. Если автор использует чуждые поня-
тия, то такое произведение отбрасывается. Если он намеренно ис-
кажает понягия того лагеря, который представляет критик тоже.
Если он использует правильные, с точки зрения критика, концепты,
но ненамеренно неправильным образом, его можно поучить. Автор
может быгь классифицирован как путаник, как злопыхатель, как
честный писатель и т.д. Т.е. критика утверждает авторские концеп-
ты и связи между ними как ложные или правильные.

3.	После этого сами понятия, концепты можно перегруппиро-
вывать, привести их в правильный вид, могут быть и введены новые
концепты, упущенные автором. За авторской фикцией таким обра-
зом обнаруживается “реальная” проблема, с точки зрения идеоло-
гов, и уже не гак важно, совпадает ли она с тем, что “хотел сказать”
автор. В этот момент уже может вступить публицистика и выска-
заться о своем, не оглядываясь на текст. Она уже перешла сквозь
авторский умысел к самому человеку.

При этом, естественно, критика оказывается свободной от
формальных обязательств размышлять о пропорциях произведения
и о том, чего у писателя много, игнорируя или придавая меньшее
значение периферийным, маргинальным образам. Она чувствует
себя вправе искать информацию, сообщение в любом месте текста,
где он говорит истину. Таким образом, задача критики заключается
в том, чтобы превратить искусственный объект в реальный. Такую
функцию критика выполняла и выполняет в любом лагере и в любое
время и именно в этом ее главная задача всегда. Если она обращает
внимание на эстетическую специфику текста, то прежде всего для
того, чтобы ее отстранить, отделить от подлинного содержания
текста. Только в своей деструктивной по отношению к авторскому
эстетическому заданию работе она получает право на существова-
ние. Понятно, какую подмену совершает при этом критика. Под
“реальностью” она подразумевает свою собственную идеологию.
Легко оперируя такими словосочетаниями, как “на самом деле”, “в
действительности”, она использует свои собственные диспозиции.

Таким образом, если литературоведение отрывает текст от ав-
торского сознания и от идеологии, то критика ограничивает его
смысл своей идеологией, замыкает его в собственном идеологиче-
ском универсуме. Научная критика должна занять среднюю пози-
цию между критикой и литературоведением. Прежде всего, для Кри-
ппса необходимо выдвинуть гипотезу о структуре той идеологии, к
которой может принадлежать писатель, о том, на какие научные
выводы он? опирается, за счет каких принципов связи объединяет
их в единый целостный образ человека и мира. Для этого необходим
анализ публицистики с использованием предложенного в предыду-
щей главе инструментария. При этом мы настаиваем на том, что это
должен быть именно анализ, основанный на исследовании идеоло-
гической публицистики эпохи, а не присущая традиционной литера-
турной критике легкость самоотождествления с “передовым миро-
воззрением”, или предполагаемая ею тождественность с
“современным мироощущением”. Приоритет именно анализа
структуры самой идеологии очевиден, ее необходимо исследовать в
самом начале именно для того, чтобы избежать отождествления
авторского представления о человеке, проявляющегося в персонаже,
и структуры персонажа в целом.

Уже здесь обнаруживается междисциплинарный характер этого
метода, но его междисциплинарность ограниченная. Из других наук
надо знать именно выводы, утверждения, характерные для данной
эпохи, улавливая то, как они становятся частью идеологии. Менее
необходимо быть знакомым с методологиями, способами доказа-
тельств, присущими данной науке.

Дальнейшая задача показать в избранном для анализа тексте
эти концепты, их наличие или отсутствие, и, что более важно, уви-
деть, насколько они сохраняют семантику и оценки, связанные с
ними в данной идеологии. Так мы не просто установим принадлеж-
ность автора именно к этому лагерю, можем выявим тот мысли-
тельный горизонт, которым неизбежно очерчена мысль самого ав-
тора, но прямо высветим его героя как продукт идеологического
представления человека. Так нам удастся существенно возразить на
утверждение Л.Гинзбург: “В персонаже есть только то, что считал
нужным включить в него автор. Домысливание персонажа, наивные
о нем догадки, то есть отношение к нему как к настоящему челове-
ку, разрушает познавательную специфику искусства”53. Подходя к
тексту критически, мы можем не “наивно домысливать” за автора

53 Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л.,1979. С.55-56.
что-нибудь о герое, но рассматривать его в контексте идеологии,
производной которой он является, т.е. мы можем использовать при
его анализе и те диспозиции, которые автором использованы, и те,
которые им проигнорированы. Литературного персонажа можно
рассматривать в более широком контексге, поместить его в систему,
которая больше его, рассматривать его на фоне совокупности пра-
вил, которые находятся вне его. При этом мы так же, как традици-
онная литературная критика, должны отсечь ту составляющую пер-
сонажа, которая обуславливает его как часть целостного текста. На
этом этапе производится анализ литературного персонажа именно
как модель человека, тех средств, с помощью которых автор вопло-
щает определенный образ человека.

Естественно, для того, чтобы наш анализ был верен, мы долж-
ны учитывать, что сам герой может быть не только воплощением,
но и носителем идеологии, как близкой, так и враждебной автор-
ской и, соответственно, не пуган, героя, как подобие человека, ко-
торый всегда есть воплощение идеологии автора, и героя как идео-
лога, который сам артикулирует идеологические постулаты.

Следующая задача - проанализирован, героя уже как часть в
структуре текста, его собственных принципов целостности. Только
после этого мы сможем сопоставить две составляющие персонажа,
наметить возникающую в результате их сосуществования сложную
структуру. Таким образом, сопоставляя проект целого, намечаемый
произведением в его собственной эстетической целостности, с идео-
логическими концептами и диспозициями в их устойчивых связях,
научный критик может предположить пробелы, нехватку средств,
произвольность связи между концептами. На этом этапе автор мо-
жет быть представлен как своеобразный мыслитель, либо созна-
тельно, прямо фиксирующий внимание на обнаруживающейся несо-
вместимости концепгов, недостаточности аргументации их соеди-
нения, либо невольный, не замечающий, игнорирующий собствен-
ные провалы.

И уже после этого у научного критика появляется возможность
говорить о самой идеологии, о ее недостатках, фиксировать то, чего
она не знает, но на знание прегендует. Наконец, последняя и пре-
дельная возможность научного критика - это поставить вопрос о
человеке, вопрос как результат не знания, но потребности в знании,
возникающий на почве увиденного незнания, пробела между науч-
ными выводами и идеологией, в которую они включены.

В этом и заключен ответ на вопрос, в какой степени, говоря о
литературном персонаже, можно говорить о человеке, который, как
автор предполагал, может показаться чрезмерно уклончивым или
частным. Научная критика не может заниматься поиском истины о
человеке и мире. Она может заниматься только литературой. Но
самого литературного персонажа она может представить как поле, в
котором идеология и подлинное знание вступают в конфликт, и тем
самым не создать новое знание о человеке - для этого она не при-
способлена - но помочь читателю понять, что он не знает, и тем
самым открыть возможность гармонизации между устаревшей
идеологией и ушедшей вперед наукой, раскрыть мироощущение
человека - читателя - новой реальности.

Очень важно, что научная критика может и должна работать с
любым материалом, в том числе и с так называемой
“низкопробной” литературой, которая, к сожалению, в основном
доступна угнетенным классам, и делать это не в оскорбительной
манере разоблачения с позиции истины, как всегда делает критика и
публицистика, но вести разговор, не давать ответы, но уважительно
и на интересном, занимательном материале ставить вопросы. Это и
есть то, к чему мы стремимся, предел наших желаний и, как кажется,
возможностей.

С этой надеждой мы от теории переходим к практике, надеясь
убедить в подобных возможност ях литературной научной критики
аргументированно и серьезно говорить о том, что по-настоящему
важно для человека, быть хотя бы немного полезной человеку в его
жизни, в его практике принятия решений, в его самоопределении.

Такая критика, конечно, должна работать прежде всего с со-
временным материалом, но мы пока отказываемся от этой задачи,
осознавая неспособность удержаться в этом случае от чрезмерной
полит изированности и субъективности суждений. Мы обращаемся к
материалу, достаточно удаленному во времени, что, конечно, объ-
ективно снижает познавательную ценность нашего предприятия.
Нам придется иметь дело с идеологиями, давно ушедшими в про-
шлое, давно разрушившимися под натиском и науки, и новых фак-
тов социа;п>ной жизни. То же самое относится и к тем научным вы-
водам, о которых будет идти речь. Сами науки либо ушли далеко
вперед (как историография, психология, социология) или просто
утратили такое определяющее для исследования человека значение
(как физиология или метафизика), и те их утверждения, которые
будут анализироваться, давно устарели, не имеют того значения,
которое они имели для современников. Современные идеологии
складываются из иных диспозиций, опираются на иные концепты и
новейшие представления о человеке как целостности в значительной
степени иные. Все это делает настоящую работу похожей на своего
рода игру, в которой автор занимает место критика, которого не
существовало в разбираемую эпоху, делающего выводы и суждения,
которые не могли бьпъ сделаны в это время за отсутствием мегодик,
подобных предложенной в этой работе.

Тем не менее мы не считаем наш проект чисто “игровым” ин-
теллектуальным упражнением. Как кажется, он актуален не только в
том смысле, что предлагает образец, метод для критика, решающе-
гося на работу с современным материалом, но и в том, что не все те
вопросы, которые встают в сопряжении идеологии и научного зна-
ния в 1860-1870-х гг. получили отвег и в насгоящее время или, во
всяком случае, эти вопросы и сейчас способны порождать неодно-
значные ответы. Именно в этом проявляется своеобразная вневре-
менная составляющая такого сугубо исторического образования,
как идеология.
Глава 4. Идеологии 60-х - 70-х гг.

В рассматриваемый период существуют две идеологии, служа-
щие основой дтя образования разных доктрин, иногда даже враж-
дующих друг с другом и не признающих родства, но связанных еди-
ными диспозициям. Эю идеология радикалов (революционеры-
демократы толка Чернышевского и Добролюбова, нигилисты Пи-
сарев и Зайцев, народники Ткачев, Лавров, Бакунин, Кропоткин и
другие) и идеология более умеренных социально-политических кру-
гов (либералы-западники, почвенники, славянофилы, консерваторы,
клерикальные крути), которую мы для удобства будем условно на-
зывать правой. Эти две идеологии легко выделяются чисто эмпири-
чески, на основании очевидного размежевания общества именно
таким образом. Подтверждает такое разделение и анализ характера
этих идеологий под интересующим нас утлом зреггия, как консти-
туиру ется в каждой из них человек, где его границы и где он обрета-
ет свою уникальность. В этой главе мы дадим то;гько общий очерк
идеологий 60-70-х гт., то целостное представление о человеке, кото-
рое они предлагают своим последователям, не стремясь к критике
даже в тех случаях, когда идеологические положения представляют-
ся с точки зрения современной мысли абсолютно наивными и бес-
помощными.

Науки гуманитарного и не только гуманитарного цикла в сво-
ем развгпии меняют свои методы, смещают объект изучения, обме-
ниваются функциями и предметами исследования. Т.е. в ходе исто-
рии меняется конфигурация научного знания, границы разных наук.
То, что с точки зрения 19-го века являлось предметом социологии, в
наше время может войти в диапазон интересов социальной психоло-
гии или культурологии. Часто возникаег путаница в определении
дисциплинарной принадлежности тех или иных научных исследова-
ний. Подобная зыбкость научных грашгц характерна и для изучае-
мого периода, в качестве примера можно привести дискуссию о том,
к какой дисциплине нужно отнести груды Бокля - истории или со-
циологии - и у той, и у другой точки зрения были свои сторонники.
Поэтому, рассматривая научные выводы, ггнтегрированные в струк-
туры идеологий, мы будем прежде всего опираться на то, что пони-
малось под тем или иным названием в интересующий нас период.

Говоря о радикалах, мы должны прежде всего обратить внима-
ние на антропологический принцип, лежащий в основе их идеоло-
гии. Этот принцип трактуется на теоретическом уровне самими
радикалами по-разному, тоже вызывая дискуссии о том, что же сле-
дует понимать под “антропологическим принципом в философии”,
но на уровне идеологии приводит к формированию устойчивых и
определенных концептов.

Человек конституируется здесь на пересечении биологии и со-
циологии. В основе своей человек это животное, биологический
организм, что вовсе его не компрометирует: “Приходится доказы-
вать, что из того, что человек животное, еще вовсе не следует, что-
бы для него обязательно бьпъ скотиной”4. В определенный момент
своего существования как биологического вида, как всего лишь
одного вида животных среди других, человек перестает быть только
животным и вступает в сферу общественной жизни и затем истории.
Сам этот способ перехода определяется разными доктринами по-
разному. Для Чернышевского он обусловлен количественными из-
менениями, повышением уровня сложности организации мозга по
сравнению с животными. С точки зрения Лаврова, допускающего
некий скачок в развитии, резко разделивший два периода существо-
вания человеческого рода, этот переход связан с возникновением
мышления, поведшим за собой общественную организацию челове-
ка. Именно на основе этого представления формулируется концепт
“критически мыслящей личности”, предложенный Лавровым. Ра-
зум, разумное начало выступает как некий посредник между биоло-
гическим и социальным началом в человеке, обусловивший воз-
можность перехода от одного к другому. Этот концепт обладает для
этой идеологии очень большим потенциалом.

Тем не менее и за рубежом своего возникновения как мысляще-
го общественного существа человек в сущности остается животным,
подчиняясь потребностям своего организма. По Лаврову, человек
становится таковым когда может осмыслить свои потребности и
приискать средства к их удовлетворению.

Соответственно, человеческое бытие попадает в сферу действия
нескольких наук, прежде всего биологии (физиологии) и социоло-
гии: “...Человек есть продукт окружающих его физических и соци-
альных условий”54 55. Ест ествениыс (“животные”) потребности - это
сфера универсального и неменяющегося в человеке (по Лаврову, то,
что в человеке неизменно, принадлежит антропологу). Эга состав-
ляющая изучается естественными науками, биологией и физиологи-
ей, в результатах которых можно быть абсолютно уверенными, так
как это точные экспериментальные дисциплшлы. На этом уровне
определяются базовые потребности человека, которые нуждаются в

54 Михайловский ILK. Теория Дарвина и общественная наука// Ми-
хайловский Н.К. Сочинения. Т.1. Спб., 1896. С.332.

55 Михайловский ILK. Что такое прогресс?// Михайловский Н.К. Со-
чинения. Т.1. Спб., 1896. С.70.
удовлетворении, и их удовлетворение сеть цель, определяющая дея-
тельность человека: “...Под словом потребности мы разумеем здесь
всякое состояние, произведенное внешними или внутренними деяте-
лями в той или другой части организма, состояние, вызывающее в
свою очередь в этой части организма или в других его частях какую-
либо реактивную деятельность (или стремление к такой деятельно-
сти) с целью изменить его”56. “Их /функций живого организма
М.М./ цель удовлетворить известной потребности”57. Потребно-
сти, в свою очередь, делятся на “существенно необходимые, менее
важные, не необходимые и, наконец, вредные”58.

В любых радикальных доктринах биологии и физиологии от-
водится абсолютно привилегированное место: “Естествознание есть
основание разу мной жизни - это бесспорно. Без ясного понимания
его требований и основных законов, человек слеп и глух к самым
обыденным своим потребностям и к самым высоким своим целям.
Строго говоря, человек, совершенно чуждый естествознанию, не
имеет ни малейшего права на звание современного образованного
человека”59. В этой ситуации активно развивается и поощряется к
развитию физиология в духе Сеченова, Тимирязева, Мечникова. У
Чернышевского, а также у Ткачева и Писарева, они могут узнать о
человеке решительно все: “Физиология и медицина находят, что
человеческий организм есть очень многосложная химическая ком-
бинация, находящаяся в очень многосложном химическом процессе,
называемом жизнью <...> физиология только видоизменение хи-
мии”60. Это дает' пространство спекуляциям об организме и среде,
об организации потребностей, внешнем воздействии среды. Напри-
мер, Михайловский, соглашаясь со Спенсером, определяющим че-
ловека как “конкретное целое, имеющее строение, позволяющее
ему, при известных условиях, постоянно приспособлять свои внут-
ренние отношения к внешним так, чтобы поддерживать равновесие
его отправлений”, добавляет к нему “идею способности страдать и
наслаждаться”61. Дарвин и Брем занимают почетное место: естест-
венная история, происхождение и эволюция видов - это как бы и

56 Ткачев П.Н. Что такое партия прогресса. Ткачев П.Н. Кладези муд-
рости российских философов. М., 1990. С.78.

57 Там же. С.77.

58 Там же. С.78.

59 Лавров П.Л. Исторические письма. Спб., 1906. С.7.

60 Чернышевский Н.Г. Ан фонологический принцип в филосо-
фии//Чернышевский Н.Г. Полн.собр. соч. В 15-ти тт. Т.7. М., 1950. С.268.

61 Михайловский Н.К. Что такое прогресс?// Михайловский Н.К. Со-
чинения. Т.1. Спб.. 1896. С.89.
предыстория человека, и замаскированное описание его нынешнего
состояния.

Место в изучении человека психологии (науки о духе) намного
более сомнительно, она имеет подчиненное значение. Высшая сфера
человеческой психики (долг, мужество, любовь, потребность в кра-
соте и т.д.) как бы находится в промежутке между' биологией и со-
циологией. Все эта высшие формы как бы производные от низших:
“При единстве натуры мы замечаем в человеке два различных ряда
явлений: явления так называемого материального порядка (человек
ест, ходит) <...> и явления так называемого нравственного порядка
(человек думает, чувствует, желает' <...> Нет предмета, который
имел бы только одно качесгво напротив, каждый предмет обна-
руживает бесчисленное множество разных явлений, которые мы для
удобства суждения о нем подводим под разные разряды, давая каж-
дому разряду имя <...> но в этом разнообразии естественные науки
открывают и связь - не по форме обнаружения, не по явлениям,
которые решительно несходны, а по способу происхождения разно-
родаых явлений из одного и того же элемента при напряжении или
ослаблении эмпиричное™ в его действии”62. При этом такие формы
часто оказываются искаженными по причине отсутствия возможно-
сти удовлегворения естественных физиологических потребностей,
или гармоническим продолжением физиологических процессов,
если социальные условия позволяют удовлетворять биологические
потребности организма.

Между двумя диспозициями - социологией и биологией - воз-
никает в радикальной идеологии пространство гармонизации, зона
наибольшего внимания. Именно в попытках согласования этих ас-
пектов человеческое существование сталкивается с главной пробле-
мой.

Выступая за пределы биологии и простых потребностей, чело-
век вступает в сферу социальной жизни. Это уже сфера обществен-
ных наук. Здесь человеческое бытие подлежит социологическому
изучению, касающемуся как существующих социа;гьных институтов,
так и тех, которые необходимо установить. По мнению Лаврова,
социальные институты создаются как сознательное осуществление
потребностей человека в общественной жизни, и таким образом
стремление к общественной жизни относится к разряду биологиче-
ских потребностей организма. Однако социальная жизнь, будучи
порождением потребности человека, подверглась сразу же с первого
шага искажению, попав в сферу действия эгоистических интересов.

62 Чернышевский Н.Г. Антропологический принцип в философии//
Чернышевский Н.Г. Полн.собр. соч. В 15-ти тг. Т.7. М., 1950. С.242.
Одновременно происходили процессы углубления неравенства (са-
мыми разными путями в интерпретации разных доктрин) и иска-
женные социальные отношения вели к формированию у людей ис-
каженных, иллюзорных потребностей, в свою очередь, усугубляю-
щих социальное неравенство (одни покупают бриллианты, уверен-
ные в том, что действительно в них нуждаются, другие не имеют
средств купить хлеба, чтобы удовлетворить потребность в пище).
Это порочный круг, в который человечество попало с самого нача-
ла своей истории. Таким образом, не существовало и не могло суще-
ствовать ни одного института, удовлетворявшего человеческим
потребностям. В такой системе социология становится производной
от антропологии. Для проектирования правильного общества и
правильных социальных институтов нужно изучать не институты,
существовавшие когда-либо, но естественные, физиологические
потребности человека, обратиться к нему самому: “Половое влече-
ние как неизбежный источник; личная симпатия, как интимная
связь, свободно определяющая выбор: взаимное развитие двух рав-
ноправных существ для участия в прогрессивной деятельности об-
щества как социальная цель - вот одна сторона семейного идеала
современности”63. Социологическая диспозиция содержит такие
важнейшие концепты как социальные условия, социальная среда,
условия существования, общественные институты, которые рас-
сматриваются также в качестве научно доказанных, на которые
можно положиться. Социология замыкает ключевой для этого ми-
ровоззрения треугольник диспозиций: биология - психология - со-
циология. Чтобы сделазъ человека счастливым, нужно изучить его
естественные потребности, теоретически определить, какие соци-
альные институты соответствуют их адекватной реализации, и соз-
дать эти инепггуты на практике: “Исторический процесс выработал
крайне разнообразные общественные условия, а эти в свою очередь
породили крайнее разнообразие в развитии отдельных частей чело-
веческого организма, а следовательно, и в его потребностях”64.
“Итак, установление возможно полного равенства индивидуально-
стей (это равенство не должно смешивать с равенством политиче-
ским и юридическим или даже экономическим - эго равенст во орга-
ническое, физиологическое, обуславливаемое единством воспитания
и общностью всех условий жизни) и приведение потребностей всех и
каждого в полную гармонию со средствами к их полному удовле-
творению - такова конечная, единственно возможная цель человече-

63 Лавров П.Л. Исторические письма. Спб., 1906. С.192.

64 Ткачев П.Н. Что такое партия прогресса. Ткачев П.Н. Кладези муд-
рости российских философов. М., 1990. С.79.
ского общества, таков верховный критерий исторического социаль-
ного процесса”65. У Лаврова это формулируется несколько мягче:
“Истинная общественная теория гребуег не подчинения обществен-
ного элемента личным и не поглощение личности обществом, а сли-
тия общественных и частных интересов. Личность должна развить в
себе понимание общественных интересов, которые суть ее интере-
сы”66. Общественная форма “идеализация” “потребностей” чело-
века (у Лаврова тоже есть несколько иная по сравнению с Ткачевым
классификация потребностей) “теория общественных форм как они
должны быть на основании ясно понятых человеческих потребно-
стей есть продукт истинной и научной идеализации соответст-
вующей потребности”67.

Подспорьем в понимании человека должна и может стать по-
литическая экономия. Многие радикальные публицисты создавали
политико-экономические опусы (Чернышевский, Шелгунов и др.).
Но в этот период эта паука так же, как и психология, является дис-
циплиной подчиненной, зависимой прежде всего от физиологии. Не
столько специфика производства и денежных отношений и интен-
сивность производства или количество денег как самоцель ставится
во главу утла, сколько удовлетворение естественных потребностей
человека. В конце концов, в случае, если не видно ближайших воз-
можностей решать эту задачу экономическими средствами, можно
начать регулировать сами эти потребности. По Ткачеву, например,
необходимо “уравнять индивидуальности и установить гармонию
между потребностями и средствами к их удовлетворению”68, воз-
можны внеэкономические пути управления экономикой. В целом мы
видим, что для экономики всегда выдвигаются как бы посторонние
требования, что, например, хорошо видно в примечаниях
Н.Г.Чернышевского к работе Дж.С.Милля “Основания политиче-
ской экономии”.

Так как нс существовало в истории ни одного института, удов-
летворявшего человеческим потребностям, то и сама история этих
идеологов практически не интересовала. Для изучения человека
история, по их представлениям, ничего дать не способна. Все исто-
рические изменения человека только воплощение процесса фор-
мирования ложных потребностей, значит в такой традиционной
истории как истории государств, народов и вождей не содержится

65 Там же. С.83.

66 Лавров П.Л. Исторические письма. Спб., 1906. С.110.

67 Там же. С. 183.

68 Ткачев П.Н. Что такое партия прогресса. Ткачев П.Н. Кладези муд-
рости российских философов. М., 1990. С.85.
никакой истины о человеке, в крайнем случае, только та, которую
можно получить и из изучения организма и психики современного
человека. История в традиционном смысле практически не изучает-
ся, а скорее является сферой интеллектуального произвола разнооб-
разных публицистов, выстраивающих разнообразные фантастиче-
ские концепции. Привлекают же внимание историков, связанных с
радикальной идеологией, такие маргинальные для традиционной
историографии вопросы как те, что мы видим в сочинениях Щапова
пли Прыжова (“История кабаков в России”)- При этом всяческое
изучение документов, летописей, споры вокруг них вызывают на-
смешки и третируются как бессмысленные: “Что касается наших
русских ученых, то большая часть из них не годится ни в историки,
ни даже в собиратели материалов <...> Слабость мысли, раболепное
уважение к старине потому только, что она старина; умиление над
прошедшим потому только, что оно прошло; бесцельная погоня за
мелким фактом, не имеющим ни малейшего исторического смысла;
бессознательная перепечатка рукописей и документов потому толь-
ко, что они написаны старинным почерком - вот какими свойства-
ми и действиями отличается большая часть наших тружеников”69.
Все категории, которые попадают в поле зрения историографа (му-
жество, 1ражданские доблести, патриотизм, нация, государство и
т.д.), не имеют никакой ценности и просто значения для идеологов
этого типа, если не основаны на деятельности “критического разу-
ма”: “...Можно признать за национальною идеею лишь значение
временной обобщающей формулы для цивилизации некоторой на-
родности или некоторого государства”70. Единственная подлинная
история поэтому, например, с точки зрения Лаврова, - это история
мысли, история представлений лучших умов человечества об идеале
социального устройства: “Закон хода исторических событий оказы-
вается с этой точки зрения определенным предметом исследования:
надо уловить в каждую эпоху те цели умственные и нравственные,
которые в эту эпоху были сознаны наиболее развитыми личностями
как высшие цели, как истина и нравственный идеал; открыть усло-
вия, вызвавшие это миросозерцание, критический и некритический
процесс мысли, его выработавший, и его последовательное видоиз-
менение, надо группировать различные миросозерцания, таким
образом возникавшие в их исторической и логической последова-
тельности; надо расположить около них, как причины и следствия

69 Писарев Д.И. Бедная русская мысль.// Писарев Д.И. Исторические
эскизы. Избранные статьи. М., 1989. С.19.

70 Лавров И.Л. Исторические письма. Спб., 1906. С.206.
\...\ все прочие события человеческой истории”71. “Это приближение
исторических фактов к реальному или идеальному лучшему, нами
сознанному, это развитие нравственного идеала в минувшей жизни
человечества составляет для каждого единственный смысл истории,
единственный закон исторической группировки событии, закон
прогресса, считаем ли мы этот прогресс фактически непрерывным
или подверженным колебаниям”72. И даже выделение этого узкого
пространства для истории оспаривалось, например, Ткачевым.

Естественно, что совершенно не интересусг радикалов филоло-
гия практически ни в какой разновидности и третируется как ненау-
ка вообще.

Как мы говорили, идеология отвечает на вопрос, что нужно де-
лать здесь и сейчас, прямо связана с поступком и нацеливает чело-
века на поступок. Из представленной нами модели человека, при-
сущей радикальной идеологии, становится ясна причина, почему
они могут быть названы радикалами: для них наличествующая
власть есть такая же как любая другая, то, что она сложилась под
влияние определенных исторических условий, совершенно не имеет'
значение. В своем существовании она абсолютно враждебна челове-
ку и не способна сделать его счастливым. Их отрицание поэтому
абсолютно тотально. Политическая деятельность, возможная в
формах, допустимых существующим положением вещей, абсолютно
бессмысленна.

В идеологии правых человек становится человеком в иной мо-
мент. Место биологии, а соответственно и естественных наук, зани-
мает' теология или метафизика. Точнее, биологическое вытесняется
за пределы человека (присутствует в нем только как зло, как перво-
родный грех, нечто унизительное, которое нужно преодолеть). Вме-
сто естественной, “животной” дарвинистской предыстории человек
конституируется в акте творения или метафизическом первоначале.
Поэтому он обособляется от других живых существ прежде всего
через цель, одновременно внутреннюю и внешнюю по отношению
ему: “В явлениях материальных вы видите форму, законообраз-
ностъ, присутствие цели и идеи. Если человеческий дух развивается
в материальном теле, если его совершенствование связано с состоя-
нием телесных возрастов, то эта связь не есть насильегвенная, по-
ложенная беспредельным произволом божественной воли: она оп-
ределяется смыслом человеческой жизни, ее назначением или идеей.
Материя, как говорит Шеллинг, стремится, порывается родить дух;
огга Hq)aBHo;iynrHa к целям духа, она имеет первоначальное и внут-

71 Гам же. С.34.

72 Там же. С.30.
реннее отношение к ним”73. Здесь же устанавливаются понятия Доб-
ра и Зла, тоже как одновременно и внутренние, и внешние по отно-
шению к человеку.

Соответственно, психология эмансипируется от физиологии и
место физиологических аспектов психической жизни занимают
высшие как самостоятельные явления, не сводимые к низшим. Ут-
верждаются они актом свободного воления. Ревность не есть пре-
вращенный голод и т.д., сложная гамма человеческих психических
hhtcje актуальных проявлений не сводима также и к общим классам,
типа наслаждения и счастья: “Человеческий дух есть не родовой, а
личный, не связанный неотразимыми влечениями, а свободный; его
действия не с>ть простые события, определенные идеей рода, а по-
ступки, которые он вменяет себе, как личную вину и личную заслу-
гу”74. Таким образом, здесь должна развиваться психология не в
виде высшей нервной деятельности или рефлексов головного мозга,
но в виде науки о духе, идущей вслед за Локком, Лейбницем, Кон-
дильяком и др..

Социальные институты будуг соотноситься именно с этой сфе-
рой человеческих потребностей и целей: “Развитие, прогресс, циви-
лизация имеют свое психологическое основание в постоянной зави-
симости существующего, эмпирически образующегося духа от тре-
бований логоса, или идей, которые так естественно возникают из
/критического отношения человека к своему эмпирическому созна-
нию М.М./ свойства сейчас указанного”75. (Например, для правых
демократия и политические свободы могут иметь важное значение,
в то время как радикалы к такого рода реформам совершенно рав-
нодушны политические свободы сами по себе не могут накормить
человека.)

И, естественно, такой человек, каким он представляется пра-
вым идеологам, есть по преимуществу человек исторический и ис-
тории здесь принадлежит ключевая роль. Психология служит под-
держкой таким категориям, как национальная идея, мужество, доб-
лесть. Здесь это уже не ложные фетиши, но некоторые материальные
эквиваленты и проявления высших потребностей человеческого
духа. Кроме того, этого человека вне истории не существует. Посто-
янного в нем только цель, теряющаяся во мраке и способная обна-
ружить себя только в истории. Его цель сразу бросает его в историю

73 Юркевич II.Д. Из науки о человечском духе//Юркевич П.Д. Фило-
софские произведения М., 1990. С.114.

74 Там же. С. 140.

75 Юркевич П.Д. Из науки о человечском духе//Юркевич П.Д. Фило-
софские произведения М., 1990. С. 148.
и только сама история можег быть ключом к пониманию цели. Поле
истории - единственное, предоставленное для поиска идентичности,
самости человека научными средствами (критика документов, ар-
хеология и т.д.), где можно разрешить проблему индивидуализма и
общего и т.д. Это единственное поле позитивности, и история здесь
становится королевой наук, арбитром споров в разных науках и
сферах суждений о человеческой жизни, арбитром для психологии и
социологии (можно сравнивать разные институты и разные эпохи,
чтобы обнаружил,, где тот или иной человеческий тип наиболее
приблизился к своей идентичност). История замыкает четырех-
угольник ключевых идеологических диспозиций (метафизика - пси-
хология социологам - история), составляя его важнейшую часть.
Потому здесь история становится основой националистических,
философских (Данилевский), утопических концепций, идеи золотого
века и т.д.

Филология для правых занимает почетное место в иерархии
наук, хотя и в качестве вспомогательной дисциплины по отношению
к истории, она дает свои специфические средства анализа докумен-
тов, способегвует разрешению исторических проблем. Экономика
практически выходит за рамки суждений о человеке, тоже, впрочем,
подчиняется истории, так же как и право.

В правой идеологии возрастают как значение границ между7
разными областями знаний, так и степень сложности и потенциаль-
ного разнообразия доктрин.

Отношение к наличному порядку, существующему строю здесь
неизбежно будет колебаться от оппозиционного до охранительско-
го, но за существующим государственным строем и системой обще-
ственных институтов и установлений всегда должна признава гься та
или иная степень историчности, а значит и права на существования.
Для правых исторический процесс и процесс изменения государст-
венных форм могут не совпадать по темпам, опережать один дру-
гой, но отрицать режим во всей его тотальности эти идеологи нико-
гда не будут.

Итак, мы видим два разных образа человека: человек биологи-
ческий, физический, человек как организм - против человека исто-
рического, мела физического. Эго как бы два двойника человека
двойники, сосуществующие в одной исторической эпохе, и при этом
совершенно противоположные, не имеющие почти ничего общего
друг с другом.

Эта две концепции, две идеологии, конечно, враждебны друг
другу. Трудно представить себе, как бы они могли найти общий
язык; они обязательно должны сталкиваться, дискутировать по са-
мым разнообразным аспектам социальной жизни, ио в полемиках
вокруг любых фактов проявляется абсолютное взаимное непонима-
ние. Любой вопрос, скажем, вопрос о пьянстве, который очень ак-
тивно обсуждался в конце 50-х нач. 60-х гг., будут обсуждать на
совершенно разных основания. Спор возникнет прежде всего из-за
того, в ведение какой науки - или каких деятелей - передать про-
блему пьянства. Справа предложат передать духовенству, считая
пьянство нравственной и уже после социальной проблемой. В же
время левые будут апеллировать к животному началу в человеке, к
его естественным потребностям. Рассуждать эти публицисты будут
так: потребность в вине - потребность не необходимая, даже вред-
ная, следовательно, она является социальным производным, проис-
ходнт от неудовлетворенности основных потребностей: пьет, пото-
му что голодает, потому что тяжело работает и проч. - как у Некра-
сова в поэме “Кому на Руси жить хорошо”. Таким образом изучение
проблемы будет поручено социологу, а решение - революционеру,
стремящемуся уничтожить социальный строй.

Итак, носители разных идеологий будут в отношении одних и
тех же факте в социальной жизни, человеческого бытия оперировать
разными категориями, иметь дело с разными системами оценки и,
соответственно, призывал» к разным поступкам, к разным типам
решения проблем, просго видеть в одном и том же случае разные
проблемы.

Более того, то, что являегся важным фактом для одних, не бу-
дет являться таковым для других. Например, проблема, относящася
к государственному управлению - вопрос о земстве, его функциях и
назначении. Правыми это будет обсуждаться чрезвычайно горячо, с
историческими примерами - были ли прецеденты и как они реша-
.шсь, и на почве разных трактовок исходного вопроса могут возни-
кал» разные доктрины, во всяком случае, разные интерпретации;
левым сам этот вопрос представляется не стоящим выеденного яйца.

Только теперь мы можем наконец обосновать выбранные нами
хронологические рамки (60 - 70-е гг, а, например, не 50-60-е или 70-
80-е). Зге время кристаллизации левой идеологии, основанной на
антропологическом методе (до конца 50-х гт. господствовал иной
набор диспозиций, а подобных радикальных концепций не было
вовсе, а после, т.е. в начале 80-х гт., левая идеология расслаивается и
появляется новое учение - это, естественно, марксистская идеология
дтя России она стадиально более поздняя по сравнению с антро-
пологической, в чем, конечно, проявляется отставание отечествен-
ной радикальной мысли от западной). Марксистские идеи резко
меняют конфигурацию концептов, диспозиций. На то место, где у
левых 60-х it. была физиология, набор концептов, связанных с
“организмом”, они помещают экономику, экономические отноше-
52
ния и это радикальным образом перестраивает систему. Марксисты
делают больший акцент на историю - это значительно более исто-
рическое сознание, социология исходит из других позиций, стано-
вясь продуктом экономических отношений человека, а не игры тем-
пераментов.

Правые доктрины в 80-п. также изменяют свои конфигурации
и становятся, наоборот, менее историчными, делая акцент уже на
философию и богословие, видя в них преимущественное поле пози-
тивности. Естественно, что и разбираемые идеологии vymecTByroT
еще и в 80-х и 90-х гг., но посгепенно вытесняются на периферию
общественной жизни или же попадают в другие лагеря.
Глава 5. Критика 60-70-х гг.

Разумеется, и критика в исследуемое нами время также декла-
рирует свою принадлежность либо к той, либо к другой идеологии,
демонстрируя при этом, несмотря на разницу идеологических дис-
позиций, одну и ту же технику и направленность разбора литера-
турного персонажа. Только одно различие между левой и правой
критикой необходимо обсудить, не потому, что оно несет особый
смысл, но потому, что оно бросается в глаза и неизбежно вызовет
вопросы. Это различие в степени внимания критики к тому, как
автор в едином образе соединил разные диспозиции. Т.е. речь идет
об отношении критики к эстетике. Разница обусловлена идеологи-
ческими диспозициями критики. Эстетика - философская категория,
либо относящаяся к высшим психическим проявлениям человека,
либо имеющая метафизическую природу. Следовательно, интерес к
этой сфере может быть присущ только “правой” критике. Для кри-
тика радикального направления эстетические суждения не то что
невозможны, но отнесены к вещам чисто субъективным, рассуждать
о которых не дело критики (Добролюбов с вызовом о недостатках
Достоевского как художника в статье “Забитые люди”, как о чем-то
неважном по сравнению с содержанием).

Для правых критиков эстетическое достоинство текста не толь-
ко является предметом субъективного интереса, но и непременно
имеет' некоторое значение дтя подтверждения правомочности писа-
теля говорить то, что он хочет сказать, подтверждения того, заслу-
живает ли это произведение cq?be3Horo обсуждения независимо от
правильной или неправильной тенденции. Некоторое, потому что и
здесь оно может быть различным - от почти равнодушия, как у
Каткова или князя Мещерского, до очень высокой степени интереса
к нему, как, например, у Аполлона Григорьева. Именно у последне-
го эстетическому измерению придается наивысшее значение. Если у
его единомышленника Ф.М.Достоевского художественность текста
может служить подкреплением хорошей тенденции, а дурное испол-
нение может ей повредить (спор с Добролюбовым о Марко Вовчке),
то у Григорьева сама художественность является первостепенным
фактом, заставляющим признать правомерность любой тенденции76.
Тем не менее и в его оценке художественности будет присутствовать
элемент доктринальности, он все равно остается догматиком, и ху-

76 В данном случае мы опираемся на интерпретацию позиции Григорь-
ева как литературного критика и мыслителя А. И.Журавлевой и
Вс.Н.Некрасова. См.: Журавлева А.И., Некрасов Вс.Н. Григорьев и русская
литература//Журавлева А.И., Некрасов Вс.Н. Пакет. М., 1996. С. 129-162.
54
дожественным для него будет именно то, что так или иначе сопоста-
вимо с идеей “почвы”, просто изменится порядок аргументации - не
все хорошо, что совпадает с идеей почвы, но все, что совпадает с
идеей почвы, будет хорошо, не может быть плохим.

Максимум значения, которое имеет эстетическое измерение для
правой идеологии, что видно, в часгности, из дискуссии о Марко
Вовчке, это выяснение степени профессионализма того или иного
писателя. А особое качество эстетической критики или критики с
элементами эстетики будет заключаться в некоей большей (по срав-
нению с критикой “реальной”) степени изощренности техники рас-
шифровки идеологических концептов. Такой критик, который ори-
ентирован на постижение техники писателя, на самом деле будет
свою виртуозность демонстрировать именно в этой расшифровке,
найдет там больше концептов, больше диспозиций, обнаружит их
там, где их пропустят критики более прямолинейные. И в этом
смысле нет качественных различий между, например, Страховым и
Михайловским. Они занимаются одним и тем же, но только один
эстетикой клянется, а другой нет.

Начнем с радикальной критики. Наш первый текст: статья
“Русский человек на rendez vous” Чернышевского. Статья посвяще-
на тургеневским повестям, прежде всего “Асе”. Начинается она с
определения авторских концептов и той конфигурации, которую
автор придал им в структуре своих героев. Чернышевский использу-
ет достаточно простую формулу' построения главного героя, в об-
щем, довольно точно отражающую авторскую. Гаган - это человек
влюбленный, испытывающий сильное чувство, но в решающий мо-
мент оказывающийся неспособным достичь его удовлетворения. В
тот момент, когда надо объясниться, сделать решительный шаг, он
пасует.

Затем начинается момент переконцептуализации, изменения
конфигурации. В данном случае критик утверждает, что так и есть у
автора. С нашей точки зрения, у Тургенева речь идет о высшей пси-
хической деятельности и анализируется само любовное чувство,
представленное как сложное и даже сочетающее в себе противоре-
чивые свойства и устремления. Любовь одновременно страстная и
робкая, которая и стремится к удовлетворению и боится этого. Чер-
нышевский трактует это парадоксальное чувство в духе своей идео-
логии. Во-первых, он утверждает, что все люди одинаковы.
“Каждый человек - как все люди, в каждом точно то же, что и в
других. И чем дальше, тем тверже вы будете утверждаться в этой
аксиоме. Различия только потому кажутся важны, что лежат на по-
верхности и бросаются в глаза, а под видимым, кажущимся разли-
чием скрывается совершенной тождество. Да и с какой стати в са-
мом деле человек был бы противоречием законам природы? Ведь в
природе кедр и иссоп питаются и цветут, слон и мышь движутся и
едят, радуются и сердятся по одним и тем же законам <...>”77. Выде-
ляется как бы фундаментальная основа этого чувства - простейшее
чувство. И хотя сам Чернышевский этого слова не произносит, но
речь идет, конечно, о половом чувстве, которое, как всякое про-
стейшее чувство, будучи здорово и нормально, а оно изначально не
может быгь другим, неизбежно требует удовлетворения. “Нашему
Ромео также было бы гораздо приятнее наслаждаться взаимными
приятностями счастливой любви, нежели остаться в дураках и жес-
токо бранить себя за пошлую грубость с Асей”78.

При этом здоровое чувство не удовлетворяется. Герой по неиз-
вестной, не объясненный автором причине отказывается от удо-
вольствия, к которому сам же стремился. И для восполнения этого
отсутствующего у автора объяснения Чернышевский вводит новую
диспозицию - социальную: “Если все люди существенно одинаковы,
то откуда же возникает разница в их поступках? <...> Все зависит от
общественных привычек и от обстоятельств, то есть в окончатель-
ном результате все зависит исключительно от обстоятельств, пото-
му что и общественные привычки произошли в свою очередь от
обстоятельств”79. Он как бы “рассекает” этот сложный тургеневский
комплекс на две части: простая сторона и сторона усложнения. Как
легко видит читатель, у самого автора социального аспекта в изо-
бражении его героев нет. Ничего не призвано выявить специфиче-
скую дворянскую природу героя. Для того чтобы ввести эту новую
диспозицию, критик пускается в довольно обширные рассуждения о
специфике изображаемого слоя, об отсутствии у него гражданских
интересов и т.д. Оказывается, что этот странный, идущий самому
герою во вред отказ от удовлетворения есть продукт искажения
социальной средой. Чернышевский изменяет таким образом автор-
скую систему, превращая ее в отражение своей собственной идеоло-
гии. При этом критик объясняет и причину того, почему так сложно
отделил, два уровня человеческой натуры друг от друга, он показы-
вает, как социальная детерминация проникает в сферу воления че-
ловека, а не только в сферу его представлений, притворяется сво-
бодной волей и заменяет собой свободную волю: “Не одни понятия
сузились во мне от пошлой ограниченности, в суете которой я живу;
этот харакгер перешел и в мою волю: какова широта взгляда, тако-

77 Чернышевский Н.Г. Русский человек на rendez vous// Чернышевский
Н.Г. Полн.собр. соч. В 15-ти тт. Т.5. М., 1950. С. 164.

78 Там же. С. 166.

79 Там же. С. 165.
ва широта и решений...”80 Образ теперь изменен, пересоставлен из
других концептов, т.е. за ним проступила “реальность” - выявилась
модель человека, формирующаяся левой идеологией, и критик легко
превращается в публициста. Он обращаегся к самому дворянскому
классу, угрожает ему, и это выглядит как угроза самому Тургеневу:
“И для вас, хотя, быть может, и не были вы достойны того, обстоя-
тельства сложились счастливо, так счастливо, что единственно от
вашей воли зависит ваша судьба в решительный миг. Поймете ли вы
требование времени, сумеете ли воспользоваться тем положением, в
которое вы поставлены теперь - вот в чем для вас вопрос о счастии
или несчастии навеки”81.

Возьмем образец народнической критики, статью
Н.К.Михайловского о “Бесах” Ф.М.Достоевского. И в ней мы ви-
дим аналогичные и технику, и результаты анализа. Первое, что де-
лает Михайловский, это восстанавливает ту структуру диспозиций,
которую создал в своих персонажах Достоевский. И определяет ее
правильно. Критик выделяет в романе два типа героев: один - герои
типа Кириллова, Шатова, Верховенского - люди (назовем их пока
нейтрально) со сложной душевной жизнью, преданные идее. Ми-
хайловский понимает, что у Достоевского существует определенная
связь между душевной жизнью и теми идеями, которые эти герои
исповедуют: “Его любимые герои держатся на границе ума и безу-
мия, нормального и ненормального состояния вол. Это или люди,
находящиеся в состоянии сильного возбуждения, или мономаны,
имеющие возможность сочинять и проповедовать весьма замысло-
ватые теории”82. “Другой прием заключается в том, что измученно-
му душевною болезнью человеку влагается в уста известное разре-
шение какого-нибудь нравственного вопроса”83. Второй тип - это
ставрогинский тип, характер, воплощающий в себе некие константы
национального сознания. С точки зрения Михайловского, это жела-
ние совершить преступление и стремление к искуплению: “...Он
/Ставрогин - М.М./ должен выражать собою одну из типических
черт русского народа, и все его безобразия должны объясняться
потребностью дерзости. Другая черта народа состоит в страстной
потребности искупить дерзость, грех”84. И то и другое угадано
очень точно. Но далее начинается процесс переконфигурации. Кри-
тик называет талант Достоевского “психиатрическим” и делает тон-

80 Там же. С. 170.

81 Там же. С. 172-173.

82 Михайловский Н.К. О ’’Бесах” Достоевского//Литературная критика
и воспоминания. М., 1995. С.52

83 Там же. С.54.

84 Там же. С.67.
кий ход, утверждая, что этот писатель работает не на своем мате-
риале. Ему было бы более уместно, с точки зрения Михайловского,
изображать средневековье или какие-то другие эпохи, потому что
там все подобные душевные изломы имели бы под собой социаль-
ную основу, были бы поэтому типичными. Так как сейчас никакой
социальной детерминации за этими аффектами нет, то они должны
быть определены как явления патологические. Т.е. в таком виде
душевная жизнь может быть либо результатом социальных условий,
либо патологии. Сама по себе она такой быть не может.

Идеология, которой вооружает Достоевский своих героев, ко-
торая и для самого автора является продуктом их душевной жизни,
для Михайловского сама становится патологической. Он как бы
ловит писателя и обезоруживает в самом уязвимом, точно выбран-
ном месте. Возникает новая структура: патологический герой - па-
тологические идеи, ничего общего не имеющие с реальными идеями
современной молодежи. Так же дело обстоит и с героями, призван-
ными воплотить национальную идею. То желание пострадать, ко-
торым наделяет этих персонажей автор, может быть только патоло-
гическим, а нс типичным вообще для представителей какой-либо
нации. Михайловский обвиняет Достоевского в склонности к обоб-
щению патологических явлений - неправильной логической опера-
ции: “Обобщив несколько патологических случаев в этом направле-
нии, г.Достоевский доходит почги до смешного в том жаре, в той
ревности, с которыми он охраняет свой вывод”85. Само желание
пострадать не может быть в природе человека и особенно простого
человека. Ведь у народа нет искаженных черт, имеющих социаль-
ную природу, социально обусловленных (он не питается избыточно
и т.д.), следовательно, нет и никаких предпосылок для того, чтобы в
нем естественные потребности превратились в потребности извра-
щенные, породили духовные изломы.

Ясно, что перед читателями Михайловского оказываются ра-
зоблаченными совершенно абсурдные концепты, использованные
Достоевским, становятся очевидны его неправильные идеи, от кото-
рых легко перейги к правильным. Тс принципы, которые, по пред-
ставлению Михайловского, исповедует современная молодежь, -
продукт разума, строго рационального начала (а не искажений пси-
хики). И критик начинает излагать свои концепгы, в частности,
противопоставление требования социальных изменений политиче-
ским. Вероятно, с точки зрения Достоевского, потребностям его
героев, живущих извращенными патологическими аффектами и
притворяющихся недетерминированными, свободными от социаль-

85 Там же. С.74.
ных детерминаций, будут отвечать именно политические свободы. С
точки зрения народника, необходимы социальные реформы, ориен-
тированные на удовлетворение естест венных потребностей.

Критика другого лагеря выглядит совершенно аналогичной
критике радикальной по технике анализа, но противоположной по
той модели человека, которая объявляется ею истинной. Рассмот-
рим статью Н.Н.Страхова о “Преступлении и наказании”. Критик
сначала выявляет авторские концепты, структурированные в образе
Раскольникова. Страхов относит их, с одной стороны, к сфере выс-
шей психической деятельности, и к сфере животных,
(“естественных”, как выразился бы радикал) - с другой. Одновре-
менно критик определяет принципы связи между ними и расставляет
между ними знаки так, как не расставил бы никогда критик проти-
воположного лагеря. Для него Раскольников - образ нигилиста,
представителя молодого поколения, отличающегося от них в луч-
шую сторону. Душевную жизнь нигилистов Страхов располагает по
двум диспозициям. Во-первых, есть низшая - она прикрывается
теориями, но на самом деле представляет собой животное и потому
(для правого идеолога) нечеловеческое начало: “Брат девушки сам
устраивает ее гражданский брак с своим приятелем. Точно так же на
основании теории муж бросает' жену, жена мужа или устраивается
коммуна, в которой случается, что один мужчина имеет связь с дву-
мя женщинами, красноречиво проповедуя им, что ревность фаль-
шивое чувство”86. Этому нечеловеческому началу противостоит
высшее, а значит, человеческое начало - душа с ее вечными требо-
ваниями: “Между тем, в сущности, их следует пожалеть. Ведь нет
никакого сомнения, что душа у них все-гаки просыпается с своими
вечными требованиями. Притом не все же они пусты и сухи. Есть,
конечно, и между ними люди, в которых эта ломка своей природы
отзовется долгими, неизгладимыми страданиями”87. Душа имеет
неискоренимое понятие о Добре и Зле, и потому способна страдать
и мучиться, ощущая свое подчинение животному - дурному, бесче-
ловечному началу. Раскольников выше остальных ншилистов тем,
что душа занимает в нем “больше места”. Когда главный герой ро-
мана Достоевского совершает убийство - в нем торжествует' зверь;
убийство как творимое зло, неизбежно есть торжество зверя пре-
данность Злу объединяет убийцу и животное: “Слепо, механически
выполняет Раскольников давно окрепший замысел. У пего почти
нет ни соображения, ни памяти; его действия бессвязны и случайны.
В нем как будто исчезло все человеческое, и только какая-то звери-

86 Страхов Н.Н. Литературная критика. М.. 1984. С.102.

87 Там же. С. 103.
ная хитрость, звериный инстинкт самосохранения дали ему докон-
чить дело и спастись от поимки. Душа его умирала, а зверь был
жив”88. По статье Михайловского понятно, почему Страхов так
настаивает на том, что Раскольников это психически здоровый
человек. Он, наоборот, представляет собой человека более высокой
духовной организации, чем типичный нигилист. И создав такую
структуру, представляющую “реальность”, апеллируя к мнению
автора, критик легко переходит к публицистическому высказыва-
нию. Нш или стам надо сочувствовать, потому что у них тоже есть
душа и она иногда страдает и плачет, не может этого не делать, бу-
дучи человеческой душой. Сама эта душа имеет способность быть
русской и национальной, более того, национальная идея утвержда-
ется как неотъемлемая часть и необходимость для человеческой
души: “Мы любим отдаваться цельно, без уступок, без остановок на
полдороге; мы не хитрим и не лукавим сами с собою, а потому и не
терпим мировых сделок между своею мыслью и действительностью.
Можно надеяться, что это драгоценное, великое свойство русской
души когда-нибудь проявится в истинно прекрасных делах и харак-
терах”89.

Так критика, проанализированная нами, во-первых, подтвер-
ждает нашу реконструкцию идеологий рассматриваемого периода,
исходя из той же модели человека, которую мы обнаружили в пуб-
лицистике, а во-вторых, дает нам возможность перейти к демонст-
рации техники научного критика, исходящего не из реальности, а из
“представления”, идеологии. Мы также будем стараться обнару-
жить в текстах идеологические концепты, но соотносить их уже с
идеологией, а не с реальностью.

При этом мы не будем обсуждать каждую из двух идеологий
как целое, в нашу задачу входит скорее своеобразное “расчленение”
се структуры, анализ связей между отдельными диспозициями и
концепгами. Соответственно, в нашу’ задачу не входит поиск тек-
стов, которые бы отражали всю идеологию в целом. Мы будем вы-
бирать те тексты, в которых интересующие нас концепты и связи
между ними выходят на первый план. Таким образом последова-
тельность нашего исследования оказывается изначально заданной
нс какими-либо историко-литературными принципами, но, во-
первых, самими идеологиями, их структурами и иерархиями, во-
вторых, той стратегией, которую нам представляется необходимым
избрать для ее критики во имя иного, более широкого образа цело-
го.

88 Там же. С.114.

89 Там же. С. 122.
Глава 6. Физиология

Критику радикальной идеологии целесообразно начинать с тех
ее моментов, которые выглядят в ней наиболее принципиальными и
вызывающими, а значит привлекали преимущественное внимание
враждебной критики. Такой момент - утверждение, что человек
является животным и биологическое начало являются его важней-
шей составляющей. Одновременно человек не только животное, но
и социальное существо. Между этими уровнями человек и разделя-
ется почти без остатка. Совершенно очевидно, что это уровни раз-
ные по своей сущности, постольку, поскольку есть разница между
простейшим стадным чувством и инстинктам родства, присущим
большинству животных, и социальными институтами, созданными
человеком. На первом уровне мы имеем дело с физиологическими
процессами, потребностями и инстинктами, на втором - с понятий-
ным мышлением. Так как отрицается всякое участие какого-либо
трансцендентного начала, способного породить в человеке духов-
ное начало, высшие душевные потребности, то вопрос о принципе
связи между биологическим и социальным в человеке, вопрос о том,
как инстинкты могут перерастать в потребности высшего порядка,
неизбежно становится естественнонаучным, а не философским.

Эта проблема имеет синхроническое и историческое измерение.
В синхроническом плане вопрос стоит так: могут ли процессы и
продукты высшей психической деятельности человека, понятийное
мышление бьггь выведены из функций разнообразных органов. В
историческом плане нужно показать, как, в результате какого и как
протекавшего процесса инстинктивные объединения могли превра-
титься в социальные институты, как семья, связанная кровным род-
ством, превратилась в общину, как от принципа баланса с окру-
жающей природой человек перешел к созданию излишков питания,
к экстенсивному увеличению посевных площадей, создал принципы
управления и т.д.

На синхроническом уровне проблему в нач. 60-х гг. пытается
решить Чернышевский в статье “Антропологический принцип в
философии”, в которой утверждается, что в человеке невозможно
отделить духовное и физическое начало, что все духовное имеет
свою причину в физиологических процессах. По Чернышевскому,
если от движения нервов возникает чувство боли, то почему от бо-
лее сложной количественно совокупности движений нервов и их
взаимодействий не возникнет и более сложное чувство, например,
сострадание или героический порыв. Соответственно и понятийное
мышление, абстрактные представления могут бьггь представлены
как продукты физиологических процессов в какой-либо части орга-
низма, например, в мозге. Таким образом можно утверждать, что
социальная жизнь есть более сложно в количественном отношении
организованное стадо, в основе социального поведения человека и
его высшей психической деятельности лежат физиологические про-
цессы.

С полемической статьей, называвшейся “Из науки о человече-
ском духе”, выступил Юркевич. Профессиональный философ под-
верг Чернышевского уничтожающей критике, ловя оппонента на
многочисленных противоречиях. Позиция Юркевича, важная для
характеристики правой идеологии, будет подробно рассмотрена в
одной из последующих глав. Здесь мы только заметим, что, как вся-
кая полемика идеологического характера, эта дискуссия носила
характер скорее заявления позиций, не была конструктивной. Сам
Юркевич стал для радикалов одиозной фигурой, часто в выступле-
ниях таких публицистов звучали словосочетания типа: все эти Юр-
кевичи, которые бог знает чем занимаются. Единственым идеологом
в радикальном лагере, достаточно сочувственно отозвавшимся об
этом мыслителе, был Лавров, сам ощущавший себя профессиональ-
ным философом и признававший силу “диалектики” Юркевича.

Эта полемика возобновляется чуть позже. В роли защитника
“антропологического принципа в философии” выступил гениаль-
ный ученый-физиолог И.Сеченов, автор книги “Рефлексы головно-
го мозга”, ставшей не только научной сенсацией, но и важным со-
бытием в сфере общественной жизни. Выводы Сеченова сразу были
восприняты как подкрепляющие позицию Чернышевского и ради-
кальную идеологию в целом. Ученый предполагал печатать свою
работу в “Современнике” еще в 1863, но по цензурным причинам
сделать это не удалось. В книге доказывается возможность объясне-
ния многого в высшей нервной деятельности, через действие реф-
лексов. Выводы, которые делает Сеченов, например такой: “Все без
исключения качества внешних проявлений мозговой деятельности,
которые мы характеризуем, например, словами одушевленность,
страстность, насмешка, печаль, радость и пр. суть не иго иное, как
результат большего или меньшего укорочения какой-либо группы
мышц акта, как всем известно, чисто механического,”90 - безус-
ловно, имеют строго научный, методический характер. И как всякое
научное высказывание, оно осторожно и содержит в себе сознание
своих границ. Но подобного рода высказывания легко переходят в
поле идеологии. Отчасти и у самого Сеченова есть немало фраз,
выглядящих как заявление общемировоззренческих установок: “Все

90 Сеченов И.В. Рефлексы головного мозга. Спб., 1871. С.6.
внешние проявления мозговой деятельности действительно могут
быть сведены на мышечные движения” (“смеется ли ребенок при
виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излиш-
нюю любовь к родине”91 и т.д.).

Против Сеченова выступил Кавелин92. Он стремился опроверг-
нуть физиолога в том, в чем Юркевич опровергал Чернышевского:
можно объяснить чувство страха, например, от появления двухго-
лового человека рефлексом, но как объяснить чувство страха от
чтения письма - не от необычности его формы, а от характера его
содержания. Какими рефлексами можно объяснить способность
понимать то, что не дано человеку как непосредственное явление и
воздействие, устанавливать связь между словами и понятиями, ко-
торые они обозначают?

Однако в книге “Рефлексы головного мозга”, с которой поле-
мизирует Кавелин, можно найти как бы предварительный ответ на
такого рода вопросы. В своей работе Сеченов делает ряд допущений
не только идеологического, но и научного характера: “Форму связи
нервных клеток между собою он /микроскоп - М.М./ определить до
сих пор пока не может. Поэтому в науке существование такой связи
принимается не как доказанный факт, а как логическая необходи-
мость. Вне межклеточной связи нельзя было бы в самом деле объяс-
нить себе способа происхождения даже самого элементарного реф-
лекса”93. Известный физиолог как бы “приходит на помощь” Чер-
нышевскому, в идеологических построениях которого, с точки зре-
ния серьезного ученого, слишком много лакун: есть нечто такое, что
наукой еще не понято, но существование чего должно быть предпо-
ложено. Если есть фактор, ускользающий в настоящее время от на-
учного объяснения, это не значит, что он недоступен науке вообще,
что его нужно объявлять сверхъестественным, результатом действия
грансцендентных сил. Такая позиция ученого действительно объек-
тивно подкрепляет позицию идеолога, утверждая пробелы между
знаниями, заполняемые чисто логически, как неизбежную состав-
ляющую самой науки. Одновременно позиция Сеченова опасна для
идеологии по его же логике, если фактор в настоящее время не
поддается научному обнаружению, это не причина объявлять его
несуществующим вовсе.

В историческом плане полемика была менее интенсивна и по-
строения оказывались значительно более поверхностными. Напри-
мер, Писарев в одной из своих статей моделирует некоего Робинзо-

91 Там же. С.4.

92 См.: Кавелин К.Д. Задачи психологии. Спб.,1872.

93 Там же. С.41.
на, помещает его на благоденствующий необитаемый остров и умо-
зрительно восстанавливает тот процесс, в результате которого этот
прачеловек, озабоченный единственно удовлетворением своих фи-
зиологических потребностей и прежде всего проблемой пропитания,
превратится из полуживотного в социальное существо, подчиняю-
щее себе окружающий мир. Сначала этот Робинзон наткнется слу-
чайно на какой-нибудь предмет, который превратит в полезный
инструмент, благодаря подмеченным в нем природным свойствам -
палку или камень. Потом этого инструмента оказывается недоста-
точно для удовлетворения растущих потребностей, вызванных по-
явлением у этого Робинзона детей. Одновременно с техническим
прогрессом и ростом семьи будет расти и социальное чувство. По-
степенно Робинзон понимает, что работать семьей лучше, чем тру-
диться в одиночку, потому что от этого получается больше продук-
тов и потребности в пище удовлетворяются лучше и с меньшими
затратами сил. Работая вместе, семья Робинзона расширяет сферу
своего труда, увеличивает обрабатываемые земли пропорционально
росту семьи. Постепенно возникает и разделение труда соответст-
венно способностях каждого, а вместе с этим и социальные институ-
ты в их идеальном варианте. Остров начинает благоденствовать,
человек достигает все большей и большей гармонии с природой.
Если бы в какой-то момент не появились предприниматели, хищни-
ки, которые начинают себе присваивать больше продуктов, чем
требуется для их собственного пропитания, то не возникло бы соци-
ального расслоения и ужасов эксплуатации человека человеком.

Сам публицист понимает, что наиболее слабый момент в его
построениях заключается в неясности того, почему Робинзон на-
ткнется на какие-либо полезные свойства предмета - возьмет в руки
палку. Для того, чтобы обойти этот вопрос, Писарев выдвигает
следующий тезис: “Мы знаем, что все эти открытия и совершенство-
вания были произведены в действительности, но мы можем, кроме
того, доказать, что они неизбежно должны были быть произведены.
В них нет ничего случайного, и они нисколько не зависят от личных
свойств тех людей, которые сделали их достоянием человечества.
Мы считаем этих людей благодетелями нашей породы и чувствуем к
ним признательность по тому же самому свойству нашей натуры, по
которому мы кидаемся на шею к человеку, сообщившему нам радо-
стное известие. На самом же деле свойства вещества, подмеченные
изобретателем, так же мало зависит от его воли, как мало зависит от
его воли, как мало зависит счастливое событие от человека, пере-
дающего радостное известие”94.

По логике Писарева получается так, что не человек своим ра-
зумом формируст природу, а природа объективно формирует чело-
веческое сознание, самому же человеку достаточно только следовать
инстинктам. Таким образом стремление к созданию социальных
институтов и отношений можно рассматривать как инстинкт, по-
добный другим, которые обеспечивают человеку победу в борьбе за
существование: “История человечества представляет нам бесконеч-
ное разнообразие лиц и событий, идей и стремлений, политических
систем и нравственных переворотов. Под этим разнообразием форм
кроются и медленно развиваются две основные потребности челове-
ка <...> первая из Э'шх потребностей заключается в том, что чело-
век, подобно всем другим животным, должен предохранять свое
тело от разрушительных влияний окружающей природы вто-
рая потребность состоит в том, что человек должен сближаться с
человеком, помогать ему в его предприятиях и в свою очередь нахо-
дить в нем естественного помощника и союзника”95.

Не вступая в полемик} на уровне логических умозаключений,
мы обратим только внимание на то, что построение Писарева пред-
полагает слишком много заранее сделанных допущений, причем
допущений метафизического характера, например, об изначальном
соответствии мира и человеческого разума (adequatio rei) и множе-
ство других. Там, где профессиональный философ видит фундамен-
тальные проблемы, идеологический публицист усматривает абсо-
лютную ясность.

Другие публицисты, прежде всего Лавров, поправляя Писарева,
устанавливают иную очередность: возникновение разума, его свое-
образное самозарождение дает возможность отнестись к явлениям
мира как средствам для удовлетворения естественных потребностей
и установить социальные институты как “идеализации” этих по-
требностей. Выступая своеобразным посредником между человеком
и миром, разум как бы указывает человеку на необходимость созда-
ния социальных институтов для гармонизации отношения между
ними и лучшего удовлетворения физиологических потребностей.
Между стадом и социумом тогда практически нет связи, так как
человеческое стремление к объединению и разделению труда явля-
ется не инстинктивным, но разумным, рациональным. Однако и так

94 Писарев Д.И. Очерки из истории труда// Писарев Д.П. Историче-
ские эскизы. Избранные статьи. М., 1989. С.85.

95 Там же. С.70-71.
представляемый социум базируется на принципе эффективного
удовлетворения все тех же биологических потребностей.

Таким образом и синхронические, и исторические системы ар-
гументов сходятся в том, что не зребуется никаких посредников для
того, любы связать физиологические процессы и понятийное мыш-
ление в человеке, превратить одно в другое, так же как не требуется
никакого посредника (кроме разума) в том, чтобы превратить чело-
века из животного в социальное существо. Это совершается само
собой в естественном взаимодействии человеческого организма и
окружающей природы.

Наша задача - показать, как критический анализ литературных
текстов, созданных носителями радикальной идеологии, может вы-
явить пробелы в описанных выше построениях, вывести на поверх-
ность то, что не договаривается публицистами, и проблематизиро-
вагь саму идеологию. В качестве материала мы используем
“Полшповцы” Ф.М. Решен гикова и рассказы и очерки
Н.Успенского.

“Подлиповцы” написаны примерно в 1863 году. Решетников
здесь изображает так называемый народ, с одной стороны, пред-
ставляющий собой несомненную эмпирическую реальность, но ни-
кому не известный - с другой. Именно поэтому “народ” всегда явля-
ется удобным объектом для упражнений в разных идеологических
построениях. Под этим именем моделируется объект применения
идеологии. И оказывается, что с помощью радикальных диспозиций
он смоделирован таким образом, что подрывает основы идеологии
в целом.

Жанр произведения обозначен Решетниковым как
“этнографический очерк”. Эго довольно существенный момент, но
мы полагаем, что это название либо намеренно неверное, либо про-
сто ошибочное. Некоторое отношение оно имеет к первой части
текста, но даже и в этом случае ее было бы более точным слово
“антропологический” или “физиолошческий”. Целый ряд черт эт-
нографии здесь отсутствует. Например, описания обрядов, всякого
рода фольклора, обычаев, традиций.

Опровергает то, что перед нами этнографический очерк и вто-
рой подзаголовок: “Рассказы из жизни бурлаков”. Бурлаки - это не
этнос, не нация, а либо профессиональное объединение, либо сосло-
вие, класс. Более точно было бы утверждать, что этот текст делится
на физиологический и социологический очерки.

Мы легко определяем, к какой идеологии принадлежит автор,
что значит: с помощью каких диспозиций автор описывает своих
героев. Проще всего это сделать, отсекая те концепты, которые он
не используег. Здесь пет понятий о добре и зле, врожденном или
66
приобретенном. К подлиповцалМ не применяется понятие о смысле и
цели жизни, как чем-то, данном человеку извне и становящемся
частью его самого. Несколько размышлений о таких вопросах мы
встретим у Решетникова: зачем живет человек? Автор отвечает: что-
бы искать, где лучше, и умереть, не найдя. Нет у героев
“Подлиповцев” высших проявлений и потребностей духа. Ни одно-
го “возвышенного” чувства: ни национального чувства, ни высокой
любви и т.д. Редкие случаи, когда подозрение в том, что подобные
чувства у героев присутствуют, можег возникнуть, легко сводимы к
простым. У них есть любовь, но эта любовь животная. Единствен-
ное, что может быть отнесено к высшим проявлениям духа - это
тоска, которую подлиповцы испытывают, слушая музыку дрянного
оркестра. Это тоска, но тоска бессмысленная.

Остаются только две диспозиции - биология и социология. В
первой части произведения делается уклон именно на первую из
них. Решетников первый из писателей, который пытается изобра-
зить (и ему это почти удается) нечто вроде сумеречного сознания -
сознание, которое не можег перейти на уровень элементарной абст-
ракции, уровень понятия, не способно видеть мир более или менее
дискретно, руководствуется только наиболее элементарными пред-
ставлениями и физиологическими потребностями. В Подлипной мы
видим совершающуюся в чистом виде борьбу за выживание. Под-
липовцы пользуются только минимально необходимыми средства-
ми для преодоления боли, голода, холода, страха.

Социальные институты им совершенно недоступны, например,
институт брака - они живут с женщинами, но смысла брака как
общественного установления не понимают. Жениться, оформлять
супружеские отношения их заставляет священник. Вся социальная
сфера, пока они живут еще в Подлипной, приходит извне, и вторже-
ние станового или попа - это своего рода стихийное бедствие для
подлиповцев, потому иго они не понимают его социальной приро-
ды. У героев Решетникова нет сознания истории. История для под-
липовцев ограничивается очень смутными и недискретными воспо-
минаниями. Они также ничего не знают о географии даже в мифо-
логическом, баснословном варианте.

Вероятно, писатель не находит для описания феномена суме-
речного, полуживотного сознания адекватных художественных
средств. Но Решетников пытается выполнить свою задачу, исполь-
зуя те возможности, которые предоставляла ему литературная тра-
диция. Он наделяет подлиповцев несобранностью, контрастными
реакциями на происходящие события. Герои все время лезут в дра-
ку, одновременно плачут и радуются: “Дьячок сжалился над Пилой,
дал ему пятнадцать копеек серебром. Пила был очень доволен эти-

9’

67
мп деньгами и даже повалился в ноги. Выйдя из двора дьяческого,
Пила долго стоял у своей лошади. Его сильно давило горе”96. Воз-
никаем ощущение несформированности личности, которая должна
характеризоваться устойчивыми чертами и типами реакций на
внешние события. Поддиповцам присуща неадекватность реакций
на происходящее, проявляющаяся, например, в эпизоде, когда Сы-
сойко собирается откусить нос у мертвой Апроськи, и только вме-
шательство Пилы пресекает эту жутковатую попытку. Этот пример
особенно отчетливо иллюстрирует животное, досоциалыюе или
докультурное сознание потому, что в этом поступке нет никакого
содержания, он не несет никакой символики. Что бы это могло зна-
чить, кроме проявления смутных влечений и неосознанной тоски, не
находящей себе понятийного выражения? Очень важный признак
животного состояния поддиповцев - это отсутствие страха смерти в
сочетании со стремлением к самосохранению - они не боятся смер-
ти, но боял ся мертвецов. При этом Пила и Сысойко путаются мерт-
вой старухи, но не боятся умершей Апроськи. Они ничего нс знают
о смерти как таковой, и не боятся ее как акта прекращения собст-
венного бытия.

Все это дает возможноегь говорить о Решетникове как о свое-
образном предшественнике Андрея Платонова, по мнению
С.Г.Бочарова, сумевшего выразить при помощи уже совершенно
новых и адекватных предмету художественных средств “смутное,
дикое человеческое сознание в начальном, неповоротливом, тяжком
его состоянии”97.

Перед нами, если можно так выразиться, животная, дочелове-
ческая популяция, обитающая в замкнутом пространстве и постав-
ленная в неблагоприятные природные условия, фактически оказав-
шаяся на грани вымирания. С точки зрения радикальных публици-
стов, такой дикарь, как Пила или Сысойко, должен сам за счет со-
единения внутренних и внешних ресурсов (разумеется, ближайших,
гак как для того, чтобы “взять в руки палку”, не нужно далеко хо-
дить) доразвиться до состояния, которое позволит начать преобра-
зование окружающего мира и в процессе этого преобразования соз-
дать социальные объединения. Неблагоприятные же обстоятельства
должны только стимулировать его к такому развитию.

Совершенно иначе идут дела у подлиповцев: ’’Ворот в Подлин-
ной вовсе нет. Добро бы лесу не было, а то кругом деревни лес вы-
сокий и густой, все береза да сосна, можно бы э-во какие дома по-

96 Решетников Ф.М. Избранные произведения в 2-х т.. М., 1956. Т.1
С.25.

97 Бочаров С.Г. О художественных мирах. М., 1985. С.271.
строить и аплоты дощаные с воротами сделать... “А поигго, - спро-
сит подлиповец, не понимая. А и так можно баско!” За дворами не
видится риг или зародов сена, нет огородов с овощами”98. Подли-
повцы предпочитают питаться лебедой, чем попытаться найти ка-
кие-либо новые источники полноценной пищи. От холода они пря-
чутся в дальние углы дома, реагируя на непосредственное ощуще-
ние, не пытаясь ликвидировать источник холода в доме. Состояние
физического дискомфорта пробуждает у подлиповцев не желание
понять его причину, не вызывает у них понимание глубинной при-
чинно-следственной связи между явлениями окружающего мира.
Решетников последователен, изображая своих героев как подобие
животных: потребность самосохранения в животном не ведет к
формированию у него понятийного мышления, но реализуется по
принципу минимальной достаточности. Популяция животных мо-
жет' реагировать на окружающую среду биологическим приспособ-
лением своего строения и регулированием собственной численно-
сти. Вымирание части представителей вида это наиболее типичная
реакция на неблагоприятное воздействие окружающей среды. При
этом, как хорошо было известно и тогда, организму тем сложнее
справиться с неблагоприятными условиями, чем выше его органи-
зация.

Тем выше трудности, с которыми сталкивается Решетников в
нахождении причин для “исхода” подлиповцев из мира, в котором
они обитают. Это, на первый взгляд, чисто формальная проблема
развития фабулы: для традиционного архетипического сюжета здесь
нег мотивации, подобной присутствующей в Библии, нет нового
содержательного наполнения. На возможные мотивации или нало-
жен идеологический запрет, или необходимые концепзы еще не
сформулированы научной мыслью.

Пожалуй, для объяснения этого исхода к лучшему как таково-
му еще может бьпъ найдено чисто биологическое объяснение. Мож-
но сказать, что писаревский Робинзон, оказавшись в неблагоприят-
ных условиях, перейдет в более благоприятные, как птицы или дру-
гие мигрирующие животные. Но такое применение чисто биологи-
ческих наблюдений к тексту Решетникова будет для него посторон-
ним, потому что его подлиповцы не обнаруживают в дальнейшем,
кроме этого решающего для их судьбы момента, никаких проявле-
ний подобного инстинкта. Перед нами скорее символическое дви-
жение. Герои не просто идут' в теплые страны, но как бы переходят к
социальной жизни, к новому типу отношения между людьми и чело-
века и мира.

98 Решетников Ф.М. Избранные произведения в 2-х т.. М.,1956.Т.1 С.З.

69
С этого момента очерк становится социологическим. Будучи
животными и попадая в социальную среду, Пила и Сысойко про-
должают животными же и оставаться. Попадая в мир, устроенный
намного сложнее, чем жизнь в Подлипной, мир, в котором действу-
ют структуры поведения и общения на порядок сложнее, чем те, с
которым им приходилось сталкиваться, подлиповцы продолжают
реагировать на все те же биологические раздражители: голод, боль,
страх. Все их свойства и потребности (а здесь свойства и потребно-
сти оказываются неразличимыми) по-прежнему сводятся к самым
примитивным: потребность в еде - они всегда хотят есть, покупают
на каждом прилавке хлеб, печенку, - вообще этом их покупкам уде-
ляется автором чрезвычайно много внимания - говядину, потроха.
Они периодически покупают лапти и разнообразные предметы оде-
жды. Причем лапти они покупают несколько раз - вероятно - они
действительно стираются, но тем самым акцентируется внимание на
ограниченности их потребностей чисто физиологическими. Подли-
повцам не приходит в голову купить что-нибудь диковинное, краси-
вое и т.д., т.е. лишнее с точки зрения сохранения организма. Если им
попадаются предметы более сложной природы, то они их функции и
стоимости не понимают. Так Пила нашел дырявый сапог и нес его
на продажу, думая, что это хорошая вещь, продав которую, можно
купить что-нибудь поесть.

Единственно, что они понимают, это что хорошо меньше рабо-
тать и больше есть, но не способны освойть какое-нибудь элемен-
тарное социальное правило: вот их состояние во время строительст-
ва барки, предприятия, в котором занято много людей, каждый из
которых занят своим определенным частным делом, т.е. представ-
ляющем собой модель сложно и рационально структурированного
общества: “Работают они каждый день, бахвалятся, что и они ро-
бить мастера, а не понимают своей работы”99. Вот их чувства:
“Чувствовать нм нечего: им или баско, или худо; об своих деревнях
они забыли, с людьми хорошо, да и чувствовать-то некогда: то ру-
бить, то скоблить, то колотить... Встал рано, есть хочется - чувство,
поробил, есть хочется - чувство, спать хочется - чувство”100. Един-
ственная форма общественной жизни, которая им доступна (и была
доступна и в Подлипной), примитивное стадное объединение: това-
рищество (вместе весело и т.д.).

Есть мгновения покоя, когда что-то пробуждается в их созна-
нии: “И хорошо так плывут барки! Люди сидят измученные и что-то
думают, вероятно о трудной работе, какой они еще не делывали, и

99 Там же.‘С.85.

100 Там же. С.85.
весело им кажется: барка плывет, лес и камни мелькают. Ишь, какое
дсрсво-то хорошее промелькнуло! Вон какой лес показался, речка
бежит, а там вдали деревушка под горой стоит, и серые поля с гря-
дами видятся...”101. Здесь Решетников, демонстрируя довольно вы-
сокое мастерство, показывает сознание, если можно так выразиться,
пустое, не способное ничего привести в систему.

Был момент, когда герои пытались приспособиться, получить
представление об устройстве социальной структуры, в которой они
оказались: в частности, в тюрьме им внушали некоторые важные
сведения: “От этого же солдата они узнали, кого надо бояться, кого
бить, кому как говорить, кому кланяться, кому нет <...> Узнали, что
такое паспорты...”102 Результат оказывается нулевым. По сути дела,
поддиповцы сталкиваются с языковой проблемой, которая оказыва-
ется неразрешимой. Их язык животный - примитивный, изобилую-
щий либо ничего не выражающими словами, либо словами, обозна-
чающими сразу неопределимую множественность (типа “баско”).
Социальный язык, понятийно развитый, воплощает значительно
более сложные структуры мировосприятия. Эти два языка обнару-
живают взаимную непереводимость, на том языке, на котором го-
ворят поддиповцы, нельзя выразить и с его помощью нельзя понять
социальные реалии и институты. В конечном счете, трагедия подди-
повцев - это языковая трагедия.

Мир социальный оказывается непроницаемым, недоступным.
Более того - первое же настоящее проникновение в суть социальных
структур оказывается для героев губительным. Поддиповцы гибнут
в тот момент, когда у них возникает вопрос, почему так происходит,
что одни живут хорошо, а другие плохо, т.е. простейший вопрос о
принципе устройства общества. Этот вопрос возникает' тогда, когда
Пила и Сысойко вместе с другими бурлаками тащат барку с мукой.
Когда они тащили железо, такого вопроса не возникало. Дело в
том, что если предназначение железа им не ясно, то свойство же
муки поддиповцы знают. До этого поддиповцы боролись за сущест-
вование, пытались приспособиться к изменившимся условиям, как
Пила старался приблизиться к лоцману. Принципы устройства со-
циальной жизни настолько противоречат естественному сознанию
поддиповцев, что столкновение с ними вызывает желание смерти,
прекращает работу инстинкта самосохранения.

Все это напоминает своеобразный эксперимент, когда живот-
ное прямо переброшено в социальную среду, которое сразу застав-
ляют жить как люди, его гибель при этом неизбежна: “Назад тому

101 Там же. С.98.

102 Там же. С.54.
год, до него, подобных крестьян обвиняли в разных разностях, при-
говаривали к каторге, и они, терпят наказание и разные муки, шли в
далекие страны, сами не зная, что с ними делается, и гибли, как гиб-
нут измученные животные”103. Эти измученные животные (так же,
как и лошади на соляном заводе) и есть подлиповцы. М.б. более
мягко сказать, что это ситуация ребенка, попавшего в мир взрос-
лых, которого сразу заставили жить по правилам и законам взрос-
лых. (Кстати, физиологи любили именно на ребенке демонстриро-
вать свои выкладки.)

Открывается обратная перспектива, вид на пропасть между
биологическим и социальным состоянием человека и невероятную
трудность сопоставления социального мира с простейшими потреб-
ностями человеческого организма. Мы видим, насколько жалок
первобытный человек на фоне этого мира и как практически невоз-
можно ощутить его своим прародителем. Но сделать это невозмож-
но и по еще одной причине, обусловившей жизненную катастрофу
Пилы и Сысойки.

Подлиповцы гак и “не взяли в руки палку”, они не сами по-
строили (или хотя бы заложили первый камень) социальный мир,
они оказались в него случайно и неотвратимо вовлеченными. И то,
что они попали в мир, уже победивший природу, “кружным путем”,
выявляет, что им не хватает чувства творца-хозяина, человека, соз-
давшего этот мир и сейчас его создающего своим трудом и потому
до некоторой степени присвоившего его себе. Им не хватает того
фактора, который и создаег человека социального, позволяющего
воспринимать мир как свое произведение. Т.е. того фактора, о ко-
тором часто пишут как о решающем для возникновения homo faber,
или “человека Просвещения” (по Адорно), дающего сознание того,
что этот мир существует в той или иной степени “для меня” (вос-
принимать ли это качесгво с положительным или отрицательным
знаком).

Здесь, в этой точке оба уровня (синхронический и историче-
ский) смыкаются. Без этого “фактора X”, назовем ли мы его “волей
к власти” или “cBq^x-эго” или как-нибудь еще, невозможно взять в
руки палку ни при каком стечении обстоятельств. И ясно, что без
этого же фактора нет связи между биологическим и социальным и
доязыковым и дискурсивным в синхронии. Нет смысла, однако, и
делать поспешные выводы об участии трансцендентных сил в про-
цессе пробуждения понятийного мышления. Этот фактор необяза-
тельно мыслить вообще в сфере высшей психологии, даже скорее
невозможно поместить его сюда, ибо он, безусловно, базовый, без

103 Там же. С.51.
его существования невозможно сформировать и систему, называе-
мую личностью, характером, без него человек неизбежно распадает-
ся и теряется во мраке и хаосе природы.

Необходимо постулировать, что этот фактор не может бьпъ
заменен и понятием разума, как у Лаврова, он должен бьггь от него
отличен. Даже если разум объявить неким производным ог биоло-
гического начала он должен возникнуть сам как проявление, по-
следствие борьбы за существование и быть направленным не вперед,
а назад, будет инструментом для лучшего удовлетворения потреб-
ностей, но нс для присвоения мира, его покорения. Нечто должно
лежать в его основе для того, чтобы придать в том числе и человече-
скому разуму столь специфическую и только одному ему присущую
направленность. Нельзя ведь отказать и Пиле в сообразительности,
в способности подмечать, улавливать оттенки происходящего, но
эта его способность легко поглощается, подчиняется сиюминутным
требованиям желудка в отсутствии силы, направленной вперед,
дальше этих интересов.

Пожалуй, ближе других подошел к такого рода проблеме
Н.К.Михайловский, который утверждает наличие этого некоего
аспекта человеческой натуры, обусловившего победу человека над
природой, но скованность идеологическими постулатами, диспози-
циями, идеологическая природа самого его дискурса не дает этому
публицисту возможност понять его как действительно специфиче-
ский фактор. Михайловский принужден ограничиться не все объяс-
няющими аналогиями: “Человек приносит с собой в мир новую
силу, которая, как и все другие сложные силы, представляет извест-
ное сочетание основных сил природы, и подобно всем другим си-
лам, стремится охватить всю природу. Сила размножения, как из-
вестно, такова, что каждый вид покрыл бы своим потомством, если
бы не встречались столкновения с другими силами природы. Из
этого, однако, не следует, чтобы напряженность силы размножения,
вообще и в каждом конкретном случае, была неестественна. Точно
так же целесообразная деятельность человека стремится овладеть
природой, вовсе не переставая быть естественной”104. Подходя к
cqM>e3Hoii проблеме, обнаруживая ее, Михайловский скорее стре-
мится доказать, что она ничего нс способна изменить в его мировоз-
зрении, чем по-настоящему ее проанализировать. И здесь все сво-
дится к некоему союзу разума и естественных потребностей.

Так же, как биологический организм обращается в
“Подлиповцах” в замкнутую и обрсчс1шую на темное прозябание

104 Михайловский Н.К. Теория Дарвина и общественная наука// Ми-
хайловский Н.К. Сочинения. Т.1. Спб., 1896. С.331.
структуру, так и социальное измерение оказывается непроницаемым
для биологического начала. Это мы видим в судьбе других героев
Решетникова. Дети подтиповцев, в отличие от взрослых, демонст-
рируют возможность приспособиться, войти в социальную среду,
способность к усвоению социальных принципов поведения и тем
самым возвышаются над своим отцом и начинают испытывать пре-
зрение к нему: “Теперь отец для Павла и Ивана был все равно что и
прочие бурлаки. Они теперь никого не боялись, и старших у них не
было.

-	Пашка! Они все свиньи, говорил Иван.

-	Все. Они робить не умеют.

-	И тятька свинья!

-	И Сысойко свинья... А мы свиньи?

-	Мы-то?.. А пошто?

Немного помолчав, они опять спрашивают друг друга, свиньи
они или пег; кажется, свиньи, а ровно и нет: “Свиньи-то эво какие!
А мы воно какие”.

Откуда забралась в их головы такая мысль, они сами понять не
могли; слышали только, что приказчик ругал как-то бурлаков
свиньями...”105 Эго бездумное повторение слов вышестоящего -
приказчика - ключ к пониманию природы способности младших
подгиповцев приспособиться к социальному миру. Единственная
возможность социальной адаптации дгя Павла и Ивана - это при-
знание существующей системы как единственно возможной. Соци-
альное чувство рождается у них не в стремлени к объединению, как
у старших подтиповцев, а в признании статус кво: “Так уж, верно,
бог устроил. Один богато живет, а другой бедно, а живут-то везде
по-своему. Один сыт, а другой кору ест.

-	А пошто же не все богаты?

-	Ну уж и не говори боагьше... Ты говори спасибо, что и так-ту
живем...”106

Только такая позиция гарантирует им возможность выживания
в социальном мире. Нельзя задавать вопросы, и удовлетворение
физиологических потребностей становится правом, которое дарует-
ся государством человеку или отнимается у него. Писатель не видит
иного пути интеграции в общество, кроме абсолютного рабства,
абсолютного подчинения. И это не может быть иначе в системе, в
которой отсутствует посредник между биологическим и социаль-
ным началом. Невозможна никакая циркуляция, взаимосвязь между

10S Решетников Ф.М. Избранные произведения в 2-х т.. М., 1956. Т.1
С.86.

106 Там же. С. 132.
животными потребностями человека и тем обществом, которое он
построил. Социальная сфера утрачивает и обратную связь с биоло-
гией и превращается в какого-то Молоха, замкнутого только на
бессмысленном насилии.

Так там, где мыслился плавный переход, простое перетекание
из одного состояния в другое, возникает парадоксальная невозмож-
ное тъ этого перехода, точнее, его объяснения в предложенных дис-
позициях, используя только эти коттцепты. Этот парадокс, на наш
взгляд, является вполне закономерным: чрезмерная простота реше-
ния всегда скрывает отсутствие решения.

Такое же стремление показать мужика как подобие животного,
попадающего в сложно устроенную социальную среду, мы встреча-
ем в рассказах Николая Успенского. Он был достаточно хорошо для
писателя знаком с физиологией и в своих рассказах использовал
соответствующие концепты с большой точностью. В его произведе-
ниях мы видим тот же эффект животного, для которого социальные
структуры представляются запутанным лабиринтом, в котором он
не может ориентироваться.

В рассказе “Обоз” мужики, нс владеющие понятийным мышле-
нием настолько, что не могут сделать элементарный расчет, оказы-
ваются обманутыми хозяином постоялого двора: “Да как же... од-
ной державы только вот разумом-то мы не измыслим”107. “...Иные
забились в утол, высыпали деньги в подол и твердили про себя, пе-
ребирая по пальцам: “Первой, другой...” Два мужика у печи сидели
друг против друга и говорили:

-	Примерно, ты будешь двугривенный, а я четвертак... этак сло-
бодней соображать...”108

В рассказе “Деревенская газета” обыгрывается непонимание
мужиками абстрактных категорий, огорчающее “возвышенного”
помещика: “Недавно я собрал своих крестьян и начал спрашивать о
разных теоретических предметах, имея в виду ту мысль, каковы у
этих людей нравственные способности?..

-	Для чего вы созданы?

Иные отвечали, что не знаем; другие сказали, что “мы созданы
для своего господина...”

-	Неужели только? - говорил я, но ответа нс добился.

-	Илья! Для чего тебе дана жена?

-	Известно, - сказал он, - на потребу...

-	Что это значит?

-	Не знаю...

107 Успенский II.В. Сочинения в 2-х т. М.;-Л., 1933. Т.1. С.297.

108 Там же. С.299.
-	Ефим! Ты что скажешь?

-	Жена нам дается, - сказал Ефим, - на подмогу. <...>

-	Отвечай, Пегр! Что с нами будет на Страшном суде?

-	Да все помрем, батюшка...

-	Ну, говорите, для чего вы созданы?

-	Для вашего здоровья!!.”109

И в мире, изображенном Успенским, человек либо животное,
либо абсолютный раб. И пег третьей возможности, потому что нет
понимания связи между естественными потребностями человека и
социальным устройством мира и его собственным сзатусом в нем,
нет даже возможности соотнести их как-нибудь в своем собственном
сознании. Нечем пробудить мысль, что удовлетворение физиологи-
ческих потребностей связано с правильностью и неправильностью
социального устройства или собственным социальным статусом.

Трагикомические рассказы Успенского поэтому показывают
еще одно ошеломляющее следствие отсутствия в идеологической
схеме фактора, посреду тощего между биологическим и социальным
в человеке. Оказываегся, что самому радикалу, будущему револю-
ционеру, не на что опереться в своем стремлении к революционному
nq^eBopory. К чему ему апеллировать, где в его собственной системе
диспозиций то свойство человека, которое позволяет относиться к
миру как к тому, что может быть изменено, где творческий потен-
циал, порождающий революции? Так неожиданно радикальная
идеология приводит не к философии поступка, но к философии от-
чаяния.

На уровне впечатления, как минимум, именно это было ясно
воспринято радикальными идеологами как содержание произведе-
ний Успенского и Решетникова, что сказалось на судьбе авторов и
их произведений. Успенский после своего короткого успеха был
буквально в год наивысшей славы отвергнут и обруган, обвинен в
клевете на народ110. С Решетниковым происходит нечто подобное.
Он не был отвергнут, но был довольно мало популярен.

Эта отчужденность со стороны самих же радикалов была вы-
звана ощущением, что Решетников дал оружие в руки враждебной
идеологии. Действительно, “животные” Решетникова стали часто
появляться в писаниях “правых” не как портрет народа, но как
своеобразный автопортрег враждебной идеологии и портрет непри-

109 Там же. С.266-267.

1,0 Разумеется, мы не забываем и о частных причинах разрыва
II.Успенского с кругом "Современника” - его ссоре с Некрасовым. Несо-
мненно. однако, что только этим критическое отношение радикальных
критиков и публицистов к Успенскому не объясняется.

76
глядный. И это является результатом не передергивания, но нащу-
пывания наиболее болезненных сторон, нестыковок в самих диспо-
зициях, концептах радикальной идеологии, их смутно осознаваемую
неправ дивость.

Радикальной критике, поскольку опа решается отстаивать Ре-
шетникова как “своего”, приходится избрать по отношению к его
произведениям определенную стратегию. Для Михайловского Ре-
шетников оказывается приемлем, но приемлем на некоторых усло-
виях. Нужно согласиться, что “Поддиповцы” - это именно этногра-
фический, а не антропологический очерк, тем более что самим авто-
ром встроено в текст как бы некое “смягчающее обстоятельство” -
жанровое обозначение. Таким приемом содержание текста можно
локализовать, сделать частным, исключительным случаем, лишить
типичности.

Для начала же необходимо отказать автору в праве на какое-
либо самостоятельное отчетливое владение “прогрессивными”
идеями: “Решетников в идейном отношении обыкновенно не под-
нимается выше каких-нибудь совершенно элементарных общих по-
ложений, вроде того, что “поддиповцев нельзя винить ни в чем”.
Для критики это не представляет неудобств: критика на то и крити-
ка, чтобы рассуждать о фактах самостоятельно, не ожидая и не тре-
буя от автора помощи”111. Необходимо вывести на первый план
концепт, занимающий у самого Решетникова маргинальное поло-
жение: “Вот Пила и Сысойко. Эти люди стоят едва ли не на самой
низшей ступени духовного развития, это люди одичалые в полном
смысле слова, обезличенные и подавленные, кажегся, до потери
образа и подобия божия. И вот в этих-то, по-видимому, зверях Ре-
шетников открывает искру божию, показывает нам, что эти сущест-
ва - братья наши, которым не чуждо ничто человеческое. Заботы о
хлебе насущном, о самозащите перед лицом “равнодушной” приро-
да и не менее равнодушного общества не заглушили в них, по сви-
детельству Решетникова, всех тех выспгих азгьтруистических ин-
стшгктов, которьге именно и составляют драгоцешгейшее нравст-
венное достояние человека: этот Пила, например, лечит “травками”
своих о дно деревенцев, сам навещая больных...”112 Напомним, что
эти слова написаны о герое, за ногу вытаскивающем мертвьгх детей
из печки, которых там завалило, и радующемся, что, благодаря их
смерти, он может перейти жи гь к Пиле.

1,1 Михайловский Н.К. <О Ф.М.Решетникове>// Михайловский Н.К.
Литературная критика и воспоминания. М., 1995. С. 171.

1,2 Там же. С.174.
Более тонко обходится с текстом Щедрин: “Обреталась как бы
особенная разновидность человека, сохранившая от человека толь-
ко название, а во всем прочем, начиная от одежды до склада ума и
чувств, нисколько на него не похожая. Отсюда, во-первых, то след-
ствие, что наши народные беллетристы не могли дать ничего более,
кроме весьма коротких рассказов, а во-вторых то, что несмотря на
свою краткость, эти рассказы всегда страдали этнографическою
незаконченностью и разбросанностью. Нет драмы в жизни русского
мужика, так, казалось, говорили русские беллетристы <...> А между
гем драма есть, и г. Решетникову бесспорно первому принадлежит
честь открытия этого факта. Эта драма очень большая и называется
борьбою за существование. <...> Как стимул, она достаточно чело-
вечна, чтобы при помощи ее добросовестный наблюдатель мог даже
так называемые курьезы объяснить с точки зрения общечеловече-
ской”113. Автор статьи как будто бы забывает, что жанр
“Подлиповцев” тоже обозначен как “этнографический очерк”. Это
более точная интерпретация, аккуратно избегающая наиболее ост-
рых моментов.

Тем не менее мы видим, что литературный текст принуждает
решившуюся его отстаивать и одновременно исправлять литератур-
ную критику к очень важным отступлениям и оговоркам, заставляет
перегруппировать основные идеологические положения. Основная
стратегия критики сводится, как мы видели, к тому, чтобы объявить
подлиповцев уже не подобиями животных в почти чистом экспери-
ментальном виде, о которых, следовательно, можно говорить как о
портрете человека вообще, но уже продутсгами социальной жизни.
Последовательнее всех на такую точку зрения становится Ткачев в
статье, посвященной, правда, более поздним произведениям Решет-
никова, но чрезвычайно концептуальной и затрагивающей пробле-
мы творчества и этого конкретного писателя, и подобной литерату-
ры в целом114.

По сути дела, теперь получается, что именно неправильное со-
циальное устройство превращает некоторые обездоленные слои в
подобие подшповцев (животных). Но так как неправильная соци-
альная система можег оказывать только искажающее воздействие
на человека, то и в лице героев Решетникова оказываются не под-
линные биологические организмы, пралюди, но неправильные жи-
вотные, иными словами, не те представители и выразители подлин-

113 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти т. М., 1970.
Т.9. С.322

114 См.: Ткачев П.Н. Разбитые иллюзии// Ткачев П.Н. Люди будущего
и герои мещанства. М., 1986.
ных человеческих потребностей, которых они имели в вид}7, строя
свои научные классификации потребностей. Ставить такого рода
эксперимент становится запретным в несправедливой социальной
среде. Человек как животное теряется в безнадежной тьме праисто-
рии, из которой его извлечь можно только силой умозрительных
построений. Туда же в праисторию переносится и вопрос о том, как
из биологического существа он сделался существом социальным,
какие факторы этому способствовали.

Но будучи вытеснен в праисторию, этот неизвестный фактор,
фактор “X”, может составить проблему на практике, в настоящем.
Не факт, что в своей практической деятельности носитель идеоло-
гии не столкнется с работой этого фактора и сейчас, в ныне сущест-
вующем человеке, и его работа будет враждебна его целям именно
вследствие того, что он в своих расчетах оказался не способен его
учесть.

Вытеснение в праисторию изначального человека, человека как
животного в чистом виде обнаруживает еще одну проблему ради-
кальной идеологии. Решетников и Успенский оказались опасными
именно потому, что слишком точно поняли и воспроизвели биоло-
гические концепты радикалов. Для той идеологии, которая утвер-
ждает свою опору на физиологию в ее строгом экспериментальном
виде, сам этот первоначальный чистый человек на самом деле ока-
зывается некоей идеальной проекцией, символическим резервуаром
всего хорошего, неким абстрактно, а не научно-экспериментально
устанавливаемым набором свойств, способностей. Так за набором
концептов, как бы связанных с физиологией, просвечивает нечто
совершенно этим научным выводам противоположное
“естественный человек”, “благородный дикарь” совершенно в духе
фантазий Просвещения. Именно поэтому лучшим оружием против
такой идеологии сразу стало буквальное понимание, буквальная
трактовка ее биологических концептов, которая, казалось бы, и
предполагается изначально самой их “научностью”. Решетников и
Успенский и вывели эту двусмысленность на поверхность, оказав-
шись для радикалов и друзьями и врагами одновременно.
Глава 7. Человек и социум

Перехода к анализу места социологической диспозиции в ради-
кальной идеологии и ее связей с другими диспозициями, напомним,
что эта наука возникла только в 19-ом веке и долго не могла стать
самостоятельной гуманитарной дисциплиной, определить свой объ-
ект. Характерно, что первая кафедра социологии была открыта
только в 1892 году в Чикагском университете. Тем не менее уже и в
рассматриваемый нами период существовало большое количество
социологических школ, таких как географическая, демографиче-
ская, позже возникают бихевиоризм, социал-дарвинизм и т.д..

Но объединяет все эти школы общий для них историко-
генетический подход к социальным явлениям и институтам. Именно
такой подход оказался близок русским радикалам, потому что по-
зволял рассматривать социальные институты с точки зрения их воз-
никновения и их цели, их предназначения. В том виде, в каком вы-
воды этой нарождающееся науки входят в систему радикальной
идеологии, социология предстает расположенной между двумя точ-
ками: точкой возникновения институтов, когда они были представ-
лены в своей чистоте и абсолютной целесообразности, и идеалом,
которому социальные институты должны были соответствовать.

Социальные институты рассматривались, по выражению Лав-
рова, как “идеализация” естественных потребностей человека. Они
предназначены для их максимального удовлетворения: “Половое
влечение как неизбежный источник; личная симпатия, как интимная
связь, свободно определяющая выбор: взаимное развитие двух рав-
ноправных существ для участая в прогрессивной деятельности об-
щества как социальная цель - вот одна сторона семейного идеала
современности”115. Именно в более эффективном удовлетворении
естественных потребностей заключается единственная цель любого
социального института и мерило его ценности, разумности его су-
ществования.

Наука социологии будет тогда представлять собой “теорию
общественных форм как они должны быть на основании ясно поня-
тых человеческих потребностей есть продукт истинной и научной
идеализации соответствующей потребности”116. Она должна изу-
чить естественные потребности человека, понять, какие социальные
формы и институты максимально отвечают реализации, удовлетво-
рению этих потребностей и предложить способы их установления.
Существующие социальные шюггггуты и условия радикальными

115 Лавров ПЛ. Исторические письма. Спб., 1906. С.192.

116 Там же. С. 183.
публицистами не столько изучаются, сколько критикуются. Из этих
институтов нельзя исходить как из данности, единственно сущест-
вующей объективной реальности, такого рода попытки решительно
осуждаются: “Ныне у нас господствует убеждение в непреложности
законов общественного движения и состояния <...> Возможность и
даже обязанность плыть по течению, только формулируя его, а не
подвергая нравственной оценке, малый запрос на силу воли и яс-
ность идеалов и большой спрос на покорность ходу вещей, неверие
в собственные силы вот что сопряжено с односторонним примене-
нием идеи закономерности к явлениям общественной жизни”117.

Социология, таким образом, тесно связана с физиологией, ис-
ходит из представлений о потребностях организма, сформулиро-
ванных отдельно от социального бытия человека. Это мы видим, в
частности, и в “Исторических письмах” П.Л.Лаврова, который в
традициях позитивизма выстраивает сразу целый комплекс наук,
среди которого социология занимает место вслед за естественными
науками.

Уже в самих работах радикальных социологов, в тех случаях,
когда они претендуют на научный статус, поражает прежде всею
некая необязательность, отдельность выводов от анализа. Обилие,
вполне наукообразное количество статистических данных, таблиц в
таких работах служит прежде всего для отрицания существующего
общества в его тотальности. Например, в книге Берви-Флсровского
“Положение рабочего класса в России” за социологическим иссле-
дованием, основанным на статистических данных, аналитических
выкладках, перемежающихся эмоциональными картинами, внезап-
но следуют приблизительно такие вывода: давайте почувствуем
солидарность с нашими страждущими братьями, откажемся от из-
лишеств, дарованных нам нашим социальным статусом, и будем
предаваться созерцанию природы.

Это стремление рассматривать социальные институты через
призму естественных физиологических потребностей отражается и в
литературных текстах. Наш первый объект' критического анализа,
это произведения В.А.Слепцова “Владимирка и Клязьма” и
“Письма об Осташкове”. Слепцов писатель очетть близкий к кругу
“Современника” очень “квалифицированный” идеолог, создавший
известную “Знаменскую коммуну”, достаточно образованный чело-
век и мастер литературной работы (в чем нельзя не согласиться с
К. И. Чуковским).

117 Михайловский Н.К. Из литературных и журнальных заметок 1872
года//Михайловский Н.К. Сочинения. Т.1. Спб., 1896. С.778.
Перед нами редкий пример, когда хорошей литературе удается
выразить идеологию, не оставив практически никаких зазоров.
Текст “Писем об Осташкове” имеет полулитературный, полудоку-
мента льный характер. Осташков реальный город, который в на-
чале 60-х гг. выделился из всех русских провинциальных городов
своей “высокой культурное тыо”. В городе была своя библиотека,
поголовное среднее образование, газеты писали о чистоте, царящей
на его улицах, общественном саде, процветающей благотворитель-
ности, о том, что торговля и ремесла были поставлены на уровень
европейского производства. И выяснить, так ли это на самом деле,
решает Слепцов.

Перед нами трехслойный образ Осташкова. Первый слой - это
та знаменитая бытовая “культура”, с которой сразу сталкивается
исследователь. Действительно, в городе есть библиотека, в которой
4238 томов, среди них встречаются редкие и ценные книги. Есть
школы, где царит тишина и порядок, городские мещанки, действи-
тельно, ходят в кринолинах. Но все это только фасад. Для Слепцова
Осташков - это город, напоминающий разрисованный занавес. Уг-
лубляясь дальше, проникая за этот занавес, он увидел, чго культур-
ные учреждения (библиотека прежде всего) не пользуются спросом
населения. В библиотеке автор не мог дождаться библиотекаря,
который отсутствует на службе потому, что все равно никто не при-
ходит за книгами. Школа при внешнем благополучии производит
впечатление формализма и казенщины. Заглядывая в городские
закоулки, Слепцов видит, что жизнь осталась прежней, что там жи-
вет прежний необразованный народ, что детей водят в школу пото-
му, что на них не хватает времени, уходящего на тяжелую работу.
Их, впрочем, там не уродуют: “У нас, как вам известно, бедные ме-
щанки все до одной заняты работой целый день; разумеется, ей не-
когда с детьми возиться”118.

Когда он спрашивает, почему в других городах детей в тпколу
не водят или отдают крайне неохотно, то полу чает следующий от-
вет: “... Родители боятся посылать гуда своих детей. То, глядишь,
у чигель клок волос у мальчика вырвал, то смотритель велит сказать
отцу, чтобы к празднику гуся принес, а не то, говорит, сына запо-
рю”119. Смысл в том, что образование не является подлинной по-
требность людей, что школа на самом деле выполняет роль эконо-
мического института, освобождающего работниц от заботы о детях
для того, чтобы они могли больше трудиться. Выяснясгся и то, по-
чему не пользуются спросом библиотечные книги: “Вот вам и биб-

118 Слепцов В.А. Сочинения в 2-х т. М.;-Л., 1932. Т.1. С.367-368.

119 Там же. С.368.
лиотека! Помилуйте, что тут может сделать грамотность, когда у
меня в брюхе пусто, дети кричат, жена в чахотке от климата и тача-
ния голенищ? Что толку в том, что я грамотный, когда мне и думать
о грамоте некогда? Бедность одолела, до книг ли тут?”120

С нашей точки зрения, ко всем этим новшествам можно отне-
стись и с симпатией: библиотека сама по себе дело хорошее. Но в
том-то и дело, что для радикала ничего не бывает само по себе.
Слепцов проводит мысль о том, что все эти новшест ва потому пред-
ставляют собой чистый фасад, что они не соответствуют никаким
потребностям человека: “Осташков выходит из ряда обыкновенных
уездных городов; но не тем, что в нем есть театр, мостовая и домо-
рощенные музыканты-кузнецы, чем любит похвастаться осташков-
ский житель; не тем, потому иго все это крайне плохо и не могло бы
удовлетворить действительным потребностям города, если бы
таковые существовали и если бы все эта учреждения были вызваны
именно потребностями развитого общества”121. Сами же потребно-
сти в грамотности, бытовой культуре, чистоте и т.д. могут быть
развиты только после того, как будут полноценно удовлетворяться
потребности первоначальные в пище, отдыхе и т.д. таким образом
сощтальные институты, направленные на удовлетворение высших
душевных потребностей, но одновременно не способствующие
удовлетворению потребностей естественных не могут быть оправ-
данными, не могут рассматриват ься как прогрессивные.

Однако Слепцов продолжасг свой анализ и открывает еще и
третий слой осташковской жизни. Автора постоянно занимает во-
прос, от куда в местном банке взялось 200 тысяч несмотря на сомни-
тельную городскую промышленность. И оказывается, что владелец
этого банка и есть тот благ одет ель города, чье имя все время встре-
чается Слепцову. Выяснястся, что эти деньги возникают в качестве
дивидендов с самой культуры, из тех займов, которые берут на свои
кринолины остапгковские мещанки, попадающие в неоплатный долг
к капиталисту. Так вся эта цивилизация есть только средство обма-
на, являегся средством ограбления. Сама культура предстаст в ко-
нечном счете как универсальный инструменг ограблеггия народа.
Если бы осташковцы предпочитали ходить в лаптях, а не в штибле-
тах, они были бы меггее зависимы от хозяина-мироеда. Культура
коваргго развивает в человеке новые, ненеобходимые, ложные по-
требности и тем самым отнимает возможность удовлетворять по-
требности необходимые. Такая “преждевременная” культура это
своего рода ловушка, в которую попало человечество.

’20 Там же. С.351-352.

121 Там же. С.ЗО7.
Приведенные рассуждения в слепцовском произведении выгля-
дят убедительно. Слепцов априорно отказывается от мысли о воз-
можности того, что сами эти культурные формы поднимут до себя
человека. В этом его позиция совпадает с той, что мы встречаем у
Н.Успенского, выстраивающего подобную же схему. В рассказе
“Сельская аптека” барин завод!п ятя крестьян аптеку с малогра-
мотным фельдшером, лечение которого завершается обычно ле-
гальным исходом (кладбище, находящееся рядом с сельской апте-
кой, неуклонно растет). Аптека пользует ся популярностью у кресть-
ян, по не приносит им пользы. Главную идею выражают проблем-
ные диалоги:

“- Каким там наукам учат?

-	Всяким. Мы разглядываем у человека внутренности...

-	То есть внугре-то? А что, и требуха у человека есть, как у ско-
та?

-	Разумеется! Но она благороднее; потому что человек не
скот!”122

Эю рассуждение дает первый ключ к пониманию авторской
идет, но центральный момент связан с помещиками, устроившими
эту аптеку: “-...Заметьте, как только я отворю кровь, сейчас чувст-
вую невыносимый аппегит; тало бьггь, когда я поем, у меня потеря
крови вознаградится, не так ли?

-	Так, усмехнувшись, сказал доктор и прицелился вилкой в
колбасу. Вы как будто, Анна Ивановна, учились физиологии. Ва-
ша правда: все, что ни поступает в наш организм (доктор опустил
колбасу в свой организм), переработываегся сначала желудком: что
называется, - делается каша... chilus.. Этот chilus, представьте себе,
переходит в кишечный канал. Далее, все жидкие части посредством
всасывания поступают в кровь; и вот, когда вы покушаете, гонца
превращается в кровь”123.

Облегчить жизнь крестьян можно, только опуская больше про-
дуктов в их организмы. Все социальные институты благотворитель-
ное ги не способны ничего достичь в облегчении человеческого бы-
тия до тех пор, пока не будут удовлетворены первичные физиологи-
ческие потребности человека. Всецело в том, что одни сыты, другие
голодны. Более того, в своей парадоксальной манере Успенский
показывает, что такие социальные институты, которые не рассчита-
ны на удовлетворение физиологических потребностей, создаются
для иных целей, оказываются вредными для человека: сельская ап-
тека только усиливает страдания крестьян. Т.е. перед нами доста-

122 Успенский II.В. Сочинения в 2-х т. 1933. Т.1. С.218.

123 Там же. С.223.
точно общая мысль, характерная для всех радикалов именно 60-70-х
гг. 19-го века: только социальные (значит, коренная ломка сущест-
вующего положения вещей), а не политические реформы могут по-
мочь народу и стране в целом.

Другая вещь Слепцова, “Владимирка и Клязьма”, также по-
строена, как социологическое исследование. Эго, если можно так
выразиться, “заблудившееся” исследование, начавшееся как этно-
графическое, но перешедшее в социологическое, поскольку общест-
венные проблемы оказались для автора важнее фольклора и обыча-
ев. Слепцовский герой обходит разнообразные фабрики и главное
его открытие - это несоответствие государственных форм не только
потребностям человека, но и потребностям самого государства.
Вообще, этот текст мог бы стать хорошим материалом для маркси-
стского анализа. И то обстоятельство, что он материалом такого
анализа не послужил, говорит о об отсутствии такого анализа в
подпитом смысле в нашей стране. Здесь действительно показано,
как средства производства не соответствуют производственным
отношениям.

То представление о современном положении вещей, к которому
нас подводит Слепцов, - это нерациональность устройства общест-
ва, утрата государством цели своего существования, бессмыслен-
ность, абсурдность его существования. И это государство самораз-
рушающееся, оно должно либо погибнуть само и погрести под со-
бой своих граждан, либо быть уничтожено и заменено другим ти-
пом социума. Это видение Российской империи как государства,
которое губит само себя, утрачивая смысл и цели, - главный вывод,
который делают публицисты-шестидесятники. Революционеры это-
то периода стремились уничтожить государство не только потому,
что оно вредно и использует людей ради несправедливых целей, но
и потому, что его существование опасно для него самого и для его
граждан. Вот сопоставление французских и русских рабочих: у
французов все устроено рационально в интересах дела и макси-
мальной пользы дтя общества, у русских такие интересы отсутству-
ют и у государства, и у рабочих. Заинтересован только подрядчик-
вор: “Подрядчик большею частшо человек, не получивший ни ма-
лейшего развития, идея общего блага дтя пего - вещь совершенно
посторонняя и даже в некотором роде враждебная, потому что пря-
мо противоречит его личным интересам, которые дтя него святее
всего в мире”124. И эта утрата смысла и цели существования госу-
дарства опчгь же обусловлена колоссальным разрывом между теми
далекими великодержавными целями, которые оно преследует в

124 Слепцов В.А. Сочинения в 2-х т. М.;-Л., 1932. Т.2 . С.339.
реальности, и задачей удовлетворения первичных человеческих по-
требностей, которую оно по своему изначальному предназначению
должно выполнять.

Благодаря требованиям литературного текста, его предпола-
гающейся целостности, Слепцов позволяет нам перейти к осмысле-
нию существенного узлового момента связи между двумя фундамен-
тальными диспозициями. Если, обсуждая предыдущий уровень этой
структуры, мы обращали внимание на утверждаемый плавный пере-
ход от биологического, животного состояния человека к социуму, в
наиболее упрощенных вариантах представляющему собой естест-
венное продолжение и количественное усложнение стадного ин-
стинкта, то переходя на уровень социологических концептов, мы
должны обратить внимание на противотезис, также неизбежный в
данной идеологии. Подобная критическая социология не может
состояться без утверждения разделимости, научно осуществимой и
доказуемой, биологического и социального измерений в человеке,
этих двух одновременно связанных сторон человеческого бытия.

Здесь нет противоречия. Эти два противоположно направлен-
ные тезиса состав.)тягот существенное единство, сцепляясь в упоми-
навшейся нами точке праисторической катастрофы. Сам инстинкт
объединения, социальный инстинкт, если можно так выразиться,
остается в кругу первичных потребностей человека, но только в
своем идеальном виде, как некое естественное производное от по-
требности самосохранения и сохранения рода: “Опасности и беды,
встречающиеся на каждом шагу, инсгинкт самосохранения в виде
половой деятельности со всеми ее последствиями, каково кормление
детей грудью и т.д. все это побуждает людей образовать неболь-
шие общества, объединяться в группы”125.

И сам этол социальный инсгинкт еегь нечто отличное от суще-
ствующих социальных институтов и принципов, по которым живет
общество в любой период известной истории. Это чувство одновре-
менно дало возможность возникнуть обществу вообще и исказилось
созданными социальными отношениями или не нашло в них своего
выражения, так как они перестали соответствовать той цели, для
которой создавались. В несколько ином варианте у цитированного
уже Михайловского это предстает как разделение общества и обще-
ственного инстинкта. Он т оворит о двух типах объединений, созда-
ваемых людьми, вырастающих из этого необходимого инстинкта:
“простое созрудничество” союз равных индивидуальностей и
“сложное сотрудничество по принципу разделения труда”

125 Михайловский Н.К. Что такое прогресс?// Михайловский Н.К. Со-
чинения. Т.1. Спб.. 1896. С.82.
“общество с неравными, несвободными, специализированными
членами, расположенными в некоем иерархическом порядке”126.
Исторически победила дурная форма сообщества, основанная на
разделении труда: “Разделение труда одолело. Запуганный порядок
сложного сотрудничества постепенно стирал индивидуальность
взаимных отношении и дробил индивидуальную целостность”127.
Можно признавать неизбежность победы дурной формы социаль-
ности, но это не лишает права на существование форму альтерна-
тивную.

Поэтому речь идег об отделимости подлинных человеческих
потребностей от ложных привычек и свойств, сформированных
дурными социальными условиями. Социальная среда формирует в
человеке потребности и качества второго, высшего психического
уровня и таким образом крайне чувствительно воздействует на че-
ловека. При этом сама она остается объектом искусственным и чу-
жеродным по отношению к человеку до тех пор, пока остается не-
правильно организованной, пока не соединится в результате
“научной идеализации” с подлинными потребностями человека.
Физиологические потребности являюзея привилегированными по
сравнению с социальными в силу своей непреложности и научной
доказуемости их необходимости. Социально же обусловленные по-
требности, несмотря на то, что они действительно существуют, воз-
никают в человеке, сузь потребности искусственные, паразитарные,
так как поддерживаются социальной же сферой и, следовательно,
могут бьггь изменены без изменения человека как такового, но с
изменением самого общества. (Другой способ - сначала воздейство-
вать на разум и уже затем побудить самих власть имущих изменить
общество, формирующее у них же самих ложные потребности это
точка зрения народников, Берви-Флеровского, отчасти Лаврова,
но с разумом и его особой ролью в радикальной идеологии мы
встретимся в отдельной специально посвященной ему главе). Такая
схема значительно более оптимистична, чем нарисованная выше,
гак как среда, будучи в настоящем своем виде вредным, губитель-
ным фактором, в силу того, что складывается искусственно, может
стать и орудием для улучшения человека, формирования его выс-
ших психических потребностей правильными, гармоничными, не
уклоняющимися к вредным страстям и желаниям. Прямо связывает
нравственный уровень общества с характером его устройства, на-
npiiMq), Михайловский: “В простом сотрудничестве общая цель

126 Михайловский Н.К. Что такое прогресс?// Михайловский Н.К. Со-
чинения. Т.1. Спб., 1896. С.83.

127 Там же. С.96.
вызывает солидарность интересов и взаимное понимание членов
общества <...> Высокий нравственный уровень составляет естест-
венный результат такого порядка <...> не таковы междуличные
отношения в общест ве, построенном на принципе сложного сотруд-
ничества <...> Взаимное непонимание ведет к безнравственности
отношений”128.

Наиболее ярко эти положения отразились в обсуждении про-
блем школьного и университет гского образования. Для радикалов
это был прежде всего вопрос социальный и школа рассматривалась
ими как социальный институт. Они понимали, что школа социальна
в двух смыслах: во-первых, она является порождением и отражением
социальных принципов и правил, господст вующих в обществе, и во-
вторых, она служит целям существующего общества и должна вы-
пускать тех людей, которые станут органической частью этого об-
щества и займут в нем то место, которое им заранее предназначено
их происхождением. Именно в этом, с точки зрения радикалов, был
главный порок существующей школы: она узаконивает и вводит в
сознание еще неразвитого человека в качестве общечеловеческой
нормы ге социальные принципы, которые господствуют в сущест-
вующей социальной сист еме.

В этом нельзя не виден» сущест венное достижение радикальной
мысли. Радикальные публицисты активно боролись с представите-
лями метафизической школы, разоблачая те концепты, которые
пытался ввести, например, Юркевич, как своеобразные приемы
маскировки. Этот философ доказывал, что школа должна готовить
человека вообще, формировать добродетельного христианина. Од-
новременно в своей работе “Курс общей педагогики” Юркевич ра-
товал за раздельное обучение высших и низших классов по разным
программам, соответствующим их социальным потребностям. Цель
воспитания низших прежде всего нравственная - им надо дать, как
он выражался, “несколько ограниченных, но твердых правил”. По
Ткачеву, активно включившемуся в полемику, этими фразами при-
крывается воспигание раба, конформиста. С точки зрения ради-
кального публициста, разговорами об общечеловеческих ценностях
Юркевич маскирует намерение утвердить в сознании ученика суще-
ствующее положение вещей как единственно возможное и справед-
ливое129. Согласно логике радикальной идеологии, такое обучение
будет' не только вводить в сознание детей существующие социаль-

128 Там же. С.91.

129 Ткачев П.Н. Новые книги (П.Юркевич. Курс общей педагогики ...)//
Ткачев П.Н. Кладези мудрости российских философов. М., 1990.
ные принципы, но и оказывать на них развращающее действие, ана-
логичное действ! по самой социальной среды.

В противовес утверждаются иные педагогические принципы.
Достаточно вспомнить труды Ушинского, выдвинувшего идею
“развивающего” обучения130. Понимая, что школа не должна нахо-
диться в откровенном противоречии с социальными условиями и
должна заботиться о том, чтобы ребенок, закончивший школу, не
оказался совершенно неприспособленным к миру, Ушинский спа-
мится воспитать в ученике критическое сознание. Задача школы -
помочь ученику овладеть и социальными навыками и уметь крити-
чески относиться к существующему. Борьба между классическим и
естественным образованием также находилась в этой плоскости.
Радикалы полагали, что в человека нужно сразу заложить систему
знаний, которые сами по себе обладаю! освобождающей силой.
Если детей научить естественным наукам, то они сами разовьются
под их влиянием.

Главным инструментом восгпггания гармоничной, мыслящей
личности становится для Ушинского и других передовых педагогов
создание в классе некоего искусственного, идеального социума,
социальных условий, построенных в соответствии с гипотетически
или экспериментально (с опорой теперь чаще всего на психологиче-
ские эксперименты) установленными свойствами детского организ-
ма, психофизиологического аппарата ребенка определенного воз-
раста, условий, как бы переводящих эти особенности на определен-
ные социальные коды. Правильно смоделированные институты
должны, в соответствии с логикой радикальной идеологии, оказать
правильное воздействие на формирование психики и мышления
человека. Так педагогический эксперимент становится эксперимен-
том общечеловеческим.

Объектом нашего критического анализа станут, как легко
можно догадаться, “Очерки бурсы” Н.Г.Помяловского. Автор этого
ставшего почти классическим произведения, моделируя образ бурсы
и человека в бурсе, соединяет две диспозиции биологическую и
социальную в пространстве всего лишь одного учебно! о заведе-
ния. Его задача - г те просто критика социально! о института с точки
зрения его способности удовлетворять первичные человеческие по-
требности, но изображение того влияния, кот орое реально сущест-
вующий, а не искусственно созданный, социальный институт оказы-
вает на формирование человеческой личности.

130 См., например: Ушинский К.Д. Что нам делать со своими детьми?/
Ушинский К.Д. Собр. соч. Т.З. М.;-Л., 1948.

Г2-6876

89
Понятно, что с самого начала бурса воспринимается автором
как институт дурной, порождение и отражение неправильно, не-
енравелшво устроенной социальной среды. Для Помяловского ре-
шительно не имеет значение специфический характер того учебного
заведения, которое он описывает. Цель этого обучения не важна
никому и ни ддя чего. Автора не занимает и самостоятельный ха-
рактер тех знаний, которые даются в бурсе. Нс известно и не нужно
знать, как, на основе каких принципов и требований сформирована
учебная про1рамма, какие книжки читают бурсаки и что в них, соб-
ственно, написано. Все внимание переносится на методы и средства
воспитания, на саму атмосферу, царящую в этом учебном заведении.
То есть перед нами дурная социальная среда, оказывающая воздей-
ствие на людей, в нес вовлеченных.

В бурсе представлены два мира, две сферы: ученики и началь-
ство, живущие, на первый взгляд, по разным законам. Начальство
основываег свою власп» и свое положение по отношению к другим
на принципах бюрократических. Прежде всего обращается внима-
ние на сложившеюся в этой группе персонажей иерархию, модели-
рующую социальные отношения в большом мире: инспектор, учи-
теля, смотрители, старшие ученики (важно, что иерархические от-
ношения проникают в среду’ самих учеников), солдаты, эконом и
т.д.. И эта иерархия касается отдельных частей жизни бурсаков. Она
наблюдает за выполнением ими уроков и пресекает их антисоци-
альные поступки (пьянство, дебоши, бутггы, хулиганство по отно-
шению к начальству). Но так как реальная цель этой деятельности
начальства практически отсугсгвуег, эта иерархия обнаруживает
мерз венноегь и бессмысленность.

У бурсаков существует другая иерархия в тех частях их жизни,
которые выходят за пределы сферы контроля начальства. И здесь
торжествуют уже иные принципы власти. Это животные принципы,
основанные на праве сильного, хитрого, ловкого, умеющего при-
способигься к среде, легко проникающегося базовыми представле-
ниями и ценностями. Напомним, что “животное” это слово, кото-
рое в отношении бурсаков использует сам Помяловский, а не только
жестокие педагоги. Одновременно у учеников есть и потребность в
объединении, в “товариществе” бурсаков ощущается сила. Не толь-
ко такие герои, как Бенелявдов или Аксютаа, или Сатана, но и та-
кие своеобразные рыцари, как Гор о благо датский, становятся хозяе-
вами той части бурсы, которая ускользает от внимания и воздейст-
вия начальства.

Эти два принципа иерархии, казалось бы, столь несхожие меж-
ду собой, враждебные друг другу, оказываются тесно переплетены.
Как бюрократическая система начальства преследует только самые
90
близкие цели и никаких долгосрочных и подлинных, так и живот-
ная, стадная организация бурсаков имеет только первичные цели:
больше поесть, выпить водки и т.д.. Парадоксально, что в каких-то
точках обе системы смыкаются, и оказывается, что законы, царящие
в “товариществе”, вызывают симпатию у начальства. Начальство
также не любит слабых, поощряет силу и грубость. И в каком-то
смысле примитивная и жестокая организация бурсаков отражает
иерархию начальства. Но не только Долбежин, которого сам автор
называет бурсаком, может служить здесь примером. И другие учи-
теля господствуют, осуществдгягот свою власть не столько авторите-
том, статусом в бюрократической иерархии, сколько силон, нагло-
стью, абсолютной жестокостью, например, к учителю Ливанову
бурсаки относятся иначе, чем к Лобову или Батьке. И наоборот: в
бурсе есть свои нищие, воры, ростовщггки гг появляются огги как бы
самоетоятелыю. Это гоже странная копия социальных отношений,
но держится она уже исподволь не на экономических отношениях,
ггс гга инстигуциональных установлениях, а гга силе и на природных
склонностях. Страсть мучительства, садизм, присущий Батьке (эпи-
зод с Элпахой), отражается, например, в Мехалке, гак охарактери-
зованном автором: “Эго не вор, а чтгего разбойтгик. Известно было,
что он, выходя из церкви, схватил попавшуюся ему навстречу соба-
чонку и расшиб ей голову о тумбу, а потом закусил свой подвттг
сальной свечою”131. Это животное варварство, которое вьграсгаег в
свободной от начальственного влияния сфере. Можно привести и
другие примеры. Второуездныс отправляются “приходчину дуть”.
“Впрочем,” поясняет Помяловский “в таких случаях большинст-
во только удовлетворяло своей потребности побить кого-нибудь,
дать вытряску, лупку, волосяттку, отдуть, отвалять, взъерепенить,
отмордасгпъ, чтобы чувствовалось, что в твоггх руках пищит что-то
живое, страдаег и просит пощады, и все это делается не из мести, не
из вражды, а просто из любви к искусству”132. По сути дела, это та
же страсть к насилию, что движет такими педагогами, как Лобов и
Батька. Показательно уже обилие в бурсацком жаргоне слов, обо-
значающих насилие, побои.

Лучшим примером такого взаимного сходства вкусов началь-
ства и учеников могла бы служил» одна из самых душераздирающих
историй, совершившихся в бурсе, рассказанная одним из бурсаков:
“Он был мальчик худенький, маленький, одним словом, не бурсак, а
сволочь. Учитель увидел это и возненавидел его, потому что терпеть
не мог, когда кто-нибудь сильно кричал под розгами. Придравшись

131 Помяловский Н.Г. Сочинения в 2-т.. М.;-Л., 1965. Т.2. С.68.

132 Там же. С.37.

12*

91
к какому-то случаю, он отпорол его так, что тот долго после того
таскал из тела своего прутья. Ученик после порки упал в обморок.
Этим он окончательно вооружил против себя учителя, который стал
преследовать его и каждый раз порол жестоко. Ученику до того
тяжко было жить, что он решился бежагь из училища. Его поймали.
Тогда он сначала хотел повеситься, но потом решился на следую-
щую штуку. Дождался он ночи, достал перочинный нож, разрезал
себе руку и своей кровью написал на бумажке: “Дьявол, продаю
тебе свою душу, только избавь меня от сеченья”. <...> С этой бу-
мажкой он залез ночью в двенадцать часов под печь. Что там с ним
было, неизвестно. Оттуда его вытащили замертво. Он говорил, что
видел чорта”133. Так же проявляется единство в отношении к Лягве,
вызывавшем отвращение и у начальства, и у товарищества. Это
точка, где нрав начальства и нравы товарищества смыкаются, зер-
кально отражаются друг в друз е. В бюрократической системе скры-
вается животное начало, а в животной бурсацкой бюрократиче-
ское.

Из этого анализа, на наш взгляд, можно сделать несколько вы-
водов, вероятно, не совсем предвиденных самим Помяловским.
Наиболее простой из них и поверхностный заключается в следую-
щем. Утрата системой цели, в понимании чего Помяловский вполне
совпадает со Слепцовым, приводит не просто к гибели социума.
Замкнутость ее на себе и незначительное вмешательство в человече-
скую жизнь дает просгор животному началу. Т.е. вывод заключает-
ся в гом, что начальству было бы неплохо побольше вмешиваться в
жизнь учеников. Пробелы же в работе социальной машины дают
возможность проявиться таким жестоким страстям, которые не мо-
гут быть объяснены социальными причинами. Государство создано
дтя подавления в человеке зверя и это подавление есть его благоде-
тельная функция. Следовательно, даже в идеальном государстве
функции подавления каких-то сторон биологического начала долж-
но сохраняться.

И у некоторых радикальных критиков есть признаки осознания
этой проблемы. У Писарева в статье “Исторические идеи Огюста
Коггта” можно встреппъ симпатию к идее рабства, как важного
этапа в развитии человеческого рода, своеобразной школы челове-
чества. Он следует за Контом, считая, что рабство “составляет ту
единственную школу, которая могла переработать неукротимый
темперамент дикаря и превратить ленивое и кровожадное животное
в рассудительного и трудолюбивого ремесленника <...> мягкие вос-
питательные средства возможтгы только тогда, когда воспитатель по

133 Там же. С.70-71.
своему умственному развитию стоит гораздо выше своего воспи-
танника...”134.

Можно сделать и иной вывод, в той же мере, как и предыду-
щий, подрывающий основные положения радикальной идеологии.
Такая зеркальность биологического начала и бюрократической
иерархии наводит на мысль, что именно в реальном виде, а не в
идеально-умозрительном, социальные институты соответствуют
потребностям человека как животного. По Помяловскому, нет уве-
ренности в том, что если сломазъ систему бюрократической иерар-
хии, то она тут же не будет в точности воспроизведена самими угне-
тенными, только в значительно более страшном виде. Не только в
идеальном смысле, в абстрактной проекции, но и в реально сущест-
вующей системе господства и угнетения отражаются естественные
законы природы. В некотором смысле бурсу можно рассматривать
как идеально, гармонически устроенное общество, где бполоптче-
ские потребности находят себе идеальное соответствие в социаль-
ных институтах.

Но если эти два соображения опасны в умозрительном, теоре-
зическом плане, то следующее несет опасность уже на практике.
Помяловский показывает, что очень сложно различить в конкрет-
ном человеке биологическое и социальное начало. Проблема в том,
что личности, характеры бурсаков нельзя объяснить растлевающим
влиянием социальной среды. В бурсаках и их начальстве то и другое
начало оказываются перемешаны, вступают в симбиоз, питают друг
друга.

Один из критиков враждебного лагеря подмечает это свойство
изображенного Помяловским мира и переносит его на натуру само-
го автора: “Но кто будет видеть в нем только мстящую обиду, тот
близорук, и вовсе неспособен понимать природу’ человека. В разно-
голосице его проклятий мы слышим голос самого нежного чувства:
бурса остасгся его матерью, и какая бы она ни была Медея, его не-
нависть к ней не может бьггь чистою и беспримесною”135. Бурса - это
и есть жизнь во всей ее полно те, сформировавшая человека, и нельзя
однозначно разделить, где здесь было насилие над ним со стороны
внешнего и чуждого социального мира, а где он сам, его собствен-
ный природный склад.

Практически это может выглядеть приблизительно так. Мы по-
стулируем, что труд являсгся естественной потребностью человека
и, видя пашущего крестьянина, радуемся его полноценной человече-

134 Писарев Д.И. Исторические эскизы. М., 1989. С.384.

135 Incognito. Между старым и новым//Отечесгвениые записки, 1865. Т.

160. С. 154.
ской жизни и стремимся избавить его от станового, жандарма и
кабатчика, мешающих ему в употреблении этого благодетельного
дара природы, а сам этот крестьянин, оказывается, при первой воз-
можности, если убрать обстоятельства, привязывающие его к земле,
бросит соху и уйдет в лакеи. Оказалось, что мы спутали, что в нем
природное, а что социально приобретенное. Впрочем, может быть,
это он спутал, не послушался и нс услышал голоса природы и ему
надо было это все объяснить?

Эта мысль позволяет нам увидеть еще одну проблему7 ради-
кальной идеологии, намечаемую у Помяловского. Эта проблема
связана с автобиографическим образом Карася. Р.Д. Пономарева136
показывает, что композиция “Очерков бурсы” определяется форми-
рованием из толпы бурсаков личности. Карась - это личность в том
виде, в каком она можег сформироваться в бурсе.

По сути дела, перед нами показано скорее два связанных про-
цесса: путь отчуждения героя от окружающей его среды и специфи-
ческая трансформация описания самой бурсы, возникновение ново-
го принципа объяснения происходящих в ней процессов. Первый
процесс, конечно, сначала стимулируется болью и страхом перед
начальством и возникающей в результате непреходящей, сначала
инстинктивной ненавистью к нему: “Карась положительно созна-
вал, что он ненавидит бурсу, ее воспитателей, ее законы, ее учебни-
ки, бурсацкие щи и кашу и в то же время должен покоряться на-
чальству, улыбаться перед ним, кланяться, а иногда и льстить да-
же”137. Это лицемерие вызывает утрюмсгво из-за своеобразных уг-
рызений совести в честном человеке, беспомощном перед насилием
власти: “... Ученик сознает ведь, что он должен плюнуть в лицо сво-
его учителя, а вместо того должно улыбаться пред ним: на душе
становит ся скверно и улыбка выходит странная”138.

Эта совесть, не осознанная сначала самим Карасем как источ-
ник его отчуждения от начальства и странного поведения, становит-
ся руководящим фактором в его формировании. Совесть концепт,
мало распространенный в кругу радикалов (хотя мы встречаем его,
например, у Щедрина), они предпочли бы описать это состояние
Карася как естественный дискомфорт от противоречия между жела-
нием человека поступать так, как ему хочется, в соответствии со
сложившимся ощущением, и обстановкой, препятствующей такому
поведению. Такой дискомфорт естественно превращает человека в

136 Пономарева Р.Д. Жанровые искания русской литературы 60-х гг.
19-го в. и творчество П.Г.Номяловского. Якутск. 1988.

137 Помяловский Н.Г. Сочинения в 2-т.. М.;-Л., 1965. Т.2. С. 139-140.

138 Там же. С. 140.
борца с существующими условиями, потому что эта борьба пара-
доксальным образом оказывается борьбой за собственный душев-
ный комфорт (о подобных построениях подробнее будет сказано в
главе “Критически мыслящая личность”). Отчасти поддающееся
такой типичной для радикалов рационализации, это чувство у героя
Помяловского явно выходит за ее пределы. Карасю, чтобы избежазъ
всякого воздействия бурсы, мало просто ненавидеть начальство и
стремиться ему “гадить” - этим он еще не выделяется из толпы бур-
саков, таких, как Гороблагодатский, ему трозит опасность стать
“хорошим бурсаком”. Должен быть некий путь, который позволил
бы герою в его становлении и самоутверждении ускользнуть и от
структур начальства, и от животной иерархии “товарищества”, как
мы показали выше, фатально смыкающихся друг с другом. Карасю
необходимо ускользнуть от самой стихии власти, от власти как
трансцендентального принципа, структурирующего и социальное, и
животное объединения.

Естественно, что в такой удвоенной структуре для того, чтобы
ускользнуть от воздействия ее обеих составляющих, герою необхо-
димо найти такой объекг для преимущественной любви и уважения,
который представляет собой элемент, находящийся на низшей сту-
пени и в той и в другой иерархии, значит тот элемент, на котором
они смыкаются в едином презрении и ненависти (подобно мальчику,
продававшему душу дьяволу). Эго люди, социально униженные в
бюрократической иерархии и обиженные природой в животном
мире. Такими становятся для Карася “дураки”. Очень показательна
его любовь к Петры Тетеры, в предыдущем очерке служившем объ-
ектом насмешек и издевательств даже такого “прогрессивного” учи-
теля, как Краснов, и пользовавшемся точно таким же отношением
со стороны бурсаков: “Тетеры, обладающий воловьею силою, по
характеру был чистейший теленок. Все его колотили, плевали на
него, обирали его”139. Это, таким образом, некий вариант человека
естественного и избавленного от динамики и потребностей власти и
насилия. Именно с таким изгоем оказываются возможными под-
линно человеческие отношения: “Ни с кем так не был откровенен
Карась, как с дураками, только с ними говорил о родном доме,
вспоминал домашнюю жизнь, делил семейные тайны, только с ними
был задушевен не по-бурсацки, а по-человечески”140. С начальством
он лицемерит, с товарищами прикидывается циником, и только с
дураками искренен. Общение, к которому стремится Карась, - это,
конечно, общение иллюзорное, не осуществившееся, все-таки с ду-

139 Там же. С. 142.

140 Там же. С. 142.
раком для героя невозможно взаимопонимание в подлинном смыс-
ле. Эго проекция самого себя и своей тоски по сочувствию, реконст-
рукция в инертной массе своего идеала.

Таким образом, совесть у Помяловского предстает скорее как
тоска по миру без власпг и насилия, по тем отношениям, которые
могли бы называться подлинно человеческими, как специфическое
качество, необъяснимое в идеологических диспозициях. Тот же иде-
ал человеческих отношений, который возникает' в этой среде, так же
неотделим от нее, как и сам человек, он представляет собой проек-
цию, некий негатив этой среды и о;щовременно сам же занимает
место в ней, т олько мес т о не на вершине иерархии, а в самом ее ни-
зу. И неизбежно он оборачивается абстракцией, трансценденцией
социального и биологического зла. Само представление о человеке,
такое, как оно культивируется идеолог ами, должно быть само про-
изводным от такого мира, который здесь описан. Оно в определен-
ном смысле должно быть порождением этой социальной же среды.

Крут' замыкается и мы можем сформулировать последнюю и
решающую, с нашей точки зрения, мысль. Как это шт странно пока-
залось бы представителям радикальной идеологии, но дело обстоит
совершенно противоположным их схемам образом. Социальная
среда, которую они считали искусственной и легко поддающейся
экспериментированию сферой, и есть естественная среда обитания
человека, даже если идет речь о современном дикаре. Только в ней
человек существует эмпирически, в то время как человек биологиче-
ский - это искуссгвенная конструкция, и в том смысле, что сама
является социальной же проекцией, либо даже в научном смысле, в
физиологии. И здесь все вывода являются продуктом искусственно-
го лабораторного эксперимента. Само расчленение человека на
типы потребностей подлинных и ложных есть продукт чистого умо-
зрения, напрасно заявляющий о своей научной основе.

Мы, как легко заметил читатель, здесь подошли к тому тезису,
который сформулировали в предыдущей главе. Человек как орга-
низм для радикалов столь же умозрительное и абстрактное понятое,
как и для просветателей. Но если в предыдущем рассуждении это
утверждение вытекало из непонимания радикалами пропасти, отде-
ляющей социальное от биологического, то сейчас из непонимания
теснейшей связи между ними. Мы теперь утверждаем, что эти нача-
ла не существуют в человеке по отдельности, как бы базируясь на
разных основаниях, но вступают в синтез, действуют друг на друга
одновременно и в разных направлениях.

Криточеский анализ ясно выявляет в произведении Помялов-
ского то, что подспудно присутствует и в идеологических выступле-
ниях это ощущение искусственности концептуальной сетки, нало-
96
женной на реальный материал, ее ограниченность. Мы более отчет-
ливо можем различить настоящую путаницу в языке самих ради-
кальных публицистов, неустойчивую, неясную, все время усколь-
зающую семантику, неопределенное наполнение концептов типа
“физиологические потребности”, “социальная среда” и т.д., и мо-
жем яснее понять ее причины. И эта путаница нейтрализует смысл
высказываний, лишает их постепенно внутренней логики.

Эта неустойчивость приводит к парадоксам и на уровне док-
триналыюм, на уровне социально-полггтических концепций. При-
мером могут служить построения Ткачева, основанные на порази-
тельных антиномиях, сочетающие абсолютно предельный биоло-
гизм со столь же абсолютной ставкой на государственный аппарат с
его подавляющей силой, с его безграничным насилием. И то и дру-
гое дтя Ткачева оказывается началом положительным и непрелож-
ным. Особенно много проблем у тех мыслителей, которые пытаются
остаться непротиворечивыми и в столь неопределенных обстоятель-
ствах. Речь идет о враждебных Ткачеву народниках 70-х годов.

Дальнейшие наши рассуждения будут основываться на таких
произведениях, как “Деревенский торгаш”, “Юровая”
Н.И.Наумова141, “Крестьянское горе” Ф.Д.Нефедова142, отчасти
“Усгой” Н.Н.Златовратского143 и некоторых произведениях
Н.А.Некрасова (фрагменты “Последыш” и “Пир на весь мир” из
поэмы “Кому на Руси жить хорошо”). По сути дела, тексты писате-
лей-народников содержат основные концепты, но не способны ясно
провести связи между ними, воспроизвести логическую структуру
идеологии радикального типа, потому что концепты, которыми они
пользуются, свою семантику утрачивают. Они только внешне оста-
ются прежними, но само их соединение теперь отражает только
само желание, саму чистую революционную волю. Те проблемы
идеологии, которые нами были намечены, присутствуют здесь как
негатив, от которого отталкиваются, а не пытаются предложить
непротиворечивое решение в рамках собственных диспозиций.

Во-первых, социальное пространство, долгое время рассматри-
вавшееся радикальными социологами как единое, дурно воздейст-
вующее как гга высшие, так и гга низшие слои общества (хотя и по-
разному), формирующее у т ех и друг их ложные и дисгармонические
черты личности, давящее и “вверх” и “вниз”, что запрещало этим
радикалом выдвинуть понятие классовой борьбы, классового анта-
гонизма (дтя них он был свое! о рода ошибкой, вызван ложным соз-

141 Наумов Н.П. Собр. соч. в 3-х т. Новосибирск. 1939-1940.

142 Нефедов Ф.Д. Сочинения в 3-х г. Иваново. 1937.

143 Златовратский Н.И. Усгой. М.. 1951.
нанием), теперь как бы рассекается по вертикали. С одной стороны,
существует замкнутый мир народа, с другой - мир угнетателей, об-
разованных городских сословий. Оба эти мира уже не испытывают
воздействие единого социального пространства, а развиваются как-
будто бы разными темпами и в разных условиях. То есть симбиоза
угнетателей и жертв, который логично вытекает у Помяловского из
анализа целостного мира бурсы, уже не существует.

Народ уже не животное, он уже создал свои институты (как это
произошло уже не имеет значение), близкие к идеальным (имеется
в виду, конечно, община), похожие на институты правящих слоев,
но избавленные от искажений, формализма и эгоистических интере-
сов (например, описание любви и брака в крестьянском мире и про-
тивопоставление его браку в среде угнетателей), будучи непосредст-
венно связанными с породившими их естественными потребностя-
ми. Эта крестьянская социальность должна была развиваться не под
давлением общей среды с се искажающими эффектами, но само-
стоятельно и удивительным образом свободно и представляет собой
как бы праисторическое и внеисторичекое образование. (Поэтому
сокрушительный удар по народническим построениям должен был
бы нанести Б.Чичерин, показавший в своих работах еще в 1856 году,
что сама община возникает во время укрепления крепостного права
при Екатерине II, как результат этого процесса144).

Соответственно, необходимо предположить, что и сейчас воз-
действие окружающего мира па крестьянскую общину, будучи
вредным, мешающим жить, причиняющим страдания, одновремен-
но не имеет возможности деформировать его, изменить в худшую
сторону'. Получается что-то вроде кристалла, сжатого внутри и сна-
ружи колоссальной силой. Какая это сила, в какой диспозиции ее
брать (если не считать, конечно, фантастическую “власть земли”,
измысленную Г.Успенским, и кстати, не принятую самими народни-
ками), не известно, ио народники уже не утруждают себя такими
размышлениями.

Символом растлевающего влияния окружающего мира а де-
ревню всегда был кабак и остается он таким и у народнических пи-
сателей. Но если, например, у Н.Успенского его сила была сокру-
шительна и неотразима, опираясь на биологические потребности
человека, то у народников даже кабак оказывается бессилен поко-
лебать трезвость и собранность крестьянского мира.

С другой стороны, и отчужденность от города у крестьянского
мира не должна быть абсолютной. Для того, чтобы как-то сохра-

144 Чичерин Б.Н. Обзор исторического развития сельской общины в
Россни/ТРусский вестник. 1856. Т.1. Кн.1.
нить свой мир во взаимоотношениях с властью, на стороне которой
абсолютная сила, необходимо до определенной степени вступать с
ней в контакт и соблюдать или хотя бы не наруша гь установленные
ею правила даже в том случае, если они резко расходятся или всту-
пают в противоречие с теми правилами, по которым живет мир на-
рода. Как сделать гак, чтобы при этом не попасть под раст левающее
влияние этих правил? И тут появляется очень характерная для на-
роднической литературы фигура “посредника”, человека, связанно-
го кровными узами с крестьянским миром и знакомого с городской
жизнью. Он берег на себя все бремя знания окружающих порядков,
помогает крестьянам в трудных ситуациях, удерживает от опромет-
чивых поступков. Примером такого героя, в частности, является
некрасовский Григорий Добросклонов. Такой герой необходим не
только для того, чтобы поддерживать белыми нитками сшитую
схему, но и для того, чтобы внушить мысль, что так же как зло и
насилие приходит из внешнего мира, так и добро, помощь придет к
крестьянам извне, и самое главное, будет опознана ими именно как
помощь.

Искусетвенность этой схемы совершенно очевидна. Слишком
много допущений она содержит, которые надо принять на веру.
Связь со всякой наукой и даже простой логикой она утратила, а
следовательно, утратила и всякую практическую ценность как сис-
тема прот позирования, обрекая своего носителя на неизвестность.
Глава 8. Против истории

Мы уже говорили о том, что сознание радикалов антиисторич-
но, враждебно истории. При этом нс должно вводить в заблуждение
то обстоятельство, что само слово “история” было вполне в ходу у
радикальных публицистов. То, что они разумели под историей, ре-
шительно отличается от обычного понимания этой науки. Традици-
онный объект историографии, позволивший ей конституироваться
как отдельной области знания, радикалов совершенно не занимал,
скорее наоборот, вызывал презрение и враждебность. Мы не гово-
рим здесь ничего парадоксального. Уже Лавров утверждал, что то,
что в радикальных кругах называют историей, под такое определе-
ние не подходок “В жизни обществ историк не записывает явлений,
повторяющихся ежегодно с математической правильностью, но
отмечает лишь то, что изменяется”145. Поэтому самый популярный и
признанный историк этого рода - Бокль - тоже не огкрываег зако-
ны ист ории, но “помощью истории устанавливает некоторые зако-
ны социологии”146.

Разумеется речь не идет об отрицании истории в духе известно-
го народовольца Морозова, хотя и сто исторический нигилизм в
каком-то смысле является следствием общего презрения радикалов
60-70-х гг. к истории как объекту научного исследования. В целом
речь шла о другом. Никто не оспаривал сами факты и хронологии;
то, что то или иное событие произошло именно в то время, которое
указано в исторических документах, не вызывало споров. История
как хронология и временная протяженность не подвергалась сомне-
нию. Отрицалась история как самодовлеющее пространство смысла,
исследовашю мельчайших подробностей ландшафта которого имеет
значение для познания человеческого бытия, смысла и сути челове-
ческого предназначения. Это отрицание было неизбежным следст-
вием идеологии, отвечало всему ее духу.

Исгория, безусловно, сфера меняющегося, некоего движения.
Для юго, чтобы быль движением вообще, история должна быть
движение к определенной цели, т.е. прежде всего становлением чего-
либо, словом, здесь может быть испо;тьзована любая метафора с
семантикой изменения, динамического процесса, природой или чем-
то еще направленного к точке назначения. Без элемента телеологии
или хотя бы признания каких-то констант, ориентиров, получаю-
щих в процессе истории свою судьбу и становление (государство,
право, личность, религнозноегь и т.д.), изучение исторических со-

145 Лавров П.Л. Исторические письма. Спб.. 1906. С. 19.

146 Там же. С.26.
бытии, деятельности тех или иных политиков или вождей теряет
познавательную общечеловеческую ценность.

С точки зрения радакальных идеологов, человек вступает в со-
циальную, понятийную сферу, а значит и в историю, для лучшего
удовлетворения своих естественных потребностей. Не будем здесь
повторяться, ясно, что именно более или менее полное удовлетворе-
ние этих потребностей и есть для радикала основа оценки социума и
любого положения вещей. Только это стремление может бьггь исто-
ком, началом собственно исторического бытия человека и только
реализация этого стремления могла бы придать смысл всему скоп-
лению фактов и событий: “...По анатомическому и физиологиче-
скому сложению все люди индоевропейской расы равны между со-
бою, как животные о;щой породы; мы видим также, что образ жиз-
ни, степень материального обеспечения, умственного развития и
личной независимости кладут' между этими равными по природе
людьми такие ipaiiii, которые каждому отдельному человеку кажут-
ся неразрушимыми. Всматриваясь в общее направление историче-
ских событий, мы видим далее, что эти грани слабеют и постепенно
сглаживаются; стало быть, физический закон равенства между от-
дельными экземплярами одной породы постепенно подходит к сво-
ему осуществлению в повседневной жизни... В истории мы видим на
первом плане пост оянно не удающиеся попытки создать что-нибудь
прочное, способное постоянно удовлетворять потребностям челове-
ка... До конца 18-го столетия во всемирной истории стоит на первом
плане судьба государства, гой внешней политической формы, кото-
рой видоизменения часто не имеют ничего общего с народной жиз-
нью”147.

И именно к этой единственно возможной цели история либо
совсем не движется, либо движется чрезвычайно медленно и на ис-
ходе 3-го тысячелетия массы людей все гак же далеки от этой цели,
как и на заре истории. С другой стороны, возникает поразительная
асимметрия: одновременно все это значительное временное протя-
жение наполнено событиями, такими как войны, возникновение и
разрушение государств, смены династий, реформы, эдикты, издания
кодексов и т.д.: “Живые силы народов до сих пор играли в истори-
ческих событиях самую второстепенную роль; менялись лица, меня-
лись политические формы, разрушались и созидались государства, и
все это большею частью проходило мимо народа, не нарушая и не

147 Писарев Д.И. Бедная русская мысль//П псарев Д.И. Исторические
эскизы. Избранные статьи. М., 1989. С.47-48.
изменяя ни междучеловсческих, ни между сословных, ни экономиче-
ских отношений”148.

Все эти события совершаются в погоне за такими ценностями и
потребностями, которые любой радикал безоговорочно признает
ложными, как ни странно, независимо оттого, мотивированы они
алыруистачески и “высшими” соображениями или низкими, чисто
эгоистическими страстями. Даже понятая крепости и мощи государ-
ства или национальной идеи не играют никакой роли: “...Можно
признать за национальною идеею лишь значение временной обоб-
щающей формулы для цивилизации некоторой народности или не-
которого государства”149. Сама идеология не дает никаких основа-
ний дтя тех концептов, которые оказываются задействованными в
качестве традиционных причин подобных событий. Вся одеяния ца-
рей, полководцев, героев в лучшем случае поверхностные эффек-
ты, не затрагивающие глубины, или опять-таки затрагивающие ее в
материальном отношении, при этом всегда в худшую сторону. Вся
эта историческая деятельность производит впечатление какого-то
бесполезного выброса биологической энергии, которые нужно было
бы направить на подпитые цели. Как бы ни приукрашивать этот
фасад псевдоистории, не рядить его псевдогероев в яркие одежды и
героизировать их мотивы, за ним будет всегда скрываться фрустра-
ция, неосуществление ими и их эпохой подлинных человеческих
задач. Своеобразным приговором этой исторической витрине зву-
чат слова Писарева: “Всмотритесь в картину событий, говорю я
вам, и вы перестанете восхищаться добр о дегелями Тига и негодо-
вать перед злодействами Домициана. Вы увидите, что во всей жизни
человечества нет’ ни одного светлого десятилетия; вы увидите везде
борьбу, везде страдания, везде насилие и перестанеге дивиться тому,
что среди этого дикого хаоса возникают и формируются нравствен-
ные уроды”150. Пожалуй, из всех такого рода шумных и помпезных
событий, содержащихся на “скрижалях истории”, выделяется Вели-
кая французская революция, странным образом выпадающая из
этой бутафорской истории и как будто бы дающая возможность
вгприне превратшься в сущность, стать тем, что она все время
скрывала.

За этой бутафорской, одновременно игрушечной и страшной,
полной страданий и насилия историей, прикрывающей и делающей
неисторичсским, недостойным внимания непрекращаюгцееся стра-

148 Писарев Д.И. Бедная русская мысль//Писарев Д.И. Исторические
эскизы. Избранные егатьи. М., 1989. С.46.

149 Лавров П.Л. Исторические письма. Спб., 1906. С.206

150 Там же. С.43.
дание обездоленных масс, у радикального мыслителя возникает
стремление и необходимость обнаружить подлинное движение, под-
линное становление, хотя и намного отстающее по темпам от калей-
доскопа истории внешней. Но описано это движение может быть
исключительно в концептах биологических, социальных и разума, в
соединении которых оно только и может обрести очертания, высту-
пить из глубины.

Чрезвычайно популярный среди радикалов Бокль описывал
подлинную истории в терминах взаимодействия природы и челове-
ческого разума, что было чрезвычайно близко многим радикалам,
например, одним из самых ярых его поклонников был
Г.Е.Благосвстлов. Высказывания Благосветлова имеют, конечно, не
просто идеологический, но ярко выраженный доктринальный (то
есть недостаточно сбалансированный) характер, проводя линию
“Русского слова”, выделявшего из составляющих радикальной
идеологии именно разум, делая акцепт на концепте “мыслящего
пролетариата”. Сама интерпретация Бокля Благосветловым, конеч-
но, не принадлежит к наиболее адекватным и убедительным, но в
своих общих 4q)Tax хорошо передает способ мышления радикаль-
ных идеологов и публицистов.

Крипгкуя Карамзина (“В зерцале Карамзина не видно ни логи-
ческой связи между причинами и последствиями, ни влияния приро-
да! на развитие умственных и материальных сил народа, ни борьбы
ст о с физическими преградами и незаметных, но великих побед над
ними”151) как псевдоисторика, Благосветлов противопоставляет ему
и ему подобным идеи Бокля. “Изучать же человека, как что-то осо-
бенное, не имеющее никакой связи с окружающими его явлениями,
значит выделять его из числа предметов, доступных наблюдению
науки. До сих пор история так и поступала; из всей массы естест-
венных фактов, действовавших на развитие народа, она брала одно
человеческое общество, а из целого общества одни отдельные лич-
ности и на них строила свои уголовные кодексы”152. Эта фраза, зву-
чащая на наш современный слух вопиюще антигуманигарно, очень
характерна для радикала 60-х гг..

“Вся заслуга Бокля состоит в том, что он первый указал те дей-
ствующие силы, под влиянием которых создастся историческая
жизнь народов. Эти силы заключаются, с одной стороны, во внеш-
ней природе, пробуждающей первые понятия человека и дающей
ему те или другие материальные средства к жизни; а с другой сторо-

151 Благосветлов Г.Е. Ученое самообольщение //Шестидесятники. М.,
1984. С.116.

152 Там же. С.118.
ны, эти силы скрываются в самом человеческом организме, или,
точнее, в лучшей части его в мозгу. Из отношений этих двух деяте-
лей вытекает и развивается та или другая народная жизнь”153. Таким
образом, история, по сути дела, должна возникнуть как некая про-
изводная от физиологии, физической географии и социологии. По-
жалуй, Благосветлов даже социологию отводит на второй план,
слишком увлекаясь биологизмом, сводя всю историю к борьбе че-
ловека с природой и с внешним миром, который представляет как
исключительно враждебный. Т.е. за фасадом псевдоистории по-
прежнему идет процесс покорения природы, приспособления чело-
века к миру, продолжается еще праистория, так и не свернув с пути.

Другие радикальные идеологи, как Лавров, реконструируя
подлинную историю, оперируют исключительно концептом разума,
опирающимся на специфически привилегированный социальный
статус его носителей. История, в понимании Лаврова, может бьггь
только историей идеала справедливого социального устройства:
“Закон хода ист орических событии оказывается с этой точки зрения
определенным предметом исследования: надо уловить в каждую
эпоху те цели умственные и нравст венные, которые в э ту эпоху были
сознаны наиболее развитыми личностями как высшие цели, как
истина и нравственный идеал; открыть условия, вызвавшие это ми-
росозерцание, критический и некритический процесс мысли, его
выработавший, и его последовательное видоизменение, надо груп-
пировать различные миросозерцания, таким образом возникавшие в
их исторической и логической последовательности; надо располо-
жить около них, как причины и следствия \...\ все прочие события
человеческой истории”154.

Еще один способ “утилизации” остающегося совершенно пус-
тым исторического времени представляет Бакунин с его неуемной
революционностью: “...Народные массы, подвигаемые все тою же
самою социальною позребноегыо улучшения своей жизни и осво-
бождения от нестерпимого гнета, давали себя увлекать из одной
релит иозной бредни в другую, из одной политической формы ... в
дру тую... Такова была ист ория чернорабочего люда во всех странах,
во всем мире. История безнадежная, страшная, гнусная, способная
привести в отчаяние всякого ищущего в ней человеческой справед-
ливости <...>Путем исторических заблуждений и неразлучных с
ними бед образовались безграмотные толпы. Они потом и кровью,
нищетой, голодом, рабской работой, мучением и смертью платили
за каждое новое движение, в которое их вовлекали эксплуагиро-

153 Там же. С.119.

154 Лавров ПЛ. Исторические письма. Спб.. 1906. С.34.
вавшие их меньшинства. Вместо книг, которых они читать не умели,
вся история записывалась на их шкуре. Такие уроки не забываются.
Платя гак дорого за каждую новую веру, надежду, ошибку, народ-
ные толпы рядом исторических глупостей доходят до разума”155.

Естественно, что классическая, традиционная историография,
как раз и занимающаяся всеми этими событиями, вызывает насмеш-
ку и обвинения в своеобразной подгосги, нежелании видезъ. И та
историография, которая возникает у радгкалов, показывает попыт-
ку не создать новые трактовки градационно рассматривающихся
событий гг их последовательности, а, обратясь к новым объектам,
попытаться выявить некую подлинную историю, тот фон, гга кото-
ром происходят все эти поверхностные эффекты, выявить его следы.
Не только гга теоретическом, программном уровне, но и в научных
исследованиях мы видим это своеобразное поглощение истории в
традиционном смысле социологическими и антропологическими
концептами. Примером здесь может послужить труд И.Т.Прыжова
“История кабаков в России”. Исследователь в этой работе находит
очень интересный пут ь оживить материал, кажегся, лег ко г ог овый
превратиться в набор унылых и вполне нединамичных фактов и
цифр, выстраивая историю ухудшетптя жизни народа.

Сама склонность к спиртному не представляется Прыжову по-
роком и среди потребностей человека занимает вполне почтенное
место: “Питье составляло веселье, удовольствие... Около питья
братски сходился человек с человеком, сходились мужчины и жен-
щины, и, скрепленная весельем и любовью, двтп алась вперед соци-
альная жизнь народа, возникали братчины, и питейный дом (кор-
чма) делался центром общественной жизни целого округа. Напитки,
подкрепляя сгигы человека, и сбирая около себя людей, оказывали,
по словам Бера, самое благодетельное влияние на физическую и
духовную природу человека”156. Так было изначально. Вино не вело
к порокам и алкоголизму. К таким последствиям привело появление
кабака как социального института. Пьянство становится пороком,
ис т очником страдании, разрушаег крестьянский быт по социальным
причинам, по вине жадной корыстной власти, по вине имущих, на-
деленных привилегиями сословий: “Крестьянину таким образом
было запрещено все, кроме царева кабака, который крестьяне же
должны были ставить на свои деньги. Ставя чужие кабаки, и не имея
возможности приготовлять свои питья, они в то же время курили
вино и варили пиво, и дтя царя, и для монастыря, и дтя помещики.

155 Бакунин М.А. Наука и насущное революционное дело// Бакунин
М.А. Философия. Социология. Политика. М., 1989. С. 162-163.

156 Прыжов II.'Г. История кабаков в России. М., 1991. С.10.

т4-6876

105
да еще сбирали на царя кабацкую прибыль, ибо питейное управле-
ние было повинностью”15'’.

Таким образом прослеживается процесс того, как на заре исто-
рии начинала на основе естественной потребности формироваться
определенная социальная форма, отвечающая этой потребности, и
как с ходом истории, с действием корыстных интересов на основе
этой потребности развивается нечто противоположное - средство
угнетения, вместо веселья и духовного подъема вино теперь прино-
сит горе. Раньше пили дтя того, чтобы веселиться, теперь пьют с
горя, чтобы залить скорбь. Так в историческом пространстве удает-
ся найти следы того процесса, который шел и в праистории. Очень
важно, иго описание периода винного благоденствия занимает в
работе Прыжова крайне мало места. По сути дела, вся история,
кроме ее полумифического начала, представляет собой становление
кабака и его путь к процветанию, прямо связанный с ухудшением
народной жизни. В конечном счете, пространство истории здесь
оказывается пространством зла.

Соответственно, и человек исторический дтя радикалов не су-
ществует, распыляясь между7 физиологическими чертами, биологи-
ческими потребностями и социальными производными. Ничего,
кроме все тех же диспозиций и их взаимодействия в каждую кон-
кретную эпоху обнаружить нельзя. Все то, что в конкретном челове-
ке принадлежит истории, деласт его человеком своей эпохи, специ-
фически окрашивает его представления, его реакции на факты соци-
альной жизни, делает его поступки мало объяснимыми для человека
современного сознания, также объясняется через те же диспозиции
(в терминах морального уродства, вызванного дурными социаль-
ными условиями, например, Калигула был всего лишь сумасшед-
шим, место которого в лечебнице для душевнобольных, Петр Пер-
вый рассматривается с точки зрения его TeMnq^aMeHTa и т.д.). Во-
обще все специфически историческое, т.е. прежде всего не совпа-
дающее с представлениями о современном человеке, с собственными
представлениями радикалов о рациональном поведении, чаще всего
объявляются следствием “1юразвитости”. Только превосходящее
свою эпоху, выходящее за ее рамки, внеисторическое имеет цен-
ность, то есть то, что не может иметь истории или имеет свою спе-
цифическую историю, собственную историю (например, история
науки или история общественной мысли). В каком-то смысле само
понятие исторической личности дтя радикалов абсурдно и не имеет
никакого значения. *

,S7 Там же. С.59.
Так достигается очень важная цель: такая вещь, как историче-
ская память, как исторический опыт, заставляющий включить в
свой собственный образ мира судьбу прежних поколений, требую-
щий рассматривать свою жизнь в широком временном континууме
того, что было до моего собственного бытия, устраняется из чело-
веческого сознания. Нужно ощутить своим родственником свобод-
но жившего неандертальца, а не раба Ивана Грозного. Это должно
лишить человека сознания непреложности, необходимости сущест-
вующего порядка вещей (например, абсурдно утверждать закон-
ность и непреложность правления династии Романовых только по-
тому, что когда-то какие-то люди избрали некоего человека по име-
ни Михаил Романов па царство, а затем его наследники присвоили
себе власть и почти тысячу лет правили страной). Человек, ограни-
ченный только социальным и биологическим измерениями, избав-
ляется от страха перед насилием государства, несправедливых, не
удовлетворяющих позребностям институтов и перед непреложно-
стью этого насилия, перед его подавляющей мощью, практически
всегда доказывавшемся в истории: “Законы исторической жизни
всегда безошибочно укажут мне истину: где сила, там и право, по-
бедитель выше побежденного”158 горько иронизирует Михайлов-
ский. Объявляясь бутафорской, зга история насилия теряет и свою
непреложность.

Ссылки в спорах о необходимости тех или иных социально-
политических решений на исторические аналогии не будут иметь
никакого значения, потому что ничег о не говорят радикалу7: в той
эпохе не было такого развития, нс доросли до таких идей, не созда-
ли правильной общест венной теории. Такую позицию им позволяет
занимать сложившееся двусмысленное положение между наличием и
отсутствием истории: между’ наличием истории мысли и отсутстви-
ем истории династий, войн и неудачных восстаний и социальных
эксперименгов. Радикал уверен, что знает, как справиться с биоло-
гическим и социальным в человеке, исторический же опьгг был бы
для него только страшной помехой, еще одним неизвестным, столк-
новение с которым привело бы к неожиданным результатам.

В литературе радикально! о лагеря, конечно же, наиболее ярко
этот скептицизм как по отношению к традиционной историогра-
фии, так и по отношентпо к изучаемой ею истории, выразил Салты-
ков-Щедрин. Мы полагаем, что существует достаточно оснований
для того, чтобы говорить о скептическом отношении Щедрина не
просто к “неправильной”, не касающейся сути дела историографии,

158 Михайловский Н.К. Из литературных и журнальных заметок 1872
года//Михайловский Н.К. Сочинения. Т.1. Спб., 1896. С.778.

Т4

107
но и истории вообще. В этом плане уже в “Нашей общественной
жизни” сатирик высказывается как настоящий радикал: “Я первый,
с свойственною мне твердостью и стойкостью, высказал ту мысль,
что нет на свете той пакости, которая, с точки зрения исторической
или философской, не могла бы найти себе оправдания и которая, в
случае нужды, не представлялась даже милою”159.

Историческое существование начинается у Щедрина с призва-
ния варягов, за которыми расстилаются времена неисторические. В
“История одного города” оно приобретает черты катастрофическо-
го события, придавшего своеобразную инерцию всему остальному
ходу событий (Князь, призванный глуповцами, “прибых собствен-
ною персоною в Глупов и возопи:. - Запорю!” С этим словом нача-
лись исторические времена”160).

В “Современной идиллии” в этой катастрофической точке на-
чала npncyi сгвусг уже все историческое существование в свернутой
форме. Рюрику во сне удастся увидеть сразу всю историю, напол-
ненную насилием: “Сначала удельный период - князья жгут; потом
татарский период - татары жгуг; потом московский пq)иoд - жгут, в
реке топят и в синодики записывают” как результат его правления
(“Будго бы через меня по всей Руси губернские правления пошли, а
потом и палаты государственных имуществ...”161). Но речь идет,
конечно, не об историческом фатализме. Призывая Рюрика не то-
питься и не вешаться, а насиловать и трабить их “по закону”, нов-
городцы (так же как и глуповцы) сразу выбирают всю историю с ее
злом. Дальнейшая их судьба как в зерне содержится в этом поступ-
ке. И вся последовательность эпох и событий оказывается как бы
реализацией во времени этого первоначального решения.

Таким образом, в подобном художественном мышлении не
должно существовать принципиальной разницы между динамикой и
статакой, между настоящим и прошлым. Исследователи нашли уже
немало совпадений между “историческими” и неисторическими
образами писателя. Важно отметить, что для Щедрина нет принци-
пиальной разницы между прошедшим и современным, практически
безразлично, расположись ли типы градоначальников во временной
последовательности, как следующих один за другим и представ-
ляющих определенные “исторические эпохи”, как сделано в
“Истории одного города”, или показать их как управляющих одно-

1S9 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. Т.6.
С.221. М., 1968.

’60 Там же. С.277.

161 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. Т.15.
Кн.1. М., 1973. С.71-72.
временно в разных губерниях. Например, в “Помпадурах и помпа-
дуршах” мы встречаем такое же чередование либеральных и консер-
вативных администраторов, как в “Истории одного города”, а в
“Дневнике провинциала в Петербурге” пишутся проекты, подобные
тем, чго выходят из голов глуповских градоначальников, соверша-
ются аферы, подобные глуповским:

“...Как, по настоящему развращению нравов, уже повсеместно
за истину принято, что без наук прожить невозможно, то и нам при-
ходится с сею мыслию примириться... Как ни велико, впрочем, сие
горе, но и оное можно малым сделать, ежели при сем, смотря по
обширности и величию нашего отечества, соблюдено будет:

Первое, чтобы науки наши прочих всех прочих были превос-
ходнее;

и второе, чтобы оные подлинно распространяли свет, а не
тьму.

Но здесь представляется весьма щекотливый вопрос: как сего
достигнуть?

На сие отвечаю кратко: посредством заведения таких учрежде-
ний, которые имели бы в предмете не распространение наук, а тща-
тельное оных рассмотрение”162. (Ср. в “Истории одного города”
проект Двоекурова.)

Универсальная модель соотношения администраторов либе-
ральных и реакционных, оказывающихся, как всегда, проявлением
одного и того же принципа “сечения”, применимая как к градона-
чальникам, так и к “помпадурам”, дана уже в цикле “Наша общест-
венная жизнь”: “Конечно, всякому, и не раз, случалось встречаться
на своем веку с рассказами об администраторах деятельных и об
администраторах нс деятельных, об администраторах просвещен-
ных и об администраторах, не обладающих ни значительными спо-
собностями ума, ни значительными запасами познаний. Первые
устрояют всякие порядки и разливают свет, вторые устроенные
порядки рассгроивают и разлитый свет разгоняют посредством
исходящей из них тьмы” 163.

Пространственное и временное структурирование текста ока-
зывается взаимозаменяемым, являясь чисто формальным принци-
пом отделения одного сюжета от другого, одного типа администра-
тора от другого, проявлением своеобразной дискретности художе-
ственного мышления сатирика.

162 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. Т.10. М.,
1968. С.339.

163 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. Т.6. С.87.
М., 1968.
В самом человеке Щедрин не способен показать собственно ис-
торического измерения, исторического опыта, самого понятия
“человек времени”, “эпохальный герой” (формула Л.Я.Гинзбург)
для него практически не существует. Эго хорошо видно в “Истории
одного города”, где система персонажей внешним образом строится
по принципу сочст ания динамики и стазики.

Глуповцы представляют собой элемент статический, в то время
как градоначальшпеи являются в своей совокупности частью дина-
мическою. Они как бы воплощают движение времени и именно в
расшифровке связанных с ними аллюзий на реальных правителей
Российской империи исследователи, начиная с Б.М.Эйхенбаума,
ищут прежде всего черты пародирования истории.

Весь исторический антураж, с нашей точки зрения, является в
этом романе ложным следом. Действуют только две диспозиции -
социальная и биологическая. Глуповцы руководствуются потребно-
стями “естественными”, по классификации радикальных мыслите-
лей. Они в ходе “глуповской истории” то имеют, то не имеют воз-
можности удовлетворить свой голод, потребность в покое, размно-
жении и т.д.. Они могут обрастать шерстью, сосать лапу или, на-
оборот, жиреть, словом, физиологически меняться в зависимости от
обстоятельств. При этом они постоянно описываются через ряд
устойчивых признаков, определений.

Если глуповцы представляют в основном единую массу, то гра-
доначальники составляют целую галерею. Однако разнообразие
типов градоначальников сводится лишь к варьированию комбина-
ций соединения физиологических особенностей с социально обу-
словленными формами их проявления. Например, Беневоленский
сочетает страсть к пирогам со страстью к сочинению законов, при-
чем вторая сеть искаженная первая. Пристрастие к женскому полу
становится пружиной и направляющей силой внутренней полигики
Фердыщенко, Микаладзе, Грустилова. Умственная ограниченность,
прямо дефекты мозга обуславливают общий характер правлений
Брудастого, Угрюм-Бурчесва, темперамент и неуемность характера
формируют “просветительскую” деятельность Бородавкина и Двое-
курова.

Возникает впечатление, что в целом человек не изменяется. От
истории остается только длинное время, протяженность лет, лишен-
ных смысла. Но такая история, в которой нет подлинной новизны,
конечна, она способна бьггь исчерпанной, способна иссякнуть, ко-
гда возможности вариаций типов администраторов будут исчерпа-
ны. Но это иссякание ист ории, неизбежно приводящее к прекраще-
нию се “течения”, нс ведет у Щедрина к историческому пессимизму.
Если личности градоначальников воплощают искажение человече-
110
ской природы, то глуповцы не развращены властью и безнаказан-
ным произволом. Оставаясь существами преимущественно биоло-
гическими, обыватели представляют собой сохраненный в непри-
косновенном виде абсолютный исток, они и сейчас живут в том
состоянии, в которое вторглась история с ее диалектикой насилия и
рабства.

Стоит обратить внимание и на то, что сама знаменитая фраза
об истории, которая “прекратила течение свое”, вызывающая до сих
пор разнообразные апокалипсические интерпретации, на самом
деле имеет в творчестве Щедрина аналогии, многое проясняющие. В
уже упоминавшемся “Дневнике провинциала в Петербурге” автор
проекта “О необходимости оглушения в смысле временного усып-
ления чувств” восклицает: “Люди обыкновенно начинают с того,
что с усмешкой отзываются о сотворении мира, а кончают тем, что
не признают начальства. Все это делается публично, у всех на гла-
зах, и при том с такою самоу верештостыо, как будто устав о пресе-
чении и предупреждении прекратил течение свое”164. На наш взгляд,
синтаксическая и лексическая аналогия здесь очень показательна.
Одна и та же нарочито высокопарно построенная фраза характери-
зует и прекращение Истории, и бездействие в данную чрезмерно
либеральную эпоху “устава о пресечении”. Мы не пытаемся свести
смысл знаменитой финальной фразы “Истории одного города” к
точному значению сходного выражения в “Дневнике провинциала в
Петербурге”, хотя даже и такое сближение не выглядит, с нашей
точки зрения, большой натяжкой. Во всяком случае, ясно, что сама
эта фраза с ее псевдотор жест венностью выражает скорее иронию, а
не профетический пафос. Жалеть о крушении, завершении подобной
бутафорской истории стоит столько же, сколько о прекращении
действия очередного указа.

Также и само слово “глуповцы” в его негативном звучании не
указывает на скептическое отношение автора к жителям города с
таким названием. Слово “глупость” в гротескном художественном
мире Щедрина очень часто имеет положительный смысл (Ср.
“Дурак” или образ “простеца” в “Благонамеренных речах” - и тот и
другой представляют собой источник нравственных устоев в проти-
вовес безнравственному миру таких “умных”, как, например,
“премудрый пискарь”).

Щедрин отбрасывает историю тем же жестом, что и насилие,
зло и несправедливость вообще, стремясь оказаться лицом к лицу с
ее истоком. В нем присутствует уверенность, что в человеке нет ни-

164 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти гг. Т.10. М.,
1970. С.335.
какого наслоения, нет опыта, этот исток окончательно заслонивше-
го. Точка катастрофы только кажется удаленной в прожитом вре-
мени, безвозвратно потерянной. История сама сразу исчерпала себя,
только начавшись. Исток же, “дорюриково состояние”, здесь же,
рядом, не в людях умерших, а в ныне живущих. Новых революцио-
неров за иллюзорными историческими покровами ждет человек,
сохранившийся в неприкосновенности, готовый заново сделать ис-
торический выбор.

Конечно, то, что отрицается, изгоняется радикалами из их по-
строений, присутствие того фактора исторической памяти, который
возможно, всс-таки успел превратить человека в раба социального
порядка, у Салтыкова обнаружить нам не удастся хотя бы потому,
что перед нами произведения ipoiecKHbie, написанные в свободной
форме, где автор не пытается достичь правдоподобия и, значит, в
меньшей степени сталкивается с проблемами, не решенными идео-
логией. И тем не менее, научная критика и его произведений, и пре-
жде всего “История одного города”, даст основания увидеть неко-
торые сложности в подобных построениях.

Мы видели, что основной целью стратегии радикальной идео-
логии является в данном случае лишение памяти и веры в историче-
ский опыт (или стремление сделать его избирательным). Человек, с
точки зрения радикальных публицистов, живет только в настоящем,
в своих социальных и материальных условиях, соотносимых с его
фундаментальными физиологическими позребностями. Чем слож-
нее и несправедливее эта социальная ситуация, чем дальше совре-
менные институты от выполнения задачи удовлетворения этих по-
гребностей, тем больше страдает человек. Важно, что при этом,
отказываясь от веры в наличие у человека исторического опьгга,
радикалы, революционные деятели лишают сами себя определенной
опоры. Вероятно, в таких построениях революционность масс, их
готовность поддержать революционеров будет зависеть исключи-
тельно от настоящей ситуации. Таким образом, только уже совер-
шенно невыносимая ситуация может подвигнуть народ на восста-
ние.

Поэтому революционер оказывается заинтересован в ухудше-
нии социального и экономического положения, Угрюм-Бурчеев
парадоксальным образом становится его естественным союзником.
У Салтыкова очень хорошо видно, что он не знает иной возможно-
сти пробудить глуповцев к “совести”, чем приход уже совершенно
страшного и абсолютно нечеловеческого градоначальника. Только
это может заставить глуповцев “устыдиться”. История иссякает до
какой-то степени естественно, но реально способна и к стагнации
при умеренно-дурных градоначальниках типа Микаладзе или Гру-
112
стилова. Между тем именно отрицаемый радикалами исторический
опыт (если бы он существовал), вековечный опыт страданий, накап-
ливающихся горьких исторических преданий мог бы стать под-
спорьем для революционера в такие застойные эпохи. Речь в данном
случае не о том, как дело обстоит в реальности, но о том, что по-
добное недоверие к историческому опыту масс, с одной стороны,
развязывая революционеру руки, вселяя в него оптимизм, одновре-
менно подталкивает его к опасной и двусмысленной практике, делая
его союзниками наиболее одиозных фигур бюрократии.
Глава 9. “Критически мыслящая личность”

Мы подошли к одному из важнейших концептов радикальной
идеологии - разуму, или, как они любили выражаться, критической
способности. Несмотря на то, что (а может быть, благодаря этому)
рефлективная философия, проблемы гносеологии, условий возмож-
ности познания, субъектно-объектные отношения, логика совер-
шенно были не развиты у радикалов, не привлекали вполне в духе
позитивизма их внимания, а размышления о трансцендентальном
субъекте вызывали только насмешку, именно разуму, критическому
сознанию в этой идеологии принадлежит ключевое место.

Во-первых, напомним, что разум сыграл ключевую роль в пе-
реходе от физиологического состояния человека, от стада к соци-
альной жизни (в некоторых доктринах). Однако при этом он и од-
новременно является продуктом социальным. Это способность,
развитая, прежде всего, благодаря праздности, отсутствию необхо-
димости удовлетворять низшие человеческие потребности своим
трудом (этот Лавровский тезис, пожалуй, никем не оспаривался),
хотя в зачаточном, примитивном виде присущая любому человеку.
Здесь разум обнаруживает свою амбивалентную природу, которая
подлежит укрощению. Он, конечно, представляет собой порочный
элемент, будучи порождением порочной социальной системы (здесь
уже в максимально всеобъемлющем смысле), принявший участие в
создании этой системы, позволивший своим обладателям занять
высшие места в этой системе. Но разум же может быть преобразо-
ван в начало положительное и для этого должен быть обращен к
своим истоком - он возник как инструмент в борьбе за существова-
ние, за удовлетворение своих потребностей и коллектива в целом:
“В борьбе за существование материальное, нравственное, - как
хотите заключается вся сущность жизни... В самой борьбе за суще-
ствование - и средство для борьбы”165. Этим средством борьбы за
удовлетворение не только индивидуальных потребностей, но и по-
гребностей коллектива и является разум. Значит, изначально он был
в некотором отношении и альтруистическим.

Такова позиция большинства радикальных публицистов. Аль-
труизм тоже естественное свойство разума и человек по-
насюящему развитый неизбежно становится альтруистом. Те же,
кто использует разум чисто эгоистически, не могут получигь назва-
ние мыслящего человека. Особую, не поддержанную большинством
активных публицистов позицию занял Лавров. С его точки зрения, с

165 Шелгунов Н.В. Историческая сила критической личности// Шести-
десятники. М.. 1984. С.325.
разумом к человеку приходит особештая степень свободы, в которой
амбивалентность разума, сознания обостряется. Этому мыслителю
приходится внести для обуздания этой амбивалентности идею долга
мыслящего меньшинства перед массой, которой он обязан своим
социальным положением и возможностью развивать свою умствен-
ную, интеллектуальную свободу.

Разум, возникший в борьбе за существование, и в современно-
сти оказывается замкнутым между двумя диспозициями. О чем соб-
ственно думать ему, к чему быгь приложенным? Естественно, он
изучает биологическое строение человеческого организма, превра-
щаясь в разум научный. С другой стороны, он рассматривает и изу-
чает социальные условия современной ему жизни и сопоставляет их
с человеческими потребностями, превращаясь в разум критический.
Стоит довести оба эти направления до наивысшей степени и полу-
чится образ радикального публициста, в соединении с решительно-
стью и волей революционера, словом, “критически мыслящей
личности”. Несмотря на то, что эта формула связана с определен-
ным идеологом (П.Л.Лавровым) и ее возникновение может быть
приурочено к определенному времени (1868 год), она очень орга-
нична для всей этой идеологии. Она обозначает, конечно, автопорт-
рет носителя идеологии, его собственное отражение.

Этот герой существовал как бы в двух разновидностях, что
обусловлено разным пониманием степени свободы, предоставляе-
мой человеку его разумом. Первая разновидность представляет
“критически мыслящую личность” как простого, вполне обыкно-
венного человека, для которого быть таким, каков он, вполне есте-
ственно: “Критикой, размышлением, сравнениями человек выраба-
тывает себе убеждение, проникается верой в безусловную его непо-
грешимость и затем, если владеет достаточной энергией и средства-
ми для действия действует. Все те, кого история почитает велики-
ми и имена которых внесла в списки благодетелей человечества: все
эти Виклефы, Гуссы, Галилеи, Джордано Бруно, Ньютоны и новей-
шие деятели на пуги избавления человечества ог страданий, - по-
гибли ли эта люди на кострах, или умерли па своих постелях, - по-
ступали совершенно та же просто и на основании тех же простых
процессов. В них действовал просто органический процесс воспри-
ятия впечатлений и соответственных им рефлексов действия. И вся-
кий человек поступает по тем же законам. В каждом живет живое
чувство любви и сострадания, в каждом живет потребность оценить
критически совершающиеся вокруг него явления природа и жиз-
ни” 166. *

166 Там же. С.326.
В абсолютно тех же диспозициях рисует портрег “нового чело-
века” П.Н.Ткачев в статье “Люди будущего и герои мещанства”, в
основном посвященной роману Г.Шпилы агена “Один в поле не -
воин”: “...Люди будущего точно такой же неизбежный результат
нашего умственного прогресса, как филистерство есть неизбежный
продукт умственного слабоумия. Когда человек усвоил себе извест-
ные приемы и способы мышления и когда, руководствуясь этими
приемами, он убедился, например, что земля вокруг солнца ходит, а
не солнце вокруг земли, тогда не удивляйтесь и не называйте не-
обыкновенным и непостижимым героем, избранником судьбы, если
он будет стараться теоретически и практически убедить в своем
выводе общество, среди которого он живет и которое продолжает
упорно верить, будто солнце около нас ходит... Скорее было бы
удивительно и необыкновенно, если бы он не стал этого делать. Раз
вызванное в нем стремление к известной цели и возбужденная энер-
гия величием этой цели не могут остановиться тти перед какими пре-
пятствиями. Иначе вся жизнь подобной личности была бы мучением
и борьбой с своим внутренним миром. Но разве в этом есть хоть
что-нибудь необыкновенное и героическое...”167.

Портрег другой разновидности нового мыслящего критически
человека дает Н.Соколов, посвятивший ему целую книгу
“Отщепенцы”. Это человек, на первый план в личности которого
выдвигаются героические мотивы: “...Люди эти всегда были и будут
апостолами и учителями общества, потому что отличаются искрен-
ностью и смелостью убеждения, чистотою своих намерений и прези-
рают пошлость практической жизни и отрицают ее неправду и раз-
врат. Они понимают смысл прошедшей жизни народов, знают, во
что прежде веровали и почему теперь практические мудрецы, кроме
своего интереса, ни чему не верят. Таким образом люди новой веры
сознают свое призвание и чувствуют свое нравственное отчуждение
от старого мира лжи, безверия и подлости. Мало того: они сознают
уже то, чего не сознавали отцы их, чего не хотят и не могут сознать
развращенные тираны: они сознают смысл и назначение революции,
потому что носят ее в мозгу и в сердце своем, потому что выражают
ее словами и делами”168.

Но и в том и в другом случае в основе поведения героя лежит
разумное, критическое начало. Даже в том случае, когда речь идет о
вере в свои убеждения, это все равно вера, возникшая на основании
“математически правильного” расчета. Это подчеркивает особую
роль разума для “нового человека”. Легко понять, что, по логике

167 Ткачев П.Н. Люди будущего в герои мещанства. М., 1986. С.123.

168 Соколов Н.В. Отщепенцы// Шестидесятники. М.. 1984. С.237.
рассматриваемой идеологии, самому радикальному мыслителю
только разум дает возможность ускользнуть от бесконечной и не
имеющей выхода шры биологического и социального, от диалекти-
ки потребностей подлинных и внушенных. В схеме радикальной
идеологии, стоит человеку выйти из биологического состояния, как
он тут же подпадает под действие дурных социальных условий, ко-
торые вырабатывают в нем псевдопотребности. И только разум,
отделенный от социального начала, парадоксальным образом даже
его умеющий использовать для развитая своей критической направ-
ленности, дает возможность своему носителю оказаться вне этой
системы, не подпада гь под ее влияние.

У объектов попечения революционера - масс, не обладающих
критическим сознанием, - низшие потребности и высшая психоло-
гическая деятельность гармонизируются после изменения социаль-
ных условий, т.е. после успеха революционной работы. У самого же
революционера, располагающегося все-таки еще по эту сторону
революционного перелома, функцию гармонизации и должен взять
на себя разум. Он стремится вытеснить детерминации социальных
условий, которые дурны и пока не изменены, и сам урегулировать
отношения между подлинными физиологическими потребностями и
высшей психологической деятельностью, именно разум должен ле-
жать в основе героизма, способности жертвовать собой, любви и
т.д. они должны возникнуть на его основе иначе не будут иметь
оправдания, иначе станут аффектами ложными, вроде патриотизма
или верноподданнических чувств. На разуме должно строиться по-
ведение революционера или нового человека, его жизненная страте-
гия, выбор судьбы и, наконец, нравственность. Из разума в конеч-
ном счете должна вытечь и подлинная мораль: “...Если мы не хотим
уронить свою мораль до уровня фарисейской морали, если мы не
хотам превратить свою нравственность в сухую мертвую формали-
стику, мы должны признать за каждым человеком право относигься
к предписаниям нравственного закона, при каждом частном случае
его применения, не догматически, а критически. Иными словами, в
сфере нравственности, как во и во всех других случаях человеческой
деятельности, мы должны дозволить человеку, или, правильнее, мы
должны требовать от него, чтобы он поступал как зрячий и рассу-
ждающий субъект, а не как слепой, по рукам и ногам и ногам ско-
ванный раб”169. Разум позволяет революционеру освободиться от
самых древних и кажущихся непреложными социально сформиро-
ванных предрассудков: “Таким образом, необходимость женской
любви Д1Я полноты жизненного счастья оказывается чистейшим

169 Ткачев П.Н. Люди будущего и герои мещанства. М., 1986. С.138.
вздором, выдуманным средневековыми воздыхателями о деве не-
земной, - теми самыми развратными рыцарями, которые относи-
лись к женщине как к заводской лошади”170.

Остается еще один важный вопрос, который должен быть неиз-
бежно поставлен (несмотря на отсутствие интереса к рефлективной
философии у радикальных мыслителей), хотя бы в первом прибли-
жении, потому что имеет существенное отношении к практике, ко-
торая обусловлена идеологическими построениями. Речь идет о том,
не является ли акт сознательного осмысления, например, биологи-
ческих потребностей человека уже чем-то отличным от самой этой
потребности и не является ли осмысление физиологических потреб-
ностей уже неизбежным их преображением? Хотя бы так приходится
сформулировать все то, что составляет хайдеггеровскую аналитику
Dasein и рефлективную философию 20-го века, но именно только
максимально упрощая подобную проблематику, можно обсуждать
структуру этой идеологии. Иначе говоря, основные проблемы воз-
никают здесь, когда речь идет о критике в акте его критике, обра-
щенной не на окружающих, но гга себя самого. В моменте рефлек-
сии, присущей этому разумному началу, возникает осознание само-
го себя как такого индивидуума, который состоит из выше описан-
ных диспозиций (биологических потребностей, социальных состав-
ляющих) возникает возможность удвоешгя своего собственного
образа, создания собегвеггного двойника. Разум позволяег осознать
себя как животное и как социальный механизм, и осознать других
как таких же.

Очевидно, что у Чернышевского этот аспект находится в про-
тиворечии с его идеями тотальной детерминированности человека.
Мы должны осознать свои потребности, осознать, что все, что мы
coBqMiraeM, предо пределено, не зависит от нашей воли: “Мышление
состоит в том, чтобы из разных комбинаций ощущений и представ-
лений, прггготовляемых воображением при помощи памяти, выби-
рать такие, которые соответствуют потребности организма в дан-
ную минуту, в выборе средств для действия, в выборе представле-
ний, посредством которых можно было бы дойти до известного
результата. В этом состоит не только мышление о житейских пред-
метах, гго и так называемое отвлечеггное мышление”171. Т.е. в антро-
пологической философии, в понимании Чернышевского, утвержда-
ется единственная способность сознания к самоуничтожению, когда
рефлексии предстоит узнать только свое отсутствие. Этот автор

170 Там же. С. 125.

171 Чернышевский Н.Г. Антропологический принцип в философии //
Чернышевский Н.Г. Полн.собр. соч. В 15-ти тт. Т.7. М., 1950. С.277.

118
вообще не видит разницы между’ непосредственным ощущением и
его осознанием: “Не сознавать своего ощущения - скажите, есть ли
смысл в этой фразе?... Ощущением ведь именно и называется такое
явление, которое чувствуется; иметь бессознательное ощущение
значило бы иметь нечувствуемое чувство...”172. Также нег разницы
между сознанием и самосознанием: “Ощущение о самой натуре сво-
ей непременно предполагает наличие двух элементов мысли, связан-
ных в одну мысль: во-первых, тут есть внешний предмет, произво-
дящий ощущение; во-вторых, существо, чувствующее, что в нем
происходи! ощущение; чувствуя свое ощущение, оно чувствует из-
вестное свое состояние; а когда чувствуется состояние какого-
нибудь предмета, то, разумеется, чувствуется и самый предмет”173.

У Лаврова действие рефлексии понимается более тонко. Он вы-
страивает вполне гегелевскую схему. Уйдя от дикарского страха
перед миром, сначала человек считал себя центром мира и при этом
находился в заблуждении. Следующий этап - ум, проясненный реф-
лексией, оттесняет человека, показывает ему, что он мельчайшая
частица, песчинка во Вселенной, но, как положено в диалектике, в
этом осознании человек становится уже подлинным центром все-
ленной. Он как бы возвращается к дорефлективному сознанию, к
тем истинам, которые раньше были у него бессознательны, но ста-
вит их на более высокий качественный уровень. Сов^)шается осу-
ществление возврата на качественно новом этапе к истоку. Однако
по Гегелю при этом должно происходить снятие в синтезе, рефлек-
тирующее мышление должно преобразовывать и снимать животное
начало в акте его познания. У Лаврова разум не должен преобра-
зить животное начало.

Следуя нашему принципу не вступать в споры на теоретиче-
ском уровне, обозначим здесь только итенцию, которая заставляет
радикалов избрать именно такую стратегию отрицания самосозна-
ния как преображающего фактора. Именно такая стратегия избира-
ется потому, что рефлектирующий ум не должен огрывать идеолога,
революционера от народа, который еще живет в дорсфлскторном
состоянии. Он должен иметь возможность прийти к народу и ска-
зать: я такой же как вы, а вы такие же как я - я это понял с помощью
моего критического разума. Мне нужно все то же, что и вам и имен-
но поэтому вы можете мне доверять, как подлинному выразителю
своих собственных интересов.

Литературные тексты, которые мы сделаем объектом научной
критике, стремящейся вывести на поверхность пробелы и допуще-

172 Там же. С.279.

173 Там же. С.
ния идеологии в этом аспекте это “Что делать?”
Н.Г. Чернышевского и народнические романы о герое
(“Нигилистка” С. Ковалевской).

“Что делать?” назван автором романом, но стоило бы назвать
его чем-то вроде поэмы. По аналогии с “Педагогической поэмой”
Макаренко, это произведение можно назвать идеологической по-
эмой, поскольку оно представляет собой своеобразную симфонию
научных знаний, сведений из всех наук, приведенную к единству и
гармонии с целью создания единого и непротиворечивого образа
мира, ясного от света разнообразных наук. И прямо из компендиу-
ма наук вырастает человек, интеллектуальная модель человека.

Рассуждения “научного” характера вводятся прямо в текст ро-
мана. Например, Кирсановы обсуждают вопрос о том, почему на
самом деле женщина сильнее мужчины: “Да, организм женщины
крепче противится материальным разрушительным силам, - клима-
ту, погоде, неудовлетворительной пище. Медицина и физиология
еще мало занимались подробным разбором этого; но статистика
уже дала бесспорный общий ответ: средняя продолжительность
жизни женщин больше, чем мужчин. Из этого видно, что женский
организм крепче”174. И далее этот разговор продолжается статисти-
ческими данными, логарифмическими расчетами и историческими
примерами. Или размышление о природе и характере человеческих
страстей: “Сила ощущения соразмерно тому, из какой глубины ор-
ганизма оно поднимается. Если оно возбуждается исключительно
внешним предметом, внешним поводом, оно мимолетно и охваты-
вает' только одну свою частную сторону жизни. <...> Наслаждение
уже гораздо сильнее, когда корень его в воображении, когда вооб-
ражение ищет предмета и повода к наслаждению. Тут кровь волну-
ется уже гораздо сильнее, и уже заметна некоторая теплота в ней,
дающая впечатлению гораздо больше неги. Но это еще очень слабо
сравнительно с тем, когда корень отношений, соединенных с насла-
ждением, находится в глубине нравственной жизни. Тут возбужде-
ние проникает всю нервную систему, волнует ее долго и чрезвычай-
но сильно. Тут теплота проникает всю грудь: это уж не одно биение
сердца...”175 и т.д.

Такого рода построения вводятся не только в виде рассуждений
персонажей, но и действительно в качестве мотивации поведения,
поступков, импульсов практически всех героев, как положительных,
так и отрицательных (разговор про блондинок и брюнеток, раз-

174 Чернышевский Н.Г. Нолн.собр. соч. В 15-ти тт. Т.П. М., 1939.
С.253.

175 Там же. С.268.
мышления о темпераментах Кирсанова и Лопухова). На этом уров-
не все герои практически одинаковы - равно дурны и равно хоро-
ши, сами выше приведенные рассуждения исключают возможности
применения на этом уровне оценочных суждений. Приблизительно
однородна и та социальная среда, в которой живут или начинали
свою жизнь и положительные и отрицательные персонажи: здесь это
равновесие создается тем, что герои происходят из очень разных
общественных слоев. Чернышевского нельзя упрекнуть в непосле-
довательности: социальные условия на всех оказывают дурное воз-
действие в том случае, если поддаваться их влиянию (Лопухов тоже
кутил и предавался разврагу: “Было время, он порядком кутил; это
было, когда он сидел без чаю, иной раз без сапог. Такое время очень
благоприятно для кутежа не только со стороны готовности, но и со
стороны возможности: пип» дешевле, чем есть и одеваться”176.) Тем
не менее отличия в жизненных ситуациях и нравственном облике
положительных и отрицательных героев принципиально важны.

Решающим дифференцирующим фактором, конечно, являсгся
ум. Тем не менее, Марью Алексеевну тоже можно назвать умным
человеком, но этот ум как бы архаического типа(производный от
социальных условий) он направлен исключительно на достижение
конкретных целей, находящихся в самой социальной жизни и ею же
порожденных. Такой ум позволяет достичь этах целей, но не спосо-
бен привести бытие человека к нравственной и психической гармо-
нии. “Новые люди” обладают разумом в его новом правильном
понимании. И это ум прежде всего рефлективный. Этот ум должен
совершить как бы два одновременных движения. Первое - регрес-
сивное: надо оглянуться на самого себя, осмыслить и расчислить
самого себя, опредешггь собственные потребности и осознагь их в
предельной наготе и ограничеЕшости (размышления о грязи и т.д.);
при этом разум должен быть совершенно беспощаден в своем ана-
лизе. Второе движение - прогрессивное, направленной на преобра-
зование этих потребностей в социальное поведение, нахождение
форм, которые бы соотвегствовали удовлегвореншо потребностей,
гармонически их воплощали в социальное поведеггия, создавая ду-
шевный комфорт индивидууму. Разум занимает среднюю позицию
между высшими психологическими и физиологическими, естествен-
ными потребностями человека, образуя между' ними координирую-
щее звено. Т.е. разум стремится либо занягь место социальной де-
терминации, вытеснить се и занять ее место, либо преобразовать эти
социальные детерминации, сделать их совершенно прозрачными и
незначимыми через их осмьгсление. Этот разум, вооруженный нау-

176 Там же. С.47.
кой, развившись, как бы берег на себя командную роль в поведении
человека.

Разумеется, как не раз подчеркивалось, например, Набоковым,
для Чернышевского разум олицетворяется не в философских абст-
ракциях, а в расчете, калькулировании. И мы действительно видим
в романе поразительное царство расчета. Герои стремятся переще-
голять друг друга в большей расчетливости. При этом расчеты эти
основываются всегда на знании высшей и низшей психической дея-
тельности человека и связи между ними. Расчет никогда не направ-
лен на то, чтобы подавить в себе какую-либо естественную потреб-
ность, но правильно ее понять и действовать в соответствии с ней.
Рахметов, например, превосходит Лопухова и тем, что указывает
Вере Павловне на неправильности в поведении ее мужа, некие нера-
зумности, на то, что дело могло быть решено проще и с меныпими
драматическими последствиями: “Из-за каких пустяков какой тяже-
лый шум! <...> Между тем как очень спокойно могли бы вы все трое
жить по- прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться
всем на одну квартиру, или иначе переместиться, или как бы там
пришлось, только совершенно без всякого расстройства, и по-
прежнему пить чай втроем, и по-прежнему ездить в оперу втро-
ем”177.

Расчет пронизывасг деятельность Веры Павловны в ее мастер-
ской; расчсг определяет и ее выбор между Лопуховым и Кирсано-
вым. Со стороны Лопухова в его намерении уступить Веру Павлов-
ну Кирсанову тоже действует расчет, как это гш странно выглядит
на первый взгляд. То, что на уровне высшей психической деятельно-
сти выглядит как акт безрассудного самоотвержения, на самом деле
есть производное от физиологических особенностей, от их правиль-
ного понимания и учета. Логика Лопухова и Рахметова проста. Да,
допустим, человек, вовлеченный в социальную жизнь и отравлен-
ный ее предрассудками, должен испытывать и ревность, и обиду в
ситуации, когда его жена влюбляется другого человека, к тому же
друга самого мужа - такие чувства неизбежно в нем будут возни-
кать. Но разумный человек поймет, что это чувства ложные, что
они, будучи ненужными, еще и преходящие, потому что само это
поведение жены основывается на глубокой физиологической несо-
вместимости потребностей и склонностей супругов. И эти склонно-
сти и потребности рано или поздно дадут себя знать и в конечном
счете приведут к многочисленным неприятностям, погубят челове-
ческую жизнь в том случае, если слушать не их, а ложные социаль-
ные чувства ревности и обиды. Не лучше ли сразу включить разум и

177 Там же. С.222.
как бы это не было больно сейчас, сразу отказаться от женщины?
Разум здесь выступает в роли арбитра, гармонизирующего начала.
Таким образом, ревность оказывается просто глупостью, предрас-
судком, от которого должен отказаться всякий мыслящий человек:
"... Если у вас есть фантазия или болезненная охота обедать по два
раза, удержало бы вас от этого опасение огорчить кого-нибудь?”178

Связь между физиологическими потребностями и высшими
аффектами сложная, пока не выясненная во всех деталях, по го, что
она есть, у Чернышевского нет сомнений. Его общий замысел нс
можег не поразить своей дерзостью и парадоксальностью мы сле-
дам за вырастанием красоты и гармонии из чистого расчета, из
“чистого разума” (последний сон Веры Павловны, совместная
жизнь).

Специфическая активность разума его героев создает очень
важное качество данному тексту. Образы “новых людей” оказыва-
ются защищенными от обвинения в “надуманности”, ибо автор и не
скрывает этой “надуманности”, делает ее откровенную демонстра-
цию специфическим художественным приемом. Герои сами в опре-
деленном смысле “выдумывают” свое поведение, свой тип жизни,
рационально его выстраивают. В этом смысле можно говорил» даже
о специфической художественности этого произведения. Здесь нет
разницы между тем, что нужно сказать и как это говорится. От нас
не скрывают, что это идеолошя, это конструкция. Диспозиции и
концепты здесь выступают в чистом виде, являются сами собой.

Так текст заимствует у идеологии ее i ерметичноетъ и отвергает
критику с точки зрения жизиеподобия, само это жизнеподобие пе-
реопределяя по-новому: реально то, что соответствует идеологии,
критерием реальности служит не соответствие эмпирическому опы-
ту того или иного читателя, а правильность выводов из собственных
посылок. И у идеологии он заимствует характер модели, не отра-
жающей жизнь, по императивной, призывающей к действию. Вот
почему такие тексты защищены от критики, исходящей даже из та-
ких конфузов, как неудача слспцовской коммуны, т.е. даже от не-
удач чисто эмпирического характера. Только совместные достиже-
ния наукой и опытом, который на нее опирается, результатов, про-
тиворечащих идеологическим концептам, может разрушить такое
построение.

И тем тте менее и здесь анализ текста с точки зрения требования
целостности, также принятого Чернышевским, раз уж он собирается
писать роман, можег выявить трудность его построений. Бессмыс-
ленно спрашивать у автора, откуда взялся у его героев этот разум.

178 Там же. С.222.
Он ответил бы - из умных книг, перенося разговор опять же в об-
ласть идеологических построений в вариации Лавровской или писа-
ревской истории идей и идеалов. Однако в построении образов
“новых людей” есть одна тонкость, на которую не обращает внима-
ние даже такой зоркий исследователь, как И.Паперно179. Она, на
наш взгляд, очень продуктивно сопоставляет метод Чернышевского
и “диалектику души Толстого”. Между тем именно различие здесь
имеет решающий характер. И тот и другой действительно сходным
образом используют в описании персонажей, их внутреннего мира
достаточно сложную систему антиномий, разнонаправленных и
разноуровневых мотиваций. Однако у Толстого диалектика души
есть как бы чисто авторская рационализация, принципиально отде-
ленная от рефлексии героев, в том числе и таких интеллектуальных,
как Андрей Болконский. Рефлексия такого героя всегда направлена
к смыслу своего бытия, к приданию ему цельности и разумное™. Их
возможности жизнестроительства ограничены именно поисками
цели, правильной жизни. В этом толстовский, пусть специфический,
но все же морализм. Этот морализм, во-первых, как бы запирает
героев в своем внутреннем мире, делает его для них же самих до
конца непроницаемым, а во-вторых, запрещает в построении своей
жизни исходить исключительно из требований своей психики, сво-
его психического аппарата. И это разделяет анализ человеческой
психики и ее закономерностей и жизнестроительство, точнее, созда-
ет между7 этими двумя процессами зону напряжения (цель жизни, тот
образ жизни, который хотел бы веста герой, одновременно и связан
с его психическим складом, и независим от него, базируясь и на
внутренних Д1Я человека и внешних по отношению к нему факто-
рах).

У Черньппевского же самоанализ героев может и должен быть
абсолютно исчерпывающим и принадлежит он самим героям ровно
в такой же степени, как и самому автору. Вне человека нет априор-
ных целей и задач, которые не вытекали бы из потребностей самого
индивидуума. Таким образом, связь между самоанализом и жизне-
строительством у героев Черньппевского иная. Выводы из самоана-
лиза, в случае если они верны, сразу оборачиваются в принципы
устройства жизни, жизненного поведения. И эта принципы всегда
оказываются абсолютно комфортными, разрешающими все психо-
логические проблемы. По сути дела, самоанализ и становится жиз-
нестроительством, во всяком случае, разница между тем и другим
практически стирается. Оказывается, что у героев практически нет
разницы между осмыслением себя как такого и конституированием

Г9 Паперно II. Николаи Чернышевский - человек эпохи реализма. М.,
себя как такого. Старается граница между истоком и целью челове-
ческого существования. И уже в этот момент мы можем высказать
сомнение в том, не проводится ли под видом реконструкции челове-
ческой природы скорее идеал, к которому должен стремиться чело-
век, который сам может бьпъ и иным. Словом, мы опять подошли к
нашему центральному тезису. Как у всех радикалов, у Чернышев-
ского возникает очевидная двусмысленность между’ восхождением и
нисхождением. Рефлексия должна позволить отбросить липшее и
вернуться к истокам, но одновременно этот возврат к истокам мо-
жет трактоваться и как восхождение, как подвиг самоотречения,
явление элитарное и недоступное для большинства. Т.е., то, что по
своей направленности должно сблизить идеолога с теми, кого он
хочет освободить, на кого направлены его революционные усилия,
на самом деле может оторвать его, положить между ним и народом
непроходимую пропасть.

В таком случае носитель идеологии может почувствовать себя
перед социальной проблемой, как бы перед классической пробле-
мой ингезыигенции, не понимающей народ и непонятой народом (и
недаром эта тема воскресает в 60-70-х гг. в некоторых произведени-
ях Г.Успенского). На самом деле, проблема глубже и фундаменталь-
ней. Это проблема непонимания самого себя, уклонения сознания,
своеобразная проблема двойничества, дразнящего, обманывающего
двойника, подсовывающего ложный образ себя самого смотряще-
муся в зеркало. Они сами не те, кем себя мыслят, они смешивают
разум и идеологию. Перед нами страшный зрюк идеологии, кажу-
щейся истиной и скрывающей, возможно, за своей пеленой врага в
собственной душе, в собственном сознании. Ибо если мы предполо-
жим, что разум занимается вместо анализа проецированием, конст-
руированием абстрактных проектов, то па месте истока неизбежно
снова образуется темнота, вопросы вместо ответов.

Таким образом, разум, именно тот разум, который пропаган-
дируется радикальными идеологами, оказывается наделенным
слишком сомнительными полномочиями. Вместо миссии сделать
человека счастливым, он может выполнять миссию постановки пе-
ред человеком почти невыполнимых задач, как бы ни пытался убе-
дить нас Чернышевский в образном с помощью кофе со множест-
вом сливок, который пьет Вера Павловна. Может оказаться, что
разум действует в совершенно ином направлении, уклоняющемся от
цели избавления человека от растлевающего давления социальной
среды и приведения его личности в гармонию с миром.

Комментарий к этим размышлениям, понимание того, какое на
самом деле место занимает разум у радикалов, дает повесть
С.Ковалевской “Нигилистка”. Она, безусловно, была человеком
народнических радикальных убеждений, но при этом недостаточно
ангажированный. Она посвящает свою повесть “героическому”
вариаигу “критически мыслящей личности”. Соответственно имен-
но здесь в центре внимания стоит проблема, которая бросается в
глаза любому человеку - соотношения разума, направленного на
гармонизацию отношений человека с миром, и жертвы, практиче-
ского подвига, т.е. безусловно видимое противоречие. Эго противо-
речие заключается в самой декларируемой радикалами направлен-
ности разума. Разум, который занят самообъективацией, осмысле-
нием себя как организма, животного, не можег перейти к подвигу, к
жертве собой, ибо вынужден конституировать свое же желание са-
мосохранения и, конечно, не может требовать того же от других.
Трудно утверждать, что самопожертвование полезно дтя здоровья.

Действие повести происходит в середине 70-х п. после разгро-
ма хождения в народ и перед началом террористической деятельно-
сти. В частности, описывается “процесс 193-х”. Главная героиня -
нигилистка, причем слово это автор употребляет в широком, а не
точном смысле, т.е. как синоним слова “революционерка”. Она
происходит из знатного рода. В ее изображение введены все идеоло-
гические диспозиции, построенные в исторической перспективе.
Сначала пробуждается живошое начало она ребенок, автор не-
сколько раз называет се зверьком: “Как у всех детей, жизнь которых
идет правильно, в ней были сильно развиты консервативные ин-
стинкты; ко всему окружающему опа была привязана бессознатель-
ною, животною привязанностью холеного комнатного зверька, и ей
еще ни разу не приходило в голову усомшпъся в достоинствах кого-
нибудь из ее близких”180.

Постепенно социальная среда начинает оказывать влияние на
личность, формируя ложные представления и потребности (дворян-
ские привычки и классовые интересы, ощущающиеся как свои соб-
ственные: романы, амуры на уме и т.д.), и классовые интересы и
ценности: “Никго и не подумал о том, чтобы приказать ей молчать,
но кастовая жилка уже так сильна в породистом зверьке, что она
отвечает с достоинством: Я ничего не слыхала, Анисья!”181 (в ответ
на вопрос служанки, не слышно что-нибудь об отмене крепостного
права). Здесь же, тем не менее, появляется жажда подвига, пред-
стающая как беспочвенный романтизм и своего рода причуда, вы-
званная увлечением религией праздной, не знающей, чем себя за-
пять, барышней. Именно такой характер жертвенности, ее неразум-

180 Ковалевская С.В. Воспоминания. Повести. М., 1986. С.145.

181 Там же. С. 148.
ность, оторванность этого чувства от разума символизирует чтение
жития никогда не сущеегвовавшего “честного мученика Исидора”.

Следующий очень важный этап в формировании главной ге-
роини - знакомство с ссыльным, образованным человеком, который
берется ее учить. Ее сестры, еще больше развращенные социальной
средой, внушают героине пошлые представления об этом человек, и
она делает ложный ход, спрашивая ссыльного, не влюблен ли он в
нее. Подобный поступок едва не приводит к разрыву - любовь, вле-
чение, как продукт социально приобретенной глупой мечтательно-
сти, не должна быть подлинной основой сближения. Только про-
свещение, разумное начало может сделать ее любовное чувство дос-
тойным его внимания. Но вот она уже читает Добролюбова, другие
хорошие книги и уже после этого страсть становится подлинной и
благородной.

Затем совершается катастрофа и его ссылают еще дальше. На
прощанье он советует читать Спенсера, наметил даже места специ-
ально для нее. Но это уже не самое главное. Уже есть любовь, стра-
дание. Его смерть становится для нее душевной драмой. Героиня
разрывает с семьей и едет в Петербург на женские курсы.

Но не учение становится ее главной целью. Героиню ведет
стремление жертвовать собой, похожее внешне на то, которое было
присуще ей в детстве, но теперь уже представляющее собой не эк-
зальтированность малознающей барышни, но разумное желание,
подкрепленное знанием, полученным от того же наставника:
“Благодаря Васильцеву Вера прочла ряд революционных изданий.
Сам Васильцев в своих разговорах представил ей поразительную
картину всех бедствий, от которых страдает человечество, и указал
ей источник этих бедствий в том факте, что современная жизнь по-
строена на угнетении и конкуренции, а не так, как следовало бы, -
на свободе и единении. Не раз заводил он с нею речь о мучениках, о
всех современных героях свободы, пожертвовавших жизнью и сча-
стьем ради торжества святого дела”182.

Ее задача найти революционеров, чтобы стать одной из них, но
найти их оказывается не так легко. Помогает публичный процесс
над народниками. Среди них обнаруживается революционер, кото-
рому она может спасти жизнь, выйдя за него замуж. Это героиня и
совершает без размышления, связав судьбу с человеком, которого
она видит первый раз в жизни, и отправляется вместе с ним в Си-
бирь. В Сибири она будет ухаживать за ссыльными и в этом обретет'
свое жизненное предназначение.

182 Там же. С. 194.
Венчает повесть символическая сцена, в которой во время вен-
чания с революционером их обводят вокруг аналоя, и героиня ви;цгг
своего покойного учителя: “Нас повели в церковь, поставили рядом,
священник взял нас за руки и стал обводить вокруг налоя. И это все
мне тоже помнится теперь как в тумане. Одну минуту, когда пахну-
ло вдруг сильно кадилом и певчие грянули “Исаия, ликуй!”, на меня
даже забытье какое-то нашло: представилось мне, что вовсе и не
Павленков /кому она принесла себя в жертву - М.М./ возле меня, а
Васильцев /прежний наставник и возлюбленный - М.М./, - и голос
его милый я услышала гак ясно и отчетливо,”183 - происходит как
бы какое-то почти мистическое, духовное бракосочетание с покой-
ным наставником. Главное в этом финале - это, во-первых, слияние
религиозной обстановки и настроения жертвенности, жертвы собой
ради человека и возвращение образа первого и единственного воз-
любленного, во-вторых, забвение первоначальной направленности
жертвы на благо несчастного народа. Легко видеть здесь, как всту-
пают в конфликт идеологическая схема и схема романная. Оппози-
ции влюбленности (любви, не основанной на духовном родст-
вс)/любви разумной и жертвы иллюзорно-экзальтировапной/жертвы
разумной, основанной на убеждениях, стремящиеся взять на себя
управление смысловой структурой образа главной героини, накла-
дываются на иную структуру. Становится понятно, что речь идет о
любовной истории, в которой само это чувство проходит через
вполне классические этапы: от любви полудетской через любовь
зрелую к вечному, почти мистическому чувству. В финале именно
такая любовь, “сильная как смерть”, торжествует в душе героини. В
этой схеме разум вместе с Добролюбовым и Спенсером играет не-
значительную роль, вступая только на одном этапе. Понятие жерт-
вы проходит аналогичные стадии, сцепляясь в пару не с разумом, а с
любовью. До подлинной любви жертва иллюзорна, но с того мо-
мента, как возникает такая истинная любовь, жертва становится
подлинной. Бессмысленный, с точки зрения внушении самого Ва-
сильцева, поступок не отрицает красоту7 приносимой жертвы. Эта
жертва принесена не тем обездоленным, о которых он сожалел, но
ему самому. Смысловой осью такого текста становятся любовь и
жертва, разум же оказывастся мало релевантен дтя понимания судь-
бы героини, так как разум осущес гвляегся в целеполагании. Здесь, в
этом финале цель мало важна по отношению к самой жертве и той
любви, которая ее направила. Разум отступает, освобождая, давая
дорогу иному, тому, что скрыто за ним.

183 Там же. С.219.
Мы хотели бы закончить интерпретацией подлинных истоков
идеологии, а значит и деятельности радикалов, предложенной Эри-
хом Фроммом (сближающим русских радикалов с западными тер-
рористическими организациями), хотя и не считаем ее абсолютно
исчерпывающей: “Оставив свои семьи, эти молодые люди “пошли в
народ” к нищему крестьянству, жили среди бедняков и положили
начало революционной борьбе в России. <...> Многие из этих мо-
лодых людей были вначале идеалистами и мечтателями; однако, не
имея за плечами ни, традиций, ни зрелости, ни опыта, ни политиче-
ской мудрости, они становятся отчаявшимися, нарциссичными
людьми, склонными к переоценке собственных способностей и воз-
можностей, и пытаются достичь невозможного с помощью силы.
Они создают так называемые революционные группы и надеются
спасти мир с помощью актов iqrpopa и разрушения, не сознавая
того, что лишь способствуют тем самым усилению общей тенденции
к насилию и бесчеловечности. Они уже утратили способность лю-
бгггь; на смену ей пришло желание жертвовать своей жизнью. (Са-
мопожертвование вообще нередко становится решением всех про-
блем дтя тех индивидов, которые жаж;тут любви, но сами утра шли
способность любить и считают, что самопожертвование позволит
им испытать высшую степень любви)”184.

184 Фромм Э. Нмегь или быть? М., 1990. С.111.
Глава 10. “Самостоятельный источник душевной жизни”

Мы приступаем к третьей части нашей работы, переходим на
идеологию правых, и нас встречают определенные трудности. Пре-
жде всего, трудности связаны с тем, что, если радикальная идеоло-
гия достаточно консолидирована, компактна, то правая, противо-
положная ей, наоборот, рассеяна, из нес следуют довольно разные
типы поведения, разные личные поступки, грубо говоря, от приня-
тия должности мирового посредника до ухода в монастырь. На ос-
новании такой идеологии, такого мироощущения возможен очень
широкий диапазон доктрин. Мы попытаемся проанализировать эту
идеологию, ее диспозиции и связи между' ними исходя из того, что
все они приводят к охранительной тенденции: либо к постепенному
исправлению существующего, наличествующего, либо к полному
его сохранению. То есть, если радикалы говорят “нет” существую-
щему, то правые, консерваторы, либералы говорят “да”, хотя ино-
гда с некоторыми оговорками.

В аспекте, принятом в нашем курсе, применительно к человеку,
к пониманию человека, это, вероятно, должно быть так сформули-
ровано: если левые полагают, что все существующее социально-
экономическое положение вредно для человека, находится в проти-
воречии с человеком, его подлинными потребностями и дает про-
стор только деятельности, направленной на его разрушение, то пра-
вые утверждают, что наличествующий порядок в некотором отно-
шении гармонирует с подлинными потребностями человека и спо-
собен в таком виде послу жить их всецелому развитию и осуществле-
нию, или же может быть изменен и улучшен в направлении такой
гармонии. Таким образом, простор для деятеля - носителя идеоло-
гии открывается в направлении сохранения существующего и
борьбы с чу ждыми, покушающимися на его существование силами,
или же в деятельности по улучшению существующего, используя его
же потенциал. Если у радикала сохранение существующего вредно
для человека, то у правых оно полезно. Наша задача, последова-
тельно анализируя структуру правой идеологии на примере литера-
турных текстов, ответить, насколько убедительно она способна этот
тезис обосновать.

И еще одно ограничение хотелось бы сделать, исходя из боль-
шой “распыленности” этой идеологии. В своем анализе мы будем
обраща гь внимание только на либеральные или достаточно умерен-
но охранительные доктрины, как наиболее рационалистические и
ответственные в отличие от крайне охранительных до бесчеловеч-
ности а также от преимущественно религиозных. Т.е. это те доктри-
ны, которые не опираются исключительно на одну какую-нибудь
диспозицию или даже в ней только на группу концегпов (например,
социальную, как у Каткова и особенно К.Леошъева, или метафизи-
ческую, как у откровенных клерикалов), но пытаются оперировать
сразу несколькими .диспозициями (почвенники, классические либе-
ралы-западники, подобные Чичерину, Кавелину, государственники
типа С.Соловьева).

Анализ этой идеологии мы начнем со второй диспозиции, с
психологической (высшей психической деятельности). Для психоло-
гии в том варианте, который был популярен в этих кругах в то вре-
мя, человеческая психика видится как самодостаточный и самим
собою обусловленный механизм, не детерминированный биологи-
ческими процессами в организме.

Независимоеть, несвязанность процессов высшей психической
деятельности с деятельностью клеток отстаивал в упоминавшейся
нами в главе 6 полемике с Чернышевским П.Юркевич: “Известно,
что после устранения дуализма метафизического осгаегся еще дуа-
лизм гносеологический, дуализм знания. Сколько бы мы ни толко-
вали о единстве человеческого организма, всегда мы будем позна-
вать человеческое существо двояко: внешними чувствами - тело и
его органы и внутренним чувством душевные явления. В первом
случае мы будем иметь физиологическое познание о человеческом
теле, а во втором психологическое познание о человеческом ду-
хе”185. Речь идет о том, что .две разные сферы по-разному обнаружи-
ваются, не поддаются одному и тому же виду анализа. “Но кто ут-
верждаег, что самое это движение зрительного и слуховог о нервов
есть уже ощущение определенной краски и определенною гона, то
не говорю ни одного ясного слова. Попытайтесь провести в мыш-
лении и построить в воззрении, каким это образом пространствен-
ное движение нерва, которое при всех усложнениях должно бы, по-
видимому, остаться пространственным движением нерва, превраща-
ется в непространственное ощущение или в желание”. “А между тем
учение нынешних физиологов о том, что ощущение души есть ие что
иное, как движение нервов, основано именно на этом превращении
необходимой зависимости явлений в их тождество”186.

Чернышевский, по мнению Юркевича, подменяет понятие не-
обходимой связи понятием причины и пугает их. “Итак, если гово-
ря!, чз о движение нерва превращается в ощущение, то здесь всегда
обходят того деятеля, который обладает' этою чудною превращаю-

185 Юркевич П.Д. Из науки о чсловечском духе// Юркевич П.Д. Фило-
софские произведения М., 1990. С.114.

186 Там же. С. 115-116.
щею силою или который имеет способность и свойство рождать в
себе ощущение по поводу движения нерва; а само это движение, как
понятно, не имеет в себе ни возможности, ни потрсбности быть чем-
либо другим, кроме движения”187. С точки зрения Юркевича, неиз-
бежно существование промежуточного элемента, посредующего
между духовной и биологической сторонами человека и не под-
дающегося изучению естественнонаучными методами и этот эле-
мент есть дух, божественное начало, дар человеку его Творца. Это и
ес ть дар свобода, высший из всех возможных.

И эта свобода заключается в некоей сфере универсальных кон-
стант духовной сферы, которая сама пребывает в оторванности от
социальных и биологических инвестиций, будучи сама нематери-
альной и вневременной, способной пережить породившую ее систе-
му социальных условий и одновременно возникая уже на сознатель-
ном (“постбиологическом”) этапе существования человека. (Здесь,
таким образом, это соотношение диспозиций вступает во взаимо-
связь с историзмом как сущностной основой этой идеологии.) Эта
сфера духовной жизни дастся человеку как абсолютное право и аб-
солютно неотчуждаемая возможность (которую именно не нельзя,
но невозможно отнять).

Это значит, что процесс развития высшего духа в человеке и
человечестве есть процесс, обязательный для всех, и его внесение в
человеческую жизнь есть фактор судьбоносный не только для тех, с
кем отт действительно произошел. Скажем, тот человек, который
живег до сих пор согласно с животными потребностями, все равно
будет оцениваться с позиций высшего духа, как добровольно отка-
завшийся от того, чтобы быть героем, подвижником, жить жизнью
ду ха. Соответственно, такой человек можег расцениваться как по-
рочный, недостойный высокого звания человека. Эта изначальная
свобода обуславливает таким образом субстанциальное равенство
людей, ведущее к применимости к ним в равной степетти критериев
добра и зла.

Конституируясь, с одной стороны, своей свободой, подкреп-
ленной сферой духовных ценностей, человек, с другой стороны,
конституируегся целью, которая дана ему одновременно со свобо-
дой и сама выбирается свободно, иными словами, идеалами, прин-
ципами, которыми человек стремится руководствоваться. Эта двоя-
кая обращенность свободы и создает пространство души, психоло-
гии, внутреннего мира человека. Само собой разумеется, что и сама
эта цель должна лежать также в сфере духовных констант, не может
ограничиваться социальной и тем более биологической сферой,

187 Там же. С.116.
свободой удовлетворения физиологических потребностей. Соответ-
ственно эта двоякая обращенность свободы создает не просто ра-
венство, но и более сложную диалектику сходства и различия между
людьми. Она объединяет всех свободой и разъединяет поставлен-
ными целями и выбранными идеалами. В этом же горизонте сущест-
вуют и влиятельные психолошчсские учения, начиная от платонов-
ского “Федра” и аристотелевского учения о душе, теории Локка и
Гоббса, монадология Лейбница, сенсуализм, теория страсгей и т.д.
т.е. все те теории, которые легли в основу размышлений таких рус-
ских либеральных идеологов, как Юркевич, Кавелин, Струъе.

Таким образом, сама социальная среда предстает как какой-то
разреженный слой, от которого человек в высшем смысле не зави-
сит, и значит, может быть выведен за скобки размышлений о смысле
человеческого бытия. Это, конечно, наиболее прямолинейное и су-
перконсервативное воззрение, характерное, например, ддя Достоев-
ского, Сграхова или эстетических критиков. В более тонких случаях
социальное положение всс-таки принимается во внимание и его
давление на человека признается. Но никогда оно не будет опреде-
ляющим, формирующим психику и, самое главное, фундаменталь-
ные черты человеческой личности. Они могул быть лишь внешним
препятствием для самореализации человека в сфере духа. Поэтому
изменить его можно без радикального изменения социальных усло-
вий. Само такое изменение, по сути дела, не может изменить челове-
ка, а значит в своем радикальном варианте бессмысленно, не имеет
ясной цели. Для либерала социальное положение тогда становится
враждебным, когда при нем закрывается дорога к культурной (ду-
ховной) сфере. Поэтому, если для Слепцова публичная общедоступ-
ная библиотека не является решением проблем человеческого бы-
тия, то дтя либерала-охранителя она представляет собой уже суще-
ственный фактор осуществления в действительности свободы и ра-
венства.

Деятельность либерала, таким образом, будет направлена не в
сторону разрушения и кардинального переустройства всех общест-
венных отношений, перестройки их на совершенно новых началах,
но в направлении большей их “разреженности”. Фундаментальные
основания существующего строя не обсуждаются, экономические
отношения не принимаются во внимание. В этом и заключается
отличие “политических” преобразований от “социальных”, обсуж-
давшееся в эти годы, ставшее выражением кредо этих враждебных
лагерей. Мы не будем преувеличивать и утверждать, что для либе-
ралов не казалось необходимым улучшение материального положе-
ния народа (для тех, кто признавал, что таковое неудовлетвори-
тельно), но это задача вторичная, которая может быть разрешена
людьми самостоятельно уже в результате обретения свободы духа,
свободы личности.

Вообще же логично, чго при такой позиции о материальном
благосостоянии забывается, потому чго становятся неразличимы
критерии этого самого благосостояния и не так просто оказывается
увидеть, с какого шага здесь начинается несправедливость. Проил-
люстрируем это условным примером. Для кого-то иметь собствен-
ный выезд является привычным условием жизни благодаря рожде-
нию, другому он недоступен по той же причине. Является ли такая
ситуация справедливой или нет? Вероятно, это ситуация, допус-
кающая различные толкования и оценки. Позиция же либерала за-
прещает человеку, лишенному выезда, ставить вопрос о несправед-
ливости этой ситуации, о своем праве на равенство в этом отноше-
нии. Это логично потому, что то, что дтя первого существует как
условие жизни, для второго предстает уже в качестве цели. А подоб-
ная цель, будучи грубо материальной, является предательством ду-
ха, переходом как бы в плен чисто социального, она запретна и тут
же вызывает осуждение.

Обратимся к критике литературных произведений. На наш
взгляд, концеиг “равенства всех в духе” стоит в центре романа
“Марина из Алого-Рога” Болеслава Маркевича, принадлежавшего к
“молодой плеяде” “Русского весгника”. Эгот роман представляет
собой помесь светского и антинигилистического романа, что доста-
точно часто встречалось в это время. В центре три персонажа, кото-
рых мы и рассмогрим, это граф Завалевский, его приятель, тоже
помещик и в некотором роде двойник князь Пужбольский, и нако-
нец сама героиня, чье имя вынесено в название произведения.

Образ графа Завалевский строится сразу из практически всех
диспозиций, из которых состоит правая идеология. Он наделен
весьма подробно разработанной предысторией, имеющей явно
обобщаюгщгй, символический характер. Формирование его лично-
сти - это формирование настоящего человека вообще. Онтогенез
совпадает в данном едгучае с филогенезом. В его детских ощущениях
не было ничего биологического: он верил в лешего и других сказоч-
ных существ. Детство Завалевского мифологическое детство чело-
вечества. Следующий возраст связан с интересом к паукам, форми-
рованием умственной дисциплины. Главное увлечение при этом
история. Эго знаковый момент формирование историческог о соз-
нания, к которому он переходит от мифологического.

В результате соединения любви к трансцеггдеггтному и историз-
му формируется развитая гармоническая личность, характеризую-
щаяся богатым душевным миром, ядро которого составзгяет пат-
риотизм, любовь к Отечеству. Эго проявляется в стремлении при-
134
пять участие в Крымской кампании и в душевном подъеме, который
Завалевский испытывает 1863 году' во время польского восстания,
которое, конечно, у Маркевича изображено как результат междуна-
родного заговора про гив России.

Неизбежно в свою очередь возникает и увлечение искусством -
граф едет в Италию, изучает Рафаэля и других итальянских живо-
писцев. Увенчивает все это увлечение философией, выразившееся в
переписке с Шопенгауэром. Личность и круг интересов Завалевско-
го помещаются в сферу высокой духовности, представленной целой
гаммой гуманитарных наук в сочетании с пагриотизмом.

Его приятель Пужболъский такой же духовный. Он бесконечно
ведет “научные” споры, читает экзотические книжки, влюбляется в
Марину, потому что она похожа на святую Варвару. Их формиро-
вание как своеобразных праведников, высокоразвитых назур изо-
бражается как какое-то самозарождение духа из сферы духовного
же. Вот как размышляет о них Марина: “...Пришли из какого-то
другого, светлейшего мира, и, не давая им никакой цены, сыпали
сокровищами, что принесли с собой оттуда”188. И эта самостоятель-
ность духа прямо декларируется: “Хороши плоды от всех этих на-
слаждений наших умников, признающих одну всемогущую богиню
пользу!.. Нет; польза - не сила, не самобытный двигатель, никогда
не была им, не будет <...> Лишь то, что само в себе <...> заключает
жизнь и питает ее, что не через возбуждение извне и не в виду чего-
либо ему постороннего, а в самом себе находит причину, цель и
удовлетворение - то лишь одно плодотворно то лишь одно твори-
ло и двигало”189.

В связи с этими героями вводится понятие элиты, причем элиту
социальную Маркевич хочет представить как элиту духовную. Бо-
лее того, автор предлагает, конечно, с долей иронии, объяснить
происхождение элиты с дарвинистских позиций: “...Если в природе
существует закон постоянного совершенствования и ей для произве-
дения высшего существа на земле, человека, нужно было пройти
через многообразие форм, начиная от одноглазой рыбы и до горил-
лы, а от гориллы, проходя чрез всяких оезровитян, краснокожих и
негров до чисто-белой кавказской расы, то не следует' ли индуктивно
заключить, что она не перестает работать и поныне и постоянно
стремится выделить из себя особи, формы более совершенные, тон-
конервные способные, следовательно к высшему развитию и, таким
образом, превосходящие прочих людей людскую массу”190. Элита

188 Там же. С.98.

189 Маркевич Б. Полн.собр.соч., М., 1912. Т.З. С.44.

190 Там же. С. 101.
духовная есть продуют своего рода естественного отбора, работы по
усовершенствованию человеческой расы. В частности, это доказы-
вается тем что изображаются дурные светские люди, которые не
достигли уровня духовности графа и князя и вызывают презрение и
у самого Маркевича своей именно избыточной “светскостью”, на-
пример, бывшая возлюбленная Завалевского и ее новый муж.

Эта общечеловеческая духовная элитарность, возникающая как
результат лучшего использования равных для всех возможностей,
единого со всеми дара, дает возможность рассматривать крестьян,
мужиков абсолютно на равных с героями-аристократами. И такой
взгляд даег почувствовать бездуховность мужика по сравнению с
элитарным помещиком. Ярко эта дистанция видна в эпизоде, в ко-
тором Пужбольский, проходя мимо поля, видит бабу, истекающую
кровью. В это время мужики стоят и равнодушно созерцают ее
страдания, не оказывая помощи. А князь взял ее на руки и понес к
воде и нес долго. Когда же совесть у мужиков проснулась и они
стали отбирать у князя эту бабу, он процитировал им из Писания
про любовь к ближнему настолько убедительно, что они устыдились
и отстали. Князь более добродетелен и человеколюбив, чем мужики,
забывшие Бога. Это дает право Завалевскому думать подобным
образом: “Но внутри ее /России - М.М./, где, где то широкое, вос-
крешающее веяние свобода, та поднимающая сила жизни, которую
с юности призывал наш “идеалист” всеми голосами души своей? Где
тот подъем духа в народе, обретшем свои человеческие права?..
Тщетно искал вокруг себя Завалевский - внизу прогул, шатанье,
недоимка, мир горланов и пьяный самосуд; выше - постыдное, нуд-
ное уныние, безнадежность трутня, выгнанного из улья”191. То, чего
ждет аристократ от народа, это некое пробуждение духа, которого
как будто бы там не имеет права не быть. Стоит только дать народ}7
свободу, как этот почему-то дремлющий дух должен был пробу-
диться. Ситуация кажется как-буддо заранее спародированной
Н.Успенским в “Деревенской газете” (См. главу 6).

Откуда берется эта проклятая бездуховность, поясняет образ
Марины. Здесь мы сталкиваемся с персонажем, который является
выразителем враждебной автору идеологии, идеологии радикалов-
ннгилистов. Именно она (идеология, а не Марина) и является при-
чиной возникновения бездуховности. Марина тоже показана в раз-
витии. Если воспитание Завалевского - это воспитание настоящего
человека, то ее воспитание скорее нечеловеческое. Ее детство и ран-
няя юность проходят в пансионе, где система обучения основана на
новейших (нигилистических) принципах. Воспгггателя звали Евпси-

191 Там же. С.39.
хнй Дорофеевич Левиафанов. Это образ нигилиста, сбившего Ма-
рину с толку, внушившего ей целый ряд бессмысленных и бездухов-
ных принципов и идей: “...Удержала в памяти целый короб всяких
научных и просто современных терминов, прочла два тома сочине-
ний Белинского и три тома Писарева и исписала мелким почерком
четвертушек шестьдесят крутом собственными измышлениями на
темы <...> “о политико-социальном значении типа Катерины в
“Грозе””192. В отличие от случая Завалевского, в ее воспитание вхо-
диг представление о физиологии, хотя и выше пояса, но уже и этого
достаточно для того, чтобы погубить молодую душу. Т.е. ей внуша-
ли, что человек - живозиое. Результат: “Пусто и холодно, как в за-
брошенном амбаре, было в этой молодой душе”193. В начале романа
мы встречаем героиню, раздумывающую о дальнейшей судьбе, и в
частности, не поехать ли ей в Цюрих, в женский университет. От
такого ужасного поступка ее удерживает только встреча с графом
Завалсвским.

Итак, причина того, что не все могут войти в духовную элиту,
заюпочается в культивации животного начала, самостоятельной
(как в случае мужиков) или идущей со стороны, от воздействия зло-
намеренных идеологов (как в случае Марины, попавшей под влия-
ние отвратительного Левиафанова). Намечастся и база для спасения
таких опустошенных душ. С самого начала в образ Марины вводят-
ся две составляющие, козорые противоречат всем ее убеждениям:
во-первых, красота (как часто бывает в светских романах, у нее рос-
кошная грудь, вообще она напоминает самых разных богинь и са-
мые разные классические женские порзреты), во-вторых, это любовь
к природе, причем именно в эстетическом плане, любовь к красоте,
вызывающее страстное томление по духовному идеалу (Марина
гуляет в дубравах и томится о чем-то, чего не дало ей ложное обра-
зовашге). Эти качества в сочетании с духовным обаянием Завалев-
ского, противопоставленным бездуховному безобразию Левиафа-
нова, позволяю! ей увидеть истину. Постепенно под влиянием пре-
красного чувства духовной любви Марина приходит к замужеству
(к “союзу”!) с Завалевским. Сюжет основан на тайне рождения, он
довольно банален, но умело связан с центральной идеей. Узнавая,
что Марина всего лишь дочь кузнеца, а не управляющего, Завалев-
ский все равно на ней женится, пренебрегая сословными предрас-
судками и доказывая еще раз, что элитарность его имеет не сослов-
ный, а духовный характер.

192 Там же. С. 152.

1«Там же. С. 153.
18-6876
Не совсем безнадежны и мужики, что мы видим в образе Ту-
лумбаса; который, с одной стороны, уже своеобразный рациона-
лист, и не верит в русалок и это пугает и раздражает Пужбольско-
г о, но с другой сохраняет веру в таинственное и сверхъестествен-
ное вообще, что говорит о том, что нигилизм еще не успел убить в
мужике его поэтичность и склонность к метафизике. Следовательно,
и у мужика есть еще шансы приобщиться к царству духа, в котором
окончательно поселяются в финале романа Завалевский, Пужболь-
ский и Марина.

Как кажется, роман открывает сразу несколько слабых мест та-
ких построений. Прежде всего, мы ле1ко заметим, что те мужики, с
которыми общается князь Пужбольский, не имеют, например, воз-
можности посетить Италию и ознакомиться с Рафаэлем или изучить
историю нашей страны. У Маркевича тут вопиющий дисбаланс в
самой художественной форме: если предыстории Завалевского и
Пужбольского даны весьма развернуто, то изображение процесса
формирования крестьянских характеров и тех условий, в которых
этот процесс происходил, в романе отсутствует. Эго назойливое
стремление оценивать всех одинаково наталкивается поэтому на ряд
сомнений. То, что Пужбольский относит один раз бабу к воде,
слишком легко сопоставляется с мужицким трудом. Маркевич как
будто вынужден не обращать внимания на то, что мужики пахали в
то время как князь прогуливался вдоль полей. Всей этой разницы
будто бы нс существует. Тезис о том, что все бегут на одну дистан-
цию, что все имеют одинаковые исходные условия в этой стране,
выглядит здесь крайне неубедительно.

Более важно другое. Элимирование, не желание принимать во
внимание социальное неравенство, как бы не имеющее никакого
значения перед лицом равенства в духе, приводит самого автора к
тому, что он начинает путать сферу духовную со сферой социаль-
ной, легко соединяет их в общих суждениях. В частности, у Марке-
вича среди грехов, которые совершают крестьяне после отмены
крепостного права, помимо того, что у них не пробудился дух, есть
еще и недоимки. Автор наивно считает, что недоимки зло, а веро-
ятно, сами поборы - это не зло. Это проявление свободной деятель-
ности человеческого духа. В конце концов оказывается, что даже
стремясь обозначить сложившееся неравенство в сфере духа (в кото-
рое люди свободно превращают изначальное равенство), автор,
вероятно, незаметно для себя, использует слова, обозначающие не-
равенство социальное: “Счастье всех! Да разве мыслимо такое, об-
щее для всех подавляющее животное счастье <...> Ведь это было бы
не человеческое счастье, а счастье той прежней бесхвостой обезьяны
<...> А пока человек нс превратится в животное, скажите сами, ваше
138
счастье может ли бьггь счастием, например, какого-нибудь петер-
бургского директора департамента..?”194.

Таким образом этот пример легко показывает нам, что пропус-
кается в этой идеологии: условия существования, от которых эта
идеология максимально стремится абстрагироваться, даже на чисто
логическом, абстрактном уровне влияют на саму постановку цели,
точнее, как бы меняют сам набор целей. Т.е. не учитывается разница
в расстоянии до цели (которой признается высшая духовность),
которое у разных людей из разных классов разное. Одновременно
социальные условия проникают в сферу духа и способны проблема-
тизировать многие ее константы: представления о справедливости и
счастье. Таким образом, то равенство, которое предлагает крестья-
нам Маркевич в качестве какого-то благородного дара, существует
только в его представлении и может' быть отклонено с таким, при-
близительно, ответом: равенство, которое вы утверждаете - это
миф, подлинное равенство, в том числе и духовное, достижимо
только при обеспечении равенства социального, уравнивания соци-
альных и материальных условий жизни.

То, что то же самое может' случиться и с даром свободы, пока-
зывает анализ романа П.Д.Боборыкина “Жертва вечерняя”, посвя-
щенного актуальной проблеме. Позиция Боборыкина в идеологиче-
ской борьбе эпохи не всегда ясна. Он не принадлежит к радикаль-
ной идеологии, скорее ему близки либеральные доктрины, по на
либеральном фланге он занял крайне умеренную позицию, настоль-
ко умеренную, что она давала ему возможность печататься в некра-
совских “Отечественных записках”. И все-таки, в значительной сте-
пени Боборыкин был идеологически чужд этому лат ерю. Дело здесь
в том, что, с одной стороны, будучи не прочь поговорить о
“барстве”, социальных язвах, использовать либеральный и даже
радикальный жаргон, он не мог уловить самой сути идеологии ра-
дикалов, заключающейся не в концептах и диспозициях, но пра-
вильной связи между ними.

Образ главной героини романа поначалу7 сгроится на сочета-
нии двух диспозиций: социальной (она светская дама и ее социаль-
ное положение играет существенную роль в ее душевном состоянии)
и физиологической. И та и другая действуют на личность героини
равно плохо. В результате этого первоначально мы видим ее в со-
стоянии животной скуки, отсутствия каких-либо интересов. Сама
история ее замужества - это история бессмысленного, лишенного
смысла полуживотного существования: “Какой он здоровый был в
ту пору. Я таких здоровяков совсем и нс вижу в нашей мизерной

194 Там же. С. 100.
молодежи. <...> Была я дура девочка, большая и утопанная. Подво-
дят ко мне на Липецких водах гвардейского адъютанта. <...> Не
знаю, говорил ли он мне что-нибудь про себя, когда ухаживал. Все,
кажется, поводил зрачками. Мне сразу стало страшно его. Я сейчас
же всем своим телом поняла, что это такое значит, когда мужчина
так на вас смотрит. <...> Он был такой неистовый в ласках, так все и
кидался... <...> Выезжали, целовались. <...> Ни одной мысли, ни
одного умного слова. Так, какие-то животные, прямо! А был он
очень добрый человек, даже неглупый по-своему. Да что за толк в
одной доброте? Ведь и я не злая, а какой во мне толк? Добрая баба,
добрая зебра, добрая лошадь, добрый малый...”195 То же самое про-
должается и во время ее вдовства. Но при этом в ней есть и смутное
желание осмысленности, цельности и присутствия в жизни каких-
либо идеалов, к которым нужно стремиться. Она мысленно переби-
рает возможные цели, подталкиваемая любопытством одновремен-
но с тоской по смыслу. В ее мечтаниях проходит как бы целый па-
рад таких возможных пул ей вплоть до работы сельской учительни-
цы. Но все это чуждые ей пули, цель которых она не способна по-
нять в своем настоящем положении.

Автор показывает, что пока полуживотное состояние подска-
зывает ей в качестве наполнения жизни некий более утонченный
вариант того же свинства: она завидует французским кокоткам,
специально смозрит на них и стремится подражать им в их шикар-
ности, своеобразном артистизме, в который они облекают разврат.
Именно этим пользуется литератор Домбрович, втягивая героиню в
бездну светского разврата, прикрываясь тем же самым эстетизмом,
простой философией “цветов удовольствия”, срывать которые мо-
жет стать подлинной целью в жизни.

Переломный момент встреча со Степой. Этот персонаж вво-
дит понятие личности, подлинно человеческой жизни. В основе ее
свобода и самостоятельность, самостоятельно сделанный выбор: “...
В жизни только то имеет смысл, только то и существует, что пред-
ставляет собою зип... Возьми гы людей “простого звания”, как у нас
в России выражаются, хоть бы твою Аришу, например. Она тип.
Она живет с резко обозначенными чертами своей нравственной
физиономии. Все, что у нее есть человечного, доброго, умного, она
сама себе выработала”196.

Попытка найти цель, смысл жизни, а значит, обрести себя, ге-
роиней предпринимается на пути жертвенного служения несчаст-
ным. Здесь вступает тема, которая делает этот роман скандальным,

195 Боборыкин П.Д. Сочинения в 3-х тт. Т.1. С.30.

196 Там же. С. 182.
- гема проституции. Героиня спасает падших женщин, читая им
Евангелие, давая им работу. Она ездит по притонам уже с противо-
положной целью, освобождая падших жертв. Ее наставница на этом
пули - своеобразный двойник главной героини. Лизавета Петровна
здесь своего рода смысловой центр. Именно она в концентрирован-
ном виде выражает две идеи необходимость идеала для становле-
ния человечности и самостоятельности, отдельное™ духа от других
сфер человеческого существа. Вот как она излагает историю станов-
ления своей личности (“типа”): “Что такое я была в молодости? В
меня посадили все тщеславие, какое только можно вместить в голо-
ву и в сердце светской девушки. <...> Наше барство проедало нас до
костей. <...> Мое бренное тело подчас совсем отказывается служить
не то что уже для какой-нибудь черной работы, а и для душевной-то
моей жизни. Я бы бросила все с полным отчаянием, если б я не глу-
боко верила в возможность перерождения силою одной любви. От-
нимите у меня это - я червь и прах. Мои долгие телесные немощи
стряхнули с меня всю презренную оболочку светского тщеславия.
Через плоть, через тело я познакомилась с болью и с той поры не
могла уже проходить мимо страданий, в какой бы форме они ни
проявлялись”197. Она, как и главная героиня, зажата между телом и
социальной средой, равно дурно влияющими на личность, но дух,
обладая автономным существованием, способен преобразовать
телесную немощь и развращенность, вызванную барством, в высо-
кое чувство любви и сострадания: “Дух нс может погибать. Нет
такой пучины, в которой он потерял свою божественную искру.
Подойдите к падшей сестре вашей твердо, перестрадайте ее позор,
ее грязь, и вы отыщете эту искру всегда!..”198

Вскоре, однако, надежда на возможность спасения проституток
Евангелием и огнем негасимой любви оказывается самообманом.
Степа так объясняет героине суть того зла, с которым она наивно
пыталась бороться: “Вот в этих-то хозяйственных чертах и сказыва-
ется главная печалъ проституции. Как только женщина, теряя свои
личные качества, дающие ей физиономию, устремляет' все свои ум-
ственные способности и дарования на одну исключительную цель:
поддерживать себя в тех или других пределах материального до-
вольства, - она безвозвратао принадлежит проституции! <...> В
одном слое погибших женщин вопрос чисто хозяйственный на пер-
вом плане, в другом к нему прибавляет ся еще вопрос темперамен-
та”199. Его аргументы надо правильно понять для того, чтобы нас не

197 Там же. С. 195.

198 Там же. С. 197.

199 Там же. С.239.
обмануло внешнее сходство этих мыслей с идеями радикальных
публицистов. С точки зрения Степы, ошибка таких людей, как Ли-
завета Петровна, заключается в том, что они, имея реальной целью
заставить женщин изменить профессию, которой для них является
проституция, изменить средство для улучшения материального по-
ложения, собираются изменить человека, т.е. воздействовать на
душу, изменить нравственный облик женщины. Мысль Степы в том,
что заставить женщину заниматься другими занятиями еще не зна-
чит изменить ее как личность. Приятель его, утверждавший, что
проститутка как личность практически ничем нс отличается от свет-
ской дамы уже в этом состоянии, тоже прав. Степа просто предлага-
ет различать эти вещи как очень разные - личность и профессию,
даже зазорную и развратную. Соответственно, для изменения того и
другого нужны каждый раз разные средпла.

Здесь и кроется главное различие: по Боборыкину, изменяя со-
циальные условия, мы не изменим человека, но только заставим его
переменить способ заработка. И наоборот, воздействуя на нравст-
венность, на дух, как это делает Лизавета Петровна, можно пробу-
дить в человеке угрызения совеет, но нельзя заставить переменить
род занятий. Таким образом в отличие от радикалов, Боборыкин
максимально разводил сферу нравственности, высшей психологии и
социальных условий.

И здесь заключается суть проблемы, суть неудачи и незаметной
подмены, которую в своей деятельности совершает Лизавета Пет-
ровна. С одной стороны, она хочет пробудить в проститутках чело-
века, их искру духа. С другой же стороны, она всех их уравнивает,
принимая социальное явление за подлинное проявление личности.
Принимая социальное за нравственное, она, естественно, принимает
нравственное за некий аналог социального. И если социальные язвы
могут быть, теоретически, излечены одним средством, универсаль-
ным дтя всех в них вовлеченных, то нравственные проблемы требу-
ют подхода максимально индивидуального и самостоятельного.
Напомню, что, по Боборыкину, ядро подшнной личности - само-
стоятельность и свобода. Для Лизаветы же Петровны, отождеств-
ляющей невольно профессию и внутренний мир, естественна уве-
ренность в нахождении единого универсального средства для нрав-
ственных ран и пороков. Таким средством ей кажутся любовь, со-
страдание и искренняя проповедь Евангелия. Поэтому неудивитель-
но, что в большинстве случаев то, что кажется самой героине сред-
ством освобождения духа от “грязи” и “позора”, ды объектов ее
попечения выглядит как догма, как рабство. И отсюда реакция бун-
та, отторжения, желание предпочесть свою профессию, свой образ
жизни, который в такой ситуации оказывается проявлением своеоб-
разной внутренней свободы.

Поэтому совершенно логично Сгепа предлагает героине за-
няться самоанализом, размышлением о собственном индивидуаль-
ном душевном мире, чтобы самостоятельно выработать нравствен-
ный идеал и цель жизни, а не идти слепо за Лизаветой Петровной.
Однако за этим призывом к свободе и самостоятельному выбору
скрывается нечто иное. И здесь в общении со Степой и с Кротковым
эта свобода оказывается своей противоположностью. Главная со-
ставляющая характеров тех мужчин, с которыми героиня встречает-
ся и которые берут на себя ее воспитание, - это идея. Кротков гово-
рит: “Все это черновая работа. Я учусь, чтоб думать. А потом нач-
нется жизнь для идеи. На идею она и положится”200. И Степа, и
Кротков, и отчасти Домбрович, - это люди волевые, связавшие
свою жизнь с определенной философией, с определенной целью и
жизненной программой. Казалось бы, это именно то, что нужно
героине. Именно идеи, цели, жизненных правил, принципов, про-
граммы она жаждет. То, что ни одна из них в конечном счете не
занимает ее, не позволяет стать человеком, выглядит как катастро-
фа, поражение: “На что похожа моя жизнь? С тех пор, как я совсем
свободна и могла бы у строиться по-человечески, - одно блуждание,
одна беспомощная и безысходная слабость духа. Я ни в чем и ни за
что поручиться не могу. Я вижу во всех моих поступках, мыслях,
словах, увлечениях одни только инстинкты. Я ничего в себе не вос-
питала, стало быть, и не воспитаю”201.

Но одновременно в героине возникает и чувство протеста. По
суш дела, Степа и Кротков оказываются довольно мало отличными
от Лизаветы Петровны и даже Домбровича. Вместо свободы они
также дают ей догму, императив, только парадоксальное рабство
духа и цели. И происходит это в данном случае потому, что Степа
догматично уверен, что где-то между социальным и биологическим
тлеет искра духа, она обязательно должна быть и именно ее и необ-
ходимо раздуть, чтобы превратить человека в личность, освободить
его от давления этих сфер. Финал романа демонстрирует своеобраз-
ный бунт против этого понятия цели. Героиня бунтует так же, как
проститутки против евангельского диктата Лизаветы Петровны.
Размышляя над историей немки, покончившей с собой дтя того,
чтобы вдохнуть творческую энергию в любимого мужа-поэта, сде-
лать его великим и популярным, героиня приходит к такому выво-
ду: “Сбылись ли ее мечты? Нет. Немец захандрил еще путце; а стихи

200 Там же. С.297.

201 Там же. С.300.
его совсем перестали читать. Что ж такое!.. Цели в сущности ника-
кой и не было. Цель немка сама присочинила. <...> она полюбила
поэта, не того, который с ней жил, а другого... муж ее изнывал под
тяжестью недосягаемого идеала; жизнь ее подъедена в корне... Куда
же идти любви, как не вон из пошлого перевивания “канители...”?
Так ведь просто посмотреть на жизнь, как на вещь, которая нам
дана под одним только условием”202. Цель - это только то, что дает
некую чисто внешнюю, нс касающуюся сути дела мотивацию, сам
же поступок вытекает из чего-то иного, более глубокого, из самого
жизненного состояния этой женщины и для того, чтобы сделать его
по-настоящему человечным и даже прекрасным, не нужна цель.
Цель может показаться даже глупой. Но ее характер никак не влияет
на смысл самого поступка.

И уже в самом конце возникает протеез', бунт и против самого
понятия свободы воли, ровозглашенный в цитате из Спинозы: “Он
сказал в одном месте: “Кто думает, что по собственной воле гово-
рит, молчит или что-нибудь делает, тот бредит наяву”203. Последний
же поступок самоубийство очень диалектично сводит к одному
все протесты героини именно в своей парадоксальности. Он бес-
смысленен и его цель - не быть помехой любимому человеку в его
совершенствовании - подчеркивает жесгокий, бесчеловечный ха-
рактер этого императива духовного самосовершенствования. Имен-
но этот поступок вынуждает Степу к поразительному самообвине-
нию: “Мы всему виной! - завопил он, точно ужаленный, - мы со
своим ядом вносим всюду7 позор и смерть! Гнусные болтуны, трех-
пробные эгоисты, бездушные и непрошенные развиватели!..”204 Так
неожиданно переосмысляется ситуация “Рудина” сам дух с его
атрибутами предстает как соблазн, как нечто закабаляющее, отрав-
ляющее человека, обманом затягивающее его в ловушку.

Не стоит ли поэтому само понятие свобода! перенести в сам акт
постановки этой цели, не в саму цель, которая должна быть обяза-
тельно нематериальной, но именно в этот промежуток между' целью
и источником воли, избавив саму эту цель и источник воления от
каких-либо обязательных требований нематериальное™, а саму
свободу’ видеть именно в акте непреложного воления. Не стоит ли и
в социальной и в физиологической цели видеть в равной степени
взлег и самостоятельность человека и в этот же промежуток перене-
сти и оценку. Тогда саму эту сферу духа и духовное™, а значит и
высшей психической деятельности, стоит поместить не в какое-то

202 Там же. С.313.

203 Там же. С.314.

204 Там же. C.3I9
отдельное пространство, но в место пересечения, сложного взаимо-
действия разных начал в человеке.

Таким образом, мы видим, что пресловутая либеральная сво-
бода оказывается скорее требованием, чем разрешением и позволе-
нием. И это требование чрезвычайно догматично и не допускает'
никакого релятивизма и никакой подлинной свободы. Реальные
обстоятельства человеческой жизни приносятся в жертву абстракт-
но постулированной свободе, причем навязываемая система ценно-
стей оказывается неравноудаленной от всех людей. В этом, в част-
ности, заключается ответ на “Поэму о Великом Инквизиторе”, на ту
провокацию, которая там содержится, на тот идеологический об-
ман, который Достоевский выдаст за истину. Толпа могла бы отве-
тить автору (а не Великому Инквизитору), что не свободу7 она от-
вергает, но его догму в пользу подлинной свободы, заключающейся
в релятивизме, в том, что иногда и для многих требование хлеба
может стать подлинной целью и проявлением свободы, в том числе
и духовной, а аскетизм и подвижничество, преданность исключи-
тельно высшим запросам духа проявлением рабства.

Пожалуй, наиболее глубоко эту диалектику свободы, равенства
и индивидуальных духовных поисков развернул Л.Н.Толстой, писа-
тель, блестяще разрабатывающий как раз эту сферу свободного
духа, самостоятельной душевной жизни индавидуума. Но одновре-
менно он, как писатель высочайшего уровня мастерства, принимает
во внимание и “соседние”, смежные области, соседние диспозиции,
от которых свободна эта душевная жизнь. Сама эта свобода, осно-
вания и правомерность этой свободы и изолированности души так-
же являются для писателя частью общей проблемы человеческого
бытия. И этот а спек г - именно то, что нам нужно. Эта направлен-
ность толстовского анализа дает нам возможность включить и его
творчест во в наш анализ структуры правой идеологии.

По сути дела, уже в “Юности” к психологической проблемати-
ке примешивается и социальная. Рассеянная по всей дебютной три-
логии, именно в финале се заключительной части она ставится чрез-
вычайно остро, в тот момент, когда герой вступает в неслыханно
для него тесный контакт со студентами-разночинцами. Это проис-
ходит в тот момент, когда главный герой приходит к жизненному
идеалу светского, “порядочного” человека, идеалу, который дает
ему ощущение внутренней значительности и даже превосходства
над теми, кто ему не соответствует. Происходит самоотождествле-
ние человека с искусственно выбранной социальной маской. Встре-
ча с людьми, презирающими подобный идеал, ведет* к отрезвлению:
“Я долго, не засыпая, колебался, с одной стороны, между уважением
к ним, к которому располагали меня их знания. Простота, честность
19-6876	145
и поэзия молодости и удальства, с другой стороны - между отталки-
вающей меня их непорядочной внешностью”205. “Одним словом, все,
чем я хотел похвастаться перед ними, исключая выговора француз-
ского и немецкого языков, они знали лучше меня и нисколько не
гордились этим. <...> Так что же такое было та высота, с которой я
смотрел на mix? <...> дрожки? голландская рубашка? ногти? Да уж
не вздор ли все это? - начинало мне глухо приходить иногда в голо-
ву под влиянием чувства завис™ к товариществу и добродушному
молодому веселью, которое я видел перед собой”206.

Под влиянием именно внутренней человеческой сущноста ярко
выраженные социальные различия оказываются мало значительны-
ми. Сам идеал comme il faut, который культивировал главный герой,
оказывается разоблаченным. Именно в “непорядочных” по причи-
нам социального характера людях герой видит более полное и чис-
тое воплощение тех жизненных идеалов и целей, к которым он сам
стремился в лучшие минузы жизни. Духовная жизнь и социальные
различия оказываются разведенными чрезвычайно дидактачески, на
уровне болезненного урока, преподанного главному герою.

Само по себе это, конечно, слишком просто. Как ни странно,
подлинная глубина у Толстого проявляется в том, что происходит
после. Дело здесь не в том, что герой почувствовал человеческую
симпатию и даже зависть к людям иного социального статуса и об-
раза жизни. Важнее, что Толстой избежал такой банальной развяз-
ки, в которой герой сам становился таким же, как эти люди. Именно
в этом проявляется понимание Толстым большей сложности про-
блемы. Взгляд, которым смотрит герой на своих новых приятелей,
поверхностен, и такая сдержанность в финале самого автора позво-
ляет ему удержаться, во-первых, от отождествления нравственного
идеала с социальным, от того пути, которого трудно избежать более
“простодушному” писателю, такому, в частности, как Маркевич.
Во-вторых, Толстой избегает и резкого разделения социальных и
чисто духовных, изолированных начал внутреннего мира человека.
Как мы пытались показать выше, это, по сути дела, один и тот же
путь внутри структуры идеологии.

На смысловую значимость отказа писателя от упрощенного
решения вопроса указывает отступление от автобиографической
основы повести. Сам Толстой, как известно, самостоятельно порвал
с Университегом, его же герой выгнан. Самостоятельное решение в
качестве мотивации поступка главного героя заменено силой внеш-
них обстоятельств. У героя, в отличие от автора, нет возможности

205 Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. Т.2. М., 1935. С.217.

206 Там же. С.218-219.
развить возникшую симпатию к разночинцам в поступке, поэтому
все остается на уровне впечатлений, рефлексии, на уровне
“поверхности” личности, не касаясь ее структуры внутренней, глу-
бинной.

Толстой так же радикально разводит сферы индивидуального
нравственного и духовного пути и социальную. Но важно, что и это
не конечный его путь, и эти сферы должны еще пересечься. Так как
мы не предполагаем построение какой-либо конепции становления
Толстого как писателя и мыслителя, то по-прежнему оставляем за
собой право произвольно выбирать тексты дтя анализа. И следую-
щим таким текстом станет “Анна Каренина”, наиболее злободнев-
ный из толстовских романов, и в значительной степени наиболее
“идеологический”, в нашем смысле этого слова, т.е. где задейство-
вано наибольшее количество диспозиций, связи между которыми
проблематизируются самим автором.

В центре нашего анализа будут некоторые аспекта образа Ле-
вина, наиболее проблемного в идеологическОхМ смысле. Нсважность
биологического измерения в человеке и даже ненужность таких об-
суждений декларируется в знамени гой 7-й главе 1-й части, где со-
держатся аллюзии на полемику Кавелина и Ю.Самарина с Сечено-
вым, уже упоминавшуюся нами: “Речь шла о модном вопросе: есть
ли граница между психическими и физиологическими явлениями в
деятельности человека и где она? <...> Левин встречал в журналах
статьи, о которых шла речь ... но никогда не сближал этих научных
выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о
биологии и социологии с теми вопросами о значении жизни и смер-
ти дтя себя самого, которые в последнее время чаще и чаще прихо-
дили ему на ум”207.

Другое дело - это проблема соотнесения психологического и
социального измерения человека, которая и самому Левину пред-
ставляется серьезной и стоящей близко к вопросам, важнейшим дтя
его собственной жизни: “Он считал переделку экономических усло-
вий вздором, но он всегда чувствовал несправедливость своего из-
бытка в сравнении с бедностью народа и теперь решил про себя,
что, дтя того, чтобы чувствовать себя вполне правым, он, хотя пре-
жде много работал и не роскошно жил, теперь будет еще больше
работать и еще меньше позволять себе роскоши. И все это казалось
ему так легко сделать над собой, что всю дорогу он провел в самых
приятных мечтаниях”208. Слово “мечтания” здесь выглядит исчер-
пывающИхМ комментарием, значительно более глубокой мыслью,

207 Толегой Л.Н. Поли. собр. соч. Т.18. М.;-Л., 1934. С.27.

208 Там же. С.99.
чем любая, на которую только способен писатель типа Маркевича.
Ясно, что все то, о чем мечтает Левин, не решаег ни социальных, ни
нравственных проблем. Да и отказаться от привычек жизни, просто
признав их дурными, не так просто: “Дом был большой, старинный,
и Левин хотя жил один, но топил и занимал весь дом. Он знал, что
это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его тепе-
решним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это
был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою
жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенст-
ва и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семь-
ей”209. Уже в этом трогательном и очень человечном чувстве слож-
ность проблемы прекрасно видна. Это барский дом, который так и
понимается, но одновременно эго внешнее воплощение внутренней
жизни, наиболее ценных ее основ. Кажется, почти именно с этого
момента, когда отброшены наиболее дешевые решения, проблема
переходиг на сложный уровень: “Для Константина народ был толь-
ко главный у частник в общем труде, и, несмотря на все уважение и
какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам го-
ворил, вероятно, с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с
ним в общем деле, иногда приходивший в восхищение от силы, кро-
тости, справедливости этих людей, очень часто, когда в деле зребо-
вались другие качества, приходил в озлобление на народ /../. Кон-
стантин Левин, если б у него спросили, любит ли он народ, реши-
тельно не знал бы, как на это ответить. Он любил и не любил народ
так же, как вообще людей. Разумеется, как добрый человек, он
больше любил, чем не любил людей, а потому и народ. Но .побить
или не любить парод, как что-то особенное, он не мог, потому что
нс только жил с народом, нс только все его интересы были связаны с
народом, но он считал и самого себя частью народа, не видел в себе
и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог проти-
вопоставлять себя народу”210. Такой взгляд противопоставляется
более типичному: “Сергей Иванович напротив. Точно так же, как
он любил и хвалил деревенскую жизнь в противоположность той,
которузо он не любил, точно так же он знал народ как что-то проти-
воположное вообще людям”211.

Сцена совместного труда как бы иллюстрирует левинские мыс-
ли, наряду с другими эпизодами. Совместный труд делает людей
братьями, стирает социальные границы, которые разнообразное
попечительспю например, в виде земских учреждений, только уси-

209 Там же. С. 101.

219 Там же. С. 251-252.

211 Там же. С. 252.
ливают: “Бог дал день, бог дал силы. И день и силы посвящены тру-
ду, и в нем самом награда. А для кого труд? Какие будут плоды тру-
да? Это соображения посторонние и ничтожные. <...> Левину в пер-
вый раз ясно пришла мысль о том, что от него зависит переменить
ту столь тягостную праздную, искусственную и личную жизнь, ко-
торою он жил, на эту трудовую, чистую и общую прелестную
жизнь”212. В том числе и такие средства, как женитьба на крестьян-
ке, приходят ему в голову. И это, конечно, заблуждение, уже нами
описанное, от которого Левин, казалось, был так далек - смешение
психологии и социологии. Он мечтает, надеется улучшить свое ду-
ховное состояние, приобщившись к жизни социального слоя, его
привычкам, взглядам на мир во всей их полноте.

Случайная встреча с проезжающей Киш дает ему понять, что
такая перемена для него невозможна: ““Нет, сказал он себе, - как
ни хороша эта жизнь, простая и зрудовая, я не могу вернуться к ней.
Я люблю ее””213. И эта невозможность соединиться с миром кресть-
ян целиком - задача совершенно ненужная по Толстому - приводит
к чувству разобщенности, даже враждебности крестьянскому миру:
“Прелесть, которую он испытывал в самой работе, происшедшее
вследствие того сближение с мужиками, зависть, которую он испы-
тывал к ним, к их жизни, желание перейти в эту жизнь, которое в эту7
ночь было для него уже не нечто, но намерением, подробности ис-
полнения которого он обдумывал, - все это так изменило его взгляд
на хозяйство, что он не мог уже никак находить в нем прежнего
ингереса ... он ясно видел теперь, что то хозяйство, которое он вел,
была только жестокая и упорная борьба между7 им и работника-
ми...”214

Необходимо здесь обратить внимание на, вероятно, незаметное
самому Левину изменение понимания народа, неожиданно сбли-
жающее его с мнением Кознышева. Если раньше “он любил и не
любил народ так же, как вообще людей”, то теперь народ воспри-
нимается им как замкнутая группа, “как что-то противоположное
вообще людям”.

Это состояние ошибочное. Подлинной кульминацией и смы-
словым центром отношений Левина с народом является сцена ко-
шения и то душевное состояние, которое подталкивает Левина к
тому, чтобы разделить с крестянами их труд, несмотря даже на то,
что самим мужикам это нс нравится, представляется чем-то необыч-
ным. Именно здесь, в идее общего труда, причем труда физического,

212 Там же. С.290-291.

213 Там же. С.293.

214 Там же. С.338-339.
тяжелого, заключается обретение равенства в свободе. Причем
уравнивание происходит как бы с двух сторон. И крестьяне обрета-
ют свое величие и духовную красоту, независимую от наличия дос-
тупа к очагам и источникам высокой дворянской культуры (неда-
ром Левин интуитивно равнодушен к школам как средству улучше-
ния жизни народа) и помещику “прощается” его материальное гос-
подство. Это и есть разрешение социального неравенства по Тол-
стому. Но разрешение очень тонкое, радикально отличное и от чис-
то социального и от чисто нравственно-духовного. Он скорее ищет
ту точку, где бытие разных сословий можег как бы сцепиться, со-
прикоснуться. И эта точка, этот пункт должен быть действительно
освобождающим, отпускающим человека от непреложных (а они
обязательно непреложны для мыслящего и чувствующего человека,
как показывает нам образ Левина) размышлений об экономическом
и социальном неравенсгве и действительно дать ему право на заин-
тересованность самим собой. И, на наш взгляд, это основание сво-
боды, право на свободу у Толстого одно из наиболее приемлемых.

И дальше пуль идет не к социальному слиянию и сцена с кре-
стьянскими молодоженами, которую наблюдает Левин, не способна
решить его экзистенциальных проблем. Он ошибается, смотря на
нее как на некую типичную, как следствие не индивидуальности, а
общенародного образа жизни. Его путь теперь лежит к любви и
эгоизму н самопознанию перед лицом смерти, к тем универсальным
ценностям, которые писателям и мыслителям попроще представля-
ются равнодоступными для всех и потому чрезвычайно дешевыми.
И дальше Левин уже свободен в выборе своих убеждений о сули
единства человечества и может прийти даже к выводам, вполне дос-
тупным и героям Маркевича (те убеждения, к которым приходит
Левин в финале, разочаровали многих критиков - но Толстой и не
предлагал ничего нового и, более того, практически всю жизнь не
считал, что жизнь духа может опираться на какие-либо иные прин-
ципы морали, кроме христианских или близких к ним). Соль в том,
что эти выводы сделаны после совместного труда, не существуют
просто сами по себе.

Таким образом, писатель при помощи труда приготовляет
своеобразный алхимический раствор из природного, социального и
духовного в человеке, позволяющий удерживать их неразрывно и
неслиянно. С одной стороны, Толстой признает, что мир человека
образованного, и мир человека праздного - это мир другой, отлич-
ный от мира крестьян. И отличается он и по сословным причинам.
Толстому, конечно, не придет в голову вообще игнорировать и от-
метать как не заслуживающее внимания обстоятельство то, что одни
надрываются на тяжелой работе, а другие имеют возможность ез-
150
дить в Италию и, прогуливаясь мимо полей, совершать благодея-
ния. Но для Толстого есть, вероятно, возможность этот барьер пе-
рейти. И этот барьер в некотором смысле все-таки искусственный,
обусловлен самозамкнутостью высшего слоя, его неготовностью
правильно понять мужика и, что самое главное, не способностью
отнестись ответственно к своему собственному существованию на
земле. Высшие сословия, слои общества, чье социальное положение
дает им возможность развивать духовные и нравственные стороны
личности, не пользуются ими, тратят их впустую, не погашая' той
ответственности, которую они налагают на человека. И именно эта
безответственность полагает границу между7 миром мужика (кото-
рый является человеком бесконечно ответственным, человеком,
который живет рядом с землей и на земле, включен в постоянный
процесс труда и от этого и абсолютно духовен). И путь светского
образованного человека - это путь труда, способного преодолеть
границы.

Толстой ставит проблему на невероятно сложном уровне, о ко-
тором ни Маркевич, ни Боборыкин ничего не знали. Все люди, по
Толстому в общем смысле равны. Социальность - это наносное, не
способное проникнуть в его волю (как утверждал Чернышевский) и
сделать кого-либо иным существом по отношению к своим собрать-
ям (ни высшим, ни низшим), а значит, воздвигаемые ею преграды
могут быть преодолены. Все эти социальные детерминации в конеч-
ном счете должны быть отброшены человеком. И отбрасывая эти
детерминации, человек становится человеком, таким же как мужик,
иначе говоря, равным мужику. Но для этого нужна работа. Мало
только одного идеологического утверждения, усилия, мало принять
просто как тезис то, что я и мужик - одно и то же. То, что я живу в
особняке, а он в курной избе какая разница, нас надо судить оди-
наково. Где-то нас ждет единение, когда мы все ощутим себя одина-
ковыми, без сословных предрассудков и детерминаций. Но к этому
надо идти мучительно тяжелым путем. Этот путь прост и естествен
для мужика, но для человека круга Левина - это большая редкость,
для него подобный образ жизни имеет парадоксально исключитель-
ный характер. Это обуславливает практически изначальную непри-
менимость подобных рецептов, подобных предписаний.
Глава 11. Социология “справа”

В предыдущей главе мы анализировали возможность правой
идеологии доказать, что высшая психическая деятельность, набор
целей и идеалов, которые ставит перед собой человек, не зависит от
социального положения, что общественное неравенство не может
создать духовного неравенства между людьми, то теперь объект
нашей критики становится утверждение, имеющее как бы обратную
направленность. Та же идеологическая структура стремится пока-
зать, во-первых, что существующие социальные институты либо
устроены в соответствии с высшими духовными потребностями
человека, либо имеют их в своей основе, во-вт орых, сами социаль-
ные инстигуты могут и должны внести в духовную жизнь граждани-
на новое и положительное начало (государственная идея и т.д.).

Т.е. в результате государство предстает как равнодействующая
двух уровней в человеке: его цели и высшей психической деятельно-
сти. Государство таким образом предстает как воплощение в мате-
риальной форме духовного мира человека. В конкретной россий-
ской политической ситуации государственная Церковь является
символическим выражением такого синтеза. Речь, естественно, идет
о фундаментальном характере российской государственности вооб-
ще. На нынешнем историческом этапе своего существования Рос-
сийская империя, по мнению определенных правых идеологов, мо-
жет уклоняться от такой позиции в человеческой жизни или нет (в
зависимости от характера конкретной доктрины, представленной
тем или иным публицистом), но нормализация ее жизни должна
достигаться именно по линии взаимодействия этих двух диспози-
ций. Нужно, чтобы государство снова обрело то состояние, при
котором те аффекты, которых оно требует, - героизм, гордость,
патриотизм - стали подлинными, обрели реальное содержание. Для
либеральных мыслителей для этого государство должно освободить
человека настолько, чтобы сделать подчинение себе добровольным
и радостным, для консерватора - гражданам необходимо напомнить
и внушить необходимость таких чувств к уже существующему госу-
дарству. Здесь, разумеется, существуют разные согласовательные
тонкости и часго многочисленные различия (функции государства
могут отождествляться с вопросами права или с национальной иде-
ей, или проявляться в каких-то более экзотических конструкциях
типа той, что содержится в сочинении “России и Запада” Данилев-
ского и т.д.), но сущность всех этих концепций сводится к сформу-
лированным выше положениям. Не допускается только одного -
критиковать государство и его институты в целом исходя из их со-
ответа вия требованиям удовлетворения физиологических потреб-
ностей. Такой вопрос просто не может быть поставлен.

На правом фланге поэтому преобладает социология практиче-
ская с чрезвычайно ограниченными элементами критики - стати-
стика, исследование жизни разных слоев населения с целью их ин-
тегрирования в жизнь государства, более эффективного использо-
вания их профессионального и психологического потенциала. Про-
изводились многочисленные исследования, касавшиеся численности
населения, объема производства, соотношения доходов разных сло-
ев населения с целью эффективного сбора налогов, организации
местного управления, армейской службы. Цели такой либеральной
деятельное™ афористически охарактеризовал Салтыков, говоря о
новой школе “чухломских администраторов”: “Развитое творческих
сил народа с целью столь беспрепятственного взыскания податей и
сборов, которое исключало бы самое понятие о “недоимке”; изы-
скание новых источников производительности, в видах воспособле-
ния государственному казначейству, и, наконец, упразднение воен-
ных экзекуций, как средства, не всегда достигающего цели и притом
сопряженного с издержками для казны, вот вся сущность чухлом-
ской конституции”215.

Такие исследования предпринимаются в те моменты, когда
власть чувствует огрыв от населения и не может выработать страте-
гия по отношению к определенным явлениям. В таких государст-
венных предприятиях содержится косвенное признание государст-
вом своей неполной компетенции и возможности не всеведения,
своей невез десу шести. Это подтверждается тем, что власть в таких
случая иногда обращается к экспертам со стороны, людям, не задей-
ствованным в аппарате управления. Любопытно, что для этого ис-
пользуются писатели, имеющие дело с человеком, с его психологией
и с проблемами добра и зла, как бы способные видеть человека во
всей его целостности. Эго нужно, во-первых, потому что власть
перестает доверязъ своим собственным источникам информации,
понимая, что они слишком интегрированы в систему и имеют свою
собственную инерцию. Во-вторых, такие “эксперты” требуются дтя
анализа фактов психологических, бытовых, этнографических, из
которых можно понять, довольно ли население существующими
условиями, учесть факторы, не отражающиеся в мертвых цифрах.
Для власти нужна “живая” социология, если так можно выразиться,
“социология в картонках”.

215 Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений. В 20-ти тт. Т.8.
С.206. М., 1969.
Примером может сил жить знаменитая экспедиция, отправлен-
ная великим князем Константином Николаевичем для исследования
поморских земель, на предмет возможности использования естест-
венных бытовых привычек их обитателей для пользы Российского
военного флота. Эга экспедиция, правда, хронологически выходит
за рамки нашей работы, она завершилась в 1859 году, но думается,
что таким нарушением можно пренебречь. Вот как была сформули-
рована задача отправившимся в экспедицию литераторам, по свиде-
тельству одного из ее участников: “Предлагалось обратить особен-
ное внимание на жилища обтателей, их промыслы, с показанием
обстоятельств, благоприятствующих и мешающих развитию оных;
суда и разные судоходные орудия и средства, ими употребляемые,
означая их названия и представляя, если возможно, их изображения
на рисунке; физический их вид и состояние, преимущественно их
нравы, обычаи, привычки, и все особенности, резко отличающие их
от прочих обтателей той же страны как в нравственном, так и в
промышленном отношении, а равно и в речи, поговорках, поверьях
и т. под.”216. Рсзультагом был целый ряд статей и очерков, написан-
ных разнообразными писателями.

Разумеется, эта экспедиция не имела существенных последст-
вий, ни одно из экспертных заключений реально не повлияло на
политику государства, и мы не собираемся вдаваться в обсуждение
того, могло ли принятие их во внимание правигельством реально
улучшить систему или же принципиально не могло иметь какого-
либо отношения к государственной практике. Это чисто идеологи-
ческая акция, когда движение идет не как в науке - по направлению
к открытию действительно новых фактов, которые могут привести к
трансформации всей парадигмы, а в направлении, предопределен-
ном самой системой. Это скорее показатель осмысления правитель-
ством института государства вообще и своего собственного, в част-
ности, и оно обращается к тем факторам, на которых, с его точки
зрения, основывается эффективность государственных институтов и
которыми обуславливается определенным же образом понятое
“благополучие” его подданных. Это акт самоутверждения государ-
ства как такого, которое основывает свое могущество и благополу-
чие на духовной активности своих граждан и ставит своей целью
развитие такой активности. Одновременно все это является симпто-
мом либерализации государственной власти, всегда, на наш взгляд,
проявляющейся в расширении числа идеологических диспозиций,
которые она осмысляет как свою опору.

2,6 Максимов С.В. Литературные путешествия. М., 1986. С.86.
Переводя на наш язык, подобные “экспедиции” отправляются
как бы между двух диспозиций: социальной и психологической.
Задача, которая ставится перед их участниками, заключается в том,
чтобы проверить, соответствует ли жесткая социальная структура
или, наоборот, слишком нежесткая, духовным потребностям чело-
века, в нее включенного, и какие средства гармонизации могут быть
предложены непременно в рамках этой системы, совершенно незыб-
лемой в своих фундаментальных основаниях. В качестве примера,
подчеркивающего недопустимость соотнесения в таких исследова-
ниях социальных институтов и физиологических потребностей гра-
ждан приведем миссию Н.Успенского, по результатам которой он
составил следующий ответ , шокировавший начальство: “Напрасно
полагают, чго можно просвещать мужиков, у которых желудок на-
бит лебедой и мякиной. Сперва надо накормить человека, а уж по-
том ему книжку подкладывать”217. По К.И.Чуковскому, министр
народного просвещения А.В.Головнин понял отчет радикала таким
образом: “ Помилуйте, этот человек говорит, что я совсем не ну-
жен для России”218.

Для анализа этих построений мы, впервые отступая ог сло-
жившихся у нас правил, изберем творчество только одного писате-
ля, на первый взгляд, довольно далекого от социальных проблем, -
Н.С.Лескова. Между тем, именно его чаще других правительство
привлекало для анализа состояния того и;пт иного слоя общества.
Лесков высгупаег в этих случаях как эксперт либеральный, сторон-
ник своеобразной симфонии социального и духовного начал, сосре-
дотачиваясь на совмещении этих диспозиций в государстве и в че-
ловеке.

Книга “С людьми древлего благочестия” явилась результатом
такой своеобразной исследовательской работы. Ее содержание -
проблема раскола: определение того, насколько это действительно
революционная сила; насколько раскольники поддаются интегра-
ции в социальную жизнь. Лесков в своей работе полемизирует с
такими идеологами, как Щапов, который рассматривал раскол в его
разобщенности и противопоставленности официальным государст-
венным структурам как необходимо революционную силу:
“Церковно-гражданский демократизм раскола под покровом мис-
тико-апокалипсического символизма, отрицание реформы Петра
Великого, восстание против иноземных начал русской жизни, вопль
против Империи и Правительства, смелый протест против подуш-
ных переписей, податей и “даней многих”, против рекрутства, кре-

217 Цит. по: Чуковский К.И. Люди и книги. М., 1960. С.125.

218 Там же. С. 126.
постного права, областного начальства и т.п. - это многознамена-
тельное выражение народного взгляда на общественный и государ-
ственный порядок России, проявление недовольства низших классов
народа, плод болезненного, страдательного, раздраженного состоя-
ния духа народа”219. Т.е. у Щапова в радикалистском духе речь шла
не только о выборе силы, на которую можно положиться в случае
революционных событии (т.е. о проблемах тактики), но и о том,
что, во-первых, государство не способно удовлетворять интересам
людей, не способно иигегрировать разные устремления людей, ко-
торых оно упорно стремится считать своими подданными, своей
частью. Во-вторых, раскол объявлялся носителем подлинно челове-
ческих, догосударственных стремлений по двоякой причине: и по-
тому, что существовал вне государства и потому, что изначально
противопоставил себя государству. Потому он сохраняет естествен-
ные, с точки зрения радикала, свойства и потребности человека:
презрение к институту церковного брака, к государственным шко-
лам, к государю и т.д.. По логике Щапова, оказывается, что сохра-
нить себя в таком состоянии можно исключительно вне государства,
значит и решить проблемы раскольников можно только в отсутст-
вии этого государства.

То состояние, в котором пребывают оторванные от жизни го-
сударства и общества раскольники, по Лескову, это вовсе не некая
изначальная гармония, но невежество и духовная темнота, а не ана-
лог изначального человеческого совершенства и потому человек
“древлет о благочестия” вовсе не близок по духу радикальным идео-
логам: “...Думали, что каждый федосеевский раскольник <...> чуть-
чугь не маленький Фурье, что он тяготится собственностью и готов
стремительно бежать в общую казарму <...> и сдать в фаланстерию
приблудных ребегенок, наказав учить их происхождению вещей, по
Бюхнеру, Фейербаху и Молешотту”220. “Раскол не доволен, но он
легко может быть удовлетворен реформами <...>. Но вместе с вами
он прогрессировать не способен и не намерен. Вы еретики и анти-
христовы дети, а он “древлее благочестие” <...> ничего больше,
кроме разве права торжественно проклясть в Москве Никона и ере-
тиков, утверждающих, например, что не солнце ходит около стоя-
щей неподвижно земли, а земля вертится около солнце”221.

219 Щапов А. Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в свя-
зи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII
веке и в первой половине XVIII. Казань. 1859. C.I-II.

220 Стебницкий М. (Н.С. Лесков) С людьми древлего благочестия. Спб.,
1863. С.31.

221 Там же. С.43.
“...Самого человеческого развития раскольник боится более
Страшного Суда”222. Раскольники не хотят обучать детей даже биб-
лейской истории, предпочитая Псалтирь и Часослов.

Автор ставит под сомнение и единство раскольничьего мира,
устремленность и согласие на общих интересах. Т.е. отрицает в них
и вообще в человеке некий естественный дух коллективизма: “А еще
верно, что раскол не сила, а толпа. Сила общественная не слагается
без известных элементов, и прежде всего без единства, без солидар-
ное™ стремлений”223. Непризнание государя и брака происходит
вовсе не от инстинктивной ненависти к государству существующего
тапа вообще: “Брак у федосеевцев отвергается прямо, как последст-
вие отвержения священства: венчать некому <...> А за царя не мо-
лятся потому, что “он не благоверный”, т.е. не старой, не благой
веры...”224 Иначе говоря, все эти особенности раскольничьего быта
происходят не от ненависти к современному дурно устроенному
государству вообще, а от религиозного догматизма, превосходяще-
го догматизм официальный. Соответственно, для урегулирования
проблем раскольников нужны политические средства, а не револю-
ционные. Они тоскуют по государству значительно более жесткому,
менее либеральному, чем сейчас.

Этого мало. Для Лескова раскольники служат хорошим под-
тверждением того, что существующие социальные институты явля-
ются благом и в основе своей предназначены для удовлетворения
духовных человеческих потребностей. Прежде всего он иллюстри-
рует это, рисуя крайне печальную участь женщины в ситуации от-
сутствия института брака ее бесправие, унижение, бесконечные
страдания. Свобода от этого “закрепощающего” института оказы-
вается свободой произвола над женщиной, не только не возвышает
ее, но бесконечно унижает, вызывает к жизни ложь и разврат, при-
давая женщине лицемерный статус “посестрия”.

Общий вывод, к которому приходит писатель, - все те специ-
фические черты, которые присущи жизни раскольников, во-первых,
ничего не имеют общего с убеждениями фурьеристов-нигилистов, а
есть только пародия на них. Во-вторых, какая-то часть из них может
быть интегрирована в общую жизнь государства и это для них бла-
го, потому что именно официальная церковь и государственность,
официальные институты являются носителями знаний и более нрав-
ственного образа жизни. Приобщение раскольников к государст-
венной и церковной жизни и возможно, и необходимо для них же

222 Там же. С.23.

223 Там же. С.32.

224 Там же. С. 16
самих, потому что выведет из мрака, создаст высокие духовные по-
требности. (Очень важно, что для Лескова церковь -это социальный
институт.)

Это не значит, что речь идет о ныне существующих институтах
в их абсолюзной полноте. Разумеется, само правительство, в данном
случае в отношении раскольников, должно отказаться от репрес-
сивных методов борьбы за интеграцию инакомыслящих в общество.
Эти репрессивные методы предстают у Лескова как искажение под-
линной сути государства и его интересов и вызывают достаточно
злую иронию: со стороны правительства “большею благосклонно-
стью пользуются безпоповцы, приемлющие браки и молящиеся за
власть (поморское согласие), и гораздо меныпею безпоповцы, не
приемлющие браков как таинства и не молящиеся за правительство
и государя”225. Методы, применяемые правительством на данный
момент, могут привести только к обратному результату: “Слушая
частые семейные разговоры о необходимости известных мер пре-
досторожности против доносов по управе духовного благочиния,
ребенок с детскою чуткостью проводит параллель между смиренно
ходящим “батькою”, внушающим, что не та вера, которая мучит, а
та, которую мучат”, и другим лицом, предлагающим на выбор Си-
бирь или православие”226.

Лесков видит выход в более взвешенных и разумных средствах
интеграции, при сохранении общего императива необходимости и
полезности ее для людей же. Подлинный способ осуществления этой
задачи показан в образе становящегося главным героем всех очер-
ков инока Павла. Его учение, направленное на сближение принци-
пов раскола с принципами никонианской официальной церкви,
касающееся прежде всего института брака, вырастает из личного
жизненного опыта этого человека, из сочувствия страданиям его
собственной матери и других матерей раскольников, испытываю-
щих весь ужас “посестрия”. Эта жалость, благородство души обост-
ряют его ум, заставляют инока Павла построить систему доказа-
тельств, о которой Лесков пишст, что “...новое павлово учение <...>
своею замечательною логичностью и чистотою не может быть оп-
ровергаемо софизмами федосеевщины...”227 Автор показывает нам,
как от эмоциональных переживаний, душевного сочувствия в соче-
тании с острым и ясным умом человек должен неизбежно прийти к
пониманию необходимости хотя бы одного социального института
и как бы к “вживанию”, органическому в подлинном смысле, с точ-

225 Там же. C.11.

226 Там же. С.22.

227 Там же. С. 19.
ки зрения Лескова, врастанию в социальность. Мысль писателя
заключается в том, что социальные институты (в частности, инсти-
тут церковного брака) не являются результатом какого-то насилия,
чем-то посторонним человеческой природе и духовным потребно-
стям, но сами из них вырастают. Отпадая от этих институтов, люди
не обретают подлинную человечность, но в определенном смысле
перестают быть людьми, лишают себя доступа к чувствам жалости и
любви. Именно поэтому интеграции в такие институты способству-
ет не насилие, чуждое им самим, но проповедь, эмоциональное и
логическое убеждение, направленное на пробуждение в людях, от-
павших от государственной жизни, подлинно духовного начала.

“С людьми древлего благочестия” - работа публицистическая,
хотя и с элементами беллетризации, как всегда размывающей в
творчестве Лескова границы между документальной и художествен-
ной прозой. В произведениях чисто беллетристического характера
та проблема, которая в тексте публицистическом оказывается раз-
решенной легко и просто, становится более сложной. Инок Павел,
на наш взгляд, является прообразом многих наиболее интересных
героев Лескова, людей, оказывающихся на пересечении социально-
государственной сфцэы и духовной жизни, сочетающих в себе некую
маргинальность или же свободомыслие с заинтересованностью и
интересом к официальным структурам, точнее, стремящихся реали-
зовать свои индивидуальные духовные потребности в рамках офи-
циальных институтов, будучи уверенными в истинности принципов,
на которых они основаны. Рано или поздно все герои такого типа
(Савелий Туберозов, епископ из “На краю света”) неизбежно стал-
киваются с парадоксом, может быть, наиболее остро сформулиро-
ванным героем повести “Смех и горе”, чудаком становым Василье-
вым. Напомню его основной предмет духовной заботы: “Я был
очень рад <...> что родился римским католиком; в такой стране, как
Россия, которую принято называть самою веротерпимою и по неот-
разимым побуждениям искать соединения с независимейшею церко-
вью, я уже был и лютеранином, и реформатом, и вообще три раза
перешел из одного христианского исповедания в другое, и все бла-
гополучно; но два года тому назад я принял православие <...> Мне
оно очень понравилось <...> Я убедился из второго тома этих сочи-
нений (Хомякова М.М.) в чистоте и многих превосходствах вос-
точного православия, а особенно в его прекрасном устранении го-
сударства в деле веры. <...> не разочаровался нисколько ни в чем,
но меня смутило, что православия нельзя переменить. Сознание
этой нссвободности меня лишает спокойствия совести. <...> Я подал
просьбу, чтоб мне позволили выйти, а если не позволят, то думаю
уйти в Турцию, где христианские исповедания не имеют протекции
и оттого в известном отношении свободнее и ближе к духу Христова
учения”228.

Смысл этого высказывания в том, что если те ценности, на ко-
торых основаны г осу дарственные институты и, в частности, инсти-
тут православной церкви, истинны и соответствуют подлинным
духовным потребностям человека, почему же за ними стоит сила, к
исповеданию этой веры принуждают силой? Какое место, собствен-
но говоря, занимает сила в качестве какого-то странного избытка,
довеска к истине? Этот вопрос возникает даже и в тех случаях, когда
сюжет заканчивается триумфом православия, интеграцией человека
в официальную религию, как, например, во “Владычном суде”, где
даже потеря сына не отвратила старого еврея от православия, убе-
дившего его в своей истине. Уже здесь возникает сомнение в том,
почему такое воссоединение совершается посредством откровения и
что мешало раньше этому человеку плениться красотой и бескоры-
стием христианства через посредство православного священничест-
ва? Вообще этот избыт ок откровений в лесковских вещах, открове-
ний, указывающих па святость и истину православной церкви
(вспомним, например, “Запечатленного ангела”) вызывает недове-
рие -для нас эта откровения являются просто обрывом, признаком
невозможности найти психологическую мотивацию поступков геро-
ев. Эта проблема, па наш взгляд, симметрична той, с которой
столкнулся и не смог справиться Решсгников: как трудно найти
мотивацию для перехода от состояния животного к социальному,
так же проблематично перейти от высших духовных потребностей к
интеграции в государственные институты.

Пожалуй, одно из наиболее позитивных решений вопроса об
интеграции инородца, маргинала в существующие структуры офи-
циальной церкви содержится в повести “На краю света”. Здесь
опять официальная церковность становится, если можно так выра-
зиться, институциональным оформлением высшей духовности: “Он
покинул свой треух и бежал сучки в ледяной шапке, конечно, дви-
жимый не одним естественным чувством сострадания ко мне, а
имея также religio, - дорожа воссоединением с тем хозяином,
“который сверху смотрит”. Что же я с ним сотворю теперь? возьму
ли я у него эТу религию и разобью се, когда другой, лучшей и сладо-
стнейшей, я лишен возможности дать ему <...> Неужто я стану стра-
хом его нудить или выгодою защиты обольщать?”229

Здесь делается еще попытка все-таки остаться границах своей
идеологии, хотя уже на грани ее возможностей. Дальнейшая дея-

228 Лесков Н.С. Собр. Соч. В Н-ти тт. Т.З. М., 1957. С.490.

229 Там же. С.509.
тельность архиепископа заключается в терпимости и всяческом про-
тивлении торопливости в вопросах интеграции иноверцев в право-
славие. Но все-таки этот путь так или иначе неизбежен для них.
Путь, который предлагает Лесков, очень похож на тот, о котором
мы говорили в связи с “Анной Карениной”. Твердость государства
и его правильность покоится на равном попечении и правящих сло-
ев и простых граждан об истине, которая лежит в основе институтов
государства, а не о самих институтах, о духе, а не букве. Справедли-
вость и даже могущество института православной церкви станет уже
результатом этого взаимного усилия. В таком построении еще, в
общем, можно говорить о том, что то насилие, которое использует'
государство дгя защиты своих институтов, это все-таки отдели-
мый совместными усилиями недостаток, излечимая болезнь, нечто
постороннее самим этим институтам.

На эту идею указывает очень важный нюанс приведенной цита-
ты, суммирующей эпизод со спасением инородцем православного
иерея. Потребность в единении, ощущение необходимости объеди-
нения, взаимопомощи возникает у инородца-тунгуса вопреки ради-
калам не из естественного стремления, но из религиозного чувства.
Т.е. и сами государственные институты мыслятся как проявление
аффекта высшей психической деятельности религиозного. Оказы-
вается, что быть христианином в подлинном смысле слова это
значит ощущать свое единство с ближним и, в конечном счете, быть
и достойным членом огромного государсгва. Здесь в некотором
смысле государсгво и церковь отождествляются (мы полагаем, что
на это указывает сам характер обсуждаемого вопроса в рассказе -
миссионерство всегда и везде есть не только чисто религиозное, но и
государственное дело, связаггное либо с подчинением, либо с закре-
плением принадлежащих государству земель и это существенная
вторая сторона рассказываемой главным героем истории), но не в
равном насилии, а в одинаковой способности возшгкать из потреб-
ности в духовной любви и действовать на человека любовью.

Но уже эта позиция чрезвычайно двусмысленна, содержит ре-
шающую альтернативу силы и истины. И ответить, в чем же заклю-
чается особенность государства - в силе гиги в духовной истине, уже
становится делом в значительной степени субъективным. На протя-
жении всех 70-х годов Лесков колеблется между тем и другим отве-
том, например, в “Соборянах” духовная практика Савелия Туберо-
зова приводит героя к выводу о несовместимости истины веры и
института русской православной церкви. Сам ход событий подска-
зывает, что все то, что идет из души этого человека, является ре-
зультатом его свободных духовных поисков, оказывается чем-то
вроде бунта, отступлением от правил. Например, Туберозов про-
21-1-6876	161
стодушно радуется разрастающейся борьбе с пьянством: “Какая
огромная радость! Ксендзы по Литве учредили общества трезвости:
они проповедуют против пьянства, и пьянство престает, и народ
остепеняется, и откупщики-кровопийцы лопаются. Ах, как бы хоте-
лось в сем роде проповедовать!”230 Но попытка создать общество
трезвости заканчивается следующим образом: “В день святых и не-
бесных сил воевода и архистратига Михаила прислан мне пре-
большущий нос, дабы не токмо об учреждении общества трезвости
не злоумышлял, но и проповедовать о сем не смел, имея в виду7 и
сие, и оное, и всякое, и овакое, опричь единой пользы человече-
ской”231. То же самое получается со стремлением говорить с рас-
кольниками, с проповедаю, в которой упоминался живой человек и
т.д.. Всякое искреннее душевное движение пресекается церковными
властями как почти преступное, подрывающее основы государства
и православной веры. Безусловно, похожие суждения о современном
состоянии русской православной церкви можно встретить даже у
Казжова: “Священник обязан предварительно и, конечно, за не-
сколько дней показазь благочинному, а в некоторых случаях и са-
мому архиерею, что именно он думает сказать своей пастве, и ждать
запрещения или позволения сказать свое слово. Удивительно ли
после этого, что в словах нет жизни и что произносятся они крайне
редко”232. У Каткова отрицается чрезвычайно громоздкое устройст-
во системы, которое может быть реформировано и улучшено. У
Лескова мы видим несовпадение интересов государства и подлинно
духовных интересов личности.

На наш взгляд, окончательно именно в эту сторону склоняется
Лесков в своем еще одном “экспертном заключении”: “Еврей в Рос-
сии”233. Это труд, в значительно меньшей степени беллетризованный
по сравнению с трактатом о раскольниках. Перед нами опять анк-
лав, живущий своей жизнью, культивирующий свои непохожие бы-
товые и религиозные традиции, и тем самым вызывающий подозре-
ние правительства. Автор доказывает их безвредность в социальном
и духовном смысле. Вывод необходимо предоставить евреям рав-
ные с другими подданными Российской империи права и обязанно-
сти прежде всего потому, что они потенциально являются гражда-
нами, чрезвычайно полезными для тех самых целей, которые про-
возглашает государство - роста его благосостояния и мощи. Все это

230 Лесков И.С. Собр. Соч. В 11-ти тт. Т.4, М., 1957. С.65.

231 Там же. С.66.

232 Катков М.Н. О церкви. М., 1905. С.

233 Лесков II.С. Еврей в России. Несколько замечаний по еврейскому
вопросу. Спб., 1884.
просто, но стоит обратить внимание на одну особенность лесков-
ских рассуждений - автор уже не смешивает социальный и религи-
озный аспект государства и интеграция в государст венные институ-
ты уже не связывается им с переходом в Православие. В этом прояв-
ляется неверие в то, что существующее государство действительно
основано на высоких духовных потребностях человека. Оказывается
наоборот государство использует низкие инстинкты, животное
начало для поддержание своей целостности, стимулирует животную
ненависть и страх перед непохожим. В конечном счете само госу-
дарство оказывается зараженным этой ненавистью и животным
страхом, недоверием к чужому духовному опыту. Значит, оно чуждо
духовности вообще. Нужно другое государство, основанное на иных
принципах жизни для того, чтобы осуществить объединение людей
разной духовной жизни, разных духовных потребностей. Сущест-
вующее современное государство и, вероятно, государство вообще
не обладает' никаким потенциалом для работы с духом, с душевной
и духовной жизнью человека.

Государство, по сути дела, только прикрывается высшими че-
ловеческими стремления и паразигирусг на них, обманывая людей
некоей своей им идентичностью. На самом деле оно олицетворяет
только насилие, грубую страшную силу, которая может использо-
вать и такие низкие человеческие страсти и потребности, как пьян-
ство, как ксенофобию, страх перед чужим, непохожим, а значит
невежество, темноту, страсть к насилию и разврату. Государствен-
ные интересы ни в чем не совпадают с интересами личности, духов-
но развитой, озъетственной перед вопросами духа, цели и смысла
человеческой жизни, и потому мергво вместе со всеми своими ин-
ститутами.

Как мы видим, Лесков приходит к таким же выводам, как и на-
пример, Прыжов, но приходит с другой стороны и разница остается
принципиальной. Закономерный итог Лескова - толстовские идеи о
том, что государсгво несовместимо с духовными запросами челове-
ка и не имеет ничего общего с правдой и истиной. Все-таки до неко-
торой степени это остается охранительной идеологией. Высшие
потребности духа, а не физиологические, не уничтожение, а отказ от
участия в социальной жизни, предполагающий, что хотя бы такую
возможность все-таки это государство предоставляет. Важно отме-
тить и перенос проблемы спасения человека исключительно в инди-
видуальную нравственную сферу, невозможность увидеть спасение
человека в решении социальных проблем и т.д. Все это, конечно,
черты идеологии, чуждой радикализму. Но все-таки, на наш взгляд,
и симпатия к революционным кругам, проявленная Лесковым в
конце жизненного и творческого пути, достаточно закономерна.
Для нас же эта лесковская эволюция, его колебания показыва-
ют саму проблему соотнесения духовного и социального начал, с
которой он столкнулся в художественном представлении идеологии.
Это отсутствие однозначной связи между духовными, психическими
потребностями человека и государственными институтами, между
которыми существует барьер в виде государственного насилия.
Глава 12. История

История является привилегированной дисциплиной в правой
идеологии. Здесь именно она является сферой позитивного знания,
научного анализа и наибольшей степени достоверности, представ-
ляя собой, таким образом, аналог того, что для радикалов значила
физиология. Т.е. для правого идеолога человек, известный в исто-
рии, с его идеями, верованиями и предрассудками - такой же чистый
препарат для изучения, как для Сеченова - человек внеисториче-
ский, сведенный к сумме рефлексов. Для правых “естественного”,
неисторического человека не существует, это либо абстракция, либо
продукт чего-то вроде мифологии. История как предмет изучения
смыкается с историей, понятой как пространство человеческого
бытия, в котором и мы живем. Изучать исторгло - значит изучать
самого человека (его поведение в разных исторических ситуациях,
героических личностей, реакцию народа на то или иное событие).

Историография естественно выдвигается на первый план среди
гуманитарных начос, к историческим изысканиям чувствуется обост-
ренный интерес. Однако такой интерес имеет противоречивые по-
следствия. С одной стороны, растет и совершенствуется методоло-
гия науки, методы исследовагшя источников, установления пра-
вильных дат, требования к точности и доказуемости научных пред-
положений вырастают необычайно, до почти немыслимых ранее
пределов. Т.е. именно “археологическая” сторона исторического
изучения, умение восстановить портрет эпохи, накопление и уточ-
нение фактов становится в это время наиболее сильной в историче-
ской науке. Это приводит к появленгпо такой огромной, фундамен-
тальной работы как “История России с древнейших времен”
С.М.Соловьева, исторических изданий, таких, как “Русский архив”,
“Русская старина”, огромному интересу к публикациям архивных
материалов и исторических документов.

С другой стороны, история как наука страдает от своего цен-
грального места в идеологии, будучи жестко привязанной к общему
пониманию человека, предъявляющего требования к самому исто-
рическому анализу фактов. История - сфера соотнесения всех идео-
логических концепгов сразу, среди которых она только и может
возникнуть, это сфера их упорядочивания и иерархизации. Одним
история приписывает временность, другим неизменность, выделяет
в них существенное и лишнее, историческое и неисторическое. При
этом сама она не нуждается в оправдании, история есть сама в себе
свое оправдание по факту существования, так как ничего другого
просто нет: за ее пределами пустота, ничто, простое отсутствие че-
ловека. История практически не есть нечто, она сама связь между
диспозициями, она само поле, на котором все существует, может
быть выявлено и проанализировано. То есть она в некотором смыс-
ле сама становится идеологией.

Тем не менее у правых сама история не может просто исчез-
нуть, поглощенная социологией и психологией (с достаточно огра-
ниченной прививкой метафизики), аналогично, тому как это про-
изошло в идеологии радикалов. Она сохраняет себя как некий само-
стоятельный фактор благодаря тому, что априорно связана со сфе-
рой текучего и изменяющегося. История это не просто идеология,
но скорее способность идеологии транслировать себя на временные
расстояния и обнаруживать там себя же, хотя и в других пропорци-
ях, и одновременно там себя же утверждать. Поясним: будучи в не-
котором смысле самой идеологией, история для описания той или
иной эпохи не может использовать нс существующих в ней концеп-
тов и диспозиций и не может менять между ними фундаментальные
связи. Но она может определять своеобразие каждой эпохи, отде-
лять одну эпоху от другой с помощью количественных отличий,
степеней развития или состояния тех или иных концептов. Напри-
мер, человек не может не иметь любви к Родине или к государю и
эта любовь не может не быть самым светлым и важным его нача-
лом, но в определенные моменты, скажем, моменты смуты, эта лю-
бовь оказывается обманутой, над ней временно берет верх эгоизм,
уговоры авантюристов и т.д.. Или человеку всегда свойственно
стремиться жить в могущественном государстве, в период смуты это
желание слабест под влиянием определенных обстоятельств, но сно-
ва проявится в тот момент, когда смута поставит страну на грань
катастрофы. Эго деласт историю даже не только идеологической
дисциплиной, но доктринальной, потому что она не просто опери-
рует идеологическими диспозициями, но и неизбежно определенным
образом их толкует и распределяет - она неизбежно вносит ценно-
стный оттенок в их толкование. Какие качества русского нацио-
нального характера спасли Русь, а какие могли бы ее погубить, -
ответ на такого рода вопрос предполагает уже определенную док-
трину.

Так неизбежно возникает и примешивается к истории как науке
идея становления. Не обязательно речь должна идти о телеологии,
но неизбежно о некоей доминанте, способной создать горизонт не-
прерывности. Иначе говоря, речь идет о необходимости понимания
истории как повествования. О неотделимости истории от рассказа,
как средства придания интеллигибельности истории мертвой и
замкнутой, позволяющем схватить историю в ее динамике, говорит
П.Рикёр: “В конечном итоге история не может совершенно отде-
166
литься от повествования, потому что она не может оторваться от
действия, где есть действующие лица, цели, обстоятельства, взаимо-
действия и желаемые или нежелательные результаты. Интрига же
представляет собой базисное повествовательное единство, которое
сочетает разнородные составляющие в интеллигибельную целост-
ность”234.

Соответственно, возникают разные школы, постулирующие
разные предметы становления. В этом смысле реальная история
всегда идет по отношению к условной системе координат, хотя,
конечно, может никогда не пересечься с нею. Не вдаваясь здесь в
подробности различий разных исторических концепций, мы осме-
лились бы свести общее в них к такой формуле: развиваются соци-
альные институты и связанные с ними представления человека при
свободном участии человека, под давлением совокупных условий и
причин, при котором совокупная сознательная и бессознательная
деятельность людей как бы направляется на оптимизацию отноше-
ний человека с миром. История - это время, отпущенное человече-
ству, народу, племени дтя реализации с помощью сменяющихся
социальных институтов, соотнесенных с высшими потребностями
человеческой души, той цели, к которой этот народ предназначен,
или же для максимального выявления, реализации доминант, лежа-
щих в основе человеческой жизни. История - это время находок и
ошибок, время проб и выбора. Должно быть определено при этом
нечто такое, что ведет человечество и то, к чему оно сознательно
или неосознанно стремится.

Здесь мы и видим главное напряжение, которое возникает в
этой связи. Историческая наука обречена в такой ситуации разры-
ваться между “археологической”, реконструктивной тенденцией, в
которой она в это время чувствует себя наиболее комфортно, и ме-
жду историей как сюжетом, как движением в определенном гори-
зонте. Иначе говоря, возникает разрыв между историей как памя-
тью и историей как пространством смысла, в который и мы тоже
погружены. Этот разрыв, на наш взгляд, вообще характерен для
всякой гипертрофированно развившейся науки, погрузившейся в
мельчайшие подробности, стремящейся заполнить фактичностью
любой мельчайший промежуток того поля, на котором она работа-
ет. Именно на этом уровне чрезвычайно трудно найти объяснение
событиям большого масштаба.

В литературе иллюстрацией и ключом к пониманию этих про-
блем может послужить драматургия Н.А.Чаева. Его пьесы пред-
ставляют собой произведения как писателя, так и ученого-историка.

234 Поль Рикёр. Герменевтика. Этика. Политика. М., 1995. С.65.
Для них свойственен буквализм и точность в перенесении реальных
исторических фактов на сцену, скрупулезное следование летописям
и другим источникам. Более того, этот драматург даже
“опубликовал” в одной из своих пьес новый, неизвестный до сих
пор документ - послание Авраамия Палицына. Чаев воздерживает-
ся от вымысла в описаниях исторических событий, например, в хро-
нике “Димитрий Самозванец”235 он нс решается изобразить знаме-
нитый и загадочный разговор инокини Марфы с Лжедмитрием,
закончившийся тем, что она признала Самозванца своим сыном.
Для изображения простых разговоров, сценической обстановки
Чаев привлекает этнографический материал, и здесь тоже стремится
к большой точности и детальности, насыщая язык героев поговор-
ками, часто редкими, что делает текст пьес довольно трудным для
понимания. Помимо драматического рода, Чаев работал и в других
жанрах, в частности, жанре этнографического очерка236. Сходство
между этнографическими наблюдениями и историческими пьесами
разительное. В исторических хрониках Чаева “археология” и
“этнография” выполняют две разные задачи. Первая создает впе-
чатление удаленности описываемой эпохи, точности в изложении
событий, которые мы наблюдаем с любопытством. Вторая служит
выполнению другой задачи - создания единого смыслового про-
странства прошлого и настоящего. Как сейчас во Владимирской
губернии говорят и строят избы, так же говорили и строили избы во
времена Александра Михайловича Тверского (хроника “Князь
Александр Михайлович Тверской”237). Попытка же соединить эти
две диспозиции с помощью сюжега, движеттия в смысловом гори-
зонте показательно неудачна.

Те же летописи, которые дают возможность с большой степе-
нью подробности и точности реконструировать фактические собы-
тия, не дают автору возможности увидеть тот горизонт, в котором
история развивается, будучи в этом смысле документами не истори-
ческими, а идеологическими, сами включенными в игру партий и
событий, что очень хорошо показывает П.В.Анненков238. Это ска-
зывается в чрезвычайном однообразии схем, по которым строится
действие: в кризисные моменты для страны нация объединяется
вокруг наиболее достойного вождя ради спасения государства. Так

235 Эпоха. 1864. №9.

236 Чаев Н.А. По шоссе и нроселком//Московский вестник. 1860. №41,
42, 44-46.

237 Библиотека для чтения. 1864. №11.

238 Анненков П.В. Н.А.Чаев. Князь Александр Михайлович Твер-
ской//Санктпетербургские ведомости. 1865. №48.

168
происходит с Василием Шуйским, Скопиным239, Пожарским, Ми-
хаилом Романовым240. Герои пьес становятся все менее и менее от-
личимыми друг от друга от пьесы к пьесе. Так и обнаруживается,
что историческое движение совершенно исчезает, поглощаясь этно-
графией, статикой. При попытке развить сюжет, сконструировав его
из самой сголь мелочно воспроизведенной исторической правды,
литература попадает в ловушку - литература просто передает саму
идеологию, а не историю.

На способы выхода из этой проблемы указывает тот же Аннен-
ков: “...Если участвует одно “выдуманное” лицо (а без этого она
обойтись не может), нет причины, почему не быть в ней десятку
других и при том таких, которые связаны с историческим событием
настолько, насколько, в данную эпоху, каждый гражданин испыты-
вает' на себя ее влияние и тяготение <...> Такие свободно-рожденные
типы, будучи вплетены искусной рукой в ткань исторической дра-
мы, образуют из себя тот канал, через который вся народная жизнь
<...> втекает полными струями в произведение и обнвляет его”241. С
его точки зрения, только введение человека в историю, причем
именно как персонажа, т.е. одновременно и участника сюжета и
структуру, состоящую из набора идеологических диспозиций, ка-
жется, дает возможность схватить историю в ее разрывах и одно-
временно динамике. Человек - это как бы мельчайший элемент, в
котором можно представить синхронически соотношение идеологи-
ческих концептов в определенную эпоху, доктринально соединен-
ные в идеальной связи и иерархии. Исторический человек отличает-
ся от человека вообще на некоторую заданную величину, называе-
мую эпохой, временной дистанцией. Он одновременно должен и
показать тот специфический временной отрезок, в который он жи-
вет, и замкнуть исторический горизонт. Он находится в том месте,
где есть и прерывность, и непрерывность, археология и сюжет.,

История очерчиваег в общем понятии человека временность,
членя его на современного человека и человека прошлого. Только
при появлении истории может материализоваться человек совре-
менный как специфическое явление. Напомним, для радикалов со-
временный человек отличался от людей других эпох только тем, что
уже читал Спенсера, т.е. только в качестве носителя передовых, по
сравнению с другими эпохами, идей и взглядов.

239 Чаев Н.А. Царь и Великий князь Василий Иванович Шуйский. М.,
1868.

240 Чаев Н.А. 1612. Избрание на царство Михаила Федоровича Рома-
нова. СПб., 1912.

241 Там же. С.22-23.
Именно такое стремление увидеть историю и те факторы, кото-
рые сообщают ей динамику, через анализ исторического деятеля мы
видам в творчестве А.К.Толстого, чьи произведения станут послед-
ним объектом нашего критического анализа. Мы будем говорить о
двух первых частях его драматической трилогии (“Смерть Иоанна
Грозного” и “Царь Федор Иоаннович”). Историческая трилогия
Толстого была явлением, достаточно необычным по тем временам.
Новаторство драматурга заключается в том, что он отказывается от
жанра хроники, преобладавшего в исторической драматургии в это
время, и возвращается к исторической трагедии. А.К.Толстой, без-
условно, в этом отношении ориентируется на Шекспира. Он вводит
шекспировские ходы, сюжетные и изобразительные принципы, на-
пример, в образе Бориса Годунова используется макбетовские чер-
ты. Движение по направлению к Шекспиру выражается, во-первых,
в вымысле, который мало считается с исторической достоверно-
стью, хронологией и не ограничивает себя только однозначно уста-
новленными историческими фактами. Во-вторых, в усилении роли
интриги, частной вымышленной истории. И Толстой готов, как
Шекспир, уплотнить исторические события, свести разделенные
события. Особешго характерно это доя “Смерти Иоанна Грозного”.
Драматург также вводит очень редкие по тем времеггам элементы
мистики, фантастики, предсказания судьбы, в то время как если и
проникали в исторические хроники какие-либо знамения, то это
были официально признанные знамения, практически приравнен-
ные к историческим фактам. Р>ка Всевышнего гоже была тогда
своего рода историческим фактом. Здесь это вводится двояко: как
черта характеристики и именно исторического измерения персона-
жа, который должегг верить в чудеса и знамения, будучи человеком
своей эпохи, и как ни сграггно, существуют и реально, они осущест-
вляются, являются важггым двигателем действия. И это тоже дерз-
кий шаг, имеющий в пьесах Толстог о очень важное значение, кото-
рое мы постараемся проясни гь ниже.

Отличие в подходе к историческому материалу Толстого от
шекспировского прежде всего касается тех идеологической концеп-
тов, которые вводя гея русским драматургом. То, к чему достаточно
равнодушен был Шекспир, оказывасгся важггым для Толстого. Эго
сфера политики и государственных шгтересов. У Шекспира ни в
один из характеров героев, кроме наиболее бледных, типа Генриха
V (гге тогда, когда он еще был принцем Гарри), не введегга сфера
государственной его деятельности или irrpaer незнач игольную роль.
Герои оцегшваются по нравственным критериям. Ричард III не ин-
тересует Шекспира как правитель государства. Он может быть и
неплохим политиком, но гга его оцеггку это гге влияет. Для Толстого
170
государственные интересы, соответствие им поступков того или
иного персонажа - обязательный предмет рассмотрения.

К первым двум пьесам своей трилогии драматург написал раз-
вернутые комментарии, поясняющие как его историческую концеп-
цию, так и понимание конкретных персонажей. И как это часто
бывает, авторский комментарий отличается от того, что ему самому
удалось сказан. непосредгвенно в произведении. Мы поэтому гото-
вы игнорировать автора как критика своего собственного текста,
сглаживающего, подобно всякому идеологическому критику все то,
что противоречит идеологии. Центральная фигура во всей трило-
гии, безусловно, Борис Годунов и его образ строится из двух диспо-
зиций: это человек государственный, потому многое в его поступках
объясняется именно этим, и психологический тип. Второй уровень
резко моралистически расчленен: с одной стороны, в душе Бориса
присутствует желание блага, самоотверженность, с другой - ему
присуще и честолюбие, уверенность в своей избранности. Этот уро-
вень, в свою очередь, расчленяет предыдущий: и как государствен-
ный человек он предстает двояко: и как подлинный реформатор,
преобразователь, и как нечто вроде политикана, готового восполь-
зоваться любыми средствами. Поэтому основное напряжение в этом
персонаже возникаег нс только по горизонтали, между двумя диспо-
зициями - социальной и психологической, но и по вертикали, между
разными сторонами каждой из них. При этом по вертикали уровни
личности Бориса Годунова поддаются расчленению с разной степе-
нью легкости. Если с точки зрения этической легко вынести приго-
вор, отделить в герое дурное от благородного, то в нем же как в
государственном деятеле подобное разделение привести значитель-
но более сложно. Такая “асимметрия” создаст' чрезвычайно пробле-
матичный образ. Получается персонаж, который ставит в тупик
всех остальных героев, лишает их возможности избрать правильную
стратегию поведения по отношенгпо к Борису, постольку, поскольку
все они смоделированы из тех же диспозиций, что и он, но в упро-
щенном виде.

Структура центрального образа определяет структуру второй
части трилогии. Фабула ее строигся не только вокруг проблемы
того, кто и как будет управлять государством, но и вокруг семейной
проблематики (линия Шаховского, борьба за опеку над царевичем
Димитрием, отношения Феодора и Ирины). Семья представляет
собой уровень нраветвенно-психологическнй и частный, воплощая
отцовскую и супружескую любовь, заботу7, caмoпoжq)твoвaниe, а
борьба за власть, которую ведут центральные персонажи - уровень
государственных интересов. Эги две темы переплетены в пьесе, яв-
ляясь как бы двумя сторонами одного и того же.
Это сложное сплетение, диалектику двух начал не способен
увидеть ни один герой, кроме Бориса Годунова, чей образ единст-
венный “конгруэнтный” складывающейся конфигурации проблем.
Иван Петрович Шуйский слишком легко соединяет два эти инсти-
тута по модели патриархального государства. Оба они для него
одинаково поддаются оценке через призму морали:

Великий царь, остерегись его!

Не доверяй ему ни государства,

Ни собственной семьи не доверяй!242

Федор Иоаннович их так же слишком легко разделяет, призна-
вая свою неспособность к управлению государством, но настаивая
на компетентности в семейных вопросах, в этом смысле его позиция
совпадает с позицией жены:

Я знаю, Федор, что правленье царством

Ты справедливо брату поручил;

Не кто, как он, им править не сумел бы,

Но здесь не государственное дело;

Оно твое, семейное; и ты,

Один лишь ты, судьею быть в нем должен!243

Для Бориса связь между понятием семьи и государства более
сложная. Он понимает, что для царя семейный - это династический,
а значит и государезвенный вопрос, одновременно он и разделяет
эти проблемы, манипулируя недостаточным пониманием своих про-
niBiniKOB. Например, Федор Иоаннович не способен понять, почему
Борис держит наследника в Угличе, потому что для него это дело
семейное, а для Бориса - династическое. Борис понимает, что
стремление разлучить царя с его женой, сестрой самого Бориса, это
попытка отлучить его самого от власти. И для него самого его сест-
ра, это не просто близкий человек, но в данном случае еще и инст-
румент влияния на царя.

Иваи Петрович Шуйский и Федор Иоаннович - характеры,
представляющие эпоху, в то время как Борис намечает скорее гори-
зонт, в котором движется история. Вероятно, стоит этот горизонт
назвазъ переходом от патриархальных представлений о государстве
к более сложной системе политического государства, где между
семами частной и государственной жизни, личностью и нравствен-
ными достоинствами человека и качествами его как государствен-
ного деятеля складывается значительно более сложная система свя-
зи. Таким образом усложнение фабулы воплощает усложнение го-

242 Толстой А.К. Собр. соч. в 4-,х т. Т.2. М., 1963. С.342.

243 Там же. С.338.
сударственной жизни. Человеком будущего становится тот персо-
наж, который сам адекватно сложен.

На другом уровне, однако, остаются проблемы. Неясны причи-
ны появления такого усложненного характера, его уверенности в
том, что именно он должен бьпъ деятелем и должен захвалить
власть. Борис Годунов о;щн, все остальные довольны существую-
щим положением вещей. В пьесе мы видим странную ситуацию:
сторонников Шуйского на сцене подавляющее большинство не-
смотря на политические успехи Бориса, более того, никому не инте-
ресны политические успехи и никто не связывает их с конкретной
личностью. Современников Годунова не просто не интересуют по-
литические успехи, но, собственно говоря, и понятия самой полити-
ки нет в их сознании. Царь и лидер имеет в таком патриархальном
государстве совершенно другое значение, не определяющееся его
качествами государственного деятеля. Народ связывает победу или
поражение с божьим гневом или милостью, которые обрушиваются
на него из-за грехов илидобр о детели его самого или его лидера.
Откуда берется сфера политических интересов у такого человека в
патриархальном, дополитическом государстве? Откуда он берет
стимулы поведения? В какой момент зародилась сама возможность
политического мышления?

Можно было бы, кажегся, сказать, что стремление к власти
возникает из худших побуждений и сторон характера. Борису при-
ходится пользоваться услугами разнообразных негодяев и авантю-
ристов, которых он с какой-то фатальной безошибочностью опре-
деляет и притягивает, но и они, естественно, не могут его понять и
не могут бьггь его наст оящими соратниками. Эго люди, отделенные
от патриархальных основ общества, но, конечно, в другом смысле -
это нравственные отщепенцы. Очень хорошо это видно в сцене най-
ма няньки для наследника, Волоховой:

Волохова.

<...>

А уж куда охоча до детей!

Ребеночек ведь тот же аш ел божий!

Сама сынка вскормила своего.

Двадцатый вот пошел ему годок,
все при себе под крылышком держала,
До морового года; лишь в гот год
Поопасалась вместе жить.

Клешнин.

Что так,

Голубушка?

Волохова.
А в этакую пору

Недолго до греха: как раз подсыплет

Чего-нибудь, отпел, похоронил,

Наследство взял и поминай как звали!

Кому в такое время разбирать!244

Именно такая нянька нужна для наследника, которого собира-
ется убрать с дороги Годунов, женщина, для которой мир нравст-
венных устоев разрушен. И прежде всего в само семейное чувство у
нее внесено лицемерие.

Но ведь Годунов не Василий Шуйский или Клешнин, не аван-
тюрист и честолюбец или не только авантюрист. Его борьба за
власть идет' сразу ог двух источников, для уравновешивания кото-
рых необходимо нечто более сложное, нечто третье (кроме сочета-
ния государственных помыслов и личного честолюбия), соединяю-
щее в себе оба этих источника. Собственно, это нечто и будет дви-
жущей силой историей. И именно здесь обретает свое место мисти-
ческое, фантастическое начало в трилогии. Все эти макбетовские
волхвы и предсказывающие судьбу звезды работают на двух уров-
нях. Они и предоставляют мотивацию поступков Бориса - прови-
денциальность, абсолютная польза для себя, когда свои интересы
сливаются с интересами государства и эта провиденциальиостъ
компенсирует низкое происхождение, отсутствие принадлежности к
царскому роду7, не включенность в династические принципы. И од-
новременно они представляю! силу истории, ее фатальность, непо-
стижимую для человека. Вера Бориса в свою провиденциальность
непременно должна совпадать с подлинными предначертаниями
судьбы для того, чгобы история совершила движение согласно его
пред ia черта нням.

Разумеется, речь не идет о том, что Толстой верит в рок, таин-
ственные демонические силы, управляющие судьбами великих по-
литических деятелей и диктукяцие им их замыслы. Здесь скорее сво-
его рода знак умолчания, демонстрирующий невозможность пози-
itibho объяснить стимулы и причины исторического движения. Так
в историческую концепцию включается метафизическая, трансцен-
дентная диспозиция (понятия цели и предназначение, провиденци-
ального замысла). Существенной ее чертой является отсутствие ин-
тенциональности, и в этом тоже она очень похожа на шекспиров-
скую. Она с Годуновым и приведет государство к расцвету, и поста-
вит его на край гибели, приведет к жизни и смерти. Т.е. ее нельзя
даже на каком-то метафизическом уровне отождествить с волей и
потребностью государства, с потребностями государства. Этот фа-

244 Там же. С.359-360.
тум предсказывает слишком много (а не только счастливое будущее)
и предъявляет свои права на абсолютное доминирование, т.е. нас
уводят от истории к точке ее начала, ее трансцендентным истокам.
Эта сила оказывается посторонней государственной судьбе, она
либо слишком большая, либо слишком маленькая. Она либо связана
с судьбами мира вообще, либо с личной судьбой Бориса (что впро-
чем необязательно противопоставлять). Соответственно, и человек
исторический оказывается человеком метафизическим. Самое глав-
ное в нем измеряется вневременными константами.

И это уже представляет' угрозу для всей идеологии, намечает
нижний предел ее обоснования. Идеологическим постулатам здесь
угрожает тавтология. То есть, историческая наука, пробегая все
идеологические концепты в поисках обоснования исторического
движения, можст опереться только на один на метафизику, на ко-
торой сфера ее компетенции заканчивается. Получается парадокс:
мировоззрение, считающее себя историчным и видящее историю как
свое основание, не может в своих концептах описать историю как
процесс, для нее история остается загадкой, а исторического чело-
века нс существует и существовать не может. Точнее, он может су-
ществовать только как пассивная жертва условий, т.е. такой, кото-
рого можно назвать человеком социальным. Человека как свобод-
ного исторического деятеля, создающего институты (Бориса Году-
нова) существовать не может.

Соотвегственно и в этой сфере идеология не способна выпол-
нить свою задачу утвердить существующее как неизбежное именно
потому, чго не находит причин смены социальных институтов, не
видит закономерности этого процесса, значит, она не можег и дока-
зать то, что ныне существующие институты закономерны. В поле
этой идеологии не способна сформироваться история как наука
неэмпирическая, объяснительная. Неудача замысла Соловьева это
отчетливо показывает. Для моделирования каких-либо законов
исторического развития необходимо привлечение иных концептов,
не содержащихся в данной идеологии, например, экономических.

Неудачу соединения археологического и “повествовательного”
аспектов истории иллюстрирует и появление концепций, предсказы-
вающих шпенглеровские построения, таких как леонтьевская, соче-
тающая в очень большой амплитуде эмпиризм с метафизикой. В
т акого рода концепциях, вместо того чтобы смоделировать законы
исторического процесса, идеолог устанавливает похожие факты, а
объяснение берется не из них самих, а из метафизической концеп-
ции, предшествующей эмпирическим наблюдениям. Легко видеть,
что такое мышление ограничивается произвольными аналогиями,
не имеет объяснительной силы.
Заключение

Наша работа подошла к концу. Ее завершение обусловлено,
разумеется, не исчерпанностью материала, не отсутствием дальней-
шей возможности анализировать идеологии 60-70-х гг. и ставить
вопросы, разрушительные для них и сохраняющие свое значение и в
наше время, для нашего мышления.

Дело и не в том, что мы “окончательно опровергли” анализи-
руемые идеологии. Бороться с давно исчезнувшими мировоззрения-
ми в нашу задачу не входило. Скорее мы стремились, глядя на
идеологии “сквозь” литературные тексты, учиться мышлению аль-
тернативами, сопротивляться соблазну ясности и твердости опор, на
которых покоится наше мироощущение, противиться
“герметизации универсума дискурса”.

В нашей работе вообще нет динамики, движения к определен-
ной цели, потому что нашим горизонтом было неопределенное
единство, не размеченное предварительно. Наше повествование
развивалось скорее кругами, пересекающимися в важных точках.

Анализируя идеологические структуры с точки зрения “иного,
более широкого образа целого”, по сравнению с тем, который они
предлагают, мы не стремились воздвиг нуть в душе читателя какие-
либо идеологические постулаты, привести его к каким-либо устой-
чивым принципам. Вероятно, нам не удалось при этом остаться
объективными и скрыть свои симпатии.

Субъективно нами двигало стремление выйти за пределы науки
о шпературе, получить право, говоря о литературном персонаже,
говорить о человеке, о существенно важных проблемах человече-
ского бытия, но делать это гге потому, что являешься критиком или
философом, а потому что сами тексты дают такую возможность.
Это право было необходимо обосновать теоретически. Однако вся-
кая теория сама по себе не имеет значения.

Мы остана в ливаемся тогда, когда возникает ощущение, что
предлагаемые нами принципы подхода к анализу литературного
персонажа получили гге только теоретическую экспликацию, но и
практическое применение. Мы попытались продемонстрировать
результаты, которые может дать предлагаемый в работе метод -
интересны они или нет, помогают ли увидеть и тексты и идеи эпохи
по-гговому судить читателю.

Наиболее частый упрек, который высказывали автору те чита-
тели, которые моглгг познакомиться с работой до ее публикации,
заключается в том, что она написана слишком сложным языком.
Ес’ги дело обстоит действительно так, то, безусловно, для нас это
самый большой недостаток и противоречие в работе. Со своей сто-
роны мы должны сказать, что сделали все возможное, чтобы работа
была понятна максимальному количеству людей. Автору очень хо-
телось, чтобы его поняли, сочувствуя его соображениям или отно-
сясь к ним скептически.

На этом мы и ставим последнюю точку. Как сказано у Хармса:
“На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и
так уже достаточно затянулась”.
Оглавление

введение................................4

ГЛАВА 1. ПРОБЛЕМА ЛИТЕРАТУРНОГО ГЕРОЯ...8

ГЛАВА 2. ИДЕОЛОГИЯ И ДОКТРИНА..........16

ГЛАВА 3. КРИТИКА И НАУЧНАЯ КРИТИКА.....31

ГЛАВА 4. ИДЕОЛОГИИ 60-Х - 70-Х ГТ......42

ГЛАВА 5. КРИТИКА 60-70-Х ГГ............54

ГЛАВА 6. ФИЗИОЛОГИЯ....................61

ГЛАВА 7. ЧЕЛОВЕК И СОЦИУМ..............80

ГЛАВА 8. ПРОТИВ ИСТОРИИ...............100

ГЛАВА 9. “КРИТИЧЕСКИ МЫСЛЯЩАЯ ЛИЧНОСТЬ”.114

ГЛАВА 10. “САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК
ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ”.......................130

ГЛАВА 11. СОЦИОЛОГИЯ “СПРАВА”.........152

ГЛАВА 12. ИСТОРИЯ.....................165

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

176
Макеев Михаил Сергеевич

Спор о человеке в русской литературе 60-70 гг. XIX века.

Литературный персонаж
как познавательная модель человека

Макеев Михаил Сергеевич - преподаватель филологического
факультета МГУ, кандидат филологических наук, автор книги
“А.Н.Островский” ( в соавторстве с А.И.Журавлевой ) и более
30 научных статей.

E-mail: ruslit@philol.msu.ru

Напечатано с готового оригинал-макета

ПР № 063999 от 04.04.95

Подписано в печать 10.12.98 Формат бОхвв1/^

Печать офсетная Бумага офс. № 1
Печ. л. 11,25 Тираж 500 экз. Зак. 6876
Издательство ЛО “Диалог-МГУ”
119899, Москва, Воробьевы горы, МГУ.
Тел. 939-38-90, 939-38-91, 928-10-42. Тел./Факс 939-38-91
Отпечатано в Производственно-издательском комбинате ВИНИТИ,
140010, г. Люберцы. Московской обл., Октябрьский пр-т, 403.

Тел. 554-21-86
Диалог
7 МГУ

ISBN 5-89209-341-7